/
Author: Кафка Франц
Tags: литература литературоведение художественная литература проза пьесы собрание сочинений переводная литература
ISBN: 5-94278-008-0
Year: 2001
Text
МШЕШМ
тысячелетие
ФРАНЦ
КАФКА
МАЛАЯ ПРОЗА
ДРАМА
«АМФОРА»
Санкт-Петербург
2001
УДК 82/89
ББК 84.4А
К 30
Перевод с немецкого и примечания
Г. Б. Ноткина
Кафка Ф.
К 30 Малая проза. Драма / Пер. с нем. и примеч.
Г. Ноткина.— СПб.: Амфора, 2001. — 455 с.
15ВМ 5-94278-008-0
В четвертый том Собрания сочинений Франца Кафки
(1883—1924) вошли рассказы, опубликованные при жизни пи-
сателя, а также произведения из наследия: малая проза, афо-
ризмы и пьеса «Сторож склепа», которая впервые выходит на
русском языке. В качестве приложения в том включена статья
Вальтера Беньямина к десятилетию со дня смерти Ф. Кафки.
© Г. Ноткин, перевод, примечания, 2001
© Оформление серии «МШеппшт»,
15ВК 5-94278-008-0 (т. 4) «Амфора», 2001
АВТОРОМ
БОЛЬШОЙ ШУМ
Я сижу в моей комнате, в штабной палатке шума всей
квартиры. Я слышу хлопанье всех дверей, этот шум избавля-
ет меня только от топота ног, пробегающих от двери к двери,
и помимо него я слышу еще лязг захлопывающейся печной
заслонки на кухне. Отец проламывает дверь моей комнаты и
шествует сквозь нее, волоча за собой хвост шлафрока, в со-
седней комнате выскребают из печки золу, Валли, выкрики-
вая через прихожую слово за словом, спрашивает, вычищена
ли уже отцовская шляпа, а в ответ на шиканье, имеющее целью
проявить заботу обо мне, следует новый выкрик. Входная
дверь, открываясь, сипит, как простуженное горло, затем,
открываясь дальше, поет женским голосом и наконец захло-
пывается с глухим мужественным стуком, отдающим особой
бесцеремонностью. Отец ушел, теперь начинается шум бо-
лее нежный, рассеянный и безнадежный; солируют две кана-
рейки. Эти канарейки вновь наводят меня на мысль — я уже
думал об этом раньше: что если мне приоткрыть маленькую
щелочку в двери, проскользнуть змеей в соседнюю комнату
и там, с пола, попросить у моих сестер и их товарки немно-
го тишины.
7
СЕЛЬСКИЙ ВРАЧ
Маленькие рассказы
НОВЫЙ АДВОКАТ
У нас появился новый адвокат, доктор Буцефал. В его
внешности почти ничего уже не напоминает о том времени,
когда он был боевым конем Александра Македонского. Разу-
меется, тот, кому известны соответствующие обстоятельства,
кое-что заметит. В то же время я сам наблюдал недавно на
лестнице перед входом в суд, как один вполне простодушный
служитель суда профессиональным взглядом завсегдатая бе-
гов и игрока по маленькой восторженно следил за адвокатом,
когда тот, высоко поднимая бедро и звонко цокая по мрамо-
ру при каждом шаге, всходил по ступенькам.
Адвокатская скамья приняла Буцефала в целом благоже-
лательно. Все с удивительной проницательностью обнару-
жили, что при нынешнем общественном устройстве Буцефал
находится в затруднительном положении и что поэтому —
а также с учетом его всемирно-исторического значения — он
во всяком случае заслуживает предупредительного отноше-
ния. Ведь сегодня — этого никто не может отрицать — алек-
сандров великих нет. Хотя убивать умеют многие, и искус-
ство поражать друга копьем через банкетный стол не исчезло,
и Македония многим так тесна, что они осыпают проклятия-
ми Филиппа, отца, но нет никого, никого, кто мог бы повести
за собой в Индию. Врата Индии уже и тогда были недости-
жимы, но царский меч указывал путь к ним. Сегодня эти вра-
та перенесли куда-то совсем в другое место, дальше и выше,
и некому указать путь; мечи берут многие, но только для то-
го, чтобы ими размахивать, и взгляд, который захочет усле-
дить за ними, становится потерянным.
Так что, может быть, действительно самое лучшее — по-
грузиться в кодексы, как это сделал Буцефал. Свободный, не
ощущая на своих боках ляжек всадника, вдали от гула Алек-
сандровых битв, он читает и перелистывает при свете мир-
ной лампы страницы наших старых книг.
8
Произведения, опубликованные автором
СЕЛЬСКИЙ ВРАЧ
Я был в большом замешательстве: мне предстояла неот-
ложная поездка; в деревне, до которой было миль десять, ме-
ня ждал тяжелобольной; обширное пространство, отделявшее
меня от него, было заполнено глубокими сугробами; повозка
у меня была, легкая, с большими колесами, как раз такая, ка-
кая нужна для наших проселочных дорог; закутанный в шубу,
держа саквояж с инструментами в руке, я стоял во дворе, уже
готовый ехать, но лошади не было, лошади. Моя собственная
лошадь, не выдержав перенапряжения этой снежной зимы,
пала прошлой ночью, и сейчас моя служанка бегала по дерев-
не, ища, у кого бы одолжить лошадь, но это было безнадежно,
я это знал и, все сильнее заносимый снегом, бесцельно стоял
тут, все больше застывая в неподвижности. Девушка появи-
лась в воротах одна, покачала фонарем; естественно, кто сей-
час одолжит свою лошадь для такой поездки? Я еще раз про-
мерил шагами двор, я не видел никакого выхода; рассеянный,
измученный, я пнул ногой ветхую дверь уже много лет пусто-
вавшего свинарника. Она открылась и захлопала, раскачива-
ясь на петлях из стороны в сторону; из хлева пахнуло теплом
и словно бы лошадиным запахом. Внутри покачивался на ве-
ревке тусклый переносной фонарь. Какой-то человек, скор-
чившийся в низком чулане, поворачивает ко мне свое откры-
тое голубоглазое лицо.
— Запрягать? — спрашивает он, выбираясь оттуда на чет-
вереньках.
Я не знаю, что мне сказать, и только наклоняюсь посмот-
реть, что там еще есть в этом сарае. Служанка стоит рядом со
мной.
— И не знаешь, сколько всякого добра в собственном до-
ме, — говорит она, и мы оба смеемся.
— Эй, Брат, эй, Сестра! — кричит конюх, и две лошади, два
могучих крутобоких зверя выдвигаются друг за другом из
темноты, приседая на ноги и по-верблюжьи наклоняя краси-
вые головы — но только для того, чтобы вписать свои тулови-
ща в просвет двери, который они заполняют целиком. И вот
они уже стоят, выпрямившись, на своих длинных ногах, и от
их тел валит густой пар.
9
Франц Кафка
— Помоги ему, — говорю я, и послушная девушка спешит
подать конюху постромки повозки.
Но едва она оказывается около него, конюх хватает ее и
впивается лицом в ее лицо. Она вскрикивает и отбегает ко
мне; на щеке девушки красные вдавленные следы, оставлен-
ные двумя рядами зубов.
— Ты, скотина! — кричу я в ярости. — Кнута захотел? —
но тут же вспоминаю, что это кто-то чужой, что я не знаю, от-
куда он появился, и что он добровольно вызвался мне по-
мочь, в то время как все остальные мне отказали.
Словно зная мои мысли, он не обижается на угрозу, про-
должает заниматься лошадьми и только один раз оборачива-
ется ко мне.
— Садитесь, — говорит он затем, и действительно все уже
готово.
Я замечаю, что на такой хорошей паре еще никогда не ез-
дил, и весело сажусь в повозку.
— Только править буду я, ты не знаешь дороги, — говорю я.
— Само собой, — говорит он, — я с вами вообще не еду, я
остаюсь с Розой.
— Нет, — кричит Роза и в верном предчувствии неотврати-
мости своей судьбы убегает в дом; я слышу звяканье дверной
цепочки, на которую она закрывается, я слышу щелканье зам-
ка, я вижу, как она, кроме того, гасит все огни, — и в коридоре,
и дальше, перебегая из комнаты в комнату, — чтобы ее невоз-
можно было отыскать.
— Ты поедешь со мной, — говорю я конюху, — или я отка-
жусь от этой поездки, хоть она и неотложна. Я не собираюсь
отдавать тебе девушку в уплату за эту поездку.
— Пошел! — говорит он и хлопает в ладоши; повозку сры-
вает с места и уносит, как щепку в потоке, я еще успеваю
услышать, как трещит и раскалывается под натиском конюха
дверь моего дома, потом мои глаза и уши наполняются каким-
то одинаково проникающим во все чувства вихрем.
Но и это длится только одно мгновение, потому что я уже
у моего больного, словно его двор сразу за воротами моего;
лошади стоят спокойно, снегопад прекратился, все вокруг за-
лито лунным светом; из дома бегут родители больного, за ни-
ми — его сестра; меня чуть ли не на руках выносят из повозки,
10
Произведения, опубликованные автором
я ничего не понимаю в их путаных речах; в комнате больно-
го почти невозможно дышать, в соседней комнате чадит пли-
та, надо будет распахнуть окно настежь, но сначала я хочу
осмотреть больного. Худой юноша, лежит без рубашки,
укрыт периной; лихорадки нет — ни озноба, ни жара, — гла-
за пустые; он приподнимается под периной, повисает у меня
на шее и шепчет мне в ухо:
— Доктор, позволь мне умереть.
Я оглядываюсь, никто этого не слышал, родители стоят
молча, наклонясь вперед, и ждут приговора, сестра принесла
стул для моего саквояжа. Я открываю саквояж и роюсь в ин-
струментах, юноша все время теребит меня из кровати, на-
поминая о своей просьбе; я вытаскиваю какой-то пинцет,
осматриваю его при свете свечи и убираю обратно. «Да, —
богохульствую я про себя, — вот в таких случаях и помогают
боги, и ниспосылают отсутствующую лошадь, и добавляют к
ней для быстроты еще одну, и одаривают, излишествуя, еще
и конюхом...» Только теперь я снова вспоминаю о Розе, —
что я сделаю, как я спасу ее, как вытащу ее из-под этого ко-
нюха, унесенный от нее на десять миль, с неуправляемыми
лошадьми, запряженными в мою повозку? А эти лошади, ко-
торые теперь как-то освободились от упряжи, распахнули —
я не знаю, как — окна снаружи, просунули каждая сквозь
свое окно головы в комнату и, не обращая внимания на кри-
ки семьи, смотрят на больного. «Я сейчас поеду назад», — ду-
маю я, словно эти лошади зовут меня ехать, но сестра, решив,
что мне стало дурно от жары, снимает с меня шубу, и я не воз-
ражаю. Мне налит стакан рома, старик хлопает меня по пле-
чу: пожертвовав своим сокровищем, он имеет право на та-
кую фамильярность. Я отрицательно качаю головой: в узком
кругу понятий старика мне стало бы тошно — только из-за
этого я отказываюсь выпить. Мать стоит у кровати и манит
меня, я подчиняюсь и кладу голову — одна из лошадей в
этот момент громко ржет, вскинув голову к потолку, — на
грудь юноши, который вздрагивает от прикосновения моей
мокрой бороды. Подтверждается то, что мне известно: юно-
ша здоров; он немного малокровен и, окруженный мамины-
ми заботами, пьет слишком много кофе, но он здоров, и луч-
ше всего было бы пинком выкинуть его из постели. Но я не
11
Франц Кафка
занимаюсь переустройством этого мира и оставляю его ле-
жать. Я назначен округом, и я выполняю мой долг до конца,
до того предела, когда его исполнение — это уже почти что
слишком много. Мне мало платят, тем не менее я щедр к бед-
ным, я всегда им помогаю. Только о Розе я должен еще поза-
ботиться, а потом — юноша, может быть, прав — я тоже хочу
умереть. Что я сделаю здесь, посреди этой бесконечной зи-
мы! Моя лошадь пала, и в деревне нет никого, кто одолжит
мне свою. Я вынужден доставать себе упряжку в свинарни-
ке, и, не подвернись этих случайных лошадей, мне пришлось
бы ехать на свиньях. Такие вот дела. И я киваю головой се-
мье. Они ничего об этом не знают, а если б и знали, то не по-
верили бы. Рецепты-то выписывать легко, но в остальном
добиться взаимопонимания с людьми трудно. Визит мой, та-
ким образом, на этом заканчивается, меня в очередной раз
зря потревожили; я к этому привык: с помощью моего ноч-
ного колокольчика меня терзает весь округ, но в этот раз мне
пришлось поступиться и Розой, этой уже не один год живу-
щей в моем доме милой девушкой, на которую я почти не об-
ращал внимания, — эта жертва слишком велика, и некоторое
время мне приходится прибегать к разным ухищрениям,
чтобы как-то уложить это в голове и не наброситься на эту
семью, которая, при всем желании, ведь не сможет вернуть
мне Розу. Но когда я закрываю свой саквояж и киваю, чтобы
мне подали шубу (вся семья стоит рядом: отец, сопя над ста-
каном рома, который он держит в руке, мать, по всей видимо-
сти, разочарованная во мне — а чего, собственно, эти люди
ждали? — кусающая губы, с глазами, полными слез, и сестра,
теребящая в руках полотенце, пропитанное кровью), я как-то
готов при известных обстоятельствах признать, что юноша,
возможно, все-таки болен. Я подхожу к нему, он улыбается
мне так, словно я несу ему какой-то наикрепчайший буль-
он, — ах, теперь ржут уже обе лошади, этот шум должен, оче-
видно, по определению свыше, облегчить исследование — и
теперь я нахожу: да, юноша болен. На его правом боку, в об-
ласти бедра — зияющая рана величиной с ладонь. Розовая,
со множеством оттенков, темная в глубине и светлеющая к
краям, с мелкими узелками, с неравномерными скопления-
ми крови, открытая, как карьер горной разработки. Это если
12
Произведения, опубликованные автором
смотреть издали. А вблизи обнаруживается еще и осложне-
ние. Кто был бы способен, увидев такое, не присвистнуть?
Черви, длиной и толщиной с мой мизинец, розовые сами по
себе и к тому же вымазанные кровью, с белыми головками и
многочисленными ножками, зацепившись в глубине раны,
извиваются на свету. Бедный юноша, тебе нельзя помочь.
Я отыскал твою глубокую рану, ты погибнешь от этого цвет-
ка в твоем боку. Семья счастлива, она видит, что я что-то де-
лаю; сестра говорит это матери, мать — отцу, отец — несколь-
ким гостям, которые на цыпочках, балансируя вытянутыми
руками, входят сквозь лунный свет открытой двери.
— Ты спасешь меня? — шепчет, всхлипывая, юноша, со-
вершенно оглушенный этой жизнью в его ране.
Таковы люди в моем краю. Всегда требуют от врача невоз-
можного. Прежнюю веру они потеряли, священник сидит
дома, раздергивает на нитки одну ризу за другой, и все дол-
жен делать врач своими нежными руками хирурга. Ну, это
как вам угодно, я не напрашивался; если вы используете ме-
ня для святых нужд, я приму и это, да и не может быть ни-
чего лучше для меня, старого сельского врача, у которого
отняли его служанку! И они подходят, эта семья и старей-
шины деревни, и раздевают меня; хор школьников во главе с
учителем стоит перед домом и поет на крайне простую мело-
дию такие слова:
Раздеть его, тогда излечит,
Не вылечит, тогда убить!
Он только врач, он только врач.
Потом я уже раздет и, запустив пальцы в бороду и наклонив
голову, спокойно смотрю на окружающих меня людей. Я совер-
шенно спокоен в своем превосходстве над всеми, и я сохраняю
его, несмотря на то, что это мне ничем не помогает, потому что
теперь они берут меня за голову и за ноги и несут в кровать.
Они кладут меня у стены, с той стороны, где рана Потом они
все уходят из комнаты, и дверь закрывается; пение смолкает,
облака закрывают луну, тепло постели окутывает меня; словно
тени, маячат в отверстиях окон лошадиные головы.
— А знаешь, — слышу я голос в ухе, — я тебе почти совсем
не верю. К тому же тебя ведь просто откуда-то вытряхнули,
13
Франц Кафка
ты не своими ногами пришел. Вместо того чтобы помочь, ты
стесняешь меня на моем смертном одре. Лучше всего было
бы выцарапать тебе глаза.
— Правильно, — говорю я, — это позор. Но я ведь все-
таки врач. Что же мне делать? Поверь, это и для меня будет
нелегко.
— И я должен удовлетвориться таким извинением? Ах,
наверное, придется. Вечно мне приходится так удовлетво-
ряться. Я пришел в этот мир с красивой раной, это все, что
мне досталось в удел.
— Мой юный друг, — говорю я, — у тебя отсутствует кру-
гозор, перспектива, вот в чем твоя ошибка. Но я, уже исхо-
дивший комнаты всех больных вдоль и поперек, говорю тебе:
твоя рана совсем не так плоха. Это просто два удара топором,
нанесенные под острым углом. Многие подставляют свои бо-
ка, почти не слыша даже того, что по лесу гуляет топор, не го-
воря уже о том, что он к ним приближается.
— Это в самом деле так или ты меня обманываешь в
бреду?
— Это в самом деле так, даю тебе честное слово штатного
врача, возьми и унеси его с собой.
Он затих. Унес.
Но теперь пора было подумать о моем спасении. Верные
лошади все еще стояли на своих местах. Схватить в охапку
одежду, шубу, саквояж было недолго, тратить время на одева-
ние я не хотел; если эти лошади поторопятся так же, как по
дороге сюда, то я, в некотором роде, просто перескочу из этой
кровати в мою. Одна из лошадей послушно отошла от окна, я
зашвырнул свою охапку в повозку, шуба дала перелет, заце-
пившись лишь одним рукавом за какой-то крюк. Сойдет и так.
Я вскочил на лошадь. Незакрепленные постромки волочатся,
лошади друг с другом почти не связаны, повозку сзади мота-
ет, шуба хвостом метет по снегу.
— Пошел! — говорю я, но не очень-то они идут; медлен-
но, как старые клячи, тащимся мы сквозь снежную пусты-
ню, долго еще догоняет нас новая, но ошибочная детская
песня:
Радуйтесь, все пациенты,
В кровати вам положен врач!
14
Произведения, опубликованные автором
Так я никогда не доеду домой; погибла моя процветающая
практика; на мое место назначат другого, который меня обво-
рует, и напрасно, потому что он не может меня заменить; в мо-
ем доме лютует омерзительный конюх; Роза — его жертва; я
не хочу больше об этом думать. Голый, выброшенный в стужу
этой самой злосчастной из эпох, со здешней повозкой и не-
здешними конями, блуждаю я, уже старый человек, по этим
дорогам. Моя шуба висит сзади на повозке, но я не могу до нее
дотянуться, и никто из этих шустрых пациентов, из всего это-
го сброда пальцем не пошевелит. Предан! Предан! Один раз
откликнешься на ложный звонок ночного колокольчика — и
ничего уже не поправишь.
НА ГАЛЕРКЕ
Если бы какую-нибудь слабогрудую, чахоточную наезд-
ницу безжалостный хозяин заставлял, щелкая бичом, ме-
сяцами без перерыва скакать в манеже по кругу перед не-
утомимой публикой, крутясь на колышащейся лошади,
изгибаясь, распрямляясь и разбрасывая воздушные поце-
луи, и если бы это представление длилось и длилось под не-
прекращающийся рев оркестра и вентиляторов, разверты-
ваясь в уходящее все дальше беспросветное будущее и
сопровождаясь затухающим и вновь нарастающим хлопань-
ем ладоней, то есть, собственно, отбойных молотков, — тог-
да, быть может, какой-нибудь юный посетитель галерки сбе-
жал бы по длинной лестнице вниз через все ряды, ворвался
в манеж и сквозь фанфары всегда подстраивающегося ор-
кестра крикнул: Стой!
Но поскольку это не так, и прекрасная дама, кровь с моло-
ком, вылетает сквозь полотнища занавеса, раздернутые пе-
ред ней величественными униформистами, а директор, пре-
данно ловя ее взгляд, тянется к ней, как зверек на задних
лапах, заботливо усаживает ее на серую в яблоках лошадь,
словно она его самая любимая внучка, отправляющаяся в
опасное путешествие, не может решиться подать бичом сиг-
нал, но в конце концов, пересиливая себя, щелкает им, с от-
крытым ртом вбегает бок о бок с лошадью в манеж, не сводя
15
Франц Кафка
глаз следит за прыжками наездницы и, почти не способный
оценить ее искусство, пытается предупреждать ее, выкри-
кивая что-то по-английски, яростно призывает держащих
обручи конюхов быть предельно внимательными, перед
большим сальто-мортале, вскинув руки, заклинает оркестр,
чтобы он замолчал, снимает, наконец, эту малышку с трепе-
щущей лошади, целует ее в обе щеки и никакие восторги
публики не считает достаточными, в то время как она сама,
поддерживаемая им, овеваемая пылью, высоко поднявшись
на пальцах, раскинув руки и запрокинув головку, хочет раз-
делить свое счастье со всем цирком, — поскольку это так, по-
сетитель галерки кладет лицо на барьер и, погрузившись в
финальный марш, как в какой-то тяжелый сон, плачет, не за-
мечая слез.
ЛИСТОК ИЗ ПРОШЛОГО
Похоже, что в организации защиты нашего отечества мно-
гое упущено. До сих пор мы об этом не беспокоились и зани-
мались своими делами, однако события последнего времени
вызывают нашу озабоченность.
У меня сапожная мастерская на площади перед император-
ским дворцом. И едва успеваю я открыть в утренних сумерках
мою лавку, как уже вижу, что проезды всех сходящихся к пло-
щади улиц заняты вооруженными людьми. Но это не наши
солдаты, а явно нордические варвары. Каким-то непостижи-
мым для меня образом они уже проникли в столицу, хотя она
ведь очень далеко от границ. Как бы там ни было, ситуация та-
кова, что они уже здесь, и складывается впечатление, что с
каждым днем их становится все больше.
В соответствии со своей натурой они лежат под открытым
небом, поскольку к жилым домам испытывают отвращение.
Они занимаются заточкой мечей, заострением стрел, конны-
ми упражнениями. Эту тихую, всегда опасливо содержавшу-
юся в чистоте площадь они превратили в настоящую конюш-
ню. Мы, правда, пытаемся иногда выбегать из наших домов,
чтобы убрать хотя бы самую вопиющую мерзость, но случает-
ся это все реже, потому что от таких усилий никакого проку, а
16
Произведения, опубликованные автором
кроме того, подвергаешься опасности угодить под копыта ди-
ких лошадей или пострадать от кнутов.
Говорить с варварами невозможно. Нашего языка они не
понимают и вряд ли даже имеют какой-то собственный. Меж-
ду собой они объясняются примерно так же, как галки. Эти
крики галок слышатся постоянно. Наш образ жизни, наши по-
рядки им в равной мере непонятны и безразличны. Вследствие
этого они отрицательно относятся и ко всякому языку жестов.
У тебя уже челюсть свернута и руки из суставов выкручены, а
они тебя все равно не понимают и никогда не поймут. Они ча-
сто корчат гримасы, при этом закатывают глаза и брызжут
слюной, но этим не хотят что-то сказать или кого-то испугать,
они делают это просто потому, что они так привыкли. То, что
им нужно, они берут. И нельзя сказать, что они применяют си-
лу. Когда они вваливаются, люди сами отходят в сторону и все
им оставляют. И из моих запасов они тоже немало стоящего
прибрали. Но у меня язык не поворачивается на это жаловать-
ся, когда я наблюдаю, каково приходится, к примеру, мяснику.
Стоит только ему завезти свой товар, как уже все у него выхва-
чено и проглочено варварами. И их лошади тоже жрут мясо;
часто лежит всадник рядом со своей лошадью, и оба рвут мясо
с одного куска, каждый со своей стороны. Мясной торговец бо-
язлив и не решается прекратить поставки мяса. Но мы это по-
нимаем. Собираем вскладчину деньги и поддерживаем его.
Ведь если варвары не получат мяса, кто знает, что взбредет им
в голову; впрочем, кто знает, что взбредет им в голову, даже ес-
ли они будут получать мясо ежедневно.
В конце концов мясник подумал, что он может освободить
себя хотя бы от хлопот с забоем, и привел утром живого во-
ла. Больше он не должен этого делать. Я, наверное, час про-
лежал пластом на полу в самом дальнем углу своей мастер-
ской, навалив на себя все мои одежды, коврики и подушки,
чтобы только не слышать рев этого вола, на которого со всех
сторон набросились варвары, вырывая зубами куски его теп-
лого мяса. Потом стало тихо, но прошло еще немало време-
ни, прежде чем я решился выйти; как пьяницы вокруг бочки
вина, лежали они, усталые, вокруг объедков вола.
И как раз тогда показалось мне, что в одном из окон двор-
ца я увидел самого императора; вообще-то, он никогда не
17
Франц Кафка
выходит в эти наружные покои, а постоянно живет только в
центральном внутреннем саду, но на этот раз он стоял — так,
по крайней мере, мне показалось — у одного из окон и, опу-
стив голову, смотрел на происходящее перед его дворцом.
«Что же будет дальше?» — спрашиваем все мы друг у
друга. «Сколько еще мы будем терпеть эти тяготы и муче-
ния? Императорский двор призвал варваров, но прогнать
их уже не может. Ворота дворца постоянно закрыты; кара-
ул, прежде всегда выходивший и уходивший церемониаль-
ным маршем, теперь где-то там, за окнами, забранными ре-
шеткой. Спасение отечества доверено нам, мастеровым и
деловым людям, но для решения такой задачи мы не годим-
ся, да мы ведь никогда и не хвастались, что способны на
это. Это недоразумение, и от этого недоразумения мы по-
гибнем».
ПЕРЕД ЗАКОНОМ
У врат Закона стоит страж. К этому стражу подходит че-
ловек из народа и просит допустить его к Закону. Но страж
говорит, что сейчас допустить его не может. Человек заду-
мывается и затем спрашивает, не допустят ли его, может
быть, позже. «Это возможно, — говорит страж, — а сейчас —
нет». Поскольку врата Закона, как всегда, открыты, а страж
отошел в сторону, человек наклоняется, пытаясь сквозь вра-
та заглянуть внутрь. Страж замечает это, смеется и говорит:
«Если тебя уж так туда тянет, попробуй войти, переступив
через мой запрет. Но учти: у меня длинные руки. И ведь я
всего лишь младший страж. А там в каждом зале по стражу,
и у каждого следующего руки длиннее, чем у предыдущего.
Уже одного вида третьего даже я не могу вынести». Таких
затруднений человек из народа не ожидал. Закон же должен
быть доступен всем и всегда, думает он, но затем, повнима-
тельнее присмотревшись к этому стражу в его шубе, с его
крупным острым носом и его длинной редкой черной татар-
ской бородой, все-таки решает, что лучше уж он подождет,
когда ему предоставят допуск. Страж дает ему скамеечку и
разрешение присесть перед вратами. Там сидит он дни и го-
18
Произведения, опубликованные автором
ды. Он делает много попыток получить допуск и утомляет
стража своими просьбами. Страж периодически устраивает
ему маленькие допросы, спрашивает, откуда он родом и
многое другое, но задает все эти вопросы равнодушно — так
задают вопросы важные господа — и в конце всякий раз го-
ворит ему, что пока еще допустить его не может. Человек,
много всего взявший с собой в дорогу, употребляет все, даже
самое дорогое, для того, чтобы подкупить этого стража.
А страж, хотя и все принимает, но при этом говорит: «Я беру
это только для того, чтобы ты не думал, что ты что-то упус-
тил». Долгие годы человек почти непрерывно наблюдает за
стражем. Он забывает о других стражах, и этот первый ка-
жется ему единственным препятствием для получения до-
пуска к Закону. В первые годы он громко проклинает эти
несчастные обстоятельства, потом, постарев, уже только
ворчит себе под нос. Он впадает в детство и, поскольку за
долгие годы изучения стража он узнал уже всех блох в во-
ротнике его шубы, то он просит и их помочь ему и переубе-
дить стража. В конце концов зрение его слабеет, и он уже не
знает, действительно ли вокруг стало темней или это только
глаза его обманывают. Зато теперь в темноте он различает
немеркнущее сияние, которое исходит из врат Закона. Но
жить ему осталось уже недолго. И перед смертью все на-
блюдения, сделанные им за это время, выстраиваются в его
голове в один вопрос, которого до сих пор он стражу еще не
задавал. Он кивком подзывает его, поскольку уже не может
распрямить свое коченеющее тело. Стражу приходится низ-
ко нагибаться к нему, так как разница в росте сильно изме-
нилась не в пользу человека. «Что ты теперь еще хочешь
узнать? — спрашивает страж. — Ты какой-то ненасытный». —
«Закон ведь нужен всем, — говорит человек, — как же так
вышло, что за все эти долгие годы никто, кроме меня, не про-
сил допустить его?» Страж видит, что человек уже угасает,
и, чтобы слова еще достигли его закрывающегося слуха, ре-
вет: «Здесь никого больше не допустили бы, потому что этот
вход предназначался только для тебя. И сейчас я иду его за-
крывать».
19
Франц Кафка
ШАКАЛЫ И АРАБЫ
Мы расположились на отдых в оазисе. Попутчики мои
спали. Мимо меня прошел высокий белый араб; позаботив-
шись о верблюдах, он направлялся теперь к месту ночлега.
Я упал спиной в траву; я хотел спать, но заснуть не мог;
вдали раздался жалобный вой шакала, я снова сел. И то, что
было так далеко, вдруг стало близко. Вокруг меня теснится
стая шакалов, в потухших глазах матово-золотистые отсве-
ты, гибкие тела передвигаются проворно и слаженно, словно
под ударами кнута.
Один из них подошел сзади, протиснулся под моей ру-
кой, тесно прижимаясь ко мне, словно ему нужно было мое
тепло, потом встал передо мной — почти глаза в глаза — и
сказал:
— Из всех шакалов, какие только есть, я самый старый.
И я счастлив, что еще могу приветствовать тебя здесь. Я поч-
ти уже потерял надежду, потому что мы бесконечно долго
ждали тебя; моя мать ждала, и ее мать, и дальше, все их ма-
тери вплоть до праматери всех шакалов. Поверь, это так!
— Это мне удивительно, — сказал я и забыл поджечь дро-
ва, заранее приготовленные для того, чтобы дымом костра
отпугивать шакалов, — это мне очень удивительно слышать.
Я живу на дальнем севере, а здесь лишь по случаю, ради не-
большого путешествия. Но чего вы хотите, шакалы?
Словно ободренные этим, быть может, слишком дружес-
ким обращением, они теснее сомкнули кольцо вокруг меня;
дыхание у всех было коротким и фыркающим.
— Мы знаем, — начал Старший, — что ты пришел с севе-
ра, именно это и дает нам надежду. Там есть рассудок, кото-
рого здесь, среди этих арабов, не найти; из их холодного вы-
сокомерия невозможно высечь ни единой искры рассудка.
Они умерщвляют зверей, чтобы пожирать их, а мертвечину
они, видите ли, презирают.
— Не так громко, — сказал я, — тут поблизости спят
арабы.
— Ты и в самом деле чужак, — сказал шакал, — иначе ты
бы знал, что еще не было в мировой истории случая, чтобы
шакал испугался араба. Чтобы мы еще их боялись? Или ма-
20
Произведения, опубликованные автором
ло нам того несчастья, что мы, изгнанники, живем среди та-
кого народа?
— Может быть, может быть, — сказал я, — не возьмусь су-
дить о вещах, от которых я так далек; но, кажется, это очень
старый спор, значит, наверное, замешан на крови, а значит,
по-видимому, только кровью и окончится.
— Ты очень умен, — сказал старый шакал, и они все зады-
шали еще быстрее, их легкие работали, как у затравленных
зверей, несмотря на то, что они стояли неподвижно; их рас-
крытые пасти распространяли горький дух, который време-
нами можно было переносить лишь стискивая зубы, — ты
очень умен; то, что ты говоришь, соответствует нашему древ-
нему учению. Так что мы возьмем у них их кровь, и спор бу-
дет окончен.
— О! — сказал я энергичнее, чем хотел, — они будут защи-
щаться, они из своих ружей будут расстреливать вас стаю за
стаей.
— Ты неверно нас понимаешь, — сказал он, — по вашей че-
ловеческой повадке, которая, значит, и на дальнем севере не
исчезает. Мы же не будем их убивать. Нам потом не хватило
бы воды в Ниле, чтобы отмыться. Мы уже от одного вида их
живых тел убегаем прочь, на свежий воздух, в пустыню, и по-
этому она — наша родина.
И все окружившие меня шакалы, к которым за это время
добавилось еще много пришедших издалека, прижались голо-
вами к земле и начали мыть их передними лапами; казалось,
будто они хотят скрыть свое отвращение, которое было так
ужасно, что больше всего мне хотелось каким-нибудь высо-
ченным прыжком улететь из их круга.
— Так что же вы собираетесь сделать? — спросил я и по-
пытался встать, но не смог: два молодых зверя вцепились
сзади мне в куртку и в рубашку; я поневоле остался сидеть.
— Они держат твой шлейф, — серьезно пояснил старый
шакал, — в знак уважения.
— Пусть они отцепятся! — крикнул я одновременно и
старому, и этим молодым, оборачиваясь к ним.
— Они это, естественно, сделают, — сказал старый, — раз
ты этого требуешь. Но это займет некоторое время, потому
что они, по обыкновению, вцепились крепко, а разжимать
21
Франц Кафка
челюсти должны только постепенно. Пока что выслушай на-
шу просьбу.
— Ваше поведение сделало меня не очень отзывчивым, —
сказал я.
— Не наказывай нас за нашу неловкость, — сказал он,
впервые призывая на помощь жалобные от природы интона-
ции своего голоса, — мы бедные звери, у нас, кроме челюс-
тей, ничего нет, и для всего, что мы хотим сделать, для хоро-
шего и для плохого, нам даны только наши челюсти.
— Так чего ты хочешь? — спросил я, лишь слегка смяг-
чившись.
— Господин! — воскликнул он, и раздался общий вой ша-
калов, очень отдаленно напоминавший какую-то мелодию. —
Господин, тебе предстоит окончить этот спор, расколовший
мир. Наши старики описывали того, кто это сделает, — это та-
кой, как ты. Мы должны получить от арабов мир, воздух, ко-
торым можно дышать, горизонт, полностью очищенный от
их присутствия, чтобы нигде не блеял жалобно баран, кото-
рого режет араб; все животные должны издыхать спокойно,
чтобы мы без помех высасывали из них кровь и обгладывали
их до костей. Чистоты мы хотим, только чистоты, ничего дру-
гого, — тут они все завыли и заплакали, — как ты вообще вы-
держиваешь в их мире, ты, с твоим благородным сердцем и
твоими сладкими внутренностями. Их чернота грязна и их
белизна грязна, их бороды — мерзость, при виде уголков их
глаз тебя мутит, а когда они поднимают руку, от их подмы-
шек убежали бы и мыши. Поэтому, о господин, поэтому, о до-
рогой господин, твоими всемогущими руками, твоими всемо-
гущими руками перережь им горло этими ножницами!
И по его кивку вперед вышел шакал, неся на одном клыке
маленькие, покрытые застарелой ржавчиной портновские
ножницы.
— Так, значит, ножницы — и делу конец! — крикнул
вождь арабов нашего каравана, который подобрался к нам с
подветренной стороны и теперь взмахнул огромным кнутом.
Шакалы поспешно бросились бежать, однако, отбежав на не-
которое расстояние, остановились, низко припав к земле; это
множество зверей было таким сплоченным и неподвижным,
что выглядело как невысокая ограда, усеянная светлячками.
22
Произведения, опубликованные автором
— Ну вот, господин, ты и этот спектакль посмотрел и по-
слушал, — сказал араб и засмеялся так весело, как только
позволяла сдержанность, присущая его племени.
— Так, значит, ты знаешь, чего хотят эти звери? — спро-
сил я.
— Естественно, господин, — сказал он, — это же всем из-
вестно; с тех пор, как существуют арабы, эти ножницы путе-
шествуют по пустыне и будут путешествовать с нами до
скончания дней. Их предлагают для этого великого сверше-
ния каждому европейцу; им каждый европеец кажется имен-
но тем, кто для этого призван. У этих зверей какая-то бес-
смысленная надежда; дураки они, самые настоящие дураки.
Поэтому мы их и любим, это наши собаки, они лучше ва-
ших... Смотри-ка, один верблюд ночью пал, надо сказать, что-
бы его перетащили сюда.
Четыре носильщика принесли тяжелую тушу и бросили пе-
ред нами. Едва она упала, шакалы подали голос. Каждого из
них неудержимо, словно арканом, притягивало сюда; приоста-
навливаясь и стелясь по земле, они подошли. Они забыли про
арабов, забыли про ненависть, для них все исчезло: они были
зачарованы присутствием сильно пахнущего трупа. Один уже
впился в шею верблюда и первым же укусом нашел артерию.
Словно в каком-то маленьком неистовом насосе, столь же ре-
шительно, сколь и безнадежно вознамерившемся потушить
сверхмощный пожар, бился и трепетал каждый мускул в каж-
дой точке его тела И вот уже все они высокой горой лежали на
трупе, поглощенные той же работой.
И тут вождь крепко прошелся по ним вдоль и поперек
своим строгим кнутом. В полуобмороке опьянения они под-
няли головы, увидели стоящих перед ними арабов, закрича-
ли, почувствовав теперь и кнут, отскочили назад и отбежали
на некоторое расстояние. Но кровь верблюда уже растека-
лась лужами и дымилась, а тело было глубоко разорвано во
многих местах. Они не могли удержаться, они подошли сно-
ва, и вождь снова взмахнул кнутом; я схватил его за руку.
— Ты прав, господин, — сказал он, — оставим их зани-
маться тем, к чему они призваны, да и пора уже отправлять-
ся. Ты видел их — поразительные звери, верно? А как они
нас ненавидят!
23
Франц Кафка
ПОСЕЩЕНИЕ ШАХТЫ
Сегодня ведущие инженеры были у нас внизу. Вышло ка-
кое-то распоряжение дирекции о прокладке новых штолен, и
вот прибыли инженеры для проведения первоначальных из-
мерений. Как молоды эти люди — и при этом уже так непохо-
жи друг на друга! Все они развивались свободно, и ясно опре-
деленная сущность каждого нестесненно проявилась уже в
молодые годы. У одного, живого, чернявого, глазки так и бега-
ют во все стороны. Другой, с блокнотом, на ходу делает запи-
си: смотрит вокруг, сравнивает и фиксирует.
Третий засунул руки в карманы куртки так, что все на нем
натягивается; он держится прямо, сохраняет достоинство, и
только в постоянном покусывании губ проявляется нетерпе-
ливая, непобедимая молодость.
Четвертый дает третьему разъяснения, которых тот не
требует; пониже третьего, крутясь вокруг него, словно ка-
кой-нибудь соблазнитель, с постоянно поднятым вверх ука-
зательным пальцем, он кажется творящим молитву обо всем,
что здесь можно увидеть.
Пятый, видимо, старший по чину, не терпит никакого со-
провождения, он идет то впереди, то сзади, и вся компания
приноравливается к его шагу; он бледный и слабый, глаза
его опустошены сознанием ответственности; размышляя, он
часто прижимает ладонь ко лбу.
Шестой и седьмой идут, немного сутулясь и доверительно
беседуя, — идут рука об руку, голова к голове; не будь здесь
несомненной угольной шахты и наших рабочих мест в глубо-
чайших штольнях, можно было бы подумать, что эти костля-
вые безбородые господа с носами картошкой — молодые свя-
щенники. Один все больше смеется, с таким нутряным
мурлыканьем, вроде кошачьего, другой, тоже улыбаясь, раз-
глагольствует и при этом свободной рукой отмахивает какой-
то такт. Как эти двое господ должны быть уверены в своем по-
ложении, какие заслуги должны они, несмотря на свою
молодость, уже иметь перед нашей шахтой, чтобы здесь, во
время столь важного обхода, на глазах у своего начальника
так безмятежно заниматься исключительно своими делами —
или, по крайней мере, такими, которые не связаны с их непо-
24
Произведения, опубликованные автором
средственной задачей. Неужели они, несмотря на весь смех и
всю невнимательность, ничего важного не упускают из виду?
Возможно ли это? Трудно решиться дать какое-то определен-
ное заключение о таких господах.
Но, с другой стороны, нет никакого сомнения в том, что, к
примеру, восьмой занят несравненно больше, чем эти
двое, — и даже больше, чем все остальные господа. Этот
должен все ощупать и обстукать маленьким молоточком,
который он постоянно достает из кармана и постоянно ту-
да убирает. Иногда он, невзирая на свой элегантный костюм,
опускается на колени в самую грязь и обстукивает дно, а по-
том снова — только походя — стены или свод над головой.
Один раз он распластался во весь рост и долго лежал не ше-
велясь; мы уже подумали, что случилось какое-то несчас-
тье, но затем он слегка дернулся всем своим гибким телом
и вскочил. То есть это он снова только исследование прово-
дил. Мы считаем, что свою шахту и ее камни мы знаем, и что
этот инженер здесь все время исследует на свой манер, нам
непонятно.
Девятый толкает перед собой что-то вроде детской коляс-
ки, в которой лежит измерительная аппаратура. Чрезвычай-
но дорогая аппаратура, глубоко утопленная в мягчайшей ва-
те. Собственно, эту коляску должен был толкать, конечно,
слуга, но слуге ее не доверили, поручили толкать инженеру,
и видно, что он делает это с удовольствием. Он, очевидно, са-
мый молодой и, вероятно, знает еще далеко не все приборы,
но он не отводит от них взгляда, из-за чего иногда почти что
рискует въехать вместе со своей коляской в стену.
Но уже тут как тут другой инженер, который всю дорогу
идет рядом с коляской и это предотвращает. Этот явно знает
всю аппаратуру досконально и, похоже, он-то, собственно, за
нее и отвечает. Время от времени он вынимает из коляски,
не останавливая ее, какую-нибудь деталь прибора, осматри-
вает ее со всех сторон, подтягивает или ослабляет в ней ка-
кой-нибудь винт, потряхивает ее, постукивает по ней, потом
подносит ее к уху и слушает; наконец со всеми предосто-
рожностями — как правило, когда водитель коляски оста-
навливается — укладывает эту маленькую, издалека почти
не различимую детальку обратно в коляску. Он несколько
25
Франц Кафка
властолюбив, этот инженер, но, конечно, только во имя ап-
паратуры. Уже по одному молчаливому знаку его пальца мы
должны отходить на десять шагов в сторону от коляски даже
там, где нет места, чтобы отойти.
Вслед за этими двумя господами идет ничем не занятый
слуга. Господа давно уже избавились от своего высокоме-
рия — что естественно при их огромных познаниях, — слуга
же, напротив, как будто вобрал его в себя. Заложив одну ру-
ку за спину, а другой поглаживая спереди золоченые пугови-
цы или тонкое сукно своей ливреи, он то и дело кивает напра-
во и налево так, словно мы его приветствуем, а он отвечает,
или так, словно он предполагает, что мы его приветствуем, но
не может со своей высоты это проверить. Никто, естественно,
его не приветствовал, но, глядя на него, можно было почти
поверить, что слуга в директорской канцелярии — это что-то
невообразимое. Мы, разумеется, смеялись за его спиной, но
поскольку его никакой удар грома не смог бы заставить обер-
нуться, то он как нечто непонятное все-таки сохраняет среди
нас авторитет.
После этого сегодня уже почти не работали, перерыв был
слишком впечатляющим, такие посещения убивают всякую
мысль о работе. Слишком уж интересно поглядеть вслед гос-
подам в темноту пробной штольни, в которой они все исчезли.
Да и смена наша скоро кончается, так что возвращения этих
господ мы уже не увидим.
СОСЕДНЯЯ ДЕРЕВНЯ
Мой дед не раз говаривал: «Жизнь удивительно коротка.
Она теперь так сжалась в моих воспоминаниях, что я, напри-
мер, с трудом понимаю, как может какой-нибудь молодой
человек решиться поехать в соседнюю деревню, не боясь то-
го, что — не говоря уж о несчастных случаях — даже време-
ни обычной, счастливо протекающей жизни далеко не хва-
тит для такой поездки».
26
Произведения, опубликованные автором
ИМПЕРАТОРСКОЕ ПОСЛАНИЕ
Как сообщают, император направил тебе, отдельному, ни-
чтожному подданному, крохотной тени, отброшенной в отда-
леннейшую даль его августейшим солнцем, — именно тебе на-
правил император послание со своего смертного ложа. Он
приказал посыльному встать возле кровати на колени и про-
шептал это послание ему на ухо; и это было так для него важ-
но, что он даже приказал повторить послание ему на ухо. И ки-
вал головой, подтверждая правильность сказанного. И на
глазах у всех зрителей его смерти — а все мешающие стены бы-
ли снесены, и на всех вширь и ввысь разбегающихся лестницах
выстроились вокруг великие люди империи, — на глазах у них
всех он отправил посыльного.
Посыльный тут же трогается в путь; это сильный, неутоми-
мый человек; выставляя вперед то одну, то другую руку, он
прокладывает себе путь через толпу; встречая сопротивление,
он указывает на свою грудь, где у него знак солнца, и продви-
жение вперед дается ему, как никому, легко. Однако толпа
слишком велика, и местам ее обитания нет конца. Если бы от-
крылось свободное пространство, о, как бы он полетел! — он
бы так полетел, что вскоре ты, наверное, услышал бы велико-
лепные удары его кулака в твою дверь. Но вместо этого, по-
груженный в неустанные — и такие напрасные! — труды, он
все еще протискивается сквозь парадные залы самого внут-
реннего из дворцов, — и никогда ему их не преодолеть, а если
бы ему это и удалось, то ничего еще не было бы достигнуто,
потому что пришлось бы еще пробиваться вниз по лестницам,
а если бы ему и это удалось, то и тогда ничего еще не было бы
достигнуто, потому что пришлось бы еще пересекать дворы, а
после дворов — второй, внешний дворец, и снова — лестницы
и дворы, и снова — еще один — внешний дворец, и так далее в
течение тысячелетий; а если бы он выбрался, наконец, за са-
мые последние ворота — но никогда, никогда не может это
произойти! — перед ним еще лежала бы вся столица — центр
земли, до отказа заполненный стекающими туда со всех сто-
рон осадками. Сквозь это уже никто не пробьется, тем более с
каким-то посмертным посланием... А ты сидишь у твоего окна
и, когда опускается вечер, мечтаешь о том, что в нем сказано.
27
Франц Кафка
ЗАБОТА ОТЦА СЕМЕЙСТВА
Одни говорят, что слово Одрадек славянского происхож-
дения, и пытаются, исходя из этого, показать, как оно обра-
зовалось. Другие, напротив, полагают, что оно немецкого
происхождения и лишь впоследствии подверглось славяни-
зации. Однако ненадежность обоих толкований дает, по-
видимому, право считать, что ни одно из них не соответству-
ет действительности, тем более что ни в одном из них не
удалось установить смысл этого слова.
Естественно, никто бы не стал заниматься подобными изыс-
каниями, если бы не было реального существа, именуемого
Одрадеком. Начнем с того, что внешне оно выглядит, как не-
кая плоская звездообразная катушка ниток, и действительно,
оно, кажется, имеет какое-то отношение к ниткам; правда, это
могут быть только обрывочные, старые, связанные друг с дру-
гом узелками, а также спутавшиеся друг с другом куски ниток
самого разного сорта и цвета. Это, однако, не просто катушка:
из центра упомянутой звезды выходит поперечный стерже-
нек, а с этим стерженьком соединен под прямым углом еще
один. На этом, последнем, с одной стороны, и на одном из лу-
чей звезды — с другой, все это в целом может стоять прямо,
как на двух ногах.
Можно было бы предположить, что данное образование
раньше имело некую целесообразную форму, а теперь про-
сто поломано. Но похоже, что это не так, во всяком случае
никаких признаков этого не обнаруживается, нигде не за-
метно ни мест крепления, ни мест поломки, которые бы
указывали на что-то подобное; все в целом имеет вид хоть
и бессмысленный, но, в своем роде, законченный. Впрочем,
подробнее об этом рассказать не представляется возмож-
ным, поскольку Одрадек исключительно подвижен и его не
поймать.
Обитает он попеременно на чердаке, на лестнице, в кори-
дорах, в прихожей. Иногда его месяцами не видно; по-види-
мому, он на какое-то время переселяется в другие дома, но
потом неизменно вновь возвращается в наш. Иногда, когда
выходишь из двери, а он как раз стоит внизу, прислонив-
шись к перилам лестницы, возникает желание с ним погово-
28
Произведения, опубликованные автором
рить. Естественно, никаких сложных вопросов ему не зада-
ешь, а обращаешься с ним — к этому побуждает уже его ма-
лость — как с ребенком.
— Как же тебя зовут? — спрашиваешь.
— Одрадек, — говорит он.
— А где ты живешь?
— Без определенного места жительства, — отвечает он и
смеется, но это лишь такой смех, какой можно произвести,
когда нет легких. По своему звучанию он несколько напоми-
нает шорох в опавших листьях. На этом беседа, как правило,
заканчивается. Впрочем, даже и такие ответы не всегда мож-
но от него получить, часто он подолгу молчит, как деревяш-
ка, каковой он, похоже, и является.
Тщетно задаю я себе вопрос: что с ним будет дальше? Он,
вообще-то, может умереть? Но все, что умирает, до этого име-
ет какую-то цель, включено в какую-то деятельность, в кото-
рой и расходует себя, — к Одрадеку это не относится. Так,
значит, он еще, пожалуй, и под ногами моих детей, и детей
моих детей будет скатываться вниз по лестнице, волоча за со-
бой шлейф ниток? Да, он явно никому не мешает, но предста-
вить, чтобы ему суждено было еще пережить меня, мне почти
больно.
ОДИННАДЦАТЬ СЫНОВЕЙ
У меня одиннадцать сыновей.
Первый очень неказист на вид, но серьезен и умен; тем не
менее я оцениваю его — хотя и этого моего ребенка, как и всех
остальных, люблю — не очень высоко. Его мышление кажет-
ся мне слишком примитивным. Он не смотрит ни вправо, ни
влево, ни вперед, его мысли все время бегут по узкому кругу
или, скорее даже, крутятся в нем.
Второй красив, гибок, хорошо сложен; когда он встает в
фехтовальную позицию, приходишь просто в восторг. Он
тоже умен, но к тому же еще и знает жизнь; он многое пови-
дал, и поэтому, кажется, даже природа охотней доверяет
свои тайны ему, чем тем, кто оставался дома. Конечно, такое
предпочтение связано не только и даже, по сути, не столько
29
Франц Кафка
с его путешествиями, сколько с неподражаемостью этого ре-
бенка, которую, к примеру, признает всякий, кто захочет по-
вторить за ним, скажем, его художественный, со множеством
оборотов, но, в то же время, прямо-таки отчаянно контроли-
руемый прыжок в воду. До края трамплина у подражателя
еще хватает мужества и воли, но там, на краю, вместо того что-
бы прыгнуть, он вдруг садится и поднимает, извиняясь, руки.
Однако несмотря на все это не могу сказать, что мое отноше-
ние к этому сыну безоблачно — а ведь я, собственно, должен
был бы чувствовать себя счастливым, имея такого ребенка.
Его левый глаз чуть меньше, чем правый, и часто мигает; ко-
нечно, это всего лишь мелкий недостаток, который даже дела-
ет его лицо еще более дерзким, чем оно было бы без этого, и,
столкнувшись с надменной замкнутостью его натуры, никто
не поставит ему в упрек этот уменьшенный мигающий глаз.
Это делаю я, его отец. Естественно, меня огорчает не этот его
телесный недостаток, а каким-то образом ему соответствую-
щее маленькое несовершенство его духа, какая-то блуждаю-
щая в его крови капля яда, какая-то неспособность полностью
осуществить одному мне видимый замысел его жизни. Но
опять-таки, с другой стороны, как раз это делает его истинно
моим сыном, потому что этот его недостаток — в то же время
и недостаток всей нашей семьи, просто у этого Сына он черес-
чур заметен.
Третий сын тоже красив, но это не та красота, которая
мне нравится. Это красота певца: трепетные губы; мечта-
тельные глаза; голова, которой нужна позади драпировка,
чтобы произвести впечатление; непомерно выпуклая грудь;
легко взлетающие и слишком легко падающие руки; ноги,
которые играют, потому что не способны носить. И кроме
того, его голос не полнозвучен, на мгновение он обманыва-
ет, заставляет знатока навострить уши, но очень скоро те-
ряет дыхание. И хотя, в общем-то, со всех точек зрения за-
манчиво представить этого сына публике, но все же лучше
я его скрою; да он и сам не напрашивается, но вовсе не по-
тому, что сознает свой недостаток, а по невинности. К тому
же он ощущает себя чужим в нашем времени, так, словно
бы он принадлежал не только к моей семье, но, кроме того,
еще и к какой-то другой, навеки для него потерянной, по-
30
Произведения, опубликованные автором
этому он часто бывает невесел, и ничто не может поднять
ему настроение.
Мой четвертый сын, наверное, самый обходительный из
всех. Истинное дитя своего времени, он всем понятен, стоит
на общей для всех почве, и каждый испытывает соблазн ему
кивнуть. Может быть, благодаря этому всеобщему признанию
в его натуре появляется некая легкость, в движениях — свобо-
да, в суждениях — беззаботность. Некоторые его высказыва-
ния можно повторять часто, однако лишь некоторые, потому
что в целом они опять-таки страдают чрезмерной легковесно-
стью. Он похож на того, кто восхитительно взлетает, разрезая,
подобно ласточке, воздух, но его финал — безнадежное буль-
канье пузырей, пшик. Вот что отравляет мои мысли, когда я
смотрю на этого ребенка.
Пятый сын ласков и добр; он исполнил намного больше,
чем обещал; он был так незаметен, что в его присутствии ты
чувствовал себя буквально в одиночестве, и тем не менее он
снискал себе некоторый авторитет. Если вы спросите у меня,
как это случилось, я едва ли смогу вам ответить. Может быть,
что ни говорите, невинность пока еще легче всего прорастает
сквозь неистовство элементов этого мира, а он невинен. Мо-
жет быть, слишком невинен. Он со всеми дружелюбен. Мо-
жет быть, слишком дружелюбен. Я признаюсь: мне не по се-
бе, когда его хвалят. Все-таки похвала получается слишком
уж легковесной, когда хвалят того, кто так явно заслуживает
похвалы, как мой сын.
Мой шестой сын кажется — по крайней мере, на первый
взгляд — самым меланхоличным из всех. Нытик и в то же
время болтун. Из-за этого подступиться к нему непросто.
Проигрывая, он впадает в непобедимую тоску, получив пре-
имущество, он защищает его болтовней. Тем не менее я не
откажу ему в известной самозабвенной страстности; часто
средь бела дня он пробивается сквозь свои мысли, как во сне.
Не будучи больным — у него как раз очень крепкое здоро-
вье — он иногда шатается, особенно в сумерках, но в помощи
не нуждается и не падает. Возможно, это явление следует от-
нести за счет его физического развития: он слишком высоко-
го роста для своих лет. Это делает его в целом некрасивым,
несмотря на выдающуюся красоту отдельных частей, в част-
31
Франц Кафка
ности рук и ног. Некрасив, кстати, и его лоб, — как кожа, так и
костные образования у него некоторым образом съежились.
Седьмой сын унаследовал от меня, может быть, больше,
чем все остальные. Этот мир не способен оценить его: мир не
воспринимает его особой манеры шутить. Я не переоцениваю
сына, я знаю, что он достаточно ничтожен, и если бы этот мир
не имел иных недостатков, кроме неспособности его оценить,
мир все еще был бы безупречен. Но не будь в семье этого сы-
на, мне бы его не хватало. Он несет в себе как внутреннее бес-
покойство, так и глубокое уважение к традиции, причем то и
другое он соединяет в какое-то — по-моему ощущению, по
крайней мере — неопровержимое целое. Впрочем, сам он ме-
нее, чем кто-либо, знает, что с этим целым делать, он не из тех,
кто приводит в движение колесо истории, но эти его задатки
столь вдохновляют, столь обнадеживают, — хотелось бы мне,
чтобы у него были дети, а у них — свои дети. К сожалению, это
желание, кажется, далеко от исполнения. В некотором — для
меня хоть и вполне понятном, но в той же мере и нежелатель-
ном — самодовольстве (которое, разумеется, великолепным
образом противоречит суждениям о нем окружающих) он
болтается один, девушками не интересуется и, несмотря на
это, никогда не теряет хорошего расположения духа.
Мой восьмой сын доставляет мне много забот, и я, соб-
ственно, не понимаю почему. Он смотрит на меня отчужденно,
а я в то же время чувствую, как по-отцовски тесно с ним свя-
зан. Время многое сгладило, но раньше меня иногда в дрожь
бросало, стоило мне только подумать о нем. Он идет своей
собственной дорогой, прекратил со мной все отношения, и не
приходится сомневаться, что со своим твердым лбом и ма-
леньким атлетическим телом — только ноги у него в детстве
были довольно хилые, но за прошедшее время, возможно, уже
подровнялись — он пробьется везде, где захочет. У меня часто
возникало желание позвать его, расспросить, как, собственно,
идут его дела, почему он так сторонится отца и что он в прин-
ципе собирается делать, но теперь все уже так далеко зашло и
столько времени миновало, — теперь пусть уж все остается
как есть. Я слышал, что он — единственный из моих сыно-
вей — носит усы и бороду; при таком малом росте это, естест-
венно, его не красит.
32
Произведения, опубликованные автором
Мой девятый сын очень элегантен, он определенно знает
толк в женщинах и имеет к ним вкус. И такой вкус, что при
случае может соблазнить даже и меня, хотя уж я-то знаю, что
для того, чтобы стереть весь этот неземной блеск, буквально
достаточно мокрой губки. Однако особенность этого парня в
том, что он вообще не стремится соблазнять, он смог бы всю
свою жизнь пролежать на диване, блуждая глазами по потол-
ку или — с еще большим удовольствием — вообще их не от-
крывая. И пребывая в этом излюбленном своем положений,
он охотно и недурно говорит, лаконично и образно, но только
если остается в неких узких рамках, если же он за них выхо-
дит, что при их узости неизбежно, речи его становятся совер-
шенно пустыми. На него вообще махнули бы рукой, если бы
была хоть какая-то надежда, что он своим сонным взглядом
это заметит.
Моему десятому сыну приписывают неискренность харак-
тера. Я не намерен ни полностью отрицать это заблуждение,
ни полностью поддерживать его. Несомненно, тот, кто уви-
дит, как он шествует с далеко не соответствующей его возра-
сту торжественностью, в неизменно наглухо застегнутом
сюртуке, в старой, но сверхтщательно вычищенной черной
шляпе, с неподвижным лицом, несколько выдающимся впе-
ред подбородком, тяжело нависающими на глаза веками и —
иногда — поднесенными к губам двумя перстами, — кто уви-
дит его таким, тот подумает: вот безграничный ханжа. Но вы
послушайте, как он говорит! Рассудительно, обдуманно, рез-
ко, с язвительной живостью обрывая спрашивающих, в уди-
вительном, естественном и радостном созвучии с мировой
гармонией, — созвучии, которое по необходимости напрягает
шею и заставляет поднять голову. Многих, считающих себя
очень умными и чувствующих, что по этой причине (как они
полагают) его внешность их отталкивает, весьма привлекают
его слова. Но есть и такие люди, которым безразлична его
внешность, и таким его речи кажутся ханжескими. Я как отец
не возьмусь решать, кто здесь прав, однако должен признать,
что мнение последних во всяком случае заслуживает большего
внимания, чем мнение первых.
Мой одиннадцатый сын неженка, он, наверное, самый
слабый из моих сыновей; правда, слабость его обманчива,
2 Ф.Кафка
33
Франц Кафка
потому что временами он может быть и сильным, и реши-
тельным, хотя, впрочем, даже и тогда все это как-то основа-
но на слабости. Это, однако, не какая-то позорная слабость,
а нечто такое, что только на нашей почве выступает как сла-
бость. Разве является слабостью, к примеру, готовность уле-
теть, поскольку в ней присутствуют и неустойчивость, и не-
определенность, и дрожь? Вот что-то подобное проявляется
и у моего сына. Естественно, отца такие явления не радуют,
они же явно направлены на разрушение семьи. Иногда он
смотрит на меня так, словно хочет мне сказать: «Я возьму тебя
с собой, отец». И я тогда думаю про себя: «Ты был бы послед-
ним, кому бы я доверился». И его взгляд словно бы отвечает
мне: «Ну что ж, пусть я буду хотя бы последним».
Такие вот одиннадцать сыновей.
БРАТОУБИЙСТВО
Как выяснилось, убийство произошло следующим об-
разом.
Швал, убийца, около девяти часов вечера — светила лу-
на — встал на углу, где Твар, жертва, должен был свернуть с
той улицы, на которой располагалась его контора, в тот пере-
улок, где он жил.
Был холодный вечер, дул пронизывающий ветер, но на
Швале был лишь тоненький голубой костюмчик, и даже кур-
точка его была расстегнута. Он не чувствовал холода, к тому
же он все время находился в движении. Орудие убийства, не-
что среднее между штыком и кухонным ножом, он все время
совершенно открыто держал в руке, крепко сжимая рукоят-
ку. Он осмотрел свой нож, в лунном свете сверкнуло острие,
но Швалу оно показалось недостаточно острым; он ударил
им по камню мостовой так, что полетели искры, потом, ви-
димо, пожалев о содеянном и пытаясь компенсировать
нанесенный ущерб, стал водить ножом, как смычком, по
подошве своего сапога; при этом, стоя на одной ноге и на-
клонившись вперед, он прислушивался одновременно и к
ширканью ножа по сапогу, и к шарканью шагов в роковом
переулке.
34
Произведения, опубликованные автором
Но почему же не вмешался находившийся совсем рядом
Прайвит Билдинг с улицы Мудрости, который наблюдал за
всем этим из своих окон третьего этажа? Пойди пойми чело-
веческую натуру! Приподняв воротник, препоясав широкие
чресла шнурком шлафрока и покачивая головой, он смотрит
на все это сверху вниз.
А пятью домами дальше — напротив и наискосок — фрау
Твар, накинув лисью шубу поверх ночной рубашки, выгля-
дывает мужа, который сегодня необычно долго задержива-
ется.
Наконец звонит дверной колокольчик конторы Твара —
слишком громкий для дверного колокольчика звук разно-
сится на весь город, поднимаясь к небесам, и Твар, трудолю-
бивый полуночник, еще не видимый на этой улице и лишь
возвещенный звуком колокольчика, выходит из дома; троту-
ар тут же начинает отсчитывать его неторопливые шаги.
Билдинг с улицы Мудрости наклоняется далеко вперед: он
ничего не должен пропустить. Фрау Твар, успокоенная коло-
кольчиком, с дребезгом захлопывает окно. А Швал опускает-
ся на колени; поскольку в данный момент его слабым местом
является все, что есть в нем светлого, он прижимает руки и
лицо к камням, и там, где все стынет, Швал горит.
Твар останавливается на самой грани, отделяющей одну
улицу от другой, только его тросточка уже по ту сторону этой
грани. Случайная причуда. Его привлекло темно-синее с золо-
том ночное небо. В неведении смотрит он на небо, в неведении
приподнимает шляпу и приглаживает волосы, и ничто там, на-
верху, не сдвигается с места, чтобы подсказать ему самое бли-
жайшее будущее, все остается на своем месте, бессмысленно и
непостижимо. И Твар идет дальше, что само по себе очень ра-
зумно, но он идет на нож Швала.
— Твар! — кричит Швал, приподнявшись на носки и
вскинув руку с остро смотрящим вниз ножом. — Твар! На-
прасно ждет Юлия!
И Швал вонзает ему нож справа в шею, и слева в шею, и
третий раз — глубоко в живот. Твар испускает звук, какой
издает вспоротая водяная крыса.
— Свершилось, — говорит Швал и, как ненужный крова-
вый балласт, сбрасывает нож у стены ближайшего дома. —
35
Франц Кафка
Наслаждение убийства! Облегчение! Окрыляющее струение
чужой крови! Старина Твар, ночная тень, друг, собутыльник,
уходит в черную уличную землю. Почему ты не обычная кро-
вавая мозоль, которую я набил на тебе, почему не исчезаешь
совсем? Не все сны сбываются, не все цветочки дозревают до
кровавых ягодок; твои тяжелые останки улеглись здесь, и их
уже не разбудить никаким пинком. К чему этот немой во-
прос, который ты мне задаешь?
Билдинг с улицы Мудрости, давясь всеми видами яда,
смешанными в его утробе, стоит в распахнувшихся половин-
ках входных дверей.
— Швал! Швал! Все замечено, ничто не ускользнуло.
Билдинг и Швал друг против друга. Билдинг удовлетво-
рен, Швал не знает, чем кончить.
Фрау Твар, сопровождаемая толпой народа, в ужасе бе-
жит по улице с каким-то посторонним лицом. Шуба на ней
распахивается, она спотыкается о Твара и падает на тело; те-
ло в ночной рубашке принадлежит телу, шуба, накрывшая
супружескую пару, словно могильный холмик, принадлежит
народу.
Швал, с трудом сдерживая последнюю дурноту, прижи-
мает рот к плечу стража порядка, который проворно его
уводит.
СОН
Йозефу К. снился сон.
Был чудный день, и К. хотел погулять. Но не успел сделать
и двух шагов, как оказался уже на кладбище. Дорожки там
очень прихотливо, непрактично извивались, но он скользил
по одной из этих дорожек, словно по бегущей воде, непо-
движно паря над ней. Еще издали он заметил свеженабросан-
ный могильный холмик, возле которого он хотел остановить-
ся. Этот могильный холмик притягивал его к себе, почти
соблазнял, и ему все казалось, что он не сможет добраться до
него достаточно быстро. Временами, однако, он почти терял
этот холмик из виду, его заслоняли знамена, полотнища ко-
торых извивались и с большой силой бились друг о друга;
36
Произведения, опубликованные автором
знаменосцев видно не было, но похоже было, что там шло
большое торжество.
Все еще устремляя взгляд вдаль, он вдруг заметил такой же
могильный холмик совсем рядом с собой, у дорожки, даже
почти что уже за своей спиной. Он поспешно прыгнул в тра-
ву. Поскольку он спрыгивал с дорожки, которая из-под его
ног убегала дальше, он покачнулся и упал прямо перед этим
могильным холмиком на колени. Двое мужчин стояли за мо-
гилой и на весу держали между собой надгробный камень; как
только появился К., они вогнали камень в землю, и он встал,
как вкопанный. Тут же из кустов вышел третий мужчина, в
котором К. сразу узнал художника. На нем были только шта-
ны и плохо застегнутая рубаха, на голове — бархатный берет;
в руке он держал простой карандаш, которым, подходя, уже
очерчивал в воздухе какие-то контуры.
И с этим карандашом в руке он приступил теперь к верху
камня; камень был очень высокий, так что ему даже не при-
ходилось нагибаться, но приходилось наклоняться вперед,
поскольку могильный холмик, на который он не хотел на-
ступать, отделял его от камня. Поэтому он стоял на носках,
опираясь левой рукой на лицевую поверхность камня. По-
средством какого-то особого прикладного искусства ему
удавалось простым карандашом выводить золотые буквы;
он написал: «Здесь покоится...» Каждая буква выходила ак-
куратной, красивой, глубоко врезанной и безупречно золо-
той. Написав два этих слова, он оглядывается на К., а К.,
страстно ждущий продолжения надписи, почти не обращает
на этого человека внимания и смотрит только на камень. Че-
ловек в самом деле располагается продолжать, но не может,
что-то этому мешает, он опускает карандаш и снова оборачи-
вается к К. Теперь уже и К. смотрит на художника и замеча-
ет, что тот в большом смущении, но причину его назвать не
может. Вся его прежняя живость исчезла. Из-за этого и К.
приходит в смущение, они обмениваются беспомощными
взглядами, возникает какое-то отвратительное недоразу-
мение, которое никто из них не может разрешить. Тут еще
начинает не вовремя звонить маленький колокольчик
кладбищенской часовни, но художник машет на него подня-
той рукой, и колокольчик замолкает. Через некоторое время
37
Франц Кафка
он начинает звонить снова, на этот раз совсем тихо, и тут же,
без нового приказа, смолкает, как будто он хотел только про-
верить свой голос. От безутешности (из-за такого положе-
ния художника) К. начал плакать и долго всхлипывал в ла-
дони, держа их перед собой. Художник подождал, пока К.
успокоится, и затем все-таки решился, поскольку не видел
иного выхода, продолжить надпись. Первый же нанесенный
им маленький штрих был для К. избавлением, хотя и было
видно, что художник наносил его, с трудом преодолевая от-
вращение; не столь красив был уже и шрифт, в особенности
казалось, что маловато золота: штрих вытягивался блеклый
и неуверенный, только буква становилась уж очень боль-
шой. Это была буква «]>, и она была уже почти закончена, но
тут художник яростно топнул ногой по могильному холмику,
так что брызгами взлетела в воздух земля. Наконец К. его
понял, просить прощения времени уже не было; обеими
руками, всеми пальцами он рыл землю, которая почти не
оказывала сопротивления; все, казалось, было подготовлено,
тонкая земляная корка была сверху только для видимости,
под ней сразу открылись обрывистые стенки большой дыры,
и К., опрокинутый на спину каким-то мягким дуновением,
канул в нее. Но в то время как он — все еще вытягивая шею —
уже погружался вниз, в непроглядную глубину, наверху его
чудовищно изукрашенное имя мчалось по камню.
Восхищенный этой картиной, он проснулся.
ДОКЛАД ДЛЯ АКАДЕМИИ
Высокоученые господа академики!
Предложив мне представить в академию доклад о моей
предшествующей обезьяньей жизни, вы оказали мне честь.
К сожалению, в широком смысле откликнуться на это
предложение я не могу. Почти пять лет отделяют меня от
обезьяньего состояния, это время, может быть, и короткое,
если измерять его по календарю, но бесконечно длинное,
если проскакать его таким галопом, каким это сделал я,
временами сопровождаемый превосходными попутчиками,
советами, аплодисментами и оркестровой музыкой, но по
38
Произведения, опубликованные автором
существу — в одиночестве, поскольку всякое сопровождение
прекращалось, если продолжить сравнение, задолго до вы-
хода на препятствие. Осуществить подобное было бы невоз-
можно, если бы я пытался своевольно цепляться за свое
происхождение, за воспоминания юности. Именно отказ от
всякого своеволия стал высшей заповедью, которой я подчи-
нился; я, свободная обезьяна, надел на себя это ярмо. Но из-
за этого мои воспоминания, со своей стороны, все больше за-
крывались от меня. Вначале мне для возврата — если бы
люди этого захотели — были открыты ворота от земли до не-
ба во весь горизонт, но по мере моего непрерывно подхлестыг
ваемого развития они становились все ниже и уже; заключен-
ный в человеческий мир, который все сильнее привязывал
меня, я чувствовал себя все лучше; ураган, уносивший меня
из моего прошлого, успокаивался, сегодня это всего лишь
легкий ветерок, который холодит мне пятки, а та дыра вдали,
из которой он дует и из которой я некогда вылез, стала такой
маленькой, что мне — если бы мне вообще хватило сил и же-
лания вернуться туда — пришлось бы спустить с себя шкуру,
чтобы протиснуться в нее. Откровенно говоря — хотя я пред-
почел бы излагать эти вещи иносказательно, — откровенно
говоря, ваше обезьянье состояние, господа, — если таковое
или подобное имело место в вашей истории — может отсто-
ять от вас не дальше, чем мое от меня. Так или иначе, оно ще-
кочет пятки всякому, кто ходит по этой земле, — и маленько-
му шимпанзе, и великому Ахиллу.
Однако в самом узком смысле я, возможно, все-таки могу
ответить на ваш запрос, и даже очень рад это сделать. Пер-
вое, чему я в свое время обучился, было рукопожатие; руко-
пожатием удостоверяется откровенность; пусть же сегодня,
когда я нахожусь в зените моего жизненного пути, к тому
первому рукопожатию добавятся и откровенные слова. Хотя
в них не будет для академии ничего существенно нового и
они будут далеко уступать тому, чего от меня ожидают и че-
го я при всем желании сказать не могу, тем не менее следует
осветить тот путь, пройдя который, бывшая обезьяна внедри-
лась в человеческий мир и обосновалась в нем. Однако я сам
определенно не счел бы себя вправе высказать то немногое,
что изложено ниже, если бы не был вполне уверен на свой
39
Франц Кафка
счет и мое положение на сценах всех великих варьете циви-
лизованного мира не было бы непоколебимо прочным.
Моя родина — Золотой Берег. Историю моей поимки я
излагаю на основе чужих сообщений. Охотничья экспеди-
ция фирмы Хагенбек (с вожаком этой фирмы мы с тех пор
распили уже не одну бутылочку славного красного вина)
устроила засаду в прибрежных кустах; вечером наша стая
выбежала к водопою. Раздались выстрелы; я был единствен-
ным, кого они задели, — я получил два ранения.
Одно — в щеку; оно было легкое, но от него остался боль-
шой безволосый красный шрам, из-за которого я получил от-
вратительное, совершенно неудачное, поистине какой-то
обезьяной придуманное имя Красный Питер, как будто от
недавно околевшей дрессированной обезьяны по кличке Пи-
тер, пользовавшейся кое-какой известностью, я отличаюсь
только красным пятном на щеке. Но это к слову.
Второе ранение пришлось несколько ниже бедра. Это было
тяжелым, из-за него я еще и сегодня слегка прихрамываю. На
днях в заметке одного из тех десяти тысяч борзописцев, кото-
рые разглагольствуют обо мне в газетах, я прочел, что моя
обезьянья натура еще не вполне подавлена и доказательством
служит якобы то, что я, когда ко мне приходит посетитель, с
особым удовольствием снимаю штаны, чтобы показать вход-
ное отверстие. Отстрелить бы ему один за другим все пальчи-
ки, которыми он писал! Я? Да, я имею право снимать мои
штаны перед кем мне заблагорассудится, и, кроме хорошо
ухоженной шерсти и шрама от этого — давайте уж для опре-
деленных целей выбирать определенные слова, и так, чтобы
не было почвы для недоразумений, — от этого кощунственно-
го выстрела, ничего вы там не найдете. Все — наружу, нечего
скрывать; когда речь идет об истине, всякий, имеющий благо-
родный образ мыслей, отбрасывает и самые лучшие манеры.
Вот если бы этот писака снял свои штаны, принимая визит, —
конечно, это было бы совсем другое зрелище, и то, что он это-
го не делает, я готов принять как доказательство его разумно-
сти. Но тогда пусть и он не пристает ко мне со своим жеман-
номыслием!
После этих выстрелов я очнулся в клетке — здесь уже по-
степенно начинаются мои собственные воспоминания — на
40
Произведения, опубликованные автором
нижней палубе хагенбекского судна. Это была не настоящая
клетка с четырьмя решетчатыми стенками, отнюдь нет, три ее
стенки были просто приделаны к какому-то ящику, и четвер-
той, следовательно, являлась стенка ящика. Все это было слиш-
ком низким, чтобы выпрямиться, и слишком узким, чтобы си-
деть. Поэтому я корчился там с поджатыми, вечно дрожащими
коленями, притом еще и уткнувшись в ящик (поначалу я, види-
мо, не мог ни на кого смотреть и хотел все время оставаться
только в темноте), в то время как сзади мне в тело врезались
прутья решетки. Такое содержание диких животных в самое
первое время считается полезным, и по своему опыту я сегодня
не могу отрицать, что, если подходить к этому по-человечески,
то это действительно так.
Но об этом я тогда не думал. В первый раз в моей жизни
у меня не было выхода, по крайней мере прямо перед глаза-
ми; прямо перед глазами у меня был ящик с плотно при-
гнанными друг к другу досками. Хотя между этими досками
и была одна сквозная щель, которую я вначале, когда ее об-
наружил, приветствовал счастливым воем недомыслия, но
ширины этой щели далеко не хватало даже для того, чтобы
просунуть туда хвост, а расширить ее не хватало никаких
обезьяньих сил.
Я, как мне позднее рассказывали, производил необычно
мало шума, из чего заключили, что либо я должен вскоре
околеть, либо — если мне удастся пережить это первое, кри-
тическое время — стану очень хорош в дрессуре. Я пережил
это время. Глухие всхлипывания, болезненное самоиска-
тельство, усталое вылизывание кокосового ореха, стучание
черепом в стенку ящика, оскаливание зубов при чьем-ни-
будь приближении — таковы были мои первые занятия в
этой новой жизни. Но все они были проникнуты одним чув-
ством: нет выхода. Естественно, сегодня я могу лишь чело-
веческими словами описать мои тогдашние обезьяньи пере-
живания, и тем самым я их искажаю, но даже если старая
обезьянья правда для меня уже недостижима, то во всяком
случае она лежит в русле моего описания, в этом нет никако-
го сомнения.
В прежней жизни у меня было столько выходов, а тут не
стало ни одного. Я был в тупике. Даже если бы меня при-
41
Франц Кафка
гвоздили, я не был бы больше поражен в моем праве на свобо-
ду передвижения. Но почему? Чешись хоть до мяса между
пальцами ног, все равно не найдешь причины. Вожмись задом
в прут решетки так, что он тебя почти пополам разрежет, все
равно не найдешь причины. У меня не было выхода, но я дол-
жен был его отыскать, потому что без него я не мог жить.
Останься я там, у стенки этого ящика, я бы неминуемо сдох.
Однако, по Хагенбеку, место обезьяны — у стенки ящика; ну
что ж, значит, я перестану быть обезьяной. Ясная, красивая
мысль, которую я должен был каким-то образом выносить в
брюхе, — ведь обезьяны думают брюхом.
Боюсь, не у всех есть ясное понимание того, что я называю
выходом. Я употребляю это слово в его самом обычном и са-
мом полном смысле. Я намеренно не говорю «свобода». Я не
считаю это великое чувство свободы всеобщим. Когда я был
обезьяной, я, по-видимому, знал его, и я встречал людей, ко-
торые к нему стремятся. Но если говорить обо мне, то я не
требовал свободы тогда и не требую ее сейчас. К слову ска-
зать, слишком многие среди людей обманывают себя свобо-
дой. И как свободолюбие причисляется к возвышеннейшим
чувствам, так и соответствующий самообман — к самым воз-
вышающим. Часто в варьете перед своим выходом видел я
вверху под потолком одну пару акробатов на трапециях. Они
качались, они летали, они прыгали, они ловили друг друга в
руки, и один нес другого по воздуху, держа его зубами за во-
лосы. «И это тоже — человеческая свобода, — думал я, — это
самодержавное движение». О насмешка святой природы! Ни-
какое образование не сдержит обезьяньего хохота, когда по-
казывают такое.
Нет, свободы я не искал. Только выхода — вправо, влево,
куда угодно; ничего больше я не требовал, и если бы даже
этот выход оказался обманом, при столь малых требованиях
и обман был бы не больше. Двигаться, двигаться вперед!
Только не застывать с поднятыми вверх руками припертым
к стенке ящика.
Сегодня мне совершенно ясно: без величайшего внутрен-
него спокойствия я бы никогда не выкарабкался. И в самом
деле, быть может, всем, чем я стал, я обязан этому спокой-
ствию, которое овладело мной по прошествии нескольких
42
Произведения, опубликованные автором
первых дней там, на корабле. Но этим спокойствием я, в
свою очередь, видимо, обязан людям с этого корабля.
Это были добрые люди, несмотря ни на что. Я и сегодня
еще с удовольствием вспоминаю звук их тяжелых шагов, ко-
торый отдавался эхом в моем тогдашнем полузабытьи. У них
было обыкновение чрезвычайно медленно ко всему присту-
пать. Если кто-то хотел протереть глаза, он поднимал руку
так, будто в ней была гиря. Их шутки были грубы, но
сердечны. Их смех всегда смешивался с опасно звучавшим,
но ничего не означавшим кашлем. Во рту у них всегда было
что сплюнуть, и куда они плюют, им было безразлично. Они
постоянно жаловались, что мои блохи перескакивают на них,
но всерьез никогда на меня за это не сердились; они ведь зна-
ли, что в моей шерсти блохи хорошо развиваются и что блохи
скачут, и они с этим мирились. Порой, в свободное от службы
время, несколько человек садились около меня полукруглом,
они почти не разговаривали, только коротко ворковали друг с
другом, курили трубки, расположившись на ящиках, и хлопа-
ли себя по коленям при малейшем моем движении; иногда
кто-нибудь брал палку и щекотал меня там, где мне это было
приятно. Если бы мне сегодня предложили совершить на
этом корабле путешествие, я несомненно отклонил бы такое
предложение, но точно так же несомненно, что воспомина-
ния, которым я мог бы предаться там, на нижней палубе, бы-
ли бы не только отвратительны.
Спокойствие, которое я обрел в кругу этих людей, более
всего удерживало меня от каких бы то ни было попыток по-
бега. Как мне сегодня кажется, я по меньшей мере предчув-
ствовал, что если я хочу жить, то выход мне найти придется,
но что к этому выходу побег не приведет. Я сейчас уже не
знаю, был ли этот побег возможен, но думаю, что был: для
обезьяны побег всегда возможен. С моими нынешними зуба-
ми я даже при разгрызании обычных орехов должен прояв-
лять осторожность, но в те дни я, потрудившись какое-то
время, определенно смог бы перегрызть замок на дверце.
Я этого не сделал. Да и что бы это дало? Едва бы я высунул го-
лову, меня бы снова поймали и заперли в еще худшую клетку,
или я сумел бы проскользнуть незамеченным к другим зве-
рям, скажем, к гигантским удавам напротив, и задохнулся бы
43
Франц Кафка
в их объятиях, или мне даже удалось бы прокрасться на па-
лубу и прыгнуть за борт — тогда я покачался бы некоторое
время на волнах мирового океана и захлебнулся. Акты отча-
яния. Так по-человечески я не рассчитывал, однако под вли-
янием моего окружения вел себя так, словно я все рассчитал.
Я не рассчитывал, но с большим вниманием и в полном
спокойствии наблюдал. Я смотрел, как приходят и уходят эти
люди, всегда с одними и теми же лицами, с одними и теми же
движениями, часто мне казалось, что это вообще только один
человек. Так вот, эти люди — или этот человек — ходили со-
вершенно беззаботно. И передо мной замаячила великая цель.
Никто мне не обещал, что если я стану таким, как они, то пру-
тья решетки раздвинутся. Таких обещаний за совершение то-
го, что кажется невозможным, тебе не дадут нигде. А когда ты
это совершил, тогда задним числом появляются и эти обеща-
ния, и именно там, где ты их тщетно искал раньше. Ну, сами
по себе эти люди ничем особенно меня не привлекали. Будь я
приверженцем вышеупомянутой свободы, я наверняка пред-
почел бы мировой океан тому выходу, который засветился
для меня в мутных взглядах этих людей. Но, во всяком слу-
чае, я долго наблюдал за ними, прежде чем начал думать о та-
ких вещах; более того, именно эти накапливающиеся наблю-
дения и подталкивали меня в определенном направлении.
Подражать этим людям было так просто! Плевать я на-
учился уже в первые дни, и после этого мы уже обоюдно пле-
вали друг другу в лицо, отличаясь только тем, что я потом
вылизывал свое дочиста, а они свои — нет. Трубку я вскоре
курил, как капитан, а когда я еще и прижимал потом боль-
шим пальцем головку трубки, вся нижняя палуба ликовала;
только разницу между пустой и набитой трубкой я долго не
мог понять.
Больше всего проблем возникало у меня с бутылкой вод-
ки. Я не переносил ее на дух; я заставлял себя изо всех сил, но
прошли недели, прежде чем я смог пересилить свое отвраще-
ние. Интересно, что люди воспринимали эту мою внутрен-
нюю борьбу серьезнее, чем все прочее, относящееся ко мне.
Я не различаю этих людей даже в моих воспоминаниях, но сре-
ди них был человек, который приходил постоянно, — один
или с товарищами, днем, ночью, в самое разное время, — вста-
44
Произведения, опубликованные автором
вал передо мной с бутылкой и проводил со мной занятия. Он
не понимал меня, но хотел разрешить загадку моего сущест-
ва. Он медленно откупоривал бутылку и затем смотрел на ме-
ня, проверяя, понял ли я; я признаюсь, что всякий раз следил
за ним с диким, судорожным вниманием, ни один человече-
ский учитель не нашел бы такого ученика среди людей на всем
земном шаре; после того как бутылка была откупорена, он под-
нимал ее ко рту; я следил, забираясь взглядом чуть ли не ему в
глотку; он удовлетворенно кивал и подносил бутылку к губам;
я, в восторге от постепенно углублявшегося познания, визжа,
скреб себя вдоль и поперек везде, куда доставал; он радовался,
приподнимал бутылку и делал глоток; я, в нетерпеливом и от-
чаянном желании подражать ему, загрязнял себя в своей клет-
ке, что опять-таки доставляло ему огромное удовлетворение; и
теперь, далеко отведя и высоко подняв руку с бутылкой и пре-
увеличенно, учебно-показательно откинувшись назад, он вы-
пивал ее залпом. Измученный слишком большим желанием,
я уже не могу следить за ним и безвольно повисаю на решет-
ке, в то время как он заканчивает теоретические занятия тем,
что поглаживает себя по животу и ухмыляется.
И вот только теперь начинаются практические занятия. Но
не слишком ли я уже измучен теоретическими? Пожалуй,
слишком. Однако такова уж моя судьба. Несмотря на это, как
могу, хватаю протянутую мне бутылку, дрожа откупориваю
ее, успех понемногу придает мне новые силы, и когда я подни-
маю бутылку, я уже почти ничем не отличаюсь от оригинала;
я подношу ее к губам и — и с отвращением, с отвращением
бросаю ее; несмотря на то что она пуста и наполнена одним
лишь запахом, я с отвращением бросаю ее на пол, к огорчению
моего учителя и к еще большему собственному огорчению.
Ни его, ни себя не могу я утешить тем, что, даже отбросив бу-
тылку, я не забываю превосходно погладить живот и при этом
ухмыляюсь.
Очень часто занятия проходили именно таким образом.
И к чести моего учителя, он не сердился на меня; правда,
иногда он прижимал горящую трубку к моей шерсти, пока
она не начинала тлеть — где-нибудь в таком месте, куда я
только с трудом мог дотянуться, — но затем сам тушил ее
своей огромной доброй рукой; он не сердился на меня, он по-
45
Франц Кафка
нимал, что мы оба боремся с обезьяньей натурой в одном
строю и что моя борьба тяжелее.
Каков же был потом триумф — для него, разумеется, как,
впрочем, и для меня, — когда однажды вечером при большом
стечении зрителей — возможно, был какой-то праздник, играл
граммофон и среди людей прохаживался даже один офицер, —
когда я в этот вечер, никем в первый момент не замеченный,
схватил случайно оставленную перед моей клеткой бутылку
водки, квалифицированно и при все возрастающем внимании
общества ее откупорил, поднес ко рту и не колеблясь, не кривя
рот, профессионально, с округлившимися глазами и прыгаю-
щим горлом, действительно и по-настоящему выпил ее всю и
уже не с отчаянием, а как артист отбросил ее; забыл, правда, по-
гладить живот, но зато — не в силах удержаться, потому что ме-
ня подмывало и потому что у меня шумело в голове, короче и
одним словом, — я с человеческой интонацией крикнул им:
<Хэй!» — и с этим криком перескочил в человеческое общест-
во, а откликнувшееся эхо: «Да вы только послушайте, он гово-
рит!» — ощутил как поцелуй всем своим мокрым от пота телом.
Я повторяю: подражание людям меня не привлекало, я
подражал потому, что искал выход, и ни по какой другой
причине. Да и та моя победа еще мало что означала. Голос
тут же вновь мне отказал и появился только спустя месяцы,
а отвращение к бутылке стало даже еще сильнее. Но, правда,
направление было мне теперь задано раз и навсегда.
Когда в Гамбурге меня передали первому дрессировщику,
я вскоре понял, что передо мной открываются две возмож-
ности: зоологический сад и варьете. Я не колебался. Я сказал
себе: приложи все силы, чтобы попасть в варьете, это выход;
зоосад — это только новая клетка с решеткой, если ты попа-
дешь туда, ты пропал.
И я начал учиться, господа. Ах, будешь учиться, когда при-
прет, когда захочешь найти выход, — будешь учиться невзирая
ни на что. Будешь погонять кнутом сам себя, будешь истязать
себя за малейшее сопротивление. Обезьянья природа бушева-
ла во мне, кувыркаясь, выкатываясь из меня, и кубарем кати-
лась прочь, так что даже мой первый учитель от этого почти
вообезьянился и вскоре вынужден был прекратить занятия и
переселиться в лечебницу. К счастью, потом он оттуда вышел.
46
Произведения, опубликованные автором
Но я использовал много учителей, иногда даже по не-
сколько сразу. Когда я уже почувствовал себя увереннее в от-
ношении моих способностей, и общественность уже следила
за моими успехами, и передо мной уже открывалось блестя-
щее будущее, я стал сам нанимать учителей, сажал их в пять
следующих друг за другом комнат и учился сразу у всех, бес-
престанно перескакивая из одной комнаты в другую.
О, эти успехи! Это проникновение со всех сторон лучей
знания в проснувшийся мозг! Я не отрицаю: я был счастлив
этим. Но и признаюсь: я не переоценивал этого, не переоце-
нивал уже тогда, и стоит ли говорить, насколько меньше це-
ню сейчас. Благодаря напряжению сил, которое до сих пор
никому на этой земле не удалось повторить, я достиг образо-
ванности среднего европейца. Само по себе это, может быть,
вообще ничто, но все же и — что-то, поскольку помогло мне
выбраться из клетки и открыло мне этот особый выход, чело-
веческий выход. В вашем языке есть прекрасное выражение:
«уйти в кусты», так вот это я и сделал, я ушел в кусты. Ника-
кого другого пути у меня не было, если по-прежнему считать,
что выбор свободы исключался.
Оглядываясь назад на мое развитие и на его первоначальную
цель, я не испытываю ни сожаления, ни удовлетворения. С ру-
ками в карманах штанов и бутылкой вина на столе я полусижу-
полулежу в кресле-качалке и смотрю в окно. Если приходит ви-
зитер, я принимаю его, как положено. Мой импресарио сидит в
приемной; когда я звоню, он входит и выслушивает то, что я
желаю ему сказать. Вечером почти всегда — представление, и я
имею успех, который уже едва ли может еще возрасти. Когда
поздно ночью я возвращаюсь с банкетов, из научных обществ
или после приятных аудиенций, дома меня поджидает одна ма-
ленькая полудрессированная макашка, и я забавляюсь с ней на
обезьяний манер. Днем я не желаю ее видеть, потому что в ее
взгляде — безумие сбитого с толку дрессированного животно-
го; это замечаю только я, и я не могу этого выносить.
Как бы там ни было, в целом я достиг того, чего хотел.
И нельзя сказать, что овчинка не стоила выделки. Впрочем, я
не хочу человеческих оценок, я хочу только распространять
знания, я теперь только делаю доклады, и вам, высокоученые
господа академики, я тоже лишь представил свой доклад.
ВСАДНИК НА ВЕДРЕ
Угля не осталось, ведро пусто, совок ни к чему, печь ды-
шит холодом, комната вся промерзла, деревья перед окном
застыли, скованные инеем, и небо — словно серебряный щит
против тех, кто просит у него помощи. Мне надо угля, ведь
я же замерзну; за моей спиной безжалостная печь, передо
мной — такое же небо, следовательно, я должен проскочить
как раз посередке между ними и попросить помощи у тор-
говца углем. Но мои обычные просьбы его уже не трогают, я
должен совершенно неопровержимо доказать ему, что у ме-
ня нет больше ни пылинки угля и что он для меня поэтому
буквально солнце в небе. Я должен прийти, как попрошайка,
который, хрипя от голода, готов скончаться на пороге и ко-
торому поэтому господская кухарка решается плеснуть кофей-
ной гущи, оставшейся от утреннего завтрака; точно так же
и этот торговец углем, злясь, но подчиняясь лучезарной за-
поведи «Не убий!», должен швырнуть мне в ведро полный
совок.
Все должен решить уже мой выезд, поэтому я поскачу на
ведре. Оседлав ведро и уцепившись за ручку — вот простей-
шая уздечка, — я, с трудом разворачиваясь, спускаюсь вниз
по лестнице, но внизу мое ведро легко поднимается — пре-
красно, прекрасно, даже верблюды, низко припавшие к зем-
ле, не поднимаются лучше, встряхиваясь под ударами пал-
ки погонщика. Равномерной рысцой проплывает мимо
замерзшая улица, меня то и дело возносит до второго этажа,
ни разу я не опускаюсь до дверей домов. И уж необычайно
высоко взлетаю я перед подвалом угольщика, в котором он,
глубоко внизу, притаился за своим столиком и что-то пи-
шет; там чересчур жарко, и он раскрыл двери, чтобы выпус-
тить этот жар.
— Угольщик! — кричу я вымороженным дотла голосом,
окутанный облаками пара от дыхания. — Пожалуйста, уголь-
48
Произведения, опубликованные автором
щик, дай мне немного угля. Мое ведро уже так пусто, что я
могу на нем скакать. Будь так добр. Я заплачу, как только
смогу.
Торговец прикладывает руку к уху.
— Я не ослышался? — спрашивает он через плечо свою
жену, которая вяжет, сидя на скамеечке у печи. — Я не ослы-
шался? Там клиент.
— Я ничего не слышу, — говорит жена; чувствуя спиной при-
ятное тепло, она спокойно вдыхает и выдыхает над спицами.
— О да, — кричу я, — это я, старый клиент, преданный и
верный, только в данный момент без средств.
— Жена, — говорит торговец, — но там — там кто-то есть,
не могу же я так сильно ошибаться; это должен быть какой-
то старый, какой-то очень старый клиент, раз он умеет так
тронуть мое сердце.
— Да что с тобой, муженек? — говорит жена и, дав себе
мгновение отдыха, прижимает рукоделье к груди. — Никого
там нет, улица пуста, все наши клиенты обеспечены, мы мо-
жем закрыться на пару деньков и отдохнуть.
— Но я же сижу здесь, на ведре, — кричу я, и нечувстви-
тельные слезы холода застилают мне глаза, — пожалуйста,
взгляните же вверх, вы меня сразу заметите, я прошу один
полный совок, а если вы дадите два, я буду больше чем счаст-
лив. Ведь все остальные клиенты уже обеспечены. Ах, если
бы я уже слышал этот дробный стук в ведре!
— Я выйду, — сказал торговец и хотел уже подняться на
своих коротких ногах по лестнице, но жена моментально
оказалась рядом, схватила его за руку и сказала:
— Никуда ты не выйдешь. А если для тебя твое упрямст-
во важнее, я сама поднимусь. Ты вспомни, как скверно ты
кашлял сегодня ночью. И ради какой-то сделки, уж что бы
ты там о ней ни вообразил, ты забываешь о жене и ребенке и
жертвуешь своими легкими. Я пойду.
— Но тогда перечисли ему все сорта, которые у нас есть
на складе, цены я тебе прокричу отсюда.
— Хорошо, — говорит жена и поднимается на улицу.
И, естественно, сразу же видит меня.
— Госпожа угольщица, — кричу я, — мое вам глубочайшее
почтение; всего один совок угля; прямо сюда, в ведро; я сам
49
Франц Кафка
отведу его домой; один совок — самого плохого. Я, естест-
венно, заплачу полностью, только чуть позже, чуть позже.
Что за колокольный отзвук в этих двух словах «чуть поз-
же», и как головокружительно смешиваются они с вечерним
звоном, как раз послышавшимся с близкой колокольни!
— Так чего он хочет? — кричит торговец.
— Ничего, — кричит в ответ жена, — тут ничего и нет, я
ничего не вижу и ничего не слышу. Просто шесть часов бьет,
и мы закрываемся. Жуткий холод, завтра у нас, наверное,
еще будет много работы.
Она ничего не видит и ничего не слышит, но тем не менее
развязывает тесемки передника и пытается отогнать меня пе-
редником. К сожалению, это ей удается. У моего ведра все до-
стоинства хорошего скакуна, оно не упирается, оно более чем
легкое, и от любого женского передника взмывает с земли.
— Стерва! — кричу я напоследок через плечо, в то время
как она, отвернувшись к лавке, делает полупрезрительный-
полуудовлетворенный жест рукой. — Стерва! Я просил один
совок самого плохого — и ты мне не дала.
И с этими словами я возношусь в края ледяных гор и ис-
чезаю навсегда.
МАСТЕР ПОСТ-АРТА
Четыре истории
ПЕРВОЕ ГОРЕ
Один акробат на трапеции — как известно, это искусство,
расцветающее под куполами огромных цирков, относится к
разряду труднейших среди всех, доступных человеку, — вна-
чале только в целях совершенствования, а позднее в силу
возникшей тиранической привычки организовал свою жизнь
таким образом, что, пока он работал в одном и том же цирке,
он и день и ночь оставался на трапеции. Все его — весьма,
впрочем, малые — потребности удовлетворялись с помощью
сменявших друг друга служителей, которые дежурили внизу
и все, что требовалось наверху, поднимали и опускали в спе-
циально сконструированных сосудах. Окружающему миру
такой образ его жизни особых неудобств не доставлял, не-
много мешало только то, что во время исполнения других но-
меров программы он оставался наверху — а там его ничем не
закроешь, — и хотя он в это время по большей части вел себя
тихо, взгляд то одного, то другого зрителя временами убегал
вверх. Но дирекции прощали ему это, потому что он был ис-
ключительным, незаменимым акробатом на трапеции. К то-
му же, естественно, понимали, что он так живет не из какого-
то озорства и, собственно, только так может длительно
сохранять форму и поддерживать свое искусство на уровне
совершенства.
И, кстати, находиться наверху вообще здоровее, а когда в
теплое время года распахивались боковые окна по всей
окружности свода и вместе со свежим воздухом в полумрак
помещения мощно врывалось солнце, тогда там бывало и
просто замечательно. Правда, человеческие его контакты
были ограничены, только иногда какой-нибудь коллега-гим-
наст вскарабкивался к нему наверх по веревочной лестнице, и
тогда они сидели вдвоем на трапеции, облокотившись слева и
справа на ее веревки, и болтали, — или строительные рабочие,
ремонтировавшие крышу, перебрасывались с ним несколькими
51
Франц Кафка
словами через открытое окно, или пожарник, проверявший
аварийное освещение верхнего яруса, кричал ему что-то
почтительное, но неразборчивое. Все остальное время его
окружала пустота, разве что какой-нибудь клерк, случайно
забредший после обеда в пустой цирк, задумчиво устремлял
взгляд в почти ускользавшую от глазомера высоту, туда, где
акробат, который не мог знать, что кто-то за ним наблюдает,
совершенствовал свое искусство или отдыхал.
Ничто не мешало бы акробату на трапеции так и жить,
если бы не эти неизбежные переезды с места на место, ко-
торые он переносил крайне тяжело. Его импресарио при-
нимал все меры к тому, чтобы не затягивать без необхо-
димости страданий акробата на трапеции: для переездов
внутри города использовали гоночные автомобили, кото-
рые гнали, по возможности, ночью или в самые ранние ут-
ренние часы по безлюдным улицам на предельных скоро-
стях (впрочем, и они были слишком малы для страстного
нетерпения акробата); в поезде бронировали целое купе, в
котором акробат, сохраняя — хоть и жалкое, но все же — не-
кое-дюдобие своего обычного образа жизни, проводил все
время под потолком в сетке для багажа; в цирке по месту
следующего выступления трапеция задолго до прибытия
акробата уже висела на положенном месте, кроме того, все
ведущие в зал двери были широко раскрыты и все проходы
освобождены, — несмотря на все это, лучшими мгновения-?
ми жизни импресарио всегда были те, когда акробат уже
ставил ногу на ступеньку веревочной лестницы, и затем —
когда наконец вновь повисал на своей трапеции.
Хотя уже немало таких переездов удалось импресарио
благополучно осуществить, каждый следующий вновь был
для него мучителен, потому что эти переезды во всяком слу-
чае, не говоря уже о всем прочем, действовали разрушитель-
но на нервы акробата.
И вот как-то раз, когда они снова так переезжали и акро-
бат лежал в сетке для багажа и мечтал, импресарио устроил-
ся в углу у окна, читая какую-то книгу; и тут акробат тихо
обратился к нему. Импресарио тут же отложил книгу, и ак-
робат, кусая губы, сказал, что теперь для его упражнений
вместо одной, как раньше, всегда будут нужны две трапе-
52
Произведения, опубликованные автором
ции — две трапеции, одна напротив другой. Импресарио с
этим немедленно согласился. Но акробат — словно желая
показать, что согласие импресарио не имеет значения, точно
так же, как не имел бы значения и какой-либо протест, — ска-
зал, что он больше никогда и ни при каких обстоятельствах
не будет выполнять упражнения только на одной трапеции.
Казалось, сама мысль о том, что когда-то это все-таки могло
бы произойти, приводила его в содрогание. Импресарио, с
сомнением наблюдая за ним, еще раз заявил, что полностью
согласен, что две трапеции лучше, чем одна, да и в иных отно-
шениях это нововведение даст преимущества, сделав выступ-
ление разнообразней. И тут акробат неожиданно разрыдался.
Глубоко испуганный, импресарио вскочил и спросил, что слу-
чилось, но, поскольку никакого ответа не получил, встал на
скамью, погладил акробата и прижал его лицо к своему, так
что тоже оказался весь залит слезами акробата. И только после
долгих расспросов и разных ласковых слов акробат, всхлипы-
вая, сказал:
— Только с одной этой палкой в руках — разве можно так
жить!
Теперь уже импресарио стало легче утешать акробата, он
обещал сейчас же, с ближайшей станции дать телеграмму на
место следующих гастролей насчет второй трапеции, упре-
кал себя за то, что так долго заставлял акробата работать
только на одной трапеции, и благодарил его, и очень хвалил
за то, что акробат, наконец, обратил его внимание на эту
ошибку. Таким образом импресарио удалось успокоить ак-
робата, и он снова вернулся в свой угол. Однако сам он не
успокоился; с тяжелой озабоченностью он украдкой наблю-
дал поверх книги за акробатом. Если уж его начали мучить
такие мысли, могут ли они когда-нибудь полностью исчез-
нуть? Не должны ли они постоянно усиливаться? Нет ли
здесь угрозы существованию? И в самом деле импресарио
показалось, что он видит, как на гладком детском лбу акро-
бата на трапеции теперь, кажется, спокойно заснувшего и во
сне переставшего плакать, начали проступать первые мор-
щинки.
53
Франц Кафка
МАЛЕНЬКАЯ ЖЕНЩИНА
Это маленькая женщина, от природы довольно гибкая, но
сильно зашнурованная; я вижу ее всегда в одном и том же
платье, оно из желтовато-серой, как бы древесного оттенка,
материи и слегка отделано кистями, или бахромой, с помпон-
чиками того же цвета; шляпок она не носит, ее матово-бело-
курые волосы гладко причесаны и не то чтобы распущены в
беспорядке, но очень слабо стянуты. Несмотря на шнуровку,
она весьма подвижна, чем, однако, злоупотребляет, она лю-
бит упереть руки в бока и поразительно ловко, рывком по-
вернуть вбок верхнюю часть туловища. Чтобы передать впе-
чатление, которое производит на меня ее рука, я должен
сказать, что никогда еще не видел руки, у которой пальцы бы-
ли бы так резко отделены друг от друга, как у нее, хотя в стро-
ении ее руки нет никаких анатомических отклонений — со-
вершенно нормальная рука.
И вот эта маленькая женщина очень мною недовольна,
она всегда находит, за что меня раскритиковать, я всегда
неправ по отношению к ней, я раздражаю ее на каждом ша-
гу, и если бы можно было разделить жизнь на мельчайшие
частички и каждую судить по отдельности, то наверняка
каждая частичка моей жизни вызвала бы ее раздражение.
Я часто размышлял о том, чем же я так ее раздражаю; может
быть, все, что есть во мне, противоречит ее чувству прекрас-
ного, ее чувству справедливости, ее привычкам, ее правилам,
ее надеждам — такие взаимоисключающие натуры встреча-
ются, — но почему она так от этого страдает? Между нами же
нет никаких отношений, которые бы заставляли ее страдать
из-за меня. Ей нужно было бы только принять решение рас-
сматривать меня как совершенно постороннего человека, ка-
ковым я в действительности и являюсь, и такое решение я не
только не стал бы оспаривать, но, напротив, очень бы его
приветствовал; ей нужно было бы только решиться забыть о
моем существовании, которое я ведь ей никогда не навязы-
вал и никогда не стал бы навязывать, — и все ее страдания,
очевидно, закончились бы. При этом я совершенно отвлека-
юсь от себя и от того, что ее поведение, естественно, мучи-
тельно и для меня тоже, — я отвлекаюсь от этого, потому что
54
Произведения, опубликованные автором
я ведь прекрасно понимаю, что все эти мучения — ничто в
сравнении с ее страданиями. Причем я, разумеется, вполне
отдаю себе отчет в том, что это отнюдь не страдания любви,
так как ей совсем не важно, чтобы я действительно стал луч-
ше, ведь все, что она во мне критикует, вовсе не того сорта,
чтобы это мешало мне делать какие-либо успехи. Но мои ус-
пехи ее как раз и не интересуют, ее интересует только то, что
нужно ей лично, а именно: отомстить за мучения, которые я
ей причиняю, и предотвратить те мучения, которыми я ей
угрожаю в будущем. Я уже один раз попытался указать ей на
то, как наилучшим образом можно было бы положить конец
этому непрекращающемуся раздражению, но именно этим я
привел ее в такое исступление, что больше я такой попытки
уже не повторю.
К тому же известная доля ответственности лежит, если
угодно, и на мне, так как даже при том, что эта маленькая
женщина мне совершенно чужая и не существует ничего, что
нас связывало бы, кроме того раздражения, которое я у нее
вызываю, — или, точнее, того раздражения, которое она сама
в себе мною разжигает, — все-таки я не должен был бы
оставаться равнодушным к ее очевидным — в том 4исле и
телесным — страданиям от этого раздражения. Время от
времени — и в последнее время все чаще — до меня доходят
сообщения о том, что снова она ночью плохо спала и утром
была бледная, мучилась мигренью и почти не в состоянии
была работать; она доставляет этим немало забот своим близ-
ким, все обеспокоены, ищут причину такого ее состояния, но
до сих пор еще ничего не нашли. И только я один знаю при-
чину: это ее старое — и каждый раз новое — раздражение. Но,
впрочем, этими моими заботами я с ее близкими не делюсь:
она сильная и выносливая, а тот, кто способен так раздра-
жаться, надо думать, способен и преодолевать последствия
этого раздражения; у меня даже есть подозрение, что она —
по крайней мере, отчасти — лишь выставляет себя страдаю-
щей, чтобы таким образом перевести подозрения мира на ме-
ня. Она чересчур горда, чтобы прямо сказать, как я мучаю ее
своим существованием, она не станет жаловаться на меня
другим, это было бы для нее унизительно. Она вообще зани-
мается мной только от отвращения — от какого-то непрекра-
55
Франц Кафка
щающегося, постоянно кипящего в ней отвращения, — но
чтобы еще и обсуждать столь некрасивую вещь публично,
это для ее стыдливости уж было бы слишком. Однако и со-
всем умолчать о таком обстоятельстве, которое держит ее в
постоянном напряжении, — это для нее тоже слишком. Вот
она со своей женской хитростью и попыталась выбрать сред-
ний путь: она хочет молча, одними лишь внешними призна-
ками некоего тайного страдания вынести это дело на суд об-
щественности. А может быть даже, она надеется, что когда у
общественности раскроются на меня глаза, возникнет всеоб-
щее раздражение против меня, которое, располагая огромны-
ми возможностями, полностью и окончательно осудит меня,
причем суровее и быстрее, чем это может сделать ее сравни-
тельно все-таки более слабое частное раздражение; сама же
она тогда отстранится, переведет дух и повернется ко мне
спиной. Ну, если у нее и в самом деле такие надежды, то она
ошибается. Общественность не станет выполнять ее работу,
общественность никогда не найдет такого бесконечного ко-
личества поводов критиковать меня, даже если станет рас-
сматривать меня под своей самой сильной лупой. Я совсем не
такой никчемный человек, как она считает; не хочу хвастать-
ся — тем более в связи с подобными обстоятельствами, — но
если я не особенно полезен, то и в противоположном смысле
я тоже определенно не выделяюсь — такой я только для нее,
для ее чуть не добела раскаленных глаз, и никого больше убе-
дить в этом она не сможет. Так, следовательно, в этом отно-
шении я могу быть совершенно спокоен? Нет, все-таки не мо-
гу, потому что если в самом деле станет известно, что я
своим поведением буквально вынуждаю ее болеть, а некото-
рые наблюдатели, причем из самых усердных переносчиков
новостей, уже близки к такому подозрению — или, во всяком
случае, ведут себя так, словно они это подозревают, — и мир
придет и спросит у меня, с какой стати я мучаю бедную ма-
ленькую женщину моей неисправимостью, и не собираюсь
ли я, чего доброго, довести ее до могилы, и когда уже я нако-
нец образумлюсь и возымею простое человеческое сострада-
ние, чтобы это прекратить, — если мир так меня спросит, то
ответить ему будет нелегко. Должен ли я буду тогда при-
знаться, что не слишком верю в эти болезненные симптомы,
56
Произведения, опубликованные автором
и произвести тем самым неприятное впечатление, как чело-
век, который, желая снять с себя вину, обвиняет другого, да
еще таким неблагородным образом? И смогу ли я тогда пря-
мо высказаться, допустим, в том смысле, что даже если я и
верю в какое-то ее действительно болезненное состояние, то
все же не чувствую к ней ни малейшего сострадания, по-
скольку эта женщина мне ведь совершенно чужая и те отно-
шения, которые между нами существуют, созданы только ею
и существуют только с ее стороны? Я не хочу сказать, что
мне бы не поверили, никто не стал бы мне ни верить, ни не
верить, дело вообще не зашло бы так далеко, чтобы это ста-
ли обсуждать, просто приняли бы к сведению данный мною
ответ о моем отношении к слабой, больной женщине, и это
было бы не слишком для меня благоприятно. Ведь тут — как
и при любом другом моем ответе — я неизбежно столкнулся
бы с неспособностью мира избежать в таком случае, как этот,
подозрений о любовных отношениях, хотя предельно оче-
видно, что никаких таких отношений тут нет, а если бы даже
они и были, то, скорее, с моей стороны, поскольку убойная
сила суждений этой маленькой женщины и неотвратимость
ее выводов действительно способны были бы, несмотря ни на
что, вызвать мое восхищение, если бы именно эти ее достоин-
ства не были для меня постоянным наказанием. Но с ее сто-
роны, во всяком случае, нет ни следа какого бы то ни было
дружеского отношения ко мне, в этом она искренна и прав-
дива, и на этом основана моя последняя надежда: даже если
бы в ее военные планы вписывалась задача по распростране-
нию уверенности в существовании такого рода отношения
ко мне, она не забылась бы настолько, чтобы заниматься
чем-либо подобным. Но совершенно равнодушная в этом
плане общественность осталась бы при своем мнении и все
равно высказалась бы против меня.
Так что мне, собственно, остается только одно: своевре-
менно, до того как вмешается мир, настолько изменить себя,
чтобы если и не устранить раздражение этой маленькой
женщины (что не представляется возможным), то хотя бы
немного смягчить его. Я и в самом деле нередко спрашивал
себя, действительно ли мое нынешнее состояние настолько
меня удовлетворяет, что я вообще не хочу его менять, и нет
57
Франц Кафка
ли возможности произвести во мне определенные измене-
ния, даже если бы я и делал это не потому, что убежден в их
необходимости, но лишь для того, чтобы умиротворить эту
женщину. И я честно, настойчиво и добросовестно пытался
произвести их — это даже соответствовало моим желаниям,
мне было почти весело делать это, — и отдельные изменения
возникли и проявлялись во всем, и мне не надо было обра-
щать на них внимание этой женщины, потому что все вещи
такого рода она замечает раньше, чем я, она замечает даже
признаки созревающего во мне замысла, но добиться успеха
мне было не суждено. Да и разве это было возможно? Ведь
ее недовольство мной, как я теперь понимаю, есть нечто ос-
новополагающее, его ничто не может устранить, даже устра-
нение меня самого, и ее ярость при известии, скажем, о моем
самоубийстве была бы безгранична. У меня нет теперь ни
малейших сомнений в том, что эта проницательная женщи-
на понимает все это ничуть не хуже меня, причем понимает
как бесперспективность ее собственных усилий, так и мою
невинность, и мою неспособность — даже при всем жела-
нии — соответствовать ее требованиям. Конечно, она это по-
нимает, но, имея характер борца, забывает об этом в азарте
борьбы, в то время как несчастная особенность моей нату-
ры — с которой я ведь ничего не могу поделать, потому что та-
кая уж она мне дана — состоит в том, что всякого, кто выходит
из себя, мне хочется тихонько предостеречь. А так мы, естест-
венно, никогда не сойдемся. Снова и снова буду я выходить из
дома, радуясь, предположим, первым утренним лучам, чтобы
увидеть это недовольное мной лицо, досадливо выпяченные
губы, испытующий взгляд, которому заранее известен резуль-
тат испытания, который небрежно скользит по мне, но от ко-
торого, при всей его мимолетности, ничто не может укрыться,
горькую, вонзающуюся в девичьи щеки улыбку, жалобное
возведение очей к небу, упирание рук в бока в попытках сдер-
жаться и затем — бледность и дрожь негодования.
Недавно я намекнул об этом деле одному моему близкому
другу, при этом с удивлением признался себе, что такое со
мной случилось вообще впервые, — намекнул вскользь,
между прочим, в нескольких словах, и хотя с внешней сторо-
ны это для меня, в принципе, мелочь, но я даже еще немного
58
Произведения, опубликованные автором
преуменьшил против истинного значение всего этого дела.
Как ни странно, друг тем не менее не пропустил это мимо
ушей, а даже напротив, по собственной инициативе припи-
сал этому делу преувеличенное значение, вцепился в него и
не желал его оставить. Впрочем, еще более странно было то,
что несмотря на все это он в одном решающем пункте явно
недооценивал серьезность дела, поскольку не шутя совето-
вал мне как-нибудь уехать. Более неразумный совет дать бы-
ло нельзя; хотя дело это и ясное, и каждый, подойдя побли-
же, мог бы в нем разобраться, но однако же не настолько оно
и простое, чтобы мой отъезд мог все — или хотя бы все самое
главное — привести в порядок. Напротив, я должен как раз
остерегаться отъезда, и если мне вообще следует проводить
какой-то план, то, во всяком случае, такой, чтобы сохранять
все это дело в его прежних, узких, еще не включающих окру-
жающий мир границах, то есть тихо оставаться там, где я
есть, и не допускать никаких крупных, бросающихся в глаза
изменений, вызванных этим делом, — в частности, кстати, ни
с кем об этом не разговаривать, — но все это не потому, что
тут скрыта какая-то опасная тайна, а потому, что это мелкое,
чисто личное и как таковое все-таки легко переносимое
осложнение, и таким оно и должно оставаться. В этом смысле
замечания друга были все же небесполезны; они не открыли
мне ничего нового, но они укрепили мою принципиальную
точку зрения.
Вообще, как выясняется при более тщательном анализе,
те изменения сложившегося положения дел, которые вроде
бы происходят с течением времени, являются не изменения-
ми самого этого дела, а лишь развитием моих представлений
о нем, по мере того как эти представления, с одной стороны,
становятся спокойнее, мужественнее и ближе к сути дела, с
другой же, под непреодолимым воздействием непрекращаю-
щихся потрясений (какими бы легкими они ни были) при-
обретают несколько неврастенический характер.
Я становлюсь спокойнее в отношении этого дела, по-
скольку, видимо, все лучше понимаю, что никакого окон-
чательного решения, каким бы близким оно иногда ни ка-
залось, все-таки пока еще, наверное, не будет; мы весьма
склонны, особенно в молодые годы, сильно переоценивать
59
Франц Кафка
темпы вынесения окончательных решений; когда, к примеру,
моей маленькой обвинительнице делалось дурно от моего ви-
да и она боком сползала в кресло, одной рукой цепляясь за его
спинку, а другую прижимая к корсажу, и слезы гнева и отчая-
ния катились по ее щекам, я всегда думал: ну вот, сейчас все и
решится, сейчас я буду призван к ответу. Но ничего не реша-
лось и никакой ответственности не наступало; у женщин час-
то случаются приступы дурноты, и миру недосуг обращать
внимание на все такие случаи.
Да и что, собственно, произошло за все эти годы? Ничего,
кроме повторений таких приступов, иногда более сильных,
иногда — менее, и увеличения таким образом их общего
числа. Что же касается людей, слонявшихся поблизости, то
они охотно бы вмещались, если бы нашли для этого воз-
можность, но они ее не нашли; до сих пор они полагались
только на свое чутье, а одного чутья хоть и достаточно для
того, чтобы обеспечить занятость его обладателя, однако
больше ни для чего. Но так, в сущности, было всегда, — все-
гда были эти без толку стоящие на всех углах и втягиваю-
щие носами воздух, всегда они оправдывали свое присут-
ствие какими-нибудь сверхуважительными причинами,
чаще всего — родством, всегда они были сверхвнимательны,
всегда у них от чутья раздувало носы, результатом же всего
этого стало лишь то, что они по-прежнему так и стоят. И вся
разница заключается в том, что я постепенно узнал их и те-
перь различаю их лица; раньше я думал, что они стекутся
постепенно со всех сторон, масштабность события возрас-
тет, и это уже само по себе вынужденно приведет к оконча-
тельному решению; сегодня, думается мне, я знаю, что все
со всех сторон здесь были, но к приближению такого реше-
ния имели очень малое отношение — или вообще никакого.
Да и само это окончательное решение — почему я именую
его с такой значительностью? Если когда-нибудь (конечно,
не завтра и не послезавтра, и, скорее всего, вообще никог-
да) и дойдет до того, что общественность все-таки займется
этим делом, в котором она — и я не устану это повторять —
некомпетентна, то хоть я и не выйду из этого процесса без
потерь, но все же будет, по-видимому, учтено, что я для об-
щественности лицо небезызвестное, которое она с давних
60
Произведения, опубликованные автором
пор знает как облупленное, исполненное и заслуживающее
доверия, и что, следовательно, эта впоследствии объявивша-
яся страдающая маленькая женщина, которую, к слову ска-
зать, какой-нибудь не такой, как я, давно уже стряхнул бы с
себя, как репей, и совершенно неслышно для общественнос-
ти раздавил сапогом, — что эта женщина в худшем случае
может добавить лишь одну маленькую гадкую закорючку к
давно уже выданному мне общественностью диплому, объ-
являющему меня ее почетным членом. Таково сегодняшнее
положение вещей, которое, таким образом, не дает мне осно-
ваний для беспокойства.
И то, что с годами я все-таки стал несколько беспокоен,
никак не связано со значением самого дела; просто это труд-
но выносить, когда ты кого-то постоянно раздражаешь, да-
же если тебе прекрасно известна безосновательность этого
раздражения; становишься беспокойным, начинаешь с не-
терпением — в каком-то смысле, чисто органическим —
ожидать решений, даже если рассудком в них не очень-то
веришь. Однако отчасти дело здесь просто в некотором воз-
растном явлении; молодость все одевает в радужные одеж-
ды, некрасивые подробности тонут в неиссякающем источ-
нике юных сил, и если в молодости у кого-то несколько
ожидающий взгляд, это не будет поставлено ему в вину, это
вообще не будет никем замечено, даже им самим, но то, что
остается в старости, это сухие остатки: состав отстоялся, ни-
что уже не обновляется, все под наблюдением — и ожидаю-
щий взгляд стареющего человека это именно и есть совер-
шенно явный ожидающий взгляд, и зафиксировать его не
составляет труда. Впрочем, и это еще не то, что действитель-
но ухудшает положение.
Таким образом, с какой стороны ни взглянуть, всякий раз
оказывается — и я настаиваю на этом, — что если я буду удер-
живать это маленькое дело, хотя бы чуть-чуть прикрывая его
рукой, я еще очень долго смогу спокойно продолжать мою
прежнюю жизнь без помех со стороны внешнего мира, несмо-
тря на все неистовства этой женщины.
61
Франц Кафка
МАСТЕР ПОСТ-АРТА
В последние десятилетия интерес к пост-арту сильно
упал. Если раньше в этом жанре устраивались большие
представления с собственной режиссурой, которые хорошо
окупались, то сегодня подобное совершенно невозможно. То
были другие времена. Тогда весь город интересовался пост-
артом, чувство сопричастности нарастало с каждым лишним
днем поста, каждому хотелось взглянуть на пост-артиста хо-
тя бы раз в день; потом появлялись абоненты, которые целы-
ми днями просиживали перед решеткой маленькой клетки;
зрелище продолжалось и ночью, для пущего эффекта — при
свете факелов; в погожие дни клетку выносили на воздух,
тут уже пост-артиста показывали в основном детям; если
для взрослых все это часто было лишь развлечением, в кото-
ром они участвовали, следуя моде, то дети, раскрыв рты и на
всякий случай держась друг за дружку, удивленно смотрели,
как одетый в черное трико бледный пост-артист с остро вы-
ступающими ребрами сидел, презирая даже стулья, на раз-
бросанной в клетке соломе, иногда вежливо кому-то кивал, с
натужной улыбкой отвечая на вопросы, иногда протягивал
сквозь решетку руку, чтобы можно было ощутить его худо-
бу, но затем вновь целиком погружался в себя, ни на что не
обращая внимания — даже на столь важный для него бой ча-
сов, которые одни составляли всю меблировку его клетки, —
и только смотрел перед собой почти закрытыми глазами, да
время от времени подносил ко рту крохотный стаканчик с
водой, чтобы смочить губы.
Помимо сменявших друг друга зрителей, были непостоян-
ные, выбранные публикой наблюдатели (по большей части
они, странным образом, оказывались мясниками), перед ко-
торыми — а их в каждый момент всегда было трое — стави-
лась задача следить за пост-артистом днем и ночью, чтобы
он не смог каким-нибудь тайным образом все-таки получить
питание. Но это была лишь формальность, введенная для ус-
покоения масс, так как посвященные прекрасно знали, что,
голодая, пост-артист никогда, ни при каких обстоятельствах,
ни даже под принуждением не возьмет в рот ни крошки: это
затрагивает честь его искусства. Разумеется, не все контро-
62
Произведения, опубликованные автором
леры могли это понять, иногда попадались группы ночного
наблюдения, которые осуществляли его очень небрежно, они
намеренно усаживались все вместе в каком-то дальнем углу и
углублялись там в карточную игру с явным намерением дать
голодающему возможность слегка подкрепиться из каких-
нибудь тайных запасов, которые, по их мнению, у него имелись.
Для пост-артиста не было ничего мучительнее вахты таких
соглядатаев, они вгоняли его в тоску, они делали его голодов-
ку отчаянно тяжелой; иногда, находясь под таким наблюдени-
ем, он преодолевал свою слабость и пел, сколько хватало сил,
чтобы показать этим людям, как несправедливы были их по-
дозрения. Но это слабо помогало: они тогда только удивля-
лись его ловкости, с которой он даже во время пения ухитрял-
ся есть. Намного приятнее были ему те сторожа, что садились
вплотную к решетке и, не довольствуясь тусклым ночным осве-
щением зала, светили на него электрическими карманными
фонарями, которыми их обеспечивал импресарио. Яркий свет
голодающему нисколько не мешал, ведь спать он вообще не
мог, а слегка дремать мог всегда, при любом освещении и в
любой обстановке, даже в переполненном, шумящем зале.
С такими сторожами он с удовольствием готов был проводить
целые ночи не смыкая глаз, он был готов шутить с ними, рас-
сказывать им истории из своей кочевой жизни, а потом, в
свою очередь, выслушивать их истории — все только ради
того, чтобы они не заснули, чтобы он мог в очередной раз
показать им, что ничего съестного у него в клетке нет и что
он голодает так, как не смог бы ни один из них. Но наивысшее
счастье он испытывал, когда наступало утро и им приносили
за его счет более чем обильный завтрак, на который они наки-
дывались с аппетитом здоровых мужчин после утомительной
ночной смены. Хотя находились и такие, которые усматрива-
ли в этом завтраке неприличную попытку оказать влияние на
наблюдателей, но это уже было слишком, и когда их спраши-
вали, а не желают ли они сами ради одного только дела, без за-
втрака, взять на себя ночную слежку, они удалялись, остава-
ясь тем не менее при своих подозрениях.
