/
Author: Бесси А.
Tags: художественная литература переводная литература американская литература
Year: 1968
Text
АЛЬВА БЕССИ
ИНКВИЗИЦИЯ
В РАЮ
Издательство «Искусство» Москва 1968
778 И
Б 53
Перевод с английского
Л. ЗАВЬЯЛОВОЙ
8-1-5
132-68
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
(не обязательно в порядке их появления или по степени
значимости)
Рассказчик. Лысый мужчина пятидесяти девяти
лет, который потратил большую часть своей сознатель¬
ной жизни на попытки прокормиться писательским тру¬
дом, но перепробовал и другие профессии: был препода¬
вателем естествознания, помощником заведующего книж¬
ным магазином, неудачливым актером, редактором и кор¬
респондентом газет и журналов, солдатом на линии ог¬
ня, переводчиком, пилотом-любителем, литконсультантом
в издательстве и редактором, сценаристом и арестантом,
сотрудничал в профсоюзной печати, ведал эстрадой в
ночном клубе, работал осветителем и конферансье. Был
трижды женат и дважды разведен; имеет троих детей,
четырех внуков и кучу других хлопот. Характер у него,
возможно, несколько неуживчивый.
Элен Клер. Вторая жена Рассказчика и мать его
дочери; новеллистка, редактор, учительница и несосто-
явшийся драматург; голубоглазая блондинка шведско-
американского происхождения, в ней есть что-то «осен¬
нее»; по ее собственным словам, выглядит она (с тех пор
как ей стукнуло двадцать семь), «как хористочка не пер¬
вой молодости».
Дети Рассказчика. Дэниель, Дэвид и Ева.
Мистер Макдональд. Нестареющий шотландец
лет шестидесяти, начальник федеральной исправительной
тюрьмы в Тексаркане, штат Техас, во время пребывания
в ней Рассказчика (1950—1951); самая тупая образина,
какую когда-либо видел свет, но при всем этом довольно
человечен.
Писатели. Дик, Дэн Фукс, Говард Кох, Джо Пага-
но, Томас Манн, Джон Говард Лоусон, Дальтон Трамбо,
Уильям Фолкнер, Ол, Роберт Россен, Бертольт Брехт,
Норман Корвин, Клиффорд Одетс, Леонгард Франк,
Альберт Мальц и другие.
Продюсеры: Джек, Джерри Уолд, Марк Хеллин-
гер, Лу, Адриан Скотт, Дор Шэри, Вольфганг Рейнгардт,
Эйсгил Лайонс, Мильтон Сперлинг и другие.
Режиссеры: Делмер Дэйве, Рауль Уолш, Винсе,
Эдвард Дмитрык, Михаил Калатозов, Герберт Биберман
и другие.
3
Актеры: Уолтер Хастон, Монте Блу, Элинор Пар¬
кер, Констанс Беннетт, Уолтер Хэмпден, Джон Гар¬
фильд, Бетт Дэвис, Адольф Менжу, Чарльз Чаплин, Джин
Келли, Гэри Купер, Эррол Флинн, Катина Паксину,
Ли Дж. Кобб, Хельмут Дантин, Эрвард Дж. Робинсон и
другие.
В эпизодах: тюремные служащие разных рангов,
надзиратели, заключенные, Эрл Браудер, юристы, личный
состав Гражданского воздушного патруля, генерал-майор
Ивенс Карлсон, Винсент Шиен, Эрнест Хемингуэй, аген¬
ты, девушки-посыльные, Гленн Андерс, актеры-статисты,
полицейские, жулики, секретарши, Беннетт Серф, штрейк¬
брехеры, обслуживающий персонал мужских уборных,
фискалы, Джек Л. Уорнер, буфетчики, педерасты, Старк
Янг, Уинстон Бардетт, всякого рода подхалимы, прости¬
тутки-любительницы, Ричард М. Никсон, художники-де¬
кораторы на киностудии, рекламные агенты, Эйн Рэнд,
Эрик Джонстон, притаившиеся до поры мерзавцы, выню-
хиватели талантов, инспекторы по условному освобож¬
дению, сотрудники ФБР, следователи, Самый Влиятель¬
ный Человек Сегодняшней Америки, судьи, члены кон¬
гресса и другие.
Место действия: Голливуд, Беверли Хиллз, Ва¬
шингтон, округ Колумбия, Испания, Долина Сан-Фер¬
нандо, Чикаго, Нью-Йорк, поезд «Санта Фе Чиф», поли¬
цейская машина по дороге из Вашингтона в Техас, ок¬
ружная тюрьма в Вашингтоне, Бербэнк, штат Калифор¬
ния; районные тюрьмы в Роаноке, штат Вирджиния, и
в Мемфисе, штат Теннесси; окружной суд в Вашингто¬
не, федеральная исправительная тюрьма в Тексаркане,
штат Техас, Сан-Франциско.
Из затемнения
ФЕДЕРАЛЬНАЯ ИСПРАВИТЕЛЬНАЯ ТЮРЬМА. ТЕКСАРКАНА,
ШТАТ ТЕХАС. ИЮЛЬ 1950 ГОДА.
Светло-зеленое двухэтажное здание, напоминающее
школу современной постройки и расположенное посреди
просторной лужайки, на которую отбрасывают тень могу¬
чие вековые деревья. Спортивное поле, также наподобие
школьного, с открытой трибуной для зрителей, площадка¬
ми для баскетбола, бейсбола, снарядами для тяжелой ат¬
летики и дорожкой для верховой езды.
Несмотря на то, что территория обнесена оградой и
на двух сторожевых башнях (из трех) круглые сутки
4
дежурят часовые, а ночью все вокруг освещено прожек¬
торами, обстановка совсем не гнетущая.
Эта тюрьма построена при Франклине Делано Руз¬
вельте, в его первый президентский срок, и явилась од¬
ним из плодов предпринятой им реорганизации федераль¬
ной тюремной системы, предусматривавшей размещение
заключенных в зависимости от характера преступления,
срока заключения и наклонности к рецидивизму. Таким
образом, в эту тюрьму направляются лица с первой суди¬
мостью, осужденные на короткие сроки, те, кого не
причисляют к закоренелым преступникам. Добрая поло¬
вина ее обитателей — негры; среди белых — много южан.
Сюда попадают главным образом контрабандисты, про¬
мышляющие самогоном, мексиканцы, незаконно перешед¬
шие границу, наркоманы, а также нарушители других
федеральных законов, например похитители автомобилей
или женщин (законы Дайера и Манна), фальшивомонет¬
чики и лица, уклоняющиеся от подоходного налога.
Наплыв
В ИЗОЛЯТОРЕ. ДЕНЬ.
Крыло первого этажа главного корпуса, представляю¬
щее собой коридор, забранный с обоих концов решетка¬
ми из стальных прутьев. С каждой стороны коридора по
десять камер, в каждой камере по одному человеку.
В одной из камер стоит заключенный — Рассказчик,
лысый мужчина сорока шести лет, сравнительно непло¬
хого здоровья. Двадцать два года, предшествовавшие его
заключению в тюрьму, он носил усы (возможно, потому,
что усы были у его отца, хотя, если допытаться, он ста¬
нет уверять, что не любил отца). К сожалению, приди¬
ра-дежурный приказал ему «сбрить это дело», и когда
он, как сейчас, ощупывает верхнюю губу, она кажется
ему неприлично голой.
В данный момент Рассказчик нервничает. Он ожида¬
ет «вызова» на важную беседу и старается не поддаться
искушению поступать так, как обычно поступают заклю¬
ченные (по крайней мере в кинофильмах): ходить взад-
вперед. Поэтому он стоит в углу камеры; взгляд его, как
взгляд объектива кинокамеры, панорамирует.
То, что он видит, не приводит его в чрезмерный вос¬
торг.
В камере тяжелая стальная дверь с окошком; откры¬
вается оно, к сожалению, только снаружи. Размер камеры
5
всего лишь десять футов на двадцать (Рассказчик вы¬
мерял ее шагами); в ней стоит армейская (жесткая)
койка, под которой имеется выдвижной металлический
ящик с хитроумным запором; металлический стул и ме¬
таллический столик — на нем несколько книг из тюрем¬
ной библиотеки; на стене раковина с двумя кнопками
для горячей и холодной воды и унитаз без крышки —
вещь малоприятная в помещении, где спят.
На полочке у окна, в углу камеры, примерно в семи
футах от бетонного пола, лежит смена одежды и белья
арестанта — синяя бумажная рубашка, штаны, две па¬
ры трусов и маек. Здесь есть радиатор парового отопле¬
ния. Стены голые — вешать картины УегЪо1еп *. Окна
(не зарешеченные) находятся под потолком и сделаны
из толстого стекла. На полу пара башмаков на деревян¬
ной подошве. Арестант обувает их, когда идет в конец
жилого корпуса принять душ — почти единственное, что
позволяется делать Рассказчику, поскольку в данный мо¬
мент он «в карантине».
В первый месяц пребывания в федеральной тюрьме
вас изолируют и подвергают всяческим проверкам, что¬
бы определить состояние здоровья, умственные способ¬
ности, личные наклонности и трудовые навыки (по¬
тому что вам предстоит работать по восемь часов в
день).
Вас накачивают прививками, чтобы предохранить от
болезней, а при необходимости бесплатно лечат, вставля¬
ют зубы, обеспечивают очками или протезом.
В добавление к этим щедрым благодеяниям каждому
арестанту вскоре по прибытии в тюрьму дозволено пе¬
реговорить с надзирающим за его поведением инспекто¬
ром, который может содействовать его освобождению на
поруки к концу первой трети срока. В Федеральной ис¬
правительной тюрьме Тексарканы, где я отсидел год
(1950/51) за преступление, квалифицированное как не¬
уважение к конгрессу, было два таких инспектора. Того,
который ведал мною (согласно присвоенному мне стран¬
новатому номеру — 5853-ТТ), звали Хьюбер. Я жаждал
встречи с этим джентльменом, и когда мы наконец
встретились, оказалось, что он пусть не широко обра¬
зован, но весьма неглуп. Он был довольно отзывчив, хо¬
тя и смертельно скучен.
1 Запрещено (нем.).
6
Монтажный перевод
(Два средних Плана.) ХЬЮБЕР И РАССКАЗЧИК — В КАБИНЕТЕ
ХЬЮБЕРА НА ТРЕТЬЕМ ЭТАЖЕ.
Хьюбер (сидя за столом). Я хочу знать вашу точ¬
ку зрения на всю эту историю. Как, по-вашему, почему
вы сюда попали?
Хьюбер молча закуривает сигарету, кивает, когда
Рассказчик показывает на карман синей бумажной ру¬
башки. Сидя на стуле перед Хьюбером, он тоже закури¬
вает свою собственную сигарету.
Хьюбер (продолжая). Но прежде чем вы ответи¬
те, позвольте сказать вам, что за двадцать лет работы
инспектором мне еще не довелось встретить ни одного за¬
ключенного, который не попал бы сюда ни за что ни
про что.
Рассказчик. Сэр1, я считаю себя политзаключен¬
ным.
Хьюбер (невозмутимо). Бесси, у нас, в Соединен¬
ных Штатах, нет политических заключенных. (Погляды¬
вая на лежащую на столе папку и тыча пальцем.) Вы
сюда попали за нарушение параграфа 192 статьи второй
Уголовного кодекса Соединенных Штатов, то есть за от¬
каз давать показания Комиссии палаты представителей...
Ни я, ни девять других писателей, режиссеров и про¬
дюсеров, которых сначала прозвали «недружественной де¬
сяткой» (а потом «голливудской десяткой»), вовсе не
отказывались отвечать на вопросы Комиссии по рассле¬
дованию антиамериканской деятельности, когда в ок¬
тябре 1947 года она «обследовала» киностудии в поисках
доказательств просачивания туда коммунистов. Наши
имена: Герберт Биберман, Лестер Коул, Эдвард Дмит-
рык, Ринг Ларднер-младший, Джон Говард Лоусон,
Альберт Мальц, Сэмюэль Орнитц, Адриан Скотт, Дальтон
Трамбо и Алыва Бесси — Рассказчик.
Мы хотели говорить, но Комиссию не интересовало
то, что мы стремились высказать. По нашему мнению, са¬
ма эта Комиссия действовала вразрез с конституцией, по¬
скольку она незаконно вторгалась в сферу убеждений и
принадлежности к политической организации, то есть
1 Ко всем инспекторам обращаются «сэр»
7
именно в ту сферу, которая охраняется Первой поправ¬
кой к конституции, гласящей, что конгресс не должен
принимать никакого закона, нарушающего свободу слова
и совести.
Вот почему, проконсультировавшись с адвокатами,
каждый из нас отказался отвечать на вопросы, больше
всего интересовавшие Комиссию, на которые, между про¬
чим, у нее имелись готовые ответы. Комиссию интересо¬
вало, членами какого союза мы являемся и каковы на¬
ши политические убеждения.
Комиссия действовала просто. Она априори заявила —
и ряд «дружественных» свидетелей это подтвердил,—
что в Гильдии сценаристов заправляют коммунисты. Она
априори заявила, что, «как выяснилось», коммунистичес¬
кая партия — не политическая партия в общепринятом
смысле этого слова, а международная заговорщическая
организация, руководимая из Москвы, цель которой —
насильственное свержение правительства Соединенных
Штатов (нашлись «дружественные» свидетели, подтвер¬
дившие и это).
Когда я теперь мысленно возвращаюсь к прошлому,
мне совершенно ясно (как бывало ясно много раз за
прошедшие семнадцать лет), что мало кто в Соединен¬
ных Штатах понимал занятую нами в Комиссии пози¬
цию, несмотря на множество сделанных в 1947—1950
годах заявлений, множество выступлений по всей стране
и международную огласку, которую приобрело это инкви¬
зиторское расследование. Кое-кто утверждал, что, мол,
каждый американец должен с гордостью встать и рас¬
сказать, во что он верит,— и такое утверждение доста¬
точно убедительно. А между тем наша позиция была
проще той, которую заняла сама Комиссия.
Некоторые из тех девятнадцати, кто получил повест¬
ки (из них должны были давать показания только один¬
надцать1), могли бы ответить: «Разумеется, я состою
в Гильдии сценаристов»; или: «Я состою в коммунисти¬
ческой партии, ну, и что дальше?»; а другие: «Нет, не
состою, только вам-то какое дело?»
Но мы решили, впервые за всю грязную историю
этой Комиссии, оспаривать законность самого ее сущест¬
1 Одиннадцатым был ныне покойный великий немецкий дра¬
матург Бертольт Брехт, но, как иностранец, он был вынужден
занять по отношению к Комиссии особую позицию.
8
вования. Ответ на задаваемые ею вопросы — каким бы
он ни был — явился бы, по существу, признанием ее
полномочий.
Ринг Ларднер-младший, превосходный комедийный
писатель, разъяснил это самым убедительным образом:
— Я мог бы ответить, но если бы я это сделал, я пе¬
рестал бы уважать самого себя.
Присутствующие наградили его аплодисментами, но
само это высказывание сослужило ему дурную службу.
Ясно, чего хотела от нас Комиссия. Она хотела, что¬
бы мы сказали: да, мы — коммунисты. Тогда она была
бы вправе сказать: «Именно это мы и утверждали —
красные проникли в кинопромышленность. Назовите ос¬
тальных». А если бы мы ответили отрицательно — тут
же были бы выставлены свидетели, которые заявили бы
под присягой, что мы солгали. А ложное показание —
уголовное преступление, наказуемое пятью годами заклю¬
чения, тоща как неуважение к власти — самое большое
годом. И, как выяснилось, по обвинению такого рода по¬
ка что в тюрьму не угодил еще ни один человек.
Подлинная суть дела, которая так и не всплыла
наружу, несмотря на дорого стоившие нам усилия сделать
ее достоянием гласности, заключалась в следующем: Ко¬
миссию нисколько не интересовали наши ответы — каки¬
ми бы они ни были. Целью ее было — запугать людей и
поставить под контроль кинопромышленность, в чем она
и преуспела. Она вовсе не добивалась истины, а между
тем и по сей день миллионы американцев свято верят
в то, что Комиссия нашего конгресса (как и любой вы¬
борный государственный или административный орган)
не может говорить одно, а делать другое.
Вот пример. Выдрессированные свидетели Комиссии
потратили пять дней, доказывая, что в американские
фильмы проникла коммунистическая пропаганда 1 (таков
был главный предлог для расследования). Это обвинение
было бы нетрудно опровергнуть, если бы кто-нибудь на
самом деле желал получить разъяснение или хотя бы
проверить факты.
Или другой пример. До тех пор, пока господа с Уолл¬
стрита, фактически хозяйничающие в кинопромышлен-
1 Протоколы Комиссии палаты представителей по расследова¬
нию антиамериканской деятельности. Восемнадцатая сессия за
20—24 в 27—30 октября 1047 года,
9
пости, не указали продюсерам, куда держать курс, те
одолевали Комиссию, предлагая просмотреть любой
фильм, когда-либо выпущенный в Штатах, и указать, где
именно содержатся подрывные эпизоды. Эти предложе¬
ния были отклонены.
Дальтбн Трамбо, романист и кинодраматург, предло¬
жил приобщить к делу двадцать написанных им кино¬
сценариев, чтобы Комиссия объяснила, чем же он совра¬
щал американские умы.
— Позвольте узнать, сколько страниц в каждом из
них? — спросил председатель Комиссии Дж. Парнелл
Томас, в прошлом — Фини.
— В среднем от ста пятнадцати до ста шестидесяти
страниц,— ответил Трамбо, показывая на аккуратно свя¬
занную кипу высотой около трех футов, стоявшую на
полу рядом с его стулом.
— Слишком много страниц,— сказал председатель.
Все это я объяснил мистеру Хьюберу, пока мы сидели
в его кабинете и курили, и он учтиво слушал и даже
изъявил желание прочитать стенограмму наших показа¬
ний. Но поскольку все мы вдесятером угодили в различ¬
ные федеральные тюрьмы за споры с Комиссией и судь¬
ями, невзирая на известные решения Верховного суда в
аналогичных случаях *, на которые мы опирались в сво¬
их доводах, я не видел большого смысла вступать в спор
еще и с инспектором, имеющим право отпустить меня на
поруки. К тому же он был бессилен что-либо изменить,
даже если бы до его сознания и дошло, что посадили
меня все же ни за что ни про что.
Так что я вррнулся в свою камеру-изолятор (рядом с
камерой (режиссера Герберта Бибермана, прибывшего в
это заведение Техаса вместе со мной). Температура в
1 Самым нашумевшим было мнение большинства, выражен¬
ное мистером Джастисом Джексоном на процессе «Западная Вир¬
джиния против Барнетта» (1943): «Если в созвездии законов на¬
шей конституции есть закон — немеркнущая звезда, суть его в
том, что ни одно должностное лицо, высокопоставленное или нет,
не может устанавливать, что является правильным в политике,
религии, в национальном или других вопросах совести, или вы¬
нуждать граждан словом, либо действием признаваться в своей
вере». В 1950 году Верховный суд пренебрег этим мнением, от¬
казавшись пересматривать наше дело,
19
ней в июле 1950 года была значительно выше ста граду¬
сов по Фаренгейту, а установленная тут система конди¬
ционирования воздуха так никогда и не работала.
При такой жаре легко впасть в расслабленное состо¬
яние и, сидя на металлическом стуле или лежа на жест¬
кой койке, предаться вооцоминаниям, пока по носу и
груди струится пот. И вот перед моим мысленным взо¬
ром возникли две сцены из прошлого.
Первая сцена. Испания. 1938 год. Ночь, проведен¬
ная под древом аУеПапо1 в Арагоне. Командир моего
взвода, молодой человек двадцати четырех лет по имени
Аарон Лопоф, сказал мне:
— Приехав в Испанию, детка, вы положили начало
кое-чему. (Он так и назвал меня «детка», хоть я был
старше его на десять лет.)
Тогда я усмотрел в его словах намек на то, что мне
не выбраться отсюда живым, но он имел в виду нечто
совсем иное.
Вторая сцена. Накануне суда я встретил на
приеме в Голливуде польского атташе по культуре. Он
сказал:
— Ваша задача — добиваться как можно более ши¬
рокой поддержки общественности. Если вам это удастся,
ваш первый тюремный срок послужит полезной встряс¬
кой для ваших соотечественников.
— Первый тюремный срок?
Он взглянул на меня и сказал:
— Я провел в тюрьме в общей сложности пятнадцать
лет. Полагаю, что говорю с порядочным человеком.
Наплыв
НЬЮ-ЙОРКСКИЙ ПОРТ. ДЕКАБРЬ 1938 ГОДА.
Несмотря на очень холодную погоду, в течение не-
скольких часов, с самого рассвета, примерно три тысячи
мужчин, женщин и детей ожидают на примыкающих к
порту улицах прибытия парохода «Франция», на котором
возвращаются сто американцев — участников граждан¬
ской войны в Испании. В руках у встречающих — амери¬
канские флажки и флажки Испанской республики, а
также транспаранты с надписями: «Добро пожаловать до¬
мой!» «Снимите эмбарго!», «Мадрид станет могилой фа¬
шизма!» Многие держат над собой самодельные щиты,
1 Лесной орех (испан.).
11
на них—увеличенные фотографии бойцов в форме ба¬
тальона Линкольна и надписи вроде: «Джо Комиски —
последний раз его видели в Хараме. Жив?»; или: «Кто-
нибудь встречал Бена Блау?»; или проще: «Боб О’Хара?»
Аарон Лопоф, до того как пуля фашистского автома¬
та угодила ему в переносицу на высоте 666 в Сьерра
Пандольс в Каталонии, обладал незаурядной проница¬
тельностью. Ему было всего двадцать четыре, но кое в
чем он оказался гораздо старше меня, тридцатичетырех¬
летнего. Я понимал: он старался убедить самого себя,
что он зрелый мужчина н командир,— отсюда его напуск¬
ная грубоватость и чертыханье, за которыми он прятал
неу в еренность.
Разумеется, мы плохо знали друг друга. Он был вы¬
ходцем из еврейской рабочей семьи, а я — из еврейской
состоятельной, но оба мы прибыли в одно и то же место,
в одно и то же время и с одной и той же целью — бо¬
роться и, если потребуется, умереть, защищая человече¬
ское достоинство.
Пусть не покажется это громкой фразой и бахвальст¬
вом, но обоих нас приводило в ярость сознание того, что
гитлеризм протягивает свои лапы все дальше. Мы оба
были возмущены до глубины души беспардонным напа¬
дением на Испанскую республику, варварскими бомбеж¬
ками безоружного гражданского населения, бессмыслен¬
ным разрушением Г ерники — и все это с целью испытать
нацистские самолеты и проверить в действии фашист¬
скую теорию мирового господства!
Поскольку я был на десять лет старше Аарона, во
мне накопилось столько ярости и злобы, что он и помы¬
слить себе не мог, а мне так и не представился случай
поведать ему об этом. Ведь даже лежа под этим ауеПапо
в Арагоне, я не мог забыть, как в годы Великого кризи¬
са моя первая жена и я подыхали с голоду в Вермонте,
отдавая имевшиеся у нас крохи первенцу-сыиу.
Мои рассказы, которые я выпекал один за другим, не
находили сбыта. И вот Джон Эрскин, некогда учивший
меня в Колумбийском университете, протянул мне ру¬
ку цомющи. Он упросил одного из крупнейших литера¬
турных агентов Нью-Йорка написать мне и подсказать
идею статьи на тему «Внезапное ослабление обнища¬
ния», которую, по их мнению, тут же иапечатают. Я так
и не узнал, кому из них двоих пришла в голову мысль
о такой статье.
12
Мне было (Двадцать лот, и но наивности (а возмож¬
но, сам того не ведан, я уже тогда подавал надежды
стать подрывным элементом) я с возмущением отказал¬
ся от этого предложения. Профессор Эрскин прислал
мне сердитое письмо: «Как вы посмели сказать мисте¬
ру X., будто не можете и не желаете писать на эту
тему! Я хотел вас вырулить».
Я попытался более или менее складно объяснить сво¬
ему старому учителю, что не вижу никакого уменьшения
нищеты, ей внезапного, ни постепенного, но с того вре¬
мени наши отношения стали натянутыми. Мое превра¬
щение в опасного радикала, без сомнения, было ускоре¬
но пятью годами труда на суглинках Грин Маунтин
Отейт, аде я с переменным успехом пытался растить
цыплят, салат, капусту и горох и — без всякого успе¬
ха — продавать рассказы в нью-йоркские журналы.
Одно время я подрядился к нашему соседу мистеру
Ричардсону, десять сыновей и дочерей которого все еще
считались чужаками, поскольку старик и его жена два¬
дцать лет назад приехали сюда из Бостона.
За год до того, как я пошел к нему в батраки, мистер
Ричардсон приобрел механическую картофелекопалку и
химические удобрения и посадил около двадцати акров
картофеля. Урожай был знатным, и после того, как я
поработал недельку бок о бок с выводком Ричардсона,
мне тоже кое-что перепало.
Осенью приехал грузовик оптовика, предложившего
Ричардсону закупить у него тысячу бушелей картофеля
по пятьдесят центов за бушель.
— Так ведь -мне дороже встало их вырастить,— ска¬
зал старик.
— Что поделаешь, — ответил оптовик.
— Да пускай картошка сгниет в погребе, прежде
чем я продам ее за такую цену! — вскричал старик и в
точности выполнил свою угрозу.
На следующее лето он решил посадить картофеля
ровно столько, чтобы хватило на пропитание его семей¬
ства. А когда осенью явился грузовик и покупатель
предложил десять долларов за бушель, продавать ему
было нечего.
Эта история озадачила меня, и я пустился в продол¬
жавшееся затем всю жизнь чтение книг по истории, по¬
литэкономии, классической и марксистской экономике и
философии — идеалистической, метафизической, матери¬
13
алистической, Диалектическому материализму и другим
дисциплинам, не очень рекомендуемым для изучения.
Это нищенское существование длилось долгие гады,
пока в один прекрасный день в 1935 году фонд Гуген-
хейма 1 не дал мне пособие в сумме двух тысяч долларов
для завершения романа — пособие, о котором я начал
ходатайствовать три года назад. Вскоре роман был за¬
вершен (и опубликован) — и тут дела мои пошли на лад.
Мой друг Эдвард Кашинг взял меня помощником в
бруклинскую газету «Дейли игл», и я жил неплохо, пока
не (разразилась испанская война и Кашинг не послал ме¬
ня за интервью к Ральфу Бейтсу и Андре Мальро.
Написанное мною привело в негодование духовных па¬
стырей римско-католической церкви в Бруклине, кото¬
рые требовали, чтобы газета предоставила им равноцен¬
ное место для ответа, и в конце концов опубликовали
опровержение, занявшее в три раза больше места, чем
моя статья. Мне стало тошно, я ушел из «Игла» и стал
работать в информационном бюро испанского республи¬
канского правительства в Нью-Йорке, а затем уехал доб¬
ровольцем в Испанию.
И вот по возвращении в Нью-Йорк меня встретили
на причале два газетчика — карточки прессы были у них
за ленточками шляп (как в кинофильмах).
Один из них был Уинстон Бардетт, с которым я по¬
дружился, ковда мы сотрудничали в «Игле», где он вел
рубрику кино. Он привел меня к себе домой — жил он
в Бруклине,— и целый месяц, пока я не нашел работу,
я был полностью на его иждивении. Второй встретив¬
ший меня газетчик был корреспондентом «Уорлд теле¬
грамм»; он заявил, что главный редактор хочет встре¬
титься со мной и договориться о серии очерков, расска¬
зывающих об американских добровольцах в Испании.
Для меня это было полной неожиданностью: хотя
опрос общественного мнения и показал, что большинство
американцев — а по сути дела большинство людей в
целом мире — на стороне законного республиканского
правительства Испании, многие газеты (в частности, пе¬
чать Херста) рисовали добровольцев, едущих в Испа¬
нию, как международных гангстеров-революционеров,
убийц, выкормышей Москвы. Сила этой прессы и като¬
1 Фонд пожертвований на культурные начинания (прим.
пер.).
14
лического духовенства была настолько велика, что да¬
же Франклин Делано Рузвельт не мог откровенно про¬
явить свою общеизвестную (приверженность к республи¬
канской Испании или снять эмбарго на торговлю с нею.
Более того, я начал было думать, что правда об Ис¬
пании все-таки пробилась к людям, ибо Дэвид Маккелви
Уайт, секретарь Общества друзей батальона имени Ав¬
раама Линкольна, передал мне, чтобы я позвснил Бен¬
нетту Серфу в издательство «Рэндом хауз». Это уж бы¬
ло сверх всяких ожиданий! Получить пристанище, заказ
на серию очерков, а теперь, видимо, и на книгу 016 Испа¬
нии — и все это за какие-нибудь десять минут!
Корреспондент посоветовал мне до встречи с редак¬
тором набросать один очерк — как образец; и вот, обос¬
новавшись в квартире Бардетта, я сел за его портатив¬
ную машинку сочинять захватывающее произведение о
нашем переходе через Пиренеи в непроглядной тьме (и
притом зимой), о том, как мы избегали французских
патрульных из отрядов наблюдения за невмешательст¬
вом, о нашем прибытии в Фигерас для присоединения к
интернациональным бригадам. Я набросал также начало
еще четырех Стдтей.
Когда я принес статью в «Уорлд телеграмм», глав¬
ный редактор в восторге тряхнул головой.
Наезд камеры
(Два крупных плана.) ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР И РАССКАЗЧИК.
Редактор (постучав по рукописи, которую он ува¬
жительно положил на письменный стол). Отличный ма¬
териал. Но не совсем то, что нам требуется.
Рассказчик (настороженно). А что именно вам
требуется?
Редактор (с просительной улыбкой). Вы-то пони¬
маете... Романтика. Приключения. Красивые, темноокие
зепогйаз в кружевных мантильях. (В общем — экзотика.
Рассказчик (с некоторой горечью). За год, про¬
веденный в Испании, я не видел ни одной мантильи.
И мы не искали приключений. (Распаляясь.) Мы были
там, поскольку верили в наше дело, поскольку...
Редактор (перебивая). Слушайте, братец, я-то
ведь на вашей стороне. Я восхищаюсь тем, что наши
ребята там делали. Но речь идет о том, что нужно газе¬
те. Неужто нельзя присочинить чего-нибудь?
15
Рассказчик {встав). Для того чтобы присочинять,
мне не нужно было ездить в Испанию.
Редактор (поднявшись и протянув руку). Не по¬
минайте лихом.
И (вот я стал предлагать, куда только мог, написан¬
ный очерк и наброски остальных четырех, но так никуда
их и не пристроил. Затем я посетил Беннетта Серфа.
Мы были с ним кюща-то немного знакомы. Он был од¬
нокашником моего брата по Колумбийскому университе¬
ту и однажды предложил мне гонорар (не наличными,
а в будущем) за перевод книги о Борджиа, от которого
я отказался.
Он жил в прекрасной квартире в районе Централь¬
ного парка, и коща я к нему заявился, угостил меня
коньяком и снабдил поношенным пальто (в том пальто,
которое дали мне французские рабочие, когда мы воз¬
вращались домой, я выглядел в Нью-Йорке как пугало)
и темной шляпой, сползавшей чуть ли не на нос. Он ска¬
зал, что хочет опубликовать историю батальона имени
Линкольна.
Я ответил ему, что исторические исследования — не
по моей части, но( что писать книгу я хочу.
— Какую книгу? — спросил он.
— О том, чему я сам был свидетелем в Испании.
— Мне нужна книга иного рода,— ответил Серф.
Я сообщил ему, что единственным человеком, способ¬
ным написать нужную ему книгу, является поэт Эдвин
Рольфе, пробывший в Испании с самого начала войны в
качестве солдата, репортера нашей фронтовой газеты
«Волентир фор Либерти» и корреспондента «Дейли уор-
кер». (Позднее Серф заказал Рольфе .книгу «Батальон
Линкольна» и опубликовал ее.)
Одержимый уже сильно поблекшей идеей серии очер¬
ков и весьма туманной идеей книги, я позвонил ловкой
нью-йоркской посреднице по имени Кэрол Хилл. Я был
не совсем уверен в ней, так как Винсент Шиен, которого
я встретил в Испании, рекомендуя ее, предупредил, что
Она считала его красным (это было смехотворно). Но
Хилл оказалась не только (приятельницей Шиена, но
также проницательной деловой особой, потому что она
свела меня с Максвеллом Перкинсом из издательства
«Сыновья Чарльза Скрибнера».
Выслушав мой рассказ о книге, Перкинс оказал, что
подумает. Та{ц оно ц шло. Все попытки: обрести средст¬
16
ва к существованию кончались бе13!ре!зультатно. Но вот
в дело вмешался сам господь бог в лице Эрнеста Хе¬
мингуэя (которого я встречал в Испании). Когда я, по
совету Кэрол Хилл, позвонил Перкинсу, оказалось, что
Перкинс рассказал Хемингуэю о задуманной мною
книге.
— Хватай ее,— оказал ему Хемингуэй, — это будет
лучшая книга, написанная кем-либо из наших ребят.
Утверждение Хеминптптейна (как он любил называть
себя с легким оттенком самоуничижения) было поспеш¬
ным, тем не менее моя книга «Люди в борьбе» была на¬
печатана. Однако, несмотря на занявшую целую стра¬
ницу рецензию Шиена в «Нью-Йорк геральд трибюн» и
единственную за всю мою жизнь рецензию обо мне в
«Тайме», книга так и не была распродана. Потому что
она ©ьпщ|ла и|з печати в ту неделю, когда Гитлер окку-
цировал Польшу и читателей интересовало совсем дру¬
гое — газеты.
Серией очерков так никто и не заинтересовался, но,
когда я предложил их Джо Норту, который был коррес¬
пондентом «Дейли уоркер» в Испании еще до Эдвина
Рольфе, а теперь — издателем «Нью мэссис», он пригла¬
сил меня работать у него в журнале за тридцать дол¬
ларов в неделю.
— Вы, кажется, были когда-то актером? — спросил он.
— Вроде был.
— Нам нужен театральный критик,— сказал Норт.
— Актером я был неважным.
— Это к делу не относится. В скольких ньесах вы
были заняты?
— Примерно в дюжине. Но больших ролей я не иг¬
рал. Только совсем крохотные или иногда дублировал
кого-нибудь.
— Вспомните, что говорил Шоу,—сказал Джо.— По-
моему, у вас есть все необходимое, чтобы критиковать
других актеров...
— Для этого нужно нечто (большее.
Итак, я приступил к работе и на той же неделе впер¬
вые в качестве критика посетил театр (мы никогда не
получали билеты па премьеру, всегда только на второй
спектакль). Шла сцьеса Сиднея Говарда «Они знали, чего
хотят» в новой постановке (когда-то, в 1925 оюду, я сам
участвовал в ней в качестве статиста вместе с Ричардом
Беннеттом и Паулин Лорд).
17
Хотя я всегда был никудышным актером (я умел
как следует произносить реплики, но не знал, куда де¬
вать руки, и вообще тело у меня на сцене деревенело),
мне доставляло удовольствие выносить свои суждения о
других актерах (и о пьесах, в которых они играли).
Несмотря на то, что Рекс Стаут рекомендовал меня Бру¬
ксу Аткинсону как лучшего театрального критика в
Нью-Йорке (или именно поэтому), театральный обозре
ватель «Нью ,миссис» так и не был допущен в Объеди¬
нение нью-йоркских театральных критиков (возможно,
это объяснялось и политической ориентацией нашего
журнала).
Мои рецензии стали несравненно лучше после того,
как на вечере, устроенном в честь возвращения ветера¬
нов батальона имени Линкольна, я встретился с краси¬
вой молодой особой шведско-американского происхожде¬
ния и (проводил ее домой.
Ее звали Элен Клер, и она была слишком хорошо
воспитана, чтобы сразу выставить меня за дверь, хотя
вскоре и дала мне понять, что не принимает меня всерьез.
Я всячески помогал ей утвердиться в этом мнении,
так как заходил к ней или звонил по телефону в самые
неурочные часы — и днем и ночью. Я сидел у ее поро¬
га, поджидая возвращения из издательства «Мак Гроу-
Хилл бук компани», где она редактировала технические
тексты, а однажды по пожарной лестнице спустился с
крыши и забрался через окно к ней в квартиру, так что,*
вернувшись домой, она обнаружила меня в кресле.
Стремясь улучшить ее мнение на свой счет, я пригла¬
сил ее весной 1941 года на танцы, устроенные ветера¬
нами батальона имени Линкольна, и познакомил с Джо
Хехтом, занявшим в моем сердце место Аарона Лопофа.
Я давно был знаком с ним — наша первая встреча состо¬
ялась в 1936 году, во время забастовки моряков, когда
моя первая жена организовала бесплатную столовку для
бастующих, а позднее встречался с ним в Испании. Джо
был до того уродлив, что от него нельзя было оторвать
глаз. Он уцелел в Испании, но пал в первом же бою
второй мировой войны.
На танцах он отвел меня в сторону и сказал:
— Она крашеная блондинка и смахивает на...
— Ничего подобного,— возразил я,— ты ошибаешься.
Я преследовал и донимал ее больше года, пока она
не вышла за меня — явно с отчаяния (по ее словам, у
18
кее кончлл&сь аренда, и ей неиде было жить). Наш брак
длился четырнадцать лет, но еще 'задолго до развода
Элен Клер цришла к выводу, что совершила печальную
ошибку.
Пока! я ухаживал за Элен и в первые (годы нашей
супружеской жизни, до того как Джо отправили в Гер¬
манию, он убедился, что она — самая натуральная блон¬
динка скандинавского типа (с глаза,ми, голубее которых
я) не встречал), и подружился с ней. Мы сиживали в
нашей квартире на Десятой Вест-стрит, подкрепляясь
салями и бутылкой курвуазье, и Джо хохотал до упаду,
когда Элен Клер рассказывала ему истории, связанные
с ее волосами: как ее уволили с первой преподаватель¬
ской работы в родном штате Вашингтон, потому что
школьный совет тоже считал ее крашеной и ни за что
не хотел отрешиться от своего мнения, даже коща, что¬
бы опротестовать увольнение, на сцену выступила ее
возмущенная мамаша с абсолютно такими же волосами
скандинавской блондинки.
Вдобавок к таким внешним данным у моей жены бы¬
ла критическая жилка, и она оказалась намного более
сведущей но части драматургической техники, нежели я.
Кроме того, она обладала безупречным вкусом. Она, как
правило, сопровождала меня на просмотры спектаклей,
и поскольку я редко рецензировал пьесу, не посоветовав¬
шись с ней, театральная рубрика «Нью мзссис» станови¬
лась все лучше и лучше.
И все четыре года, пока я сотрудничал в «Нью мэс-
сис», рецензируя спектакли, книги и фильмы, помещая в
журнале очерки, у нас была, что называется, налаженная
супружеская жизнь.
Мало-помалу жену засосала рутина восьмичасового
рабочего дня, во время которого ей приходилось редак¬
тировать тексты по гидродинамике, электрооборудова¬
нию и химии.
В конце концов она уговорила Мак Гроу-Хилла раз¬
решить ей работать на дому сдельно. При таких усло¬
виях она могла вставать, когда хотела (она, как и я,
всю свою жизнь ненавидела вставать рано), и работать,
когда вздумается, а зарабатывать даже больше преж¬
него. (Фактически она зарабатывала меньше, потому
что никогда не принималась за дело в первой половине
дня, а следовательно, чтобы заработать прежнюю сумму
денег, ей нужно было сидеть до поздней ночи.)
19
И каждый день я, хотя' бы раз, ввонил с работы
домой и осведомлялся: «Никто не спрашивал меня
по телефону? Контрактов из Голливуда не предла¬
гали?»
Ибо Голливуд всевда (манил меня: я любил ошно, и у
меня была (затаенная мысль, (что и я смогу внести свой
вклад в киноискусство. Одно время я даже через свое¬
го очень близкого друга Кайля Кричтона (поддерживал
контакт с голливудским агентом Джимом Геллером, ко¬
торый до моего отъезда в Испанию утверждал, что не
может достать мне работу в Голливуде, потому «что меня
там считают пиюателем-интеллектуалом, а после Испа¬
нии — потому что меня там считают красным.
Наплыв
(Крупный план.) РАССКАЗЧИК В ПОСТЕЛИ.
Январь 1943 года. У Рассказчика очередной грипп
(повторяющийся дважды в год), он кашляет и чихает.
На ночном столике телефон и пачка бумажных салфе¬
ток для сморкания, рядом с кроватью — корзинка, куда
он их выбрасывает. Он пытается читать «Иосифа в Егип¬
те» Томаса Манна, но справиться с книгой ему еще труд¬
нее, чем с простудой. Телефонный звонок.
Рассказчик (с трудом произносит в нос). Слушаю.
Мужской голос (в трубке). Альва Бесси?
Рассказчик. Он самый.
М у же кой голос. Говорит Джейк Уилк со студии
«Братья Уорнер».
Рассказчик (обозлившись). Бросьте меня разы¬
грывать!
Кладет трубку, берет книгу и пытается отыскать, где
он остановился. Снова 'звонок. Рассказчик выжидает, по¬
ка звонок не повторяется три или четыре раза, и только
тогда снимает трубку.
Рассказчик (повышая голос). Какого дьявола вам
еще надо?
Это и впрямь был Джейк Уилк, агент «Братьев Уор¬
нер», и он хотел узнать, не (буду ли я так любезен зай¬
ти к нему для переговоров о контракте.
Я ответил, что лежу в постели с гриппом, на что он
сказал:
— Что же, приходите, когда поправитесь,— и пове¬
сил ттрубку столь же бесцеремонно, как сделал это я не¬
сколько минут назад.
20
Дело было в пятницу вечером. Болезнь болезнью, а
мне надо было писать рецензию на опектанль театра
«Гллд». Мы с 'женой обсуяодали этот новый поворот (в на¬
шей судьбе. Кто мог стоять за этой «случайностью»?
Конечно, не Джим Геллер, о котором я ничего не слы¬
шал уже больше года. Конечно, не мой друг Гай Эндор,
однокашник по колледжу, давным-давно не писавший из
Голливуда. Конечно, не Кайля Кричтон из «Колльерса» —
он бы нас предупредил. С кем же еще мы знакомы в
Голливуде?
Впоследствии оказалось, что это был Дэниель Фукс,
на роман которого «Дурная компания» я написал перед
отъездом в Испанию восторженный отзыв, будучи редак¬
тором воскресного выпуска бруклинского «Игла». Он
иногда писал нам, но л он не предупредил нас ни о чем.
1В фойе театра, где я четырнадцать с лишним лет на¬
зад выступал в качестве статиста и дублера в таких пье¬
сах, как «Марко-миллионщик», «Фауст», «Вольпоне»,
мы столкнулись с Софи Розенстайн, соученицей моей
жены по Вашингтонскому университету. Мы и не зна¬
ли, что она в городе, и совершенно позабыли, что она
работает в Бербэнке на студии «Братьев Уорнер» — ре¬
петирует с актерами и разнюхивает, где объявился та¬
лант. Мы сразу решили, что полученное предложение
дело ее рук.
Она возразила, говоря, что ничего об этом не знает,
и тут же представила нас весьма красивому джентльме¬
ну, явному гомосексуалисту. Он оказался голливудским
агентом.
— Если Уорнеры действительно желают заключить с
вами контракт,— сказала Софи,— поручите лучше Бил¬
ли представлять ваши интересы, а не то они вас там
облапошат.
Билли сообщил, в каком отеле он остановился, и по¬
советовал мне повидать Уилка в понедельник.
— Выслушайте, что они намерены вам предложить,
но не берите на себя никаких обязательств. Затем при¬
ходите ко мне в гостиницу, и мы позавтракаем.
Наплыв
(Два средних плана.) УИЛК И РАССКАЗЧИК.
В кабинете Уилка в Нью-Йорке. Уилк раздражен
(похоже, он всегда в таком состоянии). Указывает Рас¬
сказчику на стул.
21
Уилк (резко). Так хотите вы ехать в Голливуд пли
нет?
Рассказчик (сдерживая волнение). Зачв1М я им
нужен? Одна картина или контракт?
Уилк. Я вам сказал, что контракт. Послушайте
(бурно жестикулируя), я ведь о вас положительно ниче¬
го не знаю. Никогда в жизни о вас не слыхал.
Рассказчик (про себя). Я тоже никогда о вас
не слыхивал, Уилк.
Уилк. Я потратил уйму времени, чтобы разыскать
вас.
Рассказчик (сдерживая любопытство). Как же вы
меня все-таки разыскали?
Уилк (зажигая сигару). Видите ли, каждый день
с побережья на меня сыплются телеграммы, требующие,
чтобы я откопал какого-нибудь мертвеца. Вы просто
один из них.
Рассказчик. Вы могли бы найти меня до телефон¬
ному справочнику.
Уилк. Не нашел. Я позвонил крупнейшему агенту
Нью-Йорка в надежде узнать, кто вы есть, но оказалось,
он с вами не связан, и посоветовал обратиться к Кэрол
Хилл.
Рассказчик. Когда-то она была моим агентом, но
я... (Спохватившись, что ему незачем рассказывать, как
он с ней распрощался из-за расхождения в политичес¬
ких взглядах, умолк.)
Уилк. Вот-вот. Она сказала: «Нет, я с ним не связа¬
на. Попытайтесь узнать в «Дейли уоркер». И вот я по¬
звонил в «Дейли уоркер»... (С таким видом, словно его
сейчас хватит апоплексический удар.) Они сказали, что
вы работаете в «Нью мэссис». Я позвонил в «Нью мэс¬
сис». (Пауза.) Так хотите вы ехать в Голливуд или нет?
Рассказчик (осторожно). Видите ли, мистер Уилк,
я ничего не знаю о Голливуде, поэтому вам лучше пого¬
ворить с моим агентом.
Уилк (выходя из себя). Не желаю я разговаривать
ни с каким агентом. Вам вовсе не требуется агент — они
хотят заключить с вами контракт. Вот если бы вы не
были им нужны, тогда вам потребовался бы агент. Сколь¬
ко вы хотите?
Рассказчик (еще осторожнее). Не имею пред¬
ставления, как оплачивается такая работа, мистер Уилк,
и мой агент...
22
У и л к. Мы предлагаем сто пятьдесят долларов.
Рассказчик (упорно). Мой агент...
Джейк Уилк записал имя и адрес агента, и я понял,
что могу уходить. Тут я ринулся в гостиницу к Билли.
Был полдень, но он еще возлежал в шелковой пижаме
и, потребовав кофе для нас обоих, выслушал мой рас¬
сказ о беседе в постели.
— Джек Уорнер как раз сейчас в городе,— сказал
он,— и я переговорю с ним самим.
Он потянулся к телефону и назвал номер. Ему тут
же ответила миссис Уорнер.
— Анни,— сказал Билли,— что за шляпа служит у
вас в нью-йоркской конторе?.. Моему писателю предло¬
жили по контракту какие-то вшивые полтораста долла¬
ров... Как это понять?.. Ладно, я с ним поговорю.
Повесив трубку, Билли сказал:
— Джека нет дома, но сегодня вечером он будет у
Сторка, и я с ним там побеседую. Расскажите мне кое-
что о себе.
Я рассказал ему кое-что о себе. Сказал, что веду те¬
атральное обозрение в «Нью мэссис» и каждое воскрес¬
ное утро выступаю (бесплатно) от газеты в пятнадцати¬
минутной радиопередаче. Я сказал ему, что год назад
опубликовал роман (который подходит для экранизации)
и только что получил предложение совершить месячное
турне для выступлений на тему о войне по поручению
международной ассоциации рабочих взаимовыгодного
страхового общества с выплатой пятидесяти долларов в
неделю командировочных.
Это все, что я ему сказал; собственно, больше ска¬
зать было нечего.
На следующий день мне позвонил Билли и пригласил
заглянуть в два часа дня, чтобы пойти в контору Уилка
и подписать контракт.
Когда мы встретились, он передал мне весь разговор.
Даже если бы я услышал его своими ушами, я бы не по¬
верил, что такой разговор возможен. Хотя в свете того,
что происходило в Голливуде и что произошло со мной,
когда я некоторое время спустя туда попал, он вполне
мог состояться.
Разговор, по словам Билли, протекал так:
Билли (Уорнеру). Какая шляпа работает у вас в
нью-йоркской конторе?
Уорнер. А что он такого сделал?
гз
Билли. Предложил моему писателю Бесси какие-то
вшивые полтораста долларов в неделю.
Уорнер. Это я велел ому предложить такую сумму.
Билли {горячась). Бесси нет нужды работать на
вас 1за такие деньги. Он театральный критик в солидном
журнале. У него (загородный дом. Он постоянно работа¬
ет на радио. Сейчас вот в продаже его роман-бестселлер;
по нему можно сделать замечательную картину. Он уез¬
жает в турне по Штатам с докладом.
Уорнер. Кем бы он там ни был, не знаю, зачем он
мне сдался. Мне говорили, будто он красный.
Билли (набрасываясь). Ну и информаторы же у
вас, Уорнер! Сегодня красные спасают под Сталингра¬
дом ваш чертов голливудский бизнес!
Уорнер (восторженно). Вы совершенно правы! Я
дам ему триста долларов!
Уорнер и Билли смотрят друг на друга, выпивают по
двойной порции виски и громко смеются.
Наплыв
УИЛК, РАССКАЗЧИК И СЕКРЕТАРША —В КАБИНЕТЕ УИЛКА.
Уилк кладет перед Рассказчиком заполненный бланк
контракта на двадцати трех страницах. В дополнение к
тому, что Рассказчик должен расписаться (дважды), от
него требуется также, чтобы он завизировал каждую
страницу. На это уходит время. Уилк шагает взад и впе¬
ред, жуя сигарету.
Рассказчик {поднимая глаза). Когда вы хотите,
чтобы я прибыл в Голливуд?
Уилк. На будущей неделе.
Рассказчик. Это было бы трудно. У нас много...
Уилк. Когда вы можете там быть?
Рассказчик. Через две недели.
Уилк. Послушайте, вы принадлежите к какой-нибудь
организации, пропагандирующей свержение правитель¬
ства?
Рассказчик. Я состою в Гильдии писателей, а по
приезде в Голливуд вступлю в Гильдию сценаристов.
Уилк {секретарше). Запишите. Он состоит в Гиль¬
дии писателей и вступит в Гильдию сценаристов. (Рас¬
сказчику, проницательно.) Как бы на этих днях ка¬
кой-нибудь деятель в конгрессе не встал и не сказал:
«Посмотрите только, кого Уорнеры берут к себе на
студию!»
24
Наплыв
(Съемка с движения.) В ВАГОНЕ ПОЕЗДА „САНТА ФЕ ЧИФ“,
ИДУЩЕГО ИЗ ЧИКАГО В ЛОС-АНЖЕЛОС. ЯНВАРЬ 1943 ГОДА.
Рассказчик сидит на нижней полке у окна; он
предпочел бы лететь самолетом, но в те дни билеты на
самолет доставались только крупным шишкам («(Бойна,
знаете!»). Рассказчик никогда не бывал западнее Де¬
тройта и с интересом смотрит на сменяющие друг дру¬
га пейзажи. В этой ответственной поездке его сопровож¬
дает агент Билли. Как выяснилось, он не только явный
гомосексуалист и отъявленный реакционер, но еще и
южанин. Через час после отбытия поезда из Чикаго
Рассказчик познакомился в вагон-ресторане еще с од¬
ним человеком, сам ему представившись. Это Эрл Брау¬
дер *, тогдашний генеральный секретарь компартии Сое¬
диненных Штатов, направляющийся в тот же Лос-Ан-
желос для выступления на антифашистском митинге...
Я неоднократно слышал выступления Браудера в
Мэдисон-сквер Гарден (последнее поручение, которое
мне дали в «Нью мэссис» за несколько дней до отъезда,
состояло в том, чтобы написать отчет о митинге, посвя¬
щенном памяти Ленина). Браудер никогда не казался
мне выдающимся оратором или крупной личностью, но
когда я познакомился с ним, он сказал, что ему очень
нравятся моя книга и рецензии, публиковавшиеся в
«Мэссис», и пригласил в свое купе.
Коща я в разговоре высказал недовольство тем, что
союзники еще не открыли второй фронт в Европе, он
цинично улыбнулся и сказал:
— Да полноте! Неужто вы сомневаетесь в том, что
мы хорошие союзники?
После этого я окончательно повял, что он мне совер¬
шенно не по душе, и пожалел, что распил с ним бутылку
курвуазье, которой жена снабдила меня в дорогу (она
должна была приехать неделю спустя — после того как
сдаст в субаренду нашу квартиру и отправит вещи ба¬
гажом) .
— Смотрите, не подожгите Голливуд,— вот что ска¬
зал мне Браудер на прощание, вечером накануне нашего
приезда в Лос-Анжелос, и в те дни это не прозвучало
1 Впоследствии ренегат коммунистического движения (прим.
пер.).
25
бог знает каким (пророчеством. Впрочем, встреча с ним
отнюдь не была самым интересным или запомнившимся
событием поездки. Было кое-что и поинтереснее.
Вот, например, небольшая заметка в еженедельнике
«Верайети», которую я прочел в пути:
«В наши дни в Голливуде так мало писателей — боль¬
шинство ушло в армию,— что там заключают долгосроч¬
ные контракты с каждым, кто способен грамотно напи¬
сать хоть одну фразу по-английски».
Я обвел заметку карандашом, надписал на полях «это
про меня» и послал ее Элен Клер из Чикаго по почте.
Другой пример. Билли в вагон-ресторане подзывает
официанта, а потом во всеуслышание смешивает его с
грязью — перегруженный заказами, тот, видите ли, не
подскочил к нему так скоро, как желал Билли.
— Эти распроклятые черномазые обезьяны, — сказал
он,— не годятся в официанты!
Мне ужасно хотелось съездить ему за это замечание
по физиономии, но я сдержался, сам себе удивляясь: не¬
ужто я так скоро стал продажной шкурой, что не отреа¬
гировал, как каждый порядочный человек (даже не ра¬
дикальных взглядов), на столь злобное презрение к дру¬
гому человеку? Уже нзе потому ли ото, что Уилк выдал
мне авансом около тысячи долларов наличными? Не из
страха ли перед тем, что из^за размолвки со своим аген¬
том я тут же угожу обратно в «Нью мэссис»?
Еще пример. Странное смешанное чувство воодушев¬
ления и подавленности; воодушевления потому, что до¬
стигнута «цель жизни» — писать для Голливуда и все,
что из этого вытекает: престиж, возможность внести
свой вклад в киноискусство, а также деньги; и вместе с
тем растущее чувство утери своего «я» (Меня купили?
Я продался?) оттого, что я бросил работу в «Нью мэс¬
сис», где действительно мог писать то, что думал и
действительно чувствовал, что написанное мною оказы¬
вает определенное воздействие на читателей. И эта рабо
та была символом позиции, занятой мною в годы «Вели¬
кого кризиса, — моего углубляющегося радикализма, по¬
зиции моих друзей-единомышленников, с которыми я
был постоянно связан, и тех, кого мы потеряли на ис¬
панской земле, кто сложил полову за то, во что все мы
верили,— не за радикализм, а за простое человеческое
достоинство и человеческую любовь. Найду ли я это и в
Голливуде?
26
Или вот. Один из параграфов моего контракта, уточ¬
няющий отношения между писателем и кинопроизвод¬
ством (он приводит меня в умиление и по сей день):
«Автор согласен, что весь сочиненный и представленный
им на рассмотрение материал, все его, Автора, добавле¬
ния и зЯ&гечания автоматически становятся собственно¬
стью Продюсера, которому тем самым принадлежат
Авторские нрава». Копию юридического документа, уза¬
конивающего такое невероятное положение вещей, над¬
лежало оформлять и прилагать к любому выполненному
Автором заданию.
Или вот еще. В тот день, когда я подписал кон¬
тракт, Джейк Уилк передал мне сценарий, сделанный
по пьесе Джона Брайта и Эйза Бордейджаза «Бруклин,
США», шедшей в то время на Бродвее. Мое первое зада¬
ние, сказал Уилк, состоит в том, чтобы переделать
сценарий, поскольку в этом варианте он студию не
устраивает.
На пути из Нью-Йорка в Пасадену я трижды перечи¬
тал этот сценарий, и он показался мне просто (замеча¬
тельным — намного лучше самой пьесы, которую я в
свое время рецензировал для «Нью мэссис». Я ломал
себе голову, что, собственно, надо в нем улучшить?
Мы сошли с поезда вместе с Бнлли, и па его вопрос,
как он сможет со мной связаться, я ответил, что позво¬
ню ему на работу. Билли подозвал такси и укатил, оста¬
вив меня одного на чудовищном «испанском» вокзале
в деловой части Лос-Анжелоса.
Я составил чемоданы в одно место и отыскал в теле¬
фонной книге номер Дэна Фукса. Он сказал, что соби¬
рается уходить и(з дома играть в теннис, и если я ска¬
жу ему, тде намерен остановиться, он пригласит меня
в один из ближайших вечеров поужинать.
Должно быть, я буркнул в ответ что-то невразуми¬
тельное, потому что он сказал:
— Так или иначе я увижу вас в понедельник на
студии.
Затем я отыскал в справочнике своего товарища по
Испании Люка Хинмена. Он был разведчиком батальо¬
на имени Линкольна и моим близким другом в те дни,
когда наш батальон сражался в Сьерра Кабалье и мы
оба были приданы штабу бригады: я — в качестве коррес¬
пондента «Волентио фор Либерти», Люк — в качестве
моего личного репортера.
27
Не прошло и получаса, лак Люк приехал за мной в
старой машине (я послал Элен Клер телеграмму с его
адресом) и по дороге к его дому в районе Сильвер Лейк
Люк рассказал мне, что женат, имеет ребенка и работа¬
ет в союзе часовщиков (до Испании он был вербовщи¬
ком сельскохозяйственных рабочих).
У Люка была типичная внешность идеального аме¬
риканца: высокий и стройный, как Гэри Купер, с об¬
ветренным лицом, невозмутимым выражением голубых
глаз и ямочками на щеках.
Бго рыженькая жена прежде имела отношение к Ли¬
ге американских писателей в Нью-Йорке, и мы прекрас¬
но (Прожили те две недели, которые я, а позднее и Элен
Клер провели у них в доме. Правда, я чуть ли не с пер¬
вого дня чувствовал себя виноватым, потому что Люк
и его семья жили более чем скромно, меня же он, оче¬
видно, считал теперь богачом, который скоро станет еще
богаче.
Было, конечно, не совсем приятно в первый же день
моей работы в Голливуде ехать на студию в автобусе, но
в то утро Люку Хинмену надо было рано на службу, и
он сказал, что обеспечить меня «транспортом» не может.
Однако я аабыл обо всем «этом «неприличии», жадно
пожирая глазами развертывавшиеся передо мной кар¬
тины: пальмы, казавшиеся неуместными даже в здеш¬
нем субтропическом климате; павильоны, торгующие го¬
рячими сосисками; бесконечные ряды подержанных ав¬
томобилей, выставленных на продажу; солидные, ошту¬
катуренные дома в псевдоиспанском или псевдомаври-
таискюм стиле.
На одной из остановок вошла странного вида женщи¬
на с попугаем в большой клетке и села напротив. Я смо¬
трел на нее, но ее взгляд был устремлен мимо меня. За¬
то попугай, повернув голову в мою сторону, громко про¬
изнес: «Чтоты-тотутделаешь, чтоты-тотутделаешь, чтоты-
тотутделаешь?» Вопрос был вполне уместным, но только
ответить на него я не смог ни тогда, ни позже.
Случай этот заставил меня припоминать все когда-ли¬
бо слышанные мною анекдоты о Голливуде. Один из
них о популярном романисте Луисе Бромфильде.
Он получал огромные деньги и неделями сидел у себя в
кабинете, ничего не делая. В конце концов он разыскал
своего продюсера и сказал: «Знаете, я очень благодарен
за жалованье, которое вы мне платите, но, право же, мне
28
бы доставило удовольствие чем-нибудь оправдать его».
На что ‘продюсер возразил: ;«Пусть вас ото не беспокоит.
Для нас большая честь просто иметь в штате такого че¬
ловека, как вы, мистер Блумберг».
Рассказывали также анекдоты о невысоком человеке
цо имени Уильям Фолкнер. Натример, о его первой ра¬
боте в кино. Прилетев в Голливуд из Оксфорда (штат
Миссисипи) в собственном самолете, он неделю спустя
заявил своему продюсеру, что не может работать в сту¬
дийной обстановке, и спросил, нельзя ли ему работать
дома. Разрешение было получено. По прошествии трех
недель продюсер велел секретарше соединить его с
Фолкнером по телефону и, когда писатель взял трубку,
спросил:
— Ну, как подвигаются дела, Билл?
— Неплохо.
— Когда я смогу увидеть несколько страниц?
— Скоро.
—| Как скоро?
— Да, пожалуй, через недельку.
— Может, зайдете позавтракать? И заодно показали
бы мне то, что .уже готово?
— Да нет, это никак невозможно. Вы же сами ска¬
зали, что я могу работать дома.
— Конечно, сказал. А где вы живете, Билл?
— В Оксфорде.
Не может быть, чтобы так обстояло и цо сей день,
думалось мне. Не такие уже они здесь круглые идиоты,
какими предстают в этих анекдотах. Иначе они не могли
бы сделать ничего путного, не могли бы выпустить столь¬
ко довольно приличных картин.
Я думал о(б этом и о своей лебединой песне (в «Пью
мэссис», цде я написал:
«Решиться покинуть «Нью мэссис» ради работы в
производстве фильмов в качестве писателя было не са¬
мым легким делом на свете... Получив возможность...
попытать силы в кино, я, так сказать, сам себя про¬
верял.
Поэтому хочу предупредить вас заранее, что если в
будущем вы увидите на экране какие-нибудь из ряда вон
скверные картины, то можете смело считать, что это я
приложил к ним руку...»
Потом я вспомнил о сценарии «Бруклин, США», ко¬
торый нес под мышкой, и пришел в неописуемый ужас.
29
Ну что я смогу ответить продюсеру Джерри Уолду, ког¬
да он спросит о: моем: (мнении на этот счет, кроме того,
что «считаю ©го блестящим» (поскольку я все же поря¬
дочный человек, как и полатал польский атташе по
культуре) ?
Тогда мне выдадут за счет «Братьев Уорнер» обрат¬
ный билет и велят возвращаться туда, откуда приехал.
Это будет крах, равного которому никто (за пределами
Голливуда) не сможет даже и вообразить, потому что я,
наверное, единственный писатель из радикального жур¬
нала, когда-либо нанятый кинопромышленностью за всю
ее историю.
На углу Голливудского бульвара и бульвара Кахуэнга
есть скамейка. Мне немного пришлось подождать здесь
Билли, /пока он явился за мной в открытой машине.
— Я познакомлю вас с редактором сценарного от¬
дела,— сказал Билли.
— Кто он?
— Джим Геллер.
— Тот, что раньше был агентом?
— Он самый.
Геллер был похож на сову. Его кабинет находился на
третьем этаже административного корпуса, и, когда я
вошел, он кисло улыбнулся мне и сказал:
— Добились-таки своего.
— Ян сам еще не верю в ото.
— Можете сказать спасибо мне,— заявил он,— это я
выхлопотал вам место. Пробивал это дело с того момен¬
та, как я здесь.
— Что ж, спасибо.
Тут открылась дверь и вошел Дэн Фукс, который был
еще неулыбчивее Геллера. Впоследствии я узнал, что
коллеги прозвали его за ото Весельчаком.
Геллер сообщил, что мы с Дэном будем вместе рабо¬
тать для Джерри Уолда над сценарием «Бруклин, США».
Вместе, поскольку л — совершенный новичок по части
сценарной техники, а Дэн в ней здорово поднаторел.
Так уже здесь повелось.
И вот Дэн повел меня вниз — знакомить с продюсе¬
ром и по дороге сказал:
— Знаете, ведь работенку эту вы получили благодаря
мне: я приста/вал к Уолду и Геллеру с тех самых пор,
как приехал сюда.
— Спасибо. )
30
Уолд был полным и веселым человеком; он вскочил
из-;за письменного стола, чтобы пожать мне руку.
— Знайте,— сказал он,—что я единственный продю¬
сер, который трибыд в Голливуд уже о Я!Звой. Так что
ныне язву наживаю не я, а моя язва.
Я рассмеялся, а Дэн нет, и Уолд опросил, понравился
ли мне сценарий.
Я открыл рот, проглотил слюну и ответил, что понра¬
вился.
Взглянув на Дэна, я заметил, что он смотрит на меня
умоляюще. Вцрочем, этим он и ограничился, а вслух
сказал:
— Закончите — приходите в писательский корпус, по¬
завтракаем.
