/
Author: Пик М.
Tags: литература литературоведение художественная литература повесть роман фантастический роман переводная литература
ISBN: 5-89091-277-1
Year: 2004
Text
МЕРВИН ПИК
ТИТУС. ГРОАН
ТИТУС ТРО А И
ТОРМЕИГАСТ
ОДИНОЧЕСТВО ТИТУСА
МЕРВИН ПИК
ОДИНОЧЕСТВО титусл
Роман
Перевод с английского
Сергея Ильина
Санкт-Петербург
symposium
2004
УДК 82/89
ББК 84.4ВЛ
П32
Перевод с английского Сергея Ильина
Стихи в переводе Александры Глебовской
Послесловие Валерия Тимофеева
Иллюстрации Мервина Пика
Художественное оформление
и макет Андрея Бондаренко
Всякое коммерческое использование текста, оформления книги - полностью
или частично - возможно исключительно с письменного разрешения Издате-
ля. Нарушения преследуются в соответствии с законодательством и между-
народными договорами РФ.
ISBN 5-89091-277-1
© Издательство «Симпозиум», 2004.
© С. Ильин, перевод, 2004.
© А. Глебовская, перевод стихов, 2004.
© В. Тимофеев, послесловие, 2004.
© А. Бондаренко, оформление, 2004.
ОДИНОЧЕСТВО
ТИТУСА
Посвящается Мэв
Глава первая
На север, на юг, на восток или запад, сворачивая по про-
извол}7,— и спустя недолгое время знакомые вехи исчезли.
Сгинули очертания гороподобного дома. Сгинул рваный
мир башен. Сгинули серый лишайник и черный плющ.
Сгинул лабиринт, питавший сны юноши. Сгинул ритуал,
суть его и отрава. Сгинуло отрочество. Сгинуло все.
Теперь оно обратилось не более чем в воспомина-
ние — в муть прибоя, мечтание, скрежет ключа.
От берегов золотых к берегам холодным: через края,
по пояс ушедшие в пышную пыль, по землям, жестким,
точно железо, пролагал он свой путь. Временами шаги
его были беззвучны. Временами они звенели о камень.
Временами орел следил за ним со скалы. Временами
ягненок.
Где он теперь? Титус Отрекшийся? Выступи из мрака,
предатель, и застынь на диком краю моего ума!
Не может он знать, где бы он ни был, что сквозь чер-
вями изрытые двери и трещиноватые стены, сквозь окон-
ницы — словно вырванные взрывом, зияющие, измякшие
до трухи, гроза вливается в Горменгаст. Она драит камен-
ные плиты полов; вспенивает угрюмый ров; выдирает
длинные балки из рассыпающихся стропил; и завывает!
Не может он знать — в каждый минующий миг — много-
гранную жизнь своего дома.
Конь-качалка, весь в фестонах паучьей упряжи, оди-
ноко раскачивается на продуваемом насквозь чердаке.
Мервин Пик [ 1О ] Гор мен гл ст
Не может знать, что, пока он оборачивается, три
армии черных муравьев, выстроившись в боевые поряд-
ки, скользят, точно тени, по корешкам томов великой
библиотеки.
Забыл ли он дом, где кирасы горят, точно кровь под
веками, где огромные своды отзываются эхом на кашель
крысы?
Он знает лишь то, что оставил позади, за далекой чер-
той горизонта,— чрезмерное, жестокое, нежное, частью
реальное, частью примечтанное,— половину свого серд-
ца, половину себя самого.
И во все это время в отдалении хохочет гиена.
Глава вторая
Солнце упало с рыданием, и тьма покатила от всех гори-
зонтов, и небо съежилось, и света совсем не осталось
в мире, когда, в самый миг его уничтожения, луна, словно
дождавшаяся своей реплики, выплыла в ночь.
Едва сознавая, что делает, юный Титус привязал лод-
чонку к ветке прибрежного дерева и вылез на сушу. Бере-
га реки покрывал крепкий камыш — великое ополчение,
повальный шепот которого намекал на недовольство,
и с этим шепотом в ушах Титус потащился сквозь трост-
ники, по колени утопая в тине.
Неопределенный план его сводился к тому, чтобы,
вскарабкавшись по встающему над правым берегом воз-
вышению на отрог, посмотреть, что лежит впереди, ибо
Титус совсем заблудился.
Но когда он сквозь поросль пробился наверх, когда
он одолел череду помех и добавил к длинным прорехам
в своем платье новые, так что оно уже только чудом
каким-то держалось на нем,— Титус, хоть он и очутился
на самой верхушке притупленного, травою заросшего
ОДИНОЧЕСТВО [ 11 ] ТИТУСА
холма, окрестности озирать не стал, а просто свалился на
землю у подножия огромного, покачнувшегося валуна;
впрочем, качался сам Титус, рухнувший наземь от голода
и усталости.
И вот он лежал, свернувшись, беззащитный во сне,
но и милый, как милы, по причине беспомощности их,
все спящие люди — руки у них раскинуты, головы повер-
нуты под странным углом, который трогает сердце.
Впрочем, мудрый опаслив в своем сострадании, ибо
сон бывает подобен снегу на грубых камнях, тающему
при первых лучах сознания.
Так было и с Титусом. Повернувшись, чтобы распра-
вить затекшую руку, он увидел луну и возненавидел ее;
возненавидел ее подлое ханжество, возненавидел бес-
смысленный лик, возненавидел с отвращением столь не-
притворным, что плюнул в нее и крикнул: «Лгунья!»
И снова, теперь уже ближе, захохотала гиена.
Глава третья
В пяди от ноги Титуса лоснистая спинка жука, крохотно-
го и геральдического, отражала лучи лунного света. Тень
жучка, в три раза большая его самого, обогнула камушек
и всползла по стеблю травы.
Титус привстал на колени, отголоски приснившегося
только что сна походили на угрызения совести, хоть
вспомнить увиденное он не смог и знал лишь, что снился
ему опять Горменгаст. Подобрав с земли веточку, он стал
рисовать ею в пыли, и так неистов был лунный свет, что
каждая линия рисунка походила на узкую, залитую тушью
канавку.
Сообразив, что рисует он подобие башни, Титус
непроизвольно ощупал карман, в котором носил зубча-
тый осколок кремня,— носил словно бы для того, чтобы
Мервин Пик [ 12 ] Горменгаст
доказать себе: отрочество его было реальным и Кремнис-
тая Башня так и стоит, как простояла века, возвышаясь
над всеми камнями его древнего дома.
Он поднял голову, и взгляд его, впервые пройдясь по
всему окружающему, уклонился к северу, пролетел над
огромными фосфоресцирующими склонами, поросши-
ми дубами и падубами, и наконец уперся в город.
Город спал, погруженный среди ночной пустоты
в гробовое молчание, и Титус, увидев его, вскочил на
ноги и задрожал — не только от холода, но и от изумле-
ния при мысли, что, пока он лежал в забытьи, пока
рисовал в пыли, пока следил за жучком, город все время
был рядом и один поворот головы мог бы наполнить
взгляд серебристыми куполами и шпилями, мерцающи-
ми трущобами, парками, и арками, и прожилкой реки.
И все это — на покрытых вековыми лесами склонах огром-
ной горы.
Но пока он глядел на эти высокие, украшенные горо-
дом склоны, чувства его не были чувствами ни ребен-
ка, ни юноши, ни взрослого человека с романтическим
складом ума. Он утратил простоту и ясность реакций,
поскольку прошел через многое с тех пор, как бежал
от Ритуала, и больше не был ни ребенком, ни юношей,
но был — поскольку знал трагедию, и насилие, и чувство
собственного изменничества — чем-то гораздо большим,
хоть и по-прежнему меньшим, нежели мужчина.
И, стоя теперь на коленях, он выглядел совсем за-
терянным. Затерянным в яркой и серой ночи. Затерян-
ным в своей обособленности. Затерянным в пеленах
пространства, посреди коего город лежал единым суще-
ством, безмятежным в своей цельности, гигантским, об-
литым луною созданием, подрагивающим во сне, как бы
от биений единого сердца.
ОДИНОЧЕСТВО [13] ТИТУСА
Глава четвертая
Вскочив на ноги, Титус пошел — не через холмы к городу,
но по крутому откосу вниз, к реке, где была привязана
лодка, и там, в сумраке влажных стеблей, отыскал ее, что-
то шепчущую воде.
Однако стоило Титусу нагнуться, чтобы потянуть за
фалинь, к нему, раздвинув высокие тростины, выступили
двое, и камыш сомкнулся за ними, как занавес. От внезап-
ного появления этих людей сердце Титуса припустилось
в карьер, и, еще не поняв толком, что делает, он, отпря-
нув, взвился в воздух длинным прыжком и миг спустя
упал в лодку, и та закачалась, словно стараясь избавиться
от него.
Их, этих двоих, облекало подобье военной формы,
хоть и трудно было понять — какой, поскольку тела и го-
ловы их полосовались тенями стеблей, пестрили полос-
ки лучистого света. Одну из голов лунный свет обливал
целиком, если не считать черной как смоль черты, спус-
кавшейся ото лба через глаз — полностью потопляя его
во мраке,— затем по скуле и вниз, к долгой челюсти.
Второй вообще лица не имел; оно обратилось в часть
все упраздняющей тьмы. Но ткань на груди его полыхала
зеленью липы, а одна нога была, казалось, из фосфора.
Увидев, как Титус борется с длинным веслом, они не
издали ни звука, но сразу, без колебаний, вступили в реку
и побрели по все ниже уходящему дну, пока одни лишь
головы их с плюмажами не остались над поверхностью
ничего не отражавшей воды; и головы эти показались
Титусу — даже в отчаянной спешке бегства — отделивши-
мися от тел и плывущими по воде так, точно могли они
скользить туда и сюда, как скользят по шахматной доске
кони и короли.
Не в первый уж раз на Титуса вдруг нападали в местах
с виду безлюдных. Ему уже приходилось спасаться бег-
ством, и сейчас, пока лодка плясала, уносясь по воде,
Мервин Пик [ 14 ] Горменгаст
он вспомнил, что все неизменно повторялось — внезап-
ное появление, торопливое бегство, и странная тишина
потом, когда неудачливые поимщики терялись вдали, ис-
чезали... но не навсегда.
Глава пятая
Титус увидел спящий в ярком и сером воздухе город и от-
бросил мысли о своем покинутом доме, о матери, о дезер-
тире, плачущем в его сердце, и, несмотря на голод и уста-
лость, мучавшие его, улыбнулся широкой улыбкой, ибо
был он молод настолько, насколько то позволяли его
двадцать лет, и стар настолько, насколько они же делали
его стариком.
Он улыбнулся вновь, но, еще улыбаясь, покачнулся
и упал в глубоком обмороке набок, и улыбка его лишилась
осмысленности, расползлась по губам, и весло выпало из
рук.
Глава шестая
Он не сознавал огромности ночи, не сознавал, что тече-
ние крутит и разворачивает его лодчонку, не сознавал го-
рода, через который плыл. Не видел огромных деревьев,
по обоим берегам обступивших реку, их мрамористых
корней, змеившихся, выступая из воды и вновь уходя
в нее, влажно сиявших в свете луны; не видел того, что
в полутьме, там, где земля пологими уступами спускалась
к воде, горбун, разбиравший жалкую рыболовную сеть,
обернулся и, приметив плывущую к нему кормою вперед
пустую, по всему судя, лодку, вступил, поднимая брызги,
в воду, взялся за уключины и тут, изумившись, увидел
юношу и вытащил его из озаренной луною лодчонки,
и та, набирая скорость, унеслась по течению.
ОДИНОЧЕСТВО [ 15 ] ТИТУСА
Ничего этого Титус не сознавал, как не сознавал и
того, что человек, спасший его, тупо глядит на оборван-
ного бродягу, лежащего у его ног на уступе берега, ибо
туда отнес горбун свою изнуренную ношу.
Если б старик наклонился пониже и вслушался, он
смог бы расслышать неотчетливый лепет и заметить, как
подрагивают губы Титуса, бормотавшего про себя:
Проснись, проклятый город... ударь в колокола!
Я иду, чтобы слопать тебя!
Глава седьмая
Город и вправду начал поворачиваться во сне, и из по-
лутьмы к краю воды стали стекаться люди; одни, обхва-
тившие себя руками от холода, на своих двоих, другие
в обветшалых повозках, влекомых мулами,— здоровен-
ные зверюги прядали ноздрями, хватая морозный воз-
дух, грубые шкуры их растягивались на плечах и крупах
крепкими костями, глаза источали злобу, изо ртов разило
кислятиной.
Были и еще люди, большей частью старые, оборван-
ные, появлявшиеся из теней так, словно сама тьма вытал-
кивала их. Они приближались к реке в тачках, которые
толкали их сыновья и сыновья сыновей, или в телегах,
или в крытых повозках, запряженных ослами. Все везли
с собой лески или сети, и колеса повозок, пока занима-
лась заря, гремели по вымощенному булыжником бере-
гу — и наконец длинный темный автомобиль со скреже-
том выкатился из мрака. Капот у него был цвета крови.
Вода в радиаторе кипела. Машина всхрапывала, будто ло-
шадь, и тряслась, как живая.
Водитель, высоченный, сухопарый мужчина с крас-
ным носом, квадратной челюстью, длинными мускулис-
тыми конечностями, похоже, не сознавал ни состояния,
Мервин Пик [16] Горменгаст
в каком пребывал его автомобиль, ни опасности, которой
подвергал он и себя, и горстку людей, лежавших, укутав-
шись в сети, на трухлявой «корме» жутковатой машины.
Он и сам скорее лежал, чем сидел,— голова помеща-
лась ниже колен, ступни лениво попирали педали сцепле-
ния и тормозов; но вот водитель — как будто фырканье
далекого осла было сигналом, которого он дожидался,—
скатился с сиденья, постоял обок шипящей машины и по-
тянулся, так широко раскинув в стороны руки, что при-
обрел на миг сходство с неким жрецом, повелевающим
солнцу и луне держаться друг от друга подальше.
Зачем он так часто взваливал на себя эту обузу — выез-
жал на рассвете к реке, позволяя любому побирушке за-
бираться в заплесневелый кузов,— постичь нелегко, ибо
человеком он был к состраданию явно не склонным,
вредным он был человеком, беззастенчивым, никто его
не любил, и он никого не пускал посидеть рядом в каби-
не — кроме разве что старого мандрила.
Да и не рыбачил он вовсе. Желание полюбоваться
восходом солнца его тоже ни разу не посещало. Он про-
сто появлялся из постаревших за ночь теней, раскуривал
старую черную трубку, а между тем иззябшие и оголодав-
шие нищеброды темной толпой стекались на берег реки,
и скоро у края неба появлялась первая капелька крови.
И вот, пока он стоял, раскинув руки, в это самое
утро,— пока смотрел, как сталкивают в воду лодки, как ту-
пые носы их прорезают темную пену,— вот тогда-то и уви-
дел он у кромки воды коленопреклоненного горбуна
и распростертого перед ним юношу.
Глава восьмая
Старый горбун явно не мог понять, как ему поступить
с этим нежданным, неизвестно откуда взявшимся гостем.
То, как он сгреб Титуса и выволок его из проплывавшей
ОДИНОЧЕСТВО [ 1 *7 ] ТИТУСА
мимо лодчонки, могло внушить мысль, что горбун, не-
смотря на его преклонные лета,— человек скорого ума
и действия. Вовсе нет. Сегодняшнее его достижение
не переставало впоследствии изумлять и самого горбуна,
и друзей его, знавших, насколько он тугодумен и неловок.
Вот и сейчас, когда опасность миновала, он, вновь обра-
тясь в того, кем был, опустился на колени и беспомощно
уставился на Титуса.
Ниже по течению зажгли факелы, и река покраснела
от их отраженного света. Ныряли, соскальзывая в воду,
выпущенные из плетеных клеток бакланы. Мул, одним
лишь силуэтом рисовавшийся в факельном свете, задрал
башку и оскалил мерзкие зубы.
Мордлюк, владелец автомобиля, неторопливо при-
близился к горбуну и склонился над Титусом,— не с доб-
ротой и участливостью, но с выражением отрешенным,
высокомерным, решительно безразличным к положе-
нию, в котором оказался несчастный.
— В колымагу его,— пробурчал Мордлюк.— Что это
такое, я не понимаю, но пульс у него имеется.
Он отнял от запястья Титуса пальцы и одним из них —
здоровенным указательным — ткнул в сторону своей со-
дрогающейся машины.
Двое нищих, протолкавшись через толпу, уже окру-
жившую распростертого Титуса, локтями сдвинули, точ-
но мешок с гравием, старика, подняли молодого Графа
Горменгаст, такого же оборванца, как они сами, и, отта-
щив его к машине, уложили в кузове этого невозможного
экипажа — среди плесневелых кож, раскисших листьев,
старых клеток, поломанных рессор, ржавья и прочей
рухляди.
Мордлюк, длинным, неторопливым, надменным шагом
последовав за ними, прошел уже половину расстояния,
отделявшего его от адской машины, когда шкура мрака
стала сползать с небес и багровый обод огромного солнца
начал, словно лезвием бритвы, прорезать себе путь сквозь
нее, и сразу же лодки, и людей в них, и бакланоносцев,
Мервин Пик [18] Горменгаст
и их тонкошеих птиц, и камыши, и илистый берег, и му-
лов, и повозки, и сети, и остроги, и саму реку исполосова-
ло и искрапило пламя.
Но Мордлюку все это было неинтересно, как, соб-
ственно, и Титусу, ибо, отворотись от зари,— так, словно
любопытного в ней было не больше, чем в старой стель-
ке,— юноша увидел в свете того, что отверг, двух прибли-
жавшихся ровно и быстро людей, в шлемах на одинако-
вых головах и с пергаментными свитками в руках.
Мордлюк приподнял брови, отчего хмуроватый лоб
его пошел складками, уподобясь мятым кожам в кузове
машины. Уставясь на нее и словно прикидывая, далеко ли
еще ему топать, он продолжал идти к машине, чуть при-
метно ускорив шаг.
Двое подходивших, казалось, не шли, но скользили,
так плавно было их приближение, и те рыбаки, что еще
остались на булыжном берегу, расступались, завидев их,
ибо эти двое подвигались прямиком туда, где лежал
Титус.
ОДИНОЧЕСТВО [ 19] ТИТУСА
Как сумели они узнать, что он вообще находится в ку-
зове, понять затруднительно; но они это знали, и в шле-
мах, сверкавших под лучами зари, стремились к нему
с жутковатой неспешностью.
Глава девятая
Вот тогда-то Титус встряхнулся, отнял от лица ладони
и не увидел ничего, кроме румянца зари над собой да
обильной россыпи звезд.
Что было пользы в них? Титус трясся в ознобе, желу-
док криком кричал от голода. Мокрое платье липло к телу,
как морская трава. Едкий запах гниющей кожи пробивал-
ся в сознание, но тут, словно какая-то непонятная сила
надумала предложить ему для разнообразия нечто новень-
кое, Титус увидел перед собой большое лицо красноносо-
го, который в следующий же миг запрыгнул на переднее
сиденье и соскользнул с него вниз, приняв положение
без малого горизонтальное. Лежа под этим странным
углом, он принялся нажимать на разнообразные кнопки,
каждая из которых, отвечая на тычки его пальцев, добав-
ляла что-то свое к грохоту, для уха совершенно отвратно-
му. На вершине этой какофонии автомобиль пальнул вы-
хлопной трубой — да так, что в четырех милях от него
собака перевалилась, не проснувшись, с бока на бок,—
а следом дикое сооружение со вздрогом, от которого, ме-
таллически лязгнув, подскочил и опал капот, затряслось,
заревело, рвануло вперед и понеслось по кривым улоч-
кам, еще черным и влажным в ночных тенях.
Улица за улицей налетали на них, мчавших сквозь
просыпающийся город, налетали, прорезаемые похожим
на нос корабля капотом, и отваливали. Улицы, дома нес-
лись по обеим их сторонам, и Титус, вцепившийся в ста-
рый медный поручень, задыхался, ибо воздух врывался
ему в легкие, как ледяная вода.
Мервин Пик [ 20 ] Горменгаст
Только цепляться Титус и мог, убеждая себя, что стре-
мительный экипаж и в самом деле кем-то ведом, посколь-
ку никакого водителя он не видел. Казалось, машина
живет сама по себе и сама принимает решения. Что Титус
вгсдел, так это выбеленный солнцем череп крокодила,
приделанный взамен обычного талисмана к радиатору
везущим его (куда и зачем, неизвестно) незнакомцем. Хо-
лодный воздух свистел в челюстях черепа, длинное на-
вершие его озарялось встающим солнцем.
К этому времени солнце уже поднялось над горизон-
том и, пока мир пролетал мимо Титуса, поднималось все
выше, так что юноша начал усваивать характер города,
в который вода принесла его, точно сухую ветку.
Голос взревел в его ушах: «Держись, голодранец!» —
и унесся по холодному воздуху, когда машина произвела
головокружительный поворот, следом другой, и другой:
стены вздыбливались перед нею, но лишь затем, чтобы
высокая каменная лавина унесла их прочь; и наконец,
нырнув под низкую арку, развернувшись и замедлив на
развороте бег, автомобиль замер посреди обнесенного
стеною двора.
Двор был вымощен булыжником, между камнями
пышно росла трава.
Глава десятая
С трех сторон двора массивное каменное здание отсека-
ло зарю — только в одном месте косые лучи ее врывались
в высокое восточное окно и вырывались из еще более
высокого западного, завершая свой путь в лужице яркого
света на холодной шиферной крыше.
Не ведая ни об этом, ни о поразительной длине соб-
ственной тени; не ведая о том, что его желтоватая грудка
блистает в лучах зари, воробей копался клювом в рябень-
ком своем крыле. Как будто уличный мальчишка, начавши
ОДИНОЧЕСТВО [21 ] ТИТУСА
чесаться, так увлекся этим занятием, что, сам того не за-
метив, обратился в пичугу.
Тем временем Мордлюк скатился с водительского си-
денья и привязал машину, точно животное, к росшей
посреди двора шелковице.
Затем он размашистой, неторопливой, развинчен-
ной поступью добрел до темного северо-западного угла
двора и там свистнул сквозь зубы с пронзительностью па-
рового свистка. В окне над его головой появилось лицо.
Потом другое. Потом еще одно. Потом послышался пере-
стук ног по ступеням, дребезг колокольчика, а за этими
звуками — иные, более слитные и разнообразные: что-то
в них наводило на мысль о животных и птицах, о реве,
и кашле, и визге, и словно бы уханье,— но все это на рас-
стоянии, вдалеке от главного шума, от топота ног на лест-
нице, от звяканья близкого уже колокольчика.
И вот из теней, стекавших, подобно черной воде, по
стенам огромного дома, вырвалась стайка слуг, бежавших
к хозяину, уже опять вернувшемуся к машине.
Титус с перекошенным лицом сел и, глядя на огром-
ного Мордлюка, впал — бездумно, бессознательно — в сума-
сбродную ярость, ибо в самой глубине его разума забрез-
жили прежние времена, когда он, при всех ужасах, всей
суете и без конца повторяющемся идиотизме своего неза-
памятного дома, был все же Властителем Просторов.
Голод жег ему желудок, но не меньше жгла Титуса
и досада человека бездомного, непризнанного, непризна-
ваемого.
Как смеют они его не знать? Как смеет первый попав-
шийся мужлан прикасаться к нему? Везти невесть куда
на четырех разболтанных колесах? Хватать и насильно
тащить в этот двор? Склоняться над ним и разглядывать,
приподымая брови? Какое право имеет кто бы то ни
было спасать его? Он не ребенок! Он видел вещи ужас-
ные. Он сражался и убивал. Он лишился сестры и долго-
вязого Флэя, верного, как камни Горменгаста. И он дер-
жал в объятиях фею и видел, как молния испепелила ее,
Мервин Пик [22] Горменгаст
когда рушилось небо и колебалась земля. Он не ребенок...
не ребенок... отнюдь не ребенок,— и Титус, качаясь от
слабости, встал и наотмашь двинул кулаком Мордлюка
в лицо — в огромное лицо, казалось, таявшее перед ним,
чтобы затем проясниться... и расплыться опять.
Кулак потонул в поместительной лапе красноносого,
и тот махнул слугам, приказывая отнести Титуса в низкую
комнату, где стены от пола до потолка были уставлены
стеклянными ящичками, в которых тысячи изящно нако-
лотых на пробки бабочек раскрывали крылья в велича-
вом жесте распятия.
Здесь Титусу выдали чашку супа, который он, совсем
ослабев, все расплескивал и расплескивал, пока у него не
отняли ложку и маленький человечек с торчащим из уха
лыком ласково не покормил его, полулежащего, распро-
стертого в длинном плетеном кресле. Не справившись и
с половиною супа, Титус откинулся на подушки и через
миг-другой безвольно уплыл в пустыню глубокого сна.
Глава одиннадцатая
Когда он проснулся, комнату заливал свет. Одеяло укры-
вало Титуса до подбородка. На стоявшем вблизи бочонке
лежало единственное его достояние — яйцевидный кре-
мень из Башни Горменгаста.
Вошел лубяной человечек.
— Здорово, разбойник,— сказал он.— Проснулся?
Титус кивнул.
— Отроду не видел, чтобы пугало так долго спало.
— Как долго? — спросил, приподнявшись на локте,
Титус.
— Девятнадцать часов,— ответил человечек.— Вот
твой завтрак.
Он опустил на край тахты нагруженный поднос и,
поворотясь, пошел к двери, однако в ней остановился.
ОДИНОЧЕСТВО [ 23 ] ТИТУСА
— Как тебя звать, мальчик? — спросил он.
— Титус Гроан.
— Откуда ты?
— Из Гормен гаста.
— Вот так словечко. Всем словечкам словечко. «Гор-
менгаст». Ты его уж раз двадцать повторял.
— Когда? Во сне?
— Во сне. То и дело. А где это, мальчик? Где он? Этот
твой Горменгаст.
— Не знаю,— ответил Титус.
— Ага,— произнес человечек с торчащим из уха лы-
ком и, прищурясь, исподлобья оглядел Титуса.— Не зна-
ешь, стало быть? Довольно странно. Ладно, завтракай.
В животе-то, небось, пусто, как в барабане.
Титус сел и принялся за еду — и, пока ел, потянулся
к кремню, провел ладонью по знакомой поверхности. То
был единственный его якорь спасения. Камень стал для
Титуса его микрокосмом, домом.
И пока он сжимал камень — не из слабости или сенти-
ментальности, но чтобы ощутить его плотность, доказать
себе, что он существует,— отвратительный рев разодрал
двор, и открытая дверь комнаты Титуса вмиг затемни-
лась: не лубяным человечком, но куда более основатель-
но — крупом огромного мула.
Глава двенадцатая
Вытянув шею, не веря своим глазам, Титус смотрел на зад
великанской, вздыбившей щетину зверюги, немилосерд-
но хлеставшей себя хвостом по собственным же бокам.
На содрогающемся крупе то там, то тут вздувались неви-
данные, редко приводимые в действие мышцы. Животное
дралось in situ1 с кем-то находящимся по другую сторону
Не сходя с места (лат.).
Мервин Пик [24] Горменгаст
двери, пока наконец, дюйм за дюймом, не продвинулось
снова во двор, увлекши за собой немалый кусок стены.
И все это время раздавался ужасный, тошнотворный вой
ненависти; ибо что-то растравляется в нутре мула и верб-
люда, стоит лишь им унюхать друг друга, что-то, помрача-
ющее воображение их.
Вскочив па ноги, Титус подошел к двери и с благо-
говейным страхом вгляделся в противников. Он и сам
не чужд был ярости и насилия, но в этой дуэли чуялось
нечто особенно жуткое. Вот они, футах в тридцати от
него, сцепленные смертельным захватом в не имеющей
ни конца ни края борьбе.
В этом верблюде сошлись воедино все верблюды,
когда-либо топтавшие землю. Ослепший от ненависти,
которую ему самому и выдумать-то было не по силам, он
сражался со всеми мулами мира; мулами, которые с нача-
ла времен скалили зубы, завидев своего прирожденного
врага.
Какую картину являл этот мощеный двор, теплый те-
перь, вызолоченный солнцем; кровельный водосток, пере-
полненный воробьями; купающаяся в солнечных лучах
шелковица, листва которой мирно свисала, пока два зве-
ря бились под нею насмерть!
Двор уже кишел слугами, гудел от кликов и откликов,
но вскоре наступила страшная тишь, ибо все увидели, как
зубы мула сошлись на горле верблюда. Послышался хрип,
напоминающий шорох, с каким волна покидает грот,—
шарканье гальки, перестук голышей.
И все же этот укус, который прикончил бы и два де-
сятка людей, оказался лишь частностью сражения, посколь-
ку мул уже лежал, придавленный телом врага, лежал, изны-
вая от страшной боли,— челюсть его была сломана уда-
ром копыта, за коим последовал парализующий тычок
головой.
Титус, охваченный тошнотой и волнением, шагнул
во двор и сразу же увидел Мордлюка. Этот господин отда-
вал приказания со странной отрешенностью, словно и не
ОДИНОЧЕСТВО [ 25 ] ТИТУСА
ведая, что всей-то одежды на нем — шлем пожарника.
Множество слуг разворачивало старую, но еще крепкую
с виду пожарную кишку, один из концов которой был уже
привинчен к гигантскому медному гидранту. Другой буль-
кал и плевался в руках Мордлюка.
Сопло кишки было направлено на сцепленных тва-
рей, рукав ее корчился и прыгал, как угорь,— и вот длин-
ная, изогнутая струя ледяной воды рассекла двор.
Белая струя била, вонзаясь, подобно ножу, туда и
сюда, пока мул и верблюд,— так, словно пожар их ненави-
сти угас,— не ослабили объятий и не встали, пошатыва-
ясь, на ноги,— кровь струями хлестала из тел их, облако
животного жара клубилось вкруг каждого.
Тогда все взгляды обратились к Мордлюку, уже сняв-
шему шлем и прижавшему его к сердцу.
И как будто этой странности было мало, Титус увидел
затем, как Мордлюк приказал слугам выключить воду, усе-
сться прямо на мокрые камни двора и сидеть тихо — все
это посредством одного лишь выразительного пошеве-
ливания бровями. Но и это не все: следом изумленный
Титус услышал речь, с которой голый человек обратился
к дрожащим животным, над спинами коих возносился
клубами пар.
— Мои атавистические, мои несдержанные друзья,—
наждачным голосом проскрежетал Мордлюк,— я отлично
знаю, что едва вы унюхаете друг друга, как становитесь
неспокойными, бездумными и заходите... чересчур дале-
ко. Я признаю возмужалость вашей крови, слепоту вашей
прирожденной гневливости, узость вашей ярости. Но по-
слушайте меня ушами вашими и наставьте на меня глаза
ваши. Какие бы соблазны ни обуревали вас, какая бы пер-
вобытная тяга ни томила, все же... — (обращаясь к верб-
люду) — ...все же тебе нет оправданий в мире, который от
оправданий уже мутит. Не твое это дело — биться о желез-
ные прутья клетки, нет,— выламывать их, чтобы излить
раздражение на нашего мула. И не твое это дело... — (он
обратился к мулу) — ...устраивать здесь кучу-малу и так
Мервин Пик [26] Горменгаст
громко реветь в нечестивом вожделении драки. Больше
я этого не потерплю, друзья мои! Хватит с нас подобных
напастей. Что уж такого, в конце-то концов, сделали вы
для меня? Очень немногое, если не ничего. Я же — я пи-
тал вас плодами и луковицами, отшкрябывал спины ваши
кривым садовым ножом, очищал ваши клетки лопатами
с перламутровыми рукоятями, оберегал вас от плотояд-
ных животных и кривоногих орлов! О, неблагодарность!
Нераскаянность и порок! Вы посмели на глазах моих
вырваться на свободу — и приняться за старое!
О fa животных заерзали, запереступали — один на по-
дошвах размером с подушку, другой на ороговелых ко-
пытах.
— Отправляйтесь назад, по клеткам! Или, клянусь
желтым светом ваших греховных глаз, я прикажу наре-
зать вас ломтиками и засолить!
Он указал пальцем на арочный проход, через кото-
рый прорвались сюда звери,— проход, соединявший
двор, в котором они стояли, с двенадцатью квадратными
акрами, на коих животные всех мастей расхаживали по
узким логовищам своим или сидели под солнцем на длин-
ных ветвях.
Глава тринадцатая
Верблюд и мул свесили страшенные головы и побрели
к арке, сквозь которую и протолкнулись бок о бок.
Что происходило в их черепах? Возможно, оба зверя
с удовольствием размышляли о том, что после многих лет
заточения им удалось наконец выплеснуть древнюю зло-
бу и впиться зубами в шкуру врага. А может быть, удоволь-
ствие им доставляла мысль о горечи, которую они пробу-
дили в сердцах прочих животных.
Они выступили из тоннеля, или длинного арочного
прохода, с южной его стороны и сразу стали видны из
двух, по меньшей мере, десятков клеток.
ОДИНОЧЕСТВО [ 2*7 ] ТИТУСА
Солнечный свет опускался, подобный золотой кисее,
на зверинец. Прутья клеток походили на золотые жезлы,
косые лучи уплощали животных и птиц, отчего те каза-
лись вырезанными из цветного картона — или из стра-
ниц какого-то бестиария.
Каждая голова повернулась к нечестивой паре; голо-
вы шерстистые и головы голые; головы клювастые и ро-
гатые; головы чешуйчатые и украшенные плюмажами.
Все они поворотились, а поворотясь, застыли без малей-
шего шевеления.
Однако верблюд и мул ничуть не смутились. Они
глотнули свободы, узнали вкус крови и теперь с неопису-
емым высокомерием ковыляли к своим клеткам, и тол-
стые, синеватые губы их изгибались, приоткрывая мерз-
кие зубы, ноздри раздувались, а глаза желтели от гор-
дости.
Если бы ненависть способна была их убить, они, под-
вигаясь к клеткам, издохли бы сотню раз. Безмолвие зве-
рей походило на вздох, задержанный ребрами.
Но скоро оно было нарушено — яростный визг про-
нзил, подобно занозе, воздух, и мартышка — то был ее го-
лос — в припадке зависти так затрясла руками и ногами
прутья своей клетки, что железо залязгало, а визг все
длился и длился, иные голоса начинали вторить ему, отда-
ваясь по всей тюрьме, и скоро каждое животное присо-
единилось к бедламу.
Тропики вспыхнули и взорвались в престарелых
чреслах. Призрачные лианы обвисли, сочась ядом. Джун-
гли завыли, и каждому взвою отвечал другой.
Глава четырнадцатая
Следом за слугами Титус миновал арочный проход и вы-
шел под открытое небо — туда, где шум стал почти уже
непереносимым для слуха.
Мервин Пик [28] Горменгаст
Не более чем в пятидесяти футах от места, где он сто-
ял, обнаружился Мордлюк, сидевший верхом на пятнис-
том олене — создании столь же мощном и сухопаром, как
и его наездник. Одной рукой Мордлюк держал оленя за
рога, другой отдавал безмолвные распоряжения слугам,
уже начавшим под его руководством починку искорежен-
ных клеток, в которых сидели, зализывая раны и жутко-
вато ухмыляясь, два лиходея.
Мало-помалу шум стих, и Мордлюк, оборотясь, уви-
дел Титуса и властно поманил его к себе. Но Титус, уже
собравшийся поздороваться с многоумным бандитом, си-
девшим, напоминая некоего скорого на расправу бога,
верхом на олене, остался на месте, поскольку не видел
причины, по которой должен подчиняться ему, как соба-
ка свисту.
Увидев, что молодой бродяга не ответил на зов, Мор-
длюк усмехнулся и, развернув оленя, почти уж миновал
своего гостя, как если б того здесь и не было, но тут
Титус, вспомнив, что человек, приютивший его этой но-
чью, спас его от пленения, накормил и позволил выспать-
ся, поднял вверх руку, словно желая остановить оленя.
Глядя на всадника, Титус сообразил, что лица его до сих
пор, в сущности, и не видел,— ибо Титус уже отдохнул,
в глазах у него не мутилось, и голова Мордлюка оказалась
теперь в пугающем фокусе, в фокусе, который скорей
увеличивал, чем сжимал ее, крупную, с копной черных
волос, с подобным румпелю носом, с глазами сплошь
в крапинках и переливистом блеске, подобных алмазам
или дробленому стеклу, и со ртом — широким, жестким,
безгубым, подвижным почти богохульно, ибо обладатель
такого рта никаким богам нипочем молиться не станет —
подобный рот для молитв не пригоден. Голова эта была
как бы вызовом или угрозой всем добропорядочным
гражданам.
Титус собрался уже поблагодарить Мордлюка, но,
вглядевшись в его резкие черты, понял, что никакого от-
вета на благодарность не последует, и потому первым
ОДИНОЧЕСТВО [ 29 ] ТИТУСА
заговорил Мордлюк, известивший Титуса, что если тот
думает, будто он, Мордлюк, хотя бы раз в жизни пальцем
шевельнул, чтобы помочь кому-то, а уж тем более кучке
выловленного из реки тряпья, то он, Мордлюк, будет счи-
тать его, Титуса, протухшим яйцом всмятку.
Если он и помог Титусу, то единственно, чтобы раз-
влечься да скоротать время, ибо жизнь может приску-
чить без действия, каковое, в свой черед, может приску-
чить без опасности.
— А кроме того,— продолжал он, глядя поверх плеча
Титуса на далекого бабуина,— мне не нравятся полицей-
ские. Не нравятся их ноги. Не нравится исходящий от
них запашок кожи, масла и меха, камфары и крови. Я не
люблю чиновников, каковые, милый мой мальчик, суть
не что иное, как хвороголовая, хламобрюхая, смрадная
гнусь земная. Тьмою рожденная.
— Что-что? — переспросил Титус.
— Нет смысла в возведении здания,— сообщил, не об-
ращая внимания на вопрос, Мордлюк,— если не существу-
ет того, кто его развалит. Нет смысла в правиле, пока
оно не нарушено. И ничего нет в жизни, если за ней
не маячит смерть. Смерть, милый мальчик, что стоит,
опершись о самый край мироздания и ухмыляется, будто
погост.
Он оторвал взгляд от далекого бабуина и так оттянул
голову пятнистого оленя за рога, что та уставилась
в небо. Затем поглядел на Титуса:
— Не обременяй меня благодарностью, мальчик.
Я не располагаю временем для...
— Не беспокойтесь,— откликнулся Титус,— благода-
рить вас я не стану.
— Ну так иди,— сказал Мордлюк.
Кровь бросилась Титусу в лицо, глаза его вспыхнули.
— С кем, по-вашему, вы разговариваете? — прошеп-
тал он.
Мордлюк пригляделся к нему повнимательнее.
Мервин Пик [ ^О ] Горменгаст
— Ну-ну,— сказал он,— и с кем же я разговариваю? Гла-
за твои блистают, как у попрошайки — или у лорда.
— Отчего бы и нет? — ответил Титус.— Я именно лорд
и есть.
Глава пятнадцатая
Титус возвратился назад по проходу, пересек двор и по-
шел прочь из владений Мордлюка, пока не достиг паучье-
го переплетения извилистых проулков,— он шел и шел
и наконец оказался на широком каменном тракте.
Отсюда он увидел далеко внизу реку и дым, взмываю-
щий розовыми плюмажами из бесчисленных труб.
Но Титус повернулся спиной к виду и стал поднимать-
ся, и два мчавших бок о бок длинных автомобиля пронес-
лись мимо него без единого звука. Они улетели, набирая
скорость, сохраняя между собой расстояние, не большее
дюйма.
На заднем сиденье каждого замерли, вытянувшись
в струнку, по черноволосой, увешанной драгоценностя-
ми, полногрудой женщине — им некогда было любовать-
ся скользящим мимо пейзажем, ибо они с нездоровой со-
средоточенностью улыбались одна другой.
Вдали, все сильней отставая с каждым проходящим
мгновением, по самой середине дороги целеустремленно
неслась за автомобилями некрасивая черная собачонка
с лапами, слишком короткими для ее тела.
Титус поднимался все выше, деревья подступали
с обеих сторон ближе к тракту, а Титус дивился про-
исшедшей в нем перемене. Угрызения совести, в по-
следнее время заволокшие его душу темным туманом,
рассеялись, и ныне кровь юноши быстрыми толчками
разливалась по жилам, а поступь стала пружинистой.
Титус знал, что он дезертир, изменивший своему перво-
родству, «позор» Горменгаста. Он знал, что оскорбил
замок, оскорбил самые камни своего дома, оскорбил
ОДИНОЧЕСТВО [31] ТИТУСА
мать... все это он знал разумом, и все это нисколько его
не трогало.
Теперь он видел во всем только одну истину — страни-
цу назад не перелистнешь.
Он был лордом Титусом, семьдесят седьмым власти-
телем Горменгаста — но также и орудием жизни, моло-
дым ростком, искателем приключений, готовым к любви
и к ненависти, готовым помериться силой ума с чуждым
миром; готовым ко всему.
Вот что ждало его за дальними горизонтами. Вот что
было сутью всего. Новые города и новые горы; новые
реки и новые твари. Новые мужчины и женщины.
Но тут тень пала на его лицо. Почему они выглядели
такими самонадеянными — эти женщины в автомобилях
или Мордлюк с его зверинцем,— они, ничего не знающие
о Горменгасте, который был, разумеется, сердцевиной
всего?
Титус шел, поднимался, и тень его поднималась с ним
рядом по прекрасному белому камню, которым была вы-
стлана дорога, пока почти не дошел до развилки — восточное
ответвление представляло собой аллею огромных дубов,
Мервин Пик [32] Горменгаст
западное... Но здесь Титусу стало не до деревьев и не до
чего-либо иного, поскольку из теней неспешным и гроз-
ным шагом вышли на солнечный свет две высокие фигу-
ры, одинаковые во всем: шлемы на головах погружали
глаза их в глубокую тьму, тела плыли над землей.
Глава шестнадцатая
Не дожидаясь никаких распоряжений мозга, демон, си-
девший в ногах Титуса, уже понес его в глубь обступавших
тракт деревьев, и он побежал по большому лесу, схожему
с парком, и бежал, и бежал, сворачивая то вправо, то вле-
во, пока не... можно было б сказать, «не заблудился», если
бы не таково было давнее его состояние.
Впрочем, когда Титус, упавший от изнеможения на-
земь, привстал на колени и развел перед собою ветки,
то увидел тот самый тракт, с которого убежал. Только
теперь никого на нем не было, и спустя недолгое время
Титус смело вышел и встал в середине его, словно говоря:
«Делайте со мной что хотите!» Впрочем, ничего не про-
изошло, вот только нечто, принятое Титусом за старый
колючий куст, вдруг распрямилось и заковыляло к нему,
отбрасывая крабью тень на белые камни. Подойдя к Титу-
су так близко, что юноша мог бы дотянуться до него но-
гой, куст вдруг заговорил.
— Я нищий,— сообщил куст, и от мягкого шуршания
его голоса сердце Титуса подскочило до самого горла.—
Вот почему я протягиваю к тебе иссохшую руку. Видишь
ее? А? Назвал бы ты ее красивой, да еще и с этой клешней
на конце — видал какая?
Нищий смотрел на Титуса глазами в красных ободах,
поочередно то потрясая костлявым кулаком, то раскры-
вая его ладонью кверху.
Ладонь походила на дельту некой грязной, пересох-
шей реки. В самой середке ее помещалось что-то вроде
ОДИНОЧЕСТВО [33I Т И Т У С
костной мозоли или ороговевшего диска — сама его фор-
ма указывала, что через это место прошло немало монет.
— Что тебе нужно? — спросил Титус.— Денег у меня
нет. Я принял тебя за колючий куст.
— Так я тебя и исколю,— пообещал нищий.— Как сме-
ешь ты отказывать мне? Мне! Императору! Пес! Щенок!
Дворняжка! Сыпь свое золото в мою священную глотку!
«Священную глотку! Это еще что такое?» — удивился
Титус, но удивился только на миг, поскольку нищий вдруг
оказался футах в двадцати от него — замер, глядя вдоль
белого тракта и еще пуще прежнего смахивая на терно-
вый куст. Одна его ветвяная рука была согнута так, что
завершающие ее когти сложились в чашечку, уютно при-
жатую к уху.
И Титус услышал — далекое гудение быстрой маши-
ны, и через мгновение желтый, схожий с акулой автомо-
биль понесся к ним с юга.
Казалось, вздорный старый попрошайка сию минуту
попадет под колеса, ибо он, растопырив, как пугало,
руки, стоял на возвышенье дороги, но желтая акула обо-
гнула его и одновременно водитель, вернее, бывшее во-
дителем существо — за рулем виднелось лишь нечто, на-
крытое простыней,— подбросил в воздух монету.
Автомобиль исчез так же быстро, как появился, и Ти-
тус повернулся — взглянуть на получившего свое нищего.
Заметив, что за ним наблюдают, нищий злобно скосился
на Титуса и вывалил наружу язык, похожий на подерну-
тый плесенью язычок ботинка. Затем, к изумлению Титу-
са, чумазый старикашка откинул голову и, уронив сереб-
ряную монету в рот, тут же ее проглотил.
— Скажи мне, грязный старик,— спросил Титус — не-
громко, ибо его наполнило бешенство и желание разда-
вить эту тварь ногами,— зачем ты глотаешь деньги?
И Титус поднял с дороги камень.
— Щенок! — помолчав, ответил нищий.— Думаешь,
моп' расточить мое богатство? Монеты слишком велики,
пес ты этакий, чтобы выйти из меня с другой стороны.
Мервин Пик [ ^4 ] Горменгаст
Слишком малы, чтобы меня убить. И слишком тяжелы,
чтобы потеряться! Я — нищий.
— Ты карикатура человека,— сказал Титус,— и когда
ты умрешь, земле станет легче дышать.
Он уронил поднятый в гневе тяжелый камень и, не
оглядываясь, пошел по правому ответвлению тракта, и аллея
кедров единым вдохом втянула его в себя, как комара.
Глава семнадцатая
Дерево за деревом проплывали мимо в такт его шагам.
Он был счастлив в этом кедровом сумраке. Счастлив
в прохладе зеленого тоннеля. Счастлив в рискованности
этого мира. Счастлив, вспоминая детство и то, как он
продирался сквозь плющ. Счастлив, несмотря на согля-
датаев в шлемах, хоть те и пробуждали в нем темную тре-
вогу.
Он, казалось, так уже долго жил единственно изво-
ротливостью ума, что сильно отличался теперь от юно-
ши, ускакавшего из дома.
Казалось, аллея, которой шел Титус, бесконечна, но
вдруг, нежданно-негаданно последний из кедров остался
у него за спиной, словно придержанный чьей-то рукой,
и просторное небо взглянуло на Титуса сверху вниз, и он
увидел впереди первое здание.
Титус слышал о них, но не ожидал ничего, настолько
не схожего со строениями, которые знал, не говоря уж —
с архитектурой Горменгаста.
Первым привлекло его взгляд бледно-зеленое соору-
жение, чрезвычайно изящное, но по устройству своему
такое простое, что глазам Титуса не за что было зацепить-
ся на гладкой его поверхности.
Близ этого сооружения возвышался медный купол,
подобие иглу, но высотой в девяносто футов и с кониче-
ской, словно бы пауком сплетенной мачтой, сверкавшей
ОДИНОЧЕСТВО [ 35 1 ТИТУСА
под солнцем. На салинге ее пристроилась корявая воро-
на, время от времени осыпавшая купол пометом.
Титус, нахмурясь, присел на обочине. Он родился и
вырос там, где считалось, что всякое здание по природе
своей дряхло, где любое из них ветшало, разваливаясь,
и было таким всегда. Белая пыль, лениво ложившаяся
между зияющими кирпичами; червь, протачивавший
дерево. Сорная трава, вытесняющая камень; ржа и пле-
сень; осыпающаяся патина; блекнущие тени; красота
распада.
Неспособный долго сидеть на месте, ибо любопыт-
ство превозмогало в нем потребность в отдыхе, Титус
поднялся на ноги и, дивясь, что вокруг нет ни единой
души, направился к тому, что должно было лежать за
куполом,— вереница зданий изгибалась, словно заслоняя
некий огромный круг или арену. И действительно: что-то
в этом роде открылось Титусу, когда он обогнул купол
и в изумлении замер, настолько этот круг был огромным.
Огромным, как серая пустыня, мраморная поверхность
которой источала безрадостный, тусклый свет. Един-
ственное, что нарушало, если так можно выразиться,
ее пустоту,— отражения обступавших пустыню зданий.
Самые дальние — иными словами, те, что тянулись
пышной дугой с противоположного края арены,— пред-
ставлялись Титусу не большими почтовых марок, колю-
чек, ногтей, желудей или мелких кристаллов; исключе-
ние составляла великанская, возносящаяся над всеми
прочими постройка с чем-то подобным лазурному спи-
чечному коробку на верхушке.
Глава восемнадцатая
Попади Титус в мир, кишащий драконами, он вряд ли изу-
мился б сильнее, чем при виде этих фантазий из стекла
и металла,— он не раз и не два оборачивался, как будто
Мервин Пик [36] Горменгаст
существовала возможность уловить последний отблеск
оставленного им позади кривого, убогого города, однако
владения Мордлюка скрыла складка холмов, а развалины
Горменгаста затерялись в лабиринте пространства и вре-
мени.
И все же, хоть глаза Титуса сияли от волнения, по-
рожденного сделанным открытием, негодование томило
его — негодование на то, что это чужое царство способно
существовать в мире, не ведающем, похоже, о его доме,
в мире, который казался, по правде сказать, более чем
самостоятельным. Эта страна ничего никогда не слышала
ни о Фуксии, ни о ее смерти, ни о ее отце, меланхоличе-
ском графе, ни о графине, чей странный переливистый
свист привлекает к ней птиц из далеких лесов.
Были они современниками, существовали в одном
и том же времени? Эти миры, эти царства — могли оба
они быть правдой? И ни одного моста между ними?
Ни сопредельных земель? То же ли солнце сияло над обо-
ими? Одни ли и те же созвездия?
Когда на эти хрустальные здания налетает гроза, ког-
да чернеют от дождя небеса, что происходит в Горменга-
сте? Сухо ли там? И когда гром раскатывается по древне-
му дому Титуса, неужто эхо этого грома не долетает сюда?
А реки? И они тоже раздельны? И даже ни единый
проток не торит пути в другой мир?
Где пролегают долгие горизонты? Где мреют грани-
цы? О, страшное разделение! Далекое и близкое. Ночь
и день. «Да» и «нет».
ГОЛОС: Ах, Титус, неужели не можешь ты вспом-
нить?
ТИТУС: Я могу вспомнить все, кроме...
ГОЛОС: Кроме?..
ТИТУС: Кроме пути.
ГОЛОС: Пути куда?
ТИТУС: Пути домой.
ГОЛОС: Домой?
ОДИНОЧЕСТВО [ 27 ] ТИТУСА
ТИТУС: Домой. Туда, где копятся пыль и легенды.
Я потерял направление.
ГОЛОС: У тебя есть солнце и Полярная звезда.
ТИТУС: Да, но то же ли тут солнце? И те же ли звез-
ды, что в Горменгасте?
Титус поднял глаза и удивился, поняв, что никого
рядом с ним нет. Пот холодил ладони, страх затеряться,
лишиться каких-либо доказательств собственной подлин-
ности, внезапно пронзил его, точно кинжал.
Он оглядел лежащую вокруг чистую, чужую землю,
и тут что-то единым махом прорезало небо. Единствен-
ный звук, издаваемый этим чем-то, походил на тот, с ка-
ким палец скользит по аспидной доске, хоть и казалось,
будто оно пронеслось всего в волоске от Титуса.
Теперь оно уже опускалось, точно алая искра, на даль-
нем краю мраморной пустоши, там, где посверкивали са-
мые далекие дворцы. Оно казалось лишенным крыльев,
но исполненным невероятной воли и красоты, и пока
Титус вглядывался в здание, под тенью которого оно за-
легло, ему почудилось, будто он видит не одно это устрой-
ство, но целый рой.
Да так оно и было. Перед ним маячил не только це-
лый флот рыбовидных, игловидных, ножевидных, акуло-
видных, лучиновидных механизмов, но и множество на-
земных машин конструкции самой удивительной.
Глава девятнадцатая
Серый мрамор лежал перед Титусом, тысячи акров
мрамора, по краям которого теснились отражения двор-
цов.
Пересекать его на виду у всех отдаленных окон, террас
и разбитых на крышах садов значило бы предстать перед
ними гордецом, нагим и заслуживающим порицания.
Мервин Пик [ ^8 ] Гор мен га ст
Но именно это Титус и сделал, и пока он шел, какой-то
зеленый дротик сорвался с дальнего края арены и по-
несся к нему, скользя по мрамору травянистого цвета
брюшком, и через миг уже подлетел вплотную, но лишь
для того, чтобы произвести вираж, со свистом унестись
в стратосферу, и оттуда ринуться вниз, и закружить над
головою Титуса по сужающейся спирали, и, как воздуш-
ная гончая, вернуться в черный дворец.
При всем своем испуге и замешательстве, Титус рас-
хохотался — впрочем, смех его был не лишен истериче-
ской нотки.
Этот щеголеватый воздушный зверь; бескрылая лас-
точка; летающий леопард; эта рыба небесных глубин;
этот эфирный фат; железный повеса; проблеск в ночи;
скиталец черных пространств, упивающийся собствен-
ной скоростью; это богоподобное порождение повреж-
денного разума — что оно делало здесь?
Да именно то, что сделал бы всякий мелкий проныра,
сующий нос в чужие дела, всасывая сведения, как нето-
пырь всасывает кровь, аморальный, бездумный, посылае-
мый на бессмысленные задания, действующий как дей-
ствовал бы его творец, его недалекий творец,— отчего
и красота его существует сама по себе, ибо красив он
лишь по причине своего назначения, а нехватка души об-
ращает его в бессмыслицу — в бессмысленное отображе-
ние бессмысленной мысли,— и потому он несообразен,
разит несообразностью в мере настолько диковинной,
что остается только смеяться.
И Титус рассмеялся, визгливо, неудержимо (посколь-
ку был все же напуган и мало находил радости в мысли,
что некий механический мозг обнаружил его, осмотрел
и изучил), и, смеясь, перешел на бег, ибо что-то злове-
щее чуялось в воздухе, зловещее и нелепое; что-то твер-
дило ему, что задержаться на этой мраморной шири —
значит напроситься на неприятности, рисковать тем,
что тебя сочтут праздношатающимся, шпионом, безум-
цем.
ОДИНОЧЕСТВО [39] ТИТУСА
И действительно, небо уже наполнялось летатель-
ными аппаратами самых разных обличий, и людские
скопления расползались по огромной арене подобьями
пятен.
Глава двадцатая
При взгляде сверху Титус, так по-прежнему и бежавший,
должен был казаться совсем крошечным. При взгляде
сверху можно было также понять и насколько отдельно
от всего пространного мира вокруг эта арена с ее ярким
ободом прозрачных зданий, насколько она причудлива
и оригинальна, насколько не отвечает выбеленным, точ-
но кость, изрытым пещерами, голым горам, малярийным
топям и джунглям юга, выгоревшим землям, голодным
городам, просторам, окружающим их, отданным волкам
да изгоям.
Титусу оставалось покрыть всего сотню ярдов, отде-
лявших его от оливкового дворца, и те, кто мел в его вес-
тибюле полы, уже обернулись или приостановили труды
свои, чтобы вглядеться в оборванного юношу, когда бух-
нула пушка и на несколько минут наступило полное без-
молвие, ибо все разговоры прервались и двигатели всех
машин выключились.
Пушечный выстрел раздался очень вовремя — задер-
жись он хотя бы на миг, Титуса наверняка схватили бы
и отвели на допрос. Двое мужчин, замерших при этом
звуке как вкопанные, оскалили зубы и разочарованно на-
хмурились, руки их, уже поднятые в воздух, застыли.
Титус видел вокруг лица, обращенные большей час-
тью к нему. Лица злые, задумчивые, пустые, своеобыч-
ные — всякие. Совершенно ясно было, что пройти мимо
них незамеченным он ни за что бы не смог. Из заблу-
дившегося, никому не известного человека он обратился
в центр внимания. И теперь, пока люди замерли, клонясь
под всевозможными углами, пока они оцепенели, словно
Мервин Пик [ zj_O ] Горменгаст
обратясь — с их недовершенными жестами, в самый раз-
гар оживленной деятельности — в пугала,— теперь было
самое время удариться в бегство.
Он и понятия не имел, какое значение придается
здесь выстрелу из пушки. Возможно, неведение сослу-
жило ему хорошую службу, и Титус, сердце которого
гулко забилось, рванулся вперед, как олень, виляя в толпе
вправо и влево, и летел, пока не достиг самого гранди-
озного из дворцов. Он промчался по тонкой мозаичной
мостовой и вскоре ворвался в фантастический, светя-
щийся сумрак огромного зала, оставив позади обездви-
женных обычаем посвященных. Правда, полы этого зда-
ния тоже усеивало множество людей, выкатывавших гла-
за, когда Титус попадал в поле их зрения. Пушечный
выстрел не позволял им ни поворачивать вслед юноше
головы, ни даже скашиваться, но, увидев его, они сразу
же понимали, что он не из их числа и никакого права
находиться в оливковом дворце не имеет. Титус все
бежал, и тут пушка грянула снова, и он понял, что весь
этот мир кинулся ловить его — воздух наполнился крика-
ми, и внезапно из-за угла длинного стеклянного коридора
вывернулась четверка мужчин: отражения их в лощеном
полу были столь же подробны и живы, как сами муж-
чины.
— Вон он улепетывает,— крикнул один,— вон он, обо-
рванец!
Но когда четверка достигла места, в котором на миг
замер Титус, он уже и вправду улепетнул — им же оста-
лось только таращиться на закрывшиеся двери лифтовой
шахты.
Титус, которому некуда было податься, бросился
к огромному, ровно урчавшему, утыканному топазами
лифту, толком не зная, что это такое. Элегантная пасть
лифта оказалась разинутой в ожидании Титуса, и это ста-
ло для юноши спасением. Он заскочил внутрь, и дверцы
лифта сомкнулись, быстро и гладко, словно скользя по
маслу.
ОДИНОЧЕСТВО [41 ] ТИТУСА
Изнутри лифт смахивал на подводный грот, залитый
приглушенным светом. Казалось, некая сладострастная
дымка висит в нем. Но Титусу было не до созерца-
ния. Ему надлежало спасаться. И тут он увидел колеб-
лющиеся в этом подводном мире ряды кнопок слоновой
кости, с вырезанными на каждой цветком, лицом или
черепом.
За дверью бухали бегущие ноги, гремели сердитые
голоса — Титус принялся без разбора нажимать кнопки,
и лифт, набирая скорость, полетел, точно стальной
вихрь, вверх, пронизывая этаж за этажом, и скоро двери
сами собой отворились.
Как же здесь было прохладно и тихо! Никакой мебе-
ли, только одинокая пальма, растущая прямо из пола.
Маленький красный попугай сидел, роясь в перьях, на
одной из ее верхних ветвей. Завидев Титуса, он склонил
голову набок и стал с великой быстротой повторять:
«Чертова гурия мне так и говорила!» Прежде чем птица
снова занялась перьями, эта фраза прозвучала не менее
дюжины раз.
Из этой прохладной верхней залы выходило четыре
двери. Три — в коридоры, а последняя, когда Титус от-
крыл ее, впустила внутрь небо. Перед Титусом, чуть ниже
него, раскинулась крыша.
Глава двадцать первая
За весь сжигаемый солнцем вечер никто его так и не на-
шел, а когда наступили сумерки и теней больше не стало,
он смог, прокрадываясь то туда, то сюда по обширной
стеклянной кровле, наблюдать за происходившим в ком-
натах под ним.
По большей части, стекло оказывалось слишком тол-
стым, и Титусу удавалось разглядеть всего лишь размы-
тые красочные очертания и тени, однако в конце концов
Мервин Пик [ ф2 ] Горменгаст
он наткнулся на открытый световой люк и смог бес-
препятственно наблюдать сцену великого разнообразия
и блеска.
Сказать, что прием был в самом разгаре, означало бы
описать происходящее весьма посредственно и скупо.
В длинной гостиной или салоне, футах в двенадцати-пят-
надцати под Титусом, все так и кипело. Жизнь, что назы-
вается, била ключом.
Музыка вырывалась из длинной комнаты и кружила
над люком, а Титус лежал ничком на теплой стеклян-
ной крыше и, тараща глаза, терялся в догадках. Севшее
солнце оставило после себя тускловато краснеющий
увесистый воздух. Звезды с каждым мгновением разго-
рались все неистовее, но тут музыка внезапно умолкла,
завершившись вереницею нот, похожих на красочные
пузырьки, и на смену ей сразу пришло стоязыкое лопота-
ние.
Целый лес сверкающих свечей, посверк бокалов и
зеркал, вспыхивающие в полированном дереве и серебре
отражения света — все это заставило Титуса полупри-
крыть глаза. Люди внизу стояли так близко к нему, что
кашляни он — и, несмотря на стоящий в комнате шум, две
дюжины глаз мгновенно поднялись бы к люку и уткнулись
в него. Ничего даже отдаленно похожего он никогда
не видел: на первый взгляд, эта картина столько же сма-
хивала на сборище птиц, зверей и цветов, сколько и на
скопление людей.
Здесь было все. Люди-жирафы и люди-гиппопотамы.
Женщины-змеи и женщины-цапли. Дубы и осины, черто-
полохи и папоротники, жуки и бабочки, крокодилы и
попугаи, тигры и агнцы, стервятники с жемчугами на
шеях и бизоны во фраках.
Но то было лишь мимолетное впечатление, и когда
Титус, вдохнув всей грудью, снова заглянул вниз, пелена
искажений, чрезмерностей словно рассыпалась, соскольз-
нула с моря голов, и перед ним вновь оказались предста-
вители его собственного вида.
ОДИНОЧЕСТВО [ 43 ] ТИТУСА
Титус чувствовал тепло, поднимавшееся из длинной,
сверкающей комнаты, такой близкой — и все же далекой,
как радуга. Жаркий воздух, возносясь, нес с собой запа-
хи — десятки дорогих ароматов боролись внизу за выжи-
вание. Все и вся боролось за выживание — с помощью лег-
ких и легковерия.
Всюду виднелись головы, тела, руки и ноги — и лица\
Лица близкие, лица относительно удаленные, лица со-
всем далекие. А нерегулярные прорехи между ними были
и сами частями лиц, их половинками, четвертушками,
наклоненными под всеми мыслимыми углами.
Эта глубокая панорама двигалась — то там, то здесь
поворачивались головы, и контрапунктом головастико-
вой быстроты служило некое всеобъемлющее возбуж-
дение, поскольку на каждую голову, на каждое тело,
меняющие свое положение в пространстве, приходилась
сотня вспыхивающих глаз, сотня вздрагивающих губ,
колеблющаяся арабеска рук. В целом все напоминало
трепет листвы, когда зеленый ветерок заигрывает с топо-
лями.
Сколь ни обширен был открывшийся Титусу вид
на людское море внизу, юноша, как ни старался, все же
не смог понять, кто здесь хозяин. Предположительно,
часом-двумя раньше,— когда еще можно было вздохнуть
поглубже, не причинив неудобств чьему-то плечу или
ближайшему бюст};— пышный ливрейный лакей (ныне
притиснутый к мраморной статуе) объявлял имена гос-
тей; но это все было в прошлом. Лакей, чью голову,
к большому его смущению, заклинило между пышными
грудями статуи, больше не видел дверей, в которые вхо-
дили гости, да и набрать воздуху в грудь, чтобы их объ-
явить, тоже не мог.
Титус дивился этому зрелищу, и пока он лежал на кры-
ше — полумесяц вверху, с его холодным, зеленоватым
светом, теплое сияние приема внизу,— ему удавалось не
только разглядывать многообразных гостей, но и слу-
шать разговоры тех, кто стоял прямо под ним...
Мервин Пик [44] Горменгаст
Глава двадцать вторая
— Хвала небесам, все уже кончилось.
— Что именно?
— Моя молодость. Она тянулась слишком долго и не
позволяла мне развернуться.
— Развернуться, господин Томлейн? О чем вы?
— Она продолжалась так долго — повторил Томлейн.—
Лет тридцать. Вы знаете, о чем я. Эксперименты, экспе-
рименты, эксперименты. Теперь же...
— Ах! — выдохнул кто-то.
— Я пописывал стихи,— сказал Томлейн, человек блед-
ный. Он попробовал было положить руки на плечи собе-
седника, но слишком велика была давка.— Это помогало
скоротать время.
— Стихи,— произнес прямо за беседующими претен-
циозный голос,—должны заставлять время останавли-
ваться.
Бледный мужчина, слегка подпрыгнув от неожидан-
ности, пробормотал всего лишь: «Мои не заставляли»,—
а затем обернулся глянуть на вмешавшегося в разговор
господина.
Лицо незнакомца не выражало решительно ничего —
трудно было поверить, что он вообще открывал рот. Но
к беседе уже подключился новый голос.
— Упоминание о стихах,— сообщил этот голос, а при-
надлежал он темноволосому, мертвенно-бледному, сверх-
утонченного обличия человеку с раздувающимися нозд-
рями, сизоватой и длинной нижней челюстью и покрас-
невшими от вечного переутомления глазами,— приводит
мне на ум одну поэму.
— С чего бы это? — поинтересовался Томлейн — раз-
драженно, поскольку он как раз собирался подробно раз-
вить свою мысль.
Красноглазый на его реплику внимания не обратил.
— Поэму, о которой я вспоминаю, сочинил я сам.
ОДИНОЧЕСТВО [45] ТИТУСА
Лысый нахмурился; претенциозный раскурил сигару,
так ничего лицом и не выразив; а дама, мочки ушей кото-
рой разрывались под тяжестью двух гигантских сапфи-
ров, приоткрыла в глуповатом предвкушении рот.
Черноволосый мужчина с переутомленными глазами
сложил перед собой ладони.
— Она не удалась,— сказал он,— хотя что-то в ней
было.
Он искривил губы.
— Собственно говоря, в ней было шестьдесят четыре
строфы.
Он завел глаза.
— Да-да, очень, очень длинное, грандиозное произве-
дение — но неудавшееся. А почему?..
Он сделал паузу, однако не оттого, что ждал чьих-
либо предположений, а просто чтобы вздохнуть — глубо-
ко, задумчиво.
— Я вам скажу почему, друзья мои. Поэма не удалась,
потому что состояла она вся сплошь из стихов.
— Белых?— осведомилась дама, голова которой кло-
нилась под грузом сапфиров. Ей очень хотелось оказать-
ся хоть чем-то полезной.— Стихи были белые?
— Начиналась же она... — продолжал темноволосый,
разжав ладони и снова сжав их, правда, уже за спиной,
и одновременно поместив каблук своей левой туфли пря-
мо перед носком правой, отчего ступни его образовали
единую, неразрывную кожаную прямую.— Впрочем, не за-
бывайте, это не Поэзия — не считая, возможно, трех на-
певных строк в самом начале.
— Ну что ж, из любви к Парнасу — послушаем — раз-
драженно произнес господин Томлейн, решивший, раз
уж у него перехватили инициативу, махнуть на хорошие
манеры рукой.
— В-п-р-о-ч-е-м,— задумчиво пробормотал мужчина
с длинной сизой челюстью, похоже, считавший время и
терпение других людей такими же неисчерпаемыми пред-
метами потребления, как воздух или вода,— в-п-р-о-ч-е-м,—
Мервин Пик [ 46 ] Горменгаст
(он словно бы склонялся над этим словом, как нянька
склоняется над занемогшим ребенком),— были и такие,
кто уверял, будто вся она поет; кто восхвалял ее, как по-
эзию, чистейшую из всей, созданной нашим поколени-
ем,— «ослепительная вещь», так выразился один госпо-
дин,— но судите сами, судите сами — заранее ведь ничего
не скажешь.
— Ах,— прошептал творожный голос, и господин
с золотыми зубами повернулся к даме с сапфирами, дабы
обменяться с нею заговорщицкими взглядами людей,
присутствующих, сколь бы ни были они того недостой-
ны, при историческом событии.
— Потише, пожалуйста,— произнес поэт.— И слушай-
те внимательно.
Ишак у алтаря! Забудь о нем,
Пусть нашей страсти сеть летит, звеня,
Как семь жестянок, и в краю морском
Волной отхлынет в рощу ревеня.
Не в ту, где всюду — стон эльфийских стай,
Снующих под грибами! Это брег
Глазастых демонов, далекий край,
Который я, мой свет, искал весь век.
И там, где роща ревеня в волне
Купает образ грустный, пустим мы
Воздушных змеев страсти; пусть оне
Парят над склепом из песка и тьмы.
Ведь страсть всех слаще в роще ревеня,
Где смутный призрак плещет сквозь рассвет,
О сочный, овощистый привкус дня —
Там краски, что ни миг, меняют цвет.
Мечта, беспечно выпуская пар,
Легко в зеленом воздухе сквозит,
Воображенья медлит яркий шар,
Как медлит под водою синий кит.
ОДИНОЧЕСТВО [ 47 ] 1 И Т У С А
Неважно нам, как гений этих мест
Доводит сливу мысли, иссуша,
До чернослива мудрости — окрест
Один лишь страсти сад, моя душа.
Не плачь по Козерогу, он плывет
Сквозь атлас сердца; ты его ищи
Меж ребрами, где шквал хвостом метет,
И он летит, как камень из пращи.
Не время плакать; хватит нам с тобой
Прогулок в гранулярных берегах,
Где вал соленый увлечен игрой —
Полночный зверь с гирляндою в зубах *.
Ясно было, что поэма еще только начинается. Новиз-
на этого зрелища — человек столь утонченного обличья,
который при всем при том настолько погружен в самого
себя, ведет себя так вульгарно, так эгоистично,— увлекла
Титуса до того, что он продержался с начала декламации
дольше по крайности тридцати гостей. Дама с сапфира-
ми и господин Томлейн давно уже втихомолку улизнули,
но то и дело меняющаяся толпа еще окружала поэта,
который, декламируя стихи, становился незряч и все это
время вел себя так, словно никого больше в зале и не
было.
Титус, в чьей голове роились слова и образы, отвер-
нулся.
Глава двадцать третья
Теперь, когда поэма закончилась, а вместе с нею закон-
чился, если так позволительно выразиться, и поэт, ибо
создавалось полное впечатление, что он влачится по пя-
там чего-то большего, нежели он сам, Титус вдруг осознал
Здесь и далее стихи в переводе А. Глебовской.
Мервин Пик [ 48 ] Г о р м е н га с т
странное состояние толпы под собою, своего рода разжи-
жение и беспокойство, извилистое, сплетающее движе-
ние — и тут, внезапно, возникло одно из приливных вол-
нений, которые время от времени случаются на много-
людных приемах. Люди ничего с ним поделать не могли.
И двигались в его ритме.
Сначала у гостя или гостьи возникало ощущение, что
они утратили равновесие. Многие толкали соседей лок-
тями, расплескивали вино. Но напряжение возрастало,
и началось что-то вроде неуловимого стихийного переме-
щения людских потоков. Отовсюду слышались извине-
ния. Стоявших у стен помяли, и довольно крепко, те же,
кто застрял в середине залы, прислонялись друг к дружке
под разного рода как будто бы свидетельствующими об
интимной дружбе углами. Некая бессмысленная, неуправ-
ляемая волна пошла кругами по комнате, вынуждая каж-
дого делать крохотные, идиотические шажки. Люди,
только что разговорившиеся, через несколько секунд
обнаруживали, что собеседников их, увлеченных подвод-
ными токами и встречными водокрутиками, простыл
и след.
А между тем гости всё прибывали. Они входили в две-
ри, и надушенный воздух окатывал их, и, поколебавшись
в нем на манер привидений, гости на миг возносились на
его змеевидных парах и погружались в медленный, но
неодолимый его водоворот.
Титус, который не мог, конечно, предвидеть того,
что вот-вот должно было случиться, сумел наконец зад-
ним числом уяснить поведение двух пожилых бонвива-
нов, которых видел за несколько минут до того сидевши-
ми у стола с закусками.
Давно уж привыкшие к превратностям пышных при-
емов, они опустили бокалы на стол и, отклонясь назад,
отдались, так сказать, на волю потока, и теперь видно
было, как их, беседующих, склоняясь один к другому под
невероятным углом, больше уже не касающихся ногами
пола, обносит вкруг залы.
ОДИНОЧЕСТВО [ 49 ] Г И Т У С А
Когда восстановилось хотя бы подобие равновесия,
время уже близилось к полуночи, и почти все внизу под-
дергивали манжеты, разглаживали платья, поправляли
чепцы, парики и галстуки, изучали в зеркальцах губы и
брови — в общем, выясняли, что сумели спасти.
Глава двадцать четвертая
Итак, благодаря капризу случая, прямо под Титусом очу-
тилась еще одна компания. Кто-то из гостей уже обесси-
лел, кто-то сбежал. Но еще оставались меж ними и люди
громогласные, и люди немногословные.
Эта именно компания не включала в себя ни тех,
ни других, что шло лишь на пользу ведомой ею блестя-
щей беседе. Люди в ней подобрались всё высокие, но
даже не сознающие, что вследствие роста и худощавости
каждого они образуют рощицу — человеческую рощицу.
Они обернулись, вся группа, вся роща гостей, оберну-
лись, когда новый гость, бочком подвигавшийся дюйм
за дюймом, присоединился к ним. Вот он был низкоросл,
дороден, зауряден и совершенно неуместен в этой высо-
кой роще, ибо походил в ней на дерево с обрезанной
верхушкой.
Одна из дам, худая, тонкая, как хлыст, вся в черном,
с волосами черными, как ее платье, и глазами черными,
как ее волосы, повернулась к новому гостю.
— Присоединяйтесь к нам,— сказала она.— Поговори-
те с нами. Нам необходим ваш уравновешенный ум. Мы
столь прискорбно эмоциональны. Такие младенцы.
— Ну, я бы вряд ли...
— Заткнись, Леонард. Ты и так уж достаточно нагово-
рил,— сказала своему четвертому мужу худая, оленеглазая
госпожа Дёрн.— Это господин Лкрлист, или я совсем уж
ничего не понимаю. К нам, дорогой господин Акрлист.
Вот... так... вот... так...
Мервин Пик [ ] Г о р м е н г а с т
Маловыразительный господин Акрлист выпятил че-
люсть — зрелище, достойное удивления, поскольку подбо-
родок его, даже не будучи налуженным, производил впе-
чатление стенобитного орудия, чего-то, способного про-
ткнуть человека насквозь,— оружия, в сущности говоря.
— Дорогая госпожа Дёрн,— сказал он,— вы всегда так
необъяснимо добры.
Изможденный господин Дёрн пытался подманить ла-
кея, но тут вдруг присел, опустив ухо к самому рту Акрлис-
та. Присаживаясь, он господину Акрлисту в лицо не смот-
рел, однако теперь выворотил глаза до последней край-
ности, вглядываясь в его профиль.
— Я несколько глуховат,— сообщил он.— Не могли бы
вы повторить? Вы сказали «необъяснимо добры»? Как
забавно.
— Не будь занудой,— сказала госпожа Дёрн.
Господин Дёрн распрямился в обычный свой рост,
который производил бы впечатление еще более внуши-
тельное, если бы не обвислые плечи.
— Милая леди,— сказал он,— если я и зануда, то кто
меня таким сделал?
— И кто же, дорогой?
— Это история длинная...
— Тогда мы опустим ее, хорошо?
Она стала медленно поворачиваться, скручиваясь
в пояснице, пока ее маленькие конические грудки, похо-
дившие во всех отношениях на сладчайшую угрозу, не ока-
зались нацеленными на господина Пустельгана. Госпо-
дин Дёрн, видевший этот маневр сотни раз, страшенным
образом зевнул.
— Расскажите мне,— промолвила, направив на госпо-
дина Пустельгана этот залп неприкрытой эротичности,
госпожа Дёрн,— расскажите мне, дорогой господин Акр-
лист, все о себе.
Господин Акрлист, которому ничуть не понравилось,
что госпожа Дёрн обратилась к нему в столь бесцеремон-
ной манере, повернулся к ее мужу:
ОДИНОЧЕСТВО [51 1 ТИТУСА
— Ваша супруга весьма оригинальна. Большая ред-
кость. Это наводит на определенные мысли. Она говорит
со мною затылком, глядя при этом на господина Пустель-
гана.
— Но так тому и следует быть! — воскликнул госпо-
дин Пустельган, глаза которого светились от возбужде-
ния.— Ибо жизнь обязана быть многоразличной, несооб-
разной, отталкивающей и электризующей. Жизнь обяза-
на быть безжалостной и полной любви, в чем легко
убедиться, очутившись в зубах ягуара.
— Мне нравится ваша манера выражаться, молодой
человек,— сообщил Дёрн,— жаль только, что я решитель-
но не понимаю, о чем вы толкуете.
— Что это вы там бормочете? — осведомился высо-
ченный Прут, сгибая руку так, что она обрела сходство
с древесной веткой, и прикладывая к уху пучок коротких
сучьев.
— Вы божественны,— прошептал госпоже Дёрн Пус-
тел ьган.
— Дорогой, по-моему, я к вам обращалась,— через
плечо сказала госпожа Дёрн господину Акрлисту.
— Ваша жена вновь обратилась ко мне,— известил
Акрлист господина Дёрна.— Послушаем же, что она име-
ет сказать.
— Как-то вы странно говорите о моей жене,— сказал
Дёрн.— Она вас раздражает?
— Раздражала бы, если б я жил с ней,— ответил Акр-
лист.— А вас нет?
— О, дорогой мой друг, как вы наивны! Я ведь женат
на ней и потому редко ее вижу. Какой смысл вступать
в брак, если потом вечно натыкаешься на жену? С рав-
ным успехом можно и не вступать. О нет, друг мой, она
делает что хочет. То, что оба мы оказались сегодня
здесь,— просто совпадение. Понимаете? И нам это нра-
вится — похоже на возврат первой любви, но без боли
сердечной — да, собственно, и без сердца. Любовь хлад-
ная есть разлюбезнейшая разновидность любви. Такая
Мервин Пик [ $2 ] Горменгаст
чистая, такая бодрящая, такая пустая. Короче, такая
цивилизованная.
— Вы словно явились сюда из преданий,— сказал 11ус -
тельган, но голосом настолько придушенным страстью,
что госпожа Дёрн даже не поняла, что это он ей.
— В этой жаре я чувствую себя вареной репой,— ска-
зал господин Прут.
— А как по-вашему, ужасный вы человек, чувствую
себя я? — воскликнула, вглядываясь в приближающегося
к компании нового гостя, госпожа Дёрн — воскликнула
голосом настолько пронзительным, что он едва не сгубил
впечатление, создаваемое ее красотой.—Я так хорошо
выглядела в последнее время, даже мой муж подтверждал
это, а вы ведь знаете, каковы они, мужья.
— Каковы они, я представления не имею,— отозвался
только что появившийся пообок от нее, похожий на лиса
мужчина,— но вы мне, конечно, скажете. И каковы же
они? Я знаю только, какими они становятся... и знаю, воз-
можно... что их до этого доводит.
— О, какой вы умный. Даже противно. Но вы должны
сказать мне всю правду. Как я вам, дорогой?
Лисообразный мужчина (узкогрудый, с рыжеватыми
волосиками за ушами, очень острым носом и умом слиш-
ком большим, чтобы им можно было с удобством распо-
ряжаться) ответил:
— Вам, дорогая моя госпожа Дёрн, необходимо что-
нибудь сладенькое. Сахар, плохая музыка —для начала
сойдет и это.
Черноглазая дама — губы чуть приоткрыты, зубы
поблескивают, как жемчуга, глаза, полные живого во-
одушевления, не отрываются от лисьего лица перед
нею — стиснула нежные ладони у своей клиновидной
груди.
— Вы совершенно правы! О, как вы правы! — безды-
ханно произнесла она.— Абсолютно и сверхъестественно
правы, блестящий, блестящий вы человечек,— что-нибудь
сладенькое, вот что мне требуется).
ОДИНОЧЕСТВО [53] ТИТУСА
Между тем господин Акрлист посторонился, уступая
место облаченному в львиную шкуру длиннолицему гос-
подину. Голову и плечи его покрывала черная грива.
— Несколько жарковато здесь, не правда ли? — сказал
молодой Пустельган.
— Помираю,— ответил ему мужчина в шкуре.
— Тогда зачем же? — спросила госпожа Дёрн.
— Я думал, будет костюмированный бал,— ответил
ошкуренный,— впрочем, жаловаться грех. Все здесь
очень добры ко мне.
— Что не мешает вам излучать тепло,— заметил гос-
подин Акрлист.— Почему бы вам ее просто не снять?
— У меня под ней нет ничего,— ответила львиная
шкура.
— Какая прелесть,— вскричала госпожа Дёрн,— я вся
трепещу от восторга. Кто вы?
— Но, дорогая моя,— ответил лев, уставясь на госпожу
Дёрн,— не могли же вы...
— Что, о Царь Зверей?
— Неужели вы меня не помните?
— Ваш нос навевает мне смутные воспоминания,—
подтвердила госпожа Дёрн.
Господин Прут выставил голову из облака дыма.
И принялся ее поворачивать, пока она не оказалась щека
к щеке с головой господина Пустельгана.
— Что она говорит? — спросил Прут.
— Она стоит миллиона,— сказал Пустельган.— Жи-
вая, сладкая, ах, что за дивная игрушка.
— Игрушка? — заинтересовался господин Прут.— Это
как же?
— Вы не поймете,— ответил Пустельган.
Лев почесался — нс без определенного шарма. После
чего обратился к госпоже Дёрн:
— Значит, мой нос навевает вам воспоминания —
и только? Вы забыли меня? Меня! Вашего бывшего
Гарри?
— Гарри? Как... моего?..
Мервин Пик [ ^4 1 Горменгаст
— Да, вашего Второго. Давненько это было. Помни-
те, мы поженились на Тайсон-стрит?
— Ни дня друг без друга! — воскликнула госпожа
Дёрн.— Вот какими мы были. Но снимите же вашу дрян-
ную гриву, дайте мне вас разглядеть. Где вы пропадали все
эти годы?
— В пустыне,— ответил лев, встряхивая гривой и за-
брасывая ее за плечо.
— В какой именно, дорогой? Нравственной? Духов-
ной? Ах, расскажите же нам о ней все! — Госпожа Дёрн
выпятила груди и притиснула к бокам сжатые кулачки —
поза, которую она считала призывной. И не без основа-
ний,— молодой Пустельган тут же отшагнул влево, чтобы
оказаться прямо за ее спиной.
— По-моему, вы сказали «в пустыне»,— произнес он.—
Расскажите, насколько она пуста? Или она не пуста? Мы
все так зависим от слов. И не согласитесь ли вы, сударь,
с тем, что воспринимаемое как пустыня одним челове-
ком может представляться другому полем пшеницы,
оживляемым ручейками и кустиками?
— Какими именно кустиками? — спросил длиннющий
господин Прут.
— Так ли уж это важно? — откликнулся Пустельган.
— Все важно,— заявил господин Прут.— Решительно
все. Ибо является частью картины. Мир портят именно
люди, полагающие, будто одно важно, а другое нет. Все
важно в равной степени. У колеса не должно быть конца.
Или возьмем звезды. Они выглядят маленькими. Но разве
они малы? Нет. Они велики. Некоторые даже очень.
Да что там, я помню...
— Господин Пустельган,— сказала госпожа Дёрн.
— Да, моя дорогая?
— У вас отвратительные привычки, любезнейший.
— Ради всего святого, о чем вы? Скажите мне, чтобы
я смог избавиться от них.
— Вы слишком близко стоите ко мне, моя лапочка.
Слишком, слишком близко. Знаете, у каждого из нас есть
ОДИНОЧЕСТВО [55] ТИТУСА
личное пространство. Что-то вроде частного пляжа или
права на рыбную ловлю. Не посягайте на него, дорогой.
Осадите немного назад. Вы поняли, о чем я, не так ли?
Неприкосновенность, она так важна.
Молодой Пустельган, покраснев как рак, отступил от
госпожи Дёрн, а та, повернув к нему голову, в знак проще-
ния включила на лице своем свет — так, во всяком случае,
показалось Пустельгану,— свет, воспламенивший воздух
вкруг них похожей на извержение вулкана улыбкой. В ре-
зультате ослепленного Пустельгана вновь притянуло к ней,
и он замер, несколько сбоку, купаясь в ее красоте.
— Вот так нам будет уютно,— прошептала она.
Пустельган кивал и дрожал от волнения, пока госпо-
дин Дёрн, протиснувшись сквозь стену гостей, не насту-
пил ему, да еще и с размаху, на ногу. Охнув от боли, моло-
дой Пустельган повернулся за сочувствием к стоявшей
рядом бесподобной особе, но обнаружил, что сияющая
улыбка ее обращена уже к мужу — на него она и была
направлена несколько мгновений, а затем эта дама оборо-
тилась к обоим мужчинам спиной и отключила ток.
Теперь она оглядывала зал с выражением, утратившим
всякую живость.
— С другой стороны,— говорил высокий господин
Прут человеку в львиной шкуре,— что-то в вопросе этого
юноши есть. Та же ваша пустыня. Вы не расскажете нам
о ней подробнее?
— О да! О да! — зазвенел голос безжалостно вцепив-
шейся в львиную шкуру госпожи Дёрн.
— Когда я сказал «пустыня»,— ответил лев,— я подра-
зумевал лишь мое сердце. Вам лучше порасспросить гос-
подина Акрлиста. Вот его Бросовые Земли — это пустыня
так пустыня.
— Да, эти уж мне Бросовые Земли,— произнес, выпя-
чивая подбородок, господин Акрлист.— Все утыканы же-
лезистыми горами. Населены термитами, шакалами и —
на северо-западе — анахоретами.
— Но что вы там делали? — спросил господин Прут.
Мервин Пик [ ^6 ] Го имен гаст
— Следил за одним подозрительным человеком.
Юношей, в наших местах неизвестным. Его неясные
очертания влачились предо мною в песчаной буре. По
временам я совсем терял его из виду. По временам обна-
руживал, что иду с ним почти бок о бок, и мне приходи-
лось слегка отставать. Иногда я слышал, как он поет — бе-
зумные, дикие, бессвязные песни. А иногда он выкрики-
вал, словно в бреду, что-то вроде «Фуксия», «Флэй»,
другие имена. Порою же он вскрикивал: «Мама!», а од-
нажды упал на колени и зарыдал: «Горменгаст, Гормен-
гаст, вернись ко мне снова!»... Я не имел приказа аресто-
вать его — только следовать за ним, поскольку начальство
известило меня, что документы его не в порядке — если
они вообще существуют... Однако на второй вечер под-
нялась особенно страшная буря, пыль ослепила меня,
и я потерял его в облаке красного песка. И больше уже
не нашел, так и не смог.
— Дорогой.
— Что такое?
— Посмотри на Гамлеса.
— Зачем?
— Его блестящая лысина отражает пару свечей.
— С моего места их не видать.
— Нет?
— Нет. Однако взгляни — слева от центра виднеется
крошечное изображение, я бы даже сказал, лицо юно-
ши,— если б не то обстоятельство, что лица навряд ли ра-
стут на потолках.
— Мечты. Мы вечно возвращаемся к своим мечтам.
— Однако серебряный хлыстик РК 2053722220 — лун-
ные циклы, рождение новой...
— Да, да, все это я знаю.
— А любви так и нет, и близко не видно.
— Небо задыхалось от самолетов. Некоторые из них,
даже беспилотные, кровоточили.
— А, господин Кудель, ну как ваш сын?
— Помер в прошлую среду.
ОДИНОЧЕСТВО [57] ТИТУСА
— О, простите, мне очень жаль.
— Правда? А мне — нет. Никогда его не любил. Но за-
метьте — великолепный пловец. Был капитаном школь-
ной команды.
— Ужасная жара.
— Ах, леди Куросбор, позвольте представить вам гер-
цога Куросбора. Впрочем, вы, возможно, уже встреча-
лись?
— Неоднократно. А где сэндвичи с огурцом?
— Позвольте...
— О, прошу прощения. Принял вашу ногу за черепа-
ху. Что тут происходит?
— Нет, право же, мне это не нравится.
— Искусство должно быть безыскусным, а не бессер-
дечным.
— Красота — устарелое слово.
— Вы напрашиваетесь на вопрос, профессор Скрап.
— Ни на что я не напрашиваюсь. Даже на ваше про-
щение. Даже на ваше несогласие. Я не соглашаюсь с вами
без всяких просьб, я скорее обратился бы с просьбой
к дряхлому, костлявому, подслеповатому лизоблюду, под-
пирающему колонну, нежели к вам, сударь.
— Тогда получите... и вот еще,— забормотал оскорб-
ленный собеседник, отдирая от сюртука своего визави
пуговицу за пуговицей.
— А недурственно веселимся,— произнес визави,
привставая на цыпочки и целуя своего друга в подборо-
док.— Без перебранок приемы были бы невыносимо скуч-
ны, так что не отходите от меня далеко, Гарольд. Меня
от вас так тошнит. Это еще что?
— Всего-навсего Струпмрамор щебечет по-птичьи.
— Да, но...
— И всегда почему-то...
— О нет... нет... мне все равно нравится.
— Вот так молодой человек и скрылся от меня, даже
не зная о том,— говорил Акрлист — И если судить по тяготам,
Мервин Пик [ £>8 ] Горменгаст
которые выпали ему, он непременно должен быть где-то
в городе... потому что — где же еще? Не угнал ли он само-
лет? Не улетел ли в ...?
Глава двадцать пятая
Но тут пробило полночь, и несколько мгновений по каж-
дой ноге, забредшей на прием леди Конц-Клык, всполза-
ла густая гусиная кожа, взбегая по бедрам, накапливая
свои мерзкие силы у основания каждого спинного хреб-
та, рассылая ужасных своих верховых по поясничным
ландшафтам. А там и вверх по спине, завиваясь смерто-
носным плющом и наконец растекаясь веером от шеи,
драпируя ледяным муслином груди и животы. Полночь.
Последний холодный удар еще отзывался эхом, когда
в одиночестве стеклянной крыши Титус, разминая затек-
шую руку, перенес весь свой вес на локоть и, неожиданно
продавив световой люк и не успев отпрянуть, полетел
в дожде осколков вниз.