Впрочем, последние уже относились к разряду тех подозре-
ний, которые вообще неотделимы от поста. Ведь в качестве над-
зирающего никто не в состоянии проводить с пост-артистом
63
Франц Кафка
все дни и ночи, непрерывно следя за ним, никто, следова-
тельно, не может, исходя из собственных наблюдений, знать,
действительно ли голодовка непрерывна и безупречна, это
может знать только сам голодающий, следовательно, только
он может являться и полностью удовлетворенным зрителем
своей голодовки. Но и он, в свою очередь, по какой-то иной
причине никогда не бывал удовлетворен; может быть, сов-
сем не от голода он так усыхал, что многие, к своему огорче-
нию, вынуждены были держаться подальше от всего этого,
потому что не могли вынести его вида, — может быть, он так
усыхал только от недовольства самим собой. Ведь он один
знал — даже из посвященных никто больше не знал, — как
это легко — голодать. Это было самым легким делом на све-
те. Он этого и не скрывал, но ему не верили, в лучшем слу-
чае считали, что он скромничает, но чаще всего — что он
ищет рекламы или даже что он мошенник, которому, конеч-
но, голодание легко, потому что он умеет его себе облегчить,
и у него еще хватает наглости почти открыто признаваться в
этом. Все это он вынужден был терпеть, да уже и привык с
течением лет, но внутреннее недовольство постоянно грыз-
ло его, и еще ни разу, сколько бы времени он ни проголодал,
он по собственной воле не покидал клетку (следовало бы
выдать ему соответствующее удостоверение). Предельный
срок голодания импресарио установил в сорок дней, голо-
дать сверх установленного срока он не позволял нигде, даже
в мировых столицах, и у него была для этого серьезная причи-
на. Как показал опыт, в течение примерно сорока дней можно
было с помощью постепенно усиливающейся рекламы все
больше и больше подогревать интерес города к зрелищу, но
затем публика отворачивалась, и приходилось констатиро-
вать существенное снижение популярности; естественно, в
этом плане имелись небольшие различия между разными го-
родами и странами, но, как правило, сорок дней были пре-
дельным сроком. Так что на сороковой день дверца укра-
шенной венками клетки отворялась, возбужденная толпа
зрителей заполняла амфитеатр, гремел военный оркестр, в
клетку входили два врача, чтобы снять с пост-артиста необ-
ходимые замеры, результаты которых сообщались залу че-
рез мегафон, и наконец появлялись две юные дамы, счастли-
64
Произведения, опубликованные автором
вые тем, что именно на них пал выбор, и собирались сопро-
вождать пост-артиста при его выходе из клетки и сошествии
по нескольким ступенькам к маленькому столику, на кото-
ром был сервирован тщательно рационированный больнич-
ный завтрак. И вот в этот момент голодающий всегда начинал
сопротивляться. Хотя свои костлявые пальцы он еще добро-
вольно вкладывал в услужливо протянутые руки склоняв-
шихся к нему дам, но вставать уже не желал. Почему именно
теперь, после сорока дней, прекращать голодовку? Он мог бы
держать ее еще долго, неограниченно долго, для чего же пре-
кращать именно теперь, когда он находится в лучшей — и да-
же еще не в лучшей — голодательной форме? Почему у него
хотят отнять его славу, почему ему не дают голодать дальше
и не только стать величайшим мастером пост-арта всех вре-
мен, которым он, наверное, уже и так был, но еще и поднять
его собственный результат до непостижимого, ибо он не
видел предела своей способности голодать? Почему у этой
толпы, которая якобы им восхищается, так мало для него
терпения? и если уж он способен выдержать продолжение
голодовки, то почему они не хотят этого выдерживать? К то-
му же он так устал, и ему так хорошо сидеть тут в соломе, и
вот теперь он должен подниматься и распрямляться, чтобы
добраться до еды; от одного представления о еде у него начи-
налась тошнота, проявления которой он с трудом подавлял,
сдерживаемый только присутствием дам. И он смотрел сни-
зу вверх в глаза этих кажущихся такими милыми, а на самом
деле таких жестоких дам и покачивал державшейся на сла-
бой шее головой. А потом происходило то, что происходило
всегда. Появлялся импресарио, молча воздевал над голодаю-
щим руки — говорить из-за музыки было невозможно, —
словно призывал силы небесные взглянуть на то, что они
устроили тут на соломе, на этого достойного сожаления
мученика — которым пост-артист, в общем-то, и был, толь-
ко в совершенно ином смысле, — обхватывал голодающего
за тонкую талию, стараясь при этом своей подчеркнутой
осторожностью показать, с какой хрупкой вещью он здесь име-
ет дело, и передавал его (не без того чтобы тайком слегка его
тряхануть, так что ноги и верхняя часть туловища голодающе-
го начинали неуправляемо болтаться из стороны в сторону)
3 Ф.Кафка
65
Франц Кафка
смертельно бледневшим в это время дамам. И теперь уже го-
лодающий не сопротивлялся, голова его свешивалась на
грудь, он напоминал человека, которого укачало, непонятно
было, на чем вообще держалось его иссохшее тело, его ноги,
взаимно ища опоры, плотно прижимались друг к другу в ко-
ленях, но при этом шаркали по полу так, словно это был еще
не настоящий пол, а настоящий они только нащупывали, и
весь, очень маленький, впрочем, вес его тела лежал на одной
из дам, которая, ожидая помощи и прерывисто дыша, — не так
она себе представляла эту почетную обязанность — вначале
изо всех сил вытягивала шею, чтобы, по крайней мере, сохра-
нить лицо от контакта с пост-артистом, но затем, поскольку
это ей не удавалось (а ее более счастливая напарница не при-
ходила к ней на помощь и ограничивалась тем, что, дрожа,
несла перед собой руку голодающего, этот маленький пучок
костей), она, под восхищенный хохот зала, разражалась сле-
зами, и ее приходилось заменять давно готовым к этому слу-
жителем. Затем наступало время приема пищи, которую им-
пресарио частично вливал в него под веселую болтовню,
имевшую целью отвлечь внимание зрителей от полуобмороч-
но-полусонного состояния голодающего, далее следовал еще
тост в честь публики, который импресарио провозглашал яко-
бы со слов, шепотом сказанных ему голодающим, оркестр за-
креплял все это торжественным маршем, все расходились, и
ни у кого не было оснований для недовольства происшед-
шим; единственное исключение составлял голодающий, все-
гда только он.
Так, с регулярными маленькими периодами отдыха, он и
жил в течение многих лет, в лучах кажущегося блеска, почи-
таемый целым миром, но при всем том большую часть вре-
мени пребывая в мрачном настроении, которое становилось
еще мрачнее от того, что никто это его настроение всерьез не
воспринимал. Да и чем его можно было утешить? Чего ему
еще оставалось желать? И когда находился какой-нибудь
доброхот, который его жалел и пытался ему объяснить, что
эта печаль у него, скорее всего, от голода, то иногда, особен-
но на продвинутых стадиях голодания, могло случиться, что
голодающий отвечал на это вспышкой ярости и ко всеобще-
му испугу начинал, как зверь, трясти решетку. Но против та-
66
Произведения, опубликованные автором
ких состояний у импресарио имелось одно средство, которое
он всегда готов был использовать как наказание. Он изви-
нялся за голодающего перед публикой, признавал, что если
бы не вызванная голоданием, для сытых людей просто непо-
нятная раздражительность, то поведение голодающего было
бы непростительным, затем приводил в связи с этим точно так
же объяснимое утверждение голодающего, что он может голо-
дать еще намного дольше, чем он голодает, хвалил высокие
устремления, добрую волю, огромную самоотверженность,
безусловно, проявившиеся в этом утверждении, но затем до-
вольно простым способом — демонстрацией фотографий, ко-
торые одновременно и предлагались к продаже, — пытался его
опровергнуть, пользуясь тем, что на фотографиях пост-артист
был заснят на сороковой день голодания, когда он лежал в по-
стели, почти угасший от потери сил. Такое извращение исти-
ны, хоть оно и было хорошо знакомо пост-артисту, всякий раз
заново истощало его силы; это было для него уже слишком. То,
что являлось следствием преждевременного окончания голо-
дания, здесь изображалось как причина! Против этого непони-
мания, против этого непонимающего мира бороться было не-
возможно. Пока импресарио говорил, он, все еще веря, жадно
слушал, стоя у решетки, но при появлении этих фотографий
всякий раз выпускал решетку, со вздохом оседая обратно в со-
лому, и успокоенная публика могла снова подходить и разгля-
дывать его.
Когда свидетели такой сцены по прошествии нескольких
лет мысленно возвращались к ней, они часто удивлялись
сами себе. Ибо за это время происходил вышеупомянутый
перелом; он совершался почти мгновенно; возможно, это
имело какие-то глубокие причины, но кто стал бы их отыс-
кивать? Как бы там ни было, в один прекрасный день мастер
пост-арта, избалованный жадной до развлечений толпой,
убедился, что она его покинула, предпочтя ему другие зре-
лища. Еще раз импресарио обрыскал с ним пол-Европы в
поисках такого места, где удалось бы пробудить старый ин-
терес, — и все напрасно: словно по тайно заключенному согла-
шению, повсеместно распространилось буквально какое-то
отвращение к сценическому пост-арту. Естественно, на са-
мом деле так мгновенно оно не могло возникнуть, и теперь
67
Франц Кафка
задним числом припоминались многие симптомы, на кото-
рые тогда в упоении успехом недостаточно обращали внима-
ние, которые недостаточно подавляли, но теперь было уже
поздно что-то против них предпринимать. Хотя было ясно,
что когда-то снова придет время демонстрировать искусство
голодания, но для живущих это не могло быть утешением.
Что было делать мастеру пост-арта? Тот, кому рукоплескали
тысячные толпы, не мог выставляться в балаганах на ма-
леньких ярмарках, а для освоения какой-то другой профес-
сии мастер пост-арта был не только слишком стар, но, глав-
ное, слишком фанатично предан своему искусству. Поэтому
он все-таки расстался с импресарио, своим товарищем, с ко-
торым он прошел этот беспримерный путь, и ангажировался
в большой цирк; щадя свою чувствительность, он даже не
взглянул на условия контракта.
Большой цирк, с его бесчисленным количеством постоян-
но сменяющих и дополняющих друг друга людей, зверей и
аппаратов, в любой момент может приспособить к делу лю-
бого — и пост-артиста тоже, — при соответственно скромных
претензиях, разумеется; кроме того, в этом особом случае ан-
гажировали ведь не только самого артиста, но и его некогда
знаменитое имя, а учитывая своеобразие этого искусства, не
стареющего вместе с мастером, нельзя было даже сказать,
что уже выработавшийся и утративший профессиональную
форму артист ищет себе пристанища на тихом цирковом ме-
стечке; напротив, пост-артист уверял, что он — и это было
вполне правдоподобно — голодает так же хорошо, как рань-
ше, он утверждал даже, что если ему предоставят свободу
действий (ему это тут же обещали), то он только теперь и
приведет мир в надлежащее изумление; впрочем, у специа-
листов, учитывавших веяния времени, о которых мастер
пост-арта, увлекшись, легко забывал, это утверждение вы-
звало лишь улыбку.
Но, в принципе, и сам мастер пост-арта не утратил чувст-
ва реальности и принимал как само собой разумеющееся,
что его вместе с его клеткой не выставляли в качестве гвоз-
дя программы в центре манежа, а помещали за пределами
манежа в каком-нибудь вполне доступном месте поблизости
от вольеров. Клетку обрамляли большие пестро раскрашен-
68
Произведения, опубликованные автором
ные транспаранты, информировавшие о том, что тут выстав-
лено. Когда в антрактах публика устремлялась к вольерам,
чтобы посмотреть на зверей, она почти неизбежно должна
была пройти мимо мастера пост-арта и немного возле него
задержаться; может быть, возле него оставались бы и по-
дольше, если бы на остановившихся в этом узком проходе не
напирала сзади толпа стремившихся к вожделенному зве-
ринцу, которая не понимала причины задержки и делала не-
возможным сколько-нибудь продолжительное спокойное
созерцание. В чем, кстати, была и причина того, что мастер
с таким содроганием ожидал этого времени посещений, хо-
тя он, естественно, их желал, поскольку в них заключался
смысл его жизни. В первое время он едва мог дождаться этих
антрактов и восторженным взглядом приветствовал валив-
шую к нему толпу, но очень скоро — ведь и самый упорный,
почти сознательный самообман не может устоять против
опыта — он убедился в том, что, судя по их основным наме-
рениям, всякий раз всем им без исключения явно хотелось в
зверинец. И по-прежнему, смотреть на них лучше всего бы-
ло издали. Потому что когда они подходили к нему, на него
мгновенно обрушивался поток криков и ругательств все но-
вых и новых, непрерывно образовывавшихся партий тех —
они вскоре сделались для пост-артиста главными мучителя-
ми, — которые хотели не спеша его осмотреть (не потому что
понимали пост-арт, а просто из каприза и упрямства), и тех,
других, которым вначале надо было только в зверинец. Ког-
да основная толпа проходила, появлялись отставшие, но эти,
хотя им уже ничто не мешало остановиться и стоять, сколь-
ко они пожелают, торопливо, широкими шагами пробегали
мимо, почти не глядя по сторонам, чтобы своевременно по-
пасть к зверям. И далеко не часто выпадал такой счастливый
случай, когда проходивший мимо отец семейства показывал
пальцем на мастера голодания, подробно объяснял своим ча-
дам, в чем тут дело, и рассказывал о прежних временах, когда
он хаживал на такие же, но несравненно более торжествен-
ные представления; и хотя дети, плохо подготовленные шко-
лой и жизнью, все равно оставались в недоумении (откуда им
было знать, что такое голодание?), однако в блеске их пытли-
вых глаз все-таки было что-то, предвещавшее наступление
69
Франц Кафка
новых, не столь суровых времен. Случалось, в такие мину-
ты пост-артист говорил себе, что, наверное, все могло бы
быть немного лучше, если бы его поместили не так близко
от вольеров. А так этим людям слишком уж облегчили вы-
бор, не говоря уже о том, что и животные испарения, и
ночная звериная тревога, и вид сырого мяса, которое носи-
ли мимо него хищникам, и их рычание при кормлении —
все это сильно травмировало его и ввергало в длительное
уныние. Но предъявлять какие-то претензии дирекции он
не решался, ведь все-таки именно зверей он должен был
благодарить за обилие посетителей, среди которых когда-
то мог отыскаться и предназначенный ему; да и кто знает,
куда бы его упрятали, если бы он вздумал напомнить о
своем существовании, а тем самым и о том, что он, строго
говоря, представлял собой лишь препятствие на пути к
^веринцу.
Препятствие, прочем, не слишком заметное и становив-
шееся все менее заметным. Люди привыкли к этому стран-
ному по нынешним временам желанию привлечь их внима-
ние к какому-то голодающему, и эта привычка стала для
него приговором. Он мог голодать так, как мог только он, —
и он это делал, но ничто уже не могло его спасти; люди про-
ходили мимо. Попробуйте объяснить кому-нибудь искус-
ство голодания! Кто его не чувствует, тот его уже не поймет.
Красивые транспаранты покрылись грязью и стали неудо-
бочитаемыми, их сорвали, никому не пришло в голову их
заменить; табличка с числом выдержанных дней голода-
ния, которая в первое время аккуратно заменялась каждый
день, давно уже не обновлялась, потому что после несколь-
ких первых недель персоналу надоело выполнять даже та-
кую легкую работу, и хотя мастер продолжал голодать так,
как он в свое время мечтал, — и это давалось ему без труда, в
точности, как он тогда предсказывал, — но никто не считал
дней, и никто, даже сам мастер, не знал, насколько велико
его свершение, и у него было тяжело на сердце. И когда, в
кои-то веки, какой-нибудь зевака останавливался перед ре-
шеткой, осмеивал устаревшие цифры и распространялся
насчет жульничества, то, по сути дела, это была самая обид-
ная ложь, которую только могли изобрести равнодушие и
70
Произведения, опубликованные автором
врожденная человеческая злоба, потому что мошенничал не
голодавший, — он-то работал честно, — мошенничал этот
мир, отнимая у него заработанное.
Но настал конец и этому. Прошло много дней, и однажды
какой-то смотритель обратил внимание на клетку и спросил у
служителей, почему это хорошая клетка стоит без употребле-
ния с перепревшей соломой внутри; никто не мог ответить,
пока один из них, глядя на табличку с цифрами, не вспомнил
о мастере голодания. Тогда разворошили солому палками и
нашли в ней мастера.
— Все еще голодаешь? — спросил смотритель. — Когда ж
ты, наконец, кончишь?
— Простите меня, все, — прошептал голодающий, но услы-
шал его только смотритель, прижавшийся ухом к решетке.
— Разумеется, — сказал смотритель и покрутил пальцем
у виска, поясняя персоналу состояние мастера пост-арта, —
мы тебя прощаем.
— Я всегда хотел, чтобы вы восхищались моим голодани-
ем, — сказал мастер.
— Так мы им и восхищаемся, — предупредительно сказал
смотритель.
— Но вы не должны им восхищаться, — сказал мастер.
— Ну, мы тогда, значит, не восхищаемся, — сказал смот-
ритель, — а почему это мы не должны восхищаться?
— Потому что я должен голодать, я не могу иначе, — ска-
зал голодающий.
— Ишь ты какой, — сказал смотритель, — а почему это ты
не можешь иначе?
— Потому что я, — мастер голодания чуть приподнял голову
и, вытягивая, словно для поцелуя, губы, проговорил, направляя
слова прямо в ухо смотрителю, чтобы ни одно не пропало, — по-
тому что я не смог найти такую пишу, которая бы мне понрави-
лась. Если бы я нашел такую, поверь мне, я бы не будоражил
умы, а наедался до отвала, как ты и как все остальные.
Это были последние слова мастера, но в его остекленев-
ших глазах все еще стояла — пусть уже не гордая, но твердая
уверенность в том, что он продолжает голодовку.
71
Франц Кафка
— Ну, теперь уже пора навести здесь порядок! — сказал
смотритель, и мастера пост-арта предали земле вместе с со-
ломой.
А в клетке появилась молодая пантера. Вид дикого зверя,
мечущегося в этой столь долго пребывавшей в запустении
клетке, производил весьма освежающее воздействие даже на
самые тупые нервы. Этот зверь ни в чем не нуждался. Пищу,
которая ему нравилась, ему — без долгих размышлений —
приносили сторожа; казалось, ему не нужна была даже свобо-
да; казалось, это благородное тело, оснащенное всем необхо-
димым до такой степени, что почти готово было разорваться,
носило с собой и свою свободу; казалось, эта свобода была
как-то схвачена ее челюстями, и радость жизни вырывалась
из ее пасти с таким могучим жаром, что зрителям нелегко бы-
ло его выдерживать. Но они пересиливали себя, обступали
клетку толпой и решительно не хотели от нее уходить.
ПЕВИЦА ЖОЗЕФИНА,
ИЛИ МЫШИНЫЙ НАРОД
Нашу певицу зовут Жозефина. Если вы ее не слышали,
значит, вам незнакома власть звуков. Среди нас не найти та-
кого, которого бы не захватывало ее пение, и это должно оце-
ниваться тем более высоко, что в целом наш род музыку не
любит. Тишина покоя — вот наша самая любимая музыка;
жизнь у нас тяжелая, и если бы мы даже попытались стрях-
нуть с себя все повседневные заботы, мы все равно уже не
смогли бы возвыситься до таких далеких от прочей нашей
жизни вещей, как музыка. Но мы не очень об этом сожалеем —
мы даже до сожалений не доросли; известную практическую
хитрость мы считаем нашим самым большим достоинством, к
тому же это качество нам просто насущно необходимо, — и с
привычной хитрой усмешкой мы способны пережить все на
свете, даже если бы вдруг у нас и появилась — но такого не бы-
вает — та потребность в счастье, которую, видимо, рождает
музыка. Исключение составляет только Жозефина, она лю-
бит музыку и она умеет ее донести; она — уникум, с ее уходом
музыка исчезнет из нашей жизни, и, может быть, надолго.
72
Произведения, опубликованные автором
Я часто размышлял о том, что, собственно, у нас с этой му-
зыкой происходит. Мы ведь совершенно не музыкальны, как
же так получается, что пение Жозефины мы понимаем или,
по крайней мере, — поскольку Жозефина наше понимание
отрицает — думаем, что понимаем? Проще всего было бы от-
ветить, что красота этого пения столь велика, что даже самое
тупое восприятие не может ей противиться, но такой ответ
неудовлетворителен. Если бы это действительно было так, то
подобное пение всякий раз и прежде всего должно было бы
вызывать ощущение чего-то из ряда вон выходящего, ощуще-
ние, что из ее горла вылетает нечто такое, чего мы никогда
раньше не слышали — да и вообще не способны такое слы-
шать, и только одна Жозефина дарит нам способность услы-
шать это, и больше никто. Но как раз это, по моему мнению,
неверно, я и по себе этого не чувствую, и у других ничего та-
кого не замечал. А в узком кругу мы откровенно признаемся
друг другу, что пение Жозефины как пение не представляет
собой ничего из ряда вон выходящего.
Но, может быть, это и вообще не пение? Несмотря на на-
шу немузыкальность, у нас есть песенная традиция: в преж-
ние времена наш народ пел, об этом рассказывают предания,
сохранились даже и сами песни, которых, впрочем, никто
уже спеть не может. Таким образом, некоторое представле-
ние о том, что такое пение, у нас есть, и этому представлению
искусство Жозефины, строго говоря, не соответствует. Но,
может быть, это и вообще не пение? Может быть, это все-
таки только свист? А вот уж свистеть-то мы все умеем, это
ведь и есть собственно художественное умение нашего наро-
да или, скорее даже, не умение, а некая характерная форма
самовыражения. Мы все свистим, однако никому не прихо-
дит в голову выдавать это за искусство; мы свистим, не обра-
щая на это внимания, да и просто не замечая этого; среди нас
много даже таких, которые вообще не знают, что этот свист —
один из признаков нашей самобытности. Таким образом, ес-
ли бы действительно оказалось, что Жозефина не поет, а
только свистит, да при этом еще, может быть, — мне, по край-
ней мере, так кажется — почти и не выходит за рамки обыч-
ного свиста: да, возможно, у нее немножко не хватает сил да-
же для обычного свиста, которым заурядный исполнитель
73
Франц Кафка
без всяких усилий целый день занимается по ходу какой-
нибудь землеройной работы, — если бы все это действительно
оказалось так, то мнимое искусство Жозефины было бы, ко-
нечно, развенчано, но вот тогда только и пришлось бы ре-
шать загадку его огромного воздействия.
Однако то, что она производит, это все-таки не только свист.
Если вы встанете достаточно далеко от нее и прислушаетесь
или, еще лучше, устроите себе в этом смысле проверку, ска-
жем, поставив перед собой задачу различить голос Жозефины
среди других голосов, то вы никогда ничего не расслышите,
кроме заурядного свиста, в лучшем случае чуть-чуть выделяю-
щегося своей нежностью и слабостью. Но если вы встанете
прямо перед ней, то это уже будет не просто свист; для пони-
мания ее искусства ее необходимо не только слышать, но и ви-
деть. Даже если бы это был всего лишь наш каждодневный
свист, то и тогда это было бы необычно прежде всего тем, что
кто-то с такой торжественностью себя подает, только для того
чтобы сделать нечто заурядное. В самом деле, расколоть ка-
кой-нибудь орех — не искусство, и потому никто не осмелива-
ется созывать публику, чтобы развлекать ее, щелкая перед ней
орехи. Если же кто-то осмеливается на это и задуманное уда-
ется, тогда все-таки речь здесь уже не может идти только о
щелканье орехов. И если речь идет все-таки о щелканье оре-
хов, то оказывается, что мы просто не замечали этого искус-
ства, поскольку свободно им владеем, и только этот новый
щелкунчик открыл для нас его сущность, причем если он в
этом случае будет несколько менее успешно щелкать орехи,
чем большинство из нас, это может оказаться даже полезным в
плане производимого эффекта.
Возможно, примерно так же обстоит и с пением Жозефи-
ны, мы восхищаемся в ней тем, чем совсем не восхищаемся в
себе; в этом отношении она, кстати, совершенно не отличает-
ся от нас. Я однажды был свидетелем того, как кто-то обратил
ее внимание — что, естественно, нередко случается — на наш
общий всенародный свист, причем сделал это в самой мягкой
форме, но для Жозефины и это было уже слишком. Она отве-
тила такой наглой, такой пренебрежительной усмешкой, ка-
кой я никогда до того не видел; она, внешне являющая собой,
можно сказать, совершенное воплощение нежности, выделя-
74
Произведения, опубликованные автором
ющаяся своей нежностью даже в нашем столь богатом жен-
ственными созданиями народе, выглядела тогда просто
вульгарной; впрочем, она, с ее огромной чувствительнос-
тью, по-видимому, тут же сама это почувствовала и спохва-
тилась. Но как бы там ни было, она, таким образом, отрицает
всякую связь между ее искусством и свистом. К тем же, кто
придерживается противоположного мнения, она испытывает
лишь презрение и, надо полагать, ненависть, в которой не хочет
признаваться. Это не обычное тщеславие, поскольку то оппози-
ционное меньшинство, к которому и я отчасти принадлежу,
восхищается ею определенно не меньше, чем основная масса,
но Жозефина хочет, чтобы ею не просто восхищались — само
восхищение ее не волнует, — она хочет, чтобы ею восхищались
именно так, как она того хочет. И когда вы сидите перед ней,
вы ее понимаете; оппозиция составляется только из тех, кто
вдали, а когда вы сидите перед ней, вы понимаете: то, что она
тут свистит, — это совсем не свист.
Поскольку свист является одной из наших бездумных при-
вычек, можно было бы предположить, что свистят и в аудито-
риях, слушающих Жозефину; ее искусство нас воодушевляет,
а воодушевленные, мы свистим; однако в ее аудиториях не
свистят, мы все сидим тихие, как мышата, — так, словно при-
общаемся того желанного покоя, которого нас лишает даже
наш собственный свист, — мы молчим. Ее ли пение нас так
восторгает или, напротив, та торжественная тишина, которой
окружен этот слабый голосок? Однажды, впрочем, было та-
кое, что во время пения Жозефины какая-то маленькая глу-
пышка — без всякого злого умысла — тоже начала свистеть.
И мы услышали совершенно то же самое, что слышали от Жо-
зефины: там, впереди, раздавался все еще слабый, несмотря на
весь ее опыт, свист певицы, а здесь, в публике, — самозабвен-
ное детское насвистывание; уловить какую-то разницу было
невозможно, тем не менее мы тут же зашикали и засвистели
на нарушительницу, хотя в этом не было никакой нужды, по-
скольку она наверняка и без того готова была провалиться
сквозь землю от страха и стыда, в то время как Жозефина тя-
нула свой торжествующий свист и, будучи совершенно вне
себя, во всю ширь раскрывала объятия и до последней воз-
можности вытягивала шею.
75
Франц Кафка
Она, кстати, всегда так: всякая мелочь, всякая случайность,
всякая помеха — хоть скрип паркетный, хоть скрежет зубов-
ный, хоть неполадки с освещением — ей все годится для того,
чтобы усилить эффект от ее пения; она ведь считает, что поет
глухим; хотя в восторгах и аплодисментах недостатка нет, она
уже давно усвоила, что настоящего понимания в том смысле,
какой она вкладывает в это слово, ей ожидать не приходится.
А тогда уже и любые помехи оказываются очень кстати, по-
скольку все то внешнее, что противостоит чистоте ее пения,
но посредством легкого усилия — или даже без усилия, про-
стым противопоставлением — преодолевается, может помочь
разбудить толпу и внушить ей если не понимание, то по край-
ней мере почтительное уважение.
Но если уж мелочи так ей служат, то о чем-то крупном и
говорить нечего. Наша жизнь очень тревожна, каждый день
приносит столько неожиданностей, страхов, надежд и угроз,
что ни один из нас не смог бы всего этого вынести, не ощущай
он всякий миг, днем и ночью, поддержку товарищей, но даже
и с ней нам часто приходится очень нелегко, и иной раз тыся-
ча плеч дрожит под грузом, предназначенным, собственно,
для одного. В такие моменты Жозефина ощущает, что ее вре-
мя пришло. И вот она уже стоит здесь, нежное создание — в
особенности под грудью у нее все так тревожно вибрирует, —
и кажется, будто она собрала для этого пения все свои спо-
собности, будто от всего, что не служит непосредственно пе-
нию — и от всех сил, и чуть ли не от всех жизненных воз-
можностей — она отрешилась, будто она всего лишена, всеми
брошена и остается только под защитой добрых духов, будто
ее, когда она вот так, полностью отрешившись от себя, живет
в пении, может убить мимолетное дуновение холода. Но, как
правило, именно в такие мгновения мы, ее якобы противни-
ки, говорим себе: «Она даже свистеть не умеет, ей приходит-
ся так отчаянно напрягаться для того, чтобы не то что петь —
о пении и речи нет, — для того, чтобы худо-бедно выдавить из
себя общеупотребительный свист». Такое у нас складывается
впечатление. Однако, как уже упоминалось выше, впечатле-
ние это хоть и неизбежное, но мимолетное; оно быстро про-
ходит, и мы тоже погружаемся в ощущения жаркой толпы
сплотившихся тел и вслушиваемся, затаив дыхание.
76
Произведения, опубликованные автором
И для того чтобы собрать вокруг себя эту толпу нашего
народа, почти все время находящегося в движении и мечу-
щегося — часто без ясной цели — туда и сюда, Жозефине, как
правило, не требуется ничего другого, кроме как откинуть го-
ловку, полуоткрыть рот, устремить взгляд вверх и принять
позу, указывающую на то, что она собирается петь. Она может
это сделать где угодно, не обязательно на широкой площадке,
где видно издалека, — точно так же годится и какой-нибудь
укромный уголок, случайно выбранный под влиянием минут-
ного каприза. Известие о том, что она хочет петь, распростра-
няется мгновенно, и вскоре к этому месту уже тянутся про-
цессии. Но иногда, конечно, возникают и препятствия, ведь
Жозефина предпочитает петь как раз в самое напряженное
время, когда многочисленные заботы и нужды гонят нас раз-
ными путями, и при всем желании нам не удается собраться
так быстро, как бы этого хотелось Жозефине; в таких случаях
она, бывает, стоит там некоторое время в своей торжествен-
ной позе при недостаточном количестве слушателей; тогда
она, разумеется, выходит из себя, топает в нетерпении, ругает-
ся совершенно неженственно, ну, и даже кусается. Но и такое
поведение не вредит ее славе; вместо того чтобы несколько
обуздать ее чрезмерные претензии, их стараются удовлетво-
рить, посылают специальных курьеров собирать слушате-
лей — причем делается это втайне от нее, — и тогда видишь,
что вокруг повсюду выставлены постовые, которые сигнали-
зируют приближающимся, чтобы те поторопились, и все это
продолжается до тех пор, пока уже, наконец, не наберется
приемлемое количество слушателей.
Что же заставляет наш народ так заботиться о Жозефине?
Это вопрос, ответить на который не легче, чем на вопрос о
Жозефинином пении, впрочем, эти вопросы связаны друг с
другом. Первый вопрос можно было бы даже опустить, цели-
ком объединив его со вторым, если бы имелась возможность
утверждать, что наш народ беззаветно предан Жозефинино-
му пению. Но беззаветной-то преданности как раз и нет, на-
шему народу она едва ли свойственна; ведь это народ, кото-
рый больше всего любит безобидную, в общем-то, хитрость,
детское шушуканье и, в общем-то, невинную, только губы
шевелящую сплетню, — такой народ все-таки не способен к
77
Франц Кафка
беззаветной преданности; это, видимо, понимает и Жозефи-
на, и именно с этим она борется, изо всех сил напрягая свое
слабое горло.
Но только не следует, конечно, заходить в подобных обоб-
щениях слишком далеко; наш народ все-таки предан Жозе-
фине, хоть и не беззаветно. К примеру, никто бы не смог над
ней посмеяться. Мы можем признаться себе в том, что Жозе-
фина дает много поводов посмеяться, а к смеху как таковому
мы всегда расположены; при извечных тяготах нашей жизни
нам в каком-то смысле ничего другого и не остается, как
только тихо смеяться, но над Жозефиной мы не смеемся.
Мне иногда кажется, что народ так относится к Жозефине,
чувствуя, что это хрупкое, нуждающееся в бережном отноше-
нии, чем-то — она думает, что ее пением — отличающееся от
прочих существо доверено ему, вверено его заботам; причи-
ны этого никому не ясны, и только сам факт представляется
несомненным. Но над тем, что вам доверено, не смеются: сме-
яться над этим значило бы нарушать свой долг, и все, что поз-
воляют себе в отношении Жозефины самые злобные из нас,
это иногда сказать: «Когда мы видим Жозефину, нам уже не
до смеха».
Так что наш народ заботится о Жозефине, как какой-
нибудь отец проявляет заботу о ребенке, который по не совсем
понятной причине — то ли прося, то ли требуя чего-то — про-
тягивает к нему ручки. Можно было бы усомниться в способ-
ности нашего народа исполнять подобные отцовские обязан-
ности, однако на деле он справляется с ними — по крайней
мере, в данном случае — образцово; никто в отдельности не
смог бы сделать в этом отношении то, что в состоянии сделать
весь народ в целом. Впрочем, разница в силах между кем-то в
отдельности и всем народом столь чудовищна, что опекаемо-
му достаточно ощутить только свою близость к народу — и он
уже достаточно защищен. Жозефине, разумеется, о таких ве-
щах говорить не решаются, поскольку она обычно отвечает:
«Свистулька — лучшая защита, чем вы». «Как же, свистуль-
ка», — думаем мы. Кроме того, этот ее протест — вовсе не воз-
ражение, напротив, это совершенно по-детски выраженная
детская благодарность, и отцу в таких случаях не следует об-
ращать на это внимания.
78
Произведения, опубликованные автором
Но все же есть здесь еще нечто такое, что не так легко объ-
яснить упомянутыми отношениями между народом и Жозе-
финой. Дело в том, что Жозефина придерживается противопо-
ложного мнения, именно: она считает, что это она защищает
народ. Ее пение якобы спасает нас ни больше ни меньше как
от ухудшения политического и экономического положения
и если не предотвращает несчастий, то, по крайней мере, да-
ет нам силы их переносить. Она не высказывает этого в та-
кой форме — и в другой форме тоже, — она вообще мало го-
ворит, она молчалива и трещать не любит, но это читается в
блеске ее глаз, об этом говорит ее закрытый рот — у нас
очень немногие умеют держать рот закрытым, она это умеет,
но все можно прочесть по ее губам. При всякой дурной вес-
ти — а в иные дни такие вести, перемежаясь с ложью и полу-
правдой, мчатся к нам, обгоняя друг друга, — она немедленно
поднимается, тогда как обычно еле ползает от усталости, —
она поднимается, вытягивает шею и пытается окинуть взгля-
дом свое стадо, как пастух перед грозой. Конечно, подобная
страстная и несдержанная претенциозность свойственна
скорее детям, но у Жозефины она все же не так безоснова-
тельна. Разумеется, она нас не спасает и никаких сил нам не
придает; легко разыгрывать из себя спасителя народа, при-
выкшего к страданиям, не щадящего себя, скорого на реше-
ния, близко знакомого со смертью, лишь с виду кажущегося
испуганным той атмосферой безумной дерзости, в которой он
постоянно живет, и, кроме того, столь же отважного, сколь и
плодовитого, — легко, говорю я, задним числом разыгрывать
из себя спасителя народа, который всегда как-то ухитрялся
спасать себя сам, пусть даже ценой таких жертв, от которых
исследователи истории — мы, вообще-то, на исторические
исследования никакого внимания не обращаем — приходят
в ужас. И тем не менее это правда, что, именно находясь в
трудном положении, мы вслушиваемся в голос Жозефины
еще внимательней, чем обычно. Угрозы, нависающие над на-
ми, делают нас тише, скромнее, покорнее властной уверен-
ности Жозефины; мы с удовольствием собираемся вместе, с
удовольствием сбиваемся в толпу, в особенности потому, что
поводом для этого служит совсем не мучительная главная за-
бота, а нечто постороннее; у нас такое ощущение, словно мы
79
Франц Кафка
еще наспех — да, нам надо спешить, Жозефина слишком час-
то об этом забывает — пьем все вместе из какой-то чаши мира
перед битвой. Тут даже не так важно исполнение песен, как
само народное собрание, причем такое собрание, в котором
изначально царит полная тишина, никто даже вполголоса не
свистнет: слишком серьезный момент для болтовни.
Такое положение Жозефину, разумеется, никак не может
удовлетворять. Однако, несмотря на вечное раздражительное
недовольство, переполняющее Жозефину вследствие некото-
рой неопределенности ее положения, она, ослепленная само-
уверенностью, многого не видит, и без больших усилий мож-
но устроить так, что не заметит и еще многого другого (в этом,
по сути дела, общественно-полезном направлении постоянно
работает целая армия льстецов); но ради того, чтобы только
явиться где-то на периферии народного собрания в качестве
не заслуживающего внимания проходного номера — хотя са-
мо по себе это совсем не мало, — ради этого унижать свое ис-
кусство она бы определенно не стала.
Впрочем, ей и не приходится этого делать, так как ее искус-
ство не остается без внимания. Хотя, в принципе, мы заняты
совершенно другими вещами, и тишина царит совсем не толь-
ко из-за ее пения, и многие вообще не смотрят на нее, а стоят,
уткнувшись носом в спину соседа, и, таким образом, создает-
ся впечатление, что Жозефина там, наверху, напрасно стара-
ется, тем не менее что-то из ее свиста — этого нельзя отри-
цать — неизбежно доходит и до нас. Ее свист, раздающийся
там, где все остальные скованы молчанием, доходит до нас как
послание народа к каждому в отдельности; этот тонкий свист
Жозефины в окружающей атмосфере тяжелых решений —
словно убогое существование нашего народа в окружающей
его суматохе враждебного мира. Жозефина утверждает себя,
этот ничтожный голосок, это ничтожное творение утверждает
себя, прокладывая дорогу к нам, и нам приятно об этом ду-
мать. Пения настоящего артиста, если бы он вдруг среди нас
отыскался, мы в такое время наверняка не вынесли бы и вся-
кое подобное представление единодушно отвергли как бес-
смысленное. Тот факт, что мы слушаем Жозефину, говорит не
в пользу ее пения — будем надеяться, что она об этом не узна-
ет. Возможно, она об этом догадывается, иначе с чего бы она
80
Произведения, опубликованные автором
стала так страстно отрицать, что мы ее слушаем, тем не менее
она продолжает петь, засвистывая свою догадку.
Но, надо полагать, у нее все-таки есть, кроме того, и еще од-
но утешение: ведь, что ни говори, в каком-то смысле мы ее
действительно слушаем, и, видимо, примерно так, как слуша-
ют настоящего певца; она достигает такого воздействия на
нас, какого напрасно стремился бы достичь настоящий певец,
и этим воздействием она обязана исключительно и именно
недостаточности ее средств. Очевидно, в основном это связа-
но с нашим образом жизни.
У детей нашего народа нет юности — и очень куцее дет-
ство. Правда, регулярно выдвигаются требования обеспечить
детям какую-то особую свободу и особо заботливое отноше-
ние, признать их право побыть немножко беспечными, не-
множко бессмысленно помельтешить, немножко поиграть —
и помочь им осуществить это право, — такие требования вы-
двигаются, и почти все их поддерживают; нет ничего друго-
го, что находило бы у нас большую поддержку, но нет и ни-
чего другого, что было бы менее осуществимо в реальных
условиях нашей жизни; требования поддерживаются, соот-
ветствующие попытки предпринимаются, но вскоре все уже
снова идет по-старому. Ведь наша жизнь такова, что ребенок,
едва научившись кое-как бегать и кое-как ориентироваться в
окружающем мире, уже вынужден заботиться о себе, как
взрослый; территории, по которым мы в силу экономических
причин вынуждены рассеиваться, слишком велики, наши
враги слишком многочисленны, опасности, поджидающие
нас на каждом шагу, слишком непредсказуемы, — мы не мо-
жем ограждать наших детей от борьбы за существование, это
значило бы обрекать их на безвременную гибель. Впрочем, к
этим печальным обстоятельствам присоединяется и одно ра-
достное: плодовитость нашего племени. Одно поколение тес-
нит другое, и каждое многочисленно, и у детей нет времени
побыть детьми. Пусть у других народов детей заботливо рас-
тят, пусть для малышей там устроены школы, пусть из этих
школ там ежедневно выплескиваются дети — будущее народа,
но ведь те дети, которые изо дня в день в течение длительного
времени оттуда выплескиваются, — это одни и те же дети.
У нас школ нет, но из недр нашего народа через кратчайшие
81
Франц Кафка
промежутки времени выплескиваются необозримые полчи-
ща наших детей, и они весело шипят и пищат, пока еще не
научились свистеть, переваливаются или, под напором зад-
них, катятся кубарем, пока еще не научились бегать, неуклю-
жей силой общей массы увлекают за собой все подряд, пока
еще не научились видеть, — вот такие они, наши дети! И не
одни и те же дети, как в этих школах, нет, все новые и новые,
без конца, без перерыва; едва только появляется ребенок — и
он уже не ребенок, и уже теснятся за ним новые детские мор-
дочки, неразличимые в тесноте и суете, розовые от счастья.
Однако, как бы это ни было прекрасно и как бы сильно ни
завидовали нам другие — а у них есть для этого основания, —
но обеспечить нашим детям настоящее детство мы не мо-
жем. И это дает свои последствия. Наш народ буквально
пропитан какой-то неумирающей, неистребимой ребячливо-
стью; в прямом противоречии с лучшим в нас, с нашим безо-
шибочным практическим рассудком, мы иногда ведем себя
совершенно по-дурацки, причем именно так по-дурацки, как
ведут себя дети: неразумно, расточительно, великодушно,
легкомысленно — и все это зачастую ради какой-нибудь ма-
ленькой шутки. И хотя наша радость от этого, естественно,
уже не может достичь всей полноты детской радости, но что-
то от нее все-таки определенно еще шевелится в нас. Этой
ребячливостью нашего народа с давних пор пользуется и
Жозефина.
Однако для нашего народа характерна не только ребячли-
вость, но, в какой-то степени, и преждевременность старения;
детство и старость протекают у нас иначе, чем у других. У нас
нет юности, мы сразу становимся взрослыми и потом остаем-
ся взрослыми слишком долго; из-за этого некоторая уста-
лость и безнадежность накладывают глубокий отпечаток на
такой, в общем-то, стойкий и оптимистичный характер нашего
народа. С этим, видимо, связана и наша немузыкальность; мы
слишком стары для музыки, ее волнения, ее взлеты не соот-
ветствуют нашей внутренней тяжести, мы устало отмахива-
емся от нее и ограничиваемся свистом: кое-когда немного
посвистеть — это как раз то, что нам нужно. Кто знает, может
быть, и среди нас есть музыкальные таланты; впрочем, если
бы и были, они не успели бы развернуться, их задушили бы
82
Произведения, опубликованные автором
раньше — такой уж у наших соплеменников характер. Жо-
зефина же, напротив, может сколько угодно свистеть, или
петь — как бы она это ни называла, нам это не мешает, это со-
ответствует нашему уровню, это мы вполне можем перенести;
если в этом и есть музыкальное содержание, то оно сведено к
такому ничтожному минимуму, какой только возможен; при
этом музыкальная традиция сохраняется, но так, что для нас
это нисколько не обременительно.
Но Жозефина дает нашему таким вот образом настроен-
ному народу нечто большее. На ее концертах — особенно в
трудные времена — интерес собственно к певице проявляют
только совсем уж молодые, только они с изумлением смот-
рят на то, как она изгибает губы, выталкивает сквозь мелкие
передние зубы воздух, замирает от восхищения звуками, ко-
торые сама же производит, и использует их ослабление для
того, чтобы, взвинчивая себя, достигать все более непостижи-
мых высот, — но те, кто составляет основную массу, заняты
только своими мыслями, это сразу видно. На этих концертах
во время кратких перерывов между боями народ погружается
в мечты; кажется, словно у всех расслабляются члены, словно
те, кто не знал покоя, получают, наконец, возможность пова-
ляться и понежиться в свое удовольствие на огромной теп-
лой народной лежанке. И в этих мечтах время от времени
звенит свист Жозефины; она называет его блестящим, мы —
сверлящим, но, в любом случае, он здесь уместен, как нигде,
да и вряд ли вообще можно себе представить мгновения
большего ожидания музыки. В ней есть что-то от бедного, ко-
роткого детства и что-то от утраченного счастья, которое уже
никогда не вернется, но что-то и от деятельной сегодняшней
жизни, от ее маленькой, непостижимой и тем не менее суще-
ствующей радости, которую нельзя убить. И все это звучит
не в громких звуках — воистину нет, а проговаривается ти-
хим шепотом, доверительно и иногда — с легкой хрипотцой.
Разумеется, это свист. Что же еще? Свист — это язык нашего
народа, многие, сами того не зная, всю свою жизнь только
свистят, но тут этот свист освобождается от оков повседнев-
ной жизни и на краткий миг освобождает и нас. Само собой
разумеется, что таких представлений нам не хотелось бы
пропускать.
83
Франц Кафка
Но от этого еще очень далеко до утверждений Жозефины,
что в такие моменты она дает нам новые силы и т. д. и т. п.
Впрочем, «далеко» — только для обычных слушателей, но не
для Жозефининых льстецов. «Чем же еще, — с непринужден-
ной дерзостью говорят они, — чем же еще можно объяснить
такой огромный наплыв народа, особенно в моменты непо-
средственно грозящей опасности, — наплыв, который иногда
даже не позволяет своевременно обеспечить достаточную
защиту от этой самой опасности?» Ну, это последнее, к со-
жалению, справедливо, однако к чести Жозефины никак не
служит, особенно если вспомнить, что, когда такие собрания
срывались неожиданным появлением врага и многие из на-
ших при этом бывали вынуждены расстаться с жизнью, Жо-
зефина, которая как раз и была во всем виновата — и, может
быть, даже привлекла врага своим свистом, — всегда оказыва-
лась в самом безопасном местечке под защитой своих поклон-
ников и без шума, очень проворно, первой исчезала. Но и это,
в сущности, всем известно, и тем не менее, когда в следующий
раз Жозефина невесть где и в какой момент, следуя своему ка-
призу, встает в позу для пения, все снова туда спешат. Из это-
го можно было бы заключить, что Жозефина поставлена чуть
ли не над законом, что она может делать все, что захочет, даже
если это представляет опасность для общества, и что ей все
прощается. Будь это так, Жозефинины претензии были бы
совершенно понятны, более того, в той свободе, которую ей,
таким образом, даровал бы народ, в этой исключительной,
никому, кроме нее, не предоставляемой и, собственно говоря,
противоречащей закону привилегии можно было бы усмот-
реть признание того, что народ — как она и утверждает —
Жозефину не понимает, до потери сознания изумляется ее
искусству, чувствует, что он ее недостоин, стремится ценой
буквально отчаянных усилий компенсировать те страдания,
которые он Жозефине причиняет, и, подтверждая, что ее ис-
кусство выше его понимания, ставит ее личность и ее желания
выше власти своего закона. Ну, это, конечно, совершенно не
верно; возможно, в каких-то частностях наш народ слишком
быстро капитулирует перед Жозефиной, но поскольку безо-
говорочно он не капитулирует ни перед кем, то, следователь-
но, и перед ней тоже — нет.
84
Произведения, опубликованные автором
Уже с давних пор, возможно, с самого начала своей артисти-
ческой карьеры Жозефина борется за то, чтобы из уважения
перед ее искусством ее освободили от всякой работы, то есть
она требует, чтобы забота о хлебе насущном, равно как и обо
всем прочем, что связано с нашей борьбой за существование, с
нее была снята и, очевидно, переложена на весь народ в целом.
Пожалуй, какой-нибудь чрезмерно впечатлительный субъ-
ект — находятся и такие — мог бы решить, что сама необыч-
ность подобных притязаний и то состояние рассудка, в кото-
ром только и могут быть они выдуманы, уже говорит об их
внутренней обоснованности. Но наш народ приходит к другим
выводам и спокойно отклоняет эти претензии. Он даже не
очень старается опровергнуть те обоснования, которые подво-
дятся под такие запросы. К примеру, Жозефина указывает на
то, что напряжение во время работы вредит ее голосу; что хотя
это напряжение мало в сравнении с напряжением в процессе
пения, тем не менее оно лишает ее возможности полноценно
отдохнуть после пения и набраться сил для нового выступле-
ния; что при таких условиях ей неизбежно пришлось бы со-
вершенно истощить свои силы и несмотря на это никогда не
удалось бы добиться ее высших достижений. Народ все это
выслушивает и не обращает на это никакого внимания. Наш
славящийся своей отзывчивостью народ иногда вообще не от-
зывается. Этот отпор бывает столь суров, что даже Жозефина,
столкнувшись с ним, как будто смиряется, работает, как поло-
жено, поет, как может, но все это продолжается недолго, и
вскоре она с новыми силами возобновляет борьбу, для кото-
рой запас сил у нее, кажется, безграничен.
Ну, совершенно ясно, что на самом деле Жозефина стре-
мится вовсе не к тому, чего она формально требует. Она бла-
горазумна, она не уклоняется от работы — что такое уклоне-
ние от работы, у нас же вообще никто не знает, — и если бы
даже ее претензии удовлетворили, она наверняка продолжала
бы жить точно так же, как и раньше, и работа нисколько не ме-
шала бы ее пению, да и это пение тоже ничуть не стало бы луч-
ше, — таким образом, стремится она только к публичному, не-
двусмысленному, превосходящему все ранее известное и
уходящему в будущее, широкому и торжественному при-
знанию ее искусства. Но в то время как почти все остальное
85
Франц Кафка
кажется для нее легко достижимым, в этом ей упрямо отка-
зывают. Возможно, ей следовало с самого начала перенапра-
вить свои усилия в другое русло, возможно, сейчас она сама
понимает свою ошибку, но отступать она теперь уже не мо-
жет, отступить значило бы изменить самой себе, теперь она
со своими претензиями должна или победить, или пасть.
Если бы у нее действительно были враги, как она утверж-
дает, они могли бы весело наблюдать за этой борьбой — им
самим не пришлось бы и пальцем пошевелить. Но у нее нет
врагов, и хотя кое-кто время от времени против нее выступа-
ет, эта борьба никого не веселит уже потому, что тут народ
встает в позу хладнокровного судьи, а в такую позу у нас во-
обще встают очень редко. И если даже кто-то в данном случае
такую позицию одобряет, то уже одна мысль о том, что когда-
то народ может аналогичным образом обойтись и с ним, ис-
ключает всякое веселье. Ведь речь в данном случае — это ка-
сается и предъявляемых претензий, и их отклонения — идет
не о самом деле, а о том, что племя в отношении одного из
соплеменников может вынести такое непонятное решение, —
тем более непонятное, что в остальном именно об этом сопле-
меннике так отечески — и даже более, чем отечески, — так по-
корно заботились.
Причем если бы на месте народа стоял какой-нибудь от-
дельный человек, то можно предположить, что этот человек,
все время уступая Жозефине под влиянием ее непрерывных
горячих обращений, в конце концов вынужден был бы пре-
кратить такую политику уступок; он уступал бы ей сверхъе-
стественно долго, твердо веря, что когда-то все-таки будет
положен разумный предел этим уступкам. Более того, он усту-
пал бы больше, чем нужно, только для того, чтобы ускорить
дело, только для того, чтобы избаловать Жозефину, возбуж-
дая в ней все новые желания, пока она в самом деле не выдви-
нет, наконец, эти последние свои претензии, и вот тогда-то он,
давно к этому подготовившийся, коротко и окончательно от-
кажет. Ну, само собой разумеется, что этого не происходит,
народ в таких уловках не нуждается, кроме того, его почтение
к Жозефине искренно и испытанно, да и претензии Жозефи-
ны, конечно же, столь высоки, что любой беспристрастный
ребенок мог бы предсказать ей исход этого дела; тем не менее
86
Произведения, опубликованные автором
не исключено, что и такие догадки тоже вносят свой вклад в
представления Жозефины обо всем этом деле и добавляют то-
лику горечи к боли отказа.
Но даже если она и догадывается о чем-то подобном, это
не заставит ее отказаться от борьбы, ее не запугаешь. В по-
следнее время эта борьба даже обострилась; если до сих пор
Жозефина вела ее только на словах, то теперь начинает при-
менять другие средства, по ее мнению, более эффективные, а
по нашему — более опасные для нее самой.
Многие считают, что Жозефина стала такой настырной,
поскольку чувствует, что стареет; голос ее слабеет, и поэтому
ей кажется, что откладывать уже нельзя и надо бросаться в
последний бой за признание. Я так не считаю. Жозефина не
была бы Жозефиной, если бы это было так. Для нее не суще-
ствует никакого старения и никакого ослабления ее голоса.
Если она чего-то требует, то ее побуждают к этому не внешние
причины, а внутренняя логика. Она тянется к самому высо-
кому венку не потому, что он именно в данный момент висит
немного ниже, а потому, что он самый высокий; будь это в ее
власти, она бы повесила его еще выше.
Однако это презрение к внешним трудностям не мешает ей
применять самые недостойные средства. Ее права для нее несо-
мненны, поэтому не имеет значения, как она их добьется, тем
более, что, согласно ее представлениям об этом мире, именно
достойными средствами никогда ничего не добьешься. Воз-
можно, уже поэтому она перенесла борьбу за свои права из
области пения в иную, менее для нее дорогую сферу. Ее при-
верженцы распространяют ее высказывания о том, что она чув-
ствует себя абсолютно способной спеть так, что это доставит
истинное наслаждение всем слоям нашего народа вплоть до са-
мой глухой оппозиции, — истинное наслаждение не в смысле
этого народа, который, разумеется, утверждает, что он это
наслаждение от Жозефининого пения испытывает с незапа-
мятных времен, а наслаждение в смысле Жозефининых
требований. Но, добавляет она, поскольку она не способна
профанировать высокое и потакать вульгарному, то пусть все
остается так, как есть. Но с ее борьбой за освобояодение от рабо-
ты обстоит иначе; хотя это тоже борьба за ее искусство, однако
здесь она не борется непосредственно драгоценным оружием
87
Франц Кафка
пения, следовательно, все средства, которые она применяет, до-
статочно хороши.
Так, например, пустили слух, что Жозефина намеревается,
если ей не уступят, укоротить свои колоратуры. Я не знаю
никаких колоратур и никогда в ее пении ничего похожего не
замечал. Но Жозефина хочет сократить эти колоратуры — не
совсем убрать, а пока еще только сократить. И она якобы уже
осуществила свою угрозу; мне, впрочем, никаких отличий от
ее прежних выступлений в глаза не бросилось. Народ в целом
слушал, как всегда, о колоратурах не высказывался и своего
отношения к Жозефининым претензиям тоже никак не изме-
нил. Впрочем, и в мыслях Жозефины, так же как и в ее фи-
гуре, бесспорно бывает иногда что-то удивительно грациоз-
ное. Так, например, словно почувствовав, что ее решение
насчет колоратур слишком сурово по отношению к народу
или слишком неожиданно для него, она после того выступле-
ния объявила, что в следующий раз все-таки снова исполнит
эти колоратуры полностью. Однако после этого следующего
концерта она снова передумала: теперь с продолжительными
колоратурами окончательно покончено, и до тех пор, пока не
будет принято благоприятное для Жозефины решение, их
больше не будет. Народ, со своей стороны, на все эти объяв-
ления, решения и изменения решений никакого внимания не
обратил — так погруженный в свои мысли взрослый не обра-
щает внимания на болтовню ребенка, оставаясь, в принципе,
доброжелательным, однако недосягаемым.
Но Жозефина не сдается. Так, например, недавно она за-
явила, что во время работы травмировала ногу и теперь ей
трудно стоять во время концерта, а поскольку петь она может
только стоя, то теперь ей придется сократить даже и само ис-
полнение. Однако несмотря на то, что она хромает и ходит,
опираясь на своих поклонников, — в то, что ее травма дейст-
вительно серьезна, никто не верит. Даже если допустить осо-
бую чувствительность ее тельца, она все-таки — одна из нас, а
мы рабочий народ, и если бы мы из-за каждой поверхностной
ссадинки вздумали хромать, так это тогда во всем народе хро-
мота бы не прекращалась. Даже если ее ведут, как калеку, и
даже если она появляется в этом прискорбном состоянии ча-
ще, чем обычно, народ слушает ее выступления так же благо-
88
Произведения, опубликованные автором
дарно и восторженно, как и раньше, но по поводу их сокраще-
ния особого шума не возникает.
Поскольку все время хромать она не может, ей приходится
изобретать что-то новое: то она устала, то у нее слабость, то
она не в настроении. Так что кроме концерта нам предлагает-
ся еще и спектакль. Мы видим за Жозефиной толпу ее по-
клонников и наблюдаем за тем, как они умоляют и заклинают
ее спеть. Она бы рада, но она не может. Ее утешают, улещают
и не ведут, а почти несут на заранее выбранное место, где она
должна петь. В конце концов, роняя необъяснимые слезы, она
уступает, но когда она вот так, явно через силу, пытается на-
чать пение — и стоит вялая, и руки ее не раскинуты, как обыч-
но, в стороны, а безвольно висят вдоль туловища, отчего со-
здается впечатление, что они немного коротковаты, — когда
она так пытается запеть, тогда, конечно, у нее опять ничего не
получается, на что указывает раздраженное движение голо-
вой, и она на наших глазах сникает. Впрочем, затем она все же
вновь собирается с силами и поет, по-моему, примерно так
же, как всегда, — разве что тот, чей слух улавливает тончай-
шие нюансы, услышит в ее голосе несколько необычное вол-
нение, которое, впрочем, идет только на пользу делу. И после
окончания она выглядит даже менее усталой, чем до начала,
и удаляется твердым шагом (насколько это возможно, когда
семенят, шурша на ходу), отклоняя всякую помощь своего
окружения и меряя холодным взглядом почтительно рассту-
пающуюся перед ней толпу.
Так было совсем недавно, последняя же новость такова,
что к тому времени, когда ожидалось ее очередное выступле-
ние, она исчезла. Ее искали не только поклонники — многие
вызвались участвовать в поисках, но они оказались напрас-
ны: Жозефина исчезла, она не хочет петь, она даже не хочет,
чтобы ее об этом умоляли, на этот раз она нас оставила на-
совсем.
Странно, как она, такая умная, так ошибочно рассчита-
ла, — так ошибочно, что, можно даже подумать, она вообще
ничего не рассчитывала, а просто ушла в даль путем, предна-
чертанным ей судьбой, которая в нашем мире может быть
только очень печальной. И вот теперь она уклоняется даже
от пения и разрушает даже ту власть над душами, которой
89
Франц Кафка
достигла. Как она вообще могла достичь этой власти, когда она
так плохо знает наши души? Она скрывается, она не поет, а на-
род спокоен, и в нем не заметно никаких признаков разочаро-
вания; эта властная, в себе самой покоящаяся масса, которая
способна только дарить, но форменным образом не способна —
хотя внешнее впечатление этому противоречит — получать по-
дарки от кого бы то ни было, даже от Жозефины, — этот народ
продолжает идти своим путем.
А вот путь Жозефины, похоже, кончается. Недалеко то вре-
мя, коща раздастся и умолкнет ее последний свист. Она —
всего лишь маленький эпизод в вечной истории нашего наро-
да, и народ переживет эту утрату. Разумеется, нам это будет
нелегко: как могут наши собрания проходить в полной тиши-
не? Впрочем, разве они не были тихими и при Жозефине?
Разве ее реальный свист был в заслуживающей упоминания
степени ярче и живее, чем будут воспоминания о нем? Да и
был ли он еще при ее жизни чем-то большим, чем простое вос-
поминание? Более того, может быть, народ в своей мудрости
именно потому так высоко ставил Жозефинино пение, что
оно было чем-то таким, чего нельзя утратить.
Так что мы, возможно, не слишком много и потеряем; Жо-
зефина же, освобожденная от земных мучений, которые,
впрочем, уготованы, по ее мнению, лишь избранным, радост-
но затеряется в бесконечной шеренге героев нашего народа
и, поскольку историей мы не занимаемся, вскоре достигнет
такой степени освобождения, что будет забыта так же, как и
все ее собратья.
ПРОИЗВЕДЕНИЯ
N3 НИ IПНII
ОПИСАНИЕ БОРЬБЫ
И, одевшись, выступают
По камням ногой нетвердой
Под огромным этим небом —
От холмов вдали нависшим
Сводом до холмов далеких.
I
Было около двенадцати часов; некоторые гости уже вста-
ли, раскланялись, пожали друг другу руки, сказали, что все
было очень мило, и сквозь проем высоких дверей направи-
лись в прихожую одеваться. Хозяйка дома стояла посреди
залы и оживленно кланялась, при этом по ее платью пробе-
гали жеманные складки.
Я сидел за маленьким столиком о трех тонких гнутых
ножках и как раз принимался за третью рюмку бенедиктина,
обозревая в то же время мой скудный запас выпечки, кото-
рую я сам отыскал и сам себе наложил, по той причине, что
она была приятна на вкус.
В этот момент ко мне подошел мой знакомый и, с несколь-
ко рассеянной усмешкой глядя на мое занятие, дрожащим
голосом произнес:
— Извините, что я к вам подошел. Но я до этой минуты
сидел наедине с моей девушкой в одной из соседних комнат.
С пол-одиннадцатого, это ведь совсем не так уж долго. Изви-
ните, что я вам это говорю, мы ведь даже не знакомы, не
правда ли? Столкнулись на лестнице, обменялись несколь-
кими любезными фразами, а я вот уже рассказываю вам о
моей девушке, но вы должны — я прошу вас — меня изви-
нить: счастье рвется из меня наружу, я не могу ничего с со-
бой поделать. А поскольку я здесь больше никого не знаю,
кому бы я мог доверять...
С такой вот речью он ко мне обратился. Но я, взглянув на
него с тоской, — поскольку тот кусок фруктового пирога, ко-
торый был у меня во рту, оказался невкусным, — сказал ему
прямо в его приятно порозовевшее лицо:
93
Франц Кафка
— Я польщен тем, что показался вам заслуживающим до-
верия, но огорчен тем, что вы мне это рассказали. Да вы бы и
сами, если бы не были так смущены, почувствовали, как это
неуместно — рассказывать о любящей девушке человеку, ко-
торый мается в одиночестве и пьет горькую.
После таких моих слов он упал на стул, откинулся на спин-
ку и уронил руки. Затем он стиснул их сзади, остро выставив
локти, и довольно громко забормотал:
— Мы были там совсем одни ... в комнате ...сидели с Ан-
нерль... и я ее целовал... целовал... целовал ее губы... ее ухо, ее
плечи...
Несколько стоявших неподалеку господ решили, что на-
чалась какая-то оживленная беседа, и, зевая, направились к
нам, поэтому я встал и громко сказал:
— Хорошо, если вы хотите, я пойду, хотя идти сейчас на
Лаврентийскую гору это безрассудство: погода еще холод-
ная, а поскольку был и небольшой снегопад, то на дороге
сейчас просто каток. Но если вы хотите, я пойду с вами.
Вначале он смотрел на меня, раскрыв от изумления рот, —
у него был широкий рот и красные влажные губы, — но за-
тем, увидев господ, которые были уже совсем рядом, засме-
ялся, встал и сказал:
— О нет, холод пойдет только на пользу, наша одежда вся
пропарилась и продымилась, к тому же я, может быть, не-
много пьян, хотя выпил немного, — да, давайте откланяемся
и пойдем.
Так что мы пошли к хозяйке; когда он целовал ей руку,
она сказала:
— Я в самом деле рада, что у вас сегодня такое счастливое
лицо, а то оно у вас всегда такое серьезное и скучающее.
Доброта этих слов тронула его, и он еще раз поцеловал ей
руку, причем она усмехнулась.
В прихожей стояла какая-то горничная, раньше мы ее не
видели. Она помогла нам надеть пальто и затем взяла ма-
ленькую переносную лампу, чтобы посветить нам на лестни-
це. Да, эта девушка была красива. Ее шея была открыта,
только под подбородком схвачена черной бархатной лентой,
а свободная одежда не могла скрыть красивого изгиба ее те-
ла, когда она, низко держа лампу, спускалась перед нами по
94
Произведения из наследия
лестнице. Щеки ее раскраснелись, так как она выпила вина,
губы были полуоткрыты.
Спустившись вниз, она поставила лампу на ступеньку,
подошла, немного покачиваясь, к моему знакомому, обняла
его, поцеловала и застыла, не разжимая объятий. Только по-
сле того как я вложил ей в руку монету, она медленно, как во
сне, сняла с него руки, отворила маленькую дверь и выпус-
тила нас в ночь.
Над пустой, равномерно освещенной улицей висела боль-
шая луна, окруженная легкими облаками, расширявшими
пространство неба. Землю покрывал нежный снег. Ноги при
ходьбе разъезжались, поэтому шаги приходилось укорачи-
вать.
Едва мы вырвались на волю, как у меня явно и сильно
поднялось настроение; я задорно вскидывал ноги, заставляя
суставы весело похрустывать; выкрикнул на всю улицу ка-
кое-то имя, словно некий друг скрылся от меня за угол; в
прыжке подбросил высоко вверх свою шляпу и, красуясь,
поймал ее.
Но мой знакомый безучастно шел рядом. Голова его была
опущена, и он ничего не говорил.
Это удивляло меня, так как я ожидал, что, освободившись
из тисков общества, он будет просто без ума от своей радос-
ти. Я немного притих. Только что я ободряюще хлопнул его
по спине, но мне вдруг стало так стыдно, что я неловко от-
дернул руку. А поскольку она была мне не нужна, я засунул
ее в карман пальто.
Так что шли мы молча. Я прислушивался к звукам наших
шагов и не мог понять, почему мне не удается идти в ногу с
моим знакомым. Это меня немного тревожило. Луна свети-
ла ярко, все было отчетливо видно. Иногда в каком-нибудь
окне появлялась человеческая фигура, она опиралась на по-
доконник и наблюдала за нами.
Когда мы дошли до улицы Фердинанда, я заметил, что мой
знакомый начал напевать какую-то мелодию, он пел совсем
тихо, но я услышал. И счел это для себя оскорбительным. По-
чему он со мной не разговаривает? А если я ему не нужен, то
для чего он меня потревожил? Я со злостью вспомнил ту хоро-
шую сладкую закуску, которую я из-за него оставил на моем
95
Франц Кафка
столике. Вспомнив и о бенедиктине, я немного повеселел,
можно даже сказать, возгордился. Я засунул обе руки в карма-
ны и представил себе, что гуляю один. Я был в обществе, спас
одного неблагодарного юношу от позора и теперь иду себе гу-
ляю под луной. Весь день — на службе, вечером — в обществе,
ночью — на улице, и ничего — сверх меры. Безгранично естест-
венный образ жизни!
Однако мой знакомый все еще шел за мной следом и даже
ускорил шаг, заметив, что отстал, причем сделал это как не-
что совершенно естественное. А я между тем обдумывал,
прилично ли будет свернуть в какой-нибудь переулок, по-
скольку участвовать в совместной прогулке я ведь не обязан.
Я мог в одиночестве отправиться домой, и никто не имел
права меня удерживать. А в своей комнате я зажег бы све-
тильник, стоящий на столе в железной подставке, я уселся
бы в свое кресло, стоящее на изодранном левантийском ков-
ре... Тут меня охватила слабость, которая всегда на меня на-
ходит, как только мне приходится думать о том, что вот
опять надо возвращаться в мою квартиру и снова проводить
часы в одиночестве в четырех крашеных стенах и на полу,
отражающемся покатой наклонной плоскостью в висящем
на задней стене зеркале в позолоченной раме. Ноги у меня
устали, и я уже решил, что, в любом случае, пойду домой и
лягу в кровать, но засомневался, должен ли я сейчас, уходя,
попрощаться с моим знакомым или нет. И поскольку я был
слишком мнителен, чтобы уйти не попрощавшись, и слиш-
ком слаб, чтобы кричать на всю улицу, я в очередной раз
остановился, облокотился на облитую лунным светом стену
какого-то дома и стал ждать.
Мой знакомый подошел бодрым шагом; он был явно оза-
бочен. Активно к чему-то готовясь, он теперь подмигивал
мне, раскидывал в стороны руки, сильно вытягивал шею, на-
клоняя ко мне голову в черном цилиндре и, кажется, желал
всем этим показать, что в полной мере способен оценить ту
шутку, которую я тут затеял для его увеселения. Я был бес-
помощен и тихо сказал:
— Веселый выдался вечерок.
При этом я сделал неудачную попытку засмеяться. Он
ответил:
96
Произведения из наследия
— Да, а вы видели, как меня и горничная тоже поцело-
вала?
Я не мог говорить, потому что в горле у меня стояли сле-
зы, и, чтобы не молчать, попытался что-то прогудеть, издав
звук почтового рожка. Он поначалу заткнул уши, а затем с
дружеской благодарностью пожал мою правую руку. Долж-
но быть, она оказалась холодной на ощупь, так как он сразу
же ее выпустил и сказал:
— У вас рука очень холодная, губы горничной были теп-
лее — и намного.
Я понимающе кивнул. И, прося милостивого Бога укре-
пить меня, сказал:
— Да, вы правы, пора по домам: уже поздно, а мне завтра
рано вставать на службу; вы думаете, что спать можно и там,
но это неправильно. Вы правы, мы пойдем домой.
С этими словами я протянул ему руку, словно дело было
окончательно решено. Но он, смеясь, прицепился к моим
словам:
— Да, вы правы, такую ночь нельзя проспать в кровати.
Вы только подумайте, сколько счастливых мыслей оказыва-
ются задушены периной, когда спишь один в своей постели,
и сколько несчастных мечтаний эта перина согревает.
В восторге от сказанного он вцепился в отвороты моего
пальто — выше груди ему было не достать — и от полноты
чувств начал меня трясти; затем зажмурился и доверительно
сказал:
— А вы знаете, какой вы? Вы смешной.
Он двинулся дальше, и я, сам того не замечая, пошел за
ним следом, так как меня заинтересовало его высказывание.
Вначале оно меня обрадовало, поскольку, судя по всему,
показывало, что он подозревал во мне нечто такое, чего во
мне, правда, не было, но что заставляло его относиться ко
мне уважительно, так как он это во мне подозревал. Такое
отношение приводит меня в восторг. Я был доволен, что не
ушел домой, а мой знакомый стал мне очень дорог, как вся-
кий, кто дает высокую оценку моим человеческим качест-
вам, не требуя, чтобы я ее сначала заслужил. Я смотрел на
моего знакомого влюбленными глазами, мысленно защищая
его от всяких опасностей, в особенности от соперников и
4 Ф. Кафка
97
Франц Кафка
ревнивых мужчин. Его жизнь стала мне дороже, чем моя.
Я находил его лицо красивым, я был горд его успехами у жен-
щин и сопричастен к тем поцелуям, которые он в этот вечер
получил от двух девушек. Да, это был веселый вечер! Завтра в
разговоре с фрейлейн Анной мой знакомый вначале, естест-
венно, будет говорить обычные вещи, но потом вдруг скажет:
«Этой ночью случай свел меня с таким человеком, каких ты,
милая Аннерль, наверняка никогда еще не встречала. Он вы-
глядит — ну, как тебе это описать? — как раскачивающаяся
при движении жердь, на которую немного неловко насажен чет
реп, покрытый желтой кожей и черными волосами. Его тело
обвешано множеством маленьких кричащих желтоватых лос-
кутков, которые вчера прикрывали его с ног до головы, потому
что ночь была безветренная и они плотно прилегали. Он роб-
ко шел рядом со мной. Ты, моя милая, так хорошо умеющая
целоваться Аннерль, — я знаю, ты бы чуточку посмеялась и чу-
точку испугалась, но моя душа просто летела по воздуху от
любви к тебе, и я был рад его присутствию. Он, наверное, не-
счастен и поэтому молчалив, но все равно рядом с ним ощуща-
ешь какое-то непрекращающееся счастливое беспокойство.
Ведь я был вчера подавлен собственным счастьем, но я почти
забыл о тебе. Мне казалось, будто в такт со вдохами его плос-
кой груди приподнимается усеянная звездами твердь небосво-
да. Горизонт расступался, и становились видны бесконечные
ландшафты под рдеющими облаками — так, как это бывает,
когда нам дарят счастье... О небо, как я люблю тебя, Аннерль,
твой поцелуй мне милее любого ландшафта. Не будем же
больше говорить о нем, а будем любить друг друга».
Потом, когда мы медленно шли по набережной, я хоть и
завидовал моему знакомому из-за тех поцелуев, но в то же
время весело ощущал тот внутренний стыд, который он, по-
видимому, должен был испытывать передо мной — перед та-
ким человеком, каким я ему казался.
Так я думал. Но мысли мои путались из-за той темноты,
которая окутывала Влтаву и городской район на другом бе-
регу. Лишь несколько огоньков горели, подмигивая всмат-
ривающимся взглядам.
Мы стояли у парапета. Я надел перчатки, так как от воды
тянуло холодом, потом вздохнул без какой-то особенной
98
Произведения из наследия
причины — просто так, как вздыхают ночью у реки, и хотел
идти дальше. Но мой знакомый, пристально смотревший на
воду, даже не пошевелился. Потом он подошел еще ближе к
парапету, облокотился локтями на железо и спрятал лицо в
ладони. Мне это показалось глупым; мне было холодно, и я
поднял воротник пальто. Мой знакомый вытянулся и, опи-
раясь на напряженные руки, свесился через перила. Усты-
дившись, я торопливо заговорил, чтобы подавить зевоту:
— Не правда ли, это все же любопытно, что именно ночь
и только ночь способна целиком погрузить нас в воспомина-
ния. Вот, к примеру, что я сейчас вспомнил. Однажды вече-
ром сидел я на скамейке на берегу реки в такой вот вывихну-
той позе. Положив голову на руку, лежавшую на деревянной
спинке скамейки, я всматривался в похожие на облака горы
на другом берегу и слушал нежный голос скрипки, игравшей
в прибрежной гостинице. А на обоих берегах в озаряемых
искрами клубах дыма сновали туда и сюда локомотивы с ва-
гонами.
Так говорил я, судорожно пытаясь за этой завесой слов
изобрести романтическую историю с занимательными поло-
жениями, к тому же приправленную некоторой грубостью и
порядочным изнасилованием.
Но едва я произнес первые слова, как мой знакомый рав-
нодушно повернулся ко мне — мне показалось, он был про-
сто удивлен тем, что все еще видит меня здесь, — и сказал:
— Понимаете, вот всегда так. Когда я сегодня днем спус-
кался по лестнице, собираясь немного погулять, перед тем
как идти в гости, я еще удивился тому, как мои розоватые
руки елозят туда-сюда в белых манжетах, — с какой необыч-
ной живостью они это делают. И я уже ждал приключений.
Вот, всегда так. Он высказал это уже на ходу, так, между про-
чим, как некое маленькое наблюдение.
Меня, однако, оно очень тронуло, и мне стало больно, что
ему, может быть, неприятна моя длинная фигура, рядом с
которой он, может быть, кажется слишком маленьким. Это
обстоятельство, несмотря на то что была ночь и нам почти
никто не встречался, необычайно мучило меня, и я даже стал
так горбиться, что мои руки на ходу касались коленей. Но
чтобы мой знакомый не угадал моего намерения, я менял
99
Франц Кафка
осанку совсем понемножку и очень осторожно, стараясь в то
же время отвлекать от себя его внимание замечаниями о де-
ревьях на Стршелецком острове и об отражениях фонарей
моста в реке. Но он, неожиданно повернувшись ко мне, сни-
сходительно сказал:
— Почему вы так идете? Вы же сейчас совсем сгорбились
и стали почти таким же маленьким, как я!
Поскольку он сказал это добродушно, я ответил:
— Может быть. Но мне так удобнее. Я, видите ли, доволь-
но слабосилен, и мне слишком трудно держать корпус пря-
мо. Это совсем не легко, я ведь очень длинный...
С некоторым недоверием он сказал:
— Да нет, это просто ваш каприз. Вы же раньше, по-моему,
шли совершенно не горбясь, да и на людях тоже держались
прилично. Вы ведь даже танцевали — или нет? Нет? Но дер-
жались-то все-таки прямо — и сейчас тоже смогли бы.
Я сделал отстраняющий жест рукой и продолжал упорст-
вовать:
— Да-да, я держался прямо. Однако вы меня недооцени-
ваете. Я знаю, что такое хорошие манеры, и поэтому иду
сгорбившись.
Но ему это показалось не вполне ясным; сбитый с толку
своим счастьем, он не понял логики моих слов, сказал
только:
— Ну, как хотите, — и посмотрел вверх; часы на Мельнич-
ной башне показывали уже почти час.
А я сказал себе: «Как бессердечен этот человек! Как пока-
зательно и заметно его равнодушное отношение к моим сми-
ренным словам! Ну, он ведь счастлив, а счастливым свойст-
венно считать естественным все, что происходит вокруг них.
Их счастье создает некий блестящий контекст. И если бы я
сейчас прыгнул в воду или если бы меня сейчас вот здесь, пе-
ред ним, на тротуаре под этой аркой била падучая, я бы все
так же прекрасно вписывался в его счастливый мир. А если
бы на него что-нибудь нашло, так он меня и убить бы мог,
как какой-нибудь уличный бандит, — счастливый человек
очень опасен, это несомненно. Да, это точно; а поскольку я
труслив, то от ужаса я бы и крикнуть не посмел... Господи,
помилуй!» — в страхе я оглянулся по сторонам. В отдалении
100
Произведения из наследия
на фоне черных прямоугольников витрин какого-то кафе по
скользкому тротуару перемещался полицейский. Ему немно-
го мешала сабля, он взял ее в руку, и теперь продвижение по-
шло успешнее. А поскольку даже на умеренном расстоянии
его ликующие возгласы до меня едва долетали, я понял, что
он бы меня не спас, если бы мой знакомый вдруг захотел ме-
ня убить.
Но теперь я уже знал, что мне следовало сделать, ибо как раз
перед ужасными событиями на меня снисходит великая реши-
мость. Мне следовало убежать. Это было очень легко. Вот сей-
час, при повороте налево, на Карлов мост, я мог броситься на-
право по Карловой улице. Она извилистая, там есть темные
подворотни и винные погребки, которые еще открыты; мне не
стоило отчаиваться.
И когда мы дошли до арки в конце набережной, я, вскинув
руки, кинулся бежать по этой улице, но, пробегая как раз ми-
мо маленькой двери церкви, упал, так как там была ступенька,
которой я не заметил. Раздался треск. Ближайший фонарь
был далеко, я лежал в темноте. Из винного погребка напротив
вышла толстая женщина с маленькой чадившей лампой — по-
смотреть, что там на улице случилось. Звуки фортепьяно, выле-
тевшие сквозь полуоткрытую теперь дверь, смолкли, и какой-
то мужчина распахнул дверь настежь. Он изящно сплюнул на
ступеньку и, пощекотав мадам между грудей, заявил, что это
все равно не имеет никакого значения, что бы тут ни произо-
шло. После чего они повернулись к улице спиной, и дверь за
ними закрылась.
А я попытался встать и снова упал.
— Гололед, — сказал я и почувствовал боль в колене. Тем
не менее я был рад, что люди из погребка не могли меня ви-
деть, и поэтому, как мне показалось, удобнее всего будет
остаться лежать тут до рассвета.
Мой знакомый, по-видимому, дошел в одиночестве до
моста, не заметив, что я с ним расстался, так как он подошел
ко мне только некоторое время спустя. Когда он сочувствен-
но ко мне наклонился и погладил меня мягкой рукой, я не
заметил, чтобы он был удивлен.
Он провел ладонью вверх и вниз по моей скуле и затем
приложил два толстых пальца к моему низкому лбу.
101
Франц Кафка
— Ушиблись, да? В гололед надо быть осторожным... го-
ловой ударились? Нет? Ах, коленом, понятно.
Он говорил так напевно, словно рассказывал какую-то ис-
торию — к тому же очень приятную историю — об одной
очень далекой боли в одном колене. При этом он двигал и
руками тоже, но поднимать меня не собирался. Я подпер го-
лову правой рукой — локоть ее лежал на плитке тротуара —
и быстро, чтобы не забыть, сказал:
— Даже не знаю, что меня понесло направо. А, да, я заме-
тил под аркадой этой церкви — о, простите, не знаю, как она
называется — пробежала кошка. Маленькая такая кошка, и у
нее была светлая шерстка. Поэтому я ее и заметил... О нет,
это было не так, извините меня, но таких трудов стоит весь
день себя контролировать... для того и спим, чтобы набрать-
ся сил для этих трудов, а когда не спим, тогда с нами иногда
происходят бессмысленнейшие вещи, но со стороны наших
спутников было бы невежливо удивляться этому вслух.
Мой знакомый, держа руки в карманах, посмотрел на без-
людный мост, затем на храм Крестоносцев и затем на небо;
оно было ясным. Потом, так как он не слушал меня, с испу-
гом сказал:
— Да, а почему же вы ничего не говорите, дорогой мой,
вам плохо? И почему вы, собственно, не встаете, тут ведь хо-
лодно, вы простудитесь, и потом, мы же хотели идти на Лав-
рентийскую гору.
— Естественно, — сказал я, — извините, — и встал сам, хо-
тя и чувствовал сильную боль.
Покачнувшись, я, чтобы сохранить равновесие, вынужден
был вцепиться взглядом в статую Карла IV. Но лунный
свет был совсем некстати, из-за него приходил в движение
и Карл IV. Я удивился этому, и мои ноги очень окрепли от
страха при мысли, что Карл IV может рухнуть, если я не при-
му более устойчивое положение. Потом эти усилия показались
мне ненужными, потому что Карл IV все-таки свалился, при-
чем именно в тот момент, когда мне привиделось, что меня лю-
бит девушка в красивом белом платье.
Я занимался бесполезными вещами и многое упустил. Ка-
кое это было счастливое видение — в том, что касалось де-
вушки!.. И со стороны луны было очень мило, что она осве-
102
Произведения из наследия
щала и меня, и я даже хотел из скромности встать под арку
в башенке моста, но понял, что ведь это только естествен-
но, что луна освещает все. И тогда я радостно раскинул
руки, чтобы вполне насладиться луной... И в голове у меня
возникли стихи:
Я по улицам мчался,
как пьяный бегун,
отталкиваясь от воздуха, —
и мне стало легко, и, выбрасывая расслабленные руки дви-
жениями пловца, я без напряжения и боли продвигался впе-
ред. Голову мою омывала струя прохладного воздуха, и лю-
бовь девушки в белом погружала меня в грустный восторг,
ибо мне казалось, будто я уплываю от влюбленных и от об-
лачных гор их местности... И я вспомнил, что когда-то нена-
видел одного счастливого знакомого, который, возможно,
все еще идет рядом, и я порадовался тому, что моя память
так хороша, что сохраняет даже такие незначительные по-
дробности. Ибо груз моей памяти был велик. Так, я, оказы-
вается, знал имена всех звезд, хотя их так много, а я их ни-
когда не учил. Да, это были странные, трудно запоминаемые
имена, но я знал их все — и очень точно, Я поднял вверх ука-
зательный палец и назвал некоторые вслух... Но я не очень
преуспел в этом именовании звезд, потому что должен был
плыть дальше, если не хотел слишком глубоко погрузиться.
Но для того, чтобы мне потом не могли сказать, что по троту-
ару плавать всякий может, так что гордиться тут нечем, я од-
ним махом перекинул себя через оградку и обогнул вплавь
статуи всех святых, которые мне встретились... Около пятой,
как раз когда я размеренными гребками проплывал по плит-
кам, мой знакомый схватил меня за руку. И теперь я снова
стоял на этих плитках и чувствовал боль в колене. Я забыл
имена звезд и о той милой девушке помнил только, что на
ней было белое платье, но уже совершенно не мог вспом-
нить, какие у меня были основания верить в ее любовь. И во
мне поднялась волна великого — и такого обоснованного —
гнева на мою память и страха, что я могу потерять эту де-
вушку. Поэтому я напряженно и непрерывно повторял «бе-
лое платье, белое платье», чтобы хоть за эту одну ниточку
103
Франц Кафка
удержать девушку. Но ничего не помогло. Мой знакомый все
ближе подступал ко мне со своими разговорами, и в тот мо-
мент, когда я начал понимать его слова, какая-то белая тень
плавно заскользила вдоль чугунных перил, проплыла сквозь
башенку моста и растворилась в темноте улицы.
— Я всегда любил, — говорил мой знакомый, указывая на
статую святой Людмилы, — руки этого ангела, слева. Их неж-
ность безгранична, а эти напряженные пальцы — они ведь дро-
жат. Но после сегодняшнего вечера эти руки мне безразличны;
я могу это сказать, потому что я целовал руки...
Тут он обнял меня и прижался ко мне головой, целуя мою
одежду. Я сказал:
— Да-да. Я вам верю. Я не сомневаюсь.
При этом я как мог — он мешал мне двигать руками —
ущипнул его за икру. Но он не почувствовал. Тогда я сказал
себе: «Зачем ты идешь с этим человеком? У тебя нет к нему
любви, и ненависти тоже нет, потому что все его счастье за-
ключается в одной лишь девушке, и даже нет уверенности, что
она носит белое платье. Так что этот человек тебе безразли-
чен — повтори это, — безразличен. Но он к тому же, как выяс-
няется, и не опасен. Так что ты все-таки иди с ним дальше на
Лаврентийскую гору, потому что ночь прекрасна и ты все рав-
но уже в дороге, но не мешай ему говорить и развлекай себя
сам; именно так — не говори этого вслух — ты лучше всего се-
бя обезопасишь».
II
Развлечения,
или Доказательство того, что жить невозможно
1. Поездка верхом
И вот уже я с необыкновенной ловкостью вскакиваю моему
знакомому на плечи и побуждаю его двигаться легкой рысцой,
колотя кулаками по спине. Но так как он все еще немного упи-
рается, спотыкается и иногда даже останавливается, я раз за
разом поддаю ему сапогами в живот, чтоб он бежал повеселее.
Это приносит свои плоды, и мы с хорошей скоростью продви-
104
Произведения из наследия
гаемся все дальше вглубь обширной, но еще не до конца сфор-
мированной местности; время в этой местности — вечернее.
Проселочная дорога, по которой я скачу, камениста и за-
метно поднимается в гору, но именно это мне в ней нравит-
ся, и я делаю подъем еще более каменистым и крутым. Ког-
да мой знакомый спотыкается, я вздергиваю его за волосы
вверх, а когда он вздыхает, боксирую с его головой. При этом
я чувствую, как полезна для здоровья такая вечерняя поезд-
ка верхом на свежем воздухе, а для того, чтобы добавить ей
страсти, вызываю обдувать нас затяжные порывы сильного
встречного ветра. Теперь я несколько больше, чем положено
наезднику, подпрыгиваю на широких плечах моего знакомо-
го и, держась обеими руками за его шею, далеко запрокиды-
ваю голову и наблюдаю за многообразными очертаниями
облаков; они слабее меня и неуклюже летят по ветру. Я сме-
юсь и дрожу от смелости. Мое пальто распахивается, и это
придает мне силы. И я с силой стискиваю руки, делая вид,
будто не знаю, что тем самым душу моего знакомого.
А небу, которое постепенно закрывают от меня искривлен-
ные ветви деревьев, определенных мной расти по обочинам до-
роги, я кричу, разгоряченный скачкой: «У меня есть и другие
дела, кроме того, чтобы слушать бесконечную влюбленную
болтовню. Зачем он подошел ко мне, этот болтливый влюблен-
ный? Они все счастливы и становятся особенно счастливыми,
когда об этом узнаёт кто-то еще. Они надеются провести счаст-
ливый вечер, и уже поэтому радуются будущей жизни».
Тут мой знакомый падает, и, обследовав его, я обнаружи-
ваю, что он серьезно повредил колено. Поскольку он мне
уже ни к чему, я оставляю его лежать на камнях и только еще
высвистываю с высоты нескольких коршунов, которые по-
слушно, с очень серьезными клювами садятся на него, чтобы
его постеречь.
2. Прогулка
Я беззаботно пошел дальше. Но поскольку в качестве пе-
шехода боялся горной дороги, я решил, что она будет стано-
виться все более пологой и где-нибудь вдали в конце концор
спустится в долину.
105
Франц Кафка
Камни, согласно моему желанию, исчезали, а ветер зати-
хал и превращался в вечер. Я шел бодрым маршем и, так как
спускался под гору, поднял голову, распрямил корпус и за-
ложил руки за голову. Поскольку я люблю еловые леса, то я
шел через ельник, а поскольку мне нравится молча смотреть
в усеянное звездами небо, то на широко раскинувшееся надо
мной небо медленно и спокойно всходили звезды, как это й
вообще им свойственно. Я видел лишь несколько вытянутых
облаков, увлекаемых ветром, дувшим только на их высоте.
В том направлении, куда вела меня дорога, довольно дале-
ко, возможно, по ту сторону какой-нибудь реки, я поставил
высокую гору, вершина которой, поросшая кустарником,
граничила с небом, однако я еще мог ясно видеть мелкие раз-
вилины и колебания самых высоких веток. Эта картина, при
всей ее обычности, так меня обрадовала, что я, качаясь, слов-
но маленькая птичка, на прутиках этих далеких взъерошен-
ных кустов, забыл начать восход луны, которая уже была за
горой и, по всей вероятности, злилась на эту задержку.
Но вот по горе разлился холодный свет, предшествующий
восходу луны, и неожиданно за одним из волнующихся кус-
тов встала и сама луна. Я, однако, смотрел в этот момент в
другую сторону и теперь, переведя взгляд и вдруг увидев,
как она уже сияет передо мной почти всем своим диском, за-
стыл с печалью в глазах, ибо моя покатая дорога вела, каза-
лось, прямо к этой пугающей луне.
Но по прошествии некоторого времени и по зрелом размы-
шлении о том, как труден был для нее этот подъем, я в конце
концов привык к ней и, после того как мы с ней прошли по-
рядочное расстояние навстречу друг другу, почувствовал
приятную сонливость, охватившую меня, я полагаю, вследст-
вие напряжения этого дня, которого, впрочем, я уже не мог
вспомнить. Какое-то время — но не долго — я шел с закрыты-
ми глазами, поддерживая себя в бодрствующем состоянии
лишь тем, что регулярно и громко хлопал в ладоши.
Но затем, когда дорога стала уже угрожающе ускользать у
меня из-под ног и все окружающее, такое же усталое, как и я,
начало исчезать, я поспешно и несколько возбужденно при-
нялся карабкаться на откос по правую руку от дороги, чтобы
успеть добраться до высокого густого ельника, в котором со-
106
Произведения из наследия
бирался заночевать. Надо было спешить. Звезды уже осты-
вали, и луна беспомощно захлебывалась в небе, словно в бе-
гущей воде. Гора уже стала частью ночи, дорога пугающе об-
рывалась там, где я свернул и полез на откос, а из глубины
леса доносился приближающийся треск падающих стволов.
И вот я уже могу упасть на мох и уснуть, но так как я боюсь
муравьев, я взбираюсь, обхватывая согнутыми ногами ствол,
на дерево, раскачивающееся даже в отсутствие ветра, ложусь
на ветку, прислоняю голову к стволу и поспешно засыпаю, в
то время как, согласно моему капризу, на играющем конце
ветки сидит, покачиваясь, белочка с прямым хвостом.
Я спал глубоко и без сновидений. Меня не разбудил ни за-
ход луны, ни восход солнца. И даже когда я уже готов был
проснуться, я еще раз успокоил себя, сказав: «Ты вчера очень
устал, поэтому оберегай свой сон», — и заснул снова.
Однако, хотя у меня и не было сновидений, все же сну мое-
му что-то постоянно чуть-чуть мешало. Всю ночь напролет я
слышал совсем рядом чей-то голос. Я почти не разбирал, что он
говорит — кроме отдельных выражений вроде: «скамейка на бе-
регу реки», «похожие на облака горы», «локомотивы в озаряе-
мом искрами дыму», — я воспринимал только интонацию и, по-
мнится, еще потирал во сне руки, радуясь, что не должен
разбирать отдельные слова именно потому, что сплю.
До полуночи этот голос был очень веселым, оскорбитель-
но веселым. Я дрожал, мне казалось, что кто-то перепилива-
ет внизу мое дерево, которое уже и раньше качалось... После
полуночи голос угомонился, став серьезней, и между фраза-
ми появились паузы, словно он отвечал на вопросы, которых
я не задавал. Я почувствовал себя уютнее и осмелился даже
потянуться... С приближением рассвета голос становился
все приветливее. Место ночлега говорившего, похоже, было
не более надежно, чем мое, так как я теперь заметил, что го-
лос звучит с соседних ветвей. Тогда я совсем обнаглел и по-
вернулся к нему спиной. Это его, видимо, опечалило, так как
он перестал говорить и молчал так долго, что я, совершенно
отвыкнув от этого шелеста, проснулся уже ближе к полудню
от его легкого вздоха.
Я глядел в затянутое облаками небо, которое расстилалось
не только над моей головой, но даже и вокруг меня. Облака
107
Франц Кафка
были так тяжелы, что стлались над самым мхом, налетали на
стволы, оставляли клочья на ветвях. Некоторые застревали в
деревьях или падали на землю и какое-то время лежали там,
пока не налетал более сильный порыв ветра и не гнал их даль-
ше. Многие из них несли с собой еловые шишки, отломивши-
еся ветки, дымовые трубы, издохшую живность, полотнища
флагов, флюгера и другие, большей частью неузнаваемые,
предметы, которые они, пролетая, подхватили где-нибудь
вдали отсюда.
Сидя на корточках на своей ветке, я вынужден был раз-
мышлять о том, как оттолкнуть эти угрожавшие мне обла-
ка — или уклониться от тех из них, которые были слишком
велики. Это, однако, было тяжелой работой, так как я еще не
вполне проснулся, к тому же меня по-прежнему тревожили
частые вздохи; мне казалось, что я все еще их слышу. Но я с
удивлением заметил, что по мере уменьшения опасности для
моей жизни все выше и прозрачнее становилось простирав-
шееся надо мной небо, так что в конце концов, после моего
последнего зевка, стала узнаваема и вечерняя местность, над
которой теперь висели дождевые облака.
Эта столь быстро возникшая широта кругозора испугала
меня, и я спросил себя, зачем я пришел в эту страну, дорог ко-
торой не знаю. Мне показалось, что я попал сюда, заблудив-
шись во сне, и, только проснувшись, осознал весь ужас моего
положения. Но тут я, к счастью, услыхал какую-то птичку в
лесу, и на меня снизошла успокоительная мысль, что я ведь
пришел сюда ради своего удовольствия.
— Твоя жизнь была однообразной, — громко сказал я, что-
бы убедить себя в этом, — и поэтому действительно нужно
было, чтобы тебя забросило куда-нибудь еще. Ты можешь
быть доволен: здесь весело. Солнце светит.
Тут засветило солнце, и дождевые облака в голубом не-
бе стали белыми, маленькими и легкими; они блестели и
вздымались волнами. Я увидел речку, протекавшую в до-
лине.
— Да, она была однообразной, ты заслужил это развлече-
ние, — продолжал я, словно меня к этому принуждали, — но
разве она не была к тому же и в опасности?
Тут я услышал отчаянно близкий вздох.
108
Произведения из наследия
Мне захотелось побыстрей спуститься вниз, но из-за того,
что ветка тряслась так же, как и моя помертвевшая рука, упал
с высоты. Я почти не ударился и не ощутил никакой боли, но
почувствовал себя таким слабым и несчастным, что уткнулся
лицом в лесную землю, ибо не в силах был вынести напряже-
ния, которое требовалось, чтобы видеть все эти земные вещи,
окружавшие меня. Я был убежден, что всякое движение и вся-
кая мысль будут принужденными и что поэтому мне следует
от них воздержаться. Напротив, самым естественным было
лежать здесь на траве, подложив под себя руки и спрятав ли-
цо. И я убеждал себя, что на самом деле надо радоваться тому,
что я уже нахожусь в этом органичном положении, ведь ина-
че пришлось бы много и утомительно суетиться — шагать или
говорить, — чтобы занять его.
Но, пролежав совсем недолго, я услышал чей-то плач. Он
раздавался рядом со мной и поэтому раздражал меня. Он на-
столько меня раздражал, что я стал размышлять, кто бы это
мог быть. Но едва я начал об этом размышлять, как меня начал
охватывать такой непреодолимый, такой дикий страх, что я
скатился, весь в еловых иглах, вниз по склону в дорожную
пыль. И хотя своими запыленными глазами я видел все окру-
жающее так, словно оно существовало лишь в моем воображе-
нии, тем не менее я сразу же побежал дальше по дороге, чтобы
наконец ускользнуть от всех этих человеческих призраков.
Я бежал, еле переводя дыхание, я был в смятении и поте-
рял над собой контроль. Я видел, как взлетают мои ноги с
сильно выступающими коленными чашечками, но уже не
мог остановиться, так как мои руки летали из стороны в сто-
рону, как при окончании какого-то очень веселого выхода, и
голова моя тоже качалась. Несмотря на это я хладнокровно
и отчаянно пытался найти спасение. Тут я вспомнил о реке,
которая должна была протекать недалеко, и, к радости своей,
сразу же увидел узкую тропинку, сворачивавшую в сторону;
попетляв немного по лугам, она привела меня на берег.
Река была широкой и шумно играла мелкими, пронизан-
ными светом волнами. На другом берегу тоже были луга, пе-
реходившие в заросли кустарника; за ним тянулись вдаль
светлые ряды фруктовых деревьев, которые вели к зеленым
холмам.
109
Франц Кафка
Обрадованный этой картиной, я лег на землю и, зажав
предварительно уши, чтобы не слышать страшного плача, по-
думал, что здесь я мог бы обрести покой. Потому что здесь пу-
стынно и красиво. Чтобы тут жить, не требуется большого му-
жества. Здесь тоже придется мучить себя, как и в любом
другом месте, но при этом здесь не придется совершать ника-
ких изящных телодвижений. Их не потребуется, потому что
здесь ничего нет, кроме гор и одной большой реки, и у меня
хватило ума оставить местность безжизненной. И если вече-
ром, поднимаясь один в гору луговыми тропинками, я спотк-
нусь, то буду не более одинок, чем эта гора, хотя и почувствую
себя покинутым. Но, я думаю, и это тоже потом пройдет.
Так в упрямых попытках забвения я играл с моей буду-
щей жизнью. При этом я смотрел, моргая, в небо, и цвета
этого неба были необычайно радостными. Давно уже я не
видел его таким; я был тронут и вспоминал те редкие дни, в
которые, как мне казалось, оно выглядело так же. Оторвав
ладони от ушей, я раскинул руки и уронил их в траву.
Я слышал чьи-то далекие и слабые всхлипывания. Нале-
тел ветер, и поднялось, шелестя, множество сухих листьев,
которых я до этого не видел. Недозревшие фрукты, срываясь
с плодовых деревьев, безумно стучали о землю. За дальней
горой собирались отвратительные облака. Волны реки скри-
пели и отступали под напором ветра.
Я резко вскочил. У меня щемило сердце, ибо убежать от
моих мучений теперь уже казалось невозможным. И я хотел
уже идти назад, собираясь оставить эту местность и вернуть-
ся к моему прежнему образу жизни, когда мне вдруг подума-
лось: «Как странно, что и в наше время благородных особ пе-
реправляют через реку таким нелегким способом. Этому нет
иного объяснения, кроме того, что таков старинный обычай».
В удивлении я покачал головой.
3. Толстяк
а. Обращение к ландшафту
Из зарослей на том берегу вышли, ломая кусты, четверо
обнаженных мужчин, державших на плечах деревянные но-
силки. На этих носилках в позе, принятой на Востоке, сидел
ПО
Произведения из наследия
какой-то чудовищно толстый человек. Хотя его несли через
кусты нехоженой тропой, он не раздвигал перед собой колю-
чие ветки, а невозмутимо пробивал заросли своим непо-
движным телом. Его массивные жировые складки были так
тщательно расправлены, что хоть они и покрывали все но-
силки, и даже еще свешивались с боков, словно края какого-
то желтоватого ковра, тем не менее не мешали ему. Его голый
череп был маленьким и блестяще-желтым. На его лице было
простодушное выражение человека, который о чем-то раз-
мышляет и не старается этого скрыть. Временами он закры-
вал глаза, а когда открывал их вновь, контуры его подбород-
ка искажались.
— Этот ландшафт мешает мне думать, — тихо говорил
он, — раскачивая мои мысли, как стремительное течение
раскачивает подвесную переправу. Ландшафт красив, и он
хочет, чтобы на него смотрели. Я закрываю глаза и говорю:
О зеленая гора у реки, выкатывающая против воды свои
камни, ты прекрасна. Однако ее это не удовлетворяет, она
хочет, чтобы я раскрыл на нее глаза. Но я с закрытыми гла-
зами говорю: Гора, я не люблю тебя, потому что ты напоми-
наешь мне о легких облаках, о вечерней заре, об уходящем
ввысь небе — а это все такие вещи, которые доводят меня
почти до слез, ибо их никогда не достигнешь, если тебя несут
на маленьких носилках. Но, показывая мне все это, ты, ко-
варная гора, закрываешь мне радостную перспективу, в ко-
торой развертываются красивые виды того, что для меня до-
стижимо. И поэтому я не люблю тебя, гора у воды, нет, я не
люблю тебя. Однако и эти речи ей так же безразличны, как
мои прежние, если я говорю не открывая глаз. Это ее не
удовлетворяет. А разве мы не должны сохранять с ней дру-
жеские отношения для того, чтобы нам вообще ее сохра-
нить, — ее, питающую столь капризное пристрастие к этой
каше в наших головах? И ведь она могла бы бросить на меня
свою зубчатую тень и поставить передо мной ужасные хо-
лодные стены, и мои носильщики спотыкались бы о мелкие
камешки на ее дороге. Но не только эта гора так тщеславна,
так навязчива и так мстительна: все остальное здесь — такое
же. И поэтому я должен, округляя глаза, — о как они бо-
лят! — снова и снова повторять: Да, гора, ты прекрасна, и лес
111
Франц Кафка
на твоем западном склоне мне тоже нравится... И тобой, цве-
ток, я тоже доволен, а твой розовый цвет просто радует мне
душу... И ты, луговая трава, уже высока, и сильна, и необык-
новенно прохладна... А ты, незнакомый кустарник, колешься
так неожиданно, что у нас даже мысли скачут. Но к тебе, ре-
ка, я так расположен, что доверю нести меня в твоих упругих
волнах.
После того как он десятикратно громко провозгласил эти
хвалы, сопровождая их некими смиренными движениями
туловища, он уронил голову на грудь и с закрытыми глазами
произнес:
— Но теперь, гора, цветок, трава, кусты и река, — я прошу
вас — дайте мне немного места, чтобы я мог дышать.
И в окружающих горах возникли торопливые перемеще-
ния; горы, толкаясь, уходили за пелену тумана. Правда, ряды
деревьев стояли на месте, сохраняя примерную ширину до-
роги, но они слишком рано растаяли: в небе солнце скрылось
за влажным облаком с мягко просвеченными краями, мест-
ность все глубже погружалась в его тень, и все предметы
утрачивали свои отчетливые очертания.
Шаги носильщиков были слышны даже на моем берегу, но
различить какие-то черты на темных прямоугольниках их
лиц я не мог. Я видел только, как они отклоняли вбок головы
и сутулили спины, ибо груз был необычайно тяжел. У меня
возникли опасения на их счет, так как я заметил, что они
устали. Поэтому я напряженно следил за тем, как они вступи-
ли на прибрежную траву, потом все еще ровным шагом по-
шли по влажному песку, пока наконец не вошли, увязая в иле,
в камыши, где двое задних сгорбились еще больше, чтобы но-
силки оставались в горизонтальном положении. Я стиснул
руки. Теперь им приходилось на каждом шагу высоко подни-
мать ноги, и их тела в прохладном воздухе этого изменчиво-
го дня блестели от пота.
Толстяк сидел спокойно, сложив руки на бедрах; длинные
стебли камыша, примятые передними носильщиками, рас-
прямляясь, задевали его своими верхушками.
Чем ближе подходили носильщики к воде, тем менее со-
гласованными становились их движения. Иногда носилки
раскачивались так, словно они уже плыли по волнам. Ма-
112
Произведения из наследия
ленькие лужицы в иле приходилось перепрыгивать или об-
ходить, так как, по-видимому, они были глубокими. Один раз
из зарослей с криком поднялись дикие утки и круто ушли в
дождевую тучу. И тут я заметил некое беглое изменение в ли-
це толстяка, оно выдавало сильную тревогу. Я вскочил и не-
уклюжими скачками запрыгал вниз по склону, отделявшему
меня от воды. Я не обращал внимания на то, что это было
опасно, я думал только о том, чтобы помочь толстяку, если
его слуги уже не смогут его нести. Я бежал так отчаянно, что
внизу, не сумев затормозить у воды, вынужден был пробе-
жать, разбрасывая брызги, еще какое-то расстояние и остано-
вился, только когда вода доходила мне уже до колен.
А на той стороне слуги, рискуя вывихнуть суставы, вошли
с носилками в реку и, опираясь каждый одной рукой о неспо-
койную воду, выжали носилки вверх на четырех волосатых
руках, так что стали видны необычайно вздувшиеся мускулы.
Вода сначала плескалась у их подбородков, потом подня-
лась до уровня ртов; головы носильщиков откинулись назад,
и рукоятки носилок упали им на плечи. Вода играла уже во-
круг их носов, но хотя они все еще не оставляли своих уси-
лий, однако не добрались даже до середины реки. И тут не-
высокая волна накатилась на головы передних, и все четверо
молча захлебнулись; их руки, вцепившиеся в рукоятки,
увлекли вместе с ними вниз и носилки. Вода закружилась
над этим местом.
В этот момент из-за края огромной тучи выбился плоский
луч вечернего солнца и озарил холмы и горы на краю гори-
зонта, в то время как на реке и на земле под тучей по-преж-
нему лежали сумерки.
Толстяка медленно разворачивало в направлении потока
и сносило вниз по течению, как вырезанного из светлого де-
рева языческого божка, который стал ненужен и поэтому
выброшен в реку. Он плыл на отражении дождевой тучи.
Вытянутые облака его тянули, а маленькие, горбатые — под-
талкивали сзади, вызывая значительное волнение, которое
можно было заметить даже по тому, как плескала вода на
мои колени и на береговые камни.
Я быстро выбрался обратно на берег, чтобы иметь воз-
можность сопровождать толстяка в его путешествии, ибо,
113
Франц Кафка
воистину, я его любил. А кроме того, я мог и узнать что-то об
опасностях этой на первый взгляд благодатной страны. По-
этому я пошел по песчаной кромке (такой узкой, что к ней
сначала еще надо было привыкнуть), засунув руки в карма-
ны и повернув голову под прямым углом к реке, так что под-
бородок почти лежал на плече.
На прибрежных камнях сидели легкие ласточки.
Толстяк сказал:
— Дорогой господин на берегу, не пытайтесь меня спа-
сать. Я уже погиб, это месть воды и ветра. Да, это месть, по-
тому что мы с моим другом богомольцем нападали на них
под пение клинков, под бряцание кимвалов, под буйное ли-
кование труб и брызжущее сверкание литавр.
Маленькая чайка с распластанными крыльями пролетела,
не снижая скорости, сквозь складки его живота.
Толстяк продолжал рассказ.
б. Начало разговора с богомольцем
— Было время, когда я каждый день ходил в одну цер-
ковь — из-за того, что девушка, в которую я был влюблен, ве-
черами молилась там, стоя по полчаса на коленях, и я в это
время мог спокойно на нее смотреть. Однажды девушка не
пришла, и я, с досадой разглядывая молящихся, обратил
внимание на молодого человека, распластавшегося на полу
всем своим тщедушным телом. Время от времени он вскиды-
вал голову и изо всех сил бился ею о ладони, лежавшие на
каменном полу. В церкви было лишь несколько старух, ко-
торые часто поворачивали свои замотанные в платки голов-
ки, склоняя их набок, чтобы поглядеть на этого богомольца.
Такое внимание, кажется, льстило ему, так как перед каждой
своей вспышкой благочестия он оглядывался по сторонам,
проверяя, много ли вокруг зрителей. Я счел это неприлич-
ным и решил поговорить с ним, когда он выйдет из церкви,
и выяснить, почему он молится подобным образом. Да, я
был зол из-за того, что моя девушка не пришла. Но прошел
целый час, прежде чем он поднялся и, истово перекрестив-
шись, рывками двинулся к кропильнице. Я встал на дороге
между кропильницей и дверью и не собирался выпускать его
114
Произведения из наследия
без объяснений. Скривив губы, как я всегда делаю, когда на-
мереваюсь говорить решительно, я выставил правую ногу
вперед и перенес на нее вес тела, в то время как отставленная
назад на носок левая придавала мне устойчивость. Но, воз-
можно, этот человек косился на меня, уже когда брызгал
себе в лицо святой водой, — а может быть, и еще раньше
заметил меня и забеспокоился, так как теперь неожиданно
кинулся к дверям и выбежал наружу. Стеклянная дверь
захлопнулась. И когда я сразу вслед за тем тоже оказался за
дверью, я его уже не увидел, так как там разбегалось не-
сколько узких улочек и было большое движение. В последу-
ющие дни он не появлялся, зато приходила моя девушка.
Она была в черном платье с прозрачными кружевами на пле-
чах (сквозь них полумесяцем просвечивал верх сорочки), на
нижние края которых ниспадал шелк красиво вырезанного
воротничка. Так как девушка появилась, я забыл об этом мо-
лодом человеке, и когда, позднее, он снова начал регулярно
приходить и молиться по своему обыкновению, я уже не об-
ращал на него внимания. Но мимо меня он всегда проходил
очень поспешно и отворачивая лицо. Может быть, дело бы-
ло в том, что я всегда представлял его себе только в движе-
нии, поэтому даже когда он стоял, мне казалось, что он куда-
то крадется. Однажды я поздно вышел из дома, но все-таки
пошел в церковь. Мою девушку я уже не застал и хотел воз-
вращаться домой, но там опять лежал на полу этот молодой
человек. Я припомнил теперь старое происшествие, и любо-
пытство мое пробудилось. На цыпочках проскользнув к выхо-
ду, я дал сидевшему там слепому попрошайке какую-то моне-
ту и примостился рядом с ним за створкой открытой двери.
Я просидел там целый час, и на лице моем, наверное, была
усмешка. Мне понравилось там, и я даже решил приходить
туда почаще. Но на втором часу я сообразил, что сидеть там
из-за какого-то ханжи просто глупо. Однако я и третий час
терпел ползавших по моей одежде пауков, а тем временем из
темной церкви выходили, шумно дыша, уже последние при-
хожане. Наконец появился и он. Он шел осторожно, и его но-
га, прежде чем ступить, вначале слегка ощупывала землю.
Я встал, прямо и широко шагнул к молодому человеку и
схватил его за ворот.
115
Франц Кафка
— Здравствуйте, — сказал я и подтолкнул его, держа за
ворот, вниз по ступенькам на освещенное место.
Когда мы оказались внизу, он совсем еще не окрепшим го-
лосом сказал:
— Здравствуйте, добрый, добрый господин, только, пожа-
луйста, не гневайтесь на вашего покорнейшего слугу.
— Угу, — сказал я. — Хочу вас кое о чем спросить, уважа-
емый; в прошлый раз вы сбежали от меня, но сегодня вам это
вряд ли удастся.
— Вы милосердный господин, и вы отпустите меня до-
мой. Поистине, я достоин сожаления.
— Нет, — закричал я сквозь шум проезжавшего трамвая, —
я вас не отпущу. Я как раз такие истории и люблю. Вы для ме-
ня просто счастливая находка. Меня можно поздравить.
Тогда он сказал:
— Ах, Господи, у вас живое сердце и высеченная из камня
голова. Вы называете меня счастливой находкой — как же
вы, должно быть, счастливы! Ибо мое несчастье неустойчи-
во, оно покачивается на тонком острие, и если его коснуться,
оно обрушится на спрашивающего. Доброй ночи, господин.
— Отлично, — сказал я, крепко сжав его правую руку, — ес-
ли вы мне не ответите, я вот здесь, на улице, подниму крик.
И все продавщицы, которые сейчас идут из лавок, и все их лю-
бовники, которые их радостно встречают, — все сбегутся сю-
да, решив, что упала извозчичья лошадь или случилось еще
что-нибудь в этом роде. И тогда я покажу этим людям вас.
Тут он залился слезами и начал целовать поочередно обе
мои руки.
— Я скажу вам то, что вы хотите знать, только, пожалуй-
ста, пойдемте туда, в ту боковую улочку.
Я кивнул, и мы пошли туда. Но ему мало было темноты
этой улочки, на которой лишь кое-где горели желтые фонари,
он завел меня в низкий подъезд какого-то старого дома, где
перед деревянной лестницей горела, роняя капли, крохотная
лампа. Там он с важностью вытащил носовой платок и, рас-
стелив его на ступеньке, сказал:
— Садитесь же, добрый господин, так вам будет удобнее
спрашивать, а я постою, так мне будет удобнее отвечать. Но
не мучьте меня.
116
Произведения из наследия
Я сел, посмотрел на него, прищурив глаза, и сказал:
— Вы — забавный юродивый, вот кто вы! Как вы себя веде-
те в церкви, а? Это же смешно, на вас же противно смотреть!
Какие уж там молитвы, когда приходится наблюдать за вами!
Он вжался всем телом в стену, и только его голова свобод-
но двигалась в воздухе.
— Не сердитесь — для чего вам сердиться на то, что вас не
затрагивает? Я сержусь, когда я неуклюже себя веду, а если
кто-то другой себя плохо ведет, я радуюсь. Поэтому не сер-
дитесь, если я скажу, что цель моих молитв в том, чтобы лю-
ди на меня смотрели.
— Что вы мне тут плетете? — крикнул я чересчур громко
для такого низкого подъезда, но приглушить голос потом
уже побоялся. — Нет, в самом деле, что вы мне тут наплели?
Да я уже догадался — да я уже тогда догадывался, когда вас
в первый раз увидел, — в каком вы состоянии. У вас нечто
вроде морской болезни на твердой земле, и я вовсе не шучу,
говоря это, у меня есть опыт. Болезнь заключается в том, что
вы забываете настоящие названия вещей и начинаете тороп-
ливо осыпать их случайными. Только бы скорей, только бы
поскорей! Но едва вы от них отошли, как вы уже снова забы-
ли их имена. И тополь в поле, который вы назвали «вавилон-
ская башня», потому что не знали или не хотели знать, что
это тополь, качается вновь безымянный, и вы вынуждены
назвать его «Ной, когда он напился».
Его ответ меня несколько озадачил:
— Я не понял того, что вы сказали, и я этому рад.
В возбуждении я быстро возразил:
— Вашей радостью вы показываете, что вы это поняли.
— Разумеется, досточтимый господин, я это показал, но
ведь и вы любопытную вещь сказали.
Я оперся руками на ступеньку повыше, откинулся назад и
в этом почти неуязвимом положении — последнем убежище
борца — сказал:
— У вас забавный метод спасения: вы предполагаете, что
и другой находится в вашем состоянии.
После этого он осмелел. Он соединил пальцы рук, сооб-
щая своему телу некую монолитность, и, преодолевая легкое
внутреннее сопротивление, сказал:
117
Франц Кафка
— Ну, я ведь так не со всеми; с вами, например, — не так:
просто не могу. Но если бы мог, я был бы этому рад, потому
что тогда уже не нуждался бы во внимании этих людей в
церкви. Вы знаете, почему я в нем нуждаюсь?
Вопрос поставил меня в тупик. Я определенно этого не
знал и полагал, что и узнавать не хочу. Очень мне нужно бы-
ло тащиться сюда ради этого, подумал я тогда про себя, — но
этот человек вынуждал меня слушать его. Мне, таким обра-
зом, достаточно было просто сделать отрицательное движе-
ние головой и тем самым показать, что я этого не знаю, но мне
как-то не удавалось привести мою голову в движение.
Человек, стоявший передо мной, усмехнулся. Затем он
опустился на колени и с выражением скуки на лице начал
рассказывать.
— Не было у меня в жизни такого времени, когда бы я сам
мог убедить себя в том, что я живу. Видите ли, я восприни-
маю окружающие меня вещи так, что мои представления о
них чрезвычайно шатки и мне всегда кажется, что эти вещи
когда-то существовали, а теперь канули. Я, дорогой госпо-
дин, всегда испытываю какую-то мучительную потребность
видеть вещи такими, какими они могли быть до того, как от-
крылись мне. Они тогда, наверное, красивы и спокойны. Это
непременно так, потому что я часто слышал, что люди имен-
но так о них говорили.
Поскольку я молчал и только непроизвольными подерги-
ваниями лица показывал, как мне неуютно, он спросил:
— Вы не верите, что люди так говорят?
Я подумал, что надо бы кивнуть, но не смог.
— Вы в самом деле не верите? Ах, ну послушайте же... Од-
нажды, еще ребенком, я как-то заснул ненадолго после обеда
и, открыв глаза, еще совсем сонный, услышал, как моя мать
совершенно естественным тоном спрашивает кого-то с бал-
кона: «Что вы там делаете, дорогая? Сейчас ведь так жарко».
И какая-то женщина отвечает из сада: «Пью кофе на возду-
хе». Она проговорила это не задумываясь и не совсем отчет-
ливо, так, словно этого ее ответа всякий должен был ожи-
дать заранее.
Мне показалось, что он меня о чем-то спросил. Поэтому я
сунул руку в задний карман брюк и сделал вид, будто что-то
118
Произведения из наследия
там ищу. Но я ничего не искал, а хотел только изменить по-
зу, чтобы показать, что участвую в разговоре. При этом я
сказал, что этот эпизод очень странный и что я его решитель-
но не понимаю. И добавил еще, что в его истинность я не ве-
рю и что он, должно быть, выдуман с какой-то конкретной
целью, которой я в данный момент не вижу. После этого я
закрыл глаза, потому что они болели.
— О, так это же хорошо, что вы разделяете мое мнение, и
то, что вы меня остановили, чтобы сказать мне это, было са-
моотверженным поступком с вашей стороны. В самом деле,
почему я должен — или почему мы должны — стесняться то-
го, что я не хожу, гордо выпрямившись, чеканя шаг, постуки-
вая тростью по тротуару, и не касаюсь одежды людей, кото-
рые с шумом проходят мимо? Может быть, мне следовало
бы, напротив, упрямо — и с полным основанием — жаловать-
ся на то, что я тенью, подняв плечи, проскальзываю вдоль
домов, временами исчезая в стеклах витрин? Что за дни я
влачу! Почему все так плохо устроено, что рушатся порой
высокие дома и невозможно обнаружить никакой внешней
причины этого. И я тогда брожу среди обломков и спра-
шиваю каждого встречного: «Ну как это могло случиться?
В нашем городе... Новый дом... Подумать только, ведь это
сегодня уже пятый...» И никто не может мне ответить. Час-
то люди падают на улице и остаются лежать бездыханными.
И тогда все торговцы открывают увешанные товарами двери
своих лавок, быстро подходят, относят мертвеца в какой-ни-
будь дом, затем выходят, усмехаясь губами и глазами, и го-
ворят: «Добрый день. — Небо-то какое серое. — Я продам
много косынок. — Да, война». Я проскальзываю в дом и, по-
сле того как несколько раз робко поднимаю и опускаю руку
с согнутыми пальцами, стучу, наконец, в окошко привратни-
ка. «Любезный, — дружелюбно говорю я, — к вам сейчас
принесли мертвеца. Прощу вас, покажите мне его». И когда
он словно бы в нерешительности покачивает головой, я убеди-
тельно говорю: «Любезный, я из тайной полиции. Немедленно
покажите мне мертвеца». — «Мертвеца? — спрашивает он те-
перь почти обиженно. — Нет, у нас здесь мертвецов нет. Это
приличный дом». Я киваю и ухожу. Но затем, когда мне при-
ходится пересекать большую площадь, я обо всем забываю.
119
Франц Кафка
Трудность этого предприятия смущает меня, и часто я говорю
себе: «Если уж из одного только высокомерия разбивают та-
кие большие площади, то почему бы не поставить каменных
парапетов, вдоль которых их можно было бы переходить. Се-
годня юго-западный ветер. Воздух площади неспокоен. Вер-
хушка ратушной башни описывает маленькие круги. Почему
не наведут порядок в этой давке? Какой же тут все-таки шум!
Во всех окнах грохочут стекла, и фонарные столбы гнутся, как
бамбуковые. Покров святой Марии на вершине колонны
вздулся, и порывистый ветер рвет его. Неужели же этого ни-
кто не видит? Господа и дамы, которые должны были бы сту-
пать по камням, парят в воздухе. Когда ветер ненадолго стиха-
ет, они останавливаются, говорят друг другу какие-то слова и
кланяются, обмениваясь приветствиями, но стоит ему подуть
снова, как все они, не способные противостоять ему, разом
поднимают ноги. И хотя они все вынуждены крепко держать-
ся за свои шляпы, глаза их смотрят весело, словно стоит хоро-
шая погода. И только мне одному страшно.
Измученный, я сказал:
— В той истории, которую вы рассказывали перед этим
про вашу мать и женщину в саду, я не нахожу решительно ни-
чего странного. Я не только слышал и знаю множество подоб-
ных историй, но в некоторых даже и участвовал. Это же со-
вершенно естественное дело. Или вы полагаете, что, если бы я
был на этом балконе, я не мог бы сказать то же самое и не мог
бы из сада так же ответить? Это самый обычный эпизод.
Услышав мои слова, он, кажется, очень обрадовался. Он
сказал, что я чрезвычайно прилично одет и что ему очень
нравится мой галстук. А какая у меня тонкая кожа! А при-
знания становятся особенно прозрачны тогда, когда от них
отказываются.
в. История богомольца
Затем он уселся рядом со мной, так как я сделался застен-
чив и подвинулся, склонив голову набок. Однако же от меня
не укрылось, что и он, сидя рядом, испытывал некоторое за-
мешательство, все время старался немножко отстраняться
от меня и говорил с трудом.
120
Произведения из наследия
— Что за дни я влачу! Был я вчера вечером в гостях. И ед-
ва только склонился в свете газовой лампы перед одной де-
вушкой, говоря: «Я в самом деле рад, что мы уже на пороге
зимы», — едва только я склонился, говоря это, как с досадой
заметил, что правое бедро у меня выскочило из сустава. Да и
коленная чашечка тоже слегка ослабла. Поэтому я сел и ска-
зал — поскольку я всегда стараюсь сохранять связность мо-
их фраз: «Потому что зимой намного легче, можно вести се-
бя свободнее и не так напрягаться, разговаривая. Не правда
ли, милая барышня? Надеюсь, в этом отношении я не оши-
баюсь». При этом моя правая нога создавала мне большие
неудобства, так как поначалу казалось, что она вообще раз-
валилась, и лишь постепенно, давлением и умеренным сме-
щением мне удалось отчасти привести ее в порядок. И тут я
услышал, как девушка, которая из сочувствия ко мне тоже
села, тихо сказала: «Нет, вы мне совсем не нравитесь, пото-
му что...» — «Погодите, — сказал я с удовлетворением и на-
деждой, — вы, милая барышня, не должны и пяти минут те-
рять только на то, чтобы разговаривать со мной. Поэтому
кушайте, пожалуйста, в промежутках между словами, прошу
вас». И я, протянув руку, взял с блюда, которое держал брон-
зовый ангелочек, плотную кисть винограда, подержал ее не-
много в воздухе, затем положил на маленькую тарелку с голу-
бой каймой и — возможно, не без некоторой церемонности —
предложил девушке. «Вы мне совсем не нравитесь, — сказа-
ла она, — все, что вы говорите, скучно и непонятно, но вовсе
не потому, что это правда. И я как раз думаю, что вы, непо-
нятный господин, — и почему вы меня все время называете
«милая барышня»? — что вы только потому не касаетесь
правды, что она слишком тяжела». Бог мой, как я обрадовал-
ся! «Да, милая, да, — почти закричал я, — как вы правы! Ах,
милая барышня, если б вы знали, какая это душераздираю-
щая радость, когда тебя так понимают, совсем к этому не
стремясь.» — «Потому что правда, скучный господин, слиш-
ком тяжела для вас — вы хоть посмотрели бы, как вы выгля-
дите! Вы же вырезаны во весь рост из папиросной бумаги, из
желтой папиросной бумаги — так, один силуэт, — и когда вы
идете, слышно, как она мнется. И поэтому так уж горячо вас
поддерживать или разделять ваше мнение тоже неправильно,
121
Франц Кафка
потому что вот здесь, в комнате, повеет с любой стороны — и
вы поневоле согнетесь». — «Этого я не понимаю. Да, здесь в
комнате везде стоят люди. Они положили руки на спинки
стульев, или опираются на рояль, или нерешительно подно-
сят к губам бокалы, или робко направляются в соседнюю
комнату и, ударившись в темноте правым плечом о шкаф, ду-
мают, дыша у открытого окна: там Венера, вечерняя звезда.
А я тут, в гостях. Если здесь есть какая-то связь, то я ее не по-
нимаю. Но я даже не знаю, есть ли здесь какая-то связь...
И посмотрите, милая барышня, из всех этих людей, которые,
соответственно своей внутренней неопределенности, так не-
решительно и даже просто смешно себя ведут, кажется, один
только я удостоился услышать о себе что-то вполне опреде-
ленное. А для того, чтобы создалось приятное ощущение пол-
ноты, вы сказали это насмешливо, чтобы было ясно, что за
этим остается что-то еще, как за капитальными стенами како-
го-нибудь выгоревшего изнутри дома, когда взгляду уже поч-
ти ничто не мешает, и сквозь дыры больших окон днем на не-
бе видны облака, а ночью — звезды. Но серый камень все еще
часто заслоняет облака, и очертания созвездий необычны...
А что если я в благодарность за это скажу вам по секрету, что
все эти люди, жаждущие жить, будут выглядеть так же, как
я, — так, как вы сказали, — вырезанными из папиросной бу-
маги силуэтами — и будет слышно, как они мнутся при ходь-
бе. Они останутся точно такими же, как сейчас, но выглядеть
будут так. Даже вы, милая...» Тут я заметил, что девушка уже
не сидит рядом со мной. Должно быть, она ушла вскоре по-
сле того, как сказала свои последние слова, потому что стоя-
ла теперь у окна вдали от меня в окружении троих молодых
людей, которые что-то говорили, выглядывая из высоких бе-
лых воротничков. Тогда я весело выпил бокал вина и пошел
к пианисту, который, оставшись в полном одиночестве, как
раз играл какую-то печальную пьесу, кивая головой. Я осто-
рожно, чтобы только не испугать, наклонился к его уху и
тихо произнес в такт мелодии: «Уважаемый господин, будь-
те так добры, позвольте теперь мне сыграть, ибо я намерен
быть счастливым». Он меня не услышал, и я некоторое вре-
мя стоял в нерешительности, но потом, преодолевая свою за-
стенчивость, стал переходить от одного гостя к другому, ро-
122
Произведения из наследия
няя мимоходом: «Уж сегодня-то я сыграю на рояле. Да». На
то, что я таким приятным образом прерывал их беседы, все
отвечали дружелюбным смехом, словно бы зная, что я на ро-
яле не играю. С полным вниманием они отнеслись ко мне
только тогда, когда я очень громко сказал пианисту: «Уважа-
емый господин, будьте так добры, позвольте теперь мне сыг-
рать. Я, видите ли, намерен быть счастливым. Речь идет о
триумфе». Пианист хоть и перестал играть, однако не вста-
вал со своей коричневой скамьи и, казалось, не понимал ме-
ня. Он вздохнул и закрыл длинными пальцами лицо. Я не-
много сжалился над ним и уже хотел было подбодрить его,
чтобы он играл дальше, как подошла хозяйка дома с группой
гостей. «Забавная мысль», — говорили они и громко смея-
лись, словно я собирался предпринять что-то неестествен-
ное. Та девушка тоже подошла, презрительно взглянула на
меня и сказала: «Любезная госпожа, пожалуйста, позвольте
ему сыграть. Может быть, он тоже хочет как-то развлечь гос-
тей. Ведь это похвально. Пожалуйста, любезная госпожа».