И ушел.
— Сценарий требует значительной доработки,— ска¬
зал Уолд, когда Дэн вышел.— Именно поэтому я вас и
вызвал. Мне давно уже хотелось заполучить вас сюда!
Вы знакомы с условиями труда в бруклинском порту.
Ведь вы работали в тамошнем «Игле»?
— Да,— ответил я, не добавив, однако, что мне дей¬
ствительно многое известно о положении портовых груз¬
чиков: в |1936 году я участвовал в забастовке моряков в
качестве добровольного профсоюзного репортера и моя
первая жена организовала столовую для бастующих.
— Что нам требуется, — сказал Уолд, а он всегда
стрекотал как пишущая машинка, — так это грандиозное
разоблачение того, что там происходит, а кому мы насту¬
пим на пятки — меня не волнует.
— Я люблю делать картины на актуальные темы,—
продолжал он.— Актуальные, но не типичные. У них тут
есть дерьмовый реакционный союз — Международная ас¬
социация докеров, а сейчас война, и сторонники оси
нередко устраивают саботажи — разумеется, в ориги¬
нальной пье!се про то нет ни слова,— и мы хотим по¬
мочь с этим покончить. Есть полное основание думать,
что владельцы судов и гангстеры — заправилы МАД свя¬
заны между собой да еще с Министерством торгового
флота Соединенных Штатов. Это не какой-нибудь чест¬
ный союз, вроде нашего здесь, которым руководит Гарри
Бриджис.
Мои волосы (те, что у меня еще тогда оставались)
стали дыбом, и я все время твердил про себя: ведь это
говорит голливудский продюсер — представитель гигант¬
31
ской капиталистической монополии, которую ты послед¬
ние четыре года так яростно громил на страницах «Ныо
мэссис»!
— Поработайте с Дэном, — сказал он, — и позднее мы
организуем обсуждение сценария.
Уолд объяснил мне, как пройти из административ¬
ного корпуса в сценарный, и там на указателе я увидел
фамилию Дэна. С изрядным удивлением и немалым удо¬
вольствием я увидел, что на этом справочном щите зна¬
чится и Уильям Фолкнер. Сердце мое запрыгало: он был,
пожалуй, единственным писателем Соединенных Штатов,
с которым мне когда-либо хотелось встретиться, единст¬
венным, кому я когда-либо написал письмо (оставшееся
без ответа), единственным, о ком я думал.
Я увидел на щите еще одно знакомое имя — Ричарда
Олдингтона, чей роман «Смерть героя» помог формиро¬
ванию моих антивоенных убеждений, и у меня было при¬
ятное чувство, когда я шел по коридору, разыскивая
кабинет Дэна. Здесь работали три уважаемых мною пи¬
сателя: два из них, на мой взгляд, — величайшие рома¬
нисты, а третий — Дэн Фукс, в произведениях которого
«Похвала Блентхольту» и «Дурная компания» я ощущал
теплоту, человечность и отзывчивость. Коль скоро Гол¬
ливуд привлекает к работе таких художников, как они,
я мог не принимать близко к сердцу кое-какие ехидные
замечания, высказанные на прощальном вечере, устроен¬
ном сотрудниками «Нью мэссис» (и многими другими
нью-йоркскими друзьями) человеку, «продававшемуся»
Голливуду.
Не успел я, однако, войти в кабинет Дэна, как он
сказал:
— Что это за неуместные шуточки?
— Какие шуточки?
— Продюсер спрашивает ваше мнение о сценарии,
а вы заявляете, что он вам нравится.
— Но сценарий и вправду отличный, — сказал я,
усаживаясь на стул.
— Разумеется, отличный, — невозмутимо ответил
Дэн, — но нам поручили переделать его, стало быть, он
не годится.
Я, должно быть, разинул рот. Он чуть улыбнулся и
продолжал:
— Вот что. Первым делом вы должны уяснить, что
ничего путного здесь не сделаешь. Они вам просто не
32
позволят: оригинальные вещи бракуются. Но если вести
себя умело, годика через два можно выкарабкаться на¬
верх и заколачивать большие деньги.
Я проехал путь в три тысячи миль, бросив работу, да¬
вавшую мне тридцать долларов в неделю, ради трехсот—
и эта сумма казалась мне немалой, хоть я и знал, что,
если удержусь здесь, через семь лет буду зарабатывать
тысячу долларов в неделю! (Эта цифра сверлила мой мозг
ночью и днем. Господи боже, ну на что только человеку
тысяча долларов в неделю?)
А большие деньги — или, скорее, желание их иметь —
отнюдь не то, что я когда-то находил в романах Дэна,
где он сам полностью сливался с бедными и угнетенными
из Бруклина, жизнь которого описывал. Напротив, мно¬
гие годы он жил в Нью-Йорке на мизерное учительское
жалованье, и, наверное, я ожидал встретить в Голливуде
такого же приятного, подверженного меланхолии чело¬
века, каким знавал его в Бруклине.
Дэн повел меня завтракать в Зеленый зал, где едят
«звезды» большой и малой величины, статисты, сцена¬
ристы и другие работники, кому закрыт доступ в Дирек¬
торскую столовую. Секретаршам, плотникам, электрикам,
осветителям, реквизиторам и другим лицам, стоящим на
низших ступенях, доступ в Зеленый зал закрыт, и они
питаются в кафетерии.
Снова, как и во время поездки но Голливудскому
бульвару, поначалу я не поверил было собственным гла¬
зам, когда, сидя в Зеленом зале, увидел Бетт Дэвис, в
которую влюбился в тридцать четвертом году, впервые
увидев фильм «Бремя страстей человеческих». Она пи¬
сала письма, и, к моему удивлению, никто не обращал
на нее ни малейшего внимания.
Тут была и Энн Шеридан, о лице и фигуре которой я
часто делал замечания, к большому возмущению Элен
Клер, утверждавшей, что лицо мисс Шеридан отлито в
круглой форме. Здесь были — да полно, они ли это? —
и Поль Хенрайд, и Ида Люпине, и Эррол Флинн, и
Хэмфри Богарт, и Джон Гарфильд, с которым я позна¬
комился в Нью-Йорке, когда он впервые выступил на
сцене «Труп тиэтр»,—тогда он еще звался Джули Гар-
финкелем.
Он помахал мне, и я подумал, интересно, читал
ли он, как я его разнес в «Нью мэссис», задав риториче¬
ский вопрос, не пора ли ему перестать быть «звездой»,
2 Альва Бесси
33
верйуТься на нью-йоркску*о сцену и ойова стать актером.
Но он не упомянул об этом, пожимая мне руку.
Дэн потащил меня к столу, за которым сидели сцена¬
ристы, и представил множеству мужчин и женщин —
имена некоторых из них были мне знакомы. Взглянув
было на меня с признаком любопытства, они в течение
всего завтрака казались озабоченными лишь одним: как
бы это так сострить, чтобы переплюнуть остальных.
Соревнование неизменно выигрывала пара, прозванная
Близнецами (Джулиус и Филип Эпстайны), они были
на одно лицо, всегда и всюду появлялись вместе и, как
болтали злые языки, больше времени проводили вдвоем,
нежели в обществе своих жен.
Я думал о предстоящем на следующий день завтраке
с Джоном Говардом Лоусоном, с которым многие годы
поддерживал знакомство в Нью-Йорке, когда один из
Близнецов встал, подняв стакан с водой, и сказал:
— Я хочу предложить тост. Прошу всех поднять
бокалы.
— С водичкой? — фыркнул какой-то сценарист.
— Когда нас в Зеленом зале будут поить бесплатно,
я попрошу поднять бокалы с красным вином, — отпари¬
ровал Близнец и улыбнулся мне.
— За Альву Бесси, — сказал он.
Все подняли стаканы с водой.
— Добро пожаловать в концлагерь Уорнеров! — Он
широко отвел в сторону руку, в которой был стакан, и
вода плеснула на пиджак одного из сидящих. Тот вско¬
чил и сыграл отличную сценку, с подчеркнутым усерди¬
ем обтирая свой пиджак из твида шелковым платком.
Все расхохотались.
— Познакомьтесь со своими собратьями-арестантами,
Бесси.
Наплыв
(Съемка с движения.) ПО ПУТИ ИЗ ВАШИНГТОНСКОЙ ОКРУЖНОЙ
В ФЕДЕРАЛЬНУЮ ИСПРАВИТЕЛЬНУЮ ТЮРЬМУ В ТЕКСАРКАНЕ,
ШТАТ ТЕХАС. ИЮЛЬ—АВГУСТ 1950 ГОДА.
Многое из того, с чем сталкиваетесь вы в свой пер¬
вый тюремный срок, никогда не вытравить из памяти:
помимо того, что вы беседуете с инспектором (в чьей
воле отпускать или не отпускать на поруки), подвер¬
гают проверке ваше психическое состояние и умственные
способности. Вас осматривает врач, вас фотографируют, и
34
вы постепенно «приноравливаетесь» к образу жизни, еще
более бесчеловечному, чем армейский, поскольку там вы
хоть время от времени пользуетесь такой немыслимой
роскошью, как увольнительная на сутки.
Попав в тюрьму, вы готовы ко многому, хоть и впер¬
вые здесь: вы видели множество фильмов, читали мно¬
жество книг. Ни фильмы, ни книги не соответствуют дей¬
ствительности.
Не в силах подготовить вас к тюремному быту и це¬
лое скопище юридических знаменитостей: ни один из
них не побывал в тюрьме в качестве заключенного.
Итак, когда мы явились в Вашингтонскую окружную
тюрьму после судебного разбирательства (по полчаса на
брата), мы были «подготовлены»: белые нейлоновые ру¬
башки и майки, шорты и носки (в том месяце в Вашинг¬
тоне стояла страшная жара, а нам было сказано, что
стирка в тюрьме — забота самих заключенных).
Что подумали другие арестанты, увидев нашу коман¬
ду из семи человек (Бесси, Биберман, Коул, Дмитрык,
Ларднер, Мальц и Орнитц), всю как один разодетую в
нейлон, не знаю, об этом не было разговора; но все
наше изысканное одеяние у нас отобрали сразу же по
прибытии в тюрьму, потом выдали нам, когда развозили
по отведенным местам отсидки, а затем снова отобрали
на время отбывания срока.
У каждого из нас было по бумажному кульку с зуб¬
ной щеткой, зубным порошком и бритвенными принад¬
лежностями, а также шариковая ручка, блокнот, пилочка
и ножницы для ногтей, сигареты и ручные часы. Все это
тоже у нас конфисковали сразу же по прибытии (часы
были уегЬо^еп, а остальное полагалось покупать в тю¬
ремной каптерке).
Каждый из нас имел при себе не меньше двухсот
долларов, так как по хитроумным подсчетам нам пред¬
стояло отсидеть десять месяцев (только Биберману и
Дмитрыку повезло — судья не придал столь серьезного
значения их прегрешениям и засудил их на полгода), а
в федеральных тюрьмах разрешено расходовать в кап¬
терке (не наличными) десять долларов в месяц да еще
десять на такую роскошь, как газеты, журналы и книги,
выписываемые через тюрьму. Деньги лежат на личном
счету арестанта и остаток подлежит возврату, когда он
выходит на свободу (несостоятельные арестанты, а таких
большинство, получают паек — дешевый табак и папирос¬
2*
35
ную бумагу, но никаких тебе сластей, печенья, пудры для
бритья и других менее существенных предметов первой
необходимости, делающих жизнь в тюрьме сносной).
Вашингтонская окружная тюрьма выглядит и вос¬
принимается как исправительная колония — так по край¬
ней мере изображают тюрьмы в кинофильмах. Круглые
сутки, исключая время еды и часа в день, когда идешь
на прогулку (если нет дождя) или на гимнастику (если
ее проводят), арестанты сидят, запертые на стальной
засов в камере с нарами в два яруса.
Работы никакой: сидишь себе — и все. Раз десять на
день громкоговоритель объявляет: «Слушайте! Слушайте!
Вниманию всех соединений! Вниманию всех соединений!
Приступить к пересчету!» И тюремщики проходят взад
и вперед, пересчитывая людей в клетках.
Каждое утро заключенный, заслуживший образцовым
поведением привилегии, проходит по коридору и просо¬
вывает в вашу камеру щетку на длинной ручке, пред¬
назначенную для чистки унитаза, сопровождая это не¬
изменной остротой: «Получай зубную щетку».
Трижды в день тяжелая, запираемая на стальной
засов дверь отодвигается; вы становитесь в шеренгу
(«Прекратить разговоры!») и идете по коридору и лест¬
нице с металлическими перилами к центральной лест¬
ничной клетке, где расставлены столы, задерживаясь у
мармитов 1 для получения отвратительной тюремной пи¬
щи на металлических подносах.
Вы идете гуськом к столам и едите («Прекратить раз¬
говоры»!), а конвоиры стоят у стен и караулят. Негр-
арестант с корзинкой из нержавейки, висящей у него на
шее, проходит между столами, распевая «кому-у хлеба-а,
кому-у хлеба-а?», и бросает несколько ломтиков на крыш¬
ку вашего котелка. Затем вы опять шагаете наверх,
входите в свою камеру, и дверь на колесиках с глухим
лязгом задвигается.
После этого вы снова сидите.
А если к вам подселили соседа — разговариваете. В те¬
чение одиннадцати дней, пока мы находились в Вашинг¬
тоне, у меня был сосед, но он оказался албанским эми¬
грантом, не знавшим ни слова по-английски. Мы пыта¬
лись общаться: я использовал свой скудный запас немец¬
кого, давно позабытый французский, скрипучий испан¬
1 Подогревательные шкафы (прим. п е р.).
36
ский и несколько итальянских слов — все было напрасно.
Зато мы рисовали друг другу картинки, играли в кре¬
стики и нолики — на этом наше общение кончалось.
Мы слушали музыку, транслировавшуюся по радио,
а четвертого июля — речи с Капитолийского холма и да¬
же шум фейерверка по случаю национального праздни¬
ка; днем, глядя сквозь решетку, иногда умудрялись уви
деть живых людей и проезжающие по улице машины.
Но большую часть времени мы проводили сидя, и я
написал длинную поэму, что поставило меня перед му¬
чительной проблемой: как ее переправить на волю. Это
были мои первые стихи со студенческих времен (с тех
пор прошло двадцать шесть лет), и я знал, что послать
их почтой мне не разрешат (я спрашивал).
Я пытался было выучить свою поэму наизусть, но
тщетно. В конце концов я переписал ее на туалетную
бумагу, сложил до размера почтовой марки и спрятал
в карман.
Во дворе — в те днп, когда нам разрешалось туда вы¬
ходить, — голливудские деятели обычно расхаживали па¬
рами по хрустящему гравию, рассуждая о войне в Корее,
о международном положении и делая прогнозы на бу¬
дущее.
Там нас подбадривало неизменно хорошее настроение
режиссера Эдварда Дмитрыка, с которым я делил номер
в гостинице в последние дни свободы (а в лучшие вре¬
мена, в Голливуде, я снимал одну из его квартир).
Ночи напролет нас мучили шумы свободы и неволи,
жизни и смерти. Днем и ночью рев авиамоторов мощно¬
стью в восемь тысяч лошадиных сил, самолеты, наби¬
равшие высоту, чтобы лететь на Питтсбург, прилетающие
из Нью-Йорка или Канзас-сити, направляющиеся в Лос-
Анжелос...
ЗА РЕШЕТКОЙ ЗООПАРКА К
*
Звери мечутся в клетках день и ночь напролет.
Мне их жалко:
я с животными издавна в дружбе...
Бенгальский тигр, бапшастый, геометрически точно
расписанный черным, таращит шальные глазшца
и трется о прутья решетки. Белый медведь
(совсем обалдел от жары в Вашингтоне!)
тычется мордой в проклятую стену
и пятится, сразу включая заднюю скорость...
1 Здесь и далее стихи А. Бесси в переводе Н. Горской.
37
...А тюремный радиоузел вещает: «Внимание, внимание!
(рупор в каждой камере под потолком)
Всем приготовиться, начинаем семичасовую поверку!..
Всем приготовиться, начинаем семичасовую поверку!»
Вот он — наш день свободы! Помните, мы говорили:
«Эти истины неоспоримы...
Все люди равны от рожденья... Каждый живущий,—
мы говорили,—
свободен...»
(А надзиратель считает, шагая вдоль нашей
шеренги,—12... 13... 16...). В этот день
откатилась решетка
(видно, и здесь автоматика!), скрипнули двери на старых,
изъеденных ржавчиной петлях,
и рабочие, похожие на оборванцев, и коренастые
крестьянские парни шагнули на булыжную мостовую...
и... завопили от счастья...
Там, за стеной,— площадь, и всю ночь голоса, голоса...
«Внимание всем! Поверка окончена».
Это значит: никто не удрал,
каждый на месте, и для каждого есть свое место...
Пропойца (десять дней отсидит, парочку погуляет —
и вновь за решетку; отсидит месячишко,
денек погуляет — и снова милости просим...); ворюга —
четыре привода за вооруженный грабеж: «Ну-ка, фрайер,
гони мою пушку и маску —
мне без этих игрушек хана!..»;
фальшивомонетчики и аморальные типы;
матерый насильник и торговцы наркотиками;
аферист из Санта-Моники, красавчик, ловкач:
«Бетси Грейбл я видел, ей-богу, сто раз...»
Бродяга, раскроивший череп владельцу ночлежки
бесбольной битой: «Да чего там! Я обтяпал
отличное дельце!..
Этот парень — у-у, чертова сука!..—
искал дураков: заманит, обчистит карманы,
а потом коленкой под зад — и катись на Девятую улицу...»
Иностранец — «жертва печальной ошибки»:
подрядился стеречь чью-то машину, а теперь ему клеют
«угон»; мексиканец (по кличке «Амиго») —
пощупал девчонку (на вид ей все двадцать, а оказалось —
четырнадцать:
эта цаца раньше ни с кем не спала), .
Ну, и готово — «растление малолетних», суд, каталажка;
негритянский подросток (его называют у нас «черномазый»),
утром он выслушал приговор — «смертная казнь»... а вчера,
только вчера! я спросил у него: «На пианино играешь?»
А он:
«Эх, пианино... Мне бы научиться,
и я был бы самым счастливым на свете!..»
Большинство осужденных по нашему делу было от¬
правлено к месту постоянной отсидки по железной доро¬
ге в кандалах. Адвокаты надеялись, что нам будет предо¬
38
ставлен выбор тюрьмы — Федеральное тюремное бюро
прислушается, мол, к нашим просьбам и облегчит род¬
ственникам условия для свиданий. Но этим надеждам
не суждено было сбыться.
Ларднеру и Коулу повезло: они хотели быть побли¬
зости от Нью-Йорка и попали в Денбери, штат Коннек¬
тикут. Мальца и Дмитрыка отправили в Западную Вирд¬
жинию, а Орнитц, несмотря на заключение врачей, что
тюрьма может плохо сказаться на его и без того слабом
здоровье, был (трогательное внимание!) отправлен в тю¬
ремный госпиталь в штате Миссури. Биберман и я пред¬
почли бы отбывать срок где-нибудь поблизости от Лос-
Анжелоса, а угодили в Техас.
Случилось так, что федеральный шериф и детектив из
Шермана (штат Техас) доставили в Вашингтон арестан¬
та. Они и получили предписание отвезти нас в Тексар¬
кану в своей машине.
Мне еще не доводилось встречать людей таких габа¬
ритов (и вширь и ввысь), как этот шериф. Поглядев на
нас сверху вниз, хотя Биберман и сам вымахал больше
шести футов росту, он сказал:
— Обойдемся, пожалуй, без ножных кандалов.
Итак, мы с Биберманом, прикованные друг к другу
за руки, ехали из Вашингтона в Тексаркану на заднем
сиденье шерифского «меркьюри» выпуска 1950 года.
Дорога заняла три дня, скорость доходила до восьмиде¬
сяти миль. Шериф оказался вполне приличным малым
и не очень строго придерживался предписаний. Ему
было разрешено выпускать нас из машины только по
нужде и скованными вместе, а он позволял нам даже пи¬
таться в ресторанах (сняв с нас наручники), вместо того
чтобы приносить нам в машину бутерброд и чашку кофе
или чая.
В первую ночь нашего путешествия мы остановились
в окружной тюрьме в Роаноуке, штат Вирджиния, и там
мы увидели то, что страшились встретить в Техасе. Нас
отвели на седьмой этаж старого кирпичного здания, где
было темно и непотребно пахло. Камеры располагались
в два яруса — на втором помещались арестанты-негры.
У впустившего нас тюремщика был потрясающий вид.
Должно быть, когда-то ему заехали по длинному, тонкому
носу и свернули его на сторону так, что кончиком он
буквально касался уха. Если тюремщик замечал, что
кто-то на него смотрит, он быстро поворачивал голову.
Нас проводили через решетку из металлических пруть¬
ев в ряд неосвещенных камер, в каждой из которых раз¬
мещалось по четыре человека. Выданные нам постель¬
ные принадлежности состояли из вонючего, свалявшего¬
ся тюфяка и крошечного застиранного полотенца — ни
покрышки на тюфяке, ни простыней, ни наволочек, ни по¬
душки, ни одеяла.
На вопрос: «Света нет?» — голос из темноты грубовато
ответил:
— На кой черт вам сдался свет? Читать что ли на¬
думали? Или башкой об стенку стукнулись?
Читать не разрешалось. Арестанты либо сидели в ка¬
мерах, либо валялись на металлических лавках, привин¬
ченных к стенам, которые не красились и не мылись
с тех пор, как их сложили. Одни пытались писать пись¬
ма в темноте. Другие, не умолкая, говорили о своих
преступлениях или о своей невиновности, потому что
половина из них сидела «ни за что ни про что» (как
сказал мне позднее мистер Хьюбер), а остальные припи¬
сывали себе преступления, совершить которые у них ни¬
когда не хватило бы духу. Вода в туалете не спускалась,
и пользоваться им можно было лишь когда встанешь на
стульчак.
Мы явились как раз к кормежке: через металличе¬
ские прутья нам дали отвратную тюрю в жестяном ко¬
телке, выглядевшую, как месиво из капусты.
После ужина некоторые уснули, другие сидели на
корточках, обхватив руками голову. «Кто-то умудрился
свистнуть две ложки, которыми, как барабанными палоч¬
ками, бил по краю своей железной лавки, добиваясь то¬
го, что музыканты-джазисты называют «хорошим звуча¬
нием».
Один арестант сказал мне, что находится тут три ме¬
сяца без какого-либо обвинения; второй — полгода без
суда. Третий вытащил моментальный снимок какой-то
девушки и сказал: «Я ее укокошил и не стану этого
отрицать. Она измывалась надо мной — брала мои день¬
ги и тратила на других парней, с которыми спала. Я ни
чуточки не жалею о том, что сделал. Верьте, у меня
спокойно на душе впервые с тех пор, как я на ней же¬
нился».
Он подержал фотографию у моего носа в темноте и
сказал: «Хороша — да? Потрясная девчонка, мистер». По¬
том обеспокоенно спросил: «По-вашему, я погорел? По-ва¬
40
шему, мне крышка? В этом чертовом городе нет ни одно¬
го человека, который бы не знал, как она мне пакостила.
Вроде бы у меня был охотничий нож, когда я пошел ее
повидать. Я был пьян».
В ту ночь шел дождь. В тюрьме был узкий коридор,
отгороженный от второго коридора решеткой, а над ней
находились вентиляционные щели, через которые всю
ночь проникал дождь, так что к рассвету на полу скопи¬
лось воды на полдюйма.
Но на рассвете мы уехали и помчались через осталь¬
ную часть Вирджинии и Теннесси (до чего же красиво!)
в Нэшвилл. И всю дорогу, пока мы проезжали штаты
Теннесси и Арканзас по пути к Техасу, человек, к кото¬
рому я был прикован цепью, прикрепленной к наручнику
на моем левом запястье, говорил, не умолкая.
Герберт Биберман — один из самых впечатляющих
ораторов, каких я когда-либо слышал, а мы с ним знако¬
мы с 1926 года, с тех пор как театр «Гилд» ставил
«Фауста». Я был статистом в сцене Вальпургиевой ночи,
а он — ассистентом немца-режиссера, который был при¬
глашен для этой постановки.
Именно тогда я повстречался с девицей, наградившей
меня гонореей, а он — со своей будущей (и нынешней)
женой, прекрасной актрисой Гейл Зондергаард. 4
Герберт (никому и в голову не приходило звать его
Герб или же Берт) был человеком, компетентным во мно¬
гих вопросах. Думая о нем, я всегда вспоминаю фразу,
сказанную Винсентом Шиеном в Гавре в декабре 1938 го¬
да, когда французское правительство интернировало до¬
бровольцев за неделю до нашего отплытия на родину.
Мы тогда упились шотландским виски, которое Шиен
протащил в каталажку, и, расписывая передо мной свою
преданность делу Испании и всего человечества, он ска¬
зал: «Я не отступлюсь от того, во что верю, даже если
меня разорвут на куски».
Так вот, Герберт был человеком, который и впрямь
не отступится от того, во что верит, даже если его ра¬
зорвут на куски. Он один из самых блестящих органи¬
заторов, которых я знаю: в течение трех лет, пока на¬
ше дело готовилось к слушанию в Верховном суде,
он возглавлял комитет, собиравший деньги на апел¬
ляцию (тысячи и тысячи долларов), и привлекал
общественное мнение к поднятой против нас кампании.
Он был душой и мозгом всех начинаний. Кому-либо,
41
возможно, он мог быть и не очень по душе (на всех не
угодишь), но не уважать его, не восхищаться им было
невозможно.
Итак, все три дня пути в Техас Герберт говорил. Нет,
он не говорил, он читал лекции. Примостившись на кра¬
ешке сиденья, он просвещал шерифа и детектива из Шер¬
мана, излагая им историю нашего дела, объясняя его зна¬
чение с точки зрения законности. Он рассказывал им,
как делаются фильмы, и подробно обрисовывал взаимо¬
отношения между творческим работником и админист¬
рацией.
Он прочел им хотя и популярный, но сравнительно
полный курс по истории Американской революции 1776
года, Французской революции 1789 года, второй Амери¬
канской революции (1861—1865) и Русской революции
1917 года.
Я сидел, отвалившись на сиденье машины, стараясь
уснуть. Время от времени шериф, массивная фигура
которого занимала больше половины переднего си¬
денья, и чтобы посмотреть в ветровое стекло, ему при¬
ходилось согнуться, бросал взгляд через плечо и
спрашивал:
— Ну как вы там, Бесси?
Я приоткрывал один глаз и вяло бормотал:
— Жив.
Я размышлял над великодушием шерифа, разрешав¬
шего нам не только прилично питаться вместе с ним и
его спутником (вино исключалось), но и писать письма
(таким образом, я и послал по почте поэму, записанную
на туалетной бумаге, которую мне удалось вывезти из
Вашингтонской тюрьмы; жена моя, наверное, подумала:
какой циник — переправлять произведение искусства
таким способом!); шериф даже разрешил мне где-то в
Вирджинии купить и послать в Беверли Хиллз, моей ше¬
стилетней дочери, увлекавшейся в ту пору игрой в ков¬
боев, чугунную лошадку.
Мы переночевали в окружной тюрьме Нэшвилла, не
уступающей по удобствам тюрьме в- Роаноуке, с той раз¬
ницей, что она была сравнительно новой, идеально чи¬
стой и тут можно было одолжить у других арестантов
бритвенный прибор и мыло.
Из Нэшвилла шериф позвонил в Тексаркану и изве¬
стил начальника тюрьмы о времени нашего прибытия,
чтобы нам устроили санобработку и приготовилд уждц,
42
йослё чего мы продолжили путешествие через Миссисипи
в Мемфис, далее проехали на первой скорости по Аркан¬
засу и к вечеру на третьи сутки прибыли к месту назна¬
чения.
Перед самым нашим приездом в тюрьму пригнали
большую группу заключенных — мексиканских ша]*ас1о5 1,
задержанных при переходе границы; они искали работу.
Эти молодые люди выглядели не молодо, многие из них
давно не стриглись, носили лохмотья, на ногах — поно¬
шенные сандалии.
Настроение у них похоже было превосходное, и
насколько я мог понять из доносившихся до меня обрыв¬
ков разговоров, некоторые хвалились полученными сро¬
ками — от полугода до двух — за повторный нелегальный
переход границы. Впоследствии, наслушавшись их исто¬
рий, я понял причину этого ликования. В тюрьме они
получали трехразовое питание, чистую одежду и меди¬
цинское обслуживание; и, по их словам, полгода в аме¬
риканской тюрьме казались райской жизнью по сравне¬
нию с той, какая была у них на родине.
Один из заключенных, заслуживший некоторые при¬
вилегии безупречным поведением, посоветовал мне от¬
дать ему мои сигареты, обещая вернуть их позднее. Ина¬
че их у меня отнимут, и мне нечего будет курить. (Он
сдержал свое обещание.)
Нас раздели, искупали, проверили, не прячем ли мы
в заднем проходе наркотики, и снабдили тюремной одеж¬
дой. З^тем выстроили в приемной и опросили, а один за¬
ключенный, выполняя роль машинистки, зафиксировал
наши анкетные данные.
Биберман стоял впереди меня, и после того, как он
ответил на стандартные вопросы об имени, адресе, воз¬
расте, отношении к воинской повинности, детях, его
спросили: «Вероисповедание?»
Я видел, как он подтянулся, расправил широкие пле¬
чи, и услышал его голос, так хорошо мне знакомый —
глубокий, грудной баритон: «Я еврей», — сказал он. Ког¬
да меня спросили о вероисповедании, я ответил: «Не¬
верующий»,— что не избавило меня от получения на
следующий день от инспектора-воспитателя экземпляра
талмуда на древнееврейском языке, на котором я не умел
читать, так же как и Герберт.
1 Крестьяне-батраки (испан.).
43
ПИСАТЕЛЬСКИЙ КОРПУС СТУДИИ „БРАТЬЕВ УОРНЕР".
БЕРБЭНК, КАЛИФОРНИЯ. ЯНВАРЬ —ИЮНЬ 1943 ГОДА.
Оговоренный контрактом испытательный срок в Гол-
ливуде имеет некоторое сходство с карантином в тюрьме.
Впрочем, тут события происходят в обратном порядке.
Если за первые полгода ваше имя не появится в титрах
какого-нибудь фильма, вас почти наверняка вытурят:
срок продлен не будет, и катитесь себе обратно в свобод¬
ный мир, за пределы студии (тюрьмы), где выбора, сво¬
боды воли, личной ответственности не существует, где
вы поступаете только по указке.
Это была, разумеется, шутка, но мои коллеги в писа¬
тельском корпусе называли место своей работы не иначе,
как «концлагерь Уорнеров». При всем том, что у вас был
свой кабинет, а за дверью — личная секретарша, которая
всегда начеку, если вам вдруг захотелось вздремнуть
(а иная и составит вам компанию на кушетке), обстанов¬
ка тут в высшей степени удручающая — повсюду царит
страх. Вам надлежит являться утром минута в минуту,
и пока вы отбиваетесь на часах-табеле, одетый в форму
вахтер в будке ставит галку у вашей фамилии в списке.
А о том, чтобы уйти домой раньше пяти, нечего и думать.
Спустя четверть часа после того, как я расположился
в собственном кабинете на втором этаже, я принял трех
посетителей. Первым был немыслимый толстяк с боль¬
шим крючковатым носом. Он приветствовал меня, заве¬
рив, что читал мои статьи в «Нью мэссис», а затем ска¬
зал:
— Этот Дэн, с которым вы работаете, славный малый.
Но будьте с ним поосторожнее: ему ничего не стоит вса¬
дить вам нож в спину.
Засунув руку в карман спортивного пиджака, он из¬
влек огромную, перехваченную резинкой связку и пома¬
хал ею.
— Военные боны, — сказал он. — На три тысячи дол¬
ларов. Билет на свободу.
Он вышел (звали его Дик), а минут через сорок во¬
шел парень, представившийся Артуром, дружески кивнул
и сказал:
— Дик — парень что надо, только держите с ним ухо
востро, он вполне способен всадить вам нож в спину.
Не успел уйти Артур, как явился Ол, и оба они нача¬
ли отпускать шуточки насчет того, что меня, мол, вы-
44
тряхнули из «Нью мэссис». Когда Артур вышел со слова¬
ми: «Увидимся за завтраком», Ол сказал:
— Артур симпатяга, тем не менее вы...
В Зеленом зале, куда я зашел в тот день перекусить,
мне встретился некий Винсе, мой знакомый по Нью-Йор¬
ку, ныне кинорежиссер. Он поспешил сообщить, что
полученной работой я обязан ему. (Я поблагодарил и
его.)
— Работать здесь можно, — сказал он. — Я сделал,
например, такой фильм, как «Подполье», и намерен сде¬
лать фильм еще лучше. Надо только знать, как вести
игру; быть дипломатом и политиком. Никому не следует
доверять, даже мне.
Винсе подсел к моему столику. Высказывания его, к
моему изумлению, были более чем радикальными. Он се¬
товал на правительство, мешкающее с открытием второго
фронта в Европе, что облегчило бы положение Советско¬
го Союза.
Я снова подумал, что Голливуд вовсе не таков, каким
я его себе представлял и описывал в «Нью мэссис».
В прогрессивных кругах не только ради моды, но вполне
искренне считали, что Голливуд, как всякая крупная ка¬
питалистическая монополия, представляет собой сборище
эгоистов, людей, настолько продажных сверху донизу, что
их едва ли может волновать такая безделица, как миро¬
вая война.
Не то чтобы кинопромышленность не поддерживала
войну с нацизмом — она ее поддерживала, прекрасно
зная, что за патриотизм ей воздастся кассовым сбором —
ведь посещаемость кинотеатров во время войны была вы¬
сокой, как никогда. Тем не менее всеобщее неприязнен¬
ное отношение к Голливуду распространялось даже на
тех, кто был там на самых что ни на есть скромных ро¬
лях, и радикальный писатель, «продавшийся» Голливуду,
как это сделал я, был таким подонком, какого, вероятно,
не сыскать от Атлантического до Тихого океана: он был
«голливудской шлюхой».
Вышло так, что мы с Дэном не написали «Бруклин,
США», поскольку его открепили от сценария, а ко мне
подключили Джо Пагано, молодого парня, итальянца по
происхождению, автора романа «Золотая свадьба», при¬
влекшего к себе некоторое внимание.
У Джо было красивое лицо эпохи Ренессанса, а оде¬
вался он всегда с иголочки. Несмотря на расхождения в
45
йашйх взглядах на социалистическую систему, ему
нельзя было отказать во врожденном чувстве классового
самосознания (и ненависти к ханжеству), которое аме¬
риканцы иностранного происхождения, да еще из рабо¬
чего класса, всасывают с молоком матери.
Поэтому он энергично протестовал (и я с радостью
его поддерживал) против того, что все злодеи в фильме
оказывались итальянцами, и не соглашался работать над
сюжетом до тех пор, пока в него не будут внесены соот¬
ветствующие изменения.
Надо сказать, что «Общество убийц», о чьей деятель¬
ности рассказывала пьеса «Бруклин, США», и в са¬
мом деле было итало-американского происхождения, им
руководили братья Камардг из Ред Хука, известные в
Бруклине. В основу пьесы был положен подлинный слу¬
чай: убийство докера Пита Панто, члена Международ¬
ной ассоциации докеров, приконченного головорезами за
попытку сделать эту подоночную организацию несколько
более демократичной.
Джерри Уолд возразил нам, сказав, что положитель¬
ный герой сценария тоже итало-американец (мы это
знали), но Джо считал необходимым уменьшить удель¬
ный вес злодеев, введя несколько хороших, демократич¬
но настроенных итало-американских антифашистов. До¬
биться согласия Уолда оказалось нетрудно.
Я запросил в справочном отделе информационный ма¬
териал о бруклинском порте и тут же получил с курье¬
ром — девицей в облегающих брючках — фотокопию соб¬
ственной рецензии на спектакль «Бруклин, США», опу¬
бликованной в «Нью мэссис».
Но несмотря на мое личное знакомство с ситуацией
и столь мощное содействие справочного отдела, мы ничем
не могли помочь будущему фильму, ибо он был положен
на полку (как и другие двадцать пять из тех двадцати
восьми, над которыми я работал в последующие три
года).
Джо и я получили от Уолда другое задание — напи¬
сать оригинальный сценарий о военно-морском флоте.
Мы работали полтора месяца над «Бруклином», пока его
не положили на полку; мы проработали еще полтора ме¬
сяца над сценарием о флоте, в основу которого лег опу¬
бликованный в журнале «Лайф» очерк о парне по имени
Ол Шмидт. Фильм был закончен, но не нами, и получил¬
ся он совсем не таким, каким задумали его мы. Назывался
46
он «Гордость моряков» и был снят по сценарию Альбер¬
та Мальца.
Еще три дня я проработал на другого продюсера —
Генри Блэнка — над сценарием по документальной книге
«Сельский адвокат», которую издавала моя жена, когда
она еще работала в издательстве «Мак Гроу-Хилл бук
компани». Так я дотянул до апреля.
Затем я встретился еще с одним писателем — Робер¬
том Россеном, который усадил меня в своем кабинете в
корпусе композиторов (так и не знаю, что он там де¬
лал, — разве что ему не нравилось работать в сценар¬
ном корпусе) и заговорил со мной по-деловому.
— Осталось три месяца до конца вашего испытатель¬
ного срока, — сказал он, — а вы еще не попали в шапку.
— Я и сам это знаю.
— Если за это время вы не попадете в шапку или по
крайней мере не будет уверенности, что ваша фамилия
появится во вступительных титрах к июню, — они рас¬
торгнут с вами контракт.
— Похоже, что к тому идет.
— Вот какая идея у меня возникла, — сказал Рос¬
сен (он всегда был человеком дела). — Есть тут один
продюсер по имени Джек. Кстати, продюсеры, к вашему
сведению, работают на тех же условиях, что и мы; если
они не выдадут картину или картина не сделает сбора,
они тоже теряют право на контракт.
Я кивнул.
— Джек перешел сюда из «Метро-Голдвин-Майер», и
у него неприятности со сценарием. Пожалуй, я мог бы
посоветовать ему обратиться к вам. Для его фильма уже
определены сроки съемочного периода, а это гарантия,
что вы пробьетесь в шапку.
— Кто занимается этим сценарием сейчас?
— Фрэнк Грубер.
— А как он отнесется к тому, что я буду работать с
ним на пару?
— Его не будет, — ответил Россен. — Его снимут.
— Мне это не нравится...
— Послушайте, — сказал Россен, — в этих делах су¬
ществуют определенные этические нормы, и Грубер вовсе
не будет в претензии; он получит свою долю — имя его
тоже будет стоять в титрах.
И в тот же день он повел меня в кабинет к Джеку.
Джек оказался долговязым малосимпатичным типом. Он
47
держал в руке длинную золотую цепочку для ключей и
непрерывно ее крутил... Имя свое он произнес по бук¬
вам — Д-ж-е-к, фамилию тоже. Рассказав мне про сце¬
нарий, он позвонил Геллеру и, договорившись с ним,
дал мне задание. Речь шла о фильме «Северная погоня»
с Эрролом Флинном в главной роли.
Сюжет был взят из пустякового рассказа, опублико¬
ванного в приключенческом журнале, и обошелся он
студии в пятьсот долларов. По неправдоподобию он ус¬
тупал только научно-фантастическому, но на меня про¬
извел известное впечатление. В нем шла речь о нацист¬
ской подводной лодке (ее командира должен был играть
Хельмут Дантин), поднявшейся на поверхность в Гудзо¬
новом заливе. Экипаж подводной лодки, став на лыжи,
пробирается к заброшенному руднику, где заблаговремен¬
но - несколько лет назад — был спрятан разборный ми¬
номет. Собрав его и выкатив, немцы вознамерились было
обстрелять канал, чтобы помешать работе военных заво¬
дов в Детройте, штат Мичиган. Планы их, само собой
разумеется, сорвал Эррол Флинн в роли офицера Канад¬
ской королевской горной полиций, который «для интере¬
са». но причине своего немецкого происхождения, нахо¬
дился под подозрением у начальства.
Единственное, что можно было сделать с подобным
сюжетом, — это придать персонажам больше правдоподо¬
бия и усложнить его, отчетливее прочертив действие.
К этому я и приступил.
Работа продолжалась до моего тридцатидевятилетия
(4 июня) и дала мне возможность впервые по-настояще¬
му посмотреть, как создается фильм. Прежде всего мне
стало ясно, что технический персонал студий состоит
сплошь из гениев, тогда как те, кто контролирует про¬
изводство, как правило, ни черта не смыслят в своем де¬
ле и им на все ровным счетом наплевать...
Предполагалось, что эпизод в заброшенной шахте зай¬
мет минут пять экранного времени. Художники создали
для него великолепную декорацию. Там были штольни,
кладовые, закрывавшиеся тяжелыми дубовыми дверями
на массивных железных петлях (которые скрипели), уз¬
коколейки, вагонетки, крепления, а в углах паутина —
совсем как настоящая, словно бы в ней жили пауки. Ше¬
девр да и только.
Когда я сказал Джеку, что эта декорация кажется мне
слишком грандиозной для эпизода, который должен быть
48
в ней сыгран, он со злостью ткнул меня иод ребро и по¬
тащил в сторону.
— Вы хотите, чтобы кого-нибудь выставили с рабо¬
ты? — спросил он.
— То есть?..
— По-вашему, болван-художник построил слишком
большую декорацию! А знаете ли вы, что эта штука обо¬
шлась в пятьдесят тысяч долларов?
— Нет.
— Никогда больше не лезьте с замечаниями! Худож¬
ника могут выставить, а заодно и меня. Если вы заметите
что-нибудь такое опять, попридержите язык.
— Что же нам делать?
— Очень простоу — сказал Джек. — Вы напишете еще
несколько сцен для рудника.
И я написал еще несколько сцен для рудника. Мне
представился случай наблюдать за съемками фильма —
это оказалось намного интереснее, чем писать сценарий.
В числе исполнителей были: превосходный актер
Джин Локхарт, Монте Блу, бывшая «звезда» и славный
человек — тут он играл крохотную роль и был искренне
растроган, когда я представился и сказал, что никогда не
забуду его в фильме «Безупречное преступление». Похо¬
же, что он воспринимал утрату положения «звезды» с
подлинным достоинством.
В фильме участвовал также молодой немецкий актер,
которого называли обычно Хельмут Дантин по той при¬
чине, что у него были ослепительно белые зубы, кото¬
рые он показывал по всякому поводу и без оного, и так
походил на нациста, что ему поручили эту роль.
Но главной актерской приманкой фильма являлся,
конечно, Эррол Флинн, чьи «подвиги» широко реклами¬
ровались прессой. Как и вся страна, я следил за про¬
цессом по обвинению в изнасиловании, который закон¬
чился оправданием Флинна. Ему вменялось в вину, что
он якобы пригласил на свою яхту несовершеннолетнюю
и в одну прелестную летнюю ночь склонил ее полюбо¬
ваться луной через иллюминатор.
По словам моей секретарши, подобные шальные вы¬
ходки Флинна обошлись студии в многие тысячи долла¬
ров, потому что, как правило, от девушек откупаются, но
вот эта захотела во что бы то ни стало судиться. И после
моего приезда в январе все секретарши сценарного отде-
да и секретариата были по горло заняты печатанием
49
сотен тысяч ответов тем, кто написал Флинну в связи с
этим процессом.
Я читал некоторые из таких ответов, хотя они счи¬
тались сверхсекретными. Секретарши отвечали на личном
бланке Флинна со штампом «Мюльхолланд-фарм» и под¬
писывались — каждая своим почерком — Эррол Флинн.
Почти во всех письмах его неизменно поздравляли с оп¬
равдательным приговором, уверяя, что знают, как злые
силы стараются мучить прекрасного американского пар¬
ня, и приглашали: «Будете в Киокьюке, загляните в ста¬
рый добрый американский дом отведать домашней
кухни».
И тем не менее, по слухам, Флинна не устрашило то,
что он висел на волоске. Поговаривали, будто на него ра¬
ботают два сводника, занятые полную неделю подыска¬
нием девиц, и я неоднократно наблюдал, как после
съемок он забирался в свою открытую машину, которая,
ревя мотором, срывалась с места, нагруженная тремя-че-
тырьмя особами, уцепившимися за поручни и за него
самого.
Те, кто якобы побывал в Мюльхолланд-фарм, утверж¬
дали, что в его спальне стоит самая широченная кровать
на свете; что стены и потолки там зеркальные, а на ноч¬
ных столиках выставлены напоказ всевозможные проти¬
возачаточные средства, не говоря уже о роскошных духах
и косметике, которая может понадобиться попавшей
сюда гостье.
Наблюдая за ним на съемочной площадке и вне ее,
понимаешь, что он не лишен обаяния, хотя у него и впа¬
лая грудь. (Он утверждал, что болен туберкулезом, а это,
как говорят, усиливает похоть.) Но его обаяние было нич¬
то рядом с изобретательностью режиссера Рауля Уолша:
каждый раз, работая с Флинном, ему приходилось пре¬
одолевать все трудности, которые возникают, когда стал¬
киваешься с актером, не умеющим играть даже в кино.
В фильме была сцена, где Флинн и его приятель из
горной полиции (играл эту роль Джон Риджли) попада¬
ют в засаду, устроенную нацистами. Немецкий командир
(Дантин) заверяет канадцев, что если они сдадутся, им
ничего не угрожает, но когда Флинн с приятелем двину¬
лись к ним, подняв руки, один из нацистов стреляет и
пуля попадает бедняге Джону Риджли в переносицу. Тот
замертво падает на замерзшую землю. Конечно, это слож¬
ная ситуация: вашего лучшего друга хладнокровно уби-
59
бают у вас на глазах самым что ни на есть предатель¬
ским и подлым образом.
В такой ситуации реагировал бы кто угодно. Но не
Флинн. Он стоял, глядя на своего убитого приятеля с та¬
ким же неживым лицом, как «труп», лежавший на голли¬
вудском снегу.
Режиссер Рауль Уолш воскликнул:
— Эррол, его убили! Приятеля вашего убили!
— Знаю, — кивнул Флинн, выражая на лице некото¬
рую досаду.
— Снимаем снова!—крикнул Уолш. — Тишина!
Было снято еще пять дублей, но ни малейшее волне¬
ние не исказило красивое лицо Флинна.
Решение Уолша было простым и блестящим. Он ве¬
лел Флинну упасть на колени рядом с Риджли, ощупать
труп и затем посмотреть на нациста, находящегося за
кадром. Следовал быстрый наезд камеры — и на экране
были только глаза, огромные глаза, которые на первом
же просмотре заставили зрителя похолодеть, а жур¬
налистов написать о фильме восторженные отзывы. «Се¬
верная погоня» — отличный фильм! Динамичная мело¬
драма!»— говорилось в «Верайети»; «Первая хорошо
выполненная работа Джека... для Уорнеров»; и еще бо¬
лее определенно: «Этот боевик характеризует масштаб
Джека... как продюсера у Уорнеров и сразу же упрочи¬
вает за ним репутацию человека, вносящего важный
вклад в выпуск «кассовой продукции». Ни «Верайети»,
ни «Рипортер» не снизошли, правда, до того, чтобы упо¬
мянуть в рецензии сценариста (только в напечатанной
бисерным шрифтом фильмографической справке), но
Джек был упоен успехом, и я поверил в слова, сказанные
Дэном: «Оригинальные вещи бракуются, но если вести
себя умело, годика через два можно выкарабкаться на¬
верх и заколачивать большие деньги».
Беда была лишь в том, что я не знал, как же вести
себя умело, хотя Джек уже несколько месяцев был
ко мне явно расположен и давал разного рода советы.
Все, что он сулил, было слишком неправдоподобно. Как-то
он сказал:
— В дальнейшем мы будем делать фильмы вместе.
Мы вместе объедем весь мир и будем делать фильмы. Хо¬
тите поехать в Россию? Я поеду с вами.
Однажды он пригласил нас с женой в свой прелест¬
ный дом к ужину, потом еще раз—по случаю годовщины
51
свадьбы. Его жена — в прошлом театральная актрй-
са — была когда-то красоткой. В доме у него оказалось
много книг в дорогих кожаных переплетах, комната для
игр, зимний сад; на одной из стен висел портрет Генри
Уоллеса с автографом. А когда они с женою справля¬
ли годовщину свадьбы, у них собралось по меньшей ме¬
ре пятьдесят гостей, усевшихся за стол, ломившийся от
яств.
Я задал ему бестактный вопрос, где он взял всю эту
снедь. Он ответил:
— Не на черном рынке.
Я так и остался в недоумении: был 1943 год, и раздо¬
бывать талоны на мясо (как и на бензин) было не так-то
просто, хотя, как это ни смешно, работников кино отнес¬
ли к служащим первой категории.
Невзирая на мою бестактность, Джек представил ме¬
ня каждому из своих гостей, вогнав при этом в краску
комментариями вроде: «Этот чертяка — лучший сценарист
Голливуда на сегодняшшш день», или: «Я заключу с
ним персональный контракт (смех), как только заимею
собственную студию». И, наконец, с полной серьезностью:
«Нет, кроме шуток. Этот парень может обскакать самых
дорогостоящих литературных поденщиков Голливуда».
«Ты добился-таки своего», — подумал я.
На вечеринке присутствовал некий субъект, сказав¬
ший, что работает на студиях экспертом по трудовым от¬
ношениям. Элен Клер поинтересовалась, в чем, собствен¬
но, состоят его обязанности.
— Милейшая леди, — ответил он, - это проще про¬
стого. Ко мне является какой-нибудь деятель из проф¬
союза и требует прибавки... Я отвечаю отказом.
(Помните в «Гроздьях гнева»: «Красный, — произно¬
сит там один тип, — это любой сукин сын, желающий по¬
лучать тридцать центов в час, когда мы платим двадцать
пять».)
Этот подонок так воспылал к моей жене, что через две
недели пригласил нас к ужину к себе в дом у пляжа Па-
сифик Палисэд. Там были и Джек с женой, а также про¬
дюсер Эрни Пагано, старший брат Джо.
Сразу после трапезы компания разделилась: мужчи¬
ны удалились в «кабинет» играть в покер, женщины —
на залитую солнцем веранду, где, как потом рассказала
мне жена, они вели разговор на одну-единственную те¬
му — о невозможности достать в военное время хорошую
52
прислугу, поскольку эти наглые девки предпочитают ид¬
ти на военный завод, где больше платят.
Я пришел в ужас, когда осознал, что сел играть в по¬
кер с этими акулами, имевшими деньги, чтобы играть, и
вспомнил завет своего отца — азартного игрока, почерп¬
нутый им у поразительно удачливого картежника, некоего
Титаника Томпсона: «Ставь только на верную лошадку».
Этот завет (которому в тот вечер я, кажется, так и
не последовал) помог мне дешево отделаться — продуть
каких-нибудь сорок долларов, тогда как Эрни Пагано и
хозяин выиграли по нескольку сотен каждый — большей
частью у Джека, который был пьян еще до начала игры.
Разговор за игрой в покер показался мне, бывшему
критику «Нью мэссис», еще тягостнее самой игры, так
как, не окажись тут бедный парень, выходец из нью-
йоркского Ист-Сайда, никогда не забывавший этого, я поду¬
мал бы, что нахожусь на совещании в секретном отделе.
Эксперт по трудовым вопросам плакался, что оба его
сыночка уже красные, хоть они еще только подростки
(они читали книгу настоятеля Кентерберийского собора
«Секрет Советской власти»), а ведь он, видите ли, дал
им отличное образование да и вообще «ни в чем не отка¬
зывал». Он настаивал на том, что вместо открытия вто¬
рого фронта в Европе надо дать русским и немцам вое¬
вать до полного взаимного истребления — мнение, выска¬
занное также и сенатором Гарри Трумэном.
После игры в покер все разошлись, кроме эксперта
по трудовым вопросам с женой и четы Бесси.
Джек, перебравший больше других, лениво развалил¬
ся в кресле и время от времени что-то лопотал.
— Альва — подлый трус, — старательно выгово¬
рил он.
— Что-что такое? — спросил хозяин.
— Альва трус. Драпал из Испании.
— Почему же трус?
— Он — коммунист, — заплетающимся языком ска¬
зал Джек.
— Хватит, Джек.
— Да-да, он чертов коммунист.
— Послушайте, — сказал эксперт по трудовым вопро¬
сам, — вы не должны так говорить о моих гостях. — Он
взглянул на меня. — Бесси мне нравится, и он мой гость.
— Эти вонючие коммунисты,— пробормотал Джек и
захрапел.
53
ЙапЛЫЁ
Федеральная исправительная тюрьма, тексаркана,
ШТАТ ТЕХАС. АВГУСТ 1950 ГОДА.
Рассказчика перевели из изолятора в обычную каме¬
ру. Перед этим с ним и с его «товарищем по несчастью»
Гербертом Биберманом беседовали начальник и другие
тюремные чины, расспрашивая, какого рода работу ему
хотелось бы выполнять. Рассказчик сказал, что мог бы
преподавать английскую литературу или, если надо, да¬
вать уроки испанского и французского языков. Он мог бы
также ставить пьесы для развлечения арестантов, печа¬
тать на машинке, вести делопроизводство или выполнять
любую другую работу, на которую способен человек со
степенью бакалавра, специализировавшийся в английской
и французской литературе.
Поэтому он был несказанно удивлен, когда ему вручи¬
ли небольшое удостоверение, свидетельствующее о том,
что он «расконвоирован» и в его обязанности входит
заливать горючее в машины начальства, а также в грузо¬
вики и тракторы, используемые на обработке семисот ак¬
ров принадлежащего тюрьме подсобного хозяйства; гараж
находился за ее воротами.
Распорядок дня был весьма прост: в семь часов подъ¬
ем по свистку; в семь тридцать — завтрак, затем уборка
камеры и поверка; в восемь механики гаража, водите¬
ли грузовиков и «фермеры» выстраивались в шеренгу пе¬
ред главным корпусом и шли к главным воротам (двой¬
ным) , где их обыскивали, иногда утром, но чаще — в че¬
тыре часа, по возвращении с работы.
От ворот до гаража — двадцать футов. Там распоря¬
жался очень симпатичный тюремщик с лысой головой;
раньше он был автомехаником и устроился работать в
тюрьму, чтобы не дрожать за свое место в «свободном»
мире Техаса или Арканзаса.
Когда подъезжали машины начальника тюрьмы, его
помощника и другие, их следовало заправлять горючим,
а если они не были в разгоне, то и мыть. Грузовики, во¬
зившие тех, кто работал в подсобном хозяйстве (негров
и мексиканцев, выполнявших там самую трудоемкую ра¬
боту), заправлялись каждое утро, но уход за машиной
возлагался на арестанта-шофера.
Мне ужасно хотелось водить грузовик — я еще никог¬
да не пробовал, — поскольку это давало относительную
54
свободу. Шоферы грузовика ездили даже до Тексарканы
за удобрением для полей и на железнодорожную стан¬
цию за другими товарами, предназначенными для
тюрьмы.
Поскольку в гараже работы было сравнительно мало
(в тюрьме, как правило, к каждому делу приставляли по
пять человек), большая часть заключенных просто сиде¬
ла и чесала языки или же слушала радио.
Тут можно было услышать больше, чем из громкогово¬
рителя, установленного в жилом корпусе тюрьмы, вклю¬
чавшегося и выключавшегося по капризу дежурного над¬
зирателя.
Среди обитателей тюрьмы вы могли встретить заклю¬
ченных с прозвищами: Куличик — низенький и толстый,
Бибоп — негр, Индюшка — длинная красная шея, Змея-
татуировка на руке. Были также Товарищ — Рассказчик,
Мусорный ящик — так прозвали арестанта, весившего
триста фунтов и систематически умудрявшегося съедать
лишнюю порцию, Силач, Одноглазый, Краткосрочник —
осужденный на одиннадцать лет, Арахис, Проворный —
истощенный преступник, напоминавший птицу и ходив¬
ший на цыпочках, Любовник, Хадакол — местное средст¬
во от простуды, Канзас-юити, Очкарик, Токио и Оленья
кожа.
В этих именах было больше поэзии, чем в стихах, ко¬
торые я пытался сочинять в свободное время, но главное,
что поразило меня в их носителях, помимо того, что в
большинстве случаев они были еще совсем молоды, это
дружелюбие, с которым они приняли Герберта Биберма-
на и меня.
Инспектор, которого прикрепили к Биберману, —
субъект с нечищенными, желтыми зубами, презираемый
заключенными, сказал ему, что нам не рекомендуется
излагать какие-либо революционные теории (каковые мы,
как считалось, исповедуем), чтобы не оскорбить лучшие
чувства заключенных, в большинстве своем патриотиче¬
ски настроенных граждан. Может, они и были патриота¬
ми, но я этого что-то не заметил. (В то лето самой попу¬
лярной прибауткой из тюремного фольклора была такая:
«Были уже у меня и гоноррея, и пиоррея, и диаррея, так
на черта же мне эта ваша Корея».)
Классовым сознанием в несколько искаженном виде
они бесспорно обладали, поскольку все были убеждены,
И НО без осцовация, что «свободный» мир — против них,
55
лягавые — против них, судьи — против них, а они сами—
за все, против чего правительство.
Поэтому заключенные всегда искали нашего с Гербер¬
том общества, спрашивали наше мнение по любому во¬
просу, даже если мы были в нем сущие профаны.
Я находился еще в изоляторе, когда здоровенный
негр, стоявший за алюминиевой стойкой, опрокинул в
мой котелок половник чечевицы и негромко спросил:
— Давно ты у нас?
— Примерно недели две.
— Как поживает старик Поль?
Я не сразу понял его, и только спустя несколько
мгновений, когда до меня дошло, о ком он спрашивает,
ответил:
— Недурно.
Позднее, когда мой карантин кончился, и я совершен¬
но забыл об этом случае, тот же негр подошел ко мне во
дворе и спросил:
— Когда ты видел Поля в последний раз?
Я сказал ему, что несколько месяцев назад Робсон
давал концерт в Лос-Анжелосе, а за неделю до того, как
мы угодили в тюрьму, выступал в нашу поддержку на
митинге в Нью-Йорке (председательствовал на нем Вин¬
сент Шиен).
В свою очередь я спросил у него, где он встречал
Поля.
— У себя, в Таксоне.
— А за что ты здесь?
— Сбывал наркотики.
Он был так дружелюбен и чистосердечен, что я, не
колеблясь, задал ему еще один вопрос:
— Как же ты, с твоими взглядами, пошел на такое
дело?
Он улыбнулся.
— Не так-то уж много дел, которыми мог бы занять¬
ся в Таксоне негр. Детишки совсем оголодали, вот я и
согласился. Шальные деньги. Больше меня ими не со¬
блазнить.
(Незадолго до выхода на волю я также получил от
одного арестанта предложение заработать «шальные день¬
ги». Узнав, что у меня есть права пилота, он сказал, что
приятели даже обеспечат меня самолетом, лишь бы я со¬
гласился раз в неделю перелетать границу, на этом мож¬
но якобы отхватить тысячу монет в месяц.)
50
Сначала я удивлялся, Яак хорошо осведомлены заклю¬
ченные о нашем деле и наших взглядах. Однажды рабо¬
тавший в подсобном хозяйстве негр — он скреплял алю¬
миниевые ирригационные трубы — остановил меня и по¬
просил огонька (несколько недель назад, один из шофе¬
ров вышел на волю и меня перевели на его место). По¬
ставив ногу на подножку, он придержал мою руку со
спичкой у самокрутки и спросил:
— Ну, как вам нравится здесь, на Юге?
Вопрос напомнил мне о случае в изоляторе (единст¬
венное место, где белые не отделены от черных). Как-то,
идя на обед, я непроизвольно пропустил вперед себя нег-
ра-священника.
Он взял меня за руку и сказал:
— Я за вами.
— Но вы пришли раньше меня.
Улыбнувшись, он сказал:
—■ Мы на Юге, брат мой.
Поэтому я ответил негру-арестанту:
—- Насколько я понял, так себе.
Он посмотрел на меня и сказал:
— Многим из этих гадов не поздоровится.
— Знаете, не моя вина, что я родился не с тем цве¬
том кожи.
На этот раз он улыбнулся и сказал:
— Тебе, приятель, беспокоиться нечего. Что вы за
люди, мы знаем.
Когда я приехал с грузовиком в контору подсобного
хозяйства, которой управлял надзиратель, в прошлом
фермер, тот мне рассказал, что продал свою ферму, и
предпочитает управлять тюремной фермой, лишь бы не
подчиняться заправляющим страной распроклятым
красным, которым диктуют, сколько ему можно выращи¬
вать и сколько нельзя. Он пошутил на манер всех здеш¬
них капо: «Теперь у меня срок побольше вашего».
Итак, я: не был политическим заключенным, по¬
тому что мистер Хьюбер сказал, что в Соединенных
Штатах политических заключенных нет. Но, по словам
многих моих собратьев-арестантов, я не был и уголов¬
ником.
Вот они были уголовниками: они угоняли машины,
увозили с неблаговидными целями за пределы штата
женщин, принимали или сбывали наркотики, гнали само¬
гонный ликер, пускали в оборот фальшивые деньги,
57
$гййооялись от уплаты подоходного найога, поДделЫвалй
денежные документы, грабили почту или под покровом
ночи пробирались сюда из Мексики в поисках работы.
Мы с Биберманом были для них загадкой. Один из
них сказал мне:
Что-то я тебя не пойму. Ты не преступник, как я.
Наверное, ты угодил сюда за свои взгляды.
— Похоже, что так.
Я хочу спросить тебя кое о чем. Только поначалу
скажу тебе, с кем ты разговариваешь. Для меня боль¬
шинство людей — падаль. Встречал я и таких, которые
мне по душе, но большинство... Я сутенер и сводник, по¬
нял? На меня сейчас работает пять девок, поэтому, когда
я выйду на волю, у меня будут и деньжата в банке и хо¬
рошая машина, так что я смогу остановиться в лучшем
отеле Денвера и поплевывать в потолок. Ясно? Но глав¬
ное то, что я в ответе сам перед собой. И больше ни
перед кем.
— Так какой вопрос ты хотел задать?
— У тебя, кажется, есть жена и девчонка?
Я кивнул.
— Тебе здесь легче тянуть лямку, чем им там. Не¬
бось живут на подачки?
— Они живут на деньги, собранные комитетом, —
сказал я. — К тому времени, когда наше дело было про¬
играно, у меня самого не было уже ни цента.
— Ладно. Так какое ты имеешь право заставлять
свою старуху маяться? Вот это я хотел узнать.
— Жена одобряет мои действия.
— А дочка? Девочка-то ведь знает только то, что ее
папку забрали. Верно? Так какое ж ты имеешь право по¬
ступать так с ребенком? Вот что я хотел узнать.
Я не мог ответить ему так, чтобы он понял, — а он
был вовсе не глуп, к тому же хорош собой, — и видя, что *
я молчу и не отвечаю, он сказал:
— Я вас что-то не пойму. Я хочу сказать, таких
птиц, как вы. Слыхал я, будто гаврики, вроде вас, всег¬
да бывают в накладе. А я всегда с прибылью. Так что,
когда мы отсюда смотаемся и вы приедете ко мне в Ден¬
вер с высунутым языком, вам не получить и припеку от
моих хлебов.
Он помолчал.
— Все зависит от того, какое у меня будет настрое¬
ние, ясно? А то я могу и отвалить вам тысчонку-другую.
58
Не было дня, чтобы я не задумывался, как ответить
на вопрос этого человека; не было дня, чтобы я не думал
о своей белокурой дочурке, которой было шесть лет, когда
меня «забрали»,— возраст, когда три раза на день она
просила меня быть волшебным принцем для ее Золушки.
В день моего отъезда она с подружкой — соседской де¬
вочкой — играла в «ковбоев» и «индейцев» в гостиной
двухэтажной квартиры, снятой нами у Эдварда Дмитры-
ка; потом они бегали вокруг ширмы, играя в прятки.
В конце лета жена написала мне, что они взяли до¬
мой мою увеличенную фотографию, которая вместе с фо¬
то остальных девяти была выставлена на ужине, устроен¬
ном в Голливуде для сбора средств, в тот вечер, когда нас
посадили в тюрьму. И что Ева каждый день добрые пол¬
часа марширует по гостиной с этим моим портретом в
руках под магнитофонную запись американской военной
революционной песни «Патриотические диггеры».
Наплыв
ГОЛЛИВУД. 1943—1945.
