РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИИ ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ
RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES DEPARTMENT OF HISTORY INSTITUTE OF UNIVERSAL HISTORY

Volume 5
THE PROBLEMS OF GLOBALISTICA
AND
GLOBAL HISTORY
Editor-in-Chief
Academician A. O. CHUBARYAN
MOSCOW
«NAUKA»
2002

Выпуск 5
ПРОБЛЕМЫ ГЛОБАЛИСТИКИ
ГЛОБАЛЬНОЙ истории
Ответственный редактор академик А. О. ЧУБАРЬЯН
МОСКВА
«НАУКА»
2002

УДК 94 ББК 63.3(0) Ц 58
Серия основана в 1992 году
Редакционный совет:
академик Г.М. Бонгард-Левин, академик Г.Н. Севастьянов, академик СЛ. Тихвинский, академик А.О. Чубарьян
Редакционная коллегия:
И.Н. Ионов, Л.П. Репина,
ВМ. Хачатурян (зам. ответственного редактора)
Рецензенты:
доктор исторических наук Е.И. Пивовар, доктор исторических наук Л.Л. Сванидзе
Цивилизации. Вып. 5: Проблемы глобалистики и глобальной истории / Отв. ред. А.О. Чубарьян; Институт всеобщей истории. - М.: Наука, 2002. - 239 с.
ISBN 5-02-008778-5
Сборник посвящен глобальной истории - новому и весьма перспективному направлению современной историографии, которое активно развивается в западной науке и в последние годы вызывает все больший интерес отечественных историков. В нем представлены статьи известных российских и зарубежных исследователей, затрагивающие широкий круг наиболее актуальных проблем теоретического характера: анализируются основные подходы к изучению глобальной истории, сложившиеся в мировой науке за последние десятилетия, - на материалах самых значительных опубликованных работ и докладов, представленных на XIX Международном конгрессе историков в Осло (2000 г.). В книге освещаются и спорные вопросы методологии глобальной истории, раскрываются ее принципиальные отличия от истории всеобщей; рассматриваются перспективы совмещения глобального и цивилизационного подходов к истории как дополняющих друг друга.
Для специалистов и широкого круга читателей.
ТП-2002-1-№ 33
ISBN 5-02-008778-5 © Российская Академия наук и издательст¬
во “Наука”, серия “Цивилизации” (разработка, оформление), 1992 (год основания), 2002

ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ
В 80-90-е годы XX в. в исторической науке на Западе и в России возникло новое направление - глобальная история. Его цель - осмыслить предпосылки и возможные пути универсализации экономических, политических, социальных и культурных процессов, идущих в современном мире. В стремлении историков-глобалистов изучать прошлое человечества как единое целое нашли воплощение лучшие традиции отечественной исторической науки, представленные в трудах Н.И. Конрада, Б.Ф. Поршнева, М.А. Барга и др. Вместе с тем новый этап развития универсалистских подходов к истории в значительной степени опирается на современную постнеклассическую (синергетическую) методологию и достижения новой социальной истории и микроистории, стремится к пересмотру сложившейся евроцентрической картины истории. Это ставит перед исследователями феномена глобальной истории ряд сложных проблем, на которые авторы сборника пытаются дать продуманные и сбалансированные ответы.
Во-первых, как соотносятся глобальная история и различные направления всеобщей (всемирной) истории? Разные взгляды по этому поводу формулируют директор Института всеобщей истории РАН академик РАН А.О. Чубарьян и председатель программы по глобальной истории XIX Международного конгресса исторических наук (2000 г.) П. О’Брайен. Более широкий контекст диалогу придает статья В.М. Хачатурян, в которой дан обзор выступлений историков на упомянутом конгрессе, описаны конкретные направления исследований.
Во-вторых, каковы особенности методологии глобалистики и глобальной истории? Как взаимодействуют в ней классические, неклассические (постмодернистские) и постнеклассические (синергетические) подходы? Различные мнения по этому вопросу высказывают крупные историки М.А. Чешков и И.В. Следзевский. Анализ методологических подходов, характерных для основных направлений зарубежной и отечественной глобальной истории, дан в статье И.Н. Ионова.
Наконец, каковы истоки глобализации как явления, когда она начинается и каковы ее перспективы? На этот вопрос по-
5

разному отвечают австралийский ученый Д. Кристиан, возводящий начало процесса универсализации к возникновению Вселенной, историк В.П. Буданова, занимающаяся эпохой Великого переселения народов, археолог и философ А.М. Буровский, отстаивающий “западническую” модель глобализации, и известный канадский социолог А.Г. Франк, считающий, что ведущую роль в процессе универсализации мировых связей издавна играет Восток. Логику процесса глобализации в новое время анализируют В.В. Лапкин и В.И. Пантин, которые делают ряд интересных выводов о значении этого процесса для истории России.
* * *
Сборник подготовлен при финансовой поддержке РГНФ, проект № 99-01-00109.

ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ
А.О. Чубарьян
ГЛОБАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ В СИСТЕМЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ
В конце XX столетия дискуссии по поводу возможностей и перспектив глобальной, или универсальной, истории заметно оживились. Главным образом это связано со значительным расширением “инструментария” исторической науки и общим ростом средств коммуникации и информации (Интернет). Помимо профессиональных историков к спорам подключились средства массовой информации. Глобализация понимается по-разному. “Нью-Йорк геральд трибюн” полагает, что глобализация - это распространение американской массовой культуры по всему миру; для других глобализация сводится к итальянским и китайским ресторанам; для третьих - к такому феномену, как международные спортивные соревнования, и т.д.
В наши дни отправными точками в подходе к глобализации являются разнообразие и различия, единство и универсальность истории, которые воплощаются в бесчисленном множестве факторов прошлого и современности.
Большое количество публикаций показывает, что сравнительно-исторический метод служит ядром постижения этого разнообразия, позволяя связать исторические явления, относящиеся к различным эпохам и регионам, в общую универсальную систему.
Глобализация предполагает анализ исторических феноменов и фактов во времени и пространстве, что придает истории универсальный, всеобщий характер. Историки исследуют прошлое и по горизонтали, и по вертикали, противопоставляют и сравнивают события, выявляют их связи, аналогии и взаимовлияния. Такие сопоставления проводятся как на уровне континентов и регионов, так и на уровне наций или отдельных индивидов.
7

Соответственно, все больше и больше возрастает значение методов макро- и микроистории, которые предоставляют возможность постичь суть социальных структур и установить сходство их связей и оппозиций. Эти методы позволяют также изучать различные общности и ячейки древней Японии, семейные кланы Африки, английские тред-юнионы, правовые нормы Австралии и т.д.
Универсальность воплощается и в тех бесчисленных возможностях, которыми обладает история повседневности. Имеется в виду анализ семейных и гендерных отношений, представлений о жизни и смерти, добре и зле, счастье и горе у людей, живущих в разные эпохи.
Во многих областях исторического познания происходят значительные изменения и переструктуризация. Появилась новая социальная история, связавшая воедино все аспекты человеческой личности и общественные отношения. Большое количество исследований посвящается анализу таких понятий, как социальные группы и классы: крестьянству и рабочим, купцам и ремесленникам, рабам, работодателям и т.д. Идея новой социальной истории включает и духовный, и личностный аспекты, освещая таким образом статус человека в обществе.
Ныне мы являемся свидетелями существенных трансформаций концепции и предмета экономической истории, которая тоже стремится к сравнению и противопоставлению различных моделей экономики, рыночных операций и циркуляций капиталов, к поиску единых факторов экономического роста, инфляции и т.п.
Так называемая интеллектуальная история, находящаяся пока в стадии своего оформления и эволюции, отличается высокой степенью интегративности и дисперсности, будучи связанной с культурной антропологией, которая изучает личность в системе культурных коммуникаций.
Нередко обширная область истории культуры дает яркие манифестации истории универсализма, несмотря на то что существует огромное разнообразие типов и форм культуры. Анализ роли языков в международных отношениях и связях уже давно привлекает внимание историков.
Интересные подтверждения глобализации дают международная история и история дипломатии. Международная история, исследующая взаимоотношения между различными регионами мира, по определению, должна быть универсальной дисциплиной и вместе с историей международных отношений и дипломатии, так сказать, синтезировать политическую и экономическую ис¬
8

торию, этнологию и геостратегию, политологию, антропологию и социальную психологию. В сфере международных экономических и политических отношений глобализация является одной из первостепенной важности тем. В послевоенном развитии мира нашло отражение прямое столкновение центробежных и центростремительных сил, остро встала проблема взаимозависимости и интеграции. Дипломатия как форма международных отношений и контактов объединяет самые разные эпохи - древний Восток, античность, новую и новейшую историю. Для XX в. очень важны попытки сравнить дипломатию времен первой мировой войны и “холодной войны” и т.д.
Есть множество других областей исторического знания, которые вносят свой вклад в разработку методов глобальной истории. Значительную роль играют такие понятия, как мораль и право в истории, насилие и пацифизм, толерантность и экстремизм и пр.
Особое место в системе исторического знания принадлежит так называемым специальным историческим дисциплинам. Сфера их интересов и роль в исследованиях тоже в немалой степени способствуют универсализации истории и ее методов. Анализ исторических текстов, источниковедение в целом, равно как нумизматика, метрология и т.д. нацелены на сравнение и противопоставление, на развитие универсальных методов и методологий, применимых к любым эпохам и регионам.
Область образования тоже включается в концепцию глобальной или всеобщей истории. Различные системы образования в высшей и средней школе, дискуссии по поводу учебников, роли дистанционного обучения действительно становятся универсальным фактором. Одна из важнейших проблем, которая решается в данной области, это проблема внедрения в сознание студентов и учащихся идеи всеобщности мира, корреляций и взаимовлияний в историческом процессе.
Мы надеемся, что статьи, представленные в сборнике, привлекут внимание к глобальной истории и позволят выявить разные аспекты и уровни исследования этой обширной темы.

/7. О'Брайен
(Великобритания )
СТАТУС ГОСУДАРСТВА И БУДУЩЕЕ УНИВЕРСАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
Большинство историков, получивших образование в русле англосаксонской эмпирической традиции, обычно обходят стороной вопросы, которые побуждают их заняться дискурсами в области философии истории или принять участие в дебатах, касающихся “архитектуры” метанарративов, предназначенных для того, чтобы нарисовать и постичь картину эволюции человечества в целом. Известно, что универсальные истории пишут со времен Геродота и что этот жанр - в виде книг, телевизионных сериалов, видео, сидиромов и, помимо всего прочего, курсов для аспирантов (а в наши дни и для студентов) высших учебных заведений - в течение последних трех десятилетий стал невероятно модным, популярным и уважаемым интеллектуалами. Но историков, скорее, привлекут разнообразные перспективы, концепции и методологии, которые разрабатываются учеными, пытающимися “подогнать” свои исследования, идеи, программы университетского обучения под рубрику, именуемую то мировой, то глобальной, то универсальной историей. Можно испугаться, думая о возможных опасностях, к которым приведет смешение данных трех прилагательных или выявление их различий.
Однако историки, примкнувшие к этому “особому племени”, вынуждены участвовать в очень заманчивом и рискованном интеллектуальном предприятии, для которого не существует географических границ, полушарий и континентов, не говоря уже о нациях. Конструируя историю Европы, Америки, Китая и т.д., им, подобно современным археологам, придется решительно сбросить оковы привычной хронологии1. Нетрудно объяснить, почему в эпоху глобализации они хотят ускользнуть (полностью или ad hoc) от традиционных, узких категорий исторического исследования2. Будущее покажет, как и насколько успешно историкам удастся пересечь века и национальные границы, преодолеть языковые, этнические и культурные барьеры, добиться понимания, объять огромные пространства, связать воедино различные народы. Универсальная история - древняя и молодая, освященная веками и модная - превращается в область, которая готова развить великую традицию мировой истории, провозглашая ее возрождение и актуальность для нашего столетия, давая примеры концепций, методов и доказа¬
10

тельств, необходимых для исторического описания такого масштаба и, помимо всего прочего, демонстрируя, сколь многообещающим, точно выверенным и интеллектуально захватывающим стало это направление.
Глобальная история действительно началась с Геродота (495-425 гг. до н.э.), чьи космополитические взгляды вызывали одобрение Цицерона и сожаление Фукидида. Последний считал, что грекам незачем изучать чужие мифы, религии, обычаи и традиции. Он предлагал писать историю, взяв за образец его собственный труд о пелопоннесских войнах - более четко сфокусированный, ограниченный небольшими временными рамками, основанный на проверенных фактах и не столько описательный, сколько “предписательный” по целям. К счастью, Геродот пренебрег этим узколобым “европоцентричным” советом и дал в своей “Истории” широкий обзор не только эллинистического мира, но и Египта, Индии, Вавилонии, Аравии и Персии, дабы, по его словам, “сохранить в памяти прошлое, записывая поразительные достижения наши и азиатских народов”. Геродот использовал устные свидетельства, археологические данные, а также письменные источники и предпринял серьезные попытки ввести хронологическую последовательность и некоторый порядок в поток событий, происходящих на нескольких континентах на протяжении длительного времени. Его до сих пор популярная книга заканчивается тем не менее “европейским триумфализмом”. “История” превращается в прославление победы греческих полисов (в особенности Афин) над Персидской империей, борьбу с которой Геродот представил как конфликт между Западом и Востоком, деспотизмом и свободой, цивилизацией и варварством3.
Глобальные историки восхищаются Геродотом: широтой его взглядов, целеустремленностью и пристальным интересом к достоинствам варваров, которые он без особых колебаний противопоставлял порокам греков. Они сожалеют о большом провале в написании светской всемирной истории, который длился вплоть до тех нескольких коротких десятилетий перед самым началом Французской революции, когда Вольтер и его современникипросветители вновь выдвинули этот проект. И с недоумением отметят, что, за исключением горстки стоиков (Диодора, Полибия и Дионисия), а также географов и этнографов (Страбона, Птолемея и Плиния), всемирная история не привлекала других ученых, творивших в греко-римскую эпоху. Проживая в империях, которые включали в себя множество разных культур, граничили или контактировали с ними (африканская, арабская, персидская, индийская, китайская), историки классической эпохи были всецело
11

заняты Европой. Их произведения (расе* Тацит) были в основном посвящены политическим событиям и скандалам в Риме или (как у Фукидида) войнам между греками. Их столь же провинциальные современники, обитавшие в Поднебесной империи на другом конце света, заявляли с присущим китайцам высокомерием, что совершенно равнодушны к тем товарам, которыми римляне хотели торговать с ними в обмен на шелка, керамику, лекарства, благовония и специи4.
Определенные шаги в сторону экуменизма были сделаны христианскими и еврейскими историками нашей эры, ибо они начинали повествование с творения мира и старались доказать, что греков и римлян нельзя рассматривать как надменных владык античного мира. Вот почему Орозий, ученик Блаженного Августина, настаивал на том, что “Римская империя возникла на Западе, но вскормил ее Восток”. Христианская историография - это хроники, рассказывающие об эволюции человечества на протяжении нескольких этапов истории, и они не ограничены греко-римским миром и его культурой. В 1158 г. епископ Отто Фрейзингемский признал: “Вся власть человеческая и знания родились на Востоке”. После XII в. средневековые хроники “универсальной” и даже локальной истории продолжали строиться на нравственных и пространственно-временных параметрах, включающих африканскую и восточные цивилизации, - вплоть до эпохи Реформации, когда католические и протестантские интеллектуалы начали использовать прошлое с целью помочь своим правителям объединить подданных и сохранить границы, необходимые для формирования национальных государств. Но и в те времена обе партии, участвующие в затяжном европейском конфликте по поводу религиозной и национальной идентичности, понимали, что другие страны, народы и культуры существуют не только за пределами их политически и идеологически замкнутых государств, но и вне самого христианского мира5.
Вряд ли следует этому удивляться: ведь европейцам, заселявшим самую “неразвитую” окраину великого евразийского массива - со льдами на севере, неизведанными океанами и землями на западе, враждебными исламскими общностями на юге и востоке, - до XVIII в. приходилось охранять свои границы, религию, культуру, технические достижения. Потребовалось почти 700 лет, чтобы очистить Иберийский полуостров от арабов. Мусульманский флот представлял опасность для европейской морской торговли еще два столетия после того, как пала Гренада. В 1350 г. турецкая армия пересекла Балканы, в 1453 г. взяла Кон¬
* Покойся в мире...
12

стантинополь и уже в 1683 г. угрожала Вене. В течение тысячи лет после падения Рима христианский мир собирал силы для обороны, заимствовал полезные знания, формировал свою коллективную идентичность и сочинял идеологически окрашенные исторические произведения в контексте конфликтов и соперничества на всех фронтах с могущественной исламской цивилизацией.
Между тем мемуары, записки путешественников, дипломатическая корреспонденция и изыскания в области арабской медицины и астрономии, наряду с коммерческой информацией об обществах, находящихся под властью Оттоманской империи, перетекали с Востока на Запад. Большая ее часть шла через Геную, Флоренцию и Венецию - вместе со специями, травами, сахаром, лекарственными растениями, драгоценными камнями, фарфором, шелком, хлопком и металлическими изделиями искусной работы, которые импортировались через Средний Восток из Индии и Китая. Расходы на закупку и транспортировку столь желанных экзотических предметов роскоши, медленно преодолевавших огромные расстояния, пошлины и грабительская плата за охрану караванов - все это побудило европейцев искать обходные пути, дабы сократить транспортные издержки и ограничения, которые накладывали на торговлю с Южной Азией и Дальним Востоком их исламские враги6.
Историки создают базу данных, которая позволит нам классифицировать, оценить и проанализировать имеющуюся в наличии рукописную и печатную информацию о мире, включая Ближний и Дальний Восток, до и после Великих географических открытий. Благодаря им европейцы сумели прорвать политическую, торговую и духовную блокаду ислама. В XVI в. поток сведений хлынул в Европу не только из Америки, он значительно расширился в результате регулярной прямой торговли и морских связей с Индией, Китаем, Юго-Восточной Азией и Африкой. Тем не менее после путешествий Колумба и Васко да Гамы минуло почти два с половиной столетия, прежде чем в Европе сформировалась светская просветительская школа всемирных историков. Ее крестным отцом был Вольтер, который сочинил знаменитый “Трактат о нравах и духе народов”, пообещав мадам дю Шатле, что в этом историческом произведении будет собрано “лишь то, что достойно Вашего внимания: дух, обычаи и деятельность главных народов на основе фактов, которые нельзя игнорировать”. Вольтер и его последователи во Франции, Нидерландах, Шотландии, Неаполе, Германии и в других странах Европы целенаправленно создавали свою историю расширяющегося мира, которая, по их замыслу, должна была противостоять и провиденциалистским концепциям их христианских предшественников-
13

клерикалов, и “национализму” историков, писавших для князей и их покорных подданных7. Это были благие намерения. В результате регулярных контактов ручеек информации о народах, географии, о технологиях, политическом устройстве, войнах, обычаях и нравах, импорте различных товаров и произведений искусства превратился в реку знаний о странах, их населении, об обществах и экономике за пределами Европы8. Для радикально настроенных интеллектуалов Китай стал альтернативной моделью, выгодно отличающейся от политических систем, социальной организации и религиозных верований Европы. Европейские мировые истории стали не только шире по охвату, но и глубже по содержанию, ибо наука освободилась от необходимости вести пропаганду, льстить, фантазировать, следовать религиозной и национальной идеологии. “Все раннее Просвещение” являет собой “релятивизацию западного исторического опыта и... осознание ограниченной ценности иудео-христианской культуры”9.
Примерно полстолетия (до того, как труды Вольтера исчезли в вихре Французской революции, захвата Индии и Юго-Восточной Азии) европейские историки публиковали произведения просветительского толка, по-новому осмысливая место Европы и христианства в мировой истории за счет того, что включали в нее гораздо большее число древних и классических цивилизаций Средиземноморья, а также принимали во внимание историю Китая, Индии, Японии и недавно открытой Америки. Новая европейская школа всемирных историков (достигшая апогея своего развития в Гёттингене, в самом начале XIX в.) имела прямое отношение к естественной истории: религиозные представления и этнография занимали основную часть описаний разрастающегося и все более взаимосвязанного мира10. Конечно, хвалебные отзывы философов и физиократов о восточной государственности, обществах, культурах и религиях не остались без ответа. В противоположность Вольтеру, Бернье и Лейбницу китайская цивилизация не произвела ровным счетом никакого впечатления на Монтескье, Дефо, Винкельмана и Юма. Тем не менее исторические произведения той эпохи имели столь широкие пространственно-временные рамки и охватывали так много культур, что им могут только позавидовать нынешние историки, в распоряжении которых целые библиотеки профессиональных исследований11.
Увы, проявления симпатии, ироническая рефлексия, равно как и серьезные споры, которые вели историки-просветители по поводу места Европы в секуляризированной всемирной истории, - все это исчезло под влиянием традиции западного триумфализма, который возник как следствие революционных и напо¬
14

леоновских войн (1789-1815). Европейцы получили тогда весомые добавки - в виде людей, территорий и естественных ресурсов на других континентах, находящихся под их непосредственным или негласным контролем. В ситуации “имперского расцвета” морское и военное превосходство Европы было действительно неоспоримым. Затем, примерно с 1825 г. европейские поселенцы в обеих Америках и на юге Тихого океана стали ломать все преграды, установленные метрополией и аристократией, ибо они ограничивали их экономическую деятельность и связи с туземным населением новых стран. Белые поселенцы могли свободно использовать “свое” наследие по собственному разумению, сдерживаемые только религией12. Вместе с тем, по мере того как усиливалось технологическое и экономическое лидерство Европы над другими континентами, экономическое развитие Запада все более определенно шло по пути, который с течением времени выявил различия в производительности труда и стандартах жизни Востока и Запада, а также Севера и Юга13.
В этой ситуации европейские историки сменили просветительский космополитизм на гегельянство и вернулись к интроспекции и культурному высокомерию, которое ассоциируется с имперским Римом. То и дело возрождались стремления написать универсальную историю. Но лишь некоторые ученые-одиночки избегали славословий в честь науки, техники, либерализма и колониализма XIX в.; горстка ученых продолжала разрабатывать проблемы, выходящие за рамки национальных границ, но преобладали телеологические концепции расцвета, рационализма и гегемонии Запада.
Потребовалось пережить ужасную разруху и глубокий культурный шок от двух мировых войн XX столетия, чтобы вновь вернуться к написанию истории человечества. Эта “программа”, реализованная маленькой группой высокоэрудированных ученых, была начата в атмосфере пессимизма и краха либерального консенсуса после окончания Великой войны. Шпенглер, Сорокин, Тойнби, Мамфорд, Даусон и др. создавали свои универсальные истории, чтобы помочь европейцам понять причины упадка и варваризации Запада. Рассматривая эволюцию человечества как целого, они надеялись отыскать некую замену идеям Ницше, который вещал о смерти христианства и рационализма. Их эрудиция производит сильное впечатление, но явное стремление найти некий духовный смысл в истории весьма аморфных общностей, именуемых цивилизациями, не привлекли ученых и студентов к работе в этой области14. Столь же безуспешной оказалась попытка ЮНЕСКО (после второй мировой войны) субсидировать многотомный труд по мировой истории с целью восстано¬
15

вить гармонию между национальными государствами и создать парадигму для реконструкции светской истории экуменического размаха, которая затем могла бы быть использована историками, работающими в университетах Европы и Северной Америки. Послевоенная западная историография долгое время продолжала оставаться на том же месте, куда ее помещали “основатели”, начиная с эпохи Ренессанса и Реформации. А именно: в географических и временных рамках и параметрах, необходимых для анализа происхождения и эволюции европейских (включая североамериканские и австралазийские) обществ и национальных государств15.
К счастью, кое-где ожили очаги научной мысли, которые продолжили дело Вольтера - прежде всего в университетах Чикаго, Норсвестерна и Лейпцига. Развивалась школа междисциплинарных, дополняющих друг друга исследований. Она достигла расцвета во многих высших учебных заведениях в форме исследовательских курсов по истории западной цивилизации, а также отдельных регионов, международной торговли, по истории империализма, влияния западной технологии и культуры на другие народы. Кроме того, стал издаваться целый поток энциклопедий, хроник, учебников и научно-популярной литературы, рассматривающих мир как единое целое16.
“Племя” дипломированных профессиональных историков, чьи интересы не ограничивались национальными государствами и Европой, было готово изменить свою интеллектуальную идентичность, когда в конце 70-х годов возникла потребность в глобальной истории. Хотя воскрешение этой традиции можно заметить в “канонических” трудах Маршалла Ходжсона, Вильяма Мак Нила и Лефтена Ставрианоса, в университетских программах изучение и преподавание мировой истории приобрело устойчивый зрелый характер только в последней четверти XX столетия17. Конечно, не случайно, что внезапный порыв к большим нарративам экуменического размаха и соответствующая переориентация исторического знания имеют такую датировку. Эта тенденция отражает очевидные изменения в реальном мире, которые теперь принято именовать глобализацией. Она является и “ответом” на институционные и культурные прессинги в рамках самой академической науки.
Правда, в нынешней фазе экономической интеграции и взаимозависимости - центральных факторов глобализации - нет ничего особенно нового. Торговля на дальние расстояния существовала тысячелетия назад, в доисторические времена; обмен товарами, пересекающий границы государств и моря, всегда был связан с перетеканием капиталов, конвертированием валюты,
16

деятельностью транснациональных коммерческих и финансовых организаций - более или менее сложных - внутри Европы, Африки, Азии и за их пределами. Нет никаких точных свидетельств о том, когда начались процессы коммерциализации и индустриализации, нет и письменных источников, позволяющих изучить их происхождение18. Тем не менее иногда происходили заметные рывки вперед. Например, в конце XIX в. благодаря кораблям и поездам с паровыми двигателями (это резко удешевило стоимость перевозок) объем торговли, пересекающей национальные границы, континенты и океаны, невероятно вырос по сравнению с 1800 г., а к 1914 г. достиг одной трети мирового валового продукта. Торговля поощряла и в свою очередь поддерживалась движением капитала, миграциями рабочей силы, перемещением технологий и информации по всему миру в беспрецедентных масштабах и с постоянно нарастающей скоростью. Политические препятствия международным потокам экспорта, импорта, денег, кредитного капитала и т.д. значительно уменьшились между 1846 и 1914 гг., когда интернациональная либеральная система превалировала19.
Увы, после первой мировой войны в течение почти четырех десятилетий неомеркантилизма и национализма вновь установился контроль над торговлей и потоком рабочей силы. Пережив катастрофу, правительства разных стран старались изолировать свою экономику от импорта и экспорта, от утечки национального капитала и опытных рабочих, от флуктуаций, связанных с нерегулируемым валютным курсом. В интересах узкопонимаемой национальной выгоды и политической стабильности государства стремились лишить свои экономики (формально суверенные) возможности участвовать в развитии глобальной экономики. Между 1914 и 1948 гг. общий объем мировой торговли колебался, но продолжал расти. Войны и правительственные регламентации сдерживали международное движение капитала и труда, и его уровень опустился гораздо ниже довоенного. Контроль над конвертируемостью валюты нанес жестокий удар по международной торговле20.
Ситуация нормализовалась лишь после второй мировой войны, когда неомеркантилистекая политика по отношению к международным экономическим связям постепенно стала ослабевать. Очевидный сдвиг к либерализму в политической и юридической основах международной торговли был простимулирован также радикальными новациями и усовершенствованиями в области транспортировки товаров и людей, неизмеримо возросшей эффективностью системы коммуникаций, позволяющей распространять коммерческую и культурную информацию ме¬
17

жду отдаленными регионами и народами. Революции XX в. в транспорте, телевидении и коммуникации расширили рынки и создали возможности для организации трансконтинентального и многонационального бизнеса, связанного с возрастающим масштабом производства и распределения, финансов и торговли. Безусловно, купеческие организации, международные фирмы и корпорации существовали сотни и даже тысячи лет назад, но нынешний размах их деятельности и степень проникновения в локальные экономики всего мира позволяют говорить об огромном скачке вперед, который произошел во второй половине минувшего столетия.
Неудивительно, что последствия глобализации для прежде разделенных общностей и культур, лишь частично связанных между собой локальных экономик и формально суверенных государств воспринимались прежде всего с точки зрения расширения рынков, экономической интеграции, поразительного усиления эффективности и скорости коммуникаций. Все эти проблемы широко обсуждались представителями социальных наук. Были предъявлены требования и к историкам - дать перспективы современного развития, хотя обычно данная область находилась в ведении экономистов, политологов, социологов, философов и “естественников”.
Острая потребность в создании мировой истории поддерживалась и правительствами, которым нехотя, но пришлось признать, что их власть над формально подчиненными экономикой и обществом стремительно тает под натиском экзогенных сил. Стремление к сохранению автономии населения, территорий, национальных богатств трансформировалось в нечто непонятное, чего никогда не было на протяжении длинной эпохи существования соревнующихся друг с другом национальных государств. Перечитывая историю своей нации, в которой подчеркивалась ее автономность, один остряк заметил: “Будущее - это то, к чему мы не привыкли”.
В дальнейшем тревога “западных” государственных деятелей (красноречиво поддержанная их сатрапами из среды официальных интеллектуалов) возросла в результате недавних военных, технологических и экономических достижений некоторых азиатских обществ. Особую роль сыграло “пробуждение” Китая, а также то, что Япония восстановила свой статус на Дальнем Востоке21. “Остальные” воспринимались как страны, догоняющие Запад, где современные меркантилисты, продолжающие относиться к миру с точки зрения победителей и побежденных или столкновения цивилизаций, беспокоились о том, как бы Америка ни утратила свою гегемонию22. Политики и общество обрати¬
18

лись к историкам, чтобы те успокоили их, объяснили прошлое и дали радужные прогнозы будущего.
Поскольку мир меняется в ускоренном темпе, национальные рамки признаны неудовлетворительными, причем это касается и политики, и академических исследований. Это совершенно справедливо для естественных наук, изучающих среду, для тех отраслей биологии, которые занимаются проблемами здоровья населения, для социальных наук, анализирующих международные отношения, преступность, миграции, коммуникации и весь спектр экономической деятельности, ибо все это уже нельзя понять и регулировать в пределах национальных государств. Наконец, следует заметить, что национальные и локальные культуры в ряде важных аспектов были искажены рекламой, модой, поп-культурой (особенно музыкой). Способы и средства современных коммуникаций и транспорта (дешевые, доступные массам) открыли путь космополитическому дискурсу - обычно на английском языке, - который стал трансформировать традиционные нормы поведения и идентификацию личности во всем мире, прежде всего среди молодого поколения.
Теперь в университетах начали появляться люди с огромным багажом знаний и острым интересом к “другим” культурам. В отличие от ученых предшествующего поколения их не так легко посадить “на диету” национальной и тем более “местной” истории. Академическая наука пока еще не дает доступа к знаниям, которые могли бы удовлетворить столь широкие запросы и воспитать истинный космополитизм23. Между тем весьма экономные правительства стремятся сейчас рационализировать институционные структуры и формы, в которые включены социальные науки и история. Со временем это приведет к некоторому улучшению положения истории, к более плодотворному диалогу ее с социальными науками. Будут сломаны традиционные, а ныне представляющиеся анахронизмом факультетские барьеры, разделяющие археологию, древнюю, средневековую, раннюю новую и новую истории, а также другие дисциплины. Мы идем навстречу требованиям создать исторический нарратив, в котором ближайшие эпохи будут рассматриваться не более детализированно, чем далекие от нас.
Необходимость писать и учить мировую историю так, чтобы она выглядела современной, сделает нашу науку менее интеллектуализированной, политизированной, ограниченной в пространстве и времени. Призывы звучат все сильнее, настоятельнее, им трудно сопротивляться, и их можно рассматривать как возвращение к экуменическим концепциям Геродота, Вико, Вольтера, Лейбница и (удивительный факт) Ранке, который сказал: “На са¬
19

мом деле не существует никакой истории, кроме универсальной”. Соображения по поводу переосмысления и “перемещения” американской и европейской истории в другие рамки, которые в большей степени соответствовали бы проблемам XXI в., в последние годы подробно обсуждались прозелитами глобальной истории. И, конечно, вызывали возражения и рекомендации концентрировать внимание на микроистории, на различиях и разнообразии и вести себя скромнее по отношению к сложным историям “неведомых других”. Эти постмодернистские проповеди, вполне понятно, связаны с опасениями, что возрождение глобальной истории имплицитно подразумевает возврат к восхвалению “триумфов Запада в науке, технологии, военной силе и экономическом развитии”24. К сожалению, все это имеет место в некоторых публикациях последних лет, принадлежащих перу журналистов и даже историков. Их попытки предложить новый взгляд на историю ограничены в пространстве и времени; регионы, где отмечены социальные достижения, которым придан глобальный характер, берутся выборочно; интерпретация природных, биологических и других ограничений человеческой деятельности поверхностна и ненаучна.
Будучи гуманистическим направлением, возрожденная глобальная история ставит цель вновь вернуться к просветительским концепциям, а не к римской надменности по отношению к другим народам или к викторианскому триумфализму. Современная историческая наука стала зрелой, емкой, всемирной по охвату, она стремится учитывать мелкие исключения, создать более релевантные модели и хронологию прошлого, использовать естественные и социальные науки, археологические находки для вдохновенного постижения пути развития человечества.
Занимаясь поисками концепций, необходимых для конструирования истории глобального масштаба, историки (живущие в эпоху второго космополитического Просвещения, которое появилось в самом конце XX в., поистине ужасного во многих других отношениях) без особого труда освободили свои нарративы, с одной стороны, от политической заданное™, а с другой - от имплицитного пренебрежения к незападным народам и культурам, проистекающим из европоцентристской теории конвергенции и модернизации25.
Выбирая стратегию для написания научно обоснованной истории постколониального мира, историки могут с вежливым интересом - не более - отнестись к постмодернистской позиции “скепсиса по поводу метанарративов”. И с уважением прислушаться к мнению коллег, которые не уверены в том, способны ли они понять “других” или предложить правдоподобные догад¬
20

ки о сути глобальных тенденций и важных событий, а потому обращаются к подробным описаниям, микроистории и биографиям26. Эти “цветы”, безусловно, принесут свои плоды, но интеллектуальный порыв требует “разбить сад”, для чего необходимо пристальное внимание и воображение.
Занимаясь “разбивкой сада”, глобальные историки, по-моему, чересчур увлеклись эпистемологическими и лингвистическими проблемами постмодернистов с их неизбежным переключением на микроисторию и фрагментарную историю. Кроме того, они сталкиваются с интеллектуальными вызовами, пытаясь убедить большинство своих академических коллег (которые занимаются узкими темами и отсиживаются в национальных архивах), что их попытки писать историю в глобальном масштабе вполне соответствуют стандартам науки, утонувшей в деталях и документах. Отвергнув стремление Тойнби найти в истории спиритуальный смысл, современные историки не склонны увлекаться заманчивыми метафорами типа: “широкомасштабная карта”, “фото, сделанные камерой с большим объективом” и даже “взгляд из космоса”. Многие вполне справедливо признают, что границы и периодизация регионов, не говоря уже о национальной истории и истории континентов, весьма проблематичны. Будучи в большинстве своем признанными специалистами в одной-двух областях, глобальные историки сознают свои возможности и очень чувствительно реагируют на свою эпистемологическую уязвимость. До сих пор гораздо легче изучать “свою территорию” и получать академические звания национальных или локальных историков, имея дело с традиционными, устоявшимися и удобными периодизациями.
Историографические и методологические споры среди приверженцев недавно возникшей области знания идут весьма оживленно, количество опубликованных работ внушительно. Ида Блум спрашивает, нужна ли истории новая “архитектура”, и Грэм Снуке храбро утверждает: «Реальность, которую мы ищем, чтобы сконструировать глобальную историю, является результатом сложного, но умопостигаемого динамичного процесса, развивающегося на протяжении двух миллионов лет жизни человечества. Чтобы понять этот динамичный процесс, нужны исторические законы, основанные на движущей соревновательной силе “материалистического человека”, которую дает модель самозарождающейся и самоподдерживающейся природы»27. Однако многие выводы в его недавно изданной книге эфемерны28. Правда, Снуке допускает “адаптацию стратегий во имя достижения благополучия в изменяющейся, но побуждающей к конкуренции среде” и отмечает возможность редких катастроф. Кристофер
21