Это вызвало всеобщее бурное веселье, поскольку все явно
полагали — так же, как и я, — что она иронизирует. Только
пианист молчал. Он опустил голову и водил указательным
пальцем левой руки по дереву скамьи, словно чертил на пе-
ске. Я дрожал и, чтобы скрыть это, спрятал руки в карманы
брюк. И отчетливо говорить я тоже не мог, потому что уже
все лицо мое собиралось заплакать. Поэтому я был вынуж-
ден выбирать слова, ведь даже мысль о том, что я собираюсь
заплакать, должна была показаться слушателям смешной.
«Любезная госпожа, — сказал я, — я должен сейчас играть
ввиду того, что...» Ввиду того, что обоснование вылетело у
меня из головы, я неожиданно сел к роялю. Тут я снова по-
нял, в какое я попал положение. Пианист встал и деликатно
перелез через скамью, так как я загораживал ему дорогу.
«Погасите, пожалуйста, свет, я могу играть только в темно-
те». Я выпрямился. И тут двое господ подняли скамью и, на-
свистывая какую-то песенку и слегка меня покачивая, от-
несли меня очень далеко от рояля — к столу с закусками.
Все, похоже, это одобрили, а девушка сказала: «Видите, лю-
безная госпожа, он очень мило сыграл. Я так и знала. А вы
боялись». Я понял и поблагодарил поклоном, который мне
123
Франц Кафка
хорошо удался. Мне налили лимонаду, и какая-то барышня
с алыми губками держала мой стакан, пока я пил. Хозяйка
протянула мне бисквит на серебряной тарелке, и какая-то
девушка, вся в белом, положила его мне в рот. А какая-то
полная пышноволосая блондинка держала надо мной гроздь
винограда — так что мне оставалось его только отщипы-
вать — и при этом заглядывала в мои убегающие глаза. Все
так хорошо со мной обращались... поэтому меня, конечно,
удивило, что они единодушно удержали меня, когда я снова
захотел к роялю. «Ну, хватит», — сказал хозяин, которого я
до этого не замечал. Он вышел и сразу же возвратился назад
с каким-то чудовищным цилиндром и медно-коричневым
пальто в цветочках. «Вот ваши вещи». Вещи были не мои, но
я не хотел доставлять лишние хлопоты, еще раз послав его
на поиски. Хозяин сам надел на меня это пальто, которое си-
дело на мне как влитое, плотно обтягивая мое худое тело. Ка-
кая-то дама с добрым лицом, постепенно наклоняясь, застег-
нула это пальто на всю длину. «Ну, всего наилучшего, —
сказала хозяйка, — приходите еще. Вы же знаете, как вам всег-
да рады». Тут все общество поклонилось, так, словно это
нужно было сделать. Я тоже попытался, но мое пальто было
слишком облегающим. Так что я взял шляпу и, видимо, слиш-
ком уж неуклюже пошел в дверь. Но когда я маленькими
шажками вышел из ворот этого дома, на меня опрокинулся
гигантский купол неба с луной и звездами, а со стороны ры-
ночной площади — ратуша, колонна Святой Марии и церковь.
Я тихо вышел из тени в лунный свет, расстегнул пальто и со-
грелся; затем, подняв руки, заставил смолкнуть голоса ночи и
начал рассуждать. «Чего вы, собственно, добиваетесь, пред-
ставляясь реальными? Или вы хотите убедить меня в том, что
я, нелепо стоящий тут на этой зеленоватой мостовой, — нере-
ален? Но ведь ты, небо, уже давно стало реальностью, а ты,
рыночная площадь, никогда и не была реальна. Конечно, это
правда, вы все еще смотрите на меня сверху вниз, но только
тогда, когда я оставляю вас в покое. Слава Богу, луна, что ты
уже не луна, но, может быть, это с моей стороны небрежность,
что я тебя, так называемую луну, все еще называю луной. Но
почему же ты становишься уже не такой заносчивой, когда я
называю тебя „забытый бумажный фонарик странного цве-
124
Произведения из наследия
та"? И почему ты почти отшатываешься, когда я называю те-
бя „колонна Марии", но я уже не замечаю твоего угрожаю-
щего наклона, колонна Марии, когда называю тебя „луна,
льющая желтый свет"? Кажется, вам в самом деле не идет на
пользу, когда о вас размышляют: вы утрачиваете мужество и
здоровье. Боже, как это, должно быть, плодотворно, когда раз-
мышляющий учится у пьяного — и только тогда! А почему все
стихло? По-моему, и ветра уже нет. И эти домишки, которые
часто словно на маленьких колесиках катались вокруг площа-
ди, совсем втрамбовались в нее... Тишина... тишина... не видно
даже той тоненькой черной полоски, которая обычно отделя-
ет их от земли». И я бросаюсь бежать. Я трижды беспрепят-
ственно обегаю большую площадь и, поскольку не встречаю
ни одного пьяного, вбегаю, не сбавляя скорости и не чувствуя
напряжения, в Карлову улицу. Моя тень, то и дело становясь
короче меня, бежит рядом по стене, словно в ложбинке между
тротуаром и стеной. Пробегая мимо здания пожарной части, я
слышу шум, доносящийся из боковой улочки, и, свернув в
нее, вижу пьяного, который стоит у ограды фонтана, раскинув
руки в стороны, и топает о землю ногами в деревянных баш-
маках. Первым делом я остановился, чтобы дать успокоиться
дыханию, затем подошел к нему, снял свой цилиндр и пред-
ставился: «Добрый вечер, вы тонкий, благородный человек, а
мне двадцать три года, и у меня все еще нет имени. Но вы на-
верняка прибыли из великого города с удивительным и даже
певучим именем Париж. Вас окутывает совершенно неестест-
венный запах скользкого французского двора. Своими розо-
выми глазами вы наверняка видели тех знатных дам, стоящих
на высоких освещенных террасах, которые насмешливо по-
ворачивают узкие талии, в то время как края их стелющихся
по ступеням расписных шлейфов все еще лежат на садовом
песке... Не правда ли, там на расставленные повсюду длин-
ные шесты, взбираются, обхватывая их ногами, слуги в смело
скроенных серых фрачных сюртуках и белых панталонах и
часто при этом откидывают корпус назад и вбок, так как им
приходится за толстые веревки поднимать с земли и закреп-
лять на высоте гигантские серые холсты, поскольку знатные
дамы желают туманного утра». Он громко рыгнул, и я почти
испуганно сказал: «Так это в самом деле правда, и вы, господин,
125
Франц Кафка
прибыли из нашего Парижа, из штормящего Парижа, из
этой фантастической градонесущей бури?» Он снова рыг-
нул, и я в замешательстве сказал: «Я знаю, мне выпала боль-
шая честь». Торопливыми пальцами я застегнул свое пальто
и заговорил пылко и смущенно: «Я знаю, вы не считаете ме-
ня достойным ответа, но если бы я вас сегодня не спросил,
мне пришлось бы провести остаток жизни в слезах. Вы так
разукрашены... прошу вас, господин, скажите, правда ли то,
что мне рассказывали. Есть ли в Париже люди, состоящие из
одних только одежд и украшений, и есть ли там дома из од-
них порталов, и правда ли, что в летние дни небо над горо-
дом неуловимо голубое и только отделано набивными белы-
ми облачками, и все они в форме сердечек? И есть ли там
такой широко посещаемый паноптикум, в котором стоят од-
ни только деревья с именами самых знаменитых героев,
преступников и любовников на маленьких привешенных
табличках? И потом, еще это сообщение! Это явно лживое
сообщение — не правда ли? — что улицы Парижа неожидан-
но раздваиваются, что они неспокойны, — не правда ли?
Ведь не бывает так, чтобы всегда все было в порядке — да и
как это могло бы быть? — иногда происходит какой-то не-
счастный случай и собираются люди, подходя с соседних
улиц столичным шагом, лишь слегка касающимся тротуара;
все хоть и заинтригованы, но в то же время боятся разочаро-
вания; они часто дышат и, вытягивая шеи, просовывают по-
ближе свои маленькие головы. Однако, коснувшись друг
друга, они низко кланяются и просят прощения: «Я очень
извиняюсь — это было неумышленно — прошу меня про-
стить, здесь такая давка — это было очень неуклюже с моей
стороны — я признаю это. Меня зовут — меня зовут Жером
Фарош, я бакалейщик с улицы Каботен — не позволите ли
вы мне пригласить вас завтра к обеду — и моя жена тоже бу-
дет так рада". Так они говорят, в то время как улица погру-
жается в забытье и меж домов опускается дым из печных
труб. Вот так уж оно там. И возможно ли, чтобы когда-то на
каком-нибудь оживленном бульваре какого-нибудь богатого
квартала остановились две кареты. Слуги важно открывают
дверцы — и восемь чистокровных сибирских волкодавов,
картинно выпрыгнув наружу, длинными скачками с лаем
126
Произведения из наследия
мчатся по проезжей части. И тут говорят, что это ряженые
молодые парижские франты». Глаза его почти закрылись.
Когда я замолчал, он полез обеими руками себе в рот и дер-
нул за нижнюю челюсть. Его одежда была вся изгажена. По-
видимому, его выкинули из какого-то погребка, и он еще не
до конца это осознал. Возможно, наступило то краткое время
полной тишины между днем и ночью, когда голова неожи-
данно для нас опускается на грудь и, поскольку мы ни на что
не смотрим, все незаметно для нас затихает, а потом исчезает.
И в это время мы остаемся наедине со своим согбенным те-
лом, а потом начинаем озираться по сторонам, но уже ничего
не видим и даже не ощущаем сопротивления воздуха, но вну-
тренне держимся за воспоминание о том, что на известном
расстоянии от нас стоят дома с крышами и, к счастью, прямо-
угольными печными трубами, по которым в эти дома с их
разнообразными комнатами течет через мансарды темнота.
И это счастье, что завтра будет день, когда, как это ни удиви-
тельно, можно будет все видеть. Тут пьяный высоко вскинул
брови, так что между ними и глазами появился какой-то
блеск, и, делая паузы, объявил: «Все дело в том... я, главное
дело, спать хочу, поэтому я пойду спать... У меня, главное де-
ло, шурин на Вацлавской площади.» вот туда я и пойду, пото-
му что там я живу, потому что там моя кровать... так я теперь
и пошел... Я только, главное дело, не помню, как его звать и
где он живет... по-моему, я это забыл... но это не важно, пото-
му что я вообще не помню, есть у меня шурин или нет... Я те-
перь, главное дело, пошел... Как думаете, я его найду?» На что
я не задумываясь ответил: «Несомненно. Но вы прибыли из-
далека, а ваших слуг случайно не оказалось с вами. Позволь-
те, я вас провожу». Он не ответил. Тогда я подставил ему ру-
ку, чтобы он оперся на нее.
г. Продолжение разговора
между толстяком и богомольцем
Я, однако, уже на протяжении некоторого времени ста-
рался себя подбодрить. Я поглаживал свое тело и убеждал
себя: «Пора тебе заговорить. Ты ведь уже в замешательстве.
Ты испытываешь неловкость? Да подожди ты! Ведь тебе это
127
Франц Кафка
состояние знакомо. Обдумай его не суетясь! И все окружа-
ющее тоже подождет. То же самое было на прошлой неделе,
когда все собрались и один начал зачитывать по рукописной
копии некий текст. Я сам по его просьбе скопировал одну
страницу. Но когда я прочел то, что следовало за прочитан-
ными им страницами, я испугался. Это было бессодержа-
тельно. А люди склонились над этим с трех сторон стола.
И я со слезами на глазах клялся, что это не мой текст. Но с
чего ты взял, что это похоже на сегодняшнее? Ведь возник-
новение какой-то границы разговора зависит только от те-
бя. Все в порядке. Ты только напрягись, дорогуша!.. Ты
найдешь какое-нибудь возражение... Ты можешь сказать:
«Я хочу спать. У меня болит голова. Пока». Быстрей, ну,
быстрей. Прояви себя!.. Ну, что такое? Опять препятствие
за препятствием? Что ты там вспоминаешь?.. Я вспоминаю
одно плоскогорье, которое поднималось против огромного
неба как щит земли. Я смотрел на него с горы и собирался
пересечь его. Я тогда запел. Сухими и непослушными губа-
ми я произнес:
— Может быть, следовало иначе жить?
— Нет, — с вопрошающей усмешкой ответил он.
— А почему же вы молитесь вечерами в церкви? — спро-
сил я тогда, и при этом все то, что стояло между нами и что
я до сих пор, словно бы сквозь сон, поддерживал, рухнуло.
— Нет, об этом нам не обязательно говорить. Никто из
живущих в одиночестве не отвечает за свои вечера. Ведь
многого боишься. Боишься, что в один прекрасный день ис-
чезнет твоя телесность, что люди и на самом деле таковы, ка-
кими кажутся в сумерках, что не сможешь ходить без палоч-
ки, что, может быть, следовало бы пойти в церковь и
помолиться в голос, чтобы на тебя посмотрели и ты обрел бы
тело.
Когда он так сказал и потом замолчал, я вытащил из кар-
мана мой красный носовой платок и, сгорбившись, заплакал.
Он встал, поцеловал меня и сказал:
— Почему ты плачешь? Ты высокий, мне это нравится, у
тебя длинные руки, которые ведут себя почти так, как ты хо-
чешь, — почему ты не радуешься этому? Мой тебе совет: но-
си всегда рукава с темной окантовкой... Нет, я ему льщу, а он
128
Произведения из наследия
все равно плачет! Ты же разумный человек и прекрасно пе-
реносишь тяжесть этой жизни. Мы создаем, вообще говоря,
непригодные для жизни военные машины, башни, стены, за-
навески из шелка, и мы могли бы долго этому удивляться,
если бы у нас было на это время. И мы удерживаем себя во
взвешенном состоянии, мы не падаем, мы парим, хотя мы от-
вратительнее летучих мышей. И уже почти никто не в состо-
янии удержать нас, чтобы в один прекрасный день мы не
сказали: «Боже, какой сегодня прекрасный день». Потому
что мы уже так устроились на этой земле и строим жизнь на
основе наших соглашений. Потому что мы — как бревна на
снегу. Это только кажется, что они лежат на гладком и что
их можно отодвинуть легким толчком. Нет, нельзя, потому
что они крепко связаны с землей. Но присмотрись — это то-
же только видимость, даже это.
Размышления мешали мне плакаты «Сейчас ночь, и что
бы я сейчас ни сказал, никто меня завтра в этом не упрекнет,
потому что это ведь могло быть сказано во сне». И я сказал:
— Да, это все так, но о чем мы, собственно, говорили? Не
могли же мы, находясь в глубине подъезда, говорить об осве-
щении неба. Нет... и все-таки мы могли об этом говорить,
ведь не сохраняя в нашем разговоре полной независимости,
мы стремимся не к цели и не к истине, а только к шуткам и
развлечениям. Но не могли бы вы мне все-таки еще раз рас-
сказать эту историю о женщине в саду. Как эта женщина ум-
на, она достойна восхищения! Мы должны следовать ее при-
меру. Как она мне нравится! Поэтому то, что я встретил вас
и таким вот образам перехватил, тоже удача. Разговор с ва-
ми доставил мне огромное удовольствие. Я услышал кое-что
из того, что до сих пор оставалось для меня — может быть,
умышленно — неизвестным; я рад.
Он выглядел удовлетворенным. Я вынужден был обнять
его, хотя прикосновение к человеческому телу для меня все-
гда мучительно.
Потом мы вышли из подъезда под открытое небо. Мой
друг сдул несколько рваных облачков, и нам открылась
сплошная звездная поверхность. Шел мой друг с трудом.
5 Ф.Кафка
129
Франц Кафка
4. Гибель толстяка
Но тут все было подхвачено быстриной и понеслось
вдаль. Воду реки влекло к порогу, она хотела задержаться,
взбугрилась еще на искрошенной каменной кромке, но за-
тем, комкаясь, в упоении устремилась вниз.
Толстяк не мог больше говорить, его закрутило, и он исчез
в стремительном и шумном падении воды.
А я, получивший столько занятных впечатлений, стоял на
берегу и смотрел на это. Я кричал.
— Что могут сделать наши легкие? — кричал я. — Если вы
дышите часто, вы задыхаетесь из-за самого себя, от внутрен-
них ядов, если вы дышите редко, вы задыхаетесь от непри-
годного для дыхания воздуха, из-за взбунтовавшихся вещей.
А если вы стараетесь отыскать ваш ритм, вы погибаете уже
от поисков.
Хотя берега этой реки тянулись бесконечно, тем не менее
ладонь моей руки прикасалась к железу крохотного из-за его
удаленности дорожного указателя. Это мне было сейчас не
вполне понятно. Ведь я был мал, едва ли не меньше, чем
обычно, и какой-то куст с белыми ягодами, который быстро
и часто дрожал, был выше меня. Я заметил это, потому что
мгновение назад он был рядом со мной.
И, однако, я ошибался, ибо руки мои были такими же ог-
ромными, как облака обложного дождя, только торопливей.
Не знаю, почему они хотели раздавить мою бедную голову.
Она ведь была такая маленькая, как муравьиное яичко,
только немного поврежденное и поэтому уже не совсем
круглое. И я выполнял ею умоляющие повороты, потому что
выражения моих глаз заметить было нельзя — так они были
малы.
Но мои ноги, мои невозможные ноги лежали на покрытых
лесом горах и бросали тень на деревенские долины. Они рос-
ли, они росли! Они уходили в то пространство, где уже не
было никакого ландшафта, их длина давно уже не умеща-
лась в поле зрения моих глаз.
Но нет, это не так... я все-таки мал, пока еще мал... я ка-
чусь... я качусь... я — лавина в горах! Идущие мимо, будьте
так добры, скажите, пожалуйста, насколько я высок, измерь-
те мне эти руки и эти ноги.
130
Произведения из наследия
III
— Как же это так? — сказал мой знакомый, который ушел
вместе со мной из гостей и теперь тихо шел подле меня по
одной из дорог Лаврентийской горы. — Да постойте, нако-
нец, минутку, чтобы я мог в этом разобраться. У меня, види-
те ли, есть одно дело. Это вызывает такое напряжение... эта
довольно холодная и пронизанная светом ночь... и этот недо-
вольный ветер, который временами, кажется, даже меняет
положение тех акаций...
Лунная тень от дома садовника лежала поперек немного
выпуклого полотна дороги и была слегка приукрашена сне-
гом. Заметив у дверей скамейку, я поднял руку и указал на
нее; поскольку мне недоставало мужества и я ожидал упре-
ков, то левую руку я прижал к груди.
Он с досадой уселся, невзирая на то что был хорошо одет,
оперся локтями на колени и закрыл лоб прогнувшимися
кончиками пальцев, чем привел меня в изумление.
— Да, теперь я это скажу. Видите ли, я живу правильной
жизнью, упрекнуть меня не в чем, все, что необходимо и
принято делать, исполняю. Несчастье, привычное в том об-
ществе, в котором я вращаюсь, не обошло и меня, что было с
удовлетворением отмечено как мной, так и моим окружени-
ем, но и этим пресловутым общедоступным счастьем я не об-
делен и даже мог бы в узком кругу о нем порассказать. Од-
ним словом, я никогда еще не был по-настоящему влюблен.
Временами я сожалел об этом, однако, когда возникала по-
требность, выражение это употреблял. Но теперь я должен
сказать: да, я влюблен и очень взволнован этой влюбленнос-
тью. Я пылкий влюбленный, такой, о каком мечтают девуш-
ки. Но не следует ли мне задуматься о том, что как раз это
прежнее отсутствие любви придаст моим отношениям не-
кий исключительный и смешной — в особенности смеш-
ной — характер?
— Только спокойно, спокойно, — безучастно сказал я, ду-
мая только о себе, — ведь, как я вроде бы слышал, ваша воз-
любленная красива.
— Да, она красива. Сидя рядом с ней, я всегда думаю
только об одном: «Это рискованное предприятие... и я очень
131
Франц Кафка
отважный человек... я плыву в открытое море... я пью вино
галлонами». Но когда она смеется, она, против всяких ожи-
даний, не показывает зубы, и видишь только темноту меж
тонких изогнутых линий полуоткрытых губ. И это выглядит
забавно и по-старушечьи, даже когда она, смеясь, откидыва-
ет голову назад.
— Этого я не могу отрицать, — сказал я, вздыхая, — навер-
ное, я это тоже видел, это ведь должно было броситься в гла-
за. Но тут не только это. Такова вообще девическая красота!
Часто, когда я смотрю на платья, украшенные многочислен-
ными сборками, рюшками и бахромками, красиво сидящие
на красивых телах, я думаю о том, что недолго им оставать-
ся такими, что они приобретут неизгладимые складки и вбе-
рут в себя пыль, которую уже не вычистить из отделки, и что
никто не пожелает себе такой печальной и такой забавной
судьбы: каждый день надевать на себя одно и то же дорогое
платье и каждый вечер его снимать. И в то же время я вижу
довольно красивых девушек с разными возбуждающими
мышцами и косточками, натянутой кожей и массой тонких
волос, которые все-таки каждый день появляются в этом
своем естественном маскарадном костюме, прикладывают те
же ладошки к всегда одинаковому лицу и заставляют его по-
вторяться отражением в зеркале. И лишь иногда, поздно ве-
чером, по возвращении с какого-нибудь торжества, это лицо
в зеркале кажется им изношенным, одутловатым, припоро-
шенным пылью, всеми уже виденным, — таким, какое уже
почти невозможно носить.
— Но я же неоднократно, пока мы шли, спрашивал вас,
находите ли вы эту девушку красивой, однако вы всякий раз
отворачивались, не отвечая мне. Скажите, вы задумали что-
то нехорошее? Почему вы меня не утешаете?
Я вдвинул ноги в тень и предупредительно сказал:
— Вас не надо утешать. Вас же любят, — говоря это, я,
чтобы не простудиться, держал у рта мой узорчатый носовой
платок с синими виноградными гроздьями.
Он повернулся ко мне и склонил свое толстое лицо к низ-
кой спинке скамейки.
— А знаете, вообще-то у меня еще есть время, я все еще
могу разом оборвать эту начинающуюся любовь какой-
132
Произведения из наследия
нибудь подлостью, или изменой, или отъездом в далекую
страну. Потому что я на самом деле в большом сомнении: на-
до ли мне погружаться в эти переживания? Ведь тут все не-
надежно, и никто не может с определенностью указать ни
направления, ни сроков. Когда идешь в какой-нибудь погре-
бок, собираясь напиться, ты знаешь, что в этот — один — ве-
чер будешь пьян, а в моем случае!.. Собираемся мы, допус-
тим, через две недели поехать за город с семьей приятеля —
и уже в сердце буря на четырнадцать дней. Поцелуи сего-
дняшнего вечера клонят меня ко сну, чтобы получить прост-
ранство для необузданных грез. Я сопротивляюсь им и иду
ночью гулять, из-за этого так и получается, что я непрерыв-
но взволнован и мое лицо то стынет, то горит, как от поры-
вов ветра, и я помимо воли все время трогаю розовую лен-
точку в кармане и страшно за себя боюсь, но предаться моим
грезам не могу и терплю даже вас, уважаемый, хотя ни в ка-
кое другое время наверняка не стал бы так долго с вами раз-
говаривать.
Я очень замерз, да и в небе уже появилась легкая белизна.
— Тут никакая подлость не поможет — ни измена, ни отъ-
езд в далекую страну. Вам придется убить себя, — сказал я,
усмехнувшись вдобавок.
Напротив нас, в другом конце аллеи, виднелись два куста,
и за этими кустами лежал город. Он еще был слегка освещен.
— Хорошо! — крикнул он и стукнул по скамейке малень-
ким крепким кулаком, о котором, впрочем, тут же забыл. —
Но вы-то будете жить. Вы себя не убьете. Вас никто не лю-
бит. Вы ничего не достигнете. Вы не можете овладеть даже
ближайшим мгновением. И вы так говорите со мной, — вы,
пошлый человек! Вы неспособны любить, вас ничто не воз-
буждает, кроме страха. Так посмотрите на мою грудь!
И он быстро расстегнул пальто, сюртук и рубашку. Грудь
его была в самом деле широка и красива. Я начал рассказы-
вать:
— Да, на нас иногда накатывают такие приступы упрям-
ства. Так было со мной в деревне этим летом. Это как-то шло
от реки, я помню все до мельчайших подробностей. Я часто
сидел в вывихнутой позе на скамейке на берегу. Там была
еще прибрежная гостиница. И часто было слышно, как там
133
Франц Кафка
играют на скрипке. Крепкие молодые люди, сидя за столика-
ми в саду и потягивая пиво, говорили об охоте и приключе-
ниях. И еще, на другом берегу, там еще были такие, похожие
на облака, горы.
Тут я встал со слегка перекошенным ртом, зашел в бешен-
стве за спинку скамейки, раздавив по дороге несколько зане-
сенных снегом веточек, и шепнул на ухо моему знакомому:
— Признаюсь вам, я помолвлен.
Мой знакомый нисколько не удивился тому, что я встал.
— Вы помолвлены?
Он в самом деле был совсем слабым, когда сидел на этой
скамейке, спинка была единственной его опорой. Он снял
шляпу, и я увидел его волосы; хорошо пахнувшие и гладко
причесанные, они отделяли круглую голову от мяса шеи
резкой округлой линией, по моде этой зимы. Я радовался
тому, что так умно ему ответил. «Да, — сказал я себе, — а как
он на приемах-то расхаживает с гибкой шеей и раскованны-
ми руками. Он может, развлекая какую-нибудь даму прият-
ным разговором, вести ее в центре зала, и его нисколько не
обеспокоит то, что на улице перед домом льет дождь, или
что там стоит какой-нибудь робкий человек, или происхо-
дит еще что-нибудь достойное сожаления. Нет, он будет так
же изящно склоняться перед дамами. Но сейчас он сидит
здесь».
Мой знакомый отер лоб батистовым платочком.
— Пожалуйста, — сказал он, — положите ненадолго вашу
руку мне на лоб. Прошу вас.
Я не сделал этого сразу, и он умоляюще сложил руки.
Наши заботы словно бы погружали все в темноту, и на-
верху, на горе, мы сидели, как в какой-то маленькой камере,
хотя уже давно заметили предутренний свет и ветер. Мы си-
дели совсем рядом, и хотя нисколько не нравились друг дру-
гу, но отстраниться не могли, потому что были буквально и
крепко стиснуты стенами. Зато мы могли вести себя нелепо
и забывать о человеческом достоинстве, потому что нам не
было нужды стесняться перед этими ветками и перед де-
ревьями, стоявшими напротив нас.
И тут мой знакомый очень спокойно вынул из кармана
нож, задумчиво раскрыл его, затем, словно в шутку, во-
134
Произведения из наследия
ткнул его себе в левое плечо и не вынул. Сразу же полилась
кровь. Его круглые щеки побелели. Я вытащил нож, разре-
зал рукава пальто и фрака, разорвал рукав рубашки. Потом
побегал немного по дороге, вниз и вверх, ища кого-нибудь,
кто мог бы мне помочь. Было видно каждую веточку, их не-
подвижность почти бросалась в глаза. Потом я отсосал не-
много крови из глубокой раны. И вдруг вспомнил о домике
садовника. Я взбежал по ступеням, которые вели на при-
поднятую лужайку с левой стороны дома, я торопливо
осмотрел окна и двери; потом я яростно звонил в дверь и
колотил в нее каблуками, хотя с первого взгляда понял, что
дом пуст. Тогда я осмотрел рану, из которой бежала то-
ненькая струйка крови. Я окунул его платок в снег и нелов-
ко перевязал ему рану.
— Ах ты, милый ты мой, — приговаривал я, — это ж ты из-
за меня себя поранил. У тебя такое хорошее положение, ты
окружен лаской, ты можешь гулять при свете дня, когда
вблизи и вдали, за столиками и на садовых дорожках так
много старательно одетых людей. Ты только представь, на-
ступит весна, и мы поедем гулять в яблоневых садах — нет,
мы не поедем, к сожалению, это правда, — но вы с Аннерль
поедете, рысцой и с радостью. О да, поверь мне, прошу те-
бя, — и солнце покажет вас всем людям в наилучшем свете.
О, а вот и музыка, и вдали раздается цокот копыт, и не надо
ни о чем тревожиться, и слышатся чьи-то крики, и в аллеях
играют шарманки.
— Ах, Господи, — сказал он, встал, оперся на меня, и мы
пошли, — тут уже ничем не поможешь. Это не обрадовало бы
меня. Простите. Сейчас что, уже поздно? Может быть, ут-
ром, пораньше, мне надо будет кое-что сделать. Ах, Господи.
Вверху недалеко от стены горел фонарь, бросая тени ство-
лов на белый снег и на дорогу, в то время как изогнутые и
словно бы изломанные тени множества разнообразных вет-
вей лежали на откосе.
135
Франц Кафка
СВАДЕБНЫЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ В ДЕРЕВНЕ
[Ч
Когда, миновав подъезд, Эдуард Рабан дошел до выхода
на улицу, он увидел, что идет дождь. Дождь был несильный.
По тротуару прямо перед ним в разнообразных темпах
двигалось много людей. Время от времени кто-нибудь отде-
лялся от потока и пересекал проезжую часть. Маленькая де-
вочка держала перед собой на вытянутых руках усталую со-
бачонку. Двое господ обменивались сообщениями. Один из
них держал руки ладонями кверху и равномерно двигал ими,
словно поддерживал во взвешенном состоянии какой-то
груз.
Промелькнула дама в шляпе, обильно нагруженной лента-
ми, пряжками и цветами. Поспешно прошел молодой чело-
век с тонкой тросточкой и плоско прижатой к груди, словно
отсохшей левой рукой. Приближались и удалялись курящие,
неся перед собой стоячие продолговатые облачка. Трое гос-
под — у двоих на согнутых руках висели легкие накидки —
часто переходили от стены дома к краю тротуара, смотрели,
что там происходит, и затем, разговаривая, медленно возвра-
щались обратно.
Сквозь просветы между проходящими можно было на-
блюдать аккуратно пригнанные ряды камней мостовой. По
ней лошади, вытянув шеи, катили пролетки на тонких высо-
ких колесах. Седоки, облокотясь на мягкие спинки, молча-
ливо взирали на пешеходов, лавки, балконы и небо. Когда
одна пролетка должна была обогнать другую, лошади при-
жимались друг к другу, и постромки провисали, болтаясь.
Животные рвались из оглобель, и пролетки мчались, под-
скакивая от скорости, пока не заканчивался обгон; затем ло-
шади разделялись, и только их узкие спокойные головы оста-
вались повернутыми друг к другу.
Некоторые прохожие торопливо подходили к подъезду,
останавливались на сухой мозаике, медленно оборачивались
и смотрели на дождь, который беспорядочно сыпал, втиски-
ваясь в узкую улочку.
Рабан чувствовал себя уставшим. Его губы были бледны,
как выцветший пурпур его толстого галстука с мавритан-
136
Произведения из наследия
ским орнаментом. Дама, стоявшая снаружи у приворотной
тумбы и до сих пор смотревшая на свои хорошо обрисован-
ные облепившей их юбкой сапожки, посмотрела теперь на не-
го. Она посмотрела равнодушно, а кроме того, возможно, она
смотрела только на падавший перед ним дождь или на ма-
ленькую фирменную вывеску, которая была прикреплена на
двери над его волосами. Рабану показалось, что она смотрит с
изумлением. «Значит, — подумал он, — если бы я мог ей это
рассказать, она бы даже не удивилась. На службе так измота-
ешься, что потом ты уже слишком усталый даже для того, что-
бы как следует использовать отпуск. Но как ни работай, все
равно не заслужишь права претендовать на то, чтобы все от-
носились к тебе с любовью, напротив, становишься одиноким,
для всех чужим и — всего лишь объектом любопытства. И по-
ка ты говоришь „некто" вместо „я", это еще ничего, и ты мо-
жешь эту историю закончить, но как только ты признаешься
себе в том, что это ты сам, тут тебя буквально прошибает на-
сквозь, и ты приходишь в отчаяние».
Подогнув колени, он поставил на землю чемоданчик с ма-
терчатой обшивкой в шашечку. Дождевая вода уже сбегала к
краям проезжей части потоками, протянувшимися почти до
углублений канавок. «Но если я сам разделяю „некто" и „я",
то как тогда я могу жаловаться на других? Они, наверное, не
так уж несправедливы, но я слишком устал, чтобы все пони-
мать. Я настолько устал, что мне требуется усилие даже для
того, чтобы добраться до вокзала, хоть он и близко. Но тогда
почему я не остаюсь в городе, чтобы отдохнуть в этот корот-
кий отпуск? Неумно я все-таки поступаю... Только заболею
в этой поездке, заранее это знаю. Достаточно удобной комна-
ты у меня там не будет, в деревне это невозможно. И сейчас,
когда только началась первая половина июня, воздух в де-
ревне часто еще очень холодный. А я, хоть и предусмотри-
тельно оделся, вынужден буду сам присоединяться к людям,
которые гуляют поздними вечерами. Там есть пруды, и лю-
ди гуляют вдоль прудов. Наверняка, там я и простужусь.
А вот в разговорах особенно выделяться не буду. Я не смогу
сравнить их пруды с другими прудами в какой-нибудь дале-
кой стране, потому что никогда не путешествовал, а для то-
го, чтобы говорить о луне, ощущать блаженство и мечтательно
137
Франц Кафка
взбираться на кучи щебня, я слишком стар, меня бы просто
высмеяли».
Люди шли с приопущенными головами, неся над ними
темные раскрытые зонты. Проехала мимо нагруженная теле-
га; человек, сидевший на месте кучера на подостланной соло-
ме, так небрежно вытянул ноги, что одна свесилась почти до
земли, в то время как другая удобно лежала на соломе и ка-
ком-то тряпье. Это выглядело так, словно он в хорошую по-
году сидит в поле. Однако правил он внимательно, и телега, в
которой громыхали железные полосы, хорошо двигалась в
потоке экипажей. Отражения железяк медленно скользили,
изгибаясь, по рядам мокрых булыжников. Маленький маль-
чик, стоявший подле дамы напротив, был одет, как старый
виноградарь. Его костюмчик в сборках сильно расширялся
книзу и почти что уже под мышками был перехвачен кожа-
ным ремешком. Полукруглая шапочка съехала ему почти до
бровей, а с ее верхушки на левое ухо свисала кисточка. Он ра-
довался дождю. Он выбежал из-под арки и широко откры-
тыми глазами таращился в небо, стараясь поймать как можно
больше дождинок. Часто и высоко подпрыгивая, он разбра-
сывал обильные брызги, за что прохожие весьма его порица-
ли. Дама отозвала его из лужи и потом уже держала за руку,
но он не плакал.
Рабана пронзил испуг. Не опоздал ли он уже? Так как
плащ и сюртук у него были расстегнуты, он быстро вытащил
часы. Они стояли. С досадой он спросил время у соседа, ко-
торый стоял в глубине подъезда. Тот с кем-то разговаривал;
все еще смеясь по ходу беседы, он ответил:
— Пожалуйста, начало пятого, — и отвернулся.
Рабан быстро раскрыл зонтик и подхватил чемодан. Но
когда он хотел выйти на улицу, дорогу ему перебежали не-
сколько спешащих женщин; он пережидал еще и их, глядя
при этом вниз на сплетенную из подкрашенной соломки
красную шляпку маленькой девочки; на волнистых полях
шляпки был зеленый веночек.
Она все еще оставалась в его памяти, когда он уже был на
улице, слегка поднимавшейся в гору в том направлении, в
котором он собирался идти. Потом он о ней забыл, так как
ему приходилось теперь прилагать некоторые усилия; чемо-
138
Произведения из наследия
данчик был для него не легким, а ветер дул прямо навстречу,
рвал полы сюртука и прогибал спицы выставленного вперед
зонта.
Ему приходилось глубже дышать; часы на какой-то пло-
щади поблизости глухо пробили четверть пятого, из-под
зонтика он видел легкие короткие шаги людей, идущих
навстречу, приторможенные колеса экипажей скрежетали,
замедляя вращение, лошади, отважные, как горные серны,
вытягивали свои тонкие передние ноги.
И тут Рабану показалось, что он все-таки сможет пережить
это долгое и трудное время — следующие четырнадцать дней.
Потому что это только четырнадцать дней, то есть ограничен-
ный отрезок, и даже если неприятности будут нарастать, то
все-таки будет сокращаться время, в течение которого их
придется переносить. А это несомненно укрепит мужество.
«Все, желающие меня мучить и заполняющие сейчас все про-
странство вокруг меня, будут совсем незаметно, уже самим
мирным течением этих дней отодвинуты, причем даже не по-
требуется ни малейшего моего участия. И я могу, как это ес-
тественным образом всегда и получается, быть слабым и ти-
хим и позволять делать с собой все что угодно, и тем не менее
все будет складываться хорошо просто потому, что будут
уходить дни.
И кроме того, не могу ли я поступить так, как, будучи ре-
бенком, всегда поступал в случае опасности? Мне даже нет
необходимости ехать в деревню, этого не требуется. Я пошлю
туда мое одетое тело. И если оно дрожит, выходя за дверь мо-
ей комнаты, то эта дрожь показывает не мой страх, а его ни-
чтожность. И нет причин переживать, если оно спотыкается
на лестнице, всхлипывая едет в деревню и, плача, там ужина-
ет. Потому что я, — я в это время лежу в своей кровати, цели-
ком накрытый желто-коричневым одеялом, полностью ис-
ключающим проникновение воздуха, хотя из приоткрытой
двери тянет холодом. Экипажи и люди на улице неуверенно
едут и идут по голой земле, потому что я еще сплю. Кучер и
пешеход — в нерешительности, и на каждый шаг вперед, ко-
торый они хотят сделать, они испрашивают у меня разреше-
ния, обращая ко мне взгляды. Я их ободряю — и препятствий
для них уже нет.
139
Франц Кафка
Мне кажется, что, когда я лежу в кровати, у меня тело ка-
кого-то большого жука — какого-нибудь рогача или майско-
го жука».
Он остановился перед витриной, в которой за мокрым
стеклом висели на шпеньках маленькие мужские шляпы, и,
вытянув губы, осмотрел ее. «Ну, для отпуска моя шляпа еще
сгодится, — подумал он и пошел дальше, — а если из-за моей
шляпы от меня будут шарахаться, то и тем лучше.
Жук с большим телом, да. И я тогда представляю себе это
так, как будто речь идет о зимней спячке и я прижимаю лап-
ки к своему округлившемуся брюшку. И я шепотом произ-
ношу несколько слов — это приказы моему грустному телу,
которое стоит, склонившись, совсем рядом со мной. Как
только я заканчиваю, оно кланяется и торопливо уходит; по-
ка я отдыхаю, оно все сделает наилучшим образом».
Он дошел до отдельно стоящих арочных ворот в верхнем
конце этой крутой улицы, которые вели на маленькую пло-
щадь, окруженную многочисленными, уже освещенными мага-
зинами. В центре площади, несколько затемненный светом с
краев, стоял невысокий памятник, изображавший сидящего в
задумчивости мужчину. Люди двигались, как узкие шторки, за-
слоняя свет, и поскольку лужицы всякого блеска растекались в
ширину и в глубину, площадь непрерывно меняла свой облик.
Рабан двинулся дальше через площадь, с содроганием ук-
лоняясь от наезжающих экипажей, перепрыгивая с отдель-
ных выступающих из воды камней на другие такие же и вы-
соко поднимая руку с раскрытым зонтиком — чтобы всё
вокруг видеть. Наконец он добрался до остановки трамвая и
встал возле фонарного столба, укрепленного в небольшом
четырехугольном асфальтовом основании.
«Но ведь в деревне меня ждут. Там уже, наверное, не знают
что и думать. Я ведь всю эту неделю, что она в деревне, ей не
писал — только сегодня утром. Так что там в конечном счете
не вполне уже представляют себе, как я выгляжу. Там, может
быть, думают, что, обращаясь к человеку, я на него набрасыва-
юсь, а у меня нет такой привычки, или что, приехав, я начи-
наю обниматься, а этого я тоже не делаю. И если я попытаюсь
ее задобрить, это ее только разозлит. Ах, если б этой попыткой
задобрить я мог разозлить ее по-настоящему».
140
Произведения из наследия
Мимо не спеша проехала открытая пролетка, за двумя ее
горящими фонарями были видны две дамы, сидевшие на
темных кожаных сиденьях. Одна из них откинулась на спин-
ку, спрятав лицо под вуалью и тенью шляпки, тогда как другая
сидела прямо, на ней была маленькая шляпка, окаймленная
тонкими перышками. Эта, вторая, была открыта всем взглядам
Ее нижняя губа была слегка прикушена.
Как раз в тот момент, когда экипаж проезжал мимо Раба-
на, какая-то оглобля заслонила ему лошадь, потом кучер в
огромном цилиндре, восседавший на необычно высоких коз-
лах, передвинулся, закрыв собой дам — это уже было на зна-
чительном расстоянии, — а потом и сама пролетка завернула
за угол маленького домика, который теперь бросился в гла-
за, и пропала из виду.
Рабан смотрел ей вслед, наклонив голову и положив на
плечо древко зонта, чтобы лучше видеть. Он засунул в рот
большой палец правой руки и грыз ноготь. Чемодан лежал
рядом с ним на земле плашмя.
Экипажи мчались через площадь из улицы в улицу, тела
лошадей летели горизонтально, как стрелы, и только кивки
шеей и головой обнаруживали импульсы и усилия движе-
ния.
Вокруг, по краям тротуаров всех трех сходящихся здесь
улиц, стояло много бездельников, постукивавших малень-
кими тросточками по мостовой. Между их группками видне-
лись будочки, в которых девушки продавали лимонад, далее
тяжелые уличные часы на тонких стойках, далее мужчины с
большими щитами спереди и сзади, на которых разноцвет-
ными буквами сообщалось о каких-то удовольствиях, далее
посыльные...
(Две страницы отсутствуют.)
... маленькая компания. Два частных экипажа, ехавших
поперек площади, направляясь в уходившую под гору ули-
цу, задержали нескольких господ из этой компании, однако
после прохождения второго экипажа — они опасливо пыта-
лись сделать это уже после первого — эти господа вновь со-
единились с толпой остальных, вместе с которыми они затем
длинной цепочкой вступили на тротуар и стеснились у дверей
141
Франц Кафка
кафе, облитые светом электрических огней, горевших над
входом.
Вагоны трамваев, важно приближаясь, проезжали мимо,
другие неотчетливо вырисовывались в перспективе улицы.
«Как она сутула, — думал Рабан, поскольку был занят те-
перь рассматриванием фотокарточки, — она, собственно, ни-
когда и не выпрямляется, у нее, наверное, уже и спина круг-
лая. Придется уделять этому много внимания. И у нее такой
широкий рот, и нижняя губа вот здесь вот наверняка выпя-
чивается, — да, я это теперь даже припоминаю. И это платье!
Разумеется, я ничего не понимаю в платьях, но эти уж со-
всем узко пошитые рукава определенно отвратительны, они
похожи на повязку. И эта шляпа, поля которой топорщатся
от лица вверх, в каждом месте с другим загибом. Но вот гла-
за у нее красивые — карие, если не ошибаюсь. Все говорят,
что глаза у нее красивые»
Трамвай остановился перед Рабаном, и ожидающие тол-
пой хлынули к подножке со слегка раскрытыми острыми
зонтами, которые они держали вертикально в прижатых к
плечам руках. Рабана, державшего под мышкой чемодан, от-
теснили с тротуара, и он двумя ногами вступил в невидимую
лужу. За стеклом вагона ребенок, стоя коленками на скамей-
ке, прижимал к губам кончики пальцев обеих рук, словно
прощаясь с кем-то, кто теперь уходил. Несколько сошедших
пассажиров вынуждены были протискиваться вдоль вагона,
чтобы выбраться из давки. Затем какая-то дама поднялась
на первую ступеньку, шлейф платья, который она держала
обеими руками, тесно обтягивал ее ноги. Какой-то господин,
держась за латунный поручень и подняв вверх голову, рас-
сказывал что-то этой даме. Все, желавшие войти, проявляли
нетерпение. Кондуктор орал.
Рабан, который стоял теперь в хвосте группы ожидавших,
обернулся, так как кто-то позвал его по имени.
— А, Лемент, — медленно проговорил он и протянул по-
дошедшему молодому человеку мизинец руки, в которой
держал зонтик.
— Так это у нас, значит, жених, едущий к своей невесте.
Он выглядит жутко влюбленным, — сказал Лемент и усмех-
нулся, не разжимая губ.
142
Произведения из наследия
— Да, ты уж извини, что я сегодня еду, — сказал Рабан.—
Я тебе там после обеда оставил записку. Я, естественно, с
удовольствием поехал бы вместе с тобой завтра, но завтра
суббота, все будет переполнено, а ехать долго.
— Ну, что за пустяки. Ты, правда, мне это обещал, но ког-
да влюблен... Придется уж мне ехать в одиночестве. — Ле-
мент стоял одной ногой на тротуаре, другой — на мостовой и
переносил вес тела попеременно то на одну, то на другую но-
гу. — Ты хотел сейчас на трамвай садиться? Вот он как раз
уходит. Пошли, пройдемся пешком, я тебя провожу. Време-
ни еще много.
— Да? А разве уже не поздно?
— Ничего удивительного, что ты так спешишь, но у тебя
действительно еще есть время. А я не спешу и поэтому сей-
час, кстати, разминулся с Гиллеманом.
— С Гиллеманом? Разве он не собирался тоже пожить за
городом?
— Да, они с женой на следующей неделе хотят переез-
жать; как раз в связи с этим я и обещал Гиллеману встретить
его сегодня, когда он пойдет из конторы. Он собирался дать
мне какие-то указания насчет того, как им там устроиться, —
для этого я и должен был его встретить. Ну, а я подзадержал-
ся, были кое-какие дела. И как раз, когда я размышлял, не
зайти ли мне к ним домой, я увидел тебя, удивился в первый
момент чемодану и окликнул. Но сейчас уже вечер, для ви-
зитов слишком поздно, и идти к Гиллеману уже почти невоз-
можно.
— Естественно. Так, значит, у меня там даже будут знако-
мые. Правда, жену Гиллемана я никогда не видел.
— А она красавица. Блондинка, а теперь, после болезни, у
нее еще такая бледность. У нее самые красивые глаза, какие
я только видел.
— Скажи, пожалуйста, а что такое красивые глаза?
Взгляд, что ли? Я никогда не видел ничего красивого в
глазах.
— Ну, я, может быть, немного преувеличил. Но она хоро-
шенькая.
Сквозь начинавшиеся от самой земли стекла кофейни бы-
ли видны сидевшие у окна господа за столиком на троих, они
143
Франц Кафка
ели и читали; один, опустив газету на столик и держа чашеч-
ку на весу, краем глаза косил на улицу. За этим столиком у
окна был большой зал; посетители, облепившие столы и
стойки, сидели маленькими кружками друг подле друга...
(Две страницы отсутствуют.)
— ...Но в данном случае это не такое уж неприятное дело,
верно? Я думаю, многие согласились бы взвалить на себя эту
ношу.
Они вышли на довольно темную площадь, которая на их
стороне улицы начиналась раньше, так как на другой сторо-
не улица еще продолжалась. По этой стороне площади, где
они шли, тянулся непрерывный ряд домов, от углов которо-
го начинались две поначалу далеко отстоящие друг от друга
улицы, которые уходили в непроглядную даль и там, кажет-
ся, соединялись. Тротуар был узким, дома, по большей час-
ти, маленькими, здесь не встречалось магазинов и не ездили
экипажи. На железном столбе, стоявшем в конце улицы, из
которой они вышли, в двух горизонтально расположенных
друг над другом кольцах было укреплено несколько ламп.
Трапециевидное пламя, накрытое широкой башней темно-
ты, горело между пригнанными друг к другу стеклянными
пластинами, как в маленькой каморке, в нескольких шагах
от которой вновь начиналась темнота.
— Но сейчас-то уж наверняка слишком поздно, ты это
от меня скрыл, и я теперь опоздаю на поезд. Зачем ты это
сделал?
(Четыре страницы отсутствуют.)
— ...Да, в крайнем случае, Пиркерсхофера, — тот еще тип.
— Это имя, по-моему, встречалось в письмах Бетти, он
железнодорожник, да?
— Да, железнодорожник и неприятный человек. Ты со
мной согласишься, как только увидишь этот маленький тол-
стый нос. Когда идешь с таким через тоскливые поля, это,
скажу я тебе... Впрочем, его уже перевели, и я думаю — и на-
деюсь, что на следующей неделе он оттуда уберется.
— Погоди, ты до этого сказал, что советуешь мне на сего-
дняшний вечер еще остаться здесь. Я обдумал, это было бы
144
Произведения из наследия
неудобно. Я ведь написал, что приеду сегодня вечером, они
будут меня ждать.
— Ну, это же просто: пошлешь телеграмму.
— Да, это можно... но это будет некрасиво, если я не при-
еду... к тому же я устал, нет, я все-таки поеду... получат теле-
грамму, так еще испугаются... Да и зачем это, куда бы мы
сейчас пошли?
— Тогда тебе в самом деле лучше ехать. Я просто поду-
мал... К тому же я сегодня и не могу с тобой идти, я спать хо-
чу, забыл тебе сразу сказать. Так что давай здесь и распроща-
емся, через этот мокрый парк я тебя провожать не хочу,
потому что все-таки еще хотелось бы заглянуть к Гиллема-
нам. Сейчас без четверти шесть, к хорошим знакомым еще
можно наведаться. Ну, счастливого пути и — всем от меня
привет! Адью.
Лемент повернул направо, протягивая на прощание пра-
вую руку, и какое-то мгновение двигался, пронося свою вы-
тянутую руку мимо.
— Пока, — сказал Рабан.
Уже немного отойдя, Лемент прокричал:
— Эй, Эдуард, слышишь, закрывай ты свой зонт, дождя
ведь давно уже нет. Как-то не успел тебе раньше сказать.
Рабан, не ответив, сложил зонтик, и бледное потемневшее
небо распростерлось над ним.
«Если б я даже сел не на тот поезд, — думал Рабан, — то
мне бы, по крайней мере, казалось, что все это предприятие
уже началось, и если даже потом, обнаружив ошибку и вер-
нувшись назад, я оказался бы снова на этой станции, я и то
чувствовал бы себя намного лучше. И в конце концов, даже
если места там так тоскливы, как говорит Лемент, то это
вовсе не обязательно недостаток. Напротив, тогда будешь
больше времени проводить в комнатах, никогда, в сущности,
не зная, где находятся все остальные, потому что если в
окрестностях есть какие-нибудь руины, то все, конечно, от-
правляются к руинам на совместную экскурсию, которая на-
верняка уже назначена некоторое время тому назад. Но тог-
да этому нужно радоваться, потому что этого нельзя
пропустить. Если же таких достопримечательностей нет, то
и никаких обсуждений заранее не проводится, поскольку
145
Франц Кафка
предполагается, что если вдруг, в нарушение всех привычек,
кому-то вздумается организовать большую вылазку, то все с
легкостью соберутся, — достаточно просто послать прислугу
по квартирам других, которые сидят там за каким-нибудь
письмом или за книгой и будут в восторге от этого сообще-
ния. Ну, защититься от таких приглашений не трудно. И тем
не менее я не знаю, удастся ли мне это, потому что это не так
просто, как я это себе воображаю; я пока еще один, мне еще
все можно, я еще могу вернуться назад, когда захочу, потому
что у меня там не будет никого, к кому бы я мог пойти в гос-
ти когда хочу, и никого, с кем бы я мог там совершать утоми-
тельные прогулки и кто бы мне показывал состояние своих
злаков или каменоломню, которую он там устроил. Потому
что даже старые знакомые совершенно ненадежны. Разве
Лемент не был сегодня со мной дружелюбен, — он мне все-
таки что-то объяснил и изобразил все так, как я это увижу.
Он со мной заговорил и потом проводил меня, хотя ничего
не хотел от меня узнать и даже имел еще другое дело. Да, те-
перь он неожиданно ушел, но ведь я никак не мог его оби-
деть ни единым словом. Я, правда, отказался провести этот
вечер в городе, но это же было естественно, это не могло его
оскорбить, потому что он ведь разумный человек».
Донесся бой вокзальных часов; было без четверти шесть.
Рабан остановился, почувствовав, как забилось сердце, затем
заспешил через парк вдоль пруда, попал на какую-то узкую,
плохо освещенную дорожку между высоких кустов, влетел
на площадку, где стояло, прислонясь к деревцам, множество
пустых скамеек, затем, уже медленнее, выбежал через пролом
в ограде на улицу, пересек ее, вскочил в двери вокзала и до-
брался через какое-то время до окошечка кассы, где ему при-
шлось некоторое время стучать в жестяную дверцу. Наконец
выглянул кассир, сказал, что можно бы и пораньше, взял
банкноту и с шумом бросил на стойку требуемый билет и
сдачу. Рабан хотел было ее наскоро пересчитать, так как по-
лагал, что ему должны были сдать больше, но какой-то слу-
житель, проходивший поблизости, потащил его сквозь стек-
лянную дверь на перрон. Там, крича служителю «спасибо,
спасибо», Рабан огляделся по сторонам и, не обнаружив про-
водника, полез на подножку ближайшего вагона; он последо-
146
Произведения из наследия
вательно ставил чемодан на каждую следующую ступеньку и
затем поднимался вслед за ним сам, одной рукой опираясь на
зонтик, а другой держась за ручку чемодана. Вагон, куда он
вошел, был освещен множеством огней крытого перрона, у
которого стоял поезд; кое-где за окном — все они были плот-
но закрыты — виднелась близко висящая дымная дуговая
лампа, и многие дождевые капли на стеклах были белыми;
отдельные капли часто двигались. Рабан продолжал слышать
шум перрона, даже когда закрыл вагонную дверь и уселся на
последний остававшийся свободным кусочек светло-корич-
невой деревянной скамьи. Он видел множество спин и за-
тылков и между ними — запрокинутые лица пассажиров на
противоположных сиденьях. Кое-где вился дымок от трубки
или сигары и иногда вяло проплывал перед лицом какой-
нибудь девушки. Пассажиры часто менялись местами, обсуж-
дая друг с другом эти перемещения, или перекладывали свой
багаж из одной узкой голубой сетки над скамейкой в другую.
Если какая-нибудь палка или окантованное ребро чемодана
вылезали из сетки, на это обращали внимание владельца, и
тот шел исправлять упущение. Рабан тоже спохватился и за-
толкал свой чемодан под сиденье.
Слева от него у окна двое господ, сидевших друг против
друга, разговаривали о ценах на товары. «Коммивояжеры, —
подумал Рабан и, дыша равномерно, принялся их рассматри-
вать. — Торговец посылает их в деревню, они подчиняются,
садятся на поезд и в каждой деревне обходят лавку за лавкой.
Иногда они переезжают из деревни в деревню на повозке.
Они нигде не должны задерживаться надолго, потому что все
должно делаться быстро, и они постоянно должны говорить
только о товарах. Какая радость — напрягать свои силы, за-
нимаясь профессией, которая так приятна!»
Тот из двоих, что был помоложе, одним движением выхва-
тил из заднего кармана брюк записную книжку, перелистал
ее, быстро увлажняя указательный палец языком, и затем за-
читал одну страницу, скользя по ней сверху вниз спинкой
ногтя. Подняв голову, он посмотрел на Рабана и начал, не от-
ворачивая от Рабана лица, говорить о ценах на нитки, как, бы-
вает, смотрят не отрываясь в одну точку, чтобы ничего не за-
быть из того, что хотели сказать. При этом он хмурил брови,
147
Франц Кафка
приближая их к глазам. Записную книжку он держал в ле-
вой руке, заложив большим пальцем прочитанную страни-
цу, чтобы легко можно было, если потребуется, еще раз туда
заглянуть; книжка подрагивала, так как эта его рука ни на
что не опиралась, а катившийся вагон стучал по рельсам как
молотком.
Второй агент сидел, откинувшись на спинку, слушал и,
делая равномерные паузы, кивал головой. Было видно, что
он отнюдь не со всем согласен и позднее выскажет свое
мнение.
Рабан положил опустевшие руки ладонями на колени и,
наклонившись вперед, смотрел меж голов коммивояжеров на
окно и сквозь окно на огни, пролетавшие мимо, и на другие,
проплывавшие назад вдалеке. В том, что говорил этот агент,
он не понимал ничего, и ответа второго он бы тоже не понял.
Тут нужна была большая подготовка, ведь это были люди, ко-
торые занимались товарами смолоду. А если ты уже так часто
держал в руках катушку ниток и так часто передавал ее по-
купателю, то ты знаешь цены и можешь говорить о них, в то
время как деревни выходят нам навстречу и пробегают мимо
и в то время как они вместе с тем превращаются в глубинку
страны, в которой они должны для нас исчезнуть. Но в этих
деревнях тем не менее живут люди, и не исключено, что ком-
мивояжеры ходят там из лавки в лавку.
В углу на другом конце вагона поднялся высокий мужчи-
на, держа в руках игральные карты, и крикнул:
— Эй, Мария, ты зефировые рубашки не забыла упако-
вать?
— Да нет же, — сказала женщина, сидевшая напротив Ра-
бана; она дремала, и теперь, когда ее разбудили этим вопро-
сом, ответила себе под нос, так, словно говорила с Раба-
ном. — Вы едете на ярмарку в Юнгбунцлау, да? — спросил ее
говорливый коммивояжер.
— Да, в Юнгбунцлау.
— В этот раз там большая ярмарка, правда?
— Да, большая.
Ей хотелось спать, она оперлась левым локтем на какой-
то синий сверток, и ее голова тяжело легла на ладонь, прода-
вившую мякоть щеки до скулы.
148
Произведения из наследия
— Какая молоденькая, — сказал коммивояжер.
Рабан достал из жилетного кармана сдачу, полученную от
кассира, и пересчитал ее. Он долго держал каждую монетку
большим и указательным пальцами и вертел ее так и сяк кон-
чиком указательного на подушечке большого. Он долго рас-
сматривал изображение императора, потом его внимание при-
влек лавровый венок и то, как узлами и бантами ленты он был
закреплен на затылке. Наконец, сочтя, что сумма верна, он
убрал мелочь в большое черное портмоне. И как раз теперь,
когда он собирался сказать коммивояжеру: «Они муж и жена,
как вы полагаете?» — поезд остановился. Шум движения пре-
кратился, проводники закричали название станции, и Рабан
ничего не сказал.
Поезд тронулся так медленно, что можно было предста-
вить себе вращение колес, но сразу же покатился под уклон,
и за окнами без предупреждения замелькали длинные по-
ручни перил какого-то моста, которые, казалось, рвались
друг от друга и прижимались друг к другу.
Рабану теперь нравилось, что поезд так спешит; не хотелось
бы ему остаться на этой станции, которую они миновали.
«Когда там так темно, когда никого там не знаешь, когда так
далеко от дома... Но тогда там и днем должно быть ужасно.
А разве на следующей станции не то же самое — или на преды-
дущих, или на последующих, или в той деревне, куда я еду?»
Коммивояжер вдруг заговорил громче. «Но до нее еще да-
леко», — подумал Рабан.
— Но ведь вы, уважаемый, не хуже меня знаете, что эти
производители посылают своих людей в самые глухие углы,
доползают до самой паршивой лавчонки, и что вы думаете,
они предлагают им другие цены, чем нам, оптовым постав-
щикам? Позвольте вас уверить, уважаемый, совершенно те
же самые цены, не далее как вчера я видел их написанными
черным по белому. Я называю это низостью. Нас душат, вес-
ти дела при нынешних условиях для нас становится вообще
невозможным, нас просто душат.
Он снова посмотрел на Рабана; он не стыдился слез, сто-
явших в его глазах, и прижимал ко рту суставы пальцев ле-
вой руки, потому что у него тряслись губы. Рабан откинулся
на спинку и вяло погладил левой рукой усы и бороду.
149
Франц Кафка
Коммерсантка напротив проснулась и, улыбаясь, провела
руками по лбу. Коммивояжер заговорил тише. Женщина
снова устроилась как бы для сна, облокотилась, полулежа,
на свой сверток и вздохнула. Юбка на ее правом бедре натя-
нулась. За женщиной сидел какой-то господин в дорожной
шапочке и читал толстую газету. Девушка, сидевшая напро-
тив него, по-видимому его родственница, спросила, накло-
нив при этом голову к правому плечу, не может ли он все-
таки открыть окно, потому что уж очень жарко. Господин, не
поднимая головы, сказал, что он сию минуту это сделает, но
только сначала должен дочитать до конца один абзац, и он
показал в газете, какой абзац он имеет в виду.
Коммерсантке больше не удавалось заснуть, она села пря-
мо, поглядела в окно и потом долго смотрела на желтый
огонь керосинового светильника, горевшего под потолком
вагона. Рабан на какое-то время прикрыл глаза.
Когда он их открыл, коммерсантка как раз откусывала ку-
сок ватрушки с коричневым повидлом. Сверток лежал возле
нее раскрытый. Коммивояжер молча курил сигару и все
время постукивал по ней пальцем, словно стряхивал с ее
конца пепел. Второй кончиком ножа двигал что-то туда и
сюда в механизме карманных часов, причем так, что это
было слышно.
Почти закрытыми глазами Рабан смутно увидел еще, как
господин в дорожной шапочке тянет за оконные ремни. Во-
рвалась струя холодного воздуха, чья-то соломенная шляпа
слетела с крючка. Рабану показалось, что он просыпается и
поэтому на его щеках такая свежесть, или что открылась
дверь и его тянет в комнату, или что он в чем-то ошибает-
ся — и, глубоко дыша, он быстро заснул.
[И]
Когда Рабан сходил по ступенькам, они еще немного
дрожали. В лицо, выплывшее из воздуха вагона, хлестнул
дождь, и он закрыл глаза... Дождь барабанил по жестяному
навесу перед станционным домиком, но в дальних полях он
падал так тихо, что, казалось, были слышны равномерные
порывы ветра. Прибежал босоногий мальчишка — Рабан не
150
Произведения из наследия
заметил, откуда — и, едва переводя дыхание, попросил дать
ему понести чемодан, потому что идет дождь, однако Рабан
сказал, что да, идет дождь и поэтому он поедет на омнибусе
и в его услугах не нуждается. На это мальчишка скорчил
гримасу, словно считал более подобающим не ехать, а идти
по дождю пешком, поручив чемодан носильщику, затем сра-
зу же отвернулся и убежал. Так что когда Рабан хотел его
окликнуть, было уже слишком поздно.
На платформе горели два фонаря; из какой-то двери вышел
станционный чиновник; он без колебаний направился через
дождь к локомотиву, остановился там, скрестил руки и ждал,
пока машинист не заговорил с ним, перегнувшись через пору-
чень. Вызвали какого-то служителя, он пришел и был отправ-
лен обратно. В некоторых окнах поезда виднелись лица пасса-
жиров; они вынуждены были созерцать обычную станционную
постройку, поэтому взгляды у них, наверное, были мрачные, а
брови нахмуренные, как и во время движения. Какая-то девуш-
ка с солнечным зонтиком в цветочках взбежала с дороги под
навес, поставила раскрытый зонт на платформу, села на ска-
мью, раздвинула ноги, чтобы юбка лучше просыхала, и разгла-
дила натянутую материю кончиками пальцев. Горели только
два фонаря, и ее лицо было трудно разглядеть. Проходивший
мимо служитель заворчал, что с зонтика натекут лужи, округ-
лил перед собой руки, показывая размер этих луж, а затем
провел ладонями по воздуху — руки плыли, как рыбы в глу-
бокой воде, — чтобы стало ясно, что этот зонтик еще и меша-
ет проходу.
Поезд, тронувшись, исчез, как длинная сдвижная дверь, и
за тополями по другую сторону путей открылся такой мас-
сив окружающей местности, от которого перехватывало ды-
хание. Что бы там ни было — темное пространство или лес,
пруд или дом, в котором уже заснули люди, колокольня или
ложбина между холмами, — никому не следовало бы туда
входить, но кто смог бы удержаться?..
И когда Рабан снова увидел того чиновника — он был уже
у ступеньки перед дверью в свою каморку, — Рабан бросил-
ся наперерез и задержал его вопросом:
— Простите, пожалуйста, далеко ли отсюда до деревни,
дело в том, что мне надо в деревню.
151
Франц Кафка
— Нет, четверть часа ходу. А если на омнибусе — дождь
все-таки — за пять минут доедете, я извиняюсь.
— Дождь. Весна была куда лучше, — ответил на это Рабан.
Чиновник упер правую руку в бок, и в этом треугольнике,
возникшем между рукой и туловищем, Рабану была видна
девушка на скамейке, уже сложившая свой зонт.
— Едешь — рассчитываешь на хорошую летнюю погоду, а
теперь вот и пожалеешь, что должен там остаться. И, вооб-
ще-то, я полагал, что меня будут ждать.
Чтобы это выглядело правдоподобнее, он оглянулся по
сторонам.
— Я боюсь, вы пропустите омнибус. Он очень-то долго не
ждет. Не стоит благодарности... Дорога — там, между кустами.
Освещения на улице перед вокзалом не было, только из
трех окон, расположенных на уровне земли, шел тусклый свет,
но его хватало не далеко. Рабан пробирался по грязи на цыпоч-
ках, выкрикивая время от времени: «Кучер!», «Эй!», «Омни-
бус!» и «Я здесь!». Но, попав на темной улице в почти сплош-
ную лужу, дальше шлепал уже на всю ступню, пока вдруг не
уперся лбом в мокрую лошадиную морду.
Это был омнибус; Рабан быстро поднялся в пустую будку,
сел у окошка за козлами кучера и отвалился спиной в угол, ибо
все, что от него требовалось, он сделал. Ибо если кучер теперь
заснет, то к утру проснется, а если он умер, то придет другой
или сам хозяин, а если не произойдет и этого, то с утренним
поездом приедут пассажиры, спешащие люди, и поднимут
шум. В любом случае можно не беспокоиться, можно даже за-
дернуть занавески на окне и ждать толчка, с которым этот эки-
паж тронется с места.
«Да, после всего, что я предпринял, теперь я завтра уже
точно приеду к Бетти и к маме, и никто уже не может этого
предотвратить. Но это верно — и это можно было сообразить
раньше, — что мое письмо придет только завтра, то есть я спо-
койно мог еще остаться в городе и провести приятную ночь
уЭльви без страха перед работой завтрашнего дня, вечно
портившего мне все удовольствие... И вот, пожалуйста, ноги
мокрые».
Он достал из жилетного кармана огарок свечи, зажег его и
укрепил на скамейке напротив. Света было достаточно; из-
152
Произведения из наследия
за темноты на улице стены омнибуса, выкрашенные черным,
казалось, были без окон и не напоминали с первой же мину-
ты о том, что под полом — колеса, а впереди — запряженная
лошадь.
Рабан тщательно вытер на скамейке ноги, надел сухие нос-
ки и выпрямился. И тут же услышал, как кто-то кричит
со станции: «Эй!» — и предлагает пассажиру омнибуса, если
таковой имеется, дать о себе знать.
— Да-да, имеется. И он уже с удовольствием поехал бы, —
откликнулся Рабан, наклоняясь из открытой двери, при
этом правой рукой он держался за косяк, а левую, раскрыв,
приложил ко рту.
Дождевая вода бурно устремилась в промежуток между
воротником и шеей.
Показался кучер, укутанный в рогожу двух разрезанных
мешков; отражение переносного фонаря скакало под ним
по лужам. Он с неудовольствием начал давать объяснения:
ожидавши, он играл с Лебедой в карты, и в самый что ни на
есть разгар пришел этот поезд. Так что он просто не мог ид-
ти смотреть, кого там... но того, кто этого не понимает, он
ругать не хочет. А вообще-то, здесь такое дерьмовое место,
каких еще поискать, и непонятно, что здесь вообще делать
таким господам, и он еще достаточно скоро туда доедет, так
что нечего на него нигде жаловаться. А этот Пиркерсхофер,
я извиняюсь, — то есть господин помощник начальника —
вообще только сейчас пришел и сказал, что какой-то мел-
кий блондинчик хочет ехать на омнибусе. Ну, и тогда он
сразу прокричал — или, может, скажете, что он не сразу
прокричал?
Фонарь был закреплен на конце оглобли, лошадь, в ответ
на глухой окрик, тронулась, и потревоженная вода, скопив-
шаяся на крыше омнибуса, медленно закапала сквозь щель
внутрь.
Дорога, видимо, была неровной, в спицы наверняка летела
грязь, за вращающимися колесами из луж поднимался шур-
шащий веер воды, кучер почти не трогал вожжи, и лошадь
шла под струями дождя сама... Разве все это не могло быть по-
ставлено в упрек Рабану? Трясущийся на оглобле фонарь не-
ожиданно выхватывал из темноты все новые лужи, и колеса
153
Франц Кафка
разрезали их, поднимая волны. Все это происходило только
потому, что Рабан ехал к своей невесте, к Бетти, к хорошень-
кой стареющей девушке. И уж если бы об этом зашла речь,
кто бы оценил заслуги Рабана? — уже хотя бы то, что он пе-
реносит эти упреки, которых, правда, никто не мог высказать
непосредственно. Разумеется, он делал это с удовольствием,
Бетти была его невеста, он ее любил, и если бы она его еще и
за это благодарила, это было бы тошнотворно, но все же...
Он часто помимо желания стукался головой об стенку, к
которой прислонялся, после чего некоторое время смотрел
вверх, в потолок. Один раз его правая рука соскользнула с
бедра, в которое он ее упирал, вниз. Но локоть остался в уг-
лу между животом и ногой.
Омнибус ехал уже среди домов, время от времени прихва-
тывая свет чьих-то комнат; ко входу в церковь была прист-
роена лесенка — чтобы увидеть ее нижние ступени, Рабану
пришлось бы оторваться от скамьи; перед воротами парка
горел фонарь с сильным пламенем, но статуя какого-то свя-
того выделялась черным силуэтом только благодаря свету
из мелочной лавки; теперь Рабан увидел и свою догоревшую
свечу, ее оплывший воск неподвижно свисал со скамейки.
Когда экипаж остановился у гостиницы, стали слышны
звуки сильного дождя, а также — по всей вероятности, где-то
было открыто окно — голоса приезжих. Рабан спросил себя,
что лучше — сразу вылезти или подождать, когда к экипажу
подойдет хозяин. Он не знал, каковы обычаи в этом горо-
дишке, но Бетти наверняка уже порассказала о своем жени-
хе, и его пышное или скромное появление здесь определит
большее или меньшее уважение к ней, а вместе с тем — и к
нему самому. А поскольку он не знал, ни каково уважение к
ней теперь, ни что она тут о нем наговорила, то его положе-
ние становилось еще более неприятным и затруднительным.
Хорошо возвращаться в свой дом в своем городе! Когда там
идет дождь, ты садишься в трамвай и над мокрыми камнями
едешь домой, а здесь — в телеге через болото на постоялый
двор... «Город далеко, и даже если бы я теперь собрался уме-
реть от тоски по дому, никто уже не смог бы меня сегодня ту-
да отвезти... Ну, умирать я бы не хотел... но там мне ставят на
стол блюдо, которое я и ожидал получить в этот вечер, там
154
Произведения из наследия
справа за тарелкой — газета и слева — лампа, а здесь мне
принесут какую-нибудь жуткую жирную еду: они не знают,
что у меня слабый желудок, да если бы и знали... Чужая га-
зета, множество людей вокруг -яих уже слышу — лампа,
горящая для всех. Для чего вообще этот свет, если он такой?
играть в карты еще можно, а читать газеты?
Хозяин не идет, приезжие его не интересуют, он, по всей ве-
роятности, недружелюбный человек. Или он знает, что я Бет-
тин жених, и это для него достаточное основание, чтобы не ид-
ти за мной? И на станции кучер так долго заставлял меня
ждать — одно к одному. Бетти же не раз мне рассказывала,
сколько она вытерпела от похотливых мужланов и как она бы-
вала вынуждена отбивать им охоту, так, может быть, и тут...»
ДЕРЕВЕНСКИЙ УЧИТЕЛЬ
(ГИГАНТСКИЙ КРОТ)
Те люди, которые находят отвратительным уже обычного
маленького крота — к их числу я отношу и себя — по всей ве-
роятности, были бы убиты отвращением, если бы увидели
гигантского крота, объявившегося несколько лет назад в
окрестностях одной маленькой деревушки, снискавшей бла-
годаря этому кое-какую мимолетную известность. Ныне,
правда, она давно уже вновь возвращена забвению, разделив
таким образом безвестную судьбу всего этого явления,
оставшегося совершенно необъясненным (но его и не очень-
то старались объяснить) и — вследствие непостижимого без-
различия тех кругов, которые должны были бы этим занять-
ся и которые на самом деле напряженно занимаются куда
более ничтожными вещами, — оказавшегося забытым, вмес-
то того чтобы подвергнуться тщательному изучению. Тот
факт, что данная деревня удалена от железной дороги, нико-
им образом не может служить оправданием. Ведь многие,
движимые любопытством, приезжали издалека, даже из-за
границы, и только те, кто должен был бы проявить больше
чем любопытство, — именно те и не приехали. Более того, ес-
ли бы отдельные совершенно простые люди, чья обычная
повседневная работа почти не оставляет им возможности
155
Франц Кафка
спокойно перевести дух, — если бы такие люди не посвяти-
ли себя самоотверженному изучению этого явления, слух о
нем, скорей всего, не вышел бы за пределы ближайшей окру-
ги. Надо признать, что в данном случае даже слухи, которые
ведь обычно почти невозможно остановить, были прямо-
таки тяжелы на подъем, и если бы их буквально не подтал-
кивали, они бы и не распространялись. Но и это, конечно, не
могло быть основанием для того, чтобы не заниматься самим
делом, напротив, нужно было исследовать и это явление
тоже. Вместо этого проведение единственной письменной
обработки данного случая предоставили старому деревен-
скому учителю, который хотя и был в своей профессии
прекрасным человеком, но чьи способности, равно как и об-
разовательная подготовка, не позволяли ему дать основа-
тельное и пригодное для дальнейшей работы описание, не
говоря уже о том, чтобы предложить какое-то объяснение.
Его маленький трактат был отпечатан, хорошо раскупался
тогдашними гостями деревни и получил даже некоторое
признание, но учитель был достаточно умен, чтобы понять,
что его одинокие, никем не поддержанные усилия, в сущно-
сти, бесполезны. Если же он тем не менее их не оставлял, от-
носясь к этому делу как к делу своей жизни, несмотря на то
что оно, в силу своей природы, год от года становилось все
более безнадежным, то это показывает, с одной стороны, как
велико было воздействие, которое могло оказывать это явле-
ние, а с другой — сколько упорства и верности убеждениям
может отыскаться в душе старого незаметного деревенского
учителя. Но то, что он тяжело переживал это безучастное от-
ношение авторитетных лиц, доказывает маленькое добавле-
ние, которое он присовокупил к своему трактату, и хотя оно
появилось в печати всего лишь спустя несколько лет, однако
к тому времени уже едва ли кто-то мог вспомнить, о чем во-
обще идет речь. В этом добавлении, убеждающем, может
быть, не столько своей искусностью, сколько искренностью,
он жалуется на отсутствие понимания со стороны опреде-
ленных людей, с которыми он столкнулся там, где этого менее
всего можно было ожидать. Об этих людях он справедливо
замечает: «Не я, а они рассуждают, как старые деревенские
учителя». И он приводит высказывание одного ученого, к
156
Произведения из наследия
которому он специально ездил по своему делу. Имя этого
ученого не называется, но по различным привходящим дета-
лям можно догадаться, кто это был. После того как учитель
преодолел большие затруднения, добиваясь, чтобы его вооб-
ще приняли, он уже по тому, как его встретили, заметил, что
этот ученый непреодолимо предубежден в отношении его
дела. С какой рассеянностью он слушал длинный доклад
учителя, который тот представил, основываясь на своем
трактате, показывало замечание, сделанное им якобы после
некоторых раздумий:
— А ведь в вашей местности земля особенно черная и тя-
желая. Ну, вот она и дает кротам особенно обильную пищу,
и они вырастают необычно большими.
— Но не такими же? — воскликнул учитель и, в ярости
несколько преувеличивая, отмерил от стены два метра.
— Именно такими, — ответил ученый, которому все это
явно представлялось очень забавным.
С таким заключением учитель и возвратился домой. И он
рассказывает, как вечером, в снегопад, его жена и шестеро
его детей ждали его на деревенской улице и как он вынуж-
ден был признаться им в окончательном крушении своих
надежд.
Когда я читал о поведении этого ученого в отношении
учителя, я даже не был еще знаком с основным трактатом
учителя. Но я сразу же решил, что сам соберу и сопоставлю
все свидетельства, какие только смогу получить по этому де-
лу. И если накрутить хвост этому ученому я не мог, то, по
крайней мере, мой труд должен был явиться словом в защи-
ту учителя, или, лучше сказать, не столько этого учителя,
сколько благих намерений честного, но не обладающего вли-
янием человека. Признаюсь, впоследствии я пожалел об
этом решении, ибо вскоре почувствовал, что его исполнение
должно было поставить меня в несколько странное положе-
ние. С одной стороны, и моего влияния тоже далеко не до-
статочно для того, чтобы изменить настроение этого ученого
или, тем более, общественное мнение в пользу учителя, но, с
другой стороны, учитель должен был заметить, что главная
цель — доказательство появления большого крота — для ме-
ня менее важна, чем защита его добросовестности, которую
157
Франц Кафка
он, со своей стороны, считал само собой разумеющейся и ни
в какой защите не нуждающейся.
Таким образом, неизбежно должно было дойти до того,
что я, желавший объединиться с учителем, не найдя у него
понимания, скорей всего вынужден был бы, вместо того что-
бы помогать, искать себе в помощь нового единомышленника,
появление которого было очень маловероятно. Кроме того,
своим решением я взвалил на себя тяжкий труд. Ведь если я
хотел кого-то убедить, я не должен был ссылаться на учите-
ля, который никого убедить не мог. Знакомство с его тракта-
том меня бы только сбило, поэтому я отложил его прочтение
до окончания моей собственной работы. Более того, я даже
не стал встречаться с учителем. Через третьих лиц он, разу-
меется, узнал о моих исследованиях, но не знал, работаю ли
я в его ключе или против него. И он даже, скорей всего, пред-
полагал последнее — хотя позднее он это и отрицал, — ибо у
меня есть доказательства того, что он чинил мне разного ро-
да препятствия в моей работе. Это было ему очень просто де-
лать, поскольку я ведь был вынужден еще раз проводить все
те исследования, которые он уже провел, и поэтому он всегда
мог мои шаги предупредить. В этом заключался единствен-
ный серьезный контраргумент, который можно было выдви-
нуть против моего метода, и, вообще говоря, контраргумент
неопровержимый, однако благодаря осторожности и даже
самокритичности моих окончательных выводов он в значи-
тельной мере утратил свою силу. Но в остальном мой труд
был свободен от всякого влияния учителя; возможно, что в
этом пункте я проявлял даже слишком большую щепетиль-
ность: все выглядело совершенно так, как если бы никто до
сих пор этот случай не изучал, как если бы я был первым, кто
опрашивал свидетелей и очевидцев, первым, кто сопостав-
лял полученные данные, и первым, кто делал выводы. И ког-
да, позднее, я прочел учителев трактат (у него было очень
обстоятельное заглавие: «Такой большой крот, каких еще
никто не видел»), я действительно обнаружил, что в ряде су-
щественных пунктов мы расходимся, хотя оба считаем, что
доказали главное положение, а именно существование тако-
го крота. Тем не менее эти частные расхождения во мнениях
помешали установлению дружеских отношений с учителем,
158
Произведения из наследия
на которые я, по правде говоря, все-таки рассчитывал. Одна-
ко с его стороны возникла чуть ли не какая-то враждебность.
Он, правда, всегда держался со мной скромно и смиренно, но
тем отчетливее было заметно его действительное отноше-
ние. В действительности он считал, что я ему испортил все
дело и моя вера в то, что я ему помог или могу помочь, это в
лучшем случае наивность, но скорей всего — самонадеян-
ность или коварство. В особенности часто он указывал на то,
что его прежние враги свою враждебность вообще никак не
выражали — или только в отсутствие свидетелей, или, по
крайней мере, только устно, тогда как я посчитал необходи-
мым все свои замечания сразу же опубликовать. Кроме того,
те немногие его враги, которые действительно — хотя и толь-
ко поверхностно — занимались этим делом, перед тем как
высказаться самим, по крайней мере все-таки выслушивали
его, учительское, то есть в данном случае основополагающее,
мнение; я же на основе бессистемно собранных и отчасти не-
верно истолкованных сведений пришел к выводам, которые,
даже если в главном они и верны, должны тем не менее пред-
ставляться сомнительными, причем как для толпы, так и для
образованных. Но даже самый слабый оттенок сомнительно-
сти — это и есть самое худшее, что здесь вообще могло воз-
никнуть.
На подобные упреки — хотя они и выражались завуалиро-
ванно — я легко мог бы ответить, указав, например, что, по-
жалуй, самые большие сомнения вызывает его собственный
трактат, но бороться с иными его подозрениями было не так
просто, и в этом причина того, что, в целом, я вообще старал-
ся держаться от него подальше. Он же втайне думал, что я
хочу украсть его славу первого человека, публично возвес-
тившего появление этого крота. Но ведь никаких фанфар
славы вокруг его персоны не было, а были только насмешки,
тоже, впрочем, звучавшие во все более узком кругу, втирать-
ся в который я совершенно не желал. А кроме того, во введе-
нии к моему труду я определенно заявил, что отныне и вове-
ки учитель должен считаться первооткрывателем этого
крота — хотя он даже и первооткрывателем-то не был — и что
только участие к судьбе учителя подвигло меня на составле-
ние моего труда. «Цель настоящей работы, — так я заканчивал,
159
Франц Кафка
это было чрезмерно патетично, но соответствовало моему
тогдашнему возбуждению, — помочь трактату учителя в
снискании им заслуженной известности. Если ее удастся до-
стичь, то пусть мое имя, оказавшееся мимолетно и лишь
внешне связанным с этим случаем, будет немедленно стерто
со страниц его истории». Я, таким образом, буквально отри-
цал свое сколько-нибудь значительное участие в этом деле;
все это выглядело почти так, словно я каким-то образом за-
ранее предвидел этот невероятный упрек учителя. Тем не
менее именно это место вооружило его против меня, и я не
отрицаю, что какой-то мнимый отблеск основательности в
его словах — или, скорее даже, намеках — был; я вообще ино-
гда замечал, что по отношению ко мне он во многом прояв-
лял едва ли не большую проницательность, чем в своем
трактате. Так, он утверждал, что это мое введение лицемер-
но. Ведь если моей единственной целью было распростране-
ние его трактата, то почему я не занимался исключительно
им и его трактатом, почему я не показывал их достоинства и
неопровержимость, почему не ограничился подчеркиванием
значения этого открытия и его комментированием, а напро-
тив, полностью пренебрег его трактатом и вторгся в само от-
крытие? Разве оно не было уже сделано? Разве в этом смыс-
ле еще что-то надо было делать? Но если я действительно
считал, что это открытие нужно сделать еще раз, то почему
же тогда я в своем введении так торжественно от него отка-
зывался? Это могло быть лицемерной скромностью, но это
было нечто худшее. Я обесценивал открытие, я привлекал к
нему внимание только для того, чтобы обесценить его, в то
время как он его изучил и отложил в сторону. Да, шумиха
вокруг этого дела, может быть, уже немного и улеглась, но я,
снова подняв теперь шум, в то же время сделал положение
учителя более затруднительным, чем оно было когда-либо
раньше. Ну какое значение имела для учителя защита его ре-
путации! Его интересовало дело, только само дело. А я пре-
дал это дело, потому что я его не понимаю, потому что я не-
верно его оцениваю, потому что я в нем не разбираюсь. Оно
несравненно шире горизонтов моего рассудка. Он сидел пе-
редо мной, смотрел на меня, и его старое морщинистое лицо
было спокойно, но думал он при этом именно так. Это, разу-
160
Произведения из наследия
меется, неправда, что его интересовало только дело, он был
даже очень тщеславен. И деньги заработать он тоже хотел —
что было очень понятно ввиду многочисленности его семей-
ства. Но мой интерес к этому делу казался ему сравнительно
столь малым, что он тем не менее считал возможным заяв-
лять о своем полном бескорыстии, не удаляясь чересчур да-
леко от правды. И в самом деле, даже для моего внутреннего
успокоения мне было недостаточно сказать себе, что упреки
этого человека, в сущности, вызваны тем, что он в известном
смысле вцепился в своего крота обеими руками и всякого,
кто хочет хотя бы пальцем к нему прикоснуться, называет
предателем. Это было не так, его поведение объяснялось не
жадностью — во всяком случае, не одной только жаднос-
тью, — а, скорее, раздражительностью, происходившей от за-
траты огромных усилий и их полной безрезультатности. Но
и эта раздражительность не все объясняла. Возможно, я дей-
ствительно проявлял слишком мало интереса к делу. Неза-
интересованность посторонних была для учителя уже чем-
то привычным; в общем он страдал от нее, но в частности —
уже нет. И тут наконец-то нашелся один, взявшийся за дело
совершенно исключительным образом, но даже этот самого
дела не понял. Услышав однажды такого рода упрек, я и не
подумал его оспаривать Я не зоолог; может быть, если бы я
сам открыл такое явление, я принял бы его близко к серд-
цу, но ведь не я же его открыл. Такой большой крот — это,
безусловно, диковинка, но нельзя требовать, чтобы к ней
было постоянно приковано внимание всего мира, в особен-
ности когда факт существования этого крота не вполне бе-
зупречно установлен, во всяком случае показать его не-
льзя. Я признался также, что если бы даже я его открыл, я,
скорей всего, никогда не стал бы так выступать в защиту
этого крота, как я выступал — добровольно и охотно — в за-
щиту учителя.
Что же до разногласий между мной и учителем, то они, я
думаю, скоро бы сгладились, если бы мой труд имел успех.
Но как раз успеха он и не имел. Может быть, он был неудач-
но, недостаточно убедительно написан, я ведь коммерсант, и
составление подобного труда, может быть, выходило за рам-
ки моих возможностей еще больше, чем у этого учителя,
6 Ф. Кафка
161
Франц Кафка
хотя, разумеется, в плане всех необходимых для такой рабо-
ты познаний я его намного превосходил. Неуспех труда мог
иметь и иную причину: может быть, он появился в неудач-
ный момент. С одной стороны, открытие этого крота, кото-
рое не смогло проложить себе дорогу, произошло еще не на-
столько давно, чтобы о нем совершенно забыли и могли быть
в какой-то мере ошеломлены моим трудом, но, с другой
стороны, прошло уже достаточно много времени, чтобы тот
вялый интерес, который все же был в начале, совершенно
иссяк. Те, кто имел хоть какие-то мысли по поводу моего
труда, высказывались в том безнадежном духе, который
преобладал в этой дискуссии и в прежние годы, что вот,
мол, по-видимому, снова начинаются бесплодные споры во-
круг этого пустого дела, а некоторые даже путали мой труд с
трактатом учителя. В ведущем сельскохозяйственном жур-
нале была напечатана — к счастью, только в конце и мелким
шрифтом — следующая реплика: «К нам в редакцию снова
прислали трактат о гигантском кроте. Мы помним, что однаж-
ды, несколько лет тому назад, уже от души над ним посмея-
лись. С тех пор он не стал умнее, а мы — глупее. Просто посме-
яться во второй раз мы не можем. Поэтому мы обращаемся к
нашим учительским союзам с вопросом: неужели деревен-
ский учитель не может найти себе более полезное занятие,
чем гоняться за гигантскими кротами?» Непростительная пу-
таница! Они не прочли ни первой, ни второй работы, а двух
жалких, в спешке подхваченных словосочетаний «гигант-
ский крот» и «деревенский учитель» уже было этим госпо-
дам достаточно, чтобы выступать в качестве представителей
общепризнанных интересов. Разумеется, против этого мож-
но было успешно применить разнообразные средства, но ме-
ня удерживало отсутствие взаимопонимания с учителем.
Более того, я старался утаивать от него этот журнал как
можно дольше. Но он очень скоро его обнаружил; я понял
это уже по тому пассажу из его письма, в котором он пообе-
щал нанести мне под Рождество визит. В этом письме он пи-
сал: «Мир скверен, и ему помогают быть таким», желая этим
сказать, что я принадлежу к скверному миру, но не удовлет-
воряюсь присущей мне скверной, а еще и помогаю быть та-
ким миру, то есть действую в целях привлечения всеобщей
162
Произведения из наследия
скверны и способствую ее торжеству. Ну, приняв необходи-
мые решения, я мог уже спокойно его ожидать и спокойно
смотреть на то, как он прибывает, приветствует меня (менее
вежливо, чем даже обычно), молча усаживается напротив,
бережно вытаскивает из нагрудного кармана своего чудного
ватного сюртука тот журнал, раскрывает его и двигает по
столу ко мне.
— Я знаю — говорю я и, не читая, двигаю журнал обратно.
— Вы знаете, — со вздохом говорит он; у него старая учи-
тельская привычка повторять чужие ответы. — Я этого, есте-
ственно, так не оставлю, — продолжает он, нервно постуки-
вая пальцем по журналу и пристально смотрит на меня так,
словно я придерживаюсь противоположного мнения; оче-
видно, он как-то догадывался о том, что я хотел сказать; я во-
обще, как мне казалось, замечал — не столько даже по его
словам, сколько по другим признакам, — что он часто очень
верно понимал мои намерения, но не соглашался с ними и
отстранялся.
То, что я ему тогда сказал, я могу воспроизвести почти до-
словно, так как вскоре после беседы я это записал.
— Поступайте как хотите, — сказал я, — наши пути с сего-
дняшнего дня расходятся. Я полагаю, для вас в этом нет ни-
чего неожиданного и ничего неприятного. Эта заметка в
журнале не является причиной моего решения — благодаря
ей я лишь окончательно укрепился в нем, — собственно же
причина заключается в другом: я изначально надеялся, что
своим выступлением смогу принести вам пользу, а теперь
вынужден констатировать, что по всем направлениям я вам
навредил. Почему так получилось, я не знаю, причины успе-
ха и провала всегда нелегко истолковать, не стоит выиски-
вать только те толкования, которые говорят не в мою поль-
зу. Вспомните: у вас тоже были наилучшие намерения, и тем
не менее, если внимательно посмотреть в целом, вы провали-
лись. К числу ваших неудач, к сожалению, относится и связь
со мной — я вовсе не шучу, ведь это свидетельствует против
меня самого. И то, что я теперь выхожу из дела, это не тру-
сость и не предательство. Мне даже пришлось для этого пе-
реступить через самого себя; какое уважение я испытываю к
вашей личности, понятно уже из моей работы, вы для меня в
163
Франц Кафка
известном смысле учитель, я даже крота этого почти полю-
бил. Тем не менее я отхожу в сторону; вы — первооткрыва-
тель, а я с какой бы стороны ни пытался подойти, только
приношу с собой неудачу и переваливаю ее на вас, постоян-
но мешая вашей возможной славе приблизиться к вам. По
крайней мере, вы так считаете. С меня достаточно. Единст-
венное покаяние, которое я могу на себя наложить, это то,
что я прошу у вас прощения и, если вы этого требуете, готов
повторить признание, которое я вам сейчас сделал, публич-
но, к примеру, в этом журнале.
Вот то, что я ему тогда сказал; это было не совсем то, что я
думал, но из этого легко можно было понять, что я думал. Мое
заявление подействовало на него приблизительно так, как я и
ожидал. В натуре большинства старых людей проявляется в
отношении более молодых что-то обманчивое, что-то лживое;
вы спокойно живете рядом с ними, считаете отношения усто-
явшимися, знаете господствующие мнения, постоянно полу-
чаете подтверждения миролюбия, считаете все естественным,
и вдруг, когда все-таки возникает решительный момент и
должно было бы проявиться столь длительным временем
подготовленное спокойствие, эти старые люди поднимаются,
как чужие, обнаруживают куда более глубокие и твердые
убеждения, буквально только теперь развертывают свои зна-
мена, и вы с испугом читаете на них новые лозунги. У этого
испуга одна основная причина: то, что теперь говорят эти ста-
рики, в самом деле намного более основательно и осмыслен-
но, чем прежнее, и, как если бы естественность могла возрас-
тать, — еще более естественно.
Но вот в чем непревзойденная лживость всего этого: ведь
то, что они теперь говорят, они, в сущности, говорили всегда.
Я должен был глубоко вгрызаться в этого деревенского учи-
теля, чтобы он теперь не застал меня совсем врасплох.
— Деточка, — сказал он, накрыл мою руку своей и друже-
ски потрепал ее, — как же вам вообще пришло в голову вме-
шаться в это дело?.. Когда я еще только в первый раз о вас услы-
шал, я уже говорил об этом с моей женой, — он отодвинулся от
стола, развел руки и посмотрел в пол, словно там внизу стояла
крошечная жена и он с ней разговаривал. — Сколько лет, —
говорил я ей, — мы боролись одни, но вот теперь, кажется,
164
Произведения из наследия
вступился за нас в городе один крупный меценат, городской
купец имярек. Мы ведь должны теперь очень радоваться, да?
Купец в городе значит немало; если какой-нибудь жалкий
крестьянин нам поверит и выскажет это, то это нам ничем не
поможет, потому что, что бы крестьянин ни делал, это всегда
неприлично, и скажет ли он: «Этот старый деревенский учи-
тель прав» — или, допустим, неподобающим образом сплю-
нет — результат будет примерно одинаковый. А если вместо
одного крестьянина поднимутся десять тысяч крестьян, ре-
зультат, боюсь, будет еще хуже. Но городской купец — это
дело другое, у такого человека есть связи, и даже то, что он
скажет так только, между прочим, расходится в широких
кругах, и к делу подключаются новые меценаты; скажет, к
примеру, один из них: «И у деревенских учителей можно
кое-чему научиться» — и на следующий день об этом шеп-
чется уже множество таких людей, от которых, если судить
по их внешности, этого даже и ожидать нельзя было. А тут
уж находятся для такого дела и денежные средства, один со-
бирает, другие несут ему деньги прямо в руки, высказывают
мнение, что этого деревенского учителя надо бы из его де-
ревни выручить, приезжают и, не глядя на то, как он выгля-
дит, забирают его в центр, а поскольку на нем жена и дети, то
забирают и их. Ты хоть видела уже городских-то людей? Так
и щебечут не переставая. А если целый ряд их соберется, так
этот щебет так и летает и справа налево, и обратно, и туда, и
сюда. И вот, уж сажают нас, щебеча, в карету, едва времени
остается всем поклониться. Господин на козлах поправляет
свое пенсне, взмахивает кнутом, и мы едем. Все кивают де-
ревне на прощанье так, словно бы мы еще оставались в ней,
а не сидели уже среди них. А из города уже спешат нам на-
встречу несколько карет с самыми нетерпеливыми. Когда
мы сближаемся, они вскакивают со своих мест и тянутся,
чтобы нас увидеть. Тот, который собрал деньги, всех выстра-
ивает и призывает к спокойствию. Когда мы въезжаем в го-
род, это уже большая вереница карет. Мы думаем, что встре-
ча уже прошла, но она только начинается перед гостиницей.
Потому что когда в городе бросают клич, то собирается сра-
зу очень много людей. Ведь до чего дело одному, до того сра-
зу же и другим дело. Они всякое слово выхватывают друг у
165
Франц Кафка
друга прямо изо рта и присваивают себе. Не все такие люди
смогли поехать в карете — они ждут перед гостиницей; дру-
гие же, хоть и могли поехать, но не сделали этого из гордос-
ти; однако ждут и эти. Нельзя даже понять, как тот, кто со-
брал деньги, может за всем этим уследить.
Я спокойно слушал его, более того, по ходу его речи я ста-
новился все спокойнее и спокойнее. На столе у меня лежали
стопкой все экземпляры моего труда, какие у меня еще оста-
вались. Недоставало совсем немногих, так как в последнее
время я рассылал отзывное письмо, предлагая вернуть все
высланные ранее экземпляры, и большую их часть в самом
деле получил назад. Впрочем, многие адресаты очень вежли-
во отвечали, что решительно не помнят факта получения оз-
наченного труда и что если таковой, может быть, все-таки
приходил, то, по-видимому, он, к сожалению, утрачен. Но и
это тоже было неплохо, я, в сущности, ничего другого и не
желал. Только один попросил разрешения оставить у себя
столь курьезный опус и обязывался, в соответствии с духом
моего отзывного письма, в течение ближайших двадцати лет
никому его не показывать. Этого отзывного письма деревен-
ский учитель вообще еще не видел, и я был рад тому, что по-
сле его слов мне будет очень легко показать ему это письмо.
Но я и так мог это сделать без всяких опасений, поскольку
при его составлении очень тщательно выбирал выражения, ни
на минуту не забывая интересов деревенского учителя и его
дела. Центральные фразы этого письма звучали так: «Не сле-
дует думать, что я прошу о возврате указанного труда потому,
что отошел от представленных в нем взглядов, или, скажем,
потому, что в каких-то отдельных вопросах их приходится
считать ошибочными — или хотя бы только недоказуемыми.
Моя просьба имеет исключительно личные причины, и хотя,
разумеется, они очень серьезны, однако оснований для ка-
ких бы то ни было выводов о моем отношении к делу не да-
ют. Я прошу данное мнение особенно учесть и, если угодно,
распространить».
Но пока что я прикрыл это отзывное письмо руками и
сказал:
— Вы хотите упрекнуть меня в том, что все оказалось не
так? К чему это? Давайте уж не будем отравлять друг другу
166
Произведения из наследия
минуту расставания. И постарайтесь, наконец, понять, что
хоть вы и сделали открытие, но это открытие все-таки не
превосходит все прочие, и поэтому несправедливость, кото-
рая вас постигла, не превосходит все прочие несправедли-
вости. Я не знаю уставов ученых сообществ, но не думаю,
чтобы вас даже в самом лучшем случае мог ожидать прием,
который хотя бы отдаленно приближался к тому, какой вы,
по-видимому, нарисовали вашей бедной жене. Если бы я сам
рассчитывал на что-то в плане воздействия такого рода тру-
да, то я надеялся бы на то, что, может быть, некий профессор
обратит внимание на наш случай, что он даст задание како-
му-нибудь юному студенту разобраться в этом деле, что этот
студент поедет к вам и на месте своими методами перепрове-
рит ваши и мои исследования и что в конце концов, если ре-
зультаты покажутся ему достойными упоминания — а здесь
надо заметить, что все юные студенты полны сомнений, —
что он тогда выпустит собственный труд, в котором научно
обоснует то, что написали вы. Однако даже в том случае, ес-
ли бы подобная надежда сбылась, это было бы еще не очень
большим достижением. Работа какого-то студента, защища-
ющего такой странный случай, возможно, была бы поднята
на смех. Вы же видите на примере вот этого сельскохозяй-
ственного журнала, как легко происходят такие вещи, а на-
учные журналы в этом смысле еще более бесцеремонны. Но
это и понятно, ведь профессора несут большую ответствен-
ность перед собой, перед наукой, перед будущим, они не мо-
гут сразу же бросаться на грудь каждому новому открытию.
У нас, остальных, в этом смысле есть перед ними преимуще-
ство. Но я сейчас даже отвлекаюсь от этого и допускаю, что
работа студента получает признание. Что произошло бы тог-
да? Ваше имя, пожалуй, несколько раз упомянули бы с ува-
жением (при этом, скорей всего, использовали бы и ваше по-
ложение; говорили бы так: «Наши деревенские учителя — не
слепые»); этот журнал вынужден был бы — если у журналов
есть память и совесть — принести публичные извинения; по-
том нашелся бы и какой-нибудь достаточно благожелатель-
но настроенный профессор, чтобы выхлопотать для вас сти-
пендию; и действительно возможно, что вас попытались бы
перетащить в город, подыскать вам место в какой-нибудь
167
Франц Кафка
городской народной школе и дать вам таким образом воз-
можность воспользоваться предоставляемыми городом на-
учными средствами для углубления вашего образования. Но
если быть откровенным, то должен сказать, что, как я пола-
гаю, все ограничилось бы лишь попыткой. Вас пригласили
бы сюда, и вы бы приехали — причем как обычный проси-
тель, каких здесь сотни, никакой торжественной встречи бы
не было, — с вами бы побеседовали, оценили бы благород-
ство ваших устремлений, но в то же время увидели бы, что
вы старый человек, что в таком возрасте начинать изучение
наук бесперспективно и что, самое главное, к своему откры-
тию вы пришли скорее случайно, чем закономерно, и даже
не собираетесь в дальнейшем заниматься чем-либо выходя-
щим за рамки этого частного случая. И по этим причинам вас,
скорей всего, оставили бы в деревне. Правда, разработка ваше-
го открытия была бы продолжена, ибо оно не настолько незна-
чительно, чтобы о нем могли забыть, раз уж оно получило при-
знание. Но вы бы уже не много об этом узнали, а то, что вам
удалось бы узнать, вам едва ли удалось бы понять. Ведь всякое
открытие сразу же вводится во всю совокупность наук и, та-
ким образом, в каком-то смысле перестает быть открытием;
оно исчезает, растворяясь в этом океане, и чтобы разглядеть
его там, нужно обладать тренированным научным взглядом.
Оно сразу же привязывается к магистральным принципам, о
существовании которых мы даже еще не слыхали, и в научной
борьбе взмывает на этих принципах под облака. Разве мы мо-
жем это понять? Когда мы слушаем ученые дискуссии, мы
считаем, к примеру, что речь идет об открытии, но речь между
тем идет совсем о других вещах, а в следующий раз мы счита-
ем, что речь идет о других вещах, не об открытии, но на этот раз
речь идет как раз о нем.
Вы это понимаете? Вы остались бы в деревне, смогли бы на
полученные деньги чуть лучше кормить и одевать вашу се-
мью, но ваше открытие было бы отнято у вас, причем вы даже
не смогли бы сколько-нибудь обоснованно протестовать про-
тив этого, потому что только в городе оно и приобрело бы свое
действительное значение. К вам, возможно, даже не проявили
бы неблагодарности и, скажем, построили бы на том месте, где
вы сделали ваше открытие, маленький музей, и он стал бы до-
168
Произведения из наследия
стопримечательностью деревни, а вы — его смотрителем, и
чтобы не обойти вас внешними знаками почета, вас награди
ли бы каким-нибудь маленьким нагрудным знаком, какие
обычно носят служащие научных институтов. Все это было
бы возможно, но этого ли вы хотели?
Не задерживаясь с ответом, он вполне резонно возразил:
— А вы этого пытались для меня добиться?
— Возможно, — сказал я, — я действовал тогда не на-
столько обдуманно, чтобы я мог сейчас определенно вам от-
ветить. Я хотел вам помочь, но это не удалось, это оказалось
вообще самым неудачным, что я когда-либо делал. Поэтому
я хочу теперь из этого выйти и — настолько, насколько хва-
тит моих сил, — воротить сделанное.
— Ну, хорошо, — сказал учитель, вытащил трубку и начал
набивать ее табаком, который носил россыпью во всех кар-
манах. — Вы добровольно присоединились к этому неблаго-
дарному делу и теперь выходите тоже добровольно. Все со-
вершенно правильно!
— Я не твердолобый, — сказал я. — Вам, может быть, в мо-
ем предложении что-то не нравится?
— Ничего, совсем ничего, — сказал учитель; его трубка
уже дымила.
Я не мог выносить духа его табака, поэтому встал и начал
ходить по комнате. По прежним беседам я уже привык к то-
му, что этот деревенский учитель со мной очень неразговор-
чив и что если уж он пришел, то уходить из моей комнаты
никуда не собирается. Он иногда весьма меня удивлял: он
чего-то еще от меня хотел; я всякий раз тогда только спохва-
тывался и предлагал ему деньги, которые он неизменно при-
нимал. Однако уходил он, только когда у него возникало та-
кое желание. К тому времени трубка, обыкновенно, была
уже выкурена, он обходил вокруг кресла, которое аккуратно
и уважительно придвигал к столу, забирал свою суковатую
палку, оставленную в углу, с усердием пожимал мне руку и
уходил. Но сегодня его молчаливое сидение здесь буквально
действовало мне на нервы. Ведь если один предлагает окон-
чательно расстаться, как это сделал я, и другой считает это
совершенно правильным, то все то немногое, что еще остает-
ся сделать вместе, по возможности быстро заканчивают и не
169
Франц Кафка
навязывают другому свое бесцельное беззвучное присут-
ствие. Глядя со спины, как этот маленький упорный старик
сидит у моего стола, можно было подумать, что его вообще
нельзя будет выставить из комнаты...
БЛУМФЕЛЬД, СТАРЫЙ ХОЛОСТЯК
Однажды вечером Блумфельд, старый холостяк, подни-
мался в свою квартиру, что было утомительной работой, по-
скольку жил он на седьмом этаже. Поднимаясь, он, как уже
не раз случалось в последнее время, думал о том, что такая
совершенно одинокая жизнь довольно-таки тягостна, что
вот сейчас он должен буквально тайком от всех поднимать-
ся на эти семь этажей, чтобы добраться до своих пустых ком-
нат наверху, там опять-таки буквально тайком надеть халат,
зажечь трубку, немного почитать французский журнал, ко-
торый он выписывает уже много лет, выпить вишневки, ко-
торую сам настаивает, и через полчаса пойти, наконец, спать,
причем вначале еще придется полностью перестелить по-
стель, которую глухая ко всем наставлениям приходящая
домработница всегда нашвыривала по-своему. Блумфельду
было бы очень приятно иметь какого-нибудь спутника, ка-
кого-нибудь свидетеля этих его действий. Он уже подумы-
вал, не завести ли ему маленькую собачку. Это забавный
зверь, а главное, благодарный и верный; у одного из коллег
Блумфельда есть такой пес, он ни к кому не идет, кроме сво-
его хозяина, и, потеряв его на несколько мгновений из виду,
уже встречает громким лаем, которым, очевидно, хочет вы-
разить свою радость по поводу того, что вновь обрел хозяи-
на, единственного своего благодетеля. Правда, у собаки есть
и недостатки. В какой бы чистоте ее ни содержали, она все-
таки загрязняет комнату. Это вообще неизбежно, не будешь
же всякий раз, перед тем как впустить ее в комнату, купать
ее в теплой воде, этого и ее здоровье не выдержит. Но не-
опрятности в своей комнате Блумфельд опять-таки не пере-
носит, чистота в комнате для него — нечто необходимое, и по
этому пункту он несколько раз в неделю ссорится со своей, к
сожалению, не слишком аккуратной домработницей. По-
170
Произведения из наследия
скольку она плохо слышит, он обычно тащит ее за руку к то-
му месту комнаты, где обнаружил что-то в смысле чистоты
небезупречное. Такой строгостью он добился того, что поря-
док в комнате приблизительно соответствует его желаниям.
Но, взяв собаку, он добровольно впустит в комнату как раз
ту грязь, от которой до сих пор столь тщательно защищался.
Появятся блохи, эти постоянные спутники собак. А если тут
будут блохи, тогда недалек уже будет и тот час, когда Блум-
фельд оставит свою уютную комнату псу и пойдет искать се-
бе другую. Но неопрятность — это только один недостаток со-
бак. Собаки, кроме того, болеют, а ведь в собачьих болезнях
не разбирается, по сути дела, никто. Животное забивается в
угол или начинает хромать, скулит, перхает, мучается какой-
то болью, его завертывают в попонку, ему что-то насвистыва-
ют, ему пододвигают миску с молоком, короче, ухаживают за
ним, надеясь, что все дело в каком-нибудь легком недомога-
нии — и это, конечно, тоже возможно, но в то же время это
может быть и какая-то серьезная, отвратительная или зараз-
ная болезнь. И даже если собака остается здоровой, когда-то
она ведь состарится; решиться на то, чтобы своевременно
сбыть верное животное с рук, ты не можешь, а потом насту-
пает время, когда на тебя слезящимися собачьими глазами
смотрит твоя собственная старость. И тогда приходится му-
читься с полуослепшим, слабогрудым, почти неподвижным
от ожирения животным и тем самым дорого платить за те ра-
дости, которые эта собака доставляла тебе раньше. Нет, как
ни хотел Блумфельд иметь сейчас собаку, но лучше уж он
будет еще тридцать лет в одиночку подниматься по этой
лестнице, чем маяться потом со старой псиной, которая будет
взбираться рядом с ним со ступеньки на ступеньку, вздыхая
еще громче, чем он.
Так что Блумфельд все-таки останется один, он ведь не ка-
кая-нибудь старая дева, жаждущая иметь подле себя хоть ка-
кое-то зависимое живое существо, которое она могла бы защи-
щать, с которым она могла бы быть нежной, за которым она
хотела бы постоянно ухаживать, так что для этой цели сгоди-
лась бы и кошка, и канарейка, и даже золотые рыбки. А если
ничего этого у нее быть не может, то ей довольно и цветов на
окне. Не то — у Блумфельда; ему нужен только спутник, то
171
Франц Кафка
есть животное, не требующее слишком большой заботы, та-
кое, которому можно без ущерба для его здоровья дать при
случае пинка, которое может при необходимости переноче-
вать и на улице, но, когда это нужно Блумфельду, всегда го-
тово лаять, прыгать и лизать руку. Вот что-то такое хочет
иметь Блумфельд, но поскольку он понимает, что это «что-
то» неотделимо от слишком больших недостатков, то он от
него отказывается, однако, в силу основательности своей на-
туры, время от времени — к примеру, в этот вечер — вновь
возвращается к тем же мыслям.
Уже наверху, остановившись перед дверью и доставая из
кармана ключи, он слышит в своей комнате какой-то легкий
шум. Какой-то странный, дребезжащий шум, но очень ожив-
ленный и очень равномерный. Поскольку Блумфельд как
раз думал о собаке, этот шум напоминает ему стук лап, дроб-
но ударяющих по полу. Но лапы не дребезжат, нет, это не ла-
пы. Он поспешно открывает дверь и включает свет. К такому
зрелищу он не был готов. Это же просто какое-то волшебст-
во: два маленьких белых в синюю полоску целлулоидных
шарика подпрыгивает рядом на паркете вверх и вниз; когда
один ударяется в пол, другой взлетает вверх, и эту игру они
продолжают не уставая. Когда-то в гимназии Блумфельд ви-
дел, как во время известного эксперимента с электричеством
примерно так же прыгали маленькие шарики, но эти сравни-
тельно большие шары прыгают в пустой комнате, где ника-
ких электрических экспериментов не проводится. Блум-
фельд наклоняется к ним, чтобы рассмотреть их получше.
Это несомненно обычные шарики; внутри у них, по всей ви-
димости, находятся еще другие, более мелкие шарики, кото-
рые и производят этот дребезжащий звук. Блумфельд, про-
веряя, не подвешены ли они на каких-нибудь, может быть,
нитках, хватает рукой воздух: нет, они скачут совершенно
самостоятельно. Жаль, что Блумфельд не маленький ребе-
нок, — два таких шарика привели бы его в радостное изумле-
ние, тогда как теперь все это производит на него скорее не-
приятное впечатление. Но все же для незаметного, лишь
тайком живущего холостяка не может совсем не иметь зна-
чения, что вот теперь кто-то — не важно, кто — проник в его
тайну и прислал ему два этих комичных шарика.
172
Произведения из наследия
Он хочет поймать один из них, но они увертываются от не-
го, увлекая его за собой по комнате. Но это уж совсем глупо —
так гоняться за какими-то шариками, думает он и останавли-
вается, следя за ними; поскольку преследование вроде бы пре-
кратилось, они тоже останавливаются, подпрыгивая на одном
месте. Но должен же я все-таки попытаться их поймать, снова
думает он тогда и кидается на них. Они тут же ускользают, но
Блумфельд, широко расставляя ноги, загоняет их в угол ком-
наты и перед чемоданом, который там стоит, ему удается один
шарик схватить. Это прохладный маленький шарик, который
крутится в его руке, явно желая выскользнуть. И второй ша-
рик, словно видя своего товарища в беде, прыгает выше, чем
раньше, затягивая прыжки, пока не касается руки Блумфель-
да. Он ударяет его по руке, ударяет еще, прыгает все быстрее,
меняет точки атаки, затем, поскольку не может ничего поде-
лать с этой рукой, совсем обхватившей шарик, прыгает еще
выше, желая, по-видимому, добраться до лица Блумфельда.
Блумфельд мог бы поймать и этот шарик и запереть их оба ку-
да-нибудь, но в данный момент ему кажется чересчур унизи-
тельным прибегать к таким мерам против двух маленьких ша-
риков. А потом, ведь это и забавно, иметь два таких шарика, к
тому же они довольно скоро устанут, закатятся куда-нибудь
под шкаф, и станет тихо. Но несмотря на все эти соображения
Блумфельд в некотором гневе швыряет шарик об пол; удиви-
тельно, что такая слабая, почти прозрачная целлулоидная
скорлупка при этом не раскалывается. Оба шарика мгновенно
возобновляют свои прежние низкие взаимно согласованные
прыжки.
Блумфельд спокойно раздевается и убирает одежду в
шкаф; он всегда тщательно проверяет, все ли в порядке оста-
вила его домработница. Пару раз он бросает взгляд через
плечо на эти шарики, которые теперь, когда их не преследу-
ют, кажется, даже преследуют его: они передвинулись вслед
за ним и прыгают прямо за его спиной. Блумфельд надевает
халат и собирается подойти к противоположной стене —
взять одну из трубок с висящей там подставки. Перед тем
как повернуться, он непроизвольно выбрасывает назад ногу,
но шарики успевают увернуться, и он по ним не попадает.
Однако как только он направляется за трубкой, они сразу же
173
Франц Кафка
присоединяются к нему; он шаркает туфлями, делает неоди-
наковые шаги, и тем не менее за каждым его шагом почти без
паузы следует удар шарика: они идут с ним в ногу. Блум-
фельд неожиданно оборачивается, чтобы посмотреть, как
это им удается. Но стоит ему обернуться, как шарики тут же
описывают полукруг и снова оказываются у него за спиной,
это повторяется всякий раз, как он оборачивается. Словно
подчиненные, сопровождающие начальника, они стараются
не оказаться впереди Блумфельда. Похоже, что до сих пор
они отваживались на это только для того, чтобы предста-
виться ему, но теперь уже приступили к исполнению своих
обязанностей.
Раньше в тех исключительных случаях, когда его сил не
хватало для того, чтобы справиться с ситуацией, в качестве
временного выхода из положения Блумфельд делал вид, что
ничего не замечает. Это часто помогало, и, как правило, ситу-
ация по крайней мере улучшалась. Так он ведет себя и теперь:
останавливается перед трубочной подставкой, выбирает, вы-
пятив губы, трубку, с особым тщанием набивает ее табаком из
заранее приготовленного кисета и беспечно позволяет этим
шарикам прыгать у него за спиной. Только перейти к столу он
не решается; слышать, как эти прыжки попадают в такт с его
собственными шагами, ему почти больно. Поэтому он стоит,
излишне долго набивая трубку и измеряя взглядом расстоя-
ние, отделяющее его от стола. Но наконец он превозмогает
свою слабость и преодолевает это расстояние, топая так, что
вообще не слышит стука шаров. Правда, когда он садится, их
прыжки за его креслом снова становятся так же хорошо
слышны, как и раньше.
Над столом на расстоянии протянутой руки на стене при-
креплена полка, на которой в окружении маленьких стакан-
чиков стоит бутылка вишневой настойки. Рядом с ней лежит
стопка французских журналов. (Как раз сегодня пришел но-
вый номер, и Блумфельд. берет его с полки. Про настойку он
совершенно забывает, у него вообще такое чувство, словно
только ради самоуспокоения он не позволяет отвлечь себя
от обычных занятий, на самом деле читать ему тоже не хо-
чется. В нарушение своей всегдашней привычки аккуратно
перелистывать страницу за страницей, он раскрывает жур-
174
Произведения из наследия
нал на случайном месте и обнаруживает там большую иллю-
страцию. Он заставляет себя рассмотреть ее более внима-
тельно. На ней изображена встреча императора России с
президентом Франции. Встреча происходит на корабле. Во-
круг и вдали виднеется много других кораблей, дым из их
труб рассеивается в безоблачном небе. Оба, император и
президент, одинаково большими шагами спешили навстречу
друг другу и как раз теперь обмениваются рукопожатием. За
спиной у обоих — по двое господ. В отличие от радостных
лиц императора и президента, лица сопровождающих очень
серьезны, и взгляды каждой из групп сопровождающих схо-
дятся на своем властителе. Эта сцена, очевидно, разыгрыва-
ется на самой верхней палубе корабля; ниже под ней стоят
длинные ряды салютующих матросов, обрезанные краями
картины. Блумфельд рассматривает эту картину с постепен-
но нарастающим интересом, затем немного отодвигает ее от
себя и, прищурившись, смотрит на нее с расстояния. Он все-
гда хорошо разбирался в подобных торжественных сценах.
То, что главные действующие лица так непринужденно, сер-
дечно и легкомысленно пожимают друг другу руки, он нахо-
дит очень верно подмеченным. И точно так же правильно то,
что сопровождающие — впрочем, очень высокие, естествен-
но, лица, их имена указаны внизу — ведут себя соответствен-
но серьезности исторического момента).
И вместо того чтобы взять с полки все, что ему нужно, Блум-
фельд тихо сидит и смотрит на головку своей все еще не разо-
жженной трубки. Он сидит в засаде; вдруг, совершенно неожи-
данно, его оцепенение исчезает, и он рывком поворачивается
вместе с креслом. Но и шарики проявляют соответственную
бдительность — или бездумно следуют управляющему ими за-
кону — и одновременно с поворотом Блумфельда тоже меня-
ют свое место, прячась у него за спиной. И вот Блумфельд
сидит спиной к столу с незажженной трубкой в руке. Шари-
ки теперь прыгают под столом, а так как там ковер, то их по-
чти не слышно. Слышен лишь совсем слабый глухой шум, и
нужно очень внимательно вслушиваться, чтобы еще уловить
его, — это большой выигрыш. Правда, Блумфельд очень вни-
мателен и шум этот ясно слышит. Но ведь это только пока
так, а через некоторое время он, скорей всего, вообще уже не
175
Франц Кафка
будет его замечать. То, что на коврах они могут становиться
такими малозаметными, кажется Блумфельду большой сла-
бостью этих шаров. Надо только подсунуть под них ковер, а
еще лучше — два, и они потеряют почти всю свою силу.
Правда, — это только на какое-то определенное время, а кро-
ме того, уже само их присутствие здесь свидетельствует об
известной силе.
Вот теперь Блумфельду очень бы пригодилась собака, —
какой-нибудь такой молодой, хищный зверь быстро бы раз-
делался с этими шариками; Блумфельд представил себе, как
эта собака ловит их лапами, как она сгоняет их с их места,
как она гоняется за ними по всей комнате и наконец хватает
их зубами. Очень возможно, что в ближайшее время он заве-
дет себе собаку.
Но пока что этим шарикам приходится опасаться только
Блумфельда, а у него сейчас нет желания уничтожать их; воз-
можно, впрочем, что ему просто не хватает на это решимости.
Он пришел вечером с работы, он устал, и вот, когда он нуж-
дается в отдыхе, ему подкладывают такую неожиданность.
Только теперь он чувствует, как он на самом деле устал. Да,
он безусловно уничтожит эти шарики, причем в самое бли-
жайшее время, но еще не сейчас, а скорей всего, только завт-
ра. Впрочем, если взглянуть на все это в целом непредвзято,
шарики ведут себя достаточно скромно. Они ведь могли бы,
к примеру, время от времени выскакивать вперед, показывая
себя, и потом снова возвращаться на свое место или могли бы
прыгать выше, чтобы стукаться о крышку стола и таким об-
разом возместить себе заглушение ковром. Но они этого не
делают, они не хотят без необходимости раздражать Блум-
фельда, они явно ограничиваются только безусловно необхо-
димым.
Правда, и этого необходимого достаточно, чтобы отравить
Блумфельду пребывание за столом. Он сидит тут всего не-
сколько минут и уже подумывает о том, чтобы пойти спать.
Поводом к этому служит еще и то, что он не может здесь заку-
рить, потому что положил спички на ночной столик. Значит,
ему надо взять спички там, но если он все равно окажется у
ночного столика, так лучше уж там и остаться и лечь спать.
Имеется у него при этом и одна задняя мысль, а именно он
176
Произведения из наследия
надеется, что эти шарики в их слепом стремлении все время
следовать за ним начнут прыгать на кровати и что он их там,
когда ляжет, вольно или невольно раздавит. То возражение,
что и их остатки тоже, возможно, будут прыгать, он отмета-
ет. Даже необыкновенное должно иметь границы. Целые ша-
рики прыгают всегда, хоть и не беспрерывно, обломки шари-
ков, напротив, не прыгают никогда, следовательно, не будут
прыгать и тут.
— Подъем! — кричит он (эти размышления сделали его
почти шаловливым) и, вновь сопровождаемый прыгающими
за спиной шариками, топает к кровати.
Надежда его, похоже, оправдывается: когда он умышлен-
но встает совсем рядом с кроватью, один из шариков тут же
запрыгивает на нее. Однако происходит и неожиданное:
второй шарик оказывается под кроватью. О такой возмож-
ности — что шарики могут прыгать и под кроватью — Блум-
фельд совсем не подумал. Он возмущен этим шариком, хо-
тя чувствует, как это несправедливо: ведь прыжками под
кроватью этот шарик выполняет свою задачу, может быть,
даже лучше, чем шарик на кровати. Ну, теперь все зависит
от того, какое место они окончательно выберут, поскольку в
то, что они смогут долго работать врозь, Блумфельд не ве-
рит. И действительно, в следующее мгновение нижний ша-
рик тоже вспрыгивает на кровать. «Теперь они попались», —
думает Блумфельд, которого от радости бросило в жар, и
скидывает с себя халат, чтобы прыгнуть в постель. Но в этот
момент тот же шарик спрыгивает обратно под кровать. Не-
вероятно обескураженный, Блумфельд буквально сникает.
Этот шарик, по-видимому, забрался наверх только осмот-
реться, и ему там не понравилось. А вот и второй последо-
вал за ним, и, естественно, тоже останется внизу, потому что
внизу лучше.
«И теперь эти барабанщики будут у меня тут всю ночь», —
думает Блумфельд, стискивая губы, и кивает головой.
Он опечален, хотя, собственно говоря, не знает, чем эти
шарики могут повредить ему ночью. Спит он превосходно и
этот слабый шум легко преодолеет. Чтобы быть в этом впол-
не уверенным, он, используя приобретенный опыт, пододви-
гает под них два коврика. Это выглядит так, словно у него
177
Франц Кафка
там какая-то маленькая собачка, под которую он хочет под-
сунуть мягкую подстилку. И прыжки шариков становятся
ниже и медленнее, чем прежде, словно они тоже устали и их
тоже клонит ко сну. Когда Блумфельд становится перед кро-
ватью на колени и светит под нее ночником, ему даже в ка-
кой-то момент кажется, что шарики останутся лежать на
этих ковриках навсегда: так вяло они падают и так медленно
откатываются еще немножко подальше. Правда, затем они
снова достигают должной высоты. Вполне возможно, что, за-
глянув утром под кровать, Блумфельд обнаружит там два
тихих, безобидных детских шарика.
Но, кажется, они не смогут выдержать своих прыжков да-
же до утра, потому что, когда Блумфельд уже лежит в посте-
ли, он их вообще больше не слышит. Он напрягается, пыта-
ясь хоть что-нибудь услышать, он прислушивается,
свесившись с кровати, — ни звука. Так сильно коврики по-
действовать не могли, единственное объяснение в том, что
шарики больше не прыгают; либо они не могут достаточно
сильно оттолкнуться от мягких ковриков и поэтому на вре-
мя прекратили свои прыжки, либо, что наиболее вероятно,
они уже никогда больше не будут прыгать. Блумфельд мог
бы встать и посмотреть, как обстоит на самом деле, но лучше
он останется лежать, удовлетворенный тем, что, наконец,
стало тихо; ему не хочется даже взглядом прикасаться к
этим успокоившимся шарикам. Он охотно отказывается да-
же от курения, поворачивается на бок и сразу же засыпает.
Однако сон его не так безмятежен, как всегда; спит он и на
этот раз без сновидений, но очень неспокойно. Несчетное
число раз за ночь он просыпается в испуге, ему чудится, буд-
то кто-то стучит в дверь. Он знает, и даже точно знает, что
никто там не стучит: кому это надо, стучать ночью, да еще в
его дверь, — в дверь одинокого холостяка. Но хотя он это
точно знает, он вновь и вновь вскакивает и несколько мгно-
вений напряженно смотрит на дверь — с раскрытым ртом,
расширенными глазами и рассыпавшимися по влажному
лбу прядями волос. Он делает попытки сосчитать, сколько
раз просыпался, но, путаясь в получающихся чудовищных
цифрах, снова засыпает. Кажется, он знает, откуда идет этот
стук, это стучат не в дверь, а где-то совсем в другом месте, но
178
Произведения из наследия
сонная скованность мешает вспомнить, на чем основаны его
предположения. Он знает только, что должны соединиться
вместе много крохотных мерзких ударчиков, чтобы полу-
чился этот громкий сильный стук. И он согласился бы тер-
петь всю мерзость тех маленьких ударчиков, если бы мог из-
бежать этого стука, но по какой-то причине уже поздно, он
не может теперь вмешаться, возможность упущена, у него
даже нет слов, его рот раскрывается только для немого зев-
ка, и, злясь на это, он падает лицом в подушки. Так проходит
ночь.