Во время войны Голливуд был настроен патриотиче¬
ски, причем большей частью патриотизм был неподдель¬
ным. Кинозвезды совершали турне, продавая боны
и развлекая солдат. «Обратно домой!» —так называлась
голливудская столовая (председатель Бетт Дэвис), кото¬
рая, разумеется, фигурировала в очередном боевике
«Братьев Уорнер» (где в одной-двух сценах, вглядев¬
шись, можно было даже заметить красивых шоколадных
солдат-негров, танцевавших на заднем плане с прехоро¬
шенькими шоколадными девушками).
Не проходило недели, чтобы не проводился сбор
средств: в фонд помощи англичанам, в фонд помощи рус¬
ским, на Красный Крест, на Армию спасения и на До¬
норский пункт. Сборы денег проходили совершенно без¬
болезненно: являясь на работу, вы обнаруживали у себя
на письменном столе бланк, в котором должны были по¬
ставить цифру и дать разрешение студии вычесть соот¬
ветствующую сумму из вашего жалованья. На военные
боны всегда был колоссальный спрос, поскольку они
представляли собой верный капитал, и не было человека,
который не приобретал бы хоть раз в неделю двадцати¬
пяти- или пятидесятидолларовый билет в кассе студии,
находившейся в цокольном этаже административного зда¬
ния.
59
На одной из наших самых больших тонстудий состо¬
ялся массовый митинг, посвященный Красному Кресту, и
хотя присутствие на нем и не было строго обязательным,
ваше отсутствие зарегистрировали бы ответственные по
каждому отделу студии. К собравшимся, запинаясь, об¬
ратился сам Джек Ли Уорнер, а за ним в обычной слез¬
ливой манере его старший брат Гарри. С речами высту¬
пали кинозвезды и даже появился майор Ричард Бонг,
тихоокеанский ас (вскоре после этого он погиб, испыты¬
вая реактивный истребитель над долиной Сан-Фернан¬
до). На этом митинге было собрано много денег.
В зале заседаний административного корпуса состо¬
ялся также и конфиденциальный митинг в пользу излюб¬
ленного объекта благотворительности Джека Уорнера —
«Объединения помощи евреям». Каждому писателю, акте¬
ру, режиссеру и продюсеру еврею по рождению было
практически приказано присутствовать на нем (я не ви¬
дел ни одного уклонившегося). Когда нас всех собрали,
вошел заместитель директора по производству и, к наше¬
му удивлению, замахнулся резиновой дубинкой, должно
быть, реквизитом одного из готовившихся на студии
антифашистских фильмов.
Став за своим столом, он стукнул по нему этой рези¬
новой штукой, потом улыбнулся и сказал:
— Я просмотрел итоги подписки в фонд помощи ев¬
реям, и, поверьте мне, они не блестящи.
Тут он для большего эффекта помолчал и добавил:
— Каждый должен удвоить свой взнос здесь и сей¬
час же, иначе...
Резиновая дубинка снова обрушилась на стол, и каж¬
дый из присутствующих, в том числе Джон Гарфильд,
Джерри Уолд, Винсе, Альберт Мальц и я, полезли в кар¬
маны за своими чековыми книжками.
И если даже правда, что тут пускались на разные ма¬
хинации, чтобы раздобыть талоны на продукты и бен¬
зин сверх норм военного времени (я узнал, что мясо для
угощения пятидесяти гостей, устроенного моим продюсе¬
ром, было получено от его приятеля, выращивавшего у
себя на ранчо скот и хранившего туши в огромном моро¬
зильнике), правда и то, что студии всячески старались не
оставаться в стороне от борьбы на фронте и выпускали
фильмы, так или иначе поддерживавшие идеалы, за ко¬
торые сражались союзники, хотя самая суть фашизма и
раскрывалась в этих фильмах далеко не полностью.
60
В 1947 году Джек Уорнер передал Комиссии по рас¬
следованию антиамериканской деятельности список из
сорока трех такого рода фильмов, созданных до 1947 го¬
да, чтобы продемонстрировать неизменный патриотизм
и оппозицию к тоталитарным методам. Он приложил еще
один список — тридцать девять проамериканских корот¬
кометражек, созданных им в 1936—1946 годах.
Остается фактом и то, что многие студии даже через
свои сценарные отделы (в которые, как показал, напри¬
мер, «дружественный» свидетель Джеймс Макгиннесс,
просочились коммунисты) или через различных, должно
быть, крайне либерально настроенных продюсеров при¬
влекали на работу писателей с политически прогрессив¬
ными, как они считали, взглядами, и, кто знает, возмож¬
но, коммунистов. Ибо, судя по высказанному мне однаж¬
ды Джерри Уолдом замечанию, эти ребята знают, что
существует общество вообще, и фашизм и война в част¬
ности, и могут создавать правдивые образы и ситуации.
Правдивость — пусть в ограниченном смысле — была
широко принята в те дни в Голливуде. Русские являлись
нашими славными союзниками, а нацисты и японцы —
врагами. И хотя кое-кто в армии, например солдаты, кото¬
рых я подвозил по дороге на работу и с работы, уже по¬
говаривал о том, что после победы над Германией и Япо¬
нией придется схватиться с русскими, — идея, которую
внушали им еще во время войны их офицеры, — каждый,
начиная от Джека Уорнера и кончая генералом Дугласом
Макартуром, во всеуслышание воздавал должное победо¬
носной Красной Армии, которая потрошила фашистов на
Восточном фронте.
Но то, что в 1943—1945 годах было патриотичным и
популярным и составляло неотъемлемую часть нашей по¬
литики, к 1947 году, когда немцы, японцы и даже
Франко стали частью «свободного» мира, а русские —
«непримиримыми врагами», превратилось в подрывную
деятельность.
Вот яркий пример такой «подрывной деятельности»
из практики студии «Братьев Уорнер» (один из приме¬
ров, которые Джек Уорнер никогда не приводил).
Когда я приехал на студию, там как раз работали
над замечательным фильмом по сценарию Джона Говар¬
да Лоусона «Операция в Северной Атлантике» с участи¬
ем Хэмфри Богарта, Раймонда Месси и Джона Гарфиль-
да. Это один из немногих созданных в Соединенных
61
Штатах фильмов, где не только признавалось само суще¬
ствование профсоюзного движения (в данном случае На¬
ционального союза моряков), но некоторые сцены даже
проходили в помещении союза, где произносились чест¬
ные слова о профсоюзном движении и на конкретных
примерах показывалось, что значит для человека быть
членом профсоюза.
Судно, на котором происходит действие фильма, было
сооружено в павильоне, и эпизод его обстрела фашистски¬
ми самолетами по пути в Мурманск с точки зрения тех¬
ники комбинированных съемок являлся одним из луч¬
ших когда-либо снятых на пленку. Гарфильд, Дэн Кларк,
Алан Хейл* и другие актеры, исполнявшие роли моряков,
бросаются под градом пуль к орудиям, люди в морской
форме ловко прыгают в воду, спасаясь вплавь от пламени
горящей нефти.
И вот однажды Джерри Уолд, продюсер «Операции»,
потребовал, чтобы я приостановил работу над сценарием,
который я в тот момент писал для него, протянул мне и
моему соавтору Олу режиссерский сценарий этого фильма
и отметил несколько мест, где требуется дополнительный
текст с «юморком» («актуальным, но не типичным»),
чтобы перекинуть мостик между двумя сценами.
Мы принялись «строить мостик».
...Алан Хейл и Дэн Кларк в роли матросов находят¬
ся на палубе. Внезапно до них доносится шум моторов
приближающегося самолета. Они смотрят в небо.
Кларк. Наши!
Хейл. Произнес он, и это были его последние слова.
Кларк (указывая пальцем). Да нет, наши, точно!
Монтажный переход
(Крупный план.) СОВЕТСКИЙ САМОЛЕТ С КРАСНОЙ ЗВЕЗДОЙ
НА ФЮЗЕЛЯЖЕ. САМОЛЕТ СНИЖАЕТСЯ, ЧТОБЫ ПРИВЕТСТВОВАТЬ
СУДНО СОЮЗНИКОВ. ВИДЕН ЛЕТЧИК В ШЛЕМЕ И ЗАЩИТНЫХ ОЧКАХ.
Голос Кларка (громко). По правому борту со¬
ветский самолет!..
Согласитесь, что это чертовски подрывная вставка.
Впрочем, зрители, видимо, так не считали, потому что,
пока шел фильм, в зале неизменно возникали овации и
слышались приветственные крики.
Там был еще один, даже более тонкий «пропагандист¬
ский» кусок, включенный позднее (в нем хитроумно
62
бмШйвалась «подрывная идея» с сексом). В фильме паро¬
ход пришвартовывается к Мурманскому причалу, и оба
моряка — Кларк и Хейл,—перегнувшись через поручни,
наблюдают за портовыми грузчиками, которые ждут
команды разгружать пароход. Камера панорамирует бе¬
рег, и мы тут же замечаем, что среди портовых грузчи¬
ков есть женщины, здоровенные, но, оказывается, прехо¬
рошенькие. Камера панорамирует обратно на палубу, где
Кларк и Хейл, не веря своим глазам, смотрят друг на
друга, потом снова смотрят на грузчиц в порту. Кларк
многозначительно свистит. Румяный здоровяк-грузчик
улыбается и машет морякам на судне.
Наезд камеры
(Крупный план.) КЛАРК И ХЕЙЛ ПОВОРАЧИВАЮТСЯ ДРУГ
К ДРУГУ.
Хейл (благоговейно). Впервые в жизни у меня по¬
явилось желание расцеловать грузчика.
Если в те дни Гарри Бриджис, лидер портовых рабо¬
чих Западного побережья, пользовался в Голливуде (или
по крайней мере у Джерри Уолда) всяческим расположе¬
нием, то и русские были здесь регзопа (*га1а *. Ежегодно
7 ноября они устраивали по случаю годовщины Октябрь¬
ской революции роскошный прием в своем консульстве
на бульваре Лос-Фелис.
Там, под огромными портретами Маркса, Энгельса,
Ленина и Сталина, где стояли столы с водкой, черной ик¬
рой, копченой осетриной, ржаным хлебом, а также дру¬
гими яствами, уже местного изготовления, можно было уви¬
деть чуть ли не всю голливудскую элиту, включая Чар¬
ли Чаплина и Оливию де Хевиленд, Теодора Драйзера
(даже еще до того, как он объявил о вступлении в ком¬
партию), Томаса Манна и Лиона Фейхтвангера, а также
многих крупнейших продюсеров-капиталистов: в доме,
где открыты двери для всех, бывают неожиданные
встречи.
Представитель советской кинематографии, позднее по¬
лучивший в Соединенных Штатах широкую известность
как постановщик фильма «Летят журавли», постоянно
1 Пользующийся доверием (латин), в данном случае — поль¬
зовались расположением.
63
находился в Голливуде. Его звали Михаил Калатозов.
Переводчицей у него подвизалась молодая особа по
имени Зина, наша хорошая знакомая по Нью-Йорку —-
она жила с мужем-американцем на Десятой улице эта¬
жом ниже нас. Зина работала у Сэма Голдвина ассистен¬
том оператора на съемках фильма «Северной звезды» по
пьесе Лилиан Хеллман.
Однажды Зина позвонила мне на студию и сказала, что
Калатозов хотел бы встретиться с Бетт Дэвис.
— В Советском Союзе, — сказала Зина, — ее считают
лучшей американской актрисой, и Калатозов хотел бы
пригласить ее на просмотр советского фильма. Не смог¬
ли бы вы это устроить?
Поскольку незадолго до этого я представился мисс
Дэвис в Зеленом зале и дал ей несколько своих книг, а
также книгу настоятеля Кентерберийского собора «Се¬
крет Советской власти», я решился зайти к ней в ее арти¬
стическую уборную.
Она читала, увы, не меня, а настоятеля, и когда я по¬
дошел к ней, захлопнула книгу п сказала:
— Эти люди правильно мыслят!
Она с удовольствием приняла приглашение, и мы
договорились встретиться к вечеру. К нам присоедини¬
лись Норман Корвин, моя жена, которая была тогда в
положении, и режиссер Золтан Корда. В просмотровом
зале одной из студий Калатозов показал нам картину
«Радуга», которая вызывала у нас то слезы, то ярость.
Затем всей компанией мы отправились к Кала¬
тозову, где его красивая жена — актриса — приготовила
и подала один из тех русских ужинов, которые длятся ча¬
сами не только из-за количества блюд, но и потому, что
каждое блюдо неоднократно прерывается тостами.
Калатозов и его жена не говорили по-английски. По¬
этому каждый предложенный советским режиссером
тост — а некоторые длились минуты три — переводился
на английский; затем тот, к кому он адресовался, должен
был ответить на тост; ответный тост также переводился,
а Калатозов отвечал тостом на ответный тост.
Хозяин провозгласил тосты в честь своей жены, Бетт
Дэвис, Нормана Корвина, Зины, Золтана Корды, меня,
моей жены и носимого ею во чреве ребенка, который,
будь то мальчик или девочка, понесет вперед великие
демократические и даже революционные традиции аме¬
риканского народа. У меня было такое ощущение, что
64
Калатозову они (эти традиции) ближе, чем его амери¬
канским гостям.
Он пил не из бокала, а из рога, как принято в Гру¬
зии, и его способность поглощать водку была столь же
поразительной, как и аппетит. Его громовой голос, на¬
верное, был слышен через четыре дома, и он терпеть не.
мог, чтобы его прерывали.
Во время этого ритуала мисс Дэвис явно теряла тер¬
пение, особенно, когда внимание хозяина или гостей бы¬
ло сосредоточено не на ней. Норман Корвин тоже испы¬
тывал мучения — у него была язва, и он не мог ни есть
острые блюда, ни пить водку и легкие грузинские вина.
Задолго до того как действительно настала пора ухо¬
дить и еще до того, как закончился ужин, мисс Дэвис не¬
сколько раз порывалась уйти. Всякий раз Калатозов
смотрел на нее неодобрительно, и она снова садилась.
Каждому, кто уговаривал ее остаться, она объясняла, что
ей надо быть завтра в восемь утра на съемках. Наконец
она попросила Корвина принести ей манто, что он и сде¬
лал, величественно поднялась и объявила, что сожалеет
о необходимости уйти так рано. Тут Калатозов, продол¬
жая держать свой рог, обошел стол и, положив ей руки
на плечи, громко произнес два-три слова, не нуждавших¬
ся в переводе: было и так ясно, что он просил ее сесть.
Он нажимал ей на плечи, проливая водку, и что-то
кричал — позже Зина перевела мне его слова: «Здесь я
хозяин, ужин не кончился, и никто не покинет стола без
разрешения хозяйки и хозяина».
Дэвис, однако, была не из тех женщин, с которыми
легко совладать мужчине (чего Калатозов мог и не
знать, но тогда он это понял), поэтому она произнесла
голосом, который упражняла несколько десятилетий:
— Я провела совершенно очаровательный вечер.
Взяв Корвина под руку, она величественно выплыла
из комнаты. Калатозов почесал затылок, и ужин про¬
должался.
Наплыв
ПИСАТЕЛЬСКИЙ КОРПУС СТУДИИ „БРАТЬЕВ УОРНЕР".
БЕРБЭНК, ШТАТ КАЛИФОРНИЯ. ИЮНЬ—НОЯБРЬ 1943 ГОДА.
В июне 1943 года я принялся выполнять задание, ко¬
торое положило начало всем моим бедам в Голливуде.
Завершив работу по «Северной погоне» и потратив
пять недель на доработку сценария «Внешний союз»
3 Альва Бесси
65
Саттона Вейна для ныне-покойного режиссера и продю¬
сера Марка Хеллингера, я снова был переброшен к
Джерри Уолду, поручившему мне писать сценарий «Са¬
ма мысль о тебе».
Как выяснилось, в основу его был положен рассказ
Бена Хекта, привлекший Джерри Уолда, который подал
идею молодому писателю Лайонелю Уайгему сочинить
сценарий. Однако полученный сценарий Уолда не устро¬
ил, отсюда данное мне задание.
Джерри сказал:
— Мне нужно, чтобы вы вложили в сценарий соци¬
альный смысл. В том варианте, какой мы имеем, он по¬
лучился донельзя легковесным, фривольным и поверхно¬
стным, а ведь он трактует весьма актуальную проблему:
сплошь и рядом солдаты, многие из которых не вернутся
с войны, встречаются с девушками. Как мы к этому от¬
носимся? Поощряем ли мы или нет романы между де¬
вушками и солдатами по пути на фронт, их браки, воз¬
можно, появление детей.
После многократных обсуждений сценария нашим от¬
ветом на этот жгучий вопрос было категорическое «да»
(при одном условии, если это любовь).
В фильме должна была сниматься молодая актриса
по имени Элинор Паркер, которую я встречал в доме
Софи Розенстайн (муж Элинор Артур Гейфис был те¬
перь моим менаджером). Она уже выступила в маленькой
роли дочери нашего посла в Москве Джозефа Дэвиса и,
как и предсказала Софи, стала крупной «звездой». В карти¬
не участвовали также Деннис Морган, Бернард Занвиль
и несколько актеров в эпизодах, в том числе Фей Эмер¬
сон и Генри Траверс.
Фильм должен был стать второй режиссерской рабо¬
той сценариста Делмера Дэйвса, который впоследствии
продолжал выступать в качестве сценариста, режиссера
и даже продюсера растянутых и аляповатых цветных
лент.
Я питал излишне оптимистическую иллюзию, что бу¬
ду фигурировать в шапке один, так как намеревался на¬
чисто вычеркнуть имя Уайгема; и пока шла работа,
Дэйве меня не дергал. Более того, на единственном со¬
стоявшемся у нас совещании он приветствовал одну мою
явно подрывную идею.
Поскольку наша героиня в отсутствии мужа помога¬
ла фронту, работая на парашютной фабрпке в Пасадене
(вместе с Фей Эмерсон), мне нришло в голову, что если
одна из ее подружек-работниц будет негритянкой и же¬
ной летчика-негра, сражавшегося в знаменитой 99-й эс¬
кадрилье истребителей, отличившейся в Италии, то мы
можем добавить в фильм два-три волнующих эпизода.
Слегка разжижив свою мысль, я посадил всех троих в
ветхую, разбитую машину, принадлежавшую этой подруж-
ке-негритянке по имени Хоуп *.
Когда я рассказал о своем замысле Дэйвсу, тот сразу
загорелся и воскликнул:
— Это идея! Я хочу показать, что на победу работа¬
ли самые разные люди.
Однако в ту пору я был еще совершенно несведущим
по части гангстерских обычаев в Голливуде и не замечал
махинаций Дэйвса за моей спиной — ведь меня никто не
предупреждал, что он хоть и милый человек, но с ним на¬
до быть начеку, ибо ему ничего не стоит всадить мне
нож в спину.
А именно это он и делал: брал одну за другой стра¬
ницы моей работы, по мере того как я их предъявлял, и
переписывал, а когда фильм наконец вышел, во вступи¬
тельных титрах значилось: «Сценарий Альвы Бесси и
Делмера Дэйвса».
Но и это было еще не все! Он вставлял новые сцены
и пресные шуточки. Например, Паркер и Морган входят
в мотель, где живет Эмерсон. Морган говорит:
— Тут очень мило, что называется — функционально.
(До армии он учился в архитектурном институте.)
На что Эмерсон с улыбочкой отвечает:
— Точно. У меня здесь все славно функционирует.
Или другой пример. Когда Эмерсон и ее «мальчик»
являются в мотель после того, как Паркер и Морган
провели тут в невинных объятиях вечер, Эмерсон го¬
ворит:
— Они сейчас побили мой последний рекорд 2.
Кларк спрашивает:
— Почем ты знаешь?
И Эмерсон нагибается и вытаскивает из-под дивана
разбитую патефонную пластинку.
Так что на закрытом просмотре фильма — единствен¬
ный случай, когда вас приглашают в Директорскую сто¬
1 Надежда (англ.).
2 Рекорд — по-английски также грампластинка
67
ловую с Джеком Уорнером и другими «весьма важными
шишками, а затем увозят в студийной машине в малень¬
кий просмотровый зал в Кьюкемонге,— я просто-напросто
пришел в бешенство.
Негритянская девушка Хоуп появилась на экране
один-единственный раз, и вот в какой сцене: Паркер
и Эмерсон, упаковывая парашют, говорили об отъезде
Денниса Моргана на фронт. И тут Паркер произносит
такие слова:
— Он сказал, это зависит от состава... Есть надежда...
Хоуп (выскакивая из-под стола). Ты меня звала,
милочка?
Она была такой светлолицей, что, не прочтя сценарий,
вам бы в жизни не догадаться об ее негритянском про¬
исхождении.
Работа над этой клюквой занимала меня с 20 июля по
1 октября, но в том году фильм на экран не вышел.
Когда же он был «завершен», Уолд решил применить
оговоренное контрактом право студии оставить меня на
время простоя — у него не оказалось для меня задания —
без жалованья (в период действия контракта вас могут
уволить из-за отсутствия работы на срок от полутора ме¬
сяцев до года).
Я сопротивлялся как мог, выставляя всякие доводы.
К этому у меня было много причин, но главной остава¬
лось отсутствие денег.
Впервые за многие годы мы с женой получили воз¬
можность уплатить старые долги, подлечить зубы, ку¬
пить самую необходимую одежду; кроме того, еженедель¬
но я выделял приличную сумму на содержание двух сы¬
новей от первого брака.
Моя первая жена была тяжело больна, и дядя, чело¬
век отзывчивый и состоятельный, но лишенный вообра¬
жения, консультировался со мной по междугородному
телефону, как с ними поступить.
В результате наших переговоров было решено опре¬
делить мальчиков в интернат, только я не предполагал,
что он выберет один из самых дорогих в штате Коннек¬
тикут (и один из самых скверных, как позднее оказа¬
лось, судя по рассказам ребят).
Итак, несмотря на то, что у меня появился менаджер,
деньги мои расходились так же быстро, как приходили,
и у меня с Артуром возникали язвительные споры на
тему, как расходовать мои заработки. Он пытался
68
убедить меня, что я не имею права тратить на сыновей
такую кучу денег. Вскоре нам с йим пришлось рас¬
статься.
Когда я рассказал о своем бедственном положении
Уолду, он проникся ко мне сочувствием и сказал:
— Ладно, я что-нибудь для вас подыщу.
У него в кабинете стояла обширная картотека, наби¬
тая буквально сотнями сюжетов, которые можно было
использовать в киносценариях,— он черпал их в газетах,
журналах, книгах и даже в праздных разговорах. Это бы¬
ло сырье для кинофильмов — «актуальных, но не типич¬
ных». Он сказал:
— Мне давно хотелось создать картину, раскрываю¬
щую всю подноготную газетного рэкета. Вы и сами рань¬
ше работали в газетах.
— Ну что ж, — сказал я, вздыхая, — ухожу на
простой.
— То есть?
— О газетном бизнесе невозможно говорить правду,
и вы это прекрасно знаете.
— Не смешите меня. Мы можем говорить правду о
чем угодно. Послушайте, как я это себе представляю.
И он рассказал мне историю молодого человека, про¬
шедшего журналистскую школу, горячо полюбившего свое
дело и загоревшегося решимостью писать «беспристраст¬
ную правду» (сценарий так и был назван).
— Получив работу в газете,—продолжал Уолд, — он
очень скоро обнаружил, что писать правду невозможно.
— Вы имеете в виду то обстоятельство, что газета
находится в руках у рекламодателей?
— К этому мы подойдем. Суть дела в том, что, да¬
вая в газету отчеты, он понял, что скачки основаны на
надувательстве, исходы боксерских матчей предопределе¬
ны, политики...
— А ежели хозяйский сын растлил несовершеннолет¬
нюю, об этом в газете не напечатают...
— Слушайте меня и не перебивайте. Он становится
циником. Становится продажной шкурой, начинает пить,
ссорится с женой. Затем — вам это придется по вкусу —
он предпримет все возможное, чтобы стать заграничным
корреспондентом. В Испании происходит какая-то зава¬
рушка — никто не знает толком, в чем дело. Он просит
главного редактора послать его туда, тот не возражает,
и наш герой отправляется в Испанию.
Джерри завелся и почти увлек меня, когда оказал:
— В Испании он ощущает всю меру угрозы фашиз¬
ма! Он осознает, что если эту войну проиграют, быть ми¬
ровой войне, в которую втянут и Америку. Кстати, в
фильме должна фигурировать красивая испаночка. И вот
он садится за пишущую машинку, строчит по-настояще¬
му острые репортажи и передает их по телеграфу в га¬
зету. А по приезде, к своему удивлению, обнаруживает...
— Что они не были напечатаны?
— Именно.
— Католическая церковь?..
— Нет, нет, — возразил Уолд, — этого мы не можем
затрагивать, разве что... — Он умолк, задумавшись, и до¬
бавил: — Может быть, хозяин газеты вложил свои капи¬
талы в Испании.
— Заверните — покупаю. (Я быстро усвоил голливуд¬
ский жаргон.)
— Тогда он пытается продать свои репортажи другим
газетам. Безуспешно...
— Вы рассказываете мне мою собственную биогра¬
фию.
Уолд был похож на ребенка с новой игрушкой. Его
широкое лицо сияло, тройной подбородок дрожал.
— Я так и знал, что вам понравится.
— Послушайте, — сказал я, — я ухожу на простой.
— Почему?
— Потому что нам этого не протащить.
— Не дурите, — сказал Джерри. — Им понравится.
Я имею в виду зрителей.
— А газетам? -
— Когда-то я сам работал в газете, — сказал Уолд.—
Я знаю, что они скажут. «Нью-Йорк тайме» скажет: «Это
не про нас, это про других»; а другие газеты скажут:
«Это не про нас, это про...»
— Ладно, — сказал я, — согласен.
— Действуйте, — напутствовал он меня.
И я действовал. За полтора месяца я написал этот
оригинальный сценарий, и он был моей лучшей рабо¬
той в Голливуде. Я решил изложить все точно так, как
обстояло на самом деле, без всяких натяжек. Я работал
с настоящим вдохновением и порой описывал целые сце¬
ны зримо, Как на экране, потому что начинал постигать
природу киноискусства и ощущать его огромные возмож¬
ности.
70
Однако я начал испытывать какую-то тревогу, и к то¬
му моменту, когда сценарий на девяноста страницах уже
мог быть представлен на суд Уолда, до меня дошло, что
год на исходе, а мое имя фигурирует лишь в одной шап¬
ке. А ведь студия уже израсходовала на мое жалованье
четырнадцать тысяч семьсот долларов. Я видел в этом
вполне реальную угрозу, что в январе меня выставят и
отошлют обратно в Нью-Йорк, где я буду получать в
«Нью мэссис» свои тридцать долларов. (Деньги всех нас
делают малодушными.)
То, что случилось со мной, было проще простого.
У меня начались неприятности с желудком: я потерял
аппетит, и чашки бульону в Зеленом зале хватало мне
на целый день. Я страдал бессонницей. Мой живот все
время пучили газы; утром по дороге на студию у меня
начинались острые боли в желудке, не унимавшиеся до
пяти вечера, когда я возвращался домой.
23 ноября меня уложили в постель, и я почувствовал
себя так скверно, что обратился к врачу. Выслушав мои
жалобы, он велел мне лечь на смотровой стол и стал да¬
вить на живот, а потом велел это сделать мне самому.
— Прощупайте, — сказал он.
Я пощупал и ощутил под пальцами что-то твердое,
как камень, точнее, как резиновая дубинка, которую
Джек Уорнер использовал в качестве молоточка на ми¬
тинге.
— Что это такое? — спросил я, изумившись.
— Это, — ответил доктор, — спазм толстой кишки. Мо¬
жете одеваться.
Потом он уселся и принялся меня отчитывать (попут¬
но сообщив, что собирается сменить терапевтическую
практику на работу психиатра):
— Ступайте домой и перестройтесь.
— То есть?
— Решите для себя, что вам плевать с высокой коло¬
кольни, будете ли вы работать в Голливуде или верне¬
тесь в Нью-Йорк.
Принять такое решение было нелегко, но за три не¬
дели, проведенные мною в постели, мне это удалось.
Я окончательно решил возвращаться в Нью-Йорк, и пусть
Голливуд пропадет пропадом. Я доживу свой последний
месяц контракта и соберу денег на обратные билеты. Так
что 14 декабря, когда я вернулся на студию завершить
прерванную работу над оригинальным сценарием, мое
71
отношение ко всему изменилось. Настолько, что Уолд
смотрел на меня и поражался.
По словам Уолда, мой сценарий породил у него вся¬
кие соображения; он вышел у меня «уж слишком анти¬
фашистским» и, как утверждал Уолд, «прочти его Джек
Уорнер в таком варианте, мы оба вылетим — и вы и я».
Уолд славился тем, что умел втянуть человека в ка¬
кую-нибудь затею, добивался добротного, боевого, чест¬
ного, объективного сценария на острую тему, а потом
сводил все это на нет.
Он долго объяснял мне, как мы в конце концов мо¬
жем повернуть этот сценарий так, чтобы получилась кар¬
тина, которая потянет на «Оскара».
А я слушал. Всякий раз, коща он опрашивал: «Как
вам нравится эта мысль?» — я безразлично отвечал:
«Я подумаю над этим».
Он пялил на меня глаза и наконец не выдержал:
— Что с вами стряслось? Когда вы сюда явились, вы
были горячим, как щипцы для углей. Вы были энтузиа¬
стом. Вы спорили со мной по всякому поводу, именно
так, как должны спорить писатели. А теперь вы только
повторяете: «Я подумаю над этим».
Я не ответил на его вопрос, потому что я перестроил¬
ся, но вернулся к работе над сценарием и угробил на
него еще две недели, после чего он был положен на пол¬
ку. Уолд позвонил мне и сказал, что накануне вечером
его гости рассказывали о замечательных делах парашю-
тистов-десантников в Бирме.
Мне было велено написать оригинальный сценарий
для Эррола Флинна в главной роли. Если надо, я могу
позвонить в справочный кабинет и запросить материалы
по войне в Бирме.
Полистав материалы, я за какой-нибудь час выяснил,
что война в Бирме — чисто английская операция. Я по¬
звонил продюсеру и сказал ему:
— Послушайте, Джерри, в Бирме нет американских
войск.
На что он ответил:
— Ну и что такого? Это же только кинофильм.
Я возразил, говоря, что картина об американском
вторжении в Бирму будет выглядеть смехотворно. Но он
не смутился:
— Тогда введите несколько английских офицеров свя¬
зи и бросьте паниковать.
72
И я ввел несколько английских офицеров связи (а так¬
же лейтенанта-еврея по фамилии Якобс), и этот сцена¬
рий был написан в рекордный срок — за девятнадцать
дней — и оказался весьма недурным, если забыть, конеч¬
но, о том обстоятельстве, что в Бирме воевали англичане
и отнюдь не под командованием Эррола Флинна. Однако
многие этого не забыли, включая зрителей, заполнивших
лондонский кинотеатр, которые бросали в экран чем по¬
пало и хлопали откидными стульями, пока фильм не был
снят с экрана.
На совещании, состоявшемся в кабинете Джека Уор¬
нера, мне представился первый и единственный случай
соприкоснуться с ЗДПП (заместителем директора по про¬
изводству), что дало мне лотом право обратиться к нему
и заставить себя выслушать.
Приближался съемочный период фильма «Сама мысль
о тебе», и на совещание были приглашены также режис¬
сер Делмер Дэйве и продюсер Джерри Уолд. Все трое
мы сидели в кабинете Уорнера. ЗДПП восседал за своим
письменным столом и читал нам вслух весь сценарий —
как будто мы еще и в глаза его не видали. Время от вре¬
мени он отвлекался от чтения, чтобы предложить какую-
нибудь отсебятину, и тогда Дэйве, или Уолд, или оба
дуэтом взмаливались: «Ах нет, Джек, нет!»—на что
Джек, примирительно улыбаясь, отвечал:
— Я только пытаюсь немного оживить сценарий.
Затем Уолд по моему наущению оказал Уорнеру,
что, хотя он и Дэйве собираются дать мне «чуть подчи¬
стить» «Саму мысль», им хотелось бы окончательно
закрепить за мной и сценарий (оригинальный) «Цель —
Бирма».
— Нет, — возразил Уорнер, — Бесси не может один
писать все сценарии для нашей студии. Он достаточно
сделал этими двумя замечательными работами. Поставьте
на «Бирму» двух других писателей. — И добавил: — Мне
понравилась идея показать в картине офицера-еврея
Якобса или как его там? — Он ткнул Джерри пальцем и
приказал: — Смотрите, чтобы вы мне подыскали на роль
этого Якобса типично американского актера.
Итак, к сценарию «Цель — Бирма» были «подключе¬
ны» Рэнольд Мак Дугалл и Лестер Коул, а лейтенанта
Якобса сыграл Уильям Принс — типичный американец
приятной наружности. Когда главный герой (Эррол
Флинн) отыскал взвод Якобса, уничтоженный японцами,
73
на матрикуле последнего не оказалось никаких пометок
о вероисповедании, тогда как на других личных знаках,
показанных крупным планом, значилось «К» (католик)
или «П» (протестант).
Вот и все, что произошло на этом совещании. Я услы¬
шал несколько низкопробных шуток из уст Джека Уор¬
нера (и несколько высоких похвал моей работе в «Самой
мысли»), и не будь я столь наивен, я бы не удивлялся
тому, что было сказано заместителем директора по про¬
изводству о моем сценарии четыре года спустя.
Наплыв
ФЕДЕРАЛЬНАЯ ИСПРАВИТЕЛЬНАЯ ТЮРЬМА. ТЕКСАРКАНА,
ШТАТ ТЕХАС. КОНЕЦ ЛЕТА 1950 ГОДА.
Рассказчик сидит на шоферском месте потрепанного
открытого грузовичка, стоящего у дерева. Под сиденьем
у него лежит книга Марка Твена «Жизнь на Миссиси¬
пи», в руке он держит блокнот и карандаш. Он удивляет¬
ся своей способности выдать за день два-три так называе¬
мых стихотворения — это ему не удавалось даже два¬
дцать восемь лет назад, когда он, студентчвторокурсник,
воображал себя поэтом и одно время расхаживал с раз¬
вевающимся галстуком (снимая его только на спортпло-
щадке).
Август — месяц сумасшедшей жары,
плоть арестантов истерзана лихорадкой;
серебристая ртуть, заключенная в трубку,
лезет вверх по шкале — перевалила за сотню
по Фаренгейту...
Ты — в тюрьме.
Сидишь, в чем мать родила,
мочки ушей разбухли от пота,
с кончика носа катятся крупные капли —
лужа на бетонном полу...
А на воле — истомленные солнцем поля,
медно-красное небо, листья
(зелепые, легкие)
бессильно повисли, страдают одышкой
и мучительно ждут —
хоть бы глоточек свежего ветра!
Погода... Ну, а нам-то — в тюрьме —
не все ли равно, какая погода?
И все же мы без конца говорим о погоде —
и ты, и я, и другие...—
переливаем из пустого в порожнее...
На воле... там еще можно что-то придумать,
а в тюрьме — только пот показатель погоды.
74
Рассказчик отрывается от своего занятия, так как
через поле к нему идет вразвалку жирный тюремный
капо по имени, Бейкер. На заднем плане арестанты-мек¬
сиканцы и негры, согнув спины, под палящим солнцем
рассыпают химическое удобрение, привезенное Рассказ¬
чиком в стофунтовых мешках.
Он думает, что ему еще повезло — он белый и в воз¬
расте (ему сорок шесть), а потому пе обязан заниматься
такой адовой работой. Он может сидеть и читать или пи¬
сать, а не то и вздремнуть, пока другие вкалывают до
четырех часов, когда настанет пора отвезти их обратно в
тюрьму.
Бейкер, в сером бумажном костюме и пробковом шле¬
ме, с круглыми очками в стальной оправе, уже рядом.
Обтирая лицо, которое сейчас краснее обычного, красным
носовым платком, он усаживается на подножку грузо¬
вика.
Бейкер. А вы неплохо устроились. О чем думаете?
Рассказчик. Как бы удрать на грузовике.
Бейкер (смеясь). Далеко не удерете. Может, миль
сорок, пока все шерифы Техаса, Аркапзаса и Луизианы
не бросятся следом за вами. (Замечает блокнот.) Что это
вы пишете?
Рассказчик. Заметки.
Бейкер протягивает руку за блокнотом и листает его.
Бейкер (недоуменно). Стихи?
Рассказчик. Если вам угодно, называйте это сти¬
хами.
Погода... Ну, а нам-то — в тюрьме —
не все ли равпо, какая погода?
И все же мы без конца говорим о погоде —
и ты, и я, и другие...—
переливаем из пустого в порожнее...
На воле — там еще можно что-то придумать,
а в тюрьме — только пот показатель погоды.
Бейкер. Почему бы вам не сочинить в тюрьме
книгу?
Рассказчик. Не могу сосредоточиться. Слишком
много шуму по ночам.
Бейкер швыряет блокнот на сиденье грузовика.
Бейкер. Ну и жарища!
Рассказчик молчит, но думает:
«Так ли уж важно, какая погода, когда ты в тюрьме?»
75
Бейкер. А вы, видно, любитель помолчать.
Рассказчик. Да о чем, собственно, говорить?
Он думает:
«Тому, кто на воле, терпимо, а тот, кто в тюрьме, взмокает
насквозь».
Удастся ли удержать в памяти строчки стихотворе
ния, пока этот тип не уберется?
Бейкер. Вы уже когда-нибудь писали стихи?
Рассказчик. Мальчишкой они выходят из тебя вме¬
сте с потом.
Бейкер. Вы небось думаете, как вам тяжко прихо¬
дится: посмотрели бы на своего приятеля Бибермана.
Рассказчик. А что он делает?
Бейкер. Трубит на складе. Сгружает и нагружает
грузовики; складывает товар на полки.
Рассказчик. Он спортсмен. Играет в теннис.
Бейкер. Он постарше вас. (Вытягивает шею).
Интересный вы народ, как я погляжу.
Рассказчик. Что же в нас интересного?
Бейкер. В дежурке мне оказали, будто вы коммуни¬
сты. Я этого, ясное дело, не одобряю. Наша страна не та¬
кая уж плохая; и я не представляю, как можно сделать
ее лучше, хотя и бывал за границей. Но я считаю, что
человек имеет право думать все, что хочет. В Европе
коммунистов чертова уйма; и, сколько я их ни переви¬
дал, все они народ дошлый.
Рассказчик. Вам нравится ваша работа?
Бейкер. Чего^чего? А... ясное дело. Я не то, что
другие надзиратели. Я читаю. Изучаю. Знаете, пеноло¬
гию, психологию, криминалистику, Фрейда. В отпускное
время посещаю другие тюрьмы. Ваше счастье, что вы
попали сюда...
Рассказчик. А что собой представляют другие
тюрьмы?
Бейкер. Есть такие, куда я не посадил бы даже
собаку. Но работать здесь лучше, чем служить в армии.
Рассказчик (от нечего делать). И где же вы слу¬
жили? На Тихом океане?
Бейкер. Нет. В Нормандии. В Германии. Четыре
года.
Рассказчик смотрит на Бейкера, спрашивая себя, врет
он или нет. Когда кончилась война? Всего пять лет на¬
зад. Был ли он тогда таким же жирным, как сейчас?
78
Рассказчик. Вы в Саарлаутерне не бывали?
Бейкер. Бывал.
Рассказчик (с подозрительностью). Когда именно?
Бейкер (помолчав). В марте сорок пятого.
Вдруг Рассказчик почувствовал, что ему не хватает
воздуха. Он прикладывает руку к груди, задыхается, де¬
лает глубокий вдох.
Бейкер. Вы себя плохо чувствуете?
Рассказчик. У меня все в порядке. (Небрежно.)
А вы не знали парня по имени Джон Хехт?
Бейкер. Еще бы не знал!
Теперь Рассказчик в полной уверенности, что Бейкер
врет, потому что Джон Хехт был его самым закадычным
другом в Испании после Аарона Лолофа, и он был его
самым закадычным другом в Нью-Йорке — вплоть до то¬
го момента, когда разразились события в Пирл-Харборе
и Джон пошел в армию.
Рассказчик. Где же вы с ним встречались?
Бейкер. В Саарлаутерне. Я был сержантом одного
разведотряда, а он — сержантом другого. Я каждый ве¬
чер его сменял.
Рассказчик (очень волнуясь — этот вопрос для
него крайне важен). А как..?
Бейкер (перебивая). Отличный парень. Знаете, не
было такого вечера, чтобы я, сменяя Джона, не находил
оставленную для меня плитку шоколада, чинарик, хоть
что-нибудь.
Рассказчик (про себя). Это похоже на Джона.
(Он не может удержаться от вопроса.) А каков он из
себя?
Бейкер. Страшный, как смертный грех, но что-то
в нем было красивое — может быть, глаза или то, что
добрее его не сыскать на всем белом свете. Всегда вни¬
мательный к другим. Всегда думает прежде всего о то¬
варищах.
Рассказчик. Знаете, а ведь его убили.
Бейкер (потрясенный). Да не может быть?
Рассказчик. 18 марта 1945 тода.
Бейкер. Мой отряд ушел шестнадцатого. Вот я и не
знал. А откуда вы с ним знакомы?
Рассказчик. Он был в Испании — прошел всю
войну без единой царапины. В Саарлаутерне по его от¬
ряду строчил фашистский пулемет. Отряд нес тяжелые
потери. Джон бросился вперед с парой гранат, заглушил
77
пулемет, но немцы убили его. Он получил Серебряную
Звезду — посмертно.
Бейкер. Неужели? (После паузы.) Аи да Джон! Это
был лучший парень, какого я встречал, сколько хожу по
земле.
Рассказчик (он должен сказать про это). Знаете,
а ведь он был коммунистом.
Бейкер (недоверчиво). Он? (Пауза.) Если все ком¬
мунисты такие...
Не договаривает, скользнув по Рассказчику взглядом,
встает, надевает пробковый шлем и уходит.
В тюрьме не было второго такого работяги, как Бей¬
кер. Несомненно только он один и относился к своему
делу серьезно, в свободное время посещал другие тюрь¬
мы, читал книги (по пенологии, психологии и Фрейда)
и пытался понять своих подопечных.
Как раз по этой-то причине Бейкера терпеть не могли
остальные надзиратели, считавшие его выскочкой, стре¬
мящимся во что бы то ни стало сделать карьеру от ря¬
дового тюремщика до лейтенанта, начальника караула,
помощника начальника тюрьмы, а там, глядишь, лет этак
через двадцать дослужиться и до начальника.
У меня вошло в привычку спрашивать каждого из
этих типов, как им нравится их работа, и, невежествен¬
ные и грубые, они оказывались еще и демагогами. Быва¬
ло, наши концлагерщики задавались вопросом: «Да кто
идет в тюремные капо?» И ответ напрашивался сам со¬
бой: «Подонки, которым не найти места на воле».
Тем не менее обслуга федеральной тюрьмы несомнен¬
но малость возвышается над теми, кто служит в тюрь¬
мах штата и округа. Если они не попадают в какую-ни¬
будь неприятную историю, то занимают свою должность
длительное время и выходят на пенсию; живут в чистых
домиках вдоль дороги, как бы в своего рода деревне, вме¬
сте с женами и детьми. Эти домики достаются им почти
что даром, а питаются они в самой тюрьме. Начальник
тюрьмы имеет в своем распоряжении большой «бьюик» с
табличкой на дверце: «США. Управление тюрьмами», и
это обстоятельство, видно, его смущает, так как в то лето
он приобрел собственный «кадиллак» и ставил его перед
своим большим прекрасным домом за пределами терри¬
тории тюрьмы.
78
На вопрос, нравится ли им эта работа, они в одни
голос отвечали: «Еще бы». Правда, один — мистер Гриф¬
фин, забулдыга, бывший моряк (а до этого боксер), ко¬
торому суждено было стать моим мучителем в послед¬
ний месяц тюремного заключения,— ответил на мой во¬
прос по совести: «Да провались она пропадом! Но это
лучше, чем зарабатывать на одни харчи». Один —более
или менее приличный малый в очках — выдавал себя за
квалифицированного садовникахпециалиста по декора¬
тивному оформлению. Однажды ему якобы удалось на
несколько лет вырваться из Тексарканы, где он и его же¬
на родились, и найти работу по специальности в Теннес¬
си. «Да вот старуха моя заскучала по дому,—сказал
он,— и мы вернулись в Тексаркану. А тут по моей спе¬
циальности работы нет».
А все остальные были как на подбор. Служил тут тип,
напоминавший Билла Сайкса из «Оливера Твиста» (так
мне по крайней мере казалось),—по слухам, он владел
несколькими мотелями на трассе Техас — Арканзас. Он
был именно такой бесцветной личностью, какой по идее
и положено быть тюремщику. Этому было глубоко напле¬
вать, что творится в тюрьме, лишь бы его никто не тро¬
гал.
Был тут и пожилой тюремщик, которого заключенные
прозвали «Ослиная морда» за его рот (я вспомнил о
«Гроздьях гнева» Стейнбека) — нижняя челюсть у него
вечно отвисала, так как он днем и ночью ковырял в зу¬
бах зубочисткой.
А тот, кто состоял начальником караула первые пол¬
года моего срока, приходился двоюродным братом про¬
славленному актеру (хотя он произносил свою фамилию
и несколько иначе — не Купер, а Коупер),— единствен¬
ная причина, по которой он пользовался здесь извест¬
ностью.
Этим людям не полагалось якшаться с арестантами,
и делали это лишь немногие (Бейкер не в счет, да и
беседовали мы с ним, только когда нас не видели дру¬
гие). Остальные иногда заглядывали в жилой корпус
вечером, перед отбоем, например, садовник болтался тут
и чесал язык с заключенными или же лез со своими
советами, когда они либо играли в домино, шахматы
или шашки (карты запрещались), либо спорили о бейс¬
больных состязаниях, о наркомании и средствах борьбы
с нею.
79
Он заходил в чужие камеры, что было совершенно
против правил — разрешалось только стоять в дверном
проеме. Люди ценили его за это, так как подыхали от
одиночества и были рады любой компании.
Но в федеральных тюрьмах надзирателям не только
запрещалось общаться с заключенными, им запрещалось
также носить на дежурстве какое бы то ни было оружие
или заниматься рукоприкладством. Психический или мо¬
ральный садизм — это пожалуйста: вам могут «выдать»
(доложить начальнику караула или начальнику тюрьмы)
за какое-нибудь нарушение правил, и тогда, если началь-
'ник тюрьмы отнесется к этому со всей серьезностью,—
прощай «приятное времяпрепровождение».
В числе таких нарушений было оскорбление тюремно¬
го персонала,, так называемое «молчаливое презрение».
На обращение полагалось отвечать: «да, сэр», «нет, сэр».
Но если вас оскорбили, что бывало весьма часто, и вы
ответили не по форме или уставились на надзирателя, он
считал, что вы выражаете ему свое «молчаливое презре¬
ние», и мог вам за это «выдать». И вот вы очень скоро
постигали, как разыгрывать в присутствии тюремщиков
невозмутимость мертвеца и не реагировать, что бы вам
ни говорили (здесь мне очень пригодился мой опыт с
Джерри Уолдом, когда я пошел домой и перестроился
после того, как у меня сделался спазм толстой кишки).
Мы с Биберманом не ладили, что безусловно усили¬
вало испытываемое нами чувство одиночества. Когда мы
сидели в изоляторе, он отчитывал меня за мое поведение
по дороге из Вашингтона в Тексаркану. По его словам
выходило, что я вел себя недостойно.
— Что я такого делал?
Он повалился на койку, передразнивая меня.
— Когда шериф или детектив оборачивались к вам и
спрашивали: «Как вы себя чувствуете, Бесси?»—вы от¬
кидывались на спинку и стонали: ^Жив».
«Боже мой, подумал я, да неужто у меня была такая
морда!»
Ну я и вспылил:
— Уж не воображаете ли вы, что проняли этих по¬
лисменов своими речами.
Он вскочил и расправил плечи:— Конечно! — Когда-то
он служил в Национальной гвардии под началом у Ру¬
перта Хьюгса — факт, который после октября 1947 ста¬
рик, наверно, воспринимал как личное предательство.
80
— Послушайте, Герберт,—сказал я,— по-моему, я в
руках неприятеля. В подобной ситуации я обязан вести
себя как джентльмен и отвечать: «да, сэр», «нет, сэр»,—
или держать рот на замке, что я и делаю.
— Да посмотрите на себя,— оказал Герберт,— тыча (в
меня пальцем.— Вы стоите сгорбившись. Подпираете
стенку! Вы просто валитесь на стул и не сидите на нем,
а лежите. Вы вызываете у меня физическое отвращение.
После этой стычки мы с ним несколько недель не раз¬
говаривали, разве что случайно во дворе во время гим¬
настики, когда я сидел на открытой трибуне и загорал
(если солнце грело терпимо) или бросал диски, а он
расхаживал вокруг стадиона (добрых четверть мили по
прямой) в кепке, размахивая руками, — ни дать ни
взять 'заокеанский турист, совершающий ежедневную
прогулку по палубе. А когда он поднимал штангу, его
лицо и шея багровели, и мне казалось, что ему вот-вот
придет конец.
В соседней с Гербертом камере помещался врач —
один из немногих культурных и образованных людей в
тюрьме, попавшийся на продаже героина. Наблюдая, как
Герберт расхаживает, он обернулся ко мне и спросил:
— Сколько лет вашему приятелю?
— Пятьдесят.
— Он умрет от разрыта сердца.
— Только не Герберт,—сказал я,—он человек зака¬
ленный.—Вторая ссора между нами произошла несколь¬
ко месяцев спустя после приезда в Тексаркану. Газеты
сообщили, что Эдвард Дмитрык сделал через своего адво¬
ката заявление из тюрьмы, где он сидел вместе с Аль¬
бертом Мальцем.
В своем заявлении Дмитрык, в сущности, признавал,
что совершил печальную ошибку, поскольку его родина
переживает войну, и — «это моя родина — права она или
не права».
Я вышел из себя и стал ругать Дмитрыка, говоря, что
он надеется сократить свой полугодовой срок, и предска¬
зал, что он станет ренегатом. Герберт побледнел от
ярости.
— Вы болтаете все, что взбредет в голову! — кричал
он.— Возможно, что он и слаб,— как раз накануне этого
заявления его навещала жена,— но Эдди никогда не пе¬
рейдет <в стан врага! Вы его плохо знаете. Сразу видно,
что вы не разбираетесь в людях.
81
Наплыв
ПИСАТЕЛЬСКИЙ КОРПУС СТУДИИ „БРАТЬЕВ УОРНЕР".
БЕРБЭНК, ШТАТ КАЛИФОРНИЯ. ЗИМА 1943 —ВЕСНА 1944 ГОДА.
Пока я трудился над окончательным вариантом сце¬
нария «Сама мысль о тебе», родилась Ева, моя единст¬
венная дочь. Это было 1 марта 1944 года. За два месяца
до того, как она появилась на свет, жену «одарил своим
вниманием» Эррол Флинн.
Моя жена, находясь в интересном положении, взяла
себе за правило (по предписанию врача) ежедневно пос¬
ле полудня выходить на прогулку. Мы жили на Монт-
калм-авеню, в премилом домике нежно-зеленого цвета,
принадлежавшем одному педерасту, который «ковал по¬
беду во флоте» (не покидая Штатов).
Жена с полным сознанием долга ежедневно выходила
из зелененького дома и, завернув за угол в Мюльхолланд
Драйв, прогуливала там свой огромный живот.
Однажды, когда она опускалась с холма к Долине, на
холм взлетела открытая машина Эррола Флинна, кото¬
рый против обыкновения сидел в ней один. Увидев мою
жену, он со скрежетом затормозил и блеснул своими бе¬
лоснежными зубами.
— Привет! — оказал он.
Жена (воплощение вежливости) ответила:
— Привет!
— Прыгайте ко мне.
— Благодарю, но мне в другую сторону.
— А я могу в обе стороны,— сказал Флинн.
Элен Клер ничего не сказала в ответ на его улыбку
и решила лучше идти дальше своим путем. Но он
спросил:
— Почему бы вам не заглянуть ко мне, крошка? Мы
бы недурно провели время.
— Не думаю, чтобы мой муж это одобрил,— ответила
Элен вежливо и продолжала спускаться с холма туда, где
Мюльхолланд пересекает Вудро Вильсон.
Флинн не упомянул этого эпизода в своей не очень
интересной, но весьма динамичной автобиографии «Мои
прескверные дороги», однако, возможно, это не умолча¬
ние, а упущение.
В тот год мы с женой добились своих давних целей:
она (произвела на свет первого и единственного ребенка:
я готовился получить права летчика.
82
А незадолго до рождения дочки мы иереехали в доли¬
ну каньона Колдуотер н поселились неподалеку от Джо¬
на Говарда Лоусона.
Он жил в прекрасном доме с плавательным бассей¬
ном, а девятнадцать лет назад, когда мы встретились с
ним впервые, он корпел на верхнем этаже ветхого дома
на Ленин Плейс в Гринвич Виллидже, а я ютился в под¬
вале, вечерами выступая в качестве статиста в его
пьесе «Церковный гимн» и в других постановках.
Каждый вечер мы, статисты, как челноки, носились в
такси из театра «Гилд», где ставилась пьеса Сиднея
Говарда «Они знали, чего хотели», в которой мы изобра¬
жали американо-итальянских батраков, трудившихся на
виноградниках, в театр «Олд Гаррик», там мы играли
горняков, а в последнем акте — членов ку-клукс-клана
(на этом «Гилд» экономил приличную сумму денег).
В этой рожи я и произвел неизгладимое впечатление
на директора театра «Гилд» Филина Моллера, предло¬
жившего на репетиции, чтобы куклуксклановцы вышли
на сцену и «изобразили' что-нибудь веселенькое». По¬
скольку я случайно оказался на сцене первым, а в мои
двадцать один год мне еще ничего не стоило разбежать¬
ся за кулисами и буквально выпорхнуть на сцену, за¬
стыть на месте, а затем прошествовать подчеркнуто на
цыпочках к своему месту. Остальные куклуксклановцы
копировали то, что делал я.
Наблюдавший из зала Моллер сказал:
— Здорово! Пусть так и останется. Как это у вас по¬
лучилось?
С нахальством, которому я до сих пор удивляюсь, я
ответил (в присутствии всей труппы):
— Я гений!
Тем самым я почти загубил свою карьеру в театре
«Гилд», так как принимать меня всерьез Моллер уже не
мог. А в 1927 году моя актерская карьера чуть не окон¬
чилась вторично, когда Уолтер Хемпден сказал, что для
классического репертуара я не вышел ростом.
Это привело меня в ярость, и я тут же решил, что
уйду со сцены не раньше, чем получу известность. Три
месяца я ждал случая добиться этого. Мой план был эле¬
ментарно прост. Я дублировал роль виконта де Вальвер-
та в «Сирано де Бержерак». Сирано (в исполнении Хемп-
дена) убивает его на дуэли, декламируя балладу, а дуэль
была для меня плевым делом, поскольку я состоял
83
членом университетской спортивной команды по фехтова¬
нию. Словом, я решил, что когда мсье виконт заболеет и
в очередном спектакле эту роль поручат сыграть мне, я
попросту откажусь быть убитым и заставлю Сирано фех¬
товать со мной по всей сцене не меньше трех минут, а
потом хладнокровно проколю его своей ёрёе
Им придется опустить занавес, и об этом подвиге бу¬
дет напечатано на первой странице всех нью-йоркских
газет. Ма15 Ьё1аз 2, я так и не выполнил свой план по той
простой причине, что актер, игравший де Вальверта, не
пропустил ни одного спектакля за все время, пока дава¬
ли «Сирано».
Успех «Церковного гимна», а потом и других пьес
Лоусона — «Истории преуспевания» и «Благородных жен¬
щин» — привел его в 1930 году в Голливуд, где он стал
не только одним из самых плодовитых и наиболее пре¬
успевающих сценаристов, но также и организатором и
первым председателем Гильдии киносценаристов, что
сделало его постоянным Ъё1е по1ге 3 каждого реакционера
в Голливуде.
Мой приезд в 1943 году в Голливуд Лоусон, в отличие
от Дэна Фукса, воспринял очень оптимистично. Завтра¬
кая со мной в один из первых дней, он сказал, что я по¬
лучу тут благоприятную возможность написать свою луч¬
шую работу, ибо, невзирая на монополистический харак¬
тер кинопромышленности и безраздельный контроль про¬
дюсеров над содержанием фильмов, порядочный писатель
может вывести в заказанных ему сценариях образы и си¬
туации, взятые из жизни, и внести свой вклад в киноис¬
кусство, возможности которого очевидны для каждого ки¬
нозрителя (по-моему, он давно уже думает иначе).
Я начал сомневаться в его словах, работая над сце¬
нариями «Северная погоня», «Цель — Бирма» и «Сама
мысль о тебе», а последующие задания окончательно убе¬
дили меня, что подобные идеальные условия если и до¬
стижимы, то для такого человека, как Джон, добившего¬
ся славы в Голливуде, а потому и возможности торговать¬
ся, но не для меня.
Джерри Уолд поручил Джо Пагано и мне написать
также оригинальный сценарий под заглавием «Вторже-#
1 Шпага (франц.).
2 Но, увы (франц.).
* Пугало, жупел (франц.); здесь — объектом ненависти.
84
ние» — о высадке союзников в Анцио, состоявшейся не¬
многим больше месяца назад, и мы с увлечением работа¬
ли целый месяц. Потом и этот сценарий был положен на
полку.
Затем я был пять недель в простое и много времени
уделял наблюдению за новорожденной дочкой Евой, по
вечерам посещал занятия в Гражданском воздушном пат¬
руле (третий авиаотряд Л ос-Анжел оса), где в меру своих
сил постигал премудрости штурманского дела н метеоро¬
логии, летательных аппаратов и моторов, а утром по вос¬
кресным дням проходил строевую подготовку в старой
студии «Братьев Уорнер» на бульваре Сансет. Еще я
транжирил деньги на аэродроме Лоун Пайн в долине
Оуэнс Ривер, проходя двойной инструктаж последова¬
тельно у Пайпера Кабса и уЛакомбса — по восемь долла¬
ров за час.
Я снова прошел аттестацию на пилота-одиночку (я
уже проходил ее в 1937 году, до отъезда в Испанию) и
получил звание сержанта ГВП и нашивку — эмблему лет-
чика-наблюдателя. ГВП являлся прибежищем для целого
скопища нестроевых военнослужащих и пожилых муж¬
чин и женщин.
В ту пору моим закадычным другом был лейтенант
ГВП Поль Пирс, имевший права летчика; он работал
хореографом на студии в таких фильмах, как «Про¬
должай светить» и «Полнолуние», написанных тем ми¬
лым Диком, который хранил военные боны в кармане
пиджака.
Полю ужасно хотелось стать актером. Однажды я
даже свел его к Софи Розене тайн для проверки дикции;
результат, как он позднее признался, был плачевным;
Софи также подтвердила это, и он отказался от своей
мечты. А когда срок его контракта со студией (по сто
долларов в неделю) истек, он собрал все свои деньги, по¬
дучился и в конце концов получил звание летчика граж¬
данской авиации и права инструктора. Тогда я стал за¬
ниматься у него, а также у жирного недомерка Филин-
пса, который походил на сельского бакалейщика, но был
лучшим авиаинструктором, с каким мне приходилось
иметь дело.
Пирс взял меня в тренировочный штурманский полет
в Квартзайт, штат Аризона, но над перевалом Сан Гор-
гонио его вдруг укачало, и он передал управление кораб¬
лем мне., неопытному второму пилоту, единственная
85
задача которого состояла в том, чтобы вести самолет ров¬
но, пока Поль, свесившись из иллюминатора, выворачи¬
вался наизнанку.
После того как Полю полегчало, а фюзеляж был от¬
чищен проволочной щеткой, мы взяли курс из Кварт-
зайта на Бейкер, а оттуда повернули обратно через Кай-
онский перевал в прибрежную долину и угодили в гу¬
стой туман.
Тщетно пытались мы отыскать небольшой аэродром
в холмах у подножия Сьерра Мадре — базу, с которой,
согласно инструкции ГВП, надо вылетать из прибрежно¬
го района по предписанному курсу. Зато мы разглядели
на ферме жилой дом, и Поль спускался круто по спирали
до тех пор, пока мы не оказались прямо над ним. На рев
мотора выбежали трое мужчин и, запрокинув голову,
глядели вверх.
Выключив мотор, Поль заорал из иллюминатора — я
уверен, что с двадцатых годов этого не делал ни один
пилот:
— «В какой стороне Помона?»
Трое мужчин указали в три стороны, и мудрый Поль
решил, что, наверное, прав стоявший посредине. Чет¬
верть часа спустя мы в испарине пролетели над аэродро¬
мом Монровия и, дружно вздохнув, сели на узкую взлет¬
ную дорожку.
Однако, как я потом понял, отыскать дорогу в тумане
было все же гораздо проще, чем разобраться в мыслях
продюсера Лу, к которому меня прикрепили (снова с
Джо Пагано) по окончании простоя. Тут нам приходи¬
лось разбираться не только в мыслях Лу, но и в механи¬
ке создания фильма по роману Вики Баум «Отель «Бер¬
лин» — скороспелой переделке ее давнего бестселлера
«Гранд-отель», перенесенного в современность, то есть во
времена Гитлера.
К нам прикрепили консультанта, имя которого, как
мы тут же узнали, было Леонгард Франк. О нем вспом¬
нили в связи с его романом «Карл и Анна», написанным
после первой мировой войны; переделанный для сцены,
он обошел всю Европу, и до прихода Гитлера к власти
принес автору целое состояние. Франк оказался невысо¬
ким седым человеком лет пятидесяти с поразительно го¬
лубыми глазами. У него была настолько же яркая био¬
графия, насколько неприметная внешность. .Ярый анти¬
фашист (и, возможно, красный), он часто спорил со мной
86
о политической линии Коммунистической партии под ру¬
ководством Броудера.
— Ну что за бред — «прогрессивный капитализм»? —
возмущался он.— Где это видано? Капитализм погибнет
сам по себе? Рабочие победят без всякой борьбы?
Он обеими руками приглаживал свои длинные седые
волосы и кричал «УеггйскШеи» Ч Мы вели все напги раз¬
говоры на плохом французском языке или на моем ло¬
маном немецком, на котором я говорил еще хуже, так
как учил его всего один год в институте двадцать лет
тому назад.
За голову Франка была назначена награда, но он бе¬
жал из Германии и скрылся во Франции, где вскоре был
интернирован правительством Виши. Когда фашисты ок¬
купировали Северную Францию, он в женском платье
бежал на юг, не останавливаясь ни днем, ни ночью
(ему было тогда под пятьдесят). А когда была оккупи¬
рована вся Франция, благодаря усилиям Лиги американ¬
ских писателей, членом которой состоял и я, ему удалось
выбраться в Соединенные Штаты 2. В обязанности Лиги
входило помогать беженцам-антифашистам из Европы, в
числе которых оказались такие выдающиеся художники,
как Франц Вейскопф, французский писатель Владимир
Познер (он тоже объявился у Уорнеров и работал по
дубляжу фильмов на французский язык, пока ему не бы¬
ло поручено написать сценарий) и немцы — Эрнст Тол-
лер, Стефан Цвейг и Лион Фейхтвангер.
Чтобы заручиться содействием правительства Соеди¬
ненных Штатов, Лига должна была заверить иммигра¬
ционные власти, что беженец, за которого она ходатайст¬
вует, не будет сидеть потом на шее общества, а получит
работу и жалованье. И вот, нажав на некоторые кнопки,
мы добились места у «Братьев Уорнер» для Леонгарда
Франка, номинально назначенного техническим консуль¬
тантом (его личным поручителем был сын Макса Рейн-
гардта Вольфганг, один из самых приятных людей и
1 Безумие (нем.),
2 После войны Франк возвратился в свой родной город Мюн¬
хен. Германская Демократическая Республика наградила его на¬
циональной премией (сто тысяч немецких марок и медаль), а
Федеративная Республика Германии — своей встречной премией.
Он гордился обеими, говоря: «Я лично Германию уже объеди¬
нил». Умер Леонгард Франк 18 августа 1961 года в возрасте семи
десяти девяти лет
87
образованных режиссеров среди всей этой братии, а пото¬
му и один из наименее преуспевавших).
Наш продюсер Лу был человеком недалеким и гру¬
бым, но он подобрал выдающихся исполнителей, в числе
которых оказались Хельмут Дантин, снимавшийся в «Се¬
верной погоне» (теперь он играл роль антифашиста),
Раймонд Месси (в роли нацистского генерала), Питер
Лорре (в роли профессора-антифашиста) и Фей Эмер¬
сон, которую я после фильма «Сама мысль о тебе» счи¬
тал замечательной актрисой.
