ИШИНИК Щ
,'Ш
' -.i!i»",,Ht'|i!
m
m«
J
FOLIO

tjU

LE GOUTER
DES GÉNÉRAUX
PIÈCES
NOUVELLES
Ш
CD

о
Ou
О
fif4
полдник
ГЕНЕРАЛОВ
ПЬЕСЫ
НОВЕЛЛЫ
Перевод с французского
ХАРЬКОВ «ФОЛИО»
1998

ББК 84.4 ФРА
В 41
Серия «Вершины» основана в 1994 году
Составление Марии АННИНСКОЙ
Редактор Нина КУЛИШ
Комментарии Марии АННИНСКОЙ, Ирины СТАФ
Художники Михаил КВИТКА, Ольга КВИТКА
В художественном оформлении использованы
художественные фотографии Сергея СОЛОНСКОГО
Cet ouvrage publié dans le cadre du programme
de participation à la publication «SKOVORODA»,
bénéficie du soutien de l'Ambassade de France en Ukraine
Дане видання здЕйснено y межах программ
пщтримки видавничо*1 дшльносп «СКОВОРОДА»
за сприяння Посольства Франца' в УкраЗД
Издание осуществлено в рамках программы
поддержки издательской деятельности «СКОВОРОДА»
при содействии Посольства Франции в Украине
Виан Б.
В 41 Полдник генералов: Пьесы, новеллы: Пер. с фр. /
Сост. М. Аннинской; Коммент. М. Аннинской, И. Стаф;
Худож. М. Квитка, О. Квитка. — Харьков: Фолио,
1998. — 560 с. — (Вершины).
ISBN 966-03-0441-2.
В книгу известного французского писателя Бориса Виана
вошли пьесы, написанные в духе Альфреда Жарри: пьесы-на-
смешки, пьесы-провокации, «праздник неожиданностей», по вы-
ражению Аполлинера, а также новеллы.
в 4703010600-129 г л ББК 84.4 ФРА
В — Без объявл.
© М. Аннинская, составление, 1998
© M. Аннинская, И. Стаф,
комментарии, 1998
© М. Квитка, О. Квитка, С. Со лоне кий,
художественное оформление, 1998
тлпгт ... л_ -. . л - © Издательство «Фолио», текст на
ISBN 966-03-0441-2 русском языке, марка серии, 1998

ЖИВОДЕРНЯ ДЛЯ ВСЕХ

00
Z)
9
О
CL.
О
<
00
oo
<
О
© Société Nouvelle des Éditions Pauvert, 1965
© Перевод на русский язык, Н.Бунтман, 1998

Одноактный длиннющий водевиль на военную тему
Посвящается моему закадычному врагу
Карлу Великому
Впервые была сыграна 16 апреля 1950 года
на сцене театра Ноктамбюль в Париже
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Живодер
Мари
Хайнц
Мать
Киприана
Жак
Катрин
Германские солдаты
Андре, подмастерье
Сосед
Американские солдаты
Японский парашютист
Пастор
Действие происходит утром 6 июня 1944 в городке Арроманш в доме
у одного очень симпатичного живодера. Сцена представляет гостиную с
необходимыми входами и выходами. В углу — верстак и шкаф для ин-
струментов. Столы, стулья. Портрет лошади. Яма для дохлых лошадей с
люком и соответствующим опускным устройством. Запах убийственный.
Обстановка крестьянская, специфическая для данного городка, если уж
быть точным.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Отец, Андре работают у верстака,
пытаются починить огромный рубанок
Отец. Гадость какая. Последняя лошадь совершенно
его испоганила.
Андре. А поправить нельзя?
Отец. Посмотри на лезвие. Крошево!
Андре. Может, все-таки ничего...
Отец. Посмотрим. (Берет лезвие, рассматривает его
и плюет на него с омерзением,)
Андре протягивает ему тряпку. Отец вытирает лезвие. С улицы
доносятся звуки: пулеметные очереди, взрывы и проч. Вопли,
судя по всему, — победные.
Отец. Они начинают меня раздражать со своей высад-
кой. Надо было иметь особый нюх, чтобы приехать сюда жить!
Андре. Уж что-что, а нюх...
Отец. Эй, не очень-то! Поуважительней о прадедуш-
ке. Это он придумал.
Андре. Простите, отец, я никогда больше не буду так
говорить.
Отец. Где моя дочь?
Андре. Какая?
Отец. Мари.
Андре. Они обе Мари.
Отец. И правда. Ладно, будем считать, что я ничего
не сказал.
Андре. Пойду за ней схожу. (Выходит.)
Отец остается один.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Отец, сосед
Отец (один). Все ушли, надо ловить момент.
8

Крадучись, подходит к серванту, но в то мгновение, когда он про-
тягивает руку к кальвадосу, раздается оглушительный взрыв. Па-
дают разные предметы. Отец подскакивает.
Проклятье! Сволочи!
Сильные удары в дверь.
Войдите!
Сосед (заходит). Привет!
Отец. Привет. Жив?
Сосед. А ты?
Отец. Я-то нормально. Я же живодер, они сюда не
явятся. Слишком воняет.
Сосед. Да, вонь знатная. А как это у тебя получается
так вонять?
Отец. Семейная тайна. Иди сюда, я тебе на ушко скажу.
Сосед. Ты мне уже сто раз говорил.
Отец (обиженно). Тогда нечего спрашивать.
Сосед. Если я вежливый, это не значит, что я идиот...
Отец. Как там с высадкой?
Сосед. Мутузят друг друга.
Отец. Жалко, что танками. В старое время меня бы
работой завалили. Лошадей бы осталось!..
Сосед. До конца пляжа дошли. Отсюда видно.
Отец. Буду я еще смотреть! (Подходит к окну.) Ничего
себе! Народищу! С ума сойти!..
Сосед. Их там человек пятьдесят, а то и больше.
О т е ц. А эти что?
Сосед. Фрицы? Злобствуют. Представляешь, поднять-
ся в такую рань!
Отец. У них в Америке сейчас никакая не рань. Тут
все дело в меридианах.
Сосед. Не выпендривайся. И так всем известно, что
ты был механиком. А что Мари?
Отец. И правда. Важное дело. Я как раз хотел у тебя
совета спросить.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Те же и Андре
Анд ре. Я не нашел Мари.
Отец. Я же говорил, не ходи.
9

Ан дре. Да я и не ходил бы. Раньше не могли сказать?
(Возмущенно пожимает плечами.)
Сосед. Извиняюсь, ты вроде хотел у меня совета спро-
сить.
Отец. Непременно. Дело вот в чем. Мари любит свое-
го Хайнца.
Сосед. Фрица?
Отец. Ну да. Того, что здесь живет.
Сосед. Она с ним спит?
Отец (смущенно). Не знаю. Андре, она с ним спит?
А н д р е (смущенно). Не знаю.
Отец. Видишь, не знаем. Она хоть любит его, Андре?
Андре. Безумно.
Отец. Значит, он ее тоже.
Сосед. Надо их поженить. Если двое друг друга лю-
бят, они женятся.
Отец. Что ты говоришь! Умник нашелся! Ты полага-
ешь, мы об этом не думали?
С о с е д. А что же вы до сих пор ничего не сделали? Раз
до сих пор не сделали, значит еще не думали.
Страшный грохот. Все втягивают голову в плечи.
Отец. Порядок.
Андре. Это кто?
О т е ц. Не знаю, но судя по звуку — прямое попадание.
Однако вернемся к делу. Что ты предлагаешь?
Сосед. Что-что: поженить. По-моему, ясно как Бо-
жий день...
Отец. Это метафора.
Сосед (возмущенно). Пошел ты знаешь куда со свои-
ми заумностями!
Андре. Любят они друг друга и все тут.
О т е ц. Не уверен, что из Хайнца хороший живодер вый-
дет, уж очень он тощий, а вот рубанок точить он мастер...
Андре. Отличная мысль.
Сосед. Все-таки, стоило бы узнать, спит он с ней или нет...
Отец. Ты прав. А как? (Обращается к Андре.) Найди
мне дочь.
Андре. Бегу.
10

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Отец, сосед
Отец. Неприятно, что приходится думать о всякой че-
пухе. Как ты полагаешь, можно спокойно спать с такими
заботами?
Пулеметные очереди раздаются ближе.
Сосед. Вообще-то, сейчас не время спать.
О т е ц. Да я знаю, только все эти дела мне на нервы
действуют, мне бы работенкой своей тихонько занимать-
ся, и чтоб никто не трогал.
Стук в дверь.
Войдите.
Входит немец. На нем висят ружье и базука, за собой он тащит
пушку.
Немец (с сильным акцентом). Я могу поставить это
здесь? Очень мешает бегать.
Отец. Конечно. Ставьте. Никто не тронет.
Немец. Спасибо. Я на обратном пути заберу.
Отец. Всего доброго.
Немец закрывает за собой дверь и отец снова поворачивается
к соседу.
Только бы этот идиот Андре разыскал Мари.
Сосед. Какую?
Отец. Которая хочет выйти замуж за Хайнца.
С о с е д. А, понятно. Неудобно, когда у обеих одинако-
вые имена.
О т е ц. Да я тоже так считаю. И еще вдобавок: их мать
тоже Мари...
Сосед. Как ты в них не путаешься?
Отец. Это они не путаются. Не понимаю, как у них
получается.
Возвращается Андре.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Те же и А н д р е
Андре. Ей-богу, не знаю, где она.
Отец. В комнате у нее был?
Андре. Я не могу туда войти. Там Хайнц.
11

Отец. Коли так, ничего не поделаешь. Слушай, нехо-
рошо выходит.
А н д р е. Куда уж хуже.
Сосед. Необязательно прямо сейчас это выяснять.
Отец. Лучше бы сразу. Во всяком случае, что точно
надо — собрать семейный совет. А это не так-то просто.
Сосед. Обычное дело.
О т е ц. Со всеми этими дурацкими детьми — Бог знает
где дерутся, вместо того, чтобы на живодеров выучиться...
Сосед. Нужно, чтобы они приехали. А потом, не надо
так про детей говорить.
Отец. Понимаешь, какая штука, один у меня — аме-
риканец: Жак, а Катрин — где-то у черта на рогах.
С о с е д. А я думал, что они оба — мальчики.
Отец. Катрин парашютисткой заделалась, в красной
армии. Считай как мужик.
Сосед. Да, в таких-то условиях, конечно. Понимаю.
Отец. Вообще-то они оба парашютисты.
Сосед. А как получилось, что они у тебя по разным
странам?
Отец. Что ты мне идиотские вопросы задаешь? Почем
я знаю? Как вышло, так вышло. Каких Боженька детей
дал, таким и радуйся.
Анд ре. А вы-то что, в это время отдыхали?
Отец. В какое время?
Анд ре. Пока Боженька детей вам давал...
Отец. Я в живодерне был. Или рубанок точил. Либо
одно, либо другое.
Анд ре. А как их предупредить?
Отец. Сообщим. Слушай, пойдешь ты или нет, на са-
мом деле...
Стук в дверь.
Войдите.
Входит американский солдат.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Те же и американский солдат
Американец (заходит, прыгая через веревочку). Здрась-
те! Попить можно?
Отец. Конечно. Как дела?
12

Американец. Нормально. Пить охота.
Андре берет стакан, наливает и приносит ему.
Отец (с гордостью). Что, дают вам жару?
Американец. Не очень. Но эти свиньи стреляют на-
стоящими пулями. (Пьет.)
Отец (в восторге). Сто чертей!... Ну надо же!.. Вот за-
разы! Настоящими пулями?
Американец. Посмотрите. (Показывает свою каску —
в ней громадная дыра величиной с кулак.)
Отец (в восхищении). Представляешь?
Сосед. И вас не убило?
Американец. Это одного товарища каска. Взамен
моей дал. А эта теперь гораздо легче. (Потягивается.)
Пауза. Звук свистка.
Ну, я пошел. Пора возвращаться. Тайм-аут кончился.
Андре. Вы еще вернетесь?
Американец. Конечно. (Вытаскивает из кармана паке-
тик и протягивает ему.) Держите, это вам. Запахи убивает.
Андре. Спасибо... большое спасибо... до свидания.
Американец выходит.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Отец, Андре, сосед
Отец. Это что?
Андре. Написано, что жвачка.
Отец. А, жвачка. Брось в яму. Ты что, оглох?
Андре (бросает в яму для дохлых лошадей). Что?
Отец. По-французски говорит.
Сосед. А правда ведь. Шпион.
Отец снимает с крюка арбалет, идет к двери, долго целится, стре-
ляет. Звон разбитого стекла.
Андре. Что это — каска или парники?
Отец. Каска.
Сосед. Шума сколько от этой халтуры американской.
Отец (задумчиво). А если... а вдруг он не шпион...
Андре. Может и не шпион...
13

Отец. Тогда, слава Богу, что парники. (Вешает обрат-
но арбалет. Пауза, Некоторое время спустя,) Надо было
спросить, может, он Жака знает.
Сосед. Твоего старшего? Который американский па-
рашютист?
Отец. Да.
Анд ре. Знаете, их, по-моему, много высадилось.
Отец. Тогда мы наверняка найдем кого-нибудь, кто
его знает.
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
Те же и Мари
О т е ц. А, вот и Мари.
Сосед. Здравствуй, Мари. Говорят, ты хочешь выйти
замуж за фрица. Быстренько ты в него втрескалась.
Мари. Это не я, это моя сестра.
Отец. Это ее сестра — Мари. Скажете тоже: быстрень-
ко... Он с ней уже четыре года спит. (Обращается к Мари,)
Хайнц у тебя в комнате был?
Мари. Нет, папа, он у моей сестры был.
Отец. Верно, меня весь этот шум попутал... сбил меня
с толку...
Сосед. Не понимаю, как ты разбираешься со своими
дочками — всех зовут одинаково.
Отец. Видишь ли... это не я разбираюсь.
А н д р е. Ну, я теперь за ней схожу?
Отец. Нет, я сам ее позову. (Направляется к двери в
перегородке слева, приоткрывает ее и кричит. Ответа не
слышно. Возвращается.) Идет.
Сосед. Сейчас все и уладится.
Мари. Мне остаться?
Отец. Конечно. Все-таки речь идет о замужестве тво-
ей сестры.
Мари. По-моему, этот Хайнц — просто ужас какой-то.
Анд ре. По-моему, тоже.
Отец. Послушай, Мари, нехорошо злословить о же-
нихе твоей сестры. Была бы рожа овечья, лишь бы душа
человечья.
14

Мари. Лучше бы рожу получше подобрал. Вот уж
действительно — ни кожи, ни рожи. Маленький, тощий,
в очках и ноги воняют.
Сосед. Честно говоря, не понимаю, как это можно
почувствовать в таком доме...
Отец. Ты не меняешься. Невозможно быть живоде-
ром и пахнуть жасмином и розочками.
Сосед. Я не в претензии, пахнет тут не сильнее, чем
обычно, я просто привыкнуть не могу.
Мари. Все равно у Хайнца ноги воняют.
Анд ре. У них сапоги такие, и потом они сорочки не
меняют.
Мари. Цвет лица отвратительный и танцевать не умеет.
Отец. Но раз он твою сестру любит...
Мари. Я ничего против не имею. Но я бы ни за что
за него не вышла. И как зять он тоже не подарок.
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ
Те же, мать
Мать. Ты меня звал?
Отец. Нет, я Мари звал.
M а т ь. Я и пришла!
Анд ре. Я за ней схожу. (Выходит.)
Сосед утирает пот со лба.
Отец. Мы тут обсуждали, собирать ли нам семейный
совет. По поводу свадьбы Хайнца и Мари.
Мать. Они поженятся? Дети мои!.. (Заливается слезами.)
Отец (похлопывая ее по спине). Ладно, ладно, не пере-
живай. Коров ходила доить?
Мать. Ты почему меня об этом спрашиваешь?
Отец. Чтобы ты о другом подумала.
Мать. Ой, совсем забыла, сейчас пойду. (Выходит, вы-
тирая на ходу глаза. Возвращается.) Кстати, куда ты утюг
положил? Я без утюга и погладить их не смогу.
Отец. Он стоит вместе со стремянкой на полке.
Мать. Пойду возьму... (Уходит.)
15

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ
Сосед, отец, Мари
Сосед. Энергичная у тебя жена.
Отец. У тебя тоже.
Сосед. Энергичные у нас жены.
Пауза. Взрывы, удары в дверь. Входит немец.
Немец (близорукий, в очках, ружье на перевязи). Ска-
жите, если вы местные: ребята, которые там высаживают-
ся — американцы?
Отец. Где?
Немец. Там. (Показывает пальцем.)
Отец. Понятно, американцы. А кто вы думали? Ита-
льянцы?
Немец. Большое спасибо. (Закрывает за собой дверь.)
M а р и. А этот ничего был.
С о с е д. Ты его толком не разглядела. Он тоже в очках.
Мари. Зато сложен неплохо.
Отец. Знаешь, что я тебе скажу? Ты просто сестре за-
видуешь. Она счастлива, невеста почти, замуж собирается
выходить, вот ты и ревнуешь. Да... некрасиво... Однако, в
известном смысле, в такой день, как сегодняшний, это
можно объяснить.
Сосед. А что в сегодняшнем дне особенного?
Отец. Слушай, все-таки, не каждый день принимаешь
решение вьщать замуж дочку, или сестру своей дочки, или
еще кого-то. Видишь, я даже про работу забыл. (Подходит
к верстаку и берет рубанок.) Надо бы спуститься маленько
поживодерничать. У меня там четыре скотины залежались,
надо бы подвеской заняться.
Сосед. А может, лучше вывеской?
Отец. Зануда ты. Все тебе технические термины объ-
ясни. Подвеска, ошкуривание, выскабливание и так далее.
В механике тоже есть разные подвески: индивидуальная,
потолочная.
Сосед (поеживаясь). Ужас какой.
Отец. Это ты болван. Потолочная подвеска — не ды-
ба, так что... У тебя как и у всех остальных, сплошные
предрассудки. Уверен, тебе странно видеть меня здесь.
16

С о с е д. С твоими плечищами и твоим ростом тебе мес-
то на фронте.
Отец. Знаю, так все думают. А если по правде, то они
про меня забыли.
С о с е д. Ты никаких уведомлений не получал? Повест-
ку тебе не присылали? Вызов какой-нибудь?
Отец. Присылали. Только я его не вскрыл. Я сказал:
«Они про меня забыли». И они про меня на самом деле
забыли.
Сосед. И за тобой не приходили?
Отец (рассеянно). Пришел однажды какой-то тип, да
случайно в яму свалился. С тех пор я никого не видел.
Сосед. И что ты с ним сделал?
Отец (с полным безразличием). С типом? А что мне с
ним прикажешь делать? Сживодерил и все тут. Одним боль-
ше, одним меньше...
Сосед. Все-таки это безобразие. Особенно когда ви-
дишь таких щупленьких фрицев. А потом, с твоей тушей
и физиономией...
Отец. Знаешь, не такая уж у меня цветущая физионо-
мия. (Кашляет.) Слышишь, кашляю.
С о с е д. Я тоже. (Кашляет.)
Отец. Для тебя это нормально. Здесь все кашляют.
Сосед. Все из-за твоей ямы проклятой. Ты полага-
ешь, можно сохранить здоровые легкие, вдыхая подобные
запахи каждый Божий день?
Отец. Пять минут не можешь удержаться, чтобы про
это не напомнить. Невежа. Дня не прошло, чтобы ты надо
мной не поиздевался.
Сосед. Почему же, вот например, в прошлое воскре-
сенье.
Отец. Здорово придумал... не пришел и все.
Сосед. Не пришел, а все равно кашлял. (Кашляет.)
Отец. Куда Андре запропастился? Нашел он ее или
нет?
Все это время Мари ходит туда-сюда и подбирает самые невероят-
ные предметы.
M а р и. За Мари трудно подглядывать... Надо бы дырку
сделать побольше.
17

Отец. С меня хватит!.. Я каждый день доску меняю,
и каждый день там новая дырка!..
Мари. Так ты ее вообще убери.
Пауза, затем удары в дверь, пулеметные очереди, топот и ругань.
Отец. Войдите!
ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ
Те же, американский солдат
Отец. Здравствуйте.
Американец. Здравствуйте. Походно-полевые жены
здесь размещаются?
Отец. Какие жены?
Американец. Походно-полевые. Я ищу походно-по-
левую жену.
О т е ц. А вам зачем?
Американец (краснеет). Ммм...
Мари. Папа, не вгоняй его в краску. Нехорошо с тво-
ей стороны.
Отец. Это с моей-то стороны нехорошо? Ничего не
скажи, сразу все клевать начинают.
Американец. Так есть они у вас или нет?
Отец. Что-что? Да вы понимаете, что говорите! Сразу
видно, только высадились. Вы знаете, что фрицы тут уже
четыре года? Или вы круглый идиот?
Американец. Мне девятнадцать лет. Меня зовут Вла-
димир Кросовский.
M а р и. А вы какую походно-полевую жену хотите?
Американец. Вроде вас.
Мари. Любопытно. А вы мне вот это отдадите?
Американец. Что?
Мари подходит к нему и показывает на эмблемы войск на лац-
канах.
Мари. Вот эти нашлепочки.
Американец. Не могу, меня накажут.
Мари (подходит к нему и ласкается). Ну пожалуйста,
подарите, ну я очень прошу.
Отец. Слушайте, если мы мешаем, мы можем уйти...
18

Мари. Вот-вот. Ты бы вышел. Минут на пять, не больше.
Отец и сосед выходят.
ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ
Мари, американец
Мари. Так, значит, у вас нет походно-полевой жены?
Американец. В Америке есть, но это очень далеко.
Мари. Вы очень хорошо одеты. Может, снимете?
Американец (отступает к столу). Что?
Мари (ласково). Эти ваши нашлепочки... Если вы мне
их подарите, я буду вашей походно-полевой женой. А прав-
да, зачем вам походно-полевая жена?
Американец. Чтобы отправлять ей посылки. Есть
вещи, с которыми все равно не знаешь, что делать.
M а р и. А вам самим не надо?
Американец. О нет! Это очень невкусно. Куча кон-
сервов, шоколадки. Честное слово, этого добра столько,
что даже передвигаться тяжело. Иногда его танками давят,
но на это время жалко тратить.
M а р и. А вы выкиньте.
Американец. Я думал, вам пригодится.
Мари. Что мне с этим делать? Здесь только конину
едят.
Американец. Немцам продайте.
Мари. Они сумасшедшие. Зачем им платить, когда мож-
но и так взять.
Американец. Тогда придется им насильно всучить.
Мари. Единственно мудрое решение. И это все, что
вы хотели сделать с походно-полевой женой?
Американец. Мммм... да... Куда же мне эти консер-
вы девать?
Мари (подталкивает его, он взбирается на стол, она
за ним). Я не про консервы, а про жен. Я хорошенькая?
Американец. Видите ли, я не могу подарить вам эти
нашлепки...
Мари. Неважно .(Пауза.) А в Америке вы что с женой
делаете?
Американец. В гости хожу. В кино.
Мари. Вы ее целуете?
19

Американец. Вы мне противны.
Мари. Так вы с ней целуетесь?
Американец (спускается с другого конца стола). Я не
могу вам ответить. Об этом не говорят. (Пауза.) Кому мне
отдать консервы?
Мари (недовольно). Можете здесь положить, если они
уж так вам мешают.
Американец (с облегчением). Очень мило с вашей
стороны. Пойду за ними схожу.
Встает, чтобы уйти, Мари удерживает его за рукав.
Мари. Вы с ней целуетесь?
Американец. Никогда не думал, что местные деви-
цы такие бесстыжие?
Мари. Лицемер. Я знаю, что вы с ней целуетесь и с
ней спите.
Американец (в шоке). Вы... вы... Да как вы смеете!..
Мари. Идите за своими мерзкими консервами. А ва-
ши дурацкие нашлепки можете себе оставить!..
Американец понуро уходит. Мари поворачивается к двери и кричит.
Папа! Папа! Можешь входить!
ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ
Мари, отец, сосед
Отец. Ну что, получила нашлепки?
Мари. Я теперь его невеста.
Сосед. Слава Богу! Можно будет жить спокойно. Од-
ну только остается выдать замуж.
Отец. Кого это?
Сосед. Катрин, болван!
Отец. Ой, точно. Все время забываю, что она не маль-
чик. Он ничего, твой американец?
Мари. Симпатичный. Хотел, чтобы мы сразу пожени-
лись.
Отец. Ну и слава Богу! Недолго ты себе муженька по-
дыскивала. А куда он отправился?
Мари. За вещами.
Отец. Так. Значит, Мари тоже замуж выходит. Краси-
вая церемония получится, надо будет в один день все уст-
роить.
20

Взрывы, топот, шаги, стук в дверь.
Войдите!
Дверь открывается. Просовывается чья-то голова. Оказывается,
немца.
Немец. Ой, извините!
Дверь захлопывается. Душераздирающие крики на немецком
языке.
Мари. Что-то они сегодня нервные.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ
Те же, Андре
Сосед. Ну, Андре, что новенького?
Андре. Не знаю, чем она занимается. Хайнц по-преж-
нему у нее в комнате.
Отец. Не имеет значения, потом у нее спросим. (На-
правляется к радиоприемнику и крутит ручку настройки.)
Мари. Еще рано.
Сосед. Самое время. (Смотрит на часы.)
В динамике слышится шуршание.
Отец. В это время трудно Лондон поймать.
Сосед. Из-за проклятой высадки. Шум со всех сто-
рон.
Слышатся позывные.
Все! Поймал. Самое время.
Отец. Наконец-то! Не могу без музыки работать.
Сосед (хлопая себя по лбу). Ура! Придумал. Надо поч-
тальонше позвонить.
Отец. Зачем?
Сосед. Как это? Твоих детей предупредить
Негромкая музыка.
Пусть придет.
Отец. А что, неплохая мысль.
Сосед идет звонить. В это время отец несколько раз сильно уда-
ряет молотом по рубанку. Через дверь слева входит мать.
21

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ
Те же, мать
Отец. Мари пришла. Знаешь, твоя дочь замуж выхо-
дит за американца.
Мать (заливаясь слезами). Моя девочка!.. Дай я тебя
обниму!
Мари кидается ей на грудь.
Сосед (возвращается). Потрясающе! Она дочек не пу-
тает.
Отец. Ладно, ладно, не плачь. Ты коров подоила?
Мать. Разумеется (подпрыгивает). Ах, башка дырявая.
Я утюг не выключила. Побегу шнур из розетки выдерну.
(Выбегает, потом возвращается.) Надо же, а они гораздо
меньше места занимают, когда их прогладишь.
Отец. Кто?
Мать. Коровы. (Направляется к выходу.) И как это
я раньше не догадалась. (Выходит.)
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ
Сосед, Мари, отец, Андре
Сосед. Почтальонша идет.
О т е ц. А что мы им отправим? Нужно решить до того,
как она придет.
Сосед. Она очень скоро придет. Почта — через дорогу.
Отец (усаживаются за стол). Вот я и говорю, надо
быстрее.
Все трое погружаются в раздумья.
Думай быстрее, Андре.
ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ
Те же, почтальонша
Почтальонша входит в левую дверь.
Почтальонша. Я через двор вошла.
Отец. Сам вижу, что через двор! Как дела?
22

Почтальонша. Штукатурка прямо кусками на баш-
ку падает!
Сосед. У вас тоже?
Почтальонша. Такой шурум-бурум!
Отец. Не знаю, что там у вас происходит, но мне ка-
жется, что все спокойно.
Страшный шум за сценой. Два американца вбегают в комнату
и закрывают за собой дверь.
ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ
Те же, два американца
Первый американец. Я тебе должен десять дол-
ларов.
Второй американец. Давай.
Отец (разгневанно). Здравствуйте, господа.
Американцы (дуэтом).
Happy birthday to you!
Happy birthday to you!
Happy birthday to you!
Happy birthday to you!
Может, мы мешаем?
Отец. Послушайте, в конце концов, вы уже пятые сю-
да врываетесь. Здесь, между прочим, люди важным делом
занимаются. Что вам надо?
Американцы. Извините нас, пожалуйста... Мы не-
хорошо поступили... Но нам так хотелось... с приятелями...
посмотреть французскую ферму... ну мы и зашли...
О те ц. А других ферм вы не нашли, кроме моей?
Первый американец. Только ваша еще цела.
Сосед. Черт подери! Вы хотите сказать, что от моей
ничего не осталось?.. (Поспешно уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ
Те же, только без с о с е д а
Отец. Ладно, мы вам ее покажем. Но все-таки, если
каждый раз, когда в Арроманше высадка, народ будет тут
толпами ходить, мы с ума сойдем.
23

Почтальонша. Никогда бы не подумала, что аме-
рикашкам нравятся старые развалюхи.
M а р и. А у этих фигура — ничего. (Подходит к ним.)
Первый американец. Консервов не хотите?
Второй американец. А шоколадок?
Мари. Лучше подарите мне свои нашлепки...
Первый американец. Наши что?
Мари. Нашлепки... а в английском такого слова нет?
Первый американец (соображая). Вроде нет...
Отец. Так будете дом осматривать?..
Мари (показывая на пуговицы на обшлагах). И вот эти
штучки.
Второй американец. Нельзя. Нас накажут. Пой-
дем, Джерри, дом посмотрим.
Отец. Вот смотрите. Лестница на второй этаж. Вот.
Наверху — чердак. Залезайте и спускайтесь. Налево — двор,
направо — двор, внизу — яма для отбросов. Здесь — люк.
А правда, что вы о них думаете?
Первый американец. О ком?
Отец. О фрицах. Ну о немцах... Чудаки, да? Вам не
кажется? Мне кажется, что они какие-то странные.
Первый американец. То есть как? Они здесь?
О т е ц. Да их тут навалом!
Второй американец (его осенило). А, черт! Теперь
я понимаю, зачем они нас высадили! Чтобы мы с немцами
дрались! Нет, чтобы заранее сказать!..
Первый американец. Тогда все ясно. Теперь до
меня дошло, почему в нас стреляли. Видите ли, важные
операции всегда производятся совершенно секретно.
Второй американец. Это и есть демократия.
Оба застывают по стойке «смирно» и поют «Happy birthday to you!».
О т e ц. И что, неплохие результаты дает ваша демокра-
тия?
Первый американец. Неизвестно, военная тай-
на. Осматривать пойдем?
M ар и. Ну пожалуйста... Подарите мне ваши золотень-
кие штучки...
Второй американец. Сказал же вам, что нельзя.
Дура, что ли?
24

M а р и. Я вас провожу.
Почтальонша. Пойди пройдись с ними, хоть успо-
коишься немножко.
Анд ре. А мне можно пойти?
Отец. Ты останься. Мы еще не решили, что им отпра-
вить.
Американцы и Мари подходят к лестнице. Отец обращается к ним.
Эй! А скажите...
Американцы останавливаются и оборачиваются. Один из них от-
кровенно тискает Мари за задницу.
Второй американец. Что?
Отец. Вы знаете Жака, моего сына?
Второй американец. В каких войсках?
Отец. В парашютных.
Второй американец (в раздумьи). Жак... Жак...
Жака что-то не припоминаю. У него какого цвета пара-
шют?
Отец. Голубого. Ярко-голубого.
Второй американец. Нет, у нас желтые.
Отец. Что ж, ничего не поделаешь.
Оба американца выходят с Мари, а отец подходит к почтальонше.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТОЕ
Отец, почтальонша, Андре
Отец. Теперь втроем подумаем.
А н д р е. Я думаю. А что, если им отправить следующий
текст: «Приезжайте немедленно семейный совет. Замуже-
ство Мари.»?
Почтальонша. Не оригинально. На телеграмму по-
хоже.
Отец. По лондонскому радио не передадут. Им нуж-
но, чтобы было четко. А не краткое содержание. (Задумы-
вается.)
Андре. Ничего в голову не лезет.
Отец. Подожди... придумал! «Живодер ждет детей на
свадьбу сестры». Говорю тебе, тут четкость нужна, иначе
люди все неправильно поймут и воспользуются этим, что-
25

бы наших машин наворовать и в белый цвет их перекра-
сить.
Почтальонша. Хорошо. Тогда я звоню в Лондон.
Только учтите, нужно целый час ждать. Обычно в очереди
пять или шесть офицеров стоит. Мне еще надо три раза до
Берлина дозвониться и пять раз до Лондона, так что не
скоро получится...
Громкий стук в дверь.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ
Те же, два немца в форме
Почтальонша. Здравствуйте.
Оба немца. Здравствуйте... все в порядке?
Отец. Как вам сказать. Так себе. Тут еще эта история
со свадьбой Мари...
Анд ре. Не совсем в порядке.
Первый немец. Можно сесть?.. С ног валимся.
Отец. Конечно... Садитесь.
Немцы садятся за стол около двери, и второй немец начинает
стаскивать сапоги. Первый зачерпывает воду в каску и ставит
туда ноги прямо в сапогах. Второй кладет ноги на стол, от ног
поднимается густой пар.
Отец (почтальонше). Так вы отправите?
Почтальонша. А вы мне стаканчик нальете?
Отец. Разумеется... И чем у меня голова сегодня заня-
та? И работа стоит... (Идет к шкафу.)
Почтальонша. Сейчас иду. Только выпью быстрень-
ко и побегу.
Оба немца встают, считают до четырех и затягивают строевую.
Wenn die Soldaten
Durch die Stadt marchieren
Öffnen die Mädchen...
Die Fenster und die Türen
Ein Warum, ein Darum, ein Warum, ein Darum,
Ein Kuss wenn es stimmt Darassabum Darassassa (bis).
На лестнице слышатся шаги и в проеме правой двери показыва-
ются совершенно расхристанные американцы.
26

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ
Те же, два американца
Отец. Понравился дом?
Первый американец (застегивается). Пахнет от-
вратно. Просто совершенно отвратно пахнет...
Второй американец. А, это отсюда! (Показывает
на дымящиеся на столе сапоги второго немца.)
Отец. Выпить хотите?
Первый американец. Слушай, а классные сапоги.
Второй американец. Старик, эти ребята здорово
экипированы. У них пистолеты, не то что наши кольты.
Первый немец (снисходительно). Ваши тоже ничего.
Американцы подходят к столу, один из них опирается о спинку
стула.
Второй американец. Смотри, какие каски.
Второй немец. Форма никуда не годная. Как гор-
шок...
Американцы подсаживаются к немцам.
Первый американец. В покер играете?
Отец (подходит). Вы, наверное, все пить хотите. Мо-
жет, капельку кальвадоса?
Первый немец. С удовольствием.
Второй немец. Очень кстати, спасибо.
Второй американец. Охотно.
Первый американец. Очень любезно с вашей сто-
роны.
Отец. Андре, принеси стаканы!
Первый немец. У вас карты есть?
Первый американец. У меня есть.
Почтальонша (потихоньку подходит к столу, потя-
гивая из своего стакана). И мне налей-ка. Выпьем с ребя-
тами за компанию.
Вчетвером садятся играть в карты.
Первый американец (второму немцу). Играем на
ваши сапоги!
Второй немец. Согласен. Против вашей куртки.
27

Первый американец. О'кей.
Во время игры они все четверо постепенно раздеваются и меня-
ются одеждой.
О т е ц. А все-таки приятно по стаканчику пропустить.
(Идет к верстаку и принимается колотить по рубанку. До
конца сцены будет колотить все сильнее и сильнее.)
Первый немец. Фуль на тузах.
Второй американец. Так я тебе и поверил.
Первый немец. Везет же тебе.
Второй немец. Ставлю десять долларов.
Второй американец. Еще двадцать марок.
Отец (провожая почтальоншу до двери). Всего хороше-
го, до свидания.
Слышаться взрывы. Грохот нарастает. Страшные удары в дверь,
расположенную в глубине сцены. Все смотрят туда.
Отец. Войдите!
Первый немец. Цвет!
Второй немец. Флеш-ройяль!
Второй американец. Каре на тузах!
Первый американец. Покер без джокера! (Все
сгребает себе.)
Через левую дверь входит Хайнц. Отец и все остальные вздраги-
вают.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ
Те же, Хайнц
Отец (строго). Хайнц, вы что же, не сражаетесь вмес-
те с вашими товарищами?
Хайнц (краснеет). Будильник не прозвонил.
Жуткий взрыв. Все вжимают голову в плечи. Мертвая тишина.
Шаги на лестнице. Входит Мари.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ
Те же, Мари
Мари. Я вазу грохнула.
Отец (с облегчением). Ах, вот оно что! (Оборачивается к
Хайниу и скрещивает руки на груди.) Вы вообще не очень-то...
28

Первый американец. Шесть дам! (Подгребает
к себе банк,)
Первый немец. А у меня семь валетов! (Отнимает
банк.)
Второй американец. Флеш-ройяль от туза до двой-
ки не хочешь? (Забирает себе банк,)
Второй немец. А у меня пара на королях. Настоя-
щая. (Он явно решил как следует их обчистить.)
Хайнц в это время ломает руки.
X а й н ц (застенчиво). Вы не написали бы объяснитель-
ную записочку моему капитану?
Мари подходит к игрокам. С каждой стороны к ней под юбку
забирается рука.
Отец. Хорошеньким делом вы меня вынуждаете зани-
маться. (Пишет.)
Снаружи доносятся пулеметные очереди, разрывы снарядов, вы-
стрелы.
Второй немец. Двести долларов.
Первый американец. Еще десять марок.
Второй американец. Надоело, пошли отсюда...
Первый американец. Пошли...
Встает, одетый с головы до ног в немецкую форму. Так же, как
и его приятель. Разворачиваются и уходят напевая: «Wenn Die
Soldaten...»
Первый немец. О'кей.
Второй немец. Стоп-машина.
Оба немца, одетые в американскую форму, поворачиваются
к отцу, и уходят, напевая «Happy birthday to you!».
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ
Остальные
Отец. В таком возрасте и предположить сложно...
Почтальонша. А что... плесните мне чуток...
Отец. Это уже чересчур.
Стук в дверь, которая потихоньку приоткрывается. Шатаясь,
входит какой-то человек, держась за живот. Всеобщее молчание.
29

ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ
Те же и какой-то солдат
Парень (задыхаясь). Дико извиняюсь, где тут сортир?
Отец. Больше нет.
Парень. О... аааа!.. (Падает замертво.)
Отец. В яму... и со всеми воинскими почестями.
Почтальонша скатывает парня в яму.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ
Отец, Мари, Андре, почтальонша. Входит мать.
Мать. Смотри-ка, туалет исчез.
Отец. Подумаешь, новость.
Мать. Тогда я ухожу. Я тебе больше не нужна?
Отец. Ты всегда мне нужна, дорогая. Дай-ка я тебя
обниму. И давай кое-что обсудим. (Почтальонше.) Возь-
мите кальвадос и уведите детей, потому что я сейчас вы-
нужден буду неприлично себя вести.
Почтальонша. Теперь мы дерябнем. Не все коту
масленица.
Выходит вместе с Андре и Мари, держа их за руки как маленьких.
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ
Отец, мать
Отец. Утю-тю...
Мать. Ой! Послушай, Жоашен, я стесняюсь...
О т е ц. Не называй меня Жоашен. Ты меня путаешь со
своим первым мужем. Ну, помнишь, лесничим.
Мать. Извини, я совсем растерялась.
Отец. Детей наших увидим. Ты не рада?
Мать. Волнуюсь я что-то. Не знаю, что со мной се-
годня, но меня эта свадьба очень смущает.
О т е ц. А! Так ты свою вспомнила, моя куколка!
Мать. Нет, я свою не помню. Я свою забыла давным-
давно.
Отец. Ну уж! Все-таки...
Мать (пристально на него глядя). Ты же не будешь ут-
верждать, что только и делаешь, что мне об этом напоми-
наешь?
30

Отец (смущенно). Хм... обстоятельства не позволяют...
мне ведь уже сорок...
M а т ь. А мне нет.
Пауза.
О те ц. А правда, тебе не кажется, что Мари нужно бы
по-другому назвать?
Мать. Какую Мари?
Отец. Любую. Чтобы по-разному звали, самое глав-
ное.
Мать. Не хочу.
Отец. Удобнее было бы...
Мать. Короче, тебе мое имя не нравится?
Отец. Наоборот... нравится... Я бы хотел тебе его ос-
тавить. И потом мне кажется, что ее нужно по-другому
назвать, потому что Хайнц все время путается, а Мари
бесится. Она считает, что он урод.
Мать. Если Мари не любит Хайнца, то ее никто не
заставляет выходить за него.
Отец. Я как раз другую Мари имел в виду. Вот ви-
дишь, как неудобно.
Мать. Все потому, что ты дурак. (В отчаянии она с
силой хлопает себя по ляжкам.) Что правда, то правда. Ей
уже пятнадцать лет, а ты собираешься поменять ей имя.
Просто потрясающе! У тебя всегда бредовые мысли. Ты
не можешь спокойно живодерством своим заниматься, а?
Отец. Не могу больше живодерничать. Рука не та,
и рубанок полетел.
Мать (качая головой). Стареешь. В конце концов я не
могу запретить тебе делать то, что ты хочешь. Зови ее как
угодно.
Отец (довольный). Вот теперь я тебя узнаю.
Мать (заливаясь слезами). Дочурка моя...
ЯВЛЕНИЕ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ
Те же, Мари (та, что с Хайнцем)
О т е ц. А вот и она. Мари, ну не плачь, перестань. По-
думаешь, имя поменять.
31

Мать. Ничего себе подумаешь! И так она фамилию
поменяет, когда выйдет за этого придурка в очках, а ты
еще ей имечко вздумал менять... Что же у нее останется?
Мари. Из-за чего вы тут ругаетесь?
Отец. Отныне тебя будут звать Киприана.
Мать (поднимая на него удивленный и восторженный
взгляд). Киприана?.. Восхитительно!
Отец (сложной скромностью). Хм... да ладно... это не
я придумал...
Киприана. Киприана? По большому счету мне все
равно. Пусть будет Киприана. Только какой в этом смысл?
Отец. Мари — очень часто встречается.
Киприана. Конечно, распространенное имя. А ты
думаешь, красиво будет звучать: Киприана Шниттермах?
Отец. Замечательно.
Мать. Странно как-то. И все же, чтобы ты ни гово-
рил, восхитительно придумано.
Отец (весьма польщен). Оригинально... согласен.
Пауза.
Киприана. Папа, ты сегодня не работаешь?
Отец. О нет! Сегодня особый день.
Киприана. А что случилось?
Отец. Твои брат и сестра приезжают на семейный со-
вет.
Киприана. Какой семейный совет?
Отец. По поводу твоей свадьбы!
Киприана (разочарованная). А!.. Я думала, что-ни-
будь новенькое.
О т е ц. А свадьба что — старенькое?
Киприана. Так я с Хайнцем уже четыре года сплю.
О т е ц. И он уже ребенка тебе сделал?
Киприана. По-моему нет... Я бы заметила...
Отец. Беременная ты или нет?
Киприана. А тебе какая разница? (Прохаживается
по комнате, мурлыкая что-то себе под нос.)
Мать. Может быть, ты все-таки ответишь, Киприана.
(Мечтательно повторяет.) Киприана... Хорошо бы меня
так звали...
32

К и п р и а н а. Вы меня достали своими вопросами. Вы
и так уже постоянно пялитесь в дырку в стене — давно
могли бы сообразить, получаются дети после того, что мы
с Хайнцем делаем, или нет.
Отец. А как я могу сообразить? Ты каждый раз свет
выключаешь и пружины матраса смазываешь. А потом,
это Андре подглядывает, а не я. Я все время новую доску
прибиваю, и ты это отлично знаешь.
К и п р и а н а. Ты ее начинаешь прибивать ровно в де-
сять часов вечера, когда я спать ложусь...
Отец. Как тебе не стыдно. Господь свидетель, как
я далек от подобных вещей!...
M а т ь. Я тоже свидетель.
Отец. Во всяком случае, ты должна нам сказать, бе-
ременна ты или нет.
Киприана. Фиг вам с маслом!..
Страшный шум на чердаке. Открывается верхний люк и кто-то
приземляется на парашюте.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТОЕ
Те же, Жак
M ать. Да это же малыш Жак.
Жак. Приветствую вас, дамы и господа!
Объятия.
Мать. Жак, малыш мой! Давненько ты не навещал
старенького папочку и мамочку! (Заливается слезами.)
Отец. Это почему это папочка старенький?
Жак. Ты совсем не изменилась, мамочка. Такая же
замечательная! (Целует ее.) А ты, старуха Мари?
Киприана. Привет, Жак. Отличная у тебя курточка!
(Обнимает его.)
Ж а к. А ты ничего стала, Мари.
Отец. Можешь называть ее Киприаной, поскольку она
скоро выходит замуж.
Жак. Вот это да! С ума сойти. (Смотрит на нее с оша-
рашенным видом.) Скажи на милость... (Принюхивается.)
Воняет как всегда. Папа, работы много?
2 Борис Виан
33

Отец. Яма забита доверху.
Жак (потирая руки). Здорово!
Люк открывается снова и приземляется второй парашютист.
Японский.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ПЕРВОЕ
Те же, японский парашютист
Японец. Юрэй ва коко ни иру?
Отец (считает на пальцах.) Не Жак, не Катрин. Не
Мари... ни на одного из моих детей не похож.
Жак. Вы не туда попали.
Японец (очень вежливо широко улыбается). Сару кара
моратта каки-но танэ?
Отец. Ничего не понимаю!...
Японец выхватывает из-за пояса нож и делает себе харакири
с криком: «раз и все!..»
Жак. Ошибки быть не может. Точно японец. Что с ним
делать?
Отец. В яму бросить. Разделаю вместе с остальными.
(Поднимает труп и бросает его в яму.)
Мать. Киприана! Вытри пол. Гадость какая!
Возвращаются отец и Жак. Шаги на лестнице. Стук в правую
дверь.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ВТОРОЕ
Отец, мать, Киприана, Жак (одетый в американскую
форму) и Катрин (одетая, как опереточная парашютистка:
короткие красные сапожки, крошечная плиссированная юб-
чонка, блузка цвета хаки, красные панталончики, колоссаль-
ная грудь и буденовка на голове. На каждой груди по красной
звезде).
Отец. Вот это она!..
Мать. Здравствуй, дорогая.
Объятия. Катрин по-русски целуется взасос, после чего отец
и Жак еле дышат.
Катрин. Приятно почувствовать себя дома. (Приню-
хивается.)
34

Мать. Ты быстро добралась, дорогая?
Катрин. Не очень, сверху, ведь знаешь, ничего особо
не разглядишь. У вас тут все вверх тормашками, а?
Отец. Ну еще бы! Год назад папаша Дюрозье три вяза
свалил.
Мать (задумчиво). А мадам Лекуэн халупу себе отстро-
ила — метров шесть в длину!..
Жак. Местность сильно изменилась, но мы же нашли
все-таки!
Катрин. Мари, так это ты замуж выходишь?
Киприана. Можешь звать меня Киприаной.
Катрин. Наконец-то! Догадались тебе имя поменять!
Жак. А где Мари?
Мать. Да вот она, малыш. Говорят тебе, она теперь
Киприана...
О т е ц. Да нет, я о другой... Она как раз утром заявила,
что помолвлена с одним американцем, вашим соотечест-
венником... Слушай, а он еще не вернулся. Где он там
заблудился? Она наверное прихорашивается к вашему при-
ходу, у себя в комнате сидит.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ
Приходит Мари
Отец. Вот она пришла.
Жак (кидаясь к ней и целуя ее в шейку). Здравствуй,
моя цыпочка.
Отец. Эй, Жак, оставь в покое сестру... ей уже не две-
надцать лет... ты ведь с ней спать не собираешься?
Ж а к. А ты сам ни разу не пробовал?
Отец (возмущенно). Конечно нет! Наглая свинья!
Жак. Да, в семье не без кретина. (Смеется.)
Катрин. А где же, Киприана, твой жених?
Киприана. Сражается... Он опоздал, и папа написал
записку его капитану... Они очень сурово с ним обраща-
ются...
Отец. Ну что, обормоты, пойдемте выпьем; садитесь
за стол и ведите себя спокойно.
Все подходят и рассаживаются таким образом, что Киприана ос-
тается стоять одна, как перед судом. Опорожнив стакан, Катрин
бросает его в стену. Никто не обращает на это внимания.
2'
JJ

Отец (встает). Начнем, пожалуй, Киприана.
Киприана. Да, папа.
Отец. Ты помолвлена с Хайнцем. Собираешься выйти
за него замуж. Ты прекрасно понимаешь, что без согласия
семьи (Чеканит каждое слово.) об этом не может быть и
речи. Из вышеизложенного по всем законам логики сле-
дует, что ты обязана подробнейшим образом ответить на
все вопросы, которые мы сочтем необходимым тебе за-
дать, дабы мы могли со всей объективностью вынести реше-
ние, в соответствии с которым ты выйдешь или не выйдешь
замуж, что и будет являться исполнением окончательного
приговора. (Валится без сил.)
Жак (встает). Ты отдаешь себе отчет в том, что мы
не зря проделали столь длинный путь. В связи с этим с
твоей стороны было бы целесообразно предоставить нам
подробные разъяснения, которые смогли бы нам помочь.
(Садится.)
Катрин (встает). Не знаю, что и сказать, поскольку
мне кажется, все уже сказано. (Садится.)
Пауза. Все на нее смотрят. Отец потихоньку приподнимается.
Отец. Итак, спрашиваю в последний раз... ответь на
вопрос. Можешь ли ты считать себя беременной от уже
упомянутого здесь Хайнца Шниттермаха?
Жак (встает). Жуткая фамилия. (Садится.)
Мать заливается слезами. Мари ее успокаивает.
Отец (матери). Мари, ты большую стремянку убрала?
Мать. Господи!.. Совсем забыла. (Вужасе выскакивает.)
Отец. Киприана!.. Отвечай!..
Киприана. Не буду.
Отец. Тогда мы будем вынуждены прибегнуть к дра-
коновским методам, а они не просто так называются дра-
коновскими.
Жак. Глуп как пробка.
Отец. Мари, отправляйся к себе в комнату.
Мари встает и направляется к двери, ее сопровождает Жак.
Жак! Останься.
Жак. Вас и без меня достаточно. (Снова садится.)
36

Киприана. Понимаю, зачем ты мне имя сменил. Так
бы я тоже к себе в комнату отправилась, и ты бы ничего
не смог сказать.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ
Те же, только без M а р и
Отец. Кладите ее на верстак.
Катрин и Жак хватают Киприану.
Жак. Чем будем обрабатывать? (Разражается дьяволь-
ским хохотом.)
Катрин. У меня сигары есть.
Отец. Терпеть не могу запаха сигар.
Катрин пожимает плечами. Вместе с Жаком привязывает Кип-
риану к верстаку.
Киприана. Мне тоже не хотелось бы, чтобы мое мне-
ние могло бы хоть в малейшей степени повлиять на ваше
решение.
Оте ц. Я не преувеличиваю, когда говорю, что не пере-
ношу запаха сигар. Есть всего две вещи, которые я не пе-
реношу: тупой рубанок и когда у меня ноги мокрые.
Ж а к. А что ты делаешь с сигарным дымом?
Отец. В конце концов он выветривается. А потом, зна-
ешь, здесь и не чувствуется. Мне кажется, лучше всего ее
пощекотать.
Окончательно привязывают Киприану, которая совершенно не
сопротивляется. Отец ищет инструменты.
Жак. Послушай, Киприана, можно подумать, что мы
приехали тебя мучить, тебя же просят об очень простой
вещи. Если бы ты сразу ответила, можно было бы обой-
тись без этой бесспорно впечатляющей, но неприятной
сцены.
Киприана. Не пойму, что ты от меня хочешь, Жак.
Вы все на меня накинулись как свора собак. По-моему,
вам так же неловко, как и мне. Учти, на вашем месте я
сделала бы то же самое, поскольку это единственный спо-
соб заставить меня говорить. Я упряма как осел и отвечать
не желаю.
37

Ж а к. Ну что ж, старуха, придется тебя пощекотать (Под-
ходит и начинает.)
Киприана корчится.
Отец. Давай, не бойся, она сильная как лошадь... я ее
знаю. На-ка перышко от цесарки — лучше не придумаешь.
Жак. Принеси мне соломинку.
Киприана визжит от радости.
О!.. Киприана, пожалуйста... у меня голова раскалывается.
Киприана визжит еще громче.
Отец. Осторожно там с перышком, Жак... Не сломай.
Строптивая какая... Будешь отвечать или нет, ослица эда-
кая?
Киприана опять визжит.
Катрин (подкрашивая губы). Киприана, ты меня огор-
чаешь, я не думала, что ты такая несговорчивая. Я пола-
гала, что с братьями и сестрой ты станешь откровеннее,
ласковее, что ли.
Жак (вытирая пот со лба). По-идиотски получается.
Почему ты не хочешь отвечать? Все знают, что вы с этим
парнем спите уже четыре года, все вас видели, ничего в
этом нет зазорного, в конце концов, если уж на то пошло,
и вдруг ни с того, ни с сего, по глупости, из вредности ты
отказываешься сказать, беременна ты или нет. Ни в какие
ворота не лезет. Непонятно, что бы ты делала, если бы
случилось что-нибудь серьезное.
Катрин. Мы приезжаем. Очень рады тебя видеть, да
и жениха твоего. Собираемся все вместе повеселиться,
в семейном кругу, папу-маму повидать. (Стирает слезу.)
А ты не хочешь нам ничего рассказывать, ведешь себя, как
не родная.
Жак (взволнованно, срывающимся голосом). Мы рассчи-
тывали на несколько другой прием. (Всхлипывает.)
Отец (рыдает). Киприана... девочка моя, никогда я не
думал, что ты с нами так обойдешься!...
Катрин (украдкой вытирает глаза и садится на преж-
нее место). Киприана, нам всем тяжело говорить с тобой,
а ты молчишь.
38

Киприана корчится от смеха.
Отец. Стойте, я вам сейчас гвозди дам. Мы ее покреп-
че прикрутим. Обычно людей всегда веревками приматы-
вают, а гвоздями намного легче.
Жак. Верстак испортится.
Отец. Ничего. Мы же не будем обращать внимания на
верстак, когда на карту поставлена судьба твоей сестры.
Жак, держи молоток.
Жак. Нет, все равно, надо изоляционную ленту.
Отец. Катрин, пойди возьми в шкафу для инструмен-
тов.
Катрин. Сейчас. (Идет и берет изоляционную ленту,
однако в продолжение последующей сцены страшно в ней за-
путывается.)
Жак. Папа, я больше не могу... я никогда не выдержи-
вал щекотки, а тут как будто все это со мной происходит...
Папа, встань вместо меня...
Отец. Ну! Ну! Тоже мне герой! В мое время, в 1890-м,
парашютисту не позволили бы так сдрейфить.
Киприана поперхнулась и кашляет.
Жак. В твое время не воспитание было, а школа ди-
карей.
Отец (строго). Жак, не надо, чтобы твоя сестра каш-
ляла. Не ты платишь за ее уроки пения по 200 франков
в месяц!
Жак. Будто ты платишь.
Отец. Нет, но я готов... Слушай, Катрин, может хва-
тит дурака валять? Ох, эти дети...
Катрин (окончательно запутывается в ленте). Папа,
помоги мне, разрежь, пожалуйста.
Отец, ворча, распутывает ее.
Катрин (подходит к сестре). Говори, сделал тебе Хайнц
ребенка? Да или нет?
Киприана. Я ничего не скажу, ничего... Уй!.. Пусти-
те меня... (Сдается и кричит в истерике.) Прекратите...
Я все скажу.
Отец. Катрин знает, где щекотать. Надо было ей маль-
чиком родиться. Ну что, Киприана, будет у тебя ребенок?
39

Киприана. Нет...
Жак. Точно?
Киприана. Точно...
Катрин. А не врешь?
Киприана. Честное слово.
О т е ц. Не очень-то ты разговорчивая!.. (В изнеможении
падает на стул.)
Жак (дрожащим голосом). Папа, дай мне попить... (Все
суетятся вокруг него.)
Киприана (в бешенстве, дает пощечины то одному,
то другому, бьет куда попало).
Все держатся за щеки.
Зачем вы так со мной?.. Зачем вы так со мной?.. Я не
хотела этого говорить., о-ей-ей...
Стук в дверь.
Отец. Чтобы знать, нужно тебе выходить за Хайнца
или нет. Теперь мы знаем, что он тебе ребенка не сделал.
Все надо начинать сначала. Еще не все потеряно. Свадьба
состоится прямо сегодня. Ты довольна? Дурочка!
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ПЯТОЕ
Те же, солдат внутренних в о й с к, высокого роста,
с черной бородой, лет пятидесяти, полковник внутрен-
них войск, маленького роста, лет четырнадцати. У обоих —
повязки на рукавах.
Отец. Войдите!
Старый солдат. Разрешите представиться: Винсен
по прозвищу Белобородый, солдат внутренних войск. Пол-
ковник Лорио.
Полковник Лорио. Вольно!
Отец. Чего изволите?
Винсен. Говорят, у вас тут какой-то америкашка?
Полковник Лорио. Да... Нам сказали... Видели,
в общем...
Отец. Это, наверное, Жак, мой сын. Входите, пожа-
луйста. Располагайтесь!..
Винсен (обращаясь к Жаку, очень светским тоном).
Итак, вы высадились?..
40

Жак. Хм... Приехал сестру замуж выдавать, вот и все.
Л о р и о. А как у вас там в Америке?
Жак. Не знаю, я местный.
В и н с е н. А!.. Извините. Я подумал, американская форма...
Полковник Лори о. Знаете, мы это с непривычки,
только с утра во внутренних войсках.
Отец. Вы мою машину сперли?
Винсен. Что-что?
Отец. Кадиллак.
Полковник Лори о. С передней тягой?
В и н с е н. Ты что, полковник, сдурел, кадиллака с пе-
редней тягой не бывает...
Полковник Лори о. А... ладно...
Винсен. Нет, знаете, нас только с передней тягой ин-
тересуют.
Отец. Надо было соседскую брать. Совсем новенькая.
Полковник Л о р и о. А номер какой?
Отец. Пять миллиардов четыреста восемьдесят мил-
лионов шестьсот тысяч ноль два.
Винсен. Она у полковника. А мы как раз для меня
подыскивали.
Отец. Сожалею, но...
Полковник Л ори о. Ничего...
Винсен. Тебе начхать, у тебя-то есть. (Обращаясь
к Жаку.) А как у них джипы, нормально ездят?
Жак. Не знаю, у меня парашют.
Винсен. Вы случайно не знаете, мадемуазель?..
Катрин. У меня тоже парашют...
Винсен иЛорио (встают). А... Тогда ладно... Мы
пойдем. Всего доброго, господа.
Отец. Всего доброго. До свидания.
Винсен. Нет... Кадиллак нас не устраивает. Слишком
заметный...
Отец. Сожалею... (Провожает их до двери)
Катрин отвязывает Киприану и ведет ее к лестнице.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ШЕСТОЕ
Отец, Жак
Отец (обращается к уходящей Катрин). Приведи Мари.
41

Жак (дрожит). Надо маму позвать.
Катрин. Послушай, Жак, держи себя в руках. Как же
ты сам будешь жениться, если из-за свадьбы сестры ты
приходишь в такое состояние... (Выходит.)
Жак. Мамочка!.. Мамочка!..
В яме какое-то шевеление. Оттуда выныривает сосед, весь в зем-
ле и помоях, шарит вокруг растопыренными пальцами.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЕ
Те же, сосед
Отец. Боже! Кто это из моей ямы лезет? (Присматри-
вается.) Наш сосед...
Сосед. Старик, это была шутка?
Отец. Что? Какая шутка?
Сосед. Вовсе мой дом не разрушен. Прихожу, значит,
вижу, понимаешь, обалдел, соответственно. Прошелся от
погреба до чердака, чтобы убедиться, что все на месте.
Вернее, с чердака до погреба. И успокоился.
О т е ц. А почему ты из моей живодерной ямы вылеза-
ешь?
Сосед. Так вот, как раз в тот момент, когда я собрался
подняться, я услышал шум и мне на башку обрушился
потолок моего погреба. Я и начал рыть в твою сторону...
наугад. (Принюхивается.) Я все-таки рад, что с домом ни-
чего не случилось.
Отец. А!.. Понятно.
Сосед. Хорошо бы ты мне помог потолок в погребе
починить.
Отец. Завтра сделаем. Сегодня мы малышкой занима-
емся. Все для нее...
Жак. Папа, позови маму...
Отец. Сейчас, малыш, сейчас за ней схожу. Уже иду.
Сосед. Не очень-то его капризам потакай...
Отец. Жак всегда был самый ранимый. А потом он не
капризничает: как ты считаешь, можно Киприану без ма-
тери замуж выдать? (Убирает инструменты, затем идет к пра-
вой двери и зовет:) Мари!..
Та входит через дверь в глубине сцены.
42

ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОЕ
Те же, мать
Мать. Вот и я. (В ужасе.) Что произошло? Почему
Жак лежит? (Заливается слезами.) Несчастный случай? Бед-
ный мальчик!
Отец. Скажи, Мари, ты не знаешь, третий поросенок
доел пойло?
Мать. Третий поросенок?.. У нас, оказывается есть тре-
тий поросенок, а ты мне ничего не сказал?.. Пойду по-
смотрю. (Собирается уходить.)
Отец бежит за ней.
Отец. Подожди, подожди, останься. Это шутка!
Мать (обиженно). Вечно ты надо мной подшучива-
ешь...
Все ждут, что она зальется слезами, но она собирается с силами
и бьет отца в живот шикарным прямым ударом.
Отец (охает). Уй!.. (Держится за живот и скачет на
месте.)
Мать удивленно рассматривает свой кулак, потом безвольно
опускает руку.
Ты что, Мари... Рехнулась?
Мать (заливается слезами). А ты... зачем ты все время
надо мной смеешься?
Жак. Мамочка!.. Утешь меня!..
Мать (бросаясь к нему). Миленький ты мой! Я наде-
юсь, с тобой ничего страшного не случилось!..
Жак. Я хотел тебя увидеть...
Мать убаюкивает его. Отец, шатаясь, возвращается к верстаку.
Сосед корчится от смеха.
Отец (соседу). Смешно тебе, старая развалина?
Сосед (обиженно). Старая развалина! Я в один день
с тобой родился!..
Отец. На три часа раньше.
Сосед (удовлетворенно). Что верно, то верно.
Пауза
43

Ты мне не можешь какой-нибудь инструмент одолжить?
Надо бы землю чем-нибудь отскрести.
Отец. Ты мне надоел, вечно у тебя все ржавеет. (Про-
тягивает ему гвоздь, продолжая ворчать.)
Сосед. Черт бы побрал всех жадин и скряг.
Стук в дверь.
ЯВЛЕНИЕ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ
Входят два американца и два немца,
что-то напевают, все в непонятной форме.
Первый американец. Послушайте... Сейчас мы
порепетируем...
Поют дуэтом: Wenn die Soldaten...
Первый немец. Спасибо за внимание.
Они делают реверанс и уходят.
ЯВЛЕНИЕ СОРОКОВОЕ
Те же, мать
Мать. Ну все, Жако, мой хороший, я тебя побаюкала
и хватит...
Жак. Нет!., еще... пожалуйста...
Мать. Послушай, Жако... ты уже большой...
Сосед. Вроде очистился слегка.
Мать. Молодым бы потанцевать.
Сосед (вставая). Пойду за скрипкой схожу. (Направ-
ляется к двери и выходит.)
ЯВЛЕНИЕ СОРОК ПЕРВОЕ
Отец, мать, Жак
Отец. Ну хватит, Жак... Пожалели тебя и довольно.
Вставай и помоги отцу прибрать комнату.
Мать. Стол поставьте слева, а я все сейчас для обеда
накрою.
Перетаскивают стол. Возвращается сосед.
44

ЯВЛЕНИЕ СОРОК ВТОРОЕ
Те же, сосед
Сосед (держа в руке новенькую скрипку). Повезло, я
ее сразу нашел. (Отцу.) Под раковиной лежала, посреди
гостиной. Слушай, когда будем потолок погреба делать,
сначала остатки дома разгребем. Хоть видно будет, как
дальше расчищать.
Отец. Хорошо... хорошо... завтра посмотрим. Слушай...
(Ему в голову внезапно приходит какая-то мысль.)
Сосед. Что?
Отец. Тебе репарации выплатят...
Оба умирают со смеху. Входят Катрин и Мари.
ЯВЛЕНИЕ СОРОК ТРЕТЬЕ
Те же, Катрин, Мари
Мари (сменила платье. Стала похожа на итюху). Что
это вы здесь делали? (Хлопая в ладоши.) Потанцуем?
Мать. Платье новое надела?
Мари. Старое порвалось...
Сосед. Ну, давайте попляшем. (Берет скрипку и начи-
нает играть офигенный свинг.)
Отец. Катрин, пойдем потанцуем...
Музыка останавливается.
С о с е д. На самом деле, бал надо молодоженам откры-
вать.
Мать. Пойду за ними схожу.
О т е ц. А я Хайнцу позвоню. (Матери.) Где он сейчас
сражается?
Мать. Метрах в пятистах отсюда. Попроси его капи-
тана, его Кюнстерлих зовут.
Отец. Хорошо. (Звонит по телефону.)
Мать уходит. Сосед настраивает скрипку. Катрин оглядывается,
Жак встает и потягивается. Мари в одиночестве танцует посреди
пустой комнаты. Закрывая трубку рукой, отец говорит соседу:
Заткнись, старый кретин. Я абсолютно ничего не слышу.
45

Сильный взрыв, потом длинная пулеметная очередь. Отец нето-
ропливо заканчивает разговор и вешает трубку. Шум стихает.
Сейчас приедет. Капитан отправит его сразу после того,
как они отвоюют еще три метра. Они дополнительные ча-
сы отрабатывают. Судя по тому, что он говорит, вроде все
в порядке.
Жак fc полным безразличием). У кого?
О те ц. У всех. У американцев и у немцев. Капитан оп-
ределенно ничего не сказал, но настроен оптимистично.
Входит мать, за ней Киприана с кусочком лейкопластыря.
Отец. Слава Богу! А вот и моя старшенькая.
Она позволяет отцу себя поцеловать.
Ну вот, все замечательно. У тебя, по крайней мере, все
в порядке?
Киприана. Естественно.
Мать. Мы приготовили тебе сюрприз. Твой жених при-
дет сюда через пять минут. С ним и откроешь бал.
Отец. Видишь, мы делаем все, чтобы ты была счас-
тлива.
Киприана. А вы не могли бы мне другого жениха
найти, раз уж на то пошло?
Отец (заливисто смеясь). Ох, Киприана. Проказница.
Ты же рада, что выходишь за своего Хайнца!..
Киприана с отвращением кивает.
С о с е д. Не знаю, что со скрипкой, никак не могу ско-
рость отрегулировать. (Крутит какой-то рычаг на скрипке.
Сухой щелчок.) А, порядок...
Отец. Ты нас испугал.
Жак. А вы можете сыграть «Когда я пьян, —■ а пьян
всегда я»?
Сосед. Нет, не знаю такую. Я только американские
песни люблю.
Жак. Тогда сыграйте «Милую Аделину»...
Сосед. Нет, я могу что-нибудь вроде «Милой Сью»,
«Медленной речки»...
Мать. А что, все американские мелодии начинаются
на «М»?
46

Жак. Мамочка, ты просто идиотка.
Мать (с отсутствующим видом). Да?
Сосед. Что он там копается, твой жених? Поторопил-
ся бы, пока скрипка еще играет.
Стук в дверь.
Все вместе. О!.. Ура!.. Пришел!
Входят две монашки.
ЯВЛЕНИЕ СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ
Те же, две монашки
Первая монашка. Подайте беднякам нашего
прихода!
Все вместе. Пошли вон! Пошли вон!.. (Накидыва-
ются на них и выкидывают вон.)
Отец. В такой-то день... Наглость какая!..
Стук в дверь. Мертвая тишина.
ЯВЛЕНИЕ СОРОК ПЯТОЕ
Те же, кроме монашек. Еще Хайнц и капитан,
смущаясь и краснея, они приветствуют
присутствующих — отдают честь.
Хайнц. Здравствуй, Мари.
Киприана. Здравствуй, Хайнц... Ты теперь меня зо-
ви Киприаной.
Хайнц. Хорошо... Ты ранена?
Киприана. Пустяки. Консервную банку открывала.
Хайнц (с горечью). Естественно, американские кон-
сервы...
Киприана. Нет, дорогой, домашние. Брюква кон-
сервированная. (Подходит к нему и обнимает. Все облегчен-
но вздыхают.)
Катрин. Так это вы жених Киприаны?
Капитан Кюнстерлих. Можно мне сказать не-
сколько слов?
Отец. Прошу вас, капитан. Дети мои, познакомьтесь,
капитан Кюнстерлих.
Улыбки, кивки и т. д.
47

Как там, капитан, порядок?
Капитан. Так точно... Вообще-то, по правде говоря,
не очень...
Отец. Только что по телефону вроде все было хорошо,
вы были довольны.
Капитан. Конечно, тогда все было иначе. Только что
в моей армии было сто девять солдат из ста двадцати, а те-
перь остались Хайнц да я.
Мать. О!.. Значит, друзья Хайнца не смогут прийти на
свадьбу?
Капитан. Сожалею, мадам, но боюсь, что Хайнц не
сможет сейчас жениться. Хайнц, старина Хайнц!
Хайнц крепко прижимается к Киприане.
Отец. Но почему?
Катрин. Ничего страшного, если товарищи не смогут
прийти.
Капитан. Дело не в этом, а в том, что если у меня
нет солдат, то я больше не капитан.
Мать (пытается к нему подольститься). А вам так важ-
но остаться капитаном?
Капитан. Конечно. Давай, Хайнц, прощайся с дама-
ми и господами и пойдем искать наш телефон. Только он
и сохранился. Американцы все разбили. (Замечает Жака.)
Вы только не обижайтесь, я вас не имел в виду.
Жак делает какой-то жест. Капитан понимает общее враждебное
к нему отношение.
Вы же понимаете уязвимость моего положения. (Матери.)
Мадам, не смотрите на меня так... Я не виноват, если ос-
тальных сто восемнадцать убили. Как вы считаете, мне
нужен хотя бы один солдат?.. Ну, скажите же, что вы меня
понимаете!..
В это время Катрин шарит на верстаке позади капитана, берет
молоток и бьет его. Он падает в яму, предусмотрительно откры-
тую соседом с помощью рычага.
Катрин. Давайте-ка их быстренько поженим. А ты,
мамочка, скоренько сварганишь праздничный обед. (Смот-
рит на часы.) Все включаются в дело, и все будет вовремя
и как надо.
48

Жак. Сейчас приду. (Выходит.)
Мать. Хайнц, Киприана, пойдемте со мной за яйцами.
Выходят.
А вы пока приборы разложите.
Входит Андре.
Катрин. Андре, у нас женщин не хватает. Ты пере-
оденешься в девушку.
Андре. Вы что, спятили? Ну уж нет! Не хочу!..
Катрин. Как это нет... ты ведь хочешь?.. (Пристально
на него смотрит.)
Андре выходит. Отец потягивается и с восхищением смотрит на
Катрин.
ЯВЛЕНИЕ СОРОК ШЕСТОЕ
Катрин, отец, сосед
Отец. У тебя там снизу есть отличная парочка...
Сосед. А ты зато отличный папочка...
Отец (сухо). Ты прекрасно понимаешь, о чем я гово-
рю, гнусный старикан. Лучше помоги мне приготовить все
тут к обеду. Катрин, скатерть расстелишь?
Катрин. Стол-то завален.
Отец. Ничего, разберем... (Соседу.) Разбери-ка стол,
вместо того, чтобы без конца плевать в потолок.
Сосед (ворчливым тоном). Никогда не умел в потолок
плевать, между прочим. (Незаметно пытается доплюнуть
до потолка.)
Отец. Может, хватит? (Шлепает его по затылку.) Сказал
же, разбери стол.
С о с е д. А пошел бы ты...
Свирепый взгляд отца.
А пошел бы ты побрился, ради такого случая, дочка все
же замуж выходит... (Подходит к столу, берет огромную
палку и сгребает все со стола на пол.)
Отец. Вот это другое дело...
Появляется Катрин со скатертью.
Приступайте, дети мои.
49

ЯВЛЕНИЕ СОРОК СЕДЬМОЕ
Отец, Катрин, сосед, Андре
Входит Андре, переодетый в женское платье.
Андре (хныча). Зачем вы меня в такое одели, Катрин?
У меня дурацкий вид.
Катрин. Почему, тебе очень идет.
Пауза. Все накрывают на стол. На столе цветы, огромный фуга-
нок. На каждой тарелке — по лошадиному черепу, в зубах зажата
салфетка.
Андре. Катрин, а можно я ботинки без каблуков на-
дену? А то я хожу и ноги подворачиваю.
Сосед. Так потренируйся, черт побери! На кольцах
подтягиваться и то труднее!
Андре. А я на кольцах подтягиваться тоже не умею.
Катрин пожимает плечами. Пауза. Андре встает, пытается сде-
лать несколько шагов, и после замысловатого сальто-мортале плю-
хается на землю.
Андре. Ой!.. Проклятье!..
Отец. Дай мне туфли, я поправлю.
Андре садится прямо на пол, снимает туфли, протягивает их от-
цу, который привинчивает к каблукам деревянные дошечки и
возвращает туфли Андре.
Андре. Так гораздо лучше. (Надевает, прохаживает-
ся, задевает одной ногой за другую. Новое, еще более голо-
вокружительное падение. Некоторое время лежит без дви-
жения.)
Сосед. Я пойду пипи. (Выходит.)
Отец. Жаклин, ты бы поосторожней...
Андре не реагирует.
Ты слышишь?
Андре. Вы мне?
Отец. Конечно. Раз ты так одет, не могу же я называть
тебя Андре. Такое ощущение, будто с педерастом разгова-
риваешь. Я этого терпеть не могу.
50

Андре (сраженный). Я тоже. (Встает.)
Стук в дверь.
ЯВЛЕНИЕ СОРОК ВОСЬМОЕ
Отец, Андре, немец из первого акта (тот, что оставил ружье,
чтобы было удобнее бежать).
Немец. Здравствуйте, месье, здравствуйте, мадемуа-
зель.
Андре улыбается и делает реверанс.
Вы меня не узнаете? Нет?
Отец. Нет.
Немец. Сегодня утром я здесь оставил ружье, пушку
и еще кое-какое оружие. Можно я заберу?
Отец. Если найдете. Может, его убрали.
Немец. На стол накрываете? Справлять что-нибудь
будете?
Отец. Когда выдаешь дочку замуж, тут уж парадный
сервиз надо вытаскивать.
Немец. Конечно, так лучше.
О т е ц. А может, вы останетесь? Тесновато здесь, прав-
да... (С беспокойством оглядывается на яму.)
Немец. Вы готовьтесь, я вам не буду мешать. (Броса-
ет взгляд на Андре, тот краснеет и опускает голову.) Во-
обще-то, месье, я с удовольствием останусь.
Отец. Тогда переодевайтесь в женскую одежду и по-
могите Жаклин накрыть на стол.
Немец (разочарованно). А!.. Так это мальчик.
Отец. Конечно!.. Вы полагаете, у меня мальчики не
работают?
Немец. Извините, но я должен найти свое подразде-
ление, нас было сто, а осталось десять.
Отец. Сожалею. Будет время, заходите. Вы Хайнца зна-
ете?
Немец. Конечно.
Отец. Тогда передайте ему от меня привет, он будет
очень рад. (Смотрит на яму.)
Немец. Они что, там, мои вещи?
51

Отец. Посмотрите во дворе.
Немец уходит.
ЯВЛЕНИЕ СОРОК ДЕВЯТОЕ
Отец, Андре, Катрин
Катрин раскладывает приборы, выходит, входит и т. п.
Андре. Они еще не скоро вернутся.
Отец. Вечно ты недовольна. Зато успеешь тарелки рас-
ставить. Вот так.
Андре. Чулки сползают.
Отец. Привяжи чем-нибудь. В таком возрасте — и са-
ма одеваться не умеешь?
Андре. Я отлично умею сам одеваться, только у меня
все время грудь отваливается.
О те ц. А ты веревочкой подтяни. Твоя мать всегда так
делает.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТИДЕСЯТОЕ
Те же, потом возвращаются Хайнц иКиприана
У Хайнца рассерженный вид.
Отец. Ну, как яйца?
Хайнц (ворчливо). А что было ходить, нагибаться, ког-
да их все равно в помине нет. Все, увольте. Теперь тут
американцы, пусть они и разбираются.
Киприана. Хайнц, может, сегодня ты не будешь
дуться?
Хайнц. Нет, все-таки потрясающе... живешь здесь че-
тыре года, а потом приезжают какие-то иностранцы и для
них в лепешку расшибаются...
Отец. В чем дело? У него пропало желание жениться?
Киприана. Хайнц! Я тебя умоляю... не сердись...
Хайнц. Скажите пожалуйста, это что еще за фифа?
(Показывает на Андре.)
Андре. Кончай, Хайнц, будто ты меня не узнаешь!
Хайнц пожимает плечами.
52

Отец. Можете звать его Жаклин, если вам больше нра-
вится.
Хайнц (пожимает пленами). Всегда вам, французам,
вырядиться в кого-нибудь нужно. Трудно, что ли, форму
надеть, как все люди?
Киприана. Хайнц, дорогой... пожалуйста, будь с па-
пой повежливее.
Хайнц. Я же сказал, я умываю руки... Какой смысл
тогда годами корячиться, поднимать страну, защищать лю-
дей, помогать им, чтобы прийти к такому результату...
С сегодняшнего дня — ваша очередь за мной ухаживать.
Когда у нас обед?
Отец. Надо подождать Жака. Он пошел за священни-
ком, а это надолго. На десять километров по всей округе
никого не сыщешь.
Хайнц (язвительным тоном). Я абсолютно уверен, что
американцы захватили с собой пастора. (Потягивается.)
Входит сосед.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВОЕ
Те же, сосед
Анд ре. Можно мне брюки переодеть?
Отец. Жаклин, ты оставишь нас в покое или нет?
Катрин. Ты можешь хоть ради папы платьице поно-
сить!..
О т е ц. У священников ведь тоже платье, кретин ты эта-
кий!.. Они же не возражают!
Сосед. Во всяком случае, вчера он мне говорил, что
очень неудобно по деревьям лазать... А что, если я на скри-
почке пока поиграю?
Стук в дверь, голос Жака.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРОЕ
Те же и Жак
Входит запыхавшийся Жак, весь в поту. Жестом просит ему по-
мочь.
Жак. Андре!
53

Анд ре. Что?
Жак. Пойди помоги!
Анд ре. Это не для женщин работа. И я уже одета...
Сосед. Если не возражаете, давайте я помогу.
Жак (разглядывает его). Если не трудно...
Выходят и возвращаются с двумя большими увесистыми ящиками.
Сосед. Черт! Как гири!..
Все повторяется. Возвращаются с еще одним ящиком и кладут
его так, что его не видно из зрительного зала.
Жак. Спасибо. Сейчас за третьим схожу.
О т е ц. А что там внутри?
Жак. Пастор. Сборно-разборный. Пойду одежку при-
несу. Можешь начинать открывать ящики.
Отец и Андре берут инструменты и подходят к ящикам, Жак
возвращается с третьим, небольшим ящичком и к ним присоеди-
няется.
Мать. (Подходит к ним вместе с соседом, до этого фех-
товавшим своей скрипкой, и наклеивает на него пластырь
крест-накрест.) Где ты его разыскал, Жак?
Жак выпрямляется и идет навстречу матери.
Жак. На пляже ящиков — завались. Бери — не хочу.
Хайнц (с насмешкой). Неплохо устроились... У меня
ощущение, что остается только наслаждаться жизнью...
(Смотрит на Жака.)
Тот принимает важный вид.
Жак. Я покрупнее выбрал.
Катрин. Пасторы, кока-кола и автомобили... Вот к
чему всегда сводится западная демократия. И ради этого
дураки лоб расшибают. Можешь своего пастора по дета-
лям разложить, и так сойдет... для службы.
Жак. Не расстраивайся. Служба будет. Он радаром смон-
тирован.
Катрин. Мне-то какое дело. (С презрительным сме-
хом.) В подметки не годится русской артиллерии.
Мать. Жак, перестань. Катрин, оставь брата в покое!..
(Отцу.) Слушай, а может быть, вы на время оторветесь от
54

сборки этой штуковины и пойдете обедать... Мне кажется,
лучше бы обед до свадьбы устроить... до свадебной цере-
монии, я хочу сказать...
Отец. Киприана, позови сестру.
Киприана. Хорошо, папа. (Идет к двери.) Мари, к сто-
лу! (Возвращается.)
Мать. Рассаживайтесь. Жак сядет справа от меня.
Жак идет на свое место, Катрин ставит ему подножку, тот пада-
ет, затем поднимается, неторопливо развязывает шнурок и швы-
ряет ботинок Катрин в голову. Ботинок не попадает в цель, но
зато разбивает окно. Мать продолжает усаживать гостей.
Киприана слева от меня, Хайнц — слева, все остальные...
слева.
Все подходят к столу и садятся.
Отец (встает). Знаешь, Мари, поскольку Мари еще
нет, я попробую собрать пастора. Неудобно его оставлять
в таком состоянии — внутренности — отдельно, ноги —
где попало. Неловко как-то.
Идет направо и доканчивает сборку пастора, который оказыва-
ется одетым в военную форму с маленькими крестиками на лац-
канах. Тот встает с ошалевшим видом. В это время происходит
следующее:
С о с е д. У вас портвейн есть? Очень люблю перед едой
стаканчик портвейна.
Мать. У меня есть мартини.
Сосед. Нет! Только не мартини! Его протестанты де-
лают.
Жак (угрожающе). А что вы имеете против?
Сосед. У меня на них зуб.
Жак. Можно узнать почему?
Сосед. Они галстуков не носят.
Жак. Если вас это так раздражает, сами станьте про-
тестантом.
Сосед (задумчиво). Боже мой... а ведь, действительно...
Ж а к. И вообще вы меня достали!
Сосед. Жак, ты перегибаешь палку. (Замахивается
скрипкой и разбивает ее об голову Жака, затем с сожалени-
ем на нее смотрит.) Черт! Все теперь переделывать... (От-
ходит к верстаку.)
55

Отец (подходит к пастору). Разрешите представить вам
преподобного... (Поворачивается к пастору с вопрошающим
видом.)
Священник роется в кармане, вытаскивает из кармана клочок
бумаги и разворачивает его.
Пастор. Тейлор... Роберт Тейлор...
Киприана. Так это и есть Роберт Тейлор. (Бросается
к нему и хватает за рукав.) Сядьте со мной рядом.
Жак. Что же это такое? Я, видимо, ящики перепутал...
(Пастору.) Вы действительно пастор?
Пастор. Конечно.
Жак. Простите, имя такое... Ничего не понимаю...
Катрин (посмеивается). Вот вам американская циви-
лизация. Одна пропаганда и ничего, кроме пропаганды.
Если пастор, то обязательно ему надо присобачить имя
кинозвезды. А вы все под их дудку...
Отец. В этом есть что-то положительное! (Пастору.)
У вас такие же пайки, как у солдат?
Пастор. Нас приравнивают к лейтенантам или капи-
танам в зависимости от возраста. Шесть бутылок виски в
месяц. (Разглядывает свой стакан и обращается к Жаку.)
Посмотрите в ящике. Там должно остаться.
Сосед (устремляется в соответствующем направле-
нии). Ну ничего себе...
Киприана. Позвольте автограф? Вы по-прежнему же-
наты на Барбаре Стенвик?
X а й н ц. Она вроде еврейка? (Ностальгический вздох.)
О, Сарра! Когда я ее выдал, они дали мне тысячу марок.
(Вздох сожаления. Подчеркнуть разницу между ностальги-
ческим вздохом и вздохом сожаления. Второй сопровожда-
ется покачиванием головы.) Все спустил.
Жак. Святой отец, может быть, пристойнее соединить
их сразу до обеда?
Мать. Кто вас гонит? Успеете!..
ЯВЛЕНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕ
Те же, Мари
Мари сменила платье на более открытое. В стиле Диора.
Катрин. Наконец-то!
56

Мать обводит всех взглядом, а Киприана смотрит на священника
квадратными глазами.
Мари. В чем дело? Никуда я не делась! Вы же знаете,
что наверху три американца.
Катрин. Нетрудно предположить. Их везде полно.
X а и н ц. Они на колорадских жуков похожи! (Смеется.)
Отец (разливает). Месье Тейлор, вам первому.
Катрин. Да, придется этому типу выкручиваться.
Киприана. Перестань, Катрин, оставь нас в покое.
Надо как следует повеселиться. В конце концов кто выхо-
дит замуж, я или ты?
Сосед (возвращается, размахивая обломками скрипки).
Не получается починить.
Катрин ударяет кулаком по стакану, который кому-то передают
и разливает его на Жака. Стакан подлетает и разбивается вдре-
безги. Все встают.
Катрин. Пойди возьми другой стакан в ящике, этот
какой-то непрочный.
Жак выливает ей содержимое своего стакана за шиворот.
Сволочь! Обезьянье отродье! Твоя бабка была троцкист-
ским прихвостнем!..
Отец (строго). Катрин! Может быть, в Кремле так все
разговаривают, но здесь...
Катрин набрасывается на Жака и они катаются клубком по полу.
Мать. Жак, Катрин, кончайте. (Берет графин, уходит,
чтобы его наполнить и выливает воду на дерущихся.)
Те встают.
Катрин. Все из-за Жака.
Мать. Катрин, оставь брата в покое.
Катрин. Присутствие Жака на свадьбе Киприаны
и Хайнца необязательно. (Бьет Жака прямым ударом.)
Жак. Мама!..
Мать. Деритесь, деритесь, меня не касается. (Отцу.)
Иди есть. (Пастору.) Садитесь, месье, прошу вас. Киприа-
на, рассаживай гостей.
Жак и Катрин садятся за стол.
Сосед. После вас.
57

Пастор. У меня ничего не получится.
Отец. А кто же благословит? Я, конечно, не настаи-
ваю, но вы, наверное, не отречетесь.
Сосед (потрясая скрипкой). Ура, починил!
Гриф ломается.
Черт! (Подходит к столу. Скрипку оставляет на верстаке.)
Если хотите, я могу благословить.
Пастор. Подождите... Давайте посчитаемся. Вы-шел-
ме-сяц-из-ту-ма-на-вы-нул-но-жик-из-кар-ма-на буду ре-
зать буду бить всеравнотебеводить (Жульничает.) Месье,
вы выходите.
Сосед. Может, разочек... без этого обойдемся. (Ca-
дится.) Я выпью мартини.
Пастор. Слава Богу! Согласились все-таки.
Мари. Мам, можно я святого отца поцелую? Жениха
ведь еще нет?
Мать. Мари! (Заливается слезами.) Нет у меня больше
деточек!
Отец. Перестань! Перестань!.. Мари, успокойся...
Пастор. Мартини — превосходный.
Отец. Я сам его готовлю из лошадиных костей. Я их
нахожу, когда скребком яму для отбросов вычищаю.
Пастор. Правда? (Пьет.) Вы мне еще не нальете?
Отец наливает.
Сосед (посмеивается). Ха! Ха! Не вышла наколка. Ду-
маешь, самый умный? (Протягивает стакан.)
Отец. Тебе тоже? (Остатки доливает себе.)
У соседа вытягивается рожа.
Мать. Месье Тейлор, немножко скумбрии?
Сосед. Берите, берите... Он вам скажет, что сам вы-
ловил.
Отец. Ясное дело, сам. (Протягивает священнику банку
консервов.) Только не помню, когда.
Сосед. А как узнать, что ты их поймал, если они
в банке?
О т е ц. А я им надрез под хвостиком делаю.
Тейлор. Будьте добры, соли.
58

Катрин. Вот сейчас в соляные копи отправимся
и нароем, сколько хошь.
Мать передает ему соль. По дороге Катрин ее нарочно опроки-
дывает. Жак на нее набрасывается.
Отец. Вы считаете, что драться хорошо?
Катрин (быстренько снова усаживаясь у своей тарел-
ки). Передай мне скумбрию. (Снова ввязывается в драку.)
Мари (смазливенькая, с безразличным видом). Мам, а мож-
но я с ними подерусь?
Во время свалки дерущиеся время от времени обмениваются ко-
роткими ругательствами: Сволочь! Гад! Подонок! Мерзавка! и т. д.
Отец. Мари! Передай цыпленка месье пастору.
Тейлор. Выглядит восхитительно. Отрежьте мне нож-
ку, я ее очень люблю.
Мать. Андре, теперь ты можешь вместе с нами поесть.
Дерущиеся задевают за верстак, который тут же обрушивается на
пол.
Сосед (встает из-за стола). Черт побери! Моя скрип-
ка. (Подбирает ее и возвращается за стол.)
Катрин встает.
Катрин (святому отцу). Получается, я из-за вас де-
русь, а вы цыпленка жрете, реакционер поганый. Вы что
думаете? Вам это даром не пройдет!
Тейлор. Но... Мм... Я не просил вас драться. Вы дей-
ствительно деретесь из-за меня, но не за меня, не нужно
путать!
Катрин. Вперед! За работу! (Вскакивает и устремля-
ется в драку.)
Вопли Жака.
Жак. Роберт, отпусти! Это моя нога!
Пастор. Ну и наплевать. Больше знать никого не хо-
чу. (На мгновение встает.) Мне не надо снова тон нало-
жить?
Прямой удар Катрин прямо в подбородок священнику. Тот гро-
хается наземь. Подобно регбисту, Катрин подскакивает и напры-
гивает на всю группу.
59

Мари (кричит, дрожа всем телом). Мамочка, можно
я туда пойду?
Киприана. Мамочка, пусти ее, пожалуйста, в честь
моей свадьбы... Раз она хочет повеселиться...
Мать (поворачиваясь к отцу). Как ты считаешь?
Отец. Если бы ты знала, насколько мне все это до
фонаря! (Соседу — тот вернулся и наполняет свой стакан.)
Ну что, старая развалина, может, оставишь мне чуть-чуть?
X а й н ц. Моя Киприана. (Размякает.) Дай мне цып-
ленка.
Киприана подает Хайнцу блюдо.
Сосед (внимательнорассматривает скрипку). Слома-
ли мою скрипочку... В ней жила французская душа...
Подбегает к куче дерущихся. В тот момент, когда Тейлор оттуда
вылезает, сосед разбивает скрипку об его голову. Тейлор смотрит
в потолок, ощупывает себя и продолжает драться. Сосед делает
несколько шагов назад, разбегается, падает носом вниз и лежит
неподвижно.
О т е ц. Я полагаю, капитан Кюнстерлих все еще в яме?
X а й н ц. Наверно, я его не видел.
На улице — страшный взрыв.
Мать. Ну вот. Опять шуметь начали. Уж нельзя спо-
койно дочку замуж выдать. А если бы мы друзей пригла-
сили!..
Сосед (приподнимая голову). Я что, не друг?
Отец. Конечно, друг, но мы тебя не приглашали. (Снова
падает без чувств.)
Тейлор. Ногу отпустите, пожалуйста. Ой! Ай! Индуль-
генцию на сто дней, если вы отпустите мою ногу. Ай!
(В ярости.) Стрекозел вонючий, ты отпустишь мою ногу
или нет?
Сражает приемом дзюдо Жака, который вертится волчком и па-
дает в яму. Ужасающий металлический грохот.
Хайнц. Какой странный шум!.. Забыли снять ордена
с капитана Кюнстерлиха?
Отец. Точно. Пойду посмотрю. (Встает, поворачива-
ется и подходит к яме.)
60

В этот момент дерущиеся катятся по полу, и на них с невообра-
зимым грохотом обрушивается стол. Мари встает, снимает туфли
и устремляется в драку.
Мари. О!.. Не могу удержаться!
Мать. Жаклин, помоги мне стол на место поставить.
Андре ей помогает. Возвращается отец, качая головой. Подбира-
ет с пола тарелку, садится и принимается есть.
Тейлор. Господи! Господи! На помощь! Отпустите ме-
ня, психопатка! (Высвобождается.)
За ним бежит Мари. Он исчезает в яме. Мари подпрыгивает
и падает туда же с жутким смешком.
X а й н ц. Это кара Божья. Не надо было к другим при-
ставать.
Андре. Можно, я пойду брюки надену?
Отец. Жаклин, тебе что, так плохо? Если ты останешься
как есть, будешь пользоваться большим успехом у амери-
кашек.
А н д р е. Я лучше надену брюки. Не надо мне никакого
успеха. А потом, у меня задница замерзла.
В этот момент дверь раскрывается. Входят два офицера внутрен-
них войск.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОЕ
Тежеидва офицера внутренних войск
Полковник (страшно орет). А вот и мы!..
Отец. Здравствуйте! Есть хотите?
В и н с е н. Нет. Мы подумали. Мы берем кадиллак. Да-
реному коню в зубы не смотрят.
Отец. Конечно, вредно ему в зубы смотреть. Сюда,
пожалуйста.
Катрин встает, шатается и валится в яму.
Отец. Мари, у нас паштет остался?
Мать. Остался. На. (Берет блюдо, подходит и разбива-
ет его о голову отца, затем, пошатываясь, приближается
к яме и падает, хватаясь за сердце.)
Андре. Я все-таки пойду переоденусь... (Потихоньку
уходит.)
На сцене остается распластавшийся на полу сосед, жующий отец
и Хайнц с Киприаной, которые все яростней друг друга тискают.
61

Через некоторое время появляются четверо солдат. Они затяги-
вают: «Happy birthday to you». На этот раз они все в форме Армии
Спасения. Они окружают Хайнца и Киприану и поют тихонько:
«I love you Truly»1.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТОЕ
Отец, сосед, Киприана, Хайнц и четверо солдат
Отец (соседу). Эй... ты...
Сосед еле заметно копошится и приподнимается на локтях, что-
то бормоча.
Тебе получше?
Сосед (трогая подбородок). Ничего. (Выплевывает не-
сколько зубов.) Ну как?
Отец. Что?
Сосед. Свадьба!
Отец. Ты же здесь был! Ты что, не видел?
Сосед. Нет. (Пауза.) Где моя скрипка?
Отец. Да... Танцев больше не будет... Устал я немнож-
ко... А что, если тут прибраться? Надо бы поработать. Где
рубанок?
Сосед. Пойду-ка я своим домом займусь.
Стук в дверь. Хайнц, Киприана и четверо солдат медленно, друг
за другом, поднимаются по лестнице.
Сосед и отец (хором). Войдите!
Входят два французских офицера.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОЕ
Сосед, отец, два французских офицера
Сосед и отец (хором). Здравствуйте, господа офи-
церы.
Французский капитан (радостно). Вы — хозяин
дома? (Обращает внимание на немыслимый беспорядок.) Сла-
ва Богу! Хоть вы не очень пострадали!
Сосед и отец (хором). Сплошные руины?
Лейтенант кивает.
Тебя я преданно люблю (англ.).
62

Капитан. У меня для вас сначала неприятная но-
вость. А потом приятная.
Сосед и отец (хором). Сначала приятную.
Капитан. Так вот, вас освободили.
Сосед. Серьезно? (Встает по стойке смирно, видит,
что отец не реагирует, и расслабляется.)
Капитан. А потом... (Останавливается в смущении.)
Отец. Не смущайтесь.
Капитан. Так вот... (Замолкает и говорит уже другим
тоном.) Прежде всего я должен сказать вам, что я — пред-
ставитель министерства Восстановления.
Отец ничего не говорит.
В связи с этим... Гм... я занимаюсь планами на будущее.
(Лейтенанту.) Хм... Приступайте, лейтенант, я его весьма
тактично подготовил.
Лейтенант (отцу). Ваш дом выходит за красную ли-
нию.
Отец. Первый раз слышу.
Капитан (берет отца под руку и подводит к окну).
В будущем там предполагается широкий проспект, заса-
женный японскими хвойными тополями. Картину допол-
нят фонтаны и бассейны. Воздух будет напоен ароматом
деревенских трав.
Лейтенант (указывает на дверь). Боби!
ЯВЛЕНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМОЕ
Те же, входит Скаут, который сразу вытягивается по струнке.
Боби. Французский скаут явился: будь готов — всегда
готов.
Лейтенант. Можете принести.
Скаут выходит и возвращается с ящиком динамита. Поджигает
шнур и выходит. Взрыв. На сцене кромешная тьма. Декорации
рушатся. Задник. Развалины, поросшие травой. На первом плане —
куча обломков. Капитан и лейтенант сидят около трупа отца.
Сосед приподнимает ему голову — голова падает.
Капитан (вставая). Лес рубят — щепки летят...
63

Сосед (берет у него пистолет и стреляет в него).
И я того же мнения.
Стреляет в лейтенанта, который успевает убить его из пистолета.
Лейтенант. Да здравствует Франция!..
Гремит жутко фальшивая Марсельеза. Лейтенант поднимается
и выходит строевым шагом.
Конец
(по счастливой случайности совпадающий с концом пьесы).
Апрель 1947

<
От!
-LU
z
-LU
О
00
LU
с*:
О
О
О
© Société Nouvelle des Éditions Pauvert, 1965
© Перевод на русский язык, Н.Бунтман, 1998

[ из Генерального
штаба
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Генерал Джеймс Адюбон Вильсон
де ля Петардьер-Френую
Мадам де ля Петардьер, мама генерала
Генерал Дюпон д'Извини
Генерал Оторви де Бросс
Генерал Июль
Р о б е р, слуга Адюбона
Леон Плантен, Председатель Совета
Архиепископ Ролан Прикол
Генерал Кор кил ов, военный атташе СССР
Генерал Джексон, военный атташе США
Генерал Свинг-Шланг-Гонг,
военный атташе Китая
Франсина, секретарша Плантена
3*

Акт 1
КАРТИНА ПЕРВАЯ
Комната в доме генерала Джеймса Адюбона Вильсона де ля Петар-
дьер-Френую. Претенциозная, но вышедшая из моды мещанская обста-
новка — чувствуется присутствие старухи матери, ее вонючий запах изо
рта. Занавес открывается, и мы видим справа открытую дверь в ванную,
откуда слышится пение генерала Адюбона, приводящего себя в порядок.
Спустя несколько минут он появляется на сцене. Это весьма хрупкое, но
достаточно резвое, нервное создание лет пятидесяти пяти. На нем —
рубашка с расстегнутым воротом и брюки с подтяжками. Насухо выти-
рает лицо и вешает полотенце на спинку стула. Продолжает мурлыкать
что-то себе под нос, пытаясь при этом застегнуть воротничок и завязать
галстук. Это ему не под силу — он проделывает операцию пятьдесят
шесть раз подряд, но безрезультатно. В конце концов рычит от ярости,
в гневе топает ногами и орет.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Адюбон, его мать
Адюбон. Чтоб его разорвало! Мама! Мама! Ух, как
я зол! Я разъярен! Мама!
Мадам де ля Петадьер (из-за кулис). Ну что еще
случилось, малыш? (Входит нечто мерзкое, надменное, се-
дое.) Что с вами произошло?
Адюбон. Невыносимо! Противный галстук! Никак не
могу завязать.
Мать. Ладно, ладно, Адюбон, не нервничайте. Вам до-
статочно попросить маму.
Адюбон. Ненавижу, когда вещи вот так сопротивля-
ются! Это унизительно!
Мать. Что вы, Адюбон, в этом нет ничего унизитель-
ного, просто речь идет о грубой работе. Вы созданы для
того, чтобы думать, размышлять, а не для того, чтобы пор-
тить руки подобно какому-нибудь мужику.
Адюбон. Мама, но я генерал...
Мать. Вы должны быть головой вашего армейского
торса.
Адюбон. Моего армейского корпуса, мама. Надо го-
ворить «армейский корпус». Генерал армии командует ар-
68

мией. Бригадный генерал командует бригадой, а дивизи-
онный генерал командует дивизией.
Мать (завязывает сыну галстук). Так вот, Адюбон, как
говорил ваш покойный отец, вы должны быть для вашего
армейского корпуса головой, которая отдает приказы и ко-
торой беспрекословно подчиняются бесчисленные меха-
низмы организации, чей ход смазывается и смягчается тем
добродетельным маслом, что представляет собой дисцип-
лина. Вот, ваш галстук завязан.
Адюбон (целуя ей руку). Матушка, вы чудо.
Мать. Ах, Адюбон, Адюбон, если бы не я, у вас были
бы вспышки ярости по десять раз на дню. Вы правда вы-
мыли ноги?
Адюбон. Конечно, мама.
M ать. А уши? (Адюбон кивает.) Позвольте мне прове-
рить, Адюбон. Я помню, что когда вам было шесть лет, вас
невозможно было заставить вымыть уши. (Проверяет.)
M-да. Чистота этого уха представляется мне сомнитель-
ной, сын мой.
Адюбон. Мама, вы посмотрите получше. Попробуйте
кончиком полотенца. (Он снимает полотенце и протяги-
вает ей; она смотрит, качает головой и откладывает его
в сторону.)
Мать. Ах, Адюбон, какие же у вас были миленькие
ушки в шесть лет. А теперь вы превратились в вояку-вер-
зилу и делаете еще больше глупостей, чем в том возрасте,
когда вы макали кошку в суп, чтоб ее закалить. (Она сме-
ется — он смущен.)
Адюбон. Мама, неужели вы еще помните эти старые
истории?
Мать. Ну, ну, Адюбон, я знаю, молодые люди не лю-
бят, когда вспоминают их детство. Но мы одни, и оби-
жаться не стоит. Вы всегда останетесь маленьким мальчи-
ком, который не умеет сам завязывать шнурки.
Адюбон. Но сейчас я их сам завязываю, мама.
Мать. Шнурки — но не галстук.
Звонок в дверь.
Надо же! К вам должен был кто-то прийти?
Адюбон. Нет, мама.
Мать (грозит ему пальцем). Адюбон, Адюбон, вы по-
прежнему легкомысленны. Опять какая-нибудь юбочка.
69

Адюбон. Мама! Как вы могли подумать? (Тем не ме-
нее он польщен и смеется.) Робер! (Снова зовет.) Робер! Мо-
жет быть, ты откроешь?
Слышны шаги, чье-то «слушаюсь», звук открывающейся
и закрывающейся двери.
Мать. Я оставляю вас, сын мой. (Выходит.)
Входит Леон Плантен.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Адюбон, Робер, Леон Плантен
Робер (идя за Леоном). Господин Председатель Сове-
та, мой генерал. (Встает по стойке «смирно».)
Адюбон. Вольно. (Леону.) Дорогой Председатель...
Робер выходит.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Адюбон,Леон Плантен
Леон. Мой славный Адюбон. (Обнимаются.)
Адюбон. Какой приятный сюрприз!
Леон. Не для меня.
Адюбон. Как это не для вас? (В сторону.) Очень веж-
ливый человек.
Леон. Мм... Я хотел сказать, что для меня это не сюр-
приз, поскольку я знал, что зайду к вам.
Адюбон. А, правильно. Присаживайтесь, дорогой Пред-
седатель. Хотите что-нибудь выпить? Лимонад? Сладкий
оршад?
Леон. Ммм... А пастиса у вас нет?
Адюбон. А... нет, у меня только анисовка... но, знае-
те, это, пожалуй, для такого времени дня чересчур крепко...
Л е о н. Я, конечно, предпочел бы рикар, но так и быть...
покажите вашу анисовку. Скажите, Вильсон, вы способны
сориентироваться в случае какой-нибудь напасти?
Адюбон. Если речь идет о противнике... (Гордо рас-
правляет плечи.) Вильсон де ля Петардьер всегда способен
напасть на...
70

Леон. Что вы, что вы, как вы подумали, положение не
столь серьезно, (вздыхает) пока...
Адюбон. Ну, хорошо. Вы меня обнадежили. (Суетит-
ся.) Сейчас приготовлю вам анисовку.
Леон. Пожалуйста, поменьше воды.
Адюбон протягивает ему стакан, Леон пьет.
Фу! Какая гадость! Это же не анисовка!
Адюбон. О! Извините! Я вам дал мой оршад. Это по
невнимательности. (Меняет стаканы, садится.)
Леон. Я бы предпочел пастис, но раз уж... (Пьет, со-
дрогается.) Это не лучше. (Ставит стакан.) В сущности,
пить я, наверное, не хочу. (Осматривается.) Слушайте,
а у вас очень мило...
Адюбон (скромно). О... У нас все просто. Это моя
холостяцкая комнатка. Там я принимаю друзей... так го-
раздо спокойней. (Подмигивает.) Живу с матерью, но она —
женщина широких взглядов... раз в неделю устраиваем ве-
черинку... друзья приходят...
Леон. Черт возьми! Вы не скучаете... А... женщины
бывают?
Ад ю б о н. Конечно, иногда... некоторые замужем, а есть
и такие, кто часто с мамами приходят. Очень весело.
Леон (разочарованно). О, да! Это должно быть очаро-
вательно! Итак, мой дорогой Вильсон, не буду ходить во-
круг да около: положение в Европе весьма серьезно.
Адюбон (мрачнеет). К...
Леон. Да. (Уверенно.) В настоящий момент мы оказа-
лись перед стечением абсолютно непредвиденных и край-
не неожиданных обстоятельств. Я полагаю, вы постоянно
следите за экономической конъюнктурой?
Адюбон (серьезно). Господи, ну естественно, интере-
суюсь, как и подобает всякому, на кого судьба возложила
определенную долю ответственности.
Леон. Мне нравится ваша основательность. Короче,
вы видели, что получается от коров?
Адюбон. Коров?
Л е о н. А от кур?
Адюбон. Как это, кур?
Леон. От шахтеров?
71

Адюбон. При чем тут шахтеры?
Леон. Мой дорогой Вильсон, от коров получаются те-
лята, от кур — яйца, а от шахтеров — уголь.
Адюбон. Но... мм... насколько это серьезно?
Леон. Так вот, в обычное время в этом нет ничего
серьезного, потому что действует закон спроса и предло-
жения, не правда ли...
Адюбон (ничего не сечет, но делает вид). О, да, за-
кон... Естественно. Действует... Таким образом... (Изобра-
жает качели.)
Леон. Совсем по-другому... вот так. (Изображает гар-
мошку.) Однако при том, что в настоящий момент это не-
возможно, возникает исключительно затруднительная ситуа-
ция, складывающаяся таким образом, что обстоятельства
оказываются конгруэнтными.
Адюбон (врастерянности). Послушайте... ммм... я в
таких вопросах не разбираюсь. Вы не могли бы мне объ-
яснить поподробнее? Я, видите ли... мм... я солдат...
Леон. Действительно, извините меня. (Смеется с до-
вольным видом.) Я постоянно забываю о том, что начинаю
изъясняться на языке своей бывшей профессии...
Адюбон. Действительно, вы же были...
Леон. Я заведовал финансовым отделом «Орор». Ко-
роче говоря, чтобы нарисовать вам общую картину положе-
ния вещей, в настоящий момент мы страдаем от кризиса
перепроизводства. В обычное время при росте сельскохо-
зяйственной продукции можно добиться сокращения про-
мышленного производства, вследствие чего сельскохозяй-
ственные цены снижаются, а промышленные — растут; в
этот момент фермерам предоставляют субсидии, чтобы они
могли переждать и поддерживать цены на прежнем уров-
не, а в промышленности повышают заработную плату, что-
бы рабочие могли воспользоваться создавшимся изобилием
товаров; полученные субсидии фермеры используют для
закупки техники и инвентаря; соответственно, сверхпри-
были, реализованные промышленниками, возвращаются
к нам в виде социальных выплат, налогов на производство
и различных штрафов, взимаемых специальными бригада-
ми контроля под эгидой министерства. Круг замыкается
и все довольны.
72

Адюбон. (Он так ничего и не понял, но произносит
решительным тоном.) А военные за все расплачивайся.
Леон. Не больше, чем другие служащие. Сожаление
тут не уместно. Я излагаю вам методы балансировки бюд-
жета, применяемые в течение многих лет, и я не помню,
чтобы военные когда-либо жаловались на сумму в конеч-
ном счете предоставляемого им кредита.
Адюбон. Беру свои слова назад. Впрочем, я все равно
не вижу, в чем серьезность настоящего положения.
Леон. Это ужасно. В настоящий момент сельскохо-
зяйственное и промышленное производство растут одно-
временно. Вы прекрасно понимаете, что балансировка
в подобных условиях невозможна.
А д ю б о н. А может, парочку зачинщиков расстрелять?
Леон. Ну что вы, это было бы лишь паллиативным
решением. Необходимо найти выход для этой продукции,
придумать новые рынки сбыта.
А д ю б о н. А через потребителей?
Леон. Потребители — это неплохо, однако опасно при-
учать их к изобилию. Опасно и непорядочно. Изобилие
размягчает, Адюбон. Чтоб нация была здоровой, ей нужны
лишения. Но вы на верном пути. Думайте. Так кто явля-
ется идеальным потребителем?
Адюбон (просветленный, думает, затем восклицает).
Армия!
Леон. Конечно! Армия чрезвычайно выгодна, ибо по-
требитель содержит армию, а армия потребляет. Отсюда —
постоянная нестабильность, дающая возможность стаби-
лизировать. Поскольку стабилизировать можно только при
наличии нестабильности. Это всем понятно.
Адюбон (восхищенно). Видите ли, нам, людям воен-
ным, свойственно недооценивать способности государст-
венных деятелей, то есть ваши... но то, что вы мне здесь
говорите... крепко сказано.
Леон. Вы очень любезны.
Адюбон. Повторяю, крепко сказано. Чуть-чуть ани-
совки?
Леон. Она-то наоборот, вовсе не крепкая... впрочем,
раз пастиса у вас нет... (Протягивает свой стакан.)
73

Адюбон (вдруг опомнившись). Однако, Леон! Вы же
не хотите сказать!..
Леон. Да. Война.
Адюбон. Война. (Отставляет свой стакан и тяжело
опускается в кресло.)
Леон. Ну... ну... бодрее, старина... Вильсон!.. Право
же...
Адюбон. О... Леон... Это невероятно... А... быстро...
дайте мне сладкого оршада... вон... там...
Леон оборачивается и протягивает ему стакан с анисовкой. Адю-
бон пьет залпом, прищелкивает языком.
О!... хорошо...
Леон (пьет). Ну! За ваше здоровье, старина... (Пьет.)
Боже! Какая мерзость! Опять ваш оршад! А вы выпили
мою анисовку.
Адюбон. Тем хуже... хватит скупердяйничать. Устрои-
ли вы мне встряску с вашей войной. Больше так шутить
не стоит, честное слово...
Леон. Послушайте, Вильсон, это не шутка...
Адюбон. Значит, я сплю!
Леон (холодно). Я с вами дурака валять не собираюсь.
Адюбон. Я тоже.
Леон. Производители на вас рассчитывают. Нужно со-
риентироваться и взять на себя ответственность.
Адюбон. Если на то пошло, генерал за войну ответ-
ственности не несет. И вообще, ее всегда штатские объяв-
ляют.
Леон. Чего вы боитесь? За вами будут стоять пять мил-
лионов промышленников.
А д ю б о н. А впереди кто будет стоять? Толпа народа с
ружьями, пушками, саблями, и вы считаете, что это ост-
роумно.
Леон. В конце концов, вести войну — ваша профес-
сия, черт побери.
Адюбон. Моя профессия — быть генералом, и, по-
верьте, в подобных условиях это совсем невесело. То ли
дело в мирное время: регулярное продвижение по службе,
никакой тебе газетной шумихи, молодые не могут тебя об-
скакать только из-за того, что приняли участие в драке
74

или по какой-нибудь еще более идиотской причине!.. А на
войне численный состав вечно меняется, полнейший бес-
порядок и все такое прочее! Это тяжкий труд, клянусь вам.
Леон. Но за вами будет вся страна!
Л д ю б о н. Только что были все промышленники, а те-
перь вся страна. Скажите... разве во время последних вы-
боров количество непроголосовавших не составило семь-
десят пять процентов?
Л еон. Так тем более! Молчание — знак согласия!
Адюбон. Знаете, что я вам скажу, вы просто сума-
сшедший.
Л еон. Передайте мне анисовку.
Адюбон. Больше нет.
Л еон. Тогда пошлите адъютанта, пусть он принесет
литровую бутылку пастиса.
Адюбон пытается возразить.
Давайте, плачу я.
Адюбон (зовет). Робер!
Входит Робер.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Робер, Леон, Адюбон
Робер. Слушаюсь, мой генерал.
Леон. Смотри, Робер, тут триста франков, сбегай за
бутылочкой пастиса.
Робер. Она стоит восемьсот, господин Председатель.
Леон. Экие вы оба прижимистые! Так ведь и расхо-
чется вам кредиты выбивать. (Добавляет еще тысячу, ос-
тальные деньги забирает.) Вот тысяча, сдачу вернешь!
Робер. Слушаюсь, господин Председатель Совета. (Вы-
ходит.)
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Леон, Адюбон
Леон. Мм... так на чем мы остановились?
А д ю б о н. Я вам сказал, что вы сумасшедший, а в дока-
зательство моей правоты вы у меня попросили анисовки.
75

Леон. Вашей дрянной анисовки.
Адюбон. Неважно. Мне сдается, что вы совсем рех-
нулись. Впрочем, войну любят только те, у кого с сексом
не все в порядке.
Леон. С миром то же самое, особенно если его любят
генералы.
Ад ю б о н (в отчаянии). Вы понимаете, что это опасно,
в конце концов! На последней войне несколько генералов
даже погибло.
Леон. Так то немецких.
Ад ю б о н. Но теперь-то мы с немцами союзники. Кое-
кого даже в плен взяли, например, Жиро, чего раньше
никогда не случалось! Дарлана убили, и потом было полно
скверных историй — с Эстева, с Гамеленом... он, впро-
чем... выкрутился, но генералом быть — не подарок. Мож-
но сказать, расплачиваешься собственной персоной.
Леон. Ладно, ладно, есть и такие, кто потом неплохо
устроился. Возьмем к примеру Июля. Во всяком случае,
главное, чтобы вы сегодня же дали мне согласие.
Адюбон. Я вам вот что скажу: когда речь заходит о
жизни человека, тут важно одно — я, естественно, говорю
о военных — никуда не торопиться. Вот, скажем, 1914.
Достойная война. Окопы! Там, по крайней мере, у нас
было время, было понятно, что делается! А потом был тыл,
союзницы-очаровашки... Охо-хо, такой замечательной
войны, как в четырнадцатом, больше не будет.
Леон. А чем вы занимались в 1914?
Адюбон. Был адъютантом у генерала Робера при ген-
штабе. Уверяю вас, я очень скучаю по тем временам.
Л е о н. А я вас уверяю, что, когда к вам приходят и пред-
лагают начать войну, вы слишком долго раздумываете!
Адюбон. Что-то не припомню ни одного генерала,
который подтолкнул бы свою страну к войне. Возьмите
любого. Гамелена, например. Он тоже об этом говорил.
Леон. А Бонапарт!
Адюбон. Бонапарт? Хитрюга-корсиканец! Ему было
наплевать, что французы сражаются! Не будете же вы ут-
верждать, что в 1812 Россию захватила корсиканская ар-
мия, а?
Леон. Вы мелете чушь.
76

Адюбон. Вы уверены? Между прочим, в наше время,
когда весь мир погружен в глубокие раздумья, это единст-
венный способ доказать, что ты мыслишь свободно и не-
зависимо.
Леон (встает). Я вижу, что теряю время на ненужные
споры. За этот проект уже проголосовали. Я хотел воззвать
к вашему разуму, но, поскольку это безнадежно, считайте,
что это приказ.
Адюбон. Приказ?
Леон (сухо). Приказ... Государственный.
Адюбон (радуется тому, что наконец-то понял). Тог-
да другое дело. Вы меня прикроете?
Леон. Естественно.
Адюбон (снепосредственностью). Согласен. Когда?
Леон. Чем раньше, тем лучше.
Адюбон (услужливо). Отлично.
Входит Робер.
Рассчитывайте на меня.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Робер, Адюбон, Леон
Адюбон. А! Пришел! Откупори пастис. Это надо об-
мыть. Давай, дубина, поживей.
Леон. Начиная с этой минуты, вы берете на себя пол-
ную ответственность.
Адюбон. Вы меня точно прикроете?
Леон. Точно.
Адюбон (уверенно). Тогда я все беру на себя.
Робер. Ваш пастис, господин генерал.
Адюбон. Дай-ка и мне стаканчик!
Чокаются.
Выпей, солдат, с нами!
Робер себе наливает.
За наши победы!
Пьет и страшно давится, Леон и Робер колотят его по спине.
Леон. Потише.
77

А д ю б о н. Мощная штука! (Протягивает свой стакан.)
Плесни-ка еще, Робер. (Со знанием дела опрокидывает вто-
рой стакан.)
Леон. Смотрите, как у вас хорошо получается!
Ад ю б о н. Да уж... (Роберу.) Что ты здесь торчишь?
Р о б е р. Я принес сдачу, господин генерал.
Адюбон. Оставь ее себе.
Л е о н. А почему, собственно...
Адюбон. Не будьте занудой! Война все-таки!
Леон (ворчливо). Дорого она мне обойдется!..
А д ю б о н. А теперь дайте мне поработать.
Леон. Вы все обсудите со своими коллегами?
Адюбон. Без промедления.
Леон. В добрый час! (Встает.) Робер, шляпу.
Робер. Слушаюсь, господин Председатель Совета. (Бе-
жит за шляпой и пальто.) Извольте, господин Председа-
тель Совета.
Адюбон погружается в себя, принимая позу Наполеона.
Леон. Робер! (Вполголоса.) Отдай мне двести франков,
мне нужно на такси. (Делает знак, чтобы тот отдал ему
деньги.)
Робер (громко). Вы что-то сказали, господин Предсе-
датель?
Адюбон вздрагивает и подходит ближе.
Леон. Ничего! Ничего! До свидания!..
Ад ю б о н. До свидания!
Робер. Сюда, пожалуйста, господин Председатель Со-
вета.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Адюбон (один). Война! Ну и тип! Будто мне больше
делать нечего! (Проходит мимо низкого столика, где еще
стоят стаканы, бутылка и все остальное, и боясь, что его
застигнут врасплох, быстренько наливает себе и тут же
выпивает.) Хм. Неплохо. (Рассматривает этикетку.) Если
налить воды, то по цвету почти как оршад. (Берет бутыл-
ку, прячет ее в платяной шкаф, возвращается. Снова берет
78

стакан, раздумывает, наливает еще и снова возвращается.)
Мама! Мамуля!
Мать (из-за кулис.) Вы меня звали?
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
Адюбон, его мать
Адюбон. Мама, у меня к вам одна просьба.
Мать. Слушаю, сынок. Я буду рада ее удовлетворить,
если речь идет о разумном желании.
Адюбон. Мама, я хотел бы пригласить к себе несколь-
ких ребят. Можно?
Мать. Это воспитанные мальчики?
Адюбон. Конечно, мама. Они все генералы. Очень
даже хорошо воспитанные.
Мать. Адюбон, если это милые мальчики, у меня нет при-
чин вам отказывать. Пригласите ваших ребят на полдник.
Адюбон. Мамочка, а может, вы пирожок испечете?
Мать (снисходительно). Я вижу, к чему вы клоните.
Пользуетесь моей добротой.
Адюбон. Мамочка, вы прелесть.
M а т ь. А все-таки по какому поводу сей прием?
Адюбон. Просто хочется поболтать, повидаться... Это
мои хорошие приятели.
Мать. Вы что-то скрываете от меня, Адюбон. (Приню-
хивается.) Подойдите сюда.
Он подходит.
Дыхните. Сильнее.
Он выдыхает ей прямо в нос.
Какая гадость! (Дает ему пощечину.) Вы пили! От вас разит
абсентом.
Адюбон (хнычет). Мамочка, я не хотел... Это План-
тен!..
Мать. Плантен? Вы тоже знаете Плантена?
Адюбон. Леон Плантен, Председатель Совета...
Мать. Его должность не причина, чтобы с ним во-
диться! И фамилия у него плебейская!
Адюбон. Он сам пришел, заставил меня пить, почти
силком, а потом принудил начать войну.
79

Мать. Как! И вы согласились?
Адюбон. Он мне приказал, мамочка.
Мать. Есть приказы, которым подчиняться недостойно.
Ад ю б о н. Я не мог поступить иначе.
Мать. И заставил вас выпить эту мерзкую микстуру!
Адюбон. Да, мама. Я не хотел, меня фактически при-
нудили.
Мать. Хорошенькое дело! А я-то позволяю вам при-
глашать друзей.
Адюбон. Мама, но это правительство...
Мать. Правительство, правительство! Ну, погодите, су-
дарь. В качестве наказания вы останетесь без пирога.
Адюбон. О! Мамочка, все-таки...
M а т ь. А потом опять эта дурацкая война, на которой
вы портите одежду?
Ад ю б о н. Обещаю вам, что не буду часто отлучаться...
воевать будут солдаты...
Мать. Вас одного на пять минут нельзя оставить: сра-
зу безобразничать начинаете. Сегодня, Адюбон, вы доста-
вили мне много неприятностей. Так и быть, пригласите
ваших друзей, но если подобная выходка повторится, вы
будете строго наказаны.
Адюбон. Хорошо, мама. Я могу позвонить своим дру-
зьям?
Мать. Вы вольны пользоваться телефоном как вам за-
благорассудится, но в мое время приглашения рассыла-
лись с денщиком.
Адюбон. Робер не пойдет. Я лучше пошлю его за кре-
керами.
Мать. Вы преступно потакаете этому молодому чело-
веку. (Выходит.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ
Адюбон, затем Робер
Адюбон. Робер! Робер. Жалко, что мама не испечет
пирог, придется купить крекеров на собственные деньги.
(Пожимает плечами.) Что ж. У меня идея.
Входит Робер.
Робер!
80

Р о б е р. Слушаюсь, мой генерал.
Адюбон. Выйди и купи полфунта крекеров. Поде-
шевле. Знаешь, таких кругленьких с дырочкой посередине.
Р о б е р. Слушаюсь, мой генерал. Прикажете получить
деньги?
Адюбон. Купи на свои, я тебе потом отдам.
Роб ер. У меня нет, мой генерал.
А д ю б о н. То есть как! У тебя же сдача осталась!
Роб ер. У меня ее больше нет... У меня ее забрали.
Оставил на кухонном столе, а мадам...
Адюбон. Это уж слишком... мог бы со мной поде-
литься.
Роб ер. Что правда, то правда, мой генерал. Свинство
с моей стороны. Если мой генерал пожелает, я возьму из
своих сбережений.
Адюбон. О, ты слишком великодушен...
Роб ер. Если мой генерал отклоняет предложение...
Ад ю б о н. Нет, ты слишком великодушен, но я его при-
нимаю. Ступай.
Роб ер. Слушаюсь, мой генерал. (Выходит.)
ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ
Адюбон (один). Вот как должны тебя любить твои
подчиненные. (Идет к телефону.) Позвоню-ка я друзьям...
Пять... четыре... три... девять... Алло... Алло... Алло... Это
вы, д'Извини? Это Вильсон... очень хорошо, дорогой, а
вы... Я хотел вас спросить, не могли бы вы ко мне сейчас
зайти... Все будет очень скромно, только друзья... Пополд-
ничаем.
Занавес
КАРТИНА ВТОРАЯ
Действие может происходить в той же комнате, либо в столовой Пе-
тардьер, обставленной по-мещански отвратительно, на стенах портреты.
Занавес открывается. Адюбон деловито накрывает на стол к полднику,
ставит уродливую вазу с цветами. Звонок в дверь.
81

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
А д ю б о н. Робер? Ты откроешь?
Голос Робер а. Иду, иду, мой генерал.
Приглушенные голоса. Появляется генерал Дюпон д'Извини,
сопровождаемый Робером.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Дюпон, Адюбон
Дюпон. Мой дорогой Вильсон!
Адюбон. Мой дорогой д'Извини!
Дюпон. Дюпон д'Извини. Если вас не затруднит, на-
зывайте меня полным именем, или вообще никак меня не
называйте и больше ко мне не обращайтесь.
Адюбон. Поверьте, у меня и в мыслях не было...
Дюпон (холодно). Это не имеет никакого значения!..
(Осматривается.) Как у вас очаровательно! Прелестная
обстановка. (В сторону.) Какая гадость.
Адюбон. Моя мама прекрасно со всем справляется.
Она такая заботливая!..
Дюпон. Ах! Матери! Настоящие подруги воинов.
Адюбон. Как правильно то, что вы говорите. Это очень
мудро, хотя таковым не кажется, знаете ли.
Дюпон (обиженно). А мне кажется...
Адюбон. Садитесь! Чуточку анисовки?
Дюпон. Мне кажется, лучше подождать остальных...
Адюбон. Они вот-вот должны прийти... (Прислуши-
вается.) Нет...
Звонок в дверь.
Да... Все вместе. А вот и они...
Робер вводит генералов Оторви и Июля.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Адюбон, Дюпон, Оторви, Июль
Адюбон. Дорогие друзья!.. Какая точность!
Дюпон (обиженно). Получается, я раньше всех при-
шел?
82

Оторви. Нет, это мы опоздали!..
Адюбон. Послушайте, мой славный Дюпон, нельзя
же быть таким ранимым!
Дюпон. Мое имя Дюпон д'Извини. (Нарочито произ-
носит звук «д».)
Оторви. Оторви де Бросс! Очень приятно!
Июль. Июль! Весьма польщен.
Рукопожатие.
Адюбон. Ну вот, все в сборе! Если хотите, можем по-
полдничать. Садитесь, пожалуйста!..
Все садятся.
Каждый располагается, где хочет. Без церемоний!..
Июль. Мммм! Как все аппетитно!
Адюбон. Мама все-таки сделала пирог. Но я с трудом
ее уговорил. Представьте себе: она страшно рассердилась,
когда увидела, что я пью пастис... (Смеется, гордый собой.)
Ух... Как я несносен.
Оторви. Очень плохо! (Июлю.) Он что, придурок?
Июль (та же игра). У него есть, наверное, и свои
положительные стороны. (Вслух.) Вы собрали нас, чтобы
объявить важную новость. Не пора ли ее сообщить?
Адюбон. Давайте сначала пополдничаем.
Д ю п о н. Но мы сгорим от нетерпения.
Оторви. Надо же! Вы сказали «сгорим», а я бы сказал
«вскипим»!
Дюпон. Как это вскипим?
Оторви. Я говорю, что мы вскипим от нетерпения.
Июль. Чудно, но я бы сказал «засохнем» от нетерпе-
ния.
Ад ю б о н. Гореть — это когда что-то делают на сково-
родке, сохнуть — это на противне, а кипеть — в воде...
Дюпон (оторопевший, в сторону.) Я перестаю что-либо
понимать! Он полный идиот!
Июль. И все же, мой дорогой Адюбон, меня гложет
нетерпение.
О т о р в и. Да вы сами себя гложете!
Июль. Черт, мне даже есть захотелось от ваших кули-
нарных споров.
83

Адюбон. Послушайте, перед тем, как приступить к
делу, нам все же позволительно начать со светских разго-
воров! Мы так мало видимся! Воспользуемся встречей, что-
бы получше узнать друг друга! В конце концов, это первое
заседание Генерального Штаба. Прежде всего, хорошо бы
нам называть друг друга по именам, было бы гораздо сим-
патичней. (К Оторви.) Вас как зовут?
Оторви. Мишель.
Адюбон. Какая прелесть.
Оторви (скромно.) Покровитель воинов.
Адюбон. Это его единственный недостаток, но все
равно очень удачно. (Июлю.) А вы кто, дорогой?
Июль (мрачно). Филипп!
Все встают.
Все вместе. Слава мужеству обреченных. (Снова са-
дятся.)
Оторви (с ностальгией). Ах! Где то время, когда все
могли рассчитывать на звание генералиссимуса и не бо-
яться разоблачения!
Июль. Для нас-то количество звездочек нормирова-
но, а любая влюбленная парочка имеет их в любом коли-
честве.
Все вместе. О, восхитительно! Какое тонкое выска-
зывание! Как поэтично!
Июль. Какие пустяки; вот уже шесть лет, как я пере-
вожу александрийским стихом учебник по начальной воен-
ной подготовке, поэтому стоит ли...
Адюбон. Мой дорогой Филипп, я полагаю, что вы-
скажу общее мнение, если замечу, что в листве вашего
дуба таится хорошенькая крошечная лира... (Смеется.)
Все вместе. Превосходно. Прямо в точку. Как ост-
роумно!
А д ю б о н. Вы слишком добры ко мне. (КДюпону.) А вас,
дорогой Дюпон д'Извини, как зовут?
Дюпон. Хм!., мне ужасно не нравится мое имя... Ме-
ня зовут Жорж.
Оторви. Ого! Святой Георгий, побеждающий дра-
кона...
И ю л ь. А воинство святого Георгия!
84