Глава двадцать шестая
По счастью, никого всерьез не поранило. Титус получил
несколько порезов, но то были просто царапины, что же
до самого падения, то тут юноше сильно повезло, по-
скольку прямо под ним оказалась женщина с широкими,
покатыми плечами, с грудями, подобными снежным
шарам.
Повалившись на пол, они с минуту пролежали бок
о бок на толстом ковре. Вокруг посверкивали осколки
стекла, однако лежащая близ Титуса Юнона испытыва-
ла — как и все, кого поразило внезапное появление юно-
ши в воздухе, а после и на полу,— не боль, а потрясение.
ОДИНОЧЕСТВО [59] ТИТУСА
Ибо почти библейское пришествие молодого челове-
ка в отрепьях содержало в себе нечто, поразительное не
в одном только смысле.
Титус поднял прижатое к голому плечу лицо, встал,
пошатываясь, и увидел, что дама на полу не сводит с него
глаз. Даже лежащая, она казалась грандиозной. Велича-
вость ее нисколько не пострадала. Когда Титус, накло-
нясь, протянул ей руку, чтобы помочь подняться, она
лишь коснулась кончиков его пальцев и мгновенно, без
видимого усилия, вскочила на ноги, очень, кстати, краси-
вые. Между крохотными ступнями и благородной голо-
вой римлянки растекался, словно между двух полюсов,
золотистый простор пряных ароматов.
Кто-то склонился к юноше. Это был Лис.
— Кто ты, черт побери, такой? — спросил он.
— Какая разница,— ответила Юнона.— Отойдите от
нас. У него кровь идет... Неужели этого мало?
И с совершенно неописуемым elan1 она отодрала от
своего платья полосу ткани и стала обматывать ею крово-
точащую руку Титуса.
— Вы очень добры,— сказал Титус.
Юнона мягко покачала головой, легкая улыбка при-
подняла уголки ее щедрого рта.
— Я вас, наверное, испугал,— продолжал Титус.
— Знакомство было стремительным,— отозвалась
Юнона. Она изогнула бровь. Бровь поднялась, точно
вороново крыло.
Глава двадцать седьмая
— Нет, вы слышали, что он сказал? — прорычал озлоблен-
ный голос.— «Я вас, наверное, испугал». Да ты, щенок без-
родный, мог убить эту даму!
1 Стремительность, порыв (фр.).
Мервин Пик [ 6о ] Горменгаст
Поднялось сердитое гудение голосов, десятки лиц
обратились к разбитому люку. Лица же тех, кто стоял бли-
же к Титусу,— лица, которые несколько мгновений назад
выражали поверхностное дружелюбие, стали приобре-
тать выражение совсем противоположное.
— Кто из вас,— осведомился побелевший Титус,— кто
из вас назвал меня безродным щенком?
Ладонь его стиснула в кармане драных штанов
осколок кремня, выбитого из высокой башни Гормен-
гаста.
— Кто это был? — крикнул Титус, ибо гнев внезапно
вскипел в нем, и, рванувшись вперед, юноша схватил
ближайшего соседа за горло. Но тут же кто-то отбросил
его назад, к Юноне, и Титус увидел перед собою спину
здоровенного сухопарого человека с обезьянкой на пле-
че. Человек этот, сложение коего могло принадлежать
только Мордлюку, медленно-медленно обходил теперь
полукруг рассерженных лиц, улыбаясь при этом улыбкой,
в которую никакая любовь и не заглядывала. Широкой
такой улыбкой. Безгубой. Состоящей из одних только
анатомических признаков.
Мордлюк простер вперед огромную руку: та повисела
немного в пространстве, сгребла человека, оскорбивше-
го Титуса, вытащила его из толпы и, подняв в горячий,
струистый воздух, подтянула поближе к плечу, с которого
горемыку поприветствовала обезьянка, поцеловав его
в затылок, отчего несчастный лишился чувств и, посколь-
ку обезьянка уже утратила к нему интерес, замертво
сполз на ковер.
Мордлюк повернулся к замершим, разинув рты, гос-
тям и прошептал:
— Дети малые. Выслушайте Оракула. Потому что
Оракул вас любит — Туг он извлек из кармана зловещего
вида складной ножик, открыл его и принялся править
лезвие о подушечку своего большого пальца.
— Он вами недоволен. Не потому, что вы сделали что-
то дурное, но потому, что Душа ваша смердит — коллек-
ОДИНОЧЕСТВО [61 ] ТИТУС А
тивная ваша Душа — тот крохотный сухой экскрементик,
который от нее еще уцелел. Разве не так? Детки?
Обезьянка начала чесаться — упоенно, неторопли-
во,— и веки ее затрепетали.
— Так вы, стало быть, грозили ему, не так ли? — по-
интересовался Мордлюк.— Вы, с вашими маленькими,
чумными умишками, грозили ему, производя непри-
ятный шум. И вы, дамы, с накладными бюстами вашими
и невежественными языками. Вы тоже угрожали
ему?
Послышалось шарканье множества ног, кашель —
каждый, кто мог, не привлекая к себе внимания, отсту-
пить подальше в толпу, именно так и сделал.
— Малые дети,— продолжал Мордлюк, водя по паль-
цу лезвием взад-вперед,— подберите с пола вашего собра-
та, и пусть он научит вас держаться подальше от этого
ничтожного юноши.
— Не такой уж он и ничтожный,— сказал Акрлист.—
Это именно тот, кого я выслеживал. Он перешел пустын-
ные земли. У него нет паспорта. Он в розыске. Подойди-
те ко мне, молодой человек.
В комнате наступила полная тишь.
— Какие глупости,— произнес наконец глубокий го-
лос, голос Юноны.— Он мой друг. Что до пустыни,— свя-
тые небеса,— вас ввели в заблуждение его лохмотья. Это
всего лишь маскарадный костюм.
— Отойдите в сторонку, мадам. У меня есть приказ
арестовать его — как бродягу, чужеземца и лицо подозри-
тельное.
И он шагнул вперед, Акрлист то есть, выступил из
толпы гостей, направляясь к безмолвным Титусу, Юноне,
Мордлюку и обезьянке.
— Прекраснейший из полицейских,— промолвил Морд-
люк,— вы преступаете рамки ваших полномочий. У нас
тут прием — вернее, был прием,— а вы обращаете его
в нечто отталкивающее.
Мордлюк пошевелил плечами и закрыл глаза.
Мервин Пик [ 62 ] Го р мен гас т
— Случается ли вам когда-либо забыть о преступлени-
ях? Когда-нибудь походит ваше восприятие мира на дет-
ское впечатление от хрустального шара — многоцвет-
ного, яркого? Или вы никогда не любили наш смехо-
творный мир? Со всем его злом и добром? С ворами
и ангелами? Со всем, что в нем есть? Трепещущий, мой
дорогой полицейский, в вашей руке? Сознавая, что все
это суть явления неизбежные, что без темной стороны
жизни мир был бы неполноценен? Давайте же посмот-
рим, как вы к нему относитесь. Паспорта, визы, удостове-
рения личности — неужели они имеют для вашей служи-
вой души значение настолько большое, что вам совер-
шенно необходимо обратить этот прием в зловонный
скандал? Откройте врата вашего разума, дорогой поли-
цейский, и впустите в него этого маленького шкета.
— Он мой друг,— повторила Юнона, голосом глубо-
ким, точно подводный грот, и сочным, как морские дон-
ные травы.— На нем маскарадный костюм. К вам он ника-
кого отношения не имеет. Что вы там говорили? «Пере-
шел пустынные земли»? Ха-ха-ха-ха! — И Юнона, приняв
подсказку Мордлюка, шагнула вперед и на миг заслонила
Титуса от Акрлиста — и тут же увидела слева двоих в шле-
мах, возвышавшихся над головами толпы, мужчин, кото-
рые скорее плыли над полом, чем шли. Для Юноны они
были ничего не значащими гостями, но Мордлюк, зави-
дев их, ухватил Титуса чуть выше локтя и рванулся к две-
ри, оставляя за собою в толпе канал, подобный тому, что
оставляет на поле пшеницы отряд скаутов, марширую-
щих за своим вожатым.
Инспектор Акрлист пытался, сколько мог, последо-
вать за ними, но, куда бы он ни поворачивался, в каком
бы направлении ни делал несколько шагов, путь ему пре-
граждала Юнона, дама столь щедрых и благородных про-
порций, что оттолкнуть ее в сторону и на ум бы никому
не пришло.
— Прошу пропустить,— объявил Инспектор.— Я обя-
зан незамедлительно последовать за ними.
Ол И Н О ЧЕС Г В О [ 6^ ] ТИТУСА
— Но ваш галстук, нельзя же разгуливать в подобном
виде. Позвольте, я его завяжу. Нет... нет... не шевелитесь.
Вот так... Вот... так...
Глава двадцать восьмая
Между тем Титус с Мордлюком бежали, наобум сворачи-
вая то влево, то вправо, поскольку дворец этот походил
на улей из комнат и коридоров.
Мордлюк, бежавший в нескольких футах впереди Ти-
туса, откинув назад голову и выпятив грудь, походил на
боевого коня.
Он не оглядывался, дабы удостовериться, что Титус
поспевает за его топочущими ножищами. Задрав темно-
красный румпель свой в потолок, он валил галопом,
а обезьянка, совсем уж проснувшаяся, сидела, вцепив-
шись ему в плечо и уставя топазовые глазки на Титуса,
державшегося в нескольких футах сзади. Время от вре-
мени она вскрикивала, и тут же, словно испугавшись
собственного голоска, потесней припадала к шее хо-
зяина.
При всей его скорости, Мордлюк сохранял монумен-
тальную надменность, почти величавость. То был не про-
сто бег. То была вещь в себе — подобие танца, ритуально-
го танца...
— Ты здесь? — неожиданно буркнул он через
плечо.— А? Ты здесь? Отрепья да кости! Нагоняй, побе-
жим рядом.
— Я здесь,— пыхтя, отвечал Титус.— Далеко нам еще?
Мордлюк ничего не ответил, но поворотил, гарцуя,
налево, потом еще налево, направо, опять налево, и нако-
нец они, постепенно сбавляя ход, уже трусцой вбежали
в тускло освещенный зал, из которого вели наружу семь
дверей. Открыв наугад одну, беглецы оказались в пустом
помещении.
Мервин Пик [ 64 ] Горменгаст
Глава двадцать девятая
Мордлюк и Титус простояли несколько минут, ожидая,
когда глаза их свыкнутся с темнотой.
Потом они увидели в дальнем конце апартамента
тусклый серый прямоугольник, вертикально стоящий во
тьме. То была ночь.
Звезды отсутствовали, луна ушла за другую сторону
здания. Откуда-то снизу донесся шелест взлетающего
самолета. И оба сразу увидели его: узкий, бескрылый,
скользящий в ночи с кажущейся неторопливостью — вот
только куда он так вдруг подевался?
Титус с Мордлюком простояли у окна немалое время,
и ни один не произнес ни слова. В конце концов Титус
повернулся к смутно очерченной фигуре своего ком-
паньона.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он.— Ты как-то не
подходишь этому месту.
— Гуси Господни! Ты меня напугал,— произнес Морд-
люк, поднимая руку, словно в попытке отразить нападе-
ние.— Я и забыл, что ты здесь. Задумался, мальчик. А куда
мне еще было податься? Тут тебя закутывают в гниющие
плюмажи. Оглушают угнетающей музыкой. Тут пахнет
домом.
— Домом? — переспросил Титус.
— Домом,— подтвердил Мордлюк. Он вытащил из
кармана трубку, умял в нее пригоршню табака, раскурил,
затянулся, наполнил легкие едким дымом и выдохнул его,
пока трубка горела в темноте, точно рана.
— Ты спросил меня, почему я здесь — среди чужих
мне людей. Это хороший вопрос. Он почти так же хо-
рош, как если бы я спросил тебя о том же. Но не говори
мне этого, милый юноша, пока не говори. Я лучше сам
догадаюсь.
— Я ничего о тебе не знаю,— сказал Титус.— Ты для
меня — человек, который появляется и исчезает. Человек
ОДИНОЧЕСТВО [65] ТИТУСА
неотесанный, темный, человек, спасший меня от опасно-
сти. Кто ты? Скажи мне... Ты не похож на часть этих...
этих лощеных мест.
— Там, откуда я происхожу, никакого лоска нет. Или
ты забыл трущобы, сползающиеся к моему двору? Забыл
толпу у реки? Забыл тамошний смрад?
— Я помню запах твоей машины,— ответил Титус,—
резкий, как у кислоты, густой, как овсяная каша.
— Сука она,— откликнулся Мордлюк,— и пахнет как
сука.
— Я не могу в тебе разобраться,— сказал Титус.—
В тебе, с твоими акрами огромных клеток, дикими кош-
ками, волками и хищными птицами. Я видел их, но они
мало что мне объяснили. О чем ты думаешь? Почему на
твоем плече красуется, как иностранный флаг, обезьян-
ка — что это, символ или вызов? То, что происходит в тво-
ей голове, мне доступно не больше, чем происходящее
в этом крохотном черепе.— И Титус, нащупав в темноте
обезьянку, пальцем погладил ее. А после уставился во
мглу, часть которой составлял Мордлюк. Ночь казалась
темной как никогда.
— Ты еще здесь? — спросил Титус.
Прежде чем Мордлюк ответил, протекло двенадцать
долгих секунд.
— Здесь. Все еще здесь, вернее, какая-то часть меня.
Остальное стоит, облокотясь о поручни корабля. Воздух
наполнен пряными ароматами, фосфорически светится
глубокая соленая вода. На палубе я один, и больше некому
смотреть, как луна выплывает из облака, осветив череду
пальм, будто некое шествие. Я вижу, как смутно-белый
прибой ударяет о берег; и вижу, и запоминаю человека,
бегущего, подняв над головой руки, по освещенной лу-
ною полоске песка, и тень его бежит рядом, подергива-
ясь, когда он убыстряет бег, потому что берег неровен; но
тут луна снова заходит за облако, и весь мир становится
черным.
— И кто это был? — спросил Титус.
Мервин Пик [66] Горменгаст
— Откуда ж мне знать? — ответил Мордлюк.— Кто
угодно. Быть может, и я.
— Зачем ты рассказываешь мне все это?
— Тебе я ничего не рассказываю. Я рассказываю себе.
Мой голос, скрипучий для чужих ушей, мне представля-
ется музыкой.
— У тебя грубые манеры,— сказал Титус,— но ты дваж-
ды спас меня. Почему ты мне помогаешь?
— Понятия не имею,— ответил Мордлюк.— Навер-
ное, в уме повредился.
Глава тридцатая
Дверь отворилась беззвучно, и все же это изменило ком-
нату за ними — изменило достаточно, чтобы породить и
в Титусе, и в его спутнике настороженность, которой
сознание их не отметило.
Нет, ни даже тени звука, ни проблеска света. И все-
таки чернота за спинами их ожила.
Мордлюк и Титус повернулись одновременно — по-
вернулись, как оба полагали, лишь из потребности раз-
мять затекшие мышцы.
На самом-то деле оба едва ли заметили, что поверну-
лись. Они почти ничего не видели в наполненной ночью
комнате, но когда миг спустя в их сторону двинулась
женщина, она понесла с собою из смежного зала толику
света. Собственно освещением назвать это было нельзя,
однако света хватило, чтобы показать Мордлюку и Титу-
су, что слева от них, совсем рядом, стоит полосатый ди-
ван, а на другой стороне комнаты — так сказать, на аван-
сцене, если считать ночь зрительным залом,— помещает-
ся высокий экран.
Заметив, что дверь открылась, Мордлюк сдернул
обезьянку с плеча Титуса, правой ладонью стиснул ей че-
люсти и, держа зверушку в четырех футах перед собой,
ОДИНОЧЕСТВО [67 ] ТИТУСА
беззвучно пронесся через комнату и скрылся за высоким
экраном. Избавленный от зверька Титус через мгновение
присоединился к нему.
Но тут раздался щелчок и коралловый свет залил ком-
нату. Женщина, открывшая дверь, вошла, не произведя
ни единого звука. Изящно, при всем ее весе, дошла она
до середины комнаты и встала, склонив голову набок,
словно ожидая, что вот-вот случится нечто необычайное.
Постояв, она присела на полосатый диван и скрестила
под свист шелков великолепные ноги.
— Он, надо думать, голоден,— прошептала женщи-
на,— кровельный житель, сокрушитель стекол... оборван-
ный юноша, явившийся неизвестно откуда. Должно
быть, он страшно голоден и растерян. Где мог он укрыть-
ся, хотела б я знать? За этим экраном, быть может, вместе
с другом его, нечестивым Мордлюком?
Затем наступило молчание, довольно глупое.
Глава тридцать первая
Не вставая с дивана, Юнона приподняла крышку плете-
ной корзинки, которую наполнила на приеме, прежде
чем последовать за Титусом и Мордлюком.
— Ты голоден? — спросила она, когда и тот, и другой
вылезли из-за экрана.
— Очень,— ответил Титус.
— Так поешь,— сказала Юнона.
— О, мое сладкое пламя! Обобранная моя. Ну, и что
же ты себе думаешь? — спросил Мордлюк, впрочем, то-
ном настолько скучающим, что почти уж и оскорбитель-
ным.— Можешь ты вообразить, пьянчужка, как я нашел
его?
— Кого? — спросила Юнона.
— Этого мальчика,— пояснил Мордлюк.— Этого нена-
сытного мальчика.
Мервин Пик [68] Гор мен га ст
— Расскажи.
— Волна выбросила его на берег, вот как,— сказал
Мордлюк,— на заре. Разве не поэтично? Там он лежал, на
берегу, валялся, как дохлая рыба. И я отвез его к себе.
Почему? Потому что отродясь не видал человека, на-
столько ни на что не похожего. Назавтра я его выставил.
Он не имел ко мне никакого отношения. Не был частью
моей абсурдной жизни и потому ушел — существо, явив-
шееся невесть откуда, ненужное, как свеча на солнцепе-
ке. Довольно забавное существо, такое не скоро забу-
дешь,— но что же случилось потом?
— Я слушаю,— сказала Юнона.
— Сейчас расскажу,— продолжал Мордлюк.— Он взял
на себя труд провалиться сквозь крышу, сбив с ног одну из
немногих женщин, когда-либо представлявших для меня
интерес. О да. Я все видел. Его голова покоилась на твоей
пышной груди, на какое-то время он стал Властителем
тропической ложбины, лежащей меж твоих полночных
грудей, этого вместилища мхов и зеленой листвы, этой
роскошной расщелины. Но довольно о ней. Староват
я для расщелин. Как ты нас отыскала? При том как мы
кружили, петляли и сдваивали следы, мы вполне могли
оторваться даже от дьявола,— и вдруг ты вплываешь
сюда, словно все это время ехала у меня на хвосте. Как ты
нашла меня?
— Я скажу тебе, голубь мой, как я тебя нашла. Тут нет
никаких чудес. Интуиции во мне не больше, чем запаха
в мраморе. Это юноша выдал тебя. Ноги его были мокры,
они мокры и сейчас. И они оставляли отблески в кори-
дорах.
— Отблески, какие еще отблески? — удивился Морд-
люк.
— Те, что тянулись за ним — тончайшей пленкой вла-
ги. Мне оставалось лишь следовать им. Где твои башмаки,
дитя-скиталец?
— Башмаки? — переспросил Титус, державший в руке
куриную кость.— Ну, где-то в реке, наверное.
ОДИНОЧЕСТВО [ 6g ] ТИТУСА
— Ну хорошо, ты нашла нас, Юнона, западня любви
моей,— и чего же ты от нас хочешь? От одного из нас
или от каждого в отдельности. Я, в конце концов, чело-
век пусть и непопулярный, но в бегах не нахожусь. Так
что мне прятаться незачем. А вот юный Титус (Лорд чего-
то там такого — название его владений решительно ни
на что не похоже) — он, приходится признать, пребыва-
ет в бегах. Почему, я себе представляю не очень ясно.
Что до меня, я ничего так не желаю, как сбыть вас обоих
с рук. Одна из причин тут в том, что некогда ты отвергла
предложение стать моей женой. Мне потребно лишь
одиночество, Юнона, одиночество и животные, которых
я ращу. Другая причина — в этом молодом человеке —
Графе Горгонпасти или как он там себя называет,— от
него я также хочу избавиться, поскольку не питаю ника-
кого желания привязываться еще к одному человече-
скому существу, особенно тому, что являет собой вопло-
щение непостижимости. Жизнь слишком коротка для
такого рода забав, а я никак не могу заставить себя про-
никнуться хоть каким-то интересом к его духовным проб-
лемам.
Сидевшая на плече Мордлюка обезьянка покивала
и принялась выуживать что-то из шевелюры хозяина,
морщинистые и все же изящные пальчики ее шарили там
и сям, нежные, но пытливые, как пальцы любовника.
— Ты груб почти так же, как голоден я,— сказал Ти-
тус.— О том, что творится в моей душе, и о моем проис-
хождении ты знаешь не больше твоей обезьянки. И на-
сколько это в моей власти, так оно и будет. Ты только
выведи меня отсюда. Омерзительный дом, да и пахнет
в нем как в больнице. Ты был ко мне добр, господин Мозг-
люк, но я буду рад поскорее распрощаться с тобой. Куда
я могу уйти, где укрыться?
— Иди со мной,— сказала Юнона.— Тебе нужна чис-
тая одежда, еда и убежище.
Она повернула роскошную голову к Мордлюку:
— Можем мы незаметно выбраться отсюда?
Мервин Пик [ ] Горменгаст
— Давайте делать нс больше одного хода за раз,— от-
ветил Мордлюк.— И первый состоит в том, чтобы найти
ближайший лифт. В этот час весь дом уже спит.
Он подошел к двери, беззвучно открыл ее и обнару-
жил согнувшегося пополам молодого человека. Оторвать
глаз от замочной скважины, не говоря уж — сбежать, тот
не успел.
— Ну, клянусь тончайшей духовитостью горностая... —
сказал Мордлюк, держа молодого человека за лимонно-
желтые отвороты (молодой человек служил в этом доме
ливрейным лакеем) и понемногу втаскивая его в комна-
ту.— Юнона, дорогая, возьми с собой Горгонпасть, вы-
суньтесь с ним из окна и полюбуйтесь темнотой. Это не
займет много времени.
Титус и Юнона, подчинившиеся его на удивление по-
велительному голосу — ибо при всей нелепости интона-
ций в нем присутствовала властность,— услышали стран-
ное шарканье, и следом...
— А теперь, Горгонпласт, оставь даму на попечение
ночи и подойди ко мне.
Обернувшись, Титус увидел, что лакей практически
гол. Мордлюк стряс с него всю одежду, как ветер стрясает
с осеннего дерева золотую листву.
— Сними отрепья и надень ливрею,— сказал Морд-
люк Титусу и повернулся к лакею: — Надеюсь, сильно ты
не озябнешь. Я ничего против тебя не имею, дружок, но
у меня нет выбора. Этому молодому господину необхо-
димо, видишь ли, выскользнуть отсюда. Поторопись, Гор-
гон! — гаркнул он.— Меня ждет машина, и она уже беспо-
коится.
Мордлюк не знал, что в самую эту минуту первые
пряди зари уже пробились сквозь низкие тучи, осветив
и несколько мерцавших, как привидения, аэропланов,
и его автомобиль. Голый, как лакей, голый под первыми
лучами солнца, автомобиль походил на богохульство, на
глумление, и нос его указывал на элегантные самолеты;
форма машины, ее цвет, остов и сухожилия, череп, обтя-
ОДИНОЧЕСТВО [71] ТИТУСА
нутые кожей мышцы, обвислое, распутное брюхо, общий
облик ее приводили на ум кровь и резню в южных морях.
Так ожидала она далеко внизу под комнатой, в которой
стоял ее капитан.
— Переодевайся,— сказал Мордлюк.— Мы не можем
ждать тебя целую ночь.
Что-то начинало жечь желудок Титуса. Он почувство-
вал, как кровь отливает от его лица.
— Так ты не можешь ждать меня целую ночь? — пере-
спросил он голосом, которого и сам не узнал.— Мордлюк,
зоологический человек, торопится. Но знает ли он, с кем
говорит? Ты это знаешь?
— В чем дело, Титус? — спросила Юнона, обернув-
шись на его голос от окна.
— В чем дело? — крикнул Титус.— Я скажу вам, мадам.
Дело в невежестве этого громилы. Да известно ли ему,
кто я?
— Как мы можем знать о тебе хоть что-то, дорогой,
если ты нам ничего не рассказываешь? Ладно, ладно,
не дрожи так.
— Он хочет убежать,— сказал Мордлюк.— И не хочет
сидеть в тюрьме — или уже захотел? А? Ведь тебе же хо-
чется выбраться из этого дома?
— Но не с твоей помощью,— крикнул Титус, хоть
и понимал, крича, что ведет себя из рук вон плохо. Он
вгляделся в исчерченное морщинами лицо, в гордый рум-
пель носа, в живой свет в глазах, и искра взаимного узна-
вания, казалось, проскользнула между ним и Мордлюком.
Но было уже слишком поздно.
— Ну так и черт с тобой, мальчик,— произнес Морд-
люк.
— Я возьму его к себе,— сказала Юнона.
— Нет,— ответил Мордлюк.— Пусть идет. Ему нужен
урок.
— Урок, будь ты проклят! — воскликнул Титус, и все
его затаенные чувства прорвались наружу.— Что сам-то
ты знаешь о жизни, насилии, вероломстве? О безумцах,
Мервин Пик [ у 2 ] Го р м е н га ст
уловках, предательстве? Моем предательстве. Руки мои
были липки от крови. Я любил и убивал в моем царстве.
— Царстве? — переспросила Юнона.— Твоем царстве?
Подобие пугливой любви наполняло ее глаза.
— Я позабочусь о тебе,— сказала она.
— Нет,— сказал Мордлюк.— Пусть идет своим путем.
Если сейчас ты возьмешь его к себе, он никогда тебе это-
го не простит. Пусть будет мужчиной, милая Юнона,—
или тем, что ему представляется мужчиной. Не выса-
сывай его кровь, дорогая. Не когти его слишком рано.
Помнишь, как ты убила нашу любовь посредством пряно-
стей — а? Моя прелестная вампирша.
Титус, побелевший от недоумения, поскольку ему
казалось, что Юнона и Мордлюк говорят на каком-то сво-
ем, только им ведомом языке, шагнул к улыбающемуся
мужчине, чуть отвернувшему лицо в сторону, чтобы обе-
зьянка могла прижаться к нему шерстистой щечкой.
— Ты назвал эту даму вампиршей? — прошептал он.
Мордлюк неторопливо покивал, улыбаясь.
— Именно так,— признал он.
— Он не имел в виду ничего дурного,— сказала Юно-
на.— Титус! О, дорогой... О...
Но Титус уже выбросил вперед кулак — и с такой стре-
мительностью, что только чудом каким-то не попал
в цель. Но вот не попал же, потому что Мордлюк поймал
кулак, как если б тот был брошенным камнем, подержал
его, точно в тисках, а затем без видимого усилия не-
спешно подтянул Титуса к двери, в которую и вытолкнул
юношу, прежде чем захлопнуть ее и повернуть в замке
ключ.
Несколько минут Титус, потрясенный собственным
бессилием, колотил в дверь, вопя: «Впусти меня, трус!
Впусти! Впусти!» — и на этот шум сбежались со всех кон-
цов огромного оливково-зеленого здания слуги.
Пока они уволакивали бьющегося, орущего Титуса,
Мордлюк крепко держал локоть Юноны, жаждавшей
быть рядом с неведомо откуда взявшимся молодым чело-
ОДИНОЧЕСТВО [ *73 ] ТИТУСА
веком, одетым теперь наполовину в лохмотья, наполо-
вину в ливрею, но не произнесшей ни слова, хоть она
и пыталась избавиться от хватки прежнего своего лю-
бовника.
Глава тридцать вторая
Заря занялась диковатая, растрепанная. Тот небогатый
свет, какой она давала, просачивался в гигантские стек-
лянные здания, словно стыдясь себя. Почти все гости
леди Конц-Клык лежали, точно окаменелости, по посте-
лям или, опустившись каждый на свою глубину, метались
и вертелись в океане сна.
Из тех же, кто не спал и оставался еще на ногах, по
меньшей мере половину составляли слуги Дома. Именно
они и образовали ватагу, что полетела, включая попутно
свет, на шум и обнаружила бьющегося о дверь Титуса.
Бороться с ними смысла не было никакого. Грубые
руки сцапали юношу и отволокли его на семь этажей
вниз, в помещения слуг. Здесь его продержали под запо-
ром большую часть дня, отмеченного визитами служите-
лей Закона и Порядка,— ближе к вечеру появился даже
специалист по умственным расстройствам, несколько
минут кряду исподлобья глазевший на Титуса и задавав-
ший чудные вопросы, отвечать на которые Титус не по-
трудился, поскольку страшно устал.
На пару скорых минут заглянула к нему и сама леди
Конц-Клык. Ее, вот уже тридцать лет как не бывавшую
на кухне, сопровождал Инспектор, который разговари-
вал с ней, несколько наклона голову набок и не спуская
с пленника глаз. В итоге Титус начал чувствовать себя
запертым в клетку зверем.
— Загадка,— сказал Инспектор.
— Не согласна,— отозвалась леди Конц-Клык.— Всего-
навсего мальчик.
— А,— сказал Инспектор.
Мервин Пик [74] Горменгаст
— И лицо его мне нравится,— заявила леди Конц-Клык.
— А,— сказал Инспектор.
— У него замечательные глаза.
— Но так ли уж замечательны поступки его, ваша
светлость?
— Это уж я не знаю,— сказала леди Конц-Клык —
А что? Ваши лучше?
Инспектор пожал плечами.
— И нечего тут плечами пожимать,— сказала леди
Конц-Клык.— Совершенно нечего. Где мой шеф-повар?
Названный господин пребывал рядом с нею с того
мгновения, как она явилась на кухню. Теперь он, высту-
пив вперед, поклонился.
— Мадам?
— Мальчика покормили?
— Да, моя госпожа.
— Дали все самое лучшее? Самое питательное? Такое,
чтобы завтрак ему запомнился?
— Пока еще нет, ваша светлость.
— Так чего же вы ждете? — она повысила голос.— Он
голоден. Он подавлен, он молод!
— Да, ваша светлость.
— Вы мне не «дакайте»! — леди Конц-Клык вытяну-
лась в струнку да еще и на цыпочки привстала, отчего,
впрочем, не стала намного выше, потому что женщина
она была махонькая.— Накормить и отпустить.
И, произнеся это, она засеменила на крохотных се-
мидесятилетних ножках к дверям, и плюмаж ее шляпы
раскачивался в опасной близости от филеев с грудин-
ками.
Глава тридцать третья
Тем временем могучий Мордлюк вывел Юнону из здания
и усадил в свою уродливую машину. Мордлюк намеревал-
ся отвезти женщину в ее дом над рекой, а после помчать
ОДИНОЧЕСТВО [75] ТИТУСА
к себе, поскольку и он тоже устал. Но, как это обычно слу-
чалось, стоило ему усесться за руль, как сложившиеся
в голове его планы обратились не более чем в сечку на
ветру,— через полминуты после того, как машина строну-
лась с места, Мордлюк передумал и теперь гнал ее к пес-
чанистой излучине реки, туда, где берег пологими уступа-
ми спадал в неглубокую воду.
Небо уже просветлело — хоть и были еще видны одна-
две звезды,— когда Мордлюк, сделав длинный и совер-
шенно ненужный крюк к западу, на полной скорости
съехал с дороги и, поворачивая направо и налево, чтобы
не врезаться в можжевеловые кусты, обильно усеявшие
верхний уступ берега, вдруг ни с того ни с сего влетел
в мелководье. Оказавшись в воде, он еще поднаддал, так
что с правого и левого борта машины забили огромными
дугами брызги.
Что касается Юноны, та сидела, чуть подавшись впе-
ред, локоть ее покоился на дверце машины, лицо лежало,
наклонясь, в гантированной ладони. Насколько можно
было судить по виду ее, она совершенно не замечала
ни скорости, ни брызг — и уж тем более не делала ни-
каких замечаний Мордлюку, который, развалясь в излюб-
ленной позе, почти лежал на полу машины, так что глаза
его едва-едва возвышались над фальшбортом, и распевал
что-то вроде песенки:
Цена моя невысока
(Ну так, на уровне виска),
Но можно, на манер курка,
Для вас ее спустить.
Спустить вон там, спустить вот тут,
На той веревке, что плетут
Из сна стерни и трав ковра,
Суча и прядя нить.
Легкий поворот руля, и машина уклонилась на пущую
глубину, так что вода почти уж стала заливаться в нее; еще
Мервин Пик [ уб ] Г о р м е н г а с г
поворот — и она снова ушла на отмель, и река зашипела
под нею, подобно тысяче кошек.
— Кто нить прядет,— горланил Мордлюк,—
Кто нить прядет,
Кто сеть плетет,
А кто плетет простой комплот,
А кто в любовь, наоборот,
Вплетает имена.
Но ах — тех кистей вечера,
И те, кто дорог был вчера,
Не стоят даже сна с утра,
Не стоят даже сна...
Пока голос его разносился окрест, из реки вставало
солнце.
— Закончил? — спросила Юнона. Глаза ее были напо-
ловину закрыты.
— То есть всю душу вложил! — отозвался Мордлюк.
— Тогда послушай меня, пожалуйста,—глаза откры-
лись чуть шире, но выражение их осталось отсутствую-
щим.
— Что, Юнона, любовь моя?
— Я все думаю об этом мальчике. Что они сделают
с ним?
— Первым делом обнаружат, что человек он труд-
ный,— сказал Мордлюк,— очень трудный. Немного похож
на меня. Вопрос скорее в том, что он с ними сделает.
А что? Он заставил стайку воробышков зачирикать в тво-
ей груди? Или пробудил в ней хищного кондора?
Однако ответа Мордлюк не получил, потому что в са-
мую эту минуту подкатил с великим скрежетом к дверям
Юнонина дома. Дом был высок, цвет имел пыльно-розо-
вый и подпирался с тылу холмиком, не то бугорком, с вод-
руженной на вершину мраморной статуей мужчины. Сра-
зу за бугорком лежала излука реки. По сторонам от дома
стояли два других, чем-то похожих на этот, но заброшен-
ОДИНОЧЕСТВО [77] ТИТУСА
ных — окна выбиты, двери сняты, так что дождь норою
захлестывал в комнаты.
Дом же Юноны пребывал в совершенной исправно-
сти, и когда облаченный в желтый халат слуга отворил
дверь, можно было увидеть, как смело и при этом тща-
тельно меблирован вестибюль. Светящийся в полумраке,
он переливался тонами слоновой кости, пепла и красных
кораллов.
— Зайдешь? — спросила Юнона — Грибы тебя не соблаз-
нят — или яйца ржанки? Или кофе?
— Нет, любовь моя!
— Как хочешь.
Несколько времени они просидели не двигаясь.
— Как по-твоему, где он? — наконец спросила Юнона.
— Понятия не имею,— ответил Мордлюк.
Юнона выбралась из машины. Это походило на безу-
пречно произведенную высадку десанта. Во всем, что она
делала, присутствовал стиль.
— Ну, тогда спокойной ночи,— сказала она,— и прият-
ных сновидений.
Мордлюк смотрел, как Юнона идет через сумрачный
сад к освещенному вестибюлю. Порожденная светом
тень, почти достигая машины, тянулась за Юноной, шед-
шей широким и плавным шагом, и Мордлюк ощутил
вдруг, как сжалось его сердце, и в этот миг ему показа-
лось, что он видит в ее неторопливой, привольной посту-
пи что-то такое, чего не хочет терять.
На него словно вновь накатили воспоминания о дав-
них днях, когда они любили друг друга,— картина за кар-
тиной, тень за тенью, непрошеные, незваные, испытую-
щие крепость тех стен, которыми эти двое отгородились
друг от друга. Ибо они знали, что за этими стенами бур-
лит бескрайнее море чувств, в пучинах которого оба они
уже теряли когда-то любые ориентиры.
Как часто смотрел он на нее в гневе или в неистов-
стве любви! Как часто любовался ею. Как часто видел ее
уходящей, но никогда — такой. Свет из вестибюля, в котором
Мервин Пик [78] Горменгаст
ожидал хозяйку слуга, заливал сад, и Юнона стала уже
силуэтом в освещенном проеме двери. Над полными,
округлыми, похожими формой на колокол бедрами, едва
приметно раскачивавшимися на ходу, вставала колонна
почти по-военному прямой спины, и шея взмывала над
плечами совершенным цилиндром, увенчанным класси-
ческой головой.
Глядя на нее, Мордлюк, казалось, видел, в некотором
странном смысле, себя самого. Он видел в ней свою не-
удачу и знал — она видит в нем свою. Каждый получил
все, что мог предложить другой. Что же сложилось не
так? Не то ли, что они больше не нуждались друг в друге,
поскольку видели друг друга насквозь? Что помешало их
любви? Сотни разных вещей. Его неверность, его эгоизм,
вечное его скоморошество, его колоссальная гордыня,
отсутствие нежности, оглушительная жизнерадостность,
самовлюбленность.
Но и она исчерпала запасы любви, или, вернее, их из
нее выбили. Осталась лишь дружба, нерушимая, ставшая
для них средой обитания.
И потому было странно, что сердце Мордлюка стес-
нилось; странно, что он провожал ее взглядом; странно,
что развернул машину так медленно, и странно было ви-
деть (когда он добрался до своего двора), с какой задумчи-
востью на лице привязывал он автомобиль к шелковице.
Глава тридцать четвертая
Под вечер следующего дня Титуса заточили в тюремную
камеру, маленькую, с выходящим на юго-запад зарешечен-
ным окном.
Когда Титус вошел в нее, всю эту прямоугольную ко-
нурку заливал золотистый свет. Черные прутья делили
окно на дюжину вертикальных полосок, за которыми
светился закат.
ОДИНОЧЕСТВО [79] ТИТУСА
В одном из углов камеры стояла на козлах дощатая
койка с накинутым поверх темно-красным одеялом. Сере-
дину камеры почти полностью занимал стол, опиравший-
ся о каменный пол — очень неровный — только тремя но-
гами. На столе валялось несколько свечей и коробка спи-
чек, стояла чашка с водой. Пообок стола возвышался
непрочный на вид стул, который кто-то когда-то пытался
покрасить, однако человек или люди (кто бы те ни были),
занимавшиеся этим, скоро устали от трудов, и стул остал-
ся перепелесым, черным с желтым.
Пока Титус разглядывал камеру, тюремщик закрыл
за ним дверь, и юноша услышал, как ключ повернулся
в замке. Однако солнце осталось в камере — низкие ко-
сые лучи медового света; они проливались сквозь прутья
решетки, как бы приветствуя новичка, и тот, не помед-
лив, подошел к окну и, взявшись руками за железные пру-
тья, оглядел окрестный ландшафт.
Ландшафт, казалось, преобразился. Настолько беспло-
тен был свет, что огромные кедры плыли в нем, а горы
брели по грудь в золоте.
В дальней дали Титус различил словно наинкрустиро-
ванный город — пологий солнечный свет ударял в него,
и то там, то здесь золотисто посверкивали окна, похожие
на искорки в кремне.
Внезапно из позолоченного вечера прямо туда, где
стоял, глядя сквозь прутья, Титус, полетела птица. Стре-
мительно приблизясь, она сделала в воздухе сальто и
вдруг опустилась на подоконник камеры.
Судя по тому, как быстро вертелась на шее туда и сюда
голова птицы, летучее создание что-то искало. Ясно
было, что предыдущий обитатель камеры делился с этой
пестрой летуньей крошками — однако сегодня крошек не
было, и сорока в конце концов принялась, за неимением
лучшего занятия, рыться в перьях.
И из этого золотистого вечера, из камней камеры, из
трепетания сорочьего крыла, из кедров прилетело к Ти-
тусу долгое дуновение воспоминаний, и перед глазами
Мервин Пик [ 8о ] Горменгаст
его поплыли картины, и он увидел — живее заката и лесис-
тых гор — длинный, сверкающий очерк Горменгаста, кам-
ни своего дома, облепленные ленивыми ящерками, а пос-
ле все заслонила мать, какой он в последний раз видел ее
в двери хижины, и за ее спиной подобием театрального
задника огромный, сочащийся каплями нависал обшар-
панный Замок.
«Ты вернешься, — сказала она. — Все дороги ведут
в Горменгаст»,— и Титуса вдруг охватила тоска по дому,
по всему, что было там хорошего и дурного, по запахам,
по горькому вкусу плюща.
Словно пытаясь отогнать ностальгию, он отвернул-
ся от окна, но простое перемещение тела в простран-
стве ничем ему не помогло, и Титус присел на краешек
койки.
За окном слышался откуда-то снизу свист черного
дрозда, золотистый свет меркнул, и на Титуса накатило
вдруг одиночество, подобного которому он никогда
прежде не знал.
Он наклонился, прижав локти к напрягшимся под
ребрами мышцам, и стал, точно маятник, раскачиваться
взад-вперед. Движение это было столь мерным, что, каза-
лось, механический ритм его не способен хоть как-то ути-
шить горе.
И все-таки Титус находил в нем подобие успокое-
ния, и пока разум его рыдал, тело продолжало раскачи-
ваться.
Ноющее желание сию же минуту вновь оказаться там,
где он вырос, не отпускало его. Те, кто оставил родные
места, не знают покоя. Это скитальцы, измученные тос-
кой по дому и не покоряющиеся никому. Сама любовь
бессильна их исцелить, с каждым их шагом тлен и прах
возносятся облаком в воздух, разносятся сквозняками
по коридорам, оседают на клейменых карнизах — каж-
дый вдох наполняется прошлым, и легкие несчастных
чернеют, как у шахтеров, забиваясь крупицами прежней
жизни.
ОДИНОЧЕСТВО [81 ] ТИТУСА
Что бы ни ели они, что бы ни пили — ничто не схоже
с хлебом их дома, зерном их долин. И с вином родных
виноградников. Все это — чуждое пойло.
Так он раскачивался взад и вперед в колыбели горя,
а в камере все темнело, и в какой-то из часов ночи Титус
заснул.
Глава тридцать пятая
Что это было? Титус резко сел, огляделся. Очень холод-
но, но разбудил его не холод. Некий звук. Теперь Титус
отчетливо слышал его. Источник звука находился от него
в нескольких футах. Что-то вроде постукивания, но не из-
за стены. Из-под койки.
Вот оно прервалось ненадолго и опять возобновилось;
в нем словно содержалось какое-то сообщение, ритми-
ческий рисунок, нечто звучавшее, как вопрос: «Тук-тук...
Тук-тук-тук. Ты... тут?.. Ты-то... тут?..»
Этот стук, сколь зловещим ни казался он, по край-
ней мере отвлек разум Титуса от давившей его тоски по
дому.
Тихо соскользнув с тощей постели, Титус постоял
у нее с гулко бьющимся сердцем, потом приподнял кро-
вать и переставил в середку камеры.
Вспомнив о свечах, он ощупью отыскал одну, засве-
тил ее, на цыпочках вернулся в тот угол, где прежде
стояла кровать, и подвигал свечой взад-вперед, освещая
каменные плиты пола. Пока он все это проделывал, стук
возобновился.
— Ты... тут?..— казалось, твердил он.— Ты-то... тут?..
Титус опустился на колени и поднес свечу к плите,
из-под которой вроде бы доносился стук, пытаясь осве-
тить ее всю.
Поначалу она, эта плита, показалась ему такой же,
как прочие, но, приглядевшись, Титус заметил, что узень-
кая бороздка, ее окружающая, — резче и глубже, чем
Мервин Пик [82] Горменгаст
у соседних камней. Свеча помогла обнаружить то, что ута-
ил бы свет дня.
Стук возобновился, и Титус, вытащив из кармана
осколок кремня, стал ждать следующего перерыва. А до-
ждавшись, дважды ударил по плите дрожащей рукой.
Ответ пришел не сразу: «Раз... два...».
То было отрывистое «раз — два», совсем не похожее
на прежнее нерешительное постукивание.
Кто бы или что бы ни стояло, лежало либо ползало
под каменной плитой — настроение этого загадочного су-
щества, казалось, переменилось. Существо это, кем бы
оно ни было, обрело уверенность.
Случившееся же следом было еще более странным
и еще более пугающим. Куда более, чем возобновивший-
ся стук. Теперь вызов был брошен зрению. Что же такое
увидел Титус и оно заставило его содрогнуться всем те-
лом? Вглядываясь в освещенную плиту, он понял: та шеве-
лится.
Титус отскочил от подрагивавшего камня и, высоко
подняв свечу, испуганно огляделся в поисках какого ни
на есть оружия. Потом взгляд его возвратился к плите,
уже на целый дюйм поднявшейся над полом.
Из центра камеры, где стоял Титус, ему не было
видно, что камень подпирают две дрожащие под его тя-
жестью руки. Он видел только, что участок пола со свое-
го рода неторопливой целеустремленностью ползет
вверх.
Пробудиться от сна и обнаружить себя в тюрьме — по-
том услышать во мраке стук — потом увидеть нечто фан-
тасмагорическое: камень, который, по всему судя, ожил
и украдкой возносится над другими, дабы обозреть пото-
лочные своды,— все это, плюс расходившаяся вовсю нос-
тальгия — к чему могли привести они, кроме кружения
пустоты в голове? Однако кружение это, хоть и повлек-
шее за собою — почти повлекшее — безумный смех, не
помешало Титусу увидеть возможное оружие в недокра-
шепном стуле. Титус схватил его и, не отрывая взгляда
ОДИНОЧЕСТВО [83] ТИТУСА
от каменной плиты, стал ломать, пока не отодрал от дере-
вянного скелета одну из ножек. Сжав ее в кулаке, он на-
чал, беззвучно хохоча, подкрадываться к врагу — к камен-
ной плите.
Однако, еще подкрадываясь, он разглядел под нею,
поднявшейся уже дюймов на пять, два толстых серых
запястья.
Запястья тряслись от напряжения, и, пока Титус
смотрел на них расширенными от удивления глазами,
толстая плита начала сдвигаться к соседним камням, на
которые мало-помалу переносился ее вес, и наконец
в полу образовалось квадратное отверстие.
Толстые серые руки исчезли — и пальцы с ними,—
однако миг спустя нечто иное пришло им на смену.
То была голова мужчины.
Глава тридцать шестая
Вряд ли он сознавал — этот восставший из каменных
плит,— что голова его схожа с главой каменного бога, да
впечатление это и сгинуло, стоило восставшему загово-
рить, разрушив тем все свое величие, ибо никакой голос
не мог — при таком-то лице — быть достаточно оглуши-
тельным.
— Не пугайся,— тоненько заныл пришелец, выговор
коего был мягок, как тесто.— Все хорошо, все прелестно,
все как и следует быть. Прими меня. Вот все, о чем я про-
шу. Прими меня. Старый Греховник, так они меня здесь
называют. Надо же и им пошутить. Милейшие все ребята.
Ха-ха! А что явился я к тебе сквозь дырку в полу, так оно
ничего не значит. Отложи эту ножку, друг.
— Что тебе нужно? — спросил Титус.
— Нет, вы послушайте,— ответил вкрадчивый голос.—
«Что тебе нужно?» — спрашивает он. Ничего мне не нужно,
цорогое дитя. Ничего кроме дружбы. Нежной дружбы.
Мервин Пик [84] Горменгаст
Вот ради чего я пришел повидаться с тобой. Чтобы тебя
посвятить. Должен же человек помогать беспомощным,
правда? И изливать бальзам, знаешь ли, омывая разного
рода раны.
— Мне чертовски хочется, чтобы ты оставил меня
в покое,— гневно ответил Титус.— А бальзам можешь
оставить себе.
— По-твоему, это хорошо? — поинтересовался Старый
Греховник.— По-твоему, это добрые слова? Но я понимаю.
Тебе непривычно здесь, верно? Чтобы свыкнуться с Кель-
ями, нужно время.
Титус уставился на львиную голову.
Голос лишал ее всякой величавости, и Титус положил
дубинку на стол, но так, чтобы та была под рукой.
— Кельи? А что это? — помолчав, спросил он. Мужчи-
на неотрывно глядел на него.
— Это имя, дорогой мальчик, мы дали тому, что не-
которые называют тюрьмой. Нам уж виднее. Для нас
это мир внутри мира — я-то знаю, да и как мне не знать?
Я провел здесь всю свою жизнь — или почти всю. Пер-
вые несколько лет я жил в роскоши. Ароматическое дере-
во полов устилали в наших комнатах тигровые шкуры,
столовые приборы были из золота и тарелки тоже.
А денег у нас было, что песка в море. Я ведь происхожу
из великого рода. Ты, верно, слышал о нас. Мы — самый
древний род на земле, мы — изначальные.— И он полез
из дыры наружу.— Ты думаешь, оттого, что я здесь, в Кель-
ях, мне не хватает чего-то? Что я завидую моим сороди-
чам? Скучаю по золотой посуде и тигровым шкурам?
Нет! Ни по ним, ни по отражениям в лощеных полах.
Я отыскал свою роскошь здесь. В этом мое счастье. Быть
узником Келий. И потому, дорогое мое дитя, не пугайся.
Я пришел, чтобы сказать: прямо под тобой обитает
друг. Ты можешь в любое время перестукиваться со
мной. Выстукивать свои мысли. Выстукивать печали
и радости. Выстукивать любовь. И мы станем стариться
вместе.
ОДИНОЧЕСТВО [85] ТИТУСА
Титус резко отвернулся. Что оно хочет сказать ему,
это отталкивающее, опасное существо?
— Оставь меня в покое! — воскликнул Титус.— Оставь
меня в покое.
Человек из нижней камеры смотрел на Титуса.
И вдруг задрожал.
— Это была моя камера,— сказал он.— Годы и годы на-
зад. Я тогда огонь разводил. «Поджог», так они это назва-
ли. Уж больно любил огонь. Пламя все покрывает... Дайте
мне крыс и мышей! И мой обдирочный ножик! Дайте
мне Новых Мальчиков!
Он шагнул к Титусу, и тот отступил на шаг, поближе
к дубинке.
— Это хорошая камера,— заныл Старый Греховник.—
Должен тебе сказать, я из нее конфетку сделал. Про-
никся ее характером. Грустно было с ней расставаться.
И окошко тут — лучшее во всей тюрьме. А теперь кто
о ней позаботится? Куда подевались фрески? Мои жел-
тые фрески. Ну, рисунки, понимаешь? Картинки про эль-
фов. Все закрасили, ничего от моих трудов не осталось.
Ни следа.
Он поднял надменную голову — если бы не коротко-
ногость, вылитый был бы Исаия.
— Да положи ты дубинку на стол, мальчик. Забудь
о себе. Жуй свои крошки.
Титус сверху вниз взглянул на старого узника, на его
задранное кверху сильное, величественное лицо.
— Ты попал в правильное место,— сказал Старый
Греховник.— Подальше от грязи, которую называют Жиз-
нью. Присоединяйся к нам, милый мальчик. Ты будешь
ценным достоянием. Друзья у меня редкостные. Старься
вместе с нами.
— Ты слишком много говоришь,— сказал Титус.
Коротышка медленно поднял крепкую правую руку.
Пальцы его сомкнулись на бицепсе Титуса, сжались, и тот
почувствовал их зловещую силу, почувствовал, что мощь
Старого Греховника до того безгранична, что, посети
Мервин Пик [86] Горменгаст
старика такое желание, он с легкостью оторвал бы Титусу
руку.
Но старик лишь подтянул к себе юношу единым рыв-
ком, и за поддельным благородством его лица Титус
различил два тлеющих огонька — не больше булавочных
головок.
— Я собирался так много для тебя сделать,— сказал
коротышка.— Собирался познакомить с моими коллега-
ми. Показать все пути бегства — вдруг они тебе приго-
дятся,— хотел рассказать о моих стихах и о том, где расха-
живают потаскухи. В конце концов, надо ведь и о здоро-
вье заботиться, верно? Болеть — это не дело... Но ты
сказал, что я слишком много говорю, а потому я поступ-
лю иначе — просто раздавлю тебе черепушку, как яичную
скорлупу.
В один миг страшный человек выпустил руку Титуса,
развернулся на каблуках и, подняв над головою стол, изо
всей силы метнул его в юношу. Однако, при всей его
быстроте, коротышка опоздал. Едва увидев, как он потя-
нулся к столу, Титус отпрыгнул в сторону, и тяжеленный
стол врезался в стену за его спиной.
И теперь, обернувшись к широкогрудому, мускулисто-
му узнику, Титус с изумлением услышал рыдания. Против-
ник его стоял на коленях, спрятав в ладонях огромное,
архаическое лицо.
Не зная, как поступить, Титус снова зажег свечу и
присел на дощатую койку, единственный в камере пред-
мет обстановки, еще оставшийся целым.
— Зачем ты это сказал? Зачем? О, зачем же? Зачем? —
рыдал его гость.
— О господи,— произнес, обращаясь к себе, Титус,—
да что я такого сделал?
— Так я слишком много говорю? О боже, я слишком
много говорю?
Тень скользнула по лицу Старого Греховника. И в этот
же миг от двери донесся грузный топот, лязг ключей,
скрежет отпираемого замка. Старый Греховник мигом
ОДИНОЧЕСТВО [87 ] ТИТУСА
засуетился и, когда дверь начала открываться, уже успел
проскользнуть сквозь дыру в полу.
Едва сознавая, что делает, Титус подволок к дыре кой-
ку, улегся — и тут дверь распахнулась.
Вошел стражник с факелом, повел им по сторонам,
освещая камеру — разбитый стол, разломанный стул и яко-
бы спящего юношу.
В четыре шага он приблизился к Титусу и выдрал его
из койки, но лишь затем, чтобы жестоким ударом по го-
лове отправить обратно.
— Вот тебе до утра, чертов щенок! — рявкнул страж-
ник.— Я научу тебя сдержанности! Я тебе покажу, как
мебель ломать! — он смерил Титуса гневным взглядом.—
С кем это ты разговаривал? — грянул он, но Титус, напо-
ловину оглушенный, вряд ли смог бы ему ответить.
Проснувшись рано утром, он подумал, что все это
ему привиделось. Но сновидение было настолько живым,
что Титус, не удержавшись, перекатился с койки на пол
и вгляделся в полумрак под нею.
Нет, то был не сон, потому что вот же она, тяжелая
каменная плита, и Титус стал дюйм за дюймом сдвигать
ее, пока та не встала на место. И как раз перед тем, как
дыра наконец закрылась, он услышал в темноте под со-
бой мягкий, точно кашица, голос старика.
— Старей со мной,— произнес этот голос.— Старей со
мной...
Глава тридцать седьмая
Тусклый свет озарял макушку Его милости. Слышно
было, как в глубине зала Суда кто-то очиняет карандаш.
Скрипнул стул, и Титус, стоящий у барьера, начал похло-
пывать ладонью о ладонь — утро выдалось холоднющее.
— Кто и чему тут аплодирует? — спросил Мировой су-
дья, возвращаясь из царства грез.— Или я сказал что-ни-
будь исполненное глубокого смысла?
Мервин Пик [88] Горменгаст
— Нет, Ваша милость, никак нет,— ответил крупный,
рябой Секретарь суда.— Собственно, сэр, вы вообще ни-
чего не говорили.
— Молчание также бывает глубоким, господин Зеллье.
Весьма и весьма.
— Да, Ваша милость.
— Так что же это было?
— Это молодой человек, Ваша милость; хлопает в ла-
доши — чтобы согреть их, я полагаю.
— Ах да. Молодой человек. Какой молодой человек?
Где он?
— На скамье подсудимых, Ваша милость.
Мировой судья, слегка нахмурясь, сдвинул на сторону
парик и снова вернул его на место.
— Его лицо кажется мне знакомым,— сообщил Миро-
вой судья.
— Истинно так, Ваша милость,— откликнулся госпо-
дин Зеллье.— Этот заключенный уже несколько раз пред-
ставал перед вами.
— Это многое объясняет,— признал Мировой судья.—
А теперь он тут зачем?
— Если позволите напомнить Вашей милости,— отве-
тил не без нотки сварливости в голосе крупный, рябой
Секретарь суда,— вы как раз сегодня утром рассматрива-
ли его дело.
— Верно, рассматривал. Теперь вспомнил. Память
у меня всегда была хоть куда. Вообразите себе, Мировой
судья — и никакой памяти.
— Как раз сейчас воображаю, Ваша милость,— сказал,
раздраженно отмахиваясь и зарываясь в какие-то совер-
шенно не относящиеся к делу бумажки, господин Зеллье.
— Бродяжничество. Ведь так, господин Зеллье?
— Так,— ответил Секретарь суда.— Бродяжничество,
причинение ущерба и нарушение права владения.
И он обратил большое сероватое лицо к Титусу и при-
поднял угол верхней губы, совсем как скалящийся пес.
А следом руки его, как будто по собственной воле, со-
ОДИНОЧЕСТВО [8g] ТИТУСА
скользнули в глубокие карманы штанов — точно две лисы
вдруг улезли под землю. Глухое бренчанье ключей и мо-
нет породило на миг впечатление, что в господине Зел-
лье присутствует нечто игривое, нечто от прожигателя
жизни. Впрочем, впечатление это скончалось, едва наро-
дившись. Ничто в смуглом, одутловатом лице господина
Зеллье, ничто в его осанке, ничто в его голосе не могло
наделить эту мысль правдоподобием. Только бренчанье
монет.
Однако звяканье их, пусть и приглушенное, напомнило
Титусу о чем-то наполовину забытом,— какую-то жуткую,
хорошо знакомую музыку,— напомнило о холодном цар-
стве, о засовах и выложенных камнем коридорах, о за-
мысловатых воротах из ржавого железа, осколках камня,
забралах и птичьих клювах.
— «Бродяжничество», «причинение ущерба» и «на-
рушение права владения»,— повторил Мировой судья.—
Да-да, припоминаю. Провалился сквозь чью-то крышу.
Так?
— Точно так, сэр,— ответил Секретарь суда.
— А средств к существованию выявить не удалось?
— И это так, Ваша милость.
— Бесприютен?
— И да, и нет, Ваша милость,— сказал Секретарь.— Он
упоминал о...
— Да-да-да-да. Все вспомнил. Утомительное дело, уто-
мительный молодой человек — я, помнится, начал уста-
вать от его непонятных речей.
Мировой судья облокотился о стол, склонился вперед
и уложил длинный, костлявый подбородок на перепле-
тенные пальцы.
— Вот уже в четвертый раз вы стоите передо мной за
барьером, и, насколько я в состоянии судить, все это дело
есть не что иное, как пустая трата времени Суда и источ-
ник неприятностей для меня лично. Ваши ответы, когда
их удается добиться от вас, оказываются либо идиотиче-
скими и расплывчатыми, либо экстравагантными. Больше
Мервин Пик [ QO ] Горменгаст
я этого не допущу. Ваша молодость нимало вас не извиня-
ет. Вы любите марки?
— Марки, Ваша милость?
— Вы коллекционируете их?
— Нет.
— Жаль. У меня есть редкостная коллекция, пропада-
ет зазря. Теперь послушайте меня. Вы провели в тюрьме
уже неделю — однако беспокоит меня вовсе не ваше бро-
дяжничество. Это дело понятное, хоть и заслуживающее
порицания. Меня беспокоит отсутствие у вас корней
и общая ваша бестолковость. Создается впечатление, буд-
то вы обладаете какими-то скрытыми от нас знаниями.
Поведение ваше курьезно, слова бессмысленны. Спраши-
ваю еще раз. Что такое Горменгаст? Что это слово обозна-
чает?
Титус обратил лицо к судейскому месту. Если здесь и
был человек, которому можно довериться, так именно
Его милость.
Старый, морщинистый, как черепаха, но с глазами
такими же ясными, как серое стекло.
Однако Титус не ответил, лишь отер лоб рукавом.
— Вы слышали вопрос Его милости? — произнес го-
лос с ним рядом. То был господин Зеллье.
— Я не понимаю,— ответил Титус,— смысла этого воп-
роса. Точно так же вы можете спросить меня, что такое
вот эта моя рука. Что она обозначает? — и он поднял руку,
растопырив пальцы морской звездой.— Или что такое
вот эта нога? — Титус поставил ногу на скамью подсуди-
мых и затряс другой, словно болтая ею по воздуху.— Про-
стите меня, Ваша милость, я не могу вас понять.
— Это такое место, Ваша милость,— сказал Секретарь
суда.— Заключенный настаивает на том, что это такое
место.
— Да-да,— сказал Мировой судья.— Но где оно? На се-
вере, на юге, на востоке, на западе — где, молодой чело-
век? Помогите мне помочь вам. Полагаю, вы не хотите
ОДИНОЧЕСТВО [91 ] ТИТУСА
провести остаток жизни, ночуя на крышах чужих горо-
дов. В чем дело, юноша? Что с вами творится?
Луч света, проскользнув сквозь высокое окно зала
Суда, ударил сзади в короткую шею господина Зеллье,
словно желая открыть в ней что-либо исполненное мис-
тического смысла. Господин Зеллье отклонил голову
назад, и луч, сместившись, лег на его ухо. Титус, говоря,
не сводил с него глаз:
— Я бы сказал вам, сэр, если б мог. Но я знаю только,
что сбился с пути. Не то чтобы я хотел возвратиться
домой — я не хочу; но даже если бы и хотел, не смог бы.
И дело не в том, что я прошел слишком долгий путь, про-
сто я заблудился, сэр.
— Вы сбежали из дому, молодой человек?
— Я ускакал,— ответил Титус.
— Из... Горменгаста?
— Да, Ваша милость.
— Покинув вашу мать?..
- Да.
— И отца?...
— Нет, отца — нет...
— А... так он умер, мой мальчик?
— Да, Ваша милость. Совы сожрали его.
Мировой судья возвел брови и принялся что-то стро-
чить на листке бумаги.
Глава тридцать восьмая
Эта записка, предназначавшаяся, по всей видимости, для
какой-то важной особы,— возможно, для человека, заве-
дующего местным сумасшедшим домом или домом для
малолетних правонарушителей,— эта записка, в конеч-
ном итоге, получилась не отвечающей замыслу Мирового
судьи; упавшая на пол, да еще и потоптанная, она была
затем поднята, разглажена и передавалась из рук в руки,
Мервин Пик [02] Горменгаст
пока не нашла недолгий покой в морщинистой лапке
одного слабоумного, который во благовременье, после
бесплодной попытки прочесть ее, смастерил из записки
галку и запустил ее из теней, в коих он обретался, в не-
сколько менее мрачный угол зала Суда.
Чуть позади слабоумного сидел, почти полностью
утопая в тени, некий мужчина. В кармане его лежала,
свернувшись в клубок, саламандра. Глаза мужчины были
закрыты, а нос, большой, точно румпель, торчал в пото-
лок.
Слева от него восседала госпожа Дёрн в шляпке, похо-
жей на пожелтевший капустный кочан. Несколько раз она
пыталась пошептать что-то Мордлюку на ухо, но ответа
нс получала.
На некотором расстоянии от этих двоих, и тоже
слева, расположилась полудюжина крепко сколоченных
мужчин — рослых, державшихся очень прямо. Эти следи-
ли за слушанием дела с взыскательным и даже неодоб-
рительным вниманием. По их мнению, Мировой судья
вел себя слишком снисходительно. В конце-то концов,
молодой человек, сидевший на скамье подсудимых, вы-
казал себя далеко не джентльменом. Достаточно взгля-
нуть на одну лишь его одежду. Да и то, как он вломился
на прием леди Конц-Клык, никакого прощения не заслу-
живало.
Упомянутая леди сидела, подперев указательным
пальцем крохотный подбородок. Ее шляпа, в отличие
от капустно-кочанного сооружения госпожи Дёрн, была
черна как ночь и походила скорее на воронье гнездо. Под
многообразными прутками полей белело, точно гриб, на-
пудренное лицо леди Конц-Клык с ротиком, смахиваю-
щим на красную ранку. Голова этой дамы хранила непо-
движность, но глазки — маленькие, черные, пуговичные —
рыскали туда-сюда, не упуская ничего.
Немногое способно было укрыться от них: именно
она-то и заметила первой бумажную галку, выплывшую из
мрака, окутавшего дальнюю от Мирового судьи часть
ОДИНОЧЕСТВО [ 93 1 ТИТУСА
зала, и описавшую в тусклом воздухе неторопливый боль-
шой полукруг.
Мировой судья, чьи веки тяжело опали на невинные
глазные яблоки, понемногу сползал в своем высоком
кресле, пока не принял позу, отчасти напоминавшую ту,
в которой Мордлюк возлежал за рулем своей машины.
Впрочем, этим сходство их исчерпалось, ибо то, что оба
сидели, закрыв глаза, мало что значило. Куда важнее
было, что Мировой судья наполовину заснул, между тем
как у Мордлюка сна не было ни в одном глазу.
Мордлюк, несмотря на видимую апатию, заметил,
что в нише, наполовину скрытой колонной, сидят непо-
движно и прямо двое — суставы упруго напряжены, спины
почти неприметно подрагивают. Прямота их осанок была
почти неестественной. Оба не шевелились. Даже плюмажи
на шлемах их оставались недвижными, так что отличить
одного от другого было решительно невозможно.
Приметил Мордлюк и Инспектора Акрлиста, прият-
но отличавшегося от двух долговязых загадок, ибо не
было на свете существа более прозаического, чем Инс-
пектор, не ставивший ни в грош ничего, кроме своей
собачьей работы — вынюхиванья следов, лакомых хря-
щей и сухих костей своего ремесла. Мысли его неиз-
менно были заняты очередной добычей. Уродливой или
прекрасной — добычей. Соображения высокой морали
к службе Акрлиста отношения не имели. Он был охотни-
ком, вот и все. Воинственный подбородок Инспектора
прокалывал воздух. От коренастого тела веяло неустра-
шимостью.
Мордлюк наблюдал за ним из-под приоткрытых на
волосок век. Немного присутствовало в Суде людей,
за которыми он не наблюдал. Собственно, только один
такой человек тут и был, женщина. Не замеченная им, не-
подвижная, она сидела в тени колонны, глядя на стояще-
го за барьером Титуса, над которым подобием тучи нави-
сал Мировой судья. Беспамятливое лицо судьи оставалось
невидимым, но верх парика освещался лампой, висевшей
Мервин Пик [ фф ] Горменгаст
над его головой. Юнона смотрела на него, немного насу-
пясь, однако насупленность эта была таким же выражени-
ем присущей ей доброты, как и ласковая, загадочная
улыбка, почти не сходившая с ее губ.
Глава тридцать девятая
Что же такое было в этом юнце за барьером? Почему он
так трогал ей сердце? Почему она боялась за него? «Отец
мой мертв,— сказал он.— Совы сожрали его».
Один из углов зала занимала компания горластых ста-
ричков, сидевших кто закинув руки за спинки скамей,
кто перекинув через подлокотники. Секретарь суда уже
не раз призывал их к порядку, однако возраст делал стар-
цев невосприимчивыми к критике, и престарелые языки
их мололи не переставая.
И вот бумажная галка начала описывать в воздухе,
снижаясь, грациозную дугу, и центральная в группе стар-
цев фигура —не кто иной, как сам поэт,—вскочила на
ноги и возопила: «Армагеддон!» — голосом столь зыч-
ным, что Мировой судья проснулся.
— Что такое! — пробормотал он, вглядываясь в галку.
Ответа Судья не получил, потому что сразу пошел дождь.
Сначала шум его походил на скороговорку, но затем уси-
лился до перестука капель, а спустя недолгое время обра-
тился в протяжное шипение.
Шипение это заполнило зал Суда. Самые камни его
шипели, а вместе с дождем пришли преждевременные
сумерки, замутившие и без того уж пасмурный Суд.
— Свечей сюда, да побольше! — крикнул кто-то.—
Лампионов! Факелов и головней, электричества, газа и
светляков!
К этому времени узнать кого-либо можно было един-
ственно по силуэту, поскольку свет, казалось, впитывался
все загашающей тьмой.
ОДИНОЧЕСТВО [95 ] ТИТУСЛ
Но тут кто-то перекинул на тыльной стене зала Суда
рычажок аварийного освещения, и весь Суд дернулся
в судороге голого блеска.
Какое-то время Мировой судья, Секретарь, свидете-
ли, публика оставались ослепленными. Десятки век со-
мкнулись, десятки зрачков сузились. Изменилось все,
кроме рева дождя на крыше. Услышать что-либо рев этот
не позволял, и потому любая деталь обрела важность для
зрения.
Ничего таинственного не осталось в зале, все оголи-
лось. Такого мучительного света Мировому судье видеть
еще не приходилось. «Отрешенность» составляла самую
суть его ремесла, но как же он мог «отрешаться» в столь
грубом, столь беспардонном свете, изобличающем в нем
партикулярного человека? Ведь он был символом. Зако-
ном. Правосудием. Париком па голове. Уберите парик —
уберется и он. Судья обратился в маленького человека,
окруженного маленькими людьми. В маленького челове-
ка со слабоватыми глазками — конечно, в Суде синева их
и ясность сообщали ему вид великодушный и благород-
ный,— но стоило Судье снять парик и вернуться домой,
как они становились до обидного подслеповатыми и пус-
тыми. Теперь же на него рушился неестественный свет,
безжалостный и холодный,— из тех, в каком соверша-
ются отвратительные деяния.
При столь лютом, бьющем в лицо свете Судье не со-
ставляло труда вообразить, будто это он — заключенный.
Судья открыл рот, желая сказать что-то, однако никто
не расслышал ни слова, поскольку7 дождь продолжал луп-
цевать крышу.
Теперь, когда голоса стали неслышными, обосновав-
шиеся в углу говорливые старцы ушли в свои мысли, отво-
ротив дряхлые черепашьи лица от яростного блистания.
Проследив взгляд Титуса, Мордлюк понял, что юно-
ша смотрит на Чету Шлемоносцев, а Чета Шлемонос-
цев смотрит на него. Руки юноши дрожали на перилах
барьера.
Мервин Пик [ фб ] Горменгаст
Один из шести стариков подобрал бумажную галку и
разгладил ее на своей большой нечувствительной ладони.
Он хмурился, читая написанное, а затем коротко глянул
на юношу за барьером. Прут, долговязый, тугоухий госпо-
дин, заглядывал старику через плечо. Глухота заставляла
его дивиться тому, что никто в Суде не произносит ни
слова. Он не знал, что черное небо валится на крышу, ни
того, что несообразие света, залившего обитый орехо-
вым деревом зал, отвечает разразившемуся снаружи тем-
ному ливню.
Однако способность читать господин Прут сохранил,
и прочтенное заставило и его тоже метнуть взгляд в Титу-
са, который, отвернувшись от Четы Шлемоносцев, нако-
нец увидел Мордлюка. Ослепительный свет вырвал его
из теней. Что он такое делает? Подает какие-то знаки.
Следом Титус увидел Юнону, и на миг теплое чувство
к ней и от нее исходящее тепло согрели юношу. Потом
он увидел Прута с Пустельганом. Потом госпожу Дёрн,
а за нею — поэта.
Все стало вдруг страшно близким, живым. Мордлюк,
казалось, выросший футов до девяти, вышел на середину
зала и, улучив мгновение, выдернул из рук старика измя-
тую записку.
Пока он читал, дождь стих, а когда Мордлюк закон-
чил чтение, черное небо сдвинулось — все целиком, точ-
но твердое тело,— и теперь было слышно, как оно катит
себе в другие края.
Тишина наступила в Суде, но вот неведомо чей голос
воскликнул:
— Да погасите же вы, наконец, к чертям этот свет!
Безапелляционное распоряжение это было выполне-
но кем-то столь же неведомым, светильники и лампы
вновь повели себя подобающим образом, и повсюду лег-
ли тени. Мировой судья наклонился вперед.
— Что вы читаете, друг мой? — спросил он Мордлю-
ка.— Если морщина, залегшая меж ваших бровей, сулит
нам что-либо, то, полагаю, сулит она некие новости.
ОДИНОЧЕСТВО [97] ГН ТУСА
— О да, Ваша милость, именно так, и зловещие,— от-
ветил Мордлюк.
— Эта бумажка в ваших руках,— продолжал Мировой
судья,— хоть она измята и грязна, обладает разительным
сходством с запиской, которую я передал Секретарю.
Возможно ли это?
— Возможно,— сказал Мордлюк,— это она и есть. Но
вы ошибаетесь, он не таков. Не в большей мере, чем я.
— Нет?
— Нет!
— Но не каков?
— Памятно ли вам написанное, Ваша милость?
— Напомните мне.
Вместо того чтобы зачитывать записку, Мордлюк не-
складно приблизился к столу Судьи и протянул ему нечис-
тый листок.
— Вот то, что вы написали,— сказал он.— Публике
этого знать не следует. И молодому заключенному тоже.
Мервин Пик [ 98 ] Горменгаст
— Нет? — спросил Мировой судья.
— Нет,— подтвердил Мордлюк.
— Ну-ка, посмотрим... Посмотрим... — сказал Судья и,
поджав губы, отобрал у Мордлюка листок и углубился
в чтение.
Исх.:№ 1721536217
Дорогой Филби!
У меня тут молодой человек — бродяга и правонаруши-
тель — чрезвычайно странный молодой человек, родом из
Горгонпласта или какого-то столь же неправдоподобного
места, и следующий неизвестно куда. Отзывается на имя
«Титус», а иногда на «Гроан», хотя настоящее ли это имя
или выдумка, сказать трудно.
Я совершенно уверен, что этот молодой человек страда-
ет манией величия и что его следует держать под присмот-
ром — иными словами, Филби, дружище, мальчик, говоря
напрямик, спятил. Не найдется ли у тебя угла для него? За-
платить он, конечно, ничего не сможет, но вдруг да пока-
жется тебе интересным и даже получит место в трактате,
который ты пишешь. Как он там назывался? «Среди импе-
раторов»?
Ах, дорогой, какое это испытание, быть Мировым судь-
ей! Порой я дивлюсь — что с нами творится? Сердце чело-
века — это нечто. Все зашло слишком далеко. И это уже не-
здорово. Тем не менее я не хотел бы поменяться с тобой
местами. Тебе-то приходится залезать во все это по самые
уши. Я спросил у юноши, жив ли его отец. «Нет,— ответил
он,— совы сожрали его». Как тебе такой ответ? Боюсь, придет-
ся его посадить. Что твой неврит? Черкни мне пару слов,
старина.
Вечно твой,
Вилли.
Мировой судья поднял глаза от записки и посмотрел
на Титуса.
— Вроде все верно,— сказал он.— И все же... вы каже-
тесь таким нормальным. Я хотел бы помочь вам. Что ж,
попробуем еще раз — вдруг я ошибся.
— В чем? — спросил Титус, не отрывая глаз от Акрли-
ста, переменившего место и теперь сидевшего совсем
ОДИНОЧЕСТВО [ 99 ] ТИТУСА
близко к нему.— Что со мной не так, Ваша милость? Поче-
му вы так на меня смотрите? Я заблудился, только и всего.
Мировой судья наклонился к нему:
— Расскажите мне, Титус,— расскажите о вашем доме.
Вы говорили, что отец ваш скончался. А как насчет ма-
тери.
— Она была женщиной.
Этот ответ вызвал в зале гогот.
— Тишина! — рявкнул Секретарь суда.
— Я не хотел бы думать, что вы демонстрируете не-
уважение к Суду,— сказал Мировой судья,— но если дело
пойдет так и дальше, мне придется передать вас господи-
ну Акрлисту. Ваша мать жива?
— Да, Ваша милость,— ответил Титус,— если не умерла.
— Когда вы видели ее в последний раз?
— Очень давно.
— Были ль вы счастливы с ней? Вы говорили, что убе-
жали из дому.
— Я хотел бы снова с ней встретиться,— сказал Ти-
тус.— Мы виделись очень редко, она была слишком огром-
на для меня. Но убежал я не от нее.
— А от чего же вы убежали?
— От моего долга.
— Вашего долга?
— Да, Ваша милость.
— Долга какого рода?
— Моего наследственного долга. Я уже говорил.
Я — последний в Роду. Я предал свое первородство. Пре-
дал мой дом. Я бежал из Горменгаста, как крыса. Бог
да смилуется надо мной... Чего вы хотите от меня? Мне
все это до смерти надоело! Надоела слежка. Кому я при-
чинил вред — кроме себя самого? У меня не в порядке
документы, верно? Но также и ум, и сердце. Кончится
тем, что я сам начну за кем-нибудь следить!
Титус, вцепившись руками в края барьера, взглянул
Судье прямо в лицо.
Мервин Пик [ 1ОО ] Горменгаст
— Почему, Ваша милость, меня посадили в тюрьму,
как преступника? — прошептал он.— Меня! Семьдесят
седьмого Графа, наследника Рода.
— Горменгаст,— промурлыкал Мировой судья — Расска-
жите о нем побольше, мой мальчик.
— Что я могу рассказать? Он простирается во все
стороны. Ему не видно конца. И все же теперь мне кажет-
ся, что и у него есть границы. Солнце и луна освещают
его стены так же, как в этой стране. Там водятся крысы,
и бабочки,— и цапли. Трезвонят колокола. Там есть леса,
и озера, и множество людей.
— Какого рода людей, милый мальчик?
— У каждого из них по две ноги, Ваша милость,— ког-
да они поют, то раскрывают рты, а когда плачут, вода
течет из их глаз. Простите, Ваша милость, я вовсе не на-
меревался острить. Но что я могу сказать? Я в чужом го-
роде, в чужой стране, отпустите меня. Тюрьмы я больше
не вынесу... Горменгаст тоже своего рода тюрьма. Место
ритуала. Но я вдруг шепнул ему «прощай».
— Да, мой мальчик. Продолжайте.
— Произошло наводнение, Ваша милость. Великое
наводнение. Такое, что замок, казалось, поплыл. А когда
наконец засветило солнце, весь он сочился водой и свер-
кал... У меня была лошадь, Ваша милость... я ударил ее
каблуками в бока и поскакал себе на погибель. Я хотел
узнать, понимаете?
— Что вы хотели узнать, мой юный друг?
— Я хотел узнать,— сказал Титус,— существует ли хоть
какое-то другое место.
— Хоть какое-то другое место?..
- Да.
— Писали ли вы вашей матушке?
— Писал. Но письма всякий раз возвращались ко мне.
Адрес неизвестен.
— И что это был за адрес?
— Я знаю только один.
— Странно, что вам возвращали письма.
ОДИНОЧЕСТВО [ 1О1 ] ТИТУСА
— Почему? — спросил Титус.
— Потому что имя ваше невероятно. Как это там?
— Но таково мое имя,— сказал Титус.
— Что, Титус Гроан, семьдесят седьмой властитель?
— Почему же нет?
— Потому что оно неправдоподобно. Титулы такого
рода принадлежат к другим столетиям. Скажите, вам снят-
ся ночами сны? Бывают у вас провалы в памяти? Вы, слу-
чаем, не поэт? Или все это на самом-то деле затейливая
шутка?
— Шутка? О господи! — воскликнул Титус.
И столько страсти прозвучало в его выкрике, что зал
примолк. То не был голос обманщика. То был голос чело-
века, убежденного в своей правоте — в правоте своих
мыслей.
Глава сороковая
Мордлюк смотрел на юношу и не мог взять в толк, какая
сила ни с того ни с сего неодолимо повлекла его, Морд-
люка, в Суд. Чем уж так интересны ему обстоятельства
этого молодого бродяги? С самого начала он ни на минуту
не заподозрил, что мальчик безумен, хоть в зале Суда и
имелись люди, считавшие Титуса законченным сумасбро-
дом и пришедшие сюда лишь для того, чтобы удовлетво-
рить свое нездоровое любопытство.
Нет; Мордлюк явился в Суд потому,— хоть он никогда
бы этого не признал,— что стал принимать близко к серд-
цу участь и будущее загадочного молодого человека, кото-
рого нашел наполовину утопшим на уступистом берегу.
И все то время, что Мордлюк сидел в зале, его злило
и само это обстоятельство, и то, что дома изнывает от
тоски по нему бурый медвежонок, и каждое из его живот-
ных как раз в эту минуту7 глядит сквозь прутья клетки,
обеспокоенное пропажей хозяина.
Мервин Пик [ 102 ] Горменгаст
Между тем чей-то голос нарушил воцарившуюся
в Суде тишину, испросив дозволения обратиться к Миро-
вому судье.
Его милость устало кивнул, но, увидев, от кого исхо-
дит просьба, сел прямо и парик поправил. Ибо проси-
тельницей оказалась Юнона.
— Позвольте мне взять его,— сказала она, не отводя
от лица Его милости выразительных, пленительных
глаз — Он одинок и ожесточен. Возможно, я сумею по-
мочь ему. В настоящее же время, Ваша милость, он голо-
ден, истерзан скитаниями и изнурен.
— Протестую, Ваша милость,— вмешался Инспектор
Акрлист.— Все сказанное этой дамой — чистая правда. Но
юноша попал сюда потому, что серьезнейшим образом
преступил закон. Мы не вправе впадать в сентименталь-
ность.
— Это почему же? — спросил Мировой судья.— Не так
уж и велики его прегрешения.
Он повернулся к Юноне, и в усталых глазах его мельк-
нуло едва ли не волнение.
— Вы желаете принять на себя ответственность и пе-
редо мною, и за него? — спросил он.
— Полную ответственность,— ответила Юнона.
— И будете держать меня в курсе происходящего?
— Разумеется, Ваша милость,— но есть еще одно об-
стоятельство.
— Какое же, мадам?
— Отношение самого юноши к тому, о чем я прошу.
Я не возьму его к себе, если он того не пожелает. Просто
не смогу.
Мировой судья повернулся к Титусу, намереваясь что-
то сказать, но затем передумал. И снова обратил взгляд
к Юноне.
— Вы замужем, мадам?
— Нет,— ответила Юнона.
Прежде чем снова открыть рот, Мировой судья по-
молчал.
ОДИНОЧЕСТВО [ 103 ] ТИТУСА
— Молодой человек,— объявил он,— эта дама предла-
гает себя в ваши опекунши на время, которое потребует-
ся вам, чтобы прийти в себя... Что скажете?
Все, что было в Титусе слабого, проступило наружу,
как всплывает нефть из водных глубин.
— Спасибо,— сказал он — Благодарю вас, мадам. Спасибо.
Глава сорок первая
Чем было все поначалу, как не предчувствием, сладким,
точно дальнее пение птицы,— сознанием, что это судьба
свела их, бросив в новорожденный мир, который оба
они открывали? В мир, вселенную, за рубежи которой,
в леса которой они не смели ступить. Мир, который мож-
но мельком увидеть с вершины воображения, но невоз-
можно выразить простыми словами, пустыми в себе,
точно воздух; фразами, бесцветными и бессильными,—
вот разве сердца их эти слова заставляли биться все уча-
щенней.
Разговоры они вели ни о чем,— но разговоры эти рас-
крывали перед внутренними их взорами нескончаемые
аллеи ночи, зеленые просеки дня. Когда они говорили:
«Здравствуй!», в небе загорались новые звезды; когда
смеялись, девственный мир надрывал бока, хоть они и
не знали, что их так насмешило. То было игрой фан-
тастических чувств — лихорадочных, нежных, рвущихся
ввысь. Облокотясь о подоконник прекрасной комнаты
Юноны, они часами вглядывались в дальние холмы, где
здания и деревья стояли настолько тесно, сплетались
в таком узоре, что невозможно было сказать, лес ли это
в городе или город в лесу. Так стояли они в золотистом
свете, порою счастливо беседуя — порою купаясь в чудо-
творном молчании.
Был ли Титус влюблен в свою опекуншу, была ли она
в него влюблена? Как же могло быть иначе? Еще до того,
Мервин Пик [ lOz| ] Горменгаст
как каждый из них получил отдаленнейшие представле-
ния о характере нового знакомца, оба уже, всего после
нескольких дней, проведенных вдвоем, дрожали, заслы-
шав шаги друг друга.
Ночами же, лежа без сна, Юнона проклинала свой
возраст. Ей было сорок. В два с лишним раза больше, чем
Титусу. Рядом с другими людьми ее лет, даже с людьми
помоложе, она, с ее главой легендарной воительницы,
все еще не имела себе равных,— но в присутствии Титуса
ей оставалось лишь мириться с природой, и она ощущала
гнев и мятежную боль в груди. Она вспоминала Мордлю-
ка — то, как он двадцать лет назад безумно увлек ее, вспо-
минала их путешествия на диковинные острова, вспоми-
нала, как его жизнерадостность начала приводить ее в бе-
шенство, вспоминала, как оба были упрямы, одинаково
своенравны и как их странствия становились мучением
для обоих, ибо каждый из них разбивался о другого, как
разбиваются волны о мыс.
С Титусом все было иначе. Титус, явившийся ниотку-
да,— юноша со странным лицом, несущий на плечах, точ-
но плащ, свой собственный мир; юноша, с губ которого
слетали рассказы о днях его детства — настолько стран-
ные, что они увлекали ее к самому краю этого царства
теней. «Возможно,— думала Юнона,— я влюблена в суще-
ство, таинственное и неуловимое, как привидение. При-
видение к груди не прижмешь. Оно неизменно тает в ру-
ках».
А следом Юнона вспоминала, как счастливы были
они временами; как что ни день ложились бок о бок на
подоконник, не прикасаясь друг к другу, но смакуя ред-
чайший плод — терпкий плод жгучего ожидания.
Однако выпадали и часы, когда она, кусая губы, плака-
ла в темноте — плакала от мысли о своем возрасте: ибо
это сейчас следовало ей быть молодой, сейчас и. ни в какое
иное время — с ее умудренностью, едва брезжившей в ней
в юную пору, отвергнутой на третьем десятке лет, но те-
перь, по прошествии сорока, почти осязаемой. Юнона
ОДИНОЧЕСТВО [ 105 ] ТИТУСА
сжимала ладони. Что проку в умудренности, что проку
в чем бы то ни было, когда молодой олень вылетает из
рощи?
— Господи! — шептала она.— Где же та молодость, ко-
торую я в себе ощущаю?
Грудь ее вздымалась в долгом, прерывистом вздохе,
Юнона отрывала голову от подушки, собиралась с силами
и улыбалась — поскольку была, на свой манер, непобедима.
Приподнявшись на локте, она вдыхала ночной воздух.
— Я нужна ему,— говорила она роскошно рокочущим
голосом.— Я способна дать ему радость, указать путь, ода-
рить любовью. Пусть говорят что хотят, он — мое пред-
назначение. И я всегда останусь с ним рядом. Он этого
может и не узнать, но я буду рядом. Телом и духом, вечно
рядом, когда я буду ему нужнее всего. Моему ребенку из
Горменгаста. Моему Титусу Гроану.
И в это мгновение свет, озарявший ее лицо, угасал,
сменяясь тенями сомнения,— ибо кто же он, этот юноша?
Что он такое? Почему он? Что кроется в нем? Кто те
люди, о которых он рассказывал ей? Это его внутренний
мир? Воспоминания? Правдивы ль они? Или он лжец —
лукавое дитя? Страшно неприспособленное к жизни?
Или просто безумец? Нет! Нет! Этого быть не может.
Не может быть.
Глава сорок вторая
Прошло уже четыре месяца с тех пор, как Титус впервые
вошел в дом Юноны. Водянистый свет наполнял небо.
Издалека доносились чьи-то голоса. Шелест листвы — па-
дение желудя — лай далекой собаки.
Юнона, прислонив роскошную тропическую голову
к окну гостиной, глядела на падающие листья или, ска-
зать честнее, глядела сквозь них, пока те опадали, кружа
и порхая, ибо мысли Юноны блуждали в других местах.
Мервин Пик [ юб ] Горменгаст
За спиной ее горел в изысканной комнате огонь, отбра-
сывая красные отблески на щеки маленькой мраморной
головы на пьедестале.
И вот, совсем внезапно, явился он! Существо далеко
не мраморное, он помахал ей рукой из сада, уставленного
статуями, и при одном виде юноши задумчивость спала
с лица Юноны, будто с него смахнули паутин};
Титус заметил эту перемену выражения, и его мгно-
венно обуяло множество самых разноречивых чувств.
Язвящая жажда обладания, порыв юной плоти, запевшей,
зазвеневшей, как колокол, заставив мошонку сжаться,
пронизали его чресла и оторопелые ткани, обжигая их,
как лед, как содрогающийся, охваченный пламенем фи-
говый лист. И в то же самое время холодность не покида-
ла его — даже род подозрительности, несговорчивости,
совершенно непрошеной. В нем присутствовало нечто,
всегда ощущаемое Юноной,— то, чего она страшилась
пуще своей несостоятельности, чего не могла заключить
в объятия.
Хуже того, со всем этим мешалась в Титусе жалость
к ней. Жалость, увечившая любовь. Юнона отдала ему
все, а он жалел ее за это. Не понимая, насколько его жа-
лость убийственна и как бесконечно грустна.
Присутствовала в нем и боязнь увязнуть — затеряться
в буйных извивах ее любви, беспомощной, неистовой
и преданной.
Они вглядывались друг в друга. Юнона — с невероят-
ной нежностью, какую трудно представить в одетой по
последней моде женщине, Титус — с алчностью, вернув-
шейся, пока он смотрел на нее,— но вот он раскинул
руки, жестом необузданным, преувеличенным, полным
фальши и мелодраматичности: Титус сознавал это, созна-
вала и Юнона, но в этот миг жест его был точен, ибо вож-
деление — зверь заносчивый и кичливый, ему не до тон-
костей.
Так стремительно перетекали они одно в другое — жа-
лость, телесная алчность, отвращение, возбуждение и
ОДИНОЧЕСТВО [ 107 ] ТИТУСА
нежность,— что Юнона и Титус соединились в ничего не
желающем знать порыве, в потребности удержать все это
в раскинутых руках, стянуть все, что было в их отноше-
нии друг к другу, в одну жгучую точку. Все довести до
конца. И это было самое грустное. Не совершить нечто,
способное вдохнуть в их блаженство новую жизнь, но
прикончить его — заколоть любовь, заколоть до смерти.
Освободиться от нее.
Ни о чем этом Титус не думал. Мысли такого рода
прятались далеко, в каком-то из тайников его сознания.
Сейчас же, когда взгляд Юноны склонялся к нему и тень
ветки дрожала на ее груди, всего важнее была древняя
игра любви — грозная, но от того не переставшая быть
игрой. Грозная, как огромное зеленое небо. Грозная, как
нож хирурга.
— Так ты решил возвратиться ко мне, дурной ты че-
ловек. Где побывал?
— В аду,— ответил Титус.— Пил кровь и глодал скор-
пионов.
— Наверное, здорово повеселился, милый.