Ллойд в своем эссе выказывает антипатию, разделяемую большинством историков, к данной и всем прочим “телеологиям, которые считают перводвигателем истории Бога или необходимость прогрессивного развертывания некой внутренней сущности: например, рационализма, стремления к обогащению, соревновательности, тяги к какой-то универсальной цели, и полагают, что именно это неотвратимо влечет историю земли и (или) человечества к некоему конечному состоянию”29.
Большинство историков, включая Годфазерса, Ходжсона, Мак Нила и Ставрианоса, не волнует вопрос о том, могут ли быть открыты “законы истории”30. Действительно, анализ текущей библиографии (учебников, курсов лекций, журналов и отдельных монографий) показывает, что запросы ученых гораздо скромнее. Их публикации отражают некую общую тенденцию, некие минимальные критерии, которые необходимы для того, чтобы стать членом маленького, но быстро растущего племени глобальных историков. Например, ряд работ посвящены связям и сравнениям, пересекающим национальные и культурные границы. Многие исследуют на высоком научном уровне эволюцию естественной среды и биологические ограничения во всех сферах человеческой деятельности. Это своего рода ответ на призыв Кристофера Ллойда вновь объединить естественную историю и историю человечества, создать “науку, которая будет изучать сложные взаимодействия человека и природы, которые сформировали нынешнюю социобиосферу и ввергли нас в тяжелое состояние - экологическое и социальное”31.
Получившие признание влиятельные работы в данной области создадут конкурирующие метанарративы, с которыми можно будет соединить огромный поток локальных, региональных и национальных историй32. Решение этой задачи я считаю необходимой для глобальных историков начала XXI столетия.
Между тем в глобальной истории уже возникли два разных подхода. Первый (и главный) представляет собой модель, тщательно разработанную в нескольких книгах Вильяма Мак Нила, который наметил программу исторических исследований связей между континентами и странами на протяжении очень длительных отрезков времени. Мак Нил полагает, что такие связи, взаимодействия, обмены, контакты с чужаками явились импульсом для экономических, социальных, политических, военных, культурных, религиозных, технологических и, вероятно, всевозможных других типов изменений, изучаемых историками33. Конечно, “взаимодействия” не всегда следует характеризовать положительно. Например, эпидемии чумы и других болезней, распространение паразитов, волны разрушительных вторжений кочев¬
22

ников, войны и завоевания, грабежи и имперская экспансия, насильственное обращение в чужую религию, искоренение самобытных традиций и культур чужеземцами столь же важны и обычно рассматриваются как негативные эпизоды в глобальной истории связей34.
Ряд исследований в области контактов и трансформаций охватывают значительные периоды времени. Они посвящены торговле, инвестициям, войнам, религиям, миграциям, распространению полезных знаний и технологий, ботаническому обмену, эпидемиям. Должное внимание уделяется также транспортным средствам и способам коммуникации. Когда соответствующее количество важнейших связей будет выявлено, понято и оценено, глобальные историки смогут расширить свои знания и дадут новые пространственно-временные перспективы для историй народов, наций, локальных общностей и т.д., ибо большинство их коллег изучают эти проблемы глубоко и с высоким профессионализмом, но, увы, слишком часто оставаясь в изоляции.
Проще говоря, второй подход раздвигает географические границы сравнительной истории. Хотя очень трудно получить лингвистическую квалификацию, необходимую для исследований такого рода, и ученый всегда должен осознавать значимость контрастов, методология в данном случае хорошо известна всем, кто занимается компаративистикой. Компаративистика помогает преодолеть тиранию локальных деталей и найти здравые ответы на огромное разнообразие вопросов, которые историки выбирают для анализа. Значимость этого метода для глобальных историков выявится в том случае, если они сконцентрируют внимание на артефактах, институтах, организациях, социальной деятельности, верованиях и обычаях разных стран, которые уже достаточно хорошо изучены в локальных контекстах и поддаются сравнению, обнаруживающему (что особенно существенно) географические, экономические, политические, социальные и другие различия. Тогда, согласно пророческим словам М. Блока, компаративный метод выделит из “хаотического многообразия ситуаций те контрасты, которые наиболее важны”. Или, как удачно подметила Карен Виген, “только в диалоге с историками других стран мы можем понять необычность исторического опыта данной страны”35.
По вполне понятным причинам, стремясь охватить главные различия, глобальные историки могут поддаться искушению сгладить некоторые противоречия - особенно, когда речь идет о больших пространствах, населенных множеством людей. Этим они отличаются от своих коллег, которые располагают временем и источниками для тщательных изысканий в области компа¬
23

ративной истории на национальном и региональном уровнях. Тем не менее недавний “прорыв” в историографии, преодолевший пространственные параметры и устоявшуюся периодизацию японской истории, открыл блестящие перспективы для интерпретации национальной истории Японии и динамики истории Восточной Азии в целом36. В качестве цели или “строительного материала” для грядущей программы, направленной на создание универсальных метанарративов, сравнительный метод в ближайшие годы, очевидно, станет доминирующим. Уже сейчас опубликовано много работ по глобальной истории семьи, молодежи, брака, питания, устройства жилищ, здоровья, военной организации, правительств, прав человека, парламентов, национализма, религий, фундаментализма, революций и т.д.
Гендер, наверное, является важнейшей аналитической категорией универсальной истории, ибо взаимодействует в иерархическом порядке с другими категориями (классами, нациями, расами, гражданством и т.д.), придавая истории всеобщий характер37. Нет ничего удивительного и в том, что в последнее время появились работы, цель которых исследовать “мировую экономику” и обратиться к прошлому, дабы объяснить различия в уровне материального прогресса разных стран, обществ, общностей на всех континентах. Они тоже помогают реализовать задачу - “не упускать из виду человеческий фактор”. Грэм Снуке правильно напомнил нам о том, что “материалистический человек” и материальная жизнь остаются центральными темами глобальной истории. Большинство людей во все времена заботились о том, чтобы обеспечить себя пищей, кровом, одеждой и другими вещами, необходимыми для поддержания приемлемого, а ныне и достаточно высокого уровня жизни38.
Пока мы еще очень далеки от того, чтобы предложить статистически достоверные сравнения для определения среднего уровня производства и стандартов жизни. Между тем в нашем распоряжении имеется большое количество (и оно непрерывно растет) работ, посвященных сельскому хозяйству, промышленности, торговле, кредитным системам, транспортной сети и рынкам Азии. Благодаря им традиционное упрощенное веберовское представление о том, что только в Европе раньше всего стали развиваться политические, институционные, юридические, культурные и религиозные предпосылки для эффективного роста, выглядит слишком сомнительным в глазах серьезных ученых. Несколько десятилетий назад М. Ходжсон сказал: “Все попытки отыскать ростки предмодерна на Западе обречены на провал при тщательном историческом анализе”. Бродель, Чаудури, Франк, Померанц, Мак Нил, Сугихара, Уошбрук и другие историки, изу¬
24

чающие изменения структур большой длительности, согласились бы с ним. А Эрик Джонс, вероятно, пересмотрел бы некоторые идеи, которые звучат в первом издании “Европейского чуда”39. По поводу его подробных сравнений уровня и типов развития Азии и Европы в эпоху раннего нового времени Бродель заметил: “...густо населенные регионы мира сталкиваются со множеством проблем, которые кажутся нам весьма сходными”, но тут же оговорился, что существует историографическая неравноценность между Европой и остальным миром. “Европа изобрела историков и выгодно их использует. Ее собственная история прекрасно освещена и может служить и доказательством, и целью. Историю не-Европы еще предстоит написать. И пока баланс знаний и интерпретаций не восстановится, историки не сумеют разрубить Гордиев узел мировой истории”40.
История гендера и капитализма - области вечных споров, но они выявляют ценность и потенции глобальной истории. В самом деле, трудно найти темы, охватывающие большие пространственно-временные рамки. Это относится и к историкам, которые изучают многообразие биосферы и экологических условий на всем земном шаре, так как это составляет важную часть анализа контрастов в истории политических институтов, социальной организации, культур, демографии и экономического развития крупных регионов. Глобальная история активно стремится к объединению с географией по той простой причине, что разнообразие условий естественной среды часто помогает объяснить контрастность в материальном развитии большинства обществ. Новый подход к эволюции взаимоотношений человека и природы подключает к работе биологов, геологов, климатологов, палеонтологов и эпидемиологов, а также археологов. Археология, эта гуманитарная дисциплина, слишком долго находилась в тесных контактах лишь с точными науками. Наука не знает границ и всегда стремится к универсальной истине.
Итак, сравнения и связи - доминирующий стиль глобальной истории. Его разумное использование должно углубить наше понимание различий и разнообразия в истории, дать перспективу ученым, стремящимся исследовать ускоряющиеся процессы взаимозависимости и интеграции в глобальном масштабе и, наконец, отказаться хотя бы частично от европоцентристского отношения к многочисленным достижениям других народов и культур.  11 Lewis M.W., Wigen К.Е. The Myth of Continents: a Critique of Metageography.
Berkeley, 1997; Sherratt A. Between Evolution and History: Long-term Change in
Human Societies. Boston, 1988.
2 Held D. et. al. Global Transformations. Oxford, 1999.
25

3 Herodotus. The Histories. L., 1983.
4 Thompson J.W. A History of Historical Writing. L., 1942.
5 Breisach E. Historiography: Ancient, Medieval and Modem. Chicago, 1983.
6 Ahu-Lughod J. Before European Hegemony: The World System A.D. 1250-1350. N.Y., 1989; Lewis B. The Middle East: 2000 Years of History from the Rise of Christianity to the Present Day. L., 1995.
7 O’Brien K. Narratives of Enlightenment. Cambridge, 1997.
8 Tracy J. (ed.). The Rise of Merchant Empires 1350-1750. Cambridge, 1990.
9 Blue G. China and the Writing of World History in the West (Paper presented for Theme 1 XIX International Congress of Historical Sciences, Oslo, 2000).
10 Harbsmeier M. The Writing of Universal Histories of Mankind and World Histories in Late Eighteenth Century Germany // Culture and History. 1989. № 5.
11 Brook T., Blue G. (ed.) China and Historical Capitalism. Cambridge, 1999.
12 Bayly C. Imperial Meridian: The British Empire and the World 1780-1830. L., 1989.
13 Pomeranz K. The Great Divergence. China, Europe and the Making of the Modern World Economy. Princeton, 2000.
14 Costello P. World Historians and their Goals. Illinois, 1993.
15 Mazlish B., Buultjens R. (eds.) Conceptualizing Global History. Poulder, 1993.
16 Bentley J. Shapes of World History in Twentieth Century Scholarship. Wash., 1996.
17 Hodgson M. Rethinking World History. Cambridge, 1993; McNeill W. The Rise of the West. Chicago, 1963; Stavrianos L. Lifelines from our Past: A New World History. N.Y., 1989.
18 SherrattA. Archaeology and World History (Paper presented for Theme 1 XIXICHS. Oslo, 2000).
19 O’Rourke K., Williamson J.G. Globalization and History. Cambridge (Mass.), 1999.
20 O’Brien P.K. Global Warfare and Long-Term Economic Development 1789-1939 // War in History. 1996. № 3.
21 Wigen K. Japanese Perspectives in the Time/Space of Early Modernity (Paper presented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).
22 Huntington S. The Clash of Civilizations and the Remaking of the World Order. N.Y., 1996.
23 Nussbaum M.C. Cultivating Humanity: A Classical Defence of Reform in Liberal Education. Cambridge (Mass.), 1997.
24 Jenkins K. (ed.) The Postmodern History Reader. L., 1997.
25 Bently J.H., Ziegler H.P. Traditions and Encounters: A Global Perspective on the Past. N.Y., 2000.
26 Berkhofer R.F. Beyond the Great Story: History as Text and Discourse. Cambridge (Mass.), 1995.
27 Bloom /. Gender as an Analytical Category in Global History; Snooks G. Uncovering the Laws of Global History (Papers presented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).
28 Snooks G. The Laws of History. L., 1998.
29 Lloyd C. From Universal History to Holocene History (Paper presented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).
30 Rose H., Rose S. (eds.) The Dynamic Society. Exploring the Sources of Global Change. L., 1996.
31 Lloyd C. Op. cit.
32 Diakonoff I.G. The Paths of History. Cambridge, 1999.
33 McNeill W. The Human Condition: An Ecological and Historical View. Princeton, 1980.
34 Bently J.N. Old World Encounters. Oxford, 1993.
35 Sewell W. Mark Bloch and the Logic of Comparative History // History and Theory. 1967. N 6; Wigen K. Op. cit.
26

36 	Sugihara К. Oceanic Trade and Global Development 1500-1995 (Paper presented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).
3^ Anderson B.S., Zinsser J.P. A History of their Own: Women in Europe from Prehistory to the Present. N.Y., 1988; Bloom /. Op. cit.
38 Snooks G. The Dynamic Society. Exploring the Sources of Global Change. L., 1996.
39 Jones E. Growth Recurring: Economic Change in World History. Oxford, 1988.
40 Braudel F. Civilization and Capitalism XV-XVIII Century. L., 1979. Vol. 2. P. 134.
B.B. Лапкин, В.И. Пантин ПАРАДОКС ЗАПАДА
И ГЕНЕЗИС “УНИВЕРСАЛЬНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ”
ГЛОБАЛИЗАЦИЯ КАК ПРОЯВЛЕНИЕ “СВЕРХЦИВИЛИЗАЦИОННОГО” МЕГАТРЕНДА
Новейшие тенденции (“тьермондиализация”, быстрое хозяйственное обособление Запада от остального мира и т.п.) зачастую интерпретируются как вызов традиционной парадигме мирового развития, ставящей под сомнение и глобалистские построения, и весь проект модерна в целом1. При этом авторы подобных интерпретаций по существу абсолютизируют тенденции последних лет, отделяя их от предшествующей истории. Между тем корректный анализ событий последнего десятилетия предполагает, на наш взгляд, обязательное использование масштаба длительной протяженности, своего рода мегатрендов, в которые так или иначе “вписаны” сложным образом взаимодействующие с ними краткосрочные тенденции, что порождает в итоге сложную, динамичную, объемную картину происходящего.
К числу таких мегатрендов относятся процессы модернизации, которые начались в Западной Европе в XVI-XVII вв., а позднее распространились на другие регионы. Рассмотрение ряда концепций2 позволяет утверждать, что классические подходы к исследованию модернизации приобретают новое звучание и существенно обогащаются в том случае, если они дополняются цивилизационным подходом, который дает возможность изучить взаимодействие социально-политических структур модерна с культурно-цивилизационной “тканью” данного общества, понять причины институциональных трансформаций, происходящих в рамках той или иной цивилизации3. Собственно говоря, присутствие цивилизационной компоненты можно уловить уже при сопоставлении таких, казалось бы, близких по смыслу, но в целом различ¬
27

ных и подчас даже противоположных понятий, как “модернизация” и “вестернизация” (о корнях этой далеко не случайной оппозиции речь будет идти ниже). В определенной мере подобное взаимодополняющее сопряжение модернизационного и цивилизационного анализа характерно, например, для мир-системного подхода, основоположниками которого являются Ф. Бродель и И. Валлерстайн4. Само разделение мир-системы на “центр” и “периферию” фактически исходит из того, что “центр” представляет собой совокупность обществ, успешно осуществивших модернизацию и принадлежащих главным образом к западной цивилизации, а к “периферии” относятся несовременные (или “полусовременные”) общества, принадлежащие к другим, незападным цивилизациям и испытывающие затруднения с ответом на вызовы модернизации. При этом, с точки зрения мир-системного подхода, успешная модернизация и интеграция несовременной “периферии” в “центр” мир-экономики в настоящее время чрезвычайно трудна - прежде всего из-за цивилизационных различий, препятствующих успешному освоению современных политических и экономических институтов в незападных обществах. И напротив, такие формирующие “центр” мир-системы региональные экономические и политические образования, как Европейский союз и Североамериканская зона свободной торговли (НАФТА) -- с некоторой долей условности - могут рассматриваться одновременно и как цивилизационные образования, интегрирующие внутри себя нации-государства и принадлежащие, соответственно, к западноевропейской и североамериканской цивилизациям5.
Вместе с тем в рамках мир-системного подхода, а также в целом ряде концепций, явно или неявно исходящих из представлений о том, что только западные общества способны осуществить успешную и органичную модернизацию, игнорируется или оценивается как второстепенный тот факт, что “центр” мир-системы, объединяющий развитые государства, фактически представляет собой межцивилизационное образование, обладающее чертами “сверхцивилизации” (“мегацивилизации”, “универсальной цивилизации”)6. В данной статье под “универсальной цивилизацией”, или “сверхцивилизацией”, понимается прежде всего динамичное сообщество интегрированных на основе развития современных политических и экономических институтов и тесно взаимодействующих между собой цивилизаций, выступающих как единое и подчас даже “замкнутое” геоэкономическое и геополитическое образование по отношению к другим, не интегрированным в это сообщество цивилизациям. В то же время термин “универсальная цивилизация” имеет здесь и другое значение - институциональной “надцивилизационной надстройки”, которая ин¬
28

тегрирует успешно модернизирующиеся общества, принадлежащие к разным цивилизациям.
Очевидно, что понятие “универсальная цивилизация” принципиально отличается от понятия “всемирная цивилизация”, которое обычно трактуется как цивилизация, охватывающая все страны мира. “Универсальная цивилизация” интегрирует не все, а лишь современные успешно модернизирующиеся государстваполитии. В этой связи тезис С. Хантингтона о том, что “только всемирная власть способна создать всемирную цивилизацию”7, является столь же справедливым, сколь и не имеющим отношения к генезису современной “универсальной цивилизации”.
Речь идет о двух важных моментах. Во-первых, так называемая “западная” цивилизация исторически и в культурном плане далеко не едина и при более тщательном рассмотрении представляется совокупностью по крайней мере двух родственных, но все же различных цивилизаций: западноевропейской и североамериканской (причем сама западноевропейская цивилизация является сложным, структурно дифференцированным цивилизационным образованием). А во-вторых, Япония и “тигры” Юго-Восточной Азии, принадлежащие к совершенно отличным от Запада цивилизациям - японской и конфуцианской, глубоко интегрированы в состав “центра” мир-системы. Сколько бы ни говорилось о том, что Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг и другие государства или территории Юго-Восточной Азии не способны к самостоятельному, без использования западных технологий и институтов экономическому и политическому развитию, невозможно отрицать и обратное: в настоящее время развитие всей мировой экономики и мировой политики, а значит и развитие Запада нельзя представить без Юго-Восточной Азии - динамичного, аккумулирующего гигантские капиталы, стратегически важного региона.
Более того, хотя США по-прежнему являются мировым политическим и технологическим лидером, есть множество современных бурно развивающихся отраслей, в которых Япония и “тигры” остаются вне конкуренции. Напомним в этой связи, что Япония в современном мире - отнюдь не “придаток” Запада и западной цивилизации, а вторая по уровню экономического могущества держава, успешно идущая по пути построения “постиндустриального” информационного общества. Несмотря на экономические противоречия между США и Японией, налицо своеобразный технологический, финансовый и военно-политический симбиоз этих двух экономически наиболее развитых государств мира, единство во внешней политике и разделение труда в рамках “сверхцивилизационного” сообщества.
29

Представляется, что именно формирование во второй половине XX в. в более или менее зрелом, хотя и далеко не завершенном виде “сверхцивилизационного” сообщества как новой геополитической и геоэкономической реальности способствовало стабилизации мирового политического и экономического развития, наступившей после длительной эпохи кризисов, потрясений и мировых войн. Своеобразный выход западной цивилизации за свои пределы, или - что то же самое - распространение современных политических и экономических институтов, возникших на Западе, за пределы западноевропейского и североамериканского ареалов не только стабилизировало Запад и позволило объединиться Западной Европе, но и придало всему мировому политическому и экономическому развитию невиданный ранее динамизм, сочетающийся с невиданным ранее глобализмом. Если бы Западная Европа и Северная Америка оставались локальными цивилизациями, их развитие не имело бы столь глобальных и универсальных по своей сути последствий.
Разумеется, следует оговориться, что само представление о “сверхцивилизационной” общности, охватывающей ряд наиболее важных и бурно развивающихся регионов мира, интегрирующей успешно модернизирующиеся общества, исходно принадлежащие к разным цивилизациям, в целом является гипотетическим, а понятие “универсальная цивилизация” (или “сверхцивилизация”) относится к числу “идеальнотипических” - в веберовском смысле - конструкций. Тем не менее, с нашей точки зрения, анализ современных политических и других процессов в логике формирования “сверхцивилизации” перспективно и полезно в эвристическом плане, ибо позволяет объяснить ряд тенденций, которые трудно понять, оставаясь в рамках классической теории модернизации или классического цивилизационного подхода.
К числу подобных тенденций относятся и современные процессы глобализации, которые нельзя объяснить исключительно в логике крушения “биполярного” мира и формирования мира “униполярного”. Дело в том, что предпосылки глобализации, в частности интеграция наций-государств в региональные сообщества, образование международных политических и экономических организаций, развитие транснациональных корпораций (ТНК) и международных финансовых институтов, формирование мощных международных финансовых потоков и т.п., начали складываться задолго до крушения “биполярного” мира - скорее в период его расцвета, после окончания второй мировой войны. Именно интеграция Германии, Японии, а затем и азиатских “тигров” в международное либерально-рыночное сообщество, ставшая возможной в результате успешно проведенной
30

модернизации этих государств, обеспечила формирующейся “сверхцивилизационной” общности устойчивость и в конечном счете способствовала тому, что международные политические и экономические процессы стали действительно глобальными. Парадоксально, но попытки создать альтернативную “сверхцивилизационную” общность предпринимались и в рамках второго полюса - на основе СССР, других социалистических стран и стран “некапиталистического” развития, принадлежащих к разным цивилизациям (православной, конфуцианской, исламской, согласно С. Хантингтону). Реально происходила конкуренция двух “полюсов” за право выстроить новую, глобальную по своей сути политическую и экономическую систему. Разумеется, не случайно, что победил “проект”, возникший в рамках либерально-рыночного сообщества, но победил он в процессе конкуренции с другим, “государственно-социалистическим проектом”, в том числе и за счет изменения некоторых важных параметров исходного “либерального проекта” - изменения, продиктованного угрозой победы соперника.
Биполярная модель мирового развития подготовила современную глобализацию, которая стала зримым воплощением тенденции к формированию “сверхцивилизационного” сообщества современных в своей основе политических систем. Правда, “сверхцивилизационный проект” в настоящее время является еще более незавершенным и проблематичным, чем модернизация, которая по сути тоже представляет собой “незавершенный проект”8. Заметим в этой связи, что вопреки распространенным представлениям о завершении эпохи модерна и вступлении лидирующих в мировом развитии регионов в фазу постмодерна реальная практика лидеров мирового политического процесса до сих пор отягощена досовременным имперским наследием, мощным влиянием рецидивных имперских синдромов. Проявления этих вторичных, рецессивных признаков имперских притязаний в международной практике современных наций-государств описывается, как справедливо отмечает М.В. Ильин, в терминах “центров мощи”, а “породившие их империи или нации-государства называются великими державами, или сверхдержавами, т.е. используются домодерные концепты мощи, величия, воли, державности и силового контрапункта”9.
Исходя из сказанного выше, можно предположить, что современная глобализация в определенном смысле представляет собой совокупность тенденций, которые “вписаны” в более долгосрочные тренды мирового развития, включающие мегатренд становления “сверхцивилизационной” общности, “универсальной”, или точнее, “универсализирующей” цивилизации. Говоря
31

об этом, пока еще гипотетическом мегатренде, следует внимательнее и под новым углом зрения проанализировать некоторые характерные черты и стороны развития западноевропейской цивилизации, ее двойственной и противоречивой природы, заключающей в себе фермент глобального развития.
ЗАПАДНОЕВРОПЕЙСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ: ЛОКАЛЬНОСТЬ И УНИВЕРСАЛЬНОСТЬ
В процессах глобализации последнего десятилетия прослеживается и иная тенденция: растущая поляризация мира, когда структурно дифференцированному единству основных демократий (во взаимоотношениях которых друг с другом, казалось бы, уже достигнута институционализация баланса могущества) противостоит мир культурно, этнически, конфессионально и цивилизационно разъединенных государств, раздираемых внутренними и внешними конфликтами10. Эта тенденция находит выражение в концептах “тьермондиализации”, “золотого миллиарда” и т.п. По мере ее усиления свойственная прежде западной геостратегии парадигма трансформации внешнего баланса могущества в баланс внутренний дополняется вполне понятными соображениями о необходимости противостоять угрозам межцивилизационных конфликтов путем концентрации внешнего могущества объединенных демократий. Но такого рода соображения находятся в очевидном противоречии с логикой “вестернизации”, распространения западного влияния и норм западной демократии на весь мир, поскольку теоретически обосновывают фундаментальную гетерогенность мира.
Претензии Запада, и в особенности США, на особую мессианскую роль распространителя собственной культуры в качестве универсальной, общемировой вызывают оправданную критику не только со стороны представителей незападных народов, но и у ряда авторитетных западных политологов. Так, например, С. Хантингтон указывает на “...разрыв между принципами и практикой Запада..., лицемерие и двойные стандарты служат платой за универсалистские претензии... Вера в то, что незападные народы должны принять западные ценности, институты и культуру, если говорить всерьез, аморальна по своим последствиям”11.
Существующие на этот счет иллюзии развеиваются по мере того, как усиливается “демократическая агрессия” Запада по отношению к государствам, политически ему нелояльным (Ирак, Югославия). Все более обоснованно звучат сомнения в том, что Запад и в первую очередь США в должной мере соответствуют
32

требованиям, которые предъявляются мировой эволюцией к лидеру процесса глобализации: “положение обязывает”, но груз организационно-политических традиций толкает к использованию методов и идеологий имперского господства, которые совершенно чужеродны принципам глобального миропорядка и в то же время - в качестве рецессивных признаков - сохраняются в “политическом генофонде” держав - лидеров западной цивилизации. Участившиеся в последние годы случаи проявления этих признаков в действиях Запада дают ряду аналитиков повод усматривать в данной практике “самоубийственное разрушение ... вполне устоявшихся за последние четыре столетия принципов Pax Europeana”. Происходящее квалифицируется, в частности, как “распад начал миропорядка, которые позволяли Западу создать привлекательные образцы модерна, заинтересовать другие народы и цивилизации в модернизации различных сторон своего существования”12.
Рискнем высказать предположение о причине столь усилившегося, если можно так выразиться, парадоксального несоответствия Запада своему историческому предназначению. Она связана с двойственной природой западной цивилизации (сочетающей элементы культурной самодостаточности с несвойственными другим цивилизациям элементами “культурной экспансии”), которая обусловлена уникальным характером ее эволюции. Возникнув как “равная среди равных”, в последние столетия западная цивилизация потеснила и, следует признать, на какойто период даже затмила все прочие. А заодно приложила руку к гибели или глубокому упадку многих из них. Так, автохтонные цивилизации Центральной и Южной Америки были фактически стерты с лица Земли, развитие ряда крупнейших и древнейших цивилизаций Азии и Африки (Индостана, Персии, Аравии, Магриба, Эфиопии и др.) надолго вошло в полосу стагнации и мучительного приспособления к вызовам Запада. “Локальная” западноевропейская цивилизация проявила черты цивилизации “универсальной”. В результате мировая история последних столетий стала восприниматься как бы “сквозь западную оптику”, приравниваясь к истории мировой экспансии западной цивилизации.
Напомним, что специфическим исходным состоянием Западной Европы была “цивилизационная гетерогенность”, своего рода “исторический котел”, в котором смешивались, но не достигали однородности различные цивилизационные потоки, пытающиеся освоить “римское наследие”. Одно из свидетельств тому - длительное сосуществование целого спектра еретических и языческих культов и единой католической религии, структурно предстающей в виде феодализированной теократии, соединяв¬
2. Цивилизации. Вып. 5
33

шей сакральную вертикаль с горизонтальной сетью договорных отношений13 и обусловившей сохранение в Западной Европе духовного и политико-правового наследия римской цивилизации. Точно так же универсальный язык цивилизации (латынь) и культурное единство ее элиты сосуществовали с крайней языковой и культурной гетерогенностью простонародья. Полиэтничность средневековой Европы и, более того, преобладание этнического элемента над цивилизационным - иными словами, неоднородность европейской цивилизации - не позволили сложиться в ее пределах сколько-нибудь могущественному имперскому административному центру и вместе с тем благоприятствовали развитию рыночных механизмов цивилизационной интеграции. Безуспешность (на протяжении многих веков) попыток формирования общеевропейской властной доминанты - в условиях ограниченности свободных территорий и доступных природных ресурсов - жестко обуславливали в качестве императива выживания народов Западной Европы создание эффективных механизмов разрешения конфликтов и политической толерантности. Как известно, решающий толчок процессу выработки универсальных принципов согласия дали потрясшие Европу в XVI-XVII вв. социальные катаклизмы и войны, связанные с Реформацией и зарождением феномена национальных государств.
Причина последующих успехов мировой экспансии западной цивилизации состоит в том, что, исходя из этнической и культурной разнородности и пережив период глубочайших культурных, конфессиональных и социальных преобразований XVI-XVII вв., в течение XVII-XX вв. она выработала механизмы преодоления межконфессиональных и, шире, межцивилизационных противоречий путем институционализации конфликтов, а также редуцирования содержательной составляющей конфликтующих позиций к простейшей и в этом смысле универсальной основе. Действительно, в культурном, этническом и историческом отношении западноевропейская цивилизация исходно представляла собой единство различных своих ветвей, каждая из которых, в свою очередь, дробилась на ряд этнических и субэтнических общностей. Главным интегрирующим началом, объединявшим все эти народы и государства, как уже отмечалось, были прежде всего христианская религия и католическая церковь. Однако культурная и этнополитическая гетерогенность в итоге проявилась и в процессе Реформации, который охватил в первую очередь германскую и англосаксонскую ветви западноевропейской цивилизации, сравнительно слабо затронув ее романскую ветвь. Более того, англиканская церковь, утвердившаяся в XVI в. в Англии, имела ярко выраженные отличия от протестантизма в Германии,
34

Швейцарии, Южной Франции. Иными словами, культурная и этнополитическая гетерогенность в Западной Европе трансформировалась в гетерогенность конфессиональную, которая привела к вспышке религиозных войн в XVI-XVII вв. Вестфальская система, возникшая после Тридцатилетней войны, стала одним из важных этапов формирования механизмов, позволявших решать межэтнические, межконфессиональные и межцивилизационные противоречия.
Начиная с XVI-XVII вв. высокий потенциал внешнеполитической и цивилизационной экспансии, характерный для крупных западноевропейских политий, был реализован в виде внешней по отношению к Западной Европе колонизации: в образовании торгово-колониальных империй (Португальской, Испанской, Голландской, Британской, Французской), заметно отличавшихся по своей природе от классических “исторических” империй и представлявших собой межцивилизационные образования.
Таким образом, наиболее важными вехами западноевропейской истории были этапы формирования сложной межэтнической и межцивилизационной общности, способной вырабатывать новые механизмы интеграции и решения разнообразных конфликтов. Одним словом, речь идет о своеобразной мутации западноевропейской цивилизации, в результате которой она обрела немыслимые для “исторических империй” и “традиционных цивилизаций” прошлого способности интеграции инородного культурного, социально-политического, хозяйственного опыта, что открыло перед ней универсальные, в сущности, возможности для экспансии и освоения внешнего мира.
Если попытаться кратко охарактеризовать специфику этих новых форм и принципов общения с цивилизационно чужеродной внешней средой, то она состоит прежде всего в утверждении и развитии “абстрактных” и “формальных” (а потому универсальных) институтов, таких как право, рынок, разделение властей и т.д. Подобные “абстрактные”, “формальные” институты в наибольшей степени способствуют универсальному и в этом смысле “упрощенному” общению. Оборотной стороной универсализации является неизбежное упрощение, нивелировка личности, ее культуры. Так, рыночным агентам не важно, какие именно потребности, сформированные в рамках какой-либо культурно-цивилизационной общности, они обслуживают. В процессе развития рынка его агенты неизбежно стремятся к стандартизации и “омассовлению” потребностей, приведению их к единому знаменателю. В этом преимущественно и состоит “секрет” универсальности механизмов, созданных в рамках западноевропейской и - шире - западной цивилизации, единство и целостность
2*
35

которой в конечном счете неразрывно связаны с ее интегральностью, структурным динамизмом и сложностью, многомерной внутренней дифференциацией.
Эта новая цивилизация возникает как бы “поверх” старой, словно своеобразная надстройка, прорастая сквозь нее, не уничтожая, а лишь оттесняя ее на периферию социальной жизни. Модернизация, собственно, и есть процесс цивилизационной “мутации”, преобразования традиционной цивилизации в форму цивилизации “универсальной”, в которой традиционные, унаследованные элементы сохраняются как бы в “снятом виде”, но которая со временем обретает все большую самостоятельность и качественную определенность относительно своей прародительницы.
Обретение качеств ярко выраженной внешнеполитической открытости, способствующей повсеместному распространению западноевропейского политического и экономического порядка в качестве универсального, приложимого даже к чужеродной цивилизационной основе (очевидно, не случайно такого рода внешняя политика получила в конце XIX в. наименование “империализма”), в достаточно органичном сочетании с последовательно развивающимся процессом либерально-демократических преобразований внутриполитической сферы в совокупности обеспечило динамичную устойчивость процесса модернизации держав-лидеров Запада и их ведущие позиции в глобальном модернизационном развитии.
Ценой этого стал кризис средневекового религиозного миросозерцания, глубочайший религиозный и культурный раскол Западной Европы, а впоследствии широко распространившийся в западном обществе “отказ от религии”, своего рода “атеистическая культурная революция”, всемерное распространение светской культуры, сопровождающееся ощущением утраты прежней цивилизационной идентичности. И в конце концов - превращение религии в ее “тень”, в культурную традицию, все более беззащитную перед напором агрессивной “массовой культуры”, возросшей, по существу, уже на новой цивилизационной основе, на основе “универсальной” и нивелирующей культурные различия (часто за счет подавления более высокой культуры) технологической цивилизации современного капитализма. Трансформация ценностных основ западного общества выдвинула на первый план ценности рационализма и научного знания. Символами Запада стало технологическое лидерство, базирующееся на ставшей практически перманентной научно-технической революции. Но вместе с тем технология как способ разрешения проблем и конфликтов, безотносительно к их “натуральной” составляющей, явилась причиной грандиозных периодических потрясений основ человече¬
36

ской цивилизации и культуры (промышленные, финансовые, экологические кризисы). Ее отчужденная от человека логика непрестанно бросает вызов традиционалистскому сознанию. Диктуемое ею нивелирование “агента производства” порождает глубочайшие противоречия и обуславливает неорганичность развития, драматические расколы и конфликты в обществе, кризис культуры, отступающей под напором агрессивного “масскульта”.
Важно отметить отнюдь не очевидное, но важное для последующего изложения обстоятельство: в процессе формирования “сверхцивилизации” нации-государства не только не исчезают и не “размываются”14, а напротив, обретают зрелый, законченный вид. В сущности, процессы формирования нации-государства как субъекта политики и становления “сверхцивилизационного” сообщества протекают параллельно, взаимодействуя и дополняя друг друга. Тот факт, что нации-государства возникли в Западной Европе и там же стали создаваться основы и механизмы “универсальной цивилизации”, далеко не случаен. До тех пор, пока западноевропейская цивилизация оставалась локальной, процесс формирования нации-государства не мог развиваться должным образом. Собственно говоря, континентальные границы западноевропейской цивилизации в целом соответствовали границам империи Карла Великого, и вплоть до начала эпохи модерна главными субъектами западноевропейского политического развития оставались имперские по своей сути образования, генетически связанные с данной цивилизацией и стремящиеся добиться доминирования в очерченном ею ареале. Перерастание западноевропейской цивилизации в зародыш “универсальной цивилизации” сопровождалось формированием уже универсальных по своей природе наций-государств, для которых цивилизационная детерминация, в сущности, была резко ослаблена. Одновременно нации-государства “обрастали” различными функциями, а ныне, в эпоху наиболее отчетливых проявлений “универсальной цивилизации”, они выполняют новые задачи - геоэкономические, геополитические, информационно-коммуникативные и т.п.
Согласно исследованию П. Херста и Г. Томпсона в условиях глобализирующегося мира возникает необходимость управления на пяти уровнях - от международного до локально-регионального - и интегрировать их может только нация-государство посредством: 1) соблюдения межгосударственных соглашений, особенно между странами Европы, Северной Америки и Японией; 2) усилий значительного числа государств, создающих международные регулирующие организации типа ВТО или ГАТТ; 3) региональных торгово-экономических ассоциаций и союзов типа ЕС или НАФТА; 4) использования национальных рычагов и институтов типа Ассо¬
37