Адюбон. Сколько у вас народу в подчинении!..
Дюпон. Этого не достаточно. Я горжусь собой. (Сме-
ется.) И не скрываю. В этом мое обаяние. А знаете, у меня
была когда-то безумная идея. Я хотел, чтобы меня все зва-
ли Богом.
Всеобщее молчание. У кого-то вид отсутствующий, у кого-то —
презрительный, у кого-то — смущенный.
Адюбон. Послушайте, Дюпон...
Оторви. По-моему, вы слишком далеко зашли!..
Июль. Мы же не палачи.
Дюпон (обиженно). Хорошо, молчу.
Адюбон. Ладно, ладно, не будем ссориться. (Предла-
гает печенье.) Давайте лучше закусим.
Звук жующих челюстей, наполняющихся стаканов.
Мишель, анисовки? Жорж, анисовки?
Оторви и Июль. Охотно. С удовольствием.
Ад ю б о н. Давайте, Дюпон д'Извини, выпейте с нами,
не сердитесь.
Дюпон (надуто). Я не обижаюсь, я дуюсь.
Июль (Адюбону). Ладно, давайте веселиться. Я знаю
загадку.
Адюбон. Она, по крайней мере, пристойная?
И ю л ь. О, конечно. Но вы над ней голову поломаете!
Оторви. Говорите скорей.
И юл ь. Да я пожалуйста, только не хочу быть навязчи-
вым.
Адюбон. Прошу вас, если она приличная, то мы бы-
ли бы очень рады ее услышать!..
Июль. Теперь я чувствую себя неловко, даже как-то
нелепо.
Все вместе. Ну, расскажите. Давайте, давайте. Со-
беритесь.
Июль. Так вот. Нужно придумать слово, не очень длин-
ное, первая буква Ж, вторая О и которое связано со славой
французской армии. (Ледяное молчание.) Ой! Что-то мне
теперь самому стало стыдно...
Адюбон. Хм... дорогой мой... однако... я понимаю,
вы начальник казарм, но даже в казарме есть какие-то пре-
делы...
85

Июль (ядовито). Так я и думал! Мне не хотелось эту
загадку рассказывать. Так и думал, что вам не понравит-
ся... Имеет отношение к первой мировой войне и славе
французской армии... это генерал Жоффр.
Оторви. Бесподобно!
Дюпон по-прежнему бледен.
Адюбон. Замечательно, старина. Замечательно. Как
изощренно... Добавьте еще анисовки, у вас пустой стакан.
Июль. Спасибо. (Пьет.)
Адюбон (остальным). Печеньица? Еще чуть-чуть ани-
совки? Жорж? Нет? Мишель? Правда не хотите?
Все вместе. Все. Спасибо. Наелись досыта.
Адюбон (кладет салфетку и отодвигает стул). Ну-с,
теперь, когда мы подзаправились, можно серьезно пого-
ворить.
Июль. Наконец-то.
Оторви. Я умираю от нетерпения.
Дюпон. Вы что, умираете?
Июль. Он умирает! Странно!
Адюбон. Значит так. (Молчит, собирается с духом.)
Отсюда только что вышел Леон Плантен.
Дюпон (сухо). У вас особые отношения.
Адюбон. Поверьте, что я к ним не стремлюсь. Тем не
менее, мы не можем закрывать глаза на то, что он мне
только что предложил. (Хихикает.) Долго он не протянет.
В двух словах — Леон Плантен требует войны.
Все встают.
Все вместе. Но это же безумие!
Адюбон. Увы.
Дюпон. Что ж, хорошо, что мы перекусили.
Оторви. Такая новость запросто аппетит перебьет. А он
вам сказал, зачем?
Адюбон. Как же. Рассказывал какие-то несусветные
истории. В общем, я полагаю, все потому, что кастрюльки
плохо продаются.
Оторви. Это же чушь, можно продавать что-нибудь еще...
Адюбон. Все остальное тоже плохо продается.
Июль. Ну, это уж чересчур, послушайте, опять мы
за все расплачиваемся. А Плантен ваш в стороне: я не я,
и лошадь не моя.
86

Ад ю б о н. Я думаю, что лошади продаются с таким же
скрипом, как и все остальное.
Оторви. Какой ужас! Послушайте, ведь ничто так не
дезорганизует армию, как война.
И ю л ь. А может, хотя бы коротенькую развяжем?
А д ю б о н. Плантен будет в бешенстве. А потом корот-
кая война... Опять выскочит куча молокососов, которые
нас оставят с носом... Нет, ничего не поделаешь, нужна
война настоящая. Поверьте, я испробовал все средства,
чтоб его урезонить.
Дюпон. Нет, в конце концов, мы не можем на это
согласиться. Серьезно, Вильсон. Надо убедить Плантена.
Давайте ему позвоним.
Адюбон. Невозможно. Он упрямый. Если вы хотите
моего совета — не связывайтесь с ним, он заморочит вам
голову своими абсолютно бредовыми экономическими тео-
риями... Я ничего в них не понял.
Июль. Я отказываюсь. Никакой войны.
Оторви. Никакой войны.
Д ю п о н. Я разделяю ваше мнение. Никакой войны.
Адюбон (встает). Господа, это приказ.
Гробовое молчание.
Июль. Вы все берете на себя?
Адюбон. Все.
Оторви. На таких условиях я согласен.
Знаки одобрения.
Но все же это очень досадно. Налейте мне анисовки,
я что-то разволновался.
Ад ю б о н. У меня есть кое-что получше. (С загадочным
видом.) Пастис. (Встает и начинает искать бутылку.)
Июль. Какая замечательная идея!
Дюпон. Мой дорогой Вильсон, мне кажется, вы де-
лаете успехи. (Хихикает.) Еще две-три войны, и вы стане-
те настоящим солдатом.
Адюбон. Вы все такой же язвительный! (Разливает
пастис.) Достаточно воды? Столько?
Остальные смешивают каждый по-своему. Адюбон наливает
себе и садится.
87

Господа, у меня к вам одна просьба: не говорите об этом
моей матери.
Июль. О войне! Конечно не скажем!
Ад ю б о н. Нет, не о войне, это пустяки, ее-то в любом
случае я буду с ней обсуждать, я имею в виду пастис. (Сму-
щенный.) Она мне запрещает его пить. (Хитро.) А я тихонь-
ко попиваю. Прямо проказник какой-то, честное слово.
Дюпон (в сторону). Я был не прав. Он клинический
идиот.
Оторви. Скажите мне, вы точно обо всем подумали?
Ад юбон. Ммм... Вам надлежит продумать детали, не
так ли... мы рассмотрим проблему в общих чертах... Один
вопрос надо решить немедленно: на что мы можем рас-
считывать?
Июль. Как на что?
Ад юбон. Я, например, не представляю себе числен-
ности войск. Сколько у нас сформированных дивизий? К при-
меру в вашей армии, Дюпон?
Дюпон. Хм... Видите ли, на самом деле, дивизия —
понятие растяжимое... Я со своей стороны... Ммм... Да...
У меня должно быть не то две, не то девять дивизий... а
теперь со всеми увольнениями, демобилизациями, вело-
сипедными гонками и прочим, наскребется, я думаю, ты-
сяч двенадцать.
Ад юбон. В каждой?
Дюпон. Нет! Всего!
А д ю б о н. Ай-ай-ай, не густо. Ничего, до поры до вре-
мени... а там глядишь, уладится.
Дюпон. Как это, до поры до времени? До какого, соб-
ственно говоря, времени?
Ад юбон. Не знаю, вам решать. Вы ведь Генеральный
Штаб. В любом случае, по мнению Плантена, чем раньше,
тем лучше.
Оторви. Плакаты готовы?
Июль. Какие плакаты?
Оторви. О всеобщей мобилизации.
Ад юбон. Ой! Действительно! Еще это! Кошмар! Впро-
чем, должны быть готовы.
Дюпон. Плакаты нужны.
А д ю б о н. С другой стороны, с помощью плакатов мы
могли бы пополнить армию.
88

Оторви. Да, но на это клюют только любители. Какая
война противная. Налейте мне пастиса.
Ад ю б о н (обращается к Оторвы). А у вас, Оторви, сколь-
ко имеется в данный момент?
Оторви. Не имеет значения, я всегда выкручусь. Са-
молеты, знаете ли, обычно во вторую очередь...
Адюбон. Я того же мнения. Зря на пехоту наговари-
вают, она классно смотрится, черт бы ее побрал! Что я
такое говорю! (Берет бутылку.) Ну что, друзья, еще разо-
чек по кругу?
Все знаком выказывают согласие.
(Июлю.) А у вас, Июль, как обстоит с танками?
Июль. Моими танками? (Хихикает.) Благодарю вас,
все в порядке. В прежнем состоянии. Абсолютно ржавые.
Ад ю б о н. Как, все те же?
Июль. Да, собранные в сорок пятом с полигонов. Есть,
само собой разумеется, опытные модели, но мы ждем, что
будут делать другие. Во всяком случае, на данный момент
нет ни одного танка, который мог бы уцелеть после при-
менения противотанкового оружия, следовательно, не имеет
смысла их проектировать. Старые отлично сгодятся... Без
лишних расходов обойдемся. Обсудим с промышленника-
ми, им решать.
Адюбон (оптимистично). Таким образом, все выгля-
дит не так уж плохо?
Дюпон. Несомненно! Я бы даже сказал, что все вы-
глядит лучше некуда.
Адюбон. Впрочем, все сводится к образованию, не
так ли? В конечном счете исход войны решает пехота, а у
французских прапорщиков образование — слава Богу, мож-
но только позавидовать. (Потирает руки.) Теперь, когда
мы выяснили суть проблемы, хорошо было бы перейти к
частностям. Перед лицом общественного мнения мы ока-
жемся в щекотливом положении... Войны ведутся столь
часто, что люди просто не обращают внимания; нужно
придумать нечто новенькое, выигрышно представить си-
туацию... Короче говоря, пропаганда тоже нужна.
Июль. Тут мы можем положиться на журналистов. Они
всегда отводили нам самые жирные заголовки. Что их, по-
нятно, устраивает, меньше для писанины остается.
89

А д ю б о н. Так-то оно так, но надо сказать, никто газет
и не читает; впрочем, все это ерунда; то, что я подразуме-
ваю под пропагандой, не газеты, а оплачиваемая реклама.
Здесь надо людей заинтересовать... Есть над чем порабо-
тать.
Д ю п о н. Как бы то ни было, есть один момент перво-
степенной важности, я хотел бы убедиться, что вы тут со
мной заодно: так вот, я полагаю, нам абсолютно необхо-
дима поддержка архиепископа.
Оторви. Мне кажется, вы попали в точку.
Июль. Важный момент.
Дюпон. Архиепископ — единственный, кому еще про-
должают верить, у него так много денег, что никто не ос-
мелится обозвать его продажной шкурой... Он скорее сам
купит всех и вся. В глазах общественного мнения это при-
дает ему солидный вес. Поверьте, я прошел через много
войн; если архиепископ пойдет с нами, победа в наших
руках.
Оторви. Может быть, попросить его прийти? Вы хо-
рошо знаете архиепископа?
А д ю б о н (смотрит на часы). Терпение, господа, я его
уже вызвал. Но ему нужно кое-что купить. Дурацкая по-
купка... Представьте себе, что в Сен-Сюльпис оказалось
невозможно найти фиолетовые носки под цвет мантии,
студенты все раскупили... и несчастному Ролану пришлось
обегать все магазины Парижа и окрестностей! Он должен
скоро прийти... По моим подсчетам, через пять минут...
(Встает и идет к двери.)
Дюпон (в сторону). Он идиот, но профессионал!
Оторви (Июлю). Что вы на это скажете?
Июль (указывая на Адюбона). Если он все берет на
себя, мне все равно.
Дюпон. Это его война, и нас она не касается.
Оторви. Что ни говори, а в наше время война связана
с определенным риском. Вспомните беднягу Роммеля.
Июль. Конечно, неприятная была история, однако по-
пробуйте вразумить тупицу Плантена.
Оторви. А тут ничего и не скажешь. Гражданские —-
смерть для армии.
90

Дюпон. Не стоит заблуждаться насчет Плантена —
в данном случае он сильно рискует.
Июль. Только не надо мне мозги пудрить, всяк горазд
на рожон лезть, когда рискуешь не своей шкурой!
Оторви. Как не крути, а нам не везет.
И юл ь. А я вам гарантирую, что Адюбон нас выручит.
В любом случае, идея с архиепископом удачна, мой доро-
гой Дюпон.
Д ю п о н. Я извиняюсь, но меня зовут Дюпон д'Извини.
Оторви. Очень удачно! Но я постоянно думаю о Ром-
меле. Что-то тут не то. В свое время меня это поразило.
Д ю п о н. Да вы по-настоящему контуженный! Послу-
шайте, вы бы сходили к моему доктору, он просто чудо.
Мгновенно избавил меня от всех комплексов.
Адюбон (возвращается). Должен скоро прийти. (Дю-
пону.) Скажите, дорогой друг, у вас были комплексы, у вас,
у солдата?
Дюпон. Жуткие. Представьте себе, превращался в пол-
ного неврастеника. Глупо, поддаешься чужому влиянию.
А потом я очень страдал от того, что педераст.
Адюбон. Правда? Что вы хотите этим сказать?
Дюпон. Мне было стыдно; на улице я краснел, зави-
дев молодого слесаря... именно слесаря. Почему, разрази
меня гром? Пойди пойми, что скрывается в глубине души
у офицера... Напрасный труд, все равно не разберешься.
Тем не менее, мой врач завершил лечение и на сегодняш-
ний день я совершенно здоров.
Июль. Слава Богу!
Дюпон. Да, теперь я абсолютно не стыжусь, что пе-
дераст. По-моему, это более чем нормально.
Оглушительный звонок.
Оторви. Звонят!
Адюбон. Спасибо! Это, наверное, Ролан! Пойду по-
смотрю. (Удаляется.)
Июль. В таком звонке есть нечто обнадеживающее.
Голос Адюбона, кричащего на Робера.
Голос Адюбона. Кретин, нашел момент! (Возвра-
щается.) Это дебил Робер проверял свой будильник.
91

Оторви. Какая странная мысль. (В сторону.) Реши-
тельно, в этом доме — одни идиоты.
Страшные удары в дверь.
Голос Робера. Иду, хозяин.
А д ю б о н. На этот раз с места не тронусь.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Те же и его святейшество архиепископ Ролан Прикол
Ролан. Слушай, твой слуга — придурок!
Адюбон (вставая). Ролан! Наконец-то... Разреши пред-
ставить тебе мой Генеральный Штаб. Генерал Оторви де
Бросс, генерал Июль, генерал д'Извини.
Дюпон. Генерал Дюпон д'Извини, если вам угодно...
Адюбон. Извините меня, дорогой друг, генерал Дю-
пон д'Извини... или, если быть точным, Филипп Дюпон
д'Извини.
Июль. Нет, это я — Филипп.
Все вместе (стоя). Слава мужеству обреченных.
Адюбон (продолжает). А это — его святейшество Ро-
лан Прикол.
Ролан (с ковбойским видом). Зовите меня Роланом,
друзья. (Садится.) Что вы тут пьете?
Адюбон. Пастис...
Ролан. Великолепно! Мне тоже.
Адюбон ему наливает.
Адюбон. Кому еще? Давайте, давайте, не каждый день
такой случай выдается!
К нему тянутся руки.
Ролан (пьет). Ммм! То, что нужно. Устал. Невероят-
но, весь город объехал.
Июль. Ваше Святейшество! Вы ведь на машине!
Ролан. Умоляю вас, не надо говорить мне «Ваше Свя-
тейшество»! Ролан. На машине, но шофер архиепископа
ездит как чайник.
Оторви. У вас какая машина?
92

Рол а н. «Тальбо», здоровая колымага... я предпочел бы
что-нибудь поменьше, но мой жезл туда не влезает. Знае-
те, дареному коню в зубы не смотрят.
Июль. На «Тальбо» ничего не стоит проехать по всем
окрестностям.
Ролан. Говорю вам, что мой шофер — лопух. Он ни-
когда никого, кроме монашек, не возил. Если старушка
улицу переходит, обязательно ее пропустит.
Дюпон. Как бы то ни было, вы здесь, и теперь мы
сможем серьезно поговорить.
Адюбон. Я просил тебя прийти, поскольку у нас тут
есть одно дельце, и мы бы хотели знать твое мнение.
Р о л а н. Вы считаете меня слишком важной персоной,
дети мои... Может все-таки обойдетесь без моего мнения?
Адюбон. Нам необходимо, скорее, твое одобрение.
Не будем ходить вокруг да около, речь идет о том, что...
Леон Плантен хочет начать войну.
Ролан. Подумаешь, все об этом знают. У него мания.
Адюбон. Он действительно хочет ее начать и прямо
сейчас. А мне, естественно, расхлебывать.
Ролан. Старина, я тебе искренне сочувствую...
Адюбон. У меня есть намерение выбраться из всего
этого по возможности в приличном виде, и я хочу исполь-
зовать в игре все козыри. Поэтому я попросил тебя прий-
ти. Скажи мне без обиняков, что такое Пий?..
Июль. Пи? 3.1416 как всегда... Извините, школьная
привычка.
Ролан. Пий? То есть как настроена церковь? Понят-
ное дело — однозначно. Суть проблемы состоит в следу-
ющем. С одной стороны, есть те, кто прав, а с другой, те,
кто неправ.
Дюпон. Действительно, наконец-то все встало на свои
места.
Ролан. Наш тезис заключается в том, что правые долж-
ны победить.
Оторви. Естественно.
Июль. Да, это замечательно.
Адюбон. Дорогой мой, вот кто решил вопрос. (Мол-
чание.) Хм. Но... как узнать, кто прав?
Ролан. Кто победит, тот и прав!
93

Июль (с воодушевлением). Восхитительно!
Ролан. Но будьте осторожны! (Пьет.) Опыт показы-
вает, что надо остерегаться путать видимую победу с ре-
альной.
Оторви (разочарованно). Тогда... Вопрос встает сно-
ва... Как отличить одну победу от другой?
Ролан. На глазок. (Дотрагивается до глаза.)
Адюбон. Не понял?
Ролан. От глаза зависит. Сразу видно. Издалека.
Адюбон. Мне кажется, это слишком смело.
Ролан. Считается, что через 5—6 лет можно будет вы-
явить истинного победителя. Тогда, если даже и произой-
дет ошибка, можно сослаться на то, что условия уже не те.
Ад ю б о н. Итак, подытожим, как прореагирует Пий?
Ролан. Я вам вот что скажу: начинайте-ка вашу вой-
ну, а там все само собой утрясется... Что бы ни случилось,
на начальном этапе я вас поддерживаю. В противном слу-
чае он лишает меня сана... и тогда? Это не помешает мне
стать кардиналом. Церковь не в ответе за человеческие
ошибки...
Ад ю б о н. Ролан, ты настоящий друг. Другого я от те-
бя не ожидал.
Ролан. Ладно, ладно, хватит нежностей. Дай мне вы-
пить, дубина.
Адюбон. Послушай! Ты меня так не называй! То ты
любезничаешь, то обзываешься...
Ролан. Да что ты, дубина, это в порядке вещей. Не
надо было такую профессию выбирать.
Ад ю б о н. Тогда долой попов...
Ролан (веселится). Какой же болван!
Дюпон (в сторону). По правде говоря, он меня утом-
ляет.
Ролан. Вместо того, чтобы паясничать, лучше бы о
войне подумал; я полагаю, вам ведь необходимо уточнить
некоторые детали. Ну и как это устроено?
Адюбон. Что?
Ролан. Ну, все... а первого отдела больше не сущест-
вует?
А д ю б о н. Он больше так не называется, им руководит
Оторви, он сможет тебе сразу объяснить.
94

Р о л а н (обращается к Оторви). Ну? Как там дела в ва-
шем отделе?
Оторви. Спокойно, совершенно спокойно; не пере-
труждаемся.
Ролан. Что-то вы все-таки знаете! Что бы вы могли
нам поведать?
Оторви. Всякую чепуху; кстати, вы в курсе, что ад-
мирал Флоралин — рогоносец?
Адюбон. Оторви! Если бы сейчас вошла моя мать...
Поосторожней в выражениях...
Оторви. Извините,.. Я привык изъясняться термина-
ми... но, признайтесь, что это сенсация.
Рол а н. О! Да... Флоралин... Просто невероятно... Обыч-
но он наставлял рога другим. Но послушайте, у вас, веро-
ятно, есть другие сведения о составе ваших войск. А прав-
да, что Плантен спит с дочкой Моллетона?
Оторви. Это всем известно. Сведения из «Говорите,
мы вас слушаем».
Ролан. Потрясающая профессия. Сколько секретов мож-
но узнать...
Оторви. У вас, положим, тоже есть свои плюсы.
Ролан. Что вы, исповедь — совсем другое дело... к
нам люди приходят сознательно... пропадает прелесть за-
претного плода. Скажите, а больше вы ничего не знаете?
А Брагтон? Что там безнравственного? Поподробнее, по-
жалуйста.
О т о р в и. Не знаю. Видите ли, я стараюсь работать как
можно незаметнее... иногда мне неудобно все время под-
слушивать под дверью.
Ролан. Но это ведь так интересно. Безобидное заня-
тие.
Оторви (с надутым видом). Было бы интереснее, ес-
ли бы я сам этим занимался, а то все узнаю через посред-
ников.
Адюбон. Гм... друзья мои, мне кажется, мы несколь-
ко удалились от темы.
Ролан. Да ладно, девственник, не красней...
Адюбон. Слушай, Ролан!
Дюпон. Ролан хотел пошутить, Адюбон. (В сторону.)
Какое убожество!
95

Адюбон. Нет, он не хотел пошутить, я его знаю, он
всегда ко мне цеплялся. И в школе тоже. Злюка против-
ный.
Июль. Не надо, не надо, выпьем по стаканчику пас-
тиса и не будем спорить. Обнимите друг друга и кто старое
помянет, тому глаз вон.
Адюбон. Ну нет! Я его обнимать не желаю!
Р о л а н. Экий ты обидчивый... Иди сюда, упрямый осел.
Обними меня сейчас же.
Адюбон (дуется). Нет. (Встает и с опущенной головой
неохотно направляется к Ролану.)
Ролан. Не будем об этом. (Обнимает его.) Вот ви-
дишь, дубина.
Адюбон бормочет нечто неразборчивое.
Что?
Ад ю б о н (продолжает игру).
Ролан (ужасается). Я тебя поздравляю! Очень удач-
но, Адюбон,..
Адюбон (идет и садится с довольным видом). Будешь
теперь знать.
Июль. Что он тебе сказал?
Ролан. Мерзавец! Он сказал: «Кадил я на тебя»!
Дюпон. Неплохо!..
Оторви. Вполне... допустимо...
Адюбон (торжествующе). А? Фиг вам с маслом, фиг
вам с маслом!
Ролан. Макаки несчастные. Если б я не сдерживался...
А д ю б о н. А ты сдержись!., моя мать может войти сюда
в любой момент. (Встает, потягиваясь.) Я думаю, нам по-
ра сделать небольшую передышку, у меня такое ощуще-
ние, что ваше внимание рассеивается... Итак, подытожим:
ты с нами?
Ролан. Слушай, старина, я тебе уже ответил, мы всег-
да с вами. Что за вопрос!
Адюбон. Это облегчает дело. С завтрашнего дня мож-
но будет приступить к разработке деталей...
Июль (встает). Господа, необходимо выяснить очень
важную вещь. (Ударяет кулаком по столу.)
Все вместе (взволнованно). Что? Вы меня напугали.
Июль, что случилось?
96

Июль. Кто будет нашим святым покровителем?
Оторви. Действительно?
Дюпон. Да, задачка!..
Ролан. Надо же! Точно! Непросто! Так, посмотрим.
(Считает на пальцах.) Святая Одилия?
Дюпон. Нет, святая Одилия уже была.
Ролан. Святая Жанна д'Арк?
Оторви. Ну нет, святая Жанна д'Арк уже замазана.
Ролан. А... вот... святой Лаврентий?
Июль. Святой Лаврентий? Вы что? Пройденный этап.
Адюбон. Ура! Эврика! Друзья мои, это замечательно!
Все вместе. Кто? Что? Кого?
Адюбон (встает). Святой Филипп!
Все (встают). Слава мужеству обреченных!
Ролан. Святой Филипп? Смотрите-ка... хм... вроде ни-
чего, а что он такого умудрился сделать?
Дюпон. Ролан, вспоминайте!
Ролан (нетерпеливо). Да знаю я, знаю, я о другом го-
ворю, о настоящем!
Июль (бубнит, будто вызубрил). Начнем с того, что их
было трое. Святой апостол Филипп родился в Вифсаиде,
проповедовал во Фригии, в восьмидесятом году был под-
вешен за ноги и распят за то, что противился культу змей.
Его праздник отмечался первого мая до тех пор, пока тот
день, к несчастью, не оказался связанным с известным
вам выходным. Есть святой епископ Филипп Гераклий-
ский, приговоренный к сожжению в Андринополе в 304 го-
ду отцом Севером и дьяконом Гермесом двадцать второго
октября. Есть наконец дьякон святой Филипп, родивший-
ся в Цезарее, крестивший евнуха из Кандасы, проповедав-
ший в Самарии и умерший в 70 году до нашей эры. За-
метьте, что его день — шестого июня!
Оторви. Шестого июня! Это знак свыше! А на самом
деле, что произошло шестого июня? (Вспоминает очень со-
средоточенно.) Какой я болван. Спутал с Варфоломеевской
ночью.
Ролан (Июлю). А вы ничего, разбираетесь! Какого бе-
рем?
Дюпон. Епископа Гераклийского, его сожгли, значит
он огнеупорный. Будет покровителем огнеметчиков.
4 Борис Виан
97

Адюбон. Отлично, Июль, я награжу вас тунисским
орденом с желтой лентой и двумя красными перевязями.
Июль. Спасибо, у меня таких уже одиннадцать... Уволь-
те... А знаете, я бы с радостью... не то чтобы я был очень
верующим, но все-таки, Ролан, вы можете мне дать ваше
благословение?
Ролан. Послушайте... Я с удовольствием, да народу
маловато. Может, пойдем лучше выпьем в «Митру набек-
рень»? Это такая забегаловка около Сен-Сюльпис, мы там
всегда встречаемся после торжественных тусовок.
Адюбон. Нет, нет, давайте здесь... Благословение бу-
дет дано, а Робер сфотографирует! (Зовет.) Робер!
Р о б е р (приходит). Я тут.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Те же и Робер
Ад ю б о н. Робер, принеси все необходимое, надо сфо-
тографировать благословение.
Робер. Хорошо, хозяин. (Выходит, приносит аппара-
туру и прочее.)
Адюбон (зовет). Принеси музыку! (Остальным.) По-
дойдите сюда, встанем здесь.
Робер приносит фисгармонию.
Прямо как ангелы Кранаха, играющие на музыкальных
инструментах.
Оторви. Можно я буду на дудочке? Я очень хорошо
на дудочке играю!..
Адюбон. Нет, нет, давайте хором. (Он устраивается
и пробует голос.)
Возвращается Робер, расставляет лампы, установки — все при-
нимают картинные позы.
Ну! Раз, два, три!
Хор. Спаси, спаси Европу
Во имя всех святых.
Вспышка.
Робер. Великолепно! Еще раз.
Хор. Спаси, спаси Европу
Во имя всех святых.
98

Дюпон (в экстазе). Ах, эта музыка! Она уносит вас!
Появляется мать Адюбона. Гробовое молчание.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Те же плюс мадам де ля Петардьер
Мать. Так, так, мне кажется, маленькой компании
весело! (Сыну.) Представь мне своих товарищей, Адюбон.
Адюбон. Хорошо, мама. (Представляет.) Ролана вы
знаете. Это Жорж, Мишель и Филипп.
Все вместе. Очень приятно, мадам. (Один за другим
подходят и вежливо целуют ей руку.)
Мать. Вкусный был пирог?
Дюпон. О, да, мадам.
Р о л а н. Первоклассный.
Оторви. Великолепный.
Июль. Изумительный, правда, изумительный.
Мать. Продолжайте веселиться, детки. Чем вы тут за-
нимались?
Адюбон. Мы... мм... музицировали, мама.
Ролан. Извините, мадам. (Адюбону.) Слушай, мне на-
до идти.
Дюпон. Мне тоже.
Оторви. И мне надо домой, за папой жена осталась
присматривать...
И юл ь. Я с вами, мне нужно быть на площади Этуаль
в шесть часов.
А д ю б о н. Вы все уходите?
Мать. Вы, по крайней мере, не из-за меня убегаете?
(Судя по интонации, ей этого очень хочется.)
Все (протестующе). Вовсе нет. Что вы, мадам. Конеч-
но, нет. Ни в коем случае... (Они направляются к матери
и каждый весело и смущенно прощается. Затем, чуть повесе-
лее — с Адюбоном. Ролан, последний, сильно хлопает по плечу
Адюбона.)
Ролан. Ладно, дубина, пока, до скорого.
Мать хмурится, все выходят.
Адюбон. Робер! Открой! (На мгновение выходит и воз-
вращается.)
Мать нюхает стаканы.
4*
99

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Адюбон, его мать
Мать. Ну, во что вы играли?
Адюбон. В игры всякие играли, болтали.
Мать. Адюбон, вы опять пили водку.
Адюбон. Мама, нет, клянусь вам!
Мать. Я понюхала ваш стакан.
Адюбон. Это не мой. Я совершенно ничего не пил.
M ать. Я не верю вам ни на грош, ну да ладно. Неуди-
вительно, что вы позволяете себе водиться с такими хули-
ганами, как этот Ролан.
Адюбон. Это мой школьный товарищ, мама...
M а т ь. Я сожалею о репутации такого лицея, как Жан-
сон де Сайи, теперь он уже не тот... Я запрещаю вам ви-
деться с этим мальчиком, он может дурно повлиять на вас.
Ад ю б о н. Дело в том, что... по роду моей деятельнос-
ти я вынужден общаться с некоторыми...
Мать. Вроде этого гнусного Плантена! Непонятно, что
вы могли в нем найти.
Адюбон. Но, мама...
Мать. Держу пари, что вы играли в войну.
Адюбон опускает голову.
Так я и знала. Кому пришла в голову эта дивная идея?
Адюбон. Плантену, мамочка. И все согласились.
Мать. Естественно. Ваш Плантен — грубиян. А с кем
вы будете воевать?
Адюбон. С кем? (Его вдруг осеняет.) С кем! Правда
ведь! Черт побери!
Мать (крик ужаса). Адюбон! Вы забываетесь!
Он не слушает ее и бросается к телефону.
Ну, погодите, сын мой! (Выходит.)
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
Адюбон (один). Алло! Алло! (Кладет трубку и снова
набирает номер.) Алло! Черт! Черт! Алло! Алло! Леона План-
тена, пожалуйста! По личному вопросу... Генерал Адюбон
Джеймс Вильсон де ля Петардьер Френую... да... по лич-
100

ному, говорю! Вы дадите мне Плантена или нет... а... План-
тен... Что? Я не сомневаюсь, что вы не имеете отношения
к Вильморену-Андрие, если я звоню в Президиум Сове-
та... Что? Гробы? Вы продаете гробы? У вас какой номер,
а? (Тишина.) Дерьмо!.. (Вешает трубку, ворчит.) Слишком
я нервничаю. Попробуем... (Медленно набирает номер.) Е...
Л... И... ноль... ноль... один... девять... Алло!.. Елисейский
ноль ноль 19. Уф. Говорит генерал Адюбон Джеймс Виль-
сон де ля Петардьер. Алло?.. Де ля Петардьер Френую?
Да, естественно, вы же не будете утверждать, что есть еще
один с таким же именем... Алло... Леона Плантена, пожа-
луйста... Председателя Совета... Что?.. Он больше не Пред-
седатель Совета?.. Ах, это шутка... Знаете ли, идиотская
шутка, друг мой... Алло... Плантен? Да... Адюбон у теле-
фона... Да... Старина, мы кое-что забыли... С кем? С кем
воевать будем?.. Что?.. Я не задаю вам дурацкие вопросы,
я задаю вам существенный вопрос... Могли бы об этом
подумать? Послушайте, наше дело воевать, а не противника
выбирать, мне кажется, это ваша забота... вы, по-моему,
носите портфель министра иностранных дел... вам напле-
вать, так и мне тоже... Хорошо... Нужно решить это безот-
лагательно... завтра утром? Согласен... тогда предупредите
Коркилова, Джексона и Свинг-Шланг-Гонга... в десять...
хорошо... до свидания... (Кладет трубку.) Охо-хо... ну и
история... и мать моя будет весь вечер строить из себя...
что за профессия... в тот день, когда на земле останутся
одни военные, станет гораздо спокойнее... и войны боль-
ше не будет... (Зовет.) Мама!.. Мама!.. (Выходит, продол-
жая зевать.)
Занавес

Акт 2
Зал заседаний у Плантена, разделенный посередине занавесом. Пе-
ред занавесом стол, стул, телефон. Около телефона — секретарша План-
тена Франсина. Денщик Адюбона Робер сидит на столе слева от сцены
и явно флиртует с секретаршей.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Франсина, Робер
Франсина. Говорите, что хотите, все равно вы меня
не настроите против Луиса Мриано.
Р о б е р. Я не собираюсь вас настраивать. Я к нему рав-
нодушен.
Франсина. Он так замечательно поет.
Робер. Нужны не слова, а действия. (Переходит к дей-
ствиям.)
Франсина. Вы что! Перестаньте! Сюда кто угодно
может войти!
Робер (отпускает ее). Конечно, но, может, кто угод-
но и не войдет... и в этом прелесть момента...
Франсина. Вы всегда говорите то, чего никто не по-
нимает.
Робер. Так поэтому... именно потому что я по-идиот-
ски говорю, я предпочитаю переходить к действиям. (Це-
лует ее.)
Появляется генерал Коркилов, невероятно русского вида.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Франсина, Робер, Коркилов
Коркилов (смущеннокашляет). Простите великодуш-
но! Товарищ Леон Плантен здесь находится?
Франсина. Он сейчас придет, если хотите, пройдите
туда, он к вам вскоре присоединится... (Провожает его
и закрывает за ним дверь.)
Коркилов скрывается.
Как я его испугалась...
Робер. Это генерал Коркилов.
102

Франсина. Все равно испугалась.
Робер (задумчиво). Форма у него красивая...
Франсина. Вам бы она больше пошла!
Робер (польщенный). Хе! Вероятно...
Снова целуются. Входит Джексон, говорит с американским ак-
центом.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Джексон, Франсина, Робер
Джексон. Прошу прощенья! А Леона Плантена здесь
нет? Он просил меня зайти сегодня утром.
Франсина. Да, месье... мм... мой генерал... please...
сюда... (Провожает его.) Very well! Сюда...
Джексон. Спасибо...
Франсина возвращается к столу и погружается в работу — не-
большая пауза — входит Ринг, все повторяется — занавес откры-
вается и виден стол для заседаний.
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Коркилов, Джексон, Свинг
Коркилов. Товарищ Свинг! Рад вас видеть.
Джексон. Так это Свинг! Какая неожиданность. Зна-
чит, вас можно встретить у Плантена.
Свинг (обоим). Меня зовут Свинг-Шланг-Гонг, если
угодно...
Джексон. О! Извините!..
Коркилов. Тысяча извинений, товарищ...
Свинг. Ничего, ничего, прошу вас простить мне это
маленькое чудачество. Но я удивлен не менее вас, генерал
Коркилов! Прекрасно выглядите! Дорогой Джексон, вы как
всегда в роскошной форме.
Жмут друг другу руки.
Вы знакомы? Коркилов, Джексон.
Коркилов, Джексон обмениваются рукопожатием.
Коркилов. Мне кажется, мы уже виделись в посоль-
стве Сан-Марино.
Джексон. Сан-Марино или Андорры?
103

Коркилов. Сейчас уже не помню: все посольства по-
хожи одно на другое. А американцев везде полно.
Свинг. Я счастлив, что внес свой скромный вклад
в соединительный союз двух героев.
Коркилов. По-моему, вы несколько преувеличиваете.
Джексон. Да, это уж слишком. Свинг... а потом ге-
нерал Коркилов вовсе не герой.
Коркилов. Ха-ха! Экий вы хитрован, вы после плана
Маршалла так шутить научились?
Джексон. Ну, не надо, отнеситесь с юмором к ска-
занному, товарищ.
Коркилов. С юмором! Начнем с того, что юмор при-
думал инженер Бубличкин в 1713 году в городе Москве.
Научно доказано.
Свинг. Друзья мои, друзья мои, не позволяйте мыс-
лям бежать позади языка.
Коркилов. Как будто у америкашек есть чему бе-
жать.
Свинг. К несчастью, да. Но нам следует немного по-
говорить о том, что привело нас сюда: я предполагаю, что
нас созвали здесь не просто так! Я лично получил особое
уведомление из моего посольства, в котором мне предпи-
сывалось явиться в распоряжение Леона Плантена для сроч-
ной конференции.
Коркилов. Ия тоже.
Джексон. Ия тоже.
Свинг. Как вы думаете, о чем будет конференция?
Коркилов. Гм...
Джексон. Ооо...
Свинг. Хм... Я вижу, мы пришли к одинаковым вы-
водам. Отдаете ли вы себе отчет в трудностях, связанных
с этим планом?
Коркилов. До малейших деталей.
Джексон. С полной ясностью.
Свинг. Тогда у вас есть передо мной некоторое пре-
имущество, поскольку я абсолютно не понимаю, что от
нас хочет Плантен.
Коркилов. Я как раз собирался об этом сказать.
Джексон. Свинг, вы перехватываете у нас инициати-
ву... не даете слова вставить.
104

Свинг. Бесспорно, мне не дано знать, что происходит
в загадочной западной душе Плантена...
Коркилов. Да, французы никогда не знают, что им
надо. И вообще, автомобиль изобрели русские.
Джексон. Ау вас ванн нет в гостиницах.
Франсина вводит Адюбона.
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Те же и Адюбон.
Адюбон. Господа...
Все почтительно кланяются.
Леона Плантена еще нет?
Свинг. Ждем.
Адюбон. Эти штатские понятия не имеют о пункту-
альности...
Коркилов. Что верно, то верно.
Джексон. Но ведь только что пробило...
Адюбон. Ни что такое дисциплина.
Джексон. Штатским она не очень-то нужна.
Адюбон. Вы, надеюсь, не собираетесь их защищать?
Коркилов. Когда американские генералы о граждан-
ских рассуждают — то хоть святых вон выноси.
Адюбон. У них отсутствует та вековая традиция, ко-
торая делает кадровых военных в Европе предметом гор-
дости...
Свинг. Позвольте... у нас тоже богатый опыт военных
действий на территории Азии.
Адюбон. Конечно, конечно!.. В мои намерения от-
нюдь не входило... а потом вы порох изобрели!
Коркилов. Неправда! Его придумал в Средние века
один поп по фамилии Шварценко... стахановец...
Джексон. Хорошо, неважно, штатский Плантен или
нет, сегодня он опаздывает. Однако, скажите нам все-та-
ки, дорогой Адюбон, может быть, вы знаете, по какому
поводу нас собрали?
Свинг (Коркилову). Что в них хорошо, это практич-
ность.
Адюбон. Видите ли... военная тайна...
105

Коркилов. А вдруг по поводу войны? Обычно столь-
ко разных поводов, чтобы собраться... показы... антрепри-
зы... трапезы...
Адюбон. В некоторой степени это касается войны...
но самую важную роль играет не то, о чем идет речь, а то,
о чем я уже много размышлял: то есть о следующем: не
думаете ли вы, что, пока не поздно, стоит проголосовать
за международный закон, предписывающий судить гене-
ралов, обвиняемых в совершении преступлений во время
войны, таким же, как они, генералам?
Джексон. Послушайте, на Нюрнбернгском процессе
генералы не очень-то пострадали..»
Адюбон. Какая разница, неприятно само сознание
того, что тебя судят штатские...
Свинг. Ваш проект заслуживает рассмотрения.
Адюбон. Если когда-либо об этом зайдет речь, вы уж
меня поддержите.
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Плантен, Франсина
Плантен входит к своей секретарше.
Плантен. Здравствуйте, дети мои... (Чувствуется, что
он торопится.) Франсина, все готово?
Франсина. Эти господа здесь, господин Плантен.
Плантен. Как! Уже! (Смотрит на часы.) Я, действи-
тельно, сильно задержался. Они все здесь?
Франсина. Их четверо, господин Плантен... по-мо-
ему, все генералы...
Плантен. Все правильно... только четверо, вы уверены?
Франсина. Да, господин Плантен... Во всяком слу-
чае, входило четверо.
Плантен. Да, такие размножаются медленно... Ска-
жите мне, какой будет антоним к слову генерал?
Франсина. Понятия не имею... солдат?
Плантен. Дегенерат. Генерал, дегенерат. Как для ад-
миралов: вице-адмирал — девица-адмирал. (Хохочет.) Идио-
тизм, правда?
Франсина. Конечно, господин Плантен. О! Извини-
те, господин Плантен... Я хочу сказать...
106

Плантен. Возьмите специальную книгу для записей
и идите за мной.
Присоединяются к генералам.
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Плантен, Франсина, четыре генерала
Плантен. Все в сборе! Отлично! Господа, вас привет-
ствует Французская республика. Что пьете?
Франсина открывает огромную книгу, которая оказывается ко-
робкой с ликерами.
Коньяк, пастис, божоле? (Пожимает всем руки.)
Коркилов, Свинг, Джексон. Божоле!
А д ю б о н. У вас нет водки с колой?
Плантен. Адюбон, может, вы будете божоле, как все?
(Секретарше.) Франсина, бутылку божоле и пять стака-
нов. (Указывает на стулья.) Садитесь, пожалуйста... Адю-
бон, вы не могли бы рассказать господам о цели нашего
заседания?
Адюбон. Слушайте, вы же прекрасно знаете, о чем
идет речь. Вот сами и объясняйте.
Леон. Адюбон, это приказ.
Адюбон. Вы меня прикроете?
Леон. Конечно.
Ад ю б о н. Хорошо. Тогда подпишите мне одну бумагу.
Леон. Какую бумагу?
Адюбон. «Трех мушкетеров» читали?
Леон. Я не могу одновременно управлять Францией
и читать.
Адюбон. Вот именно, поскольку вы ничем не управ-
ляете, вам только и остается что читать.
Леон. Адюбон, прекратите язвить. (Остальным.) Про-
шу извинить, господа, за сей незначительный инцидент,
но вы ведь знаете, что к этому дураку непросто найти под-
ход.
Коркилов. Я вас умоляю...
Свинг. Ну что вы...
Джексон. Можно еще немного божоле? Полстакана
божоле, полстакана сгущенного молока, если есть, конечно!
Секретарша в ужасе наливает ему.
107

Адюбон. Так вот, читайте «Трех мушкетеров». Нет,
лучше я вам продиктую. Берите бумагу.
Леон. Франсина...
Она берет бумагу и карандаш.
Адюбон. «То, что сделал предъявитель сего, сделано
по моему повелению и для блага государства; подпись: Леон
Плантен». Напечатайте в двух экземплярах.
Леон. Это в «Трех мушкетерах»?
Адюбон. Да.
Леон. Франсина, пометьте купить мне «Трех мушке-
теров». (Адюбону.) И много там такого, в «Трех мушкете-
рах»?
Адюбон. Постоянно.
Леон. Потрясающе!
Джексон. Чудесная книга.
Леон. Вы читали?
Джексон. Естественно, с субтитрами.
Леон (Коркшову и Свингу). А вы?
Вместе. Конечно!
Франсина печатает.
Коркилов. Бабушка Александра Дюма была русской.
Я все прочел.
Леон. А! Значит, я один такой. Неудивительно, что
Франция всегда остается в дураках во время дипломати-
ческих переговоров.
Адюбон. Вы мне бумагу подписали?
Леон. Мне лестно подписывать столь необычный текст.
Адюбон. Хорошо, налейте мне божоле. Теперь если
я прийду домой пьяный, я всегда смогу показать матери
эту бумагу.
Леон. Великолепная идея. (Наливает ему.) А сейчас
изложите суть дела этим господам.
Адюбон (встает). Война, господа! (Все встают.)
Коркилов. На вас такое часто находит?
Свинг. Не сразу же со всеми нами воевать, все-таки.
Адюбон (ссдится). Садитесь, господа, прошу вас, вы
неправильно поняли мою мысль.
Леон. Потому что вы объясняете как дурак.
Адюбон. Тогда сами объясняйте!..
108

Леон. Послушайте, Вильсон, вы просто несносны.
В следующий раз я назначу командовать Генштабом Дю-
пона.
Адюбон. Ну нет! Только не этого грязного педика!
Леон. Тогда объясняйте как следует!
Адюбон. Итак, господа, центральная проблема...
э-э... связана с современной конъюнктурой. Э-э... это...
первостепенно. Одним словом — Работа, Семья, Родина,
слава неизвестному солдату, сплотимся под трехцветным
знаменем. (Снова встает.) Война, господа.
Леон. Адюбон, вы невыносимы. Хорошо... ладно, са-
дитесь. Я беру это на себя. Итак, господа, Франция, ее
промышленники и фермеры оказались зажатыми в тиски
жестокой ситуацией, и они вынуждены прибегнуть к вой-
не, чтобы ликвидировать ненужное перепроизводство. По-
этому я поручил генералу Вильсону де ля Петардьер,
начальнику Генерального Штаба принять все надлежащие
меры. А этот кретин все уладил, но не спросил, с кем мы
будем вести эту войну. Вот почему я взял на себя смелость
созвать вас, чтобы честно задать вам вопрос: кто хочет с
нами воевать?
Свинг. Только не я. Слишком далеко.
Коркилов. Нетушки... Вы ведь знаете, мы еще не
выполнили предыдущих обязательств!
Джексон (указывая на Коркилова). Да... в конечном
счете мы оба согласны.
Леон. Господа, слишком долгое время Франция игра-
ла второстепенную роль в международной политике. Вы
прекрасно понимаете, что с таким историческим прош-
лым, как у нас, мы никак не можем ждать до тех пор, пока
вы примете решение. В этой области, как, впрочем, и в
кулинарии, в моде, шампанском или духах, мы должны
оставаться первыми в цивилизованном мире и брать на
себя инициативу. Я повторяю: с кем?
Ад ю б о н. Еще чуть-чуть божоле. Пожалуйста, Плантен.
Франсина ему наливает.
Коркилов. Слушайте, меня это не интересует.
Джексон. Мы не готовы.
Свинг. Это невозможно. Вы слишком далеко. Возь-
мите кого-нибудь еще.
109

Леон. Ну, подумайте...
Коркилов. А может, вам найти какую-нибудь страну
типа Венесуэлы. Или Огненной Земли.
Адюбон. Позвольте! Скажите еще княжество Мона-
ко! А наш престиж!
С в и н г. А если Англию?
Леон. К сожалению, это нереально. Пагубная поли-
тика Антанты уже давно свела на нет подобную возмож-
ность.
Адюбон. Может, еще вспомнить Жанну д'Арк? Или
историю с Верхней Вольтой?
Леон. Верхняя Вольта? Бррр... Тогда почему не Тра-
фальгар? Нет. Не пойдет.
Коркилов. А Италия?
Леон. Для начала военных действий нужно все-таки,
чтобы противников было двое.
Джексон. Слушайте, в любом случае мы не годимся.
Наши ребята не согласятся топать до Франции. Их слиш-
ком явно надули в 44-ом. А потом, все французы безбож-
ники.
Леон. Ах, вот оно что... тогда положение безвыходно.
Свинг. Безвыходно? Не смешите меня, глубоко ува-
жаемый Плантен. А Африка?
Леон. Что Африка?
Свинг. Объявите, наконец, войну Марокко или Ал-
жиру! Ваш народ выиграл достаточно сражений для того,
чтобы разобраться сам! И территория значительная.
Леон (смотрит на Лдюбона). А ведь он прав!
Адюбон. Он прав!
Л е о н. А ведь потрясающе!
Адюбон. Потрясающе!
Свинг. И мне пришла в голову еще одна маленькая
скромная мысль...
Адюбон. Просим вас, Свинг!
Свинг (кланяется). Свинг-Шланг-Гонг, если сия прось-
ба не слишком для вас обременительна.
Леон. Говорите, говорите, Свинг-Шланг-Гонг-Конг!..
Свинг. Так вот, если это будет происходить сейчас и
в Африке, то моя смиреннейшая страна только мечтала бы
НО

о том, чтобы быть в центре событий... Мы пошлем туда
дивизию.
Коркилов. По рукам, мы тоже пошлем!
Джексон. Великолепно! Надо обдумать!.. Можно вы-
слать вам отдельный контингент чернокожих! Не останав-
ливайтесь на Алжире и Марокко!.. Всю Африку... и это
автоматически решит расовый вопрос... Мы вам посылаем
наших, они уничтожают ваших и там остаются... А кто
останется в живых...
Леон. Хм... По-моему, более чем гениально.
Адюбон. Конечно! Конечно! (Распаляется,) Сраже-
ние! Резня! Война! Пехота! Пух! Пух! А-А... Плантен, бо-
жоле...
Леон (встает). Господа! От имени правительства Рес-
публики, я имею честь поблагодарить вас за ценнейший
вклад, внесенный вами в решение важнейшей проблемы
государственного значения. Генерал Свинг-Шланг-Гонг,
для меня будет большим удовольствием представить вас
к большому кресту Ордена Почетного Легиона.
Свинг. Ранее мне была оказана большая честь быть
представленным к этой награде пять раз., но приму... с не
меньшей радостью.
Леон. Франсина!.. Напечатайте, пожалуйста, прокла-
мацию за номером три на восковке, а пропуски забьете
черным.
Адюбон (в восторге от придумки). Удивительно лов-
ко придумано!
Франсина (убитым голосом). Хорошо, господин План-
тен.
Коркилов (Джексону). Наконец-то увидим вашу по-
следнюю модель танка.
Джексон. Да... Очень подходящий момент для испы-
таний вашего быстроходного 205-го. Идея Свинга оказа-
лась очень удачной. Немного пропаганды и все образуется
само собой...
Коркилов. Хм. Пропаганды. Пожалуй. Скорее все-
го. А вы на чем пропаганду строите?
Джексон. На медицине улучшенного образца. Безот-
казная штука. (Декламирует.) «Раненые в наши дни не по-
гибают».
111

Коркилов. Такие истории годятся для штатских. В Рос-
сии — не выйдет. У нас не бывает, чтоб военные предла-
гали кого-то вылечить.
Свинг. А потом, с научной точки зрения, позвольте
мне высказать мои скромные соображения: в сущности,
если лечить солдата с поля боя, то получается инвалид, а
ему надо платить пенсию, а это дорого, к тому же непри-
глядное зрелище, а следовательно, для пропаганды не под-
ходит. Как тонко заметил мой достойный друг Коркилов,
я также нахожу, что лучше развивать гражданскую меди-
цину; вылеченный штатский хочет стать солдатом, чтобы
доказать, что он здоров. И это великолепно.
Плантен. Все это мелочи. Суть ясна. Все согласны?
Коркилов. Уи.
Джексон. О'кей.
Свинг. Согласны, глубокоуважаемый Плантен.
Плантен. Тогда мы подпишем одно маленькое со-
глашение... Франсина...
Она входит.
Милочка... принесите мне то, что нужно... вы знаете...
Франсина. Сию минуту, господин Плантен.
Адюбон. Как... вы предугадали ход событий с такой
степенью точности? Ну, Плантен, сильно! Очень сильно!
(Остальным.) Он очень силен! (Поднимает свой бокал.) Что ж,
друзья мои, выпьем! Выпьем за спасение Империи, за тех,
кто погибнет, за счастливый конец нашего приключения
и за родинку малышки Франсины! Так выпьем! Выпьем!
Все встают и чокаются.
Господа, я имею удовольствие заявить вам, что План-
тен ведет нас всех обедать в ресторан «Серебряная башня»!
Плантен (тихо, Адюбону). Но я ничего подобного не
говорил, послушайте, вы меня разорите!
Адюбон (та же игра). Вы сами себе выбьете допол-
нительные расходы на нужды секретариата! (Встает.) Впе-
ред! Равняйсь, смирно!
Они выстраиваются в ряд и гуськом выходят.
Адюбон — замыкающий — напевает
«Встаем, поднимаемся, в «Башню» идем...»
Занавес
112

АктЗ
Вырытое крытое укрытие, в котором находятся уже всем известные
сквозные, как пулевое ранение, персонажи: Адюбон, Оторви, Июль, д'Из-
вини. Перед ними карта военных действий, на самом деле представляю-
щая собой маршрут велосипедных гонок Тур де Франс, разложенный на
участке «Швеция». То есть речь идет о карте Швеции.
Занавес поднимается. В укрытии стоят четыре походные койки. На
трех лежат Дюпон, Оторви и Июль. Адюбон, уже одетый, лихорадочно
описывает круги в свободном пространстве, впрочем, относительно сво-
бодном, поскольку оно загромождено столом и различными предметами
разговора, а сцена маленькая, ибо предполагается, что пьеса никогда не
будет сыграна в серьезном театре.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Адюбон, Июль, Дюпон, Оторви
Адюбон (разговаривает сам с собой). Охо-хо-хо-хо...
ну и здоровы вы спать! (Хихикает.) И это называется воен-
ные! (Мечется как дикий зверь или, вернее, ходит взад-впе-
ред по воображаемой четырехугольной клетке.) Дрыхнут как
колоды.
Июль (сонно). Надо же... как колоды, говорите... я бы
сказал как убитые. (Снова раздается его храп.)
Адюбон. Что?.. (Пожимает плечами.) Как колоды...
Дюпон (та же игра, что у Июля). А я... я бы сказал
как сурки... (Заваливается.)
Адюбон поворачивается к Оторви.
Адюбон (в ярости). Ну и? Давайте, давайте! Не стес-
няйтесь... Как вы сказали... Колоды? Убитые? Сурки? Хорь-
ки? Зверьки? (Расходится.) Кульки? Крендельки? (Прихо-
дит в ярость и топает ногами.) Как блаженные? Дрыхнут
блаженным сном? Ну, погодите! Я вам теперь покажу ге-
нералов! Держите! (Швыряет об пол какой-нибудь предмет,
книгу или металлическую вазочку.) Получайте!
Все лежат без движения.
Вам этого мало? Опа! (Сталкивает на пол часы, они
разбиваются с диким грохотом, он смотрит на генералов.)
Хоть бы что! С ума сойти... (Берет рожок, дует в него, не
113

извлекает ни одного звука и бросает.) Чертова железка!
(Утомленный, садится за стол.) Как же я устал!.. (Снова
встает, ложится на кровать, зевает.) Ааааааааа! (Поти-
хоньку ложится.) Бай-бай, Адюбон...
В ту же секунду раздается громкий щелчок, остальные трое са-
дятся, поворачиваются как по команде, спускают ноги с кровати,
встают и надевают фуражки. Все трое становятся вокруг Адюбона.
Июль. Эй, Вильсон? Еще не проснулся?
Адюбон (разомлевший). Что? (Тоже встает.) О-хо-
хо... ну а вы...
Дюпон. Мы... да, а что, собственно, мы?
Ад ю б о н. Довольно...
Июль. Что довольно?
Адюбон. Довольно и все!
Дюпон. В конце концов, какая муха вас укусила?
Июль. Ладно, ладно, вы же видите, что Вильсон не-
доволен... Что случилось, старина?
Адюбон (обиженно). Ничего...
Июль. Тут все свои... вы можете нам довериться...
Адюбон. Я спал как свинья.
Июль. Слушайте... нельзя сказать, чтобы нам здесь
было плохо...
Адюбон. Пусть вам это покажется смешным, но я со-
вершенно не могу спать, если мама меня не укроет.
Дюпон (раздраженно). Ну и ну...
Июль. Дюпон!..
Дюпон. Он меня в гроб вгонит со своей матерью...
Оторви. Что вы сказали?
Д ю п о н. Я сказал, что он меня в гроб вгонит...
Оторви. Значит, я правильно понял. (Берет большую
копилку.) Штраф!
Июль. Вы ведь знаете, что есть слова, которые мы
здесь не произносим...
Дюпон (пожимает пленами и опускает деньги). Я воз-
держусь от комментариев!
Адюбон. А мне разрешите уж прокомментировать!
Когда вчера утром вы разрыдались из-за того, что ваш сле-
сарь не дал о себе знать, я ничего не сказал... если кто-то
смешон, так это вы!
114

Дюпон. Вильсон, то, что вы командующий, не дает
вам права на нескромные замечания!
Адюбон. Какой омерзительный склад ума! Подумай-
те только! И мы еще обязаны жить с таким врединой!
Июль. Господа... Прошу вас...
Оторви. Если мы позволим нашим мелким разногла-
сиям перерастать в крупные ссоры, то, принимая во вни-
мание состояние бездеятельности, в котором мы пребыва-
ем, я скорее придерживаюсь мнения Июля... Это плохо
кончится.
Июль (в сторону). Ничего подобного я не произно-
сил... но я сожалею об этом... хорошо сказано.
Дюпон. Это что за история с бездеятельностью? Это
что за инсинуации? Это я-то не выполняю свою работу?
Оторви. Видите ли, Дюпон... д'Извини... я говорил
от имени всех четверых... вы прекрасно понимаете ситуа-
цию...
Ад юбон. На фронте не происходит передвижений, это
очевидно...
Дюпон (сухо). А в сорока метрах от поверхности зем-
ли вообще ничего примечательного.
Адюбон. Слушайте, вы становитесь все противнее и
противнее! Те, что сидят напротив, тоже сидят на глубине
сорока метров!
Июль. Внемлите нашему разуму, Дюпон... Минуло вре-
мя патронов и штыков! Нам в первую очередь надлежит
сохранить командиров для наших войск...
Д ю п о н. А в это время на нас нападают с тыла. (Топа-
ет ногами.) Возмутительно!
Адюбон (подмигивает). Сейчас я его успокою. Дю-
пон...
Дюпон. Вот сатана! Послушайте! Я вам предлагаю
следующее. Помните, два года назад? Когда мы пили пас-
тис...
Июль (мрачно). Помним...
Остальные — та же игра.
Адюбон. Давайте организуем полдничек... как тогда.
Дюпон. Ну нет! Скукота смертная!
Оторви. Простите?
115

Дюпон. Смертная! А я не хочу!
Июль. Штраф! (Протягивает копилку Дюпону, кото-
рый, ворча, кладет деньги.)
Дюпон. Заплатить — заплачу, но от полдника меня
увольте.
Адюбон. Какой же вы, право, некомпанейский.
Дюпон. И что вышло из вашего первого полдника!
С меня довольно!
Адюбон (обиженный). Не хотите — не надо... Я не
настаиваю, я не настаиваю... если вы такой хитрый, при-
думайте что-нибудь другое! Больше не буду вас развлекать!
Ну, давайте, давайте!
Дюпон. Есть еще ровно тридцать шесть способов уст-
роить развлечение на четверых.
Июль. Дюпон, ваши моральные устои — не причина,
чтобы предлагать нам непристойности...
Дюпон. Что вы себе позволяете! Если бы я хотел пред-
ложить вам непристойности, то, во-первых, — сказал бы
о тридцати двух способах. А потом, ничего не получится!
Вы все слишком уродливые!
Оторви. А ваш слесарь, конечно, красавчик.
Адюбон потирает руки с саркастической усмешкой.
Адюбон. Я вижу, ваше предложение пользуется та-
ким же успехом, как и мое!
Дюпон. Какие вы свиньи!
И юл ь. Мне кажется, можно было бы сыграть в одну
игру.
Оторви. Наконец-то удачная мысль!
Адюбон. Удачная?.. Смотря какая игра.
Оторви. Очень веселая. Я помню, мы всегда в нее
дома играли. Меня научил отец, и мне думается, она вам
понравится. Называется «скольковлезет».
Июль. Восхитительно!
Адюбон. Название многообещающее!
Оторви. Уверен, что вы развеселитесь. Итак, занима-
ем места.
Июль. Каким образом?
Оторви. Гм... как вбелоте, все четверо вокруг стола...
Июль. Тогда вы ошибаетесь... это как в бридже...
116

Ад юбон. Друзья мои, не надо валять дурака, это как
когда в «гусек», вот и все...
Дюпон (вспыхнув). Как на поле битвы!
Июль встает, берет копилку.
И ю л ь. У вас решительно, дорогой мой, слишком мно-
го денег... давайте... двадцать!..
Дюпон. Охо-хо. (Платит и угрюмо садится.)
Июль. Отлично, старина... вот каким надо быть... мы
тут по пустякам не обижаемся...
Ад юбон. Вы правы... пустяки... пожмем друг другу
руки, Дюпон д'Извини.
Дюпон (машинально). Повторяю, что меня зовут... (Спо-
хватывается.) Гм... ну, хорошо,
Жмут друг другу руки.
Июль (возбужденно). Так как — играем?
Все садятся.
Оторви. Погодите, старина, я пытаюсь вспомнить...
подождите... сначала нужно выбрать придиру...
Ад юбон. Ой! Я хочу быть придирой!
Оторви. Если никто не возражает, тогда я буду... да-
вайте... хорошо... придира берет двадцать колод по пять-
десят две карты, тщательно тасует и каждому сдает по
двести тридцать три... по одной... через десять кругов на-
чинает сдавать в обратном порядке... нет... через семь кру-
гов... гм...
Ад юбон (испуганно). Еще кто-то хочет быть приди-
рой?..
Дюпон. Нет, спасибо.
Июль. Вы уж сами, старина...
Оторви. Дайте секундочку подумать... (Бормочет.) Ес-
ли за красной двойкой идет четверка красной масти...
придира даст семнадцать карт тому игроку, который ходит
сразу после того, кто возьмет подряд две взятки... нет... три
взятки подряд... при условии, что хотя бы в одной из взя-
ток будет туз красной масти... а... да-да-да, припоминаю...
сначала надо выяснить, кто первый ходит... а для этого
мне нужен бузодрал... кто хочет быть бузодралом...
Адюбон. Я!
Оторви. Нет... вы уже придира... Дюпон, может вы?
117

Дюпон. Спасибо, нет.
О т о р в и. А вы, Июль?
Июль. Я, пожалуй...
Оторви. Тогда я буду. Хорошо. Начинаем с того, что
каждый из игроков дает бузодралу пятьсот франков для
оплаты услуг...
Ад юбон. Скажите на милость! А придире как же?
О т о р в и. О, это совсем разные вещи... вы сами вызва-
лись... а так бы жребий бросали... а бузодрала кооптирова-
ли... Одна из прелестей этой игры — абсолютная неспра-
ведливость.
Адюбон (бурчит). Пятьсот франков... Хорошо хоть
военное жалование есть, а то бы...
Все трое платят.
Июль. Дальше, Оторви, это начинает становиться все
увлекательнее...
О т о р в и. Не торопитесь... Это все-таки достаточно за-
путано.
Адюбон. И вы это называете «скольковлезет»?
Оторви. Да... просто так это у нас в семье называ-
лось. Гм... ну вот... бузодрал начинает с того, что выходит
из игры и обходит вокруг стола три раза, держась за нос.
(Он проделывает это и резко останавливается.) Я вот
подумал... а у нас есть двадцать колод по пятьдесят две
карты?
Июль. Ей-богу... Не знаю... Адюбон, как вам кажется?
Адюбон. Конечно нет, мама никогда не разрешала
мне играть.
Дюпон. Лично мне карты отвратительны.
Оторви. Тогда наверное, не стоит продолжать. Тем
более, я и правил не помню.
Адюбон. Уф! Перерыв.
Оторви. Но если вы настаиваете, есть еще «таладыз-
татзынка».
Июль. Хм...
Дюпон. Мнда...
Адюбон. Мне кажется это менее многообещающим,
чем «скольковлезет».
118

Оторви. Кстати, я тех правил тоже не помню, но вро-
де это было действительно весело.
Молчание, каждый тарабанит все громче и громче по столу.
Дверь резко открывается. Входит Робер в военной форме, держа
сложенную газету.
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Четверо генералов, Робер
Робер. Газета!
Все набрасываются на газету.
Адюбон (делает волевой жест). Разрешите!
Остальные садятся.
(Берет газету.) Спасибо, Робер!
Р о б е р. Не за что, мой генерал.
Адюбон. Вольно!
Робер уходит.
Дюпон. Новости! Быстро!
Июль. Что нового?
Оторви. Ну, читайте!
Адюбон с благоговением разворачивает газету — «Фигаро» без
единого слова, белый номер, прошедший через цензуру.
Адюбон. Сами смотрите! (Переворачивает газету.)
Дюпон. Что ж... слава Богу! По крайней мере, цензу-
ра работает...
Июль. Только она, наверное, и работает! (Бросает
взгляд на Оторвы.)
Ад ю б о н. Оторви... а ваша служба случайно... не пере-
усердствовала?
Оторви. Хм. Знаете... народу нельзя все говорить...
есть новости, которые могут его взволновать...
Адюбон (показывает на газету). А вы не думаете, что...
Оторви. Нисколько! Нет новостей — хорошие новости!
Июль. Верно!
Адюбон. Совершенно верно!
Оторви. А кстати, в таком виде бумага может быть
отлично использована для будущего номера... Потрясаю-
119

щая экономия! И вы можете убедиться в том, что это
позволяет читателям получать газету на двенадцати стра-
ницах.
Адюбон считает.
Ад ю б о н. Действительно, двенадцать!
Оторви. Очень важно с психологической точки зре-
ния...
Адюбон. Я вас уверяю...
Дюпон углубляется в газету. Тишина. Та же игра, что и несколь-
ко минут назад, барабанная дробь пальцев по столу, все громче
и громче, затем она резко обрывается.
Можете вы мне сказать, наконец, почему нам никак не
удается сделать так, как раньше?
Июль. Это вы у нас спрашиваете?
Адюбон. Я в полном изумлении.
Июль. Так ведь война, что ж вы хотите...
Дюпон встает и протягивает ему копилку. Июль подчиняется
общей повинности.
Адюбон. Ну, конечно, как же я забыл... А во всем
Плантен виноват. Мне мама говорила, что не нужно с ним
водиться.
Слышны пушечные выстрелы.
Что такое? Что происходит... Боже мой! Можно подумать,
что ...
Июль (взволнованно). Похоже на ...
Дюпон (в восхищении). А! Наконец-то!
Оторви. Наконец-то? Вы окончательно взбесились!
Вам не кажется, что уже достаточно неприятностей такого
рода?
Снова появляется Робер.
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Те же и Р о б е р
Робер. Мой генерал... к вам гости...
Адюбон. Какие гости... Ты мне сначала скажи, что
там за шум?
120

Po б ер. Капитан, комендант форта решил произвести
салют в честь гостей... ммм... пушки начали ржаветь, и он
подумал, что неплохо было бы пустить их в дело, а солда-
там размяться...
Адюбон (в ярости). Пойди скажи ему, что это кре-
тинская идея... только разбазаривать все... и доведи до его
сведения, что я этого слышать не желаю. Фантастика. Кто
здесь командует?., он будет оштрафован... пятьдесят фран-
ков в копилку!
Робе р. Я ему передам, мой генерал...
Адюбон. Ты мне лучше скажи, что за гости?
Роб ер. Господин Председатель Совета, мой генерал...
с ним еще офицеры... генерал Коркилов... Его святейше-
ство Прикол... генерал Свинг...
Ад ю б о н. А Джексон?
Роб ер. Я его не видел, мой генерал...
Адюбон. Неслыханная неразбериха!
Робер собирается уйти.
Подожди. (Идет к карте.) Кто сегодня вечером выиграл
этап?
Робер. Робик, мой генерал... Бартали пришел вторым!..
Адюбон.Ас Кобле что случилось, а? Начал, как два
года назад... Охо-хо... (Втыкает в карту флажок.)
И юл ь. А я уверен, что Бике сойдет с этапа Стокгольм-
Мальме...
Адюбон. Вы смеетесь, Июль... Бобе запросто выиг-
рает...
О т о р в и. С тех пор как Тур де Франс стали проводить
в Швеции, я перестал что-либо понимать... раньше хоть
можно было сориентироваться: Галибье, Изоар... А теперь
поди разберись...
Дюпон (саркастически). Уж не сложнее чем «сколь-
ко влезет»...
Июль. Радоваться надо, что шведы согласились! А ес-
ли бы пришлось гонки в Азербайджане проводить...
Робер. Простите, господа... (Обращается к Адюбону.)
Мой генерал... Я могу пригласить?
Адюбон. Конечно... давай скорее, погоди... У тебя есть
что-нибудь выпить?..
121

Po б ер. Ой, нет, мой генерал... У меня денег нет...
Адюбон. Между прочим! (Протягивает руку.) Ото-
рви, раз вы уже не бузодрал... (Обращается к Дюпону и
Июлю.) Я предлагаю вам принять участие в покупке на-
питков...
Дюпон. Только не анисовку!..
Оторви (Адюбону). Извините, пожалуйста... вот ты-
сяча пятьсот франков... И еще пятьсот от меня...
Ад ю б о н. Гм... купи бутылку портвейна... тысячи хва-
тит...
Роб ер. Слушаюсь, мой генерал... (Выходит.)
Адюбон. Отлично! (Третью купюру прикарманивает.)
Давай-ка в столовую... принеси пирожных... (Потирает
руки.) Все-таки маленький полдничек соорудим...
Дюпон. Просто страх берет, сколько в вас штатского,
генерал...
Адюбон (суетится). Все приготовим! Скатерочку...
Ни у кого нет скатерочки?
Дюпон (в отчаянии). И что прикажете делать со ска-
терочкой?
Адюбон. У мамочки всегда во всех комодах лежали
скатерочки — очень удобно было. (Ищет.) Так... что же
взять вместо скатерочки? (Июлю.) Июль... Вы по-прежне-
му носите желтый шарф?
Июль. Вообще-то да.
Адюбон. Очень хорошо... Вы мне его не одолжите?
Июль. Послушайте, как-то неудобно... он весь запач-
кается...
Адюбон. Вы отказываетесь?
Июль. Должен ли я считать сие ультиматумом?
Ад ю б о н. Июль, дайте мне ваш желтый шарф. Это не
ультиматум, а приказ.
Июль. Раз приказ, тогда другое дело! (Идет за шар-
фом.)
Адюбон. Цветы... цветочков надо бы. Ничто так не
радует глаз, как букет ноготков.
Оторви (в задумчивости). Может, кто-нибудь из них
вспомнит все правила «скольковлезет».
Дюпон. Надеюсь, этого не произойдет.
122

Адюбон. Что бы придумать... Дюпон, у вас нет слу-
чайно китайских фонариков?
Дюпон. Чтоб вас разорвало и прихлопнуло, мне боль-
ше делать нечего, как носиться вдоль линии фронта и раз-
махивать китайскими фонариками?!
Ад ю б о н. А у меня всегда были... на мой день рожде-
ния их всегда вешали в столовой вокруг люстры.
Дюпон (в бешенстве). Слушайте, долго вы будете нам
кишки на руку наматывать со своими воспоминаниями
юного маразматика? Сдохнуть можно!
Июль. Хм... штраф, старина... (Передает ему копилку.)
Дюпон (в ярости). Черт бы вас побрал! (Собирается
выйти, но сталкивается с Робером, который перед тем, как
войти, пропускает небольшую группу людей.)
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Те же и План те н, Коркилов, Свинг и Робер
Плантен (своим товарищам). Вот и мы. (Обнимая
Адюбона.) Вильсон! Мой дорогой! Как я рад, что вы все
живы!
Адюбон. О! Плантен... Мне неловко... ничего не го-
тово... вы приехали совсем неожиданно: так долго добира-
лись — и в подобный кавардак!
Плантен. Старина... удовольствие видеть вас с лих-
вой возмещает все неудобства!
Адюбон. Мне, правда, неловко... (Приветствует ос-
тальных.) Дорогой генерал Коркилов... Свинг-Шланг-Гонг...
вы еще не знакомы с моим Генеральным Штабом... Джек-
сон. Оторви де Бросс, Июль...
Рукопожатия, приветствия и тому подобное. К концу церемонии
приходит Ролан Прикол, в руках у него бутылка.
Р о л а н. Я застукал твоего придурка-денщика за дегус-
тацией содержимого бутылки... тебе давно пора бы изба-
виться от этого осла... Вот, что осталось...
Входит Робер с двумя тарелками крекеров.
Адюбон. Робер! Ты, что ли, в вино вник?
123

Р о б е р (архиепископу). Я им сейчас правду расскажу,
ваше Святейшество!
Ролан. Молчи в тряпочку, дурак... Я изложил свою
версию... правильную. (Сует ему деньги.)
Робер раскладывает печенье и уходит, Ролан, Коркилов и Ринг
начинают тихонько класть еду в кулек.
П л а н т е н. Мой дорогой Вильсон, у нас слишком ма-
ло времени, и я буду очень краток. В данный момент мы
объезжаем линию фронта с инспекцией, и я не смог не
воспользоваться случаем, чтобы навестить вас. В целом,
все хорошо.
Адюбон. Понятно.
П л а н т е н. Но вы должны быть в курсе.
Адюбон. Видите ли, в газетах ничего особенного не
вычитаешь, а мы никуда не выходим. По-моему, если вся-
кие там партии начинают шевелиться, работать как следу-
ет невозможно. И мы довольствуемся минимумом.
Плантен. Да... старые добрые соревнования...
Все ностальгически кивают.
Дюпон. Господин Председатель Совета, скажу вам от-
кровенно, мне кажется, что скука тут невыносимая.
П л а н т е н. А... и вы туда же? Заметьте, мне ведь тоже
невесело.
Оторви. А как вы с этим боретесь?
Плантен. Вот, инспектирую. В обществе этих гос-
под, честно говоря, не соскучишься. (Указывает на обжи-
рающуюся троицу.)
А д ю б о н. А поконкретней?
Июль (тихо, обращаясь к Оторви). Смотрите, насто-
ящий начальник... Прямо к делу.
Плантен. Как я уже говорил вам, новости велико-
лепные. Экономика Франции наконец-то в полном упадке.
Ад ю б о н. Хм. А так и надо?
Плантен. Что вы имеете в виду? Тут мы, политики,
и сможем показать, на что мы способны... Вот как я себе
все представляю: вы быстро заканчиваете войну — естест-
венно, нашей победой — а мы приводим все в порядок.
Июль подходит и протягивает Плантену копилку — тот в недо-
умении.
124

П л а н т е н. Это что такое?
Июль. У нас тут штрафы... за запрещенные слова...
Плантен. Ой, не могу вам сказать... меня тоже ошт-
рафуют... не расстраивайтесь, вас предупредят, если
что.
Адюбон. Ну уж ладно... (Плантену.) Так... хорошо...
ваша точка зрения мне ясна, но как только вой... хм... вой-
ска прекратят свои действия... естественным образом
Июль каждый раз стоит наготове с копилкой и всякий раз разо-
чарованно ее убирает.
вы срежете наши во... возросшие кредиты?
Плантен. Само собой разумеется.
Адюбон. И вы хотите победы?
Плантен. Что за вопрос!
Адюбон. Послушайте... сожалею, но боюсь, что сей-
час это вряд ли возможно...
Плантен. То есть как? Вы что, Вильсон! Неслыхан-
но! Меня не интересует ваше мнение!
Адюбон. Это приказ? Вы меня прикроете?
Плантен. А чем я все время занимаюсь?
Адюбон. Тогда согласен! (Остальным.) Будем считать,
что она... что все закончилось, ребята...
Июль с расстроенным видом держит копилку.
Дюпон (в ярости). Ну нет! Не так быстро!
Адюбон. И все-таки... в принципе... после следую-
щей победы...
Дюпон. Вы меня обнадеживаете! С демобилизацией
чуть-чуть подождем!
Адюбон. Мой дорогой д'Извини... Я предлагаю вам
взять на себя выполнение предстоящей операции...
Дюпон. Согласен... Я пойду соберусь?
Адюбон. Идите! Идите! Большой ребенок!
Дюпон. Уф! (Прощается и выходит.)
Плантен. Ваши подчиненные удивительно держатся!
Адюбон. Да... мм... они у меня под присмотром...
Плантен. Я на вас рассчитываю!
Адюбон. К вашим услугам!
Плантен. Я полагаю, что это надо спрыснуть...
125

А д ю б о н. Давайте спрыснем... если только эти три олу-
ха все не выдули.
Рассаживаются.
Робер!
Выскакивает Робер.
Робер. Мой генерал?
Адюбон. Сбегай еще за одной!
Робер (характерный жест — потирает большой палец
об указательный).
Адюбон. Денег, опять денег! Сколько можно! Возьми
у Плантена! Или у Ролана.
Ролан встает.
Ролан. Что-что? Что он у меня собирается просить?
Адюбон. Башлей...
Ролан (прыскает). Башлей! Слушай, дубина, твой жар-
гон устарел, как рваная ряса... (Достает из кармана купю-
ры.) Вот тебе бабки.
Робер (обиженно). А я всегда говорил «капуста».
Р о л а н. У меня-то должность поважнее твоей. Ну, живо!
Робер убегает, потом появляется с бутылками и снова уходит.
Адюбон (с чувством). Ты по-прежнему на меня боч-
ку катишь, а я ведь рад видеть тебя, кретин!
Ролан. Осталось только всплакнуть!
Адюбон. Как ты меня бесишь...
Ролан (хлопает его по спине). Пошли выпьем.
Присоединяются к остальным.
Оторви. Представьте себе, было настолько скучно,
что я пробовал научить их играть в «скольковлезет» (гром-
кий смех), но ничего не вышло!..
Плантен. Сочувствую вам, друзья... к счастью... все
скоро кончится!..
Июль приготовил копилку, но раздумал и поставил ее назад.
Июль. Смотрите-ка! Быстро вы научились!
Корки л о в. О да, ужасно, стратегические просчеты,
да, да, понимаю...
126

Свинг. Почему вы так думаете? Вы полагаете, у нас
людей на кусочки режут?
Оторви. Конечно... первый раз, наверное, здорово...
но я предпочитаю менее шумные игры...
Адюбон. А вот я всему предпочитаю полдники, как
сейчас, с добрыми друзьями...
Коркилов (обращаясь к Оторви). Русский народ...
всегда славился салонными играми!..
Оторви (заинтересованно). Да? Надо же!
Рол ан. Дети мои, а не спеть ли нам песенку?
Адюбон. Восхитительная идея! (Июлю). Июль, вы мо-
жете оставить в покое вашу копилку? Давайте споем ка-
кую-нибудь песню!
Рол а н. А.
Коркилов (продолжаяразговаривать с Оторви). А вы...
русскую рулетку знаете? (Показывает револьвер, вынимает
пули.)
Адюбон. Ребята, я первый... (Почесывает шею.)
Коркилов. Оставляете внутри один патрон... крутите
барабан... как в лотерее...
Оторви. Ну и...
Коркилов. Хватит! Не жульничать! Игра так игра!
Крутите барабан и оп! (Стреляет себе в висок — никакого
результата.)
Все покатываются со смеху.
Ха-ха!
Оторви (зеленеет). Да... и что...
Коркилов. Попробуйте! (Протягивает пистолет.)
Оторви страшно волнуется, возится с револьвером, а Адюбон тем
временем затягивает песню.
Адюбон. Вперед
Вперед
Вперед вперед вперед
Вперед бодрым шагом
Под лиловым флагом
Вперед
Вперед.
Аплодисменты.
127

А теперь ногами!
Все (топают). Бум! Бум! Бум! Бум! Бум! Бум! Бум!
Бум!
Ролан. Теперь я! (Чешет шею.)
В это время Оторви решается, стреляется — без результата и,
обрадованный, заразительно смеется вместе с Коркиловым.
Минуточку внимания!
Вперед
Вперед
Вперед вперед вперед
Вперед четким шагом
Под зеленым флагом
Вперед
Вперед.
Остальные топают ногами. Оторви передает револьвер Свинг-
Шланг-Гонгу, который хлопает себя по ляжкам, берет оружие
и тихонько просит объяснить, как им пользоваться.
Июль. Теперь я, теперь я, я отлично придумал!
Вперед
Вперед
Вперед вперед вперед
Вперед быстрым шагом
Под пунцовым флагом
Вперед
Вперед.
Ад ю б о н. О! Июль! Вам пора поступать в Академию...
Всеобщее воодушевление. Свинг спускает курок, раздается вы-
стрел, Свинг падает.
Адюбон. Что случилось?
Коркилов. Ничего особенного! Мы играем в русскую
рулетку!..
Адюбон. А! Великолепно! Теперь вы, Леон... Можно
я буду вас так называть?
Леон (поет). Буду очень рад!
Вперед
Вперед
Вперед вперед вперед
Вперед скорым шагом
128

Под бордовым флагом
Вперед
Вперед.
(Та же игра.)
Ролан берет револьвер, стреляется и падает замертво. Коркилов
и Оторви корчатся от смеха.
Скажите, пожалуйста, а занятная получается эта ваша иг-
ра... дайте взглянуть. (Берет револьвер.)
Коркилов (поет). Вперед
Вперед
Вперед вперед вперед
Вперед медным шагом
Под чугунным флагом
Вперед
Вперед
(Весь скрючивается.)
Леон падает замертво, пуля задевает Коркилова, который тоже
обрушивается на пол.
Адюбон. Восхитительно! Двоих одним ударом! Теперь
вы, Оторви!
В это время Июль хватает револьвер, с ним происходит то же,
что и с предыдущими в конце куплета.
Оторви. Вперед
Вперед
Вперед вперед вперед
Вперед вперед задом
с выстиранным флагом
Вперед
Вперед.
Адюбон. Потрясающе... (Берет револьвер.) Объясни-
те мне, как тут надо... сами веселитесь...
Оторви. Детские игрушки! Кладем пулю в барабан...
крутим... и стреляем... вот так... (Падает замертво.)
Адюбон. Зосхитительно! Теперь я! (Заряжает, кру-
тит барабан.) Ра^... два... три... (Ничего не происходит.) Ха-
ха-ха! Мимо! (Стреляет еще раз, с гвоздя падает картина.)
Хе! Перелет! (Пробует еще раз застрелиться, падает за-
мертво с криком: «Я выиграл!»)
5 Борис Виан
129

Внезапно раздается мелодия Марсельезы, наигрываемая на ду-
дочке, через сцену проходит Дюпон в парадной форме, с саблей
через плечо и тащит за собой пушку на колесиках, напевая.
Дюпон. Вперед
Вперед
Вперед Вперед Вперед
Вперед пьяным шагом
Под безумным флагом
Вперед
Вперед.
Занавес

>
<
CD
О
с;
О

с/)
ZD
4|_U
LU
LU
h—
<LU
I—
3
© Bourgois
© Перевод на русский язык, Н.Бунтман, 1998

Одноактная комедия
ПЕРСОНАЖИ
Клод Коленвал, поклонник,
затем соблазнитель Люси Бонно
Франсис Л опее, любовник Люси
Антуан Бонно, муж Люси
Шарль, шофер Антуана
Люси Бонно, супруга Антуана
Единственный акт
Квартирка Клода Коленвала. Двери — там, где надо, жуткие зеленые
занавески, отгораживающие альков, на стене — крутой Пикассо.
ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ
Клод, Франсис.
Клод — один, сидит и чем-то занимается. Например, шьет. Точ-
нее штопает носки. Слышен жуткий шум и звон, в тот же миг
дверь открывается и появляется нечто вроде привидения — че-
ловек с забинтованной головой.
Клод. Мама!
Франсис. Спокойно! Это я!
Клод. Ну и нагнал же ты страху! Потрясающе. Почти
неделю так ходишь, а я все привыкнуть не могу.
Франсис. Я тоже. Убрал бы ты свою треклятую ве-
шалку.
Клод. Надо подумать.
Франсис. А может, сразу убрать, пока ты будешь ду-
мать.
133

Клод. Неплохая мысль. (Выходит и приносит ее.) Вот.
Теперь у меня не будет каждый раз сердце из груди вы-
прыгивать. (Ставит вешалку в угол, причем неудобно, Фран-
сис явно наткнется на нее снова.) Ну? Как дела? Что изрек
доктор?
Франсис (вярости). Я этого кретина не видел.
Клод. Как это?
Франсис. Его секретарша заявила, что он консуль-
тирует только с половины шестого!
Клод (незаметно потирая руки). Ведь в это время Лю-
си приходит!
Франсис. Именно... поэтому я не согласился! Я ни-
когда не назначал встреч на это время! (Подозрительно.)
А это не ты случайно?
Клод (с невинным видом). Что я?
Ф р а н с и с. Ты случайно не перенес встречу, чтобы по-
быть с ней наедине?
Клод (показывает ему язык). Спятил, что ли! Ты меня
в этом подозреваешь?
Франсис. Сначала прекрати гримасничать.
Клод. Да я... как ты мог ...
Франсис. Челюсть вывихнешь. (Ищет, куда сесть.)
Как ужасно от кого-то зависеть!
Клод. Ей-богу, странно слышать обвинения в таком
коварстве. (Он в восторге.)
Франсис. Честно говоря... я подумал, что это ты.
Клод (торжественно). Послушай, Франсис... ты уже
полгода здесь живешь...
Франсис. Шесть месяцев и шесть дней...
Клод. Как тебе больше нравится... Вот уже шесть ме-
сяцев и шесть дней, как ты у меня здесь живешь. Разве
я не проявлял величайший такт?
Франсис. Проявлял.
Клод. Разве я не уважительно относился к твоей бли-
зости с Люси?
Франсис. Да... не считая тех двенадцати раз, когда
ты по ошибке заходил в ванную и тех ста восьмидесяти
хлебных катышков, которыми мне приходилось затыкать
замочную скважину... в целом, ты вел себя пристойно.
Клод. Разве я волочился за Люси?
Франсис. Волочился. Но ничего не вышло.
134

Клод. Разве я не отказался от своих намерений?
Франсис. Нет.
Клод (оскорбленно). О! Ты наглец.
Франсис. Я страдаю.
Клод. Слушай, старик, нельзя так ревновать!
Франсис. Как ужасно жить в тоске!
Клод. Ты живешь в тоске уже шесть дней, но через день-
два это кончится, и все не так страшно, как ты думаешь.
Франсис. Поклянись, что ты не воспользовался мо-
ментом, чтобы...
Клод. Поухаживать за Люси?
Франсис. Да.
Клод. Во-первых, ради такой чепухи не клянутся.
Франсис. Клод, ты с ней переспал!
Клод. Клянусь тебе, нет! Не успел еще!
Ф р а н с и с. Ты чудовище!
Клод. Интересно, а тебе-то что? Ты ведь мужа ее об-
манываешь!
Франсис. Это совсем другое дело. Во-первых, мы
с ним дружим шестнадцать лет...
Клод. Как это?
Франсис. Долго объяснять.
Клод. Тогда я могу считать тебя другом... Следова-
тельно...
Франсис. Ты мерзавец. Люси — честная женщина.
Клод. Только не со своим мужем.
Ф р а н с и с. Ты споришь как ребенок. (Встает, идет и
наталкивается на вешалку.) Черт возьми! Какой идиот...
Клод. Ты мне сказал ее переставить, я и переставил!
(Убирает ее в другое место.)
Франсис. Я тебе не говорил ставить ее мне под ноги!
О, Господи, скорей бы с меня сняли эти пеленки, и я пе-
рестал быть предметом всеобщего содрогания!
Клод. Ты не можешь быть предметом всеобщего со-
дрогания, пока твоего лица не видно!
Франсис (обиженно). Премного благодарен.
Клод. Прости, я не это имел в виду.
Франсис. Но ты это сказал.
Клод. Слушай, ты чересчур обидчивый...
Франсис ищет буфет и собирается намазать себе бутерброд.
Что ты хочешь?
135

Франсис. Бутерброд себе сделать. Умираю с голода.
Клод. Тебе помочь?
Франсис (ворчливо). Обойдусь как-нибудь. (Неловко
отрезает себе хлеба и кладет сверху рокфор.) К счастью,
я еще способен сам себе приготовить еду.
Клод. Боишься, что тебя отравят?
Франсис. Кретин!
Клод смеется.
Ну, что, поможешь?
Клод. Иду. (Смотрит на часы.)
Франсис. Ой! А который час?
Клод. Без пяти пять.
Франсис. Черт, надо идти.
Клод. Я как раз собирался тебе сказать.
Франсис. Люси придет, как обычно, в полшестого.
Клод. Я ее тем временем развлеку.
Франсис. Я буду в шесть.
Клод. Хорошо, хорошо!
Ф р а н с и с. До скорого!
Клод. Пока!
Франсис. И без шуточек! Впрочем, я еще позвоню!
Клод. О, Господи!
Франсис. Что поделаешь, ревность...
К л о д. Да я скромный!
Франсис. Исключительно!
Клод. С тех пор, как ты здесь, неприятностей у тебя
не было... Если мне захотелось бы тебе досадить, я бы пре-
дупредил ее мужа! И ты меня упрекаешь в гадостях! Я уже
собирался ему позвонить!
Ф р а н с и с. Ты этого не сделаешь! О том, что я тут, не
должна знать ни одна живая душа!
Клод. Хорошо, хорошо! Но ты больше меня не оби-
жай...
Франсис. За все тебе, конечно, спасибо...
Клод. Какой ты все-таки! По-прежнему меня подо-
зреваешь!
Франсис. Хорошо. Я вернусь в шесть. Видишь, я те-
бе доверяю.
Клод. Ладно! Беги.
136

Франсис. Бегу. (Натыкается на вешалку.) Проклятье!
Клод. Извини, пожалуйста... (Переставляет вешалку
и провожает Франсиса до двери.) Счастливо...
Франсис возвращается.
Франсис. Только бутерброд мой не трогай, слышишь!
Господи, как же я хочу есть! Какая тоска! (Выходит, про-
должая ворчать.)
Клод. Уф. Завтра ему бинты снимают!(Смотрит на
часы.) Сейчас Люси придет... Мы останемся наедине в пос-
ледний раз... Завтра, Люси, мы уже не будем так близки...
наши долгие взгляды... молчаливые прикосновения... спле-
тенные пальцы... пять дней прикосновений... Зажигание
включил... И зря Роже говорил — ничего он не заподо-
зрил, когда я ему сегодня назначил встречу; она придет!
Только я не понимаю, почему Роже ей так потакает; в
конце концов, она не его подружка, а Франсиса; может,
он меня боится... (Полыценно.) Кто знает, кто знает! (Идет
к зеркалу.) В конце концов... (Смотрится в зеркало и гро-
зит себе пальцем.) А вы неважно выглядите, Клод Колен-
вал... ну-ка... слегка подкрепимся! (Идет и открывает шкаф.)
Когда я волнуюсь, ем за четверых... рокфор... краснень-
кое... хлебушек. (Делает бутерброд, ест.) Ммм... (Возвра-
щается к зеркалу.) Нет ничего прекраснее на свете... Ни-
чего... чем свет очей Люси... чем пальчики Люси... чем
язычок Люси. (Останавливается.) Стоп! Коленвал, ты ее
не целовал, и незачем так нервничать. (Сам себе возража-
ет.) А она придет? (Сам себе отвечает.) Я-то знаю, что
придет, однако, во-первых, осталось полчаса, во-вторых,
это не повод, и у тебя нет никаких шансов, а чтобы ее
покорить, одного вечера недостаточно. (Возражая.) Еще
неизвестно. (Отвечает.) Отлично известно, кретин! (Ест.)
Ммм... как вкусно! (Возражает.) Все-таки надо попробо-
вать! (Отвечает.) Но ты же так не поступишь с Франси-
сом? (Возражает.) Но он уехал, твой Франсис! (Отвеча-
ет.) И ты бы не постыдился занять место нашего героя?
(Отвечает.) Я бы ничего не постыдился. (Пьет.) О! Ска-
зал как припечатал! (Встает.) Весь на нервах! (Снова пьет.)
Спокойствие! У меня есть час на то, чтобы ее соблазнить;
безнадежно, но... нельзя терять голову... чем бы пока за-
няться... (Идет к этажерке.) Книжку почитать... (Берет
первую попавшуюся.) Это Франсиса... ну и ладно... (Начи-
137

нает читать и подскакивает от изумления.) Что!? Рокфор
и красное вино! (Смотрит обложку.) Казанова. Депутат
какой-то, что ли... И причем тут любовь? (Смотрит вни-
мательно.) Воспоминания Джованни Джакомо Казановы.
(Перечитывает.) Точно! (Встает, идет за словарем.) Ка-
за... Казанова Джованни Джакомо. (Бормочет.) Знамени-
тейший из любовников! (Выпячивает грудь.) Знаток! Все-
мирно известный! И я встречаюсь с ним на таком же поле
битвы! Без предварительной работы, без скрупулезных изыс-
каний, без старательной подготовки я пришел к тем же
выводам, что и... как его... Казанова... знаток любви! В двад-
цать пять лет своими собственными средствами я открыл
истину как Архимед в ванне... нет... как Архимед яйцо Хрис-
тофора Колумба... нет, как Христофор Колумб в своей ван-
не... а черт! забыл! (Выпячивает грудь.) Конечно, рокфор
не очень-то эстетичный, мокроватый немножко и носка-
ми пахнет, зато обертка серебряная! (Берет книгу.) Каза-
нова! (Возвращается к зеркалу.) Ах, Коленвал! Казанова!
Это знак! Сегодня она придет в твои объятья. (Отвечает
сам себе.) А Франсис? Тем хуже для Франсиса! А Роже?
Подумаешь, у него в конце концов нет выбора. И все-
таки он ее любит, я точно знаю... и придет она из-за него...
(В затруднении.) В сущности, то, что я делаю с беднягой
Роже, выглядит как подлость... Я пытаюсь отнять у него
Люси. (Решительно.) И между прочим, она ему не жена...
Лучше следил бы за ней. И ничего такого не случилось
бы... В конце концов то, что он хочет, тоже можно назвать
мерзостью! Хочет обмануть беднягу Бонно... Я его не знаю,
этого Бонно, но теперь очередь Роже... Я отомщу за Бон-
но, если она, естественно, мне поможет... (Пьет.) Смелей!
Дерзай, Казанова! (Снова берет книгу.) Я чувствую, что эта
штука меня просветит... (Звонок в дверь, он смотрит на
часы.) Люси? Нет! Еще рано! Черт! Кому понадобилось...
(Встает с набитым ртом и со стаканом в руке, идет от-
крывать дверь. Входит шофер с чемоданом.)
ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ
Клод, Шарль, шофер
Шарль. Мне нужен месье Коленвал. Он здесь живет?
Клод. Зависит от того, что вы хотите.
138

Шарль. Вот это принести.
Клод. Ну если принести... тогда пожалуйста, входите,
это я.
Шарль. Разрешите. (Проходит вперед и ставит немо-
дан.) Набитый, сволочь... О, извините, ради Бога...
Клод. Не надо было так набивать...
Удивленная физиономия шофера.
Не надо было так набивать... чемодан ваш. А теперь может
быть вы мне объясните, что все это значит?
Ш а р л ь. А я что, я вообще ничего не знаю, знаю толь-
ко, что вот уже полгода и шесть дней я привожу мадам в
дом 31 по улице Кампань-Премьер и что сегодня в пять
часов приедет месье... Так вот я, знаете ли, не вникаю...
В этом не копался и наплевать мне... (Его посещает пос-
леднее сомнение.) А вы правда Коленвал?
Клод. Нуда, конечно, а месье, это кто?
Шарль. Месье Бонно. Хозяин мой. Муж моей хозяй-
ки. Месье, одним словом.
Клод. Муж Люси?
Шарль. Муж Люси, нуда, месье... ой, извините, ме-
сье... муж мадам, одним словом...
Клод. И он ко мне приезжает? Но он не собирается,
я полагаю, заменить свою жену?., во всяком случае, время
он даром не теряет...
Шарль. Я, месье, ничего не знаю, я сам из Майен-
ны... он вообще-то за мной идет... а вот и он, месье...
ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ
Клод, Шарль (который вскоре ретируется), А н т у а н
Входит Антуан, без умолку болтает, ведет себя уверенно.
А н т у а н. Шарль, чемодан принес? (Делает знак шофе-
ру.) Отлично! Хорошо! (Смотрит на часы.) Без пяти пять!
Отправляйтесь за мадам, быстро, а то месье Коленвалу
придется ждать... Поторапливайтесь. (Подталкивает его.)
И не забудьте. И не забудьте... сначала к Мюэт, потом —
на площадь, а затем — к вокзалу Сен-Лазар. (Закрывает
дверь.) Господин Коленвал? Антуан Бонно... нет, мы не
знакомы... но у вас на двери — визитная карточка, и у нас
139

общие интересы... например, моя жена... Можно, я при-
сяду? Пока на шестой этаж поднимешься... Как же так
получилось, что в таком современном здании они не сде-
лали лифта? Сейчас везде одна показуха, что и говорить...
(Смотрит на стакан, который Клод продолжает держать.)
Да поставьте его... (Берет у него стакан, нюхает и ставит
его куда попало.) Столовое красное! Какая пакость! В мое
время пили портвейн. (Смотрит внимательнее и подскаки-
вает от изумления.) Что я вижу? Стойте!.. (Изучает Клода.)
Андре! Андре Дюпон! Это ты... (У Клода обомлевший вид,
Бонно рукой вытирает лоб.) Все понятно! (Спохватывает-
ся.) Да нет, конечно... это не ты... то есть, это не вы... ему
должно быть столько же лет, сколько мне... извините. На
какое-то мгновенье мне показалось, что вы — мой друг
Андре Дюпон... знаете его?
Клод. Я знаю одного Дюпона... он как раз рядом со
мной живет... вполне симпатичный человек... примерно
лет тридцати... темноволосый...
А н т у а н. Вот видите! Какое совпадение! Но это не тот;
моему должно быть уже по крайней мере лет сорок пять...
нет, это не ваш... его квартира слева, а справа живет мадам
Вальбон.
Клод. Да... Откуда вы знаете?..
Антуан. Нет, но... ему сорок пять должно быть... Все-
таки потрясающе... глупо, но потрясающе... Да... а потом
вы гораздо выше! Сядьте, ради Бога, у меня от вас голова
кружится... и вы меня оскорбляете тем, что... (Ловко тол-
кает его в кресло.) Не сопротивляйтесь. (Клод пытается
возразить.) У меня черный пояс был, а сейчас третий дан.
(Клоду становится плохо, он решает воздержаться от за-
мечаний, а в это время Антуан осматривает комнату.) Гос-
поди, какое же все у вас уродливое! И вы умудряетесь еще
заводить женщин с подобным отсутствием вкуса? И, в сущ-
ности, приличных женщин, поскольку Люси... конечно,
ей уже не двадцать, но она хорошенькая и со вкусом, у нее
вкуса теперь побольше, чем в двадцать лет... это я его раз-
вил... однако... у меня есть время все поправить... напри-
мер, кое-что я сразу сделаю, а именно уберу эту штукови-
ну... (Направляется к картине.) Какой ужас! Наверняка на
барахолке куплена, что-то невозможное! (Снимает ее, раз-
140

глядывает, бросает и небрежно топчет, потом переводит
взгляд на голую стену.) Вот! Теперь гораздо лучше!.. Я бы
не смог спать с такой штукой над головой.
Клод (приподнимается). Но позвольте!
Антуан (совершенно спокойно). Но позвольте что?..
Клод. Но позвольте, вы портите мою обстановку!
Антуан. Да нет. Картина была гнусная. Я вам оказал
услугу. Теперь стена отлично смотрится. (Идет к дивану
и пробует его рукой.) У вас матрас Симмонс?
Клод. Какой матрас?
А н т у а н. Я спрашиваю, у вас матрас Симмонс? Да или
нет?
Клод (спокойно). Если вы будете его топтать как кар-
тину... предупреждаю, вы у меня получите...
Антуан (пожимает плечами). Жестковато, но с по-
душкой ничего. Вы-то естественно, без подушки спите... в
животе столовое красное булькает... рот открыт, пальцы на
ногах растопырены... вы, вероятно, храпите, а утром в ком-
нате хоть топор вешай... (Идет открыть окно.) Впрочем,
тут явно уже носками пахнет...
Клод (с достоинством). Простите, это рокфор.
Антуан. Между прочим, могли бы его положить ку-
да-нибудь, спрятать. Накрыть чем-нибудь, не знаю, или
завернуть его во что-то, попрыскать на него одеколончи-
ком... сделайте же что-нибудь!.. (Клод берет себя в руки,
встает и убирает рокфор; Антуан пробует одно из кресел и,
довольный, в него усаживается.) Вот это великолепно! Мои
поздравления!., превосходно! правда, очень плохо обито и
стоит отвратительно... (Снова встает.) Удобное. Так... вот
тут между письменным столом и круглым столиком было
бы гораздо лучше... а туда стул для равновесия... (Занят
тем, что расставляет все значительно удачнее, чем вначале
спектакля.) Черт, эти зеленые занавески решительно все
портят! (Срывает одним махом.)
Клод (в ярости). Ну это уже слишком! Мои зеленые
занавески!
Антуан. Вы согласны, что они все портили?
Клод (вярости). Само собой разумеется!
Антуан (невозмутимо). Пришел их черед. (Царствен-
ным жестом.) Уберите это барахло. (Снова садится в крес-
141

ло, а Клод стоит как идиот с занавесками в руках, затем
запихивает их в шкаф и возвращается с решительным ви-
дом, готовый к ссоре.) А теперь, когда эта комнатушка ста-
ла чуть поприличнее, давайте сядем и поболтаем...
Клод. Ну знаете! Быстро встать! Я вам сейчас пока-
жу!..
А н т у а н (поднимает палец). Тихо! Тихо! Черный пояс
третий дан! Не вынуждайте меня к насильственным ме-
рам, о которых я первый и пожалею, когда мне придется
навещать вас в больнице и приносить вам апельсинчики.
Садитесь!.. Вот...
Клод, ворча, садится.
Итак? Ваше мнение?
Клод. Мое мнение?
Антуан. Что вы об этом думаете?
Клод. О чем, черт побери!
Антуан. Правда, отличная идея прийти к вам пере-
ночевать?
Клод. Вы будете у меня ночевать?
Антуан. А зачем, вы полагаете, я велел шоферу при-
тащить сюда чемодан, зачем я в поте лица расставлял вашу
мебель — насколько это возможно, естественно, посколь-
ку надо бы вообще все поменять! Зачем...
Клод (перебивает). Но, позвольте, я вас не знаю... вы
сюда попадаете... как мышь в банку со сметаной... именно
как мышь... и, между нами говоря, в очень неподходящий
момент; все разгромили, меня обхамили, утверждаете, что
собираетесь тут обосноваться и требуете от меня понима-
ния? Ну уж нет!
Антуан. Грубо говоря, мое присутствие вам неприятно?
Клод. Крайне.
Антуан. Итак, вас посещает моя жена, не правда ли?
Не отнекивайтесь! Она спит с вами с шестого декабря.
Клод (подскакивает). Вы что... Сдурели?
Антуан (сочувственно усмехается и вытаскивает из
кармана блокнот). Не надо... не надо... Я не утверждаю
того, чего не мог бы доказать. Вашим предшественником
был Франсис Лопес, мексиканский художник. Она расста-
лась с ним, как было задумано 6 декабря, полгода назад,
чтобы все время с вами тут встречаться.
142

Клод. Но...
Антуан. Не перебивайте, пожалуйста. Все и так до-
статочно запутано. Она спала с Лопесом с шестого июня
по шестое декабря прошлого года. До этого — с неким
Жаном де Марильяком... полный кретин был, вы гораздо
лучше, я ему сразу два ребра сломал, как увидел.
Клод вздрагивает.
Не бойтесь... я бы уже давно с вами расправился. А до
Жана де Марильяка... но это уже вам неинтересно. Видите
ли, господин Коленвал, только вы и остаетесь... С Фран-
сисом Лопесом все кончилось в декабре, он уехал, в дан-
ный момент ваша квартира — единственно возможный ва-
риант, и покончим с этим. Итак, спит она с вами. Она
приходит каждый день с пяти до семи. Я конечно, пони-
маю, это пошло, но простительно, поскольку нельзя же
все разом обновить! В конце концов в сутках только лишь
двадцать четыре часа и то — первые двенадцать называют-
ся точно так же, как вторые, что делает любой выбор, тут
я согласен с вами, сильно ограниченным. Итак, я говорил
о том, что к вам приходит моя жена. И ей у вас неплохо:
я ни разу не слышал, чтобы она пожаловалась на ва-
ше обращение с ней — значит, мое присутствие вам не-
приятно?
Клод. Весьма.
Антуан (подбадривая). Мерзкая у меня рожа. Верно?
Клод. Мне никогда не пришло бы в голову на вас
жениться.
Антуан. Вы хотите сказать, что сей выбор не делает
чести ее вкусу? Я мог бы возразить на это, что вы тоже
один из тех, кого она выбрала, во всяком случае, молодой
человек, это не совсем уважительно по отношению к ней;
вам крупно повезло, я решил, что вы мне симпатичны.
Клод. Я очень об этом сожалею. (Хочет встать.)
Антуан. Смотрите! Запястья штука хрупкая!
Клод садится.
А чем вы занимаетесь вдвоем? Когда она к вам приходит?
Клод. Какой вы несносный!
Антуан. Вот видите! Это подтверждает мои догадки.
Как я страдаю! Чудесно! Вы бы так себя не вели, если бы
143

были знакомы с ней всего неделю. А если я несносен, то,
помилуйте, кто с ней спит — вы или я?
Клод. Вы первый начали.
А н т у а н. Правильно! Но я больше с ней спать не хочу.
Клод. Почему, простите?
Антуан. По разным причинам, и в частности потому
что мне глубоко отвратительно спать с женой рогоносца.
Клод. Но она ваша жена!
Антуан. Ну и что? Рогоносец я или нет?
Клод (обхватывает голову руками). Хватит!
Антуан. Рогоносец я или нет!
Клод. Да! Да! Да! (Раздумывает.) И что? гм, не так это
плохо, быть рогоносцем.
Антуан. Если хотите, можете им стать, а меня это
больше не интересует с некоторых пор. Меня интересует
боль.
Клод. Так мужчины все рогатые! У мужей традиция,
конечно, богаче, но ведь любовники тоже... Любовник всег-
да чей-то муж.
Антуан. Вы женаты?
Клод. Если бы я был женат, я не изменял бы своей
жене.
Антуан. Естественно... изменяла бы она. Как у меня.
А потом вам легко говорить, вы же не женаты.
Клод. Допустим, но рога — они так украшают, это —
символ силы! Мужественности!
Антуан. Ради Бога, пожалуйста! Воля ваша!
Клод (в отчаянии). Не каждому дано!..
Антуан. Ага! В точку попали. И наоборот, кому дано,
тому неохота.
Клод. Нет, если честно, может, вы мне все-таки объ-
ясните, зачем вы сюда явились? Если морду мне набить —
давайте — я вас честно предупреждаю, что у меня нет ни
черного пояса, ни третьего дана, но я немножко занимал-
ся физкультурой. Если пристрелить меня — не стесняй-
тесь, места много, гладишь, вас оправдают. Если надо мной
посмеяться, то легче легкого, поскольку в спорах я не си-
лен.
Антуан. Что вы, я не вынуждаю вас уйти. Я просто
намереваюсь остаться у вас на несколько дней, чтобы вдо-
144

воль пострадать. Я же не думал, что еще и обстановка без-
вкусная.
Клод. Вы абсолютно ненормальный!
Антуан. Не понимаю, почему вы так говорите. Вы
отнимаете у меня жену, я молчу. Я все время молчу, вот
уже семнадцать лет, как мы поженились, и шестнадцать,
как она изменяет.
Клод делает удивленный жест.
Да, шестнадцать лет... хорошо сохранилась. Шестнадцать
лет я страдаю у себя дома и боль притупляется... Уже сем-
надцать лет я живу в той же самой квартире в районе Пе-
рейре... чудовищный район, железная дорога, унылые люди,
унылые улицы! О, Боже мой, как же я выдержал семнад-
цать лет... и сам говорю себе: вот нынешний любовник
Люси, наверняка парень понятливый... на самом деле, зна-
ете ли, я вот черный пояс, третий дан, а встречаю все лю-
дей понятливых... я справки навожу, навожу справки ти-
хонечко... У меня отличный тип имеется... еще с 1924 года...
он что надо... а потом очень просто, только вы да Дюпон,
а с Дюпоном никак нельзя. Я знаю, кто вы, где живете,
денег у вас немного, зарабатываете их более или менее
честно, работа, правда не очень интеллектуальная... по-
моему, вы манекенщик у знаменитого мужского кутюрье...
и не педераст, что при вашей профессии — занятный па-
радокс, можно сказать, мужество... да, мужество, и я по-
нимаю, что вы понравились Люси, она обожает отваж-
ных... Вот... исходя из наших сходных привязанностей, я
прошу вас временно уступить мне вашу квартирку... При-
хоть... точно, назовем это прихотью. Все-таки я ни разу за
семнадцать лет ничего не просил у любовников своей же-
ны. Вам кажется, что я перегибаю палку?
Клод. Могли бы у предыдущего попросить, я ее очень
мало знаю...
Антуан. Не будьте ослом, дорогой мой, причем тут
сроки.
Клод. Но почему я? Почему не Жан де Марильяк?
Или кто-нибудь еще?
Антуан. Потому что до этих пор она мне никогда не
изменяла.
145

Клод. Ничего не понимаю... Продолжайте. Если очень
хочется.
А н т у а н. Дайте мне вам объяснить, а потом будете ком-
ментировать. Рассказываю дальше. Согласитесь, что пос-
ле того, как я сломал два ребра Жану де Марильяку, мне
сложно было обратиться к нему с просьбой... Лопеса Люси
в действительности не любила. Только думала, что любит.
Обычное мимолетное увлечение, впрочем, как и было за-
думано; Лопес исчез из поля зрения 6 декабря. У меня
ощущение, что с вами все гораздо серьезней. Я выбрал вас
отчасти из-за этого. Мне так удобнее.
Клод (вне себя). А куда-нибудь еще нельзя!?
Антуан. Я там неловко буду себя чувствовать. Я бы
не смог так страдать.
Клод. Мне на это глубоко наплевать.
Антуан. Наплевать вам или нет, у вас есть некоторые
обязательства.
Клод. Обязательства? Перед кем, интересно?
Антуан. Перед моей женой. А значит и передо мной.
Так мы и породнились.
Клод (с деланным смехом). Очень любопытно. Очень-
очень любопытно.
Антуан (смеется так же). Я же говорил, очень лю-
бопытно.
Оба натужно смеются и вдруг одновременно замолкают.
Клод. Уйти — тоже одно из обязательств перед ней?
Антуан. Разумеется, поскольку я ее муж, и вас об
этом прошу.
Клод. И куда же мне идти?
Антуан (непринужденно). Куда угодно. Послушайте,
оставайтесь, еще хуже получится. У меня дома весело. Слиш-
ком весело. Я могу работать, только когда мне больно.
Если вы сделаете одолжение и останетесь, я почувствую
себя до последней степени несчастным. А потом, вы на-
верняка замечательный хозяин.
К л о д. Да что вы говорите!
Антуан. Не знаю, почему, но я в вас верю — навер-
ное, потому, что Люси всегда отличалась хорошим вку-
сом... за исключением этого жуткого Марильяка, который
ее обаял и обольстил... вы гораздо лучше.
146

Клод. Весьма польщен.
Антуан. А что вы думаете, это комплимент. Чтобы
такая женщина, как Люси смогла полюбить мужчину, нуж-
но чем-то обладать.
Клод. Тогда она несомненно должна была вас любить:
чем-то вы точно обладаете. (Рассеянно трет лоб.)
Антуан. Спасибо, но оно уже не в счет. Признаюсь:
я пришел не только утолить собственную жажду страда-
ния, но и посмотреть на ваше...
Клод. На мое?
Антуан. На ваше «что-то».
Клод. Ну и какой вывод?
Антуан (проникновенно). Я ее понимаю.
Клод (несмотря ни на что, весьма польщенный). Спа-
сибо.
Антуан. Да, Люси всегда любила перемены. Обо мне
можно сказать, что я весьма остроумен, вполне элеган-
тен... Быстр, умел, ловок... находчив, деловит... в некото-
ром роде талантлив... Теперь я отлично вижу, чем вы ее
приворожили... Полная противоположность.
Клод (с обидой). А я вижу, что вы очень любезны.
Между нами, вы случайно не затем пришли, чтобы просто
о своей жене поговорить?
Антуан. Ас кем мне про нее говорить?
Клод (еще обиженно, но начиная догадываться). Но по-
чему вдруг со мной? У вас есть родители, друзья, знакомые
или нет никого?
Антуан. Родителей нельзя подпускать близко к се-
мейному очагу, иначе его можно разрушить. Друзья... ви-
дите ли, они у меня слишком серьезные... промышленни-
ки, коммерсанты... остаются только ее знакомые...
Клод. Ясно. По чему вы специалист?
Антуан. Почему я специалист? (До него не доходит.)
А!., по опилкам.
У Клода — ошарашенный вид.
А что... покупаю опилки на вес, и продаю в мешках... тут
надо особое чутье иметь... от отца ко мне перешло.
Клод. Серьезно? Ваш отец?..
Антуан. Тоже по опилкам, да... А еще я пишу.
Клод. Надо же... И по литературе специалист?
147

А н т у а н. Представьте, я весьма талантлив... если стра-
даю.
Клод. Здорово... но у вас видимо есть значительно бо-
лее интересные собеседники, чем я? Писатели, поэты?
Антуан. Я им не верю; в отношениях с такого рода
людьми всегда есть некоторая натянутость... да... иногда
даже ревность.
Клод (с иронией). Завидуют вашему таланту?
Антуан. Что вы! Опилкам! Талант у всех есть. Им толь-
ко денег не хватает. Впрочем, этого достаточно, чтобы ис-
пытывать к ним неприязнь.
Клод. Короче говоря, вы только со мной можете по-
говорить о вашей жене.
Антуан. Короче говоря, так получается. А что вы ду-
маете, не считая картины и зеленых занавесок, мне не
в чем вас упрекнуть...
Клод. С картиной... это Люси не понравится.
Антуан. Почему?
Клод. Она мне ее вчера принесла. Я с вами согласен,
что это ужас. У Пикассо я только голубой период люблю.
В крайнем случае розовый.
Антуан. Пикассо?!
Клод. Не имеет значения, вы же знаете, он каждый
день новые рисует.
Антуан. Это стоит по меньшей мере...
Клод. Гораздо дороже. Ладно, тем хуже, придется вам
продать чуть побольше опилок.
Антуан. Ох, как глупо вышло...
К л о д. Да уж... если вещь вам мешает, лучше на нее не
смотреть, чем уродовать...
Антуан. Но когда она все время перед глазами мая-
чит!
Клод. Тогда ее отдать надо... чтобы она кому-нибудь
доставила удовольствие. (Молчание. Смотрит на часы.) Пол-
шестого! Люси давно должна была прийти! Только бы ни-
чего не случилось!..
Антуан (смотрит на свои часы). Ого!.. У Шарля, судя
по всему, третий раз ломается карбюратор. Первый раз у
Мюэт, второй на площади, а третий — у вокзала Сен-Ла-
зар. Вот тебе и пять минут.
148

Клод. Вы об этом знали заранее?
Антуан кивает.
Так, так. А вам не кажется странным, что карбюратор ло-
мается три раза подряд?
Антуан. Это в порядке вещей, там три карбюратора.
Клод. Потрясающе... наверное, лимузин?
Антуан. Тальбо. Но это не я на нее позарился. Это
Люси ее выбрала.
Клод. Все что нужно для счастья. Шикарная машина...
Антуан. Изумительная жена... А я тут, у вас! О, у ме-
ня уже сердце покалывает.
Клод. Что?
Антуан. Точно. В буквальном смысле пытка! Какой
будет шедевр!
Телефонный звонок. Антуан хочет снять трубку, Клод его опе-
режает.
Клод. Простите. (Говорит по телефону.) Алло! 47-83,
да, месье Коленвал — это я. Месье Бонно позвать? Кто
говорит? А, пожалуйста...
Антуан (подходит и берет трубку). Я же говорил, что
меня... А кто меня может спрашивать? Никто не знает, что
я здесь.
Клод. Только ваш шофер. (Протягивает трубку.) И Бог.
Антуан (зажав трубку). Что? Кто еще?
Клод. Бог. Богу все известно.
Антуан. А, ну это ничего! Он и не такое видит! (Го-
ворит по телефону.) Алло... Шарль, это я... что? как всегда,
три раза сработало? Четыре? Смесь не та? Клапан полетел!
Проклятье.
Клод. Короче говоря, непредвиденная авария.
Антуан. Конечно, хорошо сделали, что предупреди-
ли. А мадам?... Такси взяла? Сказала, что едет домой? Хо-
рошо... Тогда поставьте ее на место!
Клод. Сурово вы с женой.
Антуан (Клоду). Я про машину... (В трубку.) Что вы
говорите, Шарль? Кошмар какой... Хорошо... делайте, как
находите нужным. (Вешает трубку.) Утверждает, что ре-
монт дорого обойдется... Повезло нам, нечего сказать!
Клод. Простите, это вам повезло...
Антуан. Я могу поделиться!...
149

Клод. Поделитесь лучше с механиком...
Антуан ворчит.
Ну что, вы же хотели пострадать?
Антуан. Да, но страдания из-за кошелька очень уж
приземленные... похоже на сломанную ногу, а не на яд за-
медленного действия... и в довершение всего, Люси не при-
ходит!
Клод (в ярости). Не приходит! Черт возьми! Какой же
вы зануда!
Антуан. Думаете, мне приятно! Я собирался шедевр
сотворить!
Клод. А мне плевать!
Антуан. Я так и предполагал. Время рассудит.
Клод. Хорошо. Остается только одно. Дайте ваши ключи.
Антуан (роется в карманах). Мои ключи... зачем?
Клод. Быстро! (Берет у него ключи.) Этот от чего?
Антуан. Этот от входной двери... от кабинета... этот...
ну, нет! Не дам!
Клод. Я беру все! (Отнимает связку.)
Антуан. Мое виски! Ни за что!
Клод. Да ладно! Все свои... Хорошо. Все в порядке.
(Оглядывается.) Значит, молоко завтра в восемь... консьерж-
ка принесет нам на двоих — для Роже и для меня... осторож-
но с горелкой, там утечка газа, как следует кран закройте...
душ не работает, штопором поковыряете — и польется...
Элементарно — если сломается, спросите у Роже... Он очень
симпатичный, не удивится... Скажете, что вы мой друг...
Не пугайтесь, с ним недавно несчастный случай произо-
шел, у него вся голова в бинтах, отличный парень; на ве-
чер хлеб есть... в духовке лежит... Там же и оставьте, а то
на него мыши накакают... Если из магазина позвонят, будь-
те любезны, дайте мой новый номер.
Антуан (сбитый с толку). Какой?
Клод. Ваш, разумеется... Ортей 55-85... Хорошо, вроде
все... тогда я вас покидаю, Люси позвонит, скажите, что я
еду... Давайте посошок на дорожку. (Не прекращая гово-
рить, берет два стакана и наливает доверху красного вина.)
Немножко рокфора? Не желаете? А я подумал, и решил
перекусить... Обожаю рокфор.
Антуан смотрит на стакан с красным вином с явным отвращением.
150

Рокфор и красненькое... Это потрясающе, на мой взгляд,
во всяком случае. Не будете пить? Я вам чистый стакан
дал, между прочим. (Доканчивает бутерброд, намазанный
уже давно.) Вот так-то лучше... теперь до дна. (Залпом до-
пивает.) Чуть не забыл зубную щетку. (Уходит, потом бы-
стро возвращается, не переставая говорить.) Пижама...
(Оценивающе разглядывает Антуана.) М-да... в вашу я не
влезу... ну и ладно, без пижамы посплю разочек... Вы на
меня не обидитесь... бритва... хорошо... Все... У вас какой
размер ноги?
Антуан. А?.. Сороковой...
Клод. Скажите на милость, ничего себе грабли при
вашем-то росте!., у меня всего сорок один, а я выше вас
на голову... Короче, я у вас парочку позаимствую... У меня
бзик: два раза в день носки меняю. (Наклоняется и припод-
нимает брючину Антуана.) Посмотрим, какие? Боже! Ка-
кой ужас! В конце концов, мне противно их брать, и
времени нет... Люси и так заждалась... Ну, до свидания,
созвонимся... Не забудьте про душ... а то на соседа снизу
и так каждый раз протекает. (Опорожняет еще один ста-
кан.) Знатное божоле... (Ставит стакан и делает прощаль-
ный жест.) Привет!
ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Антуан
Антуан. Вот так!.. (Стоит посреди сцены один, слегка
растерянный, со стаканом в руке. Задумчиво подносит его к
губам.) Фу! Какая мерзость!.. (Собирается его поставить,
но тут звонит телефон. У Антуана вид загнанной крысы.)
Люси! Уже! Господи! (Смотрит на стакан и медленно идет
к телефону.) Что сейчас будет!.. (Снимает трубку.) Алло!..
Алло! Старый дурак? Я бы попросил... нет, я не Клод Ко-
ленвал! Не извиняю! (Бросает трубку.) Ну и дружки у не-
го! Боже мой, это же чувство... (Проходит в комнату и
натыкается на открытую книгу.) Что он читает? Казанову!
Следовало ожидать... (Внимательно читает, вздрагивает.)
Не может быть! (Перечитывает.) Рокфор и красное вино!
И на моих глазах! Свинья! Сволочь! Как я зол! (Кладет
руку на сердце.) Я страдаю... (Доволен.) Ну да! Я страдаю!
151

(Сам себя распаляет.) Сатир! Животное!.. (Прижимает ру-
ку к сердцу.) О! Какие дивные страдания! И он приедет
к ней!.. (Смотрит на часы.) Он в пути! Через несколько
мгновений они сольются в страстных объятиях! Бумагу!
Бумагу! Перо! (Дрожа от возбуждения, садится за стол.)
Ее пунцовые губы впились в нежные юношеские уста! (Пи-
шет.) Наверняка шедевр получится! (Звонок в дверь, Анту-
ан принимает его за телефонный.) Звони, звони, жуткое
устройство! Пегас уносит меня на огромных, бархатных
крыльях, влекомый ветром гениальности и вдохновения!
(Пишет.) Я не отвечу тебе! Я стану неподвижнее камня!..
ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ
Антуан, Франсис, Люси
Дверь открывается и входит Франсис с замотанной головой. Идет
на цыпочках к буфету, берет бутерброд и зовет Клода.
Франсис. Клод!
Антуан (поднимает голову, вздрагивает.) Мамочки!
Франсис. Помоги мне бутерброд доесть. (Натыка-
ется на вешалку.) Чертов осел! Говорил тебе, убери!
Антуан. Говорящее! Живое!
Франсис. Балда! Ты будешь мне помогать или нет?
Ты где?
Антуан. Ммм... с кем имею честь...
Франсис. Что-что? Клод, это ты?
Антуан. Это Антуан Бонно.
Франсис вздрагивает.
Франсис. Антуан Бонно! (Приходит в себя.) Извини-
те, я Франсис, его сосед... А Коленвала нет?
Антуан. Он вышел на минуту...
Франсис. Какой негодяй! А кто же меня тогда бутер-
бродиком покормит?
Антуан. Я могу вам чем-нибудь помочь?
Франсис. Слушайте, мне бы не хотелось... Мне не-
ловко...
Антуан. Мне тоже, но раз уж...
Франсис. Неудобно, потому что нужно двумя руками
бинты раздвигать, а бутерброд уже нечем держать...
152

Ан ту а н. Я вам подержу... Садитесь.
Франсис. Я вас отвлек!
Антуан. Что вы, что вы!
Франсис. Вы приятель Клода?
Антуан. Угу... приятель.
Франсис. Пишете?
А н т у а н. А как вы догадались?
Франсис. Запах чернил почуял...
Антуан. Почуяли... (Подозрительно смотрит на него.)
Хм!.. Садитесь.
Франсис садится и протягивает ему бутерброд.
Спасибо.
Франсис (раздвигает повязку и открывает рот). Да-
вайте!
Антуан. Что?
Франсис. Ням-ням!
Антуан. Ой, извините! (Запихивает бутерброд ему
в горло — невнятные стенания Франсиса.)
Франсис (с набитым ртом). Не так глубоко.
Антуан. Что? (Вытаскивает бутерброд.)
Франсис. Я же подавлюсь! (Струдом глотает.)
Антуан. Извините, у меня нет навыка. (Закатывает
глаза.)
Франсис. Вам противно?
Антуан. Что вы! Мне очень нравится! (Снова закаты-
вает глаза.)
Франсис. Не надо так глаза закатывать!
Антуан. Я не закатываю... О, Господи! (Сует Фран-
сису бутерброд.) Между прочим, как вы узнали, что я глаза
закатываю?
Франсис (глотает). Чувствую.
Антуан. Что?
Франсис Чувствую!
Антуан. А!.. (Продолжает сомневаться, показывает «нос»,
корнит гримасы, скармливая Франсису остатки бутербро-
да.) Вы просто так сказали!
Франсис. Вовсе нет.
Антуан. Я вам не верю.
Франсис (показывая ему «нос»). Не хотите, не верьте.
Антуан обиженно отворачивается.
153

Антуан. Все?
Франсис. Все.
Антуан. Больше ничего не желаете?
Франсис. Спасибо... мне уже лучше.
Антуан. Замечательно.
Франсис. Продолжайте свою работу.
Антуан. Рабо... Позвольте, какую работу?
Франсис. Над романом.
Антуан. Вы знали...
Франсис. Нет. Я почувствовал запах чернил...
Антуан. Как вы меня раздражаете!
Франсис (с горечью). Калека...
Антуан. Хорошо. Так вот, мне легко пишется, если
я страдаю...
Франсис. Так часто бывает...
Антуан (задетый). Да? Хорошо, но зачем же гово-
рить обо мне с таким сарказмом!
Франсис. А был сарказм?
А н т у а н. А как вы думаете!
Франсис. Прошу прощения. Больные легко возбуж-
даются.
Антуан. Да я сам иногда... (Пауза.) Вы хорошо знаете
Коленвала?
Франсис. Ммм... не очень... мы соседи.
Антуан. А.
Франсис. Скажите... он только что один был?
Антуан. Один.
Франсис. И какое он произвел на вас впечатление?
Антуан. Видите ли, сегодня я встретился с ним впе-
рвые, можно сказать.
Франсис. Все равно интересно.
Антуан. Это любовник моей жены.
Франсис (вярости). Негодяй!
Антуан. Благодарю!., успокойтесь, это меня не сму-
щает...
Франсис. Какая гадость! Подлый мерзавец!
Антуан. Разумеется! Но в конце концов я страдаю
благодаря ему!
Франсис. Все равно это не повод! Гнусный подонок!
Антуан. Ваш гнев распаляет мое самолюбие!
Франсис. Так сделайте что-нибудь!
154

Антуан.Ая делаю! Я пишу!
Франсис. Тоже мне!
Антуан. Что значит «тоже мне»?
Франсис. Вы меня поражаете! Где ваше достоинство?
Антуан. Искусство превыше достоинства.
Франсис. Размазня!
Антуан. Будущее рассудит.
Франсис. О, Боже мой! Выходит, лучше смотреть на
такое, чем быть слепым!
Антуан. Вы же сам и слепой — видимо, временно, —
странно, что вы так это воспринимаете!
Франсис. Я повторяю — вы меня поражаете!
Антуан. Мне столь же необходимо сострадание, как
и вам... вам дать бутерброд?..
Франсис. Оставьте меня в покое с моим бутербро-
дом! Сколько шума из-за какого-то несчастного бутерброда!
Антуан. Я вас ни в чем не упрекаю...
Франсис (с изумлением). Что?
Антуан В общем... вы не можете взглянуть на это,
как я.
Франсис. Нет... не могу.
Антуан. Люси обманывает меня; я это знаю; и она
знает, что я знаю.
Франсис. И вы знаете, что она знает, что вы знаете...
Антуан. Может, хватит? Люси жертвует собой, идя на
такой обман.
Франсис. Тогда спасибо за жертву!
Антуан. Почему спасибо?
Франсис. Ммм... Оговорился.
Антуан. А... Ладно. Люси жертвует собой, идя на та-
кой обман, поскольку знает, что от этого выигрывает ли-
тература. В общем, я хочу сказать, что она бы от этого
выиграла, если бы меня все время не отвлекали...
Франсис. Невероятно! Прощайте, покладистый муж,
я оставляю вас наедине с развратом.
Антуан. Каким развратом?
Франсис. Обыкновенным развратом! Несчастный!
В то время, как ваша жена, ваша Люси, быть может, в это
мгновенье лежит в объятьях гнусного Коленвала, осыпа-
ющего ее слюнявыми поцелуями...
Антуан. Продолжайте! (Он в экстазе.)
155

Франсис. ...Грязными ласками, и, обуреваемый коз-
линой похотью, сливается с ней...
Антуан бежит к столу.
Антуан. Давайте! Давайте! Шедевр! Я чувствую! Я стра-
даю!
Принимается записывать.
Франсис. Оба обнажены, и плоть их, горящая жела-
нием...
Антуан. Простите, обнаженные — два «н» или одно?
Франсис. Что?
Антуан. Я спрашиваю, обнаженные — с двумя «н»?
Франсис. Откуда я знаю!..
Антуан. Ладно, Бог с ними. Продолжайте! Очень вы
здорово!
Франсис. Нет, я больше не могу.
Антуан. Можете! Плоть, распаленная желанием!..
Франсис. Горящая.
Антуан. Вот, вот, не задерживайтесь больше на ме-
лочах! Давайте!
Франсис. Не могу!..
Антуан. Напрягитесь!..
Франсис. Слушай, это уже слишком. Ты, наверное,
всегда такой зануда.
Антуан. Мы на «ты»?
Франсис. Это вы со мной на «ты»!
Антуан. Этот голос, вдруг как будто знакомый! Мне
показалось, что слышу призрака...
Дверь открывается, входит Люси, он ее не замечает.
Далекого призрака, погребенного под бесчисленными на-
слоениями пестрых воспоминаний...
ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ
Антуан, Франсис, Люси
При виде Антуана она изображает удивление и решительно за-
говаривает с ним.
Люси. Антуан, твой стиль не улучшается!
Антуан (вздрагивает) и Франсис (с облегчением).
Люси!
156