— Ничуть,— сказал Титус.— Ад явно перехвалили.
— А как ты бежал оттуда?
— Поймал самолет. Изящнейший из когда-либо ви-
денных тобой. Миллион лет проносится в нем за полови-
ну минуты. Я распорол небо надвое. И все для чего?
— Так... и для чего?
— Чтобы жиреть за твой счет.
— Но куда же подевался изящнейший из самолетов?
— Я нажал в нем какую-то кнопку, и он улетел.
— Это хорошо или плохо?
— Это очень хорошо. Мы же не хотим, чтобы за нами
следили, верно? Машины так любопытны. Ты слишком
далеко от меня. Могу я войти?
— Конечно, а то еще шею свернешь.
— Стой, стой где стоишь. Не двигайся — я быстро.—
И, неистово, курьезно покивав, он исчез из сада статуй,
Мервин Пик [ 1 о8 ] Горменгаст
и несколько минут спустя Юнона услышала на лестнице
его шаги.
Он уже не блуждал по лабиринту настроений. Что бы
ни происходило в его подсознании, на поверхность про-
исходившее выбраться не пыталось. Рассудок Титуса
уснул. Ум покинул его. Детородный орган трепетал, как
напряженная струна.
Распахнув дверь гостиной, он мгновенно увидел
Юнону — гордую, монументальную, спокойную — локоть
лежит на каминной доске, губы улыбаются, бровь чуть
приподнята. Титус смотрел на нее так неотрывно, что
даже не удивился, налетев на скамеечку, стоявшую прямо
на его пути,— пытаясь восстановить равновесие, он спо-
ткнулся еще раз и головой вперед полетел на пол.
Прежде чем Титус успел подняться, Юнона уже при-
села с ним рядом.
— Вот уж второй раз падаешь ты к моим ногам. Ты
не ушибся, милый? Или это был символ? — спросила
Юнона.
— Обязан быть,— ответил Титус,— абсолют но обязан.
Знай Титус ее чуть хуже, падение отвлекло бы его
от неоригинальной, в общем-то, цели, но стоило ему уви-
деть Юнону, склонившуюся над ним, благоухающую, как
Эдем, страсть его, ничуть не угаснув, обрела необычное
качество — нелепое и симпатичное,— обратившее неж-
ность обоих в смех.
Смех Юноны всегда начинался детским журчанием.
Титус же ревел во все горло.
То было неистовство колоколов, погребающих лож-
ные чувства, любые клише, любые признанные правила
поведения.
Судорога пронзила Титуса. Протиснувшись сквозь
диафрагму, она обежала все его внутренности. Взлетела,
подобно ракете, в горло и взорвалась, рассыпая осколки.
Осколки снова слились воедино и, опрокинув Титуса на
спину, покатили его в страну полубезумия, и там к нему
присоединилась Юнона. Над чем они смеялись, им было
ОДИНОЧЕСТВО [ log ] ТИТУСА
неведомо, и это сотрясало их хохотом пущим, чем могла
бы вызвать целая гора остроумия.
С воплем перекатившись на спину, Титус выбросил
в сторону руку и миг спустя обнаружил, что та лежит на
бедре Юноны; внезапно смех покинул его — и ее,—
и Юнона встала, а когда встал и Титус, они обвили друг
друга руками, дошли до двери, поднялись по лестнице и,
пройдя коридором, очутились в комнате, стены которой
были укрыты книжными полками и картинами, облиты-
ми светом осеннего солнца.
Покой осенял эту удаленную комнату, по которой
плыли в солнечных лучах пылинки. При всем царившем
в ней порядке, библиотека казалась до странного нецере-
монной. Чудилось в ней нечто от корабля, далеко идуще-
го морем,— нечто отдельное от обычной жизни,— как
если бы комната была не творением каменщиков и плот-
ников, но проекцией мыслей Юноны.
— Почему? — спросил Титус.
— Что «почему», милый?
— Эта неожиданная комната?
— Тебе она нравится?
— Конечно, но зачем такая таинственность?
— Таинственность?
— Я даже не знал, что она существует.
— На самом-то деле и не существует, если в ней нико-
го нет. Она воскресает, лишь когда мы входим в нее.
— Слишком красиво сказано, радость моя.
— Скотина.
— Согласен, но не напускай на себя вид столь печаль-
ный. А кто разжег огонь? Только не говори, что гоблин,
ладно?
— Никогда больше ни словом не упомяну о гоблинах.
Я разожгла.
— Как ты во мне уверена!
— Вовсе нет. Я почувствовала, что ты уже близко, вот
и все. Что-то держит нас вместе. Несмотря на разницу
в возрасте. Несмотря ни на что.
Мервин Пик [ 11О] Горменгаст
— О, возраст ничего не значит,— сказал, беря ее за
руки, Титус.
— Спасибо,— отозвалась Юнона. Насмешливая улыб-
ка изогнула ее губы и сразу истаяла. Осталась лишь
скульптурная голова. Чудесная комната растворялась в ве-
чернем свете, пока Юнона и Титус, сбросив одежду, опус-
кались на пол и тонули друг в друге.
Пламя мерцало и меркло, плясало и угасало опять.
Тела их отбрасывали через комнату общую тень. Тень тек-
ла по ковру, взбиралась на стену из книг и содрогалась от
радости на торжественном потолке.
Глава сорок третья
Долгое время спустя — луна уже поднялась, Титус с Юно-
ной спали в объятиях друг друга у гаснущего огня,— впав-
ший в шаловливое настроение Мордлюк, постучавший
в дверь и не дождавшийся никакого ответа, залез на каш-
тан, верхние ветви которого обметали окно библиотеки,
и, рискуя конечностями и жизнью, боком скакнул в тем-
ноте на карниз, успев на лету схватиться за оконный пе-
реплет.
Благодаря скорее удаче, чем сноровке, ему удалось
сохранить равновесие, не произведя при этом никакого
шума — если не считать шелеста возвращающихся по мес-
там листьев да легкого дребезга опускной рамы.
В последнее время он редко видел Юнону. Правда,
в те несколько дней, что прошли после неожиданного
стеснения его сердца, когда он смотрел, как она идет от
машины к дому, Мордлюк время от времени встречался
с нею, но, поняв, что прошлого не воротить, даже если
он того пожелает, развернул свою жизнь в сторону от
Юноны, примерно так же, как мужчина поворачивается
спиной к собственной юности.
ОДИНОЧЕСТВО [ 111 ] ТИТУСА
Что же означает, в таком случае, этот поздний ноч-
ной приход к давней возлюбленной? Почему Мордлюк
стоит на подоконнике, заслоняя луну, и смотрит на угли
в камине? Потому что его разымает потребность гово-
рить. Говорить без умолку. Облечь в слова десятки пора-
зительных мыслей, буйно рвущихся на свободу, жгущих
ему язык. Весь день изнывал он от этого желания.
Утро, день и вечер Мордлюк провел, переходя от
клетки к клетке в своем непомерном зверинце.
Но как ни любил он животных, он бросил их этой
ночью. Ему хотелось другого. Хотелось произносить сло-
ва, и, обуянный этим желанием, он сообразил вдруг, пока
заходило солнце, что на свете есть лишь один человек,
в изножье кровати которого он сможет посидеть — выпя-
тив челюсть, распрямясь, с озаренным бесконечной че-
редой мыслей лицом.
А он-то думал, будто получил от Юноны все, что та
способна дать. Они устали друг от друга. Каждый знал
о другом слишком много, и вот, нежданно-негаданно,
Мордлюк опять испытал нужду в ней. Они поговорили
бы о звездах и рыбах морских. О демонах и клочьях пуха
на груди серафима. Порассуждали бы о старых одеждах,
о страшных болезнях. О летящих ракетах, о странных
трудах сердца. Все было подвластно им... все — только вы-
бирай. Беседа ради беседы, ради золотой ее сути.
И Мордлюк, оставив дома дряхлый автомобиль, вы-
вел из зверинца большую, вонючую ламу, оседлал ее и лег-
ким галопом поскакал со двора — через холмы, к дому
Юноны, по пути распевая песню.
Он не собирался будить кого-то еще из спящих
в доме, но поскольку на камушки, которые Мордлюк бро-
сал в окно Юноны, никто не отозвался, пришлось посту-
чать в дверь. Однако и стук не принес результатов, а вы-
бивать дверь или взламывать окно Мордлюк не хотел,
вот он и решил залезть на дерево, чьи ветви касались
окна третьего этажа. Привязав ламу к стволу каштана, он
полез наверх и в конце концов заскочил на подоконник.
Мервин Пик [112] Горменгаст
Стоя на нем, футах в тридцати над землей, Мордлюк
некоторое время вглядывался в угли за каминной решет-
кой, а после осторожно перебрался через раму и спрыг-
нул в темную комнату.
Он бывал здесь и прежде, несколько раз, но давно,
и теперь комната показалась ему незнакомой. Он знал,
что прямо под ней располагается спальня Юноны, и по-
тому начал подвигаться к почти неразличимой двери.
Мордлюк улыбнулся при мысли, какой сюрприз пре-
поднесет он Юноне. Сюрпризы Юнона воспринимала
чудесно. Она никогда не выглядела удивленной — просто
счастливой тем, что видит тебя — словно только тебя и
ждала. Пробуждаясь от глубокого сна, она нередко пора-
жала Мордлюка, поворачиваясь и улыбаясь с почти непе-
реносимой ласковостью еще до того, как открыть глаза.
Вот что хотел он увидеть снова, прежде чем из него по-
льются яркие слова.
Первый звук он услышал, когда до двери осталось
лишь несколько шагов. Рука Мордлюка, повинуясь реф-
лексу, приобретенному еще в давние времена, немедля
метнулась к карману брюк. Но револьвера там не было,
и Мордлюк просто прижал пустую ладонь к телу. Звук за-
ставил его резко обернуться, так что теперь он смотрел
на последние пунцовые угли, еще светившиеся в камине.
Что, собственно, он услышал, Мордлюк не понял,
однако услышанное вполне могло быть вздохом. Могло
и шелестом листвы за окном, да только источник этого
шелеста находился, казалось, где-то рядом с камином.
И вот снова — на этот раз голос:
— О, любимый... Любимый, любимый...
Слова были так тихи, что если б они произносились
не в бездонном молчании ночи, Мордлюк ни за что не
расслышал бы их.
Несколько долгих минут он простоял в этой, видимо,
облюбованной призраком комнате, однако ни новых
слов, ни звуков не услышал,— кроме долгого вздоха, по-
добного вздоху моря.
ОДИНОЧЕСТВО [ 113 1 ТИТУСА
Беззвучно шагнув вперед и чуть вправо, Мордлюк
почти сразу приметил пятно тьмы, более сгущенной, чем
обступившие ее тени, и наклонился, выставив перед со-
бою руки, как человек, изготовившийся к схватке.
Что за существо могло лежать на полу и шептать? Что
за чудище приманивало к себе Мордлюка?
Нечто, освещаемое только тускнеющими углями, по-
шевелилось во мгле, потом опять — тишина и никакого
движения.
Луна, пробившись сквозь тучи, залила сиянием биб-
лиотеку, осветив книжную стену, осветив четыре кар-
тины, осветив часть ковра и головы спящих Юноны и Ти-
туса.
Медленный, беззвучный проход к окну, перелезание
через раму, прыжок к стволу каштана, спуск с ветки на
ветку, соскальзывание, ободранное колено, твердая зем-
ля под ногами, отвязанная лама, возвращение домой —
все это было сном. Реальность же засела внутри Мордлю-
ка: тусклая, унылая боль.
Глава сорок четвертая
Дни тянулись долгой сладкой чередой света и воздуха.
Ни один не походил на другой. И все же за ними крылось
что-то еще. Что-то зловещее. Юнона заметила это. Воз-
любленный ее стал беспокоен.
— Титус!
Имя взлетело по лестницам туда, где он спал.
— Титус!
Было ль то эхо или повторный зов? Так или иначе,
Титуса он не разбудил. Никакого движения — только
в сновидении, где, запнувшись о край башни, пегий мер-
завец головою вперед полетел вниз.
Голос уже приблизился на двенадцать шагов.
— Титус! Любимый!
Мервин Пик [114] Горменгаст
Веки юноши дрогнули, но сон продолжал бороться за
существование, и пятнистый гад нырял и описывал кру-
ги, пронизывая небо за небом.
Голос раздался уже на площадке лестницы...
— Сумасшедший мой! Дурной мальчишка! Где же ты,
малыш?
Пробиваясь в спальню сквозь оконные шторы,
гроздь солнечных лучей рассекала теплый, сумрачный
воздух, разливаясь на подушке лужицей света. Рядом с лу-
жицей, в пепельно-серой, льняной тени лежала голова
Титуса — лежала так, как мог бы лежать валун или толстая
книга: неподвижная, невразумительная — иностранный
язык.
Голос послышался от двери; облако накатило на солн-
це; лучи на подушке погасли.
Однако звучный голос так и остался частью сна, хоть
Титус уже и открыл глаза. Голос смешался с приливом
картин и звуков, нахлынувшим на него и расширившим-
ся, когда существо из кошмара после долгого падения
в озеро тусклой дождевой воды исчезло в облаке пара.
И пока оно все глубже и глубже уходило во тьму, вели-
кое множество лиц, чужих, но знакомых, всплывало из
глубины и покачивалось на воде, и сотни странных, но
памятных голосов перекликались над волнами, покамест
Титуса не затопило от горизонта до горизонта великое
буйство картин и криков.
И тут он открыл глаза...
Где он?
Пустая мгла стены перед ним не давала ответа. Титус
тронул стену рукой.
Кто он? Неизвестно. Несколько секунд все было
тихо, затем шебуршение птицы в плюще за высоким
окном напомнило о мире, лежащем вне юноши,— о чем-
то отдельном от этой пугающей, неделимой ничтож-
ности.
Титус приподнялся на локте, и память стала мелкими
накатами возвращаться к нему. Юноша не сознавал
ОДИНОЧЕСТВО [ 1 1 g ] ТИТУСА
теперь, что фигура, застывшая в дверном проеме, за-
полняет его не из-за грузности своей, но по причине
напряженности позы — вот как тигрица заполняет вход
в пещеру.
И подобно тигрице, она была полосатой — желтой
с черным; а темные тени за спиною ее оставляли видимы-
ми только желтые полосы, отчего казалось, будто Юнону
рассекли на куски горизонтальные удары меча. Что-то
вроде сеанса магии — «распиленная женщина» — зрели-
ще более чем необычное, удивительное. Только удивлять-
ся было здесь некому, поскольку Титус лежал к Юноне
спиной.
Не мог он видеть и того, что шляпа Юноны, пират-
ская, украшенная плюмажем, возносится над ее головой
так же естественно, как зеленые ветви растут из мачто-
вой верхушки финиковой пальмы.
Юнона подняла руку к груди. Не нервно, но с чем-то
вроде натужной, нежной целеустремленности.
Одиночество Титуса, лежавшего, опершись на ло-
коть, спиною к ней, взволновало Юнону. Несправедливо,
что он так отчужден, так скован, так мало слит с ее суще-
ством.
Титус был островом, окруженным глубокими водами.
И ни одного перешейка, влекущегося к щедрым дарам
Юноны, ни насыпи, что тянется к континенту ее любви.
Бывают минуты, когда сам воздух, веющий между
смертными, становится в тихости и спокойствии своем
безжалостным, как лезвие косы.
— О Титус! Титус, милый! — воскликнула Юнона.—
О чем ты задумался?
Титус повернулся к ней не сразу, хоть при первом же
звуке ее голоса понял, где он. Он знал, что за ним наблю-
дают, что Юнона совсем близко.
Когда же он наконец повернулся, Юнона шагнула
к постели и с искренним наслаждением улыбнулась, уви-
дев его лицо. Ничего такого уж поразительного в лице
этом не замечалось. При самом благожелательном к нему
Мервин Пик [116] Горменгаст
отношении, лоб Титуса, подбородок, нос или скулы точе-
ными назвать было нельзя. Скорее казалось, что черты
его сглажены, подобно плавным неровностям гальки,
омовениями многих приливов. Юность и время сплави-
лись в нем нераздельно.
Женщина улыбнулась его спутанным каштановым во-
лосам, взлету бровей, полуулыбке на губах, в которых
краски было, похоже, не больше, чем в этой теплой, пе-
сочных тонов коже.
Одни лишь глаза и лишали лицо Титуса окончатель-
ной простоты одноцветности. Глаза, походившие цветом
на дым.
— Ну и выбрал ты время для сна! — сказала Юнона,
присаживаясь на краешек кровати.
Она извлекла из сумочки зеркальце и на миг оскали-
лась, изучая линию своей верхней губы с таким видом,
словно та не принадлежала ей, но была вещицей, кото-
рую Юнона, может быть, купит,— а может, и нет. Губа
была прорисована с совершенством — единым мазком
кармина.
Отложив зеркальце, Юнона вытянула перед собою
сильные руки. Желтые полосы ее одеяния мерцали в су-
мраке полудня.
— Ну и выбрал ты время для сна! — повторила она.—
Неужели тебе так не терпится увильнуть от меня, мой
цыпленок? Так хочется ускользнуть, что ты, тайком про-
кравшись наверх, тратишь летний полдень впустую? Ты
же знаешь, что волен делать в моем доме то, что тебе по
душе, знаешь? Жить как тебе хочется, где тебе хочется,—
ты знаешь это, баловень мой?
— Да,— сказал Титус.— Помню, ты говорила мне это.
— И так оно и будет, верно?
— Да, так оно и будет.
Титус вздохнул. Как пышна, как монументальна, как
огромна она, с этой ее удивительной шляпой, едва ли не
достающей до потолка. Аромат Юноны наполнял воздух.
Мягкая, но сильная рука лежала на его колене — и все же
ОДИНОЧЕСТВО [117] ™ТУСА
что-то было не так — или что-то утратилось, ибо Титус
думал о том, что притягательность этой женщины волну-
ет его все слабее и реже, и значит, что-то переменилось
или меняется в нем каждодневно и он способен думать
только о том, до чего ему хочется снова оказаться одному
в огромном, полном деревьев городе у реки и бродить,
бесцельно и одиноко, под солнечными лучами.
Глава сорок пятая
— Странный ты юноша,— сказала Юнона.— Никак я тебя
не пойму. Порой я гадаю, зачем трачу на тебя столько
сил, дорогой. Но, разумеется, в тот же миг понимаю, что
выбора у меня нет. Никакого. Ты так трогаешь мою душу,
жестокий мой. Да ты и сам это знаешь, не правда ли?
— Так ты мне говоришь,— ответил Титус.— Хотя чем
я ее трогаю, известно одному только богу.
— Увиливаешь? — сказала Юнона.— Снова увилива-
ешь. Сказать тебе, что я имею в виду?
— Только не сейчас,— ответил Титус,— прошу тебя.
— Тебе скучно со мной? Если так, просто скажи об
этом. Не скрывай от меня ничего. Даже когда ты сер-
дишься на меня, не скрывай. Лучше уж накричи. Я пойму.
Я хочу, чтобы ты был самим собой — только собой. Толь-
ко так сможешь ты расцвести по-настоящему. О, мой безу-
мец! Мой гадкий мальчишка!
Перья на ее шляпе покачивались в золотистом сумра-
ке. Гордые глаза были влажны.
— Ты столько сделала для меня,— сказал Титус.— Не
думай, что я бессердечен. Но, возможно, мне лучше уйти.
Ты слишком многое мне отдаешь. И от этого я несчастен.
Наступило молчание — такое, словно дом перестал
вдруг дышать.
— Куда тебе идти? Ты чужой для мира, который лежит
снаружи. Ты мой, мое обретение, мое... мое... неужели
Мервин Пик [118] Горменгаст
ты не понимаешь, я люблю тебя, милый. Я знаю,
я вдвое... ах, Титус, я обожаю тебя. Ты — моя тайна.
За окном сияло на медовых камнях высокого дома
солнце. Стена ровно сходила к быстрой реке. По другую
сторону дома лежал просторный прямоугольник креве-
точных кирпичей, с уродливыми, замшелыми изваяния-
ми голых атлетов, укрощающих коней.
— Мне нечего сказать тебе,— произнес Титус.
— Разумеется, нечего. Я понимаю. Есть вещи, объяс-
нить которые невозможно. Слишком глубоко они спрята-
ны.
Юнона встала с кровати и отвернулась, тряхнув гор-
дой, прекрасной головой. Глаза ее были закрыты.
Что-то упало, с легким стуком ударившись о пол. Ее
правая сережка — Юнона понимала, что это горделивый
взмах головы разболтал замочек сережки, но понимала
и то, что сейчас не время отвлекаться на подобные пустя-
ки. Глаза Юноны оставались закрытыми, ноздри расши-
ренными.
Она медленно свела ладони и подняла их к приподня-
тому подбородку.
— Титус,— сказала она, и голос ее прозвучал лишь
немногим громче шепота — менее взволнованного, чем
можно было бы ожидать от женщины, стоящей в приня-
той Юноною позе, с этими перьями, свисающими со
шляпы до самых лопаток.
— Да,— откликнулся Титус.— Что ты?
— Я теряю тебя, Титус. Ты отдаляешься от меня. Что
я делаю не так?
Одним прыжком Титус вылетел из кровати и, схватив
Юнону за локти, развернул к себе, так что оба взглянули
сквозь теплую пыль высокой комнаты друг другу в лицо.
И тут сердце Юноны заныло, и Титус увидел, что щеки ее
намокли, что влага, стекающая по ним вместе с тушью
ресниц, наплывает, разливаясь все шире, и душа Юноны
предстала перед ним обнаженной.
ОДИНОЧЕСТВО [ 11Q ] ТИТУСА
— Юнона! Юнона! Это мне уже не по силам. Я не вы-
несу этого.
— Да тебе и не нужно, Титус,— ты просто отвернись.
Но Титус, не вняв совету, еще крепче прижал Юнону
к себе. Слезы уже катили по ее щекам, но голос твердости
не утратил.
— Уйди, Титус, я хочу остаться одна,— сказала она.
— Я никогда не забуду тебя,— ответил Титус, руки его
дрожали.— Но я должен уйти. Наша любовь слишком
сильна. А я трус. Я не могу принять ее. Я себялюбец, но не
считай меня неблагодарным. Прости меня, Юнона,—
и простись со мной.
Однако Юнона, едва он ее отпустил, отвернулась и
отошла к окну, на ходу вынимая из сумочки зеркало.
— Прощай,— сказал Титус.
Ответа опять не последовало.
Кровь ударила юноше в лицо, и он, почти не созна-
вая, что делает, выскочил из комнаты, сбежал по лестни-
це и выкатился из дома под свет зимнего дня.
Глава сорок шестая
Так Титус бежал от Юноны. Оставив сад, он понесся
по приречной дороге. Два чувства — стыда и свободы —
наполняли его на бегу. Стыда за то, что он бросил любов-
ницу, которая являла ему столько доброты и любви; и сво-
боды — возможности снова быть одиноким, не сгибаться
под бременем чьей-то привязанности.
Впрочем, спустя недолгое время одиночество стало
уже не таким приятным. Титус сознавал — что-то утрачено.
Что-то, о чем он наполовину забыл, живя в доме Юноны.
Утрата не имела ничего общего с ней. Он чувствовал,
что, покинув Юнону, вновь подошел вплотную к вопросу
о том, кто он. Он — часть чего-то большего, нежели про-
сто Титус. Осколок камня — но где та гора, от которой он
Мервин Пик [ 120 ] Горменгаст
откололся? Зеленый лист — но где его дерево? Где дом?
Где его дом?
Титус бежал, едва сознавая куда, но спустя недолгое
время понял, что приближается к паутине улиц, окружа-
ющей дом и зверинец Мордлюка, и, еще не успев достиг-
нуть этих запутанных закоулков, обнаружил и кое-что
еще.
Улица, на которую привел его случай, была длин-
на и пряма, высокие стены без окон обступали ее. Линии
стен сходились в перспективе, почти достигая гори-
зонта.
Впереди было пусто, только улица, и все-таки Титус
чувствовал, что он не один. Нечто присоединилось
к нему. Он обернулся на бегу и поначалу ничего не увидел,
поскольку смотрел вдаль. Но вскоре он заметил какой-то
предмет, плывший за ним вровень с плечами, и резко
остановился.
Это был шар не больше сжатого детского кулачка,
и состоял он из вещества настолько прозрачного, на-
столько бесцветного, что увидеть его можно было лишь
при определенном свете, отчего казалось, будто он то по-
является, то исчезает.
Ошеломленный, Титус отступал от середины дороги,
пока не уперся спиной в северную стену. Несколько мгно-
вений он простоял, подпирая ее и не видя никаких при-
знаков стеклянистой сферы, но в конце концов та вдруг
объявилась прямо над его головой.
На этот раз Титус, вглядевшись, различил внутри
сферы мерцающие проводки, невероятно тонкие, фили-
гранные, как морозный узор на стекле; потом облако на-
ползло на солнце, слепую улицу заполнил смутный, гнету-
щий свет, и в висящем над Титусом шаре затрепетал свет,
странный, как у светляка.
Поначалу самодвижущийся шар, появившийся ниот-
куда и повторявший, так оно казалось, любое движение
Титуса, скорее изумил, чем испугал юношу; однако скоро
ноги его ослабели от страха, поскольку он понял, что
ОДИНОЧЕСТВО [ 121 ] ТИТУСА
следит за ним вовсе не шар, что шар — всего лишь посред-
ник, что именно в эту минуту какой-то далекий согляда-
тай принимает от шара сообщения. И эта мысль обрати-
ла страх Титуса в гнев, и юноша замахнулся, словно соби-
раясь ударить увилистую штуковину, парящую над ним,
точно райская птица.
Едва Титус поднял руку; опять проглянуло солнце,
и мерцающий шарик с цветной начинкой из тоненьких
проводков скользнул в сторону, подальше от Титуса, и сно-
ва повис, схожий с глазным яблоком, следя за каждым
движением юноши.
Потом, словно охваченный беспокойством, шар, вра-
щаясь вокруг своей оси, отлетел на другую сторону ули-
цы, сразу же развернулся и со свистом возвратился назад,
и завис футах в пяти над Титусом, а тот, вытащив из кар-
мана осколок кремня, метнул его в шар, и шар осыпался
водопадом сверкливых осколков, и в миг, когда он взор-
вался, послышалось подобие вздоха, как если бы шар ис-
пустил серебристый свой дух... как если бы он обладал
сознанием или был исполнен совершенства настолько
полного, что ему удалось на долю секунды ожить.
Оставив разбитый шар, юноша припустился бежать.
Страх опять обуял его, и Титус остановился не раньше,
чем добежал до двора Мордлюка.
Глава сорок седьмая
Задолго до того, как Титус увидел Мордлюка, он услышал
его. Этот зычный, скрипучий голос мог продырявить
и барабанные перепонки глухонемого. Он разносился
по дому, громыхая вверх и вниз по лестницам, врываясь
в полузаброшенные комнаты и вырываясь из них через
двери и открытые окна, так что звери и птицы поднима-
ли головы или склоняли их набок, словно смакуя его отго-
лоски.
Мервин Пик [ 122 ] Горменгаст
Мордлюк лежал, растянувшись, на низком диване и
смотрел сквозь нижние стекла балконной двери четвер-
того этажа. Отсюда перед ним расстилалась ничем не за-
слоняемая вереница клеток, в которых дремало под блед-
ным солнцем его зверье.
То была любимая комната Мордлюка и любимый вид.
На полу рядком теснились бутылки и книги. Обезьянка
сидела, завернувшись в лоскут ткани, на дальнем краю
оттоманки и грустно таращилась на хозяина, который
лишь несколько секунд назад пропел ей мрачную погре-
бальную песнь собственного сочинения.
Внезапно обезьянка скакнула к его ногам и на стран-
но бескостный манер замахала длинными ручонками
взад-вперед — она услышала чьи-то шаги двумя этажами
ниже.
Мордлюк приподнялся на локте, прислушался. В пер-
вый миг он ничего не услышал, но вскоре и сам различил
шаги.
Наконец дверь приоткрылась, и голова старого боро-
датого слуги просунулась в щель.
— Так-так,— сказал Мордлюк.— Клянусь серым лыком
дерева ксаднос, вид у вас, друг мой, великолепный. Ни-
когда еще борода ваша не выглядела столь достоверно.
Чего изволите?
— Там молодой человек, желающий увидеться с вами.
— Да ну? Какой пугающе низменный вкус. Это может
быть только юный Титус.
— Да, это я,— сказал, вступая в комнату, Титус.— Могу
я войти?
— Конечно, можешь, сладостный ребус. Не следует
ли мне подняться на мои тряские ноги? Помилуй, в этом
костюме, столь схожем с мигренью, в этом пестром гал-
стуке и туфлях под стать ему ты положительно внушаешь
мне робость. Нет, правда, ты изящен, точно ивовый прут.
Да еще и ножницы, вне всяких сомнений, поблистали
над твоей головой.
— Можно присесть?
ОДИНОЧЕСТВО [ 123 ] ТИТУСА
— Еще бы не можно, садись. Весь пол в твоем распо-
ряжении. Ну-ка, ну-ка,— пробормотал Мордлюк обезьян-
ке, запрыгнувшей ему на плечо,— поосторожнее с моими
налитыми кровью глазами, малышка, они мне еще пона-
добятся.— И следом, обращаясь к Титусу: — Ну-с, так чего
же ты хочешь?
— Поговорить,— ответил Титус.
— О чем, мальчик?
Титус поднял на него взгляд. Огромная грубая голова
Мордлюка клонилась набок. Падающий из окна свет
окружал ее подобием льдистого нимба. Отчужденная,
мрачная голова напомнила Титусу хаотическую луну с ее
впадинами и кратерами. Территорию кожи, камней и ко-
стей.
— Так о чем же, мальчик? — еще раз спросил Морд-
люк.
— Прежде всего, о моих страхах,— сказал Титус.— По-
верьте, сэр, мне он не понравился.
— Кто именно?
— Шар. Он преследовал меня, пока я его не разбил.
А разбиваясь, он вздохнул. К тому же я забыл там мой
кремень. А без него я заблужусь... заблужусь даже силь-
нее, чем прежде. Потому что мне нечем будет доказать,
что существуют края, из которых я пришел, что у меня
есть родная земля. Кремень — единственное мое доказа-
тельство, единственное. Он ничего не докажет кому бы
то ни было, одному только мне. Теперь же у меня не оста-
лось в руках ничего. Ничего, способного убедить меня,
что все это не сон. Ничего, способного доказать мою под-
линность. Доказать, что мы сейчас разговариваем здесь,
в вашей комнате. Доказать, что у меня есть руки, есть го-
лос. И шар! Разумный шар! Почему он гнался за мной?
Чего хотел? Он шпионил? Что это — магия или наука?
Поймут ли они, кто разбил его? Попытаются ли схватить
меня?
— Выпей-ка бренди,— сказал Мордлюк.
Титус кивнул.
Мервин Пик [ 124] Горменгаст
— Вы видели такие шары, господин Мордлюк? Что
это?
— Просто игрушки, мальчик, просто игрушки. Они
бывают простыми, как детский погремок, а бывают и
сложными, как мозг человека. Игрушки, игрушки, игруш-
ки, чтоб было с чем поиграть. А насчет того, который
ты расколотил, номер ЛКЗ00572 АРГ 39 576 АИЖ843К2532,
если я правильно помню, я уже читал и о нем, и о том,
что его считают почти разумным. Не вполне, но почти.
Так, значит, ВОТ что с тобой приключилось? Ты разру-
шил нечто до омерзения полезное. Поднял святотат-
ственную руку на дух нашего времени. Раскокал самый
что ни на есть наконечник прогресса. И, совершив это
реакционное преступление, явился ко мне. Ко мне! Ста-
ло быть, пора поглядеть в окно. Осторожность не повре-
дит. Эти шарики не из воздуха взялись. Где-то, в некоей
задней комнате сидит юнец, дух которого трудится в пер-
вобытной тьме поврежденного, но обладающего мощно-
стью в шестьдесят лошадиных сил мозга.
— Есть и еще кое-что, господин Мордлюк.
— Не сомневаюсь. На самом-то деле есть еще всё.
— Ваша манера говорить унижает меня,—сказал,
вдруг рассердившись, Титус.—Для меня все это серь-
езно.
— Все серьезно или несерьезно, в зависимости от
окраски наших мыслей.
— В моих черно,— откликнулся Титус,— если это мож-
но назвать окраской.
— Да? Так скажи мне прямо, в чем дело. Самую суть.
— Я бросил Юнону.
— Бросил?
- Да.
— Так и должно было случиться. Она чересчур хоро-
ша для самцов.
— Я думал, вы меня возненавидите.
— Возненавижу? С чего бы?
— Но, сэр, разве она не была вашей... вашей...
ОДИНОЧЕСТВО [ 125 ] ТИТУСА
— Она была моим всем. Но, будучи окаянной душой,
каковой я, безусловно, являюсь, я променял ее на свободу
моих рук и пог. На одиночество, которым питался бы,
будь оно хоть немного съедобным. И, если угодно, на зве-
рей. Я совершил ошибку. Почему я так думаю? Потому
что тоскую по ней, но слишком горд, чтобы в этом при-
знаться. Она ускользнула от меня, как ускользает по вол-
не отлива корабль.
— Я тоже любил ее,— сказал Титус.— Если вы способ-
ны в это поверить.
— Конечно, любил, моя отбивная котлетка. И сейчас
еще любишь. Но ты молод и вскидчив, пылок и незрел,
и потому ты покинул ее.
— Господи! — сказал Титус.— Прошу вас, сэр, чуть мень-
ше слов. Меня мутит от ваших речей.
— Попробую,— пообещал Мордлюк.— Хотя привычку
так сразу не избудешь.
— Ах, сэр, я оскорбил ваши чувства?
Мордлюк, отвернувшись, уставился в окно. Почти
прямо под собой он увидел сквозь прутья выпуклой кры-
ши чету леопардов.
— Оскорбил мои чувства! Ха! Ха и ха! Я, видишь ли,
что-то вроде вертикального крокодила. Чувств у меня не
имеется. Что до тебя. Постарайся поладить с жизнью.
Лопай ее. Путешествуй. Странствуй с помощью разума.
И с помощью ног тоже. Тащи сам себя в тюрьму, если ты
в грязном тряпье! Влеки сам себя к славе, если ты в золо-
том автомобиле! Упивайся одиночеством. Это всего-на-
всего город. И нечего в нем задерживаться.
Мордлюк все еще лежал спиной к Титусу.
— И как насчет замка, о котором ты говорил,— этого
сумеречного мифа? Ты вернешься в него после столь
короткого странствия? Нет, ты должен идти дальше.
Юнона лишь часть твоего путешествия. Как и я. Вперед,
мой мальчик. Горы раскинулись перед тобой — и их отра-
жения. Послушай! Ты слышишь?
— Что? — спросил Титус.
Мервин Пик [ 126 ] Горменгаст
Мордлюк не потрудился ответить, но приподнялся
на локте и снова глянул в окно.
Далеко на востоке он увидел колонну ученых на мар-
ше, и почти в тот же миг в клетках стали поднимать голо-
вы звери, все, как один, вглядываясь в ту же сторону.
— Что там? — спросил Титус.
Мордлюк по-прежнему не обращал на него внимания,
однако на сей раз Титус не стал дожидаться ответа, но
подошел к окну и оглядел, бок о бок с Мордлюком, раски-
нувшийся перед ними простор.
Заслышалась музыка: рев труб, словно летящий из
другого мира, буханье барабанов, а следом — сотрясший
даль резкий, безудержный львиный рык.
— Это за нами,— сказал Мордлюк.— По нашу душу.
— Но почему? — спросил Титус.— Что я сделал?
— Ты уничтожил чудо,— ответил Мордлюк.— Извест-
но ли тебе, сколько возможностей таилось в том шарике?
Глупая твоя голова, да такая штука способна угробить
полмира. А теперь им придется все начинать сначала. За
тобой наблюдали. Готовились к действиям. Быть может,
они нашли твой кремень. Возможно, видели нас с тобой
вместе. Возможно то... возможно другое. Определенно
могу сказать лишь одно. Тебе надлежит исчезнуть. Поди-
ка сюда.
Титус нахмурился, потом распрямился. Потом шаг-
нул к Мордлюку.
— Ты что-нибудь слышал о Подречье? — спросил
Мордлюк.
Титус покачал головой.
— Вот этот знак позволит тебе попасть
туда,— Мордлюк подвернул одну из манжет, / "Т \
отодрал кусок ее подкладки. На клочке ткани у\
был оттиснут значок.
— И что он должен означать? — поинтересовался
Титус.
— Помолчи. Время уходит. Барабаны бьют уже вдвое
громче. Прислушайся.
ОДИНОЧЕСТВО [ 12*7 1 ТИТУСА
— Я слышу. Что им нужно? И как же ваши...
— Мои животные? Пусть только попробуют тронуть
их. Я на этих козлодуев белую гориллу спущу. Спрячь
знак, голубчик. И смотри, не потеряй его. Он поведет
тебя вниз.
— Вниз? — переспросил Титус.
— Вниз. Вниз, в пределы тьмы. Не трать времени зря.
— Я не понимаю,— сказал Титус.
Внезапно комнату пронизал визг обезьянки, и даже
Мордлюку при всем его громогласии пришлось повысить
голос до крика:
— Спускайся по лестнице в винные погреба. Как
только спустишься, сверни налево, да поосторожней
с перилами, из них гвозди торчат. Потом еще раз налево,
и увидишь, смутно, тоннель — сводчатый, завешанный
грязной и плотной, как одеяло, паутиной. Иди по нему
самое меньшее час. Иди осторожно. Смотри, куда ступа-
ешь. Тоннель завален реликтами иного столетия. Там
тихо, но лучше в нем не задерживаться. Вот, набей-ка
карманы.
Мордлюк перешел комнату и, выдвинув ящик старого
комода, вытащил пригоршню свечей.
Мервин Пик [ 128 ] Горменгаст
— На чем мы остановились? Ах да. Слушай. Теперь ты
уже под городом, на северной его оконечности, и тьма
вокруг тебя непроглядная. Стены тоннеля начинают смы-
каться. Места над головой не много. Придется идти, со-
гнувшись вдвое. Тебе это дастся легче, чем мне. Ты слуша-
ешь? Если нет, я прокляну тебя, малыш. Это не шутки.
— Ах, сэр,—ответил Титус,—оттого-то мне и не по
себе. Прислушайтесь к трубам! Прислушайтесь к живот-
ным!
— Ты лучше ко мне прислушивайся! Ты поднимаешь
свечу и вместо пустого мрака видишь перед собою калит-
ку. Прямо перед ней лежит донышком кверху черное
блюдо. Под ним ты найдешь ключ. Это, может быть, и не
ключ к твоей жалкой жизни, но калитку он отворит. Вой-
дя, ты увидишь длинный, узкий укос, средней быстроты
шагом его можно пройти минут за сорок. Если ты там
прошепчешь что-либо, все вокруг отзовется вздохом и
после еще одним. Если закричишь, содрогнется земля.
— Сэр,— сказал Титус,— не выражайтесь столь поэтич-
но, я не вынесу этого. Звери сходят с ума. И ученые...
ученые...
— Наплюй на ученых! — ответил Мордлюк.— Слушай
меня во все уши. Я сказал «укос». Я сказал «эхо». Но и не
только. Звук воды...
— Воды,— повторил Титус.— Будь я проклят, если сно-
ва полезу топиться.
— Соберись со своим мизерным духом, лорд Титус
Гроан. Ты придешь, и этого не миновать, туда, где, свер-
нув за угол, услышишь над головою шум, подобный дале-
кому грому, ибо окажешься под рекой... той самой рекой,
что несколько месяцев назад принесла тебя в город.
Перед тобой раскинется скупо освещенное поле камен-
ных плит, на дальнем краю которого ты увидишь зеленый
фонарь. Фонарь этот стоит на столе. За столом сидит
человек, лицо его отражает свет. Покажешь ему знак, ко-
торый я тебе дал. Человек изучит его с помощью лупы,
потом поднимет на тебя глаза, желтые, как лимонная
ОДИНОЧЕСТВО [ 129 ] ТИТУСА
корка, и негромко свистнет сквозь щербинку в передних
зубах,— и ребенок выйдет из темноты и поманит тебя
за собой, на север.
Глава сорок восьмая
Как ни шумела вверху вода, здесь присутствовало и без-
молвие. При всей здешней тьме, кое-где пробивался свет.
При всей толкотне и убожестве — пустые просторы и бес-
конечные проходы.
Длинные флотилии столов были подобны плотам
с ногами, то был рынок, поскольку за столами сидели
люди с корзинами и кулями, составленными перед ними
или грудой наваленными на сырой земле... промокшие,
жалкие останки былого, свидетельствующие об иных
днях в иных землях. Днях, когда надежды бурлили, распи-
рая грудь этих людей, запамятовавших, а то и не слышав-
ших никогда о крушениях. Днях бравады. Днях золотых
и зеленых. Днях, наполовину забытых. Днях, освежен-
ных росой. Теперь эти люди, сотни людей, сидели за
прилавками, ожидая — или так только казалось — часа,
который не наступал никогда, часа, когда ударит колокол
и откроется рынок. Впрочем, никакой торговли тут не
производилось. Ничто не покупалось и не продавалось.
Всё, что им удалось сохранить, они намеревались дер-
жать при себе. Походили эти места и на какую-то жуткую
больницу, ибо в сочащихся влагой залах, что расходились
отсюда во все стороны, стояли всех видов кровати и кой-
ки, нары, валялись носилки и соломенные тюфяки.
Однако врачи отсутствовали и какое-либо начальство
тоже; всякий, кто заболевал, волен был метаться в тенях,
воспаряя на крыльях жара. Здоровые же вольны были
проводить целые дни в постели, свернувшись по-кошачьи
в клубок или растянувшись в полный рост, негнущиеся,
как люди в доспехах.
Мервин Пик [1^О] Горменгаст
Мир звуков и безмолвия, сшитых встык. Подземное
поселение... подводное — царство отверженных, бегле-
цов, неудачников, побирушек, заговорщиков; потаенный
мир с вечно протекающей крышей, с пространными лу-
жами, в которых отражались столы и кровати, с обитате-
лями, вечно подпиравшими спинами крепежные стойки
или колонны, с оборванцами, кои волей-неволей давно
уже сбились в ватаги,— казалось, будто темные эти места
пережили землетрясение, оставившее по себе островки
металла и дерева. Все отражалось здесь в тусклом глянце.
Стоило пошевелить рукой или мотнуть головой, стоило
кому-то споткнуться, как и его отражение спотыкалось
с ним заодно или жестикулировало в поблескивающих
водах. Сотни ламп, из которых многие отражались в «озе-
рах», не столько рассеивали, сколько сгущали тьму. Здеш-
ние пространства были так огромны, что за пределами,
которых достигал свет какого угодно светильника, не-
изменно висли глубокие просеки мглы, зловещие клубы,
в середине которых мрела непроницаемая тьма и воздух
смердел безысходностью. Свечи оплывали по самым кра-
ям этих страшных глубин, оплывали и гасли, точно их
охватывал страх.
Дичь и глушь столов, скамей и кроватей. Печей и ку-
рьезных кухонных плит. Люди перемещались на разных
высотах, по-разному различимые: одни — лишь как силуэ-
ты, резкие и острые, точно у насекомых, другие — бледно
светящиеся во мраке. И «озера» постоянно меняли саму
природу свою: то прозрачная, по щиколотку вода, под
которой видны щербатые, издырявленные кирпичи, то,
миг спустя, стоило отвернуться, открывался мир до того
глубокий и так основательно перевернутый вверх нога-
ми, что ему не представляло труда заглотнуть задержав-
шийся на нем взгляд, всосать его в себя, в глубину, способ-
ную перемудрить всякий вымысел.
И вечный рев реки над головой: голос, гомон, безум-
ные борения струй, чьи приглушенные отзвуки составля-
ли фон всего, когда-либо происходившего в Подречье.
ОДИНОЧЕСТВО [ 131 ] ТИТУСА
У тех, кто не изведал крайностей нищеты и ее униже-
ний, преследований и связанных с ними кошмаров, край-
ностей любви и ненависти, у тех, кто не знал всего этого,
не имелось причин томиться в подобном месте. Огром-
ный город довольствовался слухами о нем, их отголоска-
ми — и хранил молчание, столь же испуганное, сколь и
всеобщее. Был ли причиной тому стыд, или страх, или
стремление закрыть на слухи глаза, или даже неверие
в то, что всё известное о Подречье — чистая правда,—
в чем бы ни состояла причина, но для людей, положение
коих не было окончательно безысходным, людей, так или
иначе прижившихся в одном из двух больших городов,
что смотрели через реку один на другой, даже упомина-
ние об этом возмутительном месте было немыслимым.
И потому тоннели и залы, в которых пульсировала
под сердитыми водами холодная подречная жизнь, остава-
лись для обитателей обоих берегов чем-то вроде дурного
сна, слишком причудливого, чтобы принять его всерьез,
и все-таки слишком гадкого, чтобы даже подумать о нем —
и с отвращением отшатнуться, и задуматься снова, и опять
отшатнуться, и отодрать, наконец, от сознания эту липну-
щую паутину.
Но о чем помышляли те, кто жил и спал в подводном
оплоте? Были ль эти воры, несостоявшиеся поэты, бегле-
цы отмечены неким клеймом, питали они зависть к внеш-
нему миру — или боялись его? Как они все оказались
в этом сумеречном краю? Имелось ли в них нечто общее,
заставлявшее их нуждаться друг в друге? Ничего, кроме
надежды. Надежды, подобной болотному огоньку, блек-
лому солнцу, плывущему по ветру листу.
Внезапно где-то невдалеке послышался грубый, не-
уместный здесь скрежет натачиваемого металла, соста-
вивший неприятный контраст негромкому кап... кап...
кап... сочившейся сверху воды.
Издалека донесся сердитый гомон, разлетевшийся на
осколки, которые еще какое-то время гуляли эхом по пус-
тым подземным темницам.
Мервин Пик [ 1^2 ] Горменгаст
Где-то кто-то возился с затвором фонаря, отчего луч
света недолгое время пометался туда и сюда во мраке,
вырывая из него то вблизи, то вдали скопления смутных
фигур, смахивающие на разной величины болотные коч-
ки — одни пирамидальные, другие бесформенные, но каж-
дая со своими очертаниями и со своей жизнью.
Прежде чем шторка фонаря закрылась, тонкий луч
задержался на одном из таких скоплений. Какое-то время
эти люди молчали; свет, падавший на них, отливал поси-
невшим кровоподтеком. Луч нависал над ними, и отблеск
его наводил на мысль о преступных деяниях. Даже доб-
рейшая из улыбок казалась в нем мертвенной.
Глава сорок девятая
Господин Рактелок лежал на тощей подстилке, чело его
было изборождено многими часами полураздумий, плос-
кое лицо созерцателя обращено к темному, но мерцающе-
му потолку, на котором собирались и нависали бусины
влаги, все росшие и росшие, как ягоды, и падавшие, вы-
зрев, на землю.
Что видел он в этих горних тенях? Кто-то другой
на его месте наверняка узрел бы там битву, или гигант-
ские челюсти плотоядных животных, или ландшафты,
исполненные бесконечной таинственности и разнообра-
зия — с мостами, глубокими ущельями, кратерами и леса-
ми. Но Рактелок ничего такого не видел. Ничего, кроме
собственных огромных профилей, сменявших один дру-
гой.
Он спокойно лежал, вытянув руки поверх красного
одеяла. Слева от него сидел на краешке ящика, подтянув
колени к лицу и утвердив на них длинный подбородок,
Швырок. Голову его прикрывала шерстяная шапчонка,
и, подобно Рактелку, он тоже некоторое время назад
погрузился в молчание.
ОДИНОЧЕСТВО [ 133 1 ТИТУСА
В изножье постели восседал, нахохлясь, точно кондор
над птенцом, Шуллер, приготовлявший на тагане пищу,
помешивая в приземистом котелке массу каких-то жутко-
вато-зеленых волокон. Помешивая, он насвистывал сквозь
зубы. Отзвуки этого задумчивого занятия еще оставались
слышными минуту-другую, слабо отдаваясь вдали, пока их
не заглушали, наплывая, сотни иных звуков.
Спина и голова господина Рактелка покоились не на
подушке или соломенном валике, но на книгах — всех до
одной одинаковых, с темными корешками. Здесь, за его
спиной, находились, уложенные, как кирпичи, в штабеля,
так называемые «остатки» эпопеи, написанной давным-
давно и давным-давно забытой всеми, кроме ее автора,
чьи лопатки и подпирал труд всей его жизни.
Из пятисот экземпляров, тридцать лет назад отпеча-
танных издателем, который вскоре после того обанкро-
тился, продано было только двенадцать.
Вокруг кровати триста идентичных томов возвыша-
лись... подобно стенам или крепостным валам, защищав-
шим господина Рактелка — от чего? Тайный запас этих
книг, понемногу копивший пыль и чешуйниц, имелся
и под кроватью.
Он лежал, и прошлое его лежало с ним рядом, под
ним, в головах: прошлое, повторенное пять сотен раз,
покрытое чешуйницами и пылью. Голова Рактелка, как
голова Иакова на известном барельефе, покоилась на
испустивших дух томах. Лестница уходила в небо от его
жалкой постели. Но ангелов не было.
Глава пятидесятая
— Что ты там делаешь? — спросил глубоким голосом
(производившим впечатление куда более сильное, нежели
всё, что он когда-либо имел сказать) господин Рактелок.—
Я в свое время видывал вещи весьма омерзительные,
Мервин Пик [ 134 1 Горменгаст
но еда, которую ты, господин Шуллер, стряпаешь, тош-
нотворнее всего, что я способен припомнить.
Тосподин Шуллер не потрудился даже поднять голову.
Таков уж был распорядок дня. Он оказался б неполным,
если бы Рактелок позабыл оскорбить своего нахохленно-
го, нескладного друга, продолжавшего помешивать со-
держимое медного котелка.
— Хотел бы я знать, сколько людей угробил ты за
свою жизнь,— пробурчал Рактелок, роняя голову назад,
на подушку из книг, отчего в воздух взвилось облачко
пыли и, пока пылинки сплывали в ламповом свете, возни-
кали новые небеса, новые созвездия.— Ну? Ну? Сколько
людей отправил ты на одр смерти с помощью твоей бес-
таланной отравы?
Даже Рактелок уставал временами от своих тяжело-
весных шуток — вот и теперь он закрыл глаза. Шуллер,
по обыкновению, промолчал. Впрочем, Рактелок был
доволен. Более чем когда-либо ощущал он сейчас потреб-
ность в дружеском общении; он и рот-то раскрыл лишь
из желания доказать себе самому, что у него и впрямь есть
друзья.
Шуллер все это знал и время от времени поворачивал
ястребиное личико к былому поэту, приподнимал сухой
уголок безгубого рта в сухой же улыбке. Скудное это при-
ветствие много значило для Рактелка. Оно также входи-
ло в порядок дня.
— Ах, Шуллер,— пробормотал распростертый Ракте-
лок,— твоя сухота все едино что свежий сок для меня.
Я люблю тебя пуще морских галет. В тебе нет свежих эмо-
ций. Ты сух, дорогой мой Шуллер, так сух, что покрыва-
ешь кожу мою морщинами. Не покидай меня никогда,
старый друг.
Шуллер обернулся к кровати, но помешивать серова-
тый развар не перестал.
— А ты разговорчив нынче,— сказал он.— Смотри не
перетрудись.
ОДИНОЧЕСТВО [ 135 1 ТИТУСА
Третий из составлявших эту троицу — Швырок — под-
нялся на ноги.
— Не знаю, как ты,— произнес он прямо в середину
пространства, разделявшего Шуллера и Рактелка,— но если
говорить обо мне, то я с печалью на короткой ноге.
— Как и всегда,— отозвался Рактелок,— в такое-то время
суток. Я тоже. Да, тут у нас вечная проблема. Должен ли
человек оставаться голодным или ему надлежит пожи-
рать Шуллерову размазню?
— Нет, я не о еде говорю,— сказал Швырок.— Суще-
ствуют вещи похуже. Я, видите ли, погубил свою жизнь.
Оставил ее где-то там, сзади. Билли я не прав?
Он поднял лицо к мокрому потолку. Никто ему не от-
ветил.
— Когда я бежал из безжалостных копей,— продол-
жал он, скрестив на груди руки,— где дни и ночи состояли
из соли, и губы мои иссохли и растрескались от нее,
и вкус этого гнусного химиката был для рта моего как
нож, как белая смерть, еще более страшная, чем любые
потемки души... когда... я бежал, то поклялся...
— Никогда, что бы с тобой ни случилось, ни на что
больше не жаловаться, ибо ужаснее этих копей ничего
уже быть не может,— сказал Рактелок.
— Постой, ты-то откуда знаешь? Кто был...
— Мы уже слышали это множество раз. Ты слишком
часто повторяешь свою повесть,— ответил Шуллер.
— Она не покидает моей головы, и я забываю.
— Но ты же сбежал. Чего ж теперь волноваться на-
счет приговора?
— Я так счастлив, что они не могут меня схватить.
О, не позволяйте им возвратить меня в соляные копи.
Было время, я коллекционировал яйца — и бабочек...
и мотыльков...
— Меня начинает томить голод,— сказал Рактелок.
— Я тогда страшился ночей, которые проводил один,
но спустя какое-то время, после того как мне по разным
причинам пришлось расстаться с домом и проводить
Мервин Пик [ 1 ^6 ] Горменгаст
вечера с чужими людьми, я вспоминал те одинокие ночи
как нечто волнующее. Меня всегда изнуряло желание
снова остаться одному и упиться безмолвием.
— Я был бы не прочь остаться один здесь,— произнес
Рактелок.
— Место это не из лучших, истинная правда,— сказал
Швырок,— но я провел в нем двенадцать лет и другого
дома не имею.
— Дом,— сказал Шуллер — Что такое дом? Где-то я уже
слышал это слово. Постойте... сейчас припомню... — По-
мешивание прервалось.— Да-да, сейчас припомню... — (Тон
его был резок и тверд.)
— Ну, так давай же, мы слушаем,— сказал Рактелок.
— Я расскажу,— отозвался Шуллер.— Дом — это ком-
ната, испещренная отсветами камина, с картинами и кни-
гами. И когда шепчет дождь и падают желуди, узор ли-
ствы ложится на спущенные шторы. Дом — это место, где
ничто тебе не грозит. Место, из которого я сбежал. Кто
упомянул здесь о доме? Кто вспомнил о нем?
И тонкогубый Шуллер, так гордившийся умением
владеть собой и ненавидевший сентиментальность, вско-
чил в гневном недовольстве собой на ноги и заковылял
прочь, зацепив по пути котелок, отчего серенький суп-
чик вяло плеснул под кровать Рактелка.
Весь этот шум заставил остановиться и вытаращить
глаза двух проходивших мимо и услышавших крики Шул-
лера мужчин.
Один склонил, точно птица, цинготную голову на-
бок, а после пихнул своего спутника локтем в бок — да
так шибко, что едва не сломал ему одно из ребер по-
меньше.
— Ты что, больно же! — взревел тот.
— Забудь! — ответил его вспыльчивый друг. Он огля-
дел Рактелка и Швырка, сидевших, насупив брови так,
что те обрели сходство с птичьими гнездами.
Швырок встал и на несколько шагов приблизился
к незваным гостям. Затем задрал голову к потолку.
ОДИНОЧЕСТВО [ 137 ] ТИТУСА
— Когда я бежал из безжалостных копей,— начал
он,— где дни и ночи состояли из соли, и губы мои иссох-
ли и растрескались от нее, и вкус этого гнусного хими-
ката...
— Да, старина, это все нам известно,— прервал его
Рактелок.— Сядь и помолчи. Позволь мне спросить этих
господ, питают ли они интерес к литературе.
Один из двоих — тот, что повыше, длиннорукий и
длинноногий, коротко стриженный, с травянисто-зеле-
ным шейным платком,— привстал на цыпочки.
— Интерес! — воскликнул он.— Да я, если правду ска-
зать, сама литература и есть. Вы наверняка это знаете.
В конце концов, мой род никак уж не назовешь бес-
славным. Мы, как вам известно,— покровители искусств
и были ими сотни лет. Сомнительно, в сущности говоря,
чтобы литература нашего времени вообще смогла бы по-
явиться на свет без вдохновенного руководства со сторо-
ны семейства Фу-Фу. Подумайте о великих сочинениях,
которые никогда не были б созданы, если бы не попечи-
тельство моего деда. Подумайте хоть о творениях Морж-
ча вообще и о его шедевре «Пссс» в частности, о том,
как моя мать нянчилась с ним, ведя от хаоса к ясному ви-
дению...
— Ой, заткнитесь,— произнес некий голос.— Меня
тошнит и от вас, и от вашей семьи.
Голос принадлежал Рактелку — окруженный и огоро-
женный сотнями неразошедшихся экземпляров своего
злосчастного романа, он полагал, что одному ему дано
право судить и о литературе, и обо всем происходящем за
кулисами ее грязноватой сцены.
— Фу-Фу, это ж надо,— продолжал он.— Да вы и ваша
семья — не кто иные, как шакалы от искусства.
— Ну знаете,— отозвался Фу-Фу,— это, знаете ли, на-
вряд ли справедливо. Конечно, творцом быть дано не
всякому, однако семья Фу-Фу извека...
— А ваш друг, он кто? — перебил его Рактелок.— Тоже
шакал? Ну да ладно. Шуллер сбежал. Сегодня он помогал
Мервин Пик [ 138 ] Горменгаст
мне душить мои чувства. А теперь улетел, унесенный их
восходящим потоком. Подвел меня. Мне нужен друг-ци-
ник, старина. Цинизм меня умиротворяет. Садитесь же.
Ваш друг тоже из Фу-Фу? Я, как видите, подобрел. Не
умею я обзаводиться врагами, во всяком случае навсегда.
Да я и сержусь-то, лишь когда на глаза мне попадаются
мои книги. В конце концов, в них вложены мои сокровен-
ные чувства. А кто их читает? Кому они интересны?
Ответьте мне на этот вопрос!
Швырок встал, как будто вопрос обращен был к нему.
— Я оставил жену,— сказал он.— На самом краю лед-
ника. Прав ли я был?
И он топнул по мокрому кирпичному полу, прищелк-
нув каблуком и подняв брызги.
Но поскольку никто на него и не посмотрел, он сник,
ссутулив распрямленную было спину. И повернулся к пи-
сателю.
— Может, я продолжу готовить развар? — спросил он.
— Да, если это развар,— ответил Рактелок.— Всене-
пременно продолжайте. Что до вас, господа, присоеди-
няйтесь к нам... откушайте с нами... и разделите с нами
колики в животе... а после, коли приспеет, умрите опять-
таки с нами, как преданные друзья.
Глава пятьдесят первая
И именно в этот миг, когда Рактелок почти уже принялся
разглагольствовать... когда Шуллер исчез... когда Швы-
рок собрался завести повесть о соляных копях, а Фу-Фу
почти уже вытащил из-за пояса длинный столовый нож,
и друг его почти уже начал размешивать то, что осталось
в котелке от вялых сероватых волокон... именно в этот
миг наступила пауза, повисло молчание, и в веской серд-
цевине его послышался новый звук — быстрый, глухой,
летящий издалека топоток гончих псов.
ОДИНОЧЕСТВО [ 139] ТИТУСА
Он исходил из темных, пустых просторов, лежавших
к югу от каменных ульев Подречья, и он нарастал.
— Вот они снова,— сказал Рактелок.— Молодцы пер-
вый сорт, тут и сомневаться нечего.
Никто ему не ответил, никто даже не шелохнулся,
ожидая гончих.
— Я думал, они явятся раньше,— сказал Фу-Фу,— но
смотрите, смотрите...
Впрочем, смотреть было не на что. Разве только на
долгую тень и тусклый свет, ползущие по пропитанным
водой кирпичам. Гончие оставались еще в лиге отсюда,
если не дальше.
Почему эти люди, склонив головы набок, с таким
нетерпением ждали появления их? Почему так напряг-
лись?
Да просто так оно всегда и было в Подречье, где дни
и ночи казались настолько однообразными, настолько
долгими и безликими, что любое событие, пусть и давно
ожидаемое, мгновенно пронзало тьму, подобно мысли,
пролетающей сквозь мертвый череп, и даже самое пустя-
ковое происшествие обретало пропорции сверхъесте-
ственные.
Но вот, пока новые люди выступали из полутьмы, на
юге завиделись тени семи бегущих вприпрыжку гончих.
Были они чрезвычайно тощи, все ребра наружу, но
больными их никто не назвал бы. Головы псы держали
воздетыми кверху, словно напоминая о высокой своей
родословной, зубы же — оскаленными, в виде намека на
что-то куда как менее благородное. Языки свисали из пас-
тей набок. Черепа казались чеканными. Часто и тяжко
дышали они на бегу: ноздри их раздувались, глаза сверка-
ли. Псов было семеро, и скоро они исчезли, исчез даже
дробот их бега, и все вокруг вновь затопила ночь.
Где они теперь, эти жарко дышащие бегуны? Они по-
воротили и пронеслись под колоннадой капели. Они до-
стигли озера глубиною в четыре дюйма и с милю в попе-
речнике, и лапы их расплескали мелкую, тусклую воду.
Мервин Пик [ 1фО ] Горменгаст
Веер брызг, обложивший их на бегу, был до того плотен,
что выглядел единым с ним существом.
На дальнем краю широко разлегшейся водной глади
пол подземелья чуть поднимался, и земля оставалась
здесь отчасти сухой. На этом залитом светом склоне рас-
полагались небольшие сообщества, подобные тому, лежа-
чим центром коего был прикованный к постели Ракте-
лок. Подобные, по иные, ибо в голове каждого, кто их
составлял, крылись свои, в корне отличные от прочих
мечтания.
Итак, пронизывая группы людей, там и тут выхваты-
ваемые светом из темноты, псиная свора без видимой
на то причины вдвое прибавила ходу и достигла участка
земли, освещенного намного ярче, чем то было принято
под рекой. Лампы десятками свисали с гвоздей, вколо-
ченных в огромные крепи, или стояли на выступах и пол-
ках, и в круге их света гончие остановились, подняли
морды к мокрому потолку и все разом испустили едино-
гласный вой. Едва он отзвучал, как испятнанный лампами
мрак изверг из себя высокого, тощего человека с кро-
хотной, обтянутой кожей головой, похожей на птичью,
и с пятнами крови на белом переднике, ибо в руках он
нес семь ломтей алой конины. Псов, пока он к ним при-
ближался, била дрожь.
Но не сразу отдал он мясо псам. Он поднял сочащиеся
кровью куски над головой, и те засияли жуткой, почти
светозарной краснотой. Затем, соорудив губами совер-
шенный круг, человек этот гикнул, и в безмолвии эхо по-
шло вторить ему — и при четвертом повторе эха он под-
бросил багровые ломти в воздух. Псы поочередно, один
за другим, взлетали навстречу падающим кускам, впива-
лись в мясо зубами, а сожрав его, развернулись и галопом
помчали, высоко поднимая головы, по простору воды
и скрылись из глаз.
Человек с птичьей головкой отер о передник ладони
и по локоть окунул длинные руки в лохань с едва тепло-
ватой водой. За лоханью, в двух десятках футах к западу,
ОДИНОЧЕСТВО [ 141 1 ТИТУСА
возвышалась поросшая пышными папоротниками стена,
в стене различался арочный проход. За проходом лежала
освещенная шестью лампами комната.
Глава пятьдесят вторая
Здесь, в этом осененном папоротниками покое с расстав-
ленными по нему отражающими свет ламп потрескавши-
мися, побитыми зеркалами, обосновалось целое обще-
ство. Одни его члены лежат, развалясь, на заплесневелых
кушетках, другие, выпрямившись, сидят на плетеных сту-
льях, третьи толпятся вокруг стоящего в середине покоя
стола.
Они ведут бессвязные разговоры, но, заслышав гика-
нье птицеголового, примолкают. Гиканье это они слыша-
ли уже тысячи раз, непривычность его давно притупи-
лась, и все же они вслушиваются, словно впервые.
На краю прогнившей кушетки сидит, подперев кост-
лявыми кулаками большое, осененное бородой лицо,
древний старик. На другом краю горбится, подобрав под
кушетку’ ноги, его столь же древняя супруга. Все трое (ста-
рик, жена, кушетка) являют собой картину благородного
одряхления.
Старик сидит очень спокойно, лишь время от време-
ни поднимая руку и вглядываясь во что-то, ползущее по
его запястью.
Жена старика более деятельна — здесь, там, повсюду
вокруг нее свисают разноцветные нити пряжи, отчего
она выглядит увешанной целыми гирляндами их. Стару-
ха, чьи глаза воспалены и красны, давно забросила вся-
кую мысль о вязании и теперь коротает время в попытках
распутать завязавшиеся в пряже узлы. Было время, со-
всем уж давнее, когда она понимала, что делает, были
и времена еще более далекие, когда всякий узнавал ее по
Мервин Пик [ 142 ] Горменгаст
стрепету спиц. Он составлял часть, пусть и крошечную,
Подречья.
Теперь уж не то. Теперь она вся ушла в распутывание
пряжи. Время от времени старуха поднимает глаза и
встречается взглядом с мужем, и они обмениваются улыб-
ками, трогательно нежными. Маленький ротик ее копо-
шится, словно она хочет что-то сказать, но это лишь ше-
веленье морщинистых губ, к словам оно отношения не
имеет. У старика же ничего нельзя разглядеть за длинной
волосяной вуалью бороды; где там у него рот, непонят-
но... вся его любовь изливается лишь через глаза. В заня-
тиях жены он не участвует, зная, что оно — единственная
ее радость и что узлы и перевивы нитей наверняка ее
переживут.
Впрочем, на этот раз старушка, услышав гиканье, под-
нимает голову от работы.
— Иона, милый,— произносит она,— ты здесь?
— Конечно, здесь, любовь моя. Что такое? — отклика-
ется старик.
— Мысли мои убрели в прошлое... в те времена...
почти еще до того, как я... почти как если бы... чем же
я тогда занималась? Не могу припомнить... никак не
могу...
— Конечно, белочка моя; все было так давно.
— Но одно я помню, Иона, милый, хотя были ль мы
вместе... ох, конечно же были. Мы ведь убежали, правда,
упорхнули, как два перышка, от наших врагов. Какие мы
были красивые, Иона, я и ты, скакавший рядом со мной
по лесу... ты слушаешь, дорогой?
— Конечно, конечно...
— Ты был моим принцем.
— Да, белочка моя, так и было.
— Я устала, Иона... так устала.
— А ты откинься назад, дорогая.
Он попытался выпрямиться, чтобы коснуться ее, но
не смог, поскольку первое же движение отозвалось в нем
приступом боли.
ОДИНОЧЕСТВО [ 143 ] ВИТУСА
Один из четверых, играющих за мраморным столом
в карты, оборачивается на негромкий стон, но, так и
не сумев понять, откуда тот взялся, снова возвращается
к изучению своих карт. Другим, кто услышал стон, оказы-
вается практически голый младенец, ползущий к дрях-
лой чете, волоча за собой левую ногу, как если бы та была
мертвым, никчемным придатком.
Добравшись до кушетки, на которой сидит, вновь
погрузившись в молчание, чета стариков, младенец при-
нимается разглядывать их с сосредоточенностью, кото-
рая, будь он взрослым, могла бы смутить обоих. Затем
младенец встает, вцепившись, чтобы удержать равнове-
сие, в край кушетки. В глазах оборвыша светится невин-
ность, слишком трогательная, чтобы в них можно было
смотреть подолгу. Предельная невинность, выжившая
вопреки всему мировому злу.
Или это, как мог бы подумать кто-то, попросту пусто-
та? Лазурная бездонность? Слишком ли циничным было
бы счесть, что у ребенка нет в голове ни единой мысли
и ни единого проблеска света в душе? Но почему же
тогда он в самый что ни на есть чувствительный миг
вдруг облился слезами и прорезал сумрак по золотистой
дуге?
Напустив, с несосветимой смесью равнодушия и тор-
жественности, маленькую лужу, младенец замечает чайную
ложку, поблескивающую в тенях под кушеткой, плюхает-
ся на голую попку, выпрямляется и уползает к сокровищу.
Младенец выглядит истинным воплощением целеустрем-
ленности. О крохотном привеске своем он забыл, и тот
болтается в воздухе, будто слизень. Всякий интерес к нему
младенец утратил. Ложка — вот его все.
Но привесок уже успел совершить дело самое злое...
при всей невинности его, при всем неведении, ибо под-
верг массированному удару фалангу боевых муравьев, ко-
торые, ничуть не догадываясь, какой на них надвигается
ливень, переходили сильно пересеченную местность.
Мервин Пик [144 1 Горменгаст
Глава пятьдесят третья
Малыш, а с ним отец и мать, беженцы с Железного Бере-
га, сидят друг против друга за столом. Отец разыгрывает
свои карты, используя для этого лишь малую часть мозга.
Все остальное — орудие острое, как коса,— пребывает да-
лече отсюда, в чистом царстве уравнений.
Его супруга, женщина с массивными челюстями, бро-
сает на него привычно гневные взгляды. Как и всегда, она
уже выиграла столько условных денег, что хватило бы на
дюжину состояний. Но насколько она способна судить,
здесь, в Подречье, да и где бы то ни было, денег для них
нет. Все пошло вкривь и вкось. Дядя ее был некогда гене-
ралом, а брата и вовсе однажды представили герцогу.
И что теперь от этого толку? Те были настоящими муж-
чинами. А у мужа только и есть что голова. Не следовало
им покидать Железный Берег. И жениться тоже не следо-
вало, а что касается сына... лучше б ему было и не рож-
даться. Женщина обращает к мужу костлявое лицо. Ка-
ким холодным он выглядит, каким бесполым!
Она поднимается на ноги.
— Мужчина ты или нет? — кричит она.
— Прелестный вопрос! — отзывается голос, похожий
на звук треснувшего колокола.— «Мужчина ты или нет?» —
спрашивает она. Как забавно! Как шаловливо! Ну-с, гос-
подин Зет? Мужчина ли вы?
Блестящий, умеющий отчетливо выражать свои мыс-
ли, господин Зет обращает опушенные белыми ресница-
ми глаза к жене, но видит лишь Тх1/4 рЗ/4 = 1/2 — ргх1/4
(инвертированное). Следом он обращает их же к строй-
ному, гибкому человеку с надтреснутым голосом и вдруг
понимает, что последние три года конструктивного мыш-
ления он потратил впустую. Исходные посылки его были
неверны. С какой это стати решил он, будто Вселенной
присуще внутреннее устроение?
ОД И 1104 ЕСТВО [ 145 ] ВИТУСА
Сообразив, что достучаться до этого господина не
проще, чем добраться до горизонта, Треск-Курант отбра-
сывает со лба волосы, смеется, как карильон, и не обину-
ясь машет рукой партнерам по картам, словно бы говоря:
«Ну разве не чудо?»
Однако партнер его, трезвый и рассудительный Воз-
ник, никакого тут чуда не видит и потому откидывается,
полузакрыв глаза, на спинку кресла. Человек он плотный,
вдумчивый, не склонный к экстравагантности ни в мыс-
лях, ни в поступках. Он внимательно следит за Треск-Ку-
рантом, поскольку тот имеет склонность выходить за
рамки приличия.
Да, Треск-Курант счастлив. Жизнь для него состоит
из «сейчас» и ничего кроме «сейчас». Прошлое забывает-
ся им, едва миновав, а концепция будущего ему и вовсе
безразлична. Зато мимолетный миг заполняет его цели-
ком. Есть у него привычка трясти головой — не по причи-
не несогласия с чем бы то ни было, но из-за пикантности
самого бытия. Он мотает головой туда и сюда, так что куд-
ри его выделывают курбеты.
— Тот еще типчик, ваш муж,— восклицает Треск-Ку-
рант, перегибаясь через стол и хлопая госпожу Зет по вес-
новатому запястью.— Он безупречен, а? А? А? Но такой
угрюмый... Почему он не играет, не веселится?
— Ненавижу мужчин,— отвечает госпожа Зет.— И вас
в том числе.
Глава пятьдесят четвертая
— Иона, милый, ты хорошо себя чувствуешь? — спраши-
вает старая-старая женщина.
— Конечно. А что такое, белочка? — старик разглажи-
вает бороду.
— Я, похоже, задремала.
— А я все гадал... Все гадал...
Мервин Пик [ ] Горменгаст
— И мне приснился сон,— говорит старуха.
— О чем?
— Не помню... что-то такое про солнце.
— Солнце?
— Огромное круглое солнце, которое грело нас ког-
да-то давно.
— Да, я тоже его помню.
— А лучи помнишь? Длинные, ласковые лучи...
— Где же мы тогда были?..
— Где-то на юге.
Старушка поджимает губы. Глаза ее так устали. Руки
движутся, движутся, распутывая пряжу, и старик гля-
дит на нее с таким выражением, словно в мире нет суще-
ства милее.
Глава пятьдесят пятая
— Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха! — откинув голову,
трескливо, как фаянсовая посуда, зареготал Треск-Курант.
— Угомонитесь,— сказал Трезвозник, человек плот-
ного сложения.— Вам же будет лучше, если утихомири-
тесь. Возможно, жизнь представляется вам уморитель-
ной, но. Они всё еще идут по вашему следу.
— Так я никаких следов не оставил,— ответил Треск-
Курант.— А если и был какой, то давно уже выветрился.
Давайте не будем думать о них. Я счастлив в этом полусве-
те. Всегда обожал сырость. Ну, что тут поделаешь. Она
меня устраивает. Ха-ха!
— Этот ваш смех,— сказал Возник,— рано или поздно
погубит вас.
— Только не он,— возразил Треск-Курант.— Я здесь
в такой же безопасности, как томаты в тумане. И к черту
четвертое измерение. Настоящее — только оно и имеет
значение!
ОДИНОЧЕСТВО [ 147 ] ТИТУСА
Он тряхнул головой, отбрасывая упавшие на глаза во-
лосы, и, развернувшись на беззаботных каблуках, ткнул
пальцем в некую фигуру, маячившую в тенях.
— Взгляните на нее,— воскликнул он,— почему она
стоит без движения? Почему не смеется и не поет?
В тенях стояла женщина. Неподвижно. Огромные
черные глаза ее наводили на мысль о болезни. Мужчина
вошел в дверь. Не глядя ни вправо, ни влево, он напра-
вился к застывшей в сумраке темной женщине.
Без всякого выражения смотрела она через плечо на
человека, приближавшегося к ней на длинных тонких
ногах. Казалось, его черты, эти высокие, твердые скулы,
бледная кожа, блестящие глаза, раздвоенный подборо-
док, знакомы ей так хорошо, что она не видит причин
вглядываться в него. Подойдя к женщине, он угрожающе
замер, как богомол, чуть присогнув колени, сплетя длин-
ные пальцы в пучок костей.
— Долго еще? — спросила она.
— Скоро. Скоро.
— Скоро? Что это за слово? Скоро! Десять часов?
Десять дней? Десять лет? Ты отыскал Тоннель?
Вуал отвел от нее взгляд, смерив им поочередно каж-
дого из бывших вблизи.
— Так что ты нашел? — повторила женщина, по-пре-
жнему глядя через плечо.
— Тише, черт тебя подери! — сказал, поднимая руку,
Вуал.
Черная Роза стояла выпрямившись, не шевелясь, тело
ее разучилось напрягаться и обмякать. Слишком многое
пережила она и оттого лишилась умения радоваться жизни.
Три революции прокатились над ее головой. Она слыша-
ла пронзительные вопли людей. И временами не знала,
чьи это вопли — ее или чьи-то еще. Вопли ребенка, ли-
шившегося матери.
Однажды ночью ее взяли голой, прямо из постели.
Любовника ее расстреляли. И оставили валяться в луже
Мервин Пик [ 1ф8 ] Горменгаст
крови. А саму Черную Розу бросили в концентрационный
лагерь, где красота ее помутнела, начала выцветать.
Там она и встретилась с ним: с Вуалом, одним из ох-
ранников. Высоким и тощим, с безгубым ртом, с глазами,
похожими на стеклянные бусины. Он уговаривал ее бе-
жать вместе с ним. Сначала она решила, что это ловушка,
но время шло, и Черная Роза поняла: у него свои планы
на дальнейшую жизнь,— и согласилась бежать из лагеря.
Часть его планов как раз и состояла в том, чтобы иметь
рядом с собою приманку.
Они бежали — он от ограничений, навязываемых ему
официальной безжалостностью, она от страданий, кото-
рые причиняли ей кнут и гасимые о кожу окурки.
Так начались их странствия. Началось время жесто-
кости худшей, чем та, что царила за колючей прово-
локой. Время ее распада. Семь раз пыталась она уйти от
Вуала. Но он неизменно ее находил. Вуал. Мужчина с ма-
ленькой головой.
Глава пятьдесят шестая
Однажды он зарезал нищего побродяжку — зарезал про-
сто, будто свинью, и нашел в его сочащемся кровью кар-
мане тайный знак Подречья. Полицейские рыскали по
соседней улице. Скорчившись, он сидел с Черной Розой
у подветренной стороны статуи, и когда луна занырнула
за облако, отволок женщину к реке. Там, в глухих тенях,
он нашел наконец то, что искал,— вход в потаенный тон-
нель: сочетанье коварства и хитрости позволило ему по-
лучить в лагере обширные сведения.
Но все это было год назад. Год полумрака. Теперь же
Черная Роза молча стояла посреди маленькой комнатки,
выпрямившись, глядя в пустое пространство.
И наконец она повернула лицо к застывшему рядом
мужчине.
ОДИНОЧЕСТВО [ 149] ТИТУСА
— Я, пожалуй, предпочла бы новое рабство,— про-
шептала Черная Роза,— такой вот свободе. Зачем ты хо-
дишь за мной? Жизнь покидает меня. Что ты нашел?
И снова он, прежде чем взглянуть на нее, обвел глаза-
ми примолкшее собрание. Ей же виден был лишь его си-
луэт.
— Говори,— прошептала Черная Роза. Голос ее, как
всегда, оставался почти бессмысленно ровным.— Ты оты-
скал его? Тоннель?
Костлявый мужчина потер с наждачным скрипом ла-
донь о ладонь. И кивнул маленькой головой.
— В миле отсюда. Не больше. Вход зарос папорот-
ником. Из него появился юноша. Прошел совсем
близко. Мог и услышать меня, да наплевать. Ты помнишь
кнут?
— Кнут? Почему ты спрашиваешь?
Прежде чем ответить, силуэт вцепился Черной Розе
в плечо, и через несколько секунд оба оказались вне
освещенного лампами покоя. Свернув налево и снова на-
лево, они подошли к каменному углу, напоминавшему
уличный. Полоска света падала на мокрый пол. Рука
Черной Розы отвердела в пальцах, сжимающих ее, точно
тисками.
— Вот тут и поговорим,— произнес Вуал.
— Отпусти мою руку, или я закричу, помоги мне боже.
— Он ни разу тебе не помог. Ты забыла?
— Что я забыла, мертвая твоя голова? Грязная коче-
рыжка! Я ничего не забыла. Я помню все твои гнусные
приемчики. И вонь твоих пальцев.
— А кнут в Каре и голод ты помнишь? Помнишь, как
я приносил тебе хлеб? Да, и кормил тебя через прутья
решетки! И как ты выла, прося добавки?
— Ты слизь, слизь из отстойника!
— При всех твоих случках, при всем беспутстве,
я знал — ты лучшая. Я понимал, почему ты получила та-
кое имя. Черная Роза. Ты была знаменита. Желанна. Но
когда началась революция, имя тебя не спасло. Тебя били
Мервин Пик [ 1^0 ] Горменгаст
кнутом и сломили твою гордость. Ты тощала, тощала.
Руки и ноги твои стали как трубки. Голову обрили. Ты во-
обще не походила на женщину. Скорее на...
— Я не хочу вспоминать об этом... оставь меня.
— Помнишь, что ты мне обещала?
— Нет.
— А как я спас тебя, как помог бежать?
- Нет! Нет! Нет!
— Помнишь, как ты молила меня о жалости? На коле-
нях. Опустив, как перед казнью, обритую голову? И я по-
жалел тебя,так?
- Да, о да!
— И за это ты пообещала мне твое тело.
- Нет!
— Так беги же со мной или догнивай под ламповым
светом!
Он снова стиснул ее плечо, так, что она закричала от
боли. И в это же время раздался звук, не услышанный
ими... звук легких шагов.
— Подними голову! Не привередничай. Ты — шалава.
— Я не шалава, ты, полусгнивший скелет. Я скорее
притронусь к гнойному нарыву, чем к тебе.
Тогда мужчина с мелкой, похожей на череп головой
поднял кулак и ударил ее по губам. Губам, некогда мягким
и алым, желанным, взывающим к поцелую. Но теперь
они, казалось, лишились очертаний, потому что кровь за-
лила их, и глаза женщины сразу закрылись от дурноты —
глаза с райками черными, как сами зеницы, которые сли-
вались с райками, образуя колодцы, до того огромные,
что в них утопал любой обращенный к ее глазам взгляд.
Но прежде чем веки ее сомкнулись, в глазах словно зама-
ячил какой-то призрак. Не отражение — нечто жуткое,
скорбное... призрак нестерпимого разочарования.
При крике ее шаги замерли, но когда она начала
опадать на колени, кто-то неясно различимый припус-
тился бежать, и топот его становился с каждым мигом
все громче.
ОДИНОЧЕСТВО [ 151 ] ТИТУСА
Мужчина с длинными худыми конечностями склонил
крохотную голову набок и прошелся по бесплотным
губам языком — туда-сюда — словно правя бритву. Язык
походил на язычок башмака — длинный, широкий и тон-
кий.
Затем, словно приняв решение, он поднял Черную
Розу на руки и, сделав десяток шагов туда, где темно-
та была гуще всего, бросил ее, как мешок, на землю.
И, повернувшись назад, увидел человека, стоявшего, под-
жидая его.
Глава пятьдесят седьмая
Ни звука, ни единого звука не издали они так долго, как
может человек сдерживать дыхание. Они не отрывали
взглядов один от другого, пока наконец молчания не на-
рушил голос Вуала.
— Кто ты? — спросил он.— И что тебе нужно?
Заговорив, он оскалился, подбирая кожистые губы,
однако незнакомец шагнул вместо ответа вперед и огля-
дел мрак по сторонам от себя, словно отыскивая что-то.
— По-моему, я задал тебе вопрос! Кто ты? Ты не из
здешних. Не из этих мест. Ты нарушил границу. Убирайся
на север, иначе я...
— Я слышал крик,— сказал Титус.— Что это было?
— Крик? Тут вечно кто-нибудь да кричит.
— А что делаешь ты здесь, в темноте? Что прячешь?
— Прячу, щенок? Я прячу? Кто ты такой, чтобы учи-
нять мне допрос? Господи, да кто ты такой, наконец? От-
куда взялся?
— А что?
Человек-богомол вдруг оказался совсем рядом, и хотя
он к Титусу не прикоснулся, а все же казалось, будто Вуал
окружил юношу со всех сторон, грозя ему ногтями, зуба-
ми, мослами, мерзким, кислым дыханием.
Мервин Пик [ 1^2 ] Горменгаст
— Спрашиваю еще раз,— сказал онОткуда ты взялся?
Титус стоял, сузив глаза и сжав кулаки, чувствуя, как
у него вдруг пересохло во рту:
— Ты все равно не поймешь,— прошептал он.
Услышав это, господин Вуал откинул костлявую голо-
ву и расхохотался. Звук получился нестерпимо холодный
и жестокий.
И без хохота своего человек этот был достаточно
страшен, хохот же делал его устрашающим уже на иной
манер. Ибо веселость в его смехе отсутствовала. То был
просто шум, исходивший из дырки на лице и не оставив-
ший в Титусе ни малейших иллюзий относительно при-
сущей Вуалу злобности. Тело Вуала, его конечности, орга-
ны, даже голову вряд ли можно было поставить ему
в вину, ибо таким уж он уродился, но смех — смех был его
собственной выделки.
Кровь бросилась Титусу в лицо, но тут что-то зашеве-
лилось во мраке, и юноша сразу обернулся в ту сторону.
— Кто здесь? — крикнул он, и в этот же миг тощий
Вуал сделал к нему еще один паучий шажок.
— Убирайся, щенок!
Угроза, прозвучавшая в его голосе, была настолько
страшна, что Титус отпрыгнул в темноту и сразу ударился
ногой обо что-то, подавшееся от удара, и в темноте прямо
под ним послышался всхлип.
Опустившись на колени, он различил неясные очер-
тания человеческого лица. Глаза были открыты.
— Кто ты? — прошептал Титус.— Что с тобой?
— Нет... нет,— ответил голос.
— Подними голову,— сказал Титус, но едва он начал
приподымать смутное тело, в плечо ему впилась, точно
клещами, рука и в один рывок не просто вздернула Титу-
са на ноги, но и отшвырнула к стене, где на лицо его упал
косой луч бледного, влажного света.
В молодых чертах Титуса читалось нечто далеко не
молодое, древнее, как камни его дома. Нечто непреклон-
ное. Выражение учтивости было сорвано с этого лица,
ОДИНОЧЕСТВО [ 153 1 ТИТУСА
как срывают, случается, с голой кости оболочку плоти.
Исконная любовь к месту, в котором он появился на свет,
пережившая все и лишь разросшаяся, любовь к тому,
что оставил он дома, что предал, вспыхнула в нем с не-
истовством, которого и сам он понять не мог. Глядя на
человека-паука, юноша знал лишь одно: он, Титус, с каж-
дой секундой стареет. Темное облако обволокло его серд-
це. Он пребывал не столько в гуще нового приключе-
ния, сколько один на один с существом, смердевшим
смертью.
Там, где Титус прижался к стене, по холодному кир-
пичу стекала вода. Она струилась по голове юноши, зали-
вая брови и скулы, скапливаясь у губ и на подбородке,
и спадала с них наземь, точно низка мокрых жемчужин.
Сердце его стучало. Колени и руки дрожали, но вот
из мрака выступила Черная Роза:
— Нет, нет, нет! Держись темноты, кто бы ты ни был!
Выкрикнув это, она пошатнулась и снова осела на
землю, но, с великим усилием приподнявшись на локте,
прошептала:
— Убей этого зверя.
Паук поворотил в ее сторону костлявую головку,
и в то же мгновение Титус (лишенный оружия, способно-
го колоть или сечь, но также лишившийся и колебаний,
ибо он понял, что в следующую секунду ему придется
сражаться за свою жизнь), со всей силой, на какую был
способен, ударил врага снизу вверх коленом. Паук в этот
миг наклонялся вперед, так что вся сила удара пришлась
ему прямо в поддых, однако единственным звуком, какой
он издал, было шипение, с которым воздух прорвался
сквозь его сжатые зубы. То был единственный звук. Вуал
не испустил даже стона; лишь стиснул ладони, переплел
подобьем решетки пальцы, чтобы защитить ими солнеч-
ное сплетение, и согнулся вдвое.
Это мгновение принадлежало Титусу. Он кинулся, спо-
ткнувшись, к Черной Розе, поднял ее с земли и побежал,
отдуваясь, к пятну света, казалось, висевшему в некотором
Мервин Пик [ 1^4 ] Горменгаст
отдалении в воздухе — на западе, где мокрый пол, стены
и потолок заливало нереальное, схожее цветом со слиз-
нем свечение.
На бегу он увидел (хотя едва ли осознал это) семей-
ство, что проходило мимо, но остановилось, сбилось по-
теснее и уставилось на него; затем появилась еще одна
группа людей, затем еще одна, как будто сами стены ис-
торгали их из себя. Люди всех обликов, подходившие
отовсюду. Увидев юношу, шатко бегущего с ношей на ру-
ках, они замирали на месте.
Между тем Вуал, почти оправившийся от удара, с без-
жалостной размеренностью устремился за Титусом. Но
при всей быстроте его паучьих ног, он запозднился и
не заметил, как Титус, опустившись на колени, уложил
Черную Розу на землю, в укрывшую ее от взглядов тень,
которую отбрасывала пирамида покрытых плесенью,
разлагающихся книг.
И сразу за тем он встал, развернулся на каблуках
и увидел своего врага. Увидел он и то, какая огромная
собралась вокруг них толпа. Сигнал тревоги привлек ее
сюда. Сигнал, не нуждающийся ни в голосах, ни в словах.
Нечто, перелетавшее из одного места в другое, пока сам
воздух не наполнился как бы безмолвным звучанием, по-
хожим на вой великана за не пропускающей звуков стек-
лянной стеной или на вопль безгласой глотки.
Глава пятьдесят восьмая
Итак, пока капли сочились со сводчатого потолка этого
темного места, в нем образовалась тусклая арена и со-
шлась толпа зрителей — одни заново наполняли свои
лампы, другие держали в руках свечи, третьи — факелы,
некоторые же притащили с собой зеркала, чтобы те отра-
жали свет, и скоро уже все вокруг поплыло в подобье
миазмов.
ОДИНОЧЕСТВО [155] ТИТУСА
Если б не боль в плече, за которое сцапал его Вуал,
Титус вполне мог бы задуматься, не снится ль ему все это.
Вокруг ярус за ярусом (ибо середина арены нахо-
дилась заметно ниже ее окоема, отчего это место при-
обретало сходство с темным цирком) стояли или сидели
неудачники земли. Попрошайки, проститутки, шулера,
беглецы, побродяжки, моты, бездельники, шалопаи, от-
щепенцы, отребье, поэты, подонки, мелкая сошка, ни-
кчемники, пустомели, молчуны, дармоеды, простофили,
снобы и просто пустые люди, парии, изгнанники, ветош-
ники, мошенники, распутники, падшие ангелы, повесы,
нечестивцы, транжиры, банкроты, мечтатели и прочая
мелкая сволочь.
Никто в этом колоссальном конклаве перемещенных
лиц Титуса прежде не видел. И каждый почитал таковое
неведение личным и только личным своим недочетом —
уж больно обширно и скученно было местное население.
Что до Вуала, его многие знали в лицо, многие при-
знали эту паучью походку, пулевидную головенку, безгу-
бый рот. В нем чуялось нечто несокрушимое, как будто
тело его состояло из вещества, которое не ведает боли.
Он приближался, и тишина, такая же осязаемая, как
любой из звуков, пала на арену, уплотнив самый воздух
вокруг. Происходящее проняло даже самых пустопорож-
них и невосприимчивых из собравшихся здесь персон.
Ничего не ведая о причинах схватки, они тем не менее
трепетали, наблюдая, как сокращается расстояние между
противниками.