циации Рэнд в США; 5) проведения внутригосударственной региональной политики для развития местных промышленных центров15. Таким образом, в условиях формирующегося “сверхцивилизационного”, или “надцивилизационного”, сообщества налицо не упрощение, а усложнение функций современных наций-государств. Иными словами, если для локальной цивилизации характерны неразвитость и неустойчивость протогосударственных образований (за исключением так называемых “исторических империй”),, то “универсальная цивилизация” представляет собой сообщество стабильных и функционально универсальных наций-государств.
КРИЗИСЫ РОСТА
И ПРОТИВОРЕЧИЯ “УНИВЕРСАЛЬНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ”
Эпоха, которую можно рассматривать как период глубочайшего кризиса традиционной западноевропейской цивилизации и культуры - эту позицию в той или иной мере разделяли многие западноевропейские философы и культурологи конца XIX - первой половины XX в., в том числе и те, кто заложил основы цивилизационного подхода к изучению общества: О. Шпенглер16,
А. 	Тойнби17, П. Сорокин18, - с иной точки зрения представляется триумфом прогресса. Очевидно, что здесь мы снова имеем дело с противоречием “локальности” и “универсальности”, присущим западноевропейской цивилизации. Глубина кризиса “старой Европы” лишь выявила очертания основ и принципов новейшей цивилизации, цивилизации техники и промышленного капитализма, постоянно обновляющихся технологий и коммуникативных средств, непрерывно возрастающего и самоподдерживающегося накопления ресурсов развития, всеобщей, в том числе и культурной, унификации и универсализации - всего того, что, собственно, и составляет содержание процесса глобализации.
Различные цивилизации, существовавшие в мире, вынуждены были вступать во взаимодействие друг с другом задолго до эпохи западноевропейского цивилизационного кризиса. Но ни мировая торговля, ни даже вооруженные конфликты между странами и народами, представляющими различные цивилизационные блоки, не меняли природы и культурных основ конфликтующих сторон, преодолевали, но не в силах были разрушить межцивилизационные барьеры. Иначе говоря, до эпохи модерна не существовало средств, использование которых позволяло бы субъекту экспансии, вторгаясь извне, инициировать цепную реакцию самопреобразования цивилизации. Веберовский “дух капитализма”, преобразовавший западноевропейскую цивилизацию, дал Европе средства
38

для преобразования всего мира. Накопленный торговый капитал позволил ей овладеть мировым рынком, а с помощью капитала промышленного, с помощью индустрии Европа получила средство для преобразования основ общественной жизни повсюду, где ее усилиями были созданы очаги индустриализации.
Но уже с середины XIX в. - с того момента, как индустриальная цивилизация Запада начала предпринимать интенсивные попытки выхода за пределы западноевропейского цивилизационного ареала, выявились серьезные социоисторические ограничения возможностей мировой экспансии промышленного капитализма. Именно кризисные явления, нараставшие с конца XIX в. по мере распространения индустрии за пределы западноевропейского культурно-исторического и хозяйственного ареала, дали импульс формированию цивилизационной парадигмы, противостоящей популярной прежде концепции “линейного прогресса”. Основная проблема, как ее позднее определил А. Тойнби19, сводилась к тому, что успешная экспансия западной цивилизации подталкивала страны - объекты данной экспансии к модернизации, сопряженной с усвоением некоторых особых элементов западной цивилизации. Соответствующие модернизационные преобразования заключались, с одной стороны, в приспособлении форм массового производства к местной цивилизационной специфике и тем самым в проникновении техники и технологии Запада в новые социокультурные регионы, а с другой стороны, в освоении политических форм современной демократии. Вместе с тем процессы вестернизации (связанные с модернизацией и даже, быть может, неизбежно ей сопутствующие), вторжение элементов не до конца редуцированной западной культуры в инородное цивилизационное пространство зачастую вызывали, что вполне естественно, резкую реакцию отторжения.
Внешне такой пароксизм отторжения всякий раз воплощается в форме глубокого кризиса экспансионистской стратегии европейского (ныне - мирового) капитализма, а в наиболее острые моменты встает вопрос о жизни или гибели западного миропорядка. В этом проявляется одно из самых важных и очевидных противоречий, присущих “универсальной цивилизации” как феномену и понятию, которое описывает данный феномен. Развитие “универсальной цивилизации” периодически становится то явным, то неявным, она то интегрируется и консолидируется, то дезинтегрируется и, казалось бы, распадается на различные цивилизационные образования. С этой противоречивой, “осциллирующей” природой “универсальной цивилизации”, по-видимому, и связаны значительные сложности ее изучения, а также тот факт, что соответствующее понятие под тем или иным названием лишь эпизодически
39

фигурирует в работах отдельных авторов. Эволюционный смысл столь внутренне противоречивой экспансии заключается в том, что, преодолевая очередной кризис, формирующаяся в рамках “универсальной цивилизации” система центров силы совершенствует “фермент разложения” хозяйственных массивов, втягиваемых в сферу глобальной мир-экономики.
Сегодня человечество переживает уже третий такой кризис. Первый был в конце XVIII - начале XIX в., когда утверждалась мировая гегемония Великобритании. Реакцией на экспансию английского промышленного капитализма стал всплеск национализма на всем пространстве западноевропейского континента, завершившийся объединением Италии, формированием Германской империи и окончанием эпохи “перманентных революций и гражданских войн” во Франции.
Второй кризис был связан с нашествием в конце XIX - начале XX в. тяжелой индустрии на пространства Восточной Европы и России. Победы индустриализации в этих странах обернулись социализмом - своеобразным инструментом модернизации при отсутствии нормальных условий для развития буржуазного предпринимательского класса (модернизация в условиях социализма зачастую осуществлялась в “неклассических”, антибуржуазных формах, например в России после 1917 г.). Преодоление кризиса было связано и с крахом тоталитаризма в Германии и ее возвращением в консолидированную семью “западных демократий”, а также с окончательным отказом СССР от реализации дестабилизировавших Запад проектов “мировой революции”.
Новый экспансионистский рывок “универсальной цивилизации” в конце XX - начале XXI в., превосходящий предшествующие и широтой, глобальностью цивилизаторских претензий Запада, и глубиной проникновения практик современного капитализма в самые глубинные сферы фундаментальных укладов незападных цивилизаций, возможно, вовлечет мир в кризис еще более глубокий, и в основе его действительно окажутся проблемы культурного и религиозного неприятия незападными цивилизациями форм и методов западной экспансии.
Отметим также, что и европейский национализм XIX в., и российский (или, если можно так выразиться, евразийский) социализм XX в. проявили себя в истории как мощные орудия низвержения старых элит и разрушения традиционных укладов в соответствующих странах. Главный итог их исторического существования - значительная нивелировка прежних социокультурных различий и радикальное уничтожение тех пластов культуры, которые “не вписались в сверхцивилизационный контекст”. Есть основания полагать, что и ныне дело идет к тому же и регионы,
40

где активизация “цивилизационного фактора” ведет к открытому конфликту с Западом, рискуют создать новое средство разрушения собственной культуры. В ряде районов мира это уже демонстрирует исламский фундаментализм. Добавим, что фундаментализм как средство своего рода “радикальной консервации” старого порядка не обязательно должен быть религиозным, его связь с той или иной конфессией характерна лишь для последних десятилетий, тогда как в 1950-1970 гг. наибольшее распространение имел социальный фундаментализм, использовавший лозунги социальной справедливости и равенства.
В рамках “сверхцивилизационной парадигмы” кризисные эпохи рубежа веков представляют собой критические периоды сложного, нелинейного процесса утверждения “универсальной цивилизации” с соответствующими этапами ее развития вширь и вглубь. Наличие таких критических периодов связано с периодически возникающей необходимостью перестройки и переструктурирования “сверхцивилизационного” сообщества, а также его расширения. Перестройка и расширение всякий раз сопровождаются достаточно сильными потрясениями, которые устраняют препятствия для развития “универсальной цивилизации”.
Так, включению в орбиту нового “сверхцивилизационного” сообщества стран континентальной Европы сопутствовали революционные и наполеоновские войны конца XVIII - начала XIX в., уничтожившие абсолютистские режимы. Включение в сообщество США и Японии происходило через социально-политические потрясения первой половины XX в. и две мировые войны, которые разрушили старые имперские формы политической и экономической интеграции. Что же касается бурной и далеко не завершившейся эпохи конца XX - начала XXI в., то в орбиту “сверхцивилизационного” сообщества уже вовлечена Восточная Европа, а в перспективе такая судьба, возможно, ждет Россию и страны Латинской Америки. Однако начавшиеся изменения “мирового порядка” неизбежно вызовут крупные потрясения, характер которых еще не вполне определился, но в целом, по-видимому, соответствует нарисованной С. Хантингтоном картине “столкновения цивилизаций”.
Еще в 1950-1970 гг. ощущение двойственности природы западной цивилизации обусловило появление в рамках цивилизационного подхода представлений о “всеобщей цивилизации” (А. Тойнби, Н. Элиас), которые как бы венчали его понятийный континуум. Но природа “всеобщей цивилизации”, ее место в ряду других цивилизационных феноменов до сих пор остаются, как уже отмечалось, противоречивыми и не вполне определенными, вызывая вопросы, на которые невозможно дать исчерпывающие ответы. В частности, можно ли считать “сверхцивилизацию” осо¬
41

бой цивилизацией или это сущность принципиально иного порядка? Какова природа интеграции различных цивилизаций в рамках формирующейся “сверхцивилизации”, роль рыночных отношений, информационных и иных средств общения в процессах такой интеграции? Многие сторонники цивилизационной парадигмы подвергают сомнению само представление о “сверхцивилизации”, его право на существование.
Между тем в рамках цивилизационной парадигмы остаются без ответов множество вопросов, в первую очередь связанных с проблемой межцивилизационных взаимодействий. Актуализация цивилизационной тематики с начала 1990 гг. объясняется объективными переменами: распространением фундаменталистских идеологий, прогрессирующей десекуляризацией мира, возрастающей ролью цивилизационной и конфессиональной принадлежности в качестве источника самоидентификации индивида. Наблюдаемое ныне усиление цивилизационного фактора в мировой политике вполне закономерно, а пристальное внимание к нему исследователей вполне оправданно: прежние факторы стабилизации мировой системы, такие например, как двуполюсность глобального геополитического пространства, себя исчерпали, а сама “универсальная цивилизация” вступает в фазу смены лидера. Но осуществление этой смены занимает целую эпоху и сопровождается полосой общемировых кризисных потрясений. В этот период ослабление регулирующих функций универсальной системы международных взаимодействий проявляется в том, что в качестве временных, вспомогательных оказываются востребованными функциональные возможности структур низшего порядка сложности, в нынешнюю эпоху - цивилизаций.
При более внимательном анализе и несколько дистанцированном по времени взгляде на происходящее трансформации последнего времени следует, скорее, счесть признаками очередного мирового эволюционного кризиса, нежели вехами новой магистральной тенденции развития. Более того, взгляд с исторической перспективы вскрывает факты, зачастую противоречащие самой цивилизационной концепции, побуждает ставить вопросы, требующие критического переосмысления ее основ. Вот один из наиболее очевидных. В какой мере в рамках цивилизационной парадигмы можно осмыслить тот факт, что в условиях глобализации и доминирования в мире универсалистского по своей природе капитализма природа традиционных цивилизаций претерпевает радикальную трансформацию, ибо эти условия элиминируют заложенное в любой цивилизации имманентное стремление к распространению своего цивилизующего воздействия на окружающее пространство и в результате эти цивилизации под давле¬
42

нием извне вынуждены решать задачу разрушения собственных структур имперского господства?
Между тем, используя понятия “универсальная цивилизация”, или “сверхцивилизация”, можно указать эмпирически вполне определенные отличия цивилизационного подхода от “сверхцивилизационного”. Там, где первый лишь отмечает ограничения в процессе освоения внешних культурных, политических и хозяйственных форм, последний изыскивает приемлемые для данной цивилизации пути освоения этих форм, пути адаптации к требованиям, которые предъявляют к ней процессы глобализации и распространения феномена культуры мира за пределами Европы. Смысл “сверхцивилизации” и главное содержание “сверхцивилизационного” подхода состоят прежде всего в поисках и выработке механизмов, обеспечивающих нейтрализацию межцивилизационных конфликтов.
С этой точки зрения, нынешний кризис следует определить как симптом эволюционного усложнения формирующейся “универсальной цивилизации” и как феномен, требующий адекватного осмысления политической наукой. Заокеанские сторонники “униполярной” модели20 с энтузиазмом рисуют концентрические структуры, полагая, что США обеспечено место в “центре мира”. Они игнорируют опыт прошлого: в процессе эволюционного роста универсальной цивилизации важны отнюдь не прежние заслуги. Вспомним, как Англия в XVII-XIX вв. потеснила континентальные державы, а в XX в. США, в свою очередь, потеснили Великобританию. Для самих США их привилегированное положение в “центре униполя” исторически ничем не гарантировано. Как показывает опыт модерна, императивом глобального лидерства является успех на поприще глобальной мир-экономики. Вместе с тем, как ни парадоксально, именно грандиозность стоящих перед “универсальной цивилизацией” задач внушает определенный оптимизм и надежду на то, что на этот раз генетически обусловленные противоречия западноевропейского модернизационного и “сверхцивилизационного” проекта найдут свое конструктивное разрешение и сделают обретение современности действительно универсальным и глобальным феноменом.
РОССИЯ И ФОРМИРОВАНИЕ “УНИВЕРСАЛЬНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ”
Особая проблема, возникающая в связи с рассмотренными выше тенденциями, - это судьба России. Устойчивое сопротивление фундаментальных основ ее самобытной цивилизации органичному восприятию модернизирующих импульсов создает ре¬
43

альную угрозу окончательного “выпадения” России из числа стран-л ид еров, определяющих траекторию общемирового процесса, угрозу утраты Россией способности отвечать на вызовы Современности без утраты своей цивилизационной идентичности. При этом, следует заметить, упорно продвигаясь по пути симуляции или неорганичного воспроизведения институтов модерна, наша страна давно уже “сожгла мосты”, связывавшие ее с патриархальным прошлым. В преддверии грядущих структурных трансформаций глобального миропорядка положение России выглядит, пожалуй, весьма драматичным. Ее переход от традиционного общества к современному, от самобытной и самодостаточной цивилизации к органичному вхождению в “надцивилизационное” сообщество еще далеко не завершен, хотя длится уже более столетия, а по некоторым оценкам21 - все три столетия. Данное обстоятельство обуславливает крайнюю степень усталости общества и крайнюю скудость ресурсов для необходимой трансформации. Тем не менее поиски альтернативы катастрофическим сценариям развития и в этом случае приводят к необходимости более глубокого и всестороннего анализа новых возможностей, открывающихся в связи с упрочением “универсальной цивилизации”.
В самом общем виде допустимо выделить три основных варианта взаимодействия России с формирующимся “сверхцивилизационным” сообществом, которые соответствуют трем вариантам дальнейшего ее развития. Первый вариант предполагает стратегию, ведущую к изоляции от Запада, к превращению России в лидера блока, состоящего из “государств-изгоев” и ее дальнейшее открытое противостояние “универсальной цивилизации” как политической и экономической общности. Второй вариант, напротив, связан с интеграцией России в “сверхцивилизационное” сообщество, но ценой фактической утраты статуса субъекта международной политики, превращения в “объект” для других государств, а также источник ресурсов для развития “универсальной цивилизации”. Отметим, что этот второй вариант при последовательном осуществлении неизбежно сопряжен не только с отказом России от своих геополитических и геоэкономических интересов, но и с последующей дезинтеграцией - распадом России на ряд слабых в политическом отношении государств, а также с фундаменталистской реакцией на эти процессы и дестабилизацией значительной части Евразии. Наконец, третий, наиболее сложный и проблематичный вариант взаимодействия России со “сверхцивилизационным” сообществом, требующий выработки современных институциональных форм и политических структур, состоит в постепенной интеграции в это сообщество при со¬
44

хранении своей субъектности - политической, экономической, культурной. Такой тип интеграции, осуществленный Японией и некоторыми другими государствами, требует, с одной стороны, отказа от прежних имперских амбиций и государственно-патерналистских комплексов (сложная и тяжело решаемая для России проблема), а с другой стороны, готовности и способности “сверхцивилизационного” сообщества помочь России интегрироваться в него. В настоящее время оба условия не реализованы, но это не означает, что такое положение будет сохраняться и впредь. Именно процессы глобализации в перспективе создают необходимую базу и новые каналы для взаимодействия различных политических систем. Главная задача состоит в том, чтобы выявить эти новые мировые тренды и воспользоваться ими, не упустив благоприятный момент. К сожалению, приходится констатировать, что подобная задача не только находится вне поля зрения представителей российской интеллектуальной и политической элит, но и часто прямо отвергается как “утопическая” и “не актуальная”. Объясняется это целым рядом факторов, среди которых важную роль играет инерция мышления и устойчивый синдром недоверия Западу, вызванный попытками “вестернизировать” Россию, не считаясь с ее исторической, цивилизационной и культурной спецификой.
Выше уже говорилось о том, что Россия и затем СССР в течение длительного времени участвовали в процессах становления “универсальной цивилизации”, хотя преимущественно “негативным” образом, в роли антагониста по отношению к Западу, пытаясь осуществить собственный альтернативный проект построения нерыночной и нелиберальной “сверхцивилизационной” общности. После крушения этого проекта, повлекшего за собой и распад межцивилизационной общности, именуемой “мировая социалистическая система” с ее ядром - СССР, Россия оказалась в весьма сложной ситуации. Сохраняющийся потенциал межцивилизационной интеграции, присущий российской цивилизации на всем протяжении ее многовекового развития, не может реализоваться, поскольку России из-за незавершенности модернизации чрезвычайно трудно перейти к новому неимперскому типу интеграции, к новым формам геоэкономических и геополитических связей, характерных для современного мира. Соответственно, проекты прежней, более или менее отчетливо выраженной имперской интеграции продолжают существовать, хотя очевидно, что ресурсы для такой интеграции исчерпаны (прежде всего, ресурсы демографические). Кроме того, попытки ассимилировать институциональные формы Запада, у которого Россия привыкла заимствовать технологические и иные достижения, вызы¬
45

вают реакцию отторжения, грозящую соединить в себе все три разрушительные контрмодернизационные реакции: национализм, социализм и фундаментализм.
Иными словами, естественная реакция на вестернизацию, на попытки нивелировать цивилизационное своеобразие России может обернуться реакцией на модернизацию как таковую. В данной ситуации главная и самая трудная задача состоит в создании условий для широкой интеграции России не только с Западом, но и с другими государствами, включая страны СНГ, на современной неимперской основе. Наиболее опасной для самой России и всего мирового сообщества является ее изоляция или самоизоляция, которая в условиях современного мира не только будет сопровождаться быстрым экономическим отставанием и резким обострением социально-политического кризиса, но и неизбежно приведет к попытке “реванша”, чреватой полным разрушением российской цивилизации.
К сожалению, приходится констатировать, что политическая элита постсоветской России, ее “политический класс” в целом не готовы консолидировать общество на новой, отвечающей сегодняшним мировым реалиям основе и тем самым осуществить эффективное взаимодействие со “сверхцивилизационным” сообществом. Российский “политический класс” в значительной мере продолжает лишь имитировать современность, по-прежнему отдавая предпочтение имперским, силовым механизмам разрешения конфликтов и игнорируя возможности достижения согласия и компромисса, универсальных механизмов институционализации конфликтов. Такая ситуация не только не позволяет ликвидировать или хотя бы смягчить расколы в российском обществе, но и ведет к прогрессирующей политической недееспособности всех ветвей, уровней и структур власти. В результате внешне современные политические институты приобретают в российском обществе традиционно имперское и даже архаичное содержание.
С этим последним обстоятельством связана и неэффективность многих демократических институтов в постсоветской России, а также низкая эффективность российской внешней политики. Один из примеров: попытки, предпринимавшиеся российским руководством, разделить единое в своей основе либерально-демократическое “сверхцивилизационное” сообщество на “друзей” и “врагов”, противопоставить страны Западной Европы или Японию Соединенным Штатам. “Сверхцивилизационная” общность уже сегодня является реальностью международной политики и расколоть ее вряд ли по силам и России, и вообще кому бы то ни было. Более того, такие мощные государства-цивилизации, как Китай и Индия, и страны, принадлежащие исламской цивилиза¬
46

ции, экономически тоже тесно связаны со “сверхцивилизационной” общностью. Поэтому попытки сыграть на противоречиях между США, Китаем, Японией, Индией, исламскими государствами не слишком эффективны.
Наиболее адекватной в нынешних условиях представляется стратегия, направленная на поиск Россией своего места в формирующихся между различными регионами мира геоэкономических связях, в мировых технологических, информационных, транспортных, финансовых потоках - без подчеркивания своей исключительности, но с эффективным использованием выгод географического положения, наличия сырьевых ресурсов, связей с государствами, традиционно ориентированными на Россию или бывший СССР22. Такая основанная на прагматическом расчете стратегия гораздо более эффективна и безопасна, чем поиск “друзей” и “врагов”. У России, как говорил Александр III, нет друзей. Тем более у нее нет и не может быть “братьев навек”, включая даже самые близкие в этническом отношении государства СНГ. Вместе с тем у нее есть и должны быть многочисленные партнеры, к каждому из которых необходимо подходить дифференцированно, в зависимости от быстро меняющихся реалий современного мира.
Адаптация к условиям нового геоэкономического и геополитического образования - “сверхцивилизационной” общности для России трудна и мучительна, но жизненно необходима. Вместе с тем и для формирующейся “сверхцивилизации” интеграция России - важная и трудная проблема, требующая адекватного решения. К сожалению, естественное неприятие перспективы превращения России в агрессивное неоимперское государство часто оборачивается действиями, способными лишь подтолкнуть Россию к развитию в этом направлении, формируя в массовом сознании российских граждан новый “версальский синдром”. Господствующее среди политической элиты многих западных, исламских и других государств убеждение, будто Россия слишком слаба и не сможет противостоять нажиму или прямой агрессии, не учитывает одного факта: Россия, несмотря на явное ослабление и отставание от лидеров военно-технического прогресса, попрежнему способна уничтожить не только себя, но и весь мир. Если в свое время небогатые ресурсами Германия и Япония сумели развязать вторую мировую войну, поставившую мир на грань катастрофы, то нечто подобное вполне может произойти и с Россией. Никакие новейшие системы национальной противоракетной обороны (НПРО) не будут достаточной гарантией для предотвращения очередной глобальной войны. Напротив, их развертывание, скорее, подтолкнет Россию и некоторые другие неза¬
47

падные государства, не принадлежащие к “сверхцивилизационной” общности (например, Китай, Пакистан, Иран), к неадекватному “ассиметричному” ответу, вызванному страхом за свою безопасность и ощущением изоляции. Новые “железные занавесы”, подобно прежним, будут эффективны лишь до тех пор, пока западное сообщество сумеет сохранять “мировой порядок”, сдерживать развитие межнациональных и межцивилизационных конфликтов. Если же эти конфликты перерастут в открытое противоборство держав, то никакие “кордоны” в условиях современного мира никого ни от чего не защитят. Особая роль России обусловлена не столько пресловутым “россиецентризмом”, сколько тем обстоятельством, что именно наша страна находится сейчас в самом неустойчивом и опасном состоянии, обрекающем ее, как ни одну другую державу, на конфронтацию со “сверхцивилизационным” сообществом, если она не сможет постепенно в него интегрироваться. В перспективе вырисовывается дилемма: или “универсальная цивилизация” станет универсальной в действительности, или мир будет обречен на новые катастрофы.
Можно с уверенностью прогнозировать, что в ближайшем будущем “универсальная цивилизация” столкнется с двумя главными “вызовами”. Первый связан со следующей проблемой: насколько прочно и необратимо интегрированы в сообщество Япония и азиатские “тигры”, представляющие, соответственно, японскую и конфуцианскую цивилизации. Это принципиальный вопрос, поскольку впервые в эпоху модерна речь идет о столь тесной культурной и социально-политической интеграции совершенно различных по своей природе цивилизаций. Второй “вызов” связан с Россией, интеграция которой является своего рода категорическим императивом и для нашей страны, и для “сверхцивилизационного” сообщества.
Необходимо в полной мере осознать, что некатастрофическая, более или менее органичная интеграция России в развивающуюся “сверхцивилизационную” общность - необычайно трудная и в определенном смысле беспрецедентная задача. Учет глобальных тенденций и мегатрендов эволюции международной политической и экономической системы, как нам представляется, может помочь в выработке более адекватной и эффективной стратегии российского и мирового развития.  11 См., например: Неклесса А.И. Конец эпохи большого модерна. М., 1999.
2 Eisenstadt S.N. Tradition, Change and Modernity. N.Y., 1973; Хантингтон С. Столкновение цивилизаций? // Полис, 1994, № 1; Ерасов Б.С. Инверсионный характер российской модернизации // Модернизация и национальная культура. М., 1995. С. 39-55.
48

3 Актуализация цивилизационной проблематики в связи с неясностью перспектив мирового модернизационного процесса в условиях распада биполярного мира 1940-1980 гг. во многом обусловлена получившими всеобщую известность публикациями С. Хантингтона: Huntington S. The Clash of Civilizations? // Foreign Affairs, Summer 1993. Vol. 72, № 3; Idem. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. L., 1997. Вместе с тем усиление “цивилизационного фактора” отражает реактивные процессы так называемой “вторичной империализации”, вызванной сопротивлением традиционных укладов незападных цивилизаций модернизирующим импульсам экспансии Запада.
4 Бродель Ф. Время мира: Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV-XVIII вв. М., 1992. Т. 3; Waller stein /. The Capitalist World-Economy: Essays. Cambridge-Paris, 1979.
5 Наиболее яркой чертой, подтверждающей цивилизационную природу этого образования, является приверженность его политических лидеров идее цивилизующей миссии модернизации, проникающей во все уголки Земного шара.
6 Подробнее см.: Лапкин В.В. Универсальная цивилизация: болезнь роста и ее симптомы // Полития. 1999. № 3.
7 Дискуссия вокруг цивилизационной модели: С. Хантингтон отвечает оппонентам // Полис. 1994. № 1. С. 51.
8 Habermas J. Kleine politishe Schriften I-IV. Fr. / M., 1981. S. 444-464.
9 Ильин M.B. Критерий современности в политике // Полис. 1995. № 1. С. 84.
10 Иноземцев В Л. Расколотая цивилизация. М., 1999.
11 Хантингтон С. Запад уникален, но не универсален // МЭИМО, 1997. № 8. С. 90-91.
12 Ильин М.В. Война в Югославии: от жертвоприношения Сербии к самоубийству Запада? / Полис. 1999. № 2.
13 Ильин М.В. Очерки хронополитической типологии: проблемы и возможности типологического анализа эволюционных форм политических систем: В 3-х ч. М., 1995. Ч. И-Ш. С. 24-29.
14 ОЬтае К. The end of the Nation State: The Rise of Regional Economies. London, 1995.
15 Hirst P., Thompson G. Globalization and the Future of the Nation State // Economy and Society. L., 1995. Vol. 24, № 3. P. 429-430.
16 Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. М., 1993. Т. 1; М., 1998. Т. 2.
17 Тойнби АДж. Постижение истории. М., 1991.
18 Сорокин П. Человек, цивилизация, общество. М., 1992.
19 Тойнби АДж. Цивилизация перед судом истории. М., 1995. С. 52-68, 129-134.
20 См., например: Страус АЛ. Униполярность (Концентрическая структура нового мирового порядка и позиция России) // Полис. 1997. № 2.
21 Пивоваров Ю.С., Фурсов А.И. Правопреемство и русская власть: история и современность // Полития. 1998. № 1.
22 Одним из интересных примеров поиска такой стратегии является работа В. Л. Цымбурского: Цымбурский В Л. Борьба за “евразийскую Атлантиду”: геоэкономика и геостратегия // Интеллектуальная хроника России. Год 2000 (приложение к журналу “Экономическая стратегия”). Серия “Геоэкономика”. М., 2000. Вып. 1. ГЕО-106.

МЛ. Пешков
ГЛОБАЛИСТИКА
КАК ОТРАСЛЬ НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
В конце XX в. глобализация, понимаемая - в первом приближении - как возрастающая взаимосвязанность мира при решающей роли Запада, входит в критическую фазу: после почти двух десятилетий развития по восходящей этот процесс дает явные сбои, особенно в сфере финансов и экономики, и порождает массовые общественные движения альтернативного толка. Ситуация настолько серьезна, что появляются основания ставить вопросы: не исчерпала ли себя глобализация? И что такое постглобализация? На них пытаются ответить политики и общественные деятели, но сам характер возникших проблем таков, что понять их вне научного сознания невозможно. Ведь речь идет о таких параметрах глобализации, как ее сущность, природа (вариабельная), субъекты, тенденции к гомогенизации и гетерогенизации мира. Решение данных проблем есть компетенция научного познания, хотя при этом не стоит преувеличивать социальной значимости тех рецептов, которые предлагает современная научная мысль по вопросу глобализации.
Вызовы, идущие от реальности, заставляют исследователей в области глобализации самоопределиться или, иными словами, уяснить и предмет своих научных изысканий, и их статус в структуре современного научного знания. Итак, речь идет о самоопределении глобалистики, причем в критический момент ее существования, ибо вызовы реальности настолько сильны, что поставили глобалистику перед выбором: или конституировать себя и в первую очередь свой предмет познания, или вернуться в состояние, при котором она не имеет собственного предмета исследования, собственной теории и лишена сколько-нибудь определенного научного статуса.
В такой ситуации мы видим свою задачу в том, чтобы обосновать необходимость и возможность признания глобалистики как особой отрасли научного - прежде всего социально-гуманитарного - знания. Для этого необходимо определить основные понятия, характеризующие феномен глобализации (процесс, структура, субъект), тем самым выделив специальный предмет глобалистики, сложившийся в ходе ее эволюции. Иначе говоря, если нам удастся доказать, что знания о глобализации, накопленное за прошедшие десятилетия различными конкретно-научны¬
50

ми, общенаучными и философскими дисциплинами, имеют общий предмет, то мы докажем и право на существование глобалистики как особой отрасли науки, а не только предмета преподавания (так называемые world studies, global studies). Обосновывая тезис “глобалистика - отрасль научного знания”, мы делаем два допущения: во-первых, оставляем в стороне другие параметры дисциплинарно организованной науки: такие, как картина мира, философские предпосылки (по В. Степину); во-вторых, не уточняем представление об особом статусе глобалистики как области, направления, дисциплины, ибо этот вопрос нуждается в дальнейшем обсуждении.
Доказательство нашего основного тезиса будет идти по двум направлениям: следуя истории глобалистики, с одной стороны, и логике познания - с другой. Эти пути не совпадают, но взаимодополняют друг друга, что позволяет выработать целостное представление об эволюции глобалистики. Исходя из логики познания, мы попытаемся сформулировать свое видение предмета глобалистики или свое представление о теории глобализации, которая, разумеется, шире предмета глобалистики. Данное расхождение таит опасность растворения искомого предмета в области теории, однако такое расширение необходимо, ибо без него нельзя обобщить представления о глобализации, разработанные различными дисциплинами частнонаучного знания. Хотелось бы подчеркнуть, что наши усилия по конституированию глобалистики важны и с точки зрения эволюции современного научного знания в целом. Дело в том, что глобалистика фокусирует в себе сочетание двух тенденций в структуре современной науки: она возникает в процессе дифференциации научного знания (или знания о мире в целом), с одной стороны, и несет в себе возможность интеграции этого знания и даже создания целостности наук о мире и человеке - с другой.
Мы последовательно рассмотрим четыре блока проблем. В первом характеризуется эволюция глобалистики; во втором - ее нынешнее, кризисное состояние; в третьем блоке предлагаются наш вариант выхода из кризиса, а также формулировка понятия глобализация и предмета глобалистики; в четвертом блоке рассматриваются состояние этой отрасли знания, перспективы ее самоопределения, резонансы с нормами постнеклассической, или Новой, науки, основные познавательные и онтологические проблемы. Все это позволяет в заключение сформулировать идею приоритетной значимости глобалистики в современной политике, научном сознании в целом и в отечественной науке в особенности.
51

ЭВОЛЮЦИЯ И СОСТОЯНИЕ ГЛОБАЛИСТИКИ (середина 70-х - середина 80-х годов)
Как знание о так называемых глобальных проблемах человечества, понимаемых в связи с идеей пределов развития (и тем более - прогресса), глобалистика зарождается на рубеже 60-70-х годов. Сейчас уже очевидно переломное значение этого времени не только в плане мирового развития, но и для развития классической науки в направлении неклассической (или науки “вероятностей”, по определению Ю. Скачкова) и постнеклассической науки. В докладах Римскому клубу и работах его создателей предмет глобалистики (выраженный, скорее, иплицитно, нежели эксплицитно) предстает двояко: и как комплекс проблем, угрожающих самому существованию человечества и нуждающихся в неотложных практических решениях, и как системность бытия человечества (А. Печчеи), а также неотъемлемый компонент эволюции Вселенной (концепция универсальной эволюции Э. Янча). Эта двойственность понимания предмета постоянно воспроизводилась в ходе эволюции глобалистики, выступая в качестве ее основного внутреннего противоречия - противоречия и ныне до конца не преодоленного. Следует подчеркнуть, что двойственное представление о предмете глобалистики еще не проанализировано в современной литературе по глобализации, в том числе и в историографических работах (В. Кузнецов, А. Некипелов).
С исходным дуализмом связана и неопределенность научного статуса этой рождающейся области научного знания. В силу исходного противоречия формирование глобалистики развертывалось по двум направлениям. Одно из них разрабатывало представления философского и общенаучного характера о человечестве как целом; второе исследовало различные конкретные механизмы и процессы становления этого целого в экономике, политике и культуре последних десятилетий XX в.
В движении по первой траектории самым существенным было представление о человечестве как неотъемлемой части Универсума: в концепции Э. Янча утверждалось наличие неких общих закономерностей, которые присущи Вселенной, Природе, Жизни и Обществу. Эта идея, на наш взгляд, положила начало “рамочному” видению предмета глобалистики, наметив предельное и исходное представление (человечество как целое), от которого и следует стартовать. Именно в данном русле возникли и более конкретные представления о коэволюции культуры и природы, общества и природы (Н.И. Моисеев). Следующий и, можно сказать, решающий шаг в определении предмета глобалистики
52

был сделан в первой половине - середине 80-х годов, когда отечественные ученые разработали и ввели понятие глобальной системной общности человечества. Глобальная система понималась как совокупность структур и процессов жизнедеятельности человечества и природы в их взаимодействии. Были выделены исторические формы этой системы, в том числе - что особенно важно - полисистемы. Значение данной концепции, по нашему мнению, состоит в том, что были четко определены контуры предмета глобалистики, благодаря чему дано общее основание так называемых глобальных проблем и положен конец бесконечным и малоплодотворным дискуссиям о составе этого “набора”. Правда, дискуссии такого рода позволили глобалистике найти новые источники своего развития и самоопределения в работах культурфилософских и историософских (В.С. Соловьев,
А. 	Тойнби, К. Ясперс). Определение “контура” или “рамки” стимулировалось активностью - назовем ее условно - теоретической культурологии, в русле которой Р. Робертсон предложил свое видение предмета глобалистики как некоего глобального условия человеческого существования (Global Human Condition), которое представлялось структурой, не сводимой к социальным, этническим, политическим, экономическим и прочим отношениям. Она рассматривалась и в плане бытия, и в плане сознания, что дало возможность выявить истоки глобального сознания, восходящие к временам античности. Точки зрения Р. Робертсона и отечественных “системников” по поводу предмета глобалистики имели ряд существенных отличий. У Робертсона целостность не сводилась к социальным отношениям или к отношениям “человечество-природа”. Он акцентировал роль осознания человечеством процессов глобализации; подчеркивал неразрывность глобализации, становления национальной государственности и активизации индивида; наряду с целостностью системы выделял ее относительный, “не ставший” характер; наконец, глобализация выдвигалась далеко за пределы XX в., которым ограничивались отечественные авторы.
Двигаясь в данном направлении, научная мысль формулировала, пусть в общем виде, рамочную концепцию человечества как целого, поместив в нее (правда, с меньшим успехом) само представление о глобализации, которое оставалось и остается достаточно противоречивым - в плане соотношения сознания и реального хода процессов, процессов и структуры глобальности, временных рамок глобализации. Тем не менее предмет глобалистики как растущей системной взаимосвязанности человечества, выраженной в компрессиях времени и пространства (Д. Харди) и создании одного мира (One World), было сформули¬
53