Люси. Антуан, что ты здесь потерял?
Антуан. А ты? Ты ведь сказала Шарлю, что едешь
домой?
Люси. Да, и просила тебе передать... но я не ожидала
застать тебя тут...
Антуан. Мм... разреши тебе представить... Франси-
са... мм...
Франсис. Франсис де Клерамбо.
Люси. Очень приятно... а теперь, может, ты скажешь
мне...
Антуан смотрит на Франсиса и строит рожи.
Франсис. Хорошо, хорошо, я ухожу...
Антуан. Черт возьми, я ничего не говорил вам!..
Франсис. У вас челюсть хрустнула.
Крайнее изумление Антуана.
Ф р а н с и с. До скорого.
Люси. Именно...
ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ
Люси, Антуан
Люси. Ты что сюда явился, на посмешище? Зачем ты
пришел!
Антуан (показывая на бумаги). Вот... Сама видишь...
Я слишком страдал. И решил этим воспользоваться.
Люси. От чего же ты страдал?
Антуан. От твоего поведения.
Люси. От моего поведения? А где Клод?
Антуан. У меня... мм... у тебя дома... то есть у нас
дома.
Люси. Ты туда его отправил?
Антуан. Он сам.
Люси. Что ты еще там придумал, Антуан?
Антуан. Ничего.
Люси. Только не надо мне рассказывать. Ты никогда
не делал подобных вещей. Я тебя совсем перестала пони-
мать. Ты полинял.
Антуан. Полинял?
Люси. Ну да... кожу сменил... это уже не ты.
157

Ан ту а н (в отчаянии). Ты правда ничего не поняла?
Люси. Ничего.
Антуан. Ты не обратила внимания на сегодняшнее
число?
Люси. Нет.
Антуан. А на поломку?
Люси. Какую поломку?
Антуан. Поломку карбюраторов. Сначала в Мюэт, по-
том на площади, а после у вокзала Сен-Лазар.
Люси. Так это было нарочно?
Антуан. Разумеется. Чтобы ты вспомнила, какое се-
годня число!
Люси. Так ты сломал машину, чтобы я вспомнила,
какое сегодня число?! Можно было бы на календарь по-
смотреть...
Антуан. Люси, сегодня 12 мая! (Мрачнеет.)
Люси. Вполне возможно.
Антуан. Сегодня 12 мая, и прошло шесть дней.
Люси. Еще день не кончился ...
Антуан. Я хочу сказать, что шесть дней назад было
шестое мая.
Люси. Плохо считаешь — седьмое... Ты никогда по
календарю считать не умел.
Антуан. Шестое мая, Люси! Тебе ничего это не гово-
рит?
Люси (наконец понимает). А!
Антуан. Да... вот уже шесть месяцев и шесть дней,
как ты спишь с этим Коленвалом!.. Ты забыла про число...
Представляешь... Впервые за шестнадцать лет; шесть дней
я жду, что ты об этом вспомнишь, а сам уже принял му-
жественное решение... я пришел за тобой, потому что по-
нял: «Они так любили друг друга.»
Люси. Любили?! Ты убил его, Антуан?
Антуан. Нет... нет... это цитата, а потом не стоит де-
лать из этого трагедию, шесть дней — только три процента
от шести месяцев, может, страсти никакой и нет. За это
людей не убивают!
Люси. Тем более, что я не к нему ходила шесть меся-
цев.
Антуан (пораженный). Что?!
Люси. Не к нему. К Франсису Лопесу.
158

Ан ту а н (хихикает). Могла бы получше найти... Фран-
сис Лопес исчез из твоего поля зрения шесть месяцев и
шесть дней назад; и ты ходишь к Клоду Коленвалу шесть
месяцев и шесть дней.
Люси. Здесь уже шесть месяцев живет Франсис Ло-
пес... (Показывает.) А шесть дней назад на его место при-
ехал Роже де Клерамбо.
Антуан. Может, ты к нему ходила, или...
Люси. Нет, сегодня к Клоду.
Антуан. Вот видишь.
Люси. Но мы с Клодом не любовники.
Антуан. Но ты к нему сегодня пришла.
Люси. Да.
Антуан. И не к нему ходила шесть месяцев?
Люси. Нет. К Франсису Лопесу.
Антуан. Ой! Я с ума сойду!
Люси. Все очень просто! Боже, как нескладно полу-
чается, зачем ты пришел!
Антуан. Ничего себе!
Люси. Завтра все стало бы на свои места.
Антуан. Завтра?
Люси. Ну да, завтра у Андре Дюпона было бы новое
лицо.
Антуан. У Андре?
Люси. У Андре Дюпона.
Антуан. Какого Андре Дюпона? Ты же не хочешь ска-
зать, что...
Люси. Представь себе, хочу, я хочу сказать тебе, что
это тот же самый, и мне надоело, я все хочу тебе расска-
зать, потому что я больше не могу! Не могу!
Антуан. Но Люси! Ты сама виновата! Ты сама забыла
про число... Ты сама не выполнила уговор! Семнадцать лет...
Люси. Шестнадцать... первый год я тебе не изменяла.
Антуан. Несчастная, ты забыла впервые за шестнад-
цать лет! И ты же еще больше не можешь!
Люси. Не смей называть меня несчастной! Я мечтала
о том, чтобы быть верной тебе; но в тот вечер, когда ты
отправился за спичками, я не могла предвидеть, что вмес-
то тебя появится именно Андре Дюпон; это же ты все при-
думал, а я ничего особенного не заметила... он был очень
смущен.
159

Ан ту а н. Да, ты таких не встречала! Он был жуткий.
Люси. Не такой уж и жуткий! А потом ночью, знаешь,
мужчина, который смущается, мужчина, который не мо-
жет...
Антуан. Я нарочно выбрал некрасивого, чтобы боль-
ше страдать.
Люси. Большое спасибо. А после ты просил, чтобы я
продолжала менять любовников, потому что ты привык
к Андре и на тебя это не действовало, а ты не мог работать
без страданий.
Антуан. Совершенно верно... но на этот раз, ты ока-
залась слишком далеко... вышло не страдание, а скука.
Люси. Говорю тебе, что я встречалась все шесть ме-
сяцев с Франсисом Лопесом!
Антуан. Я тебе не верю.
Люси. Ну это чересчур!
Антуан. Люси! Успокойся!
Люси. Не успокоюсь! После того, как я с таким тру-
дом убедила тебя, что я тебе изменяю, упрекать меня в
этом — страшная несправедливость. И если хочешь знать,
я — образец верности, я ни разу не сменила мужа, пред-
ставь себе, и кроме того, я сплю с одним и тем же любов-
ником в течение шестнадцати лет!
Антуан. Люси! Не мели чепухи... в конце концов...
(Засовывает руку в карман.) У меня есть список...
Люси. Твой список! Этот список! Да я получше тебя
его знаю... а ему не легко было согласиться менять имя
каждые шесть месяцев, несчастному Андре...
Антуан. Какому Андре?
Люси. Послушай, это же Андре Дюпон...
Антуан. Опять за свое! Постой. Послушай. Успокой-
ся. Второго звали Рауль д'Андрези.
Люси. Это был Андре Дюпон.
Антуан. Но у него было другое лицо!
Люси. Конечно... хирург-косметолог переделал ему нос...
дорого мне это обошлось...
Антуан. Погоди, погоди, не очень дорого, я надеюсь...
Люси. Ой, я теперь и не помню... когда нужно, чтобы
у жены каждые шесть месяцев менялся любовник, не сто-
ит возмущаться затратами... и Барнет — тоже Андре Дю-
пон!..
160

Ан ту а н. Барнет? Американец?
Люси. Естественно... Перекрасился в рыжего и уши
сделал остроконечные... я так смеялась... а он злился...
Антуан. Я запутался! Ты лжешь! Ты лжешь! Это не-
возможно!... А Луис Перенна...
Люси. Ну, Луис Перенна, тут все в глаза бросалось...
Несчастный, ему приходилось каждое утро пить натощак
литр красного вина, чтобы голос изменился... он боялся,
что ты его узнаешь!.. (Смеется.) Ой, как смешно было!..
Он его рокфором заедал...
Антуан. Боже!.. Какое свинство! А остальные? Все
остальные... В конце концов, Люси, это возмутительно! Не
все же остальные!..
Люси. Возьми свой список!.. Говорю тебе, возьми спи-
сок!.. Проверяй! Между прочим, все имена из Арсена Лю-
пена...
Антуан. Из Арсена Люпена?
Люси. Да... из книжек: Барнет из «Агентства Барне-
та», Луис Перенна из «Острова тридцати гробов» и тому
подобное, как ты думаешь, стали бы мы надрываться и
выискивать все эти имена... Ой, а когда он себе глаза рас-
косые сделал! (Давится со смеху.) Шестьдесят тысяч фран-
ков... в 1939 году.
Антуан (подскакивает). Н-да... за такую цену... он
мог бы войну предотвратить... или по крайней мере поис-
кан, более оригинальные псевдонимы...
Люси. А зачем, если с тобой каждый раз проходило?
\ ютом — Арсена Люпена брали ради развлечения... ты-
о нсегда Клоделя читал.
Антуан (взрывается). Черт подери! Ты хочешь ска-
за гь. что ты шестнадцать лет подряд обманываешь меня с
Лмдре Дюпоном у меня же под носом! О! Куртизанка!..
Люси. Слушай, ты же не догадался!
Антуан. Конечно, не догадался. В начале он был жут-
1 и й, а после операций стал выглядеть моложе меня лет на
десять... А Марильяк — тоже Дюпон?
Люси. Тоже. Только Марильяк не из Арсена Люпе-
на... а из телефонной книги...
Антуан. Ах, из телефонной книги! Еще того хлеще!
Люси. Но ты там тоже есть!
Антуан. Сравнила! А мексиканский художник Фран-
сис Лопес?
6 Борис Виан
161

Люси. А, это после фильма «Андалузия»... Андре пе-
рекрасился в брюнета, и под кварцем загорал... неделю
потом облезал!.. (Смеется.) Как мы смеялись тогда...
Антуан. А Коленвал? Коленвал уж по крайней мере
не Дюпон? Такая фамилия... Андре не согласился бы.
Люси (через паузу). Не согласился бы... Клод — не
Андре...
Антуан. Ну вот!.. Понятно!.. Когда я вошел, меня это
поразило!.. Он — его копия!
Люси. Клод? Копия Андре?
Антуан. Точная копия, говорю тебе! Я даже вздрог-
нул, когда его увидел... ну да... Андре в двадцать пять лет...
Люси (взволнованно). Может, ты и прав... я уже не
помню...
Антуан. Как это не помнишь! Шестнадцать лет меня
с ним обманываешь!..
Люси. Знаешь, он так изменился...
Антуан (похлопывая себя по бумажнику). О да! Я знаю,
чего мне это стоило! Негодяй!.. Во всяком случае, Колен-
вал — вылитый Андре Дюпон в двадцать пять лет... жут-
кий он был...
Люси. И вовсе он не был жуткий!..
А н т у а н. Я предпочитаю, чтобы он был жуткий... если
он — первый, то не так обидно...
Люси. Но ты же сам нас познакомил!..
Антуан. Да... признаюсь...
Люси. Между прочим, я поэтому никого другого и не
искала...
Антуан. Потому что я вас познакомил?
Люси. Да... он был от тебя... мне казалось, что я мень-
ше тебе изменяю...
Антуан. Очень мило... но я же был согласен!
Люси. Антуан... послушай!.. Все-таки мне было не-
ловко... и ты знаешь... Нет, я стесняюсь, это смешно...
Антуан. Ну скажи...
Люси. Если бы это не произошло именно так... в тем-
ноте... Антуан... мне кажется, я никогда бы...
Антуан. Что?
Люси. Правда, Антуан... знаешь, мне не очень хоте-
лось... мне было двадцать один, а в этом возрасте, люди
скорее сентиментальны, чем чувственны...
162

Ан ту а н. Значит, если я бы не подослал Андре...
Люси. Если бы ты не положил Андре ко мне в по-
стель... я бы никогда тебя не обманула.
Антуан (ошарашенный). Боже!.. Выходит, это все из-
за меня!..
Люси. Естественно, с тех пор я, конечно, научилась
получать от этого удовольствие... но я осталась верна ему
как в первый день... потому что он пришел от тебя...
Антуан (делает огромное усилие). Хорошо... Не будем
ворошить прошлое... Все равно это было бы делом време-
ни; я признаю себя ответственным за свои поступки; я сам
свел тебя с Андре! Но не я свел тебя с этим жутким Ко-
ленвалом, с которым ты спишь уже шесть месяцев.
Люси. Повторяю, я была с Франсисом Лопесом, а Ко-
ленвал был ширмой!.. И потом... в сущности, какая разни-
ца... Андре сам его со мной познакомил...
Антуан. Андре! Этого только не хватало! Так-то он со
мной поступает! Негодяй!
Люси. Антуан, зайчик мой серенький, умоляю...
Антуан. Нет! Только не серенький! Очень мрачно!
Твои любовники — это мое дело! Зачем он лезет, куда не
просят!
Люси. Послушай, он тут ни при чем!
Антуан. Между прочим, странно! Андре ревнует тебя
к каждому столбу.
Люси. Он ничего не заметил со своими бинтами.
Антуан. Что? Человек с повязками — это Андре?
Люси. Да... его тридцатый раз оперируют...
Антуан (в озарении). И его будут звать Роже?
Люси. Да! Роже де Клерамбо... это из собрания сочи-
нений Понсона дю Террайля... ты же только Монтерлана
читаешь...
Антуан. Значит, с этим Коленвалом ты... хм... ты...
только шесть дней?
Люси. Да... Я все пытаюсь тебе вдолбить...
Антуан. Ты у Андре с ним познакомилась? У Фран-
сиса? Я хочу сказать у Роже? Черт, совсем запутался... Ко-
роче, ты с ним у него познакомилась, и вы воспользова-
лись тем, что у этого несчастного замотана голова! Боже!
Как недостойно!.. Дай-ка я посчэтаю... Но тогда, если ты
ходила к Франсису, то получается, ты с ним была целый
год!.. О! (Падает в изнеможении.) Ой, голова...
6*
163

Люси. Поскольку все время был Андре, бельчоночек
ты мой, получается гораздо больше года!..
Антуан. А Клод — не Андре? Ты уверена?
Люси. Абсолютно!
Антуан. А как познакомились Клод и Андре?
Люси. Полгода тому назад Андре очень не хотелось
снова оперироваться... знаешь, мне трудно его уговари-
вать, он уже не знал, что со своей головой сделать, и тогда
он устроился у Клода, молодого оформителя, с которым
был не очень хорошо знаком, и мы убедили тебя, что я
изменяю тебе с Клодом. Шесть месяцев все шло хорошо,
но последняя операция кончилась неудачно! (Разражает-
ся безудержным смехом.) Ты не можешь вообразить, как
смешно! Он хотел переделать лоб... пересадка кости, не
знаю, как там... (Корчится от смеха.)
Антуан. И что?
Л ю с и. У него рог вырос! Представляешь, огромный рог!
Он на единорога похож! Он в бешенстве! Ужасно смешно!
Антуан (начинает потихоньку смеяться). Действитель-
но, весело... и поэтому повязка?
Люси. Да... чтобы спрятать рог! (Смеется.)
Появляется Франсис.
ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ
Люси, Франсис, Антуан
Франсис. Слава Богу, по крайней мере, хоть тут ве-
селятся!
Антуан (обращаясь к Люси). Ты хочешь сказать, что
эта штука и есть Андре?
Люси. Да, это Андре...
Антуан. Однако... все-таки я испытываю...
Франсис. Не стесняйтесь... продолжайте... штука! Ни-
чего себе!
Антуан. Давайте не будем ходить вокруг да около...
я испытываю... Андре Дюпон! Мой первый приятель!..
Франсис (взволнованно). Антуан...
Антуан (взволнованно). Люси мне все рассказала...
Франсис (взволнованно). Знаю, я у двери подслушивал.
Антуан (взволнованно). Негодяй!
164

Франсис (взволнованно). А ты просто подлец...
Антуан. Но я рад тебя видеть. Все же к друзьям кое-
что испытываешь.
Франсис. По прошествии шестнадцати лет...
Антуан. Да... Шестнадцати лет страданий.
Франсис. Да... Шестнадцати лет страданий.
Люси. Ну, спасибо...
Антуан. Слушай, Андре, ты не должен так говорить...
Франсис. Охо-хо... конечно... но я вспомнил про опе-
рации...
Антуан. Тридцать одна операция... бедняга...
Франсис. Тридцать... перед последней я сплоховал...
Антуан. Это очень больно?
Франсис. Не так, чтобы очень больно, но в целом
утомительно...
Антуан (разочарованно). Жалко...
Ф р а н с и с. Ты же смеялся.
Антуан. Знаешь, непроизвольно... эффект заразитель-
ности.
Франсис. Все-таки больновато, знаешь...
Антуан. Конечно... но в сущности, это только физи-
ческие страдания.
Франсис. Мне и таких вполне достаточно...
Антуан. Значит, последняя не получилась...
Франсис (мрачно). Нет...
Антуан. И у тебя вырос рог... (Улыбается.)
Франсис. Ничего смешного... это с тобой должно бы-
ло случиться...
Антуан. Как это со мной?
Франсис. Конечно, ведь ты, а не я...
А н т у а н. А Коленвал?
Франсис. О, Господи! Правильно! Подонок!
Антуан. Ладно, не расстраивайся... привыкнешь!
Франсис. Ни за что!
Антуан. Уверяю тебя!
Франсис. Тебе-то легко говорить! Сразу понятно, что
это несчастный случай!
Антуан. Ладно, ладно... не напоминай. Зато... Тяжело
было, но я стараюсь об этом не думать... (Смотрит на Фран-
сиса.) В глубине души я рад тебя видеть... то есть встре-
титься с тобой, поскольку в действительности я не очень
уверен, что это ты.
165

Антуан. Андре, старина! (Хлопает его по плечу.)
Франсис. Мой славный Антуан! (Сильно бьет его по
голове.) Ой извини...
Антуан. Ничего... ты же не видишь, бедный ты мой!
В это время мрачная Люси ходит взад-вперед по комнате, откры-
вает книгу, садится, снова встает и т. д.
Давайте выпьем что-нибудь и отметим сие событие!
Франсис. А что?
Антуан. Красненького! С рокфором... (Дает ему ту-
мака.) ...Тоже мне Казанова!
Франсис (глупо смеется). Давайте! (Антуан идет за
стаканами и прочим, все чокаются.) А Люси?
Антуан. Люси! Выпей с нами!
Люси. Спасибо, не хочу.
Антуан. Давай! Поскольку все утряслось!
Люси. Утряслось?
Антуан. Нуда, конечно...
Она жалко улыбается и берет протянутый стакан.
За здоровье рога!
Франсис. Страшный кретин!
Антуан смеется, все пьют. В глубине появляется Клод, с отвра-
щением смотрит на них.
ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ
Клод, Люси, Франсис, Антуан
Клод (выспренно). За ваше драгоценное здоровье!
Люси от неожиданности роняет стакан.
Люси. Клод! (Делает движение ему навстречу, но ос-
танавливается, пораженная его холодностью.)
Клод. Клод собственной персоной... я нарушил ваше
семейное торжество!
Антуан. Нисколько... Просто мы вас не ждали... но
все уладилось... Берите стакан, вы здесь у себя дома...
Клод. Знаю... А вы, наоборот, не у себя дома... и я про-
шу вас отсюда убраться.
Франсис. Послушай, Клод...
Клод. А ты, рожа...
Франсис вздрагивает от изумления.
166

Давайте!... Все втроем выкатывайтесь.
Люси (остальным). Антуан, оставь нас... Андре... вый-
дите на пять минут... пожалуйста...
Клод (смягчаясь). Я сказал втроем!..
Люси. По-вашему, я виновата в той же степени, что
и другие.
Клод. Прошу вас... оставьте меня...
Люси выпихивает обоих мужчин за дверь.
Антуан (довольный). Ой, сейчас снова страдать нач-
ну... моя рукопись... (Пишет с того места, где остановился.)
Франсис (в бешенстве). Редкий кретин!.. (Выходит,
проталкиваясь, и натыкается на вешалку.) Проклятье!
ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ
Клод, Люси
Пауза.
Клод. Итак? Что вам угодно? Оправдываться?
Люси. Оправдываться в чем? В том, что с вами спала?
Клод (врастерянности). Я не то хотел сказать.
Люси. Я вас слушаю...
Клод. Шарль меня просветил.
Люси. Шофер?
Клод. Да... шофер. Представьте себе, я замечательно
общаюсь с шоферами.
Люси. Судя по всему, да.
Клод. Немного поартачился, потом проболтался.
Люси. Отлично.
Клод. Итак?
Люси. Что «итак»?
К л о д. По какой причине вы остались со мной наедине?
Люси. Потому что я заметила ваше боевое настроение.
Клод (усмехается). А вы боитесь скандала...
Люси (ласково). Нет. Я испугалась, что вам не поздо-
ровится.
Клод. Совсем забыл. Черный пояс и прочее. Спасибо
за заботу. Я умею защищаться.
Люси. Мне бы не доставило удовольствия смотреть,
как вы деретесь.
167

Клод. Правда? Я полагал, что женщины обожают смот-
реть, как мужчины дерутся.
Люси. Антуан уже давно не мужчина. И это нравится
особого рода женщинам.
Клод. Мы все ходим вокруг да около. Зачем вы вы-
ставили Антуана и Франсиса... хм... то есть Роже... черт...
Люси. Его зовут Андре. Почему я их выставила? Что-
бы остаться с вами наедине. В последний раз.
Клод. В последний раз...
Люси. Да... в последний раз... (Пауза.) И оправдаться...
Клод (взволнованно). Не надо мне ничего говорить.
Люси. Надо... я хотела сказать, что я все это очень
любила...
Клод. Все?..
Люси. Когда мы вдвоем... и наше свидание...
Клод. Наше единственное свидание.
Люси. Количество тут не при чем...
Клод. Спасибо, Люси...
Люси. Шестнадцать лет я живу по-идиотски... Благо-
даря вам я снова очутилась в начале пути... эти шестнад-
цать лет кончились.
Клод. Люси... Почему бы не начать вместе...
Л ю с и. Я слишком стара.
Клод. Глупости!
Люси. Милый Клод... Для меня это не настоящее на-
чало... Это начало продолжения...
Клод. Но не для меня...
Люси. Когда приходит любовь, невозможно вообра-
зить, что у другого была какая-то прежняя жизнь... А есть
еще Антуан и Андре...
Клод. Они марионетки.
Люси. Бедный Антуан... это не его вина.
Клод. Может, Андре тоже не виноват?
Люси. Андре... он сделал все это не столько из-за ме-
ня, сколько ради Антуана... Он его обожал.
Клод. Люси, разве вы такого заслуживаете?
Люси. Откуда я знаю?
Клод. Люси... Оставайтесь со мной...
Л ю с и. То есть как? Это невозможно.
Клод. Оставайтесь со мной... навсегда...
Люси (опустив глаза). Мне бы очень хотелось.
168

Клод. Что же вам мешает?
Люси (пожимает пленами). Идиотский договор...
Клод. Вы же сами говорите, что идиотский... из-за
того, что ваш муж попал в катастрофу и в некотором роде
стал инвалидом, вы оказались связанной на долгие годы с
человеком, которого не любите, и считаете это в порядке
вещей?
Л ю с и. Я не говорила, что это в порядке вещей и нор-
мально... речь идет не о договоре, а о его соблюдении...
Клод. Да... ну что ж, сделаем вид, что не знаем, о чем
речь.
Люси (умоляюще). Клод...
Клод. И окажем услугу Антуану...
Люси. Услугу?
Клод. Он полагал, что вы меняете любовников каж-
дые полгода, затем он узнает, что он тешился иллюзией.
Несчастный — его вдохновение сразу улетучится!
Люси. Это верно...
Клод. Подумайте, ведь если мы уйдем вместе, он бу-
дет жестоко страдать...
Люси. Наверняка.
Клод. Он будет в восторге!
Л ю с и. А как же Андре?
Клод. Черт с ним, с Андре! Пусть рог отращивает!
Л ю с и. А вы злой.
Клод. Вот как! И я же злой... Жил здесь, никого не
трогал... может быть, примитивно, но зато спокойно... за-
нимался своей работенкой; а потом сделал одолжение Фран-
сису... то есть Роже... Черт! Андре, в общем, уступил ему
комнату... и каждый день мне приходилось наблюдать, как
вы, вы, Люси, такая женщина, приходили к нему... Нет,
это было невыносимо! И я же злой! Тогда вы, вы — все
чудовища!
Люси. Такая женщина! Да откройте глаза... посмотри-
те на меня! Что во мне такого...
Клод (смотрит на нее, она кокетливо дает ему себя
осмотреть). У вас мерзкая рожа, плоскостопие, нос кар-
тошкой, взгляд исподлобья, а мне нравится! Понятно? До-
вольны?
Люси (прижимаясь к нему). Еще что-нибудь!
169

Клод. Фигура никуда не годная (целует ее), ноги кри-
вые (целует), помыться вам надо (целует). Одеться получ-
ше (целует) и... Люси!.. Давай уедем...
Люси. Когда?
Клод. Сейчас.
Люси. Каким образом?
Клод. На моей машине. Очень просто. У меня есть
машина. Ситроен. Пять лошадиных сил. Ей всего-навсего
двадцать пять лет. Еще совсем крошка.
Люси. Где она?
Клод. Внизу стоит, на улице. Светло-желтая.
Л юс и. Но я не могу так уехать! Не предупредив Ан-
туана!
Клод. Когда Андре Дюпон пришел вместо него, он
вас предупредил?
Люси. Нет.
Клод. Тогда вы квиты.
Люси. Тогда надо ему послать кого-то вместо меня...
Клод. А Андре? Мы ему оставим Андре. Он всех мо-
жет обслужить.
Люси. Антуан будет волноваться...
Клод. Спускайся и садись в машину. Об остальном
я сам позабочусь. Вперед! Вперед!.. (Подталкивает ее.)
Люси (целует его). Как я это люблю!..
Клод. Давай!..
ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ
Клод, потом Бонно
Клод. Кого же... кого же первым предупредить? Мо-
нетку, что ли, бросить? Точно. Орел — Антуан, решка —
Франсис... Роже... черт, Андре... (Бросает.) Решка!., ну что
ж, все равно предупрежу Антуана... (Идет к двери.) Впе-
ред... решайся... (Открывает дверь.) Месье Бонно, можно
вас на минуточку?
Появляется Франсис.
Извини, я не к тебе.
Входит Антуан.
Франсис. Ну, хорошо! Хорошо, пожалуйста! (Снова
исчезает.)
170

Клод. Месье Бонно, то, что я вам сейчас скажу, очень
вас расстроит.
А н т у а н. Отлично! (Потирает руки.)
Клод. Я уезжаю вместе с Люси.
Антуан. Хорошо. У вас есть пять месяцев и двадцать
четыре дня.
Клод (пораженный). Что?
Антуан. Ну да. Я все подсчитал, пока ждал. Вы ведь
спите с Люси только шесть дней.
Клод. Да...
Антуан. Поскольку по нашему договору Люси долж-
на менять любовника каждые шесть месяцев, у вас есть
еще пять месяцев и двадцать четыре дня. Я от своего слова
не отступаю.
Клод. Понятно. Месье Бонно, я не согласен.
Антуан. Ну почему же... Это установленное правило.
Страдания — да, но комплекс неполноценности — нет.
Клод. Я все-таки не согласен.
Антуан. Со мной всегда все согласны, не забудьте...
черный пояс... ой! (Скрючивается от удара кулаком, полу-
ценного от Клода.)
Клод. Уф! Так-то легче.
Антуан корчится на диване.
Антуан. Каков дикарь!
Клод. Сожалею, месье Бонно, но мне стало вдруг очень
хорошо. Я уезжаю вместе с Люси. Сколько продлится, столь-
ко продлится. В любом случае больше шести месяцев, ес-
ли только я сам не захочу расстаться. Делайте, что хотите,
жалуйтесь, разводитесь, вешайтесь; советую вам начать пи-
сать шедевр — развлечетесь.
Антуан. Я как раз собирался... Ой, живот...
Клод. До свидания!
Антуан. Пишите мне изредка, хотя бы... чтобы усу-
губить страдания.
Клод. Не видать вам этого как своих ушей. Привет!
(Уходит.)
ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ
Антуан, Андре
Антуан. Андре! Андре!
Франсис. Иду!
171

А н ту а н. Они уехали!
Франсис. Люси?
Антуан. Люси и Коленвал!
Франсис. Негодяи! (Бросается в сторону и натыка-
ется на вешалку.) Проклятье! Сделай же что-нибудь!
Антуан. Зачем?
Франсис. Это же отвратительно!
Антуан. Ты же этим занимался шестнадцать лет.
Франсис. Не так! Я первый раз!
Антуан. Страдаешь?
Франсис. Яв бешенстве.
Антуан. Ну так страдай, это гораздо лучше!
Франсис. Люси! И это награда за все!
Антуан. Она уже тебя наградила!
Франсис. Чем?
Антуан. Рогами! Рогами!
Франсис. Я тебя умоляю! Без пошлостей! Боже! Они
вместе, она его целует, сжимает в объятиях...
Антуан. Бумагу! Сейчас получится! Дальше!
Франсис. В безумии разрушительной страсти она при-
никает к его мускулистому торсу!
Антуан. Чудесно! Слушай, а «поразительный» — че-
рез «о» или через «а»?
Франсис. Через «о»!
Антуан. Значит, орфографии не знаешь! Дальше!
Франсис. Она приоткрыла коралловые губки!..
Антуан. Потрясающе! Андре, благодаря тебе, я бли-
зок к шедевру. Говори! Говори!..
Франсис. Какой ужас! Их переплетенные члены ды-
мятся во влажном воздухе!..
Антуан. Андре, я поделюсь с тобой Гонкуровской пре-
мией!..
Франсис. О!.. (Впаивается в вешалку.) Давай ее вы-
бросим!
Антуан. Давай! Давай! (Лихорадочно пишет.) Какой
шедевр!..
Занавес с отвращением падает

СТРОИТЕЛИ ИМПЕРИИ

OO
Z)
LU
OO
OO
!<
CÛ
OO
© L'Arche
© Перевод на русский язык, Н.Бунтман, 1998

Впервые пьеса была поставлена 22 декабря 1959 года
в Париже в театре Рекамье.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Отец
Шмурц
Сосед
Мать
Зиновия, дочь
Дурища, служанка
Первое действие
Действие происходит в ничем не примечательной комнате. Обста-
новка мещанская, в глубине — буфет в стиле Генриха II, обеденный стол
со стульями, вся мебель составлена в один угол; окна закрыты, все двери
выходят куда полагается, в углу, где нет стола, видна лестница, идущая
как бы из комнаты снизу как бы в комнату наверху. На сцене никого нет,
даже при опущенном занавесе, и когда он поднимается, сцена по-преж-
нему пуста. С нижней лестницы доносятся голоса.
Голос отца (настойчивый). Давай, Анна, поторап-
ливайся... осталось всего пять ступенек.
Слышно, как кто-то спотыкается, затем раздается крик.
Я же говорил тебе, Зиновия, не совать мне руки под ноги...
не слушаетесь — сами виноваты...
Голос Зиновии (раздраженный). А зачем ты пер-
вым лезешь?
Голос отца (испуганный). Замолчи...
Откуда-то извне раздается леденящий душу звук непонятного
происхождения: рокочущий гул вперемешку с неприятным стуком.
175

Голос Зиновии (спокойный). Мне страшно...
Голос отца. Скорее... последний рывок!..
На сцене появляется отец, в руках у него ящик с инструментами
и доски. Он рушится в изнеможении, затем поднимается и огля-
дывается. В это время подтягиваются остальные члены семьи:
дочь Зиновия лет шестнадцати-семнадцати, мать Анна — на вид
ей лет тридцать девять-сорок. Отец — бородатый мужчина лет
пятидесяти. Имеется также служанка по прозвищу Дурища.
У всех какая-то поклажа: сумки, чемоданы. В углу, съежившись,
уже давно сидит шмурц, весь в лохмотьях, с ног до головы замо-
танный бинтами, одна рука у него на перевязи, другой он опи-
рается на палку. Он еле ходит, раны кровоточат — зрелище не
из приятных.
Отец. Ну, все, дети мои, мы почти у цели. Еще совсем
немного.
С улицы, то есть из окон снова доносится гул. Зиновия приню-
хивается.
Мать. Успокойся, моя хорошая... (Хочет подойти и
приласкать Зиновию, но отец останавливает мать на пол-
дороге.)
Отец. Анна! Скорей помоги мне. Это гораздо важнее.
(Устремляется к лестнице и начинает заколачивать доска-
ми выход на нижнюю площадку; мать бежит ему на помощь,
внезапно замечает шмурца, останавливается как вкопан-
ная, неприязненно на него смотрит и пожимает плечами.)
Отец. Подержи доску, а я пока гвоздь поищу. (Копа-
ется в инструментах и вытаскивает гвоздь.) На самом деле
надо бы шурупы поставить, но, наверное, не выйдет.
Мать. Почему?
Отец. Во-первых, у меня нет шурупов. Во-вторых, от-
вертки. А в-третьих я все время забываю в какую сторону
закручивать.
Мать. Вот в эту... (Показывает все наоборот.)
О т е ц. Не так. (Показывает как надо — гул нарастает —
Зиновия приходит в ярость и вопит.)
Зиновия. Давай быстрей!
Отец. Что-то я совсем растерялся... ты меня заговори-
ла (заколачивает гвозди).
Мать. Это я тебя заговорила?
Отец. Дорогая, не будем ссориться. (Бросается к ней
и страстно целует.) Ты меня вдохновляешь... (Снова при-
нимается забивать проход на лестницу.)
176

Зиновия. Я есть хочу.
Мать. Дурища, накормите малышку.
Все это время служанка наводит порядок, стараясь не подходить
к шмурцу.
Дурища. Хорошо, мадам. (К Зиновии.) Что ты хочешь,
яйца, молоко, пюре, овсянку, какао, кофе, бутерброды,
абрикосовый джем, виноград, фрукты или овощи?
Зиновия. Я есть хочу.
Дурища. Пожалуйста. (Протягивает панку печенья.)
Тогда ешь печенье, если ничего другого не хочешь. (Идет
обратно мимо шмурца, явно его сторонясь. Отец кладет мо-
лоток на землю и встает.)
Отец. Уф!.. Готово... Можно чуть-чуть расслабиться.
(Потягивается.)
Мать. Кобыл в этом году мало будет.
Отец. Кобыл?
M а т ь. Я говорю, кобыл мало будет. Кобылы с волками
тягались, только хвосты да гривы остались. Старая фран-
цузская пословица. Я думала, ты знаешь.
Отец. Почему я должен знать?
Мать. Ты же был живодером. Не помнишь?
Отец. Нет... запамятовал.
Мать. В Нормандии...
Отец. Правда? (Чешет бороду.) Очень странно. (Под-
ходит к шмурцу и со всего размаху бьет его по щеке, потом
возвращается с задумчивым видом.) То, что ты сказала —
просто поразительно.
Мать. Почему?
Отец. Поразительно и все тут. Абсолютно из головы
вылетело. (Хлопает в ладоши.) Ну, Дурища, прибралась?
Заканчиваешь? (Внимательно оглядывается.) А здесь ничего.
Мать подходит к шмурцу и бьет его ногами.
Зиновия (смотрит на буфет). Кошмар.
Отец. Ты что? Недовольна?
Зиновия. Сколько это может продолжаться? Долго
мы будем вот так ночью срываться с места, бросать наши
вещи, насиженные углы, не видеть ни солнца, ни дере-
вьев...
177

Отец. Слушай, нам еще повезло... смотри, какая лест-
ница...
Мать. Лестница как лестница, малышка права.
Отец. По-моему, очень удачная. По такой даже в пол-
ной темноте вскарабкаться можно... (Бежит по ней вверх,
затем спускается.)
Мать. Хуже, чем предыдущая.
Отец. Судя по всему, такая же. (Отряхиваетруки.)
Зиновия. Как тебе не совестно так говорить? У меня
внизу была собственная комната...
Отец. Собственная? Внизу была трехкомнатная квар-
тира, как здесь. Ты спала в столовой.
Зиновия. Я не про вчера говорю... Я имею в виду
раньше, давно...
Отец (обращается к матери). У нее была своя ком-
ната?
Мать. Точно не помню. (Обращается к Зиновии.) У те-
бя была комната?
Зиновия. Конечно, рядом с вашей, напротив малень-
кой гостиной.
Мать. Что за маленькая гостиная?
Зиновия. Обыкновенная. С темно-красными крес-
лами, венецианским стеклом и прелестными красными шел-
ковыми занавесками. Еще был красный ковер и золотая
люстра.
Мать. Ты уверена?
Зиновия. Уверена.
Отец. А я абсолютно не помню... Ты же совсем ма-
ленькая была...
Зиновия. Именно; молодые-то помнят, а вот старые
все забывают.
Отец. Зиновия, поуважительнее с родителями.
Зиновия. У нас было шесть комнат.
Мать. Шесть комнат! Ну и что! Их ведь убирать надо!
Зиновия. У Дурищи тоже была комната! И этого не
было!
Отец. Кого не было?
Зиновия. Его! (Показывает пальцем на неподвижного
шмурца. Долгая пауза.)
Мать (заботливо). Зиновия, девочка моя, о ком ты?
Отец. Зиновия, тебе нужно отдохнуть.
178

Во время этого разговора Дурища уходит в левую кулису. Отец
и мать подходят к Зиновии.
Мать. Ты отлично знаешь, что тут никого нет. (Под-
ходит к шмурцу и лупит его по голове.) Отлично понима-
ешь. (Отдувается.)
Зиновия (растерянно). Шесть комнат было... нико-
го, кроме нас... и деревья под окнами.
Отец (пожимает плечами). Деревья! (Подходит к шмур-
цу, бьет его по голове.) Деревья... (Вытирает руки.)
Зиновия. Белоснежный туалет...
Возвращается Дурища.
Дурища. Простите, месье...
Отец. Что тебе?
Дурища. Здесь только две комнаты, где мне лечь спать?
Отец. Сейчас скажу... мы ляжем вместе, жена, дочка
и я... а вы... вы здесь...
Дурища (решительно и холодно). Ни за что...
Отец (смущенно улыбается). Ни за что... она говорит
ни за что... тогда...
Мать (обращаясь к отцу). Сделай ей перегородку. (Об-
ращается к Дурище, суровым тоном.) Будете здесь спать
или нет?
Дурища (пожимает плечами). Если месье сделает пе-
регородку... (Подходит к шмурцу и нерешительно бьет его.)
С перегородкой, я, пожалуй, здесь останусь... (Снова по-
жимает плечами и уходит в другую комнату, держа какой-
то инструмент. Пауза.)
Зиновия. Видишь... Всего две комнаты. Я была в этом
уверена.
Отец садится. Впервые у него растерянный вид.
Отец. Две комнаты... вполне сносно... люди и не в та-
ких квартирах живут...
Зиновия (в ужасе). Но почему... почему...
Мать. Что почему?
Зиновия. Почему каждый раз, как раздается этот гул,
мы убегаем?
Отец и мать вжимают голову в плечи.
Что это за гул? Скажи мне наконец! Мама, скажи мне...
179

Мать. Зиновия, душенька моя, тебя же сто раз проси-
ли об этом не спрашивать.
Отец (с отрешенным видом). Нам неизвестно. Если бы
знали, обязательно тебе сказали.
Зиновия. Обычно тебе все известно.
Отец. Обычно. А тут обстоятельства исключительные.
А потом известные мне вещи — это те, что существуют на
самом деле, а не миражи.
Зиновия. Значит, этот гул на самом деле не сущест-
вует?
Отец. В общем-то нет.
Мать. Это образ.
Отец. Символ.
Мать. Ориентир.
Отец. Предупреждение. Только не надо путать образ,
знак, символ, ориентир и предупреждение с самой вещью.
Это было бы грубой ошибкой.
Мать. Путаницей.
О те ц. А ты не вмешивайся.
Зиновия. Но если он на самом деле не существует,
зачем же мы уходим?
Отец. Так безопасней.
Зиновия. Даже когда мы бросаем шестикомнатную
квартиру, где больше никого, кроме нас, не было и пере-
бираемся в двухкомнатную, все равно так безопасней. (Смот-
рит на шмурца.)
Отец. Безопасность превыше всего.
Подходит к шмурцу, плюет ему в лицо и отходит.
Зиновия. У меня была комната, проигрыватель, плас-
тинки, а теперь у меня больше ничего нет и все надо на-
чинать заново.
Отец. Заново! Между прочим, здесь стоит буфет вре-
мен Генриха II в отличном состоянии.
• Мать. Тебе грех жаловаться. Подумай о других.
Зиновия. Например?
Мать. Есть люди, которым гораздо хуже, чем тебе.
Отец. Чем нам. (С довольным видом.) Это точно. Двух-
комнатная по нынешним временам...
180

Мать (декламирует). Как колотушка в дали дальней,
печальные удары в спальне... Бум! Бум!.. (Внезапно замол-
кает.) Не то...
Отец. Хорошо начала и почему-то замолчала...
Мать. Устала...
О т е ц. А я очень лестницей доволен. (Идет и хлопает
по ней ладонью.) Дуб.
Мать. Бук под дуб.
Отец. Нет... не бук. Уж в крайнем случае елка, но не
бук. Бук — такое дерево, слишком... ну, ты понимаешь.
Мать. Где тут кухня?
Отец (указывает на дверь). Наверное, там.
Зиновия (произносит нараспев). Там внизу у меня
была комната, голубая, как будто для мальчика; посредине —
письменный стол, в правом ящике — альбом, куда я на-
клеивала портреты кинозвезд, в нижнем — школьные тет-
радки, книжки на полках; я смотрела в окно на зеленые
листья, и солнце светило все время, тогда май длился две-
надцать месяцев, и в каждом мае было тридцать одно вос-
кресенье, и пахло свежим воском и мятными конфетами,
а у меня на кровати лежало кружевное покрывало, круже-
во не ручное, но очень красивое, его замачивали в чае, и
оно становилось светло-бежевым, как хлебный мякиш. А по
вечерам я танцевала.
Мать. Дорогая, тебе еще рано жить воспоминаниями.
(Сидит, сложа руки.)
Отец открывает одну за другой все двери, шкафы, буфет и время
от времени дает затрещины шмурцу.
Отец. А, вот эта дверь выходит на лестничную пло-
щадку.
Зиновия. И потом приходит?
Отец. Зиновия, не надо понимать все буквально, у ме-
ня и так голова кругом идет.
Зиновия (шепнет). Буквально. (Пожимает плечами.)
Отец. Ты бы лучше уроки сделала.
Выходит на лестничную клетку. Видно, как он пристально раз-
глядывает дверь в квартиру напротив. Потом возвращается. Зи-
новия ходит по сцене с рассеянным видом.
Отец. Сосед вроде приличный.
181

Мать. Ты его видел?
Отец. Я табличку видел.
Мать. Мало ли на что можно табличку повесить. Ты
мне постоянно это говоришь.
Отец. Он — советник.
Мать. Может быть, придется к нему обратиться.
Входит Дурища.
Дурища. Что делать на завтрак?
Зиновия. На завтра или на завтрак?
Дурища. Сварить что-нибудь?
Мать. Лучше просто перекусим.
Зиновия. Пополам перекусим?
Отец. Так что мы перекусим?
Дурища. Телятину, суп, редиску, манную кашу, пал-
тус, морковь или кнели? Или, если хотите, угря, салями,
шпигованное мясо, свиную голову в уксусе и мидии.
M а т ь. А что осталось?
Дурища. Лапша.
Отец. Не хочу лапшу. Между прочим, после такой
ночки...
Мать. Если больше ничего нет, тогда приготовьте
лапшу.
Дурища. Зачем ее готовить, она и так готовая.
Мать. Тогда отварите.
Дурища. Хорошо. (Уходит на кухню.)
Отец. Интересно, какие он советы дает.
Мать. Кто? (Подходит к шмурцу и бьет его.)
Отец (валится в кресло и закуривает трубку). Сосед.
M а т ь. А, советник.
Зиновия. Мама, можно я радио включу?
Мать (обращается к отцу). Можно ей включить ра-
дио?
Отец. Радио... (Почесывает затылок.) А где оно? Я его
завернул в желтое клетчатое одеяло. Оно у тебя было?
Мать. Нет... у меня был старый черный чемодан, сум-
ка с бельем и продукты.
Отец. А у меня — корзинка, ящик с инструментами,
доски... (Кричит.) Дурища! Дурища!
Входит Дурища.
182

Мать. Мы не можем радио найти. Что у вас было в ру-
ках?
Дурища. Торшер, посуда, картина двоюродного бра-
та, железный сундучок, подставка для бутылок, кухонный
шкафчик, коробка с обувью, пылесос и мои вещи...
Отец. И, конечно, забыли желтое одеяло.
Дурища. Мне никто не велел его брать. (Бьет шмурца.)
Мать одобрительно кивает головой.
Отец. Ну что ж, обойдемся без радио.
Мать. Мы все равно его никогда не слушали.
Зиновия уходит.
Обиделась.
Отец. На что?
Мать. Не знаю. (Пауза.)
Отец. Пойду к соседу зайду.
Мать. Сходи, сходи, хоть отвлечешься. (Берется за ру-
коделие.)
Отец распахивает дверь, и она так и остается открытой. Видно,
как он стучит в квартиру напротив, ему открывают, он входит
и за ним захлопывается дверь. Пауза. Возвращается Зиновия.
Зиновия (угрожающим тоном). И что теперь будет?
Мать (что-то зашивая). Твой отец сам разберется.
Зиновия. Все будет как прежде, только чуточку хуже.
Жить будем чуточку хуже, будем так же двигаться, только
чуточку медленнее, так же работать, только чуточку хал-
турнее. Пройдет одна ночь, за ней другая, день превратит-
ся в ночь, но однажды мы услышим гул, взбежим по лест-
нице, что-то забудем... и останемся в одной комнате...
с кем-нибудь.
Мать (участливо). Помолчи, ты бредишь.
Зиновия. А что со мной будет?
M а т ь. Я же тебе говорю, что отец сам разберется. Су-
ществует много решений.
Зиновия. Но ты согласна с тем, что это надо решать?
Мать. Ты меня раздражаешь. Родители справляются
со сложностями детей по мере того как они появляются.
Зиновия. Дети или сложности?
183

Мать. У нас, слава Богу, никаких сложностей нет. (Вста-
ет и принимается с яростью тыкать ножницами в шмурца.)
Не понимаю, почему ты так переживаешь.
Возвращается отец в сопровождении соседа.
Отец. Разрешите представить вам мою семейку. Анна,
моя жена... Зиновия, моя дочь.
Сосед. Очень приятно! (Кланяется.)
Отец. Месье Гаре...
Зиновия. Мы уже очень давно знакомы. (Пауза.) Он
жил напротив, когда у меня была комната и пластинки.
Отец (прокашливается). Кхе... Полагаю, не имеет смыс-
ла показывать вам нашу квартиру, поскольку у вас точно
такая же.
Зиновия. А потом, когда мы поднялись этажом вы-
ше, он снова жил на нашей площадке...
Отец (громким голосом). Видите, буфет ничуть не хуже
вашего...
Сосед смотрит на шмурца.
Сосед (вполголоса). У нас точно такой же.
Отец (та же игра). По-моему... мне кажется, они все
одинаковые...
Сосед бьет шмурца ногами.
Зиновия. А потом, когда мы поднялись этажом вы-
ше, он сделал то же самое.
Сосед. Ну и память у малышки!
Отец (с довольным видом). Как вам это нравится?
Сосед. Удивительные сейчас дети растут.
Отец (с удивлением). Что именно вы имеете в виду?
Сосед. Раньше они были не такие, вам не кажется?
Мать (убежденная его доводом). Вы абсолютно правы.
Зиновия. А какие они были раньше? Это вы раньше
были детьми. Разве тут можно сравнивать? Это же совер-
шенно несравнимые вещи!
Сосед (обращается к отцу). Сразу видно, что ваша
дочка много размышляет.
Отец (пускается в объяснения). Ты ведь понимаешь,
Зиновия, что сравнение не ограничивается временными
рамками.
184

Зиновия. А кто тогда может сравнивать? И ты, та-
кой, как сейчас, со своими дурацкими мозгами не в состо-
янии сравнить того ребенка, каким ты был, со мной.
Отец. Зиновия, не груби.
Сосед. Тем не менее ваша дочь что-то явно затрону-
ла. Полагаю, проблему беспристрастного наблюдателя.
Зиновия. Такого не бывает.
Сосед, (усаживается). Хотелось бы услышать ваше мне-
ние.
Зиновия. Раз уж он наблюдает, то пристрастно; в нем
проснулась страсть к наблюдению. Либо он наблюдает не-
внимательно. Тогда он плохой наблюдатель.
Отец. Но... хм... беспристрастность может быть благо-
приобретенной. (Подходит к шмурцу, бьет его и возвраща-
ется на прежнее место.)
Зиновия. И как же она благоприобретается?
Сосед. Если воспитывать надлежащим образом, бес-
пристрастность можно привить.
Зиновия. А кто будет воспитывать? Родители? (Пре-
зрительно хмыкает.) А как определить, что его воспитыва-
ли беспристрастно? Пристрастные родители и будут опре-
делять? Прекрасные пристрастные родители!
Отец (в возмущении). Хватит. Замолчи сию минуту.
Зиновия (спокойно). Замолкаю. (Замолкает.)
Пауза.
Сосед похлопывает себя по коленкам, мать подходит и бьет
шмурца, который пытается приклеить пластырь. Мать отнимает
у шмурца кусочек пластыря, но потом с трудом его от себя от-
дирает.
Сосед. У вас очаровательная дочка.
Отец (с облегчением). Вот... наконец-то... с этого и на-
до было начинать. Так мне гораздо легче. Поехали дальше.
(Становится очень светским.) Я тут случайно столкнулся
с вашим сыном, какой он у вас стал огромный!
Зиновия. Опять собираешься меня заставить с его
сыном играть? Я уже вышла из этого возраста.
Отец (строго). Довольно! (Обращается к соседу.) Тя-
жело, верно, справляться с таким верзилой? Ха! Ха!
Сосед. Восемнадцать скоро стукнет...
Зиновия. И куда же его стукнет? По голове, а может
быть, по шее?
185

Мать (обращаясь к соседу). Непременно его к нам при-
водите, малышка будет очень рада.
Зиновия. Если Ксавье хочет меня видеть, его необя-
зательно приводить за ручку. (Каждый раз, когда она что-
либо пытается сказать, никто не обращает на нее внима-
ния.)
Сосед. Большое спасибо за приглашение, Ксавье с
удовольствием познакомится с такой девочкой, как Зино-
вия.
Отец (обращается к матери). А сейчас мне что гово-
рить?
Мать. Постой... она ведь теперь старше, чем в тот раз.
Мне кажется, надо... (Шепчет ему что-то на ухо.)
Сосед встает, больно выкручивает руку шмурцу, потом снова са-
дится на свое место.
Отец. Ты права.
Мать. От этого зависит ход действий.
Отец (обращаясь к соседу). Как бы нам лучше встать?
Сосед. По-моему, в их возрасте...
Мать (настойчиво, обращаясь к отцу). Прекрасно, Ле-
он. Давай, любовь...
Отец. Ну, хорошо. (Встает и торжественно заявля-
ет.) Кредо.
Зиновия. О Господи... (Встает и идет в сторону кухни.)
Мать (обращаясь к соседу). Правда, неплохо воспита-
на? Скромница!
Сосед. Просто прелесть. Моему парню повезло.
Отец. Минуту внимания! (Начинает снова.) Кредо!
(Пауза.) Я не отношусь к тем деспотичным натурам, что
столь часто встречаются в природе и литературе несмотря
на мировую культуру и прогресс истинной цивилизации.
(Вытирает пот со лба.)
Мать (вполголоса). Леон, у тебя никогда еще так не
получалось. (Отец знаком просит ее замолчать и продол-
жает.)
Сосед устраивается поудобнее и внимательно слушает; потом бе-
рет пепельницу и швыряет ее в голову шмурца.
Отец. Впрочем, если бы это было в моей власти, то
ложные ценности были давно вытеснены ценностями го-
186

раздо более прочными, такими, как мораль, современная
идеология, развитие физики, освещение улиц, изничтоже-
ние прогнившей трухи изжившей себя демагогии; приме-
ром для... для подражания послужили бы великие строите-
ли прошлого, ибо они руководствовались чувством долга
и азбучными истинами...
Сосед. Вы, случайно, не отклонились от темы?
Мать (обращаясь к соседу). Непонятно... Я теперь сама
не знаю, к чему он ведет.
Отец (естественным тоном). Странно, но у меня та-
кое же ощущение. Как будто слова сами собой произно-
сятся.
Мать. Не забудь, что речь идет о твоей дочери и его
сыне.
Сосед. О другом и речи быть не может. Молодежь
должна быть в центре внимания.
Отец. Попробую собраться. (Декламирует.) Как при-
ятно видеть вокруг себя молодые ростки... (Резко замол-
кает.)
Мать. Давай, хорошо начал...
Отец. Эпитетов не хватает...
Входит Дуриша.
Дурища. Между прочим, эта кухня — мерзкая, гад-
кая, отвратительная, грязная, противная, гнусная, тошно-
творная, безобразная, затхлая, прогнившая, облупившая-
ся, вонючая, поганая и так далее. (Делает паузу, затем с
негодованием заявляет.) И все равно я туда иду. (Уходит.)
Мать. Крупу возьми!
Отец. Здорово! Непросто найти столько уничижитель-
ных определений. Значит, ростки... Может, подскажешь
что-нибудь...
Мать. Молодые зеленеющие ростки.
Отец. Не пойдет... тяжеловато. Я бы скорее сравнил с
нежно-зелеными почками орешника или со светлым от-
тенком липовых листочков, незаметно окрашивающихся
в более темный, а затем в фисташковый цвет, которым мы
восхищаемся в трепетную пору возрождения всего живо-
го; весной у нас захватывает дух при виде нежных пастель-
ных красок, особенно когда тропинка, где мы прогулива-
емся, вся в навозных кучах.
187

Мать. Леон!
Отец (в ярости). А с какой стати эти свиньи всегда
гадят в самом красивом месте? Нет, ты мне скажи, поче-
му? (Срывается на крик.)
Мать. Успокойся.
Отец (уже спокойнее). Ты права. (Декламирует.) Как
радостно видеть эти тесно сблизившиеся юные головки...
сплетенные ушки...
Мать. Леон! Что ты несешь!
Отец. Должны же они чем-то тесно сплестись. Я и при-
думал ушки.
Мать. Пальцами, уж на худой конец...
О т е ц. Но на голове нет пальцев.
Сосед. Кроме того, мадам, пальцев нет и у абстракт-
ных понятий. Например, у сельского хозяйства.
M а т ь. А Венера Милосская — тоже абстрактное поня-
тие?
Отец с рассеянным и задумчивым видом подходит к шмурцу,
бьет его и возвращается на прежнее место.
Отец (барабанит по столу). Что-то мы отклонились
от темы. (Обращается к матери.) Кто делает предложение?
Мать. Подожди, не торопись... Вообще-то он должен
делать. Отец жениха должен просить руки невесты.
Входит Зиновия, жует бутерброд.
Зиновия. Отвратная кухня. Вы все дурака валяете?
Мать (обращаясь к соседу). Она у меня очень непо-
средственная, но я — человек широких взглядов и пола-
гаю, что в наше время молодые люди не должны стеснять-
ся в выражениях.
Шмурц теряет сознание, отец смотрит на него, идет на кухню,
возвращается с графином воды и льет ее на голову шмурца; тот
с трудом приподнимается, отец бьет его ногой в лицо; мать про-
должает разглагольствовать.
Мать. С одной стороны, я придерживаюсь... держусь...
держу... в общем, у меня сложилось мнение, что с самого
раннего детства детей нужно держать в ежовых рукавицах,
дабы они поняли, что нет розы без шипов, однако, с дру-
гой стороны, я полагаю, что, покинув гавань младенчест-
188

ва, их белоснежные корабли могут выйти в открытое море
и спокойно бороздить воды жизни.
Зиновия. Совершенно несуразная теория. (Откусы-
вает огромный кусок,)
Сосед. Она замечательно поладит с Ксавье.
Зиновия в изнеможении садится на стул, снимает туфлю и чешет
ногу. С улицы слышится неясный гул. Отец, мать и сосед вска-
кивают как по команде, входит Дурища; Зиновия в ужасе пере-
стает чесаться, один только шмурц делает какие-то движения.
Гул стихает, все, кроме шмурца облегченно вздыхают.
Мать. Мне думается, что не сможем долго наслаж-
даться этим милым жилищем.
Дурища. Так что, мне больше не мыть, не скрести,
не оттирать, не полировать, не начищать, не драить, не
поливать, не вытряхивать, не вылизывать, не подметать,
не выскабливать и до блеска не натирать?
Мать. Почему? Конечно, продолжайте.
Отец. Мы здесь ненадолго. Я бы даже сказал на се-
кундочку... во всяком случае, на некоторое время.
Сосед. У меня такое же ощущение, и, видимо, было
бы разумнее всего вернуться в родные пенаты и кое-что
проверить в записной книжке.
Отец (провожает его до двери). Не спешите. (Вытал-
кивает его за дверь,) Всего доброго. (Захлопывает дверь.)
Уф! Зануда несчастный.
Мать. О Господи. Знаешь, а малышка-то права. Я то-
же его где-то видела.
Отец (не обращает на нее внимания). Все-таки как прият-
но чувствуешь себя в кругу семьи. (Роется в сумках, выни-
мает хлыст. Снимает пиджак и с невероятной свирепостью
принимается хлестать шмурца.)
M а т ь. У кого-то я уже видела такую же родинку около
носа. А где и когда — не помню.
Отец (ровным голосом). Да, знакомое лицо.
Мать. Типичное.
Отец. Даже обыкновенное.
Зиновия (мечтательно). Когда у меня была комната
и пластинки, у Ксавье была такая же комната, только в
подъезде напротив, и мы все время обменивались плас-
189

тинками, и у каждого получалось вдвое больше. А отец у
него все такой же кретин. (Вдруг видит, что делает отец
и истошно кричит.) Что же ты делаешь! Что же ты с ним
делаешь! Не трогай его!
Отец (оборачивается к ней с совершено невозмутимым
видом). А где лапша?
Мать (с невозмутимым видом). Наверное, уже давно
сварилась.
Потрясенная Зиновия уходит на кухню.
Отец (еще некоторое время хлещет иилурца, затем пре-
кращает и неторопливо потирает руки и хрустит пальца-
ми.) Открыть черный чемодан? Пока Дурища будет на-
крывать, я успею.
Мать. Пожалуйста, дорогой, если не трудно. По-мо-
ему, вилки — на дне. И не забудь про перегородку.
Отец. Как кончим обедать, сразу сделаю. (Потирает
руки, оглядывается.) Прямо как дома. (Целует мать в щеку.)
На сцене появляются Дурища с дымящимся блюдом и Зиновия
с хлебом и графином воды. Мать расставляет тарелки и раскла-
дывает приборы.
Зиновия (увидела, как целуются родители). Вам вро-
де поздновато...
Мать. Любви все возрасты покорны.
Зиновия. Значит, я еще не доросла до такового воз-
раста, потому что мне противно на вас смотреть. Теперь.
(Отец и мать садятся за стол.)
Отец. В любви нет ничего зазорного.
Зиновия. В любви, может, и нет. (Садится.) Я не
буду есть.
Дурища раскладывает еду.
Дурища. Остынет.
Отец накладывает себе лапшу.
Отец. Мм!.. Пахнет вкусно.
Дурища. Лапшой пахнет.
Мать. Вроде не разварилась. Поставьте блюдо, милоч-
ка, мы сами положим.
190

Дурища передает ей блюдо и уходит, стараясь не приближаться
к шмурцу. Отец занят едой и делает вид, что ее не замечает.
Когда она доходит до кухни, он вдруг резко окликает ее.
Отец. Дурища... Вы ничего не забыли?
Дурища безропотно возвращается, берет хлыст и начинает хлес-
тать шмурца.
Мать. Великолепно!
Зиновия съеживается, роняет голову на стол и затыкает уши;
отец и мать едят; занавес опускается, Дурища еще некоторое
время хлещет шмурца, потом останавливается и уходит.
Отец. Изумительно!
Мать. Очень вкусно!
Отец. Объеденье!
Мать. Пальчики оближешь...
Занавес
Второе действие
Перемена декораций. Еще одна комната с мансардой, еще более не-
приглядная. Те же вещи — тюки и узлы, что были в первом явлении.
Только дверей меньше. Комната теперь не жилище, а скорее сборно-раз-
борная конструкция; на одном столе — плитка, на другом — таз и т. д.
В глубине сцены — дверь на лестничную клетку, на том же месте, что и
в первом действии. Осталась еше только одна дверь, ведущая в спальню
родителей и Дурищи. Зиновия лежит на обшарпанной раскладной ку-
шетке. Шмурц выглядит еще ужаснее, чем в предыдущем действии; он
прикладывает к себе старые тряпочки, пытается залечить кровоточащую
рану на ноге и время от времени отгоняет от нее мух, размахивая своим
рваньем.
Когда занавес поднимается, Зиновия лежит на кушетке, рядом на
краешке сидит Дурища и распускает старый свитер, сматывая шерсть
в клубок.
Так же, как и в предыдущей комнате, здесь тоже есть лестница, но
уже и расшатан нее.
Зиновия. Какой сегодня день?
Дурища. Понедельник, суббота, вторник, четверг, Пас-
ха, Рождество, воскресенье, то ли Вербное, то ли Светлое,
191

то ли Темное и вообще это воскресенье не разглядишь,
а может, даже еще Троицын день.
Зиновия. Я так и думала. Скверно дни проходят.
Дурища. Не помещаются.
Зиновия. Народа слишком много или еще чего-то
чересчур? Что им пройти мешает? Кстати, а как они про-
ходят? Через игольное ушко или по улице?
Дурища. Здесь прошли и там пройдут.
Зиновия Пока их нет, дай ему воды.
Дурища (смотрит на Зиновию с непроницаемым ли-
цом). Что?
Зиновия (кивком указывая на шмурца). Дай ему воды.
Дурища (бесстрастным голосом). Кому?
Зиновия (молчит. Пожимает плечами, не пытаясь
настаивать). Тогда дай мне.
Дурища недоверчиво на нее смотрит.
Я хочу пить.
Д у р и щ а. Ты уверена?
Зиновия. Нет. Я хочу дать ему попить.
Дурища. О ком ты говоришь?
Зиновия пристально на нее смотрит и в конце концов отводит
взгляд.
Зиновия. А почему я лежу?
Дурища. Ты недомогаешь. Плохо себя чувствуешь.
Тебе нездоровится. Налицо первые признаки недуга. Со-
стояние, судя по всему, неудовлетворительное.
Зиновия. Я заболела?
Дурища. По правде говоря, трудно сказать.
Зиновия. Смотри, лестница. Мы слишком быстро взо-
брались. (Оглядывается.) Совсем опустились. Дальше не-
куда.
Дурища. Кухни больше нет.
Зиновия. Только спальня и эта комната. Не знаю,
как бы ее назвать.
Дурища. А никак. Впрочем, можно сказать конура,
каморка, чулан, клетуха, бардак, мусорная яма и всякое
такое прочее, короче, вселенский хаос, хотя тараканов нет.
Пока, смею надеяться.
Зиновия. Почему я заболела?
192

Дурища. Я вот, например, не очень выпендриваюсь.
Но у твоих матери и отца тоже разные симптомы обнару-
живаются...
Зиновия. Какие?
Дурища (пожимает пленами). Опасные.
Зиновия. Кроме полного дебильства, я никогда у них
ничего не замечала.
Дурища (глядя прямо в глаза Зиновии). Ничего?
Зиновия (пауза). Что ты собираешься вязать из этой
шерсти?
Дурища. Фуфайку, кофту, гарнитур, джемпер, сви-
тер, пуловер, жилет, ажур крючком.
3 и н о в и я. Жакет.
Дурища. На жакет шерсти не хватит. Этот на локтях
продрался. Значит, следующий будет без рукавов.
Зиновия. Балахон.
Дурища. Наверное, я не успею его закончить.
Зиновия. Дурища, что это за Шум?
Дурища (отворачивается). Какой шум?
Зиновия. Этот Шум...
Дурища. Шумы бывают разные. Одних только голо-
сов животных...
Зиновия (прервав ее). Нет... Этот Шум... каждый раз,
когда мы уходим... каждый раз, когда мы встаем среди
ночи и как сумасшедшие карабкаемся по лестнице, все
забывая, расшибаясь... почему хоть раз не остаться, разо-
чек? Почему нам так страшно.... это же смешно...
Дури ща. А нам не страшно... мы просто по лестнице
поднимаемся.
Зиновия. А если остаться? Если бы мы остались?
Дурища. Никто не остается.
Зиновия. А что сейчас внизу, под нами? Ничего не
слышно... Никогда ничего не слышно... Давай послушаем,
что там такое? Давай спустимся!
Дурища. Тебя знобит. Лихорадит. Температура под-
нимается. Ускоряется движение молекул.
Зиновия. Я хочу спуститься.
Шмурц шевелится и медленно ползет к лестнице.
Дурища. Твой отец заколотил лестницу...
7 Борис Виан
193

Зиновия. Я отдеру доски... Я хочу спуститься... Я хо-
чу посмотреть, кто у нас живет... Я хочу спуститься до
самого низа, до моей бывшей комнаты, где у меня были
музыка и проигрыватель. (Встает, пошатываясь. Дурища
ее поддерживает.)
Дурища. Угомонись. Приляг. Устройся поудобнее. Рас-
слабься. Отдохни. Успокойся.
Зиновия (направляется к лестнице и видит свернув-
шегося в калачик лежащего шмурца, загородившего проход к
лестничному люку. Безнадежно машет рукой и опирается
о стол.) Дай мне воды!
Дурища встает, наливает в стакан воду из большого кувшина,
стоящего в тазу, протягивает стакан Зиновии не глядя на нее и
уходит в соседнюю комнату. Оставшись одна, Зиновия берет ста-
кан, подходит к шмурцу и пытается протянуть ему воду. Каким-
то царапающим движением он отбрасывает стакан. Зиновия в
ужасе отскакивает, рушится на кушетку и рыдает. Дурища воз-
вращается, подбирает с полу стакан, вытирает его и ставит на
место, стараясь не смотреть на шмурца. Потом подходит к Зи-
новии и гладит ее по плечу.
Дурища. Не плачь.
Зиновия привстает, сморкается. Открывается входная дверь, по-
является мать, за ней отец. У обоих скорбные лица.
Мать. Бедняга, ему действительно не повезло.
Отец. Да... если задуматься, по сравнению с ним, у нас
дела неплохи.
Зиновия (сидит на кушетке).
Дурища от нее отошла и занимается хозяйством.
Как поживает Ксавье?
Мать. Послушай, милая моя цыпочка, в конце кон-
цов, ты толком этого мальчика и не знала.
О т е ц. В сущности, мы только два дня тут живем, и вряд
ли Ксавье был нам ближе, чем сосед.
Мать. Ты не можешь относиться к тому, что произо-
шло, так же, как если бы это случилось с твоим братом.
Отец. Или племянником.
Мать. Или кузеном.
Отец. Или сыном.
Мать. Или даже твоим женихом.
194

Зиновия (холодно). Ксавье погиб?
Отец. Ммм... к сожалению, видимо, никаких надежд.
Мать. Вчера его похоронили, бедняжку.
Зиновия (повторяет ровным голосом). Ксавье погиб.
Мать. Родители убиваются — смотреть невозможно.
Отец. Да, досталось им. Нам здорово повезло. (Огля-
дывается, потирает руки, подходит к ишурцу, бьет его и
возвращается.)
Мать. Все прекрасно понимают, что им очень тяжело.
Зиновия. Они смирятся с неизбежным. Все смиря-
ются. И мы (Пожимает пленами.)... тоже, как ни в чем не
бывало.
Отец. Нам можно позавидовать, Зиновия, уверяю те-
бя, можно позавидовать.
Зиновия. Который час?
Мать (ищет глазами часы, пинает шмурца, возвраща-
ется). Я не вижу часов.
Отец. Позавчера я упаковал их в серый бумажный па-
кет. Дурища, вы его несли?
Дурища. Нет (выходит).
Отец. Смотри-ка... она сегодня неразговорчивая.
Мать (обращается к отцу). Ну?
Отец. Наверное, внизу оставили. (Пожимает плена-
ми.) Вполне без них обходимся, поскольку мы уже здесь
два дня, и только сейчас спохватились, что они внизу.
Мать. Часа четыре, половина четвертого...
Зиновия. Если бы у меня был проигрыватель, или
хотя бы радио...
Мать. Какое радио? Послушай, дорогая, у нас никог-
да не было радио...
3 и н о в и я. До того, как мы жили внизу. (Показывает
на пол.) У нас было радио.
Отец. Я тебя уверяю, что внизу радио не было. Часы,
точно, были. А радио не было.
Зиновия. Я же сказала: до того, как мы жили внизу.
Если бы я хотела сказать внизу, я бы сказала: до того, как
мы жили здесь.
Мать. У меня все-таки хорошая память, но я совсем
не помню этого радио. Это как с соседом, беднягой, твой
отец утверждает, что явно его уже встречал; мне он тоже
Г
195

вроде знаком, но никак не припоминаю, что могло быть
между нами общего. И все-таки, повторяю, у меня хоро-
шая память, а чтобы ты в этом убедилась, могу сказать,
что как сейчас помню гордую импозантную фигуру твоего
отца в тот день, когда он повел меня к алтарю.
Отец (обращается к матери). Надо развлечь малыш-
ку. (Громко.) Мы, конечно, плохо знали Ксавье, однако из
чувства простой человеческой солидарности, я бы даже
сказал, духа добрососедства, я вижу, что она испытывает
глубокое сожаление в связи с его кончиной и потребность
обратить внимание на мелочи.
Зиновия (смотрит на родителей). Поразительно, ка-
ким можно быть болтуном в таком возрасте.
Отец идет чехвостить шмурца и напоследок наносит ему три мощ-
ных удара в живот.
Мать. Ты уже не так переживаешь из-за смерти Кса-
вье?
Зиновия. Я считаю, что ему повезло.
Отец. Повезло? Зайчик, ты просто не понимаешь...
у нас есть крыша над головой, еда, жилье...
Зиновия. Его все меньше и меньше.
Отец. Все меньше и меньше? Да у соседа его вообще
больше нет.
Зиновия. Мне абсолютно наплевать на твоего сосе-
да. Если его устраивает, ради Бога. Только раньше у него
была шестикомнатная квартира, как у нас.
Отец. Шестикомнатная... это ни к чему.
Мать подходит к шмурцу и бьет его.
Зиновия. А сколько над нами еще этажей?
Отец (совершенно искренне). Не пойму, о чем ты спра-
шиваешь.
Зиновия. А если опять Шум?
Мать. Какой шум?
Слышится неясный шум. Все замирают, кроме шмурца, продол-
жающего тихонько шебуршиться.
Зиновия (побледневшая, со сжатыми кулаками). А ес-
ли опять Шум?
196

Отец. Поднимемся наверх. (Идет осматривать лест-
ницу.)
Зиновия. А если наверху ничего нет?
Отец. Но ты согласна, что эта лестница должна куда-
то вести?
Зиновия (терпеливо). Согласна. Но там наверху бу-
дет только одна комната.
Отец. Откуда ты знаешь? Не факт. У тебя нет ника-
кого права делать вывод, что на каждом следующем этаже
окажется на одну комнату меньше.
Зиновия. А если, когда мы поднимемся этажом вы-
ше, там не окажется лестницы?
Отец. Если там не окажется лестницы, значит, она
нам больше не понадобится, и, следовательно, ты больше
не услышишь своего дурацкого шума.
Зиновия (сбитая с толку). Ну если ты так рассужда-
ешь...
Отец. Какая-то ты странная, Зиновия. Любая другая
девушка на твоем месте была бы счастлива. (Бьет шмурца.)
Мать. Ты забываешь, что малышку знобит. (Пытается
приласкать Зиновию, но та отстраняется.)
Зиновия. Что вы сейчас собираетесь делать?
Отец. Как что собираемся делать? Не имеет значения.
Ветер усиливается. Нужно жить дальше.
Мать. Говорю тебе, ее знобит. (Обращается к Зино-
вии.) Пойди, маленькая, ляг.
Зиновия подчиняется, мать ее укладывает, идет бить шмурца,
затем возвращается на прежнее место, отец в это время листает
какую-то книгу, что-то мурлыча себе под нос.
Зиновия. От чего умер Ксавье?
Отец. Что?
Зиновия. От чего Ксавье умер?
Отец. Причина была серьезная, хотя и пустяк. Ты пре-
красно знаешь, как это случается с молодыми.
Зиновия. Не знаю.
Отец. Короче, Ксавье совершил несколько неосторож-
ных действий, а отец имел глупость его не предостеречь.
Зиновия. Он спустился по лестнице?
Отец (в смущении). Не знаю.
Зиновия. Он отказался подняться наверх?
197

Отец. Я же тебе сказал, не знаю. Суть в том, что он
умер.
Зиновия. Он, наверное, попробовал спуститься, ина-
че его бы не хоронили; если бы он остался внизу, никто
не осмелился его забрать.
Отец. Хоронили... мы только предполагаем, что его
похоронили. Если он умер, то это единственное, что пола-
галось сделать, во всяком случае. (Подходит к шмурцу и бьет
его.)
Мать уходит, возвращается, занимается хозяйством.
Зиновия (мечтательно). А что случилось с Жаном?
Отец. С Жаном? (Искренне удивлен.)
Мать. Зиновия, о ком ты говоришь?
Зиновия (мечтательно). Когда у нас была четырех-
комнатная квартира с балконом, рядом через перегородку,
с того же балкона соседский сын пускал самолетики. Его
звали Жан. Он отлично танцевал.
Мать. Зиновия, цыпочка моя дорогая, тебе все при-
снилось.
Зиновия. Не приснилось.
Мать. Послушай, золотко, ты думаешь, что твоя мама
старая дура... (Отцу.) Надо ее отвлечь, честное слово, надо
ее отвлечь. (Бьет шмурца.)
Отец (вопрошает). Каким образом? По правде гово-
ря, обязанностью родителей является, покуда они во влас-
ти это осуществить, обучение своих юных отпрысков и
обеспечение их надлежащего воспитания, позволяющего
сгладить и смягчить подстерегающее их на пороге семей-
ного гнезда столкновение с реальной жизнью, чтобы они
как можно меньше от него пострадали. Однако обязаны
ли они развлекать своих детей, и входят ли развлечения
в процесс обучения?
Мать. В виде обучающего развлечения. Ясно, что на
Ксавье свет клином не сошелся. Зиновия должна быть го-
това встретить нового приятеля.
Зиновия. Предположим, я этого приятеля встречу,
и где мы будем жить?
Мать. Неважно.
Отец. Проблема решится сама собой.
198

Зиновия (саркастически). И кроме нее проблем не
будет. И вообще, у кого какие проблемы?
Мать. Я вот тут подумала и решила, что нет ничего
лучше наглядного примера. Например, нашего.
Отец. Наш пример, действительно, показательный. (Ma-
тери.) Мне изобразить нашу историю?
Мать. Милый, у тебя так славно получается. А ты не
просто изобрази, ты расскажи. К чему лишать себя изо-
бразительного средства, которым ты владеешь в совершен-
стве?
Отец (торжественнообъявляет). Воссоздание. (Начи-
нает рассказывать.) Представьте себе чудесное весеннее
утро, праздничный город, хлопающие на ветру знамена и
рев моторов, перекрывающий радостный гул огромного
людского муравейника. Мое сердце пульсировало элект-
рическими разрядами, я считал часы по китайскому абаку,
полученному в наследство от моего двоюродного дедуш-
ки, участвовавшего в разграблении Летнего Дворца в Пе-
кине. (Замолкает, погружается в раздумье.) А куда девался
абак? (Матери.) Ты его случайно не видела?
Мать. Понятия не имею, но я думаю, мы его найдем,
когда наведем порядок.
Отец. Неважно, суть в том, что его нет.
Зиновия. Если это случилось уже давно, то как раз
суть уже не в этом, а суть твоих воспоминаний вообще
другого порядка.
Отец. Зиновия, я пытаюсь тебя отвлечь, а ты меня
только путаешь.
Зиновия (сполным безразличием). Ладно, давай, про-
должай. (Удаляется в соседнюю комнату. Отец продолжа-
ет рассказ.)
Отец. Короче, я считал часы, а поскольку математика —
мой конек, подсчеты не представляли для меня никакой
сложности. Равно как и многие прочие расчеты, в част-
ности длины окружности, количества песчинок в куче пес-
ка, осуществляемые сложением костяшек на счетах и так
далее. В прихожей счастливой невесты толпились приказ-
чики, сгибавшиеся под тяжестью корзин с цветами, фрук-
тами и грязным бельем, так как кое-кто должен был зайти
199

в соседнюю прачечную, но ошибся дверью. Однако все
это мне известно лишь по слухам, поскольку и она и я
сидели у себя дома. Я был наизготове и весь сиял, мое
пышущее здоровьем лицо было чисто выбрито, и остав-
шись наедине со своими мыслями, то есть действительно
наедине, я принялся размышлять о воссоединении двух
гражданских состояний, о котором можно было бы ска-
зать, что... мм...
Мать (в задумчивости). Кто бы это мог сказать?
Отец. Давай, давай, не останавливаемся, продолжаем
разговор...
M а т ь. А я смущалась и краснела, хотя на самом деле
знала, что почем, поскольку мои родители были людьми
современными, и знала, что этот негодяй как только мы
останемся одни, не успокоится, пока на меня не вскараб-
кается; вместе с подружками я болтала обо всякой всячине
и прочей чепухе, ибо новоиспеченная новобрачная не ду-
мает ни о чем, кроме некоей штучки, однако в обществе
не принято, чтобы об этой штучке шла речь до того, как
она произойдет, а вот у дикарей — все можно, увы, их
можно только пожалеть.
Отец снова подходит и лупит шмурца.
Твоя очередь, Леон, я устала вспоминать.
Они продолжают изображать подобие балета, представляя день
свадьбы.
Отец. Я весь кипел, кровь пузырилась, а когда кровь
пузырится, тут недалеко и до закупорки вен.
Мать подходит к шмурцу и лупит его.
Ну я и говорю Готье, брату моему двоюродному, Жану-
Луи Готье, он в комнату зашел и уже без пяти минут док-
тор. «Как ты полагаешь, а не сделать ли мне кровопуска-
ние?» А тот со смеху покатился. (Покатывается со смеху.)
Он так хохотал... что и меня заразил. (Подходит к шмурцу
и бьет его.) Нет, здорово все-таки было. (Застывает и про-
износит крайне невыразительным голосом.) Классно мы тог-
да повеселились.
Мать. Мне было двадцать два.
200

Отец. Перехожу к самой церемонии. (Кривляется.) Со-
гласны ли вы взять в жены сию очаровательную блонди-
ночку? Как вы думаете, господин мэр! Что бы вы сделали,
будь вы на моем месте? А я, отвечает мэр, педераст. (Шле-
пает себя по ляжкам.) Ну, прикол. Мэр — педераст.
Мать. Такой красивый. Даже обидно.
Отец. Потом священник начал: «Любите ли вы друг
друга», потом ладан курили, детишки в хоре пели, милос-
тыню собирали, короче, много чего делали. Пять раз со-
бирали.
Мать. Ты точно помнишь?
Отец. Может, я что-то и присочинил, но милостыню
точно пять раз собирали. Я даже растрогался. А после обе-
дали у твоих родителей.
Появляется Дурища. Она несет поднос с ломтями холодной те-
лятины и куриными бедрышками.
Чуть не умерли все.
Мать. Ты преувеличиваешь...
Отец. От обжорства. (Берет у Дурищи поднос и прини-
мается за еду.)
Дурища направляется к выходу, обходит шмурца, но отец вла-
стным жестом щелкает пальцами, она возвращается и лупит
шмурца.
Шампанское лилось хмельными потоками.
Мать. Игристое.
Отец. Жмоты твои родители, что верно, то верно.
Входит Зиновия, жует бутерброд.
Зиновия. Ты закончил свое светопредставление?
Отец. Продолжение довоображаете сами. Мы остались
вдвоем в нашей комнатке, новоиспеченные молодожены...
Зиновия (обрывает его). И через девять месяцев
я появилась на свет.
Мать. А мы отправились в Арроманш устраиваться,
там тебе предложили отличную работу.
Отец. Живодера. Вроде скульптора, но повеселее.
Мать. Вот и мы. Радостное семейство.
Балет подходит к концу, мать устремляется к отцу, тот к ней,
в едином порыве они подлетают к шмурцу и дубасят его.
201

И счастливое, дружное, несмотря ни на какие противо-
речия.
Бьют шмурца.
Зиновия (упавшим голосом). С тех пор ничего не про-
изошло? (Садится на кровать.)
Отец (возвращается на свое место). С каких пор?
Зиновия. Со времени Арроманша.
Отец. Мы уехали из деревни в большой город... И про-
должали дружно жить в горести и в радости, и даже в буд-
ни, ведь их гораздо больше, а горести и радости, подобно
часу пик, — явление исключительное.
Зиновия. Если брать расход электроэнергии, то там
тоже есть часы пик, и ничего исключительного в них нет,
поскольку это происходит каждый день.
Мать. Интересно, Зиновия, в кого ты уродилась —
тебя хлебом не корми, дай поумничать.
Зиновия. В вас. По закону противоположностей, на-
верное.
M ать. Я стараюсь вспомнить всех членов семьи, но я
не постигаю, как получилось, что ты унаследовала эти ка-
чества и от кого.
Отец (обращаясь к матери). Если хочешь, можно ме-
тодично изучить весь род. Меня привлекает все, что дела-
ется методично. Можно было бы даже древо генеалогичес-
кое нарисовать. С твоей помощью.
Зиновия. Лучше не трогай его, оно без тебя само
вырастет. А мне все равно.
Входит Дурища, заводит свою песню.
Дурища. Она пасует, сдается, сматывается, выжида-
ет, выходит из игры, больше в ней не участвует, не оты-
грывается, короче, конъюнктура ее не волнует.
Отец (обиженно). Интересно знать, Дурища, куда вы
лезете?
Дурища. Это кто спрашивает?
Отец. Я.
Дурища. Тогда не говорите «интересно знать». Ска-
жите «мне интересно, куда вы лезете» или «Дурища, надо
ли совать сюда ваш нос?» или «касается ли вас сия про-
блема?» или «какой интерес представляет для вас данный
202

предмет?» Говорите напрямик, а не намеками. Я когда-
нибудь говорю намеками? (Хватает первую попавшуюся ут-
варь и принимается ее тереть.)
Отец. Черт побери! (В ярости наливает себе стакан
воды.)
Тем временем мать, совершенно не вникающая в разговор, на-
ходит в швейном несессере красивую, похожую на шляпную, бу-
лавку и втыкает ее в шмурца.
Я вам не за разговоры плачу.
Дурища. Я могу предложить свою работу, я ее про-
даю. Вы за нее платите гроши. А вне процесса купли-про-
дажи, никто не запрещает продавцу разговаривать с поку-
пателем, тем более, если тут нет никакого мошенничества.
(Резко срывает с себя фартук и швыряет его на пол.) И во-
обще, лавочка закрывается.
Отец. Как это закрывается?
Дурища. Продажа окончена. Покупайте в другом мес-
те. Вернее, я пойду продавать в другое место.
Зиновия. Дурища... ты правда уходишь?
Дурища. Послушай, твой отец действительно слиш-
ком глуп. Он не понимает, где и в какое время он живет.
Здесь только мне одной ничего не грозит...
Отец (снисходительным и саркастическим тоном). Не
потрудились бы вы объяснить, почему вам ничто не гро-
зит?
Дурища. Потому что я продаю работу, пользующую-
ся большим спросом у лентяев, лодырей, бездельников,
неуделухов, тунеядцев, нетрудовых элементов общества, а
такого сброда полным-полно. (Надевает соломенную итяп-
ку, берет чемоданчик и скрывается за входной дверью.)
Отец (оскорбленный). Нет, вы подумайте! Она на меня
наорала!
Дурища возвращается, ставит на пол чемодан и обнимает Зиновию.
Дурища. До свидания, котик. Будь осторожна.
Забирает чемодан и уходит.
Отец (приказным тоном). Дурища... Вы что-то забыли...
Дурища оглядывается, пристально смотрит на шмурца, потом
отрицательно мотает головой.
203

Дурища. Нет... Я не вижу ничего, что могла бы за-
быть. (Уходит и закрывает за собой дверь.)
Отец (потираетруки). Уф. Избавились. Девка нагле-
ла с каждым днем. Я в восторге. (Лупит шмурца.) А кроме
того, меньше расходов, и фактически еще одна комната.
Зиновия (холодно). Одна я здесь спать не буду.
Отец. Хорошо, хорошо... будешь спать рядом, вместе
с нами...
Зиновия. Я могла бы спать рядом одна...
Отец (смеется). Какая хитрая! Для мадемуазель — са-
мая лучшая комната...
Зиновия. Зачем заводят детей? Чтобы укладывать их
в самой гадкой комнате?
Мать. Зиновия, не лезь в бутылку... а потом — не всег-
да дети получаются, когда задумаешь...
Зиновия (сурово). Не умеешь — не берись. (Пауза.)
Отец. Мнда... (обращаясь к матери). Мне кажется, она
очень выросла.
Мать. Можем ли мы считать ее ребенком?
Отец. По всей вероятности, она приближается к взрос-
лому состоянию.
Мать. Она еще подросток, но вполне сформировав-
шийся.
Отец. Ее замужество никому не покажется несураз-
ным.
Мать. И коли она вышла замуж, отчего бы ей не по-
святить себя пожилым родителям?
Отец. Стоит добавить, что мы уже устроились в со-
седней комнате.
Мать направляется туда, поворачивает ручку двери, но дверь не
открывается. Мать мгновенно приходит в ужас.
Мать (тихим, взволнованным голосом). Леон!
Отец (потирая руку, удивленно). Что с тобой? Ты меня
пугаешь.
Мать. Леон... дверь не открывается.
Отец. Прекрати... там остался черный чемодан и фо-
тоаппарат... (Идет к двери, пробует ее открыть.) Это Ду-
рища — когда уходила, заперла на ключ...
На улице вдалеке слышится Шум, все, кроме шмурца, замирают.
204

Зиновия (равнодушно). Дурища к этой двери не под-
ходила.
Отец пытается открыть еще раз, но у него ничего не получается.
Отец. Она не на ключ закрыта... Как будто ручку за-
клинило... защемило...
Зиновия (подражает Дурище). Застряла... застыла...
не болтается... не двигается... пошевелить ее нельзя, дру-
гими словами, повернуть не представляется никакой воз-
можности. (Хохочет, но тут же умолкает.)
Отец (подходит к входной двери, пытается открыть,
та поддается. Радостно). Ага!.. Я так и думал, что все в
порядке... Зря вы сразу встревожились... (По дороге бьет
шмурца.) Все хорошо... у нас осталась достаточно простор-
ная комната и, слава Богу, с этой стороны плита и туалет.
(Смеется.) Представляешь, если бы мы оказались запер-
тыми в другой комнате... (обращается к Зиновии) в кото-
рой, я тебя уверяю, не было ничего особенного... Здесь
с нами тебе будет гораздо лучше.
Зиновия. Конечно.
Отец. Как бы то ни было, мой долг — принять раз-
личные элементарные меры предосторожности. (Идет к
лестнице и пробует ее на прочность.) Хм... вчера она шата-
лась меньше, тебе не кажется, Анна?
Мать. Я не обратила внимания, но раз ты так счита-
ешь, милый, значит действительно...
Отец разбегается и несколько раз пытается взобраться по выше-
упомянутой лестнице.
Отец. Ничего... вроде еще держится... (Спускается.)
Давайте располагаться. Куда положим малышку?
3 и н о в и я. На пол, мне будет очень удобно. (Садится,
подносит руку ко лбу, медленно раскачивается.)
Мать. Зиновия, не валяй дурака, мы тебя уложим в
очень уютном уголочке. (Обращается к отцу.) Леон! Я при-
думала, может, ты возьмешь у соседа кровать Ксавье?
Отец. Гениальное предложение... (Потираетруки.) Хо-
тя, естественно, мне немного неловко, он еще не оправил-
ся от потери.
205

Мать. Ксавье очень любил малышку. (Замечает, что
Зиновия плохо себя чувствует.) Что случилось, цыпа моя
бедненькая?
Зиновия. Голова немножко болит.
Мать подходит и щупает у нее пульс. Отец почесывает подборо-
док и оглядывается.
Мать. Ничего страшного, если температура, то невы-
сокая...
Зиновия. Хочу апельсинов.
Мать. Послушай, котик, будь умницей... ты же зна-
ешь, мы их бережем для папы, а ему нужно для здоровья...
Зиновия. Знаю... все равно очень хочется...
Мать. Зиновия, представь себе наше нынешнее поло-
жение. Апельсинов осталось совсем чуть-чуть, отец твой
человек взрослый, зрелый; нельзя сказать, что у него
все — в будущем, он — личность законченная, сло-
жившаяся, сделавшая заявку на... мм... в общем, заявку.
С одной стороны, ты девушка, почти ребенок, ты как...
лотерейный билет, поставить на тебя можно, но есть оп-
ределенный риск. Лично я убеждена, заметь, что в конце
концов из тебя выйдет достойный человек, однако в дан-
ный момент я полагаю, что между цветком и плодом ра-
зумнее выбрать плод.
Зиновия. Это папа — плод?
Мать. Это всего-навсего сравнение, малыш, но, как
видишь, выразительное. Цветок должен пожертвовать со-
бой ради плода.
Зиновия. Вот как!
Отец (после долгих размышлений). Лучше всего было
бы самой малышке сходить к соседу попросить кровать
Ксавье. Он ей не откажет. Мне идти как-то неловко... Та-
кая роль мне не подходит...
Мать. Она только об этом и думала, в сущности, кро-
вать-то для нее, ну что, попробуешь сходить туда, золотко?
Зиновия (безжизненным голосом). Конечно... Все
в полном порядке. Каждый выкручивается как может.
Мать. Тогда сегодня ты поспишь в нормальной кро-
ватке...
Зиновия. Это самое главное... (Встает.)
206

О т е ц. В конечном счете, чем мы рискуем, если попро-
сим у соседа кровать? А? Согласится — хорошо, а если
откажет...
Зиновия. Откажет.
Отец. Ну вот... Опасности никакой.
Зиновия (облокачивается на стол), А ты когда-ни-
будь опасность видел? Как же ты можешь о ней говорить?
Отец. Когда она приходит, я ее осознаю. Ты счита-
ешь, что можешь лучше ее разглядеть?
Зиновия (смотрит на итурца). Я ее давным-давно
разглядела.
Отец. Но ты ведь соседа не боишься. (Смеется и пи-
нает шмурца.)
Зиновия. Нет... соседа — не боюсь. (Идет к входной
двери, открывает ее. Видно, как она пересекает лестничную
площадку, стучится к соседу и ждет.)
Отец (кричит). Стучи сильнее... он наверняка дома...
Мать набрасывается на шмурца, отец садится за книгу. Зиновия
стучится, пытается повернуть ручку соседской двери, возвраща-
ется и говорит с порога.
Зиновия. У него, видимо, заклинило дверь...
Отец. Да нет... цыпочка, позвони... Ты уже вполне взрос-
лая, чтобы самой сделать такую простую вещь...
Зиновия пожимает плечами. Она снова идет на лестничную
клетку и стучится к соседу. Вдалеке нарастает Шум. Зиновия
нерешительно отходит от соседской двери. Входная дверь квар-
тиры отца медленно начинает закрываться, потом стремительно
захлопывается. В какое-то мгновение видно, как Зиновия броса-
ется назад, но уже слишком поздно. Она стучится в закрывшую-
ся перед носом дверь — Шум все нарастает. Отец и мать в оце-
пенении. Мать потрясена случившимся, но с места не двигается.
Отец откладывает книгу. Шум стихает. Мать подходит к входной
двери, пытается ее открыть, бессильно опускает руку. Шмурцу,
по-видимому, это нравится. Мать возвращается, садится на кро-
вать, машинально разглаживает покрывало. Стук Зиновии пре-
кращается. Тишина.
Отец. Успокойся, моя хорошая... Рано или поздно де-
ти всегда уходят от родителей. Такова жизнь. (Подходит и бьет
шмурца.)
Занавес
207

Третье действие
Комнатка-мансарда еще теснее, чем раньше. Где-то очень высоко
заметна фрамуга ярко-голубого цвета. Дверь заперта, остался только вы-
ход на лестницу, через который вылезет отец. На сцене — мрак. Никаких
удобств. Убогая кровать. Стол. Мутное зеркало. Шмурц — в комнате, но,
когда поднимается занавес, его не видно. Лестницы наверх нет. Верха
вообще нет. Однообразный отвратительный резкий Шум. Тусклый свет
проникает из лестничного люка, проделанного в полу. Снизу раздаются
глухие звуки какой-то возни. Мать кричит, но что — непонятно, откуда-
то снизу слышен голос отца, он так же, как в первом действии, подни-
мается по лестнице.
Отец (оборачивается и кричит). Желтую сумку... По-
жалуйста, Анна, не забудь желтую сумку, там овощерез-
ка... (Появляется, с трудом вытаскивает снизу какие-то
пакеты, ставит их на пол, снова спускается на пару ступе-
нек и делает то же самое.) Анна! Анна! Ты идешь? Давай
поскорей... Передай мне желтую сумку. (Нервничает.) Нет,
не бойся!.. Ну, давай мне желтую сумку, мы все успеем...
(Вылезает, ставит сумку, опять спускается.) Теперь фиб-
ровый чемоданчик. (Мать что-то неразборчиво шепчет.)
Господи, ну конечно, он рядом с туалетным столиком, я
его сам приготовил... (Снова спускается, берет фибровый
чемоданчик, опять вылезает.) По-моему, остался только ме-
шок с бельем. (Голос матери: «Я не успею».) А я говорю —
успеешь, о Боже мой, сколько разговоров из-за пустяков...
(Снова спускается.)
Слышится страшный крик матери.
Анна! Анна! Что происходит? (Осторожно поднимается на-
верх.) Конечно, я здесь, дорогая... постарайся... Спустить-
ся за тобой? Послушай, Анна, не глупи, у меня руки заня-
ты сумками...
Еще один вопль, похожий на хрип.
Анна! Прекрати меня пугать, ты уже не маленькая... (Ос-
торожно отходит, потихоньку вынимает инструменты и
доски и начинает заколачивать люк — приникает к нему —
и произносит с волнением, но скорее, пожалуй, с любопыт-
208

ством.) Анна! (Обращаясь к самому себе.) Как же так... не
может быть... она больше не отвечает? (Вслушивается.)
Шум внезапно прекращается, слышна только глухая возня на
нижнем этаже.
Анна... ты ведь понимаешь, что нехорошо так бросать че-
ловека... (Свет из окна постепенно освещает комнату и па-
дает на шмурца, стоящего в углу. Отец, с молотком в руке
и гвоздями, зажатыми во рту, лихорадочно заколачивает
люк и сбивчиво бормочет.) После двадцати лет совместной
жизни... вот так бросить мужа... Все-таки женщины —
потрясающие создания... (Качает голвой.) Потрясающие.
(Приколачивает последнюю доску, распрямляется.) Ну вот...
вроде ничего... (Встает, осматривает комнату, видит шмур-
ца и вздрагивает от удивления.) Надо же... Хм... а тут сим-
патично... (Обходит комнату, идет вдоль стен.) Непло-
хие стены. (Смотрит вверх.) Крыша не течет. (Оглядывает
стены, пытается тщетно открыть дверь.) Двери нет, ну
конечно... то есть я так и предполагал, что она просто не
понадобится. (Проходя мимо шмурца, пинает его ногой.) Что
совершенно логично. Дураку понятно. Но я-то не дурак.
Отнюдь нет. (Застывает на месте.) Кто я? (Вещает.) Крат-
кая характеристика. Леон Дюпон, сорок два года, полость
рта санирована, прививки равномерно распределены по
организму, рост метр восемьдесят, согласитесь, выше сред-
него, здоров духом и телом. Есть основания полагать, что
умственные способности тоже выше средних. Сфера дея-
тельности — понятно, комната, вполне просторная, во
всяком случае, человеку достаточно... одному. (Пауза.) Од-
ному человеку. (Хихикает.) Представьте, одному. То-то.
(Пауза.) Вопрос: что делает этот человек один в своей
камере? (Спохватывается.) Нет, камера, пожалуй, черес-
чур... Окно довольно широкое, чтобы пролезть человеку
нормального телосложения, (идет к окну) чтобы он смог
(смотрит вниз, выпрямляется, отходит от окна) разбиться
вдребезги и переломать себе кости, упав с высоты двад-
цати девяти метров. (Возвращается к окну.) Но есть бал-
кончик, на котором, за неимением прочих развлечений
можно было бы развести герань в горшочках, душистый
горошек, вьюнки, настурции, жимолость, штамбовые ро-
209

зы. (Замолкает.) Эта манера все перечислять почему-то
мне кого-то напоминает. Кого? Вот в чем загвоздка. Впро-
чем, я просто так сказал «развести», честно говоря, рас-
тения сами прекрасно разберутся. (Отходит на середину
комнаты.) Я уже давно задаюсь вопросом: что делает этот
человек один в... своем убежище. Хм. Убежище. Слово не
совсем подходящее. То есть, конечно, подходящее, если
иметь в виду одно из его вполне употребительных значе-
ний, когда речь идет об отшельнике или монахе-бенедик-
тинце... Но слово «убежище» подразумевает... бегство от
противника. А если я поднимаюсь — это считается бегст-
вом? Достойный человек (подходит к шмурцу и бьет его)
никогда не убегает. Убегает только кофе. (Не смеется,
ждет.) Нет... не смешно. Любопытно. Между прочим, за-
метим, по здравому размышлению, что обычно бегут сло-
мя голову. Кому? Противнику. Таким образом, из-за того,
что события приняли несколько странный оборот, эта ка-
мера... это убежище... станет моей победой над противни-
ком. Каким? (Пауза.) Вот что надлежит уточнить. (Долгая
пауза, во время которой он взад и вперед ходит по комнате
и наконец останавливается перед фибровым чемоданчиком.
Возобновляет с повествовательной интонацией.) Достигнув
зрелого возраста, подобно всякому свободному индивиду
я не смог не проявить своей привязанности к невидимой,
но ощутимой, неосязаемой, но, о! сколь притягательной
целокупности, что принято называть родиной, но именуе-
мой иначе в других языках. При помощи обычно прису-
щих мне достоинств, служа родине, я по всеобщему при-
знанию был отмечен некоторыми знаками отличия в виде
золоченых цветочков, скромно появившихся на грубой
ткани рукава моего кителя. (Нагибается, чтобы открыть
фибровый чемодан, распрямляется, вопрошает.) Что побуж-
дает меня в данную минуту снова облачиться в мундир
коннетабля запаса? Разве я — животное, чтобы действо-
вать сообразно инстинкту? НЕТ. (Отходит от чемодана.)
Совершая любой поступок, я руководствуюсь здравым
умом, разумной предусмотрительностью, живым, но фак-
тически искусственным интеллектом, поскольку он под-
чиняется более мудрому, чем я, закону — беспристраст-
но

ности. (Чешет подбородок.) Шум, бесспорно, служит при-
чиной моего продвижения наверх. Зачем мне надевать мун-
дир, когда раздается шум? А, если какой-нибудь рассыль-
ный, запачканный кровью и засохшей грязью, войдет в
комнату, потрясая посланием в черной рамке, полным горь-
кого смысла, вскричит: «Тревога!» или... «К оружию!» и
геройски падет на землю, естественно, в подобном случае
это будет вполне оправданным... (Стучит ногой по чемо-
дану.) А что, собственно, произошло? Я услышал Шум.
Поднялся. (Подходит к шмурцу.) За исключением некото-
рых конкретных деталей ситуация аналогичная той, что
была внизу. А конкретные детали меня абсолютно не ин-
тересуют. Следовательно... (Поражен очевидностью выво-
да.) Следовательно, поскольку... (бьет итурца) поскольку
все одно и то же, нужно бороться с источником... это все
из-за Шума. (Ухмыляется.) Одно время, когда он начинал-
ся, я делал вид, что его не слышу. Да... видимость... все-
таки семья. (Замолкает.) ...Моя семья? Следовательно, у
меня была семья. (Размышляет.) ...Иногда можно поду-
мать, что это воспоминания не мои, а кого-то другого.
(Смеется.) Кого другого — я же тут совсем один... умора.
А что касается шума, никто меня не разубедит, что это —
сигнал. (Замолкает. С задумчивым видом.) Тогда я был уве-
рен, что исключительно отсутствие полной тишины не
позволило открыть истинную причину происходящего.
(С довольным видом.) Доказательство налицо, не так ли?
Я ощущаю, что нахожусь на пороге великого открытия.
(Пауза.) Сигнал. Сигнал тревоги, прежде всего. Мой сиг-
нал тревоги. Роль, которую он для меня играет. Сигнал,
который откликается этой ролью. (Пауза.) Допустим, про-
блема решена. Я сматываюсь. (Спохватывается.) Нет... под-
нимаюсь на один этаж. Хорошо. Зачем? Потому что я ус-
лышал сигнал. Разумеется, сигнал дается в знак протеста,
против того, чтобы я оставался. А кому мешает, что я ос-
таюсь? (Подходит и бьет шмурца.) Мне это по-прежнему
интересно. Но так устроен мир. Сигнал направлен про-
тив меня. Значит, он угрожающий. Это сигнал к нападе-
нию. (Возвращается к чемодану.) То, что кто-то хочет на-
пасть на такого человека, как я, повергает меня в полное
211

недоумение. Но это очевидно. Нападение подразумевает
оборону. А оборона подразумевает... (Наклоняется, откры-
вает чемодан, достает оттуда свой мундир, разглаживает
его.) Слава Богу, к обороне я готов. (Расправляет складки
на мундире.) Коннетабль запаса... не Бог весть кто... за-
то они прежде хорошенько подумают. (Начинает переоде-
ваться, снимает верхнюю одежду и надевает мундир.) Вот
мое положение и прояснилось. На меня нападают. Я обо-
роняюсь. По крайней мере, готовлюсь к обороне. (Смот-
рит по сторонам.) В случае отсутствия выхода из данной
комнаты, я, как уже говорилось, склоняюсь к мысли о
беспредметном характере последующих атак. Если кому-
то было нужно, чтобы я отсюда убрался, то, как уже было
отмечено, мне предоставили бы возможность это сделать.
(Пауза, поправляет мундир.) Моя сабля... (Идет к одному из
тюков, вынимает саблю, надевает ножны). Фуражку я на-
дену, когда придет время, и для этого будут веские осно-
вания. (Пауза.) Помню... (Пауза, затем хладнокровно заме-
чает.) Нет, не помню. Мужчина моего возраста не живет
своим прошлым. Я строю будущее. (Молча медленно под-
ходит к иилурцу, затем неожиданно набрасывается на него,
избивает его и долго душит. При этом разговаривает обыч-
ным голосом.) Полагаю, на подоконнике лучше всего по-
садить душистый горошек. Мне запах нравится. (Поднима-
ется.)
Шмурц неподвижно лежит на полу, но через некоторое время
начинает шевелиться и вставать.
Когда выйдет срок, наступит час и придет время, я соберу
душистый горошек, то есть, иными словами, как только
он зацветет. Потому что я люблю цветы. (Оглядывает се-
бя.) Воин, любящий цветы, выглядит нелепо, но я все
равно люблю цветы. (Подмигивает.) Значит ли сие, что я
не воин? (Пауза, затем он распрямляется и торжественно
заявляет.) Исповедь. На самом деле — сложно выбрать
более удачный момент, чтобы подобно ястребу, выследив-
шему добычу, сосредоточиться на действительности, чем
тот, когда человек в силу определенных обстоятельств, ос-
тавшийся в полном одиночестве, оказывается перед своей
обнаженной душой и пристально ее разглядывает, словно
212

добросовестный живописец, без смущения рассматриваю-
щий части тела своего соседа с целью выяснить, не пре-
вышают ли они размером его собственные, что, видимо,
ничего не значит, но привычка судить о ком-то по внеш-
ним признакам вросла в человеческую сущность, как рак-
отшельник в свою раковину — на самом деле, несмотря на
этот мундир, я — убежденный антимилитарист, и в этом
лишний раз проявляется моя национальная принадлеж-
ность. (Пауза.) Пытаясь выяснить причины внезапно
пробуждающейся у целой нации тяги к военной форме и
стремления в нее облачиться, люди зачастую теряются
в догадках. (Ухмыляется.)
Ха... ха... ха... Все очень просто. Смысл жизни военного —
война. Смысл войны — борьба с врагом. Для антимилита-
риста враг, одетый в военную форму — дважды враг. Ибо
антимилитарист не лишен тем не менее патриотических
чувств и, следовательно, стремится обезвредить врага сво-
его народа. И если враг одет в военную форму, лучше
всего было бы выставить против него другого военного!
Из вышеизложенного следует, что каждый антимилита-
рист обязан пойти в армию и подобным поступком совер-
шить три подвига: прежде всего вывести из себя против-
ника, помимо прочего, на своей собственной территории
он раздражает солдат иных родов войск, поскольку воен-
ная форма имеет свойство вызывать взаимную ненависть
различных военных; кроме того, он превращается в части-
цу некоей армии, которую сам же уничтожает, и которая
из-за данного обстоятельства станет некудышной армией.
Ибо антимилитаристская армия разрушает сама себя и не-
способна противостоять настоящей армии гражданских
патриотов (Скребет подбородок.) Так что же, получается
мой враг — штатский? (Пауза. Другим тоном.) Совершен-
но незачем тратить на пустые разглагольствования время,
которое можно было бы употребить на рассмотрение ося-
заемых и зримых, одним словом, доступных нашим органам
чувств предметам. Поскольку порой я спрашиваю себя: не
занимаюсь ли я игрой слов. (Пауза — смотрит в окно.)
А может, они для того и созданы? (Пауза, затем он тор-
жественно заявляет.) Возвращение к действительности. (Me-
213

няет тон.) Мне представляется важным это возвращение
к действительности, прервавшее удачно, на мой взгляд,
начатую исповедь. В сущности, выясняется, что я распо-
лагаю мнением фактически обо всем; достаточно взять хотя
бы открытие, сделанное мной в области военной формы —
казалось, насколько непримечателен мундир коннетабля
запаса — чтобы в этом убедиться. Я мог бы — а ведь не
каждому это под силу — высказать свое суждение о прочих
серьезных проблемах человечества... Не будет ли это само-
обманом? Ведь серьезные проблемы человечества встают
лишь тогда, когда человек живет в обществе! (Пауза.) А я
один. Я уже говорил. (Оборачивается и видит вставшего
подошедшего к окну шмурца. Отец отшатывается, такое
впечатление, что он впервые понял, что перед ним не просто
предмет; говорит, будто оправдывается.) Во всяком слу-
чае, мне всегда казалось, что я один. (Пауза.) Понадоби-
лось бы неоспоримое... и четкое доказательство, чтобы я
пришел к решению изменить создавшееся у меня впечат-
ление, граничащее с уверенностью. Прав ли я был, когда
пересматривал, перед тем, как систематизировать и синте-
зировал, перед тем, как анализировать, или, может, ошибал-
ся? (Ощупывает глаза.) Вижу. (Ощупывает уши.) Слышу...
(Замолкает, потом торжественно заявляет.) Инвентари-
зация. (С этого момента он все более старательно будет
избегать шмурца, который, в свою очередь, будет все при-
стальнее следить за ним.) Нет никаких причин, чтобы мир
простирался уж слишком широко за пределы окружающих
меня стен; вне всякого сомнения я и есть пуп земли. (Во-
прошает.) Надлежит ли составить список моих внутрен-
них органов? Такое исследование зашло бы слишком да-
леко (Задумывается.) и потом о своих внутренностях я
знаю только понаслышке и весьма приблизительно. Впол-
не допустимо, что именно сердце перегоняет кровь, однако
если бы циркуляция крови была бы истинной причиной
моего сердцебиения... (Замолкает.) Нет, только внешних.
(Идет к тусклому зеркалу.) С этим приспособлением по-
лучится быстрее. (Смотрится в зеркало и продолжает с по-
вествовательной интонацией.) Я всегда спрашивал себя,
что за основания побуждают человека стремиться преоб-
214

разить свой физический облик и, в частности, отрастить
бороду. (Поглаживает бороду.) Итак, озабоченный поис-
ками ответа на данный вопрос, я ее отрастил. И я в состо-
янии утверждать, что оснований как таковых не имеется.
Я отрастил бороду, чтобы посмотреть, зачем отращива-
ют бороду, и не увидел ничего, кроме бороды. Борода и
есть первопричина бороды. (Другим тоном.) Хорошее на-
чало, решительно, перемена высоты не отразилась на мо-
их способностях. (Неловко наклоняется, подносит руку ко
лбу.) Раньше вроде бы нас было больше... и было попро-
хладнее. (Расстегивает пряжку и потихоньку начинает
снимать мундир.) Эта мансарда наводит на меня тоску.
(Другим тоном.) Нас было больше, но подавляющее боль-
шинство всегда было за мной. Теперь нас меньше, но я
чувствую, что большинство больше мне не принадлежит.
Парадокс, чистой воды парадокс... (Уже другим тоном, су-
етясь рядом с чемоданом). Раньше, кроме сабли, у меня
еще был револьвер. (Находит его и проверяет.) Оружие
легкое, точно по руке, оно поможет мне отвоевать поте-
рянные рубежи... (Берет револьвер, целится по сторонам,
затем в неподвижного итурца, по-прежнему не спускающего
глаз с отца, наконец опускает револьвер.) Так вот о бороде.
Если она растет, значит, она живая, но если ее сбрить,
кричать она не будет. Как растение. Моя борода — расте-
ние. (Подходит к окну.) Может, все-таки лучше настур-
ции, а не душистый горошек? Каперсы пошли бы в салат...
Гармоничное сочетание костей, мяса и волосяного покро-
ва, объединяющее в человеке мир животный, раститель-
ный и неорганический. (Задумывается.) Что относится к
любой лохматой твари. (Спохватывается.) С оговоркой,
что человек — единственное животное, таковым не яв-
ляющееся. (Внезапно хватает револьвер и стреляет в шмур-
ца. Тот никак не реагирует. Пауза. Отец продолжает чуть
дрожащим голосом.) Насколько я помню, там были холос-
тые патроны, иначе, мне, разумеется, не пришло бы в
голову стрелять куда попало, рискуя кого-нибудь ранить.
(Начинает ходить вокруг шмурца, как загипнотизированный
удавом.) Люди, позволяющие себе совершать столь необ-
думанные поступки, не заслуживают чести быть назван-
215

ными мыслящим тростником... и все-таки она вертится...
(Стреляет в окно, стекло с грохотом разбивается.) Заря-
жен холостыми... (Разглядывает револьвер, отбрасывает его
в сторону.) Что же касается моей личности, то пусть ка-
тится куда подальше; для инвентаризации нужно свобод-
ное время, а у меня его нет. Когда-то у меня все лежало
на камине в коробочке. (Встает на колени, прикладывает
ухо к полу, прислушивается.) Их наверное забыли завести.
(Стаскивает мундир, остается в одних кальсонах.) У меня
нет времени. И никогда не было. (Пауза.) Жизнь — дурац-
кая история. (Смотрит себе на ноги, почесывает подборо-
док.) Надо бы одеться. (Роется в чемоданах и пакетах и
вытаскивает оттуда классический костюм: серые полоса-
тые брюки и черный пиджак.) Что-то мне этот костюм на-
поминает. Какую-то церемонию. (Качает головой.) Нет...
от вещей никакого толку. (Бросает пиджак и снова наде-
вает то, во что был одет вначале.) Вот так-то лучше. (Обна-
руживает, что шмурц шевелится, и отходит в сторону. Дол-
гая пауза.) Может ли ощущение одиночества у взрослого
индивида усугубляться не посредством контакта с ему по-
добными, а иным способом? Нет. Если так оно и есть,
ощущение одиночества, которое я постоянно испытывал,
исходило, по-видимому, от одной — или даже многих со-
мнительных личностей, судя по всему, окружавших меня.
Я отваживаюсь высказывать подобные предположения,
чтобы облегчить себе работу по обдумыванию вышеизло-
женного, коей я и предаюсь (Пока он будет произносить
следующую реплику, он будет по очереди доставать разные
предметы из своей поклажи и класть их возле шмурца как
жертвоприношения на алтарь.) в данный момент. Когда я
чувствовал себя одиноким, я был не один. Из этого выте-
кает, что если я по-прежнему чувствую себя одиноким...
(Замолкает, направляется к двери, пытается повернуть руч-
ку, в отчаянии исступленно колотит в дверь.) Неправда... я
один... я всегда исполнял свой долг... и не только. (Пауза.)
Мы бежим со всех ног навстречу будущему, мы мчимся
так быстро, что настоящее ускользает от нас, мы подни-
маем пыль, скрывающую от нас прошлое. Отсюда извест-
ное выражение... мм... отсюда множество известных выра-
216

жений, которые я мог бы перечислить... (Начинает зады-
хаться, пауза, затем уже другим тоном, без всяких эмоций.)
Я здесь не один. (Долгая пауза, во время которой он безус-
пешно что-то ищет, не спуская глаз со шмурца.)
Шум начинает потихоньку нарастать, сперва совсем издалека,
затем медленно приближаясь.
Закрывать глаза на очевидные вещи — совершенно беспо-
лезно... если ты слепой — тогда куда ни шло... (Замолка-
ет.) Ничего не слышу. (Громче.) Ничего не слышу. (Вы-
таскивает из желтого пакета овощерезку, берет ее и устало
крутит ручку.) В такую минуту оставалась по крайней ме-
ре надежда на будущее поколение, которое отстирало бы
грязное белье родителей при помощи овощерезки. (Шум
нарастает, отец кричит.) Я ничего не слышу!!! (Отшвы-
ривает овощерезку, смотрит на свои руки.) Эти руки чисты.
(Осматривает окно.) В конце концов идея с каперсами
была вполне удачной, но я полагаю, что жимолость могла
бы удовлетворить желания иного порядка... более вы-
сокие... Ее не едят... Я буду сдерживать чувство голода.
(Вопит.) Клянусь! Я буду сдерживать чувство голода! (По-
жимает плечами.) Чтобы лучше его осознать и полнее удов-
летворить. (Бросается на колени и вопит.) Я ничего не слы-
шу! Я ничего не слышу!
Шум внезапно стихает, видимо, мертвый шмурц сползает по
стене, к которой он прислонялся. Слышатся удары в дверь. Отец
встает на ноги.
Я должен? Я никому ничего не должен... Я всегда был
один.
Удары становятся более настойчивыми, отец подходит к окну,
свет понемногу гаснет.
Вьюнки — это не то, что жимолость... вьюнки — цветы
свежие, живые.
Удары все громче. Отец кидается к окну, перелезает через подо-
конник.
Я всегда был один... в пыли прошлого мне ничего не
видно.
Пошатывается, поскальзывается, цепляется за окно.
217

она накрыла людей как одеялом... как мебель... Они и бы-
ли мебелью... всего лишь мебелью.
Удары прекращаются, Шум вдруг слышится где-то совсем ря-
дом, отец шарит ногой, пытаясь во что-то упереться.
Я не знал... Простите... (Поскальзывается и рушится вниз
с криком.) Я не знал...
Шум заполняет всю сцену. Темнота. Возможно, дверь открыва-
ется и в темноте появляются смутные очертания шмурцев...
Занавес

OO
>
z>
О
© Bourgois
© Société* Nouvelle des Éditions Pauvert, 1962

МАРТИН ПОЗВОНИЛ МНЕ
I
Мартин позвонил мне в пять. Я что-то писал за столом,
что — не помню, наверняка ерунду, понять его мне не
составило труда. По-английски он говорит со смешанным
американо-голландским акцентом, к тому же он, навер-
ное, еврей, целое получается весьма специфическое, но в
моем телефоне сойдет и так; мне следовало прибыть в по-
ловине восьмого на улицу Нотуар-дю-Видам и ждать его
в гостинице, кроме того, недоставало ударника. Я сказал:
«Stay here, I will call Doddy right now»1. Он ответил: «Good,
Robby, I stay»2. Додди на месте не оказалось. Я передал,
чтоб он мне позвонил. Играть надо было в предместье с
восьми до полуночи, заработок — семьсот пятьдесят фран-
ков. Я перезвонил Мартину, он спросил: «Your Brother can't
play?»3 Я ответил: «Too far. I must go home now, and eat
something before I go to your hotel»4. Он сказал: «So! Good,
Roby, don't bother, I'll go and look for a drummer. Just re-
member you must be at my hotel at seven thirty»5. Поскольку
Полквост отсутствовал, я смылся без четверти шесть, все
полчаса лишних; отправился домой за трубой. Побрился
на всякий случай, играть как-никак для Красного Креста;
если вдруг для офицеров, хорошо бы выглядеть прилично,
1 Подожди, я сейчас позвоню Додди (англ.).
2 Хорошо, Роби, жду (англ.).
3 Твой брат не сможет? (англ.)
4 Поздно. Мне нужно вернуться домой и перекусить перед тем, как
ехать к тебе в гостиницу (англ.).
5 Ладно, Роби, не беспокойся, ударника я поищу. Не забудь только:
в половине восьмого ты должен быть у меня в гостинице (англ.).
© Перевод на русский язык. И. Радченко, 1998
221

по крайней мере лицом. С одеждой ничего не поделаешь,
хотя они этого и не знают. Я порезал себе физиономию,
не могу бриться два дня краду — больно, с другой сторо-
ны, лучше так, чем не бриться вовсе. Поужинать толком
не успел, съел тарелку супа, попрощался и ушел. Удушли-
вый вечер, второй раз один и тот же путь, работаю я тоже
на улице Нотуар-дю-Видам. Мартин сказал: «Заплатят сра-
зу после выступления». Так оно лучше; обычно Красный
Крест неделями тянет и деньги выдает на улице Комартен;
а у Полквоста поди отпросись. Играть с Мартином мне не
слишком улыбалось, больно он силен: профессионал, не
терпит, когда играют плохо. Если б я ему не понравился,
он бы не стал мне звонить. Наверняка будет еще Хайнц
Нойман. Мартин Ромберг и Хайнц Нойман — оба гол-
ландцы. Хайнц, тот немного говорит по-французски: «Я хо-
тел бы видать вас снова. Правильно я сказал?» — спросил
он у меня в прошлый раз в баре «Нормандия», это где
Фредди во время войны закрывался в телефонной кабин-
ке, замаскированной под шкаф в нормандском стиле, и
пищал: «Да, да, да, да, да, да...» — пронзительно так, на
немецкий лад, с неестественным смешком. «Нормандия» —
жалкая дыра с выступающими балками из прессованной
пробки; я там, между прочим, слямзил номер «Нью-Йор-
кера» за двадцать восьмое августа и сентябрьский выпуск
«Фотографии» с физиономией гражданина Виджи, запе-
чатлевающего разнообразные виды Нью-Йорка, все боль-
ше сверху: жителей бедняцких кварталов, спящих в жаркие
дни на площадках пожарных лестниц, с пятью-шестью деть-
ми иной раз, девицы лет по шестнадцати-семнадцати поч-
ти без ничего; в книге его, небось, и не то увидишь, она
называется «Naked City»1, во Франции ее, возможно, и не
достанешь. Я добрался до улицы Тревиз, темно, тоска про-
делывать этот путь каждый день, прошел мимо своей кон-
торы, она в начале улицы Нотуар-дю-Видам, Мартинова
гостиница на другом конце. Мартина там не оказалось, и
никого вообще, и машины тоже. Я глянул в дверь гости-
ницы... Слева, склонившись над плетеным столом, сидели
мужчина и женщина и что-то обсуждали. В глубине вид-
1 «Обнаженный город» (англ.).
222

пелась приоткрытая дверь в комнату управляющего или
хозяина, они ужинали всей семьей. Входить я не стал, Мар-
тин ждал бы меня здесь. Я поставил футляр с трубой стой-
мя на тротуар и присел на него в ожидании машины, Хайн-
ца и Мартина. В гостинице у входа зазвонил телефон, я
поднялся, поскольку не сомневался, что это Мартин. Вы-
шел хозяин: «Роби — это случайно не...» — «Это я». Я взял
трубку. Телефон этот звучал не так, как мой в конторе —
резче и пронзительней, мне пришлось переспрашивать, он
заходил к Додди, Додди не застал, теперь хотел, чтоб мы
за ним самим заехали к «Марселю», улица Ламарка, семь-
десят три, seventy-three. Понятно, он там поужинал, в гос-
тиницу возвращаться лень стало, а машина может и крюк
сделать. Я попробовал, как договорились, позвонить Тем-
си: может, удастся хоть гитару заполучить. Мимо. Хорошо,
пусть будет труба, кларнет, пианино, хотя эффект не тот...
и фонари на улице все вдруг погасли: авария; я сел на
футляр, прислонившись к стене справа от входа в гости-
ницу, и стал ждать. Из дверей выбежала девочка, шарах-
нулась, увидев меня, и, когда возвращалась, тоже круг дала.
На улице тьма кромешная. Прошла мимо полная женщи-
на с кошелкой. Я уже видел ее давеча, в черном вся, с виду
деревенская баба, мать семейства; ан нет, она клиентов
подлавливала* чудно: место больно безлюдное. В конце
улицы засветились фары. Желтые, это не то, у американ-
цев белые. Проехала «одиннадцатая», черная. Потом гру-
зовик, но французский — прополз со скоростью двадцать
километров в час. А потом уже наш «трак» въехал одним
боком на тротуар, встал, фары погасил, чтобы помочиться
у стены. Поздоровались. Поболтали. Где остальные? Всех
остальных — один Хайнц. Времени без пяти восемь. Па-
рень этот, в прошлом водитель автобуса, одет, как амери-
канец. Симпатичный вполне, о чем с ним говорить, я не
знал. Спросил, чисто ли у него в кузове, в последний раз,
когда ехали играть на «поплавке», я сел в масло и испор-
тил пальто; нет, здесь чисто, я уселся сзади, свесив ноги
наружу, ждали Хайнца. Парень особенно рассиживаться
не мог. Ему в четверть десятого надо было полковника
своего везти, а до того еще заехать за машиной в гараж.
223

«Надо думать, — заметил я, — он в «траке» трястись не
станет, у него, поди, автомобиль получше...» — «Да нена-
много... не американский, а «опель». Я услышал шаги. Нет,
не Хайнц. Улица вдруг разом осветилась, а водитель ска-
зал: «Больше ждать невозможно, пойду позвоню в гараж,
чтоб для вас приготовили джип, а сам поеду за полковни-
ком, вы говорите по-английски? — Да. — Тогда объясните
им... — Хорошо». Тут появился Хайнц и, узнав, что нужно
заезжать за Мартином, сходу принялся ругаться; он вся-
кий раз за глаза ему косточки перемывает, а как вдвоем
встретятся, так давай стрекотать по-голландски, над сво-
ими же напарниками насмехаться, это я точно знаю, как-
никак понимаю немного, на немецкий похоже. Голланд-
цы все сволочи, полуфрицы, подхалимничают даже хуже,
когда им что-нибудь от вас надо, скупердяи редкостные,
перед клиентом стелются, противно аж, чтоб сигарету по-
лучить; мы все-таки стиль держим, а они знай себе коптят,
впрочем, мне на них... Я, в конце концов, инженер, глу-
пейшая, мягко говоря, профессия, зато пожалуйста, тебе
почет и иллюзии в неограниченном количестве. Однако
достаточно мне нажать на кнопку — и оп, ни Мартина, ни
Хайнца, никого, до свидания. Подумаешь, музыканты —
профессионалы все сволочи. Водитель вернулся, мы сели,
Хайнц надеялся, что в девять будет ударник, но куда мы
едем? Водителю поручено было доставить нас на Вандом-
скую площадь, номер семь, больше он ничего не знал. Он
сказал, что ждать не может, мы тронулись в направлении
улицы Берри, по улице Риволи, он чертыхался, потому что
на военных автомобилях с фургоном нельзя ехать больше
двадцати километров в час. Он круто повернул, впереди
был «кирпич» — все ремонт проклятый. Что это мы про-
ехали? Ах да, «Парк Клуб», в театре «Амбассадер», тут я
еще не играл, зато играл в «Колумбии», в тот вечер там
было полно красивых девушек, неприятно видеть их с аме-
риканцами, впрочем, это их дело, они, чем красивее, тем
глупее, мне, собственно, плевать, я с ними спать не соби-
раюсь, устал я, просто я люблю смотреть, больше всего на
свете люблю смотреть на красивых девушек, нет... еще во-
лосы их нюхать, когда они надушены, это не возбраняет-
224

ся, он резко затормозил: гараж. Здоровенный детина, одет
в американское. Француз? Американец? А, может, еврей,
на плече нашивка: звезды и полоски американского флага,
гараж издательский. Хайнц попросил разрешения позво-
нить ударнику. Я стал объяснять ситуацию типу, который
там сидел, ему было на все начхать, лишь бы не шевелить-
ся. Вернулся Хайнц. Ударника не будет. «Ладно. Стало быть,
влезем в джип? — Да, но нет водителя». Пусть себе разби-
раются, с меня довольно, надоело мне с ними толковать,
потом акцент привязывается мерзкий, так что англичане
на тебя с осуждением смотрят, и вообще, черт побери, они
мне все вот где сидят. Сладилось наконец, водитель по-
мог. Сядем в «опель», заедем за Мартином, и он нас за-
кинет на Вандомскую площадь. «Опель» серый, прилич-
ный с виду, он его к выходу подогнал, мы с Хайнцем сели,
все лучше, чем в «траке», Хайнц аж смеялся от удовольст-
вия. Все равно поганая колымага, трясет нещадно, на ма-
лых оборотах просто сил нет, помню, я на «делаже» ездил:
стакан воды полный на бампер ставишь, и не колыхнется.
У него мотор шестицилиндровый, такой лучше всего ре-
гулируется. Водитель все не садился, ждал, пока ему про-
пуск выпишут. Мы опаздывали уже на двадцать минут.
Мне опять-таки до лампочки, у нас Мартин главный, пусть
сам выкручивается. В гараж въезжал джип с прицепом,
ни дать ни взять фотография девятисотых годов: козьи шку-
ры на вогнутых сиденьях, ноги длинные, когда согнуты,
колени в лицо утыкаются. Мы загораживали им въезд, один
из них сел в «опель», подал его на два метра назад и вер-
нул, кретин, на место, когда джип проехал. Я понемногу
выходил из себя. Наконец он получил пропуск, мы выеха-
ли, гнусная телега, на виражах аж тошнило, все размякало
внутри, подвеска, рулевое управление — это ж рассчитать
можно, меня этому учили; при определенной амплитуде
колебаний человека укачивает. Немцам, надо полагать, это
известно, но их, возможно, укачивает при другой амплиту-
де. У вокзала Сен-Лазар мы чуть не протаранили «мэтфорд»,
он пересекал нам дорогу, даже не глядя по сторонам. Да-
лее вверх по Амстердамской улице, Внешний бульвар, ули-
ца Ламарка, «семьдесят третий, — справа» — сказал я во-
К Борис Виан
225

дителю, возле «Марселя» я вышел, Мартин сидел за столом
и смотрел на дверь, заметил меня, ну, разумеется, свинья
такая, ему лень стало возвращаться на улицу Нотуар-дю-
Видам, вот он прямо тут и поужинал. Обменялись знаками
через дверь — ну чисто по-гангстерски. В машине они, как
водится, защебетали с Хайнцем по-голландски, причем Хайнц
нисколько на него не сердился. Это сразу видно. Еще один
размягчающий вираж, качели, как говорит водитель, Ван-
домская площадь освещена плохо, дом семь, Air Transport
Command — Управление воздушного транспорта. Водитель
сказал: «До свидания». Мы пожали друг другу лапу. «Поеду
за полковником». Нигде никого; «это не здесь», — говорю.
«Если не найдете, — отвечает, — звоните в гараж: «Элизе —
07—75». Это они мне сказали везти вас сюда, правда, уже
без четверти девять, мы опоздали на сорок пять минут».
Что верно, то верно, «Go and ask, Roby»1, — «Сам иди, ты
начальник». Заходим, явная ошибка, никто даже и не в
курсе, мрачная дыра, напоминает почту. Выходим на ули-
цу. «Where's the driver?»2 — произносит Мартин, и тут нас
замечает девица в чем-то белом меховом и с американцем.
«That's the band!3 — Yes4, — отвечает Мартин, — we've been
waiting for half an hour»5. Ну и наглость, однако в душе я
повеселился. Брюнетка, сложена, кажется, недурно, сей-
час все увидим. Идем за ними, наконец-то приличный ав-
томобиль — «паккард» 1939 года, черный. Водитель вне
себя: «Я всех не возьму! Я так шины попорчу». Рассказы-
вай! Ты просто в «паккардах» ничего не понимаешь! Трое
сзади: две девицы и америкашка; на откидных — Мартин,
Хайнц и я, впереди — шофер и двое америкашек. Улица
Мира, Елисейские Поля, улица Бальзака, первая останов-
ка, гостиница «Кельтская», те двое спереди выходят, ждем.
Напротив стоял американский «крайслер», небесно-голу-
бой, «navy». Я такой уже несколько раз видел в Париже.
1 Пойди выясни, Роби (англ.).
2 Где же водитель? (англ.)
3 Вот оркестр!(англ.).
4 Да (англ.).
5 Мы ждем уже полчаса (англ.).
226