Утром его будит стук домработницы; вздохом избавления
он приветствует это нежное постукивание, на невозможность
расслышать которое постоянно ей пеняет, и уже хочет крик-
нуть «Войдите!», как слышит еще и другой стук, оживленный
и прямо-таки воинственный, хотя и слабый. Это шарики под
кроватью. Значит, они тоже проснулись, но, в отличие от не-
го, набрались за ночь новых сил?
— Сейчас! — кричит Блумфельд домработнице, соскаки-
вает с кровати, однако — предосторожности ради — так, что-
бы шарики оставались у него за спиной, все время держась
спиной к ним распластывается на полу, смотрит, выкрутив
шею, на шарики — и едва удерживается, чтобы не выругать-
ся. Как дети спихивают с себя ночью надоедливые одеяла,
так, очевидно, эти шарики маленькими, всю ночь продол-
жавшимися тычками выпихнули коврики из-под кровати
настолько, что теперь под ними голый паркет и они снова
могут шуметь.
— Назад, на коврики! — командует со злым лицом Блум-
фельд, и только когда благодаря коврикам эти шары снова
затихают, впускает домработницу.
Пока эта толстая глупая баба, вечно ходящая с прямой,
как палка, спиной, ставит на стол завтрак и выполняет необ-
ходимые утренние работы, Блумфельд в халате неподвижно
стоит около кровати, чтобы удержать шарики внизу. Он все
время следит за домработницей, пытаясь установить, не
услышала ли она что-нибудь. При ее тугоухости это крайне
маловероятно, и когда он, как ему кажется, видит, что она
все-таки время от времени останавливается, взявшись за ка-
кой-нибудь стул, вскидывает брови и прислушивается, он
179
Франц Кафка
относит это за счет своей чрезмерной мнительности, вызван-
ной дурным сном. Он был бы счастлив, если бы ему удалось
как-то заставить домработницу немного ускорить ее работу,
но она шевелится едва ли не медленнее, чем обычно. Обсто-
ятельно нагрузившись одеждой и сапогами Блумфельда, она
тащится со всем этим в коридор, и там долго, монотонно, с
большими задержками раздаются удары, которыми она об-
рабатывает одежду. И все это время Блумфельд должен
ждать на кровати, и не может шагу ступить, если не хочет по-
тащить за собой эти шары, и должен позволить остынуть ко-
фе, который он так любит пить как можно более горячим, и
вообще не может ничего делать, кроме как сидеть, уставясь
на опущенные оконные занавески, за которыми брезжит сум-
рачный день. Наконец домработница заканчивает свои дела,
желает ему хорошего дня и уже готова уйти. Но перед тем как
окончательно удалиться, она еще останавливается у двери,
шевелит губами и долгим взглядом смотрит на Блумфельда.
В конце концов, когда Блумфельд уже готов потребовать от
нее объяснений, она уходит. Больше всего Блумфельду сей-
час хочется распахнуть дверь и крикнуть ей вдогонку, какая
она глупая, старая, тупоголовая баба. Но поискав, за что,
собственно, можно ее упрекнуть, он находит лишь нелепое
обвинение в том, что она, несомненно ничего не заметив, тем
не менее пыталась делать вид, будто она что-то такое замети-
ла. Как спутанны его мысли! И только из-за того, что он од-
ну ночь плохо спал! Слабое объяснение своему скверному
сну он находит в том, что вчера вечером отступил от своих
привычек, не покурил и не выпил настойки. Не покурив и не
выпив настойки, я плохо сплю, — к такому окончательному
выводу приводят его размышления.
Отныне он обращает больше внимания на свое самочув-
ствие — и начинает с того, что достает из висящей над ночным
столиком аптечки вату и двумя клочками ваты затыкает се-
бе уши. Затем встает и делает пробный шаг. Хотя шарики и
следуют за ним, но он их почти не слышит, а дополнитель-
ная порция ваты превращает их в совершенно бесшумные.
Блумфельд делает еще несколько шагов, это проходит без
особых неприятностей. Теперь Блумфельд — сам по себе,
шарики — сами по себе; хоть они друг с другом и связаны, но
180
Произведения из наследия
друг другу не мешают. Только один раз, когда Блумфельд
оборачивается быстрее обычного, а один из шариков не успе-
вает достаточно быстро осуществить контрманевр, Блум-
фельд стукает по нему коленом. Это — единственный инци-
дент, а в остальном — все спокойно; Блумфельд выпивает
кофе (он проголодался так, словно этой ночью не спал, а
проделал длинное путешествие), умывается холодной, нео-
бычно бодрящей водой и одевается. Из предосторожности
он до сих пор не поднял занавески на окнах и остается в по-
лутьме: ему не нужно, чтобы чужие глаза увидели эти шари-
ки. Но теперь, когда он уже готов выходить, надо куда-то их
пристроить на тот случай, если они осмелятся — хотя он в
это не верит — последовать за ним и на улицу. Ему приходит
в голову хорошая мысль: он открывает большой платяной
шкаф и встает к нему спиной. Словно догадываясь о его на-
мерениях, шарики остерегаются забираться внутрь, исполь-
зуют любое местечко, остающееся между Блумфельдом и
шкафом, на мгновение запрыгивают в шкаф, когда уже не
остается другого выхода, но тут же снова убегают из его тем-
ноты наружу, отогнать их от края глубже в шкаф вообще не-
возможно, они даже готовы нарушить свой долг и прыгать
почти что сбоку от Блумфельда. Но их маленькие хитрости
им не помогут, потому что теперь Блумфельд сам лезет за-
дом в шкаф, и тут уж им, конечно, приходится последовать
за ним. Но тут-то им и конец, потому что на дне шкафа ле-
жат разные мелкие вещи: сапоги, коробки, маленькие чемо-
данчики, и хотя все они уложены очень аккуратно (сейчас
Блумфельд об этом сожалеет), но все-таки шарикам должны
очень мешать. И когда Блумфельд, почти прикрывший меж-
ду тем дверцу шкафа, могучим прыжком — он уже много лет
так не прыгал — покидает теперь шкаф, захлопывает дверцу
и поворачивает ключ, — шарики оказываются запертыми.
«Ну вот, получилось», — думает Блумфельд и отирает с ли-
ца пот. Как эти шары шумят в шкафу! Можно подумать, что
они в отчаянии. Блумфельд же, напротив, весьма удовлетво-
рен. Он покидает комнату, и даже пустой коридор действует
на него благотворно. Он освобождает уши от ваты, и многооб-
разные шумы просыпающегося дома восхищают его. Людей,
впрочем, попадается совсем мало, еще очень рано.
181
Франц Кафка
Внизу, в проходе перед низкой дверью, ведущей в подваль-
ное жилище его домработницы, стоит ее десятилетний сын.
Вылитая копия своей матери — ни одна отталкивающая чер-
та старухи не забыта в этом детском лице. Кривоногий, с ру-
ками в карманах штанов, он стоит там и сопит, потому что у
него уже зоб и свободно дышать он не может. Обычно, когда
этот ребенок попадается ему на глаза, Блумфельд ускоряет
шаг, стараясь, по возможности, избавить себя от подобного
зрелища, но сегодня ему почти хочется остановиться. Пусть
мальчишка произведен на свет этой бабой и наглядно демон-
стрирует все признаки своего происхождения, но все-таки он
пока еще ребенок, и в этой бесформенной голове все-таки
детские мысли, и если к нему понятно обратиться и что-ни-
будь у него спросить, то он, скорей всего, звонким голосом
невинно и почтительно ответит, и можно будет немножко
превозмочь себя и погладить даже такую щечку. Так думает
Блумфельд, но все-таки проходит мимо. На улице он замеча-
ет, что погода-то поприятнее, чем ему казалось в его комнате.
Утренний туман рассеивается, и появляются участки голубо-
го, вычищенного сильным ветром неба. Благодаря этим ша-
рикам Блумфельд выбрался из своей комнаты намного рань-
ше, чем всегда, даже непрочитанную газету забыл на столе; во
всяком случае, он выиграл много времени и может теперь ид-
ти не спеша. Удивительно, как мало заботят его эти шарики,
с тех пор как он отделил их от себя. Пока они таскались за
ним, их можно было счесть какой-то его принадлежностью,
чем-то таким, что следовало так или иначе принимать в рас-
чет при оценке его личности, теперь же они были просто иг-
рушкой, запертой дома в шкафу. Тут Блумфельду приходит
в голову, что, может быть, наилучший способ обезвредить
шарики — это указать им их настоящее предназначение. Там,
в коридоре все еще стоит мальчишка, Блумфельд подарит
ему эти шарики — не одолжит, а недвусмысленно преподне-
сет в подарок, что наверняка будет равнозначно приказу об
их уничтожении. И даже если они останутся целы, то все рав-
но в руках мальчишки они будут значить еще меньше, чем в
шкафу; весь дом будет видеть, как он с ними играется, к нему
присоединятся другие дети, и распространится непоколеби-
мое и неопровержимое мнение, что речь тут идет об игрушеч-
182
Произведения из наследия
ных шариках, а не о каких-то там спутниках жизни Блум-
фельда. Блумфельд бежит назад в дом. Мальчик как раз спу-
стился по подвальной лестнице вниз и собирается открыть
там дверь. Блумфельд, таким образом, вынужден его оклик-
нуть и произнести его имя, столь же смехотворное, как и все,
что связано с этим мальчишкой.
— Альфред, Альфред! — кричит он.
Мальчик долго колеблется.
— Иди же сюда, — зовет Блумфельд, — я тебе что-то дам.
Две маленькие девочки, дочери дворника, выходят из двери
напротив и, влекомые любопытством, встают справа и слева от
Блумфельда. Они схватывают все намного быстрее мальчика
и не понимают, почему он медлит. Они кивают ему и при этом
не теряют из виду Блумфельда, но не могут узнать, что же за
подарок ожидает Альфреда. Любопытство мучает их, и они пе-
рескакивают с ноги на ногу. Блумфельд смеется и над ними, и
над мальчиком. Кажется, тот наконец все себе уяснил и теперь
неуклюже, с негнущейся спиной поднимается по лестнице. Да-
же в походке он — сын своей матери, появившейся, кстати,
внизу, в дверях подвала. Блумфельд кричит более чем гром-
ким голосом — чтобы и домработница тоже поняла и, если это
потребуется, проследила за выполнением его поручения.
— У меня там наверху, — кричит Блумфельд, — в моей
комнате есть два красивых шарика. Хочешь получить их?
Мальчик только кривит рот, он не знает, как ему себя ве-
сти, оборачивается и вопросительно смотрит вниз на мать, в
то время как девочки сразу начинают скакать вокруг Блум-
фельда и выпрашивать шарики.
— Вам тоже разрешат с ними поиграть, — говорит им
Блумфельд, однако ждет ответа от мальчика.
Он мог бы сразу подарить шарики девочкам, но они ка-
жутся ему слишком легкомысленными, и он сейчас больше
доверяет мальчику. А тот между тем, не обменявшись с ма-
терью ни единым словом, получил от нее совет и на повтор-
ный вопрос Блумфельда. отвечает согласным кивком.
— Тогда слушай внимательно, — говорит Блумфельд, гото-
вый не обращать внимания на то, что никакой благодарности
за подарок он здесь не дождется, — ключ от моей комнаты
есть у твоей мамы, тебе надо будет на время взять его у нее,
183
Франц Кафка
а вот это я даю тебе ключ от моего шкафа с одеждой, ив этом
шкафу с одеждой ты и найдешь шарики. Как следует закрой
снова шкаф и комнату. А с шариками можешь делать все что
хочешь, и приносить их назад тебе не надо. Ты меня понял?
Но мальчик, к сожалению, не понял. И Блумфельд старает-
ся объяснять особенно ясно, специально для этого безгранич-
но тугодумного существа, но именно из-за такого намерения
слишком много раз все повторяет, слишком много говорит по-
очередно о ключах, о комнате, о шкафе, и в результате маль-
чик неподвижно смотрит на него не как на своего благодете-
ля, а как на какого-то соблазнителя Девочки, разумеется, все
поняли сразу, они прижимаются к Блумфельду и тянутся ру-
ками к ключу.
— Да подождите вы! — говорит Блумфельд и злится уже
на всех.
К тому же уходит и время, он больше не может тут задер-
живаться. Если бы хоть эта домработница сказала, наконец,
что она его поняла и для своего мальчика все сделает, как на-
до. Вместо этого она все еще стоит внизу в дверях, деланно
улыбается, словно смущена своей тугоухостью и, наверное,
думает, что Блумфельд там наверху неожиданно пришел в
восторг от ее мальчика и слушает, как тот рассказывает табли-
цу умножения. Но, с другой стороны, не может же Блумфельд
спуститься по этой лестнице в подвал и прокричать на ухо
домработнице просьбу о том, чтобы ее сын освободил его, Бо-
га ради, от этих шариков. Он и так уже сделал над собой до-
статочное усилие, чтобы доверить этой семье на целый день
ключ от своего гардероба. И он отдает ключ мальчику здесь,
вместо того чтобы самому отвести его наверх и там передать
ему шарики, не потому, что бережет себя. Ведь не может же он
наверху сначала подарить эти шарики насовсем, а потом тут
же снова забрать их, поскольку они, как это можно предви-
деть, потянутся вслед за ним.
— Так ты все еще не понимаешь меня? — почти уныло
спрашивает Блумфельд, после того как, начав новое объяс-
нение, сразу же прервал его, увидев пустые глаза мальчика.
Такой пустой взгляд обезоруживает. Он способен даже за-
ставить тебя сказать больше, чем ты собирался, только для
того чтобы заполнить эту пустоту пониманием.
184
Произведения из наследия
— Мы достанем ему шарики, — кричат в это время девочки.
Они находчивы, они поняли, что могут получить эти ша-
рики только при каком-то участии мальчика, но и это учас-
тие они должны организовать сами. В комнате дворника
бьют часы, призывая Блумфельда поторопиться.
— Ну, тогда берите ключ вы, — говорит Блумфельд и не
столько отдает ключ, сколько его выхватывают у него из ру-
ки. Все-таки если бы он отдал ключ мальчику, это было бы
несравненно надежней. — Ключ от комнаты возьмите внизу
у этой женщины, — прибавляет Блумфельд, — а когда верне-
тесь с шариками, отдадите ей оба ключа.
— Да, да, — кричат девочки и бегут вниз по лестнице.
Они всё знают, решительно всё, и Блумфельд, словно за-
разившись тугодумием от мальчика, даже не понимает, как
они смогли так быстро всё это извлечь из его объяснений.
И вот они уже внизу дергают домработницу за юбку, но,
хотя это ему и очень интересно, Блумфельд не может боль-
ше наблюдать за тем, как они выполняют свою задачу, и не
только из-за того, что уже поздно, но еще и потому, что он не
хочет присутствовать при выходе этих шариков на свободу.
Ему даже хотелось бы к тому моменту, когда девочки еще
только будут открывать наверху дверь его комнаты, быть
уже за несколько кварталов отсюда. Он ведь совершенно не
знает, чего еще можно от этих шариков ожидать. Так что он
уже во второй раз за это утро выходит на свободу. Он успе-
вает еще только заметить, как домработница буквально от-
бивается от девочек, а мальчик переступает кривыми нога-
ми, собираясь идти матери на помощь. Блумфельду вообще
не понятно, зачем такие люди, как эта домработница, родят-
ся на свет и производят потомство.
Пока он идет на бельевую фабрику, где он служит, мысли
о работе постепенно вытесняют все остальное. Он ускоряет
шаг и, несмотря на задержку из-за этого мальчишки, при-
ходит в свой кабинет первым. Этот кабинет представляет
собой комнату со стеклянными стенами, в которой стоят
письменный стол Блумфельда и две конторки приданных
ему практикантов. Хотя эти конторки так малы и узки, слов-
но предназначены для школьников, тем не менее в кабинете
очень тесно, и сесть практиканты не могут, потому что тогда
185
Франц Кафка
не останется места для кресла Блумфельда. Так весь день
они и стоят, сгорбившись над своими конторками. Им это
наверняка очень неудобно, но и Блумфельду нелегко на них
смотреть. Они часто всем телом приникают к конторкам, но
вовсе не для того, чтобы работать, а чтобы пошептаться друг
с другом или даже подремать. Блумфельд ими очень недо-
волен, они слишком мало помогают ему в исполнении той
гигантской работы, которая на него возложена. Эта работа
состоит в поддержании производительных и денежных от-
ношений с надомными работницами, которых фабрика при-
влекает для изготовления определенных мелких изделий.
Чтобы иметь возможность оценить масштабы такой работы,
нужно иметь представление об этих производительных от-
ношениях в целом. Однако с тех пор, как несколько лет тому
назад умер непосредственный начальник Блумфельда, ни у
кого такого представления больше нет, поэтому Блумфельд
ни за кем не может признать права судить о его работе. К при-
меру, хозяин фабрики, господин Оттомар, явно недооце-
нивает работу Блумфельда; он, естественно, признает заслу-
ги Блумфельда, работающего на фабрике уже двадцать лет,
и признает их не только потому, что вынужден их призна-
вать, но и потому, что уважает Блумфельда как верного и от-
ветственного человека, однако работу его все-таки недооце-
нивает, то есть считает, что ее можно выполнять проще и
потому во всех отношениях успешнее, чем это делает Блум-
фельд. Говорят — и это не так уж неправдоподобно, — что
Оттомар так редко показывается в отделе Блумфельда толь-
ко оттого, что его раздражают методы, которыми работает
Блумфельд. Такое непризнание, конечно, огорчает Блум-
фельда, но сделать тут ничего нельзя, потому что он ведь не
может заставить Оттомара хотя бы месяц непрерывно про-
сидеть в отделе Блумфельда, освоить разнообразные виды
встречающихся тут работ, применить его собственные, яко-
бы улучшенные, методы и в результате неминуемого краха
убедиться в правоте Блумфельда. И потому Блумфельд не-
уклонно продолжает исполнять свои служебные обязанности
так же, как и раньше, немножко пугается, когда после долго-
го перерыва вдруг заявляется Оттомар, но затем, следуя дол-
гу подчиненного, все же предпринимает слабую попытку по-
186
Произведения из наследия
яснить Оттомару ту или иную позицию, — а тот, молча кивая
и опуская глаза, проходит дальше, — в остальном же Блум-
фельд страдает от этого непризнания меньше, чем от мыслей
о том, что когда ему рано или поздно придется оставить свое
место, немедленным следствием этого станет чудовищная
путаница, в которой никто не сможет найти концов, потому
что он не знает на фабрике никого, кто мог бы его заменить
и продолжить работу на этом месте таким образом, чтобы в
процессе производства удавалось избегать хотя бы самых
тяжелых месячных задержек. Но когда шеф кого-то недо-
оценивает, служащие, естественно, стараются, по возможно-
сти, еще и переплюнуть его в этом. Поэтому на фабрике не-
дооценивают всякую Блумфельдову деятельность, никто не
считает нужным поработать для повышения своей квалифи-
кации в отделе Блумфельда, а когда набирают новых работ-
ников, никого по собственной инициативе к Блумфельду не
посылают. Вследствие этого для отдела Блумфельда не гото-
вится подрастающая смена, и это были недели жесточайшей
борьбы, когда Блумфельд, до тех пор выполнявший всю ра-
боту отдела совсем один, имея в своем распоряжении только
одного подсобника, добивался выделения ему практиканта.
Почти каждый день Блумфельд появлялся в кабинете Отто-
мара и спокойно, исчерпывающим образом объяснял, для че-
го в этом отделе требуется практикант. Он требуется совсем
не потому, что Блумфельд хочет поберечь силы, Блумфельд
не хочет беречь силы, он выполняет свою более чем напряжен-
ную работу и не думает ее прекращать, он хочет только, чтобы
господин Оттомар обратил внимание на то, как разрослось
предприятие за последние годы; все отделы соответственно
увеличились, и только об отделе Блумфельда постоянно за-
бывают. А насколько прибавилось работы именно там! Когда
Блумфельд поступил — господин Оттомар, конечно, уже не
помнит эти времена, — там обрабатывали около десяти
швей, а сегодня их число колеблется между пятьюдесятью и
шестьюдесятью. Для такой работы нужны силы; Блумфельд
может поручиться за то, что полностью отдаст все свои силы
работе, но за то, что он полностью с ней справится, он уже
поручиться не может. Ну, надо признать, что господин Отто-
мар никогда эти заявки Блумфельда напрямую не отклонял,
187
Франц Кафка
в отношении старого работника он так поступить не мог, од^
нако все его обращение: он почти не слушал, беседовал через
голову просящего Блумфельда с другими людьми, отвечал
полуобещаниями, в иные дни вообще ничего не помнил, —
такое обращение было просто оскорбительно. Но, собствен-
но говоря, не для Блумфельда; Блумфельд не мечтатель, как
ни прекрасны почет и признание, Блумфельд может без них
обойтись, он будет несмотря ни на что ждать на своем месте
столько, сколько потребуется, он в любом случае прав, а пра-
вота в конечном счете должна быть признана, пусть даже по-
рой это происходит и не скоро. И в самом деле, Блумфельд в
конце концов получил даже двоих практикантов, но что это
были за практиканты! Можно было подумать, что Оттомар
увидел возможность подчеркнуто продемонстрировать свое
презрение к отделу не отказом в практикантах, а выделени-
ем таких практикантов. Возможно даже, Оттомар только
потому так долго обнадеживал Блумфельда, что искал двух
именно таких практикантов; не удивительно, что он так дол-
го не мог их найти. И жаловаться Блумфельд теперь не мог,
ведь ответ можно было предугадать заранее: он же получил
двоих практикантов, тогда как требовал только одного, —
так ловко все устроил Оттомар. Само собой разумеется, что
Блумфельд все равно жаловался, но лишь потому, что его
буквально вынуждала к этому необходимость, а не потому,
что он еще надеялся теперь на какую-то помощь. К тому же
жаловался он не настойчиво, а лишь между прочим, когда
представлялся удобный случай. Тем не менее вскоре среди
недоброжелательно настроенных коллег распространился
слух о том, что якобы кто-то спросил Оттомара, возможно
ли, чтобы Блумфельд, получивший теперь такую исключи-
тельную поддержку, все еще жаловался. На что Оттомар
якобы ответил, что это правда и Блумфельд все еще жалует-
ся, но что у него есть для этого основания. Он, Оттомар, на-
конец это понял и намерен постепенно выделить ему по од-
ному практиканту на каждую швею, то есть всего около
шестидесяти практикантов. Если же и этих окажется недо-
статочно, он будет посылать туда еще и кончит не ранее, чем
будет полностью укомплектован тот сумасшедший дом, ко-
торый уже столько лет устраивается в отделе Блумфельда.
188
Произведения из наследия
Нельзя отрицать, что в этом замечании была хорошо воспро-
изведена Оттомарова манера выражаться, но сам он — в этом
Блумфельд не сомневался — был далек от того, чтобы выска-
зываться о Блумфельде хотя бы даже приблизительно в та-
ком тоне. Все это было выдумкой бездельников со второго
этажа, и Блумфельд не обращал на это внимания, — если б
он только мог так же спокойно не обращать внимания на
присутствие этих практикантов! Но они стояли у него перед
глазами, и от них уже было не отделаться. Бледные, слабые
дети. По аттестатам они уже достигли возраста послешколь-
ной зрелости, но, глядя на них, в это невозможно было пове-
рить. Да их и учителю-то нельзя было доверить, столь оче-
видно было, что они еще не отвыкли пребывать на руках у
матери. Они еще не умели осмысленно двигаться, и долгое
стояние необычайно утомляло их, особенно в первое время.
Стоило оставить их без присмотра, как они тут же сгибались
от слабости и приваливались, скособочившись и сгорбив-
шись, в какой-нибудь угол. Блумфельд пытался внушить им,
что если они всегда будут так падки на удобства, то они сде-
лают себя калеками на всю жизнь. Побуждать практикантов
даже к самому небольшому движению было рискованно;
как-то одному из них нужно было пройти куда-то всего не-
сколько шагов, но он кинулся туда с такой поспешностью,
что до крови разбил себе колено об конторку. В комнате бы-
ло полно швей, а на конторках — изделий, но Блумфельду
пришлось махнуть на все рукой, завести плачущего практи-
канта в кладовку и там сделать ему маленькую перевязку.
Однако и это рвение практикантов было только внешним;
как настоящим детям, им хотелось иногда отличиться, но
еще чаще или, точнее, почти всегда они хотели только об-
мануть бдительность начальника и злоупотребить его дове-
рием. Однажды во время напряженнейшей работы, когда
Блумфельд, весь в поту, промчался мимо них, он заметил,
как они, прячась за кипами изделий, меняются надомница-
ми. Ему хотелось съездить им кулаком по их загривкам (это
было единственно возможное наказание за подобное поведе-
ние), но ведь они были дети, не мог же Блумфельд прибить
этих детей. Так он и мучился с ними дальше. А он-то заранее
представлял себе, как эти практиканты будут поддерживать
189
Франц Кафка
его непосредственно в процессе производства, который во
время распределения изделий требовал такой твердости и
точности. Он думал, что будет стоять где-нибудь в центре за
конторкой, постоянно все контролировать и регистрировать
акты выдачи, в то время как практиканты по его командам
будут бегать туда и сюда и все выдавать. Он представлял се-
бе, что к его контролю (который, как он ни строг, для такой
толпы все-таки не мог быть достаточен) добавится внима-
тельность практикантов и что эти практиканты постепенно
наберутся достаточного опыта, чтобы не зависеть в каждой
детали только от его команд, и научатся, наконец, сами отли-
чать одну швею от другой, учитывая как потребность каж-
дой в изделиях, так и возможность на нее положиться. Но в
приложении к таким практикантам это были совершенно
пустые надежды, так как вскоре Блумфельд обнаружил, что
их вообще нельзя подпускать к швеям. Потому что к одним
они с самого начала просто не шли, если те им не нравились
или внушали страх, к другим же, к тем, которым они оказы-
вали предпочтение, они, напротив, бежали бегом, встречая
их чуть ли не в дверях. Эти получали от них все, что только
хотели, и даже когда швеи получали что-то на законном ос-
новании, это выдавалось им под покровом некой тайны и
буквально из-под полы; для этих избранниц на какой-
нибудь пустой полке собирались разные обрезки и никому
не нужные остатки, но также — и кое-какие полезные
мелочи; этим уже издали радостно кивали за спиной Блум-
фельда и получали от них за это что-нибудь сладкое. Впро-
чем, Блумфельд, вскоре положил такому бесчинству конец и,
когда приходили швеи, загонял практикантов в кладовку. Те
надолго обижались на такую страшную несправедливость,
дулись, умышленно ломали перья и иногда громко стучали в
стеклянную стену — не осмеливаясь, впрочем, поднять голо-
вы, — чтобы обратить внимание швей на то плохое, по их
мнению, обращение, которое им приходится выносить от
Блумфельда.
Понять, что они сами ведут себя предосудительно, они не
способны Так, например, они почти всегда заходят в кабинет
с опозданием. И Блумфельд, их начальник, который с самой
ранней юности всегда приходил по меньшей мере за полчаса
190
Произведения из наследия
до начала работы, считая это само собой разумеющимся, при-
чем его побуждал к этому не карьеризм, не преувеличенное
чувство ответственности, а просто какое-то понятие о прили-
чиях, — Блумфельд обычно бывает вынужден ожидать своих
практикантов больше часа. Обыкновенно он стоит за контор-
кой в зале, жует булочку от завтрака и подбивает итоги в ма-
леньких книжечках швей. Вскоре он углубляется в работу и
ни о чем уже больше не думает. И тут неожиданно пугается
так, что у него потом еще некоторое время перо в руке дро-
жит. Это врывается один из практикантов; кажется, что он
сейчас рухнет, одной рукой он держится за что-нибудь, дру-
гую прижимает к тяжело дышащей груди, но все это означа-
ет лишь то, что он приносит извинения за свое опоздание, и
все это столь смехотворно, что Блумфельд умышленно ниче-
го не замечает, потому что иначе ему пришлось бы всыпать
юноше по первое число. Так что он только смотрит на него
некоторое время, затем указывает вытянутой рукой на кла-
довку и вновь возвращается к своей работе. Ну, тут все-таки
можно было бы ожидать, что практикант оценит доброту на-
чальника и поспешит к месту своей стоянки. Но нет, он не
спешит, он идет на цыпочках, пританцовывая и ставя ноги
одну перед другой. Он что, потешается над своим начальни-
ком? Да тоже нет. Это просто опять та же смесь страха и само-
довольства, с которой невозможно бороться. Потому что как
еще можно объяснить то, что Блумфельд сегодня видел? —
при том, что он сам пришел на работу необычно поздно и по-
том долго ждал (перепроверять книжечки швей у него не бы-
ло ни малейшего желания), он только что сквозь клубы пыли,
поднятые перед ним метелкой неразумного подсобника, видел
на улице обоих практикантов, которые приближались, не спе-
ша Они шли крепко обнявшись и, кажется, рассказывали друг
другу важные вещи, которые если и имели какую-то связь с ра-
ботой, то наверняка какую-нибудь непозволительную. И чем
ближе они подходили к стеклянной двери, тем больше замед-
ляли шаги. Наконец один из них взялся за ручку двери, но не
нажал на нее; они все еще что-то рассказывали, слушали друг
друга и смеялись.
— Открой же дверь нашим господам! — кричит Блум-
фельд подсобнику, воздевая руки.
191
Франц Кафка
Но когда практиканты входят, Блумфельд уже не желает
с ними ругаться, не отвечает на их приветствия и идет к сво-
ему письменному столу. Он принимается за подсчеты, но
время от времени поднимает глаза посмотреть, что делают
практиканты. Один кажется очень утомленным и трет глаза;
повесив плащ на крючок, он пользуется случаем еще немно-
го постоять, прислонившись к стене; на улице он был свеж,
но близость работы его утомляет. Другой практикант, на-
против, проявляет склонность к работе, но только к опреде-
ленной. Так, он давно уже просит, чтобы его допустили к ме-
телке. Но это неподобающая для него работа, орудовать
метелками пристойно только подсобнику; собственно гово-
ря, Блумфельд ничего не имеет против, чтобы этим занимал-
ся и практикант, пусть помахивает, хуже, чем у подсобника,
у него это не получится, но если он хочет поупражняться с
метелкой, то ему-то и надо приходить пораньше — до того,
как за нее возьмется подсобник, — а не тратить на это время,
которое он обязан употреблять исключительно на кабинет-
ную работу. Но если такому маленькому ребенку никакие
разумные соображения не доступны, то уж, по крайней мере,
подсобник, этот полуслепой старик, которого шеф наверня-
ка не потерпел бы ни в каком другом отделе, кроме Блум-
фельдова, и который вообще жив только божьей и шефской
милостью, — уж, по крайней мере, этот-то подсобник мог бы
быть посговорчивей и уступить на минутку свою метелку
юноше, который так неловок, что метелка тут же отшибает
ему всякую охоту и он побежит с ней за подсобником угова-
ривать, чтобы тот снова взялся помахивать. Но, кажется,
подсобник чувствует какую-то особую ответственность
именно за свое помахиванье, и едва только юноша к нему
приближается, становится видно, как старик дрожащими
руками старается покрепче ухватить метелку или даже зами-
рает и перестает помахивать, только для того чтобы уделить
ей все свое внимание. Практикант просит не словами, ведь
он боится Блумфельда, с виду занятого подсчетами; к тому
же обычные слова бесполезны, так как до подсобника дохо-
дит только самый громкий крик. Поэтому практикант снача-
ла теребит его за рукав. Подсобник, естественно, понимает, о
чем речь, хмуро смотрит на практиканта, отрицательно кача-
192
Произведения из наследия
ет головой и притягивает к себе метелку, прижимая ее к гру-
ди. Тогда практикант умоляюще складывает руки и просит
таким способом. У него, впрочем, нет никаких надежд до-
стичь чего-то этими просьбами, но ему просто нравится про-
сить, и поэтому он просит. Второй практикант сопровож-
дает происходящее мелким смешком и, непостижимым
образом, очевидно полагает, что Блумфельд его не слышит.
На подсобника эти мольбы не производят никакого впечат-
ления, он отворачивается и считает, что теперь снова может
безопасно употреблять метелку. Но практикант, пританцо-
вывая на цыпочках и умоляюще потирая ладони одну о дру-
гую, следует за ним, заходя теперь уже с другой стороны.
Эти подсобнические отвороты-повороты и практикантские
танцы преследования повторяются многократно. В конце
концов подсобник чувствует себя обложенным со всех сто-
рон и замечает — будь он хоть немного менее примитивен, он
мог бы заметить это с самого начала, — что устанет раньше
практиканта. Вследствие этого он начинает искать посто-
ронней помощи, грозит практиканту пальцем и указывает на
Блумфельда, которому он, если практикант не отстанет,
пожалуется. Практикант понимает, что если вообще хочет
получить метелку, то должен теперь очень поторопиться, и
потому нахально хватает ее. Непроизвольный вскрик второ-
го практиканта возвещает приближение к развязке. Правда,
на этот раз подсобник еще выручает метелку, отступив на
шаг назад и утащив ее за собой. Но тут практикант уже не ус-
тупает, с раскрытым ртом и блестящими глазами он прыгает
вперед, подсобник хочет ускользнуть, но его старые ноги не
бегут, а только трясутся, практикант рвет к себе метелку, и,
хотя овладеть ею не удается, все же он добивается того, что
она падает, а тут уж она для подсобника потеряна. Впрочем,
кажется, и для практиканта тоже, потому что при падении
метелки в первый момент цепенеют все трое — и практикан-
ты, и подсобник: ведь теперь все должно открыться Блум-
фельду. И действительно, Блумфельд поднимает глаза и
смотрит в свое надзорное окошечко, словно они только сей-
час привлекли его внимание; он окидывает каждого строгим
и испытующим взглядом, от него не ускользает и лежащая
на полу метелка. Но то ли молчание длится слишком долго,
7 Ф.Кафка
193
Франц Кафка
то ли виновный практикант не может справиться со своей
страстью к помахиванью, как бы там ни было, он наклоняет-
ся (правда, очень осторожно, словно подбирается не к метел-
ке, а к какому-то зверю), берет метелку и возит ею по полу,
однако, когда Блумфельд вскакивает и выходит из-за стен-
ки, тут же испуганно бросает ее.
— Оба — за работу, и чтобы больше ни звука! — кричит
Блумфельд и вытянутой рукой указывает обоим практикан-
там дорогу к их конторкам.
Те немедленно следуют указанным путем, но вовсе не при-
стыженно и не с опущенными головами, а, напротив, чопор-
но обходят Блумфельда, пристально глядя ему в глаза, слов-
но желая этим помешать ему прибить их. И это при том, что
на собственном опыте они могли бы уже в достаточной мере
убедиться, что Блумфельд, в принципе, никогда не дерется.
Но они чересчур пугливы и постоянно безо всякой деликат-
ности пытаются отстаивать свои действительные или мни-
мые права.
ЕГЕРЬ ГРАКХ
Двое мальчиков сидели на стенке набережной и играли в
кости. На ступенях памятника, в тени размахивавшего саб-
лей героя, какой-то мужчина читал газету. Девочка у фонта-
на наполняла водой маленькую кадушку. Торговец фрукта-
ми лежал подле своего товара и смотрел на море. Сквозь
пустые проемы двери и окон пивной в ее глубине были вид-
ны двое мужчин, которые пили вино. Хозяин сидел за столом
недалеко от двери и дремал. Какая-то барка, словно перене-
сенная в маленькую гавань по-над водой, тихонько покачива-
лась в пространстве. Мужчина в синей блузе сошел на землю
и стал протаскивать канат сквозь кольцо. Двое других, в тем-
ных куртках с серебряными пуговицами, сошли вслед за
шкипером; они несли носилки, на которых под большим, рас-
шитым цветами шелковым платком с бахромой, очевидно,
лежал человек.
На набережной никто не обратил внимания на этих ново-
прибывших; даже когда они опустили носилки на землю,
194
Произведения из наследия
ожидая лодочника, который все еще возился с канатом, ни-
кто к ним не подошел, никто не задал им ни одного вопроса,
никто не пригляделся к ним повнимательней. Женщина с
распущенными волосами, появившаяся на палубе с ребен-
ком на руках, еще немного задержала лодочника. Затем он
подошел и указал на желтоватый двухэтажный дом, прямо-
угольный силуэт которого вырастал слева, недалеко от воды;
носильщики подняли груз и внесли в низкие, но обрамлен-
ные стройными колоннами ворота. Маленький мальчик, от-
крыв окно, как раз успел еще заметить, как эта группа скры-
лась в доме, и поспешно снова закрыл окно. Закрыты были
уже и ворота; створки их были вырезаны из черного дуба и
тщательно пригнаны. Стая голубей, до сих пор летавшая во-
круг колокольни, теперь опустились перед домом. Голуби со-
брались у ворот так, словно в доме хранилась их пища. Один
взлетел к окну второго этажа и стукнул клювом в стекло. Это
были светлоокрашенные, хорошо ухоженные, живые созда-
ния. Женщина с барки взмахом руки бросила им зерна; стая
поднялась и перелетела к женщине.
Какой-то мужчина в цилиндре с траурной ленточкой спус-
кался по одной из узких, круто сбегавших под гору улочек, ко-
торые вели к гавани. Он внимательно смотрел по сторонам,
его все интересовало; вид нечистот на каком-то углу заставил
черты его лица исказиться. На ступенях памятника валялась
фруктовая кожура; проходя мимо, господин сбросил ее своей
тростью. У входных дверей он постучал, одновременно взяв
цилиндр в правую руку, обтянутую черной перчаткой. От-
крыли сразу; полтора десятка маленьких мальчиков, вы-
строившихся шеренгой в длинном коридоре, склонились в
поклоне.
Шкипер спустился по лестнице, приветствовал господи-
на, провел его наверх, по второму этажу обошел вместе с ним
окруженный легкой изящной галереей двор, и оба, в сопро-
вождении следовавших за ними на почтительном расстоя-
нии мальчиков, вошли в прохладное большое помещение в
задней части дома; за этим домом больше домов уже не бы-
ло, видна была только поднимавшаяся стеной холодная се-
ро-черная скала. Носильщики были заняты тем, что уста-
навливали и зажигали в изголовье носилок длинные свечи,
195
Франц Кафка
которые, однако, света не давали, а только вспугивали поко-
ившиеся до того тени, заставляя их буквально метаться по
стенам. Платок на носилках был откинут. Там лежал мужчи-
на с отросшими, дико спутанными волосами и бородой и с
обветренной кожей, похожий на какого-то егеря. Он лежал
неподвижный, очевидно бездыханный, с закрытыми глаза-
ми, хотя на то, что это, по-видимому, был мертвец, указыва-
ла только обстановка.
Господин подошел к носилкам, положил руку на лоб ле-
жавшего в них, затем опустился на колени и начал молиться.
Шкипер кивнул носильщикам, чтобы они покинули комна-
ту, они вышли, отогнали мальчиков, столпившихся у порога,
и закрыли дверь. Но и этого господину показалось еще недо-
статочно, он посмотрел на шкипера, тот понял и вышел через
боковую дверь в соседнюю комнату. Мужчина, лежавший на
носилках, тут же раскрыл глаза, болезненно усмехаясь, по-
вернул лицо к господину и произнес:
— Кто ты?
Не выказав удивления, господин поднялся с колен и от-
ветил:
— Бургомистр Ривы.
Мужчина на носилках кивнул, указал слабо протянутой
рукой на стул и, после того как бургомистр последовал его
приглашению, сказал:
— Я это, конечно, знал, господин бургомистр, но в первый
момент я всегда все забываю, у меня голова идет кругом, и я
лучше спрошу, даже если все знаю. Вы, надо полагать, тоже
знаете, что я егерь Гракх.
— Разумеется, — сказал бургомистр. — Меня известили о
вас сегодня ночью. Мы давно уже спали. И вдруг около по-
луночи моя жена вскрикивает: «Сальваторе (так меня зо-
вут), посмотри на этого голубя на окне!» Там действительно
был голубь, но размером с петуха. Он подлетел к моему уху
и сказал: «Завтра прибудет мертвый егерь Гракх, прими его
во имя города».
Егерь кивнул и провел кончиком языка по губам.
— Да, перед моим появлением прилетают голуби. Но как
вы думаете, господин бургомистр, следует ли мне оставаться
в Риве?
196
Произведения из наследия
— Этого я пока еще не могу сказать, — ответил бурго-
мистр. — Вы мертвы?
— Да, — сказал егерь, — как видите. Много лет тому на-
зад — но, должно быть, уже необычайно много лет тому на-
зад — я сорвался в Шварцвальде (это в Германии) с одной
скалы, гоняясь за серной. С тех пор я и мертв.
— Но в то же время вы и живы.
— В какой-то мере, — сказал егерь, — в какой-то мере я и
жив. Мой смертный челн сбился с курса: неверный поворот
руля, мгновение невнимательности капитана, какое-то при-
тяжение моей дивной родины — не знаю, что это было, знаю
только, что я остался на земле и что мой челн с тех пор пла-
вает по земным водам. Вот так и вышло, что я, всегда мечтав-
ший жить только в своих горах, после смерти путешествую
по всем странам земли.
— И вы никак не связаны с потусторонним миром? —
спросил, наморщив лоб, бургомистр.
— Я, — ответил егерь, — все время нахожусь на гигантской
лестнице, которая ведет наверх. Я болтаюсь на этой беско-
нечно широкой наружной лестнице, оказываясь то выше, то
ниже, то правее, то левее, и все время нахожусь в движении.
Был егерь, а стал какой-то мотылек. Не смейтесь.
— Я не смеюсь, — возразил бургомистр.
— Очень разумно, — сказал егерь. — Я все время нахо-
жусь в движении. Но когда достигаю максимальной высоты
и уже вижу сияние верхних врат, я просыпаюсь на моем ста-
ром челне, безнадежно застрявшем в каких-нибудь земных
водах. И главная ошибка моей давней смерти скалит надо
мной зубы в моей каюте. Стучит Юлия, жена шкипера, вхо-
дит и ставит к моим носилкам утренний напиток той страны,
мимо которой мы в это время проплываем. Я лежу на дере-
вянном настиле, смотреть на меня не слишком большое удо-
вольствие: на мне грязный саван, волосы головы и бороды,
черные и седые, переплелись неразделимо, ноги прикрыты
большим, шелковым, расшитым цветами женским платком с
длинной бахромой. В головах у меня стоит и светит мне
церковная свеча. На стенке перед моими глазами висит ма-
ленькая картинка, изображающая, по-видимому, бушмена,
который целится в меня дротиком, старательно прячась за
197
Франц Кафка
дико раскрашенным щитом. На судах встречается много
глупых изображений, но это — одно из глупейших. В общем,
моя деревянная клетка совершенно пуста. Через люк в боко-
вой стенке проникает теплый воздух южной ночи, и я слы-
шу, как вода бьет о старую барку.
Так я и лежу с тех пор, как я, еще живой егерь Гракх, до-
ма, в Шварцвальде, погнался за серной и сорвался. Все шло
как положено. Я погнался, сорвался, истек кровью в каком-
то ущелье, был мертв, и эта барка должна была перевезти
меня на ту сторону. Я еще помню, как весело протянулся в
первый раз на этом настиле. Горы никогда не слыхали от
меня такого пения, как эти четыре, тогда еще сумеречные,
стены.
Я с удовольствием жил и с удовольствием умер; я радост-
но скинул с себя, перед тем как взойти на борт, грязное сна-
ряжение, которое всегда носил с такой гордостью: штаны,
сумку, ружье — и скользнул в саван, как девушка в подвенеч-
ное платье. Я лежал вот так и ждал. И тут случилось это не-
счастье.
— Ужасная судьба, — сказал бургомистр, подняв руку для
защиты. — И в этом нет никакой вашей вины?
— Никакой, — сказал егерь, — я был егерем — какая же
тут вина? Я был назначен егерем в Шварцвальд, где тогда
еще водились волки. Я сидел в засаде, стрелял, попадал, сди-
рал шкуру — какая тут вина? На мою работу снизошла выс-
шая милость. Меня назвали «великим егерем Шварцваль-
да». Какая тут вина?
— Я здесь не компетентен, — сказал бургомистр, — од-
нако и я не вижу в этом никакой вины. Но кто же тогда ви-
новат?
— Капитан, — сказал егерь. — Никто не прочтет то, что я
здесь напишу, никто не придет, чтобы мне помочь; да если б
даже была поставлена такая задача — помочь мне, так и
тогда все двери всех домов остались бы закрытыми, все ле-
жали бы в кроватях, натянув одеяла на головы, вся земля
ушла бы на ночевку. В этом есть здравый смысл: никто ведь
не знает обо мне, а если бы кто-то и знал обо мне, так не
знал бы, где я, а знал бы, где я, так не знал бы, как меня там
удержать, не знал бы, как мне помочь. Сама мысль о том,
198
Произведения из наследия
чтобы мне помочь, — это болезнь, которую надо лечить в
постельном режиме.
Я это знаю и поэтому не кричу и не зову на помощь, хотя
в иные мгновения — к примеру, как раз теперь: характер-то
у меня необузданный — очень крепко об этом думаю. Но для
того чтобы прогнать эти мысли, вполне достаточно огля-
деться вокруг и вспомнить, где я нахожусь и обитаю вот
уже — я могу, наверное, это утверждать — не одну сотню лет.
— Экстраординарно, — сказал бургомистр, — экстраорди-
нарно... И теперь вы, значит, намереваетесь остаться у нас в
Риве?
— Я не намереваюсь, — сказал егерь, усмехнувшись, и,
чтобы сгладить насмешку, положил руку на колено бурго-
мистра. — Я — здесь, и больше я ничего не знаю, и больше я
ничего не могу сделать. Мой челн — без руля, он плывет под
ветром, дующим в самых нижних пределах смерти.
КОГДА СТРОИЛАСЬ КИТАЙСКАЯ СТЕНА
Китайская стена в своей самой северной точке была за-
кончена. Строители продвигались с юго-востока и юго-запа-
да и здесь соединились. Такую систему строительства по ча-
стям применяли и в малых масштабах внутри двух больших
рабочих армий, восточной и западной. Осуществлялось это
следующим образом: образовывались отряды примерно по
двадцать рабочих, каждый из которых должен был возвести
часть стены длиной около пятисот метров, в то время как со-
седний отряд строил стену той же длины навстречу первому.
Но затем, после того как происходила стыковка, строитель-
ство не продолжалось на каком-то из концов этой тысяче-
метровой стены, а рабочие отряды пересылались для возобнов-
ления работ в совершенно иные места. Естественно, что при
таком методе возникали многочисленные большие бреши,
которые лишь постепенно, медленно заполнялись (неко-
торые — даже после того, как уже было объявлено о завер-
шении строительства стены). Более того, должны были
остаться совершенно не застроенные бреши; впрочем, не ис-
ключено, что это утверждение — одна из тех многочисленных
199
Франц Кафка
легенд, которые возникли вокруг строительства, и прове-
рить это отдельному человеку с его человеческими глазами
и масштабами невозможно ввиду протяженности строи-
тельства.
Ну, изначально предполагалось, что было бы во всех отно-
шениях предпочтительнее возводить сплошную стену — по
крайней мере, в пределах каждой из двух главных частей.
Ведь стена, как об этом везде сообщается и как известно,
предназначалась для защиты от северных народов. Но как же
может защитить стена, которую выстроили не сплошной? Да
такая стена не только не может защитить, но само ее строи-
тельство может навлекать постоянную опасность. Эти части
стены, оставленные стоять в пустынных местностях, могут с
легкостью снова и снова разрушаться кочевниками, тем бо-
лее что тогда, напуганные строительством, они с непостижи-
мой скоростью, как саранча, меняли места своего обитания и
благодаря этому, возможно, имели лучшее представление о
продвижении строительства, чем даже мы, ее создатели. Тем
не менее строительство, очевидно, не могло вестись иначе,
чем происходило. Чтобы это понять, нужно принять во вни-
мание следующее: стена должна была стать защитой на века,
поэтому необходимыми предпосылками выполнения работы
были предельная тщательность возведения, использование
достижений строительства всех известных времен и народов
и непреходящее чувство личной ответственности строителей.
И хотя на вспомогательных работах могли использоваться не-
вежественные поденщики из народа: мужчины, женщины, де-
ти — все, кто готов был наняться за хорошую оплату, — но уже
для руководства четырьмя поденщиками требовался знаю-
щий человек, разбирающийся в строительном деле, — чело-
век, способный до глубины души прочувствовать, что здесь
совершается. А чем значительнее участок работы, тем выше
требования. И соответствующие люди действительно име-
лись — если и не в такой массе, какая могла быть брошена на
подобную стройку, то все же — в значительном количестве.
Ведь к этой работе подошли отнюдь не легкомысленно. За
пятьдесят лет до начала строительства по всему Китаю, ко-
торый должен был быть охвачен стеной, строительное ис-
кусство, и в особенности ремесло каменщика, было объявле-
200
Произведения из наследия
но высшей областью знания, и все прочее признавалось
лишь постольку, поскольку имело какое-то отношение к
строительству. Я еще очень хорошо помню, как мы, малень-
кие дети, едва научившиеся ходить, стояли в садике нашего
учителя и должны были из маленьких камешков складывать
некое подобие стены, как учитель, подхватив подол, налетал
на эту стену, всю ее, естественно, опрокидывал и так упрекал
нас за слабость нашей постройки, что мы с воем разбегались
во все стороны и бежали к родителям. Крохотный эпизод, но
показательный для духа времени.
Мне повезло: когда в двадцать лет я сдал высший экзамен
в низшей школе, как раз началось строительство стены. Я го-
ворю «повезло», потому что многие из тех, которые достиг-
ли высшей доступной им ступени образования раньше, года-
ми не могли найти применения своим знаниям, без толку
слонялись, вынашивая в головах планы великолепных пост-
роек, и в массовом порядке опускались. Однако те, которые в
конце концов приходили на стройку начальниками строи-
тельных участков — пусть даже самого низшего ранга — были
действительно этого достойны. Встречались и такие камен-
щики, которые много размышляли об этом строительстве, ко-
торые не переставали о нем размышлять и с первого камня,
опущенного ими в землю, уже нутром чувствовали искрив-
ление стены. Но такими каменщиками — естественно, поми-
мо стремления произвести основательнейшую работу —.
двигало и нетерпеливое желание увидеть, как эта постройка
возникнет, наконец, во всем своем совершенстве (поденщик
такого нетерпения не испытывает, им движет только зарабо-
ток). Высшие — и даже средние — руководители в достаточ-
ной мере видят многосторонний рост стены и благодаря это-
му тоже сохраняют твердость духа. Но о низших, стоящих в
духовном плане намного выше их внешне незначительных
задач, нужно было как-то иначе позаботиться. Их, к приме-
ру, нельзя было заставлять в какой-нибудь необитаемой гор-
ной местности, за сотни миль от родины, месяцами, а тем бо-
лее — годами водружать камень на камень; безысходность
такой прилежной, но даже за долгую человеческую жизнь не
достигающей никакой цели работы приводила их в отчая
ние, и, главное, увеличивала их бесполезность. Поэтому была
201
Франц Кафка
выбрана система строительства по частям. Пятьсот метров
могли быть выложены примерно за пять лет, после чего,
правда, руководители, как правило, оказывались совершенно
без сил и теряли всякую веру в себя, в строительство и в этот
мир. И вот когда они еще испытывали подъем после праздни-
ка стыковки тысячи метров стены, их посылали в дальние да-
ли, и по дороге они видели, что здесь и там высятся готовые
части стены, проезжали через ставки высших начальников,
которые одаривали их знаками отличия, слышали, как лику-
ют новые армии рабочих, стекавшихся из глубин страны, ви-
дели вырубленные леса, предназначенные для возведения
лесов строительных, видели горы, разбитые на камни для
стены, слышали в святых местах песнопения благочестивых,
молившихся о завершении строительства. Все это умеряло
их нетерпение. Спокойная жизнь родины, в объятиях кото-
рой они проводили некоторое время, укрепляла их, уваже-
ние, которым были окружены все строители, смиренное
доверие, с которым выслушивались их рассказы, то, как про-
стые мирные жители верили в будущее построение стены, —
все это подтягивало их душевные струны. И тогда, как вечно
надеющиеся дети, они прощались с родиной, потому что же-
лание вновь участвовать в деле народа становилось непре-
одолимым. И они покидали свои дома раньше, чем требова-
лось, и половина деревни далеко уходила с ними, провожая
их. А на всех дорогах — отряды, вымпелы, знамена; никогда
раньше они не видели, как велика, богата, прекрасна и до-
стойна любви их страна. Каждый крестьянин был братом,
для которого строилась защитная стена и который всем, что
он имел и чем он был, готов был благодарить за это всю свою
жизнь. Единство! Единство! Грудь к груди, весь народ — в од-
ной шеренге, кровь, уже не запертая в жалком круговороте
тела, а сладостно струящаяся — и все-таки возвращающаяся
через весь бесконечный Китай!
Таким образом, выбор системы строительства по частям
становится понятен, но, по-видимому, для него все-таки были
и иные причины. Нет, кстати, ничего удивительного в том,
что я так долго задерживаюсь на этом вопросе, ведь это цен-
тральный вопрос всего строительства стены, каким бы мало-
значительным он ни казался на первый взгляд. И если я хо-
202
Произведения из наследия
чу передать и сделать понятными мысли и переживания это-
го времени, то сколько бы я ни углублялся в рассмотрение
как раз данного вопроса, оно все еще не будет достаточно
глубоким.
По-видимому, прежде всего следует все-таки отдать себе
отчет в том, что осуществлявшиеся тогда работы мало в чем
уступали строительству Вавилонской башни, в то время как
в смысле богоугодности — во всяком случае, согласно челове-
ческому расчету — представляли собой нечто прямо противо-
положное тому строительству. Я упоминаю об этом, поскольку
во времена начала строительства один ученый написал кни-
гу, в которой очень строго проводил это сопоставление. Он
пытался в ней доказать, что строительство Вавилонской баш-
ни не достигло своей цели отнюдь не по тем причинам, кото-
рые всеми признаются, или что, по крайней мере, эти извест-
ные причины вовсе не из самых главных. Его доказательства
состояли не только из сказаний и свидетельств, но он утверж-
дал также, что самолично провел исследования на месте и об-
наружил, что постройка рухнула — и должна была рухнуть —
из-за слабости основания. Ну, в этом отношении наше время
намного превосходит те, давно минувшие. У нас почти каж-
дый образованный современник — профессиональный ка-
менщик и в вопросах подведения оснований безупречен. Но
ученый метил совсем не сюда; он утверждал, что только такая
великая стена впервые за все время существования челове-
чества создаст надежный фундамент для возведения новой
вавилонской башни. То есть сначала — стена, а затем — баш-
ня. Эта книга ходила тогда по рукам, но признаюсь, что я и
сегодня еще не вполне понимаю, как он представлял себе
эту постройку башни. Чтобы стена, которая даже не замкну-
та в круг, а образует что-то вроде четверти или половины
круга, послужила фундаментом для башни? Нет. Тут все-та-
ки имелся в виду только какой-то духовный смысл. Но тогда
при чем тут стена, ведь она-то представляла собой что-то ре-
альное, результат труда и жизни сотен тысяч людей? И для
чего тогда в этой работе изображались планы башни (правда,
туманные) и давались предложения (и даже детально разра-
ботанные меры) по объединению усилий народа для новой
объемной работы?
203
Франц Кафка
Тогда вообще было много путаницы в головах (эта кни-
га — только один пример), и, может быть, именно потому,
что пытались собрать как можно больше людей для дости-
жения одной цели. Ведь человеческая натура в основе своей
легкомысленна и, имея природу взлетающей пыли, не выно-
сит никаких оков; если же люди заковывают себя в цепи са-
ми, то вскоре начинают с безумной силой эти оковы трясти
и разбрасывают на все стороны света и стены, и цепи, и са-
мих себя.
Возможно, что даже и такие — направленные против стро-
ительства стены — соображения не остались неучтенными ру-
ководством при выборе схемы строительства по частям.
Мы — я говорю здесь, очевидно, от имени многих — нашли се-
бя, собственно, только в переосмысливании распоряжений
высшего руководства и поняли, что без этого руководства ни
нашей школьной учености, ни нашего человеческого рассудка
не хватило бы для выполнения того маленького дела, которое
составляло нашу часть внутри этого большого целого. В руко-
водящем штабе — где он был и кто там сидел, этого не знал и
не знает никто из тех, кого я спрашивал, — в этом штабе про-
кручивались, наверное, все человеческие мысли и желания, а
по встречному кругу — все человеческие цели и средства.
А сквозь окно на руки, чертившие планы руководства, падал
отсвет божественных миров.
И потому неподкупному свидетелю даже в голову прийти
не может, что это руководство, если бы оно всерьез захотело,
не смогло бы преодолеть и те затруднения, которые возника-
ют при возведении сплошной стены. Следовательно, остает-
ся единственный вывод: руководство заранее планировало
строительство по частям. Но строительство по частям явля-
лось лишь временной мерой и было нецелесообразно. Оста-
ется сделать вывод, что руководство хотело чего-то нецеле-
сообразного... Странный вывод!.. Разумеется, странный, и
тем не менее для него имеется немало и других оснований.
Сегодня об этом, наверное, уже можно говорить без опаски,
а тогда тайным принципом многих — и даже лучших —
было: всеми силами старайся понять распоряжения руковод-
ства, но — до некоторого известного предела; дошел — пре-
кращай размышления. Очень разумный принцип, который,
204
Произведения из наследия
кстати, позднее часто повторяли в другой формулировке, в
форме сравнения. «Прекращай размышления» не потому,
что они могут тебе повредить, — это даже совсем не обяза-
тельно, что они тебе повредят, здесь вообще нельзя говорить
о причинении или непричинении вреда. Но с тобой будет то
же, что бывает с рекой по весне. Она вздувается, становится
мощнее, обильнее питает земли вдоль своих длинных бере-
гов, сохраняет свой собственный характер и дальше, впадая
в море, и становится равноправнее с морем и приятнее ему...
Вот настолько и задумывайся о распоряжениях руковод-
ства... А дальше река выходит из берегов, теряет контуры и
форму, замедляет течение, пытается вопреки своему пред-
назначению образовать в далеких от моря местностях новые
маленькие моря и портит угодья, но долго удерживаться в
этом разливе все равно не может, и стекает снова в свои бе-
рега, и даже плачевно пересыхает в последующее жаркое
время года. Вот настолько о распоряжениях руководства не
задумывайся.
Да, возможно, во время строительства стены это сравнение
было исключительно точным, но его применимость к моему
теперешнему отчету по меньшей мере ограниченна. Ведь мое
исследование лишь историческое; из давно пролетевших гро-
зовых туч уже не сверкнет молния, и поэтому я могу искать
строительству по частям объяснения, выходящие за пределы,
которыми ограничивались в то время. Впрочем, ограничения,
которые ставит мне моя способность к размышлению, сами по
себе достаточно узки, тогда как область, которую здесь надо
охватить, бесконечна.
От кого должна была защитить эта великая стена? От се-
верных народов. Я родом из Юго-Восточного Китая. Там ни-
какой северный народ угрожать нам не может. Мы читаем о се-
верянах в древних книгах, и жестокости, которые они творили,
следуя своей натуре, заставляют нас вздыхать в наших мирных
беседках. На правдивых картинах художников мы видим их
проклятые лица, их разверстые пасти, их усеянные остро тор-
чащими зубами челюсти, их суженные глаза грабителей, ка-
жется уже искоса поглядывающие на то, что будет перемолото
и растерзано жадной пастью. Когда наши дети плохо себя ве-
дут, нам стоит только показать им эти картины — и они уже
205
Франц Кафка
бросаются, плача, нам на шею. Но больше мы об этих север-
ных народах ничего не знаем. Мы их не видели и, если оста-
немся в нашей деревне, то никогда и не увидим, даже если
они на своих диких конях поскачут прямо на нас, как на псо-
вой охоте, — страна слишком велика и не допустит их до нас,
они пролетят в пустоту.
Но если это так, то для чего же тогда мы оставляем родину,
речку и мостик, мать и отца, плачущую жену и невыученных
детей и уезжаем в школу в далекий город, а наши мысли летят
еще дальше — к стене, на север? Для чего? Спрашивай у руко-
водства. Оно знает нас. Оно, обремененное чудовищными за-
ботами, помнит о нас, оно знает наши маленькие занятия, оно
видит, как мы сидим все вместе в низких хижинах, и молитву,
которую отец семейства произносит вечером в кругу своих
домочадцев, оно может одобрить и может не одобрить. И если
я вообще могу позволить себе такую мысль о руководстве, то
я должен сказать, что, по моему мнению, это руководство су-
ществовало и раньше. Ну не может же оно, как, допустим, ве-
ликий мандарин, разом прийти в возбуждение после какого-
нибудь прекрасного утреннего сна, тут же созвать заседание и
тут же принять постановление, чтобы уже к вечеру население
было поднято из кроватей барабанами для выполнения этого
постановления, пусть даже речь идет всего лишь об устрой-
стве какой-нибудь иллюминации в честь какого-нибудь боже-
ства, которое вчера явило свою благосклонность к этим госпо-
дам, чтобы завтра, едва только будут погашены огни, настичь
их в каком-нибудь темном углу и отлупить. Нет, руководство
существовало уже давно, и постановление о строительстве
стены — тоже. Невинные северные народы думали, что это
они дали толчок к строительству, досточтимый невинный
император думал, что это он отдал приказ строить, но мы,
имеющие отношение к стройке, видим это иначе — и мол-
чим.
Уже тогда, во времена строительства стены, и позднее,
вплоть до сегодняшнего дня, я занимался почти исключитель-
но сравнительной историей народов (есть определенные во-
просы, при рассмотрении которых только таким путем можно
в каком-то смысле добраться до нерва) и в ходе этих занятий
обнаружил, что мы, китайцы, имеем известные народные и го-
206
Произведения из наследия
сударственные установления, отличающиеся уникальной яс-
ностью, и в то же время другие — отличающиеся уникальной
неясностью. Мне всегда хотелось — хочется и сейчас — про-
чувствовать причины подобных явлений — в особенности, по-
следнего, — к тому же эти вопросы имеют существенное отно-
шение и к строительству стены.
Ну, к наиболее неопределенным нашим установлениям,
во всяком случае, относится империя. Естественно, в Пе-
кине, особенно при дворе, в этом отношении имеется неко-
торая ясность, хотя и она — скорее кажущаяся, чем дей-
ствительная. И учителя государственного права и истории
в высших школах только делают вид, что им все известно
об этих вещах и что они могут передать эти знания дальше,
студентам. А чем глубже спускаешься к низшим школам,
тем, понятное дело, быстрее убывает сомнение в собствен-
ных знаниях, и полуобразованность бушует, вздымаясь ва-
лами, вокруг немногих века назад незыблемо установленных
научных положений, которые, правда, ничего не теряют в
своем качестве вечных истин, однако в этой мгле и в этом ту-
мане остаются вечно непонятыми.
Но как раз об отношении к империи следовало бы, по мое-
му мнению, опросить народ, поскольку именно в нем — по-
следняя опора империи. Впрочем, здесь я опять-таки могу го-
ворить только о моей родине. Помимо богов полей и столь
богатого разнообразием — и красивого в исполнении — служе-
ния им на протяжении всего года, наши мысли заняты только
императором. Но не теперешним или, точнее, они были бы за-
няты теперешним, если бы мы его знали или знали о нем что-
либо определенное. Мы, правда, всегда стремились что-нибудь
такое узнать (это был единственный предмет нашего любо-
пытства), но, как ни удивительно это прозвучит, узнать что-
либо было почти невозможно — ни от пилигримов, при том
что они все-таки много походили по стране, ни в ближних, ни
в дальних деревнях, ни на кораблях, которые ведь плавали не
только по нашей речушке, но и по святым рекам. Рассказыва-
ли-то многое, но из этого многого ничего нельзя было извлечь.
Наша страна так велика, что никакой сказке не охватить
ее пределов, неба едва хватает, чтобы накрыть ее, и Пекин —
это лишь маленькая точка, а императорский дворец — всего
207
Франц Кафка
лишь точечка. С другой стороны, император как таковой, разу-
меется, велик настолько, что пронизывает все этажи мира. Од-
нако живущий император — такой же человек, как мы, и при-
мерно так же, как мы, лежит на какой-нибудь лежанке, которая
ему хоть и богато отмерена, но при этом может быть даже уз-
кой и короткой. Он, как и мы, иногда распрямляет члены, а ес-
ли очень устает, то зевает своим нежно очерченным ртом. Но
как мы можем об этом узнать, находясь за тысячи миль к югу,
мы ведь там уже почти среди Тибетских гор. Кроме того, лю-
бая новость, если бы даже она до нас и дошла, пришла бы
слишком поздно и была бы давно устаревшей. А вокруг импе-
ратора ведь еще теснится хоть и блестящая, но темная толпа
придворных — злоба и вражда в одеяниях слуг и друзей, про-
тивовес императору, постоянно стремящийся поразить его
отравленными стрелами со своей чаши весов. Империя бес-
смертна, но отдельные императоры уходят и свергаются, и да-
же целые династии в конце концов приходят в упадок и с од-
ним-единственным последним хрипом испускают дух. Об
этих битвах и страданиях народ никогда не узнаёт; как опоз-
давшие, как иногородние, стоят народные массы в конце пере-
полненных боковых улочек, спокойно поедая захваченные с
собой припасы, в то время как далеко впереди, в центре, на ры-
ночной площади, совершается казнь их господина.
Есть одна легенда, которая хорошо выражает такое поло-
жение вещей. Император, говорится в ней, направил тебе, от-
дельному, ничтожному подданному, крохотной тени, отбро-
шенной в отдаленнейшую даль его августейшим солнцем, —
именно тебе направил император послание со своего смертно-
го ложа. Он приказал посыльному встать возле кровати на ко-
лени и прошептал это послание ему на ухо; и это было так для
него важно, что он даже приказал повторить послание ему на
ухо. И кивал головой, подтверждая правильность сказанного.
И на глазах у всех зрителей его смерти — а все мешающие сте-
ны были снесены, и на всех вширь и ввысь разбегающихся
лестницах выстроились вокруг великие люди империи, —
на глазах у них всех он отправил посыльного.
Посыльный тут же трогается в путь; это сильный, неуто-
мимый человек; выставляя вперед то одну, то другую руку,
он прокладывает себе путь через толпу; встречая сопротив-
208
Произведения из наследия
ление, он указывает на свою грудь, где у него знак солнца, и
продвижение вперед ему дается, как никому, легко. Однако
толпа слишком велика, и местам ее обитания нет конца. Если
бы открылось свободное пространство, о, как бы он поле-
тел! — он бы так полетел, что вскоре ты, наверное, услышал
бы великолепные удары его кулака в твою дверь. Но вместо
этого, погруженный в неустанные — и такие напрасные! —
труды, он все еще протискивается сквозь парадные залы само-
го внутреннего из дворцов, — и никогда ему их не преодолеть,
а если бы ему это и удалось, то ничего еще не было бы достиг-
нуто, потому что пришлось бы еще пробиваться вниз по лест-
ницам, а если бы ему и это удалось, то и тогда ничего еще не
было бы достигнуто, потому что пришлось бы еще пересекать
дворы, а после дворов — второй, внешний дворец, и снова —
лестницы и дворы, и снова — еще один — дворец, и так далее
в течение тысячелетий; а если бы он выбрался, наконец, за са-
мые последние ворота — но никогда, никогда не может это
произойти! — перед ним еще лежала бы вся столица — центр
земли, до отказа заполненный стекающими туда со всех сто-
рон осадками. Сквозь это уже никто не пробьется, тем более с
каким-то посмертным посланием... А ты сидишь у твоего окна
и, когда спускается вечер, мечтаешь о том, что в нем сказано.
Именно так, — так безнадежно и с такой надеждой смот-
рит наш народ на императора. Народ не знает, какой импера-
тор правит, и даже в отношении династии имеются сомне-
ния. В школе изучают много похожего подряд, но общая
неопределенность в этом отношении так велика, что даже
лучшие ученики в ней тонут. Давно умершие императоры
возводятся в наших деревнях на трон, а тот, который живет
еще только в песне, недавно издал какой-то указ, который
священник оглашал перед алтарем. Битвы нашей древней-
шей истории разыгрываются только теперь, и сосед, сияя
лицом, врывается в твой дом с известием об этом. Жены им-
ператора, раскормленные, возлежащие на шелковых подуш-
ках, отвращенные лукавыми придворными от благородных
обычаев, распираемые жаждой власти, обуреваемые алчнос-
тью, распластавшиеся в похоти, снова и снова повторяют свои
преступления. И чем больше времени уже минуло с тех пор,
тем ужаснее горят все краски, и с громким воплем скорби
209
Франц Кафка
деревня однажды узнаёт, как какая-то императрица, жившая
тысячи лет тому назад, длинными глотками пила кровь сво-
его мужа.
Вот в таких отношениях находится народ с прошлым, но
нынешнего властителя он смешивает с мертвыми. И если
когда-то, один раз за время человеческой жизни, какой-
нибудь императорский чиновник, объезжая провинцию, слу-
чайно попадает в нашу деревню, предъявляет именем власт-
вующего какие-то требования, проверяет списки податей,
присутствует на занятиях в школе, расспрашивает священ-
ника о нашем поведении и потом, перед тем как сесть в свои
носилки, объявляет свои выводы согнанной для этого общи-
не, то по всем лицам пробегает улыбка, каждый украдкой
смотрит на другого и наклоняется к детям, чтобы скрыть свое
лицо от чиновника. Как, думают все, он говорит об умершем
как о живущем, ведь этот император уже давно умер и дина-
стия его угасла, господин чиновник смеется над нами; одна-
ко, чтобы его не обидеть, мы делаем вид, что не замечаем
этого. Но всерьез подчиняемся только нашему нынешнему
господину, потому что поступать как-либо иначе было бы
грешно. И за торопливо удаляющимися от нас носилками чи-
новника восстает и идет тяжелой поступью какой-нибудь
произвольно поднятый из уже рассыпавшейся урны повели-
тель деревни.
Аналогичным образом и государственные перевороты, и
современные войны, как правило, наших людей затрагивают
мало. Мне вспоминается в связи с этим один эпизод из моей
юности. Как-то в одной соседней, но тем не менее очень дале-
кой провинции вспыхнуло восстание. Причин я уже не по-
мню, но они здесь и не важны; причины для восстаний возни-
кают там каждый день, там очень неспокойный народ. И вот
однажды какой-то попрошайка, пришедший из той провин-
ции, принес листовку повстанцев в дом моего отца. А как раз
был какой-то праздник. Наши комнаты были полны гостей, и
в центре сидел священник и изучал этот листок. Вдруг все на-
чали смеяться, листок этот в толкотне разорвали, а попрошай-
ку, который, впрочем, уже получил богатое подаяние, выгна-
ли из комнаты в толчки; все развеселились и выбежали на
воздух. Почему? Диалект соседней провинции существенно
210
Произведения из наследия
отличается от нашего, и это находит свое выражение также и
в определенных формах письменной речи, которая для нас
звучит несколько архаично. И как только священник прочел
две такие страницы, все уже было решено: старые дела, давно
было, давно отошло. И хотя — так мне это представляется в
воспоминаниях — все в этом попрошайке неопровержимо го-
ворило о самой ужасной жизни, люди смеялись, качали голо-
вами и не хотели больше ничего слушать. Вот так у нас гото-
вы перечеркивать современность.
Если из таких явлений кто-то пожелает сделать вывод,
что, в сущности, у нас вообще не было императора, он будет
недалек от истины. Я должен вновь повторить: быть может,
нет более верного императору народа на юге, чем наш, но эта
верность для императора бесполезна. И хотя на маленькой
колонне при выходе из деревни стоит священный дракон, с
незапамятных времен почтительно направляя свое огненное
дыхание в сторону Пекина, но сам Пекин людям в деревне
намного более чужд, чем потусторонний мир. Да и есть ли в
самом деле такая деревня, где бы дома, стоя вплотную друг к
другу, тянулись, покрывая поля, дальше, чем хватает взгля-
да с нашего холма, а между этими домами днем и ночью сто-
яли бы люди, голова к голове? Чем представить себе такой
город, нам легче поверить в то, что Пекин и его император —
это что-то единое, что-то вроде облака, медленно плывущего
под солнцем в хороводе времени.
Ну, а следствием таких воззрений является в какой-то ме-
ре свободная, никакой властью не обузданная жизнь, — нет,
никоим образом не безнравственная, такой чистоты нравов,
как на моей родине, я, пожалуй, нигде и не встречал в своих
путешествиях, но все же — такая, которая не подчиняется
никаким ныне существующим законам и следует лишь пред-
начертаниям и предостережениям, перешедшим к нам от
прежних времен.
Я остерегаюсь обобщений и не утверждаю, что так обсто-
ят дела во всех десяти тысячах деревень — или даже во всех
пятистах провинциях Китая. Тем не менее на основании
многих трудов на эту тему, которые я прочел, а также на ос-
новании моих собственных наблюдений — в особенности
при строительстве стены обилие человеческого материала
211
Франц Кафка
давало способному чувствовать возможность путешествий в
душах почти по всем провинциям, — на основании всего это-
го я могу, по-видимому, сказать, что в господствующем от-
ношении к императору везде вновь и вновь проявляется не-
кая определенная основная черта — та же, что присутствует
и в отношении к нему на моей родине. Это отношение, кста-
ти, я вовсе не хочу представить в качестве какой-то доброде-
тели, наоборот. Хотя в основном виновато в нем правитель-
ство, которое в старейшей империи земли до сего дня не в
состоянии было — или не удосужилось, занимаясь другими
делами, — довести имперские институты до такой ясности,
чтобы они непосредственно и непрерывно действовали вплоть
до самых дальних границ государства Но, с другой стороны,
в нем проявляется все-таки и некоторая слабость воображения
или веры народа, который не созрел для того, чтобы извлечь
императора из пекинского небытия и как нечто совершенно
живое и насущное прижать его к своей верноподданничес-
кой груди, которая ведь ничего лучшего и не желает, как
только почувствовать когда-нибудь это прикосновение и за-
мереть в нем навеки.
Так что добродетелью такое отношение, очевидно, не явля-
ется. Тем удивительнее, что именно эта слабость, похоже, яв-
ляется одной из важнейших основ объединения нашего наро-
да, более того — если позволительно так далеко заходить в
выражениях — буквально почвой, на которой мы живем. Од-
нако здесь исчерпывающе обосновать какой-то упрек значит
лишить покоя не нашу совесть, а наши ноги, что значительно
хуже. И потому я пока не хочу слишком углубляться в иссле-
дование этого вопроса.
МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ
МОСТ
Я был твердый и холодный, я был мост, я висел над безд-
ной. По эту сторону были носки ног, по ту сторону — вко-
панные руки, а зубами я вцепился в крошащуюся глину. По
бокам развевались на ветру полы моего пиджака. Далеко
внизу шумел ледяной горный ручей. Ни один турист не за-
бредал на эти непроходимые кручи, этот мост еще не был на-
несен на карты... Так я висел и ждал, я должен был ждать. Не
обрушившись, ни один когда-либо воздвигнутый мост не
может перестать быть мостом.
Это случилось как-то вечером, в первый или в тысячный
раз — не знаю, мои мысли все время путались и все время
шли по кругу. Летом, ближе к вечеру, когда уже глуше шу-
мел ручей, я услышал шаги человека! Ко мне, ко мне... Под-
тянись, мост, приготовься, ты, балка без перил, выдержать
того, кого тебе доверили. Неуверенность его шагов незамет-
но исчезает, но если он покачнется, тогда покажи себя и,
словно какой-нибудь горный бог, брось его к земле.
Он подошел, постучал по мне железным наконечником
своей палки, затем поднял ею полы моего пиджака и попра-
вил их на мне. Он запустил наконечник палки в мои вскло-
ченные волосы и, видимо, дико озираясь кругом, надолго за-
был ее там. Но затем — я как раз засмотрелся вслед за ним на
гору и долину — он обеими ногами прыгнул мне прямо на се-
редину туловища. Я содрогнулся от жуткой боли, совершенно
ничего не понимая. Что это было? Ребенок? Сон? Разбой-
ник с большой дороги? Самоубийца? Искуситель? Истреби-
тель? И я повернулся посмотреть... Мост поворачивается!
Еще не успев повернуться, я уже обрушился; я обрушился —
и уже был разорван и пронзен острыми камнями, которые
всегда так приветливо смотрели на меня, выглядывая из
бурлящей воды.
213
Франц Кафка
СТУК В ВОРОТА
Это было летом, в жаркий день. Возвращаясь домой, мы с
сестрой проходили мимо каких-то ворот. Я не знаю, из озор-
ства ли она стукнула в эти ворота, или в рассеянности, или
даже вообще не стукнула, а только погрозила кулаком. Впе-
реди, в сотне шагов, там, где проселочная дорога поворачи-
вала налево, начиналась деревня. Она была нам незнакома,
но как только мы миновали первый дом, к дороге начали вы-
ходить люди и кивать нам, одни — приветливо, другие —
предостерегающе и даже испуганно, поеживаясь от страха.
Они указывали на тот двор, мимо которого мы прошли, и на-
поминали про стук в ворота. Хозяева того двора теперь на
нас пожалуются, и сразу же начнется следствие. Я был очень
спокоен и успокаивал сестру. Она, скорей всего, вообще не
стучала в эти ворота, а если даже и стукнула, то нигде в ми-
ре не найдут этому доказательств. Я пытался также объяс-
нить это окружившим нас людям, они слушали меня, но от
каких-либо суждений воздерживались. Затем они сказали,
что жалоба будет не только на мою сестру, но и на меня как
на ее брата. Я кивнул, усмехаясь. Мы все обернулись и по-
смотрели на тот двор — так, как смотрят на далекое облако
дыма в ожидании огня. И в самом деле, вскоре мы увидели
там всадников, которые въезжали в распахнутые ворота.
Поднявшаяся пыль все скрыла от взглядов, только поблес-
кивали наконечники высоких копий. Но едва отряд исчез в
этом дворе, как тут же, кажется, развернул лошадей — и уже
направлялся к нам. Я оттолкнул сестру в сторону: я все ула-
жу сам. Она не хотела оставлять меня одного. Тогда я сказал,
что ей следует хотя бы переодеться, чтобы предстать перед
господами в платье получше. Она, наконец, послушалась и
отправилась в долгий путь домой. А всадники уже были воз-
ле нас и, еще не сойдя с коней, спрашивали сверху о моей се-
стре. Им испуганно отвечали, что сейчас ее здесь нет, но по-
зднее она придет. Этот ответ был принят почти равнодушно,
самым важным для них, кажется, было то, что они нашли ме-
ня. Говорили, в основном, двое господ: молодой, подвижный
человек, судья, и его более спокойный помощник, которого
звали Асман. Они потребовали, чтобы я прошел в дом собра-
214
Произведения из наследия
ний общины. Под пристальными взглядами господ я пока-
чал головой, поправил подтяжки и медленно пошел в этот
дом. Я еще почти верил, что одного слова было бы довольно,
чтобы меня, городского жителя, освободить — и даже с поче-
том освободить — от этого деревенского люда. Но когда я пе-
реступил порог дома собраний, судья, который вбежал туда
раньше и уже ждал меня, сказал: «Мне жаль этого человека».
Не было, однако, ни малейших сомнений, что он имел при
этом в виду не мое состояние в тот момент, а то, что со мной
должно было случиться. Комната больше напоминала тюрем-
ную камеру, а не помещение для собраний. Огромные камен-
ные блоки, мрачные, совершенно голые стены, лишь кое-где
вмурованы железные кольца, а посередине — что-то странное,
не то нары, не то операционный стол.
Вдохну ли я еще когда-нибудь другой воздух, кроме воз-
духа тюрьмы? Вот главный вопрос или, скорее, он был бы
главным, если бы еще оставалась возможность, что меня от-
пустят.
СОСЕД
Мое дело целиком держится на мне. Две барышни с пишу-
щими машинками и конторскими книгами в холле, мой каби-
нет с письменным столом, сейфом, столом для совещаний,
рабочим креслом и телефоном — вот и все мои производ-
ственные штаты и мощности. Очень легко окинуть взглядом,
очень просто управлять. Я еще совсем молод, а дела прямо
накатываются на меня. Я не жалуюсь, не жалуюсь.
С Нового года маленькое пустовавшее соседнее помеще-
ние, которое я так долго не решался снять, что прошляпил,
бодро снимает один молодой человек. Тоже кабинет с хол-
лом, но, кроме того, еще и кухня... Ну, кабинету и холлу я на-
шел бы применение: мои две барышни уже временами чув-
ствуют, что они перегружены, — но на что мне еще эта кухня?
Вот из-за таких мелочных расчетов я и позволил увести у
меня из-под носа квартиру. И теперь там сидит этот молодой
человек. Харрас его фамилия. Чем он там занимается, я, в
сущности, не знаю. На дверях табличка: «Бюро Харраса».
215
Франц Кафка
Я навел справки, и мне сообщили, что это якобы предприя-
тие, аналогичное моему. Против предоставления ему креди-
тов не особенно предостерегали, поскольку речь все-таки
идет о молодом многообещающем человеке и у предприятия,
возможно, есть будущее, однако и кредитование не особенно
рекомендовали, поскольку, судя по всем признакам, в насто-
ящее время никаким имуществом он не располагал. Такие
справки обычно дают, когда ничего не знают.
Иногда я встречаю этого Харраса на лестнице, ему, долж-
но быть, приходится чрезвычайно спешить, он буквально
прошмыгивает мимо меня. Я до сих пор еще даже не рассмо-
трел его как следует, ключ от его бюро у него уже заранее в
руке, в одно мгновение он открывает дверь и проскальзыва-
ет внутрь, как крысиный хвост, а я вновь стою перед таблич-
кой «Бюро Харраса», которую уже читал чаще, чем она того
заслуживает.
Наши жалкие тонкие стены предают человека, действую-
щего честно, а нечестному потворствуют. Мой телефон висит
в кабинете на стене, отделяющей меня от соседа. Но я отме-
чаю это просто как особенно ироническое обстоятельство; ес-
ли бы даже он висел на противоположной стене, в соседней
квартире все было бы так же хорошо слышно. Я отучился на-
зывать по телефону имена клиентов. Но, естественно, не тре-
буется много хитрости для того, чтобы по характерным — и,
увы, неизбежным — деталям разговора угадать имя... Иногда,
терзаемый беспокойством, я танцую вокруг аппарата на цы-
почках, прижимая трубку к уху, и все-таки не могу предот-
вратить разглашения тайн.
Из-за этого, естественно, мои деловые решения неуверен-
ны, а голос дрожит. Что он делает, этот Харрас, в то время,
когда я говорю по телефону? Если сильно преувеличить — а
это часто приходится делать, чтобы добиться ясности, — я
мог бы сказать так: Харрасу не нужен телефон, он пользуется
моим, он придвинул свой диван к этой стене и подслушивает,
в то время как я, когда звонят, вынужден бежать к аппарату,
выслушивать пожелания, принимать серьезные решения, об-
стоятельнейшим образом убеждать клиентов, но, главное, тут
же, на месте, давать обо всем этом невольный отчет Харрасу
через стенку кабинета.
216
Произведения из наследия
Может быть, он даже не ждет конца разговора, а, дослу-
шав до того места разговора, которое уже достаточно разъяс-
няет ему данный случай, встает и, прошмыгнув в своей
обычной манере по городу, может быть, еще до того, как я
повешу трубку, уже начинает работать против меня.
ХИМЕРА
У меня есть одно необычное животное, полукотенок-полу-
ягненок. Я получил его по наследству как часть имущества от-
ца. Но развился он все же только в мое время, раньше он был
намного больше ягненком, чем котенком. А теперь в нем от
того и от другого, пожалуй, поровну. От кошки — голова, от
ягненка — тело и размер, от обоих — глаза, мерцающие и ди-
кие, шерсть, мягкая и плотно прилегающая, шаг, скачущий и
крадущийся одновременно. На подоконнике на солнышке он
сворачивается клубком и мурлычет, на лужайке носится, как
сумасшедший, и его еле удается поймать. От кошек убегает,
на ягнят пытается нападать. В лунную ночь край крыши — его
любимая тропа. Мяукать он не умеет, и крысы внушают ему
отвращение. Возле курятника он может часами лежать в заса-
де, однако возможностью убить пока еще ни разу не восполь-
зовался.
Я кормлю его сладким молоком, оно ему нравится больше
всего. Он втягивает его в себя длинными глотками поверх
своих хищных зубов. Естественно, такое животное — большая
забава для детей. В воскресенье утром для них установлено
время посещения. Я держу зверька на коленях, а дети со всей
округи толпятся вокруг меня.
При этом задаются самые удивительные вопросы, на кото-
рые не ответит ни один человек: как вообще может быть такой
зверь? Почему он именно у меня? Были ли уже такие звери до
него и что теперь будет, когда он умрет? Чувствует ли он себя
одиноким, почему у него нет маленьких, как его зовут и так
далее.
Я не утруждаю себя ответами и, без каких-либо поясне-
ний, удовлетворяюсь демонстрацией того, что имею. Иногда
дети приносят с собой кошек, однажды они принесли даже
217
Франц Кафка
двух ягнят. Однако, против их ожиданий, никаких сцен
узнавания не происходило. Животные спокойно смотрели
друг на друга глазами животных и, по-видимому, обоюдно
принимали существование другого как божественную дан-
ность.
У меня на коленях зверек не испытывает ни страха, ни
жажды преследования. Прижимаясь ко мне, он чувствует се-
бя лучше всего. Он держится той семьи, которая его вырас-
тила. Это, по-видимому, не какая-то необычайная предан-
ность, а верный инстинкт животного, у которого хоть и есть
в мире несчетное число родственников, но, может быть, ни
одного кровно близкого существа, и поэтому та защита, ко-
торую он нашел у нас, для него свята.
Я иногда не могу удержаться от смеха, когда он выслежива-
ет меня, вертится у меня под ногами, и его вообще невозмож-
но от меня отделить. Мало того, что он ягненок и кошка, он
почти что хочет быть еще и собакой. Однажды, оказавшись в
моих делах и во всем, что с ними связано, уже в совершенно
безвыходном положении — это ведь может случиться с каж-
дым, — я собирался махнуть на все рукой и в таком настрое-
нии лежал дома в кресле-качалке, держа зверька на коленях;
случайно опустив взгляд вниз, я увидел, как с волос его
огромной бороды капают слезы. Это были мои слезы? Или
его? У этой кошки с душой ягненка было еще и человеческое
тщеславие? Отец не много мне оставил, но эта часть его на-
следства заслуживает внимания.
В этом существе уживаются оба вида тревоги — и кошки,
и ягненка, как они ни различны. Из-за этого ему тесно в его
шкуре... Иногда он вспрыгивает на стул рядом со мной, опи-
рается передними ногами на мое плечо и тянется мордой к
моему уху. Кажется, будто он мне что-то говорит, — и в са-
мом деле, он потом наклоняется вперед и смотрит мне в ли-
цо, чтобы увидеть, какое впечатление произвело на меня его
сообщение. И я, чтобы доставить ему удовольствие, делаю
вид, словно что-то понял, и киваю головой... тогда он спры-
гивает вниз и приплясывает вокруг меня.
Быть может, для такого создания мясницкий нож был
бы избавлением, но от меня он избавления не получит,
ведь он — часть моего наследства. Так что ему придется
218
Произведения из наследия
подождать, пока его дыхание не прервется само, хотя ино-
гда он и смотрит на меня как бы глазами человека, кото-
рый все понимает, и этим подталкивает меня к известным
действиям.
ВОЗЗВАНИЕ
В нашем доме, в этом чудовищном многоквартирном до-
ходном доме, проросшем на окраине сквозь неразрушимую
средневековую руину, сегодня, туманным, промозглым зим-
ним утром, было распространено следующее воззвание:
КО ВСЕМ МОИМ ТОВАРИЩАМ ПО ДОМУ I
У меня есть пять игрушечных ружей. Они висят у меня в
шкафу, каждое на отдельном крючке. Первое — мне, на ос-
тальные могут подавать заявки все желающие. Если заяви-
телей окажется больше четырех, все лишние должны будут
принести свои собственные ружья и депонировать их в мой
шкаф. Потому что должно соблюдаться единообразие, без
единообразия мы ничего не добьемся. Впрочем, у меня
только такие ружья, которые для иного использования со-
вершенно непригодны: механизмы испорчены, пробки ото-
рваны, только курки пока что щелкают. Так что в случае не-
обходимости нетрудно будет достать еще таких ружей. Но, в
принципе, на первое время меня устроят и люди без ружей.
Мы, те, у кого есть ружья, в решительный момент возьмем
безоружных в середину. Такой боевой порядок с успехом
применялся первыми американскими фермерами против
индейцев — отчего же ему не быть успешным и здесь, ведь
обстоятельства аналогичны. Таким образом можно даже
продолжительное время обходиться без ружей, и даже эти
пять ружей не являются безусловно необходимыми, и толь-
ко потому, что они уже есть, их и следует использовать. Ес-
ли же вы не захотите нести четыре остальных, то вы должны
оставить их там, где они находятся. Тогда, следовательно,
только я понесу одно — как вождь. Но у нас не должно быть
вождей, так что и я свое ружье сломаю или отставлю в
сторону.
219
Франц Кафка
Это было первое воззвание. Читать или, тем более, обду-
мывать воззвания в нашем доме ни времени, ни желания нет.
Вскоре эти маленькие бумажки плавали вместе с мусором в
воздушном потоке, который, беря исток на чердаке и подпи-
тываясь из всех коридоров, устремлялся вниз по лестнице и
там боролся со встречным, восходящим потоком. Однако че-
рез неделю появилось второе воззвание:
ТОВАРИЩИ ПО ДОМУ1
До сих пор ко мне никто не явился. Я — поскольку этому
не мешала необходимость зарабатывать себе на жизнь — все
время был дома, а в мое отсутствие, во время которого дверь
моей комнаты была постоянно открыта, на моем столе лежал
лист, на котором каждый, кто хотел, мог записаться. Никто
этого не сделал.
НОВЫЕ ЛАМПЫ
Вчера я впервые был в секретариате дирекции. Наша ноч-
ная смена выбрала меня своим представителем; поскольку
конструкция и заправка наших ламп оставляют желать луч-
шего, то я должен был настаивать там на устранении этих
недостатков. Мне указали соответствующий кабинет, я по-
стучал и вошел. Нежный, очень бледный молодой человек
улыбался мне из-за большого письменного стола. Он много
кивал, очень много. Я не знал, садиться ли мне; там, правда,
стоял наготове стул, но я подумал, что при первом посеще-
нии мне, может быть, не следует сразу же садиться, поэтому
рассказывал всю историю стоя. Однако как раз этой скром-
ностью я причинил молодому человеку явные неудобства,
так как, если он не хотел переставлять свой стул — а он это-
го не хотел, — то ему нужно было поворачивать ко мне лицо
назад и вверх. Но кроме того, несмотря на свою предупреди-
тельность, до конца повернуть шею он не мог и, наполовину
недовернувшись, смотрел во время моего рассказа косо
вверх на потолок, а вслед за ним невольно смотрел туда и я.
Когда я замолчал, он медленно поднялся, похлопал меня по
плечу, сказал:
220
Произведения из наследия
— Так-так... так-так, — и подтолкнул меня в соседнюю ком-
нату, где какой-то господин с длинной, дико отросшей боро-
дой, очевидно, ждал нас, так как на его столе не было заметно
ни следа какой-то работы, и более того, открытая стеклянная
дверь вела в маленький садик с изобилием цветов и кустов.
Короткого сообщения, состоявшего из нескольких слов,
которые молодой человек прошептал ему на ухо, господину
было достаточно, чтобы уловить наши многочисленные за-
труднения. Он тут же встал и сказал:
— Итак, любезнейший, — он запнулся; я подумал, что он
хочет знать мое имя, и уже открыл рот, чтобы заново предста-
виться, но он не дал мне сказать: — Да-да, хорошо-хорошо, я
тебя прекрасно знаю... итак, твоя — или ваша — просьба безу-
словно справедлива, я и господа из дирекции, безусловно, по-
нимаем это, как никто. Благополучие людей, поверь мне, для
нас важнее, чем благополучие предприятия. Почему же нет?
Предприятие ведь ничего не стоит создать заново, это стоит
только денег, к черту эти деньги, а если погибает человек, то
это именно погибает человек, остается вдова, дети. Помилуй
Бог! Вот поэтому мы так приветствуем любое предложение
новых средств для обеспечения безопасности, облегчения,
удобства, роскоши. Кто к нам с этим приходит, тот — наш че-
ловек. Так что оставляй нам здесь свое заявление, мы его
внимательно изучим, если можно будет присовокупить сюда
еще какие-нибудь маленькие ослепительные нововведения,
мы безусловно не станем их скрывать, и как только все будет
готово, вы получите новые лампы. И вот что еще передай
своим людям внизу: мы здесь не успокоимся до тех пор, пока
мы ваши забои не превратим в салоны, а если вы не будете в
конце концов погибать там в лакированных сапогах, то не ус-
покоимся никогда. Иди и заруби это себе на носу!
ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ ПАССАЖИРЫ
Если взглянуть сквозь пелену бренной суеты, мы нахо-
димся в положении железнодорожных пассажиров, попав-
ших в катастрофу в длинном туннеле, да еще в таком месте,
с которого свет в начале уже не виден, а свет в конце так
221
Франц Кафка
слаб, что взгляд все время невольно ищет его и все время те-
ряет, причем нет уверенности даже в том, что эти начало и ко-
нец существуют. А вокруг — то ли из-за смятения наших
чувств, то ли из-за их обострения — какой-то грохочущий ужас
и, в зависимости от настроения и серьезности ранения того
или иного отдельного человека, восхищающая или утомляю-
щая смена калейдоскопических картин.
Что я должен делать? или: для чего я должен это де-
лать? — подобных вопросов в таких местах не задают.
БУДНИЧНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ
Будничное происшествие, которое выливается в буднич-
ный героизм. А должен заключить важную сделку с Б из
X. Он отправляется на предварительное обсуждение в X,
затрачивает по десять минут на дорогу туда и обратно и хва-
лится дома такой исключительной быстротой. На следую-
щий день он вновь отправляется в X, на этот раз для оконча-
тельного заключения сделки. Так как предположительно это
должно занять много часов, А выходит очень ранним утром.
Но хотя все привходящие обстоятельства — так, по крайней
мере, считает А — совершенно те же, что и накануне, в этот
раз на дорогу в X он затрачивает десять часов. Когда вече-
ром, усталый, он появляется там, ему говорят, что Б, раздо-
садованный отсутствием А, с полчаса назад ушел к А в его
деревню и что они, вообще говоря, должны были встретить-
ся по дороге. А советуют подождать. Но А, испугавшись за
сделку, тут же вскакивает и спешит домой.
На этот раз он проделывает тот же путь, не особенно обра-
щая на это внимание, буквально в один миг. Придя домой,
он узнает, что ведь и Б тоже пришел очень рано — сразу пос-
ле ухода А; более того, он столкнулся с А в воротах и напом-
нил ему о сделке, но А сказал, что сейчас не имеет времени и
что ему сейчас спешно нужно уходить.
Б, несмотря на это непонятное поведение А, все-таки
остался здесь, чтобы подождать А. Он уже не раз спрашивал,
не вернулся ли А, но тем не менее все еще находится навер-
ху, в комнате А. Счастливый тем, что все-таки еще сможет
222
Произведения из наследия
поговорить теперь с Б и все ему объяснить, А устремляется
вверх по лестнице. Вот он уже почти наверху, и тут он спо-
тыкается. Получив растяжение связок, почти теряя созна-
ние от боли, неспособный даже кричать и лишь тихо скуля в
темноте, он слышит, как Б — то ли очень далеко, то ли со-
всем рядом с ним, ему не определить — яростно топая, спус-
кается вниз по лестнице и исчезает навсегда.
ПРАВДА О САНЧО ПАНСЕ
Санчо Пансе, который, кстати, никогда этим не хвастался,
посредством проглатывания в вечерние и ночные часы мно-
жества романов о рыцарях и разбойниках с годами удалось
настолько изгнать из себя своего беса, впоследствии назван-
ного им Дон Кихотом, что тот потом беспрерывно совершал
самые сумасбродные поступки, но ввиду отсутствия заранее
выбранного объекта, которым как раз и должен был быть
Санчо Панса, они никому не вредили. Санчо Панса, свобод-
ный человек, невозмутимо следовал — быть может, в силу
какого-то определенного чувства ответственности — за Дон
Кихотом в его походах, извлекая из этого большое удоволь-
ствие и пользу до конца своих дней.
МОЛЧАНИЕ СИРЕН
Доказательство того, что и недостаточные, и даже детские
средства могут послужить к спасению.
Чтобы уберечься от сирен, Одиссей залепил воском уши и
велел приковать себя к мачте. Подобным же образом могли,
естественно, с давних пор поступать все мореплаватели, кроме
тех, кого сирены привлекали еще издали, но во всем мире бы-
ло известно, что помочь это никоим образом не могло. Пение
сирен проникало сквозь все, а страсть соблазненного сокруша-
ла не только цепи и мачты. Но Одиссей об этом не думал, хо-
тя, возможно, рассказы такие слышал. Он целиком доверился
этой пригоршне воска и связке цепей и, невинно радуясь сво-
им маленьким уловкам, поплыл навстречу сиренам.
223
Франц Кафка
Но у сирен было еще более страшное оружие, чем их пе-
ние, а именно молчание. Видимо, можно вообразить — хотя
такого и не бывало, — что кому-то удалось бы спастись от их
пения, но от их молчания — наверняка нет. Сознание того,
что собственными силами победил их, освобождает челове-
ка от скромности и все взрывает — этому ничто земное про-
тивостоять не может.
И действительно, когда Одиссей приплыл, могучие певицы
не запели, — может быть, они посчитали, что с таким против-
ником должны справиться исключительно молчанием, а мо-
жет быть, блаженное выражение на лице Одиссея, думавшего
только о воске и цепях, заставило их забыть все их песни.
Но Одиссей, если можно так выразиться, их молчания не
слышал; он полагал, что они поют и защищен от этого пения
только он. Вначале он вскользь отметил их изогнутые шеи,
глубокое дыхание, глаза, полные слез, полуоткрытые рты,
однако решил, что все это связано с теми ариями, которые
беззвучно в нем затухали. А вскоре все это вообще выскольз-
нуло из поля зрения его глаз, взгляд которых был устремлен
вдаль; сирены буквально исчезли перед его решимостью, и
как раз тогда, когда он был к ним ближе всего, он о них уже
и думать забыл.
Они же — более прекрасные, чем когда-либо, — вытягива-
лись, и повертывались, и распускали по ветру жуткие воло-
сы, и расправляли когти на скалах. Они уже не хотели со-
блазнить, они хотели только как можно дольше удержать на
себе отсвет этой пары огромных Одиссеевых глаз.
Если бы эти сирены сознавали себя, они были бы в этот
раз уничтожены. А так они остались, только Одиссей от них
ускользнул.
Сохранилось, впрочем, еще одно добавление к этому
мифу. Одиссей, говорится в нем, был так хитер, был такая
лиса, что даже сама богиня судьбы не могла проникнуть в
его мысли. Быть может, он — хотя для человеческого рассуд-
ка это уже непостижимо — действительно заметил, что сире-
ны молчат, и вышеописанная сцена была лишь поставлена
им в качестве своего рода щита от сирен и богов.
224
Произведения из наследия
ОБЩЕСТВО МОШЕННИКОВ
Было когда-то такое общество мошенников — то есть это бы-
ли не мошенники, а обычные люди. Они всегда держались друг
за друга. Когда, к примеру, кто-нибудь из них каким-нибудь
мошенническим образом — то есть, опять-таки, не мошенниче-
ским, а совершенно обычным, общепринятым образом — на-
влекал несчастье на какого-нибудь чужого, не входившего в их
общество, а затем признавался в этом обществу, оно расследо-
вало этот случай, давало ему оценку, налагало покаяние, про-
щало и тому подобное. Ничего плохого при этом не имелось в
виду, интересы общества и отдельных его членов соблюдались
неукоснительно, и признание дополнялось в той тональности,
которую задавал кающийся. «Как? Тебя беспокоят такие ве-
щи? Но ведь это же само собой разумеется, что ты так сделал,
ты поступил так, как и должен был поступить. Всякое другое
поведение было бы непонятно. Ты просто перевозбужден. При-
ди же, наконец, в себя». Так они всегда и держались друг за дру-
га и даже после своей смерти не отреклись от этого общества и
восходили на небо вереницей. В целом этот их полет казался
свидетельством чистейшей детской невинности. Но поскольку
перед небесными вратами все разбивалось на свои элементы,
они обрушивались вниз, как настоящие каменные глыбы.
ПРОМЕТЕЙ
О Прометее есть четыре легенды. Согласно первой, он,
предавший богов в пользу людей, был прикован к скале в
Кавказских горах, и боги посылали орлов, которые пожира-
ли его постоянно отраставшую печень.
Согласно второй, от боли, вызванной вгрызающимися
клювами, Прометей все глубже вжимался в скалу, пока не
слился с ней окончательно.
Согласно третьей, прошли тысячи лет, и о его предатель-
стве все забыли, — и боги, и орлы, и он сам.
Согласно четвертой, все устали от занятия, ставшего
бессмысленным. Устали боги, устали орлы и устало закры-
лась рана.
8 Ф. Кафка
225
Франц Кафка
Остались лишь необъяснимые скалистые горы... Легенда
пытается объяснить необъяснимое. Но так как она выраста-
ет на почве некой истины, то неизбежно должна снова закон-
читься необъяснимо.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ
Я вернулся; я прошел коридор и огляделся вокруг. Вот
старый двор моего отца. Посередине двора — лужа. Старый
негодный инвентарь свален в кучу и загораживает подход к
лестнице, ведущей на чердак. На перилах лестницы кого-то
подстерегает кошка. Разорванный платок, когда-то в дет-
ской игре обернутый вокруг одной из стоек, колышется на
ветру. Я пришел. Кто встретит меня? Кто ждет там, за
дверью кухни? Из трубы поднимается струйка дыма; варят
кофе на ужин. Тебе тепло, ты чувствуешь, что ты дома?
Я не знаю, я очень неуверенно себя чувствую. Это дом мое-
го отца, но предметы холодно стоят один возле другого так,
словно каждый занят своим собственным предназначени-
ем, которое я отчасти забыл, отчасти никогда и не знал. На
что я им нужен, кто я им, даже если я сын моего отца, их
старого хозяина? И я не решаюсь постучать в дверь кухни,
я только прислушиваюсь издали, я только прислушиваюсь,
стоя вдали, — не так, чтобы меня можно было застать за
подслушиванием. И поскольку я прислушиваюсь издали,
то ничего не слышу, — я слышу только отдаленный бой ча-
сов, а может быть, мне только чудится, что я слышу этот ти-
хий бой часов, долетающий сюда из дней моего детства.
Что еще происходит в кухне — это тайна сидящих там, ко-
торую они хранят от меня. Чем больше медлишь перед две-
рью, тем более чужим становишься тем, кто за ней. А что,
если бы кто-нибудь сейчас отворил эту дверь и что-то у ме-
ня спросил? Не оказался бы тогда уже я тем, кто хочет со-
хранить свою тайну?
226
Произведения из наследия
ГЕРБ ГОРОДА
При строительстве Вавилонской башни вначале все было
в относительном порядке, более того, порядка было, может
быть, даже слишком много: слишком уж заботились о про-
водниках, переводчиках, размещении рабочих и путей сооб-
щений, — так, словно впереди открывались возможности для
работы в течение столетий. Но таковы были господствовав-
шие тогда мнения; доходили даже до того, что никакие темпы
строительства не могут быть достаточно медленными; и не
было даже необходимости доходить до особых крайностей в
этих мнениях, потому что, вообще говоря, могла вызывать
опасения даже закладка фундамента. Аргументы сводились к
следующему. Суть всего предприятия заключается в идее по-
строить башню, достающую до неба. Рядом с этой идеей все
прочее — второстепенно. Когда такая идея возникает во всем
своем величии, она потом уже не может исчезнуть; пока су-
ществуют люди, у них будет сильное желание достроить эту
башню до конца. Но в этом смысле будущее не вызывает бес-
покойства, напротив, знания человечества увеличиваются,
строительное искусство уже добилось прогресса, будет про-
грессировать и дальше, постройка, на которую мы затрачива-
ем год, через сто лет, возможно, будет осуществляться за пол-
года и к тому же будет лучше, долговечнее. Так для чего же
тогда уже сегодня мучиться, работать на пределе сил? Это
имело бы смысл только в том случае, если бы можно было на-
деяться построить башню за время жизни одного поколения.
Но ожидать этого никоим образом не приходится. Скорее,
есть основания полагать, что следующее поколение с его усо-
вершенствованными знаниями сочтет работу предыдущего
поколения плохой и построенное разрушит, чтобы начать все
снова.
Такие мысли расслабляли и заставляли заботиться не
столько о строительстве башни, сколько о строительстве
города для рабочих. Но каждое землячество хотело занять
самый лучший квартал, из-за этого возникали споры, дохо-
дившие до кровавых драк. Эти драки, начавшись, уже боль-
ше не прекращались, и для вождей были еще одним аргумен-
том в пользу того, что башня ввиду отсутствия необходимой
227
Франц Кафка
концентрации усилий должна строиться очень медленно или,
еще лучше, только после заключения всеобщего мира. Впро-
чем, время проводили не только в драках; в перерывах меж-
ду ними занимались украшением города, что, однако, вызы-
вало новую зависть и новые драки. Так и прошло время
первого поколения, но ни одно из последующих тоже не бы-
ло другим, все время возрастала только сноровка, а вместе с
ней и желание подраться. Следует добавить, что уже второе
или третье поколение поняло бессмысленность строитель-
ства такой башни до неба, однако строители уже были слиш-
ком сильно связаны друг с другом, чтобы уехать из города.
Все легенды и песни, какие только возникли в городе,
полны тоски по некоему пророчески предсказанному дню,
когда гигантский кулак пятью быстро следующими друг за
другом ударами уничтожит этот город. И поэтому на гербе
города изображен кулак.
ПОСЕЙДОН
Посейдон сидел за своим рабочим столом и считал. Уп-
равление всеми водными ресурсами требовало от него бес-
конечно большой работы. Он мог иметь вспомогательный
персонал — столько, сколько хотел, — и он имел его чрезвы-
чайно много, но, относясь к своей службе очень серьезно, все
еще раз пересчитывал сам, так что помощи от них было ма-
ло. Нельзя сказать, что такая работа доставляла ему удо-
вольствие, он, собственно, выполнял ее только потому, что
она была на него возложена, более того, он не раз уже хлопо-
тал о предоставлении ему, как он выражался, чего-нибудь
повеселее, но затем всякий раз, когда ему предлагали те или
иные варианты, оказывалось, что они устраивают его все-
таки меньше, чем его нынешняя служба. К тому же было и
очень трудно подобрать для него что-нибудь другое. Ведь не
могли же его посадить, допустим, в какое-то конкретное мо-
ре: великому Посейдону подобало занимать исключительно
и только господствующее положение (не говоря уже о том,
что и в море счетная работа не легче, а только мелочнее). Ес-
ли же ему предлагали место вне водной стихии, ему станови-
228
Произведения из наследия
лось плохо уже от одной мысли об этом, его божественное ды-
хание делалось неровным, и стальная грудная клетка начина-
ла ходить ходуном. Впрочем, его жалобы никто, собственно,
всерьез не воспринимал, просто когда жалуется могуществен-
ная персона, ей даже в безнадежных случаях стараются для
видимости идти навстречу; а о действительном освобождении
Посейдона от его должности никто и не думал; как был он на-
значен богом морей при начале времен, так и должно было
оставаться.
Больше всего он злился — этим, в основном, и вызвано бы-
ло его недовольство службой, — когда слышал о том, как
представляют его работу: он-де только и делает, что носится
верхом на волнах, размахивая трезубцем. В то время как он
сидел тут в глубине мирового океана и беспрерывно считал, а
перерывы в этой монотонной работе возникали только во
время редких визитов к Юпитеру, после которых, кстати,
он, как правило, возвращался в ярости. Так что океанов этих
он вообще почти не видел — разве что мельком, в спешке под-
нимаясь на Олимп, — и по-настоящему никогда их не объез-
жал. Обычно он говорил, что подождет с этим до конца света:
тогда — непосредственно перед концом — наверное, выпадет
еще спокойная минутка, и, просмотрев последний баланс, он
еще успеет быстро произвести маленький круговой объезд.
ОБЩЕСТВО
Нас четверо друзей, мы вышли когда-то друг за другом из
одного дома; вначале вышел первый и встал у ворот, потом
из этих ворот вышел или, скорее, легко выкатился, как ка-
тится шарик ртути, второй — и встал неподалеку от первого,
потом вышел третий, потом — четвертый. Наконец, мы все
встали в один ряд. Люди обращали на нас внимание, указы-
вали на нас и говорили: эти четверо вышли сейчас из этого
дома. С тех пор мы живем вместе, и наша жизнь протекала
бы спокойно, если бы не постоянные вмешательства пятого.
Он ничего нам не сделал, но он назойлив, и этого достаточ-
но: чего он вечно лезет туда, куда его не зовут? Мы его не
знаем и не желаем его у себя принимать. Хотя мы четверо
229
Франц Кафка
раньше тоже друг друга не знали, да и сейчас, в сущности, не
знаем, но то, что у нас четверых возможно и терпимо, у этого
пятого невозможно и нетерпимо. Кроме того, нас четверо, и
мы не хотим, чтобы нас было пятеро. И какой вообще смысл
может иметь это постоянное совместное проживание? Даже
для нас четверых оно не имеет смысла, просто раз уж мы ока-
зались вместе, то так и остаемся, но еще какого-то нового
объединения мы не хотим, и именно с учетом нашего опыта.
Но как все это втолкуешь пятому? — долгие объяснения уже
почти означали бы, что он принят в наш круг. Поэтому мы
предпочитаем не принимать его, ничего не объясняя. И как
бы он ни кривил губы, мы выпихиваем его локтями прочь —
но как бы мы его ни выпихивали, он приходит снова.
НОЧЬЮ
Погрузиться в ночь. Как, порой, погружаются, опустив го-
лову, в раздумья, — так же целиком погрузиться в ночь. Вокруг
спят люди. Маленькое притворство, невинный самообман: ка-
жется, что они спят в домах, в прочных кроватях, под прочной
кровлей, вытянувшись или свернувшись калачиком на матра-
цах, в простынях, под одеялами, а на самом деле они все собра-
лись, как уже было когда-то и как еще будет, в пустынной
местности и ночуют под открытым небом — необозримое
множество людей, целая армия, целый народ — под холодным
небом на холодной земле; они брошены там, где раньше стоя-
ли, лоб прижимается к руке, лицо уткнулось в землю, дыхание
спокойно. А ты не спишь, ты один из часовых и отыскиваешь
соседнего, размахивая горящей веткой, вытащенной из кучи
хвороста, которая около тебя. Почему ты не спишь? Говорят,
кто-то должен не спать. Кто-то должен здесь быть.
ОТКАЗ
Наш городок расположен вовсе не у границы, отнюдь нет,
граница от него так далеко, что, может быть, еще никто из
нашего городка там не бывал: чтобы добраться туда, надо пе-
230
Произведения из наследия
ресечь не только пустынное плоскогорье, но и огромные
плодородные территории. Достаточно представить себе все-
го лишь часть этого пути, чтобы уже почувствовать уста-
лость, а больше, чем часть, даже и представить невозможно.
На этом пути есть и большие города — намного больше, чем
наш городок. Если поставить в ряд десять таких городков,
как наш, а сверху втиснуть еще десять таких же, то и тогда
еще не получится этих гигантских тесных городов. И если не
заблудишься по дороге туда, то уж в этих городах наверняка
заблудишься, а обойти их невозможно из-за их огромных
размеров.
Но все же еще дальше, чем до границы, — если такие уда-
ления вообще можно сравнивать, ведь это примерно так же,
как если бы сказали, что трехсотлетний человек старше
двухсотлетнего, — в общем, еще намного дальше, чем до гра-
ницы, будет от нашего городка до столицы. Если о погранич-
ных войнах мы все-таки получаем иногда сообщения, то о
столице мы почти ничего не знаем, — я имею в виду мы —
простые горожане, потому что правительственные чиновни-
ки, конечно, имеют очень хорошую связь со столицей и, по
прошествии двух-трех месяцев, уже могут получить оттуда
известие, по крайней мере они так утверждают.
И вот удивительно — и я постоянно снова и снова этому
поражаюсь, — как мы в нашем городке молча подчиняемся
всем распоряжениям, исходящим из столицы. У нас уже не-
сколько столетий не происходило ни одного политического
изменения по инициативе самих горожан. В столице высшие
правители сменяли друг друга, и даже целые династии уга-
сали или смещались и начинались другие, в прошлом веке
была разрушена даже сама столица и основана новая, вдали
от старой, позднее и эту разрушили и вновь отстроили ста-
рую, но на наш городок все это, вообще говоря, никакого
влияния не оказывало. Наши чиновники все так же сидели
на своих местах, высшие появлялись из столицы, средние —
во всяком случае, не из нашего города, самые низшие были
свои, местные; так оно и оставалось, и это нас устраивало.
Наш высший чиновник — управляющий по сбору налогов;
он в чине полковника, так мы его и зовем. Теперь он поста-
рел, но я помню его с давних пор, со времен моего детства, он
231
Франц Кафка
и тогда уже был полковником — он ведь вначале очень быст-
ро продвигался по службе, но потом, похоже, что-то застопо-
рилось; впрочем, для нашего городка его чина достаточно, ко-
го-нибудь в более высоком чине мы у себя вообще не смогли
бы принять. Когда я пытаюсь его себе представить, я вижу его
сидящим на веранде своего дома на рыночной площади; он от-
кинулся на спинку кресла, во рту у него трубка. Над ним ко-
лышется, свисая с крыши, флаг империи, а по бокам веранды,
которая так велика, что иногда на ней устраиваются малень-
кие военные учения, развешано на просушку белье. Вокруг
него играют его внуки в красивых шелковых одеждах; спус-
каться вниз на рыночную площадь им запрещено: другие дети
их недостойны, но площадь все-таки манит их, они просовы-
вают головы сквозь столбики балюстрады и, когда другие де-
ти спорят внизу, хоть так, сверху участвуют в их спорах.
Вот, значит, этот полковник и командует нашим городом.
По-моему, он никому еще не показывал документа, который
давал бы ему такое право. У него, наверное, и нет этого доку-
мента. Может быть, он в самом деле управляющий по сбору
налогов, но что из этого? Разве это основание для того, чтобы
господствовать во всех сферах управления? Да, его должность
для государства очень важна, но для горожан она вовсе не са-
мая важная. Почти что может сложиться впечатление, будто
люди у нас говорят: «Ну вот, ты забрал у нас все, что мы име-
ли, теперь возьми, пожалуйста, в придачу и нас самих». Пото-
му что на самом деле он совсем не захватывал власть и он не
тиран. Просто с давних пор так повелось, что управляющий
сбором налогов является у нас старшим чиновником, и пол-
ковник подчинился этой традиции точно так же, как и мы.
Но хотя он живет среди нас и не слишком выделяется сво-
им положением, все же он — это совсем не то, что обычный
горожанин. Когда к нему является какая-нибудь депутация
с какой-нибудь просьбой, он стоит перед ней, как стена ми-
ра. Дальше за ним уже буквально ничего нет, иногда только
почудится, что слышишь долетевшие оттуда шепоты чьих-
то голосов, но, надо полагать, это обман чувств, ведь полков-
ник обозначает собой конец всего, по крайней мере для нас.
Это надо видеть его во время таких приемов! Ребенком я од-
нажды присутствовал, когда депутация горожан просила у
232
Произведения из наследия
него правительственной помощи, так как самый бедный го-
родской район целиком сгорел. Моего отца, занимавшегося
ковкой лошадей, в общине уважали, он был в составе этой
депутации и взял с собой меня. В этом нет ничего необычно-
го, на подобные представления стремятся попасть все, соби-
рается такая толпа, что почти невозможно понять, кто, соб-
ственно, входит в саму депутацию; а поскольку эти приемы
происходили большей частью на веранде, то находились и
такие, которые взбирались по приставным лестницам с ры-
ночной площади и через перила принимали участие в том,
что происходило наверху. По установленному в то время по-
рядку примерно четверть веранды сохранялась за полковни-
ком, а остальную часть занимала толпа. Было и несколько
солдат; они наблюдали за депутатами и зрителями, а также
стояли полукругом вокруг него самого. В сущности, на все
хватило бы и одного солдата — так велик у нас страх перед
ними. Откуда эти солдаты прибыли, я точно не знаю, во вся-
ком случае, издалека; они все очень похожи друг на друга, им
даже и форма ни к чему. Это маленькие, не сильные, но про-
ворные люди; более всего обращают на себя внимание их
крепкие зубы, которыми буквально переполнены их рты, и
какие-то тревожно сверкающие взгляды их маленьких, уз-
ких глаз. Благодаря этому они — ужас наших детей, впро-
чем — и восторг тоже, поскольку детям постоянно хочется
испугаться их зубов и глаз, чтобы потом в отчаянии убежать.
По всей вероятности, этот детский ужас сохраняется и у
взрослых — во всяком случае, продолжает сказываться.
Правда, к нему добавляется и кое-что еще. Эти солдаты го-
ворят на совершенно непонятном нам диалекте, а к нашему
почти не способны привыкнуть, вследствие этого их окружа-
ет атмосфера известной замкнутости, недоступности, кото-
рая к тому же соответствует их характеру — спокойному,
серьезному и жесткому; они нам, собственно, ничего дурного
не делают, но, в каком-то дурном смысле, почти непереноси-
мы. Заходит, к примеру, какой-нибудь солдат в лавку, поку-
пает какую-то мелочь, и остается стоять, прислонившись к
прилавку, и слушает разговоры, которых, по всей вероятности,
не понимает, но в то же время вид у него такой, словно он их
понимает; он даже ни слова не говорит, только неподвижно
233
Франц Кафка
смотрит на того, кто говорит, и затем — так же — на тех, кто
слушает, а руку держит на рукоятке длинного ножа, висяще-
го у него на поясе. Это так отвратительно, что пропадает вся-
кое желание разговаривать; лавка понемногу пустеет, и
только когда она уже совершенно пуста, уходит и солдат.
В общем, там, где появляются солдаты, наш общительный
народ умолкает. Так же было и тогда. Как и при всех торже-
ственных церемониях, полковник стоял выпрямившись и
держал в вытянутых вперед руках две длинные бамбуковые
палки. Это старинный ритуал, обозначающий примерно сле-
дующее: вот так он поддерживает закон, и вот так закон под-
держивает его. Ну, каждый, разумеется, знал, чтб его ожида-
ет наверху, на веранде, и все же, как правило, каждый раз
пугался заново, так было и в тот раз; назначенный говорить
никак не мог начать свою речь, он уже встал было напротив
полковника, но затем мужество покинуло его, и он под раз-
ными предлогами вновь затесался в толпу. И кроме него то-
же не нашлось ни одного достойного, который готов был бы
говорить (из недостойных, разумеется, вызывались многие);
возникло большое замешательство, и были посланы гонцы к
разным горожанам, известным своим умением говорить. Все
это время полковник стоял неподвижно, и только его грудь
удивительно опадала при дыхании. Не то чтобы он как-то
особенно тяжело дышал, а просто очень заметно, так, к при-
меру, как дышат лягушки, но только у них это всегда так, а
тут это было необычно. Я пробрался сквозь толпу взрослых
и наблюдал за ним в просвет между двумя солдатами до тех
пор, пока один из них не оттолкнул меня коленом. А тем вре-
менем тот, который был изначально определен в ораторы,
собрался с духом и, крепко поддерживаемый двумя сограж-
данами, заговорил. Сердце щемило смотреть, как во время
своей серьезной речи, описывавшей огромное несчастье, он
все время улыбался самой униженной улыбкой, тщетно пы-
таясь вызвать хоть какой-нибудь отклик на лице полковника.
Наконец он сформулировал просьбу; по-моему, он просил
только об освобождении от налогов на один год, но, может
быть, еще и о том, чтобы строевой лес из императорских ле-
сов был подешевле. Потом он низко поклонился и остался в
поклоне — так же, как и все остальные, за исключением пол-
234
Произведения из наследия
ковника, солдат и нескольких чиновников, стоявших сзади.
Ребенку было смешно видеть, как те, которые стояли на ле-
стницах у края веранды, спустились — чтобы во время этой
решающей паузы их не было видно — на несколько перекла-
дин и только из любопытства время от времени подглядыва-
ли, высовываясь чуть выше пола. Прошло некоторое время;
затем один чиновник, человек маленького роста, подошел к
полковнику и, приподнявшись на цыпочки, попытался к не-
му дотянуться; полковник, который все еще оставался непо-
движен, если не считать его глубокого дыхания, прошептал
ему что-то на ухо; тот хлопнул в ладоши — после этого все вы-
прямились — и объявил: «В просьбе отказано. Освободить
помещение». Толпа испытала явное чувство облегчения, все
затеснились к выходу; на полковника, буквально вновь став-
шего таким же человеком, как все мы, никто не обращал осо-
бого внимания, я увидел только, как он, в самом деле изму-
ченный, выпустил из рук палки, которые повалились, осел в
пододвинутое одним из чиновников кресло и поспешно су-
нул в рот трубку.
Все это было вовсе не единичным происшествием, так
происходило всегда. Случалось, правда, что маленькие
просьбы время от времени удовлетворялись, но в таких слу-
чаях все выглядело так, словно полковник брал это на свою
личную ответственность как могущественное частное лицо,
и это буквально необходимо было — разумеется, не катего-
рически, а по настроению — сохранять в тайне от правитель-
ства. То есть, конечно, в нашем городке глаза полковника,
насколько мы можем об этом судить, это и глаза правитель-
ства, однако тут есть какая-то разница, до конца понять ко-
торую невозможно.
Но когда дело касается важных для горожан вопросов,
они всегда могут быть уверены в отказе. И вот удивительно
как раз то, что без этих отказов они в каком-то смысле не мо-
гут обойтись, причем и хождение туда, и само получение от-
каза — отнюдь не формальность. Туда всякий раз идут бод-
ро и серьезно, и потом идут оттуда — конечно, не то чтобы
уж прямо радостно и с новыми силами, но в то же время —
вовсе не разочарованно и не устало. Мне не нужно о таких
вещах ни у кого спрашивать, я чувствую это по себе, как все
235
Франц Кафка
мы. И нет даже никакого такого любопытства, которое бы за-
ставляло исследовать, от чего эти вещи зависят.
Впрочем, насколько я могу судить по моим наблюдениям,
есть определенная возрастная группа, которая недовольна, —
это молодые люди примерно от семнадцати до двадцати лет.
То есть совершенно молодые ребята, которые не имеют даже
и отдаленного представления о последствиях самых незначи-
тельных мыслей, не говоря уже о каких-то революционных.
И вот как раз в этот слой и проникает недовольство.
К ВОПРОСУ О ЗАКОНАХ
Наши законы известны не всем, они являются тайной ма-
ленькой группы аристократов, которые над нами властвуют.
Мы убеждены в том, что эти древние законы строго соблю-
даются, и тем не менее есть в этом что-то в высшей степени му-
чительное, когда над тобой властвуют по законам, которых ты
не знаешь. Я при этом не имею в виду возможности различных
толкований и недостатки, которые связаны с тем, что в этих
толкованиях имеют право участвовать лишь избранные, а не
весь народ. Эти недостатки, может быть, совсем не так уж ве-
лики. Ведь законы очень стары, над их толкованиями труди-
лись столетиями, так что и сами эти толкования уже, наверное,
стали законами, и хотя некоторые возможности свободы в тол-
кованиях существуют еще и сегодня, но очень ограниченные.
Кроме того, у аристократов явно нет причин допускать, чтобы
их личные интересы влияли при истолковании законов в
ущерб нам, потому что законы ведь с самого начала были уста-
новлены для аристократии, она стоит над законом, и, кажется,
именно поэтому закон и отдан исключительно ей в руки. В этом,
естественно, заключена мудрость — кто же сомневается в муд-
рости древних законов? — но как раз в этом-то для нас и мука;
по всей видимости, это неизбежно.
Впрочем, существование даже таких кажущихся законов
можно, собственно, только предполагать. Традиция говорит,
что они существуют и доверены аристократии в качестве та-
инства, однако это не более чем древняя и, благодаря своей
древности, правдоподобная традиция, — и ничем более быть
236
Произведения из наследия
не может, поскольку сам характер этих законов требует со-
хранения в тайне их содержания. Но хотя мы в народе с
древнейших времен внимательно следим за действиями ари-
стократии, и имеем об этом записи наших предков, и добро-
совестно их продолжаем, и думаем, что в этих бесконечных
фактах улавливаем какие-то указания, позволяющие сде-
лать вывод о том или ином историческом решении, и хотя
мы на основании этих тщательнейшим образом просеянных
и упорядоченных выводов пытаемся немного приспособить-
ся к настоящему и будущему, все это ненадежно и, может
быть, — всего лишь игра ума, потому что этих законов, кото-
рые мы тут пытаемся угадать, может быть, вообще не суще-
ствует. У нас есть одна маленькая партия, которая в самом
деле придерживается такой точки зрения и пытается дока-
зать, что если какой-то закон вообще существует, то он мо-
жет звучать только так: «Что делает аристократия, то и за-
кон». Эта партия видит только акты произвола аристократов
и отрицает народную традицию, которая, по мнению партии,
лишь случайно может принести незначительную пользу, в
большинстве же случаев, напротив, причиняет серьезный
ущерб, поскольку в отношении будущих событий дает наро-
ду ложную, предательскую, ведущую к легкомыслию уве-
ренность. Этого ущерба нельзя отрицать, но абсолютно по-
давляющее большинство нашего народа видит его причину в
том, что традиция далеко еще не полна — и, следовательно,
должна быть изучена значительно шире, а также в том, что,
разумеется, и ее материал, каким бы гигантским он ни казал-
ся, еще слишком мал и должны пройти еще столетия, преж-
де чем его наберется достаточно. А в данный момент печаль-
ную картину настоящего скрашивает лишь вера в то, что
придет такое время, когда и в традиции, и в ее изучении в ка-
ком-то смысле со вздохом облегчения будет поставлена по-
следняя точка, все станет ясно, закон станет принадлежать
только народу, а аристократия исчезнет. Причем это гово-
рится без какой-то ненависти к аристократам, ее совершен-
но нет — ни у кого. Мы, скорее, ненавидим самих себя за то,
что все еще не смогли стать достойными закона. И потому,
собственно, эта в известном смысле все же очень привлека-
тельная партия, которая ни в какой действительный закон
237
Франц Кафка
не верит, остается такой маленькой, — ведь и она полностью
признает аристократию и ее право на существование.