Каким образом новость о предстоящем поединке до-
стигла самых отдаленных окраин и принесла сюда, едва
ли не на крыльях возвратного эхо, такое скопище людей,
сказать затруднительно. Но к этой минуте в Подречье не
было уголка, в котором не знали бы о происходящем.
Голова за головой, выстроившиеся в длинные верени-
цы,— скученные, многочисленные и уплотнившиеся, точ-
но россыпь рыжеватых крупинок сахара с физиономией
на каждой,— сидели и стояли, не шевелясь, зрители.
Мервин Пик [ 1 ^6 ] Горменгаст
Отвести взгляд от любого из этих лиц значило потерять
его навсегда. То был делириум голов: бесконечное их изо-
билие. Конца ему не предвиделось. И какая же стреми-
тельная, изменчивая, бьющая струей изобретательность
присутствовала в этом изобилии. Всякое телодвижение
тонуло в нем, тонуло, оставляя смутно саднящее чувство
насильственной утраты, и обращалось в ничто.
И всюду — свет ламп, отталкиваемый зеркалами. Не-
глубокая лужа в центре круга отражала длинные потолоч-
ные балки; отражала мокрую крысу, лезшую вверх по
скользкой подпорке, отражала проблеск ее зубов и на-
стырную настороженность ужасного хвоста.
Где-то в гуще толпы сидел Швырок. На недолгое вре-
мя он забыл о жалости, какую питал к себе,— столь живое
участье пробудило в нем положение юноши.
Сплетя в глубинах карманов руки, Швырок смотрел
вниз, на сырую арену. В нескольких футах от него (хоть
оба и потеряли друг друга из виду) горбился Шуллер. Не
отрывая взгляда от Титуса, он покусывал кулаки и гадал,
что сможет сделать безоружный молодой человек.
Футах в тридцати-сорока от Швырка и Шуллера стоял
Трезвозник, а на другом, дальнем краю арены держали
друг дружку за руки старики — Иона и его «белочка».
Треск-Курант, обыкновенно столь неприятно веселый,
сидел, задрав кверху плечи, будто какая-то продрогшая
птица. Щеки его обвисли, рот приоткрылся. Он стиски-
вал ладони, и хоть никакого его участия в стычке не пред-
полагалось, ладони были холодны и влажны, а пульс бил-
ся неровно.
Рактелка, прикованного к узилищу книг, притащили
на арену прямо в кровати. Кровать, когда ее оторвали
от пола, оставила после себя прямоугольник глубокой
и пышной пыли.
В тишине слышался голос реки, приглушенный, едва
заметный и все-таки вездесущий и опасный, как океан.
Не столько звук, сколько предостережение вышнего
мира.
О Д И Н О Ч Е С Г В О [ 157] ТИТУСА
Глава пятьдесят девятая
Остановившись в центре «ринга», Титус повернулся
к врагу, к страшному Вуалу. Надежд у юноши было мало,
ибо противник, похоже, состоял сплошь из костей и
жил, к тому же Титус помнил, как быстро оправился он
от удара в живот. Титус не просто боялся его: приближав-
шийся Вуал наполнял юношу ужасом — эта Тварь с про-
порциями пугала, Тварь, казавшаяся гигантской.
Титус словно очутился лицом к лицу с машиной: со-
зданием, лишенным нервной системы, сердца, почек —
любых уязвимых органов.
Черная одежда липла к Вуалу, будто намоченная, под-
черкивая протяженность его костей. Достойную скорее
скелета поясницу стягивал широкий кожаный пояс, мед-
ная пряжка которого мерцала в свете ламп.
Вуал приближался, и Титус увидел, что рот его втя-
нут вовнутрь, отчего губы, и без того тонкие, обратились
в не более чем бескровную нить. Это в свой черед натя-
нуло кожу над ними, так что скулы Вуала выдались, об-
ретя сходство с небольшими камнями. Глаза поблескива-
ли меж веками, создавая впечатление сгущенной свире-
пости, достаточное, чтобы убедить любого в безумии
Вуала.
На один только миг сгущенность эта разжижилась, на
миг, за который глаза Вуала пронеслись по многоярусной
толпе: нет, Черной Розы там не было и следа. Он вновь
обратил взгляд к Титусу, потом задрал голову и увидел
огромные балки, прорезающие тусклый воздух вверху,
увидел высокие подпорки, зеленые, осклизлые от мха,
и, когда глаза его скользнули по гниющей колонне вниз,
увидел крысу.
Тогда, не упуская Титуса из виду, но краешком глаза
следя и за крысой, он начал вдруг смещаться скользящи-
ми движениями влево, пока потеющая колонна не оказа-
лась от него на расстоянии вытянутой руки.
Мервин Пик [ 158 ] Горменгаст
Что-то вроде вздоха облегчения вырвалось у толпы.
Любой непредвиденный поступок был предпочтитель-
нее неотвратимого сближения двух столь неравных про-
тивников.
Но облегчение продлилось недолго, ибо нечто худ-
шее, чем ужас безмолвия, заставило зрителей вскочить
на ноги, когда Вуал движением слишком стремительным,
чтобы за ним уследить, движением, подобным выхлесту
кобрина языка или швырку кальмарова щупальца, выбро-
сил в сторону длинную левую руку и, сдернув с колонны
съежившуюся крысу, с хрустом выдавил из нее длинными
пальцами жизнь. Послышался вскрик, и вновь наступило
молчание, еще более страшное, поскольку Вуал повернул-
ся к Титусу.
— А теперь ты,— сказал он.
Титус согнулся, извергая блевоту, и Вуал метнул
в него задавленного зверька. Тот с глухим стуком упал
в нескольких шагах от юноши, и Титус, не сознавая в ли-
хорадке страха и ненависти, что делает, отодрал от своей
рубашки кусок ткани, сложил его и, опустившись на коле-
ни, накрыл мертвого грызуна.
И, еще не поднявшись с колен, увидел призрак движе-
ния и с криком отпрыгнул назад, ибо Вуал почти уж до-
стиг его. Мало того, в руке Вуала появился нож.
Глава шестидесятая
С дальнего края арены Черная Роза увидела взблеск Вуа-
лова ножа. Она-то знала, что нож этот наточен до брит-
венной остроты, видела, что Титус безоружен, и потому,
собравшись с силами, крикнула:
— Отдайте ему ножи... ваши ножи! Этот зверь убьет
его.
Людское скопление словно очнулось от кошмарного
сна или транса, сотни рук скользнули к сотням поясных
ОДИ НОЧЕСТВО [ 159] ТИТУСА
ремней, и в следующие десять секунд воздух озарился
сверканием стали, и огромное эхо ударов металла о ка-
мень прокатилось вокруг. Ножи всех разновидностей, по-
добно звездам, усыпали землю. Одни упали на сухие ее
участки, другие поблескивали в лужах.
Но лишь единственный — длинный и тонкий, напо-
ловину нож, наполовину шпага, вырвал Титуса из оцепе-
нения, просвистев мимо его головы и с плеском упав
в некотором отдалении от Вуала. Титус метнулся к стиле-
ту, выхватил его из мелкой воды и захохотал во все горло:
не от радости — от облегчения, от того, что у него теперь
было, за что держаться: нечто отточенное, куда более
колкое и опасное, чем голые руки.
Обеими руками обхватив рукоять, Титус, точно горя-
щую головню, выставил клинок пред собой. Вода доходи-
ла ему до лодыжек, в малейших подробностях отражая
юношу вниз головой.
Сейчас, когда Вуал был так близок к Титусу, когда их
разделяли всего десять футов, можно было бы ожидать,
что хоть кто-то из огромной толпы бросится юноше на
помощь. Но никто не шевельнул даже пальцем. Бандиты,
как и существа самые хилые, вглядывались в эту сцену,
охваченные чем-то вроде всеобщего оцепенения. Вгляды-
вались, но не могли сдвинуться с места.
Человек-богомол приблизился еще, и Титус отступил
на шаг. Его трясло от страха. С лица Вуала, казалось, спала
маска, обнажив нечто гнусное, точно нарыв: лицо плыло
перед глазами юноши, подобное комку серой слизи в кана-
ве. Оно было непристойным. Непристойным не по причи-
не уродства или даже лютости, входившей в самый состав
его, но потому, что нескончаемо напоминало о смерти.
В единый миг все это пронзило сознание Титуса. И на
этот миг он лишился ненависти. Ничто больше не внуша-
ло ему отвращения. Человек рождается с кишечником и
костями. И ничего он тут поделать не может. Вот этот
родился с черепом такой формы, что одно только зло и
могло поселиться в нем.
Мервин Пик [ 16о ] Горменгаст
Однако мысль эта мелькнула и сгинула, поскольку
у Титуса не осталось времени ни на что — только на то,
чтобы побыть еще немного живым.
Глава шестьдесят первая
Что сквозит в воспаленном мозгу бывалого убийцы?
Страх? Нет, страха там не больше, чем уместилось бы
в мушином глазу. Раскаяние? Он о таком и не слыхивал.
Верность — вот что наполняет его. Верность ребенку,
долговязому мальчику с покрытыми коростой ногами, ко-
торый когда-то давным-давно отрывал воробьям крылья.
Верность одиночеству. Верность укоренившемуся в нем
злу, ибо одно только зло и помогло ему подняться по зага-
женным лестницам па верхний этаж ада. Да он и стремил-
ся к этому, он никогда не уклонялся от схватки, поскольку
уклониться означало бы — отказать Сатане во власти сю-
зерена над страданием.
Титус поднял стилет над головой, и в тот же миг враг
метнул в него свой клинок. Клинок пронесся по воздуху
со скоростью камня, пущенного из пращи, и, ударившись
о стилет прямо над рукоятью, вырвал его из рук Титуса
и отправил в свистящий полет.
Сила удара заставила Титуса рухнуть навзничь, как
будто сам он этот удар и получил. Опустевшие руки его
дрожали и гудели от сотрясения.
Лежа на земле, он увидел сразу две картины. Первую
образовал Вуал, подобравший с влажной земли два ножа
и, подняв кулаки с клинками к ушам, направлявшийся
к нему, пригнув голову и вытянув шею, точно курица,
бегущая к кормушке, и Титус смотрел на него как заворо-
женный,— на мгновение мерзостный рот Вуала приот-
крылся и лиловатый язык метнулся от одного его края
к другому. Титус смотрел — вся находчивость, все силы
оставили его, и все-таки, лежа вот так, беспомощно рас-
О Д И Н О Ч Е с Г В О [ 161 ] ТИТУСА
пластанным, он успел краешком глаза уловить вверху над
собой нечто, на невольный миг приковавшее его развер-
стый взгляд к длинной и скользкой балке, казалось, плыв-
шей в полутьме.
То, что увидел Титус, то, что пустило вскачь его серд-
це, было не самой балкой, но чем-то ползшим по ней:
чем-то грузным и совершенно беззвучным, чем-то дюйм
за дюймом неотвратимо подвигавшимся вперед. Что это,
Титус разобрать не мог. Он мог сказать лишь, что оно мас-
сивно, подвижно и живо.
Однако и господин Вуал, погубитель жизней, через
долю секунды, подобно Титусу, поднял взгляд к теням среди
стропил, прервав на миг приближение к распростертому
юноше. Увиденное им породило вздох ужаса и в недрах
огромной толпы, поскольку на балке выпрямился во весь
рост и мгновенно взвился в воздух человек, показавшийся
в колеблющемся свете огромным.
Мервин Пик [ 162 ] Горменгаст
Вычислить вес и скорость Мордлюка в мгновение,
когда он пригвоздил «Богомола» к скользкой земле, не-
возможно. Лицо его жертвы было задрано кверху, поэто-
му первыми посыпались вниз, точно оторванные урага-
ном сучья, челюсти, ключицы, лопатки и верхние пять
ребер.
И все-таки он, этот дьявол, этот «Богомол», этот гос-
подин Вуал, не издал ни стона. Размозженный, он вновь
поднялся на ноги, и Титус с ужасом увидел, что черты
лица его словно поменяли места.
Видно было также, что и конечности его пострадали.
Пытаясь сдвинуться в сторону, он вынужден был воло-
чить сломанную ногу, тащившуюся за ним как нечто, при-
вязанное к бедру, будто сплавная лесина к плоту. Вуал,
с налипшими на его шею, наподобие жуткого гнезда,
остатками лица, только и мог, что попрыгивать в сторону
от Мордлюка.
Впрочем, упрыгал он недалеко. Титус, Мордлюк и по-
раженные ужасом зрители увидели вдруг, что в руках Вуа-
ла, кои одни лишь и уцелели, все еще остаются ножи.
Они сверкали, зажатые в кулаках.
Но врагов своих Вуал больше видеть не мог. Лицо его
было перевернуто. Впрочем, мозг остался неповрежден-
ным.
— Черная Роза! — крикнул в страшном молчании
Вуал.— Погляди на меня в последний раз!
Двумя ножами он ударил себя через ребра в сердце.
И оставил торчать, выпустив рукояти.
В наступившем безмолвии послышался страшный
смех, и пока он набирал силу, кровь все сильнее хлестала
из ран, и наконец Вуал, с последним содроганием длин-
ных костей, пал на вывихнутое, обессмыслевшее лицо,
подергался и умер.
ОДИНОЧЕСТВО [ 163 ] ТИТУСА
Глава шестьдесят вторая
Титус встал и обернулся к Мордлюку. И по холодности,
читавшейся во взгляде друга, мгновенно понял, что к раз-
говорам тот не расположен. Казалось, он уже позабыл
о поверженном к его ногам долговязом враге и думает
о чем-то другом. Когда Черная Роза, стиснув ладони, едва
волоча ноги, приблизилась к ним, Мордлюк ее даже не
заметил. И она повлеклась к Титусу.
Титус отпрянул от нее. Не потому, что Черная Роза
внушала ему отвращение,— нет, даже теперь, измученная,
опустившаяся, она оставалась прекрасной. Однако ныне
она способна была пробудить только одно чувство: жало-
сти, и ничего тут исправить было нельзя. Красоты ее сле-
довало остерегаться. Огромные глаза этой женщины,
столь часто расширявшиеся от страха, теперь расширяла
надежда... и Титус понимал, что должен как-то избавиться
от нее. Он мгновенно признал в ней хищницу. Сама она
о том не знала, но именно хищницей и была.
— Она проходит через ад,— пробормотал Титус,— пе-
реходит его, и чем он темнее и глубже, тем сильнее мое
желание бежать от нее. lope бывает на редкость тоскли-
вым.
И сразу же эти слова показались ему тошнотворными.
Он ощутил на языке их отвратный вкус.
Титус еще раз взглянул на Черную Розу, и еще раз вни-
мание его приковала трагедия, которая брезжила в ее
взгляде. Каждое произнесенное ею теперь слово стало бы
лишь подтверждением этой трагедии. Простым повторе-
нием, оторочкой реальности, светившейся в ее ярких
глазах. Трепет ее рук, влага на щеках. Эти и иные знаки
были уже лишними. Титус сознавал, что из любого посе-
янного им зернышка доброты неизбежно произрастут те
или иные причудливые, изломанные отношения. Даже
улыбка и та способна была обрушить лавину.
Мервин Пик [ 16ф ] Горменгаст
«Я не могу, не могу;— думал он.— Не могу стать ей опо-
рой. Не могу утешить ее. Не могу полюбить. Ее страдания
слишком ясны /Ц1Я меня. Они лишены завесы, романти-
ки, тайны. В них нет ничего, кроме подлинной боли, по-
хожей на боль от ноющего зуба».
И он опять вгляделся в Черную Розу, словно ища под-
тверждения своим мыслям, и тут же стыд охватил его.
Она опустела. Страдание опустошило ее, ничего не
оставив. Что может он сделать?
Титус вгляделся в Мордлюка: в том чуялось нечто,
сбивавшее юношу с толку. Титус впервые подумал, что
друг его также не лишен слабостей, что и у него есть уяз-
вимое место. Кто-то или что-то отыскало оное. И пока
Титус вглядывался, пока Черная Роза стояла, не сводя
с него глаз, Мордлюк обернулся к огромной толпе.
Он уже услышал, не сознавая того, первый ропот,
а теперь увидел и движение, охватившее толпу, которая
начала распадаться, крупица за крупицей, сдвигаясь к аре-
не, медленно, как могла бы переползать горка сахарного
песка.
И гораздо важнее — все это ни во что не верящее на-
селение, похоже, надвигалось на них троих. Пройдет ми-
нута, и они (Черная Роза, Титус, Мордлюк) попадут, если
так и останутся на месте, в несосветимую давку.
Пена людского прибоя неотвратимо надвигалась на
них. Прибоя нежелательных перемещенных лиц: окалина,
шлак Подречья. Рактелок барахтался в ней, и кормивший
гончих бородатый мужчина, старик с его «белочкой»,
Треск-Курант и Трезвозник.
Времени терять было нельзя.
— Туда,— сказал Мордлюк, и Титус с вцепившейся в его
руку Черной Розой поспешили за сухопарым великаном,
уходившим в сплошную завесу тьмы. Ни единого фонаря
не горело здесь, ни даже свечи. Один только звук шагов
и позволял Титусу не отставать от друга.
После часа или более ходьбы они повернули на юг.
Похоже, он, безмолвный Мордлюк, обладал кошачьим
ОДИНОЧЕСТВО [ 165] ТИТУСА
зрением — сколь ни было в этих местах темно, он не спо-
ткнулся ни разу.
И наконец, спустя еще час с лишком, Мордлюк,
теперь уже несший Черную Розу на плече, вышел к длин-
ному маршу ступеней. Начав подъем, все трое сразу за-
метили, что на лестницу непонятно откуда сочится
призрачное свечение, а следом, и тоже сразу, увидели
в темноте маленький, размером с монету, белый про-
свет. Когда они в конце концов добрались до него, про-
свет оказался входом, вернее, выходом — для них. Они
достигли одного из потаенных проходов в подреч-
ный мир, и Титус, выбравшись на вольный воздух, с изум-
лением обнаружил, что попал в безмолвную лесную
чащу.
Глава шестьдесят третья
Пришлось дожидаться темноты, которая позволила бы
выступить в путь к дому Юноны. Что еще оставалось
им делать с Черной Розой, как не отвести ее туда? Они
ждали, и напряжение становилось почти нестерпимым.
Ни один из троих не произнес ни слова. В глазах Морд-
люка замешкалось отсутствующее выражение, которого
Титус прежде в них почти и не видел.
Камни лежали вокруг, ветви деревьев нависали над
ними. В конце концов Титус подошел к Мордлюку, рас-
простершемуся навзничь на огромном сером валуне. Чер-
ная Роза проводила его взглядом.
— Я этого больше не вынесу,— сказал Титус,— что за
чертовщина? Почему ты так изменился? Из-за?..
— Мальчик,— ответил Мордлюк.— Я скажу тебе, поче-
му. Это заткнет тебе рот.
Он замолчал, надолго.
— Мои звери мертвы.
Мервин Пик [ 166 ] Горменгаст
Снова безмолвие леса; наконец Титус опустился ря-
дом с другом на колени. Ему удалось выдавить только
одно:
— Что случилось?
— Одержимые,— ответил Мордлюк,— которых еще
называют учеными, преследовали меня. Меня всегда кто-
нибудь да преследует. И как обычно, я от них ускользнул.
Исчезать я умею, знаю множество способов. Но какой
от них теперь прок, приятель? Мои звери мертвы.
- Но...
— Впав в замешательство, поскольку меня они найти
не смогли... нет, даже при помощи новейшего их при-
бора, который величиною не больше иглы и проницает
замочную скважину со скоростью света... впав, говорю я,
в замешательство, они возвратились с охоты на меня
и убили моих зверей.
- Как?
Мордлюк встал на валуне и, подняв руку, вцепился
в нависавшую над ним толстую ветку и отломал ее. На
нижней челюсти его подрагивала, безостановочно, как
часы, мелкая мышца.
— Какими-то их лучами,— сказал он.— Какими-то лу-
чами. Прелестная мысль, и прелестно исполненная.
— И все же тебе хватило духу спасти меня от костля-
вого,— сказал Титус.
— Правда? — пробормотал Мордлюк — Мне снился сон.
Нс думай больше об этом. У меня не было выбора — толь-
ко уйти в Подречье. Ученые подступали со всех сторон.
Они охотились на тебя, мальчик; на нас обоих.
— Но ты же вспомнил обо мне,— сказал Титус.—
И приполз по стропилам.
— Да неужели? Неплохо! Так это я его раздавил?
Я был далеко... Среди моего зверья. Я видел, как оно
умирало... Каталось по земле. Я слышал, как из их легких
вырывались последние слабые вздохи. Видел, как мой
зверинец превращался в скотобойню. Мои звери! Живые,
ОДИНОЧЕСТВО [ 167 ] ТИТУСА
как пламя. Чувственные и страшные. Они полегли там.
Полегли — на веки вечные.
Мордлюк обратил лицо к небу. Отсутствие сменилось
чем-то безжалостным и холодным, как лед.
Глава шестьдесят четвертая
Проклиная луну, ибо та была полной, Титус и его спутни-
ки шли долгим окольным путем, стараясь не покидать, по
возможности, теней, опушавших лес и лежавших под сте-
нами города. Выбрать путь покороче — по тропе, проре-
зающей залитые лунным светом заросли,— означало бы
напроситься на неприятности.
Пока они шли, с той скоростью, на какую была спо-
собна измученная Черная Роза, Титуса, хоть он и питал
к Мордлюку великую признательность, томило почти
неуправляемое желание стряхнуть ее с себя, как если б
та была тяжким бременем. Юноша жаждал одиночества
и узнавал в этой жажде все ту же червоточину себялюбия,
что проглянула в его отношении к Черной Розе, к ее стра-
даниям.
Что же он за скотина такая? Или он обречен и дальше
убивать любовь и дружбу? И что случилось с Юноной?
Неужели ему не хватает ни храбрости, ни верности, чтобы
держаться друзей? Или хоть быть откровенным с ними?
Возможно, и не хватает. В конце концов, он же бросил
свой дом.
И все-таки, мысленно высказав себе все это, он обер-
нулся к Мордлюку.
— Я хочу уйти от тебя,— сказал он.— От тебя, от всех.
Начать все сначала, и это при том, что если б не ты, я уже
был бы покойником! Это подло? Я ничего не могу с собой
поделать. Ты слишком огромен и груб. Твои черты — точ-
но лунные горы. Львы и тигры лежат, истекая кровью,
в твоей голове. Жажда мести — в твоей груди. Ты слишком
Мервин Пик [ 168 ] Горменгаст
огромен и отчужден. Твое несчастье сжигает меня. За-
ставляя жаждать свободы. Я подошел к тебе слишком
близко. И очень хочу остаться один. Что мне делать?
— Делай что хочешь, мальчик,— ответил Мордлюк,—
драпай на полюс, какая мне разница, или спали себе зад-
ницу на красном экваторе. Но как нам быть с этой жен-
щиной? Она больна. Больна, тупица ты этакий! Больна,
как только можно болеть по эту сторону могилы.
Черная Роза взглянула на Мордлюка, зрачки ее зия-
ли, как два колодца.
— Он хочет избавиться от меня,— сказала она.— Ему
неприятно мое оскудение. Жаль, ты не видел меня годы
назад, когда я была молода и красива.
— Ты и теперь красива,— сказал Титус.
— Теперь мне все равно,— ответила Черная Роза.—
Это уже не имеет значения. Мне хочется лишь одного —
тихо и вечно лежать на льняной простыне. О господи,
белые простыни, пока я еще жива.
— Простыни ты получишь,— сказал Мордлюк.— Бе-
лые, как подкрылья серафимов. Уже недалеко.
— Куда вы меня ведете?
— В дом у реки, ты сможешь там отдохнуть.
— Но Вуал найдет меня там.
— Вуал мертв,— ответил ей Титус.— Мертвее не бы-
вает.
— Тогда его призрак отыщет меня. Призрак станет
выкручивать мне руки.
— Призраки глупы,— отозвался Мордлюк,— их силь-
но переоценивают. Юнона позаботится о тебе. Что до
юного Титуса Гроана, он вправе поступать как ему хочет-
ся. Мир просторен. Следуй своим инстинктам и избавься
от нас. Ты же для того и покинул твой так называемый
Горменгаст, не правда ли? А? Чтобы выяснить, что там,
за горизонтом. Верно? И как ты сказал однажды...
— По-моему, ты сказал «твой так называемый Гормен-
гаст»? Будь ты проклят за эти слова. Потому что именно
ты произнес их! Ты! Ты оказался неверящим! Ты! Кото-
ОДИНОЧЕСТВО [169 ] ТИТУСА
рый был для меня как Бог. Неотесанный Бог. Я иногда
ненавидел тебя, но по большей части любил. Я рассказал
тебе о моем доме, о семье, о ритуалах, о детстве, о навод-
нении, о Фуксии, о Стирпайке, о том, как я убил его,
о моем бегстве. Ты думаешь, я все это выдумал? Думаешь,
я обманывал тебя? Ты не оправдал моих ожиданий. Дай
мне уйти!
— Иди, чего же ты ждешь? — сказал Мордлюк и по-
вернулся спиной к юноше. Сердце его колотилось.
Титус гневно притопнул ногой, но не сделал ни шага.
Миг спустя Черная Роза начала оседать на землю, однако
Мордлюк успел подхватить ее и поднять, как ободранную
куклу, на могучие руки.
Они вышли па открытое место и остановились у края
теней.
— Видишь то облако? — непривычно громко спросил
Мордлюк.— Похожее на свернувшуюся кошку? Нет, не
там, цыпленок, вон за тем зеленым куполом. Видишь?
С луной на спине.
— И что? — раздраженным шепотом осведомился Титус.
— Тебе туда,— ответил Мордлюк.— Иди в ту сторону.
Месяц ходьбы, чуть больше, и ты обретешь сравнитель-
ную свободу. Свободу от стай беспилотных самолетов,
от бюрократов, от полиции. Свободу передвижения.
Края там по большей части неисследованные. Оснаще-
ния не хватает. Никакие отряды не рыщут в них по ре-
кам, по морю и небу. Так и следует быть. Края, о которых
не помнит никто из стоящих у власти. Но там есть леса,
подобные Райскому саду, ты сможешь валяться там на
животе и сочинять дурные стихи. Или похищать нимф
и дудеть, отдохновения ради, в флейту. Это земля, где
юноши, остановившись как вкопанные, на ходу, откиды-
ваются всем телом назад и мочатся на луну, словно желая
смыть ее с неба.
— Я устал от твоей велеречивости,— сказал Титус.
— Для меня она вроде ограды,— отозвался Морд-
люк.— Скрывающей меня от меня самого... не говоря уже
Мервин Пик [ 1^0 ] Горменгаст
о тебе. Слова могут быть назойливыми, как рой насеко-
мых. Они способны жужжать и жалить! Они могут быть
всего только порчей воздуха, но могут — сверкающими,
как алмазы, неподатливыми, нерушимыми, будто камень
на камне. Вроде твоего «так называемого Горменгаста»
(видишь, я снова прибег к этой фразе — фразе, которая
тебя так злит). Ибо хотя ты, кажется мне, умудрен в ис-
кусстве обзаводиться врагами (а это по-настоящему хоро-
шо для души), когда дело доходит до языка другого чело-
века, ты слеп, глух и нем. Окостенел, сух, ясен и загадо-
чен, вода и короста. Если тебе нужна лесть... Помни об
этом в твоих странствиях. А теперь уходи... ради всего
святого... УХОДИ!
Титус поднял взгляд на своего спутника. Приблизил-
ся к нему на три шага. Шрам на его скуле светился в свете
луны, как шелковый.
— Господин Мордлюк,— сказал он.
— Что такое, мальчик?
— Мне так горько за вас.
— Горюй об этом сломленном существе,— отозвался
Мордлюк.— Это она — из слабых мира сего.
В тишине послышался, словно издалека, голос Чер-
ной Розы.
— Простыни,— пожаловался голос, сварливый и пре-
красный.— Простыни... белые простыни.
— Она в жару,— пробормотал Мордлюк.— Я словно
угли держу в руках. Но Юнона даст ей приют, а ты отправ-
ляйся к кошке и за нее, до края света... К спящей кошке,—
казалось, у Мордлюка перехватило дыхание,— ты видел
ее... мою маленькую виверру? Они убили ее, как и всех
остальных. А она переливалась, точно морская волна. Ря-
дом с волками; я любил ее, Титус. Ты никогда не видел
таких глаз.
— Ударь меня! — вскрикнул Титус.—Я вел себя как
скотина.
— Окстись! — ответил Мордлюк.— Пришла пора отдать
Черную Розу в руки Юноны.
ОДИНОЧЕСТВО [ 171 ] ТИТУСА
— Да, Юнона; передай ей мои поцелуи,— сказал Титус.
— Зачем? — осведомился Мордлюк.— Ты только что
отнял их у нее! Так с женщиной не поступают. Клянусь
адом, нет. Передай твои поцелуи, забери твои поцелуи,
спрячь их, выстави напоказ... ты словно в прятки игра-
ешь.
— Но ведь и ты любил ее и утратил. А теперь возвра-
щаешься к ней.
— Правильно,— отозвался Мордлюк.— Туше, не спо-
рю. У нее, в конце-то концов, всегда был туман в голове.
Она точно плодовый сад... золотая Юнона. Обильна, как
Млечный Путь или исток великой реки. Как по-твоему?
Разве она не чудо?
Титус рывком вздернул к небу лицо.
— Чудо? Она должна им быть.
— Должна быть? — переспросил Мордлюк.
Наступило странное молчание, и в этом молчании
облако укрыло луну. Небольшое — стало быть, времени
терять нельзя, и в павшей на них полутьме двое дру-
зей разошлись, поспешая в столь нужном им мраке —
один с Черной Розой на руках к дому Юноны, другой на
север.
Но прежде чем они в окончательной мгле утратили
друг друга из вида, Титус остановился и оглянулся. Обла-
ко уже ушло, он различил Мордлюка, замершего на даль-
нем краю спящей площади: тень его и тень Черной Розы,
лежавшей у него на руках, опадали к ногам Мордлюка,
и казалось, что он стоит в луже черной воды. Голова его,
словно вырубленная из камня, склонялась над хрупким
созданием. Потом Титус увидел, как Мордлюк повернул-
ся на каблуках и пошел широким шагом, и тень заскользи-
ла за ним по земле, и тут луна исчезла опять и опять насту-
пило густое безмолвие.
В нем, в этом безмолвии, юноша ждал: чего — он не
знал, просто ждал, чувствуя, как его наполняет огромное
горе, но наполняет лишь для того, чтобы развеяться,
мгновенно, когда из темноты донесся далекий голос:
Мервин Пик [ 1^2 ] Горменгаст
— Привет тебе, Титус Гроан! Выше голову, мальчик!
Мы еще встретимся, не сомневайся — рано или поздно.
— Конечно! — крикнул Титус.— И вечное тебе спа-
сибо...
И снова громовый крик Мордлюка прорвал молчание:
— Прощай, Титус... Прощай, мой задиристый маль-
чик! Прощай... прощай.
Глава шестьдесят пятая
Поначалу никаких признаков головы не замечалось, но
спустя минуту-другую внимание проницательного наблю-
дателя могло бы привлечь некоторое сгущение ветвей,
и в конце концов он различил бы в самой гуще взаимной
игры побегов и листьев линию, которая могла обозна-
чать лишь одно... профиль Юноны.
Давно уже сидела она, почти не шевелясь, в увитой
виноградом беседке. Слуги звали ее, но Юнона их не слы-
шала — а если и слышала, не отвечала.
Три дня бывший любовник Юноны, Мордлюк, пря-
тался на чердаке ее дома. Тень человека, которую привел
он с собой, омыли и уложили в постель, но она умерла
в миг, когда голова ее коснулась снежно-белой подушки.
Официальных похорон не было, зато было множе-
ство вопросов, на которые пришлось отвечать. Прекрас-
ный дом Юноны наводнили чиновники, включая и Акр-
листа, полицейского детектива. «Где Титус? — спрашивал
он.— Где Мордлюк?» И Юнона час за часом покачивала го-
ловой.
Теперь она неподвижно сидела в беседке, ощущая
тупую боль в груди. Она видела себя юной девушкой.
Вспоминала дни, наполненные любовью. Дни, когда ее
жаждали юноши, когда они рисковали ради нее своими
торопливыми жизнями: раскачивались, соревнуясь друг
с другом, на верхних ветвях высоких кедров, росших
ОДИНОЧЕСТВО [ 173 ] ТИТУСА
в темной роще вблизи ее дома, переплывали взбешенный
залив, когда над ним полыхали молнии. Вспоминала
Юнона и тех, кто не был молод, но чьи ум и обходитель-
ность чаровали ее... сорокалетних джентльменов, таив-
ших свою любовь от толпы, оберегавших ее, как рану или
ушиб, но лишь затем, чтобы та с еще большей силой про-
рывалась из тьмы на свет.
И людей пожилых, для которых она была недостижи-
ма — обманчивая надежда, блуждающий огонек, пробуж-
давший в них жажду жизни, а то и нечто более редкост-
ное: хаос поэзии, способность снова упиваться аромата-
ми розы.
Перед ней простирался за листьями винограда поло-
ненный маргаритками склон, полого сходивший к живой
изгороди из самшитов, подрезанных так, что получились
фигурки павлинов, гордо красовавшиеся против неба.
По самому же небу, к которому Юнона по временам обра-
щала взор, тянулись легкие облачка.
Опутанная лозою беседка была любимым местом
Юноны: множество раз находила она здесь уединение.
Но нынешний день отличался от всех других, ибо Юнону,
хоть она еще того и не сознавала, уже томило смутное
чувство, что ее заточили в сплетении этих ветвей.
Осознать его Юнона так и не успела, поскольку ее
тело, не спросившись разума, поднялось и покинуло бе-
седку, как корабль покидает гавань.
Вот она перешла склон маргариток; вот оставила по-
зади фигурную изгородь, вот углубилась в пастбище, над
которым на миг повисали, чтобы тут же стремглав унес-
тись, стрекозы.
Все дальше и дальше брела Юнона, не вглядываясь
в то, что ее окружало, пока не вошла в темную кедро-
вую рощу. Приближаясь к роще, Юнона ее почти и не
видела,— глаза, пока она шла, оставались почти незрячи-
ми. Но вот до рощи стало уже рукой подать, и Юнона
вдруг заметила окаймлявшую деревья широкую глазурь
росы.
Мервин Пик [ 1*74 ] Горменгаст
Не вполне еще очнувшись, Юнона вгляделась в эту
глазурь и увидела перевернутое вниз головой излюблен-
ное пристанище своей юности, почти легендарную купу
кедров.
Первое ощущение было, что это она стоит на голове,
впрочем, оно развеялось, стоило Юноне поднять глаза
вверх. Но еще и до этого она заметила отражение челове-
ка, свисающего, вопреки закону тяготения, вверх ногами
с большой кедровой ветки. Впрочем, когда Юнона подня-
ла голову и постаралась отыскать его, сделать это оказа-
лось непросто. Поначалу опа не различила ничего, кроме
зеленых ярусов листвы, но затем вдруг опять увидела че-
ловека. Тот оказался ближе, чем ей казалось.
Едва поняв, что его обнаружили, он спрыгнул на зем-
лю и поклонился, и темно-рыжие волосы копной упали
ему на глаза.
— Что вы делаете в моей кедровой роще? — спросила
Юнона.
— Посягаю на чужие владения,— ответил мужчина.
Юнона прикрыла щитком ладони глаза и спокойным
взглядом окинула мужчину — его темно-рыжие волосы,
боксерский нос.
— И чего же вы хотите, «посягатель»? — наконец
осведомилась она.— Это излюбленное ваше пристанище
или вы тут просто в засаде сидели?
— Сидел в засаде. Если я напугал вас, приношу глубо-
чайшие извинения. Я этого не хотел. О нет, не более, чем
муравей на вашем запястье или жужжащий жук.
— Понимаю,—сказала Юнона.
— Но я прождал дьявольски долго,— наморщив лоб,
продолжал мужчина.— Видит Небо, дьявольски долго.
— И кого же вы ждали? — спросила Юнона.
— Вот этой минуты,— ответил мужчина.
Юнона приподняла бровь.
— Я ждал, когда вас покинут, когда вы останетесь
в одиночестве. Как сейчас.
— Что вам моя жизнь? — спросила Юнона.
ОДИНОЧЕСТВО [ 175 ] ТИТУСА
— Все и ничего,— ответил лохматый мужчина — Разу-
меется, она принадлежит вам. Как и ваши невзгоды.
Титус ушел. Мордлюк ушел. Не навсегда, быть может,
но надолго. Ваш дом у реки, сколько ни красив он, теперь
населяют тени и отзвуки.
Юнона прижала ладони к груди. Что-то в голосе муж-
чины спорило с этой копной волос, с разбойничьим
обликом. Голос был глубок, хрипловат — и невероятно
нежен.
— Кто вы? — спросила она наконец.— И что вам изве-
стно о Титусе?
— Имя мое значения не имеет. А о Титусе я знаю все-
го ничего. Всего ничего. Но достаточно. Достаточно,
чтобы понять — он оставил город, потому, что его томит
жажда.
— Жажда?
— Вечная жажда очутиться где-то еще. Она, да еще
притяжение дома — или того, что он считает своим на-
следственным домом (как будто тот у него когда-нибудь
был). Я видел его в этой роще, одного. Он колотил по вет-
вям кулаками. Колотил так, точно ему хотелось изверг-
нуть вон свою душу.
Впервые со времени их встречи Посягатель шагнул
вперед, разбив ногою зеленое зеркало росы.
— Вы не можете просто сидеть и дожидаться кого-то
из них. Титуса либо Мордлюка. У вас есть собственная
жизнь, госпожа моя. Я наблюдал за вами задолго до того,
как здесь появился Титус. Наблюдал из теней. Если бы
этот «Мордль» не покорил ваше сердце, я пошел бы
за вами на край света. Но вы любили его. И любили Титу-
са. А я, что ж, вы видите сами, я не дамский угодник —
я бесцеремонен и груб,— однако дайте мне хотя бы при-
зрак намека, и я стану вам другом. И останусь им, пока
двери еще распахиваются,—дверь за дверью, от зари
до заката, и каждый новый ваш день станет новым откры-
тием!.. Если я понадоблюсь вам, вы найдете меня здесь,
в этих кедрах.
Мервин Пик [ 1^6] Горменгаст
Он развернулся и быстро пошел прочь от Юноны
и через несколько мгновений затерялся в чащобе, и лишь
отпечатки ступней, черные пятна в слепящей росе, дока-
зывали теперь, что он и впрямь существует.
Глава шестьдесят шестая
А Юнона вернулась в свой дом, который и вправду обра-
тился в приют отзвуков и теней; мгновений замешатель-
ства и тревоги; мгновений смутного страдания и замира-
ющего смеха — там, где лестница, изгибаясь, скрывалась
из виду,— или почти непереносимого счастья, когда меж-
ду нею и солнцем, пробивавшим косой дождь, вставала
тень Титуса.
И пока Юнона, одним безмолвным вечером, лежала,
раскинувшись, на кровати — ладони сложены под затыл-
ком, мысли печальной кавалькадой следуют одна за дру-
гой,— Мордлюк, теперь отделенный от Юноны сотней
миль, сидел за шатким трехногим столиком в иных лучах
того же жаркого, все и вся облегающего солнца.
Вправо и влево от него уходила захламленная улица.
Улица? Нет, скорее проселочная дорога, ибо, наравне со
всем, что видел вокруг себя Мордлюк, ее достроили толь-
ко наполовину, а после оставили. Заброшенные замыслы
беспорядочно покрывали здешнюю землю. Так и не об-
ретшая завершенности, она не нашла и своего предназна-
чения. Построенная на скорую руку деревня, упустившая
десятки возможностей обратиться в город. У нее никогда
не было прошлого, а значит, и будущего. Но событий
в ней происходило хоть отбавляй. Каждый летящий миг
наполнялся лихорадочной суетой на одном ее конце и
беспробудной спячкой на другом. Вдруг начинали зво-
нить колокола, но им немедля затыкали зевы.
Собаки и дети сидели, утопая задами в глубокой бе-
лой пыли. Сложная сеть траншей, вырытых некогда для
ОДИНОЧЕСТВО [ 177] ТИТУСА
возведения задуманных театров, храмов и рынков, обра-
тилась для здешних детей в поле битвы, обычному дет-
ству и не снившееся.
День был дремотен. День беззвучной сонливости.
Предаваться в подобный денек каким-либо трудам озна-
чало бы нанести оскорбление солнцу.
Кофейные столики уходили дугой к югу и к северу —
самая шаткая линия перспективы, какую только можно
вообразить,— за столиками расположились группки лю-
дей, являвших великое разнообразие лиц, телосложений
и жестикуляции. Впрочем, существовал и объединявший
все группы общий знаменатель. Во всей этой обширной
компании не отыскивалось человека, который не выгля-
дел бы только что вылезшим из постели.
Некоторые были в башмаках, но без рубашек; другие
башмаков не имели, зато красовались в бесконечного
разнообразия шляпах, насаженных на головы под бес-
конечным числом углов. Обветшалые головные уборы,
обтрепанные жилетки и пелерины, ночные рубашки,
стянутые на поясницах кожаными ремнями. Мордлюк,
восседавший за столиком прямо под недостроенным па-
мятником, чувствовал себя в этом обществе как дома.
В пыли чирикали и хлопотали крыльями сотни воро-
бьев, самые смелые запрыгивали на кофейные столики,
где пунцовели под солнцем традиционные кружки без ру-
чек и блюдец.
Мордлюк был за столиком не одинок. Помимо дюжи-
ны воробьев, которых он время от времени ладонью сме-
тал со стола, точно крошки... помимо них, здесь присут-
ствовал еще и разного рода человечий сброд. Это скопле-
ние людей можно было условно подразделить на три
части. Первую составляли те, кто не нашел себе лучшего
занятия, чем глазеть на Мордлюка, ибо никогда еще не
видели они человека, столь расслабленного и равнодуш-
ного к бросаемым на него взглядам; человека, таким ма-
нером развалившегося на стуле, пребывающего в столь
апатичном состоянии окончательного упадка сил.
Мервин Пик [ 1 ^8 ] Горменгаст
При всей виртуозности, с какой упражнялись они
сами в искусстве ничегонеделания, им отродясь не случа-
лось видеть ничего, сравнимого с тем размахом, с коим
предавался оному этот могучий скиталец. Он был, каза-
лось им, олицетворением всего, во что они бессознатель-
но веровали,— вот они и вглядывались в него, как в соб-
ственный прототип.
Вглядывались в огромный румпель носа, в надменную
голову. Однако и понятия не имели, что в ней поселился
призрак. Призрак Юноны. Оттого и взгляд Мордлюка
был устремлен на что-то, лежащее далече отсюда.
Следующим за Мордлюком полюсом притяжения, ку-
павшимся в мягком, горячем свете, была его машина. Все
та же норовистая, вздорная зверюга. Мордлюк, по обык-
новению, привязал ее, ибо машина, в ржавом нутре кото-
рой все еще бурлила вода, имела склонность в мгновения
совершенно непредсказуемые пропрыгивать ярд или око-
ло того — такой у нее был рефлекс. Сегодня Мордлюк
пришвартовал ее к незавершенному, лишь наполовину
достроенному памятнику какому-то почти позабытому
анархисту. У памятника она и стояла, подергиваясь, на
привязи. Подлинным воплощением гневливости.
Третье из средоточий всеобщего внимания находи-
лось в кузове машины — там дремала на солнце обезьянка
Мордлюка. Никто из здешних никогда прежде обезьян не
видел, и они дивились ей — не без испуга,— предаваясь
дичайшим домыслам.
После трагедии, постигшей Мордлюка, зверек этот
стал для него еще более, чем когда-либо, близким товари-
щем, символом, в сущности, всего, что он потерял. И не
только символом — обезьянка поддерживала в горчай-
ших уголках его разума память о страшной бойне, о том,
как выгибались под ударами животных прутья клеток,
как его птицы и звери испускали последние крики.
Кто мог бы подумать, что за этим грозным, словно
вытесанным из камня челом таилась столь странная
смесь мыслей и воспоминаний? Ибо Мордлюк сидел, раз-
ОДИНОЧЕСТВО [179 ] ТИТУСА
валясь, с таким видом, точно в голове его вообще ничего
не происходило. И все-таки там, в церебральной мгле,
сдерживаемой меридианами черепа, блуждала по кедро-
вой роще Юнона; и Титус брел в ночи, отсыпаясь при
свете дня, брел... но куда?.. Обезьянка свернулась во сне,
приоткрыла глаз, почесала за ухом. Безмолвие гудело,
будто жук в сердцевине цветка.
Созерцатели обезьянки, созерцатели автомобиля и те,
кто таращился с малого расстояния на самого Мордлюка,
переключили теперь объединенное внимание свое на
этого праздного пришлеца, ибо он, ухватившись за края
стула и только что не разломав его, внезапно вскочил
на ноги.
Затем неторопливо откинул голову, так что лицо его
обратилось к небу. Однако глаза, словно отрицая свою
подчиненность приютившему их лицу, остались опущен-
ными, отчего линия зрения их скользила, точно коса, по
бледному полю волосков, обращавших скулы Мордлюка
в то, что комар мог бы принять за ячменное поле.
Но вглядывался Мордлюк не в окружающее, лежав-
шее перед ним во всех подробностях, а в воспоминания
об иных днях, не менее живых, не менее реальных.
Он видел, плывя, так сказать, по излучинам отроче-
ства, вереницу отживших образов, дни, когда он еще и не
слышал ничего о Юноне, не говоря уж о сотне иных жен-
щин. Ярчайшие дни, дни полной свободы и запретов,
дни, когда он полеживал, обратив лицо в небеса, на высо-
ких скалах или сидел, развалясь, на полянах и просеках,
перенимая в конце концов их окрас, и надменный румпель
носа его указывал в небо. И пока Мордлюк, окруженный
сворой неопрятных зевак, праздно восседал, ненадежно
раскинувшись на стуле, как мог бы восседать обессилев-
ший друг самого Сатаны, вдруг послышался громкий
старческий голос:
— Раскупайте закат! Раскупайте! Раскупайте его! Ку-
пите... купите... купите... По медяку за сидячее место, гос-
пода. По медяку за вид.
Мервин Пик [ 18о ] Горменгаст
Каркающий голосок вырывался из пересохшего горла
торговца билетами, тщедушного человечка в несусвет-
ных черных одеждах. Голова его выдавалась из драного
воротника примерно так же, как выставляется из-под
панциря голова черепахи, разглаживая складки на шее,
поблескивая глазами, схожими с бусинами или с зерныш-
ками гагата.
Глава шестьдесят седьмая
После каждого придушенного выкрика старик отворачи-
вал личико в сторону, сплевывал, вращал глазами, отки-
дывал костлявую головку и гавкал, словно собака, на
небо.
— Покупайте! Покупайте! Места на закате. Расхваты-
вайте, все до единого. Говорят, он будет коралловым, зе-
леным и серым. Двадцать медных грошей! Только два-
дцать медяшек.
Юля между столиками, он скоро подобрался к Морд-
люку. Тут старикашка остановился, разинул рот, но дол-
гое время не издавал ни звука, до того увлекло его изуче-
ние нового за столиками лица.
Тени ветвей и листьев на столике, подобные серому
кружеву, неуловимо смещались вперед-назад. Тонкий ри-
сунок ветки акации подрагивал, как живой, на костистом
челе Мордлюка.
Наконец старый торговец захлопнул рот и начал все
заново:
— Места на закате, коралловом, зеленом и сером.
Стоячие по два медяка! Сидячие по три! По медяку на де-
ревьях. Закат прямо у вашего дурацкого порога, друзья!
Покупайте! Купите! Купите! Купите!
Пока Мордлюк вглядывался сквозь полуприкрытые
веки в старика, опять наступило молчание, плотное, теп-
лое, со сладким привкусом смерти.
ОДИНОЧЕСТВО [ 181 ] ТИТУСА
Наконец Мордлюк негромко пробормотал:
— О чем он кричит, клянусь погибелью и всеми ее
порождениями... о чем он кричит?
Никто не ответил. Вновь наступило молчание, каза-
лось, напуганное тем, что отыскался человек настолько
невежественный, чтобы не понять старика.
— Коралловый, зеленый и серый,— продолжал Морд-
люк, словно шепчась с самим собой.— Так нынче в небе
объявятся эти краски? И нужно платить, друг мой, за то,
чтобы увидеть закат? Разве он не бесплатен? Господи
боже, неужели даже закат не бесплатен?
— А у нас ничего больше и нет,— ответил чей-то го-
лос,— только закат да заря.
— Заре доверять нельзя,— сообщил другой голос — да
с таким пафосом, точно обладатель голоса имел с атмо-
сферой личные счеты.
Торговец билетами наклонился, вглядываясь в лицо
Мордлюка.
— Бесплатен, говоришь? — произнес он.— Как же мо-
жет закат быть бесплатен? С такими-то красками, точно
у самоцветов на груди королевы. Купите кресло, госпо-
дин Великан, и смотрите себе с удобством — говорят,
можно увидеть даже примесь красновато-коричневого,
а в самом верху — такие завиточки, оранжевые. И все
за медяк! Купите! Купите! Купите! Благодарю вас, сударь,
благодарю! Для вас — кедровые скамьи, господин. Ах черт
подери, будьте здоровы!
— А если ветер переменится? — спросил Мордлюк.—
Что тогда будет с вашей зеленью и кораллами? Я получу
мой медяк обратно? Или дождик пойдет? А? Ливень?
Кто-то плюнул на Мордлюка, но тот не обратил на
это внимания и лишь улыбнулся плеваке, искривив губы
так странно, что у наглеца свело смертельным холодом
спину.
— Сегодня и ветра-то нет,— обнадежил всех третий
голос.— Так, дунуло пару раз. А зелень будет, ну, как стекло.
Мервин Пик [ 182 ] Горменгаст
Может даже, зарезанный тигр проплывет к югу. И может
быть, раны его оросят все небо... хотя это вряд ли...
— Нет! Не сегодня! Не сегодня! Зелень, кораллы, се-
рость!
— Я видел закаты черные, как сажа, сваленная на за-
паде и замешанная на кошачьей крови. Я видел закаты,
подобные скоплению роз, несомых... их прелестные попки
плыли по небу. А однажды я видел сосок королевы... то
было солнце... розовевшее, как...
Глава шестьдесят восьмая
Под вечер того же дня Мордлюк и его обезьянка, выбрав-
шись из толпы зевак, уселись в машину и медленно по-
катили в хвосте процессии оборванцев, которая, изви-
ваясь, скрывалась в бесптичьем лесу. На другом краю
леса лежала обширная, муравчатая терраса, если такое
слово пригодно для описания густо заросшей насыпи,
завершавшейся с западной се стороны отвесным обры-
вом в тысячу футов, под которым плавали в вечерней
дымке вершины крошечных, величиною с ресницу, де-
ревьев.
Мордлюк с обезьянкой доехали до террасы, обстав-
ленной видами, что уходили, как обособленные фрагмен-
ты земного шара, все дальше и дальше, в великую тишь,
где забвение сливалось с расстоянием, оставили машину
и заняли места па одной из кедровых скамей. Скамейки
эти, стоявшие длинной, идущей с севера на юг чередой,
располагались лишь в нескольких футах от пропасти, так
что у зрителей подолговязее ступни свободно свисали
с края страшной стремнины.
Обезьянка, похоже, учуяла некую опасность, потому
что всего через несколько мгновений перескочила со ска-
мьи па колени Мордлюка, откуда и принялась строить
рожи закат}:
ОДИНОЧЕСТВО [ 183 ] ТИТУСА
Но этого никто не заметил. Как не заметил никто и
руки Мордлюка, сильные пальцы которой почесывали
обезьянку под нижней челюстью. Весь интерес, все вни-
мание, какие оборванная публика уделяла чужаку и его
обезьянке, остались в прошлом. На каждое лицо легли
затопившие все вокруг краски. Каждый глаз обратился
в глаз знатока и ценителя. Тишина — такая, точно природа
лишилась дыхания,— пала на собравшихся здесь, и в этой
тиши Мордлюк тряхнул головой, ибо что-то задело его за
живое, что-то внутри него, в чем он не мог разобраться.
Некий зуд... жаркое дуновение... воздушный пузырек
в огромной аорте... и внезапно Мордлюк обнаружил, что
заворожен открывшимся ему зрелищем. Красочный, стя-
нутый вихревыми потоками круг, висевший над терра-
сой, распался, сменившись тысячами облачных существ,
вереницей потекших с запада.
За спинами зрителей, совсем близко к ним, стояли
ряды высоких деревьев, залитых — там, куда не падали
тени людей,— вечерним солнцем. Перед зрителями и под
ними далекая долина укуталась в еще один прохладный
покров. А над головами своими созерцатели заката виде-
ли животных: все, к какому бы виду те ни принадлежа-
ли — будь то огромные киты или львы, тигры или оленя-
та,— со струистыми гривами.
Животные заполонили небо от севера до юга. Твари
земные и воздушные задирали головы, чтобы взреветь...
взвыть... возопить, но голосов у них не было и пасти оста-
вались разинутыми, глотая стремительный воздух.
Вот тогда Мордлюк вскочил на ноги. Лицо его потем-
нело от внезапной боли, понять которую он мог лишь на-
половину.
Он стоял, выпрямившись во весь рост, посреди зача-
рованного безмолвия, все его тело дрожало. Какое-то
время взгляд Мордлюка не отрывался от неба, где живот-
ные прямо на глазах меняли очертания, перетекая из
одного вида в другой, но неизменно сохраняя гривы, тол-
кавшие их вперед.
Мервин Пик [ 18ф ] Горменгаст
В стороне от него, всего в нескольких футах, цеп-
лялся за край обрыва большой, запыленный куст мож-
жевельника. Мордлюк в один шаг приблизился к этому
одиночке, вырвал его из земли и, подняв над головой,
бросил в пустоту воздуха, и куст полетел, в долгом паде-
нии, вниз.
Теперь-то уж каждая голова повернулась к Мордлюку.
Каждая, ближняя или дальняя: поворотились все. Людям,
смотревшим на него, дрожавшего, не дано было понять,
что взгляд Мордлюка, пронзая облачных тварей, устрем-
ляется к другому времени и другому месту: к зверинцу,
полному животных из плоти и крови. Не могли они знать
и того, что костлявый пришелец впервые проникся вели-
кой мукой их смерти. Зверь за зверем, проносившиеся
по воздуху, отзывались в памяти тонкой частностью како-
го-то одного пера, чешуйки, когтя, частностью одной
красоты или силы... каким-то одним воплощением неска-
занной свободы.
Они были его радостью в ставшем безрадостным
мире. Теперь же они, его звери, даже не обратились во
прах, не стали ни пеплом, ни хоть какой-то частичкой
почвы. Наука умертвила их, не оставив и следа. Пятнис-
тая цапля со сломанной ногой — где она теперь? А лему-
риха на шестом месяце беременности, с ее мечтательным
личиком и утыканной иглами челюстью. О истребление!
И ведь за каждым тянулась своя история. Каждого изло-
вили по-своему: и пока облачный ландшафт наполнялся
фигурами животных: с горбами, с плавниками, с рога-
ми,— в мозгу Мордлюка теснились образы смерти, еще
сильнее пробиравшие его дрожью, и он начинал пони-
мать, что настало время вернуться луда, где выплеснулись
наружу великая злоба, преступление, смерть. Ибо там
провели его звери свои жизни или части жизней — в клет-
ках, отторгнутые от сияния дня.
Обезьянка вдруг закричала — тонко, печально, слов-
но издалека,— и хозяин пересадил ее с одного плеча на
другое.
ОДИНОЧЕСТВО [ 185 ] ТИТУСА
Потрясенный огромностью утраты, он какое-то время
отказывался, вопреки любой очевидности, верить в нее,
не желал задумываться над жестокой реальностью про-
исшедшего. А тем временем страшное семя прорастало
в его груди и привкус неописуемого ужаса не сходил
с языка.
Но вот и наступило мгновение, когда Мордлюк, при
всем ужасе случившегося, осознал, что жизнь, какой он
ее знал, переломилась надвое. Он больше не был ни спо-
койным, ни цельным. Когда-то он был повелителем фау-
ны — жившим в доме у шелковицы Мордлюком, человеком,
узнавшим среди своих металлических клеток высшую
свободу. Второй, теперешний Мордлюк, непонятный, но
пугающий, был повелителем пустоты.
Однако в этой пустоте, с тех самых пор — пусть он
того и не знал, настолько смутным оставалось то, что рос-
ло в его мозгу,— совершалось развитие некоей неумоли-
мой сущности: внутренней ситуации, из коей он не имел
ни права, ни желания бежать в отвратительный мир,
мир, через который ему придется теперь проложить воз-
вратный путь к становищу врага.
И внезапно она выломилась наружу, точно гадюка из
яйца... ядовитая тварь, с каждым мигом, в который мерз-
кая сцена обретала четкие очертания, разраставшаяся
в размерах.
Облака унеслись, и в воздухе повисли полотнищами
предсказанные краски. Мордлюк повернулся к небу спи-
ной и уставился на деревья, клонившиеся над травянис-
той террасой. Пока он разглядывал их, ненависть мед-
ленно источалась из него и все обретало ясность. Хаос
его запоздалого гнева сжался и закаменел, обратившись
в карбункул. Не было больше нужды в ярости, в разма-
хивании вырванными с корнем кустами. Если б он мог,
вернул бы можжевеловый куст на этот опасный отвес.
И когда Мордлюк обратил к молчаливому сборищу ни-
щих большое лицо, никакого выражения на нем уж не
осталось.
Мервин Пик [ 186 ] Горменгаст
— Видел ли кто-нибудь из вас Горменгаст? — взревел
он.
Головы ценителей закатов не шелохнулись. Тела их
остались полуповернутыми к Мордлюку. Глаза не отрыва-
лись от самого рослого человека, какого они когда-либо
видели. Ни слова не изошло из длинной, длинной вере-
ницы их горл.
— Забудьте про ваши дурацкие облака,— снова вскри-
чал Мордлюк.— Видели вы юношу... властителя того края?
Проходил ли кто-нибудь из чужих этим путем? — он
встряхнул большой головой.— Или я единственный?
Ни звука, лишь обморочный шелест листвы в лесу
за его спиной. И подавленное молчание, скверное, бес-
смысленное. В нем, в этом молчании, гнев Мордлюка
полыхнул с новой силой. Любимый, уничтоженный нау-
кой зверинец мелькнул пред его глазами. Титус потерян.
Все потеряно, кроме стремления отыскать утраченный
мир Горменгаста. И — указать юному Титусу путь к его
дому. Но для чего? Что хочет он доказать? Только одно —
что юноша не безумен. Безумен? Мордлюк, схватившись
руками за голову, шагнул к лесной опушке, поднял взгляд
и уперся им в тяжелую тушу полоумной машины. Он снял
ее с тормоза, вернул к жизни, и машина залепетала, за-
хлебываясь, как молящий о прощении ребенок. Он раз-
вернул машину мордой к обрыву и колоссальным рывком
бросил вперед. И она понеслась, и обезьянка спрыгнула
с плеча Мордлюка на сиденье водителя и, подскакивая,
точно крошка-наездник, полетела с машиной в пропасть.
Обезьянке конец. Машине конец. Конец всему?
Он не ощущал ничего — одно лишь неверие в то, что
обрывок жизни способен так живо висеть перед ним, по-
добный картине, прибитой к стене темного неба. Он не
чувствовал боли. Только одно — освобождение. Какое
бремя осталось еще на плечах его и в душе? Никакого,
кроме бремени любви и жажды возмездия.
И то, и другое исключало самоубийство, хотя в какой-
то миг череда наблюдателей не отрывала глаз от Мордлю-
ОДИНОЧЕСТВО [ 187 ] ТИТУСА
ка, стоявшего, глядя вниз, всего в дюйме от края всепо-
глощающей бездны. Внезапно, повернувшись спиной и
к обрыву, и к смутной их конгрегации, он шагнул к бес-
птичьему лесу и, уходя все дальше и дальше вспять по пу-
тям своего бегства, запел, сознавая, что по прошествии
времени вернется в край, который покинул,—туда, где
ученые трудятся, точно трутни, во славу науки и для про-
славления смерти.
Если бы Титус увидел его сейчас, увидел кривую улыб-
ку на устах друга и непривычный свет в его глазах,— то
наверняка испугался бы.
Глава шестьдесят девятая
А между тем Титус, чьи странствия в поисках дома и себя
самого провели его через множество климатов, лежал без
чувств в сером доме, прохладном и тихом, доме, храни-
тельная сень которого приняла его, тогда уже бредивше-
го в горячке.
Лицо юноши, живое и ясное при всей его неподвиж-
ности, покоилось на белой подушке, наполовину в ней
утопая. Глаза были закрыты, щеки горели, горячий лоб
покрывала испарина. Вокруг стояла высокая, зеленая,
сумрачная и безмолвная комната. Шторы были опущены,
отчего казалось, будто комната находится где-то в подвод-
ном царстве.
За окнами комнаты простирался огромный парк, на
юго-восточной оконечности коего безумным блеском воды
терзало взор (при всей своей удаленности) озеро. За ним,
почти уж на горизонте, вставала фабрика. Она раздирала
небо, вздымаясь сотнями уступов,— истинный шедевр
архитектуры. Ничего этого Титус не знал, поскольку мир
его ограничивался ныне пределами комнаты.
Не знал он и того, что в изножье его кровати сидит,
чуть воздев брови, дочь ученого.
Мервин Пик [ 188 ] Горменгаст
Да оно было и хорошо, что Титус не мог различить
в горячечной мгле эту девушку. Потому что, увидев, он
не скоро забыл бы ее. Безукоризненная фигура. Неопису-
емо насмешливое лицо. Современная девушка. Олицетво-
рение красоты нового типа. Каждая черта ее была совер-
шенна сама по себе и, однако ж, казалась (на заурядный
взгляд) помещенной не там, где следовало. Огромные,
серые, как грозовое небо, глаза были расставлены уж
слишком широко, и все-таки не настолько, чтобы это
заметить сразу. Скулы были туги и прекрасно очерчены,
а нос, при всей его прямизне, отчего-то прямым не вы-
глядел, а представлялся, напротив, сегодня вздернутым,
завтра орлиным. Что же до губ, они казались дремот-
ными существами, способными менять, как хамелеон,
окраску (если и не по собственной воле, то по первому
капризу их обладательницы). Нынче губы отливали
в тона очень бледной сирени. Когда девушка говорила,
они подавались назад, к маленьким белым зубкам, и слова
спархивали с них подобно безвольным, гонимым ветром
лепесткам. Скругление ее подбородка напоминало ост-
рый конец куриного яйца, а сам он выглядел в профиль
упоительно маленьким и беззащитным. Голова так сидела
на шее, а шея так поднималась от плеч, что это приво-
дило на память акробатический номер, и все причудли-
вое своеобразие черт девушки, по видимости несочетае-
мых, сходясь воедино, создавало лицо совершенно не-
отразимое.
Издалека, снизу, долетели голоса, выкликающие, пе-
рекликающиеся,— дом сегодня был полон гостей.
— Гепара,— звали они,— где ты? Мы едем кататься.
— Вот и ехали бы! — процедила сквозь прелестные
зубки Гепара.
Двумя этажами ниже перегнулся через перила лест-
ницы высокий светловолосый мужчина.
— Поехали, Гепара,— крикнул он вверх.— Твоего
пони мы уже оседлали.
— Так пристрелите его,— пробурчала девушка.
ОДИНОЧЕСТВО [ 18g] ТИТУСА
На миг она отвернулась от Титуса, при этом черты ее,
расположившись в пространстве по-новому, словно всту-
пили в новые отношения... и сотворили новую красоту.
— Оставьте ее,— закричали внизу сразу несколько де-
виц, по опыту знавших, что присутствие рядом Гепары
большой радости им не сулит.— Не хочет она кататься...
сама нам сказала,— голосили они.
Гепара молчала. Она сидела, вытянувшись в струну
и не сводя с юноши глаз.
Глава семидесятая
Несколько дней назад один из слуг, совершая ночной
обход дома, нашел его спящим на полу флигеля. Одежда
на Титусе была мокрая, он дрожал и что-то лепетал
во сне. Изумленный слуга понесся было к хозяину, но по
пути его остановила шедшая в свою спальню Гепара.
Спрошенный, куда это он так летит, слуга рассказал своей
госпоже о незваном госте, и они вместе вернулись во
флигель — все верно, Титус лежал там, свернувшись в клу-
бок и дрожа.
Какое-то время, довольно долгое, она простояла,
вглядываясь в профиль молодого человека. В общем
и целом, лицо выглядело юношеским, даже детским, но
присутствовало в нем и что-то еще, непонятное. То было
лицо много изведавшего человека. Казалось, с лица со-
рвали флер юности и под ним обнаружилось нечто более
резкое, грубое, близкое по сути своей к костяку. Казалось,
по лицу то и дело проходила какая-то тень, эманация все-
го того, что представлял собой юноша. Коротко говоря,
лицо было субстанцией, из которой и состояла жизнь
Титуса. Ощущение это никак не было связано с сумереч-
ными тенями под его скулами или с окружавшими глаза
крохотными иероглифами — lenape лицо незнакомца
и представлялось его жизнью...
Мервин Пик [ 10О ] Горменгаст
И в то же самое время она ощутила еще кое-что.
Мгновенное влечение.
— Никому ничего не рассказывай,— сказала Гепара,—
ты понял? Ничего. Если не хочешь, чтобы тебя прогнали.
— Да, госпожа.
— Сможешь его поднять?
— Думаю, что смогу, госпожа.
— Попробуй.
Слуга не без труда взял Титуса на руки, и все трое пус-
тились в полуночный путь к зеленой комнате, располо-
женной в самом конце восточного крыла. Здесь, в этом
отдаленном углу дома, они уложили его в постель.
— Ну вот и все,— сказала дочь ученого.
Глава семьдесят первая
Вот уж третий день как она ухаживала за Титусом. Каза-
лось бы, юноша просто обязан был хоть раз да открыть
глаза — хотя бы из-за близости ее удивительной красо-
ты,— но нет, глаза оставались закрытыми, а если и откры-
вались, то ничего не видели.
Гепара ходила за ним со сноровкой, почти отталкива-
ющей в женщине, столь неотразимой; казалось, ей это
давалось так же легко, как подрисовка бровей.
По правде сказать, на второй день его бреда Гепару
начала изумлять странная смесь излияний больного — он
бился в постели и выкрикивал снова и снова фразы, пред-
ставлявшиеся едва ли не иностранными от множества
чуждых имен и названий; слова, каких она прежде не слы-
шала, и первым из них было... «Горменгаст».
«Горменгаст». Сердцевина и суть всего остального.
Поначалу Гепара ничего не могла разобрать, но постепен-
но промежутки между лихорадочными повторениями
этого слова стали заполняться названиями мест, имена-
ми, из которых складывалась своего рода картина.
ОДИНОЧЕСТВО [ 191 ] ТИТУСА
Гепара, девушка ироничная, обнаружила, слушая Ти-
туса, что ее затягивает куда-то, в пласт людей и событий,
судорожно корчащийся, выворачивающийся наизнанку,
движущийся по спирали, но остающийся, в собственных
его пределах, последовательным. Ей, ведшей в холодной
утонченности жизнь, полную расписанных, точно по но-
там, удовольствий, открылись теперь стремнины варвар-
ской земли. Мир пленений и побегов. Насилия и страха.
Любви и ненависти. И самое главное, спокойствия, лежа-
щего в основе всего. Спокойствия, которое зиждется на
твердокаменной определенности и вере в незапамятную
традицию.
Здесь, перед нею, потея, мечась в постели, лежала,
так ей казалось, частица великой традиции, устойчивая,
при всех ее внешних метаниях, в не подлежащем со-
мнению знании своей наследственной правоты. Впервые
в жизни Гепары перед нею предстал человек, в жилах ко-
торого текла кровь, куда более голубая, чем ее. И девушка
проводила по губам крохотным язычком.
Титус лежал в сумраке зеленой комнаты, и голоса
дома звенели в коридорах под ним, и оседланные кони
нетерпеливо били копытами в землю.
- Слышишь ли ты меня? О, слышишь ли ты?.. Слы-
шишь ли?...
- Это мой сын?.. Где ты, дитя?...
- Где ты, мама ?...
- Там же, где и всегда...
- У высокого окна, мама, вся окруженная птицами ?
- Где же еще?
- И никто не может сказать мне ?..
- Что сказать?..
- Где в этом мире я...
- Это непросто... непросто...
- Наши задачки никогда вам легко не давались, молодой
человек. Никогда.
Мервин Пик [ 102 1 Горменгаст
- О, укрой те меня сальными складками вашей мантии,
господин Кличбор, сударь.
- Почему вы так поступили, мальчик ? Почему бежали ?
- Почему ты .
- Почему ?.. Почему ?..
- Почему?..
- Слушайте... Слушайте...
- Почему ты повернулась ко мне спиной ?
- Птицы покрывают ей голову, точно листья.
- И коты у ног, точно белый прибой?
- Стирпайк?..
- О нет!
- Баркентин?..
- О нет!
- Мне не вынести этого... Ах, доктор, милый.
- Я тоскую по вам, Титус... О, как я тоскую... клянусь
всяческим отречением, вы превзошли всех и вся...
- Но куда же ты удалился... мой милый ?
- Почему ты так поступил... почему?
- Почему ты?..
- Почему ?.. Почему ?..
- Почему?..
- Твой отец... и сестра, а теперь вот... и ты...
- Фуксия... Фуксия...
- Что это было?
- Я ничего не слышал.
- Ах, доктор Прюн... Я люблю вас, доктор...
- Мне почудились чьи-то шаги.
- А мне почудился плач.
- Привет тебе, Сорванец! Титус замаранный...
- Черт подери, как ты смеешь! Ты с кем разговариваешь ?
- Кто это был, Титус ?
- Ты не поймешь. Он другой.
- Вечерами он пьет вместо вина красное небо. Он лю-
бил ее.
- Юнону?
- Юнону.
ОДИНОЧЕСТВО [ 1Q3 ] ТИТУСА
- Он спас мне жизнь. Он спасал ее много раз.
- Довольно. Отсеки от себя эту женщину карманным
ножом.
- Да сохранит Господь всю доброту твоего железного
сердца.
- Значит, все они умерли... все... рыбы, звери и птицы.
- Ха-ха-ха-ха-ха. В конце-то концов, это были всего толь-
ко твари, сидевшие в клетках. Возьми хоть льва. Ну что
в нем такого? Четыре ноги... два уха... нос, один... и одно
брюхо.
- Но они убили зверей! Зверей Мордлюка! Оперенья, рога
и клювы во всем их смешении. Целый клубок жизни. Львиная
грива, вся в крови, потрескивала, распадаясь.
- Я люблю тебя, мальчик. Где ты ? Или я досаждаю
тебе?
- Он так долго отсутствовал.
- Так долго... Чем занимался ты в этой части мира, по-
чему так промок под дождем ?
- Я заблудился. Я всегда заблуждался; я и Фуксия, мы за-
блуждались всегда. Терялись в нашем огромном доме, где пол-
зают ящерки и плевелы всползают по лестницам вверх и рас-
цветают на их площадках. Кто это ? Почему ты не откры-
ваешь дверь? Почему мнешься? Тебе не хватает смелости,
чтобы открыть ее? Или ты боишься дерева ? Не беспокойся,
я вижу тебя и сквозь дверь, не беспокойся. Тебя зовут Акрлис-
том. Король полицейских. Ненавижу твое лицо. Оно все
из оловянных гвоздей. И ногти у тебя точно гвозди... но со
мною Юнона. Замок уплывает. Стирпайк, мой враг, плывет
под водой с кинжалом в зубах. И все-таки я убил его. Убил,
и теперь он мертв.
- Приходите, мы будем плясать на зубчатых стенах.
Стрельницы побелели от птичьего клея. Он словно фосфор.
Возьмите меня за руки, Мордлюк, Юнона, прекраснейшая
из всех. И мы шагнем в пустоту. Наше падение одиноким
не будет, когда мы полетим, минуя окно за окном, из каж-
дого выставится голова с ухмылкой, как без десяти три.
Вуал и Черная Роза, Конц-Клык и Дёрн... а рядом со мной,
Мервин Пик [ 1Q4 1 Горменгаст
все время, пока мы падали, летело лицо Фуксии; черные воло-
сы ее застилали мне глаза, но ждать я не мог, я еще должен
был найти Ту. Ту. Она жила в древесном дупле. Ульи были
в стенах его, дупло гудело, но никто никогда не ужалил бы
нас. Она перелетала с ветки на ветку, пока не явились школо-
началъники, Кличбор, Цветрез и все прочие; их плоские ша-
почки клонились в тенях. Вырой для них великую яму, спой
им. Сплети из алтея цветочных эльфов. И пусти по теченью
стручки фасоли, словно сизо-зеленые лодочки. Это поможет
им всю зиму испытывать счастье. Счастье? Счастье? Ха-ха-
ха-ха-ха. Сычи уже слетаются к Горменгасту. Ха-ха-ха!
Прожорливые сычи... сычи... сычонки.
Глава семьдесят вторая
Когда Титус впервые увидел ее, то принял за еще один
образ из тех, что заполонили его мозг, но, продолжая
вглядываться, понял — это лицо не из облака.
Гепара не заметила, что глаза Титуса открыты, и он
смог миг-другой наблюдать за нею, вглядываться в ее ле-
дяные черты. Потом она повернулась и, увидев присталь-
ный взгляд Титуса, не предприняла ничего, чтобы смяг-
чить выражение своего лица, хоть и понимала, что ее
застали врасплох. Вместо того Гепара вперилась в Титуса
ответным взглядом и смотрела, пока не наступил, как во
всякой игре в «переглядки», миг, когда она притвори-
лась, будто неспособна и дальше сохранять неподвиж-
ность черт, и лед растаял, и в лице ее проступило выраже-
ние, содержавшее смесь искушенности, эксцентричности
и изящества.
— Ты победил,— сказала она. Голос ее был легок и
вял, как пушинка чертополоха.
— Кто ты? — спросил Титус.
— Это не важно,— ответила она.— До тех пор, пока
мне известно, кто ты... или важно?
ОДИНОЧЕСТВО [ 195 ] ТИТУСА
— И кто же я?
— Лорд Титус из Горменгаста, семьдесят седьмой
граф! — слова ее трепетали, как осенние листья.
Титус закрыл глаза.
— Слава богу,— сказал он.
— За что? — спросила Гепара.
— За это знание. Я уже стал почти сомневаться в су-
ществовании этого проклятого места. Где я? У меня все
тело горит.
— Худшее позади,— сказала Гепара.
— Вот как? И чем оно было, худшее?
— Поисками. Выпей вот это и ляг.
— Какое у тебя лицо,— сказал Титус.— Рай на пределе
терпения. Кто ты? А? Не отвечай, я и так знаю. Ты жен-
щина! Вот ты кто. Так дозволь же мне сосать твои груди,
как маленькие яблоки, дозволь поиграть языком с твои-
ми сосками.
— Ты определенно идешь на поправку,— ответила
дочь ученого.
Глава семьдесят третья
В одно из утр, недолгое время спустя после того, как
Титус полностью оправился от горячки, он поднялся по-
раньше и, дивясь своему веселому настроению, оделся.
Радость чужда была его душе. Когда-то, и не так уж давно,
нелепая или причудливая мысль могла заставить его со-
гнуться от хохота в три погибели; в те дни он смеялся над
всем и ни над чем... при всем том мраке, что окутывал его
ранние дни. Впрочем, теперь, похоже, снова настало вре-
мя, в котором мрака было больше, чем света.
Да, в жизни его наступила пора, когда он стал заме-
чать, что смеется и по-другому, и совсем над другим. Он
больше не подвывал, хохоча. Не взревывал от счастья.
Что-то ушло из него.
Мервин Пик [ 1Цб ] Горменгаст
И все-таки в это утро нечто от былого юного «я» слов-
но вернулось к Титусу, стоило ему выкатиться из постели
и выпрямиться во весь рост. Необъяснимое волнение;
острый укол радости.
Подняв шторы и увидев окрестный пейзаж, он от удо-
вольствия наморщил лицо и потянулся. Хотя, вообще
говоря, радоваться было особенно нечему. Скорей уж на-
оборот. Он запутался. Нажил новых врагов. Попал в не-
простительную зависимость от Гепары, опасной, как глу-
бина черной воды.
И все-таки в это утро Титус был счастлив. Казалось,
ничто не способно задеть его. Казалось, он заговорен,
неуязвим. Он жил будто в другом измерении, в которое
вход всем прочим заказан, и потому мог рискнуть чем
угодно, решиться на все. Если в те дни, когда Титус ле-
жал, оправляясь от горячки, он упивался своим позором
и не испытывал страха... то ныне он пребывал в мире,
полностью вставшем на его сторону.
И Титус, сбежав этим ранним утром по изысканной
лестнице, помчался к конюшне — да так, словно уже си-
дел на пони. Через минуту он оседлал ее, серую кобылку,
и поскакал... поскакал к озеру, на широкой глади которо-
го покоилось отражение фабрики.
Из стройных конических труб ее поднимались, слов-
но курения, столбы зеленого дыма. За трубами лежал
измятым холстом небесный простор. Озеро приближа-
лось с каждым ударом копыт, Титус несся галопом, не
зная, что следом за ним скачет кто-то еще. Кто-то еще
проснулся сегодня с утра пораньше. Кто-то еще побывал
в конюшне, оседлал пони и припустился вскачь. Если бы
Титус обернулся, ему открылось бы редкостное по пре-
лести зрелище. Дочь ученого летела за ним, как лист по
ветру.
Достигнув озерного берега, Титус не стал осаживать
кобылку, и та, заходя все глубже, взбивала воду, отчего
совершенное отражение фабрики заколыхалось — волна
за волной сотрясали его, пока на поверхности озера не
ОДИНОЧЕСТВО [197 ] г и ТУ С А
осталось места, не покрытого зыбью. Ропот, который,
будь он переведен на язык ароматов, следовало бы уподо-
бить запаху смерти: дуновению сладкого распада.
Когда вода дошла серой кобылке до горла, почти
остановив ее, Титус поднял лицо к небу и впервые уловил
в утренней тиши глубокое, отвратительно мягкое урча-
ние фабрики.
Впрочем, никакой загадки в нем не ощущалось, и Ти-
тус скользнул глазами по фасаду, походившему на усеян-
ный бесчисленными иллюминаторами борт колоссально-
го лайнера.
На миг задержав взгляд на одном из них, Титус дрог-
нул от удивления, поскольку в середке крохотного окна
помещалось глядевшее за озеро лицо. Размером оно не
превосходило булавочной головки.
Переведя взгляд на следующее окно, Титус снова уви-
дел малюсенькое личико. Холодок пробежал по спине
юноши, он закрыл глаза, но и это не помогло — мягкий,
тошнотный гомон лишь усилился в его ушах, да еще и да-
лекий, затхлый запах смерти наполнил ноздри. Он снова
открыл глаза. В каждом окне торчало по лицу, каждое
лицо смотрело на него, и самое страшное — все они были
неотличимы.
Но тут вдалеке прозвучал еле слышный отсюда сви-
сток, и тысячи окон мгновенно опустели, покинутые ли-
цами.
Все счастье, какое обещал этот день, развеялось. Что-
то жуткое пришло ему на смену. Титус медленно развер-
нул серого пони и оказался лицом к лицу с Гепарой. То ли
потому, что она предстала перед Титусом сразу за фабри-
кой, отчего обе смешались в его сознании, то ли по другой
какой-то причине,— трудно сказать, но так или иначе,
вид Гепары пробудил в юноше мгновенное отвращение.
Радость утра ушла без остатка. Приключение сгинуло.
Свет зари вокруг показался омерзительным. Титус сидел
на спине пони, между зловещим строением и девушкой,
похоже, считавшей, будто изящество искупает все. Почему
Мервин Пик [ 1ф8 ] Горменгаст
лепесток ее верхней губы изогнут так странно? Неужели
она не чует, насколько нечист воздух? Неужели не слы-
шит гнусной отрыжки?
— Так это ты,— наконец вымолвил он.
— Я,— подтвердила Гепара,— а что?
— Зачем ты скакала за мной?
— Понятия не имею,— ответила она с такой лаконич-
ностью, что Титус против воли своей улыбнулся.
— Мне кажется, я тебя ненавижу,— сказал он,— хоть
и не знаю отчего. И эту вонючую фабрику тоже. Это зда-
ние — его выстроил твой отец?
— Так говорят,— ответила Гепара.— Хотя они много
чего говорят, не правда ли?
— Кто? — спросил Титус.
— Спроси о чем-нибудь другом, милый. И не пытайся
удрать. В конце концов, я ведь люблю тебя, насколько
хватает духу.
— Насколько хватает духу! Совсем неплохо.
— Это и вправду совсем неплохо, если вспомнить всех
дураков, которых я отсылала укладывать чемоданы.
Титус вгляделся в Гепару, испытывая тошноту от само-
уверенности ее тона, но при первом же взгляде на нее
броня юноши пошла трещинами — он увидел девушку та-
кой, какой та была при первой их встрече: бесконечно
желанной. Работа ее ума внушала Титусу отвращение, но,
похоже, это лишь распаляло в нем желание обладать ее
телом.
Сидящая на рослой кобыле, Гепара, казалось, только
и ждала, чтобы он овладел ею. От нее лишь одно и требо-
валось: оставаться неизменной, хранить неподвижность
резко прорисованного на фоне светлого неба профиля —
маленького, нежного, возможно, порочного. Этого Титус
не знал. Он мог лишь строить догадки.
— Что до тебя,— сказала Гепара,— ты ведь не то, что
они, верно? Ты-то умеешь вести себя благопристойно.
В замечании этом присутствовало высокомерие по-
чти нестерпимое, но прежде чем Титус успел ответить
ОДИНОЧЕСТВО [199 ] ТИТУСА
хоть словом, Гепара натянула поводья и затрусила к бе-
регу.
Титус последовал за ней, и когда они выбрались на
сухую землю, Гепара крикнула ему:
— Вперед, Титус Гроан! Я знаю, ты думаешь, что не
любишь меня. Ну так попробуй меня поймать. Догони-ка
меня, проказник!
В глазах ее вспыхнул новый свет, тело подобралось,
напряженное, как последнее слово девственницы. Узкая,
прекрасно скроенная амазонка сидела на ней, точно на
кукле. Жуткая мудрость и жуткое возбуждение чуялись
в тонком теле Гепары. И о! — в таком желанном. Лицо Ге-
пары точно светилось изнутри, настолько чиста и луче-
зарна была ее кожа.
— Догони,— снова крикнула она, но крик этот был
странен... не обращенный ни к кому, далекий, переливис-
тый.
Фабрика была позабыта, Титус, в голове которого
продолжал звучать безразличный голос Гепары, принял
вызов и уже через несколько мгновений весь отдался
страстной погоне.
С трех сторон их обступали далекие горы, вершины
которых несмело поблескивали в свете зари.
У подножия гор стояли большие поместья — особня-
ки, один из которых принадлежал отцу Гепары, ученому,
мерцали в косых лучах. К югу от их дома лежало, поблес-
кивая, большое летное поле, уставленное летательными
аппаратами самых разных мастей. Еще дальше к югу под-
нимался лес, из темных недр которого неслись непре-
станные крики лесных существ.
Все это вставало на горизонте, далеко от набиравшей
скорость Гепары, непостижимой, дразнящей, стремитель-
ной девственницы,— с ее розовато и влажно светившейся
на полуоткрытых губах помадой; с волосами, которые
подскакивали, точно живые, в такт бегу лошади.
Титус, под гром копыт летевший за нею, вдруг пока-
зался себе идиотом. В любой другой день он отмахнулся
Мервин Пик [ 200 ] Горменгаст
бы от этого ощущения, но сегодня все было иначе. Не то
чтобы ему стало вдруг стыдно валять дурака. Занятие
это вполне отвечало его натуре, любая прихоть принима-
лась им либо отвергалась по настроению. Нет. Тут было
что-то другое. Что-то неисцелимо очевидное чуялось
в этой гонке. Что-то пустое. Они неслись на крыльях кли-
ше. Мужчина преследует женщину на заре! Мужчина,
жаждущий удовлетворить свою похоть! И женщина, ска-
чущая как безумная, по самому краю ближайшего будуще-
го. Да еще и богатая женщина! Богатая настолько, на-
сколько могла ее сделать таковой отцовская фабрика.
А он? Наследник целого царства. Но только где оно? Ну,
где же?
Слева от Титуса завиделась рощица, и он поскакал
туда, бросив поводья на шею лошади. И, едва оказавшись
под липами, спрыгнул на землю и упал на колени, улыба-
ясь язвительно, полагая, что избавился от Гепары и от ее
затей. Титус сомкнул веки, но лишь на миг, ибо воздух
наполнился ароматами сразу и сухими, и свежими, и, сно-
ва открыв глаза, юноша увидел стоящую прямо над ним
дочьученого.
Глава семьдесят четвертая
Титус вскочил на ноги.
— О черт! — воскликнул он.— Ты так и будешь выпры-
гивать ниоткуда? Как дурацкая птица Феникс. Наполови-
ну плоть, наполовину пепел. Мне это не нравится. Я устал
от этого. Устал видеть, открывая глаза, странных жен-
щин, которые глядят на меня сверху вниз. Как ты тут ока-
залась? Как узнала? Я думал, что ускользнул от тебя.
Гепара не стала отвечать на его вопросы.
— Ты сказал «женщин»? — прошептала она. Голос ее
шелестел, как сухая листва.
— Сказал,— ответил Титус.— Была Юнона.
ОДИНОЧЕСТВО [201 ] ТИТУСА
— Юнона мне неинтересна,— сказала Гепара.— О ней
я все уже слышала... и слишком часто.
— Слышала?
- Да.
— Как глупо,— скривись, сказал Титус.— Господи боже,
ты, похоже, обшарила мое подсознание. Все его нутро и
прочее. Что станешь ты делать со столь грязной добы-
чей? Как далеко я зашел? Что рассказывал? Поведал ли
о том, как овладел на капустной грядке некой особой?
— Это какой же? — осведомилась дочь ученого.
— Моей великой любовью. Той самой, у которой ост-
рые зубки.
— Вот оно как,— сказала Гепара.— Что-то не припо-
минаю.
— Твое лицо,— сказал Титус,— бесконечно прекрасно.
Но сулит несчастье. Обладать тобою — то же самое, что
повсюду таскать с собой адскую машинку. И не потому,
что тебе нравится быть опасной. О нет! Просто твое
лицо опасно само по себе. Ты тут ничего поделать не мо-
жешь — и оно тоже.
Долгое время Гепара молча смотрела на него. И нако-
нец спросила:
— Скажи, Титус, что стоит между нами? Мне кажется,
ты делаешь все, что можешь, лишь бы принизить нашу
дружбу. Как с тобой трудно. Я могу испытывать счастье,
часами беседуя с тобой, но ведь ты никогда не бываешь
серьезным, никогда. Видит бог, я не болтунья. Но слово
здесь, слово там — уже этого было б немало. А ты, похо-
же, думаешь только о телесной близости со мной или
о том, как бы поудачней сострить.
— Я понимаю, о чем ты,— сказал Титус.— Понимаю
вполне.
— Тогда... почему же?..
— Трудно выразить это в словах. Мне пришлось от-
городиться от тебя, словно барьером. Барьером дура-
чества. Я не могу. Я просто обязан не принимать все это
всерьез — твою страну, страну фабрик, ведь это и есть ты.
Мервин Пик [ 202 ] Горменгаст
Я пробыл здесь достаточно долго, чтобы понять — она не
для меня. И твое удивительное богатство, твоя красота
ничем тут помочь не могут. Они никуда не ведут. Только
держат меня, как танцующего медведя, на конце веревки.
Да... ты редкостное существо. Ты проводишь со мной
время, выставляешь меня напоказ отцу. Но для чего? Для
чего? Чтобы шокировать отца и его знакомых. Ты отвер-
гаешь поклонников, одного за другим, доводя их до ис-
ступления. Ревность и разочарование донимают их, точ-
но вонь. К чему все это?
И Титус, взяв Гепару за руку, потянул ее на землю.
— Поаккуратнее,— сказала Гепара. Брови ее, когда
она легла близ него, приподнялись.
Стрекоза проплыла над ними в тонком трепете про-
зрачных крыл, и снова наступило молчание.
— Убери руку,— сказала Гепара.— Мне это не нравит-
ся. Меня мутит от прикосновений. Ты же понимаешь,
правда?
— Нет, ни черта я не понимаю,— ответил, вскакивая,
Титус.— Ты холодна, как кусок мяса.
— Ты хочешь сказать, что тебя влечет мое тело и
только? Что другой причины, по которой ты хочешь
быть рядом со мной, не существует?
В голос ее проступила новая нота. Сухая и отстранен-
ная, но не лишенная резкости.
— Как это странно,— сказала она,— что мне выпало
полюбить тебя. Тебя. Человека, в котором я не пробуж-
даю ничего, кроме похоти. Загадочное существо, явивше-
еся из мест, которых не сыщешь в атласе. Неужели ты
не понимаешь? Ты моя тайна. А телесная близость лишь
замарает ее. В близости нет ничего загадочного. Важен
твой ум, твои рассказы, Титус, то, чем ты отличаешься
от любого мужчины, какого я знаю. Но ты жесток, Титус,
жесток.
— Чем скорей я уйду отсюда, тем лучше,— выкрикнул
он и, стремительно повернувшись к Гепаре, обнаружил,
что та ближе к нему, чем он думал, поскольку теперь лицо
ОДИНОЧЕСТВО [ 20^ ] ТИТУСА
ее, странное, безумно женственное, пленительное, оказа-
лось прямо перед ним. Руки Титуса взметнулись, обнимая
Гепару, притягивая. Никакого ответа. Титус не мог даже
поцеловать ее, потому что она отвернулась.
— Привет-привет! — воскликнул Титус, отпуская ее.—
Вот и конец всему.
Он уронил руки, и Гепара сразу же начала разглажи-
вать свой наездницкий наряд.
— Я покончил с тобой,— сказал Титус.— С твоим рас-
чудесным лицом и помраченным умом. Возвращайся
к своему скопищу девственниц и забудь обо мне, как я
о тебе забуду.
— Ты животное— вскричалаГепара.— Неблагодарное
животное. Разве я пустое место, что ты так просто броса-
ешь меня? Неужели соитие настолько важно? Да милли-
оны любовников предаются сейчас любви миллионами
способов, но я — я только одна такая на свете,— руки ее
тряслись.— Ты разочаровал меня. Ты дешевка. Дрянь.