ровано, благодаря чему наметился выход глобалистики из ее “внутриутробного состояния” (Ю. Гладкий). Прогресс в развитии глобалистики получил сильный резонанс в мировом общественном сознании 80-х годов, стимулируя идеи разрядки, мирного сосуществования, конвергенции и так называемого нового политического мышления. Парадоксально, но именно эти сдвиги притушили интерес к теоретическим проблемам глобализации: последние стали отступать на задний план к концу 80-х годов на фоне резко активизировавшихся исследований глобализации средствами частнонаучными.
Глобализация (фр. - мондиализация) во всех ее проявлениях и аспектах становится в 90-е годы, можно сказать, ключевым словом буквально для всех дисциплин, вытеснив столь же популярный ранее термин - постмодернизм. Каждая отрасль социально-гуманитарного знания вырабатывает свое представление о глобализации. В экономических дисциплинах понятие мировая экономика дополняется или сменяется понятием глобальная экономика (Ю. Шишков); в финансовых - полностью господствуют идеи экономики-казино, или постэкономики (например, в работах А. Неклесса); политологи связывают глобализацию с рождением нового мирового порядка, который понимается или как мир без гегемонии (Р. Фалк), или как восстановление сверхгегемонизма (идеи неоимпериализма), или как становление мирового гражданского общества (Д. Хелд); культурологи рисуют перспективу глобализирующейся, даже глобальной, культуры или подчеркивают новое становление локальных идентичностей в “сетях” и “потоках” глобального общения (М. Кастеллс); историкогеографы ищут корни нынешней фазы глобализации (О. Дольфюс). Этот бурный рост вширь глобалистских исследований вновь делает актуальной проблему демаркации глобалистики от близких к ней по тематике подходов и концепций. В первую очередь весьма зыбкой стала грань между глобалистикой и идеями постиндустриализма (В. Барри-Джонс, В. Пантин): проблемы, безусловно, перекрещиваются, но они далеко не тождественны друг другу, ибо до сих пор неясно, как глобализация соотносится, скажем, с концепциями постэкономики, информационного общества, больших социально-исторических сдвигов.
Множественность частнодисциплинарных трактовок глобализации само по себе свидетельствует о прогрессе этого направления научного поиска. Однако возникает и реальная опасность фрагментации данного поля исследования, и преодолеть ее тем более трудно в тех случаях, когда та или иная отдельная дисциплина пытается монополизировать свое видение глобализации (имеются в виду претензии со стороны экономико-социальных
54

наук и особенно культурологии). Фрагментация знания, а также его ложная альтернатива - монополия одной дисциплины, порождают сомнения в возможности обобщающего представления о глобализации - сомнения, подтверждаемые ситуацией кризиса, наступившей в глобалистике в середине 90-х годов.
КРИЗИС
И ВОЗМОЖНОСТИ ЕГО ПРЕОДОЛЕНИЯ
Сущность кризиса заключается в том, что под вопрос поставлен самый факт конституирования глобалистики в особую область и (или) отрасль знания. Одной из причин его является очевидный и глубокий разрыв между теоретическими трактовками глобализации и ее же конкретными исследованиями - разрыв почти “симметричный” и взаимный. Другие причины связаны с реальной ситуацией - обострением процессов глобализации и, возможно, их переходом в новую фазу. Наложение всех этих моментов и стимулировало кризис, которого могло не быть, если рассматривать становление глобалистики, исходя лишь из логики ее научнопознавательных функций. Кризис вызвал резкую идеологизацию глобальных исследований, что привело к отрицанию их научного характера и отождествлению глобалистики с утопией или мифом (такова позиция деконструктивистов, например
В. 	Максименко). С другой стороны, в ходе кризиса обозначились не только необходимость, но и возможности его преодоления.
На уровне конкретно-научного знания подобные возможности заложены: во-первых, в таком прогрессе однодисциплинарных исследований, при котором они, вбирая в себя “инородные” аспекты, становятся по существу многодисциплинарными (концепции геоэкономики и информационной экономики); во-вторых - в образовании новых, смешанных (пограничных, гибридных) дисциплин: например, на стыке экономики и культурологии (теория потоков А. Аппадураи) или экологии и социоэкономики (И. Сакс); в-третьих, в выработке многодисциплинарных панорам (Дж. Несбитт) и междисциплинарных “узлов” вокруг идей пространства и времени (геоэкономика, политика, культура), даже в соединении этих идей (хроногеография); в-четвертых, в зарождении своего рода историографии глобалистики (М. Уотерс).
На уровне общетеоретического знания возможности для выхода из кризиса предоставляют не только глобальные общие концепции (Тейар де Шарден, Э. Янч, В. Вернадский) и возрождаемые историософские и культурософские идеи, о которых говорилось выше. Важную роль сыграли некоторые постмодернистские тео¬
55

рии: в частности, признание принципиальной разнородности мира и одновременно его взаимосвязанности (“все во всем”). Однако решающее значение в разрешении кризиса, возможно, будет иметь так называемое общенаучное знание в полном его объеме (от кибернетики и систематики до синергетики и диатропики) как знание, адекватное методологическим функциям становящейся глобалистики (например, соединение синергетики, истории и демографии в работах С. Курдюмова, Г. Малинецкого, С. Капицы). К данному перечню следует добавить уже существующие концепции, которые так или иначе тяготеют к предмету глобалистики (от идей П. Друкера до концепции “мирового города” в интерпретации Ю. Васильчука и информационного общества в трактовке
В. 	Иноземцева). Не стоит забывать также об усилиях теологов (С. Хоружий) и литераторов (В. Непомнящий, М. Липовецкий).
Все эти возможности, как потенциальные, так и актуализированные, могут работать на разрешение кризиса при одном условии: необходимо определить предельное понятие, задающее адекватный исходный уровень теоретической абстракции, исходя из которого можно - шаг за шагом - сформулировать представление о глобализации, выявив тем самым предмет глобалистики. Ниже мы попытаемся определить это предельное и исходное понятие, рефлектируя представления о человечестве как целом, и на этом основании предложим свой вариант выхода из кризиса и путь конституирования глобалистики.
КОНЦЕПЦИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА КАК ГЛОБАЛЬНОЙ ОБЩНОСТИ
На данной проблеме надо остановиться подробнее, ибо в теориях глобализации она часто остается без внимания, хотя, на наш взгляд, это лишает анализ и “крыши”, и фундамента.
Оставим в стороне вопрос о том, имеет ли представление о человечестве как целом реального референта (что, кстати, нередко оспаривается), и сформулируем проблему иначе. Можно ли выработать представление о целом, если оно находится в состоянии расщепленности и дезинтеграции? Такое состояние, разумеется, вовсе не исключает усилий по интеграции для конструирования идеального объекта: в данном случае, как это часто бывает, научное познание идет своим путем, не совпадающим с реальностью. Но каким образом осуществить “сборку” этого идеального объекта? В науке предлагается немало способов описания человечества как целого с помощью разных языков: информационного, энергетического, герменевтического; существует и теория человечества
56

как диссипативной структуры (А. Арманд). Попытаемся избежать опасностей социологического редукционизма, суммативности, абсолютизации системного подхода и узкой трактовки человеческого (как фактора или особого измерения). Попробуем отрефлектировать наш предмет в духе философских (и теологических) представлений о триединой сущности человека. Допустим, что человечество - это “образование”, ядро которого формируется за счет взаимосоотнесенности трех начал: социального, природного (биологического и небиологического) и субъектно-деятельностного. Последний компонент включает любой вид деятельности субъекта, в том числе творческой (культура), и деятельности, выводящей за пределы наличных условий существования (П. Тиллих). Такое представление конституируется через сочетание структуралистского и синергетического методов. Оно выявляет не только ядро глобальной общности и источник ее динамики (комбинации начал), но и архетипы глобальности. Глобальность предстает как соотнесенность трех начал: это и есть структура (инвариант) глобальности. Или, иными словами, глобальность как структура есть взаимосоотнесенность трех ядровых начал, которая на данном уровне выступает в виде нерасчлененного целого или потенциальной глобальности.
Характеристика ядра и архетипа глобальности образуют высший, наиболее абстрактный, предельный уровень описания глобальной общности, который необходимо конкретизировать. На следующем, втором уровне эта же общность описывается через исторические типы, которые различаются по основным параметрам (глобальной общности): доминирующему началу ядра, субъекту, организации, отношениям, составу, хронотопу. В процессе своей эволюции, истоки которой, возможно, восходят к эпохе неолита, глобальная общность “сменила” несколько исторических типов, переходя последовательно от конгломерата локальных типов (вроде мир-империй и мир-экономик Ф. Броделя) к одному, индустриально-модернистскому, типу, сдвигаясь во второй половине XX в. к новому, условно говоря, информационно-глобалистскому типу.
Различия по основным параметрам двух последних типов таковы: доминанта социального начала, присущая первому типу, сменяется доминантой начала субъективно-деятельностного; моносубъектность - полисубъектностью; моносистемность, конституируемая элементами, - полисистемностью, которая конституируется связями; отчуждение вещного богатства - отчуждением самой реальности; гомогенность состава - гетерогенностью; время-стрела - пульсирующим хронотопом. Это описание смены типов, как и набор выделенных параметров, нуждаются в уточ¬
57

нении с тем, чтобы отделить признаки нового типа от феноменов переходности (например, в плане организации).
Смена типов приводит и к изменению архетипа глобальности. Из потенциального - в эпоху до Осевого времени, он становится реальным в период до первой индустриальной революции. Архетип глобальности обретает зрелость в рамках индустриально-модернистского типа общности (“интернационализация”) и через ряд переходных форм (институты меж-, над- и транснациональные) достигает высшей формы в потоках и сетях информационной революции. Смена исторических типов общности и форм глобальности выливается в конце XX в. в глубокий кризис. Речь идет не просто об очередном кризисе в эволюции глобальной общности (эпохи неолитической революции, Осевого времени, Великих географических открытий и прочее), но о кризисе индустриально-модернистского типа, а также, возможно, о завершении первого большого исторического цикла эволюции архетипа глобальности и начале второго цикла. Причина кризиса состоит в том, что социальное начало исчерпало свою доминантную роль, разрушая себя, природу и человечество в целом. Исчерпывается, однако, не социальное начало как таковое, а социальная стадия эволюции человечества, что вызывает необходимость реконструкции всех трех ветвей универсальной эволюции: социальной, биологической, небиологической. Эта реконструкция сопровождается обострением основного противоречия: человечество - индивид, и взрывом исторического полиморфизма, т.е. возрождением исторических форм, не реализованных в пределах индустриально-модернистского типа, подавленных им, устраненных или деформированных. Бурный рост таких традиционалистских или даже докультурных форм не означает, на наш взгляд, только архаизации или демодернизации социальной истории, но, скорее, свидетельствует о наполнении исторического процесса, о возвращении к нему полноты подлинно универсальной истории и одновременно о сверхсложности нового типа общности.
Взрыв полиморфизма подводит к вопросу о том, что представляет собой новый, информационно-глобалистский тип общности: вправе ли мы говорить о каком-то одном типе? Или о множестве типов? Или о некоем общем контуре, который включает разнородные культурно-исторические элементы? Второй вариант означает признание инволюции глобальной общности к ее доиндустриально-модернистскому бытию; последний - намечает разрешение противоречий при смене типов в духе гегелевской триады. Так или иначе, впечатление создается сложное: то ли происходит слом, то ли, напротив, синтез в эволюции глобальной
58

общности. Одновременно меняется и глобальность - как структура и как процесс. Структура обновляется в своих формах, достигая планетарности и выходя в космос, а процесс глобализации трансформируется, из экстенсивного превращаясь в интенсивный, “работая” не только вширь, но и вглубь (в том числе и на уровне индивида), активизируя обратные связи (от локального к глобальному), порождая новых агентов и субъектов (в частности, носителей альтернативных вариантов глобализации) и новые пространственные конфигурации (типа АТР, ЕС, АСЕАН и др.).
ИТОГИ И ПРОБЛЕМЫ
Изложенное выше позволяет сформулировать некоторые основные категории, необходимые для теории глобалистики. Речь пойдет о понятиях глобальность и глобализация. Глобальность как структура (инвариант) есть абсолютно необходимая соотнесенность - взаимодействие, взаимовстроенность - трех начал ядра глобальной общности, образующая архетип, который реализуется в своем историческом бытии, сбрасывая различные формы. Глобализация-процесс есть развертывание данной структуры через связи, обмены и взаимодействия всех компонентов человечества, достигающее высшей точки в рамках второго типа глобальной общности. Это процесс, через механизмы которого сближаются и конвертируются, а в результате вырабатываются всеобщие свойства различных частей глобального целого.
Опираясь на данные понятия и концепцию глобальной общности, мы можем определить предмет глобалистики. Он включает три разных пласта, образующих единое предметное поле. Первый пласт содержит “жесткое” определение предмета как процесса взаимосвязанности и взаимовстроенности различных компонентов человечества, заданного архетипом глобальности процессов сближения и конвергенции свойств компонентов, которые превращаются во всеобщие качества образа или стиля жизни. Второй пласт содержит “мягкое” определение предмета как процессов отчленения и разделения компонентов глобальной общности через механизмы дифференциации и дивергенции, вырабатывающие единичные и особые свойства этих компонентов. Третий пласт содержит рамочную теорию, в пределах которой размещаются первые два пласта, а роль рамки выполняет концепция глобальной общности и ее исторических типов.
Выделив “жесткое” ядро, можно избежать растворения предмета глобалистики в рамочной концепции, которая, в свою очередь, фокусирует взаимосвязь “жесткого” и “мягкого” определе¬
59

ний в решении проблемы глобальное - локальное. Давая “мягкую” трактовку, мы определяем поле наложения обоих основных предметов глобалистики (это особенно ярко проявляется, например, в проблематике, связанной с новым регионализмом).
Очертив предмет глобалистики, мы имеем основания считать, что она обладает или, точнее, вырабатывает важнейший атрибут своего бытия как особой отрасли научного знания и, следовательно, выходит из “внутриутробного состояния”. Среди других необходимых атрибутов отметим наличие множества картин мира, т.е. теоретических изображений предмета глобалистики с ярко выраженной мировоззренческой окраской (В. Степин). К их числу относятся описания “глобальной деревни”, “мирового города”, “золотого миллиарда”, информационного или коммуникационного общества и т.д. Философской базой этой отрасли научного знания являются не только некоторые версии холизма (Д. Боум), но и “мягкие” версии постмодернизма, постулирующие гетерогенность и разорванность мира наряду с его же целостностью; версии философской антропологии с понятием мыслеобразов (В. Порус). Здесь функционируют несколько различных моделей познания: от статистической и системной до диатропической и синергетической, не говоря уже об общем языке типа новояза (“глокальность”). Если считать - в соответствии с нормами науковедения, - что отрасль знания конституируется при наличии единого предмета, общей картины мира, определенных философских основ и единого метода, то глобалистика ныне все еще далека от превращения в отрасль нормальной парадигмальной науки и, следовательно, подвержена инволюции.
Однако множественность картин мира и особенно множественность моделей познания вполне соответствует нормам постнеклассической, или Новой науки. Глобалистика в ее нынешнем состоянии резонирует по меньшей мере с рядом важнейших постулатов Новой науки: акцент на субъекта и особенно индивида в ряде концепций признается магистральным направлением глобализации (“индивидуализация человечества”), хотя в основном русле глобалистики преобладает ориентация на отдельные “совокупности” в структуре человечества. Признание гетерогенности мира находит отклик в дискуссиях о роли локального, проблемах “почвы” и укорененности глобального в локальном - в частности в пространственном плане (пространство-место). В гораздо меньшей степени здесь находит отражение постулат вероятности развития, зато реализован тезис о множественности познавательных моделей или - слабее - альтернативных конкурирующих парадигм. Принцип открытости научного знания “работает” по отношению к другим видам знания: не- и вненаучному (см.
60

“переходность” по И. Валлерстайну). Наконец, расшатывается принцип дисциплинарной организации научных исследований (А. Агг). Исходя из этого, можно полагать, что глобалистика, если и будет конституироваться, то по нормативам не классической, но, скорее, Новой науки.
На данном пути глобалистика сталкивается с рядом проблем, актуальных в плане познавательном, а также онтологическом. Среди них можно выделить следующие: вариабельность и (или) альтернативность процессов глобализации; соотношение тенденции к гомогенизации и гетерогенизации состава глобальной структуры; соотношение иерархичности и сетевой организации мироцелостности; природа отношений отчуждения, свойственных информационно-глобалистскому типу глобальной общности; субъекты и агенты глобализации.
Глобалистика предстает приоритетной отраслью научного знания не только потому, что имеет дело с проблемами существования человечества, но и постольку, поскольку, объединяя усилия академической и прикладной ветвей науки, социально-гуманитарного и естественнонаучного знания, она находится в основном русле формирования Новой науки, вводит отечественную науку в сердцевину проблем современного научного знания. В связи с этим важная задача заключается в лоббировании приоритетности данного научного направления, овладение которым даст нам искомую точку опоры, позволяющую не “перевернуть”, а переосмыслить будущее Человечества.
В заключение остановимся на том, как глобалистика соотносится с традиционными дисциплинами, например историческими. В период рождения глобалистики ее связи с исторической наукой (как и исторической науки с глобалистикой) были крайне слабыми. Однако в процессе формирования предмета глобалистики возникло стремление понять корни и предпосылки глобализации, изучить ее исторические прецеденты. Таким образом, идея истории или, точнее, историзма проникла в глобалистику, и ныне данная проблема становится одной из центральных для конституирования этой отрасли научного знания. В то же время в исторических науках, исследующих новую и новейшую историю, проявляется интерес к тем феноменам, которые так или иначе входят в предмет глобалистики. Мы имеем в виду два направления исторических исследований: в одном внимание фиксируется на разного рода обменах и взаимосвязях между субъектами и единицами мирового исторического процесса (World Networks Perspective); в другом - на тех параметрах или факторах, которые действуют на всех этапах мировой истории, проходят сквозь всю ее структуру (например, гендерный фактор).
61

Насколько эти направления исторической науки совместимы с изложенным выше определением глобалистики? Могут ли они стать частью новой дисциплины, оставаясь, естественно, в рамках исторического знания? Представляется, что первое направление исторической науки вполне соответствует узкому толкованию предмета глобалистики - научного знания о взаимодействиях и связях, формирующих человечество как целое и целостность. Более того, глобалистика в таком ее понимании может выполнять определенные методологические функции по отношению к рассматриваемому направлению исторической науки.
Что же касается другого, то к нему подходят и узкое, и широкое определения предмета глобалистики. Следовательно, складывается ситуация взаимовыгодного союза двух дисциплин. Здесь, однако, возникают свои проблемы, связанные с тем, что первое направление исторического знания методологически опирается на концепцию миросистемности И. Валлерстайна. С нашей точки зрения, этого недостаточно, и возможности расширения методологической базы содержатся в рамочной концепции глобалистики или, вернее, в предложенной выше концепции глобальной общности человечества. Более того, на этом уровне существуют потенции для углубления философских и методологических оснований обеих дисциплин. Заметим также, что глобалистика стимулирует исторические исследования на поиск единиц и субъектов, не ограниченных привычными рамками отдельных наций, государств, хозяйственных систем. Наконец, глобалистика фокусирует внимание исторической науки на современности - эпохе “сильного неравновесия”, согласно И. Пригожину, дает стимул для союза с экологией, способствуя тем самым становлению новой дисциплины - социоестественной истории.
И.В. Следзевский
ГЛОБАЛИСТСКАЯ МЕТАТЕОРИЯ: ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ТРУДНОСТИ
СТАНОВЛЕНИЕ ГЛОБАЛИСТСКОЙ МЕТАТЕОРИИ И ЕЕ ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ
Существует множество интерпретаций современной глобалистики. От восприятия ее как определенного дискурса и типа идеологии до понимания ее принципов и подходов как способа и отрасли научного знания. Этим представлениям свойствен образ
62

или картина мира как единства, общности, системности создаваемых человечеством социально-культурных и природных целостностей. Формирование данного образа опирается не только на новые, предметно ориентированные знания о взаимозависимом мире, глобальных проблемах, но и на четко выраженную эпистемологическую интенцию: уверенность в том, что по-настоящему твердым и надежным (т.е. целостным, непротиворечивым) это знание может стать только в рамках глобальных подходов, глобалистики как науки. Следовательно, глобалистику следует рассматривать как особую эпистемологическую модель, для которой общность мира или человечества является важнейшей (в предельном выражении - единственной) точкой опоры в познании путей их развития, формирования нового миросознания.
Если предметные факторы глобального знания усиливают связь глобалистики с идеологическими дискурсами, практическими стратегиями развития, способствуют ее дифференциации на целый ряд частных научных дисциплин и позиций (социальноэкономической, экологической, исторической, культурологической), то представление о глобальности как о фокусе современного знания консолидирует глобалистику в единое теоретико-познавательное пространство, единый эпистемологический регион со своей познавательной ситуацией, фундаментальными принципами и структурами познания. В этом эпистемологическом качестве глобалистика стремится обособиться и самоопределиться по отношению к другим - альтернативным - образам и рациональным способам понимания мира, мировой истории и культуры (формационному, цивилизационному и т.д.).
Интенция к созданию единого, по возможности полного и непротиворечивого знания о мире и человечестве, наряду с дифференциацией глобалистики, способствует формированию ее собственной теоретической основы, или глобалистики в широком, наддисциплинарном значении этого понятия. Она уже не ограничивается философскими проблемами глобального развития (пределы существования человечества), но все больше реализуется в виде специфических глобалистских метатеорий, претендующих на статус общегуманитарного и даже общенаучного знания.
Первой и самой известной из этих теорий стал миросистемный подход И. Валлерстайна, благодаря которому было впервые (в рамках глобалистики) дано метатеоретическое понятие мироцелостности. Данное понятие релятивизировало традиционные эпистемологические регионы социальных наук (индивид, общество, культура, цивилизация), заместило их - по крайней мере формально - метаязыком (примат процессов и связей над структурами и компонентами в мировой системе, циклические ритмы
63

как способ ее действия, глобальный способ производства, глобальные классы и т.д.).
Однако в конечном счете “мир Валлерстайна” оказался слишком узким и односторонним (экономоцентричным), чтобы консолидировать различные направления обществоведения в целом. Это проявилось и в тотальной критике теории мироцелостности - в версии Валлерстайна1, и в повороте обществоведческого знания 70-80-х годов к изучению антропокультурных основ человеческого бытия, цивилизационного многообразия мира, к проблемам культурной идентичности и самостоятельности незападных цивилизаций, что усилило позиции цивилизационного подхода, социальной антропологии и культурологии.
Критика бросила вызов всей глобалистской модели знания, сформировав новый, в сущности антиредукционистский и поликультурный, стандарт познания глобальных процессов и связей. Этот стандарт задает определенные эпистемологические рамки и условия глобалистики. К ним относятся: признание принципиальной гетерогенности мира и обязательное ее фундирование историей локальных “составных”; несводимость мира и человечества как целого к некой одной (или единой) сущности; необходимость союза социального и антропоэкологического знаний; возможность видеть и учитывать различные, в том числе альтернативные, траектории развития глобальности и различные конфигурации ее структуры; понимание локальных вариантов мирового развития (государств, наций, цивилизаций) не только как производных, вторичных от мироцелостности, но и как первичных по отношению к ней, обусловливающих структур.
Глобалистика приняла этот вызов, когда процесс ее самоопределения еще не завершился. В начале 90-х годов появился ряд версий теории глобальности, приблизившихся к той интерпретации мировых процессов, которая была представлена в альтернативных теориях цивилизаций, социального порядка, социокультурных систем - при однозначном сохранении общего эпистемологического фокуса на единой для всего мира глобальной модели знания. Очевидно и общее для этих версий движение в сторону создания новой метатеории глобальности, определяющей ее предмет, систему положений и понятий, границы, статус и метаязык. Начало ему положили идеи Р. Робертсона о мироцелостности как глобальном обстоятельстве и условии существования человечества, которая становится важнейшей и особой структурой современного развития. Причем структурой, формирующейся в ходе взаимодействия с разными историческими и политическими субъектами, во взаимосвязи различных дискурсов и культурных идентичностей, приобретающих, соответственно, осо¬
64

бое - глобальное - измерение2. Таким образом, впервые возникло достаточно широкое видение глобальности, не исключающее гетерогенности мира и признающее эпистемологически близкие версии цивилизационного и мирового социального развития (концепции глобальной или информационной цивилизации, глобального гражданского общества и т.д.).
Среди недавно появившихся версий задачам и смыслу метатеории глобальности в наибольшей степени отвечает концепция глобальной общности человечества М.А. Чешкова3. Развивая идеи Робертсона, он ставит вопрос о возможности интеграции различных видений и версий глобализации в единую, непротиворечивую теорию и, возможно, даже о формировании на этой основе целостного комплекса наук о мире и человеке.
Наличие или отсутствие такой возможности, по мнению М.А. Чешкова, имеет сегодня решающее значение для конституирования глобалистики в особую область или отрасль научного знания. Собственно исторический процесс самоопределения глобалистики переживает кризис, более того, он поставлен под угрозу по причинам глубокого разрыва между теоретическими трактовками глобализации и конкретными исследованиями кризисных явлений в самой глобализации и связанной с этим резкой идеологизацией и мифологизацией глобалистики.
В поисках выхода из кризиса М.А. Чешков придает своей концепции явственно “предельный” характер. Она ориентирована, во-первых, на выработку предельного понятия глобальности, которое охватывало бы все ее определения и - на уровне теоретической абстракции - обозначило бы наконец искомый предмет глобалистики. Во-вторых, эта концепция ставит целью достижение такого уровня взаимодействия и синтеза знаний, который был бы равнозначен предмету и методу глобалистики как единой науки. Первая задача решается путем перемещения эпистемологического фокуса глобалистики с мироцелостности на возрастающую взаимосвязанную глобальную общность человечества в единстве природных, социальных и деятельностных сторон его бытия. Что касается второй задачи, то единственный способ ее решения, т.е. преодоления частных образов глобальности (глобальная экономика, мировой политический порядок, мир-культура, глобальная цивилизация), усматривается в развитии глобалистики как общенаучного знания. Причем общенаучного знания в полном наборе его направлений (кибернетика, системология, синергетика, диатропика), среди которых приоритет отдается синергетике и ее принципам.
Концепция М.А. Чешкова, следовательно, приобретает черты эпистемологического проекта. Он определяется как развер¬
3. Цивилизации. Вып. 5
65

тывание теории глобальной общности в рамках постнеклассической, или Новой, науки. Для понимания эпистемологических возможностей глобалистики (можно ли выработать конечное, предельное знание о бесконечных в своей открытости структурах - мире как универсуме, человечестве как открытой общности?) этот эксперимент представляет большой интерес. Мы не случайно используем слово эксперимент. М.А. Пешков, по сути дела, ставит познавательный опыт, отождествляя глобалистику как определенный эпистемологический регион с принципиально открытым познавательным пространством постнеклассической науки, которое теряет связанность и, как показал М. Фуко, расщепляется в разных направлениях, отражая растущую фундаментальную разделенность субъекта познания4. М.А. Пешков уверен в однозначно позитивном результате этого опыта (самоопределение глобалистики как отрасли знания). Нам такой результат не представляется очевидным. Мы предполагаем, что прямой и полный “выход” глобалистики в открытое пространство постнеклассической науки или, наоборот, включение последней в контекст глобальной теории может породить серьезные эпистемологические трудности, которые способны заблокировать становление этой теории как реального и эффективного познавательного процесса.
ЭПИСТЕМИЧЕСКИЕ ПОЗИЦИИ
Имеются в виду позиции, которые принимает исследователь (интерпретатор, “наблюдатель”) в процессе так называемого эпистемического выбора, т.е. выбора точки опоры для оценки надежности, эффективности или истинности знания. Явно или неявно, но проблема эпистемического выбора занимает важное место в становлении глобалистских метатеорий. Они неизбежно должны решать задачи изучения реального познавательного процесса и его нормирования (без этого глобалистика рискует утратить собственную область исследований), а также задачи выбора системы отсчета или системы описания мировых процессов и связей как глобальных (в противном случае может быть потерян объект познания). Таким образом, выявляются две важнейшие позиции эпистемического выбора. Первая связана с решением дескриптивных и нормативных задач эпистемологии; в нашей ситуации это вопросы: что есть глобалистика и каким должно быть глобальное знание? Вторая касается выбора исследователем условий, при которых изучаемые процессы и связи могут быть однозначно определены как глобальные.
66

И в том, и в другом случае глобалистские метатеории отходят от принципов классической эпистемологии, ибо делают акцент на решение дескриптивных задач, рассматривая их в качестве первичных по отношению к собственно нормативным задачам. Философский и логический нормативизм классической эпистемологии замещается ориентацией на стандарты научного знания, которые принимаются за норму, образец эффективности исследований. Наиболее отчетливо эта тенденция проявляется в апелляции к общенаучным дисциплинам, методам и понятиям в качестве основы глобалистики. В определенной мере (но только в определенной!) эта тенденция развивается в сторону натурализма, естественнонаучного мышления (обращение к синергетике, кибернетике, теории эволюции для решения теоретико-познавательных вопросов глобализации). В еще большей степени для этой цели используется конкретно-научное знание.
Менее ясна вторая позиция: что считать исходной основой, точкой отсчета описаний феноменов глобализации? По-видимому, это связано с тем, что частно-научные образы глобальности (экономические, исторические, политические, культурные) все еще доминируют над целостным и интегрированным образом, который глобалистская метатеория могла бы предложить в качестве предмета новой науки. Однако, коль скоро вопрос о предельном понятии глобалистики уже поставлен, начинает прорисовываться и эта позиция. Важными представляются положения о том, что в глобальном знании не может быть объекта без субъекта познания и что целостность мира, человечества предполагает в своей основе взаимосоотносимость образов и сущностей этой целостности. В той мере, в какой эта позиция реализуется, глобалистика отходит от детерминистского канона эпистемического выбора (в пользу мировых законов) и делает шаг в направлении к постнеклассическому - конструктивистскому канону. Последний ставит познание и его объект (предметную область) в зависимость от разных моделей или образов мира, в рамках которых истинно каждое доказанное утверждение об объекте. Глобалистика в данном случае приобретает статус одной из таких моделей, претендуя, правда, на больший универсализм и большую рациональность по сравнению с другими (ненаучными) моделями. Принципом этой системы отсчета становится наличие конечного числа исходных утверждений о свойствах объекта. Реально это означает, что о мире и человечестве нельзя сказать больше того, что принято за основу характеристики их единства (общность, система). Отсюда - явный финитизм глобалистской метатеории, особенно в версии М.А. Пешкова.
з*
67

Таковы основные позиции эпистемического выбора, на которых реально базируются глобалистские метатеории. По своим интенциям данные позиции, бесспорно, находятся в русле постнеклассической науки. Тем не менее нам кажется, что сохранение этих интенций и особенно их воплощение в познавательной практике сопряжено с трудностями объективного, структурного порядка. Как бы ни оценивать роль постнеклассической науки в развитии глобалистских теорий, последние представляют собой достаточно автономный эпистемологический регион. Более того, только на его основе они могут удержать собственные познавательные позиции. Попытаемся обосновать этот тезис.
Фундаментом региональной онтологии глобалистики является положение о том, что мир или человечество существуют как самовоспроизводимое целое (общность, система) с ярко выраженной финитной установкой на бытие в качестве именно саморазвивающейся, самодействующей и самосознающей общности. Вне этих принципов нет самой глобалистики как целостного - хотя бы в проекте - массива знаний.
Между тем в постнеклассической науке (если понимать ее как когерентную структуру знания) центральное место занимает не системно организованный объект и даже не субъект познания, а “наблюдатель”, интерпретатор - в качестве самостоятельной, сложно организованной системы. Для “наблюдателя” (как системы) характерны не только деятельность и самосознание (что достаточно для субъекта), но и способность к самореференции, работе с самоописаниями как независимыми сущностями. В этом смысле концепция самого М.А. Пешкова в качестве проектного знания может быть наделена самостоятельным онтологическим статусом, независимо от того, сложилась ли к настоящему времени глобальная общность человечества или нет. Принцип самореференции означает, с одной стороны, относительность наших самоописаний, их недостаточность и открытость с точки зрения идеала универсального, истинного знания, а с другой - особый тип взаимодействия с окружающим миром и даже с человечеством - в логике глобального подхода. “Наблюдатель” действует по принципу самодостраивания (автопоэзиса) мира, среды как живых систем. Автопоэзис включает в себя самые разные виды взаимодействия на всех уровнях организации: от клеточного до социального (или глобального?). На всех уровнях возникает своя сеть отношений, формирующихся по принципу автопоэтического паттерна (образца самоописания) и являющихся необходимой средой для развития живых единиц. Именно автопоэтический паттерн - доминирующая модель самоописания, составляет основу воспроизводства отдельных компонент, образующих данную сеть5.
68

С этим принципом, который становится познавательной практикой, глобалистика - даже сопряженная с синергетикой, диатропикой, кибернетикой - согласуется плохо. Во-первых, глобальная общность не может иметь самостоятельного эпистемологического статуса, если она не дополняется, не достраивается сетью “наблюдателей”, способных выработать универсальный и приемлемый для всего человечества, всех культур глобальный автопоэтический паттерн. Во-вторых, образование такого паттерна весьма проблематично. Появившись, он неизбежно приобретет свойства особой культуры и языка (мир-кулыпуры согласно терминологии А.В. Гордона), а это породит известную ситуацию “неопределенности перевода” в процессе общения с другими (локальными) культурами, потребует нового “наблюдателя” и т.д. В-третьих, в системе самореферентной реальности глобальность как определенный уровень иерархии живого в принципе не может иметь однозначного смысла и структурно определенных границ. Что глобальнее: глобальная общность человечества или сеть интерпретаторов, ведущих за ней наблюдение? В конце концов любой уровень иерархии является глобальным по отношению к нижестоящим.
Игнорирование “наблюдателя” как особой системы, играющей ведущую роль в процессе автопоэзиса, создает в глобалистике угрозу возрождения физикализма и бессубъективности классической науки. Эта угроза весьма реальна, поскольку глобальная общность человечества как таковая обладает более объективным статусом по отношению к теории, а аппарат теории более объективен, чем субъективная практика исследователя.
Наши рассуждения представляют собой определенную эпистемологическую позицию. Она может показаться недостаточной для критики глобалистики. Ведь критика исходит из понятия эпистемологического региона и вроде бы игнорирует существование более широкой реальности познавательных практик - поля эпистемы. При наличии такого поля постнеклассических интенций глобалистских теорий достаточно, чтобы они вошли в коммуникативную, когнитивную, языковую практику Новой науки. Однако этот тезис сомнителен в силу уже отмеченного внутреннего расщепления эпистемологического пространства современной науки. Нет, например, убедительных подтверждений, что синергетика не противостоит системному подходу. Что же касается открытости данного пространства, то само по себе это не гарантирует эффективности междисциплинарных направлений и науки как таковой. В результате утраты дисциплинарной связности усиливается вторжение бессознательного в сферу научных практик (возникновение маргинальных и альтернативных
69