Поскольку Леонгард Франк был немцем и антифаши¬
стом и, надо думать, кое-что знал о том, что происходило
при гитлеровском режиме, его назначили техническим
консультантом, щедро положив ему сто долларов в неде¬
лю. Это обстоятельство крайне смущало как моего соав¬
тора, зарабатывавшего в пять раз больше, так и меня
самого, чей тогдашний заработок был больше в четыре
раза, но, похоже, нисколько не удручало Леонгарда. В са¬
мом деле, он ужасно радовался любезности студии, при¬
крепившей к нему секретаря со знанием немецкого и
английского, так что он мог общаться со своими сотруд¬
никами.
Прочитав вышеназванный роман, мы с Пагано при¬
шли в ужас: по ходу действия руководитель антифашист¬
ского подполья (Дантин) попадает в ловушку в берлин¬
ском отеле — разумеется, это «Адлон» — и прячется в
спальне любовницы (ее играла Андреа Кинг) нацистско¬
го штабного генерала (в исполнении Раймонда Месси).
Хуже всего было то, что они влюблялись друг в друга.
Конечно, мнение Франка об этой ситуации совпало с
мнением двух его коллег-писателей, и все трое мы от¬
правились к нашему продюсеру Лу, забыв прихватить с
собой секретаршу — переводчицу Леонгарда.
Мы сказали ему, что эту ситуацию надо изменить —
она просто не прозвучит и вызовет у зрителей смех.
Наезд камеры
(Средний план.) В КАБИНЕТЕ ЛУ.
Лу сидит за письменным столом, Пагано и Бесси —
на стульях перед ним. Леонгард Франк ходит взад-впе¬
ред; его шея обмотана белым шелковым шарфом.
Л у. Почему это не прозвучит?
Бесси. Да потому, что руководитель антифашистско¬
го подполья...
Паган о (прерывая). Если таковой существует...
Бесси. ...если таковой существует в Берлине, ни¬
как не может втюриться в любовницу нацистского гене¬
рала.
Л у (рассудительно). В любви все возможно. Что это
с вами, мальчики? Разве вы не верите в любовь?
Я посмотрел на Леонгарда и был поражен тем, что
он, казалось, понимал каждое произносимое здесь слово —
он должен был понимать, иначе его лицо не стало бы
таким багровым.
Мы заверили Лу, что верим в любовь, но что в дан¬
ной конкретной ситуации возможность ее исключена.
Бесси (отсчитывая доводы на пальцах). Вочпервых,
руководители-подпольщики в нацистской Германии — лю¬
ди особого оклада. Во-вторых, они отличаются высоким
политическим сознанием и, возможно, являются, прошу
прощения за ото слово,— коммунистами. И...
Па га но. В-третьих, вождь антифашистского под¬
полья, к тому же коммунист, не может влюбиться в на¬
цистку!
Лу покачал головой, и спор продолжался, причем Джо
и я апеллировали к авторитету и личности Леонгарда
Франка, который вдруг заговорил па своем неповторимом
французском языке, пересыпанном немецкими словами.
Я его «переводил». Это продолжалось несколько минут,
пока...
Лу (прерывая нас, указывает на Франка). Почему я
должен его слушать? Кто он, собственно, такой? Кон¬
сультант за сто долларов в неделю?! {Помолчав.) К тому
же он не говорит по-английски!
Мы пытались втолковать нашему продюсеру, что
Франк — один из самых известных и почитаемых рома¬
нистов и драматургов в мире, что он немец и антифа¬
шист, человек, прошедший через все то, о чем мы тут
пишем, и в качестве последнего аргумента — что он был
одним из наиболее преуспевающих и богатых писателей
Европы.
Л у (очень сердито). Никогда о нем не слыхал. А вот
Вики Баум — одна из самых великих писательниц в ми¬
ре. Ее книги продаются миллионами экземпляров. Мы
купили эту книгу и экранизируем ее точно так, как она
создана автором.
Если вы подумаете, что тут мы сдались, значит, вы не
понимаете ни роли честного писателя в продажном мире,
89
ни того влияния, какое еще* продолжали оказывать на
меня заверения Лоусона. В Голливуде честный писатель
всегда пытается улучшить тот хлам, который ему зача¬
стую приходится экранизировать, и нередко это ему
удается — вот это и называется «подрывной» деятель¬
ностью.
Итак, два писателя и их технический консультант
почти целую неделю просидели в кабинете, обсуждая,
как им выйти из положения, и, найдя решение, верну¬
лись к своему продюсеру.
В КАБИНЕТЕ ЛУ.
Леонгард Франк ходит взад-вперед, Лу посматривает
на него, сидя за столом, но тем не менее слушает писа¬
телей.
Пагано. Лу, мы кое-что придумали. И нам хотелось
бы сказать вам. Только, пожалуйста—пожалуйста!—не
прерывайте нас, пока мы не договорим. Потом, если
вы это отвергнете, мы попытаемся придумать что-нибудь
еще.
Пагано как-то сразу сникает и беспомощно смотрит
на своего соавтора.
Лу откидывается на стуле с выражением терпеливого
смирения на лице (не в фокусе), и Бесси спешит объяс¬
нить ему.
Бесси (с жаром). Руководитель антифашистского
подполья не влюбился в любовницу нацистского генера¬
ла. (Лу отмахивается. Бесси начинает кричать.) Но он
притворяется, что влюбился в нее и соблазняет с
целью выведать секреты нацистского верховного коман¬
дования!
Л у (просияв, пододвигаясь на стуле вперед). Поку¬
паю! (Хлопает по столу ладонями.) Вот это мне нравит¬
ся! Мне, мальчики, лишь бы сцена в постели.
Наплыв
ЗЕЛЕНЫЙ ЗАЛ СТУДИИ „БРАТЬЕВ УОРНЕР".
БЕРБЭНК, КАЛИФОРНИЯ.
Короткие монтажные планы: различные сценки, из
которых явствует, что Рассказчик пытается пробраться
сквозь голливудские джунгли, в той или иной мере руко¬
водствуясь инстинктом, ибо он так и не научился — и
никогда не научится — по-настоящему хитрить и пользо¬
ваться своими козырями.
00
Монтажный переход
(Крупный план.) РАССКАЗЧИК.
Сидит за столиком один и ест, любуясь совершенны¬
ми чертами мисс Хедди Ламар, которая завтракает за
соседним столиком с мужем, актером Джоном Лоудером.
Она в модном костюме, и в дополнение к безупречным
чертам лица у нее великолепный бюст. Рассказчик обду¬
мывает про себя типично нью-йоркский сценарий, на¬
веянный видом мисс Ламар, которую накануне он встре¬
тил на улице в другом туалете. Сценарий начинается в
его мыслях так:
«Какой у вас сегодня очаровательный бюст, дорогая,—
сказал Тимоти Суэбиш своей невесте Эллен, когда они
подняли бокалы с мартини,— ничего подобного не было
вчера вечером...»
Рассказчик раздумывает, как можно продолжить сце¬
нарий с таким началом, но понимает, что он бессилен.
Наплыв
(Два крупных плана.) ЗА СТОЛИКОМ В ЗЕЛЕНОМ ЗАЛЕ
БЕТТ ДЭВИС И РАССКАЗЧИК.
Они завтракают вместе — ситуация, ставшая возмож¬
ной благодаря бесстыдной попытке Рассказчика добиться
благоволения царствующей королевы Голливуда.
В начале 1943 года он преподнес ей экземпляры сво¬
их книг; а за девять лет до этой встречи «решил», во-
первых, встретиться с ней, во-вторых, написать для нее
сценарий, а в-третьих, на ней жениться.
Конечно, он никогда не добьется ни второй, ни, осо¬
бенно, третьей цели: в самом деле, в ответ на сделанное
как-то вскользь за писательским столом замечание о том,
что помимо всего прочего Дэвис еще и необыкновенно
привлекательная женщина, он увидел, что братьянписате-
ли презрительно и насмешливо переглянулись и кто-то
процедил сквозь зубы: «Она кобель».
Дэвис разговаривает с Рассказчиком о героине его
романа «Хлеб и камень».
Дэвис (настойчиво). Я хочу сыграть эту роль.
Рассказчик. Мне тоже хочется, чтобы вы ее сы¬
грали.
Дэвис. Здесь только одно не так. Вы должны найти
способ спасти горою жизнь. Он просто не может быть
казнен.
91
Рассказчик. Но в его жизни существует опреде¬
ленная логика и...
Дэвис (нетерпеливо). Знаю. Однако такой конец
действует подавляюще. Люди будут выходить из кино в
грустном настроении.
Рассказчик. Грустна сама история.
Дэвис. Подумайте над этим, Альва. Вы найдете
способ спасти ему жизнь, а я склоню Джека Уорнера ку¬
пить книгу.
Рассказчик (обреченно). Я подумаю над этим.
(Весело — он знает ответ.) Окажите, почему эта женщи¬
на вас так волнует?
Дэвис. Она настоящая. Твердая. Цельная. Сильная.
Я люблю играть героинь с сильным характером.
Рассказчик. Тогда окажите, почему же вы так
удивительно играете неврастеничек?
Дэвис. Может быть, потому, что в Соединенных
Штатах ,все неврастенички, кроме меня.
Наплыв
ДРУГОЙ СТОЛИК. ГЭРИ КУПЕР.
Купер и Ингрид Бергман (сегодня отсутствующая)
снимаются в фильме «Дорожный сундук». Ходят слухи,
что Купер и Бергман составляют то, что Уолтер Уинчел
называет «парой», во если это и так, то «спариваются»
они «за экраном», потому что редко завтракают вместе.
Сегодня Купер, как обычно, сидит один. Рассказчик под¬
ходит к нему.
Рассказчик. Мистер Купер. Я здешний писатель.
Альва Бесси.
Купер. А-а, здравствуйте.
Рассказчик. Не знаете ли вы, когда выпустят на
экран «По ком звонит колокол»?
Купер. Думаю, что в скором времени.
Рассказчик. Мне ужасно хочется посмотреть этот
фильм, потому что (многозначительная пауза) я один из
тех парней, кого вы играете в картине. (Садится, не до¬
ждавшись приглашения.)
Купер (жует). Вот оно что!
Рассказчик. Я не участвовал в партизанской вой¬
не; у нас было всего четверо партизан-американцев. Я
был в Интернациональной бригаде.
Купер (не переставая жевать). Ужасная вещь граж¬
данская войтта. Братья убивают братьев.
92
Рассказчик. То не была гражданская война в пол¬
ном смыюле этого слова, мистер Купер.
Купер (разинув рот). Вот оно что!
Рассказчик. То была захватническая война со сто¬
роны Германии и Италии против законного правительст¬
ва Испании.
Купер. Ах вот оно что! (Глотая.) Какая великая
страна!
Рассказчик. Гм?
Купер. Интересно, с какой стати такому парню, как
вы, ехать и сражаться в войне, которая не имеет к нему
никакого отношения.
Наплыв
ДРУГОЙ СТОЛИК.
Рассказчик, уже просмотревший «По ком звонит ко¬
локол» на премьере в кинотеатре «Картей», подходит к
Катине Паксину, исполнительнице роли Пилар — образа,
прототипом которого была великая Долорес Ибаррури
(Пассионария), хотя Хемингуэю, понвидимому, не импо¬
нировала испанская женщинанвождь. Игра Паксину —
вот что еще помнишь через неделю после просмотра.
Правда, Рассказчик помнит также, что у всех героев,
кроме Купера и Бергман, почему-то зеленые лица и что
зрители премьеры в антракте между сериями горячо об¬
суждали, кто в картине «плохой», а кто «хороший», и
жалобно спрашивали: «Как вы думаете, кому тут надо
сочувствовать?» и «Из-за чего все-таки эта дурацкая
война?»
Один из представителей «Парамаунта», выпустившего
картину, утверждает, что она «и в самом деле ни о чем»,
что фильм не становится ни на чью сторону в битве, как
он выразился, между коммунизмом и фашизмом.
На ту же тему произошел обмен репликами меж¬
ду сценаристом фильма Дадли Никольсом и одним
из присутствующих на пресс-конференции, созванной в
1943 году.
Вопрос. Мистер Никольс, кто помешал вам в филь¬
ме «По ком звонит колокол» назвать фашистов их име¬
нами?
Председатель. Вы можете не отвечать на этот
вопрос.
Никольс (усмехаясь). Я могу ответить на него од¬
ним словом — фашисты.
93
РАССКАЗЧИК И КАТИНА ПАКСИНУ.
Рассказчик (склоняясь над столом). Мисс Панси-
ну, я хочу поблагодарить вас за вашу прекрасную игру
в фильме «По ком звонит колокол». Вы единственная, ко¬
го можно принять за испанку.
П а к с и н у. Благодарю вас.
Рассказчик. Наверное, вы долго пробыли в Испании.
Паксину. Я не была в Испании никогда в жизни.
Рассказчик (не понимая). Понимаю.
Паксину. Для меня эта война означает очень мно¬
гое. В особенности одна испанка. Однажды в Париже я
слышала ее выступление на большом митинге на Зимнем
велодроме...
Наплыв
ПИСАТЕЛЬСКИЙ КОРПУС СТУДИИ „БРАТЬЕВ УОРНЕР".
БЕРБЭНК, КАЛИФОРНИЯ. 1944-1945 ГОДЫ.
Рассказчик сделал карьеру — вроде бы приличную, все
зависит, как на это смотреть. Зарабатывая поначалу
триста долларов в неделю, он умудрился продержаться
целый год и начал следующий, 1944 год, с трехсот два¬
дцати пяти, а закончил тремястами пятьюдесятью. К кон¬
цу 1944 его агент отправился к редактору (Джим Геллер
перебрался на другие, по-видимому, более сочные паст¬
бища), спокойному, умному, нахальному парню по имени
Финли Макдермид.
Он оказал Макдермиду, что Рассказчик «несчастлив»,
подразумевая под этим, что он хочет получать больше
денег и считает, что заслужил их. И вот, принимая во
внимание, что имя Рассказчика фигурирует в шапках
фильмов «Северная погоня», «Сама мысль о тебе»,
«Цель —Бирма» и «Отель «Берлин», контракт с ним пе¬
резаключили с 1 января 1945 года, предусматривая над¬
бавку в семьдесят пять долларов в неделю. Тем самым
Рассказчик возведен в ранг писателя третьей или чет¬
вертой категории.
Писатели, зарабатывающие четыре тысячи долларов
в неделю, не водили компанию с теми, кто получал всего
три тысячи, а те, кто зарабатывал тысячу, не водили
знакомство с теми, кому платили какие-то там четыреста
двадцать пять,— случайное общение на ходу не в счет.
Такое классовое расслоение наблюдалось и среди тех,
кого считали людьми передовых взглядов или даже крас¬
ными.
94
Это расслоение являлось просто-напросто отражением
связи между, как говорят марксисты, надстройкой и эко¬
номическим базисом. Здесь, в Голливуде, оно ярче всего
проявилось в классической процедуре, известной под на¬
званием «обсуждение сценария», когда сценарии корежат¬
ся продюсером, воображающим себя творческой лич¬
ностью и обладающим властью навязывать свои «наход¬
ки» писателям. А что до знаменитого пункта в контракте
со сценаристом, по которому Автором его работы являет¬
ся студия, то забавная история, рассказанная ниже,
как нельзя лучше характеризует положение писателя в
кинопроизводстве.
Рассказчик ведет с продюсером бурный спор о сце¬
нарной политике, которая ему, писателю, не нравится, а
продюсеру нравится. Продюсер встает и, взяв писателя
под руку, подводит к окну своего кабинета. Указывая
пальцем на студийную стоянку автомобилей, спрашивает:
— Которая машина ваша?
Писатель показывает на подержанный «шевроле».
— А видите вон ту машину? — опрашивает продюсер,
указывая на «кадиллак».—Это моя. Вот где собака зарыта.
Когда новый контракт вошел в силу, Рассказчик уже
разделался с «Отелем «Берлин», который писал с мая
по ноябрь 1944 года, а уже два дня спустя был прикреп¬
лен к Вольфгангу Рейнгардту для работы над повторной
постановкой картины «Забавный доктор Клиттерхауз»,
которая впервые была сделана лет десять назад с Эдвар¬
дам Робинсоном в главной роли. Получив такое задание,
Рассказчик начал воображать себя способным сбывать
свои идеи глупейшим продюсерам; он считал себя также
бойцом, удерживающим позиции (как в Испании), то
есть удерживающим своих продюсеров от создания дурац¬
ких, антигуманных или откровенно реакционных картин.
Но были у него идеи, которые ему не удавалось про¬
дать, и вместе с Леонгардом Франкам (выдвинутым в
ранг писателя с окладом в двести долларов в неделю)
он потерпел с одной из них полное фиаско.
К этому времени они стали довольно близкими дру¬
зьями. Леонгард был частым гостем Рассказчика в доме,
похожем на ранчо на Лоурелгров-авеню в Долине (сня¬
том у актера Алена Бакстера, заочно, по трансконтинен¬
тальному телефону). Франк приезжал обычно к Рассказ¬
95
чику в стареньком открытом «паккарде», приобретенном
им за пятьдесят долларов; белый шелковый шарф вокруг
шеи делал Франка похожим на летчика-истребителя вре¬
мен первой мировой войны. Он любил стряпать для Рас¬
сказчика и еш жены — его фирменным блюдом были
АУшззтойгзИ1 — и преподнес их дочурке Еве платьице:
синее в крупный белый горошек (жена Рассказчика хра¬
нит эту реликвию и по сей день).
Голливуд практикует повторное создание фильмов по
очень простой причине: если картина имела кассовый
успех, есть надежда этот успех повторить. Порой меняет¬
ся название и место действия, переименовываются герои,
но сюжет в основном остается прежним. Потом новые
зрители сидят в кино и диву даются: «Где это я уже од¬
нажды видел?»
В тот момент мы «пересоздавали» «Доктора Клиттер-
хауза» — историю психиатра, которого в качестве овиде-
теля-эксперта неоднократно приглашали в суд для пока¬
заний при раэборе уголовных дел. Мало-помалу он заин¬
тересовался преступниками и пришел к выводу, что в
большинстве случаев они преглупые люди и сам он мо¬
жет совершить преступление гораздо умнее. И вот, со¬
брав шайку головорезов, он стал их главарем и совершил
ряд невероятно ловких ограблений банков и ювелирных
магазинов. Он только разрабатывал планы ограблений, а
его люди осуществляли их. Само собой, он совершает
промашку и попадается, но защитник подсудимого ссы¬
лается на умственное расстройство своего клиента, итого
отправляют на короткий срок в сумасшедший дом (как
это часто бывает с состоятельными преступниками), а не
в тюрьму.
Вольфганг Рейнгардт, Леонгард Франк и я сидели в
просмотровом зале: для нас крутили оригинальный вари¬
ант и роздали нам по экземпляру сценария. Мы впали в
отчаяние — десять лет спустя фильм смотрелся с преж¬
ним интересом и был так хорошо сделан, что в тот мо¬
мент мы просто не представляли, каким образом можно
его переделать или улучшить.
По словам Вольфганга, он получил в свое распоря¬
жение таких исполнителей, как Питер Лорре (он играл
и в первом варианте), Сидней Гринстрит (очень толстый
и очень хороший английский актер), и многих других.
I Блюдо из сосисок (нем.).
96
И вот мы с Леонгардом начали ломать себе голову.
Пропотев над сценарием несколько недель и попутно об¬
суждая текущую политику и ход войны в Европе (долго
откладывавшийся второй фронт наконец был открыт
6 июня 1944 года, через два дня после моего дня рожде¬
ния), мы с Леонгардом пришли в конце концов к важ¬
ному решению: перенести место действия фильма из
США двадцатого века в Лондон девятнадцатого. Мы счи¬
тали, что будет неплохо (и трогательно), если Гринст-
рит (в роли Клиттерхауза) всерьез полюбит девушку, ко¬
торая будет обращаться с ним, как с собакой, но станет
обещать ему свою «любовь» в обмен на меха, драгоцен¬
ности и шикарные туалеты.
Мы ввели новых персонажей и наметили Лорре на
роль придурковатого гангстера Вилли-ялансы, который
все время норовит приложиться к виски Гринстрита, при
этом Гринстрит бьет его наотмашь и орет: «Визски не для
детей!», а Вилли ревет как белута.
Над этим вариантом режиссерского сценария мы про¬
работали пять-шесть недель. Вольфганг был от него в
восторге. Пока мы корпели над этим «шедевром», союз¬
ные войска успели уже одержать победу в битве за
Францию, но в Голливуде, казалось, этот факт прошел
для всех незамеченным.
Вольфгацг был убежден, что у нас получится умный,
динамичный, увлекательный фильм со многими находка¬
ми, который лишь возвеличит его особу и настолько зат¬
мит первый фильм на ту же тему, что зрителям будет
трудно вспомнить, цде они видели такое раньше.
Как правило, наметки сценария направлялись в сце¬
нарный отдел и, случалось, попадали к Джеку Л. Уорне¬
ру, заместителю директора по производству, но тут Уор¬
нер, как обычно, был в отпуске, возможно, играл в
рулетку в Канне или где-нибудь еще, и наш материал
попал к его помощнику по имени Стив. И вот этот Стив
назначил в административном корпусе обсуждение сце¬
нария.
Наезд камеры
(Средний план.) КАБИНЕТ СТИВА.
Стив, продюсер Рейнгардт и его писатели — Франк и
Бесси. Стив швыряет рукопись на письменный стол.
Стив (указывая на рукопись). Да что же это такое?
4 Альва Кессв
07
Рейнгардт. Это «Забавный доктор Клиттерхауз»,
который мы переделывали.
Стив (почесывая затылок). Не понимаю. В роли
Клиттерхауза — Сидней Гринстрит?
Рейнгардт. Да.
Стив (возмущенно). Гринстрит влюблен в молодую
девушку? Гринстрит? Это омерзительно!
Бесси (примирительно, памятуя о спазме толстой
кишки). Мы думали, это можно подать интересно, по¬
скольку Гринстрит — не просто толстяк, а превосходный
актер. Он сыграл бы такую роль не в лоб, а очень выра¬
зительно.
Стив (перейдя на крик). Люди нас засмеют. Об этом
напишут в газетах. И кто этот персонаж по имени Бил¬
ли-плакса? Ребенок?
Франк (по-немецки, Стив понимает этот язык). Нет,
его играет Питер Лорре. По сценарию он придурко¬
ватый.
Стив (почесывая затылок). Он должен быть ребен¬
ком. (Тыча пальцем в сценарий.) Тут прямо сказано:
«Виски не для детей!» (Встает, начинает расхаживать
взад и вперед, как Наполеон или Даррил Занук. Продол¬
жает.) Послушайте-ка теперь меня. Мы делаем «Забав¬
ного доктора Клиттерхауза» повторно. Эта картина имела
огромный успех. Дала большую кассу. Я не возражаю,
если вы перенесете ее в Лондон девятнадцатого века;
это хорошо, обстановка подходящая — привидения, туман,
таинственность, — но мне нужна точно такая же карти¬
на, какую мы уже делали. (Глотнув воздух). Уберите
эту возмутительную девицу. Уберите слабоумного ганг¬
стера. Мне нужна точно такая же картина — слово в
слово.
И вот мы с Леонгардом вернулись к себе в кабинет
и потратили еще три недели на новый вариант, слово в
слово повторяющий оригинальный сценарий, с измене¬
ниями, необходимыми лишь для того, чтобы приспосо¬
бить действие к Лондону девятнадцатого века.
СНОВА В КАБИНЕТЕ СТИВА.
Стив (швыряя сценарий на стол). Что же это такое?
Да ведь это точная копия оригинального сценария!
Рейнгардт (вздыхая). Это именно то, что вы хо¬
тели, Стив.
Франк и Бесси (дуэтом). Вы так нам и сказали.
98
Стив (переходя на визг). Я такого не говорил! По-
вашему я спятил с ума? Да пожелай я иметь точно та¬
кую же картвелу, какую мы сделали с Эдди Робинсоном,
с какой стати надо было бы делать ее вторично? Я про¬
сто выпустил бы в прокат оригинальный вариант!..
Рейнгардт (душераздирающим голосом). Но, Стив,
мы все присутствовали здесь, когда...
Стив (вдруг). Послушайте, а этот Клиттерхауз — он
что, псих?
Рейнгардт. Конечно.
Стив (орет). На кой черт нам сдалась картина о
психе! Забудьте о ней!1
Из затемнения
ФЕДЕРАЛЬНАЯ ИСПРАВИТЕЛЬНАЯ ТЮРЬМА.
ТЕКСАРКАНА, ШТАТ ТЕХАС. ОСЕНЬ 1950 ГОДА.
Рассказчик ходатайствовал об освобождении на пору¬
ки, но ему было отказано. И хотя он по-прежнему рас¬
конвоирован, его вернули работать за ограду — печатать
на складе инвентарные описи, принимать наряды и счета
в пяти экземплярах, тоща как Герберт Биберман (отси¬
дев шесть-оемь месяцев, он выйдет на свободу) нагру¬
жает и сгружает грузовики и раскладывает разного рода
товары по металлическим палкам.
Конечно, Стив мог не желать делать фильм о душев¬
нобольном, но пожелай — и он нашел бы в Тексаркане
отличный материал, и не обязательно среди заключен¬
ных. Трагично^ но факт, что арестанты — в большинстве
случаев выходцы из беднейших слоев населения Соеди¬
ненных Штатов — если и не клинические психопаты, то
ярко выраженные неврастеники; и они не получают ни
трудового перевоспитания в настоящем смысле этого сло¬
ва, ни соответствующего лечения.
Молодой парень по имени Дэл из соседней камеры —
прекрасный пример замечательного человеческого мате¬
риала, который мог быть спасен или перекован, если бы
только это кого-нибудь интересовало. Он работал в отде¬
ле поруки под началом моего воспитателя мистера Хыо-
бера. Статный, красивый, с ямочками на щеках, онпред-
1 Мы забыли о ней. Сценарий передали двум другим писате¬
лям, которые вернулись к нашей первоначальной трактовке — к
Вилли-плаксе и прочему. Затем его окончательно положили на
полку.
4* од
став л ял собой образец обаятельного мужчины — в какой-
то мере изчза этого он и угодил в тексарканскую тюрьму.
Дэл внушал доверие и пользовался им в мошеннических
целях.
Его история, которой мне очень хотелось верить, та¬
кова. Во время войны он служил стрелком в Военно-
Морских силах, оперировавших на Тихоокеанском театре
военных действий. Вернувшись с войны, он женился на
девушке из штата Вашингтон (он показал мне глянцеви¬
тую фотокарточку восемь на десять), так напоминавшей
дочь Фредерика Марча в «Лучших годах нашей жизни»,
что, по мне, это могла быть фотография самой Терезы
Райт. У них родился мальчик — сын. Жили они в Огайо,
где Дэл устроился коммивояжером (не оставляя своего
прежнего занятия в Управлении гражданской аэронав¬
тики) .
Потом (тут история закручивалась) заболел его тесть,
жившей в Сиэтле. «Жена обожала старика отца; она
буквально сходила из-за него с ума и прямо-таки рвалась
к нему, чтобы быть при нем и выходить его до полного
выздоровления». По словам Дэла, денег ей на дорогу
у них не оказалось, но вместо того, чтобы попросить
взаймы (такая возможность представлялась, поскольку
он был хорошо устроен и имел знакомства в органи¬
зации Ветеранов войны), он взял да и выписал чек на
пару сотен долларов, получил по нему деньги и ссу¬
дил ими жену, которая, прихватив ребенка, уехала в
Сиэтл.
Потом, сообразив, что он натворил, Дэл просто смыл¬
ся. И не только смылся, но последующие несколько лет
жил на широкую ногу, летал на самолетах, путался
со стюардессами, всюду получая денежки по фальши¬
вым чекам исключительно благодаря тому, что обладал
приятной внешностью и был хорошо одет, болтал с
незнакомыми в барах и в вестибюлях гостиниц и
размахивал просроченным удостоверением инспектора
УГА.
Когда, наконец, в Нью-Орлеане его раскусили, он был
арестован не как мошенник, получавший деньги обман¬
ным путем (за это ему полагалось суровое наказание),
а за то, что выдавал себя за другое лицо, а именно за
служащего федерального агентства. Он получил четыре
года, и универмаг в Огайо, и гостиница в Вашингтоне,
округ Колумбия, которым он был но л жен по счету крути-
!ПО
яую сумму, предъявили ему иск. А это значило, что
когда бы он ни вышел из Тексарканской тюрьмы, его
ждал суд за две крупные кражи, совершенные им в
Огайо и в округе Колумбия.
Дэл мог уже ходатайствовать об освобождении на по¬
руки (к тому времени он отсидел полтора года), и он
решил сделать это. Готовясь предстать перед судьями по
поруке, он написал два письма и принес их мне. «Я в
английском не силен,— сказал он.— всего несколько лет
учился в начальной школе».
Одно он адресовал универмагу в Огайо; второе — гос¬
тинице в Вашингтоне. Оба письма почти не отличались
по содержанию: и в том и в другом Дэл рассказывал
как и почему он совершил это свое преступление — про
давление со стороны жены, про свою любовь к ней и ре¬
беночку, ее преданность отцу, их финансовую несостоя¬
тельность; как он понял, что совершил ужасную ошибку;
что теперь он отсидел в тюрьме четверть срока и что это
послужило ему хорошим уроком.
Он обещал и гостинице и универмагу, если они через
местного прокурора аннулируют иск, вернуться в Ва¬
шингтон (и в Огайо) и отработать в гостинице (и в ма¬
газине) свой долг до последнего цента плюс четыре про¬
цента полугодовых. Он написал также главе Ветеранов
войны, умоляя вступиться за него.
Да, эти письма были малограмотными — он писал с
орфографическими ошибками и не умел правильно
строить простое предложение, однако они тронули меня
до слез. Я сказал ему, что не изменю даже запятой —
это красивые письма; они дают превосходный портрет
человека, не имевшего возможности получить образова¬
ние, и на них печать такой правдивости и искренности,
что они растрогают хоть кого.
Мистер Хьюбер благоволил к Дэлу, и тот платил ему
добрыми чувствами. Он усердно трудился в отделе пору¬
ки. Тюремные капо тоже его жаловали, а наш брат —
арестанты обожали, хотя он с нами и не очень-то во¬
дил компанию. Мне кажется, я был единственным, с кем
он «общался», и мы проводили долгие часы в его или мо¬
ей камере, обсуждая положение вещей в мире, фильмы,
которые нам показывали по субботним вечерам, женщин,
войну, наши преступления, мой опыт войны в Испании
и его подвиги во флоте, летное дело, проблемы пола и
наркоманию или же играли в шахматы.
101
Играть в шахматы научил его я, и спустя две недели
едва от него отбивался (от шахмат у меня всегда начи¬
нает трещать голова). А в один достопамятный вечер
поздней осенью, когда он почти выигрывал, я допустил
досадную оплошность, — желая над ним подшутить, я
брякнул: «В чем дело, Дэл, неужто ты не способен выиг¬
рать партию?» Он посмотрел на меня, и лицо его побеле¬
ло, а губы сжались. «Не смей так разговаривать со мной,
сукин сын,—сказал он,—хочешь, чтобы я тебе смазал?»
Закончив свой вопрос на громкой ноте, он встал и пу¬
лей вылетел из моей камеры. Дэл не разговаривал со
мной две недели, хотя в тот же самый вечер я написал
записку и положил ему на койку, извиняясь за свою
бестактность и уверяя, что она была лишена злого
умысла.
Время подходило к рождеству, и, несмотря на прибли¬
жавшийся визит Элен Клер и Евы, я был в таком уны¬
нии, в какое только можно прийти в подобной тюрьме,
если не перерезать себе горло бритвой, как поступил (но
не очень решительно) неделю назад один парень, огра¬
бивший почту.
Мое ходатайство об освобождении на поруки, подан¬
ное еще в сентябре, было отклонено, несмотря на мои
убедительные доводы. Оно было отклонено вопреки не¬
давнему, от 11 сентября 1950 года, решению Верховного
суда об аннулировании уголовного преследования за не¬
уважение к власти, выразившееся в отказе отвечать на
вопросы о принадлежности к коммунистической партии.
Верховный суд постановил, что подобные вопросы грубо
нарушают привилегию политической свободы.
А Герберт Биберман уехал домой. В день его отъезда
мы сидели во дворе, и он сказал:
— Альва, я надеялся, что мне не придется так гово¬
рить с вами, но перед отъездом я...
Мы сидели на земле возле сектора для метания сна¬
рядов, и, помолчав с минутку, он продолжал:
— Во-первых, я хочу сказать, что будь у меня малей¬
шая возможность отбыть половину остатка вашего сро¬
ка, я бы ею воспользовался.
— Спасибо, — ответил я, — я вам охотно верю (я ему
верил).
— Но у меня ее нет. Единственное, что я могу, — это
вас предостеречь. Понимаете, Альва, меня страшно пуга¬
ет, что с вами будет, когда я уеду.
102
Должно быть, на моем лице было написано удивление,
потому что, помолчав, он сказал со всей присущей ему
силой внушения:
— Альва, здесь все вас ненавидят!
— Неужели? — спросил я с удивлением. — У меня
было впечатление, что я неплохо уживаюсь с этими
ребятами.
— Они вас терпеть не могут, Альва. Многие спраши¬
вали меня: «Что, собственно, происходит с этим парнем?
С ним здороваешься, а он молчит. Какая муха его уку¬
сила?»
Я был ошарашен. Герберт говорил так веско и убеди¬
тельно, что не верить ему было невозможно. Я ему пове¬
рил. Я был не только ошарашен, я был испуган. На¬
столько испуган и сбит с толку тем, что не замечал ника¬
ких признаков нетерпимости по отношению к себе со
стороны окружающих, что два дня не выходил из своей
камеры, пытаясь читать романы Шолома Аша — «Наза-
ретянин» и«Апостол».
В воскресенье, когда разрешалось бродить по терри¬
тории и заходить в чужие корпуса, я отправился к докто¬
ру, сидевшему за продажу героина, — он занимал каме¬
ру рядом с камерой Герберта. Выслушав мой пересказ
слов Герберта, он, к моему изумлению, начал так хохо¬
тать, что в конце концов скатился со своей койки на це¬
ментный пол —• поведение, едва ли достойное врача и к
тому же солидного человека. Придя в себя, он, еще не от¬
дышавшись, сказал:
— Альва... люди... терпеть не могут... Герберта!
Хотя я этому и не поверил, мне вспомнились некото¬
рые настораживавшие меня вещи. Мало того, что Герберт
пилил меня за мое «поведение» по дороге из Вашингтона
в Тексаркану, мало того, что ему не нравилось, как я
сутулюсь, подпираю стены и плюхаюсь на стул (это мож¬
но понять). Хуже всего, с моей тогдашней арестантской
точки зрения, было то, что ежедневно, являясь в восемь
утра на склад, он здоровался: «С добрым утром, мистер
Портли *, с добрым утром, мистер Хил» 2, обращаясь к
двум тюремным капо — такой мерзкой паре людишек, ка¬
ких я не встречал за всю свою жизнь. В действительно¬
1 Жирная свинья (англ.).
2 Подлюга (англ.).
103
сти их звали как-то иначе, но мне эти имена казались
подходящими.
Каждый из пяти заключенных, являвшихся на рабо
ту вместе с Гербертом, тоже говорил: «С добрым утром,
мистер Портли, с добрым утром, мистер Хил», —а уходя
в четыре часа, каждый произносил: «Всего доброго, ми¬
стер Портли, всего доброго, мистер Хил». Я же никогда
не мог заставить себя что-нибудь сказать этим тупицам,
если только они сами ко мне не обращались. Тогда, как
правило, в ответ я мычал.
И вот со следующего дня после отъезда Герберта до¬
мой ни один из работавших на складе арестантов ни разу
не сказал им «с добрым утром», «всего доброго» или что-
нибудь еще.
У меня вышла неприятность с этим «мистером Порт¬
ли». Он разрешил мне пользоваться служебной машинкой
в личных целях после того, как я отпечатаю ежедневные
счета, накладные и инвентарные описи (в пяти экземпля¬
рах), и я напечатал большую часть своих так называемых
поэм, нацисанных к тому моменту. Как-то в субботу я дал
почитать рукопись милому доктору (тому, что продавал
героин), но во время воскресной инспекции она исчезла
из-под его матраца. Портли, всегда носивший полосатую
бумажную фуражку железнодорожника и большущие
кондукторские часы на золотой цепочке («мой папаша
был инженером», — сообщил он мне), возмутился, что я
использовал пишущую машинку для такого дела, хотя
сам дал мне разрешение печатать.
— Почему вы не можете быть таким, как мистер Би¬
берман? — спросил он (я поразился, услышав «мистер»
из уст тюремщика; я знал, что арестанты так называли
Герберта, чем он чрезвычайно гордился, — но чтобы тю¬
ремщик!),— лучшего заключенного я не встречал более
чем за двадцать лет своей работы надзирателем. Всегда
вежливый, всегда любезный — настоящий джентльмен,
образец арестанта.
Сколько я не убеждал Портли, что не написал ничего
антиамериканского, ничего, что позорит его или меня
самого, он ворчал:
— В дежурке говорят иначе.
Я пошел в дежурку объясниться с начальником ка¬
раула. Теперь в этой должности состоял другой — двою¬
родного брата кинозвезды с повышением перевели в Эль
Рено (штат Оклахома).
104
Наезд камеры
(Два крупных плана.) РАССКАЗЧИК И НАЧАЛЬНИК КАРАУЛА.
ДЕЖУРКА.
Рассказчик стоит перед новым начальником караула,
который восседает за письменным столом и, насупив¬
шись, смотрит на вошедшего.
Рассказчик (стараясь выговаривать слова спокой¬
но). Как я понял, моя собственность попала к вам.
Начальник караула. Какая же это собствен¬
ность?
Рассказчик. Сборник стихотворений.
Начальник караула. Да-а. А по какому праву
вы держите его у себя?
Рассказчик. Эти стихи сочинил я сам.
Начальник караула. Вы их сочинили? А вот
обратно вы их не получите. Они подрывают репутацию
нашей тюрьмы.
Рассказчик (испытывая страшное сердцебиение).
Я потратил месяцы на то, чтобы... (Пауза.) Не понимаю,
как они могут подрывать репутацию тюрьмы. Я не соби¬
раюсь ничего подрывать.
Начальник караула (взревев). Мне пришлось
это проверить. Я просидел полночи, читая их.
Рассказчик (вежливо). Я очень сожалею. Мне бы
хотелось получить...
Началь ник караула. А ну-ка, вон отсюда!
В ту ночь я сделал ход конем: написал письмо на¬
чальнику тюрьмы (укатившему в отпуск на своем новом
«кадиллаке») и в нем как можно подробнее обрисовал
ситуацию и просил, чтобы он вернул мне рукопись по
прочтении.
Я знал, что это письмо отобьет у начальника караула
охоту (появись у него такая) спустить мои стихи в бли¬
жайший унитаз.
Временная утрата дружбы Дэла оказалась для меня
тяжелым ударом. Он был не только чуть ли не единствен¬
ным заключенным, с которым я мог говорить на самые
различные темы и не на самом примитивном уровне, и
единственным, кого я полюбил, но и моим личным интен¬
дантом. Десять плиток шоколада и блок сигарет — все,
что мне разрешалось покупать на неделю, поглощались
мною задолго до того, как интендант являлся снова,
а Дэл, часто выигрывавший пари по транслировавшимся
105
по^ радио матчам — футбольным, баскетбольным и
бейсбольным, имел неиссякаемый запас того и другого.
Теперь у меня не было ни шоколада, ни сигарет!
Но Дэл был отличным товарищем. И вот, решив перед
самым рождеством наладить со мной отношения, он по¬
казал мне два письма — от окружного прокурора в
Огайо и в Вашингтоне, — извещающих его, что по пред¬
ложению гостиницы (и универсального магазина) и учи¬
тывая его обещание вернуться и возместить долг, иск
аннулировался (должно быть, один районный прокурор
не знал о другом).
— Господи! — сказал я. — Я считаюсь писателем, а
ты скоро отсюда выпишешься!
Он ухмыльнулся, показав ямочки, и сказал:
— Не дрейфь, браток, — и, не дожидаясь моей прось¬
бы, протянул мне плитку шоколада 1.
В письме начальнику тюрьмы с просьбой вернуть мне
рукопись я также попросил его разрешения отпустить
усы. Я их не брил с 1920 года и до того дня, когда при¬
был в тюрьму («Сбрейте это дело!»). Мне хотелось от¬
растить их к приезду на рождество дочери и жены. Дочка
никогда не видела меня без усов. Тюрьма должна была
показаться ей и без того странной, а тут еще она встре¬
тит отца, не похожего на того, которого «забрали» у нее
полгода назад.
1 По просьбе Дэл а, выйдя на свободу в апреле 1951 года, я
позвонил его матери и известил, что её сын находится в добром
здравии. Четыре месяца спустя, когда я работал в Сан-Франци¬
ско, мне позвонили вечером из Нью-Йорка. Голос сказал: «При¬
вет, Ал! Хочешь плитку шоколада?» Он сообщил, что его отпу¬
стили на поруки, он работает и бывает в Филадельфии, Нью-
Йорке и Майами и как-нибудь заедет <в Сан-Франциско пови¬
даться со мною. Прошло еще три месяца, и вот, когда я готовил
к выпуску выходившую дважды в неделю газету Интернацио¬
нального союза портовых грузчиков и кладовщиков, в типогра¬
фии зазвонил телефон и тот же голос спросил, не надо ли мне
шоколада. «Где ты, черт тебя побери?» — «В баре на той улице,
где ваша контора». Час спустя мы встретились. Он был хорошо
одет и сказал, что работает шофером грузовика компании по до¬
ставке сельскохозяйственных продуктов в Сакраменто, едет в
Бейкерфильд, чтобы выяснить отношения со своей бывшей же¬
ной, и спросил, не нуждаюсь ли я в деньгах. Я ответил, что
неплохо зарабатываю, а он сказал: «Вы хорошо ко мне относи¬
лись в Тексаркане. Бели вам когда-нибудь потребуются деньжа¬
та, дайте мне знать». Он сообщил мне свой адрес, и с той поры
я о нем не слыхал.
106
Просьба об усах вернулась с резолюцией: «дозволяет¬
ся» — и приглашением зайти к начальнику тюрьмы во
второй половине дня в субботу.
Я неоднократно видел начальника тюрьмы в те дни,
когда ездил на грузовике за ее пределы, но ни разу не
замечал на его лице улыбки. Куря одну сигарету за дру¬
гой, он медленно объезжал в своем служебном «бьюике»
все семьдесят акров подсобного хозяйства, останавливая
машину и из окна наблюдая за работой арестантов, а
случалось, беседовал с кем-нибудь из охранников.
Наезд камеры
(Два крупных плана.) РАССКАЗЧИК И НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ.
Когда Рассказчик входит в кабинет начальника тюрь¬
мы, тот указывает на стул против своего письменного
стола и швыряет на него рукопись со стихами.
Начальник тюрьмы. Я не усматриваю тут ниче¬
го, что порочило бы нашу тюрьму. (Помолчав.) Конечно,
эти стихи порочат тюремную систему в целом. (Смотрит
на Рассказчика.) А вам здесь, должно быть, живется не
сладко?
Рассказчик. Должно быть, так.
Начальник тюрьмы. Вы вроде бы стихов не пи¬
шете. Это не по вашей части.
Рассказчик (удивленно). Не писал со студенче¬
ских лет. Но здесь невозможно работать над пространным
сочинением. А откуда вам это известно?
Начальник тюрьмы (невозмутимо). Мне кое-что
о вас известно, Бесси. (Молчит, дотрагивается до руко¬
писи.) Если я не ошибаюсь, обычно вы пишете другим
языком.
Рассказчик. Да, сэр.
Начальник тюрьмы. Почему же вы таким язы¬
ком написали свои стихи?
Рассказчик. На этом языке говорят в тюрьме.
Начальник т ю р ь м ы (кивает головой). Вы може¬
те взять свои стихи обратно, но я хочу, чтобы вы все эти
словечки изъяли, а потом вернули стихи мне. У вас есть
дочка. Ведь вы же не хотели бы, чтобы она прочла такие
слова, я убежден в этом.
Рассказчик считает такие рассуждения очень наивны¬
ми, но старается не выдать своих мыслей выражением
лица. В конце концов, когда он попадет домой, ему будет
нетрудно восстановить язык оригинала.
107
Наезд камеры
(Другая точка съемки.) НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ И РАССКАЗЧИК —
ОН СИДИТ НА СТУЛЕ В НЕУДОБНОЙ ПОЗЕ.
Рассказчик. Нет, сэр, я отказываюсь.
Начальник тюрьмы. Я оставлю стихи у себя
до вашего освобождения.
Рассказчик. Благодарю вас.
Начальник тюрьмы (после паузы). На мой
взгляд, осуждать вас за горькие мысли не приходится,
коль скоро сами вы не считаете, что совершили какое-ни¬
будь преступление.
Рассказчик. Не то чтобы я испытывал горечь,
сэр. Просто я считаю это время совершенно потерянным.
Начальник тюрьмы. Вот и зря. Лучше бы вы
научились использовать его и стали писать что-нибудь
такое, что впоследствии сможете продать.
Рассказчику положительно нравится этот человек с
невозмутимым лицом шотландца, вечно с сигаретой в зу¬
бах. Он решает поговорить с ним по душам.
Рассказчик. Я сожалею, сэр, что по штату мне
не положено говорить с вами.
Начальник тюрьмы. Говорите. Как, по-вашему,
зачем же я пришел сюда в субботу? Это не по обязанно¬
сти.
Рассказчик. Я пробыл здесь полгода, наблюдал и
часами слушал разговоры. Я считаю неправильным, что
персоналу тюрьмы, видимо, напдрвать на людей, на то,
почему они сюда угодили или что станется с ними по вы¬
ходе на волю.
Начальник тюрьмы. Ошибаетесь. По сущест¬
вующим правилам пм не разрешено общаться с заключен¬
ными, но вы удивились бы, узнав, как часто приходят они
ко мне и с сочувствием рассказывают о проблемах, с ка¬
кими, как они узнали, сталкиваются заключенные.
Рассказчик (осмелев), Я ни разу не видел и при¬
знака этого. По моему мнению, тюремщики — довольно
мерзкие людишки.
Начальник тюрьмы (невозмутимо). За такое жа¬
лованье, какое им платят, первосортных людей не най¬
дешь.
Рассказчик. Разрешите задать вопрос? (Начальник
тюрьмы кивает головой.) Сколько народу заключено в
тюрьмах Соединенных Штатов?
109
Начальник тюрьмы (глядя в потолок). В фе-
деральных тюрьмах в среднем двадцать тысяч — год
на год не приходится — плюс тюрьмы штатов и окру¬
гов. Так что можно считать, что в этой стране за решет¬
кой постоянно сидит намного больше трехсот тысяч
человек.
Рассказчик. В большинстве молодежь?
Начальник тюрьмы. В подавляющем большин¬
стве случаев в тюрьму попадают люди в возрасте от пят¬
надцати до тридцати пяти лет.
Рассказчик. Каков процент рецидивизма?
Начальник тюрьмы. В каждом типе преступ¬
ления — свой, но я бы сказал, шестьдесят и выше.
Рассказчик (распаляясь). Я знаю, эта тюрьма не¬
большая и здесь нет производственных мастерских. Ну,
а как обстоит дело в больших тюрьмах? Что вы думаете
об их системе трудового перевоспитания?
Начальник тюрьмы. Система трудового пере¬
воспитания?
Рассказчик (притворяясь наивным). Я думал,
есть такая.
Начальник тюрьмы. Бесси, в этой стране нет
заинтересованности в перевоспитании преступных эле¬
ментов.
Рассказчик (разыгрывая хладнокровное удивле¬
ние). Разве?
Начальник тюрьмы (закуривает сигарету, смот¬
рит через плечо Рассказчика). Я работаю на этом попри¬
ще свыше сорока лет и когда-то у меня родилась идея,
но ею никто не заинтересовался.
Рассказчик. Расскажите, мне это очень интересно.
Наезд камеры
(Крупный план.) НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ.
Он говорит, не глядя на Рассказчика, и лицо его не¬
сколько оживает, а глаза чуть ли не блестят.
Начальник тюрьмы. Моя идея заключалась в
том, чтобы каждого осужденного на длительный срок, ну,
скажем, на год и больше, и с хорошей характеристикой
посылали в своего рода общины. (Пауза.) Эта община не
должна была бы ничем отличаться от любого другого
городка США. Ни тебе стен, ни решеток, ни охранни¬
ков в форме. Первые полгода срока преступников сле¬
довало обучать какой-либо специальности (при отсутст-
109
вли оной), так чтобы направленный в общину, ну, ска¬
жем, механик авторемонта работал автомехаником и по¬
лучал соответствующее жалованье. (Искоса поглядывает
сквозь сигаретный дым.) А если у человека жена и дети,
они могли бы к нему приехать. Это был бы, так сказать,
промежуточный этап между тюрьмой и свободным миром.
(Пауза ) Осужденный отбывает здесь назначенный ему
срок, а по истечении срока его должны обеспечить рабо¬
той по специальности в том городе, откуда он прибыл,
или где он пожелает жить. (Пауза.) Кроме того, я ввел
бы закон, карающий, как за преступление, даже намек
на то, что человек сидел в тюрьме, если он уже честно
трудится на воле.
Камера отъезжает
(Два плана.) НАЧАЛЬНИК ТЮРЬМЫ И РАССКАЗЧИК.
Похоже, что Рассказчику невтерпеж что-то сказать,
но он не решается. Он проглатывает слова: «А ведь есть
такая страна, где в настоящее время подобная теория
криминалистики применяется на практике».
Рассказчик (облизывает губы). Чертовски хо¬
рошая мысль. Отчего же ею никто не заинтересовался?
Начальник тюрьмы (с бледной улыбкой). Бес¬
си, я вас знаю. (Пауза.) Вам, так же как и мне, известно,
отчего этим не заинтересовались *.
Нач альник тюрьмы (встает и смотрит на Рас¬
сказчика сверху вниз). Поскольку ваши жена и дочь в
состоянии приехать сюда из Лос-Анжелоса только раз, я
разрешаю им посетить вас три раза за ту неделю, кото¬
рую они пробудут в Тексаркане.
Рассказчик (готовый полюбить этого человека).
Благодарю вас, сэр.
1 Год спустя после этого разговора, по сообщению Ассо-
даиейтед Пресс из Чикаго, Управление тюрьмами США создало
три «дома на лоллути домой» — в Чикаго, Лос-Анжелосе и Нью-
Йорке—с трехгодичной экспериментальной программой. Юные
правонарушители проживали в этих домах, получали работу в
соответствующих общинах и принимали участие в общественной
жизни, постепенно пользуясь все большей свободой (сначала их
отпускали на ночь, потом на уикэнд). По сообщению газеты
«Кроникл» (Сан-Франциско, 9 июля 1962 года), эти центры функ¬
ционируют нормально, но объединяют всего несколько сот мо¬
лодых арестантов из федеральных тюрем, насчитывающих пять
тысяч правонарушителей, тогда как в тюрьмах штатов сидит еще
сорок тысяч.
110
Начальник тюрьмы. И еще одно. Поскольку я
обязан читать все, что вы напишете в последующие че
тыре с половиной месяца, прошу вас, не пишите слиш
ком много.
Рассказчик (встает, ему страшно хочется по¬
жать руку этому человеку и сказать ему что-нибудь про¬
чувствованное, но он сумел взять себя в руки). Не буду.
Благодарю вас, сэр.
Начальник тюрьмы кивает головой и закуривает оче¬
редную сигарету.
Наплыв
КОНЦЛАГЕРЬ „БРАТЬЕВ УОРНЕР". БЕРБЭНК, "КАЛИФОРНИЯ.
1945 ГОД.
В тот год у меня уже не было сомнений относитель¬
но роли писателя в Голливуде. Я убедился в невозможно¬
сти делать такого рода работу, которую, по заверению
Лоусона, пожелает делать любой честный писатель, но
еще не дошел до того, чтобы согласиться с крайним суж¬
дением Дэна Фукса на этот счет.
Зато я понял, что если хочешь зарабатывать шальные
деньги, проще всего написать сценарий. Что такое хоро¬
ший сценарий, никто толком не знает (а продюсер мень¬
ше всех), и поэтому тут всегда можно выехать на каком-
нибудь ловком ходе, например на убийстве. Так сплошь
и рядом и поступают.
Вот два примера, взятых из жизни. Предположим, вы
зашли в тупик со сценарием. Продюсер говорит:
— Ну что ж, давайте что-нибудь изобретать.
«Изобретают» обычно на совещании с участием про¬
дюсера, сценариста и исполнителя главной роли. Никто
понятия не имеет, как и что изобретать, пока актер не
скажет:
— Идея! В этот самый момент я захожу за письмен¬
ный стол, наклоняюсь, поднимаю бейсбольную биту и
прихлопываю подонка.
— Здорово, — говорит продюсер. — Покупаю!
— Минуточку, — осторожно вставляет свое слово пи¬
сатель. — Прежде всего, как эта бита попала за пись¬
менный стол?
Продюсер и актер снисходительно смотрят на писа¬
теля, и актер говорит:
— Не будь ее тут, как он смог бы ее поднять?
А еще рассказывали прелестную историю об Уильяме
Фолкнере — историю, достоверность которой у меня так
Ш
а не нашлось времени проверить у него самого, потому
что всякий раз, когда я заходил к нему в кабинет или
когда мы с женой ужинали с ним в ресторане Муссо
Фрэнка на Голливудском бульваре, у нас находились дру¬
гие темы для разговора.
История эта о том, как однажды, в начале карьеры
Фолкнера в Голливуде, он несколько недель сидел в сво¬
ем кабинете, ничего не делая (иногда играя в домино
или шахматы). И вот в один прекрасный день продю¬
сер, устав ожидать «страницы», пожаловал к нему в каби¬
нет собственной персоной (это было нарушением голли¬
вудского протокола), чтобы узнать, как продвигаются
дела.
Фолкнер, не написавший еще ни строчки, взял ка¬
кой-то старый сценарий, валявшийся у него на столе, и
сказал:
— Он меня не удовлетворяет.
Потом медленно, страница за страницей, изорвал его
и бросил в корзину для бумаг.
Продюсер доложил своему боссу:
— Этот Фолкнер — замечательный парень! Разорвал
целый сценарий, потому что он его не удовлетворял. Вот
это требовательность к себе! Хорошо бы у нас больше
было таких писателей, как он. Надо позаботиться, чтоб
ему не мешали работать.
Эти истории не более анекдотичны, чем многие дру¬
гие, происходившие у «Братьев Уорнер» повседневно.
Например, студия запланировала выпуск полнометраж¬
ного эпического фильма о войне, состоящего из четырех
эпизодов (один об участии в ней американцев, другой—
англичан, третий — французов, то бишь Свободной Фран¬
ции, четвертый — русских, которые до того, как стать на¬
шими лютыми врагами, являлись нашими доблестными
союзниками).
На студии подвизался парень, добившийся некоторой
известности «оригинальным» сценарием, который, по
слухам, написала его жена (по слухам, она писала за не¬
го все). Этот человек одно время был на секретной рабо¬
те, и Джерри Уолд послал его на базу подлодок в Кон¬
нектикут, чтобы в сценарии были учтены последние до¬
стижения в этой области.
Через несколько месяцев (командировка за счет сту¬
дии) он возвратился со сценарием, который Уолд тут же
швырнул в корзинку. После этого тема была передана
ш
Альберту Мальцу, и Мальц, никогда не видевший подвод¬
ной лодки в глаза, сел и написал «Назначение — Токио».
В этом фильме главные роли сыграли Джон Гарфильд
и Кэри Грант, и он не только пользовался огромным
успехом, но и был принят во флоте как учебный.
А тем временем наш «эксперт по секретной работе»,
который стал чуть ли не самым крикливым антисовет¬
ским писателем, был подключен к работе над большим
эпическим полотном о войне — ему поручили (ясное де¬
ло!) советский эпизод. То, что он написал, сдали в утиль
сразу же, как только он поставил точку, а эпизод пере¬
дали Фолкнеру (дописывавшему роман, который, как он
рассказал нам, был задуман в виде современной интер¬
претации истории Иисуса Христа). Вся затея кончилась
ничем; контракт с нашим экспертом по секретным делам
был расторгнут, и он перешел на другую студию — со
значительным повышением оклада.
«Отель «Берлин» и «Цель — Бирма» были третьей и
четвертой (и последней) шапками, которые я когда-либо
«выиграл» у «-Уорнеров», и, хотя оба эти сценария были
написаны в 1944, я оставался в штате (и мне системати¬
чески повышали жалованье) до января 1946 года.
После «Отеля «Берлин» и «Цель — Бирма» я работал
над фильмом из четырех новелл, о котором не помню по¬
ложительно ничего, кроме названия. После этого начал¬
ся мой простой, длившийся с 17 апреля по 3 июня
1945 года, во время которого я уделял больше внима¬
ния дочери, пилотировал самолет, выезжая на уикэнд, и
вел курс сценарного мастерства (по короткометражным
фильмам) в школе кинодраматургов в Голливуде. По¬
следний факт в соответствующий момент (два с лишним
года спустя) нашел свое отражение в материалах досье,
представленного Комиссии по расследованию антиамери¬
канской деятельности. Ведь преподавание курса написа¬
ния короткометражных сценариев даже последней жене
покойного Джона Барримора — занятие, несомненно, чер¬
товски подрывное!
В июне 1945 года я получил задание переработать
сценарий «Закон и леди» (имени продюсера не помню),
а затем совместно с Эмметом Левери и Говардом Кохом,
автором сценария фильма «Миссия в Москву», корпел
над документальным сценарием для Джерри Уолда.
ИЗ
Целью этого задуманного Джеком Уорнером фильма, на¬
зывавшегося «Призраки Берхтесгадена», было обратить
внимание на угрозу фашизма и фашистских идей во
всем мире, в особенности в нашей собственной стране,
теперь, после разрушения нацистского вермахта и нака¬
нуне безоговорочной капитуляции японцев. (Разумеет¬
ся, эта картина так и не была создана, потому что в сце¬
нарии задевались личные и финансовые интересы тех
особ, чье разоблачение могло осложнить существование
финансового спрута, известного под именем «Братья
Уорнер».)
С июня по октябрь я сделал еще массу всяких дел
для Джерри Уолда и Вольфганга Рейнгардта, но, вернув¬
шись с простоя, заметил, что моя секретарша чуть ли не
все время занята перепечаткой какой-то рукописи. Когда
я поинтересовался, что это такое, она ответила:
— Роман для Джерри Уолда.
Тут я взял рукопись и стал читать. Это была бездар¬
ная писанина, но меня привлекало в ней то, что местом
действия была Испания в период той непродолжительной
войны, в которой участвовал я сам. Здесь фигурировали
американцы-добровольцы, сражавшиеся главным образом
в университетском городке Мадрида, хотя это сражение
происходило почти за год до прибытия американских до¬
бровольцев. И вот я поступил так, как в Голливуде посту¬
пать не принято: я пошел к Уолду и спросил его, что все
это значит.
— Ах, — ответил он, — это роман, который пишет Ри¬
чард Брукс.
Я как-то видел этого молодого человека, еще не сняв¬
шего военной формы, и мне сказали, что он писатель
младшего поколения, опубликовавший рассказ под загла¬
вием «Кирпичная лисья нора». Этот рассказ привлек вни¬
мание Уолда к Бруксу и позднее был экранизирован на
студии «РКО» Адрианом Скоттом и Эдвардом Дмитрыком.
И фильм по этому рассказу, называвшийся «Перекрест¬
ный огонь», кажется, был первой когда-либо созданной в
Голливуде картиной, открыто бичевавшей антисеми¬
тизм, — и это уже интересно, если учесть, что в расска¬
зе главный удар был направлен не на антисемитизм, а на
гомосексуализм.
— А разве Брукс бывал в Испании? (Ответ на этот
вопрос был мне известен.)
— Нет.
114
— Тогда пускай пишет о том, что знает. Он застав¬
ляет американских добровольцев сражаться в Мадрид¬
ском университетском городке в 1936 году.
— Я дам вам почитать рукопись, когда она будет
дописана. Она покажется вам очень интересной, — сказал
неукротимый Уолд.
История, произошедшая потом, была гораздо более
невероятна, чем пустяковый сдвиг темы от гомосексуа¬
лизма к антисемитизму.
Во-первых, Мильтон Сперлинг, зять одного из братьев
Уорнер, вошел в компанию в качестве независимого
продюсера — смех да и только, ведь его финансировали
«Братья Уорнер».
Во-вторых, редактором сценария он взял весьма при¬
влекательную Молодую особу, с которой я как-то встре¬
тился в Зеленом зале. Мы немножко побеседовали.
Рассказчик. Какой фильм собирается сейчас по¬
ставить Сперлинг?
Молодая особа. В данный момент у нас имеется
сценарий о журналисте.
Рассказчик. Это интересно. Однажды я написал
сценарий о журналисте для Джерри Уолда, но его поло¬
жили на полку. Я пошлю вам экземпляр, и, может быть,
вы почерпнете в нем какие-нибудь мыслишки.
Молодая особа. Что ж, присылайте.
Так я и сделал. Я вызвал одну из тех девиц-курьерш,
которые вертят задом в облегающих брючках, бегая по
студии в надежде, что их «откроет» какой-нибудь круп¬
ный продюсер, и послал с ней редакторше свой сценарий
«Без страха и пристрастия».
Наплыв
ЗЕЛЕНЫЙ ЗАЛ. НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ СПУСТЯ.
Рассказчик и Молодая особа завтракают за одним
столиком. Он к ней, так сказать, неровно дышит, что не
может привести ни к чему хорошему, поскольку она —
супруга выдающегося писателя.
Наезд камеры
В кадре Молодая особа и Рассказчик, который безус¬
пешно, как выражается его жена, «пронзает» взглядом
свою соседку по столику.
Рассказчик. Вы получили сценарий, который я
вам послал?
115
Молодая особа. Получила.
Рассказчик. Ваше мнение?
Молодая особа (невозмутимо). Так оно и есть—
это тот самый сценарий, какой имеем мы.
Рассказчик. Что-что?
М олодая особа. Я сказала, что это сценарий,куп¬
ленный Мильтоном у Уорнеров.
Вернувшись к себе в кабинет, я сел и начал размыш¬
лять об этом интересном открытии. И вдруг над моей лы¬
сой головой зажегся нимб и для меня прояснились неко¬
торые моменты этой интрижки.
В-третьих. Уолд положил на полку «Без страха и
пристрастия», потому что сценарий был «слишком анти¬
фашистским» и, прочти его Джек Уорнер, он уволил бы и
меня и Уолда.
В-четвертых. Прочитав рассказ Брукса «Кирпичная
лисья нора», Уолд привлек его на студию.
В-пятых. Не показывая Бруксу моего оригинального
сценария «Сама мысль о тебе», Уолд, как я подозреваю,
поступил с ним аналогично тому, как он поступил с
Лайонелом Уайгемом и со мной. Он подал ему идею сце¬
нария и предложил Бруксу, отталкиваясь от нее, напи¬
сать «оригинальный» сценарий.
В-шестых. Брукс написал сценарий на студии в ра¬
бочее время за положенное ему жалованье.
В-седьмых. Вероятно, Уолд «купил» этот сценарий
у Брукса.
В-восьмых. Не найдя ему немедленного употребле¬
ния, Уолд, по-видимому, продал его новому продюсе¬
ру фирмы, зятю Гарри Уорнера — Мильтону Спер-
лингу.
Нимб над моей головой еще ярко горел, когда послы¬
шался телефонный звонок.
Голос Сперлинга (в трубке). Вы не возражае¬
те работать на меня?
Рассказчик. Напротив.
Голос Сперлинга. Я хочу сказать, работать над
сценарием о журналисте.
Рассказчик. Готов служить вам.
Голос Сперлинга. Заходите поговорить об этом
после ленча, и, возможно, я смогу взять вас на время у
Уорнеров.
116
Мы поговорйлй об этом после ленча, и Сперлинг ска¬
зал, что, конечно, сценарий не может быть поставлен в
том виде, как он написан, но, пожалуй, он знает, по ка¬
кому пути надо идти, н мы еще вернемся к этому разго¬
вору. Он позвонит редактору сценария Финли Макдерми-
ду и разузнает, можно ли будет ему временно взять меня
к себе.