Интересно, какой у него переключатель скоростей? Мас-
ляный — fluid drive? Хайнц и Мартин лопотали по-гол-
ландски, шофер по-французски. До чего ж они мне все
осточертели! Один из передних вернулся, просунулся меж-
ду мной и Хайнцем, протянул что-то тому, который сидел
сзади, со словами: «Tliere's a gift from»1 или что-то в этом
роде. «Thank you, Тепу»2, — ответил тот, развернул — по
размерам это походило на пачку папиросной бумаги — и
возвратил. В «крайслер» сели морской офицер и две жен-
щины. Они поехали за нами. Мы свернули направо, вот
автомобиль так автомобиль, водитель между тем не уни-
мался, ворчал на того, которого звали Бернар или О'Хара,
что восемь в одной машине — это перебор. О чем они там
говорили сзади, я не слушал, пока не добрались до Булон-
ского леса, мы ехали между Гарш и Сен-Клу. Посереди-
не сидела грудастая блондинка, слева от нее — брюнетка,
справа — американец. «Голливуд»... — услышал я. «Santa
Monica is nice»3, — сказала блондинка с напускным без-
различием. Важничаешь, дура, а сама-то нескладна и ли-
цом дурна, и поделом тебе. Вторая, брюнетка, та получше,
явно не американка; американки все седловатые, кроме
тех двух, которых я видел на «поплавке»; в брючках, та-
лии тонкие-претонкие, зады круглые, будто сами они на-
дувные, и когда их надували — в талии перехватили, чтобы
зады выпятить, жуть что такое. «What's the name of that
friend of yours, Chris...»4, — обратился американец к брю-
нетке. «Кристиана», — ответила она. «Nice name, and she
is nice too»5, — Yes, but she's got a strange voice»6 — хороша
подружка! — «and when she's on the stage, she makes such an
awful noise... yes... but she's nice. May be we'll go to New York
in february»7, — добавила она. «And when do you come from
1 Подарок от капитана (англ.).
2 Спасибо. Терри (англ.).
3 В Санта Монике красиво (англ.).
4 Как зовут эту eaety подругу, Крис... (англ.).
5 Красивое имя, и сама она красивая (англ.).
6 Да, но у нее странный голос (англ.).
7 Она на сцене чудовищный шум^ производит... да., но мила. Воз-
можно, в феврале мы поедем в Нью-Йорк (англ.).
8* 227

New York?1 — поинтересовался американец. — It would be
wonderful to see you again, and this other friend of you, Flo-
rence? — Yes. She's got a nice face, but the rest is bad»2. Она
прелестно отзывалась о подругах! «And who will come too?
All the chorus girls?»3 Я подумал, что она из балагана, но
может, и ошибся. Слушать тошно, а тут еще Хайнц с Мар-
тином под ухом тараторят по-голландски. «I think you're
the best»4, — сказал американец, она не ответила, может,
он и правду сказал, а не просто комплимент. Вот мост
Сюренн, сплошь в выбоинах, в отвратительном состоя-
нии, а рядом другой, строящийся, покореженный, его на-
чали в сороковом, за пять лет, должно быть, все заржаве-
ло. Сюренн, взбираемся на косогор, ласковое шуршание
шин лимузина по булыжнику, звук полый, округлый, под-
нимаемся на первой передаче. Восемь — слишком много
для «паккарда»! Болван! Шоферы все болваны. Поганый
народ. В фобу я их видал, я инженер, они все с музыкан-
тами накоротке, им это льстит, они одной породы — сте-
лющейся. Ничего, я еще отомщу, возьму кольт и всех уло-
жу, но рисковать я не хочу, потому что моя шкура дороже,
глупо пропасть из-за какой-то швали. А почему бы в са-
мом деле не попробовать? Найти парня вроде Максанса
Ван дер Мерша и сказать ему: «Вы не любите сутенеров и
содержателей притонов, я тоже, мы с вами заключаем тай-
ный союз: в один прекрасный вечер садимся в черный
«ситроен» и убиваем всех, которые из Тулузы. — Этого
мало, — отвечает Ван дер Мерш. — Убивать надо всех. —
Тогда, — говорю, — действуем иначе, созываем их на проф-
союзное собрание и уничтожаем всех разом, это не слож-
но, если хорошо подготовиться. — А если сцапают? —
спрашивает Ван дер Мерш. Я отвечаю: Ерунда, зато пове-
селимся, одно плохо: на следующий же день на их месте
появятся новые. — Что ж, — говорит он, — тогда начнем
сначала, по-другому. — По рукам, до свидания, Максанс».
1 А когда вы вернетесь из Нью-Йорка? (англ.)
2 Хорошо бы увидеться снова, и еще с другой вашей подругой, Фло-
ранс, кажется? — Да. У нее милое личико, остальное — дрянь (англ.).
3 А кто еще поедет? Все девушки из хора? (англ.)
4 Я думаю, вы лучше всех (англ.).
228

Машина остановилась, «Гольф Клуб». Приехали. Вылеза-
ем. Входим, каменный пол, выступающие балки, я уже та-
кие видел, раздеваемся в маленькой комнатушке. Недур-
ной особнячок прихватили, как водится. Коридор, налево
большой зал, пианино, нам сюда.
II
Пахнуло жаром. Свитер я зря надел, не забыть бы про
дырку на штанах, впрочем, пиджак длинный, не заметят,
и вообще, плевать я хотел, тут одни шлюхи да хмыри. Ба-
тареи раскалены, мы втроем садимся. Мартин, видно, по-
лагает, что свинг здесь неуместен, Хайнц вместо кларнета
берет скрипку, они исполняют что-то цыганское. Я тем
временем отдыхаю, трубу согреваю, дую в нее, отвинчи-
ваю второй клапан, который заедает от масла, слюнявлю
его; только слюна и годится, даже бьюшеровский «слайд
ойл» не подходит, даже бензин, я попробовал однажды, а
потом, в следующий раз, в течение двух часов ощущал
вкус бензина во рту. Выступающие балки окрашены в тус-
кло-красный, желто-золотой и полинявший синий, все в
старинном стиле, монументальный камин с кручеными кан-
делябрами по бокам, флажки на балках в десяти метрах от
пола, потолки высоченные. По стенам чучела разные —
головы, арабское оружие, прямо против меня шпалера —
обюссон, вроде как цапля средь экзотической зелени, сим-
патично по краскам: желтоватые, зеленоватые до сине-зе-
леного, громадная церковная люстра посередине с сотней,
не меньше, электрических свечей: чудные такие, лампочки
изогнуты, будто язычки пламени. Перед тем, как Мартину
с Хайнцем начать, парень один выключил радио, упрятан-
ное в книжную полку и фальшивыми корешками замас-
кированное. Оглядываю ноги брюнетки, на ней красивое
платье, шерстяное, серо-синее с карманчиком на рукаве,
оливковая сумочка; увы, когда она повернулась спиной,
выяснилось, что платье скроено плохо, корсаж широко-
ват, молния топорщится, туфли на танкетках, ноги хоро-
ши, тонкие в коленях и щиколотках, живота нет, зад, не-
бось, крепкий и, само собой, глаза шлюхи. Вторая, что
229

ехала с нами, тоже тут, у нее скверная слишком белая ко-
жа, и вся она рыхлая, грудь — ничего, это я и раньше
заметил, но ноги некрасивые и платье тоже, в клетку, ко-
ричневое с бежевым, совершенно не интересно. С рыхлой
девицей разговаривает капитан-француз, рослый, лысый,
эдакий герой войны четырнадцатого года — отчего такое
впечатление? — должно быть, под воздействием Мак-Ор-
лана. В зале еще два-три американца, один из них — ка-
питан, ну нисколько не элегантный, видно, денег у них
много, что так мало обращают внимания на костюм. У вхо-
да, слева от меня, позади пианино, вроде как бар с офи-
циантом, мне видна одна его макушка. Мужчины прини-
маются за виски, хлещут его из стаканов для лимонада.
Скучища смертная. Хайнц с Мартином закончили. Впе-
чатления никакого, теперь мы им сыграем «Dream»1 Джон-
ни Мерсера, я берусь за трубу, Хайнц — за кларнет, двое
начинают танцевать, потом и брюнетка, и еще земляки под-
ходят. Но мало. Там дальше, небось, еще залы есть. Радиа-
торы полыхают. После «Дрима» лабаем бодрящее — «Маджи»,
я — под сурдинку, слишком мало танцующих, и потом с
кларнетом так оно лучше звучит, подстраиваю трубу —
было высоковато. Пианино, как правило, слишком высоко
звучит, а это наоборот — от жары. Мы не перенапрягаемся,
танцоры тоже. Входит парень в черном расшитом пиджаке,
сорочке, крахмальном воротничке, полосатых брюках, похож
на интенданта, может, так оно и есть. Кивает официанту,
тот приносит нам три коктейля, джин-сок или что-то в
этом роде, я предпочитаю кока-колу, от этого только пе-
чень разболится. Потом, когда мы доиграли, он подошел
и спросил, что нам еще подать; любезный, лицо худое, нос
красный, косой пробор, кожа с медным отливом, взгляд
печальный — бедолага, у него, должно быть, желтая лихо-
радка, наследственная. Уходит, возвращается с двумя та-
релками, на одной — четыре огромных куска яблочного
пирога, на другой — бутерброды горкой: со свиной тушен-
кой и еше с маслом и гусиной печенью, черт возьми, до
чего же вкусно. Мартин, дабы скрыть улыбку вожделения,
1 «Сон» (англ.).
230

опускает нос к самому подбородку, а парень прибавляет:
«Скажите, если захотите еще». Съев по бутерброду, снова
принимаемся за игру, брюнеточка изощряется, крутит креп-
ким задом, с америкашкой этим, они танцуют, присогнув
колени, опустив головы, эдакий галоп девятисотых годов,
но утрированный, я уже видел подобное — небось, новое
веяние и небось, опять из Отейя, от тамошних стиляг. За
спиной у меня две пары оленьих рогов: «Диттисхаузен 1916»
и «Унадинген 21 июня 1928» — сомнительная на мой взгляд,
ценность, они укреплены на полированных дощечках —
косых срезах ствола, овальных, вернее эллиптических. Вхо-
дит майор, нет, серебряная звезда — полковник, в обним-
ку с красоткой, красотка — это, пожалуй, громко сказано,
у нее кожа бело-розовая и черты такие округлые, будто их
вырезали из куска льда, и он уже чуть подтаял, все такое
гладкое-гладкое, ни бугорков, ни ямочек, что-то в этом
есть отталкивающее и подозрительное, немного напоми-
нает задницу после мытья, чистенькую и без запаха. Пол-
ковник — ну чистый кретин, здоровенный носище, седые
волосы, облапил ее, и она об него так и трется, смотреть на
вас обоих тошно, пойдите спарьтесь где-нибудь, коли вам
приспичило, а после возвращайтесь, что за идиотские об-
жимания с видом нашкодивших котов, тьфу! вы мне про-
тивны, конечно же, она чистенькая, и между ног у нее
влажно. А вот еще одна, светло-рыжая, будто с фотогра-
фии десятых годов, вокруг головы красная лента, амери-
кен бьюти, тип не изменился с тех пор, все те же холеные
девицы, а эта, ко всему прочему, нескладная, колени слиш-
ком широко расставлены, стиль «Алиса в стране чудес».
Они, должно быть, все американки или англичанки, брю-
нетка все танцует, мы делаем паузу, она подходит к пиа-
нино, просит Мартина исполнить «Лору», он ее не знает,
ну, тогда «Sentimental Journey»1. Идет. Беру требуемую сексту.
Все танцуют. Шайка придурков. Интересно, они танцуют
из-за музыки, ради девок или просто, чтоб потанцевать?
Полковник все обжимается, на днях одна девица ска-
зала мне, что терпеть не может американских офицеров,
1 «Сентиментальное путешествие» (англ.).
231

они говорят только о политике и не умеют танцевать, а,
кроме того, зануды (последнего можно было и не добав-
лять, без того ясно). Я с ней, в общем-то согласен, мне
больше по душе солдаты, офицеры даже еще кичливей фран-
цузских аспирантиков, хотя уж на что муфлоны со стека-
ми своими, которыми они лошадей вздрючивают. Подо
мной стул — «сельская-средневековая-ручная работа», жест-
кий — все ягодицы отсидел, а встать боязно из-за дырки
в штанах. Брюнеточка опять тут, балакает с Мартином, ты,
старый хрыч, как я погляжу, сам бы с удовольствием ее
пощупал. Я знаю, в чем дело: от тепла и настроение под-
нимается, на «поплавках» у нас тонус падал до нуля, что
мало способствовало игре. Время сегодня тянется медлен-
но, работать втроем тяжелее, да и музыка эта — бр-р, то-
щища; лабаем еще два мотивчика и делаем перерыв, лопа-
ем пирог, а после подходит американец, тот самый Бернар
или О'Хара, с которым шофер давеча перед «Кельтской»
разговаривал. «If you want some coffee, you can get a cup
now, come on. — Thanks!»1 — отвечает Мартин, идем назад
через холл, сворачиваем налево, маленькая гостиная, ков-
ры, все обито «обюссоном», дубовые панели; на диване
полковник с этой трущейся кошкой, черный костюмчик,
чулки слишком розовые, хотя и тонкие, волосы светлые,
рот мокрый; проходим мимо, не глядя на них, впрочем,
мы их нисколько не смущаем, они ничего не делают, одни
чувствия, входим в следующую комнату, бар, столовая, сплошь
«обюссон», мания какая-то, и шикарный ковер. Пирами-
ды пирожных. С дюжину особей обоего пола, женщины
составляют приблизительно четверть общего числа, курят,
пьют кофе с молоком. А кругом тарелки, тарелки, мы на-
легаем не слишком откровенно, однако решительно. Бу-
лочки с изюмом и арахисовым кремом, это я люблю, и
маленькие печеньица с изюмом тоже люблю, да еще яб-
лочный пирог, где под яблоками слой повидла в два сан-
тиметра и тесто — пальчики оближешь, короче, вечер не
зря потеряли. Я набиваю себе брюхо до отвала и уписываю
еще немного сверх того, чтоб назавтра не сожалеть о не-
1 Можете, если хотите, выпить по чашке кофе, пошли. — Спасибо!
(англ.)
232

доеденном, опорожняю чашку кофе, в ней пол-литра,
наверное, будет, снова закусываю пирожными, Мартин и
Хайнц берут с собой по яблоку, я — нет, мне неловко
брать про запас на глазах у этих кретинов, но голландцы,
они, как собаки, целомудрием не обременены, чувстви-
тельностью тоже, иначе как пинком под зад их не проши-
бешь. Прохаживаемся туда-сюда. Держусь спиной к стене
из-за дырки, возвращаемся в зал, расстегиваю две пугови-
цы, очень тяжело дуть на полное брюхо. Опять все сначала,
и брюнетка тут, желает «I dream of you»1. Ara, это я знаю!
Зато Мартин — нет, не беда, он предлагает ей «Dream»,
мы его уже играли, начинает «Here I've said it again»2, я ее
люблю из-за средней части, там такой красивый, незамет-
ный будто бы переход от фа к си-бемоль. Играем, преры-
ваемся, снова играем, начинаем клевать носом. Появились
две новые девицы, неопрятные, наверняка, француженки,
патлатые, эдакие машинистки-интеллектуалки пополам с
горничными. Они, само собой, сразу потребовали вальс,
назло им исполняем «Стаканчик белого» в свинге, они
даже мелодию не узнали, клуши, нет, узнали-таки под са-
мый конец рожи скривили, а американцам плевать, им
чем дрянней, тем лучше. Похоже, закругляются понемно-
гу, уже за полночь перевалило, мы переиграли им ворох
всякого старья. Мартину уже деньги вручили в большом
конверте, заглянув в него, он сказал: «Nice people, Roby,
they have paid for four musicians, though we were only three»3.
В конверте, получается, три тысячи, сам проговорился,
болван. Мартин идет в уборную, а на обратном пути про-
тягивает руку за пачкой сухих «Честерфилд»: «Thank you,
sir, thanks a lot!»4 Холуй! Ко мне подходит рыжий детина,
толкует что-то насчет ударников, на завтра, даю два адре-
са, потом подходит другой, изъясняется понятнее: тот хо-
чет нанять группу ударников, тогда ничего не выйдет, я
таких адресов не знаю, предлагает сигарету. Играем, вре-
1 Я мечтаю о тебе (англ.).
2 И я повторил... (англ.)
3 Замечательные люди, Роби, оплатили четырех музыкантов, хотя
нас было только трое (англ.).
4 Благодарю вас, сэр, премного благодарю! (англ.)
233

мени уже час. Исполняем под занавес «Good Night, Sweet-
heart»1, баста, пора восвояси. Нет, еще одну... Лабаем по
новой «Sentimental Journey», оттого что танец последний,
они все растрогались, млеют. Теперь, наконец, все. Идем
одеваться. В коридоре и вестибюле холодно, натягиваем
пальто, Мартин подзывает меня знаком, Хайнц тут же ря-
дом. Н-да. Дает мне семьсот франков, понятно, остальное,
значит — тебе, ну и подлец же ты, с каким удовольствием
я бы тебе рожу расквасил, но мне чихать с высокой горки,
я не такой дубарь, как ты, а тебе уже пятьдесят, скоро сам
сдохнешь. Расплачиваться с Хайнцем он при мне не стал:
ну и хитрецы. Что касается сигарет, я отдаю ему свою до-
лю только ради того, чтобы услышать: «We thank you veiy
much, Roby»2. Ждем машину. В вестибюле каменный пол,
два красных ведра с водой, огнетушитель и повсюду над-
писи: «Beware of fire, Don't put your ashes»3 и т. д. Инте-
ресно все-таки, чей это дом, Хайнцу тоже нравится, вос-
хищаемся с ним наперебой. Идем назад в холл. Мартин
отлучается в уборную, он стибрил где-то номер «Янка»,
дает мне подержать. Мы стоим возле телефона. Мартин
возвращается, просит меня: «Can you call my hotel, Roby,
I wonder if my wife's arrived»4. Жена его должна была се-
годня приехать, звоню, спрашиваю от имени господина
Ромберга, на месте ли его ключ. Да, на месте, нету твоей
женушки. Обойдешься фотографией какой-нибудь крали,
трухнешь, глядя на нее. Снова выходим в вестибюль, идем
к «паккарду», водитель отказывается брать троих, надоели
мы ему. «Езжай, сами разберемся». Возвращаемся в холл,
я сажусь, Хайнц чертыхается на нескольких языках сразу.
Мартин ведет переговоры с каким-то верзилой, он амери-
канец, любезен весьма, находит нам автомобиль, тут Мартин
снова отправляется по нужде, по большой, ждем. Выхожу
в вестибюль. Хайнц раскошелился на двадцать франков од-
ному метрдотелю, который посимпатичнее. «Чей это дом? —
1 «Спокойной ночи, любимая» (англ.).
2 Мы очень благодарны тебе, Роби (англ.).
3 Берегитесь огня. Не стряхивайте пепел (англ.).
4 Ты не мог бы позвонить ко мне в гостиницу, Роби, я хотел бы
узнать, приехала ли моя жена (англ.).
234

Англичанина одного, он в Южной Африке чиновником, и
у него есть еще другой дом под Лондоном». Ну, понятно,
а немцы во время оккупации ничего в доме не повредили,
хотя стояли тут. У англичанина три года назад умерла же-
на, он теперь женился снова, новой хозяйки парень еще
не видел. Грустно терять людей. У него был приятель, шесть
лет дружили, теперь его нет! В душе, знаете ли, пустота
образуется, которую ничем не заполнишь. Я соболезную,
жмем друг другу руки. До свидания. Спасибо. Появляются
Мартин с Хайнцем, выходим, машина стоит в аллее. «Край-
слер», нет, лучше даже — «линкольн». Мочусь под дере-
вом, выходят те две горничные-машинистки с американ-
цем, это водитель. Мы втроем садимся назад, он вперед с
девицами, они недовольны, тесно им, а мне плевать, мне
очень удобно. Девицы включают радио, трогаемся, очень
резко. Едем вслед другому автомобилю. Музыка помогает
скоротать время, белый джаз, в холодном свинге, очень
даже кстати. Мы все едем и едем, я говорю Хайнцу: «Так
бы и катался всю ночь». Он предпочитает спать. Париж,
площадь Согласия, улица Руаяль, Бульвары, Вивьенн, Бир-
жа, стоп... Мартин выходит, я называю свой адрес, Хайнц
в ярости, мы дали здоровый круг, до Северного вокзала,
ему возвращаться в Нейи, пусть разбирается с американ-
цем. Пока, ребята. Пожимаю водителю руку. «Thanks a lot.
Good night»1. Я дома, я наконец-то в постели, и, перед тем,
как заснуть, я превращаюсь в утку.
Большое спасибо. Спокойной ночи (англ.).

ЮЖНЫЙ БАСТИОН
I
Погрязнув в долгах так глубоко, как это не случалось с
ним уже много лет. Майор решил приобрести автомобиль,
дабы приятнее провести отпуск.
Для начала он ухлопал самые непосредственные свои
резервы, обобрав трех закадычных приятелей, и крепко
надрался: к тому времени его стеклянный глаз заметно
поиндиговел, что было признаком сильной жажды. Все
удовольствие обошлось ему в три тысячи франков, о ко-
торых он нимало не жалел тем более, что возвращать не
намеревался.
Затея начинала приобретать интерес, и он постарался
усложнить ее до невозможности, вознести на высоту язы-
ческого чуда, отчудив очередную попойку на деньги, вы-
рученные от продажи подбитого гвоздиками гвоздики сре-
дневекового пояса целомудрия, сплошь из тисненой кожи
и, понятно, тиснутого.
У него осталось всего ничего, но и то показалось ему
лишним. Часами он расплатился за квартиру, брюки мах-
нул на шорты, рубашку — на майку фирмы «Лакост» и,
когда дело было в шляпе, отправился искать способ из-
быть недотраченные деньги.
(Пока искал, напоролся на наследство, но к радости
своей обнаружил, что сможет воспользоваться им не рань-
ше, как через несколько месяцев — срок более чем доста-
точный.)
Достаток Майора составлял теперь одиннадцать фран-
ков плюс продукты. Уехать в подобных обстоятельствах он
не мог. А потому собрал у себя на среднюю ногу вечеринку.
© Перевод на русский язык. И. Радченко, 1998
236

По завершении вышеозначенной у него остался лишь
стограммовый пакетик молотого и слегка выдохшегося кар-
ри, до которого просто руки не дошли. Вопреки предпо-
ложениям Майора, большим успехом пользовалась соль с
сельдереем, составившая основу большинства поданных
напоследок коктейлей — в угоду ей и презрели специально
приготовленный для этой цели карри.
(Беспримерная неудача, преследовавшая Майора по пя-
там, не обошла его и на сей раз: одна из гостей позабыла
у него сумочку с пятьюстами франками. Казалось, все при-
дется начинать сначала, но тут Майора посетило обычное
для него в подобных ситуациях гениальное озарение: ему
вздумалось заручиться законным образом приобретенным
разрешением на езду; надобно сразу заметить, что оное
притязание его и спасло.)
II
Майор вломился к своему другу Бизону аккурат, когда
тот садился за стол с женой и Бизончиком под шквальный
лязг челюстей; у них, вообразите, варились макароны, при-
готовлению которых Бизониха уделила полных десять ми-
нут; вся семейка ликовала в предвкушении пиршества.
— Я обедаю с вами! — заявил Майор, у которого от
вида макарон начала обильно выделяться слюна.
— Свинья! — сказал Бизон. — Признайся, ты ведь еще
издали учуял, а?
— Именно! — отвечал Майор, наливая себе изрядную
порцию пайкового вина, специально для него сохранен-
ного, подкисшего с целью приобретения дополнительного
к букету вкуса и производящего, как известно, исключи-
тельный эффект.
Бизон достал из буфета еще одну тарелку и поставил ее
перед Майором. Майор обыкновенно не возражал против
того, чтоб его обслуживали, и обиды на тех, кто так посту-
пал, не хранил.
— Дело вот в чем, — изрек он. — Вы куда едете в от-
пуск?
— К морю. Не хочу умереть, не увидев моря, — заявил
Бизон.
237

— Вот и отлично, — сказал Майор. — Я покупаю ма-
шину и везу вас в Сен-Жан-де-Люз.
— Стоп! — возразил Бизон. — А деньги у тебя есть?
— Разумеется, — отвечал Майор. — Они у меня будут.
Об этом не беспокойся.
— У тебя есть, где остановиться?
— А как же, — отвечал Майор. — Там имела квартиру
моя покойная бабушка, и отец ее сохранил.
Со свойственной ему проницательностью Бизон сразу
догадался, что речь идет о квартире, а не о бабушке.
Кипевшие в кастрюле макароны все разбухали и раз-
бухали, Бизониха уже трижды спускалась с помойным вед-
ром выносить излишки.
— Ну, допустим, — сказал Бизон. — Бензин, надо ду-
мать, у тебя имеется. Для автомобиля, знаешь ли, приго-
дится.
— Бензин можно достать, — заверил его Майор. —
При наличии законного разрешения на него выдают та-
лоны.
— Отлично! — сказал Бизон. — И ты знаешь кого-то
в префектуре, кто тебе это разрешение выдаст.
— Я — нет, — ответил Майор, — но вы разве никого
не знаете?
— Так вот что тебе было нужно, признайся, а?
Глаза Бизона укоризненно отсвечивали.
— Предупреждаю, — вмешалась тут его супруга, — что,
если вы немедленно не съедите макароны, нам придется
переходить в другую комнату, здесь не останется места.
Они вчетвером навалились на еду, восхищаясь и вспо-
миная гримасы, какие корчили немцы при виде норманд-
ского масла и жирных сосисок.
Майор осушал красное стакан за стаканом и своим един-
ственным глазом глядел в оба, дабы не упустить ни глотка.
Десерт состоял из ломтиков хорошо засушенного хле-
ба, заложенного между листиками розового желатина, на-
душенного душицей от душки Шерами на манер Жуля
Гуффе. Майор подкладывал себе дважды, пока не подчис-
тил все до конца.
238

— Не сможет ли Анни через свою газету составить нам
протекцию в префектуре? — спросила Бизониха. — Я лич-
но не поеду с тобой, если у тебя не будет разрешения.
— Превосходная мысль, — сказал Майор. — И не бес-
покойся. Полицию я не люблю одинаково с тобой. У меня
от одного ее вида кишка с кишкой в узел завязываются.
— Только надо бы поторопиться, — заметил Бизон. —
Отпуск у меня начинается через три недели.
— Вот и отлично! — обрадовался Майор, сообразив,
что успеет просадить свои пятьсот франков.
Он опрокинул последний стакан, взял у Бизонихи из
пачки сигарету, громогласно рыгнул и встал.
— Пойду посмотрю насчет автомобиля, — добавил он
на прощание.
III
— Значит так, — сказала Анни, — я свяжу вас с Писто-
летти, который в префектуре выдает разрешения для га-
зеты. Это проше простого, увидите, он очень мил.
— Идет, — сказал Майор. — Думаю, это то, что на-
до. Именно то, что надо. Пистолетти замечательный че-
ловек.
Они сидели на террасе «Флоры» и поджидали запазды-
вавших Бизониху с сыном.
— Полагаю, — продолжал Майор, — она принесет ме-
дицинскую справку на ребенка. Это поможет нам полу-
чить разрешение. Она должна была ее сегодня достать.
— Справку о чем? — переспросила Анни.
— Что он не переносит поезда, — ответил Майор, про-
тирая дымчатый монокль.
— Вот и они! — воскликнула Анни.
Бизониха мчалась вдогонку за ускользнувшим от нее
Бизончиком. Он оторвался метров на пятнадцать и всту-
пил в объяснение со столиком в «Двух китайцах», имев-
шим до этого покрытие из мрамора, а после из мраморной
крошки.
Майор поднялся и попытался мальца со столиком рас-
цепить. С негодующими воплями подоспел официант.
239

— Позвольте, — сказал Майор, — я свидетель. Начал
стол. Если вы станете утверждать обратное, я вас за решет-
ку упрячу.
Он достал поддельное удостоверение службы безопас-
ности, и официант упал в обморок. Тогда Майор снял с
него часы и, ухватив ребенка за руку, возвратился туда, где
сидели Анни и Бизониха.
— Могла бы и последить за сыночком, — сказал он.
— Не нуди. Справку я получила. Ребенок рахитичен
и не может путешествовать по железной дороге.
С этими словами она наградила сына увесистой опле-
ухой, вызвавшей у малыша приступ тихого веселья.
— Какое счастье для французских железных дорог... —
прошептал Майор.
— Может, ты еще скажешь, что сам никогда не ломал
столиков в кафе? — прошипела Бизониха с угрозой.
— В таком возрасте — нет, — парировал Майор.
— Понятно! Задержка развития.
— Ну, ладно, — сказал Майор. — Прекратим спор. Да-
вай справку.
— Покажите, — сказала Анни.
— Доктор выдал ее охотно, — сказала Бизониха. — Вся-
кому видно, что у ребенка рахит. Оставь в покое стул!..
Бизончик уже ухватился за спинку стула посетителя у
соседнего столика, стул рухнул, и звон разбившихся ста-
канов смешался с грохотом падения.
Майор поспешно улизнул, вроде как помочиться под
дерево, а Анни сделала вид, что с присутствующими не-
знакома.
— Кто это сделал? — спросил официант.
— Майор, — ответил Бизончик.
— Вот как? — недоверчиво переспросил официант. —
А, может, это ваш сын, мадам?
— Вы спятили, — отвечала она. — Ему три года с по-
ловиной.
— Мориак маразматик, — подытожил Бизончик.
— Что верно, то верно, — подхватил официант и при-
сел за стол поговорить о литературе.
Почувствовав себя в безопасности, Майор возвратился
на свое место между двух дам.
240

— Итак, — сказала Анни, — вы идете к Пистолетти...
— А что ты думаешь о Дюамеле? — спросил официант.
— Вы думаете, сработает? — спросил Майор.
— Дюамель раздут, — отвечал Бизончик.
— Не сомневаюсь, — сказала Анни. — С письмом из
газеты...
— Я дам тебе почитать мою рукопись, — сказал офи-
циант, — и ты скажешь мне, что ты о ней думаешь. Дело
происходит в мохнатых копях. Мне кажется, у нас полнос-
тью совпадают вкусы.
— Сколько с нас, официант? — спросила Анни.
— Нет, — перебила ее Бизониха, — плачу я.
— Позвольте мне, — вмешался Майор.
Поскольку у него не было ни гроша, официант одол-
жил ему денег, и Майор, щедро наградив его чаевыми,
сдачу по рассеянности загреб в карман.
IV
— Я открою, — завопил Бизончик.
— Как ты мне надоел, — отвечал отец. —- Ты же пре-
красно знаешь, что не достаешь до замка.
От ярости тот в кошачьем прыжке взлетел в воздух, но
к своему удивлению очень скоро приземлился на пятую
точку с зеленой искрой в глазах.
Вошел Майор. Он выглядел вполне нормально, не счи-
тая того, что шляпа на нем переливалась диковинными
оттенками, и немудрено: он поел индейки.
— Ну что? — спросил Бизон.
— Машину я купил! «Рено» 1927 года, купе с задним
багажником.
— А капот открывается спереди? — обеспокоился Бизон.
— Да... — с сожалением признался Майор. — Зажига-
ние стартером и эзотерический тормоз на выхлопной трубе.
— Старовато, — заметил его собеседник.
— Сам знаю, — сказал Майор.
— За сколько?
— Двадцать тысяч.
— Недорого, — рассудил Бизон. — Хотя, впрочем, не
даром.
241

— Нет, а потому придется тебе одолжить мне пять ты-
сяч, чтоб я окончательно расплатился.
— Когда отдашь?
Бизон глядел недоверчиво.
— В понедельник вечером крайний срок, — заверил его
Майор.
— Гм! — сказал Бизон. — Верится с трудом.
— Я тебя понимаю, — посочувствовал Майор и взял
пять тысяч, не сказав «спасибо».
— Ты был в префектуре?
— Как раз иду... Меня не слишком прельщает перспек-
тива окунуться в толпу наглых и упрямых сборщиков на-
логов.
— Как-нибудь разберешься, — сказал Бизон, вышвыри-
вая посетителя на лестницу, — и давай побыстрей.
— До свидания! — крикнул Майор с нижнего этажа.
Он возвратился два часа спустя.
— Пока не клеится, старик, — сказал он. — Надо тебе
подать декларацию, что ты располагаешь необходимым ко-
личеством бензина.
— Тысяча чертей! — вскричал Бизон. — Мне надоели
эти проволочки. Уже неделя, как я в отпуске. Думаешь,
весело мне здесь торчать? Куда лучше было бы тебе по-
ехать с нами на поезде.
— Послушай, но ведь гораздо приятней ехать на маши-
не, а там на месте со снабжением проще будет.
— Безусловно, — сказал Бизон, — но когда я туда при-
еду, мне придется немедленно отправляться назад, потому
что у меня отпуск кончится. А кроме того, нас сцапают по
дороге...
— Теперь все пойдет, как по маслу, — заверил его
Майор. — Только напиши декларацию. Все будет в поряд-
ке, а если нет, я поеду с тобой на поезде.
— Пойдем, — сказал Бизон. — Заглянем ко мне в кон-
тору, секретарша мне отпечатает.
Сказано — сделано. Три четверти часа спустя они во-
шли в префектуру и по извилистому лабиринту коридоров
добрались до кабинета Пистолетти.
Пистолетти, любезный, слегка чопорный пятидесяти-
летний господин не заставил их ждать более пяти минут.
242

После непродолжительных переговоров он поднялся и по-
вел их за собой, неся в руках оправдательные и прочие
документы, представленные Майором и Бизоном.
Они прошли сквозь узкий пассаж — род крытого моста —
соединяющий два здания. Сердце Майора вращалось с
бешеной скоростью и ревело, как Нюрнбергский волчок.
У дверей кабинетов в сводчатой галерее выстроились длин-
ные очереди, большинство ожидающих ворчали и черты-
хались, некоторые подыхали. Их оставляли, как есть, а ве-
чером собирали.
Пистолет™ вошел без очереди, но войдя, остановился
и оробел, увидев не то лицо, которое предполагал.
— Здравствуйте, господин Пистолетти! — произнес тот.
— Здравствуйте, — ответил Пистолетти. — Я бы хотел
получить вашу визу на данном прошении, документы в по-
рядке.
Хозяин кабинета проглядел бумаги.
— Так! — сказал он. — Вы удостоверяете, что распола-
гаете необходимым горючим, следовательно, мы ничего
не должны вам предоставлять.
— Гм... — сказал Пистолетти. — Упомянутое свиде-
тельство я по вашему совету... то есть по совету вашего
предшественника... затребовал от господина Майора, в сущ-
ности, затем, чтобы получить бензин...
— Вот как? — удивился тот.
И написал на бумаге: «Разрешения не выдавать, по-
скольку проситель утверждает, что имеет горючее в доста-
точном количестве».
— Спасибо, — сказал Пистолетти и, забрав бумаги, по-
кинул кабинет.
Он поскреб себе затылок, отчего по коридору полетели
окровавленные клочья. Проходивший мимо служащий по-
скользнулся и чуть не упал. Майор засмеялся было, но
осекся, увидев физиономию Пистолетти.
— Что-нибудь не так? — спросил Бизон.
-— Вот что... — сказал Пистолетти. — Пойдемте теперь
к Сибрикосу... Ерунда какая-то... Чиновник, у которого я
был, по-видимому, сменился, и этот последний, похоже,
не согласен с первым. В общем... Я думаю, что-нибудь
243

все-таки получится. Но тот первый сказал мне, что с этой
бумагой все пойдет, как по маслу...
— Ну, что ж, пошли, — сказал Бизон.
Пистолет™ с соумышленниками прошел до конца ко-
ридора и снова пролез под носом у первого в очереди.
Майор с дружком уселись на скамью, окружавшую один
из опорных столбов свода. Чтобы скоротать время, они
считали до тысячи по четыре с половиной. Через пятнад-
цать минут Пистолетти вышел из кабинета. Лицо его не
выражало ничего определенного.
— В общем, так, — начал он. — Он написал на проше-
нии «удовлетворить». Поставил число, сказал «так», а после
спросил: «Куда ехать?» Я назвал, точнее, он сам посмот-
рел, пощупал себе печень и произнес: «Слишком дале-
ко!» — и зачеркнул то, что написал. У него с печенью не
в порядке.
— Значит, отказ? — спросил Бизон.
— Да... — ответил Пистолетти.
— А как вы полагаете, — спросил Бизон, из ботинок
которого уже валил густой пар, — если вашему Сибрикосу
дать десять тысяч, мы получим разрешение?
— Да что же это делается! — запричитал Майор. — Не
дают перевезти на машине ребенка, которому противопо-
казан поезд?
— Да что мы, в сущности, просим? — подхватил Бизон. —
Ничего! Бензина не просим, поскольку он у нас есть. Про-
сим только поставить подпись на листе бумаги, чтобы иметь
возможность выехать, подразумевая, что с горючим разбе-
ремся на черном рынке! И что же?
— Зануды они, — сказал Майор.
— Послушайте... — сказал Пистолетти.
— Сволочи! — сказал Бизон.
— Можно попробовать еще раз после обеда... — робко
намекнул Пистолетти.
—- Нет уж, — ответил Бизон. — Нам все ясно! Пошли
отсюда!
— Мы ровным счетом ничего против вас не имеем, —
сказал Майор. — Вы же не виноваты, что у Сибрикоса
больная печень.
244

За поворотом коридора они зажали Пистолет™ с двух
сторон и оставили труп лежать в углу.
— Что будем делать? — спросил Бизон, когда они вышли.
— Мне плевать, — ответил Майор. — Я уезжаю без
разрешения.
— Не пойдет, — сказал Бизон. — В таком случае я от-
правляюсь на вокзал за билетами. Не люблю легавых.
— Подожди до вечера, — остановил его Майор. — У ме-
ня есть еще кое-что на примете. Я сам их не люблю. Они на
меня воздействуют супрафизически.
— Ладно, — отвечал Бизон. — Позвонишь тогда.
V
— Все в порядке, — произнес голос Майора в трубке.
— Получил? — спросил Бизон.
Сам он, разумеется, в это не верил.
— Нет, но получу. Я снова был там после обеда с одной
девицей, подругой Фуэса, которого ты у меня видел. У нее
есть связи в префектуре. Она заглянула к Сибрикосу и все
уладила. Они мне обещали...
— Когда?
— В среду в пять.
— Что ж! — заключил Бизон. — Посмотрим...
VI
В среду в пять Майору ответили, что лучше ему прийти
в четверг в одиннадцать. В четверг в одиннадцать предло-
жили зайти после обеда. После обеда сказали, что в день
выдается пятнадцать разрешений, а он аккурат шестнад-
цатый, и так как взятку он давать не пожелал, то разреше-
ния не получил.
К сотрудникам ежесекундно заходили их приятели, не
хватало рук выписывать всем им липовые разрешения. Май-
ора попросили помочь заполнять бумаги. Он отказался и,
уходя, забыл на столе гранату без предохранительной че-
ки, разрыв которой пролил бальзам ему на сердце в ту
минуту, когда он выходил из префектуры.
245

Бизон с женой и Бизончиком взяли билеты до Сен-
Жан-де-Люза. Но аж на следующий понедельник, посколь-
ку поезда все были переполнены. В субботу вечером Май-
ор покинул фешенебельную однокомнатную квартирку на
улице Львиного Сердца и тронулся в путь на своей «рено».
Решено было, что в Сен-Жан-де-Люз он приедет первым
и подготовит жилье к приезду друзей. Рядом с ним сидел
Жан Фуэс, которому Майор должен был три тысячи фран-
ков, а на заднем сиденье — Жозефинка, Майорова подру-
га, у которой он уже успел пропить половину денег из
сумочки.
Кроме того они везли багаж: десять кило сахара для
мамы Фуэса в Биаррице, лимонное дерево с голубыми лис-
точками, которое Майор намеревался вырастить в «краю
басков», два вольера с жабами и огнетушитель, заполнен-
ный лавандовой водой, понеже четыреххлористый углерод
пахнет прескверно.
VII
Дабы избежать встречи с парными двуногими в темно-
синем, каковых именуют жандармами, Майор по выезде
из столицы свернул на окольную дорогу, помпезно на-
званную «национальная номер триста шесть». Боялся их,
как черт ладана.
Маршрут он выбирал по указаниям Фуэса. Тот следил
за дорогой по карте Мишлена, расстеленной у него на
коленях. Подобного рода занятию он предавался впервые
в жизни.
В результате к пяти утра, после восьми часов езды со
средней скоростью пятьдесят километров, Майор запри-
метил на горизонте Башню Монлери и, недолго думая,
развернулся на сто восемьдесят градусов, ибо, двигаясь в
прежнем направлении, они очень скоро въехали бы в Па-
риж через Орлеанские ворота.
В девять они прибыли в Орлеан. Бензина оставался
один литр, и Майор чувствовал себя совершенно счастли-
вым. За все время им даже ни одной полицейской фураж-
ки на глаза не попалось.
246

У Фуэса еще имелось в запасе две тысячи пятьсот фран-
ков, которые они обратили в двадцать литров бензина и
пять килограммов картофеля, поскольку, ввиду почтенного
возраста автомобиля, бензин необходимо было смешивать
с нарезанным картофелем в пропорции один к четырем.
Шины, похоже, пока выдерживали. После непродол-
жительной остановки, связанной с дозаправкой, Майор
дернул за шнурок, приводящий в движение клапан короб-
ки передач, дважды свистнул, отдал контрпар, и автомо-
биль тронулся.
Съехав с «национальной дороги номер сто пятьдесят
два», они переправились через Луару по заднему мосту и
вывернули на менее заезженную «национальную семьсот
пятьдесят один».
Опустошения, произведенные оккупацией, немало спо-
собствовали расцвету средь колдобин и луж густой водя-
ной растительности, направо и налево кланялись венчи-
ками зверобои, а полевые скакуны разбавляли лиловизной
перламутровое буйство скряг.
Редкие фермы там и сям только оттеняли однообразие
дороги, оставляя приятное ощущение облегчения в мо-
шонке, как бывает, когда пролетаешь на большой скорос-
ти по горбатому мосту. По мере того, как они удалялись
в сторону Блуа, чаще стали попадаться куры.
Они поклевывали себе что-то вдоль канав по хитроум-
но установленному дорожными рабочими плану. В каж-
дую из выковыренных клювами луночек закладывалась на
другой день шелуха подсолнуха.
Майору захотелось курятины и он принялся поигры-
вать рулем. Одновременно он поворачивал ключ выхлоп-
ной трубы, замедлив таким образом продвижение автомо-
биля до скорости человека, идущего по пасеке.
Откормленная уданская курица стояла к нему спиной,
подняв зад. Майор потихоньку поддал газу, но курица вне-
запно обернулась и уставилась на него с вызовом. Майор,
не подавая вида, однако находясь под сильным впечатле-
нием, как ни в чем не бывало повернул руль на девяносто
градусов, в результате чего им пришлось прибегнуть к по-
мощи встреченного на дороге местного почтальона, дабы
247

высвободить автомобиль из столетнего дуба, коему благора-
зумный рефлекс Майора нанес значительные повреждения.
Когда повреждения устранили, машина ни за что не
захотела трогаться, пришлось Фуэсу вылезти и целых пять
километров пыхтеть у нее на закорках, чем он уговорил ее
поехать; она с большой неохотой приостановилась, чтобы
позволить ему сесть в кабину.
Нимало не обескураженный Майор проехал Клери, Блуа,
затем свернул на юг по «национальной семьсот шестьде-
сят четыре» в сторону Пон-Левуа. Полицейские не попа-
дались, и бодрость духа помаленьку возвращалась к нему.
Он насвистывал военный марш и конец каждого такта
отмечал энергичным ударом каблука. Досвистеть марш до
конца ему не удалось: нога его пробила пол, еще немного, —
и вывела бы из строя коробку передач, две из которых
и так остались лежать на земле после стычки с деревом.
В Монришаре они прихватили буханку и устремились
на Лельеж, однако на перекрестке «национальной семьсот
шестьдесят четыре» и «департаментской десять» машина
остановилась, как вкопанная.
Тут проснулась Жозефинка.
— Что случилось? — спросила она.
— Ничего, — ответил Майор. — Купили хлеба и оста-
новились поесть.
Он был расстроен. Перекресток! К ним могли подъ-
ехать, их могли заметить с четырех сторон.
Они вышли из машины и сели на обочину. Прятав-
шаяся во рву белая курица осмелела и подняла до уровня
шоссе голову, увенчанную круто завитым гребешком. Майор
замер, у него дух перехватило.
Он взял в руку хлеб, здоровенную двухкилограммовую
буханку, поднял вверх, повернулся, будто бы желая рас-
смотреть ее на просвет, и неожиданно обрушил на курицу.
На беду неподалеку располагалась ферма знаменитого
голкипера Да Рюи, и курица оказалась оттуда: уроки хо-
зяина не прошли для нее даром. Мастерским движением
головы она приняла пас, отправила хлеб за пять метров в
сторону, почесала за ним во все лопатки и поймала еще
на лету.
248

С тем она скрылась в облаке пыли, унося хлеб под кры-
лом.
Фуэс поднялся и бросился за ней вдогонку.
— Жан! — крикнул ему Майор. — Оставь, наплевать.
А то еще жандармов привлечешь.
— Ах ты, дрянь! — задыхался от быстрого бега Жан.
— Оставь, говорю! — рявкнул Майор, и Жан, чертыха-
ясь, возвратился. — Пускай себе, — пояснил Майор, —
я уже в булочной хлебец съел.
— Мне от этого проку мало! — злобно прорычал Жан.
— Теперь, когда она подержала его под крылом, он,
должно быть, курицей пахнет, — брезгливо передернулся
Майор.
— Благодарю за заботу, — проговорил Жан. — Давай
попробуем тронуться и купить новый, а ты, пожалуйста, в
следующий раз охоться на куриц чем-нибудь несъедоб-
ным.
— Я готов сделать тебе такое одолжение, — сказал Ма-
йор. — Приготовлю разводной ключ. Теперь посмотрим,
что с машиной.
— Как! Разве ты ее не специально остановил? — уди-
вилась Жозефинка.
— Хм... Нет, — отвечал Майор.
VIII
Майор вооружился поломкоискателем, переделанным
из стетоскопа, и уполз под машину. Два часа спустя он
проснулся совершенно отдохнувший.
Фуэс с Жозефинкой лакомились незрелыми яблоками
в близлежащем саду.
Майор взял резиновый шланг и спустил в канаву три
четверти оставшегося бензина, дабы облегчить перед. За-
тем он подсунул домкрат под левый лонжерон, закрепил
«рено» на высоте сорока сантиметров над землей и открыл
капот.
Приложив стетоскоп к мотору, он констатировал, что
поломка не в нем. Вентилятор тоже был в порядке, ради-
атор грелся, следовательно, работал. Оставались масляный
фильтр и стартер.
249

Он поменял местами фильтр и стартер, включил. Не
работало.
Он поставил их на свои места и снова включил. Зара-
ботало.
— Ясно, — заключил Майор. — Это стартер. Я так
и знал. Надо искать мастерскую.
Он заорал во всю глотку, призывая Фуэса и Жозефин-
ку толкать автомобиль. Снять домкрат он забыл, и когда
начали толкать, машина покачнулась и ухнула правым пе-
редним колесом Фуэсу на ногу, отчего лопнула шина.
— Идиот! — завопил Майор, опережая возражения Фуэ-
са. — Ты шину проколол! Теперь чини.
— Вообще-то. — заметил он некоторое время спустя, —
толкать машину — дурацкое дело. Жозефинка сходит за
механиком.
Она отправилась в путь, а Майор поудобнее располо-
жился в тени для отдыха. При этом он жевал второй хле-
бец, также украденный в булочной.
— Захвати хлеба, если вы голодны! — прокричал он
Жозефинке в ту минуту, когда она скрывалась за поворо-
том.
IX
Покончив с хлебом, Майор отошел в сторонку дожи-
даться возвращения Жозефинки. И вдруг он заметил на
горизонте две синие фуражки, двигающиеся прямо на него.
Он припустился бежать к машине, он летел, со сторо-
ны казалось, что у него отросла пятая нога. Фуэс стоял,
прислонившись к дереву и, уперши взгляд в пространство
своего кармана, что-то мурлыкал себе под нос.
— За работу! — скомандовал Майор. — Руби дерево.
Вот тебе разводной ключ.
Фуэс аккуратно застегнул карман и машинально под-
чинился.
Срубив дерево, он принялся разделывать его на щепки
по указаниям Майора.
Листья они закопали в яму, а машину замаскировали
под костер для получения древесного угля, заполнив про-
250

рехи землей из ямы. На верхушке Фуэс расположил заж-
женный уголек Сераля, испускавший благовонный дым.
Майор раскрасил угольным карандашом лицо себе
и Фуэсу и привел в беспорядок костюмы.
Только закончил, подоспели жандармы. Майор вздрог-
нул.
— Эй! — крикнул тот, что потолще.
— Как дела? — подхватил напарник.
— Ничего себе! — отвечал Майор, подделывая акцент
угольщика.
— Пахнет хорошо, — заметил толстый.
— Чем это? — спросил напарник и добавил с заговор-
щическим смешком: — Пахнет шлюхой.
— Камфарное дерево и сандаловое, — пояснил Фуэс.
— Очень хорошо от триппера! — сказал толстяк.
— Ха! Ха! — отозвался напарник.
— Надо сообщить в управление Мостов и Дорог, чтоб
трассу отвели в сторону, — заметил первый жандарм, —
а то машины вам, небось, мешают.
— Вот именно, — подтвердил второй, — машины, не-
бось, мешают.
— Заранее благодарны! — отвечал Майор.
— До свидания! — прокричали жандармы, удаляясь.
Фуэс и Майор прощально гаркнули им вслед и, остав-
шись одни, принялись разбирать псевдокостер.
Они были пренеприятно удивлены, когда не обнару-
жили под ним машины.
— Как это могло случиться? — спросил Фуэс.
— Не представляю! — ответил Майор. — Это выше мо-
его понимания.
— Ты уверен, что она была «рено»? — спросил Фуэс.
— Абсолютно, — отвечал Майор. — Я уже сам об этом
думал. Если б «форд», тогда понятно. Но эта — точно «рено».
— Двадцать седьмого года?
— Да! — ответил Майор.
— Тогда все ясно, — сказал Фуэс. — Погляди-ка.
Они обернулись и увидели «рено», щипавшую траву под
яблоней.
—• Как она там оказалась? — поинтересовался Майор.
251

— Ход прорыла. Отцовская тоже так делала всякий раз,
когда ее закапывали.
— А отец ее часто закапывал? — спросил Майор.
— Да нет, не слишком... Иногда.
— А! — протянул Майор подозрительно.
— То был «форд», — объяснил Фуэс.
Они оставили машину в покое и принялись расчищать
дорогу. Работа подходила к концу, но тут Фуэс вдруг уви-
дел, что Майор, затаившись в траве, уставился в одну точ-
ку и знаками призывает его молчать.
— Курица! — прошептал он.
Внезапно Майор подпрыгнул и плюхнулся всем телом
в заполненный водой ров прямо на курицу. Но та нырну-
ла, сделала несколько мощных гребков, вынырнула в сто-
роне и умчалась прочь, неистово кудахтая. Да Рюи учил их
также плавать под водой.
Тут как раз появился механик.
Майор отряхнулся и, протянув ему мокрую руку, ска-
зал:
— Я — Майор. Вы, надеюсь, не жандарм?
— Очень приятно, — отвечал механик. — У вас стартер
полетел?
— А вы откуда знаете? — спросил Майор.
— Дело в том, что это единственная деталь, которой
у меня нет.
— Нет, не стартер, масляный фильтр, — отвечал Ма-
йор.
— В таком случае могу предложить вам новенький стар-
тер, — сказал механик. — Я на всякий случай три прихва-
тил. Ха! Ха! Здорово я вас поймал, а?
— Я их беру, — сказал Майор. — Давайте сюда.
— Два из них не работают...
— Не важно, — оборвал его Майор.
— А третий сломан...
— Тем лучше! — отрезал Майор. — Но в таком случае
я вам за них заплачу...
— Полторы тысячи, — сказал механик. — И за уста-
новку...
— Знаю! — отрубил Майор. — Ты можешь заплатить,
Жозефинка?
252

Жозефинка расплатилась. У нее осталась тысяча фран-
ков.
Майор развернулся, пошел за автомобилем.
Привел его, открыл капот.
В стартере было полно травы. Он ее выковырял кончи-
ком ножа.
— Вы меня подвезете? — спросил механик.
— С удовольствием, —■ отвечал Майор. — Это обойдет-
ся вам в тысячу франков, деньги вперед.
— Сущие пустяки! — согласился механик. — Вот, возь-
мите!
Майор, не глядя, сунул деньги в карман.
— Садитесь! — сказал он.
Они уселись, мотор рванул сам по себе. Пришлось до-
гонять его и водворять на место, но на этот раз Майор не
забыл закрыть капот.
У самого гаража машина встала и ни с места.
— Стартер, должно быть, — сказал механик. — Сейчас
поставим один из моих.
Он заменил стартер.
— Сколько с меня? — спросил Майор.
— Ах, не беспокойтесь... Тут не о чем даже и говорить!
Он стоял перед автомобилем.
Майор нажал на педаль газа, раздавил его, и они про-
должили путь.
X
Пробираясь по-прежнему окольными путями, они до-
стигли широт Пуатье, Ангулема, Шательро и поплутали в
окрестностях Бордо. Страх перед жандармами оттягивал
книзу изящные черты Майора, одновременно понижая
и тонус.
В Монморо они познали ужас полицейских кордонов.
Благодаря телескопу, Майору едва удалось от них ускольз-
нуть, круто вывернув на «национальную семьсот девять».
В результате они очутились в Рибераке без единого грамма
бензина.
— Тысяча франков у тебя осталась? — спросил Майор
у Жозефинки.
253

— Да! — ответила она.
— Давай сюда.
Майор приобрел десять литров бензина, а на тысячу
франков, полученных от механика, нажрался.
От Риберака до Шале они добрались в два счета. Через
Мартрон и Монлье возвратились на «национальную десять»
и прибыли в Кавиньяк, где у Фуэса жил кузен.
XI
Майор, Фуэс и Жозефинка развалились в стоге сена
и ждали.
Дело в том, что Фуэсов кузен должен был передать с
ними бочонок для своего брата в Биаррице и как раз давил
вино, чтоб бочонок наполнить.
Майор пожевывал соломинку, размышляя о скором окон-
чании путешествия. Фуэс тискал Жозефинку, Жозефинка
поддавалась тисканью.
Майор пытался пересчитать стартеры в своей коллек-
ции, выменянные в Обтере, Мартроне и Монлье на при-
надлежащий Фуэсу сахар, но запутался в десятичных дро-
бях.
Заметив вдруг кожаный козырек фуражки, он зарылся
в сено. Оказалось, это почтальон. Майор вынырнул на
поверхность с двумя мышками под мышками и соломой
в голове.
Если разобраться, он ничем не рисковал, машина сто-
яла запертой в конюшне кузена, просто за время пути
у него выработался рефлекс.
Майору пришелся по душе растительный образ жизни
кузена. На завтрак у него елся сельдерей, вечером — ком-
пот, в промежутке — разная другая пища, а после ложи-
лись спать. Фуэс тискал Жозефинку, Жозефинка поддава-
лась тисканью.
По истечении трех дней им сообщили, что бочонок на-
полнился. Да и Фуэс притомился. Майор, напротив, так
воспарил духом, что уже и не вспоминал о существовании
Бизонов, которые в Сен-Жан-де-Люзе коротали, должно
быть, ночи под открытым небом в ожидании ключей от
квартиры.
254

Майор расчистил место в багажнике и аккуратно уло-
жил бочонок.
Все попрощались с кузеном, «рено» храбро рванула в
направлении Сент-Андре-де-Кюбзак, скосила влево на Ли-
бурн, углубившись в лабиринт дорог местного значения,
обогнула Бранн, Таргон и Лангуаран и прибыла в Останс.
Прошла ровно неделя со времени отъезда с улицы Льви-
ного Сердца. В Сен-Жан-де-Люзе Бизоны, уже пять дней
проживавшие в чудом отысканной комнатушке, с наслаж-
дением представляли себе Майора за толстыми решетками
провинциальной тюряги.
Представив себе в свою очередь ту же картину, Майор
нажал на педаль акселератора, «рено» взбрыкнула, и стар-
тер полетел.
В ста метрах виднелся гараж.
— У меня есть совершенно новый стартер, — сказал
механик. — Сейчас поставлю! С вас три тысячи.
Замена стартера заняла три минуты.
— Может, лучше вином возьмете? — спросил Майор.
— Благодарю! Кроме коньяка ничего не пью, — отве-
тил механик.
— Послушайте, — сказал Майор, — я порядочный че-
ловек. Я оставлю вам в залог удостоверение личности и
продовольственную карточку и вышлю деньги из Сен-Жан-
де-Люза. При себе ничего не осталось. Мужичье здешнее
обобрало дочиста!
Обходительность Майора подкупила механика, и он со-
гласился.
— У вас случаем не найдется бензина для моей зажи-
галки? — спросил Майор.
— Возьмите, пожалуйста, на колонке, — ответил меха-
ник.
И удалился убрать Майоровы документы.
Тот налил себе недостающие двадцать пять литров (ни-
как не более) и замел следы.
Затем он поднял глаза... Вдали показались два жандар-
ма на велосипедах.
Тучи сгущались.
— По местам! — скомандовал Майор.
255

Щелкнул телеграфный ключ, Майор медленно тронул-
ся и напрямик через поля устремился в Дакс.
В зеркале заднего вида жандармы превратились в ма-
ленькую точку, однако несмотря на все усилия Майора,
точка эта не исчезала. Предстояло преодолеть холм. Ма-
шина налетела на него вихрем. Дождь лил, как из ведра.
Молнии облепили небо отсветами.
Холм накренялся все круче и делался похожим на гору.
— Придется сбрасывать балласт! — сказал Фуэс.
— Никогда! — отвечал Майор. — Поднимемся.
Но передача пробуксовывала и снизу тянуло паленым
маслом.
На беду Майор приметил курицу.
Он резко затормозил. Автомобиль перевернулся в воз-
духе и упал на голову несчастной птице, сразив ее наповал.
После чего остановился. Майор торжествовал. Правда, ему
пришлось расплачиваться с хозяином, затаившимся тут же
рядом в специально, ad hoc, как сказал бы Юлий Ромен,
приготовленной яме, и отдать ему последние три кило Фу-
эсова сахара.
Курицу он брать не стал за непригодностью (она села
от дождя) и лишь издал несколько яростных воплей.
Но главное, он не мог тронуться.
Сцепление выло от боли, мотор был готов разорваться
на части. Вибрация в крыльях достигла такой силы, что
«рено» оторвалась от земли и, жужжа, поднялась нюхать цве-
тущую катальпу. Вперед, однако, не продвинулась.
Точка в зеркале заднего вида понемногу увеличивалась.
Майор привязался ремнем к рулю.
— Балласт! — проревел он.
Фуэс выкинул за борт два стартера.
Машина вздрогнула, но не шевельнулась.
— Еще! — сокрушенно провыл Майор.
Тогда Фуэс выкинул семь стартеров разом. Машина от-
чаянно скакнула вперед и под рев дождя, града и мотора
в один присест одолела холм.
Жандармы пропали из вида. Майор утер лоб и сохра-
нил дистанцию. Промелькнули мимо Дакс, Сен-Винсен-
де-Тиросс.
256

Полицейский кордон в Байонне заметен был издалека.
Майор заблокировал клаксон и, на подъезде к посту, осе-
нился Красным Крестом. Жандармы даже не заметили,
что он крестился не в ту сторону, поскольку получил вос-
питание от русской кормилицы. Зато на заднем сидении
Фуэс для полноты картины раздел Жозефинку и обмотал
ей голову комбинацией заместо бинта. Было девять часов
вечера. Жандармы их пропустили.
Миновав кордон, Майор лишился сознания, потом об-
рел его, но лишился бампера, который так и остался на
километровом столбе.
Ля Негресс...
Гетари...
Сен-Жан-де-Люз...
Улица Мазарини, 5, бабушкина квартира.
Стояла ночь.
Майор остановил машину перед дверью, а дверь вы-
шиб. Они завалились спать без задних ног, не заметив от-
сутствие присутствия Бизонов. Те, надо сказать, отступи-
ли перед необходимостью вышибать вышеупомянутую дверь,
а потому готовили Майору тепленький прием на гадень-
кой кухне с двухъярусными койками, которую им согла-
сились сдать за тысячу франков в день.
На рассвете Майор открыл глаза.
Он потянулся и надел халат.
В другой комнате Фуэс и Жозефинка разливали себя
горячей водой.
Майор подошел к окну и открыл его.
Перед дверью стояло шестеро жандармов. Они разгля-
дывали автомобиль.
Тогда он заглотал мощную дозу нитроцеллюлозы, ко-
торая, к счастью, не взорвалась, потому что, переварив ее,
он счел вполне естественным, что перед зданием комис-
сариата в доме 6 по улице Мазарини стояли полицейские.
А машину у него конфисковали неделю спустя в Биар-
рице как раз, когда он уже почти завязал дружбу с одним
полицейским комиссаром, известным контрабандистом, имев-
шим на совести убийство ста девяти испанских таможен-
ников.
9 Борис Виан

КАТОРЖНАЯ РАБОТКА
— А эта штуковина для чего? — спросил Чарли.
— Чтобы менять скорость, — ответил Адмирал. — Если
нажать до предела, будет семьдесят два кадра в минуту.
Замедленная съемка.
— Странно, — сказал Чарли. — Мне казалось, что нор-
мальная скорость — двадцать четыре в минуту. Семьдесят
два — это же в три раза быстрее.
— Я и говорю. Снимаешь на семьдесят два и пускаешь
на двадцать четыре — получается замедленная съемка.
— А-а... ну-ну, — сказал Чарли.
Он ровным счетом ничего не понял.
— В общем, отличная камера, — снова заговорил он. —
Когда начнем снимать?
— Скоро, — ответил Адмирал. — Ника принесла по-
трясный сценарий. Называется «Мексиканское солнце опа-
ляет сердца». На костюмы пойдут старые скатерти ее тетки.
— А как распределятся роли? — спросил Чарли с при-
творной скромностью: он не сомневался, что ему доста-
нется главная.
— Я думаю так... — начал Адмирал. — Ника будет иг-
рать Кончиту, Альфред — Альвареса, Зозо — Панчо, Ар-
тур — трактирщика...
— Какой Артур? — перебил Чарли.
— Мой слуга... Я сыграю священника, а Л у с Денизой —
служанок.
-А я?
— Ты — единственный, кому я могу доверить камеру
стоимостью в сто сорок три тысячи семьсот франков.
© Перевод на русский язык. Н. Мавлевич, 1998
258

— Благодарю покорно... — сказал разобиженный Чарли.
— Надеюсь, на этот раз мне не придется напяливать
овечью шкуру и изображать белого медведя, — сказал пес,
почуяв, чем пахнет дело.
— Как ты мне надоел! — вздохнул Адмирал. — Только
и умеешь ловить мух да жрать реквизит. Будешь делать,
что велят. В сценарии есть попугай, на эту роль я наметил
тебя...
— Что ж, так и быть, — сказал пес. — Мои условия —
два бифштекса в день...
— Ладно, бесстыжая морда! — сказал Адмирал. Потом
обратился к приятелям:
— Всем гримироваться. А ты, Чарли, иди сюда, я объ-
ясню тебе, что делать в этом эпизоде. Альфреда все нет.
Куда это он запропастился?..
Расстроенный тем, что ему не придется играть, Чарли,
чтобы хоть как-то утешиться, нацепил полное оператор-
ское обмундирование: брюки-гольф, рубаху навыпуск и зе-
леный целлулоидный козырек, придававший ему сходство
с пингвином.
— Альфред сейчас придет. Он собирался привести зна-
комую — должно быть, она опаздывает.
— На черта она нужна! — фыркнул Адмирал. — Навер-
няка уродина... Как всегда... И роли для нее нет.
Вдруг он осекся, побледнел и прошептал:
— Ничего себе!
Вошел Альфред, ведя под руку сногсшибательную брю-
нетку. Ее глаза способны были опалить не только сердца,
но всю съемочную площадку и весь прилегающий парк
впридачу.
— Уже начали? — сказал Альфред. — Я еще не успел
пересказать Кармен сценарий. Там найдется роль для нее?
— Да, — сказал Чарли, — она будет играть...
— Да, — перебил его Адмирал, — она будет играть Кон-
читу, я Альвареса, а ты — священника, то есть самого себя.
— Но... — возразил Чарли, — ...Альвареса же должен
был играть Альфред...
— С чего ты взял? — сказал Адмирал, метнув на Чарли
убийственный взгляд. — Позвольте, я объясню вам. Сна-
9*
259

чала идет любовная сцена: Альварес и Кончита в постели,
эффектные кадры крупным планом.
Альфред вытер вспотевший лоб рукавом сутаны.
— Адская жарища... — пробормотал он, напирая на «р»
еще в три раза сильнее, чем обычно.
В эту самую минуту пес поскользнулся на своей жер-
дочке и сорвался вниз. Перья из хвоста остались на палке.
Пес дико взвыл.
— В Мексике... — заговорила Кармен.
— Вы там были? — слащаво-ядовитым тоном осведо-
милась Ника.
Она была разжалована в третью служанку, и ее распи-
рала ярость.
Адмирал, наряженный в малиновое пончо и шляпу са-
довника с зеленой бархатной лентой, пытался угомонить
актеров.
— Не будет ли месье так добр, — обратился к нему
Артур, — высказать мне свои соображения по поводу до-
веренной мне роли трактирщика. Она весьма далека от
моего привычного амплуа...
— Значит, так, — объявил Адмирал. — Сейчас повто-
рим для верности еще разок четыре крупных плана из
первой сцены, а потом отснимем их... И тогда уж пойдем
дальше.
— О, черт! — выругался Чарли.
— Ты повторяешь эти крупные планы уже одиннадца-
тый раз, — сказала Дениза.
— Мы понимаем, тебе приятно, — язвительно вставила
Лу, — но остальным это уже осточертело.
— Ладно, — сказал Адмирал. — Тогда перейдем к сцене
свадьбы.
— О-о-о... — простонал Чарли. — Ее тоже повторили
уже семь раз! Давай лучше сцену смерти. Ты никак не мо-
жешь лежать спокойно, когда тебя закололи кинжалом,
начнем снимать — все запорем.
— Ну, давай... — сдался Адмирал.
Он отошел в сторону, потом вернулся, широким жес-
том сложил руки на груди и, приняв боевой вид, вскричал:
— Где мой заклятый враг сеньор Панчо?
260

Тут же на него накинулся Зозо с длинным кухонным
ножом.
— Ну вот, — сказал Чарли, — на съемку остается пять
минут, пока не скрылось солнце. Начали!
— Начали! — унылым хором отозвались актеры.
Все были измотаны. У всех потек грим. На щеках Ад-
мирала жженая пробка размазалась по темному тону и об-
разовала омерзительного вида месиво, на которое Кармен
посматривала с некоторой опаской. Актеры заня.и свои
места, и Чарли произнес сакраментальное: «Тихо! Идет
съемка!» — непонятно зачем, потому что звука все равно
не было. Пес при этих словах затрясся от смеха и потерял
последние три пера. На нем остался только клей.
— Конец! — возвестил Чарли.
Актеры попадали друг на друга, а Адмирал взял у Чарли
камеру. Открыл ее, заглянул внутрь, перевел взгляд на опе-
ратора и вдруг всплеснул руками, рухнул как подкошен-
ный и на этот раз остался лежать неподвижно. Чарли тоже
заглянул в открытую камеру и позеленел.
— Что такое? — спросил выбравшийся из груды без-
жизненных тел Альфред.
— Я... я забыл... забыл вставить пленку, — прошептал
Чарли.

ЗВЕЗДА ЭКРАНА
— Какая там у нас погода? — потягиваясь, спросил
Адмирал.
Пес выглянул в окошко.
— Вполне человеческая, — сказал он. — Лучше, чем
вчера. Кажется, не слишком холодно.
— Ну-ну, — сказал Адмирал. — Ты уже выходил?
— А как же, — сказал пес. — Или вы думаете, я буду
валяться все утро, как вы!
— Ходил гулять? Видел кого-нибудь? Из наших знако-
мых сучек?
— Они все просто несносны, — с омерзением сказал
пес. — Встретил сегодня еще одну... Тоже помешана на
духах... я с ней поздоровался, а обнюхать пришлось нос —
и это при всем честном народе! — до того с другой сторо-
ны воняло гвоздикой.
Он чихнул при одном воспоминании.
Адмирал посочувствовал ему и позвал завтракать.
* * *
Вошел Артур, с брезгливым видом неся поднос с за-
втраком: ростбиф в мадере, майонез из лангуста, луковый
торт, и все это сдобрено кофе с коньяком. Адмирал сидел
на диете.
Следом ввинтился долговязый вихлястый малый с ост-
рым кадыком на шее и жиденьким узлом на галстуке, об-
личавшем завсегдатая бибоп-вечеринок.
— Кого я вижу! — воскликнул Адмирал. — Никак Чарли!
— Вошел, не доложившись, —- заметил Артур.
© Перевод на русский язык. Н. Мавлевич, 1998
262

— Привет, Адмирал! — сказал Чарли. — Все еще в по-
стели! Ты знаешь, который час?
Пес проворчал сквозь зубы что-то насчет бесцеремон-
ных личностей и неспешным шагом удалился в не столь
многолюдные места.
— Без четверти двенадцать, — сказал Адмирал. — Я всег-
да так встаю. Мне нужно высыпаться, потому что я плохо
сплю по вечерам.
— Я пришел, чтобы захватить тебя с собой в кино, —
сказал Чарли.
— Новая мания, — сказал Артур.
— Что смотреть? — спросил Адмирал. — И почему так
рано?
Чарли покраснел. А поскольку у него была белая ру-
башка и синие глаза, Адмирал встал перед ним навытяжку.
— Я познакомился с одной прелестной девушкой, —
отчаянно признался Чарли. — Ее зовут Луэлла Бинг, и она
снимается в кино. Настоящая актриса. Звезда экрана.
— Не знаю такой! — сказал Артур.
— Я тоже, — сказал Адмирал. — Но я вообще ред-
ко хожу в кино, а читаю, по большей части, кулинарные
книги.
— Ну так вот... — продолжал Чарли. — Она играет од-
ну из главных ролей в грандиозном фильме «Каламбар-
ский ад».
— Это что-то новое? — спросил Адмирал.
— Да, — ответил Артур. — Там снимались Пепе Бутон
и Жозе Плаксидос.
— Сегодня утром тройная премьера: в «Аббатстве», «Звезд-
ном Клубе» и в «Кино-Кране». Надо быть на месте в по-
ловине первого — в час, — прибавил Чарли.
— О... — жалобно протянул Адмирал. — Что-то слиш-
ком рано.
— Она ждет в машине, — закончил Чарли. — Так что
собирайся скорей.
— Выходит, мне все это тащить обратно? — сказал Ар-
тур. — Ничего себе!
Глядя, как он уходит с полным подносом. Адмирал из-
менился в лице: его жизнерадостная физиономия горест-
но вытянулась. Однако, не желая показаться неучтивым,
он отбросил одеяло и принялся натягивать красные носки.
263

* * *
— Кого вы играете в этом фильме? — спросил Адми-
рал.
Они сидели в машине Чарли вчетвером. Пес на перед-
нем сидении, рядом с самим Чарли, а Адмирал с Луэллой
сзади. Адмирал поглаживал свои тонкие черные усики ухо-
женным ноготком.
— Сюжет довольно занятный... — сказала Луэлла. —
Действие происходит в тропиках, герой, колонист, побеж-
дает всех соперников и находит месторождение алмазов.
Но, на беду, влюбляется в коварную женщину, увозит ее
в свою хижину, а она его предает. Сильная штука!
Луэлла была жгучей брюнеткой с черными, еще более
эффектными благодаря яркому гриму глазами. Фигура то-
же что надо, есть на что поглядеть.
— Отличная роль! — сказал Адмирал. — Очень выиг-
рышная. Вы прямо созданы для нее.
— Да, — сказала Луэлла. — Но ее получила Мишель
Сюсю. Знаете, как это делается... надо только переспать со
всеми нужными людьми...
— А какая же роль у вас?
— О! — сказала Луэлла. — Я прислуживаю за обедом.
Играю служанку-метиску.
— Значит, все происходит в тропиках? — спросил Ад-
мирал.
Видимо, у него появились интересные соображения на
этот счет.
— Да. И мне было не слишком жарко на съемках.
Луэлла смущенно засмеялась. А Адмирал сделал отча-
янное усилие, чтобы подумать о чем-нибудь другом, боясь
покраснеть до ушей.
Чарли затормозил у «Аббатства». Все вышли из машины.
* * *
— Думаете, попадем? — спросил Чарли.
— Не знаю, — сказал Адмирал.
— Экие у вас, у всех троих, дурацкие рожи, — сказал
пес, успевший обследовать местность.
Он задрал лапу и пустил струйку на пожилого госпо-
дина. Тот вытянул руку и раскрыл зонтик. Они стояли уже
264

почти час. Наконец очередь продвинулась в последний раз
и окошечко кассы захлопнулось у них перед носом, издав
сочный звук раздавленной клубничины.
— Мест больше нет! — объявил кассир.
— Тогда, может, пойдем позавтракаем? — сказал Ад-
мирал.
— Живо!.. — скомандовал Чарли. — Поехали в «Звезд-
ный Клуб». Может, там еще есть билеты...
Машина дала залп и рванулась вперед. Чарли сидел за
рулем в элегантных желтых перчатках и плоской шляпе,
смотревшейся на нем, как ореол. Луэлла нервничала. Ад-
мирал вслушивался в соло голодного живота и мысленно
подбирал ритмический аккомпанемент. Пес разлегся на
кожаной подушке, уткнул морду в лапы и задремал.
В «Звездном Клубе» они простояли с двух до половины
пятого и тоже не попали. В «Кино-Кране» гильотинная
заслонка опустилась в шесть сорок, отхватив кусок от зад-
ней части некой прыткой дамы.
Они вернулись к «Аббатству». В половине девятого им
посулили, если дождутся, три откидных места на послед-
ний сеанс. В десять Чарли с Адмиралом, шатаясь, дошли
до заветных мест. Вконец издерганная Луэлла на десяток
шагов опередила спутников. А пес преспокойно спал в ма-
шине. Он проснулся около одиннадцати, взглянул на часы
и хмыкнул с довольным видом.
В конце первой части Адмирал обмяк и только еле-еле
поглаживал меховую шубку соседки. Та разомлела и ти-
хонько мурлыкала. А герой еще только отплывал в Тара-
рабумбию, столицу Каламбарского ада.
Негромкое похрапывание сидевшего позади Чарли сли-
валось с гулом машин в трюме уносящегося к тропичес-
ким островам парохода...
А тремя рядами впереди Луэлла жадно вглядывалась
в экран.
* * *
— Да!.. — говорил Адмирал в трубку. — Да... Я, навер-
но, заснул с самого начала. Ну да... А проснулся от взрыва
в лесу в самом конце.
265

— Я тоже, — отвечал голос Чарли на другом конце про-
вода. — Так ты, значит, не видел этого злосчастного эпи-
зода?
— Но я сказал ей, что мне очень понравилось. А что
она ответила, я уж не помню... Жутко устал.
— Я тоже наговорил ей кучу комплиментов...
Чарли говорил с трудом, как будто набрал полный рот
каши.
— Что это с тобой? — спросил Адмирал.
— Два зуба выбиты, — ответил Чарли. — Сцену с Лу-
эллой вырезали при монтаже месяц тому назад. Ну и лад-
но, подумаешь, какая-то жалкая статистка.

ЖЕЛТОРОТАЯ ТЕТЕРЯ
I
За восемнадцать километров до полудня (то есть за де-
вять минут до того, как часы пробьют двенадцать, посколь-
ку скорость движения была сто двадцать километров в час,
и это в самоходном экипаже) Фаэтон Нуитип остановился
у обочины тенистой дороги, повинуясь призывному знаку
поднятой руки, за которой следовало многообещающее тело.
Анаис не рассчитывала на автостоп, зная, что запчасти
для тормозов — дефицит. Но ничего другого ей не остава-
лось: хорошая обувь — тоже дефицит, с этим приходилось
считаться.
Фаэтон Нуитип, которого на самом деле звали Оливье,
открыл ей дверцу своей машины. Жаклин села (Анаис бы-
ло ее вымышленное имя).
— Вы в Каркассон? — спросила она голоском сирены.
— Я бы с радостью, — ответил Оливье. — Но я не знаю,
куда сворачивать за Руаном.
— Я вам покажу, — сказала Жаклин.
А находились они совсем недалеко от Гавра и ехали
в сторону Парижа.
Еще через три километра Оливье, от природы застен-
чивый, снова остановил свой фаэтон, достал разводной
ключ и полез на левое крыло, чтобы повернуть зеркальце
заднего вида.
Теперь, повернувшись влево, он мог со своего места
видеть девушку в три четверти, а это все-таки лучше, чем
совсем не видеть. Она сидела справа от него с лукавой
улыбкой на губах — лукавой в глазах Оливье, а на самом
деле обычной.
© Перевод на русский язык. Е. Болашенко, 1998
267

На заднем сиденье были только Майор, пес и два че-
модана. Майор спал, а чемоданам было не с руки дразнить
пса, он сидел слишком далеко от них.
Оливье убрал разводной ключ в жестяную коробку под
фартуком, сел за руль, и они поехали дальше.
Он мечтал об этом отпуске, начиная с конца предыду-
щего, как все люди, которым приходится много работать.
Одиннадцать месяцев готовился он к этой минуте, одной
из самых приятных в жизни, особенно когда едешь поез-
дом: однажды ранним утром — прочь из города, вперед, а
там, впереди, — безлюдье раскаленных овернских тропи-
ков, что тянутся до самой Од и гаснут лишь в сумерки. Он
заново переживал свое последнее утро на работе: вот он
кладет ноги по обе стороны телефона и бросает в корзину
новую папку для деловых бумаг, вот уже ласковый ветер
убегает от лифта, тихонько шурша; теперь он возвращается
к себе на Набережную улицу, солнечный зайчик от метал-
лического браслета пляшет у него перед глазами, кричат
чайки, а газоны — серо-черные, в порту царит какое-то
вялое оживление, из аптеки Латюльпана, соседа снизу, до-
носится резкий запах дегтя.
В это время в порту разгружали норвежскую баржу с
сосновым лесом, напиленным на кругляки в три-четыре
фута длиной, и картины привольной жизни в бревенчатой
хижине где-нибудь на берегах Онтарио носились в возду-
хе, а Оливье жадно ловил их глазами, отчего споткнулся о
кабельтов и оказался в воде, отягощенной обычным лет-
ним мусором и мазутом — правда, мазут ее скорее облег-
чал, поскольку его удельный вес меньше.
Все это было вчера, а сегодня самые сокровенные меч-
ты Оливье блекли в сравнении с действительностью: он —
за рулем своей машины, а с ним Жаклин, пес, два чемо-
дана и Майор.
Впрочем, Олизье еще не знал, что ее зовут Жаклин.
II
За Руаном Жаклин показала Оливье дорогу грациоз-
ным жестом, при этом она еще ближе придвинулась к не-
268

му, так, что теперь ее темные волосы касались щеки мо-
лодого человека.
Глаза у Оливье затуманились, и он пришел в себя лишь
на пять минут дальше и смог, наконец, отпустить педаль
акселератора, которая ушла назад с явной неохотой — мож-
но сказать, со скрипом, ведь с прежнего места она могла
видеть сквозь маленькое отверстие в нижней части корпу-
са изрядный кусок дороги.
Дорога с большой скоростью накручивалась на шины,
но специальное усовершенствованное приспособление на
основе конструкции «Суперклещи» (имеется в продаже в
магазине «Все для велосипедиста») автоматически отсо-
единяло ее, и она падала вниз мягкими волнами, растяну-
тая от быстрого вращения колес. Дорожные рабочие, вы-
нужденные непрерывно заниматься этим неблагодарным
трудом, разрезали ножницами полученную синусоиду; ее
амплитуда находилась в прямо пропорциональной зависи-
мости от скорости движения машины и, в свою очередь,
влияла на коэффициент растяжения. За счет сэкономлен-
ного таким образом щебеночного покрытия каждый год
строились новые дороги, отчего их поголовье во Франции
неуклонно росло.
По обе стороны дороги стояли деревья; они не прини-
мали участия во вращательном движении, поскольку их
крепко удерживали в земле корни, специально для этого
предусмотренные. Однако некоторые деревья все же иног-
да подпрыгивали от неожиданности, когда мимо них со
страшным тарахтеньем проезжала машина Оливье (двига-
тель был без глушителя), к чему они были морально не
готовы, так как не могли быть предупреждены по телефо-
ну и не касались телефонных проводов — за малейшую
попытку войти в контакт с ними ответственные лица под-
вергали виновных подрезке.
Птичьи гнезда привыкли к этим толчкам еще с тысяча
восемьсот девяносто восьмого года и потому на них не
реагировали.
Маленькие облачка придавали небу вид неба, усеянно-
го маленькими облачками, — да, собственно говоря, та-
ким оно и было. Солнце обеспечивало освещение, а ветер —
269

перемещение воздушных масс, или же наоборот — движу-
щиеся массы воздуха создавали ветер. Об этом можно было
бы вести долгую дискуссию, поскольку в «Малом Ларуссе»
ветер определяется как движение воздуха, а движение мож-
но рассматривать двояко: как сам процесс (активное дей-
ствие) или же как результат (действие пассивное).
Время от времени дорогу перебегали косатики, но это
был обман зрения.
Оливье все смотрел в зеркальце на три четверти Жак-
лин, и в сердце его зарождались неясные желания — не-
сомненно, сам Макс дю Вези не смог бы это выразить
иначе.
Толчок сильнее, чем предыдущие (их уже было несколь-
ко), вывел Майора из оцепенения. Он потянулся, поскреб
лицо пятерней, вытащил из кармана расческу и привел в
порядок свою пышную шевелюру. Затем он вынул один
глаз (стеклянный) из соответствующей глазницы, тщатель-
но протер его уголком носового платка, предварительно
поплевав на него, после чего протянул псу, но тот менять-
ся не захотел. Тогда он вставил глаз на место и наклонился
к переднему сиденью, чтобы поддержать разговор, до сих
пор предельно короткий. Он облокотился на спинку сиде-
нья между Оливье и Жаклин.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Жаклин, — ответила она, слегка повернувшись вле-
во и показав Майору свой профиль, отчего Оливье теперь
видел ее в зеркальце анфас.
Последняя четверть его зрения была настолько погло-
щена созерцанием новой части Жаклин, открывшейся пе-
ред ним, когда та повернулась к Майору, что он не смог
вовремя отреагировать на появление на дороге одного фак-
тора. Заметь Оливье этот фактор вовремя, у него сработал
бы нужный рефлекс, но он ничего перед собой не видел и
наехал на вышеупомянутый фактор в лице козы. Отскочив
рикошетом от козы, он врезался в каменный столб, сто-
явший справа у двери авторемонтной мастерской, чтобы
хозяин не мог перепутать правую сторону с левой, и по
инерции пролетел на самую середину гаража, оставив ого-
лодавшему столбу правое крыло.
270

Владелец мастерской счел своим долгом отремонтиро-
вать машину, и Оливье помог Жаклин выйти со своей сто-
роны, так как правую дверцу тот уже снял.
Майор и пес тоже вышли из машины и отправились на
поиски какого-нибудь ресторана, по возможности с ба-
ром, поскольку Майору хотелось пить.
По дороге они выяснили, что коза, явившаяся перво-
причиной аварии, была здорова, как бык, ни один волос не
упал с ее головы — правда, волос у нее и не было, посколь-
ку коза была деревянной. Оказывается, это владелец мас-
терской собственноручно выкрасил козу белой краской,
чтобы привлекать внимание клиентов.
Жаклин, проходя мимо, погладила козу, а пес в знак
симпатии оставил у ее задней ноги свою визитную карточку.
Единственный в округе ресторан «Тапир венценосный»
являл собой захватывающее зрелище. В углу стояло нечто
напоминающее каменное корыто, полное пышущих жа-
ром углей, вокруг суетились люди. Один человек изо всех
сил бил молотком по куску раскаленного докрасна метал-
ла в форме лошадиной подковы. И, что еще более стран-
но, рядом ждала своей очереди сама лошадь. Левая задняя
нога ее была согнута, на шее висела холщовая торба, и
лошадь с грустным видом что-то пережевывала — должно
быть, свои мрачные мысли. Пришлось признать очевид-
ное: ресторан был напротив.
Им подали на белой скатерти пустые тарелки, ножи,
вилки, солонку-перечницу с горчичницей посередине, за-
тем салфетки, а на закуску дали и поесть. Майор выпил
стаканчик вермута и отправился с псом прогуляться в поле
люцерны.
Оливье и Жаклин остались одни под деревьями.
— Так Вы, значит, знали, что я еду в Каркассон? —
спросил Оливье, глядя ей не в бровь, а в глаз.
— Нет, не знала, — ответила Жаклин. — Но я рада, что
и Вам туда.
Подавленный счастьем, Оливье задохнулся и стал ды-
шать, как человек, которого душат, — для полного сход-
ства недоставало лишь смеха палача.
Однако мало-помалу он взял себя в руки и снова по-
борол свою робость. Он слегка придвинул свою руку
271

к руке Жаклин, которая сидела напротив него, и от этого
сразу вырос в своих глазах на целых полголовы.
Под деревьями птички заливались как собаки и броса-
лись крошками хлеба и мелкими камешками. Эта атмо-
сфера всеобщего веселья постепенно опьяняла Оливье. Он
снова спросил:
— Вы надолго в Каркассон?
— Думаю, на все каникулы, — ответила Жаклин с улыб-
кой более чем умопомрачительной.
Оливье еще ближе подвинул руку, и от пульсации кро-
ви в его артериях слегка задрожало золотистое вино в одном
из бокалов, а когда кровеносные сосуды вошли в резонанс
со стеклянным, последний не выдержал и разбился.
Оливье снова помедлил и, набравшись духа, продол-
жал расспросы:
— Вы едете к родственникам?
— Нет, — ответила Жаклин, — я останавливаюсь в при-
вокзальном отеле «Альбигоец».
Оказывается, волосы у нее были вовсе не такие тем-
ные, особенно в лучах света, как сейчас, а крохотные вес-
нушки на руках, загорелых от частого пребывания на воз-
духе (от этого еще и не то бывает), будили воображение,
и Оливье покраснел.
Затем, собрав все свое мужество, он зажал его в левый
кулак, а свободной рукой накрыл ближайшую к нему руку
Жаклин. Какую именно, он не разглядел, поскольку она
вся скрылась под его ладонью.
Сердце Оливье громко стучало, и он спросил: «Кто там?» —
но сам заметил свою ошибку. Жаклин руки не отняла.
И тогда разом распустились все цветы и чудесная му-
зыка разнеслась вокруг. Это Майор напевал Девятую сим-
фонию в сопровождении хора и оркестра. Он пришел их
известить, что ремонт окончен и можно ехать.
III
Они миновали Клермон и теперь ехали между двумя
рядами цветущих электрических столбов, которые напол-
няли воздух чудесным ароматом озона. За Клермоном Оли-
272

вье тщательно нацелился на Орильяк. Теперь он мог уже
не менять траекторию движения. А поскольку ему больше
не надо было держать руль, то он снова завладел рукой
Жаклин.
Майор с наслаждением вдыхал нежный аромат стол-
бов, держа нос по ветру, а пса на коленях. Он напевал
грустный блюз, пытаясь при этом высчитать, сколько дней
он сможет прожить в Каркассоне на двадцать два франка.
Нужно было поделить двадцать два на четыреста шестьде-
сят, от такого усилия у него разболелась голова, и он мах-
нул рукой на результат, решив попросту прожить месяц
в лучшем отеле.
Тот самый ветер, который щекотал ноздри Майора, раз-
вевал локоны Жаклин и охлаждал пылающие от волнения
виски Оливье. Отводя глаза от зеркальца, он видел рядом
со своей правой ногой прелестные туфельки Жаклин из
кожи еще живой ящерицы, с золотой застежкой, которая
стягивала ей рот, чтобы не было слышно писка. Изыскан-
ный контур ее икр золотисто-янтарного цвета четко выде-
лялся на фоне светлой кожаной обивки переднего сиденья.
Пора было бы заменить кожу, она разорвалась в клочки,
так как Жаклин то и дело ерзала, но Оливье это совершен-
но не огорчало, ведь лохмотья — это память о ней.
Дороге теперь приходилось много работать над собой,
чтобы держаться прямо под колесами машины. Оливье так
точно нацелился на Орильяк при выезде из Клермона, что
свернуть в сторону было абсолютно невозможно. При ма-
лейшем отклонении от заданного направления руль пово-
рачивался на несколько градусов и принуждал дорогу воз-
вращаться в нужное положение ценой судорожных усилий.
Она вернулась на свое место лишь поздно ночью, успев к
тому времени довольно сильно растянуться и вызвать не-
мало столкновений.
Они проехали Орильяк, потом Родез, и вот взорам трех
путешественников открылись, наконец, холмы знойной Овер-
ни. На картах это место именуется Лангедок, но геологи не
могут ошибаться. За Орильяком Оливье и Жаклин пере-
сели назад, а Майор с псом взялись вести машину. Майор
одним поворотом разводного ключа вернул зеркальце
273

в нормальное положение. Теперь он мог всецело отдаться
изучению пройденного пути.
Холмы знойной Оверни исчезли как раз в ту минуту,
когда стало темно, но тут же появились снова: пес вклю-
чил фары.
За час до Каркассона было только двенадцать, но когда
они въехали в город, опять был час. Номера для Жаклин
и Оливье были забронированы давно, а Майор, сопровож-
даемый псом, нашел себе пристанище в постели одной из
горничных отеля, а затем и в ней самой, да так и остался
там, пригрелся и уснул. Он решил, что назавтра подберет
себе другую комнату.
IV
К завтраку путешественники снова собрались за круг-
лым столом. Пес сидел под ним на равном удалении от
всех, став таким образом центром окружности — правда,
сохранив высоту — и превратился в нечто вроде средней
ножки стола.
Но — одно движение Майора, и он снова сделался псом.
Майор двинулся к выходу в сад, и пес побежал за ним,
виляя хвостом и лая из вежливости. Майор насвистывал
стомп и протирал свой монокль.
Оставшись наедине, Оливье и Жаклин смотрели в раз-
ные стороны, потому что коричневые перекладины на по-
толке их пугали. Солнце рисовало портрет Жаклин в темных
тонах на фоне светлого окна; ему пришлось переделывать
свою работу несколько раз, пока, наконец, не было до-
стигнуто полное сходство, но зато теперь она была дейст-
вительно прекрасна.
Оливье только сейчас как следует разглядел ее. Она бы-
ла еще очень молода. Кожа на щеках гладкая, цвет лица
необычайного оттенка: чайная роза. В сочетании с брон-
зовыми волосами он казался особенным. Добавьте к этому
светлые глаза, и портрет готов.
Оливье от души наслаждался съеденным абрикосом. Он
сначала проглотил его, а потом отрыгнул на манер жвач-
ных животных. Он чувствовал себя все более счастливым,
и трудно объяснить это состояние, если забыть о Жаклин.
274

Она поднялась гибким движением, отодвинула стул
и подала ему руку.
— Давайте погуляем до обеда, — сказала она.
А тем временем Майор в табачной лавочке напротив
вокзала покупал открытки. Он заплатил за все двадцать
один франк, а оставшиеся сто сантимов бросил псу. Это
было, конечно, псу под хвост, но почему не сделать иногда
приятное ближнему...
Майор смотрел вслед удаляющейся паре мутным взгля-
дом своего единственного глаза. Второй глаз был по-преж-
нему стеклянный. Жаклин и Оливье под руку шли через
поле.
Она была в светлом полотняном платье и сандалиях на
высоком каблуке, а волосы все так же горели — это солнце
запуталось в них и никак не могло выбраться. Майор сме-
нил стомп на медленное танго и, насвистывая, удобно уст-
роился на террасе привокзального кафе «Альбигоец».
Дорога через поле была, как и все подобные дороги,
особенно хороша, если на нее смотришь не в одиночку.
Она состояла из собственно дороги, промежуточного участ-
ка поле-дорога, в свою очередь подразделявшегося на по-
лосу травянистой растительности, канаву малой глубины,
полосу зеленых насаждений, и, наконец, поля со всеми
возможными компонентами: тут были и горчица, и рапс,
и пшеница, а также различные и безразличные животные.
И еще была Жаклин. Длинные стройные ноги, высо-
кая грудь, которую подчеркивал белый кожаный ремень,
почти обнаженные руки — их закрывали только малень-
кие рукава фонариком, такие легкие, что казалось, их сей-
час сдует и они улетят вместе с прицепленным к ним
сердцем Оливье, которое болталось на кусочке аорты, до-
статочно длинном, чтобы сделать узел.
Когда они вернулись с прогулки и Жаклин выпустила
руку Оливье, на ней остался негатив ее пальцев, но на теле
Жаклин никаких следов не обнаружилось.
Наверное, Оливье был слишком робок.
Они подошли к вокзалу как раз в тот момент, когда
Майор поднялся со своего места, собираясь отправить один-
надцать открыток, которые он исчеркал за одну минуту.
275

Зная, что каждая из них стоила девятнадцать су, вы легко
можете подсчитать, сколько еще открыток оставалось
у Майора.
В отеле их уже ждал обед.
V
Пес сидел у дверей комнаты Майора и чесался. Его
донимали блохи. Оливье, выходя из своей комнаты, отда-
вил ему хвост. Он спешил на обед, потому что уже был
звонок. Какой чудесный день был вчера, и как хорошо
они съездили на реку... Но пес выразил свое неудовольст-
вие, так как он поймал, наконец, блоху и мог теперь пере-
ключить свое внимание на Оливье.
Жаклин в белом купальнике лежала у самой воды, и
вода на ее волосах была как серебристый жемчуг, на руках
и ногах — как блестящий целлофан, на песке под ней —
просто мокрая. Тут он нагнулся и дружески потрепал пса
по спине, за что тот снисходительно лизнул ему руку.
Но он так и не осмелился сказать ей те слова, которые
робкие люди стесняются произносить вслух. Он вернулся
с ней в отель поздно, но смог сказать лишь обычное «спо-
койной ночи». Сегодня он решил, что скажет, наконец, те
слова.
Но тут открылась дверь комнаты Майора, заслонив Оли-
вье, а из комнаты вышла Жаклин в белой шелковой пи-
жаме, соблазнительно распахнутой на груди. Она прошла
по коридору к себе в комнату, чтобы одеться и причесаться.
VI
Теперь, наверное, дверь комнаты Майора никогда не
сможет закрыться: петли ее заржавели от соленых слез.

МУРАШКИ
I
Мы высадились сегодня с утра, и встретили нас пар-
шиво — на побережье никого, только кучи мертвяков да
ошметков от разбитых танков, грузовиков и парней. Пули
сыпались со всех сторон, а я не любитель терпеть за здо-
рово живешь такое безобразие. Мы спрыгнули в воду, там
было глубже, чем казалось на взгляд, и я поскользнулся
на консервной банке. Парню у меня за спиной снесло оче-
редной пулей три четверти физиономии, и я прихватил
консервную банку на память. Я сложил клочки его физио-
номии в свою каску и отдал ему, он отправился на пере-
вязку, но, похоже, по дурной дорожке — ушел на глубину,
а я не уверен, что под водой так уж хорошо видно и он не
заблудится.
Потом я дунул куда ветер дует и подоспел как раз кста-
ти: схлопотал ногой по морде. Я попробовал было разде-
лать того типа под орех, но от него остались из-за мины
одни никуда не годные куски, так что я плюнул на его
фокусы и побежал дальше.
Метров через десять я наткнулся еще на троих парней:
они засели за бетонной плитой и стреляли в выступ стены
выше по склону. Они были потные и промокшие до нит-
ки, и я, наверно, не лучше, так что я встал на колени и
тоже начал стрелять. Вернулся лейтенант: он держался обеи-
ми руками за голову, а изо рта у него стекала красная струй-
ка. Похоже, он был чем-то недоволен и без лишних слов
растянулся на песке, разинув рот и вытянув вперед руки.
Песок, наверно, здорово перепачкал. Тут было чуть ли не
единственное чистое местечко на всем побережье.
© Перевод на русский язык. И. Стаф, 1998
277

Отсюда наш севший на мель корабль смотрелся сперва
совершенно по-дурацки, а потом в него попали два сна-
ряда, и смотреть стало вовсе не на что. Это мне не понра-
вилось, потому что там осталось двое ребят; им влепили
пулю, когда они собирались спрыгнуть в воду. Я хлопнул
по плечу троицу, которая стреляла вместе со мной, и ска-
зал: «Пошли, вперед». Само собой, вперед я пропустил их,
нюх у меня что надо, ведь и первого и второго сняли двое
тех, других, которые в нас палили, и передо мной остался
только один, бедняга, не повезло ему — только избавился
от самого большого негодяя, как другой его и ухлопал,
прежде чем я успел заняться им самим.
У тех двух подонков за выступом стены был пулемет и
куча патронов. Я развернул пулемет в противоположную
сторону и нажал на гашетку, но скоро бросил это дело,
потому что вконец оглох, и потом, его тут же заклинило.
Их, наверно, специально так налаживают, чтобы против
ветра не стреляли.
Тут было более или менее тихо. С высоты склона от-
крывался хороший обзор. На море со всех сторон клубил-
ся дым и фонтаны воды взлетали очень высоко. Еще вид-
ны были вспышки залпов с тяжелых броненосцев, их снаряды
летели над головой со странным глухим гулом, как будто
сверлили в воздухе цилиндрическую гудящую дыру.
Пришел капитан. Нас осталось ровно одиннадцать. Он
сказал, это не густо, но как-нибудь разберемся. Потом нам
прислали пополнение. Пока же он приказал окопаться; я
думал, это чтобы поспать, но нет — пришлось лезть в яму
и стрелять дальше.
Слава Богу, небо расчищалось. Теперь ребята с кораб-
лей высаживались прямо пачками, но тут рыбы стали мстить
за переполох и бросаться им между ног, и большинство
падали в воду и, поднимаясь, крыли все на чем свет стоит.
А некоторые не поднимались — так и уплывали по вол-
нам, и капитан тут же приказал, двигаясь за танком, по-
давить пулеметное гнездо — оно опять затарахтело.
Мы пошли за танком. Я — замыкающим, потому что
тормоза у этих машин лично мне доверия не внушают. Но
278

за танком идти все-таки удобнее: не надо путаться в ко-
лючей проволоке, колья сами падают. Только мне не нра-
вилось, как он давит трупы — с таким довольно характер-
ным звуком, потом его уже трудно вспомнить. Не прошло
и трех минут, как он подорвался на мине и заполыхал.
Двое не смогли оттуда выбраться, а третий смог, но одна
нога у него осталась в танке; не знаю, успел он это заме-
тить перед смертью или нет. Короче, два снаряда уже по-
пали в пулеметное гнездо и перебили там яйца и мужиков
заодно. У тех, что высаживались с кораблей, дело пошло
на лад, но тут еще начала лупить противотанковая батарея,
и по крайней мере человек двадцать свалились в воду. Я рас-
тянулся на животе. Мне отсюда, если немножко свеситься
вниз, было видно, как они на батарее стреляют. Горящий
остов танка меня прикрывал, и я тщательно прицелился.
Наводчик упал, завертевшись волчком: я, наверно, попал
чуть ниже, чем надо, но приканчивать его было некогда:
сначала следовало снять остальных трех. Это мне стоило
большого труда; по счастью, из-за треска горящего танка
не было слышно, как они орут, — третьего я тоже с пер-
вого раза не уложил. Вокруг все было в разрывах снарядов
и в дыму. Я хорошенько протер глаза, а то почти ничего
не видел: глаза застилал пот. Тут вернулся капитан. У него
действовала только левая рука. «Можете мне прибинто-
вать покрепче правую руку к туловищу?» Я ответил, что
да, и стал обматывать его бинтами, а потом он со всеми
потрохами взлетел на воздух и свалился мне на голову,
потому что позади него упала граната. Он моментально
окоченел — это бывает, когда умираешь смертельно уста-
лый; так или иначе, но счищать его с себя в таком виде
было удобнее. А потом я уже не мог не уснуть, а когда
проснулся, бой громыхал в некотором отдалении и один
из тех парней с красным крестом через всю каску наливал
мне кофе.
II
После мы стали продвигаться вглубь территории и по-
пытались применить на практике советы инструкторов и
то, чему выучились на маневрах. Только что вернулся «джип»
279

Майка. За рулем был Фред, а Майка разрезало пополам:
они наскочили на проволоку. Сейчас на всех остальных
тачках устанавливают спереди стальное лезвие, потому что
кататься с поднятым ветровым стеклом слишком жарко.
Пальба по-прежнему несется со всех сторон, и мы высы-
лаем дозоры один за другим. По-моему, мы двигались бы-
стрей, чем надо, и теперь трудно сохранять связь с базой
снабжения. Те нам угробили сегодня утром по меньшей
мере девять танков, и еще случилась потеха: у одного типа
базука улетела вместе с ракетой, а она у него висела на
ремне. Он подождал, пока поднимется на сорок метров
над землей, и спустился вниз на парашюте. По-моему, ско-
ро нам придется просить подкрепления: только что мне
послышался как будто лязг громадного секатора — они,
наверно, отсекали нас от тылов...
III
...Это мне напоминает, как они отрезали нас от тылов
полгода назад. Сейчас мы, наверно, тоже в кольце, только
лето уже прошло. Слава Богу, у нас еще есть еда и боепри-
пасы. Каждые два часа надо сменять часового и заступать
на пост — это становится утомительно. Те, другие, отби-
рают форму у наших парней, попавших в плен, и ходят
одетые по-нашему, так что приходится быть начеку. В до-
вершение всего нет электричества, а снаряды летят со всех
сторон прямо в нас. В данную минуту пытаемся восстано-
вить связь с тылом; пусть пошлют самолеты, а то сигареты
скоро совсем кончатся. Снаружи какой-то шум — навер-
но, затевается что-то, теперь даже каску снять некогда.
IV
В самом деле что-то затевалось. К нам чуть ли не вплот-
ную подошли четыре танка. Первый я увидел, когда вы-
скакивал наружу: он тут же встал. Гранатой ему раскроило
гусеницу, она мигом развернулась с чудовищным лязгом,
но пушку у танка от такой малости не заклинит. Мы взя-
лись за огнеметы. Противно, что при этом способе, прежде
280

чем пустить в ход огнемет, надо сначала распилить башню
танка, иначе она лопнет, как каштан в огне, и те, что внут-
ри, плохо прожарятся. Мы втроем бросились распиливать
башню ножовкой по металлу, но тут подоспели два других
танка, и этот пришлось подорвать без распиловки. Второй
тоже подорвался, а третий повернул назад, но это была
военная хитрость, потому что шел он задним ходом, и мы
еще удивлялись немножко, глядя, как он стреляет по тем,
которые за ним бегут. Он нам преподнес в подарок дюжи-
ну 88-миллиметровых снарядов; теперь, если нам захочет-
ся еще пожить в старом доме, придется строить его зано-
во, только быстрей выйдет занять другой. В конце концов
мы избавились от третьего танка, зарядив базуку чихатель-
ным порошком; те, внутри, так колотились башкой о броню,
что вытащили мы уже трупы. Один водитель подавал при-
знаки жизни, но застрял головой в баранке и не мог ее
вытащить, и мы, чем портить совсем целый танк, отрезали
этому типу голову. За танком нагрянули мотоциклисты с
ручными пулеметами и чуть не наломали дров, но мы их
порубили и сложили в штабель. Еще за это время нам на
голову свалилось несколько бомб и даже какой-то самолет —
его сбила наша зенитная артиллерия, но не нарочно, по-
тому что вообще-то она палила по танкам. В этом бою мы
потеряли Саймона, Мортона, Бака и командный пункт,
но остались другие и еще рука от Слима.
V
Мы по-прежнему в окружении. Теперь вот третий день
льет как из ведра. Черепицы на крыше сохранилась ровно
половина, но капли падают как раз туда, куда надо, и все-
рьез мы пока не промокли. Сколько это еще будет продол-
жаться, никому не известно. Мы все так же ходим в дозор,
но глядеть в перископ без тренировки довольно трудно, а
сидеть в грязи с головой дольше пятнадцати минут утоми-
тельно. Вчера наткнулись на другой дозор. Наши это были
или противники, мы не поняли, но под грязью можно стре-
лять без всякого риска — вреда никакого, ружья сразу взры-
ваются. Мы все испробовали, чтобы избавиться от этой
281

грязи. Поливали ее бензином — если его зажечь, грязь
подсыхает, зато потом не пройти: ноги спалишь. По-на-
стоящему выход в том, чтобы докопаться до твердой зем-
ли, но в земле ходить в дозор еще труднее, чем в грязи.
В конце концов как-нибудь, наверно, приспособимся. Про-
тивно, что натекло ее столько, что образуются болота. Пока
еще ничего, она за порогом дома, но вот-вот, к несчастью,
опять все зальет до второго этажа, а тут уж радости мало.
VI
Сегодня утром со мной вышла прескверная история.
Я был под навесом, за сараем, и готовил славный гостинец
парочке, которая старалась нас засечь, — их отлично было
видно в бинокль. Я взял небольшой миномет 81-го калиб-
ра и начал прилаживать его к детской коляске, а Джонни
должен был вырядиться крестьянкой и катить ее перед со-
бой, но миномет грохнулся мне на ногу; ничего особенно-
го, сейчас со мной все время такое случается, но потом,
пока я, держась за ногу, катался по земле, он выстрелил,
и одна такая штуковина с оперением ахнула по третьему
этажу, прямиком по роялю капитана, который как раз си-
дел и играл холл-яву. Грохоту она наделала адского, рояль
разлетелся в щепки, но всего обиднее, что с капитаном-то
ничего не случилось — во всяком случае, ничего такого,
что бы помешало ему как следует мне вмазать. К счастью,
секундой позже в ту же комнату попал 88-миллиметровый
снаряд. Капитану и в голову не пришло, что наводили по
дымку от первого взрыва, и он сказал мне спасибо за то,
что из-за меня ему пришлось спуститься, иначе сейчас бы
он сыграл разве что в ящик. Но мне все было уже не ин-
тересно, потому что он выбил мне два зуба, и еще потому,
что ящик виски у него стоял как раз под роялем.
Нас все плотней окружают, а сверху без конца что-то
летит на голову. Слава Богу, немного распогоживается, дождь
льет всего восемнадцать часов в сутки — глядишь, через
месячишко перебросят самолетом подкрепление. Прови-
зии осталось на три дня.
282

VII
Нам стали сбрасывать с самолетов на парашютах ка-
кие-то штуковины. Первую я открыл — ничего хорошего,
куча всяких лекарств внутри. Я на них выменял у доктора
две плитки шоколада с орехами — хорошего, не то что эта
дрянь пайковая, — и полбутылки коньяка, но он отыграл-
ся, когда приводил в порядок мою расплющенную ногу.
Пришлось отдать ему коньяк, не то нынче ходить бы мне
на одной ноге. В небе опять что-то заурчало, потом ле-
гонько вспыхнуло — нам шлют еще парашюты, только на
сей раз там вроде бы люди.
VIII
И в самом деле люди. Два больших шутника. Похоже,
они всю дорогу упражнялись в приемах дзюдо, мордовали
друг друга да катались клубком под сиденьями. Спрыгну-
ли они одновременно и стали забавы ради резать друг у
друга ножом парашютные стропы. К несчастью, их разне-
сло ветром, и им пришлось палить по стропам из винтов-
ки. Таких классных стрелков редко когда встретишь. Ми-
нуту спустя мы их уже хоронили, потому что падать им
было высоковато.
IX
Мы в кольце. Вернулись наши танки, и те, другие, дрог-
нули. Я со своей ногой не мог драться по-настоящему, но
подбадривал своих. Очень возбуждающее было зрелище.
Мне из окна было все прекрасно видно, а десантники,
которых вчера сбросили, прямо из кожи вон лезли. У меня
теперь есть шейный платок из парашютного шелка: жел-
то-зеленые разводы на каштановом фоне, очень под цвет
к моей бороде, но завтра я побреюсь: мне дали отпуск по
ранению. Я так распалился, что запустил кирпичом в
голову Джонни, который одного зевнул, и теперь у меня
еще двух зубов не хватает. Эта война очень вредна для
зубов.
283

X
Привычка притупляет любое впечатление. Это я сказал
Югетте — имена же у них! — когда танцевал с ней в Цент-
ре Красного Креста, и она заметила: «Вы самый настоя-
щий герой», — но ответить половчей я не успел, потому
что Мак хлопнул меня по плечу и пришлось ему ее усту-
пить. Другие по-нашему говорили плохо, и оркестр тутош-
ний играл в чересчур быстром темпе. Нога еще беспокоит
немножко, но через две недели — все, пора возвращаться.
Я ухватился было за одну девицу из наших, но форменное
сукно такое грубое, от него тоже все впечатления притуп-
ляются. Девочек здесь много, и они все-таки понимают,
что им говоришь, так что мне пришлось краснеть, но де-
лать с ними особенно нечего. Я вышел, немедленно нашел
уйму других — в ином роде, более понятливых, но это как
минимум пятьсот франков, да и то потому, что я раненый.
Забавно эти болтают с немецким акцентом.
Потом я потерял Мака и выпил много коньяка. Сегод-
ня с утра у меня зверски болит голова в том месте, куда
заехал тип из военной полиции. Деньги кончились, пото-
му что под конец я купил у одного английского офицера
французских сигарет: они мне влетели в копеечку. Только
что я их выбросил — жуткая гадость, прав он был, что их
сплавил.
XI
Когда вы выходите из магазинов Красного Креста на
улицу с картонкой, куда сложены сигареты, мыло, сладос-
ти и газеты, они смотрят вам вслед, я не могу понять по-
чему, ведь они наверняка продают свой коньяк за столько,
что и сами могут все это купить, да и женщины у них тоже
не дешевки. Нога моя почти совсем прошла. Не думаю,
что застряну здесь надолго. Я продал сигареты, чтобы бы-
ло немножко карманных денег, и потом перехватил у Ма-
ка, но он так просто не раскошеливается. Мне это все
начинает надоедать. Сегодня вечером мы идем в кино с
Жаклин, я с ней познакомился вчера вечером в клубе, но
она, по-моему, не очень толковая, потому что каждый раз
284

снимает мою руку, а когда танцует, совершенно не двига-
ется. Солдаты здешние мне действуют на нервы — только
дурака валяют, двоих в одинаковой форме не найдешь.
В общем, нечего делать, надо ждать вечера.
XII
Опять я здесь. Все-таки в городе была еще не такая
тягомотина. Вперед мы продвигаемся очень медленно. Как
кончается артподготовка, так мы высылаем дозор, и каж-
дый раз кто-нибудь из дозорных возвращается изуродо-
ванный — одиночные выстрелы. Тогда мы опять начинаем
артподготовку, посылаем самолеты, они сметают все с ли-
ца земли, но не проходит и пары минут, как снова слыш-
ны одиночные выстрелы. В данную минуту возвращаются
самолеты, я насчитал их семьдесят два. Не самые тяжелые
бомбардировщики, но и деревня маленькая. Отсюда вид-
но, как падают по спирали бомбы, а взрыв получается чуть
приглушенный, и поднимаются красивые столбы пыли. Ско-
ро мы опять пойдем в атаку, но сперва надо выслать дозор.
Повезло, само собой, мне, я готов. Придется тащиться пеш-
ком почти полтора километра, я не люблю так долго хо-
дить, но на этой войне нас не спрашивают. Мы скрючились
за грудой развалин, оставшейся от первых домов; по-мо-
ему, по всей деревне из конца в конец нет ни одного це-
лого дома. Жителей, похоже, осталось не слишком много,
и те, кого нам видно, строят кислые физиономии, когда
есть из чего, но они же должны понимать, что мы не мо-
жем рисковать своими людьми, чтобы спасать их с домами
в придачу; по большей части это никому не интересное
старье. А потом, для них это единственный способ изба-
виться от тех, других. Впрочем, вообще-то они это пони-
мают — правда, некоторые считают, что есть и другие спо-
собы. В конце концов, не наше это дело — может, они
Дорожили своим домом, только уж в теперешнем его со-
стоянии наверняка дорожат не так сильно.
Иду дальше. Опять замыкающим: так безопаснее, а то
первый у нас как раз свалился в воронку от бомбы, пол-
ную воды. Вылезает оттуда — полна каска пиявок. Еще он
285

прихватил здоровенную и совершенно обалделую рыбину.
Когда мы вернулись, Мак научил ее служить, но жеватель-
ная резинка ей не нравится.
XIII
Только что получил письмо от Жаклин; она, наверно,
поручила отправить его кому-то из солдат, потому что кон-
верт был как у нас. Чудная девица, честное слово, но у
девиц, наверно, у всех мозги не так устроены. Со вчераш-
него дня мы немного отступили, но завтра опять перехо-
дим в наступление. Кругом по-прежнему одни развалины
деревень — просто тоска берет. Кто-то нашел новенький
радиоприемник. Сейчас они пытаются его включить, но
не знаю, в самом ли деле можно поставить вместо лампы
огарок свечи или нет. Кажется, можно: я слышу, он играет
«Чаттанугу», ее мы с Жаклин танцевали незадолго перед
тем, как мне отправиться сюда. Если у меня будет еще
время, скорей всего, я ей напишу. А теперь сам Спайк
Джонс — такую музыку я тоже люблю, и мне бы так хоте-
лось, чтобы все это кончилось и я бы пошел и купил себе
цивильный галстук в сине-желтую полоску.
XIV
Через минуту выступаем. Фронт опять к нам прибли-
зился, снова стали залетать снаряды. Идет дождь, тепло,
«джип» исправно катит вперед. Скоро слезем и дальше пой-
дем пешком.
Похоже, дело движется к концу. Не знаю почему, но
все это чувствуют, а мне хочется попробовать как-нибудь
половчее выйти из игры. Есть еще места, где бьют смерт-
ным боем. Никогда не знаешь, как все обернется.
Через две недели мне опять дают отпуск, и я написал
Жаклин, чтобы ждала меня. Может, и зря: чего доброго,
попадешься к ней на удочку.
XV
Я все еще стою на мине. Сегодня утром мы отправи-
лись в дозор, и я, как всегда, был замыкающим; они все
прошли мимо, а я почувствовал, как под ногой у меня
286

щелкнуло, и застыл на месте. Они взрываются только ког-
да с них сойдешь. Я бросил остальным все, что у меня
было в карманах, и велел им уходить. Теперь я один. Надо
бы подождать, пока они вернутся, но я им велел не воз-
вращаться; можно было бы попробовать броситься на жи-
вот, но что за ужас жить без ног... У меня остался только
блокнот и карандаш. Их я выброшу перед тем, как пере-
ступить с ноги на ногу, а переступить обязательно при-
дется, потому что я сыт войной по горло, а еще потому,
что нога у меня затекла и по ней бегут мурашки.

ВОЛК-ОБОРОТЕНЬ
Он жил в лесу Фос-Репоз у подножья Пикардийского
склона — очень красивый матерый волк с черной шерстью
и красными глазищами. Звали его Дени, и любимым раз-
влечением его было наблюдать, как машины из Виль д'Ав-
ре, прибавляя газу перед подъемом на косогор, мчались по
блестящему шоссе, к которому иногда, в дождь, прилеп-
лялось оливковое отражение громадных деревьев. Он лю-
бил также, летними вечерами, рыскать в придорожных
кустах и заставать там врасплох влюбленных, нетерпеливо
возившихся с целым комплектом эластичных деталек, к
сожалению, представляющих в наши дни неотъемлемую
принадлежность дамского белья. С философской задум-
чивостью он следил за этой битвой, изредка увенчиваю-
щейся успехом, и стыдливо удалялся, покачивая головой,
когда добровольная жертва, так сказать, подвергалась за-
кланию. Потомок древнего рода цивилизованных волков,
Дени питался травкой и голубыми гиацинтами, которые
по осени сдабривал грибами, а в зимнюю пору, против
своей воли, разумеется, бутылками молока, которые тас-
кал из большого желтого грузовика Молочной Компании;
к молоку он питал отвращение из-за присущего ему жи-
вотного привкуса и с ноября по февраль проклинал суро-
вое время года, вынуждавшее его портить себе желудок.
Благодаря врожденной скромности Дени жил в полном
согласии со своими соседями, ибо те и не догадывались о
его существовании. Он нашел приют в пещерке, выкопан-
ной в свое время отчаявшимся золотоискателем, которому
всю жизнь не везло и который, уверившись в том, что ему
О Перевод на русский язык. А. Маркевич, 1998
288

вовек не отыскать «Корзинку Апельсинов» (см. Луи Бус-
сенара), на склоне лет решил копать землю — занятие столь
же бесплодное, сколь и маниакальное, во всяком случае,
в умеренном климате. Дени устроил там уютное логово,
которое мало-помалу отделал колпаками колес, гайками и
деталями автомобилей, подобранными на дороге, где час-
тенько случались аварии. Без ума от техники, он обожал
созерцать свои трофеи и мечтал о мастерской, которой в
один прекрасный день непременно обзаведется. Четыре
шатуна из легкого сплава поддерживали крышку от чемо-
дана, заменявшую стол; кровать состояла из кожаных си-
дений старой развалюхи фирмы «Амилькар», мимоходом
втрескавшейся в высоченного здоровяка — платана, а две
шины служили роскошными рамками к портретам горячо
любимых родителей; все это с большим вкусом сочеталось
с более обыденными предметами, некогда собранными зо-
лотоискателем.
Чудесным августовским вечером Дени неторопливо со-
вершал свой ежедневный моцион. Полная луна плела кру-
жева из теней листьев, и на свету глаза Дени принимали
пленительные рубиновые оттенки арбуазского вина. Дени
подходил к дубу, где обычно поворачивал обратно, когда
на его пути волею судеб возникли Сиамский Маг, кото-
рый по документам именовался Этьеном Пампль, и ма-
лышка Лизет Конфет, чернявая официантка из ресторана
«Гроней», под каким-то предлогом завлеченная Магом в
лес Фос-Репоз. Лизет обновила пояс «Загляденье», и это-
му препятствию, для преодоления которого Сиамскому Ма-
гу понадобилось шесть часов усилий, Дени и был обязан
этой встречей в столь поздний час.
К несчастью для Дени, обстоятельства были против него.
Стояла полночь; Сиамский Маг превратился в комок нер-
вов; а вокруг в изобилии произрастали волчьи-глазки, со-
бачьи-рожи и заячьи-лапки, с недавних пор в обязатель-
ном порядке сопровождающие явление ликантропии — или
скорее антрополикии, как мы сейчас узнаем. Озверев от
появления Дени, который, кстати сказать, повел себя де-
ликатно и уже удалялся, бормоча извинения, Сиамский
Маг, не добившись от Лизет желаемого и испытывая ост-
рую потребность дать какой-нибудь выход избытку энер-
Ю Борис Виан
289

гии, бросился на ни в чем не повинное животное и хищно
цапнул в самое уязвимое место — под лопатку. Тоскливо
визжа, Дени удрал со всех лап. Вернувшись домой, он сва-
лился от необычной усталости и уснул тяжелым сном с про-
блесками тревожных сновидений.
Мало-помалу он позабыл о происшествии, и по-преж-
нему дни менялись, одинаковые и разные; приближалась
осень, у которой такое странное свойство заставлять крас-
неть листья деревьев. Дени объедался груздями и белыми
грибами, иногда подцепляя семейку опят, почти неразли-
чимых на коре пня, и как чумы боялся неудобоваримых
свинушек. Теперь гуляющие быстрее уходили из леса по
вечерам, и Дени раньше ложился спать. Однако ночь, ка-
залось, совсем не приносила ему отдыха, и после сна, на-
пичканного кошмарами, он просыпался разбитым, с опух-
шей мордой. Он даже меньше стал увлекаться техникой и,
случалось, начищая позеленевшую латунную трубку, сре-
ди бела дня застывал с тряпкой в бессильно повисшей лапе,
погрузившись в раздумье. Сон его становился все более
беспокойным, и Дени недоумевал, не находя этому при-
чин.
В ночь полнолуния он вдруг проснулся, дрожа от оз-
ноба, как в лихорадке. Протирая глаза, он изумился не-
привычности своего состояния и поискал выключатель. Он
зажег великолепную фару, доставшуюся ему в наследство
от ополоумевшего «мерседеса», и ослепительное освеще-
ние озарило закоулки пещеры. Нетвердой походкой он до-
плелся до зеркальца от автомобиля, прикрепленного над
туалетным столиком. Тут он с удивлением поймал себя на
том, что стал на задние лапы, но еще больше был поражен,
когда увидел свое отражение: из круглого зеркальца его
разглядывала чудная, бледноватая, лишенная шерсти фи-
зиономия, где только красивые рубиновые глаза напоми-
нали о его прежнем облике. Издав нечленораздельный крик,
он оглядел себя и понял, почему его пронизывает холод.
Пушистая черная шкура исчезла, и перед ним находилось
неуклюжее существо — точь-в-точь один из тех мужчин,
над неловкостью которых в любовных делах он обычно
подсмеивался.
290

Надо было действовать без промедления. Дени кинул-
ся к чемодану, набитому всевозможными тряпками, подо-
бранными после аварий. Природное чутье побудило его
выбрать элегантный серый костюм в белую полоску, к ко-
торому он подобрал однотонную рубашку цвета розового
дерева и бордовый галстук. Как только он оделся, не пере-
ставая удивляться непривычному вертикальному положе-
нию, то почувствовал себя лучше и перестал лязгать зуба-
ми. И тогда его растерянный взгляд упал на кучки черной
шерсти вокруг его ложа, и он оплакал свой исчезнувший
облик.
Однако чудовищным усилием воли он овладел собой и
попытался разобраться в происходящем. Из книг он по-
черпнул немало знаний, и дело представлялось ясным: Си-
амский Маг был волк-оборотень, а он, Дени, укушенный
этим зверем, только что, в свою очередь, превратился в че-
ловека.
При мысли о том, что ему предстоит жить в неведомом
мире, поначалу его охватил страх. Человек среди людей —
какие только опасности не подстерегали его! Воспомина-
ние о той бесплодной борьбе, которую денно и нощно
вели между собой шоферы и которая казалась Дени сим-
воличной, позволило ему предугадать ожидавшее его ужас-
ное существование. Но волей-неволей с ним приходилось
смириться. Потом он подумал: превращение, произошед-
шее с ним, судя по описаниям, — если книги ничего не
лгут, — будет недолгим. Так почему бы этим не восполь-
зоваться и не наведаться в города? Тут, надо признаться,
некоторые сценки, мельком виденные в лесу, пришли вол-
ку на ум, не вызвав прежней реакции; он, к своему удив-
лению, облизнулся, и это позволило ему удостовериться в
том, что кончик языка у него, несмотря ни на что, такой
же острый, как и раньше. Он подошел поближе к зеркальцу
и осмотрел себя более пристально. Черты лица не показа-
лись ему столь неприятными, как он предполагал. Открыв
рот, он убедился что небо его все такого же красивого
черного цвета и что он мог по-прежнему шевелить ушами,
пожалуй, чуточку длинноватыми и волосатыми. Однако
удлиненный овал лица, матовая кожа и белые зубы, по
10*
291

всей видимости, позволят ему занять достойное место сре-
ди людей, которых ему уже случалось видеть. Впрочем,
оставалось лишь извлечь выгоду из неминуемого и приоб-
рести полезный опыт. Предосторожности ради он все-таки
поискал перед уходом темные очки, с помощью которых
намеревался, в случае необходимости, потушить красно-
ватый отблеск своих буркал. Он также захватил плащ, по-
весил его на руку и уверенным шагом направился к двери.
Несколько мгновений спустя, с чемоданчиком в руке, втя-
гивая носом утренний воздух, казавшийся странным обра-
зом лишенным запахов, он очутился на обочине и решитель-
ным жестом остановил первую попавшуюся легковушку.
Он выбрал направление на Париж, зная по каждодневно-
му опыту, что машины редко тормозят при подъеме и го-
раздо охотнее при спуске, так как сила тяготения позво-
ляет в этом случае легко тронуться с места.
Изящная внешность Дени расположила в его пользу
первого же не слишком торопившегося водителя, и, удоб-
но усевшись справа от него, он стал широко раскрытыми,
горящими любопытством глазами смотреть на незнакомый
огромный мир.
Через двадцать минут он уже вылез на площади Оперы.
Погода стояла ясная и прохладная, и уличное движение не
выходило за рамки приличий. Дени отважно ринулся по
переходу на другую сторону улицы и дошел по бульвару до
отеля «Скриб», где заказал номер с ванной и гостиной.
Оставив чемоданчик у коридорного, он тотчас же вышел
купить велосипед.
Утро прошло как сон; восхищенный Дени не знал, ку-
да направить лыжи; он явственно ощущал в глубине свое-
го «Я» тайное желание разыскать какого-нибудь волка и
укусить его, но понимал, что найти жертву будет не так-то
просто, и не хотел поддаваться влиянию чернокнижников.
Он не сомневался, что, если повезет, ему удастся подо-
браться к зверям из зоопарка, но оставил эту возможность
про запас, когда станет совсем невмоготу. Новенький ве-
лосипед привлек все его внимание. Эта никелированная
штуковина зачаровала его и к тому же могла пригодиться
для возвращения в пещеру.
292

В полдень Дени поставил свой велосипед перед отелем.
Швейцар не без удивления посмотрел на него, но элегант-
ность Дени и, в особенности, глаза с рубиновым блеском,
казалось, отбивали у людей охоту делать ему какие-нибудь
замечания. С легким сердцем он отправился на поиски
ресторана. Он выбрал с виду приличный и малолюдный;
скопление народа все еще немного смущало его, и он по-
баивался, что, несмотря на его общую культуру, на мане-
рах его лежит легкий отпечаток провинциализма. Он вы-
брал столик в сторонке от других посетителей и попросил
побыстрее его обслужить.
Но он не предполагал, что в таком тихом с виду месте
именно в тот день должно было состояться ежемесячное
собрание любителей голавля по-рамболитански, и Дени,
посреди трапезы, узрел неожиданную процессию респек-
табельных розовощеких и веселых мужчин, которые тут же
заняли семь столиков, накрытых на четыре персоны. При
этом внезапном наплыве посетителей Дени нахмурил бро-
ви; как он и ожидал, к его столику учтиво приблизился
метрдотель.
— Прошу меня извинить, месье, — сказал этот гладко
выбритый и вальяжный мужчина, — но не были бы вы
столь любезны разделить ваш столик с девушкой?
Дени мельком взглянул на соплячку и вернул брови
в изначальное положение.
— Сочту за честь, — сказал он, привставая.
— Благодарю, месье, — пропищала девчонка музыкаль-
ным голоском. Выражаясь точнее, голосом музыкальной
пилы.
— Если вы благодарите меня, — продолжал Дени, — то
что же остается делать мне? — Подразумевалось: как же
мне благодарить вас.
— Это удар судьбы, — изрекла красотка.
И она сразу же выронила сумочку, которую Дени под-
хватил на лету.
— Ах, — воскликнула она. — У вас замечательная ре-
акция!
— О да, — подтвердил Дени.
— И глаза у вас странные, — добавила девушка спустя
пять минут. — Сразу вспоминаешь о... о...
293

— О! — воскликнул Дени.
— О фанатах, — заключила она.
— Что поделать, война, — сказал Дени.
— Не понимаю вас...
— Я полагал, — уточнил Дени, — что вам придут на ум
рубины, но так как вы вспомнили всего лишь о фанатах,
то я объяснил это теми офаничениями в потреблении, ко-
торые неизбежно влечет за собой война через отношение
причины и следствия.
— Вы окончили Высшую школу политических наук? —
поинтересовалась черноволосая телка.
— Чтобы никогда больше не возвращаться к этим на-
укам.
— А вы парень что надо, — не к месту вставила девица,
которая, между нами говоря, всякий раз притворялась дев-
ственницей.
— Я с удовольствием отвечу вам тем же, только упот-
реблю существительное женского рода, — отпустил ком-
плимент Дени.
Они вместе вышли из ресторана, и плутовка поведала
волкочеловеку, что занимает в двух шагах отсюда замеча-
тельную комнатку в гостинице Башли-Выжималка.
— Хотите взглянуть на мою коллекцию японских эти-
кеток? — просюсюкала она на ухо Дени.
— Удобно ли? — осведомился Дени. — Ваш муж, брат
или кто-нибудь из ваших не станет нервничать?
— Я, можно сказать, сирота, — всхлипнула малышка и
сделала вид, будто смахивает слезинку кончиком точеного
указательного пальца.
— Как это прискорбно! — вежливо обронил ее элегант-
ный спутник.
Входя следом за ней в отель, он заметил, что там по
непонятной причине не оказалось швейцара и что обилие
красного потертого плюша сильно отличало это место от
его, Дени, гостиницы, однако, поднимаясь по лестнице,
он узрел чулки и — чуть выше, по соседству, — голые
ляжки красотки, которой позволил, желая просветиться,
опередить себя на шесть ступенек. Просветившись, он
ускорил шаг.
294

Мысль, что ему предстоит блудить с женщиной, не-
много смущала его поначалу, но, вспомнив о лесе Фос-
Репоз, он постарался забыть о комической стороне дела и
вскоре нашел в себе силы на практике применить знания,
приобретенные наблюдением. Красотка притворно вопи-
ла от наслаждения, и наивный Дени не почувствовал ис-
кусственности ее заверений, что она на седьмом небе.
Он еще пребывал в каком-то полусознательном состо-
янии, не сравнимом со всем тем, что испытал до сих пор,
когда услышал бой часов. И, «в сердце с отравой», почти
как у Верлена, привстал и застыл в тупом изумлении, гля-
дя на то, как его подружка — попкой кверху, простите за
выражение — проворно шарила в кармане его пиджака.
— Вы хотите мое фото? — спросил он вдруг, полагая,
что догадался.
Он почувствовал себя польщенным, но по тому, как
дернулись подружкины полушария, понял ошибочность сво-
его предположения.
— Гм... да, дорогой, — сказала та, не зная толком, из-
девается он или нет.
Дени насупился. Он встал и проверил содержимое бу-
мажника.
— Выходит, вы одна из тех бабенок, о чьих гнусностях
можно прочесть в сочинениях господина Мориака!— за-
ключил Дени. — В некотором роде — шлюха.
Она собралась было ответить, да еще как, сказать, что
плевать она на него хотела, хрен ему в пятку, и что она не
ложится с такими фраерами ради удовольствия, однако от
зловещей вспышки в глазах очеловеченного волка язык у
нее прилип к гортани. Зрачки Дени испустили два тонких
огненных снопа, которые впились в глазные яблоки брю-
нетки и повергли ее в странное смятение.
— Извольте одеться — и катитесь отсюда подобру-по-
здорову! — посоветовал Дени.
Ему вдруг пришла мысль завыть для вящего эффекта.
Никогда раньше он не испытывал такого искушения, но,
несмотря на свою неопытность, вой он издал поистине
жуткий.
Охваченная ужасом девица, ни слова не говоря, оде-
лась в мгновение ока. Оставшись один, Дени рассмеялся.
295

Он испытывал какое-то порочное, довольно волнующее
чувство.
— Мстительное чувство, — предположил он вслух.
Он навел порядок в одежде, помыл то, что нужно, и
вышел. Уже стемнело, и феерически сверкали огни буль-
вара.
Едва он сделал несколько шагов, как к нему подошли
три субъекта. Они были одеты несколько броско: на них
были слишком светлые костюмы, слишком новые шляпы
и слишком хорошо начищенные ботинки. Троица окру-
жила Дени.
— Пойдем поговорим? — сказал самый худосочный из
трех, смуглый мужчина с аккуратными усиками.
— О чем же? — удивился Дени.
— Не придуривайся, — отчеканил другой, красномор-
дый, с квадратными плечами.
— Зайдем-ка сюда... — предложил смуглый, когда они
проходили мимо бара.
Дени вошел не без любопытства. Приключение пока
еще казалось ему занятным.
— Вы хотите сыграть в карты? — осведомился он у трех
приятелей.
— Спутаешь наши карты, и твоя харя — бита, — зага-
дочно ответил красномордый. Он выглядел разгневанным.
— Вот что, дорогой, — сказал смуглый, — только что
вы поступили не очень-то красиво с одной девушкой.
Дени расхохотался.
— Он еще насмехается, этот педик! — бросил красно-
мордый. — Скоро ему будет не до смеху.
— Дело в том,— продолжал смуглый, — что мы имеем
кое-какое отношение к этой девочке.
Тут Дени осенило.
— Понял, — сказал он, — вы — сутенеры.
Все трое вскочили на ноги.
— Не нарывайся — хуже будет! — пригрозил красно-
мордый.
Дени поглядел на них волком.
— Кажется, я сейчас рассержусь, — спокойно сказал
он, — это со мной впервые, но я узнаю это ощущение.
Я о нем читал.
296

Тройка, по-видимому, была сбита с толку.
— Думаешь, ты нас очень напугал, болван, — сказал
красномордый.
Третий был неразговорчив. Он сжал кулак и размах-
нулся, нацелясь в подбородок Дени, но тот увернулся, пой-
мал парня за запястье и сжал его. Кость затрещала.
Бутылка приголовилась на череп Дени; он моргнул
и попятился.
— Сейчас ты у нас попрыгаешь! — сказал смуглый.
Бар опустел. Дени перемахнул через стол и красномор-
дого. Тот ошеломленно разинул рот, но все же успел вце-
питься в замшевый башмак бирюка из леса Фос-Репоз.
Произошла короткая схватка, по окончании которой
Дени поглядел на себя в зеркало. Ворот был разодран; ще-
ку бороздила глубокая царапина, а под глазом засветился
фонарь цвета индиго. Дени проворно запихал три бесчув-
ственных тела под скамейки. Сердце у него выскакивало
из груди. Он немного привел себя в порядок. И вдруг его
взгляд упал на стенные часы. Одиннадцать.
— Черт возьми! Пора сматывать удочки! — подумал он.
Он поспешно надел темные очки и опрометью бросил-
ся в гостиницу. Душа его была переполнена ненавистью,
но чувство не помрачило разум.
Он расплатился за номер, взял чемоданчик, вскочил на
велосипед и стартовал, как заправский велогонщик.
* * *
Он подъезжал к мосту Сен-Клу, когда его остановил
полицейский.
— У вас что, фонаря нет? — сказал этот ничем не при-
мечательный человек.
— А что? — переспросил Дени. — Зачем он мне? Я и так
все вижу.
— Вы-то видите, — сказал полицейский, — но нужно,
чтобы видели вас. А если авария? Что тогда?
— А? — сказал Дени. —- Да, в самом деле. Но как же
он включается?
— Вы что, смеетесь? — спросил страж порядка.
— Послушайте, — взмолился Дени, — я правда очень
спешу. Мне некогда смеяться.
297

— А штраф заплатить не хотите? — спросил мерзопа-
костный фараон.
— Ну и зануда же вы! — ответил волк-велосипедист.
— Так и запишем! —- сказал отвратительный топтун. —
Платите!
Он полез в карман за записной книжкой и шариковой
ручкой и на секунду опустил голову.
— Имя? — спросил он, поднимая голову.
Затем засвистел в свою свистульку, так как увидел вда-
ли быстро удаляющийся велосипед Дени, бросившегося
на штурм склона.
Дени жал что есть мочи. Оторопевший асфальт дрогнул
перед столь яростным натиском. Склон Сен-Клу был взят
за рекордное время. Дени пересек часть города, которая
тянется вдоль Монтрету — тонкий намек на наготу сати-
ров из парка Сен-Клу — и свернул налево, в сторону Пон-
Нуар и Виль д'Авре. Когда он вынырнул из этого благо-
родного города перед рестораном Кабассюд, то заметил у
себя за спиной какое-то движение. Он подналег и стрелой
влетел на лесную дорогу. Время поджимало. Вдруг где-то
вдалеке башенные часы пробили полночь.
С первым ударом часов Дени понял, что дело худо. Он
уже с трудом доставал до педалей, казалось, ноги укоро-
тились. Освещенный луной, он все еще по инерции мчал-
ся по каменистой проселочной дороге, как вдруг заметил
свою тень — вытянутую морду, уши торчком, — и тут же
шлепнулся, потому что волк на велосипеде не обладает
достаточной устойчивостью.
К счастью для него. Едва коснувшись земли, он кинул-
ся в чащу, и полицейский мотоцикл с лязгом врезался в
рухнувший велосипед. При этом мотоциклист наполовину
оскопил себя, вследствие чего острота его слуха снизилась
на тридцать девять процентов.
Не успел Дени сызнова обратиться в волка и затрусить
по направлению к логову, как подивился странному неис-
товству, владевшему им, пока он был в человеческом
обличье. У такого добряка, такого тихони, как он, вдруг
полетели ко всем чертям все моральные устои и все бла-
годушие. Мстительная ярость, послужившая уроком для
298

трех сутенеров с площади Мадлен, — один из коих, по-
спешим это подчеркнуть в оправдание остальным, полу-
чал жалованье в полицейской префектуре, в отделе по
борь-бе с наркотиками и проституцией, — казалась ему
одновременно непостижимой и захватывающей. Он пока-
чал головой. Что за несчастье этот укус Сиамского Мага!
Хорошо еще, подумал Дени, что его тягостное превраще-
ние будет проходить только в дни полнолуния. Но все-
таки что-то от пережитого у него оставалось — и эта под-
спудная злость, эта жажда мести не давали ему покоя.