вариантов знания: эзотерики, биоэнергетики, уфологии), появляется возможность образования замкнутых (или даже коллапсировавших) эпистемологических регионов6. Входя в пространство постнеклассической науки без органического усвоения ее принципов как когерентной структуры знания (а не просто набора дисциплин), глобалистика может полностью утратить нормативность и рациональную основу своего единства.
ДОПУЩЕНИЯ И ИХ ПОСЛЕДСТВИЯ
М.А. Чешков принимает за аксиому идею о том, что наука выйдет на такой уровень познания, при котором мир и человечество смогут быть объяснены как единое целое, адекватно их реальной сложности или сверхсложности. По его мнению, таково общее направление логики познания (“конституирование целостности наук о мире и человеке”) в эволюции самой глобалистики (введение в 80-е годы понятия глобальная системная общность человечества).
Данная аксиома (в контексте основных положений концепции она - главная) формулируется определенно и жестко, в духе идеалов и представлений классической науки, которая считает возможным одно-единственное, полное и непротиворечивое описание мира и элиминирует из этого описания самого “наблюдателя” (его сознание, язык, образ мира и т.д.) как изрядную помеху, нарушающую чистоту описания. Между тем для описания глобального мира, или глобальной общности человечества, данная проблема является центральной, определяющей смысл и результаты научной рефлексии глобальных процессов и взаимосвязей. По сути дела, это проблема “наблюдателя”. Можно ли адекватно и полно воспроизвести в познании единство глобальной общности, если “наблюдатель” - часть этой системы, если он рассматривает и конструирует ее изнутри? Принцип единства целого оказывается здесь производным от места наблюдения, а само место - будь оно даже отрефлексировано всей мощью современной науки - тем не менее не сумеет репрезентатировать окружающий мир в полной мере как целостный и единый, ибо для этого нужно выйти за пределы мира, найти трансцендентную позицию для его оценки.
Исходя из позиций классической науки, следовало бы возразить: проблема “наблюдателя” имеет отношение исключительно к выбору исследовательской стратегии (концепции, теории, методологии). Она может быть успешно решена путем интеграции прикладных и теоретических знаний, нахождения “предельного”
70

понятия, позволяющего - через ряд ступеней - выработать целостное и системное представление о глобализации. Сама же глобализация как возрастающая взаимосвязанность мира совершенно не зависит от “наблюдателя”. Или, согласно формулировке М.А. Чешкова, “не стоит преувеличивать социальной значимости тех рецептов, которые предлагает современная научная мысль по вопросу глобализации”. Данное возражение кажется необходимым, поскольку без него аксиоматика “предельного” понятия теряет свою очевидность, а вывод о глобалистике как искомой точке опоры в переосмыслении будущего человечества выглядит спорным.
Но мы исходим из другого допущения, которое соответствует идеалам и представлениям неклассической науки и так же далеко отстоит от классической в объяснении глобальных процессов, как физический мир Ньютона от мира Эйнштейна и Бора. В данном случае проблема “наблюдателя” является проблемой онтологической, она имеет отношение не столько к самоопределению глобалистики, сколько к существованию самой глобальной системы. Суть онтологического подхода можно свести к трем положениям:
1) Глобальная система, подобно обществу и любой системе, основанной на культурных коммуникациях, может существовать только при условии определенной самореферентности, т.е. способности наблюдать себя, отличать свою идентичность от иного и управлять самонаблюдением вне жесткой зависимости от текущей ситуации, полагаясь исключительно на самоописания - самообразы и культурные тексты, которые система формирует о самой себе.
2) Дабы описать, что есть такая система и что она не есть, приходится исходить не из ее тождества как целого, замкнутого на самое себя, а из различий: из того, что отличает ее от иного, выделяет из окружающего мира. Тривиальный пример: нельзя определить, что такое индивид, не прибегая к понятию “коллектив”.
3) Предпосылка различия лежит в предмете - в самореферентной системе, обязанной своим единством не тождеству (в качестве целого) или не только ему, а своему отличию от окружающего мира. Но одновременно система неотделима от “наблюдателя”, который устанавливает референтные отношения (в данном случае не столь важно, кто этот “наблюдатель”: культура, идеология или “предельное научное понятие”). Проще говоря: есть “наблюдатель”, отличающий систему от иного, - есть и система, нет “наблюдателя” - нет системы7.
Сами по себе эти положения не содержат ничего нового. Различия референтного типа, а не тождество является, например, ос¬
71

новой многих определений общества как системы. Гражданское общество определяется через отношение к государству (“сфера жизнедеятельности индивидов, не контролируемая государством”), аналогичным образом фиксируется сфера (единство) народного хозяйства. У теоретиков, занимающихся обществом, не вызывает также сомнения, что общественные или, точнее, социокультурные системы воспроизводят себя в окружающем мире не только через социальную структуру, материальную и духовную деятельность, но и через семантику - традиции самоописания, тексты для возможных наблюдений, что неадекватно структурной комплексности этих систем как целого8.
Однако на глобальном уровне проблема самореферентных связей и их самонаблюдения (описания) как фактора воспроизводства (самосохранения) приобретает новое качество, которое еще предстоит исследовать. Это касается и проблемы “наблюдателя” (места, из которого можно наблюдать мир в его единстве), и природы глобального знания как основы и результата самоописания глобальной системы. Если не прибегать к помощи высших сил, то глобальное единство вполне можно наблюдать и описывать через особую идентичность этого единства в отношении к его частям (в данном случае связи, соотнесенности элементов для конституирования системы важнее самих элементов) или, наоборот, через особую идентичность частей глобального мира по отношению к нему (здесь разнообразие частного признается существенным параметром системы)9. Но в таком случае о единстве мира можно сказать только одну достоверную вещь: это - гетерархическая сеть “наблюдателей”, которые наблюдают и друг друга, и сам процесс наблюдения (это дело глобалистики), но не знают ( и не могут знать), чья позиция в отношении описания мира является центральной для установления референтных различий системы и ее частей. На это место, конечно, может претендовать современная наука, подтверждая свои права развитием общенаучной методологии и терминологии, позволяющей, с точки зрения М.А. Чешкова, описать человечество как “интегральный продукт антропосоциогенеза”.
Однако, по его же признанию, Новая наука не идет пока дальше релятивизации дисциплинарных членений, сохраняя их в качестве своего принципа. Но если наука не в состоянии преодолеть разделений внутри себя, то как она может постичь, чем является единство мира и человечества по ту сторону дифференциации их функциональных систем и пространственных частей? Вместе с тем только это может обеспечить “наблюдателю” центральное место референта всей глобальной системы.
72

Принципиальной проблемой, не сводимой к вопросу о глобалистике, становится и проблема глобального знания. Если глобальное целое представляет собой, возможно, не более чем гетерархическую сеть “наблюдающих” друг за другом, а также за самим процессом наблюдения, то что в этих условиях означает глобальное знание? Глобальное самосознание, которое функционирует по типу идеологии и, таким образом, может обеспечить самореференцию глобального сообщества, а следовательно, и его становление в качестве особой системы - то ли глобально-рыночной, то ли биосоциальной? Гетерархия переплетающихся, накладывающихся друг на друга культурных картин (образов) мира, объединенных необходимостью идентифицировать стремительно меняющийся, неопределенный, грозный мир (глобальное Иное) и себя в этом мире? Моделирование глобальных процессов по принципу семантики возможных миров или виртуальных реальностей в принципе могло бы обеспечить трансцендирование “наблюдателя” и, соответственно, создать референта глобальной системы вне ее самой.
Понимание глобалистики исключительно как отрасли науки в сочетании с классическим идеалом научной рациональности как подлинного знания значительно упрощает эту проблему. Картина мира, которую мы признаем одним из параметров современной науки, остается за рамками глобалистики. В результате глобальное как форма становления (или нестановления) глобальной общности подвергается многократной редукции: сначала - к научному познанию, потом - к глобалистике и в конце концов - к “предельному” понятию человечества, возвращая нас к исходной проблеме: что есть знание человечества о себе самом как едином образовании?
ОБЛАСТИ САМООПРЕДЕЛЕНИЯ ГЛОБАЛИСТИКИ
М.А. Пешков принимает как данность естественный факт, что самоопределение глобалистики протекает в сфере научного познания, и только. Где еще может происходить этот процесс, если глобалистика по определению - форма научного знания?
Однако такой постулат кажется безусловным лишь в той системе допущений, из которой следует, что картина мира, конструируемая глобалистикой, лежит исключительно в сфере сознания исследователей, определяется логикой и историей процесса познания и не влияет серьезно на реальные (объективные!) параметры глобализации. Понятно, что в этих рамках способ рефлексии глобалистики приобретает вид жесткой “рациональной”
73

структуры. Познавательные установки в отношении глобализации отрываются от живого культурно-исторического и культурно-психологического контекста (в частности, от многозначного феномена глобального знания, отношения к нему исследователя) и располагаются в структуре логических ячеек: предмет, основные понятия, статус глобалистики и т.д. “На выходе” рефлексии, которая понимается таким образом, мы получаем область сконструированного, логического мира глобализации как идеального предмета. Что такое “глобальная системная общность”, как не идеальный тип, идеализация, очень опосредованно соотносящаяся с реальной, суперсложной организацией глобальной антропосоциосферы? В парадигме классической науки практически не учитывается, что область научного познания при этом может отделяться от своих предметных условий. Здесь, однако, таится потенциальная опасность неявного замещения предмета его понятием или теорией, особенно, если это понятие/теория - предельное, эффективно замещающее предмет его абстрактной моделью, знаковой системой.
Имея дело с социокультурными системами, которые обладают семантическим механизмом воспроизводства, логические процедуры, теоретические определения вообще сложно отделить от предмета: трудно быть абсолютно уверенным, что “наблюдатель” описывает культурную систему, а не культура - через “наблюдателя” - и его картину мира, и самое себя. По отношению к глобалистике область науковедческой рефлексии выглядит совершенно неопределенной. Поскольку субъект познания включен в объект (глобальный мир) и не может быть абсолютно уверен, что его точка зрения является центральной (в смысле охвата объекта), то нельзя иметь твердую убежденность в истинности результатов такой рефлексии, идет ли речь о предмете, о методе или о теории. Научная саморефлексия, видимо, не в состоянии дать достоверной картины самоопределения глобалистики.
В системе допущений неклассического типа сфера научного познания как мир самодовлеющей рациональности, самодействующих логических форм теряет автономный характер. Объект и субъект познания попадают в сферу культурной рефлексии. Здесь улавливается еще одна реальность, занимающая промежуточное место между ними: культурная картина мира, а шире - имманентные законы культуры как области смыслообразования. Картина мира представляет собой универсальный (в культуре) способ самоописания мира и в свою очередь может быть описана логической сеткой понятий, которая сама по себе в нее не входит, но способна задавать ее характер, приводя картину мира к единой форме (будь то категории целого, системы, единого).
74

Соответственно, и самоопределение глобалистики в области культурной рефлексии выглядит несколько иначе, чем в сфере собственно научного познания. Научное познание придает решающее значение сформированности предмета той или иной науки. Именно по этому критерию М.А. Чешков судит о зрелости глобалистики, о превращении ее в особую отрасль науки. Культурная рефлексия считает важнейшим критерием наличие нескольких познавательно-логических сеток описания предмета, его вероятностное видение - в духе логической аксиомы Л. Витгенштейна: различным логическим сеткам соответствуют различные системы описания мира10. В данном отношении глобалистика выглядит полуоформленной или даже маргинальной дисциплиной. Есть рефлексия процессов глобализации и попытки их описаний на уровне философских представлений и научных моделей, но нет (по крайней мере, не отрефлексированы) возможные взаимодополнительные системы описания при помощи таких моделей.
ТЕОРЕТИКО-ПОЗНАВАТЕЛЬНЫЕ МОДЕЛИ
Имеются в виду постулаты, относящиеся к логическим формам описания предмета, к тому, что называют логическими системами, логическими сетками. Это, во-первых, теоретико-познавательные предпосылки, от которых зависит логика, способ рассуждений: предпосылки онтологического характера, налагаемые на описываемый мир, и предпосылки гносеологического плана, связывающие концепции и теории с понятиями истинности, логичности, суждения, отрицания и т.д. Во-вторых, реализующий все это логический метод-способ умозаключений. Логические системы классической науки строятся на жестко рациональных принципах тождественности предмета (мира) самому себе, на возможности сочетания полноты и непротиворечивости описания, универсального значения логического приема подведения предмета под понятие, под закон. Неклассическая логика использует принципы несамотождественности предметов самим себе, невозможности одновременного достижения полноты и непротиворечивости описания многозначных и неопределенных объектов, приемы конъюнктивной (дизъюнктивной) логики, сочетающей высказывания не по смыслу, а только по их истинности и (или) ложности. На первый план в этой логике выдвигается в качестве определяющего признака не сущность явления, делающего его самотождественным, а граница в семиотическом значении данного термина, что придает всей познавательной модели характер бинарной оппозиции.
75

Явления глобализации мира как универсума, человечества, как бытия человека в мире, по-видимому, невозможно описать при помощи какой-либо одной системы описания, ибо тогда возникает опасность утраты тождественности описываемого объекта. Если же использовать дополнительную (оппозитную) систему описания, то это приведет к несоответствию с классической научной логикой. Похоже, что глобалистика пока не рефлексирует данные проблемы, хотя они широко известны в социологии (теории общества, эпистемологии, кибернетике второго порядка) и с появлением работ Геделя и Дерриды получили статус неразрешимостей, т.е. невозможности описать какую-либо систему полно и непротиворечиво, исходя лишь из ее собственных элементов (производных от аксиом данной системы).
Учитывая, что эти проблемы становятся очевидными только если мы имеем дело с метатеориями, претендующими на полное и непротиворечивое объяснение мира, отрефлексируем возникающие трудности на примере концепции М.А. Пешкова. Его “версия глобального видения мира и человечества” тяготеет именно к статусу метатеории. Для большей убедительности мы проследим возникновение проблем неразрешимости на всех трех уровнях системы описания, которую применяет М.А. Пешков - онтологическом, гносеологическом и логическом.
На онтологическом уровне используется характерная для глобалистики идея мира как целого, принципы холизма акцентируются в качестве “философско-мировоззренческой компоненты” современного социально-гуманитарного знания. В этой системе описания мир обязан своим единством исключительно целому, способному поддерживать свою тождественность независимо от наблюдателя; соответственно, он может быть описан языком только одной (холистской) теории. Проследим логику онтологических условий такого описания. Нтобы описать самотождественность мира, надо определить, чем он отличается от “не-мира”, дабы избежать тавтологии “мир - это мир”. В данной концепции эта трудность снимается через соотнесение мира с человечеством. Правда, в исходную идею мироцелостности приходится вводить “глубинную оппозицию” мир - человечество. М.А. Пешков объясняет это тем, что предмет новой оппозиции представляет собой “отношение между двумя разновидностями одного целого” и именно его предстоит разрабатывать глобалистике11. Однако и описание человечества как целого сталкивается с той же проблемой: чтобы определить самотождественность человечества, надо знать, чем оно отличается от своего Иного. Пто может быть референтом человечества как целого?
76

Таким референтом в рассматриваемой концепции выступает, с одной стороны, “антропосоциогенетическое бытие” человечества, которое отождествляется с соотнесенностью (“связанностью вообще”) трех начал, заложенных в природе человека: социального, природного и деятельностного (первые два - субстрат целого, третье - бытие человечества как субъекта). С другой же - возникновение в процессе обострения глобальных проблем “нового субъекта - человечества в целом”. В первом случае самореференция человечества переводится в абстрактно-теоретический план (референт здесь - “идеи, принципы, начала”, тождественные, по М.А. Чешкову, общенаучной терминологии). Во втором - проблема отнесения человечества к “другому” решается путем отсылки к “активности различных неформальных движений”, т.е. к области самореференции идеологического типа.
Оба способа описания самореферентных систем хорошо известны в теории общества, и оба признаны теоретически и практически несостоятельными, противоречащими дедуктивным и нормативным принципам научного знания12. Они несостоятельны теоретически потому, что допускают лишь две формы рефлексии самотождественности целого - одинаково неплодотворные: тавтологическую (система есть то, что она есть) и парадоксальную (система не есть то, что она есть). Применительно к самотождественности (в определении М.А. Пешкова) эта ключевая онтологическая неразрешимость - невозможность дальнейших высказываний о целом - проявляется в полном объеме. Либо человечество - это то, что отражено в глобальной метатеории (т.е. человечество), либо это то, что не отражено пока полно в глобальном знании, не реализовано полноценно в новом “общечеловеческом” субъекте истории. В нормативном отношении оба способа несостоятельны по причине, так сказать, тактического порядка: оба зашифровывают тождество описываемой системы, делают соответствующие неразрешимости как бы невидимыми, ибо только при этом условии возникает возможность строить дальнейшие теоретические описания.
Холистский подход не рефлексирует проблему неразрешимостей и на уровне гносеологических предпосылок. Причем данные проблемы встают тем острее, чем больше этот подход претендует на полноту и непротиворечивость описания (как в концепции М.А. Пешкова). Концептуальный аппарат одной-единственной системы описания может считаться полным и непротиворечивым (в смысле определения самотождественности объекта), если элементы такого описания принадлежат исключительно к этой системе описания. В противном случае система одновременно неполна и противоречива. Холизм, как единственная система опи¬
77

сания глобального мира, приводит именно к такому результату. Можно построить абстрактную систему самотождественности человечества, включив в нее в виде теоретических понятий все, что ее определяет, даже “обращение человека к Богу”13. Это дает парадигмальную систему, лишенную противоречий и не имеющую границ. Укрепить такую систему может только ее метауровень, который, однако, нельзя объяснить лишь в терминах и аксиомах данной системы. Он требует другого метауровня, тот, в свою очередь, предполагает третий и т.д. Следовательно, “система начал”, которую М.А. Чешков использует для описания глобальной общности человечества, принципиально неразрешима. Для ее обоснования приходится вводить метауровень Новой науки (резко поднимать планку “науковедческой рефлексии”, по словам автора), определяя аксиоматику последней. Аксиоматику затем следует объяснять в категориях “нового философского мировидения”, сближать научную и теологическую мысль, науку и образное мышление, а в итоге - доводить описание до уровня “постнауки”, совокупного интегрального знания14. Если учесть, что поначалу эта система формулировалась в терминах чисто научного мышления, то приходится признать, что мы имеем парадигму, состоящую из элементов, которые одновременно и принадлежат и не принадлежат к ней, т.е. дают неполную и противоречивую систему описания. Подтверждается старая истина, усвоенная неклассической наукой: нельзя постичь Разумом сущность человека и основания бытия человечества.
На уровне логических умозаключений попытка объяснить современный мир в единственной системе описания приводит к неразрешимости доказательства истинности или ложности включения в нее “другого” - того, что необходимо для описания самотождественности глобального, но в то же время от него отличного. Это стимулирует появление в глобалистике множества оппозиций, которые, как пишет М.А. Чешков, буквально раздирают глобальное сознание и глобальное познание: мировое и не мировое гражданское общество, мировой и не мировой рынок, интегрированность и не интегрированность мирового сообщества, мировые и не мировые институты и т.д. С его точки зрения, здесь отражается всего лишь упрощенное видение глобальным сознанием глобального бытия, которое можно преодолеть разными средствами “в пределах глобалистики как особой отрасли знания”. По нашему мнению, в единой системе описания это сделать невозможно. Невозможно репрезентировать и описать явления глобализации как тождественные самим себе. Связанная с этими оппозициями дизъюнктивная логика (X и не X), вероятно, и несет в себе предпосылку снятия антиномии глобального поз¬
78

нания, однако ценой его разрушения как единственной системы описания. Приходится признать, что модель бинарных оппозиций (различение глобальности и не-глобальности, связанная с этим игра дифференциальных признаков и основанных на них идентичностей) для самоопределения глобального мира и глобалистики более важна, нежели определение их исключительно как целого.
Каков же результат? Все попытки расширить познавательную модель глобалистики путем построения метатеорий, введения в них новых метатеоретических уровней (Новая наука, постнаука), замена дихотомического стиля классического научного мышления стилем бинарных оппозиций не снимают, а, напротив, усугубляют проблему неразрешимостей. Вряд ли это свидетельствует о зрелости глобального познания.
ПОЗНАВАТЕЛЬНЫЕ И АДАПТИВНЫЕ ФУНКЦИИ ЗНАНИЯ
По мнению М.А. Пешкова, проблемы глобалистики как области знания сосредоточены в сфере познавательной и онтологической. Это означает, что развитие глобалистики идет исключительно по линии объект-субъект, определяется объективной логикой глобализации. Здесь, очевидно, отражается классическое понимание соотношения объективного и субъективного моментов научного познания. Неклассический подход основан на ином принципе. Коль скоро интерпретатор принадлежит самому объекту - в данном случае включен в процессы глобализации, определяет их при помощи бинарных оппозиций - познание становится способом существования, ориентации в мире, адаптации к образу мира (еще один аспект культурной рефлексии). Познавательное отношение к картине мира переплетается с осмысленным или интуитивным ее реконструированием в порядке компенсации разрыва между сущим и должным, образом мира и существованием в нем15.
С этой точки зрения проблемы развития глобалистики заключаются не только в познавательной и онтологической сферах, но и в сфере ее становления как способа миропонимания: рефлексии и рационализации новых образов мира, сочетания в них имманентного и трансцендентного. Миропонимание приобретает онтологический статус, но в ином смысле, нежели тот, который признается классической наукой.
Что же нового может дать такое видение глобалистики по сравнению с картиной ее развития как отрасли научного знания?
79

Глобалистика формируется не только как наука (даже с учетом ее превращения в более открытое и комплексное научное знание), но и как более широкое культурное образование: миропонимание трансграничного типа - и в онтологическом смысле (на границе “своего” - своей национальной истории, культуры, государственности и т.д., и “иного” - стремительно меняющегося, неопределенного, полного угрозы глобального мира), и в гносеологическом (на границе науки, идеологии, образного мышления, квазирелигии и т.д.). Выполняя роль культурной ориентации в трансформирующемся мире, глобалистика приобретает некоторые существенные черты сходства с наукой об “ином”, как ее понимает Р.М. Шукуров16. Образ “иного” выступает здесь в качестве важнейшего элемента понимания мира, что сближает глобалистику с современными философско-антропологическими разработками - по крайней мере, не меньше, чем синергетика и диатропика сближают ее с общенаучной методологией (тезис М.А. Чешкова).
В описаниях глобального мира (как глобальной экономики, глобальной общности, глобальной истории и т.д.) образ “иного” хорошо различим, заметно и разное отношение к нему “наблюдателей”. Так, определения глобальной информационной среды, финансовой глобализации, финансового сообщества и финансовой экономики, “золотого миллиарда”, информационного общества, наднационального механизма принятия решений рефлексируют в той или иной степени свойства глобального, которое непосредственно не доступно данному культурному и историческому опыту, которое не находится во владении данной культуры (согласно Р.М. Шукурову). Но все это - четко выраженные признаки бинарно структурированного мира на пространстве “своего” (доступного) и “иного”, чужого (недоступного).
На концептуальном уровне обнаруживаются и типичные культурные стратегии отношения к чужому - отстранение через помещение его на границу “своего” или присвоение “иного” через наделение его признаками “своего”, приобщение к “своему”. Практически все определения глобального действуют в подобной системе пограничных смыслов, то воздвигая, то снимая границу между глобальным - не своим и собственным, национальным, контролируемым, привычным. Если граница связана с оборонительной установкой, то видение глобального приобретает кризисный, катастрофический, почти эсхатологический смысл: “Мир Постмодерна, ломающий горизонт истории”, “Новый Мир”, идущий на смену “Новому Времени”, “Свобода, распинающая современный мир”. И наоборот, “свое” - например, российская культура, понимаемая как проект, альтернативный западно¬
80

му, - сопрягается с идеей гармоничного включения в единое целое иных религиозно-культурных общностей (глобальное, но свое!). Если же интерпретатор ориентируется на овладение “иным” (глобальным), на взаимодействие с ним, то понятийный ряд утрачивает образность, выстраивается по принципу рационализации, детализации, ограничения непознанного. Это характерно для неомарксистских определений: неолиберальный период позднего капитализма, глобальное доминирование корпоративного капитала, глобальный капитал, противостоящий наемному труду, и т.п.
Отношение к глобальному миру как к миру “иного” таит в себе элементы трансцендентной и религиозной динамики и, соответственно, потенциальные возможности релятивизации глобального знания как знания научного. Открытость глобалистики в данном смысле совсем неравнозначна ее утверждению в качестве Новой науки: возможны и альтернативные варианты. Эти элементы обнаруживаются, когда глобалистика ставит вопросы о пределах нынешнего техногенного и социоцентрического развития индустриальных и постиндустриальных стран. Такие проблемы - даже рассматриваемые в научной картине мира с точки зрения разных моделей эволюции - трансформируются в проблемы человеческого бытия, которые относятся к процессам с открытым концом и с пограничным смыслом (бытия или небытия человечества, его выживания или гибели в “Новом Мире”). Здесь научная мысль, а с ней и глобальное познание оказываются в пространстве трансцендентного, испытывают напряжение трансцендентных смыслов и определений самотождественности человечества. Эти смыслы и напряжения ощутимы в идеях постчеловеческого мира, в теологии совершеннолетия человечества, смерти Бога (его умирания в миру), движения сакрального в профанное. Эти идеи говорят не столько об общности методологического порядка между научным и теологическим знанием, сколько о нарастающем движении знания о мире в область пограничного миропонимания. Общими оказываются не столько методы, сколько культурные ориентации разных форм знания, и прежде всего попытки адаптации к меняющемуся образу мира. В парадигме глобалистики как области научного познания этот сдвиг не очень заметен.
Проделанный анализ - это не более чем рефлексия рефлексии, “наблюдение за наблюдателем”, теми постулатами, которые он принимает в качестве безусловных. Наши оценки и выводы относятся к рефлексии формирования глобалистики как формы и отрасли научного знания. Только в этих рамках они могут быть распространены на глобальное познание в целом. Анализ исход¬
81

ных предпосылок, на которых строится эта рефлексия (в модели М.А. Чешкова), приводит к выводу, что глобалистика пока не самоопределилась в качестве полноценной науки. Науки, соответствующей сложности современного мира, т.е. обладающей адекватной системой допущений, адекватной системой описания мира и адекватной рефлексией своего положения в структуре глобального знания.
1 Критику теории мироцелостности см.: Осмысливая мировой капитализм (И. Валлерстайн и миросистемный подход в современной западной литературе). М., 1997.
2 Robertson R. Mapping the Global Condition: Globalization as the Central Conception //Theory. Culture. Society. 1990. Vol. 7. P. 2-3.
3 Четкое М.А. Глобальный контекст постсоветской России: Очерки теории и методологии мироцелостности. М., 1999. С. 7-136.
4 Фуко М. Слова и вещи. М., 1977.
5 Подробнее см.: Москалев И.Е. Становление автопоэтического наблюдателя//Синергетическая парадигма. Многообразие поисков и подходов. М., 2000. С. 480-498.
6 Нежинский И.В. Интерсубъективность междисциплинарной науки: проблема рациональной когерентности // Синергетическая парадигма. С. 353-362.
7 Применительно к антропосоциальным системам это верно лишь в той мере, в какой они рассматриваются состоящими только из коммуникаций и отличающимися от всего, что таковым не является (жизнь, природа и т.д.).
8 Луман Н. Тавтология и парадокс в самоописаниях современного общества // Социологос. М., 1991. Вып. 1. Общество и сферы смысла. С. 194.
9 В концепции М.А. Чешкова этому соответствует идея растущей автономности связей и компонент внутри глобальной общности человечества и идея возрождения исторического полиморфизма этой общности. См.: Четкое М.А. Указ. соч. С. 39.
10 Смирнова Е.Д. Логика и философия. М., 1996. С. 289.
11 Четкое М.А. Указ. соч. С. 31 и др.
12 Луман Н. Указ. соч. С. 196-200.
13 Четкое М.А. Указ. соч. С. 33.
14 Там же. С. 109-117, 129.
15 Важная неадаптивная роль неклассического научного познания показана И.Н. Ионовым (см.: Ионов И.Н. На пути к теории цивилизации. Познавательные предпосылки и трудности исторического синтеза // Цивилизации. М., 1995. Вып. 3. С. 15-37).
16 Шукуров Р.М. Введение, или Предварительные замечания о Чуждости в истории // Чужое: опыты преодоления. Очерки из истории Средиземноморья. М., 1999. С. 9-30.

ИЯ. Ионов
ГЛОБАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ: ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ И СУЩЕСТВЕННЫЕ ОСОБЕННОСТИ
Глобальная история представляет собой форму развития идеи всеобщей (универсальной) истории в современных условиях эволюции научного знания. Она формируется в течение двух последних десятилетий, но главным образом в последние годы1, причем часто ее принципы вводятся неосознанно - в процессе решения авторами конкретных познавательных задач. Вообще использование понятия глобальные исследования (global studies) скорее характерно для философов и социологов, а не для историков, продолжающих для описания предмета своей деятельности употреблять понятия всеобщей или всемирной истории. По своим истокам это направление исследований связано с идеями холизма, т.е. целостности и взаимосвязанности исторического процесса, и представлением о мире как “неразрывном единстве”. Предметом изучения при этом выступает единство Земли (биогеоценозов), человечества и общества. Выявляются процессы становления транснациональных сфер социальной жизни людей, обладающие собственной динамикой развития по сравнению с племенами, нациями и государствами. Однако глобалисты делают оговорку, что представление о мире как целом формируется при помощи локальных культурных призм, которые создают множество изображений, отражающих разнообразие мировых культур2.
Историки-глобалисты имеют перед собой, помимо познавательной, важную идеологическую цель - они пытаются трансформировать негативный имидж современной глобализации как процесса создания единого политического и экономического центра мира с его последующей культурной и ценностной унификацией. Страх перед этими реальными тенденциями превратил глобализацию в настоящее пугало для значительной части мирового сообщества. Достаточно сказать, что не только левые партии, но и такие политически умеренные и различные по ориентации силы, как Католическая и Православная церкви единодушно критикуют глобализацию. Еще в 1995 г. Папа Римский Иоанн Павел II указал, что последствия глобализации, совершаемой в интересах наиболее могущественных стран и корпораций во имя унижения бедных наций “могут быть только негативными”3. Русская Православная церковь в своей социальной доктрине, приня¬
83

той в 2000 г., предрекает, что глобализация выбросит на обочину цивилизации большинство стран мира, и осуждает этот процесс за культурную выхолощенность, так как он выдвигает “в качестве единственно возможной универсальную бездуховную культуру”4. В ответ на эти справедливые обвинения историки пытаются выяснить, возможна ли глобализация на основе сохранения и развития полицентричности мира и многообразия духовных традиций. Правда, участие в острой полемике порой заставляет ученых высказываться раньше, чем их идеи созреют и будут подкреплены множеством проверенных фактов. Но эти недостатки работ по глобальной истории отчасти компенсируются массовым интересом к новым, хотя и недостаточно зрелым, подходам и идеям.
В рамках глобальной истории можно выделить три основных направления, в разной мере затронутых методологическими спорами, но активно влияющих на состояние этой научной дисциплины. Все они базируются на синтезе исторических, экономических и географических (а также иных) подходов. Первым из них является теория современного (универсального) эволюционизма, тесно связанная с идеями антропологии, экологии и синергетики, основателем которой стал иммигрировавший в США австрийский философ Э. Янч. Вторым - современная мир-системная теория, созданная великим французским историком Ф. Броделем и американским социологом И. Валлерстайном, геоэкономические основания которой сейчас активно взаимодействуют с геокультурными (цивилизационными) подходами. Третье направление глобальной истории в настоящее время выделяется из второго и представляет собой своего рода историческую геополитику - историю мировых держав как узлов глобальной системы политических отношений. О самостоятельности этого подхода свидетельствует классический труд американского историка П. Кеннеди, проблематика которого принципиально несводима к мирсистемной, и активное развитие учеными разных стран исторических проекций геополитических идей.  11
Глобальная история начала выделяться из всеобщей истории в 60-70-е годы XX в., в условиях характерного для неклассической науки недоверия к обобщающим схемам, “большим нарративам”, перехода от структурализма к постструктурализму. Тогда в работах М. Фуко и X. Уайта различия этапов эволюции научного знания и историософских построений были сведены к
84

формам употребления языка (дискурсивным практикам и литературным жанрам), в историографии возобладало ироническое отношение к проблеме смысла истории, пропагандировавшееся Уайтом как единственно современное, началось наступление микроистории и истории повседневности. В результате большие историософские схемы как формы раскрытия логической ипостаси исторической истины были дискредитированы.
Однако параллельно идеи структурализма и теории систем породили в естественных науках исследования самоорганизации сложных неравновесных систем. Вслед за интересом ученых к общественным и иным структурам, процессам адаптации и динамическому равновесию, отрицательной обратной связи пришел интерес к положительной обратной связи, периферийным явлениям, периодам дестабилизации, роли хаоса в развитии новых форм биологических, а затем и социальных систем. Прорыв на этом направлении произошел практически одновременно с появлением постструктурализма. В 1967 г. бельгийский ученый И. Пригожин создал теорию диссипативных структур и выдвинул принцип “порядок через флуктуацию”, создав таким образом новые представления о самообновлении открытых неравновесных систем. Чем сложнее система, тем больше в ней возникает механизмов, порождающих флуктуации, тем больше вероятность утраты стабильности и выбора между гибелью и обновлением. Под влиянием идей синергетики И. Пригожина и Г. Хакена стал развиваться новый, универсальный эволюционизм, акцентировавший внимание не только на стабильности и преемственности в существовании и развитии разного рода систем (в том числе социальных), но и на моментах дискретности и непредсказуемости в их эволюции5. Так вне исторической науки основные идеи постструктурализма оказались интегрированы в “большую теорию” эволюционизма.
Основой исследований по глобальной истории в этих условиях стали идеи коммуникации, симбиоза и коэволюции. Произошел переход от дуалистического противопоставления общества и “окружающей среды” к идее исторического взаимодействия элементов геобиосоционооценоза (системы, включающей географические, биологические, социальные и интеллектуальные структуры). При этом естествоиспытатели и философы, в частности Ф.Х. Варела, У.Р. Матурано, Э. Янч, акцентировали внимание на процессах “автопоэзиса”, самопорождения сложных социальных и интеллектуальных структур из более простых: в главе 4 книги Э. Янча “Самоорганизующаяся Вселенная. Научные и гуманитарные формы применения новой парадигмы эволюции” (1980) речь идет о росте и эволюции городов, развитии научных
85

парадигм, систем ценностей, мировоззрений и религий. Между тем историки разрабатывали идеи коэволюции мира микроорганизмов и мира людей, а также взаимодействия демографических процессов, общества и власти (например, в знаменитой статье “Застывшая история” Э. Ле Руа Ладюри)6.
Надо отметить, что новые подходы, введенные в глобальную историю Э. Янчем, далеко не сразу стали господствующими. До сих пор остаются актуальными попытки разработки универсальных историософских схем в духе И.Г. Гердера или П. Тейяра де Шардена на основе принципов классического эволюционизма, соединения достижений естественных и социальных наук. Пример тому - книга голландского биохимика, антрополога и специалиста по исторической социологии Ф. Спира “Структура Большой истории. От Большого взрыва до современности” (1998), в которой история вселенной, биосферы и человечества сведена к смене “режимов” или устойчивых состояний. (Характерно, что этот автор в предшествующие годы работал над книгой, посвященной микроисторическому анализу влияния политического и религиозного режимов в Перу на жизнь андской деревни7.)
Однако параллельно появляются работы, в которых экологические и эволюционные кризисы, процессы самоорганизации становятся в центр исследования. Это, в частности, книга известного экономиста Г.Д. Снукса “Динамическое общество. Исследуя истоки глобальных изменений” (1996). Для автора главной проблемой является внутреннее происхождение разнообразных кризисов, заставляющих общество развиваться. Взаимодействие этих кризисов с внешними противоречиями, по его мнению, вторично. Так, колониальная экспансия порождается эндогенным перенаселением метрополии и ведет к обострению внешнеполитических противоречий, разрушающих устои международного мира. Снуке дистанцируется от экономического детерминизма и противопоставляет привычному типу “экономического человека”, примитивного, зависимого от природы, - тип “материалистического человека” современной формации, способного активно использовать разнообразные ресурсы, предоставляемые ему средой8.
Работой, наиболее полно характеризующей современное состояние этого направления глобальной истории со всеми его достоинствами и недостатками, является книга Д. Даймонда “Ружья, микробы и сталь. Судьбы человеческих обществ” (1997), ставшая в США национальным бестселлером 1998 г. Ей присуща общая черта многих работ по глобальной истории - резкая смена точки зрения на историю при весьма ограниченной исторической эрудиции автора, склонного подчас принимать желаемое за дей¬
86