Это было последнее, что я когда-либо слышал о сво
ем сценарии.
Из затемнения
ГОЛЛИВУД. ЯНВАРЬ 1946 ГОДА.
Январь был не только началом года. При всем том,
что мне предстояло пережить в новом, 1946 году, моя
голливудская карьера была к этому времени (как это
ни кажется невероятным), с одной стороны, в зените,
а с другой, находилась в состоянии крайнего упадка.
В январе фильм «Цель — Бирма», выпущенный на
экран в 1945 году, был выставлен кандидатом на
премию «Оскар» за «лучший оригинальный сцена¬
рий», и одновременно с этим я потерял работу у Уор¬
неров.
Мое освобождение из концлагеря «Братьев Уорнер»
последовало за важным событием, показавшим, куда все-
таки дует голливудский ветер, хотя там и поддерживали
войну с фашизмом, проявляли преданность (притворную)
демократии и в положительном свете представляли проф¬
союзное движение в картине «Операция в Северной Ат¬
лантике», выпущенной на студии Уорнеров. В марте
1945 года вспыхнула забастовка под руководством Объ¬
единения студийных союзов (ОСС). Это была довольно
рыхлая организация, включавшая художников, декорато¬
ров, некоторую часть слесарей и электриков, подсобных
рабочих, водопроводчиков, а также — в газетах это по¬
служило поводом для шуток — мультипликаторов, аген¬
тов по рекламе и редакторов картин. ОСС была организо¬
вана с двумя целями: попытаться создать в Голливуде
один промышленный союз взамен старых союзов по про¬
фессиям под руководством Американской федерации тру¬
да, где первую скрипку играло бы Международное объ¬
единение театральных работников (МОТР) во главе с Ро¬
ем Брюером, и добиться некоторой демократизации этих
организаций, в которых преобладали реакционеры и мо¬
шенники.
117
Когда художники и декораторы забастовали, Брюер 1
объявил забастовку незаконной, а газеты, всегда стоящие
в этом городе на стороне нанимателей, опорочили ее,
говоря, что все это — глупый спор о том, кому подчи¬
няются декораторы. Но этим дело далеко не ограни¬
чилось.*
Забастовка достигла критического момента 5 октября,
когда ОСС выставило вереницу пикетчиков вокруг студии
«Уорнеров» в Бербэнке. Студия в этой ситуации повела
себя не совсем так, как она декларировала на большом
рекламном щите — сочетание гражданственности с вы¬
пуском хороших картин. Брюер поставил добровольных
и наемных штрейкбрехеров, вооруженных дубинками,
бейсбольными битами и железными прутьями. Полиция
Бербэнка также содействовала разгону пикетчиков с по¬
мощью брандспойтов и гранат со слезоточивым газом.
Многие рабочие пострадали, а другие, придя в ярость,
не только останавливали машины, пытавшиеся прорвать
цепь пикетчиков, но и забрасывали их камнями, а
два-три автомобиля даже были перевернуты. Среди ба¬
стующих рабочих имелись жертвы, многие попали в
больницу.
В тот день, когда были выставлены пикеты, все писа¬
тели явились на службу, как обычно, и, увидев демонст¬
рацию, робко собрались перед аптекой напротив сценар¬
ного корпуса. Поскольку я был тогда председателем Гиль¬
дии сценаристов, они спросили моего совета. Я предло¬
жил обсудить создавшееся положение.
Сам я, как председатель Гильдии, участия в дискуссии
не принимал, сценаристы же решили поступить следую¬
щим образом: контракты давали нам право не обращать
внимания на пикеты, но в них был также и пункт, кото¬
рым предусматривалось, что мы не обязаны ходить на
работу, если при этом подвергается опасности наша
жизнь или здоровье, — а кто мог предсказать, как пове¬
дут себя пикетчики, если мы попытаемся прорвать их ря¬
ды? Поэтому писатели решили не являться на студию до
тех пор, пока пикетчики не разойдутся.
Когда после окончания забастовки мы снова приступи¬
ли к работе (дело было проиграно, и ОСС окончательно
1 Этот «неподкупный» профсоюзный вождь позднее был воз¬
награжден: ему предоставили крупную административную долж¬
ность на одной из студий.
118
разгромлена), дружески расположенный ко мне продю¬
сер, отведя меня в сторону, сказал, что в январе выплата
мне денег прекратится.
Рассказчик. Почему?
Продюсер. Джек Уорнер убежден, что забастовку
организовали вы с Говардом Кохом.
Рассказчик. Что-что?
(К стыду своему, должен признаться, что мое участие
в забастовке ограничилось лишь тем, что, во-первых, по
просьбе Гильдии редакторов, я написал две листовки, а
во-вторых, вместе с Говардом Кохом — на его счету были
два куда более страшных проступка: сценарий фильма
«Миссия в Москву» и телеграмма Джеку Уорнеру, убеж¬
дающая его уладить дело с забастовкой1, — наблюдал че¬
рез дорогу за пикетчиками.)
Продюсер. На днях за завтраком в Директорской
столовой Стив (правая рука Уорнеров) говорил всем и
каждому, что таково мнение Джека.
Рассказчик (не веря своим ушам). Расскажите-ка
поподробнее.
Продюсер. Стив сказал, что у Блени Мэттьюза
(заведующего производством, или, проще говоря, фис¬
кала) на вас заведено дело, и довольно пухлое,— он зна¬
ет, какие собрания вы когда-либо посещали, кто бывает
у вас дома, к кому вы ходили, он даже подслушивал ва¬
ши телефонные разговоры. По словам Стива, сейчас их
сдерживает то, что вы председатель Гильдии сценаристов,
но они обойдут это препятствие, дождавшись окончания
срока контракта и не продлевая его (контракт Коха был
выкуплен Уорнером).
Предсказание дружески расположенного ко мне про¬
дюсера сбылось: незадолго до первого января мой агент
получил сообщение, что я буду уволен. Так что Новый
год мы встречали без работы. И мне снова подумалось,
что я родился под несчастливой звездой. Например, моя
книга об испанской войне «Люди в борьбе» имела пре¬
красные отзывы в прессе, но она вышла в ту неделю, ког¬
да Гитлер оккупировал Польшу, и все последующие ме¬
сяцы никто ничего, кроме газет, не читал. Роман «Хлеб
1 Джон Говард Лоусон пошел еще дальше: не состоя на
службе у Уорнеров, он вместе с другими киноработниками уча¬
ствовал в пикетном заслоне, и на следующее утро его портрет
появился во всех газетах — факт, упоминавшийся Комиссией в
1947 году.
119
и камень» был напечатан за месяц до нападения на
Пирл-Харбор; результат — целые годы никто ничего, кро¬
ме газет, не читал. Правда, потом сценарий фильма
«Цель — Бирма» был выдвинут на премию «Оскара», что
при обычных обстоятельствах серьезно увеличило бы мой
престиж на студии и вообще в мире кино. Но я к этому
времени не работал на студии и временно был вне ки¬
ноискусства. Однако у нас имелись небольшие сбереже¬
ния в банке, и в течение нескольких недель до предстоя¬
щих торжеств я мог наслаждаться приятным предвкуше¬
нием речи, которую произнесу, когда мне будет присуж¬
ден «Оскар». (Этот план был не хуже того, который я
вынашивал много лет назад, когда, злясь на Уолтера
Хемпдена, собирался убить его на сцене в первом акте
«Сирано де Бержерака».) Я уже представлял, как буду
стоять перед всеми в одолженном у Лестера Коула смо¬
кинге с «Оскаром» в руке и, после того как стихнут ап¬
лодисменты, скажу: «Это вовсе не мой оригинальный сце¬
нарий, а Джерри Уолда. А еще хуже то, что его вообще
едва ли можно назвать оригинальным, в нем нет ни еди¬
ного слова правды — ведь в Бирме не было не только
американских войск, но даже Эррола Флинна». Затем я
вызову из публики Джерри, вручу ему «Оскара» и сойду
со сцены под гром аплодисментов и одобрительные воз¬
гласы, которыми будет встречено подобное беспрецедент¬
ное проявление порядочности.
ТОРЖЕСТВЕННАЯ ЦЕРЕМОНИЯ ПРИСУЖДЕНИЯ ПРЕМИЙ АКАДЕМИИ.
МАРТ 1946 ГОДА.
Элен Клер и я присутствовали на закрытом просмот¬
ре фильма «Цель — Бирма», который состоялся год назад.
А когда устраивают закрытый просмотр, вначале писате¬
ля (без жены) приглашают в Директорскую столовую,
где он закусывает в обществе заместителя директора по
производству. Поэтому Элен встретила меня уже в кино¬
театре, куда я препожаловал в веренице черных студий¬
ных лимузинов — ни дать ни взять катафалки, и карти¬
на нам очень понравилась.
Мне больше всего понравился эпизод ночной атаки,
который проходит при полной тишине, поскольку он точ¬
но воспроизводил атаку, предпринятую батальоном име¬
ни Линкольна на высоту 666 в Сьерра Пандольс (в Ката-
лопии), где мой друг и командир Аарон Лопоф получил
120
роковую пулю в лоб. Я был благодарен авторам сцена¬
рия Лестеру Коулу и Ренольду Мак Дугаллу за то, что
они сохранили этот эпизод в картин-е, пусть даже они
кое-что и выкинули из моего сценария.
И вот он наступил, наконец, этот знаменательный ве¬
чер, когда мне должны были вручить «Оскара», после че¬
го я рассчитывал выступить со своей речью о Джерри
Уолде. Мы с женой отправились к «месту действия», за¬
жав в горячих руках два внушительного вида пригласи¬
тельных билета, покрытых сусальным золотом. Но даже
если вы приехали на двухместном «шевроле» выпуска
1940 года, обслуживающий персонал поставит его на сто¬
янку у кинотеатра (со странным выражением лица), а
зеваки станут таращить на вас глаза с открытых трибун
на тротуаре, как будто вы бог знает какая важная персо¬
на, хотя все прекрасно понимают, что, судя по году вы¬
пуска и марке вашей машины, это не так.
Когда мы с Элен Клер вышли из нашего допотопного
автомобиля, первое, что мы услышали, было: «Смотрите,
Вирджиния Брюс» — утверждение, от которого мою жену
всегда передергивало, не только потому, что она и в са¬
мом деле была похожа на Брюс, крашеную блондинку,
но, должно быть, еще и потому, что Брюс успела побы¬
вать замужем за давно усопшим Джоном Джильбертом,
да и сама уже сошла с экрана, а главное, была второраз¬
рядной актрисой. Моя жена предпочла бы напоминать
Таллулу Бранкхед, или Грету Гарбо, или даже Кэтрин
Хепбёрн — каждую в отдельности и всех их вместе она
очень тонко пародировала после рюмочки сухого марти¬
ни, а иногда и просто так, без всякого повода.
Никто не попросил нас в фойе сказать что-нибудь в
микрофон, но я чувствовал себя непринужденно в смокин¬
ге Лестера Коула (у нас был одинаковый рост, мы были
чем-то похожи друг на друга, родились почти что в один
день и даже обладали одинаковым темпераментом —
именно поэтому, видимо, мы никогда не могли ужиться),
а приобретенный специально к этому торжеству туалет
Элен был просто сногсшибательным.
Мы терпеливо сидели на своих местах, пока вручались
премии техническим работникам, но волнение наше воз¬
растало с каждой минутой. Всем, конечно, хорошо изве¬
стно, что академические премии сами по себе ничего не
значат, что борьбе за выдвижение в кандидаты, а потом за
присуждение наград предшествуют бесконечные склоки,
<21
что голосование на всех этапах проводится далеко не
объективно, что на рекламу расходуются огромные день¬
ги и что на студийных работников оказывают нажим, вы¬
нуждая их голосовать за собственную продукцию. И тем
не менее предвкушение награды всегда возбуждает, а на¬
электризованная атмосфера в зале оказывает на челове¬
ка удивительное действие.
Когда (к нашему удивлению) мисс Бетт Дэвис вы¬
шла на сцену, чтобы объявить имена кандидатов и пре¬
мированных по разделу кинодраматургии, мы не только
восприняли появление ее в этой роли как доброе предзна¬
менование, но уже твердо были убеждены, что выиграли.
У меня пересохло в горле, как когда-то во время боев в
Испании. Я сидел на самом краешке кресла, готовый бе¬
жать в любом направлении, и у меня было такое же му¬
чительное ощущение, какое испытываешь только во вре¬
мя артобстрела.
Мисс Дэвис (как умно со стороны Джека Уорнера по¬
ручить своей самой крупной «звезде» объявить о присуж¬
дении премий одному из его собственных писателей) безо
всякого смущения надела очки в роговой оправе; я не
слышал имен трех других кандидатов на премию по раз¬
делу «Оригинальный сценарий» — только названия филь¬
мов такого-то и такого-то, а затем совершенно безошибоч¬
но услышал: «Альва Бесси за «Цель — Бирма». Ей пода¬
ли конверт, и она спокойно распечатала его, расплываясь
в улыбке.
На мгновение голос ее уплыл из моего сознания, и
я вдруг самоуверенно выпрямился на стуле среди всего
этого скопища возбужденных людей. Возможно, ко¬
нечно, что присутствие мисс Дэвис на данной сцене и
в самом деле было предзнаменованием, но оно допускало
двоякое толкование, ибо ее устами не всегда глаголила
истина.
Мне вспомнился достопамятный разговор, состояв¬
шийся в 1944 году в ее артистической уборной, во вре¬
мя съемок фильма «Зерно еще не созрело» (по пьесе
Эвилин Уильямс).
Тогда в некоторых штатах проходили выборы, и гу¬
бернатор штата Нью-Йорк Том Дьюи действовал так не¬
честно, что военнослужащие нью-йорццы за пределами
штата (или Штатов) сплошь и рядом лишались возмож¬
ности опустить избирательный бюллетень. Это породило
всеобщее возмущение: шел сбор подписей под петициями
122
протеста. И вот Винсент Шерман (режиссер фильма,
в котором снималась мисс Дэвис) и я понесли петицию к
ней в артистическую уборную.
Наезд камеры
(Средний план.) МИСС ДЭВИС СИДИТ ПЕРЕД
ГРИМИРОВОЧНЫМ СТОЛИКОМ.
В перерыве между съемками в роли строгой препода¬
вательницы, которая подгоняет, убеждает, настраивает
и вдохновляет уэльского шахтера поступить в Оксфорд,
актриса набирается сил для следующего эпизода. Вхо¬
дят Шерман и Рассказчик. Кладут петицию перед ней на
стол.
Дэвис (бросив взгляд на бумагу). Я никогда не
ставлю своей подписи под такими вещами.
Начинаются пререкания.
Дэвис (глядя в зеркало). Я полностью на вашей
стороне. Я считаю это абсолютным безобразием. Но мне,
при моем положении, подписывать петиции...
Шерман. Именно вам, при вашем положении, очень
удобно подписать эту... Некоторые из самых видных...
Рассказчик (застенчиво). В этом нет ничего предо¬
судительного. Никто не сможет осудить вас, все воздадут
вам дань уважения за...
Он хотел было сказать: «За проявление гражданских
чувств, которые «Братья Уорнер» декларируют на своих
щитах у входа в студию», — но она его прервала.
Дэвис. Однажды я подписала петицию к членам кон¬
гресса и так и не узнала, чем кончилось дело.
Шерман. Что это была за петиция?
Дэвис (чуть отвернувшись от зеркала). Протест
против вивисекции. Я председатель Американского обще¬
ства охраны собачьих хвостов.
Шерман и Рассказчик проявили удивительный такт
и дипломатическую жилку, подавив желание расхохо¬
таться, а лишь почтительно указав, что это не совсем од¬
но и то же: в конце концов вивисекция — вопрос спор¬
ный, а вот это дело ни у кого не вызывает сомнений.
Оба визитера, так сказать, приперли мисс Дэвис к сте¬
не, в переносном, конечно, смысле. Она не нашлась, что
ответить на их доводы, встала из-за стола и повернулась
к ним лицом.
Дэвис (четко выговаривая каждый слог). Джентль¬
мены, аудиенция закончена.
123
Да, аудиенция была закончена. И не только аудиен¬
ция, ибо, когда голос мисс Дэвис снова дошел до моего
сознания и жесткий воротник смокинга Лестера Коула
обмяк от пота, я ясно расслышал, как она сказала:
«...награждается «Дом на 92-й улице». И я сник в своем
кресле, удивляясь, как это она вообще могла мне когда-
либо нравиться.
Мы приехали на церемонию присуждения наград па¬
риями и безработными в двухместном «шевроле» вы¬
пуска 1940 года и рассчитывали одержать важную побе¬
ду над Джеком Л. Уорнером и его присными — Стивом и
Б лени Меттьюзом. Все последующее было для меня лишь
«удержанием позиции», как мы говорили в Испании, по¬
ка я не проиграл не только этот бой, но и все сражение.
ТЕКСАРКАНА. ЗИМА 1950-1951 ГОДА.
В этой части Техаса, примерно в ста шестидесяти ми¬
лях от Далласа, осень бывает мягкой, зато зима суро¬
вой — со снегом, гололедом и шквальными ветрами, ко¬
торые с воем проносятся над низкими холмами, наметая
вокруг тюрьмы огромные сугробы. В бессонные ночи,
когда стоишь у маленького, чуть теплого радиатора и
смотришь через забранное решеткой окно в освещенный
прожекторами двор, это выглядит премило.
Случается, что в другом конце двора видно освещен¬
ное окно комнатушки, где незадолго до полуночи «наря¬
жаются» заключенные, уходящие на свободу, — картина,
никак не способствующая «ублаготворению» арестанта,
которому сидеть месяцы, а то и годы. Рассказчик
практически краткосрочник — будущей весной его выпус¬
тят на волю. Да, только человеку, сидящему в тюрьме
зимой 1950 года, весна 1951 кажется страшно далекой.
После того как Герберт Биберман покинул тюрьму,
время уже не тянулось, а едва ползло, хотя «товарищи
по несчастью» и расходились во взглядах на многие воп¬
росы. У Рассказчика появились все симптомы истощения,
свойственного большинству заключенных: в данном слу¬
чае оно давало о себе знать не только бессонницей, отрыж¬
ками и газами, но также потерей аппетита, постоянным
и тягостным предчувствием какой-то беды, появлением
различных тиков и болью в правом бедре, которая на про¬
тяжении рабочего дня все усиливалась, а по ночам стано¬
вилась такой мучительной, что приходилось садиться на
койке и массировать бедро, чтобы уснуть.
124
После неприятностей из-за сборника стихотворений
Рассказчика лишили права пользоваться пишущей ма¬
шинкой для неслужебных целей — только для канцеляр¬
ской писанины на складе, и лишь в качестве большой
милости разрешали печатать письма тем, с кем ему дозво¬
лялось вести переписку: жене, дочери Еве и сыновьям
Дэну и Дэйву, брату-хирургу в Нью-Йорке и престаре¬
лой матери.
Я редко разговаривал с мистером Портли и мистером
Хилом — только в тех случаях, когда они обращались ко
мне сами, и большую часть свободного от работы време¬
ни проводил с Дэлом или молодым парнем по имени
Джимми. Он каждый вечер приходил в мою камеру ре¬
шать задачки. Джимми сидел в тюрьме за угон авто¬
машины, но у него было открытое лицо и такой ангель¬
ский вид, что никому бы ни на минуту и в голову не
пришло заподозрить его в нечестности. Он был из Нэ¬
швилла и проходил курс средней школы заочно. Я ста¬
рался помогать ему по истории, сочинению и литерату¬
ре, но позорно пасовал, когда дело доходило до алгебры
и геометрии (по словам заключенного, работавшего в
конторе больницы, я не тянул на тест «по общему раз¬
витию»).
Но Джимми тратил время не столько на учебные за¬
нятия, сколько на рассказы о своей жизни, о том, как он
засыпался, на расспросы о корейском конфликте, первой
и второй мировых войнах, событиях в Испании, «Голли¬
вудской десятке», политической экономии, а также о жен¬
щинах (имелась в виду психология женщин, так как их
физиология была ему известна). Между этим молодым,
двадцатидвухлетним парнем и мною (в мои сорок шесть)
родилась теплая и какая-то нежная дружба. Таким обра¬
зом, у меня появилось в тюрьме три друга: Дэл, Джимми
и медведеподобный парень по имени Боб, который ушел
в самоволку из части в Мичигане, потому что ему тоже
была не нужна эта Ко-рея, и схлопотал пять лет; в Тек¬
саркану он попал из армейской тюрьмы в форте Ливен¬
ворт.
Я тайком давал читать своим тюремным друзьям кни¬
ги, присылаемые мне в подарок различными нью-йоркски¬
ми издателями, симпатизировавшими «Десятке». Одной
из этих книг был «Дипломат» Джеймса Олдриджа. Инс¬
пектор по воспитательной работе среди заключенных гкя
зал мне'
(25
— Сам я эту книгу прочел, и вы можете ее читать,
но если я узнаю, что вы дали ее какому-нибудь заклю¬
ченному, вам не сдобровать; так что, когда прочтете, не¬
пременно отдайте ее мне на сохранение.
Этот тюремный чин был жалкой личностью и страшно
напоминал жабу (Ви?о атепсапиз). Его претензии осно¬
вывались исключительно на том, что он закончил Гарвард¬
ский университет. По его словам, он надеялся препода¬
вать в Гарварде, но чем-то плохо себя зарекомендовал (по
слухам, он был неравнодушен к мужскому полу, а на за¬
мечание о том, что у него есть жена, обычно отвечал:
«Подумаешь! Одно другому не мешает»). Так или иначе,
лучшей службой за всю его жизнь была служба в тюрь¬
ме, и заработки позволяли ему даже ездить в отпуск в
Нью-Йорк и ходить там в театры.
В добавление к контролю за проводившимися время от
времени занятиями для неграмотных на него возлагалась
обязанность выбирать фильмы для субботнего просмотра.
Как правило, мы смотрели музыкально-танцевальные
ленты, где демонстрация мужеподобной Эстер Уиль¬
ямс, без конца менявшей плавательные бассейны и ку¬
пальники (или же вечерние туалеты), — смертная скучи¬
ща — неизменно чередовалась с показом мужественного
Джина Келли, танцевавшего в разных местах и достав¬
лявшего истинное наслаждение своими танцами. Только
однажды этот инспектор проявил вкус и некоторое рве¬
ние при исполнении служебных обязанностей — когда по¬
казал нам «Гамлета» с Лоуренсом Оливье. Он предпослал
демонстрации фильма краткое вступление, в котором со¬
общил переполненному залу (негры направо, белые на¬
лево от прохода), что пьеса написана примерно в 1600
году нашей эры, что она в стихах (большинство присут¬
ствующих не имело о стихах ни малейшего представле¬
ния), и каждый, кто пожелает уйти, волен сделать это в
любой момент.
Картина явилась откровением: более двух часов она
занимала экран, и никто не покинул зала, а в конце — это
был единственный случай за весь мой тюремный стаж —
зрители разразились аплодисментами.
Я вспомнил, что Уолтер Хемпден как-то сказал мне,
что он показывал «Гамлета» неграмотным горнякам Коло¬
радо и встретил схожий прием. Поль Робсон сообщал об
аналогичном опыте с «Отелло», которого он играл в
Уэльсе и некоторых горняцких городах Англии.
426
Более того, заключенные обсуждали фильм еще це¬
лую неделю после его просмотра, комментируя по-свое¬
му ситуации героев и текст бессмертного творения Шекс¬
пира.
Наезд камеры
(Средний план.)
Первый арестант. Да нисколько он не сдурел.
Он только притворяется, что у него не все дома, чтобы
разузнать, какие там при дворе дела задуманы.
Второй арестант. А что, собственно, было с этой
девкой Офелией?
Первый арестант. Она сохла по Гамлету, а он не
шел с ней спать, вот она и спятила.
Второй арестант. Ну, если парень не хочет пе¬
респать с такой куколкой, как Джин Симмонс, значит, у
него не все дома!
Их врожденный вкус, проявленный во время просмот¬
ра, был просто безукоризненным: смеялись они не толь¬
ко в надлежащих местах, несмотря на устарелый язык,
но и в местах, не предусмотренных, видимо, Лоуренсом
Оливье, например, когда он буйно жестикулирует там, где
это по ходу действия вовсе неуместно. Они не приняли
также фрейдистскую трактовку вопроса о* взаимоотноше¬
ниях между Гамлетом и его матерью и свистели, когда
Оливье — Гамлет толкнул пышногрудую королеву Герт-
руду обратно в постель, наклонился над ее откровенным
декольте, а та тяжело и часто дышала и вращала глаза¬
ми, пока он говорил:
Нет, сядьте; вы отсюда не уйдете,
Пока я в зеркале не покажу вам
Все сокровеннейшее, что в вас есть *.
(Пока Герберт Биберман еще находился в нашей
тюрьме, интерес к нему необыкновенно повысился, когда
прошел слух, что жена его Гейл Зондергаард играет в
одном из фильмов, которые нам собирались показать.
Но когда фильм показали — Гейл играла в нем пожи¬
лую, прикованную к постели женщину, — заключенные
ходили и шептали друг дружке на ухо: «Ты уже видел
старуху Бибермана?» Было бесполезно все время объяс¬
нять, что Гейл —• моложавая, красивая женщина, обычно
1 Действие третье, сцена четвертая. Перевод Б. Пастернака.
127
исполняющая характерные роли, и что ее старческий вид
в фильме достигнут гримом и искусством перевопло¬
щения.)
По правде говоря, демонстрация «Гамлета» —не един¬
ственный случай, когда инспектор-воспитатель попытался
играть роль, которую должен был бы играть чаще. Он
организовал занятия по прослушиванию музыки, прохо¬
дившие в течение нескольких недель, и небольшая груп¬
па регулярно посещала их и слушала пластинки с за¬
писью Бетховена, Баха и Моцарта, а также «Кармен
Джонс» в исполнении бродвейской труппы.
Гвоздем программы была полная запись пьесы, кото¬
рую инспектор видел, когда ездил в отпуск в Нью-Йорк.
Как-то я получил приглашение прослушать эту запись в
тюремной библиотеке. Это мое прослушивание оказалось
первым и последним, потому что то была элиотовская
«Коктейль-парти», и когда он попросил меня высказать
свое мнение, я брякнул, что, на мой взгляд, это сущее
дерьмо, и подробно изложил, что я думаю о высоких ре¬
лигиозных чувствах Т.-С. Элиота и о его антидемокра¬
тизме. Я также упомянул о драматургической рыхлости
этой вещи. Инспектор-воспитатель моей точки зрения не
разделял.
За неделю до рождества, накануне намеченного при¬
езда жены с дочкой, в его отсутствие, жена прислала
мне экземпляр нового перевода «Дон-Кихота». Меня из¬
вестили из дежурки, что книга поступила, но получить
ее я не смогу.
— Почему?
— Кто он такой, этот Дон Ких... Ких... хот?—спросил
начальник караула,— я о нем что-то ни разу не слыхал.
Книги должны проверяться инспектором.
— Эта книга — одна из самых знаменитых в миро¬
вой литературе,— сказал я.— Ее можно найти в любой
библиотеке.
— Все книги должны прочитываться и получать одоб¬
рение.
— Это не новая книга, она написана в начале сем¬
надцатого века,— начал было протестовать я.
— Уж не воображаете ли вы, что я сяду ее читать?
Да в ней больше тысячи страниц!
Итак, мне не выдали «Дон-Кихота» до возвращения
инспектора-воспитателя, который сказал в дежурке, что
книгу вполне можно мне выдать.
128
Зато я получил множество рождественских поздравле¬
ний — единственное нарушение правила, гласящего, что
переписка разрешена только с близкими родственника¬
ми,—штук сто открыток. И так как нам не разрешалось
развешивать их (и вообще что-либо) на стенах, я при¬
способился ставить по десять-двадцать штук на свой ме¬
таллический столик — каждый день другие.
И вот однажды вечером, как раз перед рождеством, в
мою камеру робко вошел Джимми, сидевший за угон ав¬
томашин, и попросил:
— Ты не против, если я погляжу на твои поздрави¬
тельные открытки, Бесс? А то я не получил ни одной.
Должно быть, когда он это сказал, глаза мои напол¬
нились слезами, потому что, помнится, я ему кивнул, и
он зашел в камеру, стал у стола и начал смотреть открыт¬
ки. А я смотрел на него.
Лицо его побелело. Он ткнул пальцем в открытку, на
которой была снята семья,— мужчина, его красивая жена
и их две дочери, и спросил:
— А это кто такие?
— Мой друг, юрист,— ответил я,— его жена и дочки.
Джимми смотрел на меня вытаращенными глазами, и
теплое дружелюбное чувство, соединявшее нас многие ме¬
сяцы, проведенные в тюрьме, сменилось ледяным холо¬
дом. Он плотно сжал губьц побледнел и процедил сквозь
зубы:
— Выходит... у.,, тебя... друзья... черномазые?
— У меня есть друзья всех цветов кожи.
— Да-а, помню,— сказал Джимми.— Ты говорил мне*
что знаком с этим Робсоном. (Странно, он не был так
возбужден,, когда ^ говорил ему о Поле.)
Немного помолчав, Джим!№ вдруг крикнул:
— Эй, ребята, идиуе еюда, гляньте-ка на это!
Наезд камеры
ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР.
Несколько человек влетают в камеру. Джимми тычет
пальцем в карточку на столе. Рассказчик инстинктивно
пятится к окну.
Джимми (кричит). Гляньте-ка, этот черномазый —
его друг!
Другие заключенные смотрят на карточку, потом
обращают взоры на Рассказчика. Они скалят зубы,
но в этой улыбке нет ни веселья, ни добродушия. (Они
5 Альва Бесси
129
Зйаю?, как относится Рассказчик К расовым предрас¬
судкам, но раньше не говорили на эту тему ни слова.)
Теперь, когда они говорят по одному, — в их речах
явное бешенство и страх, сопутствующий расизму любого
вида.
Первый арестант (мягко). Ты его хорошо зна¬
ешь?
Второй арестант. Он твой близкий друг?
Рассказчик. Я знаю его довольно хорошо.
Первый арестант. Неужто он тебе нравится?
Рассказчик. Очень. Он славный человек.
Джимми. По мне, он похож на обезьяну.
Третий арестант. Горилла да и только.
Второй арестант. Тебе нравятся эти люди?
Теперь Рассказчик впервые после Испании испыты¬
вает подлинный страх. «Ь’аИаяие, 1ои]оигз ГаНацие!» 1 —
проносится в его голове.
Рассказчик (старается говорить спокойно). Одни
негры мне нравятся, другие — нет. Как и белые, с кото¬
рыми я тут встретился. Я немного поездил по свету и ни¬
когда не замечал, чтобы от цвета кожи зависело, хорош
человек или плох.
Первый арестант. У тебя есть дочка?
Второй арестант. Как тебе понравится, если она
выйдет за одного из них?
Рассказчик (слишком торопится с ответом.) Раз¬
ве это не ее личное дело?
Первый арестант (спокойно). Если моя дочка
выйдет за черномазого, я ее удушу.
Джимми. Только сначала прихлопни черномазого!
Рассказчик недоумевает, куда сгинул дежурный тю¬
ремщик. Он вечно тут ошивается, когда не нужно, а вот
сейчас самый подходящий момент ему появиться и про¬
вести девятичасовую поверку. Рассказчик глубойо взды¬
хает. Должен же быть какой-то выход из этого положения?
Но какой?
Рассказчик (не раздумывая). Послушайте, ребя¬
та, давайте говорить начистоту. Вы не любите этих
людей?
Джимми. Ясное дело, нет!
Рассказчик. Вы считаете их мерзкими?
Третий арестант. Как рвотный порошок!
1 Атаковать, «всеща атаковать (франц.).
130
Рассказчик. Тогда объясните мне кое-что. (Пау¬
за.) Как это получается, что у нас так много светлоко¬
жих негров?
В камере наступила зловещая тишина. Это было тГга
сИд *, но Рассказчик замер от страха. Первый арестант,
стоявший на пороге, вышел в коридор, затем медленно,
по одному, ни слова не говоря, вышли все.
Рассказчик глубоко вздохнул еще раз, потом, немного
выждав, прикрыл дверь в камеру (она не запиралась) и,
обессиленный, опустился на койку.
В тот вечер, когда Джимми спросил: «Ты не против,
если я погляжу на твои поздравительные открытки, Бесс?
А то я не получил ни одной», — я написал сонет, кото¬
рый, казалось бы, на первый взгляд не имел никакого от¬
ношения к возникшему и так по-настоящему и не раз¬
решившемуся конфликту. Но кто-то однажды сказал, что
в стихах выражаются подспудные эмоции, и если с этим
согласиться, связь становится яснее.
Для разума открыты все пути,
таких путей на карте не проложишь;
их столько, сколько ты придумать можешь.
Старайся, путешественник, найти
единственный — прямой и верный — путь.
Иной спешит, иной плетется еле,
иные кружат (вдалеке от цели,
иль по волнам плывут куда-нибудь.
А для меня другой дороги нет,
помимо той, что прочь ведет отсюда
к высотам духа, скрытым, словно чудо,
от болтунов, не знавших горьких лет,
прошедших за решеткою тюрьмы.
Лишь в тюрьмах познаем свободу мы.
У этого страшного вечера в моей камере, о котором
другие заключенные так никогда и не узнали, было про¬
должение — оно во многом сгладило мое неприятное впе¬
чатление о Юге. В Тексаркане сидел молодой парень из
Алабамы, время от времени заходивший на склад по ка¬
кому-нибудь поручению (позднее он заменил там меня),
и мы с ним подружились. Его имени припомнить не могу,
зато помню о нем нечто такое, чего никогда не забуду:
у него не было ни малейшего предубеждения против
1 Недостойно (латин.).
5*
131
негров. Это меня удивляло, и я спросил его, как ему уда¬
лось избежать чувства расовой ненависти, которое так
распирает других (однажды за ужином сидевший напро¬
тив меня мягкий по виду парень, говоря о негре-арестан-
те, заявил: «Мы с этим черномазым выходим на волю в
один день, и я его прихлопну», — и никто из присутст¬
вующих даже бровью не повел). Молодой человек из
Алабамы, с грустью глядя вдаль, сказал:
— Да очень просто. Сколько я себя помню, я был
влюблен в девчонку, которая жила со мной на одной ули¬
це. Мы, можно сказать, росли вместе, и я сходил по этой
девчонке с ума. Ну вот, когда все мы выросли, я пошреж-
нему любил ее и попросил выйти за меня. А она рассмея¬
лась прямо мне в лицо. Я никак не мог понять, в чем
дело. Я сказал: «Послушай-ка, Эми-Лу, я люблю тебя и
хочу на тебе жениться!» И знаешь, что она ответила?
«Да что ты собой представляешь? Белая дрянь, мальчиш¬
ка, я даже никогда не стану тебя знакомить со своими
родными. Ты не стоишь моего мизинца»,— сказала она.
Он посмотрел на меня.
— Ее слова заставили меня, как бы это сказать, при¬
задуматься. До меня дошло: раз она считает, что я ей
не пара, выходит, что-нибудь не так во мне, а не в ней и
других цветных. А мне-то вечно твердили, что они вовсе
не люди.
Когда подошли рождественские дни, мои усы уже ста¬
ли пушистыми, и я мог не тревожиться насчет того, что
моя шестилетняя дочурка Ева не узнает меня. Я был
ужасно рад, что тюрьма не производила такого гнету¬
щего впечатления, какое могла произвести, потому что в
столовой стояла украшенная елка и висели красные и зе¬
леные бумажные гирлянды. Я даже умудрился приго¬
товить для Евы своего рода подарок — коробочку для без¬
делушек, сделанную из спичек. Изготовление ее потре¬
бовало от меня более двух недель кропотливой работы по
ночам, так как у меня не было никакого инструмента,
кроме бритвенного лезвия, кусочка наждачной бумаги,
стибренного одним из заключенных в столярной мастер¬
ской, и нескольких тюбиков клея ле Паж, приобретенно¬
го в каптерке.
Ева и ее мама приехали из Лос-Анжелоса поездом, и
за день до их первого визита в тюрьму из конторы на¬
чальника караула мне сообщили, что они приехали в Тек¬
саркану. В ту ночь я так и не уснул, а на следующее
132
утро все время выглядывал в окно, прыгая от столика с
пишущей машинкой к погрузочной площадке на дворе,
чтобы не прозевать момент, когда они подъедут в такси
к сторожевой будке. И все-таки прозевал.
Но зазвонил телефон: ко мне пришли, и я отправился
в свою камеру переодеть белую рубашку вместо синей.
Оттуда меня отвели в дежурку, где обыскали (коробочка
для безделушек была проверена накануне и уже находи¬
лась здесь) и дали следующие указания: «Вы пройдете в
комнату для свиданий, где будет присутствовать конвоир.
Целоваться разрешается один раз при встрече, второй по
истечении двух часов. Разговаривать шепотом и держать¬
ся за руки не положено, курить воспрещается».
Затем чуть ли не на цыпочках я прошел в ту самую
комнату, где в июле нас принимали и переодевали в тю¬
ремное платье. Элен Клер стояла посредине с протянуты¬
ми руками и улыбалась. Я увидел свою дочь на диване,
обтянуто^ искусственной кожей. Она была одета в паль¬
тишко, отороченное мехом, с белой нейлоновой муфточ¬
кой, куда девочка засунула обе ручки.
Я увидел конвоира, сидевшего тут же за рабочим сто¬
лом, на котором лежала сумочка моей жены. Он оставал¬
ся тут до конца свидания, делая вид, что происходящее
его не интересует. После того как мы обнялись и поцело¬
вались (один раз), я подошел к дивану и тронул дочь за
плечо.
Она не ответила.
— Это отец, — сказал я (она всегда звала меня
«отец») и снова тихонько и ласково погладил ее по пле¬
чу. Она глубже уткнулась лицом в угол дивана, а когда
я попытался повернуть ее головку лицом к себе, уткну¬
лась еще глубже, и ее тельце будто одеревенело. Я по¬
смотрел на Элен Клер.
— Она хорошо чувствовала себя всю дорогу, пока мы
ехали в поезде. И целый день в машине,—сказала Элен
Клер. — Все было чудесно, даже в гостинице «Грим», —
жена засмеялась. — Правда, правда, гостиница называет¬
ся «Опт» !, но с одним «м». Но когда мы добрались до
ворот, она сказала, что ей хочется спать.
Ева проспала оба часа, отведенных на свидание, и еще
с четверть часика. Мы уже не пытались заставить ее по¬
вернуться и посмотреть на нас, но не спускали с нее
1 Страшная, мрачная (англ.).
133
глаз в надежде, что она проснется сама. И мы убедились
в полной невозможности сказать что-нибудь значимое, то,
что каждый из нас собирался сказать другому многие ме¬
сяцы.
Так мы и провели время, отведенное на свидание. Же¬
на рассказала мне о друзьях в Голливуде, упоминая толь¬
ко их имена. В первую очередь она описала атмосферу
страха, возникшую в городке площадью в двести квадрат¬
ных миль, когда огласили постановление местных властей
о безотлагательной регистрации каждого, кого хотя бы
подозревали в подрывных действиях. Она рассказала, как
огорчились многие люди, когда нам отказали в просьбе
об освобождении на поруки, невзирая на сотни писем,,
отправленных в адрес Джорджа Киллинджера, председа¬
теля Совета по поруке; рассказала и о шестнадцати
статьях, помещенных в американских юридических обоз¬
рениях, поддерживающих нашу позицию или, по край¬
ней мере, требующих, чтобы Верховный суд пересмотрел
дело о «преступлении», именуемом неуважением к кон¬
грессу.
Пока я сидел и наблюдал за Евой, задаваясь вопросом,
проснется ли она, прежде чем меня уведут в камеру, а
ей и ее маме надо будет возвращаться в гостиницу
«Грим» в Тексаркане, мне вспомнилось, как я пытался
втолковать шестилетнему ребенку суть нашего дела.
Помнится, прежде всего она спросила, кто на нашей сто¬
роне. Я попытался объяснить ей, что «на нашей сторо¬
не» буквально миллионы людей, но дети (как и многие
взрослые) не могут взять в толк, как это вашу позицию
поддерживают миллионы, а вам все-таки приходится от¬
правляться в тюрьму. Тогда я попытался привести ей
конкретные примеры и стал перечислять знакомых ей лю¬
дей и одним из них был Поль Робсон, которого она встре¬
чала и слышала, как он поет; и при упоминании о Поле
она в первый раз улыбнулась и сказала: «Он такой боль¬
шой дядя. Люди его забоятся!»
В тот день она так и не проснулась, а на следующий,
когда настал час второго свидания, из дежурки мне со¬
общили, что оно не состоится. «Заболела ваша дочка.
Звонила жена, сказала, чтобы вы не беспокоились».
Я попросил разрешения поговорить с Элен Клер по
телефону — она находилась от меня в каких-нибудь пяти
милях, —но мне было отказано. Мне пообещали дать
знать в случае, если в состоянии моей дочери произойдут
134
Изменения. Йо в последующие Два дня я ничего нё сМОР
добиться, кроме заверений, что с ней все в порядке и моя
жена просила меня не беспокоиться.
И я пытался не беспокоиться. А на четвертый день
они явились снова — на этот раз Ева не спала, согласи¬
лась посидеть и смотрела на меня из другого конца ком¬
наты, не спуская глаз. Элен рассказала мне, что в тот
день у ребенка оказалась высокая температура и врач
при гостинице «Грим» заподозрил у нее полиомиелит и
сделал ей пункцию спинного мозга. В течение двух дней,
пока не пришел отрицательный ответ, жена была близка
к истерическому припадку.
В тот день и на следующий день мне разрешили сво¬
дить Еву в столовую. Она сказала, что рождественские
украшения и елка оченыочень красивые, но не задала
ни одного вопроса о том, что это за место, что я тут
делаю и что за люди время от времени проходят по ко¬
ридору.
Когда они ушли, я стоял у окна комнаты для свида¬
ний, наблюдая, как такси, миновав административный
корпус, остановилось в ожидании, пока часовой на вышке
не получит указания разрешить выезд.
Дежурный надзиратель сказал: «Теперь можете ид¬
ти», — ия пошел по коридору мимо дежурки. Должно
быть, второй надзиратель в этот момент увидел меня, так
как он тут же вышел из комнаты и окликнул меня. Когда
я обернулся и посмотрел на него, он приложил палец к
верхней губе и сказал: «Это — снять».
Наплыв
ДОЛИНА САН-ФЕРНАНДО И ГОЛЛИВУД.
ВЕСНА 1848— ОСЕНЬ 1947 ГОДА.
Рассказчик с женой и двухлетней дочерью живут в
самом красивом в их жизни доме. Это большое ранчо с
участком площадью в целый акр на Лоурелгров-авеню в
Долине принадлежит актеру Алану Бакстеру, всегда
играющему если не гангстеров с застывшими лицами, то
офицеров или детективов — тоже с застывшими лицами.
Бакстер сдал свой дом в аренду по рекомендации бывше¬
го арендатора — Морриса Карновски, с семьей которого
Рассказчик дружил еще в Нью-Йорке во времена
Группового театра. Бакстер развел вокруг дома экзотиче¬
ский цветник, что обошлось ему не в одну тысячу долла¬
ров, но Рассказчик испытывал жгучую ненависть к
135
любому виду земледелия еще со времен Великого кризи¬
са, когда он жил в Вермонте и стоял перед дилеммой:
либо выращивать овощи, либо аристократично подыхать
с голоду. (Он всегда обосновывал свою ненависть к садо¬
водству тем, что земледелие якобы не по темпераменту
еврею, и отстаивал эту теорию до рождения нового госу¬
дарства Израиль, когда ее несостоятельность стала оче¬
видной.)
Обеспечить уход за этим цветником было непосильной
обузой, особенно при отсутствии заработка.
Но вот 1 марта, в день рождения Евы, Рассказчик по¬
лучил работу у компании «Лайонс» — в сущности, это
было агентство по подысканию талантов, но в тот момент
компания вознамерилась выпускать фильмы. Предложе¬
ние пришло благодаря протекции Роберта Россена, став¬
шего в Голливуде важной персоной. Он хотел стать авто-
ром-режиссером, но, видимо, был не прочь урвать кусок от
пирога, каким являлся роман Дейтона Стоддарда «Пре¬
людия ночи». Фирма предложила экранизировать этот
роман Россену, но он не мог, поскольку уже готовился к
постановке собственного фильма, и договорился о том,
чтобы подрядить меня при условии, что спрос за сцена¬
рий будет с него (обо мне там не имели понятия) и, воз¬
можно, он возьмется и за постановку фильма.
Роман был вполне сносным и импонировал моим ради¬
кальным взглядам, так как там рассказывалось о молодом
человеке греко-американского происхождения, который в
четырнадцать лет решил стать миллионером и стал им.
Роль этого стереотипного «очаровательного подонка», ко¬
торого зрители могли отождествлять с собой и в то же
время ненавидеть, должен был исполнять Захари Скотт,
достигший некоторой известности после фильма «Милд¬
ред Пирс», созданного компанией «Братья Уорнер», где
он играл вместе с нестареющей Джоан Кроуфорд. Он со¬
вершенно безжалостен и действует по наущению пьяни¬
цы-отца. Вот одно из его поучений: «Хочешь разбогатеть,
узнай, в каком товаре нуждаются люди, скупи его и сбы¬
вай по спекулятивной цене». Так наш антигерой и делает.
Он скупает продукты, а также «покупает» привлекатель¬
ных и состоятельных женщин; он сходится с ними, а за¬
тем обирает и бросает (или женится на них, и после этого
бросает), пока за сравнительно короткий срок не доби¬
вается влияния на Уолл-стрит. Само собой, он получает
по заслугам в отличной финальной сцене: падает со своей
130
яхты в воду на глазах у лучшего друга, который стоит и
безучастно наблюдает, как он тонет (не могу припом¬
нить, почему наш антигерой не умел плавать).
Россен так расписал меня Лайонсам, что мое жало¬
ванье сразу подпрыгнуло с четырехсот двадцати пяти
долларов в неделю, которые Уорнеры нехотя платили мне
год назад (когда я был «несчастлив»), до шестисот, а сто¬
ило мне заикнуться о желании получить часть денег
вперед, как в дом-ранчо на Лоурелгров-авеню тут же
явился посыльный и принес конверт, где лежала тысяча
долларов в стодолларовых купюрах, которую потом вычи¬
тали из моего жалованья по сто долларов в неделю. Про¬
консультировавшись с Россеном, я приступил к адапта¬
ции романа. Он просил показывать ему сделанное раз в
неделю, и я ездил к нему домой в Брентвуд, где мы об¬
суждали мою работу, и он, как завзятый продюсер, коим
и стал с той поры, подбрасывал мне идеи.
Когда режиссерский сценарий был дописан, отпечатан
и размножен, в зале заседаний компании на Беверли
Хиллз состоялось его обсуждение, на котором присутст¬
вовал один из Лайонсов, тихий человечек по имени Бра¬
ун — редактор сценария, Джозеф Джастмен, финансиро¬
вавший картину (и нажившийся на ней), Россен и я,
кинодраматург. За все совещание я не проронил ни еди¬
ного слова. Открыл совещание Лайонс, сказавший, что
сценарий его не устраивает; затем он передал слово Брау¬
ну, и тот около получаса подробно разбирал, что именно
не понравилось Лайонсу. Я все ниже и ниже оседал на
своем жестком стуле за столом конференц-зала, тогда как
Россен сидел с совершенно бесстрастным лицом все время,
пока Браун ставил галки в длинном перечне недостат¬
ков, которые он находил в моей адаптации (в их числе
было ее радикальное содержание, за что, разумеется, надо
было спрашивать с автора романа, а не с нанятого ими
автора адаптации). Этот перечень возражений занял не¬
сколько страниц машинописного текста, и уже одно их
изложение подавляло меня все сильнее и сильнее, так как
я считал, что в большинстве своем они справедливы.
Наезд камеры
(Средний план.)
Зал заседаний в тот момент, когда Браун ставит по¬
следнюю галку в своем списке, а Россен не спеша подни¬
мается со стула с по-прежнему бесстрастным лицом.
137
Россен (Брауну). У вас все?
Браун кивает, и Россен поворачивается к Лайонсу.
Внезапно лицо Россена преображается — оно наливает¬
ся кровью.
Россен (тыча пальцем в автора сценария). Этот че¬
ловек, черт его подери, сегодня лучший сценарист
Голливуда.
Автор сценария, с трудом глотнув воздух, затихает.
Россен (продолжая). Вы платите ему несчастные
шестьсот долларов, а ему, если уж платить, то надо пла¬
тить в четыре раза больше! Это я вам говорю!
Лайонс. Понимаете, я...
Россен (повышая голос). Не перебивайте меня!
Я вашу марионетку не перебивал. (Стучит по столу.) Да
как вы смеете звать нас сюда и заставлять впустую тра¬
тить наше время на то, чтобы выслушивать, как вы
оскорбляете моего сценариста этими смехотворными при¬
дирками. А вот мне нравится то, что он сделал. У него
великолепно получилось! Слышите, что я вам говорю?
Великолепно! Этот сценарий в поправках не нуждается, и
именно по этому пути надо идти и в режиссерском сце¬
нарии. А если вам не нравится...
Лайонс (заикаясь). Видите ли, я... только...
Россен. ...Тогда я умываю руки. (Делает соответ¬
ствующий жест.) Найдите себе пару свежих ребят и по¬
смотрите, какую дешевку они вам выдадут.
Лайонс (извиняющимся голосом). Вы нас непра¬
вильно поняли. Мы бы хотели только... кое-что...
Россен. Берете или не берете?
Лайонс. Честно говоря, нам работа нравится. Мы
просто думали...
Россен. Я сказал вам: отдайте это дело в мои ру¬
ки — и вы получите картину, которая потянет на «Ос¬
кара». Вы еще будете на коленях благодарить меня
и моего писателя за то, что...
Лайонс. Хорошо-хорошо, просто...
Пока Россен выплывает из комнаты, а Рассказчик сле¬
дом за ним, все вокруг улыбаются.
Наезд камеры
(Два крупных плана.)
Россен и Рассказчик садятся в машину, отправляясь
обратно в Брентвуд. Некоторое время оба молчат. Затем
Россен поворачивается к Рассказчику.
Россен. Конечйо же, они говорили правильные вещи.
Рассказчик. Правильные?
Россен. Конечно.
Рассказчик. Я напишу другой сценарий.
Россен. Ни в коем случае. Приступайте к режиссер¬
скому сценарию с учетом некоторых замечаний. Мы про¬
должим работу, и, пожалуйста, успокойтесь.
Я успокоился и приступил к режиссерскому сцена¬
рию. Я посылал Россену материал, написанный за неде¬
лю, а он пересылал его Лайонсу, и каждую неделю в
записке или по телефону тот говорил, что «здорово»,
что им «нравится». Последние же четыре-пять недель я
вообще ничего ни от кого не слыхал, включая Россена.
Вся работа заняла у меня примерно пять месяцев, и,
наконец, фильм был поставлен и вышел на экран под
другим прокатным названием (с Захари Скоттом) и вы¬
звал заслуженные нападки критики. Но в титрах не
стояло ни мое имя, ни имя Россена по той простой при¬
чине, что выпускавшая его компания посчитала все это
дело «слишком радикальным» (может быть, именно это
задело Джастмена). Они в конце концов подрядили но¬
вого режиссера и других сценаристов, а те, не мешкая,
вычеркнули меня из шапки.
Фильма этого я так и не видел. К тому времени мы
переехали на Делонгпре-авеню — Алан Бакстер по окон¬
чании войны возвращался в Голливуд. Нашими ближай¬
шими соседями оказались необыкновенно любезная и
очаровательная госпожа Мей Уитти (ей было лет семь¬
десят) и ее престарелый супруг Бен Вебстер, исполни¬
тель шекспировских ролей. Он давно уже покинул сце¬
ну, но с таким огромным любопытством относился к
окружающему миру, что порой заглядывал в окна нашей
гостиной. Госпожа Мей не только по-прежнему снима¬
лась в кино, но и оказывала основательную поддержку
организации, приверженцем которой был и я, а именно
Фонду помощи испанским беженцам. Она никогда не
стояла в стороне, если нужно было поддержать доброе
дело, всегда выступала с речами в Голливуде на массо¬
вых митингах, регулярно устраивавшихся ФПИБ для
сбора средств в пользу испанских беженцев, находящих¬
ся во Франции, Мексике и Доминиканской республике.
Затем мы снова переехали, на этот раз >в квартиру
Эдварда Дмитрыка на бульваре Олимпик — хозяин тог-
139
Да укатил в Англию ставйть картину. Мне, можно счй-
тать, повезло, так как в этом доме имелся кабинет со
встроенным письменным столом, книжными полками,
кушеткой, на которую небрежно бросили тигровую шку¬
ру, огромным кожаным креслом, какого у меня никогда
не было и не будет,— словом, идеальное место для рабо¬
ты, будь у меня работа. Но я был без работы. Многие
месяцы. Наши денежные ресурсы — четыре тысячи дол¬
ларов на банковском счете плюс военные боны, собран¬
ные за время службы у Уорнеров,— уже почти иссякли,
а по сведениям моего агента, существовало нечто вроде
черного списка, в котором, похоже, фигурировало и мое
имя.
Работа появилась у меня только в декабре 1946 года,
когда мой агент уговорил продюсера студии «Коламбия»
прикрепить меня к сценарию «Двойной перекресток», по¬
скольку в нем шла речь об Испании, а я считался спе¬
циалистом по Испании (также как и по написанию сцена¬
риев). У меня начисто выветрился из памяти весь этот
сценарий — помню только, что главный герой сражался
за Испанскую республику (как и я), но в это никак
нельзя было поверить, глядя, как он говорит и действует.
Помнится также, что работа продолжалась всего три не¬
дели, после чего сценарий положили на полку.
Другая работенка мне не подвертывалась до самого
Дня взятия Бастилии, 14 июля 1947 года, а четыре ты¬
сячи наличными плюс боны быстро улетучиваются, когда
приходится содержать жену и троих детей, двое из кото¬
рых переехали со своей матерью (моей первой женой)
в Санта Моника.
Этот сценарий для «Коламбия» и еще один для
«Эллайд артисте» были последними, написанными мною
в Голливуде под моим собственным именем. Так что сов¬
падение с Днем взятия Бастилии было в известной мере
знаменательно, но я этого еще не знал, хотя в воздухе
уже ощущалась тревога. Каждый, даже не очень внима¬
тельный наблюдатель, замечал, что за последние годы
атмосфера в Голливуде изменилась.
Еще в 1938 году, когда была основана Комиссия по
расследованию антиамериканской деятельности под пред¬
седательством Мартина Дайса из Техаса, ее главный сле¬
дователь, Эдвард Ф. Салливен, объявил, что «на голливуд¬
ских студиях сильно распространены все виды радикаль¬
ной и коммунистической деятельности».
140
Салливен с 1933 года был связан с профашистским
Движением украинцев (в США. В 1934 году он выступил
на митинге в Нью-Йорк-сити перед членами немецко-
американского союза и американскими штурмовиками.
В 1936 году он был главным оратором на митинге в
Эшвилле, штат Севёрная Каролина, перед пронацистски-
ми и антисемитскими пропагандистами, объявившими
курс правительства Рузвельта «еврейско-коммунистиче¬
ским заговором». Полиция имела к Салливену серьезный
счет: от появления в нетрезвом виде в общественных
местах до кражи. А позднее сенатская комиссия граж¬
данских свобод выявила, что его услугами пользовалось
«агентство по шпионажу среди рабочих».
Когда достославный Джон Рэнкин из штата Миссиси¬
пи в 1945 году принял должность от близкого к кончине
Мартина Дайса, он начал осторожно «прощупывать» Гол¬
ливуд. Об этом трубили все газеты, но Комиссия офи¬
циального отчета не давала.
Последующие два года Комиссия, возглавляемая Рэн-
киным и Дж. Парнеллом Томасом из штата Нью-Джерси,
развила бешеную деятельность, и Голливуд был не един¬
ственным объектом ее гнева. Под непрерывным шкваль¬
ным огнем находился новый курс и его вдохновитель
покойный Франклин Делано Рузвельт, а также преемник
Рузвельта Гарри Трумэн из штата Миссури.
Атаки Комиссии на прогрессивные меры Нового кур¬
са, начавшиеся в 1938 году при Мартине Дайсе, не осла¬
бевали до 1947:го. Все время утверждалось, что правитель¬
ство Рузвельта и Трумэна состоит из коммунистов и их
попутчиков, а 11 июня 1945 года Рэнкин настаивал, что¬
бы Трумэн произвел «чистку» и убрал из правительства
красных.
Затем от президента потребовали передачи Комиссии
личных дел всех служащих, работающих в военных ве¬
домствах; госдепартаменту досталось за то, что он яко¬
бы приютил у себя «более двух дюжин» служащих, со¬
стоящих в компартии. Когда Честер Боулс установил
максимальные цены на хлопок урожая 1946 года, Рэнкин
повсюду утверждал, что Боулс — коммунист; член пала¬
ты представителей Мундт призывал правительство прове¬
рить политическую благонадежность всего персонала,
прикомандированного к Организации Объединенных На¬
ций; утверждалось, что радиопередачи различных прави¬
тельственных ведомств якобы придерживаются «проком-
141
Муййсгачесйого направления»-, а 2 января 1947 года, ког¬
да Томас стал председателем Комиссии, он в официаль¬
ном рапорте рекомендовал, чтобы Конгресс создал «не¬
зависимую комиссию, полномочную вести расследование
и ходатайствовать об отстранении от обязанностей любо¬
го служащего или чиновника федерального правитель¬
ства, чья лояльность по отношению к Соединенным Шта¬
там вызывала сомнение».
22 марта 1947 года президент Трумэн уступил нажи¬
му и издал приказ № 9835, согласно которому проверке
лояльности подлежали два миллиона служащих прави¬
тельственных учреждений, на что ассигновалось двадцать
пять миллионов долларов. Это было началом того шквала
подозрительности, истерии, страха и охоты за ведьмами,
который обрушился на страну в 1947 году, не стихая и
в пятидесятые годы.
Весной 1947 года ходили упорные слухи, что в Гол¬
ливуде будет проведено тщательное расследование. В мае
туда прибыли следователи, допросившие на закрытом за¬
седании в отеле «Билтмор» различных кинодеятелей,
включая Джека Л. Уорнера. Никто не знал, что там было
сказано, но поговаривали, якобы Уорнер «назвал имена».
Несколько дней спустя сам Томас заявил, будто им
выявлены неопровержимые доказательства того, что став¬
ленники Рузвельта принуждали «патриотически настро¬
енных» киноактеров выступать в «просоветских» фильмах
(разумеется, против их воли); что Рузвельт, действовав¬
ший через Джозефа Дэвиса, бывшего посла в Советском
Союзе, «вынудил» «Братьев Уорнер» экранизировать кни¬
гу Дэвиса «Миссия в Москву» и что сам Дэвис, оказы¬
вается, был «связным» между Рузвельтом и Голливудом.
И вот Кинематографический альянс по защите амери¬
канских идеалов стал открыто призывать к расследованию
в Голливуде, несмотря на то (а возможно, именно пото¬
му), что возможность такого расследования резко осуж¬
далась на общественных митингах представителями боль¬
шинства гильдий студии, как не только антисемитское и
антирабочее, но и профашистское.
Однако мне приходилось думать вовсе не об этом, а о
работе для «Эллайд артисте» над сценарием «Нарядная
женщина» Аделы Джонс, автора слюнявых романов, из¬
давна печатавшихся у Херста, и преуспевающей сцена¬
ристки. Она продала свой сценарий Констанс Беннетт,
одной из дочерей известного на Бродвее актера Ричарда
142
Беннетта. Мисс Беннетт наняла двух писателей, чтобы те
доработали для нее этот сценарий. Они схалтурили. Тог¬
да она, как истый делец в юбке, решила вместо того, что¬
бы вкладывать в это дело собственные деньги, обратиться
к «Эллайд артисте», где взялись за производство фильма,
передав права на него продюсеру по имени Хол. Внеш¬
ний вид Хола, манера разговаривать и вести себя абсо¬
лютно соответствовали его репутации парня из захолустья.
Но у него было то, что в Голливуде, восторгаясь, называ¬
ли киношной окилкой, хотя при этом имелось в виду уме¬
ние создавать шумный успех, и где бы он ни был сейчас,
наверное, эта черта осталась при нем.
Не знаю, как вышло, что меня прикрепили к этому
сценарию; возможно, мой агент продал меня Холу, а тот
был рад доложить мне, что одобряет мое участие в испан¬
ской войне, потому что, по его признанию, сам придержи¬
вается радикальных взглядов.
Сценарий был сплошная липа, и я очень надеюсь, что
никто никогда не смотрел этого фильма. Героиня — адво¬
кат по гражданским искам — защищала гангстеров, спа¬
сая их от заслуженной кары. Ей противостоял борец за
справедливость, молодой окружной прокурор (в исполне¬
нии Брайана Ахерна), посланный «навести порядок» в
этом городе. Само собой, они сталкиваются при слушании
дела и, само собой, влюбляются друг в друга. С этого мо¬
мента каждый может сам легко дописать эту историю.
Однако из пальца историю не высосать, как любят выра¬
жаться газетчики; это невозможно — вы сами не поверите
в нее, даже когда прочтете.
У нас состоялось несколько совещаний (то бишь об¬
суждений сценария) с мисс Беннетт, жившей в прелест¬
ном, хорошо обставленном доме со своим мужем-летчи-
ком, а однажды нас с Холом даже пригласили к ужину.
И ни разу она не высказала — по крайней мере мне — ни
одного возражения по поводу «оригинала» или сценария,
который я пытался сделать на его основе. Она не выска¬
зывала ничего, кроме удовлетворения своей ролью —
возможностями, которые такая роль представляет испол¬
нительнице, тем, что ее можно сыграть сильно, остро...
Ради вживания (в эту роль мы трое (Беннетт, Хол и я)
отправились в суд Лос-Анжелоса понаблюдать за работой
реальной женщины-адвоката по уголовным делам. Эта
особа была знаменита тем, что вела дело о половых пре¬
ступлениях, и ее вид и поведение в суде поражали всех
№
(«кроме судьи, других защйтников и работников суда,
сталкивающихся с нею повседневно). Она являлась в яр¬
кой шляпе с огромными полями, в мантии пурпурного цве¬
та (с вырезом достаточно глубоким, чтобы приоткрыть уп¬
ругую, как это не поразительно для ее сорокалетнего воз¬
раста, ложбинку); на запястьях у нее позвякивало мно¬
жество золотых и серебряных браслетов; пальцы были в
кольцах с поддельными драгоценными камнями, лицо
так намалевано, что любой принял бы ее за Констанс
Беннетт, готовую предстать перед кинокамерами; а духов
она выливала на себя столько, что их запах опережал ее
появление в зале суда.
В деле, которое она вела, был замешан жалкого вида
человечек, сидевший за адвокатским столом рядом с ней,
опустив голову чуть ли не до колен. Он обвинялся в пре¬
досудительной связи с двенадцатилетней падчерицей, и,
к большому нашему удивлению, его жене (матери ребен¬
ка) было разрешено выступить со свидетельскими пока¬
заниями.
Сидя в ложе для свидетелей, эта женщина под прися¬
гой утверждала, что ее муж, вернувшись однажды в фур¬
гон, занимаемый ими втроем, поздно вечером (и, возмож¬
но, в нетрезвом виде), подошел к кроватке, где спала ее
двенадцатилетняя дочурка, и, судя по «непотребным те¬
лодвижениям», изнасиловал ребенка.
Когда свидетельница говорила, подсудимый что-то
шепнул своему защитнику, но та с явным раздражением
махнула на него рукой с браслетом на запястье и сказала
так громко, что слышали все до единого из присутствую¬
щих в зале суда: «Помалкивайте! Вы прекрасно знаете,
что виновны!»
Это как будто никого не взволновало (не считая нас
троих), и казалось, что за такой вопиющий случай раст¬
ления малолетних, как пить дать, припаяют до пятнадца¬
ти лет тюрьмы — казалось до тех пор, пока за дело не
взялся надушенный адвокат по уголовным преступлениям.
Она даже не соблаговолила подвергнуть жену обвиня¬
емого перекрестному допросу; она только произнесла речь.
Речь была сочной, жестикуляция зажигательной, голос
громким и даже резким, а главным аргументом — невоз¬
можность поверить словам свидетеля обвинения. Почему?
Потому что, согласно ее версии, она видела, как мужчи¬
на вошел; она видела, как он подошел к кроватке ее до¬
чери; она наблюдала за «непотребными телодвижениями»
144
мужчины, и она «не сказала ни слова или ничего не вде¬
лала, чтобы его остановить!»