Выразить это можно, вообще говоря, только в форме свое-
го рода противоречия. За партию, которая вместе с верой в за-
кон отрицала бы и аристократию, немедленно встал бы весь
народ, но такая партия не может возникнуть, потому что отри-
цать аристократию никто не посмеет. Вот на таком волоске и
подвешена наша жизнь. Один писатель некогда выразил это
так: единственный зримый, несомненный закон, которым мы
связаны, это аристократия, и лишить самих себя единствен-
ного закона — этого мы должны желать?
РЕКРУТСКИЙ НАБОР
Рекрутские наборы, которые приходится проводить час-
то, поскольку войны на границах не прекращаются никогда,
происходят следующим образом.
Выходит распоряжение, чтобы в определенный день в
определенной части города все жители: мужчины, женщины,
дети — без различий — оставались в своих жилищах. По
большей части лишь к полудню этого дня на въезде в указан-
ную часть города, где уже с рассвета ждет отряд пеших и
конных солдат, появляется молодой человек из благород-
ных, который должен производить набор. Это невысокий
молодой человек, худой, слабый, небрежно одетый, с утом-
ленными глазами; его постоянно охватывает беспокойство,
как озноб — больного. Ни на кого не глядя, он делает знак
кнутом, составляющим все его снаряжение, несколько сол-
дат присоединяются к нему, и он входит в первый дом.
Один солдат, знающий в лицо всех жителей этой части го-
рода, зачитывает список жильцов дома. Обычно все оказы-
ваются на месте, стоят в комнате в ряд и едят благородного
глазами, словно они уже солдаты. Но иногда случается и
так, что кто-то — это всегда бывает мужчина — отсутствует.
Тогда никто не смеет приводить какие-то отговорки или,
тем более, лгать, все молчат, опустив глаза, и едва выдержи-
вают тяжесть приказа, который преступили в этом доме, но
молчаливое присутствие благородного господина все же
238
Произведения из наследия
удерживает их на месте. Благородный подает знак — это да-
же не кивок головой, его можно только прочесть по глазам —
и двое солдат начинают искать отсутствующего. Найти его
не составляет никакого труда. Он никогда не уходит из дома
и никогда не имеет намерения действительно уклониться от
военной службы; он не приходит только из страха, но удер-
живает его тоже не страх перед службой, а вообще робость,
боязнь показаться: этот приказ для него буквально слишком
велик, устрашающе велик, и для того, чтобы прийти, собст-
венных сил ему не хватает. Но из-за этого он не убегает, а
просто прячется, да к тому же еще, когда слышит, что благо-
родный в доме, обычно прокрадывается из своего укрытия к
дверям комнаты, где тут же и бывает схвачен вышедшими из
нее солдатами. Его приводят к благородному, который берет
кнут в обе руки: он так слаб, что одной ему не управиться, —
и сечет спрятавшегося. Это едва ли причиняет сильную боль;
затем изнеможение и отвращение заставляют благородного
уронить кнут, который высеченный должен поднять и подать
ему. Только после этого провинившемуся позволяется встать
в шеренгу к остальным, и, кстати, почти наверняка он будет
признан негодным. Но случается — и это бывает чаще, — что
присутствует больше людей, чем обозначено в списке. На-
пример, обнаруживается какая-то чужая девушка, которая
смотрит, не отрываясь, на благородного; она не отсюда, воз-
можно — из провинции, ее привлек сюда этот рекрутский на-
бор: есть много женщин, которые не могут противостоять со-
блазну такого набора у чужих (домашний имеет совсем иное
значение). То, что женщина поддается такому соблазну, это
любопытно, и в этом не усматривают чего-то постыдного, —
наоборот, это нечто такое, что, по мнению многих, женщины
должны испытывать, это некий долг, который они выпла-
чивают своему полу. И происходит это всегда одинаково.
Девушка или женщина узнает, что где-то, может быть, очень
далеко, у родственников или у друзей, производится набор;
она просит у своих домашних разрешения съездить туда, ей
разрешают, в этом отказать нельзя, она надевает лучшее, что у
нее есть, она выглядит более веселой, чем обычно, при этом
спокойна и приветлива (независимо от того, какова она в дру-
гое время), но за всем этим спокойствием и приветливостью —
239
Франц Кафка
недоступна, как бывает какая-нибудь совершенно чужая, ко-
торая отправляется к себе на родину и поэтому ни о чем дру-
гом не думает. В семье, где должен производиться набор, ее
принимают совершенно не так, как обычного гостя, все обха-
живают ее, она непременно должна обойти все комнаты в доме
и высунуться из всех окон, и если она положит кому-нибудь
руку на голову, то это — больше, чем отцовское благословение.
Когда семья строится, готовясь к набору, ей отводят лучшее
место, то есть место поблизости от дверей, на котором она бу-
дет лучше всего видна благородному и с которого сможет
лучше всего видеть его. Но такие почести оказываются ей
только до появления благородного; с этого момента она бук-
вально увядает. Он так же мало замечает ее, как и остальных;
даже когда он обращает на кого-то взгляд, тот не чувствует,
что на него смотрят. Этого она не ожидала или наоборот, она
определенно этого ожидала, потому что иначе и быть не мог-
ло, но ведь и гнало ее сюда не ожидание чего-то противного,
а просто что-то такое, что теперь, конечно, приходит к кон-
цу. Она испытывает такой стыд, какого наши женщины, мо-
жет быть, никогда больше не испытывают; она, собственно,
только теперь замечает, что втерлась в чужой набор, и когда
солдат заканчивает читать список, в котором ее имени не
значится, и на мгновение воцаряется тишина, она в слезах,
сгорбившись, выбегает в дверь, получая еще от солдата кула-
ком по спине.
Если же сверхсписочным оказывается мужчина, то это
значит, что он хочет не более и не менее как проходить набор
вместе с жильцами именно этого дома, хотя он к нему и не
принадлежит. И это тоже, конечно, совершенно бесперспек-
тивно: никогда такой сверхсписочный не попадал в набор, и
ничего подобного никогда не случится.
ПРОВЕРКА
Я слуга, но здесь для меня нет работы. Я робок и не пыта-
юсь протиснуться вперед, более того, я даже не пытаюсь про-
тиснуться в общую очередь, но это только одна причина мо-
ей незанятости, к тому же возможно, что это вообще не
240
Произведения из наследия
связано с моей незанятостью; во всяком случае, главное то,
что меня не призывают на службу, а других призвали, хотя
они добивались этого не больше, чем я, и, может быть, даже
не хотели, чтобы их призвали, в то время как я, по крайней
мере иногда, очень этого хочу.
Так что я лежу на нарах в людской, смотрю на потолочные
балки, засыпаю, просыпаюсь и снова засыпаю. Иногда я иду
в трактир напротив, где разливают кислое пиво; случалось,
отвращение заставляло меня выливать это пиво из стакана,
но потом я пил его снова. Я люблю там сидеть, потому что
там меня никому не найти и я могу сквозь маленькое закры-
тое окошко смотреть через улицу на окна нашего дома. Вид-
но оттуда, конечно, не много: на эту улицу выходят, я думаю,
только окна коридоров, и к тому же не тех, которые ведут к
комнатам господ. Но возможно, что я и ошибаюсь, кто-то од-
нажды это утверждал, хоть я его и не спрашивал, да и общее
впечатление от фасада дома это подтверждает. Открываются
окна лишь изредка, и когда это происходит, это делает какой-
нибудь слуга, который потом обычно облокачивается на по-
доконник, чтобы немного поглазеть вниз. Значит, это коридо-
ры, где тебя не могут застать врасплох. Впрочем, я этих слуг
не знаю: слуги, постоянно занятые наверху, спят не в нашей
комнате, а где-то в другом помещении.
Однажды, когда я пришел в трактир, на моем наблюда-
тельном месте уже сидел какой-то посетитель. Я не решился
пристальнее всматриваться туда и хотел прямо с порога по-
вернуться и выйти. Но этот посетитель подозвал меня к се-
бе; оказалось, что он тоже слуга, которого я однажды уже
где-то видел, но разговаривать с ним мне до сих пор не при-
ходилось.
— Чего ты убегаешь? Сядь здесь и выпей! Я плачу.
Так что я сел там. Он меня что-то спрашивал, но я не мог
ему отвечать — я даже вопросов не понимал. Поэтому я сказал:
— Ты, может, жалеешь теперь, что пригласил меня, так я
тогда пойду. — И хотел уже встать.
Но он протянул через стол руку и придавил меня к скамье.
— Сиди, — сказал он, — это же была только проверка. Тот,
кто не отвечает на вопросы, тот проверку прошел.
241
Франц Кафка
КОРШУН
Мои ноги клевал коршун. Сапоги и носки он уже разо-
драл и теперь клевал уже сами ноги. Он ударял клювом, по-
том несколько раз беспокойно облетал вокруг меня и потом
продолжал свою работу. Мимо проходил какой-то господин;
понаблюдав некоторое время, он спросил, почему я терплю
этого коршуна.
— Я же безоружен, — сказал я, — когда он прилетел и на-
чал клевать, я, естественно, хотел его прогнать, попытался да-
же его задушить, но у таких тварей большая сила, и потом, он
уже собирался броситься мне в лицо, так что я решил лучше
пожертвовать ногами. И теперь они уже почти растерзаны.
— И охота вам терпеть такие мучения, — сказал госпо-
дин. — Один выстрел — и с этим коршуном покончено.
— Правда? — спросил я. — А вы не могли бы это органи-
зовать?
— С удовольствием, — сказал господин. — Мне только на-
до сходить домой взять мое ружье. Сможете выдержать еще
полчаса?
— Не знаю, — ответил я и какое-то время стоял, оцепенев
от боли; потом сказал: — Пожалуйста, попытайтесь это сде-
лать в любом случае.
— Хорошо, — сказал господин, — я потороплюсь.
Во время этого разговора коршун спокойно слушал, и его
взгляд блуждал, устремляясь то на меня, то на господина.
Теперь я увидел, что он все понял; он подлетел, далеко, что-
бы набрать размах, откинулся назад и затем, как копьемета-
тель, запустил свой клюв сквозь мой рот глубоко в меня.
Освобожденный, опрокидываясь назад, я чувствовал, как
он гибнет, захлебываясь в заполняющей все мои глубины,
выходящей из всех берегов моей крови.
РУЛЕВОЙ
— Разве не я рулевой? — кричу я.
— Ты? — спрашивает мрачный высокорослый мужчина и
проводит рукой по глазам, словно отгоняя наваждение.
242
Произведения из наследия
Я стоял у штурвала в темную ночь под слабо горевшим
над моей головой фонарем, и вот пришел этот человек и хо-
чет отодвинуть меня в сторону. А так как я не уступаю, он
ставит мне ногу на грудь и медленно задавливает меня вниз,
в то время как я все еще цепляюсь за рукоятки штурвала и,
падая, до упора поворачиваю руль. Но мужчина перехваты-
вает штурвал и наводит порядок, а меня отшвыривает прочь.
Однако я вскоре прихожу в себя, бегу к люку, ведущему в
кубрик команды, и кричу:
— Команда! Товарищи! Скорее наверх! Какой-то чужой
прогнал меня от руля!
Они медленно выходят и поднимаются по трапу наверх,
могучие фигуры покачиваются от усталости.
— Ведь я рулевой? — спрашиваю я.
Они кивают, но смотрят только на этого чужака. Они об-
ступают его полукругом и, когда он приказным тоном броса-
ет им: «Не мешать», — сбиваются в кучу, кивают мне и один
за другим спускаются по трапу обратно вниз. Что за народ!
Думают ли они вообще — или только бессмысленно шарка-
ют по земле ногами?
ВОЛЧОК
Один философ постоянно крутился там, где играли дети.
И, едва завидев какого-нибудь мальчика с волчком, тут же
начинал стеречь его. Как только волчок запускали, фило-
соф бросался за ним, стараясь его схватить. На то, что дети
шумели и старались уберечь от него свою игрушку, он не
обращал внимания; если ему удавалось поймать волчок, по-
ка тот еще крутился, он бывал счастлив, но лишь одно мгно-
вение, потом бросал его на землю и уходил. Дело было в
том, что он полагал познание любой мелочи, даже, к приме-
ру, какого-нибудь вращающегося волчка, достаточным для
познания Всеобщего. Поэтому великими проблемами он не
занимался, считая это неэкономным. Ведь если будет дей-
ствительно познана мельчайшая мелочь, то будет познано
все, поэтому он занимался только вращающимся волчком.
И всякий раз, когда начинались приготовления к запуску
243
Франц Кафка
волчка, в нем просыпалась надежда, что на этот раз все по-
лучится, а когда волчок уже крутился и он, забывая дышать,
за ним гнался, эта надежда превращалась в уверенность, но
когда затем он держал глупую деревяшку в руке, ему стано-
вилось тошно, и крик детей, которого он до этой минуты не
слышал и который теперь вдруг ударял ему в уши, гнал его
прочь, и он качался, как волчок, подгоняемый неловким
хлыстиком.
БАСЕНКА
— Ах, — сказала мышка, — мир становится с каждым
днем все уже. Вначале он был так широк, что мне было
страшно; я бежала дальше и была счастлива, что вдали спра-
ва и слева вижу, наконец, стены, но эти длинные стены так
быстро сходились навстречу друг другу, что вот я уже в по-
следней комнате, и там, в углу, стоит мышеловка, в которую
я бегу.
— Тебе просто нужно изменить направление движе-
ния, — сказала кошка мышке и сожрала ее.
В ПУТЬ
Я приказал вывести из конюшни мою лошадь. Слуга не
понял меня. Я сам пошел в конюшню, оседлал лошадь и сел
на нее. Вдали я услышал звук трубы; я спросил его, что это
значит. Он не знал и ничего не слышал. В воротах он меня
задержал и спросил:
— Куда ты едешь, господин?
— Не знаю, — сказал я, — но только подальше отсюда,
только подальше отсюда, с каждым шагом — все дальше от-
сюда, — только так я смогу достигнуть своей цели.
— Значит, ты знаешь свою цель? — спросил он.
— Да, — ответил я,— я ведь уже сказал: «подальше отсю-
да» — вот моя цель.
— Ты не взял с собой в дорогу съестных припасов, — ска-
зал он.
244
Произведения из наследия
— Они мне не нужны, — сказал я. — Путь так далек, что,
если я ничего не получу по дороге, мне придется умереть с
голоду, и никакие съестные припасы меня не спасут. Ведь
это, к счастью, и в самом деле чудовищное путешествие.
ЗАЩИТНИКИ
Не было никакой уверенности в том, что у меня есть за-
щитники, я не мог узнать об этом ничего определенного, на
всех лицах было какое-то отстраненное выражение, люди,
которые шли мне навстречу и которых я вновь и вновь
встречал в коридорах, в большинстве своем выглядели как
старые толстые женщины, на них были длинные, закрываю-
щие все тело темно-синие в белую полоску передники, они
поглаживали себя по животу и неуклюже поворачивались из
стороны в сторону. Я даже не мог узнать, в здании ли суда
мы находимся; кое-что свидетельствовало в пользу такого
предположения, многое — против. Если пренебречь деталя-
ми, больше всего мне напоминало суд гудение каких-то
бубнящих голосов, постоянно доносившееся откуда-то из-
далека; оно настолько наполняло собой все помещения, что
невозможно было определить, откуда оно идет; можно было
подумать, что оно идет отовсюду или — это казалось еще бо-
лее верным — что именно в том месте, где ты случайно ока-
зался, как раз и бубнят, но это наверняка был обман слуха,
потому что звук приходил издалека. Эти коридоры — узкие,
плавно изгибающиеся, с простыми сводами и скупо укра-
шенными высокими дверями — казались даже специально
созданными для глубокой тишины; это были коридоры ка-
кого-то музея или библиотеки. Но если это был не суд, то по-
чему тогда я искал там защитника? Потому что я везде искал
защитника, это везде нужно, и в суде он нужен даже меньше,
чем где-нибудь еще, потому что суд, надо полагать, выносит
свой приговор по закону. Надо полагать, что если бы при
этом поступали несправедливо или необдуманно, то и жить
было бы невозможно; надо верить в то, что суд расчищает
дорогу его величеству закону, потому что в этом единствен-
ная задача суда; а в самом законе уже есть все: обвинение,
245
Франц Кафка
защита и приговор, — и произвольное вмешательство челове-
ка было бы здесь преступно. Но иначе обстоит дело с соста-
вом преступления для какого-нибудь приговора; этот состав
основывается на результатах расследований, проведенных
здесь и там, у родственников и чужих людей, у друзей и вра-
гов, в семье и обществе, в городе и деревне — короче, везде.
И вот тут уже настоятельно необходимо иметь защитников,
много защитников, лучших защитников, тесно стоящих пле-
чом к плечу живой стеной, потому что защитники по своей
природе малоподвижны, тогда как обвинители, эти хитрые
лисы, эти проворные ласки, эти невидимые мышки про-
скальзывают сквозь мельчайшие щели, прошмыгивают меж-
ду ногами защитников. Так что смотри в оба! Поэтому я
здесь: я набираю защитников. Но я еще ни одного не нашел,
только появляются и проходят эти старые бабы, одна за од-
ной, — если бы я не искал, меня бы это усыпило. Я не там, где
надо; к сожалению, я не могу скрыть от себя этого ощуще-
ния, — что я не там, где надо. Мне бы надо было оказаться в
таком месте, где сходятся различные люди из разных мест-
ностей, из всех сословий, всех профессий, разных возрастов;
и из этой толпы мне бы надо было иметь возможность осмо-
трительно выбрать пригодных, приветливых, таких, которые
меня понимают. Лучше всего для этого подошла бы какая-
нибудь большая ярмарка. А я вместо этого слоняюсь по ко-
ридорам, в которых можно встретить только старых баб, да и
тех — не густо, и встречаются всё одни и те же, и даже этих
немногих, несмотря на их медлительность, мне не удается
задержать, они ускользают от меня, они парят, как дождевые
облака, целиком погруженные в неизвестные мне занятия.
Почему же я так слепо вбегаю в какой-то дом, не прочитав
надписи над воротами, оказываюсь сразу в этих коридорах и
торчу здесь с таким упорством, что даже не могу вспомнить,
чтобы я когда-нибудь был перед этим домом, чтобы когда-
нибудь взбегал вверх по лестнице? Но возвратиться назад я
не могу: такая потеря времени, такое признание своего за-
блуждения было бы для меня непереносимо. Чтобы в этой
короткой, торопливой жизни, сопровождаемой гудением не-
терпеливо бубнящих голосов, бежать по лестнице вниз? Это
невозможно. Отмеренное тебе время столь коротко, что если
246
Произведения из наследия
ты теряешь одну секунду, то пропала уже вся твоя жизнь,
потому что она — не длиннее, она длится всегда столько же,
сколько длится время, потерянное тобой. Так что, если ты
вступил на какой-то путь, — не отступай ни при каких обсто-
ятельствах, ты можешь только победить, ты ничем не риску-
ешь; да, возможно, в конце концов ты свернешь себе шею, но
если бы ты уже после первых шагов повернул назад и сбежал
вниз по лестнице, ты свернул бы себе шею уже в самом нача-
ле, и не возможно, а совершенно точно. Поэтому если ты ни-
чего не найдешь тут в коридорах — открывай двери; не най-
дешь ничего за дверями — выше есть еще этажи; не найдешь
ничего наверху — не беда, перескакивай на новую лестницу,
ведущую вверх. Пока ты не прекратишь подъема, ступени не
кончатся: они будут расти вверх под твоими поднимающи-
мися ногами.
СУПРУЖЕСКАЯ ЧЕТА
Общее состояние дел так плачевно, что иногда, когда у ме-
ня остается время после работы в конторе, я сам беру порт-
фель с образцами и наношу клиентам личные визиты. В част-
ности, я давно уже намеревался как-нибудь посетить Н.,
с которым прежде у меня были постоянные деловые контак-
ты, но в последний год по неизвестным мне причинам они
почти прекратились. Такие перерывы могут вообще не иметь
каких-то особенных причин; при неустойчивости современ-
ных отношений часто все решает какой-нибудь пустяк или
каприз, и точно такой же пустяк — или какое-нибудь одно
слово — может снова привести все в порядок. Однако до-
браться до Н. не так-то просто; он старый человек, в послед-
нее время сильно хворает и хотя все нити дела по-прежнему
держит в руках, но сам в своем кабинете почти уже больше не
появляется, и если надо с ним поговорить, ты должен идти к
нему на квартиру, ну а с такими деловыми визитами хочется
тянуть как можно дольше.
Тем не менее вчера в седьмом часу вечера я все-таки от-
правился в этот путь; время, конечно, было уже не для визитов,
однако дело поистине требовало судить о нем не с точки зрения
247
Франц Кафка
приличий, а с точки зрения коммерции. Мне повезло, Н. был
дома. Как мне сообщили в прихожей, он только что вернул-
ся с женой с прогулки и сейчас находится в комнате сына,
который нездоров и лежит в постели. Мне было предложено
тоже туда пройти; вначале я колебался, но затем желание
как можно скорее покончить с этим отвратительным визи-
том пересилило, и я, как был, в пальто, в шляпе и с набитым
образцами портфелем в руке прошел вслед за прислугой
сквозь темную комнату в другую, тускло освещенную, где
уже собралось небольшое общество.
Прежде всего мой взгляд, по-видимому инстинктивно,
упал на слишком хорошо знакомого мне торгового агента, яв-
лявшегося отчасти моим конкурентом. Он, стало быть, про-
крался сюда все-таки еще раньше меня. У самой кровати
больного, словно врач, он удобно, по-хозяйски сидел там в
своем красивом расстегнутом и вспучившемся пальто: на-
глость его непревзойденна; нечто в этом роде мог думать и по-
глядывавший на него временами человек, лежавший в крова-
ти с несколько лихорадочным румянцем не щеках. Он, кстати,
уже немолод, этот сын, — мужчина моего возраста с короткой,
немного взлохмаченной из-за болезни бородой. Старик Н.,
высокий и широкоплечий, но вследствие точившего его неду-
га, к моему удивлению, сильно исхудавший, сгорбившийся и
потерявший уверенность, все еще стоял в шубе, словно толь-
ко что вошел, и что-то бормотал, обращаясь к сыну. Его жена,
маленькая и хрупкая, но чрезвычайно хлопотливая — хотя и
только в том, что касалось мужа, прочих она почти не замеча-
ла — была занята стаскиванием с него шубы, что, в силу раз-
личий в росте, представляло некоторые затруднения, но в
конце концов все же удалось. Впрочем, настоящее затрудне-
ние, возможно, состояло в том, что Н. был очень нетерпелив и
беспокойно шарившими руками все время искал кресло, ко-
торое его жена, после того как шуба была снята, поспешно ему
пододвинула. Сама же она взяла шубу, под которой почти ис-
чезла, и понесла ее из комнаты.
В этот момент мне показалось, что настало, наконец, мое
время или, точнее, оно не настало и, возможно, не настало
бы здесь никогда, но если я вообще хотел еще предпринять
какую-то попытку, то это надо было делать сразу, так как, по
248
Произведения из наследия
моему ощущению, условия для делового разговора здесь
могли становиться только все хуже и хуже, а оседать здесь
навсегда, как, похоже, собирался этот агент, было не в моем
стиле; впрочем, я не желал обращать на него ни малейшего
внимания. Так что, не долго думая, я сразу начал излагать
свое дело, хотя заметил, что Н. как раз сейчас хотел погово-
рить о чем-то с сыном. К сожалению, я имею привычку, го-
воря, приходить в некоторое возбуждение, — причем это
происходит очень быстро, а в этой комнате больного произо-
шло даже еще раньше, чем обычно, — вскакивать и по ходу
речи расхаживать взад и вперед. В собственном кабинете это
чрезвычайно удобно, однако в чужой квартире все-таки не-
множко неловко. Но я ничего не мог с собой поделать, в осо-
бенности потому, что мне не хватало привычной сигареты.
Ну, у каждого — свои дурные привычки, причем мои, по
сравнению с привычками того же агента, это еще цветочки.
К примеру, что вы скажете о человеке, если время от време-
ни он вдруг совершенно неожиданно надевает свою шляпу,
которую держит на коленях и медленно возит ее там туда и
сюда; он, правда, тут же снова ее снимает, словно все это про-
изошло по недосмотру, но какое-то мгновение она же была у
него на голове! — и он периодически повторяет это вновь и
вновь. Подобное поведение все-таки следует назвать поисти-
не непозволительным. Мне это не мешает, я хожу взад и впе-
ред, целиком поглощенный своими задачами, и вообще его
не замечаю, но ведь бывают люди, которых такие фокусы со
шляпой могут совершенно вывести из равновесия. Однако я,
когда разгорячен, не обращаю внимания не только на такие
помехи, но и вообще ни на что; хоть я и замечаю, что проис-
ходит вокруг, но пока не закончу или пока не услышу прямых
возражений, я в каком-то смысле не принимаю этого к сведе-
нию. Так, например, я прекрасно видел, что Н. был очень ма-
ло способен что-либо воспринимать; вцепившись в подлокот-
ники, он постоянно вертелся из стороны в сторону, глядя
бессмысленным ищущим взглядом не на меня, а куда-то в
пространство, и его лицо было так безучастно, словно ни звук
моей речи, ни даже сам факт моего присутствия не доходил до
его сознания. Но хоть я и замечал это болезненное, почти не
оставлявшее мне надежд поведение Н., я тем не менее продол-
249
Франц Кафка
жал говорить так, словно у меня все-таки еще были шансы с
помощью слов, с помощью выгодных предложений (я даже
испугался скидок, которые делал, — скидок, которых от ме-
ня никто не требовал) все в конце концов снова привести в
равновесие. Некоторое удовлетворение доставляло мне так-
же и то, что этот агент, как я мельком заметил, оставил, на-
конец, в покое свою шляпу и скрестил на груди руки; мое
выступление, которое было отчасти рассчитано и на него,
похоже, нанесло его планам существенный шлепок. И это
так благотворно подействовало на мое самочувствие, что я,
наверное, еще долго продолжал бы говорить, если бы сын,
которым я до этого момента пренебрегал как персоной для
меня второстепенной, не приподнялся вдруг в кровати и, по-
грозив мне кулаком, не заставил меня замолчать. Он явно
хотел еще что-то сказать, еще что-то показать, но на это у не-
го уже не хватило сил. Я принял это вначале за горячечный
бред, но когда сразу вслед за тем невольно взглянул на ста-
рика Н., понял все это лучше.
Н. сидел с раскрытыми, стеклянными, выпученными, поч-
ти уже невидящими глазами, трясясь и наклоняясь вперед,
словно кто-то вцепился ему — или толкал его — в шею, ниж-
няя губа — и даже вся нижняя челюсть — бессильно отвисла,
глубоко обнажив десну, все его лицо расклеилось, он еще про-
должал дышать, хоть и с трудом, но затем, словно отпущен-
ный, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, по его лицу
пробежала еще судорога какого-то огромного напряжения, за-
тем все было кончено. Я стремительно бросился к нему и
схватил его безжизненно повисшую холодную руку, от при-
косновения к которой меня прохватил озноб: пульса уже не
было. Ну что ж, все кончено. Естественное дело, старый чело-
век. Легкая смерть, о такой все мы можем только мечтать. Но
сколько же всего теперь надо сделать! И что — в первую оче-
редь, срочно? Я оглянулся, ища, кто бы мне помог, но сын на-
тянул одеяло на голову, слышны были только его нескончае-
мые рыдания; агент, холодный, как лягушка, сидел в двух
шагах напротив Н., приклеившись к своему креслу и явно ре-
шив переждать время, таким образом, оставался только яу — я
должен был срочно что-то сделать, и как раз самое тяжелое, а
именно: как-то так, чтобы это можно было перенести, то есть
250
Произведения из наследия
таким способом, каких в этом мире не существует, сообщить
это известие жене. И я уже слышал спешащие, шаркающие
шаги в соседней комнате.
Она (все еще в пальто: у нее не было времени переодеться)
несла подогретую на печке ночную рубашку, которую намере-
валась теперь надеть на мужа. Увидев, что мы так притихли,
она улыбнулась, сказала: «Он заснул», — и покачала головой.
С бесконечным доверием невинности она взяла ту же руку,
которую я только что с отвращением и страхом держал в сво-
ей, поцеловала ее, словно в какой-то маленькой брачной иг-
ре, — как только мы, трое остальных, могли на это смотреть! —
и Н. пошевелился, громко зевнул, позволил надеть на себя ру-
башку, выслушал с досадливо-ироническим выражением лица
нежные упреки жены за вызвавшую перенапряжение слиш-
ком долгую прогулку и, желая дать нам другое объяснение то-
го, что он заснул, высказал, как ни странно, что-то такое о ску-
ке. Затем, чтобы не простудиться по дороге в другую комнату,
он лег пока что в кровать к сыну, положив голову у него в но-
гах на две поспешно принесенные женой подушки. После того,
что тут произошло, я уже ничему не удивлялся. А он теперь
потребовал вечернюю газету и занялся ею, не обращая вни-
мания на гостей, но еще не читал, а только просматривал, за-
держиваясь взглядом то там, то тут, и одновременно с пора-
зительной деловой сметкой отпускал некоторые достаточно
неприятные замечания по поводу наших предложений, при
этом он делал свободной рукой отшвыривающие движения и
цокал языком, давая понять, какой скверный вкус во рту вызы-
вают у него наши профессиональные приемы. Агент не мог
удержаться, чтобы не сделать несколько неподобающих заме-
чаний: даже в его грубом мозгу, очевидно, возникло ощуще-
ние, что все-таки следует каким-то образом компенсировать
то, что тут было, но, конечно, меньше всего это могло полу-
читься при его манерах. Я же поспешил откланяться; я был
почти благодарен этому агенту: если бы не его присутствие, у
меня не хватило бы решимости уйти так скоро.
В прихожей я еще раз увидел госпожу Н. Вид ее тщедуш-
ной фигурки заставил меня высказать вслух мысль, что она
мне немного напоминает мою мать. И поскольку она ничего
не ответила, я прибавил:
251
Франц Кафка
— Что тут можно еще сказать: она умела творить чудеса.
Она была способна восстановить то, что было нами уже
уничтожено. Я потерял ее еще в детстве.
Я специально говорил преувеличенно медленно и отчет-
ливо, так как предполагал, что старая женщина плохо слы-
шит. Но она, очевидно, была просто глухая, поскольку без
всякого перехода спросила:
— А вид моего мужа?
Впрочем, по нескольким прощальным словам я заметил,
что она путает меня с агентом; хочется думать, что, если бы
не это, она была бы доверчивее.
Затем я спустился с лестницы. Спуск был труднее недавне-
го подъема, а и тот не был легким. Ах, какие же бывают неудач-
ные деловые выходы, и приходится нести свой груз дальше.
КОММЕНТАРИЙ
(ПРЕКРАТИ!)
Было очень раннее утро, улицы были чисты и пустынны, я
шел на вокзал. Сравнив время на часах какой-то башни и на
моих, я обнаружил, что было уже значительно позже, чем я по-
лагал, мне нужно было очень спешить; испуг от этого откры-
тия заставил меня усомниться в правильности избранного
мной пути, я еще не очень хорошо ориентировался в этом го-
роде; к счастью, неподалеку был полицейский, я подбежал к
нему и, задыхаясь, спросил дорогу. Он усмехнулся и сказал:
— Ты хочешь узнать твою дорогу у меня?
— Да, — сказал я, — потому что сам я не могу ее найти.
— Прекрати. Прекрати, — сказал он и отвернулся одним
энергичным рывком, как это делают люди, желающие
скрыть от окружающих свой смех.
О ПРИТЧАХ
Многие жалуются, что мудрецы вечно говорят только
притчами, неприменимыми в повседневной жизни, а ведь
это — все, что у нас есть. Когда мудрец говорит «иди туда»,
252
Произведения из наследия
он имеет в виду не то, что следует перейти на другую сторо-
ну — это все-таки еще можно осуществить, если результат
стоит того, чтобы шагать, — но он имеет в виду то сказочное
«туда», которое «не знаю куда», которое и он не может опи-
сать точнее и которое, таким образом, нам здесь ничем по-
мочь не может. Всеми этими притчами хотят сказать, соб-
ственно, только то, что непостижимое непостижимо, а это
мы и так знаем. Но то, чем мы маемся каждый день, — это
совсем другие вещи.
На это один сказал:
— Чего ради вы упираетесь? Если бы вы следовали прит-
чам, вы сами стали бы притчей и тем самым уже избавились
бы от повседневной маеты.
А другой сказал:
— Держу пари, что и это — тоже притча.
Первый ответил:
— Ты выиграл.
Второй сказал:
— Но, к сожалению, только в притче.
И первый сказал:
— Нет, в действительности; в притче ты проиграл.
АФОРИЗМЫ
РАССУЖДЕНИЯ О ГРЕХЕ, СТРАДАНИИ,
НАДЕЖДЕ И ПУТИ ИСТИННОМ
1. Истинный путь идет по канату, натянутому не на высо-
те, а над самой землей. Кажется, он предназначен не для то-
го, чтобы на него вступали, а для того, чтобы об него споты-
кались.
2. Все человеческие ошибки — от нетерпения, от прежде-
временного обрыва методического, от воображаемой расста-
новки всех точек над воображаемыми «1».
3. У людей два главных греха, из которых вырастают все
остальные: нетерпение и вялость. За свое нетерпение они
были изгнаны из рая, а из-за своей вялости они не возвраща-
ются туда. Но, может быть, главный грех только один — не-
терпение. За нетерпение были изгнаны, из-за нетерпения и
не возвращаются.
4. Многие тени усопших занимаются лишь тем, что ли-
жут волны реки смерти, потому что она берет начало у нас и
еще сохраняет соленый вкус наших морей. От брезгливости
эта река начинает потом замедлять свое течение, поворачи-
вает вспять и выбрасывает мертвых обратно в жизнь. Но они
счастливы, поют благодарственные гимды и гладят возму-
щенную реку.
5. По достижении некоторого определенного пункта воз-
врата назад уже нет. Этого пункта надо достигнуть.
6. Решающий миг человеческого развития непреходящ.
Поэтому революционные духовные движения, объявляю-
щие все прежнее ничтожным, правы, ибо ничего еще не про-
изошло.
7. Один из самых действенных соблазнов зла — это вызов
на борьбу.
8. Борьба с ним — как борьба с женщинами, которая за-
канчивается в постели.
9. А. очень самодоволен: он полагает, что далеко продви-
нулся по стезе добра, поскольку, становясь, очевидно, все бо-
254
Произведения из наследия
лее соблазнительным объектом, чувствует, что подвергается
все большим искушениям с разных сторон, до сих пор совер-
шенно ему неизвестных.
10. Правильное объяснение, однако, состоит в том, что в
него вселился большой бес, и теперь приходит бесчисленное
множество более мелких, чтобы служить этому Большому.
11/12. Различие взглядов, которые можно иметь, к приме-
ру, на яблоко: взгляд маленького мальчика, которому прихо-
дится вытягивать шею, чтобы только-только увидеть яблоко
на столе, и взгляд хозяина дома, который берет это яблоко и
легко передает соседу по столу.
13. Первым признаком начинающегося познания являет-
ся желание умереть. Эта жизнь кажется невыносимой, ка-
кая-то другая — недостижимой. И уже больше не стыдятся
желания умереть и просят перевести из старой ненавистной
камеры в какую-нибудь новую, которую еще только будут
учиться ненавидеть. Способствует этому и остаток веры в то,
что во время перевода по коридору случайно пройдет Госпо-
дин, который посмотрит на заключенного и скажет: «Этого
больше не запирать. Я возьму его к себе».
14*. Если бы ты шел по равнине и, несмотря на твое жела-
ние идти, все же отступал назад, ты оказался бы в отчаянном
положении, но поскольку ты карабкаешься вверх по круто-
му склону — примерно такому крутому, какой ты сам видел
снизу, — то твои отступления могут быть вызваны уже толь-
ко рельефом поверхности, и тебе не надо отчаиваться.
15. Как дорожка осенью: только расчистил ее, а она уже
снова покрылась палой листвой.
16. Клетка вышла на поиски птички.
17. В этом месте я еще никогда не бывал: иначе дышится,
и рядом с солнцем, затмевая его, горит какая-то звезда.
18. Если бы было возможно построить Вавилонскую
башню, не поднимаясь на нее, это было бы позволено.
19*. Не позволяй злу убедить тебя, что ты можешь иметь
от него секреты.
20. Леопарды врываются в храм и, вылакав все из жерт-
венных сосудов, опустошают их; так повторяется снова и
снова, в конце концов это уже можно предсказать заранее, и
это становится частью церемонии.
255
Франц Кафка
21. Так же крепко, как рука сжимает камень. Но она так
сжимает его только для того, чтобы забросить подальше. Од-
нако дорога приведет и в эту даль.
22. Ты — задача. Но не видно, кому ее решать.
23. От настоящего противника заражаешься безгранич-
ным мужеством.
24. Счастье понимать, что основание, на котором ты сто-
ишь, не может быть больше того, что покрывают две твои
ступни.
25. Как можно радоваться этому миру — если только ты
не убегаешь в него?
26*. Убежищ бесконечно много, спасение — только одно,
но возможностей спасения вновь так же много, как и убе-
жищ.
* Есть цель, но нет пути; то, что мы называем путем, это
колебание.
27. Создавать негативное — эта задача еще возложена на
нас; позитивное нам уже дано.
28. Когда ты уже впустил к себе зло, оно больше не требу-
ет, чтобы ты ему верил.
29. Тайные мысли, с которыми ты впускаешь к себе зло,
это не твоя тайна, это тайна зла.
* Тварь вырывает у Господина плетку и хлещет себя сама,
чтобы стать Господином, не зная, что это лишь фантазия, по-
рожденная новым узлом на хвосте плетки Господина.
30. Добро в известном смысле безутешно.
31. К самообладанию я не стремлюсь. Самообладание
означает желание действовать в каком-то случайном месте
бесконечного диапазона моего духовного существования.
Но если я должен очертить вокруг себя такой круг, то лучше
я сделаю это пассивно, простым созерцанием чудовищных
комплексов, и уйду домой, поддерживаемый лишь тем, что
это зрелище вызовет во мне е соп^гапо1.
32. Вороны утверждают, что одна единственная ворона
может разрушить небо. Это не подлежит сомнению, но в от-
ношении неба ничего не доказывает, ибо небо как раз и озна-
чает невозможность ворон.
1 Из противоречия (лат.).
256
Произведения из наследия
33*. Мученики не склонны недооценивать тело, они поз-
воляют возвысить его на кресте. В этом они едины со свои-
ми противниками.
34. Его усталость — это усталость гладиатора после боя;
его работой была побелка одного угла в одном присутствен-
ном месте.
35. Нет никакого обладания, есть только бытие, — только
это жаждущее последнего вздоха, жаждущее задохнуться
бытие.
36. Раньше я не понимал, почему я не получаю ответов на
свои вопросы; сегодня я не понимаю, как я мог думать, что
можно спрашивать. Но я ведь и не думал, я просто спрашивал.
37. Его ответом на утверждение, что он, может быть, вла-
деет, но не существует, было только содрогание и сердце-
биение.
38. Некто удивлялся тому, как легко ему идти по пути
вечности, а он просто несся по нему вниз.
39а. Злу нельзя заплатить в рассрочку — и это без конца
пытаются делать.
Можно было бы представить, что Александр Великий, не-
смотря на военные успехи своей юности, несмотря на отлич-
ную, обученную им армию, несмотря на силу, направленную
на изменение мира, которую он в себе чувствовал, мог оста-
новиться у Геллеспонта и никогда его не перейти — и не под
действием страха, нерешительности, слабоволия, а под дей-
ствием земной тяжести.
396. Путь бесконечен, тут ничего не отнять и ничего не
прибавить, и все-таки каждый прибавляет к нему еще свой
детский аршин. «Разумеется, ты должен пройти еще и этот
аршин пути. Это тебе помянется».
40. Страшный суд отдален от нас только нашим поняти-
ем времени, а ведь это, собственно говоря, военно-полевой
суд.
41. Несоразмерности этого мира, кажется, носят лишь ко-
личественный характер; это утешительно.
42. Опустить на грудь голову, полную отвращения и не-
нависти.
43. Гончие еще играют во дворе, но дичи не уйти, как ни
мчится она уже сейчас по лесам.
9 Ф.Кафка
257
Франц Кафка
44. Смешно ты захомутался для этого мира.
45. Чем больше лошадей ты запряжешь, тем быстрее пой-
дет — не вырывание блоков из фундамента, оно невозможно,
а обрывание ремней и, вместе с тем, — пустая веселая поездка.
46. Слово «зет» имеет в немецком языке два значения:
«быть» и «принадлежать ему».
47. Они были поставлены перед выбором: стать короля-
ми или королевскими вестниками. Все по-детски захотели
стать вестниками. Поэтому существуют одни только вестни-
ки, они носятся по свету и, поскольку королей нет, от себя
выкрикивают друг другу ставшие бессмысленными извес-
тия. Они бы с удовольствием покончили с этой жалкой жиз-
нью, но не решаются, поскольку давали присягу служить.
48. Верить в прогресс не значит верить в то, что какой-то
прогресс уже произошел. Это не было бы верой.
49. А. — виртуоз, чему свидетель — небо.
50*. Человек не может жить без длительного доверия к че-
му-то неразрушимому в себе, причем как это неразрушимое,
так и это доверие могут длительно оставаться скрытыми от
него. Одно из возможных проявлений того, что они остают-
ся скрыты, — вера в некоего персонального бога.
51*. Посредство змея было необходимо: зло может соблаз-
нить человека, но не может стать человеком.
52*. В дуэли между собой и миром будь секундантом мира.
53. Ни у кого нельзя красть победу — даже у мира.
54. Нет ничего, кроме духовного мира; то, что мы называ-
ем чувственным миром, — это зло в духовном мире, а то, что
мы называем злом, — это лишь необходимость момента на-
шего вечного развития.
* Самым сильным светом можно разъединить этот мир.
Для слабых глаз он приобретает прочность, для слабейших у
него появляются кулаки, а под взглядом еще более слабых
он становится стыдлив и раздавливает того, кто смеет в него
всматриваться.
55. Искать минимальную меру обмана, оставаться в преде-
лах обычного, искать высшую меру — все предательство. В пер-
вом варианте предаешь добро, желая слишком легко его приоб-
рести, и зло, предлагая ему слишком невыгодные условия для
борьбы. Во втором варианте предаешь добро тем, что фактиче-
258
Произведения из наследия
ски не стремишься к нему даже в земном. В третьем варианте
предаешь добро, удаляясь от него как можно дальше, и зло, на-
деясь предельным его увеличением сделать его бессильным.
Таким образом, в силу вышеизложенного следует предпочесть
второй вариант, поскольку добро предаешь всегда, зло же в
этом варианте — по крайней мере внешне — не предаешь.
56. Есть проблемы, с которыми мы не смогли бы спра-
виться, если бы природа не освобождала нас от них.
57. В сравнениях, даже и приблизительных, язык может
использоваться только в чувственном мире, а вне его — толь-
ко в намеках, поскольку он, соответствуя чувственному ми-
ру, говорит только о владении и отношениях владения.
58*. Лгут минимально только тогда, когда минимально
лгут, а не тогда, когда имеют для этого минимальные воз-
можности.
59*. Ступенька лестницы, не истертая шагами, с ее собст-
венной точки зрения, — просто нечто бессмысленно сколо-
ченное деревянное.
60. Если ты отказываешься от мира, ты должен любить
всех людей, ведь ты отказываешься и от их мира, И ты начи-
наешь догадываться об истинной человеческой природе, ко-
торую можно исключительно и только любить, в предполо-
жении, что она равна твоей.
61 *. Тот, кто в этом мире возлюбит своего ближнего, будет
не более и не менее неправ, чем тот, кто в этом мире возлю-
бит самого себя. Если бы еще только оставался вопрос, воз-
можно ли первое.
62. Тот факт, что не существует ничего, кроме духовного
мира, отнимает у нас надежду и дает нам уверенность.
63. Наше искусство есть некое состояние ослепления ис-
тиной: свет на отстраняющемся сморщенном лице — это свет
истины, и это всё.
64/65. Изгнание из рая в главной своей части вечно; следо-
вательно, хотя это изгнание окончательно и жизнь в этом ми-
ре неизбежна, но вечность процесса (или, во временном вы-
ражении: вечное повторение этого процесса) создает тем не
менее возможность того, что мы не только могли бы долго
оставаться в раю, но и действительно долго там пребываем, —
не важно, знаем мы здесь об этом или нет.
259
Франц Кафка
66. Он — свободный и обеспеченный гражданин земли,
потому что цепь, на которую он посажен, достаточно длинна,
чтобы для него были доступны все земные пространства, и
все же лишь настолько длинна, чтобы ничто не могло пере-
тянуть его через границу земного. Но в то же время он — сво-
бодный и обеспеченный гражданин неба, потому что поса-
жен и на аналогично рассчитанную небесную цепь. И теперь,
когда он хочет на землю, его душит небесный ошейник, хо-
чет на небо — его душит земной. Тем не менее он сохраняет
все возможности и чувствует это; более того, он даже отка-
зывается объяснять все это ошибкой первой посадки на
цепь.
67. Он бежит за фактами, как начинающий конькобежец,
который к тому же упражняется в запретной зоне.
68. Что может быть веселее веры в какого-нибудь домаш-
него бога!
69. Теоретически возможность полного счастья сущест-
вует: надо верить в неразрушимое в себе и не стремиться к
нему.
70/71. Неразрушимое — это единое; это каждый отдель-
ный человек и в то же время это все вместе; поэтому столь
беспримерно неразъединима связь людей.
72*. В одном и том же человеке существуют знания, кото-
рые, полностью различаясь, имеют тем не менее один объ-
ект, так что вновь приходится делать вывод о существовании
различных субъектов в одном и том же человеке.
73. Он подбирает объедки, упавшие с собственного стола;
благодаря этому он, правда, в течение какого-то времени на-
сыщается больше всех, однако отучается есть наверху, за
столом, а из-за этого потом кончаются и объедки.
74. Если то, что в раю должно было быть разрушено, бы-
ло разрушимо, то это не было определяющим, если же это
было неразрушимо, то мы живем в ложной вере.
75*. Испытай себя на человечестве. Сомневающегося оно
заставит усомниться, верующего — поверить.
76. Это чувство: «я здесь якорь не бросаю», — и тут же по-
чувствовать себя в ревущем, несущем потоке.
* Инверсия. Ожидающе, с робкой надеждой, крадучись
обходит ответ вопрос, заглядывает в отчаянии в его непро-
260
Произведения из наследия
ницаемое лицо и следует за ним самыми бессмысленными
путями, то есть теми, которые уводят как можно дальше от
ответа.
77. Общение с людьми соблазняет к самонаблюдению.
78. Дух становится свободным только тогда, когда пере-
стает быть опорой.
79. Чувственная любовь обманывает, являясь небесной;
сама по себе она бы этого не смогла, но так как она, не созна-
вая того, несет в себе элемент небесной любви, то она это
может.
80. Правда неделима, следовательно, сама себя познать не
может; тот, кто хочет ее познать, должен быть лжив.
81. Никто не может желать того, что ему в конечном сче-
те вредит. И если складывается впечатление, что отдельные
люди все-таки это делают — а такое впечатление, по-видимо-
му, складывается постоянно, — то объясняется это тем, что
нечто в человеке желает чего-то такого, что этому Нечто
хоть и полезно, но какому-то второму Нечто, отчасти при-
влекаемому для оценки данного случая, наносит серьезный
вред. Если бы человек с самого начала, а не только уже при
этой оценке, встал на сторону второго Нечто, первое Нечто
исчезло бы, и с ним — само желание.
82. Почему мы жалуемся по поводу грехопадения? Не из-
за него мы были изгнаны из рая, а из-за древа жизни — что-
бы мы с него не ели.
83. Мы грешны не только потому, что вкусили от древа
познания, но еще и потому, что до сих пор не вкусили от дре-
ва жизни. Греховно состояние, в котором мы пребываем, —
вне зависимости от вины.
84. Мы были созданы, чтобы жить в раю, и рай был пред-
назначен служить нам. Наше предназначение было измене-
но, но о том, что это же произошло с предназначением рая,
нигде не говорится.
85. Зло есть некое излучение человеческого сознания в
определенных переходных состояниях. Видимость — это,
собственно, не чувственный мир, а его зло, которое, правда,
для наших глаз и образует чувственный мир.
86. В наших способностях познания добра и зла мы, в
сущности, те же, что и во времена грехопадения, тем не менее
261
Франц Кафка
именно здесь мы ищем наши особые преимущества. Однако
истинные различия начинаются по ту сторону этого позна-
ния. Противоположное впечатление вызывается следующим:
Человек не может удовлетвориться только познанием, он
должен стремиться и действовать соответственно. Но силы для
этого не дано, поэтому он вынужден разрушать себя, даже рис-
куя тем, что необходимой силы все равно не получит, однако
ничего другого, кроме этой последней попытки, ему не остает-
ся. (В этом и заключается смысл угрозы смертью при запрете
вкушать от древа познания; возможно, в этом — и первона-
чальный смысл естественной смерти.) И вот такой попытки
человек страшится, он предпочел бы вернуть назад это зна-
ние добра и зла (обозначение «грехопадение» восходит к этому
страху), но происшедшее вернуть нельзя, его можно только за-
туманить. Этой цели служат возникающие мотивации; весь мир
заполнен ими. Более того, весь видимый мир — это, может быть,
не что иное, как некая мотивация человека, ищущего мгновения
покоя. Попытка сфальсифицировать факт познания, сделав для
начала познание целью.
87. Вера — как нож гильотины: так же тяжела, так же легка.
88. Смерть стоит перед нашими глазами примерно так
же, как картина с изображением битвы Александра на стене
в школьном классе. Задача в том, чтобы нашими делами еще
в этой жизни затемнить или совсем стереть эту картину.
89. Человек обладает свободной волей, причем троично:
во-первых, он был свободен, когда захотел этой жизни; те-
перь, правда, вернуть ее назад он уже не может, ведь он уже
не тот, кто тогда ее хотел, потому что иначе получилось бы,
что, живя, он выполняет свою тогдашнюю волю.
Во-вторых, он свободен, потому что может выбирать путь
этой жизни и свой стиль ходьбы.
В-третьих, он свободен, потому что хочет — как тот, кто
когда-нибудь появится снова — при любых условиях пройти
сквозь эту жизнь и таким образом прийти к себе, причем по
пути, который хоть и можно выбирать, но который образует
такой лабиринт, что не остается незатронутой ни одна точеч-
ка этой жизни.
Такова троичность свободной воли, однако, поскольку
такая троичность синхронистична, она в то же время и одно-
262
Произведения из наследия
значна, и эта однозначность, в сущности, так велика, что уже
не оставляет места для какой-то воли — ни для свободной,
ни для несвободной.
90*. Две возможности: выставлять себя бесконечно ни-
чтожным или быть таким. Второе — это завершение, значит,
бездеятельность, первое — начало, значит, дело.
91*. Во избежание путаницы в словах: то, что должно быть
разрушено в работе, должно до этого сохраняться очень проч-
ным, а то, что раскрошено, то раскрошено и уже не может
быть разрушено.
92. Первым поклонением идолам был, конечно, страх пе-
ред вещами — но и связанный с этим страх перед необходимо-
стью вещей — и связанный с этим страх ответственности за
вещи. Эта ответственность представлялась столь чудовищ-
ной, что ее даже не посмели возложить на нечто единственное
нечеловеческое, потому что даже посредничество какого-то
одного существа еще не достаточно облегчило бы человечес-
кую ответственность, связь только с одним существом была
бы еще слишком запятнана ответственностью, поэтому всем
вещам приписали ответственность за самих себя, более того,
этим вещам приписали еще и пропорциональную ответствен-
ность за человека.
93*. Психология — в последний раз!
94. Две задачи начала жизни: все более ограничивать
твой круг и все время перепроверять, не прячешься ли ты
где-нибудь за пределами твоего круга.
95*. Зло иногда лежит в руке, как инструмент, и, узнали
его или не узнали, оно не возражает, чтобы его отложили, ес-
ли есть желание, чтобы оно было под рукой.
96. Радости этой жизни суть не ее собственные, но наш
страх перед восхождением в некую высшую жизнь; уничи-
жения этой жизни суть не ее собственные, но наше само-
уничижение из-за этого страха.
97. Только здесь страдание — страдание. Не в том смыс-
ле, что якобы те, кто здесь страдают, благодаря этому страда-
нию где-то должны быть возвышены, а в том, что нечто, на-
зываемое в этом мире страданием, в каком-то другом мире —
неизменное и лишь освобожденное от своей противополож-
ности блаженство.
263
Франц Кафка
98*. Представление о бесконечной протяженности и на-
полненности космоса есть результат доведенного до край-
них пределов смешения утомительного творения и свобод-
ного самоосознания.
99. Насколько даже самое слабое убеждение в будущем
вечном оправдании нашей временности тяжелее самого бес-
пощадного убеждения в нашем нынешнем греховном состо-
янии. И только стойкостью, с которой мы переносим первое
убеждение — а оно в своей чистоте целиком охватывает вто-
рое, — измеряется вера.
* Некоторые считают, что, помимо великого первопреда-
тельства, в каждом отдельном случае специально для них
устраивается еще особое маленькое предательство, так что
когда на сцене разыгрывают любовную интрижку, актриса,
помимо лживой улыбки для своего любовника, изображает
еще некую особо коварную улыбку для совершенно опреде-
ленного зрителя на последнем ярусе. Это называется захо-
дить слишком далеко.
100. Может быть знание дьявольского, но не вера в него,
так как большей дьявольщины, чем здесь, нет нигде.
101. Грех всегда приходит в открытую и может быть сра-
зу же понят рассудком. Он уходит на своих плодоножках, и
его не следует вырывать.
102. Все страдания, окружающие нас, должны выстра-
дать и мы. Тела у нас разные, но развиваемся мы одинаково
и поэтому в той или иной форме проходим сквозь все боли.
Как ребенок развивается, проходя все жизненные стадии
вплоть до старости и смерти (причем каждая стадия, незави-
симо от того, манит ли она или страшит, представляется в
принципе недостижимой предыдущей), точно так же разви-
ваемся и мы (связанные с человечеством не менее глубоко,
чем с самими собой), проходя сквозь все страдания этого ми-
ра. В этом смысле для справедливости здесь места нет — но
также и для страха перед страданием или для представления
страдания в качестве какой-то заслуги.
103. Ты можешь держаться в стороне от страданий этого
мира, это тебе позволено, и этот выбор соответствует твоей
натуре, но, быть может, именно такая отстраненность — это
единственное страдание, которого ты мог бы избежать.
264
Произведения из наследия
105. Средство искушения этого мира, а также знак гаран-
тии того, что этот мир — лишь некий переход, совпадают.
Что оправданно, ибо лишь так может этот мир нас соблаз-
нить, к тому же это соответствует истине. Самое худшее, од-
нако, то, что после удавшегося искушения мы забываем о га-
рантии, и, вообще говоря, таким образом добро увлекает нас
во зло, как взгляд женщины — в ее постель.
106. Смирение дает каждому, в том числе и погруженно-
му в одинокое отчаяние, прочнейшие отношения с ближним,
причем сразу, — разумеется, только при полном и постоян-
ном смирении. Смирение может дать их потому, что оно —
истинный язык молитвы, в нем одновременно и поклонение,
и крепчайшая связь. Отношение к ближнему — это отноше-
ние молитвы, отношение к себе — отношение поиска; в мо-
литве черпается сила для поиска.
* Разве ты можешь знать что-либо кроме обмана? Если ког-
да-нибудь обман будут уничтожать, тебе на это просто нельзя
будет смотреть, чтобы не превратиться в соляной столб.
107. Все очень хорошо относятся к А.; примерно так же ста-
раются тщательно оберегать какой-нибудь отменный бильярд
даже от хороших игроков — до тех пор, пока не придет великий
игрок; он внимательно осматривает стол, он нетерпим к недо-
статкам прежних времен, но затем, когда начинает играть сам,
бесцеремоннейшим образом дает выход своей ярости.
108. «Но затем он вернулся к своей работе так, словно ни-
чего не произошло». Эта ремарка знакома нам по трудно-
определимому множеству старых рассказов, хотя, может
быть, не встречается ни в одном из них.
109. — Нельзя сказать, что нам не достает веры. Уже в самом
факте нашей жизни — просто неисчерпаемые глубины веры.
— Это здесь-то глубины веры? Да ведь нельзя же не жить.
— Именно в этом «нельзя же» и скрывается безумная си-
ла веры, в этом отрицании она обретает форму.
* Тебе нет нужды выходить из дома. Оставайся у своего
стола и слушай. И даже не слушай — просто жди. И даже не
жди — будь совершенно спокоен и одинок. И мир предложит
тебе себя, чтобы быть разоблаченным, он не может удер-
жаться и будет в экстазе извиваться перед тобой.
265
Франц Кафка
ОН
Заметки 1920 года
I
Он никогда не бывает в достаточной мере готов к чему бы
то ни было, но даже не может упрекнуть себя за это, ибо где
взять в этой жизни, столь мучительно требующей постоянной
готовности, время на то, чтобы подготовиться? и даже если бы
было время — разве можно подготовиться, когда не знаешь за-
дачи? Другими словами, может ли существовать какая-то ес-
тественная, а не только искусственно поставленная задача?
Поэтому он давно уже попал под колеса, однако, удивитель-
ным — но также и утешительным — образом, к этому он был
подготовлен менее всего.
II
Все, что он делает, представляется ему исключительно но-
вым, но в то же время, соответственно этому невозможному
избытку новизны, — исключительно дилетантским, почти
невыносимым, не имеющим силы стать историческим дея-
нием, разорвав цепь поколений и впервые до последних глу-
бин разъяв до сих пор всегда, по крайней мере, угадывав-
шуюся музыку этого мира. В своей заносчивости он иногда
больше боится за этот мир, чем за себя.
III
С тюрьмой он бы смирился. Окончить свои дни заклю-
ченным — чем не цель жизни? Но это была решетчатая
клетка, и сквозь ее решетку свободно, по-хозяйски, как к се-
бе домой, входил туда и выходил оттуда шум этого мира; за-
ключенный был, собственно говоря, свободен, он мог во
всем участвовать, ничто из того, что происходило снаружи,
не ускользало от него, более того, он мог и покинуть клетку:
ведь прутья решетки были разнесены на метры; он даже и
заключенным-то не был.
IV
У него такое ощущение, словно тем, что он живет, он за-
гораживает себе дорогу. Но, с другой стороны, благодаря
этому препятствию он получает доказательство того, что
он живет.
266
Произведения из наследия
V
Его собственная лобная кость преграждает ему дорогу, он
бьется лбом о свой собственный лоб и разбивает себе лоб
в кровь.
VI
Он ощущает себя на этой земле заключенным, ему тесно,
его гнетут тоска, слабость, болезни, бредовые представления
заключенного, никакое утешение не может его утешить имен-
но потому, что оно лишь утешение: нежное до головной боли
утешение против грубого факта заключения. Но если его спро-
сить, чего он, собственно, хочет, он не сможет ответить, ведь у
него — и это одно из самых сильных его доказательств — нет
никакого представления о свободе.
VII
Некоторые отрицают несчастья, указывая на солнце, он
отрицает солнце, указывая на несчастья.
VIII
Несущее в самом себе мучение, тяжеловесное, часто на-
долго замирающее, однако, в сущности, все же непрерывное
волнообразное движение всякой жизни, и чужой, и собст-
венной, мучает его, потому что несет с собой непрерывное
принуждение к мышлению. Иногда ему кажется, что эта му-
ка предшествует событиям. Когда он слышит, что у его дру-
га должен родиться ребенок, он понимает, что в качестве ра-
нее мыслившего уже пострадал за это.
IX
У него два состояния: первое — это спокойное, полное
жизни, невозможное без некой известной приятности созер-
цание, рассмотрение, изучение, излучение. Перечислению и
возможностям тут нет конца; даже мокрице нужна сравни-
тельно большая щель, чтобы укрыться, но для этих работ во-
обще никакого места не нужно, даже там, где нет ни малей-
шей щели, они все еще могут, принизывая друг друга, жить
тысячами и тысячами. Это первое состояние. А второе воз-
никает в тот момент, когда его призывают и приходится да-
вать отчет, когда он не может выдавить из себя ни звука, ког-
да его отбрасывает назад в созерцание и т. д., но сейчас это
безнадежно, он уже не может более в этом купаться, тяжеле-
ет и с проклятиями тонет.
267
Франц Кафка
X
Речь вот о чем. Однажды, много лет тому назад, я сидел на
пологом склоне Лаврентийской горы — разумеется, в доволь-
но грустном расположении духа. Я ревизовал свои жизнен-
ные желания. Самым важным — или самым заманчивым —
оказалось желание приобрести такой взгляд на жизнь (и, что
было, конечно, неотъемлемо связано с ним, суметь письмен-
но внушить его другим), в котором жизнь хоть и сохранит
свои естественные тяжелые падения и взлеты, но, в то же вре-
мя, с неменьшей отчетливостью будет понята как ничтожная,
как некий сон, некое парение. Прекрасное, может быть, жела-
ние, если я действительно этого желал. Нечто вроде желания
сколотить стол, соблюдая самые строгие правила столярного
ремесла и в то же время ничего не делая, причем не так, что-
бы могли сказать: «Для него столярничать — ничего не зна-
чит», а так, чтобы сказали: «Для него столярничать — значит
по-настоящему столярничать и в то же время ничего не зна-
чит», отчего само это столярничанье становилось бы еще бо-
лее дерзким, решительным, настоящим и, если угодно, еще
более безумным.
Но он не мог этого желать, ибо его желание не было жела-
нием, это была лишь некая защита, некое натурализовавшее-
ся ничто, некое дыхание свежести, которое он хотел вдохнуть
в это ничто, в котором он хотя и делал тогда разве что первые
осознанные шаги, но уже ощущал его как свой элемент. Это
было чем-то вроде прощания с иллюзорным миром юности,
который, впрочем, непосредственно никогда его не обманы-
вал и только позволял обманывать речам всех авторитетов,
звучавшим вокруг него. Так и возникла необходимость этого
«желания».
XI
Он появляется, только доказывая самого себя, и его един-
ственное доказательство — он сам; все противники мгновен-
но побеждают его, но не тем, что они его опровергают (он не-
опровержим), а тем, что появляются.
XII
Человеческие объединения основаны на том, что один
своим сильным существованием, кажется, опровергает не-
опровержимое само по себе существование некоторых дру-
268
Произведения из наследия
гих, которым это сладко и утешительно, но недостаток ис-
тинности всегда приводит к недолговечности.
XIII
Это было раньше частью некой монументальной группы.
Вокруг центрального возвышения в продуманном порядке
стояли фигуры, символизировавшие армию, искусство, на-
уку, ремесло. Он был одной из многих фигур. Эта группа
давно распалась или, во всяком случае, он из нее вышел и те-
перь в одиночку несет себя по жизни. У него даже нет боль-
ше его прежней профессии, да он и вообще забыл, что он тог-
да представлял. Видимо, как раз вследствие этого забвения у
него появилась некая печаль, неуверенность, тревога, некая
омрачающая настоящее тоска по ушедшим временам. И в то
же время эта тоска — важный элемент его жизненной силы
или, возможно, это она сама.
XIV
Он живет не ради своей личной жизни, он думает не ради
своих личных мыслей. У него такое ощущение, что жить и
думать его вынуждает какая-то семья, которая хоть и сама
через край полна жизненных и умственных сил, но по како-
му-то неизвестному ему закону он ей форменным образом
необходим. Из-за этой неизвестной семьи и этого неизвест-
ного закона он не может быть отпущен.
XV
Первородный грех, то есть древняя несправедливость, со-
вершенная человеком, это тот упрек, который человек выска-
зал и от которого не отказался, — упрек в том, что несправед-
ливость совершена по отношению к нему, что первородно
согрешили против него.
XVI
Стоя перед витриной Казинелли, богато одетые мальчик
лет шести и семилетняя девочка говорили о Боге и грехе.
Я стоял у них за спиной. Девочка, видимо из католической
семьи, считала настоящим грехом только обман Бога. Маль-
чик, по-видимому протестант, упрямо спрашивал, что же
тогда такое обман человека и воровство.
— Это тоже очень большие грехи, — сказала девочка, — но
не самые большие; самые большие — только грехи против
Бога, а для грехов против людей у нас есть исповедь. Когда я
269
Франц Кафка
исповедаюсь, за мной уже сразу снова стоит ангел, потому
что когда я грешу, за мной встает черт, только его не видно.
И, устав от этой полусерьезности, она в шутку поверну-
лась на пятках и сказала:
— Видишь, за мной никого нет.
Мальчик так же повернулся назад и увидел меня.
— Видишь, — сказал он, не обращая внимания на то, что я
должен был это услышать, или не задумываясь об этом, — а
за мной стоит черт.
— Этого я тоже вижу, — сказала девочка, — но этого я не
считаю.
XVII
Он не хочет утешения, но не потому, что он его не хочет, —
кто же не хотел бы? — а потому, что искать утешения значит
посвятить этой работе свою жизнь, постоянно жить на краю
своего существования, почти что за его пределами, почти уже
не знать, для кого ищется это утешение, и поэтому быть про-
сто не в состоянии отыскать действительное утешение — дей-
ствительное, а не какое-то истинное, которого не существует.
XVIII
Он защищается от пристальных взглядов других людей.
Люди, даже если бы они были непогрешимы, все равно виде-
ли бы в других лишь ту часть, которая доступна их взгляду
и на которую хватает его силы. Но он, как и всякий, впадая
в крайность преувеличения, старается ограничить себя на-
столько, насколько его способен увидеть взгляд другого.
Если бы Робинзон — от незнания, или ища утешения, или
охваченный смирением, страхом или тоской — так и не по-
кинул высшую или, вернее, самую заметную точку своего
острова, он скоро погиб бы, но так как он, не рассчитывая на
корабли с их слабыми подзорными трубами, освоил весь ос-
тров и начал радоваться ему, он остался жив и, как следствие
(разумеется, необходимое рассудку), в конце концов все-та-
ки был найден.
XIX
— Ты превращаешь свою нужду в добродетель.
— Во-первых, это делают все, а во-вторых, как раз я этого
не делаю. Я позволяю моей нужде оставаться нуждой, я не
осушаю болот, я живу в их лихорадочных испарениях.
270
Произведения из наследия
— Именно это ты и превращаешь в свою добродетель.
— Как и все, я это уже говорил. И вообще, я делаю это
только ради тебя. Я принимаю этот грех на душу, чтобы ты
оставался приветлив со мной.
XX
Ему разрешено все, кроме самозабвения, из-за чего, прав-
да, все снова оказывается запрещено, кроме одного — того,
что в данный момент необходимо для целого.
XXI
Узость сознания есть некое социальное требование.
Все добродетели индивидуальны, все пороки социальны.
То, что считается социальными добродетелями, как, например,
любовь, бескорыстие, справедливость, самопожертвование, —
лишь «поразительно» ослабленные социальные пороки.
XXII
Разница между теми «да» и «нет», которые он говорит сво-
им современникам, и теми, которые ему, вообще-то, следова-
ло бы сказать, сравнима, пожалуй, с разницей между жизнью
и смертью: она для него так же трудно постижима, он может
о ней только догадываться.
XXIII
Причина того, что суждение потомков об отдельном чело-
веке вернее суждения современников, заключена в умершем.
Всякий по-своему раскрывается только после смерти, толь-
ко оставшись в одиночестве. Пребывание в смерти для от-
дельных людей — как субботний вечер для трубочиста: они
смывают сажу с тел, и становится видно, современники ли
человеку больше навредили или он им; в последнем случае
он был великий человек.
XXIV
Способности отрицать, этого естественнейшего свойства
постоянно меняющегося, обновляющегося, в отмирании воз-
рождающегося организма человека-борца, у нас хватает все-
гда, но не всегда хватает мужества, в то время как жизнь есть
отрицание, то есть отрицающее утверждение.
XXV
Он не умирает со своими отмирающими мыслями. Это от-
мирание — всего лишь некое явление в пределах его внут-
реннего мира (который остается существующим, даже если
271
Франц Кафка
и он — всего лишь мысль), — такое же естественное явление,
как и всякое другое: не веселое и не грустное.
XXVI
Течение, против которого он плывет, столь стремительно,
что иногда, пребывая в некотором расстройстве, приходишь
в отчаяние от этого безрадостного покоя, в который погру-
жен: одно неудачное мгновение — и тебя относит бесконеч-
но далеко назад.
XXVII
У него жажда, и от источника его отделяют только кусты.
Но в нем живут двое: один видит целое, видит, что он стоит
здесь, а источник находится рядом, но другой не замечает
ничего, в лучшем случае догадываясь о том, что первый все
видит. Но поскольку он ничего не замечает, он не может на-
питься.
XXVIII
Он не дерзкий и не легкомысленный. Но он и не пугли-
вый. Свободная жизнь его бы не испугала. Сейчас такой
жизни у него нет, но и это не добавляет ему забот, он ведь и
вообще о себе не заботится. Есть, однако, совершенно ему
незнакомый Некто, который проявляет о нем — только о
нем — постоянную и большую заботу. Подобная, относяща-
яся к нему, забота этого Некто, и в особенности ее постоян-
ство, иногда в часы покоя вызывает у него мучительную го-
ловную боль.
XXIX
Вставать ему мешает некая тяжесть, некое чувство обес-
печенности или, во всяком случае, представление о ложе, ко-
торое для него приготовлено и только ему принадлежит; но
спокойно лежать ему мешает тревога, которая гонит его с ло-
жа; ему мешает совесть, бесконечно бьющееся сердце, страх
смерти и стремление с ней поспорить, — все это не дает ему
покоя, и он снова встает. Так, вставая и ложась и делая по-
путно случайные, беглые, странные наблюдения, он прово-
дит свою жизнь.
XXX
У него два противника. Первый теснит его сзади, со сторо-
ны происхождения, второй препятствует ему в его движении
вперед. Он борется с обоими. Вообще говоря, первый под-
272
Произведения из наследия
держивает его в борьбе со вторым, так как хочет оттеснить
его вперед, и точно так же второй поддерживает его в борьбе
с первым, так как он ведь хочет отогнать его назад. Но это
только теоретически. Потому что ведь тут участвуют не
только два его противника, но еще и он сам, а кому, вообще
говоря, известны его намерения? Как бы там ни было, он
мечтает, что когда-нибудь, когда его на миг потеряют из ви-
ду — для этого, правда, нужна такая темная ночь, какой еще
не бывало, — выпрыгнет из этой линии фронта и будет, с
учетом его опыта борьбы, поднят до уровня судьи над свои-
ми борющимися друг с другом противниками.
К СЕРИИ ЗАМЕТОК «ОН*
XXXI
Он нашел архимедову точку опоры, но использовал ее про-
тив себя; очевидно, он мог ее найти только при этом условии.
XXXII
14 января 1920 г. Себя он знает, в другого верит, это про-
тиворечие расщепляет для него все.
XXXIII
Он живет в диаспоре. Это свободно живущая орда, ее чле-
ны скитаются по всему миру. И только потому, что его ком-
ната тоже принадлежит миру, он иногда видит их вдали. Как
он может нести за них ответственность? И это все еще назы-
вается «ответственность»?
XXXIV
У него в квартире своеобразная дверь: если она защелки-
вается на замок, ее уже не открыть, приходится снимать с пе-
тель. Поэтому он ее никогда не закрывает, он даже всовыва-
ет в эту постоянно приоткрытую дверь деревяшку, чтобы
она не закрылась. Из-за этого он, естественно, лишен всяко-
го домашнего уюта. И хотя его соседи заслуживают доверия,
тем не менее он вынужден все ценные вещи весь день тас-
кать с собой в сумке, а когда он лежит в своей комнате на ди-
ване, то это, собственно говоря, то же самое, как если бы он
лежал в коридоре: летом оттуда тянет духотой, а зимой — ле-
дяной стужей.
273
Франц Кафка
XXXV
Всего, даже самого обычного — вроде того, чтобы его об-
служили в каком-нибудь ресторане, — он вынужден доби-
ваться исключительно силой с помощью полиции. Это ли-
шает жизнь всякого удовольствия.
XXXVI
Над ним много судей, они — словно стая птиц, сидящая на
каком-нибудь дереве. Их голоса сливаются, разобраться в их
рангах и компетенции уже невозможно, к тому же они все
время меняются местами. Тем не менее некоторых все же
можно расслышать; к примеру, один придерживается того
мнения, что нужно только раз перейти на сторону добра — и
уже будешь спасен, независимо от прошлого и даже незави-
симо от будущего. Такое мнение явно должно увлекать ко
злу, если только толкование этого перехода к добру не очень
строго. И оно, разумеется, очень строго, этот судья еще ни
одного случая не признал подходящим под него. Зато вокруг
него вьется стая беспрерывно щебечущих и подражающих
ему кандидатов. Они слушают его постоянно...
XXXVII
2 февраля 1920 г. Он вспоминает картину, изображавшую
воскресный летний день на Темзе. Река на всю ширину была
тесно заполнена лодками, ожидавшими открытия шлюза. Во
всех лодках были веселые молодые люди в легкой светлой
одежде, они почти лежали, свободно отдаваясь теплому воз-
духу и речной прохладе. По причине всей этой коллективнос-
ти их общительность не ограничивалась пределами отдель-
ных лодок, шутки и смех перепрыгивали из лодки в лодку.
И он вообразил, что на поросшем травой берегу — берег
едва угадывался: все пространство картины было занято
скоплением лодок — стоял он сам. Он наблюдал этот празд-
ник, который совсем и не был праздником, но который все-
таки можно было так назвать. Ему, естественно, очень хоте-
лось в нем поучаствовать, его буквально затягивало туда, но
он вынужден был откровенно признаться себе в том, что он
оттуда исключен и войти туда ему невозможно, это потребо-
вало бы такой большой подготовки, что за нею не только это
воскресенье кануло бы в небытие, но и многие годы — и он
сам, и даже если бы время решило здесь остановиться, все
274
Произведения из наследия
равно никакого иного результата нельзя было здесь добить-
ся, — это нужно было иметь совершенно другое и происхож-
дение, и воспитание, и телосложение.
Так что он был очень далек от этих отдыхающих, но вмес-
те с тем все-таки и очень к ним близок, и это было труднее
всего понять. Они ведь тоже были люди, как и он, ничто че-
ловеческое не могло быть им совершенно чуждо, так что если
бы их подвергли исследованию, то непременно обнаружи-
лось бы, что то чувство, которое владело им и исключало его
из числа участников этой лодочной прогулки, было и у них,
только, разумеется, отнюдь не владело ими, а лишь мелькало
где-то в темных уголках их душ.
XXXVIII
Моя камера — моя крепость.
XXXIX
— Вставать ему мешает некая тяжесть, некое чувство обес-
печенности или, во всяком случае, представление о ложе, кото-
рое для него приготовлено и только ему принадлежит; но спо-
койно лежать ему мешает тревога, которая гонит его с ложа;
ему мешает совесть, бесконечно бьющееся сердце, страх смер-
ти и стремление с ней поспорить, — все это не дает ему покоя,
и он снова встает. Так, вставая и ложась и делая попутно слу-
чайные, беглые, странные наблюдения, он проводит свою
жизнь.
— Твое изображение безотрадно, но только в том анализе,
основную ошибку которого оно выявляет. Да, человек подни-
мается, падает, снова поднимается и т. д. — это так, но в то же
время — и с еще большей истинностью — это совсем не так,
ведь он — нечто единое, то есть в его полете есть и покой, в по-
кое — полет, он — то и другое, вновь соединяющееся вместе в
каждом отдельном человеке, и в каждом есть это соединение, и
соединение соединений, и т. д. вплоть до... ну, вплоть до реаль-
ной жизни, причем и это изображение так же неверно и, может
быть, еще более обманчиво, чем твое. Потому что из этой мест-
ности нет никакого пути, ведущего в жизнь, тогда как из жиз-
ни, разумеется, должен быть путь, ведущий сюда Вот в какие
дебри мы забрели.
275
В НАШЕЙ СИНАГОГЕ
В нашей синагоге живет один зверь размером примерно с
хорька. Его зачастую можно очень хорошо рассмотреть, он
подпускает к себе человека на расстояние примерно двух ме-
тров. Окрас у него светлый, сине-зеленый. Шерсти его еще
никто не касался, поэтому о ней ничего сказать нельзя, есть
даже некоторые основания утверждать, что и настоящий
цвет шерсти почти что неизвестен: видимый цвет, может
быть, происходит только от пыли и известки, набившихся в
шерсть (этот цвет и в самом деле близок к цвету штукатурки
внутри синагоги, только чуть посветлее). За вычетом его бо-
язливости это необыкновенно спокойный, оседлый зверь,
если бы он не так часто пугался, он бы, наверное, почти и не
двигался; его любимое место — решетка женской выгородки,
он с видимым удовольствием цепляется когтями за ее пру-
тья, вытягивается и смотрит вниз в молельное помещение;
эта смелая поза, кажется, радует его, но синагогальному
служке приказано не подпускать зверя к решетке, чтобы он
не привыкал там находиться: этого нельзя было допустить
из-за женщин, которые боялись зверя. Почему они его боя-
лись — неясно. Он, правда, на первый взгляд выглядит ужа-
сающе, в особенности длинная шея, треугольная морда, поч-
ти горизонтально торчащие вперед верхние зубы и длинные,
перекрывающие эти зубы, явно очень жесткие светлые ще-
тинки усов над верхней губой — все это может вызвать ужас,
но вскоре всякий должен был бы понять, что весь этот види-
мый ужас не опасен. А главное, зверь явно избегает людей, он
пуглив, как какой-нибудь лесной житель, он, кажется, ни к че-
му, кроме здания, не привязан, и его индивидуальное несчас-
тье заключается в том, что это здание — синагога, то есть вре-
менами очень людное место. Правда, если бы с этим зверем
можно было объясниться, так его можно было бы утешить
тем, что община нашего горного местечка из года в год сокра-
276
Произведения из наследия
щается и ей уже трудно покрывать издержки на содержание
синагоги. Не исключено, что через какое-то время в синагоге
устроят зернохранилище или что-нибудь в этом роде, и зверь
обретет покой, которого сейчас ему так мучительно недостает.
Боятся зверя, разумеется, только женщины, мужчины
давно уже к нему привыкли, одно поколение показывало его
другому, его видели снова и снова, в конце концов на него
перестали обращать внимание, и даже дети, увидев его впер-
вые, уже не удивляются. Он сделался домашним животным
синагоги — а почему бы такому особому, нигде больше не
встречающемуся домашнему животному и не жить в синаго-
ге? Вообще, если бы не женщины, то о существовании этого
зверя почти что уже и не знали бы. Но даже у женщин насто-
ящего страха перед ним нет, да и слишком было бы странно
годами и десятилетиями изо дня в день бояться такого зве-
ря. Они, впрочем, оправдываются тем, что к ним этот зверь,
как правило, значительно ближе, чем к мужчинам, и это дей-
ствительно так. Спускаться вниз к мужчинам он не решает-
ся, его никогда еще не видели на полу. Если его не пускают
к решетке женской выгородки, то он, хоть и на противопо-
ложной стене, но держится на той же высоте. Там есть такой
совсем узкий выступ стены, каких-нибудь два пальца шири-
ной, который идет по трем сторонам синагоги; вот по этому
выступу зверь иногда и бегает туда и сюда, однако большей
частью спокойно сидит в каком-то определенном месте на-
против женщин. Почти невозможно понять, как ему удается
так легко использовать такую узенькую дорожку, и это надо
видеть, как он там, наверху, дойдя до края, разворачивается,
чтобы бежать назад; ведь это уже очень старый зверь, но он
не колеблясь делает самое отчаянное сальто в воздухе и ни-
когда не промахивается; он переворачивается в воздухе — и
вот уже вновь бежит по своей дорожке обратно. Правда, ког-
да уже несколько раз это видел, это тоже приедается, так что
нет никаких причин все время туда смотреть. Да и женщин
подталкивает к этому не страх и не любопытство; если бы
они больше занимались молитвой, они могли бы об этом зве-
ре совершенно спокойно забыть, — благочестивые женщины
так бы и делали, если бы им это позволяли другие, но этих
других подавляющее большинство, а они-то всегда рады
277
Франц Кафка
обратить на себя внимание, и зверь дает им для этого желан-
ный повод. Если бы они могли — и если бы посмели, — они
привлекли бы этого зверя еще ближе к себе, чтобы иметь
право еще больше ужасаться. А на самом деле зверь нисколько
к ним не стремится; когда на него не нападают, они ему так
же мало интересны, как и мужчины; по-видимому, он больше
всего хотел бы оставаться незамеченным — как в то время,
когда нет службы, — живя, надо полагать, в какой-нибудь но-
ре, которой мы еще не нашли. И появляется он, напуганный
шумом, только когда начинают молиться. Что он хочет — по-
смотреть, что случилось? или сохранить бдительность? или
быть на свободе, чтобы можно было убежать? Он прибегает
сюда от страха, от страха совершает свои прыжки и не реша-
ется убежать обратно, пока не кончится служба. Высоту он
предпочитает, естественно, потому, что там ему безопаснее
всего, а наилучшие возможности для бегства у него на решет-
ке и на выступе стены, но он совсем не всегда находится там,
иногда он спускается и ниже, к мужчинам; завеса ковчега под-
держивается блестящим медным шестом, который, кажется,
его привлекает: он довольно часто туда пробирается, но там
всегда ведет себя спокойно, и даже когда он там совсем рядом
с ковчегом, нельзя сказать, чтобы он как-то мешал; кажется,
что своими блестящими, всегда раскрытыми (у него, видимо,
нет век) глазами он внимательно разглядывает общину, но,
конечно, никого он не видит, а только высматривает опаснос-
ти, которые, как он чувствует, ему угрожают.
В этом отношении он, по крайней мере до недавних пор, вы-
глядел ненамного разумнее, чем наши женщины. Потому что —
каких таких опасностей ему надо было бояться? Кто собирался
ему что-то сделать? Или он не живет уже много лет целиком
предоставленный самому себе? Мужчины не обращают внима-
ния на его присутствие, а большинство женщин, скорей всего,
были бы несчастны, если бы он исчез. И поскольку он единст-
венный зверь в этом доме, то, соответственно, у него вообще нет
врагов. В конце концов по прошествии стольких лет он уже мог
бы это понять. Да, конечно, служба с ее шумом может очень пу-
гать зверя, но она же в небольших масштабах повторяется изо
дня в день — и всегда регулярно, без перерывов усиливается в
праздничные дни, к этому даже самый пугливый зверь уже мог
278
Произведения из наследия
бы привыкнуть, особенно когда он видит, что это не какой-то
там шум погони, а такой шум, которого он вообще не понимает.
Но нет, он все-таки боится. Что это? — воспоминание о давно
минувших временах или предчувствие грядущих? Или, может
быть, этот старый зверь знает больше, чем те три поколения, ко-
торые временами собираются в нашей синагоге?
Так вот, рассказывают, что много лет тому назад вроде бы
действительно попытались этого зверя прогнать. Скорей все-
го, эти истории — только выдумка, хотя и очень возможно, что
это-таки правда. Собственно, есть доказательства, что вопрос
о том, позволительно ли терпеть подобного зверя в божьем
доме, был тогда изучен с точки зрения религиозного закона.
Были получены заключения разных знаменитых раввинов;
мнения разделились, но большинство было за изгнание и но-
вое освящение божьего дома. Однако легко давать указания
издалека, в действительности же поймать зверя было просто
невозможно, а поэтому его невозможно было и прогнать. По-
тому что только если его поймаешь и отправишь куда-нибудь
подальше, только тогда и можешь быть в относительной уве-
ренности, что отделался от него.
Так вот, рассказывают, что много лет тому назад вроде бы
действительно еще попытались этого зверя прогнать. Синаго-
гальный служка якобы помнит, что его дед, который тоже был
синагогальным служкой, любил без конца об этом рассказы-
вать. Будучи маленьким мальчиком, его дед не раз слышал о
невозможности отделаться от этого зверя, и вот им — а он пре-
красно умел лазать на стены — овладело не дававшее ему по-
коя тщеславное желание; в одно ясное утро, когда вся синаго-
га со всеми ее углами и закоулками была ярко освещена
солнечными лучами, он проскользнул туда, вооруженный ве-
ревкой, пращой и кривым посохом.
ИССЛЕДОВАНИЯ ОДНОЙ СОБАКИ
Как изменилась моя жизнь — и как все-таки она, в сущно-
сти, не изменилась! Когда я теперь думаю о минувшем и
возвращаюсь памятью к временам моей прежней собачьей
жизни со всеми ее заботами, которые я, собака среди собак,
279
Франц Кафка
делил с ними, я при ближайшем рассмотрении все-таки на-
хожу, что в этой жизни с давних пор что-то было не так, ка-
кой-то в ней был маленький излом, какое-то легкое чувство
неловкости охватывало меня в среде самых достопочтенных
участников народных гуляний, а иногда даже и в узких кру-
гах — и даже не иногда, а очень часто; уже просто взгляд какой-
нибудь симпатичной мне собаки, просто взгляд, но брошен-
ный как-то по-новому, делал меня беспомощным, приводил в
смятение, в испуг и даже в отчаяние. Я пытался в какой-то сте-
пени успокоить себя, друзья, с которыми я делился, помога-
ли мне, и снова наступали спокойные времена — времена, в
которые подобные неожиданности хоть и происходили, но
хладнокровнее воспринимались, хладнокровнее включались
в бег жизни; возможно, они делали меня печальным и уста-
лым, однако в остальном позволяли мне быть хотя и не-
сколько холодной, сдержанной, пугливой, расчетливой, но, в
общем и целом, все-таки нормальной собакой. Да и как смог
бы я без этих передышек достичь того возраста, которому я
теперь радуюсь, как смог бы я пробиться к тому спокойствию,
с которым я вспоминаю теперь страхи моей юности и перено-
шу страхи моей старости, как смог бы я дойти до того, чтобы
сделать выводы из моего — я признаю это — несчастного или,
выражаясь осторожнее, не очень счастливого положения и
жить почти в полном соответствии с ними? Уединенно, отст-
раненно, занимаясь лишь моими безнадежными, но необходи-
мыми мне маленькими исследованиями, — так я живу, однако
при этом, отдалившись от моего народа, я не утратил пред-
ставления о нем, до меня часто доходят разные известия, да и
я от времени до времени даю о себе знать. Ко мне относятся с
уважением, мой образ жизни не понимают, но на меня за него
не обижаются, и даже молодые собаки — время от времени я
вижу издали, как они пробегают мимо, — даже эти собаки
нового поколения, детство которого я едва могу смутно при-
помнить, не отказывают мне в почтительном приветствии.
Ведь нельзя упускать из виду, что я, несмотря на мои
странности, которые видны невооруженным глазом, все же
далеко не паршивая овца, совсем отбившаяся от стада. Вооб-
ще, если задумываться о нашей собачьей жизни — а у меня
для этого есть и время, и желание, и возможности, — то при-
280
Произведения из наследия
ходишь к удивительным вещам. Кроме нас, собак, вокруг
множество видов всяких созданий — жалкие, малые, безъ-
языкие, ограниченные всего лишь способностью к каким-то
определенным крикам существа, — многие из нас, собак, их
изучают, дали им имена, пытаются им помогать, воспиты-
вать их, облагораживать и тому подобное. Мне они — если
только они не пытаются мне помешать — безразличны, я их
путаю, я их просто не замечаю. Но одно обстоятельство
слишком уж бросается в глаза, чтобы оно могло ускользнуть
от моего внимания, и именно то, как мало они, в сравнении с
нами, собаками, держатся друг друга, как отчужденно, мол-
чаливо, с какой-то даже враждебностью проходят они мимо,
встречаясь друг с другом, как слабо и поверхностно соединя-
ет их только самый вульгарный общий интерес, и даже на поч-
ве этого интереса часто еще возникают ссоры и ненависть. То
ли дело мы, собаки! Ведь можно, по-видимому, сказать, что
все мы живем буквально в одной общей куче, все, как ни раз-
личны мы во всем прочем вследствие несчетного числа глу-
боких различий, образовавшихся с течением времени. Все —
в одной куче! Нас влечет друг к другу, и ничто не может нам
помешать удовлетворять это влечение; все наши законы и
установления, и те немногие, которые я еще помню, и те бес-
численные, которые я уже забыл, проистекают из стремле-
ния к величайшему счастью, на которое только мы способ-
ны, — к теплому совместному существованию. И вот — такое
противоречие! Нет, насколько мне известно, других таких
созданий, которые были бы так сильно рассеяны, как мы, со-
баки; ни у кого нет столь многочисленных, просто необозри-
мых различий классов, родов, занятий. Мы, стремящиеся
держаться вместе — и в минуты чрезвычайные нам это вновь
и вновь, несмотря ни на что, удается, — именно мы живем в
таком отдалении друг от друга, погруженные в странные, ча-
сто непонятные даже близким собакам занятия, следуя
предписаниям не нашего народа — скорее, даже направлен-
ным против него. Какие же это тяжелые вещи, — это такие
тяжелые вещи, которых лучше бы вообще не касаться (я по-
нимаю и эту точку зрения, я понимаю ее лучше, чем свою), и
все же я целиком и полностью остаюсь во власти этих вещей.
Почему не поступаю я, как другие, почему не живу в согласии
281
Франц Кафка
с моим народом, а то, что нарушает это согласие, не прини-
маю молча, пренебрегая этим, как маленькой ошибкой в
большом расчете, почему я постоянно обращен взглядом не к
тому, что счастливо связывает нас с народом, а к тому, что,
увы, вновь и вновь непреодолимо вырывает нас из его среды?
Мне вспоминается один эпизод из времен моей юности; я
пребывал тогда в одном из тех благословенных, необъясни-
мых состояний возбуждения, которые, наверное, каждый пе-
реживал ребенком; я был совсем еще молодой щенок, все
мне нравилось, все имело ко мне отношение, я верил, что ме-
ня окружают великие вещи, которые мне суждено продви-
нуть, которым я должен отдать мой голос, — вещи, которые
так и останутся жалко валяться на земле, если я за ними не
прибегу, если я не поверчусь ради них всем своим телом, —
ну, в общем, детские фантазии, которые с годами улетучива-
ются. Но тогда они были сильны, я был целиком ими захва-
чен, а потом случилось ведь и нечто из ряда вон выходящее,
что, казалось, подтверждало обоснованность этих диких
ожиданий. В самом этом происшествии ничего из ряда вон
выходящего не было, позднее я достаточно часто наблюдал и
подобные, и еще более странные вещи, но тогда оно произве-
ло на меня сильное, первое, незабываемое впечатление, мно-
гое для меня определившее в моей последующей жизни.
А дело заключалось в том, что я столкнулся с одной малень-
кой собачьей компанией... — даже не так, не я столкнулся с
ней, а она выбежала на меня. Я тогда долго бегал в темноте в
предчувствии великих вещей — подобное предчувствие,
правда, легко вводит в заблуждение, потому что оно у меня
было всегда, — долго бегал в темноте вдоль и поперек, ниче-
го не видя и не слыша, ведомый одним лишь неопределен-
ным позывом, и внезапно остановился с таким чувством, что
попал туда, куда нужно; я поднял голову — был более чем яс-
ный день, разве что немного пасмурный, и все было напоено
смесью бушующих, оглушающих запахов; я приветствовал
это утро беспорядочными звуками, и тогда, с ужасающим
грохотом, какого я еще никогда не слышал, словно вызван-
ные мной, из какой-то темноты вышли на свет семь собак.
Если бы я не видел так ясно, что это собаки и что это они са-
ми производили такой грохот, хоть я и не мог понять, как
282
Произведения из наследия
они его создавали, я бы сразу же убежал, а так я остался. В то
время я еще почти ничего не знал о дарованной лишь собачь-
ему племени музыкальной творческой способности, она ес-
тественным образом ускользала от моей лишь постепенно
развивавшейся наблюдательности, тем не менее с самого мо-
его младенчества музыка окружала меня как само собой ра-
зумеющийся, необходимый жизненный элемент; ничто не за-
ставляло меня отделять ее от остальной моей жизни, и лишь
намеками, соразмерными моему детскому рассудку, меня
пытались к этому подвести; но тем более ошеломляющим,
прямо-таки сногсшибательным было для меня явление тех
семи великих музыкантов. Они не говорили, они не пели,
они, в общем, молчали с каким-то почти чудовищным ожес-
точением, но из окружавшего их пустого пространства они
волшебным образом извлекали музыку. Все рождало музы-
ку: их поднимавшиеся и опускавшиеся лапы и определен-
ные повороты головы, их бег и их покой, позы, которые они
принимали по отношению друг к другу, хороводы, в которых
они соединялись друг с другом, когда, например, одна опи-
раласв передними лапами на спину другой и они потом вы-
страивались таким образом, что первая, стоя на двух ногах,
несла на себе тяжесть всех остальных, или когда они своими
низко над землей стелющимися телами образовывали скрещи-
вающиеся фигуры и никогда не ошибались, даже последняя,
которая была еще немножко неуверенной, не всегда сразу на-
ходила, куда пристроиться к остальным, иногда в какой-то сте-
пени неточно попадала в такт, однако неуверенной была все-
таки только в сравнении с великолепной уверенностью
остальных, да и при значительно большей — и даже при пол-
ной неуверенности ничего не смогла бы испортить там, где
остальные, великие мастера, непоколебимо выдерживали
ритм. Но ты их почти не видел, ты их всех почти не видел!
Они появились, и ты внутренне приветствовал их как собак,
и хотя тебя очень смущал сопровождавший их грохот, но
все-таки это были собаки, такие же собаки, как мы с тобой, и
ты наблюдал за ними, как всегда наблюдаешь за собаками,
которых встретил на дороге, и тебе хотелось подойти к ним,
обменяться с ними приветствиями, они ведь были совсем
близко, эти собаки, и хотя они были намного старше меня и
283
Франц Кафка
не моей пушистой, длинношерстной породы, но все-таки по
размерам и фигуре не совсем мне чужие, а наоборот, даже
очень знакомые, я знал многих такой или похожей породы,
но в то время, когда ты еще был поглощен подобными размыш-
лениями, все постепенно вытесняла музыка, она буквально
схватывала тебя, она уносила тебя прочь от этих реальных
маленьких собак, и ты совершенно против воли, всеми сила-
ми упираясь, визжа, словно тебе причиняли боль, вынуж-
ден был отдаваться только этой идущей со всех сторон, с
высоты, из глубины, отовсюду наплывающей, берущей слу-
шателя в кольцо, потрясающей, подавляющей, возвещаю-
щей почти неслышимыми в такой близи, что она уже стано-
вилась далью, фанфарами о его уничтожении музыке. И она
снова тебя отпускала, потому что ты был уже слишком изму-
чен, слишком подавлен, слишком слаб, чтобы слушать даль-
ше, она отпускала тебя, и ты видел, как эти семь маленьких
собак бегают друг за другом, прыгают друг на друга, и, хотя
они выглядели такими недоступными, тебе хотелось оклик-
нуть их, попросить их поучить тебя, спросить их, что это они
тут делают, — я был щенком и считал, что всегда и всем впра-
ве задавать вопросы, — но едва я начал, едва только почувст-
вовал добрую, доверительную, собачью связь с этой семер-
кой, как снова зазвучала их музыка; она приводила меня в
исступление, она гоняла меня кругами так, словно я сам был
одним из музыкантов, в то время как я был лишь их жерт-
вой, она швыряла меня из стороны в сторону, как ни просил
я о пощаде, и наконец она спасла меня от своей собственной
власти, загнав в окружавшие это место со всех сторон непро-
лазные заросли, которых я до этой минуты не замечал и ко-
торые теперь цепко меня охватили, прижали мою голову к
земле и дали мне — как ни гремела там, на свободе, все еще
эта музыка — возможность немного перевести дух. Поисти-
не, больше, чем искусству этих семи собак — оно было для
меня не только непостижимо, но и совершенно недоступно,
оно лежало за пределами моих возможностей, — я поражал-
ся мужеству, с которым они всецело и открыто предавались
тому, что они творили, и их силе, с которой они спокойно
выдерживали это, не ломая себе хребты. Правда, внима-
тельно наблюдая за ними из моего убежища, я понял, что в
284
Произведения из наследия
этой их работе проявлялось не столько спокойствие, сколь-
ко крайнее напряжение; эти с виду так уверенно двигавшие-
ся ноги дрожали при каждом шаге в конвульсиях непрерыв-
ного испуга, каждая из собак, словно в отчаянии, смотрела
на другую остановившимся взглядом, а вновь и вновь подби-
раемый язык тут же снова вываливался из пасти. Так волно-
ваться от страха, что не получится, они не могли; тот, кто на
такое отваживается, тот, кто такое творит, тот уже не может
бояться... Да и чего им было бояться? Разве их кто-то застав-
лял делать то, что они там делали? И я уже не мог больше
сдерживаться, особенно когда они показались мне такими
непонятно беспомощными, и я сквозь весь этот грохот громко
и требовательно прокричал из кустов мои вопросы. Но они —
непостижимо! непостижимо! — они не ответили мне, они вели
себя так, словно меня там не было. Чтобы собаки никак не от-
кликались на собачий призыв — да это же такое нарушение
правил хорошего тона, которое ни при каких обстоятельствах
не прощается ни самым маленьким, ни самым большим со-
бакам. Так, может быть, это были все-таки не собаки? Но как
же это могли быть не собаки, когда, прислушавшись повни-
мательнее, я даже услышал слабые окрики, которыми они
друг друга возбуждали, указывали друг другу на возникаю-
щие затруднения, предупреждали от ошибок; я увидел те-
перь, как эта, последняя, самая маленькая собачка, к которой
и относилась большая часть окриков, то и дело косилась в
мою сторону так, словно ей очень хотелось мне ответить, но
она сдерживала себя, потому что это не полагалось. Но поче-
му это не полагалось? Почему делать то, что всегда и безу-
словно требуют делать наши законы, в этот раз не полагалось?
Во мне поднялось такое возмущение, что я почти забыл про
музыку. Эти собаки там преступали закон. Какими бы они ни
были великими волшебниками, закон распространяется и на
них, — я, щенок, знал это совершенно точно. И с этого мо-
мента я стал замечать уже больше. У них действительно бы-
ли причины молчать, если допустить, что они молчали из
чувства вины. Ведь как они себя вели? — из-за их оглушаю-
щей музыки я этого сразу не заметил — они же просто отбро-
сили всякий стыд; эти несчастные совершали одновременно
самое смешное и самое непристойное: они ходили прямо,
285
Франц Кафка
встав на задние ноги! Тьфу, чертовщина! Ведь они обнажа-
лись и упорно выставляли свою наготу напоказ, они даже
гордились этим, и если на какое-то мгновение, подчиняясь
благому порыву, опускали передние ноги, то буквально пу-
гались этого, словно это была какая-то ошибка, словно при-
рода была какой-то ошибкой, и торопились снова задрать
свои ноги, а их взгляды, казалось, просили прощения за то,
что им пришлось ненадолго прервать их безобразия. Может
быть, мир уже перевернулся? Куда я попал? Что же это та-
кое здесь творится? Ну, тут уже во имя собственных моих
устоев мне не следовало больше колебаться: я выбрался из
опутавших меня зарослей, одним прыжком выскочил вперед
и хотел... — нет, должен был! я, маленький ученик, должен
был стать учителем, должен был объяснить этим собакам, что
они делают, должен был удержать их от дальнейшего грехо-
падения. «Такие старые собаки, такие старые собаки», — бес-
прерывно повторял я про себя. Но едва только я оказался на
свободе и всего лишь два-три прыжка еще отделяли меня от
этих собак, как я уже снова был во власти стоявшего там гро-
хота. И, может быть, в своем порыве я смог бы противостоять
даже и ему, ведь он мне все-таки уже был знаком, если бы
сквозь всю его мощь, которая была ужасна, но которую, мо-
жет быть, все-таки еще можно было преодолеть, не зазвучал
какой-то ясный, строгий, все время одинаковый, буквально
из какого-то невообразимого далека приходивший неизмен-
ным тон, — может быть, он, собственно, и был мелодией это-
го грохота? — тон, заставивший меня упасть на колени. Ах,
какую все-таки пьянящую музыку творили эти собаки!
Я больше не мог, я уже не хотел их поучать, пусть они и даль-
ше раскорячивают ноги, и грешат сами, и совращают к греху
тайного соглядатайства других; я был такой маленькой соба-
кой — кто мог требовать от меня так много? И я сделал себя
еще меньше, чем я был: я заскулил; если бы те собаки спроси-
ли меня после этого, что я о них думаю, я, может быть, при-
знал бы их правоту. Впрочем, все это продолжалось недолго,
и вместе со всем их грохотом и светом они исчезли в той тем-
ноте, из которой появились.
Как я уже говорил, весь этот эпизод не содержит в себе ни-
чего необыкновенного; за долгую жизнь встречается много
286
Произведения из наследия
такого, что, будучи вырванным из общей связи и увиденным
глазами ребенка, будет еще более удивительным. Кроме того,
все это можно, естественно, — как это и обозначается соответ-
ствующим выражением — ««перетолковать» так же, как и все
прочее, и тогда окажется, что семь музыкантов собрались
там, чтобы в утренней тишине позаниматься музыкой, что
туда ненароком забежал один маленький щенок — докучли-
вый слушатель, которого они особенно пугающей или возвы-
шенной музыкой, к сожалению, тщетно старались прогнать.
Он мешал им вопросами — так что же, они, которым уже до-
статочно мешало само присутствие чужака, должны были еще
включаться в эту помеху и увеличивать ее своими ответами?
И даже если закон предписывает отвечать, кто бы ни спраши-
вал, то разве такой крохотный, невесть откуда прибежавший
щенок — это вообще «кто-то», достойный упоминания?
А может быть, они вообще не разобрали его вопросов, ведь он,
очевидно, пролаял их достаточно неразборчиво. Или, может
быть, они прекрасно их разобрали и, превозмогая себя, отве-
тили, но он, музыкально неподготовленный малыш, не смог
отделить ответ от их музыки. Что же касается их задних ног,
то, может быть, они и в самом деле в порядке исключения хо-
дили только на них — грех, конечно, но они же были одни: се-
меро друзей в своем интимном кругу проводили время друг с
другом, в какой-то мере у себя дома, в какой-то мере совер-
шенно одни, потому что друзья — это ведь не публика, а там, где
нет публики, ее не создает какая-то маленькая любопытная
уличная собачонка; так нельзя ли в данном случае считать, что
ничего и не произошло? Ну, что совсем ничего — нельзя, но что
почти ничего — можно, а родителям следовало бы лучше вос-
питывать своих отпрысков, чтобы они меньше бегали где попа-
ло, больше помалкивали и уважали взрослых.
Когда мы подходим к этому таким образом, инцидент тем
самым оказывается исчерпан. Однако то, что для больших
уже исчерпано, для маленьких — еще нет. Я везде бегал, рас-
сказывал и расспрашивал, жаловался и разузнавал, и каждо-
го хотел притащить на то место, где все это случилось, и каж-
дому хотел показать, где стоял я и где были эти семеро, и где
и как они танцевали и музицировали; и если бы кто-нибудь
со мной пошел, вместо того чтобы от меня отмахиваться и
287
Франц Кафка
поднимать меня на смех, как это все делали, я бы тогда, навер-
ное, пожертвовал моей безгрешностью и тоже попытался
встать на задние ноги, чтобы все точно изобразить. Ну, ребен-
ку всё ставят в вину, но в конце концов всё прощают. Я, одна-
ко, так и остался в душе этим ребенком, только состарился.
И так же, как тогда я не прекращал обсуждать вслух этот эпи-
зод (который сегодня я нахожу, разумеется, куда менее значи-
тельным), раскладывать его на составные части, испытывать
его на присутствующих, не считаясь с тем, в каком обществе
нахожусь, и интересуясь всегда только самим этим делом,
которое мне было так же неприятно, как и всякому другому,
но которое я — и в этом состояла вся разница — именно по-
этому неутомимо пытался прояснить посредством изучения,
чтобы, наконец, снова обратить освобожденный взгляд на
обычную, спокойную, счастливую повседневную жизнь, —
точно так же, как тогда, я работал и в последующее время (хо-
тя и не такими детскими методами, однако разница была не
очень велика), так же продолжаю работать и сегодня.
Но началось все с того концерта. Я это не в порядке жало-
бы: тут сказалась моя врожденная натура, и если бы не было
того концерта, она нашла бы другую возможность прорваться
наружу. Только то, что это произошло так рано, прежде ино-
гда огорчало меня; это отняло у меня большую часть детства,
и благословенная жизнь молодой собаки, которую многим
удается растянуть на годы, у меня продолжалась лишь не-
сколько коротких месяцев. Ну ладно! Есть вещи поважнее
детства. И может быть, заработанное тяжелой жизнью, улыб-
нется мне в старости еще более детское счастье, чем то, кото-
рое было под силу вынести настоящему ребенку, но на кото-
рое я уже буду способен.
Я начал тогда мои изыскания с самых простых вещей; в
материале недостатка не было, — материала, к сожалению,
настолько больше, чем требуется, что в иные мрачные часы
это приводит меня в отчаяние. Я начал изучать, чем питается
собачий род. Вопрос, я вам скажу, не простой, и это естествен-
но; он занимает нас с незапамятных времен, он составляет
главный предмет наших размышлений; количество наблюде-
ний, экспериментов и мнений в этой области несчетно, здесь
возникла наука, чудовищные масштабы которой выходят за
288
Произведения из наследия
рамки представлений не только какого-то одного, но и всех
ученых вместе взятых и могут быть охвачены исключитель-
но и только всем собачьим родом в целом, да и то лишь с тру-
дом и не вполне исчерпывающим образом; здесь постоянно
происходит измельчение, пережевывание давно уже жеван-
ного, а добавки даются столь мучительно, что я уже даже не
говорю о трудностях и едва ли выполнимых предпосылках
моих собственных изысканий. Все это меня не смущает, я
все это знаю, как знает это любая средняя собака, так что мне
и в голову не приходит соваться в настоящую науку; я испы-
тываю к ней все то уважение, какого она заслуживает, но для
того, чтобы ее умножать, мне не хватает знаний, усердия,
спокойствия и — не в последнюю очередь, особенно в по-
следние годы — аппетита тоже. То, как я проглатываю пищу,
по моему мнению, ни малейшего процессуально-упорядочен-
ного сельскохозяйственного наблюдения не заслуживает.
Мне в этом смысле достаточно той выжимки из всех наук, то-
го маленького правила, с которым матери, отлучая своих ма-
лышей от сосков, выпускают их в мир: «Все увлажняй, как
только можешь». И в самом деле, разве не заключено в этом
почти все? — что существенного, решающего добавили к это-
му исследования, начатые еще нашими праотцами? Детали,
только детали, да и то — в высшей степени сомнительные.
А это правило остается с нами до тех пор, пока мы остаемся
собаками. Оно относится к источнику нашей главной пищи.
Конечно, у нас есть и другие вспомогательные средства, но в
случае нужды — в не слишком плохие годы — мы могли бы
прожить только на этой главной пище; мы находим ее на
земле, а земля нуждается в нашей жидкости, она питается ею
и только в обмен на нее дает нам нашу пищу, появление ко-
торой, впрочем, — и об этом тоже забывать не следует —
можно ускорить определенными заклинаниями, подпевани-
ями и телодвижениями. Но это, по моему мнению, и все, об
этой стороне дела ничего принципиально нового уже не ска-
жешь. Здесь я согласен с абсолютным большинством собачь-
его племени и прежде всего в этом отношении решительно
отмежевываюсь от каких-то еретических воззрений. Я в са-
мом деле не хочу быть особенным, не хочу быть правым, я
счастлив, когда могу согласиться с моими соплеменниками,
10 Ф. Кафка
289
Франц Кафка
и это — именно тот случай. Но мои собственные поиски идут
в другом направлении. Глаза учат меня, что, когда земля
опрыскивается и обрабатывается по правилам науки, она дает
пищу, причем такого качества, в таком количестве, такого
сорта, в таких местах и в такие часы, как того требуют зако-
ны, полностью или частично установленные той же самой
наукой. Я это принимаю, но задаю вопрос: «Откуда берет
земля эту пищу?» Как правило, все притворяются, что не по-
нимают этого вопроса, и в лучшем случае отвечают мне так:
«Если тебе не хватает еды, мы с тобой поделимся своей».
Этот ответ заслуживает того, чтобы обратить на него внима-
ние. Я знаю, стремление поделиться едой, которую мы так
или иначе получили, не числится среди достоинств собачь-
его племени. Жизнь тяжела, земля тверда, наука богата по-
знаниями, но достаточно бедна практическими достижени-
ями, и у кого есть еда, тот охраняет ее; это не эгоизм, а его
противоположность, — таков собачий закон, таково едино-
душное народное решение, происходящее из преодоления
себялюбия, ибо владеющих ведь всегда меньшинство. И по-
тому этот ответ: «Если тебе не хватает еды, мы с тобой поде-
лимся своей» — стал устойчивым выражением, шуткой, на-
смешкой. Я этого не забыл. Но тем большее значение имело
для меня в то время, когда я шатался по миру с моими вопро-
сами, то, что по отношению ко мне насмешки в тех словах не
было; еды мне, правда, пока еще не давали — да и откуда бы
ее так сразу могли взять? а если случайно она как раз была,
то в неистовстве голода всякие прочие соображения, естест-
венно, забывали, однако само предложение делалось всерьез,
и я потом в самом деле получал время от времени какой-ни-
будь маленький кусочек, если бывал достаточно проворен,
чтобы урвать его себе. Почему так получалось, что ко мне
как-то по-особому относились, оберегали, выделяли меня?
Потому что я был худой, слабой собакой, плохо питавшейся
и чересчур мало заботившейся о пропитании? Но вокруг бе-
гало много плохо питавшихся собак, однако у них и самый
жалкий кусок, когда могли, вырывали изо рта, причем час-
то даже не из жадности, а, в основном, из принципа. Нет, ме-
ня выделяли; не то чтобы я мог подтвердить это какими-то
примерами, — скорее, у меня складывалось определенное
290
Произведения из наследия
впечатление такого рода. Так, значит, дело было в моих во-
просах, которым радовались, которые считали какими-то
особенно умными? Нет, им не радовались и их все считали
дурацкими. И все же внимание ко мне могли привлечь толь-
ко эти вопросы. Казалось, все были готовы скорее сделать
нечто неслыханное — заткнуть мне рот едой (этого не дела-
ли, но были готовы сделать), чем терпеть мои вопросы. Но
ведь тогда меня скорее могли бы прогнать, просто запретив
себе мои вопросы. Нет, этого не хотели; хотя мои вопросы и
не желали слушать, но именно из-за этих вопросов прого-
нять меня не хотели. И как ни насмехались надо мной, обра-
щаясь со мной как с глупым маленьким зверьком, как ни пи-
хали и ни отпихивали, а все-таки это было время, вообще
говоря, наибольшего ко мне уважения, и позднее ничего по-
добного никогда больше уже не повторялось; мне ко всему
был открыт доступ, ничто не было мне запрещено, под видом
грубого обращения мне, вообще говоря, льстили. И значит,
это было связано все-таки только с моими вопросами, с мо-
им нетерпением, с моей тягой к исследованиям. Может быть,
меня хотели этим утихомирить, не применяя силы, почти
любовно увести меня с ложного пути — с такого пути, лож-
ность которого все же не была настолько несомненна, чтобы
это оправдывало использование силы? К тому же от приме-
нения силы удерживали и некое известное уважение, и
страх. Я уже тогда догадывался о чем-то подобном, сегодня
я знаю это точно, намного точнее, чем те, которые тогда это
делали, — это так, меня хотели совлечь с моего пути. Это
не удалось, и достигли прямо противоположного: мое вни-
мание обострилось. Мне даже стало ясно, что это я хотел
соблазнить других и что этот соблазн мне до некоторой
степени действительно удался. Только с помощью нашего
собачьего общества я начал понимать мои собственные во-
просы. К примеру, когда я спрашивал: «Откуда берет земля
эту пищу?», разве меня при этом беспокоила — как могло бы
показаться со стороны — земля? Разве беспокоили меня, до-
пустим, заботы земли? Да ни в малейшей степени; это, как я
вскоре понял, было мне совершенно чуждо, меня беспокоили
только собаки и больше ничего. Ибо что здесь еще есть, кро^
ме собак? Кого еще можно окликнуть в этом далеком, пустом
291
Франц Кафка
мире? Все знание — полное собрание всех вопросов и всех
ответов — заключено в собаках. Если бы только можно было
привести это знание в действие, если бы можно было выта-
щить его на ясный свет дня, если бы только их знание не так
бесконечно превышало то, в котором они признаются, в ко-
тором они сами себе признаются! Даже самые брехливые со-
баки более скрытны, чем обычно бывают те места, где есть
лучшая еда. Ты обхаживаешь другую собаку, в тебе бурлит
желание, ты лупишь себя своим собственным хвостом, ты
спрашиваешь, ты просишь, ты воешь, ты кусаешь — и ты до-
биваешься... ты добиваешься того, чего мог добиться и без
всякого напряжения: благожелательного внимания, дружес-
ких прикосновений, почтительного принюхивания, искрен-
них объятий; мой и твой вой смешиваются в общий, все
устремлено к одному — восторг, забвение, искание, — но в том
одном, чего больше всего хотелось добиться, — в признании
знания тебе по-прежнему отказано. На эту просьбу — молча-
ливую или громкую — в лучшем случае отвечают тогда, ког-
да соблазн уже доходит до предела, и отвечают гримасами
безразличия, косыми взглядами, опусканием хмурых глаз.
Это не намного отличается от того, как я, ребенком, окликал
собак-музыкантов, а они молчали.
Ну, тут мне могли бы возразить: «Ты жалуешься на своих
сородичей-собак, на замалчивание ими самых важных ве-
щей, ты утверждаешь, что они знают больше того, в чем
признаются, больше, чем хотят воплотить в жизнь, и это их
замалчивание, причину и тайну которого они тем самым, ес-
тественно, тоже замалчивают, отравляет тебе жизнь, делает
ее для тебя невыносимой, и ты должен ее изменить или из
нее уйти, — допустим; но ведь ты же и сам — собака и тоже
владеешь собачьим знанием, так выскажи его, но только не в
форме вопроса, а в виде ответа. Кто станет возражать, если
ты его выскажешь? Начни — и великий всесобачий хор всту-
пит так, словно он только этого и ждал. И ты получишь
столько правды, и ясности, и признаний, сколько пожела-
ешь. Крыша этой низкой жизни, которую ты обвинял столь
тяжко, вскроется, и мы все, собака за собакой, взойдем к вы-
сокой свободе. А если даже последнее и не удастся, если ста-
нет хуже, чем было до сих пор, если полная правда окажется
292
Произведения из наследия
еще более невыносима, чем полуправда, если подтвердится,
что эти молчащие правы как блюстители жизни, если та сла-
бая надежда, которая у нас сейчас еще есть, превратится в
полную безнадежность, — все равно это слово стоит того,
чтобы попытаться его сказать, поскольку так, как тебе позво-
лено жить, ты жить не хочешь. Итак, почему ты упрекаешь
других за их молчаливость и молчишь сам?» Ответ прост:
потому что я собака. И в существенном — точно такая же на-
глухо замкнутая, как и другие, сопротивляющаяся собствен-
ным вопросам, упирающаяся от страха. Ведь, строго говоря,
разве я — по крайней мере, с тех пор как уже стал взрос-
лым — вопрошаю собачье племя для того, чтобы оно мне
ответило? Неужели я еще питаю столь безрассудные на-
дежды? Видя весь фундамент нашей жизни, угадывая его
глубину, видя рабочих, занятых строительством, занятых их
угрюмой работой, — неужели я по-прежнему ожидаю, что в
ответ на мои вопросы все это будет окончено, разрушено, ос-
тавлено? Нет, воистину, этого я уже более не ожидаю. Ведь
я понимаю их, я — кровь от их крови, от их бедной, вечно
юной, вечно алкающей крови. Но у нас не только одна кровь,
у нас и знание одно — и не только знание, но и ключ к нему.
Я не владею им без других, я не могу получить его без их по-
мощи... С железной костью, содержащей самый живитель-
ный мозг, можно справиться, только совместно разгрызая ее
всеми зубами всех собак. Это, естественно, лишь образ и
преувеличение; если бы все зубы были к этому готовы, раз-
грызать им уже ничего не пришлось бы: кость распалась бы
и мозг лежал бы открыто, доступный самой слабой собачон-
ке. Если остаться в рамках этого образа, то, конечно, окажет-
ся, что мои намерения, вопросы и исследования устремлены
к чему-то чудовищному. Я хочу силой согнать это собрание
всех собак, хочу, чтобы под давлением их готовности кость
распалась, хочу потом отпустить их в ту жизнь, которая им
так мила, чтобы затем в одиночестве, в полном одиночестве
выхлебать этот мозг. Это звучит чудовищно — почти так, как
если бы я хотел напитаться не мозгом всего лишь какой-то
кости, а мозгом самого собачьего рода. Но это все же только
образ. И тот мозг, о котором здесь идет речь, это не пища, а
наоборот, отрава.
293
Франц Кафка
Своими вопросами я донимаю только самого себя; меня
окружает молчание, лишь оно одно мне еще отвечает, и я хочу,
чтобы оно меня раздразнило. Сколько ты еще выдержишь это
нынешнее и будущее молчание собачьего общества, которое
ты благодаря своим исследованиям все лучше понимаешь?
Сколько ты еще выдержишь это? — так, перекрывая все част-
ные вопросы, звучит вопрос самой моей жизни; это вопрос
только ко мне одному, никого больше он не тревожит. К сожа-
лению, на него мне ответить легче, чем на те частные вопросы:
по всей видимости, я выдержу это до моего естественного
конца — спокойствие возраста все более успешно противосто-
ит беспокойным вопросам. Скорей всего, я умру молча, окру-
женный молчанием, почти умиротворенный, и я думаю об
этом без содрогания. Нам, собакам, будто со зла даны порази-
тельно крепкое сердце и не изнашивающиеся до срока легкие;
оплоты молчания, мы твердо противостоим всем вопросам,
даже своим собственным.
В последнее время я все чаще передумываю мою жизнь в
поисках той решающей, потянувшей за собой все остальное
ошибки, которую я, может быть, совершил, и не могу ее оты-
скать. И все-таки я должен был ее совершить, потому что ес-
ли бы я ее не совершил и, несмотря на это, всей добросовест-
ной работой долгой жизни не достиг того, чего хотел, то этим
была бы доказана невозможность того, чего я хотел, и след-
ствием этого стала бы полная безнадежность. Оглянись на
труды твоей жизни! Сперва — исследования, относящиеся к
вопросу ««Откуда берет земля пищу для нас?» Молодой пес,
в принципе, естественно, жизнерадостный и жадный до жиз-
ни, я отказывался от всех наслаждений, обходил стороной
все удовольствия, обхватывал, прячась от искушений, голо-
ву ногами и погружался в работу. Это была работа отнюдь не
ученого — ни в смысле учености, ни в смысле метода, ни в
том, что касалось намерений. Возможно, здесь были ошибки,
но решающими они быть не могли. Я мало учился, так как,
рано расставшись с матерью, вскоре привык к самостоятель-
ности и вел свободную жизнь, а слишком ранняя самостоя-
тельность не способствует систематической учебе. Но я мно-
гое видел и слышал, я беседовал со многими собаками самых
разных пород и занятий, я, думается, неплохо все схватывал
294
Произведения из наследия
и неплохо связывал отдельные наблюдения — это худо-бедно
заменило мне ученость; к тому же если для обучения само-
стоятельность и является недостатком, то для собственных
исследований это определенное достоинство. В моем случае
самостоятельность была тем более необходима, что я не мог
следовать собственно научному методу, а именно пользо-
ваться трудами предшественников и устанавливать связи с
современными мне исследователями. Я мог рассчитывать
только на самого себя, и я начал все с самого начала со сча-
стливым в юности и совершенно подавляющим в старости
сознанием того, что та случайная точка, которую я поставлю
в конце, должна будет стать и окончательной. Но действи-
тельно ли я с давних пор и по сей день так одинок в моих ис-
следованиях? И да и нет. Не может такого быть, чтобы здесь
или там отдельные собаки никогда не бывали — или не нахо-
дились сейчас — в моем положении. Так плохо дело со мной
обстоять не может. Я ни на волос не вышел за рамки собачь-
ей натуры. Всякой собаке, как и мне, хочется спрашивать,
и мне, как и всякой собаке, хочется промолчать. Но всякой
хочется спрашивать. Если бы это было не так, разве смог бы
я моими вопросами добиться хотя бы малейших потрясений,
а ведь мне было дано с восторгом — правда, с преувеличен-
ным восторгом — наблюдать их; и если бы со мной обстояло
иначе, разве не должен был я достичь значительно больше-
го? А то, что мне хотелось молчать, к сожалению, никаких
особых доказательств не требует. Так что принципиально я
ничем не отличаюсь от любой другой собаки, поэтому, при
различиях мнений и при всех антипатиях, меня, в принципе,
признавала любая, и я по отношению к любой другой собаке
не намерен вести себя иначе. У нас различны только смеси
элементов; персонально это очень большие различия, но, ес-
ли брать весь народ, — не имеющие значения. Так что же, из
этих всегда присутствующих элементов никогда, ни в про-
шлом, ни в настоящем, не складывалась по воле случая
смесь, сходная с моей? И если мою смесь назвать несчаст-
ной, то не бывало еще намного более несчастных? Это про-
тиворечило бы всему прочему опыту. Мы, собаки, заняты са-
мыми удивительными промыслами. Такими промыслами, в
которые даже поверить было бы невозможно, если бы о них
295
Франц Кафка
не было достовернейших сведений. Здесь прежде всего при-
ходит на ум пример летучих собак. Когда я впервые услы-
шал о таких, я смеялся, и меня никаким способом нельзя бы-
ло убедить. Если это не брехня, то — что? Существует якобы
собака крохотнейшей породы, не больше моей головы, даже
и в зрелом возрасте — не больше, и эта собака, естественно
слабая, с виду — какое-то искусственное, недозрелое, сверх-
тщательно вычесанное создание, неспособное даже по-хоро-
шему прыгнуть, — эта собака, как рассказывали, передвига-
лась в основном высоко в воздухе, не совершая при этом
никакой видимой работы, а просто отдыхая. Нет, думал я,
пытаться убедить меня в таких вещах значит все-таки уж
слишком пользоваться непосредственностью молодой соба-
ки. Но вскоре после того я совсем с другой стороны услышал
рассказ о другой летучей собаке. Они что, сговорились меня
дурачить? Но затем я увидел тех собак-музыкантов и с это-
го момента стал считать возможным все, никакие предрас-
судки уже не сковывали мою познавательную способность, я
откликался на самые немыслимые слухи и, насколько мог,
расследовал их; в этой немыслимой жизни самое немысли-
мое казалось мне более вероятным, чем осмысленное, а для
моих исследований — особенно благодарным материалом.
Так было и с этими летучими собаками. Я многое о них
узнал, и хотя до сего дня мне не удалось ни одной увидеть,
но в их существовании я давно уже твердо убежден и в моей
картине мира они занимают важное место. Но как в боль-
шинстве случаев, так и здесь, меня прежде всего заставляет
задуматься, естественно, не само их искусство. Удивительно,
конечно, — кто станет отрицать? — что эти собаки способны
парить в воздухе; в изумлении перед этим я единодушен со
всеми собаками. Но куда удивительнее, по моему ощуще-
нию, бессмысленность, молчаливая бессмысленность такого
существования. Для него, в общем, нет совершенно никаких
оснований; они парят в воздухе, но что из того? Жизнь про-
должается своим чередом, где-то как-то поговорят об искус-
стве и художниках — и это все. Но почему, добрейшая моя
свора, почему летают эти собаки? Какой смысл заключен в
этом промысле? Почему от них нельзя добиться ни слова
объяснения? Почему они парят там наверху и позволяют
296
Произведения из наследия
слабеть ногам, гордости собак, почему отделяются от питаю-
щей земли, почему не сеют, но пожинают и даже, как гово-
рят, на редкость хорошо кормятся за счет остальных собак?
Могу без ложной скромности сказать, что своими вопросами
я все-таки вызвал кое-какие подвижки в этих вещах. Начали
подводить основание, спешно выстраивать что-то вроде ос-
нования; начать начали, но, конечно, никакого продолжения
это начало так и не получило. Однако и это все же — что-то.