ПООСТОРОЖНЕЙ С ОРКЕСТРОМ
Посетитель кабаре, остерегайся оркестра!
Ты входишь в зал, о почтеннейшая публика, и мило
улыбаешься; ты великолепно одета; от тебя веет дорогими
духами; у тебя довольный вид, ибо желудок твой плотно
набит; ты удобно располагаешься за столиком и смакуешь
восхитительный коктейль; уютное теплое пальто ждет тебя
в гардеробе; ты небрежно встряхиваешь меха, поправля-
ешь наряд и драгоценности; тебе хорошо, и ты улыбаешь-
ся; ты уже поглядываешь на декольте соседки и сообража-
ешь, что, пригласив ее на танец, сможешь рассмотреть это
декольте поближе; ты ее приглашаешь и... тут-то начина-
ются твои несчастья.
Ты, посетитель, конечно, приметил на эстраде шесте-
рых парней в белых пиджаках — они производят какой-то
ритмичный шум. Поначалу ты не обращаешь на них вни-
мания. Потом музыка постепенно проникает в тебя. Она
просачивается сквозь поры, достигает восемнадцатого нерв-
ного центра четвертой извилины головного мозга — ввер-
ху слева — где, согласно исследованиям Брока и капитана
Памфила, находится центр наслаждения, вызываемого вос-
приятием гармоничных звуков.
Шестеро в белых пиджаках. Лакеи! Лакею, как извест-
но, глаза нужны только для того, чтобы, протягивая меню,
не опрокинуть твой бокал. Да и уши не нужны. Разве что
одно — какое-нибудь особое селективное ухо, способное
различать лишь требования клиента да ненавязчивое по-
стукивание его ногтя о хрусталь пустого бокала. Ты уж не
О Перевод на русский язык. М. Аннинская, 1998
300

упустишь случая позлословить в адрес этих типов в белых
пиджаках... Увы и ах, посетитель, ты сам себе роешь яму!
(Не обессудь, коли я с тобой то попросту, как мужчина
с мужчиной, а то вдруг набираюсь дерзости, чтобы живо-
писать заманчивые округлости твоего корсажа: кому, как
не тебе знать, посетитель кабаре, что ты существо обою-
дополое.)
Но стоит тебе пригласить твою соседку... О, горе тебе!
Тебя уж заприметил один из тех субъектов в белых пиджа-
ках, что дудят в трубы, лупят в барабаны, дубасят по кла-
вишам и щиплют струны. Ведь что ни говори, а он муж-
чина, даром что в белом пиджаке! А твоя соседка — та, что
ты пригласил на танец — как-никак женщина... Ошибки
тут быть не может! Она, само собой, не стала влезать се-
годня в будничную экипировку — строгий костюм или ка-
кую-нибудь хламиду и грубые башмаки: встреть ты ее в
таком виде да при сером свете дня где-нибудь на авеню
дю Буа, — уж точно, принял бы за подростка. Но она не
подросток, далеко не подросток!
(Именно это «далеко» больше всего поражает субъекта
в белом пиджаке, возвышенное положение которого позво-
ляет ему применить «взгляд с погружением», введенный в
обиход сильными мира сего. В числе последних может быть
упомянут Шарль де Голль, иначе говоря Дважды-Мэтр, и
спортсмен Ивон Петра, иначе говоря Дважды-Метр.)
С этого момента, посетитель, тебя уже не назовешь дву-
полым.
Ты раздваиваешься на кошмарного красномордого тол-
стяка, любителя поддать и пожрать, торговца кокаином,
вонючего политикана — и на прелестную женщину, чья
постная улыбка свидетельствует о том, что не от хорошей
жизни она пошла танцевать с эдаким мужланом.
И если даже, чудовище, тебе двадцать пять, если даже
ты прекрасен, как Аполлон, и твоя обворожительная улыб-
ка обнажает ряд белоснежных зубов, а смелого покроя фрак
подчеркивает косую сажень твоих плеч, то это ровным сче-
том ничего не значит. Роль твоя неизменна. Ты — сква-
лыга, хам, боров. Твой отец грязный торгаш, мать твоя
потаскуха, брат — наркоман, а сестра — психопатка.
301

Она уже изнемогает... Она восхитительна, честное слово!
А платье! Какое у нее декольте!., квадратное, а может
круглое, или сердечком, или мысиком, а может быть на-
искосок... А то и вовсе никакого декольте, если платье
начинается ниже. А что за фигурка! Между прочим, сразу
видно, есть у нее что-нибудь под платьем или ничего нет...
Если там что-то есть, то на бедрах набегают такие махонь-
кие складочки...
(Но они набегают, только когда под платьем что-то на-
дето; а если таких складочек нет, то трубач заставляет свою
трубу квакать. Ты же ничего не замечаешь и великодушно
приписываешь эти странные звуки особенностям джаза.)
Ах, что у нее за улыбка! Какие пунцовые, чудно очер-
ченные губки... Они, разумеется, пахнут малиной... А те-
перь посмотри на себя! Танцуешь, как слон, и уж наверное
отдавил ее крошечные ножки.
Вот вы возвращаетесь к столику. Наконец-то она вздох-
нет свободно! Она садится рядом с тобой.
Но что это?
Ее ручка... какие изящные серебристые ноготки... ее
ручка ложится на твое бегемотье плечо?.. Да она тебе еще
и улыбается?..
Ах, проказница!.. Все они такие!..
И парни в белых пиджаках уже играют другую мело-
дию...

ДОХЛЫЕ РЫБЫ
I
Дверь вагона, как всегда, не открывалась. На другом
конце поезда стоял начальник при фуражке и давил на
красную кнопку, нагнетая по трубам сжатый воздух. По-
мощник тщетно пытался раздвинуть створки двери. Ему
было жарко, по лицу, как мухи, ползли серые капли пота.
Из-под его пиджака торчал грязный воротник рубашки из
твердого, как броня, зефира.
Поезд уже трогался, когда начальник вдруг отпустил
кнопку. Поезд весело изрыгнул под себя воздух, дверь вне-
запно открылась, и помощник чуть не упал. Выходя из
вагона, он споткнулся и порвал сумку об открывающее
устройство.
Поезд тронулся, и напором воздуха помощника при-
жало к вонючим уборным, где два араба разрешали поно-
жовщиной политические вопросы.
Помощник встряхнулся и взъерошил волосы, прилип-
шие к черепу, как жухлая трава к земле. Полурасстегнутая
рубашка обнажала выступающие ключицы и приоткрыва-
ла несколько некрасивых, криво посаженных ребер. Грудь
у него взмокла, как у загнанной лошади, от него шел пар.
Тяжело ступая, он пошел по платформе, вымощенной крас-
ными и зелеными восьмиугольниками, кое-где в черных
подтеках. После обеда шел осьминожий дождь, а служа-
щие вокзала посвящали постыдным занятиям время, от-
веденное, согласно генеральному уставу, на чистку плат-
формы.
Помощник порылся в карманах и нащупал кусок толс-
того гофрированного картона: его надо было показать при
© Перевод на русский язык. О. Смолицкая, 1998
303

выходе. У помощника болели колени и скрипели плохо
пригнанные суставы, заржавевшие от сырости: весь день
он работал в прудах.
Он подошел к решетке и протянул билет безликому
контролеру. Тот взял билет, рассмотрел его и свирепо ух-
мыльнулся.
— Другого нет? — спросил он.
— Нет, — сказал помощник.
— Этот фальшивый.
— Мне его дал патрон, — миролюбиво сказал помощ-
ник, вежливо улыбаясь и разводя руками.
— Ну, тогда ясно, что фальшивый. Сегодня утром ваш
патрон купил у нас десяток таких.
— Каких? — не понял помощник.
— Да фальшивых.
— Зачем они ему? — Улыбка помощника потускнела
и сползла налево.
— Вам дать, — ответил контролер. — Вас за это во-пер-
вых, обругают, что я и делаю, а во-вторых, с вас возьмут
штраф.
— Штраф? За что? — удивился помощник. — Видите
ли, у меня очень мало денег.
— Постыдились бы ездить с фальшивым билетом!
— Но вы же сами их подделываете!..
— Приходится. Есть ведь еще такие, без стыда и совес-
ти, разъезжают с фальшивыми билетами. А как вы думае-
те, легко целый день делать фальшивые билеты?
— Лучше бы вы платформу почистили, — сказал по-
мощник.
— Без разговоров! Платите тридцать франков.
— Тридцать? — удивился помощник. — Но за проезд
без билета берут двенадцать.
— А за фальшивый билет берут больше. Платите, а то
собаку покричу.
— А она не услышит, — сказал помощник.
— Ну и что? Зато у вас барабанные перепонки лопнут.
Помощник посмотрел на мрачное тощее лицо контро-
лера, тот ответил ему ядовитым взглядом.
— У меня так мало денег... — пролепетал помощник.
304

— И у меня мало, — сказал контролер. — Платите
штраф.
— Я получаю всего пятьдесят франков в день, на что
же мне жить?..
Контролер оттянул вниз козырек фуражки и прикрыл
им, как синей шторкой, лицо.
— Платите, — сказал он и пошевелил пальцами, слов-
но считал банкноты.
Помощник вынул из потертого, заштопанного кошель-
ка две десятифранковые бумажки в шрамах и одну пяти-
франковую, еще кровоточащую.
— Может быть, двенадцать? — робея, предложил он.
Контролер показал три пальца, что означало тридцать.
Помощник тяжело вздохнул. Под ногами у себя он уви-
дел лицо патрона. Он плюнул и попал прямо в глаз. Сердце
его забилось сильнее, а лицо патрона почернело и растая-
ло. Помощник положил деньги в протянутую руку контро-
лера и вышел. Он услышал щелчок — козырек фуражки
контролера встал на место. Помощник медленно пошел
по тропинке, круто поднимавшейся в гору. Сумка терлась
о его тощие бедра, а бамбуковая ручка сачка, раскачиваясь
в такт шагам, била по тонким бесформенным икрам.
II
Помощник толкнул железную калитку, и она откры-
лась с невыносимым скрежетом. На крыльце зажглась боль-
шая красная лампа, а в прихожей тихо зазвенел звонок.
Помощник быстро вошел и закрыл за собой калитку. Тут
его ударило током: сработал электрический сторож, пере-
ставленный с обычного места. Он пошел по аллее. На пол-
дороге он споткнулся обо что-то твердое, из земли прямо
в штанину брызнула струя ледяной воды и замочила ему
ноги до колена.
Он побежал. Как всегда по вечерам, в нем нарастал
гнев. Он сжал кулаки и взлетел по ступенькам. На крыль-
це ручка сачка попала ему между ног, и, взмахнув руками,
чтобы сохранить равновесие, он зацепился за гвоздь, тор-
чащий из пустоты, и опять порвал сумку. В теле у него
что-то свихнулось, он задыхался и ловил ртом воздух, за-
305

прокинув голову. Через минуту он успокоился и уронил
голову на грудь. Ему стало холодно от мокрой штанины.
Он схватился за ручку двери, но тут же отдернул руку.
Неприятно запахло горелым мясом, а на раскаленной фар-
форовой ручке остался кусочек кожи; он чернел и съежи-
вался. Дверь открылась, и помощник вошел.
Его тощие ноги подкосились, и он рухнул на холодный
зловонный кафельный пол. Сердце хрюкало между ре-
бер, и все тело сотрясалось от его грубых неравномер-
ных толчков.
III
— Не густо, — сказал патрон.
Он изучал содержимое сумки.
Помощник стоял перед столом и ждал.
— В каком они у вас виде, — сказал патрон. — Вот
у этой, посмотрите, все зубчики оборваны.
— Так ведь сачок-то старый, — сказал помощник. —
Если вам нужны молодые марки в хорошем состоянии,
дайте мне денег на новый сачок.
— А кто сачок стрепал, вы или я? — спросил патрон.
Помощник не отвечал. У него болела обожженная рука.
— Отвечайте, вы или я?
— Я... для вас, — сказал помощник.
— Кто же вас заставляет? Вы сами хотите получать пять-
десят франков в день. Но их надо зарабатывать.
— Я уже потратил тридцать на билет... — сказал по-
мощник.
— Какой еще билет? Я же оплачиваю вам дорогу туда
и обратно.
— Сегодня вы мне дали фальшивый билет.
— Ну так будьте повнимательнее в следующий раз.
— Разве я отличу фальшивый билет от настоящего?
— Нет ничего проще, — сказал патрон. — Фальшивые
билеты делают из гофрированного картона, а настоящие —
из дерева.
— Ну, хорошо, — сказал помощник. — Верните мне
сегодняшние тридцать франков.
— Нет, — сказал патрон. — Все эти марки никуда не
годятся.
306

— Неправда. Я сделал прорубь и ловил их очень осто-
рожно. Я целых два часа потратил, и поймал шестьдесят
штук, а если и попортил, то две-три, не больше.
— Но мне таких не нужно, — сказал патрон. — Мне
нужна двухцентовая Гвиана восемьсот пятьдесят пятого го-
да. Зачем мне ваш Занзибар? Такие вы мне еще вчера при-
несли.
— Что попадается, то и ловлю, — сказал помощник.—
Сачок-то старый. Для Гвианы еще не сезон, а Занзибар
можно на что-нибудь обменять.
— В этом году у всех Занзибар, он уже ничего не стоит.
Помощника взорвало:
— А промокшие ноги, ток в калитке, ручка двери — это
чего-нибудь стоит? — Его худое желтое лицо сморщилось,
и, казалось, он сейчас расплачется.
— Это вас закалит, — сказал патрон. — А мне чем за-
няться? Мне скучно.
— Ловите марки сами, — ответил помощник, с трудом
сдерживая себя.
— А за что же я тогда плачу? Вы — вор. Вы воруете мои
деньги.
Помощник устало вытер лоб обтрепанным рукавом. Го-
лова гудела, как колокол. Стол слегка отодвинулся, и по-
мощник поискал, за что бы ухватиться, но печка тоже увер-
нулась, и он рухнул на пол.
— Встаньте с моего ковра, — приказал патрон.
— Мне бы поесть...— сказал помощник.
— В другой раз возвращайтесь пораньше. Да подыми-
тесь же, черт вас забери, не валяйтесь у меня на ковре!
Голос патрона дрожал от ярости, он нервно барабанил
по столу узловатыми пальцами.
Неимоверным усилием воли помощник встал на коле-
ни. У него болел живот. Из обожженной руки сочились
кровь и сукровица; он кое-как обмотал руку грязным но-
совым платком.
Патрон быстро отобрал три марки и швырнул их по-
мощнику в лицо. Они чмокнули и присосались к его щеке.
— Унесите их обратно в пруд, — сказал патрон с ме-
таллом в голосе, чеканя каждое слово.
307

Помощник плакал. Жалкие волосы падали ему на лоб,
левая щека была маркирована. Он тяжело поднялся.
— Чтобы это было в последний раз! — сказал патрон. —
Мне не нужны испорченные марки. А про сачок я и слы-
шать не хочу.
— Хорошо, месье.
— Вот вам ваши пятьдесят франков. — Патрон вынул
из кармана бумажку, плюнул на нее, надорвал и бросил на
пол.
Помощник с трудом нагнулся. Его колени коротко и от-
рывисто потрескивали триолями.
— У вас грязная рубашка, — сказал патрон. — Ночевать
сегодня будете на улице.
Помощник поднял деньги и вышел. Ветер дул еще силь-
нее, так что дрожало волнистое стекло перед кованой ре-
шеткой входной двери. Закрывая дверь, он в последний
раз посмотрел на патрона. Тот, вооружившись большой
желтой лупой, склонился над альбомом и сличал с ката-
логом занзибарские марки.
IV
Помощник спустился с крыльца, кутаясь в длинную
куртку, позеленевшую от воды марочных прудов. Ветер
пронизывал ветхую ткань и раздувал куртку так, что каза-
лось, будто на спине у помощника вырос горб, что вредно
для позвоночника. Помощник страдал внутренней мими-
крией и ежедневно боролся с этой болезнью, добиваясь,
чтобы пораженные органы сохраняли свою обычную фор-
му и нормально функционировали.
Уже совсем стемнело. Земля излучала тусклый третье-
сортный свет. Помощник свернул направо и пошел вдоль
дома. Он ориентировался по черному шлангу: патрон поль-
зовался им, когда топил крыс в подвале. Помощник подо-
шел к трухлявой конуре, стоявшей неподалеку от дома; в
ней он уже ночевал накануне. Соломенная подстилка была
сырая и пахла тараканами. Обрывок старого одеяла прикрывал
круглый вход. Помощник нащупал одеяло и приподнял
его, чтобы залезть в конуру, но тут вспыхнул ослепительный
308

свет, раздался взрыв и сильно запахло порохом. В конуре
разорвалась большая петарда.
Помощник вздрогнул, и сердце его бешено заколоти-
лось. Он хотел унять сердцебиение, задержав дыхание, но
при этом у него глаза полезли из орбит, и он судорожно
глотнул воздух. В легкие тут же проник запах пороха, и по-
мощник слегка успокоился.
Он подождал, пока все стихнет, и внимательно прислу-
шался. Потом свистнул, не оглядываясь, вполз в конуру
и скрючился на вонючей подстилке. Он снова свистнул и
прислушался. К конуре приближались чьи-то легкие мел-
кие шажки; в тусклом свете земли он разглядел нежную и
пушистую зверушку. Это была его ручная зверушка, кото-
рую ему кое-как удавалось прокормить дохлыми рыбами.
Зверушка залезла в конуру и прижалась к нему. Вдруг по-
мощник спохватился и потрогал щеку. Марки уже начали
сосать кровь; он с силой дернул их, чуть не закричав от
боли, оторвал от щеки и выкинул из конуры. На влажной
земле они доживут до завтра. Зверушка лизнула его в ли-
цо, и он заговорил с ней, чтобы успокоиться. Он говорил
тихо: патрон хотел знать, о чем он говорит сам с собой,
и всюду расставил микрофоны.
— Он мне осточертел, — прошептал помощник.
Зверушка ласково заурчала и лизнула его нежнее.
— Надо что-то предпринять, так я считаю. Я больше
не позволю так обращаться со мной, буду, несмотря на его
запреты, надевать чистые рубашки и потребую фальшивых
билетов из дерева. Я починю сачок и не дам ему дырявить
его. И надо отказаться спать в конуре, потребовать себе
комнату и прибавки жалованья, не могу же я жить на пять-
десят франков в день. А еще мне надо поправиться, стать
сильным и красивым, а потом вдруг взбунтоваться и швыр-
нуть ему кирпич в голову. Когда-нибудь я все это сделаю.
Он повернулся на другой бок и стал так напряженно
думать, что воздух толчками выходил наружу, и в конуре
стало душно. Правда, щели в полу и подстилка пропуска-
ли немного воздуха, но от этого лишь сильнее пахло тара-
канами да еще воняли улитки, у которых началась течка.
309

— Ненавижу эту конуру! Здесь холодно. Хорошо, что
ты со мной. А в подвале шумит вода — он топит крыс. Ну
не могу я, черт возьми, уснуть, когда прямо в ухо визжат
крысы. И так каждый божий вечер. И почему он так хочет
уморить этих крыс и притом непременно утопить их в во-
де? Крыс надо топить в крови.
Зверушка больше не лизала его. На сером фоне светя-
щейся земли вырисовывался ее профиль: вытянутая мор-
дочка, острые ушки и желтые глаза с какими-то холодными
отблесками. Зверушка ворочалась, устраиваясь поудобнее,
и наконец примостилась, уткнувшись носом ему в ляжку.
— Мне холодно, — сказал помощник.
Он тихо заплакал. Слезы капали на подстилку и от нее
поднимался парок, в котором расплывались предметы.
— Разбуди меня завтра пораньше, — попросил он. —
Я отнесу обратно эти три марки. Только бы он не дал мне
опять фальшивый билет.
Вдали что-то загрохотало, потом раздался пронзитель-
ный визг и легкий топоток лапок.
— Ну вот, опять он воюет с крысами!.. Был бы он кры-
сой, я бы сам шланг держал. Может, хоть завтра он мне
заплатит пятьдесят франков. Как я хочу есть, я бы съел
крысу живьем!
Он сидел, держась за живот, и плакал. Мало-помалу
ритм его всхлипов замедлялся, — так останавливается мо-
тор, — скорченное тело расслабилось, и он уснул, высунув
ноги из конуры и положив голову на вонючую подстилку.
В животе у него урчало, словно там пересыпали гальку.
V
Ползая по комнате, патрон услышал знакомый певу-
чий голос и понял, что к дому идет торговка перцем. Он
встал на ноги, обнаружил, что может передвигаться и в
этом положении, побежал в прихожую и намеренно грубо
толкнул дверь. Стоя на крыльце, он глядел на подходив-
шую девушку.
На ней была обычная форма торговок перцем: плисси-
рованная юбочка, едва прикрывавшая ягодицы, короткие
310

носки в красную полоску и болеро с глубоким вырезом.
Добавьте к этому бязевый колпак в красную и белую по-
лоску: такая форма утвердилась во всем мире с легкой ру-
ки торговок перцем острова Св. Маврикия.
Патрон поманил девушку, и она стала подниматься по
аллее. Он спустился с крыльца и подошел к ней.
— Добрый день, — сказал патрон, — мне бы перцу.
— Сколько зерен? — спросила торговка, улыбаясь: она
ненавидела патрона.
Он посмотрел на черные волосы и матовую кожу и испы-
тал такое ощущение, как если бы ему плеснули стакан хо-
лодной воды на гениталии. (Это очень сильное ощущение.)
— Поднимитесь на крыльцо, тогда договоримся, — ска-
зал он.
— А вы будете стоять внизу и смотреть на мои ляжки, да?
— Да, — у патрона потекли слюнки, и он попытался ее
обнять.
— Сперва заплатите за перец.
— Сколько?
— Сто франков за зернышко, но можете сначала по-
пробовать.
— И вы тогда подниметесь?.. — прошептал патрон. —
У меня есть для вас Занзибар.
— Вчера брат принес мне целых три Занзибара, — ска-
зала она со слащавым смешком. — Попробуйте-ка моего
перца.
Она дала ему зернышко, и патрон проглотил его, не
заметив, что это было семя ядовитой гвоздики.
Торговка уже уходила.
— Вы же обещали подняться? — крикнул патрон ей
вслед.
— Вот еще! — Она вложила в слова всю свою злость.
Тем временем патрон уже ощутил тонизирующее действие
яда и принялся бегать во всю прыть вокруг дома. Торговка
наблюдала за ним, облокотившись на калитку.
С каждым кругом патрон бежал все быстрее. На тре-
тьем круге торговка подала ему знак, на четвертом он по-
смотрел на нее. Тогда она задрала плиссированную юбку
и увидела, как лицо патрона стало фиолетовым, потом чер-
311

ным, потом вспыхнуло ярким пламенем. Он бежал, не сво-
дя глаз с того, что она ему показывала, и упал, запутав-
шись в шланге, по которому шла вода в подвал с крысами.
Падая, он ударился лицом о большой камень, и тот вошел
ему в лицо как раз между скул, проломив нос и челюсти.
Патрон дергался от боли, его ноги скребли о землю, ос-
тавляя две канавки. Постепенно его башмаки стерлись, и
в канавках появились следы толстых пальцев, которыми
он пытался удержать носки.
Торговка перцем закрыла калитку и, насмешливо трях-
нув кисточкой колпака, пошла своей дорогой.
VI
Помощник тщетно пытался открыть дверь вагона. В по-
езде было очень жарко, и, выходя на улицу, пассажиры
простужались и схватывали насморк: так машинист помо-
гал своему брату — торговцу носовыми платками.
Весь день помощник корпел в пруду, и хотя добыча
была ничтожной, сердце его переполняла радость: он ре-
шил убить патрона. На этот раз ему удалось раздвинуть
створки двери, потянув их вверх и вниз. Он понял, что
начальник при фуражке, скверно посмеявшись над ним,
положил дверь набок. Довольный, что не попался в эту
скверную ловушку, помощник легко спрыгнул на плат-
форму. Он опустил руку в карман и тут же нащупал кусок
гофрированного картона, который надо было показать при
выходе. Он пошел к вышеупомянутому выходу, где стоял
невзрачный человек. В нем он узнал вчерашнего контро-
лера.
— А у меня фальшивый билет, — сказал помощник.
— Что? Фальшивый билет? — спросил контролер. —
Дайте взглянуть.
Помощник протянул билет контролеру. Тот стал рас-
сматривать его с таким вниманием, что фуражка сдвину-
лась и наползла ему на уши.
— Ловко сделано, — сказал контролер.
— А ведь он из картона.
— Да ну? — удивился контролер. — Ни за что бы не
поверил.
312

— И подумать только, что патрон дал мне его вместо
настоящего... — сказал помощник.
— Настоящий стоит всего двенадцать франков, а такой
значительно больше.
— Сколько же?
— Тридцать, — сказал контролер и сунул руку в карман
таким привычным жестом, что помощник заподозрил его
в дурных наклонностях. Но контролер всего лишь вынул
три фальшивые десятифранковые бумажки, раскрашенные
коричневой краской.
— Вот вам за билет, — сказал он.
— Деньги, конечно, фальшивые? — спросил помощ-
ник.
— А как вы думаете? Что же, я дам вам за фальшивые
билеты настоящие деньги?
— Нет, не дадите, — сказал помощник, — но я свой
билет вам не дам.
Он напружинился и с размаху ударил тощим кулаком
контролера при фуражке так, что содрал ему кожу с поло-
вины лица. Контролер взял под козырек и, падая по стой-
ке «смирно», ударился локтем о цементную платформу,
выложенную шестиугольными плитками, сверкавшими как
раз в этом месте синим фосфорическим блеском.
Помощник перешагнул через тело и пошел дальше. Пе-
реполненный ясной и теплой радостью жизни, он быстро
поднимался по тропинке. Он отстегнул сачок и, цепляясь
за железные столбики, на которых была натянута вдоль
тропинки железная сетка, стал подтягиваться на локтях и
легко скользить среди острых камней. Когда он поднялся
на несколько метров, сетка сачка отлетела, и осталось одно
проволочное кольцо; он решил задушить патрона этим коль-
цом.
Помощник быстро добрался до калитки и толкнул ее
безо всяких предосторожностей. Он рассчитывал, что удар
током еще больше распалит его гнев, но удара не после-
довало, и он остановился. У крыльца лежала какая-то бес-
форменная туша и едва шевелилась. Он побежал туда по
аллее. Ему не было холодно, наоборот, кожа горела, и он
вдыхал запах своего грязного тела, отдающего соломой
и тараканами.
313

Он напряг дряблые мускулы, и пальцы его судорожно
сжали бамбуковую ручку сачка. «Наверное, патрон кого-
то убил», — подумал он.
Узнав темный костюм и крахмальный воротничок, он
в недоумении остановился. К этому времени голова пат-
рона представляла собой лишь черноватую массу, а ноги
еще дергались в двух глубоких бороздках.
Помощником овладело нечто вроде отчаяния. Он дро-
жал всем телом, возбужденный гневом и жаждой убийст-
ва. В смятении он озирался вокруг. Сегодня он решил вы-
ложить патрону все, ему надо было выложить все.
— Зачем ты это сделал, свинья?
В равнодушном воздухе разнесся его надтреснутый сла-
бый голос: «Свинья!»
— Свинья! Подлец! Сволочь! Дерьмо! Вор! Мерзавец!
Сволочь!
Он плакал, потому что патрон не отвечал. Он ткнул
в спину патрону бамбуковой ручкой сачка.
— Отвечай, старый хрен! Ты опять всучил мне фаль-
шивый билет!
Он налег всем телом на ручку сачка, и она прошла сквозь
разрушенную ядом ткань. Он вертел ручкой, как стержнем
гироскопа, пытаясь выгнать наружу червей.
— Билет фальшивый, подстилка вонючая, и я же плати
тридцать франков штрафа! А я есть хочу! Где мои пятьде-
сят франков за сегодня!
Патрон уже почти не шевелился, а черви не выползали.
— Я хотел тебя убить, сволочь проклятая. Я должен
был тебя убить, мерзавец! Где мои деньги, а?
Он выдернул ручку сачка и, размахнувшись, несколько
раз ударил по обуглившемуся черепу. Череп развалился на
куски, как корка подгоревшего пирога. Теперь труп пат-
рона оканчивался шеей.
Помощник перестал дрожать.
— Решил сам сдохнуть, ну и ладно. Но мне надо кого-
нибудь убить.
Он сел на землю и заплакал, как накануне, и малень-
кая зверушка подбежала к нему легкими шажками. Она
приласкалась к нему, прижалась к его щеке теплым неж-
314

ным тельцем, и он закрыл глаза, а пальцами сдавил шею
зверушке. Она не вырывалась, и когда тельце, прижавшее-
ся к его щеке, стало холодным, он понял, что задушил
зверушку. Тогда он встал, спотыкаясь, побрел по аллее и
вышел на дорогу. Он шел куда глаза глядят, а патрон ле-
жал и больше не шевелился.
VII
Он вышел к большому пруду, где водились голубые мар-
ки. Смеркалось, и вода светилась далеким и загадочным
светом. Пруд был неглубок, в нем сотнями кишели марки,
но они размножались круглый год и потому не очень це-
нились.
Он вынул из сумки два колышка и воткнул их в землю
около пруда, в метре друг от друга, потом натянул между
ними стальную тонкую проволоку и взял грустную ноту.
Проволока располагалась в десяти сантиметрах над землей
строго параллельно берегу. Помощник сделал несколько
шагов от пруда, потом повернулся лицом к воде и пошел
прямо на проволоку, закрыв глаза и насвистывая нежную
мелодию, которую так любила его зверушка. Медленными
шагами он приблизился к проволоке, зацепился за нее и
упал лицом в воду. Он лежал неподвижно, и под спокой-
ной гладью воды голубые марки уже присасывались к его
впалым щекам.

ПОЕЗДКА В ХОНОСТРОВ
I
Локомотив пронзительно заверещал. Машинист понял,
что тормоза переусердствовали, сдавив его слишком силь-
но, и отвернул рукоятку в нужном направлении, а человек
в белой фуражке засвистел в свисток, чтобы оставить за
собой последнее слово. Поезд содрогнулся с головы до
хвоста. Станция была сырая и темная, и торчать тут у него
не было никакой охоты.
В купе находились шесть пассажиров: четверо мужчин
и две женщины. Пятеро перебрасывались словами, шестой
молчал. Считая от окна, на скамье напротив слева направо
сидели: Жак, Раймон, Брис и молодая, очень красивая
блондинка, Коринна. Напротив нее был мужчина, имени
которого никто не знал, звали его Сатурн де Нектар, на-
против же Раймона — вторая женщина, брюнетка, не очень
красивая, зато она показывала ноги. Звали ее Гарамюш.
— Поезд тронулся, — сказал Жак.
— Холодно, — пожаловалась Гарамюш.
— Перекинемся в картишки? — предложил Раймон.
— Да ну их к бесу! — отозвался Брис.
— Не очень-то вежливо, — заметила Коринна.
— Что, если вам сесть между Раймоном и мной? —
спросил Жак.
— Вот-вот, — поддакнул Раймон.
— Отличная идея, — сказал не очень вежливый Брис.
— Тогда она будет напротив меня, — поморщилась Га-
рамюш.
— Я пересяду к вам, — сказал Брис.
— Сидите где сидели, — сказал Раймон.
— Идите же, — позвал Жак.
© Перевод на русский язык. В. Орлов, 1998
316

— Иду, — откликнулась Коринна.
Все разом поднялись и перетасовались, поэтому при-
дется начинать все сначала. Один только Сатурн де Не-
ктар не двинулся с места и по-прежнему ничего не гово-
рил. Итак, теперь считая от окна на другой скамье слева
направо оказались Брис, Гарамюш, пустое место и Сатурн
де Нектар. Напротив Сатурна де Нектара — пустое место.
Затем Жак, Коринна и Раймон.
— Так лучше, — заключил Раймон.
Он метнул в сторону Сатурна де Нектара взгляд, попав
ему прямо в глаз. Сатурн де Нектар сморгнул, но ничего
на это не сказал.
— Так не хуже, — уточнил Брис, — но и только.
Гарамюш поправила юбку. Взглядам открылись нике-
лированные застежки на ее чулках. Она уселась так, чтобы
с обеих сторон было видно одинаково хорошо.
— Вам нравятся мои ноги? — спросила она Бриса.
— Послушайте, вы дурно себя ведете, — заметила Ко-
ринна. — О таких вещах не спрашивают.
— Ну вы даете, — сказал Коринне Жак. — С таким
портретом, как у нее, вы бы тоже старались показывать
ноги.
Он взглянул на Сатурна де Нектара, и тот не отвернул-
ся, но уставился на что-то весьма далекое.
— А не перекинуться ли нам в картишки? — спросил
Раймон.
— Пфф! — отозвалась Коринна. — Это не по мне. Луч-
ше поболтаем.
Наступил миг замешательства, и все знали отчего. Брис
отбросил церемонии.
— Не будь в купе таких, что не желают отвечать, когда
к ним обращаются, было бы еще куда ни шло, — заявил он.
— Эй вы! — воскликнула Гарамюш. — Что это вы, пе-
ред тем как это сказать, посмотрели на меня? Может, это
я вам не отвечаю?
— Да не о вас речь, — заверил ее Жак.
У него были каштановые волосы, голубые глаза и от-
менный бас. Он был тщательно выбрит, но кожа его щек
отливала синевой, как спинка сырой макрели.
— Если Брис имеет в виду меня, — произнес Раймон, —
то пусть так прямо и скажет.
317

Он снова метнул в Сатурна де Нектара косой взгляд.
Сатурн де Нектар выглядел человеком, глубоко погружен-
ным в свои мысли.
— Вот раньше умели заставить людей разговориться, —
заметила Коринна. — Во времена инквизиции. Я кое-что
об этом читала.
Поезд теперь шел быстро, но это не мешало ему вы-
сказывать колесами каждые полсекунды одно и то же со-
ображение. Ночь снаружи была грязна, и в степном песке
отражались несколько звезд. Время от времени встречное
дерево, вытянув листья, хлестало ими по большому холод-
ному стеклу.
— Когда прибываем? — спросила Гарамюш.
— Не раньше завтрашнего утра, — ответил Раймон.
— Успеет обрыднуть, — заметил Брис.
— Если б еще кое-кто удостаивал ответом, — сказал
Жак.
— Это не в мой огород камешек? — поинтересовалась
Коринна.
— Да нет! — воскликнул Раймон. — Это о нем говорят!
Все вдруг умолкли. Вытянутый палец Раймона указы-
вал на Сатурна де Нектара. Тот не шелохнулся, зато чет-
веро остальных вздрогнули.
— Он прав, — заявил Брис. — Хватит уверток. Пора
ему открыть рот.
— Вы тоже в Хоностров? — спросил Жак.
— Хорошо едем? — спросила Гарамюш.
Она заняла пустовавшее место между собой и Сатур-
ном, оставив Бриса в одиночестве у окна. При переме-
щении взорам открылись верх ее чулок и розовые подвяз-
ки никелированных штуковин. А еще — кожа на ляжках,
отменно загорелая и гладкая.
— Вы играете в карты? — спросил Раймон.
— Вы слышали об инквизиции? — осведомилась Ко-
ринна.
Сатурн де Нектар не отреагировал, только укутал ноги
шотландским пледом в синюю и зеленую клетку, что ле-
жал у него на коленях. Лицо у него было очень юное, и
белокурые волосы, аккуратно разделенные посередине про-
бором, двумя симметричными волнами ниспадали на виски.
318

— Черт возьми! — воскликнул Брис. — Да он издева-
ется над нами!
Этот возглас не нашел отклика, что вполне естествен-
но, если учесть, что переборки в вагоне благодаря мате-
риалу, из которого он изготовлен, звуконепроницаемы; к
тому же не следует забывать и о его нешуточной семнад-
цатиметровой длине.
Молчание угнетало.
— Не перекинуться ли нам в картишки? — в третий раз
предложил Раймон.
— Да отвяжитесь вы со своими картами! — взвилась
Гарамюш: ей явно хотелось, чтобы с ней что-нибудь сде-
лали.
— Оставьте нас в покое! — сказал Жак.
— Во времена инквизиции, — заметила Коринна, —
людям, чтобы заставить их заговорить, поджаривали пят-
ки. Раскаленным железом или еще чем. А не то вырывали
ногти или глаза. Или...
— Годится, — сказал Брис. — Вот и нашли занятие.
Все разом поднялись, за исключением Сатурна де Не-
ктара. Поезд влетел в туннель, издавая хриплый рык и гре-
мя сметаемыми с пути камнями.
Когда он выскочил наружу, Коринна и Гарамюш сиде-
ли у окна друг против дружки. Рядом с Сатурном де Не-
ктаром оказался Раймон. Между ним и Коринной остава-
лось пустое место. Напротив Сатурна был Жак, потом Брис,
пустое место и, наконец, Гарамюш.
На коленях у Бриса лежал новенький чемоданчик жел-
той кожи с ручкой на никелированных кольцах и иници-
алами кого-то другого, чье имя тоже было Брис, но фами-
лия начиналась с двух «П».
— Вы едете в Хоностров? — спросил Жак.
Он обращался непосредственно к Сатурну де Нектару.
Тот сидел с закрытыми глазами и дышал тихонько, чтобы
не мешать себе спать.
Раймон надел очки. Это был высокий и сильный муж-
чина в массивных очках и с пробором сбоку, волосы его
были в легком беспорядке.
— С чего начнем? — спросил он.
— С пальцев на ногах, — ответил Брис и открыл свой
желтый чемоданчик.
319

— Нужно снять с него ботинки, — подсказала Коринна.
— По мне так лучше бы применить к нему пытку древ-
них китайцев, — предложила было Гарамюш, но запну-
лась и покраснела, потому что все посмотрели на нее уни-
чтожающе.
— Не трудитесь продолжать, — сказал Жак.
— Черт возьми, ну и стерва! — сказал Брис.
— Это вы уж чересчур, — заметила Коринна.
— А что это за пытка такая — древних китайцев? —
поинтересовался Раймон.
На сей раз воцарилась воистину мертвая тишина, тем
более что поезд проезжал в это время каучуковый участок
пути, недавно проложенный между Костидермитровом
и Смогогольцом.
Это разбудило Сатурна де Нектара. Его красивые оре-
ховые глаза вдруг открылись, и он поддернул сползший с
колен шотландский плед. Потом он закрыл глаза и, похо-
же, снова уснул.
Под скрежет тормозов Раймон залился краской и пере-
стал допытываться. Гарамюш ворчала в своем углу. Отыс-
кав губную помаду, она украдкой несколько раз подряд
проворно высовывала ее из тюбика, столь же быстро уби-
рая назад, чтобы до Раймона дошло. Тот покраснел еще
гуще.
Брис и Жак склонились над чемоданчиком, а Коринна
смотрела на Гарамюш с гадливостью.
— Ноги... Снимите-ка с него ботинки, — попросил Жак
Раймона.
Тот, обрадовавшись, что может услужить, опустился под-
ле Сатурна де Нектара на колени и попытался развязать у
него на ботинках шнурки, но те при приближении его рук
злобно зашипели и принялись извиваться. Потерпев не-
удачу, Раймон сплюнул, как рассерженный кот.
— Ну? — спросил Брис. — Вы нас задерживаете.
— Я стараюсь, — ответил Раймон. — Но их никак не
развяжешь.
— Держите, — сказал Брис.
Он протянул Раймону маленькие блестящие кусачки.
Раймон выкусил кожу ботинок вокруг шнурков, стараясь
не повредить их, и, закончив операцию, намотал шнурки
себе на пальцы.
320

— Порядок, — сказал Брис. — Осталось стащить с него
ботинки.
Это проделал Жак. Сатурн де Нектар безмятежно спал.
Жак забросил ботинки в сетку для багажа.
— Носки, может, оставим? — предложила Коринна. —
Они сохранят жар и загрязнят рану, а впоследствии смогут
даже вызвать заражение.
— Прекрасная мысль, — одобрил Жак.
— Годится, — сказал Брис.
Раймон уже уселся на прежнее место рядом с Сатурном
де Нектаром и теперь забавлялся с его шнурками.
Брис достал из желтого чемоданчика изящную миниа-
тюрную паяльную лампу и небольшую бутылочку, из ко-
торой налил в лампу бензин. Жак чиркнул спичкой и под-
жег горючее. Из лампы вырвалось желто-голубое пламя
дивной красоты и опалило Брису брови. Он разразился
проклятиями.
Тут Сатурн де Нектар открыл было глаза, но тотчас
закрыл их снова. Его красивые, ухоженные длинные руки
покоились на шотландском пледе, переплетенные столь
замысловато, что Раймон уже добрых пять минут ломал
голову, пытаясь понять.
Коринна открыла свою сумочку, вынула оттуда гребе-
шок и принялась причесываться перед стеклом — черный
фон ночи позволял ей видеть себя как в зеркале. Снаружи
бесновался ветер и во весь опор мчались волки, пытаясь
согреться. Поезд обогнал ходока, который из последних сил
ковылял по песчаной насыпи. Было уже недалеко до Брис-
кипотольска. Степь простиралась до самого Корнопучика,
что в двух с половиною верстах от Бранчочарновни. Во-
обще-то названия этих городов выговорить никто не мог,
и их привыкли заменять на Урвиль, Макон, Ле-Пюи и
Сен-Хрен.
Паяльная лампа выбросила длинный язык пламени, и
Брис подкрутлл регулятор, пока не получился короткий
голубой огонек. Он передал лампу Раймону и поставил
желтый чемоданчик на пол.
— Ну что, попробуем в последний раз? — предложил
Раймон.
— Пожалуй, — согласился Жак.
11 Борис Виан
321

Он наклонился к Сатурну.
— Вы едете до Хонострова?
Сатурн открыл один глаз и закрыл его.
— Невежа! — возмутился Брис.
Он в свою очередь опустился перед Сатурном на коле-
ни и приподнял одну из его ног — не важно которую.
— Если сжечь сначала ногти, — объяснила Коринна, —
будет больнее и не скоро зарубцуется.
— Дайте-ка лампу, — сказал Брис Раймону.
Раймон протянул ему инструмент, и Брис прошелся
пламенем по двери купе, проверяя, достаточно ли горячо.
Лак запузырился, и в купе отвратительно запахло.
Носки Сатурна запахли еще хуже, когда загорелись, и
Гарамюш заключила из этого, что они из чистой шерсти.
Коринна не смотрела: она уткнулась в книгу. Раймон и
Жак ждали. От ноги Сатурна повалил дым, раздалось по-
трескивание, запахло паленым рогом, и на пол упали чер-
ные капли. Нога Сатурна корчилась в потной руке Бриса,
и ему стоило немалого труда ее удерживать. Коринна, от-
ложив книгу, чуть опустила стекло, чтобы выгнать запах.
— Постойте-ка, — сказал Жак. — Попробуем еще ра-
зок.
— Вы играете в карты? — любезно осведомился Рай-
мон, повернувшись к Сатурну.
Сатурн забился в угол купе. Рот у него слегка кривил-
ся, на лоб набегали морщины. Он все же сумел улыбнуть-
ся, после чего еще крепче зажмурил глаза.
— Без толку, — заключил Жак. — Не хочет разговари-
вать, и все тут.
— Каков мерзавец! — подивился Брис.
— Просто невоспитанный субъект, — заявил Раймон. —
Когда шесть человек едут в одном купе, нужно поддержи-
вать разговор.
— Или развлекаться, — ввернула Гарамюш.
— Заткнитесь вы, — посоветовал Брис. — Всем уже
известно, чего вам хочется.
— Может, попробуем кусачками? — произнесла Ко-
ринна. Она подняла голову, и веки затрепетали на ее пре-
лестном личике подобно надкрыльям бабочки.
322

— По-моему, мякоть его ладоней — неплохое место
приложения этого инструмента, — прибавила она.
— Паяльную лампу, выходит, гасим? — спросил Брис.
— Ни в коем случае. Продолжайте и то и другое, —
ответила Коринна. — Куда спешить? До Хонострова путь
не близкий.
— Рано или поздно, а придется ему заговорить, — ска-
зал Жак.
— Черт, ну и стервец! — воскликнула Гарамюш.
По удивленному лицу Сатурна де Нектара скользнула
мимолетная улыбка. Брис взял отставленную было паяль-
ную лампу и принялся за вторую ногу, нацелив аппарат
точно в середину стопы, а Раймон тем временем рылся
в чемоданчике.
Голубое пламя прожгло ступню Сатурна насквозь в тот
самый миг, когда Раймон добрался кусачками до нерва.
Жак подбадривал его.
— Попробуйте потом под коленкой, —- посоветовала
Коринна.
Они уложили тело Сатурна на скамью, чтобы сподруч-
ней было работать.
Лицо Сатурна было бело как мел, и глаза уже не дви-
гались под веками. В купе разгуливал ветер, потому что
запах паленого мяса стал невыносим и Корин не это не
нравилось.
Брис погасил паяльную лампу. Из ног Сатурна на из-
гвазданную скамью сочилась по капле черная меланхо-
лия.
— Может, передохнем немного? — предложил Жак.
Он утер лицо тыльной стороной ладони. Раймон под-
нес руку ко рту, чувствуя, что к горлу подкатывает песня.
Правая кисть Сатурна походила на лопнувший инжир.
С нее свисали клочья мяса и обрывки сухожилий.
— Вот же упрямец, — сказал Раймон.
И вздрогнул, увидев, как кисть Сатурна отвалилась
и упала на скамью.
На скамье напротив все пятеро не помещались, и Рай-
мон вышел в коридор, прихватив с собой тисочки из жел-
того чемоданчика, чтобы немного размять ноги. Так что
от окна к двери сидели Коринна, Гарамюш, Жак и Брис.
if
323

— Вот невежа, — сказал Жак.
— Не желает, видите ли, разговаривать, — подхватила
Гарамюш.
— Это мы еще поглядим! — посулил Брис.
— Могу посоветовать вам еще кое-что, — сказала Ко-
ринна.
II
Поезд все мчался по заснеженной степи, встречая на
своем пути вереницы нищих, которые возвращались с под-
земного рынка в Гольдзине.
Было уже совсем светло, и Коринна разглядывала пей-
заж, который, заметив это, застенчиво юркнул в кроличью
нору.
У Сатурна де Нектара оставались только одна нога и
полторы руки, но, поскольку он спал, трудно было ожи-
дать от него, чтобы он заговорил.
Проехали Гольдзин. Скоро и Хоностров, каких-нибудь
шесть верст.
Брис, Жак и Раймон вымотались до предела, но духом
не падали: он держался у них на трех зеленых веревочках,
у каждого на своей.
В коридоре грянул божественный перезвон, и Сатурн
вздрогнул. Брис выронил шило, а Жак едва не обжегся
утюгом, который держал в руке. Раймон упорно отыски-
вал точное местонахождение печени, но рогатке Бриса не-
доставало меткости.
Сатурн разлепил веки. Он сел — с трудом, поскольку
из-за отсутствия левой ягодицы удерживать равновесие бы-
ло непросто — и натянул шотландский плед на оставшую-
ся от ноги культю. Туфли его попутчиков хлюпали на скольз-
ком полу, и лужи крови стояли во всех углах.
Сатурн тряхнул белокурой шевелюрой и лучезарно улыб-
нулся.
— Не очень-то я болтлив, верно? — сказал он.
В эту самую минуту поезд прибыл на станцию Хоно-
стров. Все они тут выходили.

ВЕЧЕРИНКА У ЛЕОБИЛЯ
Веки Фолюбера Сансонне, на которые, проникая через
решетчатые ставни, падал волнистый солнечный луч, бы-
ли изнутри приятного красновато-оранжевого цвета, и Фо-
любер улыбался во сне. Он шел легким шагом по теплому
белому гравию в саду Гесперид, и красивые звери с шел-
ковистой шерстью лизали ему пальцы ног. Тут он про-
снулся, осторожно снял с большого пальца ноги ручную
улитку Фредерику и вернул ее на исходную позицию с
таким расчетом, чтобы она снова добралась до него к зав-
трашнему утру. Фредерика фыркнула, но промолчала.
Фолюбер сел на постели. Каждое утро он не спеша раз-
мышлял, избавляя себя от необходимости думать днем, а
тем самым от многочисленных неприятностей, докучаю-
щих людям беспорядочным, дотошным и беспокойным,
которые во всяком действии видят предлог для размыш-
лений, бесконечных (прошу извинить меня за длинную
фразу), а зачастую — и беспредметных, поскольку о пред-
мете они при этом забывают.
Необходимо было продумать:
1) во что себя облачить;
2) чем себя подкрепить за завтраком;
3) как себя развлечь.
Вот и все, потому что было воскресенье, и вопрос о
том, где раздобыть денег, был уже решен. Фолюбер по
порядку обдумал все три задачи. Он тщательно умылся,
энергично почистив зубы и высморкавшись двумя паль-
цами, и стал одеваться. По воскресеньям он всегда начи-
нал с галстука и кончал ботинками — прекрасная утрен-
© Перевод на русский язык. М. Кан, 1998
325

няя зарядка. Он достал из ящика пару модных носков из
чередующихся полосок: синяя полоска — просвет — синяя
полоска — просвет и так далее. Когда носишь такие нос-
ки, можно красить ноги в любой цвет: его видно между
полосками. Фолюбер был робок и потому выбрал яблоч-
но-зеленый.
В остальном он оделся как обычно, если не считать
синей рубашки, и сменил белье, ибо думал о том, что ему
предстоит «в-третьих».
За завтраком он подкрепился селедкой под норковой
шубой, политой нежным маслом, и съел булочку, свежую,
как глаз, и, как глаз, обрамленную длинными розовыми
ресницами.
Наконец он позволил себе поразмыслить о предстоя-
щих воскресных развлечениях.
Сегодня был день рождения его друга Леобиля, и по
этому случаю устраивалась вечеринка.
При мысли о вечеринках Фолюбер погрузился в глубо-
кую задумчивость. Дело в том, что он страдал болезненной
застенчивостью и втайне завидовал смелости тех, кого дол-
жен был сегодня увидеть: ему хотелось бы обладать лов-
костью Грузнье в сочетании с пылкостью Додци, шикарной
элегантностью Ремонфоля и привлекательной суровостью
Абадибабы или же ослепительной лихостью любого из чле-
нов Лориентского городского клуба.
А между тем у Фолюбера были красивые каштановые
глаза, мягко вьющиеся карие волосы и милая улыбка, ко-
торой он покорял все сердца, не ведая об этом. Но он ни-
когда не осмеливался воспользоваться преимуществами сво-
ей наружности и вечно сидел в одиночестве, в то время
как его приятели ловко отплясывали с красивыми девуш-
ками свинг, життебург и аргентинскую тумбу.
Это зачастую повергало его в уныние, зато по ночам он
утешался снами. Во сне он бывал полон отваги, и краси-
вые девушки обступали его, умоляя, как о милости, чтобы
он с ними потанцевал.
Фолюберу вспомнился сон, который он видел сегодня
ночью. Ему приснилось прелестное создание в платье из
лиловато-голубого крепа. Светлые волосы падали ей на
плечи, на ногах были маленькие туфельки из голубой зме-
326

иной кожи и забавный браслет, который он не мог бы уже
описать в точности. Во сне он ей очень понравился, и кон-
чилось тем, что они вместе ушли.
Наверняка он ее поцеловал, а может быть, добился
и большего.
Фолюбер покраснел. У него еще будет время об этом
подумать по пути к Леобилю. Он пошарил в кармане, про-
верил, хватит ли денег, и вышел купить бутылку ядовитого
аперитива самой дешевой марки — сам он вообще не пил.
В то время, когда Фолюбер протирал глаза, Майор, вы-
рванный из объятий сна сиплым голосом своей нечистой
совести, ощущая привычный жуткий привкус перегара во
рту, спустил ноги на липкий пол.
Его стеклянный глаз зловеще сверкал в полутьме, ос-
вещая гнусным светом кусок шелка, который Майор рас-
писывал — вначале рисунок изображал дога-отца и дога-
сына, но теперь все вместе стало смахивать на гиблое тело,
и Майор понял, что ему предстоит нынче совершить дур-
ной поступок.
Он вспомнил о предстоящей вечеринке у Леобиля и
зверски ухмыльнулся в ре мажоре, притом сфальшивив,
что яснее ясного выдавало низость его натуры. Углядев в
углу бутылку дешевого красного вина, он, сделав большой
глоток, допил остатки жижи, которая покрывала дно бу-
тылки, и приободрился. Потом он встал перед зеркалом
и попытался придать себе такое же выражение лица, как у
Сергея Андреевича Папанина в «Иване Грозном». Из-за
отсутствия бороды это ему не удалось. Впрочем, и так по-
лучилось недурно.
Майор опять ухмыльнулся и удалился в кабинет, чтобы
подумать, как сорвать вечеринку у Леобиля, которому за-
думал отомстить. Уже несколько недель Леобиль распус-
кал о Майоре компрометирующие слухи, осмелясь даже
утверждать, будто Майор исправился.
За это его следовало хорошенько проучить.
Майор не знал пощады к врагам, встречавшимся на его
пути, это объяснялось, с одной стороны, его скверным
воспитанием, а с другой — врожденным коварством и злоб-
ностью, значительно превышавшей норму.
327

(Не забудем упомянуть об отвратительных усиках, ко-
торые он злонамеренно выращивал на верхней губе, охра-
няя их от насекомых, а днем защищая от птиц сеточкой.)
Фолюбер Сансонне, волнуясь, остановился перед дверь-
ми Леобиля и сунул указательный палец в маленькую нор-
ку звонка, который спал, забившись в угол.
Фолюбер внезапно разбудил его. Звонок перевернулся,
больно укусил Фолюбера за палец, и Фолюбер пронзи-
тельно взвизгнул.
Сестра Леобиля, которая поджидала гостей в передней,
тут же отворила дверь, и Фолюбер вошел. По дороге в
комнату сестра Леобиля заклеила ранку кусочком пласты-
ря и взяла у гостя бутылку.
Под потолком весело порхали созвучия легкой музыки,
оседая на мебель, точно светлый чехол.
Леобиль, стоя у камина, болтал с двумя девушками.
Увидев вторую, Фолюбер смутился, но тут к нему с про-
тянутой рукой устремился Леобиль, и ему пришлось скрыть
свое волнение.
— Привет, — сказал Леобиль.
— Здравствуй, — сказал Фолюбер.
— Знакомьтесь, — сказал Леобиль. — Это Азим (так
звали первую девушку), это Фолюбер, а это Женнифер.
Фолюбер поклонился Азим и, опустив глаза, протянул
руку Женнифер. На девушке было красное платье из мяг-
кого крепа цвета морской волны, красные туфельки из
змеиной кожи и очень необычный браслет, который он
сразу же узнал. Рыжие волосы падали ей на плечи, и она
во всем была похожа на девушку из его сна — только крас-
ки были ярче, но оно и понятно: ведь сны, в конце кон-
цов, снятся по ночам.
Леобиль, казалось, был всецело поглощен беседой с Азим,
и Фолюбер, не медля более, пригласил Женнифер танце-
вать. Он по-прежнему опускал глаза — слишком уж при-
тягивали его взгляд два чрезвычайно интересных предме-
та, ничем не стесненных в квадратном вырезе платья.
— Давно вы знакомы с Леобилем? — спросила Женни-
фер.
328

— Три года, — ответил Фолюбер. — Мы познакоми-
лись на занятиях дзюдо.
— Так вы занимаетесь дзюдо? И вам уже приходилось
защищать свою жизнь?
— Гм... — сказал Фолюбер смущенно. — Да нет, не
было случая. Я редко дерусь.
— Трусите? — насмешливо спросила Женнифер.
Такой оборот разговора был Фолюберу неприятен. Он
попытался вновь обрести уверенность, которой был полон
прошлой ночью.
— Я видел вас во сне, — отважился он.
— Мне никогда ничего не снится, — сказала Женни-
фер. — Так что — едва ли, я думаю. Вы, наверно, перепу-
тали.
— Только у вас были светлые волосы, — сказал Фолю-
бер на грани отчаяния.
У нее была тонкая талия, ее глаза смеялись так близко
от него...
— Вот видите, — сказала Женнифер, — значит, это
была не я. Я же рыжая...
— Нет, вы, — пробормотал Фолюбер.
— Не думаю, — сказала Женнифер. — Я не люблю
снов. Мне больше нравится действительность.
Она посмотрела на него в упор, но он уже снова опус-
тил глаза и не заметил этого. Он не прижимал ее к себе
слишком крепко, иначе ему ничего не было бы видно.
Женнифер пожала плечами. Она любила спорт, ей нра-
вились сильные и смелые мужчины.
-— Я люблю спорт, — сказала она, — мне нравятся силь-
ные и смелые мужчины. А сны я не люблю, я слишком
живой человек.
Она высвободилась из его рук, потому что пластинка,
страшно скрежеща тормозами, остановилась: это Леобиль
без предупреждения опустил шлагбаум. Фолюбер поблаго-
дарил ее за танец и хотел было удержать подле себя изящ-
ной и чарующей болтовней, но в тот самый миг, когда он
было придумал поистине чарующую фразу, между ними
протиснулся какой-то гнусный верзила и грубо обнял Жен-
нифер.
329

Фолюбер в ужасе отступил на шаг, но Женнифер толь-
ко улыбалась, и он, сраженный, рухнул в глубокое кресло
из бурдючной кожи.
И загрустил, понимая, что и эта вечеринка, в сущнос-
ти, будет такой же, как и другие, — полной блеска и кра-
сивых девушек... не для него.
Сестра Леобиля хотела открыть дверь, но замерла, оше-
ломленная: из-за двери послышался выстрел. Девушка при-
жала руку к колотящемуся сердцу, и дверь распахнулась от
свирепого удара Майоровой ноги.
В его руке дымился пистолет, из которого он только
что застрелил звонок. Его горчичные носки бросали вызов
всему миру.
— Я убил эту тварь, — сказал он. — Уберите падаль.
— Но... — начала было сестра Леобиля и разрыдалась,
потому что звонок был у них в доме так давно, что стал
уже как бы членом семьи. Плача, она убежала к себе, а
Майор на радостях выкинул левое коленце и сунул писто-
лет в карман.
Подошел Леобиль. Он простодушно протянул Майору
руку.
Майор положил в нее огромный кусок дерьма, кото-
рый подобрал у дверей дома.
— Посторонись-ка, друг, — дрожащим от ярости голо-
сом сказал он Леобилю.
— Послушай... Ты ведь не наломаешь дров...
— Я тут все переломаю, — холодно сказал Майор, ос-
калив зубы.
Он подошел к Леобилю, сверля его невыносимым взгля-
дом своего стеклянного глаза.
— Так ты, приятель, болтаешь, будто я работаю, — ска-
зал он. — Распускаешь слух, что я стал порядочным чело-
веком? Ты что это себе позволяешь? Он набрал в легкие
воздух и проревел:
— Ты эту вечеринку запомнишь, приятель!..
Леобиль побледнел. Он еще держал в руке то, что туда
положил Майор, и не смел шелохнуться.
— Я... я не хотел тебя оскорбить... — сказал он.
330

— Заткнись, друг. За каждое лишнее слово причитается
прибавка.
Он подставил Леобилю подножку, грубо толкнул его,
и Леобиль упал.
Гости ничего особенного не заметили. Они танцевали,
пили, болтали и, как водится на всякой удачной вечерин-
ке, по двое исчезали в свободных комнатах.
Майор направился к бару. Невдалеке все еще томился
в кресле удрученный Фолюбер. Проходя мимо, Майор рва-
нул его за шиворот и поднял на ноги.
— Давай выпьем, — сказал он .— Никогда не пью один.
— Простите... но я вообще не пью... — отвечал Фолю-
бер.
Он немного знал Майора и не стал связываться.
— Брось, — сказал Майор, — кончай трепаться.
Фолюбер взглянул на Женнифер. К счастью, она бы-
ла занята оживленным разговором и смотрела в другую
сторону. Правда, к несчастью, ее окружали три молодых
человека, еще два сидели у ее ног, а шестой созерцал ее со
шкафа.
Леобиль тихо встал, норовя улизнуть и вызвать блюс-
тителей порядка, но сообразил, что если упомянутые блю-
стители решат заглянуть в спальни, то как бы ему самому
не пришлось провести ночь в полиции.
К тому же, зная Майора, он сомневался, что тот даст
ему выйти.
Майор в самом деле следил за Леобилем и наградил его
таким взглядом, что Леобиль замер на месте.
Потом, все еще держа Фолюбера за ворот, Майор до-
стал пистолет и, не целясь, отстрелил горлышко у бутыл-
ки. Ошеломленные гости обернулись.
— Уматывайте, — сказал Майор. — Мужики, уматы-
вайте, бабы могут остаться.
Он протянул Фолюберу стакан:
— Выпьем!
Мужчины отступили от девушек и начали потихоньку
уходить. Таким, как Майор, не сопротивляются.
— Мне не хочется, — сказал Фолюбер, но, взглянув на
Майора, быстро выпил.
331

— Твое здоровье, друг, — сказал Майор.
Взгляд Фолюбера вдруг упал на лицо Женнифер. Она
стояла в углу с другими девушками и смотрела на него
с презрением. У Фолюбера подкосились ноги.
Майор одним глотком осушил стакан.
Почти все мужчины уже вышли из комнаты. Послед-
ний (его звали Жак Бердиньдинь, и он был храбрец) схва-
тил тяжелую пепельницу и запустил ею Майору в голову.
Майор поймал снаряд на лету и подскочил к Бердиньдиню.
— А ну, покажись, — сказал он и вытащил храбреца на
середину комнаты.
— Возьмешь девчонку, какая понравится, и разденешь
догола.
Девушки вспыхнули от ужаса.
— Я отказываюсь, — сказал Бердиньдинь.
— Смотри, пожалеешь, приятель, — сказал Майор.
— Что угодно, только не это, — сказал Бердиньдинь.
Фолюбер с испугу машинально налил себе еще стакан
и залпом выпил.
Майор ничего не сказал. Он подступил к Бердиньдиню
и схватил его за руку. Потом крутанул ее, и Бердиньдинь
взвился в воздух. Пока он падал, Майор, воспользовав-
шись ситуацией, сорвал с него брюки.
— Ну, друг, приготовься, — сказал он.
Он оглянулся на девушек.
— Желающие имеются? — ухмыляясь, спросил он.
— Довольно, — сказал оглушенный Бердиньдинь и, по-
шатываясь, попытался уцепиться за Майора. Это вышло
ему боком. Майор приподнял его и швырнул на пол. Бер-
диньдинь плюхнулся и остался лежать, потирая бока.
— Эй, ты, рыжая, — сказал Майор. — Поди сюда.
— Оставьте меня в покое, — побелев как мел, сказала
Женнифер.
Фолюбер между тем опорожнял четвертый стакан, и
голос Женнифер поразил его, как удар грома. Он медлен-
но повернулся на каблуках и посмотрел на нее.
Майор подошел к девушке и одним движением ото-
рвал бретельку ее платья цвета морской волны. (Любовь к
истине понуждает меня сказать, что зрелище, которое от-
крылось при этом, было не лишено приятности.)
332

— Оставьте же меня, — повторила Женнифер.
Фолюбер провел рукой по глазам.
— Это сон, — промычал он, едва ворочая языком.
— Пойди сюда, — сказал ему Майор. — Держи ее, а ты
действуй.
— Нет! — возопил Бердиньдинь. — Не хочу!.. Что угод-
но, только не это... Женщину я не трону!
— Добро, — сказал Майор. — Я добрый Майор. — Не
отпуская Женнифер, он шагнул к Фолюберу. — Раздевай-
ся, — сказал он, — и займись тем малым. А я займусь этой.
— Отказываюсь, — сказал Фолюбер. — А ты давай че-
ши отсюда. Ты нам осточертел.
Майор отпустил Женнифер. Он набрал в легкие возду-
ху, так что его грудная клетка раздулась самое малое на
метр двадцать пять. Женнифер удивленно уставилась на
Фолюбера, не зная, поднять ли ей лиф платья или оста-
вить как есть, чтобы Фолюбер черпал силы в этом зрели-
ще. Она склонилась ко второму решению.
Фолюбер взглянул на Женнифер, издал легкое ржание,
ударил копытом и стремительно налетел на Майора. По-
лучив удар в солнечное сплетение в тот самый миг, когда
его грудная клетка раздулась до предела, Майор страшно
крякнул и согнулся пополам. Впрочем, он сразу же разо-
гнулся, и Фолюбер воспользовался этим, применив клас-
сический прием дзюдо, когда на глаза жертве натягивают
уши и одновременно дуют в нос.
Майор посинел и стал задыхаться. В ту же секунду Фо-
любер, силы которого удесятерились под двойным воздей-
ствием любви и аперитивов, просунул голову ему между
ног, приподнял и вышвырнул Майора сквозь оконное стек-
ло на улицу через заставленный блюдами стол.
В гостиной Леобиля вновь воцарилось спокойствие. На-
ступила глубокая тишина, и Женнифер, так и не поднимая
лиф платья, упала в объятия Фолюбера, который рухнул
под ее тяжестью — в девушке было все-таки килограммов
шестьдесят. К счастью, сзади стояло все то же кресло из
бурдючной кожи.
Что до Майора, то он описал волнистую кривую и,
совершив несколько удачных оборотов, сумел вернуться
333

в вертикальное положение, однако ему не повезло — он упал
в красное и черное открытое такси и не успел еще прийти
в себя, как оно умчало его вдаль.
А придя в себя, он выставил .таксиста, угрожая ему, и
повел машину к своему обиталищу, вилле под названием
«Львиное сердце».
По дороге, чтобы не признать себя побежденным, он
задавил честного торговца, который, к счастью, оказался
торговцем краденым.
А Фолюбер и Женнифер посвятили весь остаток вечера
починке платья. Удобства ради Женнифер сняла его, а Ле-
обиль из благодарности предоставил им по такому случаю
собственную комнату и электроутюг из китайской перего-
родчатой эмали, который достался ему от матери, а ей, в
свою очередь, от его бабушки, которым в его семье глади-
ли из поколения в поколение, еще со времен первых крес-
товых походов.

ВСЕ КАК ПО МАСЛУ
I
Кламс Жоржобер смотрел, как его жена, красавица Га-
виаль, кормит грудью плод их любовных восторгов, трех-
месячного крепыша (полу — женского), что, впрочем, для
последующего развития событий значения не имеет.
В кармане у Кламса было одиннадцать франков, а зав-
тра нужно было платить за квартиру, но ни за что на свете
не прикоснулся бы он к тюфяку, набитому тысячефран-
ковыми банкнотами, где спал его старший сын, которому
двенадцатого апреля исполнялось одиннадцать лет. Кламс
всегда держал при себе только купюры и мелочь общей
суммой до десяти франков, а все остальное откладывал.
И посему в эту самую минуту он считал, что у него только
одиннадцать франков, и остро сознавал ответственность,
которая ложилась на новорожденных.
— Я от дочери не отказываюсь, но ведь ей уже чет-
вертый месяц, — сказал он. — Пора бы и помогать семье...
— Послушай, — ответила его жена, красавица Гавиаль, —
может, подождать, пока ей исполнится шесть (месяцев)?
Рановато таким малышам работать, у них от этого бывает
искривление позвоночника.
— Это верно, — сказал Жоржобер, — но надо что-то
придумать.
— Когда ты мне купишь коляску для ребенка? — спро-
сила Гавиаль.
— Я сам тебе ее сделаю: старый ящик из-под мыла,
колеса от «паккарда», и все. Дешево и сердито. В Отейле
все малыши... разъезжают в... Черт возьми! — вдруг закри-
чал он. — Придумал!..
© Перевод на русский язык. И. Истратова, 1998
335

II
Красавица Гавиаль, семеня, вошла в огромный подъ-
езд дома нумер сто семьдесят, — как сказала бы Каролин
Лампьон, известная бельгийская звезда, — по проспекту
Дерьмоцарта. Коридор был выложен черной и белой плит-
кой, слева находилась лестница с перилами из кованого-
перекованого железа, спиралью обвивавшая шахту лифта
в стиле Людовика X, работы Буль-Буля (но это была под-
делка), а под лестницей стояли две роскошные детские
коляски от братьев Бюстишон и Мапа с подушками из
белого кроличьего меха и ожидали явления благородных
отпрысков: первая — прославленного семейства де Кольте
де ля Фрикадель, вторая — Марселена дю Бланманже.
Длина предыдущей фразы позволила красавице Гави-
аль спрятаться за ней и пройти мимо привратницкой не-
замеченной. Следует прибавить, что Гавиаль, в элегантной
юбке типа «нью-лук», из-под которой выглядывала столь
же элегантная кружевная нижняя юбка (оставшаяся у нее
еще от первого причастия), бережно несла свою дочь, да-
рованную ей Господом в результате удачного контакта с
мужем, Кламсом Жоржобером.
С первого же взгляда красавица Гавиаль поняла, что
коляска юного де Кольте была в лучшем состоянии, чем
коляска дю Бланманже. И точно: ведь второй, гадкий маль-
чишка, пускал в нее ручьи каждый раз, когда его нянька
встречалась с молодым жеребцом. Странный рефлекс, ибо
шестью годами позже отец юного дю Бланманже скончал-
ся, разорившись на скачках. Но не будем предвосхищать
события...
С самым непринужденным видом Гавиаль вошла в
кабину лифта, поднялась на второй этаж и спустилась
пешком, чтобы консьержка ее увидела. Потом, подойдя
к коляске, нежно положила на подушку из кроличьего ме-
ха, набитую как дура, свою дочь, по имени Вероника, —
мы уже разъясняли выше способ создания последней.
Гордо вскинув голову, Гавиаль вышла из подъезда
и, толкая коляску, повезла ее по проспекту Дерьмоцарта.
Кламс Жоржобер, муж Гавиаль, ждал ее в ста метрах от
места происшествия.
336

— Отлично, — сказал он, осматривая коляску. — В ма-
газине ей цена тридцать тысяч. Ну, тысяч двенадцать мы
за нее выручим.
— Это мои двенадцать тысяч, — уточнила Гавиаль.
— Ладно, — сделал Кламс широкий жест. — Это пер-
вый опыт, и провела его ты. Все правильно.
III
— Через час вернешь мне его? — спросил Леон Доди-
леон.
— Конечно, — успокоил его Кламс.
Он надел шлем Леона и посмотрелся в зеркало.
— Ничего! — сказал он. — В самый раз! Прямо как
настоящий мотоциклист.
— Давай, — сказал Леон. — Жду здесь через час.
Час спустя Кламс остановил перед домом, где жил его
старый приятель, блестящий мотоцикл марки «нортон» со
щитками, доходившими до самых осей.
— Неплохо, — сказал Леон. Он ждал перед дверью до-
ма, поглядывая на часы.
— Ему цена в магазине двести пятьдесят тысяч, — ска-
зал Кламс. — Раз он без документов, поскольку я только
что его украл, значит, больше ста тысяч за него не выру-
чить. Но я все-таки не зря брал у тебя шлем, а?
— Еще бы, — ответил Леон Додилеон. — Послушай-
ка... Может, возьмешь мой мотоцикл вместо этого? И ни-
каких хлопот с бумагами...
— Ладно, — согласился Кламс. — У тебя ведь тоже
«нортон»?
— Да, — сказал Леон Додилеон. — Но без трехзубчато-
го сцепления с гибкой передачей, как у этого.
— Да я не отказываюсь... Идет! — ответил Кламс. —
Может, я и прогадаю, но для друга не жалко.
IV
Кламс продал мотоцикл Додилеона за сто пятьдесят
тысяч и, пока его друг сидел в тюрьме, купил себе краси-
вую шоферскую форму вместе с фуражкой.
337

— Понимаешь,— объяснял он жене, красавице Гавиаль
(которая слушала его с миндальной улыбкой, уплетая мин-
дальное пирожное, в то время как Вероника потягивала из
рожка шампанское старых добрых времен), — никому
ведь не придет в голову остановить машину дипломати-
ческого корпуса, особенно с шофером.
— Да, особенно с шофером, — сказала она. — Ты прав.
— Я с тем же успехом украл бы и паровоз, — объяснил
Кламс Жоржобер, — но для этого пришлось бы испачкать
руки смазкой, а лицо углем. Кроме того, несмотря на выс-
шее образование, может оказаться, что я не умею водить
паровоз.
— Ах, — сказала Гавиаль, — ты прекрасно справишься.
— Лучше не пробовать, — ответил Жоржобер. — Кроме
того, я не тщеславен и в среднем тысяч ста в день мне
более чем достаточно. И есть еще одно неудобство — это
рельсы. Если ездить по путям без разрешения, то у меня
будут неприятности, а на шоссе, с паровозом, — меня же
сразу заметят.
— Нет у тебя настоящего размаха, — ответила красави-
ца Гавиаль. — Но за скромность я тебя и люблю. Можно
у тебя кое-что спросить?
— Все, что хочешь, милая, — сказал Кламс Жоржобер.
Он щеголял в своей шоферской форме. Она привлекла
его к себе и что-то шепнула ему на ухо; покраснела и спря-
тала лицо в че-пуховой подушке.
Кламс расхохотался.
— Продам этот посольский «кадиллак» и тут же раздо-
буду тебе то, что ты просишь, — сказал он.
Операция с «кадиллаком» прошла нормально, и Кламс
получил за него миллион триста тысяч франков, потому
что фальшивые документы на «кадиллаки» теперь прода-
вали во всех табачных киосках.
Прежде чем вернуться домой, Кламс зашел к знакомо-
му торговцу одеждой. Через четверть часа он уже вернулся
к Гавиаль, неся объемистый пакет. Дело было сделано.
— Вот, милая, — сказал Кламс. — Я купил форму. Здесь
все есть, даже топорик. Ты можешь получить свою пожар-
ную машину в любую минуту.
338

— И мы будем в ней кататься по воскресеньям?
— Конечно.
— И там будет большая лестница?
— Будет большая лестница.
— Милый, я люблю тебя!
Вероника протестовала, потому что двух детей, по ее
мнению, было предостаточно.
В тюрьме же для Додилеона тянулось время медленно.
Он услышал шаги и поднялся, чтобы посмотреть, кто это.
Надзиратель остановился перед дверью его камеры, и в
замочной скважине повернулся ключ. Вошел Кламс Жор-
жобер.
— Здравствуй, — сказал он.
— Привет, старик, — ответил Додилеон. — Как мило с
твоей стороны, что ты пришел составить мне компанию:
время здесь тянется так медленно.
Они засмеялись, хотя шутка эта уже прозвучала выше.
— Как ты сюда попал? — спросил Леон.
— Просто идиотство, — вздохнул Жоржобер. — Я ук-
рал для нее эту пожарную машину, но ведь женщины не-
насытны. Ей захотелось катафалк.
— Да, это уже слишком, — понимающе заметил Доди-
леон, потому что желания его жены никогда не шли даль-
ше экскурсионного автобуса на тридцать пять мест.
— Представляешь себе? — продолжал Кламс. — И тог-
да я купил фоб, влез в него и отправился за катафалком.
— Почему же у тебя ничего не вышло? — спросил До-
дилеон.
— А ты когда-нибудь пробовал ходить с гробом? — ска-
зал Кламс. — У меня в нем нога застряла, я упал и разда-
вил собачку. А так как это была собачка жены начальника
тюрьмы, меня в два счета упекли.
Леон Додилеон покачал головой.
— Черт возьми, — сказал он. — Не везет так не везет.

ПОЖАРНИКИ
Патрик все чиркал спичкой о стенку. Он потерял уже
всякую надежду, хотя потрескавшаяся краска на стенке
была шероховатой — ничуть не хуже спичечного коробка.
На шестой попытке спичка совсем сломалась, и Патрик
остановился — он еще не научился зажигать короткий об-
ломок, обжигая себе пальцы.
Напевая песенку, в которой часто повторялось имя
Христа, он отправился в кухню. Дело в том, что его роди-
тели считали, что спичкам лучше быть рядом с газовой
плитой, а не в шкафу с игрушками. Против этого Патрик
мог протестовать лишь словесно — сила была не на его
стороне. А имя Христа было одним из упреков, впрочем,
бесполезным и скорее для красоты — все равно у них в
семье никто не ходил в церковь.
Встав на цыпочки, он приоткрыл железную коробку и
достал маленькую палочку с серной головкой. Он брал по
одной — не так уж часто удается походить.
Потом он вернулся из кухни в гостиную.
Когда я вошел, занавески уже занялись и горели кра-
сивым ясным пламенем. Пат сидел посередине гостиной
и размышлял, очень ли это смешно. Заметив мое удивле-
ние, он все-таки решил скривить губы.
— Послушай, — сказал я, — одно из двух. Если тебе
интересно, то не стоит плакать, а если нет — тогда зачем
ты это сделал.
— Да не то чтобы интересно, — ответил он. — Просто
надо же спичками что-нибудь зажигать.
И разревелся навзрыд.
© Перевод на русский язык. Н. Зубков, 1998
340

Чтобы показать ему, что не делаю из этого трагедии,
я добродушно сказал:
— Ничего, не расстраивайся. Когда мне было шесть
лет, я тоже поджег старые бидоны из-под бензина.
— Тут же нет бидонов — я и поджег, что под руку под-
вернулось.
— Пошли в столовую, — сказал я, — и забудем про-
шлое.
— Давай играть в машинки, — обрадовался он. — Мы
целых три дня не играли.
Мы вышли из гостиной; я тихонько закрыл дверь. За-
навески уже догорели, и пламя подбиралось к ковру.
— Начали, — сказал я. — Твои синие, мои красные.
Он посмотрел на меня, чтобы убедиться, что я больше
не думаю о пожаре, и, успокоившись, воскликнул:
— Ну, держись!
Мы играли целый час, потом долго спорили, стоит ли
ему отыгрываться. Наконец, мне удалось отвести Пата к
нему в комнату, где, уверял я, коробка с красками ужасно
по нему соскучилась. Затем, захватив простыню, я вышел
и гостиную, чтобы в самом начале пресечь пожар, из ко-
торого ни в коем случае не хотел делать трагедии.
Из-за густого, удушливого черного дыма ничего не бы-
ло видно. Я долго пытался определить, чем сильнее пах-
нет: горелой краской или паленой шерстью, — в конце
концов раскашлялся и чуть не задохнулся. Плюясь и от-
дуваясь, я обмотал голову простыней, но тут же сбросил
ее, так как означенная простыня загорелась.
В воздухе летали искры и хлопья сажи, а пол трещал и
свистел. Там и сям прыгали веселые огоньки, и от них
загоралось все, что еще не горело. Когда длинный язык
пламени забрался ко мне в штанину, я ретировался и через
столовую прошел в комнату к сыну.
— Горит замечательно, — сказал я. — Теперь давай по-
звоним пожарным.
Я подошел к телефонному столику и набрал номер сем-
надцать.
— Алло, — сказал я.
— Алло, — ответили мне.
341

— У нас пожар.
— Ваш адрес?
Я дал им координаты своей квартиры — широту, дол-
готу и высоту над уровнем моря.
— Хорошо, — сказали мне. — Запишите телефон ва-
шей пожарной команды.
Я быстро дозвонился и не успел еще порадоваться, что
служба связи так прекрасно работает, как услышал весе-
лый голос:
— Алло?
— Алло, — сказал я. — Пожарная команда?
— Я за нее, — ответили мне.
— У нас пожар, — сказал я.
— Вам повезло, — ответил пожарник. — На какое чис-
ло вас записать?
— А вы не могли бы приехать прямо сейчас? — спро-
сил я.
— Совершенно невозможно, — сказал он. — Мы сей-
час страшно перегружены, кругом пожары. Послезавтра
в три — больше ничего не могу для вас сделать.
— Хорошо, — сказал я. — Спасибо. До свиданья.
— До свиданья, — сказал он. — Смотрите, чтоб не по-
гасло.
Я позвал Пата.
— Ну, собирай вещи, — сказал я ему. — Мы съездим
на несколько лет погостить к тете Суринам.
— Уй, здорово! — воскликнул Пат.
— Видишь ли, — сказал я, — ты зря поджег квартиру
сегодня: пожарники смогут приехать только послезавтра.
А то бы ты увидел пожарные машины.
— Послушай, — спросил Пат, — ведь спичками надо
что-нибудь зажигать, правда?
— Конечно, — ответил я. — А то как же?
— Какой дурак их придумал... — сказал Пат. — Надо
было сделать так, чтобы ими не все можно было зажечь.
— Да, ты прав, — сказал я.
— Ну ладно, — сказал он. — Ничего не поделаешь.
Давай играть. Теперь твои синие.
— Сыграем в такси, — сказал я. — Собирайся поживей.

ПУСТЫННАЯ ТРОПА
I
Молодой человек собирался жениться. Он заканчивал
школу мраморщиков, специализирующихся по всем ви-
дам надгробий. Это был юноша из хорошей семьи: его
отец заведовал отделом в Компании трубопроводов, а его
мать весила шестьдесят семь килограммов. Они жили на
улице Двух Братьев, пятнадцать, обои у них в столовой не
менялись, к сожалению, с тысяча девятьсот двадцать шес-
того года: на фоне берлинской лазури апельсины апельси-
нового цвета, — а это ведь безвкусно. Теперь в моде обои
вообще без рисунка, и притом на более светлом фоне. Его
звали Фидель, что значит Верный, а отца — Жюст, что
значит Справедливый. Мать тоже как-то звали.
Вечером он, как всегда, спустился в метро, чтобы до-
ехать до школы. Под мышкой у него была надгробная пли-
та, а в маленьком чемоданчике — инструменты. Он не ску-
пился на билет в первом классе: когда едешь во втором с
тяжелой громоздкой плитой, трудно избежать едких заме-
чаний, которые могут испортить полированную поверх-
ность мрамора.
На станции Данфер-Рошро в его купе вошел ученик
той же школы, только старшего класса. Он держал под
мышкой надгробную плиту больших размеров и нес еще
хозяйственную сумку, в которой лежал красивый крест,
отделанный фиолетовым бисером. Фидель поздоровался.
Порядки в школе были строгие: всем учащимся полага-
лось носить черный костюм и менять белье дважды в не-
делю. Им следовало также воздерживаться от неуместных
выходок: не выходить, например, без шляпы, не курить на
© Перевод на русский язык. Н. Хотинская, 1998
343

улице. Фидель с завистью смотрел на фиолетовый крест;
но время летит быстро, утешал он себя, через два месяца
и он перейдет в старший класс. Тогда в его распоряжении
будут большие надгробные плиты, два креста, отделанных
бисером, и один гранитный — правда, его нельзя брать
домой. На всех учебных пособиях стояло имя директора
школы, так как они представляли большую ценность, но
ученикам разрешалось работать над некоторыми компози-
циями дома, чтобы закрепить полученные в школе знания
и навыки. В младшем классе изучались надгробные плиты
для детей до шестнадцати лет, затем учащиеся получали
доступ к юношеским могилам и, наконец, в старшем клас-
се имели дело с памятниками для взрослых — это была
самая интересная и разнообразная работа. Занятия были,
конечно, только теоретические; опираясь на приобретен-
ные знания, ученики создавали проекты памятников, прак-
тическое же воплощение оставалось за отделением ваяте-
лей. При школе имелась комиссия по распределению, где
художников и ваятелей, успешно сдавших выпускные эк-
замены, объединяли в пары, руководствуясь индивиду-
альными особенностями каждого и серией тестов, разрабо-
танных Обществом парижского транспорта. Художники
изучали, кроме всего прочего, коммерческую сторону дела
и отношения с заказчиками; ввиду этого им необходимо
было соблюдать полную корректность в одежде и манерах.
Оба ученика вышли на станции Сен-Мишель и напра-
вились вверх по бульвару. По специальному разрешению
Клюнийского аббатства школа была размещена в руинах
древних терм Юлиана Заступника, и часть занятий прово-
дилась по ночам среди развалин; такая атмосфера благо-
творно действовала на учащихся, способствуя развитию у
них утонченного художественного вкуса, отвечающего тре-
бованиям современной погребальной эстетики.
Приближаясь к развалинам, Фидель и его спутник ус-
лышали похоронный звон и ускорили шаг: это был сигнал
к началу занятий.
II
В полночь начиналась большая перемена, продолжав-
шаяся примерно час. Ученики выходили прогуляться сре-
344

ди развалин, подышать свежим воздухом и развлекались,
стараясь разобрать древнееврейские надписи на могиль-
ных плитах, которых в руинах терм Юлиана было множе-
ство.
Им также разрешалось проводить свободный час в ба-
ре, открытом по соседству при музее клюнийскими абба-
тами Лазаром Вейлем и Жозефом Симоновичем. Фидель
любил зайти в бар и побеседовать с хозяевами: их глубокие
познания в области искусства ваяния надгробий и ориги-
нальность их суждений восхищали прилежного юношу, ко-
торый забывал о памятниках лишь для того, чтобы воскре-
сить в памяти прелестный образ своей невесты Ноэми.
Ноэми — ее отец был инспектором, а мать прекрасно
сохранилась — жила на бульваре Сен-Жермен в скромной
двенадцатикомнатнои квартирке на третьем этаже; у нее
были две сестры одного с нею возраста и три брата, из
которых один был на год старше, отчего в семье его назы-
вали старшим.
Иногда Ноэми заходила в бар при музее провести пол-
часика с женихом под отеческим оком Жозефа Симоно-
вича, и молодые люди обменивались нежными клятвами,
потягивая «Дух Смерти», шедевр Жозефа.
По правилам учащимся не полагалось пить ничего крепче
черного кофе с капелькой ликера, но иногда они позволя-
ли себе небольшие нарушения без серьезных последствий
для своего морального облика: их корректность оставалась
безупречной.
В этот вечер Фидель не виделся с Ноэми. Он назначил
встречу Лорану, своему старому школьному другу» теперь
практиканту в больнице Отель-Дье. Лоран часто дежурил
по ночам и мог отлучиться, когда бывало не слишком мно-
го работы.
На этот раз Лоран опоздал: когда он пришел, было уже
без двадцати час. Ему пришлось задержаться: в больницу
привезли какого-то пьяницу в сопровождении пяти-шести
жандармов, как обычно бывает в подобных случаях. Врачи
не могли понять, был ли он действительно пьян, однако
добросовестность полицейских, избивших его до полусмер-
ти, не оставляла сомнений, и так как он пребывал в бес-
345

сознательном состоянии, снять с него показания не уда-
лось.
— Он кричал: «Да здравствует свобода!» — сказал один
из жандармов, — и переходил улицу в неположенном месте.
— Ну пришлось ему вмазать, — сказал другой. — Разве
можно допустить, чтобы в студенческом квартале лица в
состоянии опьянения подавали дурной пример молодежи?
От стыда бедняга скончался под наркозом еще до опе-
рации: это и задержало Лорана. К счастью, его коллега
Петер Нья остался на дежурстве и занялся пострадавшим.
— Когда твоя свадьба? — спросил Лоран.
— На той неделе...
— А когда мы похороним твою холостяцкую жизнь? Ты
готов к этому мероприятию?
— Ну, — рассмеялся Фидель, — наверно, тоже на той
неделе.
— Знаешь, — сказал Лоран, — надо тебе серьезно этим
заняться.
— Я и занимаюсь.
— Кого же ты пригласишь?
— Тебя, Пьера и Майора.
— Кто это — Майор?
— Друг Пьера. Пьер очень хочет нас познакомить.
— А что он собой представляет?
— Пьер говорит, что он посетил массу кладбищ и мо-
жет быть полезен для моей карьеры. И вообще, это занят-
ный человек.
— Майор так Майор, — согласился Лоран. — А девушки?
— О! — возмутился Фидель. — Никаких девушек! По-
думай, ведь через три дня я женюсь.
— А зачем же, по-твоему, хоронят холостяцкую жизнь?
— Похороны — дело серьезное, — протянул Фидель, —
и я хочу дать моей невесте то же, чего требую от нее.
— То есть абсолютную невинность? — уточнил Лоран.
— По крайней мере, относительную, — сказал Фидель
потупившись.
— Ладно! — заключил Лоран. — Стало быть, мальчиш-
ник.
— Разумеется, — ответил Фидель. — В среду в семь
вечера у меня.
346

Пробило час ночи, и друзья вышли из бара. Лоран по-
прощался с Жозефом, пожал руку Фиделю и направился
к больнице.
Фидель вернулся к своим одноклассникам в южный
склеп, где проходили занятия. Там же помещался выста-
вочный зал для курсовых и дипломных проектов.
Начался урок. Он был посвящен окраске в черный цвет
гравия вокруг карликовых буксов, составляющих расти-
тельное окаймление памятника образца номер двадцать во-
семь из гранита с полурельефным крестом.
Фидель достал рабочую тетрадь и уселся на глыбу крас-
ного мрамора, предназначенного для надгробия фантазии.
III
В четыре началась получасовая перемена. Фидель вы-
шел с приятелем прогуляться среди развалин.
Над ним сияли звезды, он ясно различал их все, кроме
Бетельгейзе, которая слишком ярко горела в прошлом ме-
сяце и теперь, из-за перерасхода энергии, временно погас-
ла. Фидель плотнее обмотал шарф вокруг шеи. С бульвара,
проникая сквозь рещетку, дул легкий ветерок, и Фидель
старался держаться в безветренных полосах за железными
прутьями. Дойдя до угла, где громоздились древнееврей-
ские надгробия, которые разрешалось обследовать, он сел
на одно из них.
Прямо перед ним лежал наполовину засыпанный зем-
лей обломок свода: все, что осталось от древней колонна-
ды. Он был поразительно похож на устрицу: одна створка
идеально закруглена, другая — плоская. Фидель поднату-
жился, пытаясь перевернуть камень, и наконец ему это
удалось. Под камнем, в ямке, лежали крепко обнявшись
две сонные уховертки, рядом спала сороконожка и три
отлично сохранившихся мятных леденца. Он принялся со-
сать их один за другим, а покончив с этим, опустил камень
на место и, вдруг заметив его разительное сходство с уст-
рицей, достал из кармана зубило, опустился на колени
и попробовал открыть раковину.
После ряда бесплодных попыток ему удалось ввести
острие зубила в забитую мхом и землей щель. Он нажал
347

изо всех сил — и зубило сломалось. Он достал еще одно.
Тут камень не выдержал и раскрылся. Фидель осторожно
отложил верхнюю половинку в сторону и заглянул внутрь.
На золотистом песке лежала фотография Ноэми в резной
рамке под стеклом, прелестная, как роза. Розу он вдел в
петлицу и поднял портрет, потом положил его обратно
в песок.
Губы Ноэми шевельнулись, и он разбил стекло, чтобы
услышать ее слова. И ответил, что тоже любит ее.
Занималась заря. Начинался последний урок. Птичка
выпорхнула из гнезда, подергала одну за другой веточки,
из которых оно было свито, встряхнулась, потянулась, уле-
тела, неся в клюве завтрак, но Фиделя уже не было. Птич-
ка позавтракала за двоих. От этого у нее все утро болел
живот.
IV
Ноэми читала у себя в комнате. Перед ней стоял за-
втрак, который только что принесли: ореховый торт и лан-
густин под майонезом. Она соблюдала диету: берегла пе-
чень.
Девушка читала житие пресвятой Елизаветы Венгер-
ской, написанное виконтом де Монталамбер, и, дойдя до
сцены гибели отважного ландграфа, молодого мужа Ели-
заветы, горько заплакала.
Но на душе у нее было светло и радостно, поэтому она
захлопнула грустную книгу и открыла «Трое в одной лод-
ке», но вдруг в голову ей пришли серьезные мысли, и она
бросила читать, так как пришлось бы встать, чтобы найти
подходящее к случаю произведение: на ночном столике
оставался только телефонный справочник.
Чтобы отвлечься, она проделала несколько упражне-
ний из финского гимнастического комплекса; эти упраж-
нения выполняются в положении лежа, без движения, и
состоят в последовательном напряжении и расслаблении
строго определенных мышц.
Затем она встала, надела яркое полотняное платьице,
поднялась на три ступеньки, открыла дверь в соседнюю
348

комнату и упала с полуметровой высоты: комната была
расположена на одном уровне с ее спальней. Упала она так
неудачно, что слегка вывихнула ногу, и, поднявшись, на-
правилась в ванную комнату наложить повязку. Там она
села перед зеркалом и, пригладив пышные темно-рыжие
волосы, улыбнулась своему отражению. Однако боль в вы-
вихнутой лодыжке помешала тому улыбнуться в ответ, и
Ноэми расплакалась от жалости. Тогда отражение через
силу попыталось улыбнуться, чтобы успокоить ее, и все
вновь вошло в свою колею, хотя, впрочем, из нее и не
выходило.
V
Фидель начал готовиться к вечеринке. Родителей дома
не будет. Вообще-то их присутствие не мешает чувство-
вать себя относительно свободным, но его старики — из
тех, что по своей инициативе уходят в кино, чтобы не стес-
нять молодежь. Фидель вовсе не собирался устраивать ор-
гию, но врожденная стыдливость не позволила бы ему даже
на словах быть слишком вольным в присутствии старших,
а Фиделю хотелось по крайней мере излить друзьям всю
полноту своего счастья, и он уже трепетал в предвкушении
этой словесной вакханалии.
Столовая — большая длинная комната с высоким по-
толком — прекрасно подойдет для праздничного ужина,
думал Фидель. На стенах были развешаны фотографии рос-
кошных надгробий, сделанных по его проектам: серые то-
на гранита приятно оживляли комнату. Мебели было со-
всем мало: низкий длинный буфет из мореной березы, на
котором стояли два серебряных подсвечника с красными
свечами. Стол такого же дерева, более темные, почти чер-
ные стулья из той редкой разновидности березы, которая
встречается только в Африке и туземное название которой
буквально означает: «черное дерево, отделанное красным
сафьяном». Хозяин сядет, конечно, спиной к окну.
Все было прекрасно, кроме обоев с апельсинами апель-
синового цвета на фоне берлинской лазури. Фидель по-
звонил по телефону и попросил прислать маляра. Он решил.
349

что апельсины цвета берлинской лазури на апельсиновом
фоне будут выглядеть лучше. Подумав, он пришел к вы-
воду, что одноцветные обои беж с выделкой — тоже не-
плохо, и маляр оклеил столовую такими обоями, чередуя
кремовые полосы полосами слоновой кости, отделал все
это ярко-красным бордюром, удачно сочетавшимся с крас-
ным сафьяном стульев, и заменил фотографии надгробий
портретом Ноэми, который он, заговорщицки подмигнув
Фиделю, достал из своего складного столика, заменявше-
го ему стремянку.
VI
В это утро Ноэми долго нежилась в постели. Она, впро-
чем, не бездельничала, а вязала. В лакированной корзи-
ночке из ивовых прутьев лежали три больших мотка белого
ангорского пуха и один моток простой красной шерсти.
Она заканчивала перед: еще четырнадцать рядов. Весь пе-
ред был из белого пуха, только два ряда занимала красная
полоса, потом — еще два ряда белым, а на следующих
десяти рядах она хотела вывязать красным по белому имя
своего жениха; ангорский пух наполовину скроет его и
убережет от холода. Она вывяжет рунические письмена —
так проще, вяжешь на девяти рядах восемь изнаночных
петель белой шерстью и две лицевых красной. Выйдет очень
красивый свитер.
После обеда она собиралась пойти с подружкой в ки-
но, посмотреть новый фильм с участием Манфреда Каро-
та; героиня этого фильма носила точно такой же пуловер,
какой вязала Ноэми.
Они договорились встретиться в «Зеленой птице» в по-
ловине пятого, с тем чтобы успеть к началу картины, но
опоздать на журнал, который они видели на этой неделе
девятнадцать раз.
VII
В это же утро Пьер, один из приглашенных на вече-
ринку Фиделя, тщательно побрился и надел чистую ру-
башку, собираясь на работу; он был инженером на одном
350

рискованном предприятии. Пьер ждал звонка Майора,
чтобы продиктовать ему адрес Фиделя или договориться
о встрече и пойти вместе.
А Майор вышел из своего личного самолета в четыр-
надцать часов двадцать минут, оставил пустой чемодан в
камере хранения и, чтобы возместить потерю, забрал че-
модан одного из соседей по очереди; громким криком по-
дозвал такси, сообщил водителю, что у того нос в саже,
сел в метро, после чего ни один пассажир не находил себе
места; ровно в пятнадцать часов вышел на нужной станции
и пешком добрался до своего особняка на улице Львиного
сердца.
Полчаса спустя он вышел оттуда, предоставив прислуге
расправляться с кошмарным беспорядком, учиненным в
этот рекордный срок. Он переоделся и размахивал эле-
гантной тростью с черепаховым набалдашником, а его стек-
лянный глаз сиял как прожектор, ослепляя тех немногих,
кого он удостаивал взглядом.
Он зашел в кафе, взмахом трости снес голову случай-
ному посетителю, безобиднейшему человеку, и, чтобы не
слышать протестов официанта, заткнул ему глотку чаевы-
ми, как кляпом. Затем заперся на два поворота ключа в
телефонной будке, однако из-за неисправности диска пол
не выдержал его веса и провалился.
Таким образом Майор оказался в винном погребе; поль-
зуясь случаем, он прикарманил — то есть рассовал по своим
многочисленным карманам — несколько бутылок, поднял-
ся по лестнице с самым непринужденным видом и отпра-
вился на поиски заведения покрепче.
Он нашел то, что искал, удобно устроился в телефон-
ной будке, опустил в щель жетон и набрал номер Пьера.
VIII
Лоран делал операцию гиппариона яичника. Четвер-
тый случай за день. Петер Нья ассистировал ему. Начали,
как обычно, с фиксации. Пациент лежал на операцион-
ном столе, представлявшем собой что-то вроде буквы «А»
из металлических трубок. Больной удерживался в равно-
351

весии, опираясь позвоночником на острие буквы, по обе
стороны свисали голова и ноги. Кожа на животе держа-
лась натянуто. Боль от неудобного положения заглушала
жестокие боли, которые причинял гиппарион. Резкий свет
от большой лампы над столом падал на оперируемый учас-
ток, и гиппарион беспокойно двигался под кожей: он не
любил света.
— Эвипан! — сказал Лоран.
Петер Нья приготовил шприц, протер сгиб руки боль-
ного тампоном со спиртом, воткнул иглу в синеватую ве-
ну. Она лопнула, издав слабый хлюпающий звук. Петер
поискал, куда бы еще сделать укол, не нашел более под-
ходящего места и быстрым движением всадил покривив-
шуюся иглу под мышку, где курчавились густые волосы.
Серебристая жидкость под давлением поршня вошла в те-
ло, и под правым глазом больного вздулся маленький бу-
горок.
— Считайте до десяти, — приказал Лоран.
Больной остановился на шести.
— Странно, — заметил Петер Нья. — Обычно засыпа-
ют не раньше чем через двадцать секунд.
— Я не сплю, — пробурчал больной. — Я умею считать
только до шести...
И тут же уснул. Мышцы, напряженные в состоянии
бодрствования, расслабились, позвоночник как бы сло-
жился пополам, голова и ноги прижались к металличес-
ким опорам, образовывавшим острый угол.
— Видишь? — тихо спросил Лоран.
— Да, — выдохнул Петер Нья.
Гиппарион, сильно обеспокоенный, пытался спрятать-
ся от света.
— Иглу! — сказал Лоран.
Петер подал ему длинную стальную иглу с голубоватым
отливом и с никелированной ручкой. Лоран тщательно при-
целился и вонзил острие иглы прямо в темный желвак под
кожей, который сразу перестал шевелиться. Лоран удер-
живал его, навалившись всем телом. Через минуту он от-
пустил иглу.
— Готово. Можно оперировать. Давай скорее, в семь
я должен быть у друга.
352

IX
Служанка открыла дверь Пьеру и Майору, Фидель встре-
тил их в прихожей.
— А где же Лоран? Вы не вместе? — спросил он.
— Он придет прямо из больницы, — ответил Пьер. —
Познакомься, это Майор.
— Очень приятно, — сказал Фидель. — Вы не застави-
ли себя ждать. Я сказал Лорану — в семь часов, а сейчас
только четверть седьмого. Мы успеем поболтать.
— Вы так любезны, — улыбнулся Майор. — Мы могли
бы и на лестнице подождать.
Фидель принял это за милую шутку, рассмеялся, двое
друзей присоединились к нему, и хор замер на увеличен-
ном трезвучии.
— Проходите в гостиную, — пригласил Фидель.
Они так и сделали. Стены гостиной были оклеены кра-
сивыми обоями: зеленые апельсины на лиловато-фиоле-
товом фоне. Небольшой бар, тахта, столик, кожаные кресла.
— Хотите виноградного соку? — предложил Фидель.
— Только перебродившего и выдержанного, — уточнил
Майор. — Его еще иногда называют коньяком, а иногда
арманьяком, смотря в какой местности он производится.
— Вы много путешествовали, — заметил Фидель с вос-
хищением.
— Я... — сказал Майор.
Друзья, со стаканами в руках, расположились на тахте,
а Майор утопал в мягком кресле.
— ...видел океаны и моря, Новый Свет и Старый, спе-
рва Новый, из любви к новшеству. Старый — позднее, как
полагается. Я обрыскал земной шар, обшаривая карманы
своих ближних, и прожигал жизнь, вскрывал несгораемые
шкафы, на улицах сорил золотом, то бишь окурками си-
гарет с золотым ободком, носил пальто производства Рубе
и каждый день предвкушал новые чудеса.
— А кладбища видели? — спросил Фидель.
— Я их даже заполнял! — холодно сказал Майор. — Я мог
бы рассказать вам о красных могилах на Подветренных
островах. Красные они потому, что вырыты в глинистой
почве. Туземцы заворачивают своих мертвецов в саваны
12 Борис Виан
353

из листьев пандана и хоронят вечером, на восходе луны.
Женщины с обнаженной грудью поют песнь предков:
Оари мена
Оари мени Татапи ойра татапи
Аруу Аруу
Оари Мена Татапоу...
ну и так далее, я должен пощадить ваши уши, вы ведь,
надо полагать, христиане. А потом местный колдун зажи-
гает свечу и безмолвно склоняется перед ночным светилом.
— А надгробные камни у них есть? — спросил Фидель.
— Целые тонны камней, — заверил Майор.
— Обтесанные?
— Конечно, — сказал Майор.
— А в какой форме?
— В форме камней, — отрезал Майор и спросил: —
Когда же ужин?
— Э-э, — замялся Фидель, — может быть, подождем
Лорана...
— Так позвоните ему, скажите, чтоб поторапливался, —
воскликнул Майор.
— Э-э... да-да... — сказал Фидель. -— Сейчас.
Он встал и вышел из гостиной: телефон был в кабинете
отца. Майор, воспользовавшись его отсутствием, перепро-
бовал все напитки, какие только были в баре. Когда вер-
нулся Фидель, он уже снова как ни в чем не бывало сидел
в кресле.
— Ну что?
— Он задерживается, — объяснил Фидель. — К ним
только что привезли женщину: у нее подбиты оба глаза
и поврежден волосяной покров. Ее избил муж.
— А она что, сдачи дать не могла? — спросил Майор.
— Знаете, что она сказала Лорану? Говорит: «Не могла
я при малыше... Это бы дурно повлияло...»
— До чего же порой добродетельны эти женщины из
простонародья, — вздохнул Майор. Он икнул и, ничуть не
устыдившись, отнес икоту на счет своего глаза.
— Да, — сказал Фидель. — Она вела себя безупречно.
Лоран говорит, что освободится через четверть часа.
354

— Что ж, тем лучше, — кивнул Майор. — Так вот,
в Гренландии...
X
Ноэми и ее подружка вышли из кинотеатра. Только что
Манфред Карот принял смерть от руки безжалостных па-
лачей гораздо старше его. Глаза Ноэми были полны слез,
к тому же вывихнутая нога все еще болела.
Сгущались сумерки. Шел мелкий дождик, и вокруг фо-
нарей мерцали ореолы. Улица кишела автомобилями и тя-
желовозами на мехтяге, которые предназначены для тран-
спортировки продуктов питания.
XI
— ...И надо заметить, — продолжал Майор, — что в
полярном льду мертвецы не сохраняются свежими, а за-
мораживаются и становятся твердыми, как мясо в холо-
дильнике. Хотя в холодильнике оно замораживается без
всякого льда. Попробуйте-ка объяснить это явление.
— Вы сказали, что эскимосы кладут на могилы глыбы
льда, — прервал его Фидель. — А они не делают ледяных
памятников?
— Нет, — заявил Майор. — По той простой причине,
что могилы представляют собой не холмики, а углубления:
вырезается кусок льда, клиента укладывают в образовав-
шуюся яму и заливают водой, но не до краев.
— Вот как? Почему же? — спросил Фидель.
— Это легко объяснить законами физики, — ответил
Майор. — Воду получают растопив вырезанный кусок льда,
а ведь всем известно, что лед, когда тает, теряет в объеме.
— Но вода же потом замерзает, — не сдавался Фидель.
— Да, но ке забывайте о пингвинах.
— А! — протянул Фидель не понимая.
— Им все время хочется пить, — пояснил Майор. —
И не только им, — лобавил он с присущей ему скромнос-
тью и посмотрел на свой стакан.
Фидель наполнил его, и Майор заговорил снова:
13*
355

— Пьер, старина, позвони-ка Лорану — он, наверно,
уже кончил.
Пьер скрылся за дверью кабинета, и оттуда послышал-
ся его голос: он настойчиво уговаривал собеседника.
— Он не может прийти, — сказал наконец Пьер.
— Все возится с этой женщиной? — рявкнул Майор
и выругался.
— Нет, с ее мужем. У него сломаны два ребра, нос
и шейка бедра.
— Хорошо еще, что присутствие ребенка ее сдержива-
ло, — вздохнул Майор. — Да, — он повернулся к Фиде-
лю, — так вы завтра женитесь?
— Да, — подтвердил Фидель. — В мэрии...
— А как выглядит ваша невеста?
— Она красивая, — сказал Фидель. — Щеки у нее ро-
зовые, гладкие, как хорошо отшлифованный порфир, гла-
за — как две большие черные жемчужины, темно-рыжие
волосы уложены венком вокруг головы, грудь —- словно из
белого мрамора, и у нее такой вид, будто она ограждена
от всего мира изящной кованой решеточкой.
— Как образно! — воскликнул Майор; по спине у него
пробежал приятный холодок.
XII
И правда, Ноэми была очень красива, даже после того
как ее сшиб грузовик. Она упала, голова ее стукнулась о
мостовую, зубы щелкнули. Подружка закричала. Машина
«скорой помощи» задержалась, и пришлось отнести Ноэ-
ми на носилках в ближайшую больницу —- это оказалась
Отель-Дье.
По коридору сновали медицинские сестры с ведрами,
полными удаленных миндалин и аппендиксов, которые ас-
систенты хирургов выставляют за двери операционных. Две
молоденькие сестры перебрасывались, как мячом, кисло-
родной подушкой в красную и желтую полоску.
Ноэми все еще была хороша: те же яркие, красиво очер-
ченные губы, те же густые темно-рыжие волосы и прямой
носик, но глаза ее были закрыты.
356

XIII
— Ну хватит, — заявил Майор, — скажите ему, пусть
приходит немедленно, иначе я ухожу.
— Ладно, — ответил Фидель, — постараюсь уговорить
его. Надоел он со своими больными.
— ...Никак не могу, — сказал Лоран. — Только что
привезли девушку, ее сбил грузовик.
— Приходи, — настаивал Фидель. — Пусть кто-нибудь
еще ею займется.
— Послушай, — сказал Лоран. — Не хотелось бы... К то-
му же она очень красивая...
— Ну знаешь, — рассердился Фидель. — Довольно. Ты
выдаешь себя с головой. Постарайся, я тебя очень прошу.
— Ладно, — ответил Лоран, — но если этот осел Дю-
валь ее погубит, это будет на твоей совести.
— К столу! К столу! — закричал Майор.
XIV
И конечно, операция прошла благополучно, но только
не для Ноэми. Она умерла, и, так как в морге не было
свободных мест, ее родителям сразу позвонили и попро-
сили забрать тело домой.
Ее завернули в простыню, чтобы избавить родных от
тягостного зрелища, какое представляет пролом черепа, а
волосы вынесли отдельно. Их пришлось отрезать — уж
очень они были длинные.

МАРСЕЛЬ НАЧИНАЛ ПРОСЫПАТЬСЯ
I
Марсель начинал просыпаться.
Подручный из мясной лавки поднял выкрашенный в
оливковый цвет короткий железный занавес, который за-
гораживал верхнюю половину витрины. Поднятие сопро-
вождалось громким лязгом и скрежетом, но подручный
мясника умел свистеть еще громче, что он и сделал. Он
принялся высвистывать «Вальс Палавас, это песня для
вас...», занудливый, затасканный мотивчик, неоднократно
слышанный им по радио, которое крутило этот самый вальс
с утра до вечера длинными тоскливыми периодами.
После этого подручный мясника снял с окна трехствор-
чатую железную решетку, закрывавшую нижнюю часть мяс-
ной лавки, и спрятал ее в надлежащее место. Затем смел
рассыпанные с вечера опилки и принялся размеренно бить
баклуши.
Шаги хозяина в коридоре заставили его встрепенуться.
Он бросился к великолепному, купленному накануне но-
жу и начал остервенело водить лезвием по оселку1.
Хозяин меж тем приближался, прочищая горло отвра-
тительными звуками, которые издавал каждое утро. Это
был огромный черноволосый детина, довольно мрачный
и сильный, как буйвол, хотя вел свою родословную от пред-
ставителей рода человеческого.
1 Так на специфическом Мясниковском языке называется точиль-
ный камень, который, кстати заметить, не имеет ничего общего с ослом.
(Прим. автора.)
© Перевод на русский язык. М. Аннинская, 1998
358

— Ну? — спросил он. — Как нож?
— Продвигается, — ответил подручный, закрасневшись.
У него были короткие белесые волосы и курносый нос,
что придавало ему сходство с поросенком.
— А ну покажь!
Подручный протянул хозяину нож. Тот взял его в руки
и проверил лезвие на ногте.
— Дерьмо, — сказал он. — Кто учил тебя точить? Та-
ким барахлом и северокорейцу глотку не перерезать.
Он говорил так нарочно, чтобы позлить своего помощ-
ника, которого справедливо подозревал в революционных
симпатиях.
— А вот и нет! — возразил подручный. — Спорим?
И черт его за язык дернул! Хозяин мрачно посмотрел
и отрезал:
— Спорим!
Подручный слегка смешался и сделал робкую попытку
вернуть себе преимущество.
— Кинем на пальцах? — предложил он.
— Идет! — гогоча, сказал хозяин. И снова прочистил
горло.
Не в силах выдержать этого звука, подручный принял-
ся блевать в опилки.
II
Мистер Маккинли задумчиво чиркнул спичкой по ко-
жаной подошве своего левого башмака. Обе его ноги по-
коились на письменном столе, и ему пришлось сильно
наклониться, что пробудило застаревшие боли люмбаго,
заработанного на острове Ивожима.
В действительности мистер Маккинли носил совсем дру-
гое имя. Под личиной эксперта по экспорту скрывался
один из самых активных агентов АСС, американской сек-
ретной службы. Суровые складки на его энергичном лице
красноречиво свидетельствовали о том, что в случае необ-
ходимости он готов проявить максимум твердости.
Рука Маккинли небрежно упала на кнопку электриче-
ского звонка. Вошла секретарша.
359

— Пригласите мадам Эскубову, — сказал Маккинли на
чистейшем английском.
— Yes, sir, — отчеканила секретарша, и на эксперта
пахнуло Бруклином, отчего брови его нахмурились. Впро-
чем, он владел собой не хуже, чем император Хиро-Хито
своей империей, и сдержал эмоции.
Некоторое время спустя в кабинет вошла женщина. Она
была тучна и с виду таинственна. Ее голубые глаза, русые
волосы, пышное и соблазнительное тело выдавали идеаль-
ную исполнительницу тайных заданий самого деликатно-
го свойства.
— Hello, Пелагея, — коротко приветствовал ее Мак-
кинли.
Она ответила на том же языке, так что мы вынуждены
прибегнуть к переводу.
— Хочу вам поручить очень ответственное задание, —
продолжал Маккинли, переходя, как все американцы, пря-
миком к делу.
— Какое именно? — не меняя заданного тона ответила
Пелагея.
— Дело вот в чем, — сказал Маккинли, понизив го-
лос. — Из достоверных источников нам стало известно,
что видный французский политик господин Жюль М...
завладел сведениями, которые представляют для нас ис-
ключительный интерес. Речь идет о донесении Громи-
лина.
Пелагея побледнела, но ничего не ответила.
— М-м... — в некотором смущении продолжал Мак-
кинли. — Короче говоря, никто кроме вас этих сведений
добыть не сможет.
— Но каким образом? — шумно вздохнула Пелагея.
— Дорогая моя, — учтиво проговорил Маккинли. —
Ваши чары неотразимы.
Серебряный портсигар, пущенный рукой Пелагеи, уго-
дил ему в левую бровь. На коже выступили капельки кро-
ви. Маккинли продолжал улыбаться, только челюсти его
конвульсивно сжались. Он поднял портсигар и протянул
его Пелагее.
360

— Вы что, меня за шлюху держите? — сказала она. —
Я вам не Марта Ришар какая-нибудь, прошу об этом по-
мнить!
— Дорогая моя, — сказал Маккинли, — либо вы согла-
шаетесь, либо... — и он выразительно резанул ладонью по
кадыку.
— Я отказываюсь, — решительно заявила Пелагея. —
Он просто урод. Когда я поступала к вам на службу, было
специально оговорено, что моя верность Жоржу ни в коей
мере не пострадает.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Маккинли. — А как насчет
того розовощекого и белобрысого малого? По-моему, это
подручный из мясной лавки, что в Монпелье... Вы возите
его на такси, не так ли?
На этот раз удар попал в цель.
— Значит, вы все уже знаете, чудовище вы этакое, —
задохнулась Пелагея.
Маккинли галантно поклонился.
— И хотел бы знать еще больше. Именно поэтому
я и позволил себе просить вашей помощи.
— Спать с Жюлем М..., — пробормотала Пелагея. —
Какая гнусность! — по телу ее пробежала дрожь. Она
встала.
— Полагаю, больше нам нечего друг другу сказать, —
заключил Маккинли. — Через несколько дней агент Ф-5
свяжется с вами в Монпелье. Вы получите все необходи-
мые документы и, разумеется, кое-какое вознаграждение...
— Сколько? — тихо спросила Пелагея.
— М-м, — замялся Маккинли. — Вы получите пятьсот
тысяч наличными и еще пять тысяч долларов перечислят
на ваш счет, если операция пройдет успешно. На этот раз
руководство решило раскошелиться. Видите ли, дорогая
моя Пелагея, донесение Громилина чрезвычайно заинте-
ресовало президента...
III
Такси медленно тронулось с места. Это был старень-
кий «вивакатр» с полуглухим шофером за рулем.
На заднем сидении Пелагея нежно гладила короткий
ежик мальчишки-подручного.
361

— Котик мой... — сказала она по-русски. — Когда я
была совсем девочкой, у меня был маленький розовый по-
росеночек, свинячий детеныш... Его звали Пуласки. Ты
так на него похож.
Вдруг она помрачнела. Помощник мясника, придур-
коватый от природы, тупо молчал, позволяя себя гладить.
— Черт возьми! — тихо сказала Пелагея. — Я, кажется,
комплексую на почве воспоминаний, как эти поганки-аме-
риканки.
Такси подъехало к отелю, обычно дававшему приют
двум влюбленным.
— Послушай, — сказала Пелагея, собрав все свои по-
знания в области французского. — Ты... приходить... мой
голубок... взять ножик... перерезать мое горло. — И по-
русски добавила: — Не хочу я спать с этим уродом. —
Затем она снова перешла на французский: — Если ты меня
любишь, Голубчик, ты должен это сделать.
— А ты не из Северной Кореи? — неожиданно спросил
подручный мясника.
— О... Харбин... это совсем рядом, — сказала Пелагея.
— Тогда ладно, — сказал подручный. — Тогда так
и быть. С удовольствием.
Пелагея содрогнулась.
— Лучше, чтобы это сделал ты, мой розовый поросе-
ночек, — быстро проговорила она. — Пусть это будет
в Палавасе, где мы познакомились.
Она страстно его поцеловала, и шофер, смотревший на
них в зеркальце, едва не врезался в грузовик.
— Мы сделаем это завтра, — сказал подручный мясни-
ка. — Вернусь домой, наточу нож. Встречаемся на пляже
в девять.
Было третье сентября.
IV
— Хиловато, — сказал мясник. — Кишка у тебя тонка
ножи точить.
— А это мы еще посмотрим, — заносчиво парировал
подручный.
362

— И где же твой северокореец? — насмешливо под-
дразнил мясник.
— Будет, — сказал подручный.
Он ухватил покрепче оселок и принялся старательно
водить по нему ножом, высунув от напряжения язык. Мяс-
ник захохотал и сплюнул в опилки, прямо на жирную зе-
леную муху.
V
— Остановите здесь, — сказала Пелагея, похлопав шо-
фера по плечу.
Тот повиновался. Пелагея бросила ему две банкноты
по тысяче франков и вышла из машины. На ней была чер-
ная юбка и белая блузка с глубоким вырезом.
Шофер посмотрел ей вслед и прищелкнул языком.
— За такие деньги я и сам готов фаршировать ее каж-
дый Божий вечер, — сказал он с возмутительным циниз-
мом.
Широкими шагами Пелагея спешила к пляжу. Было
около восьми часов. Время от времени она оборачивалась.
Двое встречных мужчин остановились, заметив ее.
— Гм! — сказал один.
— M-да... — ответил другой.
Быстро вечерело. Пелагея направилась к пляжу Пала-
васа. Теперь она была совсем одна. Вот и место свидания.
Еще рано. Она упала на песок и стала ждать.
Он появился за ее спиной, тихий, как тень. Она почуя-
ла его присутствие.
— Мой розовый поросеночек, — нежно выдохнула Пе-
лагея.
Парнишка заметно нервничал.
— Не нравится мне все это, — проговорил он. — Хар-
бин вовсе не в Северной Корее, я смотрел по карте.
— Какая разница? — снова вздохнула Пелагея. — Все
что угодно, только не спать с этим типом. Давай поскорей,
Голубчик.
Он вспомнил, как делают парашютисты в кино. Кроме
того, его природная чистоплотность подсказала ему пра-
вильное решение.
363

— Зайди в воду, — сказал он. — А то заляпаем все
кругом.
Она зашла. Грубым движением он развернул ее, боль-
шим пальцем задрал ей нос, запрокинув назад голову. Нож
вонзился в мякоть. Всего одно движение.
— Черта лысого, — сказал он, вытаскивая нож. — Пусть
теперь хозяин попробует сказать, что эта штуковина плохо
заточена.
В черной воде у его ног лежал окровавленный труп.
— Эк я ловко, — пробурчал себе под нос юный мясник. —
Сказал — и сделал.
Что-то тяжелое ударило его в висок, и он упал как под-
кошенный.
Агент Ф-5 тихонько свистнул. Бесшумно подплыла лодка.
— Убрать все это, — распорядился он. — Малец изба-
вил меня от неприятной работы.
Помощник агента погрузил в лодку тело мальчишки-
мясника.
— Укол NRF1 и доставка на дом, — сказал он.
Затем он обшарил мертвое тело. Кровь из раны хлес-
тать уже перестала. Он подобрал нож и забросил его по-
дальше.
Кошелек. Пояс. Все это надо было разбросать. Помощ-
ник агента выволок тело на берег, чтобы его потом нашли.
Агент Ф-5 должен быть чист перед Маккинли.
Приглушенно заворчал мотор. Ф-5 сел в лодку, и лег-
кая посудина просела под его весом.
— Поехали, — сказал агент. — Есть еще работа.
И черный силуэт суденышка растворился в сумерках.
1 Non Remember Fluid, укол для потери памяти, разработанный аме-
риканской секретной службой в годы последней мировой войны. (Прим.
автора.)