Слабак. Да, скорее всего, и помешанный. Ты и твой Гор-
менгаст! Меня тошнит от тебя!
— Меня тоже,— сказал Титус.
— И прекрасно,— откликнулась дочь ученого,— хоро-
шо бы тебя тошнило подольше.
Теперь, когда Гепара поняла, что Титус нисколько не
любит ее, жесткость тона обернулась в ней жесткостью
мыслей. Ей никогда еще никто не перечил. Не было меж-
ду ее задыхающимися от страсти поклонниками ни одно-
го, посмевшего разговаривать с нею так, как Титус. Те-то
готовы были ждать сотни лет, пока губы Гепары не сло-
жатся в улыбку, пока она не возведет бровь. Теперь девуш-
ка вглядывалась в Титуса, словно впервые, и сознавала,
что ненавидит его. В каком-то не слишком понятном
смысле он унизил ее — даром, что это она, Гепара, отверг-
ла его заигрывания. Резкость, прокравшаяся в ее речи
и разум, разбавлялась прирожденным коварством. Она
отдалась Титусу во всем, кроме разве что реального акта
любви, а Титус пренебрег ею, оттолкнул.
Мервин Пик [ 2С>4 ] Горменгаст
Какая ей разница, властитель он Горменгаста или не
властитель? Здрав или поврежден рассудком? Гепара зна-
ла только одно — у нее отняли нечто чудесное и теперь
ее не успокоит ничто, кроме всей полноты отмщения.
Глава семьдесят пятая
Страшная смерть Вуала породила в Подречье бесконеч-
ные домыслы и недоумение, просуществовавшие не день
или два, но многие месяцы. Кем был тот чудесным обра-
зом спасшийся юноша? И кем — спасший его поджарый
чужак? (Кое-кто уверял, что в последние десять лет по
временам сталкивался с Мордлюком, но даже для них
он оставался скорее призраком, чем живым человеком,
а россказни о нем — не более чем легендами.)
Были и такие, кто помнил Мордлюка спасавшимся
бегством, кто видел, как сочащиеся влагой ворота распа-
хивались перед ним с великим вздохом, и не снившимся
ни одному меланхолику.
Давным-давно, здесь, в этом гигантском приюте, он
распевал, покрывая голосом колокола, или сидел, точно
монарх, погруженный в раздумья, иногда — весь опутан-
ный плетьми ежевики или облепленный грязью — это уж
зависело от путей, которыми он сюда прокрался. И был
еще незабываемый день, когда Мордлюка видели безуп-
речно одетым с головы и до пят, шагающим по бесконеч-
ному на вид коридору — в цилиндре и с тростью (которую
он крутил, точно жонглер), с написанным на лице неска-
занным высокомерием.
Впрочем, большей частью Мордлюка помнили по
скандальному небрежению, с которым он относился
к своей одежде.
И все-таки Мордлюк никогда не жил здесь, меж оби-
тателей Подречья. Подречье оставалось для него прибе-
жищем и больше ничем, а потому и сам он оставался для
ОДИНОЧЕСТВО [ 205 ] ТИТУСА
всех загадкой не меньшей, чем для всезнаек, живших по
берегам реки в огромных домах.
Но куда же подевались те двое — жилистый, самоуве-
ренный Мордлюк и спасенный им молодой человек?
Откуда им было знать — этим самим себя заключившим
в тюрьму бунтарям, беглецам и ворам? И все-таки у них
только и было разговоров, что о побеге той парочки да
о том, куда она могла бы направиться. Разговоры эти сво-
дились к одним лишь догадкам и не завершались ничем,
но однако же обратились едва ли не в повод для дальней-
шего существования. Для всех, кроме троих. Причем тро-
их, про которых никто бы такого и не подумал. Казалось,
ужас кошмарного происшествия пробудил их от спячки —
каждого на особый манер. Случившееся потрясло их, но
потрясение было недолгим. Теперь они хотели лишь
одного — бежать отсюда, ценою любого риска, бежать из
забитой людьми пустоты этих мест.
Внешне непредприимчивых, их тем не менее разди-
рало желание покинуть эту перенаселенную мертвецкую;
внешне бездеятельные, они тем не менее готовы были
решиться на бегство. Благо вся троица числилась у поли-
ции в розыске.
Рактелок с его бледным, словно побитым лицом и
общим выражением мученичества. Интересующийся толь-
ко собой, и если не пораженный манией величия, то
очень к ней близкий. А как же то обстоятельство, что он
прикован к постели? И как поступить с «остатком» не-
отличимых томов, столько лет подпиравших его подушку
и окружавших кровать?
Кровать, благодаренье Швырку и еще одному-двум
друзьям, ныне сменило кресло на колесиках. Со спинки
кресла свисал здоровенный мешок. Мешок наполняли
книги, придавая ему немалый вес. Несчастный Швырок,
чья обязанность состояла в том, чтобы толкать кресло,
книги, Рактелка и что там еще, перекатывая их с места
на место, мало находил удовольствия в этом занятии.
Швырок не только держался самого невысокого мнения
Мервин Пик [ 206 ] Горменгаст
о Литературе вообще — еще даже большую неприязнь
внушали ему вот эти самые книги и в особенности то, что
каждая повторяла другую и каждая требовала от его серд-
ца лишних усилий.
Но хоть книги были и толстые, увесистые,— хорошо
еще, что большую их часть Рактелок выкинул,— и хоть
они повторялись дюжины раз, ни о бунте, ни о каких-то
своих правах Швырок даже не помышлял. Он знал, что
без Рактелка пропал бы.
Сам же Рактелок настолько был погружен в поверхно-
стные размышления, что даже вероятие каких-то там
страданий Швырка ни разу не пришло ему в голову.
Разумеется, время от времени он слышал что-то вро-
де стенаний, однако те интересовали его ничуть не боль-
ше, чем, скажем, скрип трущихся одна о другую древес-
ных ветвей.
Глава семьдесят шестая
Безлунной, беззвездной ночью выбрались они из Подре-
чья и повлеклись на северо-северо-восток. И уже через
месяц миновали границу страны.
Встреча с Треск-Курантом произошла, как то и было
задумано, под лысой горой. При всем присущем этому
господину идиотизме, только у него одного имелись хоть
какие-то деньги. Не много, как они вскоре выяснили,
но достаточно, чтобы все трое смогли протянуть месяц-
другой. Деньги эти немедля перекочевали в карман Рак-
телка, где, как он сказал, им будет спокойнее. Когда дело
шло о деньгах, всю его неопределенность точно ветром
сдувало.
Треск-Курант не возражал. Подумаешь. Когда-то он
был богат. Теперь беден. Какая разница? Смех его остался
таким же визгливым, таким же пронзительным, каким был
всегда. Ухмылка — такой же бессмысленной. Реакции —
ОДИНОЧЕСТВО [207] ТИТУСА
такими же быстрыми. В сравнении с двумя его компаньо-
нами, Треск-Курант выглядел сверхъестественно живым —
мартышка мартышкой.
— Ну вот мы и здесь,— вскрикивал он.— В самой се-
редке чего-то. Чего именно, сказать не возьмусь, но чего-
то — наверняка. Ха-ха-ха,— и смех его задребезжал, ссыпа-
ясь со склона горы осколками битой посуды.
— Господин Рактелок, сударь,— промолвил Швырок.
— Да? — приподняв бровь, откликнулся Рактелок.—
Что вам угодно на сей раз? Опять отдохнуть, я полагаю.
— Мы прошли сегодня немалое расстояние, и все по
вязкому грунту,— ответил Швырок.— Я устал. Нет, правда.
Это напоминает мне те...
— Годы в соляных копях,— перебил его Рактелок.—
Слышали-слышали. Все про них знаем. Кстати, не могли
бы вы проявлять несколько большую осторожность в об-
ращении с моими томами? А то вы обходитесь с этим
мешком так, будто он картошкой набит.
— Если позволите мне вставить словечко,—завере-
щал Треск-Курант,— я бы выразил это так...
— Развяжите мешок,— сказал Рактелок,— и достаньте
книги. Все до единой. Сотрите с них сухой тряпочкой
пыль. А после пересчитайте.
— Знаете, когда я работал в копях, у меня было время
подумать... — произнес, механически исполняя приказ
Рактелка, Швырок.
— Ого! Так вы тогда думали? О чем же? О женщинах?
О женщинах! Ха-ха-ха. О женщинах. Ха-ха-ха-ха.
— О нет. Вовсе нет. О женщинах я ничего не знаю,—
сказал Швырок.
— Вы слышали, Рактелок? Какое поразительное за-
явление. Это все равно что сказать: «Я ничего не знаю
о луне».
— Ну а вы-то сами что о ней знаете? — осведомился
Рактелок.
— Я знаю о ней столько же, дорогой друг, сколько
знаю о вас. Луна суха. И вы тоже. Но какое все это имеет
Мервин Пик [ 208 ] Горменгаст
значение? Мы живы. Мы на воле. К черту луну. Она, кста-
ти сказать, трусиха. Только по ночам и показывается!
Ха-ха-ха-ха!
— Луне в моей книге отведено немалое место,— сооб-
щил Рактелок.— Не вполне только помню, где именно...
но отведено, и немалое. Я говорю там или, вернее, про-
странно рассуждаю, понимаете? О переменах, постигших
Луну. С тех пор как Молюск облетел ее всю кругом, Луна
совершенно переменилась. Лишилась загадочности. Вы
слушаете, Швырок?
— И да, и нет,— ответил Швырок.— Вообще-то, я ду-
маю о следующей нашей стоянке. В копях все было ина-
че. Там отсутствовало...
— Забудьте о копях,— сказал Рактелок.— И уберите
с моего сочинения этот ваш грубый локоть. Ах, друзья
мои, друзья мои, разве то, что мы бежали из этого пагуб-
ного места, совсем ничего уж не значит? И то, что мы,
как и было задумано, воссоединились? Что вкушаем по-
кой здесь, на подветренном склоне лысой горы?
— И даже здесь каждый из нас невольно вспоминает
ту мерзкую схватку. И просто с души воротит,— сказал
Швырок.
— О господи! Да уж, та еще была драка. Кости, мыш-
цы, сухожилия, внутренние органы и прочее подобное,
так и летели во все стороны, но какое значение все это
имеет теперь? Вечер ясен, вон, даже две звезды показа-
лись. Впереди у нас жизнь... или что-то схожее с нею. Ха!
Ха! Ха!
— Да, да, да. Это я все понимаю, Треск-Курант, и все-
таки поневоле гадаю...
— Гадаете?
— Да, о том юноше. Никак он не идет у меня из голо-
вы,— сказал Швырок.
— Я-то его почти и не разглядел. Слишком низко рас-
положился. Но по тому, что я видел, а также исходя из
моего жизненного опыта, я сказал бы, что он получил
хорошее воспитание.
ОДИНОЧЕСТВО [ 209 ] ТИТУСА
— Хорошее воспитание! Ха-ха-ха-ха-ха! Как интересно!
— Интересно! Дурак! Вы думаете, я провел в Подре-
чье всю жизнь? Я когда-то был камердинером!
Швырок распрямился во весь рост.
— Роса поднимается,— сказал он.— Надо разжечь кос-
тер. Что до того молодого человека, я многое дал бы, чтобы
снова увидеть его.
— Безусловно,— сказал Рактелок.— Посмотреть на него
стоит. И все-таки, почему мы должны желать?..
— Увидеть его? — воскликнул Треск-Курант.— Почему
мы должны? Ого! Юноша и его друг-крокодил. Ого! Ка-
кая пища для домыслов!
— Предоставьте это мне,— сказал Рактелок.— У меня
голова точно компас, и нюх как у ищейки. Ваше дело, лю-
безный Швырок, обустраивать наши стоянки и ухажи-
вать за моими томами... ваше, Треск-Курант, добывать
нам фураж и сворачивать курицам шеи. Ах. дорогой мой,
как ловко и быстро вы движетесь, когда луна злорадно
восходит над селами, серебря и исчерняя дворы. Как лов-
ко и быстро подбираетесь к живому инвентарю. Если
мы когда-нибудь встретимся с юношей, то отметим это
вином и индейкой.
— Я не пью,— сказал Швырок.
— Тише!
— Что такое?
— Вы слышали смех?
— Чш... чш...
Глава семьдесят седьмая
И вправду — раздался какой-то звук, и вся троица одно-
временно повернула головы к западному склону горы.
Пожиратели кишок крадучись заскользили сквозь су-
мерки, движимые лишь утробами, падкие до мертвечины.
Мервин Пик [21О] Горменгаст
Шакалы и лисы. Что они там откапывают? Шкрябанье
их ороговелых и серых когтей все длится и длится.
Глаза становятся точно студень. Уши — как дергающиеся
карточные пики. Эге-гей! Любители падали! Луна уже
блюет.
Швырок, Треск-Курант и Рактелок, трепеща, припа-
ли к земле (ибо сразу понять, что происходит, они не мог-
ли, столь отталкивающе неизменным был этот шум), но
тут звук совсем иного рода заставил их снова поворотить
лица, на сей раз к небу.
Из слепой пустоты, бессолнечной и жуткой, появи-
лась, подобно цветным комарам в ночи, эскадрилья ли-
монно-зеленых игл, устремлявшихся, сбавляя скорость,
к земле.
Шакалы задрали кверху мерзкие морды. Швырок,
Треск-Курант и Рактелок задрали свои.
Ни испугаться, ни что-либо понять они не успели.
Летучие иглы исчезли так же мгновенно, как появились.
Но при всей быстроте их полета, в нем присутствовала
не одна только скорость ради скорости. Похоже, они кого-
то искали.
На другой стороне лысой горы шакалы и лисы верну-
лись к своей дохлятине и потому не успели заметить лю-
дей в шлемах, вознесшихся, подобно высоким изваяни-
ям, к небу, одинаковых в каждой подробности.
Их облачало подобье доспехов, нисколько, впрочем,
не стеснявших движений. Когда один шагнул вперед, дру-
гой в тот же миг шагнул тоже. Когда один заслонил от
луны огромные, впалые глаза, второй последовал его
примеру.
Уж не они ли направляли те беззвучные эфирные
стрелы? Нет, не похоже — головы обоих немного клони-
лись к земле.
Вокруг столбовидных шей висели на металлических
нитях маленькие коробочки. Что это? Быть может, они
получали послания из какого-то далекого штаба? Нет,
ОДИНОЧЕСТВО [ 211 ] ТИТУСА
нет! Разумеется, нет. Они не из тех, кто выполняет при-
казы. Само их безмолвие представлялось враждебным
и гордым.
Один только раз обратили они глаза к трем бродягам,
и в этом сдвоенном взгляде читалось такое презрение,
что Рактелок и его дрожащие товарищи почувствовали,
как тела их овеяло стужей. Впрочем, двое в шлемах иска-
ли не их.
Послышался рык, это зубы одного из шакалов сомкну-
лись в самом нутре мертвой твари, и рослая пара, заслы-
шав рычание, развернулась налево кругом и странным,
скользящим шагом, устрашающим пуще любой торже-
ственной поступи, тронулась прочь.
Они ушли, и шакалы последовали их примеру, по-
скольку на костях несчастной падали ничего уже не оста-
лось. Только несчетные мухи балдахином висели над
ее остовом, образуя как бы покров, как бы траурный
саван.
Трое из Подречья наконец вскарабкалась на вершину
холма и увидели в свете неясном раскинувшийся во все
стороны лунный, бесконечно враждебный ландшафт.
Впрочем, им было не до красот.
— Сегодня мы спать не будем,— сказал Рактелок.—
Мне это место совсем не нравится. У меня даже бедра
мокры, как палтусы.
Двое других согласились с ним в том, что ночевать
здесь не стоит, хоть Швырку и пришлось потом, как
обычно, толкать вверх и вниз по косогорам ужасной
местности кресло, нагруженное не только Рактелком, но
и его «остатками» в шестьдесят один том.
Треск-Курант (который и без луны, обесцветившей
лицо его, был бел как простыня) шел несколько позади
двух других и с напускным бесстрашием насвистывал что-
то, визгливо и немелодично.
Мервин Пик [ 212 ] Горменгаст
Глава семьдесят восьмая
Так и шли они гуськом по белой земле, не встречая даже
следов живых существ. Рактелок сидел в катившемся на
колесах кресле с высокой спинкой; мешок одинаковых
книг лежал у него на коленях. Швырок, слуга его, усердно
проталкивал хозяина вперед по узким теснинам, вдоль
холодных кряжей, по глинистым пустошам. Что касается
Треск-Куранта, тот давно уже не насвистывал, сберегая
дыхание для неблагодарного труда — он волок на себе
плитку для готовки, кой-какое лагерное снаряжение и
украденную индейку. Ковыляя в хвосте тройственной
процессии, ничего, кроме холодной ночи, в ближайшем
будущем не предвкушая, Треск-Курант — такова уж была
его природа — никак не мог избавиться ни от расползав-
шейся по нижней части лица его, способной хоть кого
вывести из себя улыбки, ни от безумного блеска в глазах.
«Жизнь хороша,— казалось, твердили они... — Ну просто
сил нет, до чего хороша».
Не займи он места в арьергарде, слабоумная физио-
номия Треск-Куранта наверняка взбесила бы обоих его
спутников. Но Треск-Курант тащился за ними, оставаясь
незримым.
Глава семьдесят девятая
Она неподвижно сидела у несравненной красоты зерка-
ла, вглядываясь не в себя, но сквозь, поскольку задумчи-
вость ее была глубока и исполнена горечи, а глаза лиши-
лись способности видеть. Если б она сознавала, что отра-
жается в зеркале, и сняла с глаз завесу, запеленавшую их,
точно бельмами, то увидела бы, первым делом, неесте-
ственную оцепенелость своего тела и распустила бы
мышцы не только спины, но и лица.
ОДИНОЧЕСТВО [ 213 ] ТИТУСА
Ибо при всей его красоте, в нем присутствовало не-
что макабрическое, то, что она, несомненно, постара-
лась бы скрыть, если б смогла понять, что оно пропиты-
вает все ее черты. Но она этого не сознавала и потому си-
дела выпрямившись, глядя незрячими глазами, и пустые
их отражения глядели в ответ.
Безмолвие было пугающим,— еще и потому, что оно,
подобно некоему веществу, уплотнялось и словно топило
в себе единственный отзвук реальности: шелест сухого
листа, время от времени бившего в стекло далекого окна.
Да и самой обстановки гардеробной Тепары было до-
вольно, чтобы оледенить кровь,— такой аскетической
и безлюбой она была. И все-таки комнату эту, хоть при
виде ее пробегал по спине холодок, никак нельзя было
назвать безобразной. Напротив, она отличалась благо-
видностью пропорций и роскошной экономностью.
Мервин Пик [214] Горменгаст
Начать с того, что пол из конца комнаты и в дальний
ее конец являл собой тундру из светлых верблюжьих
шкур, белесых, как тонкий речной песок, и мягких, как
шерсть.
Гобелены свисали со стен, испуская мрачноватое,
креветочного тона мерцание... система скрытых светиль-
ников рождала иллюзию, будто приглушенный свет не
столько падает на гобелены, сколько исходит от них. Го-
белены поблескивали, словно сжигая собственные жизни.
Глава восьмидесятая
Не так уж и много лет назад она однажды воскликнула:
«О, как я ненавижу вас всех!» Умудренные старцы пока-
чивали головами. «Что бы это такое значило? — говорили
они.— Разве нет у нее всего, что можно купить за деньги?
Разве она не дочь ученого?»
Но Гепара не знала покоя. Что за дело ей до того?
Что — до этого? Никакого. А примет ли она Гризиортс-
пийские гобелены? Еще бы.
Их купили для Гепары, лишив тем самым небольшую
страну единственного ее достояния.
И вот они висят в огромной комнате, специально для
них и выстроенной, прекрасные, как никогда, горящие
грязноватым золотом и краснотой, и никто их не видит,
поскольку Гепара забыла о них, бывших когда-то ее радо-
стью.
Гобелены умерли для нее, точно как и она для них.
Единороги преклоняли колена, оставаясь невидимыми.
Пылавшие под лучами солнца утесы ничего ровно не зна-
чили. Опасные расщелины больше опасными не были.
Покрытый верблюжьим волосом пол; укрытые гобе-
ленами стены; туалетный столик; зеркало. Столик был
вырезан из цельной глыбы гранита. На поверхности
ОДИНОЧЕСТВО [215] ТИТУСА
глыбы лежали, как и всегда, туалетные принадлежности
девушки.
Черная гранитная столешница была безупречно глад-
кой, но волновала ладонь неровностями; она, казалось,
то вспучивалась, то покрывалась вмятинками, и отраже-
ния разного рода орудий были остры в ней, как сами ору-
дия, и неизменно изгибисты. При всем обилии туалет-
ных приборов, разноцветные эти предметы занимали
лишь малую часть столешницы. Справа и слева от них
растекался адамантовый, роскошно волнистый гранит.
Впрочем, Гепара, сидевшая выпрямившись за столи-
ком в кресле верблюжьей шерсти, была нынче не в том
настроении, чтобы водить по граниту ладонями в безмолв-
ном, чувственном упоении. Что-то случилось с ней. Что-то
такое, чего никогда еще не случалось. Впервые за всю
свою жизнь она ощутила себя ненужной. Титус Гроан по-
казал, что способен обойтись без нее.
В глуби ее маленького, тонкого, по-военному прямого
тела клубились, переплетаясь, змеи. За пустотой безжиз-
ненных, по видимости, глаз таился целый мир остервене-
лых кошмаров, ибо Гепара сообразила вдруг, что ненави-
дит Титуса. Ненавидит его независимость. Ненавидит то,
что присутствует в нем и отсутствует в ней. Она подняла
остекленевшие глаза к небу за зеркалом. Там плыли ма-
ленькие облачка, и глаза ее наконец прояснились, и веки
укрыли их.
Мысли Гепары начали осыпаться, точно чешуйки,
и в конце концов в голове ее воцарилась полная пустота,
ибо темные помыслы девушки обладали ужасной силой
и сохранить их навсегда означало бы поддаться безумию.
За зеркалом возвышалась, пронзая небо, гордость
отца. Новейшая из его фабрик. Над одной из труб спира-
лью возносился дымок.
Сколь ни застыла Гепара в своей муке, все средства,
коими располагала она, были приведены в боевой поря-
док. Целое войско причудливых приспособлений, разно-
цветные, будто радуга, сверкающие, точно воск или
Мервин Пик [216] Горменгаст
сталь, орудия красоты, резные алебастровые сосуды
с притираниями, тени для век, нард.
Благоухание ониксовых и порфировых чашечек...
оливковое, миндальное, кунжутное масла. Ароматические
пудры, только для нее одной истолченные; роза, миндаль,
айва. Губная помада, пряности, камеди. Карандаши для
бровей и цветные — для век; тушь для ресниц, кисточки
для пудры. Щипчики для бровей, пинцеты для завивки
ресниц. Бумажные салфетки, салфетки креповые и не-
сколько маленьких губок. У всего имелось перед беспо-
добным зеркалом собственное место.
Заслышалось какое-то бормотание. Поначалу едва
различимое, оно не позволяло понять ни слова, ни даже
узнать голос. Если бы в гардеробной Гепара была не одна,
никто бы и не подумал, что подобные звуки могут сры-
ваться со столь хорошеньких уст. Но они становились все
громче, громче, и наконец Гепара ударила по граниту сто-
ла кулачками и закричала: «Скотина, скотина, скотина!
Убирайся назад в свое грязное логово! Убирайся в свой
Горменгаст!» — и, вскочив, промахнула рукой по граниту.
И все, что было на нем так красиво расставлено, полетело,
кружась, по воздуху, и разбилось, и растеклось, потрачен-
ное напрасно, по белым верблюжьим шкурам и тусклой
красноте гобеленов.
Глава восемьдесят первая
Из горечи, ставшей такой же частью ее существа, как
аллергия, поднималось на поверхность сознания такое,
что можно было бы уподобить морскому чудовищу, кото-
рое всплывает из океанских глубин, чешуйчатое, омерзи-
тельное. Поначалу Гепара не замечала, не ощущала его
нарождения, но с ходом дней неясные помыслы приобре-
тали все более резкие очертания. А после их сменяло не-
что еще более резкое, пока Гепара не уяснила, что жаждет
ОДИНОЧЕСТВО [217] ТИТУСА
понять не только как нанести удар, но и когда его нанес-
ти. И наконец, через две недели после ссоры с Титусом
она обнаружила, что деятельно обдумывает уничтожение
юноши, что именно к этой цели устремлено все ее суще-
ство.
Сметя на пол свои прикрасы, она смела и то, что
туманило ее разум и страсть. И этот порыв не только на-
полнил Гепару злобой еще пущей, но и сообщил льдистую
ясность мыслям, так что при следующем свидании с Титу-
сом она казалась истинным воплощением уравновешен-
ности.
Глава восемьдесят вторая
— Так это и есть тот самый юноша? — спросил отец Гепа-
ры, хиленький человечек.
— Да, отец, тот самый.
Голос отца был немыслимо пуст. Когда он входил
в комнат}; всем казалось, будто из нее кто-то вышел. Он
был человеком настолько неописуемым, что даже нелов-
ко сказать. Лишь о черепной коробке его и можно было
сообщить нечто определенное: нарост цвета топленого
жира.
Взявшись описывать черты его поочередно, мы бы
ничего ровным счетом не достигли,— трудно было даже
поверить, что в жилах Гепары текла та же самая кровь.
Но что-то все-таки было — какая-то эманация, связующая
дочь и отца. Подобие ауры, принадлежащей им и только
им, хоть лица обоих никакого отношения к таковой не
имели. Ибо отец Гепары был ничем: существом, состоя-
щим исключительно из интеллекта, не сознававшим, по-
человечески говоря, что при всей своей гениальности
он остается разновидностью пустоты. Думал же он лишь
об одном — о своей фабрике.
Гепара, проследив взгляд отца, увидела Титуса.
Мервин Пик [218] Горменгаст
— Притормози,— резко, точно чайка, вскричала она.
Отец тронул кнопку, и машина немедля останови-
лась, вздохнув.
На дальнем конце укрытого ветвями деревьев просел-
ка, стоял, разговаривая, по всему судя, с собой, Титус,—
впрочем, когда Гепара с отцом совсем уж решили, что он
спятил, вблизи него обнаружилась в далеком переплете-
нии веток троица нищих.
Приближавшейся машины все четверо, похоже, не
увидели и не услышали.
Неяркий осенний свет пестрил длинную дорогу, об-
ращая ее в ковер.
— Мы следовали за вами! — говорил Треск-Курант.—
Ха-ха-ха! Следовали, можно сказать, по пятам, с перемен-
ным успехом.
— Следовали? Чего ради? Я вас даже не знаю,— уди-
вился Титус.
— Вы разве не помните, молодой человек? — сказал
Рактелок.— В Подречье? Когда Мордлюк спас вас?
— Да, да,— ответил Титус,— но я не помню вас. Там
были тысячи... к тому же... вы встречали его?
— Мордлюка?
— Мордлюка.
— Нет,— сказал Швырок.
Помолчали.
— Мой дорогой юноша... — начал Треск-Курант.
— Да? — отозвался Титус.
— До чего ж вы изящны. Точь-в-точь как я когда-то.
При нашей последней встрече вы были нищим. Как мы
теперь, совершенно. Ха-ха-ха! Обтрепанным пустобро-
дом. А нынче — нет, вы только гляньте. Ба-ба-ба!
— Заткнитесь,— сказал Титус.
Он оглядел их снова. Троица неудачников. И таких
напыщенных, какими лишь неудачники и бывают.
— Что вам от меня нужно? — спросил Титус.— У меня
нет ничего, что я мог бы дать вам.
ОДИНОЧЕСТВО [219] ТИТУСА
— У вас есть все,— сказал Рактелок.— Потому мы и
следовали за вами. Вы не такой, как иные прочие, мой
господин.
— Кто это сказал? — прошептал Титус.— Откуда вы
знаете?
— Ну, это все знают! — воскликнул Треск-Курант, и до
того уж громко, что его услышали даже Гепара с отцом,
следившие за каждым движением всех четверых.
— Мы держали уши востро, смотрели в оба, и не упус-
кали того, что ниспосылал нам Господь.
— В конце концов, за вами же приглядывали. Вы не
какая-нибудь никому не ведомая личность.
— Неведомая! — вскричал Треск-Курант.— Ха-ха-ха!
Вот это здорово!
— Что у вас в мешке? — спросил, отворачиваясь, Титус.
— Труд всей моей жизни,— ответил Рактелок.— Кни-
ги, десятки книг, впрочем, все они одинаковы.— Он
гордо вскинул голову и поводил ею туда-сюда.— Это мои
«остатки». Средоточие моего существа. Прошу вас, возьми-
те одну, мой господин. Возьмите ее с собой в Горменгаст.
Сейчас я достану.
И Рактелок, оттолкнув от кресла Швырка, рывком
распахнул мешок, окунул в нутро его руку и извлек на свет
книгу. И сделал шаг к Титусу, протягивая таинственный
том.
— Про что там? — спросил Титус.
— Про все,— ответил Раткелок.— Про все, что мне
известно о жизни и смерти.
— Я не большой любитель чтения,— сказал Титус.
— Спешить некуда,— отозвался Рактелок.— Почитае-
те на досуге.
— Большое спасибо,— сказал Титус. Он перелистнул
наугад несколько страниц.— Так здесь и стихи есть, верно?
— Перемежающиеся,— сказал Рактелок.— Это очень
верное слово. Перемежающиеся стихотворения. Прочи-
тать вам одно... мой господин?
Мервин Пик [ 220 ] Горменгаст
- Ну...
— Так, минутку, минутку... мм... мм... Мысль... просто
такая мимолетная мысль. Где это? Вы готовы... сударь?
— А оно очень длинное? — спросил Титус.
— Оно очень короткое,— ответил, зажмуриваясь,
Рактелок.— Значит, так...
Как птице реять в небесах, не будь она о двух крылах?
Как лось, велик и волосат, ступал бы, кущей патриарх,
Лиши его копыт? Как рыбы в влажной глубине,
Как достигали бы оне русалок, стонущих на дне,
Когда бы не хвосты? И как банан в глуши лесов
Возрос бы без земных корнёв, основы всех основ?
Рактелок открыл глаза.
— Вы поняли, о чем речь? — осведомился он.
— Как тебя звать? — спросил Титус.
— Рактелок.
— А твоих друзей?
— Треск-Курант и Швырок.
— Вы убежали из Подречья?
— Так точно.
— И долгое время искали меня?
— Именно так.
— Для чего?
— Мы необходимы вам. Понимаете... мы верим, что
вы тот, кем себя называете.
— И кем же я себя называю?
Все трое одновременно шагнули вперед и, подняв по-
тертые физиономии к листве вверху, в один голос отра-
портовали...
— Вы — Титус, семьдесят седьмой граф Гроанский,
властитель Горменгаста. Хотите верьте, хотите нет.
— А мы — ваша личная стража,— прибавил Швырок
голоском столь слабым и глупым, что самое звучание его
отрицало какую ни на есть уверенность в значимости
произносимых слов.
ОДИНОЧЕСТВО [ 221 ] ТИТУСА
— Мне не нужна стража,— сказал Титус.— Но все рав-
но — спасибо.
— Вот и я говорил точно так же, когда был моло-
дым,— сказал Швырок.— И думал как вы... думал, что оди-
ночество есть лучшая вещь на свете. Это было еще до
того, как меня сослали в соляные копи... и с той поры я...
— Простите,— сказал Титус,— но я не могу мешкать
здесь с вами. Я благодарен за самоотверженность, с кото-
рой вы искали меня, за желание защитить меня неведомо
от чего... и все-таки — нет. Я из тех никчемных дураков —
или, быть может, понемногу становлюсь им,— что вечно
кусают руку, которая их кормит.
— Мы все равно последуем за вами,— сказал Треск-Ку-
рант.— Если хотите, издали, оставаясь незримыми. Мы
ни на что не претендуем. Но и переубедить нас в чем бы
то ни было — дело не из простых.
— А следом явятся и другие,— прибавил Швырок.—
Люди униженные и оскорбленные, романтические юноши.
Придет время, и у вас будет целая армия, мой господин.
Незримая армия. Всегда готовая выполнить любой ваш
приказ.
— Какой? — осведомился Титус.
— Тот самый, разумеется,— воскликнул Треск-Курант
и, подобрав губы, испустил свист настолько пронзитель-
ный, что и кроншнеп позавидовал бы.— Опасный. Ха-ха-
ха-ха! Вам нечего страшиться. О нет. Невидимая армия
последует за вами повсюду, разве что на глаза вам лезть
не станет.
— Оставьте меня! — крикнул Титус.— Уходите! Вы за-
рываетесь. Есть лишь одно, в чем вы можете мне помочь.
Какое-то время троица просидела на земле, уныло
взирая на Титуса. И наконец Рактелок спросил:
— И что это?
— Обшарьте весь свет и найдите Мордлюка. Доставьте
мне вести о нем или приведите его самого. Сделайте это,
и я приму вас в спутники. А сейчас, прошу вас, ИДИТЕ,
ИДИТЕ, ИДИТЕ!
Мервин Пик [ 222 ] Горменгаст
Глава восемьдесят третья
Трое из Подречья растворились в лесу, и Титус остался
один — так он, во всяком, случае полагал. Разломав на кус-
ки бывшую в руках его ветку, он развернулся и пошел по
своим же следам назад, туда, где поджидала его дочь уче-
ного. Только тут он ее и заметил.
Несколькими минутами раньше Гепара вылезла из
автомобиля, а отец ее, развернувшись, неслышно ука-
тил,— теперь она и Титус с каждым шагом приближались
друг к дружке.
Всякий, кто расположился бы на равном от них рас-
стоянии, увидел бы, повертев туда-сюда головой, на сколь
одинаковом фоне двигались эти двое — зелень и золото
испещряли лесную дорогу, пестрили они и Гепару с Титу-
сом, отчего те, казалось, плыли, несомые наклонными
лучами низко стоявшего солнца.
Прошлое, обратившее каждого в то, чем он стал, и ни
во что иное, двигалось вместе с ними, прирастая с каж-
дым их шагом. Две фигуры; два существа; два человека,
два мира одиночества. Жизни их до этих мгновений
были ни в чем не схожи, и то, что осталось в них так и
не обретшим ясных очертаний, тяжким грузом давило те-
перь на грудь каждого.
И все же в повадке шедшей лесной дорогой Гепары не
было даже грана страсти, как равно и стужи, оледенив-
шей ей сердце, и Титусу оставалось только дивиться тому,
как она приближается — неотвратимо и ровно, будто при-
видение.
Неделимая частица — вот чем она была: тонкая, точ-
но ресница, и подтянутая, как оловянный солдатик.
И при этом — какую таила опасность! Всю плоть ее про-
питало теперь нечто, способное взвиваться в такие выси
и отбрасывать фантастическую, мреющую тень так дале-
ко, как то и не снилось никакой мудрости крови.
ОД ИНОЧЕСТВО [ 223 ] титуса
Как опасна, как безрассудна — и какая взрывная сила для
сосуда столь малого!
Она не сводила с Титуса глаз. Она видела его всего
и сразу — отчасти надменную, нескладную поступь, мане-
ру встряхивать головой, отбрасывая с глаз ни с чем не
сравнимые волосы, несговорчивость, читавшуюся в его
опущенных плечах, общее выражение отрешенности,
бывшее столь неодолимым камнем преткновения для
юных дев его прошлого, ничего не находивших забавно-
го в том, как он, в мгновения самые несказанные, вдруг
утопал в своих мыслях. Вот что раздражало в нем пуще
всего. Он не умел насиловать свои чувства, не мог прину-
дить себя влюбиться. Любовь его вечно витала где-то
еще. И только тело оставалось бездумным.
За спиной Титуса, где бы он ни проходил и ни спал,
вставали легионы Горменгаста... один сумрачный ярус
за другим, с сычами, перекликающимися в дожде, с пере-
звоном красных от ржавчины колоколов.
Глава восемьдесят четвертая
Поравнявшись наконец, Гепара и Титус остановились как
вкопанные, поскольку даже мысль о том, чтобы миновать
друг дружку, словно не заметив, представлялась обоим
нелепо театральной. Что до Гепары, она, во всяком случае,
и думать не могла о том, чтобы позволить юноше скольз-
нуть мимо подобием облака — и никогда не вернуться.
Она с ним еще не покончила. Собственно, почти еще и не
начала. К тому же Гепара ощущала в летучих мгновениях
этого дня нечто, отличавшее его от других. Горячечный,
не терпящий возражений день; день, требующий, быть
может, озарений и высшей проницательности.
И однако ж, при всей насыщенности этого мига,
и Титус, и Гепара сознавали, что нет в нем ничего нового;
что оба в прошлые годы уже побывали, причем вместе,
Мервин Пик [224] Горменгаст
точно в таком же положении, и что от судьбы, нависшей
над ними, уйти невозможно.
— Спасибо, что остановился,— произнесла нетороп-
ливо и ровно Гепара. (Говор ее неизменно напоминал Ти-
тусу шуршание сохлой листвы.)
— А что еще мог я сделать? — отозвался Титус.— Как-
никак мы с тобой знакомы.
— Ты полагаешь? — спросила Гепара.— Возможно, это
повод избегать друг друга.
— Возможно,— согласился Титус. Лесная дорога тону-
ла в гулкой тиши.
— Кто это был? — наконец спросила Гепара. Четыре
коротких слога один за другим отлетели прочь.
— О ком ты? — спросил Титус.— Мне сейчас не до шарад.
— О трех нищих.
— А, эти! Мои старые друзья.
— Друзья? — словно самой себе прошептала Гепара.—
И что они делают во владеньях отца?
— Пришли меня спасать,— сказал Титус.
— Отчего?
— От меня, полагаю. От женщин. Они мудры. А муд-
рецы неизменно нищенствуют. Им кажется, что ты слиш-
ком обворожительна для меня. Ха-ха-ха-ха! Но я сказал
им, чтобы они не тревожились. Что ты неподатлива, как
самый что ни на есть стержневой корень. Что пол твой
сидит в тебе под семью запорами; что ты нетерпима
в любви, как самка богомола, отгрызающая обожателям
головы. Любовь ведь так отвратительна, верно?
Если бы Титус не смотрел, произнося эту тираду,
в небо, он смог бы на долю секунды приметить за приспу-
щенными веками дочери ученого проблеск жуткого света.
Но Титус его не заметил. Переведя взгляд на Гепару,
он увидел лишь создание редкостное и безупречное, как
птица или цветок.
Полыхнувшие на мгновенье глаза уже светились при-
мерно такой же любовью, какую можно увидеть в зени-
цах гарпии, пожирающей обезьяну.
ОД И Н О Ч ЕСТ в о [ 225 ] титуса
— И при этом ты твердишь, будто любишь меня. Вот
что самое пикантное.
— Конечно, люблю,— слова Гепары опадали, как увяд-
шие лепестки.— Конечно, люблю и всегда буду любить.
Вот почему ты должен уйти.
Подведенные брови ее сошлись, на миг обратив Гепа-
ру в иное существо, во всех отношениях столь же редко-
стное и причудливое, как прежде. Она отвернулась и сно-
ва стала собою — или все же кем-то еще?
— Потому что я люблю тебя, Титус, так сильно, что
почти не способна сносить эту любовь.
— Тогда скажи мне кое-что,— произнес Титус тоном
настолько небрежным, что Гепара с огромным трудом
удержалась от вспышки гнева, который, дай она ему
волю, мог бы разрушить все ее дотошно продуманные
планы. Ибо прежде всего Титусу нельзя было позволить
уйти, как он намеревался, этим вечером.
— О чем ты хочешь меня спросить? — Гепара придви-
нулась ближе к нему.
— Твой отец...
- Да?
— Почему он одевается, точно наемный плакальщик?
Почему так мрачен? Что происходит на его фабрике?
Почему голова его похожа на дыню? Ты уверена, что он
и вправду твой отец? Чьи лица я видел в окошках? Их ты-
сячи там, и все одинаковые, и все, точно восковые фигу-
ры, таращат глаза. И что за вонь стелется по озеру?
Что он там производит? Потому что, клянусь богом, меня
мутит от одного только взгляда на это здание. Почему его
окружает охрана?
— Я никогда у него не спрашивала. Да и зачем? — ска-
зала Гепара.
— А сам он тебе совсем ничего не рассказывал? И как
насчет твоей матери?
— Она... Что это?
Послышалась легкая поступь, и Титус с Гепарой отсту-
пили за кромку леса — и очень вовремя, потому что они
Мервин Пик [ 226 ] Горменгаст
еще отступали, а уж две странные фигуры, подняв в со-
вершенном, хоть и непринужденном, согласии головы,
заскользили мимо по мягкой траве. На головах сидели
шлемы, сверкавшие в лучах невысокого солнца.
Пока они проходили, заслышалось нечто иное — не
просто шепот травы у них под ногами. Титус (сердце
которого колотилось, ибо он узнал загадочную пару)
впервые различил этот другой звук. Низкое и страшное
шипение. Казалось, глубоко запрятанный гнев отыскал
наконец выход и прорывается между зубами каждого из
двойников. Лица их никакого волнения не выдавали.
Тела перемещались неспешно, как и всегда. Они целиком
владели каждой своей мышцей. Но ничего не могли поде-
лать с предательским шипом, столь явно выдававшим их
гнев, возбуждение, ожесточенность, сплетавшиеся под
внешними их оболочками.
Они прошли, шипение стихло, и скоро уже различи-
мым остался лишь солнечный свет, плясавший на рога-
тых шлемах.
Когда они удалились достаточно, лесное зверье,
укрывшееся в древесных пнях, среди корней и в норах,
повылезало наружу и, сбившись на пятнистой дороге, за-
быв о прежних распрях, уставилось вслед уходящим.
— Кто это был? — спросила Гепара.
— Был? — выдавил Титус.— Они есть — в настоящем
времени, и да поможет мне бог.
— Ладно, так кто же они?
— Те, что выслеживают меня. Пора уходить.
Гепара вгляделась в него.
— Пока еще нет,— сказала она.
— Немедленно,— откликнулся Титус.
— Никак нельзя,— возразила Гепара.— Все уже подго-
товлено.
Тень листвы дрожала на ее щеках. Глаза казались
огромными; они впивались в Титуса, словно с одной-
единственной целью... поглотить его, слишком доверчи-
вого... отправить туда, где с измокших папоротников па-
ОДИНОЧЕСТВО [ 227 ] титуса
дают капли... все дальше и дальше — вниз, вниз, в вечные
льды. Она ненавидела его, потому что любить не могла.
Титус был недостижим. И любовь его пребывала где-то
еще, там, где благоденствует пыль.
Гепара прикусила прелестные губки. Злоба, подобно
опухоли, набухала в ее голове. Сердце теснила тоска,
ибо никакая страстность не входила в состав ее натуры.
Даже сейчас, глядя на Титуса, она различала в его глазах
похоть — похоть тупого самца, способную обесценить все.
Титус вдруг наклонился и поймал ее нижнюю губу
в свои.
— Ты почти бестелесна,— сказал он,— если не считать
той малости, которую ты зовешь своим телом. Я ухожу.
И он, отклоняясь, провел языком по шее Гепары
и сжал левой ладонью ее совершенные маленькие груди.
— Ухожу,— прошептал он.— Навсегда.
— Ты не можешь уйти,— сказала Гепара.— Все подго-
товлено... для тебя.
— Для меня? Что это значит? Подготовлено к чему?
— Убери руку,— произнося это, Гепара отвернулась,
чтобы Титус не смог заметить выражения, скользнувшего
по ее лицу. Смертоносного выражения.
— Там будут все,— сказала она.
— Кто, господи боже?
— Твои друзья. Твои прежние друзья.
— Кто же? Кто? Какие прежние друзья?
— Нельзя же выбалтывать все раньше времени, прав-
да? — Что-то отвратительное было в том, как она выгово-
рила эту бойкую, детскую фразу — все тем же манерно
медлительным тоном.— Но это все ради тебя.
— Да что за это? Черт побери!
— Я скажу;— ответила Гепара,— и у тебя не останется
выбора. Всего лишь одна ночь, и ждать ее осталось недо-
лго. Ночь в твою честь. Прощальный прием. Праздник.
Который ты будешь помнить до конца твоих дней.
— Мне не нужен праздник, — сказал Титус. — Мне
нужно...
Мервин Пик [ 228 ] Горменгаст
— Я знаю,— сказала Гепара.— Я правда знаю. Тебе не
терпится забыть обо мне. Забыть, что я нашла тебя лишив-
шимся всего и выходила, вернув тебе здоровье. Ты это
уже забыл. И чем ты мне отплатил — только тем, что
отвратительно вел себя с моими друзьями. Теперь ты
окреп и хочешь исчезнуть. Но есть одно, чего ты забыть
не вправе, и это — как я боготворила тебя.
— Избавь меня от этой чуши,— сказал Титус.
— Да, дорогой мой, боготворила.
— Меня уже мутит.
— И правильно. Меня тоже мутит. До глубины души.
Но что я могу поделать? Что? Если любовь моя безна-
дежна?
С отвращением к тому, что ей приходилось произно-
сить, смешивалась толика правды, которой, при всей ее
малости, довольно было, чтобы заставить руки Гепары
затрепетать, точно крылья колибри.
— Ты не вправе покинуть меня, Титус. Не сейчас, ког-
да все уже подготовлено. Когда мы сможем смеяться
и петь, танцевать и пить, и сходить с ума от того, что при-
несет нам эта ночь.
— Зачем?
— Затем, что эта глава завершается. Так пусть конец
ее будет прекрасен. Пусть она завершится не точкой, не-
подвижной как смерть, но восклицательным знаком...
— Или вопросительным? — сказал Титус.
— Нет. Со всеми вопросами кончено. На будущее
остались лишь факты. Убогие, резкие, скудные факты,
схожие с обломками кости,— и мы, пережившие бурю
страстей. Я знаю, тебе не по силам сносить все это и даль-
ше. Дом моего отца. То, как мы живем. Но удели мне
одну, последнюю ночь, Титус, ночь, которую мы прове-
дем не в какой-нибудь темной беседке, где часами испол-
няются ритуалы любви, но в блестящих вымыслах, ночь,
в которую наши «я» обнажатся, а ум каждого вспыхнет
огнем.
ОДИНОЧЕСТВО [229] ТИТУСА
Титус, ни разу не слышавший, чтобы Гепара произ-
несла так много слов за такое короткое время, вглядывал-
ся в нее.
— Мы появились на свет под несчастливой звездой,—
продолжала она.— С самого начала мы были обречены.
Мы родились в разных мирах. Ты с твоими грезами...
— Моими грезами! — воскликнул Титус.— У меня нет
грез! О господи! Это ты нереальна. Ты, твой отец, фаб-
рика.
— Для тебя я буду реальной, Титус. В ту ночь, когда
вселенная разольется по бальным залам. Давай же выпьем
ее залпом, до дна, а после повернемся друг к другу спи-
ной, навеки. Титус, ах, Титус, приди на мой праздник. На
твой праздник. Пообещай, что придешь. Хотя бы потому,
что и на самом краю света я все равно останусь в твоей
взъерошенной голове.
Титус нежно привлек ее к себе, и Гепара обратилась
в его объятиях в куколку, маленькую, изящную, благоухан-
ную, бесконечно редкостную.
— Я приду,— прошептал он.— Обещаю.
Высокие сонные деревья, вздыхая, уходили по сторо-
нам дороги вдаль; и когда Титус прижал к груди Гепару,
судорога исказила ее безупречное лицо.
Глава восемьдесят пятая
Когда они наконец расстались и Гепара ушла боковой ду-
бовой аллеей, а Титус пошел через лес окольным путем,
трое бродяг — Треск-Курант, Швырок и Рактелок — вско-
чили на ноги и последовали за ним, держась от своей
добычи не более чем в сорока футах.
Не упускать его из виду оказалось для них задачей не
самой легкой — уж больно тяжелы были книги Рактелка.
Бродяги крались среди теней, пока их не остановил
некий звук. Поначалу трое бродяг, сколько ни озирались
Мервин Пик [ 23O 1 Горменгаст
по сторонам, никак не могли понять, откуда тот исходил.
Временами он доносился с одной стороны, временами —
с другой. Да и природа его оставалась для них непонят-
ной, хотя все трое были искушены в обыкновениях леса
и умели различать сотни шумов — от трения ветки о ветку
до голоска землеройки.
Но вот все три головы одновременно повернулись
в одну сторону, к Титусу, троица поняла, что это он бор-
мочет что-то сам себе на ходу.
Припав к земле, они разглядели его в обрамлении ли-
стьев. Юноша вяло брел в полутьме, но вскоре трое уви-
дели, как он припал головой к грубому древесному стволу.
Так он стоял, бормоча что-то, но скоро возвысил голос
до крика, разнесшегося по всему лесу...
— О предатель! Предатель! Зачем все это? Где мне
найти себя? Где дорога домой? Кто эти люди? К чему все
эти события? Кто такая Гепара, кто Мордлюк? Я не из
них. Все, что мне нужно, это запах дома, дыхание замка
в моих легких. Дайте мне хоть какое-то доказательство,
что я существую! Дайте мне смерть Стирпайка, крапиву,
коридоры. Дайте мне мою мать! Дайте могилу сестры.
Дайте гнездо; верните назад мои тайны... ибо эта земля
чужда мне. О, верните мне царство, спрятанное в моей
голове.
Глава восемьдесят шестая
Юнона покинула дом у реки. Покинула город, в котором
жил когда-то Мордлюк. Сейчас она ведет, огибая долину,
быстрый автомобиль. Рядом с нею сидит ее немногословный
спутник. Вид у него самый разбойничий. Копна темно-
рыжих волос то спадает ему на лоб, то сметается ветром.
— Странно,— говорит Юнона,— я так и не знаю твое-
го имени. Да почему-то и не хочу его знать. Придется
придумать тебе самой.
ОДИНОЧЕСТВО [ 231 ] ТИТУСА
— Придумай,— отвечает спутник Юноны — голосом
мягким и до того глубоким и красивым, что невозможно
понять, как он может принадлежать человеку обличья
столь пиратского.
— Какое же?
— О, тут я тебе помочь не смогу.
- Нет?
— Нет.
— Значит, придется самой. Знаешь, я буду называть
тебя «Анкером»,—говорит Юнона.—Ты кажешься мне
таким надежным.
— Ты водишь машину как никто другой,— говорит
Анкер.— Не могу, впрочем, сказать, что твое вождение
представляется мне безопасным. Давай поменяемся мес-
тами.
Юнона сдает к обочине. Машина похожа на меч-рыбу.
За спинами у них тянется длинная изменчивая линия аме-
тистовых гор. В небе, нависшем над всем, ни облачка —
лишь легкий клочок дымки тянется далеко на юге.
— Как я рада, что ты ждал меня,— говорит Юнона.—
Все эти долгие годы в кедровой роще.
— А,— откликается Анкер.
— Ты спас меня от участи сентиментальной старой
зануды. Так и вижу себя приникающей мокрым от слез
лицом к оконному стеклу... оплакивая давно ушедшие
дни. Спасибо тебе, господин Анкер, за то, что указал мне
путь. С прошлым покончено. Мой дом обратился в воспо-
минание. Я никогда в него не вернусь. И знаешь, я снова
вижу солнечный свет, эти краски. Новая жизнь лежит
впереди.
— Не жди от нее слишком многого,—отвечает Ан-
кер.— Солнце может погаснуть без всякого предупреж-
дения.
— Я знаю, знаю. Возможно, я обращаюсь в простушку.
— Нет,— отзывается Анкер.— Это слово навряд ли
можно применить к человеку, который меняет всю свою
жизнь. Ну что, едем дальше?
Мервин Пик [ 2^2 ] Горменгаст
— Давай постоим немного. Здесь так хорошо. А после
поедем, помчим, точно ветер... в другую страну.
Долгое молчание. Оба совершенно неподвижны; сидят,
откинув назад головы. Живописный простор стелется
вокруг. Золотые поля пшеницы, аметистовые горы.
— Анкер, друг мой,— шепотом произносит Юнона.
— Да, что такое?
Она всматривается в его профиль. Никогда еще не
видела Юнона лица настолько спокойного, настолько
лишенного напряжения.
— Я так счастлива,— говорит она,— хотя у меня и
немало причин для грусти. Думаю, она еще впере-
ди... грусть. Но сейчас.,, вот в эту минуту. Я купаюсь в
любви.
— В любви?
— В любви ко всему. К этим лиловым холмам, к ржа-
вой пряди у тебя на лбу.
Она снова откидывается на спинку сиденья, закрыва-
ет глаза, и в этот же миг Анкер поворачивает к ней запро-
кинутое в небо лицо. Она действительно красива, и кра-
сота эта превосходит даже ее умудренность. Как велича-
вая стать Юноны превосходит ее познания.
— Жизнь не стоит на месте,— произносит Юнона,—
и мы идем следом за ней. И все же я чувствую себя моло-
дой сегодня, молодой несмотря ни на что. Несмотря на
мои ошибки. Несмотря на мой возраст,— она поворачива-
ется к Анкеру и шепчет: — Мне за сорок. Ах, милый мой
друг, за сорок!
— Как и мне,— откликается Анкер.
— И что теперь делать? — Юнона стискивает его руку
украшенными перстнями пальцами.
— Только одно — жить дальше.
— Так ты поэтому считал, что мне лучше оставить
дом? Мои владения? Воспоминания? Все? Поэтому?
— Я уже говорил тебе.
— Да, да. Скажи снова.
— Мы лишь начинаем. При всем нашем несходстве.
ОДИНОЧЕСТВО [ 233 ] ТИТУСА
Ты с твоей зрелой красой, способной затмить сотни
юных девиц, и я с...
— С чем?
— Со счастьем, я думаю.
Юнона поворачивается к нем); но не говорит ничего.
Не хранит неподвижности лишь черный шелк на ее гру-
ди, где огромный рубин поднимается и опадает, как буек
в полночном заливе.
Наконец она произносит:
— Солнечный свет — чудеснее, чем когда бы то
ни было, и это оттого, что мы решили начать все снача-
ла. Мы вместе пройдем через летучие дни. Вот только...
Ах...
— О чем ты?
— О Титусе.
— Да, но о чем?
— Он ушел. Ушел. Я разочаровала его.
Анкер, двигаясь с неторопливой ленцой, занимает
место за рулем. Однако, прежде чем бросить рыбу-меч
вперед, он говорит:
— Мне казалось, мы направляемся в будущее.
— Ну конечно, конечно,—восклицает Юнона.—Ах,
милый Анкер, конечно!
— Так поймаем его за хвост и полетим!
Лицо Юноны озаряется улыбкой, она наклоняется
вперед, и рыба-меч уносится, неслышно, если не считать
дыхания ее скорости.
Глава восемьдесят седьмая
С запада на восток продвигался, едва волоча ноги, Морд-
люк. В прежнее время ни в поступи его, ни в мыслях ни-
чего неуклюжего не было. Теперь все переменилось. Над-
менность так и осталась при нем, наполняя любое его
движение, однако к ней примешалось нечто странное.
Мервин Пик [234] Горменгаст
Гибкое тело Мордлюка стало предметом насмешек, лю-
бой мальчишка с наслаждением передразнивал его дви-
жения. Гибкий ум играл с Мордлюком странные шутки.
Он вышагивал, словно забыв обо всем на свете. Да так
оно и было — за единственным исключением. Как Титус
устремлялся душой к Горменгасту, изнывая от желания
приникнуть к его осыпающимся стенам, так и Мордлюк
стремился найти источник столь памятного ему разру-
шения.
Разум Мордлюка то и дело возвращался к нехитрому
эксперименту — к уничтожению его зверинца. Куда бы
он ни взглянул, на глаза ему неизменно попадалось что-
либо — пусть даже ветка или валун,— воскрешавшее в па-
мяти одно из любимых созданий. Их гибель пробудила
в нем чувство, которого он никогда не испытывал преж-
де: медленно разгорающуюся, неугасимую жажду мести.
Рано или поздно Мордлюк отыщет его — страшное
гнездилище кошмара, улей, чьим медом была серая слизь
отстойных канав. День за днем он, горбясь, тащился от
рассвета к закату. День за днем менял направление.
Можно было подумать, что сама одержимость Морд-
люка направляет его стопы. Можно было подумать, что
они следуют по пути, только им одним и известному.
Глава восемьдесят восьмая
Брожение разума, привычка ненависти к Титусу в конце
концов позволили lenape, девственнице, в прелестном
теле которой таилась столь злая душа, измыслить план,
который поможет ей повергнуть юношу в прах, причи-
нив ему непереносимую боль.
В то, что какая-то часть ее без Титуса не выживет,
Гепара верить отказывалась. Все, что могло когда-то дав-
но обратиться в разновидность любви, обратилось теперь
в отвращение. Как удалось существу, столь субтильному,
ОДИНОЧЕСТВО [235] ТИТУСА
вместить такое количество желчи? Гепару снедало униже-
ние, порожденное откровенной скукой Титуса... его не-
брежной уклончивостью. Чего хотел он от нее? Простого
акта любви — и все? Тонкое тело девушки вздрагивало от
гадливости.
И тем не менее голос Гепары был по-прежнему ровен.
Слова ее изливались неторопливой чередой. Она остава-
лась воплощением утонченности: желанным, умным, от-
страненным. Кому бы пришло в голову, что в груди ее
сплелись в смертельном объятии стихии зла и страха?
Вот из всего этого, благодаря этому, и родился замы-
сел, извращенный и страшный, который доказывал — во
всяком случае — силу ее изобретательного ума.
Ледяной пыл целеустремленности правил ею. Состо-
яние это принято соотносить с духовным обликом ско-
рее мужчины, чем женщины. В Гепаре же, бесполой, оно
приняло обличье куда более жуткое, нежели в ком бы то
ни было из мужчин либо женщин.
Она сказала Титусу, что готовит в его честь прощаль-
ное празднество. Она умоляла его остаться — глаза Гепары
сияли, губы напучивались, грудь трепетала. И оглушен-
ный желанием Титус дал ей обещание. Ну что ж, пре-
восходно, он развязал ей руки. Все преимущества на
ее стороне — инициатива, неожиданность нападения, вы-
бор оружия.
Однако осуществление замысла требовало содей-
ствия сотни, если не больше, гостей, не говоря уж о де-
сятках рабочих. Приготовлений — грандиозных и при
этом секретных. Содействие она получила, и ни один
из ее сообщников не ведал, что помогает ей, а если и ве-
дал о чем, то лишь о порядке собственных действий — где
их следует выполнить, как и для чего. Каждому из них
была известна лишь собственная, частная роль.
Посредством некоего магнетизма Гепара внушила
всем, мужчинам и женщинам, что затея эта только на
нем — или на ней — и держится. Она потчевала своих
приспешников чудовищной лестью — всех, независимо
Мервин Пик [ 2^6 ] Горменгаст
от их положения, низшего или высшего; и приемы ее
отличались таким разнообразием, что ни единый из этих
простофиль не находил распоряжения Гепары стран-
ными.
За каждым из распоряжений стояло неясное, но все
разраставшееся, подобно скоплению туч в небесах, пред-
вкушение; весь замысел, схожий с совокупностью медо-
вых сот, был ведом только Гепаре, ибо она была не трут-
нем, но творцом и душой этого улья. Прочие же насе-
комые, прокорпи они в нем хоть до конца своих дней, так
ничего, кроме собственной соты, и не узнали бы.
Даже загадочный отец Гепары, хилое существо с ужас-
ной черепной коробкой цвета топленого жира, даже он
знал только одно: в роковую ночь ему предстоит испол-
нить роль в какой-то шараде.
Можно было бы подумать, что при таком количестве
вразнобой работающих людей вся эта сложная построй-
ка рано или поздно неизбежно обвалится. Однако Гепаре,
вдруг возникавшей то в одной ее части, то в другой, уда-
валось так согласовывать усилия друзей ее и работни-
ков (плотников, каменщиков, электриков, верхолазов и
прочих), что и сами они, и труды их сливались в единое
целое.
К чему все это клонилось? До сих пор ничего подоб-
ного не предпринималось. Предположения высказыва-
лись самые дикие. Конца им видно не было. Одни бредни
порождали другие. И на каждый вопрос Гепара отвечала
только одно:
— Если я вам расскажу, сюрприза не получится.
Обидчивым молодым людям, решительно не пони-
мавшим, с какой это стати на Титуса Гроана расточается
столько средств и внимания, Гепара только подмигивала,
но так, что их осеняло — и она, и критики ее состоят
в подобии заговора.
Тут, и здесь, и повсюду порхала, точно тень, Гепара,
рассыпая распоряжения — вот она в той комнате, а вот
уже в этой, вот среди плотников, а вот уж там, где бело-
ОДИНОЧЕСТВО [ 237 ] ТИТУСА
швейки хохлятся, точно летучие мыши, над своею рабо-
той,— а вот в доме кого-то из друзей.
Впрочем, очень и очень немалую часть времени она
пропадала где-то еще.
С самого начала приготовлений за Титусом, куда бы
он ни направился, негласно следили.
Но и за теми, кто вел эту слежку, тоже следили — Рак-
телок, Треск-Курант и Швырок.
Застарелый преступный опыт научил всех троих це-
нить тишину, и если где-то вздрагивала ветка или трескал
сучок, можете быть уверены — эти господа были в том
неповинны.
Глава восемьдесят девятая
Когда Гепара только еще начала обдумывать свой план,
она полагала устроить праздник в огромной студии, зани-
мавшей весь верхний этаж отцовского дома. То была
самая настоящая студия — с прекрасным освещением и
ровным полом, огромная и пустая (заглянув в ее дверь,
можно было увидеть похожий на вздыбившееся насеко-
мое мольберт размером не более кегли).
Но это была ошибка, роковая ошибка, поскольку в са-
мом облике студии присутствовало нечто... нечто, отда-
вавшее неискоренимой невинностью. А невинности
в планах Гепары места не отводилось.
Другой же комнаты, отвечавшей замыслам девушки,
в доме, при всей его величине, не имелось. Какое-то вре-
мя Гепара подумывала снести в южном крыле стену и по-
лучить длинный, громоздкий зал; но и в нем «атмосфера»
была бы не та — что относилось и к самому протяженно-
му из двенадцати высоких амбаров, догнивавших на се-
верной окраине поместья.
Дни шли, положение складывалось все более и более
странное. И не то чтобы друзьям Гепары или ее работникам
Мервин Пик [238] Горменгаст
недоставало энергии, напротив,— однако само обличье
десятков и десятков создаваемых ими несообразных на
сторонний взгляд сооружений распалял во всех и каждом
воображение до степени почти невыносимой.
И наконец в одно пасмурное утро Гепара, уже было
отправившаяся на обход мастерских, вдруг замерла на
месте, точно ударенная громом. Увиденное или услышан-
ное когда-то зашевелилось в ее памяти. А в следующий
миг к ней пришло решение.
Давным-давно, еще в раннем ее детстве, была затеяна
экспедиция, которой надлежало определить точные гра-
ницы огромной, лишь в общих чертах нанесенной на кар-
ты территории — темной загадки, раскинувшейся к юго-
западу от поместья.
Поход получился недолгим, поскольку всю ту мест-
ность покрывали обманчивые болота, по едва различи-
мым берегам которых клонились к воде великанские де-
ревья.
Как ни мала была в ту пору Гепара, ей все-таки уда-
лось, превосходно подделав истерику, добиться, чтобы
родители взяли ее с собой в экспедицию. Участие в похо-
де ребенка сопряжено было с ответственностью, мягко
говоря, кошмарной, и на обратном пути многие, уже не
обинуясь, осуждали присутствие среди них неуправляе-
мой девчонки, всерьез считая, что именно ей обязаны
они своей неудачей.
Впрочем, все это произошло бог весть когда и почти
позабылось — все, кроме одного обстоятельства, воспо-
минание о котором едва-едва тлело до нынешнего дня
в глубинах ее подсознания. Вот оно-то, как нечто давным-
давно придавленное, и обрело вдруг свободу, вырвавшись
из сумрачных теней ее разума во всей своей сокрушитель-
ной определенности.
Гепаре трудно было сразу решить, всамделишное ли
это воспоминание о чем-то, подлинно существующем
в сотне миль от ее дома, или последки удивительного
сна,— тем более что она не помнила ни как они нашли
ОДИНОЧЕСТВО [239] ТИТУСА
тогда это место, ни как его покинули. Однако сомнения
длились недолго. Картина за картиной возвращались к ней,
застывшей, расширив глаза, на месте. Сомневаться не
приходилось. Гепара видела его со все возрастающей
ясностью: «Черный Дом».
Да, именно Дом — в обрамлении древних дубов, с об-
текающей его широкой, глубиною всего по колено ре-
кой... да, конечно, там, где осыпаются от дряхлости
каменные стены, там и стоят декорации, уже готовые для
постановки Празднества,— декорации, лучше которых
не придумаешь.
Теперь ей надлежало отыскать кого-то побывавшего
в Доме в те далекие дни. Кого-то способного снова найти
его.
Бросившись к самому быстроходному из своих авто-
мобилей, она скоро достигла ворот фабрики. Там ее сразу
же обступила дюжина мужчин в комбинезонах. Все на
одно лицо. Кто-то из них открыл рот. В самом этом дей-
ствии присутствовало нечто непристойное.
— Госпожа Гепара? — произнес он на удивление то-
неньким, как у свирели, голосом.
— Она самая,— ответила Гепара.— Соедините меня
с отцом.
— Конечно... конечно,— пообещало лицо.
— И поскорее,— приказала Гепара.
Ее провели в приемную. Потолок здесь закрывали
переплетенные красные провода. Имелся также неесте-
ственно длинный, черного стекла стол, а в дальнем конце
комнаты царил матовый, похожий на глаз трески экран.
Одиннадцать мужчин выстроились в ряд, а вожак их
нажал какую-то кнопку.
— Что тут за странный запах? — осведомилась Гепара.
— Данные засекречены,— сообщили одиннадцать.
— Госпожа Гепара,— сказал двенадцатый,— соединение
установлено.
Через миг-другой па матовом экране появилось огром-
ное лицо. Во всю стену.
Мьрвин Пик [ 24O ] Горменгаст
— Госпожа Гепара? — спросило оно.
— Сократитесь,— сказала Гепара — Вы чересчур велики.
— Ха, ха, ха! — выговорило лицо — Каждый раз забываю.
Лицо начало уменьшаться и все уменьшалось, неспо-
собное остановиться.
— Так лучше? — спросило оно наконец.
— Более-менее,— ответила Гепара.— Мне необходимо
повидаться с отцом.
— У них совещание,— сообщил экран. Лицо глядев-
шего с него человека все еще оставалось ненатурально
большим, так что маленькая муха, опустившаяся ему на
лоб, походила на виноградину.
— Вы знаете, кто я? — отсутствующе поинтересова-
лась Гепара.
— Ну, еще бы... вы...
— Тогда пошевеливайтесь.
Лицо исчезло, Гепара осталась одна.
Помедлив немного, она отошла к противоположной
тресковому глазу стене и от нечего делать пробежалась
пальцами по выстроившимся в длинный ряд, хорошень-
ким, точно игрушки, рычажкам. Выглядели они настоль-
ко невинно, что Гепара, не подумав, двинула один вперед
и тут же услышала вопль.
— Нет, нет, пет! — кричал голос.— Я хочу житъ\
— Но ты же очень беден и очень болен,— ответил дру-
гой голос, вязкий, как овсяная каша.— Ты несчастен. Сам
так говорил.
— Нет, пет, нет! Я хочу житъ\ Я хочу житъ\ Дозволь
мне, еще немного.
Гепара вернула рычажок на прежнее место и присела
за черный стол.
Она сидела, выпрямившись, сомкнув веки, и не созна-
вала, что за ней наблюдают. Открыв наконец глаза, она
не без раздражения обнаружила перед собой мать.
— Ты! — сказала Гепара — Что ты здесь делаешь?
— Знаешь, это так увлекательно,— ответила мать.—
Папа разрешает мне посмотреть.
ОДИНОЧЕСТВО [ 241 ] ТИТУСА
— А я-то гадала, куда ты каждый день пропадаешь,—
пробормотала дочь.— Но какое тебе до всего этого дело?
— Очаровательно,— произнесла супруга ученого, не
способная, по-видимому, ответить прямо ни на какой
вопрос.
Большая рука, протянувшись через экран, оттолкну-
ла ее в сторону. За рукой последовали плечо и голова.
Лицо отца поплыло на Гепару. Глаза его метались по при-
емной в попытках понять, всели в ней осталось без изме-
нений. Затем остановились на дочери.
— Что тебе нужно, дорогая моя?
— Первым делом скажи, где ты,— ответила Гепара.—
Близко отсюда?
— О боже, нет! — воскликнул ученый.— Между нами
огромное расстояние.
— Сколько времени понадобится мне, чтобы...
— Тебе сюда нельзя,— сказал ученый, едва ли не с нот-
кой тревоги в голосе.— Сюда никому нельзя.
— Но мне необходимо поговорить с тобой. Срочно.
— К обеду я буду дома. Ты можешь подождать до тех
пор?
— Нет,— ответила Гепара.— Не могу. Ладно, послушай.
Ты слушаешь?
- Да.
— Двадцать лет назад, когда мне было шесть лет, вы
устроили экспедицию для съемок юго-западной террито-
рии. Мы тогда увязли в болотах и вернулись назад. А на
обратном пути наткнулись на развалины. Помнишь?
— Да, помню.
— Я расспрашиваю тебя по секрету от всех, отец.
- Да.
— Мне необходимо сегодня попасть туда.
- Нет!
— Да. Кто может показать мне дорогу?
Последовало долгое молчание.
— Так ты собираешься устроить праздник там?
— Совершенно верно.
Мервин Пик [ 2ф2 ] Горменгаст
— О нет... нет...
— О да. Но мне необходим проводник. Кто он? Чело-
век, возглавлявший экспедицию. Он еще жив?
— Он теперь глубокий старик.
— Где он живет? У меня мало времени. Праздник бли-
зится. Да поскорее же, отец! Поскорее!
— Он живет,— ответил ученый,— у слияния Двух Рек.
Гепара тут же оставила отца, чему он только обрадо-
вался, поскольку дочь была единственным существом,
которого ученый побаивался.
Он и не подозревал, что некто, кого следует бояться
намного сильнее, приближается, сам того не ведая, к фаб-
рике. Человек с безумным светом в глазах, с пятидневной
щетиной на лице и с носом, замечательно похожим на
румпель.
Глава девяностая
Гепара довольно быстро отыскала логово старика, и, надо
сказать, он оказался тем еще стреляным воробьем. Де-
вушка сразу спросила, помнит ли он экспедицию, и в осо-
бенности ту опасную ночь, которую все они провели
в Черном Доме.
— Да-да. Разумеется, помню. А что такое?
— Ты должен доставить меня туда. Сейчас,— сказала
Гепара, внутренне дрогнув: уж больно дряхл был ее собе-
седник.
— Чего это ради? — спросил он.
— Я заплачу тебе... и хорошо заплачу. Мы возьмем ге-
ликоптер.
— Что возьмем? — переспросил семидесятилетний
старик.
— Мы полетим,— сказала Гепара,— и найдем это мес-
то с воздуха.
— А,— произнес старик.
ОДИНОЧЕС 1 ВО [243] ТИТУСА
— Черный Дом... понимаешь? — спросила Гепара.
— Да. Я слышу. Черный Дом. Юго-юго-восток. Вдоль
мелкой реки. Ага! Потом на запад, в землю диких псов.
Сколько? — спросил он, встряхивая грязной седой шеве-
люрой.
— Пошли,— сказала Гепара.— Об этом поговорим по-
том.
Однако грязного старика, бывшего землепроходца,
такой оборот не устраивал. Он задал сотни вопросов —
о полете, о машине, но по большей части о финансовой
стороне предприятия, похоже, составлявшей главный его
интерес.
В конце концов они обо всем условились и через два
часа были уже в пути, скользя над деревьями.
Внизу смотреть было не на что — кроме огромного
моря листвы.
Глава девяносто первая
Титус, дремавший в объятиях юной селянки, розовой,
золотистой, на берегу говорливой реки, приоткрыл один
глаз, ибо сквозь журчание пробился еще какой-то шумок.
Поначалу юноша ничего не увидел, но, приподняв голову,
с удивлением обнаружил за нависшей над водою листвой
желтый летательный аппарат. Как ни близко прошел он,
Титус все же не сумел разглядеть, кто им управляет; дере-
венской же деве и вовсе было не до вертолетов.
Глава девяносто вторая
Погода стояла прекрасная, вертолет плыл над деревьями
без всяких помех. Долгое время в кабине стояло молчание,
но в конце концов правившая машиной Гепара обернулась,
Мервин Пик [ 244 ] Горменгаст
чтобы взглянуть на своего спутника. Было что-то отвра-
тительное в полете столь грязного существа по чистому
воздуху. И ощущение это усугублялось тем, как старик пя-
лился на Гепару.
— Будешь глазеть на меня,— сказала она,— прозева-
ешь ориентиры. Что нам сейчас нужно высматривать?
— Твои ноги,— ответил старик.— Вот уж, верно, хоро-
ши, под луковым соусом.— Он плотоядно ощерился и вдруг
хрипло воскликнул: — Обмелевшая река! Отсюда берем
на юг!
Три протяженных, кобальтово-синих горы встали над
горизонтом, образовав вместе с солнечным светом, омы-
вавшим листву внизу и танцующим на речной воде, карти-
ну, исполненную такого спокойствия, что холодок, кото-
рым потянуло, как сквозняком, снизу, показался жутким
в его неожиданности. Он словно был нацелен на них,
и в тот же миг Гепара, взглянувшая вниз, чтобы понять
его происхождение, невольно вскрикнула:
— Черный Дом! Смотри! Смотри! Под нами.
Нарастая над ними, когда они снижались, и припадая
к земле, когда поднимались, развалины обратили двух
столь несочетаемых изыскателей в подобие своего флю-
гера... ибо то и были развалины... хоть и известные (испо-
кон веков) под именем «Черного Дома».
От крыши не осталось почти ничего, от внутренних
стен тоже, но Гепара, приглядевшись, сразу вспомнила
колоссальные интерьеры этого здания.
Чуялось в нем что-то несказанно скорбное, и ощуще-
ние это невозможно было объяснить только тем, что зда-
ние разрушалось, что полы его помягчели от мха, а стены
терялись в папоротниках. Что-то большее всего этого на-
полняло Черный Дом неумолимой тьмой — тьмой, ничем
не обязанной ночи и, казалось, затмевавший собою даже
дневной свет.
— Опускаемся,— сказала Гепара, и когда она с великой
точностью посадила машину на серый ковер крапивы,
лисенок, навострив уши, скачками унесся прочь, и плотная
ОДИНОЧЕСТВО [245] ТИТУСА
стая скворцов, словно взяв с вертолета пример, приглу-
шенно ропща, винтом поднялась в небо.
Старик, очутившись на твердой земле, не сразу вылез
из вертолета, но сначала, обратясь в подобие ободран-
ной мельницы, потянулся сразу всеми четырьмя сухими
конечностями, а уж потом соскочил на землю.
— Эй! — крикнул он.— Вот ты и здесь, и что теперь
делать будешь? Соберешь букет дурацкой крапивы?
Гепара не ответила — быстрая и легкая, словно птица,
она перепархивала с места на место, осматривая то, что
могло быть остовом аббатства: тут имелась груда тесаных
камней, из которых, возможно,— а возможно, и нет,—
был некогда сложен алтарь, богослужебный или бого-
хульственный.
Расхаживая по мху и палой листве, Гепара — неяр-
кое солнце висело над ее головой, лес стоял кругом,
негромко нашептывая что-то себе самому,— мысленно
отмечала вещи самые разные. Умение запоминать все,
что сможет когда-либо пригодится, было ее второй на-
турой, и потому Гепара впитывала сегодня умом, да и
всем своим существом, не просто общий характер того,
что ее окружало, не только расположение, пропорции
и размах этих причудливых декораций, но также входы
и выходы, кои предстояло заполнить невиданными фигу-
рами.
Тем временем старик, ничуть не стесняясь, помочил-
ся, извергнув вялую струйку.
— Ну ты,— снова скрипуче крикнул он,— так где же?
— Что — где? — прошептала Гепара. По голосу ее было
ясно, что мыслями она далеко отсюда.
— Сокровище. Мы же за ним прилетели, что, не так?
Сокровище Черного Дома.
— Никогда о нем не слышала,— сказала Гепара.
В лице старика полыхнул такой гнев, что горячий
отблеск его окрасил даже белизну бороды.
— Не слышала? — вскрикнул он. — Тогда какого же
ты...
Мервин Пик [246] Горменгаст
— Еще одно грубое слово,— произнесла Гепара страш-
ным в его безразличии тоном,— и я брошу тебя здесь.
Здесь, среди всей этой гнили.
Старик зарычал.
— Ступай на свое место,— продолжала Гепара.—
И если ты хоть пальцем прикоснешься ко мне, я прикажу
тебя высечь.
Назад они возвращались наперегонки со тьмой, по-
скольку Гепара провела в Черном Доме времени больше,
чем намеревалась. Теперь, проплывая над переменчивым
ландшафтом, она могла произвести необходимые рас-
четы.
К примеру, существовала такая проблема — как смогут
рабочие, а после и гости, найти дорогу через давно запу-
щенные леса, болота и долины? Конечно, то там, то здесь
остались еще следы древних дорог, однако на них пола-
гаться нельзя, поскольку они имеют свойство неожидан-
но уходить под землю или теряться в песках и топях.
Эту проблему плывшая по небу Гепара в общих чертах
разрешила (теоретически); идея ее сводилась к тому, что-
бы через равные расстояния высадить на землю несколь-
ко десятков людей, дабы те выстроились в длинную линию,
идущую от обжитых границ к юго-восточной тундре, а от
нее — к лесам Черного Дома.
В назначенное время эти люди подожгут большие
кучи хвороста, который соберут за день. Дым огромных
костров наверняка поможет и самым глупым гостям без
затруднений добраться до Черного Дома, какой бы способ
передвижения — по земле или по воздуху — те ни избрали.
Что касается рабочих, думала, пристально вглядыва-
ясь в ландшафт, Гепара, им нужно дать самое малое три
дня, а потом пусть возвращаются назад — еще до появле-
ния первых гостей. Дело свое каждый рабочий должен
будет исполнить в соответствии с замыслом — и молча,
чтобы ни единый не знал, чем занят сосед.
Доставить их туда можно разными средствами — от
больших фургонов, нагруженных самыми неожиданными
ОДИНОЧЕСТВО [247] ТИТУСА
вещами, до двуколок, запряженных пони; от помести-
тельных автомобилей до тачек.
На заре, в самый день Празднества... над всей землей
должен разнестись голос гонга. И Гепара готова была по-
ручиться своим состоянием, что всякий, кто окажется
при этом протяжном ударе близ Титуса, увидит, как по
лицу юноши скользнет тень... такая, словно ему внезапно
напомнили о другом мире: том, из которого он бежал.
Глава девяносто третья
Какой бы сноровкой и расторопностью ни отличалась
Гепара, настало время, когда появляться сразу везде
(свойство, которым она славилась) стало для нее невоз-
можным, она уже не могла в одну минуту выпрыгивать
из вертолета и бежать к «производственным мастерским»,
а в следующую — проводить торопливые переговоры с кем-
то из доверенных «мастеров».
Время подпирало, и управляться сразу со всем, не
перепоручив кому-то хотя бы части дел, стало задачей
неисполнимой. Волей-неволей пришлось смягчить меры
секретности, поскольку не приподними она занавес хоть
немного, за ним мог разбушеваться хаос. И так-то уж
было поздновато. При всей властности, какую вмещало
маленькое, напряженное, как тетива, тело Гепары, в Мас-
терских поднимался ропоток недовольства, с каждым
днем все нараставший.
Роптали и будущие гости, отчего Гепаре пришлось
поделиться с парой из них кое-какими тайнами.
А был еще и отец. Его удалось наконец, хотя бы отча-
сти, склонить на свою сторону.
— Это не займет много времени, отец.
— Не нравится мне все это,— глухо отвечал хилый
человечек.
Мервин Пик [248] Горменгаст
— Что яс, каждый должен сыграть свою роль, ведь
так? Костюм твой готов? А маска?
На жутковатую яйцевидную голову опустилась муха.
Конвульсивно подергав кожей, обтягивавшей череп,
отец Гепары спугнул нахалку, но ко времени, когда он на-
шелся с ответом, дочери уже не было рядом. Гепара
не могла попусту тратить время.
Глава девяносто четвертая
На общем собрании распорядителей, коих насчитыва-
лось девять душ, включая Гепару (если предположить на-
личие в ней души), и кои представляли все слои обще-
ства, было постановлено, что относительно места празд-
ника всех надлежит оставить пока во мраке неведенья;
только девятке избранных и дано было узреть в этом мра-
ке подобие проблесков света.
Все они были подкуплены. Все имели отдаленное
представление о том, что происходит в мастерских, сара-
ях, складах и частных домах.
Впрочем, и тех разнимало недовольство. Конечно,
в сравнении с прочей толпой они были людьми привиле-
гированными, однако, если сравнивать их с Гепарой,
тоже блуждали во тьме, добывая обманным путем обрыв-
ки разрозненных сведений и твердо зная только одно:
весь этот многосложный хаос лишь мозгом Гепары сопря-
гается в некий гигантский замысел.
Глава девяносто пятая
— Мне все время кажется, что с Титусом что-то нелад-
но,— сказала Юнона.— Он снился мне этой ночью. Он
в опасности.
ОДИНОЧЕСТВО [249] ТИТУ С/Х
— Он был в опасности большую часть своей жизни,—
отозвался АнкерДумаю, если бы ему ничто не грозило,
он себе места не находил бы.
— Ты веришь ему? — после долгой паузы осведоми-
лась Юнона.— Я никогда тебя об этом не спрашивала. На-
верное, боялась ответа.
Анкер, заведя кверху глаза, оглядел потолок предо-
ставленного в их с Юноной распоряжение салона на де-
вяносто девятом этаже. Потом снова откинулся на инди-
говые подушки. Юнона стояла у окна, царственная, как
и всегда. Чуть полноватый подбородок и тонкие морщин-
ки, расходившиеся от глаз, нисколько не вредили ее кра-
соте. Комнату заливал бледно-голубой свет, сообщавший
странный оттенок копне рыжих волос Анкера. Издалека
доносился рокот, схожий с шумом прибоя.
— Верю ли я ему? — переспросил Анкер.— А что это
значит? Я верю в то, что он существует. Так же как в то,
что ты дрожишь. Ты не заболела?
Юнона обернулась к нему.
— Я не заболела,— прошептала она,— но заболею,
если ты не ответишь на мой вопрос. Ты знаешь, о чем
я спрашиваю.
— О замке его и родовитости? Это они не дают тебе
покоя?
— Он такой мальчик! Такой чудесный мальчик! И все-
гда был нежен со мной. Как же мог он наврать мне, да во-
обще кому бы то ни было? Что ты чувствуешь, когда
слышишь это странное слово?
— Горменгаст?
— Да, Горменгаст. Ах, Анкер, милый. У меня так тес-
нит сердце.
Анкер одним мягким движением встал и вразвалку
приблизился к Юноне. Но не коснулся ее.
— Юноша не безумен,— сказал он.— Кем бы ни был
Титус, он не сумасшедший. Если считать сумасшедшим
его, тогда уж пусть сходит с ума весь мир. Нет. Выдумщик —
это возможно. Почем знать, быть может, он — последнее
Мервин Пик [ 2^0 ] Горменгаст
достижение царства фантазии, предположений, гипотез,
догадок, озарений, всего, что оплетено неистовой паути-
ной его воображения. Но сумасшедший? Нет.
Анкер глядел па Юнону, насмешливо улыбаясь.
— Значит, ты не веришь ему, несмотря на все твои мно-
гословные речи! — воскликнула она.— Считаешь его лже-
цом! Ах, милый Анкер, что со мной происходит? Мне так
страшно!
— Это все твой сон,— сказал Анкер.— Что тебе при-
снилось?
— Я видела Титуса,— помолчав, зашептала Юнона.—
Он брел, пошатываясь, с замком на спине. Пряди темно-
красных волос заплетались вокруг высоких башен. Он
шел спотыкаясь и кричал: «Прости меня! Прости!» А за
ним летели глаза. Только глаза, ничего больше! Целый
рой. Они пели, плывя рядом с ним по воздуху, и зрачки их
то расширялись, то сужались, в согласии с нотами, кото-
рые они выпевали. Ужасно. Понимаешь, они смотрели
так пристально. Точно гончие, готовые вот-вот разорвать
лису. И пели не умолкая, так что по временам трудно
было расслышать Титуса, кричавшего: «Прости же меня!
Умоляю, прости!»
Юнона повернулась к Анкеру:
— Пойми, он в опасности. Иначе откуда этот сон?
Я не успокоюсь, пока мы не отыщем его.
Она взглянула Анкеру в лицо.
— Речь уже не о любви,— сказала она,— это прошло.
Я рассталась с ревностью, с горечью. Их больше нет во
мне. Титус нужен мне по другой причине... как и Морд-
люк, и иные, кого я любила в прошлом. В прошлом.
Да, так. Я снова хочу, чтобы у меня было прошлое. Без
него я ничто. Просто болтаюсь, как пробка над глубоки-
ми водами. Быть может, мне не хватает отваги. Быть
может, мне страшно. Мы думали, что сумеем начать жить
заново. Но все мои мысли вертятся вокруг того, что
ушло. Какая-то дымка в голове, золотистая пыль. Ах, ми-
лый мой друг. Милый Анкер. Где они все? И как мне быть?
ОДИНОЧЕСТВО [ 251 ] ТИТУСА
— Пора отправляться на поиски, дорогая. Давай раз-
гоним твоих призраков. Когда выступаем?
— Сейчас,— сказала Юнона.
Анкер поднялся на ноги.
— Сейчас так сейчас — сказал он.
Глава девяносто шестая
Он знал только, что находится высоко, в летательном
аппарате; что на слова его никто не отвечает; что аппарат
пребывает в движении; что негромко гудят моторы; что
воздух пахуч и нежен; что далеко внизу раздаются по вре-
менам голоса и что рядом с ним находится некто, не же-
лающий вступать в разговор.
Руки его были связаны сзади — с осторожностью, что-
бы не причинить боль, но и настолько крепко, чтобы сбе-
жать он не мог. То же относилось и к шелковому шарфу
на глазах. Шарф приладили так, чтобы он не доставлял
Титусу никаких неудобств, однако и увидеть ничего бы
не позволил.
Тому, что он вообще оказался в таком положении,
можно было только дивиться. Когда бы не всегдашняя
склонность Титуса присоединяться к чужим безрассуд-
ствам, он сейчас вопил бы, требуя свободы.
Страха он не испытывал — ему объяснили, что ныне,
в ночь праздника, может случиться все что угодно. И он
должен верить — для того, чтобы эта ночь стала вели-
чайшей из всех, первостепенное значение имеет один-
единственный элемент, а именно — элемент неожидан-
ности. Без него все задуманное окажется мертворожден-
ным, не доживет даже до первого своего необузданного
вздоха.
Это ему предстояло в скором будущем сорвать шелко-
вый шарф с лица и увидеть свет гигантского костра и сот-
ни блистательных выдумок.
Мервин Пик [ 2^2 ] Горменгаст
Это ему надлежало дождаться главнейшего из мгнове-
ний и дать тому расцвести во всей красе. Под осыпанным
звездами небом, среди вздохов папоротников и деревьев,
стоял в ожидании Титуса Черный Дом. Темное великоле-
пие пронизывало его и влага ночной росы. Одиночество
векового распада, которое, как только Титус увидит Дом,
не преминет напомнить юноше сумрачные края, кои он
надеялся сбросить с себя, точно плащ, и от коих, как
он теперь знал, избавиться ему не по силам.
Гепара понимала, что без неожиданности все пойдет
прахом. Как бы ни было блестяще ее изумительно заду-
манное представление, все, все пойдет прахом, если он,
Титус, не изведает окончательного бесчестья.
Не зря Гепара час за часом просиживала на краешке
кровати Титуса, пока тот метался в горячке, то шепча, то
неистовствуя. Снова и снова слышала она одни и те же
имена, снова и снова все те же сцены разыгрывались пе-
ред нею. Ей было досконально известно, кого он ненави-
дит и кого любит. Она знала сложное нутро Горменгас-
та — знала так хорошо, словно изучила его план. Знала,
кто умер. Знала, кто еще жив. Знала тех, кто хранил вер-
ность Горменгасту. Знала Отступника.
Так пусть он получит свой сюрприз. Свой упоитель-
ный праздник. Фантастический праздник, на который не
жаль никаких расходов. «Прощальное Празднество», ко-
торого Титус не забудет никогда.
Гепара шептала: «Оно будет блистать, точно факел
в ночи. Сам лес отпрянет, заслышав его звуки».
И в минуту слабости, в минуту, когда разум и чувства
спорили друг с другом, когда в доспехах Титуса образова-
лась брешь, он, захваченный пылом Гепары, сказал «да».
«Да», он согласен на все... согласен во имя тайны от-
правиться незрячим в неведомое ему место.
И вот теперь он плыл по вечернему воздуху, направля-
ясь неизвестно куда — на свое Прощальное Празднество.
Если бы шелковый шарф не закрывал Титусу глаза, он
увидел бы, что его несет по небу прекрасный, похожий
ОДИНОЧЕСТВО [ 253 ] титусл
на гигантского кита белый дирижабль, расцвеченный
красками вечера.
Над дирижаблем, в вышине, парила флотилия лета-
тельных аппаратов самых разных цветов, форм и раз-
меров.
Под ним летели, выдерживая строй, машины, похо-
жие на золотистые дротики, а еще ниже, далеко на севе-
ре, лежал великий простор уходящих к горизонту болот.
К югу от себя, в лесах, Титус увидел бы указывающий
летунам направление дым костра.
Но ничего этого он видеть не мог — ни игры света на
шелковистой глади болот, ни медленно скользящих по
верхушкам деревьев теней летательных аппаратов.
Не мог он видеть и своей спутницы. Она сидела в не-
скольких футах от него, прямая, маленькая, бесконечно
рациональная, сидела, положив ладони на рычаги.
Рабочие уже покинули место праздника. Они гнули
здесь спины, точно рабы. Они сровняли неровную почву
так, чтобы на нее смогли приземлиться и вертолеты,
и любые другие летательные аппараты. Потом их всех,
измученных, увезли отсюда в больших, битком набитых
телегах.