ствительное. Автор, специалист по эволюционной биологии птиц, много лет проживший в Океании, Индонезии, Австралии, Африке и Латинской Америке, пытается рассмотреть мировую историю с точки зрения народов, попавших в экономическую и политическую зависимость от белых, и понять, почему стальные ружья и пушки привезли из Европы в Австралию, а не из Австралии, богатой железом, в Европу? Почему европейские микробы уничтожили 95% населения доколумбовой Америки, а не наоборот? Почему европейский флот достиг берегов Китая, а китайский, мощь которого в начале XV в. была гораздо больше, не “открыл” Европу?
Даймонд широко использует материал, накопленный за последние 20 лет историками, и возможности сравнительно-исторического анализа и альтернативных (в том числе контрфактических) моделей исторического процесса. Он сознательно ставит перед собой задачу преодоления “узкосфокусированной” на Евразии (и Северной Африке) всемирной истории прошлого9.
Центральным фактом в его картине истории становится не современная высокоразвитая цивилизация, а изобилие местных племенных языков и культур, замененных в процессе формирования мировых империй и цивилизаций несколькими общими, главной проблемой исследования - почему именно эти, а не другие культуры получили статус всемирно-исторических?
Перемена перспективы деформирует интерес автора к разным периодам истории. Вместо письменной истории на первое место выдвигается дописьменная. Это позволяет Даймонду широко использовать археологические источники, в частности малоизвестные данные о раскопках в Океании, и проследить периоды временного доминирования различных рас и народов в развитии культуры.
Исследователь подчеркивает, что большую часть истории - до 50 тыс. лет до н.э. - безусловное первенство в развитии культуры принадлежало Восточной Африке - предполагаемому месту возникновения человека. Появившиеся там ожерелья намного позже отмечаются на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Европе и только через 10 тыс. лет - в Юго-Западной Европе. Вообще негроиды производят на Даймонда впечатление людей, более активных умственно и эмоционально, чем белые. Затем в процессе расселения человека по Земле лидерство перешло к аборигенам Австралии (кроманьонского типа), впервые 40 тыс. лет назад создавшим каменные орудия с полированным лезвием и рукояткой, а также средства перемещения по воде. В это время в Европе люди современного типа и подобные орудия еще не появились. Многие регионы в разное время являлись инициаторами
87

того или иного новшества. Так, в Японии, по мнению антрополога, возникло гончарное дело (что весьма спорно). Китай в историческую эпоху являлся ведущим производителем технологий. В 1000-1450 гг. глобальное значение имели знания и технологии мусульманских стран, распространивших свое влияние от Индии до Северной Африки. Доминирование европейцев и государств Запада - исторически кратковременное явление. Около 10 тыс. лет - с 8500 г. до н.э. до 1450 г. н.э. - континентальная Европа как целое оставалась наименее развитой частью Евразии (за исключением государств античности). Достигнутый Западом прогресс в длительности жизни и удовлетворении материальных потребностей оплачен, как полагает автор, громадными утратами в качестве жизни - следствиями индивидуализма и отчуждения10.
Но возможности прогресса были неодинаковы. Перспективы развития культуры определяются, по мнению Даймонда, наличием пригодных для одомашнивания растений и животных (крупных млекопитающих), устойчивостью климата, возможностью миграций в сходные по климату и природе регионы и близостью культурных центров, позволяющей осуществлять синтез знаний и технологий. Деградация племен австралийцев и океанийцев, отказавшихся в процессе развития от многих изобретений (лука и стрел, гончарного дела, земледелия, животноводства, кое-где даже рыболовства), объясняется отсутствием годных для одомашнивания растений и животных ( уничтоженных в период внутренней колонизации), неустойчивым климатом, зависимым от воздействия тихоокеанского экваториального течения Эль-Ниньо, изоляцией групп племен, переселившихся на острова Тихого океана или на побережье континента (в Австралию). Населению в процессе приспособления к новым условиям приходилось выбирать между кастрацией части мужчин при сохранении социального мира и хозяйственного застоя и кровопролитными войнами, ограничивавшими население, при наличии земледелия и социального неравенства (так произошло соответственно в Новой Зеландии и на островах Чатем)11.
У народов Америки, Австралии и Океании отсутствовали многие факторы возникновения эпидемий: крупные стада домашних животных, проживание с животными под одной крышей, интенсивное земледелие, сопровождаемое расчисткой лесов (и размножением москитов), использование фекалий в качестве удобрений, склады продовольствия, изобилующие мелкими млекопитающими-вредителями, города, скученное и нездоровое население которых могло возобновляться только за счет притока переселенцев из деревни. В результате они были меньше приспособлены к эпидемическим заболеваниям, таким как чума или
88

черная оспа. Платой за “пропущенные” популяционные кризисы и катастрофы стала уязвимость народов Америки, Австралии и Океании перед лицом военного, экономического и колонизационного наступления европейцев.
Таким образом, как представляется Даймонду, ему удается преодолеть “асимметрию истории” и объяснить значительную часть событий прошлого, которая осталась в стороне от внимания историков. При этом он нередко выступает с позитивистских и функционалистских позиций, в частности, провозглашая “конечными причинами” исторического развития естественные условия жизни и уделяя мало внимания характеру культуры (ружья, микробы, сталь и есть, по его мнению, “конечные причины”). Используя свой опыт ученого-естествоиспытателя, Даймонд дает советы историкам, не видя особой разницы между биологической и исторической эволюцией, с одной стороны, и между историей человечества и такими “историческими науками”, как астрономия, климатология, экология, эволюционная биология, геология, палеонтология, - с другой. Он явно переоценивает значение естественных экспериментов в работе историка. Многие главы его книги, как и других подобных работ историков-любителей, основаны на заимствованных данных и идеях и интересны лишь оригинальной позицией автора. Даймонд не всегда замечает, что используемая им аргументация “работает” только на этнографическом материале и мало применима к истории более развитых народов. Во всяком случае его анализ истории великих цивилизаций менее доказателен и производит гораздо более слабое впечатление. Нередко его объяснения просто архаичны и восходят к теории истории XIX в., в частности к работам Ф. Гизо и Г.Т. Бокля. Альтернативу функционализму он видит лишь в сведении истории к сумме биографий, жизнеописаний великих людей, что справедливо считает тупиковым путем развития исторического знания12.
Идеи синергетики прослеживаются в работе Даймонда лишь подспудно, как культурный контекст. Адаптация к увеличению микробиологического давления на человека в Евразии, в сущности, рассматривается исследователем как синергетический процесс - случайный положительный результат хаотизации среды обитания, побочное следствие развития сельского хозяйства. Это итог преодоления созданного самим человеком экологического и популяционного кризиса на основе естественного отбора (укрепления иммунитета), а также усложнения культурных норм (внедрения гигиены и совершенствования медицины). Сам ученый проявляет внимание к теории хаоса и самоорганизации лишь постольку, поскольку сталкивается с проявлениями случайности в
89

истории. Он гораздо ближе к современному эволюционизму, чем Ф. Спир, хотя его поиски интуитивны и гораздо менее методологически осмыслены по сравнению с исследованиями Э. Янча.
Надо отметить, что в отечественной философии глобалистика сильнее связана не с антропологией, а с футурологией и ставит своей главной целью создание различных сценариев дальнейшего развития человечества - от умеренно пессимистических до оптимистических, при более осознанном, чем в большинстве западных работ, использовании достижений синергетики (может быть, потому, что И. Пригожин рассматривается в России как соотечественник, синергетика легко воспринимается в качестве основы новой научной парадигмы, являющейся развитием традиций отечественной культуры)13.
Именно эмоциональная окраска исследований определяет водораздел между довольно пессимистической концепцией Н.Н. Моисеева, представленной в книгах “Экология глазами математика: человек, природа и будущее цивилизации” (1988); “Человек и ноосфера” (1990); “Современный рационализм” (1995) и концепцией А.П. Назаретяна “Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры (Синергетика социального прогресса)” (1995), “Цивилизационные кризисы в контексте универсальной истории” (2001)14. Учитывая опасность экологического и других видов глобальных кризисов, Назаретян все же предполагает, что человечество способно, наращивая свой технологический потенциал и тем самым увеличивая неравновесность социокультурной системы, параллельно приобретать в результате преодоления эндогенно-экзогенных локальных, цивилизационных и глобальных кризисов все большую мудрость и терпимость, создавая тем самым предпосылки для преодоления все новых кризисов и реального прогресса, выражающегося в росте населения, продолжительности жизни людей, их энерговооруженности, плотности информационных потоков.
Для истории человеческого общества, по мнению А.П. Назаретяна, свойственно приращение не порядка, а сложности, что подразумевает более совершенные формы оптимизации сочетания порядка и беспорядка. Чрезмерная агрессивность, нетерпимость и фанатизм, склонность к крайним решениям выглядят на этом фоне как дезадаптивные качества, результат непройденных эндогенных кризисов или моральной деградации (ее проявление философ видит в христианстве и исламе, рождение которых обозначило, по его мнению, регресс нравственных ценностей по сравнению с классическим периодом Осевого времени, когда проповедовали великие моралисты Древней Греции, Китая, Ближнего Востока и Индии). Накопление таких качеств может
90

закончиться катастрофой общества. Вместе с тем и ограничение технологического прогресса по моральным соображениям, как это было в средневековом Китае, в конце концов ведет к экономическому, военному и политическому отставанию. Яркое проявление прогресса - постепенное уменьшение процента умерших насильственной смертью, большая институциализация агрессии, позволяющая удовлетворять эту естественную человеческую потребность не в ходе реальной, вооруженной, а виртуальной конфронтации. В этом контексте находят свое решение и текущие проблемы развития России15.
Отечественные работы по глобалистике отличаются в целом большим европоцентризмом, более острой критикой перспективы многолинейного развития человечества, более явным неприятием онтологии постмодернизма и меньшим использованием постмодернистских методов познания, чем западные16.
2
В глобальной истории есть направление, которое уделяет основное внимание методологии общественных наук, а потому представляет для нас больший интерес. Речь идет о мир-системном подходе. Он стал в 70-е годы XX в. основанием глобалистских идей в истории, так как впервые поставил в центр внимания историка не страну или группу государств, а мир как целое и стал рассматривать эволюцию социальных процессов в контексте этого глобального целого (в частности, поэтому И. Валлерстайн считал СССР, участвовавший в эксплуатации “третьего мира” через систему мировых цен, капиталистическим государством).
90-е годы характеризуются обострением критики экономоцентристского, утилитаристского, материалистического и редукционистского метода И. Валлерстайна с его детерминизмом и линейностью. В журнале “Сравнительное изучение цивилизаций” в 1994-1995 гг. М. Мелко, В. Рудометофф, Р. Робертсон выступили против игнорирования мир-системной теорией культур и религий как отдельных мир-систем, против ее связи с однолинейной концепцией эволюции, приписывания ею определенных качеств обществам без учета их внутренней специфики, только на основании их места в структуре мироцелостности, принадлежности к “центру”, “полупериферии” или “периферии” мироэкономики.
Столь ограниченный взгляд, восходящий к функционалистской традиции, еще в 80-е годы критиковал В. Каволис, но теперь эти возражения оформились в систему и приобрели опреде¬
91

ленный пафос, суть которого - в стремлении познать историю глобализации мира с учетом всех возможных перспектив, а не только из одной, наиболее актуальной - западной перспективы. Главным дефектом мир-системного подхода считается то, что с его помощью западный человек не может увидеть себя со стороны, с позиций иной культуры. Между тем в Австралии, Африке, Индии возникает стремление рассмотреть процесс глобализации, взяв за основу не европейскую, а собственную национальную перспективу. На первый план выдвигается задача изучения независимой динамики глобальной культуры (Р. Робертсон), а применительно к истории Запада - анализ воздействия периферии на ядро мир-системы. Исследования по глобальной культуре становятся систематическими, увязываются с анализом процессов модернизации в регионах и националистических тенденций в локальных культурах, с преодолением “демонизации” неевропейских и нелиберальных культур, свойственной американской изоляционистской историографии, с изучением проектов глобализации, альтернативных западному. Примером такого рода исследований в классическом мир-системном духе является статья Дж. Фолля “Ислам как особая мир-система” (1994)17.
Широко распространилась точка зрения, согласно которой холизм в восприятии истории не продуцирует автоматически монистического (т.е. по сути дела европоцентристского) подхода. Возможен баланс между холистской моделью истории и персональной (в том числе культурной и цивилизационной) идентификацией исследователя18.
Глобалистика в этом случае вступает в диалог с теорией цивилизаций и социальной антропологией, которым традиционно свойствен интерес к своеобразию “высоких культур” как своего рода проектов глобального жизнеустройства (об этом уже в XIX в. писали Г. Рюккерт и Н.Я. Данилевский, а в XX в. - О. Шпенглер, А. Тойнби, В. Мак Нил, Ш. Айзенштадт и др.). В теории истории принципиальный поворот к изучению альтернативных взглядов на процесс глобализации был связан с влиянием постмодернизма и его предшественников (Э. Гуссерль, М. Хайдеггер, Э. Левинас) с их традиционным интересом к позиции Иного. Он ярко проявился в книгах Э. Саида “Ориентализм” (1978), сборнике “Европа и ее альтернативы” (1985), работах Б. Тёрнера в сборнике статей “Маркс и конец ориентализма” (1986), А. Самира “Евроцентризм” (1989) и особенно в обобщающем труде Р. Янга “Белые мифологии. Сочинение истории и Запад” (1990)19. Последний имеет ярко выраженный методологический характер и представляет западную историософию в терминах Ж. Деррида именно как мифологию, приписывающую иным
92

культурам свойства, определяемые не их собственным характером и самооценкой, а формой их отношения к западной культуре. Такую позицию Левинас называл “онтологическим империализмом” и видел ее значение в том, чтобы растворить Иное в себе, не дать проявиться его инаковости, задевающей наше самомнение, а порой и нашу совесть. Опасность этой стратегии Левинас видел в том, что стремление Европы поглотить мир (политически и идейно) привело в конце концов к двум попыткам “самопожирания” - мировым войнам20.
Нетрудно заметить, что мир-системный подход в интерпретации И. Валлерстайна во многом воспроизводит эти пороки западной философии истории. Поэтому против него ведут упорную борьбу его же сторонники. Наиболее крупные труды на эту тему: книга Д. Абу-Лугход “До европейской гегемонии: мир-система в 1250-1350 гг.” (1989), в которой доказывалось существование восточной “мир-системы XIII века”, разрушенной одновременным демографическим и экономическим кризисом в Евразии XIV в. и замененной западной мир-системой21, а также сборник “Мир-система: 500 лет из 5000” (1993) и революционная по новизне подходов, хотя и не бесспорная по содержанию монография канадского социолога А.Г. Франка “РеОриент: глобальная экономика Азиатского века” (1998).
Исследование Франка порождено мощным импульсом - ростом роли Востока вообще и Китая в частности в современном мире. Следствием является все больший интерес к роли Востока в мировой истории, сопровождаемый сменой привычной европоцентрической познавательной стратегии и углубленным анализом процессов, предшествовавших становлению современной западной капиталистической мироэкономики. Объединение этих тем отражено в заглавии книги, которое имеет программный характер, ибо “Азиатский век” (XIV-XVIII) выступает как новый предмет исследования, альтернативный истории Запада, а метод его изучения представляет, по мнению Франка, альтернативу господствующей в историографии социальной истории22. При этом глобалистский подход, как и у Даймонда, противопоставлен европоцентрическому, холистская методология - универсалистской методологии социальной истории и исторической социологии. Ученый подчеркивает, что «какими бы “универсалистскими” ни были претензии, ни одна из этих социальных теорий не является глобальной и холистской», так как они основаны на ценностях западного общества23. Методологическим идеалом А.Г. Франк считает “горизонтальную интегративную макроисторию” - один из вариантов мир-системного подхода, предложенный еще в 1985 г. Дж. Флетчером24.
93

Франк идет дальше Абу-Лугход и утверждает, что “Азиатский мир” существовал не до середины XIII в., а гораздо дольше. С 1462 г., по его мнению, начинается циклический подъем мировой экономики, наиболее ярко проявившийся на Востоке. Спад этой волны приходится только на начало XVIII в. Европейцы не создали новый облик мира в процессе своей глобальной экспансии XVI -XVIII вв., а скорее присоединились к созданному задолго до этого миру Востока, построили свою собственную, существующую доныне экономическую систему на его прочном научном, технологическом, торговом и финансовом фундаменте. Они действовали скорее как инструмент, а не как инициатор глобального прогресса.
Центром “Азиатского мира”, а значит и всего обитаемого мира до начала XIX в., по мнению социолога, являлись Китай как основной производитель знаний и технологий, и Индия. Именно они имели наибольший положительный баланс в мировой торговле. Важным инструментом мировых торговых связей была исследованная японским историком Т. Хамашитой “восточно-азиатская система торгово-даннических отношений”25. “Во всех отношениях азиатские экономики были более развитыми, - утверждает Франк, - и такие империи, как Китай эпох Мин и Цин, Индия под властью Моголов, и даже Персия эпохи Сефевидов и Османская Турция имели гораздо больший политический или даже военный вес, чем любая страна Европы или все они, вместе взятые”26.Франк подчеркивает, что факты использования Китаем пороха в военных целях (огнеметы, ракеты, в том числе 2-ступенчатые, а также пушки) восходят ко времени, когда в Европе он еще не применялся (до XIV в.). Даже Россия, стоявшая на уровне Османской и Персидской империй, занимала тогда большее место в мировой торговле, чем Запад, обеспечивая себе за счет продажи мехов, зерна, леса и пеньки положительное торговое сальдо. Стратегически важным в этом смысле было стремление России со времен Ивана Грозного включить в свои границы Великий шелковый путь, а значит контролировать континентальные торговые связи Востока27.
Европейцы смогли вторгнуться в “Азиатский мир” только при помощи американского золота и серебра, которые тратились на покупку товаров: тканей, металлических изделий, фарфора, пряностей, красок. По выражению Франка, Европа купила себе место в азиатском поезде прогресса на американское золото28. Важным источником средств были займы, предоставлявшиеся европейским купцам в восточных странах, прежде всего в Японии, являвшейся во второй половине XVI в. главным мировым производителем серебра и меди, а также в Индии и арабском
94

мире. Такое положение сохранялось вплоть до XIX в., когда вследствие успешного развития мирового технологического прогресса и кризиса экономики стран Востока Запад смог начать собственную торговую экспансию. Однако с середины XX в. положение вновь начинает меняться в пользу стран Востока, прежде всего Японии и Китая.
Тем самым в книге Франка трансформируется ставшая привычной со времен средневековья картина мировой истории. Она уже не выглядит как линейный процесс перемещения “центра мира” с Востока на Запад. Согласно Франку “история отмечена сменяющими друг друга движениями относительно воображаемой линии, которая отделяет Восток от Запада в Евразии”29. Перемещение “центра мира” - это колебательный процесс, в котором ни одно из направлений не имеет ярко выраженного приоритета. Франк подчеркивает, что европейская гегемония до XIX в. по своему существу “неполная и никогда не была однополюсной”30.
Усиление значимости Европы в мировой торговле объясняется не эндогенными факторами - большей эффективностью экономики в странах, где горизонтальные связи между людьми постепенно становятся важнее властных, вертикальных, а экзогенными - ее ролью посредника в торговых связях Америки и Африки, с одной стороны, и Азии - с другой, а также на некоторых направлениях внутриазиатской торговли. Эта последняя, оставаясь мелкой и периферийной по восточным масштабам, давала Европе больший доход, чем весь экспорт ее товаров на Восток.
В соответствии с экономоцентризмом, традиционным для мирсистемного подхода, А.Г. Франк отказывается видеть причины разной динамики исторического развития Востока и Запада в различиях их ценностей и культурного уклада. Он резко критикует идею С. Хантингтона о противостоянии цивилизаций и сводит все к разнообразным констелляциям экономических отношений. Социолог игнорирует принципиальные особенности в культурном и социальном развитии Европы, которые отличают ее от всего остального мира. Культура Китая представляется Франку не менее эффективной для решения задачи динамического развития, чем культура Запада. Различия цивилизаций, таким образом, оказываются не первичными, а вторичными по отношению к структуре мировой экономики. В отличие от Даймонда Франк отрицает микроисторический подход и его достижения. Он позитивистски трактует роль “горизонтально интегрированной макроистории”, как выявление исторических “параллелизмов” с их последующей причинно-следственной интерпретацией31. Вместе с тем Франк убежденно отстаивает идею единства мира в его разнообразии и осознает значение синергетического подхода и тео¬
95

рии хаоса для развития теории истории, ссылается в своей работе на И. Пригожина и Ф. Глейка (1977)32.
Правда, в книге А.Г. Франка, как и в работе Дж. Даймонда (впоследствии мы увидим то же у П. Кеннеди), довольно много не вполне продуманных, “экстремистских” высказываний и ассоциаций. Так, социолог ставит европейцев на одну доску с монголами, считая, что их сближает полумаргинальная и периферийная позиция в мире, маниакальное стремление внедриться в центральные, “ядерные” зоны (прежде всего, в Восточную Азию, в Китай), применение двоедушной политики “открытых дверей”, консервирующей результаты колониальной экспансии. Ряд исследователей, в частности П. О’Брайен и П. Бэрок, критикуют этот подход, указывая, что экономический рост Европы шел в основном за счет внутренних ресурсов и возможностей, созданных особенностями ее политического строя и культурного развития33. Франк как бы не замечает возрастающей роли, которую Европа играла в мировом технологическом развитии, характерного для нее и отличающегося от традиционного для Востока отношения к власти, собственности, культуре, религии. Все это несколько ограничивает значение его работы, хотя подобные недочеты неизбежны для новаторских, резко провокативных исследований. Их роль не в том, чтобы создать непротиворечивую и глубоко фундированную картину истории, способную полностью вытеснить предшествующие, а в том, чтобы поколебать веру в господствующие теории, низвести их до уровня моделей, которые можно сопоставлять с другими моделями.
Надо отметить, что книга Франка возникла не на пустом месте. Ему предшествовал целый ряд крупных историко-экономических и историко-культурных изысканий 80-90-х годов XX в., существенно скорректировавших подходы к истории Востока: книги Э. Эттмана “Поток слитков (драгоценных металлов) между Европой и Востоком. 1000-1750” (1981); П. Бэрока “Экономика и мировая история. Мифы и парадоксы” (1993); Дж. Блаута “Колонизаторская модель мира. Географический диффузионизм и европоцентрическая история” (1993); К.Н. Чаудхури “Торговля и цивилизация в бассейне Индийского океана. Экономическая история от возникновения ислама до 1750 г.” (1985) и “Азия до Европы. Экономика и цивилизация в бассейне Индийского океана от возникновения ислама до 1750 г.” (1990); С. Чаудхури “От процветания к упадку. Бенгалия XVIII века” (1995); М. Льюиса и У. Кара “Миф о континентах” (1997); Б. Вонга “Преображенный Китай. Исторические изменения и пределы европейского опыта” (1997); сборник статей “Азиатский способ производства в Китае” (1989) и многие другие34.
96

Эти подходы продолжают разрабатываться не только западными, но и мусульманскими, китайскими, индийскими учеными, живущими в разных странах. Центральными для них оказываются проблемы раннего нового времени, когда Восток доминировал в мире или по крайней мере на равных конкурировал с Западом, и судьбы ранней модернизации на Востоке.
Главная проблема китайской модернизации XIV в., по мнению американских ученых Д. Линь Ифу и К. Станкела - не уровень социально-экономического развития, а этика. В условиях роста экономической и культурной динамики китайцы пытались сохранить ценности социальной гармонии и трансформации в рамках традиции. Предпосылки модернизации в сунском Китае были налицо. Уже в XI в. печатные издания классиков были доступны всем образованным людям страны (20-30% населения). Это вело к десакрализации знания, классиков перестали заучивать наизусть. Опережающими темпами росло издание литературы по истории, философии, сельскому хозяйству, медицине и военному делу. Производство чугуна в это время, базировавшееся на передовой технологической базе (использование кокса и непрерывной продувки домны), которая стала известна в Англии лишь 500 лет спустя, на широкой транспортной сети и развитой финансовой системе, велось на предприятиях, насчитывавших сотни рабочих. К XIV в. в Китае существовали все предпосылки промышленной революции, которые западные историки отмечают в Англии конца XVIII в. Это была “относительно развитая рыночная экономика”, формировавшая стремление к получению прибыли и обеспечивавшая быстрое распространение передовой техники. Сельскохозяйственная революция, которая в Англии произошла в XVIII в., в Китае свершилась на 700 лет раньше, обеспечив существование гигантских городов-миллионеров35.
Но при этом традиционалистское мировоззрение продолжало господствовать. Оно не воспринимало изобретения как открытие новых горизонтов, уподобляющее человека Богу. Не было ощущения перехода от тьмы к свету, которое ознаменовало европейскую эпоху Просвещения и придало совершенно новый, сакральный смысл понятию революция, которое ранее соотносилось только с вращением планет и циклическим возвращением к старому. “Спурт инноваций” эпохи Сун, с одной стороны, и спад и стагнация в эпохи Мин и Цин - с другой, рассматривались китайцами как части неизбежного цикла истории. На любом из них главными считались не технические новшества и предпринимательская активность, а прочность моральных устоев, воплощенных в императорской власти, единстве страны и образованном чиновничестве36.
4. Цивилизации. Вып. 5
97

Исследования востоковедов помогли показать предысторию капиталистической мироэкономики не просто как историю мироимперий (первичных мир-систем, в которых способ производства определяется политическим единством экономики), а как историю мирокультур, т.е. цивилизаций, обладающих не только определенным модернизационным потенциалом, но и особым отношением к модернизационным процессам, основанным на собственных культурных ценностях.
Все это существенно дополняет мир-системную теорию и позволяет выявлять даже в периферийных элементах капиталистической мироэкономики или замкнутых ее анклавах тенденции к самостоятельному развитию, в определенном смысле соотносимому с эволюцией центра. С этим связана проблема раннего нового времени в Японии, где оно было ознаменовано утверждением сегуната клана Токугава и закрытием страны для иностранцев. Однако японцы склонны даже в этой ситуации находить позитивные моменты, способствовавшие, по их мнению, формированию предпосылок модернизации. Характерны названия сборников, посвященных данной теме: “Пересмотр перспектив всемирной истории” (1992), “[Историческое - И.И.] мышление с азиатской точки зрения”(1993). Историк X. Кавакацу характеризует этот период как время симметричного “отчаливания” Европы и Японии от Евразийского материка. На обоих концах Евразии европейцы и японцы стали отличать себя от континентальных “варваров”. В результате к 1800 г. была преодолена зависимость Европы и Японии от продуктов, производимых “на континенте” и покупавшихся ранее за драгоценные металлы и сырье (ткани, красители, сахар, керамика и т.п.). Как следствие в одном случае родилась капиталистическая мироэкономика, в другом - сакоку, система экономической самодостаточности. Историк фактически уравнивает их значение, отказывается видеть преимущества одной над другой. Надо сказать, что это еще довольно сбалансированная позиция, потому что коллеги Кавакацу скорее склонны считать “энергию периферии” положительным фактором, источником регионального динамизма, определяющим стратегические преимущества периферии перед странами ядра мир-системы37.
Взаимодействие с азиатскими версиями мир-системного подхода размывает последние варианты линейных схем в современной теории цивилизаций. Концепция формирования “центральной цивилизации” американского историка Д. Уилкинсона, во многом реконструирующая линейные историософские схемы XIX в. и сводящая историю к прогрессивному поглощению периферийных цивилизаций ближневосточным, средиземно¬
98

морским, западноевропейским и евроатлантическим мирами, уточняется им и его последователями в духе исследований исторически сменявших друг друга сетей “мировых городов”, составляющих основы мир-систем. При этом тип городов, поддерживаемых или государственной властью, или частным капиталом, является характеристикой данной цивилизации. Выявляются сложные многоуровневые отношения между городами как мировыми, региональными и локальными центрами38.
С. 	Марвин и С. Трем раскрывают процесс превращения жителей мировых городов под влиянием высоких технологий в единое Интернет-сообщество. Города превращаются в амальгаму географического и электронного пространства. Глобализация и локализация процесса общения происходят параллельно, из-за этого возникает угроза самоизоляции мировой элиты, превращения мировых городов в своего рода гетто, а политики - в “информационный апартеид”39.
Линейная схема археолога В.Г. Чайлда, открывшего неолитическую революцию, реинтерпретируется японским историком
С. 	Ито как череда культурных бифуркаций, последовательно опосредовавших влияние антропной, аграрной, городской, “осевой”, научной и современной - экологической, “глобальных трансформаций” местными условиями и культурным опытом (прежде всего, стилем культуры) различных регионов Земли. В результате линейная схема вступает во взаимодействие с теорией локальных цивилизаций, которое осуществляется в рамках идей глобалистики, при очевидном влиянии исторической синергетики (использование понятия бифуркации, т.е. “раздвоения”, обозначающего в теории синергетики момент максимального увеличения и одновременно преодоления хаоса, когда происходит стихийный выбор дальнейшего предсказуемого пути развития и формируется ретросказуемый образ прошлого, здесь вполне осознанно)40.
Близкую идеям Ито концепцию “глокализации” создали критики Валлерстайна В. Рудометофф и Р. Робертсон, которые показали, что современный процесс глобализации не только порождает однообразные структуры в экономике и политике разных стран мира, но и приводит к адаптации современной западной культуры к местным особенностям и традициям, в результате чего возникает не единообразная, а гетерогенная и противоречивая картина, многообразное и разнонаправленное изменение региональных форм жизнедеятельности человека. На этой основе возможно не только преодоление, но и возрождение, развитие местных культурных традиций, особенностей локальных цивилизаций, вплоть до проявлений фундаментализма, который становит¬
4*
99

ся особым предметом изучения как специфический феномен эпохи глобализации41.
Таким образом вслед за “новым эволюционизмом” в глобальной истории появляется представление о “новом универсализме”, который не предполагает полной подчиненности частного и особенного всеобщему и целому. В рамках этих представлений развертывается идея политолога Д. Слейтера о том, что глобальность по своей природе плюральна и сочетает черты системности и диссистемности (в периоды кризисов, становящихся по мере усложнения мира все более продолжительными), что она неотделима от внутренней конфликтности, прежде всего на цивилизационном уровне. Преодолевая противоречия национальных государств, глобальное целое актуализирует уровень культурных, мировоззренческих противоречий. На этот аспект глобализации указывает в своей известной книге “Столкновение цивилизаций и преобразование мирового порядка” (1996) и американский политолог С. Хантингтон42.
Надо отметить, что в России мир-системный подход, как и теория цивилизаций, разрабатывается в основном в той мере, в какой это нужно для исторического самопознания. В центр исследования ставится история нашей страны. Поэтому не случайно, что серия интересных исследований по глобалистике, проводившихся в Институте мировой экономики и международных отношений М.А. Пешковым, В.Г. Хоросом, Е.Б. Рашковским, И.М. Савельевой и А.В. Полетаевым, была подытожена в работе М.А. Пешкова “Глобальный контекст постсоветской России. Очерки теории и методологии мироцелостности” (1999). В этой книге весь арсенал современной глобалистики мобилизуется для анализа исторической преемственности и дискретности в истории досоветской, советской и постсоветской России, а также мирового контекста текущих преобразований в нашей стране (в связи с ее изменяющимся статусом)43.
Сторонникам мир-системного подхода в России свойственно гораздо большее, чем для сторонников универсального эволюционизма, внимание к достижениям постмодернизма. М.А. Пешков считает, что адекватной формой осмысления проблемы глобальности является Новая наука, в состав которой входят наряду с классической наукой синергетические и постмодернистские подходы, а также богословие. Глобальную общность, по его мнению, надо определять не как систему, а только как совокупность разнородных элементов. В результате возникает не структурированная, а реляционная модель, сохраняющая лишь некоторые признаки иерархичности. В глобальности доминируют отношения деполяризующегося неравенства, что отличается как от
юо

универсалистской, так и от леворадикальной ее моделей. На этой основе и возникает полицентрическая картина мира, в рамках которой реализуется историческая традиция отдельных стран и социумов в условиях “постцивилизационности”44.
Важным конкретным исследованием по глобальной экономической истории является книга В. А. Мельянцева “Восток и Запад во втором тысячелетии: экономика, история и современность” (1996). Она отчасти близка позиции А.Г. Франка. В ней признается факт ускоренного роста экономики в большинстве стран Азии (кроме Ближнего Востока) в первые семь - восемь веков II тысячелетия н.э. В результате Восток более чем в два раза опередил Запад по доходам на душу населения, а с учетом развития культуры и грамотности населения - в два-три раза. Это вынудило Запад реализовать по отношению к Востоку догоняющий тип развития, и только впоследствии, с конца XVI в., они поменялись местами45. При этом В.А. Мельянцев занимает гораздо более взвешенную позицию, чем А.Г. Франк, и не отрицает значения культурных и социальных оснований ускоренного развития Запада.
Следует отметить, что в российской геоэкономике сильно и “западническое” направление, характерным представителем которого является В.Л. Иноземцев. Его книги “Расколотая цивилизация. Наличествущие предпосылки и возможные последствия постэкономической революции” (1999) и «Пределы “догоняющего” развития» (2000) посвящены, в сущности, обоснованию тезиса о том, что глобализационные тенденции, характерные для XX в., сейчас близки к исчерпанию, так как Запад с его высокими технологиями превратился в самодостаточный мир, способный обеспечить все свои потребности, в то время как остальные страны, в том числе Япония и восточные “тигры”, долгое время пытавшиеся соперничать с Западом, в результате азиатского кризиса окончательно утратили такую возможность. “За пределами мировых центров постиндустриализма,- считает Иноземцев,- никакие процессы не могут привести к таким социальным трансформациям, которые обеспечили бы столь же высокий уровень развития общества”46. Тем самым идеал “единства в многообразии” оказывается отброшенным вместе с проектом глобальной истории.
3
Упомянутое выше исследование Хантингтона о разрастающемся конфликте цивилизаций находится на границе между интегрирующимся миросистемно-цивилизационным подходом и ис¬
ки

торико-политологическим анализом, представляющим собой третье направление развития глобальной истории. Генетически история мировых империй вырастает из мир-системного подхода и идеи И. Валлерстайна о “мироимпериях”. Однако надо подчеркнуть, что идея мироимперий соотносится в мир-системном подходе с эпохой до 1500 г., когда началось формирование капиталистической мироэкономики. Да и сами мироимперии анализируются прежде всего с экономической точки зрения как проявления азиатского способа производства. Историко-политологический анализ предполагает, скорее, интерес к смене констелляций политических сил в мире и если связан с изучением экономических предпосылок возникновения новых констелляций, то преимущественно с точки зрения влияния экономики (наряду с демографией, структурой общества, характером власти и т.п.) на уровень военной мощи. К тому же главным объектом изучения служат империи, существовавшие в период становления капиталистической мироэкономики, т.е. после 1500 г.
Классическим трудом по этой проблеме является книга американского историка П. Кеннеди “Подъем и падение великих держав. Экономические изменения и военный конфликт с 1500 до 2000 г.” (1988), ставшая международным бестселлером. Надо подчеркнуть, что автор - в большей степени специалист по истории армии и дипломатии, чем по экономике, так что заглавие не должно нас дезориентировать. Он ссылается на работы Ф. Броделя и И. Валлерстайна, но не использует их теоретические построения. Отмечу также, что книга Кеннеди была написана раньше большинства рассматриваемых здесь работ и поэтому следует воздать должное интуиции автора, очень рано воспринявшего концепцию многополюсного мира и исторически развернувшего ее в своем анализе возникновения и падения империй.
В центре внимания автора феномен двухполюсного мира, в котором соперничают две сверхдержавы - США и СССР, предпосылки и процесс его складывания (в 1885-1918 гг.) и причины грядущего, предугадываемого распада. Ближайшими историческими альтернативами двухполюсному миру оказываются его предшественница - система пяти великих европейских держав (Франция, империя Габсбургов, Пруссия, Британия и Россия), созданная в прединдустриальный период 1660-1815 гг., и его возможная наследница - новая политическая система, состоящая из США, объединенной Европы, СССР, Китая и Японии, формировавшаяся в конце XX в. Более отдаленной исторической альтернативой является многополюсный мир раннего нового времени, в котором государства Европы и Азии (прежде всего, Османская империя и Китай) более или менее на равных, с переменным ус-
102