МАТЕРИНСТВО
I
Когда Рене Ланстулье воспылал любовью к Клоду Пен-
далю, с которым до этого несколько недель состоял в пе-
реписке через журнал «Кино», он еще не догадывался, что
Клод — молодой человек. Друзья обменивались нежней-
шими посланиями. Они обожали одних и тех же кино-
звезд, занимались одним видом спорта, оба до страсти лю-
били танцы... Одним словом, идиллия, безоблачное небо.
Клод жил в провинции, в Париже появлялся редко, зато
прислал Рене свою фотографию. Волосы у него были длин-
ные, и Рене, введенный в заблуждение последней женской
модой, решил, что это девушка, провинциальная эманси-
пе, тайком от родителей обрезавшая косы. Но ведь фото-
графия, заметите вы, могла бы навести Рене на мысль...
К сожалению, в этой области он чувствовал себя не слиш-
ком уверенно и не решался делать какие бы то ни было
выводы. Эпистолярный роман тянулся довольно долго. По-
том случилось так, что оставленное Клоду скромное на-
следство вынудило его срочно приехать в столицу. Вне себя
от радости, Рене примчался на вокзал с букетом. Ожидая
увидеть девушку, он, разумеется, не узнал Клода. Но Клод,
тот хорошо знал, чего хочет. И как-то само собой вышло,
что друзья поселились вместе — такое нередко случается
в наше свободное от предрассудков время. Поначалу Рене
все же мучился сомнениями, но Клод уверил друга, что по
его разумению, равно как и по отзывам «Самди-Суар», в
Сен-Жермен-де-Пре не-гомосексуалистов просто не оста-
лось: ни во «Флоретт», ни у «Белой Тетушки», ни в «Мон-
тана»... И если мода находит такой широкий отклик в мо-
© Перевод на русский язык. М. Аннинская, 1998
365

лодежной интеллектуально-художественной среде, так на
то, без сомнения, имеются серьезные причины. Рене ма-
ло-помалу привык к своему новому положению, и вскоре
они с Клодом образовали прелестную чету педерастов, свя-
то хранящих исконно французские традиции верности
и конформизма.
II
Тихо и мирно текли их дни. Благодаря нежной заботе
Клода Рене Ланстулье жил как у Христа за пазухой. В доме
он поддерживал безупречную чистоту и порядок. А кроме
того был наделен природной склонностью к кулинарии и
с неусыпным рвением хлопотал по хозяйству. Клод тоже
оказался умницей и полученное наследство вложил в на-
дежное предприятие. Днем он ходил в присутствие, где,
как умелый кормчий, ловко вел свои дела — и неважно,
что на самом деле у него была не яхта, а автомобиль марки
«рено». К шести часам вечера он складывал в стопки свои
бумаги, запирал ящики и в блаженном предвкушении се-
мейного счастья спешил домой, где в чистоте и уюте, за
вязанием какой-нибудь пустяковины, ждал его Рене. По
вечерам, при свете лампы, они строили планы на будущее,
и сердце Клода таяло, когда с чувством, похожим на бла-
годарность, он листал очередной выпуск журнала «Кино».
III
Но вот со временем Рене начали одолевать приступы
непонятной хандры. Возвращаясь домой, Клод нередко за-
ставал друга в тоске и печали. Тот дулся, едва отвечал на
нежные знаки внимания и не слушал, когда Клод, изо-
щряясь в остроумии, живописал ему перипетии истекшего
дня. А то вдруг, отворачиваясь, вставал и, бросив друга в
гостиной, запирался в своей комнате. Поначалу Клод ни-
чего не говорил. Но однажды, когда Рене был особенно
скорбен, он дождался, пока тот выйдет, и последовал за
ним. Рене лежал на кровати, уткнув лицо в подушку. Же-
лая утешить друга, Клод коснулся его плеча и обнаружил,
что он плачет.
366

— Сокровище мое, что случилось? — спросил Клод.
— Ничего, — ответил Рене, всхлипывая.
— Что с тобой, моя радость? Что, золотко мое, сердеч-
ко мое?
— Не хочу говорить... — прохлюпал Рене.
— Скажи мне все, душечка, — не унимался Клод.
— Не могу...
— Ну же, мой нежный голубой цветочек, ну...
— Мне стыдно признаться, — выдавил Рене.
— Ну же, лапушка, откройся.
— Я бы хотел иметь ребенка, — признался наконец
Рене и снова зарыдал в подушку.
На лице Клода отразилось крайнее изумление. Может
быть даже, он немного обиделся. Ничего не ответив, он
поскорее вышел из комнаты, чтобы скрыть от Рене свою
боль.
IV
Начиная с этого дня жизнь четы пошла вкривь и вкось.
Пребывая в мрачном расположении духа, Клод завалил
несколько дел. Любовные отношения с Рене оставались,
как и были, противоестественными, но веселость с обоих
как рукой сняло. Клод долго колебался, пока в один пре-
красный вечер не принял наконец решения.
— Послушай, сердце мое, — сказал он однажды. — Коль
скоро ты не можешь иметь детей, давай возьмем кого-ни-
будь на воспитание.
— О! — выдохнул Рене, и лицо его засветилось от сча-
стья. — Неужели это правда?
Воодушевленный радостью друга, Клод утвердительно
кивнул.
— Кого бы ты хотел? Мальчика или девочку? — спро-
сил он.
— Девочку, — вдохновенно отвечал Рене. — Они такие
милые! И так любят свою мамочку!
— Решено, — сказал Клод. — Будет тебе девочка.
Рене бросился ему на шею, и они — впервые за долгое
время — провели чудесный вечер. Клод был на седьмом
367

небе и на следующий день блестяще справился с одной
мудреной операцией. Освободив себе вторую половину дня,
он отправился на поиски.
Вскоре обнаружилось, что не так-то просто взять де-
вочку на воспитание. Те, которых ему предлагали, были
чересчур малы; Рене, пожалуй, не сможет выкормить ма-
лютку, а ребенок, которого не кормила мать, так и оста-
нется тщедушным, это всякий знает. Дети беженцев все
были давно пристроены, садисты убивали их почем зря.
Дефицит, одним словом. Так и вернулся Клод домой с
пустыми руками, но другу своему пока ничего не сказал.
Целую неделю обивал он пороги и мостовые в надежде на
удачную находку. Наконец в комиссариате XIV округа ему
предложили худышку-малолетку с красивыми голубыми глаз-
ками и всклокоченными черными волосами.
— Это все, что у нас есть, — сказал полицейский ко-
миссар.
— Сколько ей лет? — спросил Клод.
— Семнадцать. Но больше четырнадцати никак не дашь.
— Это не совсем то, чего бы мне хотелось. Ну да ладно,
была—не была, беру.
По дороге домой он выяснил, как ее зовут; оказалось —
Андреа. Клод велел ей сказать Рене, будто ей всего четыр-
надцать. Он чувствовал себя не в своей тарелке от близко-
го соседства особы женского пола, но вообразил себе ра-
дость Рене и повеселел. Впрочем, Андреа была костлява,
резка в движениях и вполне могла бы сойти за мальчика,
если бы не две малюсенькие грудки, выпиравшие под ли-
фом платья.
— А это — спрятать, — распорядился Клод, указывая
на них.
— Как это? — не поняла Андреа.
— В резиновый бандаж утянись.
— У меня там и так почти ничего нет... — стала оправ-
дываться девочка.
— И то верно, — согласился Клод. — Но все равно
приятного мало.
— Тогда зачем вы меня удочерили, если я вам непри-
ятна? — возмутилась Андреа. — Я не навязывалась!
368

— Ладно, не дуйся. Я не имел в виду ничего дурного.
Вот погоди, приедем, Рене в тебе души чаять не будет.
— Это моя мама?
— Да, — сказал Клод. — Она очень ласковая.
Проезжая мимо светящихся витрин дорогой парик-
махерской, Клод подумал, не затащить ли туда Андрею,
чтобы привести ее в божеский вид. Потом решил, что не-
справедливо лишать Рене тихой радости причесывать де-
вочку, как ему вздумается.
Когда они подъезжали к дому, Клод еще раз напомнил
Андрее, сколько ей лет.
— Рене хотелось маленькую девочку, — сказал он. —
Тебе терять нечего, а маме приятно будет.
— Вы так любите мою маму, — с восхищением произ-
несла Андреа. — Только о ней и говорите всю дорогу.
Клод смахнул слезу умиления при мысли о том, как
будет счастлив Рене. Автомобиль затормозил у высокого
дома.
— Приехали... — сказал Клод.
— Какой роскошный домище! — ахнула Андреа. Бед-
няжка всего-то и видела за свою жизнь, что убогие подво-
ротни городских трущоб.
— Вот посмотришь, как тебе будет хорошо с нами, —
сказал Клод, тронутый вопреки собственному желанию,
волнением малютки. — А еще у нас есть лифт.
— Здорово! — воскликнула Андреа. — И даже ходит!
А платья у меня тоже будут?
— И платья будут, — подтвердил Клод, — но не забудь:
тебе четырнадцать... Придется поиграть в куклы.
— Ладно, — сказала Андреа. — Вид у меня, правда,
будет дурацкий... Но что поделаешь, надо чем-то жертво-
вать.
У нее был врожденный здравый смысл детища париж-
ских улиц.
V
Трудно описать радость Рене, когда Клод и Андреа пе-
реступили порог их небольшой квартирки. Рене с чувст-
вом облобызал крошку; затем, бросившись Клоду на грудь,
369

страстно поцеловал его в губы. Андрее лицезрела эту сцену
с некоторым изумлением.
«С ними все ясно», — подумала она. Вслух же произ-
несла: — А где моя мама?
— Это я, моя радость, — сказал Рене и, отпустив Кло-
да, сгреб Андрею в объятия и принялся ее ласкать.
— Понятно, — сказала Андреа, нимало не смутившись. —
А курочку мы кушать будем?
— Все, что захочешь, моя киска, мой мурзик, мой зай-
ка, — лопотал Рене.
Клод, слегка задетый количеством поцелуев, расточае-
мых Рене новоиспеченной дочурке, попробовал было по-
шутить, чтобы заглушить обиду.
— Какая еще курочка? Мало ты насмотрелась на мок-
рых куриц в твоей жизни?
Он намекал на то, что ее подобрала полиция. Андреа
засмеялась и рассказала об этом Рене; Рене тоже засмеял-
ся. На душе у Клода кошки скребли, но он находил пе-
чальную радость хотя бы в том, что лицо Рене светилось
восторгом.
VI
Жизнь втроем устроилась как нельзя проще. Было ре-
шено, что Андреа поселится в комнате Рене, а Клод оста-
нется в своей — как того требовали приличия. Возвраща-
ясь с работы, Клод всегда заставал Рене с малышкой за
каким-нибудь новым занятием. Андреа боготворила свою
новую маму, но по причине застенчивости, вполне объяс-
нимой у девочки ее возраста, звала ее «тетя Рене». Сам
Рене не мог нарадоваться на крошку. И нельзя не при-
знать, что с течением времени и благодаря заботам, кото-
рыми окружили ее приемные родители, Авдреа превратилась
в очаровательную, весьма аппетитную девицу со сверкаю-
щими глазами и лукавым ртом. Клод не смог долго скры-
вать истинный возраст подопечной, но открытие отнюдь
не обескуражило Рене; казалось, напротив, оно пришлось
ему по вкусу. И на Андрею посыпались подарки: то лак
для ногтей, то новая шляпка, то изящные туфельки и ней-
370

лоновые чулки. Жизнь ее стала сплошным праздником.
Когда под руку с Рене она отправлялась по роскошным
магазинам на улицу Руаяль или Фобур Сент-Оноре, то
редко кто из прохожих не оглядывался, сраженный ее гра-
цией и огневым взглядом. Воспитание девушки, которым
отродясь никто не занимался, было надлежащим образом
завершено, и грубоватая речь ее отшлифовалась в беседах
с новыми родителями. В довершение всего она обожала
кино, что еще прочнее скрепило союз трех любящих сер-
дец.
Теперь, когда возраст дочери был ему доподлинно из-
вестен, Рене без колебаний таскал ее по модным ателье и,
в частности, к Ди-Вору, с которым познакомился в Клубе
Сен-Жир-мен-где-Пьют. Присутствуя на примерках, он об-
наружил в себе склонность к художественному моделиро-
ванию женской одежды. Не раз, под чутким руководством
Ди-Вора он собственноручно укладывал дорогостоящие
складки на округлых бедрах своей приемной дочурки. В эти
минуты, в коротенькой кружевной комбинашке, она за-
мирала в окружении служащих ателье и, казалось, получала
величайшее наслаждение от того, что ее наряжают, точно
священную статую. Ди-Вор всячески подбадривал Рене, и
тот в конце концов всерьез увлекся этим занятием, отве-
чавшим его природным наклонностям. Вечером, чтобы раз-
влечь Клода, он рассказывал ему об уроках моделирова-
ния. Вскоре Рене купил себе все необходимое для кройки
и шитья и впридачу обзавелся толковыми учебниками. Те-
перь, вместо того, чтобы бегать по портным, он оставался
с Андреей дома, раздевал ее и примерял ей туалеты собст-
венного пошива. Сначала это приводило ее в восторг. По-
том она начала выказывать смущение и, когда Рене береж-
но стягивал с нее платье и нижнее белье, чтобы водрузить
на ее плечи одеяние из тяжелого атласа или муара, она
опускала голову, прятала в ладонях грудь и стыдливо сжи-
мала бедра. Правда и то, что Рене производил примерки
со все возрастающим удовольствием, и руки его подолгу
разглаживали складки на пышных формах приемного ча-
да. В один прекрасный день он не устоял и так красноречиво
поцеловал ее в губы, что девушка растерялась. Какое-то
371

грустное воспоминание из прежней жизни воскресло в ее
памяти, и она вернула поцелуй, да с таким жаром, что
Рене едва не лишился чувств. Не в силах остановиться,
они продолжали ласкать друг друга со все большей дерзос-
тью и, полчаса спустя, очнувшись от любовного экстаза,
с трудом разобрали, где чьи руки и ноги. Томный взор
Андреи доказывал, что занятие пришлось ей по вкусу. Рене
со своей стороны жаждал одного: начать все сначала, —
в чем с успехом убедил Андрею в последующие два часа.
Вести прежний образ жизни становилось все труднее;
по вечерам Рене все реже навещал Клода в его спальне,
приберегая пылкость чувств для Андреи. Общий уклад жиз-
ни и то обстоятельство, что девушка ночевала в комнате
Рене, облегчали преступную связь. Кроме того, Рене ра-
ботал теперь в мастерской Ди-Вора, который, видя в нем
преданного ученика, щедро делился секретами своего мас-
терства и ежемесячными доходами. Андреа сделалась ма-
некенщицей, поступила на работу к мадам Фланель, про-
славленной портнихе, и каждый день докладывала Рене
обо всем, что видела и слышала.
Рене не сумел утаить от Клода всех случившихся пере-
мен и своего окончательного преображения. Далекий от
понимания происходящего, Клод очень страдал, но ни моль-
бы, ни угрозы не могли заставить Рене отступиться от
решения жить своим трудом — с Андреей, разумеется. Ра-
зошлись друзья весной следующего года. И вот ведь воз-
мутительная вещь: процесс, возбужденный Клодом про-
тив Рене по обвинению в разрушении семьи, выиграл как
раз Рене. Более того, ребенка тоже оставили ему. Только
во Франции с ее шаткими моральными устоями на глазах
у всех могут твориться подобные безобразия.

ИМПОТЕНТ
I
В книжную лавку Клуба Сен-Жермен-де-Пре каждый
вечер заглядывал элегантный молодой человек, называв-
ший себя Орель Верхоян и числивший себя экзистенциа-
листом; из этого нетрудно сделать вывод, что временами
он страдал комплексом неполноценности, который стара-
тельно скрывал под изящно вышитой сутаной; он не упу-
скал случая, ежели таковой подворачивался, похлопать по
заднице смазливую девицу и похихикать с ней в вопроси-
тельно-восклицательном тоне с носовыми призвуками, как
делают все завзятые извращенцы. От своих родителей Орель
получал ежемесячное вспомоществование, что позволяло
ему почти ревностно продолжать учение и в то же время
не ударять в грязь лицом в Сен-Жермене, где косо смотрят
на тех, кто ничего не пьет. (Чтобы быть правдивым до
конца, следует добавить, что пить можно хоть что хошь,
хоть Перье, хоть сок самый безобидный, лишь бы приоб-
рести репутацию честного человека: алкоголизм нынче не
в чести; важно одно — пить, а что — не так уж и важно,
пусть бы даже и молоко.) Соответственно, Орель пил не
покладая рта и завязал дружбу с Луи Баруком, барменом,
личностью весьма к себе располагающей, чье отсутствие
по воскресным дням дружно оплакивали все завсегдатаи
книжной лавки. К сожалению, Луи время от времени тоже
нуждался в отдыхе. Отметим помимо прочего, что сестра
Луи, носившая имя Лизетта и слывшая большим мастером
по части причесок, тоже временами захаживала в бар; к
ней-то Орель и воспылал любовной страстью, что, воз-
можно, является истоком нашей истории. Впрочем, сдер-
© Перевод на русский язык. М. Аннинская, 1998
373

жанное молчание самого Ореля по поводу причин его бо-
лее чем странного поведения не позволяет нам делать на
сей счет сколько-нибудь убедительных выводов.
Итак, однажды вечером в книжной лавке Орель сидел
за стойкой на высоком зеленом табурете (из тех, что всегда
сломаны) и беседовал с Луи. Уже пробило одиннадцать,
суета поутихла, и они мирно смаковали «клубничное бур-
до». Этот коктейль готовится так же, как «Александра»,
только шоколадный крем надо заменить тем же количест-
вом клубничного мусса «Успех» от «Наследника Гийо».
А можно и так: одна треть сливок, треть коньяку и треть
клубничного мусса — все это смешать в шейкере с куском
льда, разлить по стаканам и поперчить, если так вам под-
сказывает внутренний голос. Сливки, правда, теперь боль-
шая редкость, поэтому Луи заменял их сладким сгущен-
ным молоком, что нисколько не портило божественного
напитка. Орель только что допил шестой стакан «клубнич-
ного бурдо» и с волнением во взгляде начал посматривать
на свою соседку. Это была восхитительная брюнетка с гла-
зами лани; не теряя ясности рассудка, она доканчивала
одиннадцатую рюмку коньяка и размышляла над тем, как
быть дальше, так как два ее спутника уже нализались в
стельку. Заметив, что страсть затуманила взор Ореля, Луи
счел нужным вмешаться.
— Мадемуазель Миранда...
— Да? — откликнулась красотка, которая звалась Ми-
рандой Щенийе.
— Позвольте представить вам одного из самых предан-
ных моих клиентов...
— Как, — возмутился Орель, — я изобрел тебе «клуб-
ничное бурдо», а ты даже другом меня не называешь?
— О, прости меня, — сказал Луи, — но мадемуазель
Миранда конечно же понимает, что я не стану представ-
лять ей незнамо кого.
С возрастающим трепетом Орель наблюдал декольте
своей соседки, когда та вдруг распрямила торс и корсаж
ее платья туго натянулся без видимых усилий с ее стороны.
— Добрый вечер, — сказала Миранда, обращаясь к Оре-
лю. — Вы пьяны?
374

Тот слегка опешил. Он-то думал, что держится молод-
цом, как и подобает взрослому мужчине.
— А что, заметно? — спросил он, дрогнув.
— Да вовсе нет, — отвечала Миранда. — Я совсем не
то хотела сказать. Просто эти двое уже пьяны, и я не знаю,
что делать. Вот я и спросила. — Она кивнула на своих
друзей.
— Короче говоря, — как всегда к месту вмешался Луи, —
мадемуазель Миранда спрашивает тебя, можешь ли ты про-
водить ее до дому.
— А у вас большая кровать? — поинтересовался Орель.
В Сен-Жермен-де-Пре за вольным словом в карман не
лезут, но в краску это никого не вгоняет.
— Ну конечно, — сказала Миранда, не меняя заданно-
го тона, — только это пустая затея. Я, знаете ли, абсолют-
но фригидна.
— Это как нельзя более кстати, — отозвался Орель,
силясь придать своему лицу выражение невинной дружес-
кой радости. — Ведь я импотент. Импотентней не бывает.
Луи слушал их с добродушной улыбкой и, увидев, что
дело пошло на лад, отправился обслуживать других кли-
ентов.
Орель тем временем разглядывал во всех подробностях
лицо Миранды. У нее был красивый матовый цвет кожи,
вздернутый носик и волосы до плеч, что противоречило
моде; рот был дурно очерчен, но вероятно, именно это и
делало его привлекательным. Орель видел, как она подхо-
дила к стойке, поэтому мог с уверенностью сказать, что
была она высока и стройна. В настоящий момент, рас-
сматривая ее длинные, тонкие пальцы, он обнаружил, что
они ничуть не нарушают целостности всего прелестно-не-
правильного ансамбля. Черпая силы в выпитом «клубнич-
ном бурдо», Орель отважился взять правую руку Миранды
и поднести ее к своим губам. Она не сопротивлялась.
— Вы представляете себе, какое это наслаждение, ле-
жать рядом в постели и ничего не делать? — спросил он.
— Разумеется, представляю, — сказала Миранда.
— Бок о бок... — продолжал Орель.
—- И совершенно без ничего... — подхватила Миранда.
375

— И не касаясь друг друга...
— Нет... все же немного касаясь... самую малость, —
поправила Миранда.
— Но при этом даже не целуясь... — развивал свою
мысль Орель.
— Ну нет! — возразила Миранда. — Целуясь без оста-
новки. А иначе не стоит и начинать. Что же, по-вашему,
если женщина фригидна, то ей и целоваться нельзя?
— Но на этом и остановимся... — убежденно заявил
Орель.
— Остановимся, — подтвердила Миранда.
Орель достал из своего стакана еще не растаявший ку-
сочек льда и зажал его в пальцах. Когда пальцы совсем
заледенели, он вытер их платком и взглянул на Миранду.
Между воротником ее костюма и мочкой уха оставалась
полоска голой кожи. К ней-то и приложил Орель свой
указательный палец. Миранда содрогнулась всем телом и
живо склонила голову к плечу, чтобы остановить руку Оре-
ля, которую тот с деланным усилием пытался высвободить.
— Вот любимое развлечение импотентов, — сказал
он. — Подумайте только, что я могу делать это с вами
везде и всюду.
Миранда настороженно посмотрела на него. Потом при-
тянула его к себе и влепила ему прямо в губы поцелуй из
разряда незабываемых: многоцветный и стереоскопичес-
кий, бархатистый, ароматный — одним словом, само со-
вершенство.
От Ореля не укрылось, что его интимная физическая
реакция на поцелуй нимало не походила на реакцию им-
потента, но, не желая мухлевать с достойной всяческого
уважения девушкой, он заставил себя вспомнить о Поле
Клоделе, в результате чего мгновенно успокоился. Жида
он решил приберечь для более ответственного момента.
— Ну что ж, — сказал Орель, — учитывая вашу фри-
гидность и мою импотенцию, мы с вами, кажется, нашли
единственно верный путь истинного сладострастия.
Он не был разочарован собственной фразой и оконча-
тельно уверился в ее неотразимости, когда Миранда, встав,
произнесла:
376

— Отведите меня домой...
Он поднялся, подал ей красное пальто и, проследовав
за ней до выхода, широко распахнул дверь.
— Счастливо оставаться, Луи, — крикнул Орель.
Стеклянная дверь водворилась на место, и последний,
кого Орель увидел, был Тони, завсегдатай клуба; он, как
обычно, сидел за столиком в полном одиночестве и ши-
роко улыбался, рассказывая сам себе истории не для по-
сторонних ушей, в ответ на которые он кивал головой с ви-
дом полного согласия.
II
— Остановите здесь... — сказала Миранда.
Такси затормозило. Орель расплатился, прибавил со-
лидные чаевые и догнал красотку в тот момент, когда она
входила в подъезд.
— Я живу на четвертом, — сказала Миранда.
— Это замечательно, — ответил Орель.
— Но вы в самом деле импотент, я надеюсь?
— Можете не сомневаться.
Он был намерен вести честную игру. Впрочем, Поль
Клодель еще никогда его не подводил.
Он прошел вслед за Мирандой в ее комнату. Там было
тепло. Она скинула пальто и туфли.
— Не хотите ли выпить чего-нибудь? Может быть, кофе?
— Я не смогу потом заснуть, — сказал Орель. — К тому
же еще разнервничаюсь.
— Тогда раздевайтесь и ложитесь, — сказала Миранда. —
Я сейчас.
Орель расшнуровал ботинки и задвинул их под кро-
вать, затем снял пиджак и галстук. Брюки он аккуратно
сложил и перекинул через спинку стула, сверху развесил
пиджак и галстук, потом рубашку, носки и трусы из сверх-
прочного материала. Больше снимать было нечего. Он ста-
рался не думать о Миранде, вследствие чего ему удавалось
сохранять приличия, хотя и в значительно увеличенных
пропорциях.
— Вы легли? — крикнула Миранда из ванной.
377

— Да, — откликнулся Орель, для наглядности забива-
ясь под одеяло.
Миранда вернулась в комнату. На ней была ленточка,
стягивавшая на затылке ее черные блестящие волосы. Орель
отметил плоский твердый живот, упругую задорную грудь
и бедра, изящно прикрытые на стыке треугольничком тща-
тельно ухоженного, черного каракуля.
В смятении Орель ощутил, что его сообщник не прочь
изобразить из простыни пляжный зонтик, и срочно вос-
кресил в памяти «Атласный башмачок».
Волшебство сработало; тент опал.
Миранда юркнула под одеяло поближе к Орелю.
Увы, на него это подействовало как электрический раз-
ряд. Ему и в голову не приходило, что у женщин может
быть такая нежная кожа. Он недовольно заворчал.
— Поцелуйте меня, — сказала Миранда. — Ведь целу-
ясь, мы ничем не рискуем. Я не хочу еще спать.
Отодвинувшись на безопасное расстояние, Орель роб-
ко чмокнул ее в щеку. В ответ она схватила его голову
обеими руками и припала губами к его губам. Орель по-
чувствовал, как верткий бесенок проник сквозь загражде-
ние его зубов, и принялся декламировать про себя начало
«Благовещения».
Это подействовало как холодный душ на его воспламе-
ненные чресла. Тогда он осмелел и начал отвечать на по-
целуи, заметив мимоходом, что если разобраться, так даже
лучше. И он отдался этому занятию с головой, предоста-
вив телу лежать спокойно.
Миранда тем временем придвигалась все ближе, и вскоре
ее твердые соски коснулись его груди.
Испытав от этого прикосновения острое наслаждение,
Орель тут же упрекнул себя в содеянном и в наказание
извлек из глубин памяти первые строки «Тесных врат».
Результат не замедлил сказаться, и даже чересчур силь-
но. Лучше было все же соблюдать градацию. Посему Орель
вернулся к Клоделю, помянул Эрве Базена, а Жида оста-
вил про запас.
Тут Миранда протиснула свою длинную ногу меж ко-
лен Ореля, и тот едва не испустил дух. Глухой к мольбам
своего хозяина, помощник восстал из мертвых.
378

Воистину за всю его жизнь перед Орелем не стояло
задачи труднее, чем это кропотливое дозирование Жида-
Клоделя. С превеликим трудом он вызвал к жизни «Нафа-
наила» и «Яства земные», добившись лишь временного по-
слабления.
Миранда нежно ворковала над ним.
— С ума сойти, до чего мне нравится спать с импотен-
том, — страстно шептала она, покусывая и тихонько целуя
беднягу в ухо.
Опьяненный таким приливом любви, Орель изо всех
сил старался быть на высоте и проявлять не больше сек-
суальности, чем трухлявый пень, но внезапный контакт
прелестного живота Миранды с его собственным свел на
нет смертоносное действие блестящей цитаты из «Фаль-
шивомонетчиков». Его верный скакун внезапно встал на
дыбы и сделал попытку самочинно занять то местополо-
жение, которое считал по праву своим.
Заметив это, Миранда вознегодовала.
— Послушайте, Орель, а я было приняла вас за серьез-
ного человека.
— Миранда, дорогая, — взмолился он, — я делаю все,
что в моих силах.
— Ну, знаете ли!.. В таком случае выпейте брому.
С этими словами она высвободилась из его объятий и
повернулась к несчастному предателю спиной. Оставалась
последняя надежда... Орель оживил в памяти «Жажду» гос-
подина Бернстейна и, мгновенно остыв, приготовился почти
чистосердечно защищать свою честь. Он придвинулся к
Миранде. Но увы, стоило его бедрам коснуться двух пле-
нительных полушарий, предназначенных для того, чтобы
смягчать варварское неудобство сидячего положения, во-
все не свойственного человеку, ибо он построен в длину
и создан жить лежа, — как его мятежный друг вздыбился
с новой силой.
Подозревая, что он смешон, Орель выполз из-под одеял
и встал с кровати. Миранда по-прежнему дулась.
— Радость моя, — сказал Орель с неподдельной ис-
кренностью, — я понимаю, сколь возмутительно мое по-
ведение. Клянусь вам, что действовал непреднамеренно.
379

После недавно постигшей меня печали я имел все осно-
вания полагать, что тело мое, равно как и мой рассудок,
восстанут против низменности заурядной физической люб-
ви. Сегодня вечером я уверился — и продолжаю верить, —
что самая возвышенная страсть, это та, что связывает фри-
гидную женщину и импотента. Вы фригидны; заслуга жен-
щины в том невелика по сравнению с борьбой, которую
вынужден вести мужчина против некоторых рефлекторных
реакций собственного организма, скрыть которые долж-
ным образом не в его власти. Отныне все мои усилия бу-
дут направлены на то, чтобы добиться известной вялости,
которая одна только сделает меня достойным ваших ласк.
Я покидаю вас: я не хочу, чтобы этот чудный вечер, отме-
ченный печатью непорочности, закончился отвратитель-
ным и безобразным соитием полов. Прощайте, Миранда,
я иду спасать нашу любовь.
Орель спокойно и с достоинством оделся. Миранда не
двигалась. Но когда он был уже в дверях, она села на кро-
вати. Ночник ронял теплые отблески на ее разметавшиеся
волосы и на грудь, которую она в своей невинной чистоте
даже не подумала прикрыть. Острые розовые оконечности
ее бюста, подобно нацеленным в небо громоотводам, не-
отвратимо притягивали к себе поцелуи. Две слезы выкати-
лись из ее глаз и сбежали по матовым щекам. Она попы-
талась улыбнуться.
— Орель, дорогой мой, я верю в вас, — сказала она.
Воодушевленный напутствием своей возлюбленной, Орель
бросился вон из комнаты и вскоре разбил себе в кровь
физиономию, потому что было четыре часа утра и реле
времени давным-давно отключило на лестнице свет.
III
Хирург в замешательстве почесал себе нос. Он считал,
что операция в некотором роде выходит за рамки нормы.
— Сударь мой, — сказал он Орелю, — должен вам при-
знаться, что то, чего вы от меня требуете, как-то не совсем
в порядке вещей. Вы великолепно сложены, — добавил
он, взвешивая на ладони обе части предмета их споров, —
380

и с помощью этого устройства смогли бы настругать кучу
детей.
— Доктор, — ответил Орель срывающимся голосом, —
на карту поставлено мое счастье.
— Но позвольте узнать, каким образом? — спросил хи-
рург, с сожалением выпуская из рук то, что он не решался
отрезать.
Орель натянул на себя трусы и брюки.
— Женщина, которую я люблю, мечтает о любви им-
потента.
Доктор почесал затылок.
— М-да, — произнес он. — Я, конечно, могу отчикать
вам все, что пожелаете, и вы потеряете способность к вос-
произведению. Но это не лишит вас внешних признаков
мужеской принадлежности и... как бы это выразиться...
вашей мужской гордости.
— О, — сокрушенно сказал Орель.
— Послушайте, — предложил хирург, — может, вам
выписать снадобье покрепче?..
— Ничто меня не берет, доктор. Даже Бернстейн.
— Ну тогда попробуйте белье из плотного эластика,
знаете, бывает такое...
— Хм... -— сказал Орель.
— Придумал! — воскликнул доктор. — Я знаю, что вам
делать. Перед тем, как идти к вашей пассии, найдите себе
крошку без вывертов и потренируйтесь с нею часок...
Орель задумался.
— Гениально! — сказал он. — Ради Миранды... я пойду
и на это.
IV
Миранда встретила его в облачении Боттичеллиевской
Венеры. Не хватало лишь раковины, да длина волос не со-
ответствовала оригиналу; в остальном сходство было со-
вершенным.
Орель только что трижды воспользовался услугами по-
кладистой милашки, чьи грубые инстинкты требовали са-
мой незамысловатой любви, и чувствовал себя вконец раз-
битым.
381

— Дорогой! — воскликнула Миранда, завидев Ореля. —
Неужели получилось?
Орель с готовностью прыгнул в постель и упал в объ-
ятия Миранды, которая искусным поцелуем довела его поч-
ти до обморока.
V
Проснулся он около одиннадцати утра, не чуя себя от
усталости. Рядом в постели никого не было.
В то же мгновение Миранда возникла в дверях ванной.
Тело ее было покрыто синяками. Она бросилась на Ореля:
— Любовь моя... — залепетала она. — Ты открыл мне
истинное счастье. Вставай, мы с тобой должны пожениться.
— Я... чего?.. — проговорил Орель.
— Я люблю тебя. Знаешь... — сказала Миранда и по-
краснела. — Знаешь, сколько раз ты любил меня сегодня
ночью?
Орель в недоумении затряс головой, а Миранда вытя-
нула перед собой обе руки.
— Раз, два, три... четыре... — принялся считать Орель
по мере того, как она отгибала пальцы.
На счет восемь он снова грохнулся в обморок. Перед
тем, как сознание совсем покинуло его, он услышал, как
Миранда сказала:
— Наконец-то сбылась моя мечта, и я выйду замуж за
импотента...
Что, в принципе, не так уж невозможно: их в Сен-
Жермен-де-Пре пруд пруди. И наша правдивая история
тому доказательство.

КУЛЬТУРНЫЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ
I
Адмирал налетел на Чарли, когда тот выходил из кафе
«Полбубал», где его можно найти почти ежедневно с пяти
часов вечера до двух ночи. Поскольку пробило лишь по-
ловину шестого, Адмирал очень удивился.
— А где же все? Разве они не там?
— Все на месте! — сказал Чарли.
— И One там? И Греко? И Анн-Мари тоже?
— Ну да... — ответил Чарли.
— Тогда я ничего не понимаю, — признался Адмирал.
— Садовая ты голова, — сказал Чарли. — Сегодня же
понедельник.
— А! — сказал Адмирал. — Ты, как всегда, в фильмотеку?
— Пошли вместе, — предложил Чарли. — Зря ты все
время отказываешься. Это очень познавательно. Это вы-
сокоинтеллектуальное развлечение, тебе понравится.
— Я слишком молод, чтобы умереть от удушья. Это
послужило бы дурным примером, — сказал Адмирал.
— Для начала тебе не мешало бы похудеть, — заметил
Чарли. — Так я тебя жду. Без четверти восемь у входа.
Надо прийти пораньше.
— А сейчас ты куда? — спросил Адмирал, машинально
пожимая руку Чарли и собираясь нырнуть в кафе.
— Хочу на всякий случай купить американский танк!
Чтобы наверняка прорваться!..
II
— Вы обязательно должны пойти с нами, — уверенно
говорил Адмирал. — Это чрезвычайно познавательно-куль-
© Перевод на русский язык. М. Аннинская, 1998
383

турное... в высшей степени интеллектуальное развлечение... —
он плохо помнил фразу, сказанную Чарли, поэтому для
пущей убедительности нечленораздельно замычал.
— О да, — подхватила One, — это должно быть очень
интересно. Вот только Астрюк обещал сводить меня се-
годня на «Подарки Деда Мороза»... С Эдвардом Г. Робин-
соном в главной роли. Не хотелось бы отказываться...
— Именно так, пренебрегая культурным развитием сво-
его интеллекта, и становятся тем, что называется обще-
известным словом...
— Каким словом? — нетерпеливо спросила One, трях-
нув светлыми, прямыми как палки прядями.
Ее парикмахер тратил по четыре часа в неделю, рас-
прямляя ей кудряшки; в дополнение к этому она питалась
лакричными палочками, надеясь, благодаря ассимиляции,
достичь желаемой прямизны волосяного покрова.
— Я уж и сам не помню!.. —• сказал Адмирал.
— Но что это за общеизвестное слово? — не унималась
One, демонстрируя сильный итальянский акцент и полное
отсутствие такта.
— Неважно, — смущенно ответил Адмирал.
— Вы меня убедили, — заявила One. — Я пойду с вами
и прихвачу с собой Джину.
— А это кто такая? — испугался Адмирал.
— Жаннетта, вы же ее прекрасно знаете. Моя кузина.
— Чарли говорит, надо прийти чуть пораньше, чтобы
занять места, — предупредил Адмирал. — Пусть приходит
ваша Джина. Вчетвером даже веселее.
III
— Жми сильней! — просипел Чарли.
— Не могу! — сдавленно выдохнул Адмирал. — При-
дется приподнять One. Ее кусают за ноги.
— Танк я не достал, у них не оказалось, — объяснил
Чарли. — Сумел раздобыть только жевательную резинку
с салицилатом. Бимановскую.
— Жуй скорей, а потом подыши вокруг... — посовето-
вал Адмирал.
384

От запертых дверей зала их отделяло метров пять. Пе-
ред ними в рукопашной схватке копошилась почти без-
молвная масса еще живого человеческого мяса. Время от
времени над толпой поднимался глухой стон, немедленно
перекрываемый стуком туго свернутых газет, которыми до-
бивали несчастных, потерявших сознание. Чтобы освобо-
дить пространство, бездыханные тела отправляли к выхо-
ду, передавая с рук на руки.
— Чего сегодня крутят? — спросила Джина, чьи губы,
по счастью, пришлись как раз напротив уха Чарли.
— «Черно-голубого ангела» Ватермана Апистона, с Мар-
лих Дитрен в главной роли. Только не повторяйте это вслух:
и без того полно народу.
Народ, впрочем, собрался своеобразный. В большин-
стве своем это были серьезного вида молодые люди с ежи-
ком на голове. Особы женского пола под лесбийской на-
ружностью скрывали полное безразличие к вопросам секса.
Почти все держали под мышкой какой-нибудь литератур-
ный, а то и экзистенциалистский журнал. Те, у кого не
было под мышкой журнала, испытывали чувство нелов-
кости и мало-помалу отступали.
— Слушай, Чарли, — сказал Адмирал, — может, нам
уйти?
Его ближайшая соседка — блондинка с золотистыми
косами, стянутыми на затылке двумя черными обувными
шнурками, с лицом без намека на косметику, в коротень-
кой, небрежно застегнутой зеленой курточке поверх двух
едва заметных намеков на бюст без бюстгальтера — испе-
пелила его взглядом. К счастью, металлическая цепочка
для часов спасла Адмирала от верной гибели, заземлив
разряд.
Вдруг толпа загудела, всколыхнулась, и двери зала, под-
давшись, раскрылись. А все потому, что Фредерик, пред-
водитель янычар, не выдержал натиска и отдал Богу душу
по ту сторону дверей. Первые ряды устремились в образо-
вавшийся прорыв. Адмирал ухватился за One; One отчаян-
но вцепилась ему в галстук. Чарли и Джина, подхваченные
новой волной, пихнули их вперед. Описав в воздухе за-
мысловатую кривую, One и Адмирал спланировали в сво-
бодное кресло. Потом все пятеро поудобней устроились на
13 Борис Виан
385

одном сидении, так как двинуться с места уже никто не
мог. Фильм должен был вот-вот начаться. Зрители были
повсюду: висели на занавесе, сидели на стенах, точно мухи,
гроздьями свисали с единственной колонны. Пятеро ка-
чались на люстре над головами Адмирала, Джины и Чар-
ли. Они пытались подтянуться и оседлать круглый стек-
лянный плафон. Адмирал поднял голову, но так ничего
и не увидел, потому что в этот момент люстра оборвалась.
IV
— Я принес вам цветов, — сказал Чарли.
One, Джина и Адмирал с трудом кивнули ему забинто-
ванными белоснежными головами. Их втроем положили в
одну больничную койку, как это принято в Сен-Жермен-
де-Пре.
— Интересный был фильм? — спросила Джина.
— Понятия не имею, — сказал Чарли. — В последний
момент его заменили «Уступинским ураганом» режиссера
Краковина-Брикустова.
— Черт подери! — сказал Адмирал. — Что же, ты так
нам и не расскажешь «Черно-голубого ангела»?
Человек на соседней кровати поднял руку, пытаясь при-
влечь к себе внимание. Слова он произносил с видимым
усилием.
— Я видел его... вчера... в кино-клубе... — выговорил он.
— Ну и что же?.. — оживились остальные.
— У них... у них сломался аппарат, — сказал человек
и стих навеки.
Пришла санитарка и накрыла ему лицо простыней.
— Вы, конечно, его тоже не видели? — раздраженно
спросил Чарли.
— Кого не видела?
— «Черно-голубого ангела».
— Почему же? Видела. Прежде чем стать санитаркой,
я билетершей работала. А «Ангела» этого я сто с лишним
раз смотрела.
— Ну и что же? — задохнулся Чарли.
— Да ну... — сказала бывшая билетерша. — Уж не пом-
ню, чего там было. Но только дребедень — страшная.
386

СМОТРИНЫ
В бассейне «Делиньи» мы постепенно все перезнако-
мились; по именам, разумеется, но церемониями никто
себя и не обременял: когда встречались мужчина с муж-
чиной, они спихивали друг друга в воду, когда встречались
мужчина и женщина, он вместо приветствия хлопал ее по
ягодицам, а когда женщина с женщиной, они обсуждали
купальник, ноги или целлюлит той из подружек, кото-
рая в данную минуту отсутствовала. В общем, все очень
мило.
Там собирались Кристиан-моряк, Жорж, демонстри-
ровавший нам такое хобби, какое его бабушке (равно как
и чьей-нибудь еще) и не снилось, One, которая по мере
раздевания становилась все эффектнее, Мишель-архитек-
тор и Мишель-полосатые плавки, долговязая Иветта с че-
люстью-бампером (по выражению архитектора, питающе-
го пристрастие к сравнениям в эллинистическом стиле);
кроме того: Клод Лютер, отрывавшийся от игры на клар-
нете только для того, чтобы поупражняться в дзюдо или
подставить обнаженное тело солнцу, Николь, Максим, Ро-
лан и Усач, поросший слоем густых черных волос поверх
солидного слоя сала... одно слово — мафия.
Еще был один, который почти никогда и не появлял-
ся — Кристиан Кастапьош, сердцеед. Приходи он чаще, у
него, понятие», давно изъяли бы масло от загара. Мы его
жуть сколько потребляли, до того доходили, что заправля-
ли им помидоры, которые таскали у One и красавчика Жи-
ля, первого тутошнего соблазнителя (я о нем раньше не
упомянул исключительно из зависти).
© Перевод на русский язык. И. Радченко, 1998
13"
387

Самое лучшее время было в будни утром, часиков в
полдесятого — десять. Народу не слишком много, есть мес-
то позагорать и вода чистая.
В тот день как раз мне удалось встать пораньше. При-
хожу я и, кого бы вы думали, вижу?.. Голубчика Кастапьо-
ша в желто-лиловых плавках.
— Привет!.. — говорю я ему. — Решился?
Он весь белый-беленький. Я и Мишель на него с пре-
зрением смотрели.
— Ага, — отвечает Кастапьош эдак заговорщически. —
На разведку вышел.
— Ты что, никогда раньше не был? — спрашивает Ми-
шель.
— Никогда, — отвечает Кастапьош. — Я, знаешь, днем
работаю.
Чем занимался Кастапьош, так и осталось тайной. Од-
ни утверждали, что он работает ночным портье в отеле
«Макрополис», другие — что состоит в связи с некой ма-
демуазель Лоран, наиболее осведомленные уверяли, что
он палец о палец не ударяет. Короче, мне об этом ничего
не известно.
— Глянь-ка, — говорит мне тут Мишель, — складнень-
кая.
Гляжу. Каковое занятие и составляет главное развлече-
ние в «Делиньи». Весьма достойные объекты попадаются.
Мишель, когда видит стоящий, переворачивается спиной
к солнцу — от застенчивости. На этот раз он остался ле-
жать брюхом вверх. Ничего объект, но не сногсшибатель-
ный.
— Недурно скроена, — вставляет Бизон-младший.
— Погодите, ребята, — заявляет Кастапьош. — Не скру-
чивайте себе шеи понапрасну. Завтра не такое увидите.
Мы пропускаем мимо ушей, но он не унимается, отво-
дит меня в сторонку.
— Послушай, — говорит, — ты же знаешь, у меня нет
от тебя секретов.
— Естественно, — отвечаю, — у меня тоже.
— Я собираюсь жениться, — говорит. — Но сначала
я хочу привести ее в бассейн.
388

— Ты что ж, помолвлен? — спрашиваю.
— Прежде, чем принять окончательное решение, не-
весту надо непременно привести в бассейн, — повторяет
Кристиан. — Только тут можно узнать, как она на самом
деле сложена.
— Так ты помолвлен?
— Гм.. гм... — отвечает. — Возможно.
С тем он поднимается и уходит.
— Я, — говорит, — ребята, работать пошел. До завтра.
Ушел. Белый, ну совершенно. Не играет роли, завтра
мы как следует повеселимся. Хватаю Мишеля и Бизона-
младшего за руки.
— Ребята, — говорю, — завтра Кастапьош пассию свою
приведет. Надо что-то сделать.
— Жиль!.. — отвечают они в один голос.
На этом месте One приоткрывает глаза. Они тут с Жи-
лем немного перемешались, и маслом от нее арахисовым
разит несносно. Извлекаем Жилево ухо, а ей на голову
вывернутую пляжную сумку натягиваем, чтоб не рыпалась.
— Что надо? — спрашивает Жиль.
— Требуется твоя помощь.
Он, дьявол, и в самом деле сложен, как ангел. В «Де-
линьи» силачей полно: ходят, мускулами играют, на руках
разгуливают, одним мизинцем дюжину трещащих сорок
поднимают. Жиль от них выгодно отличается. В плечах
широк, в бедрах узок, фигура прямо точеная. А видели бы
вы загар: Дону Биасу, саксофонисту с закрученными уса-
ми, до него далеко.
— Я готов, — говорит Жиль.
— Надо у Кастапьоша кралю его увести, — говорит Би-
зон-младший.
— Какова из себя? — спрашивает Жиль.
— Завтра увидим, — говорит Мишель. — Ну что, идет?
— Идет! — отвечает Жиль.
One пытается протестовать, он укладывает ее на спину
и впрыскивает ей в нос пузырь лунной амбры. После чего
идем мокнуться.
На другой день мы все, как один, на месте в полной
боевой готовности. План действий тщательно разработан.
389

Появляется Кастапьош в черных очках, которые ему
кузен из Америки привез. А под руку с ним брюнетка,
собой недурна.
Расходятся, направляются к кабинкам. Кристиан нас
заметил и покровительственно кивает. Тут Мишель встает,
идет ему зубы заговаривать, а пташка между тем исчезает
в раздевалке.
Мишель бесподобен. Продержал Кристиана все время,
пока девица переодевалась. Она выходит; нам отсюда вид-
но, как Кристиан ее Мишелю представляет, Мишель ведет
ее к нам, а Кристиан наконец отправляется переодеваться.
Вот она, лапочка.
— Познакомьтесь, Инее, вот наши друзья, — говорит
Мишель. — Ребята, это Инее Барракуда-и-Альварес.
Мы — сама любезность, усаживаем ее между Жилем и
Жоржем. Жоржу полагается ее смешить, Жилю — охму-
рять.
Все идет, как по маслу. Кристиан еще не вышел из
раздевалки, а Жиль уже увлекал Инее за руку в сторону
бара.
Выходит Кристиан.
— Где Инее? — спрашивает.
— Ах! — отвечает одна из девушек. — Она в раздевалку
вернулась за булавкой. Купальник не держится.
— Ну, поздравляю, — говорит Кристиану Жорж, — она
восхитительна.
Кристиан — нос кверху, напыжился весь.
— Повторяю, — говорит, — прежде чем жениться, де-
вушку непременно надо в бассейн привести. Тут и узна-
ешь, чего она стоит.
Мы ему всякие байки рассказываем, а время идет, не-
заметно так. Кастапьош беспокоиться начинает.
— Что она там делает? — спрашивает. — Схожу за ней.
— Не стоит, — останавливает его Мишель. — Вот она
сама.
Жиль обнимает ее за талию. Оба мокрые, она, похоже,
ступает не очень твердо. Идут в нашу сторону, но не к нам:
проходят мимо по краю бассейна. Она исчезает в кабинке.
— Пойду к ней, — говорит Кастапьош.
390

— Да что ты в самом деле, — останавливает его Ми-
шель. — Она же за расческой.
Жиль тоже шмыгнул в раздевалку, но Кастапьош, все-
цело занятый Инее, его не заметил. Появляется Жиль, оде-
тый, следом Инее. Встречаются перед ее кабинкой.
Боже! Ну и поцелуй!..
Удаляются.
— А! — задыхается Кристиан. — А! Невероятно!..
— Не сердись, — говорю.
— Как же так? — кричит Кастапьош. — Девушка из
прекрасной семьи!.. Я на ней жениться собирался!..
— Я тебе все объясню, — говорю я ему. — С бассейном
это ты здорово придумал. Но надо было тебе самому шку-
ру подзолотить да физкультурой подзаняться.
— Зачем?
— Знаешь, что она мне сказала? — спрашивает Ми-
шель.
— Что? — говорит Кристиан.
— Она мне сказала, что перед тем, как выйти замуж,
надо обязательно сходить с женихом в бассейн. Только тут
можно узнать, как он на самом деле сложен.

АПРЕЛЬСКИЕ ПОДРУЖКИ
I
В пятницу, первого апреля, Гузен вдруг почувствовал,
что для него началась полоса сплошных удач. С утра он надел
свой лучший костюм в овальную коричневую клетку, повя-
зал фильдекосовый галстук и всунул ноги в ботинки с узким
носком, которые так звучно стучали по тротуару. Выйдя
из дома, он прошел пятьдесят метров и тут увидел, как
очаровательная девушка поскользнулась на каком-то не-
потребном предмете, брошенном посреди дороги одним
злонамеренным арабом. Гузен помог ей подняться.
— Благодарю вас, — сказала девушка, обворожительно
улыбнувшись.
— Постойте, я надену темные очки, — тонко пошутил
Гузен.
— Но зачем? — искренне удивилась она.
— Солнце здесь ни при чем, ослепляет ваша улыбка.
— Меня зовут Лизетта, — представилась девушка, оце-
нив комплимент.
— Могу я предложить вам что-нибудь для поднятия
настроения?
— О! — сказала она, покраснев, и сердце Гузена заня-
лось жарким пламенем.
Тогда он повел ее к себе, и в течение нескольких дней
они отдавались всем доступным земным радостям. А во
вторник, пятого апреля, она сказала:
— Завтра мой день рождения.
— Радость моя! — сказал Гузен.
И на следующий день подарил ей очаровательный фла-
кон духов стоимостью восемнадцать франков.
О Перевод на русский язык. М. Аннинская, 1998
392

II
Когда в пятницу, восьмого апреля, Гузен выходил из
метро, его пребольно толкнул и едва не сшиб с ног какой-
то тип. Гузен схватил наглеца за шиворот. Тот извивался
и пытался вырваться. И вдруг Гузен заметил у него в руках
дамскую сумочку и понял, что дело не чисто. Вскоре по-
доспела сама дама, молодая и соблазнительная, и потре-
бовала объяснений. Полицейский арестовал вора, поздра-
вил Гузена и вернул сумочку владелице.
— Ах, сударь, — сказала дама, в замешательстве от из-
бытка благодарности, — вы спасли мне больше, чем жизнь.
Как выразить вам мою признательность? Что я могу для
вас сделать?
— Позвольте просто полюбоваться на вас... — откро-
венно сказал Гузен. — Больше мне ничего не надо...
В этот момент он получил по спине чемоданом: какой-
то угрюмый носильщик грузил багаж клиента с Лионского
вокзала. Гузен вслух выразил желание найти для любова-
ния более спокойное место. Дама согласилась, и они по-
шли в вышеозначенное место выпить по стаканчику за
знакомство. После вышеуказанного стаканчика последо-
вал другой, а потом они несколько раз повторили. В ре-
зультате многочисленных повторений дама потеряла вся-
кий стыд. Посему Гузен отвел ее к себе и предавался с ней
плотским утехам при всяком удобном случае. Ведь с Ли-
зеттой они полюбовно расстались еще накануне, и теперь
сердце и все члены его были свободны.
Новая пассия звалась Жозианой и была одарена на ред-
кость выразительными задними полушариями.
Во вторник, одиннадцатого числа, она сказала Гузену:
— Завтра у меня день рождения.
— Куколка моя! — сказал Гузен.
И подарил ей на следующий день восхитительную без-
делушку — маленького перламутрового поросенка, кото-
рый обошелся ему в девятнадцать франков.
III
В пятницу, пятнадцатого апреля, Гузен садился в такси
(ему все же пришлось расстаться с Жозианой, которую
393

призвала к себе в провинцию зловредная, но щедрая те-
тушка), как вдруг в его руку вцепилась очаровательная мо-
лодая особа. Она была рыжеволоса и тяжело дышала от
быстрого бега.
— О сударь... Сударь... — залепетала она. — В какую
сторону вы едете?
— В сторону Терн, — ответил Гузен, разглядывая собе-
седницу.
— Пожалуйста, возьмите меня с собой! Я опаздываю!
— Ну конечно! — воскликнул Гузен, которому нельзя
было отказать в галантности.
Особа села в машину, и тогда Гузен, немного волнуясь,
спросил ее:
— Скажите, ваш день рождения приходится на девят-
надцатое апреля, не так ли?
— Откуда вам это известно? — удивилась спутница.
Гузен принял смиренный вид и просунул руку ей под
юбку.
— Позвольте вам помочь, — сказал он, — у вас чулок
перевернулся.
Несколько минут спустя такси поменяло направление,
и все закончилось сценами, запрещенными для лиц, не
достигших шестнадцатилетнего возраста. Зрелище, одна-
ко, пришлось бы им по вкусу, взгляни они на него хоть
одним глазком.
IV
Двадцать второго апреля, которое снова оказалось пят-
ницей, Гузен спускался по лестнице. На втором этаже он
повстречал миниатюрную сильфиду с горящими как уголь
глазами. Похоже, она заблудилась.
— Простите, сударь, — проговорила нимфа, — вы слу-
чайно не доктор Клюпитцик!
— Нет, — сказал Гузен, — доктор живет на третьем.
— Я была на третьем, звонила, но никто не открывает.
— Может быть, я вам помогу? — сказал Гузен. — Кста-
ти сказать, ваш день рождения наверняка будет двадцать
шестого числа этого месяца.
394

— А вы что, прорицатель? — юная особа была не на
шутку заинтригована.
— У меня нюх, — сказал Гузен.
Он почувствовал, что удача по-прежнему сопутствует
ему, и добавил:
— Кроме того, у меня весьма обширные познания в об-
ласти анатомии. Так что я весь к вашим услугам.
— Но как же... — заколебалась красотка, — не могу
ведь я раздеваться прямо на лестнице.
— Я живу на четвертом, — сказал Гузен.
Как раз накануне рыжеволосая подружка вернулась к
мужу, и Гузен снова был свободен. Вследствие чего он три
часа кряду демонстрировал прелестной блондинке техни-
ку пальпации, от которой та пришла в такой восторг, что
задержалась у него на несколько дней. К несчастью, в чет-
верг пришла пора расставаться.
А в пятницу, двадцать девятого, в восемь часов утра,
Гузен еще лежал один в постели, когда позвонили в дверь.
Он встал и пошел открывать. На пороге стояло обольсти-
тельное создание в возрасте от двадцати до двадцати четырех
весен.
— Я принесла вам почту, — сказало создание.
Гузен припомнил, что консьержка и впрямь собира-
лась на недельку сдать дела племяннице.
— Так вы Аннетта? — спросил он. — Ну тогда заходите,
выпьем что-нибудь по случаю знакомства.
— С удовольствием, — согласилась она. — А вы куда
обходительней, чем доктор Куплитцик.
— Как можно не быть обходительным с такой очаро-
вательной девушкой? — воодушевленно признался Гузен.
И взял ее за руку.
Десять минут спустя гостья вынуждена была раздеться:
от слишком крепкого напитка ее бросило в жар.
Сгорая от страсти, Гузен вожделенно шарил глазами
в пушистых местечках, выискивая, куда бы припасть губа-
ми. Недюжинные силы проснулись в нем.
— Вы, конечно же, родились в апреле... — пробормотал
он, пока она устраивалась у него на коленях.
395

— Почему в апреле? — удивилась Аннетта. — Вовсе
нет. Я родилась семнадцатого октября.
Гузен побледнел:
— Как октября?
И золото превратилось в презренный свинец. Гузен так
и не сумел дойти до победного конца, поскольку орудие
победы предательски выпало из его рук. Он остался один-
одинешенек на бесславном поле брани, меря гневным взгля-
дом коварного изменника. А на лестнице стихал возму-
щенный стук звонких каблучков.

УБИЙЦА
Тюрьма была как тюрьма: невзрачная глинобитная ха-
лупа, крашенная в желто-тыквенный цвет, с крышей из
листьев аспарагуса и бесстыдно вздыбленной трубой. Сто-
яли далекие, незапамятные времена. Повсюду валялись
булыжники, морские раковины, аммониты, трилобиты, ста-
лагмиты и сальпингиты, оставшиеся от ледникового пе-
риода. В тюрьме кто-то громко и неразборчиво храпел,
делая время от времени паузы. Я вошел внутрь.
Разлегшись на нарах, там спал человек. Он был в голу-
бых трусах и шерстяных наколенниках. На левом плече
красовалась татуировка: монограмма К. И.
— Ойо-йо-йо! — выкрикнул я ему в самое ухо.
Вы скажете, что я мог бы выкрикнуть что-нибудь дру-
гое, но он все равно спал и не мог слышать. Как бы там
ни было, мой крик его разбудил.
— Гр-р-р! — сказал он, прочищая горло. — Какой кре-
тин открыл дверь?
— Это я, — сказал я.
Разумеется, мои слова мало что ему объяснили; но и вы
не рассчитывайте узнать больше.
— Раз вы признались, значит вы виновны, — заявил
детина.
— Но ведь и вы виновны, — сказал я. — Иначе не си-
дели бы в тюрьме.
Трудно противопоставить что-либо моей дьявольски креп-
кой диалектической логике. В довершение всего через окон-
це вдруг вошла красно-белая ворона и, обойдя каморку
© Перевод на русский язык. М. Аннинская, 1998
397

семь раз, ретировалась. Теперь, десять лет спустя, я все еще
задаюсь вопросом, имело ли ее появление какой-либо смысл.
Внезапно притихнув, пленник взглянул на меня и по-
качал головой.
— Меня зовут Каин, — сказал он.
— Читать я умею, — ответил я. — Так что же там за
история с гласом Божиим?
— Не было никакого гласа! Это все Иван Одуар наплел.
— У Одуара глаз — алмаз. Уж ежели чего скажет, то не
в бровь, а в глаз.
Он так и прыснул.
— Ух! Ну и насмешил!
Я зарделся от скромности.
— Вы, поди, хотите знать, с чего это я вдруг укокошил
Авеля? — спросил Каин.
— Бог ты мой!.. — растерялся я. — Честно говоря, га-
зетная версия кажется мне малоправдоподобной.
— Все газетчики один другого стоят, — продолжал Ка-
ин. — Брехуны и все такое прочее. Им талдычишь-талды-
чишь, а они ни хрена тебе не секут; потом и сами разо-
брать не могут, чего накалякали, потому что пишут как
курица лапой. А там еще редактор от себя добавит, да на-
борщики намудрят. Вот и выходит не пойми-не разбери.
— Итак, — сказал я, — что же было на самом деле?
— С Авелем-то? Да мразь она распоследняя.
— Она? — изумился я.
— Именно она, — подтвердил Каин. — А чему тут удив-
ляться? Может, вы еще изобразите Поля Клоделя и ска-
жете, что знать не знаете о пристрастиях Андре Жида —
это после того, как четыре года с ним переписывались?
— Уж не за эти ли пристрастия Жиду Шнобелевскую
премию дали? — спросил я.
— За них, конечно! — сказал Каин. — Но я вам расска-
жу все по порядку.
— А стражник нам не помешает? — осведомился я.
— Да нет! — сказал Каин. — Он уж понял, что меня
отсюда калачом не выманишь. А чего мне делать на воле-то,
когда там педик на педике и педиком погоняет?
— Это точно, — согласился я. — Что правда, то правда.
398

— Так вот, — продолжал Каин, поудобней устраиваясь
на жестких досках, — когда это было, сами знаете. Мы
с Авелем тогда ничо, ладили. Только я, сами видите, во-
лосатый весь...
Каин в самом деле был покрыт густой черной шерстью,
здоров как бык и сложения атлетического — ни дать ни
взять кетчист под сто кэ-гэ.
— ...весь волосатый, — продолжал Каин. — Так что
девки меня любили, не давали скучать по воскресеньям.
А брательник мой, он из другого теста был...
— Это вы про Авеля? — спросил я.
— Про него самого. Кажись, он и брат-то мне был лишь
наполовину, сводный то есть. Видел я фотографии того
змия... Тоже педрило еще тот... Ну в общем, похожи они
как две капли воды. Не удивлюсь, если выяснится, что
мамашка моя шастала по кустам с этим извращенцем не-
доделанным... Поразвлекаться, видать, была не дура. Авель,
может, и не виноват вовсе, что таким уродился. Короче,
похожи мы с ним не шибко были. Волосики у него белень-
кие-беленькие, до одурения, и сам весь беленький такой,
смазливенький — красавчик, одним словом. Но духами
вонял, падла, так что американская вонючка на месте бы
сдохла. Пока мы еще молокососами были, все ничего: ну,
играли — в воров и жандармов. И ничего такого даже в
мыслях не было, сами понимаете. Это уж потом началось.
Спали мы в одной кровати, день деньской все вместе бы-
вало торчим — даже хлебали из одной миски. В общем, не
разлей вода. Он мне вроде как заместо дочки был, так вот.
Я его холил-лелеял, даже волосики эти его белые расчесы-
вал. Мы друг дружку не обижали.
Каин замолчал и с отвращением фыркнул.
— Скажу без утайки, — продолжал он, — этому гаде-
нышу ужас как не понравилось, когда я за красотками раз-
ными начал ухлестывать. Только он показать боялся. Я ду-
мал: время придет — сам научится. Предложил ему пару
раз, давай мол подыщу тебе какую-ни-то, да перестал по-
том. Сразу видать, что нисколько его это не интересова-
ло... Он не очень-то развитой был, ни в какое сравнение
со мной не шел...
399

— Да-да, — согласился я. — Об этом все говорили от-
крыто. За это-то все вас и осуждали. Ведь вы были куда
сильнее.
— Меня же еще и осуждали! — воскликнул Каин. — Да
ведь он вел себя как последняя скотина, подонок этот!
— Не горячитесь так, — сказал я.
— Ладно, — уже спокойнее сказал Каин. — Теперь слу-
шайте, что он сделал. Время от времени я просил его: «Слу-
шай, Авель, у меня сегодня куколка одна в гостях, слинял
бы ты на часок-другой да оставил бы мне койку». Ну он,
ясное дело, уходил и возвращался через два часа. Я все это
по вечерам проделывал, знаете, чтобы соседи языком зря
не трепали. Короче, уходил он, когда темно уже было, а
краля моя очередная, как завидит, что он умотал, — юрк
на его место. Когда темно, все, знаете, шито-крыто...
— Должно быть, это не слишком приятно для него бы-
ло, — предположил я.
— Да бросьте вы! — запротестовал Каин. — Я готов был
то же самое для него сделать!..
И он разразился бранью.
— Ну падла, ну мразь! — заключил он. — Вот однажды
я ему и говорю: «Иди, Авель, погуляй, жду я тут одну». Он
свалил, а я сажусь ждать. Входит наконец девица. Я сижу
как сидел. Она ближе — и давай меня обрабатывать... Пред-
ставляете? Я смотрю, что-то она вроде не шибко расто-
ропна. Запалил я свечу... и кого же вижу? Субчика этого,
моего брательника... У! Я чуть копыта не отбросил прямо
на месте...
— Вмазать ему надо было как следует, — не выдержал я.
— Ну, а я что сделал? — сказал Каин. — И вот чего из
этого вышло. Может, правда, малость перестарался... Но
сами посудите... Нет, на дух я не переношу этих лидеров!

ПЕНСИОНЕР
I
Чтобы выйти из лицея, вы проходили корпус младших
классов и высокую серую стену, окружавшую двор стар-
ших. У стены росли деревья. Земля была покрыта шлаком
(не путать со злаком, щелоком и жмаком), который здо-
рово скрипит, если на него ступить подбитым гвоздями
башмаком.
Лагриж, Робер и Тюрпен (которого, в зависимости от
настроения, звали то Тюрбаном, то Чурбаном) неслись к
выходу. Высокая решетка лицея выходила в устланный зам-
шелыми плитами переулок, который вел к скверу со сквер-
ными платанами, отделявшему его от проспекта Императ-
рицы.
Менее взыскательные ученики довольствовались игрой
в шарики в сквере, который они находили как нельзя бо-
лее подходящим для треугольника, кружка и других фигур,
которые в чести у поклонников этого благородного спор-
та. Но Лагриж, Робер и Чурбан отдавали предпочтение
пенсионеру.
Этот старый пень-пенсионер ходил с резной тростью,
в выцветшей шляпе и старом пальто, передвигался он скрю-
чившись, вместо волос имел слипшуюся мочалку непри-
стойного цвета.
Верный своим привычкам, предмет их страсти ровно
без десяти двенадцать появлялся у ограды лицея. Лагриж
первый подметил сходство его походки с поступью индей-
ца на тропе войны. Итак, отстав метра на три, они шли
гуськом вслед за ним. По проспекту Императрицы он до-
© Перевод на русский язык. Г. Шумилова, 1998
401

ходил до проспекта Маршала-Дюму. Там троица убегала
направо, чтобы не пропустить поезд в двенадцать сорок
пять, а пенсионер шел налево, удаляясь в неизвестном на-
правлении.
Вся жизнь теперь заключалась в игре; а тип оказался
не то глуховатым, не то придурковатым и терпеливо сно-
сил отборные ругательства и издевки, на которые не ску-
пились Робер, Лагриж и Чурбан, чье настоящее имя, как
известно, Тюрпен.
II
Великие открытия нередко совершаются по воле слу-
чая, вот и в тот четверг, пробегая вдоль стены, Лагриж
совершенно случайно растянулся во весь рост на шлаке.
Он слегка ободрал коленку — что не имело никакого зна-
чения — и, вставая с земли, поднял замечательный круг-
лый кремень. Он мог потягаться с любым шаром для игры,
но это был еще и настоящий камень. Лагриж крепко дер-
жал его в руке. В тот же день у Робера появилась забавная
идея: он придумал, что горб у пенсионера резиновый и
подпрыгивает, как мячик. Не успел еще Лагриж осознать
все это, как рука его, опережая доводы рассудка, броси-
ла камень, и тот с эдаким глухим стуком врезался прямо
в горб.
Прежде чем пенсионер успел обернуться, три хитроум-
ных сиу уже скрылись за деревьями и наблюдали, как он
надтреснутым голосом призывает небеса в свидетели сво-
их несчастий — зрелище было поистине восхитительное.
— Ну ты даешь! — взволнованно прошептал Робер.
— Представляешь, — сказал Чурбан, — он-то думает,
что на него что-то с дерева свалилось.
Лагриж раздулся от удовольствия.
— Чего там, ерунда, горб-то резиновый.
Приятели посмотрели на него с восхищением, а пен-
сионер, ругаясь и время от времени оборачиваясь, шел
дальше. Теперь они могли идти за ним, только перебегая
от дерева к дереву, и все это придавало игре особый инте-
рес.
402

Ill
Игра с каждым днем совершенствовалась. Чурбан, Лаг-
риж и Робер состязались в изобретательности. На уроках
рисования папаши Мишона они с любовью мастерили мо-
дернизированные снаряды, наполненные разного рода жид-
костями: чернилами, слюной, смешанной с толченым ме-
лом, разведенными водой кусочками краски с парт. Во
вторник на следующей неделе Робера осенило: он напру-
дил прямо в сверхмощную бомбу, которую тут же, в мо-
мент изобретения, нарекли атомной. В среду Чурбан, не
желая отставать, принес маленькую игрушечную стрелу от
лука, которую они основательно пропитали ядом, обрабо-
тав настойкой из мокриц, растертых в прилипнине.
Когда стрела вонзилась пенсионеру в спину, он оста-
новился как вкопанный и резко разогнулся. Друзья дума-
ли, что он развернется и, как матерый вепрь, ринется на
них, но тот ничего не сказал и через минуту согнулся еще
ниже, покачал головой и пошел прочь, не оборачиваясь.
Перья стрелы маленьким голубым пятнышком выделялись
у него на спине.
IV
Назавтра Робер и Лагриж не находили себе места, они
вошли в азарт, нужно было любой ценой переплюнуть Чур-
бана. У Лагрижа был в запасе один неплохой замысел. Ког-
да они, как обычно, выслеживали свою жертву, Лагриж
выскочил из-за деревьев и стал красться следом за пенси-
онером так близко, что казалось, прирос к нему. Потом
вдруг остановился, отстал на несколько шагов и подал знак
приятелям, чтобы привлечь их внимание.
— Во дает! — выпалил Робер вне себя от нетерпения.
Чурбан ничего не ответил; он завидовал.
Лагриж разбежался и, как в чехарде, вскочил верхом на
горб. Старик покачнулся, но все же устоял на ногах.
— Но, кляча, пошла! — кричал Лагриж.
Старик так резко повернулся, что Лагриж не удержался
и свалился на землю. Пока Лагриж поднимался, старик
вынул из кармана руку. В руке он держал пятизарядный
403

револьвер старого образца; медленно и старательно он вса-
дил все пять пуль в упор в Лагрижа. После третьей пули
Лагриж еще пытался подняться, потом он рухнул и затих,
странно скрючившись.
Старик же продул ствол револьвера и опустил его в
карман. Робер и Чурбан удивленно смотрели на Лагрижа
и какую-то непонятную лужу, образовавшуюся у него под
поясницей. А пенсионер тем временем шел дальше, на
перекрестке он свернул налево, на проспект Маршала-
Дюму.

МЫСЛИТЕЛЬ
I
Это случилось в тот самый день, когда маленькому Уро-
доналу Карье исполнилось одиннадцать лет: внезапно он
обнаружил существование Бога. В самом деле, Провиде-
ние вдруг открыло ему, что он мыслитель, а если учесть,
что до этого он во всем проявлял себя как полный идиот,
то с трудом верится, чтобы Господь не принял участия
в столь неожиданном превращении.
Жители Ла-Успиноль-сюр-Котэ возразят мне со свой-
ственным им криводушием, что накануне своего дня рож-
дения Уродонал упал и сильно ударился головой, к тому
же утром его наградил девятью пинками его щедрый дя-
дюшка, за то что Уродонал случайно увидел, как тот пы-
тался воочию удостовериться, меняет ли служанка белье
каждые три недели, как того требовал отец. Но в этом
небольшом городке полно атеистов, поддерживаемых во
грехе преступными речами одного учителя, преподающего
в старой школе, а кюре по субботам напивается, что ли-
шает его священные проповеди всякой значительности.
Однако если ты никогда не замечал за собой ничего по-
добного и вдруг делаешься мыслителем, то непременно
захочется приписать это вмешательству некой Высшей Си-
лы, поэтому лучшим в подобной ситуации было благода-
рить Бога.
Все произошло очень просто. Кюре, случайно оказав-
шийся трезвым, спросил перед причастием:
— Почему пали Адам и Ева?
Никто не смог ответить, потому что в деревне зани-
маться любовью уже давно не считалось грехом. Только
Уродонал поднял руку.
©Перевод на русский язык. Ю. Григорьева, 1998.
405

— Ты знаешь? — спросил кюре.
— Да, святой отец, это была ошибка в Книге Бытия.
Кюре почувствовал, как Святой Дух коснулся его сво-
им крылом, и поднял ворот, опасаясь сквозняка. Он от-
пустил детей и сел, чтобы предаться глубоким раздумьям.
Три месяца спустя, все еще продолжая медитировать, он
покинул деревню и стал отшельником.
— То, что он тогда сказал, очень важно, — повторял
кюре.
II
С того самого дня Уродонал прослыл мыслителем,
это имя утвердилось за ним во всей Ла-Успиноле. Ловили
каждое его слово, но Дух больше не являлся. И вот однаж-
ды на уроке физики, когда проходили электрический ток,
учитель спросил его:
— Что означает отклонение стрелки гальванометра?
— То, что есть ток, — ответил Уродонал.
Но это еще не все. Он продолжил:
— Что есть ток или что гальванометр испорчен... может
быть вы найдете в нем мышь.
Тогда маленькому Уродоналу, которому было четыр-
надцать лет, назначили стипендию. Уродонал окончил шко-
лу, так больше ничего и не придумав, но все знали, на что
он способен.
Уродонал учился в специальном философском классе,
где, уже заканчивая школу, он вновь снискал громкую славу.
— Я прочитаю вам одно высказывание Эпиктета, —
сказал учитель.
И он прочел:
«Когда хочешь постичь мудрость, не бойся из-за ка-
ких-то внешних проявлений прослыть дураком и безум-
цем».
— И наоборот... — тихо сказал Уродонал.
Учитель склонился перед ним.
— Дорогой мой мальчик, — сказал он, — мне нечему
больше учить вас.
Поскольку Уродонал встал и вышел, оставив дверь при-
открытой, учитель дружелюбно окликнул его:
406

— Уродонал... помните, дверь должна быть открыта или
закрыта...
— Дверь, — сказал Уродонал, — должна быть открыта,
закрыта или снята с петель, если требуется починить за-
мок.
После чего он удалился и, сев на парижский поезд,
уехал завоевывать столицу.
III
В первый момент Уродоналу показалось, что запах па-
рижского метро на станции Монмартр напоминает вонь
уборных в деревне. Но сочтя это замечание неинтересным
для парижан, он оставил его при себе.
Он долго размышлял, прежде чем решить, какому роду
деятельности он хотел бы посвятить себя. В Ла-Успиноле
он исполнял партию второго рожка в муниципальном ду-
ховом оркестре, и поэтому Уродонал выбрал музыку.
Однако нужно было найти этому оправдание, что
Уродонал вскоре и сделал с присущей ему гениальностью.
«Музыка, — сказал он себе, — смягчает нравы. Однако
именно твердым нравом должен обладать каждый поря-
дочный человек; значит, стать музыкантом было бы плохо.
Но ведь у жителей этого Вавилона нет вообще никакой
морали, следовательно, музыка не представляет для них
никакой опасности».
Как видим, учеба развила критический ум Уродонала
до состояния, которое можно оценить как угрожающее.
Но ведь речь идет не о нормальном человеке: крепкий ор-
ганизм Уродонала мог выносить столь исключительный
мозг.
Занятия музыкой позволяли Уродоналу свободно рас-
полагать своим временем, на досуге он решил попробо-
вать себя на литературном поприще.
Несколько бесплодных попыток, не иссушивших, од-
нако, его гения, вдохновили его на следующую эпиграмму:
— Успех писателя, — поведал он своим друзьям, —
зависит от большей или меньшей способности уподоблять-
ся на бумаге дураку.
407

Столь же необычным был Уродонал и в личной жизни.
— Сказать: ты меня больше не любишь, — уверял он
Маринуй, свою ревнивую подружку, — это все равно, что
сказать: я больше не верю, что ты меня любишь; а откуда
тебе это знать?
И Маринуй была обезоружена.
Но человек такого масштаба как Уродонал не мог доволь-
ствоваться заурядным существованием, которое он вел, —
существованием, поделенным между Маринуй и рожком.
— Жить, подвергая себя опасностям... — повторял он
иногда, и дикий огонь поблескивал в его неукротимом взоре.
И вот однажды Маринуй нашла Уродонала мертвым в
его кровати. Незадолго до этого он вступил в недозволен-
ную связь с молодым преступником, отпетым негодяем,
сбежавшим из тюрьмы, где он просидел три месяца, отбы-
вая наказание за убийство двенадцати человек.
Однако Уродонал не был порочен; объяснение его пе-
чальному концу было найдено в сборнике неопубликован-
ных мыслей, где была всего лишь одна запись, на первой
странице.
— Что может быть опаснее, чем быть убитым?
Как это верно!

ЗОЛОТОЕ СЕРДЦЕ
I
Ольн старательно прижимался к стенам домов и на
каждом шагу озирался с самым подозрительным видом.
Дело сделано — он похитил золотое сердце отца Мимиля.
Правда, беднягу пришлось слегка выпотрошить, вспороть
ему садовым ножом грудную клетку; однако не следует
быть слишком разборчивым в средствах, когда представ-
ляется случай заполучить золотое сердце.
Пройдя триста метров, Ольн демонстративно снял во-
ровской картуз, швырнул его в люк водостока и надел фет-
ровую шляпу, какие носят люди порядочные. Походка его
сразу стала увереннее, мешало только золотое сердце отца
Мимиля: еще тепленькое, оно противно екало в кармане.
А Ольну так хотелось рассмотреть его не спеша — золотые
сердца одним своим видом стимулируют жажду злодея-
тельности.
В одном кабельтове от первого люка Ольну попался
второй, побольше, и туда полетели орудия убийства: ду-
бинка и нож. На них оставались пятна крови, присохшие
волосы и, наверняка, немало отпечатков пальцев, так как
Ольн всегда все делал основательно. Липкую от крови одеж-
ду он снимать не стал: публика все же не привыкла, чтобы
убийцы были одеты как все люди, а со своим уставом под
монастырь лезть не пристало.
На стоянке такси он выбрал машину поярче и попри-
метнее: старый «драндулетти» модели тысяча девятьсот двад-
цать третьего года, с плетеными сиденьями, остроконеч-
ным багажником, кривым шофером и помятым задним
бампером. Атласный верх в малиновую и желтую полоску
©Перевод на русский язык. Н. Мавлевич, 1998.
409

придавал ему вид поистине незабываемый. Ольн сел в ма-
шину.
— Куда ехать, хозяин? — спросил шофер, судя по ак-
центу — украинский эмигрант.
— Вокруг квартала.
— Сколько раз?
— Пока не засечет полиция.
— А-а... э-э... — вслух размышлял шофер, — тогда как
же... скорость все равно прилично не превысишь, так, мо-
жет, поехать по левой стороне, а?
— Давай.
Ольн опустил верх и выпрямился на сиденье, чтобы
был заметен его окровавленный костюм, который в соче-
тании с головным убором честного человека наводил на
мысль, что ему есть что скрывать.
Они сделали двенадцать кругов, пока наконец не встре-
тили служебного пони с полицейским номером. Пони был
выкрашен в стальной цвет и тащил легкую плетеную по-
возку с гербом города. Обнюхав «драндулетти», он заржал.
— Ага, — сказал Ольн. — Они нас выследили. Поезжай
теперь по правой стороне, а то еще, не дай Бог, ребенка
задавим.
Чтобы пони не выдохся и не отстал, шофер сбавил ско-
рость до минимума. Ольн хладнокровно командовал, куда
ехать, и вскоре они добрались до района многоэтажных
домов.
Тем временем к первому пони присоединился еще один,
выкрашенный в такой же цвет. Он тоже тащил повозку, в
которой тоже сидел полицейский в парадной форме. Пока
коллеги шепотом совещались, тыча пальцем в Ольна, их
пони, одновременно поднимая копыта и потряхивая голо-
вами, трусили бок о бок, в добром согласии, как пара го-
лубков.
Облюбовав подходящий дом, Ольн велел шоферу оста-
новиться и выпрыгнул на тротуар, перемахнув через двер-
цу, чтобы полицейские как следует разглядели кровь на
его одежде.
Затем он вошел в подъезд и направился к черной лест-
нице. Не спеша поднялся на последний этаж, где распо-
410

лагались комнаты прислуги. В обе стороны от лестничной
клетки тянулся темный, выложенный шестиугольной плит-
кой коридор. В левом его конце было окно, выходившее
на внутренний дворик, между ванными и ватерклозетами.
Туда и пошел Ольн. Вдруг у него над головой блеснул днев-
ной свет — слуховое окошко! Прямо под ним одна, как
перст, — как перст судьбы, — стояла скамейка. Шаги по-
лицейских уже слышались на лестнице. Ольн проворно
вылез на крышу.
Там он перевел дух и, предвидя неминуемую погоню,
набрал про запас побольше воздуха — при спуске он ему
еще пригодится.
По первому, пологому скату крыши Ольн сбежал бы-
стро. А у второго, крутого, он остановился, повернулся
спиной к пропасти, присел, затем, опираясь на руки, съе-
хал в водосточный желоб и пошел по краю уходившей почти
вертикально вверх оцинкованной кровли.
Мощеный дворик с этой высоты казался совсем кро-
хотным, там виднелись пять мусорных баков, старая мет-
ла, похожая сверху на кисточку, и большой ящик для от-
бросов.
Ольну предстояло спуститься по вбитым в стену желез-
ным скобам, а затем таким же способом подняться по сте-
не дома напротив и залезть в одну из ванных, для чего
нужно было уцепиться обеими руками за подоконник и
подтянуться. Что и говорить, ремесло убийцы не из лег-
ких. Ольн полез вниз по ржавым перекладинам.
А полицейские бестолково носились по крыше и гро-
хотали сапогами, следуя разработанной префектурой ин-
струкции об акустических параметрах погони.
II
Дверь была заперта, потому что папа с мамой ушли;
Фантик остался дома один. В шесть лет люди обычно не
скучают в квартире, где есть стекла для разбивания, зана-
вески для поджигания, ковры для чернилозаливания, и сте-
ны, которые можно разукрасить отпечатками пальцев всех
цветов радуги, оригинально применив систему Бертильо-
411

на к так называемым «безвредным» акварельным краскам.
В квартире, где, к тому же, имеется ванна, краны, разные
плавучие штучки... да вон еще папина бритва, отличное
длинное лезвие — как раз подойдет для резьбы по пробке.
Услышав шум во дворике, куда выходило окно ванной,
Фантик распахнул его и хотел выглянуть. В тот же миг две
здоровые мужские руки ухватились за подоконник снару-
жи, а вслед за ними любопытному взору Фантика явилась
багровая от натуги физиономия Ольна.
Но Ольн переоценил свои гимнастические таланты -—
подтянуться с одного разу оказалось ему не под силу. При-
шлось повиснуть на вытянутых руках — благо держался он
надежно — и передохнуть.
Фантик осторожно занес бритву, которую все еще сжи-
мал в руках, и провел остро отточенным лезвием по побе-
левшим суставам скрюченных пальцев убийцы. Ну и ог-
ромные же ручищи!
Золотое сердце отца Мимиля свинцовым грузом тяну-
ло Ольна к земле, руки его кровоточили. Одно за другим,
как струны гитары, лопались сухожилия. Каждое издавало
короткий сухой звук. И вот на каменном подоконнике ос-
тались лишь десять безжизненных фаланг. Из них еще со-
чилась кровь. А тело Ольна съехало по кирпичной стенке,
ударилось о карниз второго этажа и плюхнулось прямо в
мусорный ящик. Извлекать его оттуда не стоило: завтра
старьевщики подберут.

ЗОВУТ
I
Стоял ясный день. Он пересек Тридцать первую улицу,
прошел два квартала, миновал красный склад и, двадца-
тью метрами дальше, нырнул в боковой вход небоскреба
Эмпайр Стейт.
На сто десятый этаж его поднял скоростной лифт, а
оттуда на крышу он взобрался по пожарной лестнице: чем
выше, тем лучше, так он и с мыслями собраться успеет.
Прыгать надо далеко вперед, чтобы ветром не прибило
к фасаду. Но не слишком далеко: тогда по пути можно
будет заглядывать в окна, это всегда занятно, смотреть он
начнет с восьмидесятого, уже хорошенько разогнавшись.
Он вытащил из кармана пачку сигарет, вытряхнул из
одной табак, отпустил легкую бумажку. Ветер удачный —
обтекает здание. Больше, чем на два метра, не отнесет.
Он прыгнул.
Воздух запел в ушах, и он вспомнил бистро на Лонг
Айленд, там, где шоссе делает изгиб у дома в виргинском
стиле. Они с Винни пили петрусколу, когда вошел ма-
лыш — рубашка навырост, соломенные вихры и светлые
глаза, загорелый такой крепыш, но не слишком бойкий.
Сел перед башней сливочного мороженого, больше него
самого, и начал есть... А потом со дна бокала поднялась
птица, редкая для этих мест, желтая птица с большим
крючковатым клювом, красными глазами, обведенными
черным, с оперением на крыльях темнее, чем на грудке.
Он представил себе ножки птицы в желтых и бурых
кольцах. Все в бистро дали денег на фоб. Славный был
©Перевод на русский язык. Е. Лившиц, 1998.
413

мальчишка... Но восьмидесятый этаж приближался, и он
открыл глаза.
Все окна распахнуты навстречу летнему дню, солнеч-
ный свет хлещет в комнату, затопляет открытый чемодан,
открытый шкаф, аккуратно приготовленные стопки белья:
отъезд. Город пустеет — время отпусков. На пляже в Сак-
раменто Винни, в черном купальнике, кусала душистый
лимон. У самого горизонта показалась яхточка, выделяясь
среди других своей ослепительной белизной. Из гостинич-
ного бара послышалась музыка. Нет, Винни не хотела тан-
цевать, она хотела получше загореть, стать совсем черной.
Она подставляла солнцу блестящую от крема спину, и ему
нравилось смотреть на ее открытую шею; ведь обычно во-
лосы падали ей на плечи. Какая упругая кожа на шее! Его
пальцы помнили прикосновение к едва заметным шелко-
вым волоскам, которые никогда не стригут, нежным, как
шерстинки внутри кошачьего уха. Если потереть такой пу-
шок у себя за ушами, в голове отдается словно шуршанье
волны по мельчайшей гальке, почти уже ставшей песком.
Винни нравилось, когда он брал ее сзади за шею большим
и указательным пальцами. Тогда она запрокидывала голо-
ву, поднимала плечи, и кожа на плечах собиралась склад-
ками, ягодицы и ляжки твердели. Белая яхточка все при-
ближалась, потом она отделилась от поверхности моря,
плавно взмыла в небо и слилась с облаком, таким же
белым.
Семидесятый этаж гудел голосами в кожаных креслах.
Его обдало волной сигаретного дыма. Так же пахло в ка-
бинете ее отца. Он ему и слова сказать не дал. Вот его сын
не из тех, кто вечно торчит на танцульках, вместо того
чтобы посещать Клуб христианской молодежи. Его сын
учился, получил диплом инженера и теперь — для нача-
ла — работает рядовым наладчиком: он пройдет по всем
цехам, чтобы досконально узнать дело и научиться пони-
мать людей и управлять ими. Ну а что касается Винни, то
отец ведь не может взять на себя воспитание дочери, а
мать, к сожалению, слишком молода... Безусловно, девоч-
ке хочется пофлиртовать, как и всем в ее возрасте, но из
414

этого вовсе не следует... У вас есть деньги?.. Живете уже
вместе... Не имеет значения, все это и так слишком затя-
нулось. Американский закон, к счастью, карает подобные
вещи, и, слава Богу, с моими политическими связями... Да
я понятия не имею, что вы за птица!..
Дым оставленной на краю пепельницы сигары подни-
мался, принимая в воздухе причудливые формы, а отец
Винни все говорил, говорил, не замечая, как сизые кольца
приближаются к его шее, охватывают ее, сжимают; а когда
посиневшее лицо его коснулось толстого стекла на столе,
пришлось бежать что есть мочи, ведь в убийстве обвинят,
конечно, его. И вот теперь он стремительно летит вниз; на
шестидесятом — ничего особенного... бело-розовая дет-
ская. Когда мать наказывала его, он прибегал сюда, при-
открывал дверцу платяного шкафа, забивался в угол. Здесь
же, в старой жестянке из-под конфет, хранились его со-
кровища. Он даже помнил картинку на крышке, да-да,
черно-оранжевая коробка и оранжевый поросенок танцу-
ет, сам себе аккомпанируя на флейте. В шкафу было уют-
но и безопасно, только наверху, в темноте между платьями,
мог притаиться кто-то чужой, но при малейшей тревоге
достаточно толкнуть дверцу... В той коробке лежал у него
стеклянный шарик: три оранжевых спирали, три голубых —
через одну. Что там было еще, теперь уже не вспомнить.
Однажды он так разозлился на мать, что разорвал ее пла-
тье (мать вешала свои наряды к нему, в ее шкафу уже не
хватало места), и больше она не могла его надевать. Вин-
ни так смеялась в тот первый вечер, когда они пошли тан-
цевать: ведь он решил, что у нее лопнуло платье — от
щиколотки до колена шел большущий разрез, и только с
левого боку. Стоило ей шагнуть левой ногой, головы пар-
ней поворачивались как по команде. А как только он от-
ходил к стойке бара за бокалом чего-нибудь покрепче для
нее, ее, как водится, тут же приглашали, а он все ходил и
приносил ей новые бокалы, и вдруг его брюки начали са-
диться, сморщиваться, а потом и совсем испарились, он
оказался с голыми ногами, в трусах и коротком смокинге,
и все захохотали нестерпимо, и он ринулся головой в сте-
ну, к своей машине. И только одна Винни не засмеялась.
415

На пятидесятом — мужская спина, обтянутая серым
пиджаком. Женская рука с яркими ногтями лежит на во-
ротнике пиджака, голова женщины склонилась направо,
на обнаженную руку. Темниьолосая. Из-за фигуры муж-
чины виден только край с чего платья из набивного шел-
ка, светлый рисунок на синем фоне. Судорожно впившие-
ся в воротник пальцы странно контрастируют с бессильно
упавшей головой, с массой разметавшихся волос. Его паль-
цы сжимали груди Винни, маленькие, едва обозначившие-
ся, полные трепета жизни, — ни с чем не сравнимая ра-
дость, ни один плод не может даровать ее, плод просто
холоден, ему не передается твой жар, — его восхищала их
податливость его руке, он прятал их в ладонь как в форму,
их чуть более твердая оконечность приходилась как раз
в уголок между указательным и средним пальцами. Ему
нравилась их особая жизнь под его рукой — сначала едва
касаешься подушечками пальцев, потом легонько сжима-
ешь в горсти и, наконец, вдавливаешь в податливую плоть
всю растопыренность пальцев, пока не почувствуешь твер-
дые и нежные трубочки ребер, тогда она начнет в отместку
покусывать сначала правое, потом левое плечо, но следов
не оставалось, она прекращала игру, переходя к иным, ус-
покаивающим ласкам, освобождающим от неизбывного же-
лания сжимать, прятать в ладони эти непостижимые бу-
горки и без конца впиваться в эту девственную, упругую,
с горьковатым привкусом плоть, словно держишь в зубах
диковинную орхидею.
Сороковой. Двое мужчин стоят перед столом. По дру-
гую сторону, спиной к окну, сидит третий. Все трое в си-
них диагоналевых костюмах и белых сорочках, грузные,
незыблемые, словно вросшие в пол, в бежевую дорожку
ковра, перед этим столом красного дерева, с тупыми, ни-
чего не выражающими лицами, как будто перед ними за-
крытая дверь... его дверь... Как раз сейчас его, может быть,
ждут, он представил себе, как они поднимаются в лифте,
двое в одинаковых синих костюмах и черных фетровых
шляпах, с ничего не выражающими лицами, должно быть,
с сигаретой в зубах. Они постучат, а он, в ванной комнате,
торопливо отставит стакан и бутылку, и стакан опроки-
416

?
ФОТОМАТЕРИАЛЫ

Мать и отец Бориса Виана
Борис Виан и его брат Лелио

Éltj
^уШеШёЁРы i -— .... _ } V vT;
— — ~ —'
Родное поместье
Вся родня в сборе

С отцом в 1926 г.
С братом в день первого причастия
1931 г.
Со школьными товарищами. Лицей «Ош» в Версале.
Вторым слева стоит брат Лелио, последним справа сидит Борис Виан

-
Борис Виан с отцом после экзаменов на бакалавра
Первый джазовый оркестр.
Борис Виан с трубой, его брат Ален — за ударными. 1938 г.

Фотография Бориса Виана.
Около 1938 г.
Рисунок циркулем Бориса Виана
(задание по черчению в институте)
V
Одно из первых изданий
«Разборок по-андейски»
•OftlSVUA
• Уши
Wort*
TROUBLE
'•«• ».«д.
U, JrurM- P-rqu«-

..>-.>,■■
t .-
M Ч f ■ ■ ■ •» '
■ |
Vi,' -
14 e«
#
»T
Рукопись стихотворения
Бориса Виана «Арабская поэма»
Борис Виан — трубач
Сдрузьями
в Виль-д'Авре.
1938 г.

CARTE D'IDENTITE
г,
Паспорт Бориса Виана
Рисунок Бориса Виана
С À- ^?w^ ' J Dtrhénaiut'l .. «*
!flgni » i u . iitiera
Ш5
Дом, в котором разворачивается действие романа
«Сколопендр и планктон»

\ л
1ЩЩ' г
Одно из первых изданий
«Учебника по Сен-Жермен-де-Пре»
TOURISME ET TRAVAIL-TRAVAIL ET CULTURE
JflJDI
A
f>Ff FMRRF
CINQUANTE ANS
DE JAZZ
c*8ö*t<* Vian
Siuévit Ш et Claude £иШ
Афиша для концерта джаза,
организованного Борисом Вианом
в декабре 1947 г.
4j> с&Ч.* —
(U/v/
W*-L«JB v/ '»-~> ..
** ******* &*j£jF>tiî
Рукопись
«Хроники лгуна»

В кафе «Ройяль» в кругу друзей
<~~ь~АЬ (roJb) Л- vodka, (ч?*) \
OU Г&ЧАЛО^
ц CL^Xcx
сии. vAoyic«^ .
Рецепт коктейля,
придуманного
Борисом Вианом
Исповедальная машина
Проект Бориса Виана

Деревянная скульптура
и живописные работы
Бориса Виана

В день свадьбы
с МишельЛеглиз
5 июля 1941 г.
Борис Виан играет
беременной жене
в надежде, что ребенок
будет музыкантом

Борис Виан
с женой Мишель
xsi
"Ч
Я
Jl-
Л \Ьл,Чг*Е*"с I LC*< b«N*MM
Портрет сына.
Рисунок Бориса Виана
Борис Виан
за работой
над «Пеной дней».
Июнь 1946 г.

Л |.<-vwu
Портрет Бориса Виана.
Рисунок Дж. Вермона

Борис Виан на сцене в 1955 г.
, ...
Пригласительный
билет
на вечеринку
m
6 Чид <&* Й г J
t.«. kau
^'■■■" '

~ !ВЙЙ8§5£
Рисунок Бориса Виана
Борис Виан
представляет
«Песнь прогресса»
на хозяйственной
выставке 1956 г.
На терассе
«Сите Верон».
Последнее место
жительства
Бориса Виана

Борис Виан с моделью аппарата
из романа «Красная трава»
Рисунок Бориса Виана

В кафе «Эпи д'Ор»
с бароном Молле
BORÎS V I А N
I. К S
ВАТ IS S KU US
D'KIIPIUK
oir
г,к s<:и 11 üRx
Ш JOVfU* ivoutHie»
it iMNuiKftiMi • ii writ («тяже!
jeve cms* »em»t« «tofmauft
Конверт пластинки
песен Бориса Виана
С о I I м I I .. I
Répmrtoirm
L'ABCHE
Ê D I T E U R
À P A R I S
Обложка книги
«Строители империи»

На съезде представителей «Фонтана»
Борис Виан за рулем своего знаменитого автомобиля «Морган»

Борис Виан с гитарой и котом
Уапити из романа
«Красная трава».
Рисунок Бориса Виана

Борис Виан
в Швейцарии в 1953 г

Борис Виан, барон Молле
и певец Сальвадор
Борис Виан улыбается

/T*""*""?
Автопортрет

нется на стеклянную полку — он подумает: нет, невозмож-
но, они еще не могут знать — неужели его видели, — и
начнет метаться по комнате, не зная, за что взяться и что
же теперь делать: открыть этим, в темных костюмах, или
попытаться уйти — и он все кружил вокруг стола, и вдруг
понял, что убегать бесполезно, потому что Винни все рав-
но останется на всех стенах, на всех книжных полках, и
они, конечно, сразу поймут. Над приемником висела боль-
шая фотография в серебряной рамке, Винни, ее пушистые
волосы, улыбающиеся глаза, губы у нее круглые, пухлые и
гладкие, нижняя немного полнее верхней, перед тем как
фотографироваться она облизывала их кончиком острого
язычка, чтобы блестели как у кинозвезд, потом осторож-
но, не коснувшись нижней губы, накладывала густой слой
помады на верхнюю, слегка втягивала и поджимала их, и
верхняя отпечатывалась на нижней, и рот получался яр-
кий и свежий, как ягода остролиста, и в одно и то же
время хотелось поцеловать эти губы, и страшно было на-
рушить их глянцевую поверхность. Коснуться их своими
губами, осыпать легкой пеной поцелуев, насладиться не-
уловимым вкусом душистой помады, — но все же пора
было вставать, он доцелует ее потом — а за дверью ждут
эти двое... и через окно тридцатого он видит на столе бе-
лую лошадь, изящную гипсовую статуэтку на подставке,
такую белую, что кажется она обнаженной. «Белая лошадь».
Он лично предпочитает «Поль Джонс», он чувствовал, как
глухо колышется виски в пустом желудке, ощущал его жи-
вительное тепло — только допить бутылку, а потом ус-
кользнуть по черной лестнице. А те двое — да и были ли
они, эти двое? — должно быть, ждали его за дверью. Его,
до краев налитого виски, — недурно сыграно. Стучат? А мо-
жет, это негритянка, которая приходит убирать комна-
ты... Двое в темном — привидится же такое. Нервы: капля
спиртного — w все в порядке. Приятная прогулка, Эмпайр
Стейт — и вниз. Только не терять времени. Время драго-
ценно. Вначале Винни запаздывала — в то время были
только поцелуи, незначительные ласки. Но на четвертый
день она пришла первой, он еще, усмехнувшись, спросил
ее, с чего бы это, а она ничего не сказала, только покрас-
14 Борис Виан
417

нела, тогда еще она краснела, но через неделю уже покрас-
нел он от ее ответа. И кому это мешало? Ведь она хотела
выйти за него замуж, и он хотел этого — разве не могли
бы поладить их родители? Нет, конечно нет, ведь отец
Винни задохнулся тогда в петле табачного дыма, но поли-
ция наверняка не поверит; кто же все-таки был там, за
дверью, негритянка или те двое в темных костюмах, может
быть, с сигаретами в зубах; до этого они, должно быть,
пили «Белую лошадь», и стреляли в воздух, распугивая бы-
ков, и ловили... ловили их лассо с золотой рукояткой.
Он забыл открыть глаза на двадцатом и спохватывается
тремя этажами ниже. Стол, поднос, кофейник, вертикаль-
ная струйка пара; он останавливается, оправляет куртку —
за триста метров свободного падения полы ее задрались
кверху — и шагает в открытое окно.
Он утопает в студенистом кресле зеленой кожи и —
ждет.
И
Из приемника негромко лилась музыка. Сдержанный
глубокий голос певицы придавал свежесть старому, из-
вестному мотиву. Да, песни были все те же, что и раньше.
Дверь открылась, и вошла девушка.
Она не удивилась ему. Шаровары желтого шелка и та-
кое же платье, открытое спереди. Смуглая, никакой кос-
метики, не красавица, но чудесно сложена.
Подсев к столу, она налила себе кофе, молока, взяла
печенье.
— Хотите кофе?
— С удовольствием.
Он приподнялся, взял из ее рук, стараясь не расплес-
кать, полную до краев чашечку из тонкого китайского фар-
фора.
— Печенье?
Он кивнул и стал, не торопясь, мелкими глотками, пить
кофе, тщательно разжевывая изюмины печенья.
— Кстати, как вы сюда попали?
418

Он поставил на поднос пустую невесомую чашечку, ука-
зал на окно:
— Оттуда. Меня привлек ваш кофейник — он кипел...
Девушка наклонила голову.
Вся желтая. И глаза желтые, необыкновенного разре-
за —- немного вытянутые к вискам, а может, просто она
так выщипывает брови. Скорее всего. А рот слегка вели-
коват, и лицо треугольное. Но до чего же хороша фигура,
точеная, будто с обложки журнала, — широкие плечи, вы-
сокая грудь, бедра — загляденье и длинные ноги.
«Это все «Поль Джонс», — подумал он. — Вряд ли она
такая на самом деле. Такого просто не бывает».
— Вам не скучно было так долго лететь? — спросила
она.
— Нет, я столько всего увидел.
— Столько... чего?
— Воспоминаний, — ответил он. — В комнатах, через
открытые окна.
— Такая жара, — вздохнула она. — Всюду все настежь.
— Я заглядывал в окна только на каждом десятом эта-
же, но пропустил двадцатый. Но я не жалею.
— Там пастор... молодой, очень высокий и очень силь-
ный... Вы себе представляете?
— Откуда вы знаете?
Она молчала. Пальцы с золочеными ноготками маши-
нально играли шнуром просторного платья.
— Пролетая, вы бы увидели большое распятие темного
дерева на стене прямо против окна, толстую Библию на
столе и в углу — черную шляпу.
— И все?
— Ну, вы, наверное, увидели бы и другое...
Рождество они обычно справляли на ферме у бабушки
с дедушкой. Машину ставили в гараж, рядом с дедушки-
ной, старой, поочной и удобной, около двух тракторов,
ощетинившихся гусеницами с присохшей бурой землей и
пожухлыми стебельками между стальными звеньями. По
случаю праздника пекли пироги, разные пироги, кукуруз-
ные и рисовые, и пончики, и был еще золотистый сироп,
густой и прозрачный, им поливали пироги, и жаркое бы-
14*
419

ло, но он берег аппетит для сладкого. После трапезы пели
хором перед камином.
— Вы могли бы услышать, как пастор разучивает с деть-
ми хорал, — сказала она.
Он ясно помнил мелодию.
— Да, та самая, — подтвердила девушка. — Ее все зна-
ют. Она не лучше и не хуже других. Впрочем, как и сам
пастор.
— Я бы предпочел, чтобы окно двадцатого было закры-
то, — сказал он.
— Но ведь обычно... — И она замолкла.
— Перед смертью обращаются к пастору? — закончил
он за нее.
— О, это ничего не дает, — сказала девушка.— Я бы
этого не сделала.
— А что вообще могут дать пасторы?
Он сказал это вполголоса и, скорее всего, самому себе:
вероятно, они должны напоминать о Боге. Только пасто-
ры еще и помнят о нем, да люди, которым страшно уми-
рать, но не те, которым страшно жить, и не те, что боятся
мужчин в темных костюмах, стучащих в вашу дверь, в то
время, как вы думаете, что это просто негритянка, и даже
не дающих вам допить початую бутылку «Поль Джонса».
Бог ничего не дает, когда ты боишься людей.
— Наверное, некоторым без пасторов не обойтись, —
сказала девушка. — Во всяком случае, для верующих они
нужны.
— Но если умираешь добровольно, — рассуждал он, —
незачем обращаться к ним.
— Никто не умирает добровольно, — заключила де-
вушка. — Нас всегда подталкивает к этому кто-то живой
и кто-то мертвый. Вот почему мы нуждаемся в мертвых
и храним их в ящиках.
— Я в этом не уверен, — возразил он.
— Разве это не очевидно? — тихо спросила она.
Он еще глубже ушел в зеленое кресло.
— Я бы выпил еще чашечку, — у него слегка заперши-
ло в горле. Не то, чтобы хотелось заплакать, тут было что-
то другое, но и слезы навертывались.
420

— Хотите чего-нибудь покрепче? — предложила желтая
девушка.
— С удовольствием.
Она поднялась, шелковое платье сверкнуло в солнеч-
ном свете и померкло в тени. Из бара красного дерева она
достала бутылку «Поль Джонса».
— Скажите, когда хватит.
— Стоп! — остановил он ее повелительным жестом.
Она протянула ему стакан.
— А вы? — спросил он. — В моем положении вы бы
стали заглядывать в окна?
— Мне бы это не понадобилось — ведь я здесь живу.
И на всех этажах одно и то же...
— Нет, совсем не одно и то же,— запротестовал он. —
Я видел разные комнаты.
— Вас вводило в заблуждение солнце.
Она села рядом с ним в кожаное кресло и внимательно
посмотрела на него.
— Всюду одно и то же, — раздельно повторила она.
— До самого низа?
— До самого низа.
— И на любом этаже я все равно бы встретил вас?
-Да.
— Но там все иначе... Где-то приятно, где омерзитель-
но... Здесь все не так.
— Там было бы точно так же. Если задержаться.
— Может, и здесь меня обманывает солнце, — ска-
зал он.
— Оно не может вас обмануть; ведь мы с ним — одного
цвета.
— Почему же я вас вижу?
— А вы бы меня и не разглядели, будь я плоской, как
лист бумаги, но...
Она не закончила фразу и слегка улыбнулась. Она была
совсем рядом, он ощущал ее аромат, зеленый от рук и
тела, запах лужаек и скошенной травы, сиреневый от во-
лос, слаще и необъяснимее, не такой естественный.
Он думал о Винни. Она была более плоской, но он
знал ее лучше. И даже любил.
421

— Солнце, — проговорил он. — В сущности это и есть
жизнь.
— Правда, я похожа на солнце в этом платье?
— А если я останусь? — прошептал он.
— Здесь? — Она подняла брови.
— Здесь.
— Вы не можете остаться, — просто сказала она. —
Слишком поздно.
Он с трудом заставил себя встать с кресла. Она косну-
лась его плеча.
— Одну секунду, — сказала она.
Он чувствует прикосновение ее прохладных рук. И сно-
ва видит — на этот раз совсем близко — искрящиеся зо-
лотистые глаза, треугольные щеки, сверкающие зубы. На
секунду он ощущает нежное прикосновение полуоткры-
тых губ; на секунду ее тело, укутанное в солнечный шелк,
прижимается к нему, и вот он уже один, и уходит, она
улыбается издалека, чуть печально, впрочем, она быстро
утешится — уже приподняты уголки ее желтых глаз, — он
уходит, остаться никак невозможно, надо все начать сна-
чала и на этот раз не останавливаться.
Он снова поднялся на вершину гигантского здания, бро-
сился в пустоту, и голова его расплескалась красной меду-
зой на асфальте Пятой авеню.

ЛЮБОВЬ СЛЕПА
I
Пятого августа в восемь часов на город опустился ту-
ман. Он был легок и необычайно плотен, но, странное
дело, совсем не стеснял дыхания. Туман имел голубоватый
оттенок.
Ложился он несколькими слоями. Сначала он клубил-
ся в двадцати сантиметрах от земли, и при ходьбе люди не
видели собственных ног. Женщина из двадцать второго
дома по улице Святого Хрена выронила ключ около двери
и никак не могла его найти. Шесть человек бросились ей
помогать, в том числе один младенец; тут как раз опустил-
ся второй слой. Ключ нашли, зато потеряли младенца: под
покровом тумана он выплюнул соску и ушел на все четыре
стороны, горя желанием познать радости брака и устроить
личную жизнь. В то же утро были утеряны тысяча триста
шестьдесят два ключа и четырнадцать собак. А рыболовы,
одурев от бесполезного смотрения в одну точку, поброса-
ли удочки и отправились на охоту.
Туман стекал по покатым улицам, скапливался в низи-
нах, струился по сточным канавам, просачивался в венти-
ляционные отдушины. Вскоре молочно-белесый поток за-
топил тоннели метро и поднялся до уровня семафоров;
тогда встали поезда. Как раз в этот момент опустился тре-
тий слой, и пешеходы утонули по колено в бледном ма-
реве.
Обитатели высоких кварталов не предполагали сна-
чала, что их постигнет та же участь, и зубоскалили над
теми, кто жил близ набережных. Но через неделю насту-
©Перевод на русский язык. M Аннинская, 1998.
423

пило всеобщее примирение, потому как все одинаково би-
лись о мебель в собственных квартирах: туман залил город
вплоть до верхушек самых высоких зданий. Только цер-
ковная колокольня торчала еще некоторое время над мо-
лочным морем; новый прилив, однако, поглотил и ее.
II
Орвер Латюиль продрал глаза тринадцатого августа пос-
ле трехсот часов беспробудного сна. За несколько дней до
того он крепко напился. Пил, видать, не дрянь какую-
нибудь, потому что, проснувшись, он решил, что ослеп.
Кругом вроде как ночь, и все же что-то не так: будто на
опущенные веки падает свет зажженной лампы. Но глаза-
то ведь открыты! Орвер пошарил наугад и нащупал ручку
приемника. По радио передавали новости. Он начал кое-
что понимать.
Перестав прислушиваться к скороговорке диктора, Ор-
вер задумался и поскреб пупок. Потом понюхал ноготь
и заключил, что пора принимать ванну. Впрочем, туман
объял мир, как Ноя -— целомудренный покров, как свя-
щенное покрывало богини Танит — Саламбо; он обру-
шился, как беда на наш бренный мир; вырос, как бельмо
на глазу. И на кой, спрашивается, ванна? К тому же
туман издавал нежный аромат бархатистого персика и
перебивал все естественные телесные запахи. Звуки, на-
против, резонировали лучше обычного и, окутанные бе-
лой ватой тумана, приобретали молочный, светлый тембр
лирического сопрано, верхний регистр которого погнул-
ся от чрезмерных усилий; в результате пришлось сочи-
нить ему замену из литого серебра.
Перво-наперво Орвер мысленно отмел от себя все во-
просы и решил жить дальше, как будто ничего не произо-
шло. Вслед за тем он без особых проблем оделся, потому
что все вещи лежали на своих обычных местах: что-то по-
висло на стульях, что-то валялось под кроватью, носки
были аккуратно заткнуты в ботинки, из коих один торчал
в вазе, а другой притаился под ночным горшком.
424

«Боже ты мой Господи, — подумал Орвер, — ну и шту-
ка этот туман».
Мысль, конечно, оригинальностью не отличалась, зато
уберегла его от экзальтации, примитивного восторга, уны-
ния и черной меланхолии, приравняв невероятное явление
к рядовому факту. И начав уже привыкать в непривыч-
ному, Орвер отважился кое на какие житейские экспери-
менты.
— Расстегну-ка я ширинку и спущусь к хозяйке, — ска-
зал он сам себе. — Там разберемся, туман это или не ту-
ман.
Ибо извечно-французский картезианский дух застав-
лял его сомневаться в непроглядности тумана, даже если
кругом не видать ни зги. Радио тоже доверять нельзя: мо-
жет, они нарочно лапшу на уши вешают, чтобы с толку
сбить. На радио, как известно, одни кретины сидят.
— Вот так, вытащим его наружу и пойдем, — сказал
Орвер.
Он вытащил его наружу и пошел. На лестнице он с
удивлением обнаружил, что первая ступенька скрипит, вто-
рая — хрустит, четвертая — трещит, седьмая — скрежещет,
десятая — вздыхает, четырнадцатая — стенает, семнадца-
тая — покряхтывает, двадцать вторая — посвистывает, а
латунные перила, отпаявшиеся от последнего столбика, по-
брякивают.
Кто-то шел навстречу, прижимаясь к стене.
— Кто это? — спросил Орвер и остановился.
— Лерон, — ответил господин Лерон, живший в квар-
тире напротив.
— Добрый день, — сказал Орвер. — А я Латюиль.
Он протянул руку, ухватился за что-то твердое — но тот-
час с удивлением выпустил. Лерон смущенно хихикнул.
— Вы уж извините, — сказал он, — все равно никому
не видать. А туман этот чертовски горячий.
— Это точно, — сказал Орвер.
Он подумал о своей расстегнутой ширинке и оскор-
бился, что Лерону пришла в голову та же самая мысль.
— Ну что ж, всего хорошего, — сказал Лерон.
425

— Всего, — ответил Орвер, украдкой высвобождая три
дырочки на ремне.
Брюки упали к его ногам. Он подобрал их и спустил
в лестничный пролет. Туман и в самом деле был горяч,
как только что снесенное перепелиное яичко. На кой,
спрашивается, ходить одетым? Лерон, тот шляется в чем
мать родила, тряся своими причиндалами. Так что, была
не была.
Пиджак и рубашка полетели вслед за брюками. Ботин-
ки Орвер решил оставить.
Спустившись на первый этаж, он тихонько постучал
в окно привратницкой.
— Мне нет писем? — спросил он.
— Ах, это вы, господин Латюиль! — прыснула со смеху
толстуха-консьержка. — Вечно-то вы шутки шутите... Вы-
ходит дело, вы все проспали? Я не хотела вас будить... Ах,
жаль, вы не видели первые дни тумана. Все просто с ума
посходили! Теперь уж ничего, привыкли...
Орвера обдало столь мощной волной терпких духов,
что даже туман не спас: дама шла к нему.
— Кушать, правда, не очень удобно, — продолжала
она. — Но туман этот такая странная вещь... Он очень
питательный. Я вообще-то на аппетит не жалуюсь, и вот,
представьте, уже три дня ничего не ем. Хлебушка немнож-
ко да водички — вот и все, и сыта.
— Вы так похудеете, — сказал Орвер.
— О-хо-хо! — закудахтала она своим особенным сме-
хом, будто мешок орехов покатился по лестнице с седь-
мого этажа. — А вы пощупайте, господин Орвер, вы по-
смотрите, в какой я чудной форме. А плечи-то, плечи как
поднялись... Потрогайте.
— Я... м-м-м... — промычал Орвер.
— Да нет, вы только потрогайте!
Она нашла его руку и возложила ее на самую высту-
пающую часть одного из так называемых плеч.
— Чудеса, — согласился Орвер.
— Мне ведь сорок два года, — призналась хозяйка. —
А? Разве дашь столько? Что ни говори, а у женщин мо-
426

ей комплекции, которые в теле, всегда есть за что подер-
жаться...
— Бог ты мой! — вдруг смешался Орвер. — Вы что же,
совсем без ничего?
Опустив руку, он как раз наткнулся на полное отсутст-
вие чего бы то ни было.
— А вы разве одеты? — спросила толстуха, придвигаясь
ближе.
— И то правда, — сказал Орвер. — Чего это мне в го-
лову взбрело?..
— Так ведь по радио говорили, — продолжала дама, —
это все эрототрахический аэрозоль.
— Ах, вот оно что, — охнул Орвер в тот момент, как
его собеседница, прерывисто дыша, вошла с ним в сопри-
косновение.
Ну и влип же он с этим чертовым туманом!
— Стойте, стойте... Послушайте, мадам Панюш... — Ор-
вер попробовал было освободиться. — Мы же не свинки
какие-нибудь... Нуда, эрототрофический туман... Так ведь
надо же, черт побери, держать себя в руках.
— Ох! Ах! — срывающимся голосом простонала Па-
нюш, но руки положила куда надо.
— Мне вообще-то говоря все равно, — с достоинством
произнес Орвер. — Выкручивайтесь как знаете, а я и паль-
цем не шевельну.
— Ну что ж, — обиженно проговорила дама, не думая
отступать. — Только господин Лерон, надо вам заметить,
куда любезнее. С вами все придется делать самой.
— Послушайте, я только глаза продрал... Когда мне бы-
ло привыкнуть?..
— Да уж я вас научу, — проворковала толстуха.
На то, что произошло дальше, лучше опустить завесу
нашего бренного мира, как целомудренное покрывало на
наготу Ноя, а может, Саламбо или как бельмо на глаз бо-
гине Танит.
Из привратницкой Орвер вышел свежий как огурчик.
На улице он прислушался. Чего-то не хватало. Потом по-
нял: не слышно было машин; зато отовсюду доносились
пение и дружные взрывы смеха.
427

Несколько обескураженный, он пошел по мостовой.
Ухо с трудом привыкало к обширности звукового простран-
ства, и от этого трудно было ориентироваться. Орвер заме-
тил, что рассуждает вслух.
— Святые угодники! — сказал он. — Эрототрофичес-
кий туман!
Разнообразием, как мы видим, его рассуждения не от-
личались. Но поставьте себя на место человека, который,
проспав одиннадцать дней кряду, очнулся в кромешной
тьме и окунулся в ядовитую атмосферу повального распут-
ства, да к тому же еще обнаружил, что его квартирная хо-
зяйка, обросшая жиром старая развалина, превратилась за
это время в Валькирию с сочными, острыми грудями, в
этакую Цирцею, жадно зовущую в пещеру нечаянных на-
слаждений.
— Черт знает что такое! — добавил Орвер, желая выра-
зиться точнее.
Внезапно он обнаружил, что стоит посреди улицы. Ис-
пугавшись, он попятился и наконец уперся в стену, затем
прошел метров сто, не решаясь от нее отдалиться.
Так Орвер добрался до булочной. Следуя правилам
прикладной гигиены, он вознамерился принять некоторое
количество пищи, дабы восполнить затраты на интенсив-
ную физическую деятельность. И вошел в лавку купить
булочку.
Внутри стоял неописуемый гвалт. Орвер был человек
без предрассудков, но когда он понял, какой платы требу-
ет от своих клиентов хозяйка (а от клиенток — хозяин) —
волосы у него на голове встали дыбом.
— Я вам даю хлеба на два фунта, — вопила булочница, —
и вправе требовать от вас соответствующих габаритов!
— Но, сударыня, позвольте... — проскрипел старчес-
кий фальцет, и Орвер узнал голос Курпипа, старичка-ор-
ганиста из церкви на набережной.
— А еще на трубчатом органе играет! — не унималась
хозяйка.
— В таком случае я пришлю вам свой орган, — с вы-
зовом парировал старичок и решительно устремился к две-
рям, возле которых все еще мялся Орвер.
428

Удар пришелся как раз в солнечное сплетение, и Орвер
перестал дышать.
— Следующий! — рявкнула булочница.
— Мне бы булочку, — выдохнул Орвер, держась за жи-
вот.
— Четырехфунтовую булку для господина Латюиля! —
провозгласила хозяйка.
— Ой, нет! Мне бы маленькую! — попросил Орвер.
— Негодяй! — возмутилась продавщица и позвала му-
жа. — Эй, Люсьен, займись-ка им! Покажи ему, где раки
зимуют.
Волосы Орвера опять встали торчком, и он обратился
в бегство. На пути его оказалась витрина. Она стойко вы-
держала удар.
Осторожно огибая последующие препятствия, Орвер вы-
брался на улицу. Оргия в булочной продолжалась; детей об-
служивал подмастерье.
— Проклятье, едва ноги унес, — с ненавистью прого-
ворил Орвер. — Как же, клюну я на тебя, с таким-то мор-
доворотом!
Тут он вспомнил, что за мостом есть кондитерская. Ах,
что там за официантка: семнадцати годков, ротик банти-
ком и белый передничек с оборкой... А вдруг на ней ни-
чего нет, кроме передничка?
И Орвер сломя голову бросился на поиски кондитер-
ской. Раза три он упал, споткнувшись о мудрено перепле-
тенные человеческие тела. Ему недосуг было разбирать,
что там у них где, но один раз он все же нащупал пятерых
участников.
— Это же Рим какой-то! — пробормотал он. — Quo
vadis! Фабиола! Матерь Божия! Вот это оргии!
Орвер потер лоб, на котором после соприкосновения с
витриной вскочила шишка величиной с голубиное яйцо.
И ускорил шаг, ибо кое-какой предмет, являвшийся не-
отъемлемой частью его самого, но отстоявший от тела на
солидную дистанцию, вынуждал его поторапливаться.
Вычислив, что кондитерская уже близко, Орвер при-
жался к стене, надеясь сориентироваться наощупь. Он без
труда узнал витрину антиквара: к большому треснутому
429

стеклу, не давая ему развалиться, был привинчен круглый
кусок фанеры. Значит, до цели еще два дома.
При входе Орвер со всего маху врезался в чью-то не-
подвижную спину. От неожиданности он вскрикнул.
— Эй, ты, полегче! — осадил его зычный голос. — А ну
вытащи у меня из задницы, чего туда всунул... Не то ща
морду набью!
— Но ведь я... м-м-м... Что это вам в голову взбрело? —
сказал Орвер и сделал шаг влево, пытаясь проскочить.
Опять чья-то спина.
— Чего надо? — остановил его другой мужской голос. —
В очередь становитесь, как все.
Раздался дружный хохот.
— Пардон, не понял, — сказал Орвер.
— Чего ж тут непонятного? — вмешался третий. — Ведь
вы к Нелли?
— К Нелли, — робко согласился Орвер.
— Ну вот и становитесь в очередь. Шестьдесят первым
будете.
Орвер ничего не ответил и совсем сник: он так и не
узнает, был ли на ней белый передничек с оборкой.
Он свернул в первый переулок налево и сразу столк-
нулся с женщиной, шедшей ему навстречу. Оба шлепну-
лись на тротуар.
— Простите меня, — сказал Орвер.
— Я сама виновата, — ответила женщина. — Вы, как
и положено, шли по правой стороне.
— Позвольте, я помогу вам подняться, — предложил
Орвер. — Вы что же, совсем одна?
— Вы тоже один? Надеюсь, у вас из-за спины не вы-
скочат еще пятеро и не бросятся на меня все разом?
— А вы действительно женщина? — засомневался Ор-
вер.
— Убедитесь сами, — сказала она.
Они потянулись друг к другу, и Орвер почувствовал на
щеке прикосновение длинных шелковистых волос. Оба все
еще стояли на коленях.
— Где тут можно найти уединенный уголок? — спросил
Орвер.
430

— Только посреди улицы, — сообразила женщина.
Взяв за точку отсчета край тротуара, они выбрались на
середину мостовой.
— Я хочу вас, — проговорил Орвер.
— И я вас хочу, — откликнулась женщина. — Меня
зовут...
Орвер остановил ее:
— Какая разница? Я хочу знать о вас только то, что мне
откроют руки и тело.
— Тогда идите, — позвала она.
— На вас, оказывается, нет одежды, — заметил Орвер.
— Но ведь и на вас тоже.
Он лег рядом.
— Мы можем не торопиться, — сказала она. — Начи-
найте со ступней и постепенно поднимайтесь выше.
Орвер не сдержал изумления.
— Только так вы узнаете, какая я, — объяснила жен-
щина. — Вы ведь сами сказали, что прикосновение те-
перь — единственный источник познания. И вам не сму-
тить меня взглядами. Ваша эротика должна быть эротикой
действия. Давайте же будем откровенны и непринуж-
денны.
— Как вы хорошо говорите, — сказал Орвер.
— Я читаю «Тан Модерн», — призналась женщина. —
Ну же, посвятите меня скорее в тонкости эротического
искусства.
И Орвер начал обряд посвящения. Он совершил его
несколько раз всеми ему известными способами. Подруга
проявила несомненное дарование в новой для себя облас-
ти. Кроме того, границы допустимого значительно раздви-
гаются, когда нет опасности, что зажжется свет. И нако-
нец есть вещи, которые никогда не надоедают.
Итак, Орвер преподал ей несколько углубленных уро-
ков техники. Полученные знания были столь удачно при-
менены на практике, что вскоре между ним и женщиной
установились теплые, доверительные отношения.
Так зажили они простой и тихой жизнью, которая де-
лает людей похожими на бога Пана.
431

Ill
Прошло время, и по радио объявили, что ученые отме-
чают ослабление тумана и значительное снижение его
уровня.
Так как опасность и впрямь была нешуточная, созвали
большой совет. Но человеческий гений неистощим на вы-
думки, и потому решение было вскоре найдено. Когда
туман наконец рассеялся, что подтвердили хитроумные
приборы, человечество не прекратило счастливого сущест-
вования: все заблаговременно успели выколоть себе глаза.