И при этом выявили — хоть и не правду (до этого не дойдет
никогда), но все же нечто вроде глубокого замешательства
лжи. Дело в том, что все бессмысленные явления нашей жиз-
ни, и прежде всего самые бессмысленные (они — в особенно-
сти), могут быть обоснованы. Естественно, не вполне — и в
этом дьявольская шутка — однако в мере, достаточной для
защиты от неприятных вопросов. Возьмем снова пример ле-
тучих собак; они вовсе не заносчивы, как можно было бы в
первый момент подумать, напротив, они больше чем кто-
либо нуждаются в других собаках; если вы попытаетесь поста-
вить себя в их положение, вы это поймете. Они даже вынуж-
дены прилагать усилия к тому, чтобы получить прощение за
свой образ жизни или, по крайней мере, отвлечь от него вни-
мание, заставить забыть о нем; как мне рассказывали, они
делают это с помощью почти невыносимой болтливости, а
уж если открыто они это делать не могут — это было бы на-
рушением долга молчания, — то каким-нибудь другим спо-
собом. Им надо беспрерывно рассказывать либо о своих
философских размышлениях, которыми они, полностью от-
казавшись от телесного напряжения, могут заниматься не-
прерывно, либо о тех наблюдениях, которые они делают со
своей возвышенной точки зрения. И хотя силой ума они не
очень выделяются, что неудивительно при такой праздной
жизни, и хотя их философия точно так же ничего не стоит,
как и их наблюдения, и наука едва ли чем-то из этого сможет
воспользоваться — да и вообще не базируется на столь ни-
чтожных второстепенных источниках, тем не менее на во-
прос о том, чего же вообще хотят эти летучие собаки, всякий
раз слышишь в ответ, что они вносят большой вклад в науку.
«Так-то оно так, — говоришь ты, — но вклад-то их ничего не
стоящий и обременительный». На это уже отвечают пожатием
297
Франц Кафка
плеч, сменой темы, раздражением или смехом, а если через
какое-то время снова спросишь, то все равно снова узнаешь,
что они вносят вклад в науку, и когда, уже не очень владея
собой, спрашиваешь в последний раз, отвечают то же самое.
Впрочем, может быть, это и хорошо, когда не слишком упря-
мятся и соглашаются — не признавать обоснования жизни
этих уже имеющихся летучих собак, что невозможно, а —
терпеть их. Но уж большего требовать нельзя, это заходило
бы слишком далеко — и все-таки этого требуют. Требуют
терпимого отношения ко все новым появляющимся летучим
собакам. Не совсем даже понятно, откуда они берутся. Они
что, плодятся, размножаются? Но разве у них еще есть для
этого силы, в них ведь кроме красивой шерсти почти ничего
больше и нет — чему там размножаться? И даже если бы столь
невероятное было возможно, — когда это могло бы происхо-
дить? Их же всегда видят, как они там наверху самоудовле-
творенно парят в воздухе, а если они когда-то и спускаются
вниз побегать, то длится это совсем недолго: несколько же-
манных шагов — и они уже снова в суровом одиночестве и
якобы в своих мыслях, от которых они, даже когда хотят, не
могут отделаться, по крайней мере они так утверждают. Но
если они не размножаются, то ведь можно было бы вообра-
зить, что находятся такие собаки, которые добровольно ос-
тавляют жизнь на уровне земли, добровольно становятся
летучими собаками и, отказываясь от удобств и приобретая
известную сноровку, выбирают эту пустую жизнь там на по-
душке? Это немыслимо; ни размножение, ни это добровольное
присоединение невозможно вообразить. Действительность,
однако, показывает, что, хотя препятствия представляются на-
шему рассудку непреодолимыми, появляются все новые лету-
чие собаки, из чего следует, что некая единожды возникшая
порода собак, пусть даже и очень странных, не вымирает; по
крайней мере — не легко, по крайней мере — не без того что-
бы в каждой такой породе нашлось что-то, что успешно это-
му сопротивляется.
Но если это относится к такой противоестественной, бес-
смысленной, внешне ни на что не похожей, нежизнеспособ-
ной породе, как летучие собаки, то не должен ли я предполо-
жить это и в моей породе? При том, что внешность у меня
298
Произведения из наследия
совсем не странная, соответствует обычному среднему клас-
су, по крайней мере здесь, в этой местности, таких очень мно-
го, меня не за что особенно выделять и не за что особенно
презирать, в юности, а отчасти и в зрелом возрасте — пока я
еще продолжал за собой следить и много двигался — я был
даже довольно красивым псом. В особенности хвалили мой
фас, стройные ноги, красиво посаженную голову, да и моя
серо-бело-желтая, только на самых кончиках волосков зави-
вающаяся шерсть была очень привлекательна; во всем этом
нет ничего странного, странно только мое существо, однако
и для него, — я никоим образом не могу допустить, чтобы на
это не обращалось внимания — очевидно, есть основания в
общесобачьей сути. Если же теперь оказывается, что даже
эта летучая собака не остается одинока, а вновь и вновь там
и сям находит себе кого-то в этом огромном собачьем мире и
они даже умудряются из ничего создавать себе все новое и
новое потомство, тогда и я могу жить, веря, что еще не погиб.
Правда, у моих товарищей по породе, должно быть, особая
судьба, и их существование никогда мне заметным образом
не помогало — уже хотя бы потому, что я их едва ли когда-
нибудь узнаю. Мы принадлежим к тем, которым тяжело
молчание, которые, буквально задыхаясь, стремятся про-
рвать его завесу; остальным, видимо, в молчании хорошо, хо-
тя это именно только видимость, как в случае с теми музы-
кальными собаками: с виду они спокойно музицировали, но
в действительности были очень возбуждены; однако эта ви-
димость устойчива, и когда ты пытаешься ее преодолеть, она
насмехается над всеми твоими наскоками. Как же спасаются
мои товарищи по породе? Как выглядят их попытки все-та-
ки жить несмотря ни на что? Тут возможны варианты.
Я, пока был молод, пытался жить моими вопросами. Следо-
вательно, я мог, наверное, держаться тех, которые много
спрашивают, и со мной рядом были бы тогда мои товарищи
по породе. Некоторое время я пытался также продержаться
на самопреодолении, — именно на самопреодолении, потому
что меня ведь прежде всего интересуют те, которые должны
отвечать, а эти вечно лезущие ко мне с вопросами, на кото-
рые я, как правило, не могу ответить, мне отвратительны.
И потом, кто же не любит спрашивать, когда он молод, но
299
Франц Кафка
как выбрать из множества вопросов нужные? Один вопрос
похож на другой, все дело в намерении, но оно скрыто, час-
то — и от спрашивающего тоже. И вообще, любовь к вопро-
сам — это ведь отличительная особенность собак, они все
спрашивают наперебой, и создается впечатление, что этим
заметаются следы тех, нужных вопросов. Нет, среди спраши-
вающих молодых я не нахожу моих товарищей по породе, и
среди молчащих старых, к которым я теперь принадлежу, —
тоже. Но к чему эти вопросы, я ведь уже обломал на них зу-
бы; по-видимому, мои товарищи по породе намного умнее
меня и применяют совсем другие, прекраснейшие средства
для того, чтобы переносить эту жизнь; впрочем, это такие
средства, добавлю я от себя, которые, возможно, помогают им
в крайнем случае, успокаивают, усыпляют, действуют поро-
допреобразуюше, но которые во всеобщем так же бессильны,
как и мои, ибо, сколько я ни смотрю, я не вижу каких-либо
успехов. И боюсь, что моих товарищей по породе скорее
узнаю не по их успехам, а по всему остальному. Но где же
они все, мои товарищи по породе? Да, это и есть моя печаль,
именно это она и есть. Где они? Везде и нигде. Может быть,
это мой сосед в трех прыжках от меня, мы часто с ним пере-
кликаемся, он иногда ко мне заходит, я к нему — нет. Он —
мой товарищ по породе? Не знаю. Возможно, хотя я не узнаю
в нем ничего своего. Это возможно, но все-таки менее вероят-
но, чем что бы то ни было. Когда он далеко, я для развлече-
ния могу, напрягши всю мою фантазию, найти в нем кое-что
подозрительно мне близкое, но, как только он появляется пе-
редо мной, все мои находки оказываются смехотворными.
Это старая собака, еще чуть поменьше меня, — а я и сам ниже
среднего размера, — коричневая, короткошерстная, с устало
поникшей головой и шаркающей побежкой, к тому же вслед-
ствие какого-то заболевания она слегка приволакивает ле-
вую заднюю ногу. Так близко, как с ней, я давно уже ни с кем
не знаюсь; я рад, что более или менее все-таки еще переношу
ее, и, когда она уходит, кричу ей вслед самые дружеские ве-
щи, не столько, впрочем, от любви, сколько от злости на себя,
потому что если бы я последовал за ней, то и она все-таки вы-
звала бы у меня только крайнее отвращение своей вихляю-
щей побежкой с этим приволакиванием ноги и чересчур низ-
300
Произведения из наследия
кой задней частью. Иногда мне кажется, что, называя ее в
мыслях моей подругой, я хочу посмеяться над самим собой.
Да и в общении нашем никакого дружества с ее стороны не
проявляется; она, правда, умна и по здешним нашим меркам
достаточно образованна, я мог бы многому у нее научиться, но
разве мне нужны ум и образование? Обычно мы обсуждаем
местные дела, и меня всегда поражает — а мое одиночество
сделало меня в этом отношении проницательнее, — сколько
душевных сил требуется даже обычной собаке даже в обыч-
ных, не слишком неблагоприятных условиях для того, чтобы
влачить свое существование и защищать себя хотя бы от са-
мых больших повседневных опасностей. Наука, правда, дает
соответствующие правила, но понять их — даже отдаленно и
в грубых основных чертах — совсем не просто, а когда их
поймешь, тогда только и начинаются настоящие трудности, и
именно по приспособлению этих правил к местным условиям,
и здесь уже едва ли кто-то может помочь, ведь чуть ли не каж-
дый час встают новые задачи, причем на каждом новом клоч-
ке земли — свои особые, так что утверждать о себе, что устро-
ился где-то надолго и что жизнь теперь в какой-то мере течет
сама собой, не может никто, даже я, хотя мои потребности со-
кращаются буквально день ото дня. И ради чего все эти бес-
конечные усилия? Только ради того, чтобы еще глубже похо-
ронить себя в молчании и чтобы никто и никогда уже больше
не мог тебя оттуда вытащить.
Вот, часто славят всеобщий прогресс собачества с течени-
ем времени, очевидно, имея при этом в виду, в основном,
прогресс науки. Безусловно, наука идет вперед, это неоста-
новимо, она идет вперед даже с ускорением, все быстрее и
быстрее, но что тут славить? Это все равно, как если бы ко-
го-то захотели прославить за то, что он с течением лет старе-
ет и вследствие этого все быстрее приближается к смерти.
Это естественный, более того, отвратительный процесс, и я
не нахожу ничего, что в нем можно было бы прославить, я
вижу здесь только обветшание. При этом я не хочу сказать,
что прежние поколения были существенно лучше, они были
только моложе, и это было их большим преимуществом; их
память еще не была так перегружена, как сегодняшняя, их
было все-таки легче заставить заговорить, и хотя это никому
301
Франц Кафка
не удалось, но возможность этого была больше; вот эта боль-
шая возможность и есть то, что так волнует нас, когда мы
слушаем старые истории, а ведь они, собственно говоря, на-
ивны. Время от времени мы слышим в них какое-то слово
намека и уже почти готовы были бы вскочить, если бы не
ощущали на себе груз столетий. Нет, какие бы претензии я
ни предъявлял моему времени, прежние поколения были не
лучше новых, а в известном смысле — даже намного хуже и
слабее. Впрочем, и тогда чудеса не разгуливали по улицам
так, чтобы их всякий мог схватить, но и собаки еще не были
такими — не могу выразить это иначе — собаческими, как се-
годня, структура собачьего общества была еще не жесткой,
слово истины тогда еще могло повлиять, настроить всю сис-
тему, перестроить ее заново, изменить согласно любому же-
ланию, направить в противоположную сторону, и это слово
было — по крайней мере, оно было близко, оно вертелось на
языке, и каждый мог его узнать; куда оно девалось сегодня?
Сегодня ты можешь перешерстить все вплоть до потрохов —
и ты его не найдешь. Наше поколение, может быть, и погиб-
шее, но оно невиннее тогдашних. Я могу понять медлитель-
ность моего поколения, да это даже и не медлительность, это
забвение некоего тысячекратно пригрезившегося к ночи и
тысячекратно забытого сна — кто станет сердиться на нас
именно за тысячное забвение? Но, мне кажется, я понимаю и
медлительность наших праотцов; скорей всего, мы поступали
бы так же, я почти что мог бы сказать: нам повезло, что не мы
были теми, кому пришлось взвалить на себя вину, и что нам,
напротив, позволено в мире, уже омраченном другими, в поч-
ти невинном молчании спешить к смерти. Когда наши праот-
цы сбивались с пути, они вряд ли рассчитывали блуждать
бесконечно, они буквально видели перед собой развилку,
они могли возвратиться назад когда угодно, и если они мед-
лили возвращаться назад, то лишь потому, что хотели еще
немножко насладиться этой собачьей жизнью, и, хотя эта
жизнь даже еще не была собственно собачьей, она уже ка-
залась им такой оглушающе прекрасной, какой она должна
была стать лишь позже — по крайней мере, немного позже, —
и они продолжали блуждать. Они не знали того, о чем, на-
блюдая за ходом истории, можем догадаться мы, — того, что
302
Произведения из наследия
душа изменяется быстрее, чем жизнь, и что они, чтобы на-
чать наслаждаться этой собачьей жизнью, уже должны были
иметь вполне густопсовую душу и уже не были так близки к
отправной точке, как им казалось или как их заставляли ду-
мать их заплывшие во всех собачьих наслаждениях глаза...
Кто сегодня еще может говорить о молодости? Собственно,
молодыми собаками были они, но все их честолюбие было, к
сожалению, направлено на то, чтобы стать старыми; это, ко-
нечно, не могло у них не получиться, что и было доказано
всеми последующими поколениями, и более всего — нашим,
последним.
Обо всех этих вещах я, естественно, с моим соседом не го-
ворю, но часто поневоле о них задумываюсь, когда сижу на-
против него, этого типичного старого пса, или утыкаюсь но-
сом в его шкуру, уже приобретающую тот запах, который
распространяет снятая шкура. Было бы бессмысленно гово-
рить о таких вещах с ним, да и с любым другим тоже. Я знаю,
как протекал бы такой разговор. Он время от времени встав-
лял бы отдельные мелкие возражения, а в конце концов со-
гласился бы (согласие — лучшее оружие), и все дело было
бы похоронено, но зачем тогда вообще извлекать его из мо-
гилы? И тем не менее, может быть, все-таки существует у
меня какое-то более глубокое, идущее дальше голых слов
согласие с моим соседом. Хотя я не имею никаких доказа-
тельств, я не в силах отказаться от этого утверждения и, мо-
жет быть, просто обманываю себя, обманываю только пото-
му, что он уже давно — единственный, с кем я поддерживаю
связь, и поэтому я вынужден за него держаться. «Так, может
быть, все-таки ты — мой товарищ? По-своему, по твоей по-
роде? И тебе стыдно, потому что у тебя ничего не получи-
лось? Ну, так смотри, у меня ведь все то же самое. И когда я
один, я от этого вою; приходи: вдвоем слаще», — так думаю я
иногда и при этом смотрю на него в упор. Он тогда не опус-
кает взгляд, но и ничего им не говорит, просто тупо смотрит
на меня и удивляется, почему я молчу и почему прервал нашу
беседу. Но, может быть, как раз такой взгляд — это его манера
спрашивать, и я разочаровываю его так же, как он разочаро-
вывает меня? В молодости, если бы другие вопросы не были
для меня тогда важнее и я не был бы более чем удовлетворен
303
Франц Кафка
в своем одиночестве, я, может быть, спросил бы об этом
вслух и получил бы от него какое-нибудь неубедительное под-
тверждение, то есть меньше, чем сегодня, когда он молчит. Но
разве не все точно так же молчат? Что же мешает мне думать,
что они все — мои товарищи, что вовсе не от случая к случаю я
встречаю такого же исследователя, который захвачен своими
крохотными результатами и забыт вместе с ними и до которо-
го мне уже никаким способом не добраться сквозь тьму
времен или сквозь сутолоку современности, но что, наоборот,
я во всем и с давних пор имею товарищей и все они по-своему,
по своей породе, трудятся, все по-своему безуспешно, все по-
своему молча — или лукаво, по своей породе, болтая, как это
бывает при безнадежном исследовании. Но тогда мне совсем
не нужно было бы уединяться, тогда я мог бы спокойно оста-
ваться среди других и не должен был бы, как какой-нибудь не-
воспитанный щенок, выбираться из толпы, проталкиваясь
сквозь ряды взрослых, которые тоже, точно так же, как и я, хо-
тят выбраться и в которых меня смущает только их рассудок,
говорящий им, что никто отсюда не выберется и что всякие по-
пытки протолкнуться глупы.
В таких мыслях, конечно, отчетливо просматривается вли-
яние моего соседа: он сбивает меня с толку, он вгоняет меня в
меланхолию, хотя сам по себе — вполне веселый; по крайней
мере, когда он на своей территории, я слышу, как он орет и по-
ет так, что не знаешь куда и деваться. Неплохо было бы отка-
заться и от этой последней связи, не предаваться тем смутным
мечтам, которые, каким бы ты ни считал себя закаленным, не-
избежно порождает всякая собачья связь, и употребить то не-
долгое время, которое мне осталось, исключительно на мои
исследования. Когда он придет в следующий раз, я спрячусь и
притворюсь спящим — и буду повторять это до тех пор, пока
он не перестанет приходить.
И исследования мои тоже пришли в беспорядок, я сдаю, я
устаю, я лишь механически продолжаю топтаться там, где
раньше с воодушевлением бегал. Я возвращаюсь мыслями
назад, к тому времени, когда начинал изучать вопрос «Отку-
да берет земля нашу пищу?». Правда, тогда я жил в гуще на-
рода, проталкивался туда, где было теснее всего, хотел, что-
бы все были свидетелями моей работы, это свидетельство
304
Произведения из наследия
было мне даже важнее моей работы; а поскольку я ведь ожи-
дал еще и какого-то всеобщего отклика, то, естественно, все
это меня чрезвычайно подуськивало; сегодня для меня, оди-
нокого, все это в прошлом. Но тогда я был так силен, что со-
вершил нечто неслыханное, такое, что противоречило всем
нашим принципам и о чем всякий очевидец тех событий
наверняка вспоминает как о чем-то жутком. Я обнаружил
в науке, которая, вообще говоря, стремится к безгранич-
ной специализации, удивительное в некотором отношении
упрощение. Наука учит, что нашу пищу производит, в ос-
новном, земля, и затем, исходя из этой предпосылки, дает
методы, с помощью которых можно добывать различную
еду наилучшего вида и в наибольшем изобилии. Ну, то, что
эту пищу производит земля, это, разумеется, справедливо и
в этом не может быть никаких сомнений, но не все здесь так
просто, как это обычно изображают, исключая тем самым
всякие дальнейшие исследования. Взять хотя бы даже са-
мый примитивный случай, повторяющийся ежедневно. Ес-
ли мы остаемся совершенно бездеятельными, такими, каким
теперь почти что уже стал я, и, слегка обработав почву, сво-
рачиваемся клубком и ждем, что будет, тогда — разумеется,
в предположении, что вообще что-то появится, — мы нахо-
дим пищу на земле. Но это вовсе не закономерность. Тот, кто
сохранил хотя бы небольшую объективность по отношению
к науке (а таких, разумеется, не много, так как круги, в кото-
рых расходится наука, все более расширяются), даже не за-
нимаясь вообще никакими особыми наблюдениями, легко за-
метит, что основная часть той пищи, которая потом лежит на
земле, нисходит сверху, мы ведь большую ее часть — в меру
нашего проворства и жадности — перехватываем даже рань-
ше, чем она коснется земли. Этим я еще ничего не сказал
против науки, так как и эту пищу тоже, естественно, произ-
водит земля. И вытягивает ли она одну пищу из себя или
вызывает другую с высоты — существенных различий тут,
возможно, и нет, и наука, установившая, что в обоих случа-
ях требуется обработка почвы, возможно, и не должна зани-
маться этими различиями, ведь сказано же: «Если у тебя в
пасти жратва, то на этот раз все вопросы ты разрешил». Но
только мне кажется, что в скрытой форме наука, по крайней
305
Франц Кафка
мере отчасти, все же занимается этими вопросами, ведь раз-
деляет же она два основных метода добычи пищи: собствен-
но обработку почвы и, далее, дополняюще-усовершенствую-
щие работы в форме заклинаний, танцев и подпеваний.
Я вижу в этом хоть и не законченное, однако все же доста-
точно отчетливое членение на две части, соответствующее
проводимому мной различению. По моему мнению, обработ-
ка почвы служит получению обоих видов пищи и остается
безусловно необходимой всегда, тогда как заклинания, тан-
цы и подпевания в меньшей степени относятся к собственно
почвенной пище и служат, в основном, для того, чтобы стя-
нуть пищу сверху. В этом понимании я опираюсь на тради-
цию. В ней, похоже, народ, сам того не зная, поправил науку,
которая не осмелилась защищаться. Если бы, как того хочет
наука, упомянутые ритуалы адресовались только почве —
допустим, с целью дать ей силу для получения пищи свер-
ху, — то ведь они тогда, по логике вещей, должны были бы
осуществляться целиком на почве, и все должно было бы
вшептываться, впрыгиваться, втанцовываться в почву. Ни-
чего другого, насколько мне известно, наука, кажется, и не
требует. И вот тут-то и бросается в глаза, что народ-то при
всех этих ритуалах тянется вверх. Это никак не противоре-
чит науке, она этого не запрещает, предоставляет в этом зем-
ледельцу свободу, рассматривает в своем учении только поч-
ву, и если земледелец воплощает это ее относящееся к почве
учение, она довольна, но, по моему мнению, следуя своей
собственной логике, она должна была бы требовать больше-
го. И я, не быв никогда глубоко посвященным в науку, про-
сто не могу себе представить, как эти ученые могут терпеть,
что наш народ со всей присущей ему страстностью выкри-
кивает заклинания вверх, допускает, чтобы наши древние
народные подпевания носил ветер, и исполняет танцы с
прыжками так, как будто хочет, забыв о почве, вознестись
навсегда. Я исходил из необходимости подчеркнуть это про-
тиворечие; всякий раз, когда, согласно учению науки, при-
ближалось время урожая, я ограничивался только почвой, я
скреб ее в танце и выкручивал себе шею, только чтобы быть
к ней как можно ближе. Позднее я вырыл что-то вроде норы
для морды и пел и декламировал в ней так, что это уходило
306
Произведения из наследия
только в почву и этого не слышал больше никто, ни рядом,
ни надо мной.
Результаты моих исследований были скудными. Бывало,
что я не получал еды и уже готов был торжествовать по по-
воду моего открытия, но потом еда все-таки появлялась
вновь, словно кто-то был вначале введен в заблуждение мо-
им странным поведением, однако затем осознал преимуще-
ства, которые оно дает, и с радостью согласился обойтись без мо-
их прыжков и воплей. Часто еды появлялось даже больше,
чем раньше, но затем она все-таки опять полностью исчеза-
ла. С усердием, у молодых собак дотоле невиданным, я точ-
но исполнял все позиции моих опытов и время от времени,
казалось, брал какой-то след, который мог бы повести меня
дальше, но затем он все-таки снова терялся в неопределен-
ности. Бесспорно, мешала мне при этом и моя недостаточная
научная подготовка. Кто, к примеру, мог поручиться, что ис-
чезновение еды было вызвано не моими экспериментами, а
ненаучной обработкой почвы? Но если это было так, то
тогда все мои выводы были неосновательны. При опреде-
ленных условиях я мог бы достичь почти полной чистоты
эксперимента, и именно если бы мне удалось совсем без
обработки почвы один раз только устремленными вверх
ритуалами добиться нисхождения еды, а другой — исклю-
чительно почвенными ритуалами добиться ее исчезновения.
Я ставил и такие опыты, однако без твердой веры в них и не
вполне строго выдерживая условия, ибо, по моему непоко-
лебимому мнению, хотя бы какая-то известная обработка
почвы нужна всегда, и даже если бы те еретики, которые в
это не верят, были правы, доказать это все равно нельзя, по-
скольку опрыскивания почвы происходят под некоторым
напором, и в известных границах избежать их вообще не
удается. Другой эксперимент, который, правда, несколь-
ко противоестественно отклонялся в сторону от основной
струи, удался мне лучше и привлек к себе некоторое внима-
ние. В дополнение к обычному перехватыванию пищи в воз-
духе я решил, с одной стороны, не допускать ее падения, но,
с другой стороны, и не перехватывать ее. Для этой цели вся-
кий раз, как появлялась пища, я выполнял маленький пры-
жок в воздух, который, однако, всегда был рассчитан так,
307
Франц Кафка
чтобы получился недолет; как правило, пища в таком случае
тупо-равнодушно падала на почву, и я набрасывался на нее с
яростью, вызванной не только голодом, но и разочаровани-
ем. Однако в отдельных случаях происходило все-таки не-
что иное, нечто по-настоящему чудесное: еда не падала, а
следовала за мной по воздуху, — пища преследовала голод-
ного! Продолжалось это недолго, пролет был довольно ко-
ротким, потом пища все-таки падала или вообще исчезала,
но чаще всего эксперимент оканчивался преждевременно
из-за моей жадности: я пожирал объект. Тем не менее я был
тогда счастлив, вокруг меня шептались, за мной наблюдали
с беспокойством и вниманием, я обнаружил, что знакомые
стали сильнее реагировать на мои вопросы, в их глазах я за-
мечал какой-то зовущий на помощь блеск, и даже если это
было только отражением моих собственных взглядов, я ни-
чего другого не желал, я был доволен. До тех, правда, пор,
пока не узнал — и другие тоже узнали это вместе со мной, —
что этот эксперимент наукой давно уже описан и проведен
был со значительно большим эффектом, чем это удалось
мне, и хотя вследствие затруднений, связанных с требова-
ниями, которые он предъявляет к самообладанию экспери-
ментатора, его давно уже не удавалось повторить, однако
вследствие своей якобы научной незначительности он и не
должен был повторяться. Он, как утверждалось, доказывает
только то, что и так уже известно, — что почва получает пи-
щу сверху не только прямо, отвесно, но и косо — и даже по
спирали. Я тогда остановился, но обескуражен не был, для
этого я был еще слишком молод; напротив, это вдохновило
меня на, может быть, величайшее свершение моей жизни.
В это научное обесценивание моего эксперимента я не верил,
однако помочь тут могла не вера, а только доказательство, и
я хотел получить его, а тем самым и этот эксперимент, пер-
воначально несколько противоестественно отклонявшийся
в сторону от основной струи, представить в ярком свете в ка-
честве центрального пункта исследования. Я хотел доказать,
что если я буду отходить от пищи, то не почва будет косо от-
тягивать ее к себе, а я увлеку ее за собой. Однако дальше раз-
вивать этот эксперимент я не мог видеть перед собой жрат-
ву и при этом научно экспериментировать — долго этого не
308
Произведения из наследия
выдержишь. Но я намеревался предпринять нечто другое, я
намерен был выдерживать полный пост — столько, сколько
смогу, — разумеется, избегая при этом и смотреть на еду, и
вообще любых соблазнов. И если я так отрешусь и останусь
лежать с закрытыми глазами, днем и ночью, даже не помыш-
ляя о том, чтобы подняться и перехватить что-нибудь, и ес-
ли, как я втайне надеюсь, хотя и не решаюсь это утверждать,
без каких-либо других мероприятий, только в ответ на неиз-
бежные неспланированные опрыскивания почвы и деклами-
рование про себя заклинаний и песен (танец я собирался
опустить, чтобы не расходовать силы) пища сама низойдет
сверху и, не помышляя о почве, постучится мне в зубы, что-
бы я ее впустил, — если это случится, то хотя наука и не бу-
дет опровергнута, потому что у нее достаточно гибкости для
исключений и частных случаев, но что скажет тогда народ, у
которого, к счастью, гибкости не так много? Потому что это
ведь был бы исключительный случай совсем не того описан-
ного в истории типа, когда, допустим, некто по причине телес-
ного заболевания или по причине меланхолии отказывается
готовить, искать и принимать пищу, и собачье общество со-
единяется тогда в заклинательных формулах и достигает этим
отклонения пищи от ее обычного пути и попадания ее прямо
в пасть больного. Я же, напротив, был полон сил и здоровья,
мой аппетит был так прекрасен, что целыми днями мешал мне
думать о чем-либо, кроме него, я подвергал себя посту — хотите
верьте, хотите нет — добровольно, я сам был способен позабо-
титься о нисхождении еды и собирался это делать, я не нуждал-
ся ни в какой помощи собачьего общества и даже решитель-
нейшим образом запретил себе ее.
Я отыскал подходящее место в отдаленных зарослях, где
мне не было слышно разговоров о еде, чавканья и хруста ко-
сточек, наелся еще раз до отвала и после этого залег туда.
Я собирался по возможности оставаться все время с закры-
тыми глазами; до тех пор, пока не появится пища, для меня
должна была длиться непрерывная ночь, даже если бы это
тянулось дни и недели. К тому же все, разумеется, очень
осложнялось тем, что мне следовало как можно меньше спать,
а лучше всего — не спать вообще, поскольку я ведь должен
был не только заклинать о нисхождении пищи, но и держать
309
Франц Кафка
ухо востро, чтобы как-нибудь не проспать ее прибытие, од-
нако опять-таки, с другой стороны, сон был очень желате-
лен, потому что во сне я смог бы голодать значительно
дольше, чем бодрствуя. Исходя из этого, я решил тщательно
распланировать время так, чтобы сна было много, но он вся-
кий раз был очень коротким. Я добился этого тем, что, засы-
пая, обязательно клал голову на какую-нибудь тонкую веточ-
ку, которая вскоре подламывалась и тем самым меня будила.
Так я и лежал, спал или бодрствовал, мечтал или молча пел
про себя. Первое время прошло без всяких происшествий;
по-видимому, там, откуда приходит пища, как-то еще оста-
валось незамеченным, что я здесь противлюсь обычному
ходу вещей, и поэтому все было тихо. От моих усилий ме-
ня немножко отвлекало опасение, что собаки хватятся меня,
быстро меня отыщут и что-нибудь против меня предпримут.
Другое опасение заключалось в том, что в ответ на простые
опрыскивания почва (хотя, по науке, это была неплодород-
ная почва) породит так называемую случайную пищу и ее
запах меня соблазнит. Однако пока что ничего такого не
происходило, и я мог продолжать голодать дальше. Если не
считать этих опасений, мной поначалу владело такое спо-
койствие, какого я еще никогда за собой не замечал. И хотя
я в этих кустах работал над упразднением науки, меня на-
полняло приятное чувство и почти вошедшее в поговорку
спокойствие научного работника. В моих мечтаниях я полу-
чал от науки прощение, в ней находилось место даже и для
моих исследований, утешением звучало у меня в ушах, что
даже если мои исследования и окончатся полным успехом —
и в особенности тогда, — я никоим образом не буду потерян
для собачьей жизни, наука проявит ко мне дружескую бла-
госклонность и сама займется истолкованием моих резуль-
татов, а такое обещание означает уже и само исполнение, и я,
в глубине души всегда чувствовавший себя отверженным и,
как дикий, штурмовавший стены моего народа, буду принят
с большим почетом, меня омоет вожделенное тепло сгру-
дившихся собачьих тел, и, выжатый моим народом вверх, я
закачаюсь на его плечах. И вот, странное воздействие пер-
вого голода. Мое свершение представилось мне столь огром-
ным, что, растроганный и умиленный самим собой, я распла-
310
Произведения из наследия
кался там, в этих тихих зарослях, что было, конечно, не со-
всем понятно, так как если я ожидал заслуженной награды,
то отчего же я тогда плакал? Наверное, только от умиления.
Я плакал довольно редко, и всегда только от умиления. Но,
впрочем, вскоре это прошло. Постепенно, по мере того как
все серьезнее заявлял о себе голод, прекрасные картины рас-
сеивались; продолжалось все это недолго, и после быстрого
исчезновения всех фантазий и всякой растроганности я
остался всецело один на один со жгучим голодом в кишках.
«Это голод», — бессчетное число раз повторял я тогда, слов-
но хотел заставить себя поверить, что мы, голод и я, все еще
существуем отдельно друг от друга и я могу от него отде-
латься, как от назойливого обожателя, но в действительно-
сти мы составляли одно в высшей степени мучительное це-
лое, и когда я объяснял себе: «Это голод», то, собственно,
голод это и говорил — и при этом насмехался надо мной. Тя-
желое, тяжелое время! Меня бросает в дрожь, когда я о нем
вспоминаю, — впрочем, не только из-за тех страданий, кото-
рые мне тогда выпали, но в первую очередь из-за того, что я
тогда не кончил, из-за того, что сквозь все эти страдания мне,
если я хочу чего-то достичь, придется проходить еще раз, по-
тому что голодание я и по сей день считаю самым послед-
ним и сильным средством моего исследования. Истинный
путь ведет через голодание, высшего можно достичь только
высшим усилием, если его вообще можно достичь, и этим
высшим усилием является у нас добровольное голодание.
И когда я, таким образом, думаю о тех временах — а я бы и
всю мою жизнь копался в них, — я думаю и о тех временах,
которые мне грозят. Похоже, чуть не целая жизнь должна
пройти, чтобы ты отошел после такого опыта; от того голода-
ния меня отделяют теперь уже и мои зрелые годы, а я все
еще не отошел. Если в будущем я еще раз соберусь голодать,
то, возможно, благодаря приобретенному опыту и лучшему
пониманию необходимости такого эксперимента у меня будет
больше решимости, чем раньше, но силы мои подорваны еще
с того раза, и я буду, по меньшей мере, измучен просто ожида-
нием знакомых мне ужасов. Ослабление моего аппетита мне
не поможет, оно лишь несколько обесценит сам опыт и, по
всей вероятности, только заставит меня голодать дольше,
311
Франц Кафка
чем это было необходимо в тот раз. Как эти, так и иные пред-
посылки мне, я полагаю, ясны, ведь за долгие годы, прошед-
шие с того времени, я не раз проводил пробные эксперимен-
ты, достаточно часто я буквально вгрызался в голодание, но
для самого трудного сил еще не хватало, а прежнего молодо-
го напора, естественно, уже не было, он навсегда исчез. Он
начал исчезать еще тогда, в процессе голодания. Разные мыс-
ли мучили меня. Являлись, угрожая мне, и наши праотцы.
Я, впрочем, считаю — хотя открыто я и не решаюсь так гово-
рить, — что это они во всем виноваты, это на них лежит вина
за нашу собачью жизнь, и я легко мог бы на их угрозы отве-
тить встречными, но перед их знанием я склоняюсь, они по-
лучили его из источников, нам уже неизвестных, поэтому,
как ни подмывало меня с ними сцепиться, я бы никогда не
решился прямо преступить их законы, я только протискива-
юсь сквозь оставленные в их законах лазейки, на которые у
меня особое чутье. В том, что касается голодания, я основыва-
юсь на знаменитом диалоге, в ходе которого один из наших
мудрецов выразил намерение запретить голодание, на что
другой возразил вопросом: «Да кому же может прийти в голо-
ву голодать?» — и первый позволил себя убедить и запрета не
наложил. Однако теперь вновь возникает вопрос: «А не сле-
дует ли считать голодание все-таки по существу запрещен-
ным?» Подавляющее большинство комментаторов отвечают
на него отрицательно, считают голодание разрешенным, со-
гласны со вторым мудрецом и, соответственно, никаких дур-
ных последствий ошибочного комментирования не опасают-
ся. До того как я начал голодать, я также был в этом вполне
убежден. Но потом, когда я корчился от голода и уже в неко-
тором смятении духа беспрерывно искал спасения у моих
задних ног и постоянно их вылизывал, грыз и обсасывал
вплоть до самого зада, все истолкование того диалога пока-
залось мне целиком и полностью неверным, и я проклинал
комментаторскую науку, и проклинал себя за то, что позво-
лил ей сбить меня с толку, ведь тот диалог, как это должен
был бы понять и ребенок, содержал, конечно же, больше, чем
только один-единственный запрет голодания, потому что
первый мудрец хотел его запретить, а то, чего хочет мудрец,
уже произошло, и голодание, таким образом, было запреще-
312
Произведения из наследия
но, второй же мудрец не только соглашался с ним, но даже
считал голодание невозможным и, таким образом, на первый
запрет наваливал еще и второй — запрет самой собачьей
природы, и первый, поняв это, явного запрета не наложил, то
есть завещал собакам задуматься над всем изложенным и са-
мим запретить себе голодание. То есть тут был тройной за-
прет вместо обычного одинарного, и я его нарушил. Но, по
крайней мере теперь, хоть и с опозданием, я ведь мог подчи-
ниться и кончить голодать, однако вместе с болью во мне рос-
ло искушение поголодать еще, и я поддался ему, как похоти
какой-то незнакомой собаки. Я не мог кончить, а может быть,
я был уже и слишком слаб, чтобы подняться и спастись, доб-
равшись до какой-нибудь обитаемой местности. Я только
перекатывался из стороны в сторону на лесной подстилке,
заснуть я уже не мог, мне слышался шум, он был везде; каза-
лось, мир, спавший всю мою предыдущую жизнь, был теперь
разбужен моим голоданием, мне представилось, что я уже
никогда больше не смогу кормиться, потому что для этого
мне пришлось бы заставить снова умолкнуть этот выпущен-
ный на волю шумящий мир, а этого я не смог бы сделать,
однако самый большой шум я слышал в своем животе, я час-
то прижимал к нему ухо и невольно округлял от ужаса гла-
за, ибо почти не мог поверить тому, что я слышал. Мне
становилось уже совсем худо; казалось, головокружение за-
хватило все мое существо, которое делало бессмысленные
попытки спастись: я начал слышать запахи еды — изыскан-
ной еды, которой давно уже не ел, которой радовался в моем
детстве, — да, я слышал запах сосков моей матери, я забыл о
своем решении сопротивляться запахам, или, вернее, я о нем
не забыл, но вместе с этим решением — так, словно это было
такое решение, которое тоже тут участвовало, — тыкался во
все стороны, всякий раз проволакивая ноги лишь на несколь-
ко шагов, и принюхивался, как бы желая еды только для то-
го, чтобы уберечься от нее. То, что я ничего не находил, меня
не разочаровывало: еда — и разная — была, она была здесь,
только до нее всякий раз оставалось еще несколько шагов, а
мои ноги подкашивались раньше. В то же время я, разумеет-
ся, знал, что совершенно ничего здесь нет и что эти мелкие пе-
редвижения я делаю только от страха перед окончательным
313
Франц Кафка
бессильным падением на то место, с которого мне уже боль-
ше не сойти. Исчезали последние надежды, последние соблаз-
ны; здесь предстояло мне найти свой бесславный конец, и
кому нужны были мои исследования, эти детские опыты сча-
стливого детского времени, — вот здесь, вот сейчас все дейст-
вительно серьезно, здесь мое исследование должно было по-
лучить доказательство своей значимости, и где оно? Здесь
была только беспомощно хватавшая пустоту собака, которая,
правда, все еще судорожно, торопливо, сама того не зная, не^
прерывно опрыскивала почву, но в своей памяти из целого во-
роха заклинаний не могла вытащить хотя бы самое малень-
кое, хотя бы ту попевку, с которой новорожденные прячутся
под матерью. Мне чудилось, будто не короткой пробежкой я
отделен здесь от моих братьев, а бесконечно далек от всех и
будто умираю я на самом деле вовсе не от голода, а от моей
оставленное™. Ведь очевидно было, что никто обо мне не бес-
покоится, никто — под землей, никто — на земле и никто — в
вышине; я погибал от их безразличия, и это безразличие гово-
рило: он умирает, так и должно было случиться. А разве я не
соглашался с этим? Разве я не говорил то же самое? Разве не
хотел этой оставленности? Да, собаки! — но не для того, что-
бы так сгинуть здесь, а для того, чтобы перейти к правде из
этого мира лжи, где правды нельзя узнать ни от кого, в том
числе — и от меня, потомственного гражданина лжи. Но, мо-
жет быть, правда была не так уж далеко, и тогда, следователь-
но, я был не так оставлен, как я думал, — не другими оставлен,
а только собой, оказавшимся несостоятельным и теперь уми-
равшим.
Однако умирать — это не так быстро, как думается какому-
нибудь нервному псу. Я лишь впал в беспамятство, а когда оч-
нулся и поднял глаза, передо мной стояла какая-то незнако-
мая собака. Я не ощущал голода, я был очень силен, и мои
суставы, как мне казалось, упруго пружинили, хотя я и не де-
лал попыток проверить это вставанием. Я видел, строго гово-
ря, не больше, чем всегда; передо мной стояла красивая, но не
слишком необычная собака — это я и видел, ничего другого, и
тем не менее мне казалось, что я вижу в ней больше, чем обыч-
но. Подо мной была кровь; в первый момент я подумал, что
это еда, но тут же заметил, что это кровь, которой меня вырва-
314
Произведения из наследия
ло. Я отвел от нее взгляд и посмотрел на эту незнакомую со-
баку. Она была худая, с длинными ногами, коричневая с от-
дельными белыми пятнами, и у нее был красивый, сильный,
исследующий взгляд.
— Что ты тут делаешь? — спросила она. — Ты должен уй-
ти отсюда.
— Я теперь не могу уйти, — сказал я, ничего больше не
объясняя, потому что — как бы я мог все это ей объяснить?
К тому же она, кажется, спешила.
— Пожалуйста, уходи, — попросила она, беспокойно пе-
ребирая ногами.
— Оставь меня, — сказал я, — иди и не беспокойся обо
мне, другие же обо мне не беспокоятся.
— Я прошу ради тебя самого, — сказала она.
— По какой бы причине ты ни просила, — сказал я, — я не
могу идти, даже если бы пожелал.
— Желание у тебя есть, — сказала она усмехаясь, — и ид-
ти ты можешь. Именно потому, что ты выглядишь таким
слабым, я и прошу тебя, чтобы ты сейчас не спеша уходил
отсюда; если ты сейчас промедлишь, потом тебе придется бе-
жать.
— Это моя забота, — сказал я.
— И моя тоже, — сказала она, опечаленная моим упрям-
ством, и хотя теперь уже явно хотела пока что оставить меня
здесь, однако охотно воспользовалась случаем, чтобы ко мне
приблизиться.
Она была красива, и в иное время я бы с удовольствием
это стерпел, но в тот момент я этого не понимал, меня это
ужасало.
— Прочь! — закричал я тем более громко, что иначе защи-
тить себя не мог.
— Ну вот, я ухожу, — сказала она, медленно отступая. —
Ты странный. Я что же, тебе не нравлюсь?
— Ты мне понравишься, если уйдешь отсюда и оставишь
меня в покое, — сказал я, но был уже не так уверен в себе, как
пытался уверить ее. Мои обострившиеся от голодания чувст-
ва что-то такое видели или слышали в ней; это «что-то» еще
только начиналось, но оно росло, оно приближалось, и я уже
знал: эта собака, конечно, способна прогнать тебя отсюда,
315
Франц Кафка
хоть ты сейчас и не можешь себе представить, что сможешь
когда-нибудь подняться. И я пристально смотрел на нее (в
ответ на мою грубость она только мягко покачала головой)
со все большим вожделением. — Кто ты? — спросил я.
— Я охотница, — ответила она.
— И почему ты не хочешь, чтобы я тут остался?
— Ты мне мешаешь, — сказала она. — Я не могу охотить-
ся, пока ты здесь.
— А ты попробуй, — предложил я, — может быть, тебе
все-таки удастся поохотиться.
— Нет, — сказала она, — мне очень жаль, но ты должен
уйти.
— Не охоться сегодня! — попросил я.
— Нет, — сказала она, — я должна охотиться.
— Я должен уйти, ты должна охотиться, — проворчал я, — все
в долгах. Почему мы все что-то должны? Ты это понимаешь?
— Нет, — ответила она, — но здесь и понимать нечего, это
само собой разумеющиеся, естественные вещи.
— Вовсе нет, — сказал я, — тебе ведь жаль, что ты должна
меня прогнать, и все-таки ты это делаешь.
— Так уж получается, — сказала она.
— «Так уж получается», — раздраженно повторил я, —
это не ответ. От чего тебе было бы легче отказаться — от охо-
ты или от того, чтобы прогонять меня?
— От охоты, — не задумываясь ответила она.
— Ну, вот, — сказал я, — значит, здесь все-таки есть про-
тиворечие.
— Какое же противоречие? — спросила она. — Славный
песик, ты в самом деле не понимаешь, что я должна? Не по-
нимаешь того, что само собой разумеется?
Я ничего на это не сказал, потому что заметил — и при этом
меня пронзил озноб новой жизни, той жизни, которую про-
буждает испуг, — по неуловимым деталям, которых, может
быть, никто, кроме меня, не смог бы заметить, я заметил, что у
этой собаки из глубины груди поднимается песня.
— Ты запоешь, — сказал я.
— Да, — серьезно ответила она, — я запою, и скоро, но еще
не сейчас.
— Ты уже начинаешь, — сказал я.
316
Произведения из наследия
— Нет, — возразила она. — еще нет. Но готовься.
— Я уже слышу ее, хоть ты и отказываешься, — сказал я,
дрожа.
Она молчала. И мне показалось тогда, что я понял что-то
такое, чего не знал до меня ни один пес (по крайней мере, в
преданиях нет ни малейшего намека на это), и от бесконечно-
го страха и стыда я торопливо опустил лицо в лужу крови пе-
редо мной. А понял я — как мне показалось — то, что эта со-
бака уже пела, сама еще того не зная, и даже больше — что
мелодия, отделившись от нее, парила в воздушных потоках по
своему собственному закону, пролетая над ней так, словно не
имела к ней никакого отношения, и стремилась только ко мне,
именно ко мне... Сегодня я, естественно, отрицаю всякое такое
понимание и приписываю его моей тогдашней сверхвоспри-
имчивости, но даже если это и было заблуждение, то все же в
нем было некое известное величие; это был единственный —
пусть даже и только мнимый — кусочек действительности, ко-
торый я сохранил и вынес из того времени голодания в этот
мир, и он во всяком случае показывает, как далеко мы можем
зайти, когда мы совершенно вне себя. А я действительно был
совершенно вне себя. В обычных условиях я был бы тяжело-
больным, неспособным пошевелиться, но той мелодии, кото-
рую и эта собака вскоре, кажется, приняла как свою, я не мог
противиться. Она становилась все громче; возможно, она мог-
ла нарастать беспредельно, но уже и так она почти разрывала
мне слух. Однако хуже всего было то, что она, кажется, суще-
ствовала только для меня, — эта песня, перед величием кото-
рой умолкал лес, звучала только для меня, но кто я такой, что
все еще смею оставаться здесь, развалясь перед ней в моей
грязи и крови? Я поднялся, дрожа, и посмотрел на себя свер-
ху; «это не побежит» — успел я еще подумать, но уже, подго-
няемый ее мелодией, летел оттуда потрясающими прыжками.
Моим друзьям я так ничего об этом и не рассказал; сразу по
прибытии я бы, наверное, все им рассказал, но я был тогда
слишком слаб, а потом мне уже казалось, что это нельзя пере-
дать. Я, правда, не мог заставить себя удержаться от некото-
рых намеков, но они бесследно исчезали в разговорах. Вооб-
ще, телесно я восстановился за считанные часы, но духовные
последствия ощущаю до сих пор.
317
Франц Кафка
Однако мои исследования я расширил, включив в них му-
зыку собак. Наука, разумеется, и здесь не дремала; музыкаль-
ная наука, если я правильно информирован, может быть, да-
же более обширна, чем пищевая, — во всяком случае, более
основательна. Это следует объяснить тем, что в этой области
можно работать с большей бесстрастностью, чем в той, и тем,
что здесь речь идет, скорее, о чистом наблюдении и система-
тизации, там же, напротив, прежде всего — о практических
следствиях. С этим связано и то, что уважение перед музы-
кальной наукой выше, чем перед пищевой, но зато первая ни-
когда не могла так глубоко проникнуть в народ, как вторая.
И мне тоже — до тех пор пока я не услышал эту песню в лесу —
музыкальная наука была более чужда, чем какая-либо дру-
гая. Правда, я уже сталкивался с ней на опыте моего знаком-
ства с музицирующими собаками, но я был тогда еще слиш-
ком юн. Кроме того, к этой науке нелегко даже приблизиться,
она считается исключительно трудной и аристократически
отделяет себя от толпы. К тому же, хотя музыка тех собак
вначале более всего бросилась мне в глаза, однако более важ-
ной, чем эта музыка, мне представлялась их скрытая собачья
суть; ничего похожего на их ужасную музыку я, наверное, во-
обще никогда больше не слышал и вполне мог бы даже о ней
не думать, но эту суть я с тех пор находил повсюду во всех со-
баках. И для того, чтобы проникнуть в собачью суть, самыми
подходящими и прямым путем ведущими к цели мне каза-
лись исследования о пище. Возможно, я был в этом неправ.
Однако та область, где эти две науки граничат между собой,
уже тогда вызывала у меня подозрения. Это — учение о под-
певании, вызывающем пищу сверху. Здесь опять-таки мне
очень мешало то, что и в музыкальную науку я никогда серь-
езно не вникал и в этом смысле никак не могу отнести себя
даже к числу всегда особенно презиравшихся наукой полуоб-
разованных шавок. И об этом мне приходится постоянно по-
мнить. К сожалению, я имею доказательства того, что я очень
плохо выглядел бы даже на самом легком научном экзамене
у любого ученого. Причины этого — помимо уже упоминав-
шихся жизненных обстоятельств — естественно, заключены
прежде всего в моей непригодности к науке, слабосильном
уме, плохой памяти и, в первую очередь, в неспособности по-
318
Произведения из наследия
стоянно видеть перед собой научную цель. Во всем этом я
признаюсь себе откровенно и даже с некоторой радостью.
Ибо мне кажется, что более глубокая причина моей непри-
годности к науке кроется в некоем инстинкте, и инстинкт
этот воистину неплох. Если бы я собирался хвастаться, я мог
бы сказать, что именно этот инстинкт разрушил мои научные
способности, потому что все-таки было бы, по меньшей мере,
странно, если бы я, демонстрируя изрядный рассудок в обыч-
ной, повседневной, но, безусловно, не самой простой жизни
и, что особенно важно, очень хорошо понимая если не науку,
то хотя бы ученых, в чем можно убедиться по моим результа-
там, — если бы я оказался заведомо неспособен задрать лапу
хотя бы только на первую ступень науки. И этот инстинкт,
может быть, как раз во имя науки — но какой-то другой, не
той, которой занимаются сегодня, а какой-то самой послед-
ней науки —• заставлял меня ценить мою свободу выше всего
остального. Свобода! Впрочем, та свобода, которая возможна
сегодня, — растеньице хилое. Но все-таки это свобода, все-
таки какое-то достояние...
НОРА
Я построил нору, и, кажется, она мне удалась. Собственно,
снаружи виден только большой лаз, но на самом деле он ни-
куда не ведет: уже через несколько шагов упираешься в ес-
тественную твердую породу. Не хочу хвастаться, что умы-
шленно применил такую хитрость, вовсе нет, это то, что
осталось от одной из моих тщетных норостроительных по-
пыток; их было много, и в конце концов мне показалось, что
будет полезно один такой лаз оставить незасыпанным.
Впрочем, некоторые хитрости столь тонки, что обманывают
сами себя, мне это известно лучше, чем кому бы то ни было,
а кроме того, вообще привлекать таким лазом внимание, ука-
зывая на возможность наличия здесь чего-то заслуживаю-
щего исследования, — это, конечно, дерзость. Однако тот,
кто думает, что я труслив и, очевидно, только из трусости со-
орудил свою нору, недооценивает меня. Примерно в тысяче
шагов от этого лаза, прикрытый снимающимся слоем мха,
319
Франц Кафка
расположен настоящий вход в нору, защищенный так, как
вообще в этом мире что-то может быть защищено; разумеет-
ся, если кто-то наступит на этот мох или вроется в него, тог-
да моя нора будет обнаружена, и тот, кто захочет — надо,
правда, заметить, что для этого требуются еще и некоторые
не слишком часто встречающиеся способности, — сможет в
нее проникнуть и навсегда все разрушить. Я прекрасно это
знаю, и в моей жизни — даже сейчас, на ее вершине — едва ли
отыщется одна спокойная минута, ведь там, в том кусочке
темного мха, — там смерть моя, и часто в моих снах вокруг
этого места снует, беспрерывно принюхиваясь, какая-то
хищная морда. Может показаться, что я и в самом деле мог
бы засыпать этот входной лаз: вверху — тонким слоем по-
прочнее, а дальше вниз — более рыхлой землей, так, чтобы я
всякий раз без большого труда мог заново раскопать выход.
Но это, однако же, невозможно; именно осторожность требует,
чтобы у меня всегда была возможность немедленного бег-
ства, — к сожалению, очень часто именно осторожность требу-
ет рисковать жизнью. Все это довольно тягостные расчеты и
нередко единственная причина того, что ими продолжают за-
ниматься, — это наслаждение острого ума самим собой. Да, у
меня должна быть возможность немедленного бегства, ведь,
несмотря на всю мою бдительность, разве не могут на меня
напасть с совершенно неожиданной стороны? Я мирно живу
в самой глубине моего дома, а между тем с какой-нибудь сто-
роны под меня медленно и тихо подкапывается враг. Я не хо-
чу этим сказать, что у него чутье лучше, чем у меня; может
быть, он так же мало знает обо мне, как я о нем. Но ведь есть
страстные грабители, которые перекапывают землю вслепую,
и при чудовищной протяженности моей норы даже у таких
есть надежда где-нибудь появиться на моем пути. Правда, у
меня есть то преимущество, что я в своем доме и точно знаю
все ходы и переходы. Так что грабитель очень легко может
стать моей жертвой, и вкус ее мне будет сладок. Но я старею,
да и многие сильней меня, а врагов у меня не счесть, и может
случиться, что я ускользну от одного врага и попаду в лапы
другого. Ах, да все что угодно может случиться! Но во вся-
ком случае я должен быть уверен, что где-то наверное есть
легко доступный, совершенно открытый выход, где мне, для
320
Произведения из наследия
того чтобы выбраться отсюда, совершенно ничего не надо
будет делать и где не получится так, что, предположим, в то
время, когда я буду отчаянно разрывать там пусть даже и
рыхлую засыпку, я вдруг — сохрани меня небо! — почувст-
вую на своих ляжках зубы преследователя. А угрожают мне
не только внешние враги. Они есть и во внутренностях зем-
ли. Я их еще никогда не видел, но о них рассказывают леген-
ды, и я в них твердо верю. Есть, однако, существа внутрен-
ней земли, которых даже легенды не способны описать. Их
едва ли видел даже тот, кто стал их жертвой; они приходят,
ты слышишь прямо под тобой, в земле, в их родной стихии,
скрежет когтей — и ты уже погиб. И тут уже не думай, что
ты в своем доме, ничего подобного, ты в их доме. От них ме-
ня и этот выход не спасет; впрочем, он и вообще, скорей
всего, меня не спасет, а погубит, но он — это надежда, и я не
могу без нее жить. Помимо этого большого хода с внешним
миром меня также связывают совсем узкие и довольно бе-
зопасные ходы, подающие мне воздух для дыхания. Их
проложили лесные мыши. Я сумел заманить их на мою но-
ростройку, и это было правильно. К тому же они дают мне
возможность использовать их дальнодействующее чутье и
таким образом защищают меня. Кроме того, благодаря им
ко мне бегут всяческие мелкие твари, которых я пожираю,
так что я, вообще не покидая моей норы, могу устраивать
себе кое-какую охоту на мелкую дичь, достаточную для
внесения в жизнь скромного разнообразия, что, естествен-
но, весьма ценно.
Но самое лучшее в моей норе — это ее тишина. Правда,
она обманчива. Когда-нибудь она может быть внезапно на-
рушена, и все тогда кончится. Но пока что она еще не на-
рушена. Я могу часами пробираться по моим ходам и не
услышу ни звука, разве что изредка зашуршит какой-нибудь
мелкий зверек, чтобы тут же затихнуть в моих зубах, или за-
журчит осыпающаяся земля, указывая мне на необходи-
мость какого-то исправления; в остальном все тихо. Внутри
веет воздухом леса, одновременно теплым и свежим. Иногда
я вытягиваюсь в каком-нибудь переходе и перекатываюсь с
боку на бок от удовольствия. Хорошо в преддверии старости
иметь такую нору, хорошо иметь крышу над головой, когда
11 Ф.Кафка
321
Франц Кафка
приходит осень. Через каждые сто метров ход расширяется
до маленький круглой площадки, где я могу удобно свер-
нуться клубком, согреться от самого себя и отдохнуть. И там
я сплю сладким сном успокоения, удовлетворенного жела-
ния, достигнутой цели домовладения. Не знаю, привычка ли
это, оставшаяся от прежних времен, или опасности и для
этого дома достаточно велики, чтобы регулярно прерывать
мой глубокий сон, но время от времени я просыпаюсь в ис-
пуге и вслушиваюсь, вслушиваюсь в тишину, одинаково ца-
рящую здесь днем и ночью, затем усмехаюсь, успокоенный,
и, расслабившись, погружаюсь в еще более глубокий сон.
Бедные бездомные странники на проселочных дорогах и
лесных тропинках в лучшем случае прячутся в какой-
нибудь куче листьев или стайке товарищей, выданные на
всякую погибель небу и земле! А я лежу здесь в защищенном
со всех сторон месте — в моей норе больше пятидесяти таких
мест — и между легкой дремотой и сном без задних ног про-
ходят у меня те часы, которые я по своему усмотрению для
этого выбираю.
Примерно посередине норы, но не в самом центре, в мес-
те, хорошо рассчитанном на случай крайней опасности — не
прямого преследования, а какой-либо осады, — находится
основная площадка. Если все прочие, пожалуй, являются
плодом напряженнейшей работы скорее ума, чем тела, то эта
главная площадка — результат тяжелейшей работы всех час-
тей моего тела. Несколько раз, в отчаянии от телесного утом-
ления, я хотел все бросить, отваливался на спину, выползал из
норы наружу и бежал прочь, оставляя ее неприкрытой. Я впол-
не мог так с ней поступать, потому что не собирался больше к
ней возвращаться, но затем, по прошествии нескольких часов
или дней, возвращался к ней с покаянием, готовый почти гим-
ны петь неприкосновенности моей норы, и с искренней ра-
достью снова принимался за работу. Ненужным осложнени-
ем этой работы на главной площадке (ненужной я называю
пустую работу, которая для собственно норостроительства
не требуется) было то, что как раз в том месте, где она долж-
на была быть по плану, земля была чрезвычайно рыхлой, пес-
чаной, и ее приходилось буквально утрамбовывать, чтобы
образовалась большая округлая площадка с красивым сво-
322
Произведения из наследия
дом. Но для такой работы у меня есть только лоб. Так что я
тысячи и тысячи раз, днем и ночью бился лбом об эту землю
и бывал счастлив, когда разбивал его в кровь, ибо это служи-
ло доказательством начинающегося упрочнения стены; та-
ким образом, следует признать, что я вполне заслужил мою
главную площадку.
На этой главной площадке я собираю запасы; все, что
сверх моих сиюминутных потребностей я добываю охотой
внутри норы, и все, что я приношу с охоты вне дома, я
складываю здесь. Эта площадка так велика, что даже полу-
годовые запасы не могут ее заполнить, вследствие чего я
прекрасно могу их расширять, бродить среди них, играть с
ними, радоваться их обилию и их разнообразным запахам и
всегда иметь точное представление об их наличии. Кроме то-
го, я могу все время по-новому их упорядочивать и, соответ-
ственно времени года, составлять необходимые перспектив-
ные расчеты и планы охоты. Бывают времена, когда я так
хорошо обеспечен, что от равнодушия к пище даже не тро-
гаю всю ту мелкоту, которая тут у меня шныряет, что,
впрочем, с других точек зрения, может быть, и непреду-
смотрительно. Частая занятость приготовлениями к обороне
приводит к некоторому, впрочем незначительному, измене-
нию — или развитию — моих взглядов на использование но-
ры для этой цели. Так, мне иногда кажется опасным строить
всю оборону с опорой только на главную площадку, к тому
же многообразие в построении норы дает мне более много-
образные возможности, и мне кажется, что было бы преду-
смотрительнее несколько разделить мои запасы, обеспечив
ими также и некоторые маленькие площадки, скажем, отве-
сти каждую третью площадку под резервные запасы или
каждую четвертую под основные, а каждую вторую — под
вспомогательные и так далее. Или в целях маскировки вооб-
ще освободить некоторые ходы от загрузки запасами — или
совершенно произвольно выбрать лишь несколько площа-
док, в зависимости от их расположения по отношению к
главному выходу. Однако каждый такой новый план требу-
ет тяжелых грузопереносочных работ, я должен произвести
новые расчеты и потом переносить грузы с места на место.
Впрочем, я могу это делать спокойно, без излишней спешки,
323
Франц Кафка
к тому же совсем не так уж плохо носить в зубах хорошие ве-
щи, когда можно отдохнуть, где захочется, и если что-то по-
кажется особенно вкусным, то и полакомиться. Хуже, когда
мне кажется — изредка, как правило в испуге пробужде-
ния, — что нынешнее распределение целиком и полностью
неправильно, способно навлечь большую опасность и долж-
но быть немедленно, в самом спешном порядке исправлено
невзирая на сонливость и усталость; тогда я спешу, тогда я
мечусь, тогда у меня ни на какие расчеты времени нет, пото-
му что я хочу прямо сразу осуществить новый, совершенно
новый план, и я хватаю без разбору все, что попадется в зу-
бы, волоку, тащу, вздыхаю, стенаю, спотыкаюсь, и любое, ка-
кое угодно изменение этого существующего, показавшегося
мне таким сверхопасным, состояния оказывается для меня
уже достаточным. Но постепенно я полностью просыпаюсь,
наступает отрезвление, я уже почти не понимаю такой чрез-
вычайной спешки, проникаюсь покоем моего дома, который
сам же нарушил, возвращаюсь туда, где спал, мгновенно за-
сыпаю от новоприобретенной усталости, и когда потом про-
сыпаюсь, неопровержимым доказательством моей ночной
работы, которая мне уже почти что кажется приснившейся,
в зубах у меня все еще болтается какая-нибудь, к примеру,
крыса. Но бывают и такие времена, когда наилучшим реше-
нием мне представляется совокупное хранение всего на од-
ной площадке. Чем мне помогут эти запасы на маленьких
площадках? Сколько там вообще можно разместить? Да и
сколько бы ни поместил, это будет загораживать дорогу и
когда-нибудь может помешать мне при обороне, вернее —
при бегстве. Кроме того, хоть это и глупо, но это правда, что
когда не видишь все запасы собранными вместе и не можешь
одним-единственным взглядом окинуть все, чем владеешь,
то самочувствие ухудшается. И потом, при таких множест-
венных разделениях разве не может многое пропасть? Я не
могу беспрерывно носиться вдоль и поперек по моим ходам,
проверяя, все ли на месте. Конечно, основная идея разделе-
ния запасов верна, — однако, собственно, лишь тогда, когда у
вас есть несколько площадок типа моей главной. Несколько
таких площадок! Вот именно! Но кто это может осилить?
К тому же в общем плане моей норы теперь, задним числом,
324
Произведения из наследия
их уже не разместить. Должен, однако, согласиться, что
здесь допущена норостроительная ошибка, как и вообще
всегда присутствует ошибка там, где имеется лишь один эк-
земпляр чего бы то ни было. Признаюсь также, что во время
всего строительства в моем сознании смутно — а пожелай я
прислушаться, так и достаточно отчетливо — звучало требо-
вание нескольких главных площадок; я не прислушался к
нему, я ощущал себя слишком слабым для такой чудовищ-
ной работы, да что там, я чувствовал себя слишком слабым
даже для того, чтобы ясно осознать необходимость этой ра-
боты, и как-то утешал себя не менее смутными представле-
ниями, в соответствии с которыми то, чего в других случаях
недостаточно, в моем случае в порядке исключения и некой
особой милости окажется достаточно, скорей всего потому,
что провидению как-то особенно важно сохранить мой лоб,
эту мою трамбовку. И вот теперь у меня только одна главная
площадка, но то смутное ощущение, что одной в данном слу-
чае не хватит, исчезло. Как бы там ни было, я вынужден
удовлетвориться одной главной, которую маленькие пло-
щадки заменить никоим образом не могут, и когда это пони-
мание во мне созревает, я снова принимаюсь сносить все с
маленьких площадок обратно на главную. На некоторое вре-
мя это дает мне известное успокоение; утешительно знать,
что все площадки и ходы свободны, и видеть, как на главной
площадке громоздятся кучи мяса, далеко, до самых крайних
переходов распространяя многоразличные запахи, каждый
из которых меня по-своему пленяет, каждый из которых я
способен точно определить издалека. Затем обычно наступа-
ет самое спокойное время, в которое я медленно перемещаю
место моего сна, постепенно продвигаясь от внешних око-
нечностей к центру и все глубже погружаясь в эти запахи —
до тех пор, пока уже больше не могу этого выносить, и од-
нажды ночью врываюсь на главную площадку, властно буй-
ствую среди запасов и до полного самозабвения насыщаюсь
лучшим из того, что я люблю. Счастливое, но опасное время;
тот, кто сумел бы им воспользоваться, мог бы легко, не под-
вергаясь опасности, меня уничтожить. Здесь тоже отрица-
тельно сказывается отсутствие второй или третьей главной
площадки, ведь меня соблазняет именно такое большое и
325
Франц Кафка
единственное совокупление запасов. Я пытаюсь различными
мерами от этого защищаться, распределение по маленьким
площадкам — это ведь тоже одна из таких мер; к сожалению,
она, как и другие аналогичные меры, связанные с воздержа-
нием, вызывают еще больший аппетит, который затем, опро-
кидывая рассудок, произвольно изменяет все эти защитные
планы в целях своего удовлетворения.
После таких эпизодов я, чтобы собраться, обычно осмат-
риваю нору и, произведя необходимые исправления, неред-
ко — хотя и всегда лишь на короткое время — ее оставляю.
Потом мне уже самому кажется, что долго обходиться без
нее — это слишком суровое наказание, но я понимаю, что
время от времени вылезать из нее надо. Мое приближение к
выходу всегда носит несколько торжественный характер.
В периоды домашней жизни я его обхожу, избегаю даже вхо-
дить в наружные части того прохода, который к нему ведет;
это, кстати, совсем не легко, там особенно не разгуляешься,
потому что я там устроил целую систему маленьких изло-
манных ходов; ведь когда я начинал вход в нору, я еще не мог
надеяться, что когда-нибудь смогу кончить так, как это рисо-
валось мне в моих планах; я начинал полушутя с одного
уголка, и первая радость работы выплеснулась в этот лаби-
ринт норы, который мне тогда казался венцом всякого тво-
рения, но который сегодня я, по-видимому, справедливее
оцениваю как слишком мелкую и не вполне достойную
всей совокупной норы любительщину; она, может быть, те-
оретически и ценна (вот вход в мой дом — говорил я тогда
иронически невидимым врагам и уже видел их всех вместе
задохнувшимися во входном лабиринте), однако в действи-
тельности представляет собой слишком тонкостенную иг-
рушку, вряд ли способную противостоять серьезной атаке
или отчаянной борьбе какого-нибудь врага за свою жизнь.
Должен ли я в таком случае перестроить эту часть? Я оття-
гиваю решение, и, наверное, уже все останется так, как есть.
Ведь это, не говоря даже о той огромной работе, которую я
бы тем самым взвалил на себя, было бы самым опасным, что
только можно себе представить. Когда я приступал к норе, я
мог работать сравнительно спокойно, риск там был нена-
много больше, чем где-либо еще, но сегодня это значило бы
326
Произведения из наследия
почти преднамеренно привлекать внимание мира ко всей
норе, сегодня это уже невозможно. То, что здесь присутству-
ет и некая известная сентиментальность по отношению к
этому первенцу моей работы, меня почти радует. А если уж
суждено случиться большой атаке, то какая планировка вхо-
да сможет меня спасти? Вход может обманывать, уводить в
сторону, мучить нападающего — при необходимости такую
роль сыграет и этот. Но действительно большую атаку я дол-
жен постараться сразу встретить совокупно всеми средства-
ми норы и всеми телесными и душевными силами — это же
само собой разумеется. Так что может остаться и такой вход.
У этой норы так много навязанных ей самой природой сла-
бостей, — пусть уж остается и этот недостаток, созданный
моими руками; даже если он принесет только вред, то, по
крайней мере, точно известно, какой. Впрочем, всем этим я
не хочу сказать, что эта ошибка меня время от времени —
или, может быть, даже постоянно — не тревожит. И если я
при своих обычных прогулках избегаю этой части норы, то
происходит это главным образом потому, что мне непри-
ятен ее вид, я не хочу, чтобы какой-то недостаток этой норы
все время маячил у меня перед глазами, когда он и так уже
занимает слишком много места в моем сознании. Пусть эта
ошибка там, наверху, у входа, остается неустранимой, но
пусть я, пока этого можно избежать, буду избавлен от ее со-
зерцания. Стоит мне только двинуться в направлении этого
выхода, как я уже чувствую — даже если все еще отделен от
него переходами и площадками, — что попадаю в атмосферу
какой-то огромной опасности; мне иногда кажется, будто
моя шкура истончается, будто вскоре я могу вдруг оказаться
стоящим там голым, с ободранным мясом, и в тот же момент
услышать приветственный рев моих врагов. Конечно, такие
чувства вызывает уже сам по себе выход, означающий конец
всякой домашней защиты, но все-таки меня особенно мучает
именно это входное устройство норы. Иногда я вижу во сне,
как я ее перестроил, изменил целиком и полностью, быстро, с
гигантской силой, за одну ночь, никем не замеченный, и теперь
она неприступна; сон, в котором это со мной случается, — са-
мый сладкий из всех, и когда я пробуждаюсь, слезы радости и
освобождения стекают по моей бороде.
327
Франц Кафка
Так что при выходе я должен преодолевать муку этого ла-
биринта еще и телесно, и я бываю одновременно раздражен и
тронут, когда, случается, запутываюсь на мгновение в моем
собственном творении, и тогда кажется, что это устройство,
оценка которого уже давно не вызывает сомнений, все еще
старается несмотря ни на что доказать мне свое право на су-
ществование. Но вот я уже под покровом мха; иногда я так
долго не вылезаю из дома, что даю этому мху время срастись
с остальной лесной подстилкой; теперь достаточно одного
кивка головой — и я на чужой территории. Я долго не реша-
юсь сделать это маленькое движение; если бы мне не надо бы-
ло снова преодолевать входной лабиринт, сегодня я навер-
няка бросил бы все это и уполз назад. Зачем? Твой дом
защищен, замкнут в самом себе. Ты живешь в покое, в тепле,
в довольстве, ты хозяин, единственный хозяин множества хо-
дов и площадок, и все это ты хочешь — ну, будем надеяться, не
принести в жертву, но все-таки — в каком-то смысле усту-
пить; и хоть ты уверен, что отберешь это назад, но стоит ли де-
лать такие высокие, такие чересчур высокие ставки в игре?
Для этого есть разумные основания? Нет, для таких поступ-
ков никаких разумных оснований быть не может. Но затем я
все-таки осторожно приподнимаю мою опускную дверь, ока-
зываюсь снаружи, осторожно опускаю ее и со всей возможной
быстротой мчусь прочь от этого предательского места.
Но на самом деле я не на свободе. Правда, я уже не проти-
скиваюсь сквозь ходы, а охочусь в открытом лесу и чувствую
в моем теле новые силы, для которых в норе в каком-то
смысле нет места (даже на главной площадке, даже будь она
и в десять раз больше). И питание снаружи лучше; охота,
правда, труднее и она реже бывает успешной, но все же ре-
зультаты следует признать во всех отношениях более высо-
кими; всего этого я не отрицаю, я способен это прочувство-
вать и напитаться этим, по крайней мере, так же хорошо, как
и любой другой, и скорей всего — даже намного лучше, пото-
му что я охочусь не как какой-нибудь бродяга, не по легко-
мыслию или от отчаяния, а целенаправленно и спокойно.
К тому же я не приговорен к этой свободной жизни и не вы-
брошен в нее; я знаю, что мое время отмерено, что я не обя-
зан охотиться тут до бесконечности и что, когда захочу —
328
Произведения из наследия
или устану от этой жизни здесь, — меня, в известном смыс-
ле, кто-то призовет к себе, и я не смогу не откликнуться на
это приглашение. Таким образом, я могу беззаботно провес-
ти здесь это время и вполне насладиться им — точнее, мог бы
это, но все-таки я этого не могу. Меня слишком занимает но-
ра. Я быстро убегаю прочь от входа, но вскоре возвращаюсь
назад. Я подыскиваю себе хорошее укрытие и подглядываю
за входом в мой дом — на этот раз уже снаружи — днями и
ночами. Можно назвать это глупым, но это доставляет мне
несказанную радость и успокаивает меня. Мне тогда кажет-
ся, будто я стою не перед моим домом, а перед самим собой
спящим и будто выпало мне такое счастье, что я могу одно-
временно и спать глубоким сном, и бдительно себя при этом
стеречь. Это своего рода отличие: мне дано не только созер-
цать призраки ночи в беспомощной доверчивости сна, но в
то же время и встречать их в действительности со спокойной
рассудительностью полного сил бодрствования. И я обнару-
живаю, что, как ни странно, не все у меня так плохо, как я ча-
сто думал и как, по всей вероятности, вновь буду думать,
когда спущусь вниз в мой дом. В этом отношении — в других,
конечно, тоже, но в этом особенно — такие вылазки поистине
незаменимы. Разумеется, как ни старался я выбрать место
для входа где-нибудь в стороне, а оказалось, что движение,
которое там происходит — если просуммировать наблюде-
ния, сделанные в течение недели, — все-таки очень велико;
но, по-видимому, таково оно вообще во всех обитаемых мест-
ностях, и, скорей всего, даже лучше подставиться под более
сильное движение, которое этой своей силой само увлекает
себя дальше, чем в полном одиночестве подвергнуться втор-
жению первого попавшегося медленно вынюхивающего те-
бя врага. А здесь врагов много и еще больше их пособников,
но они грызутся и между собой тоже и, занятые этим, пробе-
гают мимо моей норы. За все это время я еще ни разу не ви-
дел, чтобы кто-нибудь рыскал непосредственно у входа —
к моему и его счастью, потому что, обезумев от тревоги за но-
ру, я непременно вцепился бы ему в горло. Правда, здесь по-
являются и такие, вблизи которых я оставаться не решаюсь
и от которых мне, если только я учую их издалека, приходит-
ся уносить ноги; об их взаимоотношениях с моей норой я,
329
Франц Кафка
собственно, ничего с уверенностью сказать не могу, однако
для успокоения, наверное, достаточно того, что, когда я вско-
ре возвращаюсь, никого из них уже не видно, а вход не по-
врежден. Бывали и такие счастливые времена, когда я почти
что говорил себе, что, может быть, вражда этого мира со
мной прекратилась или что властью этой норы я выведен из
той войны на уничтожение, которая до сих пор велась. Мо-
жет быть, нора защищает больше, чем я когда-либо думал —
или осмеливался думать в глубине этой норы. Доходило до
того, что меня иногда охватывало детское желание совсем не
возвращаться больше в нору, а устроиться здесь, поблизости
от входа, и провести мою жизнь в наблюдении за этим вхо-
дом, постоянно имея его перед глазами и находя свое счастье
в представлении о том, как надежно сможет защитить меня
эта нора, когда я буду в ней. Ну, детские мечты спугнуть не-
долго. О какой такой защите свидетельствуют эти мои на-
блюдения? Разве я вообще могу оценить опасность, которой
подвергаюсь в норе, исходя из результатов моего наружного
наблюдения? Разве у моих врагов вообще может быть на ме-
ня верный нюх, когда я не в норе? Какой-то нюх на меня у
них, конечно, есть, но не полный. А ведь зачастую наличие
такого полного нюха и есть предпосылка нормальной опас-
ности, разве нет? Таким образом, то, что я здесь провожу, это
только полуэксперименты или даже десятые их части, при-
годные лишь для того, чтобы меня успокоить и этим ложным
успокоением ввергнуть в самую большую опасность. Нет, я
все-таки не стерегу, как мне казалось, мой сон, наоборот, я —
тот, кто спит, в то время как погубитель бодрствует. Может
быть, он — среди тех, кто небрежно прогуливается мимо вхо-
да, всегда только для того, чтобы точно так же, как и я, удо-
стовериться, что дверь все еще неповреждена и ждет его ата-
ки, и мимо он проходит только потому, что знает: хозяина
внутри нет — или, может быть, даже знает, что хозяин невин-
но стережет неподалеку в кустах. И я покидаю мой наблюда-
тельный пост, я сыт по горло этой жизнью на свободе, мне
кажется, что я больше не смогу ничему здесь научиться, ни
сейчас, ни потом. И мне хочется проститься со всем, что
здесь есть, уйти вниз под землю и никогда больше не возвра-
щаться, предоставив всему идти своим чередом и не задер-
330
Произведения из наследия
живая ничего ненужными наблюдениями. Однако мне, изба-
лованному тем, что я так долго наблюдал происходящее над
входом, теперь очень мучительно осуществлять эту проце-
дуру ухода под землю, которая и сама по себе прямо-таки
будоражит, — ведь больше уже не будешь знать, что проис-
ходит во всей этой округе: она остается за твоей спиной и за-
тем — за вновь закрывшейся за тобой опускной дверью. Вна-
чале я пробую осуществить эту процедуру в бурную ночь,
быстро побросав внутрь мои трофеи; кажется, что все удает-
ся, но действительно ли все удалось, станет ясно только тог-
да, когда я сам сойду вниз, — тогда все станет ясно, но уже не
мне — или и мне тоже, но слишком поздно. Так что я отказы-
ваюсь от этого и не схожу. Я выкапываю — естественно, на
достаточном удалении от настоящего входа — эксперимен-
тальную яму; она ненамного длиннее меня самого и тоже
закрыта крышкой из мха. Я забираюсь в эту яму, закрываю
ее за собой, старательно выжидаю, рассчитываю короткие и
длинные времена на разное время суток, затем откидываю
мох и фиксирую мои наблюдения. Я приобретаю самый раз-
нообразный опыт в хорошем и дурном смысле, однако ка-
кой-то общей закономерности или какого-то безупречного
метода ухода под землю я не нахожу. По этой причине я все
еще не спускаюсь в настоящий вход, пребывая в отчаянии от
того, что так или иначе вскоре это все-таки придется сде-
лать. Я не так уж далек от решения уйти куда-нибудь вдаль
и вновь погрузиться в старую, безутешную жизнь, лишен-
ную всякой надежности, представляющую собой нераздели-
мую смесь опасностей и по этой причине не позволяющую
так отчетливо видеть каждую отдельную опасность и так ее
бояться, как меня этому постоянно учит сопоставление моей
надежной норы с остальным миром. Разумеется, подобное
решение было бы полной глупостью, вызванной только тем,
что я слишком долго живу в атмосфере этой бессмысленной
свободы; но моя нора еще принадлежит мне, и, чтобы надеж-
но схорониться, мне достаточно сделать всего один шаг. И я
отбрасываю все колебания и средь бела дня бегу прямо к той
двери, чтобы теперь уже наверняка поднять ее, но все-таки
не могу этого сделать, пробегаю мимо и преднамеренно бро-
саюсь в терновый куст, чтобы наказать себя — наказать за
331
Франц Кафка
прегрешение, которого не знаю. Однако потом я вынужден
сказать себе, что в конечном счете все-таки прав и что дейст-
вительно невозможно сойти вниз, не отказавшись откры-
то — по крайней мере на некоторое время — от самого доро-
гого, что я имею, от всего этого вокруг, на земле, на деревьях
и в воздухе. Но опасность-то вовсе не воображаемая, а очень
реальная. И это даже не обязательно должен быть какой-то
настоящий враг, у которого я вызову жажду преследования,
это вполне может быть какое-нибудь невинное маленькое
создание, какая-нибудь противная маленькая тварь, которая
из любопытства увяжется за мной и тем самым, не зная того,
станет наводчицей, предав меня этому миру; однако и ее не
обязательно, потому что это может оказаться — и это было
бы нисколько не лучше всего прочего, а в некоторых отноше-
ниях было бы самым худшим, — это вполне может оказаться
кто-нибудь вроде меня, какой-нибудь знаток и ценитель нор,
какой-нибудь лесной брат, приверженец мира, но беспутный
бродяга, любящий жить где не строил. Но если бы только он
сейчас появился, если бы только, движимый своими грязны-
ми побуждениями, открыл мой вход, начал там трудиться и
поднимать мой мох, если бы только это ему удалось, если бы
только он стал втискиваться туда вместо меня и уже на-
столько туда влез, что его зад еще буквально на одно мгнове-
ние вынырнул передо мной, — если бы только все это про-
изошло, чтобы я, придя в конце концов в неистовство в моей
траве за его спиной и освободившись от всех сомнений, смог
на него кинуться, — я закусал бы его, загрыз, задрал и выпил
и сбросил бы его труп в одну кучу с прочей добычей, но
прежде всего, и это было бы самым главным, я оказался бы
наконец снова в моей норе и с удовольствием восхитился на
этот раз даже лабиринтом, однако вначале накрылся бы
крышкой и отдохнул — и отдыхал бы, я думаю, весь остаток
моей жизни. Но никто не появляется, и я вынужден рассчи-
тывать только на самого себя. Постоянно занятый исключи-
тельно трудностями этого дела, я утрачиваю заметную часть
моей пугливости, внешне я даже не избегаю больше этого
входа, ходить вокруг него кругами становится моим люби-
мым занятием, это выглядит почти так, словно я и есть тот
самый враг и шпионю, поджидая удобный момент для ус-
332
Произведения из наследия
пешного вторжения. Если бы у меня был кто-то, кому бы я
мог доверять, кого бы я мог поставить на мой наблюдатель-
ный пост, тогда, надо полагать, успокоенный, я мог бы сойти
вниз. Я бы с ним, с этим доверенным, условился, что при мо-
ем уходе и в течение долгого времени после него он будет вни-
мательно следить за ситуацией и в случае появления опасных
признаков постучит мне в моховую крышку, но только в этом
случае. И на этом все счеты у меня были бы покончены, и ни-
чего бы тут от меня не осталось, кроме разве что этого моего
доверенного лица... Но не потребует ли он какой-нибудь
встречной услуги, не захочет ли, по крайней мере, осмотреть
нору? Добровольно впускать кого-то в мою нору — уже это
мне было бы крайне неприятно. Я построил ее для себя, а не
для визитеров; я думаю, я бы его не впустил; даже ради того,
чтобы он обеспечил мне возможность в эту нору сойти, я бы
все равно его не впустил. Но я и вообще не смог бы его впу-
стить, потому что либо я должен был бы пустить его вниз од-
ного, а это просто за рамками того, что можно себе предста
вить, либо мы должны были бы сходить одновременно,
следовательно, как раз то преимущество, которое он должен
был мне обеспечить, установив за мной наблюдение, исчезло
бы. И потом, как быть с этим доверием? Могу ли я тому, ко-
му я доверяю, глядя в глаза, по-прежнему так же доверять,
когда я его не вижу и когда нас разделяет моховая крышка?
Сравнительно легко доверять тому, за кем в то же время сле-
дишь или, по крайней мере, можешь следить; кому-то, по-
видимому, можно доверять даже на расстоянии; но изнутри
норы, то есть из какого-то другого мира, целиком доверять
кому-то, оставшемуся снаружи, я думаю, невозможно. Одна-
ко этих сомнений даже и не требуется, вполне достаточно
уже того соображения, что во время или после моего схода
вниз несчетное число всяких случайностей в жизни того до-
веренного лица могут помешать ему исполнить свой долг,
а какие непредсказуемые последствия может иметь какая-
нибудь такая маленькая помеха для меня! Нет, если все по-
дытожить, я определенно не должен жаловаться на то, что я
один и у меня нет никого, кому бы я мог доверять. Этим я без-
условно не теряю никаких преимуществ и, может быть, избегаю
кое-каких потерь. А доверять я могу только себе и своей
333
Франц Кафка
норе. Мне следовало подумать об этом раньше и заранее
принять меры на тот случай, который меня теперь так забо-
тит. При начале строительства это было возможно, по край-
ней мере отчасти. Мне следовало так проложить первый ход,
чтобы он имел два надлежащим образом разнесенных входа,
так, чтобы я мог со всеми неизбежными церемониями сойти
вниз, быстро пробежать по этому начальному ходу ко второ-
му входу, приподнять моховую крышку, соответственным
образом для этого устроенную, и попробовать в течение не-
скольких дней и ночей обозреть оттуда складывающуюся
ситуацию. Только так было бы правильно. И хотя два входа
удваивают опасность, но это возражение должно здесь умолк-
нуть, тем более что вход, задуманный только в качестве поста
наблюдения, мог бы быть очень узким. Ну, тут я целиком по-
гружаюсь в технические размышления и иногда вновь начи-
наю грезить о вполне совершенной норе; это немного успока-
ивает меня, и, в восторге, я с закрытыми глазами вижу как
ясные, так и не очень ясные норальные возможности незамет-
но проскальзывать туда и выскальзывать оттуда.
Когда я так лежу и думаю об этом, я оцениваю эти нораль-
ные возможности очень высоко, но лишь в качестве техниче-
ски впечатляющих, а не действительно предпочтительных,
ибо что значат эти беспрепятственные проскальзывания и
выскальзывания? Они указывают на беспокойный дух, на
неустойчивую самооценку, на нечистые страсти, на дурные
наклонности, становящиеся уже совершенно дурными в ви-
ду норы, которая тем не менее их терпит и способна удовлет-
ворить, но только при условии полной открытости. Впро-
чем, в данный момент я не в своей норе и ищу возможности
вернуться, для чего соответствующие технические приспо-
собления были бы очень желательны. А может быть, и не
очень. Разве смотреть на нору только как на полость, в кото-
рую хочется с максимальной безопасностью забраться, не
значит сильно недооценивать ее под влиянием минутного
нервического страха? Разумеется, она представляет собой и
такую безопасную полость тоже — или должна ее представ-
лять, — и если я воображаю, что окружен опасностями, тог-
да, сжимая зубы, я изо всех сил желаю, чтобы эта нора была
не чем иным, как предназначенной для моего спасения дырой
334
Произведения из наследия
и чтобы она с наивозможнейшей полнотой выполнила эту
ясно поставленную задачу, а от всех остальных задач я готов
ее освободить. Но пока что дело обстоит так, что в действи-
тельности — а когда ты в большом затруднении, ты этой дей-
ствительности не замечаешь, и даже в опасные времена ее
еще нужно сначала заметить — нора обеспечивает мне хоть и
большую безопасность, однако все же недостаточную: разве
я полностью забываю о моих заботах, когда я в ней? Да, это
другие, более гордые, более содержательные заботы, зачас-
тую отходящие на задний план, но их по-своему грызущее
воздействие может быть таким же, как и у тех забот, которые
приносит жизнь снаружи. Если бы я сооружал эту нору
только для обеспечения безопасной жизни, я хоть и не был
бы обманут, однако соотношение между чудовищной рабо-
той и реальной безопасностью — насколько я в состоянии ее,
по крайней мере, прочувствовать и извлечь из нее выгоду —
было бы не в мою пользу. Очень неприятно в этом себе при-
знаваться, и все же такое признание должно быть сделано
именно перед этим входом, который теперь там не то что за-
крывается от меня, его создателя и обладателя, но прямо-таки
судорожно сжимается. Однако это отнюдь не только спаси-
тельная дыра. Когда я стою на главной площадке, окружен-
ный высокими горами мяса, повернувшись к десятку ходов,
которые оттуда расходятся, и каждый, в соответствии с об-
щим планом, по-своему опускается или поднимается, отходит
прямо или изгибается, расширяется или сужается, и везде од-
на и та же тишь и гладь, и каждый на свой лад предлагает по-
вести меня дальше к многочисленным площадкам, где тоже
тишь и тоже гладь, — тогда я не думаю о безопасности, тогда
я точно знаю, что здесь моя крепость, которую я, царапая и
кусая, трамбуя и толкая, отвоевал у неподатливой земли;
моя крепость, которая никоим образом не может принадле-
жать кому-то другому, которая настолько моя, что, в конеч-
ном счете, я здесь спокойно могу принять от моего врага да-
же смертельную рану, потому что моя кровь истечет сюда, в
мою землю, и не исчезнет. В чем как не в этом смысл тех пре-
красных часов, которые я то в мирном сне, то в веселом
бодрствовании привычно провожу в моей норе, в ее ходах,
совершенно точно рассчитанных на меня, чтобы я мог тут
335
Франц Кафка
благодатно протянуться, по-детски поваляться, мечтательно
полежать и счастливо заснуть. А эти маленькие площадки,
каждая из которых мне прекрасно известна, каждую из ко-
торых я, несмотря на то что они совершенно одинаковы, с
закрытыми глазами легко отличу уже по взлету стен, — они
окружают меня таким покоем и теплом, какого даже гнездо не
даст своему птенцу. И везде, везде только тишь да гладь.
Но если это так, то почему я медлю, почему больше боюсь
вторжения, чем этой вероятности, может быть, никогда боль-
ше не увидеть мою нору? Ну, это последнее, к счастью, неве-
роятно, было бы излишне прояснять себе какими-то предва-
рительными рассуждениями, что значит для меня эта нора; я
и моя нора принадлежим друг другу настолько, что я мог бы
спокойно — при всех моих страхах, — спокойно здесь лежать,
и мне даже не надо было бы пытаться перебороть себя, чтобы
открыть, несмотря на все опасения, этот вход, и пассивного
ожидания было бы более чем достаточно, потому что ничто
не может нас разлучить надолго, и, так или иначе, в конце
концов я совершенно точно сойду вниз. Но, правда, сколько
времени может до этого пройти? И сколько за это время мо-
жет всего случиться и здесь, наверху, и там, внизу? А ведь
только от меня зависит сократить это время и сделать необ-
ходимое прямо сейчас.
И вот, уже неспособный от усталости думать, полусон-
ный, с поникшей головой, не шагая, а, скорее, нащупывая не-
твердой ногой землю, я приближаюсь ко входу, медленно
поднимаю мох и медленно сползаю вниз; я в рассеянности, и
вход излишне долго остается незакрытым; потом я вспоми-
наю о своем упущении и снова вылезаю наружу, чтобы его
исправить. Но зачем же было вылезать? Мне ведь нужно
только прикрыть моховую крышку. Хорошо, значит, я снова
схожу вниз и теперь уже, наконец, прикрываю эту моховую
крышку. Только в таком состоянии, исключительно в таком
состоянии я и способен совершить это... И теперь, значит, я
лежу подо мхом на куче заброшенных сюда трофеев, обли-
тый кровью и мясными соками, и могу, наконец, заснуть
желанным сном. Ничто мне не мешает, никто меня не пре-
следует; там, надо мхом, кажется, тихо — пока во всяком
случае, — и даже если бы не было тихо, теперь, наверное, я
336
Произведения из наследия
уже не смог бы заниматься наблюдениями: я сменил место,
из верхнего мира я ушел в мою нору и сразу почувствовал ее
влияние. Это — новый мир, который дает новые силы, и то,
что наверху было усталостью, здесь таковой не является.
Я возвратился из путешествия безумно уставшим от его тя-
гот, но встреча со старым обиталищем, предстоящая работа
по его обустройству, необходимость быстро — хотя бы по-
верхностно — осмотреть все его уголки и прежде всего поско-
рее добраться до главной площадки — все это превращает
мою усталость в беспокойство и рвение; кажется, что мгнове-
ние моего входа в нору стало для меня временем долгого и
глубокого сна. Первая работа очень трудна, и я ухожу в нее с
головой: я должен пронести мои трофеи сквозь узкие и тон-
костенные ходы лабиринта. Я проталкиваюсь вперед изо
всех сил, продвижение есть, но оно кажется мне слишком
медленным, чтобы ускорить его, я отрываю часть мясной мас-
сы и проталкиваюсь дальше по ней и сквозь нее; теперь пере-
до мной только оставшаяся часть, теперь двигать ее вперед
легче, но в этих узких проходах, сквозь которые мне и вхоло-
стую не всегда легко пробраться, я настолько погружаюсь в
массу мяса, что запросто могу задохнуться в моих собствен-
ных запасах; иногда я могу защититься от их напора только
посредством их поедания и выпивания. Но эта транспорти-
ровка заканчивается удачно, я затратил на нее не слишком
много времени; лабиринт преодолен, я двигаюсь, с трудом
переводя дух, в нормальном проходе, перетаскивая трофеи
через соединительный переход в специально предусмотрен-
ный для таких случаев главный ход, идущий с большим
уклоном вниз к главной площадке. Теперь это уже не работа,
теперь все катится и течет вниз почти само собой. Вот нако-
нец я на моей главной площадке! Наконец-то я могу позво-
лить себе передохнуть. Ничего не изменилось, каких-то боль-
ших несчастий, кажется, не произошло, а мелкие неполадки,
которые я замечаю с первого взгляда, скоро будут устране-
ны, однако вначале еще будет долгое странствие по ходам, впро-
чем, это не труд, это все равно что поболтать с друзьями, как
я это делал в старые времена — я еще совсем не так уж стар,
но многие воспоминания уже совершенно затуманились, —
как я это делал или как, я слышал, это обычно делается. И я
337
Франц Кафка
намеренно медленно приступаю теперь ко второму ходу; по-
сле того как я увидел главную площадку, у меня бесконечно
много времени — внутри норы у меня всегда бесконечно мно-
го времени, потому что все, что я там делаю, это хорошо, и
важно, и в каком-то смысле насыщает меня. Я начинаю вто-
рой ход и бросаю мою ревизию на полпути, и перехожу к тре-
тьему ходу, и позволяю ему снова привести меня назад на
главную площадку, и, разумеется, должен теперь опять зано-
во начинать второй ход, и так я играю с работой, и удлиняю ее,
и посмеиваюсь, и радуюсь, и у меня совсем кругом идет голо-
ва от множества этих работ, но я их не бросаю. Ведь ради вас,
мои ходы и площадки, и прежде всего ради твоих проблем,
главная площадка, я и пришел; после того как я так долго был
глуп, трясясь над вами и оттягивая мое возвращение к вам, я
уже ни во что не ставлю мою жизнь. Теперь, когда я при вас, —
что мне опасность? Вы принадлежите мне, я — вам, мы связа-
ны, и что может с нами случиться? Даже если там наверху уже
теснится толпа, даже если какая-то морда уже готова про-
рвать мох. И нора своим молчанием и пустотой приветствует
меня и подтверждает то, что я говорю... Однако теперь меня
все же охватывает какая-то вялость, и на одной из моих люби-
мых площадок я слегка сворачиваюсь клубком; я далеко не
все еще осмотрел, но я ведь собираюсь осматривать и дальше,
до самого конца, я не собираюсь здесь спать, я просто подда-
юсь искушению устроиться здесь так, как будто я собираюсь
заснуть, я хочу посмотреть, получится ли это здесь так же хо-
рошо, как раньше. Это получается, но у меня не получается
выбраться из этого, и я забываюсь здесь глубоким сном.
По-видимому, я очень долго спал. Пробудился я уже толь-
ко от последнего, самораспадающегося сна; должно быть,
этот сон был очень неглубок, так как меня разбудило какое-
то само по себе едва слышное шипение. Я сразу понял его: ка-
кая-то мелкота, за которой я недостаточно следил и которую
излишне щадил, пробуравила себе в мое отсутствие какой-то
новый канал; этот канал соединяется с каким-то старым, воз-
дух врывается туда, и это производит шипящий звук. Какой
все-таки это неутомимо деятельный народец и как надоедает
его усердие! Мне придется, внимательно прослушав стены
моего хода, пробными туннелями сначала установить место-
338
Произведения из наследия
положение источника помехи, и только тогда я смогу устра-
нить этот шорох. Впрочем, новый туннель, если он как-то со-
членяется с норой, может быть и очень полезен в качестве но-
вого воздуховода. А на эту мелочь я намерен теперь обращать
куда больше внимания, чем раньше; никого нельзя щадить.
Поскольку у меня большой опыт в подобных разыскани-
ях, надолго оно, вероятно, не затянется, и я могу начать пря-
мо сразу; мне, правда, предстоят и другие работы, но эта —
самая безотлагательная: в моих ходах должно быть тихо.
Шорох этот, впрочем, сравнительно невинный, когда я при-
шел, я его вообще не слышал, хотя он, конечно, уже был; что-
бы его услышать, я должен был сначала вновь вполне ощу-
тить, что я дома, в какой-то степени его слышит только ухо
домохозяина. И он даже не постоянный, какими обычно быва-
ют такие шорохи, он делает большие паузы, которые, очевид-
но, объясняются запиранием воздушных потоков. Я начинаю
разыскание, но мне не удается найти то место, где надо вры-
ваться; я, правда, предпринимаю несколько раскопок, одна-
ко лишь наудачу; это, естественно, ничего не дает, и вся эта
большая работа по раскапыванию и еще большая — по засы-
панию и заравниванию пропадает зря. Я даже не приближа-
юсь к месту этого шороха, он звучит все так же: тоненько, с
равномерными паузами, то как шипение, то как свист. Я мог
бы, конечно, пренебречь пока что этим шорохом, — хоть он и
очень мешает, — тем более, что в моем предположении о его
происхождении едва ли можно сомневаться, следовательно,
он едва ли усилится, наоборот, не исключено, что такой шо-
рох с течением времени — правда, до сих пор я никогда так
долго не ждал — в результате дальнейшей работы всех этих
мелких землероек может исчезнуть сам, и кроме того, часто
случай легко наводит на след помехи, в то время как систе-
матический поиск может долго не давать результатов. Этим
я успокаиваю себя, и с удовольствием продолжил бы мои
блуждания по ходам и посещения площадок, многие из ко-
торых я по возвращении еще даже не видел, и между ходами
нет-нет да и порезвился бы немного на главной площадке, но
шорох не отпускает меня, и я вынужден продолжать поиски.
Много, много времени, которое можно было бы употребить ку-
да лучше, отнимает у меня эта мелкота. Меня в таких случаях
339
Франц Кафка
обычно увлекает собственно техническая проблема; к при-
меру, по какому-нибудь шороху, в котором мое ухо способно
различить все его оттенки, я совершенно точно представляю
себе его источник, и меня тянет проверить, соответствует ли
действительность моему представлению. И для этого есть
веская причина, ведь пока это не будет установлено, я не мо-
гу чувствовать себя в безопасности, даже если речь идет о
том, чтобы узнать, куда покатится песчинка, упавшая со сте-
ны. Тем более, что подобный шорох в этом смысле — отнюдь
не какое-то незначительное явление. Но значительное оно
или незначительное, а только как я ни ищу, я ничего не на-
хожу или, вернее, нахожу слишком много. Надо же было
этому случиться именно на моей любимой площадке, думаю
я и ухожу от нее довольно далеко, почти до середины пути к
следующей площадке; все это, собственно говоря, не более
чем шутка, я словно бы хочу доказать, что не одна только эта
моя любимая площадка приготовила мне такое беспокой-
ство, но что беспокойства есть и в других местах, и я, усмеха-
ясь, начинаю прислушиваться, однако вскоре перестаю усме-
хаться, потому что и в самом деле то же шипение слышится и
здесь. Но это же чепуха, думаю я время от времени, никто,
кроме меня, его бы и не услышал; я, правда, благодаря обост-
рившемуся от упражнения слуху слышу его теперь все от-
четливее, хотя в действительности этот шорох везде совер-
шенно одинаков, в чем я могу убедиться путем сравнения.
И он не усиливается, я понимаю это, когда не прижимаюсь
ухом непосредственно к стене, а прислушиваюсь с середины
хода. И потом, я ведь вообще только с напряжением, только
сосредоточившись на этом, могу то тут, то там скорее уга-
дать, чем услышать, намек на какой-то звук. Но как раз то,
что он остается неизменным во всех местах, беспокоит меня
больше всего, поскольку это невозможно согласовать с моим
первоначальным предположением. Ведь если бы я верно
угадывал причину этого шороха, то он должен был бы с наи-
большей силой звучать в одном определенном месте, которое
тогда можно было бы отыскать, и, далее, распространяться,
становясь все слабее. Но если мое объяснение неверно, то что
же это тогда? Была еще возможность того, что существовали
два шумовых центра, а я до сих пор прислушивался только
340
Произведения из наследия
вдали от этих центров и когда приближался к одному из них,
то хотя его шорох и возрастал, но вследствие ослабления
шума другого центра суммарный результат все время оста-
вался для слуха примерно одним и тем же. Мне уже почти ка-
залось, что, когда я внимательно вслушиваюсь, я улавливаю,
хотя и лишь очень неотчетливо, разницу звучаний, соответ-
ствующую этому новому предположению. В любом случае, в
сравнении с тем, что я делал раньше, я должен был значи-
тельно расширить область моих исследований. Поэтому я
прошел тем же ходом назад на главную площадку и начал
слушать там... Странно, и здесь тот же шорох. Положим, этот
шорох производят каналы каких-то ничтожных тварей, под-
ло воспользовавшихся моим отсутствием, во всяком случае
никакого направленного против меня злого умысла у них нет
и в помине, они заняты только своей проходкой и, пока не
встретят на пути какое-нибудь препятствие, придерживают-
ся раз взятого направления — все это я знаю, но я не пони-
маю, как они осмелились докопаться до главной площадки,
это будоражит мой рассудок и сбивает меня со столь необхо-
димых для работы мыслей. Я в этом плане не хочу разби-
раться, что их отпугнуло. То ли та все-таки значительная
глубина, на которой расположена главная площадка, то ли ее
большая протяженность и соответственно сильное движе-
ние воздуха — или просто сам факт того, что это главная
площадка, каким-то образом стал им известен, и это достиг-
ло их тупого ума? Во всяком случае, каких-то каналов в сте-
нах главной площадки я пока что не замечал. Твари, правда,
приходили стаями, привлеченные сильным духом, и я здесь
постоянно охотился, но они как-то прокапывались в мои хо-
ды наверху и затем под влиянием могучего влечения сбега-
ли, хоть и с опаской, вниз по ходам. Но теперь, значит, они
врылись и в ходы. Если бы я осуществил хотя бы важнейшие
планы моей юности и ранней зрелости! или, вернее, если бы
у меня были силы их осуществить, потому что в желании-то
недостатка не было. Один из моих излюбленных планов со-
стоял в том, чтобы отделить главную площадку от окружа-
ющей ее земли, то есть оставить стены только на толщину,
равную примерно моему росту, а дальше, сохранив только
маленький, к сожалению, неотделимый от земли, фундамент,
341
Франц Кафка
создать вокруг главной площадки пустое пространство тол-
щиной в стену. Я постоянно воображал себя находящимся в
этом пустом пространстве и, наверное, не ошибался, пола-
гая, что более прекрасного места для меня не могло и быть.
Цепляться за эти закругления, взбираться наверх, соскальзы-
вать вниз, перекувыркиваться и вновь ощущать под ногами
опору, и разыгрывать все эти игры буквально на теле главной
площадки, но все же не в собственном ее пространстве, иметь
возможность обходить эту главную площадку, давать глазам
отдохнуть от нее, откладывать радость встречи с ней на по-
том и при этом не страдать от разлуки, а буквально сжимать
ее в своих когтях — ведь это нечто невозможное, когда име-
ешь к ней только один обычный открытый подход; однако
главное — иметь возможность сторожить ее и, значит, полу-
чать такое возмещение за невозможность ее видеть, что если
бы пришлось выбирать, где находиться — на главной пло-
щадке или в пустоте вокруг нее, то наверняка выбрал бы на
весь остаток жизни это пустое пространство, только чтобы
все время передвигаться там вверх и вниз и защищать мою
главную площадку. И уж тогда не было бы никаких шорохов
в стенах, никакие наглые подкопы не достали бы до этого ме-
ста, тогда там был бы обеспечен покой, и я бы его сторожил;
и не в это копотливое шебуршение мелких тварей должен
был бы я с отвращением вслушиваться, а — с восторгом — в
то, чего я совершенно лишен: в шорохи тишины на главной
площадке.
Но всей этой прелести-то как раз и нет, и мне надо прини-
маться за мою работу, и я еще должен быть почти счастлив,
что и она теперь тоже имеет прямую связь с главной пло-
щадкой, потому что такая связь меня окрыляет. Правда, чем
дальше, тем больше выясняется, что эта работа, которая вна-
чале казалась совершенно ничтожной, отнимет у меня все
мои силы. Я прослушиваю теперь стены главной площадки,
и там, где я слушаю, вверху и внизу, в стенах и в полу, на вхо-
дах и внутри, — везде, везде все тот же шорох. А сколько вре-
мени, какого напряжения требует длительное вслушивание
в этот перемежающийся шорох! При желании, маленькое
утешение самообмана можно найти в том, что если здесь, на
главной площадке, оторвать ухо от земляного пола, то,
342
Произведения из наследия
вследствие размеров этого пространства, в отличие от ходов,
здесь вообще ничего не слышно. Только для отдыха, для то-
го, чтобы прийти в себя, я время от времени повторяю этот
эксперимент, напряженно прислушиваюсь и — счастлив, что
ничего не слышу. И все-таки, что, собственно, случилось?
Мои первые объяснения этого явления совершенно несосто-
ятельны. Но и другие напрашивающиеся объяснения я вы-
нужден отклонить. Так, можно было бы подумать, что то, что
я слышу, это звук, производимый самой работой какой-то ме-
люзги. Это, однако, противоречило бы всему моему опыту;
ведь то, чего я никогда не слышал, хотя оно всегда было, не
может ни с того ни с сего стать вдруг слышимым. Моя чувст-
вительность к помехам в норе, возможно, с годами и увели-
чилась, но слух-то уж никак не стал острее. Сама сущность
этой мелюзги в том и состоит, что ее не слышно. Иначе разве
я когда-нибудь стал бы такое терпеть? Да я искоренил бы это,
даже рискуя умереть с голоду. Но может быть, — эта мысль
тоже мелькнула у меня в голове — речь здесь идет о таком
звере, которого я еще не знаю? Это было возможно. Хотя я
уже долго и достаточно внимательно наблюдаю за жизнью
здесь внизу, однако мир многообразен, а недостатка в сквер-
ных сюрпризах никогда не бывает. Но тогда это должен быть
не один зверь, это должна быть большая стая, неожиданно
вторгшаяся на мою территорию, большая стая мелких зверей,
которые хоть и превосходят всю эту мелюзгу, раз их вообще
слышно, но все же лишь ненамного, так как сам по себе звук
их работы все-таки слабый. Значит, это могут быть какие-то
неизвестные звери, какая-нибудь кочующая стая, просто дви-
жущаяся мимо; они мне мешают, но их поток скоро кончит-
ся. Значит, я, собственно, могу просто подождать, и никакой
лишней работы мне в конечном счете делать не придется. Но
если это какие-то чужие звери, то почему я их не вижу?
Я уже произвел достаточно много раскопок, чтобы поймать
одного из них, но я ни одного не нашел. Мне приходит в го-
лову мысль, что это, может быть, совсем крохотные звери, на-
много меньше тех, которых я знаю, и только шум, который
они производят, больше. Тогда я исследую выкопанную зем-
лю, я подбрасываю ее комья вверх так, что они рассыпаются
на мельчайшие частички, но производителей шума среди
343
Франц Кафка
них нет. Постепенно я начинаю понимать, что такими мел-
кими случайными раскопками ничего не достигаю: я только
дырявлю стены моей норы, рою в спешке то здесь, то там, не
имея времени засыпать дыры, и во многих местах уже лежат
кучи земли, мешающие и проходу и взгляду. Впрочем, сей-
час все это для меня лишь второстепенные помехи, я сейчас
не могу ни гулять, ни смотреть по сторонам, ни отдыхать;
бывает, что я ненадолго засыпаю прямо за работой в какой-
нибудь дыре, запустив когти задранной вверх лапы в толщу
земли, от которой в последний момент, уже полусонный, пы-
тался оторвать еще ком. Но я теперь изменю методику. Я бу-
ду теперь строить в направлении шороха полноценный
большой туннель и не перестану копать до тех пор, пока не
отыщу, несмотря ни на какие теории, действительную при-
чину этого шороха. И после этого я устраню ее, если это в
моих силах, если же нет, то у меня, по крайней мере, будет яс-
ность. Эта ясность приведет меня либо к успокоению, либо к
отчаянию, но, что бы ни было, и то и другое будет несомнен-
ным и оправданным. От принятого решения мне становится
легче. Все, что я делал до сих пор, кажется мне поспешным;
взволнованный возвращением, еще не освободившийся от за-
бот верхнего мира, еще не вполне проникшийся покоем но-
ры, сверхвосприимчивый из-за того, что вынужден был так
долго пробыть с ней в разлуке, я позволил какому-то — пусть
даже такому необычному — явлению совершенно сбить себя
с толку. А что, собственно, такого? Слышно только какое-то
легкое шипение с большими паузами, какая-то чепуха, к ко-
торой — я не хочу сказать «можно было бы привыкнуть»,
нет, привыкнуть к этому невозможно, — но за которой мож-
но было бы в течение некоторого времени понаблюдать, не
кидаясь сразу что-то против нее предпринимать, то есть при
случае, скажем, через каждые пару часов, прислушиваться и
терпеливо фиксировать результаты, а не так, как я, возить
ухом по стене и чуть ли не на каждый послышавшийся шо-
рох рыть землю, собственно, даже не для того, чтобы что-
нибудь там найти, а для того, чтобы сделать что-нибудь, отве-
чающее внутреннему беспокойству. Теперь это изменится, я
надеюсь. Но в то же время и не надеюсь — зажмурив глаза, в
бешенстве на самого себя я признаюсь себе в этом, — потому
344
Произведения из наследия
что это беспокойство дрожит во мне точно так же, как и во
все последние часы, и, если бы рассудок не удерживал меня,
я бы, скорей всего и охотней всего, начал в каком-нибудь ме-
сте, не разбирая, слышно там что-то или нет, тупо и упорно
рыть землю ради самого процесса рытья, почти уже напоми-
ная эту мелюзгу, которая роет или вообще без всякого смыс-
ла, или только потому, что землю жрет. Этот новый, разум-
ный план и привлекает меня, и не привлекает. Против него
нечего возразить, я, по крайней мере, не вижу никаких возра-
жений, он должен, насколько я его понимаю, привести меня
к цели. И тем не менее я, в сущности, в него не верю; я так ма-
ло в него верю, что даже не боюсь ужаса его возможных ре-
зультатов, я даже в ужасный результат не верю; более того,
мне кажется, что я уже с самого первого появления этого шо-
роха думал о таком последовательном рытье и только потому
до сих пор еще не начал его, что не верю в него. Тем не менее
я, естественно, начну такое рытье, у меня просто не остается
другого выхода, но я начну не сразу, я немного отложу эту
работу. Если уж снова полагаться на рассудок, то — в полной
мере, и я не стану набрасываться на эту работу. Во всяком
случае, сначала я исправлю те повреждения, которые нанес
норе моими раскопками, это займет немало времени, но это
необходимо; если новый туннель действительно приведет к
цели, то он, скорей всего, будет длинным, а если он ни к ка-
кой цели не приведет, то он будет бесконечным, в любом слу-
чае такая работа означает продолжительную отлучку из но-
ры; эта отлучка будет не так тяжела, как та, в верхний мир, я
смогу, когда захочу, прервать работу и пойти навестить свой
дом, и, даже если я этого не сделаю, дыхание главной пло-
щадки будет долетать до меня и окутывать меня во время
работы, однако это все же означает удаление от норы и бро-
сание ее на произвол судьбы, поэтому я хочу оставить после
себя нору в полном порядке, иначе это выглядело бы так, что
я, боровшийся за ее покой, сам же его разрушил и не позабо-
тился тут же восстановить. Так что я начинаю с того, что
сгребаю землю обратно в дыры — работа, которую я знаю до
мелочей, которую я выполнял несчетное число раз, почти не
сознавая, что это работа, и которую я, особенно в части, касаю-
щейся последнего притискивания и заглаживания, способен
345
Франц Кафка
выполнять непревзойденно — и это безусловно не голое са-
мовосхваление, а просто истина. В этот раз, правда, идет тя-
жело, я слишком рассеян, снова и снова в разгар работы я
прижимаю ухо к стене, вслушиваюсь и равнодушно позво-
ляю едва приподнятой земле снова опадать подо мной в про-
ход. Последние косметические процедуры, требующие по-
вышенной внимательности, я едва в состоянии выполнить.
Остаются отвратительные выпуклости, мешающие щели, не
говоря уже о том, что и в целом, когда таким вот образом за-
делываешь стену, то прежнего ее взлета уже не добиться.
Я стараюсь утешить себя тем, что это только предваритель-
ная работа. Когда я вернусь и покой будет вновь восстанов-
лен, я все исправлю окончательно, тогда все это можно будет
сделать в один миг. Н-да, в один миг все делается только в
сказках, и это мое утешение тоже из разряда сказочных.
А лучше было бы выполнить законченную работу прямо сей-
час, это было бы куда полезнее, чем то и дело прерывать ее,
пускаться в странствия по ходам и находить все новые места
шороха, что поистине не составляет труда, потому что для
этого не требуется ничего другого, кроме как остановиться в
каком угодно месте и прислушаться. Я делаю еще и другие
ненужные открытия. Иногда мне кажется, что этот шорох
прекратился: он ведь делает большие паузы — иногда, быва-
ет, пропустишь одно шипение, из-за того что слишком уж
стучит в ушах собственная кровь, и две паузы соединяются в
одну, и ты какое-то время веришь, что это шипение кончи-
лось навсегда. И уже не слушаешь дальше, а подпрыгиваешь,
и вся твоя жизнь переворачивается, и кажется, будто от-
крылся какой-то источник, из которого изливается тишина
норы. И остерегаешься сразу перепроверять это открытие, а
сначала ищешь кого-нибудь, кому мог бы без сомнений его
доверить, и поэтому галопом мчишься к главной площадке,
и поскольку ты, со всем, что в тебе есть, пробудился к новой
жизни, то вспоминаешь, что уже давно ничего не ел, и выры-
ваешь что-нибудь из полузасыпанных землей запасов, и еще
жадно доглатываешь это, пока бежишь назад к месту своего
невероятного открытия, и хочешь вначале лишь между про-
чим, лишь мимолетно, во время еды, еще раз убедиться в
этом деле, и вслушиваешься, но даже мимолетное вслушива-
346
Произведения из наследия
ние немедленно обнаруживает позорную ошибку: там все то
же непоколебимое шипение — где-то вдали. И ты срыгиваешь
пищу, и тебе хочется втоптать ее в землю, и ты вновь возвра-
щаешься к своей работе, даже не зная к какой; где-нибудь, где
это кажется нужным — таких мест хватает, — начинаешь ме-
ханически что-то делать, но так, словно пришел надсмотр-
щик, перед которым нужно ломать комедию. Но стоит неко-
торое время таким образом поработать, и может случиться,
что делаешь новое открытие. Этот шорох, кажется, становит-
ся сильнее; естественно, не намного сильнее, тут речь всегда
идешь лишь о тончайших различиях, но все же немного сильнее,
ухо способно отчетливо это уловить. И его усиление кажется
приближением, причем еще более отчетливо, чем ухо слышит
это усиление; буквально видишь шаги, которыми он приближа-
ется. Ты отскакиваешь от стены и пытаешься единым взором
окинуть все возможные последствия этого открытия. У тебя
такое чувство, словно по-настоящему ты никогда не устраи-
вал эту нору для обороны от нападения; намерение-то такое
было, но, вопреки всему жизненному опыту, опасности како-
го-то нападения и, соответственно, оборонительные устрой-
ства всегда оставались на заднем плане, вернее, не то чтобы на
заднем (как бы это могло быть?), но по своему рангу значи-
тельно уступали устройствам для мирной жизни, которые поэто-
му и получали в норе преимущество. А ведь и в том направлении
многое можно было устроить, не нарушая основного плана, но
эти возможности совершенно непонятным образом оказались
упущены. Я был очень счастлив все эти годы, и счастье меня из-
нежило; я, правда, был беспокоен, но беспокойство внутри счас-
тья ни к чему не ведет.
Что сейчас в первую очередь надо было бы сделать, сде-
лать по-настоящему, так это тщательно осмотреть нору на
предмет ее обороны при всех мыслимых в связи с ней вари-
антах, разработать план обороны и соответствующий ему
строительный план и затем бодро, как молодому, тут же при-
няться за работу. Это была бы необходимая работа, с кото-
рой, к слову сказать, я давно уже, естественно, опоздал, но
именно она была необходима, а никак не рытье каких-то
больших исследовательских туннелей, цель которого, соб-
ственно, лишь в том, чтобы беззащитно положить все силы на
347
Франц Кафка
поиски опасности в дурацком опасении, что она может недо-
статочно скоро появиться сама. Я вдруг перестаю понимать
мой прежний план. Я не могу обнаружить в тех моих рас-
суждениях ни малейшей рассудительности, я снова бросаю
работать — и прислушиваться тоже, я не хочу больше откры-
вать никаких дальнейших усилений, хватит с меня откры-
тий, я бросаю все, и я был бы уже доволен, если бы удалось
преодолеть хотя бы этот внутренний разлад. Я снова позво-
ляю моим ходам увлечь меня, я ухожу во все более удален-
ные, еще не виденные со времени моего возвращения, еще
совершенно не тронутые моими роющими лапами ходы, ти-
шина которых расступается при моем приходе и вновь смы-
кается за мной. Я не отдаюсь ей, я бегу сквозь нее, я даже не
знаю, чего я хочу, скорей всего — только оттянуть время.
Я так далеко захожу, блуждая наугад, что даже забредаю в
лабиринт; меня тянет прислушаться у моховой крышки; та-
кие вот посторонние вещи — такие посторонние в данный мо-
мент — вызывают у меня интерес. Я протискиваюсь до самого
верха и прислушиваюсь. Глубокая тишина; как здесь прекрас-
но! никто там не интересуется моей норой, все занимаются сво-
ими делами, не имеющими ко мне никакого отношения, — как
это я сумел так устроить! Здесь, у моховой крышки, теперь,
может быть, единственное место в моей норе, где я могу ча-
сами вслушиваться напрасно... Все перевернулось в моей но-
ре, прежнее опасное место стало местом успокоения, тогда
как главная площадка оказалась вовлечена в шум и опаснос-
ти этого мира. Но еще хуже то, что и здесь на самом деле нет
покоя; здесь ничего не изменилось: тихо ли тут или шумно,
надо мхом меня по-прежнему подстерегает опасность, просто
я стал к ней невосприимчив, я слишком поглощен шипением
в моих стенах. Я им поглощен? Но оно усиливается, оно при-
ближается, а я в это время провинчиваюсь сквозь лабиринт и
располагаюсь тут наверху подо мхом, — выглядит почти так,
словно я уже отдал мой дом этому шипящему и доволен, что
нашел немного покоя хотя бы тут, наверху. «Шипящему»?
Так у меня что же, какое-то новое и определенное мнение об
источнике этого звука? Значит, шорох идет, видимо, от тех
каналов, которые прорывает эта мелкая тварь? Так это и
есть мое определенное мнение? Ну, я ведь, кажется, от него
348
Произведения из наследия
еще не отказался. А если он идет не прямо от этих каналов,
то, значит, как-нибудь непрямо. А если он вообще никак с ни-
ми не связан, тогда, видимо, вообще ничего нельзя заранее
предположить и надо ждать, пока его причина не будет, может
быть, как-то обнаружена или не проявится сама. Впрочем,
строить некие предположения можно уже и теперь; можно,
например, сказать себе, что где-то вдали произошел прорыв
воды, и тогда то, что мне кажется свистом или шипением, на
самом деле журчание. Однако, не говоря о том, что я в этом
плане не имею совершенно никакого опыта — те грунтовые
воды, которые я находил вначале, я сразу же отводил, и они
в этой песчаной почве больше не возвращались, — не говоря
об этом, надо сказать, что тут все-таки именно какое-то ши-
пение и перетолковать его как журчание невозможно. Но
что толку от всех этих призывов сохранять спокойствие,
ведь воображение не остановишь, и на самом деле я продол-
жаю думать — бессмысленно прятаться от самого себя, — что
это шипение исходит от какого-то зверя, причем не от многих
и мелких, а от одного-единственного и большого. Многое го-
ворит против этого. То, например, что шорох звучит везде, и
всегда одинаково громко, и к тому же постоянно, днем и но-
чью. Конечно, вначале и нужно было склоняться скорее к
предположению о многих маленьких зверях, но в этом случае
я при моих раскопках должен был их найти, а так как я не на-
шел ничего, то остается только предположение о существо-
вании большого зверя, тем более что все факты, которые как
будто противоречат этому предположению, говорят не о его
невозможности, а только о его выходящей за рамки всяких
представлений опасности. Только потому я и защищался от
этого предположения. Я отказываюсь от такого самообмана
Я давно уже пришел к одной мысли: его потому слышно даже
на большом расстоянии, что он бешено работает, он так же бы-
стро прорывается сквозь землю, как иной прогуливается по
свободному проходу, земля дрожит от его рытья, даже когда он
уже прошел, это заднее дрожание и шум от самой работы на
большом расстоянии соединяются в шорох, и мне, слышаще-
му лишь последние отголоски этого шороха, он слышится
везде одинаковым. Неизменность шороха связана еще и с
тем, что зверь не приближается ко мне; тут у него какой-то
349
Франц Кафка
план, смысла которого я не угадываю, я только предпола-
гаю — хотя я совершенно не собираюсь утверждать, что он
обо мне знает, — что этот зверь меня окружает и за то время,
что я за ним наблюдаю, очевидно, уже замкнул вокруг моей
норы несколько кругов... Много пищи для размышлений да-
ет мне характер этого шороха: шипение это или свист? Ведь
когда я по-своему царапаю и скребу землю, получается со-
всем другой звук. Шипение я могу объяснить себе только тем,
что главный инструмент этого зверя — не его когти (ими он,
возможно, только помогает себе), а его морда или рыло, кото-
рое, не говоря уже, разумеется, о чудовищной силе, должно,
очевидно, обладать и какой-то остротой. По всей вероятности,
он одним-единственным мощным тычком врубается рылом в
землю и вырывает из нее большой кусок; в это время я не слы-
шу ничего, это — пауза. Но затем он втягивает воздух для но-
вого тычка, и это втягивание воздуха должно происходить с
потрясающим землю шумом не только вследствие силы это-
го зверя, но и вследствие его спешки и его рабочего пыла, —
этот шум я потом и слышу как легкое шипение. Правда, со-
вершенно непонятной для меня остается его способность
работать беспрерывно; может быть, эти маленькие паузы и
позволяют ему делать какие-то крохотные перерывы, но на-
стоящего большого перерыва он, кажется, еще не устраивал, он
копает днем и ночью, остается все время одинаково сильным и
свежим, и у него перед глазами — его стремительно воплоща-
ющийся план, для осуществления которого он наделен всеми
необходимыми способностями. Да, такого соперника я не
мог ожидать. Но если отвлечься от его своеобразных осо-
бенностей, то ведь сейчас как раз и происходит нечто такое,
против чего я всегда должен был принимать предупреди-
тельные меры: кто-то приближается! Как это вообще полу-
чилось, что такое долгое время все шло тихо и счастливо?
Кто так отклонял пути врагов, что они обходили мои владе-
ния далекой стороной? Зачем я так долго был защищен, что-
бы теперь оказаться таким напуганным? Что значили все те
маленькие опасности, за взвешиванием которых я убивал
время, против этой одной? Или я надеялся, что как владелец
норы имею преимущество перед всяким, кто придет? Да
именно как владелец этого огромного, чувствительного вла-
350
Произведения из наследия
делища я очевиднейшим образом беззащитен против всяко-
го серьезного нападения. Счастье владения изнежило меня,
чувствительность норы сделала чувствительным и меня, ее
повреждения вызывают у меня такую боль, словно они мои.
Именно это должен был я предвидеть, и думать должен был
не только о моей собственной защите — а я даже это делал ми-
моходом и ни до чего не дошел, — но и о защите норы. В первую
очередь следовало заранее принять меры к тому, чтобы отдель-
ные части норы, и как можно больше отдельных ее частей, в
случае, если на них кто-нибудь нападет, могли быть отделены
от менее угрожаемых частей земляными завалами, с обеспече-
нием возможности создавать их в кратчайшее время, причем из
такой земляной массы и с такой эффективностью отделения,
чтобы нападающий вообще не догадывался о том, что насто-
ящая нора — только с другой стороны. Более того, эти зем-
ляные массы должны были обеспечивать возможность не
только замаскировать нору, но и завалить нападающего. Я не
сделал ни малейшей попытки создать что-либо подобное,
ничего, совершенно ничего в этом направлении не сдвину-
лось, я был легкомыслен, как ребенок, я провел мои зрелые
годы в детских играх, даже с мыслями об опасности я только
играл, а действительно подумать о действительных опаснос-
тях не удосужился. А ведь предупреждения-то были.
Разумеется, чего-то такого, что достигало бы теперешних
масштабов, не случалось, но все же нечто подобное в то время,
когда я начал копаться с этой норой, было. Главное отличие и
состояло как раз в том, что это было время начала норы... Я ко-
пал тогда буквально как робкий ученик, еще в первом проходе,
очертания лабиринта были еще только грубо намечены, один
маленький участочек я уже выгреб, но и по размерам, и по
обработке стен — совершенно неудачно; короче, все в начале
делалось так, что это вообще могло считаться только первой
попыткой, то есть чем-то таким, что можно, в случае если
лопнет терпение, без больших сожалений бросить в любой
момент. Вот тогда и случилось, что как-то в перерыве рабо-
ты — я в моей жизни всегда делал слишком много перерывов
в работе, — когда я лежал среди куч нарытой земли, я вдруг
услышал вдали какой-то шорох. Я был молод, и он меня тог-
да больше заинтересовал, чем испугал. Я бросил работать и
351
Франц Кафка
начал увлеченно прислушиваться, — тогда я все-таки при-
слушивался, а не бежал наверх под мох, где можно протя-
нуться и не нужно ничего слышать. Хотя бы прислушивался.