пехом конкурировали между собой, как это было в XV-XVI вв. Отсюда интерес П. Кеннеди к неевропейским центрам политического могущества, к описанию их специфики, характерный для большинства работ по глобальной истории47.
Среди исследуемых Кеннеди глобальных политических феноменов - относительное равенство военных сил ряда европейских и азиатских держав (в том числе Османской империи, России, Китая, Японии, империи Великих Моголов в Индии) к 1500 г., сложившееся в результате “революции оружейного пороха”, которая позволила в короткое время создать мощные колониальные и континентальные империи (“пороховые империи”) и обеспечила быстрое сокращение числа конфликтующих сторон на протяжении последующих веков.
Таким образом, начальная постановка вопроса у Кеннеди довольно традиционна для глобальной истории: почему именно европейцы получили решающее преобладание в военной силе и возможность передела мира? Традиционен и ответ на вопрос, восходящий к Ф. Гизо: все дело в децентрализации и отсутствии имперской власти, способной запретить технологические новшества и изобретение новых средств вооружения. Но отвечать на этот вопрос Кеннеди начинает не с характеристики ситуации в Европе, как это делалось раньше, а следуя другой, более современной логике, сравнимой с логикой Д. Даймонда, - с описания военных сил технологического авангарда той эпохи: минского Китая и мусульманского мира. Его интересуют не только завоевания европейцев в Аравии, Индии и Малайзии в XVI в., но и наступление турок на Венгрию и Австрию, которое было гораздо более политически актуальным для Европы того времени. Результатом является весьма сбалансированный, симметричный подход к проблеме политического взаимодействия стран Европы и Азии до XVIII в.48
В Европе XVI - первой половины XVII в. Кеннеди интересуют не столько страны ядра европейской мироэкономики, сколько политически гораздо более активная империя Габсбургов, которая протянулась от Гибралтара до Венгрии и от Северных Нидерландов до Сицилии, развернув целую серию войн, имевших не экономическую, а полуфеодальную, религиозно-политическую и генеалогическую подоплеку, рассматривая их большей частью как оборонительные. Это была борьба с европейским и большой частью неевропейского мира, в которой Габсбургам противостояли Англия, Франция, немецкие протестанты, восставшие Нидерланды, Османская империя, индейцы Южной и Северной Америк. По накалу страстей и используемым военным средствам эта эпоха уподобляется автором XX в. времени “тотальных”
юз

первой и второй мировых войн. Так в XVII в. была сломана старая структура европейских политических отношений и родилась система национальных государств, основным предназначением которых была концентрация средств страны для нужд войны.
Характерно, что автора мало интересует период 1660— 1885 г., когда политические отношения концентрируются собственно в Европе, потому что единственный неевропейский конкурент - Османская империя - оказывается надломленной в борьбе с Россией, Австрией и внутренними проблемами, и весь неевропейский мир переживает закат. Его главной причиной П. Кеннеди считает катастрофический спад производства в “третьем мире” в 1750-1900 гг. в 7 раз (в Китае - в 5 раз, в Индии - в 14 раз) на фоне роста производства в Европе почти в 3 раза. Особое внимание исследователя привлекает возникновение в этот период геополитики как своего рода “примеривания” потенциальных констелляций центров власти в мире к национальным интересам того или иного государства49.
Анализируя борьбу сверхдержав, Кеннеди акцентирует прежде всего факт перенапряжения советской экономики, поставленной на службу армии (больший процент военного производства имела только довоенная Япония), вынужденной сократить сельскохозяйственное производство и испытывавшей нужду в инженерно-хозяйственных кадрах из-за репрессий. Утрата эффективности экономики обозначает процесс “перегрева”, характерный для всех империй накануне их краха. Американская экономика не знала подобных проблем, так как долгое время мало использовалась для производства вооружений. Однако священный ужас перед кажущимися неограниченными возможностями командной экономики в деле производства вооружений заставил историка, скептически относившегося к перспективам как советской, так и американской империй, нарисовать более оптимистичную картину будущего СССР, чем оказалось на самом деле.
Книга П. Кеннеди отразила существенные особенности нового, глобалистского подхода, политические возможности для которого были созданы кризисом, а потом и развалом двухполюсного мира. Этот подход дает гораздо более широкий взгляд на вещи, возможность смены перспектив исторического исследования, повышает объективность анализа, позволяет критически оценить положение собственной страны, ее экономики и культуры. Наконец, он характеризуется политическим и экономическим прагматизмом, совсем утраченным микроисториками. Глобалисты ищут в истории ресурсы. Так, Кеннеди треть своей книги посвятил перспективам эволюции системы центров политического могущества в мире в XXI в. В сущности это геополитиче¬
104

ское исследование, которое привело автора к вполне оправданному на сегодняшний день серьезному отношению к Китаю и Японии как главным державам XXI в.50
Сторонники мир-системного подхода тоже ищут в истории геоэкономические, а с недавних пор и геокультурные ресурсы, а сторонники современного эволюционизма - экологические (в том числе социально-экологические) ресурсы. Это принципиально отличает глобальную историю от остальных направлений современной исторической науки и придает ей отчасти маргинальный характер, ибо возвращает историков из сферы чисто гуманитарного (идентификационного, экзистенциального, личностно-значимого) знания в сферу социальных наук.
Начинание Кеннеди имело много последователей. Из наиболее интересных надо отметить В. Мак Нила, написавшего книгу “Век империй оружейного пороха. 1450-1800” (1989), а также Д. Паркера, который продолжил изучение военного баланса, сложившегося в мире между странами Запада и Востока в 1500-1750 гг. Политолог Э. Уотсон проследил смену циклов столкновения империй и анархического хаоса борьбы мелких государств на пути к международному сообществу государств в книге “Эволюция мирового сообщества” (1992)51. В книге Д. Моделски и У.Р. Томпсона “Ведущие сектора (экономики) и мировые державы: коэволюция глобальной политики и экономики” (1995) показано, как смена зон технических и научных инноваций влияет на изменение глобальной политической структуры52.
Особенно интересно соединение естественноисторического и политологического подходов, при котором естественные факторы (миграции людей, животных и растений, микроорганизмов) рассматриваются как инструмент влияния на геополитическую обстановку. Лидером этого направления является А. Кросби, написавший книги “Экологический империализм” (1986) и “Зародыши, семена и животные. Исследования по экологической истории” (1994). Впоследствии были подробно изучены такие темы, как влияние эпидемий на завоевание испанцами империй ацтеков и инков, как роль лошадей и “конной аристократии” в складывании государств Сахеля, и поставлено множество новых проблем. В работах Д.Р. Мак Нила прямо заявлено о геополитическом значении разнообразных форм влияния человеческого общества на природную среду53.
В отечественной науке историко-политологические исследования глобалистского типа связаны прежде всего с историей России как мировой империи, с анализом ее положения за пределами ближайшей европейской периферии (государств-лимитрофов), с ее стремлением играть роль противоцентра по отноше¬
105

нию к центру мировой цивилизации, с ее попытками политически доминировать в Европе. Прослежено, как такие попытки сменяются откатом на Восток, частичной политической изоляцией, либеральными реформами и усилением активности в Азии. Масштабы нашей страны сами по себе придают историко-политическим и геополитическим исследованиям (В. Цымбурского, В. Пантина и В. Лапкина, И. Яковенко, А. Фурсова, Ю. Пивоварова) глобалистский характер, заставляют привлекать материал по политической и экономической истории самых разных регионов - от Западной Европы до Северной Америки54.
4
Итак, глобальная история формируется в настоящее время по нескольким направлениям и все более противопоставляет всеобщей истории - как европоцентрической, линейной, детерминистской по своему происхождению - свою модель полицентрического мира, развивающегося через экологические, культурные, политические кризисы с принципиально непредсказуемым исходом. Эти различия не всегда осознаются историками, что еще раз показали итоги XIX Международного конгресса историков в Осло в августе 2000 г. В толще общеупотребительного понятия мировая история (World History) прошла невидимая трещина, которую необходимо обнажить и исследовать. Иначе в работах по конкретным темам противостоящие друг другу логики будут неминуемо сталкиваться.
Идеал глобальной истории не только дает дорогу большому нарративу в современную историографию, но и атакует, деформирует и преобразует его традиционные (эволюционистские, модернизационные, формационные, цивилизационные) формы. В данной статье можно обозначить лишь некоторые причины этого.
В предмете глобальной истории и методе анализа глобальных исторических процессов, в структуре полученного знания находят свое воплощение как социальный, так и научный опыт исследователей. Новая тематика, изучаемая этим направлением историографии (политическая, экономическая, техническая, биологическая глобализация), лишь внешне отличает его от традиционной истории. Однако всеобщая (универсальная) и глобальная истории - наследницы совершенно разных духовных традиций, порождение разных мировоззрений.
Всеобщая история родилась в процессе секуляризации священной истории, и главным ее вопросом был вопрос о смысле ис¬
106

тории, о сущности сил, которые ее направляют. Образ истории интегрировал не подвергавшийся обсуждению либеральный, национальный или социальный проект, обозначавший цель исторического движения и соотносившийся с метасоциальными, религиозными, философскими или идеологическими принципами. Это позволяло создать единую удобопонятную схему развития мирового исторического процесса, в центре которой стояла деятельность человеческого разума в государстве, обществе и экономике, а множество национальных сообществ людей могло быть выстроено в иерархию по степени прогрессивности, близости к идеалу наиболее полного воплощения творческой силы разума, эффективности производительной деятельности, справедливого общественного устройства.
Глобальная история появилась в условиях кризиса и последующего краха структурализма, в среде, где были разрушены представления о сущности исторических явлений, о единстве исторического процесса, об определяющей роли в истории общественных противоречий, о позитивной социализирующей роли господствующей культуры. Она складывалась в условиях доминирования культурно-исторического подхода к истории и исторического релятивизма, поставившего под сомнение возможность применения в процессе исторического анализа сквозных философских понятий55.
Это позволило глобальной истории сохранить пафос самоопределения, независимости от теоретических наук, характерный для современной историографии. Хотя она не свободна от философско-исторических и историко-социологических схем, их функция в ее содержании значительно отличается от ситуации во всеобщей истории. Ведь глобальная история формировалась в период упадка реалистического, платоновского знания о сущностях и законах. Поэтому номотетические науки представлены в ней своими отдельными элементами, а значение их центральных понятий сильно ограничено.
В социологии переход к мир-системному подходу был связан И. Валлерстайном с отказом от понятия общество как выражения некоей сущности56. Несколько позже в том же контексте за “онтологическую пустоту” подверглось атаке понятие культура51. Природа интересует глобалистов не как мир в себе, носитель “законов природы”, а как экологическая среда общественной жизни. Во всех его проявлениях выделена динамическая составляющая - многообразие и смена социальных ролей, стирание культурных границ, экологические кризисы и т.п.
Глобальная история стоит на источниковом фундаменте, составленном из наработок микроистории и “неподвижной исто¬
107

рии”. Она продолжает критику марксовой и веберовской социологии истории, характерную для “новой исторической науки”. В определенном смысле глобальная история реализует провозглашенную Ж. Ревелем перспективу постановки микроисторических проблем на макроисторическом уровне58. Глобальность в этих условиях воспринимается не как идеал или цель истории (глобальный проект как метасоциальный принцип), а как загадка, жизненная проблема, разные стороны которой нужно осознать. Глобальный социальный проект, на исчезновение и зияющее отсутствие которого историки в 70-е годы ответили уходом в микроисторию, оказался заменен в качестве силы, интегрирующей историческое знание, спонтанно глобализирующейся социальной реальностью, требующей исторической интерпретации.
В результате образовалась чисто номиналистическая и прагматически ориентированная теория, избегающая общих суждений. В ней нет места для представлений о сущности или разумности исторического процесса и любых иерархических моделей структуры человеческих сообществ. В этих условиях интегратором образа истории является только личностное знание исследователя, подчас откровенно субъективное. Большой ошибкой было бы сводить глобализацию видения истории к воспеванию западных идеалов, хотя эта тенденция тоже имеет место. Глобальная история описывает сеть отношений, в рамках которых воздействие периферии на центр не менее важно, чем воздействие центра на периферию, где идеалом выступает не единая централизованная система, а полицентричность. Интеграция в рамках процесса глобализации ничем не лучше диверсификации, что легализует любые сценарии развития (и застоя). Превращение Океании в рекреационную зону глобального масштаба в этом контексте не лучше и не хуже ее индустриализации.
Область проявления всеобщего в мировой истории обозначена как область глобальных, межрегиональных и межконтинентальных естественноисторических процессов, связанных главным образом с независимыми от сознания людей биологическими, экономическими и геополитическими предпосылками человеческой деятельности.
Культура в рамках этих взглядов представлена не как система, а как контрагент во взаимодействии со средой, человеческой агрессией, модернизацией. Это совокупность инструментов, которые попадают человеку в руки в процессе его деятельности. В терминах социолога А. Турена культура осознается как “историчность”, способ производства социальной реальности59. Культура - скорее сфера бифуркаций, чем тенденций, и в еще меньшей степени - сфера образцов и целей. Ее язык осознается в пер¬
108

вую очередь как инструмент описания исторической ситуации современником или историком. Он принципиально полилогичен, подразумевает создание множества образов, которые размещаются в сетевом пространстве, созданном взаимодействием действующих в мире сил. После глобальных процессов исламизации (прежде всего, черного населения США и ряда мегаполисов Запада), распространения буддизма в среде западных интеллектуалов, наступления магии в современной массовой культуре культурное оформление процесса глобализации представляется настолько неопределенным, что по отношению к нему часто применяется фигура умолчания. Соотношение рациональности и иррациональности в любом случае не кажется сущностной характеристикой культуры.
Глобальная история - принадлежность культуры современной эпохи, изжившей иллюзии эпохи модернизации, поле проявления прежде всего не разума, а силы. Однако ей чуждо презрительное отвращение к силе, характерное для постмодернизма. Как пишет А.Г. Франк, глобальная история порождена не желанием объяснить прошлое, а вполне по К. Марксу - стремлением “использовать” его60. Именно так звучит английский перевод знаменитого одиннадцатого параграфа марксовых “Тезисов о Фейербахе”. Это более умеренный вариант русского перевода, призывающего изменить мир. Однако в отличие от теорий эпохи модернизации сила, порождающая перемены, может быть совсем не связана с разумом, представлениями о порядке и справедливости. Напротив, подлинные изменения обусловливаются хаотизацией, провалом в кризис. (Относительная ценность прогресса сохраняется лишь в сочетании с абсолютной ценностью катастроф.)
Историческими силами могут выступать благотворные или губительные для человека изменения среды обитания, неконтролируемые, смертельно опасные микроскопические существа (микробы и вирусы), столь же неконтролируемые и опасные в условиях борьбы за власть изобретения людей (порох и ядерное оружие), спонтанные и неподвластные человеку экономические процессы (изменение положения страны в системе мирового рынка, экономические кризисы), малозаметные демографические факторы, способные разрушать политические системы и культуры (перемены в соотношении рождаемости и смертности, массовые миграции). Они составляют основу сети или поля трансграничных взаимовлияний, своего рода наднациональных “волновых процессов”, которые и создают глобальность. На смену линейной и многолинейной концепции всеобщей истории, ризомным моделям постмодернизма приходит “трехмерная”, мно¬
109

гоуровневая модель глобальной истории, в которой учитывается разнообразие вещно-энергетических, ролевых, знаково-символических агентов исторических изменений, и главное, взаимность любых воздействий, представление о мироцелостности как поле коэволюции исторических сил.
Характерная черта этих сил - они или последствия их воздействия статистически измеряемы. В их исследование вводятся естественнонаучные понятия, методы анализа и логика.
Мировые цивилизации встроены в эту систему как особые, независимые от человека культурно-исторические силы, естественные социокультурные сообщества людей. Историков-глобалистов интересует прежде всего процесс их столкновения - с другими цивилизациями на мировом политическом поле, с новым положением в системе мирового рынка, с новыми культурными влияниями, исходящими снаружи и изнутри, и происходящие при этом бифуркации. Цели цивилизаций выступают лишь как аттракторы - виртуальные перспективы, способные породить новый образ реальности, координаты будущей деятельности на выходе из точки бифуркации. Рост цивилизационного самосознания рассматривается в основном как одна из издержек процесса глобализации.
В целом для глобалистов, как отмечал М.А. Чешков, свойствен недоучет влияния ценностей классических цивилизаций. Правда, при этом он сам пишет, что утрата самостоятельности социального начала в глобальных процессах ведет к утрате адекватности понятия цивилизация и возрождению интереса к множеству локальных и групповых культур61. Один из ведущих специалистов по теории цивилизаций в США, Р.У. Вескот, заявлял: 6<Я вижу глобализацию как процесс, который начался около 8000 лет назад и который сейчас наследует цивилизации. Но я бы добавил, что глобализация хочет уничтожить цивилизацию в той же мере, в какой цивилизация хотела уничтожить земледельческие культуры, на основе которых она строилась”. Их цели коренным образом расходятся. Цивилизации стремятся продолжать себя, глобализация - стремится к освоению планеты. Современные цивилизации мы застаем в “процессе встраивания в создающуюся систему глобализации”62.
Но если учитывать, что в современном научном языке локальными цивилизациями именуются культуры, способные выдвигать глобальные проекты жизнеустройства, что характеризует их потенциальную силу воздействия на мир, можно полагать, что у теории цивилизаций, хотя и порожденной в совершенно иной познавательной ситуации, остается шанс на интеграцию с глобальной историей. Ведь в центре внимания современной исто¬
110

рической социологии те же явления - проект и конфликт. К тому же цивилизационные проекты только разрабатываются интеллектуалами как системы, а усваиваются людьми обычно в форме разрозненных или слабо скоординированных элементов (религий и идеологий, стандартов жизни, характерных для данного социального слоя).
Сам Вескот пишет о цивилизационных теориях Д. Уилкинсона и А. Кребера как о промежуточных между теорией цивилизации и глобализации63. Между тем это лишь варианты теории цивилизаций, написанные с последовательно западной точки зрения, в само основание которых заложена модель глобализации, т.е. западный универсальный проект.
Ценностная трактовка понятия цивилизация устраняется не только представлением о многолинейности развития человечества, но и постулатом равноценности альтернативных путей развития общества. Этот постулат не прокламируется, а лишь подразумевается, когда акцентируется роль самоидентификации людей в процессе глобализации. Его основа - учет возможностей как динамического поступательного развития человечества в будущем, так и ограничения популяции с целью стабилизации существующего положения. Поэтому эгалитарные первобытные общества, более молодые, чем многие существующие цивилизации (они возникли 1-2 тыс. лет назад под воздействием экспансии банту в Африке и полинезийцев в Новой Зеландии), выглядят столь же привлекательно, как и наиболее развитые из стран мира. Отсюда не случайно появление в мир-системной теории странных на первый взгляд представлений о системах, “основанных на родстве” (“kin-based” наряду со “state-based” и “marketbased”, т.е. основанных на общественных или рыночных отношениях)64. Если всеобщая история - своего рода историческая “Доска почета”, то глобальная история - это вместе с тем и историческая “Красная книга”. В современной культуре возможен легитимный выбор маргинальное™ как ценности. Ведь глобальное мышление - не пропаганда наличных форм западной экспансии, а лишь попытка взглянуть на историю из складывающейся сейчас перспективы.
Для истории цивилизаций глобальная история с новой стороны открывает проблему зависимого культурного развития. Она указывает на ограниченность как западнического европоцентризма, так и славянофильских попыток примерить на себя корону “глобализатора”, очень распространенных сейчас в исламских странах, но также в России, Китае и Индии. Ведь глобализация - не векторное, а сетевое отношение. В его рамках роль Европы долгое время была столь же пассивной, как сейчас - роль “тре¬
111

тьего мира”. Это дискретный, но очень древний и лишь ускоряющийся в настоящее время процесс, как называл его Р. Робертсон, - “условие существования человечества”65.
Любая попытка представить историческую реальность из одной определенной духовной и теоретической перспективы неминуемо означает превращение исследования в критику чуждой исследователю культуры. Она предстает расколотой и противоречивой, лишенной подлинной целостности. Это равно справедливо по отношению к индуистскому, исламскому, китайскому или славянофильскому образу Европы или же для западнического образа России, Латинской Америки или Японии - любой страны, духовная культура которой не оказала существенного влияния на формирование собственных ценностей исследователя. Логики эпох меняются в зависимости от господствующих тенденций и смены перспективы наблюдения. Историю Московского государства с глобальной позиции столь же оправданно описывать в двуязычных терминах западной и русской культуры, как и в терминах византийской и русской, китайской и русской культур. Глобальная история формируется на перекрестье взаимоотражений культур, в силовом поле их взаимовлияний, в форме релятивизации любого культурного и исторического опыта.
Глобалистика позволяет истории цивилизаций преодолеть родовую связь с имперским сознанием. Часто в XIX-XX вв. развитие цивилизационного самосознания было лишь трагической попыткой легитимации духовного наследия империй. Эта связь одинаково характерна и для славянофилов, защищавших “естественное” право русской культуры являться идеологической базой монархии на подведомственной территории или в пределах Священного союза, и для А. Тойнби, сделавшего судьбу Британской империи центральной темой при анализе тысячелетней истории цивилизаций. Ибо имперское и цивилизационное сознание в ценностном смысле часто никак не были разграничены. Цивилизационный универсализм незаметно переходил в имперский при попытке внедрить свои ценности насильственным путем, пусть во имя самых священных и общепринятых (в данном обществе) идеалов.
При этом абстрактные рассуждения по поводу цивилизационных различий уступают место конкретно-политическому анализу. Глобальная перспектива раскрывает существование в Российской империи и СССР не формальных цивилизационных альтернатив, о которых пишет, например, Л.И. Семенникова66, основанных на разнице исповедуемых религий, а наличие фактических политических альтернатив, обществ с неудовлетворенными имперскими амбициями и реальным опытом создания империй -
112

в Польше и Волжско-Уральском регионе, а позже в Средней Азии. Образ цивилизации, освобожденный от символов империи, становится сложным, но более объемным, совместимым с разными политическими проектами. Так, Р.У. Вескот создает основу для того, чтобы рассматривать российскую цивилизацию одновременно как европейскую (наряду с Францией, Германией) и как евразийскую (наряду с Монгольской и Османской империями)67. При этом у России как евразийской державы появляются основания для статуса агента глобализации. Ведь именно в рамках Монгольской, Маньчжурской, Могольской, Османской империй и Московского государства, по мнению историка, складывались условия для организации регулярных путешествий на дальние расстояния, быстрых почтовых и торговых сообщений и взаимодействия мировых религий - всего того, что он называет процессом глобализации68.
В рамках глобальной истории ключевым словом является не понятие мера и не процесс соотнесения себя с единым и вечным идеалом разума, а понятие выбор, характеризующее место данного общества в процессе глобализации и человеческий акт спонтанного проявления воли. Важнейшим аспектом глобалистики является историческое самопознание, которое должно ответить на главный вопрос, чего все-таки нам больше хочется (если говорить о русских): жить в достатке, как европейцы или же тешить свое эсхатологическое сознание, ожидая преображения мира. Другими словами, что важнее в российский культуре - идеал или способ его достижения, форма бытия или форма его переживания. Свобода поиска в рамках глобальной истории для того и существует, чтобы каждая группа людей могла сформулировать свои приоритеты и по мере сил реализовать их на практике.
Единственное условие, которое предъявляет глобальная история, - это сохранение равновесия между микроисторическим вниманием к конкретным особенностям культуры и макроисторическим масштабом нарратива. Если мы утратим первое, то отступим в область традиционной всеобщей истории и философии истории, а если утратим второе - воспроизведем комплексный, но сугубо локальный подход микроистории.  11 Еще в начале 1994 г. в библиотеке Конгресса США было всего лишь 34 единицы хранения, названия которых содержали слово “глобализация” или его производные (см.: Фуре В.Н. Глобализация жизненного мира в свете социальной теории (К постановке проблемы) // Общественные науки и современность. 2000. № 6. С. 128).
2 Robertson R. Globalization: Social Theory and Global Culture. L., 1992. P. 78; Appadurai A. Modernity at Large: Cultural Dimentions of Globalization. Minneapolis, 1996. См. подробнее о предмете и методах глобалистики: Чеш-
113

ков МЛ. Глобальное видение и новая наука. М.,1998; Гудожник Г.С., Елисеева В.С. Глобальные проблемы в истории человечества. М., 1989; Гладкий Ю. Глобалистика: трудный путь становления // Мировая экономика и международные отношения. 1994. № 2.
3 Цит. по: Гурова Т., Хисамов И. Конец американской мечты. Террористический акт в Нью-Йорке уничтожил западную систему ценностей // Эксперт, 2001. 17 сент. С. 18-19.
4 Основы социальной концепции Русской Православной церкви. Москва. Служба коммуникации ОВС Московской патриархии. М., 2000. XVI, 2.
5 См.: Пригожий И.Р. Переоткрытие времени // Вопросы философии. 1989. № 8. С. 12; Хакен Г. Синергетика. Иерархии неустойчивостей в самоорганизующихся системах и устройствах. М., 1985; Глобальный эволюционизм.
M. 	,1987; Универсальная история: междисциплинарные подходы. Сыктывкар,
2001.
6 Jantsch Е. The Self-Organizing Universe. Scientific and Human Implications of the Emerging Paradigm of Evolution. N.Y., 1980. См. также: Янн Э. Самоорганизующаяся вселенная. Введение и обзор: рождение парадигмы из метафлуктуации // Общественные науки и современность. 1999. № 1; Ле Руа Ладюри Э. Застывшая история. // THESIS. Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Весна 1993. Т. 1. Вып. 2. На эту же тему написаны монографии: Crosby A. The Columbian Exchange. Biological Consequences of 1492. Westport, 1972; eodem. Ecological Imperialism: The Biological Expantion of Europe. 900-1900. Cambridge, 1986.
7 Spier F. The Structure of Big History: From the Big Bang until Today. Amsterdam, 1996; см. также: Спир Ф. Структура Большой истории: От Большого взрыва до современности // Общественные науки и современность. 1999. № 5.
8 Snooks G.D. The Dynamic Society: Exploring the Resources of Global Change. L.,
N. 	Y., 1996.
9 Diamond J. Guns, Germs and Steel: The Fates of Human Societies. N.Y.; L., 1999. P. 11-16.
10 Ibid. P. 20,217, 333.
11 Ibid. P. 56-58,213.
12 Правда, весьма интересен приводимый им перечень случаев добровольного отказа высоких цивилизаций от своих достижений. Самый впечатляющий пример: отказ Китая на долгое время после 1433 г. от дальнего мореплавания и строительства океанских судов, а также изготовления механических часов и водяных машин. Эти факты особенно красноречивы в ряду других проявлений деградации - от постепенного отхода тасманийцев от производства костяных орудий и рыболовства до уклонения западных предпринимателей от введения более удобной латинской клавиатуры на пишущей машинке, хотя это снизило бы трудовые затраты машинисток вдвое (Ibid., Р. 248, 258).
13 Аршинов В.И. Синергетика как феномен постнеклассической науки. М.,1999; Синергетическая парадигма. Многообразие подходов и методов. М., 2000; Котельников Г Л. Теоретические основы синергетики. Белгород, 1998; Онтология и эпистемология синергетики. М., 1997.
14 Моисеев Н.Н. Экология глазами математика: человек, природа и будущее цивилизации. М., 1988; Он же. Человек и ноосфера. М.,1990; Он же. Современный рационализм. М.,1995; Он же. Универсальный эволюционизм // Вопросы философии. 1991. № 8; Назаретян А.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры (Синергетика социального прогресса): Курс лекций. М.,1995; Он же. Цивилизационные кризисы в контексте уни¬
114

версальной истории (синергетика, психология, футурология). М, 2001; Он же. Векторы исторической эволюции // Общественные науки и современность. 1999. № 2.
15 Назаретян А.П. Цивилизационные кризисы в контексте универсальной истории. С. 24, 34, 78, 98, 102, 201-202.
16 Там же. С. 36, 67-68, 73. Надо отметить, что часто попытки связать синергетическую и постмодернистскую методологию в рамках универсальной истории носят чисто формальный характер или ограничиваются декларацией о намерениях (см.: Бранский В.П. Социальная синергетика как постмодернистская философия истории // Общественные науки и современность. 1999. № 6). Более продуктивно это делают философы и социологи (см. Ильяева И.А., Белозерова И .А., Кожемякин Е.А., Шаповалова И.С. Синергия социального духа. Белгород, 2000).
17 Четкое МЛ. Концепция Валлерстайна и его критики //Осмысливая мировой капитализм (И. Валлерстайн и миросистемный подход в современной западной литературе). М.,1997; Forte М.С. Globalization and World-System Analysis: Toward New Paradigms of a Geo-Historical Social Anthropology (A Research Review) // Review. Fernand Braudel Center. 1998, Vol. XXI, N 1; Global Culture: Nationalism, Globalization and Modernity. L.; New Delhi, 1990-1996; Voll J.I. Islam as a Special World-System // Journal of World History. 1994. Vol. 5, N 2.
18 Gilb CL. Toward Holistic History. The Odissey of the Interdisciplinary Historian. Atherton, 2000. P. 520.
19 Said E. Orientalism. L., 1978; Europe and Its Others. Colchester, 1985. Vol. 1-2; Turner B. Marx and the End of Orientalism. L., 1986; Samir A. Eurocentrism. L., 1989.
20 Young R. White Mythologies. Writing History and the West. L., N.Y., 1990. P. 14.
21 Abu-Lughod J. Before European Hegemony: The World-System AD 1250-1359. N.Y., Oxford, 1989.
22 The World System: Five Hundred Years of Five Thousand / Ed. by A.G. Frank, B.K. Gills. L., N.Y., 1993; Frank A.G. ReOrient: Global Economy in the Asian Age. Berkeley; Los Angeles, 1998.
23 Frank A.G. Op.cit. P. 28.
24 Fletcher G. Integrative History: Parallels and Interconnections in the Early Modem Period. 1500-1800 // Studies on China and Islamic Inner Asia. Aldershot, 1995.
25 Ibid.; Hamashita T. The Tribute Trade System and Modern Asia // Japanese Industrialization and the Asian Economy. L; N.Y., 1994.
26 Frank A.G. Op. cit. P. 5.
27 Ibid. P. 123-127.
28 Ibid. P. 277-278.
29 Ibid. P. 1.
30 Ibid. P. 166.
31 Ibid. P. 185, 226.
32 GleikF. Chaos: Making a New Science. L.; N.Y., 1977.
33 Frank A.G. Op. cit. P. 226. См. также: O'Brien P. Intercontinental Trade and the Development of the Third World since the Industrial Revolution // Journal of World History. 1997. Vol. 8, N 1 (Spring).
34 Attman A. The Bullion Flow Between Europe and the East. 1000-1750. Goteborg, 1981; Bairoch P. Economics and the World History: Myths and Paradoxes. Hempstead, 1993; Blaut J.M. Colonizer’s Model of the World: Geographical Diffusionism and Eurocentric History. N.Y.; L., 1993; Brooks T. (ed.) The Asiatic mode of Production in China. N.Y., 1989; Chaudhuri K.N. Trade and Civilization in the Indian Ocean. An Economic History from the Rise of Islam to 1750. Cambridge,
115

1985; eodem. Asia before Europe: Economy and Civilization in the Indian Ocean from the Rise of Islam to 1750. Cambridge, 1990; Chaudhuri C. From Prosperity to Decline. XVIII-Century Bengal. New Delhi, 1995; Lewis M.W., Karh W.W. The Myth of the Continents. Berkeley, 1997; Wong B. China Transformed: Historical Change and the Limits of European Experience. Ithaca, 1997, etc.
35 Lin Yufu J. The Needham Puzzle: Why the Industrial Revolution did not Originate in China // Economic: Development and Cultural Change. Chicago, 1995. Vol. 43, N 2. P. 269-270; Stunkel K.R. Technology and Values in Traditional China and the West // Comparative Civilizations Review. 1990. N 23. P. 78-79.
36 Причины этого отечественный историк философии А.Е. Лукьянов видит в тяжелом наследии стресса китайской культуры, пережитого в условиях кризиса родового общества и миросозерцания, (см.: Лукьянов А.Е. Лао Цзы и Конфуций: философия Дао. М.,2000; Он же. Совершенная мудрость и ранняя философия древних китайцев // Проблемы Дальнего Востока. 2001. № 4).
37 Kawakatsu Н. Datsua’ katei to shite no Nichi-o no kinsei // Rekishi Hyoron. N 515 (March, 1993).
38 Wilkinson D. Cities, Civilizations and Oikumenos // Comparative Civilizations Review. N 28, Fall 1992; N 29, Spring 1993 ; Cities in a Global Society / Ed. by R.V. Knight, G. Gappert. N.Y., 1989.
39 Marvin S., Graham S. Telecommunications and the City: Electronic Space, Urban Places. N.Y., 1996; Gilb CL. Op.cit. P. 510-514.
40 Ito S. A Framework for Comparative Study of Civilizations // Comparative Civilizations Review, N 36, Spring 1997.
41 Rudometoff V., Robertson R. Globalization, World-System Theory and the Comparative Study of Civilizations // Civilizations and World System: Studying World-Historical Change. Wealnut Creek, 1995.
42 Slater D. Challeging Western Visions of Global: The Geopolitics of Theory and North-South Relations // The European Journal of Development Research. 1995. Vol. 7, N 2; Huntington S. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. N.Y., 1996.
43 См.: Осмысливая мировой капитализм (И. Валлерстайн и миросистемный подход в современной западной литературе). М., 1997; Четкое М.А. Глобальное видение и Новая наука. М., 1998; Он же. Глобальный контекст постсоветской России: Очерки теории и методологии мироцелостности. М., 1999. В то же время характерно появление работ, стремящихся синтезировать миросистемный и цивилизационный подходы (см.: Розов Н.С. Структура цивилизации и тенденции мирового развития. Новосибирск, 1992).
44 Четкое М.А. “Новая наука”, постмодернизм и целостность современного мира // Вопросы философии. 1995. № 4; Он же. Глобалистика: предмет, проблемы и перспективы // Общественные науки и современность. 1998. № 2.
45 Мелъянцев В.А. Восток и Запад во втором тысячелетии: экономика, история и современность. М., 1996. С. 73-74, 95.
46 Иноземцев В Л. Расколотая цивилизация: Наличествующие предпосылки и возможные последствия постэкономической революции М.,1999; Он же. Пределы “догоняющего” развития. М., 2000. С. 269.
47 Kennedy Р. The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000. L., 1989.
48 Ibid. P. 5, 9, 32.
49 Ibid. P. 44, 91-92, 111, 190. Надо отметить, что Кеннеди опирается в своей характеристике азиатского кризиса на данные, которые считаются адекватными далеко не всеми учеными. Так, в упомянутой работе В.А. Мельянцева на основе самостоятельного обобщения автором многочисленных сводок дан¬
116

ных показано, что спад в технологии Ближнего Востока, Китая и Индии обозначился уже в XII-XIV вв.; темпы роста населения обгоняли рост промышленного производства и энергообеспеченности примерно с того же периода, проявилась и тенденция к экономической стагнации, правда неустойчивая; в сельском хозяйстве Ближнего Востока царил упадок, в Индии - застой, а в Китае оно развивалось с XV в. затухающими темпами. Таким образом кризис XIX-XX вв. был, по-видимому, далеко не столь катастрофическим, (см.: Мельянцев В.А. Указ. соч. С. 63, 69-71).
50 Kennedy Р. Op. cit. Р. 646-647, 664, 698.
51 McNeill W. The Age of Gunpowder Empires. 1450-1800. Wash., 1989; Parker G. Europe and the Wider World, 1500-1750: the Military Balance // The Political Economy of Merchant Empires: State Power and World Trade. 1350-1750. Cambridge, 1991; Watson A. The Evolution of International Society. L., 1992.
52 Modelski J., Thompson W.R. Leading Sectors and World Powers: The Coevolution of Global Politics and Economics. Columbia, 1995.
53 Crosby A. Ecological Imperialism. N.Y., 1986; Idem. Germs, Seed and Animals: Studies in Ecological History. Armonk, 1994; Webb J. Desert Frontier. Madison, 1995; McNeill J.R. Ecology, Epidemies and Empires: Environmental Change and Geopolitics of Tropical Africa. 1660-1825 // Environment and History. 1999. N 5.
54 См. статьи В.Л. Цымбурского в журнале “Полис”: “Европа-Россия”: “третья осень” системы цивилизаций (1997, № 2); “Как живут и умирают международные конфликтные системы (Судьба балтийско-черноморской системы в XVI-XX веках” (1998, № 4) и др.; серию статей И.Г. Яковенко “От Тильзитского мира до пакта Молотова-Риббентропа (Большой модернизационный цикл отечественной истории)” //Общественные науки и современность. 1998. № 3, 4; работы А. Фурсова, в том числе статью: “Срединность срединной Азии: Об историческом месте Центральной Азии в региональной системе мира” // Рубежи, 1997. № 2.
55 См. подробнее: Репина Л.П. “Новая историческая наука” и социальная история. М.,1998, главы 1 и 5.
56 Waller stein I. The Politics of the World-Economy. Cambridge, 1974. P. 2.
57 Турен А. Возвращение человека действующего. Очерк социологии. М., 1998. С. 70.
58 Ревель Ж. Микроанализ и конструирование социального //Современные методы преподавания новейшей истории. М., 1996. С. 258.
59 Турен А. Возвращение человека действующего. С. 70.
60 Frank A.G. Op.cit. Р. 352.
61 Четкое М.А. Глобалистика: предмет, проблемы и перспективы // Общественные науки и современность. 1998. № 2. С. 134, 137.
62 Wescott R.W. Comparing Civilizations: An Unconsensual View on Culture History. Atherton, 2000. P. 128.
63 Ibid. P. 129.
64 Gilb CL. Op. cit. P. 527.
65 См. Четкое M.A. Глобалистика.. С. 132.
66 Семенникоеа Л.И. Россия в мировом сообществе цивилизаций. М., 1994.
67 Wescott R.W. Op. cit. P. XXX.
68 Ibid. P. 110, 127-128.