PAK
I
Жак Тежарден лежал в постели и хворал. Во время пос-
леднего концерта, когда он играл на своей гнус-фистуле и
в придачу на сквозняке, его продуло и он схватил бронхи-
ну. Времена были тяжелые, так что камерный оркестр, в
котором он работал, соглашался выступать где угодно, да-
же в коридоре, и хотя это помогало музыкантам выстоять
в трудную пору, но им часто приходилось потом отлежи-
ваться. Жак Тежарден чувствовал себя скверно. Голова его
распухла, а мозг остался каким был, и образовавшуюся за
счет этого пустоту заполнили инородные тела, вздорные
мысли и залила боль, острая, как кинжал или перец. Ког-
да Жак Тежарден начинал кашлять, инородные тела би-
лись о выгнутые стенки черепной коробки, взметаясь по
ним вверх подобно волнам в ванне, и снова падали друг
на друга, хрустя, как саранча под ногами. То и дело взду-
вались и лопались пузыри, и белесые, липкие, как паучьи
кишки, брызги разлетались под костяным сводом и тотчас
смывались новой волной. После каждого приступа Жак
Тежарден с тоской дожидался следующего, отсчитывая се-
кунды по стоящим на ночном столике песочным часам с
делениями. Его мучила мысль, что он не может, как обыч-
но, упражняться на фистуле: из-за этого ослабнут губы,
загрубеют пальцы и придется начинать все сначала. Гнус-
фистула требует от своих адептов невероятного упорства,
ибо научиться играть на ней очень сложно, а забыть все,
чему научился, очень легко. Он мысленно наигрывал ме-
лодию из восемнадцатой части симфонии ля-бемоль, и тре-
ли пятьдесят шестого и пятьдесят седьмого тактов усилили
©Перевод на русский язык. Н. Мавлевич, 1998.
433

его боль. Почувствовав приближение нового приступа, он
поднес руку ко рту, чтобы хоть немного сдержать его. Ка-
шель подступал все ближе, распирал бронхи и наконец
вырвался наружу. Жак Тежарден побагровел, глаза его
налились кровью, и он вытер их уголком красного платка —
он нарочно выбрал такой цвет, чтобы не видно было пятен.
II
Кто-то поднимался по лестнице. Укрепленные на ме-
таллических прутьях перила гудели как набат, — несо-
мненно, это квартирная хозяйка несла ему липовый чай.
При длительном употреблении липовый чай вызывает вос-
паление предстательной железы, однако Жак Тежарден
пил его редко, так что, возможно, ему удастся избегнуть
операции. Хозяйке осталось подняться еще на один этаж.
Это была пышная красавица тридцати пяти лет, ее муж
провел долгие месяцы в немецком плену, а едва вернув-
шись, устроился на работу по установке колючей прово-
локи — теперь настал его черед заточать других. С утра до
ночи он возился с легавыми где-то в провинции и почти
не давал о себе знать. Хозяйка не стучась открыла дверь и
широко улыбнулась Жаку. Она принесла синий фаянсо-
вый кувшин и чашку и поставила все это на ночной сто-
лик. Потом наклонилась, чтобы поправить подушки, и тут
полы ее халата разошлись и взгляду Жака открылся тем-
ный островок. Он заморгал и сказал, указывая пальцем на
этот срам:
— Извините, но...
Договорить он не смог и закашлялся. Не понимая,
в чем дело, хозяйка рассеянно поглаживала живот.
— Там... у вас... — выдавил он.
Хозяйке захотелось рассмешить Жака, она взяла свой
смехотворный инструмент в обе руки и произвела с его
помощью звук, похожий на клацанье утиного клюва в ти-
не, но больной закашлялся еще больше, поэтому она по-
скорее запахнула халат. Молодой музыкант слабо улыб-
нулся.
— Обычно я ничего не имею против, — сказал он из-
виняясь, — но сейчас у меня голова как котел: кипит, бур-
лит и шумит.
434

— Я налью вам липового чаю, — материнским тоном
предложила хозяйка.
Она наполнила чашку, подала Жаку, и полы ее халата
снова разошлись; кончиком чайной ложки Жак пощеко-
тал зверушку, а та вдруг схватила и крепко зажала ложку
губами. Жак захохотал и тут же зашелся кашлем, так что
у него чуть не разорвалась грудь. Согнувшись пополам, он
не мог продохнуть и даже не чувствовал, как хозяйка за-
ботливо похлопывала его по спине, чтобы помочь спра-
виться с приступом.
— Дура да и только, — сказала она, браня сама себя за
то, что заставила его смеяться. — Могла бы догадаться, что
вам сейчас не до забав.
Она снова подала ему чашку, и он, размешивая ложеч-
кой сахар, стал маленькими глотками пить липовый чай,
отдававший звериным духом. Затем принял две таблетки
аспирина и сказал:
— Спасибо... Теперь я постараюсь уснуть.
— Попозже я принесу вам еще чаю, — сказала хозяйка,
складывая пустую чашку и фаянсовый кувшин втрое, что-
бы было удобнее нести.
III
Он проснулся, словно какая-то сила толкнула его. Так
и оказалось: он пропотел от аспирина, и так как по закону
Архимеда он потерял вес, равный объему вытесненного
пота, то его тело оторвалось от матраса, увлекая за собой
одеяло, и всплыло на поверхность лужи пота, подняв лег-
кие волны, на которых теперь и покачивалось. Жак выта-
щил затычку из матраса, и пот стек в сетку. Тело стало
медленно опускаться и наконец снова оказалось на разго-
ряченной простыне — от нее с лошадиной силой валил
пар. Постель была липкой от пота, и Жак скользил в ней,
тщетно пытаясь приподняться и опереться на промокшую
насквозь подушку. В голове снова что-то глухо задрожало,
и мельничные жернова принялись перемалывать мелкие
частички, разлетавшиеся по полости между мозгом и че-
репом. Он поднес руки к голове и осторожно ощупал ее.
Что-то не так. Пальцы скользнули от затылка к раздавше-
435

муся темени, коснулись лба, пробежали по кромке глаз-
ных орбит и спустились к скулам, легко прогибавшимся
под нажимом. Жаку Тежардену всегда хотелось знать точ-
ную форму своего черепа. Ведь среди черепов попадаются
такие пропорциональные, с таким идеальным профилем
и так изящно закругленные. Как-то в прошлом году, во
время болезни, он заказал рентгеновский снимок, и все
женщины, которым он его показывал, быстро станови-
лись его любовницами. Шишка на затылке и вздутие на
темени сильно тревожили его. Может быть, виной всему
гнус-фистула? Он снова потрогал затылок, исследовал со-
единение черепа с шеей и нашел, что чашечка позвонка
поворачивается без шума, но с трудом. Глубоко вздохнув
и беспомощно уронив руки, он поерзал на постели, чтобы
устроить себе уютное гнездышко в соленой корке пота,
пока она еще не совсем затвердела. Двигаться приходи-
лось осторожно, потому что стоило ему повернуться на
правый бок, как весь пот устремлялся на правую сторону
сетки, кровать наклонялась, и он чуть не падал. Когда же
он поворачивался на левый, кровать и вовсе опрокиды-
валась, так что сосед снизу стучал в потолок рукояткой
бараньей ножки, запах которой просачивался сквозь по-
ловицы и кружил голову Тежардену. И вообще ему не хо-
телось разливать пот по полу. Булочник из соседней лавки
давал ему за него хорошую цену, он разливал пот по бу-
тылкам с этикетками «Пот лица», и люди покупали его,
чтобы поливать и размачивать им свой насущный, на 99 про-
центов горелый, полученный по карточкам хлеб.
«Я уже меньше кашляю», — подумал он.
Грудь дышала свободно, легкие не хрипели. Он осто-
рожно протянул руку, взял со стола свою гнус-фистулу и
положил ее на постель рядом с собой. Потом снова поднес
руки к голове, и его пальцы скользнули от затылка к раз-
давшемуся темени, коснулись лба и пробежали по кромке
глазных орбит.
IV
— Здесь одиннадцать литров, — сказал булочник.
— Несколько литров пропало, — извинился Тежар-
ден. — Сетка не герметична.
436

— И вообще пот не очень чистый, — прибавил булоч-
ник, — правильнее было бы считать, что тут всего десять
литров.
— Но вы же продадите одиннадцать, — сказал Жак.
— Разумеется, — сказал булочник, — но моя совесть
пострадает. Или, по-вашему, это ничего не стоит?
— Мне нужны деньги, — сказал Жак. — Я уже три дня
не выступаю.
— Мне самому не хватает, — сказал булочник. — У ме-
ня автомобиль в двадцать девять лошадиных сил, который
дорого обходится, да слуги, которые меня разоряют.
— Сколько же вы дадите? — спросил Жак.
— Господи! — сказал булочник.— Я заплачу вам по три
франка за литр, считая ваши одиннадцать литров за десять.
— Прибавьте еще чуть-чуть, — сказал Жак. — Это так
мало.
— Ладно! — сказал булочник. — Берите тридцать три
франка, но это вымогательство.
— Давайте, — сказал Жак.
Булочник достал из бумажника шесть купюр по семь
франков.
— Верните девять франков сдачи, — сказал он.
— У меня только десятка.
— Так и быть, в расчете, — сказал булочник.
Он положил деньки в карман, взял ведро с потом и по-
вернулся к двери.
— Постарайтесь набрать еще, — сказал он.
— Не выйдет, — сказал Жак. — У меня уже нет темпе-
ратуры.
— Что ж, вам же хуже, — сказал булочник и вышел.
Жак поднес руки к голове и снова стал ощупывать де-
формированные кости. Попробовал приподнять голову ру-
ками — его интересовал точный вес, — но не смог; что ж,
придется отложить это до тех пор, пока он не выздоровеет,
и потом, все равно мешает шея.
V
Жак с усилием откинул одеяло. Перед ним лежали его
ноги, усохшие от пяти дней полного бездействия. Он груст-
но посмотрел на них, попробовал растянуть, но, ничего не
437

добившись, сел на край кровати и наконец кое-как встал.
Усохшие ноги укоротили его на добрых пять сантиметров.
Он расправил грудь и услышал, как затрещали ребра. Бо-
лезнь не прошла бесследно. Халат висел на нем унылыми
складками. Дряблые губы, отечные пальцы — играть на
фистуле он не сможет, это ясно.
В отчаянии он упал на стул и обхватил голову руками.
Пальцы машинально стали ощупывать виски и отяжелев-
ший лоб.
VI
Дирижер оркестра, в котором играл Жак, поднялся
по лестнице, остановился перед дверью, прочел табличку
и вошел.
— Привет, — сказал он. — Тебе, я вижу, лучше?
— Я только что встал с постели, — сказал Жак. — Еле
держусь на ногах.
— Чем это здесь пахнет? — поинтересовался дирижер.
— Да это все хозяйка, — ответил Жак, — вечно у нее
халат нараспашку.
— Приятный запах. Как в крольчатнике, — сказал ди-
рижер.
— Да, — сказал Жак.
— Когда ты сможешь снова играть? — спросил дири-
жер.
— А что, мы будем выступать? — спросил Жак. — Мне
не хочется больше играть в коридоре. В конце концов, мы
камерный оркестр, а не коридорный.
— Так ты предпочел бы играть в камере? — сказал ди-
рижер. — Может, по-твоему, ты подхватил бронхину из-за
меня? Но ведь все играли в коридоре.
— Знаю, — сказал Жак, — но я был на самом сквозняке
и загораживал вас собой, поэтому вы и не заболели.
— Чепуха, — сказал дирижер. — Впрочем, ты всегда
был привередой.
— Нет, — сказал Жак, — просто я не желаю болеть
и имею на это право.
— Уволить бы тебя, — сказал дирижер. — С такими,
как ты, невозможно работать, все тебе не так.
438

— Да я чуть не загнулся! — сказал Жак.
— Ладно, хватит, — сказал дирижер. — Я тут ни при
чем. Когда ты сможешь играть?
— Не знаю, — сказал Жак. — Я еле держусь на ногах.
— Ну вот что, — сказал дирижер. — Так не работают.
Я возьму на твое место Альбера.
— Заплати мне за два последних выступления, — ска-
зал Жак. — Я должен отдать деньги за квартиру.
— У меня нет с собой, — сказал дирижер. — Пока. Я по-
шел к Альберу. У тебя несносный характер.
— Когда ты мне заплатишь? — спросил Жак.
— Да заплачу, заплачу! — сказал дирижер. — Я пошел.
Жак, прикрыв глаза, водил пальцами по лбу. Килограм-
ма четыре будет.
VII
Маленькая спиртовка так воинственно гудела, что вода
в алюминиевой кастрюле дрогнула. Конечно, для такой
слабой горелки воды было слишком много, но Жак терпе-
ливо ждал. Сидел, в воду глядел и от нечего делать упраж-
нялся на гнус-фистуле. Он все время не дотягивал си-бе-
моль на два сантиметра, но наконец дотянулся, взял ноту
и раздавил ее пальцами, довольный победой. Навык вер-
нется!
Но пока что вернулась только головная боль, и он пе-
рестал играть. Вода закипала.
«Посмотрим, — подумал он, — может, окажется и боль-
ше четырех килограммов...»
Он взял большой нож и отрезал голову. Потом опустил
ее в кипящую воду, куда всыпал щепотку соды — надо
было удалить все лишнее, чтобы получить чистый вес че-
репной коробки.
А потом умер, так и не доведя дело до конца, потому
что тогда, в тысяча девятьсот сорок пятом, медицина еще
не достигла такого высокого уровня, как теперь.
В большом, круглом как шар, облаке он вознесся на
небо. Иного он и не заслуживал.

ЧЕМ ОПАСНЫ КЛАССИКИ
Электронные часы на стене пробили два, и я вздрог-
нул, с трудом прогнав целый сонм образов, который вих-
рем кружился в моей голове. К тому же я не без удивления
почувствовал, что сердце мое билось учащенно. Покрас-
нев от смущения, я поспешно захлопнул книгу. Это был
старый томик стихов Поля Жеральди, изданный еще до
предпоследней войны, — «Ты и я». До сих пор я все как-то
не решался за него взяться, зная, какой смелости и откро-
венности требует эта тема. И тут я понял, что смятенье мое
вызвано не только прочитанным, но и тем, что сегодня
пятница, 27 апреля 1982 года, и, как каждую пятницу, ко
мне должна прийти моя ученица-стажерка Флоранс Лорр.
Не могу выразить словами, как меня поразило это от-
крытие. Меньше всего меня можно назвать ханжой, но
ведь, в самом деле, не мужчине же первому влюбляться:
нам следует в любом случае вести себя скромно и достой-
но, как это приличествует нашему полу. Однако, оправив-
шись от первого шока, я стал размышлять и нашел для
себя некоторые оправдания.
Считать всех людей науки, а в особенности женщин,
авторитарными и уродливыми — несомненное предубеж-
дение. Слов нет, женщины куда более мужчин пригодны
для научной работы. И даже в ряде профессий, а именно
в тех, где внешние данные служат критерием отбора, ко-
личество Венер относительно велико. Однако, если глуб-
же вникнуть в эту проблему, то быстро приходишь к вы-
воду, что красивая математичка в конечном счете явление
не более редкое, чем умная актриса. Правда, математичек
©Перевод на русский язык. Л. Лунгина, 1998.
440

вообще-то куда больше, чем актрис. Но, так или иначе,
мне повезло, когда по жребию распределяли стажерок, и,
хотя до сегодняшнего дня ни одна волнующая мысль меня
еще не смущала, я сразу же отметил — весьма объектив-
но — несомненное обаяние моей ученицы. Это и оправ-
дывало нынешнее мое волнение.
Кроме того, она исключительно точна — явилась, как
всегда, в пять минут третьего.
— Вы сегодня чертовски элегантны! — воскликнул
я, сам удивляясь своей смелости.
На ней был облегающий комбинезон из светло-зеле-
ной материи с какими-то муаровыми отливами, очень прос-
той, но явно сшитый на фабрике-люкс.
— Вам нравится, Боб?
— Очень.
Я не из тех, кто считает яркие цвета неуместными,
даже для такой классической одежды, как лабораторный
комбинезон. Пусть это кому-нибудь и покажется вызы-
вающим, но, признаюсь, женщина в юбке меня не шоки-
рует.
— Я очень рада, — сказала она насмешливо.
Хотя я и на десять лет старше ее, Флоранс уверяет, что
мы выглядим ровесниками. Поэтому наши отношения не-
сколько отличаются от обычных отношений между учите-
лем и ученицей. Она ведет себя со мной, как с приятелем.
Признаюсь, меня это несколько смущает. Конечно, я мог
бы сбрить бороду и постричься, чтобы походить на масти-
того ученого образца 1940 года, но она утверждает, что это
придаст мне женственность, однако не поднимет в ее гла-
зах мой авторитет.
— Как идет монтаж? — спросила Флоранс.
Она имела в виду сложную электронную схему, разра-
ботку которой мне поручило Центральное бюро. К моему
вящему удовлетворению, как раз сегодня утром я нашел
для нее оптимальное решение.
— Закончил, — ответил я.
— Браво! И все работает как надо?
— Завтра проверим, — сказал я. — По пятницам в пос-
леобеденные часы я должен заниматься вашим воспита-
нием.
441

Она хотела было что-то сказать, но в нерешительности
опустила глаза. Я всегда теряюсь в присутствии застенчи-
вой женщины, и она это знала.
— Боб... Я хотела бы задать вам один вопрос...
Я решительно чувствовал себя не в своей тарелке. В са-
мом деле, женщине не пристало жеманство, столь пре-
лестное у мужчин.
— Объясните мне, над чем вы работаете? — спросила
она после паузы.
Теперь настал мой черед пребывать в нерешительности.
— Послушайте, Флоранс, это ведь сверхсекретные ра-
боты...
Она коснулась рукой моего локтя.
— Боб... последняя уборщица в вашей лаборатории зна-
ет все эти секреты не хуже... самого ловкого шпиона Ан-
тареса.
— Не могу этого допустить, — сказал я, подавленный.
Вот уже несколько недель радио преследовало нас куп-
летами из межпланетной оперетки «Великая княгиня Ан-
тареса» Франсиса Лопеса. Терпеть не могу эту вульгарную
музыку. Я люблю только классику — Шенберга, Дюка Эл-
лингтона, Винцента Скотто.
— Боб, прошу вас, расскажите мне, я хочу знать, что
вы делаете...
Снова пауза.
— Флоранс, в чем дело? — спросил я.
— Боб, я вас люблю... как ученого, — добавила она. —
Я должна знать, над чем вы работаете. Я хочу вам помочь.
Вот таким путем. Из года в год читаешь в романах
описание чувств, которые испытывает мужчина, когда ему
впервые объясняются в любви. И наконец это случилось
со мной. Со мной! Признаюсь, то, что я пережил в этот
миг, оказалось более волнующим и сладостным, чем все,
что я мог вообразить. Я глядел на Флоранс и был не в
силах отвести взгляда от ее светлых глаз, от рыжих волос,
подстриженных ежиком, по моде 1982 года. Честное сло-
во, если бы она сейчас заключила меня в объятия, я бы не
сопротивлялся. А ведь прежде любовные истории вызыва-
ли у меня только смех. Сердце колотилось так, словно го-
442

тово было выпрыгнуть из груди, и я чувствовал, что руки
мои дрожат. Я с трудом проглотил слюну.
— Флоранс... мужчина не должен выслушивать такие
признания. Поговорим о другом.
Она подошла ко мне и прежде, чем я успел опомнить-
ся, поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Я почувст-
вовал, что пол уходит у меня из-под ног. Когда я пришел
в себя, оказалось, что я сижу на стуле. Я испытал какое-то
упоительное ощущение, неожиданное и трудно определи-
мое. Я покраснел, осознав всю меру своей испорченности,
и со все растущим изумлением обнаружил, что Флоранс
усаживается ко мне на колени. Тут я снова обрел дар речи.
— Флоранс, это неприлично... Встаньте! Немедлен-
но встаньте! Вдруг кто-нибудь войдет.... Моя репутация!
Встаньте!
— А вы мне покажете ваши опыты?
— Я!.. О!..
Пришлось уступить.
— Все!.. Я вам все объясню. Но только не сидите у меня
на коленях!
— Я знала, что вы милый, — сказала она, спрыгивая на
пол.
— Все же признайтесь, — пробормотал я, — что вы
пользуетесь ситуацией.
Голос мой пресекался. Она ласково похлопала меня по
плечу.
— Ладно, ладно, дорогой Боб, будьте современны.
Очертя голову кинулся я в технические объяснения.
— Вы помните первые модели электронного мозга?
— Образца тысяча девятьсот пятидесятого года?
— Нет-нет, еще раньше, — уточнил я. — Это были про-
сто счетные машины, впрочем, довольно хитроумные. Вы,
конечно, помните и то, что их вскоре оснастили особыми
блоками, с помощью которых они накапливали необходи-
мую информацию. Блоки памяти?
— Это знает каждый школьник, — сказала Флоранс.
— Как вы помните, этот тип машин совершенствовал-
ся вплоть до шестьдесят четвертого года, когда Росслер
открыл, что обычный человеческий мозг, погруженный
443

в питательный раствор, при своем малом объеме может в
известных условиях выполнять те же функции, что и ог-
ромная вычислительная машина.
—- Я знаю и то, что в тысяча девятьсот шестьдесят вось-
мом году этот метод был вытеснен ультра-конжонктером
Бренна и Рено, — сказала Флоранс.
— Так вот, — продолжал я, — со временем все эти
разнообразные машины были подключены к всевозможным
исполнительным механизмам, которые сами были произ-
водными тысяч всевозможных орудий, созданных челове-
чеством на протяжении веков, и все это лишь затем, чтобы
подойти наконец к конструкции, именуемой роботом. Од-
нако у всех этих машин был один общий признак. Не мо-
жете ли вы мне сказать, какой именно?
Учитель все-таки снова брал во мне верх.
— У вас красивые глаза, — сказала Флоранс. — Зеле-
но-желтые, со звездочками на радужной оболочке...
Я отступил на шаг.
— Флоранс, вы меня слушаете?
— Очень внимательно. Общий признак всех этих ма-
шин тот, что они выполняют только заложенную в них
программу. Машина, перед которой не поставлена опре-
деленная задача, сама ни на какую инициативу не способна.
— А знаете, почему их не попытались наделить созна-
нием и разумом? Потому что обнаружилось любопытное
обстоятельство: стоит их снабдить хоть несколькими эле-
ментарными рефлекторными функциями, как у них воз-
никают причуды хуже, чем у престарелых ученых. Купите
на любом рынке игрушечную электронную черепашку, и
вы сами убедитесь, каковы эти первые электронно-реф-
лекторные машины: раздражительные, вздорные... Одним
словом, со своим характером. Поэтому очень скоро про-
пал всякий интерес к этому типу автоматов, созданных
исключительно для того, чтобы моделировать некоторые
мозговые процессы. Использовать их практически оказа-
лось чересчур обременительно.
— Мой милый Боб, я обожаю вас слушать! Но не скрою,
сейчас я умираю от скуки. Все это я учила еще в первом
классе.
444

— Вы... вы просто несносны, — сказал я без улыбки.
Она глядела мне в глаза и, честное слово, смеялась на-
до мной. Стьщно признаться, но мне захотелось, чтобы
она еще раз меня поцеловала. Я торопливо вновь загово-
рил, надеясь скрыть свое смущение.
— Теперь ученые стремятся ввести в машины только те
цепи рефлексов, которые могут быть практически исполь-
зованы для воздействия на самые разные исполнительные
устройства. Но никто еще не пытался заложить в машину
всеобъемлющую общекультурную информацию. По прав-
де говоря, в этом еще никогда не ощущалось необходи-
мости. Но в этой схеме, разработку которой мне поручило
Центральное бюро, машина должна держать в своей маг-
нитной памяти огромное количество самой разнообраз-
ной информации. В самом деле, конструкция, которую вы
видите перед собой, должна оперировать всеми сведения-
ми, содержащимися в шестнадцатитомном толковом сло-
варе Ларусса издания тысяча девятьсот семьдесят восьмо-
го года. Это чисто интеллектуальный компьютер с очень
примитивными действенными функциями, он может лишь
сам перемещаться в пространстве и брать предметы, чтобы
в случае надобности опознать их или объяснить.
— А зачем нужен такой компьютер?
— Это управленческая машина, Флоранс. Она должна
заменить протокольный отдел при после Флорфины, ко-
торый, согласно Мексиканской конвенции, через месяц
прибудет в Париж. Всякий раз, когда посол будет обра-
щаться к ней за справкой, она выдаст исчерпывающий
широко эрудированный ответ в духе французской куль-
турной традиции. Во всех обстоятельствах она подскажет
ему, как надо поступить, объяснит, о чем идет речь и как
ему надлежит себя вести в любой ситуации, будь то откры-
тие полимегатрона или обед у императора Эразии. С тех
пор как по международному соглашению французский язык
объявлен предпочтительным дипломатическим языком, каж-
дый хочет получить возможность продемонстрировать свою
высокую культуру, и этот компьютер будет особенно це-
нен для посла, у которого нет времени заниматься само-
образованием.
445

— Значит, вы намерены заставить этот маленький не-
счастный компьютер зазубрить все шестнадцать толстен-
ных томов Ларусса? Да вы просто садист!
— Увы, это необходимо, — сказал я. — Опустить ниче-
го нельзя! Если ограничиться программой из отрывочных
сведений, у него, очевидно, испортится нрав, как у игру-
шечных черепашек, которым не хватает здравого смысла.
Каков в точности будет его характер, трудно предугадать.
Ясно одно — он сможет вести себя уравновешенно только
в том случае, если будет знать все.
— Но все знать невозможно, — сказала Флоранс.
— Достаточно, если он будет знать лишь часть сведе-
ний по каждому вопросу, но всякий раз сохраняя верную
пропорцию ко всему объему информации. Ларусс дает нам
достаточное приближение к объективности. Это вполне
удовлетворительный пример бесстрастного изложения ма-
териала. По моим подсчетам, мы создадим на его основе
вполне корректный, разумный и хорошо воспитанный ком-
пьютер.
— Прекрасно, — сказала Флоранс.
Мне показалось, что она надо мной издевается. Конеч-
но, некоторые из моих коллег разрабатывают более слож-
ные проблемы, но все же мне удалось весьма удачно экс-
траполировать ряд несовершенных систем, и это, на мой
взгляд, заслуживало значительно большего, чем баналь-
ное: «Прекрасно». Женщины и не подозревают, какой не-
благодарный труд работать над такого рода чисто практи-
ческими задачами.
— Ну и как он действует? — спросила она.
— О, схема вполне тривиальная, — ответил я не без
горечи. — Самый обычный лектископ. Достаточно сунуть
книгу во входной блок, и компьютер начинает ее читать и
фиксировать полученные сведения на магнитной ленте.
Тут нет ничего нового. Конечно, как только вся информа-
ция будет заложена в блок памяти, я демонтирую лекти-
скоп.
— Включите его, Боб, прошу вас!
— Я бы охотно продемонстрировал вам его в работе,
но у меня еще нет ни одного тома Ларусса. Мне принесут
446

их завтра к вечеру. А мне не хотелось бы обучать компью-
тер на чем-либо другом, чтобы не нарушить его внутрен-
него равновесия.
Я подошел к машине и нажал тумблер. Вспыхнули
контрольные лампы, образуя пунктирную линию из крас-
ных, зеленых и синих точек. В блоке энергопитания раз-
далось тихое гудение. Все же я испытывал некоторое удов-
летворение.
— Вот сюда кладут книгу, — объяснял я. — Затем пере-
двигаем этот рычаг, и машина в работе. Флоранс! Что вы
делаете?.. О!..
Я попытался было выключить компьютер, но Флоранс
помешала мне.
— Это проба, Боб, потом сотрем!..
— Флоранс, вы невыносимы! Стереть ничего нельзя!
Она сунула томик «Ты и я» во входной блок и передви-
нула рычаг. Я услышал равномерное потрескивание лек-
тископа и шелест переворачиваемых страниц. Не прошло
и пятнадцати секунд, как все было готово. Аппарат вы-
бросил книгу в целости и сохранности. Она была усвоена
и переварена.
Флоранс с интересом следила за происходящим. Вдруг
она вздрогнула. Динамик компьютера начал тихо, почти
нежно ворковать:
Как хочу я сказать, объяснить, пережить это снова!
Но не знаю, найду ль подходящее слово!..1
— Боб, что происходит?
— Господи! — воскликнул я с раздражением. — Это же
единственное, что он пока знает... Теперь он до второго
пришествия будет декламировать этого Жеральди.
— Но, Боб, почему он заговорил сам по себе?
— Все влюбленные что-то бормочут себе под нос.
— Можно, я у него что-нибудь спрошу?
— Ну, нет! — сказал я. — Хватит. Оставьте компьютер
в покое. Вы и так его уже наполовину испортили!
— Ох, какой же вы несносный!
1 Стихи Поля Жеральди здесь и далее перевела Л. Гулыга.
447

Компьютер бормотал теперь что-то ласковое, убаюки-
вающее. Потом из динамика вырвались странные звуки,
словно он откашливался.
— Как ты себя чувствуешь, Компью? — спросила Фло-
ранс.
В ответ последовала страстная тирада:
Я обезумел! Я пьян от любви!
Я люблю вас, зову, умоляю!..
— О! — воскликнула Флоранс. — Какая наглость!
— В те далекие времена, — сказал я, — так оно и было.
Мужчины первыми признавались женщинам в любви,
и, клянусь вам, они были смелы, моя милая Флоранс...
— Флоранс! — задумчиво повторила машина. — Ее зо-
вут Флоранс!
— Но этого же нет в стихах Жеральди! — возмутилась
Флоранс.
— Значит, вы ничего не поняли из моих объяснений, —
слегка обиженно заметил я. — Я же создал не просто зву-
ковоспроизводящую конструкцию. Повторяю, в нем смон-
тировано множество блоков всевозможных рефлексов и
полный звуковой комплект в фонетической кассе, что да-
ет компьютеру возможность произвольно комбинировать
всю полученную информацию и находить адекватные от-
веты... Трудность заключается лишь в том, чтобы обеспе-
чить ему баланс объективности, но вы теперь этот баланс
нарушили, напичкав компьютер любовной страстью. Это
примерно то же, что кормить двухлетнего малыша биф-
штексами. Этот компьютер еще совсем ребенок, а вы угос-
тили его медвежатиной...
— Я уже достаточно взрослый, чтобы заняться Фло-
ранс, — сухо заявил компьютер.
— Да он же слышит! — воскликнула Флоранс.
— Конечно, слышит! — Я все больше и больше ярил-
ся. — Он слышит, видит, разговаривает...
— Я даже умею ходить, — добавила машина и раздум-
чиво продолжала. — Но вот как быть с поцелуями?.. Я пре-
красно представляю себе, что это такое, но ума не прило-
жу, чем именно я могу целовать?
448

— До поцелуев дело не дойдет, — сказал я. — Сейчас
я тебя выключу, а завтра утром заменю блок памяти, и ты
снова окажешься с нулевой информацией.
— Ты меня решительно не интересуешь, гнусный бо-
родач и ты не посмеешь прикоснуться к моему тумблеру.
— У Боба очень красивая борода, — сказала Флоранс. —
А вы, Компью, дурно воспитаны.
— Возможно, — сказал компьютер с таким похотливым
смешком, что волосы у меня стали дыбом. — Но в любов-
ных делах я неплохо разбираюсь... Дорогая моя Флоранс,
подойди ко мне поближе...
Ибо то, что я мог бы тебе рассказать,
Не расскажешь словами:
Нужен голос, улыбка, и жест, и глаза...
— Вот и улыбнись! Ну-ка, попробуй! — произнес
я с издевкой.
— Я умею смеяться, — ответил компьютер и снова
скабрезно рассмеялся.
— Так или иначе, — сказал я в бешенстве, — перестань
цитировать Жеральди, как попугай...
— Я ничего не цитирую, как попугай, — перебил меня
компьютер. — И в доказательство этого я могу тебя обо-
звать шляпой, ослом, олухом царя небесного, болваном,
кретином, дерьмом, гадом ползучим, недоумком, дурац-
кой башкой, психом...
— Прекрати! — закричал я.
— А если я и цитирую Жеральди, то это потому, что
лучше него говорить о любви невозможно, и еще потому,
что мне это нравится. Когда найдешь для женщин такие
слова, какие нашел он, ты мне сообщи. И вообще, отвя-
жись. Я разговариваю с Флоранс, а не с тобой.
— Ты не любезна, — сказала Флоранс, обернувшись
к машине. — Л люблю любезное обращение.
— Мне надо говорить «любезен», а не «любезна», —
я ощущаю себя самцом. И помолчи-ка лучше... Послушай,
Ну позволь расстегнуть твой корсаж...
Все, что скажешь ты мне, моя крошка,
Знаю я наперед. Ну, скорей!
15 Борис Виан
449

Подойди же поближе... немножко...
Обними меня, обними и согрей.
Чтобы лучше друг друга понять,
Есть старинное средство:
Надо сбросить одежды, раздеться,
И нас — не разнять!..
— Прекрати сейчас же! Прекрати! — взмолился я, сго-
рая от стыда.
— Боб! — воскликнула Флоранс. — Так вот, значит, что
вы читали?.. Ничего себе!
— Я сейчас нажму тумблер, — сказал я. — Я не могу
допустить, чтобы он так с вами разговаривал! Есть вещи,
которые можно читать, но нельзя произносить вслух.
Компьютер молчал. Потом из динамика вырвался ка-
кой-то хрип.
— Не смей прикасаться к моему тумблеру!
Я решительно направился к компьютеру. Ни слова не
говоря, он ринулся на меня. В последнюю секунду мне
удалось отскочить в сторону, но стальная рама с силой
стукнула меня в плечо.
— Так ты, значит, влюблен в Флоранс? — проговорил
он своим гнусным голосом.
Я укрылся за металлическим столом и потер нывшее
плечо.
— Бегите, Флоранс, — сказал я. — Слышите, немед-
ленно уходите отсюда! Нельзя вам здесь оставаться.
— Боб, я не хочу вас бросать! Она... Он вас искалечит.
— Все будет в порядке, не беспокойтесь, — сказал я. —
Уходите скорей.
— Она не уйдет, если я не позволю! — сказала машина.
И она повернулась к Флоранс.
— Бегите, Флоранс, — повторил я. — Что вы медлите?
— Я боюсь, Боб!
Двумя прыжками она оказалась рядом со мной, позади
стола.
— Я хочу быть с вами.
— Тебе я не причиню зла, —- сказала машина. — А боро-
дач поплатится за все. Ах, ты еще ревнуешь! Хочешь на-
жать на тумблер!
450

— Не прикасайтесь ко мне! — крикнула Флоранс. —
Вы мне противны.
Машина медленно отошла, словно набирала разбег,
и вдруг ринулась на меня со всей силой своих моторов.
— Боб! Боб! Мне страшно!..
Я стремительно схватил Флоранс на руки, взобрался с
ней на стол. Машина со всего размаха стукнулась об него,
он отлетел к стене и со страшной силой ударился об нее.
Стены задрожали, и с потолка упал кусок штукатурки.
Если бы мы по-прежнему стояли между столом и стеной,
нас рассекло бы пополам.
— Счастье еще, — пробормотал я, — что я не поставил
более мощных механизмов. Не двигайтесь.
Я усадил Флоранс на стол. Так она была почти в без-
опасности. Сам я встал.
— Боб, что вы намерены делать?
— Вряд ли стоит говорить это вслух, — ответил я.
— Валяй, — сказала машина. — Но только попробуй
притронуться к тумблеру!
Она двинулась назад. Я выжидал.
— Что, слабо? — издевался я.
Машина злобно зарычала.
— Слабо? Ну, погоди, дождешься!
Она снова ринулась к столу. На это я и надеялся. В тот
миг, когда она об него стукнулась, чтобы сплющить его
и добраться таким образом до меня, я кинулся вперед и
опередил ее. Левой рукой я ухватился за торчащие сверху
провода, которые снабжают ее током, и повис на них, а
правой попытался дотянуться до тумблера. Но я тут же
получил сильный удар по темени. Подняв рычаг лектиско-
па, машина норовила меня оглушить. Я застонал от боли
и грубо дернул за рукоятку. Машина взвыла. И прежде чем
я успел уцепиться за провода, она стала трястись, словно
взбесившаяся лошадь. Я сорвался и упал на пол. Нога бо-
лела, и я увидел, словно в тумане, как машина надвигает-
ся, чтобы меня прикончить. Я потерял сознание.
Когда я очнулся, оказалось, что я лежу с закрытыми
глазами, а голова моя покоится на коленях у Флоранс. Я ис-
пытывал множество разных ощущений; нога нестерпимо
15*
451

болела, но нечто чрезвычайно нежное прикасалось к моим
губам, и меня охватило невероятное волнение. Приоткрыв
веки, я увидел глаза Флоранс в двух сантиметрах от моих
глаз. На этот раз она дала мне пощечину, и я тут же при-
шел в себя.
— Вы спасли меня, Флоранс... — сказал я.
— Боб, — сказала она, — вы хотите на мне жениться?
— Не мог же я сам вам первым сказать, но я с радостью
принимаю ваше предложение.
— Мне удалось отключить компьютер, — сказала она. —
Теперь никто нас не услышит. Боб... может быть, вы...
я не смею вас просить об этом...
Она утратила свой обычный уверенный тон. Свет яр-
кой лампы с потолка лаборатории резал мне глаза.
— Флоранс, ангел мой, говорите, я вас слушаю...
— Боб, почитайте мне Жеральди...
Я почувствовал, что кровь стремительно потекла по мо-
им жилам. Я стиснул ее красивую бритую голову между
своими ладонями и смело поцеловал ее в губы.
— «Опусти-ка чуть-чуть абажур...» — забормотал я.

СТРАННЫЙ СПОРТ
Облокотившись о стойку бара «Синга Мейн», Трунай
потягивал свежесочиненный им коктейль, настоящий «Слоу-
Бен», состоящий, как известно, из шести частей водки на
одну часть ликера куантро и одну часть какао — напиток
тонизирующий, ну чисто молоко Волги, свидетельствующий
к тому же о его презрении к англо-саксонскому джину —
повсеместной и пагубной основе стольких гнусных зелий,
позорящих западную демократию. Сказать по правде, он
попросту не переносил джин и оттого заменял его водкой,
родственной медицинскому спирту, здоровому продукту,
целебные свойства которого по достоинству оценены го-
сударственными лечебницами.
Вошел Фолюбер с птичьей фамилией Сансонне, доб-
рый его приятель, как раз возвратившийся с гастролей.
Талантливый сексофонист Фолюбер несколько недель кря-
ду мелодичными звуками пленял тевтонские поселения,
лишенные в течение нескольких лет антинацистского воз-
действия упомянутого инструмента.
— Добрый вечер, Трунай, — сказал Фолюбер.
— Добрый вечер, Фолюбер, — сказал Трунай.
И оба расплылись в улыбке, потому что рады были ви-
деть друг друга.
— Что ты пьешь? — спросил Фолюбер.
— Смесь собственного изобретения, — ответил Трунай
с гордостью за свое детище.
— И вкусно? — спросил Фолюбер.
— А ты попробуй!
©Перевод на русский язык. И. Радченко, 1998.
453

Фолюбер попробовал, в результате чего Луи, бармену
с пробивающимся пушком усов, пришлось изготовить еще
две порции.
Фолюбер между тем испытующе озирался.
— Здесь нет женщин, — выпалил он наконец.
В самом деле, за исключением нескольких особ, судя
по всему работающих по найму, представительницы пре-
красного пола отсутствовали напрочь.
— А почему, ты думаешь, я пью? — саркастически ото-
звался Трунай.
— Э, так дело не пойдет, — сказал Фолюбер. — Я уж
сколько времени на диете, пора и развязать.
— Выпьем, — сказал Трунай, — и пойдем поищем.
Они выпили и пошли искать.
* * *
Воздух на улице Сен-Бенуа был свежим и бодрящим.
— Здорово, что ты пришел, — сказал Трунай. — Я чер-
товски скучал.
— Вот увидишь, — заверил его Фолюбер. — Сегодня
нам повезет. Пойдем-ка в «Старую Голубятню».
Они двинулись по улице Ренн, а после свернули на-
право к «Старой Голубятне». Швейцар, который стоял в
дверях, улыбнулся им, потому что узнал, аналогично и брю-
нетка в гардеробе.
В подвале у Лютера было полно народу, однако пред-
ставительницы прекрасного пола по-прежнему отсутство-
вали.
— Не пойдет, — произнес Фолюбер по прошествии не-
скольких минут.
— Понимаешь, — объяснил Трунай, — они дожидают-
ся, когда оркестр кончит играть, чтобы поделить музыкан-
тов. Здесь, у Лютера, так принято.
— Возмутительно, — сказал Фолюбер.
— Выпьем, — сказал Трунай, — и пойдем искать дальше.
Так они и поступили.
* * *
От «Старой Голубятни» до «Красной Розы» рукой по-
дать. Они преодолели указанное расстояние.
454

В зале была тьма кромешная. «Братцы Яковы» испол-
няли про пупки. Фолюбер сразу же разглядел коротко ост-
риженную белокурую особу, расположившуюся возле ба-
ра, и принялся строить ей глазки, сожалея, что он не кот
и глаза его не фосфоресцируют в темноте.
«Братцы» между тем от «пупков» перешли к «Барбаре»,
произведению душещипательному и приведшему белоку-
рую особу в трепет. Фолюбер и Трунай, затрепетав вслед
за ней, на строчке: «О Барбара, как ужасна война...» гро-
могласно высказали свое одобрение.
После чего их, можно сказать, выставили, потому что
прочие предпочитали слушать «Яковов».
* * *
Решив сменить район поисков, они направились в «Кэ-
ролл'с» — пешком, потому что такси стоят дорого, а за-
кравшаяся в душу тревога уже подсказывала им, что, воз-
можно, это не последний переход.
Вошли, спустились. Девушке в гардеробе, посетовав-
шей на отсутствие у него галстука, Трунай ответил, что
шея, по его мнению, малоподходящее место для петли,
каковая невинная шутка их развеселила.
Первая, кого они увидели, была девица из «Красной
Розы».
Узнав ее, Фолюбер побледнел и сказал Трунаю:
— Вот сука.
Потому что девица танцевала с другой, а, завидев Фо-
любера, нарочно потесней прижалась к партнерше.
— Пошли отсюда, — сказал Трунай.
* * *
Они зашли в «Лидо», в «Найт-Клаб», в «Быка на кры-
ше», в «Парижский клуб», возвратились в «Сент-Ив», за-
глянули в «Табу», снова поднялись на Монмартр, побыва-
ли в «Табарене», во «Флоренции» и еще в стольких местах,
что в глазах зарябило. Наконец в шесть утра две очарова-
тельные особы приняли их ухаживания.
* * *
Пробило одиннадцать. Фолюбер вышел из комнаты
и постучал в дверь Труная. Тот еще спал.
455

— Ну, — сказал Фолюбер.
— Что ж, — проворчал Трунай, под глазом у которого
красовался обширный фингал.
Фолюбера украшал такой же, только на другом глазу.
— Хм, — сказал он, — я заснул.
— И я, — протянул Трунай. — Ей не понравилось.
— Моей тоже, — сказал Фолюбер.
— Женщины ничего не смыслят в мужчинах, — заклю-
чил Трунай.
Они вышли и купили два сырых бифштекса. Конских.

ПРИЧИНА
Одон дю Муйе, мировой судья с дипломом, аккуратно
поковырял кончиком автоматической ручки в ухе по дав-
ней варварской привычке, каковую приобрел еще в те да-
лекие годы, когда протирал штаны на скамейках бульвара
Кур ля Рен.
— Сколько на сегодня разводов? — спросил он у своего
подручного, пяткдесятичетырехлетнего юнца по имени Леоне
Тьерселен.
— Всего девятнадцать, — отвечал Леоне.
— Так, так, так, так, так, так, так, — произнес судья
с удовлетворением.
У него появлялось таким образом дополнительное по
сравнению с обычным время на то, чтобы хорошенько за-
круглить, обточить, отшлифовать и до блеска отполиро-
вать те обволакивающие фразы, убедительностью которых
он рассчитывал вернуть на путь супружеской жизни за-
блудших овец, кои предстанут перед ним для возможного
примирения.
Задрав ноги и обхватив голову руками, он размышлял,
в то время как Леоне Тьерселен оборудовал помещение
таким образом, чтобы произвести эффект на будущих по-
сетителей. Леоне привел в действие махонькие гидрав-
лические домкраты, вмонтированные в ножки судейского
стола и кресла, отчего упомянутая мебель сделалась сан-
тиметров на тридцать выше; затем он водрузил на стол
вазу с искусственными цветами — для интимности, к по-
толку заместо стеклянного колпака подвесил безмен как
символ правосудия, а сам, на манер античной тоги, обмо-
©Перевод на русский язык. И. Радченко, 1998.
457

тался красной кумачовой шторой. Обычно такое убранст-
во имело действие: иные пары сплачивало, иные сражало
наповал. За судьей с сюсюкающей фамилией дю Муйе чис-
лилось больше примирений, чем за пятью его коллегами
вместе взятыми. Сам он относил успех на счет своих ме-
доточивых речей, Леоне между тем полагал, что и его ак-
сессуары играют в деле не последнюю роль.
Наразмышлявшись, судья виртуознейшим образом по-
скреб себе зад и сказал Леонсу следующее:
— Стража, введите просителей.
Леоне величественно проследовал к двери и отворил
ее. Вошли Жан Лапе с супругой, урожденной Зизин Пе-
рес.
— Присаживайтесь! — произнес Леоне гаражным голо-
сом (то есть гулким и масляным).
Жан Лапе сел справа, а Зизин Перес — слева. Соответ-
ственно фамилиям Жан Лапе оказался «лапушкой»: бело-
курым, квелым, бледным и с достоинством, а Зизин Пе-
рес — личностью ядреной и перченой: пылкой грудастой
брюнеткой необузданного, по всем приметам, нрава.
Поначалу Одон дю Муйе без удивления взирал на эту
плохо стыкующуюся пару, однако, вспомнив суть иска,
вздернул брови. Судя по материалам дела, развода требо-
вала Зизин Перес на том основании, что муж обманывал ее.
— Признаюсь откровенно, сударь, — заговорил Одон, —
я с удивлением констатировал, что вы позволили себе пре-
небречь супругой, отдав предпочтение некой особе, упо-
мянутой в деле и по донесениям моих агентов, заурядной
во всех отношениях.
— Это вас не касается, — огрызнулся Жан Лапе.
— Он, собака, изменял мне с чуркой неотесанной, —
взволнованно откомментировала Зизин.
Одон дю Муйе продолжил:
— Поверьте, сударыня, в душе я даже готов оправдать
ваш поступок. И все-таки, быть может, еще не поздно.
Быть может, сделав над собой усилие, вы постараетесь по-
нять друг друга, и это сблизит вас снова...
Зизин с надеждой взглянула на Жана и провела языком
по губам.
458

— Жан, милый, — прошептала она хрипло.
Жан Лапе вздрогнул, и судья тоже.
— Сударыня, — проговорил он, — я должен задать вам
интимный вопрос... Ваш муж изменял вам потому... гм,
гм... что вы противились исполнению супружеских обя-
занностей?
— Да нет же, нет... — запротестовал Жан Лапе. — В том-
то все и дело...
Он запнулся.
— Продолжайте, пожалуйста, продолжайте, — не от-
ставал Одон. — Простите меня, но случай ваш настолько
необычен, что я невольно нахожу в нем много поучитель-
ного для себя.
— Если попросту, господин судья, — не выдержала Зи-
зин, — на мой вкус три раза лучше одного.
— Три раза! Если бы три! — простонал Жан Лапе.
Леоне Тьерселен, совершенно огорошенный, сморкнул-
ся так, что все подскочили.
— Короче, если я вас правильно понял, сударь, — за-
ключил Одон дю Муйе, — вы изменяли жене потому... гм,
гм... что она требовала больше любви, чем вы могли ей
дать.
— Именно! — воскликнули супруги разом.
— А с той, другой, вы... гм... ничего такого не делали? —
беззастенчиво допрашивал судья.
— Еще не хватало! — завизжала Зизин, кусая себе ногти.
Судья в изнеможении обратил на Леонса вопроситель-
ный взгляд.
— Что такое? Ничего не понимаю! — взмолился он. —
Так почему же вы ей изменяли?
— Все очень просто, господин судья, — объяснил Жан
Лапе спокойно и рассудительно. — Мне потому разводить-
ся приходится, что я без женщины не могу...

СНЕГОВИК
I
В тот год отдыхающие будто позабыли про Валиез,
предпочтя более людные курорты. На узкой дороге, веду-
щей в деревню, снег оставался девственно чист, а ставни
гостиницы, казалось, приклеились к окнам, если только
можно назвать громким словом «гостиница» маленький,
красного дерева шале, притулившийся над Порогом Эльфа.
Зимой Валиез погружался в летаргический сон. Нико-
му так и не удалось сделать из этого захолустья модный
курорт: оно не поддавалось. Несколько рекламных плака-
тов — остатки претензий на роскошь — еще безобразили
какое-то время великолепный дикий ландшафт Цирка Трех
Сестер; но коварные ледяные вихри и беспрерывные дож-
ди, размывающие самые крепкие скалы, снова превратили
их в замшелые доски, дополнявшие суровую картину гор-
ной долины. Высота тех мест могла внушить робость даже
бесстрашным, видавшим виды смельчакам; а для обык-
новенных туристов не было вообще никаких удобств: ни
подъемников и канатных дорог, ни отелей, рассчитанных
на планомерное выкачивание содержимого бумажников.
Деревенька Валиез состояла из нескольких домов; они так
укромно приютились где-то под горой, в паре километров
от шале, что путешественники вполне могли бы вообра-
зить себя на краю света, в неведомых землях, если бы с
удивлением не обнаруживали, что хозяин гостиницы изъ-
ясняется на том же языке, что и они. «Изъясняется», прав-
да, сильно сказат о... поскольку этот молчун с лицом, за-
дубелым от долгих лыжных прогулок, не произносил за
день и трех слов. Его обращение было столь сдержанным,
©Перевод на русский язык. М. Аннинская, 1998.
460

а недружелюбность столь явной, что редкие постояльцы
вскоре переставали дивиться безлюдию и тишине гости-
ницы. Только истинные фанатики горнолыжного спорта
могли выдержать такое суровое обхождение. Но что ни
говори, крутые спуски, будто нарочно созданные для го-
ловокружительной скорости, были нафадой упрямцам и
щедро одаривали первозданным снегом отчаянных храб-
рецов, ищущих приключений вдали от исхоженных мест.
Пыхтя под тройной тяжестью лыж, чемодана и высо-
когорного воздуха, Жан вскарабкался на крутой склон. Все,
как ему обещали: гостиница, заметная лишь с одной точ-
ки, кругом ни души и колючий воздух, безжалостно хле-
щущий вас в лицо, несмотря на разлитое по снегу солнце.
Жан остановился и вытер лоб. Невзирая на ветер, он был
гол по пояс, и кожа его бронзово лоснилась в прямых лу-
чах сверкающего солнечного шара. Видя, что цель близка,
он снова устремился вперед. Ботинки его глубоко прова-
ливались в снег, оставляя там кружевные отпечатки кау-
чуковых подошв. На дне следов плескалась нежно-голубая
водянистая тень. Его охватила щекочущая, как пена, ра-
дость, которая возникает от соприкосновения с безуслов-
ной чистотой, с ослепительной белизной, с небом еще более
синим, чем в Средиземноморье, с тяжелолапыми пихтами,
посыпанными сахарным песком, с красным шале, — та-
ким, наверное, теплым и уютным, — с офомным камином
из белого камня, в котором бездымно, густым оранжевым
пламенем горят поленья.
Подойдя к гостинице, Жан снова остановился, развя-
зал рукава толстого свитера, обкрученного вокруг бедер, и
надел его. Прислонив лыжи к стене и поставив рядом че-
модан, он в три прыжка взлетел по деревянным ступень-
кам на террасу, огибавшую строение.
Решив не стучать, Жан откинул железную щеколду
и вошел.
В помещении было сумрачно. Узкие окна, сдерживав-
шие натиск мороза, пропускали немного света — ровно
столько, чтобы бросить несколько пламенных, мимолет-
ных бликов на медные украшения, развешанные по сте-
нам. Постепенно глаза Жана привыкли к полутьме. Но
всякий раз, взглядывая в окно, он моргал, ослепленный
461

безудержным солнцем, игравшим на серебряном снежном
покрывале; и снова потом ему приходилось свыкаться
с загадочной тишиной гостиницы.
В воздухе разливалось приятное тепло; телом овладе-
вало нежданное оцепенение; хотелось развалиться в скри-
пучем ивовом кресле, взять в руки какую-нибудь книжицу
из тех, что громоздились на полках где-то под потолком,
задремать, слушая тихое потрескивание полированного крас-
ного дерева, которым были обшиты стены. Подчинясь на-
строению низкой залы с массивными балками под потол-
ком, Жан обмяк.
Сверху донесся звук шагов, кто-то сбежал по гулкой
лестнице, засмеялся, и три девушки в лыжных костюмах
прошмыгнули мимо так быстро, что Жан едва успел их
разглядеть. Под капюшонами их черных курток одинако-
вым здоровым блеском сверкнули глаза. Кожа была так
старательно отшлифована солнцем, что в нее хотелось впить-
ся зубами. Облаченные в черные узкие брюки и черные
куртки, они выглядели гибкими и крепкими, как молодые
дикие газели. Девушки выскользнули в дверь, которая
сразу за ними захлопнулась, и в глазах Жана остался сле-
пящий оттиск залитого солнцем снега.
Он встряхнулся и посмотрел на лестницу, затем подо-
шел ближе. Сверху —- ни звука, только тихонько булькала
вода где-то на плите.
— Есть тут кто-нибудь?
Голос его эхом отразился от стен. И снова тишина. Ни-
чуть не удивленный, Жан повторил вопрос.
На этот раз в ответ раздались медленные шаги. По лест-
нице спускался человек. Блондин, довольно высокого рос-
та, лет сорока, со смуглым лицом горца; посреди лица рез-
ко и неожиданно выделялся светло-голубой взгляд, чересчур
светлый.
— Здравствуйте! — сказал Жан. — Можно снять у вас
комнату?
— Почему бы нет? — ответил человек.
— А на каких условиях? — спросил Жан.
— Да все равно...
— У меня не так много денег.
462

— У меня тоже... Иначе не торчал бы здесь. Шестьсот
франков в день пойдет?
— Но ведь это слишком мало... — попробовал возра-
зить Жан.
— Да ну, — сказал хозяин, — не так уж тут хорошо...
Меня зовут Жильбер.
— А меня Жан.
Они пожали друг другу руки.
— Идите наверх, — сказал Жильбер. — Выбирайте. Сво-
бодно все, кроме пятого и шестого.
— Это те три девушки, что сейчас спустились? — по-
интересовался Жан.
— Угу, — сказал хозяин.
Жан вышел на улицу за вещами. Чемодан его весь пе-
рекособочился, будто его хорошенько пнули кованым баш-
маком. Кожа на нем ободралась и сморщилась. Пожав
плечами, Жан взял чемодан и поднялся по трухлявым сту-
пенькам. Здесь он снова почувствовал уже знакомый запах
воска и лака, услышал бульканье воды. Было уютно, как
дома. В четыре прыжка Жан радостно взлетел по прямой
лестнице, которая вела на второй этаж.
II
Очень скоро он узнал, как их звали: Лени, Лоране и
Люс. Лени была почти блондинка — длинная австрийка с
узкими бедрами и вызывающим бюстом. У нее был пря-
мой нос, продолжающий линию лба, презрительный рот
и округлое лицо с высокими скулами, скорее русское, чем
немецкое. Лоране была брюнеткой с суровым взглядом об-
веденных кругами глаз, а Люс жеманна до кончиков ног-
тей. И каждая из трех была по-своему соблазнительна. Все
они странным образом казались вылепленными по одно-
му образцу: мускулистые, как юная Диана, с виду похожие
на мальчишек, — пока не приглядишься к пленительным
округлостям их грудей, острые части которых натягивали
тонкую ткань черных шелковых курток. Между Жаном и
тремя девицами сразу же вспыхнула война. По непонят-
ной причине они с первого дня невзлюбили его и всячес-
463

ки старались отравить ему существование. Они мучили
его, демонстрируя высокомерное презрение, игнорируя все
его попытки к сближению вплоть до самых невинных —
как, скажем, протянуть хлеб за столом или передать соль.
Сбитый с толку, Жан напрасно добивался от Жильбера
каких бы то ни было объяснений. Хозяин жил на втором
этаже, в своем рабочем кабинете, и покидал его только для
того, чтобы надолго уйти в горы. Поддержание порядка
и обслуживание клиентов было поручено двум старикам-
крестьянам, мужу и жене. Кроме семи перечисленных лиц,
в шале не было ни одной живой души.
Жан редко сталкивался с девушками в необеденное вре-
мя. Вставали они рано, быстро одевались и, вооружив-
шись лыжами и лыжными палками, отправлялись в горы.
Возвращались вечером, розовощекие и сияющие, еле жи-
вые от усталости. Прежде чем подняться к себе, девушки
целый час натирали лыжи сложными мазями и составами,
при необходимости шероховатыми, чтобы облегчить себе
утреннее восхождение. Жан обижался на своих соседок и
изо всех сил старался их избегать. Он тоже уходил с утра
на лыжах, обычно в противоположном направлении. Скло-
нов было кругом хоть отбавляй, на все вкусы. В полном
одиночестве Жан карабкался наискосок по крутым гор-
ным бокам с тем, чтобы потом, под мягкое шуршание ги-
кориевых лыж, вздымая шелковистые снежные волны и
выписывая лихие виражи на головокружительных скатах,
съехать до самой гостиницы, счастливым и усталым, пья-
ным от воздуха и звонких ударов собственного сердца. Он
жил в гостинице уже неделю и, постоянно тренируясь, на-
чинал делать успехи: он научился контролировать все свои
движения, каждый толчок, каждый упор палкой, и, совер-
шенствуя стиль, накачивал мышцы. Время летело, быстрое,
безликое; словом — каникулы.
III
Он вышел в то утро спозаранку, надеясь добраться до
Цирка Трех Сестер, раскинувшего на горизонте свой ве-
личественный пейзаж. Один среди гор, Жан взбирался
464

с хребта на хребет, съезжая после каждого подъема меж
высоких неподвижных пихт, держащих тяжелые ватные по-
душки на вытянутых ветвях. Вдруг его поманил какой-то
особенно крутой склон. Жан поехал напрямик, и ветер
засвистел у него в ушах. Согнув колени, перенеся вперед
центр тяжести и оставляя позади двойной след, прямой
и тонкий, как паутинка, Жан летел с горы. Липнувший к
лыжам снег притормаживал спуск.
Перескочив через бугор, он понял, что дальше не про-
едет. За бугром зиял овраг, в котором среди молодой и
крепкой пихтовой поросли, наверно, тек ручей. Надо бы-
ло взять левее, да скорость слишком велика. Разумеется,
бросаться с незнакомого склона было весьма неосторож-
но. Повинуясь рефлексу, Жан сделал упор на правую ногу
и попытался свернуть, но склон был крут и весь утыкан
молодыми деревцами. Жана занесло, он с ходу налетел на
выступающую ветку, сделал отчаянное усилие, чтобы из-
бежать столкновения со следующим стволом, и упал. Удар
был столь сильный, что он потерял сознание.
Придя в себя, Жан понял, что спуск для него закончен.
Носы обеих лыж были сломаны. И еще страшно болела
лодыжка. Отстегнув крепления, он ремнями кое-как пере-
тянул ногу в щиколотке, подобрал палки, которые валя-
лись далеко в стороне, и, хромая, поплелся домой. На об-
ратный путь потребовалось бы не меньше пяти часов.
Мигая и щурясь, чтобы смягчить слепящее сверкание
снега, опираясь на палки и щадя больную лодыжку, он
медленно ковылял по снегу. Время от времени приходи-
лось останавливаться, чтобы перевести дух.
Так он добрел до хребта, который с легкостью переле-
тел двумя часами раньше, и остановился, заметив вдалеке
какое-то движение. В низине, вдоль склонов, скользили
на лыжах три темные фигурки.
Сам не понимая зачем, Жан пригнулся. Две сотни мет-
ров птичьего полета отделяли его от девушек — это бы-
ли соседки по гостинице. Он повернулся, следуя за ними
взглядом. Девушки скользили меж пихт и на мгновение
скрылись за выступом горы. Жан ждал, что они появятся
465

снова, но они не появлялись. Тогда он стал тихонько под-
бираться ближе.
Он не был готов к шоку, когда его голова робко высу-
нулась из-за выступа, в укрытии которого резвились лыж-
ницы. Боясь, что его увидят, Жан глубже вжался в холод-
ный мягкий пух. Лени, Люс и Лоране нагишом возились
в снегу. Лени, как горделивая золотая статуя, стояла по-
среди снежной пустыни, а Люс и Лоране суетились вокруг
и, склоняясь, зачерпывали ледяную крупу, чтобы расте-
реть ею тело подруги. У Жана будто кипяток пробежал по
жилам. Гибкие, как лани, девушки бегали, играли, танце-
вали, сплетаясь порой телами в коротких потасовках. Иг-
ра, казалось, все больше захватывала их. Внезапно Люс
схватила Лоране сзади, та пошатнулась и всем телом ухну-
ла в снег. Лени бросилась рядом с ней на колени, и Жан
увидел, как ее губы стремительно пробежали по телу при-
тихшей брюнетки. Люс тоже стала щекотать ее языком,
раскинувшись рядом на снегу. Мгновение спустя ослеп-
ленные глаза Жана уже не могли различить, где чье тело в
этом перепутанном шевелящемся клубке. Задыхаясь, он
отвел глаза. Но тут же, не в силах одолеть соблазн, вернул-
ся к созерцанию действа, происходившего на его глазах.
Неизвестно, сколько времени он смотрел на них. Горсть
снежных хлопьев упала ему на руку, заставив вздрогнуть.
Небо затянуло тучами. Девушки отлипли друг от друга и
побежали одеваться. Осознав всю опасность своего поло-
жения и боясь вздохнуть, Жан попробовал было отползти.
При попытке шевельнуть поврежденной ногой боль так
резко пронзила лодыжку, что он не удержался и застонал.
Подобно испуганным косулям, Люс и Лени поверну-
лись в его сторону, нюхая воздух. Спутанные волосы и
грациозные движения делали их похожими на вакханок.
Длинными шагами они подбежали ближе. Жан поднялся,
морщась от боли.
Девушки узнали его, и краска сошла с их лиц. Смуглые
губы Лени исказились гримасой, прошептали проклятие.
Жан пытался пролепетать что-то в свое оправдание.
— Так случайно вышло, — сказал он. —- Я не хотел.
466

— Многовато случайностей, — отрезала Люс, и ее ма-
ленький крепкий кулак с размаху ударил Жана в губы.
Кожа лопнула, и по подбородку заструилась горячая
кровь.
— Я подвернул ногу и сломал лыжи, — оправдывался
Жан. — Если кто-нибудь из вас даст мне хоть одну лыжи-
ну, я смогу сам добраться до отеля.
Люс сжимала в руке лыжную палку с увесистым кожа-
ным набалдашником. Ладонь ее скользнула до алюмини-
евого диска и, замахнувшись, она ударила Жана тупым
концом в висок. Сраженный насмерть, он упал сначала на
колени, потом обмяк и рухнул в снег. Подбежала Лоране.
Не сговариваясь, девушки быстро раздели безжизненное
тело. Скрепив лыжные палки Жана крестом, они привя-
зали его за запястья и подняли. Он висел, подогнув колени
и уронив на грудь голову. Крупная пурпурная капля ска-
тилась из левой ноздри на окровавленные губы. Больши-
ми пригоршнями сгребая снег, Люс и Лени облепляли мерт-
вое тело.
Когда снеговик был готов, тяжелые хлопья сыпались с
неба густым туманом. На месте лица у Жана красовался
вылепленный из снега огромный нос. Шутки ради Лени
увенчала неуклюжую снежную фигуру вязаной черной ша-
почкой. В рот снеговику воткнули золотой мундштук. А по-
том, под белым пологом снегопада, три женские фигурки
заскользили обратно в сторону Валиеза.

ПЕЧАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ
Мутно-желтый фонарь вспыхнул в черной застеклен-
ной пустоте — ровно шесть часов. Уен посмотрел в окно
и вздохнул. Работа над словоловкой почти не двигалась.
Он терпеть не мог незашторенные окна, но еще боль-
ше ненавидел шторы и проклинал тупую косность архи-
текторов, вот уже которое тысячелетие строящих жилые
дома с дырявыми стенами. С тоской он снова углубился в
работу: надо было поскорее подогнать крючочки дезинтег-
ратора, разбивающего предложения на слова, прежде чем
они будут зафиксированы. Из любви к искусству он ус-
ложнил задачу, решив не считать союзы полноценными
словами, так как они слишком невыразительны, чтобы пре-
тендовать на благородную значимость, поэтому, перед
тем как подвергнуть текст фильтрованию, ему приходи-
лось удалять их вручную и ссыпать в коробочку, где киш-
мя кишели точки, запятые и другие знаки препинания.
Операция немудреная, лишенная всякой технической но-
визны, но требующая известной сноровки. Уен стер себе
на этом все пальцы.
Однако не слишком ли он заработался? Уен отложил
крохотный золотой пинцет; чуть шевельнув бровью, вы-
свободил зажатую в глазнице лупу и встал. Он вдруг ощу-
тил потребность размяться. Энергия била в нем через край.
Было бы неплохо прогуляться.
Едва Уен ступил на тротуар пустынной улочки, как тот
предательски ускользнул у него из-под ног, и, хотя Уен
уже привык к этой коварной увертливости, она все еще
раздражала его. Поэтому он пошел по грязной мостовой,
©Перевод на русский язык. Н. Мавлевич, 1998.
468

с самого краю, где в свете фонарей поблескивали бензин-
ные разводы, следы высохшего ручья сточных вод.
От ходьбы он и правда почувствовал себя лучше: поток
свежего воздуха поднимался вдоль носовых перегородок и
промывал мозги, стимулируя тем самым отлив крови от
извилистого, увесистого и двуполушарного этого органа.
Этот естественный процесс каждый раз вновь вызывал вос-
хищение Уена. Благодаря такому неиссякаемому просто-
душию его жизнь была богаче, чем у других.
Дойдя до конца короткого тупика, он очутился на пе-
рекрестке и окончательно зашел в тупик: куда пойти? Ничто
не влекло его ни направо, ни налево, поэтому он пошел
прямо. Эта дорога вела к мосту, откуда можно посмотреть,
какова сегодня вода; хотя, по-видимому, она похожа на
вчерашнюю как две капли воды, но ведь видимость — лишь
одно из множества ее качеств.
Улочка была так же безлюдна, как и тупик, желтые
пятна света на мокром асфальте делали ее похожей на са-
ламандру. Поднимаясь все выше, она вела к горбатому мос-
ту, перегородившему реку, словно жадно разинутая пасть,
без устали глотающая воду. Там Уен и собирался примос-
титься, удобно облокотясь о перила, если, конечно, обе
стороны моста будут свободны; если же другие созерцате-
ли уже стоят и глядят в воду, то какой смысл присоединять
еще и свой взгляд к этой оптической оргии, в которой
взгляды путаются друг с другом. Лучше уж пройти до сле-
дующего моста, где никогда никого не бывает, так как
оттуда легко свалиться и сломать себе всю жизнь.
Мимо Уена двумя сгустками тьмы бесшумно просколь-
знула парочка молодых священников в черном; время от
времени они укрывались где-нибудь в подворотне и подо-
бострастно целовались. Уен растрогался. Как хорошо, что
он вышел прогуляться: на улице иногда увидишь такое,
что сразу взбодришься. Он зашагал быстрее и тут же в уме
одолел последние трудности в конструкции словоловки, —
такие, в сущности, пустячные трудности; небольшое уси-
лие — и их как не бывало, как ветром сдуло, как рукой
сняло, как языком слизнуло, — словом, нет как нет.
Прошел генерал, ведя на кожаном поводке взмылен-
ного арестанта, которому, чтобы он не вздумал напасть на
469

генерала, спутали ноги и скрутили руки за головой. Когда
арестант упирался, генерал дергал за поводок, и тот падал
лицом в грязь. Генерал шел быстро, его рабочий день кон-
чился, и теперь он спешил домой, чтобы поскорее съесть
тарелку бульона с макаронными буквами. Сегодня вече-
ром он, как всегда, сложил свое имя на краю тарелки втрое
быстрее, чем арестант, и, пока тот будет пожирать его взгля-
дом, преспокойно сожрет обе порции. Арестанту не повез-
ло: его имя было Йозеф Ульрих де Заксакраммериготенс-
бург, а генерала звали Поль, но этой подробности Уен не
мог знать. Он только отметил, что у генерала изящные
лакированные сапоги, и подумал, что на месте арестанта
он чувствовал бы себя скверно. Так же, впрочем, как и на
месте генерала, но арестант своего места не выбирал, чего
не скажешь о генерале. И вообще, претендентов на долж-
ность арестанта надо еще поискать, а желающих стать ас-
сенизаторами, шпиками, судьями или генералами хоть от-
бавляй — обстоятельство, свидетельствующее о том, что
самая грязная работа, видимо, таит в себе нечто притяга-
тельное. Уен с головой ушел в размышления об ущербных
профессиях. Нет, в десять раз лучше собирать словоловки,
чем быть генералом. Десять, еще, пожалуй, недостаточно
большой коэффициент. Ну, да не важно, главное — прин-
цип.
На устоях моста торчали телескопические маяки, они
так красиво светились, да к тому же указывали путь судам.
Уен отдавал им должное, но сейчас не глядя прошел мимо.
Он направлялся прямо к намеченному месту, которое уже
было видно. Но вдруг его внимание привлекло нечто уди-
вительное. Над перилами моста вырисовывался до стран-
ности низенький силуэт. Уен побежал туда. По ту сторону
перил, на покатом карнизе с желобком, призванным об-
легчить сток осадков, стояла девушка. По-видимому, она
собиралась прыгнуть в воду, но никак не могла решиться.
Уен облокотился на перила прямо за ее спиной.
— Я готов, — сказал он. — Давайте.
Она обернулась и нерешительно посмотрела на него.
Хорошенькая девушка с бежевыми волосами.
— Вот не знаю, с какой стороны лучше броситься: вы-
ше или ниже по течению. С одной стороны меня может
470

подхватить течением и разбить об опору. С другой сторо-
ны мне помогут водовороты. Но, оглушенная прыжком, я
могу потерять голову и уцепиться за опору. И в обоях слу-
чаях меня заметят, и я, скорее всего, привлеку внимание
какого-нибудь спасителя.
— Это следует обдумать, — сказал Уен, — и серьез-
ность, с которой вы подходите к вопросу, весьма похваль-
на. Я, разумеется, к вашим услугам и готов помочь вам
принять решение.
— Вы очень любезны, — сказала девушка, и ее ярко
накрашенные губы тронула улыбка. — А то я уж извелась
и запуталась вконец.
— Мы могли бы все детально обсудить где-нибудь в
кафе, — сказал Уен. — Без бутылочки я как-то плохо со-
ображаю. Не могу ли я вас угостить? К тому же впослед-
ствии это будет способствовать скорейшему кровоизлия-
нию.
— С удовольствием, — ответила девушка.
Уен помог ей перелезть обратно на мост и попутно об-
наружил соблазнительную округлость наиболее выдающих-
ся и, следовательно, наиболее уязвимых частей ее тела. Он
высказал ей свое восхищение.
— Мне бы, конечно, следовало покраснеть, — сказала
она, — но ведь вы совершенно правы. Я действительно
отлично сложена. Взять хотя бы ноги — вот взгляните.
Она задрала фланелевую юбку, чтобы Уен мог сам со-
ставить мнение о форме и ослепительной белизне ее ног.
— Я вас понял, — ответил он, в глазах у него слегка
помутилось. — Ну, что ж, пойдемте выпьем, а когда во
всем разберемся, и вы броситесь с правильной стороны.
Они ушли рука об руку, нога в ногу, довольные и ве-
селые. Она сообщила, что ее зовут Флавия, и этот знак
доверия еще усилил его симпатию к ней.
Вскоре, когда они уютно расположились в скромном,
жарко натопленном кабачке, куда обычно заглядывали мат-
росы со своими шлюпками, она принялась рассказывать:
— Мне не хотелось бы, чтобы вы сочли меня дурой,
но нерешительность, которую я испытывала, выбирая, с
какой стороны прыгнуть и утопиться, мучила меня всегда,
471

и мне надо было хоть раз в жизни преодолеть ее. Иначе я
хоть бы и умерла, а все равно осталась бы тупицей и тряп-
кой.
— Беда в том, — сочувственно сказал Уен, — что ко-
личество вариантов решения отнюдь не всегда бывает не-
четным. В вашем случае оба варианта — как выше, так и
ниже по течению — неудовлетворительны. Другого же ни-
чего не придумаешь. Где бы ни находился мост, он неизбеж-
но разделяет реку на эти две части.
— Если только не у самого истока, — заметила Флавия.
— Совершенно верно, — сказал Уен, восхищенный та-
кой остротой ума. — Но у истоков реки, как правило, не-
достаточно глубоки.
— В том-то и дело, — сказала Флавия.
— Впрочем, можно прибегнуть к подвесному мосту, —
сказал Уен.
— Боюсь, это было бы против правил.
— Если же вернуться к истокам, то, к примеру, Тувр с
самого начала настолько бурный, что вполне подойдет для
любого нормального самоубийцы.
— Это слишком далеко, — сказала она.
— В бассейне Шаранты, — уточнил Уен.
— Неужели даже топиться — и то работа, неужели это
так же трудно, как все остальное в жизни, вот кошмар! От
одного этого жить не захочешь.
— А правда, что толкнуло вас на такое отчаянное ре-
шение? — только теперь додумался спросить Уен.
— Это печальная история, — ответила Флавия, утирая
слезу, досадно нарушавшую симметрию ее лица.
— Мне не терпится услышать ее, — сказал Уен, увле-
каясь.
— Что же, я вам расскажу.
Уену понравилась откровенность Флавии. Ее не надо
было упрашивать поведать свою историю. Очевидно, она
и сама понимала исключительную ценность подобных при-
знаний. Он ждал, что последует длинный рассказ: у мо-
лодой девушки обычно масса возможностей общения с
другими представителями человеческого рода, — так у ро-
занчика с вареньем больше шансов ознакомиться со стро-
472

ением и повадками двукрылых, чем у какого-нибудь чур-
бана. Несомненно, и история Флавии изобилует мелкими
и крупными событиями, из которых можно будет извлечь
полезный опыт. Полезный, разумеется, для него, Уена, ибо
личный опыт влияет лишь на чужие убеждения, сами-то
мы отлично знаем тайные побуждения, заставившие нас
преподнести его в прилизанном, приличном и безличном
виде.
— Я родилась,— начала Флавия,— двадцать два и во-
семь двенадцатых года тому назад в небольшом норманд-
ском замке близ местечка Чертегде. Мой отец, в прошлом
преподаватель хороших манер в пансионе мадемуазель При-
тон, разбогатев, удалился в это поместье, чтобы насла-
диться прелестями своей служанки и спокойной жизни
после долгих лет напряженного труда, а моя мать, его быв-
шая ученица, которую ему удалось соблазнить ценой не-
имоверных усилий, так как он был очень уродлив, — не
последовала за ним и жила в Париже попеременно то с
архиепископом, то с комиссаром полиции. Отец, ярый ан-
тиклерикал, не знал о ее связи с первым, иначе он бы
немедленно потребовал развода; что же касается своеоб-
разного родства с полицейской ищейкой, то оно даже бы-
ло ему приятно, так как позволяло посмеяться и поизде-
ваться над этим честным служакой, довольствовавшимся
его объедками. Кроме того, отцу досталось от деда солид-
ное наследство в виде клочка земли на площади Оперы в
Париже. Он, бывало, любил наведываться туда по воскре-
сеньям и копаться на грядках с артишоками на глазах и
под носом у водителей автобусов. Как видите, любая фор-
менная одежда внушала ему презрение.
— Да, но при чем здесь вы? — сказал Уен, чувствуя,
что Флавия теряет нить рассказа.
— В самом деле.
Она отпила глоток вина. И вдруг из глаз ее хлынули
слезы, обильно и бесшумно, как из исправного водопро-
водного крана. Казалось, она в отчаянии. Так оно, должно
быть, и было. Растроганный Уен взял ее руку. Но тотчас
выпустил, не зная, что с ней делать. Однако Флавия уже
успокаивалась.
473

— Я жалкое ничтожество, — сказала она.
— Вовсе нет, — возразил Уен, находя, что она слишком
строга к себе. — Я не должен был вас перебивать.
— Я бессовестно лгала вам, — сказала она. — И все из
чистой гордыни. На самом деле архиепископ был простым
епископом, а комиссар — всего лишь уличным регулиров-
щиком. Ну, а сама я портниха и еле-еле свожу концы с
концами. Заказы бывают редко, а заказчицы все редкие
стервы. Я надрываюсь, а им смешно. Денег нет, есть не-
чего, я так несчастна! А мой друг в тюрьме. Он продавал
секретные сведения иностранной державе, но взял доро-
же, чем полагается, и его посадили. А сборщик налогов дерет
все больше — это мой дядя, и если он не уплатит своих
картежных долгов, тетя с шестью детьми пойдет по ми-
ру, — шутка ли, старшему тридцать пять лет, а знали бы
вы, сколько нужно, чтобы его прокормить в таком-то воз-
расте!
Не выдержав, она снова горько заплакала.
— День и ночь я не выпускаю из рук иголку, и все
впустую, потому что мне не на что купить даже катушки
ниток!
Уен не знал что сказать. Он похлопал ее по плечу и
подумал, что надо бы приободрить ее. Но как? Хотя и го-
ворится: чужую беду руками разведу, но кто это пробовал?
Впрочем... И он развел руками.
— Что с вами? — спросила она.
— Ничего, — сказал он, — просто меня поразил ваш
рассказ.
— О, — сказала она, — это еще что! О самом худшем
я боюсь и говорить!
Он ласково погладил ее по ноге.
— Доверьтесь мне, это приносит облегчение.
— Приносит облегчение? Разве вам приносит?
— Ну, — сказал он, — так говорится. Разумеется, это
только общие слова...
— Что ж, будь что будет, — сказала она.
— Будь что будет, — повторил он.
— Мое злосчастное существование окончательно пре-
вратилось в ад из-за моего порочного брата. Он спит со
474

своей собакой, с утра пораньше плюет на пол, пинает ко-
тенка, а проходя мимо консьержки, рыгает очередями.
Уен потерял дар речи. И в самом деле, когда сталкива-
ешься с человеком, до такой степени испорченным, из-
вращенным и развратным, то просто нет слов...
— Подумать только, если он таков в полтора года, что
же будет дальше? — сказала Флавия и разрыдалась.
Эти ее рыдания уступали предыдущим по частоте, но
далеко превосходили их по силе звука.
Уен потрепал ее по щеке, но тотчас отдернул руку, об-
жегшись ее горючими слезами.
— Бедная девочка! — сказал он. Этих слов она и ждала.
— Но самого ужасного, уверяю вас, вы еще не знае-
те... — сказала она.
— Говорите,— твердо сказал Уен, готовый теперь ко
всему.
Она заговорила, и он поспешно ввел в уши инородные
тела, чтобы ничего не слышать, но и того немногого, что
он все же разобрал, было достаточно, чтобы его прошиб
холодный пот, так что одежда прилипла к телу.
— Теперь все? — спросил он чересчур громко, как все
начинающие глухие.
— Все, и я действительно чувствую облегчение, — ска-
зала Флавия и единым духом выпила стакан, оставив со-
держимое оного на скатерти. Но эта шалость нисколько
не развеселила ее собеседника.
— Несчастное создание! — вздохнул он наконец.
Он извлек на свет свой бумажник и подозвал офици-
анта, который подошел с плохо скрываемым отвращением.
— Что прикажете?
— Сколько я вам должен? — спросил Уен.
— Столько-то.
— Вот, — сказал Уен, давая больше.
— Благодарите себя сами, у нас по этой части самооб-
служивание.
— Ладно, — сказал Уен. — Подите прочь, от вас смер-
дит.
Официант удалился, оскорбленный — так ему и надо!
Флавия восхищенно смотрела на Уена.
— У вас есть деньги!
475

— Возьмите их все, — сказал Уен. — Вам они нужнее,
чем мне.
Ее лицо выражало такое изумление, словно перед ней
сидел сам Дед Мороз. А что выражало его лицо, сказать
трудно, ведь Деда Мороза никто никогда не видел.
Уен шел домой один. Было поздно, и горел лишь каж-
дый второй фонарь. А каждый первый спал стоя. Уен ша-
гал, понурив голову, и думал о Флавии, о том, с какой
радостью забрала она все его деньги. Это было так трога-
тельно. Бедняжка, не оставила ему ни франка. В ее воз-
расте чувствуешь себя погибшим, когда не на что жить.
Тут он вспомнил, что и сам в том же возрасте — удиви-
тельное совпадение! Такая обездоленная! Теперь, когда она
забрала все, что у него было, он понял, каково это. Он
взглянул по сторонам. Мостовая блестела в мертвенном
свете луны, стоявшей прямо над мостом. Денег ни гроша.
Да еще эта недоделанная словоловка. На пустынную ули-
цу медленно вступил свадебный кортеж новобрачных лу-
натиков, но и это не отвлекло Уена от мрачных мыслей.
Он вспомнил арестанта. Вот кому не приходилось долго
раздумывать. Впрочем, и ему самому тоже не приходи-
лось. Мост все ближе. В кармане ни гроша. Бедная, бедная
Флавия! Хотя нет, у нее-то теперь были деньги. Но какая
ужасная история! Жить в такой нищете — совершенно не-
выносимо. И какое счастье, что он вовремя подвернул-
ся! Счастье для нее. К каждому ли кто-нибудь поспевает
в нужную минуту?
Он перешагнул через перила и встал на карниз. Шаги
свадебной процессии замерли вдали. Он посмотрел напра-
во, потом налево. Нет, ей просто на редкость повезло, что
он проходил. Ни души. Он пожал плечами, пощупал пус-
той карман. Положение в самом деле таково, что жить не
стоит. Но выше ли, ниже ли по течению — какая разница?
И он бросился в реку, не ломая себе голову. Так он и
думал: с какой стороны ни прыгни, все равно пойдешь ко
дну. Разницы никакой.

ЧЕЛОВЕК,
«КОТОРЫЙ ОПЕРЕДИЛ ВРЕМЯ»,
И ЕГО ЭПОХА
Биографический очерк
10 марта 1920 года в городке Виль-д'Авре, что между
Парижем и Версалем, родился мальчик, получивший стран-
ное для француза имя: Борис Виан. Родители его жили в
красивом особняке на Версальской улице, вблизи живо-
писных прудов. Мальчик был вторым ребенком: брату Ле-
лио шел тогда второй год. Родители на этом не останови-
лись и некоторое время спустя произвели на свет еще двух
младенцев: Алена — через год и Нинон — через четыре.
Выросшая семья переселилась на виллу с поэтическим на-
званием «Ле Фоветт» (что означает «славки»). Вилла сто-
яла и стоит до сих пор на улице Прадье, неподалеку от
сада, в котором Оноре де Бальзак пытался разводить ана-
насы; чуть дальше простирается огромный парк Сен-Клу.
Отец Бориса, Поль Виан, жил на доход с капитала и
профессии никакой не имел. Был он человеком образо-
ванным и одаренным; знал несколько языков, переводил,
писал стихи. С великим удовольствием участвовал в дет-
ских забавах. Это был мастер на все руки: в юности ради
любопытства лил бронзу; любил спорт; пятнадцати лет во-
дил машину и даже имел собственный самолет. Борис
относился к отцу с пиететом, во всем ему подражал и
шутливо величал «патроном». От отца Борис унаследовал
изысканный вкус, жажду знаний и страсть мастерить ру-
ками.
Мать Бориса, Ивонна Вольдемар-Равене, прозванная
детьми «матушка Пуш», была восемью годами старше сво-
его мужа. Происходила она из богатой эльзасской семьи,
владевшей нефтяными скважинами в Баку и несколькими
промышленными предприятиями во Франции. Великолеп-
477

ная пианистка и арфистка, страстная любительница клас-
сической музыки и оперного искусства, Ивонна по насто-
янию родителей отказалась от артистической карьеры. За-
то ей удалось передать свое увлечение детям: трое из них
стали музыкантами.
По желанию матери детям дали музыкально-поэтичес-
кие имена, а Борис так и вовсе был назван в честь «Бориса
Годунова» — любимой оперы матушки Пуш. Но посколь-
ку полвека назад этот факт был известен немногим, имя
Бориса Виана сопрягалось с легендой о русском проис-
хождении (тут еще помогал «армянский» суффикс фами-
лии, которая в действительности имеет итальянское про-
исхождение). Легенда, подкрепленная шутливой песенкой
Виана о «славянской душе», благополучно дожила до на-
ших дней, перекочевала в Россию и весьма помогла выхо-
ду в свет первого сборника писателя на русском языке
(1983 год); легенда эта и сейчас, случается, вводит людей
в заблуждение.
С 1921 года семья жила на прелестной двухэтажной вил-
ле, окруженной лужайками и цветниками. Чуть поодаль
стоял домик привратника, которому предстояло приютить
счастливое семейство с наступлением черных дней. Сестра
матушки Пуш, незамужняя Алиса Равене, в домашнем ва-
рианте «Тата-Заза» (тетя Заза) жила с Вианами; она души
не чаяла в племянниках, учила их читать, баловала люби-
мыми кушаниями. Чтобы дети не покидали семейного рая
и не соприкасались с внешним миром, учителя и парик-
махер приходили на дом. Чернокожий шофер играл с ни-
ми в футбол. Кроме того в доме было еще одно важное
лицо, почти член семьи, участвовавший в домашних кон-
цертах и привлекавший восхищенное внимание детей: ита-
льянец Пиппо Баррицоне, или попросту «Ла Пип» — труб-
ка. В прошлом солдат Иностранного легиона, Пиппо был
у Вианов и садовником, и метрдотелем, и специалистом
по разделке мяса, и гитаристом, и певцом, и неутомимым
рассказчиком, пересыпающим французскую речь южно-
французскими и итальянскими словечками, которые Борис
впоследствии вложит в уста одного из героев «Осени в Пе-
кине».
Временами семья выезжала на море: в Нормандии ей
принадлежал дом с пляжем и экзотическим садом. Климат
478

в том месте на редкость мягкий: сказывается близость Гольф-
стрима. Позже дом в Ландемер и сад с тропическими рас-
тениями воскреснут в романе «Сердцедер». Этот рай про-
существует до 1944 года и будет взорван немцами.
В Виль-д'Авре соседями Вианов была семья Жана
Ростана1, крупного французского биолога, исследова-
теля в области партеногенеза и сына известного драма-
турга Эдмона Ростана. С Ростанами Вианов связывали
давние отношения: в XIX веке дед Бориса, бронзовых
дел мастер, отливал Эдмону Ростану решетки для сада.
(Кстати, кому довелось посетить в Париже современный
музей Пикассо во дворце Сале, возможно, знает, что в
конце прошлого века в этом особняке проживал тот са-
мый мастер: Анри Серафен Луи Виан.) Дети Вианов охот-
но играли с юными Ростанами, в особенности с Франсуа.
А жизнь детей в Виль-д'Авре, по общему их признанию,
являла собой сплошной праздник. В 1929 праздник не-
ожиданно кончился: разразился промышленный кризис;
Поль Виан разорился. Особняк пришлось сдать. Первы-
ми арендаторами стали Менухины. Отношения между
семьями сложились хорошие; юный Иегуди частенько
играл с Борисом в шахматы. Вианы же перебрались в
дом привратника, надстроив второй этаж. От сада Поль
Виан отделил для своих детей небольшую полоску зем-
ли, обозначив границу стеной тростника. Прислугу почти
всю пришлось распустить, а из нескольких машин оста-
вить одну. Пиппо перешел служить к Ростанам, но по ста-
рой дружбе захаживал помочь по хозяйству. О том, чтобы
продать имение, родители не хотели и слышать: слишком
дорожили сложившимися традициями. В надежде попра-
вить материальное положение Поль Виан нанялся рек-
ламным агентом по распространению гомеопатических
лекарств; верный Пиппо взялся ему помогать. Отец про-
бовал также зарабатывать переводами с английского, но
большого дохода это не приносило. Некоторое время ро-
дителям удавалось сохранять в доме прежнюю атмосферу
праздника. Но дальнейшая судьба виллы сложится совсем
печально: в 1935 ее сдадут новым арендаторам — юж-
1 1894-1977 гг.
479

ноамериканскому дипломату с большим семейством. В ре-
зультате их присутствия от всей мебели сохранится лишь
несколько старых кресел. В 1944, после смерти Виана-от-
ца, имение пойдет с молотка за бесценок.
Учился Борис легко — сначала в лицее в Севре, затем
в Версале и наконец в Париже. В пятнадцать лет получил
степень бакалавра по латыни и греческому, в семнадцать —
по философии и математике. Из живых языков знал анг-
лийский и немецкий.
В доме Вианов была огромная библиотека, и Борис до-
вольно быстро пристрастился к книгам. Этому интересу
способствовали и литературные склонности взрослых. Виа-
ны и Ростаны любили вместе поиграть в буриме (суть игры
состоит в том, чтобы сочинить стихотворение на заданные
ритм и рифмы). Особенно блистал в этих состязаниях Виан-
отец. Ален, младший брат Бориса, тоже рано начал писать
стихи (он станет поэтом, будет сочинять песни, музыку,
играть джаз в клубах Сен-Жермен-де-Пре и во всем со-
перничать с Борисом). Но сам Борис в те годы о литера-
турной карьере и не помышлял, книги были для него лишь
развлечением. А так как времена менялись и нужно было
приобретать профессию, он выбрал профессию инженера.
Армия Борису не грозила из-за больного сердца: в два года
он перенес сильнейшую ангину, осложнившуюся ревма-
тизмом, а перенесенный в пятнадцать лет брюшной тиф
обострил болезнь сердца и привел к аортальной недоста-
точности.
Друзей у Бориса и его братьев было великое множест-
во. Они составляли обособленный, закрытый мир, кото-
рый имел свои законы, традиции, кодекс чести и прозвища.
Брат Лелио, например, получил прозвище Бюбю, которое
сохранилось за ним на всю жизнь. Алена окрестили Нана
Виали (французская анаграмма его имени); Франсуа Рос-
тана — Монпренсом, Жана Леспитау (будущего мужа Ни-
нон Виан) — Питу, Роже Спинара — Зизи. За Борисом
закрепилось прозвище Бизон; «Бизон Рави» («восторжен-
ный бизон») — анаграмма Бориса Виана — станет одним
из псевдонимов писателя.
480

Досуг веселое общество чаще всего проводило на вилле
гостеприимных Вианов. Дети учредили клуб «Легате» («при-
дурков» или «впавших в детство»), президентом которого
избрали Алена, самого боевого и предприимчивого из всей
компании. Пройдя тяжкое испытание — съесть килограмм
недоваренных макарон — новоиспеченный член клуба да-
вал присягу и получал взамен удостоверение. Члены клуба
здоровались друг с другом прикосновением больших паль-
цев; у них был свой язык и свои деньги — «дублезоны» —
которые впоследствии войдут в обращение на страницах
произведений Виана-писателя.
Меломанка матушка Пуш стремилась привить своим
детям любовь к классической музыке и регулярно устраи-
вала домашние концерты. Но они дали неожиданный ре-
зультат: Борис возненавидел Моцарта; зато все дети выка-
зали неодолимую тягу к джазу. В 1937 г. Борис стал членом
Hot-Club de France, почетным президентом которого яв-
лялся Луи Армстронг. В «Ле Фоветт» образовался домаш-
ний оркестр: Лелио играл на гитаре и аккордеоне, Ален —
на аккордеоне и ударных, Борис освоил трубу, и, хотя при
сердечной недостаточности такой род занятий строго про-
тивопоказан, родители смирились с выбором сына. Среди
других членов оркестра был гитарист Франсуа Миссофф,
будущий министр и политический деятель Франции.
Джазу мальчики учились самостоятельно, слушая ред-
кие радиопередачи и позаимствованные у знакомых плас-
тинки: патефон стоял в бальной зале, и мудреная сис-
тема динамиков соединяла его с гостиной жилого дома.
Самодеятельный оркестр Вианов часто играл в Сен-Клу и
в Севре, у кого-нибудь в гостях, но еще чаще — в простор-
ной бальной зале «Ле Фоветт». Подростковые и юношес-
кие балы устраивались именно здесь; родители были на все
готовы, лишь бы удержать детей дома. Балы происходили
один-два раза в неделю и собирали порой до нескольких
сот человек. На них приглашали девочек из приличных
соседских семей. Но это еще не были те бурные вечерин-
ки, которые Виан опишет в своем романе «Сколопендр и
планктон». Развлечения были вполне невинны, разве что
вино мальчики распивали по секрету от родителей. Отно-
шения с противоположным полом для Бориса и его брать-
16 Борис Виан
481

ев лет до двадцати ограничивались платоническими сим-
патиями: родители успели внушить сыновьям страх перед ве-
нерическими болезнями. В своем дневнике, написанном
в уже зрелом возрасте, Борис признается, что до девятна-
дцати лет был «омерзительно целомудренным». К тому
же он очень хотел поступить в Высшую центральную ин-
женерную школу, «Эколь сантраль», а любовь могла поме-
шать занятиям.
Тем не менее в 1939 году у Бориса появилась невеста,
миловидная рыжеватая блондинка по имени Монетт. Бо-
рис уже поступил в Центральную школу и заработал право
на первое самостоятельное путешествие. Он отправился
отдыхать в Вандею вместе со своим другом Зизи (Роже
Спинар), тоже новоиспеченным студентом «Эколь сантраль».
Монетт отдыхала неподалеку, но ни Поль Виан, ни ма-
тушка Пуш ни о чем не догадывались. Это был первый
глоток свободы в жизни Бориса.
Начало Мировой войны не изменило уклад жизни Ви-
анов. Мало интересуясь ходом военных действий и поли-
тикой, они лишь переживали за судьбу своих близких. Поль
Виан придерживался антимилитаристских взглядов; Борис
трезво и беспристрастно предвидел скорое поражение фран-
цузской армии, хотя не понимал еще, чем это грозит. В но-
ябре 1939 он начал свой первый учебный год в Централь-
ной школе, которая с началом войны переехала из Парижа
в Ангулем. Борис впервые надолго покинул отчий дом;
писал матери заботливые письма, шутил и дурачился, ста-
раясь унять ее беспокойство. Старший его брат Лелио к
тому времени уже проходил военную подготовку; Ален по-
ка не достиг призывного возраста. Весной 1940 призвали
Питу, жениха Нинон.
К весне обстановка в стране изменилась. Захватив Фланд-
рию, немцы шли на Францию; Бельгия капитулировала,
французская армия была разбита. В мае Париж наводнили
беженцы, уходившие на юг. «Эколь Сантраль» закрылась,
не дотянув до конца учебного года. Родные Бориса то-
же вынуждены были бросить дом; предупредив его, они
погрузились в большой старый «паккард» и через Ангу-
лем отправились в Капбретон, курортный городок на бе-
регу Бискайского залива. В сумятице всеобщего бегства
482

Борис разминулся с родителями и поехал в Капбретон
на велосипеде вместе с другом. Не найдя сына в Ангулеме,
родители решили вернуться и по счастливой случайности
заметили обоих студентов на обочине дороги. Это было
в начале июня. А 14 июня немцы вступили в Париж.
На берегу моря в это время царили лето и безмятежный
покой. Семейство Вианов, включая тетю Зазу, Алена и Ни-
нон, снимало в Капбретоне виллу. Молодежь купалась,
читала, упрямо радовалась жизни. Борис время от времени
ездил на поезде под Тулузу проведать Монетт. Впрочем,
Ален, заводила и весельчак, вскоре познакомил его со сво-
ими новыми друзьями, братом и сестрой Леглиз. Клоду
суждено было стать другом Бориса, а Мишель — его женой.
Клод и Мишель жили в Капбретоне одни. У них недав-
но утонул в море младший брат; похоронив ребенка, мать
оставила старших вдвоем и уехала на юго-запад Франции
вслед за мужем, офицером запаса метеослужбы (Пьер Лег-
лиз был талантливым изобретателем, ученым и журналис-
том). Мишель исполнилось в то лето двадцать, она была
ровесницей Бориса. Невысокая пухленькая блондинка с
пушистыми локонами — все находили ее очаровательной.
Первым за ней принялся ухаживать Ален; он катал ее на
лодке и приглашал на джаз-вечеринки, которые по тради-
ции устраивали братья Вианы.
Вместе с Леглизами в компании появился еще один
человек: их троюродный брат Жак Лустало, будущий зака-
дычный друг Бориса. Лустало получил прозвище Майор и
под этим именем вошел в новеллы и романы Виана. «Бла-
женный Майор, недавно из Индии», — так представлялся
Лустало в обществе новых друзей. Майору было всего пят-
надцать; он был одного с Борисом роста и выглядел его
ровесником. Внук депутата, сын мэра, Жак Лустало был
тем не менее полностью предоставлен себе. Отца он нена-
видел за то, что тот бросил мать, которую сам Жак пре-
данно любил. Это был эксцентричный юноша, склонный
к шокирующий выходкам, очень эрудированный и хват-
кий; он был также великолепным танцором и большим
любителем джаза. На мир он смотрел единственным (ле-
вым) глазом, поскольку правый потерял в десятилетнем
возрасте: произошел несчастный случай, разорвалась гиль-
16*
483

за, но Лустало распространял легенду о раннем отвраще-
нии к жизни и неудачной попытке самоубийства. Со сво-
им стеклянным глазом Майор любил проделывать всякие
фокусы: глотал его, бросал в рюмку с анисовым ликером
(несмотря на юный возраст, Лустало много пил), терял,
находил, предъявлял в качестве пропуска... Барышни были
в ужасе, молодые люди — в восторге. Майор был демон-
стративно равнодушен к реальному миру и его законам;
он не учился и не работал, жил в своих фантазиях, сочинял
невероятные истории, разговаривал с вещами, любил дру-
зей и красивых девушек, молчаливо и безнадежно обожал
свою кузину Мишель. Однажды, желая произвести впе-
чатление, он зажег ей сигарету и небрежным жестом вы-
бросил зажигалку в море. Еще Майор любил гулять по
крышам, выбрасывать в окно ковры, чтобы расшевелить
скучающих друзей, или, швырнув с балкона телефонный
аппарат, спуститься по проводу на улицу. С вечеринок он
редко уходил через дверь — обычно выпрыгивал в окно.
Один такой уход станет для него роковым — это случится
7 января 1948 года. Никто так и не узнает, был ли это
несчастный случай или самоубийство. Майору будет всего
двадцать три года.
В августе 1940, проведя два месяца на море, Вианы вер-
нулись домой. Уже подписано было перемирие с Герма-
нией, и повсюду хозяйничали немцы, подавленная Фран-
ция и не думала давать отпор. Впрочем, власть оккупантов
ощущалась лишь в Париже, а в Сен-Клу и Виль-д'Авре
немцев почти не было. «Эколь сантраль» вернулась в Париж,
и Борис готовился к новому учебному году. Ален ждал
возобновления занятий в Консерватории драматического
искусства; Нинон собиралась продолжить учебу в лицее.
Домашних, в особенности матушку Пуш, очень беспокои-
ла судьба Лелио, попавшего в плен, — но о страшном и
неприятном, как и о политике, не принято было говорить
вслух.
Остаток лета Мишель провела в Капбретоне; они с Але-
ном писали друг другу письма. В сентябре она уже в Па-
риже и приглашена на традиционную «свинг-ти» в «Ле Фо-
484

ветт». (В сороковые годы французская молодежь все боль-
ше поддается американскому влиянию, и вечеринки уже
именуются на американский манер.) С этого «свинг-ти» и
начинается романтическая история Бориса и Мишель, а
ветреный Ален, утратив интерес к чересчур серьезной де-
вушке, уступает место брату. Следует вежливое выяснение
отношений между новой возлюбленной Бориса и его
прежней невестой, затем бурное объяснение между Бори-
сом и Монетт, после чего та, хлопнув дверью, навсегда по-
кидает улицу Прадье. А роман Бориса становится для всех
секретом Полишинеля, о котором из деликатности никто
не говорит вслух. Матушке Пуш Мишель не понравилась,
и между ними раз и навсегда установились натянутые,
чуть смягченные юмором отношения.
Мишель Леглиз происходила из семьи, совсем не по-
хожей на семейство Вианов. Родители ее в молодости были
педагогами, что наложило неизгладимый отпечаток на стиль
воспитания и отношений между близкими. С детьми были
предельно строги, каждый шаг их контролировали, неред-
ко на них кричали. Мишель вспоминает, как отец в би-
нокль следил за ней из окна, когда на перемене она гуляла
во дворе своего лицея. Все разговоры в семье неизбежно
превращались в политические дебаты. Чтобы оградить се-
бя от родительского давления, Мишель много читала; как
и Борис, к двенадцати годам она проштудировала всю ми-
ровую классику. Она великолепно знала английский, а так-
же немецкий и, по-видимому, немного итальянский: бла-
годаря связям отца она побывала в Англии, Германии и
Италии. (Правда, экзамен на степень бакалавра она так
никогда и не сдала.) В свои двадцать лет Мишель больше
всего мечтала о независимости. «Я искала свободы, — при-
знавалась она позже. — Стать преподавателем, читать, мо-
жет быть, писать самой, а еще пережить большую любовь,
единственную, до самой смерти...»1
В феврале 1941 один из поклонников Мишель сделал
ей предложение; это был студент из Гренобля, сын бога-
тых и достойных родителей. Мишель ему отказала. Раз-
разился семейный скандал, и мать пригрозила сослать ее
1 Цитируется по книге Филиппа Божжио «Борис Виан».
485

в Бордо к теткам, если она немедленно не выйдет замуж —
если не за этого юношу, так хотя бы за своего нового друга
из «Эколь сантраль». Мишель пожаловалась Борису, и тот
ответил: «Ну что ж, в таком случае поженимся!» 12 июня
1941 состоялась помолвка, а 5 июля — свадьба с граждан-
ской и церковной церемониями. Биографы отмечают, что
невеста опоздала к венцу, так как долго не могла прикле-
ить накладные ресницы, зато ногти на руках и ногах она
ухитрилась покрасить в белый цвет, что было с восторгом
воспринято молодежью. Обе мамы, однако, остались не-
довольны: у новобрачной была слишком короткая юбка —
она едва прикрывала колени.
После свадьбы, которую благополучно сыграли в «Ле
Фоветт», матушка Пуш нашла способ отговорить сына от
свадебного путешествия и, к великому изумлению Мишель,
медовый месяц молодые провели в маленьком домике с
крошечным садом, который родители сняли для них в ок-
рестностях Виль-д'Авре.
А месяц спустя молодая чета уже ждала потомства.
В августе 1941 гестапо арестовало Пьера Леглиза, отца
Мишель. Возмущенный пронацистской политикой Пете-
на, он передал в Лондон секретные данные французской
авиации. От смерти Леглиза спас старый немецкий друг,
сумевший убедить гестапо, что такой крупный специалист
в области авиации нужен Германии живым. Пьера Леглиза
отправили в Берлин; жена последовала за ним, оставив
сыну, Мишель и Борису большую квартиру на улице Фо-
бур-Пуассонньер. Но там было холодно, вокруг сновали
немцы, и молодые предпочитали жить в Виль-д'Авре. Жизнь
с родителями, разумеется, была по-своему трудна. К тому
же настали голодные времена; матушке Пуш приходилось
самой ходить за покупками, выстаивать длинные очереди
у пустых магазинов; за столом она доедала за своими деть-
ми, не решаясь взять лишний кусок и жалуясь на отсутст-
вие аппетита. Все это злило Бориса и усугубляло взаимное
недовольство.
Несмотря на войну, 1941 принес и радостные события:
перед Новым годом вернулся из плена Лелио, а Нинон
семнадцати лет вышла замуж за Питу (ранние браки счи-
тались в семье традицией, к ним относились благосклон-
486

но). Поль Виан оставил гомеопатию и нашел выгодную
работу в Париже. Женщины в семье не работали, но так
как денег постоянно не хватало, а Борис, будучи студен-
том не зарабатывал ничего, он согласился, чтобы Мишель
вернулась к своему излюбленному занятию: она сочиняла
для одного журнала статьи о кино, которые печатались за
подписью главного редактора.
Времена были трудные, но молодежь не желала грус-
тить и мириться с мрачной реальностью; она веселилась
еще бесшабашней, чем прежде. Вечеринки в бальной зале
следовали одна за другой, по две в неделю. Эти отчаянные,
уже не столь целомудренные увеселения с изысканным юмо-
ром описаны Вианом в романе «Сколопендр и планктон».
Медленные танцы были вытеснены современными ритма-
ми, и партнеры демонстрировали чудеса быстроты и акро-
батики. Сам Борис не пил и не танцевал на этих праздни-
ках; в избранном обществе друзей и сверстников он слыл
непревзойденным организатором. Бальная зала в «Ле Фо-
ветт» стала весьма популярна в округе. Там прочно укоре-
нился новый молодежный стиль — «зазу». «Зазу» — это
не мода, это стиль жизни, отношение к реальности, през-
рительное игнорирование нищеты, оккупации, коллабо-
рационистской политики нового правительства. Это была
особая эстетика, вызывавшая яростное возмущение Ви-
ши, которое ратовало за поднятие морального духа фран-
цузской молодежи. У других слоев населения «зазу» тоже
вызывали непонимание и раздражение. JPF, Народный союз
французской молодежи (их еще называли «синими рубаш-
ками») открыто призывали бить «длинноволосых зазна-
ек», предварительно обрив их наголо.
Внешние признаки стиля «зазу» были описаны в жур-
нале «Иллюстрасьон» за март 1942:
«Мужчины носят свободный пиджак, полы которого
болтаются где-то у середины бедра, узкие штаны гармош-
кой и грубые нечищенные башмаки; галстук — холщовый
или из толстой шерсти. Мало им того, что они уже отли-
чаются от остальных парижан, так они еще мажут голову
салатным маслом (за неимением других жиров), и их длин-
ные патлы свисают на мятый воротник, заколотый спере-
ди английской булавкой. Эту униформу обычно дополняет
487

куртка, почти никогда не снимаемая и чаще всего мокрая —
так как только под дождем они чувствуют себя в своей
тарелке. Подчиняясь какому-то им одним ведомому ри-
туалу, они с наслаждением шлепают по лужам, заляпывая
грязью штаны и подставляя под ливень длинные жирные
пряди своих дремучих шевелюр. Что касается женщин, то
под кожаными куртками или пальто они носят свитера с
высоким воротом, очень короткие плиссированные юбки,
чулки в резиночку и башмаки без каблука на толстенной
тяжелой подошве; вдобавок они вооружены огромными
зонтами, закрытыми в любую погоду».
Название «зазу» было изобретено возмущенным жур-
налистом; оно образовано от ликующего крика, которым
эти представители молодежи приветствовали друг друга при
встрече — «За-зу-за-зу-за-зу-э»! Впрочем, в прессе их на-
зывали и «дегенератами», и «бандитами», и «ультра-свин-
гами».
Традиционные вечеринки, куда Борис и Мишель явля-
лись с маленьким сыном под мышкой (Патрик Виан ро-
дился 12 апреля 1942) не были единственным их развле-
чением. Они много читали, очень любили американскую
литературу, шумными компаниями ходили в кино. В июле
1942 Борис с облегчением закончил Центральную инже-
нерную школу и нашел себе скучную, но сносно оплачи-
ваемую работу в «Ассоциации по нормализации» (AFNOR),
которая занималась совершенствованием и стандартиза-
цией формы всевозможных бытовых предметов. Для нача-
ла Борису поручили установить оптимальную форму для
стеклянной бутылки. Главным достоинством этой работы
было то, что она оставляла время и силы для других заня-
тий. Например, для авиамоделирования. В мае 1941 Борис
учредил у себя в Виль-д'Авре общество по конструирова-
нию и испытанию авиамоделей, в которое вступили мно-
гие из его близких друзей. Альфредо Жабес (помните «Осень
в Пекине»?) был зачислен летчиком-испытателем, Питу —
«экономом», несколько приятелей по «Эколь сантраль» ста-
ли «возвратниками»; были еще и другие забавные долж-
ности, например, «флюгероносец». Роль президента-учре-
дителя и блюстителя устава взял на себя сам Борис, а Зизи
получил должность вице-президента.
488

Другой — главной — страстью Бориса оставался джаз.
После вступления в Hot-Club de France он не переставал
играть в оркестре. В марте сорок второго, благодаря Але-
ну, Борис познакомился с Клодом Абади, выпускником
«Эколь политекник», тоже заядлым джазистом. Абади иг-
рал на кларнете и успел сколотить собственный оркестр,
который в 1942 завоевал Кубок Hot-Club de France на кон-
курсе джазистов-любителей. Вскоре оркестр Клода Абади
в новом составе: Борис (труба), Ален (ударные), Лелио
(гитара) — всего шесть человек — стал играть по вечерам
в парижских барах и кафе. В 1943, чтобы порадовать хво-
равшую Мишель, оркестр некоторое время называли Аба-
ди-Виан. К тому времени он был уже весьма популярен.
Но несмотря на свой высокий профессиональный уровень,
музыканты не желали иметь ничего общего с профессио-
налами. Они не носили традиционных белых пиджаков,
предпочитая выступать в темно-синих костюмах, что да-
вало им возможность в перерывах сойти со сцены, поесть
и потанцевать, не привлекая к себе внимания. Они играли
в свое удовольствие и только то, что сами хотели, никог-
да — на заказ. Естественно, что это не всегда нравилось
владельцам заведений; порой случались скандалы. Однаж-
ды, к примеру, хозяин отказался платить, сославшись на
малое число клиентов. В отместку джазисты унесли с со-
бой несколько клавиш от рояля.
Оркестр Абади-Виан играл в новоорлеанском стиле. Это
был свинг, стиль Дюка Эллингтона, забытый после 35-го
года: ритм сердца, который «будит чувства, разум, не знаю
что... воспоминания, ассоциации...» — так писал Виан в
«Джазовых хрониках». Сам Борис, играя на трубе, подра-
жал всеми забытому Биксу Байдербеку. Этот американ-
ский джазист, живший с 1903 по 1931, играл на корнете и
был единственным из белых музыкантов, кто по уровню
мастерства не уступал великим чернокожим. Бикс Байдер-
бек был, в свою очередь, последователем Луи Армстронга.
Играл он краешком рта, в нежном, лирическом стиле. Бо-
рис тоже играл на трубе краешком рта, твердо стоя на рас-
ставленных ногах. «В истории джаза мало было трубачей,
которые играли бы так же: не копируя Бикса, а вдохнов-
ляясь его примером. Борис перенял у Бикса сладостраст-
489

ный, романтический, цветистый стиль, сильно отличав-
шийся от жесткого стиля трубачей новой эпохи, и охотно
играл его репертуар. Старые пластинки Бикса в 78 оборо-
тов, которые в сороковые годы слушали на патефонах-раз-
валюхах, нещадно шипели, но от них веяло старинным
очарованием, к которому Борис был очень восприимчив.
А когда Виан сам начинал играть, это было настоящее про-
должение Бикса, очень «свинговое», что, собственно, и
являлось главным достоинством...» Так отзывался об игре
Виана его друг Клод Леон.1
С Леоном Борис познакомился через Клода Абади, ко-
торый пригласил этого музыканта-любителя, игравшего на
улице Клиши, в свой оркестр. В начале войны еврей Клод
Леон попал в концлагерь — сперва в Дранси, затем в Ком-
пьень. Как он выбрался оттуда, история умалчивает, во
всяком случае, он вернулся в Париж, участвовал в Сопро-
тивлении, жил под чужим именем, работал в химической
лаборатории Сорбонны; там он делал взрывчатку, кото-
рую хранил в спичечных коробках. В оркестр Клода Абади
Леон смог вернуться только в 1944, после Освобождения.
Тогда он и познакомился с Вианом. На первой же репе-
тиции Борис попросил Клода Леона, сидевшего на удар-
ных, играть громче. Леон изумился — обычно ударников
просят стучать потише. Между музыкантами возникла сим-
патия, быстро переросшая в дружбу. Они во многом были
схожи: оба талантливые «технари» (Леон — блестящий уче-
ный-химик, Виан — находчивый инженер, на счету кото-
рого несколько запатентованных изобретений, в том чис-
ле эластичное колесо); оба — фанатики джаза. Оказалось,
что и живут они по соседству, и любят одних и тех же
писателей... Вот только о своих левых взглядах и Сопро-
тивлении Клод Леон предпочитал молчать, а Борис ничего
не говорил о своей упрямой аполитичности.
За Клодом Леоном закрепилось прозвище Доди (или
Додди), под которым он вскоре вошел в новеллы Бориса
Виана.
В январе 1943 оркестр Клода Абади принимал участие
в VI французском турнире джазистов-любителей. Увы —
1 Цитируется по книге Ноэля Арно «Параллельные жизни Бориса
Виана».
490

неудачно. Стиль Билла Колмана, который они имитиро-
вали, не имел успеха у жюри. На следующий год, тоже в
январе, состоялся VII турнир. На этот раз оркестр произ-
вел на жюри благоприятное впечатление, но совершил
неосторожность, исполнив «иностранное произведение».
И опять Гран-При достался другим. Тем не менее попу-
лярность «победителей турнира 1942 года» росла, их счи-
тали одним из лучших джаз-оркестров времен оккупации.
Музыканты выступали вечером или по ночам; им платили
процент от прибыли, либо просто кормили, что в те скуд-
ные времена было уже немало. Случалось, их приглаша-
ли на крупные официальные празднования, к примеру,
в «Эколь нормаль де мюзик».
В 1943 Алена, Лелио и еще кое-кого из их товарищей
забрали в Германию на молодежную стройку в пользу рей-
ха — это было одно из направлений политики Виши. Тог-
да Клод Абади и Виан организовали октет с участием
двух замечательных музыкантов, братьев Юбера и Рэймо-
на Фоль. Оркестр привлек внимание Клода Лютера, в бу-
дущем известного кларнетиста, который в то время ста-
рался подражать Клоду Абади и Борису. Так завязались
новые дружеские связи. О Лютере Виан тоже будет часто
вспоминать в своих книгах.
В марте 1944 журнал «Джаз-хот», орган Hot-Club de
France, предложил анкету о положении в мире джаза. Бо-
рис отозвался поэмой «Референдум в форме баллады»,
которую подписал своей излюбленной анаграммой Бизон
Рави. Позже поэма вошла в сборник «Сто сонетов», а в
1944 получила второй приз Клуба.
В декабре 1944, уже после Освобождения, состоялся
VIII турнир джазистов. И хотя первое место досталось ан-
самблю Поля Вернона, слушатели были в восторге от ор-
кестра Абади. В 1944—45-ом популярность оркестра рас-
тет; в ноябре 1945 на международном турнире в Брюсселе
оркестр Абади завоевывает четыре кубка, приз и звание
победителя. А в марте 1946, на IX турнире в Париже, он
получает наконец Гран-При. Теперь за ним слава самого
старого любительского оркестра; по этому случаю все во-
семь музыкантов выступают с длинными белыми боро-
дами.
491

В Брюсселе оркестр так понравился владельцам ноч-
ных заведений, что музыкантов снова приглашают в Бель-
гию на Рождество и Новый год, пообещав солидное воз-
награждение. Эта забавная поездка надолго запомнилась
Борису и его друзьям. В послевоенной Бельгии жизнь скла-
дывалась несколько легче, чем в Париже, во всяком слу-
чае, в кафе была еда, а в магазинах — товары. Не имея
права перевозить через границу деньги, артисты должны
были потратить все в Брюсселе. Накупив обуви, капроно-
вых чулок и мужских носков, они решили запастись тка-
нью. Километры материи были аккуратно свернуты и
рассованы по музыкальным инструментам. На границе та-
моженник спросил, что внесено в декларацию. Музы-
канты, не моргнув глазом, предъявили пакетик цикория.
Когда же таможенник недоверчиво постучал по барабану,
Борис с любезной улыбкой проговорил: «Месье, должно
быть, тоже музыкант?» Авантюра прошла благополучно.
В 1945-ом освобожденный Париж заняли американские
войска. Грезившие Америкой Борис и его друзья были на
седьмом небе от счастья: вот кто по достоинству должен
оценить их джаз. Разочарование наступило очень скоро.
Американцы оказались совсем другими, чем их вообража-
ли себе поклонники Фолкнера и Дос Пассоса — реалисты
до мозга костей, бесшабашные весельчаки, не упускаю-
щие ни малейшей возможности заработать. О джазе они и
слыхом не слыхивали. Американцы стали охотно пригла-
шать к себе французские джаз-банды, но пределом их меч-
таний было модное «Бесаме мучо» и популярные мело-
дийки, под которые можно было потанцевать и потискать
голодных парижских красоток.
И все же Борис и Мишель охотно общались с амери-
канцами, стоявшими лагерем в Сен-Клу. Жадно слушая
рассказы об Америке, Борис в ответ говорил им о джазе —
иногда сам, на еще робком, неуверенном английском, а
иногда при посредничестве Мишель. Особенно Борис тя-
нулся к черным американцам, надеясь через них глубже
постичь тайну джаза.
Писать Виан начал после двадцати лет. В поездах меж-
ду Парижем и Виль-д'Авре, на работе, в барах он сочинял
492

стихи. Сидя в АФНОР'е, принялся их разбирать, состав-
лять сборник. Эти классические по форме (александрий-
ский стих) и бурлескные по содержанию юношеские тво-
рения во многом похожи на те вирши, которые, играя в
буриме, слагали Вианы и Ростаны. Сборник «Сто сонетов»
включает 112 стихотворений, в том числе десять вирту-
озных сонетов-баллад, написанных с 1940 по 1944 год.
Сохранившийся рукописный вариант сборника украшен
цветными иллюстрациями Петера Нья (псевдоним Клода
Леглиза). «Сто сонетов» будут изданы в 1987 году Кристи-
аном Бургуа.
Записные книжки Бориса 1942—43 годов пестреют все-
возможными комическими зарисовками, остротами, анек-
дотами. Вот, к примеру, два из них:
1. — Месье, я десять раз проверил собственные вычис-
ления.
— Превосходно, и...?
— И получил десять разных результатов.
2. Мальчик бежит бегом и катит коляску с младенцем.
— Осторожно, ты же его убьешь!
— Ничего, у нас дома еще один есть.
В 1942 Виан написал сказку. У Мишель, ожидавшей
появления Патрика, воспалилась щитовидка; сам Борис
тоже лежал с ангиной и осложнением на почки. Тогда,
чтобы развеять тоску, Мишель попросила мужа сочинить
ей волшебную историю. Так появилась на свет «Волшеб-
ная сказка для не вполне взрослых». История вышла
мрачноватая: прекрасный принц Жозеф бродит по свету в
поисках мешка сахарного песку, встречая на своем пути
королей-шизофреников, злых принцесс-отравительниц и
дураковатых троллей. Здесь уже есть и симпатичные че-
ловекоподобные животные, и одушевленные предметы, и
замысловатые каламбуры, и горечь разочаровавшегося ро-
мантика — все, что будет так характерно для Виана-писа-
теля.
Едва закончив сказку, Борис принялся за другую неве-
роятную историю, даже роман, главным героем которой
стал Майор, фигурирующий там под своим истинным име-
493

нем Жака Лустало. В «Разборках по-андейски» сам Борис
разделяется на Антиоха де Тамбретамбра, Барона Визи
(Барона д'Элда в русском варианте) и полицейского Бри-
завьона (Самолетогона; последние два имени — анаграммы
Бориса Виана). Роман изобилует остроумными каламбурами,
сногсшибательными приключениями в лучших традициях
детективных романов, эротическими изысками и вообще
всякими забавными невозможностями. Борис писал его в
несколько приемов, переделывая и перекраивая. К маю
1943 Мишель закончила перепечатку, и рукописная книга
стала достоянием всех друзей Бориса.
В 1943—44 был написан «Сколопендр и так далее...»,
позднее озаглавленный «Сколопендр и планктон» и полу-
чивший статус романа. Это пронизанное озорным юмо-
ром произведение Виана обычно воспринимается лите-
раторами как юношеская проба пера, вариация на тему
«Разборок по-андейски». Кое в чем они не совсем правы:
все, что писал Виан, было юношеским или почти; именно
в этом его неповторимое очарование, Сколопендр был
доброжелательно принят любимым советчиком Бориса Жа-
ном Ростаном, а позже получил одобрение многих серьез-
ных писателей.
В 1944, пытаясь внести некоторое разнообразие в скуч-
ные будни АФНОР'а, Виан составил «Стандартизирован-
ный перечень ругательств среднего француза», применив
к известным лексическим пластам языка принципы клас-
сификации, используемые в бюро. Серьезным это творе-
ние, разумеется, не назовешь, но и в остроумии не отка-
жешь.
В начале сороковых Борис и Мишель писали сцена-
рии. Ален пытался в то время заниматься режиссурой и
обещал куда-нибудь их пристроить. Сценарии, судя по все-
му, были далеки от профессионального совершенства и до
сих пор не заинтересовали никого из почитателей вианов-
ского таланта.
А в ноябре 1944 для Бориса и его братьев неожиданно
кончилось так долго тянувшееся счастливое детство: за-
бравшиеся в дом среди ночи грабители застрелили отца.
После смерти хозяина виллу продали. Мать, Тата-Заза
и больная диабетом Нинон, уже успевшая развестись с му-
494

жем, сняли в Париже небольшую квартирку. Борис и
Мишель перебрались на улицу Фобур-Пуассонньер. Пе-
ред тем как навсегда покинуть «Ле Фоветт», Борис запер-
ся в бальной зале и исполнил прощальное соло на трубе.
В Виль-д'Авре Виан теперь приезжал только в гости —
поиграть в шахматы с Жаном Ростаном, прочесть что-
нибудь из свеженаписанного. Там он читал вслух своего
«Сколопендра». Жану Ростану «Сколопендр» понравился
настолько, что он отдал рукопись Бориса своему знакомо-
му, писателю Рэймону Кено. Кено был генеральным сек-
ретарем издательства «Галлимар» и готовил новую серию «Пе-
ро по ветру» — для выявления молодых дарований. Он
одобрил «Сколопендра» и попросил Бориса лишь упрос-
тить некоторые имена и каламбуры. Отзыв Кено чрезвы-
чайно польстил Виану: в 1944 Рэймон Кено был известен
как бывший приверженец сюрреализма, мастер пародии и
вербальных игр, черного юмора и парадокса; это был че-
ловек энциклопедической эрудиции, виртуозно владевший
всеми слоями языка, занимавшийся всерьез живописью,
математикой, лингвистикой, логикой; вместе с женой (се-
строй Андре Бретона) он переводил на французский анг-
лийских и американских авторов. К моменту знакомства
Борис прочел его роман «Мой друг Пьеро», написанный
в 1942. Кено и Виан оказались внутренне схожи и быстро
нашли общий язык. Сорокадвухлетний Кено сдружился с
молодежью; его стали приглашать на вечеринки, возили
слушать джаз в кафе или играть в шахматы к Ростану; а
однажды Борис играл ему на трубе в его кабинете, в жур-
нале «Нувель Ревю Франсез»1. В рукопись «Сколопендра»
была внесена небольшая правка, в 1945 издательство «Гал-
лимар» официально одобрило роман; в октябре 1946 книга
вышла в свет.
К инженерно-бюрократической работе Борис начал ис-
пытывать отвращение и все больше времени посвящал
1 Литературный журнал «НРФ» был учрежден в 1909 году группой
писателей, в которую входили Жак Копо, Андре Жид и др.; в 1909 г.
«НРФ» открыл собственное издательство с Гастоном Галлимаром во
главе; театр «Вье Коломбье», созданный в 1913 г., был своего рода теат-
ральным филиалом «НРФ». В период между мировыми войнами «НРФ»
был самым престижным литературным журналом Европы.
495

сочинительству. В 1945 он написал новеллу «Мартин по-
звонил мне», в 1946 — «Южный бастион». «Бастион» был
написан по следам реальных событий лета сорок пятого,
когда Борис и Майор пытались отдохнуть в Сен-Жан-де-
Люз. Виан не стремился публиковать свои новеллы, един-
ственными читателями были Мишель (которая исправно
перепечатывала на машинке все, что писал муж) и, воз-
можно, Кено. В это же время Борис заключил договор
с Галлимаром на сборник новелл «Часики с подвохом» («Les
Lurettes fourrées»). Но ни одна новелла для этого сборника
так и не была написана; известны лишь несколько вари-
антов предисловия, сочиненных Борисом Вианом. В 1962
издатель Жан-Жак Повер опубликует под этим названием
три новеллы Виана, датированные сорок восьмым — сорок
девятым годами: «Зовут», «Пожарники» и «Пенсионер».
В феврале 1946 Борис ушел из АФНОР'а и поступил на
другую работу, куда устроил его Клод Леон. Это было Го-
сударственное управление бумажной промышленности. Виан
и Клод Леон сидели в одной комнате, и Борис с загадоч-
ным видом что-то писал — благо работы было немного.
Пару месяцев спустя выяснилось, что писал он роман. Ви-
ан держал свой замысел в глубоком секрете, даже Мишель
почти ничего не знала. А возникла идея романа «Пена
дней» так: в 1943 издательство Галлимар учредило премию
Плеяды для начинающих писателей. Победитель получал
крупное денежное вознаграждение и право публиковать
свое произведение в любом парижском издательстве. В 1944
эту премию присудили Марселю Мулуджи, известному ис-
полнителю песен, который прославит виановского «Дезер-
тира», — за роман «Энрико»; последнюю премию (в 1946)
получит Жан Жене за пьесу «Служанки».
Секретарем премиальной комиссии был назначен Жак
Лемаршан, которого Борис доброй шуткой помянет в «Осе-
ни в Пекине», членами жюри — Андре Мальро, Поль Элюар,
Марсель Арлан, Альбер Камю, Жан Полан, Рэймон Кено,
Жан-Поль Сартр и еще несколько человек. Виан решил
попытать счастья и в марте засел за работу. К маю роман
был готов: озорная, остроумная, и в то же время грустно-
чарующая сказка. Мишель плакала, перепечатывая «Пену
дней». Рукопись понравилась Кено, который нашел, что
496

Виан «опередил свое время»; ее одобрил Лемаршан. Добро-
желательно отозвалась о ней и Симона де Бовуар, которая
успела прочесть ее до Сартра; она даже задумала опубли-
ковать отрывки в новом литературно-философском жур-
нале «Тан Модерн».
У Виана практически не было литературных соперни-
ков, премию сулили ему. И совершенно неожиданно при-
судили ее далеко не начинающему автору — поэту и аббату
Жану Грожану; в его пользу прозвучало восемь голосов из
двенадцати. Против «Пены дней» вели активную кампа-
нию Жан Полан и Марсель Арлан, за что были сурово
наказаны Вианом той же «Осенью в Пекине» и в новелле
«Прилежные ученики».
Борис был совершенно убит известием о своем прова-
ле, и Гастон Галлимар поспешил заключить с ним договор
на издание «Пены дней». Роман вышел в престижной «бе-
лой серии» в 1947 году. И все же в течение нескольких
месяцев после истории с премией во всем, что писал Бо-
рис, сквозила обида. Вот, к примеру, несколько едких строк
на тему:
Открыть однажды поутру окно
И помочиться сверху на Арлана (вариант — Полана);
Куда как славно.
К этому времени Жан-Поль Сартр уже год был париж-
ской знаменитостью. Уже были написаны «Тошнота» (1938),
сборник новелл «Стена» (1939), «Бытие и ничто» (1943),
пьесы «Мухи» (1943) и «За закрытой дверью» (1944). Его
лекция «Экзистенциализм — это гуманизм», прочитанная
29 октября 1945 года, стала событием и положила начало
новой философской эре; Сартр стал знаменит как осново-
положник новой послевоенной философии.
Многие из друзей Виана считали себя приверженцами
Сартра и предлагали Борису познакомить его с модным
философом. Но Борис не признавал авторитетов и ждал,
пока Сартр найдет его сам. Так и случилось.
В марте 1946 Кено представил Виана Симоне де Бову-
ар. Сартр в это время находился в Соединенных Штатах,
увлеченный некоей Долорес Ванетти (подобные случаи хоть
и вызывали приступы ревности, но все же не выходили за
497

рамки сложных отношений между Сартром и «Бобром»,
т. е. Бовуар). Встреча между Борисом и Симоной де Бовуар
произошла в баре гостиницы «Пон Руаяль», так как из-
любленное пристанище экзистенциалистов кафе «Флора»
стало слишком модным и людным. Кено предложил Си-
моне прочесть «Сколопендра» и рассказал о «Пене дней»,
которая еще только создавалась. Бовуар не позволила оча-
ровать себя сразу; вначале она отметила, что Виан любит
слушать самого себя и поражать окружающих парадок-
сальными высказываниями. Впрочем, после второй встре-
чи она все же поддалась его обаянию и вскоре взяла на
себя роль чуткой наперсницы. Вторая их встреча состоя-
лась 17 марта на «торто-пирожной вечеринке» в квартире
Бориса и Мишель. Борис и Симона проговорили на кухне
за чашечкой кофе всю ночь — о литературе, джазе, его
книгах... И расстались нежными друзьями. Когда в апреле
Сартр вернулся наконец в Париж, Симона «преподнесла»
ему очаровательную пару: талантливого молодого писате-
ля и его прелестную жену. К Мишель Симона де Бовуар
была поначалу излишне строга, находила ее скучной и прес-
ной. Зато Сартр сразу оценил молчаливое очарование
молодой женщины, чему их будущие отношения станут
красноречивым доказательством. В обществе Мишель го-
ворила мало — ей запрещал Борис, — но обладала редким
даром: никому не навязывая своего мнения, внимательно
слушать других. Именно это ее качество и стала впослед-
ствии больше всего ценить Симона де Бовуар.
Борис тоже очаровал Сартра: бледный и загадочный
трубач с кривой усмешкой на губах, умница и всезнайка,
неутомимый собеседник, умеющий серьезную и скучную
экзистенциалистскую беседу разбавить изысканно-насмеш-
ливой остротой. К тому же Виан открыл Сартру мир джаза
и способен был часами говорить об Америке. Борис дер-
жался с новым знакомым, как и вообще со всеми, на рав-
ных; не признавал никакой иерархии, ни социальной, ни
интеллектуальной, он был слишком уверен в себе, в своей
эрудиции, в своем таланте.
Журнал «Тан Модерн», провозвестник экзистенциалист-
ской мысли, распахнул перед Борисом свои двери и стра-
ницы. Специально для Виана Сартр открыл новую рубри-
498

ку: так родились придуманные Вианом «Хроники лжеца».
Главной задачей хроникера было развлекать читателя и, не
говоря ни слова правды, прозрачно намекать на реальные
события. Лжец острил и каламбурил по поведу несущест-
вующих фильмов, подшучивал над популярностью Эдит
Пиаф и Арагона, сочинял небылицы про Америку, кото-
рую обожал и где никогда не был; он не боялся подтруни-
вать даже над Сартром. За год с небольшим Виан написал
для «Тан Модерн» пять хроник и одну статью; не все,
правда, было опубликовано при его жизни. Зато на стра-
ницах журнала увидели свет отдельные главы из «Пены
дней» и новелла «Мурашки», понравившаяся Сартру анти-
военной направленностью и мрачно-кровавым юмором.
Тема войны необычна для Виана. Это была поздняя реак-
ция на рассказы друзей, братьев, своеобразная, выстра-
данная месть за смерть отца.
К середине сороковых Борис начал относиться к лите-
ратуре профессионально, он без пиетета взирал на собра-
тьев по перу, делая некоторое исключение разве что для
Сартра и Кено. О литературе он говорить не любил: он ее
делал. Это была как бы позиция — такая же, как его уп-
рямая аполитичность. В то время как друзья с пеной у рта
спорили о Советском Союзе, о Сталине и марксизме, о
расовой дискриминации в Америке, о послевоенной ори-
ентации Франции — все больше склоняясь при этом вле-
во, — Борис лишь вздыхал да пожимал плечами или пре-
рывал высокопарные речи ироническим замечанием. Он
демонстративно отказывался от ангажированности, пред-
почитая быть свободным; а уж если бунтовал, то в одиноч-
ку. Этот принципиальный, элитарный индивидуализм,
страх перед массовостью и коллективизмом настолько чет-
ко сформулирован в авторском предисловии к «Пене дней»,
что когда роман в начале восьмидесятых публиковали в
СССР, предисловие пришлось полностью выбросить. При
жизни Виана его неангажированность вызывала недоуме-
ние, раздражение, а порой и пренебрежение окружающих;
современные интеллектуалы и литераторы признают, вслед
за Кено, что он опередил свое время.
Сорок шестой год был для Бориса богат событиями,
дружескими связями, работой. День он обычно начинал
499

с присутствия в Управлении бумажной промышленности, где
украдкой от начальства писал книги. Вечера после вось-
мичасового рабочего дня были сплошь заняты выступления-
ми в барах и кафе — теперь уже в определенном районе
Парижа, в Сен-Жермен-де-Пре, где кипела артистическая
и интеллектуальная жизнь столицы. Дома Борис столяр-
ничал, вечно что-то мастерил. По ночам не мог спать; рас-
свет он встречал за письменным столом — его, как многих
сердечников, мучила бессонница. Сердечная недостаточ-
ность становилась все ощутимей; организм быстро изна-
шивался. Борис торопился жить. «Каторжник — не тот,
кто работает по принуждению, а кто не делает того, что
обязан делать»1, — прочтут потом в его дневнике. Несмот-
ря на постоянное напряжение, Виан оставался веселым и
внимательным с многочисленными друзьями. Он не умел
говорить «нет» — ни друзьям, ни близким, ни работодате-
лям. У него была особая манера дружить: каждый, кто был
с ним близко связан, чувствовал, что именно его дружба
с Борисом отмечена чем-то особенным.
Сорок шестой год оказался плодотворным в смысле ли-
тературы: кроме «Пены дней» и еще двух романов — «Я при-
ду плюнуть на ваши могилы» и «Осени в Пекине», о ко-
торых чуть дальше, — Виан написал несколько новелл;
одна из них, «Желторотая тетеря», была напечатана в жур-
нале «Ла Рю». Остальные автор не торопился предлагать в
журналы, почему-то ему больше нравилось складывать их
в стол. Зато он делал переводы для «Аж Нуво», работал
для журналов «Комба», «Опера», писал статьи о джазе для
«Хот Ревю» и «Джаз-Хот» (в этом ему нередко помогала
Мишель).
В декабре «НРФ» организовал в галерее «Плеяды» вы-
ставку картин и рисунков французских писателей. Девиз
выставки гласил: «Если вы умеете писать, значит умеете и
рисовать». В залах были представлены работы Верлена, Апол-
линера, Арагона, Бодлера, Тристана Тцара, Кено... В том
числе и Бориса Виана. Никогда не державший в руках
кисть, Борис за несколько недель написал специально для
выставки шесть картин, достаточно интересных и талант-
1 Цитируется по книге Мишеля Форе «Борис Виан. Посмертные
жизни».
500