Я мог вполне ясно различить, что где-то идет рытье, похожее
на мое; звук, правда, был несколько слабее, чем от моего, но
нельзя было знать, в какой степени это связано с расстояни-
ем до него. Я был напряжен, но, впрочем, хладнокровен и
спокоен. Может быть, я в чьей-то чужой норе, думал я, и те-
перь ко мне прорывается ее хозяин. Если бы выяснилось, что
это предположение верно, то я, поскольку никогда не был ни
захватчиком, ни агрессором, убрался бы прочь, чтобы нарыть
себе нору где-нибудь в другом месте. Но, правда, я был еще
молод и не имел норы; я еще мог быть хладнокровным и спо-
койным. Да и дальнейший ход этого дела никаких серьезных
волнений мне не доставил, только истолковать его было не
просто. Если бы тот, кто там рыл, действительно прорывался
ко мне, так как услышал, что я тут вкопался, и если бы он, как
это в самом деле тогда и происходило, изменил направление,
то установить, сделал ли он это потому, что я своим переры-
вом в работе лишил его всякого ориентира, или потому, что,
напротив, он сам изменил свое намерение, было бы невоз-
можно. Но, может быть, я вообще ошибся, и он никогда не на-
правлялся прямо ко мне? Как бы там ни было, этот шорох
еще некоторое время усиливался и вроде бы приближался; я
тогда, по молодости, может быть, даже и не возражал уви-
деть, как этот копатель вдруг выйдет из стены, но ничего та-
кого не произошло, с какого-то определенного пункта звуки
рытья начали ослабевать, становиться все тише и тише, слов-
но копатель постепенно отклонялся от своего первоначаль-
ного направления, и вдруг совсем оборвались, словно он взял
какое-то совершенно противоположное направление и дви-
гался теперь прямо от меня вдаль. Я еще долго потом прислу-
шивался к тишине, прежде чем снова начал работать. Да, это
предупреждение было достаточно ясным, но я наполовину
забыл о нем, и на мои планы в отношении норы оно едва ли
возымело какое-то влияние.
Между теми и нынешними временами пролегли мои зре-
лые годы, но не создается ли впечатление, что между ними
вообще ничего нет? Я все еще делаю большие перерывы в
352
Произведения из наследия
работе и прислушиваюсь у стены, а этот копатель снова пе-
ременил свои намерения, он повернул обратно, он возвраща-
ется из своего путешествия, он считает, что дал мне уже до-
статочно времени подготовиться к его встрече. Но у меня к
ней все подготовлено еще меньше, чем тогда; эта огромная
нора лежит беззащитная, и я уже не тот робкий ученик, а ста-
рый норокопатель, и когда наступает решительный момент,
все силы, которые у меня еще остаются, мне отказывают; од-
нако как бы я ни был стар, мне кажется, что я еще куда более
стар, чем я есть, так стар, что вообще не могу уже подняться с
моего ложа подо мхом. Потому что в действительности мне
ведь невыносимо здесь находиться, и я поднимаюсь и бегу
отсюда — словно вместо покоя наполнился здесь новыми за-
ботами — обратно, вниз, в дом... Как тут обстояли дела-то
под конец? То шипение ослабевало? Нет, оно усиливалось.
Я послушал в десяти выбранных наугад местах и отчетливо
уловил ошибку: шипение осталось таким же, здесь ничего не
изменилось. Где-то там, по ту сторону этой земли, не проис-
ходит никаких изменений, там спокойны и не обращают
внимания на время, а здесь каждый миг только и встряхива-
ешь ушами. И я снова проделываю долгий путь к главной
площадке; все вокруг кажется мне возбужденным, все слов-
но бы смотрит на меня, потом словно бы вдруг отворачива-
ется в сторону, чтобы мне не мешать, и все-таки снова ста-
рается прочитать в моих гримасах какое-то спасительное
решение. Я качаю головой, у меня его еще нет. И на главную
площадку я иду не затем, чтобы осуществлять там какой-то
план. Я прохожу мимо того места, где собирался заклады-
вать исследовательский туннель, я еще раз осматриваю его;
хорошее место, туннель пошел бы в том направлении, где
расположено большинство мелких воздуховодов, они очень
облегчили бы мне работу, мне, пожалуй, даже не пришлось
бы очень далеко копать, даже не пришлось бы докапываться
до источника шороха, пожалуй, достаточно было бы прислу-
шаться у воздуховодов. Однако никакие аргументы не на-
столько сильны, чтобы подвигнуть меня на эту туннельную
работу. Этот туннель должен дать мне ясность? Но все зашло
уже так далеко, что я даже не хочу никакой ясности. На глав-
ной площадке я выбираю прелестный кусок уже ободранного
12 Ф.Кафка
353
Франц Кафка
красного мяса и забиваюсь с ним в одну из земляных куч:
там, по крайней мере, будет тихо — насколько здесь вообще
еще есть настоящая тишина. Я лежу и смакую мясо, и мои
мысли попеременно то убегают к этому чужому зверю, про-
кладывающему вдали свой маршрут, то вновь возвращаются
к тому, что мне, пока у меня есть такая возможность, следу-
ет самым эффективным образом воспользоваться моими за-
пасами. Это последнее и составляет, по всей вероятности,
единственный осуществимый план, который у меня есть.
Впрочем, я пытаюсь разгадать и план этого зверя. Кочует он
или работает над своей собственной норой? Если кочует, то не
исключено, что с ним можно как-то договориться. Если он
действительно ко мне вломится, я отдам ему что-нибудь из мо-
их запасов, и он тогда покопает дальше. Наверное, покопает
дальше. В моей земляной куче я, естественно, могу мечтать о
чем угодно, в частности и о каком-то договоре, хотя я точно
знаю, что ничего такого не существует и что в тот же миг, ког-
да мы друг друга увидим — даже когда только почуем друг дру-
га вблизи, — мы тут же, не задумываясь, ни один не раньше и
не позже другого, с каким-то новым и иным голодом, даже ес-
ли оба будем в остальном совершенно сыты, обнажим друг на
друга когти и зубы. И, как везде, так и здесь — с полным осно-
ванием, ибо кто, даже если он кочует, не изменит при виде но-
ры своих путевых планов и планов на будущее? Но, может
быть, этот зверь копается в своей собственной норе? тогда о
каком-то договоре не приходится даже и мечтать. И даже если
это такой странный зверь, что его нора готова терпеть каких-то
соседей, моя нора их не терпит, во всяком случае когда их
слышно. Моя нора соседей не терпит. Сейчас, впрочем, этот
зверь, кажется, очень далеко, и если бы только он отошел еще
хоть немножко дальше, то, пожалуй, и шорох бы этот исчез, и
тогда, может быть, все снова стало бы так же хорошо, как в
прежние времена, и это был бы тогда всего лишь тяжелый, но
полезный опыт, и он подвигнул бы меня на самые разнообраз-
ные улучшения, ведь когда я спокоен и надо мной не нависает
непосредственная опасность, я очень даже способен ко всякой
недурной работе; может быть, этот зверь, при тех чудовищных
возможностях, которыми он, наделенный такой рабочей си-
лой, наверное, располагает, откажется от расширения своей
354
Произведения из наследия
норы в направлении моей и компенсирует себе это с какой-
нибудь другой стороны? Этого, естественно, переговорами то-
же не добьешься, такой зверь может это сделать, только подчи-
няясь собственному рассудку или нажиму с моей стороны.
В обоих случаях все будет зависеть от того, знает ли этот зверь
обо мне и если да, то — что. Чем больше я об этом размышляю,
тем мне кажется невероятнее, чтобы зверь вообще меня слы-
шал; возможно — хотя я себе этого не представляю, — что он
откуда-то получил обо мне еще какие-то сведения, но слышать
меня он, пожалуй, не мог. Пока я ничего не знал о нем, он во-
обще не мог меня слышать, потому что я тогда вел себя тихо,
ведь ничего более спокойного, чем свидание с норой, не быва-
ет; потом, когда я копал пробные туннели, он, пожалуй, мог ме-
ня услышать, хотя мой способ копать производит очень мало
шума, но если бы он тогда меня услышал, то и я бы что-то от
этого обязательно заметил, он ведь должен был бы, по крайней
мере время от времени, останавливать работу и прислуши-
ваться... Однако все оставалось неизменным...
СТОРОЖ СКЛЕПА
Пьеса
Маленький рабочий кабинет. Высокое окно, за ним — верхушка де-
рева без листьев. Князь сидит за письменным столом, откинувшись
на спинку кресла, и смотрит в окно. Седобородый и седоусый ка-
мергер, по-юношески затянутый в узкий камзол, стоит, прислонясь
к стене, у средней двери.
Пауза.
Князь (отворачиваясь от окна). Ну?
Камергер. Я не могу этого рекомендовать, Ваше Высо-
чество.
Князь. Почему?
Камергер. В данный момент я затрудняюсь точно
сформулировать мои сомнения. И если я приведу теперь
лишь вошедшее в поговорку общечеловеческое мнение: «Не
надо тревожить мертвых», то этим далеко еще не будет ис-
черпано все то, что я хотел бы высказать.
К н я з ь. Я разделяю это мнение.
Камергер. В таком случае я неверно понял.
Князь. Похоже на то.
Пауза.
Необычность того, что я не отдал распоряжение сразу, а вна-
чале объявил о нем вам, — вот, по-видимому, единственное,
что вас смущает в этом деле.
Камергер. Разумеется, это объявление налагает на ме-
ня повышенную ответственность, и я должен приложить со-
ответствующие усилия.
Князь. Никакой ответственности!
Пауза.
Итак, еще раз. До сих пор склеп во Фридрихспарке охранял-
ся сторожем, живущим в будке у входа в парк. В таком уста-
новлении — имелся ли какой-нибудь изъян?
356
Произведения из наследия
Камергер. Определенно нет. Этому склепу более
четырехсот лет, и все это время он охранялся таким обра-
зом.
Князь. Это могло быть установлено произвольно. Но
ведь это был не произвол?
Камергер. Это была необходимость.
Князь. Итак, это необходимое установление. Но я нахо-
жусь здесь, в этом деревенском замке, уже достаточно долго, я
вошел в подробности, заниматься которыми раньше предо-
ставлял другим — с грехом пополам они с этим справлялись, —
и я обнаружил, что сторожа в верхнем парке недостаточно и
что внизу в склепе тоже должен быть сторож. Возможно, это
будет не слишком приятная служба, но практика показывает,
что для всякой должности находятся подходящие люди, гото-
вые ее занять.
Камергер. Все распоряжения Вашего Высочества, ес-
тественно, будут выполнены, даже если не удастся понять,
какова необходимость этих распоряжений.
Князь (повысив голос). Необходимость! А охрана у ворот
парка необходима? Фридрихспарк — это внутренний парк,
со всех сторон окруженный замковым парком, а сам замко-
вый парк охраняется многочисленной — и даже вооружен-
ной — охраной. Для чего же нужна отдельная охрана Фрид-
рихспарка? Разве это не формальность в чистом виде? не
смертный одр, любезно предоставленный жалкому старику,
который несет там этот караул?
Камергер. Это формальность, но она необходима. Это
проявление уважения к великим мертвецам.
К н я з ь. А охрана в самом склепе?
Камергер. Она, по моему мнению, имела бы некий по-
лицейский оттенок, она была бы реальной охраной нереаль-
ных вещей, далеких от человеческого.
К н я з ь. В моей семье этот склеп — граница между чело-
веческим и иным, и я хочу, чтобы эта граница охранялась.
А выяснить полицейскую, как вы выражаетесь, необходи-
мость такой охраны мы сможем, допросив самого сторожа.
Я послал за ним. (Звонит.)
Камергер. Этот сторож — если позволено мне будет за-
метить — заговаривающийся старик, он уже не в себе.
357
Франц Кафка
Князь. Если так, то это лишь еще одно доказательство
необходимости того усиления охраны, о котором я говорил.
Входит слуга.
Сторожа склепа!
Слуга вводит сторожа, крепко держа его под руку, чтобы тот не
упал. Это багроволицый старик в болтающейся на нем парадной
ливрее с начищенными до блеска серебряными пуговицами и раз-
нообразными знаками отличия. В его руке шапка. Под взглядами
господ он дрожит.
На софу!
Слуга укладывает старика и уходит. Пауза. Слышно лишь слабое
хрипение сторожа.
Слышишь меня?
Сторож приподнимается, пытается ответить, но не может; он слишком
измучен и снова падает на софу.
Постарайся взять себя в руки. Мы ждем.
Камергер (наклонившись к князю). Разве этот человек
в состоянии что-то сообщить? В особенности что-то досто-
верное или важное? Его бы следовало уложить в постель, и
как можно скорее.
С т о р о ж. Не надо в постель... еще крепкий... сравнитель-
но... еще смогу его задержать.
Князь. Должно быть, так. Тебе ведь всего шестьдесят.
Правда, выглядишь ты очень слабым.
Сторож. Сейчас соберусь с силами... сейчас соберусь.
Князь. Это не в упрек тебе. Я лишь сожалею, что тебе
так туго приходится. Есть какие-нибудь жалобы?
Сторож. Тяжелая служба... тяжелая служба... не жалу-
юсь... но очень выматывает... схватки каждую ночь.
Князь. Что ты сказал?
Сторож. Тяжелая служба.
Князь. Ты еще что-то сказал.
Сторож. Схватки.
Князь. Схватки? Что за схватки?
С т о р о ж. С благословенными предками.
К н я з ь. Этого я не понимаю. У тебя тяжелые сны?
358
Произведения из наследия
Сторож. Это не сны... ночью никогда не сплю.
Князь. Ну расскажи тогда об этих... об этих схватках.
Сторож молчит.
(Обращаясь к камергеру). Почему он молчит?
Камергер (поспешно подходит к сторожу). Он может
отойти в любой момент.
Князь встает и стоит у стола.
Сторож (когда камергер дотрагивается до него). Прочь,
прочь, прочь! (Борется с пальцами камергера, затем обесси-
ливает и плачет.)
К н я з ь. Мы мучаем его.
Камергер. Чем?
К н я з ь. Не знаю.
Камергер. Дорога в замок, привод сюда, вид Вашего
Высочества, расспросы — его рассудка уже не хватило на то,
чтобы все это вынести.
Князъ(не отрываясь смотрит на сторожа). Это не так.
(Идет к софе, наклоняется к сторожу и охватывает ладоня-
ми его маленький череп.) Ты не должен плакать. Да и с чего
тебе плакать? Мы расположены к тебе. И я не считаю твою
службу легкой. У тебя безусловно есть заслуги перед моим
домом. Так что перестань плакать и рассказывай.
Сторож. Если бы я не так боялся того господина... (смот-
рит на камергера не со страхом, а с угрозой).
Князь (камергеру). Вам придется выйти, чтобы он мог
рассказать.
Камергер. Но посмотрите, Ваше Высочество, у него
пена на губах, он тяжело болен.
Князь (рассеянно). Да, идите, это продлится недолго.
Камергер уходит. Князь садится на край софы. Пауза.
Почему ты его боишься?
Сторож (на удивление бодро). А я не боюсь. Еще боять-
ся какого-то слуги!
К н я з ь. Он не слуга. Он свободный и богатый человек,
граф.
С т о р о ж. И все равно только слуга, а господин — ты.
359
Франц Кафка
Князь. Ну, пусть так, если хочешь. Но ты сам сказал, что
боишься.
Сторож. Мне пришлось бы рассказывать при нем такие
вещи, которые только ты должен знать. Я и так слишком
много при нем сказал, да?
Князь. Так у нас, значит, взаимное доверие? а я тебя
только сегодня впервые увидел.
Сторож. Увидел-то впервые, а знать-то давно знаешь,
что я несу при дворе (поднимает вверх указательный палец)
важнейшую службу. Да ты и сам это открыто признал, пожа-
ловав мне медаль «Пламенному». Вот! (Приподнимает ме-
даль на груди.)
Князь. Нет, это медаль за двадцать пять лет службы при
дворе. Тебе ее дал еще мой дед. Но и я тоже тебя награжу.
Сторож. Делай, как захочешь, но чтобы это соответ-
ствовало значению моей службы. Я служу тебе сторожем
склепа уже тридцать лет.
К н я з ь. Не мне, мое правление длится чуть больше года.
Сторож (в задумчивости). Тридцать лет. (Умолкает.
Затем, как бы с опозданием расслышав замечание князя.) Но-
чи там тянутся, словно годы.
К н я з ь. О твоей службе мне еще не поступало ни одного
доклада. В чем она состоит?
Сторож. Каждую ночь одно и то же. Каждую ночь поч-
ти что жилы рвешь.
Князь. То есть именно ночная служба? Тебе, старому
человеку, тяжела ночная служба?
Сторож. Конечно, Высочество, в этом все и дело. Вот,
взять дневную службу. Работа для бездельника. Сиди перед
воротами на солнышке да позевывай. Всех происшествий,
что собака встанет, толкнет тебя лапой в колено и снова ля-
жет.
Князь. Но?
Сторож (кивает). Но зато уж ночью-то устраивают
происшествия.
Князь. Кто же?
Сторож. Господа из склепа.
Князь. Ты их знаешь?
Сторож. Да.
360
Произведения из наследия
Князь. Они являются тебе?
Сторож. Да.
Князь. Этой ночью тоже приходили?
Сторож. Тоже.
Князь. Как это было?
Сторож (садится на софе). Как всегда.
Князь поднимается.
Как всегда. До полуночи тишина. Я лежу — прости меня — в
кровати и курю трубку. В другой кровати спит моя внучка.
В полночь раздается первый стук в окно. Я смотрю на часы.
Всегда ровно в полночь. Стук повторяется еще дважды, он
смешивается с ударами часов на башне и ничуть их не сла-
бее. Это тебе не человек костяшечками постучит. Но я все
это уже знаю и не шевелюсь. Тогда снаружи покашливают и
удивляются, что я, несмотря на такие удары, не открываю
окно. Пусть княжеское Высочество удивляется! Старый сто-
рож все еще здесь! (Поднимает кулак.)
Князь. Ты мне грозишь?
Сторож (не сразу поняв). Не тебе. Тому, за окном!
Князь. Кто это?
Сторож. Он сразу объявляется. Одним ударом распахи-
ваются и ставни, и окна, я едва успеваю набросить одеяло
внучке на лицо. Врывается порыв бури и вмиг гасит огонь.
Герцог Фридрих! Его лицо с бородой и волосами целиком
заполняет все мое несчастное окошко. Как он изменился за
эти столетия! Когда он открывает рот, чтобы говорить, ветер
забрасывает ему туда его древнюю бороду, и он кусает ее.
Князь. Погоди. Ты говоришь, герцог Фридрих? Какой
Фридрих?
Сторож. Герцог Фридрих, только герцог Фридрих.
Князь. Он называет свое имя?
Сторож (испуганно). Нет, он его не называет.
Князь. И тем не менее ты знаешь... (обрывает фразу).
Рассказывай же дальше!
Сторож. Ты приказываешь мне рассказывать дальше?
Князь. Естественно. Мне это действительно очень важ-
но; здесь допущена ошибка в распределении работы. Тебя
перегружали.
361
Франц Кафка
Сторож (падая на колени). Не отбирай у меня этот пост,
Высочество. Я столько за тебя пережил — позволь мне за те-
бя и умереть! Не закрывай передо мной могилу, в которую я
схожу. Я готов служить, я еще могу послужить. Одна такая
аудиенция, как сегодня, одна минутка отдыха подле моего
господина даст мне сил на десять лет.
Князь (снова садится на софу). Никто не отбирает у те-
бя твой пост. Как бы я смог обойтись там без твоего опыта!
Но я назначу еще одного сторожа, а ты будешь старшим сто-
рожем.
Сторож. А меня разве не достаточно? Разве я когда-
нибудь хоть одного пропустил?
К н я з ь. Во Фридрихспарк?
Сторож. Нет, из парка. Туда кто же захочет? Если ког-
да-нибудь кто-то и остановится перед решеткой, так я махну
из окна рукой — и он уж бежит прочь. А вот оттуда — оттуда
хотят все. Ты бы посмотрел, как после полуночи все эти мо-
гильные голоса собираются вокруг моего дома. Если бы они
там не так теснились, так, я думаю, они бы все вместе, со
всем, что за ними есть, ввалились в мое маленькое окошко.
Правда, когда становится уж совсем невмоготу, я достаю из-
под кровати фонарь, высоко поднимаю его, и эти непонят-
ные существа со смехом и воплями разлетаются во все сто-
роны, я потом только слышу, как они шуршат в самых
дальних зарослях на краю парка. Но вскоре они собираются
снова.
К н я з ь. И они высказывают тебе свои просьбы?
Сторож. Вначале они приказывают. Особенно герцог
Фридрих. Да еще так уверенно, как никто из живущих. Вот
уже тридцать лет каждую ночь он верит, что на этот раз я не
устою.
Князь. Если он приходит уже тридцать лет, то это не мо-
жет быть герцог Фридрих, он умер только пятнадцать лет
назад. А с таким именем в склепе он один.
Сторож (слишком увлеченный своим рассказом). Я, Вы-
сочество, про это не знаю, я не учился. Я знаю только, как он
начинает. «Старый пес, — начинает он у моего окна, — госпо-
да стучат, а ты продолжаешь валяться в своей грязной кро-
вати». Они именно на кровать всегда гневаются. И после
362
Произведения из наследия
этого произносим мы каждую ночь почти одни и те же сло-
ва. Он — за дверью, я — с другой стороны, прислонясь к две-
ри спиной. Я говорю: «У меня служба только днем». Госпо-
дин обертывается и кричит в парк: «У него служба только
днем». На это раздается общий смех слетевшейся знати. Тог-
да герцог снова обертывается ко мне: «Сейчас и есть день».
Я на это коротко: «Вы ошибаетесь». Герцог: «День или
ночь — открывай ворота!» Я: «Это нарушение моей служеб-
ной инструкции», — и указываю черенком трубки на при-
крепленный к стене листок. Герцог: «Но ты же наш сторож».
Я: «Сторож-то ваш, но поставлен правящим князем». Он:
«Ты наш сторож, это главное. Поэтому открывай, и немед-
ленно». Я: «Нет». Он: «Дурак, ты лишишься своего места.
Герцог Лео пригласил нас на сегодня».
Князь (быстро). Я?
Сторож. Ты.
Пауза.
Когда я слышу твое имя, я теряю свою устойчивость. Поэто-
му-то из предосторожности я с самого начала прислоняюсь
к двери, и теперь держусь на ногах почти только благодаря
ей. А снаружи все поют твое имя. «Где приглашение?» — ти-
хо спрашиваю я. «Тварь постельная, — кричит он, — ты со-
мневаешься в моем герцогском слове?» Я на это: «Я не полу-
чал никаких указаний и поэтому я не открою, не открою, не
открою». «Он не открывает, — восклицает герцог за две-
рью, — так вперед, все, вся династия — на ворота, мы откро-
ем их сами». И в одно мгновение за моим окном — пустота.
Пауза.
Князь. Это все?
Сторож. Если бы! Только теперь и начинается моя на-
стоящая служба. Выскакиваю за дверь — бегом вокруг до-
ма—и вот уже я столкнулся с герцогом, и вот уж мы схлест-
нулись в схватке. Он так велик, а я так мал, он так широк, а я
так тонок, что я борюсь только с его ногами, но иногда он
поднимает меня, и тогда я борюсь и наверху. Нас кольцом
окружают все его сотоварищи и потешаются надо мной. Один,
к примеру, надрезает сзади мои штаны, и, пока я борюсь, все
363
Франц Кафка
забавляются с краями моей рубашки. Непонятно только,
чему они смеются, потому что я ведь до сих пор всегда по-
беждал.
Князь. Но как это возможно, чтобы ты побеждал? У те-
бя есть оружие?
Сторож. Это только в первые годы я брал с собой ору-
жие. Чем оно могло мне помочь против него? — только лиш-
няя тяжесть. Мы бьемся только кулаками — даже, вообще-то
говоря, только силой дыхания. И в мыслях у меня всегда ты.
Пауза.
Но я никогда не сомневаюсь в моей победе. Только иногда я
боюсь, что герцог может меня потерять между пальцами и
уже не будет знать, что он борется.
К н я з ь. И когда же ты побеждаешь?
Сторож. Когда наступает утро. Он тогда меня отшвы-
ривает и плюет мне вслед, признавая этим свое поражение.
Мне, правда, приходится еще целый час отлеживаться, хва-
тая воздух, пока не отдышусь как следует.
Пауза.
Князь (встает). Но скажи, чего они все, собственно, хо-
тят — ты это знаешь?
Сторож. Вырваться из парка.
Князь. Но зачем?
Сторож. Этого я не знаю.
Князь. Ты никогда их не спрашивал?
Сторож. Нет.
Князь. Почему?
Сторож. Не решался. Но если ты хочешь, я сегодня
спрошу у них.
Князь (испуганно-громко). Сегодня!
Сторож (деловито). Да, сегодня.
К н я з ь. И ты даже не догадываешься, чего они хотят?
Сторож (задумчиво). Нет.
Пауза.
Иногда — наверное, я должен это сказать — рано утром, ког-
да я еще лежу совсем бездыханный и у меня нету даже сил
364
Произведения из наследия
глаза открыть, приходит ко мне одно нежное, влажное и во-
лосистое на ощупь существо, одна запоздалая гостья, графи-
ня Изабелла. Она трогает меня в разных местах, прикасается
к бороде, проскальзывает вся целиком по шее под подбород-
ком и обычно говорит: «Остальных не надо, но меня, меня
выпусти наружу». Я мотаю головой, насколько хватает сил.
«К князю Лео, чтобы я могла протянуть ему руку». Я не пе-
рестаю мотать головой. «Но меня, меня», — слышу я еще, и
потом она исчезает. И появляется моя внучка с одеялом,
укутывает меня и ждет подле меня, когда я уже сам смогу
идти. Необыкновенно добрая девочка.
Князь. Изабелла. Незнакомое имя.
Пауза.
Протянуть мне руку (встает у окна, смотрит в него).
В среднюю дверь входит слуга.
Слуга. Ваше Высочество, государыня княгиня просит
допустить ее.
Князь (в рассеянности смотрит на слугу, затем, обра-
щаясь к сторожу). Подожди здесь, пока я вернусь (уходит в
левую дверь).
В тот же миг из средней двери появляется камергер, затем из пра-
вой — обергофмейстер, сравнительно молодой человек в офицер-
ском мундире. Сторож отмахивается от них, словно от призраков,
и прячется за софу.
Обергофмейстер. Князь ушел?
Камергер. По вашему совету госпожа княгиня только
что вызвала его отсюда.
Обергофмейстер. Хорошо. (Неожиданно поворачи-
вается и наклоняется за софу.) Так ты, жалкий призрак, в
самом деле осмелился появиться здесь, в княжеском замке?
А ты не боишься того могучего пинка, которым тебя вы-
швырнут за ворота?
Сторож. Я... я...
Обергофмейстер. Для начала ты сейчас замол-
чишь — чтобы ни единого звука — и встанешь сюда, в угол!
(Камергеру.) Я благодарю вас за уведомление об этом новом
княжеском капризе.
365
Франц Кафка
Камергер. Вы же посылали осведомиться.
Обергофмейстер. Тем не менее. А теперь немного
откровенности. Да, именно в присутствии этой тени в углу.
Вы, господин граф, заигрываете с партией наших врагов.
Камергер. Это обвинение?
Обергофмейстер. Пока лишь опасение.
Камергер. В этом случае я могу ответить. Я не заигры-
ваю с партией врагов, потому что не признаю ее. Чутье указы-
вает мне определенные течения, но я в них не вхожу. Я все еще
принадлежу той открытой политике, которая практиковалась
при герцоге Фридрихе. Тогда при дворе была одна-единствен-
ная политика: служить князю. То, что он был холост, облегча-
ло ему задачу, но она и никогда не стала бы тяжела.
Обергофмейстер. Весьма разумно. Но нельзя
слишком долго рассчитывать только на собственный нос —
даже когда он так надежен, — верную дорогу указывает толь-
ко рассудок. А рассудок должен делать выбор. Предполо-
жим, князь пошел по ложному пути; чем вы послужите
ему — тем ли, что станете сопровождать его на этом пути,
или тем, что со всей силой вашей преданности погоните его
назад? Несомненно, тем, что погоните назад.
Камергер. Вы прибыли с княгиней из другого при-
дворного мира, вы здесь всего полгода, и вы в этих сложных
придворных отношениях хотите сразу провести границу
между добром и злом?
Обергофмейстер. Тот, кто жмурится, видит лишь
сложности. Но тот, кто смотрит открытыми глазами, в пер-
вый же час видит тот же вечный свет, что и через сто лет.
Здесь, правда, этот свет печален, но уже на днях мы, я наде-
юсь, приблизимся к благоприятному исходу.
Камергер. У меня нет уверенности, что тот исход, к ко-
торому вы стремитесь и о котором я знаю лишь то, что он
возвещен, будет благоприятным. Я боюсь, вы не вполне по-
нимаете нашего князя, двор и все здешнее.
Обергофмейстер. Вполне или не вполне, но нынеш-
нее положение нетерпимо.
Камергер. Может быть, оно и нетерпимо, но оно —
следствие здешней природы вещей, и, я полагаю, мы будем
терпеть его до конца.
366
Произведения из наследия
Обергофмейстер. Но княгиня — не будет, я — не бу-
ду и те, кто с нами, — не будут.
Камергер. Чем же оно для вас так нетерпимо?
Обергофмейстер. Поскольку мы уже накануне ис-
хода, я буду говорить прямо. Наш князь некоторым образом
соединяет в себе два существа. Одно занимается управлени-
ем, проявляя рассеянность, колебания перед лицом народа,
пренебрежение к собственным правам. Другое ищет — пусть
даже и весьма тонко — возможностей укрепления фунда-
мента своего положения. Причем ищет их в прошлом, зары-
ваясь все глубже. Какое непонимание реального положения
дел! Это непонимание не лишено величия, однако его эф-
фектность все же не так велика, как его ущербность. Разве
вы можете этого не замечать?
Камергер. Я возражаю не против описаний, а против
оценок.
Обергофмейстер. Против оценок? Да ведь я, в видах
достижения согласия, высказался даже мягче, чем мне того
хотелось. И эту сдержанность в оценках я все еще проявляю,
щадя вас. Скажу только одно: на самом деле князь не нужда-
ется ни в каком укреплении своего фундамента. Стоит ему
употребить все средства его теперешней власти, и он увидит,
что их достаточно для осуществления всего, чего от него мо-
жет потребовать самое высокое чувство ответственности пе-
ред Богом и людьми. Но он стесняется установить жизнен-
ное равновесие, он идет по пути, ведущему к тирании.
К а м е р г е р. Да он скромное существо!
Обергофмейстер. Скромно одно из его существ, но
все свои силы он отдает другому, сооружающему фунда-
мент, рассчитанный на новую вавилонскую башню. Нужно
мешать этой работе — вот единственная политика, которую
должен вести тот, кому небезразличны его личное положе-
ние, интересы государства, княгини, а возможно даже, и са-
мого князя.
Камергер. «Возможно даже» — вы очень откровенны.
Ваша откровенность, по правде говоря, заставляет меня тре-
петать перед возвещенным исходом. И я сожалею — в по-
следнее время я вынужден сожалеть об этом все больше —
о моей верности князю, делающей меня самого беззащитным.
367
Франц Кафка
Обергофмейстер. Все стало ясно. Вы вовсе не заиг-
рываете с партией наших врагов, вы ей просто подыгрывае-
те одной рукой. Только одной — похвально для старого зна-
тока придворных игр. Но единственная надежда, которая у
вас остается, это надежда на часть нашего большого выиг-
рыша.
Камергер. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы его не
случилось.
Обергофмейстер. Меня это уже не беспокоит. (Ука-
зывает на сторожа.) А ты, умеющий так тихо притаиться,
ты все понял, что сейчас было сказано?
Камергер. Сторож склепа?
Обергофмейстер. Сторож склепа. По-видимому,
нужно было прийти издалека, чтобы разглядеть его. Не так
ли, мой любезный старый филин? Видели бы вы, как он под
вечер летит сквозь лес, никакими искусственными приспо-
соблениями не поддерживаемый. Но при свете дня он съе-
живается от одного взгляда.
Камергер. Я не понимаю.
Сторож (чуть не плача). Я не знаю, господин, за что вы
меня браните. Пожалуйста, отпустите меня домой. Я ведь не
злодей какой, а сторож склепа.
Камергер. Вы опасаетесь его.
Обергофмейстер. Опасаюсь? Нет, для этого он
слишком ничтожен. Но я хочу, чтобы он был у меня под ру-
кой. Потому что думаю — назовите это прихотью или суеве-
рием, — что он не только орудие зла, но и самый что ни на
есть почтенный, самодеятельный труженик на ниве зла.
Камергер. Он уже лет тридцать тихо служит при дво-
ре и за это время, наверное, ни разу не был в замке.
Обергофмейстер. О, такие кроты роют длинные хо-
ды, прежде чем вылезти на поверхность. (Неожиданно обер-
нувшись к сторожу.) А теперь вон отсюда! (Слуге.) Отвести
его во Фридрихспарк, оставаться с ним и больше не выпус-
кать его оттуда без приказа.
Сторож (в сильном испуге). Я должен дождаться здесь
Его Высочества князя.
Обергофмейстер. Это ошибка. Убирайся.
Камергер. С ним надо обращаться бережно. Он ста-
368
Произведения из наследия
рый, больной человек, и князь каким-то образом в нем заин-
тересован.
Сторож низко кланяется камергеру.
Обергофмейстер. Вот как? (Слуге.) Обращайся с
ним бережно, но убери его наконец отсюда. Живо!
Слуга бросается к сторожу.
Камергер (преграждая ему дорогу). Нет, нужна по-
возка.
Обергофмейстер. О, этот придворный воздух! Не
чувствую в нем ни крупицы соли. Хорошо, пусть будет по-
возка. Ты будешь сопровождать эту драгоценность в повоз-
ке. Но теперь уже наконец вон отсюда оба. (Камергеру.) Ва-
ше поведение говорит мне...
Сторож на пути к двери тихо вскрикивает и падает.
(Топает ногой.) От него что, нельзя избавиться? Так вынеси
его на руках, если сам не идет. И пойми, наконец, чего от те-
бя хотят.
Камергер. Князь!
Слуга открывает левую дверь.
Обергофмейстер. А! (Бросает взгляд на сторожа.)
Я должен был это знать, призраки нетранспортабельны.
Быстрыми шагами входит князь, за ним появляется княгиня, чер-
новолосая молодая женщина; стиснув зубы, она останавливается в
дверях.
Князь. Что здесь произошло?
Обергофмейстер. Сторожу стало плохо, я собирал-
ся его вынести.
Князь. Следовало известить меня. Врача позвали?
Камергер. Я пошлю за ним. (Поспешно выходит в сред-
нюю дверь и тут же возвращается.)
Князь (стоя на коленях над сторожем). Приготовьте
для него постель! Носилки сюда! Где там врач? Сколько еще
его ждать? Пульс совсем слабый. Сердце не прослушивает-
ся. Одни ребра под кожей... Как это все изношено. (Неожи-
данно встает, ищет что-то, оглядываясь вокруг, находит
369
Франц Кафка
стакан с водой.) Совсем не двигается. (Снова опускается на
колени, смачивает сторожу лицо водой.) Ну вот, теперь по-
лучше дышит. Не так еще все плохо, крепкий корень — до
последнего удара держит. Но врача, врача! (Смотрит на
дверь; в это время сторож поднимает руку и проводит ладо-
нью по его щеке.)
Княгиня отводит взгляд к окну. Появляются слуги с носилками;
князь помогает при погрузке.
Осторожно его берите. Ах, с вашими лапами! Голову при-
поднимите. Ближе носилки. Подушку глубже под спину. Ру-
ку! Руку! Никуда, никуда не годные вы санитары. Разве не
будете и вы когда-нибудь такими же усталыми, как тот, кто
у вас на носилках?.. Вот так... — а теперь самым-самым мед-
ленным шагом. И главное — равномерным. Я иду за вами.
(В дверях — княгине.) Вот это он и есть, сторож склепа.
Княгиня кивает.
Не так я хотел показать его тебе. (Сделав еще шаг.) Ты не
пойдешь с нами?
Княгиня. Я так устала.
Князь. Я вернусь, как только переговорю с врачом.
И вы, господа, сможете представить ваши доклады. Подо-
ждите меня. (Уходит.)
Обергофмейстер (княгине). Нуждается ли Высоче-
ство в моих услугах?
Княгиня. Всегда. Я благодарю вас за вашу бдитель-
ность. Не ослабляйте ее, несмотря даже на то, что сегодня
она была напрасна. На карту поставлено все, а вы видите
больше, чем я. Я заключена в своих четырех стенах. Но я
знаю, что сумерки будут становиться все темнее и темнее.
Осень в этот раз печальна сверх всякой меры.
ПРИЛОЖЕНИЯ
ФРАГМЕНТЫ, ВАРИАНТЫ, РЕДАКЦИИ
ДОКЛАД ДЛЯ АКАДЕМИИ
Фрагменты
Все мы знаем о Красном Питере — так же, как о нем знает полми-
ра. Но когда он приехал с гастролью в наш город, я решил узнать его
поближе, познакомиться с ним лично. Получить к нему доступ тру-
да не составило. Это в больших городах, где все пронырливы и толь-
ко к тому и стремятся, чтобы потереться возле знаменитости, с этим
могли бы возникнуть большие затруднения, а в нашем городе на все
достойное удивления предпочитают дивиться из кресел партера.
Так что я, как сообщил портье отеля, пока что был единственным,
явившимся с визитом. Господин Душенау, импресарио, встретил
меня исключительно дружелюбно. Я не ожидал увидеть на этом ме-
сте столь скромного, даже почти робкого человека. Он сидел в хол-
ле номера Красного Питера и ел яичницу. Хотя было еще утро, он
сидел уже в вечернем фраке, в котором он появлялся на представле-
ниях. Едва увидев меня, незнакомого и незначительного гостя, он
вскочил, — он, кавалер высшего ордена, король дрессировщиков,
почетный доктор крупнейших университетов, — вскочил, кинулся
пожимать мне руки, заставил меня сесть, вытер свою ложку о ска-
терть и дружески предложил ее мне, чтобы я мог доесть его яични-
цу. Мою уклончивую благодарность он всерьез не воспринял и уже
почти начал кормить меня с ложки. Мне стоило труда успокоить его
и отвести от себя его тарелку и ложку.
— Это очень любезно, что вы пришли, — произнес он затем с
сильным иностранным акцентом, — в самом деле любезно. К тому
же вы пришли в удачное время, Красный Питер не всегда — к сожа-
лению, не всегда принимает, ему часто бывает противно смотреть
на людей, и тогда никто — кто бы это ни был — к нему не допуска-
ется, и даже мне, даже мне тогда приходится общаться с ним лишь,
так сказать, по служебным делам, на сцене. Но сразу же после пред-
ставления я обязан исчезать, а он уезжает домой один, запирается в
своей комнате и остается в ней, как правило, вплоть до следующе-
го вечера. У него в спальне всегда стоит большая дорожная корзи-
на, полная фруктов, ими он и питается в таких случаях. А я, по-
скольку, естественно, не могу оставить его без надзора, всегда
снимаю комнату напротив и наблюдаю за ним сквозь занавески.
373
Приложения
* * *
— Когда я вот так сижу здесь напротив вас, Красный Питер,
слушаю, как вы говорите, пью за ваше здоровье, я поистине — со-
чтете ли вы это комплиментом или нет, но это чистая правда — со-
вершенно забываю, что вы шимпанзе. И только когда я от своих
мыслей вновь и вновь вынужден возвращаться к действительности,
глаза всякий раз заново показывают мне, у кого я в гостях.
— Да.
— Но вы как-то совсем замолчали — почему? Только что выска-
зали мне такие удивительно верные суждения о нашем городе, а те-
перь совсем замолчали.
— Замолчал?
— Вам чего-то не хватает? Мне следует позвать дрессировщи-
ка? Может быть, вы привыкли в это время принимать пищу?
— Нет-нет. Да все уже и нормально. Я даже могу вам сказать, чтб
это было. На меня иногда находит такое отвращение к людям, что я
с трудом удерживаю тошноту. Это, естественно, никак не связано ни
с отдельными лицами, ни с вашим милым присутствием. Это реак-
ция на всех людей. В этом нет ничего особенного; если бы, к приме-
ру, вы постоянно жили среди обезьян, так и с вами, при любом само-
обладании, наверняка случались бы такие же приступы. Впрочем,
это даже не собственно запах окружающих людей так мне отврати-
телен, а тот человеческий дух, который я воспринял и который сме-
шивается со старым запахом моей родины. Вот, извольте понюхать
сами! Здесь, на груди! Глубже нос в шерсть. Глубже, я говорю!
— Я, к сожалению, ничего особенного не чувствую. Обычный
запах ухоженного тела, ничего больше. Впрочем, нос городского че-
ловека тут ничего не определяет. Вы, естественно, ловите тысячи
веяний, которые нас минуют.
— Ловил, уважаемый, ловил. Теперь это все уже минуло.
— Поскольку вы сами об этом заговорили, осмелюсь спросить:
как долго вы, собственно, уже находитесь среди нас?
— Пять лет; пятого апреля будет пять лет.
— Невероятное достижение. За пять лет скинуть с себя обезья-
нью натуру и проскакать галопом весь путь человеческого разви-
тия. Поистине, такого никто еще не совершал. В этом заезде у вас
нет соперников.
— Я знаю, как это много; иногда это и для меня непостижимо.
Но в спокойные часы я избегаю столь преувеличенных оценок.
Знаете, как меня поймали?
— Я читал все, что о вас писали. Вас подстрелили и потом пой-
мали.
— Да, я получил два ранения, одно сюда, в щеку, рана была, ес-
тественно, намного больше этого теперешнего рубца, и другое ране-
374
Фрагменты, варианты, редакции
ние — пониже бедра. Я сниму штаны, чтобы вы увидели и этот
шрам. Да, вот здесь и было входное отверстие, это было решающее,
тяжелое ранение, я упал с дерева, а очнулся уже в клетке на нижней
палубе.
— В клетке! На нижней палубе! Одно дело читать об этом, но
совсем иначе воспринимаешь, когда услышишь, как вы сами об
этом рассказываете.
— И уж совсем иначе, когда сам все это переживешь, уважае-
мый. Я до тех пор понятия не имел, что значит не иметь выхода.
Это была не настоящая клетка с четырьмя решетчатыми стенками,
отнюдь нет, три стенки были просто приделаны к какому-то ящи-
ку, и четвертой являлась стенка ящика. Все это было таким низ-
ким, что я не мог там выпрямиться, и таким узким, что я не мог да-
же сесть. Поэтому я мог только скрючиться там с поджатыми
коленями. В ярости я никого не хотел видеть и потому отворачи-
вался к ящику; так и корчился там с дрожащими коленями дни и
ночи, а сзади в меня врезались прутья решетки. Такое содержание
диких животных в самое первое время считается полезным, и по
своему опыту я не могу отрицать, что если подходить к этому по-
человечески, то это действительно так. Но тогда я еще ни к чему не
подходил по-человечески. Передо мной был ящик. Поди вскрой
эту дощатую стенку, прогрызи в ней дыру, протиснись в щель,
сквозь которую в действительности почти не проникает даже
взгляд и которую ты, впервые ее обнаружив, приветствовал счаст-
ливым воем недомыслия. Куда ты стремишься? За этой доской на-
чинается лес...
* * *
Глубокоуважаемый господин Красный Питер, доклад, который
Вы написали для Академии наук, я прочел с огромным интересом
и даже с сердечным трепетом. Ничего удивительного, ведь я был
тем первым Вашим учителем, для которого Вы отыскали столь дру-
жеские слова в Ваших воспоминаниях. Быть может, по некотором
размышлении, стоило бы избежать упоминания о моем пребыва-
нии в санатории, хотя я понимаю, что Вы, при столь отличающей
весь Ваш доклад искренности, не могли опустить даже мелких по-
дробностей, если уж они Вам случайно припомнились в процессе
записывания, несмотря на то, что они несколько меня компромети-
руют. Однако я, собственно, и не собирался говорить здесь об этом,
для меня важнее другое.
375
Приложения
ВСАДНИК НА ВЕДРЕ
Продолжение
Теплее ли здесь, чем на зимней земле? Вокруг белизна вершин,
единственное темное пятно — мое ведро. Если раньше я был высо-
ко, то теперь я глубоко, и взгляд на горы выгибает мне шею. Про-
мерзшие до белизны ледяные поверхности, прорезанные пунктир-
ными следами исчезнувших лыжников. Я иду по узким, меньше
дюйма в ширину, глубоко вдавленным в снег следам маленьких
арктических собак. Моя скачка утратила смысл, я спешился и несу
ведро на плече.
СВАДЕБНЫЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ В ДЕРЕВНЕ
Вторая редакция
Когда, миновав подъезд, Эдуард Рабан дошел до выхода на ули-
цу, он увидел, какой идет дождь. Дождь был несильный.
По тротуару прямо перед ним, ни дальше ни ближе, шло, несмо-
тря на дождь, много прохожих. Время от времени кто-нибудь отде-
лялся от потока и пересекал проезжую часть.
Маленькая девочка несла на вытянутых руках серую собаку. Двое
господ взаимно обменивались сообщениями по какому-то делу, вре-
менами они поворачивались друг к другу всем фасадом, затем снова
медленно отворачивались, это было похоже на открытые двери при
ветре. Один из них держал руки ладонями кверху и равномерно дви-
гал ими вверх и вниз, словно поддерживал во взвешенном состоянии
какой-то груз, проверяя его вес. Промелькнула стройная дама, у ко-
торой лицо слегка мерцало, как свет звезды, а плоская шляпа была
высоко и до краев нагружена какими-то непонятными предметами;
она казалась непреднамеренно, словно бы в силу какого-то закона,
чуждой всем, проходящим мимо. Поспешно прошел молодой чело-
век с тонкой тросточкой и плоско прижатой к груди, словно отсох-
шей, левой рукой. Многие спешили по делам и, хотя они шли быст-
ро, оставались в поле зрения дольше других; они шли то по тротуару,
то по мостовой, одежда сидела на них плохо, им было не до прили-
чий, они позволяли людям толкать себя и толкались сами. Трое гос-
под — у двоих на согнутых руках висели легкие накидки — перешли
от стены дома к тротуару, чтобы посмотреть, как обстоят дела на про-
езжей части и на противоположном тротуаре.
Сквозь просветы между проходящими можно было то мельком,
то с удобствами наблюдать аккуратно пригнанные ряды камней
мостовой, по которой лошади, вытянув шеи, быстро катили перева-
ливавшиеся с колеса на колесо пролетки. Седоки, облокотясь на
376
Фрагменты, варианты, редакции
мягкие спинки, молчаливо взирали на пешеходов, лавки, балконы
и небо. Когда одна пролетка должна была обогнать другую, лошади
прижимались друг к другу, и постромки провисали, болтаясь. Жи-
вотные рвались из оглобель, и пролетки мчались, подскакивая от
скорости, пока не заканчивался обгон; затем лошади разделялись,
но их узкие головы оставались еще повернутыми друг к другу.
Пожилой господин торопливо подошел к подъезду, остановился
на сухой мозаике, обернулся. И потом смотрел на дождь, который
беспорядочно сыпал, втискиваясь в узкую улочку.
Слегка подогнув правое колено, Рабан поставил на землю чемо-
данчик с черной матерчатой обшивкой. Дождевая вода уже сбегала
к краям проезжей части потоками, протянувшимися почти до уг-
лублений канавок.
Пожилой господин стоял с независимым видом недалеко от
Рабана, слегка опиравшегося на деревянную створку двери, и вре-
мя от времени поглядывал в сторону Рабана, несмотря даже на то,
что для этого ему приходилось несколько выворачивать шею. Но
он делал это только в силу естественной потребности: раз уж ему
нечем было теперь заняться, он, по крайней мере, должен был де-
тально осмотреть все, что его окружало. Следствием этого бес-
цельного верчения головой во все стороны было то, что он очень
многого не заметил. Так, от его внимания ускользнуло то, что гу-
бы Рабана были почти бесцветны, немногим уступая совершенно
выцветшему пурпуру его галстука с некогда броским мавритан-
ским орнаментом. Но если бы он это заметил, то нет сомнений,
что про себя он по такому поводу буквально поднял бы крик, что
опять-таки было бы неправильно, потому что Рабан был таким
бесцветным всегда, хотя, конечно, в последнее время кое-что мог-
ло его особенно утомить.
— Ну и погода, — тихо сказал господин и — сознательно, но в то
же время и немножко по-стариковски — закачал головой.
— Да-да, а когда еще нужно ехать, — откликнулся Рабан и быс-
тро отлепился от двери.
— И это такая погода, которая лучше не станет, — заявил госпо-
дин и, чтобы еще раз проверить ее состояние на текущий момент,
посмотрел, наклонясь вперед, вверх по улице, потом — вниз, по-
том — в небо, — это может затянуться на дни и недели. Если мне не
изменяет память, то на весь июнь и начало июля ничего лучшего и
не предсказывали. М-да, это не радует, и я, например, вынужден бу-
ду отказаться от прогулок, которые чрезвычайно важны для моего
здоровья.
После чего он зевнул и, казалось, заснул, поскольку, слыша го-
лос Рабана и принимая участие в разговоре, интереса уже ни к че-
му не проявлял, в том числе и к разговору.
377
Приложения
Это произвело на Рабана довольно сильное впечатление: ведь
господин первым с ним заговорил, а Рабан, соответственно, поста-
рался немного покрасоваться — хотя это и не должно было быть за-
метно.
— Это верно, — сказал он, — в городе очень просто отказаться от
того, что тебе неполезно. А если не отказался, то упрекать в сквер-
ных последствиях уже некого, кроме самого себя. Предаешься со-
жалениям и только благодаря им ясно видишь, как надо поступить
в следующий раз. А когда это даже в частностях..
(Две страницы отсутствуют.)
— ...Я ничего не хочу этим сказать. Совершенно ничего, — по-
спешил оговориться Рабан, готовый извинять, насколько это во-
обще было возможно, рассеянность господина, поскольку ему
все-таки хотелось еще немного покрасоваться. — Все это просто
выдержки из вышеупомянутой книги, которую я, по примеру дру-
гих, читал по вечерам как раз в последнее время. Я ведь большей
частью был один. Так уж сложились семейные отношения. Но не-
зависимо ни от чего, после ужина я больше всего люблю хорошую
книгу. У меня это с незапамятных времен. Недавно я в одном про-
спекте прочитал цитату из какого-то писателя: «Хорошая книга —
это лучший друг» — и это в самом деле верно, так оно и есть, хоро-
шая книга — это лучший друг.
— Да, когда молод... — сказал господин, не вкладывая в эти сло-
ва никакого особенного смысла, но лишь желая ими выразить, что
идет дождь, что он опять усилился и что теперь вообще не известно,
когда он кончится, но для Рабана в них словно бы прозвучало, что
этот господин в свои шестьдесят еще считает себя свежим и юным,
а Рабановы тридцать, напротив, ни во что не ставит и, кроме того,
хочет сказать — если ему будет позволено, — что он в тридцать лет
уж конечно был рассудительней, чем Рабан. И он считает, что даже
если ничего не нужно делать, — как, например, ему, старому челове-
ку, — то все равно стоять вот так в подъезде и глазеть на дождь зна-
чит зря терять время, а занимать к тому же это время болтовней зна-
чит вдвойне зря его терять.
Но Рабан считал, что с некоторых пор его уже не задевает то, что
другие говорят о его способностях или взглядах, более того, он про-
сто-таки ушел с того места, на котором совершенно беспомощно ко
всему прислушивался, так что люди могли теперь высказываться
как угодно хоть за него, хоть против — это все теперь уходило в пу-
стоту. Поэтому он сказал:
— Поскольку мы говорим о разных вещах, для вас будет неожи-
данным то, что я хочу сказать.
— Прошу, прошу, — сказал господин.
378
Фрагменты, варианты, редакции
— Ну, в этом нет ничего такого важного, — продолжил Рабан, —
я просто хочу сказать, что книги полезны во всех делах и в особен-
ности там, где этого не приходится ожидать. Потому что если пла-
нируешь какое-то предприятие, то как раз те книги, содержание
которых не имеет вообще ничего общего с этим предприятием, —
самые полезные. Потому что читатель, это предприятие замыслив-
ший, то есть каким-то образом возбужденный (и только воздей-
ствие такой книги может буквально пробиться сквозь его возбуж-
дение), благодаря этой книге будет наведен на новые мысли,
касающиеся его предприятия. Но поскольку содержание этой кни-
ги как раз совершенно не относится к его делу, то читателю такие
мысли нисколько не помешают и он пройдет с ними сквозь стра-
ницы этой книги, как некогда евреи — сквозь воды Красного моря,
так бы я сказал.
Вся личность этого пожилого господина приобрела теперь некое
неприятное для Рабана выражение; ему казалось, что тот как-то
особенно близко к нему подошел — но это был всего лишь незначи-
тельный штрих...
(Две страницы отсутствуют.)
— ...И газета тоже... Но я хотел еще сказать, что я ведь просто
еду в деревню, всего на четырнадцать дней, я взял отпуск — первый
раз за долгое время, да и по другой причине он тоже нужен, — и тем
не менее эта, к примеру, книга, которую я, как уже упоминалось, в
последнее время читал, рассказала мне о моей маленькой поездке
больше поучительного, чем вы можете себе представить.
— Я слушаю, — сказал господин.
Рабан молчал и, поскольку стоял ни к чему не прислоняясь,
держал руки в карманах плаща, расположенных немного выше,
чем нужно было. Только спустя некоторое время пожилой госпо-
дин сказал:
— Эта поездка, кажется, имеет для вас некое особое значение.
— Да, вы правы, вы правы, — сказал Рабан и снова облокотился
на дверь.
Только теперь он увидел, что подъезд был заполнен людьми. Они
стояли даже у лестницы, и один человек, снимавший комнату у той
же хозяйки, что и Рабан, вынужден был, сходя с лестницы, просить
людей, чтобы они позволили ему пройти. Рабану, который только
показал ему рукой на дождь, он крикнул через несколько голов (они
все сразу повернулись к Рабану) «счастливо съездить» и подтвер-
дил данное, очевидно, ранее обещание в ближайшее воскресенье на-
вестить его.
(Две страницы отсутствуют.)
379
Приложения
— ...Нашел приятное место, которым вполне доволен и которое
его ожидало с давних пор. Он так терпелив и внутренне весел, что
для развлечения ему не нужны люди, а он нужен всем. Он никогда
не болел. Ах, не возражайте.
— Я не хочу спорить, — сказал господин.
— Вы не хотите спорить, но и признать вашу ошибку — тоже;
почему вы так на этом настаиваете? Да как бы плохо вы об этом ни
вспоминали, можно поспорить, что вы бы обо всем забыли, если бы
поговорили с ним. Вы бы еще упрекнули меня за то, что я сейчас не
привожу вам возражений получше. Но если бы он только загово-
рил о книге! Все прекрасное сразу воодушевляет его.
Из третьей редакции
...Рабан посмотрел на часы довольно высокой и казавшейся
близкой башни, расположенной на одной из лежавших ниже улиц.
Укрепленный там наверху маленький флаг, развеваясь, закрыл ци-
ферблат — правда, всего лишь на мгновение. Стая мелких птиц ко-
леблющейся, но все же остающейся плоской поверхностью слетела
вниз. Был шестой час... Рабан опустил на землю чемоданчик с чер-
ной матерчатой обшивкой, прислонил зонт к какой-то каменной
тумбе и поставил свои карманные часы (дамские часы на тонкой
черной ленте, надетой на шею) по тем башенным, при этом не-
сколько раз переводил взгляд с одних часов на другие. Некоторое
время он был полностью этим поглощен и, то поднимая, то опуская
лицо, ни о чем в мире больше не думал... Наконец, он спрятал часы
и облизнул губы, радуясь, что времени у него достаточно и, значит,
не надо идти под дождь...
Короткими шажками мимо пробежал увлекаемый гувернанткой
ребенок; его свободная рука была вытянута в сторону, а красная
шляпка, как мог видеть каждый, была сплетена из подкрашенной
соломки; на волнистых полях шляпки был зеленый веночек. Рабан
обеими руками указал на нее пожилому господину, укрывавшему-
ся рядом с ним от дождя: подчиняясь внезапным порывам ветра,
она то, загибаясь, прижималась книзу, то, отпущенная, подлетала и
неуверенно опадала... Рабан смеялся. Детям все идет; он любит де-
тей. Ну, когда редко имеешь с ними дело, это неудивительно. Он
редко имел с ними дело... Пожилой господин тоже смеялся. Гувер-
нантка такой радости, кажется, не испытывала. Да, повзрослев, уже
не сразу воодушевляешься. Воодушевление — свойство молодости,
но оно, как это становится видно с возрастом, никакой выгоды не
приносит, поэтому даже...
(Продолжение утрачено.)
380
Фрагменты, варианты, редакции
ЕГЕРЬ ГРАКХ
Фрагмент
— Как же это, егерь Г^акх, ты плывешь в этом старом челне уже
не один век?
— Уже пятнадцать веков.
— И все время на этом корабле?
— Все время на этой барке. Барка, по-моему, правильное назва-
ние. Ты не разбираешься в корабельном деле?
— Нет, я не интересовался им до сегодняшнего дня, до тех пор,
пока не узнал о тебе, до тех пор, пока не взошел на этот корабль.
— Не надо извинений. Я ведь тоже из сухопутной страны. Мо-
ряком не был и не хотел становиться, дружил с горами и лесами, а
теперь вот — старейший моряк; егерь Гракх — покровитель матро-
сов, егерь Гракх — святой, которому в штормовую ночь молится,
ломая руки, корабельный юнга, дрожащий от страха в «вороньем
гнезде». Не смейся.
— Это я-то смеюсь? Нет, воистину нет. С бьющимся сердцем
стоял я у двери твоей каюты, с бьющимся сердцем вошел в нее.
Твоя дружелюбная суть меня немного успокоила, но я ни на миг не
забываю, у кого я в гостях.
— Разумеется, ты прав. Но как бы там ни было, я — егерь Гракх.
Вина выпить хочешь? Сорта я не знаю, но оно сладкое и крепкое,
патрон хорошо меня снабжает.
— Благодарю, не сейчас, я слишком неспокоен. Может быть, по-
позднее, если ты захочешь так долго терпеть меня здесь. К тому же
я не решаюсь пить из твоего стакана. Кто твой патрон?
— Владелец барки. Эти патроны, вообще-то, отличные люди.
Я, правда, их не понимаю. Я не язык их имею в виду, хотя, естест-
венно, их язык я тоже часто не понимаю. Но это только к слову.
Языки в течение этих веков я достаточно изучил и мог бы быть тол-
мачом между предками и нынешними. Но я не понимаю хода мыс-
ли патронов. Может быть, ты сумеешь мне его объяснить.
— Больших надежд на это у меня нет. Как я могу что-то тебе
объяснить, когда я в сравнении с тобой — едва лепечущий ре-
бенок.
— А вот этого не надо, раз и навсегда — не надо. Ты сделаешь
мне одолжение, если будешь держаться немного мужественнее, не-
много увереннее в себе. На что мне тень вместо гостя? — я дуну, и
она вылетит через этот люк в море. Но если ты трясешься тут за мо-
им столом и забываешь из-за своих иллюзий то немногое, что зна-
ешь, то можешь сразу убираться. Я говорю то, что я думаю.
— В этом есть своя правда. Я действительно кое в чем выше те-
бя. Так что я постараюсь взять себя в руки. Спрашивай!
381
Приложения
— Уже лучше, намного лучше, но ты заходишь в этом направле-
нии слишком далеко, воображая, что у тебя есть надо мной какое-
то превосходство. Ты только должен правильно меня понять. Я та-
кой же человек, как и ты, но нетерпеливее тебя на те несколько
веков, на которые я тебя старше. Итак, мы собирались говорить о
патронах. Будь внимателен! И выпей вина, будешь лучше сообра-
жать. Не стесняйся. Крепкое. На этой посудине его еще много.
— Гракх, это превосходное вино. Твой патрон должен хорошо
жить.
— К сожалению, он сегодня умер. Он был добрый человек, и он
отошел с миром. Взрослые удачные дети стояли у его смертного од-
ра, у ног его в беспамятстве лежала жена, но последняя его мысль
была обо мне. Добрый человек. В Гамбурге жил.
— О Господи, в Гамбурге, а ты здесь, на юге, знаешь, что он сего-
дня умер?
— Что? Я не должен знать, когда умирает мой патрон? Ты все-
таки на редкость ограниченный.
— Ты хочешь меня обидеть?
— Нет, совсем нет, это вышло самой собой. Но ты должен по-
меньше удивляться и пить больше вина. А с патроном дело обстоит
так: эта барка изначально вообще никакому человеку не принадле-
жала.
— Гракх, одна просьба. Расскажи мне сначала кратко, но связно
твою историю. Потому что, если честно признаться, я ее не знаю.
Для тебя все это, естественно, само собой разумеющиеся вещи, и
ты, по своей привычке, предполагаешь, что они известны всему ми-
ру. Но в короткой человеческой жизни — потому что в действи-
тельности жизнь коротка, Гракх, постарайся это как-то понять, — в
этой короткой жизни у тебя полон рот забот, чтобы выйти в люди
самому и поставить на ноги детей. И как ни интересен егерь
Гракх — а я в этом убежден, и это не попытка польстить — у тебя
нет времени думать о нем, разузнавать о нем или, тем более, как-то
о нем беспокоиться. Разве что, может быть, на смертном одре, как
твой человек из Гамбурга, — чего не знаю, того не знаю. Может
быть, там у хлопотливого человека в первый раз есть время поле-
жать, растянувшись, и тогда сквозь праздные мысли вдруг да и про-
бьется зеленый егерь Гракх. А пока я, как уже сказано, ничего о тебе
не знаю; в гавань я попал по делам, увидел эту барку, сходни были
переброшены, и я взошел по ним, но теперь я с удовольствием ус-
лышал бы о тебе какой-нибудь связный рассказ.
— Ах, тебе связи нужно. Одна и та же старая история. Все кни-
ги полны этим, во всех школах учителя рисуют это на доске, мать
грезит этим, пока ребенок сосет ее грудь, об этом шепчутся, обни-
маясь; торговцы говорят это покупателям, покупатели — торгов-
382
Фрагменты, варианты, редакции
цам, солдаты поют об этом на марше, священник провозглашает
это в церкви, историки, сидя с раскрытыми ртами в своих кабине-
тах, всматриваются в давно минувшее и беспрерывно это описыва-
ют; это печатается в газетах, и их передают из рук в руки; телеграф
изобрели, чтобы это быстрее облетало землю; это раскапывают в
засыпанных городах, и лифт мчит это на крышу небоскреба. Же-
лезнодорожные пассажиры кричат об этом из окон в тех краях, че-
рез которые проезжают, но, опережая их, это несется им навстречу
с воем диких зверей; это можно прочесть по звездам, и отражения
этого несут моря; это спускается ручьями с гор, и снег снова
взметает это на вершины; и ты, человек, сидишь здесь и спраши-
ваешь меня о связи. Должно быть, ты провел изысканно-беспут-
ную юность.
— Возможно, хотя всякая юность своеобразна. Но тебе, я думаю,
очень бы не помешало, если бы ты смог когда-нибудь немножко ос-
мотреться в этом мире. Каким бы смешным тебе это ни показа-
лось, — я сам здесь почти удивляюсь этому, — но тем не менее это
так: ты — не предмет городских разговоров, там говорят о чем угод-
но, но не о тебе; мир идет своим путем, и ты плывешь своим марш-
рутом, но никогда до сего дня я не замечал, чтобы они пересекались.
— Это только твои наблюдения, мой милый, другие наблюдают
другое. Тут есть всего две возможности. Либо ты скрываешь, что
знаешь обо мне, имея при этом какой-то определенный умысел, и в
этом случае я тебе совершенно откровенно скажу: ты промахнешь-
ся. Либо ты и в самом деле полагаешь, что не можешь обо мне
вспомнить, потому что спутал мою историю с какой-то другой. И в
этом случае я скажу тебе только одно: я... нет, я не могу. Это знает
каждый — и именно я должен тебе это рассказывать! Это такая ста-
рая история. Обратись к историкам! Сходи к ним и потом приходи
снова. Это такая старая история — как я могу сохранять ее в этом
переполненном мозгу?
— Погоди, Гракх, я помогу тебе вспомнить, я буду задавать тебе
вопросы. Откуда ты родом?
— Из Шварцвальда, это всем известно.
— Разумеется, из Шварцвальда. И, значит, ты там охотился
примерно в четвертом веке?
— Парень, ты знаешь Шварцвальд?
— Нет.
— Ты и в самом деле вообще ничего не знаешь. Маленький ре-
бенок рулевого знает больше, чем ты, и, скорей всего, намного боль-
ше. Кто тебя только сюда загнал? Это какой-то рок. Твоя навязчи-
вая скромность была действительно более чем оправданна. Ты —
пустота, которую я наполняю вином... Значит, ты не знаешь даже
Шварцвальда. А я там родился. И до двадцати пяти лет охотился
383
Приложения
там. И если бы не увлекся погоней за этой серной... да, ну, это ты
знаешь, я прожил бы долгую и славную жизнь егеря, но серна
увлекла меня, я сорвался и разбился насмерть о камни. Довольно
вопросов. Вот я здесь — и я мертв, мертв, мертв! Не знаю, почему я
здесь. Был погружен тогда на челн смерти — жалкий мертвец, кото-
рому там и место — надо мной произвели пару-тройку манипуля-
ций, как над каждым, — с чего для егеря Гракха делать какие-то ис-
ключения? — все было как положено, я лежал протянувшись, в
челне.
КОГДА СТРОИЛАСЬ КИТАЙСКАЯ СТЕНА
Фрагменты
I
И вот в этот мир ворвалось известие о строительстве стены. Оно
тоже запоздало, придя лет через тридцать после объявления о нача-
ле строительства. Был летний вечер. Мы с моим отцом — мне было
тогда десять лет — стояли на берегу реки. Соответственно значи-
тельности этого часто обсуждавшегося момента, я запомнил мель-
чайшие обстоятельства. Отец держал меня за руку — он до глубо-
кой старости любил держать меня за руку, — а другая его рука
скользила по длинной, чрезвычайно тонкой трубке, словно это бы-
ла какая-то флейта. Его длинная жидкая жесткая борода торчала
вперед; наслаждаясь трубкой, он смотрел поверх реки в вышину.
От этого его коса — предмет восхищения детей — спускалась еще
ниже, слегка шурша по расшитому золотом шелку праздничной
одежды. И тут перед нами остановилась баржа; шкипер кивнул мо-
ему отцу, чтобы он спустился к воде, и сам начал подниматься по
склону ему навстречу. На полпути они встретились, и шкипер про-
шептал что-то отцу на ухо; он даже обнял отца, чтобы совсем близ-
ко к нему подойти. Я не знал, о чем идет речь, видел только, что
отец, кажется, известию не поверил; шкипер старался убедить отца
в его истинности, отец все еще не мог поверить; шкипер, с матрос-
ской страстностью доказывая истинность своих слов, почти разо-
рвал у себя на груди одежду; отец приумолк, и шкипер, ругаясь,
вскочил в баржу и уплыл. Отец в задумчивости повернулся ко мне,
выбил трубку, засунул ее за пояс, потрепал меня по щеке и прижал
мою голову к себе. Я любил это больше всего, это переполняло ме-
ня радостью, — и так мы и пришли домой. А там на столе уже ды-
милась рисовая каша, и собрались гости, и как раз наливали в чаш-
ки вино. Но, не обращая на это внимания, отец прямо с порога
начал пересказывать то, что он услышал. Слов его я, естественно,
384
Фрагменты, варианты, редакции
точно не помню, но смысл их, в силу исключительности обстоя-
тельств, воздействовавших даже на ребенка, настолько врезался
мне в память, что я все же беру на себя смелость воспроизвести его,
так сказать, дословно. Я делаю это потому, что сказанное тогда бы-
ло очень характерно для народного восприятия. Так вот, отец гово-
рил примерно следующее. Один чужой шкипер — я знаю всех, ко-
торые обычно у нас проплывают, но этот был чужой — только что
рассказал мне, что собираются строить какую-то великую стену,
чтобы защитить императора. Потому что перед императорским
дворцом часто собираются толпы неверующих (а среди них есть и
демоны) и пускают в императора свои черные стрелы.
II
Стыдно сказать, на чем держится власть императорского намест-
ника в нашем горном селении. Если бы мы захотели, его немного-
численные солдаты были бы тут же разоружены, а подкрепления,
даже если бы он смог его вызвать — а как бы он это смог? — ему при-
шлось бы ждать днями и даже неделями. Так что он целиком зави-
сит от нашего повиновения, но не старается добиться его ни жесто-
кой тиранией, ни подкупающей душевностью. Почему же мы
терпим его ненавистное правление? Нет никаких сомнений: только
ради его взглядов. Когда входишь в его рабочий кабинет, который
столетие назад был залом совета наших старейшин, он сидит в мун-
дире за письменным столом с пером в руке. Возвеличиваться или,
тем более, ломать комедию он не любит, поэтому не продолжает пи-
сания, заставляя посетителя ждать, а сразу же прерывает свою рабо-
ту и откидывается на спинку кресла, не выпуская, правда, пера из
руки. И вот в таком положении, откинувшись назад и засунув левую
руку в карман брюк, он смотрит на посетителя. Просителю кажется,
что наместник видит не только его — неизвестного, на мгновение
вынырнувшего из людской толпы, потому что иначе зачем намест-
нику так внимательно, и долго, и молча на него смотреть? К тому же
это не тот острый, испытующий, сверлящий взгляд, который может
быть, видимо, устремлен на отдельного человека, а небрежный, рас-
сеянный, хотя, впрочем, и неотступный взгляд, — взгляд, которым
следят, скажем, за перемещением человеческих масс где-то вдали.
И этот долгий взгляд все время сопровождается какой-то неопреде-
ленной улыбкой, в которой видится то ирония, то мечтательное вос-
поминание.
13 Ф. Кафка
385
Приложения
В НАШЕЙ СИНАГОГЕ
Варианты начала
Местечко называлось Тамиль. Там было очень сыро.
В тамильской синагоге живет зверь, размерами и видом напоми-
нающий хорька.
Синагога в Тамиле — это простая, никак не украшенная низкая
постройка конца прошлого века. Синагога эта очень мала, тем не ме-
нее места в ней вполне хватает, потому что и община тоже мала, к то-
му же из года в год сокращается. Уже теперь общине трудно покры-
вать издержки на содержание синагоги, и некоторые члены общины
открыто заявляют, что маленькой молельной комнаты для божеской
службы более чем достаточно.
ИССЛЕДОВАНИЯ ОДНОЙ СОБАКИ
Фрагмент, вычеркнутый автором
Поначалу мое внимание было обращено только на зрителей. Их по-
ведение с течением времени изменялось. Когда я был еще ребенком, на
мои поступки закрывали глаза. В самом деле, когда ребенок соверша-
ет дикие выходки, разве это может иметь какое-то особое значение?
На него смотрят укоризненным взглядом и проходят мимо, надеясь,
что в будущем он исправится. Ну, в действительности я тогда уже не
был ребенком, и то, что казалось невоспитанностью, я при моем силь-
ном раннем развитии делал с обдуманным умыслом; однако моя про-
думанная работа давала те же результаты, что и разнузданные детские
игры, и когда уже приходилось говорить о неукротимом темперамен-
те, тогда — это нередко случалось — какой-нибудь взрослый налетал
на меня лбом, опрокидывал на спину, очевидно, для того, чтобы я на-
учился уважать габариты, и потом до крови кусал меня за ляжку, вы-
давая это за воспитание. И все же взрослый был прав, если здесь вооб-
ще можно говорить о правоте, и, когда я стал уже более крупным
подростком, я понимающе кивал ему, в то время как он меня трепал,
хотя, впрочем, считал его жестокое обращение не воспитанием, а тем,
чем оно и было, — самозащитой подвергшегося опасному нападению
взрослого, который так чувствителен и, в сущности, так беззащитен,
что боится даже детей. Да, собственно, и вообще, по-видимому, всякое
воспитание — исключительно двухступенчато: сначала отражение
пылких атак ничего не знающих детей на истину, а затем мягкое, неза-
метно-постепенное посвящение усмиренных детей в ложь... И если я
вырос, так и оставшись неподатливым, — что ж, тем хуже.
Вальтер Беньямин
ФРАНЦ КАФКА
К десятилетию со дня смерти
Потемкин1
Рассказывают, что Потемкин страдал от периодически повто-
рявшихся приступов хандры, во время которых никто не смел к не-
му приближаться и доступ в его покои был строжайше воспрещен.
При дворе об этой болезни не упоминали в особенности потому,
что подобным намеком можно было навлечь на себя немилость им-
ператрицы Екатерины. Один из таких приступов канцлера длился
необычайно долго, следствием чего стали серьезные неурядицы,
поскольку в регистратурах накапливались акты, исполнения кото-
рых, без подписи Потемкина невозможного, требовала царица.
Высшие сановники не знали, что делать. В это время одному незна-
чительному лицу, мелкому канцелярскому служащему по фамилии
Шувалкин, случилось оказаться в приемной дворца канцлера, где,
как обычно, жалуясь и причитая, толпились государственные со-
ветники.
— В чем дело, ваши превосходительства? Чем я могу помочь ва-
шим превосходительствам? — спросил услужливый Шувалкин.
Ему объяснили дело, посожалев, что не могут воспользоваться
его услугами.
— Если дело только в этом, господа, — отвечал Шувалкин, — то
прошу вас, доверьте ваши бумаги мне.
Государственные советники, которым было нечего терять, поз-
волили себя уговорить, и Шувалкин с ворохом актов под мышкой
отправился в путь по галереям и коридорам к спальне Потемкина.
Не постучав и даже не задержавшись у двери, он нажал на ручку.
Дверь не была заперта. В полутьме спальни Потемкин сидел на
кровати в каком-то заношенном халате и грыз ногти. Шувалкин по-
дошел к письменному столу, обмакнул перо в чернила и, не говоря
ни слова, сунул его Потемкину в руку, а самую важную бумагу —
ему на колени. Посмотрев отсутствующим взглядом на этого при-
шельца, Потемкин, как во сне, подписал бумагу, затем вторую, а за-
тем и все остальные. Забрав у него последнюю бумагу, Шувалкин
так же беспрепятственно, как вошел, покинул спальню, унося под
мышкой свою папку.
С триумфом потрясая бумагами, вошел он в приемную. Государ-
ственные советники кинулись ему навстречу, вырвали бумаги у не-
го из рук и, не дыша, склонились над ними. Никто не проронил
387
Приложения
ни слова, группа застыла. Шувалкин снова подошел ближе и снова
услужливо осведомился о причине замешательства. И тут его
взгляд упал на подпись. Все бумаги, как одна, были подписаны:
Шувалкин, Шувалкин, Шувалкин...
Эта история — словно вестник, на двести лет опередивший появ-
ление работ Кафки. Загадочность, которой она окутана, — это зага-
дочность Кафки. Мир канцелярий и регистратур, мир затхлых, за-
пущенных, темных комнат — это мир Кафки. Торопливый
Шувалкин, для которого все просто и который в конце концов ос-
тается с пустыми руками, — это К. у Кафки. А полусонный и дикий
Потемкин, витающий в каком-то удаленном пространстве, доступ в
которое воспрещен, — это прародитель тех властелинов, которые у
Кафки восседают судьями на чердаках и секретарями в Замке и ко-
торые, как бы высоко они ни стояли, всегда — павшие, или, скорее
даже, погрязшие, но зато они могут непосредственно и неожиданно
возникать во всей полноте своей власти в самых низких и опустив-
шихся созданиях — в приворотных стражах и одряхлевших чинов-
никах. Где они витают? Быть может, это потомки атлантов, несу-
щих земной шар на своих плечах? Быть может, поэтому они
похожи на Кламма, когда он один, и на кастеляна Замка, голова ко-
торого на портрете «так низко склонялась на грудь, что уже почти
не видно было глаз»2?Но не земной шар они несут, их груз — не бо-
лее чем бремя повседневности: «Его усталость — это усталость гла-
диатора после боя; его работой была побелка одного угла в одном
присутственном месте»3. Дьердь Лукач однажды сказал: чтобы се-
годня построить приличный стол, надо обладать архитектоничес-
ким гением Микеланджело4. Как Лукач мыслит категориями эпох,
так Кафка — категориями вечности. Для той же побелки человеку
требуется вечность. И так — даже в самых незначительных жестах.
Фигуры Кафки неоднократно и по разным поводам хлопают в ла-
доши. Но один раз мимоходом у него сказано, что это хлопанье не
ладоней, а «собственно, отбойных молотков»5.
Мы узнаём этих повелителей в процессе постоянного медленно-
го движения; они опускаются или поднимаются, но нигде не быва-
ют страшнее, чем там, где проявляются в существах, находящихся
на стадии глубочайшего одряхления, — в отцах. Сын успокаивает
отупевшего, старчески-немощного отца, которого он только что за-
ботливо уложил в постель:
«— Ну, успокойся, ты хорошо накрыт.
— Нет! — закричал отец, не давая закончить; он отбросил одеяло
с такой силой, что оно на какое-то мгновение целиком распласталось
в полете, и встал в кровати во весь рост, лишь слегка, одной рукой
388
В. Беньямин. Франц Кафка
придерживаясь за потолок. — Тебе бы хотелось меня накрыть, я
знаю, что ты за фрукт, но я еще не накрылся. И пусть это мои послед-
ние силы, но на тебя их хватит, их даже слишком много для тебя!
...К счастью, науке видеть сына насквозь отцу учиться не нужно...
Он стоял, ни за что не держась, и вскидывал ноги; он сиял от до-
стигнутого успеха...
— Вот теперь ты знаешь, что есть и еще кое-что, кроме тебя, до
сих пор ты видел только себя. Да, ты был истинно невинным ребен-
ком, но еще истиннее ты был дьявольским отродьем!»6
Сбрасывая обременяющую его перину, отец сбрасывает вместе с
ней и бремя этого мира. Он должен привести в движение вечность,
чтобы древнейшие отношения отца и сына сделать живыми и пол-
нокровными. Но полными чьей кровью? Он приговаривает сына к
смертной казни через утопление. Отец — это тот, кто казнит. Его,
как тех чиновников суда7, притягивает вина. Многое указывает на
то, что мир чиновничества для Кафки совпадает с миром отцов. Это
сходство не в пользу последних: его составляющие — тупость, дрях-
лость, грязь. Мундир отца весь в пятнах, его белье нечисто. Грязь —
один из элементов жизни чиновников. «Ей было непонятно, для че-
го вообще нужно это хождение посетителей. „Чтобы грязь у крыль-
ца разводить", — сказал как-то в ответ на ее вопрос, видимо, в раз-
дражении один чиновник, но для нее это было очень убедительно»8.
Нечистоплотность является атрибутом чиновничества в той мере, в
какой его можно рассматривать буквально как класс гигантских па-
разитов. Это относится, естественно, не к хозяйственным взаимосвя-
зям, а к жизненным силам разума и человечности, за счет которых и
существует этот класс. Но точно так же и отец в этих странных семь-
ях Кафки существует за счет своего сына, присосавшись к нему, как
чудовищный паразит. Отец поглощает не только его силы, он по-
глощает его право на существование. Отец казнящий в то же время
является отцом обвиняющим. Грех, в котором он обвиняет сына,
представляется чем-то вроде первородного греха. Ибо кто больше,
чем сын, подходит под определение этого греха, данное Кафкой?
«Первородный грех, то есть древняя несправедливость, совершен-
ная человеком, это тот упрек, который человек высказал и от кото-
рого не отказался, — упрек в том, что несправедливость совершена
по отношению к нему, что первородно согрешили против него»'.
Но в этом наследственном грехе — в грехе сотворения наследни-
ка — кто же кого должен обвинять? Разве не сын отца? Но тогда
грешником стал бы сын. Однако из слов Кафки нельзя заключить,
что это обвинение грешно, потому что оно ложно. У Кафки нигде
не сказано, что оно несправедливо. Это — предмет рассмотрения
некоего вечно длящегося процесса, и то дело, в рамках которого отец
ищет солидарности этих чиновников, этих судебных канцелярий,
389
Приложения
предстает в самом невыгодном свете. Безграничная коррумпиро-
ванность — еще не самое худшее в них, ибо суть их такова, что про-
дажность — это единственное, на что пред их лицом может надеять-
ся человечность. В судах, впрочем, имеются кодексы законов, но
заглядывать в них не разрешается, «и, в полном соответствии с ха-
рактером здешнего суда, приговор выносится не только невинному,
но и невежественному» — догадывается К.10. Законы и писаные
нормы оказываются в доисторическом мире неписаных законов.
Человек может в неведении преступить их и подвергнуться за это
возмездию. Но его приход, каким бы непредвиденным несчастьем
не обрушивалось оно на голову пребывающего в неведении, с пра-
вовой точки зрения — это не случай, а судьба, предстающая здесь
в своем двусмысленном обличье. Еще Герман Коген, коснувшись
мимоходом древнего представления о судьбе, назвал его «прозре-
нием, порождающим неизбежное», причем оно «само, кажется, и
есть то правило, которое взывает к этому отклонению, к этому ис-
ключению»11. Точно так же обстоит и с юрисдикцией суда, чья про-
цедура направлена против К Это уводит нас намного дальше вре-
мени введения «Законов XII таблиц»12 в тот доисторический мир,
одной из первых побед над которым явилось писаное право. Здесь
писаное право хоть и существует в виде кодексов, но они — тайна, и,
опираясь на них, доисторический мир еще более необузданно осу-
ществляет свое господство.
Соприкосновения семейных и служебных обстоятельств у Каф-
ки многообразны. В деревне у Замковой горы знают один оборот,
проливающий свет на эту связь.
« — У нас здесь есть даже поговорка — ты, может быть, слышал:
„Официальные решения стыдливы, как молодые девушки".
— Это очень верное наблюдение, — заметил К. <...> — очень вер-
ное, у решений и девушек могут быть и другие общие свойства»13.
Среди этих свойств, пожалуй, более всего обращает на себя вни-
мание общедоступность — отличительная черта робких девушек,
которых К встречает в «Замке» и в «Процессе» и которые предают-
ся распутству в лоне семьи, как в кровати. Подобные встречи про-
исходят у К. на каждом шагу; дальнейшее требует такого же мини-
мума церемоний, как покорение служанки в пивной. «Они
обнялись, маленькое тело горело в руках К.; в беспамятстве, от ко-
торого К непрерывно, но тщетно пытался спастись, они перекати-
лись несколько шагов, глухо ударились о дверь Кламма и потом ле-
жали там в лужицах пива и разном мусоре, которым был закидан
пол. Там протекли часы, ...когда К все время чудилось, будто он
или заблудился, или ушел в такую даль чужой страны, где до него
не бывал ни один человек, — страны, где даже в воздухе нет ни еди-
ной составляющей воздуха родины, где все чужое настолько, что от
390
В. Беньямин. Франц Кафка
этого задыхаешься, и где из-за немыслимых соблазнов все же ниче-
го не можешь сделать и уходишь еще дальше, чтобы заблудиться
еще больше*14. Об этой чужой стране мы еще услышим. Привлека-
ет внимание, однако, то, что эти гетероподобные женщины нигде не
кажутся красивыми. Более того, красота в мире Кафки обнаружи-
вается только в самых потайных сферах, например среди обвиняе-
мых. «Это, впрочем, — любопытное, в какой-то мере естественнонауч-
ное явление. <...> Что же делает их красивыми? вина? но этого не
может быть ...может быть, будущее заслуженное наказание уже сей-
час делает их красивыми? нет... таким образом, это может быть связа-
но только с возбуждением против них дела, которое каким-то обра-
зом накладывает на них свой отпечаток»15.
Из «Процесса» можно узнать, что это дело для обвиняемого, как
правило, безнадежно даже тогда, когда у него сохраняется надежда
на оправдание. Может быть, именно эта безнадежность обнаружива-
ет в них — только в них среди всех созданий Кафки — скрытую кра-
соту. Во всяком случае, это очень хорошо соответствует фрагменту
одной беседы, приводимой Максом Бродом. «Я вспоминаю, — пишет
Брод, — один разговор с Кафкой по поводу современной Европы и
упадка человечества.
— Мы, — сказал он, — это нигилистические мысли, мысли о са-
моубийстве, возникшие в голове Бога.
Мне это сразу напомнило гностическую картину мира: Бог —
злой Демиург, а мир — его грехопадение.
— О нет, — заметил он, — наш мир — это лишь плохое настрое-
ние Бога, Его плохой день.
— Тогда за пределами этой являющейся нам формы мира, кото-
рую мы знаем, была бы еще надежда.
Он усмехнулся.
— О, надежды хватает, надежды бесконечно много — только не
для нас»16.
Эти слова перекидывают некий мостик к тем наиболее стран-
ным персонажам Кафки, которые — единственные — ускользают из
лона семьи и для которых — может быть — есть надежда. Это не
звери и даже не такие химеры и сплетенные из неких нитей созда-
ния, как кошкобарашек или Одрадек17. Как раз эти-то все еще оста-
ются в плену семьи. Недаром Грегор Замза18 именно в родитель-
ской квартире просыпается насекомым, недаром необычный зверь,
полукотенок-полуягненок, — это часть отцовского наследства, не-
даром Одрадек — забота отца семейства А вот «помощники»1* дей-
ствительно выпадают из этого круга.
Эти помощники принадлежат к кругу тех персонажей, которые
проходят сквозь все творчество Кафки. В их ряду как проходимец,
разоблаченный в «Наблюдениях», так и студент, оказавшийся ночью
391
Приложения
на балконе соседом Карла Росмана, и дураки, живущие в южном го-
роде и не знающие усталости20. Сумеречный свет, скрадывающий их
существование, напоминает то колеблющееся освещение, в котором
появляются на сцене действующие лица маленьких пьес Роберта
Вальзера, автора столь любимого Кафкой романа «Помощник».
В индийских сказаниях встречаются гандхарвы — недоделанные
творения, существа на стадии тумана. Помощники Кафки — из их
рода, они не принадлежат ни к какому другому кругу персонажей и
ни одному из них не чужды: они — посыльные, снующие между
этими кругами. Они, как говорит Кафка, похожи на Барнабаса, а
Барнабас — посыльный. Они еще не полностью вышли из материн-
ского лона природы и потому «устроились в углу, постелив на пол
две старые юбки. Они гордились своим стремлением... занимать
как можно меньше места; для этого они предпринимали разнооб-
разные попытки, сопровождавшиеся, правда, бесконечным пере-
шептыванием и хихиканьем, поджимали руки и ноги, сплетались
вместе, и в сумерках в их углу можно было разглядеть только один
большой клубок»21. Для них и им подобных, недоделанных и нелов-
ких, надежда есть. То, что в мягкой и не слишком обязывающей
форме обнаруживается при управлении посыльными, становится
тяжким и мрачным законом всех созданий этого мира. Ни у одного
из них нет своего определенного места, своих определенных конту-
ров: все схвачены в процессе восхождения или падения, все меня-
ются местами со своими врагами или соседями, все целиком ис-
пользуют все свое время и тем не менее остаются незрелыми, все
уже глубоко изношены и тем не менее лишь начинают отсчитывать
какой-то долгий срок. Говорить об упорядоченности, об иерархии
здесь невозможно. Здесь есть намек на мифический мир, который
несравненно старше кафкианского мира и уже обещал ему мифиче-
ское спасение. Но если мы что-то и знаем, то только то, что Кафка
не поддался искушению: новый Одиссей, он заставил его соскольз-
нуть со своего «устремленного вдаль взгляда», «сирены буквально
исчезали перед его решимостью, и как раз тогда, когда он был к ним
ближе всего, он о них уже и думать забыл»22. Нам не следует забы-
вать о существовании в древнем мире и этих греческих предков
Кафки наряду с иудейскими и китайскими, с которыми мы еще
столкнемся. Одиссей ведь стоит на пороге, отделяющем миф от
сказки. Разум и хитрость вложили в миф уловки и увертки, мифи-
ческие силы перестали быть непобедимыми, и сказка — это сказа-
ние о победе над ними. А Кафка, занявшись легендами, писал сказ-
ки для диалектиков. Он вставлял в них маленькие хитрости, а
потом вычитывал из них доказательства того, «что и недостаточ-
ные, и даже детские средства могут послужить к спасению». Этими
словами он начинает свой рассказ «Молчание сирен». Потому что
392
В. Беньямин. Франц Кафка
сирены у него действительно молчат: у них есть «еще более страш-
ное оружие, чем их пение, а именно — молчание». И они применя-
ют его против Одиссея. Но тот, как рассказывает Кафка, был так
хитер, был такая лиса, что даже богиня судьбы не могла проник-
нуть в его мысли. Возможно, он действительно заметил — хотя для
человеческого ума это уже непостижимо, — что сирены молчат, а
описанный в легенде кажущийся процесс поддерживал лишь в ка-
честве своеобразного щита от них и от богов.
У Кафки сирены молчат, может быть, еще и потому, что музыка и
пение у него — некое выражение или, по крайней мере, некий залог
спасительного бегства. Залог надежды, которая светит нам из того
маленького, в одно и то же время будничного и недоделанного, ду-
рашливого и утешительного промежуточного мира, в котором обитают
помощники. Кафка словно школяр, отправляющийся из дома учить-
ся страху. И он попадает во дворец Потемкина, но в конце концов
сталкивается в его подвалах с Жозефиной, с той поющей мышью, пе-
ние которой он описывает так: в нем «есть что-то от бедного, корот-
кого детства и что-то от утраченного счастья, которое уже никогда
не вернется, но что-то и от деятельной сегодняшней жизни, от ее
маленькой, непостижимой и тем не менее существующей радости,
которую нельзя убить»23.
Детский портрет
Есть один детский портрет Кафки, запечатлевший редкостно
трогательное изображение «бедного, короткого детства». Проис-
хождение этого портрета, видимо, восходит к одному из тех ателье
девятнадцатого века, которые своими драпировками и пальмами,
гобеленами и мольбертами ставили себя в весьма двусмысленное
положение между тронным залом и камерой пыток. На фото изоб-
ражен мальчик лет шести в прямо-таки унизительно узком, изукра-
шенном позументом детском костюмчике на фоне некоего подобия
зимнего сада. На заднем плане застыли опахала из пальмовых веток.
И словно для того чтобы от этих набивных тропиков становилось
совсем уж душно и тошно, в левой руке модель держит чудовищных
размеров широкополую шляпу, какие носят испанцы. Невыразимо
печальные глаза заслоняют уготовленный им мир, в который вслу-
шивается большое оттопыренное ухо.
Страстное «желание стать индейцем» могло со временем истре-
бить эту великую печаль: «А быть бы индейцем, вот прямо сейчас
скачущим на лошади, косо наклоняясь навстречу ветру, мерно и
коротко подрагивая над дрожащей внизу землей и уже не пришпо-
ривая коня, потому что нет никаких шпор, и даже бросив повод
393
Приложения
потому что нет никакого повода, и земля впереди уже почти не от-
личается от гладко выкошенного луга, и нет уже ни лошадиной
шеи, ни лошадиной головы»24. Многое заключено в этом желании,
и исполнение его выдает его тайну. Желание исполняется в Амери-
ке. То, что здесь есть особое родство с романом «Америка», следует
из имени героя. Если в своих ранних романах25 автор обращался к
себе лишь оброненным с губ инициалом, то здесь, на новой почве,
получив полное имя, он переживает свое второе рождение. Он пе-
реживает его в Оклахомском Открытом Натуртеатре. «Карл уви-
дел на углу какой-то улицы плакат со следующей надписью: „На
ипподроме в Клейтоне сегодня с шести часов утра и до полуночи
проводится набор в труппу театра в Оклахоме! Большой Оклахом-
ский Театр зовет вас! Зовет только сегодня, только один раз! Тот,
кто упустит этот случай теперь, упустит его навсегда! Если ты ду-
маешь о своем будущем, ты — наш человек! Мы приглашаем всех!
Если ты хочешь стать артистом — приходи! В нашем театре каждо-
му найдется место, каждому — свое место! Если ты решил присое-
диниться к нам, мы говорим тебе прямо здесь: добро пожаловать!
Но поторопись, чтобы успеть пройти до полуночи! В двенадцать
часов все закроется и больше уже не откроется! И пусть идет к чер-
ту тот, кто нам не верит! Вперед, в Клейтон!"»26 Читатель этого объ-
явления — Карл Росман, третья и наиболее счастливая инкарнация
К., героя романов Кафки. Счастье ожидает его в Оклахомском От-
крытом Натуртеатре, представляющем собой настоящую беговую
дорожку, так же как «состояние несчастья»27 поджидало его в его
комнате на узенькой ковровой дорожке, по которой он, «как по бе-
говой дорожке», вбежал в это состояние. С тех пор как Кафка запи-
сал свои наблюдения «наездникам к размышлению»28, заставил
«нового адвоката» всходить по ступенькам суда, «высоко поднимая
бедро и звонко цокая по мрамору при каждом шаге»29, и большими
фразами рысью погнал своих «детей на дороге» со скрещенными ру-
ками в мир, эта фигура ему уже хорошо знакома; в самом деле, и Карл
Росман мог «зачастую в растерянности, спросонок» совершать «зани-
мающие слишком много времени бесполезные скачки»90. И, значит,
поэтому он мог достичь своей цели и исполнения своего желания
только на беговой дорожке.
Эта беговая дорожка в то же время — и театр; тут скрыта какая-
то загадка. Но это загадочное место и совершенно не загадочная,
прозрачно-ясная фигура Карла Росмана составляют одно целое.
Карл Росман прозрачен, ясен, буквально бесхарактерен как раз в том
смысле, в каком Франц Розенцвейг говорит в своей «Звезде искуп-
ления», что в Китае человек, с точки зрения его внутреннего мира,
«буквально бесхарактерен; в классическом типе мудреца, воплощен-
ном... Конфуцием, все возможные особенности характера стерты
394
В. Беньямин. Франц Кафка
начисто; мудрец поистине бесхарактерен, он именно усредненный
человек... Китайского человека отличает не характер, а нечто совер-
шенно другое: некая совершенно элементарная чистота чувства». Ка-
кие бы отвлеченные выражения ни использовались, в любом случае
Оклахомский Открытый Натуртеатр содержит ссылку на китайский
театр, то есть театр жестикуляции (быть может, упомянутая чистота
чувства есть некие совершенно особо чувствительные весы для жес-
тикуляционного поведения). Одна из важнейших функций этого на-
туртеатра — разложение происходящего на жесты. Можно даже пой-
ти дальше и сказать, что целый ряд маленьких зарисовок и историй
Кафки только тогда получают полное освещение, когда они как бы
переводятся в постановочные акты Оклахомского Открытого На-
туртеатра. Только тогда становится непреложно ясно, что все твор-
чество Кафки представляет собой некий кодекс жестов, которые
никоим образом не имеют для автора изначального жесткого симво-
лического значения; напротив, они ищут его, возникая во все новых
взаимосвязях и экспериментальных условиях. И театр — это место,
выделенное для создания таких экспериментальных условий. Вер-
нер Крафт31 в неопубликованном комментарии к рассказу Кафки
«Братоубийство» проницательно увидел происходящее в этой ма-
ленькой истории как сценическое действо. «Все готово к началу
представления, и действительно, колокольчик оповещает о его нача-
ле. Это происходит естественнейшим образом, когда Твар выходит
из дома, в котором помещается его контора. Но, как определенно ска-
зано, этот дверной колокольчик имеет „слишком громкий для двер-
ного колокольчика звук", который „разносится на весь город, подни-
маясь к небесам"». И как звук этого колокольчика, слишком громкий
для дверного колокольчика, поднимается к небесам, так жесты каф-
кианских фигур, слишком широкие для обычного окружающего ми-
ра, вламываются в какой-то более просторный. Чем больших высот
достигает мастерство Кафки, тем чаще он отказывается соизмерять
эти жесты с обычными ситуациями, объяснять их. «Странная у него
манера, — говорится в „Превращении", — садиться на конторку и с ее
высоты разговаривать со служащим, который вдобавок вынужден
подойти вплотную к конторке из-за того, что хозяин туг на ухо»32.
«Процесс» обходится уже без всяких обоснований такого рода:
«У первого ряда скамеек, — в предпоследней главе, — К остановил-
ся, но расстояние показалось священнику все еще слишком боль-
шим, он вытянул руку и опущенным круто вниз указательным паль-
цем указал на место прямо перед кафедрой. К вновь подчинился; на
этом месте ему уже приходилось далеко назад запрокидывать голо-
ву, чтобы увидеть священника».
Если, как говорит Макс Брод, «мир важных для него фактов был
необозрим», то наверняка наиболее необозримым был для Кафки
395
Приложения
мир жестов. Каждый жест сам по себе есть некий процесс, можно
даже сказать — драма. Сцена, на которой разыгрывается эта дра-
ма, — мировой театр, а сценическая перспектива задается небом.
С другой стороны, это небо — всего лишь декорация на заднем пла-
не, и исследовать его по его собственным законам значило бы об-
рамлять разрисованный задник сцены и выставлять его в художест-
венной галерее. Подобно Эль Греко, Кафка каждым жестом
разрывает это небо, но, как и у Эль Греко — ангела-покровителя экс-
прессионистов, — решающим событием, центром происходящего у
него остается жест. Сгорбившись от ужаса, ходят люди, услышав-
шие стук в ворота39. Так изобразил бы ужас какой-нибудь китай-
ский актер, но никто бы не содрогнулся. В другом месте К сам со-
здает театр. Наполовину не осознавая того, что делает, он,
«медленно подняв глаза... взял не глядя одну из бумаг со стола, по-
ложил ее на раскрытую ладонь и постепенно поднял ее, одновремен-
но вставая, наверх к господам. У него не было при этом никакой оп-
ределенной мысли, он действовал, лишь подчиняясь ощущению, что
должен так поступить, раз ему придется когда-то писать большое за-
явление, которое должно будет его полностью освободить»94. Этот
жест, подобно движению зверя, сочетает величайшую загадочность с
величайшей естественностью. «Звериные» истории Кафки можно
подолгу читать, вообще не осознавая, что речь идет совсем не о людях.
И когда потом натыкаешься на упоминание о том, что это создание —
обезьяна, собака или крот, в испуге поднимаешь глаза и видишь, что
уже далеко уплыл от человеческого континента. Но это все тот же
Кафка; он берет у человеческого жеста его наследственные опоры и
помещает на них предмет для размышлений, которым нет конца.
Удивительно, однако, то, что эти размышления не имеют конца и
тогда, когда они вызваны рассудочными историями Кафки. Вспом-
ним параболу «Перед Законом». Читатель, встретившийся с ней в
сборнике «Сельский врач», возможно, натолкнулся бы на некое ту-
манное место в ее содержании, но выстроил бы он такую не желаю-
щую оканчиваться цепочку рассуждений, какая возникает из этой
притчи там, где Кафка предпринимает ее интерпретацию? Это про-
исходит при посредстве священника в «Процессе», причем текст так
великолепен, что можно было бы заподозрить во всем романе лишь
раскрытую, развернутую параболу. Здесь, однако, совмещены два
различных значения: раскрывается бутон в цветении и развертыва-
ется в гладкий лист бумага, из которой ребенок сделал кораблик
Второе значение соразмерно собственно параболе и удовольствию
читателя от ее «разглаживания» до такой степени, чтобы ее смысл
лежал на его плоско раскрытой ладони. Но параболы Кафки рас-
крываются в первом значении — именно как бутоны в цветении. По-
этому их воздействие аналогично воздействию поэзии. Причем воз-
396
В. Беньямин. Франц Кафка
действию его творений не мешает то, что они не вполне вписыва-
ются в ученые рамки западных форм прозы и соотносятся с соответ-
ствующим учением примерно так же, как Агада с Галахой35. Они —
и не притчи, и в то же время ускользают от прямого прочтения; они
созданы так, что их можно цитировать, пересказывать для объясне-
ния, но есть ли у нас учение, которому созвучны притчи Кафки, ко-
торое можно объяснить жестами К. или поведением кафкианских
зверей? Такого учения не имеется; в лучшем случае мы можем там
или тут заметить какие-то намеки на него. Кафка, возможно, сказал
бы, что он несет его как его реликт, но мы точно так же можем ска-
зать, что он подготавливает его как предтеча. В любом случае, все
здесь упирается в проблему организации жизни и работы в челове-
ческом обществе. Кафка интересовался этой проблемой тем более
упорно, чем более она становилась для него непроницаемой. Если в
знаменитом эрфуртском разговоре с Гёте Наполеон поставил на ме-
сто рока политику, то Кафка — варьируя понятие — определил бы
фатум как организацию. Причем она является ему не только в виде
разветвленных чиновничьих иерархий в «Процессе» и «Замке», но
и в еще более наглядном виде трудного и необозримого строитель-
ного проекта, внушительную модель которого он рассматривает в
«Строительстве Китайской стены»:
«...Стена должна была стать защитой на века, поэтому необходи-
мыми предпосылками выполнения работы были предельная
тщательность возведения, использование достижений строительства
всех известных времен и народов и непреходящее чувство личной
ответственности строителей. И хотя на вспомогательных работах
могли использоваться невежественные поденщики из народа: муж-
чины, женщины, дети — все, кто готов был наняться за хорошую
оплату, — но уже для руководства четырьмя поденщиками требовал-
ся знающий человек, разбирающийся в строительном деле. <...>
Мы — я говорю здесь, очевидно, от имени многих — нашли себя, соб-
ственно, только в переосмысливании распоряжений высшего ру-
ководства и поняли, что без этого руководства ни нашей школьной
учености, ни нашего человеческого рассудка не хватило бы для выпол-
нения того маленького дела, которое составляло нашу часть внутри
этого большого целого». Такая организация похожа на предопределе-
ние. Мечников, обрисовавший ее схему в своей знаменитой книге
«Цивилизация и великие исторические реки», сделал это в выраже-
ниях, которые могли бы принадлежать Кафке: «Каналы Цзинаня и
плотины Хуанхэ, — пишет он, — являются, вероятно, результатом муд-
ро объединенной (в немецком переводе: „организованной". — ГЛ.)
коллективной работы многих поколений... Малейшая оплошность
при прорытии какого-нибудь канала, простая леность, эгоизм одно-
го человека или небольшой группы при общей работе над созданием
397
Приложения
коллективного богатства — оберегания драгоценной влаги и рацио-
нального пользования ею — могли быть причиной бедствия и голо-
дания всего народа. Под страхом неминуемой смерти река-кормили-
ца заставляла население соединять свои усилия на общей работе,
учила солидарности, хотя бы в действительности отдельные группы
населения ненавидели друг друга. Река налагала на каждого отдель-
ного члена общества некоторую часть общественной работы, полез-
ность которой осознавалась впоследствии, а вначале бывала непо-
нятна большинству*98.
Кафка, безусловно, хотел быть причисленным к обычным людям.
Граница понимания возникала перед ним на каждом шагу. Ион
охотно проводил ее перед другими. Кажется, иногда он был недалек
от того, чтобы вместе с Великим инквизитором Достоевского ска-
зать: «Но если так, то тут тайна, и нам не понять ее. А если тайна, то
и мы вправе были проповедовать тайну и учить их, что не свободное
решение сердец их важно и не любовь, а тайна, которой они повино-
ваться должны слепо, даже мимо их совести»37. Кафка не всегда об-
ходил искушения мистицизма. От его встречи с Рудольфом Штейне-
ром осталась дневниковая запись38, в которой — по крайней мере в
том виде, в котором она опубликована, — позиция Кафки не выраже-
на Он сознательно уклонился? Его поведение по отношению к соб-
ственным текстам никак не позволяет считать это невозможным. Он
обладал редкой особенностью создавать притчи. Тем не менее Каф-
ка никогда не исчерпывается тем, что поддается истолкованию, бо-
лее того, он принял все мыслимые меры против истолкования своих
текстов. В их глубинах нужно пробираться ощупью, осмотрительно,
осторожно, недоверчиво. Нужно все время ориентироваться на ту
своеобразную кафкианскую манеру чтения, которой он пользовался
при истолковании упомянутой параболы. Можно вспомнить и о его
завещании. Его просьба уничтожить то, что останется после него,
точно так же труднообъяснима непосредственными обстоятельства-
ми и должна быть точно так же тщательно взвешена, как ответы
стража у врат Закона. Быть может, Кафка, которого каждый день его
жизни сталкивал с неразрешимыми загадками событий и неясными
формулировками сообщений, хотел хотя бы в смерти отплатить ми-
ру той же монетой.
Мир Кафки — это мировой театр. Для него человек изначально —
стоит на сцене; доказательство налицо: в Оклахомский Открытый
Натуртеатр принимают всех. По каким критериям производится
прием, угадать нельзя. Актерские способности, о которых невольно
думаешь вначале, кажется, вообще не играют никакой роли. Но мож-
но это высказать и так: претенденты должны играть самих себя — ни-
чего большего от них не ждут. А чтобы они цри необходимости смог-
ли и быть тем, чем они хотят казаться, это из области возможного
398
В. Беньялшн. Франц Кафка
исключается. Персонажи со своими ролями ищут себе места в этом
натуртеатре, как шесть персонажей Пиранделло ищут автора39. Для
них это место — последнее прибежище и — не исключено — спасение.
Спасение — это не премия за бренность существования, а последняя
лазейка для человека, которому, как говорит Кафка, «его собствен-
ная лобная кость преграждает дорогу»40. И закон этого театра — в од-
ной фразе, спрятанной в его «Докладе для академии»: «Я подражал,
потому что искал выход, и ни по какой другой причине». Похоже,
что к концу своего процесса К стал догадываться об этих вещах. Он
неожиданно поворачивается к двум господам в цилиндрах, пришед-
шим за ним, и спрашивает:
« — В каком театре вы служите?
— В театре? — недоуменно спросил один из господ (у него дрог-
нули уголки губ) у другого. Но этот другой жестикулировал, как
заика, борющийся с непослушным организмом»41. Они не ответили
на этот вопрос, но многое указывает на то, что вопрос попал в цель.
Всех, влившихся отныне в натуртеатр, усадили за длинную ска-
мью, накрытую белой скатертью. «Все были веселы и возбуждены»42.
Статистки по случаю праздника изображали ангелов. Они стояли на
прикрытых их ниспадающими одеяниями постаментах, внутри кото-
рых были лесенки. В этой обстановке каких-то сельских гуляний
или, может быть, детского праздника, взгляд того наряженного, затя-
нутого мальчика, о котором мы говорили, уже не был бы печален.
И не будь у этих ангелов подвязаны крылья, они, возможно, бы-
ли бы настоящими. Они имеют своих предшественников у Кафки,
к их числу принадлежит импресарио акробата на трапеции, на ко-
торого обрушилось «первое горе». Импресарио добрался до лежав-
шего в сетке для багажа акробата, погладил его и прижал его лицо
к своему, «так что тоже оказался весь залит слезами акробата»43.
И другой то ли ангел (покровитель), то ли человек (полицейский)
заботится об убийце Швале после совершенного им «братоубий-
ства» и «проворно его уводит», в то время как тот «прижимает рот к
плечу стража порядка»44. Сельскими церемониями в Оклахоме за-
вершается последний45 роман Кафки. «У Кафки, — говорит Сома
Моргенштерн, — царит деревенский воздух, как у всех великих осно-
вателей религий». Здесь тем более уместно будет вспомнить изобра-
жение смирения у Лао-цзы, что Кафка в «Соседней деревне» совер-
шеннейшим образом повторяет его. «Соседние страны могут быть
та близки. / Что кудахтанье кур и лай собак слышны с обеих сторон, /
квсе-такь пода должны умирать от старости. / Не съездив туда и не
вернувшись отсюда». Та1 говорит Лао-цзы. И Кафка создавал пара-
болы, но основателем религии не был.
Рассмотрим лежащую у подножия Замковой горы деревню, в
которой так загадочно и неожиданно подтвердилось мнимое при-
399
Приложения
глашение К в качестве землемера46. Брод в послесловии к роману47
упомянул о том, что прообразом этой деревни под Замковой горой
Кафке послужило одно селение в Рудных горах, Цюрау. Но в его
изображении мы можем узнать и еще одну деревню. В Талмуде есть
легенда, которую рабби рассказывает в ответ на вопрос, почему ев-
реи в пятницу вечером готовят праздничный стол. В легенде гово-
рится об одной принцессе, томившейся в ссылке, вдали от родных,
в деревне, языка которой она не понимала. Однажды принцесса по-
лучает письмо; ее жених не забыл ее, отправился в дорогу и сейчас
находится на пути к ней. Жених, говорит рабби, это Мессия, прин-
цесса — душа, а деревня, в которую она сослана, — тело. И посколь-
ку этой деревне, не знающей ее языка, принцесса не может сооб-
щить о своей радости иначе, она устраивает ей пир. Через эту
деревню из Талмуда мы попадаем в центр кафкианского мира. Ибо
как живет К. в деревне у Замковой горы, так живет сегодняшний
человек в своем теле: он чужд ему, он ему враждебен. Проснувшись
однажды утром, человек может обнаружить, что превратился в ка-
кое-то насекомое. Чуждое — чуждое ему — становится его господи-
ном. Воздух этой деревни овевает Кафку, удерживая его от искуше-
ния стать основателем религии. К этой деревне принадлежат и
свинарник, из которого выходят лошади для сельского врача, и
затхлая задняя комнатка, в которой сидит перед стаканом пива
Кламм с виргинской сигарой во рту, и ворота, в которые только по-
стучи — и погибнешь. Воздух в этой деревне не свободен от всего
того недозревшего и перестоявшего, что, смешиваясь, так портит
атмосферу. Кафка вынужден был дышать этим всю свою жизнь. Он
не был предсказателем и он не был основателем религии, — как он
это выдерживал?
Горбатенький гном
Кнут Гамсун, как уже довольно давно стало известно, имел при-
вычку время от времени обременять изложением своих воззрений
почтовый ящик газеты того маленького городка, вблизи которого
он жил. Много лет назад в этом городке состоялся суд присяжных
над некоей служанкой, убившей своего новорожденного ребенка.
Она была приговорена к какому-то сроку тюремного заключения.
Вскоре после этого в местной газете было опубликовано частное
мнение господина Гамсуна. Он объявлял, что поворачивается спи-
ной к городу, который для матери, убившей своего новорожденного
ребенка, избирает какую-либо меру наказания, кроме высшей: если
уж не виселица, то как минимум пожизненная каторга. Прошли го-
ды. Появился роман «Соки земли» и в нем — история одной слу-
400
В. Беньямин. Франц Кафка
жанки, которая совершила такое же преступление, понесла такое
же наказание и, как было ясно читателю, никакого более тяжелого
безусловно не заслуживала. Повод вспомнить эту историю дают
посмертно опубликованные рассуждения Кафки, содержащиеся в
«Строительстве Китайской стены»48. Ибо стоило только появиться
этому тому его наследия, как тут же возникло опирающееся на его
рассуждения толкование, трактующее Кафку так, чтобы создавать
как можно меньше хлопот с его собственно художественными про-
изведениями. Существует два метода принципиального непонима-
ния текстов Кафки. Первый состоит в их естественной интерпре-
тации, второй — в сверхъестественной, причем оба метода — и
психоаналитический, и теологический — равно не затрагивают су-
щества дела. Первый метод представлен Гельмутом Кайзером49, вто-
рой — теперь уже длинным рядом таких авторов, как Г.-Й. Шепс50,
Бернгард Ранг51 или Гретизен52. К последним должен быть причис-
лен также и Вилли Хаас53, который, впрочем, по некоторым вопро-
сам (их мы еще коснемся) высказал содержательные замечания о
Кафке. Это, однако, не уберегло его от толкования всего творчества
писателя по теологическим шаблонам. «Высшую силу, — так пишет
он о Кафке, — сферу милосердия — он изобразил в своем великом
романе „Замок", низшую — сферу суда и наказания — в своем столь
же великом романе „Процесс". Землю между двумя этими сферами...
земную юдоль и тяжелые требования, предъявляемые к человеку,
он пытался в сильно стилизованной форме представить в своем
третьем романе, „Америке"». После Брода первую треть этой ин-
терпретации, пожалуй, можно считать общественным достоянием в
области интерпретаций Кафки. Так, например, Бернгард Ранг пи-
шет: «Если „Замок" можно рассматривать как средоточие милости,
то именно эти тщетные усилия и попытки героя означают, говоря
теологическим языком, что человек не может произвольно и преду-
мышленно вызвать, вынудить милость Божью. Беспокойство и не-
терпение лишь нарушают и смущают возвышенный божественный
покой». Это весьма удобное толкование, но чем дальше оно развер-
тывается, тем яснее обнаруживает свою несостоятельность. И, по-
видимому, наиболее ясно это обнаруживается у Вилли Хааса, ког-
да он заявляет: «Кафка происходит как от Кьеркегора, так и от
Паскаля; его, пожалуй, можно назвать их единственным законным
внуком. У всех троих звучит жестокий, кроваво-жестокий лейтмо-
тив: человек всегда неправ перед Богом». Кафкианский «высший
мир, этот так называемый „Замок", с его необозримым штатом за-
мысловато-ничтожных и откровенно похотливых чиновников, это
странное небо ведет с человеком страшную игру... и тем не менее
человек глубочайшим образом неправ даже перед таким Богом».
Подобная теология в своих варварских спекуляциях, которые,
14 Ф. Кафка
401
Приложения
кстати, даже не представляется возможным согласовать с точным
текстом Кафки, оказывается архаичнее оправдательного учения
Ансельма Кентерберийского54. Именно в «Замке» говорится: «Раз-
ве какой-то один чиновник может прощать? В лучшем случае та-
кой вопрос могли бы решить инстанции в целом, но, видимо, даже
и они не могут прощать — только судить»55. Тропинка, на которую
таким образом вступают, быстро исчезает. «Все это, — говорит Де-
ни де Ружмон, — не убогое состояние человека, не имеющего Бога,
а состояние убогости человека, зависящего от Бога, которого он не
знает, потому что он не знает Христа»56.
Конечно, легче вытягивать спекулятивные выводы из посмерт-
ного собрания заметок Кафки, чем исследовать хотя бы один из мо-
тивов, возникающих в его рассказах и романах. Но только они да-
ют какое-то объяснение тех древних подземных сил, которыми
проникнуты творения Кафки, — тех сил, которые, впрочем, с таким
же правом можно рассматривать и как земные силы наших дней.
И кто скажет, под каким именем они являлись самому Кафке? Не-
сомненно одно: он в них не разбирался. Он их не знал. Он лишь
увидел в том зеркале, в котором древний мир явился ему в образе
вины, явление будущего мира в образе суда. Но как это понять: не
Страшный ли это суд? Не превращает ли это судью в обвиняемого?
Не является ли процесс уже наказанием? — на это Кафка не дает
ответа. Связывал ли он какие-то надежды с этим ответом? Или он
старался, напротив, его отдалить? В историях, которые он нам оста-
вил, эпика вновь приобретает то предназначение, которое она име-
ла в устах Шехерезады: отодвинуть грядущее. В «Процессе» надеж-
да обвиняемых связана с отсрочкой: лишь бы производство по делу
не перешло постепенно в приговор. И самому праотцу отсрочка по-
шла бы на пользу, даже если бы ему пришлось отдать за нее свое
место в предании. «Я мог бы вообразить себе другого Авраама, ко-
торый — впрочем, до праотца он бы не дорос, и даже до торговца по-
ношенной одеждой тоже, — который был бы готов моментально, с
готовностью кельнера исполнить требование жертвоприношения,
но тем не менее не осуществил бы его, потому что не смог бы отлу-
читься из дома: он незаменим, он не может оставить хозяйство, все
время нужно еще о чем-то распорядиться, да и дом не готов, а пока
дом не готов, пока нет этой базы, он не может отлучиться, это и
Библия понимает, ибо в ней сказано: „он привел в „порядок дом
свой"»57.
Этот Авраам является «с готовностью кельнера». Некоторые ве-
щи Кафка мог схватить только в жесте. И этот жест, которого он не
понимал, и создает то самое туманное место в его параболах. Отсю-
да вырастают поэтические творения Кафки. Своим завещанием он
приговорил их к уничтожению. В этом завещании, которого ника-
402
В. Беньямин. Франц Кафка
кой разбор Кафки обойти не может, говорится, что они не удовле-
творяют их автора, что он считает свои усилия напрасными, что он
причисляет самого себя к тем, кто был обречен потерпеть крах. По-
терпела крах его великолепная попытка преобразовать поэзию в
учение и возвратить ей в параболе ту стойкость и непритязатель-
ность, которые казались ему единственно подобающими перед ли-
цом разума. Ни один поэт не следовал с такой точностью заповеди
«Не сотвори себе кумира».
«...Так, словно его позору предстояло его пережить», — этими
словами оканчивается «Процесс». Позор, соответствующий его
«элементарной чистоте чувства», — это самый сильный жест Каф-
ки. Но он двулик. Позор — это и выражение общественных претен-
зий, и, в то же время, интимная реакция человека. Позор — это не
только позор перед другими, он может быть и безотносительным.
Так, у Кафки позор не более персонален, чем жизнь и мысль, кото-
рыми он управляет и о которых Кафка сказал: «Он живет не ради
своей личной жизни, он думает не ради своих личных мыслей.
У него такое ощущение, что жить и думать его вынуждает какая-то
семья... И из-за этой неизвестной семьи... он не может быть отпу-
щен»58. Мы не знаем состава — человеческого и звериного — этой
семьи. Ясно лишь то, что это она заставляет Кафку письмом приво-
дить в движение вечность. Подчиняясь требованию этой семьи, он
перекатывает глыбу исторических событий, как Сизиф — свой ка-
мень. При этом случается, что нижняя сторона глыбы выходит на
свет. Смотреть на нее неприятно, но Кафка способен выдержать это
зрелище. «Верить в прогресс не значит верить в то, что какой-то
прогресс уже произошел. Это не было бы верой»59. Эпоха, в которой
Кафка живет, для него не более прогрессивна, чем древнейшая из
эпох. Действие его романов происходит в каком-то заболоченном ми-
ре. Персонажи стоят у него на той ступени развития, которую Бахо-
фен обозначил как гетерическую. То, что эта ступень забыта, не озна-
чает, что в настоящем ее не существует. Напротив: она существует
благодаря этой забывчивости. При более глубокой, чем у среднего
бюргера, проницательности вы спотыкаетесь об эту ступень.
«У меня такое ощущение, — гласит одна из самых ранних заметок
Кафки, — и я вовсе не шучу, говоря это, — словно у меня какая-то
морская болезнь на твердой земле»60. Не зря первое «наблюдение»
осуществляется из качелей61. В описаниях колеблющейся природы
ощущений Кафка неистощим; все они податливы, все смешиваются
с противоположными. «Это было летом, — так начинается рассказ
«Стук в ворота», — в жаркий день. Направляясь домой, мы с сест-
рой проходили мимо каких-то ворот. Я не знаю, стукнула или она
в эти ворота из озорства, или в рассеянности, или даже и не стук-
нула, а только погрозила кулаком». Под воздействием простой
403
Приложения
возможности в третью очередь упомянутого обстоятельства все
предшествующее, выглядевшее поначалу безобидным, предстает в
каком-то ином свете. Именно из зыбкой почвы таких ощущений вы-
растают у Кафки женские фигуры. Они — привидения болот; вот
его Лени «раздвинула средний и безымянный пальцы своей правой
руки», и между ними оказывается «почти достигающая крайних су-
ставов коротких пальцев тоненькая перепонка»62. «Чудное время, —
вспоминает его сомнительная Фрида о своей прежней жизни, — ты
никогда не спрашивал меня о моем прошлом»63. Все это уводит на-
зад, в глухие бездны, где совершается то спаривание, «беспорядоч-
ное буйство которого, — говоря словами Бахофена, — ненавидит чи-
стую силу небесного света и оправдывает данное Арнобием
обозначение 1и(:еае УоЬрСа^ез*»64.
Только отсюда можно понять ту технику, которую Кафка исполь-
зует как рассказчик. Когда прочие фигуры «Замка» имеют что-то ска-
зать К, они говорят это — даже самое важное и самое поразительное —
мимоходом и так, словно это давно уже, в сущности, должно быть из-
вестно. Все выглядит так, словно ничего нового не произошло, словно
от героя всего лишь незаметно требуют, чтобы он вспомнил, наконец,
то, что он забыл. В этом смысле представляется оправданным то жела-
ние объяснить ход событий «Процесса», которое обнаруживает Вилли
Хаас, когда он говорит, «что предметом этого процесса и даже собст-
венно героем этой невероятной книги является забвение... и основное
свойство героя заключается именно в том, что он забывает самого се-
бя... Это забвение буквально обретает в фигуре обвиняемого свое не-
мое воплощение, причем воплощение высочайшей интенсивности».
То, что «этот таинственный центр» возникает из «религии иудаизма»,
по-видимому, не приходится отрицать. «В иудаизме память играет со-
вершенно мистическую роль, выступая в качестве благочестия. Даже
у Иеговы... то, что он помнит, то, что он хранит безошибочную память
„до третьего и четвертого колена" — и даже до „сотого", — это не слу-
чайное, а глубочайшее свойство; и священнейший... акт... ритуала со-
стоит в стирании грехов из книги памяти».
Забытое — и это следующий порог на пути к творчеству Кафки —
никогда не бывает только индивидуальным. Всякое забытое смеши-
вается с забытым древнего мира, вступает с ним в бесчисленные, не-
определенные, меняющиеся отношения, создавая все новые и новые
порождения. Забвение — это хранилище, из которого сквозь исто-
рии Кафки рвется на свет неисчерпаемый промежуточный мир.
«Здесь важно не одно лишь действительное, здесь важнее как раз
полнота мира. Всякий дух должен быть веществен, обособлен, для
того чтобы получить здесь место и право на существование... Духов-
* Грязной похоти (лат.).
404
В. Бенъямин. Франц Кафка
ное — в той мере, в какой оно еще играет какую-то роль — воплоща-
ется в духах. Духи же становятся вполне индивидуализированными
индивидуумами, дающими самим себе имена и совершенно по-осо-
бому связанными с именами их почитателей... Этих духов полным-
полно, но нельзя и помыслить, чтобы полнота мира оказалась из-за
этого переполнена... Толпа духов здесь беззаботно умножается... к
старым постоянно прибавляются новые, все — с собственными име-
нами и отделены друг от друга». В этой цитате, впрочем, речь идет
отнюдь не о Кафке, а о Китае. Так Франц Розенцвейг описывает в
своей «Звезде искупления» китайский культ предков. Но столь же
необозримым, как и мир важных для Кафки фактов, был для него и
мир предков, и несомненно, что они, как тотемные деревья у прими-
тивных племен, возвращали назад, к зверям. Впрочем, не только у
Кафки звери — хранилища забытого. В «Белокуром Экберте», глу-
бокой вещи Тика, забытое имя собачонки — Штроми65 — выступает
шифром некой загадочной вины. Так что можно понять ту неутоми-
мость, с какой Кафка подслушивал забытое у зверей. Они, конечно,
не самоцель, но без них не обойтись. Можно вспомнить «мастера
пост-арта», который, «строго говоря, представлял собой лишь пре-
пятствие на пути к зверинцу». И разве мы не видим, что зверь в
«Норе» и «гигантский крот» в одноименном рассказе не только ро-
ют, но и размышляют? Однако и по ту сторону этого мышления —
вновь нечто очень растерянное. Оно мечется в нерешительности,
одолеваемое заботами, мается всевозможными страхами и мучается
непостоянством отчаяния. А ведь у Кафки есть еще и мотыльки; из
отягощенного виной «егеря Гракха», не желающего осознавать свою
вину, «вышел мотылек». «Был егерь, а стал какой-то мотылек. Не
смейтесь», — говорит егерь Гракх. Во всяком случае не подлежит со-
мнению, что среди всех созданий Кафки более всего задумываются
звери. И то место, которое в области права занимает коррупция, в их
мыслях занимает страх. Он портит весь процесс, и в то же время
только он дает надежду. Но поскольку самое забытое и чуждое для
нас — собственное тело, то можно понять, почему Кафка называл
кашель, вырывавшийся из его груди, «зверем»: это было забежав-
шее вперед плотоядное из приближающейся большой стаи.
Самая странная химера Кафки, рожденная от древнего мира и
вины, — это Одрадек. «Начнем с того, что внешне оно выглядит
как некая плоская звездоподобная катушка ниток, и действитель-
но, оно, кажется, имеет какое-то отношение к ниткам; правда, это
могут быть только обрывочные, старые, связанные друг с другом
узелками, а также спутавшиеся друг с другом куски ниток самого
разного сорта и цвета. Это, однако, не просто катушка: из центра
упомянутой звезды выходит поперечный стерженек, а с этим стер-
женьком соединен под прямым углом еще один. На этом последнем,
405
Приложения
с одной стороны, и на одном из лучей звезды — с другой, все это в
целом может стоять прямо, как на двух ногах»66. Одрадек «обита-
ет... попеременно на чердаке, на лестнице, в коридорах, в прихо-
жей». Он, таким образом, предпочитает те же самые места, что и
суд, преследующий вину. Чердаки — это место отброшенных, забы-
тых пожитков. Быть может, необходимость предстать перед судом
вызывает то же самое чувство, что и необходимость подняться на
чердак к годами стоявшему закрытым сундуку. Это предприятие
охотно откладывается на конец дня, так же как К. полагает, что со-
ставлением его защитительного меморандума «когда-нибудь на
пенсии хорошо было бы занимать впавший в детство ум»67.
Одрадек — это та форма, которую вещи принимают в забвении.