«Какая мать,— вскричала адвокатша,— станет так се¬
бя вести? Какая женщина не бросится, как тигрица, за¬
щищать свое единственное дитя? Ясно, что невозможно
поверить ни единому слову свидетельницы».
И, несмотря на очевидность вины, несмотря на окрик:
«Помалкивайте! Вы прекрасно знаете, что виновны!» —
мужчина хотя и был осужден, но не за растление,
а за способствование преступности несовершеннолетних,
что грозило ему в худшем случае годом тюрьмы.
Ее репутация и гонорары объяснялись, очевидно, тем,
что она часто разыгрывала в суде подобные спектакли.
Становилось понятно, почему всякий обвинявшийся в
Лос-Анжелосе в конце сороковых годов в преступлении
на сексуальной почве, обращался за услугами к ней.
Мисс Беннетт сказала, что, как и все мы, испытывает
чувство омерзения от того, что пришлось увидеть и услы¬
шать в суде. Она очень довольна, что в фильме ей не пред¬
стоит быть защитницей по делам подобного рода. Лучше
защищать у*бийц и хулиганов, нежели таких подонков,—
занятие, приносящее немалый куш ее дублерше из дей¬
ствительной жизни.
Тем не менее этот эпизод из действительной жизни
был гораздо правдоподобнее того, что произошло за кули¬
сами «Нарядной женщины».
Хотя при встречах со мной мисс Беннетт только и де¬
лала, что расточала похвалы моей работе над сценарием,
продюсеру Холу она ежедневно, по мере того как съемки
приближались к концу, плакалась, что эта работа совер¬
шенно ее не устраивает. Возможно, что до мисс Беннетт
дошли слухи о нависшем над Голливудом расследовании
Комиссии палаты представителей по антиамериканской
деятельности, и, наверное, из тех немногих бесед, кото¬
рые у нас с ней состоялись, ей что-то стало ясно (по
крайней мере мне стало ясно, что она беспросветный мра¬
кобес). Возможно, она решила «расследовать» своего пи¬
сателя сама и призвала Кинематографический альянс по
защите американских идеалов выяснить, чем же он ды¬
шит. Возможно, она просто-напросто поговорила с авто¬
ром «оригинала» Аделой Джонс, которая присутствовала
вместе со мной на одном или двух заседаниях Гильдии
киносценаристов и поэтому, вероятно, знала меня лучше,
чем мисс Беннетт. Так или иначе, чтобы понять проис¬
шедшее впоследствии, надо’ как это ни тошно, познако¬
миться с одним эпизодом сценария.
Молодой адвокат (Сайзда) — борец за правду, конеч¬
но, сразу же обнаруживает, что местный прокурор при¬
крывает группу гангстеров, контролирующих весь город.
Поэтому он устраивает ему очную ставку в парной ту¬
рецкой бани (в те дни подобные сцены были в моде).
Там находится также молодой парень, который, завернув¬
шись в простыню, возлежит с ледяным пузырем на го¬
лове, прикрыв глаза, и приходит в себя после пьянки.
Сайзда (обращаясь к Да). Я знаю, вы в этом городе
в некотором роде шишка, но мне известно о вас кое-что
еще, и завтра утром я могу возбудить против вас дело,
если только вы не назовете тех, кто заправляет здесь
темными делишками.
Д а (вскакивая, в глубоком возмущении — он тоже за¬
вернулся в простыню). Как вы смеете со мной так разго¬
варивать! Меня в этом городе выбирали в прокуроры два¬
дцать лет кряду.
Эта последняя фраза — все, что слышал наш парнишка
с пузырем на голове, который тоже поднимается, как рим¬
ский сенатор, и говорит:
— Ах, значит, вы наш прокурор? Ну что ж, мне надо
с вами свести кое-какие счеты.
— Не лезь,— говорит продажный Да.— Не видишь
разве, что я занят.
Человек с пузырем говорит:
— Моя соседка держит кур. Я приходил к вам на нее
жаловаться, а ваш помощник меня выставил.
— ©ряд ли это было в моем отделе,— говорит нечест¬
ный прокурор, пренебрежительно отмахиваясь.
— Вот оно что,— возмущается человечек с пузырем.—
Голосовал я за вас или не голосовал? — и тычет в Да
пальцем, другой рукой поддерживая простыню (как ви¬
дите, тут подпущен юмор). —Так знайте, что впредь ни
я, ни моя жена, ни моя теща своих голосов за вас не
отдадим!
Он выходит из парилки, придерживая простыню, кото¬
рая все же на пороге с него соскальзывает.
Вызвав нашего продюсера, мисс Беннетт заявила ему,
что эта сцена — образец самой беспардонной коммунисти¬
ческой пропаганды, какую она Когда-либо читала. Хол
никак не мог взять в толк, про что она, собственно, гово¬
рит, пока она ему не растолковала; я, оказывается, см$-
14§
Шал с грязью выборного йреДставйтеЛя народа — проку¬
рора. Продюсер сказал ей, что Да — важный персонаж,
она же настаивала том, что, как бы там ни было, его
надо убрать.
— Если его убрать,— жалобно возразил продюсер,—
картина не получится.
Кинозвезде было на это наплевать, она по-прежнему
утверждала, что все это — красная пропаганда.
Продюсер был просто ошарашен; он сказал, что ни¬
какая это не пропаганда, а старая традиция американской
политической жизни: «обращайтесь со мной хорошо, а то
я за вас не проголосую».
— Сцену надо убрать,— твердила свое «звезда».
Тоща продюсера осенило. Он сообщил, что эта сцена
придумана вовсе не мной, ее взяли прямо как есть из
купленного ею самой оригинального сценария.
Мисс Беннетт оставалась непреклонной.
— Сцену надо убрать,— распорядилась она.
И сцену убрали, а я «со сцены» ушел (но не раньше,
чем закончил сценарий, как было условлено). А в один
прекрасный солнечный день в занимаемой мною кварти¬
ре Дмитрыка зазвонил звонок. Привлекательный мужчи¬
на средних лет спросил: «Альва Бесси?», — и когда я кив¬
нул, протянул мне аккуратно сложенную бумажку ярко¬
розового цвета, которая гласила:
«Именем палаты представителей конгресса Соединен¬
ных Штатов Америки.
Роберту Кларку, шерифу.
Вам поручается обеспечить явку Альвы Бесси 23 ок¬
тября 1947 года в 10 часов 30 минут утра в Комиссию по
расследованию антиамериканской деятельности, где ему
надлежит предстать перед ее председателем Дж. Парнел¬
лом Томасом (член палаты представителей от штата
Нью-Джерси) и дать показания вышеозначенной Комис¬
сии, без разрешения которой менять место жительства ему
запрещается.
Явка с предъявлением повестки обязательна».
Наплыв
ФЕДЕРАЛЬНАЯ ИСПРАВИТЕЛЬНАЯ ТЮРЬМА.
ТЕКСАРКАНА, ШТАТ ТЕХАС. ЯНВАРЬ-АПРЕЛЬ 1951 ГОДА.
Обычно весна приходит в Техас не спеша. Но в тот
год, казалось, она наступала еще медленнее обычного, и
после отъезда жены и дочки в Лас-Анже л ос меня стало
147
давить, не отпуская ни днем ни ночью, сознание, что мне
придется тянуть лямку еще пять месяцев. В стальном
ящике под койкой я хранил календарь и каждый вечер
вычеркивал прожитый день (как в кинофильмах). Теперь
же, просыпаясь утром, не мог удержаться, чтобы не до¬
стать календарь и не вычеркнуть день еще до того, как
он начался, из какой-то бессознательной веры в доброе
волшебство.
Работа на складе была сплошной скучищей — беско¬
нечные наряды, инвентарные списки, накладные (в пяти
экземплярах).
Чем скучнее становилась работа на складе, тем упор¬
нее я трудился по ночам, мастеря портсигары, пудрени¬
цы и другие безделушки из расщепленных спичек и клея
ле Паж для друзей, которые пожелали бы иметь подоб¬
ные тюремные сувениры. Кроме этого, я вел нескончае¬
мые беседы с собратьямн-арестантами на такие увлека¬
тельные темы, как наркомания, проституция, мошенни¬
чество, взломы сейфов и другие из широкого ассортимента
преступлений, и начал составлять словарь уголовного
(и тюремного) жаргона и записывать биографии тех за¬
ключенных, которые поверяли мне их по секрету.
Например, спросите молодого здоровенного парня из
соседней камеры — сводника, наркомана, фальшивомонет¬
чика, как он дошел до жизни такой, он, улыбнувшись,
ответит:
— Запросто. Свяжешься с нехорошими людьми, а те
дадут тебе затянуться сигаретой с наркотиком. Тебя раз¬
бирает. А потом кто-нибудь спросит: «Понравилось? Это
еще что»,— и дает выкурить целую сигарету, и тут уж
ясно-понятно — ты вошел во вкус. Потом привыкаешь, а
привычка — дорогое удовольствие и спустя некоторое вре¬
мя обходится в тридцать-сорок монет в день. Шаляй-ва¬
ляй таких деньжат не раздобудешь, так что начинаешь
воровать, а еще берешь свою девчонку, которая к тебе не¬
ровно дышит, я хочу сказать, берешь ее за жабры (он
ухмыляется) и даешь ей попробовать героина, а когда
она тоже войдет во вкус, выводишь на панель и говоришь:
«А теперь принимайся за дело, иначе дозы тебе не ви¬
дать»,— и она принимается за дело.
Меня всегда поражало (хотя я старался этого не по¬
казывать), что эти люди не усматривают в своих поступ¬
ках ничего плохого. Нравственные категории «хорошо»
и «плохо» они распространяли только на лягавых, которые
148
никогда не давали им возможности жить «чисто», даже
если они сами того желали, и изводили их и вымогали
деньги, как только они попадали на (волю, а случалось,
если не было другого способа засадить их сцава, подсовы¬
вали им наркотики. Они страшно возмущались богатыми
наркоманами, которых никогда не сажали в тюрьму. Один
из наркоманов сказал мне:
— Да я могу назвать сколько хочешь знакомых вам
имен голливудских «звезд»,— и он назвал эти имена,—
которые, как и я, употребляют наркотики, и никто им не
указ. У них есть большие деньги. А с большими деньгами
можно делать, что хочешь. Хоть безнаказанно убивать.
К концу марта потеплело. Мое освобождение было на¬
мечено на полночь 29-го и в этот последний месяц дни
невероятно удлинились, а ночи казались нескончаемыми.
Многие из них я провел без она, стоя у окна и куря си¬
гарету или наблюдая за лучом света на траве между стро¬
ениями.
(А в Тексаркане ночь белым-бела, то не луна —
прожектор льет потоки света.
И я, проснувшись ночью, не могу понять,
откуда этот свет...)
И всякий раз, когда в 11.06 вечера рейсовый самолет
пересекал небо, направляясь из Далласа на север, мне
вспоминалось стихотворение «Права летчика», сочиненное
еще когда я сидел в изоляторе.
Здесь мой номер — 58-5-3.
Но я-то помню другой,
начертанный на серебряном браслете.
Браслет на правом запястье, подарок жены...
Пижонство? Ребячество? Ну и что же!
Это все началось в девятьсот десятом году — я, шестилетний,
однажды увидел человека по имени Орвилл и у него за
спиной полотняные крылья и ветер...—
а завершилось, когда мне исполнился сорок один.
3-1-3-6-8-4 — вот этот номер.
По ночам, когда трудно уснуть, я не считаю овец —
пустое занятие! Я — в самолете, я совершаю посадку.
Это очень легко —
мускулы снова пружинят, все чувства обострены до предела,
ступни на педалях,
рьГчаг газа сжимаешь левой рукой,
правой слегка касаешься ручки,—
только не сильно! — чтоб чувствовать нервы машины...
Все в порядке: установлен маршрутный квадрат,
постепенно теряется высота,
149
Я нажимаю кнопку шасси, на малый газ
поставлен мотор, выхлопы в патрубке
реже и реже... И круженье пропеллера
стало ленивым... Мы планируем вместе —
я и машина... Без лихорадки, без отклонений..»
Постоянная скорость сниженья...
Благословенная точность расчета!..
Сколько воздуха!
Как покорна машина!..
(Вот она диалектика этой минуты:
если хочется вниз,
подожди — замри в высоте!)
Паренье над самой землей — и вдруг
ветер, внезапный порыв: левый крен,
перемена рулей, и... снова паренье...
Секунда... другая... стебли травы вырастают,
как волоски под стеклом микроскопа;
наконец-то! — можно снижаться... Нос немножечко вверх...
Хвост опускается, легкий, как перышко...
Если счастье тебе не изменит, не подведет глазомер,
твой воздушный корабль почувствует землю
и сядет спокойно и плавно...
3-1-3-6-8-4 — вот этот номер!
Тюрьма и свобода — это два полюса,
и полет — наивысшая форма свободы...
Но если подумать
(опять диалектика!) —
полет — не разлука с землей:
там, наверху
(о перелетная птица!),
крепнет любовь человека к маленьким, словно игрушки,
домишкам,
к очень далеким, крошечным людям,
уставшим от жизни, от власти, от вечной борьбы за свободу.
По ночам, когда трудно уснуть, я не считаю овец —
пустое занятие! Я — в самолете, я совершаю посадку...
А взлететь гораздо труднее,
лежа на койке <в техасской тюрьме.
Здесь мой номер —
58-5-3.
Еще труднее, чем взлететь, мне было держаться на но¬
гах. Я испытывал жесточайшие неудобства от симптомов
истощения, и это не сулило мне ничего хорошего.
До того как в ноябре прошлого года мне отказали в
освобождении на поруки, моими поручителями были пре¬
подобный Стивен Фричмен, пастор Первой униатской
церкви Лос-Анжелоса, и один коллега-писатель, «поручив¬
шийся», что достанет мне работу. Пожалуй, он был под¬
рывным элементом не меньше, чем я, но вышел из воды
сухим, так что за три месяца до того, как я угодил в тюрь¬
му, помог мне продать сценарий под чужим именем.
150
Я прикидывал (пока прошение еще не было отклонено),
какую же работу он собирается мне достать, а выйдя на
волю, узнал, что никакой работы для меня у него’ вовсе
не было; это была простая формальность, но он всене¬
пременно попытался бы что-нибудь мне найти. Только
что найдешь для такого типа, как я? Дальтон Трамбо и
Джон Говард Лоусон, попавшие за решетку на месяц
раньше остальных, уже гуляли на свободе. Я не знал, чем
занимается Лоусон, но Дальтон, по слухам, уехал в Мекси¬
ку. Пока мы сидели в тюрьме, политическая атмосфера
ухудшилась (и должна была еще больше ухудшиться после
молниеносного взлета сенатора Маккарти). Людей, подо¬
зреваемых в подрывных идеях, гнали с работы направо и
налево, а расследование в Голливуде уже после нашего
заключения окончилось занесением в черный список и
увольнением еше двух десятков людей — писателей, ре¬
жиссеров, технических работников, актеров, редакторов.
Вдобавок к этому в сентябре 1950 года конгресс не ут¬
вердил вето президента Трумэна, наложенное им на рас¬
поряжение Маккарена о регистрации в целях внутренней
безопасности каждого, кому по той или иной причине
можно приклеить ярлык подрывного элемента, и об орга¬
низации лагерей для их заключения в случае «крайней
государственной необходимости». (Такие лагеря прочно
существуют и по сей день.)
В этот последний месяц моего «отпуска» за счет пра¬
вительства я старался не задумываться о будущем, а со¬
средоточил внимание на своей новой должности, удивля¬
ясь, почему меня на нее перевели. Мне и другим арестан¬
там, досиживавшим срок, выдали по косилке для стрижки
газонов и велели подстригать траву перед кабинетом на¬
чальника тюрьмы в административном здании и в дерев¬
не — четверть мили вдоль дороги, где жили тюремщики
со своими семьями. Это занятие оказало живительное дей¬
ствие на мое здоровье. Я не толкал косилку много лет —
и уж, наверное, никогда не толкал по пять-восемь часов
в день в любую погоду, и у меня начала развиваться мус¬
кулатура. Я и не знал, что у меня есть мышцы. Кроме
того, я очень загорел (когда никто из надзирателей не ви¬
дел, я скидывал рубашку и майку). И тут я смекнул, что
в нашей тюрьме своя политика: если арестант, вернув¬
шись в свой родной город, выглядит как новенькая сто¬
долларовая бумажка, люди могут сказать: «Ты никогда в
щизни не выглядел лучше»,— а вы сможете ответить:
151
«Я никогда и не чувствовал себя лучше»,— и тогда все
могут выпить по двойной порции виски.
Я все время надеялся, что начальник тюрьмы выйдет
из своего кабинета и побеседует со мной, да так и не
дождался, и в тех немногих случаях, когда я его видел,
он награждал меня за приветствие лишь кивком. Иногда
кроме подстригания травы мне поручалось мыть полы в
коридорах административного корпуса, и я мог заглянуть
к начальнику в кабинет. Но его там никогда не бывало.
Зато надзиратели имелись в любое время в избытке, и
тут-то мистер Гриффин, бывший моряк-забулдыга, кото¬
рый девять месяцев вел себя просто по-джентльменски,
задумал вывести меня из себя.
Тюрьма была переполнена. В помещение, рассчитанное
на триста-четыреста арестантов, втиснули около тысячи
человек. В камерах установили нары в два яруса, и мы
ели в две смены. Это значило, что нам приходилось вста¬
вать раньше обычного, и со спаньем эти" последние недели
было плохо. Всю свою жизнь я имел обыкновение спать
на животе и иногда ночью заворачивался в одеяло с го¬
ловой, чтобы оно не соскользнуло во время сна.
В тот месяц мистера Гриффина прикрепили к нашему
корпусу, а он пересчитывал людей не менее двух раз за
ночь. Бывало, зайдя в мою камеру, он сдирал с меня
одеяло, а после этого я не мог уснуть с час или больше.
Однажды ночью он проделал это трижды, и, когда подали
сигнал к завтраку, я, пошатываясь, добрел до решетки,
где начинался коридор, и, подождав, пока Гриффин от¬
кроет ее с другой стороны, сказал:
— Мистер Гриффин, разве недостаточно, что нам при¬
ходится вставать на час раньше, так вы еще и будите ме¬
ня по три раза за ночь.
Он вызывающе посмотрел на меня, потом ответил:
— Мне платят жалованье за то, чтобы я считал лю¬
дей, а не одеяла.
— А как, по-вашему, куда я могу деться? — спросил
я.— (Ведь мне осталось всего три недели.
Он снова вызывающе посмотрел на меня и облизнул
губы.
— Вас это не устраивает,— сказал он.
То было утверждение, а не вопрос. Я промолчал. Он
ткнул в меня пальцем.
— А ну, скажи еще слово, скажи еще одно слово — и
тебе не видать води.
152
Я сдержался, но во мне все кипело. Й очень надеялся,
что на моем лице не отразилось то, что я испытывал, по¬
тому что вспомнил про «молчаливое презрение». Я хотел
повернуться и уйти, но, поскольку за мной выстроилось
девятнадцать человек, это выглядело бы явной капитуля¬
цией.
В тот вечер, разговаривая с Дэлом, я был полон зло¬
сти на самого себя.
— Знаешь, ведь я без колебаний дал отпор конгрессу
Соединенных Штатов, а тут сдрейфил и не осадил это
ничтожество!
— Ну и что? — рассмеялся он.
— А то, что я воображал, будто у меня есть кое-какие
принципы,— сказал я.— Я, как и другие американцы, тер¬
петь не могу, когда меня задирают, а тут сам позволил
этому подонку себя задирать!
— Какие там принципы с тюремщиками? — сказал
Дэл.— Или тебе захотелось пробыть здесь лишнюю не¬
дельку?
— Конечно, нет, черт побери.
— Тогда знай себе помалкивай,— заключил он.
Наплыв
БЕВЕРЛИ ХИЛЛЗ. ОКТЯБРЬ 1947 ГОДА.
Теперь, когда повестки были получены, всех охватило
чуть ли не чувство облегчения, все (заинтересовались, ко¬
му их вручили, и обзванивали друг друга. Обладатели
повесток гордились таким знаком отличия; другие испы¬
тывали разочарование, пока сами не получали ярко-розо¬
вую бумажку. Потому что неуважение, с каким относи¬
лись к Комиссии, прозванной Комиссией Томаса — Рэнки¬
на, постепенно становилось всеобщим, пустило глубокие
корни, люди почувствовали, что настало время открыть
карты.
В те дни у меня состоялся разговор с моим продюсером
Холом. Он возмущался и чертыхался по поводу требова¬
ния Констанс Беннетт снять мое имя со вступительных
титров, и мы с ним от души посмеялись над тем, что она
принялась настаивать на этом, только когда сценарий был
уже дописан (хотя впоследствии и велела двум другим
писателям его переделать) 1.
1 В январе 1948 года Хол попытался убедить меня снять свое
имя с титров «Нарядной женщины» и даже плакался в гостиной,
153
— Черт поДери,— заявил он мне,— вЬг — лучЦшипйсй-
тель Голливуда, по-видимому, желая оказать своим комп¬
лиментом, что я был лучшим из тех, с кем он сталкивал¬
ся в своей более чем скромной практике создания картин,
ибо «Нарядная женщина» — его первый фильм.— Когда
Конни Беннетт загнется, картины будем делать мы с ва¬
ми. Правда-правда, у меня есть сценарий для переделки.
Почему бы вам не зайти сейчас ко мне и не поговорить
на эту тему?
— Ну а если я скажу вам, что получил приглашение
явиться в Комиссию Томаса? —ответил я на его вопрос.—
Как тогда? (Я решил, что спокойно могу сообщить ему
эту новость, поскольку завтра или днем позже ее растру¬
бят все газеты.)
Последовала длинная пауза.
— Получили повестку?
— Да.
Короткая пауза.
— Собственно говоря, меня это не касается.
Более продолжительная пауза.
— Когда вам надо явиться в Вашингтон?
— Двадцать третьего октября, но мы могли бы встре¬
титься до этого.
Без паузы.
— Свяжитесь со мной по возвращении из Вашингтона.
У меня закралось подозрение, что он хочет переиграть.
Но потом я решил, что зря плохо подумал об этом чело¬
веке — он наверняка понимал, какая масса дел у того,
кому надо предстать перед Комиссией палаты представи¬
телей: решение денежных проблем, консультации с за¬
щитниками, составление плана поездки. Что можно ждать
от работы, предпринятой в разгар этакой сумятицы?
Надо думать, так оно и было. К тому же Дальтон
Трамбо пригласил меня, жену и дочку погостить с недель¬
ку на его ранчо. Мы собрали вещички и в хорошем на¬
строении отправились в девяностомильное путешествие по
Грейпвайну. Если тот факт, что фильм «Нарядная жен¬
щина» вышел в день взятия Бастилии, можно считать
будто я его разоряю. Его слезы меня не растрогали, и дело бы¬
ло передано в арбитраж Гильдии сценаристов, разбирающей
спорные вопросы такого рода, который вынес решение, чтобы
мое имя стояло в шапке перед именами двух других писателей,
нанятых с целью «вытеснить меня»: Результат едва ли оправдал
усилия, поскольку картина получилась премерзкой.
154
(задним числам) первой плохой приметой, то случившееся
с нами на Грейпвайне — вторая, только мы не придали ей
значения.
Мы гнали машину со скоростью семьдесят миль и на¬
ходились примерно в десяти милях от Лебека, когда я
сказал:
— У этой дороги дурная слава. Судя по газетам, тут
каждые десять минут разбивается машина. С чего бы это?
Я указал рукой на превосходное шоссе шириной в че¬
тыре ряда машин, натянутое, как струна, до самого Сан-
Джоакин Вэлли.
И тут-то оно и стряслось.
Ехавшая позади нас машина решила обогнать нашу
именно в тот момент, когда навстречу с грохотом мчался
автобус из Лос-Анжелоса.
Я увидел это в зеркало и с криком «Господи!» на¬
жал на тормоз. Несмотря на отчаянные усилия Элен Клер
удержать дочку, та стукнулась лбом об оконное стекло, и
на лбу у нее выскочила здоровенная шишка. После того
как мы убедились, что никаких бед с нами больше не
стряслось, я выскочил из своего «хадсона» образца 1943 го¬
да и бросился бежать назад но шоссе.
Только что оно было пустым, если не считать автобу¬
са и обогонявшей нас машины, но теперь пробка все раз¬
расталась. Несколько мужчин помогали извлекать из об¬
ломков серьезно пострадавшую женщину, которая нахо¬
дилась в бессознательном состоянии. Автобус чуть не
угодил в кювет, но не перевернулся, зато машине, потер¬
певшей аварию, досталось: ее мотор валялся в ста мет¬
рах, а части так раскалились, что мы обжигались, торо¬
пясь извлечь из-под них стонущую особу средних лет.
Разбитые кости выступали из развороченного мяса.
(Таких картин я насмотрелся в Испании.)
После того как пострадавшую увезла карета «скорой
помощи», мы не спеша (тридцать пять миль в час) пое¬
хали к Лебеку и дальше, еще десять миль, к парку
Фрэзьер, в котором стоит ранчо Дальтона. Дома были
скрыты деревьями, и мы ехали молча. Постепенно на¬
шему взору предстало длинное невысокое ранчо, а рядом
с ним что-то наподобие просторного луга, ровного, как
бильярдный стол — на мой взгляд, он подошел бы для
посадки легкого самолета.
Услышав шум мотора, Дальтон вышел навстречу и
провел нас в свою резиденцию, которая снаружи выгля¬
155
дела непритязательно и превосходно гармонировала с
окружающей природой. Он сразу понял, что мы сами не
свои, и сказал:
— Да не тревожьтесь вы из-за повестки — мы им за¬
дадим жару.
Тогда мы рассказали ему об аварии, и он сделал
вывод:
— Вам надо выпить.
Дом оказался обставленным так же богато, как и
особняк Дальтона на Беверли Хиллз, откуда он даже
привез серебряных лошадей — там они обычно стояли на
буфете, а тут на камине.
Он достал из бара бутылки, и мы сидели и пили в
его небольшом кабинете. Я заметил:
— Неплохое местечко.
— Не правда ли? — сказал хозяин и обратил наше
внимание на висевшую на стенке фотографию.— Вот с
чего я начинал десять лет назад,— пояснил он.— Люди
называли это «Фоли Трамбо» !, и, можете не сомневать¬
ся, я вкладывал в него каждый заработанный цент.
Вечерами снаружи прожектора освещали гигантские
сосны, а обширная низина рядом с домом, оказывается,
была вырыта бульдозерами: они отвели русло горного по¬
тока, соорудили запруду и создали искусственное озеро,
предназначенное для купания троих детей Трамбо и
его жены Клео (сам Дальтон плавал редко). Это был
странный и привлекательный человек, он остался таким
и сейчас. Теперь у него седые гренадерские усы. Даль¬
тон предпочитал работать по ночам и спать днем, нынче
он работает и днем и ночью. Обычно он большую часть
времени писал в ванне, сидя в ней, скрестив ноги, за
письменным столом особой конструкции. Вода равномер¬
но прибывала и убывала, так что ее температура не ме¬
нялась; на этом же столе стояла внушительных разме¬
ров чашка всегда полная кофе.
Трамбо — единственный из «Десятки» (как нас по¬
том прозвали) — происходил из рабочего класса, и он ни¬
когда этого не забывал. Он родился в штате Колорадо, а
в молодые годы работал в Лос-Анжелосе булочником
(возможно, на этой работе он и приобрел привычку тру¬
диться ночами) и жил неподалеку от парка Гриффита.
1 По аналогии со знаменитым парижским кабаре «Фоли
Вержер» (прим. пер.)
450
Он стал легендарной личностью еще до того, как
объявил борьбу голливудскому черному описку, получил
«Оскара» за «Смельчака», подписанного псевдонимом
Роберт Рич, и уже открыто фигурировал в качестве сце¬
нариста фильмбв «Исход» и «Спартак». Трамбо снискал
известность за единственный в анналах Голливуда конт¬
ракт с «Метро-Голдвин-Мейер», условия которого вызы¬
вали жгучую зависть каждого голливудского писателя:
во-первых, ему положили жалованье четыре тысячи дол¬
ларов в неделю, во-вторых, предоставили свободу выбора
темы, в-третьих, по контракту он обязан был писать в
год всего лишь один сценарий (мог и больше, если поже¬
лает), в-четвертых, по требованию художественного со¬
вета, продюсер должен был ходить к Трамбо домой, если
тот отказывался являться на студию. Наконец, в его
контракте отсутствовал пункт о «моральной устойчивос¬
ти» (хитрая выдумка!). За нарушение этого пункта,
кстати, ценили больше, чем за его соблюдение. Ибо сре¬
ди «звезд», продюсеров и режиссеров Голливуда, как от¬
мечали мои тюремные приятели, полным-полно пьяниц,
садистов, наркоманов, мазохистов, нимфоманок, лесбиа¬
нок или педерастов. Они живут друг с дружкой и разъ¬
езжают по белу свету, не подсудные светскому суду,
словно духовенство. К параграфу о моральной устойчи¬
вости апеллируют не часто — разве что по отношению к
политически неблагонадежным, как это произошло с «Де¬
сяткой», когда с нами расторгли контракты, в которых
оговорен такой пунктик.
Как гласит легенда, Трамбо якобы заявил на студии
«Метро-Голдвин-Мейер», что подпишет пункт о «мо¬
ральной устойчивости» только при условии, что его под¬
пишет и Луис Мейер. Ему ответили: «Замнем для яс¬
ности».
— Посмотрели бы вы, как выглядел этот дом в преж¬
ние времена,— сказал Дальтон, бросая лед в наши бо¬
калы.— Тогда стоило машине подкатить к дому, и к вам
выходил дворецкий в ливрее и подавал на серебряном
подносе мартини.
— Ну да? — удивился я.
— Ей-богу,— заверил Трамбо.— И мне очень нрави¬
лось то времечко.
— Вы и вправду думаете, что мы им зададим жа¬
ру? — опросила Элен Клер.
Он отпил глоток и ответил:
157
— Конечно, нет. Все мы угодим за решетку.
Семейство Трамбо — Дальтон, Клео, Николя, Кристо¬
фер и Мелисса (которую почему-то звали Миди) — пе¬
ребиралось на недельку в город и оставляло ранчо в на¬
ше распоряжение. *
— Чувствуйте себя как дома,— сказали они,— тут
на льду стоит вино, уйма ликеру и воякой снеди, какую
пожелаете.
Они уехали, а мы сразу расположились как дома.
Нам было известно, что на этой неделе в квартире
Эдварда Дж. Робинсона намечено совещание, на которое
явятся все девятнадцать человек, получивших повестки,
но поскольку я находился в «отпуске», Дальтон сказал,
что расскажет о совещании по возвращении домой. (Ро¬
бинсон повестки не получал, но некоторое время спустя
он дважды, по собственной инициативе, представал пе¬
ред Комиссией, желая рассеять упорные слухи о том,
что он якобы плохой американец.)
В лос-анжелосском «Тайме», торчавшем из почтового
ящика на следующий день, не было никаких сообщений
о предстоящем расследовании, зато после прилежных по¬
искав я обнаружил на девятнадцатой странице крошеч¬
ную заметку об автомобильной катастрофе, свидетелями
которой мы оказались накануне.
Выяснилось, что пострадавшая была сиделкой, на¬
правлявшейся в Лос-Анжелос. Она скончалась. Ее звали
Бесси.
Отчет Дальтона был устрашающ. Дело грозило обой¬
тись в целое состояние: в него была впутана уйма адво*
катов, и все они в той или иной мере ожидали, что нам
предъявят обвинение в неуважении к конгрессу, вконец
измотают и признают виновными и что окончательное
решение, по всей вероятности, будет вынесено Верхов¬
ным судом. Это означало, что наше дело будет слушаться
неоднократно, что было связано с большими расхода¬
ми: на оплату адвокатов и свидетелей, на перепечатку
решений; на дорогу в Вашингтон и обратно и на содер¬
жание девятнадцати обвиняемых и их адвокатов; на арен¬
ду бюро рекламных материалов и объявлений; на теле¬
графные и телефонные переговоры; на жалованье людям,
которые будут выкапывать сведения о членах Комиссии
Томаса — Рэнкина (об их личных взглядах, количестве
полученных на выборах голосов). И все это будет про¬
должаться не один год по той простой причине, что, ес-
458
Ли вы решаете бросить вызов любому правительсТвейнО-
му учреждению, вам предстоит длительная осада.
Поэтому каждого из девятнадцати попросили внести
на счет фонда, предоставляемого (в распоряжение испол¬
нительного комитета нашей группы, по четыре тысячи
долларов — аванс на предстоящие расходы. Большин¬
ство из девятнадцати имело такую возможность, но
двое — Сэмюэль Орнитц и я — не могли внести и цента.
В самом деле, Орнитц уже несколько лет числился в
черном списке, и у него совершенно не было денег.
Деньги, уцелевшие от моей «твердой» зарплаты, шли у
нас на жизнь, и мне позарез нужна была работа. Поэтому
«люмпены» Орнитц и Бесси состояли на иждивении
группы все три года, потраченные на то, чтобы кассация
по нашему делу достигла Верховного суда, который в
пересмотре дела отказал.
Однако прежде чем отправиться в Вашингтон, каж¬
дый из нас проконсультировался с адвокатом и справил¬
ся насчет конституционных прав, чтобы выработать ли¬
нию поведения.
Разумеется, среди нас были коммунисты и некомму-
нисты, но поначалу, что бы там ни говорили, между са¬
мими членами партии тоже согласия не наблюдалось.
Некоторые коммунисты собирались сказать: «Да, я член
компартии, ну и что из этого?» Другие думали сказать:
«Нет, я не коммунист». Кое-кто считал, что лучший об¬
раз действий — бросить вызов Комиссии по всем пунк¬
там и не отказываться отвечать на вопросы, но
отвечать на свой манер. Третьи предлагали ссылаться на
Пятую поправку к конституции, а четвертые утвержда¬
ли, что она тут ни при чем, поскольку отказ от ответа
на том основании, что любой ответ, который может дать
повод «обвинить их и опорочить», равносилен призна¬
нию вины.
Адвокаты указывали, что в самой Пятой поправке
нет и намека на такое признание, что слова «обвинить и
опорочить» даже не фигурируют в лексиконе поправки.
В конце концов все девятнадцать человек, вызванных в
Комиссию, решили оспаривать самое право Комиссии на
существование, то есть ссылаться на гарантируемое Пер¬
вой поправкой к конституции право говорить или соби¬
раться по любому поводу без страха перед запугиванием
и террором. И тем не менее трое или четверо из девят¬
надцати подписали заявление о том, что не являются
159
членами Коммунистической партии, а один (Говард
Кох) опубликовал в киногазете «Голливуд рипортер»
статью, занявшую целую страницу. Это, впрочем, не
спасло его от занесения в черный список, хотя он и был
избавлен от необходимости давать показания.
Почти каждый день месяца, пролетевшего с момента
вручения нам повесток и до того дня, когда мы появились
в зале заседаний старого здания палаты представителей
в Вашингтоне, был заполнен у нас пресс-конференциями,
митингами, проходившими по всему западному побе¬
режью, в Чикаго и Нью-Йорке, по пути нашего следова¬
ния в Вашингтон.
Наше дело вызвало огромный — так нам по крайней
мере казалось — интерес, приобретало широкий резо¬
нанс в стране и во всем мире и встречало поддержку
множества людей всех профессий и родов деятельности.
В Голливуде был организован Комитет по защите Пер¬
вой поправки к конституции в составе пятисот человек,
который повел кампанию протеста против судебного раз¬
бирательства: он печатал объявления, памфлеты, а во
время слушания дела организовал две радиопередачи,
транслировавшиеся повеем Соединенным Штатам.Члены
Комитета с самого начала разъяснили, что они «не сос¬
тоят (и не состояли) ни в какой политической партии...
не представляют (и не представляли) интересов никакой
киностудии... не обвиняют (и не обвиняли) и не защи¬
щают (и не защищали) никого, кто связан с этим су¬
дебным разбирательством), но они категорически
возражают против охоты за ведьмами, против Комиссии
И против расследования в американской кинематографии».
Здесь невозможно перечислить все пятьсот фамилий,
но трудно отыскать значительную фигуру в голливуд¬
ской кинопромышленности, разумеется, за исключением
большинства продюсеров, которая осталась бы вне Ко¬
митета. В него входили сенаторы (Харви Килгор, Клод
Пеппер, Эльмер Томас и Глен Тейлор) и немало знаме¬
нитостей, например Томас Манн, Хэмфри Богарт, Лорин
Беколл, Грегори Пек, Кэтрин Хепбёрн, Эдди Кантор,
Мирна Лей, Полетт Годдар, Бергесс Мередит, Данни Кей,
Уолтер Хастон, Джордж Кауфман, Кенада Ли, Мосс
Харт, Рита Хейуорт, Леонард Бернстайн, Керк Дуглас,
Генри Фонда, Бенни Гудман, Поль Хенрайд, Ван Хеф¬
лин, Джон Хастон, Берт Ланкастер, Винсент Прайс, Ирвинг
Шоу и даже Джерри Уолд, продюсер «Братьев Уорнер».
160
Позднее тысячи людей по всей стране оказывали под¬
держку Комитету по защите Первой поправки к консти¬
туции как своим авторитетом, так и материально.
Наплыв
ВАШИНГТОН. ОКТЯБРЬ 1947 ГОДА.
Накануне нашего вылета в Вашингтон в Лос-Анже-
лосе состоялся митинг. В зал набилось семь тысяч че¬
ловек. Это были проводы группы, которую газеты уже
окрестили «недружественные девятнадцать», и вступи¬
тельное слово председательствовавшего Джина Келли
вызвало бурю аплодисментов. Он приковылял с ногой в
гипсе и сказал:
— Я Джин Келли. Прежде всего о моих костылях,
чтобы с этим покончить: в воскресенье, репетируя танец,
я повредил колено. Я сделал это не нарочно, вовсе не с
целью добиться драматического эффекта, как меня упре¬
кали. Я здесь потому, что так называемая Комиссия па¬
латы представителей по расследованию антиамерикан¬
ской деятельности нарушила конституцию Соединенных
Штатов и «Билль о правах», в которые я верил и кото¬
рым придаю большое значение.
На митинге выступило большинство наших адвока¬
тов, некоторые из самих девятнадцати, а также кое-кто
из киноактеров, и по атмосфере, царившей в огромном
зале, можно было подумать, что мы нокаутировали Ко¬
миссию палаты представителей, еще не выйдя на ринг.
В тот вечер прошел слух, что Комитет по защите
Первой поправки к конституции зафрахтовал один из
самолетов «Констеллейшнз» и отправит делегацию про¬
верить ход расследования и доложить о результатах.
Мы вылетели на другом самолете «Констеллейшнз» и
сделали Остановку в Чикаго, где выступили на несколь¬
ких митингах, а затем выступали в Нью-Йорке. В Ва¬
шингтоне мы остановились в отеле «Шорхэм», показав¬
шемся мне, наивному человеку, чудом роскоши. Я прос¬
то был потрясен количеством вкусной еды и прекрасных
ликеров, подававшихся, казалось, чуть ли не каждый
час, при том, что мне не приходилось за них платить.
Мы систематически консультировались со своими ад¬
вокатами — каждый из нас поодиночке и всей группой,—
а как-то вечером явились свидетелями телефонного раз¬
говора, который вел один из них — Бартли Крам — с ка¬
ким-то человеком в Голливуде по имени Дэвид.
6 Альва Бесси
161
Наплыв
ГОСТИНАЯ ОТЕЛЯ «1110РХЭМ».
Роскошная гостиная в отеле «Шорхэм». Вечер. При¬
сутствуют девятнадцать человек, вызванных в Комиссию
палаты представителей по расследованию антиамерикан¬
ской деятельности: тринадцать из них — сценаристы,
один — писатель-продюсер, четверо — режиссеры, один—
актер (возможно, по случайному совпадению тринадцать
из девятнадцати — евреи). Комиссия в своих предвари¬
тельных, неофициальных заявлениях в печати объявила,
что все они будут «недружественными» свидетелями. Их
интересы представляют шесть адвокатов, один из кото¬
рых (Бартли Крам) ведет напряженный телефонный
разговор с Голливудом.
Крам. Но, Дэвид, вам необходимо быть председате¬
лем Комитета... (Пауза.) В него вступили поголовно все.
Хотите знать имена? (Пауза.) Вы знаете имена?.. Ну,
конечно. Более изысканное общество не придумаешь.
(Пауза.) Да, я знаю, что вы независимый продюсер.
(Пауза.) Да, я знаю относительно вашего зятя. Ну и что
это доказывает? (Пауза.) Знаю, что вы еврей. (Длинная
пауза. Крам страшно взволнован.) Послушайте меня,
Дэвид! Я был в Германии после войны. Они делали то
же самое в 1933 году, перед приходом Гитлера к власти.
Они пригвоздили к позорному столбу горстку людей, из¬
гнали их из кинопромышленности, и после этого в кино
абсолютно ничего не делалось без благословения нацис¬
тов. (Пауза.) Нет, в этом как раз все дело. Видал я и
такого, как вы, в Германии. Он тоже был независимым
продюсером. И евреем. И либералом. И он тоже не хо¬
тел вмешиваться. (Пауза.) Вы слушаете, Дэвид? Знаете,
что стало с этим человеком, который не хотел бороться?
(Пауза, переходит на крик.) Я видел это, Дэвид! Он
стал куском мыла!
Он слушает с минуту, вздыхает, пожимает плечами,
прощается и вешает трубку.
Наплыв
ДРУГАЯ ГОСТИНАЯ ОТЕЛЯ „ШОРХЭМ**.
Присутствуют те же адвокаты, что и в предыдущей
сцене: Бартли Крам, бывший генеральный прокурор шта¬
та Калифорния Роберт Кенни, Бен Марголис, Чарльз
Дж. Кац, Мартин Поппер и знаток государственного пра¬
ва Сэмюэль Розенвейн. Они совещаются со своими кол-
162
летами, представляющими интересы (киностудий: Эриком
Джонстоном, президентом Американской ассоциации ки¬
нопромышленников, и адвокатами Полем В. Макнаттом
(до этого он был Верховным комиссаром Соединенных
Штатов на Филиппинах) и Морисом Бенджамином. За¬
стенчивый с виду Кенни мягко разговаривает с предста¬
вителями продюсеров.
Кенни. Мы утверждаем, что комиссия Томаса стре¬
мится ввести цензуру на кинофильмы путем запугива¬
ния работников кинопромышленности. Наше обвинение
основано не на слухах. Для него есть убедительные до¬
казательства в публичных заявлениях председателя Ко¬
миссии.
Джонстон. Мы разделяем ваши чувства, джентль
мены, мы поддерживаем вашу позицию.
Кенни. Нас особенно беспокоит характер заявле
ний, приписываемых Дж. Парнеллу Томасу газетами.
Как сообщалось, он заявил, что продюсеры согласились
ввести черный описок во всей кинопромышленности.
Джонстон (возмущенно). Это вздор. Пока я жив,
я никогда не соглашусь на такую антиамериканскую за¬
тею, как черный список, и всякое заявление, стремя¬
щееся представить дело так, будто я примирился с чер¬
ным списком, является клеветой на меня как на хоро¬
шего американца!
Крам (встал и пожал ему руку). Я так и знал,
Эрик, что ваши слова исказили. Я бы никогда не пове¬
рил, что вы согласитесь на столь позорную для демокра¬
тии вещь, как черный список.
Кац (сухо). Свидетели, которых мы представляем,
будут более чем счастливы получить от вас это заве¬
рение.
Джонстон. Скажите ребятам, чтобы они не волно¬
вались. Никогда не будет никакого черного списка.
Мы не намерены стать тоталитаристами в угоду этой
Комиссии *.
На той же неделе Крам, вкладывавший в это дело
всю душу, пришел к нам в номер ужасно взволнован¬
ный. По его словам, президент Трумэн усмотрел в Ко¬
миссий и предстоящем расследовании такое грубое нару¬
шение конституции, что поторопил президентскую Ко¬
1 Гордон Кан, Прогрессивные деятели Голливуда перед
судом, М., Иад-во иностранной литературы, 1949.
163
миссию по гражданским правам опубликовать ее доклад
ранее намеченного срока, а также решил пригласить всех
нас на завтрак в Белый дом. Доклад вышел, ото правда,
но приглашения к завтраку мы так и не получили.
Тем не менее ели мы вкусно. Если не с красивых
подносов «Шорхэма», подкатываемых в отдельные каби¬
неты официантами в форме, то в ресторане деловой части
Вашингтона, где фирменным блюдом была рыба и беспо¬
добное пиво, называвшееся старым элем — такого в бу¬
тылках не достанешь, такое может только присниться.
Однако человек, вошедший туда, когда мы сидели за
столиком, нам не приснился. Или назовите это дурным
сном. Мы сразу же узнали его, когда он уселся возле
двери, и видели всякий раз, как приходили в этот ресто¬
ран. Он был высокого роста, с бульдожьей физией,
множество раз описанной в газетных и журнальных ста¬
тьях — под многими стояла его знаменитая роспись (не¬
зависимо от того, писал он их или нет). Здесь перед
нашими глазами находился человек, снискавший себе
репутацию Самого Влиятельного Человека Сегодняшней
Америки; тот, кого наверняка боялись больше всех; кто,
как утверждали, знал, где собака зарыта, и запер мил¬
лионы скелетов во вместительных подземных казематах,
готовый к следующему шагу — нажать кнопку на своем
письменном столе.
Его сопровождал другой, высокий, смуглый, но гораз¬
до более благообразный мужчина. Мы притворялись, что
не видели Всемогущего, потому что легеида совершенно
не совпадала с тем, что оказалось в действительности: он
семенил ногами, и мой тонкий нюх учуял запах духов в
тот момент, когда он переступил порот,— этот запах бил
мне в нос все последующие шестнадцать лет.
Наплыв
Круглый зал заседаний старого здания палаты пред¬
ставителей. 20 октября 1947 года, первый день разбира¬
тельства голливудского дела. Среди публики — делега¬
ция Комитета за Первую поправку к конституции: дра¬
матург Роберт Ордри, Хэмфри Богарт и его молодая же¬
на Лорин (Беби), Ларри Адлер, Джеральдина Брукс,
Ричард Конт, Филип Дьюнн, Айра Гершвин, Стерлинг
Хайден, Джюн Хевок, Поль Хенрайд, Джон Хастон, Эве¬
лин Кейс, Данни Кей, Артур Кобер, Марша Хант,
Джейн Уайатт и многие другие.
164
В зале перед трибуной творится что-то невообрази¬
мое. Тридцать пять газетных фоторепортеров с ручными
камерами нагло приседают на карточки перед нами, сни¬
мая крупным планом свидетелей — «дружественных» и
«недружественных».- Батарея из девяти хроникальных
камер кинохроники, лес юпитеров, девяносто четыре
представителя печати из Соединенных Штатов и Европы,
а также охранники в форме для поддержания порядка
в переполненном зале. Я разглядел Джо Норта из «Нью
мэссис», знакомого мне по Испании, где он был коррес¬
пондентом, а позднее издателем этой газеты, в которой я
вел рубрику кино и театра. Мимо меня прошел человек
с желтым лицом по имени Оливер Пайлет — я работал с
ним одиннадцать лет назад в бруклинском «Игле» —
и пролепетал какие-то слова насчет того, что я теперь
приобрету известность (он вроде бы не ошибся).
На трибуне — члены Комиссии. Помимо Томаса, с его
круглым лицом, красным, как бифштекс (чтобы быть в
фокусе, ему пришлось воссесть на кипу телефонных
справочников), тут находятся Джон Мак Дауэлл из Пен¬
сильвании, Ричард Вейл из Иллинойса, Ричард Никсон
из Калифорнии—позднее, добиваясь политической карье¬
ры, все они попытаются предать это забвению.
На трибуне для свидетелей перед Комиссией — Джек
Уорнер, заместитель директора по производству студии,
носящей его имя.
Он слушает свое собственное показание, данное на
предварительном заседании Комиссии в мае 1947 года в
Лос-Анжелосе, которое зачитывает главный следователь
комиссии Роберт Стриплинг, худой и бледный человек
с акцентом южанина.
Монтажный переход
(Крупный план.) СТРИПЛИНГ.
Голос Стриплинга1.
«Мистер Уорнер. Когда я назвал этих людей комму¬
нистами, я основывался не на слухах. Я прочел это в
газете «Голливуд рипортер».
Мистер Томас. Разве у вас не было достаточно осно¬
ваний для их увольнения?
1 «Протоколы расследования Комиссии по антиамериканской
деятельности палаты представителей, восьмидесятая сессия»,
Правительственное издательство, Вашингтон, 1947.
165
Мистер Уорнер. Я судил по тому, что они писали и
как подавали материал в «сценариях...
Мистер Стриплинг. И вы уволили шестерых? Можете
вы назвать их имена?
Мистер Уорнер. Вот имена тех, .кто, на мой взгляд,
пытался протащить на экран подрывные идеи. Я сам
лично отстранил их от работы. Прежде ©сего — А льва
Бесси...
Мистер Стриплинг. Назовите фильмы.
Мистер Уорнер. «Сама мысль о тебе» Альвы Бесси,
«Мужчина в ее стиле» Гордона Кана».
Монтажный переход
(Два крупных плана.) БЕССИ И КЕННИ.
Бесси оборачивается к адвокату Роберту У. Кенни и
хватает его за руку, стараясь приглушить свой обычно
звонкий голос.
Бесси (возмущенно). Да он лжет.
Кенни. Тсс!
Бесси. Но он...
Кенни (приставляя палец к губам). Да, он лжет.
Монтажный переход
(Крупный план.)
Джек У. Уорнер на трибуне для свидетелей, пока
Стриплинг продолжает читать1.
Голос Стриплинг а.
«Мистер Томас. Это хорошо известный список.
Мистер Уорнер. Джулиус и Филип Эпстайн, близ¬
нецы.
Мистер Томас. Чем они занимаются?
Мистер Уорнер. Они работают в кинокомпании
«МГМ». Я сообщу вам свое мнение о том, что произошло
с этими людьми, когда закончу...
Мистер Томас. Вы ставили «Песнь о России»?
Мистер Уорнер. Нет, не ставили. Братья Эпстайн ра¬
ботали над картиной «Царство животных». Насколько я
припоминаю, она была направлена против капиталисти¬
ческой системы — не прямо, но богач там всегда был
мерзавцем. Разумеется, эти ребята, получающие две-три
1 «Протоколы расследования».
166
тысячи долларов в неделю,— не богатые люди. Я не знаю,
как бы вы их назвали. Оба эти парня работают вместе.
Они никогда не разлучаются...»
Наезд камеры
(Средний план.) КРУГЛЫЙ ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ.
Стриплинг заканчивает чтение.
Председатель. Мы хотели бы услышать от ми¬
стера Уорнера, готов ли он сейчас подтвердить только
что зачитанное заявление, сделанное им, если я не оши¬
баюсь, 15 мая в Калифорнии... Готов ли он повторить
все остальные имена, упомянутые им в заявлении?
Уорнер. Да, но только я хотел бы исключить од-
ного-двух человек; это было так давно. Я несколько
увлекся тогда, когда давал показание. Я был немного
взволнован, занимаясь столь сложным делом. Здесь упо¬
мянуто несколько имен, но, тщательно все продумав, я
совершенно не могу припомнить, что такого антиамери¬
канского писали эти люди.
Председатель. Было бы лучше, если бы вы на¬
звали их имена.
Уорнер. Гай Эндор... это было так давно.
Председатель. Значит, вы хотели бы изъять его
из списка?
Уорнер. Да, сэр... Как я здесь показал, надеюсь,
исчерпывающе, упоминая Джулиуса и Филипа Эпстай¬
нов, я имел в виду одну определенную картину. Они
всегда участвовали в постановке очень хороших амери¬
канских фильмов, о них мало что можно сказать, за ис¬
ключением того, что они всегда кого-нибудь высмеивают.
Богач у них всегда злодей — это старо как мир \
Наплыв
ТАМ ЖЕ. ДВА ДНЯ СПУСТЯ.
Выступающий перед Комиссией свидетель — грузный
мужчина по имени Джеймс К. Мак Гинесс, заместитель
директора «Метро-Голдвин-Мейер», которого допраши¬
вает следователь Комиссии Смит 2.
1 Из девятнадцати «недружественных свидетелей» Уорнер
сумел назвать только восемь, работавших на него, а также де¬
сятка два других, пригвожденных к позорному столбу в ходе
дальнейшего расследования.
2 «Протоколы расследования».
167
Смит. Мистер Мак Гинесс, вы знаете, кто такой
Альва Бесси?
Мак Гинесс. Да, знаю.
Смит. Кто он такой?
Мак Гинесс. Альва Бесси — приехавший в Гол¬
ливуд бывший критик газеты «Нью мэссис». По-моему,—
да, точно,— он работал у «Братьев Уорнер». Он был из¬
вестен среди знакомых мне на этой Студии писателей как
партийный башибузук.
Бесси поворачивается к защитнику Кенни и хватает
его руку.
Бесси. Что значит башибузук?
Кенни (уголком рта). Тот, кто убивает людей.
Бесси (разгорячившись). Да я этого типа не видал
ни разу в жизни!
Кенни (глядя на него). А он и не сказал, что знает
вас.
Наплыв
(Средний план.) КРУГЛЫЙ ЗАЛ ЗАСЕДАНИЙ.
На трибуне для свидетелей — сценарист и кинокритик
журнала «Эсквайр» Джон Чарльз Моффит, довольно
полный человек, который ходит, переваливаясь как ут¬
ка. Пока он дает показания, перед ним лежит толстая
папка. Вопросы задает Стриплинг.
Стриплинг. Тогда, мистер Моффит, не называя
никаких фильмов, не могли ли бы вы привести нам не¬
сколько примеров того, к каким приемам они прибегали.
Моффит. Ну что ж, я упомяну один — подмена
войны против нацистской Германии классовой борьбой.
Другой прием — антирелигиозная пропаганда, когда свя¬
щенник изображается как орудие своего самого богатого
прихожанина... Была тут также партийная установка на
то, чтобы заставить возвратившегося с войны солдата
думать, что мир против него, что американский закон
против него, что система свободного предпринимательства
против него. В одной картине за другой видишь, что бан¬
кир выведен как бесчувственное суш.ество, не желающее
дать американскому солдату кусок хлеба.
Стриплинг. Не было ли таких случаев, когда вы¬
смеивались законодательные органы нашего правитель¬
ства или они становились объектом презрительного отно¬
шения в некоторых сценах фильмов?
Моффит. Да, сэр, были...
168
Разумеется, Моффит имел в виду фильм «Лучшие го¬
ды нашей жизни», режиссер которого Уильям Уайлер,
выступая пять дней спустя по трансконтинентальному
радио, заявил, что из-за деятельности Комиссии по рас¬
следованию антиамериканской деятельности сегодня та¬
кой картины он создать не смог бы. Не будучи сообщни¬
ками, Моффит и Констанс Беннетт явно оказались еди¬
номышленниками, поскольку «высмеивание или презри¬
тельное отношение» к правительственным учреждениям
или отдельным личностям лежало на поверхности сцена¬
рия фильма «Нарядная женщина», который я, по общему
млению, написал с подрывными целями.
Первые пять дней слушания дела ушли не только на
взбучку Джеку Уорнеру и Луису Мейеру за создание та¬
ких фильмов, как «Миссия в Москву» и «Песнь о Рос¬
сии», но и на показания «дружественных» свидетелей,
которые должны были зажечь костер для сожжения «не¬
дружественных». Неудержимый поток красноречия изли¬
ли за эти дни такие киносановники и «эксперты» по во¬
просам марксизма-ленинизма, как кинорежиссер Сэм
Вуд1, Эйн Рэнд, Адольф Менжу, Руперт Хьюз (заявив¬
ший, что может распознать коммунистов «по запаху»),
Роберт Тейлор, Джордж Мерфи, Рональд Риган, Гэри
Купер, мисс Лела Роджерс и другие.
Стоило показаться очередному актеру с именем, как
заседание тот час же прерывалось — на «звезду» наво¬
дили кино- и телеобъективы, направляли свет юпитеров,
и свидетель, позируя, присягал, что будет говорить прав¬
ду, всю правду и т. д.2.
Наши адвокаты Роберт У. Кенни, Чарльз Кац и Бар¬
тли Крам тщетно добивались от Комиссии разрешения
1 Завещание мистера Вуда, оглашенное после его смерти, не
давало его дочери, актрисе К.-Т. Стивенс, права на получение
наследства до тех пор, пока она под присягой не подпишет за¬
явления о том, что она не принадлежит к Компартии. (Я часто
задавался вопросом, сделала ли она это.)
2 Корреспондент нью-йоркской «Дейли ньюс» Рут Монтгоме¬
ри сообщала: «Сегодня свыше тысячи женщин с трудом протис¬
нулись в круглый зал заседаний палаты представителей, чтобы
узреть Роберта Тейлора. Зал был набит битком, но еще сотни
любопытных стояли у здания на улице. Шестидесятипятилетняя
особа, взобравшаяся на радиатор, чтобы лучше рассмотреть ак¬
тера, свалилась и расшибла голову. У других женщин платья
были разорваны в дикой свалке, происшедшей в дверях... Пока¬
зания Тейлора неоднократно прерывались бурными аплодисмен¬
тами».
169
вести перекрестный допрос «дружественных» свидете¬
лей, делавших самые оскорбительные выпады в адрес
девятнадцати «недружественных».
От этих «дружественных» свидетелей Комиссия узна¬
ла и оповестила по радио весь мир о неоспоримом факте,
что в Голливуд просочились коммунисты, которые не
только писали сценарии «антиамериканского» характера,
но и так хитроумно руководили актерами, что всякий
состоятельный персонаж фильма казался «ущербным» и
«продажным» (судя по тому, например, как он подни¬
мает бровь). Красные контролировали экранизации,
стараясь покупать книги и сценарии других красных
и их попутчиков и отвергая хороший «американский»
материал; они следили за тем, чтобы в кинопромышлен¬
ность брали актеров, режиссеров, писателей и даже про¬
дюсеров — коммунистов и не давали хода другим.
Покойного ныне Гэри Купера попросили назвать не¬
сколько сценариев, представленных ему на выбор, из
числа которых он отобрал для себя «совсем немногие»,
потому что, по его словам, он заметил в них «прокомму¬
нистические идеи». Но он не (мог припомнить ни одно¬
го названия... «так как большей частью читал ночью».
Писательница Эйн Рэнд (служившая у «Братьев
Уорнер» одновременно со мной, а позднее сочинившая
«Первоисточник» и другие нечитабельные реакционные
романы) заявила в своих показаниях, что она бежала
из Советского Союза и что «Песнь о России» (производ¬
ство «Метро-Голдвин-Мейер») —красная пропаганда, по¬
скольку (не говоря уж о других столь же убедительных
доказательствах) там показан парк, ще бегают веселые
детишки в белых рубашечках... Она сказала, что в те
времена, когда она бежала (в 1926 году) из России, она
ни разу не видела таких детей, а на вопрос: «Разве в
России никто не смеется?» ответила: «Ну, знаете... не
особенно-то».
(Это утверждение чуть менее фантастично, чем пока¬
зание, выслушанное Комиссией вскоре после Дня победы
в 1945 году. На трибуне для свидетелей находился быв¬
ший дипломат Уильям Буллит. Председательствовал
конгрессмен Рэнкин.
Рэнкин. Правда ли, что в России едят человечину?
Буллит. Я видел фотоснимок скелета ребенка,
съеденного его родителями.
170
Рэнкин. Значит, там, в России, есть настоящие
рабы?
Буллит. В России больше рабов, чем когда-либо
существовало на вемном шаре.
Рэнкин. Вы оказали раньше, что шестьдесят про¬
центов членов Коммунистической партии здесь ино¬
странные (подданные? Какой процент этих иностранных
подданных евреи?.. Правда ли, мистер Буллит, что,
как вы сказали, коммунисты едут в южные штаты, под¬
бирают себе черномазых и посылают их в Москву изу¬
чать опыт революционной борьбы?).
Прижатая к стенке вопросом, как же ей удалась бе¬
жать, она прервала свои россказни на полуслове и при¬
зналась: «Знаете... как это ни странно, они выдали мне
паспорт на выезд сюда в качестве гостя».
Покойный ныне Адольф Менжу, один из самых эле¬
гантных лицедеев Америки, скромно считая себя знато¬
ком марксизма, опубликовал список из тридцати пяти
книг, которые рекомендовал прочитать всем, чтобы раз¬
бираться в нависшей угрозе коммунизма. На вопрос
Никсона, известны ли ему другие приметы опознания
коммунистов, Менжу ответил:
— Что ж, я думаю, это те, кто посещает митинги, на
которых выступает Поль Робсон, и кто слушает его ком¬
мунистические песни или даже аплодирует им... Я сгорел
бы со стыда, если бы меня увидели на подобном сбо¬
рище.
Мисс Лела Роджерс в своих показаниях умолчала
о фильме «Нежный товарищ» по сценарию Дальтона
Трамбо, на который она нападала раньше, называя его
коммунистической пропагандой на том основании, что
ее дочь Джинджер должна была произнести реплику:
«Делите и делите поровну — это и есть демократия»
(возможно, ей кто-нибудь сказал, что эта фраза заимст¬
вована у лорда Теннисона, а возможно, до ее философич¬
ного ума дошло, что в конце концов делить поровну —
это не демократия, а утопия).
Но теперь она напала на фильм «Только одинокое
сердце» — экранизацию романа Ричарда Ливеллина, при¬
надлежащую Клиффорду Одетсу (он же и постановщик
фильма). По ее словам, фильм — во многом чисто ком¬
мунистическая пропаганда, в частности потому, что газета
171
«Голливуд рипортер» напечатала, будто «в нем пре¬
обладает упадочнический дух, унылый и мрачный,
во всех отношениях на русский манер». «Мы (она и
Джинджер) отказались от участия в «Сестре Керри»
Теодора Драйзера,— сказала она,— потому что это такая
же открытая пропаганда, как и «Только одинокое
сердце».
Как показали гениальные киноактеры — от Чаплина
до Джульетты Мазины — великая комедия и высокая
трагедия неразделимы. Именно поэтому расследование
1947 года оказалось фарсом и в то же время трагедией.
Оно было фарсом потому, что Комиссия отказалась от
помощи и продюсеров и «недружественных» свидетелей,
и потому, что, расточая похвалы «дружественным», она
выпрашивала у них показания и с жадностью их загла¬
тывала.
Члены Комиссии обращались с этими дрессирован¬
ными тюленями с уважением и почтением, позволяя им
часами лить потоки грязи и инсинуаций и высказывать
непросвещенное «мнение» обо всем и обо всех на свете.
Однако обстановка резко изменилась, когда 27 октября
был «вызван первый «недружественный» свидетель Джон
Говард Лоусон1.
Лоусон. Господин председатель, я хотел бы сделать
предварительное заявление.
Томас. Ну что ж, дайте мне его. (Пауза.) Я прочел
первую строку — больше мне нет надобности читать.
Заявление не будет оглашено.
Лоусон. Вы целую неделю чернили меня перед
американским народом...
Томас. Минутку...
Лоусон. ...и вы отказываетесь разрешить мне сде¬
лать заявление о моих правах— правах американского
гражданина.
(После того, как Томас задал вопросы о членстве Гиль¬
дии сценаристов и Коммунистической партии.)
Лоусон. Постановка любого вопроса о членстве,
политических убеждениях или партийной принадлеж¬
ности...
Стриплинг. Господин председатель...
Лоусон. ...абсолютно выходит за рамки полномочий
этой Комиссии.
1 «Протоколы расследования».
172
Стриплинг. Господин председатель...
Лоусон. Но...
(Председатель стучит молотком.)
Лоусон. Это зарегистрированный факт, что я явля¬
юсь членом Гильдии сценаристов.
Стриплинг. Я спрашиваю...
(А плодисменты.)
Томас. Я хочу предупредить присутствующих в за¬
ле: вы гости Комиссии и должны неукоснительно соблю¬
дать порядок. Я не потерцлю каких бы то ни было апло¬
дисментов или демонстраций того или иного рода...
Лоусон. Господин председатель, вы разрешили...
Томас (стуча молотком). Это не имеет значения...
Лоусон (продолжая). ...свидетелям в этой комнате
давать ответы в триста, четыреста и пятьсот слов на за¬
данные им здесь вопросы...
Томас. Мистер Лоусон, пожалуйста, отвечайте на
вопросы и прекратите попытки помешать разбору дела.