ливых. Одна из них, «Железные человечки», была выстав-
лена в галерее.
К этому же периоду относится и первый киноопыт Бо-
риса: вместе с ансамблем Клода Абади его пригласили сни-
маться в эпизоде фильма «Мадам и ее любовник» (Madame
et son flirt) режиссера Жана Маргена. Впечатления от этих
дней впоследствии отразились в новелле «Статист».
Но все же главным занятием для Виана был в то время,
пожалуй, джаз. Нельзя, конечно, настаивать на подобного
рода утверждениях, даже ссылаясь на биофафов, потому
что есть вещи, которые человек и сам про себя не знает
наверняка. Виан был натурой скрытной, противоречивой;
то, что про него рассказывают одни, порой опровергается
заверениями других.
Итак, главным в то время был, вероятно, джаз — и
Сен-Жермен-де-Пре. Об этом квартале Парижа и его до-
стопримечательностях к 1950-му Виан напишет книгу. Пу-
теводитель по Сен-Жермен-де-Пре для «зеленой серии»
ему закажут в 1949; за неделю книга будет написана; до
1950 Виан будет дополнять и переделывать ее, но «Учеб-
ник по Сен-Жермен-де-Пре» так и не выйдет в свет при
жизни автора. Более того, рукопись и фанки будут утеря-
ны. Через много лет после смерти писателя текст «Учеб-
ника» наконец отыщется, главный биофаф Виана Ноэль
Арно дополнит его фотофафиями и в 1974 издательство
«Шен» издаст книгу.
Сен-Жермен-де-Пре — бывшее предместье, а ныне один
из центральных кварталов Парижа, расположенный на ле-
вом берегу Сены. С севера он ограничен набережными,
с востока — улицей Дофин; южные и западные фаницы
слегка размыты, условно их можно обозначить улицей
Святых Отцов (рю де Сен-Пер) и бульваром Сен-Жермен.
В VI веке парижский епископ Жермен, впоследствии ка-
нонизированный, построил здесь церковь и основал мо-
настырь. На площади сохранилась сильно перестроенная
монастырская церковь, заложенная в конце X века. В трид-
цатые годы нашего века в этот уютный и живописный го-
родской квартал постепенно перемещается культурная и
артистическая жизнь Парижа, до того сосредоточенная на
Монмартре, а затем на Елисейских Полях и Монпарнасе.
501

Это капитальное перемещение отчасти объяснялось тем,
что здесь расположились в тесном соседстве книжные ма-
газины, переплетные мастерские и солидные издательства:
«Грассе», «Сток», «Фламмарион», «НРФ», «Галлимар» и
другие. В этом квартале жили Жак Превер (на улице До-
фин), Жан-Поль Сартр (на улице Бонапарта), Робер Дес-
нос, Рэймон Кено, Леон-Поль Фарг...
История квартала Сен-Жермен-де-Пре теснейшим об-
разом связана с историей многочисленных баров и кафе.
Некоторые из них, такие как «Липп», «Флора», «Дё Маго»
заслуживают особого внимания.
Почти все хозяева сен-жерменских заведений — явле-
ние совершенно уникальное. В суровые военные годы они
спасли от голода многих парижских писателей, журналис-
тов, художников. Культурная жизнь Парижа, возможно,
заглохла бы без их поддержки. В оккупированном городе
рядом с пустыми или закрытыми магазинами всегда были
гостеприимно распахнуты двери кафе, и хозяева за мини-
мальную плату, а то и вовсе даром, кормили и поили чем
могли своих подопечных. Плата по счетам откладывалась
до лучших времен, когда клиенты прославятся и наконец
разбогатеют. Зато владельцы заведений охотно собирали
на бумажных скатертях автографы и рисунки будущих зна-
менитостей.
Кафе «Липп» появилось на площади Сен-Жермен-де-
Пре в 1871 году, когда эльзасец по имени Липпман открыл
напротив церкви пивную, которую никто не называл ина-
че, как «у Липпмана» или «у Липпа». После Первой миро-
вой войны название «Липп» утвердилось окончательно, хотя
хозяин заведения сменился. Здесь часто обедали Андре Жид,
знаменитый актер Луи Жуве, издатель Гастон Галлимар и
многие другие, а лидер соцпартии Леон Блюм в 1935 даже
подвергся тут нападению.
Напротив «Липпа», на другой стороне площади, нахо-
дится кафе «Дё Маго» (что означает «два китайских бол-
ванчика»). Потолок кафе и в самом деле подпирают две
внушительные каменные фигуры китайского происхожде-
ния. С самого начала своего существования, т. е. с конца
XIX века, это кафе слыло сугубо литературным и очень
изысканным, что позволяло хозяевам без стеснения под-
502

нимать цены и поддерживать во всем, включая внешний
вид посетителей, утонченную элегантность стиля. Здесь
во время своих наездов в Париж любил проводить время
Джеймс Джойс, здесь были завсегдатаями Андре Бретон,
Поль Валери, Жан Жироду. А «король абсурда» Альфред
Жарри отличился тем, что стрелял здесь в потолок. В 1933
была учреждена литературная премия «Дё Маго», которую,
не долго думая, вручили Рэймону Кено.
Третье кафе, «Флора», также находится рядом с пло-
щадью: там, где улочка Сен-Бенуа упирается в бульвар Сен-
Жермен. Появилось оно в середине XIX века, во времена
Второй Империи; тогда в зале действительно царила скульп-
тура «Флоры», увы, не сохранившаяся. В начале XX сто-
летия это кафе стало популярным местом литературных
встреч, хотя и не было отмечено изысканным вкусом и
размахом «Дё Маго». Тем не менее именно во «Флоре» в
1912 году Гийом Аполлинер основал журнал «Парижские
вечера». Здесь любили бывать Поль Бурже, Жорж Батай,
опять-таки Бретон, Валери, Джойс, а также Кено, Жан
Жене и многие другие французские и европейские писа-
тели. Перед второй мировой войной «Флора» привлекала
внимание общественности благодаря Жаку Преверу и его
«банде», то есть группе «Октябрь», утвердившей в театре и
кинематографе поэтический реализм1. Сюда начали заха-
живать не только литераторы, но и художники, сценарис-
ты, актеры (театр «Вье Коломбье» — «Старая голубятня» —
находился по соседству).
На рубеже 30—40-х годов, когда стихли шумные сходки
группы «Октябрь», хозяином «Флоры» стал Поль Бубал, в
будущем преданный друг своих клиентов-литераторов. По-
началу его несколько смущала строгая сосредоточенность
завсегдатаев, приходивших в кафе работать и проводив-
ших за столиком порой весь день. Вскоре он привык к это-
1 Группа «Октябрь», созданная Превером, существовала с 1933 по
1936 год, ставила скетчи и спектакли на острые политические и коми-
ческие сюжеты; участвовала в забастовках и митингах; пользовалась
поддержкой Федерации рабочего театра Франции; в 1933 участвовала в
московской Олимпиаде рабочих театров, где заняла первое место; по-
степенно группа «Октябрь» отошла от театра в область кинематографа.
Наиболее ярким и выразительным образцом их творчества считается
фильм Жана Ренуара «Преступление г-на Ланжа» (1935).
503

му и стал проявлять к своим постоянным клиентам по-
истине отеческую заботу: вечно бедные представители
творческой интеллигенции могли поесть и выпить в кре-
дит; а в холодную зиму 1942 хозяин специально для них
поставил в зале печку. В военные и послевоенные годы
многие не имели крыши над головой, ночевали в гости-
ницах или ютились по углам; кафе было единственным
местом, где можно было что-нибудь перехватить, согреть-
ся и пообщаться с «товарищами по несчастью».
Жан-Поль Сартр появился во «Флоре» зимой 1942-го.
С ним была молодая учительница, Симона де Бовуар. Они
устроились за разными столиками в глубине зала, разло-
жили свои бумаги и обосновались как дома. Приходили
они каждый день, всегда утром, съедали что-нибудь на
завтрак и работали до обеда. Потом уходили пообедать,
оставив на стульях свои вещи; через некоторое время
возвращались, чтобы просидеть до вечера, когда в кафе
наступало светское оживление. Вскоре к Сартру во «Фло-
ру» стали являться ученики и ученицы, начали звонить по
телефону. Вот тогда-то Поль Бубал и узнал, кто такой Сартр.
Разумеется, они подружились. Когда столицу оглушал вой
сирены и все посетители хочешь не хочешь должны были
спешить в бомбоубежище, Поль Бубал прятал чету Сарт-
ров в дальних комнатах, чтобы ученые люди могли не пре-
рывать своей работы.
Постепенно «Флора» стала географическим центром эк-
зистенциализма, и Сартр, спасаясь от фоторепортеров
и почитателей, нашел себе другое пристанище.
В этот мир в 1946 году и ввел Виана Жан-Поль Сартр.
Вскоре Борис воцарится там как «Принц Сен-Жермен-де-
Пре». Принц джаза, самой популярной музыки тех лет. Но
произойдет это чуть позже, в сорок седьмом, с обнаруже-
нием и открытием в Сен-Жермен-де-Пре подвалов и по-
гребков. А летом сорок шестого произошло другое важное
событие: родился Верной Салливен.
Среди новых друзей Бориса было два брата: Жорж и
Жан д'Аллюэн. Оба, разумеется, страстно любили джаз,
играли сами — конечно же, в новоорлеанском стиле. Жорж
(он же Зозо), талантливый контрабасист, мечтал играть в
оркестре Клода Абади. А Жану не терпелось завести соб-
504

ственное издательство. Хотя пока что все его начинания
заканчивались неудачами. У издательства было уже на-
звание: «Скорпион»; не хватало только захватывающего
американского романа. Париж в то время жаждал амери-
канских переводных романов «черной серии», а пальма
первенства в этой области принадлежала Галлимару. На-
стоящие американские романы взять было неоткуда, и Жан
д'Аллюэн решил обратиться за помощью к Борису.
Как-то июльским днем он разыскал его на Елисейских
Полях в очереди перед кинотеатром и рассказал о своих
бедах. Кто, как не Борис, который все на свете читал и
блестяще знал американскую литературу, мог найти и пе-
ревести подходящий роман? После десятиминутного раз-
говора судьба еще не существующего издательства была
решена: Борис сам напишет американский роман, да та-
кой, какого никто никогда не читал. Мишель авантюра
пришлась по вкусу, тем более что семья едва сводила кон-
цы с концами.
Август Борис, Мишель и Патрик собирались провести
в Вандее. С ними вместе отдыхать поехали Зозо и кларне-
тист Андре Ревельотти, приятель Мишель. На море Пат-
рик сразу же заболел коклюшем, взрослые по очереди де-
журили у его постели. Сидя ночью у кроватки сына, Борис
писал роман, который решил назвать «Я приду сплясать
на ваших могилах». Через неделю Патрику стало хуже, и
Ревельотти повез Мишель с ребенком в Париж, а Борис
остался писать книгу. По вечерам, перед тем как взяться
за гитару, он читал новые главы Зозо. Имена Борис заим-
ствовал из нашумевших романов, географические назва-
ния выдумывал. При этом он отлично ориентировался
по американской карте, которую одолжил у кого-то из
друзей.
Две недели спустя роман-пародия, роман-шутка был
готов. Зозо с Борисом привезли его в Париж и показали
Мишель, Клоду Леону и Жану д'Аллюэну. Всеобщий вос-
торг был Борису нафадой, осталось придумать автора. При
заботливом участии ближайших друзей новоиспеченно-
му американцу выбрали имя Верной — в честь Поля Верно-
на, музыканта из ансамбля Клода Абади, — и фамилию
Салливен (на французский манер — Сюлливан), в память
505

о Джо Салливене, знаменитом джазовом пианисте былых
времен. Мишель предложила поменять название, и Борис
утвердил окончательный вариант: «Я приду плюнуть на
ваши могилы». Согласно легенде, Салливен был начина-
ющим писателем, «белым» негром, то есть «перешедшим
черту», не сохранившим видимых признаков негритянской
крови; на родине ему грозили жестокие расовые законы,
линчевание; роман можно было издать только за границей,
под псевдонимом, разумеется. Как переводчик и специа-
лист по американской литературе, Виан даже проанализи-
ровал в предисловии литературные корни американского
прозаика, уловив влияние Генри Миллера, Джеймса Каи-
на, Фолкнера и Колдуэлла. С издательством «Скорпион»
был заключен официальный договор, по которому Борис
Виан, молодой писатель, будущий переводчик всех буду-
щих произведений вышеупомянутого автора, являлся также
его полномочным представителем во Франции. Борис, Ми-
шель, Леон и несколько человек, выпускавших книгу, по-
клялись хранить тайну. В газеты были разосланы реклам-
ные объявления.
К моменту выхода романа атмосфера в книгоиздатель-
стве была уже накалена. Но именно на это и рассчитывали
Виан и «Скорпион», готовя свою бомбу. Два издателя,
Галлимар и Робер Деноэль, обладали правами на две
скандальные рукописи Генри Миллера, «Черную весну»
и «Тропик Рака». Запустить обе книги одновременно им
не удалось, так как в конце сорок пятого Деноэля убили
на улице. Ситуация с двумя романами осложнилась еще и
тем, что у Мориса Жиродиа, основателя издательства «Шен»,
оказались права на «Тропик Козерога», и он опубликовал
его, усилив и без того растущее недовольство официальной
общественности, которая в те десятилетия очень пеклась
о моральном облике французского гражданина. Против
трех книг Миллера выступала организация с тяжеловес-
ным и пугающим названием: «Картель социального и мо-
рального действия»; во главе этой организации стоял про-
тестант Даниэль Паркер. Шуму вокруг романов было
столько, что Миллер раскупался на ура. А тут вдруг появ-
ляется еще один непристойный и жестокий роман, напи-
санный каким-то нелегальным американцем! Пресса не-
506

годовала. Борис и Жан д'Аллюэн ликовали — ведь лучшей
рекламы не придумаешь.
Очень скоро критики и журналисты стали догадывать-
ся, что Виан никакой не переводчик, а автор книги, и что
речь идет о наглой, беспардонной мистификации. Кто-то
кому-то намекнул, а иные и сами додумались, сравнив
диалоги «американского» романа с «Хрониками лжеца» и
«Сколопендром», который к тому времени уже вышел, ни
у кого, правда, не вызвав особого интереса. Сам Борис с
лукавым видом увиливал от прямых ответов, что тоже на-
водило на подозрения. Сартр, впрочем, не верил в подлог
и хвалил роман за блестящую картину противоречий аме-
риканского общества. Жан Ростан огорчился, предполо-
жив, что его юный друг мог сам написать столь грубую
и неприличную вещь. Галлимар не скрывал радостного
удовлетворения по поводу так заметно выросшей попу-
лярности открытого им молодого автора. Кено был заин-
тригован и все допытывался, правда ли то, о чем пишут в
газетах. А газеты писали, что скорей всего этот про-са-
ртровский экзистенциалистский писатель, этот музыкант-
джазист из пресловутого Сен-Жермен-де-Пре, этот спе-
циалист по бумаге и картону совсем даже не переводчик,
а самый настоящий автор скандальной книжонки. Время
от времени Виан должен был реагировать на нападки. Он
отшучивался: «Я не могу доказать, что Салливен сущест-
вует, как вы не можете доказать, что его нет. Вы вольны
верить, во что хотите».
В феврале сорок седьмого «Картель» Даниэля Паркера
подал в суд на автора романа «Я приду плюнуть на ваши
могилы», обвинив его в нанесении ущерба общественной
нравственности и нарушении закона о семье и браке. Но
если у Генри Миллера было в Париже общество друзей,
которое встало на его защиту, то Виан и Скорпион (утвер-
дившееся за д'Аллюэном прозвище) вынуждены были
сражаться вдвоем. Пытаясь убедить читателей в реальном
существовании Вернона Салливена, в феврале сорок
седьмого Виан берется за новый роман, снова о белоко-
жих нефах — «Мертвые все одного цвета». Главного героя,
кстати, он назвал именем своего официального обвините-
ля: Дэн Паркер. Добавив к роману новеллу «Собаки, же-
507

лание, смерть», Борис отдал рукопись Скорпиону, кото-
рый в том же году издал книгу. Более того, с помощью
одного из своих друзей, американца Мильтона Розенталя,
Виан перевел салливеновский первый роман на англий-
ский язык. Перевод был опубликован Скорпионом в 1948
в качестве американского оригинала.
Но покоя с тех пор Виан уже никогда не знал: скан-
дальная слава нависла над ним как проклятие и сопро-
вождала его до конца дней. Имя Виана стало одиозным.
А 29 апреля 1947 к убийствам, совершенным в романе,
добавилось реальное убийство. В одной парижской гости-
нице мужчина задушил свою любовницу и скрылся, чтобы
в одиночестве покончить с собой. На кровати рядом с те-
лом возлюбленной он оставил первый роман Салливена,
раскрытый как раз на сцене аналогичного убийства. Па-
рижане забыли про Миллера и кинулись покупать ужас-
ную книгу, толкающую людей на преступления. «Картель»
Паркера возобновил обвинения, сумев привлечь на свою
сторону ассоциацию ветеранов войны четырнадцатого го-
да. Все стрелы теперь летели в Бориса, и сколько бы он ни
отпирался, никто уже не верил в Салливена — даже на-
нятый им адвокат. Не помогла и написанная Вианом ста-
тья «Я не убийца», в которой он, подкрепляя свои доводы
примерами из литературы, доказывает, что всякий писатель
имеет право на вымысел и вообще сосредоточен больше
на собственных переживаниях, чем на реальной действи-
тельности, а посему не может отвечать за реакцию читате-
лей.
В августе сорок седьмого вышел новый закон о семье
и браке, и Виан с Миллером попали под амнистию. Но
романы Салливена продолжали раскупаться, и Скорпион
печатал новый тираж. В 1948 Паркер вновь подал в суд.
Ничего неожиданного в том не было, так как Виан как раз
написал трехактную пьесу «Я приду плюнуть на ваши мо-
гилы», не пожелав даже воспользоваться маской Салливе-
на. Пьеса была Виану заказана режиссером Паскуали и
поставлена в театре «Верлен» в апреле 1948. Она несколь-
ко разочаровала жаждавших эротики зрителей; все акцен-
ты были смещены в сторону тяжелого положения негров
в Америке, а имена героев изменены. Тем не менее ярлык
508

«порнографии» так прочно прилип к названию, что в те-
атральных афишах название пьесы было стыдливо опу-
щено.
Устав бороться, Борис в конце концов сознался, что
автор скандальной книги он сам. Сначала он обронил это
вскользь при ком-то из чересчур дотошных знакомых, по-
том официально заявил в суде в ноябре 1948. Теперь ему
грозили два года лишения свободы, штраф в 300 тысяч
франков и окончательное запрещение книги. Дело было
передано другому адвокату, весьма талантливому и крас-
норечивому, который сумел свести наказание к уплате штра-
фа размером в 100 тысяч франков. Но произошло это уже
в мае 1950. Вообще же дурная слава Салливена, подкреп-
ленная его новыми произведениями, не давала Виану по-
коя до пятьдесят третьего года, когда его вновь пригово-
рили — на этот раз к двум неделям лишения свободы... с
тем, чтобы тут же объявить об окончательном помиловании.
После книги «Мертвые все одного цвета» Салливен на-
писал еще два романа: в 1948 — «Уничтожим всех уродов»
(самая талантливая вещь этого несуществующего автора,
в которой он временами почти сливается с Вианом-писа-
телем) и в 1950 — «Женщинам не понять». Книги были
«переведены» Борисом Вианом и изданы Скорпионом. Но
таким бурным спросом, как первый роман, они не поль-
зовались.
К сожалению, Салливена и Виана начали путать и про-
должают путать до сих пор. Лучше все-таки помнить, что
Виан и Салливен не одно и то же. Салливен — это прежде
всего искусная имитация американского «черного» рома-
на, нарочито грубая и вульгарная, лишенная немного стран-
ной и грустной виановской серьезности, его искристого
юмора и изысканного вкуса.
Расплатившись за озорную шутку годами преследова-
ний и нервного напряжения, Борис все же сумел попра-
вить свои финансовые дела, ушел из Управления бумаж-
ной промышленности и накупил подарков для близких.
Он даже осуществил давнюю мечту: завел машину, ста-
ренький «БМВ», и с восторгом разъезжал на ней по горо-
ду в компании Кено или хорошеньких подружек.
За всей этой шумихой с Верноном Салливеном никто
не заметил нового романа Виана, четвертого по счету, —
509

«Осени в Пекине». Борис написал его в своем Управлении
осенью сорок шестого — всего за три месяца. Писал легко,
играючи; зачитывал отдельные куски Клоду Леону, кото-
рый подыскивал для глав эпиграфы. Ни об осени, ни о
Пекине, ни вообще о Китае там, понятно, и речи нет: осень
окружала Бориса, когда он писал эту историю, a «pékin»
означает на арго «штатский». Каждый волен домысливать
и объяснять эти факты по-своему. Бесспорно одно: это
самый сложный и самый глубокий роман Виана, не раз-
гаданный современниками, показавшийся непонятным да-
же Кено. Это также самый «виановский» роман Виана.
Галлимар отказался печатать его, хотя согласно договору
издательство имело право еще на восемь произведений Бо-
риса Виана, которые будут написаны после «Пены дней».
Не долго думая Скорпион опубликовал роман у себя (1947).
Но критика так и не снизошла до серьезного к нему
отношения. Задетый за живое, Борис старался обходить
молчанием этот пункт своей творческой биографии и
взялся за написание пьесы, которую озаглавил «Живо-
дерня для всех». Кроме того, в его записных книжках
уже мелькает новый роман, условно обозначенный им
«R—-3», о деспотичной матери и трех ее несчастных сы-
новьях.
Пьеса «Живодерня для всех» была закончена к апрелю
сорок седьмого. Потом, по совету рецензентов, Борис не-
сколько раз ее переделывал и сокращал: были упразднены
четыре персонажа и 29 сцен из 57. После официального
одобрения текста Жаком Лемаршаном и даже Жаном По-
ланом Галлимар издал пьесу в «Тетрадях Плеяды» («Ca-
hiers de La Pléiade»). Это было произведение в духе Альф-
реда Жарри: пьеса-насмешка, пьеса-провокация, «праздник
неожиданностей» — по выражению Аполлинера. Вплоть
до 1950 Виан будет тщетно искать постановщика для своей
пьесы: после «шутки» с Салливеном никто не восприни-
мал его как серьезного автора.
Если писательский путь Виана был увит терниями, то
его артистическая судьба складывалась вполне удачно. Боль-
шой специалист по части устройства вечеринок и наме-
шивания коктейлей, талантливый музыкант, остроумный
510

собеседник, Борис быстро занял почетное место в кругу
новых друзей. А когда в Сен-Жермен-де-Пре обнаружили
и обжили винные погреба, в которых немедленно обосно-
вались музыкальные клубы, Виан стал звездой этого «под-
польного» мира, а Сен-Жермен-де-Пре — самым попу-
лярным кварталом Парижа.
«История сен-жерменских подвалов сорок пятого — пя-
тидесятого годов», — читаем мы во французском путево-
дителе по кварталу, — «это история нескольких десятков
заведений, неотделимая от легенды целого поколения. За-
всегдатаи кафе, баров и ресторанов в те годы находили
джаз слишком шумным, и молодым музыкантам приш-
лось спрятаться в подвалы. Собственно говоря, подвалов
как таковых было совсем немного — «Табу», «Клуб Сен-
Жермен», «Квод Либет», «Клуб Вье-Коломбье», «Красная
Роза» и еще несколько. История первого из них, «Табу»,
особенно замечательна и богата событиями».
На самом деле первым парижским подвальчиком был
«Лорианте», только находился он не в Сен-Жермен, а в
Латинском квартале. Официальное открытие состоялось
25 июня 1946. Владелец подвала Ролан Месс пригласил туда
Виана и Клода Лютера, и в течение нескольких месяцев
они почти каждый вечер играли в «Лорианте», один — на
трубе, другой — на кларнете. Потом Борис ушел, а Лютер
остался и превратил прежний винный погреб в храм но-
воорлеанского джаза. Теперь уже музыканты Клода Абади,
которых он когда-то зачарованно слушал, приходили по-
слушать известного кларнетиста. Славная история «Лори-
анте» закончится в сорок восьмом: подвал закроют и отда-
дут под угольный склад. Эта странная мера будет вызвана
жалобами... представителей высших кругов, дети которых
начнут прогуливать школу, сделав выбор в пользу «Лори-
анте».
Вдохновившись успехом «Лорианте» и поддавшись уго-
ворам своих именитых клиентов-литераторов, в числе ко-
торых были Сартр, Камю и Кено, хозяин «Зеленого Бара»
Бернар Люка тоже решил устроить танцевально-музыкаль-
ный клуб и присмотрел для этого подвальчик на улице
Дофин в доме № 33. На первом этаже, над подвалом, была
511

обыкновенная пивная. «Табу» открылся 11 апреля 1947 го-
да при содействии неистощимого на вьщумки Фредерика
Шовело, а в июне того же года в качестве постоянного
оркестра туда были приглашены братья Вианы, Клод Абади
и талантливый контрабасист Ги Монтассю.
В «Табу» вела длинная крутая лестница, небезопасная
для новичков и подробно описанная в романе «Осень в
Пекине». Под низкими сводами, в торце длинного и узко-
го зала, на некотором возвышении располагался оркестр.
Народу собиралось столько, что танцующие пары совсем
вытесняли зрителей, жавшихся по стенам в тумане сига-
ретного дыма. Из всевозможных суперподвижных и ак-
робатических танцев постепенно выделился один, «боп»,
включавший обязательные фигуры и массу импровизиро-
ванных вариантов — единственный танец, «ложившийся»
на новоорлеанский джаз. Когда, спустившись в зал, ор-
кестр отдыхал, на помост выходили молодые поэты и, пе-
рекрывая гул голосов, выкрикивали стихи и песни. Среди
них был Ален Виан, читавший свои рискованные сати-
рические поэмы под непереводимым приличными слова-
ми псевдонимом Никола Вержанседр; был летрист Габ-
риэль Померан, последователь Изидора Изу, который в свою
очередь был изобретателем летризма как поэтического жан-
ра; был исполнитель песен Габриэль Арно; был также Марк
Делнитц, мим и актер, прибалтийский барон, большой друг
Жюльетт Греко и организатор ночных празднеств, таких,
как «Ночь невинности», «Ночь кино» и так далее.
Жизнь в «Табу» начиналась вечером и затихала ранним
утром, когда открывались двери метро (что, разумеется,
тревожило покой мирных жителей). Основным потребля-
емым в «Табу» напитком была кока-кола — в жару, —
а с наступлением холодов подавали горячий кофе.
Очень скоро ночная жизнь «Табу» привлекла к себе
внимание столичной, а затем и мировой прессы. Для вы-
яснения тамошних обстоятельств молодая еженедельная
газета «Самди-Суар» (она возникла в мае 1947-го) послала
в «Табу» журналиста Жака Робера, который быстро сдру-
жился с главными действующими лицами ежевечернего
действа и стал завсегдатаем джаз-клубов Сен-Жермен-де-
Пре. Его статьи об «экзистенциалистах» из «Табу» перепе-
512

чатывали газеты всего мира. И хотя сам Сартр в подвалах
не появлялся, а клубная молодежь его никогда не читала,
сен-жерменский бомонд не спешил разубеждать мировую
общественность: это был единственный способ обратить
на себя внимание.
Из женщин в Сен-Жермен-де-Пре, и в «Табу» в част-
ности, царили трое: юная, еще не запевшая Жюльетт Греко,
ее «ангел-хранитель» Анн-Мари Казалис и Колетт Лекруа.
Жюльетт Греко появилась в Сен-Жермен, когда ей было
шестнадцать; одаренная безошибочным нюхом на стиль
Казалис «открыла» ее и привела к экзистенциалистам.
Жюльетт пришлась ко двору. Дома и родных у нее в Па-
риже не было, ночевала она в гостинице и мечтала стать
актрисой. Своим печальным видом, замкнутостью и блед-
ностью она во многом способствовала утверждению «эк-
зистенциалистской» моды. Это была одна из первых жен-
щин, надевших брюки — не ради эпатажа, а потому что
больше нечего было надеть. В «клане» Сартра она получи-
ла прозвище Жюжюб, но сам Сартр и Виан называли ее
более уютным именем: Тутун. Она стала «безмолвной му-
зой Сен-Жермен-де-Пре».
Журналистка Анн-Мари Казалис попала к «экзистен-
циалистам» случайно — еженедельник «Франс-Диманш»
поручил ей подкараулить и сфотографировать мать Жана-
Поля Сартра. Но вместо мадам де Манси Казалис запечат-
лела старую служанку, открывшую ей дверь. Энергичная
и находчивая, Казалис не растерялась и вскоре завоевала
себе место под сен-жерменским солнцем. Благодаря ей сла-
ва Сартра и его «клана» разнеслась по миру. Казалис пи-
сала стихи и однажды даже получила литературную пре-
мию имени Поля Валери; но читать вслух то, что писала,
она все же не решалась. Есть у Анн-Мари Казалис еще
одна заслуга: это она решила сделать из Греко знамени-
тость и превратила ее в певицу.
Колетт Лакруа была пламенной защитницей джаза и
разбиралась в его тонкостях не хуже Виана и Лютера; имен-
но ей принадлежала пальма первенства в открытии талан-
та Клода Абади — она угадала в нем будущего кумира ме-
ломанов еще в Лионе, где он учился в «Эколь политекник»,
эвакуированной из Парижа.
17 Борис Виан
513

Среди многих ярких и незаурядных личностей в «Табу»
выделялся невысокий чернокожий юноша, Хот д'Де, из-за
имени и роста шутливо называемый «Наперстком»1. Это
был лучший в клубе танцор, студент Школы изящных ис-
кусств. Ныне он, — суровый и неприступный хранитель
Фонда Бориса Виана.
Через три месяца после открытия «Табу» желающих по-
пасть туда оказалась так много, что у лестницы каждый
вечер собиралась толпа. Пускали в клуб только по член-
ским билетам, а знаменитостей: политиков, режиссеров,
поэтов, своих и иноземных, — приводили те, кто имел
доступ (в клуб и к знаменитостям). В «Табу» появлялись
Альбер Камю, Поль Элюар, Жак Превер; там видели даже
Франсуа Мориака и двух его сыновей, один из которых
тоже был писателем, а другой — журналистом. Однажды
для встречи с Вианом туда привели Мориса Шевалье: из-
вестный актер и певец отправлялся в Америку и желал
получить у Бориса консультацию.
По вечерам в Сен-Жермен-де-Пре стекалась молодежь
из разных частей Парижа. Здесь кипела самая престижная
жизнь, здесь рождалась мода. Шестнадцати—двадцатилет-
ние «подвальные крысы» копировали тех, кто стоял у ис-
токов сен-жерменского стиля. Для мужчин стали модны-
ми американские клетчатые рубашки, часто на шнуровке,
если не хватало пуговиц, и кеды — тоже пожертвования
американцев. У Виана молодежь «заимствовала» вельвето-
вую куртку и галстук-бабочку; у художника Ива Корбас-
сьера и режиссера Александра Астрюка — лохматую шеве-
люру, а у Майора и музыкантов — «английский стиль».
Для женщин роковым сделался образ Жюльетт Греко, «эк-
зистенциалистского символа» Парижа: облегающий чер-
ный свитер, черные брюки, сандалии на босу ногу, длин-
ные прямые волосы и бледное лицо, не тронутое косметикой.
Знатоками особенно ценились усталые круги под минда-
левидными глазами. Для доверчивого зрителя образ «эк-
зистенциалиста» дополнялся книгой Вернона Салливена
«Я приду плюнуть на ваши могилы».
Завсегдатаи Сен-Жермен-де-Пре охотно распространя-
ли о себе небылицы. Одной из таких небылиц был подхва-
1 un dé à coudre (франц.) — швейный наперсток.
514

ченный газетами слух о якобы развращенных нравах этого
общества, где женщины спят с женщинами, а мужчины
любят мужчин, где Греко позволяет фотографировать себя
за чисткой зубов в гостиничном туалете и валяется голая
в кровати (хоть и под одеялом) вместе со всем известной
сен-жерменской красоткой и манекенщицей Анабель. Че-
рез скандал, как правило, рождается известность, и для
многих Сен-Жермен-де-Пре стал трамплином к высотам
карьеры или удачным бракам.
В 1948 организаторы «Табу» шутки ради и вместе с тем
всерьез учредили литературную премию этого клуба, кото-
рая в феврале была торжественно вручена Рэймону Кено
за роман, «написанный» ирландкой по имени Салли Мара
и озаглавленный «К женщинам обычно чересчур добры».
В состав жюри, разумеется, входили Борис и Мишель (кста-
ти, она была одной из самых фотографируемых женщин
Сен-Жермен-де-Пре). Следующую премию получит вы-
шеупомянутый журналист Жак Робер за роман «Мари Ок-
тябрь».
Уникальная атмосфера «Табу» продержалась недолго;
что-то неприметно изменилось, появилось много чужих.
Организаторы подвала решили открыть новый, в двух ша-
гах от первого, — «Клуб Сен-Жермен». Торжественное
открытие состоялось в июне 1948 и вызвало небывалое
столпотворение в узких улочках квартала. Многие леген-
дарные личности добивались почетного права проникнуть
в это заведение.
«Клуб Сен-Жермен» по духу отличался от «Табу»; он
был менее демократичен; вход был платный, блюда, на-
питки и увеселения стоили дорого; за столиками соби-
рались люди состоятельные и литературно-артистическая
элита. Кроме того, по инициативе литераторов, в нем от-
крылся бар-библиотека, что отличало его от других подва-
лов. Между «Табу» и «Клубом Сен-Жермен» возникло
соперничество. В «Табу» теперь верховодил Ален Виан,
который не хотел ни в чем уступать своему брату. Так в
«Клубе Сен-Жермен» с большой помпой прошла «Ночь
невинности», во время которой была торжественно выбра-
на самая красивая «Скромница». Все участники действа
были облачены в соответствующие ролям костюмы; Борис,
17*
575

в белоснежном одеянии, изображал пажа. На «Ночь не-
винности» «Табу» ответило «Ночью сладострастия», имев-
шей не менее шумный успех; она завершилась торжест-
венным избранием «Мисс Грешницы», что сопровождалось
публичным разоблачением и проходом обнаженных пре-
тенденток перед камерой. Когда в «Ночь кино» участники
праздника и прозевавшие его собрались посмотреть вож-
деленный фильм, то оказалось, что в один слишком уж
откровенный кадр попала физиономия известного поли-
тического деятеля. Пленка была изъята полицией нравов,
в руках которой, судя по всему, пребывает и по сей день.
В 1947—48 годах Париж охотно посещали американ-
ские джазисты, такие как Рекс Стюарт, Чарли Паркер,
Коулмен Хокинс, Эррол Гарнер, Майлс Дэвис и другие.
Встречал их, сопровождал, развлекал и угощал Борис Виан.
Мишель была его неизменной спутницей и переводчи-
цей всех серьезных бесед с заокеанскими друзьями. На-
слушавшись рассказов про французского писателя-джазис-
та, сочиняющего «американские» романы о нефах, в Париж
приехал и Дюк Эллингтон, главный кумир Бориса и Ми-
шель. На вокзале Эллингтона встречала ликующая толпа
почитателей с джаз-бэндом, к чему он был, вероятно, не
вполне готов. Мишель даже привезла с собой трехмесяч-
ную дочь (Кароль Виан родилась 16 апреля 1948) и дала ее
подержать Дюку, предложив быть крестным отцом девоч-
ки. (Стал ли Эллингтон религиозным крестным Кароль,
неизвестно, т. к. во Франции обычай иметь для каждого
ребенка «крестных родителей» вовсе не предполагает обя-
зательного крещения детей.)
Дюк пробыл в Париже около недели, в течение кото-
рой Борис и Мишель не оставляли его ни на минуту: они
водили его по сен-жерменским подвалам и ресторанам, на
коктейль к Галлимару, в гости к Кено, к Лемаршану. На-
конец, провожаемый музыкантами и поклонниками, он
отбыл на гастроли в Германию. Но не прошло и несколь-
ких дней, как он вернулся — инкогнито, проездом в Шта-
ты — и в половине третьего ночи позвонил в дверь к Ви-
анам на Фобур-Пуассонньер. Им троим едва хватило пяти
516

часов, чтобы наговориться; в семь тридцать утра Борис и
Мишель доставили Дюка Эллингтона на вокзал. В этот раз
он уехал по-настоящему.
К концу сороковых годов джаз в Париже перестал быть
исключительным достоянием подвалов и вышел на по-
верхность, в концертные залы. В 1948 состоялся Первый
джаз-фестиваль в Ницце; в мае того же года — торжест-
венная Неделя джаза в Париже; Борис принимал живое
и непосредственное участие в ее организации. Погребков
стало так много, что они постепенно утратили былое оча-
рование; светско-богемная жизнь перетекала в Латинский
квартал. Борис все реже играл в оркестре и появлялся в
клубах большей частью как посетитель или почетный член.
Врач предупредил, что каждый выдох в трубу сокращает
ему жизнь, но совсем бросить джаз Борис не мог. Он часто
покидал друзей в разгар веселья и возвращался домой в
три утра, чтобы сесть за письменный стол. К началу пяти-
десятых он и вовсе покинул Сен-Жермен, добровольно
сложив с себя корону «принца». В жизни его произошел
перелом, подвальные празднества отошли в прошлое. «Учеб-
ник по Сен-Жермен-де-Пре» как бы подвел итог этого
бурного периода в жизни Виана. Последнее, за что возь-
мется Борис, уже в 1952, — организация дискотеки в Сен-
Жермен-де-Пре, на улице Сены; но роль диск-жокея бы-
стро утомит его.
Сорок восьмой год был отмечен для Бориса большой
утратой: в январе не стало Майора. И хотя жизнь этого
странного, непредсказуемого, неистощимого на выдумки
юноши всегда висела на волоске, его смерть в двадцать
три года потрясла друзей. Последнее время Борис и Ми-
шель виделись с Майором редко, но все же именно он был
живым свидетелем их романтической любви и первых счаст-
ливых лет. Возможно, исчезновение Майора тоже подтолк-
нуло их к разрыву.
На похороны Борис и Мишель опоздали — сломалась
машина. Друзья по Сен-Жермен, провожавшие Майора
517

на кладбище, сочли неуместным очень уж убиваться и ве-
ли себя сдержанно. Не стал проявлять публично своих чувств
и Борис. Но кроме утраты друга его мучило еще одно об-
стоятельство: за полгода до неудачного прыжка (или паде-
ния) Жака Лустало из окна, «Самди-Суар» опубликовала
новеллу Бориса «Вечеринка у Леобиля», в которой проис-
ходит нечто подобное.
Жизнь Виана в 1947—1948, несмотря на судебное пре-
следование Даниэля Паркера, складывается не так уж пло-
хо. Виан знаменит; журналы печатают его портреты: бледное,
загадочное, романтически-красивое лицо. Сен-жерменские
красотки, узнав о том, что он бросает вызов судьбе, играя
джаз, рвутся опекать его. Рядом с Борисом видят красивых
актрис, занятых в пьесе «Я приду плюнуть на ваши моги-
лы»; с ним часто бывает Беатрис, которую он встретил на
съемках фильма «Мадам и ее любовник». Виан везде; он
успевает все: пишет книги, статьи, пьесы; организует клу-
бы, вечера и концерты; играет на трубе; у него множество
друзей, которые искренне им восхищаются. Кроме того
Виан делает радиопередачи — в своем неожиданном, аб-
сурдном, не подчиняющемся логике жанре. Всего он за-
писал пять радиопередач: первую в 1947, последнюю — в
1956 году. Одна из этих передач представляла собой ко-
мический репортаж с конгресса по фонетике для глухоне-
мых и заканчивалась песней, написанной Вианом на му-
зыку Поля Браффора. Песню исполнял организованный
Вианом хор Сен-Жермен-де-Пре (Жюльетт Греко не пела
в том хоре, как отмечают биографы, по причине отсутст-
вия голоса и слуха).
А вот отношения с кино у Бориса по-прежнему не
складывались. Тем не менее он продолжал писать сцена-
рии и даже снимался в любительских фильмах, главным
действующим лицом которых до января сорок восьмого
был, конечно же, Майор. Участвовал в фильмах и Рэймон
Кено; один киноэпизод запечатлел его в роли половика,
очень правдоподобно изображенного, о который Борис ста-
рательно вытирает ноги.
В 1947 Виан, Кено и молодой режиссер Мишель Арно
решили вместе писать киносценарии по произведениям
Кено и даже учредили для этого фирму «АРКЕВИТ» (АР —
518

от Арно, КЕ — от Кено, ВИ — от Виана, а Т — для бла-
гозвучия). Но этот проект, как и многие другие, остался
неосуществленным.
Зато Борис и его друзья часто посещали фильмотеку на
проспекте Мессины. Американские фильмы, которые они
так стремились увидеть, шли, правда, довольно редко; вмес-
то них регулярно крутили советскую, венгерскую и немец-
кую классику. Вот откуда, вероятно, у Виана знание неко-
торых русских слов и знакомство с элементами русского
быта и культуры.
Сравнительное благополучие конца сороковых обер-
нулось для Бориса нежданным кризисом. Отношения с
Мишель испортились; идеальная «писательская жена»,
живущая интересами мужа, читающая, редактирующая, пе-
чатающая, дающая советы, похоже, стала тяготить его сво-
им участием. Предостережения врачей и преследования за
«американский» роман, постоянные финансовые пробле-
мы сделали Бориса нетерпимым и раздражительным. Жили
они с Мишель по-прежнему на Фобур-Пуассонньер вмес-
те с пьющим Клодом и овдовевшей, почти парализован-
ной мадам Леглиз. Время от времени Борис навещал кро-
шечную квартирку, в которой ютились его мать, тетка и
сестра со своей дочерью. Эти редкие ^визиты тоже не при-
носили умиротворения, матушка Пуш все больше раздра-
жала Бориса; отношения с семьей становились холодны-
ми и натянутыми.
Положительных эмоций Борис по привычке искал в
Сен-Жермен-де-Пре, стараясь отделаться от Мишель и ед-
ва ли не поощряя ее измены (в 1946 Борис сам настоял на
том, чтобы музыкант Андре Ревельотти сопровождал семью
к морю). Жажда свободы боролась в Борисе с ревностью,
вызывала ожесточение. Он даже от старых друзей своих
отшатнулся. К началу пятидесятых Борис остался почти
один.
А Мишель, испытывая знакомую многим женщинам
потребность восхищаться мужчиной и не веря в собствен-
ные творческие силы, выбирала друзей из числа ярких и
талантливых собратьев по «экзистенциалистскому клану».
519

Она гораздо больше, чем Борис, общалась с философом
Мерло-Понти и была куда ближе, чем муж, к «Тан Мо-
дерн» и к Сартру. С конца 1949 с Жаном-Полем Сартром
ее уже связывали не только интеллектуальные и дружес-
кие, но и интимные отношения, которые длились долгие
годы. Считается, что Мишель была его последней возлюб-
ленной, ученицей и соратницей; они были вместе до са-
мой смерти Сартра в 1980 году. Как и в союзе с Борисом,
Мишель читала его тексты, делилась своими впечатления-
ми, перепечатывала рукописи — в частности, она помога-
ла работать над пьесой «Дьявол и Господь Бог».
В августе 1949 Борис и Мишель уехали на средиземно-
морское побережье, в Сен-Тропез, где они сняли домик
сроком на десять лет; условием арендного договора был
ремонт. (Год спустя супруги договорятся приезжать туда
по очереди: их разрыв будет уже очевидным, хотя еще не
окончательным.) В 1948 в Сен-Тропез перебрался весь Сен-
Жермен-де-Пре; здесь открывались клубы, устраивались
празднества и концерты, вершились литературные и ар-
тистические судьбы. Напутствуя Бориса, врач запретил ему
загорать, купаться и играть на трубе. Разумеется, Борис не
слушался. Перспектива опасной простуды не могла заста-
вить его отказаться от свободы и связанных с ней удоволь-
ствий. Но так как нервное напряжение не спадало, а рас-
кол в семье углублялся, бессонные ночные часы Виан
посвящал новой книге, в которой писал обо всем, что его
мучило: о томительных воспоминаниях детства, о неиз-
бежном растрачивании себя, о разочаровании в любви.
Роман был закончен к осени 1949 и назывался снача-
ла «Лопнувшее небо». Галлимар, имевший подкрепленное
договором право на все, что писал Виан, отказался тем не
менее печатать произведение. Официально он сослался на
неблагоприятный отзыв о романе со стороны «НРФ». И все
же в 1950 роман был опубликован никому не известным
издательством «Тутен», и название у него было «Красная
трава». Но издательство никак не могло расплатиться с
типографией, и книга в магазины почти не поступала.
Критика на нее никак не отреагировала. Борис сделал все,
чтобы забыть об этой очередной неудаче и взялся за новую
работу.
520

Богатство его творческих замыслов не укладывается в
прозу: фантазии и переживания превращаются в стихи.
В сорок восьмом это «Дайджест Барнума» — сборник из
десяти «американских» стихотворений, «переведенных» Виа-
ном, сборник иллюстрирован десятью «монстрами» —
порождением Жана Булле. Этот талантливый художник,
делавший ранее декорации к пьесе «Я приду плюнуть на
ваши могилы», заинтриговал и очаровал Виана своими стран-
ностями: гомосексуалист, имеющий любовником безруко-
го калеку, живущий вместе с матерью в ее крошечной при-
вратницкой, обожающий кинофантастику и работающий
в своей комнате, стены которой выкрашены в черный
цвет. Жан Булле предложил Виану иллюстрации к пер-
вому роману Салливена. Скорпион финансировал про-
ект; подарочное издание «Я приду плюнуть на ваши мо-
гилы» вышло тиражом 960 экземпляров.
В 1949 все тот же Скорпион выпустил виановский
сборник из одиннадцати новелл под общим названием «Му-
рашки». Каждую новеллу сборника Борис собирался по-
святить какому-нибудь джаз-музыканту, о чем свидетель-
ствуют названия: «Туман» — «In a mist» Бикса Байдербека;
«Желторотая тетеря» («Oie bleue») — «Blue Goose» Джонни
Ходжа. Но замысел этот не был доведен до конца.
В том же году один из почитателей таланта Виана, из-
датель Жан Ружери, предложил ему издать еще один сбор-
ник стихов — «Кантилены в желе». Иллюстрации к нему
сделал Кристиан Аланор. Тираж этого сборника составил
двести экземпляров, из которых десять были «люксовыми».
Весной 1950 драматургическая фортуна как будто по-
вернулась к Борису лицом: пьеса, которую он написал в
1947 году, «Живодерня для всех», была принята труппой
«Мирмидон» во главе с режиссером Андре Рейбазом, и
ее репетировали в театре «Ноктамбюль». Не все, правда,
складывалось так, как хотелось Борису. Текст пьесы при-
шлось много раз переделывать и сильно сократить. Критики
высказывались весьма сдержанно. Актеры из числа дру-
зей, которым Виан предлагал сыграть в спектакле, под
разными предлогами отказывались. А когда пьеса была на-
конец поставлена, спектакль вышел слишком коротким, и
Виану предложили его дополнить. Так родилась «Распос-
ледняя профессия», коротенький антиклерикальный фарс.
521

В этот период Виана очень поддерживал Жан Кокто.
«Дорогой Борис, — писал он, — я по-прежнему с тобой.
Знай это и делай что посчитаешь нужным. Я еще больше
люблю тебя за твою пьесу».1 После премьеры «Живодерни
для всех» он написал статью «Приветствие Борису Виану»,
опубликованную в журнале «Опера». «Этот словесный ба-
лет, — писал он, — отличается изысканной, легкой, весо-
мой дерзостью, столь схожей с виановскими синкопными
ритмами, которые являются его неотъемлемой привиле-
гией. [...] Где в пьесе взрыв бомбы — там взрыв смеха,
бомба разрывается смехом и вместе с ней лопается почте-
ние, какое питают обычно к катастрофам, — лопается, как
мыльный пузырь».
Премьера состоялась И апреля 1950 года. Виану было
немного не до нее — в Париже опять гостил Дюк Эллинг-
тон. Автор пьесы едва не опоздал к началу спектакля. Во
время действия зал много смеялся, долго аплодировал,
некоторые зрители рвались на сцену. Реакция друзей и
устные отзывы присутствовавших критиков были едино-
душно-восторженными. Борис и Андре Рейбаз готовились
к триумфу.
На следующий день появились три хвалебные статьи,
отмечавшие серьезность темы и блестящее остроумие текс-
та. Но эти три спасительные соломинки потонули в шква-
ле отрицательных рецензий, убеждавших читателя, что пьеса
Виана — не настоящий театр, а сам Виан — не драматург
и не писатель. Серьезным людям трудно себе представить,
что и дурачась можно создавать шедевры.
Не упустила случая презрительно высказаться о пьесе
Виана и Эльза Триоле, не скрывавшая своей антипатии
к автору романа «Я приду плюнуть на ваши могилы».
Через месяц труппа «Мирмидон» была вынуждена по-
менять репертуар и взялась за постановку «Лысой певицы»
Ионеско. А Виан, как всегда, заставил себя сосредоточить-
ся на новых замыслах.
В 1950 много пишет для газеты «Дан лё Трен» («В по-
езде»), которая публикует его рассказы «Пенсионер», «Ис-
пытание», «Звезда экрана», «Мыслитель», «Убийца»... Борис
1 Цитируется по книге Ф. Божжио «Борис Виан».
522

не в состоянии ответить отказом ни на одну просьбу, тек-
сты его рождаются молниеносно, за несколько бессонных
ночных часов; голова всегда полна невероятных, искро-
метных идей. Это фантазия Виана породила такие музы-
кальные журналы, как «Джаз 47», «Джаз-Ньюс», «Сен-Си-
нема-де-Пре», «Хаос»; он пишет для них об Эллингтоне,
о женщинах в джазе, о фестивалях, концертах, пластинках;
продолжает сотрудничать с «Джаз-Хот», «Комба» и «Ла Га-
зетт дю Джаз».
В конце сороковых у Бориса появилось новое увлече-
ние: автомобили. Он познакомился с Морисом Гурнелем,
тоже заядлым «сен-жерменцем», который для собственно-
го удовольствия держал гараж. Они подружились и прово-
дили вместе часы напролет, упоенно копаясь в моторах.
Главным объектом их внимания был старый и капризный
«БМВ», с которым Борис не знал ни минуты покоя. В 1950
Виан сменил его на еще более старую машину, в бук-
вальном смысле произведение искусства: «бразьер» 1911
года. «Бразьер» будет почти так же знаменита, как и ее
хозяин. Любимая игрушка, которая будет спасать от оди-
ночества.
В этот период с Борисом остается все меньше старых
друзей — их смущает разлад между супругами, необходи-
мость выбирать между ними. Неудачи обостряют чувство
трагического, до неузнаваемости меняют характер Бориса;
периоды апатии и бессилия чередуются у него с приступа-
ми ярости: реакция на безысходность конфликта, так как
разводиться с Мишель, несмотря ни на что, Борис не хочет.
В это смутное время произошло одно событие, которо-
му никто сначала не придал особого значения. На коктей-
ле у Галлимара (невзирая на литературные провалы, Виан
продолжал поддерживать с издателем видимость друже-
ских отношений) Борис повстречал Урсулу Кюблер.
Урсуле был двадцать один год. Дочь известного швей-
царского художника и журналиста Арнольда Кюблера, швед-
ка по матери, балерина по профессии, она достаточно
523

поездила по миру перед тем как осесть в Париже. В 1948
родители отправили ее из Цюриха в Швецию, чтобы по-
ложить конец безнадежному роману дочери с учителем
танцев, который был старше ее на пятнадцать лет и женат.
После Швеции Урсула попадает в Париж, сначала в стро-
гий пансион для барышень, затем под опеку своего дяди,
американского дипломата. Через некоторое время ее берет
в свою труппу Морис Бежар, и Урсула уезжает на гастроли
в Германию. Вернувшись, она переходит танцевать к Ро-
лану Пети, у которого числится «жанровой, характерной
танцовщицей», гастролирует в Соединенных Штатах. Ур-
сула красива, независима, диковата и решительна. Она лю-
бит одиночество, не стесняется показывать характер и пред-
почитает изысканный круг общения, к которому привыкла
с детства.
Борису и Урсуле понадобилось несколько случайных
встреч, чтобы обратить друг на друга внимание. Виана ни-
когда не читавшая, Урсула видит только, что он красив и
знаменит (неважно, дурной или доброй славой). Она при-
ходит к нему в гости, затем открывает для себя «Пену дней»,
выслушивает его сбивчивые рассказы о себе. В один' из
таких визитов на улицу Фобур-Пуассонньер Урсула обна-
ружила, что Борису не до нее: занятый важным разгово-
ром, он предложил ей посидеть где-нибудь и даже не зажег
свет в полутемной квартире. В другой раз Борис работал
над статьей и, чтобы новая знакомая ему не мешала, сунул
ей лист бумаги и велел писать письмо родителям.
Постепенно они привыкли друг к другу, стали чаще
бывать вместе. Борис часто возил Урсулу по барам и кафе
на своей сногсшибательной допотопной «бразьер». Урсулу
не смущало, что предмет гордости ее нового друга то и
дело ломается; она быстро научилась менять колеса. По-
том они узнали, что на бульваре Клиши, где-то под кры-
шей, сдается комнатушка, и поселились вместе. А еще не-
которое время спустя Борис, который прежде и слышать
не хотел о разводе, сам предложил Мишель официально
оформить их разрыв.
Осенью Урсула заболела гриппом с осложнением; вра-
чи обнаружили затемнение в легком и отправили ее в го-
ры. Борис остался в крошечной комнатушке совсем один,
524

страшно тосковал, начал писать дневник — больше о про-
шлом, пытаясь осознать, что же с ним происходит. Днев-
ник не ладился, и он писал, просто чтобы писать. Из-за
сердечной недостаточности у него отекали руки, запястья.
Болели плечи. И не было рядом Урсулы, которая своими
сильными пальцами так хорошо умела разминать сведен-
ные мышцы. По нескольку раз на день Борис отправлял
ей письма. А когда получал ответ, тоска ненадолго стиха-
ла. «Получил от Урсулы сразу три письма, — пишет он в
дневнике. — Ангел. Повторяю, я обожаю ее».1 Или: «Ве-
чер, я опять страшно устал, но нельзя не написать о звуке
ее шагов, о том, как я узнавал ее по этим шагам, когда
она поднималась на седьмой этаж своей чеканящей по-
ходкой».
В эти дни Борис пишет «Колыбельную для медведей,
которых нет рядом». Текст колыбельной будет опублико-
ван друзьями Виана после его смерти в сборнике «Облик».
Медведь, «урс» — от Урсулы — было ласковое прозвище,
которое Борис дал молодой женщине. Был у них и люби-
мый танец — танец Медведя и Бизона, — когда Урсула
становилась ему на ступни и они, раскачиваясь, топтались
на месте.
В декабре Борис на две недели отправляется к Урсуле
в горы. К этому времени он уже успел познакомиться с
ее родителями, которые в отсутствие дочери наведались в
Париж посмотреть на потенциального зятя. Возвратившись
на бульвар Клиши — по-прежнему один, потому что с лег-
ким у Урсулы пока не все в порядке, — Борис снова
предается мрачным мыслям и вспоминает сочиненную им
когда-то историю Колена и Хлои с кувшинкой в груди и
боится, что сам напророчил болезнь любимой (как уже
нечаянно предсказал смерть Майора). «Я пытался расска-
зывать людям истории, которых они никогда не читали, —
записывает Виан в дневнике. — Полный идиотизм, более
чем идиотизм; им нравится только то, что они уже знают.
А я — наоборот, от того, что уже знаю в литературе, не
получаю никакого удовольствия».
Вспоминая Мишель, Борис не может простить ей связь
с Сартром и, признавая за ней все же право на свободу,
1 Здесь и далее дневник цитируется по книге Ф. Божжио.
525

злится на бывшего друга. Скучает по детям, которых видит
довольно редко. «Я их очень люблю. Они такие милые.
И, кажется, тоже очень меня любят». Он бы хотел, чтобы
восьмилетний Патрик жил с ним и Урсулой, но хорошо
понимает, что это невозможно.
В 1951 Виан пишет еще одну пьесу в антимилитарист-
ском духе («Полдник генералов»), одноактную комедию
«Голова кругом» (буквально: «Голова Медузы») и роман
«Сердцедер», который задумал еще в 1947. Галлимар, как
повелось, отказался от публикации: мнения литературной
комиссии опять разделились; Кено продолжал поддержи-
вать своего друга и даже написал коротенькое предисло-
вие к роману, в котором, правда, больше внимания уделил
личности автора и его разнообразным талантам, нежели
самому произведению. «Сердцедер», озаглавленный пер-
воначально «Дочери королевы», выйдет в 1953 году в ка-
ком-то малоизвестном издательстве. «Забавно, — отметит
Виан в частном письме, — когда я пишу всякую дурашли-
вую галиматью, это выглядит искренне, когда же пишу
правду, все думают, что я шучу». «Сердцедер», эту правду
о своем детстве, вернее, о восприятии собственного детст-
ва, с надписью «Мамаше Пуш, вот исчо одна на растопку»
Виан подарит матери, которая, в сущности, виновата лишь
в том, что излишне нежно и заботливо опекала свое боль-
ное, любимое чадо. Избыток любви порой так же мучите-
лен, как и ее отсутствие.
В начале пятидесятых Виан по-прежнему сотрудничает
в разных журналах, сам предлагает темы или пишет на
заказ: статьи о бытовых мытарствах, о литературе, об ар-
тистах и знаменитостях, чуть реже — о джазе. Платят ему
постранично или построчно и не всегда вовремя; они с
Урсулой не вылезают из долгов. Статьи Виана появляются
на страницах «Франс-Диманш», «Тан Модерн», «Опера»,
«Реле», «Ар», «Джаз-Хот», «Констелласьон». В этом пос-
леднем журнале, основанном голлистами, работала долгие
годы сестра Бориса Нинон Виан. Будущий тесть Виана,
526

Арнольд Кюблер, тоже заказал Борису статью для своего
знаменитого цюрихского журнала «Ду», одного из лучших
артистических журналов послевоенной Европы.
Проходили месяцы, и жизнь понемногу начала нала-
живаться. В 1952 Борису предложили участвовать в напи-
сании сценария для грандиозного представления в «Роз
Руж»: «Киновраки» («Cinémassacre»); это был сборник скет-
чей на тему кино. Спектакль имел оглушительный успех.
«Люди визжали от восторга, а я стоял весь сине-зеленый,
до того мне было страшно, — писал Борис Урсуле, которая
опять уехала на гастроли. — Представляешь, ведь даже
не было генеральной репетиции! Я впервые видел их всех
на сцене и скоро сам начал хохотать. Марсель держался за
живот и жутко сдрейфил, когда дошло до скетча про Air
Force, который и вправду такая умора, что дальше некуда!
Я думал, американское посольство его запретит...» Но по-
сольство ничего не запретило, и спектакль выдержал око-
ло четырехсот представлений в «Роз Руж», после чего пе-
рекочевал в кабаре «Труа Боде» («Три осла»).
В 1952—54 Виана продолжают приглашать для поста-
новки скетчей и спектаклей; материальное положение
Бориса и Урсулы слегка поправляется; они переезжают
в квартиру побольше — там же, у подножия Монмартра:
живописный тупик-лабиринт, Сите Верон, дом 6-бис. Не-
большая квартира на последнем этаже, где надо чинить и
переделывать все — от перегородок до отопления. Окна
одной из комнат выходят на террасу под открытым небом,
откуда открывается вид на крыши и торчащие меж ними
лопасти «Мулен Руж». В соседней квартире тоже с окнами
на террасу живет Превер с семьей.
И все же лето Виан предпочитает проводить в Сен-
Тропезе, в том же маленьком домике, где на втором этаже
заперты вещи Мишель. Борис чувствует себя счастливым
и, разумеется, делает все, что ему не следует делать: заго-
рает, даже когда солнце в зените, ныряет и подолгу пла-
вает под водой. Сердце не справляется с нагрузкой и так
сильно бьется, что по ночам Борис не может сомкнуть
глаз. Ранним утром, когда городок еще спит, он ходит на
прогулки, навещает рыбаков. Урсула все видит и пони-
мает, но воздерживается от советов. Вокруг них большая
527

компания: Клод Леон с женой, Марсель Дельам (яркая и
загадочная личность, в прошлом — коммунист, участник
Сопротивления, в каких только передрягах не побывав-
ший; в пятидесятые годы он — администратор театра
«Вавилон», в котором ставят, в частности, пьесы, переве-
денные на французский Вианом, — например, «Фрекен
Жюли» Стриндберга). Их окружает также множество сен-
жерменских друзей и знакомых, привыкших проводить ле-
то на Лазурном берегу. Молодой режиссер Поль Павио
снимает невероятный полудокументальный фильм о Сен-
Тропезе. Борис пишет для него сценарий. Ален Рене,
еще не успевший стать известным режиссером, занимает-
ся монтажом. В одной из главных ролей снимается моло-
дой Мишель Пикколи. Жюльетт Греко и Делнитц изобра-
жают самих себя и целуются в кадре под комментарий
следующего содержания: «Греко и Марк Делнитц посвя-
тили свой отпуск совершенствованию дотоле неведомой
эротической практики, которую только истинные знатоки
сумеют оценить по достоинству. Научное название того,
что они делают, дал Франсуа Мориак: «Поцелуй прока-
женного». (Текст Б. Виана.) В этом фильме на правах почти
действующего лица фигурирует ставшая знаменитой виа-
новская «бразьер».
В Париже жизнь Бориса проходила, разумеется, иначе.
Урсула часто уезжала на гастроли, оставляя друга одного.
Когда она танцевала в Париже, они мало бывали дома,
предпочитая, как и все французы, дружеские вечера в ка-
фе и кабачках. Несмотря на финансовые трудности, угне-
тавшие Бориса, Урсула умела легкомысленно не замечать
долгов и одевалась с изысканным вкусом. Это была одна
из самых элегантных пар артистического Парижа пятиде-
сятых годов. Моменты счастья и дни уныния чередовались
в жизни Бориса; безоблачная эйфория с Урсулой могла
вдруг смениться очередной депрессией, мрачными мысля-
ми и тягостными воспоминаниями.
Многочисленные друзья, находившие Урсулу очарова-
тельной, настоятельно советовали Виану жениться. В их
числе был и Рэймон Кено. Урсулу всячески склоняла к
замужеству мадам Кюблер. Сам Борис мрачно упирался.
Арнольд Кюблер был всецело на стороне Бориса, которого
528

исКоенне любил и ценил как писателя. Наконец, поддав-
шись влиянию матери, Урсула потребовала от Бориса за-
ключения брака. Борис уступил, предупредив: «Смотри,
Медвежонок, занимайся всем сама. Я слышать ни о чем
не желаю. Разбирайся как знаешь».
Друзьям были разосланы приглашения, отпечатанные
на тройном фотопортрете: Урсула, Борис и «бразьер». 8 фев-
раля 1954 года состоялась церемония бракосочетания. Борис
был мрачнее тучи и едва выдавил «да» в ответ на традици-
онный вопрос мэра. А потом две недели не разговаривал
с женой. Свадебная вечеринка, устроенная в квартире мо-
лодоженов, все же прошла успешно, и гости от души по-
веселились на усыпанной гравием террасе.
Потом жизнь снова вошла в привычное русло.
Всегдашняя аполитичность Бориса с годами стала ме-
нее принципиальной, он начал проявлять некоторый ин-
терес к политическим и социальным вопросам. И даже
взялся за написание «Трактата о гражданском сознании».
Он проглотил горы литературы, работал ночи напролет,
чтобы рассмотреть возможность нового подхода к изуче-
нию истории. Но из-под пера Виана выходили только текс-
ты Виана. Трактат оказался далек от научности, и Борис
его бросил.
В начале пятидесятых Борис всерьез увлекся научной
фантастикой. Интересы его разделяли многие друзья, в том
числе Рэймон Кено. Любители фантастики учредили за-
крытый клуб «Савантюрье» — от «savants» (ученые) и «aven-
turiers» (искатели приключений). Члены клуба пересказыва-
ли друг другу научно-фантастические фильмы, обменивались
книгами; Борис ставил в кабаре спектакли с фантастиче-
скими сюжетами, Кено делал радиопередачи. В соавторст-
ве со Стефаном Спрайэлом (псевдоним Мишеля Пилотена,
организатора клуба «Савантюрье») Виан написал статью
для «Тан Модерн» — «Новый литературный жанр: научная
фантастика», — а также ряд других статей на ту же тему
.для журналов «Реле», «Либерте», «Ла Паризьенн» и др.
lb Теоретически «савантюристы» являлись защитниками
■последователями идей философа Альфреда Коржибско-
Шорис виан 529

го и горячими поклонниками канадского писателя-фан-
таста Ван Вогта. (Польский инженер граф Коржибский
эмигрировал в Соединенные Штаты в годы первой миро-
вой войны, после чего стал основоположником новой линг-
вистической философии — Генеральной Семантики. Это
своего рода теория относительности, согласно которой убеж-
дения человека неизбежно вступают в противоречие с сис-
темой лингвистических знаков, усвоенных в детстве. Для
оздоровления человечества и выработки новых нейро-лин-
гвистических навыков Коржибский выдвинул принципы
этического перевоспитания людей.) Книги этих авторов
были еще недоступны для парижан, и Урсула привозила
их из-за границы.
В эти годы Виан увлеченно переводил фантастику, пи-
сал научно-фантастические киносценарии. Это сблизило
его с другим «савантюристом», Пьером Кастом, с которым
он был знаком и прежде по Сен-Жермен-де-Пре. Каст
был кинокритиком, киносценаристом и начинающим ре-
жиссером. Он работал с Жаном Ренуаром, принимал учас-
тие в постановке «Киноврак», сотрудничал в киножурнале
«Кайе дю Синема». Вдобавок он был убежденным марк-
систом и в годы войны участвовал в Сопротивлении. Дру-
зья стали писать сценарии вместе. Каст правил сценарии
Бориса, обучал его профессиональным премудростям. И сам
учился многому: позже он признавался, что в пятидесятые
годы его часто корили за специфический «виановско-ке-
новский» юмор.
«Виановский юмор» — это то, к чему все привыкли и
чего ждали от Бориса. Это было то, что он отдавал другим.
Но существовала и печально-серьезная сторона его талан-
та, то, что он не спешил выставлять напоказ: стихи тех лет.
Позже почти все они были объединены в сборник «Неохо-
та помирать» и опубликованы в 1962 году Жан-Жаком По-
вером. Название сборника — по первой строчке первого
стихотворения. Сборник этих стихов — вершина поэти-
ческого творчества Виана. Впервые автор говорит серь-
езно, от первого лица, отказавшись от спасительных ка-
ламбуров, иронии и насмешек. Стихи иногда трагические,
одной из ключевых тем является смерть. Они лишены по-
этических красот, нарочито просты, «разговорны». И очень
искренни, как тихий разговор с собой. «У Виана нет соб-
530

ственного стиля, но есть собственная тональность, —
сформулировал один французский критик, — уникальная
тональность, которой подчинено все, что он написал».
8 июня 1952 года Виан был торжественно принят в ря-
ды еще одной таинственной организации, пристально сле-
дившей за творчеством писателя и оказывавшей ему мо-
ральную поддержку. Этой организацией была Коллегия
Патафизиков, основанная в Париже в 1948 году доктором
Сандомиром и ставившая целью исследование тех облас-
тей человеческого знания, которые физика и метафизика
обошли вниманием. Члены Коллегии, столь же секретной,
как масонская ложа, считали себя детьми Альфреда Жар-
ри, «короля абсурда», и окружали свои деяния строжай-
шей тайной. Посторонние видели в Коллегии закрытый
клуб шутников, умников и любителей парадокса. Членами
Коллегии Патафизиков в пятидесятые годы были Рэймон
Кено, Жак Превер, Макс Эрнст, Эжен Ионеско; позже —
Хоан Миро, Рене Клер и некоторые другие выдающиеся
личности. У патафизиков был собственный календарь, на-
чинавшийся днем рождения Альфреда Жарри; таким об-
разом эра патафизики открывалась 8 сентября 1873 года.
В патафизическом году было тринадцать месяцев, каждый
из которых имел фантастическое название; в каждом ме-
сяце был один фантастический день, называемый «hunyadi»;
каждую пятницу непременно было тринадцатое число.
Коллегия Патафизиков столь высоко оценила вианов-
скую «Живодерню для всех», что сразу же присвоила ав-
тору звание Живодера первого класса и твердо решила
опубликовать пьесу «Полдник генералов» в «Тетрадях Кол-
легии». А в мае 1953 Виан пополнил ряды Сатрапов Кол-
легии — промежуточная ступень к вершинам патафизики.
Впрочем, члены Коллегии утверждали, что любая челове-
ческая жизнь насквозь патафизична, только люди об этом
не догадываются.
Возможно, именно с позиций патафизики следует объ-
яснять внезапный интерес Виана к опере.
Союз с Урсулой несколько изменил круг общения и
творческую ориентацию Бориса. Продолжая писать либ-
18*
531

ретто для балетов (впервые — в 1947 для труппы Ролана
Пети, еще до появления Урсулы; затем в 1950, для той же
труппы; и позже — в 1952, 53, 55, 56 и 57 годах), Виан
одновременно обращается к музыкальным видам сцени-
ческого искусства, песне и опере.
В 1953 устроители театрального фестиваля в Норман-
дии предложили ему написать либретто для оперы, взяв за
основу приключения рыцарей Круглого стола. Борис, ко-
нечно же, согласился.
Так родилась опера «Снежный рыцарь», музыку к ко-
торой сочинил композитор Жорж Делерю. Грандиозный
спектакль состоялся в Кане (Нормандия) в августе 1953 и
проходил под открытым небом, на фоне руин канского
замка. Представление длилось четыре часа и отличалось
богатством декораций, костюмов и затраченных средств:
сотни статистов, звукоусилители, живые лошади на сце-
не... За август «Снежный рыцарь» был сыгран семь раз и
вызывал неизменный восторг зрителей и критиков. Во-
одушевленный успехом спектакля, Марсель Лами, дирек-
тор «Гран Театр де Нанси», предложил Виану и Жоржу
Делерю написать сокращенный вариант оперы для его те-
атра. Новый вариант «Снежного рыцаря» будет с успехом
исполняться в Нанси в 1956—57 годах.
Биографы отмечают, что появление Виана в Кане на
своей «бразьер» произвело фурор; мэр города был до того
потрясен видом этого старомодного экипажа, что в два
счета подружился в Борисом и ждал только одного — что-
бы ему дали покрутить баранку.
После успеха «Снежного рыцаря» Виан страстно ув-
лекся оперой и принялся за новые либретто. В 1957 появи-
лась на свет «Фиеста» на музыку Дариуса Мийо, которую
поставят в Берлинской Опере в октябре 1958. Во Франции
«Фиеста» будет впервые спета только в 1972, в «Опера де
Нис» (Ницца), по случаю восьмидесятилетия Мийо.
В 1958 Виан задумал оперу «Лили Страда» — свободное
переложение пьесы Аристофана «Лисистрата», но это про-
изведение так и осталось незавершенным. В 1964 Никола
Батай превратит наброски Виана в спектакль для кабаре
«Кафе-театр де ла Гранд Северин», хореографию поставит
532

Урсула Кюблер-Виан, музыку к спектаклю напишет Эрик
Бишофф.
В 1959, в год своей смерти, Виан пишет оперу «Арн
Сакнуссем, или Досадная история», взяв за основу соб-
ственную новеллу «Печальная история», которая была опуб-
ликована в 1952 в журнале «Бутей дан ла мер» («Бутылка
в море»), а позже вошла в сборник «Волк-оборотень». Пос-
ле смерти Виана Жорж Делерю положит текст оперы на му-
зыку; «Арн Сакнуссем» прозвучит по радио «Франс I Пари
Интер».
Существует также проект оперы «Наемник», которую
Виан начал незадолго до смерти. Спектакль открывается
появлением на сцене настоящих танков, ворвавшихся в
разбомбленный город. Танкисту кажется, будто руины что-
то ему напоминают, он начинает разгребать камни и на-
ходит под ними труп своей возлюбленной, которую поки-
нул, уйдя в наемники. Отдельные фрагменты виановского
текста не раз использовались режиссерами в спектаклях,
посвященных памяти Виана.
Кроме опер, как мы уже говорили, в середине пятиде-
сятых Виан принялся за песни. Собственно говоря, начало
этому увлечению было положено еще в 1944, когда Борис
сочинял для фестивалей Джаз-Хот, для сен-жерменского
хора и для фильмов, которые снимали его друзья. В 1951
даже вышла пластинка, на которой композитор Анри
Сальвадор исполняет виановскую «Это би-боп».
Рецензии на «Снежного рыцаря» привлекли к Борису
внимание журналов, уделявших большое внимание автор-
ской песне. Для «Ар» Виан написал статью о конкурсе
«Гран-При де шансон», в котором принимали участие Лео
Ферре, Жорж Брассанс, Мулуджи, Феликс Леклер и дру-
гие. Писал он о песнях и для «Канар аншене». Таким об-
разом, начало было положено, не хватало решимости и
профессиональных навыков. Друг Бориса композитор Жак
Дьеваль, которому уже случалось сочинять музыку к сти-
хам Виана, пытался его ободрить. Уговаривала и Урсула:
ей очень хотелось петь самой. Она начала целенаправлен-
но водить мужа по кабаре: они смотрели, слушали, учились;
оба начали брать уроки пения.
533

И вот в конце 1953 года в записных книжках Бориса
появляются наброски к будущему «Дезертиру», а в фев-
рале 1954 он относит в Союз авторов и композиторов
(SACEM) готовый текст и музыку этой песни. Гармониза-
цию мелодии сделал Гарольд Берг. «Дезертиром» заинте-
ресовался Мулуджи. Кое-что в тексте он предложил ис-
править — например, концовку: «Господин президент,
предупредите своих жандармов, что я вооружен и умею
стрелять» — это был воинственный дезертир, не нравив-
шийся популярному исполнителю. Новая концовка звуча-
ла иначе: «У меня нет с собой оружия, и если нужно, пусть
ваши жандармы стреляют.» В мае 1954 Мулуджи спел «Де-
зертира» в огромном концертном зале «Олимпия». Публи-
ка не выразила ни протеста, ни восторга, и песня осталась
в репертуаре.
Тогда Виан предложил свои стихи певице Рене Леба.
Она заявила, что такие песни для нее не подойдут, но по-
знакомила Бориса с молодым композитором Джимми Валь-
тером. Виан и Вальтер засели за работу; через несколько
месяцев у них было готово около тридцати песен, которые
довольно быстро разошлись по исполнителям. Впоследст-
вии, правда, не все складывалось столь же легко: в основ-
ном авторы зря обивали пороги кабаре и музыкальных са-
лонов. Песни нравились, но никто не решался их спеть —
уж очень непривычная была у них интонация.
Случалось, что Борису заказывали песни к постанов-
кам, но спектакли сходили с афиш кабаре, едва появив-
шись. В конце концов Виан решил посоветоваться с Жаком
Канетти, коллегой по работе над «Киновраками». Канетти
был владельцем театрального зала, нескольких театраль-
ных компаний и радиопрограмм, и ко всему художествен-
ным директором парижского отделения фирмы «Филипс».
«Я вижу только одно решение, — сказал Канетти, прослу-
шав Вальтера и Виана. — Выходите на сцену и пойте са-
ми». Не прошло и месяца, как Виан дебютировал у Канет-
ти в «Труа Боде».
Несмотря на сильные успокоительные, Борис безумно
волновался перед каждым выходом; во время выступления
он временами не слышал музыки, сбивался с ритма: ему не
хватало дыхания. Это было даже не вполне пение — ско-
534

рее декламация под музыку. Публика была заинтригована:
скандальный порнограф Салливен, знаменитый сен-жер-
менский трубач вдруг сбросил прежние маски и предстал
перед зрителями в новом амплуа. Виан пел «Сноба», пел
«Развеселых мясников», «Дезертира»... Публика реагиро-
вала вяло, но Канетти посоветовал выждать год и посмот-
реть, что будет.
Песенный стиль Виана по достоинству оценил тогда
еще начинающий бард Серж Гензбур. «Только потому, что
я услышал Виана, я решил попытать счастья в этом непри-
тязательном жанре», — писал Гензбур в 1984 в журнале
«Арк».
Фирма «Филипс» предложила Виану напеть пластинку:
правила дорожного движения, положенные на мотив на-
родных песен — чтобы изучающим было легче запоми-
нать. После этого под аккомпанемент оркестра Виан за-
писал с дюжину собственных песен, в том числе «Яву
атомных бомб», текст которой журнал «Канар аншене» на-
печатал в июне 1955 года. Эта первая пластинка в 45 обо-
ротов называлась «Невозможные песни». Вторая «сорока-
пятка» появилась в том же пятьдесят пятом и получила
название «Возможные песни». Третья, уже в 33 оборота, —
«Возможные и невозможные песни» — вышла в 1956 году
с презентативной заметкой Жоржа Брассанса на обложке:
«Борис Виан — это одинокий странник, бросившийся
на поиски новых песенных миров. Если бы этих песен не
было, нам, без сомнения, не хватало бы их. В них есть
то необъяснимое, что делает любое произведение искус-
ства нужным и важным. Кому-то они не нравятся, пусть
так, на это у всех есть право. Но придет время, сказал мне
один человек, и песни Виана будут нужны всем».
Одна из песен Бориса называлась «Жертва прогресса» —
о том, как бытовые приборы изменили человеческие и лю-
бовные отношения. Фирма «Филипс» предоставила Виану
самому рекламировать свою песню и послала его на вы-
ставку «Салон бытовой техники», которая состоялась вес-
ной 1956 года. Так у песни, ставшей впоследствии очень
популярной, появилось новое название: «Бытовая техника».
Писал ли Виан сам музыку к своим песням? Отчасти.
Однажды на радио ему задали этот вопрос. Он объяснил,
535

что сначала придумывает условный мотив, на который ло-
жатся стихи, но мотив этот выходит столь примитивным,
что композиторы сочиняют песне новую мелодию, более
сложную.
Летом 1955 Урсула отправилась на гастроли с труппой
«Бале — О» (это был первый джазовый балет Франции), а
Борис — в турне по стране со своими песнями. Сопро-
вождал его друг и аккомпаниатор Алэн Гораге. В Париже
Виана хорошо знали, многие любили его. Провинция же
понятия не имела, кто это такой. До них лишь докатилось
смутное эхо скандала с Салливеном. Поэтому какой-то
странный человек с русским именем, распевающий анти-
военные песни про дезертиров, вызвал сначала недоверие,
а затем возмущение. Публика в кафе смеялась, свистела
или отвечала ледяным равнодушием. В Нанте и вовсе на-
чалось что-то непонятное. Группа пожилых мужчин, сле-
дуя за Вианом из города в город, подчеркнуто агрессивно
вела себя на его выступлениях. Крики «Убирайся в Рос-
сию!» и угрозы всякий раз сопровождали исполнение «Де-
зертира». Позже выяснилось, что это были ветераны вто-
рой мировой, организованные мэром одного из городков
для противостояния наглому оскорбителю исстрадавшей-
ся Франции. Один раз чуть не дошло до драки. В конце
концов конфликт разрешился мирным путем: Борис при-
гласил предводителя группы в бар для беседы по душам;
ветерану, как выяснилось, даже в голову не пришло, что
в песне речь может идти о войне в Индокитае, а вовсе
не о последней войне с Германией. Расстались собеседни-
ки почти друзьями, сойдясь во мнении, что война, конеч-
но же, величайшее зло и несчастье. Виан твердо усвоил
урок: прежде чем петь перед ветеранами, надо сначала дать
им высказаться.
В то же лето Борис ездил с песнями в Бельгию. «Де-
зертира» там встретили вполне благожелательно — бель-
гийцы ведь не воевали. Они даже транслировали выступ-
ление Виана по телевидению.
Скандал с «Дезертиром» стал известен в Париже, и осе-
нью вся столица ходила в «Труа Боде» на Виана. Но плас-
536

тинки его, как и книги, расходились плохо. Они просто
были «не для всех». Положение с книгами попыталось
поправить издательство «Минюи», литературным консуль-
тантом которого в 1956 был Ален Роб-Грийе, еще не на-
писавший «нового романа». Он предложил переиздать «Осень
в Пекине» и «Красную траву». «Осени» повезло: она вы-
шла вторично, но в «подчищенном» варианте; старший
мастер Арлан, в частности, был освобожден от обязатель-
ного уточнения «эта сволочь». Судьба книги от этого не
изменилась. Критика и на этот раз ответила гробовым
молчанием, не помогла даже рекламная кампания Колле-
гии Патафизиков. А «Красная трава» из-за финансовых
трудностей так и не дождалась переиздания.
В 1955 к войне в Индокитае добавился алжирский
кризис (освободительная война в Алжире вспыхнула в
1954). В этой ситуации «Дезертир» получил новое звуча-
ние острой политической песни. Поль Фабер, парижский
муниципальный советник и участник второй мировой, об-
ратился к префекту округа Сены с требованием запретить
трансляцию песни по радио и грозился подать в суд за
нанесение морального ущерба французским вооруженным
силам. Виан ответил ему письмом, которое сохранилось в
архивах Фонда. «... Одно из двух, — писал Виан. — Либо
вы воевали ради мира, либо для собственного удовольст-
вия. Если вы боролись за мир, как я смею надеяться, не
уподобляйтесь своим единомышленникам и ответьте пря-
мо: коли нельзя выступать против войны в мирное время,
то когда же против нее выступать? А может быть, все не
так, и вы «любите войну», и воевали ради собственного
удовольствия? [...] Поверьте, «ветеран» — опасное слово;
нельзя кичиться тем, что воевал; об этом нужно сожа-
леть. [...] И если моя песня кому-то может прийтись не
по вкусу, дорогой господин Фабер, то уж во всяком случае
не тому, кто прошел войну».
Виан пел на сцене год и три месяца, всякий раз неиз-
менно нервничая перед выходом. Если сердечные присту-
пы случались на людях, он отшучивался, даже кокетничал.
Но усталость делала свое дело, и в июле 1956 он слег с
отеком легких; к этому добавилось осложнение на почки.
Врачи предупредили, что если Борис не будет вести спо-
537

койный образ жизни, много лежать и соблюдать строжай-
шую диету, отеки будут повторяться и один из них станет
последним.
Пролежав в кровати две недели и почувствовав себя
лучше, Борис собрался на отдых в Сен-Тропез. Но перед
этим успел еще сыграть роль кардинала в экранизации «Со-
бора Парижской Богоматери» с Лоллобриджидой в роли
Эсмеральды. Съемки заняли немного времени — всего три
дня. Клод Леон заехал за Борисом на съемочную площад-
ку, погрузил его в машину и повез к морю.
Народу в Сен-Тропезе опять собралось великое мно-
жество, но это были уже не те люди и не тот Сен-Тропез:
слишком много шуму, мотоциклов, ночных баров. Преж-
ние завсегдатаи летних домиков предпочитали теперь гре-
ческие или Балеарские острова. Медленно выздоравливая,
Борис пытался работать. Над ним уже очень давно висел
один перевод. Это был роман Нелсона Олгрена «Человек
с золотой рукой», которого ждал от него Галлимар. От-
дельные главы были уже напечатаны на страницах «Тан
Модерн», на экраны вот-вот должен был выйти фильм, а
перевод романа все еще не был готов. Книга не нрави-
лась Бори-су, тем более, что автор ее был предметом лю-
бовной страсти Симоны де Бовуар.
В Сен-Тропезе Виан пробыл до сентября.
О том, чтобы петь, теперь не могло быть и речи. Борису
и на гитаре было трудно играть — через десять минут кон-
чались силы. Но писать песни Виан продолжал. И даже
создал французский рок.
Началось все с того, что Жак Канетти предложил Бо-
рису подготовить серию джаз-пластинок. Виан с готовно-
стью взялся за дело и вскоре совершенно освоился на «Фи-
липсе»; он всем интересовался, без приглашения врывался
на собрания, давал советы. Он был столь обаятелен, что
такое поведение даже нравилось. Вскоре он заразил всех
своей страстью к мистификациям. В 1956 композитор Ми-
шель Легран привез из Америки новинку: рок-пластинки,
по которым сходила с ума вся американская молодежь.
Виан и Анри Сальвадор («Сальвадюш», как называл его
Борис; они были очень близки в те годы, вместе сочиняли
песни, вместе работали на «Филипсе») услышали амери-
538

канский рок случайно, как всегда без спроса открыв ка-
кую-то дверь. Кумир юных американцев Элвис Пресли и
новая музыка не понравились французским джазистам —
это звучало как пародия на джаз, — и они решили сделать
рок смешным. Виан написал четыре комические песни с
комическими названиями типа: «Рок-энд-ролл Мопс» или
«Рок-икота»; Сальвадор сочинил музыку. Идея была та-
кая: выпустить пластинку якобы по американской лицен-
зии, обозначив Леграна как Мига Байка, а Сальвадора —
как Хенри Кординга; Верной Сенклер (Виан) значился пе-
реводчиком американского текста, принадлежащего Джеку
К. Нетти (Жак Канетти). Запись состоялась в июне 1956.
Все служащие фирмы «Филипс» страшно веселились, и
осенью того же года Виана взяли на постоянную работу —
без указания должности — с полной свободой действий.
Виан сочинил знаменитую теперь во Франции песенку
«Сделай мне больно, Джонни» (музыка Алена Гораге) и
записал ее вместе со своей любимой актрисой Магали
Ноэль. На пластинке, разумеется, была не одна песня, а
целая подборка, женский рок — в противовес американ-
скому, мужскому. Так как эмансипацией во Франции в те
времена никто не был болен, ярко выраженная сексуаль-
ность женского рока звучала весьма шокирующе. Кроме
того, на конверте красовался виановский текст, довольно
смело расхваливающий женское очарование известной
актрисы. Даже для «Филипса» это было чересчур смело,
и Канетти пришлось объясняться в высоких инстанциях.
Новая работа увлекла Бориса, вдохнула в него силы; он
даже помолодел. Но в 1956 перед ним всерьез встал вопрос
об операции на сердце. Установка искусственных клапа-
нов еще не практиковалась во Франции. Единственное,
что могли посоветовать ему врачи, это не нервничать и не
переутомляться. Ни то, ни другое не удавалось. Бориса все
чаще одолевали приступы страха, которые очень пугали
Урсулу. После семейных размолвок они по очереди бегали
отсиживаться к Жаку Преверу. У Превера, правда, и своих
сложностей хватало. Маленький Патрик Виан превратил-
ся в трудного подростка, и Мишель, перестав с ним справ-
ляться, отдала его отцу. Мечта Бориса сбылась, но союз
оказался не из легких: мальчик был совершенно неуправ-
539

ляемый, ни в каких учебных заведениях подолгу не задер-
живался — то выгонят, то сам сбежит. Дома обстановка
была не лучше: Патрик любил смотреть телевизор. Борис
же телевизор и вообще шум не переносил. Отец и сын не
ладили.
Всеобщая неустроенность, теснота, неуверенность в зав-
трашнем дне угнетали Бориса. И среди замыслов его по-
является пьеса «Строители империи», в которой семья, спа-
саясь от неведомой опасности, перебирается из квартиры
в квартиру, каждый раз в меньшую, до тех пор, пока беда
наконец не настигает их. Пьеса была закончена в 1957,
а в феврале 1959 была напечатана в «Досье № 6» Коллегии
Патафизиков. В декабре пятьдесят девятого, уже после
смерти Виана, ее поставит Жан Негрони, режиссер «ТИП»
(Театр Насьональ Попюлер, которым руководил Жан Ви-
лар); музыку к спектаклю напишет Жорж Делерю.
В январе 1957 Жак Канетти, художественный директор
«Филипса» сделал Виана своим заместителем. Борис по-
лучил даже собственный кабинет. В кабинете вечно тол-
пился народ, устраивались шумные дискуссии, подписы-
вались контракты (нередко без согласования с начальством).
За год работы на «Филипсе» Виан записал Франсиса
Лемарка, Мулуджи, Жаклин Франсуа, Анри Сальвадора и
многих других французских бардов и исполнителей, кото-
рых без него записывать бы не стали. Он сочинил уйму
песен и отдавал их всем, кто согласен был их спеть. Он
выпустил «Песни 1900 года» в исполнении Жюльетт Гре-
ко, Фернандо Рея и Армана Местраля; он «запустил» пер-
вых французских рок-певцов: Рока Фелера (жанр рок-па-
родии) и Габриэля Далара; он записал «Песни о королях
Франции», сказки братьев Гримм и Андерсена, которые
сам перевел и инсценировал. Но много было и такого, что
не могло понравиться Канетти: колоссальные, неоправ-
данные расходы, случайные люди, которых Виан пригла-
шал записываться в порыве душевной щедрости. И в 1958
Бориса аккуратно отстранили от вершения музыкальных
судеб, назначив художественным директором филиала «Фи-
липса» — фирмы «Фонтана». Недовольство Канетти и Виа-
на было взаимным — Виан считал, что Канетти обирает
артистов, продающих ему свое имя, и наживается за их
счет. Желая рассказать всю правду про то, как рождаются
540

песни и знаменитости, Борис написал книгу «Вперед, му-
музыка... а денежки в карман» (издательство «Ливр контам-
порен», 1958) и был уже готов к тому, что его выгонят из
«Фонтана» за разглашение профессиональных секретов. Ка-
ково же было его удивление, когда его не только не вы-
гнали, но раскупили весь тираж скандальной книги. Виан
проработал на «Фонтана» до января 1959 и ушел сам, по-
тому что устал.
К концу 50-х у Виана начали понемногу складываться
долгожданные отношения с кино. Летом 1957 он снимется
в фильме Анри Грюэля «Джоконда» и пишет закадровый
текст к этому короткометражному фильму. Роль, правда,
у него крошечная: в течение нескольких минут он изобра-
жает на экране учителя таинственной улыбки. Фильм
занял первое место на фестивале в Туре в 1957 году и по-
лучил Золотую Ветвь в Каннах в 1958.
В том же году Виан снимается у Пьера Каста в фильме
«Карманная любовь». «Я любил его снимать, — призна-
вался Каст в 1962 году, — потому что он весь светился
какой-то фантастической странностью. [...] Он был согла-
сен работать со мной: он чувствовал, что мне нравится с
ним работать. Похоже, ему все же было скучновато, ведь
у Виана так много было всегда других дел. Он заскакивал
без предупреждения, на бегу, и уходил, как только пред-
ставлялась такая возможность».1
В качестве актера Виан появится еще в одном филь-
ме Каста, «Прекрасный возраст», который выйдет только
в 1960.
В 1958 Виан удостаивается чести фигурировать в доку-
ментальном фильме, ему же посвященном, который по за-
казу канадского телевидения будет снимать его друг Мар-
сель Дельам. И наконец, в год своей смерти, Виан сыграет
небольшую роль в полнометражном фильме Роже Вадима
«Опасные связи». Список фильмов, над которыми работал
Борис Виан, вы найдете в конце книги.
В сентябре 1957 у Бориса случился новый отек легких.
Урсула оставила работу и все время проводила у постели
мужа. В январе 1958 по совету врачей они отправились
1 Цитируется по книге Ноэля Арно «Параллельные жизни Бориса
Виана».
541

в Гури, на берег Ла-Манша. Оттуда однажды съездили в
Ландемер, надеясь отыскать следы дома, принадлежавше-
го Вианам. Но дома не было, на месте сада буйствовали
рододендроны.
Даже здесь, на море, Борису не становилось лучше. Он
чувствовал, что жить осталось недолго. В записной книж-
ке появляется следующая запись: «Одной ногой я уже в
могиле, а другая машет только одним крылом». Непра-
вильность этой фразы особенно выразительна.
Недолго осталось жить, недолго любить... И как бы на
последнем вздохе летом пятьдесят восьмого Борис не на
шутку увлекается немецкой актрисой Хильдегард Нефф.
Давний уговор с Урсулой о взаимной свободе дает ему
возможность не задумываться о последствиях.
С Хильдегард он познакомился, когда писал песню к
фильму Ива Аллегре «Девушка из Гамбурга», в котором
Нефф исполняла главную женскую роль. Нефф снималась
в кино во Франции, в Германии, в Америке; она была
талантлива, хороша собой и до невероятности похожа на
Урсулу: такие же светлые стриженные волосы, тот же лег-
кий немецкий акцент; форма рта, волевой подбородок, огонь
во взгляде. Друзья Бориса были поражены сходством. Ро-
ман недолго оставался тайной. Виан посвящал Хильдегард
песни, записывал с ней долгоиграющую пластинку и од-
нажды даже привел домой. Вряд ли Урсулу обрадовало
личное знакомство с соперницей, тем более, что Борис
собирался ехать вслед за Нефф в Берлин. И все же Урсула
его отпустила: она знала, что в долгу не останется. Когда
Борис вернулся в Париж, между супругами произошло се-
рьезное объяснение. Судя по всему, вместе они продолжа-
ли жить только из-за Патрика, о сумасбродных выходках
которого Виан уже слышать не мог: в вопросах воспита-
ния он всецело полагался на жену.
После Берлина Борис снова погрузился в дела. Он со-
чиняет большое количество песен и работает с Анри Саль-
вадором, чей оптимизм придает ему сил. Пишет статьи о
Жорже Брассансе, Серже Гензбуре, Жаке Бреле для «Ка-
нар аншене», об Анри Сальвадоре — для «Франс обсер-
ватер»; ведет хронику джаза для журнала «Джаз-Хот»;
542

переводит Стриндберга, пишет многочисленные сопрово-
дительные статьи к пластинкам, в том числе о Рэймоне
Кено, чьи «Стилистические упражнения» вышли в звуко-
вом варианте. Музыкальные комедии для театра и кино
остаются невостребованными, зато Коллегия Патафизи-
ков охотно принимает «Полное собрание» неизданных пьес
Виана.
1959-й. Виану остается жить полгода. Что он успел?
В январе ушел из «Фонтана». Вместе с Жоржем Делерю
переделал «Снежного рыцаря» для парижской «Опера-Ко-
мик». Перевел пьесу Брендана Бихэна «Утренний посети-
тель». Сыграл в фильме Роже Вадима. Много писал для
«Констелласьон»: «Недостаточно быть учтивым...», «Когда
ссорятся ваши жены», «Жена за рулем», «Отпуск как в
1900»... В апреле Виану предложили место художественно-
го директора в музыкальной фирме Эдди Баркле; работы
там было немного, и Борис согласился.
25 мая по радио «Франс III» прозвучала передача, по-
священная Коллегии Патафизиков и их литературным «Тет-
радям». Борис написал диалоги и сделал передачу вместе
с Сальвадором и певицей Беатрис Арнак, которая испол-
няла «патафизические» песни.
28 мая все члены Коллегии собрались на банкете по
случаю избрания нового куратора Коллегии, барона Жана
Молле, друга Альфреда Жарри и Гийома Аполлинера (ос-
нователь и бывший куратор Коллегии Патафизиков док-
тор Сандомир отошел в мир иной). На банкете Борис де-
монстрировал всем свое новое изобретение: аппарат для
изготовления Ордена Спирали, отличительного знака де-
сяти Сатрапов. Торжественное чествование нового кура-
тора состоялось 11 июня в Сите Верон, на террасе под
открытым небом. Это был последний праздник в жизни
Бориса.
Тому, что случилось 23 июня, предшествует длинная
история.
Когда в 1948 к Борису пришел сценарист Жак Допань
и предложил написать киносценарий «Я приду плюнуть на
ваши могилы», Борис только пожал плечами: его все еще
543

преследовали за поругание общественной морали. Но по-
думав, он согласился; решил немного изменить сюжет и
убрать злополучное название. Фильм условно окрестили
«Страсть Джо Гранта». Виан подписал контракт, фирма
«Пате-Синема» купила сценарий и исчезла на долгие
годы. В 1957 стало известно, что «Пате-Синема» частично
перепродала права фирме «Осеан-Фильм» и что картина
«Я приду плюнуть на ваши могилы» по одноименному роману
Б. Виана должна вскоре выйти на экраны. «Осеан-Фильм»
предложил Борису заключить новый контракт, слегка пе-
ределав текст старого и сохранив за фильмом название ро-
мана и пьесы. Посулив немалый гонорар, фирма исчезла.
Вскоре вместо нее права на экранизацию предъявило дру-
гое кинообъединение, СИПРО, которое не намерено бы-
ло считаться ни с чьими интересами. Вместо того, чтобы
расторгнуть кабальный контракт, Виан связал себя по ру-
кам и ногам обещанием написать диалоги к апрелю 58-го.
В срок диалоги готовы не были. Фирма грозилась предъя-
вить иск. Авторские права Виана были практически све-
дены к нулю. В том же стиле развивались и дальнейшие
отношения между Вианом и СИПРО, что заставляло Бо-
риса нервничать.
22 июня 1959 года кто-то из знакомых неожиданно со-
общил Борису, что на следующий день назначен просмотр.
(Фильм был снят Мишелем Гастом, музыку написал Ален
Гораге.) Виан колебался, идти или не идти: сердце сильно
сдало за последнее время. Урсула отмечала, что даже на
расстоянии были слышны его глухие удары. Мишель по
телефону советовала: не ходи. И все же Борис решился,
оставил дома спящую Урсулу и пошел на просмотр.
Просмотр начался около десяти утра, 23 июня, в зале
«Пети-Марбеф». Десять минут спустя Виан уронил голову
на спинку кресла и потерял сознание. Умер он не приходя
в себя по дороге в больницу.
Хоронили Виана 27 июня на кладбище Виль-д'Авре.
Среди родственников в черном ярким пятном выделялась
фигура Урсулы: синий костюм, белый шарф вокруг голо-
вы, букет пунцовых роз. И море народу. Не было только
могильщиков, которые объявили в тот день забастовку.
544

* * *
После смерти Бориса Виана члены Коллегии Патафи-
зиков сделали все возможное, чтобы найти, разобрать и
сохранить творческое наследие Виана. Это была огромная
работа, с которой одна Урсула не справилась бы. Главны-
ми ее помощниками были Ноэль Арно и Франсуа Кара-
дек. Коллегия Патафизиков разыскала и спасла нереали-
зованные тиражи виановских книг; она сделала все, чтобы
эти книги дошли до читателей; она издавала в своих «Досье»
и «Тетрадях» то, что не было издано при жизни Виана.
А знаменитое «Досье № 12» было первой исследователь-
ской работой, посвященной жизни писателя — задуман-
ное еще до его смерти, оно вышло в свет в 1960. И это
было только начало...
Не зря Патафизики говорили лишь о «видимой смерти
Трансцендентного Сатрапа»..
М. Аннинская

ФИЛЬМЫ
С УЧАСТИЕМ БОРИСА ВИАНА
«Мадам и ее любовник», реж. Жан де Маргена, 1945 г.
«Охота на священников», короткометражный, реж. Жан Сюийё,
Б. Виан в роли охотника, Майор в роли кюре, 1946 г.
Короткометражный фильм о вампирах, без названия, с учас-
тием Б. Виана и Майора, реж. Жан Сюийё, 1947 г., копия не
сохранилась.
«Булиран покупает бассейн», реж. Жан Сюийё, Б. Виан в
роли террориста, 1947 г., сохранилось лишь несколько метров
пленки.
«Улисс, или Дурные знакомства», реж. Александр Астрюк,
фильм снят в театре «Вье Коломбье», с участием Б. Виана,
Ж. Греко, М. Дёлнитца, костюмы Жана Кокто, 1948 г.
«Сен-Жермен-де-Пре», реж. Жан Сюийё и Фредди Бом, фильм
снят в «Табу» и «Лорианте» с 1946 по 1950 г., пленка конфиско-
вана полицией.
«Тарарам», реж. Жак Баратье, песни на стихи Превера и Ке-
но, музыка Клода Лютера и Алена Виана, с участием Б. Виана,
Ж. Греко, Жана Кокто и др., 1951 г.
«Охота на человека», короткометражный, реж. Пьер Каст,
Б. Виан в роли интеллигента, 1952 г.
«Задание на каникулы», реж. Поль Павио, текст Б. Виана,
фильм снят в Сен-Тропезе в 1952 г.
«Собор Парижской Богоматери», реж. Жан Деланнуа, 1956 г.
«Мертвецы в витрине, или Дорогое старье», реж. Рэймон Во-
жель, продюсер Марсель Дельам, композитор Жорж Делерю,
текст Б. Виана, 1957 г.
«Джоконда», реж. Анри Грюэль и Жан Сюийё, текст Б. Виана,
Виан в роли учителя улыбки, 1957 г.
«Карманная любовь», реж. Пьер Каст, с участием Б. Виана,
1957 г.
«Прекрасный возраст», реж. Пьер Каст, с участием Б. Виана,
1960 г.
«Опасные связи», реж. Роже Вадим, с участием Б. Виана, 1959 г.
546

КОММЕНТАРИИ
ЖИВОДЕРНЯ ДЛЯ ВСЕХ
Пьеса написана в 1947; впервые поставлена в 1950 в париж-
ском театре «Ноктамбюль»; текст пьесы впервые опубликован
в 1950 издательством «Тутен».
Стр. 7. Лрроманш — город на северном побережье Нормандии,
неподалеку от места высадки союзных войск 6 июня 1944 г.
Стр. 26. Текст немецкой песни, популярной среди немецких
солдат и офицеров в первой половине нашего века:
Когда солдаты идут по городу
Распахиваются окна и двери
И оттуда смотрят девушки
А почему? Да потому
Чтобы сорвать поцелуй
Тра-та-та-та-та-та.
Стр. 56. Роберт Тейлор (1911 — 1969) — американский актер,
прославившийся любовными и мелодраматическими ролями.
Барбара Стенвик (р. 1907) — популярная в тридцатые—соро-
ковые годы американская киноактриса.
ПОЛДНИК ГЕНЕРАЛОВ
Пьеса была написана в 1951, после чего подверглась много-
численным сокращениям. Впервые опубликована в 1962 г. Кол-
легией Патафизиков; впервые поставлена в Германии в 1964; во
Франции — в 1965, в парижском театре «Гете-Монпарнас».
Стр. 76. Жиро Анри (1879—1949) — французский генерал, в
1942—43 гг. — верховный комиссар Франции в Северной Афри-
ке, соратник и соперник де Голля по руководству Французским
комитетом национального освобождения.
Дарлан Франсуа (по некоторым источникам Жан Луи), (1881—
1942) — адмирал флота, министр коллаборационистского прави-
тельства Виши, с 1942 — главнокомандующий вооруженными
силами Виши.
Эстева Жан-Пьер (1880—1951) — французский адмирал, ге-
неральный резидент Туниса в годы Второй мировой войны.
547

Гамелен Морис Гюстав (1872—1958) — французский генерал,
с 1939 по 1940 главнокомандующий сухопутными союзными вой-
сками.
Июль — намек на генерала Альфонса Жюэна (1880—1967),
возглавлявшего французские вооруженные силы в Тунисе, затем
в Италии, с 1952 г. — маршала Франции. Слово juin по-француз-
ски означает «июнь».
Стр. 84. Филипп. — Это имя носили многие святые и мученики,
кроме того здесь намек на Филиппа Петена, маршала и главу
правительства Виши, приговоренного к смерти в 1945 (казнь
была заменена пожизненным заключением).
Стр. 86. Жоффр Жак-Жозеф (1852—1931) — маршал Фран-
ции, герой Первой мировой войны, с 1916, после освобождения
Вердена, — главнокомандующий французской армией.
Стр. 90. Роммелъ Эрвин (1891 — 1944) — немецкий генерал-
фельдмаршал, начальник гитлеровского генштаба в 1939; сим-
патизировал участникам антигитлеровского заговора; покончил
с собой по приказу Гитлера.
Стр. 93. Пий XII(Эудженио Пачелли, 1876—1958) — римский
папа с 1939, симпатизировал фашистской Германии.
Стр. 101. Вильморен-Лндриё — селекционно-семеноводческая
фирма, основанная в 1774 одним из членов семьи Вильморен; во
Франции ввела в культуру большое количество сельскохозяйст-
венных растений.
Стр. 102. Луис Мриано (1914—1970) — испанский певец и ак-
тер, много снимался в мюзиклах.
Стр. 110. Верхняя Вольта — государство в Западной Африке,
с конца XIX века по 1960 — французская колония.
Трафальгар. — Сражение у мыса Трафальгар произошло 21 ок-
тября 1805 г.: английский флот под началом адмирала Нельсона
разбил франко-испанский флот под командованием адмирала
Вильнёва и добился господства на море.
ГОЛОВА КРУГОМ
В оригинале — «Голова медузы», т. е. «неожиданная непри-
ятность»). Пьеса написана в 1951; впервые опубликована Крис-
тианом Бургуа в 1970; впервые поставлена в республике Берег Сло-
новой Кости в 1974, во Франции — в 1975 г.
Стр. 161. Арсен Люпен — герой популярной серии детектив-
но-приключенческих романов Мориса Леблана (1864—1941).
Клодель — см. комментарий к новелле «Импотент».
Стр. 163. Понсон дю Террайль — виконт Пьер Алексис Понсон
дю Террайль (1829—1871), французский писатель, автор знаме-
нитой серии «романы ужасов» под общим названием «Рокам-
боль», которую он начал в 1859 и продолжал до самой смерти.
Моншерлан Анри де (1895, по некотор. источн. 1896 — 1972),
французский писатель и драматург, выражавший отвращение
548

к женщине, религии и мещанству, проповедовавший культ силь-
ной личности и твердой власти вплоть до оправдания тоталита-
ристских режимов.
СТРОИТЕЛИ ИМПЕРИИ
Пьеса написана в 1957; поставлена в 1959 в «Театр Насьональ
Попюлер» Жаном Виларом; текст впервые опубликован в 1959
в «Досье» Коллегии Патафизиков.
Стр. 175. Шмурц — слово немецкого происхождения из оби-
хода Бориса Виана и Урсулы, обозначавшее для них двоих что-то
дикое, нелепое, непонятное.
М. Аннинская
НОВЕЛЛЫ
Мартин позвонил мне
Новелла написана в 1945 г., впервые опубликована в сборни-
ке «Волк-оборотень».
Стр. 230. Мак-Орлан Пьер (1882—1970) — французский пи-
сатель; участник Первой мировой войны и автор антивоенных
произведений.
Южный бастион
Новелла написана в 1946 г., впервые опубликована в сборни-
ке «Волк-оборотень». В основу сюжета положены реальные со-
бытия, случившиеся в августе 1945 г.: семья Вианов (Борис Виан,
его жена Мишель и сын Патрик) должна была приехать на не-
которое время в городок Сен-Жан-де-Люз, и Майор заранее
отправился туда на автомашине, чтобы подготовить для друзей
жилье. По прибытии Вианы не обнаружили никаких следов Майо-
ра: тот явился с большим опозданием и, оправдываясь, поведал
о своих дорожных приключениях.
Стр. 240. Мориак Франсуа (1885—1970) — французский пи-
сатель-католик, изображающий в своих романах трагическое оди-
ночество человеческой души в мире зла и порока.
Стр. 241. Дюамель Жорж (1884—1966) — французский писа-
тель, автор, в частности, десятитомной эпопеи «Хроника семьи
Паскье» (1933-1945).
Каторжная работка
Новелла написана в 1946 г., впервые опубликована в сборни-
ке «Поп на пляже».
549

Звезда экрана
Новелла написана в 1946 г., впервые опубликована в сборни-
ке «Поп на пляже».
Желторотая тетеря
Впервые опубликовано 5 июля 1946 г. в журнале «Ля Рю».
Сюжет новеллы — еще одна «вариация» на тему летнего путеше-
ствия Вианов в Сен-Жан-де-Люз.
Стр. 267. Фаэтон — в древнегреческой мифологии сын Ге-
лиоса (Солнца). Управляя отцовской колесницей, не справился
с небесными скакунами, и Зевс испепелил его. Оливье назван
Фаэтоном как владелец легковой «колесницы».
Вы в Каркассон?.. — География этого путешествия довольно
своеобразна: Гавр — один из северных портов Франции, Каркас-
сон находится на юге страны, недалеко от Средиземного моря,
Руан лежит почти на полпути между Гавром и Парижем.
Стр. 268. Овернские тропики. — Овернь — область на юге
Франции, в Центральном массиве. Од — река, берущая начало в
Восточных Пиренеях и впадающая в Средиземное море. Овернь
граничит на юге с департаментом Од.
Аптека Латюльпана. — Аптекарь носит имя беззаботного сол-
дата Фанфана Тюльпана, героя народной песенки и множества
пьес и кинофильмов.
Стр. 270. «Малый Ларусс» — краткий энциклопедический сло-
варь-справочник, выпускаемый ежегодно французским издатель-
ством «Ларусс».
Макс дю Вези — псевдоним французской писательницы Аль-
фонсины Симоне (1886—1952), автора многочисленных сенти-
ментальных романов и сказок.
Стр. 272. Привокзальный отель «Альбигоец». — Виан комиче-
ски обыгрывает то, что альбигойская ересь (от названия города
Альби) в XII—XIII вв. была широко распространена на юге Фран-
ции. Альби находится недалеко от Каркассона.
Мурашки
Новелла написана в 1946 г., опубликована в одноименном
сборнике (1949).
Волк-оборотень
Новелла написана в 1947 г., впервые напечатана в сборнике
«Волк-оборотень».
Стр. 288. Фос-Репоз — искаженное французское «лже-покой»:
в вымышленном названии леса содержится намек на грядущие
несчастья Дени.
550

Стр. 289. Буссенар Луи (1847—1910) — французский писатель,
автор приключенческих романов, в частности нескольких рома-
нов о золотоискателях.
Арбуазское вино — одно из лучших французских вин.
Стр. 295. Иу «в сердце с отравой», почти как у Вердена... —
Имеется в виду знаменитое стихотворение Поля Верлена ( 1844—
1896) из цикла «Песни без слов»:
И в сердце растрава,
И дождик с утра.
Откуда бы, право,
Такая хандра?..
(Пер. Б. Пастернака)
Поосторожней с оркестром
Новелла была написана в 1947 г.; впервые опубликована в
марте того же года в альманахе «Джаз 47»; в 1982 вошла в по-
смертный сборник «Поп на пляже» (изд. Кристиан Бургуа).
Стр. 300. Брока Поль — реально существовавший известный
французский хирург и антрополог (1824—1880), изучавший стро-
ение головного мозга.
Дохлые рыбы
Впервые опубликовано в журнале «Арбалет» весной 1947 г.
Стр. 307. Мне нужна двухцентовая Гвиана восемьсот пятьде-
сят пятого года. — Комизм требования состоит в том, что, по
данным филателистического каталога Ивера и Телье на 1943 г.,
подобная марка имела стоимость 1 250 000 франков.
Стр. 311. С легкой руки торговок перцем острова Св. Маври-
кия. — Обычное у Виана комическое нагромождение нелепиц:
культ св. Маврикия (конец III в.) широко распространен во Фран-
ции, Швейцарии и Италии; остров Маврикий, расположенный
в Индийском океане, славится производством отнюдь не перца,
но сахарного тростника.
Поездка в Хоностров
Новелла была написана в 1947 г., впервые опубликована
в сборнике «Мурашки».
Вечеринка у Леобиля
Впервые опубликовано в еженедельнике «Самди-суар» в 1947 г.
Стр. 325. Фолюбер Сансонне. — Это имя богато ассоциациями:
во-первых, Юбер Фоль, альт-саксофон, считался лучшим музы-
кантом в оркестре Клода Абади, во-вторых, в 1940—1944 гг. Виан
551

создал рукописный сборник стихотворений «Сто сонетов» («Les
Cent sonnets»), один из разделов которого назывался «Sansonnets»
(скворцы); именно так и звучит в оригинале фамилия Фолюбера.
Сад Гесперид — в греческой мифологии сад с золотыми яб-
локами, который охраняли нимфы Геспериды. Воображая, что
он идет по саду Гесперид, тщедушный и застенчивый Фолюбер
во сне видит себя Гераклом, которому удалось украсть золотые
яблоки.
Ручная улитка Фредерика. — Скорее всего, Виан имеет в виду
Фредерика Шовело, одного из основателей и директора «Клуба
Табу», с 1947 г. центра квартала Сер-Жермен-де-Пре. В кафе
«Табу» играл оркестр Клода Абади.
Стр. 326. Ему хотелось бы обладать... — Достоинства, кото-
рых недостает Фолюберу, Виан распределяет между музыканта-
ми джаз-оркестра Клода Абади (назывался также «оркестр Аба-
ди-Виана») — любительского оркестра, возникшего сразу после
освобождения Парижа и через несколько лет признанного луч-
шим оркестром Франции; в его составе Виан в качестве трубача
принимал участие во множестве концертов и снискал славу од-
ного из крупнейших французских трубачей. «Абадибабой» Клод
Абади назван в новелле потому, что его оркестр принимал учас-
тие в балете «Али-баба и сорок разбойников»; как руководитель
он получает звание «повара-аншеф». Додди — Клод Леон, близ-
кий друг Виана, ударник в оркестре; Ремонфоль — Раймон Фоль,
брат Юбера Фоля. Грузнье — очевидно, прозвище одного из двух
братьев Бориса Виана, также игравших в оркестре. Лориентский
городской клуб. — Пародируется название кафе «Лориенте» в том
же квартале Сен-Жермен-де-Пре, где играл джаз-оркестр Клода
Лютера, который Виан высоко ценил.
Стр. 332. Жак Бердиньдинь — т. е. Жак Верден, один из членов
французского Джаз-клуба; этому музыканту Виан посвятил жур-
нальную статью.
Все как по маслу
Впервые опубликовано в журнале «Дан лё трен» в 1948 г.
Стр. 335. Красавица Гавиаль. — Гавиалы — род пресмыкаю-
щихся из подотряда крокодилов. Отличаются узкой длинной мор-
дой, слегка расширенной на конце.
Отейль — пригород Парижа, расположенный рядом с арис-
тократическими кварталами и Булонским лесом.
Стр. 336. Проспект Дерьмоцарта. — В Париже, в аристократи-
ческом XVI округе, действительно есть проспект, названный име-
нем Моцарта. Музыку этого великого композитора Виан не при-
нимал в отличие от музыки Баха, которого он высоко ценил.
552

Лифт в стиле Людовика X, работы Буль-Буля (но это была
подделка). — Серия анахронизмов: Ацдре-Шарль Буль (1642—1732) —
знаменитый французский краснодеревщик, усовершенствовавший
технику инкрустации с использованием меди, перламутра и т. д.
Его работы — характерный образец стиля Людовика XIV (стили
«Людовик» различаются начиная с Людовика XIII). Упоминая о
подделке, Виан намекает на то, что в эпоху Второй империи
(задолго до того, как начали пользоваться лифтом) было широко
налажено производство мебели «в стиле Буля».
Стр. 337. Леон Додилеон — т. е. Клод Леон.
Пожарники
Впервые опубликовано в журнале «Комба» 15 августа 1948 г.
Новелла построена на услышанной Вианом и очень ему понра-
вившейся шутке: «Пожарная команда отвечает: «Приедем в вос-
кресенье, сегодня очень много работы». Отразились в новелле и
игры Бориса Виана со своим сыном Патриком. «Пожарники» —
одна из наиболее популярных и наиболее часто публикуемых во
Франции новелл Виана.
Пустынная тропа
Впервые опубликовано в первом (и единственном) номере
журнала «Низа» в 1948 г.
Стр. 344. Клюнийское аббатство. — Имеется в виду париж-
ская резиденция клюнийских аббатов (само Клюнийское аббат-
ство, принадлежавшее к ордену бенедиктинцев и почти целиком
разрушенное во время Великой французской революции, нахо-
дится в Бургундии), построенная в XV в. Жаком д'Амбуазом не-
подалеку от развалин римских терм (отсюда в новелле «термы
Юлиана Заступника»). В настоящее время там находится музей
средневекового искусства и ремесел, что и стало поводом для
пародии у Виана.
Стр. 345. Клюнийские аббаты Лазар Вейль и Жозеф Симоно-
вич... — В именах «аббатов», по-видимому, прочитывается имя
французского философа Симоны Вейль (1909—1943), сторонни-
цы христианского мистицизма.
Отель-Дьё — одна из известных парижских больниц.
Стр. 346. Петер Нья. — Это прозвище, данное Вианом своему
шурину, Клоду Леглизу.
Стр. 347. Звезда Бетельгейзе — гигантская звезда в созвездии
Ориона. Когда писалась новелла, Виан переводил фантастиче-
ский рассказ американского писателя У. Тенна «А они не глупы,
эти парни с Бетельгейзе».
553

Стр. 348. Житие пресвятой Елизаветы Венгерской, написанное
виконтом де Монталамбер. — Граф де Монталамбер (1810—1870) —
французский публицист и политический деятель либерально-ка-
толического направления, автор «Истории св. Елизаветы» (1836),
жизнеописания матери Иоанна Крестителя. Св. Елизавета Вен-
герская (1207—1231), дочь короля Венгрии Андрея II, в двадцать
лет стала вдовой Людовика IV (ср. смерть прекрасного графа в
новелле, над которой плачет Ноэми) и окончила свои дни во
французском монастыре. Виан комически «путает» имена двух
святых Елизавет.
«Трое в одной лодке». — «Трое в лодке, не считая собаки»
( 1889) — роман Джерома К. Джерома, одна из любимейших книг
Бориса Виана.
Стр. 351. Улица Львиного Сердца. — Доблестный Майор живет
на улице, названной по имени храброго английского короля Ри-
чарда I Львиное Сердце (1157—1199).
Стр. 353. Арманьяк — область Франции, где производится зна-
менитый сорт коньяка.
Рубе — город во Фландрии, крупнейший центр текстильной
промышленности.
Марсель начинал просыпаться
Новелла написана в 1949 г.; впервые опубликована в сборни-
ке «Волк-оборотень» в 1970.
Стр. 361. Марта Ришар — известная в сороковые годы «шпи-
онка свободной Франции», выступавшая за закрытие публичных
домов и поддерживавшая кампанию против Генри Миллера.
Стр. 364. NRF— также сокращенное название литературного
журнала «Нувель ревю франсез», с которым у Б. Виана были
сложные отношения.
Материнство
Новелла написана в 1949 году; впервые опубликована в сбор-
нике «Поп на пляже».
Стр. 370. «Тетя Рене». — Французское слово tante — «тетя, тет-
ка» — является также обозначением пассивного гомосексуалиста.
Импотент
Новелла написана в 1949 году, впервые опубликована в 1982
в сборнике «Поп на пляже».
Стр. 376. Поль Клодель (1868—1955) — французский католи-
ческий поэт, драматург и писатель, чьи произведения проникну-
ты христианским духом и обычно заканчиваются всеобщим при-
знанием власти Всевышнего. Драматическая поэма «Атласный
башмачок» была написана в 1929; мистическая драма о борьбе
554

страстей и религиозном предназначении человека, «Благовеще-
ние», в 1912.
Жид Андре (1869—1951) — написал «Тесные врата» в 1909; это
автобиографический роман, главная героиня которого отказыва-
ется от счастливой любви ради духовного совершенства; Нафа-
наил — герой другого романа Жида — «Яства земные» (1897 г.),
о внутреннем раскрепощении скованного предрассудками и за-
претами юноши; «Фальшивомонетчики» (1925) — самый слож-
ный по композиции, изобилующий философскими и психоло-
гическими рассуждениями роман Жида.
Стр. 379. Бернстейн Анри (1876—1953) — французский дра-
матург, много внимания уделявший проблемам совести, которая
находится в противоборстве с человеческими слабостями и чув-
ственностью; пьеса «Жажда» была написана в 1949 г.
Культурные развлечения
Новелла была написана в 1949 г.; в июне того же года вышла
в десятом номере журнала «Дан ле трен». Позже вошла в состав
сборника «Поп на пляже» (изд. Кристиан Бургуа, 1982).
Стр. 383. Полбубал — Поль Бубаль, хозяин знаменитого сен-
жерменского кафе «Флора».
Греко, Анн-Мари — подразумеваются Жюльетт Греко и Анн-
Мари Казалис; подробней см. в статье о Б. Виане и его эпохе.
Стр. 384. Астрюк Александр — кинорежиссер, одна из зна-
менитостей Сен-Жермен-де-Пре.
Эдвард Г. Робинсон — настоящее имя Эмманюэль Голденберг
(1893—1973), известный американский киноактер.
Стр. 385. «Черно-голубой ангел». — В реальности — фильм
немецкого режиссера Дж. Штернберга «Голубой ангел», снятый
по Г. Манну в 1930 г. и принесший известность Марлен Дитрих.
Смотрины
Новелла была написана в 1947 г., опубликована в сборнике
«Поп на пляже».
Апрельские подружки
Новелла была написана в 1949 г.; впервые опубликована в
сентябре 1949 в журнале «Дан ле трен», № 13; в 1982 г. вошла
в посмертный сборник «Поп на пляже».
Убийца
Новелла была написана в 1947 г.; издана впервые в декабре
того же года в журнале «Дан ле трен», № 17; в 1982 г. вошла
в сборник «Поп на пляже».
555

Стр. 397. Аммониты — группа аммиачноселитренных взрыв-
чатых веществ. Трилобиты — класс вымерших морских члени-
стоногих. Сталагмиты — натечные минеральные образования.
Сальпингит — воспаление маточных труб.
Стр. 398. Иван Одуар — в реальности Ивон Одуар, литератор,
друг Бориса Виана, автор посмертных статей о нем в «Пари-
Пресс» и «Канар Аншене».
Пристрастия Андре Жида — намек на гомосексуальные и от-
нюдь не скрываемые наклонности этого известного писателя,
который действительно переписывался с Клоделем; Нобелевскую
премию он получил в 1947 г.
Стр. 399. Кажись, он и брат-то мне был лишь наполовину... —
В некоторых послебиблейских версиях легенды о Каине и Авеле
бытует версия зачатия Каина (а не Авеля) от Сатаны.
Пенсионер
Впервые опубликовано в журнале «Дан ле трен» в мае 1949 г.
Стр. 402. Проспект Маршала-Дюму. — Скорее всего, Виан
«скрещивает» имена двух полководцев — графа Матье Гийома
Дюма (1753—1837), который, в свою очередь, ассоциируется с
Дюма-отцом (улица Александра Дюма действительно существует
в Париже) и Дюма-сыном, и маршала Луи-Никола Даву (1770—
1823), сподвижника Наполеона.
Мыслитель
Новелла была написана в 1949 г.; опубликована в сборнике
«Волк-оборотень».
Золотое сердце
Впервые опубликовано в журнале «Бутей а ля мер» в 1949 г.
Стр. 409. Ольн — по-французски «ольха». Возможно, имя по-
хитителя золотого сердца выбрано по ассоциации с известной
балладой Гете «Лесной царь», название которой по-немецки и
по-французски буквально переводится как «Ольховый король».
Стр. 411. Система Бертильона. — Альфонсу Бертильону
(1853—1914) принадлежит разработка системы идентификации
преступников, известная также под названием «антропометрии»
и состоящая в опознании личности по отпечаткам пальцев.
Зовут
Впервые опубликовано посмертно, в сборнике «Часики с под-
вохом».
Стр. 413. Эмпайр Стейт — Эмпайр Стейт Билдинг, один из
крупнейших небоскребов Нью-Йорка.
556

Лонг-Айленд — один из островов, на которых расположен Нью-
Йорк.
Стр. 414. Сакраменто — река в Америке и город того же на-
звания.
Стр. 417. «Белая лошадь», «Поль Джонс» — марки виски.
Любовь слепа
Новелла была написана в 1949 г.; в сентябре того же года
опубликована в журнале «Пари-Табу», № 1; позднее вошла в сбор-
ник новелл «Волк-оборотень» (изд. Кристиан Бургуа, 1970).
Стр. 428. Валькирии — в скандинавской мифологии девы-
воины.
Цирцея — в греческой мифологии волшебница, превратив-
шая в свиней спутников Одиссея и влюбившаяся затем в самого
Одиссея.
Стр. 429. «Quo vadis?» («Камо грядеши?») — роман Генрика
Сенкевича, получивший в 1905 г. Нобелевскую премию; в первой
половине нашего века был много раз экранизирован; наиболее
известна экранизация Джона Хьюстона, начатая в 1949 и завер-
шенная в 1951 Мервином Ле-Роем.
Фабиола — «Фабиола, или Церковь в катакомбах», роман
английского кардинала Уайсмана (1854), экранизированный
в 1948 Алессандро Блазетти.
Стр. 431. «Тан Модерн» — созданный в 1946 г. литературно-
философский журнал, публиковавший произведения самого
Виана; у истоков его стояли Сартр, Симона де Бовуар, Мерло-
Понти.
Рак
Впервые опубликовано в сборнике «Мурашки».
Чем опасны классики
Новелла была впервые опубликована в журнале «Бизарр»,
№ 8 за 1950 г.
Стр. 440. Поль Жеральди (Поль Лефевр, 1885—1923) — фран-
цузский поэт, автор сборника любовно-эротических стихотворе-
ний «Ты и я» (1913), театральных пьес, а также максим и мему-
аров.
Странный спорт
Новелла была написана в 1950 г., опубликована в сборнике
«Поп на пляже».
557

Причина
Новелла была написана в 1950 г., впервые опубликована в
сборнике «Поп на пляже».
Снеговик
Новелла была написана в 1951 г., опубликована впервые в
апреле того же года в 32-ом номере журнала «Сансасьон», позже
вошла в сорник «Волк-оборотень» под названием «Вуаёр». Для
русского варианта нам показалось более благозвучным первона-
чальное название новеллы.
Печальная история
Впервые опубликовано в сборнике «Волк-оборотень».
Стр. 468. Уен — точнее, Уан. Св. Уан (609—683), — епископ
Руанский, основатель аббатства Ребэ. Виан иронически «снижа-
ет» происходящие в новелле события, превращая ее в своего рода
пародийное житие святого.
Стр. 471. Флавия. — Используется тот же прием «снижения»:
св. Флавия Домицилла (конец I в.) — христианская мученица.
М. Аннинская, И. Стаф

СОДЕРЖАНИЕ
ПЬЕСЫ
ЖИВОДЕРНЯ ДЛЯ ВСЕХ. Перевод Н. Бунтман 5
ПОЛДНИК ГЕНЕРАЛОВ. Перевод Н. Бунтман 65
ГОЛОВА КРУГОМ. Перевод И. Бунтман 131
СТРОИТЕЛИ ИМПЕРИИ. Перевод Н. Бунтман 173
НОВЕЛЛЫ
Мартин позвонил мне. Перевод И. Радченко 221
Южный бастион. Перевод И. Радченко 236
Каторжная работка. Перевод Н. Мавлевич 258
Звезда экрана. Перевод Н. Мавлевич 262
Желторотая тетеря. Перевод Е. Болашенко 267
Мурашки. Перевод И. Стаф 277
Волк-оборотень. Перевод А. Маркевича 288
Поосторожней с оркестром. Перевод М. Аннинской 300
Дохлые рыбы. Перевод О. Смолицкой 303
Поездка в Хоностров. Перевод В. Орлова 316
Вечеринка у Леобиля. Перевод М. Кан 325
Все как по маслу. Перевод И. Истратовой 335
Пожарники. Перевод И. Зубкова 340
Пустынная тропа. Перевод Н. Хотинской 343
Марсель начинал просыпаться. Перевод М. Аннинской 358
Материнство. Перевод М. Аннинской 365
Импотент. Перевод М. Аннинской 373
Культурные развлечения. Перевод М. Аннинской 383
Смотрины. Перевод И. Радченко 387
Апрельские подружки. Перевод М. Аннинской 392
Убийца. Перевод М. Аннинской 397
Пенсионер. Перевод Г. Шумиловой 401
Мыслитель. Перевод Ю. Григорьевой 405
559

Золотое сердце. Перевод Н. Мавлевич 409
Зовут. Перевод Е. Лившиц 413
Любовь слепа. Перевод М. Аннинской 423
Рак. Перевод Н. Мавлевич 433
Чем опасны классики. Перевод Л. Лунгиной 440
Странный спорт. Перевод И. Радченко 453
Причина. Перевод И. Радченко 457
Снеговик. Перевод М. Аннинской 460
Печальная история. Перевод Н. Мавлевич 468
М. Аннинская. Человек, «который опередил время», и его эпоха . . . 477
Фильмы с участием Бориса Виана 546
Комментарии 547
Литературно-художественное издание
ВИАН Борис
ПОЛДНИК ГЕНЕРАЛОВ
Пьесы, новеллы
Перевод с франиузкого
Главный редактор В.И. Галий
Ответственный за выпуск В.В. Гладнева
Художественный редактор Б.Ф. Бублик
Технический редактор Л.Т. Ена
Корректор Т.П. Евдокимова
Сдано в набор 20.10.97. Подписано в печать 30.06.98.
Формат 84x108 1/32. Бумага офсетная.
Гарнитура Тип Тайме. Печать офсетная.
Усл.-печ. л. 30,66 (29,4+1,26 вкл.). Усл. кр.-отт. 32,76 (31,5+1,26 вкл.).
Уч.-изд. л. 33,4 (32,2+1,2 вкл.).
Тираж 10 000 экз. Заказ №8-319.
«Фолио»,
310002, Харьков, ул. Артема, 8
Отпечатано с готовых позитивов
на Харьковской книжной фабрике «Глобус»,
310012, Харьков, ул. Энгельса, 11