Она уродлива. Уродлива «забота отца семейства», о которой никто
не знает, в чем она состоит, уродливо насекомое, о котором мы до-
подлинно знаем лишь то, что оно представляет собой Грегора Зам-
зу, уродлив большой зверь, полуягненок-полукотенок, для которо-
го, возможно, «нож мясника был бы избавлением»68. Но все эти
фигуры Кафки через длинный ряд образов связаны с прообразом
уродства — горбуном. Нет в историях Кафки картины, которая
встречалась бы чаще, чем эта: мужчина, низко опустивший голову
на грудь. Этот жест вызывается и усталостью господ судейских, и
шумом у портье в отеле, и низким потолком над головой посетите-
лей галереи. А в «Исправительной колонии» вершители судеб поль-
зуются старинной машиной, которая вырезает на спинах виновных
замысловатые буквы, множа нарезы и громоздя завитушки до тех
пор, пока сама спина виновного не прозреет и не сможет разобрать
шрифт, из букв которого у виновного должно сложиться наимено-
вание его неизвестной вины. Вина, таким образом, возлагается на
спину. Кафка с давних пор совершает это возложение. Вот одна из
его ранних дневниковых записей: «Для того чтобы, по возможности,
отяжелеть (что, на мой взгляд, способствует засыпанию), я скрестил
руки и положил ладони на плечи, так что я лежал в позе навьючен-
ного солдата»69. Соединение обремененности и забвения (у спяще-
го) здесь выступает наглядно. То же самое в символической форме
изображено в народной песне «Горбатенький гном». Этот гном —
лицо уродливой жизни; она исчезнет с приходом Мессии, о котором
один великий раввин сказал, что Он не хочет силой переделывать
этот мир, Он лишь хочет немножко его исправить.
«Как иду я в спаленку, / Так сердечко бьется: / Гном стоит гор-
батенький, / Словно бы смеется». Это смех Одрадека, о котором
сказано: «По своему звучанию он несколько напоминает шорох в
опавших листьях». «На коленки встану я / Помолиться к ночи, /
Рядом — гном горбатенький / Словно бы бормочет, / Но не слыш-
но ничего, — / Помолюсь и за него!» Так кончается народная пес-
406
В. Беньямин. Франц Кафка
ня. В своей глубине Кафка достигает той почвы, которой ему не да-
ет ни «мифическое предзнание», ни «экзистенциальная теология».
Это — почва немецкой народности, в той же мере, что и еврейской.
Может быть, Кафка и не молился — мы этого не знаем, — но ему
было в высшей степени свойственно то, что Мальбранш70 называл
«естественной молитвой души», — внимательность. И в нее поэт,
как святые в свои молитвы, включал все творение.
Санчо Панса
Рассказывают, что в одной хасидской деревне как-то вечером на
исходе шабата евреи собрались в одном небогатом доме. Все они бы-
ли местные, кроме одного, которого никто не знал; он был совсем ни-
щий, оборванный и сидел, съежившись, в дальнем углу в темноте. Го-
ворили о разных разностях, и вот зашел разговор о том, чего бы
каждый пожелал, если бы одно желание исполнилось даром. Один
хотел денег, другой — выдать замуж дочку, третий — новый верстак,
и так все по очереди высказались, и остался один только тот попро-
шайка в темном углу. Спросили и его. Неохотно и нерешительно, но
все же ответил спрашивающим и он: «Я хотел бы, чтобы я был могу-
щественным королем и властвовал в далекой стране, и лежал бы но-
чью и спал в своем дворце, а через границу вторглись бы враги, и, не
встречая никакого сопротивления, их всадники еще до рассвета до-
стигли бы моего дворца, и, разбуженный среди ночи, не имея време-
ни даже одеться, в одной рубашке я вынужден был бы спасаться бег-
ством, гонимый без отдыха днем и ночью, через горы и долы, по
лесам и холмам, покуда не прибежал бы сюда и не сидел бы здесь,
спасенный, на этой скамейке в вашем углу. Вот чего бы я себе поже-
лал». Остальные, не понимая, переглянулись. «И что бы ты с этого
желания имел?» — спросил один из них. — «Рубашку», — был ответ.
Эта история уводит нас в глубь кафкианского мира. Ведь никто
не скажет, что те уродства, для исправления которых когда-нибудь
придет Мессия, это только уродства нашего пространства. Нет со-
мнений, что это и уродства нашего времени. Определенно, в этом
был уверен и Кафка. И в силу этой уверенности заставил своего де-
да говорить: «Жизнь удивительно коротка. Она теперь так сжалась
в моих воспоминаниях, что я, например, с трудом понимаю, как мо-
жет какой-нибудь молодой человек решиться поехать в соседнюю
деревню, не боясь того, что — не говоря уж о несчастных случаях —
даже времени обычной, счастливо протекающей жизни далеко на
хватит для такой поездки»71. Братом этому старику и приходится
тот попрошайка, который в своей «обычной, счастливо протекаю-
щей» жизни не находит времени даже на желания, но которого не
407
Приложения
обычное и не счастливое бегство в рассказанной им истории осво-
бождает от этого желания, обменивая его на исполнение.
Среди созданий Кафки есть такое племя, которое своеобразно
принимает в расчет краткость жизни. Их родина — «город на юге...
о котором говорили:
— Вот где люди! Вы представляете, они не спят!
— А чего ж они не спят?
— Да потому что не устают.
— А чего ж они не устают?
— Да потому что дураки.
— А чего ж, дураки не устают?
— А с чего ж дуракам уставать!»72
Как мы видим, эти дураки — родственники тех никогда не уста-
ющих помощников. Но это племя и еще более многочисленно.
О лицах помощников мимоходом говорится, что по ним «их можно
принять за взрослых, чуть ли не за студентов»73. И действительно,
студенты, появляющиеся у Кафки в самых странных местах, явля-
ются глашатаями и регентами этого племени.
« — Но когда же вы спите? — спросил Карл и удивленно посмо-
трел на студента.
— Ну, спать! — сказал студент. — Спать я буду, когда закончу
мое учение»74.
Здесь надо вспомнить о детях: как неохотно идут они спать!
Ведь пока они спят, может же произойти что-то такое, что требует
их участия. Не забывай лучшее! — говорится в одной из заметок
Кафки, которая «знакома нам по трудноопределимому множеству
старых рассказов, хотя, может быть, не встречается ни в одном из
них»75. Но забвение всегда поглощает лучшее, потому что оно по-
глощает саму возможность спасения. «Желание помочь мне, — иро-
нически говорит беспокойно блуждающий дух егеря Гракха, — это
болезнь, и ее надо лечить постельным режимом». Студенты бодр-
ствуют во время своего учения, и, может быть, наивысшая доброде-
тель студентов — то, что они не спят. Мастер голодания постится,
страж у ворот молчит, а студенты бодрствуют. Так скрытно дейст-
вуют у Кафки великие правила аскезы.
Учение — ее венец. С благоговением выводит ее Кафка на свет
из тьмы канувших детских лет. «Примерно так же — как давно это
было — и Карл сидел дома за столом с родителями и делал свои уро-
ки, в то время как отец читал газету или вел бухгалтерию и разбирал
корреспонденцию какого-то товарищества, а мать что-нибудь шила,
высоко вытягивая нитку над материей. Чтобы не мешать отцу, Карл
клал на стол только тетрадь и письменные принадлежности, а нуж-
ные книги раскладывал справа и слева от себя на стульях. Как было
там тихо! Как редко заходили в ту комнату чужие люди!»76 Быть
408
В. Беньямин. Франц Кафка
может, эти занятия были ничтожны. Но они были очень близки к
тому ничто, которое только и делает полезным нечто, — к тому, что
называют «дао». По этому пути следовал Кафка в своем желании
«сколотить стол, соблюдая самые строгие правила столярного ре-
месла и в то же время ничего не делая, причем не так, чтобы могли
сказать: „Для него столярничать — ничего не значит", а так, чтобы
сказали: „Для него столярничать — значит по-настоящему столяр-
ничать и в то же время ничего не значит", отчего само это столяр-
ничанье становилось бы еще более дерзким, решительным, настоя-
щим и, если угодно, еще более безумным»77. И вот такие
решительные, такие фанатичные жесты совершают учащиеся в уче-
нии. Более странных жестов нельзя себе представить. Писцы, сту-
денты не успевают перевести дух. Они двигаются как заведенные.
«Часто чиновник диктует так тихо, что писец, сидя, этого вообще
не может услышать, тогда ему приходится все время вскакивать,
схватывать диктуемое, быстро садиться и записывать, затем снова
вскакивать, и так без конца. Как это странно! Это почти невозмож-
но понять»78. Может быть, однако, это станет понятнее, если вспом-
нить актеров натуртеатра. Эти актеры должны подавать свои реп-
лики молниеносно. Похожи они на тех, усердных, и в остальном.
Для них в самом деле «столярничать значит по-настоящему сто-
лярничать и в то же время ничего не значит» — в частности, когда
это выписано в их роли. Свои роли они заучивают, и плох тот ак-
тер, который забудет из роли одно слово или один жест. Но для
членов оклахомской труппы роль — это прежняя жизнь. Отсюда и
«натура» этого натуртеатра. Его актеры спасены. Но тот студент на
балконе еще не спасен, и Карл молча наблюдает за тем, как он чи-
тает книгу, «перелистывает страницы, время от времени справляет-
ся о чем-то в другой книге, всякий раз молниеносно ее хватая, и ча-
сто записывает что-то в тетрадь, при этом непонятно низко
опускает лицо к тетради»79.
Кафка неутомим в подобных представлениях жеста, но даются
они не иначе как с удивлением. К. справедливо сравнивали со
Швейком: одного удивляет все, другого не удивляет ничего. В эпо-
ху отчуждения людей, достигшего высшей степени, в эпоху необоз-
римого опосредования тех отношений, которые раньше были пря-
мыми, изобретаются кино и граммофон. В кино человек не узнаёт
собственную походку, в граммофоне — собственный голос, экспе-
рименты это доказали. И положение Кафки — это положение ис-
пытуемого в таких экспериментах. Это оно обращает его к учению.
При этом он, возможно, натыкается на те фрагменты собственного
существования, которые всё еще входят в состав роли. Он должен
схватить утерянный жест, как Петер Шлемиль80 — свою проданную
тень. Он должен понять себя, но какого чудовищного напряжения
409
Приложения
это требует! Ведь то, что вырывается из забвения, — это буря.
А учение — это скачка навстречу буре. Так попрошайка на краешке
скамейки скачет навстречу своему прошлому, чтобы в образе убе-
гающего короля схватить самого себя. Жизни, которая слишком
коротка для поездки, соответствует поездка, достаточно долгая для
жизни, которую совершают «уже не пришпоривая коня, потому что
нет никаких шпор, и даже бросив повод, потому что нет никакого
повода, и земля впереди уже почти не отличается от гладко выко-
шенного луга, и нет уже ни лошадиной шеи, ни лошадиной голо-
вы». Так воплощается фантазия о счастливом всаднике, который в
пустой и веселой поездке мчится навстречу прошлому, уже не отя-
гощая своего скакуна. Но несчастлив всадник, прикованный к свое-
му одру, потому что он впрягает себя в цель будущего — даже если
она самая близкая: подвал угольщика. Несчастлив и его одёр, несча-
стливы оба — и всадник, и ведро: «Оседлав ведро и уцепившись за
ручку — вот простейшая уздечка, — я, с трудом разворачиваясь, спу-
скаюсь вниз по лестнице, но внизу мое ведро легко поднимается —
прекрасно, прекрасно, даже верблюды, низко припавшие к земле, не
поднимаются лучше, встряхиваясь под ударами палки погонщика».
Местность, открывающаяся в отсутствие надежды, — это «края ле-
дяных гор», в которых всадник на ведре исчезает навсегда. Ветер,
который оказывается для него попутным, — тот самый, который
так часто у Кафки веет из древнего мира; этим ветром из «самых
нижних пределов смерти» движим и челн егеря Гракха. «Повсю-
ду, — говорит Плутарх, — как среди греков, так и среди варваров во
время мистерий и жертвоприношений учат,... что есть две особых
главных сущности и две противоположных друг другу силы, из ко-
торых одна ведет прямо вперед и направо, а другая поворачивает и
вновь возвращает назад»81. Возвращение — это курс учения, пре-
вращающего бытие в писание. А учитель здесь тот Буцефал, «но-
вый адвокат», который без могущественного Александра — а это
значит: свободный от рвущегося вперед завоевателя — выбирает
путь назад. «Свободный, не ощущая на своих боках ляжек всадни-
ка, вдали от гула Александровых битв, он читает и перелистывает
при свете мирной лампы страницы наших старых книг»82. Эту исто-
рию некоторое время тому назад избрал в качестве объекта истол-
кования Вернер Крафт. Тщательно проанализировав каждую по-
дробность текста, интерпретатор замечает: «Нигде в литературе нет
столь мощной, столь убеждающей критики мифа, взятого во всем
его объеме, как здесь»83. Слова «справедливость», как полагает тол-
кователь, Кафка не употребляет; тем не менее предлагается счи-
тать, что данная критика мифа осуществляется с точки зрения
справедливости. Однако если уж мы так далеко зашли, то, остано-
вившись, мы рискуем не понять Кафку. В самом деле, можно ли вот
410
В. Беньямин. Франц Кафка
так, во имя справедливости мобилизовать против мифа право?
Нет, в качестве правоведа Буцефал остается верен своему проис-
хождению. Кажется только, что он — и в этом для Буцефала и для
адвокатуры может быть новизна в смысле Кафки — не практикует.
Право, которое не применяется на практике, но лишь изучается, —
вот врата справедливости.
Врата справедливости — это учение. И все же Кафка не отважива-
ется связывать с учением те обетования, которые традиционно свя-
зываются с обетованиями Торы. Его помощники — это служки об-
щины, лишенные молельного дома, его студенты — послушники,
лишенные Писания. И ничто их более не сдерживает в этой «пустой,
веселой поездке»84. Но закон своей поездки Кафка нашел — по край-
ней мере, в тот единственный раз, когда ему посчастливилось согла-
совать ее захватывающую дух быстроту с эпической иноходью,
к чему он, возможно, стремился всю свою жизнь. Он сделал это
в рукописи, которая стала наиболее законченным его творением, —
и не только потому, что является неким толкованием.
«Санчо Пансе, который, кстати, никогда этим не хвастался, по-
средством проглатывания в вечерние и ночные часы множества ро-
манов о рыцарях и разбойниках с годами удалось настолько изгнать
из себя своего беса, впоследствии названного им Дон Кихотом, что
тот потом беспрерывно совершал самые сумасбродные поступки, но
ввиду отсутствия заранее выбранного объекта, которым как раз и
должен был быть Санчо Панса, они никому не вредили. Санчо Пан-
са, свободный человек, невозмутимо следовал — быть может, в силу
какого-то определенного чувства ответственности — за Дон Кихо-
том в его походах, извлекая из этого большое удовольствие и поль-
зу до конца своих дней»85.
Санчо Панса, узаконенный дурак и неуклюжий помощник, вы-
слал своего всадника вперед. Буцефал своего пережил. Человек ли,
конь ли — это уже не так важно, пусть только со спины будет снято
бремя.
Примечания
1 Беньямин пересказывает с некоторыми изменениями и дополне-
ниями пушкинский анекдот «О Потемкине».
2 «Замок», гл. 1.
3 Афоризм № 34 из «Рассуждений о грехе, страдании, надежде и пу-
ти истинном».
4 Приведено в: ВЬсН Е. Се1з1 ипс! 1Лор1е. МйпсЬеп, 1918. 5. 22.
5 «На галерке».
6 «Приговор».
411
7 Из романа «Процесс».
8 «Замок*, гл. 17.
9 «Он», заметка XV.
10 4Процесс», гл. 3.
11 СоНеп Н. ЕъЫк Дез гешеп АУШепз. ВегИп, 1907. 5.362.
12 Первый кодекс писаного права в Древнем Риме (450 г. до н. э.).
13 «Замок», гл. 15.
14 «Замок», гл. 3.
15 «Процесс», гл.8.
16 ВгойМ. Вет ВкЫет Ргапг Ка&а. Кеие КшнЬспаи, 1921. 5. 1213.
17 Фигуры из рассказов Кафки «Химера» и «Забота отца семейства».
18 Герой повести «Превращение».
19 Из романа «Замок».
20 Персонажи романа «Америка» и рассказов «Разоблаченный про-
ходимец» и «Дети на дороге» из сборника «Наблюдения» (оригиналь-
ное «Ве^гасЬШп^», обычно переводившееся как «созерцание», обозна-
чает не только визуальное рассмотрение, но и умозрительное; часть
рассказов сборника охватывается только вторым значением).
21 «Замок», гл. 4.
22 «Молчание сирен».
23 «Певица Жозефина, или Мышиный народ»
24 «Желание стать индейцем».
25 Беньямин ошибочно называет «ранними» «Процесс» и «Замок».
Очевидно, он был введен в заблуждение тем, что действительно ранний
роман «Америка» был опубликован последним из трех; отмеченный
Беньямином эволюционный момент представляется несомненным, но
эволюция шла в обратном направлении.
26 «Америка», гл. 8.
27 «11п§1йскИсп5еш» (в переводе И. Татариновой: «Тоска»).
28 «Наездникам к размышлению».
29 «Новый адвокат».
30 «Америка», гл. 7.
31 Опубликовано в 1968 г.: Кга/( ]У. Ргапг КаЯса. ОигсЫпп§ип§ ипс1
СеЫтшз. РгапИш! а. М., 1968. 5. 24.
32 Перевод С. Апта.
33 «Стук в ворота» — название рассказа Кафки.
34 «Процесс», гл. 7.
35 Галаха — истолкования библейского законодательства в Талму-
де; Агада — совокупность истолкований остального материала Биб-
лии, включающая мифы, легенды, притчи и рассказы, сопутствующие
Галахе.
36 Цит. по: Мечников Л. И. Цивилизация и великие исторические ре-
ки. М., 1995. С. 358-359.
37 Ф. М. Достоевский. Братья Карамазовы. Ч. 2, кн. 5, гл. 5.
38 Дневниковая запись от 26 марта 1911 г.; Р. Штейнер — известный
немецкий философ-мистик.
412
В. Беньямин. Франц Кафка
39 В драме Л. Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора»
40 < Он», заметка V.
41 «Процесс», гл. 10.
42 «Америка», гл. 8.
43 «Первое горе».
44 «Братоубийство».
45 См. прим. 25.
46 «Замок», гл. 1.
47 Источник сообщения: Нааз №. СезЫ^еп <1ег 2е&. ВегИп, 1930.
5.183 I.
46 Имеется в виду изданный М. Бродом в 1931 г. том наследия Каф-
ки, включавший титульную вещь «Когда строилась Китайская стена»,
«Рассуждения о грехе...», «Он» и другие сочинения.
49 КегзегН. Ргапг Ка&аз 1п1егао. \У1еп, 1931.
50 5сНоер$ Н. ]. КаспдуогЬ ш: Ка/ка Р. Ве1т Ваи Йег Спшез1зспеп
Маиег. ВегНп, 1931. 5. 250-266.
51 Кап^В. Ргапх Ка&а. 1п: 01е ЗспиШ^епоззеп. АибзЪиг& 1932, ]& 12,
Ней 2/3.
52 Сгое1ку$еп В. А ргороз с1е Ка1ка. 1п: 1а Моиуе11е Кеуие Ргапсагзе,
1933 (^ 5епе 40, №4).
53 Нааз V/. Ор. сИ. 5.175.
54 Ансельм Кентерберийский (1033-1109) — видный теолог-
схоласт и философ; имеется в виду его сочинение «Почему Бог стал
человеком».
55 Глава 15, «Прошения».
56 Бе Кои&етопС В. Ье ргосезз раг Ргапг КаГка. 1п: Ьа КоиуеИе Кеуие
Ргапса1зе. Мги 1934, V. 22, р. 869.
57 Ка/ка Р. ВпеГе 1902-1924. Ргапкгиг!: а. М. 1958. 5. 333; конец
цитаты — парафраз библейского «сделай завещание для дома твоего».
58 «Он», заметка XIV.
59 Афоризм № 48 из «Рассуждений о грехе...».
60 Нурепоп, 1909,^. 2, Ней 1.
61 «Дети на дороге» — первый рассказ сборника «Наблюдения».
62 «Процесс», гл. 6.
63 «Замок», гл. 18.
64 Здесь и в следующем абзаце цитируется: ВасКо/еп].]. 11ггеН§юп
шк1 апЛе 5утЬо1е. Во1. 1.1-е1р21& 1926. 5. 195 I. Иоганн Якоб Бахофен
(1815- 1887) — швейцарский историк права и религии; Арнобий из
Сикки — христианский писатель первой половины III в. н. э.
65 У Тика: «Штромиан».
66 «Забота отца семейства».
67 «Процесс», гл. 7.
м «Химера».
69 Дневниковая запись от 3 октября 1911г.
70 Никола Мальбранш (1638-1715) — французский философ.
71 «Соседняя деревня».
413
Приложения
72 «Дети на дороге».
73 «Замок», гл. 13.
74 «Америка», гл. 7.
75 Афоризм № 108 из «Рассуждений о грехе...».
76 «Америка», гл. 7.
77 «Он», заметка X.
78 «Замок», гл. 15.
79 «Америка», гл. 7.
80 Герой повести А. Шамиссо «Удивительная история Петера Шле-
миля».
81 Приведено в: ВасНо/еп^. Ор. сИ. 3. 253.
82 «Новый адвокат».
83 Ор.ск.
84 Афоризм № 45 из «Рассуждений о грехе...».
85 «Правда о Санчо Пансе».
ПРИМЕЧАНИЯ
Рассказы, входящие в состав настоящего четвертого тома Собра-
ния сочинений Франца Кафки, в каждом из разделов расположены
в хронологическом порядке. Фрагменты, варианты и редакции да-
ны в Приложении.
ПРОИЗВЕДЕНИЯ, ОПУБЛИКОВАННЫЕ АВТОРОМ
В этом разделе не даются два фрагмента: «Разговор с богомоль-
цем» и 4Разговор с пьяным», опубликованные автором в журнале
«Гиперион», так как они входят в состав рассказа «Описание борь-
бы», помещенного в разделе «Произведения из наследия». В то же
время фрагмент «Императорское послание» из рассказа «Когда стро-
илась Китайская стена» и фрагмент «Перед Законом» из романа
«Процесс», включенные автором в сборник «Сельский врач», даются
в первом разделе в составе этого сборника, поскольку, как указывал
Макс Брод (а мы здесь, как и почти везде, следуем ему), последова-
тельность вещей в сборнике, составленном самим автором, не может
быть случайной; книга производила впечатление как целое, своим
единством, и именно в такой форме принадлежит истории духа.
Большой шум
Написан в ноябре 1911 г., однако в сборник Ве^гасЬ^ип^ автором
не включен. Опубликован в журнале Него*ег-В1Ш:егп, ]%. 1, 1912,
№. 4/5. На русском языке впервые опубликован в: Кафка Ф. Собр.
соч. В 3 т. М.: Художественная литература; Харьков: Фолио, 1994
(далее: Собр. соч., 1994), пер. С. Апта.
СЕЛЬСКИЙ ВРАЧ
Маленькие рассказы
Большинство рассказов, вошедших в сборник, написаны зимой
1916/17 гг. Сборник, печатание которого издательство Кит1 \Уо1гГ
Уег1а§ начало в 1917 г., из-за типографских задержек вышел толь-
ко в 1919-м, в Мюнхене и Лейпциге. Многие рассказы из него были
за это время опубликованы в периодических изданиях. Судя по
письму Мартину Буберу от 27 апреля 1917 г., первоначально Кафка
415
Примечания
собирался назвать сборник «Ответственность». Книга вышла с по-
священием «Моему отцу». На русском языке сборник полностью
впервые опубликован в: Собр. соч., 1994.
Новый адвокат
Написан в январе 1917 г. Впервые опубликован вместе с двумя
другими рассказами сборника — «Листок из прошлого» и «Брато-
убийство» — в берлинском журнале Магзуаз, 1917, ^Н/Аи^из!;.
Впервые на русском в: Кафка Ф. Роман. Новеллы. Притчи. М.:
Прогресс, 1965 (далее: Р. Н. П., 1965), пер. Р. Гальпериной.
Сельский врач
Написан, по-видимому, в январе—феврале 1917 г. Впервые
опубликован в альманахе В1е пеие БкпШпб, Ье'^гщ, 1918. Впервые
на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. Р. Гальпериной.
На галерке
Написан, по-видимому, в январе—феврале 1917 г. Впервые на
русском в сборнике «Искусство и художник в зарубежной новелле
XX века», СПб, 1992, пер. А. Михайлова и в журнале «Знамя»,
1992, № 5, пер. И. Щербаковой, заглавие: «На галерее».
Листок из прошлого
Написан в марте 1917 г. В материале — явная связь с рассказом
«Когда строилась Китайская стена». Впервые опубликован в
Магзуаз, 1917, ^Н/Ащзиз!;. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965,
под заглавием «Старинная запись», пер. Р. Гальпериной.
Перед законом
Эта «Легенда», взятая автором из романа «Процесс», написана в
1914 г. Впервые опубликована в еженедельнике ЗеШз^еЬг, ]%. 9,
№. 34 от 7 сентября 1915 г. Впервые на русском — в составе рома-
на «Процесс» в: Р. Н. П., 1965, пер. Р. Райт-Ковалевой.
Шакалы и арабы
Написан в январе 1917 г. Впервые опубликован в издававшемся
Мартином Бубером журнале Вет ]и.Ае, ]%. 2,1917/18, Ос*. Впервые
на русском в: «Знамя», 1992, № 5, пер. И. Щербаковой.
416
Примечания
Посещение шахты
Написан в январе—феврале 1917 г. По-видимому, первоначаль-
но предполагалось заглавие «Кастовый дух». Впервые на русском
в: Р. Н. П., 1965, пер. Р. Гальпериной под заглавием «Посещение
рудника».
Соседняя деревня
Написан в январе—феврале 1917 г. Первоначально предполагав-
шиеся заглавия: «Всадник», «Краткое время». Впервые на русском
в: Р. Н. П., 1965, пер. Р. Гальпериной.
Императорское послание
Фрагмент рассказа «Когда строилась Китайская стена», написан
в марте 1917 г. Впервые опубликован в 5е1Ьз^еЬг,^. 13, №. 38/39
от 24 сентября 1919 г. Впервые на русском в: «Имидж», 1991, № 2,
пер. А. Северского.
Забота отца семейства
Написан, по-видимому, в апреле 1917 г. Впервые опубликован в
ЗеИэз^еЬг, ]$ 13, №. 51/52 от 19 декабря 1919 г.
Одиннадцать сыновей
Написан, по-видимому, в марте 1917 г. Впервые на русском в:
Р. Н. П., 1965, пер. Р. Гальпериной.
Братоубийство
Написан в январе—феврале 1917 г. Впервые опубликован в
Магзуаз, 1917, ^Н/Аи^из!;. Первая редакция рассказа под заглави-
ем «Убийство» опубликована в альманахе Б1е пеие Эгспишз,
Ье1р21§, 1918. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. Р. Гальпе-
риной.
Сон
Текст относится к роману «Процесс»; возник, очевидно, в дека-
бре 1914 г. Впервые опубликован в Баз рсИзсЬе Рга&. Ете
5атте1зсЬпЙ:. Рга& 1916 (в выходных данных указан 1917 г.).
Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. Р. Гальпериной.
417
Примечания
Доклад для академии
Написан в апреле 1917 г. Впервые опубликован в журнале М. Бубе-
ра Бег ]иде,]& 2,1917/18, Ыоу. Фрагменты-дополнения к рассказу бы-
ли опубликованы М. Бродом в 6-м томе первого издания Собрания со-
чинений Кафки Та^еБйсЬег ипс! ВпеГе, Рга& 1937 (далее: Та^еБйсЬег,
1937) и во втором издании сборника произведений из наследия
ВезсНгейшп^ешез Катр&з, Ые\у Уогк, 1946 (далее: Везспгекшпб, 1946).
Основной текст рассказа впервые опубликован на русском в: Р. Н. П.,
1965, под заглавием «Отчет для академии», пер. Л. Черной; фрагменты
впервые публикуются в настоящем издании (раздел Приложения).
Всадник на ведре
Рассказ первоначально предназначался для сборника «Сельский
врач». Написан зимой 1916/17 гг. (Макс Брод отодвигал время его
создания на год, замечая, что источником послужила угольная нуж-
да следующий зимы 1917/18 гг., однако уже в письме в издательство
«Курт Вольф» от 20 августа 1917 г. Кафка, сообщая состав сборни-
ка «Сельский врач», указывает и этот рассказ). Впервые опублико-
ван в газете Рга^ег Ргеззе 25 декабря 1921 г. Продолжение рассказа,
записанное в той же тетради, что и основной текст, опубликовано
Бродом в 6-м томе третьего издания Собрания сочинений
НосЬгекзуогЬегекипбеп аиГ 6!ет Ьапс1е, Ргапкпп! а. М., 1953 (далее:
НосЬге^УогЪегекипбеп, 1953). Рассказ впервые опубликован на
русском в: Р. Н. П., 1965, под заглавием «Верхом на ведре», пер.
Н. Касаткиной; продолжение впервые — в настоящем издании.
МАСТЕР ПОСТ-АРТА
Четыре истории
Это последний, подготовленный самим Кафкой, сборник его
рассказов, вышедший в берлинском издательстве Б1е 5сЬпиес1е в
1924 г. уже после смерти автора. (Как сообщает М. Брод, корректу-
ру сборника Кафка выправлял уже буквально на смертном одре.)
В полном составе сборник впервые опубликован в: Собр. соч., 1994,
под заглавием «Голодарь».
Первое горе
Написан, по-видимому, в январе—феврале 1921 г. Впервые
опубликован в мюнхенском журнале Сепшз, ]& 3, 1921, ВисЬ 2
(в выходных данных указан 1922 г.). Впервые на русском в: «Знамя»,
1992, № 5, под заглавием «Первая боль», пер. И. Щербаковой.
418
Примечания
Маленькая женщина
Написан в октябре—ноябре 1923 г. Прототипом героини, как
указывает М. Брод, послужила хозяйка квартиры, которую Кафка
и Дора Димант некоторое время снимали в Берлине. Впервые
опубликован в газете Рга^ег Таф\аЫ 20 апреля 1924 г. Впервые на
русском в: Р. Н. П., 1965, пер. М. Абезгауз.
Мастер пост-арта
Написан весной 1922 г. Впервые опубликован в журнале В1е
пеие КшкЬсЬаи, 1922, Ней 10. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965,
под заглавием «Голодарь», пер. С. Шлапоберской.
Певица Жозефина, или Мышиный народ
По-видимому, последняя работа Кафки; время ее создания
М. Брод определяет 1923 г., по другим источникам это март 1924-го.
(Основанием для такой датировки могут служить свидетельства
врача и преданного друга Кафки Роберта Клопштока, ухаживавшего
за Францем вместе с Дорой в последние месяцы берлинского перио-
да жизни писателя. Клошпток вспоминает, что при окончании «Жо-
зефины» Кафка вскричал, имитируя мышиный писк: говорить ему
было трудно, так как его связки были поражены туберкулезом. По
свидетельству же самого писателя — в письме тому же Клопштоку из
Праги, — ларингит дал о себе знать спустя три дня после переезда из
Берлина в Прагу, то есть примерно 20 марта, но, очевидно, затрудне-
ния с речью могли начаться и раньше, в конце берлинского периода;
в это время, следовательно, и была закончена «Жозефина».) Впер-
вые опубликован в пасхальном приложении к газете Рга^ег Ргеззе от
24 апреля 1924 г. под укороченным заглавием «Певица Жозефина».
Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. Р. Гальпериной.
ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИЗ НАСЛЕДИЯ
В силу известных свойств характера и дарования Кафка при жизни
опубликовал немногое. Сохранившиеся в рукописях работы принад-
лежат ко всем периодам его творчества. Кафка относился к своим ру-
кописям, мягко говоря, не бережно, но Макс Брод, который очень ра-
но угадал масштаб дарования гениального друга (а может быть, просто
очень его любил), собрал и сохранил все, что смог, подготовил к печа-
ти и опубликовал. Произведения из наследия составили вышедший в
1931 г. в берлинском издательстве ЮерепЪеиег том Ве1ш Ваи 6!ег
419
Примечания
СЫпез15сЬеп Маиег (далее: Ве1ш Ваи, 1931). Материал этого сборника,
дополненный рядом маленьких рассказов и фрагментов, составил 5-й
том Собрания сочинений ВезсЬгепшпз ешез КатрЯез, Уег1аб НетпсЬ
Мегсу 5оЬп, Рга& 1936 (далее: Ве5спгеишп& 1936). Однако некоторая
часть маленьких рассказов из дневников была опубликована в составе
6-го тома ТабеЬйсЬег, 1937. И, наконец, оставшиеся рассказы и афо-
ризмы были опубликованы в НосЬгеИзуогЪегекипбеп, 1953.
Описание борьбы
Время создания рассказа может быть определено лишь ориенти-
ровочно. В 1936 г. в послесловии к первой публикации М. Брод пи-
сал, что это самая ранняя из сохранившихся работ Кафки. В после-
словии ко второму изданию в 1946 г. он указывал, что это был
первый рассказ, который Кафка читал ему, и с учетом этого опреде-
лял время создания рассказа 1902-1903 гг., однако в третьем изда-
нии Собрания сочинений 1953 г. внес поправку, предположительно
передвинув время возникновения рассказа на 1907-1908 гг. (о гра-
фологических основаниях датировки — см. примечания к «Свадеб-
ным приготовлениям в деревне»). Позднейшими исследованиями
временные рамки были уточнены: 1904-1907 гг.
Как писал Брод в 1936 г., он долгое время считал рукопись «Описа-
ния борьбы» утраченной, так как, получив ее в свое время от автора,
позднее выменял на нее у Кафки рукопись «Процесса»: это было един-
ственным средством спасти роман — Кафка собирался его уничто-
жить. Однако потом Брод, очевидно, выпросил так полюбившийся
ему рассказ обратно — и забыл о нем, найдя рукопись среди своих бу-
маг лишь в августе 1935 г. Находка была тем более радостной, что это
единственная большая работа из наследия, законченная автором в чи-
стовой рукописи. Чистовых рукописей две, но вторая, более поздняя,
обрывается примерно на середине. Брод опубликовал компиляцию из
двух редакций, хотя и указал, что различия между ними невелики.
Первая редакция была опубликована Паулем Раабе в собрании
ЗашШсЬе ЕгтаЫип^еп, Ргапкпн! а. М, 1970; этот текст и послужил ос-
новой для перевода, публикуемого в настоящем издании.
Чрезвычайно интересно замечание Макса Брода о том, что главка За
«Обращение к ландшафту» вдохновлена популярной в то время от-
крыткой, воспроизводящей старую японскую гравюру Хиросиге, кото-
рая очень нравилась Кафке. Брод, естественно, не приводит точного на-
звания работы Хиросиге, но нет сомнений, что речь идет о прелестной
гравюре «Утренний туман в Мисима» из серии «Пятьдесят три стан-
ции дороги Токайдо», 1833-1834 (см. ил.). Это редчайший, если не
уникальный, случай, когда мы имеем возможность «визуально просле-
дить» зарождение и трансформацию образов у Кафки.
421
Примечания
Два фрагмента рассказа — «Разговор с богомольцем» и «Разго-
вор с пьяным» были опубликованы Кафкой в мюнхенском журна-
ле Нурепоп, 1909, Кг. 8. Полностью рассказ опубликован в
ВезсЬгеиэипб, 1936. (Отметим еще, что фрагменты «Дети на дороге»,
«Прогулка в горы», «Платья» и «Деревья» — два последних впервые
опубликованы без заглавий в Нурепоп, 1908, №. 3 — Кафка вклю-
чил в свой первый сборник ВегхасЬит&) На русском фрагменты
«Дети на дороге» в переводе Р. Гальпериной, «Прогулка в горы»,
«Платья» и «Деревья» — все в переводе И. Татариновой — впервые
опубликованы в: Р. Н. П., 1965; полностью рассказ под заглавием
«Описание одной схватки» — в журнале «Феникс XX», 1993,
№ 4/5, пер. Е. Михелевич.
Свадебные приготовления в деревне
Этот фрагмент романа относится к числу самых ранних работ
Кафки. Рукопись была обнаружена Максом Бродом в одной папке
с рукописями «Описания борьбы». В примечаниях к тексту Брод,
ссылаясь на свои дневниковые заметки, пишет, что Кафка читал
ему отрывки из начала «Приготовлений» в 1909 г., а «Описание
борьбы» — только в марте 1910-го, но тут же указывает, что какие-
то работы Франца были ему известны и раньше, доказательством
чему служит письмо Кафки от 12 февраля 1907 г. Основания для
датировки дали Броду изменения почерка Кафки. По 1907 г. вклю-
чительно Кафка писал преимущественно готическим шрифтом, ко-
торый с 1908 г. полностью исчезает, и первая из трех имеющихся
рукописей «Приготовлений» (Брод далее обозначает ее как руко-
пись «А») написана готическим шрифтом, тогда как вторая («В»)
и третья («С») — обычным латинским. Кроме того, особенности
почерка рукописей «В» и «С» более всего близки письмам 1908 г.
Поэтому Брод относит возникновение фрагмента романа к 1907 г.,
а начало чистовой рукописи — к 1908-му. (Такая же грань разделила
две чистовые рукописи «Описания борьбы»: первая написана готи-
ческим шрифтом, вторая — обычным.) Все три рукописи «Приго-
товлений» написаны на отдельных пронумерованных листках ин-
октаво; некоторые листы отсутствуют. Ни в одной из рукописей
нет заглавия, но Брод хорошо его запомнил. Нумерация глав дана
Бродом. Самая полная — первая рукопись, «А», она обрывается в
середине фразы на исписанной донизу странице — очевидно, было
продолжение. Третья редакция, «С», во многом совпадает с «В»,
поэтому из нее Брод опубликовал лишь вариант начала, примыка-
ющий к двум первым фразам, которые во всех трех рукописях поч-
ти одинаковы. Первую и вторую редакции Брод впервые опублико-
вал в журнале В1е пеие КипсЬсЬаи, 1951, №. 62, а вместе с отрывком
422
Примечания
из третьей — в НосЬхекзуогЬегекип^еп, 1953. Первая редакция
впервые опубликована на русском в: Собр. соч., 1994, вторая редак-
ция и отрывок из третьей впервые — в настоящем издании.
Деревенский учитель (Гигантский крот)
Написан в декабре 1914 — январе 1915 г. В дневниковой записи
Кафки от 19 декабря 1914 г. упоминается как «Деревенский учи-
тель». Впервые опубликован под заглавием «Гигантский крот» в
Ве5сЬге1Ъип& 1936. Впервые на русском под заглавием «Гигант-
ский крот» в: Р. Н. П., 1965, пер. В. Топер.
Блумфельд, старый холостяк
Написан в феврале—марте 1915 г. Впервые опубликован в
Везспге1Ъип& 1936. Впервые на русском в: Собр. соч., 1994, под за-
главием «Блюмфельд, старый холостяк», пер. С. Апта.
Егерь Гракх
Написан в декабре 1916 г. и впервые опубликован в Вепп Ваи,
1931. Существенно отличающийся от основного текста фрагмент
написан в апреле 1917 г., впервые опубликован в Та^еЬйсЬег, 1937.
Основной текст впервые опубликован на русском в: Р. Н. П., 1965,
под заглавием «Охотник Гракх», пер. Н. Касаткиной. Фрагмент
впервые публикуется в настоящем издании.
Когда строилась Китайская стена
Написан в марте 1917 г. Макс Брод сообщает, что рассказ, судя
по некоторым признакам, был закончен, но окончательную ре-
дакцию Кафка сжег — как и многое другое. Фрагмент «Импера-
торское послание», как упоминалось, был опубликован автором
отдельно, но, как подчеркивает Брод, свое полное смысловое зна-
чение он обретает лишь в контексте всего рассказа; с этим трудно
не согласиться. Рассказ впервые опубликован в сборнике, которо-
му и дал название: Ве1т Ваи, 1931, фрагменты — в Та^еЬйсЬег,
1937 и НосЬхекзуогЪегекипбеп, 1953. Общностью «китайского ма-
териала» с этим рассказом связаны «Листок из прошлого», «От-
каз» (1920), «Рекрутский набор» и «К вопросу о законах». Основ-
ной текст впервые опубликован на русском в: Р. Н. П., 1965, под
заглавием «Как строилась Китайская стена», пер. В. Станевич.
Фрагменты впервые публикуются в настоящем издании.
423
Примечания
МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ
Приблизительно в 1916-1917 гг. в творчестве Кафки все чаще
появляется рассказ-притча. Некоторые из этих притч он опублико-
вал в сборнике «Сельский врач», большая их часть осталась в рабо-
чих тетрадях среди набросков; заглавия в большинстве случаев да-
ны Бродом. К притчам Кафка возвращался и позднее, в 1920 и
1922 гг., но уже не публиковал их.
Мост
Написан в декабре 1916 г. Впервые опубликован в Ве1т Ваи,
1931. Впервые на русском — в журнале «Иностранная литература»,
1964, № 1 (далее: ИЛ, 1964), пер. С. Апта.
Стук в ворота
Написан в 1917 г. Брод замечает, что по настроению рассказ
чрезвычайно близок к «Процессу». Впервые опубликован в Ве1т
Ваи, 1931. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. Н. Касатки-
ной.
Сосед
Написан предположительно в апреле 1917 г. Впервые опублико-
ван в Венп Ваи, 1931. Впервые на русском в: «Знамя», 1992, № 5,
пер. И. Щербаковой.
Химера
Написан в апреле 1917 г.; заглавие авторское. Впервые опубли-
кован в: Б1е НСегапзспе \Уек, 1931, Ыг. 13, затем в Венп Ваи, 1931.
Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, под заглавием «Гибрид», пер.
Н. Касаткиной.
Воззвание
Написан в январе 1917 г. Впервые опубликован в Та^еЬйсЬег,
1937. Впервые на русском в: Собр. соч., 1994, пер. С. Апта.
Новые лампы
Написан в августе 1917 г. Впервые опубликован в Та^еЬйсЬег,
1937. Впервые на русском в: Собр. соч., 1994, пер. С. Апта.
424
Примечания
Железнодорожные пассажиры
Написан в октябре 1917 г. Впервые опубликован в Та^еЬйсЬег,
1937. Впервые на русском в: ИЛ, 1964, под заглавием «Пассажи-
ры», пер. С. Апта.
Будничное происшествие
Написан 21 октября 1917 г. Впервые опубликован в Ве1т Ваи,
1931. Впервые на русском в: «Знамя», 1992, № 5, под заглавием
«Обычная путаница», пер. И. Щербаковой.
Правда о Санчо Пансе
Написан в тот же день, 21 октября 1917 г. Впервые опубликован
в Ве1т Ваи, 1931. Впервые на русском в: ИЛ, 1964, пер. С. Апта.
Молчание сирен
Написан 23 октября 1917 г. Впервые опубликован в Ве1т Ваи,
1931. Впервые на русском в: Собр. соч., 1994, пер. С. Апта.
Общество мошенников
Написан в октябре 1917 г. Впервые опубликован в
НосЬгекзуогЪегекипбеп, 1953. Впервые на русском в: Собр. соч.,
1994, под заглавием «Содружество подлецов», пер. С. Апта.
Прометей
Написан 17 января 1918 г. Впервые опубликован в Ве1т Ваи,
1931. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. С. Апта.
Возвращение домой
Написан между августом и сентябрем 1920 г. Впервые опубликован
в Везспге1Ъип& 1936. Впервые на русском в: ИЛ, 1964, пер. С. Апта.
Герб города
Написан в сентябре 1920 г. Брод замечает, что толчком к созда-
нию рассказа мог быть кулак, изображенный на гербе Праги. Мо-
тив Вавилонской башни связывает рассказ с «Китайской стеной» и
афоризмом № 18. Впервые опубликован в Ве1т Ваи, 1931. Впер-
вые на русском в: «Знамя», 1992, № 5, пер. И. Щербаковой.
425
Примечания
Посейдон
Написан в сентябре 1920 г. Впервые опубликован в Ве-
5сЬгеншп& 1936. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. В. Ста-
невич.
Общество
Написан в октябре 1920 г. Впервые опубликован в ВезсЬгеншпз,
1936. Впервые на русском в: Собр. соч., 1994, под заглавием «Со-
дружество», пер. С. Апта.
Ночью
Написан в октябре 1920 г. Впервые опубликован в ВезсЬге&ипб,
1936. Впервые на русском в: ИЛ, 1964, пер. С. Апта.
Отказ
Написан в октябре 1920 г. Связан материалом с рассказом «Когда
строилась Китайская стена». Заглавие совпадает с названием расска-
за 1907 г., но ничего общего между ними нет. Впервые опубликован
в ВезсЬгекшпз, 1936. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, под загла-
вием «Отклоненное ходатайство», пер. И. Татариновой.
К вопросу о законах
Написан в октябре 1920 г.; заглавие авторское. Связан материа-
лом с «Китайской стеной». Впервые опубликован в 01е ИСегапзсЬе
АУек, 1931,^. 7, №. 13, затем в Ве1т Ваи, 1931. Впервые на русском
в: Р. Н. П., 1965, пер. В. Станевич.
Рекрутский набор
Написан в октябре 1920 г. Связан материалом с «Китайской сте-
ной». Впервые опубликован в Та^еЪйспег, 1937. Впервые на рус-
ском в: Собр. соч., 1994, под заглавием «Набор рекрутов», пер.
С. Апта.
Проверка
Написан в ноябре 1920 г. Впервые опубликован в Везспгепшпз,
1936. Впервые на русском в: «Знамя», 1992, № 5, под заглавием
«Экзамен», пер. И. Щербаковой.
426
Примечания
Коршун
Написан в ноябре 1920 г. Впервые опубликован в ВезсЬгеНэипз,
1936. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. В. Станевич.
Рулевой
Написан в ноябре 1920 г. Впервые опубликован в ВезсЬге&ипз,
1936. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. В. Станевич.
Волчок
Написан в ноябре 1920 г. Впервые опубликован в ^сНзсЬег
А1тапасЬ аиГ с1а5 ^Ьг 5694, Рга& 1933/34, затем в ВезсЬге1Ьип§,
1936. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. В. Станевич.
Басенка
Написан в ноябре-декабре 1920 г. Впервые опубликован в Ве1т
Ваи, 1931. Впервые на русском в: «Знамя», 1992, № 5, под заглави-
ем «Маленькая басня», пер. И. Щербаковой.
В путь
Написан, по всей видимости, в феврале 1922 г. Впервые опубли-
кован в ВезсЬгеилшз, 1936. Впервые на русском в: «Имидж», 1991,
№ 2, под заглавием «Отбытие», пер. А. Северского.
Защитники
Написан, по всей видимости, в феврале 1922 г. Впервые опубли-
кован в ВезсЬгаЪипб, 1936. Впервые на русском в: Собр. соч., 1994,
пер. С. Апта.
Супружеская чета
Написан, по всей видимости, в октябре-ноябре 1922 г. Впервые
опубликован в Ве1т Ваи, 1931. Впервые на русском в: Собр. соч.,
1994, пер. С. Апта.
Комментарий (Прекрати!)
Написан в декабре 1922 г. Авторское заглавие: «Комментарий».
Впервые опубликован под заглавием «Справка» в ,}йс11зспег
427
Примечания
А1тапасЬ аиГ 6!аз ^Ьг 5694, Рга& 1933/34, затем под заглавием
«Прекрати!* — в Везспгетип& 1936. Впервые на русском в: «Зна-
мя», 1992, № 5, под заглавием «Вернись!*, пер. И. Щербаковой.
О притчах
Написан зимой 1922/23 гг. Впервые опубликован в Ве1т Ваи, 1931.
Впервые на русском в: «Знамя», 1992, № 5, пер. И. Щербаковой.
АФОРИЗМЫ
Первая часть афоризмов появилась в то же время, что и притчи
«Маленьких рассказов»: с октября 1917 по февраль 1918 г. во вре-
мя пребывания Кафки с сестрой Оттлой в деревушке Цюрау. Не
приходится сомневаться, что на некоторый поворот в творчестве
повлияли жизненные события: в августе 1917 г. — первое легочное
кровотечение, в начале сентября диагностирован туберкулез, в это
же время вновь обостряются отношения с Фелицей, что приводит
в декабре к окончательному разрыву.
Рассуждения о грехе, страдании,
надежде и пути истинном
С августа по октябрь 1920 г. Кафка переписывает афоризмы из
своих рабочих «голубых тетрадей» 1917-1918 гг. на отдельные про-
нумерованные листочки. Макс Брод опубликовал конволют с со-
хранением авторской нумерации, указав, что в тех случаях, когда
под одним номером идут два афоризма, они были выписаны Каф-
кой на один листок. Сдвоенный номер означает, что Кафка составил
афоризм из двух первоначально самостоятельных. Значком * обо-
значены части текста, которые Кафка хоть и перечеркнул каранда-
шом, но из конволюта не удалил. Брод дал собранию заглавие и
впервые опубликовал в Ве1ш Ваи, 1931. В оригинале афоризм № 35
«двоится». Он начинается так: «Ез фЫ кет НаЬеп, пиг ет 5ет...»
Исходные глаголы сопоставления зет — ЬаЬеп (быть — иметь) од-
нозначны, но в результате субстантивации возникает «паразитный»
смысл, так как НаЬеп — это бухгалтерский термин «приход», «кре-
дит», естественно и часто употребляемый в устойчивом сочетании
5о11 ипс1 НаЬеп (расход и приход, дебит и кредит). Таким образом,
силой ассоциативного сближения 5ет и 5о11 (происходящего от
зо11еп — «долженствовать») афоризм приобретает второе звучание,
которое можно передать так: «Нет никакого „прихода", есть только
„расход" бытия, только жаждущий последнего вздоха, жаждущий
428
Примечания
задохнуться долг бытия». Впервые на русском в: «Литературное
обозрение», 1992, № 10, под заглавием «Размышления о грехе,
страдании, надежде и пути истинном», пер. В. Седельника.
«Он». Заметки 1920 года. К серии заметок «Он»
Эта серия афоризмов возникла в январе-феврале 1920 г., пред-
варяя и новую серию «Маленьких рассказов». Заметки «Он» впер-
вые опубликованы в Ве1т Ваи, 1931, дополнение к серии — в
НосЬгекзуогЬегекипбеп, 1953. Нумерация заметок не является тра-
диционной и введена в настоящем издании для облегчения ссылок.
В заметке XVI Казинелли — библиотечная фирма на Карловой ули-
це в Праге. Первая часть последней заметки воспроизводит замет-
ку XXIX. Впервые на русском в: «Знамя», 1993, № 6, пер. С. Апта.
В нашей синагоге
Написан весной 1922 г. Впервые опубликован в Та^еЬйсЬег,
1937. Впервые на русском в: Собр. соч., 1994, пер. С. Апта. Вариан-
ты начала впервые — в настоящем издании.
Исследования одной собаки
Написан летом 1922 г., по всей видимости, в июле. Часть неокон-
ченной рукописи была выправлена автором. Небольшой фрагмент
был вычеркнут Кафкой, как предполагает Брод, для сохранения
динамики развития повествования, но, имея в виду психологичес-
кое значение этого фрагмента-разъяснения и его несомненное лич-
ностное звучание, Брод опубликовал фрагмент в послесловии к
ВезсЬгеИшпб, 1946. Впервые на русском: М.: Орбита, 1990, пер.
Ю. Архипова. Фрагмент впервые — в настоящем издании.
Нора
Написан зимой 1923/24 гг. в Берлине. Впервые опубликован в
Вепп Ваи, 1931. Впервые на русском в: Р. Н. П., 1965, пер. В. Станевич.
СТОРОЖ СКЛЕПА
Пьеса
По свидетельству Оскара Баума, друга писателя, философскую
пьесу под названием не то «Грот», не то «Склеп» Кафка писал зи-
мой 1916/17 гг.; Баум полагает, что пьеса была закончена, но под-
429
Примечания
тверждений этому нет. В рабочих тетрадях того периода остался
неозаглавленный текст нескольких версий практически закончен-
ного первого акта. Брод смонтировал окончание из разных версий
и дал заглавие. Впервые опубликована в ВезсЬгенэипб, 1936. Впер-
вые на русском — в настоящем издании.
Еще при жизни Кафки отдельные его рассказы были переведены
на чешский (Миленой Есенской), венгерский и шведский языки,
в 1925 г. появились переводы на нидерландский и испанский,
в 1928-м — на английский, французский и итальянский. Сборник
рассказов из наследия (Ве1т Ваи, 1931) в 1933 г. появился в Анг-
лии, в 1944 (частично) и 1953 (полностью) — во Франции, в 194б —
в США, в 1953 — в Японии. Пьеса «Сторож склепа» вышла в 1948 г.
в Италии, в 1949 — в Швеции, в 1953 — во Франции, в 1954 —
в США. Несмотря на то что пьеса не окончена, она имеет и сцениче-
скую историю: «Сторож склепа» неоднократно ставился в театрах
ряда стран Европы и США (в частности, Эрвином Пискатором в
нью-йоркском Огатайс ХУогкзЬор).
Перейдем теперь к истории восприятия малой прозы Франца
Кафки, начав, естественно, с того раннего периода, когда еще не бы-
ли опубликованы его романы. Принято считать, что при жизни Каф-
ка пользовался не слишком широкой, но прочной известностью.
В самом деле: газетные и журнальные публикации, в том числе в со-
лиднейшем журнале Б1е пеие Кипс15спаи, переводы на другие языки,
премия Фонтане (не столько, правда, присужденная Кафке, сколько
им полученная1, но тем не менее), книги в двух издательствах. Макс
Брод в своей знаменитой, наконец-то изданной и у нас биографии
писателя приводит письмо Кафке издателя Курта. Вольфа от 3 октяб-
ря 1921 года, где есть такие слова: «Любая рукопись, которую вы ре-
шитесь послать нам, будет принята с радостью и опубликована с лю-
бовью и добросовестностью»2. Это ли не признание? Однако через
два года, а именно 6 октября 1923 г., издательство «Курт Вольф» уве-
домляет писателя Франца Кафку о том, что ввиду малого сбыта книг
уважаемого автора с 1 июля 1923 г. его счет закрыт; при этом изда-
тельство в качестве жеста доброй воли и в порядке некоторой ком-
пенсации высылает ему 30 книг — его собственных и других уважае-
мых авторов (по-видимому, пользовавшихся таким же успехом)3.
1 Об этой истории не раз писали; см. напр.: Давид К. Франц Каф-
ка. Харьков: Фолио, 1998. С. 230.
2 БроЪМ. О Франце Кафке. СПб.: Академический проект, 2000. С. 157.
Пер. Е. С. Кибардиной.
3 Виск Т. Кеакйопеп аиГ Ка&а Ье1 5сЬппз1:е11егко11ебеп. 1п: Ргапг КаОса:
ТЬетеп ипс! РгоЫете. (Ка&а-КоНоцишт, Рапз, 1978). Нп$& К. Оаук1.
СбШпбеп, 1980. 5. 215.
430
Примечания
В действительности известность Кафки была ограничена, в основ-
ном, кругом его знакомых, пражских литераторов, писавших по-
немецки. Широкое признание его творения получили спустя полвека,
но было несколько писателей и журналистов, увидевших печать
таланта буквально в первых его публикациях.
Роберт Музиль уже в 1914 г. откликнулся на выход первой ма-
ленькой книжечки рассказов Кафки, отметив «очень высокую сте-
пень художественного самоконтроля» автора и «большое значе-
ние» рассматриваемых им «маленьких вопросов»1. Музиль первый
заговорил о той аутичности (1ппегНсЬкек) переживания, которая
неоднократно отмечалась впоследствии (см. напр., «Заметки о
Кафке» Т. Адорно в томе 3 настоящего издания, с. 316-319, 333).
Он писал о его «истинной наивности, которая в литературе пред-
ставляет собой нечто опосредованное, сложное, приобретенное —
некое стремление, некий идеал»2. По его мнению, Кафка воплоща-
ет «изначальное влечение к добру — не зависть, а нечто вроде утра-
ченной детской страсти к добру», ибо у него работает «совесть... не
подталкиваемая этическими принципами»3.
В 1920 г. после выхода рассказа «В исправительной колонии» о
Кафке написал Курт Тухольский; одним из первых он отметил сновид-
ческий характер его произведений: «Во сне все ясно и четко. Как безжа-
лостна резкость, как жестока объективность и кристальна ясность это-
го сна Франца Кафки»4. И также одним из первых он сравнил эту смесь
сновидческой реальности и проникнутого реальностью сна с детскими
фантазиями. Поставив новеллу Кафки в один ряд с «Михаэлем Коль-
хаасом», Тухольский рекомендовал читателю не выискивать в ней
«значения», ибо в ней все «необдуманно» — так же, как у Клейста5.
Герман Гессе в 1925 г. после выхода посмертного сборника четы-
рех рассказов Кафки писал, что «Мастер пост-арта» — «одно из са-
мых прекрасных и трогательных сочинений Кафки, эфирное, как
мечта, точное, как логарифм», что, после «Сельского врача» и «Ис-
правительной колонии», «Мастер» — «самая, пожалуй, истинная,
проникновенная, благоуханная вещь этого мечтательного и добро-
детельного человека, который к тому же стал непостижимым мас-
тером и повелителем царства немецкого языка»6.
В 1927 г. Альфред Деблин опубликовал серию статей о немец-
кой литературе, в которых писал и о Кафке. К этому времени уже
1 Цит. по: Виск Т. Ор. ск. 5. 217.
2 Там же. С. 218.
3 Там же.
4 Там же.
5 Там же.
6 Гессе Г. Письма по кругу. М: Прогресс, 1987. С. 252-253. Пер.
Н. А. Темчиной и А. Н. Темчина.
431
Примечания
вышли «Замок» и «Процесс», и Деблин писал о романах, но выска-
занные в этом «поздне-раннем» отклике мысли естественно соотно-
сятся со всем творчеством Кафки. (Заметим, что выделить специфи-
ческое воздействие новеллистики Кафки в то время, когда уже были
опубликованы его романы, вряд ли возможно.) «И вот Кафка пишет
совершенно простые вещи... происходят, вообще говоря, мелкие со-
бытия, одно, другое, и едва ли они дают повод о чем-то особенно тру-
бить, и диалоги банальны — и тем не менее все необыкновенно и пре-
красно, своеобразно и притягательно, и именно потому, что
удивительно проникнуто значением. И чем больше читаешь, тем все
становится значительнее, не приобретая в то же время характера че-
го-то символического или, упаси Бог, аллегорического»1. Любопыт-
но сопоставить это высказывание Деблина с рекомендациями Ту-
хольского, не правда ли? — уже в таком совмещении есть что-то от
Кафки. Но продолжим. Деблин соглашается с тем, что произведения
Кафки имеют характер сновидения, но что это за сон, каков он? «Его
непринужденное прозрачное течение в каждое мгновение совершен-
но убеждает нас, наше чувство и наше знание убеждают нас в глубо-
кой истинности этих текущих перед нами вещей, и мы ощущаем, что
эти вещи очень сильно нас задевают»2. «Это абсолютно правдивые
рассказы, в них словно бы нет ничего выдуманного, и хотя все уди-
вительно перемешано, но расположено вокруг какого-то абсолютно
правдивого и очень реального центра»3. Деблин замечает, что рассказ
ведется «спокойно, продуманно, с полузакрытыми глазами», так,
словно рассказываемое пронизано каким-то «излучением». И нако-
нец, касаясь стилистики повествования, отмечает ее «скромность»:
здесь «почти невозможно говорить о каком-то „стиле". Для Кафки
естественно не интересоваться подобными внешними атрибутами,
которым многие вынуждены придавать такое важное значение. Для
чего нужно все это выглаживание, все это гордое ремесленное уме-
ние, если оно ничему не служит? Это дает так же мало, как неслы-
ханно дикий материал или неистинное возбуждение»4.
В целом, характер первых откликов был скорее положительным, но
далеко не однозначным. Хорошо известно скептическое мнение Фран-
ца Верфеля о масштабах будущего влияния творчества Кафки. Весьма
критические замечания высказывал о Кафке рано заметивший его Бер-
тольт Брехт (к его позднейшим, несколько противоречивым, оценкам
мы еще вернемся). И в то же время Гессе (точнее, в 1935 г., но, как мы
увидим, отношение к Кафке у Гессе не менялось на протяжении всей
жизни) писал о нем: «Этот пражский еврей Кафка., приводит в заме-
1 Цит. по: Виск Т. Ор. ей. 5. 220.
2 Там же.
3 Там же. С. 221.
4 Там же.
432
Примечания
шательство и восхищение каждого, кто впервые обращается к его кни-
гам. Правда, иных в нем многое пугает и отталкивает. Меня он не пере-
стает волновать с тех пор, как восемнадцать лет назад я впервые прочи-
тал один из его волшебных рассказов. Кафка был читателем и
младшим братом Паскаля и Кьеркегора, он был пророком и жертвой.
Об этом одержимом художнике, писавшем безупречную немец-
кую прозу, об этом до педантизма точном фантасте, который был
нечто большее, чем просто фантаст и поэт, будут размышлять и
спорить и тогда, когда забудется большая часть того, что сегодня
мы считаем немецкой литературой нашего времени»1.
С этими пророческими словами Гессе мы переходим в 30-е годы, на-
чало которых отмечено знаменательным для истории публикации и
восприятия Кафки событием: в 1931 г. Макс Брод в соредакторстве с
Г.-Й. Шепсом выпускает сборник рассказов и афоризмов из наследия
Франца Кафки «Когда строилась Китайская стена». Книга произвела
заметное впечатление, и одно из свидетельств тому — эссе Вальтера
Беньямина 1934 г., помещенное в настоящем издании (непосредствен-
но на выход сборника Беньямин откликнулся большой рецензией, ос-
новная часть материала которой затем вошла в эссе). А вот как отреа-
гировал на выход книги Герман Брох в письме жене одного из своих
знакомых, датированном 23 июля 1931 г.: «Давно я не читал ничего
столь же прекрасного, умного, сбалансированного, как эта „Китайская
стена". Если вы еще не прочли, вы должны сделать это немедленно!»2
Фигура Кафки вообще очень интересовала Броха; его суждения и
оценки, чрезвычайно интересные сами по себе, для нас особенно инте-
ресны тем, что относятся к 1930-40-м годам, то есть предшествуют то-
му «девятому валу кафковедения», который пошел с начала 50-х годов.
«Такие фигуры, как Кафка или Анри Руссо, — явления уникаль-
ные, и не только вследствие их гениальности, но в значительно боль-
шей степени потому, что этой гениальности удалось, находясь, так
сказать, в центре европейской художественной традиции и, тем са-
мым, в центре тогдашнего мирового искусства, сохранить почти пол-
ную независимость от традиции»3. На лестное сравнение с гениями он
замечает: «Во всяком случае, кое-что общее у меня с Кафкой и Музи-
лем есть: у всех нас троих не было биографии, мы жили и писали — это
всё»4. Произведения Кафки Брох не воспринимал как мрачные проро-
чества: «Есть книги, отягощенные всеми страхами и безднами — на-
пример, творения Кафки, — которые тем не менее дышат освобожде-
нием от всякого страха»5. «В своем лирическом выражении — да,
1 Гессе Г. Цит. соч. С. 253.
2 ВгосН Н. Сезаттеке ДУегке, Вс1. 8. 2ипсЬ, 1957. 5. 58.
3 1ЬМ., Вс1. 6,1955, 5. 63.
4 1ЬМ., В<1. 8, 5. 321.
5 1Ыа., В± 6,5. 233.
15 Ф. Кафка
433
Примечания
именно лирическом — он прикоснулся к тем новым реальностям, из
которых человечество, по всей вероятности, извлечет свое новое ми-
роощущение»1. Объясняя в письме одной молодой германистке отли-
чительные особенности творчества двух гениев, он пишет, что, в отли-
чие от Музиля, в котором писатель был сильнее поэта, в силу чего все
творчество Музиля восходило в область строго рационального, Каф-
ка — чистый поэт: «...при всей исключительности ума Кафки, его по-
этическая чистота и простота точно знали, что их задачей является
неразрешимо иррациональное — и ничто другое; таким образом ему
удалось поднять пласты реальности, не доступные более ни для кого,
и создать поэтические творения, содержащие начала какого-то ново-
го мира»2. Эти мысли получают своеобразное продолжение несколь-
ко лет спустя в письме другому адресату: «Начиная с Золя, исклю-
чение случайности становится „научным", другими словами,
мифическая сила была перемещена в науку, и „Ругон-Маккары"
должны были стать ее эпосом. С тех пор роман все более умышленно
и, по-моему, все более безуспешно стремится приблизиться к мифу.
Ведь умышленность — и это никак не умаляет достойных преклоне-
ния свершений Джойса — не та дорога, по которой приходят в свя-
тые места. Не помогут здесь ни самый искусный эклектизм, ни ка-
кая бы то ни было техника, тут нужна такая истинность, которой до
сих пор обладал один-единственный писатель — это был Кафка»3.
Заметим, что здесь и ниже понятие «миф» употребляется Брохом
в том смысле, как его определял Томас Манн (цитируется по блес-
тящей работе С. С. Аверинцева «„Аналитическая психология"
К.-Г. Юнга и закономерности творческой фантазии»4, посвященной
анализу понятия «мифологии» применительно к изучению литера-
туры и искусства): «В типичном всегда есть очень много мифичес-
кого в том смысле, что типичное, как и всякий миф, — это изначаль-
ный образец, изначальная форма жизни, вневременная схема,
издревле заданная формула, в которую укладывается осознающая
себя жизнь, смутно стремящаяся вновь обрести некогда предначер-
танные ей приметы». Мифологическое глубинно связано с бессоз-
нательным, эту связь Брох ощущает и в Кафке; вот фрагмент его
письма от 3 декабря 1948 г. Гюнтеру Андерсу (обсуждается книга
последнего о Кафке, вызвавшая известную негативную реакцию
Макса Брода): «Мне кажется, что со времен греков бессознатель-
ное никогда — быть может, исключая только Гельдерлина — не вос-
ходило так непосредственно-спонтанно в поэтическое высказыва-
ние, как это вновь и вновь происходит у Кафки. Это — его
ВгосН К Ор. ей., М 8, 5. 287.
Там же. С. 321.
Там же. С. 415.
О современной буржуазной эстетике. М: Искусство, 1972. С. 100-155.
434
Примечания
„невинность", которая у него хоть и не так велика, как у греков, но
та же, что и у них. Здесь почти что можно говорить о каком-то „ми-
фическом качестве"... Ибо поскольку миф — субстанция метафоро-
образующая, то есть не „использует" метафоры, а творит их, то он и
принимает их так же дословно, так же „ловит их на слове", как это
происходит, в соответствии с Вашим открытием, у Кафки»1. Но что
же это за «новая мифология» Кафки? Чем его творчество отлича-
ется от прежних и новых духовных течений? Заглянем в статью
Броха «Стиль мифической эпохи» (1947): «У Джойса мы все еще
можем обнаружить неоромантические черты, интерес к сложным
процессам в человеческой душе, вырастающий непосредственно из
литературы XIX века, из Стендаля и даже из Ибсена. Ничего по-
добного нельзя сказать о Кафке. Здесь личных проблем более уже
не существует, а то, что еще кажется личным, едва оно высказано, в
это же мгновение высказывания растворяется в надличностной ат-
мосфере. Пророчество мифа неожиданно раздается совсем рядом.
И как всякое истинное пророчество, это пророчество этическое,
ибо — где сейчас эти старые проблемы любви, женитьбы, измены и
ревности, когда человеческому существу во всякий миг его жизни
грозят убийство, надругательство, деградация, когда в этой жизни
не остается ничего, кроме горя и скорби? И какой художник будет
все еще приглашать зрителя отдохнуть под идиллическими деревья-
ми его ландшафтов, когда земной ландшафт сведен исключительно к
дорогам битв и преследований? Абстракционизм атаковал частные
проблемы людей с технической стороны, устранив эти проблемы из
сферы искусства; после Кафки становится ясно, что они утратили и
свою этическую значимость: частные проблемы стали такой же без-
вкусицей, как грязные преступления. Это окончательный приговор
всякому романтизму, всем этим прямым связям единичного частно-
го случая и вселенной, единичного факта и общей идеи — в том виде,
в каком эти связи с такой чрезмерностью подчеркивались концепци-
ей романтизма. Однако, как ни близка эта точка зрения взглядам
французских экзистенциалистов, Кафка не принадлежит к ним, и
его отвращение к частным проблемам, особенно в искусстве, не-
тождественно их „тошноте"2, хотя, как и они, он знает, что абсолют-
ная изоляция, в которую погружен единичный факт, сводит все ис-
кусство к не-существованию. Ибо они все еще остаются в сфере
традиционной литературы, традиционной даже тогда, когда она ис-
пользуется не ради себя самой, но единственно ради ее „притчевой
стоимости" — как в экзистенциалистских романах и пьесах, где
притча часто приближается к легенде, — ради того, чтобы проиллю-
стрировать и конкретизировать их философские теории, в то время
1 ВгосНН. Ор. ей., М 8, 5.312.
2 «Тошнота» — роман Жан-Поля Сартра.
435
Примечания
как интенции Кафки направлены в совершенно противоположную
сторону, и именно к абстракции, а не к конкретизации, — к той не-
теоретической абстракции, к которой его влекли исключительно
этические соображения; Кафка тем самым выводит литературу в об-
ласть трансцендентного. Он достиг пункта „Или—Или"1: или поэзия
способна продолжиться, чтобы достичь мифа, или она — банкрот»2.
И наконец, небольшой фрагмент из письма 1947 г., кратко резюми-
рующий взгляды Броха на творчество Кафки (особенно интересно
выделенное самим Брохом указание на источник этого творчества):
«В настоящий момент Кафка в большой моде, и при этом, пожалуй,
ни один из всех этих критических недорослей так и не понял, в чем
истинное величие Кафки, не понял, что здесь человек без всякого
искусственного умысла — не говоря уже о литературном — просто,
как по необходимости, возникающей во сне, написал то, что явилось
высшей степенью проникновения в реальность; в нем сохранилось
нетронутым древнейшее переживание»3. Здесь Брох (так же, как Бе-
ньямин во второй части своего эссе), несомненно, говорит об архе-
типическом у Кафки, достраивая тем самым классический тре-
угольник сон-миф-архетип и вводя нас в искушение, о котором
пишет В. Полорога: «Существует большое искушение обратиться к
методам психоанализа, чтобы попытаться выявить скрытое содер-
жание сновидной реальности Кафки». Похоже, мы даже несколько
задержались: «Действительно, называя произведение Кафки снови-
дением, мы должны сразу же и естественно перейти в область пси-
хоаналитической интерпретации»4. Ну, раз должны, переходим.
И поможет нам «психоаналитик юнгианского направления» и
«магистр искусств в'области литературы и философии» (так указа-
но в издательской аннотации) Дарел Шарп своей книгой «Незри-
мый ворон. Конфликт и Трансформация в жизни Франца Кафки»
(Воронеж: Модэк, 1994). Приведем несколько по необходимости от-
рывочных фрагментов (при этом не будем разделять слова Д. Шар-
па и обильно цитируемых им авторов; заинтересованного читателя
отсылаем к вышеуказанной книге). Вначале — психологический
портрет на фоне эпохи: «...Большую часть жизни он прожил „услов-
но". Это обстоятельство связано с конфликтом между требования-
ми его внутреннего мира и его устремлениями во внешней реально-
сти. В этом отношении Кафка был человеком своего и нашего
времени. Его невроз, сама „условная жизнь", как аспект проблемы
„вечного дитя" (пуэр этернус) был и остается неврозом нашего ве-
1 Отсылка к знаменитой работе Кьеркегора и афоризму № 5 Кафки.
2 ВгосН Я. Ор. си:., Вс1. 6, 5. 262-263.
3 1Ыа., Вс1.8, 5. 282.
4 Подорога В. Ф. Кафка. Конструкция сновидений // Логос. 1994.
№ 5. С. 145.
436
Примечания
ка... Вообще говоря... человек, отождествляемый с архетипом (так в
тексте! — Г. Я.) „пуэр этернус", слишком долго пребывает в рамках
психологии подросткового возраста, то есть все особенности, нор-
мальные для семнадцатилетнего юноши, сохраняются и в дальней-
шей жизни...»1 Теперь фрагмент анализа образа тюрьмы: «В дейст-
вительности в основе невроза Кафки лежала дихотомия, и ключом
к пониманию этого служит образ тюрьмы. Я уже приводил цитату
из дневника2 Кафки о несчастном человеке, обреченном на бездет-
ное существование и ужасное заточение в темницу собственного
несчастья. Следует напомнить и о разговоре с Густавом Яноухом, в
котором Кафка охарактеризовал родительский дом как построен-
ную специально для него тюрьму и отметил невозможность раз-
бить цепи, поскольку они невидимы. Такие „цепи", разумеется, в
действительности являются бессознательными связями с родите-
лями и той безопасностью, которую олицетворяют родители. Для
того чтобы повзрослеть и начать независимую жизнь, эти связи не-
обходимо разорвать. Восприятие жизни как тюремного заключе-
ния проходит лейтмотивом через всю психологию вечного дитя»3.
Здесь Д. Шарп приводит третью заметку из серии «Он» о заклю-
ченном в клетке с редкой решеткой и комментирует ее: «В этом
фрагменте, написанном в характерном для Кафки парадоксальном
стиле, изображено „негативное" заточение, при котором человек
оказывается запертым в своей психике и сам является своим надзи-
рателем»4. Несколько ниже автор приводит шестую заметку из той
же серии (об ощущении тюрьмы), сопровождая ее таким коммента-
рием: «Тюрьма — это достаточно известный психоаналитикам сим-
вол... Ощущение заточения свидетельствует об отказе от процесса
индивидуации5. В действительности этот отказ относят к психоло-
гии дитя. В его основе лежит нежелание взрослеть и брать на себя
личную ответственность за свою судьбу»6. И несколько ниже:
«Тюрьма — это негативный символ материнского комплекса... в
перспективе оказывается именно тем, в чем человек нуждается, ибо
он нуждается в заключении в тюрьму реальности. Но если такой
человек убежит от тюрьмы реальности, он окажется в тюрьме мате-
ринского комплекса, так что в любом случае он оказывается в
тюрьме... И тем не менее здесь существует определенное различие.
В тюрьме материнского комплекса можно обрести только мазо-
1 Указ. соч. С. 8-9. (Мы приводим текст в том виде, как он опублико-
ван, и от каких-либо комментариев воздерживаемся.)
2 Имеется в виду запись от 27 декабря 1911г.
3 Указ. соч. С. 59.
4 Там же.
5 Индивидуация — это «самореализация» или «путь к себе» (с. 114).
6 Там же. С. 60.
437
Примечания
хистское страдание, тогда как в тюрьме земной реальности сущест-
вует возможность трансформации (преображения), после которой
реальность со своими ограничениями перестает восприниматься
как заточение в темницу»1. И в главе «Трансформация» автор разъ-
ясняет, как это произошло у Кафки благодаря встрече с Дорой Ди-
мант. Приведем один фрагмент, который безусловно не исчерпыва-
ет содержания главы, но впечатляюще демонстрирует богатство
психоаналитического инструментария и свободу его использова-
ния. «В психологическом отношении Дора Димант олицетворяла
разрешение конфликта между эго и тенью под эгидой женского на-
чала. Здесь уместно заметить, что Кафка нашел „своего душевного
друга" на кухне, где она чистила рыбу. Трудно найти для анимы бо-
лее подходящее место, чем кухня2 — центр дома, алхимическая „ла-
боратория", место трансформации. Трудно найти для нее и более
подходящее занятие, чем чистка рыбы, которая символизирует
плодородие (Иштар, Оаннес), сексуальность (Озирис, Афродита),
воскресение и бессмертие (Озирис, Христос, Ной), спасение (Виш-
ну, Мессия, Христос3, созвездие Рыб), мудрость (Оаннес, Варуна),
начало всего сущего (Тиамат, Левиафан), целостность (ляпис в ал-
химии), исцеление (Тобиас в Книге Тобита4), а также искупление
через страдание (Христос). Короче говоря, рыба символизирует об-
новление и возрождение, которые для Кафки были воплощены в
Доре Димант»5.
Теперь, когда нам понятно, какую роль в жизни Кафки должны
были сыграть эта встреча и эта рыба, вернемся непосредственно к
новеллистике писателя. Мы рассмотрим ее «в отраженном свете»
статьи выдающегося английского поэта и эссеиста Уистена Одена
«„Я" в поисках себя»6. Кафка, по словам Одена, великий, может
быть, величайший мастер чистой притчи, а поскольку смысл прит-
чи, в принципе, для каждого читателя — свой, то попытки ее «объ-
яснения» сводятся просто к самовыражению объясняющего. Это
весьма похоже на правду: толкований Кафки почти столько же,
сколько толкователей. Очевидно, эти разнотолки связаны с тем,
что герои притч принципиально недоопределены, ведь реалии вре-
мени и пространства, истории и географии, для смысла притч, как
указывает Оден, несущественны. И пытаясь понять притчу, каж-
1 Указ. соч. С. 62.
2 Трудно сказать, насколько кухня — подходящее для анимы место, так
как анима — это «образ женщины в бессознательной психике мужчины»
(Аверинцев С. Цит. соч. С. 131). И чистить рыбу аниме, видимо, тоже трудно.
3 Так в тексте: «Мессия, Христос» — через запятую.
4 Видимо, «Товий в Книге Товита».
5 Указ. соч. С. 90.
' Аис1еп №. Я. ТЬе I ^УкЬоиС а 5еК. 1п: ТЬе Оуег'з НапсИ. Ь.: РаЬег апс!
РаЬег, 1962. Р. 159-167.
438
Примечания
дый доопределяет героя «имеющимся материалом» — собой. То
есть в этом случае мы не только по-разному читаем одно и то же, но
мы и читаем не одно и то же. У каждого из нас, таким образом, су-
щественно свой Кафка, и мы пытаемся договориться о нем, говоря
каждый о своем. Но и это — тоже Кафка; не договоримся, так хоть
поучаствуем в разговоре: пока он продолжается, есть надежда. Од-
нако при таких существенных, принципиальных интерпретацион-
ных различиях — как договариваться? Наверное, как и вообще в
жизни, — искать общее. Интерпретаторы, как правило, здоровые
люди, в меру этого здоровья — стихийные материалисты, сознание
для них определяется бытием, и все, естественно, обращаются к
биографии Кафки. Собственно, так поступают во всех случаях, и хо-
тя Оден замечает, что для понимания творчества обычного писате-
ля ознакомление с его жизнью и характером почти ничего не дает
(взгляд несколько парадоксальный; возможно, Оден говорит о том,
что для «прямых отражений» мира обычных писателей история и
характер зеркала не так уж важны), но в случае автора притч — не-
оценимо, так как, по крайней мере, может уберечь от неверных про-
чтений (заметим, продолжая сравнение, что если зеркало отражает
трансформируя, то чтобы прочесть изображение, уже желательно
знать свойства зеркала). В качестве примера укажем на маленькое
замечание Макса Брода, упомянутое в эссе Беньямина. Герой рас-
сказа «Нора» слышит звук приближения — его, может быть, пока и
нет, но оно возможно — некоего опасного зверя; Брод сообщает, что
в повседневной жизни этим же словом «зверь» Кафка называл свой
кашель. Крохотная биографическая деталь, буквально одно слово,
как «сезам», открывает для нас в рассказе новое измерение.
Биография — хорошее общее место для толкователей (и хорошо
ими вытоптанное), но это лишь вспомогательное средство, жела-
тельно найти более существенное общее, относящееся непосред-
ственно к произведениям. Притчевость, безусловно, является таким
общим свойством, но — слишком общим, да и Кафка тут не новатор,
притча — традиционный жанр рассказа, в особенности короткого.
Чем же отличается рассказ Кафки от традиционного? Оден находит
эти характерные отличия, что позволяет ему сделать интересные и
глубокие выводы.
«О типичном рассказе Кафки можно сказать, что в нем формула
рыцарского героического Поиска перевернута с ног на голову.
В традиционном Поиске цель — принцесса, источник живой воды
и т. п. — известна герою еще до начала странствий. Цель далека, и,
как правило, он не знает заранее ни пути к ней, ни опасностей, под-
стерегающих его на этом пути, но всегда есть иные существа, кото-
рым известно и то и другое, и они снабжают его точными указани-
ями направления и соответствующими предостережениями. Кроме
439
Примечания
того, привлекательность цели является общепризнанной; достичь
этой цели хотел бы всякий, но достигнута она может быть только
героем по предопределению. Когда три брата поочередно отправля-
ются в этот поиск, двое первых по причине тщеславия и самонаде-
янности оказываются несостоятельны и терпят поражение, тогда
как самый младший добивается успеха благодаря своей скромнос-
ти и душевной доброте. Но и этот младший, так же как и двое стар-
ших, всегда совершенно уверен в своем будущем успехе.
В отличие от традиционного рассказа, в типичном рассказе Каф-
ки цель специфична для самого героя: у него нет конкурентов. Те
существа, которых он встречает на своем пути, иногда пытаются
ему помочь, чаще — пытаются помешать, чаще всего — проявляют
безразличие, и никто не имеет ни малейшего представления о том,
куда ему идти. Как гласит один афоризм, „есть цель, но нет пути; то,
что мы называем путем, всего лишь колебание"1. Будучи далек от
уверенности в успехе, герой Кафки с самого начала не сомневается,
что обречен на поражение; и точно так же, будучи тем, кто он есть,
он обречен прилагать чудовищные, бесконечные усилия к достиже-
нию своей цели. Действительно, желание достичь ее уже само по
себе есть доказательство не того, что он принадлежит к числу из-
бранных, а того, что над ним тяготеет особое проклятие»2.
Здесь Оден приводит две последние фразы афоризма № 3 и
афоризм № 69 и продолжает:
«Во всех прежних версиях Поиска герой знает, что он должен де-
лать, и перед ним только одна проблема: „Смогу ли я это сделать?"
Одиссей знает, что не должен слушать пение сирен, рыцарь в поиске
Святого Грааля знает, что он должен оставаться чист, детектив зна-
ет, что он должен отличить правду от лжи. Но перед К. стоит другая
проблема: „Что мне следует сделать?" Он не подвергается искуше-
нию, поставленный перед выбором между добром и злом, и он не без-
заботный странник, удовлетворенный чистой радостью движения.
Он уверен: то, что он сделает сейчас, будет иметь огромное значение,
но он совершенно не знает, что же это должно быть. А если он невер-
но угадает, ему придется не только нести такие же последствия, как
если бы он неверно выбрал, но и чувствовать такую же ответствен-
ность. И если указания и советы, получаемые им, кажутся ему аб-
сурдными или противоречивыми, он не вправе интерпретировать
это как доказательство злонамеренности или вины других, ибо это
вполне может быть доказательством его собственной вины.
Для традиционного героя определена граница Поиска, либо яв-
ная, как для Одиссея, либо скрытая, как для сказочного третьего
1 Вторая часть афоризма № 26; слова «всего лишь» (теге) появились
в английском переводе, у Кафки их нет.
2 Ашкп № Ор. с*. Р. 162.
440
Примечания
брата; в первом случае успешное завершение Поиска добавляет ге-
рою славы, во втором — обнаруживает в мнимом ничтожестве слав-
ного героя: стать героем в традиционном смысле значит приобрес-
ти благодаря своим исключительным талантам и свершениям
право сказать „Я". Но К. с самого начала „Я", и в самом факте того,
что он существует, уже заключена его вина, вне зависимости от его
талантов и свершений.
Если бы К. из „Процесса" был невиновен, он перестал бы быть К.
и сделался безымянным, как лесной фавн из „Алисы в Зазеркалье".
В „Замке" К., буква, хочет стать словом, землемером, то есть обрес-
ти себя, уподобившись всем остальным, но это именно то, что ему
не позволено1.
Мир традиционного Поиска может быть опасен, но это откры-
тый мир: герой может отправляться в любую сторону, в какую
только пожелает. В то же время мир Кафки — закрытый мир; он
почти лишен каких-то осязаемых свойств, но это плотный физиче-
ский мир. Его предметы и лица могут быть неопределенны, и все
же, читая, чувствуешь, что тебя окружает его удушающее присут-
ствие: я думаю, нет другого такого воображаемого мира, в котором
все так тяжело. Один-единственный шаг отнимает все силы; герой
ощущает себя заключенным и пытается бежать, но, быть может,
ему как раз и следует находиться в заключении: он для этого со-
здан, и свобода разрушила бы его»2.
Далее Оден приводит афоризм № 45, на который обращал вни-
мание и Беньямин, и иллюстрирует высказанные соображения на
примере рассказа «Нора». Он отмечает, что герой-рассказчик «Но-
ры», зверь неопределенного вида, напоминающий барсука, но бар-
сука плотоядного, живет один, никогда не встречаясь с другими
представителями своего рода, и живет в постоянном страхе пресле-
дования и нападения врагов, которых «не счесть», однако мы так и
не узнаем, как они выглядят, и ни одного не встретим. Этот зверь
целиком поглощен своей норой, которая стала делом его жизни.
«Быть может, когда он начинал ее копать, он не столько обду-
мывал идею норы-крепости, сколько забавлял себя этой идеей, но
чем лучше и чем больше становилась нора, тем больше мучил его
вопрос: а нельзя ли построить абсолютно неприступную нору?
Этот вопрос мучителен, потому что норовладелец никогда не
может быть уверен в том, что нет еще какой-то дополнительной
меры предосторожности, о которой он не подумал. Кроме того,
эта нора, на сооружение которой он положил жизнь, стала его
1 Альбер Камю выражает это формулой: «странствия души в поисках
спасения» (Камю А. Бунтующий человек. М., 1990. С. 95).
2 Ашкп ]У. Ор. сИ. Р. 163. Оден, как мы видим, высказывает мысль, под-
твержденную двадцать лет спустя научным психоаналитическим исследованием.
441
Примечания
сокровищем, и он теперь должен защищать его так же, как стал бы
защищать самого себя»1.
Невольно вспоминается «Не собирайте сокровищ на земле..>: в
земле — тем более. Здесь тоже совершается превращение. Дилемма
«иметь или быть» снимается, противоречие разрешается изнутри:
«иметь», разрастаясь, превращается в «быть». Как отмечает В. По-
лорога, «тело этого роющего существа сливается со всеми разветв-
лениями гигантской норы, это тело и есть сама нора»2. Но не дол-
жен ли тогда пропорционально — или даже гипертрофированно —
разрастаться и инстинкт самосохранения? И одинокий владелец
норы беспокоится о входе и мечтает о выходе; но когда на входе
одиночество, на выходе — страх. А страх довершает дело, подмы-
вая, подменяя не только жизнь, но и смысл ее. Круг замыкается.
Оден приводит фрагмент рассказа с планами изоляции главной
площадки и фрагмент плана с привлечением союзника для посмен-
ного дежурства на верхнем сторожевом посту у входа. Отметив ис-
терическую тревогу героя в связи с предполагаемым приближением
врага, Оден пишет: «Повествование обрывается, не разрешившись.
Эдвин Мюр (английский переводчик Кафки. — Г. Я.) предположил,
что рассказ должен был кончаться появлением этого невидимого
врага и гибелью героя. Я сомневаюсь в этом. Мне представляется,
что вся сила этой притчи в том, что читатель так никогда и не узна-
ет, имеют ли субъективные страхи рассказчика какое-то объектив-
ное оправдание»3.
Давайте все же прислушиваться к переводчикам! Переводчики
же лица действующие, и хоть «фигуры не имеющие», но часто име-
ющие свое мнение (которое столь же часто не совпадает ни с чем).
Однако в данном случае оно совпадает — и ни более ни менее как с
сообщением Доры Димант! Макс Брод передает его в послесловии
к публикации 1954 г. По словам Доры, до конца рассказа остава-
лось уже немного, и в конце должна была произойти решающая
схватка, в которой герой погибал. Так, значит, спор решен? И враг
должен был появиться? И герой должен был погибнуть в схватке?
Послушайте мнение еще одного переводчика: этого не могло быть,
потому что этого не могло быть никогда! Если бы это произо-
шло... — нет, не так: если бы это только попробовало произойти,
рассказу пришел бы конец раньше, чем герою. Рассказ сохранил бы
свою прелестную ткань, это темное кружево, он сохранил бы атмо-
сферу, и игру символов, и музыку, и юмор — и потерял бы только
одно: он потерял бы смысл. Кафка в какой-то мере вообще вывел из
употребления такую часть рассказа, как концовка. Формула его
1 Аийеп V/. Ор. ей:. Р. 164.
1 Цит. соч. С. 170.
3 Ор. ей. Р. 165.
442
Примечания
трагедии не «ужасный конец», а «ужас без конца». Известный
французский комментатор и биограф Кафки Клод Давид предпо-
лагает, что «Нора», возможно, осталась незаконченной, «потому
что нелегко было ввести смерть в рассказ от первого лица»1. Но
ведь она уже введена! Да, герой уже умер. И не в морализаторском
смысле духовной смерти — этот смысл вычитываем мы, а Кафка,
говоря словами Адорно, не «закачивал» в свои вещи философию.
Но символический смысл «спуска под землю», «ухода» абсолютно
прозрачен, он не прикрыт даже мхом. В рассказе описана — и с оча-
ровательным юмором описана — смерть героя. (В этом рассказе,
вообще, три главных «персонажа»: страх, соитие и смерть). И пото-
му на вопрос: чем это кончится для героя? ответ: это уже кончи-
лось. Его существование в рассказе уже посмертное, это — «чувст-
вующее небытие», оно вечно. И потому второй ответ на тот же
вопрос: это не кончится никогда. Враг не появится. Герой не погиб-
нет. Оден прав. А как же сообщение Димант? Мы очень смело от-
мели показания единственного свидетеля и самого близкого Кафке
человека. Замечательного, преданного, верного человека. Но обык-
новенного. Здесь две возможности. Обыкновенному человеку хо-
чется, чтобы рассказ чем-то кончался. Лучше бы хорошо, но если
все идет к трагическому концу — ну, что делать. Мы ведь дочиты-
ваем «Ромео и Джульетту», даже не надеясь на хороший конец. Та-
ков инстинкт финала. И по прошествии определенного времени
этот инстинкт дорисовывает в памяти окончания всего, что оста-
лось без конца. Иногда эти дорисовки осознаются, чаще — нет.
Быть может, прочитав в 1923 г. неоконченную рукопись, Дора
спросила: «Франц, этот зверек погибнет, да?» И не важно, как он ей
ответил. Через много лет она вспомнит так, как прочла: «Он погиб-
нет». И у нее тогда не будет сомнений: смерть Франца станет под-
тверждением того, что она уже тогда знала печальный конец его
рассказа. И вторая возможность: Дора передала слова Кафки пра-
вильно. То есть Кафка сказал ей, что появится враг и зверь погиб-
нет в бою. То есть мы отказываемся от наших торжественных заяв-
лений? Разумеется, нет. Но, значит, в этом случае мы намерены
«поправлять» уже не Димант, а Кафку? И да и нет. Обратимся к не-
му самому: «В одном и том же человеке существуют знания, кото-
рые, полностью различаясь, имеют тем не менее один объект, так
что вновь приходится делать вывод о существовании различных
субъектов в одном и том же человеке» (афоризм № 72). И еще:
«У него жажда, и от источника его отделяют только кусты. Но в
нем живут двое: один видит целое, видит, что он стоит здесь, а ис-
точник находится рядом, но другой не замечает ничего, в лучшем
Цит. соч. С. 374-375.
443
Примечания
случае догадываясь о том, что первый все видит. Но поскольку он
ничего не замечает, он не может напиться» (заметка XXVII из се-
рии «Он»). В Кафке были два человека или, по Гете, две души. Ря-
дом с поэтом в Кафке жил — или со временем появился — тот же
самый обыкновенный человек, каким была Дора (если бы он в нем
не появился, рядом с Кафкой не появилась бы Дора). И этот обык-
новенный человек чувствовал и мыслил, как она, хотел закончить
рассказ, утолить жажду. Поэт в нем видел целое рассказа, но что
видит поэт, живущий в нем, Кафка не знал («в лучшем случае дога-
дываясь...»), а с Дорой разговаривал человек. И человеку нужно
было взаимопонимание с близким человеком, да здесь и не было
для него препятствий — так мог родиться ответ: «Да, наверное, по-
явится враг, и несчастный погибнет». Но такие вещи не решаются
«умыслом» человека-автора (вспомним слова Броха: у Кафки вообще
нет ничего умышленного), такие вещи решаются гомерической сле-
потой его сожителя-поэта, их решают чистый лист, письменный стол
и ночь за окном... Враг не появится. Герой не погибнет. Оден прав.
«Чем больше мы восхищаемся творениями Кафки, тем серьезнее
мы должны задуматься над его последней просьбой уничтожить их...
Представляется очевидным, что Кафка не рассматривал себя в каче-
стве художника в традиционном смысле, то есть в качестве предназ-
наченного для выполнения определенной функции существа, чье
личное бытие случайно для его художественных произведений...
Возможно, с течением времени он стал относиться к литературному
труду как к некоему индивидуальному приспособлению, которое он
использовал в своих поисках Бога. „Писание, — написал он однаж-
ды, — это форма молитвы". Но ни один из тех, чьи молитвы искрен-
ни, не желает, чтобы их подслушивала какая-то третья сторона»1.
Мы еще вернемся к Одену, чтобы узнать кое-что не только о
Кафке, но и о себе. А пока подслушаем — по возможности, не глум-
ливо — «молитвы» Кафки. Они менялись. В ранних текстах Кафка,
как ребенок, одновременно познающий себя и мир, то ощупывает
почву под ногами (фактурность описаний, взгляд, льнущий к дета-
лям, ласкающий их, не желающий ни одной упустить, — в «Свадеб-
ных приготовлениях в деревне»), то прыгает, отталкиваясь от нее и
пробуя взлететь с отчаянными взмахами экспрессионистских
крыльев (в «Описании борьбы»). Поздние вещи стилистически
спокойны и свободны. Это чувствуется в удлинившемся дыхании,
в огромных периодах, которые поддерживают себя сами — уже не
нужно «махать крыльями» фраз: они лишь развертываются —
и текст парит. Иногда мысль словно бы описывает круги, но они
никогда не совмещаются, а из их близости часто возникает очаро-
Аш1еп №. Ор. сИ. Р. 165.
444
Примечания
вательная и столь характерная для поздних вещей * чеширская»
улыбка Кафки. Длинные нити фраз «Маленькой женщины» или
«Жозефины» сплетены в удивительное, завораживающее кружево,
периоды «Исследования собаки» или «Норы» перетекают друг в
друга, как гармонические варияции, — мы уже встречались с таким
музыкальным тематическим развитием, например, в объяснениях
адвоката и священника в «Процессе» или старосты в «Замке». Во-
обще, музыкальность у Кафки это вовсе не «колоратуры» Жозефи-
ны или «семисобачье музицирование» в «Исследованиях собаки»
(да и точно ли они там музицируют? не другая ли у них ра-
дость?), — музыкальны его тексты. (Заметим, что и «слухи» о его
бытовой немузыкальности, похоже, несколько преувеличены. Да,
он сам не раз писал о ней, но едва ли в дневниках немузыкального
человека возникли бы имена и Бетховена, и Брамса, и Глюка, и Ма-
лера, и Бизе, и Оффенбаха, и Сметаны — для немузыкального мно-
говато, а ведь не все же он записывал.) Думается, тексты Кафки еще
послужат благодарным материалом для специалистов в области
структурных исследований, и тогда, может быть, сквозь бисер тек-
ста «Норы» проступит партитура фуги. И она может оказаться
трудной для исполнения, потому что текст обманчив. Как в «Про-
цессе», как в «Блумфельде», как везде у Кафки, в «Норе» почти нет
«надежных» слов: любое может вдруг повернуться неожиданной —
и иногда не очень приличной — стороной. Используя одновремен-
но эротическую символику норы и танатическую символику ухода
под землю, Кафка заставляет слова основного «землеустроитель-
ного» текста обслуживать, мерцая смыслами, еще два смысловых
пласта. Слова-оборотни, слова-хамелеоны. Их игра удивительна,
часто печальна, еще чаще смешна. И дело не только в разнообраз-
ной символической нагрузке. Как уже приходилось отмечать при
обсуждении «Процесса», слова у Кафки очень часто говорят не то,
что ими сказано. Свой настоящий — часто противоположный изна-
чальному — смысл они приобретают с некоторой задержкой, уже
отзвучав в голове читающего; так в фотографической кювете не
сразу проявляются отпечатки, и иногда поневоле покачаешь кюве-
той. Маленький пример. Вот начинается фраза (из «Деревенского
учителя»): «Я спокойно слушал его...» Все определенно и одно-
значно; фиксируем: учитель говорил, рассказчик спокойно слушал
его. Дочитываем фразу: «...более того, по ходу его речи я становил-
ся все спокойнее и спокойнее», — и приходится менять фиксаж.
В стиле, в манере даже гениального писателя со временем могут
происходить какие-то изменения, особенно если это время захваты-
вает период его становления, но что-то дается сразу и остается навсег-
да. Например, «чувство детали» (хотя и оно, естественно, углубляет-
ся). Вот деталь из ранних «Свадебных приготовлений в деревне»:
445
Примечания
статуя святого выделяется своим черным силуэтом только благода-
ря свету из мелочной лавки. А вот деталь из поздних: деревенский
учитель носит табак россыпью во всех карманах. Всего несколько
слов, а уже многое сказано о характере — да, пожалуй, и жизненном
укладе тоже. Вообще, по «удельной емкости» значения слово Каф-
ки выходит из прозаического ряда, но не за счет образной перегруз-
ки отдельного слова, характерной для прозы поэтов, а за счет его
символического расширения контекстом. Здесь надо особо сказать
о «Егере Гракхе». Перечитайте несколько начальных фраз. Они
очень просты: скромная картина маленькой гавани. Но в то же вре-
мя это картина мира — и именно в этом качестве она служит камер-
тоном, задает иное измерение, задает умножение смыслов, и за про-
стыми словами начинает звучать эхо бесконечного пространства.
«...Зажигали... длинные свечи, которые, однако, света не давали, а
только вспугивали покоившиеся до того тени, заставляя их бук-
вально метаться по стенам»1. «Я с удовольствием жил и с удоволь-
ствием умер»; «я радостно скинул с себя, перед тем как взойти на
борт, грязное снаряжение, которое всегда носил с такой гордостью:
штаны, сумку, ружье...» Зерна смысла брошены в рассказе, как зер-
на голубям с палубы вечного челна, — без счета, широким жестом.
Можно поклевать, можно прохлопать крыльями. Торговец фрукта-
ми лежит подле своего товара и смотрит на море. Ну, время такое,
нет покупателей. А может быть, он совсем не хотел становиться
торговцем? Хозяин пивной дремлет за столом недалеко от двери.
Не за стойкой, а недалеко от двери. Так надежней: в пивной у при-
чалов народ шустрый. Во фрагменте рассказа уже несколько дру-
гой егерь Гракх (с какими-то смутно знакомыми нам характерологи-
ческими чертами) невежлив, потому что «говорит то, что думает».
Заметим, что он делает это после смерти — и все равно звучит грубо.
Но почему его воспитанный собеседник говорит, что не решается
пить из стакана Гракха? Брезгливость? Брезгливость он бы скрыл.
Он не скрывает страха заразиться бессмертием!.. Нет, «Егерь» это
вообще не рассказ, а какое-то «проникающее ранение» искусством,
«несовместимое с жизнью». Как жаль, что он недописан. Какая ве-
ликая вещь рождалась... Или родилась? Но хочется концовки, за-
кругления, точки. Или эта вещь в самом деде не могла быть закон-
чена и оборвалась на последнем разрешенном рубеже — или даже
за ним, уже на ничейной земле, где все уносится ветром из тех ниж-
них пределов смерти? Видимо, и в искусстве есть области, куда
1 Эти свечи как-то вдруг напомнили «большую толстую свечу», горев-
шую в соборе за спиной Йозефа К. Это уже была его поминальная свеча?
Пожалуй, и в соборе дул ветер из «нижних пределов смерти» — не зря бро-
шенный альбом распластался там в воздухе, как одеяло в «Приговоре».
446
Примечания
вход воспрещен: несовместимо с жизнью. Эти области высоко, и на
уровне наших глаз видна лишь железная табличка, заботливо пре-
дупреждающая: «Не влезай, убьет!» Высокий художник ее часто не
замечает, и рассказ, симфония или, скажем, исследование о приро-
де зла остается недописанным. Допишется потом. Позже. Однако
есть вещи и посильнее смерти. Узнав, что перед ним «господин
бургомистр», этот грубый, дикий, но не забывший господ егерь пе-
реходит с «ты» на «вы». Хоть это теперь и не его начальство, а все
же... Привычка сильнее.
О психологии у Кафки много и многие говорили, но как не ска-
зать еще несколько слов? И не столько даже о фрейдистских моти-
вах (дети в «Отказе» 1920 г. хотят испугаться, и детский испуг оста-
ется у них на всю жизнь) или изображении типических черт (забота
отца семейства: почему это создание мало того что живет бесцельно,
так еще и меня переживет?), сколько о психологии, проникающей
непосредственно в текст, о речевых характеристиках. Два примера.
Обратите внимание на речь пса-исследователя: она изобилует, она
временами перенасыщена «культурными» фразеологизмами — это
и явный признак автодидакта, и самолюбование, и желание произ-
вести впечатление. Еще интереснее речь героя «Норы», старательно
убеждающего самого себя в том, что никакой опасности нет. Очаро-
вательна эта механика фальшивящей, обманывающей себя мысли,
видящей — молча! — собственные уловки, проговаривающейся са-
мой себе и снова заговаривающей себя, как... — как женщина! Заме-
тим, кстати, что герой определенно подтверждает первую часть сви-
детельства Доры Димант. Посмотрите, что делается к концу с его
речью, с его мыслью, с его рассудком. Появляется забывчивость
(временами она еще осознается), возникают повторы, наплывают
воспоминания, являются несбыточные грезы, фантастические про-
екты, чудесные надежды... — это признаки распада, это проступают
черты «гиппократова лица»; похоже, рассказ действительно близил-
ся к финалу, но к другому. Афоризм Кафки «Психология — в по-
следний раз!» вызывает улыбку: ты же художник — куда ты денешь-
ся? Но, может быть, и эта улыбка — его. Уверенности нет. Чтение
Кафки вообще не укрепляет нашей уверенности в чем бы то ни бы-
ло. Мы, кстати, обещали вернуться к Одену в целях некоторого са-
мопознания. Пора это сделать.
«Возможно, Кафка принадлежит к числу писателей, обреченных
на то, что их будут читать не те читатели. Тех, кому он был бы наи-
более полезен, он отталкивает, а для тех, кто им больше всего вос-
хищается, он может быть опасен, даже вреден.
Я склонен думать, что Кафку следует читать только при условии
удовлетворительного состояния физического и психического здоро-
вья... Пребывающему в меланхолии, наверное, следует держаться от
447
Примечания
него подальше, ибо если заглядывание в себя не сопровождается, как
это всегда было у Кафки, равнодействующим стремлением к полно-
кровной жизни, то все это очень легко может выродиться в бесхре-
бетное нарциссическое любование своими слабостями и прегреше-
ниями... Может быть, он и пожелал уничтожить свои сочинения,
предвидя натуру слишком многих будущих своих почитателей»1.
М-да... Не будем, однако, забывать, что это ведь анализ, а не ка-
кой-то персонально направленный выпад. Во всяком случае, не
против нас, ведь мы всегда «выбираем трудный путь, опасный, как
военная тропа». Наше кредо. А опасность этого пути подтверждают
многие. Элиас Канетти: «Куда бы ни ступала его нога, он чувству-
ет ненадежность почвы. Она не держит; пока ты с ним, тебя ничто
не держит»2. Роберт Музиль: «...приветливая мягкость интонаций
самоубийцы в часы между принятием решения и его исполнени-
ем»3. Герман Гессе: «Эти сочинения... живописуют мир, где человек
и прочие твари... ведут опасную для жизни игру, выйти из которой
не в силах. Правила этой игры удивительны, сложны и, видимо...
полны смысла... а значение их, как бы по прихоти неведомой силы,
царящей тут, постоянно меняется»4. Несколько напоминает описа-
ние «зоны», не правда ли? — словно бы Гессе в 1935 г. уже прочел
Стругацких и посмотрел Тарковского... Да, творчество Кафки —
опасная зона, и его читатели — это группа риска. Впрочем, в 1956 г.
Гессе смотрит на все это проще: «Рассказы Кафки — не статьи о ре-
лигиозных, метафизических или моральных проблемах, а поэтиче-
ские произведения. Кто в состоянии просто читать поэта, то есть не
задавая вопросов, не ожидая интеллектуального либо морального
результата, готов воспринять то, что дает этот поэт, тому его произ-
ведение даст ответ на любые вопросы, какие только можно вообра-
зить. Кафка сказал нам нечто не как теолог либо философ, но един-
ственно как поэт. А если его величественные произведения вошли
теперь в моду, если их читают люди, не способные и не желающие
воспринимать поэзию, то он в этом невиновен»5.
Гессе вновь возвращает нас к неизбежной, а в случае Кафки не-
обходимой (и неисчерпаемой) теме толкований. «Эти „толкова-
ния" — своего рода игра интеллекта, часто очень милая игра, при-
нятая умными, но чуждыми искусству людьми, которые могут
читать и писать книги о негритянской скульптуре или атональной
музыке, но никогда не найдут доступа к глубинам произведения ис-
1 Аш1еп]У. Ор.сИ. Р. 166-167.
2 Канетти Э. Человек нашего столетия. М.: Прогресс, 1990. С. 269.
Пер. С. Власова.
3 Цит. по: Виск Т. Ор. сИ. 5. 217.
4 Цит. соч. С. 246.
5 Там же. С. 255.
448
Примечания
кусства. Они словно стоят перед дверью, перепробовали сотни
ключей, но не видят, что дверь-то не заперта»1. Она, может быть, и
не заперта, но это какая-то своеобразная, «вращающаяся» дверь —
помните чаплинского героя, попавшего в такую? Вот и наши дви-
жения чем-то его напоминают. Хотелось бы выбраться. Может
быть, поискать в наследии Кафки какие-нибудь автокомментарии?
Но обращаться за разъяснениями к автору и при его жизни было
бесполезно. Брод пытался это делать — и напрасно: даже когда
Кафка объяснял, это не помогало. Видимо, и не могло помочь. Как
писал Т. Адорно, «художник не обязан понимать собственное тво-
рение, и есть особые причины сомневаться в том, что Кафка был на
это способен»2. Еще более определенно формулирует Юнг: «Автор
представляет собой в глубочайшем смысле инструмент и в силу
этого подчинен своему творению, по каковой причине мы не долж-
ны так же, в частности, ждать от него истолкования последнего. Он
уже исполнил свою высшую задачу, сотворив образ. Истолкование
образа он должен поручить другим и будущему»3. Но мы уже в его
будущем, и «другие» надавали столько толкований, что, по слову
Гюнтера Грасса, Кафку «заинтерпретировали напрочь»4. Юнг нас
успокаивает: «Великое произведение искусства подобно сновиде-
нию, которое при всей своей наглядности никогда не истолковыва-
ет себя само и никогда не имеет однозначного толкования»5. То
есть все нормально, так и должно быть. Но кто-то из всех этих тол-
кователей все-таки прав? Конечно. И кто-то другой из них — тоже.
Но ведь нет ничего, созданного человеком, что не мог бы понять
другой человек. Ну, пусть я плохо понимаю, но за прошедший век
было достаточно понимающих хорошо — почему же не заканчива-
ются толкования Кафки, почему не исчерпывается это сновиде-
ние? «Ни одно сновидение не говорит: „ты должен", или „такова ис-
тина"; оно выявляет образ, как природа выращивает растение, и
уже нам предоставлено делать из этого образа свои выводы»6. Один
вывод, пожалуй, можно сделать сразу: ничего готового не будет.
Впрочем, как сказал не очень любивший Кафку Брехт, «писателям
часто случается сослужить нам добрую службу даже и смутными,
мрачными и трудно доступными произведениями»7. Может быть,
1 Цит. соч. С. 255-256.
2 Наст, изд., т. 3 («Процесс»). С. 299.
3 Юнг К. Психология и поэтическое творчество // Самосознание ев-
ропейской культуры XX века. М.: Политиздат, 1991. С. 118. Пер. С. Аве-
ринцева.
4 Цит. по: Виск Т. Ор. с'И. 5. 215.
5 Цит. соч. С. 118.
6 Там же.
7 Брехт Б. О литературе. М., 1977. С. 268. Пер. Е. Кацевой.
449
Примечания
великая литература тем и замечательна, что, пытаясь ее постичь,
мы, даже если не достигаем ее «потолка», достигаем своего и —
приподнимаем его. Да, лбом, но рост вообще болезненный процесс.
Говоря о Кафке, надо коснуться и одной немножко скользкой
темы. Постараемся коснуться ее осторожно, чтобы никого пона-
прасну не оттолкнуть и не привлечь. Творчество Кафки оказалось
уникальным еще в одном отношении. Вновь предоставим слово
Гессе: «Мы уже теперь чувствуем, что Кафка был одиноким пред-
течей, что адскую бездну кризиса духа и всей жизни, в которую мы
ввергнуты, он пережил до нас, выносил в себе самом и воплотил в
произведениях, которые мы в состоянии понять лишь сейчас»1.
А вот вновь Брехт: «У него мы в странном облачении находим мно-
гие предчувствия, которые во время появления книги владели
лишь немногими... Кафка с великолепной фантазией описал буду-
щие концлагеря, будущее бесправие, будущую абсолютизацию го-
сударственного аппарата, тусклую, управляемую непостижимыми
силами, жизнь многих одиночек... И одновременно с тем, как запу-
тывался разум (Кафка всегда напоминает мне надпись на воротах
дантовского ада: „Я увожу к отверженным селеньям, я увожу
сквозь вековечный стон, я увожу к погибшим поколеньям"), прояс-
нялся язык. Немецкие писатели должны прочитать эти произведе-
ния, как бы трудно это ни было, так как здесь очень сильно выра-
жено настроение безысходности и ко всему требуется ключ, как в
тайнописи»2. Ну, и что тут особенного? Интуиция художника,
обычное дело. Мало ли предсказаний писателей сбывалось? Даже
и в недавней отечественной истории есть примеры. Так и вообще
должно быть. «Дело художника состоит в том, чтобы, в силу своей
особой близости к миру коллективного бессознательного, первым
улавливать совершающиеся в нем необратимые трансформации и
предупреждать об этих трансформациях своим творчеством. Любо-
пытно, что аналогичную роль, по Юнгу, для индивида играют его
сновидения, которые в определенном смысле приоткрывают чело-
веку будущее — только не будущее его судьбы, а будущее его души.
Художник — это как общественный сновидец, который видит сны
за всех, сны не успокоительные, не „компенсирующие"... а всегда —
так или иначе предостерегающие»3. Вот Кафка и предостерегал, и
интуитивно предсказывал. Так-то оно так, но как-то уж очень удач-
но предсказывал, вплоть до деталей. Это иногда вызывает какое-то
странное ощущение. И если, скажем, афоризм № 36 и фрагмент к
«Исследованию одной собаки», которые, кажется, написаны о мо-
лодости нескольких поколений именно в нашей, советской исто-
1 Цит. соч. С. 247.
2 Цит. соч. С. 267.
3 Лверинцев С. Цит. соч. С. 153.
450
Примечания
рии, можно отнести к общим и даже внеисторическим проблемам
воспитания, то некоторые эпизоды «Китайской стены» читаются
просто как закадровый текст нашей кинохроники известных лет.
«Стена» вообще кажется «калькой», буквальным переводом с на-
шей еще не возникшей тогда истории, психологии, идеологии —
вплоть до каких-то реалий. (В этом свете любопытной предстает и
такая незначительная деталь, как название усыпальницы мертвых
властителей, стремящихся вернуться в мир и протянуть руку влас-
тителям живым. В одном из первоначальных набросков пьесы
«Сторож склепа» слова «склеп» нет. Там стоит другое слово. «Мав-
золей». Е. Г. Эткинд свой доклад 1978 г. «Кафка в советской пер-
спективе» закончил так: «Каким-то таинственным образом Кафке
удалось предсказать общественные и политические процессы и
судьбы людей совершенно чужой ему страны и в читающихся как
притчи романах верно отразить неизвестное будущее. Быть может,
здесь лучше подходит другое слово: пред-отразить»1. Желающие
получить какое-то осязаемое подтверждение этим словам могут за-
глянуть, например, в Приложения к тому 2 настоящего издания
(«Замок») и освежить в памяти картину, изображенную на страни-
це 272. Вот ее краткое изложение: врывается толпа мужчин, на них
одинаковая землистая униформа, у них злые лица и гортанные
крики, они опрокидывают то, что оказывается у них на пути, и пе-
решагивают через это, они хватают чужое, набрасываются на жен-
щину и вскидывают выше плеча вытянутую руку — вам это ничего
не напоминает? А ведь это было написано в 1922 г. Но можно даже,
оставив предостережения и политику, обратиться к совершенно
нейтральной области, например, к спорту и заглянуть в том же то-
ме на страницу 92, где внимательно рассматривается фотография
некоего молодого человека, прыгающего в высоту. Прочтите и за-
дайте себе смешной вопрос: каким способом прыгает в высоту этот
молодой человек? Его положение над планкой (которую К. внача-
ле принимает за доску, а затем — за веревку) описано так подробно,
что не составляет труда понять, каким именно способом он прыга-
ет. А когда был изобретен этот способ прыжка в высоту? Через
много лет. Проверьте. И к этому же маленький дополнительный
вопрос, так сказать, художественного порядка. Как вы помните, фо-
тография эта вскользь еще пару раз упоминается (в качестве суве-
нира), но само изображение не упоминается больше нигде и никак
в романе не используется. Зачем было так подробно его разбирать
и описывать? Так подробно, что мы теперь даже можем понять, ка-
кой это прыжок и из какого он времени? Интуиция интуицией, но...
что-то здесь не так.
1 Е(кш1 Е. КаЯса т зо^'еИзсЬег ЗгсЫ;. 1п: Ргапг Ка(ка: ТЬетеп ипс1
РгоЫете. СбШп^еп, 1980. 5. 237.
451
Примечания
А вообще, есть что-то в отношении Кафки определенное, ясное?
Пожалуй, только сам его феномен. Явление поэта. (Хотя и тут, как
мы видели, есть особые мнения.) «...Этот еврейский Кьеркегор,
этот талмудически мыслящий богоискатель всегда к тому же еще и
поэт высокого таланта»1. Но поэтов и даже Поэтов с большой бук-
вы немало. И потом, еще как-то принято превозносить собственно
поэтов, стихотворцев, а Кафка все ж-таки писатель. Почему он так
выделен? «Писателя, который полнее всех выразил наше столетие
и которого я поэтому ощущаю как его самое характерное проявле-
ние, — Кафку — вполне можно в этом смысле сравнить со Стенда-
лем»2. Можно со Стендалем. А можно и не со Стендалем. Именно
по этому же признаку — как писателя, выразившего свое время, —
Оден еще в ранней статье 1941 г. ставил Кафку вровень с Данте,
Шекспиром и Гете3. А Камю, признавая великими только романис-
тов-философов, выстраивает протяженный ряд, в котором со Стен-
далем и Кафкой соседствуют, в частности, Бальзак, Достоевский,
Пруст4. Но Брехт его считает неразумным... И все же каких-либо
сомнений в масштабе Кафки как литературного и духовного явле-
ния, по существу, нет. (Интересно, что в одном — кажется, только в
одном — произведении Кафки у него бессознательно появилось
предощущение своего масштаба и своей роли: в притче «Мост».)
По-видимому, ярче всех это выразил Герман Брох, словами которо-
го мы и закончим: «Такие гении, как Кафка, рождаются один раз в
столетие, и помимо этой первородной гениальности для литерату-
ры нет оправданий...»5.
Г. Ноткин
Гессе Г. Цит. соч. С. 246-247.
Канетти Э. Цит. соч. С. 56.
КаПса-НапоЪисЬ, Во*. 2. Заш^аЛ, 1979. 5. 672.
Камю А. Цит. соч. С. 79.
Вгоск Я. Ор. сИ., В± 8. 5. 374.
СОДЕРЖАНИЕ
ПРОИЗВЕДЕНИЯ,
ОПУБЛИКОВАННЫЕ АВТОРОМ
Большой шум 7
СЕЛЬСКИЙ ВРАЧ. Маленькие рассказы
Новый адвокат 8
Сельский врач 9
На галерке 15
Листок из прошлого 16
Перед Законом 18
Шакалы и арабы 20
Посещение шахты 24
Соседняя деревня 26
Императорское послание 27
Забота отца семейства 28
Одиннадцать сыновей 29
Братоубийство 34
Сон 36
Доклад для академии 38
Всадник на ведре 48
МАСТЕР ПОСТ-АРТА. Четыре истории
Первое горе 51
Маленькая женщина 54
Мастер пост-арта 62
Певица Жозефина, или Мышиный народ 72
ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИЗ НАСЛЕДИЯ
Описание борьбы 93
Свадебные приготовления в деревне 136
Деревенский учитель (Гигантский крот) 155
Блумфельд, старый холостяк 170
Егерь Гракх 194
Когда строилась Китайская стена 199
453
МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ
Мост 213
Стук в ворота 214
Сосед 215
Химера 217
Воззвание 219
Новые лампы 220
Железнодорожные пассажиры 221
Будничное происшествие 222
Правда о Санчо Пансе 223
Молчание сирен 223
Общество мошенников 225
Прометей 225
Возвращение домой 226
Герб города 227
Посейдон 228
Общество 229
Ночью 230
Отказ 230
К вопросу о законах 236
Рекрутский набор 238
Проверка 240
Коршун 242
Рулевой 242
Волчок 243
Басенка 244
В путь 244
Защитники 245
Супружеская чета 247
Комментарий (Прекрати!) 252
О притчах 252
АФОРИЗМЫ
Рассуждения о грехе,
страдании, надежде и пути истинном 254
Он. Заметки 1920 года 266
К серии заметок «Он» 273
В нашей синагоге 276
Исследования одной собаки 279
Нора 319
СТОРОЖ СКЛЕПА. Пьеса 356
454
ПРИЛОЖЕНИЯ
ФРАГМЕНТЫ, ВАРИАНТЫ, РЕДАКЦИИ
Доклад для академии 373
Всадник на ведре 376
Свадебные приготовления в деревне 376
Егерь Гракх 381
Когда строилась Китайская стена 384
В нашей синагоге 386
Исследования одной собаки 386
Вальтер Бенммин. Франц Кафка 387
Примечания 415
Литературно-художественное издание
Франц Кафка
МАЛАЯ ПРОЗА. ДРАМА
Ответственный редактор Татьяна Уварова
Литературный редактор Самуил Лурье
Художественный редактор Алексей Горбачев
Технический редактор Татьяна Харитонова
Корректоры Тамара Мельникова и Ирина Скидан
Верстка Максима Залиева
Налоговая льгота — общероссийский классификатор
продукции ОК-005-93, том 2; 953000 — книги, брошюры.
Подписано в печать 27.10.2000.
Формат издания 84x108* /я. Печать высокая.
Тираж 5000 экз. Усл. печ. л. 24,36.
Заказ № 2456.
ИД № 02164 от 28.06.2000.
«Торгово-издательский дом „Амфора"*.
197022, Санкт-Петербург, наб. реки Карповки, д. 23.
Е-таП: атрЬога@таН.ги
Отпечатано с диапозитивов в ГПП «Печатный двор»
Министерства РФ по делам печати,
телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.
197110, Санкт-Петербург, Чкаловский пр., 15.
торгово-издательский дом «Амфора» представляет
Серия «1*тХЕ№УШМ»
ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ
МШЕМШМ
Впервые в истории
отечественного книгоиздания
собрания сочинений всех наиболее
культовых авторов уходящего тысячелетия
издаются в рамках единой серии.
С классическими текстами Кафки и Пруста
здесь соседствуют
бестселлеры Пинчона и Дёблина.
В данной серии вышли
и выходят в ближайшее время:
ХОРХЕ ЛУИС БОРХЕС
Собрание сочинений
Т. 1. «Страсть к Буэнос-Айресу»
Т. 2. «Новые расследования»
ХУЛИО КОРТАСАР
Собрание сочинений
Т. 1. «Врата неба»
Т. 2. «Истории хронопов и фамов»
Т. 3. «Вне времени»
торгово-издательский дом «Амфора» представляет
Т. 4. «Прощай, Робинзон»
Т. 5. «Выигрыши»
Т. 6. «Игра в классики»
Т. 7. «62. Модель для сборки»
Т. 8. «Книга Мануэля»
Т. 9. «Дивертисмент»
Т. 10. «Вокруг дня на восьмидесяти мирах»
ОЛДОС ХАКСЛИ
Собрание сочинений
Т. 1. «Шутовской хоровод»
Т. 2. «Контрапункт»
Т. 3. «О дивный новый мир!»
Т. 4. «Двери восприятия»
МАРИО ВАРГАС ЛЬОСА
Кн. 1. «Город и псы»
Кн. 2. «Тетушка Хулия и капитан Панталеон»
МАРСЕЛЬ ПРУСТ
Кн. 1. «По направлению к Свану»
Кн. 2. «Под сенью девушек в цвету»
Кн. 3. «У Германтов»
Кн. 4. «Содом и Гоморра»
Кн. 5. «Пленница»
Кн. 6. «Беглянка»
Кн. 7. «Обретенное время»
ФРАНЦ КАФКА
Собрание сочинений
Т. 1. «Америка. Новеллы»
Т. 2. «Процесс»
Т. 3. «Замок»
Т. 4. «Малая проза. Драма»
торгово-издательский дом «Амфора» представляет
ГЕРМАН ГЕССЕ
Лауреат Нобелевской премии
Собрание сочинений
Т. 1. «Петер Каменцид»
Т. 2. «Гертруд»
Т. 3. «Путь внутрь»
Т. 4. «Нарцисс и Гольдмунд»
Т. 5. «Игра в бисер»
Т. 6. «Паломничество в Страну Востока»
ПОНТЕР ГРАСС
Лауреат Нобелевской премии
«Собачьи годы»
КЭНДЗАБУРО ОЭ
Лауреат Нобелевской премии
Кн. 1. «Записки пинчраннера»
Кн. 2. «Игры современников»
МИЛАН КУНДЕРА
«Бессмертие»
МАРГЕРИТ ЮРСЕНАР
«Философский камень»
АЛЬФРЕД ДЁБЛИН
«Берлин, Александерплац»
ТОМАС ПИНЧОН
торгово-издательский дом «Амфора» представляет
Крупнейшее петербургское издательство
интеллектуальной литературы «Амфора»
на сегодняшний день
издает восемь книжных серий.
Практически все они были отмечены
престижными литературными
и книгоиздательскими премиями.
Серия «Личная библиотека Борхеса»
Премия «Лучшая книжная серия года»
по версии «Независимой Газеты»
Специально для русскоязычного читателя
Борхес, «величайший библиотекарь истории»,
отобрал книги, прочитав которые,
вы получаете образование более полное,
чем способна дать Сорбонна.
Серия «Новый Век»
Приз за «наиболее удачное оформление серии».
Уникальная коллекция романов,
представляющих всю палитру
«литературы для избранных».
До сих пор ни один из романов,
выходивших в рамках «Нового Века»,
не обходился без того, чтобы не получить
премию «Роман месяца» или «Книга недели».
торгово-издательский дом «Амфора» представляет
Серия «Гербарий»
Книжная серия для женщин,
ценящих хорошую литературу.
«Независимая Газета» писала,
что «Амфора» первой решилась заполнить
эту нишу столь качественными текстами.
Серия «Александрийская библиотека»
Самые знаменитые философские
и мистические трактаты в истории человечества.
В рамках «Александрийской библиотеки»
китаец Чжуан-цзы
встречается с греком Оригеном,
а скандинавская Эдда
со священными письменами индейцев майя.
Серия «Эврика»
Взгляд на мироздание,
каким оно предстает на пороге
Третьего тысячелетия.
Ведущие ученые мира доступным языком
расскажут вам о том,
что за реальность нас окружает.
торгово-издательский дом «Амфора» представляет
«Классический детектив»
и «Классическая фантастика»
Даже жанры, о которых принято говорить
как о «легковесных», в исполнении «Амфоры»
могут доставить наслаждение истинным
ценителям словесности.
Серия «Наша Марка»
Бестселлеры завтрашнего дня.
Возрождение русской литературы.
В рамках этой серии собраны романы,
о которых станут говорить,
как о «бронзовом веке» литературы.
«Судя по результатам текущего литературного
сезона, именно серии, запущенные на книжный
рынок петербургским издательством „Амфора",
представляют собой все наиболее перспективные
направления издательского бизнеса...»
Газета «Ведомости»
«... ,гАмфоровские" книжные серии пользуются
таким оглушительным успехом, что их впору на-
зывать культовыми. Каждая книга — попадание в
десятку! О книгах издательства бесполезно рас-
сказывать. Их просто хочется взять да и со-
брать все вместе на своей книжной полке...»
Журнал «ОМ»
«Поражает способность петербуржцев из изда-
тельства ,уАмфора"предугадать, что именно за-
втра окажется модным... за чем выстроятся оче-
реди читателей. В определенном смысле именно
„Амфора" сегодня и формирует этот самый
спрос. Их книжные серии — образец безупречного
литературного вкуса...»
«Ех ГлЬга»
«Именно книги „Амфоры" сегодня формируют
лицо Петербурга как интеллектуальной столицы
страны...»
Газета «Смена»
По вопросам оптовых поставок
обращайтесь:
Москва: (095) 116-68-06
ул. Судостроительная, д. 30, корп. 1, подъезд 4
(рядом с метро «Коломенская»)
Санкт-Петербург: (812) 346-04-51
Оптовая торговля:
Эксклюзивный дистрибьютор издательства
в Северо-Западном регионе —
компания «Снарк»
Телефон: (812) 327-54-32
Сеть фирменных магазинов
Книжный клуб «Снарк»
Санкт-Петербург, Загородный пр., д. 21
Телефон: (812) 327-62-60
Дистрибьютор издательства по регионам России —
«Клуб 36'6»
Москва, Рязанский пер., д. 3, этаж 3
Телефон / факс (095) 265-13-05,
267-29-69, 267-28-33, 261-24-90
Е-таП: с1иЬ_36'6@аЬа.ги
Интернет-магазин
\у\у\у.куе5<:.сот
Книга-почтой
191186, Санкт-Петербург, Невский пр., д. 28
Петербургский «Дом книги», отдел «Книга-почтой»
Телефон: (812) 219-63-01