Лоусон. Здесь судят не меня, господин председа¬
тель. Это ваша Комиссия стоит перед судом американ¬
ского народа. Внесем ясность в данный вопрос.
!В конце концов Лоусона стащили со свидетельской
трибуны под аплодисменты и возгласы возмущения, за¬
тем следователь Комиссии, бывший сотрудник ФБР
Луис Дж. Рассел, зачитал меморандум, отпечатанный на
девяти страницах (мелким шрифтом через один интер¬
вал), обвинявший в подрывной деятельности Джона Лоу¬
сона — одного из выдающихся драматургов и сценари¬
стов Америки.
Хотя Лоусону не разрешили огласить свое заявление,
следующему свидетелю не только разрешили, но его да¬
же понуждали зачитать свое. Это был Эрик Джонстон,
президент Американской ассоциации кинопромышленни¬
ков, которая представляет собой (если она вообще что-
нибудь собой представляет) профессиональный союз ки-
нолродюсеров.
Джонстон выступил с довольно горячей защитой кино¬
производства, настаивая на том, что Комиссия его позо¬
рит, и предложил снова (и опять впустую) «прокрутить
любой фильм или все фильмы, которые были обвинены
с згой трибуны, чтобы вы сами могли проверить, что в
них есть такого». Он заявил Комиссии, что не собирает¬
ся позволять ей диктовать, какого рода фильмы долж¬
на выпускать кинопромышленность. Он защищал право
173
свободы слова, а потом обернулся к Комиссии, побуждая
ее продолжать начатую работу по «разоблачению» ком¬
мунистов: «Разоблачайте их, но разоблачайте в тради¬
ционном американском духе». (Разумеется, он и не упо¬
мянул о словесных гарантиях, данных нашим защитни¬
кам на неофициальном совещании в отеле «Шорхэм» за
день-два до начала предварительного следствия.)
Стриплинг попытался было насесть на Джонстона, но
Томас выгородил его и нечаянно выдал в присутствии
«недружественных» свидетелей и их защитников всю
лживость Джонстона, когда горько посетовал на то, что
глава Ассоциации обещал «оказать нам полную поддерж¬
ку— свою лично и возглавляемой им организации»
(Джонстон утвердительно кивнул головой). «Но,— про¬
должал Томас,— мне просто не хотелось бы рассказы¬
вать, какого рода поддержку мы получали».
Когда на следующее утро на трибуну вышел Даль¬
тон Трамбо, Комиссия вновь пересмотрела свою пози¬
цию и отказалась разрешить ему прочесть заявление,
сославшись на то, что это «неуместно» при расследо¬
вании.
Трамбо. Председатель счел заявление Джеральда
Л.-К. Смита имеющим отношение к проводимому им
следствию.
Томас. Ваше заявление не имеет отношения к делу.
Трамбо. А чем мое заявление отличается от заявле¬
ния мистера Смита, сэр?
Томас. Если вы будете вести себя так же, как вел
себя вчерашний свидетель (Лоусон), вы будете лишены
права давать показания Комиссии. Продолжайте, мистер
Стриплинг...
Стриплинг. Мистер Трамбо...
Трамбо. Я хотел бы знать, что есть в моем заявле¬
нии такого, что Комиссия боится довести его до сведения
американского народа?
Томас. Приступайте, мистер Стриплинг, задавайте
вопрос.
Трамбо. Я хотел бы представить свидетельства...
Томас (стуча молотком). Свидетель свободен.
Трамбо пытался добиться, чтобы Комиссия рассмот¬
рела его сценарии в записи на пленку. «Это займет
слишком много времени»,— ответил Томас.
Комиссия неоднократно старалась допытаться о при¬
надлежности Дальтона к Гильдии сценаристов.
174
Т|Р а 1м б о. Мистер Стриплинг, права американских
трудящихся на нерушимую тайну членства были заво¬
еваны в нашей стране дорогой ценой крови и нищеты...
Вы задали мне вопрос, который дает вам возможность
притащить сюда любого члена профсоюза в США и под¬
вергнуть его запугиванию и насилию. Это, по моему мне¬
нию, антиконституционный вопрос.
Томас. Ну что ж, не можете ли вы ответить на во¬
прос, «состоите ли вы членом Гильдии сценаристов», ска¬
зав просто «да», или «нет», или «я полагаю», или «может
быть», или же что-нибудь в этом роде?
Трамбо. Господин председатель, я бы хотел угодить
вам. Могу я попытаться снова ответить на вопрос?
Томас. Что ж, нам, конечно, хотелось бы, чтобы вы
угодили нам.
Трамбо. Если бы существовала Комиссия конгрес¬
са, все члены которой проголосовали за закон Тафта —
Хартли...
М ак Дауэлл (от штата Пенсильвания). О, это не
ответ на вопрос.
(Томас стучит молотком.)
Трамбо. ...то можно было бы считать, что эта Ко¬
миссия враждебна профсоюзам.
(Вопрос о принадлежности к Гильдии сценаристов
задается повторно.)
Трамбо. Господин председатель, этот вопрос пре¬
следует определенную цель. Вонпервых...
Томас (стуча молотком). Являетесь ли вы...
Трамбо. ...во-первых, связать меня с Гильдией сце¬
наристов; во-вторых, постараться связать меня с Комму¬
нистической партией и, таким образом, обвинить эту
Гильдию.
Трамбо тоже чуть ли не стаскивали с трибуны, а он
кричал: «Это начало... концлагерей в Соединенных Шта¬
тах!» Порядок был восстановлен: за «недружественным»
свидетелем на трибуну поднимался следователь, зачи¬
тывавший объемистое дело, заведенное на свидетеля (в
данном случае на Трамбо), в котором отражалась его
деятельность за истекшие десять лет.
Но посмешище, на которое выставляли Комиссию га¬
зеты в первую неделю слушания дела \ и проявления
1 Достаточно и двух примеров из сотен: «Самой антиамери¬
канской деятельностью на сегодняшний день является поведение
175
неудовольствия со стороны большинства присутствую¬
щих в зале суда запретами делать заявления вынудили
ее к повороту на сто восемьдесят градусов, когда на
следующее утро в ложу для свидетелей был вызван Аль¬
берт Мальц.
За несколько дней до этого Альберт извинился пере¬
до мной, так как мы не сошлись во мнении о нашем быв¬
шем работодателе Джеке Л. Уорнере (до того, как он
дал показания). Я отозвался о нем весьма нелестно, а
Альберт взял его под свою защиту, утверждая, что он
совсем неплохой парень и мое неприязненное отношение
подсказано, как он выразился, «антипродюсерской пози¬
цией». После того как Уорнер дал показания, Альберт
признал, что эпитет, которым я охарактеризовал этого
человека, научно точен.
И вот, ко всеобщему удивлению, Альберту было раз¬
решено зачитать его заявление. Удивление возросло,
когда оказалось, что в этом заявлении содержалось раз¬
облачение Комиссии и всей ее деятельности. Мальц
клеймил Комиссию за отказ предоставить «недружест¬
венным» свидетелям «возможность, какую имеет послед¬
ний карманник в уголовном суде — вести перекрестный
допрос вызванных ею свидетелей, опровергать их пока¬
зания, выяснять их побуждения и истинное лицо, при¬
влечь к судебной ответственности за клеветнические из¬
мышления».
Альберт процитировал слова Джефферсона о праве
иметь и отстаивать свое мнение: «С моей точки зрения,
это никак нельзя считать преступлением и навлекать
беду на человека». Он процитировал также Томаса, при¬
равнявшего новый курс президента Рузвельта к полити¬
ке Коммунистической партии; он упомянул об оппозиции
Томаса и конгрессмена Рэнкина законопроекту против
линчевания; он процитировал мнение Комиссии о ку-
клукс-клане как о «приемлемой американской организа¬
ции». Он добил Комиссию словами: «Если бы я был сто¬
ронником генерала Франко, меня бы сегодня здесь не
Комиссии палаты представителей по антиамериканской деятель¬
ности» («Детройт фри пресс»). «Убеждения тех мужчин и жен¬
щин, которые шгшут для экрана, как и убеждения всех других
мужчин и женщин, являются их частным делом, как записано
в «Билле о правах». Ни мистер Томас, ни палата представителей
не полномочны диктовать американцам, что они должны думать»
(«Нью-Йорк геральд трибюн»).
176
было. Но я предпочитаю быть здесь. Лучше умереть, не¬
жели быть плохим американцем, пресмыкающимся перед
Томасом и Рэнкином, которые занимаются в Америке
тем же, чем занимались в Германии Геббельс и
Гиммлер».
Комиссия проглотила эту горькую пилюлю в полном
молчании.
Стриплинг задал еще восемь вопросов, прежде чем
Альберт сказал: «Я сказал все, мистер Квислинг»,—и
был отпущен Томасом, который поспешил вызвать в ло¬
жу для свидетелей нашего главного адвоката Роберта
У. Кенни.
Тома с. Мистер Кенни, прощу вас занять место сви¬
детеля. Пожалуйста, поднимите правую руку.
Стриплинг. Правую руку.
Томас. Правую руну.
Крам. Он не может поднять правую руку.
Томас. Не может?
Кр а м. Нет, он инвалид.
Пусть правая рука Боба почти не служила, зато го¬
лова у него работала исправно, как оказалось, когда То¬
мас попытался его запугивать и шантажировать за ин¬
тервью, опубликованное в вашингтонской газете «Таймс
геральд» и приписываемое Кенни, который якобы посо¬
ветовал своим девятнадцати клиентам отказываться от
ответа на вопрос, являются ли они коммунистами, что¬
бы поставить Комиссию в затруднительное положение...
«Голливудский адвокат Роберт У. Кенни сказал, что он
советовал своим клиентам «увиливать от ответов».
Минут а-две, и Боб заставил Томаса извиняться за
попытку приписать ему заявление, которого он не де¬
лал, и за посягательство на тайну советов, которые ад¬
вокат дает своим клиентам.
Кенни. Я убежден, что вы не намеревались втор¬
гаться в эту святая святых.
Томас. Очень признателен. Я не юрист и мог оши¬
биться.
Далее Боб вновь проявил решимость, не позволив
Комиссии допытываться у юриста, какие советы он да¬
вал своим клиентам; он заявил, что вовсе не советовал
своим клиентам поставить Комиссию в затруднительное
положение и продолжал:
Кенни. ...Я действительно говорил им о возмож¬
ности провокационных вопросов, но я никому не со¬
177
ветую увиливать от ответа на любые вопросы. Я не та¬
кой плохой адвокат.
Томас. Как председатель я сообщаю вам, что на
сей раз вы еще выкрутились. Но если Комиссия опреде¬
лит, что это нарушение закона о тайном заговоре, тогда
она может передать дело на рассмотрение министра
юстиции.
Кенни. Прекрасно, мистер Томас. Я тоже мог бы
сказать, что Комиссия выкрутилась, так как уверен, что
она не имела намерения вторгаться в священную область
тайны советов, которые адвокат дает своим клиентам.
Томас. Разумеется, нет. Как и вы не захотели уча¬
ствовать в тайном сговоре.
Кенни. Никого из нас не запугали. Не так ли, гос¬
подин председатель?
После того как выступление Альберта Мальца было
запротоколировано на тринадцати машинописных страни¬
цах, вызвали следующего свидетеля — Альву Бесси.
Когда называют ваше имя, вы испытываете тревож¬
ные чувства, они чисто физиологического порядка. А ес¬
ли вы когда-либо были актером или солдатом на линии
огня, вам не раз доводилось испытывать их. Они вызы¬
вают ускоренное сердцебиение, сухость в горле, дрожа¬
ние рук, сосание под ложечкой. И если вы были солда¬
том или актером, вы сразу же вспомните, что следует за
этим: стоит вам ступить на подмостки сцены или на поле
боя — эти симптомы тут же пропадают и вы чувствуете
себя непринужденно и владеете собой как нельзя лучше.
На этот раз эти симптомы вовсе не продали, когда я
вышел на трибуну. Мое желание зачитать заявление бы¬
ло встречено любопытным компромиссом.
Томас. Мистер Бесси, есть некоторое сомнение, име¬
ет ли ваше заявление прямое отношение к делу...
Рассказчик. Я все же хотел бы получить разре¬
шение прочесть его...
Томас. Одну минуту... Мы считаем, что в целях
экономии времени вам следовало бы прочесть первые не¬
сколько абзацев, а затем мы приложили бы его к про¬
токолу.
Рассказчик. Раз вы этого требуете, я прочту два
первых и два последних абзаца.
«Как я понимаю, Первая поправка к американской
конституции категорически запрещает конгрессу прово¬
дить какой бы то ни было закон, который ограничивает
178
свободу слова и мнения. А насколько мне известно, Ко¬
миссии учреждаются конгрессом для определенной це¬
ли — расследования, которое может привести к внесению
законопроекта в конгресс.
Таким образом, либо конституция и «Билль о пра¬
вах» означают именно то, о чем они гласят, либо они
этого не означают. Либо действие Первой (поправки рас¬
пространяется на конгресс и все законодательные орга¬
ны нашего правительства, либо эта поправка не имеет
никакого значения. Я не могу согласиться с этой, так
называемой Комиссией, будто «Билль о правах» озна¬
чает лишь то, что угодно этой Комиссии, как будто дей¬
ствие его распространяется только на тех, с чьим мне¬
нием согласна Комиссия...».
Это щервые два абзаца. А вот два последних:
«Вызвав меня, Комиссия надеется также растравить
память о войне, которая велась в Испании с 1936 по
1939 год. Комиссия на всем протяжении своего сущест¬
вования утверждала, что поддержка Испанской респуб¬
лики являлась и является подрывной антиамериканской
деятельностью и инспирирована коммунистами. Эта ложь
ведет свое начало от Гитлера и Франко, а большинство
американцев — да, собственно, и большинство людей на
всем земном шаре — никоща в нее не верило. И я хочу,
чтобы занесли в протокол, что я не только поддерживаю
Испанскую республику, но считаю, что мне повезло и
я удостоился величайшей чести сражаться добровольцем
в рядах Интернациональной бригады в 1938 году. И я
буду и впредь поддерживать Испанскую республику до
тех пор, пока испанский народ не наберется сил и не
свергнет Франко и всех его приспешников и не восста¬
новит у власти законное правительство.
Убеждения, которые привели меня на сторону респуб¬
ликанской армии, и опыт, приобретенный в этой вой¬
не, заставляют меня утверждать, что эта Комиссия
проводит точно такую же политику, какую проводили ко¬
миссии по расследованию антииспанской, антигерман¬
ской и антиитальянской деятельности в Испании, Гер¬
мании и Италии, оказавшихся в конце концов под пя¬
той фашизма. Я никоща не буду поддерживать или по¬
ощрять попытки такой Комиссии проводить политику
запугивания и террора, которая является несомненным
предвестником фашистского режима. И поэтому я вновь
заявляю о своем убеждении в том, что Комиссия непра-
179
вам очна копаться в мыслях или поступках любого аме¬
риканца, который, как и я, верит в конституцию и готов
в любой (момент (встать на ее защиту, как я боролся за
нее в Испании».
После нескольких предварительных вопросов Стрип¬
линг перешел прямо к существу дела.
Стриплинг. Являетесь ли вы членом Гильдии сце¬
наристов?
Рассказчик. Такой же вопрос задавался и другим
свидетелям. Он касается моей принадлежности к какой-
либо организации.
Стриплинг. Вы отказываетесь ответить на этот
вопрос?
Рассказчик. Я не отказываюсь, но я должен от¬
ветить на него единственным известным мне образом, а
именно: я считаю, что такой вопрос посягает на мое пра¬
во вступать в какую-либо организацию и не входит в
компетенцию этой Комиссии.
Стриплинг. Перейдем к следующему вопросу. Ми¬
стер Бесси, являетесь ли вы сейчас или являлись ли ко¬
гда-либо членом Коммунистической партии?1
Рассказчик. Мистер Стриплинг и джентльмены,
члены Комиссии, если только со вчерашнего дня в Со¬
единенных Штатах положение не изменилось, у нас су¬
ществует тайное голосование; и я считаю, что эта Ко¬
миссия имеет не больше прав расследовать мою полити¬
ческую принадлежность, чем чиновник имеет право
заходить в кабину для голосования и проверять, за
кого голосует избиратель. Ведь генерал Эйзенхауэр отка¬
зался сообщить о своей политической принадлежности,
а то, что позволяется генералу Эйзенхауэру, дозволено
и мне.
В этот момент послышался смех, аплодисменты и воз¬
гласы одобрения. (С того времени Эйзенхауэр более чем
раскрыл свою политическую принадлежность и убежде¬
ния, хотя вряд ли это было сделано под давлением.)
Стриплинг. Мистер Бесси, Комиссия по рассле¬
дованию антиамериканской деятельности считает, что в
Соединенных Штатах Коммунистическая партия — не по¬
1 Почему-то, должно быть это снобизм, меня раздражало, что
и Стриплинг, и Томас, и большинство членов Комиссии, казалось,
не умели даже правильно произносить это слово. Они неизменно
говорили «коммонист», « коммонист ическая партия».
180
литическая партия, а фактически агент иностранного
правительства. Я повторяю свои вопрос: являетесь ли
вы сейчас или являлись ли когда-либо членом Коммуни¬
стической партии?
Рассказчик* Мистер Стриплинг, если вы не поня¬
ли моего ответа на ваш вопрос...
Стриплинг. Я понял ваш ответ.
Рассказчик. Тоща, может быть, секретарь его вам
зачитает.
Стриплинг. Мистер Бесси, в Комиссию поступили
сведения, что вы коммунист. Из вашего заявления не
видно, чтобы вы отрицали это обвинение. Вам сейчас
предоставляется возможность отрицать или подтвердить,
что вы являетесь членом Коммунистической партии.
(При Обсуждении в палате представителей вопроса
о том, виновны или нет «недружественные» свидетели в
неуважении к конгрессу, член палаты Джекоб Джавитс
от штата Нью-Йорк высказал следующее соображение
о (многозначительном заявлении Стриллинга: «...амери¬
канское и англосаксонское законодательство основано на
том, что человек не может быть признан виновным в чем
бы то ни было до предоставления ему возможности от¬
рицать свою вину, и его нельзя осудить по выдвинутому
против него обвинению, говоря «вы этого не отрицали».
Я считаю необходимым пересмотреть вопрос о функци¬
ях и самом существовании Комиссии по расследованию
антиамериканской деятельности».
В заключение Джавитс сообщил, что он намерен вне¬
сти на рассмотрение две резолюции: во-первых, резолю¬
цию^ о роспуске Комиссии по расследованию антиамери¬
канской деятельности, поскольку «она не является ко¬
миссией палаты, занимающейся законодательными вопро¬
сами...», и, во-вторых, резолюцию, предлагающую создать
смешанную комиссию палаты представителей и сената
«для расследования всех дел, которые подлежат в насто¬
ящее время юрисдикции Комиссии по расследованию ан¬
тиамериканской деятельности». Обе эти резолюции были
положены под сукно.)
Рассказчик. В заявлении, которое вы так любез¬
но позволили мне зачитать, я сообщил, что придержива¬
юсь «Билля о праваЪс». И я думаю, что «Билль о пра¬
вах» что-нибудь да значит. А если он ничего не значит,
это для меня новость, и мне думается, это будет большой
новостью для большинства американского народа.
181
Томас. Мистер Весен, в целях экономия времени нам
хотелось бы знать, являетесь ли вы сейчас или являлись
когда-либо членом Коммунистической партии. Мы хоте¬
ли бы получить чистосердечный ответ. Вы можете отве¬
тить «да» или «нет» или прямо заявить, что не желаете
отвечать на этот вопрос.
Рассказчик. Мистер Томас, я не пытался укло¬
ниться от ответа. Относясь с должным уважением к Ко¬
миссии, я настаиваю, что уже дал ответ на этот вопрос
в соответствии с моим пониманием прав, предоставленных
американскому народу, и я категорически возражаю про¬
тив попыток Комиссии заставить людей рассказывать, что
они думают, каковы их убеждения, с кем они связаны,
с кем и когда обедают.
Томас. Единственная часть вашего ответа, которую
я могу вспомнить,—это упоминание о генерале Эйзен¬
хауэре, и я не думаю, что...
Рассказчик. Интересно, а если бы вы пригласили
генерала Эйзенхауэра сюда, вы спросили бы его...
Стриплинг. Минутку...
Томас. Минутку...
Рассказчик. ...вы спросили бы его, является ли
он членом республиканской или демократической пар¬
тии?
Томас. Я не считаю это ответом на поставленный
вопрос. То, что мы пытаемся делать,— то, что пытается
делать Комиссия конгресса,— это установить масштабы
проникновения коммунистов в кинематографическое про¬
изводство.
Рассказчик. Не думаю, что Комиссия пытается
установить именно это.
Томас. Минутку...
Рассказчик. Я понимаю, что Комиссия пытает¬
ся делать... (Томас стучит молотком) абсолютно то же
самое...
Томас. Я сказал вам, что пытается делать Комис¬
сия. Мы хорошо знаем, что пытается делать Комиссия.
Рассказчик. У меня свое мнение на этот счет.
Томас. Прекрасно, вы можете иметь такое мнение,
какое вам заблагорассудится.
Рассказчик. Благодарю вас.
Томас. Комиссия хотела бы знать, состояли ли вы
когда-либо или состоите в настоящее время в Коммуни¬
стической партии?
182
Рассказчик. Я дал уже несколько ответов на этот
вопрос и ничего больше не могу для (вас сделать, (госпо¬
дин председатель...
Томас. Тоща...
Рассказчик. ...ибо я считаю, что вы посягаете на
мои права — права американского гражданина.
Томас. Итак, вы отказываетесь отвечать.
Рассказчик. Я не отказываюсь. Я дал вам ответ.
Он уже неоднократно занесен в протокол.
Томас. Совершенно очевидно, что вы придержива¬
етесь той же линии, что и остальные свидетели...
Рассказчик. Я не придерживаюсь никакой линии...
Томас. ...которая несомненно является коммунисти¬
ческой линией.
Рассказчик. Я живу своим умом, дарованным мне
природой.
Томас. (Вы свободны. Если хотите произнести речь,
ступайте под какое-нибудь ветвистое дерево.
Рассказчик. Благодарю вас.
•В атом месте в стенограмме стоит «смех», но я его
что-то не припоминаю, да и следующая строка гласит:
«Председатель (стуча молотком). Попрошу соблю¬
дать порядок!» — а я сомневаюсь, чтобы председатель
стал призывать к порядку, если бы надо мной смеялись.
Так или иначе, но материалы моего досье уместились
на пяти с половиной страницах машинописного текста,
что могло означать лишь одно из двух: либо следователи
Комиссии копались в моей биографии не так рьяно, как
в биографиях Лоусона, Трамбо и Мальца, либо я был
«подрывным элементом» куда менее опасным, чем они.
Тем не менее некоторые из приведенных там фактов
не потеряли для меня своей прелести и по сей день.
Например, такой: «Газета «Пиплз уорлд» — официальный
коммунистический орган Западного побережья Соединен¬
ных Штатов в номере от 11 октября 1932 года восхваля¬
ет произведения Альвы Бесси...» (Пояснение: официаль¬
ного коммунистического органа Западного побережья не
существует, а «Пиплз уорлд» давала высокую оценку
произведениям Марка Твена, Джона Стейнбека, Макси¬
ма Горького, Ромена Роллана, Уильяма Шекспира и ав¬
торам Ветхого завета, так что я оказался в хорошей ком¬
пании.)
Или же: «Пиплз уорлд» от 10 ноября 1942 года счи¬
тает Альву Бесси соавтором памфлета, выпущенного
*83
международным отрадам трудящихся в связи с проводи¬
мой им кампанией бойцов с линии фронта». (Пояснение:
этот памфлет, озаглавленный «Вот ваш враг», был напи¬
сан не кем иным, как мною. В нем подробно описывались
зверства фашистов на советском фронте, и он был разо¬
слан всем главам государств-союзников и почти всем так
называемым создателям общественного мнения в Соеди¬
ненных Штатах. У меня в папке хранятся письма, в ко¬
торых высокую оценку памфлету дают такие высоко¬
поставленные лица, как секретарь посла Литвинова, лич¬
ный секретарь британского министра труда Эрнеста Бе-
вина, секретарь лорда Галифакса, секретарь австралий-
ского посла, польский посол, посол Нидерландов, послы
Бельгии, Канады и Никарагуа, секретарь (полковник)
начальника штаба военного министерства США, секре¬
тарь чехословацкого посла Яна Масарика, секретарь
Франклина Делано Рузвельта, адмирал И.-Д. Кинг, глав¬
нокомандующий военно-морским флотом США, и — чего,
наверное, не следовало упоминать — Джу Дэ, главно¬
командующий восемнадцатой армейской группировкой,
как ее тогда называли, действовавшей в Китае, он при¬
слал довольно пространное, отпечатанное на машинке
письмо на первоклассной рисовой бумаге, отличавшееся
безупречным английским языком.)
Или же: «В декабре 1945 года был организован обед
«Добро пожаловать домой, Джо» с целью воздать дань
борющейся американок ой молодежи в связи со второй
годовщиной организации «Американская молодежь за
демократию» — прежде эта организация называлась «Ли¬
га молодых коммунистов»... Имя Альвы Бесси фигури¬
ровало в программе по соседству с именами Джона Го¬
варда Лоусона и Поля Робсона...» (Пояснение: и Лоусон
и Робсон выступали наряду с генерал-майором Ивенсом
Карлсоном из морского флота и актрисой Ингрид Берг¬
ман, и все они сидели на трибуне вместе с представите¬
лями Объединенных Наций, находившимися в тот мо¬
мент в Лос-Анжелосе. После речи Поля Робсона Карл¬
сон сказал Бесси: «Если бы я мог произнести такую
речь, как Поль!»—на что Бесси не слишком остроумно
ответил: «Сможете, генерал, сможете». Карлсон возра¬
зил: «Пока я ношу мундир — нет».)
Или же: «Альва Бесси был также одним из создате¬
лей организации, известной как «Фронт художников, бо¬
рющихся за победу в войне»... (Никаких пояснений.)
184
Или же: «Альва Бесси... выступил с красноречивым
призывом собрать шестьдесят тысяч долларов на строи¬
тельство больницы в Мексике, утверждая, что деньги
должны пойти на заботу о страждущих, где бы они ни
жили. Во время сбора средств Бесси снял с себя галстук
и заявил, что продаст его с молотка тому, кто предложит
наивысшую цену. Он оказал, что галстук этот — релик¬
вия, он был куплен в Барселоне...» (Пояснение: совер¬
шенно точно. За него дали сто долларов, затем он был
продан с молотка вторично за пятьдесят долларов и вер¬
нулся к хозяину — в виде подарка.)
Или же: «Подпись писателя Алввы Бесси из Нью-
Йорка фигурировала под «Посланием палате представи¬
телей» от января 1943 года, содержащим протест против
возобновления деятельности комитета Дайса. (Никаких
пояснений.)
Наплыв
БЕВЕРЛИ ХИЛЛЗ. 1947 И ПОСЛЕДУЮЩИЕ ГОДЫ.
Девятнадцать «недружественных» свидетелей возвра¬
тились в Лос-Анжелос героями в глазах радикальных,
либеральных и просто порядочных граждан этого города
площадью в двести квадратных миль. На стадионе, за¬
полненном лишь наполовину (что было огорчительно,
хотя там и присутствовало несколько тысяч человек), со¬
стоялся массовый митинг, и каждый «недружественный»,
после того как объявлялось его имя, переходил через
пустое футбольно-бейсбольное ноле (я лично ужасно сму¬
щался) .
Жена получила для меня подарок от моего самого
близкого друга, замечательного актера Ли Дж. Кобба —
салями и бутылку курвуазье — мои излюбленные ла¬
комства.
Я познакомился с Ли в Нью-Йорке не совсем обыч¬
ным путем. Посмотрев его в роли немецкого комму¬
ниста Макса в единственной пьесе Хемингуэя «Пятая
колонна» (1940 год), я написал в «Нью мзссис» рецен¬
зию: «При таком благородном материале и при больших
актерских данных молодой актер сумел добиться просто
ошеломляющего, величественного, потрясающего испол¬
нения. Ради одной этой подлинно творческой работы
плюс к тому, что осталось от пьесы, задуманной как ло¬
яльная, демократическая и антифашистская, вы должны
потратить деньги на билет...»
185
К моему удивлению, я получил восторженное пись¬
мо от актера*, писавшего, что'он хотел бы познакомить¬
ся со мной, так как я — единственный критик, правиль¬
но оценивший то, что он пытается делать. Если угодно,
называйте это обществом взаимного восхищения, но на¬
ша дружба продолжалась в Голливуде, и Ли стал одним
из моих очередных героев, потому что еще десять лет
назад в моей жизни постоянно, обязательно был какой-
нибудь герой, а также несколько героинь, как современ¬
ных, так и исторических.
Ли был не только одним из самых лучших актеров
Америки, он был также отличным пилотом со всеми ди¬
пломами гражданского летчика, штурмана и инструкто¬
ра. Как-то раз он даже позволил мне пилотировать свой
самолет «Бонанза» 1 часть пути от Лос-Анжелоса через
Каньон Пасс до Барстоу, где мы навестили моего дру¬
га Поля Пирса, бывшего хореографа, который обслужи¬
вал там посадочную площадку (приземлиться Ли мне
не дал).
История приобретения самолета типична для нра¬
вов Голливуда. Он мечтал иметь «Бонанзу», когда их
только начали выпускать, сразу после войны, и мы вме¬
сте отправились на летное поле завода Локхид и совер¬
шили пробный полет (пилотировала девушка-продавщи¬
ца). Оставались сущие пустяки: самолет стоил в то
время семь тысяч долларов, а у Ли таких денег не на¬
биралось. Он все же внес небольшой задаток, но к тому
моменту, когда самолет был готов, почти год спустя, де¬
нег он так и не подкопил. Тем не менее судьба или ве¬
зение (плюс к его собственным талантам) подарили ему
этот самолет, который обошелся ему чуть дороже задат¬
ка плюс билет до Викиты, где он получил свой самолет
прямо на заводе. Эту историю, как он изложил ее мне,
я привожу здесь, поскольку она поучительна.
Корда пришло извещение о том, что Ли может по¬
лучить свой самолет, студия, где работал Ли, не имела
для него роли. Однако он узнал, что его намерена анга¬
жировать другая студия, и велел своему агенту сооб¬
щить этой студии, что, прочитав предложенный сцена¬
рий, он сниматься отказывается. Это немедленно разож¬
гло аппетит студии, и она ответила, что предпочитает
1 Буквально: дреуслевание (испан.).
186
Ли, не желающего играть роль, любому другому актеру
в стране, который пожелал бы.
— Очень сожалею,— сказал агент,— но нас это не
интересует.
— Однако,—ответила студия,—должно же быть что-
нибудь такое, что актеру хотелось бы иметь, ну, скажем,
новый автомобиль.
— Нет,— сказал агент,— новый автомобиль уже у
него есть.
— Пять тысчонок сверх жалованья? — спросила тог¬
да студия.
— Извините,— сказал агент,— не пойдет.
— И все-таки,— сказала расстроенная студия,— не
может быть, чтобы ему совсем ничего не хотелось (ины¬
ми словами, «у каждого человека своя цена»).
— По правде говоря,—сказал агент, —есть одна шту¬
ка. Он хочет самолет.
— Сколько?
— Семь тысяч.
— Что ж,— сказала студия,— по рукам.
— И еще одно,— сказал агент,— он хочет получить
самолет как подарок, чтобы его записали за студией и
ему не пришлось платить налог.
— Ну что ж,—сказала студия,—мы подумаем.
Некоторое время спустя со студии позвонили и сооб¬
щили:
— Наши юристы сказали, что мы будем выглядеть
довольно странно, давая человеку цодарок еще до того,
как он сыграл роль, так что самое большее, что мы мо¬
жем, это дать ему чек на семь тысяч, а налог платить
ему придется. Очень сожалеем.
Однако актерские и авиаторские таланты Ли были
отнюдь не единственной причиной для возведения его
в ранг моего героя. Он был также преданным социа¬
листом — или мне так казалось — и не только проявлял
глубокое понимание марксистской философии, но также
должным образом сочетал теорию с практикой — он об¬
ладал мужеством. Он обладал мужеством в то трудное
время и предцочел уйти на простой, нежели исполнять
ведущую роль в одном из первых откровенно антисовет¬
ских фильмов, создаваемых в Голливуде. Этот фильм
был рабским ответом на прозрачный намек Комиссии
по антиамериканской деятельности, что уже настала,
мол, пора делать такие картины.
187
Более того, он решил немедленно расторгнуть до¬
говор: «Я не смог бы играть эту роль (грубого офице-
рач;адиста Красной Армии),— сказал там Ли,— как не
смог бы быть антисемитом. Более того, я считаю сцена¬
рий фашистским, антиамериканским и угрожающим мир¬
ной жизни и благополучию моих соотечественников».
— О’кэй,— сказал (продюсер,— забудьте про это пред¬
ложение.
И они нашли для Ли другую роль и тем самым спас¬
ли от безработицы.
Много мужества проявили люди в те дни, когда ин¬
квизиция со скрипом притормозила из-за растущей по
всей стране оппозиции и насмешек: ^з девятнадцати сви¬
детелей, вызванных повесткой, были «расследованы»
лишь одиннадцать. А за несколько дней до этого Эрик
Джонстон, поклявшийся никогда не составлять черного
списка, созвал в отеле «Уолдорф-Астория» в Нью-Йорке
совещание продюсеров — тех ребят, которые фактически
руководят кинопромышленностью, и дал им указание,
какого курса держаться.
Комитет защиты Первой поправки к конституции
передавал по трансамериканской сети одновременно на
нескольких частотах два часовых радиообозрения (26 ок¬
тября и 2 ноября), «оставленных Норманом Корвином;
они представляли собой живые свидетельства более ше¬
стидесяти кинозвезд, режиссеров, продюсеров и кинодра¬
матургов *.
Типичным было заявление, сделанное Томасом Ман¬
ном, который сказал:
«Считаю для себя честью выступить в качестве
«враждебного» свидетеля.
1 В программу, называвшуюся «Голливуд контратакует», бы- '
ли включены выступления таких известных творческих работни¬
ков киноискусства, как Шарль Буайе, Джуди Гарланд, Лорин Бе-
колл, Джозеф Коттон, Джеймс Глизон, Джюн Хевок, Питер Лорре,
Джон Хастон, Данни Кей, Уолтер Уэнгер, Мельвин Дуглас, Берт
Ланкастер, Поль Хенрайд, Уильям Холден, Роберт Райен, Роберт
Янг, Маргарет Салливен, Ван Хефлин, Хэмфри Богарт, Эдвард
Дж. Робинсон, Полетт Годдар, Люсиль Болл, Уильям Уайлер.
Фредерик Марч, Джон Гарфильд, Фрэнк Синатра, Димз Тейлор,
Херлоу Шанли, Арти Шоу, Артур Гарфильд Хейс, Арчибальд
Маклейш, Винсент Прайс, Рита Хейуорт, Леонард Бернстайн,
Мирна Лой, Дуглас Фербенкс-младший, Гручо Маркс, Кинен
У инее, Джейн Уайатт, Тюрмен Арнольд; сенаторов Эльмера Тома¬
са, Харви Килгора, Клода Пеппера и Глена Тейлора; губернатора
Нью-Йорка Лемана, и многих других.
,188
Я заявляю, что очень интересуюсь кино и что со вре¬
мени моего приезда в Соединенные Штаты девять лет
назад <вщел очень много голливудских фильмов. Если в
каких-либо из них и заключалась коммунистическая про¬
паганда, то она, видимо, была тщательно замаскирова¬
на. Я, например, ни «разу не заметил в них ничего по¬
добного.
Я заявляю также, что, по моему мнению, основанное
на невежестве и суеверии преследование сторонников по¬
литической и экономической доктрины, которая, по су¬
ществу, является творением великих умов и великих
мыслителей, — не только свидетельство деградации самих
преследователей, но и наносит большой ущерб репутации
Америки как культурной страны.
И, наконец, как американский гражданин немецкого
происхождения я с прискорбием заявляю, что испытал
на себе самом подобные политические тенденции. Духов¬
ная нетерпимость, политическая инквизиция и постепен¬
ное отмирание законности —и все это якобы во имя
«чрезвычайного положения»... именно так началось в
Германии. За этим последовал фашизм, а за фашизмом —
война».
29 октября двадцать восемь членов Комитета защиты
Первой поправки к конституции подали конгрессу про¬
шение о «возмещении нанесенного ущерба». То была сме¬
лая декларация принципов, но она абсолютно ни к чему
не привела, а Хэмфри Богарт, чья подпись была укра¬
шением зтого документа, тут же от него отрекся. Его
поступок (совершенный явно щод давлением продюсе¬
ров) вызвал панику, очень скоро положившую конец все¬
му Комитету 1.
По какому-то странному совпадению именно в тот
день Дж. Парнелл Томас добился вызова в суд за неу¬
важение к конгрессу всех десяти «недружественных»
свидетелей, уделив обсуждению вопроса, затрагивающего
основы конституции, один час.
1 Первоначальный список членов Комитета из пятисот чело¬
век и по сей день остается критерием порядочности и малоду¬
шия. Некоторые, например Богарт, сразу же публично отреклись
от него; многие позднее сами стали объектом расследования и
были объявлены настоящими «ведьмами», кое-кто — провокато¬
рами, других занесли в черный список. Большинство в конце
концов было вынуждено умолкнуть. Кенада Ли, затравленная
следователями, умерла от разрыва сердца.
189
На следующий день Американская ассоциация кино¬
промышленников издала директиву для всех крупных
студий, в которой, в частности, говорилось: «Мы немед¬
ленно уволим или отстраним от работы без компенсации
всех десятерых обвиняемых и не примем вновь ни одного
из них до тех пор, пока он не будет оправдан — или с
него не будет снято обвинение в неуважении к конгрес¬
су — и он не заявит под присягой, что не является ком¬
мунистом...»
Затем, делая презренную и смехотворную попытку
смягчить впечатление от черного списка, первого в аме¬
риканской промышленности, продюсеры добавляли: «Мы
откровенно признаем, что такая политика чревата опас¬
ностями и риском. Она может создать атмосферу страха.
А творческая работа не может успешно проводиться в
атмосфере страха. С этой целью мы призываем гильдпи,
объединяющие творческих работников Голливуда, вме¬
сте с нами изживать подрывную деятельность, защищать
невиновных и ограждать свободу слова и свободу экра¬
на во всех случаях, когда она под угрозой... На вкрапе
нет места ничему, что можно было бы считать подрыв¬
ным или антиамериканским...» !.
Было не удивительно увидеть под этим документом
подписи таких деятелей, как Эрик Джонстон или Джеймс
Бирнс и Поль Макнатт (советники продюсеров), Барни
Балабан, Николас Шенк, Гарри Кон, Джон Шенк, Уол¬
тер Вагнер (несмотря на его участие в радиопередаче
Комитета за Первую поправку), Сэмюэль Голдвин, Цж.
Фрэнк Фримен, Альберт Уорнер, Опирос Окурас, Луис
Б. Мейер и Уильям Гетц.
Но тут стояла еще одна подпись — подпись продюсе¬
ра Дора Шэри из РКО, который, представ перед Комис¬
сией как свидетель, стойко защищал свое право нани¬
мать любого писателя, актера, режиссера или компози¬
тора, независимо от его политических взглядов. Его имя
фигурировало и в телеграмме, посланной два дня спустя
1 Об этой капитуляции перед Комиссией по расследованию
антиамериканской деятельности, которая была дискредитирована
в глазах всей нации на страницах газет, Босли Кроутер, кино¬
критик «Нью-Йорк тайм», писал следующее (7 декабря 1947 го¬
да): «Следует полностью уяснить себе, что эта акция проведена
нью-йоркскими сюзеренами кинопромышленности, а не голли¬
вудскими продюсерами, образующими другую, подчиненную
группу».
490
(27 ноября) Гильдии сценаристов, отравление которой
(в тот сфшй день, гкоща решения о вызове в суд были
переданы конгрессу) проголосовало за то, чтобы сопро¬
тивляться угрозе черного списка и поддерживать обра¬
щение к конгрессу, призывающее к упразднению Комис¬
сии. Эта телеграмма, пошедшая также и в адреса Гиль¬
дий (киноактеров и кинорежиссеров, убеждала их встре¬
титься с кинопромышленниками: «Мы пытаемся озна¬
комить вас с сутью заявления продюсеров и заверяем,
что действуем с намерением защитить кинопромышлен¬
ность и всех, кто трудится в ней, и разоблачить любую
попытку начать охоту за ведьмами».
День спустя кинокомпания РКО уволила продюсера
Адриана Скотта и режиссера Эдварда Дмитрыка; и еще
через два дня «XX век — Фокс» уволила Ринга Лард-
нера; 1 декабря Лестер Коул, писатель-продюсер, и
Дальтон Трамбо были «отстранены без сохранения со¬
держания» (то есть попросту говоря — уволены) ком¬
панией «МГМ». Остальные пятеро — Бесси, Биберман,
Лоусон, Мальц и Орнитц — в то время контрактов не
имели, так что увольнять их не пришлось.
Дор Шари предстал перед собравшимися в полном
составе представителями Гильдии сценаристов, членом ко¬
торой он некогда состоял. Ранее, выступая перед Комис¬
сией, он сказал:
«До тех пор, пока существует уверенность, что ком¬
мунист — ото человек, добивающийся свержения прави¬
тельства с помощью силы или насилия или других неза¬
конных методов, я могу решать вопрос об его использо¬
вании только в том случае, если считаю наиболее под¬
ходящим для зтой работы».
(Шэри ничего не угрожало, поскольку ни один суд,
компетентный решать такие дела, никогда не призна¬
вал, что коммунисты добиваются этого, ни один комму¬
нист никогда не был обвинен в этом и признан винов¬
ным. Единственным мотивом для осуждения коммунистов
была ссылка на существование тайного сговора с целью
свержения правительства.)
А на собрании сценаристов Шэри совершил преда¬
тельство по отношению к манифесту «Уолдорф-Астория».
По его словам, лично он не согласен с решением нью-
йоркского совещания. Создалось впечатление, что про¬
дюсеры выступают против, презирают и даже ненавидят
Комиссию Томаса и крайне сожалеют, что им вообще
191
пришлось кого-то уволить по какой бы то ни было при¬
чине — тем более таких честных и талантливых людей.
Но, несмотря на возражения Шэри и других продюсеров,
собравшиеся кинопромышленники вынесли «единодуш¬
ное» решение — предпринять именно то, что предлагала
Комиссия.
Программа, предложенная продюсерами, которую Шэ¬
ри изложил сценаристам, ища их поддержки, состояла
из трех пунктов. Во-первых, уволить и занести в чер¬
ный список десять свидетелей. «Мы не просим в этом
вашего содействия»,—сказал он. Во-вторых, в дальней¬
шем не использовать на работе любого человека, кото¬
рого считают коммунистом. «Мы не просим вашего со¬
действия в этом»,— повторил Шэри. Наконец, в-третьих,
начать широкую кампанию в печати (которая в конце
концов породила анекдотичный лозунг «Дела в кино
идут лучше, чем когда-либо») от имени всей промыш¬
ленности с целью восстановить доброе имя Голливуда и
убедить американский народ в том, что первые два пунк¬
та программы оправданны. Шэри высказал уверенность,
что сценаристы окажут этой программе содействие и под¬
держку. Покидая зал, он дружески похлопал Дальтона
Трамбо по плечу.
К сожалению, речь Трамбо, произнесенная после его
ухода,—боевая, очаровательно неприличная, не может
быть здесь воспроизведена, но я отдал бы многое, чтобы
иметь ее запись.
Члены Гильдии были под таким впечатлением от за¬
верений Шэри, будто стоит им только согласиться на за¬
клание десяти человек, и тогда больше никто и никогда
не пострадает, что четыреста мужчин и женщин (лишь
при восьми голосах, высказавшихся против) подтвер¬
дили свое решение требовать уничтожения черного
списка (список этот не только поглотил «Десятку», но
уже вобрал в себя всех других свидетелей, не дававших
показания), а также серого списка, где фигурировало
еще свыше ста имен «дружественных» свидетелей.
На всех митингах, проходивших по стране, нас глу¬
бокомысленно заверяли: «Какого черта! Вызов в суд за
неуважение к конгрессу вовсе не означает, что генераль¬
ный прокурор потребует предъявить обвинение. Мини¬
стерство юстиции наверняка не станет раболепствовать
перед этими троглодитами из Комиссии. Все это явная
нелепица!» Однако 5 декабря 1947 года, менее чем через
192
два месяца по окончании следствия, Большое жюри1 в
Вашингтоне объявило «Десятку» виновной в неуважении
к конгрессу. И хотя для большинства ото было ударом,
мы почти желали этого, не переставая по-донкихотски
надеяться, что члены Большого жюри, в основном чинов¬
ники (тоже являвшиеся объектом «проверки лояльно¬
сти»), смогут подняться над своими узкими служебны¬
ми интересами и прикроют дело.
До сих пор я с семьей питался нормально на те сбе¬
режения, которые у нас оставались, но тут ситуация рез¬
ко изменилась. Десятого декабря «Десятка» была вызва¬
на к шерифу и при показной джентльменской любезно¬
сти, которая вряд ли вдесь часто практиковалась, нас
зарегистрировали и сняли отпечатки пальцев (однако не
сфотографировали для полицейского архива), после чего
отпустили под залог в тысячу долларов за каждого, вне¬
сенных поручителями.
Наши адвокаты считали само собой разумеющимся,
что, поскольку все мы жили в Лос-Анжелосе, суд со¬
стоится по месту жительства. Они ошиблись, ибо прави¬
тельство решило, что раз преступление совершено в окру¬
ге Колумбия, то мы должны вернуться для последую¬
щих формальностей на место преступления.
Б ночь на 11 января 1948 года мы снова вылетели
в Вашингтон и на следующее утро предстали перед су¬
дом, выслушали обвинение, не признали себя виновными
и обратным самолетом вернулись домой. В общей слож¬
ности мы израсходовали из собственного кармана десять
тысяч долларов, отмахав пятьдесят тысяч миль. (Эти де¬
сять тысяч слагались из стоимости перелетов через стра¬
ну, совершенных в 1947 году — для явки в Комиссию,
в 1948 — для получения обвинения, в 1948 вторично —
для отказа от суда присяжных и в 1950 году — для суда
и заключения в тюрьму.)
Тем не менее в том же месяце, когда нам было предъ¬
явлено обвинение, «Десятка» начала наносить ответные
удары в форме нескольких исков: первый был предъ¬
явлен Дальтоном Трамбо кинокомпании «МГМ» — он
требовал восстановления в правах и возмещения убыт¬
ков; другие иски были предъявлены Ларднером, Коулом,
Дмитрыком и Скоттом своим студиям, а 2 марта 1948 года
1 Судебная инстанция в США, решающая вопрос о привле¬
чении обвиняемого к суду (прим. пер.).
7 Альва Бесси
193
мы предъявили коллективный иск всем студиям за убыт¬
ки, понесенные из-за черного описка.
Пока длилась тяжба, один из наших защитников,
Чарльз Кац, сделал еще одну бесполезную попытку
заставить Джека Уорнера указать сценарии, в которых
я пытался протащить идеи, вычеркнутые Уорнером и
послужившие причиной моего увольнения. Мистер Уор¬
нер давал показания в моем присутствии, и я получил
сомнительного свойства удовольствие наблюдать, как из¬
вивается привилегированный свидетель, коща еш при¬
жмут к стенке.
Вопрос. Что из написанного Альвой Бесси, имя
которого упоминается в вашем описке, вам когда-либо
пришлось изъять за антиамериканский душок?
Ответ. Мне нужно припомнить, над какими сцена¬
риями и картинами он (работал.
Вопрос. А прежде чем дать показания в мае
1947 года вы ознакомились со сценариями Альвы Бесси
для выяснения, что должно быть вычеркнуто?
Ответ. Я знакомился не только со сценариями. Я
также несколько раз просматривал то, что мы называем
смонтированным фильмом.
Вопрос. Заявляете ли вы на этот раз под присягой,
что вы в действительности изымали что-либо из написан¬
ного Альвой Бесси — либо из сценария, либо из...
Ответ (прерывая). ... самого фильма.
Вопрос (продолжая). ... самого фильма?
Ответ. Да.
Вопрос. Поскольку вы считали содержание анти¬
американским?
Ответ. Да, по этой причине. Я лично... да, я выма¬
рывал вещи, которые считал...
Вопрос (прерывая). Вещи, написанные Альвой
Бесси?
Ответ. Да, сэр.
Вопрос. Вы в этом уверены?
Ответ. Да, несомненно — два года назад...
Вопрос. Значит, это был Алъва Бесси? Это его стро¬
ки или сцены вы изымали, считая, что их содержание не
подходит для студии «Братья Уорнер»? Вы имели в
виду Альву Бесси?
Ответ. Да. Я говорю о показаниях, данных здесь и
в Вашингтоне... Вот название картины — «Сама мысль
о тебе». Это точно.
194
Вопрос. Значит, сэр, вы включите в свое показа¬
ние часть материала, написанного мистером Бесси для
картины «Сама мысль о тебе» и вымаранного вами,
поскольку вы посчитали его подрывным или анти¬
американским, или наносящим какой-нибудь вред кине¬
матографической промышленности? Вы сделаете это, но
так ли?
Ответ. Не то чтобы наносящим вред кинематогра¬
фической промышленности, но вредным для американ¬
ского народа.
Вопрос. Ну и?..
Ответ (прерывая). Да, я буду рад сделать это. Я
сказал, я был бы рад.
Разумеется, он так никогда и не включал в свое по¬
казание и не профилировал «эту часть», как и не уволь¬
нял меня в 1943 году —мой контракт действовал еще
цолтора года, а зарплата систематически повышалась;
он даже изменил формулировку одного пункта контрак¬
та, чтобы я получал больше, чем предусматривалось по¬
началу, так как мой агент передал ему, что я «несча¬
стлив».
Убытки, которые мы требовали возместить своим кол¬
лективным иском, составляли сумму во многие миллионы
долларов Но чтобы добраться до такого золотого дна,
если только это вообще было возможно, пришлось бы
угробить годы на тяжбу, тогда как мои личные сбере¬
жения таяли под зимним солнцем Южной Калифорнии,
а счета накапливались катастрофически быстро.
Но тут, как это ни удивительно, мне повезло — и там,
иде я меньше всего ожидал. Если «голливудские сюзере¬
ны,—как сказал Дж. Парнелл Томас в одном интервью
Аосошиейтед Пресс,—поначалу державшиеся высокомер¬
но и недоступно... потом слезли со своих пьедесталов» и
поспешили составить черный список, то крошка -продю-
сер Хол доказал, что его слово крепкое. Не испугавшись
манифеста Джонстона, он предложил мне работу. Фак¬
тически в 1948 году он предоставлял мне работу дважды.
1 В целом сумма предъявленного «Десяткой» иска состави¬
ла 47 ми л л лио нов; этот иск предъявлялся студиям за нару¬
шение контракта, убытки, нанесенные существованием черного
списка и потерей работы. В январе 1952 года четыре главные
кинокомпании («МГМ», «Юниверсл», «Коламбия» и «Братья
Уорнер») решение о возмещении 107,5 тысячи долларов от¬
клонили.
7'
195
Излившись мне в своей ненависти к Комиссии, презре¬
нии к трусости «заправил», восхищении «Десяткой», он
оказал:
— Разумеется, платить вам шестьсот долларов в не¬
делю я не смогу.
— Почему же?
Да потому...
Так и не дав вразумительного ответа на этот простой
вопрос, ои дал отрывочные ответы на несколько других,
из чего стало ясно, что он нанимает меня зиЪ гоза !, что
ему нужно действовать сугубо осторожно, поскольку он
собирается жениться, и если на студии пронюхают, что
он дает мне работу, его тоже уволят, так что ему при¬
дется выдавать проделанную мной работу за работу дру¬
гих лиц, а им причитается часть гонорара в виде компен¬
сации за добавочный налог, который они, мол, должны
будут платить. Все это звучало резонно, хотя и не очень
убедительно.
Первая работа — «отделка» сценария — пришла толь¬
ко в июле, продолжалась полторы недели и оплачива¬
лась по пятьсот долларов в неделю. Вторая — «придание
вида единого целого» свежеиспеченному сценарию — по¬
требовала месяц (я получил за четыре недели семьсот
пятьдесят долларов, иными словами, моя твердая ставка
с шестисот долларов снизилась до ста восьмидесяти семи).
Третья работа, как он сказал,—- «легкая подчистка сце¬
нария, которая потребует всего пять дней»,— на деле
оказалась намного интереснее по той причине, что, про¬
читав этот «шедевр», я обнаружил отсутствие в нем даже
сюжета.
Коща я обратил внимание Хола на это обстоятель¬
ство, он ответил: «Да, к нему нужно приложить руки».
Прежде всего ему требовался сюжет и новый сценарий,
и я, по дурости, согласился пригнать одно к другому за
четыреста долларов, уложившись в отведенные мне пять
дней (у него начинался съемочный период).
Теперь события вокруг саизе сё1ёЬге2 стали разво¬
рачиваться быстро. Джон Говард Лоусон предстал перед
судом в Вашингтоне 14 ап(реля и пять дней спустя был
осужден. Трамбо предстал перед судом 26 апреля, а
5 мая был признан виновным. Два состава присяжных,
1 По секрету (латин.).
2 Знаменитого процесса (франц.).
196
в основном государственные чиновники, проявили не
больше мужества или независимости, чем Большое жю¬
ри, выставившее против нас обвинение. Они, казалось,
нимало не смущались тем обстоятельством, что суд фак¬
тически отмел нее относящиеся к делу доказательства
(а' на суде Лоусона и присяжные-то присутствовали
лишь два часа!). Свидетелям, явившимся со всех кондов
страны за счет «Десятки», не позволили выступить в ее
цользу, восемь обвиняемых были лишены права на апел¬
ляцию, с которой обратились Лоусон и Трамбо.
С ноября 1948 по июнь 1950 — в то время, как Вер¬
ховный суд отказывал в пересмотре решения по делу Лоу¬
сона и Трамбо, а остальные были приговорены к тюрь¬
ме,— мне удалось заработать четыре тысячи двести дол¬
ларов; этих денег едва хватило на жизнь моей семьи
из трех человек и двух моих сыновей от первого брака.
Я начал составлять антологию произведений, посвя¬
щенных гражданской войне в Испании, и наметил план
двух романов с предположительными названиями «Лет¬
ний солдат» и «Зимний солдат». Я получил также тыся¬
чу долла,ров за адаптацию (под псевдонимом) одного из
наименее удачных рассказов Джека Лондона для неза¬
висимого продюсера. Он предложил эту работу другому
человеку из черного списка, который не пожелал ее де¬
лать, но взялся лично проследить за тем, как я трактую
тему. Фильм так и не был поставлеи. Другая сдельная
работа, за другую тысячу долларов, пришла от писателя,
еще не) полившего в черный список,—у него были от¬
личные отношения с независимым продюсером и он пи¬
сал для него сценарий. Этот писатель уговорил продю¬
сера дать работу и мне и даже подсказал оригинальную
идею, так как мне в голову оригинальные идеи уже не
приходили.
Я настолько выдохся, что часами сидел у окна двух¬
этажной квартиры на Саут Крещент Драйв в Беверли #
Хиллз, арендованной у Эдварда Дмитрыка, разглядывая
редких прохожих. Набросок романа, переданный изда¬
телю, вернулся с сопроводительным письмом, где было
написано, что замысел неплох, даже значителен, но
прежде чем выслать аванс, издатель желал бы прочесть
хотя бы) сто страниц (набросок не в счет).
Я знал, что не был в состоянии написать тогда ста
страниц; пожалуй, я не сумел бы написать и десяти. Мо¬
жет ли человек сосредоточиться на большой работе,
197
коща будущее его не только неопределенно (но крайней
мере он так думал), но и просто страшно?
Через дорогу от нас <жил мой друг — психоаналитик,
с которым мы изредка ужинали, и однажды вечером я
решил рассказать ему свой сон. Мне приснилось, что мы
с женой находимся в Нью-Йорке, в номере отеля, где
происходит заседание Центрального комитета Коммуни¬
стической партии (ни больше, ни меньше), ни одного
из членов которого я не встречал ни разу в жизни, если
не считать краткой встречи в поезде с Эрлом Браудером,
бывшим генеральным секретарем.
Двое из этих джентльменов отвели меня в сторону —
вдруг оказалось, что ото не заседание, а вечеринка,— и
сообщили по секрету, что моя жена водит шашни с аген¬
том ЦРУ.
Глядя на нее поверх их плеч, я мог видеть, что она
в хорошем настроении, весело болтает с кем-то из го¬
стей и, похоже, совесть ее чиста (как будто это кому-
нибудь могло быть известно).
Я испуганно спросил: «Вы уверены?» Мне мрачно от¬
ветили: «Уверены»,— и тактично добавили:—«Намочень
жаль».
Помнится, во сне я свирепо сказал себе: «Я должен
с ней развестись» (Я не испытывал приятного чувства,
связанного с этим решением.)
«Не рассказывайте мне свой сон,—сказал наш друг
психоаналитик,— это семейный ужин». Он показал на
своих жену и детей и моих жену и дочку.
Но я упорствовал — и позднее, оставшись с ним на¬
едине, рассказал ему этот сон. Он спросил:
— Кто является агентом ЦРУ в вашей жизни?
— Что^что?
— Кто человек, следящий за вами, действия кото¬
рого вы одобряете или, вероятнее, не одобряете?
— Кто?
— Мужчина, спавший с вашей матерью,— ответил
он.— Ваш отец. (Вы говорили какнто раньше, что всегда
с ним не ладили.
Помнится, я ответил — или, вероятнее, хотел было
ответить — ругательством из четырех букв, но вместо
этого решил, что если сей врач-фрейдист, выдававший
себя еще и за марксиста, мог докатиться до подобного
объяснения, значит, психоанализ и вправду годится для
олухов.
198
Элен Клер, обладая истинной проницательностью,
пропустила замечание доктора мимо ушей и просто
сказала: •
— Это сон об исполнении желания.
Я обдумал объяснение жены и, хотя ничего не сказал
ей, был склонен с ним согласиться.
Наше семейство терпело страшные денежные затруд¬
нения. Мы постоянно нуждались и не имели никаких
видов на лучшее будущее. Мы были связаны по рукам
и ногам с Голливудом, но крайней мере до решения су¬
да, и, по моему личному убеждению, всем нам угро¬
жала тюрьма. Поэтому меня не покидало ощущение, что
я хожу по болоту, увязая в нем по самые уши.
Однако если сон временно выветрился из моей па¬
мяти, то подавленное состояние оставалось. Пока шло
следствие, моя жена написала блестящую сатирическую
статью «Судебное дело презираемой жены», которую тут
же «схватил» радикальный журнал «Мейнстрим» и почти
одновременно напечатали в Париже.
Откликом на нее явился телефонный разговор (наш
телефон был спарен с телефоном особы, жившей этажом
ниже). Как-то Элен Клер, сняв трубку, но не успев на-
* брать номер, услышала, как та извещала агента ЦРУ
(словно он нуждался в подобной информации), что жи¬
вет прямо под квартирой «этого голливудского писателя,
которого сейчас вызвали в Вашингтон на следствие».
Агент ЦРУ никак не мог взяггь в толк, что ему говорят,
и каково же, наверное, было его смущение, жида моя
жена вмешалась в разговор и попыталась разъяснить
ему то, что сообщала наша соседка.
Статья в веселой, непринущденной манере подробно
рассказывала, что происходило с Элен Клер в течение
тех двух недель, пока мы находились в Вашингтоне:
когда не только женщина с нижнего этажа, но и люди,
жившие по соседству, с которыми мы были в друже¬
ских отношениях более года, перестали замечать ее на
- улице или отпускали дурацкие замечания, когда они с
Евой совершали свою ежедневную прогулку; как одно¬
му только ребенку в квартале разрешали играть с на¬
шей четырехлетней дочкой, хотя прежде ей оказывали
радушный прием в любом доме от бульвара Олимпик до
Уилпшрского бульвара.
В глубине души я несомненно завидовал той легко¬
сти, с какой, казалось, была написана эта статья, ее бли-
199
отательному остроумию, на которое я никоща не был
способен, тому, с какой 'готовностью ее напечатали в
том самом журнале, который отверг статью, заказанную
мне ее (редактором. Все это вызывало во мне ревнивые
чувства. Жена в свою очередь ревновала меня, обвиняя
в интимных отношениях с красивой молодой женщиной,
с которой мы встретились на вечеринке. У меня не было
с ней интимных отношений, но я желал их («кто по¬
смотрел на женщину с вожделением, тот уже прелюбо¬
действовал с ней в сердце своем»), и ситуация не улуч¬
шилась, когда эта милая молодая особа прислала нам в
День благодарения индюшку и помогла одолжить день¬
ги на выгодных условиях.
Наблюдая, как я три недели кряду сижу у окна, жена
посоветовала мне обратиться к психиатру. Я сопротив¬
лялся (само собой, консультироваться у нашего друга,
жившего через дорогу, я отказался наотрез), но насту-*
пил момент, когда я уже был не в силах оправиться с
навалившимися на нас проблемами. В конце концов я
договорился о визите к человеку, которого мне очень
рекомендовали (мне поручились, что хотя он тоже марк¬
сист, но лишен всяких фрейдистских завихрений). Чет¬
верть часа я распространялся ему про свое состояние, на *
что он ничего не отвечал, кроме «гм».
Затем он выразил пожелание, чтобы я начал писать
автобиографию: «Писателям ото вдет на пользу»,— ска¬
зал он и добавил, что порекомендует меня другому вра¬
чу, так как лично он перегружен.
— Совершенно очевидно,— заявил он,— что вам не¬
обходимо пройти серьезное исследование, на что потре¬
буются годы.
Не знаю почему, но я отнесся к его предписанию
серьезно и на следующий день сел за автобиографию,
начав с момента, коща мне был год. Я не разгибался
пять дней, пока так не осточертел самому себе, что от¬
казался продолжать начатое.
Однако справедливости ради надо сказать, что лекар¬
ство, прописанное мне так называемым психиатром-
марксистом, должно быть, являлось одной из форм трудо¬
терапии: моя подавленность пропала, а способность пи¬
сать (возвратилась. Однако это не разрешило финансовой
проблемы, которая наряду с семейной и породила мою
подавленность. Эта проблема так навсеща и осталась для
меня неразрешенной должным образом, несмотря на все
200
усилия вначале найти работу, а под конец— от отчая¬
ния — взять деньги взаймы.
Меня осенило обратиться к продюсеру фильма «Се¬
верная погоня» Джеку, который покинул «Братьев Уор¬
нер» и, как сообщали голливудские газеты, сам обос¬
новался на бульваре Сьенга в качестве продюсера рек¬
ламных и телевизионных лент. В моей памяти звучал
его голос: «Отныне мы будем делать фильмы вместе.
Мы объедем весь мир, делая фильмы. Хотите поехать в
Россию? Я (доеду с вами».
«Наступив на горло собственной песне», я отыскал
номер его телефона, позвонил, спросил его, и меня тут
же соединили. Я сказал, что хотел бы увидеться с ним,
и был приятно удивлен, услышав в ответ: «Заходите
прямо сейчас».
Наплыв
Кабинет Джека с видом на шикарные дома бульвара
Сьенга без больших претензий, но говорящий о преус¬
певании. Рассказчик тщетно ищет глазами фотографию
Генри Уоллеса с его автографом, ассоциирующуюся у
него с Джеком, потом додумывается, что, должно быть,
он повесил ее над письменным столом дома. Он уже рас¬
сказал своему бывшему продюсеру, в каком безнадеж¬
ном положении находится он с семьей, и попросил у него
работу.
На всем протяжении сцены Джек, почти не приса¬
живаясь, шагает взад-вперед, играя золотой цепочкой от
ключей с брелком.
Джек. Мне хотелось бы что-нибудь для вас сделать,
но я никак не могу.
Рассказчик (слишком полагаясь на их давнюю
дружбу). Почему же?
Джек. Да потому, что у меня у самого жена и дети,
и, если кто-нибудь узнает, что я взял вас на работу, мне
крышка.
Рассказчик. Кто узнает?
Длинная пауза. Джек останавливается и поворачи¬
вается к Рассказчику.
Джек. Кроме того, я не одобряю позицию, занятую
вами в Вашингтоне.
Рассказчик. При чем это здесь? Я писатель; я мо¬
гу для вас работать; никто не должен об этом знать —
и я работаю по дешевке. (Джек отрицательно качает го¬
8 Альва Бесси
201
лов ой.) Знаешь, приятель, очень скоро это станет во¬
просом о куске хлеба.