Огромный, еще недавно зиявший в лунном свете кра-
тер Черного Дома наполняли теперь предметы, не отве-
чавшие общему его настроению. Запустение миновало,
Дом прислушивался, словно обзаведясь ушами.
А прислушиваться, по чести сказать, было к чему. Всю
последнюю неделю, а то и дольше, лес отзывался эхом на
стук молотков, взвизги пил и выкрики лесорубов.
Достаточно близко к Дому, чтобы наблюдать за ним,
оставаясь невидимыми, но и в достаточно безопасном
отдалении от него, десятки мелких лесных зверушек —
белок, барсуков, мышей, землероек, ласок, лис и птиц все-
возможной раскраски,— забыв о племенных своих рас-
прях, безмолвно сидели, навострив уши и следя за каж-
дым движением. Сами того не зная, они образовали не-
ровный обод из плоти и крови и, затаив дыхание,
Мервин Пик [2 54 1 Горменгаст
вглядывались в руины Черного Дома. В руины и в стран-
ные вещи, заполнившие их.
Часы текли, живое кольцо это становилось все плот-
нее, пока не настал день, когда на всю округ}7 опустилось
безмолвие, в котором дыхание зверушек и птиц звучало
как рокот моря.
Озадаченные тишиной (то было время, когда рабо-
чие уже удалились, а гости еще не прибыли), они вгляды-
вались (эти десятки глаз) в Черный Дом, ныне являвший
миру лик настолько невероятный, что прошло немало
часов, прежде чем звери и птицы решились нарушить
молчание.
Глава девяносто седьмая
Две дикие кошки, от которых ложились на землю злове-
щие тени, стряхнули наконец оцепенение, напавшее на
десятки завороженных лесных тварей, и с почти неверо-
ятной украдчивостью поползли, прижимаясь друг к друж-
ке, вперед.
Все остальное зверье неотрывно следило за тем, как
они выскользнули кошачьей тропой из настороженного
леса и добрались до северной стены Черного Дома.
Здесь они задержались надолго — сидели, укрытые
пышными папоротниками, из которых торчали только
их головы. Казалось, что головы эти крепятся к телу на
славу смазанными шарнирами, так гладко поворачива-
лись они то в одну, то в другую сторону.
В конце концов кошки, словно повинуясь единому
побуждению, запрыгнули на мшистую верхушку стены.
Они и раньше вспрыгивали сюда много раз, но никогда
еще с этого привычного места не открывалась перед
ними картина столь невиданной метаморфозы.
Все изменилось, и однако же, не изменилось ничто.
На миг кошачьи глаза встретились. И столь острая про-
ОДИНОЧЕСТВО [255] ТИТУСА
ницательность светилась в них, что зябкая дрожь наслаж-
дения прокатилась по спинам кошек.
Перемены затронули всё. Ничто не осталось пре-
жним. Там, где прежде возвышалась груда позеленевших
отесанных камней, теперь стоял трон. Старые, все в па-
тине, доспехи свисали со стен. Откуда ни возьмись, по-
явились столбы с фонарями, огромные ковры и столы,
по колено утопающие в болиголове. Конца переменам
не было.
Но дух, который пропитывал здесь все и вся, остался
прежним. То был дух несказанной заброшенности, кото-
рой никакие новшества отменить не могли.
Кошки, сознававшие, что все взгляды прикованы к ним,
понемногу набирались смелости и в конце концов, со-
скользнув по укутанной в плющ стене, буквально улыб-
нулись всем телом и взвились в воздух, охваченные сразу
и возбуждением, и гневом. Возбуждением, вызванным
тем, что перед ними открылся новый мир, который еще
предстоит обжить, и гневом на то, что их потаенные тро-
пы, зеленые логова и излюбленные приюты сгинули
навсегда. Заросшие развалины, в которых кошки при-
вычно видели часть своей жизни,— еще с поры, когда
они, маленькие вспыльчивые комочки, отпихивали друг
дружку носами и дрались за теплое место у живота мате-
ри... эти развалины вдруг стали другими, теперь они тре-
бовали исследований и освоения. Мир новых ощуще-
ний... некогда звеневший от эхо, а ныне приглохший,
поскольку его покинула пустота.
Куда подевался длинный выступ — длинный и пыльный
выступ, весь в гирляндах листовика? Он исчез, а то, что его
сменило, никогда не ведало отпечатков кошачьих тел.
На месте выступа возвышались фигуры, не поддаю-
щиеся пониманию. Дикие кошки, все больше смелея,
принялись возбужденно метаться туда и сюда, но и на бегу
не утратили они гордой осанки — головы их были подня-
ты настороженно и барственно, отзываясь одухотворен-
ной разумностью.
Мервин Пик [ 2^6 ] Горменгаст
Что это за огромные фестоны ткани? А этот замысло-
ватый навес из белых, как кость, ветвей, протянувшийся
над их головами от самой крыши? Или это не ветви,
а ребра гигантского кита?
Теперь кошки, совсем уже осмелевшие, повели себя
до крайности странно — они не только перескакивали
с места на место, словно играя в «делай как я», но и самым
немыслимым образом свивали гибкие тела. Кошки то
пробегались вдоль противоположных краев поседелого
ковра, то сцеплялись в якобы нешуточной драке, то вдруг
отпрядывали, словно с общего согласия, предоставляя
подруге возможность поскрести задней лапой за ухом.
Между тем в кольце наблюдавших за ними тварей
никто не шевелился, пока вдруг, без предупреждения,
лиса не протрусила с самой его окраины, не запрыгнула
в одно из стенных окон, и не уселась, добежав до середи-
ны Черного Дома, на дорогой ковер и не затявкала, за-
драв острую, желтую мордочку в небо.
На лесных существ это подействовало как удар набат-
ного колокола — сотни их мгновенно вскочили на ноги
и минуту спустя заполонили собою все.
Впрочем, не надолго, ибо едва лишь дикие кошки,
выгнув спины, заворчали на лису и прочих незваных гос-
тей, как произошло нечто, заставившее птиц и зверей
вернуться в свои укрытия.
Небо над Черным Домом вдруг наполнилось разно-
цветными огнями. Это шел на посадку авангард воздуш-
ной флотилии.
Глава девяносто восьмая
С изяществом соступая на землю из многоразличных ма-
шин, сверкающие красавицы и сверкающие чудовища
сбивались, подобно колибри, в стайки и то скрывались
со своими спутниками в тенях, то вновь появлялись из
ОДИНОЧЕСТВО [257] ТИТУСА
них, и всё щебетали, и глаза их расширялись от пред-
вкушений, ибо люди эти изведали нечто такое, чего
прежде не знали... ночной полет. Раскидистые леса, ост-
рое чувство страха, ожидание и дрожь неизвестности,
омуты тьмы, заводи сверкающего света, воздух, преры-
висто вдыхаемый и с облегчением выдыхаемый,— с об-
легчением, вызванным тем, что ты все-таки не один,
хоть звезды сверкают в холодном небе и змеи таятся в ру-
инах.
Одна ослепительная волна за другой вливались в двер-
ные проемы Черного Дома, и все головы невольно пово-
рачивались к горящему в центре его костру, со тщанием
сложенному из можжевеловых веток, которые, сгорая,
как сгорали они сейчас, источают пахучий дым.
— Ах, дорогой,— произнес голос из тьмы.
— Что такое? — ответил голос из света.
— Как это волнительно. Где ты?
— Здесь, с твоей крапчатой стороны.
— О, Урсула!
— Что ты?
— Подумать только, и все это ради того юнца!
— О нет! Ради нас. Ради нашей услады. Ради зеленого
света на твоей груди... ради бриллиантов в моих ушах.
Все эти краски. Весь блеск.
— Это примитив, дорогая. Примитив.
Вступает еще один голос:
— Такое место только лягушкам и годится.
— Да, да, но мы впереди.
— Впереди чего?
— Мы авангард. Посмотри на нас. Если мы не само
изящество, так кто же тогда?
Новый голос, мужской, так себе голосишко.
— Это двустороннее воспаление легких, вот что это
такое,— сипит он.
— Ради всего святого, поосторожнее с ковром.
Он с меня ботинок стянул,— предупреждает сипящего
друг.
Мервин Пик [258] Горменгаст
С каждым мгновением толпа все густела. Гости по
большей части устремлялись к можжевеловому костру.
Десятки лиц мерцали и подрагивали, повинуясь капри-
зам пламени.
Если бы праздник устроила не Гепара, несомненно,
нашлось бы немало таких, кто осудил бы его, как расто-
чительное щегольство... сама еретичность происходя-
щего растравила бы многие души. Но как ни крути, Чер-
ный Дом со всеми его неудобствами был словно создан
точь-в-точь для такого случая. Ибо сам он остался не-
изменным.
Гости все умножались, гомон их голосов нарастал.
Впрочем, среди них имелось немало молодых, падких до
приключений людей, которые, наскучив созерцанием
пламени — не меньше, чем неумеренной болтовней сво-
их спутниц,— уже отходили от костра, чтобы исследовать
отдаленные участки развалин. И там они натыкались на
удивительные постройки, высоко уходящие в ночь.
Блуждая кто где, эти люди встречали странные соору-
жения, назначение коих оставалось для них непонятым.
Впрочем, ничего такого уж непостижимого не было
в темном, тускло освещенном свечами столе, на котором
мерцала глыба льда с вырезанными на боках ее словами:
«Прощай, Титус». За глыбой в полусвете вставало ярус
за ярусом Пиршество. Поблескивали сотни бокалов, то-
порщились, словно готовясь взлететь, салфетки.
Шесть расставленных по угрюмым просторам зер-
кал, отражаясь одно в другом, изливали совокупный свой
свет на что-то, казалось, противоречившее себе самому,
ибо, если глядеть под одним углом, оно походило на невы-
сокую башню, а под другим — скорее на кафедру пропо-
ведника, а то и на трон.
Но чем бы оно ни было, в важности его сомневаться
не приходилось, поскольку по всем четырем углам его
стояли ливрейные лакеи, с почти ненормальной ретиво-
стью отгонявшие всякого из забредавших сюда и пытав-
шихся подойти слишком близко гостей.
ОДИНОЧЕСТВО [259] ТИТУСА
А между тем совершалось и еще кое-что — хоть и не
относящееся к Прощальному Празднеству, но имеющее
к нему отношение. Некто машистым шагом приближался
к Черному Дому!
Глава девяносто девятая
Он был скроен не на общую колодку, этот ходок. Но вся
диковатость его обличья и очертаний, приличествую-
щих скорее чему-то, составленному из костей и канатов,
не мешала мгновенно признать в нем Мордлюка.
А чуть позади него, близящегося, семенили три былых
обитателя Подречья. И у этих вид тоже был страннова-
тый, однако они совершенно терялись рядом с экстрава-
гантным своим вожаком, каждое движение коего пред-
ставлялось подобием кинжального удара в грудь привыч-
ного мира.
Они искали Мордлюка и нашли, благодаря скорее
удаче, чем разумению (хоть и хорошо знали эту страну),—
и уговорили его дать отдых своим длинным, одичалым
костям и смежить, хотя бы на час, безумные очи.
Все трое (Рактелок и прочие) рассчитывали отыскать
Мордлюка и предупредить его о грозящей Титусу беде.
Ибо они пришли к заключению, что какая-то темная сила
вырвалась на свободу и что над Титусом нависла подлин-
ная опасность.
Однако ношони, когда наконец напали на след его,
отнюдь не Мордлюка, которого знали прежде, но челове-
ка, вконец одичавшего. Одичавшего внутренне и внешне.
Больше того, человека, совсем недавно побывавшего в са-
мой глуби стального сердца своего врага и лишь наполо-
вину исполнившего задуманное. Один глаз Мордлюка был
удовлетворенно прищурен. Другой горел, точно уголь.
Мало-помалу они вытянули из него рассказ о содеян-
ном. О том, как он добрался до фабрики и мгновенно
Мервин Пик [ 2бо ] Горменгаст
понял, что стоит у врат ада. У дверей, которые искал.
О том, как он обманом и хитростью, а после и силой, про-
ник в наиболее безлюдную часть этого гигантского зда-
ния, где его сразу замутило от запаха смерти.
Трое преследователей усердно слушали его, но при
всем их внимании с трудом разбирали произносимые
Мордлюком слова. Если бы удалось собрать воедино, про-
пустить через тонкое сито усвоенное ими и получить
в итоге конспект нашептанного Мордлюком (для гром-
ких речей он слишком устал), то, в самом широком смыс-
ле, можно было сказать: трое склонявшихся над ним
побродяжек узнали о неотличимых лицах; о том, как бес-
конечные, сделанные из полупрозрачной кожи ленты
конвейера несли его вниз; как огромная рука в перчатке
из сверкающей черной резины потянулась к нему, за-
ставив Мордлюка вцепиться в ее обладателя и затащить
его на конвейер - эту с головы до ног затянутую в белое
тварь, к которой и прикоснуться-то было мерзко, бив-
шуюся и брыкавшуюся, но так и не смогшую вырваться
из хватки Мордлюка и в конце концов свалившуюся
замертво.
Выходило вроде бы так, что Мордлюк, прежде чем
сбросить мертвеца в стеклянный тоннель, содрал с него
рабочий саван, а после, сам облачившись в белое, спрыг-
нул с конвейера в каком-то пустом зале и, бегом покинув
его, вскоре попал в места совершенно иные.
Как это ни странно звучит (особенно если вспом-
нить, насколько страшны и разнообразны современные
способы умерщвления), а все же обычный карманный
нож, приставленный к ребрам человека, порождает в том
ощущения не менее жуткие, чем какой-нибудь газ без
цвета и запаха или смертоносное излучение. Нож у Мор-
длюка был наготове, и очень острый, но прежде, чем
появился случай воспользоваться им, свет обратился из
ясного холодновато-серого в мутный багровый, и в тот
же миг пол под ногами Мордлюка поехал вниз, точно пол
лифта.
ОДИНОЧЕСТВО [ 261 ] ТИТУСА
До этого места трое бродяг еще понимали, о чем
ведется рассказ, но следом пошло долгое путаное бормо-
тание, в котором они, как ни тужились, ничего разобрать
не смогли. А пропустили они явно немало, поскольку ку-
лаки исхудалого Мордлюка, пытавшегося оправиться от
пережитого им ужаса, раз за разом ударяли в землю.
По временам неистовство его стихало и слова возвра-
щались, как звери, вылезающие из нор, но почти сразу
за тем трое понимали, что хоть голос их господина и
крепнет, ничего внятного они не услышат, поскольку он
все в большей мере переходит на какой-то свой, только
ему и понятный язык.
Впрочем, вот что они узнали. Похоже, Мордлюку
пришлось ждать так долго, что он уже начал отчаивать-
ся,— ждать решающего мгновения, когда можно будет
выбрать нужного служителя и, угрожая тому ножом, по-
требовать, чтобы тот отвел его в центр.
И мгновение это настало. Жертва Мордлюка, обми-
рая от страха, повела его по коридорам. И на всем их
пути Мордлюк повторял:
— В центр!
— Да,— отвечал испуганный голос.— Да... да.
— В центр! Ты туда меня ведешь?
— Да, да. В самый центр.
— Туда, где прячется он сам?
- Да, да...
Они шли, и белые лица текли мимо них волна за вол-
ной. А после лица сменились безмолвием и пустотой.
Глава сотая
Где ты, Титус? Все ли еще завязаны глаза твои? Все ли еще
стянуты за спиною руки?
Ночь смотрела с лесной прогалины на бескровельный
остов Черного Дома, усеянного огнями и драгоценностями.
Мервин Пик [262] Горменгаст
А вдоль прогалины плыл над ветвями маленький травя-
нисто-зеленый аэростатик, чуть подсвеченный снизу.
Должно быть, он был привязан к древесной кроне, да
как-то вот оторвался. На самом темечке беглеца стойком
стоял крысенок. Бедняга взобрался на дерево, чтобы
осмотреть летательную машинку, а после, набравшись
храбрости, вскарабкался на темную верхушку ее, не поду-
мав о том, что крепежный шнур, того и гляди, лопнет. Тот
и лопнул, и аэростатик поплыл, отлетая в дебри забве-
ния. А крыска так и осталась на нем, беспомощная перед
облой его независимостью.
Глава сто первая
Сколь ни покладист был Титус, все это, праздник там или
не праздник, ему надоело. Час, примерно, назад он еще
готов был включиться в то, что представлялось ему устро-
енной в его честь сложной игрой; но настроение это по-
немногу менялось. Теперь, когда он ощутил под ногами
твердую землю, ему не терпелось освободиться от пут.
Слишком долго он оставался незрячим.
— Развяжите мне глаза, черт подери,— крикнул он,
но ответа не получил, пока кто-то не прошептал:
— Терпение, мой повелитель.
Титус, которого уже вели к огромной двери Черного
Дома, остановился как вкопанный. И повернулся на го-
лос:
— Ты сказал «мой повелитель»?
— Естественно, ваша светлость.
— Сейчас же сними с меня эти шарфы. Где ты?
— Здесь, мой повелитель.
— Чего же ты ждешь? Сними их!
И тут из темноты донесся голос Гепары, сухой и лом-
кий, точно осенний лист:
— О, Титус, милый; это было очень утомительно?
ОДИНОЧЕСТВО [ 2бЗ ] ТИТУСА
И чьи-то жеманные голоса эхом повторили у нее
за спиной:
— Это было очень утомительно?
— Теперь уж недолго, любовь моя, скоро...
— Что скоро? — выкрикнул Титус.— Почему вы не
освободите меня?
— Я в этом не властна, мой милый.
И снова эхо:
— ...не властна, мой милый.
Гепара, прищурясь, вглядывалась в него.
— Ведь ты обещал мне,— сказала она,— не устраивать
шума, правда? Обещал спокойно пройти к назначенному
тебе месту. Три шага вверх, поворот кругом. Тогда, и толь-
ко тогда, шарф развяжут, и ты все увидишь. Тебя ждет
сюрприз.
— Наилучший сюрприз для меня — избавление от
этих тряпок! О повелитель всех повелителей! И зачем я
в это ввязался? Где ты? Нуда, в своем крохотном теле. Гос-
поди, помоги! Что это за крики вокруг?
Гепара, поднявшая, подавая сигнал, руку, уронила ее,
и крики смолкли.
— Им не терпится увидеть тебя,— сказала Гепара.—
Они волнуются.
— Меня? — удивился Титус.— Почему меня?
— Разве ты не Титус, семьдесят седьмой властитель
Горменгаста?
— Вот как? Клянусь небом, я себя таковым не чув-
ствую, во всяком случае — рядом с тобой.
— Он, верно, устал, потому и грубит,— произнес елей-
ный голосок.
— Сам не знает, что говорит,— втерся другой.
— Горменгаст, это ж надо! — сказал, подхихикнув,
третий.— Совершенно, знаете ли, несусветная выдумка.
Высокий каблук Гепары пал, точно молот, на ступню
последнего из открывших рот.
— Милый,— сказала она, словно желая отвлечь вни-
мание Титуса от подвываний пострадавшего,— те, кто так
Мервин Пик [264] Горменгаст
долго ждал Празднества, собрались. Все уже здесь. И ты
будешь сердцем его. Повелителем! Истинным повелите-
лем!
— Да пропади они пропадом, ваши дурацкие повели-
тели! Мне нужен мой дом! — крикнул Титус.
Толпа смыкалась, ибо чем-то странным повеяло в воз-
духе: знобящим холодком, угрозой, жуткой тьмой, кото-
рая, казалось, испариной выступала на земле и на стенах
дома. В шарканье ног и наступившей за ним относитель-
ной тишине присутствовал некий оттенок, что-то вроде
дурного предзнаменования, еще не проникшего в созна-
ние людей и все же реального до того, что тела их пока-
лывало, точно иголками. Те, кто уже пировал, повылеза-
ли из своих раздушенных беседок,— люди самых разных
сословий, словно влекомые невидимой силой, стекались
из дальних углов Черного Дома к его лишенной кровли
сердцевине.
В движение пришли не только они. Гепара поманила
за собою горстку своих приближенных (лишь отца ее
не было с ними — он сидел в заброшенной комнате среди
угрызающих ногти исполнителей главных ролей).
Пока Титуса несла, хоть он и сопротивлялся, челове-
ческая волна, колеблющийся мрак исторг из себя музы-
кантов с внушительным набором инструментов.
План Гепары строился отчасти на том, чтобы вну-
шить Титусу нестерпимое беспокойство, быть может,
страх, и теперь нежные губы девушки (сжатые в крохот-
ный алый бутон) выдавали определенное удовлетворе-
ние происходящим. Ей требовалось, чтобы он ощутил
смятение, стыд, а то и что-нибудь посильнее. Ну что ж,
уже время подняться ему по трем ступеням к трону... и он
споткнулся, поднимаясь. Затем поворот, а следом миг,
когда ему развяжут руки, сдернут с лица шарф и Гепара
крикнет: «Пора!»
И он прозвучал, се голос, гулко, как в подземной тем-
нице, отзываясь многоступенчатым эхо. Все произошло
в одну долю секунды. С запястий и глаз Титуса сорвали
ОДИНОЧЕСТВО [2б5] ТИТУСА
шарфы. Оркестр грянул грозный военный марш. И Титус
опустился на трон. Он не видел ничего, кроме размытого
пятна можжевелового костра. На верхушках деревьев
вспыхнули лампионы, толпу качнуло к нему. Все окраси-
лось в новый цвет... засверкало по-новому. Часы пробили
полночь. Показалась луна, а с нею и первое из приви-
дений.
Глава сто вторая
В свете, столь яростном, что он задушил бы любого мла-
денца, начал один за другим распускать круглые лепестки
огромный и страшный цветок: цветок, корни которого
питались серой слизью канав, а гнусный запах забивал
аромат можжевельника. Он был воплощеньем порока,
этот сатанинский цветок, и, оставаясь невидимым, про-
питывал своим присутствием все вокруг.
Дело было не только в неизменном и неотъемлемом
настроении Черного Дома с его грибами величиною
с тарелку на стенах и испариной на камнях, хотя и они
были достаточно жуткими,— нет, настроение это сово-
куплялось еще и с ощущением колоссального заговора,
исполненного дьявольской изобретательности загово-
ра распада и тьмы; таким было обрамление тех, кто
разыгрывал под прожекторами свои роли — роли про-
думанных персонажей, выступавших под свет столь сгу-
щенный, что любое движение давалось им с великим
трудом.
Снова послышался голос Гепары, и на этот раз Титусу
показалось, что в голосе этом проступила пронзитель-
ность, которой он раньше не слышал.
— Давайте лиловый.
При этом невразумительном распоряжении вся сце-
на, содрогнувшись, перенеслась в мир совершенно ино-
го, зловеще лиловатого, все и вся пропитавшего света,
Мервин Пик [266] Горменгаст
и Титус, который сидел, вытянувшись, на троне, ощутил
почти осязаемый страх, какого не ведал прежде.
Титус, убивший Стирпайка, с которым сражался
в плюще... Титус, блуждавший подземными ходами Гор-
менгаста, содрогнулся ныне перед лицом неизвестности.
Он глянул вбок, но никакой Гепары не увидел. Только
скопище лиловеющих лиц... толпу зрителей, словно ожи-
давших, когда он встанет и заговорит.
Но где же лица знакомые? Гепара исчезла, но где
отец ее, неописуемый человечек без единого волоса на
голове?
Казалось, зрители явились сюда из какого-то чуже-
земья — в толпе не было ни одного человека, не знавшего
Титуса, он же не узнавал никого.
Стены вокруг, за спиною толпы, были увешаны фла-
гами. Флагами, смутно памятными ему. Изодранными,
забытыми, заброшенными. Что он делает здесь? Что,
господи боже, он здесь делает? Чьи это тени? Чьи от-
звуки? Где друг, который положил бы руку ему на плечо?
Где Мордлюк? Где его товарищ? И что это за шум, по-
хожий на рокот прибоя? Что же еще, как не урчанье
котов?
И снова голос Гепары. С каждым приказом он стано-
вился резче. Свет изменился, сделав все вокруг еще более
зловещим, перетворив все до последней детали, до ма-
лейшей веточки, облитой ныне едкой зеленью.
Титус, у которого тряслись руки, отворотился от тол-
пы, намереваясь, как только спадет дурнота, подняться
с невыносимого трона. Он отвернул не только лицо, но
и тело, ибо вид этой поддельной зелени претил его душе.
И, отвернувшись, увидел то, чего мог бы так и не
заметить,— семерку сов, сидевших на спинке трона,—
и едва он увидел их, послышалось протяжное уханье.
Уханье раздавалось где-то за троном, далекое и близкое
сразу — впрочем, сами-то птицы были набиты соломой.
Тьму за ними рассекала филигрань паутины, зеленой,
как пламя.
ОДИНОЧЕСТВО [ 267 ] ТИТУСА
Почти уж собравшийся встать, Титус застыл, вгляды-
ваясь в сверкливую сеть, чувствуя, как на него накатывает
новая волна страха.
Когда он увидел сов, что-то неясное кольнуло его
сердце. Поначалу сердце забилось в смутном волнении
быстрее... в нервной дрожи, порожденной воспоминани-
ем или повторным открытием. Не вернулся ли он туда,
где все ему было знакомо? Не попал ли, одолев простран-
ство или время, а то и оба сразу, в места, где воскресает
давно минувшее? Не бредит ли он во сне?
Но волнение надежды оказалось недолгим. Он не
спал. И не бредил.
Да Титус и бредил-то всего только раз — валяясь в го-
рячке. Тогда-то он, сам того не зная, и предал себя в руки
Гепары.
Все еще не удовлетворенная, но не утратившая вели-
колепной властности, Гепара начала отдавать приказы
своим приспешникам. И те сразу взялись за работу, рас-
чищая проходы от трона — туда, где затаились в темном
покое Двенадцать.
А следом она вдруг оказалась близ Титуса и обратила
к нему непроницаемое маленькое лицо. Прекрасные
губы ее подрагивали, словно алкая поцелуев.
— Ты был так терпелив и спокоен,— сказала она.—
Почти как если бы и вправду оставался в живых. Видишь,
я собрала здесь твои игрушки. Я ничего не забыла.
Взгляни, Титус... взгляни на землю. Ее устилают ржавые
цепи. Взгляни на цветные корни... посмотри... о, Титус,
посмотри на листья деревьев. Был ли лес Горменгаст ког-
да-нибудь так же зелен, как эти яркие ветви?
Титус попробовал встать, но на сердце ему налегла
тяжким бременем немощь.
Гепара воздела, словно бы вслушиваясь, лицо. Но голос
ее был уже не просто хриплым, в нем слышался скрежет...
— Впустите ночь,— крикнул этот новый голос.
Зеленое сияние сникло, луна вновь воцарилась на небе,
и сотни лесных тварей подползли к стенам Черного
Мервин Пик [ 268 ] Г О Р М Е Н ГА С Т
Дома, забыв о совсем недавно спугнувших их ужасных
красках.
Однако лунный пейзаж стал даже страшнее, чем
прежде. Здесь не осталось больше людей, разыгрываю-
щих пьесу. Не осталось притворства. Сама сцена исчезла.
Исчезли актеры, игравшие драму странного света. Люди
стали самими собою.
— Вот что мы придумали для тебя, милый! Свет, пере-
менить который не может ни один человек. Сиди спокой-
но. Почему твое лицо так осунулось? Почему оно словно
тает? В конце концов, тебя все еще ожидает сюрприз.
Главная загадка пока впереди. Что такое?
— Донесение, мадам, со смотрового дерева.
— В чем дело? Говори быстрее.
— Здоровенный бродяга, и с компанией.
— Ну и что?
— Дозорный подумал...
— Пшел вон!
Перебой в монологе Гепары поднял Титуса на ноги.
Что такое сказала она, отчего страхи его удвоились? От-
куда этот ужас — не перед Гепарой, не перед кем-то еще,—
ужас сомнения? Сомнения в собственном существовании,
ибо где он и что он? Он один. Вот оно что. Один, и уце-
питься ему не за что. Даже осколок кремня из высокой
башни и тот потерян. Что теперь укажет ему дорогу?
И что означали слова Гепары: «Почти как если бы и
вправду оставался в живых»? Что подразумевала она, го-
воря: «Видишь, я собрала здесь твои игрушки»? Что пыта-
ется проломиться сквозь стены его сознания? Гепара ска-
зала — лицо его тает. Откуда здесь совы? И мурлыканье
котов? Белых котов.
Что бы ни происходило сейчас в сознании Титуса,
одно можно сказать наверное: к его ностальгии приме-
шивалось нечто новое — какой-то пожар разгорался в гру-
ди. Правда ли его дом или вымысел, существовал он или
не существовал, Титусу было сейчас не до метафизиче-
ских рассуждений. «Пусть объяснят мне потом,— думал
ОДИНОЧЕСТВО [ 2б9] ТИТУСА
он,— жив я или мертв, нормален или свихнулся, сейчас
я должен действовать». Действовать. Это верно, но как?
Он может спрыгнуть с трона — и что? Гепара стоит здесь,
прямо под ним, но он больше не желает видеть ее. Когда
он глядит на Гепару, от нее словно исходит некая сила,
уничтожающая решимость, насылающая смятение.
И все же не следует забывать, что праздник устроен
в его честь. Но для чего разбросаны по Черному Дому
все эти эмблематические предметы,— чтобы напомнить
ему о счастье, которое знал он в родных местах? Или
совы, и трон, и жестяная корона оказались здесь только
ради издевки над ним?
Титус стоял, истукан истуканом, между тем как все
тело его жаждало действия. Дурнота миновала. Он ожи-
дал лишь мгновения, которое позволит броситься в са-
мую гущу происходящего и сделать что-то, хорошее или
дурное. Главное — сделать хоть что-то.
Вот только в глазах Гепары не было больше притвор-
ной любви. Эту снятую и отброшенную маску сменила
злоба, недвусмысленная и нагая. Да, она ненавидела Титу-
са, и тем злее, чем яснее понимала: заставить его стра-
дать будет непросто. Хотя, на поверхностный взгляд, все
складывалось неплохо. Молодой человек несомненно
смутился — при всей деланной независимости его позы
и презрительной посадке головы. Стало быть, страх он
изведал. Но страх не настолько великий, чтобы сломить
его. Да назначение страха и не в том состояло. Главное
еще впереди, и уверенность в этом на миг едва не погру-
зила душу Гепары в опасную оргию предвкушений. Ибо
время близилось: и Гепаре оставалось только одно — при-
жимать к груди стиснутые ладони.
Судорога исказила ее лицо, и на какой-то миг она
стала уже не миниатюрной и утонченной Гепарой — не-
победимой, несокрушимой,— но воплощением подлости.
Эта судорога, или конвульсия, запечатлелась на лице де-
вушки с такой силой, что и долгое время после того,
как оно снова разгладилось, отпечаток оставался на нем...
Мервин Пик [2^0] Горменгаст
непристойный и четкий. То, что заняло лишь долю секун-
ды, растеклось теперь по лицу Гепары, да так, что Титусу
показалось, будто оно таким и было всегда, будто стран-
ное натяжение лицевых мышц давно уже обратило ее
холодную красу в нечто омерзительное. Почти смехо-
творное.
Но никто, и уж менее всех Титус с Гепарой, не ожи-
дал, что внимание его целиком будет захвачено пугаю-
щим, а не смешным.
А в добавление к этому еще одно обстоятельство тол-
кало его к смеху, грозившему стать неуправляемым,— эта
фея с поднятым к нему лицом напоминала Титусу при-
севшую в ожидании лакомого кусочка собаку.
Несообразность ледяной Гепары и лица, над которым
она невольно утратила власть, была комичной. Безумно,
неуместно комичной.
Подобное ощущение может стать непосильным для
всякого. Бороться с ним так же непросто, как со снежной
лавиной. Оно вцепляется в священные, неприкасаемые
условности и ломает их, точно прутики. Оно подхватыва-
ет какие-нибудь святые реликвии и швыряет их в небо.
Оно хохочет, само по себе. Хохочет и топает ногами, да
так, что в соседнем городе начинают звонить колокола.
И в хохоте этом слышатся отзвуки Эдема.
Из страха, из зловещих предчувствий выросло и
до самого нутра пронизало Титуса что-то совсем новое,
немыслимо юное. Это новое ворвалось в его грудь и раз-
летелось лучами по всем изгибам тела, и снова сошлось
в одну точку, и, обдав ледяным жаром, прокатило по чрес-
лам, но лишь затем, чтобы опять ринуться вверх, не оста-
вив нетронутым ни единого дюйма тела. От прежнего
Титуса осталась лишь половина. И все же лицо юноши
еще хранило недвижность, он не проронил ни звука:
у него не перехватило дыхание, губы его не дрогнули.
Вглядевшись в Титуса, никто не сказал бы, что он за-
дыхается или борется с собой. Но вот его прорвало,
и, расхохотавшись, он уже не пытался остановиться. Он
ОДИНОЧЕСТВО [271 ] ТИТУСА
слышал свой голос, взлетавший до непривычных высот.
Вопли его доносились словно бы с разных сторон, как
будто Титус был сразу двумя людьми, перекликающимися
через долину. В какой-то миг он в сейсмической судороге
содрал чучела сов со спинки трона. И уронил их на зем-
лю — просто не смог удержать. Он ухватился за бока и,
пошатнувшись, снова осел на трон.
Приоткрыв один глаз,— все тело его изнывало в но-
вом приступе неуправляемого хохота,— Титус увидел пе-
ред собою лицо Гепары и в тот же миг вдруг обратился
из надрывающего живот, бессильно свесившего руки хо-
хотуна, брызжущего слезами, разбивающего своим ревом
стаканы,— из каталептической развалины, наполовину
свисающей с трона, без малого спятившей от исступле-
ния,— в камень, ибо из глаз девушки смотрело зло в чис-
том виде.
И при всем том — какое благозвучие интонаций. Сло-
ва, подобные спархивающим с дерева листьям. Глаза при-
творяться уже не способны. Только язык. Черные глаза
Гепары неотрывно смотрели на Титуса.
— Ты слышал? — спросила она.
Титус, еще не видевший такой ненависти ни на одном
женском лице, ответил ей голосом ровным, как пустырь:
— Что именно?
— Тут кто-то смеялся,— пояснила девушка.— Я даже
надеялась, что смех разбудит тебя.
— Я тоже слышал хохот,— сказал другой голос.— И все
же он спал.
— Да,— подтвердил третий.— Заснул на троне.
— Кто? Титус Гроан, Повелитель Просторов, наслед-
ник Горменгаста?
— Он самый. И здоров же дрыхнуть!
— Вон как он на нас смотрит!
— Сбит с толку.
— К мамочке хочет.
— Еще бы, еще бы.
— Как ему повезло!
Мервин Пик [ 2J2 ] Горменгаст
— Почему7 это?
— Потому что она уже приближается.
— Красные волосы, белые коты и все прочее?
— Точно.
Взбешенной Гепаре пришлось изменить свой план.
Да еще и перед тем, как она собралась вызвать призраков
и расстроить рассудок сбитого с толку юноши сразу и на-
всегда.
И потому она, приветливо улыбаясь своим прихлеба-
телям, начала заново создавать обстановку, которая стала
бы наилучшим проводником безумия.
В тот же самый миг Титус, не сознавая, что делает,
сцапал обеими руками хлипкий трон и швырнул его об
пол. Наступившее следом молчание можно было потро-
гать руками.
Но наконец послышался голос. Не принадлежащий
Гепаре.
— Бедный мальчик, он пришел к нам, когда вконец
заблудился. Вернее, так он полагал. На самом-то деле он
заблудился не более, чем домосед, переходящий из ком-
наты в комнату. Он ищет свой дом, а сам никогда его не
покидал, ведь это и есть Горменгаст. Все то, что вокруг
него.
— Нет! — крикнул Титус.— Нет!
— Вот видите, кричит. Разволновался, бедняжка.
И даже не понимает, как мы его любим.
Сотня голосов повторила, точно заклинание, слова:
«...как мы его любим».
— Он думает, если ходить кругами, то и получится
перемена мест. И не сознает, что просто топчется на
месте.
И эхо голосов отозвалось: «...топчется на месте».
Затем — снова голос Гепары:
— И все же сегодня мы прощаемся с ним. Прощаемся
с прежним Титусом и встречаем нового. Как чудесно!
С корнем вырвать свой трон и швырнуть его на пол. Что
это изменило, помимо символа? А символов у нас и так
ОДИНОЧЕСТВО [273] ТИТУСА
слишком много. Мы купаемся в символах. Нас тошнит от
них. Жаль, что так получилось с твоим рассудком.
Титус стремительно обернулся к ней.
— С моим рассудком,— воскликнул он,— а что не так
с моим рассудком?
— Он у тебя мутится,— ответила Гепара.
— Да, да,— хором грянула темнота.— Вот что с ним
происходит. Его рассудок мутится!
А следом, позади можжевелового костра, возвысился
властный голос:
— Голова его обратилась всего лишь в эмблему. Душа
впала в ничтожество. Он стал всего-навсего символом.
И все же мы любим его, не так ли?
— О да, мы любим его, не так ли? — ответил хор.
— Но как же он запутался. Думает, что утратил свой дом.
— ...и сестру свою, Фуксию.
— ...и Доктора.
— ...и мать.
И мгновенно Титус, потрясенный упоминанием о ма-
тери, смертельно побледнел и прыгнул вперед, пролетев
над обломками трона.
Глава сто третья
Жертвой его могла стать Гепара, однако ж не стала. По-
дав знак, она отступила в сторонку, на место, с которого
вход в заброшенный покой был виден яснее. Кто именно
получил болезненный тычок в область сердца, так и оста-
лось невыясненным, однако этот расфуфыренный госпо-
дин замертво повалился на плиты пола, приняв на себя,
словно козел отпущения, вспышку бешенства, которое
Титус в ту минуту с наслаждением обрушил бы сразу на
всех.
Задыхающийся, с мокрым от пота лицом, он обнару-
жил вдруг, что его держат за локти. Двое мужчин, по одному
Мервин Пик [2*741 Горменгаст
с каждого бока, схватили его. Попытавшись освободить-
ся, он увидел сквозь марево гнева все тех же рослых, оди-
наковых, вездесущих людей в шлемах, людей, что так дол-
го преследовали его.
Они втащили его по ступенькам туда, где прежде сто-
ял трон, и там, все еще вырываясь, мотая головой, Титус
краешком глаза заметил нечто такое, от чего в нем обмер-
ло сердце. Хватка державших его шлемоносцев немного
ослабла.
Глава сто четвертая
Что-то выступало из заброшенной комнаты — грузное,
запеленутое в ткани. Оно подвигалось с преувеличенной
величавостью, волоча за собою хвост пыльной, изъеден-
ной молью фланели — все прочее платье покрывали со-
звездия птичьего клея. Плечи этой некогда черной ман-
тии походили на белые насыпи, ставшие приютом всяко-
го рода птиц. Даже в волосах призрака (ненатурально
красных) восседали мелкие пичуги.
ОДИНОЧЕСТВО [275] ТИТУСА
Пока эта Дама вышагивала — с чудовищной властно-
стью,— одна из птиц свалилась с ее плеча и, ударившись
об пол, развалилась на части.
И снова хохот. Ужасный. Веселие ада слышалось в нем,
насмешливое и грозное.
Если «Горменгаст» и вправду существовал, эта издев-
ка над матерью должна была унизить и истерзать Титуса,
напомнив ему об Отступничестве, о ритуалах, которые
он так любил и так ненавидел. С другой стороны, если
Замок был только плодом его воображения, то и тогда
выставленная напоказ потаенная любовь юноши уничто-
жила бы и сломила его.
— Где он? Где мой сын? — послышался голос исполин-
ской самозванки, медлительный и густой, как песок.— Где
мой единственный сын?
И существо это конвульсивно подергало свою шаль за
края, оправляя.
— Приблизься, любовь моя, и претерпи наказание.
Это я. Твоя мать. Гертруда из Горменгаста.
Титус сразу увидел, что следом за чудищем выходит
под неясный свет еще одно фарсовое создание. И в этот
же невыносимо мучительный миг и Гепара, и Титус услы-
шали резкий свист. Гепару озадачил не сам свист, но то,
что долетел он откуда-то из-за стен. Свист в ее планы не
входил.
Титус же, хоть и не смог сразу припомнить, что этот
свист означает, ощутил неясное подобие близости к из-
давшему его человеку. А между тем пищи для глаз у юно-
ши все прибавлялось.
Да, но как же чудовищное оскорбление, нанесенное
матери Титуса? Что до этого, оно еще пуще распалило
в нем неистовую жажду мести.
Гости, освещенные теперь только факелами, начали,
повинуясь приказам, перестраиваться в огромный круг.
Они стояли на расшатанных плитах заросшего травами
пола, вытянув, точно курицы, шеи, в стараниях разгля-
деть то, что шествовало по пятам за первым противоесте-
ственным кошмаром.
Мервин Пик [ 2^6 ] Горменгаст
Глава сто пятая
Титус не мог, разумеется, видеть внутренности заброшен-
ного покоя, в котором томилась дюжина желчных монст-
ров. Однако в этой темнице уже началось некое шевеле-
ние: выход из нее очистился от первого из гигантских
персонажей, и следом за тем показалась, по-утиному пе-
реваливаясь на ходу, злобная пародия на сестру Титуса.
На ней было драное платье из дьявольского багреца. Рас-
трепанные черные волосы висли до колен, и когда она
поворотила к зрителям лицо, мало у кого не перехватило
дыхание. Лицо было заляпано черными, липкими слеза-
ми, а ободранные щеки пылали чахоточным румянцем.
Ссутулясь, она волоклась за своей колоссальной матерью,
но остановилась, почти уж вступив в освещенный факела-
ми круг, и принялась жалостно озираться по сторонам,
а затем карикатурно привстала на цыпочки, словно отыс-
кивая кого-то. Простояв так несколько мгновений, она
откинула голову назад, так что черные пряди волос
ее почти коснулись земли, и, обратив жалкое, испятнан-
ное лицо к небу, сложила губы в пустое «о» и облаяла луну.
То было законченное безумие. И еще один повод для
мести. Зрелище это завладело Титусом и потрясло его до
того, что он забился, пытаясь вырваться из рук шлемо-
носцев.
Но следом он увидел нечто настолько странное и
ужасное, что перестал вырываться и замер. Что-то нача-
ло подаваться в его мозгу. Что-то теряло доверие к себе
самому.
— Где же мой сын? — вопросила вялая песчанистая
гортань, и на этот раз мать повернулась к сыну, и он уви-
дел ^лицо.
Оно разительно отличалось от охряного, лихорадоч-
ного, мокрого от слез лица Фуксии. Это походило на глы-
бу мрамора, по которой водопадом спадали морковного
цвета пряди фальшивых волос. Чудище произносило
ОДИНОЧЕСТВО [277] ТИТУСА
слова, хоть и обладало лишь отдаленным подобием рта.
Образина его походила на здоровенный, ровный валун,
омытый и отглаженный тысячью приливов.
Увидев эту пустую глыбу, Титус закричал — то был об-
ращенный к себе самому крик безысходности.
— Вот и мой мальчик,— промолвил песочный голос —
Ты слышала? Голос истинного Гроана. Как это прискорб-
но, и все-таки как возвышенно, что ему пришлось уме-
реть. Нравится ли тебе в мертвецах, блудный сын мой?
— В мертвецах? — прошептал Титус.— В мертвецах?
Нет! Нет!
И тогда в круг, обод которого пестрел лицами, вступи-
ла вразвалочку Фуксия.
— Милый брат,— сказала она, приблизясь к обломкам
трона.— Милый брат, уж мне-то ты поверишь, не так ли?
И она обратила лицо к Титусу.
— Что пользы притворствовать, к тому же ты не оди-
нок. Я утопилась, ты знаешь сам. И смерть соединила нас.
Ты позабыл? Забыл, как я утонула в кишащем лягушками
рву? И разве не славно, что оба мы умерли? Я по-своему.
Ты по-своему.
Она встряхнулась, и облако пыли отлетело прочь от
нее. И мгновенно рядом с Титусом возникла Гепара.
— Отпустите его светлость,— сказала она стражам.—
Пусть себе поиграет. Пусть поиграет.
— Пусть поиграет,— подхватил хор.
— Пусть поиграет,— прошептала Гепара.— Пусть при-
творится, что снова живет.
Глава сто шестая
Шлемоносцы отпустили руки Титуса.
— Мы возвратили тебе мать и сестру. Кого еще ты хо-
тел бы увидеть?
Обернувшись к Гепаре, Титус по взгляду девушки по-
нял, насколько безмерна ее обозленная жестокость. Но
Мервин Пик [2*78] Горменгаст
почему она вся направлена именно на него? В чем он по-
винен? Неужели то, что он никогда не любил ее, а только
желал,— такой уж страшный проступок?
Казалось, тьма сгущается. Факелы вспыхивали и по-
чти угасали, мелкая морось летела с ночного неба.
— Мы привели сюда всех твоих родных,— шептала
Гепара.— Слишком долгое время провели они в Горменга-
сте. Тебе следует поздороваться с ними, вывести их
в круг. Смотри, как они ждут тебя. Ты нужен им. Разве
ты не покинул их? Разве не отрекся? Потому-то они и
здесь. Только ради одного. Чтобы простить тебя. Про-
стить твою измену. Видишь, какая любовь светится в их
глазах?
Пока она произносила все это, случились три важных
события. Первое (происшедшее по наущению Гепары)
состояло в том, что от ступеней трона и до кольца зрите-
лей расчистился путь, по которому Титус мог беспрепят-
ственно достигнуть центра круга.
Вторым было повторение пронзительного, вязнуще-
го в памяти свиста, который Титус с Гепарой слышали
некоторое время назад. На этот раз он раздался поближе.
И третье — в круг вступили новые монстры.
Заброшенный покой изрыгал их одного за другим.
Тут были тетушки Титуса, неотличимые двойняшки с ли-
цами, подсвеченными так, что они казались плывущими
по воздуху. Их длинные шеи, жуткие крючковатые носы,
пустота глаз — все было достаточно страшным и без ужас-
ных слов, которые они повторяли раз за разом, монотон-
но и ровно:
— Жечь... жечь... жечь...
Присутствовал и Сепулькгравий,—он продвигался
точно в трансе, держа под мышками книги, и измученная
душа глядела из глаз его. Он весь был увешан должност-
ными цепями, железными и золотыми. На голове его си-
дела красная от ржи корона Гроанов. При каждом шаге
он воздыхал, да так сокрушенно, точно шаг этот был по-
следним. Клонясь вперед, как будто его придавило бремя
ОД И НОЧ ЕСТВО [279] ТИТУСА
печали, он каждым движением своим выражал скорбь. За
ним, приближавшимся к центру круга, тянулась длинная
вереница перьев, и совиное уханье исходило из его тра-
гического рта.
Происходившее чем дальше, тем больше смахивало
на жуткую шараду. Все, что Гепара услышала во время
приступов горячки, когда Титус лежал, изливая в бреду
свое прошлое,— все сохранилось в ее поместительной
памяти.
Один за другим вздымались и замирали, приплясыва-
ли и скорбно вышагивали призраки — вскрикивая, ухая
или безмолвствуя.
Тонкое и гибкое существо с уродливо задранными
плечами и пегим лицом металось между ними, словно его
распирала энергия.
Титус, увидев его, прянул назад — не от испуга, но от
изумления; ибо немало прошло уже времени с тех пор,
как он и Стирпайк сошлись в убийственной схватке. Ти-
тус понимал — все происходящее есть род жестокой
игры, однако знание это, похоже, ничем ему не помога-
ло: он ощущал удары, разрушавшие самые потаенные
прибежища его воображения.
Кто еще вышел в неровный круг, к которому подсту-
пал против воли своей Титус? Тощий Доктор с его подвы-
вающим смехом. Вглядываясь в него, Титус видел не при-
чудливую пародию с вычурной поступью и вычурным го-
лосом, а настоящего Доктора. Доктора, которого он так
любил.
Достигнув круга и почти войдя в него, Титус зажму-
рился, силясь избавиться от лицезрения этих чудищ,
с непереносимой жестокостью напоминавших ему о дав-
них днях, когда все их прототипы были для него реальны-
ми. Но, едва зажмурясь, он услышал свист в третий раз.
Теперь этот пронзительный перелив прозвучал совсем
близко. Так близко, что заставил Титуса не только от-
крыть глаза, но и оглядеться вокруг — и в тот же миг
тростниковая нота пропела снова.
Мервин Пик [ 28о ] Горменгаст
Глава сто седьмая
Сердце Титуса, когда он увидел всю троицу — Швырка,
Рактелка, Треск-Куранта,— скакнуло. Сами их диковин-
ные, нездешние лица сражались за здравость его рассуд-
ка, как врач сражается за жизнь пациента. Однако ни еди-
ным вздрогом ресниц не выдали они близкого своего зна-
комства с Титусом.
И все же теперь у него были союзники, хоть он и
не взялся бы сказать, чем они могут ему помочь. При
всей сумятице, что творилась вокруг, головы их оста-
вались совершенно неподвижными. Они и глядели-то
не на Титуса, но сквозь него, словно старались, подобно
охотничьим псам, направить взгляд юноши туда, где сто-
ял, лениво привалившись к заросшей поверху папорот-
ником стене, такой же потрепанный, как эта стена,
Мордлюк.
Гепара же, не отрывавшая глаз от своей жертвы
в ожидании, когда та лишится последних сил, уже ощу-
щавшая во рту сладкий и подлый привкус победы, увиде-
ла вдруг, как голова Титуса дернулась, будто на него нака-
тила тошнота. И Гепара, в свой черед проследив его
взгляд, увидела человека, которому никакого места в ее
замыслах не было.
Едва приметив Мордлюка, Титус, спотыкаясь, пошел
к нему, хотя о том, чтобы пробиться сквозь стену стояв-
ших по кругу людей, ему, разумеется, нечего было и ду-
мать.
Титус с Гепарой не отрывали глаз от пришлеца,
и вскоре все большее число гостей стало осознавать при-
сутствие Мордлюка, со столь вызывающей небрежно-
стью подпиравшего стену в тени нависших над ним папо-
ротников.
ОДИНОЧЕСТВО [281 ] ТИТУСА
Глава сто восьмая
Проходили минуты, внимание гостей все более отвлека-
лось от переминавшихся по кругу скоморохов, а Гепара,
понимавшая, что планы ее пошли прахом, не отрывала
от загадочного чужака взгляда, полного сосредоточенной
ярости.
К этому времени, если бы все шло как было ею задума-
но, Титус, возбудивший в Гепаре воспаленную зависть
и злобу, должен был уже корчиться в муках рабской по-
корности.
Когда все практически лица обратились к почти ми-
фическому Мордлюку, странное молчание повисло вокруг.
Замерли даже вздохи листвы в окрестных лесах.
Титус же, увидев старого друга, не смог сдержать
крика:
— Помоги мне, умоляю!
Но Мордлюк, по всему судя, его не услышал. Морд-
люк осматривал привидение за привидением, пока нако-
нец взгляд его не уперся в одно из них. Этот невидный
собою морок то прокрадывался в круг, то выползал из
него, точно отыскивая нечто важное. Но куда бы он ни
направлялся, поблескивающие глаза Мордлюка повсюду
следовали за ним. Наконец морок, мерцая лысой голов-
кой, замер на месте, и последние сомнения на его счет
покинули Мордлюка. Человечек этот был и невзрачен,
и отвратен настолько, что при взгляде на него кровь сты-
ла в жилах.
Титус снова окликнул Мордлюка и снова не получил
ответа. При этом оттуда, где Мордлюк стоял в полумраке,
привалившись к стене, не услышать Титуса он не мог.
Что же случилось со старым другом? Почему он глух
к Титусу? Юноша ударил кулаком о кулак. Уж наверное
встреча их здесь должна была пробудить в друге хоть ка-
кие-то чувства? Но нет. Насколько мог судить Титус, Морд-
люк оставался к нему безразличен.
Мервин Пик [282] Горменгаст
Подойди Титус — да и кто угодно другой — достаточ-
но близко к Мордлюку, ему или им удалось бы различить
в глазах исхудалого великана смертоносное пламя. Вер-
нее, всего только проблеск пламени, искру. Этот опас-
ный проблеск не был нацелен ни на кого в отдельности,
он не угасал и не вспыхивал. Он просто светился в глазах,
не меняясь. Он стал такой же частью Мордлюка, как рука
или нога. Если судить по Мордлюковой позе, он мог
простоять здесь до скончания века — таким он казался
обмякшим. Но эта иллюзия протянула недолго, хоть всем
в толпе представлялось, будто они уже несколько часов
вглядываются в Мордлюка. Никто еще не видел ничего
подобного. Великана, с которого словно гирляндами сви-
сали отрепья.
А затем мало-помалу (ведь каждому потребовалось
время, чтобы перевести взгляд с магнетического пришле-
ца на предмет его пристального внимания), постепенно
и окончательно все скопище уставилось на глянцевитую
голову отца Гепары.
Глядя на него, всякий поневоле думал о смерти —
столь отчетливо проступал под натянутой кожей череп.
В конце концов осталась всего пара глаз, прикованных
не к голове, но к самому ее обладателю.
И тогда, очень неторопливо, Мордлюк зевнул и под-
нял обе руки вверх, вытянув их до последнего — словно
желая притронуться к небу. Он шагнул вперед и наконец-
то высказался, но не словами, а более красноречиво — же-
стом, согнув крючком огромный, весь в шрамах указа-
тельный палец.
Глава сто девятая
Отец Гепары, уразумев, что выбора у него нет и остается
лишь подчиниться (ибо что-то ужасное и повелительное
было в Мордлюке с этими его точками пламени в глазах),
ОДИНОЧЕСТВО [ 283 ] 1 ИТУСА
хочешь не хочешь, а начал протискиваться через толпу
к высоченному бродяге. И по-прежнему в целом мире не
было слышно ни звука.
Тогда внезапно Титус, словно что-то в нем оборва-
лось, снова ударил кулаком о кулак, как человек, бывает,
ударяет всем телом в дверь, пытаясь пробиться наружу.
Ни одна голова не повернулась к нему, и безмолвие, снова
прихлынув, затопило руины Черного Дома. И хоть ничто
здесь, кроме лысого человечка, не двигалось, хоть не
было здесь ни единого дуновения, над землей пронеслись
содрогание, озноб, словно вздохнула кишащая фигурами
фреска — холодная, влажная, крошащаяся, безмолвная,
как это ночное собрание; и тогда кольцо голов вдруг
сомкнулось, охватив главных действующих лиц, и двое из
них тут же стали сближаться.
Мордлюк опустил указательный палец и с нарочитой
неторопливостью пошел навстречу ученому. Два мира
приближались один к другому.
А что же Гепара? Где в этой чащобе ног могла нахо-
диться она с ее прекрасным личиком, искаженным и
обесцвеченным? Все пропало. До деталей прописанный
план породил оскорбительный хаос. Да и саму ее почти
забыли. Она заблудилась в мире конечностей. Теперь
Гепара, руководясь скорее инстинктом, чем знанием,
протискивалась туда, где в последний раз видела Титуса,
ибо лишиться его означало бы для нее лишиться надежд
на реванш.
Но не одну ее раздирало негодование. Титус, на свой
лад, был зол не меньше Гепары. Скверная шарада напол-
нила его ненавистью. И не только шарада, Мордлюк
тоже. Старый друг. Почему он так молчалив, так глух к его
призывам?
В приступе горестного смятения Титус протолкнул-
ся, работая локтями, к самому краю людского кольца и,
вырвавшись наконец на свободу, понесся к Мордлюку,
словно собираясь наброситься на него.
Мервин Пик [284] Горменгаст
Но, подбежав к великану настолько близко, чтобы
можно было выплеснуть весь свой гнев, Титус замер на
месте, поскольку увидел то, что подчинило себе лысого
человечка,— уголья в глазах друга.
Перед ним был не тот Мордлюк, какого он знал. Со-
вершенно другой человек. Одиночка, у которого нет дру-
зей, который ни в каких друзьях и не нуждается, ибо он
одержим.
Приблизившись в полумраке к Мордлюку, Титус уви-
дел все это. Увидел уголья, и гнев его сник. Титус с перво-
го взгляда понял, что Мордлюком владеет одна только
мысль — о смерти, что он повредился умом. Но что же
тогда, при всем ужасе Титуса, продолжало тянуть его
к другу? Ведь тот юношу так и не заметил. Что толкало Ти-
туса вперед, пока он не заслонил отца Гепары от этого
оборванца? Что-то вроде любви.
— Старый друг,— совсем тихо вымолвил Титус.—
Взгляни на меня, лишь взгляни. Ты все забыл?
И Мордлюк перевел наконец взгляд на Титуса, стояв-
шего от него на расстоянии вытянутой руки.
— Кто ты? Выпусти моих лемуров погулять, маль-
чик.
Лицо его казалось вырезанным из серого дерева.
— Знаешь,— сказал Мордлюк,— ты напоминаешь мне
одного давнего друга. Его звали Титусом. Он все твердил,
будто жил когда-то в замке. У него еще шрам был на скуле.
Ах да, Титус Гроан, Повелитель Просторов.
— Так это же я! — воскликнул в отчаянье Титус.
— Бумм! — произнес Мордлюк голосом чуждым, как
воздух ночи — Теперь уж недолго. Бумм!
Титус смотрел на него, и Гепара — сквозь просвет
в толпе — тоже. Титуса трясло.
— Ради бога, дай мне хотя бы намек. Что означают
эти твои «бумм»? И что значит «теперь уж недолго»?
Но ученый, которого словно подталкивала вперед
неспешная, незримая сила, был уже в нескольких шагах
от Мордлюка.
ОДИНОЧЕСТВО [ 285 ] ТИТУСА
Впрочем, в неумолимом движении пребывал не толь-
ко ученый. Толпа, дюйм за дюймом, шаркающими шажка-
ми подвигалась, смыкаясь вокруг главных участников
драмы.
Если б все глаза не были прикованы к ним троим, кто-
нибудь уж, верно, обратил бы теперь внимание и на Юно-
ну с Анкером.
Глава сто десятая
Появление их осталось незамеченным. Гигантский коло-
кол ухал в груди Юноны. Взгляд ее не отрывался от Титу-
са. Она трепетала. Воспоминания затопили ее. Она жаж-
дала броситься к Титусу, прижать его к груди. Но Анкер,
стискивая дрожащий локоть Юноны, удерживал ее.
В отличие от Юноны, Анкер, с его копной темно-ры-
жих волос, сохранял полнейшую невозмутимость. Он
выглядел человеком, нашедшим наконец свое место.
Некоторое время он приглядывался к толпе, к каж-
дому движению в ней, а после отвел Юнону в темную
беседку. Анкер велел ей сидеть здесь и не выходить, пока
он не позовет. Затем вернулся туда, где могла начать-
ся драка. И увидел девушку, пробивавшуюся сквозь стену
людей. Тонкую, как хлыст. Огромный камень цвета кро-
ви помигивал на ее груди, словно передавая какое-то
тайное сообщение. Но не камень, а лицо девушки — вот
что окатило Анкера ознобом. Лицо, страшное тем, что
оно отказалось от всякого притворства. Лицу было уже
все равно. Какая бы то ни было женственность покинула
его. Черты девушки обратились в простой довесок к голо-
ве. Собственно говоря, никакого лица они и не состав-
ляли. Было лишь пустое место, которое могли продувать
любые ветра, горячие и ледяные, дующие из рая или
из ада.
Мервин Пик [286] Горменгаст
Анкер бесстрастно огляделся, отметил длинную чере-
ду поблескивавших в полумраке аэропланов. К ним, если
больше некуда будет податься, они и побегут.
Теперь он был готов. Теперь ему — еще до истечения
ночи — нужно будет, когда наступит время, нанести удар.
Когда именно? Ответа на этот вопрос долго ждать не при-
дется.
Гепара видела теперь не только Титуса, но и отца.
Она замерла на месте, как замирает в середине пробежки
птица, ибо с изумлением обнаружила, что от нее уже ру-
кой подать до гигантского чужака, который в этот самый
миг ухватил ее отца за загривок и поднял, совершенно
как пес поднимает крысу.
Глава сто одиннадцатая
Казалось, будто все произошло одновременно. Освеще-
ние всей сцены переменилось, словно с нее сдернули ки-
сею или словно луна вернулась на небо. Затем что-то
сверкнуло в темноте. Что-то металлическое, ибо никакой
другой материал не способен наполнить ночной воздух
столь резкими отблесками.
Титус, чей взгляд на миг привлекли эти вспышки, от-
вернулся от Гепары, от ее болтающегося в воздухе отца
и увидел то, что искал. И пока он вглядывался, из мятуще-
гося пламени костра выстрелил вверх язык особенно
светлого пламени, достаточно яркий при всей своей
отдаленности, чтобы вырвать из тьмы сначала одно ли-
шенное выражения лицо, а за ним — и другое. Но вот они
снова исчезли, пусть свет еще и блистал над ними. Вверг-
нутые в полости мрака, эти двое лишились лиц, однако
макушки их все еще поблескивали. Шлемоносцы. Даже
без шлемов они показались бы рослыми. А в шлемах — на
голову возвышались над всеми.
ОДИНОЧЕСТВО [ 287 ] ТИТУСА
Титуса проняла дрожь. Он видел, как толпа расступа-
ется, пропуская их. Слышал, как люди в ней требуют что-
нибудь сделать с Мордлюком.
— Уберите его,— восклицали они.— Кто он? Что ему
нужно? Он пугает дам.
И все же никто в этой толпе, кроме «шлемников»
и сотрясаемой сатанинским бешенством Гепары, никто
не решился бы хоть на шаг приблизиться к Мордлюку.
Сам же он так и стоял, простерши руку с ученым, бол-
тавшимся в сжатом кулаке. С человеком, которого Морд-
люк собирался убить. Впрочем, теперь, когда это лысое
существо оказалось в его руке, Мордлюк уже не испыты-
вал нужной для убийства ненависти.
Титуса охватило смятение. Смятение, вызванное
гнусностью происходящего. Тем, что нашлись люди, ко-
торым пришло в голову поиздеваться подобным образом
над его семьей. Смятение и страх. Обернувшись, он сно-
ва увидел Гепару и похолодел.
Жажда мести переполняла ее, жажда, сражавшаяся
сама с собой в миниатюрной груди девушки. Титус уни-
зил ее. А теперь этот оборванец унижает отца. Да еще
и Юнона, которую она успела заметить краешком глаза.
На зашейке Гепары вздыбились волосы. Ни забвения, ни
прощения для нее не существовало. То была Юнона
его прежних дней. Она — прежняя любовница Титуса.
Глава сто двенадцатая
Кто-то подбросил в костер несколько веток, и снова жел-
тый язык взвился в небо, облив бледным светом ближние
деревья. Воздух наполнился можжевеловым ароматом.
Только и было в этой ночи приятного, что он. Впрочем,
никто его не заметил.
Звери и птицы, неспособные заснуть, наблюдали за
происходящим из самых разных мест, в каких смогли
Мервин Пик [288] Горменгаст
утвердиться. Все они понимали, что до утренней зари им
придется оставить друг друга в покое, и потому хищные
птицы сидели бок о бок с голубями и совами, а лисы — с
мышами.
Оттуда, где стоял Титус, он увидел главных актеров
драмы как бы на театральном помосте. Время, казалось,
близилось к своему концу. Мир утратил интерес и к себе,
и к тому, что его наполняет. Актеры застыли где-то на
полпути между натиском и отскоком. Для Титуса это
было уже чересчур. И все же ни сердце, ни ум его выбора
не имели. Бросить Мордлюка Титус не мог. Он любил это-
го великана. Любил даже сейчас, несмотря на то что в
надменных глазах Мордлюка пылали красные точки. По-
нимая, какое безумие овладело другом, Титус начинал
опасаться за собственный разум. Но существуют же и вер-
ность мечте, и красота безумства, и потому Титус не мог
отступиться от своего косматого друга. Как не могли ни-
чего сделать и десятки гостей. Все они были заворожены.
Но вот опять прозвучал гремучий, как камнепад, го-
лос Мордлюка, а сразу за ним — другой, ему, казалось, не
принадлежавший. Голос Мордлюка утратил раскатис-
тость, и место ее заняло нечто более грозное.
— Все это было очень давно,— произнес Мордлюк,—
и жизнь моя текла тогда совсем по-другому. Я бродил
на рассвете, потом возвращался домой. Я пожирал мир,
как змея пожирает себя, начиная с хвоста. Теперь я вы-
вернут наизнанку. Львы рычали, чтобы потешить меня.
Они рычали в моей крови. А ныне они мертвы, рычание
их умолкло, потому что ты, Желчеголовый, остановил их
сердца, и значит, настала пора мне остановить твое.
Мордлюк не глядел на живой узел тряпья, свисавший
из его кулака. Мордлюк глядел сквозь него. Потом уронил
руку и повозил ученого по пыли.
— Вот я и вышел прогуляться, и что это была за про-
гулка! В конце концов она привела меня к фабрике. Там я
встретил твоих приспешников, увидел машины — всё,
ОДИНОЧЕСТВО [28g] ТИТУСА
что сгубило моих зверей. О боже, моих разноцветных
животных, пылающую всеми красками фауну. И я добрал-
ся до самого центра и спалил синий предохранитель.
Теперь уже ждать недолго. Бумм!
Мордлюк огляделся по сторонам.
— Так-так-так,— вымолвил он.— Ну и премилая же у нас
подобралась компания! Клянусь небесами, Титус, мой
мальчик, даже воздух здесь дышит проклятием. Только
взгляни на них. Узнаешь? Ха-ха! Господни печенки, это же
«Шлемоносцы». Вечно они норовят отдавить нам пятки.
— Сударь,— подойдя к нему, произнес Анкер.— По-
звольте мне избавить вас от ученого. Даже такая рука, как
ваша, иногда устает.
— Кто ты? — спросил Мордлюк, оставив руку про-
стертой: он уже снова поднял ее.
— А это имеет значение? — ответил Анкер.
— Значение! Ха, вот слова зрелого человека,— вос-
кликнул Мордлюк.— Зрелого, как твоя медная шевелюра.
Почему ты вдруг выскочил из толпы и присоединился
к нам?
— У нас есть общая знакомая,— сказал Анкер.
— И кто же она? — осведомился Мордлюк.— Царица
русалок?
— А я на нее похожа? — это Юнона выступила, вопре-
ки наставленьям Анкера, из беседки и подошла к нему.
— О, Титус, милый! — и она бросилась к юноше.
При появленье Юноны словно бы электричество
пронизало воздух, и кто-то метнулся, рассекая его, стре-
мительный, как горностай. То была Гепара.
Глава сто тринадцатая
Так вот она, Юнона, пышнотелая потаскуха. Гепара так
прикусила нижнюю губу, что кровь заструилась по ее под-
бородку.
Мервин Пик [ 200 ] Горменгаст
Она давно уже выбросила из головы любые мысли
о собственной привлекательности. Эти мысли стали ей
неинтересны, ибо воображение Гепары заполнилось чем-
то куда более важным — примерно как яма заполняется
испарениями. Но стоило этой маленькой, источающей
злобу девице скользнуть с грозной решительностью к со-
пернице, к Юноне, как послышался взрыв, что заставил
ее нелепо застыть на месте.
Громовые раскаты остановили не только Гепару — все
прочие тоже вросли в полы Черного Дома: Юнона,
Анкер, Титус и сам Мордлюк, «Шлемники», Трое и сотня
гостей. И не только они. Птицы и звери окрестных лесов
словно закоченели среди ветвей, пока вдруг масса перна-
тых не поднялась, подобно туману, в ночное небо, сгущая
воздух и пригашая луну. Тысячи веток, с которых они
спорхнули, легко прянули вверх в сотворенной птицами
тьме.
Гепара, видя, что все замерли, попыталась совладать
со своим оцепенением, приблизиться к врагам и ринуть-
ся в бой, прибегнув к единственному оружию, какое у нее
имелось,— к двум рядам маленьких острых зубов и десят-
ку ногтей. Первым из врагов, с коими надлежало распра-
виться, стала теперь Юнона, не Титус, однако лицо Гепа-
ры было, как и лица этих двух, обращено туда, где раздал-
ся взрыв, и отворотить его девушке было не по силам.
То, что ее отец, величайший из ученых мира, висит
вверх тормашками в вытянутой руке какого-то головоре-
за, не только не распаляло гнева Гепары, но и вовсе на
нем не сказывалось — в тонком, трепещущем теле ее мес-
та для подобных эмоций уже не осталось. Гепара не сочув-
ствовала отцу. Ее целиком поглощало иное.
Первым заговорил Анкер.
— Что бы это такое было? — произнес он. И в ту же
минуту там, откуда донесся взрыв, осветилось небо.
— Это была смерть многих,— ответил Мордлюк.—
Последний взрев золотистых зверей, багрянец мировой
крови, рок, подступивший к нам еще на один шаг. А про-
ОДИНОЧЕСТВО [ 291 ] ТИТУСА
делал все это предохранитель. Синий предохранитель.
Голубчик,— сказал он, обращаясь к Анкеру,— вы только
посмотрите, какое небо.
И впрямь, небо как будто ожило. Нездоровые, как
запущенная болячка, лохмотья прозрачной ткани колы-
хались в ночном небе, отпадая один за другим, чтобы от-
крыть взорам ткани еще более гадостные, устилавшие
еще более гадостные высоты.
В толпе раздались голоса, требующие избавить их от
страшного фарса, который разыгрывался у них на глазах.
Но когда Мордлюк шагнул к толпе, та отступила, ибо
что-то непредсказуемое ощущалось в улыбке, обратив-
шей его лицо в нечто такое, от чего лучше держаться
подальше.
Вся толпа отступила на шаг-другой — вся за вычетом
шлемоносцев. Эти двое остались на месте и даже чуть по-
дались вперед. Теперь, когда они оказались так близко,
можно было увидеть, что головы их похожи на черепа,
красивые, словно высеченные резцом. Тугая кожа обтя-
гивала их, точно шелк. Какое-то свечение, почти сияние,
различалось над ними. Шлемоносцы молчали, не раскры-
вая тонких ртов. Да и не могли их раскрыть. Говорила
только толпа, а между тем воздух ночи увлажнял одеяния
Шлемоносцев, повреждая превосходной работы мантии,
черня росою шлемы. Равно как и медали на грудях косно-
язычного их окружения.
— Еще раз спрашиваю вас, сударь. Что там пророко-
тало? Гром? — осведомился Анкер, отлично понимавший,
что никакой это был не гром. Говоря, он вглядывался
в сухопарого бродягу, однако не упускал из виду и Титуса
с Гепарой. И с угрозой взиравшую на Мордлюка чету
в шлемах. Анкер не упускал из виду ничего. Глаза его, со-
ставляя резкий контраст копне рыжих волос, казались
серыми заводями.
Но прежде всего он приглядывал за Юноной. Люди
в толпе уже не смотрели ни туда, где послышался взрыв,
ни в тошнотворное небо — взгляды их перекрестились
Мервин Пик [202] Горменгаст
в темноте, образовав сложный узор, и первые судороги
зари продрали лесистый восток.
Юнона, с полными слез глазами, схватила Титуса
за руку как раз в тот миг, когда он всей душой жаждал
убраться отсюда, скрыться навсегда. Он не напрягся, не
отшатнулся, не сделал ничего, что могло бы обидеть
Юнону. И все же она сняла с его руки свою, и та повисла,
будто налитая свинцом, вдоль ее тела.
Титус смотрел на Юнону так, словно она была суще-
ством из другого мира, и губы юноши, хоть и сложенные
в улыбку, казались лишенными жизни. Так они стыли бок
о бок, эти двое, соединенные лучшим, что было в про-
шлом обоих. И оба выглядели как люди, окончательно за-
путавшиеся. Все происшедшее заняло не больше мгнове-
ния, но от внимания Анкера не ускользнуло.
Не ускользнуло от него и кое-что еще. Угли, безучаст-
но светившиеся в глазах Мордлюка, вдруг ожили, словно
раздутые кем-то. Тусклые красные огоньки заметались
теперь в его зрачках.
Но жутковатое это явление никак не сказалось на спо-
собности Мордлюка владеть своим голосом. Звучал он
чуть громче шепота, но каждое слово слышалось внятно.
В устах великана, да еще и с таким носищем, подобный
голос казался оружием грозным вдвойне.
— Это не гром,— сказал он.— Гром бессмыслен. А тут —
сама квинтэссенция смысла. И это взрыв ради взрыва.
Воспользовавшись тем, что Мордлюк ударился в раз-
глагольствования, Анкер обошел его, не привлекая к себе
внимания, кругом и оказался прямо за Титусом, на месте,
с которого ему было видно и Гепару, и Юнону сразу.
Сам воздух казался теперь колючим, как еж,—две
женщины вглядывались одна в другую. Начальное пре-
имущество было, хоть она того и не знала, на стороне
Юноны, поскольку ярость Гепары делилась между Юно-
ной и Титусом почти поровну.
Сегодняшнее издевательство было задумано ради
унижения Титуса. Гепара пошла на все, лишь бы оно увен-
ОДИНОЧЕСТВО [ 293 ] ТИТУСА
чалось успехом, но вот представление завершилось, и Ге-
пара, все тело которой дрожало, как натянутая тетива,
стояла среди его обломков.
— Уберите их! — завизжала она, когда взгляд ее упер-
ся в торчащие над толпой истрепавшиеся маски в клочь-
ях волос; та, что изображала Графиню, запыленная, неле-
пая, уже треснула посередке — опилки, нелепые краски.
Глава сто четырнадцатая
— Разбейте! — взвизгнула, приподнявшись на цыпочки,
Гепара, краешком глаза заметившая, как огромное, колы-
шущееся, лишь наполовину схожее с человеческим тулово
переломилось надвое и поворотилось в падении, показав
длинные, грязные космы, и маска, смертельно бледная
в приливе зари, грохнулась оземь. Попадали и остальные —
те, что совсем недавно были символами презрения и из-
девки,— пыльные останки, с физиономий которых сте-
кал, пятная опилки, грим.
Этот визг словно стал сигналом к началу всеобщей
какофонии: многие дамы забились в истерике, хлеща по
щекам кто мужей своих, кто любовников.
Мордлюк, который, услышав визг, прервал свою
речь, покосился на толпу, а после надолго вперился взгля-
дом в того, кто так и болтался в его простертой руке. Ему
потребовалось немалое время, чтобы вспомнить, что это
такое.
— Я собирался прикончить тебя, как кролика,— ска-
зал наконец Мордлюк.— Один резкий удар по загривку,
ребром ладони. Подумывал также, не придушить ли тебя,
но сдается мне, это будет слишком легким концом. Да,
была еще мысль утопить тебя в бочке, однако нет, все эти
исходы чересчур для тебя хороши. Да ты бы и не смог
по достоинству их оценить. Но что-то ведь надо с тобой
делать, верно? Как ты думаешь, дочь твоя захочет тебя
Мервин Пик [ 204 ] Г°РМЕНГАСт
получить? День рождения ее уже близок? Нет? А то я
рискнул бы, мой тараканчик. Ты только взгляни на нее.
Всклокоченная, злющая. Посмотри, как ей не терпится
приняться за юношу. Еще бы, его башка кажется ей луко-
вицей. И все-таки мне придется обойтись с тобой грубо,
мой сладкий висельник, ведь ты погубил моих зверей.
Ах, как плавно они выступали во дни их расцвета. Как
изгибались, как самозабвенно скользили и прыгали. Гос-
поди, как они держали головы. Святые небеса! Как гор-
деливо держали они головы!.. Когда-то существовали
острова, все заросшие пальмами, коралловые рифы, пес-
ки, белые как молоко. И что осталось от них — огромные
руины души. Грязь, мерзость запустения, мир мелких лю-
дишек.
Мордлюк вздохнул, и в тот же миг Гепара взвилась,
подобная пагубному порождению пагубного сквозняка,
и пролетела последние несколько шагов, отделявших ее
от Титуса.
Если б Юнона не прыгнула с неожиданной живостью
и не заслонила собою Титуса, длинные зеленые ногти
Гепары могли разодрать лицо его в клочья.
Гепара, так страстно жаждавшая оставить следы на
лице Титуса, столкнувшись с нежданной помехой, завыла
в припадке злобы, и слезы хлынули по ее лицу, прожигая
дорожки в пудре.
Ибо в миг, куда более краткий, чем занимает его опи-
сание, Анкер рванул Юнону и Титуса к себе, переместив
обоих туда, где мгновенный бросок Гепары достать их
уже не мог. Вся дрожа, девушка остановилась, ожидая сле-
дующего хода, приподымаясь и опускаясь на крохотных
ступнях.
Рассвет извлекал из мрака листья на деревьях окрест-
ных лесов, медленно разгорался на шлемах двух полицей-
ских агентов.
Однако Титус отнюдь не желал прятаться за спину
крепыша Анкера. Юноша был ему благодарен, но и сер-
дился на то, что его сдернули с места. Что до Юноны, уже
ОДИНОЧЕСТВО [295] ТИТУСА
ослушавшейся один раз Анкера, она не собиралась слу-
шаться его и теперь. Юнона тоже не желала прятаться
за спиной своего друга. И она, и Титус были слишком
взвинчены, слишком нетерпеливы, чтобы стоять спокой-
но. Поняв все это, Анкер лишь пожал плечами.
— Настало время проделать то,— говорил между тем
Мордлюк,— что мы решились проделать. Время бежать
без оглядки. Время, когда выродки вроде меня доводят
все до конца. Пусть глаза мои воспалены и красны — что
же с того? Пусть они даже сожгут мне глазницы. Я плавал
в проливах Актапона, в фосфорных водах, и тело мое ста-
ло как у рыб. Кому теперь это интересно? Тебе интерес-
но? — спросил он, перебрасывая узелок, бывший отцом
Гепары, из одной огромной ладони в другую.— Интересно
тебе? Только честно?
Мордлюк наклонился и приложил к узелку ухо.
— Экая пакость,— сказал он,— и ведь живая.
И Мордлюк швырнул крошечного ученого дочери,
которой только одно и осталось — поймать его.
Ученый заскулил, когда Гепара уронила его на пол.
Потом поднялся — с лицом, обратившимся в живую карту
ужаса.
— Я должен вернуться к работе,— пропищал он то-
неньким голоском, от которого у всех его подчиненных
леденели спины.
— Туда возвращаться не стоит,— произнес Морд-
люк.— Там все взорвано. Ты разве не слышишь раскатов?
Не видишь, как страшен рассвет? Это потому, что в возду-
хе много пепла.
— Взорвано? Нет!.. Нет!.. Это все, что у меня было,
моя наука, она все, что у меня было.
— И была она, как мне говорили, краса-девица,— ска-
зал Мордлюк.
Отец Гепары, слишком перепуганный, чтобы отве-
тить ему, уже поворачивался туда, где еще полыхал в воз-
духе мерзостный свет.
Мервин Пик [ 296 ] Горменгаст
— Отпустите меня,— закричал он, хоть никто его не
удерживал.— О боже! Моя формула! — взвизгнул он.—
Моя формула!
И побежал.
Он бежал и бежал за стены, в рассветные тени. Сразу
после его крика раздался густой, странноватый смех. То
был смех Мордлюка. Глаза его походили на две докрасна
раскаленные монеты. И пока перекатывались отголоски
этого смеха, Гепара успела опять подобраться к Титусу,
который, уже отойдя от Анкера, обернулся — взглянуть
на прореху в толпе.
Тут-то, пока Титус не смотрел на нее, Гепара и впи-
лась в него, ломая ногти, как человек ломает морскую ра-
ковину. Теплая кровь окатила Титусу шею. И Юнона
мгновенно бросилась на Гепару.
На этот раз Гепара двигалась с быстротой, которую
невозможно и описать. Но когда она прыгнула вперед,
занеся для удара руки, Юнона отскочила, не желая касать-
ся этого горячечного существа, ибо в несоответствии их
размеров присутствовало нечто жуткое, да и жалкое что-
то было в забрызганном кровью личике Гепары, какую бы
злобу то ни источало.
Впрочем, жалость ее тут же и сгинула — Анкер почти
успел оттащить Юнону, которую трясло не меньше ее
противницы, когда самый визгливый, какой только быва-
ет, вопль разодрал рассвет подобно рассекающему тело
ножу,— и едва вопль вырвался из легких Гепары, как ми-
ниатюрное это существо повернулось к ним — ко всем
сразу — и плюнуло. Да, то была изысканная некогда Гепа-
ра, ледяная королева, орхидея, сверкающее созвездие
ума и тела. Теперь, навеки утратив всякую величавость,
она лишь скалила зубы.
Что дальше? Гепара окинула взглядом стоявших полу-
кругом людей. Увидела Юнону, перевязывавшую раны
Титуса. Между ними и Гепарой возвышался Анкер. Дико-
вато поозиравшись по сторонам, она увидела свет в на-
ставленных на нее глазах Мордлюка, увидела, что никакой
ОДИНОЧЕСТВО [ 297 ] ТИТУСА
любви нет в этих глазах, и поняла, что осталась в непо-
правимом уже одиночестве.
— Ненавижу тебя! — крикнула она.— Ненавижу все,
чем ты себя воображаешь. Ненавижу твой Горменгаст.
И буду ненавидеть всегда. И если бы он существовал, не-
навидела бы только сильнее. Я рада, что шея у тебя вся
в крови. Животное! Гнусное животное!
Гепара развернулась и побежала прочь, выкрикивая
слова, которых никто разобрать не мог... она летела, как
ветошка тьмы, все дальше и дальше, и вот уж лишь тем,
кто обладал наиострейшим зрением, еще удавалось раз-
личать ее, несущуюся в глубоких тенях самого дальнего
из восточных лесов. Но хоть скоро она отдалилась на
расстояние, пронизать которое не способны и самые
зоркие очи, голос ее еще доносился сюда, пока не остался
слышен лишь тонкий, пронзительный визг, а там пре-
рвался и он.
Глава сто пятнадцатая
Мордлюк поднял к небу огромное, точно из камня выте-
санное лицо.
— Иди сюда, Титус. Я вдруг вспомнил тебя. Что с то-
бой происходит? Ты так всегда и разгуливаешь — весь
в крови, словно только что ИЗ МЯСНИЦКОЙ?
— Оставь его, Мордль, дорогой. Ему очень плохо,—
сказала Юнона.
Однако успокаиваться было рано. Да, верно, Гепара
исчезла, и отец ее тоже, однако теперь новая опасность
грозила им. На них наступала толпа. Гневные выкрики
летели из нее — гости были безумно напуганы. Все пошло
наперекосяк. Холодно. Никто не знает, как выбраться от-
сюда. Да и кушать охота. А Гепара, на которой все держа-
лось, бросила их. К кому теперь обратиться? Растерянным
гостям только и осталось, что осыпать оскорблениями
Мервин Пик [ 2q8 ] Горменгаст
этих непонятно откуда взявшихся четверых,— и наконец,
после особенно безобразного всплеска выкриков, чей-то
хриплый голос проорал:
— Да посмотрите на них! Посмотрите на этого дура-
ка в повязках. Семьдесят седьмой граф! Ха-ха! Вот он,
твой Горменгаст. Что ж ты не выйдешь вперед, не пока-
жешь себя, мой повелитель?
Почему именно эти слова так досадили Мордлюку,
трудно даже представить, но досадили же, и он врезался
в толпу, намереваясь стереть кричавшего в порошок. Для
этого ему, даже в лохмотьях выглядевшему очень внуши-
тельно, пришлось протиснуться между двумя непроница-
емыми Шлемоносцами. Те отступили в стороны, пропус-
кая его, и толпа вдруг примолкла. А затем, словно так оно
и было задумано, Шлемоносцы повернулись и вонзили
в спину Мордлюка два длинных ножа.
Он не умер на месте, хоть клинки и были длинны. Не
издал ни звука, у него лишь перехватило дыхание. Крас-
ное пламя потухло в его глазах, сменившись изумитель-
ной ясностью мысли.
— Где Титус? — спросил он.— Давайте сюда этого раз-
бойника.
Титусу не нужно было объяснять, как поступить. Он
бросился к Мордлюку и ласково, при всех раздиравших
юношу чувствах, обнял старого друга.
— Эй! эй! — прошептал Мордлюк.— Смотри, не выда-
ви то, что во мне еще уцелело, дорогой мой.
— Ах, Мордль... мой лучший друг.
— Не преувеличивай,— шептал, уже опадая на коле-
ни, Мордлюк.— Не будь таким сентиментальным... а?., а?..
Подай мне руку, мальчик.
Все, что пропитывало этот рассвет, сошлось теперь
воедино. Сам воздух его едва ли не затвердел. Вгляды-
ваясь друг в друга, эти двое ощущали то, что ощущаешь
порой в наркотическом опьянении: необычайную бли-
зость ко всему на свете, ясность почти непереноси-
мую.
ОДИНОЧЕСТВО [ 299 ] ТИТУСА
Глава сто шестнадцатая
Юнона, понимавшая, что, при всей ее преданности Титу-
су и Мордлюку, она сейчас лишняя, была однако ж не
в силах держаться от прежних возлюбленных в сторо-
не,— и странно, в эти последние минуты и она, и Титус
куда сильнее нуждались в Мордлюке, чем в мести. Впро-
чем, месть была еще впереди, и Анкер приготовлялся ее
совершить.
К этому времени солнце успело просквозить леса
на востоке, и каждая ветка, каждая краска, уже просияли
бы в них с предельной ясностью, если бы не грязноватая
дымка оранжевого, этого ублюдочного цвета, не желтого
и не красного, но завязшего на подступах к тому и друго-
му. Единственным в толпе исполненным решимости че-
ловеком остался Анкер.
В несколько шагов он приблизился к ним. К Шлемо-
носцам. Те вытирали длинные стальные клинки листья-
ми щавеля, обильно росшего по всему Черному Дому.
Лица их были совершенно пусты, и на миг у Анкера свело
в отвращении желудок. И в этот же миг, слишком крат-
кий, чтобы назвать его паузой, Анкер отвратил от
«Шлемников» взгляд, поскольку приметил за их спинами
трех бродяг из Подречья.
Анкер ничего о них не знал, однако долго сомневать-
ся в их намерениях ему не пришлось. Действуя неуклю-
же, но в грубом согласии, все трое навалились на убийц
со спины, вырвав у них ножи и прижав им руки к бокам.
Впрочем, чем пуще они давили и стискивали, тем, каза-
лось, сильнее становилась зловещая парочка, и только
когда шлемы полетели на землю, оба лишились сверхъ-
естественной силы, были повержены и заколоты их же
собственными ножами.
Великая тишь опустилась в эту минут}7 на Черный Дом,
на всю огромную сцену трагических событий. Титус помо-
гал своему огромному другу опускаться дюйм за дюймом
Мервин Пик [ 3ОО ] Горменгаст
на колени, с трудом удерживая его от падения. Ни на миг
не переставал тот бороться, ни на миг не переставал шеп-
тать. Он гордо держал голову, спина его оставалась пря-
мой, как у солдата, и все-таки Мордлюк медленно поникал
на землю. Одна рука его крепко сжимала плечо Титуса.
Но давления ее юноша почти не ощущал.
— Просто резня какая-то, а? — шептал Мордлюк.— Да
благословит господь тебя и твой Горменгаст, мой маль-
чик.
Вступил другой голос. Голос Юноны.
— Дай мне взглянуть на тебя. Позволь опуститься ря-
дом с тобой на колени,— произнесла она.
Но поздно. Что-то отлетело из освещенного солнцем
тела. Мордлюк был мертв. Он повалился. Надменная го-
лова его прижалась щекой к земле, и Юнона закрыла дру-
гу глаза.
Только тогда Титус поднялся на ноги. Поначалу он
ничего не видел... потом что-то заколыхалось в толпе.
Лицо... белое как полотно, огромное. Слишком большое
для лица человеческого. Грубые космы морковного цвета
окружали его, и чучела птиц торчали под ним на плечах.
То было последнее, еще не завалившееся чудище, мать
Титуса, и он, не сводя глаз с этой картонной карикатуры,
отвернулся от Мордлюка и задрожал, ибо она напомнила
юноше о предательстве, которое он совершил, покинув
мать,— и о его наследии, о замке.
Но Титус ослаб от потери крови, абсолютная пустота
давила его. Ничто теперь не казалось ему хоть сколько-то
важным, и когда Анкер оторвал его от земли и перебро-
сил через плечо, Титус не воспротивился. Он утратил
последние силы. В толпе гостей снова поднялся крик, ко-
торый тут же и стих, потому что сова размером с боль-
шую кошку7 вдруг проплыла над Черным Домом по возду-
ху — проплыла и немедля вернулась, желая убедиться, что
все увиденное ею существует на самом деле.
Что же она увидела? Она увидела, как догорает мож-
жевеловый костер. Увидела одиноко лежащее длинное
ОДИНОЧЕСТВО [ 3^1 ] ТИТУСА
тело. Лицо, отвернутое в сторону. Увидела мышку-соню
под пучком пырея. Увидела проблески перевернутых
шлемов и несколько западнее — их прежних, лежавших
крест-накрест владельцев.
Увидела в нечистом утреннем свете повязки Титуса
и рыжую голову Анкера. Увидела браслет, мерцающий на
запястье Юноны. Увидела живых и увидела мертвых.
Глава сто семнадцатая
Сова совой, а пора было вывести Юнону и Титуса из это-
го тошнотворного места, где в полном, пусть и грязнова-
том свете вставшего солнца фигуры призраков, казавши-
еся ночью таинственными, даже величественными, обра-
тились в безвкусные, дешевые поделки из тряпья и голых
костей.
Будь Анкер один, ему не составило бы большого труда
выскользнуть из быстро распалявшейся толпы. Анкер
умел управиться почти с любой летающей машиной, да
он и выбрал уже ту, что была им нужна.
Но Титус был слаб, а Юнону трясло так, словно она
стояла в ледяной воде.
А Мордлюк, раскинувшийся, словно желая повторить
скругление земного шара, что делать с ним? Тело тяже-
лое. Руки и ноги огромны. Даже останься он жив, его
было бы трудно затиснуть в аэроплан, напоминавший
строением летучую рыбу.
Теперь же, когда он обратился в мертвое тело и мыш-
цы его коченели, трудность эта возросла многократно.
Вот тут из толпы и выскочили трое бродяг, Треск-Ку-
рант, Рактелок и Швырок. Не хуже Анкера они понима-
ли, что спастись можно, только бросив мертвого велика-
на и добежав до самолетов, длинными рядами стоявших
под кедрами.
— Мордлюк, где он? — прошептал Титус.— Где?
Мервин Пик [^02] Горменгаст
— Мы не сможем забрать его,— ответил Анкер.— При-
дется оставить здесь. Вперед, Титус.
Впрочем, прошло еще какое-то время (несмотря на
властный приказ Анкера), прежде чем Юнона смогла ото-
рваться от того, кто составлял некогда столь великую
часть ее жизни. Она наклонилась и поцеловала покойни-
ка в бугристый лоб.
Потом, повинуясь второму оклику Анкера, они зако-
выляли на его голос, оставив тело под безжалостным
солнцем.
Толпа шумела все более грозно. Так это и есть празд-
ник Гепары? Мужчины взъярились, женщины устали и
озлобились. Их платья погибли. Разве не естественно для
такого общества проникнуться желанием поквитаться —
было бы с кем? И кто же лучше подходит для сведения
счетов, чем трое оставшихся в живых чужаков?
Однако толпа не взяла в расчет троицу из Подречья,
которая, поняв, в какой опасности находятся Титус и двое
других, успела перекрыть наиболее очевидные выходы
во внешний мир.
Впрочем, прежде они выпустили наружу Юнону, Ти-
туса и Анкера, и сразу за этим поднялся гвалт совершенно
непристойный. Тем, кто пользовался репутацией джентль-
менов, пришлось теперь взглянуть на себя по-другому,
ибо лишь после многих потасовок и обмена бранными
словами смогли они выломиться из Черного Дома на от-
крытый простор, где и началась настоящая, повальная
потасовка. Рыцарский дух навсегда затерялся в толчее
локтей и колен.
Трое старых бродяг повидали в жизни всякие виды,—
едва поняв, что хаос, созданный ими, более чем достато-
чен, они бежали из обозленной толпы.
Небо, при всей густоте его красок, казалось теперь не
таким зловещим. Ясные, свежие тона проступили в нем.
Бродяги, Рактелок и другие, воссоединившись, как
и было задумано, на ветвях одного из деревьев, сидели
в его листве, как большие серые птицы.
ОДИНОЧЕСТВО [3О3] ТИТУСА
Но вот Рактелок поднял к небу лицо и свистнул. То
был сигнал для Титуса — путь туда, где длинной чередой
стояли, точно фрегаты на якоре, аэропланы, свободен.
Глава сто восемнадцатая
Как же они были красивы, эти грозные аппараты, каж-
дый особого цвета, каждый особой формы. И все-таки
в них присутствовало нечто общее — скорость, составляв-
шая самую их суть.
Хотя Юноне и Титусу казалось, будто они плетутся
к своей машине уже целую вечность, прошло не больше
восьми, примерно, минут, прежде чем они увидели ее —
лимонно-зеленую, похожую формой на чурку, какой игра-
ют в чижи.
Уже поднимаясь на борт, они услышали гневные голо-
са, становившиеся с каждым мигом все громче, и дей-
ствительно, когда машина оторвалась от земли, на поле
выскочил первый из покинутых гостей.
А Мордлюк? Что сталось с огромной руиной? С этим
телом? Оно так мирно покоилось под солнцем. Отвернув
в последнем успокоении голову. Что могли они сделать
с ним? Ничего они не могли.
Машина взвилась в воздух, и они увидели его, умень-
шенного расстоянием. Вот он показался им не более пти-
цы; вот — насекомым на яркой земле. И вот исчез. Исчез?
Значит, они его бросили? Утратили навсегда? Покинули
там, где он лежал, уходя все ниже, ниже, словно в глуби-
ны вод: Мордлюк... распростершийся в вечном безмол-
вии, откинув в сторону руку.
Долгое время, пока самолет поднимался, устремляясь
на юг, они не обращали друг на друга никакого внима-
ния, каждый думал о своем, каждый блуждал по своей
пустыне.
Мервин Пик [ gOzj. ] Горменгаст
Анкер, пальцы которого механически скользили по
приборной доске, был, возможно, ближе к реальности,
нежели Титус с Юноной,— ему приходилось оставаться
настороже, однако и он выглядел не таким, как всегда,
и на его лице лежала тень, которой Юнона прежде не ви-
дела.
По временам, пока они неслись в высоте, пока мир
раскрывался под ними, долина за долиной, даль за далью,
город за городом, океан за океаном, начинало казаться,
будто сама земля бредит в его голове... и космос — в костях,
вселенная, озаренная сотнями светил, переполненная
тенями и телами; переливающаяся цепочками взаимосвя-
занных частностей... событий и действий. Бессмыслен-
ных, беспорядочных, лишенных конца и начала.
Глава сто девятнадцатая
Юнона оставалось неподвижной. Профиль ее словно
был заимствован с древней монеты. Полнота подбород-
ка, прямой, короткий нос — лицо этой женщины летело
само по себе, отдельно рисуясь в небе. Планета высвети-
ла ее скулу, обнаружив слезу. Слеза тоже не двигалась. Ей
некуда было катиться. Плавный изгиб скулы не пропус-
кал ее.
Титус, повернувшийся взглянуть на Юнону, внутрен-
не отшатнулся от ее муки. Не смог ее вынести. Он увидел
в ней осуждение своего отступничества. И сразу вознена-
видел себя за эту мысль и в агонии замешательства напо-
ловину привстал с сиденья. Собственное существование
было ему отвратительно. Отвратительна была неесте-
ственность, из ладоней которой он так долго кормился.
Лицо Мордлюка разрасталось в памяти Титуса, охватывая
ее, проникая все глубже. Оно заполнило красочный само-
лет. Заполонило небо. А после обрело и голос. Был ли
ОДИНОЧЕСТВО [305] ТИТУСА
то сам Мордлюк, с полузакрытыми глазами над каменны-
ми скулами?
Титус, гоня эти мысли, встряхнул головой. Анкер по-
смотрел на юношу и отбросил с глаз спутанные рыжие
волосы. И посмотрел еще раз.
— Куда мы летим? — наконец спросил он. Но не услы-
шал ответа.
Глава сто двадцатая
Пала ночь, маленький самолет несся, как насекомое,
в пустоте. Время казалось лишившимся смысла; но в кон-
це концов встала, вороша на груди буйные перья, заря.
Рыжий пилот словно бы поник на приборную доску —
впрочем, время от времени он встряхивался и что-то
переключал. Со всех сторон его окружали замыслова-
тые внутренности желтой машины — существа, страшного
в своей быстроте, в смертоносности очертаний,— суще-
ства, состоящего из таинственных металлических урав-
нений.
Юнона, приникнув к плечу Титуса, крепко спала. Ти-
тус сидел, храня, покамест изящный самолет со свистом
рассекал воздух, каменное молчание.
Внезапно юноша выпрямился и стиснул ладони. Лоб
его покрылся темным румянцем. Он, похоже, только сей-
час услышал вопрос Анкера:
— Тут кто-то спрашивал, куда мы летим? Или мне это
послышалось? Или это всего лишь моя фантазия?
— Что ты, Титус? — спросила, поднимая голову, Юнона.
— Что я? Ты это спросила? Так ты ничего не знаешь?
Ни ты, ни он? Так? Выходит, у пас нет никакой цели?
Мы просто движемся, вот и все; от одного неба к другому.
Значит, вот как ты думаешь? Или я обезумел? Я потопил
дом, в котором родился, в пустых словесах, пока смрад
Мервин Пик [ 306 ] Горменгаст
его имени не поднялся до небес? Горменгаст! О Гормен-
гаст! Как мне доказать, что ты существуешь?
И Титус стал бить и бить головой о колени.
— О боже! Боже! — бормотал он.— Обереги меня от
безумия.
— Ты безумен не больше, чем я,— сказал Анкер.— Или
любой другой заблудившийся человек.
Но юноша продолжал биться о колени головой.
— Титус! — воскликнула Юнона.— Мы будем искать
твой дом, пока не найдем. Разве я хоть раз усомнилась
в тебе?
— Это всего только жалость ко мне. Твоя проклятая
жалость — крикнул Титус.— Ты не веришь. Ты добра, но
ты не веришь. О господи, твоя ужасная, бессмысленная
жалость! Ты не понимаешь, как мне нужны мои серые
башни? Мой Доктор, мой Кличбор. Если я стану кричать,
сможет она услышать меня? Выключите двигатель, госпо-
дин Анкер, я позову ее с высоты.
Юнона с Анкером переглянулись, двигатель смолк.
Скользящая тишина обступила их. Титус откинул голову,
чтобы закричать, но не издал ни звука. Только в себе рас-
слышал он далекий голос, взывающий:
— Мама... мама... мама... мама... где ты? Где... ты? Где...
Глава сто двадцать первая
У них, не знающих, куда они залетели, поскольку вокруг
простирались одни лишь чужие горы и огромное, неслы-
ханное море, не оставалось тем не менее выбора — толь-
ко лететь, проникая все глубже в неведомое.
Гладкой машиной своей они теперь управляли по оче-
реди, и то, что часть ответственности возлагалась на Ти-
туса, шло ему только на пользу. Работа эта хоть ненадолго
отвлекала его от мыслей.
ОДИНОЧЕСТВО [307]
Но и тогда разум Титуса пробуждался лишь наполови-
ну. Детство, бунтарство... ослушание и вызов; странствия,
приключения — и вот он уж больше не юноша, но муж-
чина.
— Прощай, мой друг. Позаботься о пей. Второго тако-
го сердца не сыщешь.
И прежде, чем Анкер с Юноной поняли, что происхо-
дит, Титус нажал кнопку и секунду спустя уже одиноко па-
дал сквозь дебри пространства, и парашют раскрывался
над ним, как цветок.
Шелковый купол постепенно наполнился воздухом,
и Титус закачался, снижаясь во тьме, ибо снова стояла
ночь. Он весь отдался ощущению бесконечного, казалось
бы, спуска.
На какое-то время он позабыл о своем одиночестве,
и это было странно, потому что где же и чувствовать себя
одиноким, как не в ночи, в которой Титус падал, свисая
со строп? Ногам его не о что было опереться, и юноша,
отрешившийся от каких бы то ни было чувств, был этому
рад. И потому с хладнокровным спокойствием ощутил
и увидел вокруг себя летучих мышей.
Теперь под ним расстилалась земля. Огромный, сде-
ланный углем рисунок гор и лесов. Никаких поселений
не было видно на ней, ни одного человека, лишь голая
геология и теснящиеся верхушки деревьев, почти похо-
жих на людскую толпу. На ветви одного из них Титус
со временем и опал и, невредимый, полежал немного,
точно ребенок в люльке.
Когда он выпутался из ремней и отсек от себя упло-
щившийся шелк, то стал спускаться с ветки на ветку и
достиг земли уже облитый пробившимися сквозь листву
лучами встающего солнца.
Теперь он был и вправду один — и Титус пошел на во-
сток, выбранный лишь потому, что солнечные лучи про-
ливались оттуда.
Голодный, усталый, он торил одинокий путь, питаясь
корешками и ягодами, утоляя жажду водою потоков.
Мервин Пик [ 308 ] Горменгаст
Месяц тянулся за месяцем, пока в некий из дней Титус,
бредя в пустыне одиночества, не почувствовал вдруг, как
сердце вспрыгнуло ему прямо в горло.
Глава сто двадцать вторая
Почему остановился он, пристально вглядываясь в ка-
мень, как будто было в том что-то необычайное? Вот он
стоит, совершенно обыкновенный, огромный, порос-
ший лишайником валун, покрытый оспинами времени,
и северный бок его отчасти вздувается, подобно парусу
корабля. На что же уставился Титус, походивший в эту
минуту на человека, ошеломленного внезапным узнава-
нием?
Глаза Титуса рыскали по истертой, будоражащей па-
мять поверхности валуна, но вот юноша отступил на шаг.
Он словно бы получил некое предупреждение.
Нет, от этого не уйти. Он видел этот камень прежде.
Стоял на его верху — «я в замке король» — давно, еще
в детстве. Теперь он вспомнил и длинный шрам, зазубри-
стую бороздку на жестком боку валуна.
Титус знал, что если сейчас снова залезет, как в пре-
жние дни, «королем замка», на камень, то башни Гормен-
гаста раскинутся перед ним.
Потому-то он и дрожал. Длинный неровный силуэт
его дома заслоняла от него всего только близость камня.
И во всем этом крылся непонятный Титусу вызов.
Поток воспоминаний нахлынул на Титуса, и пока они
растекались, набирая все большую глубину, какая-то часть
его разума свободно впитывала все, что виднелось вокруг.
Существование камня, лежащего перед ним всего в два-
дцати футах, не больше, его подтвержденностъ, доказыва-
ли столь же реальное существование пещеры, зиявшей
справа от Титуса. Той самой пещеры, в которой бесконеч-
ное время тому назад он схватился с нимфой.
ОДИНОЧЕСТВО [309] ТИТУСА
Сначала Титус не смел обернуться, но вскоре настало
мгновение, когда он ощутил, что обязан сделать это,
и вот она, за правым плечом, наконец-то, и Титус понял —
это и есть истинное доказательство того, что он вернулся
в свои владения. Что стоит на склоне Горы Горменгаст.
Пока он поднимался на ноги, из пещеры трусцой
выбежал лис. Ворон кашлянул в ближней купе деревьев,
и сразу бухнула пушка. И бухнула снова. И отбухала семь
раз.
Там-то он и лежит, за валуном; бессмертный ритуал
его дома. Это был утренний салют. Пушка бухала для
него, для семьдесят седьмого Графа, Титуса Гроана, Влас-
тителя Горменгаста, где бы он ни был.
Ритуал горел, как ровное пламя,— все то, что утратил
Титус, все то, что искал. Осязаемый факт. Доказатель-
ство его душевного здравия и подлинности его любви.
— О господи! Так это правда! Это правда! Я не безу-
мен! Не безумен!
Горменгаст, его дом. Титус чуял его. Он почти его ви-
дел. Стоит лишь обогнуть основание валуна или взобрать-
ся на жесткую вершину его — и взор Титуса наполнится
башнями. Воздух на вкус отдавал железом. Казалось, что
самые скалы вокруг, само пустое пространство оживают.
Так чего же он ждал?
Он мог, если бы захотел, добраться до входа в пещеру,
не увидев ни разу даже проблеска своего Дома. Да он
и сделал к ней шаг или два. Но ощущение близкой опасно-
сти остановило его, а миг спустя Титус услышал свой го-
лос, произнесший:
— Нет... нет... не сейчас! Сейчас... невозможно.
Сердце его забилось быстрее, в нем разрасталось
что-то... некое знание. Нервная дрожь разума. Синтез.
И в мгновенном промельке воспоминаний Титус понял,
что взошел на новую ступень, существование которой со-
знавал лишь наполовину. То было ощущение собственной
зрелости, почти завершенности. Он не нуждался более
в доме, потому что носил Горменгаст в себе. И искал он
Мервин Пик [^Ю] Горменгаст
до сей поры лишь одного — внутреннего толчка. Он вы-
рос. Все то, на поиски чего отправляется юноша, находит
мужчина — находит просто потому, что живет.
Так он стоял, Титус Гроан,— пока не повернулся кру-
гом, чтобы никогда больше не увидеть огромного валуна.
Ни валуна, ни пещеры, ни замка, лежавшего позади, ибо
Титус, сбросив с плеч своих, словно тяжелый плащ, про-
шлое, устремился к дальнему склону Горы — не тем путем,
каким поднялся сюда, но другим, ему еще не известным.
С каждым шагом отдалялся он от Горы Горменгаст, от
всего, что было его домом.
ПРОБУЖДАЕТСЯ
Предвестие приключения
Тем временем жизнь замка шла своим чередом. Огром-
ные стены валились одна на другую, порой с пыльным
грохотом, порой беззвучно.
Земли, обступавшие замок, светились страшными
красками. Самая злющая зелень. Самый противный пур-
пур. Здесь — мерцание гниющих грибов, там — протяже-
ние книг, населенных мышами.
И куда ни взгляни, открывались пространные виды,
так что Гертруда, стоявшая у окошка высокой комнаты,
словно окидывала взором весь мир, хоть взгляд ее ни на
что не был направлен.
У нее появилась привычка — стоять у этого маленько-
го окна, за которым лежал обнаженный мир,— с котами,
вскипавшими у ног, как густое варево, и птицами, свив-
шими гнезда в темно-красных ее волосах.
Кто еще населяет сей гулкий мир? При всех его разру-
шениях и распаде, замок выглядел бесконечным. Замок
по-прежнему наполняли бесчисленные лица и тени, и гул-
кое эхо плыло по его камням.
Графиня Гертруда, обходившая дом свой, казалась
пребывающей в некоем трансе,— так молчалива была она.
Лишь из волос ее, в густых завитках которых переклика-
лись птицы, и исходили какие-то звуки.
И коты плескались у ног Гертруды, подобные пене.
В один такой день она стояла у окна своей спальни,
гордо подняв матриархальную голову и вглядываясь во что-
то. Птицы примолкли, коты застыли затейливой арабеской.
Мервин Пик [^Гф] Горменгаст
Пока она шла сюда с запада, Прюнскваллор подходил
с востока, высоко воздев голову, семеня и распевая фаль-
цетцем нечто неописуемо странное.
— Это вы, Прюнскваллор? — спросила Графиня рез-
ким голосом, раскатившимся по каменным плитам.
— А как же, я,— проверещал, прервав странную им-
провизацию, Доктор.— С совершеннейшей несомненно-
стью, я самый и есть.
— Так это вы, Прюнскваллор? — снова спросила Гра-
финя.
— А кто же еще?
— Кто же еще? — пронесся по плитам голос Гра-
фини.
— Кто же? — вскричал Доктор.— С несомненностью.
По крайности, я на это надеюсь,— и Прюнскваллор по-
хлопал себя там и тут по телу, и ущипнул, дабы удостове-
риться в собственном существовании.
Глава i
Титус спускается с Горы Горменгаст
С каждым шагом отдалялся он от Горы Горменгаст, от все-
го, что было его домом.
Этой ночью Титусом, спавшим в высоком амбаре, овла-
дели ночные кошмары. Временами он поворачивался
и бормотал что-то во сне, временами говорил громко и
ясно, странно подчеркивая некоторые слова. Видения
затопили его. И не отпускали.
Час был ранний. Солнце еще не встало. Вокруг амба-
ра поднимались холмы и леса, седые от инея, все в кляк-
сах замерзших луж.
Что он делает здесь, молодой человек, семьдесят
седьмой Граф и Властитель Горменгаста? — так, конечно,
воскликнули бы друзья его и сам его дом. Друзья? Что
осталось от них? И от дома, этого мира изломанных ба-
ТИТУС [315] ПРОБУЖДАЕТСЯ
шен. Какая истина кроется в существовании его? Чем мо-
жет он доказать собственную реальность?
Сон порождал эти вопросы во всех их обличьях,
и Титус, вновь повернувшись, приподнялся, опираясь на
локоть, и прошептал: «Мордлюк, друг мой, неужели тебя
больше нет?»
Сычиха, услышав голос Титуса, не шелохнулась. Жел-
тые глаза ее не мигая смотрели на спящего незнакомца.
Титус отвалился на солому, и в мозг его немедленно
втерлись бочком трое.
Первым был шибко перебиравший ногами Свелтер —
груда мяса с брюхом, по которому при каждом движении
пробегала замысловатая зыбь. Пот струями стекал с его
лица и раздувшейся шеи. Глаза величиною с плодовые се-
мечки плавали по лицу, утопая в собственной влаге.
В руке он держал двуострый мясницкий секач.
Бок о бок со Свелтером громоздился некто, для опре-
деления трудный. Ростом он был повыше, и веяло от него
достоинством и неуклюжей силой. Но не они приковыва-
ли внимание, а хруст его коленных суставов.
С мгновение эти двое лучезарно улыбались друг дру-
гу — зловещая пара, соединение потной и шероховатой
кожи,— а следом взаимная ненависть вновь поперла нару-
жу, подобно смрадным плевелам или колонии поганых
грибов. И все же они держались за руки и, пересекая аре-
ну Титусова сознания, пели друг другу песню. Свелтер
пел тонко и мелодично, голос Флэя звучал, будто ржавый
ключ, поворачивающийся в замке.
Пели они о радости, но в глазах их читалось убий-
ство. Пели о любви, но желчь разливалась по их языкам.
Да, о языках. Про Свелтеров довольно сказать, что он
торчал изо рта, как морковка. Язык же Флэя казался сде-
ланным из ржавой железки.
А у третьего? У того, кто прячется в тени Свелтерова
пуза? Его язык зелен и воспален. О форме сообщить что-
либо трудно. Этот язык по большей части кроется в по-
росли пегих волос.
Мервин Пик [^16] Горменгаст
Третий призрак, впервые явившийся Титусу, держал-
ся в тени — маленькое существо, едва достающее маков-
кой Свелтеру до колена.
Покамест двое других, взявшись за руки, танцевали,
мелкая эта тварь довольствовалась тем, что наблюдала за
их отвратительными приготовлениями — наблюдала до
поры, когда Свелтер и Флэй, отпустив друг друга, распря-
мились во весь рост, привстали на цыпочки и одновре-
менно нанесли по удару,— и Титус, не просыпаясь, отшат-
нулся от них.
* * *
Начиная с этого места и смысл написанного, и сам почерк автора
становятся слишком сложными для расшифровки.
Но замысел книг о Титусе никогда не ограничивался трилоги-
ей. Оставленный Мервином Пиком список возможных персона-
жей и явлений:
Снега Эхо Звуки
Горы Текстуры Тона
Острова Пожары
Реки Наводнения Богатство
Архипелаги Тайфуны Долги
Леса Штили Общество
Лагуны Голод
Солдаты Эпидемии Пираты
Воры Нищета Русалки
Актеры Монстры Мечтатели
Живописцы Лицемеры Декаденты
Психиатры Безумцы Атлеты
Чернорабочие Банкиры Инвалиды
Чудаки Ангелы Тореадоры
Прокаженные Бесы
Сибариты Попрошайки Краски
Призраки Бродяги Запахи
И какие бы это были книги!
МАЛЬЧИК
ВО МГЛЕ
Глава первая
Церемонии тянулись весь день. Мальчик устал. Ритуал,
подобно бессмысленной колеснице, катил на своих коле-
сах, давя и обдирая земное бытование дня.
Властитель башенных просторов, он не имел иного
выбора, как только отдать себя в распоряжение долж-
ностных лиц, чья обязанность состояла в том, чтобы на-
ставлять его и направлять. Водить взад и вперед по лаби-
ринтам темного дома. Отправлять изо дня в день бессвяз-
ные обряды, назначение коих давно уже было забыто.
Традиционные подарки ко дню рождения были под-
несены ему на золотом подносе распорядителем Ритуала.
Длинные шеренги слуг проходили мимо Мальчика по ко-
лено в воде, пока он сидел час за часом на берегу обжито-
го комарами озера. Единственное назначение этого важ-
ного события состояло в том, чтобы испытать терпение
единообразных взрослых особей, для ребенка же оно
было адом.
Этот день, день рождения Мальчика, был для него
вторым по трудности днем в году. Вчера Мальчик участво-
вал в долгом шествии по крутому склону горы — к планта-
ции, где ему надлежало подсадить к росшим там ясеням
четырнадцатый, ибо завтра, то есть уже сегодня, Мальчи-
ку исполнялось четырнадцать лет. То была не просто
формальность — никто ему, облаченному в длинный се-
рый плащ и в шляпу, смахивающую на дурацкий колпак,
в работе не помогал. При возвращении он споткнулся
на крутом склоне и упал, ободрав колено и порезав руку,
Мервин Пик [ ^20 ]
и оттого ко времени, когда его оставили одного в малень-
кой комнате с выходившим на красный кирпичный двор
окном, в душе Мальчика воцарилось бешеное негодова-
ние.
Впрочем, сейчас, под вечер второго дня, дня его рож-
дения, дня до того насыщенного идиотическими церемо-
ниями, что мозг Мальчика изнывал от обилия несообраз-
ных картин, а тело от усталости, он, закрыв глаза, лежал
на своей кровати.
Отдохнув немного, Мальчик приоткрыл один глаз,
потому что услышал что-то вроде трепета ночницы на
оконном стекле. Ничего, однако, не увидев, он уж собрал-
ся снова смежить веки, как вдруг взгляд его уперся в пят-
но охряной, давно знакомой плесени, раскинувшееся,
подобно острову, по потолку.
Он много раз разглядывал этот плесенный остров
с его фиордами и заливами, с бухточками и удивительны-
ми перешейками, соединявшими южные земли с север-
ными. Он знал наизусть конический полуостров, который
завершался сужающейся, похожей на низку бесцветных
бусин чередой островков. Он знал озера и реки и множе-
ство раз проводил воображаемые корабли к якорным сто-
янкам опасных гаваней острова или сходил, когда волно-
валось море, на берег, оставляя суда раскачиваться в сво-
ем сознании, уже пролагавшем курс к другим, неведомым
землям.
Однако сегодня Мальчик был слишком зол для игры,
и единственным, что привлекло его взгляд, оказалась
медленно пересекавшая остров муха.
— Исследовательница, я полагаю,— пробормотал себе
под нос Мальчик, и при этих словах перед взором его
прошли и ненавистный очерк горы, и четырнадцать ду-
рацких ясеней, и проклятые подарки, принесенные ему
на золотом подносе лишь для того, чтобы через двена-
дцать часов они возвратились в хранилище; он увидел
сотни привычных лиц, каждое из которых напоминало
о некой ритуальной обязанности, и наконец забил по по-
МАЛЬЧИК [^21 ] ВО МГЛЕ
стели ладонями, вскрикивая: «Нет! Нет! Нет!» — и запла-
кал, а муха между тем, перейдя остров с востока на запад,
уже изучала береговую линию, не желая, видимо, риско-
вать выходом в потолочное море.
Лишь малая часть сознания Мальчика предавалась
наблюдению за мухой, но и это малое отождествляло
себя с нею, и Мальчик начал смутно сознавать, что «ис-
следование» есть не просто слово или звучание слова, но
нечто исполненное одиночества и непокорства. А затем,
внезапно, в нем полыхнул первый проблеск самовластно-
го бунта — не против какого-то частного человека, но
против вечного круга мертвых символов.
Он жаждал (и теперь сознавал это) претворить свой
гнев в поступок — бежать из темниц прецедента, добить-
ся свободы, если не окончательной, то хотя бы одно-
дневной. Свободы на один день. На один огромный день
мятежа.
Мятеж! Это и вправду был он, ничуть не меньше.
Всерьез ли обдумывал Мальчик шаг столь решительный?
Неужели забыл он обеты, принесенные в детстве и в ты-
сячи последовавших за детством дней? Торжественные
клятвы, связавшие его путами преданности Дому.
И тут некий шепоток прошелестел у него между ло-
патками, словно понукая взлететь,— шепоток, становив-
шийся понемногу все настойчивее и громче. «Совсем не-
надолго,— твердил он.— В конце концов, ты всего только
мальчик. А много ли у тебя развлечений?» И Мальчик,
приподнявшись на постели, завопил во весь голос:
— О, к черту Замок! К черту Закон! К черту все!
Он уже сидел, распрямясь, на краю кровати. Сердце
билось часто и глухо. Мягкий золотистый свет вливался
в окно подобием марева, и сквозь это марево виднелись
два ряда флагов, содрогавшихся в честь Мальчика на кры-
шах.
Он глубоко вздохнул, медленно оглядел комнату, и тут
взгляд его приковало лицо — совсем близкое. Лицо свире-
по взирало на него. Юное, хоть лоб его и покрывали
Мервин Пик [ 322 ]
угрюмые складки. Под лицом свисал на шнурке с шеи пук
индюшачьих перышков.
Только по этим перышкам и понял он, что глядит на
себя самого, и отвернулся от зеркала, одновременно сди-
рая нелепую награду. Ему надлежало продержать эти пе-
рья на шее всю ночь, а наутро вернуть Наследственному
Распорядителю Перьев. Он же, вместо того, выпрыгнул
из кровати, отодрал от себя непрочную реликвию и по-
прал ее ногами.
И вновь душевный подъем! Восторг и мысль о побеге.
Побеге куда? И когда? Когда это будет? «Да ну же, сейчас!
сейчас! сейчас! — послышался голос.— Встань и иди. Чего
ты ждешь?»
Но в натуре Мальчика, которому так не терпелось
бежать, присутствовала и иная сторона. Более холодная —
и оттого, пока тело его дрожало и вскрикивало, разум вел
себя не столь ребячливо. Нелегко было решить, полететь
ли к свободе днем или в долгие ночные часы. Сначала
Мальчику представлялось, что лучше всего дождаться за-
хода солнца и, взяв в союзники ночь, пройти через твер-
дыню, покамест сердце Замка лежит, погрузневшее от сна,
укутанное в плющ, точно в томительное покрывало. Про-
красться по лабиринту проходов, который он знал так
хорошо, и прочь, в продуваемые насквозь звездные про-
странства, и дальше... и дальше.
Но при всех очевидных и немедленных преимуще-
ствах ночного побега, он сопряжен был с ужасной опас-
ностью бесповоротно заблудиться, а то и попасть в когти
злых сил.
Четырнадцатилетний, Мальчик имел уже немало слу-
чаев испытать в запутанном Замке свою храбрость и не
раз впадал в ужас не только от молчания и мрака ночи,
но и от ощущения, что за ним постоянно следят — как
если бы сам Замок или дух этого древнего места шел
рядом с ним и останавливался, когда останавливался
он, вечно дыша в затылок и беря на заметку любое дви-
жение.
МАЛЬЧИК [ 323 ] ВО МГЛЕ
Вспомнив, как он сбивался с пути, Мальчик поневоле
понял, насколько страшнее было бы остаться совсем
одному в заполненных мраком краях, чуждых его жизни,
в местах, удаленных от сердцевины Замка, в коем, хоть
многие обитатели его оставались Мальчику ненавистны-
ми, он был, по крайности, среди своих. Ибо можно нуж-
даться и в ненавистном, и ненавидеть то, что на стран-
ный манер любишь. Так дитя устремляется к узнаваемо-
му—узнавания ради. А остаться одному в земле, где
ничто тобой не узнается,— вот этого он и страшился;
и жаждал. Потому что какие же могут быть исследования
без опасностей?
Впрочем, нет — он не тронется в путь затемно. Это
было б безумием. Он выйдет перед самой зарей, когда
почти весь Замок спит, и побежит в полумгле, а там и
с солнцем наперегонки: он на земле, солнце в небе,— их
будет лишь двое, одних на всем свете.
Но как дотянуть до конца холодной, неспешной
ночи, бесконечной ночи, которая лежит впереди? Спать —
невозможно, хотя поспать было б неплохо. Он снова
соскользнул с кровати и торопливо подошел к окну.
Солнце стояло уже над зубчатым горизонтом, и все
вокруг купалось в бледной его светозарности. Впрочем,
недолго. Нежный простор неожиданно принял вид
совершенно иной. Башни, которые мгновение назад
были бесплотными и чуть ли не плыли по золотистому
воздуху, приобрели теперь, расставшись с последними
лучами солнца, сходство с почерневшими, гнилыми зу-
бами.
Внезапная дрожь прохватила потемневшую землю,
и первая ночная сова проплыла беззвучно мимо окна. Да-
леко внизу кто-то крикнул. Слишком далеко, чтобы раз-
личить слова, но не настолько, чтобы не понять — они
окрашены гневом. Новый голос вступил в перебранку.
Титус перегнулся через подоконник и глянул вниз.
Спорщики не превосходили размером подсолнечных се-
мечек. Однообразно запел колокол, за ним второй,
Мервин Пик [ 3^4 1
потом загудела вся масса их. Колокола резкие и мягкие,
разного возраста и из разных металлов, колокола страха
и колокола гнева, колокола радостные и скорбные, коло-
кола с голосами густыми и ясными... тусклыми и звучны-
ми, восторженные и печальные. Несколько мгновений
голоса эти полнили воздух, рокочущие, гомон колоколь-
ных языков накрывал огромный каркас Замка металли-
ческой шалью. Потом мало-помалу сумятица колоколов
стала стихать, они умолкали десятками, пока не осталось
ничего, кроме опасливого безмолвия, и наконец хрипло-
ватый голос возвратился над крышами из бесконечной
дали, и Мальчик услышал, как последние густые ноты за-
мирают в безмолвии.
На миг знакомое великолепие происходящего захва-
тило его. От колоколов Мальчик пе уставал никогда. За-
тем, когда он совсем уж было отвернулся от окна, послы-
шался новый перезвон, и такой напористый, что Маль-
чик нахмурился, не в силах понять, что бы это значило.
За перезвоном последовал второй, потом третий, а когда
завершился четырнадцатый, Мальчик понял, что колоко-
ла звонили в его честь. Он и забыл на время о своем по-
ложении — лишь для того, чтобы, дрогнув, вспомнить
о нем. От первородства не убежишь. Можно подумать,
что такие почести должны были бы порадовать отрока.
Но нет, с юным графом все было иначе. Церемонии опу-
тали его жизнь, и счастливее всего он был, когда оставал-
ся один.
Один. Один? То есть — в отсутствии. В отсутствии,
но где? Представить это было ему непосильно.
Ночь за окном погрузнела от собственной мглы, про-
биваемой лишь точками света, мерцавшими в массиве
той самой крутой горы, на отрог которой Мальчик взби-
рался вчера, чтобы посадить четырнадцатый ясень. Эти
далекие искры или уголья пылали не только на горных
склонах, но и но контуру гигантского круга — и, подчиня-
ясь призыву костров, в десятках замковых дворов стали
собираться люди.
Мервин Пик [ ^26 ]
Ибо сегодня была ночь высокого пикника, и скоро
уже вассалы выступят в путь к той или иной части круга.
Замок опустеет, люди покинут его — пешие, на лошадях,
на мулах, в экипажах и повозках всех мастей. И скопище
сорванцов, шныряя туда и сюда в предвкушении праздни-
ка, будет вопить и драться, и крики их понесутся, точно
крики скворцов.
Вот эти-то крики, летевшие по темному воздуху,
и уничтожили все планы, все благоразумие, каким обла-
дал Мальчик. То были взвизги взбудораженного детства,
и, стоя у окна, он вдруг, без всякой сознательной мысли,
понял решительно, понял абсолютно, что бежать необхо-
димо сейчас: сейчас, в гуще и суматохе происходящего.
Сейчас, пока ритуал звенит кострами и колоколами, сей-
час, на гребне решимости.
Мальчик действовал быстро, да и должен был дей-
ствовать так, поскольку курс, который он выбрал, был
опасен. Просто скатиться по длинным лестничным мар-
шам он не мог. Тут требовались куда большие скорость
и скрытность.
Годами он из чистого любопытства бродил по пыль-
ным покоям своего на вид бескрайнего дома, пока не от-
крыл десяток путей, позволявших достигнуть земли, не
выходя на главные лестницы и оставаясь невидимым.
Если познания эти и могли пригодиться ему когда-либо,
так именно сейчас — и потому, достигнув Т-образного
конца сорок второго по счету коридора, Мальчик не
свернул ни направо, на север, ни налево, к южной лест-
нице, что уходила все вниз, вниз, но вместо того под-
прыгнул к пробитому высоко в стене окошку без стекол
и, ухватясь за короткий конец толстой веревки, торчав-
шей из рамы, подтянулся и выпростался наружу.
Перед ним раскинулся длинный чердак с балками до
того низкими, что ни пригнувшись, ни уж тем более вы-
прямившись пройти под ними было нельзя. Единст-
венная возможность пронизать его сводилась к тому, что-
бы лечь и ползти, извиваясь, отталкиваясь коленями
МАЛЬЧИК [ 3^7 ] ВО МГЛЕ
и локтями. Занятие, вследствие обширности чердака,
утомительное, однако Мальчик давно уж довел этот спо-
соб передвижения до такого ритмического совершен-
ства, что наблюдать за ним было все равно как за завод-
ной игрушкой.
На дальнем конце чердака располагался люк на пет-
лях, который, если его откинуть, открывал далеко внизу
вид на растянутое одеяло, схожее с огромным синим га-
маком. Уголки одеяла были привязаны веревками к низ-
ким балкам, брюхо его обвисало, не касаясь земли.
Несколько мгновений — и Мальчик пролез в люк
и уже соскочил, как акробат, с одеяла на пол. Зала эта,
должно быть, знала когда-то уход и заботу. Она еще сохра-
нила следы поблекшего изящества, но дышала ныне —
высокая и квадратная — заброшенностью и унынием.
Если б широкое окно ее не глядело в ночь, Мальчик
теперь не смог бы увидеть и собственных рук, поднеся их
к глазам. Однако окно создавало прямоугольник темнова-
той серости, словно вставленный в черноту залы.
Быстро приблизясь к окну, Мальчик перелез через
подоконник и пополз вниз по крепкой, серой веревке
длиной в сотню футов.
Спуск, показавшийся Мальчику долгим, привел его
к другому оконцу, пробитому в огромном просторе сте-
ны, и он протиснулся в это давно уж никому не пригож-
давшееся отверстие, оставив длинную веревку бессмыс-
ленно раскачиваться в пустоте.
Теперь он попал на подобие лестничной площадки
и миг спустя дробно понесся, минуя один марш за другим,
пока не выбежал в заброшенный за ненадобностью зал.
При приближении Мальчика шаркающий топоток со-
общил, что масса мелких зверьков удирает, испугавшись,
по норам.
Пол бывшего зала не был полом в привычном смыс-
ле — половицы давно уж сгнили, сменившись пышно раз-
росшейся травой да кротовыми холмиками, обращавши-
ми зал в подобие старого кладбища.
Мервин Пик [ 3^8 ]
Несколько мгновений Мальчик, не зная почему, про-
стоял, прислушиваясь. Зал был местом, пробегать кото-
рое не подобало, ибо в распаде и неподвижности присут-
ствует величие, замедляющее любые шаги.
Когда Мальчик замер на месте, ни единого звука здесь
не раздалось, однако теперь до него донеслись, словно из
другого мира, дальние детские голоса — такие призрач-
ные, что поначалу Мальчик решил, будто это какой-то
жук потирает лапкой о лапку.
Он повернул налево, туда, где висела некогда дверь,
и увидел в дальнем конце коридора квадратик света ве-
личиною не более ногтя. Мальчик шел по коридору,
но теперь повадка его стала иной. Безумие полета ушло
из нее. Он шел с осторожностью.
Ибо в конце коридора присутствовал свет. Тусклое
красное свечение, наводившее на мысль о закате. Откуда
оно? Солнце давным-давно село.
Тут снова послышались далекие пронзительные голо-
са, на сей раз более громкие, хотя ни единого слова
разобрать еще было нельзя; и Мальчик понял, что проис-
ходит.
Дети замка получили свободу. Это была их ночь но-
чей, освещенная посверками факелов. Мальчик прибли-
жался к ним, голоса детей становились все громче, и на-
конец он увидел их за арочным проходом — покрывшую
землю армию одичалых детей — и без труда проскользнул
незамеченным в многолюдные ее ряды. Факелы полыха-
ли в забитой голосами ночи, поблескивая на влажных
лбах, вспыхивая в глазах. И Мальчик шагал с детьми,
пока, уразумев, что они направляются к традиционной
Факельной lope, не отстал понемногу и, улучив момент,
не свернул на перекрестье дорог туда, где среди камен-
ных глыб плотно росли деревья и где он снова остался
один.
Теперь он пребывал уже в нескольких милях от соб-
ственно Замка, в местах менее знакомых. Знакомых
менее, но все еще узнаваемых, благодаря попадавшимся
МАЛЬЧИК [ 329 ] ВО МГЛЕ
по пути странностям из металла и камня. Что-то выстав-
лялось вдруг из стены — зубец или выступ, достававший
до краешка памяти.
Так Мальчик шел и шел, ловя промельки наполовину
памятных, наполовину забытых обликов и фигур; однако
фигуры эти, застрявшие в сознании по причине их стран-
ности (какое-то пятно на земле, похожее на трехпалую
руку, или спиральное движение ветвей над головой), от-
ступали, пока он продвигался, все дальше и дальше, и на-
конец настало время, когда Мальчик на протяжении чет-
верти часа оставался совсем один, без вехи или знака,
способных указать ему путь.
Он словно покинут был верховым конвоем воспоми-
наний, и теперь страх накатывал на него, как ледяная
волна.
Мальчик поворачивался во тьме туда и сюда, освещая
факелом бесконечную тропу и обнаруживая то ослепи-
тельную паутину, то слепую ящерицу на заросшем папо-
ротником выступе. Никого вокруг не было, и слышал
он только одно — медленное падение капель да порою
шелест плюща.
Затем он вспомнил свой порыв, причину, по которой
оказался здесь, вдали от твердыни; вспомнил бесконеч-
ные ритуалы своего исконного дома, вспомнил гнев и ре-
шимость отринуть священные законы семьи своей и цар-
ства, и притопнул ногой по земле, ибо, несмотря на все
это, напуган был содеянным и напуган ночью; и Мальчик
побежал, и ноги его гулко били о камни, пока он не вы-
скочил на огромный простор открытой земли, где лишь
несколько деревьев раскидывали, словно в отчаянье, су-
чья, и тогда выскользнула из-за плотных туч луна, и впе-
реди Мальчик увидел реку.
Река! Что еще за река? Нет, верно — была река, оги-
бавшая его дом, но тут что-то совсем иное: широкий, мед-
лительный поток без деревьев по берегам, без отличи-
тельных черт, неторопливо текущая, хмурая вода с мрач-
но сияющим на спине ее светом луны.
Мервин Пик [ 33^ 1
При виде реки Мальчик поневоле остановил бег и,
пока стоял, ощутил, как за спиною его смыкается тьма,
а обернувшись, увидел псов.
Ниоткуда, казалось, явились, сбившись в стаю, эти
гончие псы. В жизни своей не видел Мальчик такого их
множества. Были, конечно, пожиратели падали, пробе-
гавшие время от времени по коридорам его дома, прижи-
маясь к стенам, скаля клыки,— промельк теней — взвизг,
возня в темноте — и снова молчание. Но тут чудилось что-
то совсем иное: эти псы были частью и дня, и ночи, уве-
ренные в себе, высоко державшие узкие, серые головы.
Гончие, возникшие неизвестно откуда,— они жили в за-
брошенных залах и ложились все вместе, единым пятном
тьмы,— или в слепящий полдень устилали каменные
полы разрушенных монастырей — плотно, как осенние
листья.
Сойдясь под ущербной луной, псы, не касаясь Маль-
чика, все же, казалось, оттесняли его на восток, к берегу
огромной реки.
Дыхание их было глубоко и свирепо, однако прямой
угрозы в нем не ощущалось. Никто из этой песьей орды
ни разу и на миг не притронулся к Мальчику, и тем не
менее он шаг за шагом отступал, пока не достиг кромки
широкого потока —там, где стоял зачаленным мелкий
челнок. Овеваемый со всех сторон дыханием псов, Маль-
чик вступил в челнок и отвязал трясущимися руками
фалинь. Затем, ухватив подобие лодочного шеста, вытолк-
нул челнок в медлительные воды. Но от псов это его
не избавило: попрыгав в реку, они окружили его, так что
огромная флотилия собачьих голов закачалась в выло-
щенной луною воде —уши торчком, клыки посверкива-
ют. Однако страшнее всего были глаза их, отливавшие
яркой, ядовитой желтизной, которая не терпит рядом
с собой иных красок и — если цвету можно приписать ка-
кой-то нравственный смысл — свидетельствует о неиско-
ренимой злобе.
МАЛЬЧИК [331 1 ВО М ГЛ Е
Как ни испугался он, как ни изумился, попав в поло-
жение столь неприятное, все же, несмотря на присут-
ствие песьей своры, страх, терзавший Мальчика, был бы
сильнее, останься он совершенно один. Псы стали его
непрошеными попутчиками. Они, в отличие от железа
и камня, были живыми, в груди их, как и в груди Мальчи-
ка, трепетала жизнь, и он, отталкиваясь шестом от илис-
того дна, вознес благодарственную молитву.
И все-таки он смертельно устал, и слабость, соеди-
нясь с избавлением от одиночества, только что не усып-
ляла его. Однако глаз Мальчик старался не закрывать и,
достигнув противоположного берега, соступил через
борт челнока в теплую лунную воду, и псы, развернув-
шись, поплыли, точно темный ковер, вспять.
Итак, Мальчик остался один, и страхи вернулись бы
к нему, не будь он так изнурен. Теперь же он просто вска-
рабкался по отлогому берегу к сухой земле и там, свернув-
шись в клубок, мгновенно заснул.
Как долго он спал, Мальчик после и сам не взялся б
сказать, но когда он проснулся, день уже был в разгаре,
и, приподнявшись на локте, он сразу понял, что все кру-
гом ему чуждо. Этот воздух не был воздухом его земли.
Этот был чужим. Мальчик огляделся и ничего знакомого
не увидел. Он еще ночью понял, что заблудился, но ныне
ощущения его были иными, ибо казалось, что он не про-
сто забрел далеко от дома, но и нечто новое повисло меж
ним и солнцем. И дело не в том, не в том, что он лишился
чего-то и всей душой желал утраченное вернуть,— нет,
что-то ждало его впереди, что-то, с чем встречаться ему
не хотелось. Что это могло быть, он ни малейшего пред-
ставления не имел. Он знал лишь: оно окажется ни на что
привычное не похожим. Солнечный свет, падавший
Мальчик)7 на лицо, казался горячим и очень сухим. Зре-
ние Мальчика обострилось, как будто пелену сняли с глаз,
и запах, ни с какими другими не схожий, начал уже про-
никать в сознание Мальчика.
Мервин Пик (33^1
Запах не был неприятным сам по себе. Просто к нему
примешивалось нечто сладкое, но смутно связанное с
угрозой.
Оставив челнок на отмели, Мальчик повернулся спи-
ной к широкой, вкрадчивой реке и сжал ладони. И быст-
рым, нервным шагом пошел к низким холмам, лежавшим
на горизонте,— туда, где стены и кровли перемежались
деревьями и ветвями деревьев.
Он шел и видел свидетельства, поначалу едва примет-
ные, того, что земля эта пагубна. Пятна голубовато-серых
оттенков то там, то здесь попадались ему на глаза. Они
ложились тонкими нитями, похожими на улиточью
слизь, поблескивали на камне или на стебле травы, расте-
кались по почве, подобно румянцу.
Вот только румянец этот был серым. Нечто осклизло-
влажное переползало туда и сюда по чуждой земле. Устра-
шающим светом отблескивало оно на темной почве,—
а после исчезло, и все поменялось местами, ибо румянец
стал теперь темным, а ползучая тварь и земля вокруг за-
светились, как лепрозная кожа.
Мальчик отвернулся от того, чего понять был не
в силах: ему хотелось дать взгляду отдохнуть на реке, ибо
даже в мертвенном этом потоке чуялось нечто уютное,
поскольку поток отошел в прошлое, а прошлое навре-
дить уже не сможет. Да река ничего дурного и не сделала
Мальчику. Что же до псов, так и они ему не навредили,
хоть и сопели пугающе. Только и было в них жуткого, что
глаза.
Солнечный свет создать таких красок не мог. Солнце,
во всей его мощи, расплескивало сияние, которое всасы-
вало в себя любые оттенки. Луна же, пытаясь добиться
того же, могла полагаться лишь на изливаемое ею тоскли-
вое свечение, и все-таки при луне происходило обратное,
ибо песьи глаза светились желтизною лимона.
И однако же, когда Мальчик повернулся, словно в по-
исках утешения, к реке за своею спиной, он увидел,
насколько та переменилась. На что бы ни походила
МАЛЬЧИК [ 333 1 ВО М ГЛ Е
прошлой ночью река, теперь она не была ему другом.
Вода, омытая солнцем, смахивала на серое масло, словно
вздувавшееся в томной тошноте. Мальчик отвернулся
и пробежался немного, как будто спасаясь от мерзкого
зверя.
В противоположность маслянистой реке, грубый
очерк поросшего лесом холма походил на хлебную корку,
и Мальчик, больше ни разу не оглянувшись, устремился
к нему.
Со времени, когда он в последний раз ел, прошло уже
много часов, и голод становился непереносимым. Плот-
ная пыль покрывала ровную землю.
Глава вторая
Возможно, эта мягкая белая пыль и заглушила прибли-
жавшиеся шаги: Мальчик даже не заподозрил, что к нему
подбирается нечто. И только когда кислое дыхание кос-
нулось лица его, он вздрогнул, отпрыгнул в сторону и ока-
зался лицом к лицу с пришлецом.
Такой образины Мальчик еще никогда не видел.
Слишком большая. Слишком длинная. Слишком волоса-
тая. В общем, слишком массивная, чтобы казаться благо-
пристойной: нечто противопропорциональное присут-
ствовало в ней,—такое, чего лучше никому не показы-
вать.
Обладателя ее, стоявшего прямо (до того даже, что
казалось, будто он несколько отклоняется назад, словно
отпрядывает), облекал темный, нелепо просторный кос-
тюм из какой-то плотной ткани. Крахмальные, некогда
белые манжеты были настолько длинны и свободны, что
полностью покрывали кисти рук.
Шляпы на голове существа не имелось, однако копна
пыльных, мелко вьющихся волос покрывала весь череп,
спадая сзади на шею.
Мервин Пик [ 334 ]
Выступающие костистые виски, казалось, проталки-
вались сквозь похожую на парик шевелюру. Глаза —
страшно светлые, стеклянистые, с зеницами до того уж
маленькими, что почти и невидимыми.
Если Мальчику и не удалось воспринять все это с пер-
вого взгляда, он по крайности уяснил, что перед ним
стоит некто, вблизи его дома никогда не встречавшийся.
В определенном смысле — существо из другого отряда.
Да, но что же делало этого господина столь отличным
от всех прочих? Волосы кудрявы и пыльны. Довольно
противно, но ничего монструозного в этом нет. Голова
длинна и огромна. Но почему же это, само по себе, должно
быть отталкивающим или непереносимым? Глаза бледны
и почти лишены зрачков, ну и что с того? Зрачки-то все
же имеются, а особой необходимости расширяться у них
явным образом нет.
Мальчик на мельчайшую долю секунды опустил гла-
за — одна из ног существа поднялась и с отталкивающей
неспешностью почесала супротивное бедро.
Мальчика слегка передернуло, но почему? Ничего
дурного господин этот не сделал.
И однако же все переменилось. Все стало неправиль-
ным, и Мальчик, чье сердце билось часто и гулко, уставил-
ся на пришлеца с опаской. И тогда длинная, косматая го-
лова приопустилась и помоталась из стороны в сторону.
— Что тебе нужно? — спросил Мальчик.— Кто ты?
Господин перестал мотать башкой и, оскалив в улыб-
ке зубы, вперился в Мальчика взглядом.
— Кто ты? — повторил Мальчик.— Как тебя звать?
Существо в черном распрямилось и замерло как вко-
панное; что-то напыщенное проступило в нем. Впрочем,
поперек лица его расползлась, точно зияющая рана,
улыбка.
— Я Козел,— сказало оно (слова эти с трудом протис-
нулись сквозь его блестящие зубы).—Я пришел сказать
тебе добро пожаловать, дитя. Да... да... сказать тебе добро
пожаловать...
МАЛЬЧИК [335 ] ВО М ГЛ Е
Затем человек, отрекомендовавшийся Козлом, как-то
бочком подступил к Мальчику — мерзким, крадущимся
шажком,— одна из ног, завершив шажок, начала подерги-
вать на копыто похожим сапогом, который почти жеман-
ными движениями раскидывал в стороны белую пыль,
показывая трещину, шедшую по середине ранта. Мальчик
невольно отступил еще на шаг, но не смог при этом ото-
рвать взгляд от непристойного окончания ноги. Треснув-
шая нога — вещь не из тех, какие человек, пребывающий
в здравом уме, станет выставлять постороннему напоказ.
Козел же не предпринимал ничего — только двигал ею
туда и сюда да время от времени отводил взгляд от тонко-
го песка, сыпавшегося из трещины на землю.
— Дитя,— сказал Козел (продолжая скрести пыль),—
не отшатывайся от меня. Хочешь, я тебя понесу?
— Нет! — вскрикнул Мальчик так быстро и громко,
что улыбка Козла угасла и тут же снова включилась, как
свет.
— Очень хорошо,— сказал Козел,— тогда тебе придет-
ся идти самому.
— Куда? — спросил Мальчик.— Я предпочел бы отпра-
виться домой.
— Вот именно туда ты и отправишься, дитя,— сказал
Козел, а следом, как бы напав с опозданием на новую
мысль, повторил: — Именно туда ты и отправишься.
— В Замок? — спросил Мальчик.— В мою спальню?
Где я смогу отдохнуть?
— О нет, не туда,— ответил Козел.— С замком оно
ничего общего не имеет.
— Где я смогу отдохнуть,— повторил Мальчик,— и что-
нибудь съесть? Я очень голоден,— и тут раздражение
охватило его, и он крикнул облаченному в черное, долго-
головому Козлу: — Голоден! Голоден! — и притопнул но-
гой.
— Ради тебя устроят банкет,— сообщил Козел.— Со-
стоится в Железной Комнате. Ты же первый.
— Первый кто? — спросил Мальчик.
Мервин Пик [ 33^ ]
— Первый гость. Мы так долго ожидали тебя. Хо-
чешь погладить меня по бороде?
— Нет,— ответил Титус.— Отойди от меня.
— Как это жестоко, говорить мне такое,— сказал Ко-
зел,— и в особенности потому, что я еще самый добрый
из всех. Вот подожди, увидишь прочих. Ты — в точности
то, что им требуется.
Тут Козел расхохотался, и большие, обвислые, белые
манжеты запорхали туда и сюда, потому что он заколотил
себя лапищами по бокам.
— Я тебе вот что скажу,— произнес Козел.— Ты руга-
ешься, так и я буду ругаться. Тебе это понравится? —
Козел наклонился, вглядываясь в Мальчика пустыми гла-
зами.
— Я не понимаю, о чем ты,— прошептал Мальчик,—
но найди мне еду, или я никогда для тебя ничего делать
не стану, и возненавижу тебя даже сильней, чем сейчас,—
и убью тебя, да, убью, потому что я голоден. Дай мне
хлеба! Дай хлеба!
— Хлеб недостаточно хорош для тебя,— ответил Ко-
зел.— Тебе нужны камыши и фиги.
Он склонился к мальчику, и от его засаленного черно-
го одеяния пахнуло аммиаком.
— А что еще тебе нужно...
Этой фразы Козел не закончил, поскольку ноги маль-
чика подкосились и он без чувств повалился на землю.
Длинные волосатые челюсти Козла отвисли, как
у механической игрушки; упав на колени, он на дурной
манер затряс головой, так что сухая пыль, покрывавшая
его локоны, поднялась и поплыла по воздуху в безрадост-
ном солнечном свете. Какое-то время Козел вглядывался
в лежащего, потом встал и бочком отошел от него шагов
на двадцать—тридцать, все время оглядываясь из желанья
увериться, что он не ошибся. Но нет. Мальчик лежал там,
где Козел оставил его, лежал без движения. Затем Козел
остановился и обозрел кривой горизонт, по которому
длинной вереницей тянулись, цепляясь друг за друга,
МАЛЬЧИК [ 337 3 В° МГЛЕ
холмы и деревья. И, вглядываясь, приметил далеко от
себя что-то маленькое, величиною не больше букашки,
однако бегущее. Временами казалось, что бежит оно на
всех четырех, но потом существо это почти распрямля-
лось, ничуть не сбавляя ходу,— и увиденное подействова-
ло на Козла мгновенно.
Проблеск тусклого света, в котором смешались страх
и желание мести, на миг полыхнул в пустых глазах Козла,
и он принялся рыть землю ногами, поднимая вверх струи
гравийной пыли. Затем рысцой вернулся к Мальчику и,
подняв его с легкостью, показавшей, какая страшная сила
крылась под провонявшей аммиаком привольной одеж-
дой, забросил его, как мешок, на плечо и нескладной, ко-
сой какой-то побежкой понесся к горизонту.
Он бежал и бежал по белой пыли и на бегу бормотал:
— Прежде всего, наш верховный белоглавый власти-
тель, Агнец, и никто, кроме Агнца, как он есть сердце
любви и жизни, и это правда, потому что он нам так
говорит. Значит, прежде всего я воззову к нему из мглы.
Попрошусь на прием. И буду вознагражден, это возмож-
но, мягкой слабостью его голоса. Это правда, потому что
он сам мне так говорил. И это великая тайна, Гиена
узнать не должен... Гиена узнать не должен... потому что
я сам его нашел. Так что Гиене не следует видеть меня или
создание... голодное создание... создание, которого мы
ждали так долго... Мое приношение Агнцу... Агнцу, хозяи-
ну... белоглавому властителю... истинному Агнцу.
Козел бежал, все бочком, бочком, продолжая изли-
вать мысли, путано пузырившиеся с краешку его бедного,
бестолкового мозга. Казалось, бежать он способен беско-
нечно. Он не пыхтел, не глотал ртом воздух. Только еди-
ножды остановился он — да и то чтобы поскрести голову,
глубоко запрятанную в подросте его пыльных, завшив-
ленных локонов, почесать лоб и темя, зудевшие так, слов-
но их жгло огнем. Для этого ему пришлось сложить Маль-
чика на землю, и примерно в тот же миг можно было б
заметить, что несколько стеблей травы вдруг встали над
Мервин Пик [ 33$ 1
пылью. Лесистые холмы уже заметно приблизились, и пока
Козел скреб голову, пока это занятие вздымало облака
пыли, повисавшие в воздухе, снова показался некто, на-
блюдавший за ним издали.
Впрочем, голова Козла была отвернута в сторону,
и Гиена, неровной походкой двигавшийся от одного ка-
кого-то злого дела к другому, первым увидел товарища
и тут же замер на месте, точно обратившись в кусок ме-
талла, и звериные уши его резко мотнулись вперед. Глаза
навыкате наполнил Козел и что-то еще. Что там лежит
в пыли под ногами Козла?
Несколько времени он, при всей остроте его сметли-
вых глаз, ничего разобрать не мог, но затем, когда Козел,
тряхнув длинными лохмами, повернулся к Мальчику, под-
нял его и забросил на спину, Гиена разглядел очертания
человеческого лица и сразу же так затрясся от бешеного
бурления крови, что далекий Козел принялся озираться
по сторонам, словно погода вдруг переменилась или небо
сменило окраску.
Почуяв перемену, но не ведая, что в связи с нею над-
лежит предпринять, поскольку ничего он не увидел и не
услышал, Козел вновь припустился бегом, в черном, плес-
кавшемся сзади одеянии вроде плаща и с мальчиком на
плече.
Гиена осторожно наблюдал за ним, ибо Козел был
уже в нескольких сотнях ярдов от изножья лесистых хол-
мов. В лесной же тени выследить врага, как и найти дру-
га, непросто.
Впрочем, Гиена хоть и отметил тщательно направле-
ние, в котором двигался Козел, и без того был совершен-
но уверен и в маршруте его, и в цели. Ибо Гиена знал,
что Козел — прихлебатель и лизоблюд, который никогда
не осмелится рискнуть навлечь на себя гнев Агнца. Вот
к нему он и направляется. В самое сердце земли, где в глу-
боком молчании стоят Закрома.
И потому Гиена подождал еще немного, наблюдая и
наполняя воздух вокруг костяным треском — он любил
МАЛЬЧИК [339] ВО МГЛЕ
мозговые кости и набивал ими карман, точно колчан
стрелами. Пасть у него была мощная, и когда Гиена же-
вал, мышцы между ушами и нижней челюстью так и ходи-
ли,— тем более приметные, что Гиена, в отличие от Коз-
ла, был в своем роде щеголь и с большим тщанием брился
опасной бритвой каждые пять или шесть часов. Жесткая
щетина его подбородка отрастала скоро, приходилось
с нею бороться. А вот длинные передние конечности —
те были другое дело. Густо покрытые перепелесой порос-
лью, они составляли предмет его гордости, и по этой
причине Гиену никто еще в куртке не видел. Рубашки он
носил с короткими рукавами, дабы длинные пятнистые
руки сразу бросались в глаза. И все-таки самое сильное
впечатление производила его грива, вздымавшаяся из
шедшей между лопатками прорези в рубашке. Ноги, затя-
нутые в штаны, были у Гиены тощими и очень коротки-
ми, отчего он круто клонился вперед, изгибая спину. Так,
на самом-то деле, круто, что нередко ему приходилось
опираться длинными руками о землю.
Чуялось в нем нечто до крайности гадкое. Как и у Коз-
ла, пакостность эту трудно было соотнести с какой-либо
отдельной чертой, сколь бы отталкивающей она ни каза-
лась. И тем не менее в Гиене сквозила угроза; угроза
совсем отличная от неопределенного скотства Козла.
Не такой елейный, не такой тупой, не такой грязный, как
Козел, но более кровожадный, жестокий, с лютой кро-
вью, текущей по жилам, и,— даже при той легкости, с ка-
кой Козел забрасывал Мальчика на плечо,— со звериной
силой совсем иного порядка. Эта чистая белая рубашка,
широко распахнутая на груди, приоткрывала упрятанные
под нею участки тела, черные и твердые, точно камень.
Там в полумраке подрагивал кроваво-красный рубин,
висевший, тлея, на толстой золотой цепочке.
Так он стоял, в полдень, на опушке леса, неотрывно
глядя на Козла с мальчиком на плечах. И стоя так, со скло-
ненной набок головой, он извлек из кармана штанов
большой, размером с дверной шишак, мосол и, просунув
Мервин Пик [ 34^ 1
эту на вид несокрушимую штуку между клыками, раско-
лол, точно яичную скорлупу.
Затем вытащил пару желтых перчаток (глаза так и не
оторвались от Козла), снял с ветки ближайшего дерева
прогулочную трость и, резко развернувшись, нырнул в тень
лесных древес, стоявших недвижно подобием зловещей
завесы.
Едва углубившись в лес, покрывавший невысокие хол-
мы, Гиена засунул, сохранности ради, трость в косматую
гриву и, пав руками на землю, галопом, точно животное,
понесся сквозь полумрак. На бегу он начал посмеивать-
ся — поначалу безрадостно, но затем несчастливый этот
смешок мало-помалу сменился подобьем звериного рыка.
Существует же смех, от которого мутит душу. Особенно
когда он становится неуправляемым, когда сопровожда-
ется взвизгами и топаньем, от которых в ближнем городе
начинают позвякивать колокола. Хохот во всем его не-
вежестве и жестокости. Хохот, в котором скрыто семя
Сатаны. Хохот, который попирает святыни,— утробный
рев. Орущий, вопящий, горячечный: и все же холодный
как лед. В нем нет никакого веселья. Голый шум, голая
злоба — вот таким был хохот Гиены.
В крови Гиены вскипала такая грубая сила, такое
животное возбуждение, что, пока он бежал по папорот-
никам и травам, его колотила дрожь. Пульсации эти едва
ли не разрушали глубокое безмолвие леса. Ибо безмол-
вие стояло в лесу, несмотря на чудовищный идиоти-
ческий хохот,— безмолвие куда более мертвое, чем затя-
нувшаяся неподвижность,— и каждый новый взрыв хохо-
та был как ножевая рана, а каждая пауза — как новое
ничто.
Впрочем, понемногу смех этот стихал, и наконец Гие-
на выскочил на прогалину меж деревьев и без особого
удивления обнаружил, что опередил Козла,— он был уве-
рен, и не ошибся, в том, что Козел направляется к копям.
Не сомневаясь, что ждать придется недолго, Гиена усел-
ся, выпрямись, на валун и принялся оправлять одежду,
МАЛЬЧИК [341 ] ВО МГЛЕ
время от времени посматривая в просвет между дере-
вьями.
Поскольку никто пока оттуда не появился, Гиена при-
нялся разглядывать свои длинные, мощные, пятнистые
руки, и, похоже, увиденное его порадовало — целые груп-
пы мышц задвигались на выбритых щеках Гиены, и уго-
лок рта приподнялся не то в усмешке, не то в рыке,—
а вскоре средь ветвей послышался топот — и вот, в еди-
ный миг, появился Козел.
Мальчик, все еще не пришедший в себя, вяло свисал
с покрытого черной тканью плеча. Какое-то время Козел
стоял неподвижно — не потому, что увидел Гиену, но по-
тому, что поляна эта или прогалина была чем-то вроде
этапа, вехи в его продвижении; вот он и остановился —
невольно, чтобы передохнуть. Солнечный свет лежал на
его шишковатом лбу. Длинные грязные белые манжеты
поколыхивались туда и сюда, словно уничтожая ладони,
какими б они там ни были. Длинное одеяние, такое чер-
ное в полутьме, отдавало под солнцем зеленью, внушав-
шей мысль о тлении.
Гиена, сидевший неподвижно на своем валуне, встал
теперь на ноги, и в каждом его движении проступала
звериная сила. Впрочем, Козел занят был тем, что устра-
ивал Мальчика на плече поудобнее, и потому Гиена так
и остался незамеченным, пока схожий с ружейным вы-
стрелом треск не заставил Козла развернуться на каблу-
ках щелястых сапог, уронив одновременно драгоценную
ношу.
Он знал этот звук, щелчок хлыста, пистолетный вы-
стрел, ибо звук этот был — заодно с грызеньем и хрус-
том — такой же частью Гиены, как волосистая поросль на
пятнистых руках.
— Дурень из дурней! — воскликнул Гиена.— Олух!
Оболтус! Окаянный Козел! Иди сюда, пока я не посадил
новую шишку на твой чумазый лоб! И притащи этот
узел,— добавил он, указав на то, что кучей лежало на
мертвой траве. Ни он, ни уж тем более Козел не знали,
Мервин Пик [ 34^ 1
что Мальчик наблюдает за ними из-под полуприкры-
тых век.
Козел чуть отшаркнул в сторону и улыбнулся бессмыс-
леннейшей из ослепительнейших улыбок.
— Гиена, дорогой,— вымолвил он.— Как хорошо ты вы-
глядишь! Не удивлюсь, если ты снова стал самим собой.
Да благословят небеса твои длинные руки и пышную гриву.
— Оставь мои руки в покое, Козел! Волоки сюда узел.
— Так я и сделаю,— сказал Козел.— Еще бы, конечно.
И, завернувшись, точно его бил озноб, в черное свое
одеяние, он бочком приблизился к беспамятному, по ви-
димости, Мальчику.
— Он что, помер? — спросил Гиена.— Если так, я тебе
ноги переломаю. Он должен быть живым, когда мы при-
тащим его туда.
— Мы притащим его туда? Вот так ты сказал? — во-
просил Козел.— Клянусь пышностью твоей гривы, Гиена,
ты не ставишь меня ни во что. Это же я нашел его. Я, Козел,
Козерог... с твоего позволения. Я сам его и доставлю.
Злобная кровь вскипела в венах животного. В один
колоссальный скачок жилистый Гиена обрушился на Коз-
ла и поверг его наземь. Прилив беспримесной, злобной,
неуправляемой силы сотряс его так, точно хотел разбить
на куски, и Гиена, удерживая беспомощного Козла прижа-
тым к земле (руки Гиены вцепились в плечи бедняги),
свирепо топотал, пробегая ногами вперед и назад, по все-
му его телу, не разжимая при этом жестоких ладоней.
Мальчик тихо лежал, наблюдая эту скотскую сцену.
Душу его рвало, он прилагал все силы к тому, чтобы не
позволить себе вскочить и удариться в бегство. Он знал,
что от этой парочки ему не удрать. Даже будь он силен
и крепок, он ни за что не убежал бы от поскакучего Гие-
ны, чье тело вмещало, казалось, злобность и силу самого
Сатаны.
Сейчас же, когда он со словно налившимися свинцом
конечностями лежал посреди чуждого мира, даже мысль
о бегстве была нелепой.
МАЛЬЧИК [343 ] ВО М ГЛ Е
И все же мгновения эти прошли для него не без
пользы. Он понял по обрывкам фраз, что существует Дру-
гой. Другая тварь — непонятная, смутная в сознании
Мальчика, по, похоже, обладающая некой властью не
только над Козлом, но и над буйным Гиеной, а возможно,
и над иными.
Козел, при всей его мускулистости, целиком отдался
во власть Гиены, ибо с давних времен знал, на какую жес-
токость способен этот пятнистый зверь, когда встречает
сопротивление. В конце концов Гиена отпрыгнул от обо-
дранного Козла и расправил складки своей белой рубаш-
ки. Глаза блистали на его длинном тощем лице отврати-
тельным светом.
— Ну что, довольно с твоей грязной туши? А? И поче-
му он тебя только терпит, понять не могу.
— Потому что он слеп,— прошептал Козел.— Уж это-
то знать ты должен, Гиена, дорогой ты мой. Ах, боже
мой, до чего же ты груб.
— Груб? Это еще что! Да я...
— Нет, нет, дорогуша. Можешь мне не рассказывать.
Я знаю, ты сильнее меня. Тут я мало что могу сделать.
— Ты ничего тут сделать не можешь,— сказал Гиена.—
Повтори это.
— Что? — спросил Козел, теперь уже севший — Я не
вполне тебя понял, Гиена, любовь моя.
— Если ты еще раз назовешь меня «любовью», я с тебя
шкуру спущу,— пообещал Гиена, вытаскивая длинный, узкий
клинок. Солнечный луч заплясал на металле.
— Да... да... я его уже видел,— сказал Козел.— Мне все
про эту штуку известно. В конце концов, ты же годы
и годы стращал меня, не правда ли? — и он так распахнул
в дурацкой улыбке рот, что зубы его приобрели вид
надгробий. Не было еще на свете рта, настолько лишен-
ного какой-либо радости. Козел отвернулся от Гиены
и снова пошел к безмолвно лежавшему Мальчику, однако
не дойдя до бесчувственного с виду тела, повернулся
и вскрикнул:
Мервин Пик [ 344 ]
— О, но какое же все-таки безобразие! Это ведь я
нашел его — нашел одного в белой пыли, я подкрался
к нему и взял врасплох. Все это мои достижения, а теперь
я должен ими делиться. Ах, Гиена! Гиена! Ты еще боль-
ший скот, чем я, ты хочешь, чтобы все и всегда было по-
твоему.
— Так оно и будет. Не беспокойся,— ответил Гиена,
разгрызая новую кость и выплевывая облачко белого по-
рошка.
— Но послушай, мне нужны почести,— взмолился Ко-
зел.— Почести за этот подвиг.
— Ах-ах-ах,— ответил Гиена.— Скажи еще спасибо,
что я вообще возьму тебя с собой, дурная твоя башка.
Козел в ответ на эту шутку лишь почесался, однако
с такой силой, что пыль полетела из каждого уголка его
анатомического устройства и на несколько мгновений он
стал совершенно невидимым — маленькой белой колон-
ной. Затем обратил тоскующие, почти лишенные зрач-
ков бледные глаза к своему компаньону и бочком прибли-
зился к Мальчику,— но не успел еще достигнуть его, как
Гиена взвился в воздух и через миг уже сидел, распря-
мясь, близ неподвижного тела.
— Видишь мою гриву, ты, таракан?
— Конечно, вижу,— ответил Козел — Ее хорошо бы
набриолинить!
— Молчать! — сказал Гиена.— Делай что я тебе говорю!
— И что же, Гиена, мой дорогой?
— Заплети ее!
— О нет! — воскликнул Козел.— Не сейчас...
— Заплети мою гриву!
— И что потом, Гиена?
— Заплетешь ее в шесть кос.
— Для чего, дорогуша?
— Чтобы привязать его ко мне. Я на спине отнесу его
к Агнцу. Агнцу это понравится. Так что плети и свяжи его
косами. Тогда я смогу бежать, понял, скотоложец криво-
бокий! Бежать, как умею бежать только я. Я помчу, точно
МАЛЬЧИК [ 345 ] В ° М ГЛ Е
ветер, вот как, точно черный ветер из запустелых земель.
Я самый быстрый на свете. Быстрее, чем быстрейший из
твоих неприятелей. А сила моя — даже самые могучие
львы тайком расползаются, блюя от страха. У кого еще есть
такие руки? Агнец и тот любовался ими, давным-давно...
в те дни, когда мог видеть меня. О, дурень из дурней!
Меня тошнит от твоей хари. Заплетай гриву. Мою чер-
ную гриву! Чего дожидаешься?
— Я сам нашел его в пыльной земле, а ты теперь...
Но движение, которое Козел уловил краешком глаза,
заставило его замолчать, и он, повернув пыльную голову
к Мальчику, увидел, что тот поднимается на ноги. В тот
же миг и Гиена перестал грызть мозговую кость, и на
несколько мгновений все трое застыли. Листья деревьев
трепетали вокруг, не производя ни звука. Птиц не было.
Не было, казалось, ничего живого. В самой земле при-
сутствовало нечто бесчувственное. Ни одно насекомое
не переползало с травинки на травинку или с камня на
камень. Солнце изливало с небес мертвенный, ровный
зной.
Мальчик, как ни был он слаб и напуган, тем не менее
вслушивался в разговор и связал воедино пару мыслей:
именно его юный голос нарушил молчание.
— Именем Незрячего Агнца,— воскликнул он.— При-
ветствую вас обоих.
Он повернулся к Гиене:
— Пусть пятна никогда не выцветут на твоих велича-
вых руках под поркой зимних дождей или чернотою лет-
него солнца.
Он умолк. Сердце его неистово билось. Напряжен-
ные руки и ноги дрожали. Но он ощущал, что увлек их
внимание — так напряженно глазели они на него.
Стало быть, следует продолжать.
— И что за грива! Сколь горды и надменны волосы
ее! Сколь черным, обильным потоком проливаются они
сквозь твою белую, точно снег, рубашку. Да не узнает она
никогда переделок и перемен, эта гневная грива, и пусть
Мервин Пик [ 34^ 1
лишь свет луны расчесывает ее, когда охотятся совы.
О, роскошное создание. И какие грызучие челюсти. Да,
и впрямь, ты должен гордиться мощью твоих сухожилий
и гранитом зубов.
Мальчик повернулся к Козлу и вздохнул, глубоко и
прерывисто.
— Ах, Козел,— сказал он.— Мы уже встречались с то-
бой. Я хорошо тебя помню. Было ли то в этом мире или
в прошлом? Я помню широту твоей улыбки и мирную от-
решенность взгляда. Но, послушай, что-то было в твоей
походке. Что? Что-то очень самобытное. Ты не прой-
дешься немного передо мной, господин Козел? Из добро-
ты душевной. Вон до того дерева и обратно? Хорошо?
Чтобы я все припомнил?
На миг-другой наступило молчание. Козел с Гиеной,
казалось, вросли в землю. Таких велеречивых слов они не
слыхали никогда. Никогда не испытывали подобного
изумления. Лишенное сил, неподвижное тело, над кото-
рым они препирались, стояло теперь меж ними.
Затем воздух наполнился вдруг заунывным, далеко
разнесшимся воем, но только на миг, поскольку вой
сменился взвизгами пронзительного смеха — безрадост-
ного, уродливого. Все огромное, мускулистое тело со-
трясалось и сотрясалось, словно желая вытрясти из
себя саму жизнь. Гиена откинул назад голову, горло его на-
пряглось в неистовом вопле. Внезапно все кончилось.
Свирепая голова вжалась в огромные, обтянутые белым
плечи.
Гиена повернулся не к Мальчику, но к Козлу.
— Делай что тебе сказали,— крикнул он.— Наглый
пыльный мешок, болван, грязная тупая башка. Делай что
тебе сказали, иначе я тебе голову прогрызу.— И к Мальчи-
ку: — Тупой, как конская пятка. Ты посмотри на него.
— Вам до какого дерева? — спросил, почесываясь,
Козел.
— До ближайшего, господин Козел. Ты как-то так
ходишь. Никак не припомню. Ага, вот оно, оно самое!
МАЛЬЧИК [347] ВО М ГЛ Е
Бочком, точно корабль по волнам с траверза. Бочком
и бортом вперед, так что груз начинает соскальзывать
с палубы. Ах, господин Козел, до чего же он странен,
до чего западает в память — способ твоего передвиже-
ния по земле. Да, вы, несомненно, парочка оригиналов,
и, как таковых, я приветствую вас во имя Незрячего
Агнца.
— Незрячий Агнец,— повторила парочка.— Да здрав-
ствует Незрячий Агнец.
— И опять же во имя его,— продолжал Мальчик,—
смилосердствуйтесь над моим голодом. То, что ты, Гиена,
намеревался соорудить из своей гривы колыбель для
меня, есть знак великой оригинальности,— но я бы умер
от близости к тебе. Работа твоих мышц — это для меня
слишком сильно. Изобильность твоей гривы чрезмерна
для меня. Удары твоего сердца разбили б меня вдребезги.
У меня нет для этого сил. Соорудите, в хитроумной изоб-
ретательности вашей, кресло из веток и отнесите в нем...
отнесите меня... туда, где... О, но куда же вы меня поне-
сете?
— Ветки! Ветки! — взревел Гиена, не обращая внима-
ния на вопрос.— Чего дожидаешься?
И он с силой пнул Козла, а затем принялся отламы-
вать от ближайших деревьев сучья и связывать их. Треск
ломаемых веток громко и страшно разносился по непо-
движному воздуху. Мальчик сидел, наблюдая, как две зло-
вещие твари трудятся в древесной тени, и гадая, где и ког-
да сможет он избавиться от их гнусного общества. Ему
было ясно, что, если он сейчас убежит, его постигнет го-
лодная смерть. Куда бы ни намеревались они доставить
его, там наверняка найдется по крайности хлеб, чтобы
есть, и вода, чтобы пить.
Гиена уже бежал к нему от деревьев. Он бросил похо-
жее на седло кресло, над которым трудился,— судя по все-
му, его снедало желание поскорее добраться до Мальчи-
ка. Однако, приблизившись, Гиена затруднился выразить
мысль, его осенившую,— челюсти его судорожно подер-
Мервин Пик [ 34^ ]
гивались, но ни единое слово не насмеливалось вылезти
из неприятного рта. И наконец, с животной поспеш-
ностью:
— Ты! — гаркнул он.— Что ты знаешь об Агнце? Сек-
ретном Агнце! Агнце, Императоре нашем. Как смеешь ты
говорить о нем... Незрячем Агнце, ради которого мы
существуем? Мы — все, что осталось от них... от всех тва-
рей земных, от всех насекомых и птиц, от рыб в соленых
морях и от хищных зверей. Ибо он изменил их природу,
и все они умерли. А мы еще живы. Мы стали такими, ка-
кие есть, благодаря могуществу Агнца и ужасному искус-
ству его. Как ты прослышал о нем, ты, порождение белой
пыли? Смотри! Ты же еще мальчишка. Как ты прослышал
о нем?
— О, я всего только плод его разума,— ответил Маль-
чик.— Меня тут' на самом-то деле и нету. Отдельного, са-
мого по себе. Я здесь, потому что он создал меня. Но
я ушел — ушел из его великого мозга, чтобы постранство-
вать. Он не желает больше владеть мною. Доставьте ж
меня куда-нибудь, где я смогу поесть и попить, и отпусти-
те опять.
Тем временем и Козел подобрался к ним поближе.
— Он голоден,— сказал Козел, но едва он вымолвил
это, как пустая улыбка замерла на его устах, обратившись
в нечто, знаменовавшее ужас, ибо откуда-то издалека до-
несся звук — звук, поднимавшийся, казалось, из невообра-
зимых глубин. Тонкий и чистый, как перезвон сосулек.
Призрачный, далекий и чистый.
На Гиену он подействовал так же мгновенно, как на
Козла. Заостренные уши Гиены немедля выставились
вперед. Голова поднялась высоко в воздух, а щеки, кото-
рые он так старательно брил каждое утро, изменили
окраску, обратясь из пятнисто-лиловых в смертельно
бледные.
Мальчик, который расслышал сей зов так же ясно,
как двое других, и представить не мог, почему звук, настоль-
ко сладкий и переливистый, должен был подействовать
МАЛЬЧИК [349] ВО МГЛЕ
именно так на окоченевших по сторонам от него су-
ществ.
— Что это было? — спросил он наконец.— Почему вы
так испугались?
И после долгого молчания они ответили, оба:
— Это блеял наш Господин.
Глава третья
Далеко-далеко, так что и не отыщешь, в бездыханной,
бесплодной стране, где время катит и катит сквозь тош-
нотворность дня и удушливость ночи, лежит земля совер-
шенной неподвижности — неподвижности воздуха, на-
бранного в легкие и задержанного ими, неподвижности
дурного предчувствия и зловещего ожидания.
А в самом сердце этой земли, или страны, где не рас-
тут деревья и не поют никакие птицы, залегает пусты-
ня — серое пространство камней, отливающих металли-
ческим светом.
Неуловимо спадая от всех четырех сторон света, про-
странная местность эта начинает, словно притягиваемая
собственным центром, разламываться, поначалу почти
неприметно, на террасы, безжизненные и яркие, и по
мере того, как земля опускается, террасы становятся все
выше, пока наконец, как раз когда уже кажется, будто са-
мая середина одичалой этой земли совсем близка, серые
террасы не обрываются и взгляду не открывается поле
голых камней. По этому полю в беспорядке раскидано то,
что выглядит подобием дымоходов или стрел старых
металлических сооружений, горловинами рудников,— во-
круг же них там и сям валяются фермы и цепи. И надо
всем страшно сияет на металле и камне свет.
И пока язвительное солнце изливает лучи на землю,
пока во всем огромном амфитеатре не совершается ника-
кого движения, нечто принимается шевелиться глубоко
Мервин Пик 5^ ]
под землей. Нечто одинокое и живое нежно улыбается
себе самому, сидя на троне в гигантском сводчатом зале,
освещенном скопленьем свечей.
Но при всей лучезарности свечей, большая часть
этой палаты заполнена тенями. Контраст между мертвым
и мреющим светом внешнего мира с его горячим, метал-
лическим посверком, и светотенью подземного склепа
составлял нечто такое, чего Козел и Гиена, при всей их
бесчувственности, никогда отметить не забывали.
Да и не были они, хоть отсутствие чувства прекрасно-
го и оставляло больную брешь в их душах,— не были они
способны хоть раз войти в этот покой без помрачающего
сознание ощущения чуда. Обитая и спя, ибо так им было
назначено, в темных и грязных кельях,— даже обладание
единственной свечой не дозволялось им,— Гиена с Козлом
питали когда-то давно наклонность к бунту. Они не пони-
мали причин, по которым им, пусть и не таким умным,
как их повелитель, не дано право пользоваться равными
с ним удобствами жизни. Впрочем, все это было очень
давно, и теперь они уже множество лет провели в созна-
нии, что принадлежат к племени низшему и что служение
и подчинение своему господину суть единственная их на-
града. Да и как бы смогли они выжить, не будь он таким
умным? Разве не стоили все сокрушения подземного
мира того, что редко-редко им дозволялось сидеть за сто-
лом Императора и смотреть, как он пьет вино, и получать,
опять-таки время от времени, кость, которую потом можно
будет погрызть.
При всей животной силе и скотстве Гиены, которые
проступали в нем каждый раз, как он удалялся от своего
повелителя, в присутствии оного Гиена обращался в не-
что хиленькое и раболепное. Козел же, который при вся-
кой их встрече там, на земной поверхности, так стлался
перед Гиеной, умел обращаться — в иной обстановке —
и в существо совершенно иное. Белая, гадостная гримаса,
сходившая у Козла за улыбку, по-прежнему оставалась неиз-
менной особенностью его длинной и пыльной образины.
МАЛЬЧИК [351 1 ВО МГЛЕ
Кособокая походка становилась почти агрессивной, ибо
теперь она соединялась с подобьем развязности; а руками
Козел размахивал куда как привольнее, полагая, что чем
более бьют в глаза манжеты, тем, значит, джентльменис-
тее выглядит их обладатель.
Впрочем, развязности его протянуть удавалось недол-
го, поскольку за нею — и за всем остальным — вечно мая-
чило злое присутствие ослепительного повелителя.
Белый. Белый, как пена, когда полная луна сверкает
над морем; белый, как белки младенческих глаз; белый,
как саван призрака. О, белый, как шерсть. Светозарная
шерсть... белая шерсть... свитая в полмиллиона колечек...
серафическая в ее чистоте и мягкости... облачение Агнца.
И над всем этим плавала мгла, вдвигавшаяся в мерца-
нье свечного пламени.
Ибо огромная палата отличалась важностию пропор-
ций: зияла таким безмолвием, что трепет пламенных
язычков почти походил на переголоски. Но не было
здесь ни животных, ни насекомых, ни птиц — ни даже ра-
стений, способных издать хоть какой-то шум, не было
ничего, кроме властителя копей, властителя необитае-
мых галерей, областей, скрытых в дебрях металла. Он же
звуков не издавал. Он сидел, ласково и терпеливо, в высо-
ком кресле своем. Прямо перед ним возвышался стол,
покрытый скатертью с редкостной вышивкой. Ковер, на
котором тот стоял, был мягок, толст и отливал темно-
кровавым цветом. Здесь потонувшее в нижнем сумраке
отсутствие красок внешнего мира преображалось в нечто
не просто бесцветное, но большее, нежели просто цвет,—
светильники и свечи обращали его в подобие пылающей
протравы, так что казалось, будто все, на что падает свет,
горит — или источает, скорее чем поглощает, его.
Впрочем, краски, похоже, на Агнца никак не действо-
вали — шерсть его отражала лишь себя самое, что отно-
силось и к другой его особенности — к глазам. Зрачки их
затягивала мутно-голубая плева. Эта голубизна, при всей
ее тусклости, казалась тем не менее огромной — из-за
Мервин Пик [ 35^ ]
ангельской белизны того, что ее окружало. Глаза, встав-
ленные в изысканную голову, походили на пару монет.
Агнец сидел очень прямо, сложив на коленях белые
ладошки. Изящные, как ладони ребенка,— не только кро-
хотные, но и пухлые.
Трудно было поверить, что за этими белыми дланями
стоят века небывалые. Вот они — уложенные одна поверх
другой так, словно любят друг дружку: ни слишком
страстного сжатия, ведь их так легко поранить, ни чрез-
мерной легкости касания — дабы не утратить сладостно-
сти осязания.
Грудь Агнца походила на маленькое море — море за-
витков, собранных в гроздья, подобные мягким и белым
венчикам освещенных луной соцветий, белых, как смерть,
с виду застывших, но чувственно мягких на ощупь,—
и также убийственных, ибо рука, приникшая к этой гру-
ди, не обнаружила бы ничего, только локоны Агнца,— ни
ребер, ни органов — одну лишь податливую, жуткую мяг-
кость бездонной шерсти!
Не было сердца, которое можно было б найти или
учуять. Ухо, приложенное к этой мертвой груди, не услы-
шало бы ничего, кроме великой тиши, запустенья не-
бытия, бесконечности отсутствия. В этом безмолвии две
ладошки слегка разделились, а следом кончики пальцев
соприкоснулись на странно священнический манер, но
только на миг-другой, поскольку ладони тут же слетелись
друг к дружке и воссоединились со звуком, подобным да-
лекому перехвату дыхания.
Звук этот, столь бесконечно тихий сам по себе, был,
однако ж, достаточно громким, чтобы родить в облекав-
шем Агнца безмолвии десяток эхо, которые, долетев до
отдаленнейших уголков заброшенных галерей, до горл
огромных шахтных стволов, где скрещивались и пересе-
кались гигантские фермы и винтовые железные лестни-
цы, раскололись на множество эхо помельче, и все под-
земное царство наполнилось неслышными звуками, как
воздух полнится мошкарой.
МАЛЬЧИК [ 353 1 ВО МГЛЕ
Места тут были заброшенные. Пустота. Как будто
огромная волна навсегда отхлынула от берегов, некогда
полнившихся громовыми голосами.
Было время, когда эта безлюдная пустыня кипела
надеждами, волнением, догадками о том, как можно бы
изменить мир! Но все ушло теперь далеко за край гори-
зонта. И осталось лишь что-то вроде обломков потерпев-
шего крушение корабля. Кораблекрушения металла. Он
извивался спиралями, изгибался огромными арками, он
возносился ярус над ярусом, нависал над огромными ко-
лодцами мглы, он сопрягался в великанские лестницы,
шедшие из ниоткуда и ведшие в никуда. Ведшие и вед-
шие,— ландшафты брошенного железа, отживающего свой
век, застывшего в тысячах нравоучительных поз — и ни
крысы, ни мыши, ни нетопыря, ни паука. Один лишь сидя-
щий в высоком кресле Агнец с легкой улыбкой на устах —
один в роскоши своего сводчатого покоя, с ковром цвета
крови и стенами, что уставлены книгами, восходящими
вверх... вверх... том за томом, пока их не поглощали тени.
Но счастлив он не был, поскольку, хоть разум его
оставался ясным, как лед, пустота, в которой приходи-
лось бурлить душе его, отзывалась в нем страшною тошно-
той. Ибо память Агнца была и резка, и пространна, он по-
мнил не только время, когда его звучный зал наполняли
просители всех форм и обличий, пребывающие в разных
стадиях преображения и злокозненных изменений,— но
все-таки отдельные личности, прожившие, каждая по-сво-
ему, столетия и наделенные каждая своеобразием жестов,
осанок и выражения лиц,— каждая с особым своим костя-
ком, телесною тканью, гривой, щетиной: пятнастые, по-
лосатые, пегие или же лишенные отличительных черт.
Он знал их всех. Он собрал их по собственной воле, ибо
в те безмятежные дни мир кишел живыми тварями, и Агн-
цу довольно было только возвысить сладкий свой голос,
чтобы они сбежались и сгрудились у его трона.
Впрочем, те далекие дни процветания сгинули на-
всегда, и все эти существа, одно за другим, постепенно
Мервин Пик [ 354 1
скончались, поскольку опыты, которые Агнец ставил над
ними, не имели примера. И то, что он мог еще предавать-
ся дьявольскому своему развлечению, даже после того,
как слепота обратила мир его в вечную полночь, служило
достаточным доказательством неодолимости зла. Нет,
дело не в том, что хрусталики его глаз закоснели и затума-
нились,— не в том, что природа его стала причиною
смерти столь многих,— дело было в желании Агнца, чтобы
они обратились, еще оставаясь людьми, в скотов — и в ско-
тов, пока оставались людьми. Вот это Агнец мог еще со-
творить и сейчас, ибо он сохранил умение чувствовать
и постигать строение головы и называть мгновенно жи-
вотное, прототип, который, так сказать, вынашивается
за обликом человека или внутри его.
Потому что в Гиене, который приближался сейчас,—
с его гнутой спиной, с руками, с выбритой челюстью и
белой рубашкой, с уродливым смехом,— обитал некогда
человек, черты которого клонились к зверюге, и поныне
сохранившей столь многое из бывшего в нем.