Джек. Что же ты не подумал об этом, прежде чем
влезать в такое грязное дело?
Рассказчик озадачен. И это говорит его старый друг
Джек! Джек замечает его удивление.
Дж ек (горячась). Слушай, я тебя знаю не первый
день. Эдгар Гувер — мой большой друг. Я тебе на¬
столько доверяю, что, если хочешь, тут же сниму труб¬
ку и скажу: «Послушай, Эдгар, Бесси мой приятель. Воз¬
можно, ему и приходят порой сумасбродные идеи, но я
знаю, он не предатель родины, я ручаюсь за него и
прошу тебя облегчить его участь».
Рассказчик. МожеШь не трудиться.
Рассказчик встает и направляется к двери кабинета.
Джек (раздраженно). Да я не дал бы тебе работу,
даже если бы и мог! (Рассказчик оборачивается и смот¬
рит на Джека.) Я делаю рекламные фильмы, пропаган¬
дирующие американский образ жизни — если угодно,
капитализм. Разве ты стал бы писать сценарии подобно¬
го рода? '
Рассказчик (разгорячившись). Ты заплатишь мне
за сценарии фильмов, показывающих, какая замечатель¬
ная техника служит для изготовления чего-то там, черт
его знает, что ты рекламируешь, и я буду рад-радеше-
нек. Так или иначе, на кого ты работаешь?
Джек. В частности, на Дюпона.
Рассказчик. Позор на твою голову!
Джек. Это почему позор на мою голову?
Рассказчик. Ведь ты еврей, правда?
Джек. Еврей.
Рассказчик. Дюпон оказывал финансовую под¬
держку самым что ни на есть злобным антисемитским
кампаниям, какие только бывали в Соединенных Штатах.
Джек. Не верю.
Рассказчик. Завтра я принесу тебе материалы
Черной комиссии сената.
Джек. Не трудись. Я знаком с несколькими пред¬
ставителями семейства Дюпон, и более милых джентль¬
менов не сыскать. Ни у одного из них я не приметил и
признака антисемитизма.
Рассказчик. И не приметишь. Ты помогаешь им
делать деньги. Ты один из работающих на них белых
евреев.
202
Рассказчик берется за дверную ручку, а Джек подхо¬
дит к нему и кладет руку ему на плечо.
Джек. Не обижайся... Я знаю, ты человек честный
и ты даже не представляешь, как я тебе доверяю. Поез¬
жай в Россию, а если по возвращении ты скажешь мне,
что там хорошо, я тебе поверю.
Рассказчик открывает дверь и уходит.
Наплыв
Настал момент, когда у нас в доме буквально нечего
было есть (конец 1949 года). И были счета, оплатить
которые я не мог. И не было работы — ни на черном, ни
на каком другом рынке.
Мы приобрели всемирную известность, наши имена н
лица хорошо знали. В молодости мне кем только не при¬
ходилось работать: начиная с заведующего книжным ма¬
газином н кончая преподавателем, учившим скаутов нау¬
ке о змеях, ящерицах, лягушках, жабах и саламандрах.
Но тем не менее я был мало к чему приспособлен, по¬
мимо писательского труда. Голливуд — город киноком¬
паний, а я не был они заводским рабочим, ни плотником
и, в сущности, не владел никаким прикладным ремеслом.
Другие писатели, попавшие в черный список, были луч¬
ше обеспечены, умели выходить из трудного положения
и обладали большими связями. Некоторые из них про¬
дали страховку, другие, те, кто отложил деньги про чер¬
ный день, помогали женам в лавчонках но продаже
одежды, парфюмерии или обоев; кое-кто перебрался в
Нью-Йорк и пытался пробиться на телевидение (конеч¬
но, зиЬ гоза).
Я продолжал предлагать наброски двух романов раз¬
личным нью-йоркским издательствам, но те, давая моей
работе положительную оценку, все же аванса не предла¬
гали. В антологию произведении, посвященных войне в
Испании, вошли произведения свыше девяноста авторов,
многие из них пользовались мировой известностью. За ее
издание взялись ветераны батальона имени Линкольна,
и, но сообщению исполнительного секретаря этой орга¬
низации, несколько издательств хотя н относятся к за¬
мыслу антологии положительно, однако твердого согла¬
сия на публикацию не дают.
Брать в долг у людей, симпатизировавших нам, или
у тех, кто чувствовал себя виноватым нз-за того, что
не попал в такое же затруднительное положение, было.
8*
203
пожалуй, слишком легко. Один известный киноактер
преоригинально настаивал на том, чтобы я одолжил у
него деньги: «Возьми, черт, ну ради бога, возьми...»
Но я твердо решил, если только этого можно избе¬
жать, больше в долги не влезать. У меня была еще одна
блестящая идея — замысел сценария, и я сделал предло¬
жение самой большой «звезде» Голливуда.
Я неоднократно встречался с Чаплином в различных
местах: в шикарном доме Клиффорда Одетса, где все
мы слушали музыку в записи; встречался я с ним и в
советском консульстве на праздновании годовщины Ок¬
тябрьской революции (или в день Красной Армии); од¬
нажды он даже присутствовал на вечере, устроенном в
помощь марксистскому журналу «Мейнстрим».
Итак, я позвонил Чаплину и попросил его о свида¬
нии. Я помчался на это назначенное мне свидание с пе¬
ресохшим горлом и бешено колотящимся сердцем. Я за¬
стал хозяина за органом. Он и в самом деле играл очень
хорошо и был воплощением любезности. Мы прошли на
полузакрытую веранду, и он отпустил секретаршу, си¬
девшую там за пишущей машинкой. У меня язык при¬
лип к гортани. В конце концов Чаплин — второй великий
художник, какого я встречал в своей жизни, и я был
с ним почти незнаком. Но тут я вспомнил совет своего
отца-бизнесмена о том, как «продавать себя», и преис¬
полнился решимости это сделать. Я сказал Чаплину, что
у меня есть идея сценария, которую я хотел бы ему про¬
дать, сам я хотел бы только написать литературный
сценарий, а дальше идея будет уже полностью принадле¬
жать ему.
Идея моя заключалась в создании современного
варианта «Дон-Кихота» с Уолтером Хастоном в роли
Рыцаря Печального Образа и Чаплином в роли Санчо
Пансы. Местом действия должна быть сегодняшняя Ис¬
пания при режиме Франко, и Дон-Кихот должен был сой¬
ти с ума не от чтения рыцарских романов шестнадца¬
того столетия, а от заповедей распространившегося по
всему свету катехизиса заповедей, которые я постигал,
сидя на коленях у отца: «О человеке судят по его внеш¬
нему виду», «Место женщины — дома», «Главное — не
работать, а преуспевать», «Важно не кто ты есть, а с
кем знаком» и т. д. и т. п., ай паизеат
1 До тошноты (лат.)
204
Чаплин поразительно умеет слушать собеседника. По¬
ка я говорил, он наблюдал за мной, подперев рукой ще¬
ку, и, казалось, обдумывал это предложение. В какой-те
момент его глаза даже загорелись, и сердце мое, не пе¬
рестававшее колотиться с того момента, как я пересту¬
пил порог его дома, отчаянно запрыгало. Моя фантазия
разыгралась, и я уже представлял себе, как из замеча¬
тельного сценария он создаст превосходный фильм. Бу¬
дет там стоять мое имя или нет — это совершенно не
важно, потому что сам я буду знать, что подал ориги¬
нальную мысль и написал литературный сценарий, а все
остальное сотворено гением.
Коща я кончил говорить (ни гонорар, ни деньги не
были даже упомянуты), он сказал:
— Это интересный замысел. Но меня смущают два
момента. Во-первых, я подвергался в Америке стольким
нападкам, что, если посягну на такого великого класси¬
ка, как Сервантес, меня тут просто заедят. Во-вторых,
я люблю, чтобы вещи, которые делаю, были моими соб¬
ственными.
Сердце мое остановилось — было мгновение, когда мне
показалось, что оно остановилось навсегда. И я знал, что
проиграл. Я едва слышно произнес:
— К тому времени, как вы ее воплотите в фильме,
она и будет вашей собственной.
Он отрицательно покачал головой.
В моих ушах звучал голос отца, произносящий дру¬
гие заповеди американского катехизиса: «Никогда не
принимай отказ за ответ», «Продавай себя самого!», «По¬
ставь ногу на порог и не отступай!» Но я знал, что если
мой отец был замечательным коммерсантом, то у меня
нет никакой коммерческой жилки. Я даже не смог раз¬
дать десять тысяч проспектов, рекламировавших изоб¬
ретенный им дешевый огнетушитель, и вместо этого
пустил их плыть по Гудзону.
Чаплин заказал чай и после нескольких вступитель¬
ных слов начал читать мне эпизоды заканчиваемого им
сценария «Огни рампы»; он звучал куда более горько,
нежели тот вариант, который вышел на экран. Еще мы
поспорили о фильме «Перекрестный огонь», который, к
моему удивлению, он считал бесспорно антисемитским.
Я не очень-то отстаивал свою точку зрения, потому
что все время думал о другом: «Ты уйдешь отсюда с
пустыми руками и без работы, а что будет завтра?» Тем
206
не менее 1я спросил его, почему он тан считает, на что
он 'ответил:
— Помните Сама Ливина и как он сыграл эту роль?
Тут он поднялся я превратился в Сэма Ливина: его
лицо и фигура преобраоились, он «потирал руки», как
тот. Придумывая слова, которые, по его представлению,
подходили для образа еврея-жертвы в исполнении Ли¬
вина, он подобострастно сказал: «Почему вы выбрали
меня? Я славный парень; право же, я славный парень...»
Это было потрясающее исполнение. И в тот момент
оно меня убедило, хотя, вспоминая о нем позднее, я со¬
вершенно не мо(г с ним согласиться.
— Странно,— сказал я,— я тоже еврей, но почему-то
не заметил этого в фильме.
Он улыбнулся мне и сказал:
— Я не еврей.
— Я всегда думал иначе.
— Многие так считают,— сказал он,— и я никогда не
давал себе труда опровергать это. Н'о я не еврей.
В этот момент вошла молодая жена Чаплина Уна в
костюме для пляжа. Ее глаза были копией глаз отца —
драматурга Юджина О’Нила, которого я часто встречал
на просмотрах звуковых картин в Гриввич-виллидже в
годы сухого закона и позднее — на репетициях «Марко-
мишгионщика» в театре «Гилд». Это были такие неот¬
разимые глаза, что у вас сразу рождалось желание ныр¬
нуть в них и утонуть.
Чаплин познакомил нас, хотя мы уже встречались.
Он похлопал жену но спине н спросил:
— Не выпить ли тебе с нами чаю, детка?
Она ответила, что идет играть в теннис с Биллем
Тилденом и увидится с нами розднее.
Я спрашивал себя, почему я не прощаюсь и не ухо¬
жу. Замысел «Дон-Кихота» он не (купит, человек он за¬
нятой, и мне следовало, поблагодарив за оказанный при¬
ем, уйти из его жизни и катиться себе подальше. Но я
остался. Отчасти потому, что мне было интересно понаб¬
людать за человеком, который явно больше всего занят
собственной персоной и поэтому разочаровал одного из
своих самых больших почитателей. Ведь второй великий
актет> и человек, встреченный мною в жизни, — Полт,
Робсон — был его антиподом. Он интересовался своим
собеседником; в вечер премьеры «Отелло» в Принстоне
я наблюдал за ним, когда он расписывался на програм¬
203
мах, отдавая при этом каждому студенту, приходившему
в его артистическую уборную, часть того внимания, ко¬
торое предназначалось его роли в пьесе.
Я слушал Чапдина, мысленно ведя разговор с самим
собой. Я хочу идти домой, говорил я себе, так почему же
я не иду? Этот человек мне ничем не поможет, зачем же
мне сидеть и слушать, как он вое время говорит о себе
самом? -
Чаплин предложил мне пройти на корт, так как у не¬
го самого назначена игра. И мы пошли на теннисный
корт.
Я смотрел, как Чаплин играл двое на двое с Тилденом
и какими-то двумя мужчинами. В свои шестьдесят лет
Чаплин выглядел на корте поразительно, свел игру с Тил¬
деном и его партнером вничью.
Чаплин явился после душа в халате и проводил меня
к моей старой машине, выражая сожаление, что он не
может использовать идею с Дон-Кихотом, но «вы сами по¬
нимаете ситуацию».
Я сел в свой «хадсон», а он, пожав мне руку, быстро
зашагал к дому. Я посмотрел на свою ладонь — на ней
лежал сложенный стодолларовый чек.
Этих ста долларов хватило на какие-нибудь три неде¬
ли, после чего мое положение стало таким же безнадеж¬
ным, как и раньше.
И в конце концов я решил пойти к Ли Коббу, который
в этот момент как раз шел в гору. У него был контракт
со студией, дававший ему полторы тысячи долларов каж¬
дую божью неделю. Он только что купил новый дом, уст¬
ланный коврами. На своей «Бонанзе» он не только летал
в Нью-Йорк, но и на уикэнд в Лас Вегас, тде система¬
тически просаживал в игорных домах от одной до не¬
скольких тысяч долларов.
Кобб очень эмоционален. Во время предварительного
следствия он и его тогдашняя жена прислали мне теле¬
грамму следующего содержания: «Позиция занятая вами
в деле защиты нашей свободы наполнила наши серд¬
ца гордостью Точка Пожалуйста передайте это Альберту
и другим Точка С любовью». Ему было свойственно впа¬
дать на многие дни в такое глубокое уныние, что мне ста¬
новилось стыдно за мою хандру; в такие дни он ни с кем
не разговаривал, включая жену и ребенка. Мне привелось
даже лететь с ним, когда на него нашло такое, н когда мы
приземлились, я почувствовал облегчение, как если бы
207
избежал [верной смерти. Он был и, мне кажется, остался
маниакально-депрессивным типом, из тех, кому редко
удается выходить из подобного состояния. Но он при
этом был добр.
Я рассказал ему про свои денежные затруднения и по¬
просил дать взаймы пятьсот долларов.
В ГОСТИНОЙ ЛИ. (Два средних плана.) ЛИ И РАССКАЗЧИК.
СЕРЬЕЗНОЕ ЛИЦО ЛИ СТАНОВИТСЯ ВСЕ СЕРЬЕЗНЕЕ.
Рассказчик. Ты можешь мне их дать?
Л и. У меня нет денег.
Рассказчик (улыбаясь). Послушай, ты можешь
сесть за телефон и достать мне пятьсот долларов менее
чем за пять минут.
Ли. Это не решение вашей проблемы. (Пауза.) Что
тебе нужно, так это работать.
Рассказчик. Совершенно верно. Ты можешь до¬
стать мне работу? (Ли отрицательно качает головой.) Мо¬
жет быть, ты знаешь, где я мог бы ее достать? (Ответа
нет. Мягко.) Это вопрос хлеба насущного. В доме нечего
есть, а у меня в кармане полдоллара.
Ли (мрачно). Если дело обстоит так, почему бы тебе
не прислать Элен и Еву сюда? Мы всегда можем их про¬
кормить. (Вдруг.) А не то вы можете покупать продукты
и присылать счета мне.
Рассказчик (раздражаясь). Ты говоришь не о том.
Мне необходимо пятьсот долларов. Сейчас!
Ли (меланхолично). Я не могу тебе их дать.
Рассказчик встает. Он ужасно рассержен и удивлен.
Он обрушивается на друга с ругательствами и в ужасе
прислушивается к звучанию собственного голоса. Лицо
Ли печально. Он тоже встает.
Ли (поповским голосом). Я тебя прощаю.
Рассказчик, недоумевая, смотрит на Ли, который про¬
должает:
Л и. Не понимаю, как ты можешь, после всего того,
что уже было, и на пороге тюрьмы говорить такие слова
своему старому другу.
Рассказчик, памятуя о разговоре со своим бывшим про¬
дюсером Джеком, направляется к двери. Ли идет следом
за ним.
Л и. Надеюсь, ты еще придешь повидаться.
Рассказчик, не отвечая, берется за дверную ручку.
208
Ли (наблюдая за ним). Оказывается, ты ревюлюцио-
нер. (Рассказчик открывает дверь.) Будь революционером
и впредь. (Пауза.) Продолжай служить мне примером.
Наплыв
Подобно приключениям Алисы в стране чудес, рассле¬
дование 1947 года в Голливуде, эта охота за ведьмами,
принимало самые невероятные обороты: тут тебе и чер¬
ные списки и остракизм, которому подверглись свыше
двухсот киноработников, и тюремное заключение десяти
из них за проступок, еще никогда не наказывавшийся
суровее, чем штрафом; и запугивание тех, кто поначалу
еще проявлял какое-то мужество; и усиление власти Ко¬
миссии палаты представителей, которая после ее учреж¬
дения под председательством Мартина Дайса снискала
всеобщее презрение, а потом стала всесильна; и массо¬
вое предательство со стороны друзей, жен, мужей и лю¬
бовников — всех, кто трясся за свои чековые книжки и
плавательные бассейны; и красивые слова, произносимые
при этом, чтобы хоть на какое-то время скрыть суть
своего предательства.
Председатель Комиссии Дж. Парнелл Томас был глав¬
ным героем той комедии, которую начали разыгрывать
в 1948 году. Сначала он выражал свое безмерное, зафик¬
сированное в протоколах предварительного следствия воз¬
мущение тем, что существуют столь неблагонамерен¬
ные, бесчестные и подрывные элементы, способные вы¬
водить в кинофильмах образы продажных судей, ска¬
редных банкиров и конгрессменов-взяточников с целью
дискредитации американского образа жизни (как упор¬
но утверждали «дружественные» свидетели), а потом
сам угодил в тюрьму еще до того, как Цопала туда
«Десятка».
В 1948 году Дрю Пирсон вывел его на чистую йоду,
и он предстал перед судом, осудившим его по1о соп1еп-
беге 1 по обвинению в предоставлении своим родственни¬
кам пособия но безработице, которое они частично пере¬
водили на его личный счет в банке. В 1949 году Томаса
отправили в федеральную исправительную тюрьму в
Денбюри, штат Коннектикут, где он потом «наслаждал¬
ся» обществом Лестера Коула и Ринга Ларднера^млад-
шего. И тут хочется (и приятно) поверить, что справед¬
1 Без права апелляции (латин.).
209
лив ость восторжествовала: в тюрьме этой куриной ду¬
шонке приходилось выгребать куриный помет.
Приговоренный к полутора годам тюрьмы, он уже во¬
семь месяцев спустя был отпущен на поруки; один из
последних законов Трумэна в качестве президента гаран¬
тировал ему полное прощение, как и одному генералу,
который, право же, ничего плохого не сделал, разве что
во время войны сколотил небольшое состояние, исполь¬
зуя свое 'служебное положение для оказания давления на
поставщиков боеприпасов.
Персонажи, участвовавшие в этом фарсе, и последова¬
тельность событий дали бы прекрасный материал для
сценария кинофильма, который, во-первых, никогда не
будет снят, а во-вторых, если бы его и сняли, он пока¬
зался бы неправдоподобным хотя бы в силу того, что
в нем очонь уже все логически вытекает одно из дру¬
гого.
И хотя в Голливуде хохотали по поводу того, что
Томас сел в галошу, там не нашлось таких оптимистов,
которые вообразили бы, будто судьба этого человека спа¬
сала «Десятку» от нависшего над нею рока — это было
бы из области чистой фантастики.
Однако фантастика проникла даже в святейшие покои
Верховного суда Соединенных Штатов, который, при на-
• личин решения 1943 года «Западная Вирджиния против
Барнетта», неизменно уклонялся от подтверждения прав,
гарантированных американскому народу Первой поправ¬
кой к конституции. Нельзя сказать, чтобы Верховный
суд не просили дать такое подтверждение. В связи с де¬
лом «Голливудской десятки» было получено более три¬
дцати писем от организаций и несколько миллионов от
отдельных граждан, просивших Верховный суд о пере¬
смотре дела.
Два примера, напоминающие «Алису в стране чу¬
дес» (или еще больше — диснеевскую мультипликацию
«Сквозь зеркало»), связаны с именем бывшего помощни¬
ка судьи Феликса Франкфуртера. Один мой приятель,
возмущенный отказом Верховного суда пересмотреть на¬
ше дело (решение, принятое пятью голосами против че¬
тырех) , написал мистеру Феликсу Франкфуртеру пись¬
мо, где выразил разочарование тем, что Франкфуртер был
в числе пяти, а мой приятель, юрист с многолетней прак¬
тикой, восхищался им с того дня, когда Франкфуртер
защищал Сакко и Ванцетти, и всегда считал его л ибера-
210
люм. Тетерь он Не мог НоПяТь, почему Франкфуртер и
большинство Верховного суда отказалось принять реше¬
ние по важному конституционному вопросу, являюще¬
муся предметом спора.
К своему удивлению, он получил от Франкфуртера
ответ, который, увы, не (может быть процитирован до¬
словно, ибо мой друг, возмутившись тем, что Франкфур¬
тер ничего не понял из всей этой истории, порвал пись¬
мо на клочки и спустил в унитаз. Но суть сказанного
известным юристом заключалась в следующем: как пра¬
вило, он на аналогичные письма не отвечает — не из не¬
уважения к их авторам, а потому, что, судя по письму
моего друга, он явно не специалист и просто-напросто
не понял закон. По объяснению Франкфуртера, отказы¬
вая в пересмотре, Верховный суд не дает никакого част¬
ного определения. Верховный суд всего лишь заявляет,
что в данный момент не имеет желания соглашаться на
слушание дела (причину приводить не обязательно).
Вполне возможно, писал Франкфуртер, что когда-нибудь
в будущем в Верховный суд поступит на кассацию дело
с таким же или аналогичным /решением, и тогда суд мо¬
жет быть расположен его .заслушать.
За месяц до того, как нас посадили за решетку, по¬
мощнику наших нью-йоркских защитников поручили по¬
вертеться в Верховном суде и но возможности разуз¬
нать, собираются ли там дать ход нашей кассации. Пару
лет назад этот человек был клерком у судьи Франкфур¬
тера и однажды столкнулся с ним в коридоре. Между
ними якобы состоялся такой разговор:
Франкфуртер. А вы что тут делаете, Джо? (На¬
зовем его Джо.)
Джо. Я здесь по голливудским делам.
Франкфуртер. Оказывается, вы связаны с голли¬
вудскими делами! В таком случае передайте своим кол¬
легам, что не часто я получал такое наслаждение, какое
мне дали их столь блестящие и эрудированные изложе¬
ния дел. В особенности это относится к мэтру Кенни.
«Право на молчание». Чудо! Передайте им, что одно
удовольствие читать такие веские доводы.
Он им передал.
-Однако похоже, что доводы были недостаточно вески¬
ми. Как и апелляция о пересмотре дела. Не были доста¬
точно вескими волнение и возмущение во всех странах
в связи с нашим делом, на которое откликнулись протес¬
211
тами и (или.) резолюциями такие организации й деятелй,
как Гильдия писателей, Ассоциация кинематографистов
и объединение технического персонала кино (Англия),
Витторио Де Сика и Роберто Росселлини, Международ¬
ный конгресс кинематографистов (Перуджа и Рим),
Джордж Бернард Шоу, Пабло Пикассо, Мартин Андер¬
сен Нексе, групца кинодеятелей Голливуда, включаю¬
щая двести девять писателей, актеров, режиссеров и про¬
дюсеров, Союз технического персонала кино (Франция),
Британская академия киноискусства, Фредерик Жолио-
Кюри, Воеиндийская ассоциация прогрессивных писате¬
лей, Гвайн Томас, Союз французских киноработников и
Британская ассоциация сценаристов.
Поскольку приговоры по делу Джона Говарда Лоу¬
сона и Дальтона Трамбо были уже вынесены, их отпра¬
вили в тюрьму; Адриан Скотт лежал в больнице, оправ¬
ляясь после операции, а семеро, которым еще оставалось
предстать перед судом, вылетели из международного
аэропорта в Лос-Анжелосе, куда набилось три тысячи
человек (усиленный полицейский наряд поддерживал
порядок).
Я был немало удивлен, увидев среди провожающих
грустное лицо своего бывшего друга Ли Кобба. Он сто¬
ял в переднем ряду за цепочкой полицейских, пока я це¬
ловал на прощание рыдающую жену и двух сыновей
(Еву оставили у нашего приятеля); направляясь на по¬
садку, я ему что-то сказал, не помню, а может быть,
не хочу вспоминать, что именно, но ответа не получил.
Все семеро мы предстали в одно и то же утро перед
тремя разными судьями (от суда присяжных мы отка¬
зались), которые дали пятерым из нас максимум — при¬
судили к году тюрьмы и штрафу в сумме тысяча долла¬
ров, а Биберману и Дмитрыку — вдвое меньше.
«Алиса в стране чудес» и «Сквозь зеркало» лишь на
первый взгляд могут показаться невероятной фанта¬
зией: оба эти произведения написаны математиком, и,
тщательно проанализировав эту неправдоподобную фан¬
тазию, вы обнаружите в ней безупречную логику, где
причина и следствие строго взаимосвязаны.
То же самое задним числом можно сказать о проис¬
шедшем с нами. Сэмюэль Орнитц, Альберт Мальц и я
предстали перед судьей Дэвидом Пайном, я если нам
сначала показалось, что провинциал склонен к симпатии
и пониманию — не говоря уж о снисходительности,— то
212
очень скоро от такого ложного представления мы отре
пишись.
Если судья Пайн подождет, пока я буду орудовать на
студии «Братьев Уорнер» в Бербэнке (а Джек Уорнер по¬
дучит там работу по своим способностям), я с удоволь¬
ствием выведу его на экране в образе американского
судьи (образец 1950 года), потому что он —типичная
фигура для голливудского фильма: осанистый, седовла¬
сый, он действовал беспристрастно, слушал внимательно,
а когда наши адвокаты выдвигали убедительные доводы,
даже улыбался, и каждые десять минут удалялся к се¬
бе читать поступающие петиции и письма, настаивав¬
шие на условном освобождении нас на поруки, учитывая
тот факт, что все мы не имели судимости и являемся
уважаемыми гражданами, за которыми никогда ничего
не числилось, разве что уличная перебранка.
Трое судей получили несколько сот таких писем, а
также петиций с тысячами подписей. И тем не менее
судья Пайн (как и двое его коллег) признали троих из
нас виновными в предъявленном нам обвинении и, по¬
добно судьям Лоусона и Трамбо, отклоняли любое возра¬
жение, какое пытались выставить наши защитники, как
«не относящиеся к делу».
Вот эти «не относящиеся к делу» доводы:
1. Нас не должны были вынуждать отвечать на во¬
прос о принадлежности к политической организации, так
как это вопрос провокационный, если учесть, что Комис¬
сия причисляет Коммунистическую партию к участникам
международного заговора.
2. Вопрос о принадлежности к профсоюзу — состав¬
ная часть вопроса о принадлежности к Компартии, пре¬
ступной, с точки зрения Комиссии.
3. Цель расследования, проводимого Комиссией,— под¬
вергнуть наказанию тех, кого она считает коммуниста¬
ми, вплоть до применения судебных санкций, увольне¬
ния с работы и невозможности трудоустройства по спе¬
циальности.
4. Расследование имело целью привлечь к суду каж¬
дого, чья деятельность рассматривалась Комиссией.
5. (Всякий раз, когда ответчик взывал к поправкам
к конституции, это рассматривалось как самообвинение.
6. Комиссии не удалось вести расследование таким
образом, чтобы инкриминировать ответчику отказ от от¬
вета на вопросы.
2ГЛ
В деле Трамбо и Лоусона местные и апелляционные
суды да я Верховный суд отбросили важнейшие консти¬
туционные положения, прецеденты я законы, как, на¬
пример:
1. Узурпирование Комиссией права выявлять личную
точку зрения по политическим вопросам и принадлеж¬
ность к цолитической организации противоречит Пер¬
вой, Четвертой и Пятой поправкам, а также Девятой и
Десятой.
2. Расследование деятельности кинопромышленности
находится за рамками полномочий Комиссии палаты
' представителей, так как , согласно Первой поправке к кон¬
ституции, оно означает одну из форм цензуры содержа¬
ния кинофильмов.
3. Попыткой навязать черный список Комиссия по¬
ставила себя над конституцией и пренебрегла элементар¬
ными требованиями процедуры расследования.
4 Положение о Комиссии является неконституцион¬
ным.
5. Во время судебного разбирательства были допуще¬
ны грубые нарушения юридических норм, и оно велось
необъективно.
На суде были отвергнуты, как не относящиеся к де¬
лу, следующие предложения:
а. Принять во внимание анализ содержания амери¬
канской кинопродукции за тридцать девять лет, прове¬
денный Ричардом Гриффитом, помощником директора на¬
ционального совета по кинематографии1. Анализ пока¬
зал, что еще ни один американский фильм не содержал
«материал, который можно было бы в какой-то мере счи¬
тать подрывным... для нашей государственной систе¬
мы...» а также, что «сценаристы не могли использовать
кино в подрывных целях и поэтому они не представляли
собой потенциальной или фактической угрозы».
6. Провести перекрестный допрос председателя
Дж. Парнелла Томаса и других членов Комиссии для
выявления истинной цели расследования.
в. Согласиться с фактом, что заданные вопросы не
имели отношения к расследованию, а являлись незакон¬
ным (посягательством на право обвиняемого держать свои
политические убеждения в тайне и не требовались Ко¬
1 Ныне директор Музея современного киноискусства в Нью-
Йорке (прим. пер ев.).
214
миссии для получения необходимой для расследования
информации.
г. Согласиться с тем, что соблюдение тайны принад¬
лежности к какой-либо организации находится под за¬
щитой американской конституции.
Единственными вопросами, которые, по-видимому,
считались относящимися к делу, были:
1. Является ли это дело подсудным?
2. Получил ли человек повестку?
3. Предстал ли он перед Комиссией?
4. Отказался ли он отвечать на вопросы?
После того как судья Пайн объявил, что признает
меня виновным в предъявленном обвинении, он улыб¬
нулся и спросил, не желаю ли я что-нибудь сказать.
Конечно, это была рго 1огша, и мне ужасно не хоте¬
лось ничего говорить, но долг человека, оказавшегося в
опцозиции к правительству, когда правительство посту¬
пает неправильно1, диктовал мне необходимость что-ни¬
будь сказать.
Моей жене было не по средствам совершить путеше¬
ствие из Лос-Анжелоса в Вашингтон, чтобы присутство¬
вать при этом относительно не таком уж важном собы¬
тии. Мне вдруг вспомнился Назым Хикмет, прекрасный
турецкий поэт и революционер, много лет проведший
в тюрьме, вспомнились тысячи замученных до смерти
в фашистской Германии за меньшие преступления, и я
надеюсь, что мол слова прозвучали не слишком высоко¬
парно. За те три минуты, пока я говорил, судья Пайн
несколько раз улыбался и раз или два качал головой,
словно бы в знак согласия, после чего объявил, что я
приговорен к году заключения в тюрьме для уголовных
преступников и штрафу в тысячу долларов.
Это происходило в небольшом зале суда, но он впе¬
чатлял, как впечатляют все федеральные американские
суды. Светлый, чистый, отделанный дубом и мрамором;
позади судьи и чуть правее стоял американский флаг;
атмосфера была торжественной; судебный персонал —
судьи, защитники, служители — разговаривал вполголо¬
са, вежливо, корректно; немногочисленные присутствую¬
щие слушали со вниманием.
1 Сигтрвте «Янки при дворе короля Артура» Марка Твена,
«Гражданское неповиновение» Торо и произведения других изве¬
стных «подрывных» элементов.
215
После вынесения приговора всем пам троим надели
наручники, и шериф новел нас из зала по мраморному
коридору к лифту; еще какие-нибудь две минуты, и мы
спустились на два этажа и попали за кулисы судебного
процесса: битком набитое грязное помещение, облезлые
стены, зловонный открытый унитаз в углу; арестанты,
большей частью негры, сидели на ломаных деревянных
скамьях вдоль стен—почти все апатичные, подавленные
и не испытывавшие даже желания спросить соседа: «За
что ты сюда лопал?»
Тюремная машина заработала. У нас опять взяли от¬
печатки пальцев, заполнили наши анкеты. Время тяну¬
лось медленно, пока мы ждали сэндвичи, которые должен
был раздавать один из полисменов, цили теплую воду из
фонтанчика в другом углу, ожидали, пока нас повезут
в Вашингтонскую окружную тюрьму.
Арестанты-негры, проходившие регистрацию, крича¬
ли нам через решетку: «Эй, голливудские ребята!» По
другую сторону решетки промелькнули растерянные ли¬
ца наших защитников. Когда Бибермана и Дмитрыка вве¬
ли для регистрации, они показали на пальцах, что их
осудили не на год, а на шесть месяцев.
После примерно двух часов ожидания нас сковали
наручниками по двое и вывели узким коридором на яр¬
кое (вашингтонское солнце, пылавшее еще ярче от маг¬
ниевых вспышек множества газетных фоторепортеров.
Мы ехали по улицам нашей столицы в фургоне с за¬
решеченным оконцем. В окружной тюрьме процедура
снятия отпечатков пальцев и фотографирования (с ви¬
сящим на шее матрикулом) повторилась. Затем нас раз¬
дели догола, повели в душ и велели облачиться в тюрем¬
ную одежду.
При осмотре из нас повытряхивали все деньги, а си¬
гареты, которые нам удалось припрятать, были конфис¬
кованы со строгим предупреждением, чтобы это больше
не повторялось.
Но самое интересное началось чуть позднее. Нас раз¬
местили по камерам на различных ярусах: двери камер,
по-видимому, закрывались тут автоматически: мы во¬
шли, и они с лязгом захлопнулись.
В моей камере были две койки, в два этажа унитаз
без деревянного стульчака, раковина для умывания,
стальные стены унылого серого цвета — и все. Позднее
в камеру вошел мой сосед, вернувшийся с разбиратель¬
216
ства своего деда в суде, но общаться с ним я не мог —
он говорил на не понятном мне языке.
Я стоял у входа в камеру и, казалось бы, машиналь¬
но схватился за металлические прутья, хотя нет сомне¬
ний, что на мои поступки подсознательно влияли филь¬
мы из тюремной жизни, которые я перевидал в большом
количестве.
В камеру вошел заключенный из тех, что заслужили
привилегии образцовым поведением, и сунул мне две
пачки сигарет.
— От Лоусона и Трамбо,— сказал он.
— Где они?
— Отправлены отсюда два дня назад.
Я распечатал пачку и дрожащими руками зажег сига¬
рету. А могу ли я курить? —подумал я.— Смогу я курить
весь год?
Из затемнения
ТЕКСАРКАНА.Г АПРЕЛЬ 1951 ГОДА.
Назым Хинмет в стихотворении «Несколько наставле¬
ний тому, кто будет сидеть в тюрьме» писал (сам он
отсидел в тюрьме пятнадцать лет из своего тридцатилет-
него срока):
Если ты веришь
в родину, в мир, в человека, —
тебя или вешают,
или сажают в тюрьму.
Будешь сидеть там
почти до скончания века,
остаток же вечности
там, за могильной вехой,
придется, голубчик мой,
духу сидеть твоему.
И все же в тюрьме
ты не станешь просить, чтоб, как вымпел,
тебя на канате
вздернули к небесам:
пусть жизнь стала бременем —
ты еще чашу не выпил!
Каждый твой день,
пока остаешься живым ты,—
это удар по врагу,
и ты это знаешь, сам.
Можно в тюрьме
быть одиноким, как камень,
лежащий на дне колодца
в неодолимой тьме.
Но часть твоей души
217
должна оставаться с нами,
и если листок в лесу
в ручей пробегающий канет,
ты это паденье
почувствовать должен в тюрьме!
Можно в тюрьме
выдумывать песни печали,^
лежать неподвижно на койке,
неделями ждать письма,
но это опасно и глупо —
войдя, побрейся вначале,
от вшей береги свое платье,
о весне не мечтай ночами
и помни: весной особенно
бывает трудна тюрьма.
Хлеб доедай
весь, до последней крошки,
плюнь на тоску,
смейся погромче всегда,
в миске с едой
не оставляй ни ложки...
Может, тебя забыли?
Это трудней немножко...
Может, тебя разлюбили?
Это совсем беда...
Помни, однако: в тюрьме
даже ветки побег зеленый
кажется старым сучком —
это ошибка души.
Забудь о цветах в тюрьме —
мечтая, взбирайся по склонам,
плавай по бурным морям,
вдыхай их ветер соленый
и, не дожидаясь отклика,
думай, читай, пиши.
Сядь за ткацкий станок,
стекла точи алмазом —
и десять, пятнадцать лет
промчатся недели быстрей,
и что казалось немыслимым,
станет возможно разом,
и не омрачит тоска,
и успокоит разум
самый ценный алмаз —
под левой грудью твоей К
Когда я думал о Хикмете, которого турецкое прави¬
тельство как р№ в тот год въш(устило из тюрьмы в ре¬
зультате широкой кампании протеста (и который умер
в ту неделю, коща писались эти строки), я устыдился.
Десять лет? Пятнадцать? Да как может человек пробыть
Перевод Т. Сиккурской.
218
в тюрьме даоке пять лет? А между тем меня окружали
арестанты, которые чувствовали себя ггут «вольготно».
Они считали свой срок заключения следствием профес¬
сионального риска. Они могли сказать вместе с польским
атташе, встреченным мною на вечеринке в Голливуде
(и вместе с Хикметом): «В свое время я отсидел в тюрь¬
ме пятнадцать лет». (Атташе сказал еще, как-то очень
просто, и я не раз вспоминал эти слова: «Коща меня аре¬
стовали в первый раз, мне было семнадцать. Студенче¬
ская демонстрация. На первом допросе мне выбили все
зубы».)
Проходя мимо моей камеры и видя, как.я сижу на
койке, вцерив взор в стенку, собрат заключенный не раз
увещевал меня: «Ай-яй, да разве ж так можно!»
Они звали меня краткосрочником, потому что я был
посажен на непродолжительный срок, но они звали кра-
ткосрочниками и тех, что должен был сидеть дольше, и
те «краткосрочники», казалось, не особенно убивались.
Они обладали уравновешенностью и «сноровкой», кото¬
рые я тщетно искад в самом себе, и у них, наверняка,
не развились психосоматические симптомы, мучившие
меня последний месяц: бессонница, мечты о свободе,
страх, усиливающиеся боли (странно — только в правом
бедре), тик лица, скопление газов и отрыжка, потеря
аппетита.
Но правду говорят, что всему свое время. Правда, что
день освобождения из тюрьмы в конце концов насту¬
пает. Вам вспоминается этот виденный сто лет назад
чудесный момент из фильма «Жизнь Эмиля Золя» (сде¬
ланного не кем иным, как «Братьями Уорнер»), когда
арестант Дрейфус (в исполнении сына старого Рудольфа
Шильдкраута — Джозефа), выходя из своей камеры на
Чертовых островах, ослеплен солнечным светом.
Вам вспоминается антология «Великие узники», най¬
денная в тюремной библиотеке, в которой вы прочли
два десятка писем Дрейфуса и, к великому разочарова¬
нию, обнаружили, что он был совсем не тем замечатель¬
ным, смелым человеком, каким вы всетда считали, а че¬
ловеком, испытывавшим такую безмерную жалость к са¬
мому себе, что) вы чуть ли не слышите, как он пишет
свои письма и при этом хнычет.
Вам вспомнится совет тюремной братии: «Когда,
выйдя из тюрьмы, будете поджидать автобус в Тексарка¬
не, не покидайте автобусной станции. Здешних фараонов
219
клебом не корми — только дай схватить выпущенного
на волю арестанта и засадить в вытрезвитель».
)Вас мучает вопрос, как в дальнейшем зарабатывать
себе на хлеб в стране, где вас отвергли, превратили в
изгоя, так что даже соседи, узнав об этом из газет, не
желают разговаривать с вашей женой и не позволяют
своим детям играть с вашей семилетней дочкой.
Вам вспоминается, что ваш младший сын Дэвид (ко¬
гда вас досадили, ему исполнилось пятнадцать) сказал
на аэродроме: «Не давай им добиться своего, папка».
И вы вспоминаете слезы старшего сына (ему было во¬
семнадцать) .
Но в Конце концов он все же приходит, этот день.
И наступает вечер. После ужина вам велят сидеть в сво¬
ей камере. Вы сидите, ждете. И четверо или пятеро (все¬
го лишь!) из двадцати арестантов вашего корпуса при¬
ходят проститься. В десять часов гасится свет, и вы си¬
дите еще час и курите, говоря самому себе: лягу-ка я
спать, пока; они не придут за мной, но лечь спать вы
не в силах.
И около одиннадцати вы слышите тихие шаги, и вер¬
зила Боб, похожий на медведя человек, которому вы да¬
вали читать роман Олдриджа «Дипломат», приходит на
цыпочках в камеру —в ней светло от горящих снаружи
прожекторов — и говорит: «Не знаю, что я буду без те¬
бя тут делать; не знаю, что я буду делать»,— и на гла¬
зах у него| слезы, он жмет вам руку и тут же выходит
из камеры.
И вот наконец является тюремщик (на сей раз не
Гриффин), велит идти в кастелянокую одеваться и ведет
вас по уснувшему корпусу вниз, по пустым коридорам и
лестницам, где вы встречаете другого дежурного тюрем¬
щика, протягивающего вам присланный вашей женой
чемодан.
В нем «хороший» костюм, который вы обычно носи¬
ли дома, но теперь он висит на вас, и белая сорочка, и
галстук, и ботинки, во всем этом вы чувствуете себя как-
то не в своей тарелке; и поскольку той ночью на улице
холодно, тюремщик навязывает вам дешевую фетровую
шляпу, хотя шляп вы никогда не носили.
Потом вам велят сесть на скамейку в комнате за про¬
ходной; и стрелки больших стенных часов совершенно
не двигаются, но время все-таки идет, и ровно в пол¬
ночь выходит дежурный и вызывает вас. Вы идете в цро-
220
ходную, и он протягивает вам разные вещи, неречйсЛяя:
«Баша книга. Ваши бумаги. Билет да самолет от жены.
Расчетная ведомость»,— и вы расписываетесь в получе¬
нии всех этих вещей, снова садитесь на скамейку и си¬
дите (спрашивая себя, а как же насчет автобусного би¬
лета до Далласа).
И в 12 часов 25 минут (автобус отправляется в час
ночи) шофер подает вам знак, и вы проходите через во¬
рота из металлических прутьев, которые за вами запи¬
рают, и идете к грузовику, стоящему перед администра¬
тивным корпусом, и садитесь рядом с шофером. Он ма¬
шет рукой парню на сторожевой вышке, и вы выезжае¬
те с территории тюрьмы на шоссе.
На порядочном расстоянии от тюрьмы, за деревней,
где живут тюремщики и где, кажется, все уснули, вы¬
сится труба — вы обратили на нее внимание десять ме¬
сяцев назад, когда вас везли в тюрьму: из нее било ярко-
голубое пламя фонтана подземного газа высотой в де¬
сять футов. Вы спрашиваете шофера: «И давно горит
этот газ?» А тот: «Сколько я помню, а я тут —этим ав¬
густом будет — уже восемь годков!»
И вот вы в городе. У автобусной остановки, находя¬
щейся че|рез дорогу, шофер нажимает на тормоз и го¬
ворит: «Посидите, я возьму вам билет»,— и переходит
улицу.
Несколько минут спустя он возвращается, протягива¬
ет билет со словами: «Идите в зал ожидания и ждите
там. Автобус запаздывает». Потом добавляет: «Счаст¬
ливо».
И вы переходите улицу с чемоданом в руке (в нем
упакованы книги, бумаги, письма — нераспечатанные)
и идете в освещенный зал ожидания, а душа у вас ухо¬
дит в пятки.
Знают ли они, что я бывший заключенный? Смотрят
ли они на меня? (Они мельком взглянули на вас.) Вы
идете к стойке и спрашиваете: «Ковда должен прийти
автобус из Далласа?» И женщина, которая смотрит так,
словно уже знает, кто вы такой, отвечает: «Он опазды¬
вает». Вы хотите спросить, на сколько, но боитесь при¬
влечь к себе внимание. Вы припоминаете Дрейфуса—
Шильдкраута, который выходит из камеры и возвраща¬
ется туда — раз, другой, третий,— прежде чем остаться
на солнце, сорнув спину, словно в ожидании удара по
голове.
221
И нот вы просите разменять вам ПяТь долларов, иде¬
те (в телефонную будку, заказываете разговор с Лос-Ан-
желосом. |В Тексаркане 12 часов 45 минут ночи, в Лос-
Анжелосе 10 часов 45 минут вечера.
Услышав знакомый голос в трубке, вы говорите:
— Я жду автобуса, но он запаздывает. Как ты себя
чувствуешь?
— Хорошо,—отвечает она.
— Как Ева?
— Уснула.
— Увидимся завтра в одиннадцать.
— Да-да,—говорит она.— Как ты себя чувствуешь?
— Хорошо-хорошо.
Потом вы вешаете трубку и, заметив буфет, идете к
нему и спрашиваете сонную официантку, нельзя ли
получить бифштекс. Бифштекс! Настоящий бифштекс, за
который вы можете уплатить. С кровью.
— Ну, конечно,—говорит официантка, и вы заказы¬
ваете самый дорогой бифштекс (ценой в полтора долла¬
ра), какой есть в просаленном, захватанном руками, об¬
сиженном мухами меню. Подают его быстро, и он жестче
ослиного мяса, которое вы ели в Испании.
А автобус, отправляющийся по расписанию в час
ночи, трогается с места в три.
Наплыв
Все это теперь уже старая история, а история никоща
по-настоящему не повторяется, хоть Карл Маркс и пи¬
сал: «Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-
исторические события и личности появляются, так ска¬
зать, дважды. Он забыл добавить: первый раз в виде
трагедии, второй раз в виде фарса».
Люди и учреждения меняются, превращаются во что-
то новое, хорошее, плохое или нейтральное. Несмотря
на то, что Верховный суд все еще не считается с Первой
поправкой, косвенно он ее признал. Это произошло в
1957 году, когда рассматривалась апелляция Джона Т.
Уоткинса, обвинявшегося в неуважении к конгрессу, и
было принято решение о кассации. В тот же день Верхов¬
ный суд отпустил на свободу пятерых лидеров Коммуни¬
стической партии с Западного побережья, осужденных
по 'закону Смита, и назначил на пересмотр дела девяти
других.
222
Представитель большинства — главный судья Эрл Уор¬
рен— выступил с подтверждением действенности Пер¬
вой поправки. Между прочим, он прямо так и сказал:
«Кто может дать определение понятию «антиамерикан¬
ский»?
Уоткинс показал на суде, к каким политическим орга-
ганизациям он принадлежал и какой общественной дея¬
тельностью занимался, но отказался указать имена тех,
кто, возможно, был членом Коммунистической партии, но
больше не состоит в ней. Четырнадцать коммунистиче¬
ских лидеров из Калифорнии были осуждены за «под¬
стрекательство» к насильственному свержению прави¬
тельства. Верховный суд счел, что никто не может быть
осужден за столь туманную вину. «Нью-Йорк тайме»
в передовой номера от 23 июня 1957 года так выра¬
зила эту идею: «Ему (правительству) придется доказы¬
вать, что подсудимые намерены насильственно свергнуть
правительство или убеждать других попытаться сде¬
лать это».
Однако Комиссия палаты представителей по рассле¬
дованию антиамериканской деятельности (собственно го¬
воря, исходя из деятельности Комиссии, ее следовало
бы называть Комиссией по выявлению «подрывной» ком¬
мунистической агентуры) продолжает действовать и по-
прежнему получает огромные ассигнования всякий раз,
когда их запрашивает, при едва ли не единодушном одо¬
брении членов конгресса. (В тот момент, коща пишутся
эти строки, она занята тем, что преследует группу сту¬
дентов, бросивших вызов незаконному запрету госде¬
партамента и совершивших поездку на Кубу — этот
«опасный» остров в девяноста милях от дома.)
Даже Голливуд и тот чуть-чуть сдвинулся с места
под влиянием оказанного на него давления. Восемь че¬
ловек из «Голливудской десятки» живы: Дмитрык пуб¬
лично «отрекся» от своих взглядов; Оэм Орнитц умер от
рака 10 марта 1957 года в возрасте шестидесяти шести
лет; двое — Дальтон Трамбо и Ринг Ларднер-млад-
ший — снова пишут под своими собственными именами.
Актеры, попавшие в черный список, так и не верну¬
лись на экран, за исключением двух-трех, появившихся
в фильмах, сделанных и прокатываемых независимыми
фирмами. Кое-кому удалось попасть в театры Бродвея
или на телевидение, но десятки драматических актеров
и поныне остаются жалкими агентами по страховке или
223
по продаже земельных участков, торгуют парфюмерией,
дамским бельем, игрушечными моделями и строймате¬
риалами. Некоторые уехали в Европу, но лишь немнотие
снимаются там в кино.
Похоже, что в последние пять лет черный список, су¬
ществование которого продюсеры всегда отрицали, теря¬
ет свою силу. В 1959 году Академия киноискусства и наук
аннулировала глупое постановление (принятое ею в
1956 году под давлением Комиссии), препятствовавшее
назначению на должность члена Академии всякого, кто
отказался сотрудничать с Комиссией.
К этому времени стало общеизвестно, что писатели,
фигурировавшие в списке, являются авторами таких
фильмов, как «Дружеское убеждение» (Майкл Уилсон, ко¬
торому было отказано в присуждении «Оскара» на ос¬
нове этого постановления); «Мост через реку Квай»
(Карл Формен, получивший за него «Оскара»); «Скован¬
ные одной цепью» (Натан Дуглас, получивший «Оска¬
ра») и других фильмов такого же масштаба.
Когда выяснилось, что Нед Янг, занесенный в чер¬
ный список, был тем «Дугласом», который в соавторст¬
ве с Гарольдом Смитом получил в 1958 году «Оскара»
за фильм «Скованные одной цепью», Дальтон Трамбо
скромно признался, что он и есть тот самый Роберт Рич,
который год назад не явился получать своего «Оскара»
за картину «Смельчак». 15 июня 1960 года в интервью,
опубликованном на первой странице «Верайети», он по¬
ведал также, что за тринадцать лет, минувших с тех
пор как он выбрался из тюрьмы, им написано ради зара¬
ботка тридцать киносценариев.
За год до этого независимый продюсер Отто Преминд-
жер открыто объявил, что нанимает Трамбо для экрани¬
зации «Исхода» Леона Ури, а 8 августа того же года
газета «Нью-Йорк тайме» сообщила новость, что Трамбо
является также автором экранизации романа Говарда
Фаста «Спартак» и его имя будет стоять во вступитель¬
ных титрах фильма.
Успех борьбы Трамбо с черным списком объясняет¬
ся несколькими факторами: он участвовал в создании
значительных картин и приобрел известность задолго до
1947 года и, пожалуй, является одним из лучших сцена¬
ристов, когда-либо выросших в Голливуде. К тому же он
непревзойденный художник киноафиш с великолепным
чувством актуальности и язвительным остроумием,
224
Когда новость относительно «Исхода» распространи¬
лась и фильм вышел %на экраны, Американский легион и
Кинематографический альянс по защите американских
идеалов приняли резолюции протеста,— и горстка пи-'
кетчиков появилась перед кинотеатрами. То же самое
произошло, когда стало известно, кто в действитель¬
ности написал сценарий «Спартака». Небо не обруши¬
лось и земля не разверзлась, обе картины принесли мил¬
лионы долларов. И теперь у Трамбо слава самого высо¬
кооплачиваемого сценариста за всю историю Голливуда.
Но основная масса писателей, попавших в черный
список, не имела ни заслуг Трамбо в кино, ни его пре¬
стижа— или же таланта,— а поэтому практически «пе¬
рестала существовать» в качестве кинематографических
авторов. К тому же им в течение ряда лет вредил инци¬
дент, произошедший в 1960 году, в котором был заме¬
шан Фрэнк Синатра, заявивший, что нанимает Альбер¬
та Мальца для написания сценария по роману Уильяма
Брэдфорда Хьюи «Казнь рядового Словика».
Мальц и Синатра дружили со времен второй мировой
войны, когда Альберт написал короткий сценарий с пев¬
цом в главной роли под названием «Дом, в котором я
живу» (слова из шлягера тех лет, принадлежавшего
Эрлу Робинсону). Но Синатра, видимо, просчитался: он
выбрал книгу о единственном американце, казненном во
время войны за дезертирство. Он объявил о найме Маль¬
ца до того(, как фильм был запущен в производство, и
он забыл, что сломить актера и певца (даже если он
очень богат) куда легче, чем независимого продюсера
или режиссера.
Атака на Синатру была мгновенной и яростной. И не¬
сколько дней спустя он подчинился Хедде Хоппер, печа¬
ти Херста, Американскому легиону и, по слухам, аппа¬
рату Кеннеди.
«...Американское общественное мнение,— объявил
Синатра,— считает, что предоставление работы Мальцу
неэтично; это самый больной вопрос, и я соглашусь с
этим мнением большинства» *.
Если увольнение Альберта Мальца явилось ударом
для тех, кто боролся с черным списком, то сообщение
1 Говорят, что решающее давление оказал все же Пентагон,
который без обиняков заявил представителям Сннатры, что в
данный момент возражает против создания такой картины.
225
Отто Премпнджера о том, что он поручает Рингу Лард-
яеру написать сценарий по роману Патрика Денниса
«Гений», несомненно вселило в них мужество (в 1947 го¬
ду Ринг сделал для Премииджера сценарий «Окаменев¬
ший лес»).
Ларднер высоко оценил поступок Преминджера и
заявил, что это было «самым важным индивидуальным
шагом», направленным против чёрного списка, но про¬
должал настойчиво утверждать, что «черный список су¬
ществует и поныне. Считать, что он уже в далеком
прошлом,— это широко распространенная и опасная ил¬
люзия. Черный список продолжает действовать как в
кинематографии, так и на телевидении» («Нью-Йорк
тайме», 1962, 27 ноября).
Помимо отлучения от избранного рода деятельности,
общественного остракизма, распада семьи и доброволь¬
ного изгнания (таких случаев насчитывается много со¬
тен, если не тысяч) список приводил к трагедиям и по¬
серьезнее, и этого нельзя забывать. В списке жертв
расплодившихся местных, федеральных и национальных
комиссий по охоте за ведьмами немало таких, кто уже
ничего не расскажет. Их преждевременная смерть от
«естественных причин» и самоубийства прямо или кос¬
венно на совести этих инквизиторских учреждений.
Вот имена некоторых из них: актер Джон Гарфильд
умер от разрыва сердца, получив второй вызов в Комис¬
сию по расследованию антиамериканской деятельности;
Гарри Декстер Уайт, помощник секретаря казначейства,
умер от разрыва сердца после вызова в Комиссию по
облыжному обвинению в том, что он возглавлял сеть
шпионажа; Мэди Кристиане, актриса, умерла после за¬
несения в черный список; Джон Браун, актер, рабо¬
тавший десятки лет на радио, умер после занесения в
черный список; Эдвин Рольфе, поэт, занесенный в чер¬
ный список и не находивший работы, умер от разрыва
сердца; Фрэнсис Янг, попавшая в черный список актри¬
са и жена «опального» режиссера, покончила жизнь са¬
моубийствам; Мадлен Дмитрык, бывшая жена режис¬
сера, попавшего в черный список, покончила жизнь са¬
моубийством; Филип Леб, актер, покончил жизнь само¬
убийством; Раймонд Каплан инженер «Голоса Америки»,
покончил с собой после нажима со стороны Комиссии
сенатора Маккарти; Мортон Кент, бывший сотрудник
госдепартамента, покончил жизнь самоубийством в ре¬
226
зультате травли ФБР; Джон Вайнант, посол Соединен¬
ных Штатов в Великобритании при Франклине Делано
Рузвельте, покончил жизнь самоубийством после обви¬
нения в том, что он не содействовал вступлению войск
США в Берлин; Уильям Шервуд, блестящий молодой
ученый Стенфордского университета, отравился за два
дня до назначенного ему срока явки в Комиссию по рас¬
следованию антиамериканской деятельности. Вдова Шер¬
вуда Барбара попыталась в июне 1957 года прочесть
свое заявление на заседании Комиссии, но ее выставили •
из зала. Вот ее заявление:
«Члены Комиссии по расследованию антиамерикан¬
ской [деятельности!
Вы способствовали смерти моего мужа и лишили мо¬
их четверых детей отца. Это наша семейная трагедия.
Она — ничто в сравнении с преступлением, совершен¬
ным вами против детей Америки и детей всего мира.
Ибо когда вы толкнули моего мужа на самоубийство, вы
уничтожили многообещающего ученого, талантливого
бойца армии, борющейся с болезнями. Мой муж считал,
что сделал важный шаг к излечению рака и шизофре¬
нии. Может быть, он ошибался. Ответ могли дать только
время и благоприятная возможность продолжать иссле¬
дования. Вы лишили его такой благоприятной возмож¬
ности, и потерю понесла не только я.
Всю свою жизнь мой муж стремился к одному: облег¬
чать людские страдания. Эта цель толкнула его на под¬
держку республиканцев в гражданской войне в Испании,
что отвечало его по-юношески радикальным взглядам.
Эта цель повелела ему, когда с годами он достиг
зрелости и более глубокого понимания жизни, совершен¬
но уйти от политики и целиком посвятить себя науке.
Разве зто преступление, если двадцатшгетний моло¬
дой человек мечтает о новом светлом мире?
Неужели дети нашей страны должны еще в колы¬
бели отказаться от стремления воплотить в жизнь
свои идеалы, чтобы их будущую карьеру не погубила
Комиссия по расследованию антиамериканской деятель¬
ности?
И разве допустимо, что теперь, когда его нет в жи¬
вых, вы утверждаете, будто он был предателем родины?
Разве мало вам его смерти?
Зачем вы черните его доброе имя теперь, котла он
уже не может вам ответить?
227
Члены Комиссии, то, что вы сделали и делаете,—
скверно. Хватит! Ступайте по домам, склоните голову в
молитве и просите прощения у своего бога».
Те из нас, кто остался в живых, могут найти много
разных оправданий особой форме «несуществования»,
какое мы познали, хотя я лично до сих лор не верю, что
можно найти оправдание нищете.
Перед отъездом из Тексарканы и возвращением в
«свободный» мир один из тюремных инспекторов сказал:
— Бесси, я прочел ваше показание и показания дру¬
гих; я уважал решения Верховного суда в аналогичных
делах и за то время, что вы здесь, подучил историю Аме¬
рики. И мне хочется сказать вам следующее: я понял,
что вы — своего рода радикалы, а я не придерживаюсь
таких идей, но, если правильно толковать американскую
демократическую традицию, вы попали в тюрьму ни за
что ни про что.
После того как я еще двадцати лет от роду отверг
мысль, что если не можешь нацисать произведение мас¬
штаба «Войны и мира», не надо писать вовсе,— меня
тянуло к бумаге. И вот появился мой новый роман «Ан¬
тиамериканцы». Из романа я сделал пьесу для телевиде¬
ния, которую в нынешнем году показывали в двух со¬
циалистических странах, и девятнадцатиминутный ва¬
риант этой же истории — он будет передаваться по Би-
би-си. Мне горько и сладко (хотя и не очень прибыль¬
но) от того, что роман разошелся за границей в два¬
дцать раз лучше, чем у меня на родине.
А не так давно я получил предложение (разумеется,
на черном рынке) от независимого продюсера написать
сценарий о Юджине Деббсе — известном американском
прогрессивном деятеле, заживо погребенном в течение
тридцати семи лет и, должно быть, поэтому возведенном
в ранг святых. И еще у меня есть работа в одном из
ночных клубов Сан-Франциско г.
Всю свою жизнь я так или иначе был связан с теат¬
ром; я люблю и понимаю людей театра. И хотя мой пат-
г Теперь правильнее было бы сказать: «Была работа в ноч¬
ном клубе Сан-Франциско». Ибо я потерял ее через несколько
дней после того, как была дописана эта книга,— через семь лет
и шесть дней после того, как я получил эту работу: новый хо¬
зяин решил заменить кое-кого из персонала своими знакомыми.
Итак, то, что началось в 1947 году как личная трагедия, закон¬
чилось в 1963-м как фарс. Наверное, Маркс был все-таки прав.
228
рон — тип в общем взбалмошный и положиться на
него нельзя, но по сути своей он не злой человек и ему
совершенно наплевать, во что я верую или что делал в
прошлом. В этом питейном заведении, где я по совмести¬
тельству заведующий эстрадой, осветитель и конферансье,
не проходит и вечера, чтобы какой-нибудь пьянчужка в
зале громко не захлопал, когда я выхожу на эстраду под¬
регулировать микрофон. Не проходит недели, чтобы кто-
нибудь за стойкой бара не спросил: «А вы случайно не
Седрик Хардвик?» И семь лет я добросовестно отрицал
это утверждение. Но вот однажды кто-то сказал:
— Мне знакомо ваше лицо.
— Хардвик,— сообщил я, даже не потрудившись как
следует воспроизвести английский акцент этого актера.
Парень вытащил было из кармана перо и бумагу, по¬
том петзедумал и спросил:
— Вы здесь снимаетесь в фильме?
— Нет, приехал на уикэнд,— ответил я.
— Мне очень нравятся ваши фильмы.
— Благодарю.
Купив билет, клиент прошел в зал, а я до сих пор за¬
даюсь вопросом, что подумал он, увидев меня на эстраде
в перерыве между номерами программы, когда я поло¬
жил на рояль ноты и подрегулировал микрофон.
Затемнение
Конец
Бесси Альва
ИНКВИЗИЦИЯ В РАЮ
Редактор В. Головской. Оформление художника
Ю. Маркова. Художественный редактор Э. Рин-
ч и н о. Технический редактор В. Борисова.
Корректор Л. Лозина
Сдано в набор 2/У1П 1967 г. Подписано к
печати 24/У1 1968 г. Формат бумаги 84X108783
Бумага типографская М 2. Уел. печ. л. 12,18
Уч.-иэд. л. 12,9. Тираж 30 ООО экз. Иэд. Лй 15721
Издательство «Искусство», Москва, К-51,
Цветной бульвар, 25. Заказ № 459
Московская типография Лй 20 Главполиграф-
прома Комитета по печати при Совете Ми¬
нистров СССР. Москва, 1-й Рижский пер., 2.
Цена 1 руб.
В 1969 году-любители кино смогут познакомиться
с рядом книг по различным вопросам зарубежного кино¬
искусства, которые готовит издательство «Искусство».
„ЗВЕЗДЫ НЕМОГО КИНО"
Аста Нильсен, Мэри Пикфорд, Дуглас Фербенкс,
Уильям Харт, Франческа Бертини, Пирл Уайт, Рудольф
Валентино, Лилиан Гиш, Мюзидора, Эмиль Яннингс,
Конрад Вейдт — герои этой книги, замечательные актеры
минувшей эпохи, чье искусство по-прежнему волнует.
Богато иллюстрированный сборник статей даст пред¬
ставление о творческих и личных биографиях «звезд»,
интересных событиях и фактах истории киноискусства.
„ПАНОРАМА КИНО“, 2-й выпуск
Этот выпуск альманаха кинокритиков социалистиче¬
ских стран посвящен важной и актуальной теме — фильм
и зритель. В статьях ведущих критиков Болгарии, Венг¬
рии, ГДР, Польши, Румынии, СССР, Чехословакии и
Югославии затрагивается широкий круг проблем —пси¬
хология восприятия фильма, эстетическое воспитание
зрителей, результаты социологических исследований в
разных странах, работа киноклубов.
И. Немешкюрти. „ИСТОРИЯ ВЕНГЕРСКОГО
КИНО" (1896—1966)
Первая книга по истории кино Венгрии — результат
двадцатилетней работы киноведа И. Немешкюрти. Боль¬
шой фактический материал, собранный в книге, несом¬
ненно привлечет внимание любителей кино.
„МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ", 2-й выпуск
Второй выпуск сборника, посвященного проблемам
современного буржуазного кино, включает много интерес¬
ных материалов о наиболее значительных явлениях ки¬
ноискусства Запада.
Рене Клер. „СЦЕНАРИИ И КОММЕНТАРИИ"
Замечательный французский режиссер Р. Клер, как
правило, сам пишет сценарии своих фильмов. Сборник
включает четыре сценария: «Красота дьявола», «Боль¬
шие маневры», «Ночные красавицы» и «В квартале Порт
де Лила». Каждый из сценариев снабжен остроумными
комментариями, в которых автор высказывает свои
взгляды на киноискусство.