И в сердцевине Козла, скользившего теперь подростом,
приближаясь и приближаясь с каждым шагом к страш-
ным рудничным зевам подземного мира, тоже крылся не-
когда человек.
Ибо изысканнейшим наслаждением Агнца была порча.
Трудиться над ничего не понимающими жертвами, пере-
меняя их, одну за другой, с помощью тонко сплетенных
страха и низкой лести, лишая собственной воли и при-
нуждая к распаду не только нравственному, но и осязаемо-
му. Вот тогда он и повергал людей в адское напряжение,
ибо, изучив их переменчивые типы (маленькие белые
пальчики пропархивали туда и сюда по костным ланд-
шафтам многих дрожащих голов), он начинал вгонять
людей в состояние, в коем они всей душою желали сде-
лать то, чего от них хотел он, и стать такими, какими он
желал, чтоб они стали. И так, постепенно, образ и харак-
тер зверей, которых они чем-либо напоминали, обретали
силу, и начинали проступать мелкие признаки наподобие
МАЛЬЧИК [ 355 1 ВО М ГЛ Е
интонации, которой в их голосах никогда прежде не было,
или манеры встряхивать по-индюшачьему головой, или
пригибать ее, точно курица, несущаяся к кормушке.
Жаль только, Агнцу, при всем проворстве его разума,
при всей изобретательности, не удавалось сохранять их
в живых. В большинстве случаев это было не важно, одна-
ко существовало несколько скотов, ставших под ужасной
эгидой его созданиями, в соразмерности своей просто
великолепно идиотичными. И не только это — они, с их
занятной взаимной перекличкой человека и зверя, до-
ставляли ему непрестанное сардоническое упоение — при-
мерно как карла, потешающий короля. Но не надолго.
Самые своеобразные умерли первыми, а поскольку весь
процесс преобращения был по природе своей настолько
сверхъестественным, даже Агнец находил затруднитель-
ным установить, что убивало его подопечных, а что
оставляло в живых.
Почему присутствовала в сложном характере Агнца
злая, жгучая, точно язва, едкость, никто не смог бы ска-
зать, но правда и то, что один лишь вид человеческого
существа изменял сам окрас Агнцевой плоти. Так что за-
лезть в глубину человечьей души и отыскать там, между
мирских личин, ее животный эквивалент и аналог было
для него не только забавой, но и демонстрацией омерзе-
ния — глубокой и яростной ненависти ко всему челове-
ческому.
Долгое время минуло с последней смерти, когда чело-
век-паук, моля о помощи, скорчился и иссох на глазах
у Козла и Агнца и мгновенно рассыпался в прах. Для Агн-
ца он был подобием компаньона — в тех редких случаях,
когда Агнец пребывал в настроении водить с кем-то компа-
нию. Ибо Паук сохранил определенные качества мозга,
органа паутинистого и тонкого, и временами, когда Агнец
сидел по одну сторону маленького стола из слоновой
кости, а Паук — по другую, они вели долгие интеллекту-
альные сражения, имевшие отдаленное сходство с шах-
матными.
Мервин Пик [ 35^ 1
Однако существо это скончалось, а из всех былых
придворных уцелели только Козел и Гиена.
Этих, похоже, убить нельзя было ничем. Они жили
себе и жили. Агнец по временам сидел, уставясь в их сто-
рону, и хоть видеть он не мог ничего, зато уж слышал-то
все. Слух и нюх его были настолько остры, что хоть две
твари и Мальчик находились еще от него в долгих лигах,
белый владыка, сидевший, распрямясь и сложив на груди
ручонки, уже отчетливо слышал их и обонял.
Но что за призрачный, незнакомый запах плыл к руд-
никам вместе с более едкими смрадами Козла и Гиены?
Поначалу в позе Агнца ничто не менялось, но затем белая
голова его откинулась назад, хоть все остальное тело
осталось недвижным. Млечно-белые уши выставились
вперед, чуткие ноздри подрагивали с быстротою гадючь-
его языка или крыльев пчелы, когда зависает она над
цветком. Глаза слепо уставились во тьму наверху. Повсю-
ду вокруг, в самых темных углах, или там, где свет ламп
злорадно играл на возносящихся ярус за ярусом корешках
библиотеки, совершалось нечто совсем новое, что-то сдви-
галось, набирая скорость. Непроницаемый Агнец, никогда
никаких чувств не выказывавший, разлучился на миг со
своей природой, ибо он не только отъял, так сказать, го-
лову от плеч,— настолько подчеркнутой стала оцепене-
лость его осанки,— но и почти незримая дрожь пробежа-
ла по его незрячему лицу.
Аромат близящейся жизни становился с каждым мгно-
веньем острее, хоть расстояние между подземными копя-
ми и спотыкающимся трио составляло еще многие мили.
Глава четвертая
Все трое, возглавляемые Гиеной, прошли к этому време-
ни немалую часть той страны. Они оставили позади без-
движные леса и достигли пояса иссохших кустарников,
МАЛЬЧИК [357 ] ВО М!'ЛЕ
сквозь которые теперь и брели. День уже лишился зной-
ности, а голод довел Мальчика до слез.
— Что это делается с его глазами, дорогуша? — спро-
сил Козел, указывая тем, что походило на руку без ладони,
поскольку длинные полукрахмальные и грязные манже-
ты тянулись намного дальше ладоней и пальцев.— Оста-
новись на миг, Гиена, любимый. То, что с ними происходит,
о чем-то мне напоминает.
— Ах, вот оно что, да неужто, отродье зеленой вони?
И о чем бы это? Ну?
— Взгляни и увидишь сам, своими прекрасными, про-
ницательными глазами,— ответил Козел.— Видишь, о чем
я? Поверни ко мне голову, Мальчик, чтобы поспорившие
о тебе смогли вполне насладиться выражением твоего
лица. Ты видишь, Гиена, дорогой, разве все не так, как
я тебе говорил? Его глаза полны осколков разбитого стек-
ла. Потрогай их, Гиена, потрогай! Они теплы и влажны,
и посмотри,— по обеим его щекам струится влага. Это на-
поминает мне о чем-то. О чем бы?..
— Откуда мне знать? — озлобленно рявкнул Гиена.
— Посмотри,— продолжал Козел,— я могу погладить
его по векам. Как рад будет белый наш господин переде-
лать его!
Смутный, бесформенный страх пронизал Мальчика,
хоть он и не мог знать, что подразумевает Козел под
«переделкой». Не вполне сознавая — почему, Мальчик
ударил Козла, однако слабость и усталость сделали удар
настолько хилым, что хоть тот и пришелся Козлу в пле-
чо, тварь эта ничего не заметила, но так и продолжала
болтать.
— Гиена, дорогуша!
— Что, рогоносец?
— Способен ли ты припомнить довольно далекое...
— Довольно далекое что? — прорычал Гиена, и глад-
кие челюсти его заходили, как заводные.
— Довольно далекое тому назад — прошептал Козел,
почесавшись, отчего пыль полетела с его боков, точно
Мервин Пик [ 35$ 1
дым из печной трубы.— Довольно далекое тому назад,—
повторил он.
Гиена сердито тряхнул гривой:
— Да что довольно далекое тому назад, тупая твоя
башка?
— То, что было еще до тех долгих лет, долгих десяти-
летий, долгих веков. Ты не помнишь... до того, как мы
переменились... когда руки и ноги наши были не как
у скотов. Мы ведь были, ты же знаешь, милый Гиена,
мы были когда-то.
— Чем мы были-то? Говори, или я сломаю тебя, как
ребро.
— Мы когда-то были другими. У тебя на твоей гнутой
спине не было гривы. Она очень красивая, но ее не было
там. И твои длинные руки...
— А с ними что?
— Ну, они же не всегда были пятнистыми, ведь прав-
да, любимый?
Гиена выдул сквозь мощные зубы облако костной
пыли. А затем без предупреждения наскочил на коллегу.
— Молчи,— рявкнул Гиена голосом, который мог в лю-
бое мгновение обратиться в жуткий скорбный плач, а тот,
в свой черед,— высвободить сатанинский хохот безумия.
И, попирая одной ногою Козла, ибо Гиена сбил его на-
земь: — Молчи,— крикнул он снова.— Я не хочу вспоминать.
— Да и я тоже,— ответил Козел.— Но все же припоми-
наются всякие пустячки. Любопытные такие пустячки.
Знаешь, которые до того, как мы изменились.
— Молчи, говорят тебе! — повторил Гиена, однако на
этот раз тоном едва ль не задумчивым.
— Ты обдираешь мне ребра,— сказал Козел.— Поимей
жалость, дорогуша. Ты чересчур жесток с друзьями.
А... спасибо, любимый. Господи помилуй, какая у тебя
пышная... нет, ты взгляни на Мальчика.
— Тащи его назад,— сказал Гиена,— я с него шкуру спущу.
— Он предназначен для нашего белого властелина,—
сказал Козел.— Я его лучше пришибу.
МАЛЬЧИК [359] ВО М ГЛ Е
Мальчик и вправду убрел в сторону но лишь на не-
сколько ярдов. От прикосновения Козла он упал на коле-
ни, точно подрубленное деревце.
— Я много чего могу вспомнить,— поведал Козел, воз-
вращаясь к Гиене.— Могу припомнить, как чист и гладок
был мой лоб.
— Да кому до него дело,— в новом приступе раздраже-
ния взревел Гиена.— Кому какое дело до твоего дурацкого
лба?
— И я тебе еще кой-чего скажу,— пообещал Козел.
— Ну, чего?
— Про Мальчика.
— Что о нем?
— Он не должен умереть, пока его не увидит Белый
Властитель. Посмотри на него, Гиена. Нет! Нет! Гиена,
дорогой. Пинки ему не помогут. Возможно, он умирает.
Подними его, Гиена. Ты же у нас благородный, ты могу-
чий. Подними его и бегом к рудникам. К рудникам, доро-
гой мой, а я поскачу вперед.
— Это еще зачем?
— Чтобы ужин ему приготовить. Ему же понадобятся
хлеб и вода, разве не так?
Гиена искоса метнул на Козла злобный взгляд, а после
поворотился к Мальчику и, почти не сгибаясь, поднял
его на пятнистые руки — так, словно тот совсем ничего
не весил.
И снова они тронулись в путь — Козел старался дер-
жаться впереди, но где ему было тягаться с длинной, неров-
ной, жилистой побежкой соперника, у которого плеска-
лась за спиной просторная белая рубаха. Порою казалось,
что один из них ослабевает, порою — что другой,— но по
большей части они бежали грудь в грудь.
Мальчик так глубоко потонул в изнурении, что проис-
ходящего не сознавал. Он не знал даже, что Гиена держит
его на вытянутых перед собою руках, словно некую жерт-
ву. Одно из преимуществ этого состояло в том, что вонь
могучего полузверя до некоторой степени смягчалась,
Мервин Пик [ 360 ]
хоть и сомнительно, чтобы обморочное состояние Маль-
чика позволило ему оценить это благо.
Милю за милей пробегали они. Море кустарников,
пересеченное ими вброд на последних нескольких ми-
лях, сменилось плотным серебристым рустом, по которо-
му Гиена с Козлом неслись, точно персонажи какой-то
древней легенды, и длинные тени их скакали следом,
меж тем как солнце соскальзывало с неба в муть бесцвет-
ного света. А после, внезапно, когда загустела мгла, оба
ощутили первые признаки того, что земля опускается,
что они приближаются к огромным террасам, ведущим
вниз, к рудникам. И разумеется, вот оно — широко раски-
нувшееся скопление древних, заброшенных дымоходов,
с краями, поблескивающими под ранней луной.
Увидев трубы, Гиена с Козлом остановились. Поче-
му — догадаться нетрудно: теперь они находились так
близко от Агнца, что, по сути, как бы уже и стояли прямо
перед ним. Отныне каждый отдельный звук, как бы ни
был он призрачен, прогремит в ушах Хозяина.
Оба знали это по горькому опыту, ибо в далекие дни
уже совершали, наряду с другими полулюдьми, ошибку,
перешептываясь и не понимая при этом, что даже лег-
чайшее дыхание всасывается трубами и дымоходами
и летит по ним в срединные области, а там, сворачивая
и скручиваясь, находит дорогу туда, где сидит, распря-
мясь, Агнец, насторожив чуткие уши и ноздри.
Мастерски владевшие языком глухонемых, равно как
и искусством чтения по губам, они избрали последнее,
поскольку обвислые манжеты Козла скрывали его паль-
цы. Так, глядя друг другу в лица, они в смертельном мол-
чании выговаривали слова.
— Он знает... мы... здесь... Гиена... дорогой.
— Он... может... теперь... нас... унюхать...
— И... Мальчика...
— Конечно... конечно... У., меня... сводит... живот...
— Я... пойду... с... Мальчиком... первым... приготов-
лю... ему... ужин... и... постель.
МАЛЬЧИК [з61 ] ВО М ГЛ Е
— Ты... не... пойдешь... рогоносец... Оставь... его...
мне... или... я... тебя... задавлю...
— Тогда... я... пойду... один...
— Конечно... ты... пыльный... проходимец...
— Его... надо... обмыть... сегодня и... покормить... и...
дать... воды. Этим ... заниматься... тебе... раз... ты... наста-
иваешь. А... я... доложу Хозяину... О... мои зеленые... чрес-
ла... Мои... чресла... Мои испуганные... чресла...
Они отвернулись один от другого и разошлись, и
губы их больше не шевелились, однако, закончив разго-
вор, оба сомкнули уста, и Белый Агнец услышал в своем
святилище звук завершения, звук, похожий на тот, что
издает, опадая на пол, паутина — или мышь, когда насту-
пает на мох.
Итак, Гиена пошел в одиночестве, неся пред собою
Мальчика, и наконец достиг ствола колоссальной шахты,
похожей скорее на пропасть, чем на обдуманную построй-
ку. Здесь, на краю огромного колодца мглы, он пал на ко-
лени и, стиснув отвратительные ладони, прошептал:
— Белый Повелитель Полуночи, будь здрав!
Пять слов опали, почти осязаемо, в лишенный травы
и жизни ствол и, осыпаясь эхом, достигли ушей Агнца.
— Это Гиена, мой повелитель, Гиена, которого ты
спас от вышней пустоты. Гиена, который пришел к тебе,
чтобы любить тебя и служить твоим замыслам. Будь
здрав!
И тогда из бездонной мглы изошел голос. Он был по-
добен звону маленького колокольца, или пению обнажен-
ной невинности, или воркованью младенца... или блея-
нью Агнца.
— Кто-то с тобою есть, мне сдается.
Голос трелью донесся из тьмы; повышать его необхо-
димости не было. Подобно игле, пронзающей изгнившую
ткань, сладостный этот голос проник в отдаленнейшие
тайники Подземного Царства. Он достиг, трель за отзыв-
ной трелью, западных подземных темниц, где посреди
извитых балочных ферм безмолвные полы набухали
Мервин Пик [ 362 ]
средь рдяной ржи морем лиловых грибов, мертвых, как
почва, из которой они некогда произросли. Довольно
было бы лишь притопнуть ногой, чтобы повергнуть их
в великую смерть, в бесцветие праха,— но ни нога, ни ко-
лыхание воздуха, ничто не проходило здесь вот уже сот-
ню лет.
Он проникал повсюду, голос Агнца... и вот он послы-
шался снова:
— Я жду твоего ответа... и тебя.
Затем, с тонюсеньким вздохом, похожим на посвист
косы:
— Что ты принес мне со злобного солнца? Что есть
у тебя для твоего повелителя? Я все еще жду.
— У нас есть Мальчик.
— Мальчик?
— Мальчик — нетронутый.
Долгое молчание, в котором Гиене почудилось, будто
он слышит нечто такое, чего прежде не слышал ни разу,—
далекий трепет.
Впрочем, голос Агнца был так же чист, благозвучен
и свеж, как водосточный желоб, и совершенно лишен
эмоций:
— Где Козел?
— Козел,— ответил Гиена,— сделал все, чтобы мне по-
мешать. Могу я спуститься, мой повелитель?
— Мне кажется, я спросил: «ГдеКозел?» Мне неинте-
ресно, кто из вас кому мешал или не мешал. В эту минуту
мне интересно, где он пребывает. Жди! Не его ли я слы-
шу в Южной Галерее?
— Да, Господин,— ответил Гиена. Он выставил голову
и плечи так далеко за край бездны, что это могло пока-
заться опасным всякому, кто не знаком был с его чудо-
творной способностью переносить высоту и с общим
проворством во тьме и на обрывах — Да, Господин. Козел
спускается по железной лестнице. Он пошел пригото-
вить для Мальчика хлеб и воду. Безволосое существо впа-
ло в беспамятство. Ты не захотел бы видеть его, мой
МАЛЬЧИК [ ЗбЗ ] ВО МГЛЕ
Белый Властитель, пока он не будет омыт, накормлен
и не отдохнет. Да и Козла, тупого олуха, ты тоже видеть
не захотел бы. Я не позволю ему докучать тебе.
— Ты необычайно добр сегодня,— донесся из глуби-
ны сладкозвучный голос.— А потому, я уверен, сделаешь
то, что я тебе прикажу; ибо если ты поступишь иначе,
я спалю твою черную гриву. Итак, приходи немедля с тво-
им утомленным другом, чтобы я составил о нем мнение.
Я уже чую его запах, и, должен сказать, он схож со струей
свежего воздуха в забое. Ты идешь? Я ничего не слышу,—
и Агнец оскалил жемчужные зубы.
— Я иду... господин... иду,— вскричал Гиена, который
уже трясся от страха, ибо голос Агнца походил на нож
в бархатных ножнах.— Сейчас я принесу его, и он станет
твоим навек.
И Гиена, руки и ноги которого ходили, несмотря на
всю их мощь, ходуном, начал перелезать с Мальчиком че-
рез край шахты, туда, где в лунном свете тускло поблески-
вала цепь.
Чтобы освободить для сползания по железной цепи
обе руки, Гиена перекинул Мальчика через плечо, и тот
жалобно застонал.
Но Гиене было не до него, потому что он признал
в голосе Агнца ноту иного тона. Агнец говорил с той же
ласковостью, той же страшной ласковостью, что и преж-
де, но имелось и некое отличие. Что именно породило
в Гиене мысль, будто голос Агнца переменился, сказать
невозможно, ибо Гиена мог лишь ощутитъ перемену, ощу-
тить подобие потаенного пыла.
И впрямь, что это была за причина! Любое существо
меньшего, нежели Агнец, калибра никак не смогло бы
сейчас совладать с отвратительной дрожью своего воз-
буждения.
Десять лет или больше того прошло с тех пор, как
последний гость сел с ним за стол — сел и увидел запеле-
нутые глаза Агнца, и понял, лишь раз взглянув на хозяи-
на, что из него, гостя, высасывают душу. Гость умер, как
Мервин Пик [ ]
и все остальные,— сознание его слишком резко рванулось
прочь от тела, или тело упрыгало, точно лягушка, на по-
иски сознания, но, подобно рудничным машинам, оба за-
тихли в безмолвии и пустоте истребления.
Что сохраняло жизни двух его прихвостней, не знал
даже Агнец. Что-то в природе их или в теле сообщало
Козлу и Гиене подобие физического иммунитета — что-то,
быть может, связанное с общей для них заскорузлостью
души и натуры. Они пережили сотни мощных зверей, по-
степенно разъедаемых изнутри своими метаморфозами.
Всего только век назад Лев грохнулся, в пародии на
мощь, свесив в падении огромную голову, и слезы хлыну-
ли из янтарных глаз его, торя дорожки по просторам
золотящихся скул. То было падение великое и ужасное:
и все-таки в нем присутствовало милосердие, ибо под ма-
кабрической пятой ослепительного Агнца прежний царь
зверей доведен был до вырождения, а нет ничего более
подлого, чем выдавливание, капля за каплей, крови сер-
дечной из огромного золотого кота.
Он рухнул, взревев, и ночь, казалось, медленно всосала
его в себя, как будто опал некий занавес, и когда снова
зажглись фонари, не оставалось ничего, лишь плащ, да
нагрудник, да кинжал, сверкающий звездами, да уплыва-
ющая в несказанную тьму западных закромов, схожая
с нимбом грива огромного полузверя.
И был еще Человек, тонкий и быстрый, по лицу кото-
рого Агнец провел пальцем, и понял в своей слепоте, бла-
годаря одному лишь касанию и трепету воздуха, что пе-
ред ним газель в чистом виде. Но и Человек умер столе-
тье спустя, на совершенной высоте прыжка, и огромные
глаза его тускнели, пока он падал на землю.
А были еще человек-богомол, человек-свинья и люди-
собаки; крокодил, ворон и та непомерная рыба, что поет
на манер коноплянки. Все они умерли на той или иной
стадии преображения — из-за отсутствия какого-то необ-
ходимого для выживания ингредиента, коим по некой
темной причине обладали Гиена с Козлом.
МАЛЬЧИК [ 365 ] ВО М ГЛ Е
И это было для Агнца источником огорчения,— что
из всех созданий, прошедших через его крохотные, бело-
снежные ручки, созданий всех форм, размеров и разу-
мов, при нем наконец осталась лишь пара почти идио-
тов — трусливый бандит Гиена и подхалим Козел. Было
время, когда его тайный покой, полный богатых ковров,
золотых шандалов, благовоний, горящих в нефритовых
кубках, и алых навесов, чуть колыхавшихся под далекими
сквозняками, дувшими из воздушных шахт,— было время,
когда святилище Агнца заполняли жрецы, которые, пре-
исполнясь благоговения при виде этого места, вперива-
лись из-за плеч друг друга (плеч шерстистых, щетинис-
тых, плеч, покрытых голой шкурой, плеч чешуйчатых
и перистых) в своего повелителя,— он же, Агнец, творец,
можно сказать, нового Царства, новых видов, сидел на
троне с высокой спинкой, и тускло-голубая плева покры-
вала его глаза, и грудь пышнела мягкими, несравненными
завитками,— ладошки сложены, губы чуть приметно окра-
шены в нежнейший из сиреневатых тонов, а на голове,
в редких, впрочем, случаях, красовалась корона из тонких,
изящно переплетенных костей, выцветших до белизны,
которая спорила с белизной самой шерсти, бывшей одея-
нием Агнца.
Корона эта была изготовлена из тонких косточек лас-
ки — и вправду казалось, будто нечто от ртутной и страш-
ной живости горностая сохранилось в ее филигранном
устройстве, ибо когда Агнец из одного только дьяволь-
ского мрака своей души выводил на свет мерзостную
власть удерживать жертву вросшей в землю, так что
кровь ее жаждала смерти от руки палача, но сердце би-
лось вопреки ее воле, тогда проступало в нем нечто
от покачивающейся ласки с ее распрямленным тельцем
и поцелуем смерти в яремную вену.
И действительно, Козел наблюдал это в Агнце, да
и Гиена тоже. Гипнотическое раскачивание, распрямлен-
ную спину. Все, кроме поцелуя смерти. Кроме яремной
Мервин Пик [ 366 ]
вены. Ибо трупы Белому Агнцу были неинтересны (хоть
кости их и заполняли мглу) — только игрушки.
Все, что осталось у него,— это Гиена с Козлом. А ведь
некогда он держал двор. Он все еще был Властителем
Копей, хоть много уже прошло времени с поры, когда
надевал он Корону, ибо Агнец распрощался с надеждой
на новые жертвы.
Год за годом, десятилетие за десятилетием ничто
в этом подземном мире безмолвия и смерти не колыха-
лось, ничто не двигалось — даже пыль; ничто, кроме их
голосов,— время от времени, когда Гиена или Козел явля-
лись на исходе дня с докладом, подробно отчитываясь
о каждодневных поисках. Поиски: бесплодные поиски!
Таково было бремя их жизней. Таково было их назначе-
ние. Поиски человека, ибо Агнцу не терпелось хоть раз
еще явить свои дарования. Ибо он походил на пианиста,
сидящего в наручниках перед клавишами. Или на изголо-
давшегося гурмана, способного видеть уставленный яст-
вами стол, но не способного до него дотянуться.
Но вот все и кончилось, и Агнца, хоть он и не подал
ни знака, хоть голос его остался гладким и ровным, как
масло на воде, пожирали утонченные предвкушения,
ужасные в своей напряженности.
Агнец слышал двойные шорохи: одни доносились из
гигантского дымохода на севере, другие, восточные, зву-
чавшие на добрую милю дальше, были гораздо тише, но
совершенно отчетливы... и походили на раболепное шар-
канье.
Первые к тому же и приближались, доносясь, конеч-
но, из ближней шахты, в которую Гиена звено за звеном
спускался сквозь мглу с Мальчиком, висевшим на его кос-
матом плече. Спуск предваряли три звука: скрежет и нату-
га железной цепи, медленное дыхание просторной груди
животного и хруст пережевываемых мелких костей.
Агнец, выпрямившись в струну, сидел в своем святи-
лище, одинокий, если не считать шума, создаваемого его
прихлебателем. И хоть глаза его были затянуты плевой,
МАЛЬЧИК [ 367 ] ВО МГЛЕ
незрячи, во всем лице Агнца чуялось нечто следящее.
Голова его не клонилась набок, уши не были настороже-
ны, никакого дрожания не замечалось, ни напряжения —
и все-таки никогда не существовало создания столь на-
стороженного, столь злобного и хищного. Хладный ужас
воротился в святилище: пульсирующий ужас воли. Ибо
запах, ударявший в ноздри Агнца, стал теперь более опре-
деленным. Поле ароматов сузилось, и уже не нужно было
строить догадки о том, кого ему предстоит вскоре кос-
нуться мягкой белой рукой. Он коснется не чего иного,
нежели плоти целостного человека.
Агнец не мог пока уяснить такие тонкости, как воз-
раст пленника, поскольку того окутывали пары железа,
исходившие от длинной цепи, и вонь земли, в которой
пробит был колодец, не говоря уж о неописуемых миаз-
мах Гиены — и сотнях других дуновений.
Но с каждым ярдом спуска эти разнообразные смрад-
ности отделялись одна от другой, и наступило мгнове-
ние, в которое Агнец с абсолютной уверенностью осо-
знал, что в шахте находится Мальчик.
Мальчик в шахте. Мальчик из Других Областей... он
близится... он спускается... И этого одного хватило бы,
чтобы сами балочные фермы копей вскипели, рас-
плескав красный, с ржавчиной схожий песок. Хватило
бы, чтобы запустить тысячи взволнованных эхо — эхо,
не порожденных никем. Эхо, которые воют, как де-
моны; привольных эхо, подобных крикам в темноте, эхо
оцепенения, бредовых эхо, эхо варварских, эхо экзаль-
тации.
Ибо мир забросил копи, и время забыло о них, те-
перь же мир снова вернулся сюда — планетою в микро-
косме. Человек... Мальчик... которого можно сломать...
или размять, точно глину... а после выстроить снова.
Тем временем, пока проходили мгновения, пока Гие-
на с Мальчиком все приближались и приближались к рос-
кошному склепу под ними, где Агнец сидел, неподвиж-
ный, как мраморное изваяние, не считая разве подраги-
Мервин Пик [ 368 ]
ванья раздутых ноздрей,— Козел, находившийся много
западнее их, достиг широких и пустых полов рудника
и потащился дальше, шаркая ужасной боковой поступью,
с выставленным навеки вперед левым плечом. И, следуя
своим скрытным путем, он бормотал про себя — обиды
растравляли его. Какое право имел Гиена присвоить себе
все заслуги? Почему подношение должен делать Гиена?
Ведь это же он, Козел, отыскал человека. Какая мучитель-
ная нечестность: жаркий гнев горел под его ребрами,
точно уголь. Манжеты тряслись, и надгробные зубы Козла
выставлялись наружу в гримасе, похожей не то на усмеш-
ку, не то на угрозу.
Собственно, гримаса эта обличала огорчение и нена-
висть, воспаленную ненависть, потому что такое мгнове-
ние никогда уж не повторится, мгновение, обладавшее
для всех троих столь драматичной ценностью, что оно не
оставляло места для соперничества за благосклонность
Агнца.
Разве они не могли прийти к своему Императору,
к Агнцу, вместе? Не могли держать пленника, каждый со
своей стороны, и вместе поклониться, и вместе его под-
нести? Ах, как все это несправедливо, и Козел лупил себя
по бокам кулаками, и пакостный пот стекал по длинному
лицу его на сырые щетинки, сквозь которые светились,
подобно желтым монетам, глаза.
И так были сильны его чувства, что он бессозна-
тельно начал думать о Мальчике почти как о товарище по
несчастью: о ком-то, кто по причине своей неприязни
к Гиене (а та была очевидной с первой же минуты) стано-
вился — автоматически и ради чистоты возмездия — со-
юзником.
Но что мог он сделать в столь приниженном положе-
нии — только топать короткой дорогой к покою, пройдя
который Козел приготовит в своем промозглом жилище
(в виде жеста, в виде пощечины Гиене), приготовит
собственную свою постель для Мальчика и утолит его го-
лод и жажду водою и кислым хлебом.
МАЛЬЧИК [ 369 ] ВО МГЛЕ
Ясно, что потребность Мальчика в сне и питании
важнее всего остального, потому7 что какая же польза бу-
дет Агнцу от встречи с существом, которое он поджидал
столько лет, если существо это будет в беспамятстве?
Агнцу требовалась добыча живая, наделенная чув-
ствами,— план Козла и состоял в том, чтобы лично пред-
ставить ему эти доводы.
А стало быть, чрезвычайно важно попасть в огром-
ный покой Агнца по возможности скорее, и Козел побе-
жал, как никогда прежде не бегал.
Со всех сторон от него, над ним, а иногда и под ним,
простирались, раскинув одичалые подземные руки, остан-
ки брошенных железных конструкций. Выставляя гигант-
ские ганглии, свиваясь в спиральные лестницы, которые
вели в никуда, эти реликты один за другим раскрывали
железные фантазии свои, пока Козел проносился мимо,
покрывая расстояние со скоростью совершенно ненату-
ральной.
Было очень темно, но дорогу он знал издавна, и разве
касанием одним тревожил какой-нибудь фрагмент сора,
устилавшего просторный пол. Он знал этот пол, как зна-
ет индеец потайную тропу в лесу, и, подобно индейцу, не
ведал ничего о великой твердыне, раскинувшейся по сто-
ронам от него.
Настало время, когда земля полого пошла вниз и Ко-
зел, все еще бежавший бочком, да так, точно ад в полном
составе гнался за ним, вылетел на окраину срединного
запустения, где сидел в своем покое и поджидал его Бе-
лый Агнец.
Глава пятая
Такой спуск был испытанием даже для устрашающей мус-
кулатуры Гиены, но теперь Гиена оказался уже не более
чем в дюжине футов от подземного пола, на котором вся-
кий звук усиливался и эхо металось от стены к стене.
Мервин Пик [ 37^ 1
Мальчик очнулся от обморока: в голове у него про-
яснилось, но голод терзал сильнее, чем прежде, а руки
и ноги, казалось, налились водой.
Раз или два он немного приподнимался над плечом
полузверя, однако на большее сил не хватало, и Мальчик
опадал снова, хоть грива, на которую он поникал, как ни
умащивал ее Гиена, казалась густой и грубой, как сорная
трава.
Едва соступив на твердую землю, Гиена отвернулся
от раскачивающейся цепи и уставился на внешнюю стену
покоя. Если бы он поднял взгляд к горловине древней
рудничной шахты, то увидел бы в темноте — ибо глаза
у него были не хуже орлиных — тонкую искорку цвета
крови. Вот и все, что уцелело от заката,— эта крупица баг-
реца. Но глазеть на багровое булавочное острие Гиене
было неинтересно, его занимало одно — то, что он нахо-
дится в сотне футов от Агнца.
Он понимал, что даже дыхание его доносится до не-
постижимого Владыки, и уж было шагнул вперед, когда
вдруг услышал слева от себя топот, и некая запыленная
фигура в черном плаще ввернулась в общую картину, при-
тормозив и застыв всего только в ярде от своего вспыль-
чивого коллеги. То был, разумеется, Козел, пыльноголовый
Козел, на физиономии которого красовалась изумившая
Гиену ухмылка — самая настоящая ухмылка, а не просто
демонстрация зубов. Не много потребовалось Гиене вре-
мени, чтобы уяснить причину ее появления, и если бы
всякий звук не отзывался громом в ушах Агнца, Козел,
несомненно, изведал бы жестокую месть, когда бы не был
и вовсе убит жестоким Гиеной.
Ибо на последнем участке пробежки Козла сквозь га-
лереи и мимо балочных ферм ему явилась идея, порож-
денная ненавистью к Гиене, который с таким бессердечи-
ем лишил его золотого шанса подольститься к Агнцу.
Гиена, хоть и не понимавший точного смысла Козли-
ной ухмылки, но понимавший зато, что добра ему от это-
го смысла, каким бы тот ни был, ждать не приходится,
МАЛЬЧИК [ 371 ] ВО МГЛЕ
затрясся от придавленной ярости, пожирая обманутого
им врага убийственным взглядом.
Спустив с плеча Мальчика, который тут же и сполз
на землю, Гиена на языке глухонемых — ведь и малей-
ший шепот отдался бы в ушах Агнца треском и шипением
лесного пожара,— торопливыми знаками уведомил Коз-
ла, что собирается при первой же возможности зарезать
его.
Козел, в свой черед, сложив л иловатыми губами слог
за слогом, порекомендовал врагу, неприятным образом
его обругав, ничего такого не делать, а следом, к изумле-
нию Гиены, поворотился к внешней стене святилища
и возвысил свой сладкоречивый голос.
— Господин Император и вечно ослепительный Агнец,—
произнес он — О ты, для которого мы живем, дышим и
существуем! Солнце нашей подземной тьмы, выслушай
раба твоего. Ибо это я отыскал его!
Гиена с внезапным выламывающимся хрипом, таким,
словно его душили, задрал длинную, гнусную физионо-
мию кверху, как бы натягивая невидимую цепь. Кровь
прилила к его голове, глаза засветились краснотой.
Агнец не ответил ни словом, и потому Козел про-
должал:
— Я отыскал его для тебя на пыльных равнинах. Там
я смирил его, поставил на колени, вытащил из-за пояса
его кинжал, отбросил оный, так что тот потонул в пыли,
как тонет в воде камень, связал ему руки и привел к горло-
вине шахты. И у нее я увидел Гиену, развалившегося на
припеке. Мускулистого Гиену, грязного Гиену...
— Лжешь! Лжешь! Ты, раболепный болван!
— Все это вранье! Мой повелитель, он никогда
даже...
И тут из мрака послышалось мягкое блеянье — сладо-
стный звук апреля:
— Утихомирьтесь, дети. Где человеческий детеныш?
Гиена совсем уж собрался сообщить, что детеныш тут,
у его ног, да Козел успел встрять со своим ответом...
Мервин Пик [ 3 7 1
— Он при нас, сударь, распростерт на земляном полу.
Я предлагаю покормить его, дать ему попить и позволить
поспать. Я приготовлю для него мою постель, если ты
не против. Тахта Гиены слишком засалена, в ней много
грязной щетины и волос с его полосатых рук, и белой
пыли от костей, которые он пожирает. Детеныш не смог
бы уснуть на таком ложе. Да у Гиены и хлеба-то нет для
него. Он такое животное, о мой белый, точно слоновая
кость, повелитель, и так несказанно низок.
Вот тут Козел зашел чересчур далеко, что и понял
мгновенно, оказавшись придавленным к полу. Над ним
нависала трясущаяся, как в лихорадке, мускулистая мгла
Гиены. Челюсти Гиены раззявились до предела, явив баг-
ровый мир, обнесенный зубами, которые совсем уж гото-
вы были сомкнуться с треском, подобным ружейному вы-
стрелу, когда по воздуху снова поплыл флейтовый голос
воззвавшего к ним обоим Агнца...
— Принесите мне отрока, чтобы я мог коснуться его
виска. Он в беспамятстве?
Гиена, упав на колени, вгляделся в Мальчика. Потом
покивал. Он еще не оправился от измышлений Козла —
ни от испытанного только что приступа ярости.
Мальчик, который все прекрасно видел и слышал,
ощутил новый прилив тошноты и понял нутром, что са-
мое главное сейчас — притворяться лишившимся чувств,
а то и вовсе мертвым, и когда Козел склонился, чтобы
вглядеться в него, на двадцать долгих секунд задержал
дыхание. Близость Козла снести было трудно, но нако-
нец эта тварь распрямилась и негромко крикнула в мрак:
— Бесчувствен, о Агнец. Бесчувствен, как мое рого-
вое копыто.
— Так принесите его ко мне, мои милые крикуны,
и забудьте о вашем ничтожном гневе. Не вы и не голоса
ваши интересуют меня, но человеческий отпрыск. Я очень
стар и потому способен ощущать супротивную мне юность
его: я очень молод и потому ощущаю близость его моей
душе. Принесите дитя сейчас, прежде чем омоете его,
МАЛЬЧИК [373 ] ВО М ГЛ Е
приоденете и дадите ему пищу и сон. Принесите, ибо
у меня зудят пальцы...
И туг из горла Агнца изошел внезапно вопль столь
пронзительный, что если б Гиена или Козел смотрели
в эту минуту на Мальчика, то не могли б не увидеть, как
тот весь дернулся, точно его кольнули иглой. Крик этот
был столь мучительно резок и столь неожидан, что Гиена
с Козлом, при всей их взаимной ненависти, припали друг
к другу. Они никогда, за долгие десятилетия, ни разу
не слышали от своего повелителя подобного вопля. Каза-
лось, что Агнец, при всем его самообладании, утратил
способность владеть чувствами, распиравшими его млеч-
но-белое тело,— оттого-то эта звуковая струя и прорезала
тьму.
Немало прошло времени, прежде чем замерло визг-
ливое эхо и возвратилось зияющее безмолвие.
Да и не в том только дело, что вопль был визглив
и внезапен: что-то еще содержалось в нем. Никак не свя-
занное ни с легкими, ни с голосовыми связками. Он вы-
простался из бездомной пропасти зла — стрекало, пика,
герольд ужасной угрозы. Все, что Агнец таил в себе дол-
гими столетьями, вырвалось, вереща, из темноты на
свет.
Впрочем, внешне он остался все тем же — разве сидел
прямее, чем когда-либо: вся разница только к тому и сво-
дилась, что белоснежные ладошки его больше не были
сложены. Агнец поднял их до высоты плеч в жесте почти
молящем — или в жесте матери, держащей незримого
младенца. Вот только указательные пальчики были не-
много присогнуты, словно маня кого-то к себе.
Голова Агнца чуть клонилась к плечу, как будто могла
в любой миг нанести достойный кобры удар. Затянутые
плевой глаза с их тусклой синеватой непрозрачностью,
казалось, все сквозь нее видели. Гиена с Козлом прибли-
жались, поддерживая Мальчика под локотки.
Шаг за шагом подходили они к Агнцу, пока не достиг-
ли стены, окружавшей самое нутро святилища, и тогда.
Мервин Пик [ 74 1
в нескольких футах от тяжелых завес, обозначавших вход,
услышали блеяние, такое призрачное, такое далекое,—
подобное ему издает невинность или истома любви на
сладких пастбищах апреля.
Этот звук они знали (Козел и Гиена) и потому содрог-
нулись — поскольку любви в нем было не больше, чем
в шипении вампира.
— Как только я проведу пальцем по его лбу,— послы-
шался мягкий голос,— и палец мой спадет вдоль профиля
к подбородку, заберите его от меня, накормите и дайте
поспать. Я чувствую запах его усталости. Если же один из
вас или оба потеряют его в копях,— продолжал тот же го-
лос, сладкий, как мед, и легкий, как пение птицы,— я за-
ставлю вас жрать друг друга.
Гиена стал под гривой своей белым, как кости, кото-
рые он угрызал, а к горлу Козла подступила рвота, да так
там и осталась.
— Войдите, мои дорогие, и внесите сокровище ваше.
— Иду, Хозяин,— хрипло крикнул Гиена.— Иду, о мой
Император!
— Это я нашел его для тебя,— эхом отозвался Козел,
не позволяя себя обойти; и пока они протискивались
сквозь завесы, Мальчик, неспособный больше проти-
виться искушению, чуть-чуть приоткрыл веки и глянул
из-под ресниц. Только на миг — глаза его сразу закрылись,
но за это краткое время он увидел, что обитель Белого
Агнца залита светом многих свечей.
— Почему вы заставляете меня ждать, джентльме-
ны? — неестественно сладостный говор наплывал сверху,
поскольку кресло, в котором сидел Агнец, было высоким,
лепным, намного выше обычных.— Или я должен велеть
вам лечь на спины и немного помучиться?.. Ну ладно...
ладно, где он?.. Поднесите мне смертного.
Вот тогда Мальчик прошел через ад, самый темный
из всех: долгая боль в теле, как ни была она мучительна,
забылась или каким-то образом вытеснилась, потому что
его наполнила боль бестелесная, немощь столь всепрони-
МАЛЬЧИК [375 ] ВО МГЛЕ
цающая, столь страшная, что получи он возможность
умереть, Мальчик тут же и ухватился бы за нее. Никакое
обычное чувство не могло отыскать пути сквозь напол-
нившую его, все заглушившую тошноту души.
Ибо он подвигался все ближе и ближе к висевшей
вкруг лика Агнца льдистой ауре. Ауре, подобной смерти,
студеной и страшной,— но и лихорадящей также, и ужас-
ной в живости своей,— и все это вмещалось и удержива-
лось чертами длинного, непостижимого лика, поскольку
даже когда Агнец визжал, лицо его оставалось неподвиж-
ным, как будто голова и голос Агнца были чужими друг
другу.
Длинное это лицо с его подрагиваньями и ледяными
эманациями было теперь совсем близко от Мальчика, ко-
торый не смел поднять глаз, хоть и знал, что Агнец не-
зряч. Затем наступило мгновение, когда левый мизинец
Агнца выдвинулся вперед, подобный короткой белой
гусенице, и, повисев немного над головой жертвы, опус-
тился, и Мальчик почувствовал лбом прикосновение, от
которого сердце его подпрыгнуло к горлу.
Мизинец Агнца, казалось, прилип к виску, точно при-
соска на щупальце осьминога, затем палец сполз вдоль
профиля, оставляя тонкий, как волос, след, от которого
лоб Мальчика сжала боль.
Одного прохода оказалось довольно — Агнец выяс-
нил все, что желал узнать. В одно скольженье мизинца он
обнаружил, что перед ним стоит в темноте существо вы-
соких достоинств, полное молодости и изящества, некто
гордый — человек, еще не оскотинившийся.
На сокровеннейшее нутро Агнца это подействовало,
надо думать, и впрямь ужасно, хотя никаких признаков
волнения в том, как он поднялся на ноги и воздел слепое
лицо ко мгле вверху, видно не было; и все же, в миг, когда
мизинец его оторвался от подбородка Мальчика, подо-
бие алчной, воспаленной спешки раскатилось под шер-
стью Агнца, и почудилось, будто млечно-белые локоны
его свернулись, покраснев в смущении от головы до пят.
Мервин Пик [ 37^ 1
— Уберите его немедля,— прошептал Агнец,— а когда
обморок минет, когда он поест и снова исполнится сил,
верните назад. Ибо он — именно тот, кого ждал белый
ваш повелитель. Самые кости его кричат, требуя пересо-
единения, плоть жаждет новых обличий, сердце — ссыха-
ния, а душа желает быть пожранной страхом.
Агнец так и остался стоять. Он развел, точно оракул,
руки в стороны. Ладошки его порхали, будто белые го-
лубки.
— Уберите его. Приготовьте пир. Ничего не забудьте.
Мою корону; золотые приборы. Флаконы с ядом; куре-
ния; гирлянды плюща и окровавленные мослы; цепи;
чашу с крапивой; пряности; корзины свежей травы; чере-
па и спинные хребты, ребра, лопатки. Ничего не забудьте
или, клянусь слепотою моих глазниц, я выдеру вам серд-
ца... Уберите его...
Ни мгновения не помедлив, Козел с Гиеной выползли
спинами вперед из освещенного свечами покоя, и тяже-
лые завесы грузно опали на свое место.
Как и всегда после встречи со страшным своим по-
велителем, двое полускотов ненадолго прижались друг
к другу за покачивающимися завесами, и близость их
волглых тел превзошла все, что способен был перенести
зажатый меж ними Мальчик. Междоусобная распря ока-
залась забытой в испуганном вожделении, ибо им пред-
стояло увидеть преображение. Вместе уложили они Маль-
чика в постель (если можно назвать постелью заплесне-
велый диван), вместе покормили его из старой жестянки
тюрей, состоявшей из хлеба с водой. Что-то почти лю-
бовное чудилось в том, как они следили за его лицом, под-
нимавшимся к деревянной ложке. Сосредоточенность их
казалась столь детской.
В миг перед тем, как заснуть, Мальчик окинул своих
удивительных нянек взглядом, и в голове его мелькнула
мысль, что, если понадобится, он обведет вокруг пальца
обоих.
МАЛЬЧИК [ 377 1 ВО М ГЛ Е
Затем он повернулся на бок и обвалился в глубокий,
лишенный грез сон, а Козел, сидевший с ним рядом, все
чесал пыльную голову, и Гиена, засунув в рот локтевую
кость, грыз ее в темноте.
Глава шестая
Часов примерно пять пронаблюдав за одурманенным
сном Мальчиком, двое стражей поднялись и направились
к освещенной свечами палате. Поскольку ответа на воп-
рос Гиены, можно ли им войти, не последовало, они раз-
двинули завесы и заглянули вовнутрь. И поначалу ничего
не увидели. Корешки книг, заполонивших одну из стен,
посверкивали в торжествующем свете. Пышный крас-
ный ковер заливал пол, однако высокое кресло стояло
пустым. Где же Агнец?
Потом они вдруг приметили его, оба сразу, и вздрог-
нули, узнав. Он стоял к ним спиной, за двумя рядами свеч-
ных скоплений, и причуда света делала его почти невиди-
мым. Но недолгое время спустя он немного сместился
влево, и Козел с Гиеной увидели его ладони.
Хотя нет, ладоней они не увидели: те двигались одна
над другой так быстро,— кружа, разделяясь, смыкаясь,
сплетая десять фантастических пальцев в такой горячке
изменений, что разглядеть можно было лишь переливча-
тое, расплывчатое пятно света, то вспыхивавшее, то гас-
нувшее, то зависавшее у груди Белого Агнца. Что тут про-
исходило? Чем он занимался? Гиена бросил косвенный
взгляд на товарища, но ничего ему этот взгляд не прояс-
нил. Откуда им было знать, что в мозгу Агнца соверша-
лось брожение, которого он и миг бы не снес без помощи
тела — случаются же времена, когда мозг, проносясь
сквозь созвездья догадок, рискует затеряться в мирах, из
которых не бывает возврата. И потому тело, в мудрости
своей, летит с ним бок о бок, готовое, если приспеет
Мервин Пик [ 37^ ]
нужда, мгновенно замедлить свое движение, ухватись за
эти ослепительные завихрения мыслей. Вот это и увидели
Гиена с Козлом. Волнение разума, порожденное Мальчи-
ком в Агнце, было именно такого порядка, и напряжение
его все возрастало, и маленькие белые пальцы, интуитивно
поняв, что происходит, не подпускали безумие слишком
близко, отгоняя его собственной живостью и быстротой.
Все это двоим, глядевшим из-за завес, оказалось не
по уму; нельзя, впрочем, сказать, что они были настолько
тупы, чтобы не сообразить: хозяина лучше сейчас не тро-
гать. Чего он там делает, они знать не знали, однако зна-
ли достаточно, чтобы понять — делает он что-то для их
непроходимых голов непостижимое. И потому оба рети-
ровались, по возможности тихо, и отправились к полу-
ночным кухням и оружейным, и за корзинами со свежей
травой, и за всем прочим, приличествующим Пиру,—
и принялись, хоть времени у них было еще предоста-
точно, начищать золотое блюдо, корону и лопаточные
кости.
К этому времени Агнец, умерив бег своих мыслей,
сложил уже, словно для молитвы, ладошки и завернулся
в черную шаль.
Мальчик спал... и спал... и часы проходили медленно,
и безмолвие огромных подземных копей обращалось
само в подобие шума — в подобие гудения пчел в пустом
изнутри древесном стволе; и со временем Козел и Гиена,
прервав наконец труды, снова уселись рядом, чтобы
смотреть на спящего смертного, и Мальчик проснулся,
а проснувшись, услышал, как Гиена встает, выплевывая
облако белой костной пыльцы. Повернувшись к сообщ-
нику своему, Гиена сердито скривился, а затем, безо вся-
кой на то причины, протянул пятнистую лапу и с силой
обрушил ее на башку Козла.
Этот удар, человека убивший бы, Козла всего только
сильно встряхнул, и он, чтобы отразить возможность по-
вторного нападения, оскалил зубы в ухмылке и заискива-
ющей, и скотской; хоть верно было и то, что улыбка его
МАЛЬЧИК [379] ВО МГЛЕ
не вполне различалась сквозь тучу пыли, выбитой из Коз-
ловой башки.
Мальчик полуоткрыл глаза и прямо над собой увидел
Гиену.
— Почему ты меня стукнул, Гиена, милый? — поинте-
ресовался Козел.
— Потому что мне захотелось.
— А-а...
— А это твое волосатое пузо...
— Сожалею, что оно тебе так не понравилось, доро-
гуша.
— Слушай!
— Да, любовь моя.
— Интересно, в кого превратит его Белый Агнец?
А, ты, тупоголовый? Кто это будет? А?
— О Гиена, дорогой, сказать тебе, что думаю я?..
- Ну?
— В зайчика!
— Нет! Нет! Нет!
— Почему же нет, дорогой ты мой?
— Молчать, дубина! В петушка!
— О нет, дорогуша.
— Что ты смеешь иметь в виду? Я сказал: в петушка!
— Или в кролика?
— Нет! Нет! Нет!
— Или в дельфинчика? У них такая гладкая кожица.
— И у тебя была гладкая, пока щетина не выросла. Он
слепит из его костей золотого петушка.
— Наш повелитель Агнец сам все знает.
— Наш повелитель обратит его в зверушку.
— И нас тогда будет трое.
— Четверо, дурень! Четверо!
— С Агнцем, что ли?
— Он не из наших. Он...
— Он не из наших!
А это чей еще голос? Чей он такой? Не их и уж точно
не Агнца!
Мервин Пик [ ^8о ]
Двое полускотов вскочили и озирались, пока взгляды
их нс уперлись в Мальчика. Глаза его были открыты,
и в полутьме казалось, что они настороженны и внима-
тельны, как глаза идущего ио следу охотника. В лице
Мальчика ни единый мускул не двигался, хоть живот его
и сводило от испуганных предвкушений.
С самого начала, с той минуты, когда Козел обратил-
ся к нему с приветствием, Мальчик кусочек за кусочком
складывал мерзкую, фантастическую, нечестивую карти-
ну. Странный ужас пропитывал все это гнусное место,
однако ныне Мальчик знал, что ужас — лишь фон для не
имеющего названия преступления. Разрозненные фразы,
слово там, восклицание здесь слишком ясно давали по-
нять, что его ожидает жертвенное заклание.
И тем не менее в сердце Мальчика крылся осколок
гранита. Нечто непреклонное. Да и в голове тоже име-
лось кое-что. А именно: мозг.
Мозг затрудняется работать искусно, когда ладони
мокры от пота, а желудок выворачивают страх и тошно-
та. Но с упорством просто-напросто яростным Мальчик
повторял и повторял: «Он не из наших!»
Губы Гиены раздвинулись, показав в ошеломленном
оскале мощные зубы. Могучее тело, казалось, вибрирова-
ло под белой рубашкой. Руки вцепились одна в другую,
словно сойдясь в смертельной схватке. Что до Козла, тот
подскользнул к коллеге и вперился в Мальчика глазами
цвета лимонной кожуры.
— Из наших? Сама эта мысль абсурдна, джентльмены.
Уж нас-то какому-то бяшке не провести.
Мальчик почти вплотную подполз к ошалелой паре,
приложил палец к губам и начал в совершенном безмол-
вии складывать ими слова.
— У меня для вас есть великая новость,— промолвил
он.— Не спускайте глаз с моих губ... Вы станете подлин-
ными Царями! Ибо у вас есть характер, джентльмены,
у каждого свой. Есть головы, есть мускулы, есть возмож-
ности, и, что важнее всего, есть воля добиться...
МАЛЬЧИК [$81 ] ВО МГЛЕ
— Воля добиться чего? — спросил Гиена, с такой си-
лой выплюнув коленную чашечку, что та ускакала во
мрак, точно монета.
— Воля добиться свободы. Свободы обратиться в Ца-
рей... — ответил Мальчик.—Ах, какую вам это сослужит
службу, джентльмены.
— Что сослужит? — спросил Козел.
— Ну как же, ваша красота, разумеется.
Долгое молчание, двое скотов вглядываются в Маль-
чика, и пакостный свет разгорается в их глазах.
Мальчик встал.
— Да, ты прекрасен,— сказал он.— Взгляни на свои
руки, пятнастые и длинные, точно дубы. Взгляни на гну-
тую спину. Она подобна вздымающейся буре. Взгляни на
обритые челюсти, крепкие, как смерть,— и на длинную
морду — ах, джентльмены, разве все это не очарователь-
но? Взгляни па белую, точно пена, рубашку, на полноч-
ную гриву. Взгляни на...
— А на меня чего ж никто не глядит? — спросил Ко-
зел.— У меня вон глаза желтые.
— К чертову дьяволу твои желтые зенки,— с яростью
выговорил беззвучно Гиена и повернулся к Мальчику.—
Что ты там сказал насчет «Царей»?
— Не все сразу,— ответил Мальчик.— Нужно иметь
терпение. Ныне день надежды и буйной мести. Не пре-
рывай меня. Я посланец другого мира. Я принес вам золо-
тые слова... Слушайте! — сказал Мальчик.—Там, откуда
явился я, нет более страха. Но есть рев, и завывание,
и треск костей. А иногда безмолвие, в котором пред
вами, развалившимися на тронах, пресмыкаются ваши
рабы.
Гиена с Козлом оглянулись на занавешенный вход
в святилище Агнца. Их явно томило смущение. Но и вол-
нение тоже, и раболепство, хотя о чем толковал им Маль-
чик, они покамест не поняли.
— И как только вы тут живете! — продолжал тот.—
Это — места для червей, не для сынов человеческих. Но
Мервин Пик [ 3^2 ]
даже черви, и нетопыри, и пауки не суются сюда. Ибо
здесь — дом лизоблюдов, рабов и льстецов. Не лучше ли
жить на свободе, в великолепии, там, где вы, сударь,— те-
перь он обращался к Козлу,— сможете зарыть вашу роскош-
ную голову в белую пыль, а вы,— это уже к Гиене,— выре-
зать себе дубину, да, и поработать ею. И ах! Полные мозга
кости для ваших яростных челюстей, нескончаемые моз-
говые кости. Я же пришел, чтобы отвести вас в те края.
Снова два взволнованных зверя оглянулись туда, где,
точно белое изваяние, с тусклой пеленой на глазах, сидел
за завесами Агнец.
Однако привычку многих лет не так-то легко избыть,
и лишь когда Мальчик углубился в подробности насчет
того, куда он собирается их отвести, да где они заживут,
да как будут выглядеть их золотые троны и сколько рабов
станет прислуживать им, и в сотни иных вещей, только
тогда осмелились они упомянуть об Агнце: и то потому
лишь, что Мальчик неприметно для них, обманом, заста-
вил обоих признаться в их страхах. Он не дал им и мину-
ты, чтобы опомниться, но толчками вел их умы от утвер-
ждения к утверждению, от вопроса к вопросу, пока
не только не зачаровал обоих риторикой, но и не разбе-
редил в их телах язву мятежа — ибо обоих Агнец по вре-
менам запугивал до смерти, и только ужас удерживал
их при нем.
— Джентльмены,— сказал Мальчик.— Вы способны
помочь мне, я способен помочь вам. Я могу дать вам
власть под светом солнца. Могу дать пустыни и зеленые
пустоши. Я могу вернуть вам то, что было вашим, прежде
чем он исковеркал право, данное вам от рождения. А вот
о том, что можете вы дать мне. Сказать вам?
Гиена приблизился к Мальчику, и что-то еще более
жуткое, чем прежде, проступило в изгибе его спины.
Подойдя совсем уж вплотную, он придвинул длинную, об-
ритую образину к лицу Мальчика, и тот увидел в глазах
зверя свои отражения — и увидел также, что зверя трясет
от страха.
МАЛЬЧИК [ 383 ] ВО МГЛЕ
— Что можем мы дать тебе? — безмолвно спросил
Гиена, и следом, точно быстрое эхо:
— Что это, дорогуша? — спросил КозелСкажи твоим...
Фразы он так и не закончил, потому что воздух напол-
нился голосом Агнца, и все трое, услышав его, поверну-
лись к завесам и увидели, как те разделяются, и некто се-
менит меж ними — некто неестественно белый.
От протяжного блеянья шерсть на спине и руках Гие-
ны встала дыбом, а Козел так и вовсе закоченел на месте.
Было что-то цепенящее в этой невинной на слух ноте —
что-то лишенное для Мальчика смысла, потому что он не
изведал мучений, которые неизменно за нею следовали.
Но для Козла с Гиеной все было иначе. У них имелись вос-
поминания. Они о мучениях знали достаточно.
Впрочем, одно Мальчик понял, а именно: двое скотов,
наполненных мутью жалкого страха, теперь для него ре-
шительно бесполезны, но точно так же — и для своего
хозяина.
Мальчик не мог знать, что гнев, изливаемый блеяньем,
пробужден пустотою стола. Где пир? Пир, во время кото-
рого Агнец намеревался начать покорение целенького
человеческого отродья? Где его отвратные прихвостни?
И когда он, Агнец, проходил с высоко поднятой голо-
вой, с телом, искрящимся, точно иней, сквозь завесу, он
в то же время вслушивался настороженными ушами, вню-
хивался расширенными ноздрями и немедля учуял благо-
уханье Гиены.
Перемещаясь с проворством и изяществом танцора,
Белый Агнец сразу же двинулся к ним.
Для Мальчика это был момент решающий — теперь
или никогда. Не успев задуматься, он сбросил башмаки
и беззвучно отступил в ближнюю мглу — при этом ему
пришлось скользнуть мимо Гиены, и, проскальзывая, он
увидел нож —длинный, тонкий, смертоносный ярд ста-
ли,— и выдернул его из-за пояса зверя, однако шорох,
который он при том произвел, приковал к нему незрячий
взгляд Агнца.
Мервин Пик [ 3^4 ]
Хоть Мальчик и передвигался на цыпочках, не толь-
ко не видимый запеленутыми глазами, но и не пересекав-
ший линию их взгляда, Агнец с жуткой точностью повто-
рял все его перемещения. Но вот он вдруг отвернул от
Мальчика шерстистую голову, повел незрячим взглядом
и надменно обошел двух полускотов кругом. Обе твари
повалились на землю и словно бы начали на глазах распа-
даться. Они и прежде-то были пародией на жизнь, теперь
же от них уцелели лишь останки этой пародии.
Ибо, пока Агнец семенил, огибая их, оба полностью
отдались на его высшую волю, и глаза их молили только
об уничтожении.
— Когда я вас поцелую,— сладчайшим на свете голосом
сообщил Агнец,— вы не умрете. Смерть слишком мягка,
смерть слишком завидна, смерть слишком щедра. Вы же
получите боль. Ибо вы говорили с Мальчиком, а он был
моим с первого слова, вы прикасались к нему, а он был
моим с первого прикосновения. Вы разговаривали обо
мне и слушали Мальчика, а это измена. Вы не подготови-
ли пир. И потому получите боль. Приблизьтесь и будьте
целованы, чтобы боль могла состояться. Приблизьтесь
ко мне... приблизьтесь.
При виде двух тварей, с трудом отрывавших расплас-
танные тела от пола, на Мальчика накатила тошнота
и душевная, и телесная, и он, подняв над головою меч, на-
чал дюйм за дюймом подступать к Агнцу.
Впрочем, продвинуться он успел всего на несколько
футов, когда Агнец, перестав описывать петли вокруг не-
счастных, отворотил лицо в сторону и принял позу крайней
сосредоточенности. Мальчик, затаивший дыхание, не слы-
шал в пустом безмолвии ничего, но Агнец способен был
различить биение всех четырех сердец. Вот на одно из
них, на сердце Мальчика, он и нацелил теперь сознание.
— Не думай, будто ты можешь что-либо предпри-
нять— сказал Агнец голосом, похожим на перезвон коло-
кольчиков,— потому что ты уже лишаешься сил... самая
суть твоя из тебя истекает... ты становишься моим.
M А Л Ь Ч И К [ 385 ] ВО М ГЛ Е
— Нет! — крикнул Мальчик — Нет! нет! звякающий ты
сатана!
— Крики тебе не помогут,— сказал Агнец.— Империя
моя пуста и пола, а потому не кричи. Взгляни-ка лучше на
свою руку.
И Мальчик, оторвав взгляд от ослепительного упыря,
завопил, увидев, что не только пальцы его искривлены
неестественно, но и сама рука мотается из стороны в сто-
рону так, словно никакого отношения к телу не имеет.
Он попытался пошевелить ладонью, однако ничего
не произошло, разве что в голосе его, когда он вскрикнул
от страха, прозвучала нота, которой Мальчик не узнал.
Слепой взгляд давил его, точно страшный груз. Маль-
чик хотел отступить, однако ноги не подчинились ему.
Но голова оставалась свободной и ясной, и он понимал,
что сделать может только одно — разрушить чары вгляды-
вания какой-нибудь неожиданной выходкой, и едва эта
мысль родилась в нем, Мальчик тихо-тихо согнулся, уло-
жил меч на каменный пол и сунул правую руку в карман,
отыскивая ключ либо монету. По счастью, монеты там
были, и не одна, и Мальчик, схватив сразу две, метнул их
повыше в воздух. Ко времени, когда те ударились об пол
за спиною у Агнца, Мальчик уже подцепил меч оставшей-
ся еще здоровой рукой.
Вниз полетели монеты с неожиданным звоном, сразу
за Агнцем, и на какой-то меленький, мгновенный про-
мельк времени напряженное всматривание тирана пре-
рвалось, и смертный груз притеснения спал с воздуха.
То был лишь миг — миг, в который все и надлежало
свершить, пока не воскресло зло. Очищение воздуха по-
зволило ногам Мальчика на долю секунды отлипнуть от
пола, изгнало дрожь из поврежденной левой руки, и он,
ощутив, что ничем не скован, взвился в прыжке. В сущно-
сти, когда он прыгнул, взмахнув мечом, воздух, казалось,
распахнулся пред ним. Меч пал на череп Агнца, развалив
его на две полетевшие в стороны половинки. Но крови
не было, как не было и ничего схожего с мозгом.
Мервин Пик [ 386 ]
Мальчик наносил по шерстистому телу, по рукам удар
за ударом: все то же, что и с головой,— полная пустота,
лишенная органов и костей. Шерсть лежала, окружая
Мальчика ослепительными завитками.
Он упал на колени, останки белого зверя раскинулись
вокруг, будто Мальчик и не убивал никого, а всего лишь
остриг овцу.
Из непроглядной тьмы, в которой корчились пред
своим повелителем покорные Козел и Гиена, вышли два
дряхлых старца. Один был сутул, другой шел, шаркая, не-
сколько боком. Они не говорили друг с другом, не гово-
рили с Мальчиком — и он с ними тоже. Они провели его
сквозь холодные галереи, сквозь арки и горловины шахт,
пока наконец, уже вверху, на воздухе, не отошли, так и не
промолвив ни слова, в сторону.
Какое-то время Мальчик блуждал, но все же при-
шел, перебирая ногами, точно во сне, пришел наконец
к широкой реке, где его поджидали несчетные псы.
Он сел в лодчонку, и плывущая стая толкала ее по воде,
и ко времени, когда лодка коснулась другого берега, все
приключение выветрилось из его головы. Не много про-
шло времени, прежде чем один из отрядов искателей
обнаружил Мальчика, потерянного и усталого, в кроша-
щемся внутреннем дворике и отвел назад, в его неза-
памятный дом.
Путешествия Мервина Пика
Российский читатель долго дожидался встречи с Мервином
Пиком, долго... почти полвека. И теперь, когда эта встреча состо-
ялась, можно с уверенностью утверждать, что для ее успеха были
необходимы серьезные изменения в читательском (т. е. в обще-
ственном) сознании, и они произошли. Путь Пика к российскому
читателю, во многом похож на историю успеха этого писателя на
родине. В сороковые и пятидесятые годы, когда выходили пер-
вые тиражи его книг, число поклонников Пика было невелико.
И только мощная волна нонконформизма «1968 года» вознесла
Пика — художника, поэта, драматурга и прозаика, превратив его
в культовую фигуру не только британского, но и мирового уров-
ня. Томики трилогии писателя сопровождали юных хиппи в их
паломничествах в Катманду, именем главного героя называли рок
группы (Titus Groan), в семидесятые активно действовало Обще-
ство Мервина Пика, объединившее его многочисленных поклон-
ников по обе стороны Атлантики.
Мервин Пик оказался близок и понятен поколению «детей-
цветов», участникам Вудстока, Пражской весны и Парижских
баррикад, поклонникам Че Гевары и Джимми Хендрикса. Поколе-
нию, чья радикальная периферийность лишь укрепляла цент-
ральную идею: отстоять право быть другими как естественное
право, за которое не надо воевать, убивая других и погибая
самим.
С годами пылкость мировосприятия нонконформистов
«1968 года» угасала. К концу века их собственные дети уже пред-
почитали Пику менее радикального Толкиена. А сам Мервин Пик
занял свое место среди классиков XX века. И только самые отъяв-
ленные «альтернативщики» оставались верны себе и кумиру сво-
ей юности. В 1998 году основатель группы «Сап» Ирмин Шмидт
сочинил музыку оперы «Горменгаст», не без успеха шедшей в двух
В. Тимофеев [ ^88 ]
оперных театрах Германии. Либретто написал Данкэн Фаллоу-
элл, и сделал это в Санкт-Петербурге, как будто в предвкушении
скорой встречи Мервина Пика с российскими читателями.
Судьба Пика, как теперь кажется, использовала весь возмож-
ный арсенал средств, включая самые мелкие биографические
эпизоды, чтобы создать условия, при которых у будущего кумира
1970-х только и могло сложиться такое несвоевременное видение
себя и мира, которое было принципиально чуждым собственному
поколению писателя и художника, но оказалось близким и понят-
ным поколениям, следующим за ним.
Мервин Пик родился в 1911 году в Китае, в семье врача бри-
танской миссионерской организации. Атмосфера, которая окру-
жала Мервина в детстве (семья Пиков окончательно вернулась
в Англию только в 1923 году), состояла из мало проникавших друг
в друга зон. В центре — дом Пиков и больница отца, представляв-
шие собой подлинные образцы китайской архитектуры и сохра-
няющие дух многовековой культуры. А сразу за порогом начина-
лась зона европейского быта и нравов колонии, включая церковь,
клубы и классическую британскую школу, настоящий английский
дух в которой поддерживался, как это и положено, палками.
Ощущение холодного ужаса, от которого, должно быть, достаточ-
но настрадался маленький Мервин, «украшает» теперь школьные
эпизоды в «Горменгасте». Европейская зона была, в свою оче-
редь, окружена необъятным Китаем, опасным, но увлекатель-
ным, куда Мервин мог попасть только в составе организованных
экскурсий.
Нормальное для любого этнокультурного самосознания про-
тивопоставление «свое—чужое» не получило в детском миро-
восприятии Мервина Пика необходимой устойчивости: только
покидая по определению родную, но холодную до враждебности
европейско-британскую зону, можно было попасть либо сразу
в уверенный уют родительского дома, либо в атмосферу еще бо-
лее чужую, но имеющую видимые признаки утрачиваемого дет-
ства. Именно такой атмосфере, чужой, но не чуждой, не своей, но
осваиваемой, и было суждено стать для Пика главным источни-
ком художественных образов на многие годы вперед.
Возвращение семьи в Британию лишь усилило неустойчи-
вость и зыбкость противопоставления «свое—чужое». Элтан-кол-
ледж, в котором Мервину Пику предстояло жить и учиться не-
сколько лет, оказался еще более британским — холодным и пра-
вильным, — нежели школа в Китае, а родительский дом в Кенте,
в котором отец бережно воспроизвел китайскую обстановку, стал
Путешествия [ 3^9 1 Мервина Пика
менее доступным (попасть туда можно было только на канику-
лах), а оттого еще более притягательным. В сознании юного
Пика представление о путешествии соединилось с идеей движе-
ния из дома домой (семья покидала родной для Мервина дом
в Китае, для того чтобы вернуться в родной для семьи Кент). Пу-
тешествие как манящее, но пугающее «возвращение-покидание»
отягощалось леденящим душу ребенка семейным преданием
о том, как его старший брат Лесли едва не отстал от Транссибир-
ского экспресса. Ужас испуганного мальчика, которому в после-
днее мгновение удалось поймать руку отца, стоявшего на поднож-
ке набирающего скорость поезда, долго наполнял воображение
Мервина Пика, пока не вылился в рассказ «Мальчик во мгле», на-
писанный в 1959 году для сборника «Однажды, никогда»
(Sometime, Never), куда вошли еще два рассказа — один принадле-
жавший перу Джона Уиндема, другой — Уильяма Голдинга.
Стремление покинуть насиженное место и поселиться обо-
собленно преследовало Пика всю его сознательную жизнь. Первая
попытка осуществить эту мечту была удачной и привела Мервина
Пика на остров Сарк в проливе Ла-Манш, где он провел не менее
двух лет как участник группы художников, приглашенных осно-
вать картинную галерею. Это было в 1934-35 годах, после
нескольких лет обучения в Королевской школе искусств. Вторая
попытка — организовать колонию художников и поэтов на остро-
ве Корфу — провалилась. Там в то время проживало семейство
Даррелов — младший из них, Джеральд, известен читателям свои-
ми книгами о животных, в одной из которых он не без сарказма
рассказывает о сумасшедших друзьях старшего брата, Лоуренса
Даррела, впоследствии одного из величайших британских писа-
телей XX века. Одним из этих друзей и был Мервин Пик. Позже
последовало еще несколько подобных попыток, более или менее
удачных.
Вторая половина тридцатых была для Мервина Пика време-
нем счастливым. Его известность и популярность как художника
росла, он успешно участвовал в выставках, получал заказы на
эскизы к спектаклям и книжные иллюстрации. В 1937 году Пик
женится на художнице Мэв Гилмор. Совместная выставка супру-
гов в 1939 году стала первой значительной вершиной творческо-
го успеха Пика как художника. Война и мобилизация превратили
успешного художника, счастливого мужа и молодого отца сначала
в будущего артиллериста, а затем в сапера. Пик остро переживал
свою воинскую несостоятельность, очевидность которой скрыть
было невозможно: в 1943 году он даже стал героем карикатуры
В. Тимофеев [ 39^ ]
в журнале «Лилипут», где изображен взвод на марше, и один из
солдат несет другого как заплечный мешок. Подпись гласила:
«Надеюсь, ты понимаешь, Мервин, что это не может повторяться
каждый раз». Ситуация разрешилась серьезным нервным сры-
вом, и долгожданное назначение военным художником почти
совпало с решением медицинской комиссии о признании Пика
непригодным к воинской службе по состоянию здоровья. О том,
как Пик оценивал годы своей службы, можно судить по тому, что
он присвоил зловещему вердикту Стирпайка, окончательно раз-
лучившему Титуса с Горменгастом, свой личный воинский номер.
По возвращении из армии Пик стал все больше времени по-
свящать писательству, а если и рисовал, то главным образом ил-
люстрации к собственным произведениям. Рисунки, впрочем,
часто предшествовали текстам, помогая зрительным образам
обретать словесную форму.
К концу пятидесятых годов была опубликована трилогия
«Горменгаст» (1946, 1950, 1959), роман «Мистер Пай» (1953), рас-
сказ «Мальчик во мгле» (1956), две книги стихов (1944, 1954), РУ'
ководство по рисунку (1946) и альбом графики (1949). Четвертую
книгу «Горменгаста» ему уже не удалось дописать — болезнь Пар-
кинсона стремительно прогрессировала, и вскоре Мервин Пик
окончательно погрузился в бездну, изолировавшую его от внеш-
него мира. Художник прожил до 1968 года, но даже и не догады-
вался о свалившейся на него в последнее время славе.
Первые читатели книг о Горменгасте были склонны воспри-
нимать повествование Пика как гротеск, а то и просто как карика-
туру. Должно было вырасти новое, послевоенное поколение, для
которого деление на черное и белое, день и ночь, мужское и жен-
ское, доброе и злое не столь категорично и однозначно, поколе-
ние, открытое не только традиционным европейским системам
ценностей, и готовое собирать, как из кубиков, легко и как будто
играя, но всерьез, новую конструкцию добра и зла, основанную
на иных, не обязательно евроцентристских и уж точно не буржу-
азных представлениях о гармонии, красоте и смысле жизни.
И только в начале семидесятых читатели почувствовали род-
ственность, сонастроенность мировосприятия Пика своему. Они
скорее интуитивно, чем осознанно, проникались небанальной
разновидностью диалектики «свое—чужое», «добро—зло». Вряд
ли они буквально прочитывали китайский слой в романах Пика,
тем более, что и для самого автора этот слой едва ли был резуль-
татом сознательного выстраивания. Увлечение Китаем для Пика
Путешествия [ 39^ 3 Мервина Пика
как для художника имело в большей степени эмоциональный,
нежели академический характер. Китайская живопись сыграла роль
посредника при усвоении Мервином Пиком сложно переплетен-
ных эстетических и этических представлений Китая. Понятно,
что таким образом положения китайской мудрости не могли быть
освоены (то есть сделаны своими) как система, но могли серьезно
сдвинуть европейскую систему ценностей, превратив картину
мира Пика в сложную, прихотливо организованную мозаику.
В основе Горменгаста лежит порядок, складывавшийся тыся-
челетиями. (Титус — 77-й лорд Горменгаста, то есть даже при са-
мых приблизительных подсчетах, этой династии не менее двух
тысяч лет.) Суть этого порядка — в его незыблемости, которая
определяется четким предначертанным путем. Путь Горменгаста —
категория, подобная китайскому понятию «Путь» — Дао. Дао — это
механизм и программа мира, закон его трансформации в про-
странственно-временном континууме. Бесконечное движение все-
го и вся, любое изменение подчинено его ритму; Дао есть непре-
ложный закон, «способ существования Вселенной». Так и в Гор-
менгасте имеется свой Путь, познать который не дано никому,
ему можно только следовать. Для каждого человека также суще-
ствует свой путь, который абсолютно подчинен общему Пути.
Ритуалы Горменгаста — одно из проявлений следования Пути.
Человек существует только в соответствии с ритуалами. Их поря-
док зафиксирован в книгах, по которым Распорядитель Ритуала
определяет в Горменгасте каждое движение. Каждый шаг Лорда,
его дневной маршрут, его жесты — все оговаривалось, все было
предусмотрено в ежедневных инструкциях, которые Лорд полу-
чал по утрам. «Если бы он был бледнее или полнее, или не с чер-
ными, как у него, а с зелеными, голубыми или карими глазами, то
сегодня за завтраком разбирался бы другой свод древних предпи-
саний». Жизнь других обитателей Горменгаста зависит уже от
пути Лорда и через связь с ним подчинена общему Пути.
Из строгих ограничений, из подчинения судьбы каждого че-
ловека общей программе Горменгаста складывается его Гармо-
ния. Внешность персонажей — на грани между красотой и урод-
ством, что соответствует положениям китайской эстетики, для
которой чрезвычайно существенной является мысль о том, что
красивое лишь противостоит безобразному, а не есть по природе
своей чуждое ему. Первый, с кем мы знакомимся в романе, это
Ротткод (Rottcodd = Rotten + cod — гнилая скорлупа): «У него
была темная и маленькая голова, похожая на побитое мушкетное
ядро, и точно такие же глаза за отсвечивающими стеклами очков.
В. Тимофеев [ 39^ 1
И голова, и две ее уменьшенные копии — глаза — были в постоян-
ном движении, как будто пытаясь наверстать время, которое
теряют во сне. Когда м-р Ротткод шел, голова у него самостоятель-
но раскачивалась из стороны в сторону, а глаза подчинялись ей
и бегали туда-сюда, ни во что конкретно не вглядываясь». Другие
персонажи тоже не отличаются большой красотой, само понятие
красоты сдвинуто, как будто подчиняясь китайской формули-
ровке «великое совершенство похоже на несовершенство». Такая
эстетическая позиция наглядно проявилась в портрете Фуксии:
«Девушка лет пятнадцати с длинными, довольно непослушными
волосами. Двигалась она неуклюже, да и на лицо была довольно
уродлива, хотя, возможно, достаточно лишь маленького измене-
ния, чтобы она вдруг преобразилась».
В основу взаимоотношения людей положены законы, так же
трудно объяснимые с европейской точки зрения. Вокруг замка
расположено селение Наружные Жилища, предназначение жите-
лей которого — резьба по дереву. Раз в год, в строго определенное
время, они приносят все произведения, созданные за год, в Гор-
менгаст. В соответствии с ритуалом отбираются три лучших
для вечного хранения в Зале блистательной резьбы, а остальные
торжественно сжигаются. Этот ритуал соответствует положению
китайской философии о том, что человек — инструмент небес-
ных сил, а созданное им предстает отчужденным от него, как
созданное как бы само собой. Наградой за лучшие скульптуры
считается право пройти под тенью стен Горменгаста. В этом нет
ничего абсурдного, как это могло бы показаться. В противопо-
ставлении «места под солнцем» и «места под тенью» кроется одно
из основных различий европейского и восточного мировосприя-
тия. Привычная европейцам бинарность структуры мира в китай-
ской культуре перевернута, сдвинута. На первом месте бинома
в контексте этой культуры будет стоять не белое, а черное, не
мужское, а женское, не чет, а нечет, не видимое, а невидимое, не
свет, а тьма. Тень же как философско-эстетическая категория име-
ет множество значений. Одно из них — эхо — отражение абсолю-
та, образец внематериального, но неуклонного следования ис-
тинному пути (Дао). Истинный человек (дао-человек) устремлен
к солнцу, сердце же его погружено во мрак. Миссия человека со-
стоит в возвращении к первозданному, темному, поэтому дао-че-
ловек, зная силу и красоту «белого», предпочитает «черное».
В полном соответствии с этой жизненной позицией ведут себя
многие персонажи романа. Примерами подобных дао-людей яв-
ляются Графиня и доктор Прюнскваллор. Их действия подчине-
Путешествия [ 393 1 Мервина Пика
ны одной из основных идей даосизма — о пользе бесполезного, то
есть истинного деяния, осуществляемого без внешних действий.
Отношение к миру, к окружающим людям, к себе проявляется
не в активной деятельности, а в «недеянии». Даже любовь не
должна выражаться внешними проявлениями. Именно такую лю-
бовь к сыну испытывает Графиня, которая месяцами могла не ви-
деться с Титусом, но он постоянно ощущал в Горменгасте любовь,
заботу: «Он узнал, что там всегда есть глаза. Глаза, которые смот-
рят на него. Ноги, которые идут за ним, руки, которые помогут
ему в борьбе и поднимут, если он упадет».
«Недеяние» считается нормой поведения «истинного чело-
века», а активная деятельность — отклонением. Активные дей-
ствия должны быть необходимы (то есть быть чем-либо вызваны)
кому-либо или чему-либо, и важно не от кого они исходят, а на
кого направлены, и поэтому они безличны. Деятельность, в про-
тивоположность «недеянию», есть ответная реакция на наруше-
ние Порядка, на покушение на законы Гармонии.
Древние китайцы утверждали, что «проводя жизнь в недея-
нии, можно жить вечно». И, как будто в подтверждение этой мыс-
ли, жизнь каждого человека в Горменгасте протекает со своей
индивидуальной скоростью. Чем ближе к Пути Горменгаста, тем
менее заметны прожитые годы. Фуксия к 29 годам едва достигает
пятнадцатилетия; Ирма Прюнскваллор должна быть семидесяти-
летней, а профессор Кличбор почти девяностолетним ко дню их
свадьбы.
«Недеяние» — это внутреннее ограничение, вводимое самим
человеком, и только противопоставленное «деятельности» оно
может быть воспринято как ограничение. «Деятельность» сведе-
на к следованию предписаниям ритуала, но постичь ее ограни-
ченность можно лишь в сравнении со свободной деятельностью.
В Горменгасте эти сравнения невозможны. Жизнь сведена к ис-
полнению заданной роли, но не воспринимается как «роль», так
как существует только «роль», и не может возникнуть противопо-
ставление «роли» «исполнителю»: для этого необходима ситуа-
ция «вне театра». Но вне театра ритуалов, то есть вне Горменгас-
та, никто не был. Для его обитателей есть только Горменгаст
и мир иной.
Пространство замкнуто в «волшебный круг», внутри которо-
го действуют особые правила, как в детской игре. Причем ни вне
правил, ни вне круга нет жизни, и это — главное правило. Доста-
точно не ставить под сомнение его справедливость, чтобы со
всей серьезностью участвовать в игре.
В. Тимофеев [ 394 1
Восприятие системы Горменгаста как игры становится в ро-
манах основой конфликта. Первой вне правил оказалась дочь
Киды, плод преступной по законам Горменгаста страсти. Люди
не признали ее и отказали ей в праве быть среди них, прозвали
«Та» (The Thing) и этим закрепили ее положение вне правил, вне
законов. Но, с другой стороны, ее существование становится до-
казательством необязательности законов Горменгаста, неедин-
ственности этого мира. «Та» становится для своего молочного
брата Титуса символом стремления к другому миру, к иной жизни.
Возможно, поэтому растет в Титусе стремление покинуть Гормен-
гаст. Сопротивление ритуалам, нарушение порядка становится
основной чертой в поведении Титуса с первых дней его жизни.
Законы Горменгаста, его ритуалы воспринимаются как непонят-
ные и чужие. Титус не видит смысла в следовании предписаниям,
они лишены для него естественности, и поэтому воспринимают-
ся как насилие над волей. Он не принимает роль, навязанную ему
в Гормен гасте.
«Та» принесла Титусу уверенность в возможности иного
пути, дала ему силу и власть над самим собой, а ее смерть оконча-
тельно уничтожила все его сомнения. Выбор сделан: он покидает
Горменгаст.
Путешествия за пределами Горменгаста превращаются в цепь
непрерывных «покиданий — возвращений», на протяжении кото-
рых Титус познает не столько мир, сколько себя. Возвращение
в Горменгаст должно осуществиться на духовном уровне: Титусу
было необходимо понять, что он носит Горменгаст в себе.
Российский читатель, переживший крушение своей импе-
рии, и таким образом лишившийся ее, прошел путь, аналогичный
путешествиям Титуса, и теперь, в XXI веке, готов сопереживать
духовным метаниям героя. А читательский опыт, обогащенный
X. Л. Борхесом, В. Набоковым, Дж. Бартом, Т Пинчоном и совре-
менными «постмодернистами», позволяет в полной мере насла-
диться и стилем Мервина Пика, словесным бурлеском, и играми
«саморазвивающегося письма».
Валерий Тимофеев
Содержание
ОДИНОЧЕСТВО ТИТУСА. Роман
Глава первая................................... [9]
Глава вторая................................... [ю]
Глава третья.................................. [11]
Глава четвертая............................... [13]
Глава пятая .................................. [14]
Глава шестая ................................. [14]
Глава седьмая................................. [15]
Глава восьмая................................. [16]
Глава девятая ................................ [19]
Глава десятая ................................ [20]
Глава одиннадцатая............................ [22]
Глава двенадцатая ............................ [23]
Глава тринадцатая ............................ [26]
Глава четырнадцатая .......................... [27]
Глава пятнадцатая ............................ [30]
Глава шестнадцатая............................ [32]
Глава семнадцатая ............................ [34]
Глава восемнадцатая........................... [35]
Глава девятнадцатая .......................... [37]
Глава двадцатая............................... [39]
Глава двадцать первая ........................ [41]
Глава двадцать вторая ........................ [44]
Глава двадцать третья......................... [47]
Глава двадцать четвертая ..................... [49]
Глава двадцать пятая.......................... [58]
Глава двадцать шестая ........................ [58]
Глава двадцать седьмая ....................... [59]
Глава двадцать восьмая ....................... [63]
Глава двадцать девятая........................ [64]
Глава тридцатая .............................. [66]
Глава тридцать первая ........................ [67]
Глава тридцать вторая ........................ [73]
Глава тридцать третья ........................ [74]
Глава тридцать четвертая ..................... [78]
Глава тридцать пятая ......................... [81]
Глава тридцать шестая ........................ [83]
Глава тридцать седьмая ....................... [87]
Глава тридцать восьмая ....................... [91]
Глава тридцать девятая ....................... [94]
Глава сороковая ..............................[1O1]
Глава сорок первая ............................[103]
Глава сорок вторая ............................[105]
Глава сорок третья.............................[но]
Глава сорок четвертая .........................[113]
Глава сорок пятая..............................[117]
Глава сорок шестая ............................[119]
Глава сорок седьмая ...........................[121]
Глава сорок восьмая ...........................[129]
Глава сорок девятая............................[ *321
Глава пятидесятая ............................[1331
Глава пятьдесят первая .......................[138]
Глава пятьдесят вторая .......................[ 14 i J
Глава пятьдесят третья .......................[144]
Глава пятьдесят четвертая ....................[145]
Глава пятьдесят пятая.........................[146]
Глава пятьдесят шестая .......................[148]
Глава пятьдесят седьмая ......................[ 15 1]
Глава пятьдесят восьмая ......................[154]
Глава пятьдесят девятая.......................[ 157]
Глава шестидесятая............................[158]
Глава шестьдесят первая ......................[ 16о]
Глава шестьдесят вторая ......................[163]
Глава шестьдесят третья ......................[ 165]
Глава шестьдесят четвертая....................[167]
Глава шестьдесят пятая .......................[172]
Глава шестьдесят шестая......................[ 176]
Глава шестьдесят седьмая .....................[18о]
Глава шестьдесят восьмая......................[182]
Глава шестьдесят девятая .....................[ 187]
Глава семидесятая ............................[ 189]
Глава семьдесят первая .......................[ *9°]
Глава семьдесят вторая .......................[194]
Глава семьдесят третья .......................[ т9б1
Глава семьдесят четвертая ....................[200]
Глава семьдесят пятая ........................[204]
Глава семьдесят шестая .......................[206]
Глава семьдесят седьмая ......................[209]
Глава семьдесят восьмая ......................[212]
Глава семьдесят девятая ......................[212]
Глава восьмидесятая ..........................[214]
Глава восемьдесят первая .....................[216]
Глава восемьдесят вторая ....................[217]
Глава восемьдесят третья ....................[222]
Глава восемьдесят четвертая..................[223]
Глава восемьдесят пятая .....................[229]
Глава восемьдесят шестая.....................[23°]
Глава восемьдесят седьмая ...................[233]
Глава восемьдесят восьмая....................[234]
Глава восемьдесят девятая ...................[237]
Глава девяностая .............................[242]
Глава девяносто первая .......................[243]
Глава девяносто вторая .......................[243]
Глава девяносто третья .......................[247]
Глава девяносто четвертая.....................[248]
Глава девяносто пятая ........................[248]
Глава девяносто шестая.........................[251]
Глава девяносто седьмая ......................[254]
Глава девяносто восьмая ......................[256]
Глава девяносто девятая ......................[259]
Глава сотая ...................................[261]
Глава сто первая .............................[262]
Глава сто вторая .............................[265]
Глава сто третья .............................[2733
Глава сто четвертая...........................[274]
Глава сто пятая ..............................[276]
Глава сто шестая..............................[277]
Глава сто седьмая ............................[280]
Глава сто восьмая.............................[281]
Глава сто девятая ............................[282]
Глава сто десятая ............................[285]
Глава сто одиннадцатая .......................[286]
Глава сто двенадцатая........................[287]
Глава сто тринадцатая .......................[289]
Глава сто четырнадцатая......................[293]
Глава сто пятнадцатая .......................[297]
Глава сто шестнадцатая ......................[299]
Глава сто семнадцатая .......................(3О11
Глава сто восемнадцатая .....................[3°31
Глава сто девятнадцатая .....................[3°4]
Глава сто двадцатая .........................[305]
Глава сто двадцать первая....................[306]
Глава сто двадцать вторая....................[308]
ТИТУС ПРОБУЖДАЕТСЯ. Роман
Предвестие приключения ...................(З х3]
Глава 1. Титус спускается с Горы Горменгаст .[314]
МАЛЬЧИК ВО МГЛЕ. Повесть
Глава первая................................[З
Глава вторая.................................С3331
Глава третья ................................[349]
Глава четвертая..............................[356]
Глава пятая .................................[369]
Глава шестая ................................(3771
В. Тимофеев. Путешествия Мервина Пика ...........[387]
Пик, Мервин
П32 Горменгаст: Одиночество Титуса. Роман. Мальчик во
мгле. Повесть/ Перев. с английского С. Ильина; Послесл.
В. Тимофеева.— СПб.: «Симпозиум», 2004. — 400 с.
ISBN 5-89091-277-1
В третьей части трилогии Мервина Пика «Горменгаст», ро-
мане «Одиночество Титуса» (1959), юный граф становится бро-
дягой и, находясь на грани безумия, скитается по миру в поис-
ках своего древнего Дома. В книг}' вошли также начало четвер-
того романа о Титусе Гроане (но лишь первые страницы, потом
почерк автора становится неразборчивым) и повесть «Мальчик
во мгле» (1956), имеющая непосредственное отношение к миру
«Горменгаста».
Мервин Пик
ГОРМЕНГАСТ
ОДИНОЧЕСТВО
ТИТУСА
Роман
Отв. редактор Ксения Тверьянович
Редактор Максим Немцов
Мл. редактор Александр Барсуков
Художник Андрей Бондаренко
Техн, редактор Екатерина Каплунова
Компьютерная верстка Ирина Сомсикова
Корректор Елена Шнитникова
Издательство «Симпозиум».
190000, Санкт-Петербург, ул. М. Морская, 18.
Тел./факс +7 (812) 314-46-13; 595-44-22
e-mail: symposium@online.ru
ЛР№ 066158 от 02.11.98.
Подписано в печать 08.07.04. Формат 84X108/32.
Гарнитура Баскервиль. Печать офсетная. Усл. печ. л. 31,08.
Тираж 4000 экз. Заказ № 273.
Отпечатано с готовых диапозитивов
в ФГУП «Печатный двор» Министерства РФ по делам печати,
телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.