АЛ. Назаретян
УНИВЕРСАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ И СИНДРОМ “ПРЕДКРИЗИСНОГО ЧЕЛОВЕКА”*
КОНСТРУКТЫ ВСЕМИРНОЙ, ГЛОБАЛЬНОЙ И УНИВЕРСАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
На протяжении XX в. систематически вспыхивали и затухали споры, касающиеся исторического мировоззрения и, как теперь выясняется, имеющие прямое отношение к насущным проблемам социальной практики. Ибо от ответа на фундаментальные вопросы истории зависит выбор стратегических решений.
Есть ли у человечества единая история или прошлое состоит из замкнутых циклов возникновения, роста, расцвета и упадка региональных цивилизаций? Имеется ли между цивилизационными монадами генетическая преемственность и носят ли упорядоченные во времени изменения направленный (векторный) характер? Если да, то являются ли наблюдаемые тенденции однолинейными или многолинейными? Возможно ли вычленить стадии общечеловеческой истории, разделенные революционными переломами? Наконец, если исторические изменения векторно ориентированы, то означает ли это их целенаправленность и какова в таком случае causa finalisl
Отечественная наука долгие годы была в значительной мере отчуждена от этих споров, поскольку в марксистской теории указанные вопросы решены окончательно и бесповоротно. Общество развивается векторно, развитие складывается из комплексных стадий (формаций), отделенных друг от друга качественными скачками (революциями), и нацелено на конечное состояние - коммунизм - с принципиально ясными параметрами. Дискуссии происходили, но в сильно зауженном диапазоне, без потрясения основ: о количестве формаций, об уточнениях, необходимых для включения в схему неевропейских обществ, о возможности дальнейшего прогресса при коммунизме...
Зато первая половина 90-х годов ознаменована всплеском антиэволюционных настроений. Любимыми героями российских обществоведов стали Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, Ф. Боас, ранний А. Тойнби (указания последнего на то, что дальнейшее исследование заставило его критически пересмотреть “монадную” методологию1, конечно, игнорировались). Упоминания об
* Исследование проводится по гранту РГНФ № 01-03-00-322-а.
118

историческом развитии и тем более прогрессе у многих стали вызывать аллергическую ассоциацию с истматом. Безоговорочно принимались доводы авторов XIX - начала XX в., будто невозможны строгие критерии социального развития и не существовало каких-либо вех или значимых событий общечеловеческой истории, а потому сама такая история есть идеологический вымысел: согласно О. Шпенглеру2, «“человечество” - это зоологическое понятие или пустое слово».
Во второй половине 90-х годов проблемы исторического мировоззрения подробно дебатировались на страницах ряда периодических и монографических изданий. Журнал “Общественные науки и современность” дополнил эти дискуссии публикацией переводных статей и фрагментов книг американца Э. Янча, австралийца Д. Кристиана, голландца Ф. Спира, посвященных так называемой “Большой” (Big History), или Универсальной, истории. Стоит отметить, что зарубежные ученые признают в ряде аспектов приоритет российских исследований, хотя знакомы с ними понаслышке и пришли к идее Большой истории независимо.
В моей обобщающей монографии3 всемирная, глобальная и Универсальная истории различаются по предмету исследования.
Парадигма всемирной истории сформировалась в XIX в., параллельно с национальными историями и под влиянием идей гуманизма и прогрессизма. Сегодня она обычно по-прежнему строится на эволюционной методологии и охватывает феноменологию социально-культурных изменений от нижнего палеолита до постиндустриальной цивилизации.
Глобальная история (от globus - шар) - продукт первой половины XX в., когда было открыто глубокое взаимовлияние геологических, биотических и социальных процессов. Она изучает последовательное рождение и трансформацию планетарных сфер, в процессе которых сначала биота, а затем культура становились ведущими агентами. Глобально-исторический подход играет вполне самостоятельную научную роль и по-прежнему имеет приверженцев во всем мире. Правда, его основоположники - В.И. Вернадский и П. Тейяр де Шарден, как и большинство их современников, считали Землю предельной областью эволюционных изменений, поскольку за ее пределами (в космосе) процессы лишены векторности, а следовательно, внеисторичны.
Но впоследствии эволюционная космология практически вытеснила стационарную модель мироздания, и тем самым интегральная картина прошлого расширилась до масштабов фридмановской Метагалактики. Предмет “Большой”, или Универсальной, истории (от Universum - Вселенная)4 окончательно выкристаллизовался с раскрытием еще одного, решающего обстоя¬
119

тельства: в последовательных изменениях космофизической Вселенной, земной биосферы и общества отчетливо прослеживаются сквозные векторы. При этом, хотя конкретного нарушения законов физической необратимости не обнаружено, направление универсальных векторов диссонирует с классической естественнонаучной парадигмой.
А именно, Метагалактика последовательно эволюционировала в сторону от более вероятных (“естественных”, с энтропийной точки зрения) к менее вероятным состояниям; история же земной биосферы и история общества суть локализованные фазы этого универсального процесса. В заостренной для наглядности форме стержневой вектор эволюции можно обозначить как “удаление от естества”. Или совсем гротескно: на протяжении всего времени, доступного нашему ретроспективному обзору (около 17 млрд лет), мир становился все более “странным”, и наше собственное существование, а также нынешнее состояние планетарной цивилизации - проявления процесса.
Почему эволюция происходила в таком направлении - большой самостоятельный вопрос, допускающий разнообразные версии, вплоть до откровенно телеологических и теологических, и все они представлены в литературе. Мы считаем задачей научной универсалистики выстроить такие междисциплинарные модели, которые бы исключали обращение к потусторонним факторам и (или) предвечным целям развития. Существенным подспорьем для этого служат концепции синергетики, нелинейной термодинамики и динамического хаоса. В их контексте совершенствование негэнтропийных механизмов может быть представлено не как цель, а как средство сохранения неравновесных систем (природы, общества) при периодически снижающейся устойчивости. Например, как отмечает австралийский историк Д. Кристиан, с точки зрения математической теории хаоса, человеческое общество есть «единая “самоподобная” система, сохраняющаяся уже около миллиона лет» и вынужденная для этого определенным образом эволюционировать5.
Но действительно ли эмпирический материал социальной истории укладывается в схему векторного и притом однолинейного развития? На наш взгляд, острота дискуссий вокруг данного вопроса во многом обусловлена неготовностью оппонентов своевременно чередовать ракурсы, дистанции, выдержки и даже оптические приборы для получения многомерной фотографической картины.
В микроскоп различимы детали, но ограничены перспектива и траектории движения. То, как цивилизации, племена, кланы, семьи образуются, растут, расцветают и деградируют, как все ли¬
120

нии изламываются, ветвятся и часто закругляются, можно зафиксировать через широкоугольный объектив. При этом, однако, исследователь не находит “стопроцентных” корреляций между параметрами социальных изменений на различных локальных объектах и приходит к выводу, что история многолинейна или циклична, т.е. не может выявить какие-либо общеисторические тенденции или закономерности невозможно.
Здесь нужен другой объектив - телескопический, который дает мельчайший масштаб и за счет этого схватывает очень крупные временные и пространственные блоки. Тогда можно сопоставлять состояния общества (населенность планеты, показатели культурного разнообразия, организационной сложности продвинутых социумов, степени преобразованности природной среды и т.д.) на достаточно отдаленных временных срезах. И обнаруживаются вполне достоверные корреляции, а также тот факт, что носителями исторической эволюции служили не отдельные племена, государства и цивилизации, а человечество в самом широком смысле слова, включая все семейство гоминид.
С тех пор, как гоминиды окончательно перешли к орудийному способу существования, несмотря на бесчисленные дивергенции, миграции и изоляции, культура представляла собой единое планетарное явление, что демонстрирует поразительная идентичность первых стандартизированных орудий на всем пространстве ойкумены. Взрывообразные же возрастания локального разнообразия в среднем, затем в верхнем палеолите и т.д. - это типичный процесс внутренней диверсификации эволюционирующей системы.
При телескопическом обзоре трудно не заметить, что общество изменялось во времени векторно и что между векторами имеются сопряжения, которые не фиксируются со “стопроцентной” вероятностью в масштабе отдельных социумов. Мы выделили пять эволюционных векторов (их количество и процедуры спецификации могут далее обсуждаться): рост населения Земли, энергетической мощности технологий, сложности социальной организации, информационной емкости интеллекта, а также совершенствование механизмов культурной регуляции.
Первые три вектора выведены в качестве “эмпирических обобщений” и сравнительно легко поддаются математическому расчету. Четвертый и пятый требуют более обстоятельных доказательств6 и, возможно, дальнейших уточнений. Но все они умещаются в интегральную формулу “удаления от естества”, от большего к меньшему равновесию, и это роднит историю общества с предыдущей историей биосферы, на протяжении которой уровень энергетического неравновесия биоты с физической
121

средой также неуклонно возрастал. Социоприродная система последовательно удалялась от “естественного” (дикого) состояния, приобретая все более выраженные антропоморфные и культуроцентрические качества; возрастала степень орудийной (в том числе знаковой) опосредованности социоприродных и внутрисоциальных отношений, индивидуального психического отражения и т.д.
Добавим, что лидерство в многотысячелетнем марафоне переходило от региона к региону и от континента к континенту, включая даже Австралию (где были впервые изобретены каменные орудия с полированными лезвием и рукояткой, а также средства передвижения по воде)7. В последние несколько веков оно было перехвачено Западной Европой. Только Америка никогда прежде не играла ведущей роли в развитии технологий, но и эта “несправедливость” устранена в XX столетии.
Самый же парадоксальный факт обнаруживается при анализе антропогенных кризисов, особенно глобальных, с которыми до сих пор обществу в конечном счете удавалось справляться. Вопреки сентенциям современных экологов обострявшиеся напряжения между обществом и природой кардинально разрешались не приближением общества к природе, а, напротив, очередными витками “денатурализации” общества вместе с природной средой.
Проще всего убедиться в этом, сравнив, например, производящее хозяйство с присваивающим, индустриальную цивилизацию с сельскохозяйственной, информационную с индустриальной. Каждый скачок предварялся комплексным кризисом прежних форм жизнедеятельности и сопровождался необратимыми изменениями по всем сопряженным векторам. В итоге же экологическая ниша человека расширялась и углублялась, умножались население, возможности, потребности и притязания и... начиналась дорога к следующему кризису.
Теперь рассмотрим общеисторическую тенденцию к совершенствованию культурных механизмов регуляции - пятый, наиболее проблематичный вектор, - развитие по которому особенно отчетливо опосредовано антропогенными кризисами.
ГИПОТЕЗА ТЕХНО-ГУМАНИТАРНОГО БАЛАНСА
Зоопсихологами показано, что у высших животных прочность инстинктивного запрета на убийство себе подобных пропорциональна их естественной вооруженности. Из этого выдающийся ученый К. Лоренц сделал вполне логичный вывод: «Мож¬
122

но лишь сожалеть о том, что человек... не имеет “натуры хищника”»8. Если бы люди произошли не от таких биологически безобидных существ, как австралопитеки, а, скажем, от львов, то войны занимали бы меньше места в социальной истории.
Своеобразным ответом стала серия сравнительно-антропологических исследований внутривидовой агрессии9. Выяснилось, что в расчете на единицу популяции львы (а также гиены и прочие сильные хищники) убивают друг друга чаще, чем современные люди.
Эти результаты для многих оказались сенсацией. Во-первых, лев действительно обладает гораздо более мощным инстинктивным тормозом на убийство особей своего вида, чем человек (а по мнению известного палеопсихолога Б.Ф. Поршнева, на ранней стадии антропогенеза развивающийся интеллект подавил природные инстинкты, включая изначально слабый популяциоцентрический)10. Во-вторых, плотность проживания в природе несравнима, например, с городской, а концентрация и у людей, и у животных обычно повышает агрессивность. И в-третьих, несопоставимы “инструментальные” возможности: острым зубам одного льва противостоит прочная шкура другого, тогда как для убийства человека человеком достаточно удара камнем, а в распоряжении людей имеется гораздо более разрушительное оружие.
К сходным выводам пришли австралийские этнографы, сравнившие войны аборигенов со второй мировой войной. Из всех стран-участниц только в СССР соотношение между количеством человеческих потерь и численностью населения превысило обычные показатели для первобытных племен11. По нашим подсчетам, во всех международных и гражданских войнах XX в. погибло от 110 до 140 млн человек. Эти чудовищные числа, включающие и косвенные жертвы войн, составляют менее 1,5% живших на планете людей (10,5 млрд в трех поколениях). Приблизительно такое же соотношение имело место в XIX в. (около 35 млн жертв на 3 млрд населения) и, по-видимому, в XVIII в., но в XII-XVII вв. процент жертв был выше.
Трудности исследования связаны с противоречивостью данных и с отсутствием согласованных методик расчета12. Но и самые осторожные оценки обнаруживают парадоксальное обстоятельство. С прогрессирующим ростом убойной силы оружия и концентрацией населения процент военных жертв на протяжении тысячелетий не возрастал. Судя по всему, он даже медленно и неустойчиво сокращался, колеблясь между 5 и 1% за столетие.
Более выражена данная тенденция при сравнении жертв бытового насилия. Ретроспективно рассчитывать их еще труднее,
123

чем количество погибших в войнах, но поскольку здесь нас интересует только порядок величин, то достаточно использовать косвенные свидетельства.
В XX в. войны унесли больше жизней, чем бытовые преступления, а также “мирные” политические репрессии (так что в общей сложности от всех форм социального насилия погибли до 3% жителей Земли). Но в прошлом удельный вес бытовых жертв по сравнению с военными был иным. Особенно отчетливо это видно при сопоставлении далеких друг от друга культурно-исторических эпох.
Так, очень авторитетный американский этнограф Дж. Даймонд, обобщив свои многолетние наблюдения и критически осмыслив данные коллег, резюмировал: “В обществах с племенным укладом... большинство людей умирают не своей смертью, а в результате преднамеренных убийств”13. При этом следует иметь в виду и повсеместно распространенный инфантицид, и обычное стремление убивать незнакомцев, и недостаточную отрегулированность внутренних конфликтов. В качестве иллюстрации автор приводит выдержки из протоколов бесед, которые проводила его сотрудница с туземками Новой Гвинеи. В ответ на просьбу рассказать о своем муже ни одна из женщин (!) не назвала единственного мужчину. Каждая повествовала, кто и как убил ее первого мужа, потом второго, третьего...
Парадоксальное сочетание исторически возраставшего потенциала взаимного истребления со снижением реального процента насильственной смертности уже само по себе заставляет предположить наличие какого-то культурно-психологического фактора, компенсирующего рост инструментальных возможностей. Динамику влияния этого фактора удобнее показать не на глобальных, а на региональных расчетах, к чему я далее вернусь. Здесь же уместно отметить, что все эти расчеты проводятся для верификации следствий гипотезы, построенной на иных эмпирических основаниях.
Обобщение разнообразного материала культурной антропологии, истории и исторической психологии, касающихся антропогенных кризисов, привело к выводу, что на всех стадиях социальной жизнедеятельности соблюдается закономерная зависимость между тремя переменными: технологическим потенциалом, качеством выработанных культурой средств саморегуляции и устойчивостью социума. В самом общем виде зависимость, обозначенная как закон техно-гуманитарного баланса, формулируется следующим образом: чем выше мощь производственных и боевых технологий, тем более совершенные механизмы сдерживания агрессии необходимы для сохранения общества.
124

Обстоятельства существования ранних гоминид сложились таким образом, что только развитие инструментального интеллекта давало им шанс на выживание14. Но, начав производить орудия, они нарушили то, что Лоренц называл равновесием силы и “естественной морали”. Эффективность искусственных средств нападения быстро превзошла эффективность как телесных средств защиты, так и инстинктивных механизмов торможения. Чрезвычайно развившийся психический аппарат, освобождаясь от природных ограничений, таил в себе новую опасность, но вместе с тем и резервы для совершенствования антиэнтропийных механизмов. Гоминидам удалось выжить, выработав искусственные (надынстинктивные) инструменты коллективной регуляции. Последствием самого первого в человеческой предыстории “экзистенциального кризиса” стало образование исходных форм протокультуры и протоморали, что подтверждается интерпретацией археологических данных.
С тех пор существование гоминид, включая и неоантропов, лишено естественных гарантий и в значительной мере определяется адекватностью культурных регуляторов технологическому потенциалу. Закон техно-гуманитарного баланса контролировал процессы исторического отбора, выбраковывая социальные организмы, не сумевшие своевременно адаптироваться к собственной силе. Ниже будет показано, что он помогает объяснить не только факты внезапного надлома и распада процветающих обществ, но и столь же загадочные подчас прорывы человечества в новые культурно-исторические эпохи.
Хотя закон сформулирован на основании разнородных эмпирических данных, он рассматривается пока как гипотетический. Верификация нетривиальных следствий гипотезы не ограничена сравнительным расчетом военных жертв. Совместно с математиками разрабатывается аппарат, который, как мы ожидаем, позволит количественно оценивать устойчивость социума в зависимости от технологического потенциала и качества культурной регуляции.
Для построения исходных, сугубо ориентировочных формул мы различаем внутреннюю и внешнюю устойчивость. Первая (Internal Sustainability, Si) выражает способность социальной системы избегать эндогенных катастроф и исчисляется процентом их жертв от количества населения. Вторая (External Sustainability, Se) - способность противостоять колебаниям природной и геополитической среды.
Если качество регуляторных механизмов культуры обозначить символом R, а технологический потенциал символом Т, то гипотезу техно-гуманитарного баланса можно представить про-
125

стым отношением:
Si =
fi(R)
f2(T)
(i)
Само собой разумеется, что Т > 0, поскольку при нулевой технологии мы имеем дело уже не с социумом, а со “стадом”, где действуют иные - биологические и зоопсихологические - законы. При низком уровне технологий предотвращение антропогенных кризисов обеспечивается примитивными средствами регуляции, что характерно для первобытных племен. Очень устойчивым, вплоть до застойности, может оказаться общество, у которого качество регуляторных механизмов значительно превосходит технологическую мощь. Хрестоматийный пример такого общества - конфуцианский Китай. Наконец, рост величины в знаменателе повышает вероятность антропогенных кризисов, если не компенсируется ростом показателя в числителе.
В настоящее время уточняются структуры каждого из компонентов уравнения (I), методики и единицы для измерения и сопоставления величин. Так, величина R складывается по меньшей мере из трех компонентов: организационной сложности общества, информационной сложности культуры (методики расчета этих показателей разрабатывают американские антропологи)15 и когнитивной сложности среднего носителя данной культуры (этот параметр изучается средствами экспериментальной психосемантики16). Последняя составляющая наиболее динамична, и, как мы далее увидим, именно ситуативное снижение когнитивной сложности под влиянием эмоций способно служить решающим фактором кризисогенного поведения. Следует добавить, что внешняя устойчивость, в отличие от внутренней, является положительной функцией технологического потенциала:
Se = g(T...) (II)
Таким образом, растущий технологический потенциал делает социальную систему менее зависимой от состояний и колебаний внешней среды, но вместе с тем более чувствительной к состояниям массового и индивидуального сознания.
Отсюда также следует, что удельный вес антропогенных кризисов по сравнению с кризисами внешнего происхождения (спонтанные изменения климата, геологические и космические катаклизмы, для отдельного социума - неспровоцированное появление новых врагов и т.д.) в ходе исторического развития не мог не возрастать.
126

ДИСПРОПОРЦИИ В РАЗВИТИИ СОЦИАЛЬНОГО ИНТЕЛЛЕКТА И АНТРОПОГЕННЫЕ КРИЗИСЫ
В период вьетнамо-американской войны к первобытному охотничьему племени горных кхмеров попали американские карабины. Освоив новое оружие, туземцы за несколько лет истребили фауну, перестреляли друг друга, а оставшиеся в живых спустились с гор и деградировали17.
Этнографическая литература заполнена примерами подобного рода, которые с точки зрения обсуждаемой модели представляют собой артефакты. Процессы форсированны, сжаты во времени, а причины и следствия очевидны, поскольку социум перескакивает сразу через несколько исторических фаз, оставляя глубокий разрыв между “технологией” и “психологией”. В аутентичной истории таких резких перескоков через фазы обычно не происходит и диспропорции между уровнями инструментального и гуманитарного интеллекта (“силой” и “мудростью”) не столь выражены. Поэтому связи причин со следствиями сложны, запутаны и растянуты на века, а в ранней истории и на тысячелетия.
В естественных условиях обостряющиеся экологические кризисы разрешаются при помощи отработанных за миллиарды лет механизмов динамического уравновешивания. Это в конечном счете повышает внутреннее разнообразие биоценоза, совокупная устойчивость которого сочетается с весьма изменчивыми условиями жизни каждой популяции (колебательные контуры в системе “хищник - жертва” и т.д.).
Культура в ее материальной и регулятивной ипостасях изначально ориентирована на освобождение от спонтанных колебаний среды. Социальные сообщества, в отличие от животных, не ведут себя так прямолинейно до тех пор, пока роль сопротивляющейся среды выполняют культурные регуляторы. Но нарушение баланса между возросшими технологическими возможностями и прежними механизмами регуляции способно в корне изменить обстановку. По формуле (I), оно снижает внутреннюю устойчивость общества, хотя надвигающаяся угроза замечается не сразу.
Наоборот, превосходство инструментального интеллекта над гуманитарным влечет за собой всплеск экологической и (или) геополитической агрессии. Недостаточность культурных запретов делает поведение социума, в сущности, подобным поведению биологической популяции, причем к естественным импульсам экспансии добавляется сугубо человеческий фактор - возрастание потребностей по мере их удовлетворения.
Собственно психологический аспект этого процесса подробнее рассмотрен в следующем разделе. Здесь же отмечу, что рано
127

или поздно экстенсивный рост наталкивается на реальную ограниченность ресурсов, и это оборачивается антропогенным кризисом. Далее чаще всего наступает катастрофическая фаза: общество гибнет под обломками собственного декомпенсированного могущества.
Как показывает специальный анализ, большинство племен, государств и цивилизаций в близком и отдаленном прошлом погибли не столько из-за внешних причин, сколько оттого, что сами подорвали природные и организационные основы своего существования. Вторжения же извне, эпидемии, экологические катаклизмы или внутренние беспорядки довершали саморазрушительную активность социального организма, подобно вирусам и раковым клеткам в ослабленном биологическом организме.
В книге А.А Григорьева собраны факты, свидетельствующие о печальной судьбе многих обществ, не сумевших предвидеть долгосрочные последствия хозяйственной деятельности. При всех конкретных вариациях события развивались по простой схеме: нарастающее вторжение в биогеоценоз - разрушение ландшафта - социальная катастрофа18.
Исследователи отмечают, что разрушение империй часто следовало за расцветом, если их экстенсивное развитие не сопровождалось ростом внутреннего разнообразия19. А. Тойнби привел множество примеров, иллюстрирующих обратную зависимость между “военным и социальным прогрессом”, и недоумевал по поводу того, что сказанное относится также и к производственным орудиям. “Если проследить развитие сельскохозяйственной техники на общем фоне эллинистической истории, то мы обнаружим, что и здесь рост технических достижений сопровождался упадком цивилизации”20. И в целом за усилением власти над природой чаще всего следовали “надлом и распад”.
Открытые историками факты надлома социальных систем вследствие развития технологий настолько обильны, что они и служат поводом, с одной стороны, для тотального технологического пессимизма, а с другой - для отрицания общечеловеческой истории. Как ранее отмечено, концепции единого исторического процесса еще в конце XIX - начале XX в. стали вытесняться моделями замкнутых цивилизационных циклов и монад, лишенных преемственности, а также множественных взаимонезависимых линий. В последнее время полемика вокруг эволюционных представлений вновь оживилась в России и за рубежом21. В значительной мере она концентрируется на психологической стороне вопроса: изменялось ли в исторической ретроспективе сознание людей и если да, то носили ли эти изменения “прогрессивный” характер? В частности, продолжает критически обсуждаться
128

идея Л. Колберга22, перенесшего на область исторической эволюции выводы Ж. Пиаже о положительной корреляции между интеллектуальным и нравственным развитием личности.
Сегодня эта идея получает новые фактические и концептуальные основания. Гипотеза техно-гуманитарного баланса вовлекла в сферу внимания не только факты саморазрушения социальных систем, но также и обстоятельства конструктивного разрешения антропогенных кризисов. Таких случаев в истории значительно меньше, зато именно они были вехами в становлении и развитии цивилизации. В ряде случаев, когда кризис охватывал обширный культурно насыщенный регион с высоким уровнем внутреннего разнообразия, его обитателям удавалось найти кардинальный выход из тупика. Каждый раз это сопровождалось комплексом необратимых социальных и психологических изменений (см. ниже), которые выстраивались в последовательные эволюционные векторы.
Таких прорывов в истории и предыстории человечества удалось выявить и описать не менее шести. Возможно, в действительности их было больше, но ненамного. Например, А. Тоффлер выделяет три исторические революции, Ф. Спир - четыре. К. Ясперс23 усмотрел в прошлом только одну настоящую революцию, зато такая “зашоренность” позволила ему впервые комплексно описать переворот Осевого времени.
Стоит также отметить, что до сих пор ученые, работающие над данной проблематикой, либо ограничивались характеристикой революционных перемен, не касаясь их причин и предпосылок, либо оставляли этот вопрос будущим исследователям. Так, Ясперс сформулировал “загадку одновременности”: каким образом столь грандиозные и одноплановые культурные трансформации, как переход к Осевому времени, могли произойти одновременно на огромном географическом пространстве от Иудеи и Греции до Китая?
Гипотеза техно-гуманитарного баланса позволяет перейти от феноменологического к причинному изучению эпохальных переломов в истории, каждому из которых предшествовал масштабный антропогенный кризис. Тем самым мы также приближаемся к разрешению парадокса, обозначенного ранее. Люди пока не истребили друг друга и не разрушили природу благодаря тому, что, проходя через горнило драматических кризисов, они в конечном счете адаптировали свое сознание к растущим технологическим возможностям. “История, - писал по этому поводу крупнейший культуролог Г. С. Померанц, - это прогресс нравственных задач... которые ставит перед отдельным человеком коллективное могущество человечества, задач все более и более
5. Цивилизации. Вып. 5
129

трудных, почти невыполнимых, но которые с грехом пополам все же выполняются (иначе все бы давно развалилось)”24.
Итак, человеческое сознание исторически последовательно (“прогрессивно”) эволюционировало, восстанавливая нарушавшийся культурный баланс. Тем любопытнее обстоятельство, обнаруженное при изучении деятельности, предшествующей обострению кризисов. А именно, предкризисные фазы экстенсивного роста сопровождаются однотипными психическими состояниями, процессами и механизмами, которые во многом инвариантны по отношению к культурно-историческим особенностям населения. Соответственно, по психологическим симптомам можно диагностировать приближение кризиса тогда, когда экономические, политические и прочие признаки еще свидетельствуют о растущем социальном благополучии.
HOMO PRAE-CRISIMOS
Рассмотрим ряд ярких исторических сюжетов из числа тех, которые можно назвать “оптимистическими трагедиями”. Такой выбор поможет отследить характерные психологические черты не только предкризисной культуры, но и культуры, сумевшей преодолеть последствия кризисного развития. Сразу оговорюсь, что здесь и далее речь идет только о внутренней логике событий и такая модель вовсе не исключает влияние привходящих факторов, вплоть до космических, на биоэнергетику социальных процессов.
...Тысячелетия верхнего палеолита ознаменованы беспрецедентным развитием “охотничьей автоматики”. Люди научились рыть хитроумные ловчьи ямы, изобрели копья, дротики, копьеметалки, лук со стрелами25. Это создало весьма благоприятные условия для демографического роста и распространения человечества по территории Земли. Население достигло 4-5 млн человек, не знавших иных способов хозяйствования кроме охоты и собирательства26. Поскольку же для стабильного прокорма одного охотника требуется территория в среднем около 20 кв. км, то ресурсы планеты приближались к исчерпанию.
Но дело не только в демографическом росте (который сам становится функцией соотношения технологии и психологии). Археологам открываются следы настоящей охотничьей вакханалии верхнего палеолита. Если природные хищники в силу установившихся естественных балансов способны, как правило, добывать только больных и ослабленных особей, то оснащенный охотник
130

имел возможность (и желание) убивать самых сильных и красивых животных, причем в количестве, далеко превосходящем биологические потребности. Обнаружены целые “антропогенные” кладбища диких животных, большая часть мяса которых не была использована людьми27. Жилища из мамонтовых костей строились с превышением конструктивной необходимости, с претензией на то, что теперь называется словом “роскошь”. На строительство одного жилища расходовались кости от 30 до 40 взрослых мамонтов плюс множество черепов новорожденных мамонтят, которые использовались в качестве подпорок и, видимо, в ритуальных целях. Около жилища иногда располагались ямы - кладовые мамонтовых костей с не всегда понятным назначением. Загонная охота приводила к ежегодному поголовному истреблению стад.
Когда было установлено, что на острове Врангеля мамонты жили еще 4,5 тыс. лет назад, пока там не появились люди28, мнение об антропогенной причине гибели в верхнем палеолите этих гигантов и огромной части мегафауны, пережившей 20 климатических циклов плейстоцена, дополнилось решающим аргументом. Искусные охотники впервые проникли тогда на территорию Америки, быстро распространились от Аляски до Огненной Земли, полностью истребив всех крупных животных, в том числе слонов и верблюдов - стада, никогда прежде не встречавшиеся с гоминидами и не выработавшие навыков избегания этих опаснейших хищников. Аналогичными эффектами сопровождалось появление людей в Океании и Австралии29.
Все это, следует отметить, происходило в эпоху приближающегося голоцена и могло бы способствовать расцвету присваивающего хозяйства. На деле же именно в это время присваивающее хозяйство зашло в тупик. Природа не могла бесконечно выдерживать давление со стороны столь бесконтрольного агрессора. Ничем не регулируемая эксплуатация ресурсов привела к их истощению, разрушению биоценозов и обострению межплеменной конкуренции. За последние тысячелетия апополитейного палеолита население средних широт планеты сократилось в несколько раз.
Радикальной реакцией на верхнепалеолитический кризис стала неолитическая революция - переход части племен к оседлому земледелию и скотоводству. Люди впервые “приступили к сотрудничеству с природой”30, и экологическая ниша человечества значительно углубилась. С развитием сельскохозяйственного производства вместимость территорий возросла на один, а затем на два и три порядка31.
Переход от присваивающего к производящему хозяйству был сопряжен с комплексными изменениями в социальных отноше¬
5*
131

ниях и психологии. Чтобы бросать в землю пригодное для пищи зерно, кормить и охранять животных, которых можно убить и съесть, необходим значительно больший охват причинно-следственных зависимостей. Возросший информационный объем мышления проявился во всех аспектах жизнедеятельности. Существенно расширились социальные связи и ролевой репертуар. Дифференциация орудий на производственные и боевые влияла на формирование качественно нового типа отношений между сельскохозяйственными и “воинственными” племенами. Воины догадались, что выгоднее охранять и опекать производителей, систематически изымая “излишки” продукции, чем истреблять или сгонять их с земли, а производители - что лучше, откупаясь, пользоваться защитой воинов, чем покидать земли или гибнуть в безнадежных сражениях.
Такие формы межплеменного симбиоза и “коллективной эксплуатации” вытесняли геноцид и людоедство палеолита. Как подчеркнул П. Тейяр де Шарден32, после неолита даже в самых жестоких войнах “физическое устранение становится скорее исключением или во всяком случае второстепенным фактором”. Современные антропологи, изучающие процесс перехода от изолированных племен к племенным союзам (“вождествам”), не раз отмечали, что только тогда “люди впервые в истории научились регулярно встречаться с незнакомцами, не пытаясь их убить”33.
...В XII-XI вв. до н.э. на Переднем Востоке, в Закавказье и Восточном Средиземноморье началось производство железа, которое быстро распространилось также на Индию и Китай. Это резко повысило возможности экстенсивного (в том числе демографического) роста.
Бронзовое оружие было дорогим, хрупким и тяжелым. Войны велись небольшими профессиональными армиями, состоявшими из физически очень сильных мужчин; подготовка и вооружение таких армий было делом весьма дорогостоящим. Найти адекватную замену погибшему воину было трудно, поэтому своих берегли, а врагов в бою стремились истребить как можно больше. Пленных убивали, в рабство уводили женщин и детей, а повиновение покоренного населения достигалось методами террора. Статуи местных богов демонстративно разрушались или “увозились в плен” и т.д.34
Стальное оружие оказалось значительно дешевле, прочнее и легче бронзового, что позволило вооружить все мужское население; место профессиональных армий заняли своего рода “народные ополчения”. Сочетание же новой технологии с прежними военно-политическими ценностями сделало людей раннего железного века необычайно кровожадными35.
132

Императоры и полководцы той эпохи высекали на камне хвастливые “отчеты” перед своими богами о количестве уничтоженных врагов, разрушенных и сожженных городов, представленные часто в садистских деталях36. Кровопролитность сражений повысилась настолько, что поставила под угрозу сохранение технологически передовых цивилизаций.
Ответом культуры на этот кризис и стал духовный переворот Осевого времени, причины которого, как выше отмечено, до недавнего времени оставались загадкой. На обширном культурногеографическом пространстве великие религиозные пророки, философы и политические деятели задавали тон напряженной работе общества по переосмыслению всей системы ценностей. За несколько столетий неузнаваемо переменился облик культуры. Существенно возросли когнитивная сложность общественного и индивидуального сознания, способность людей к абстрагированию и рефлексии, масштабы родовой идентификации. Мифологическое мышление было впервые потеснено мышлением личностным (критическим), новая инстанция нравственного самоконтроля - совесть - сделалась альтернативой традиционной богобоязни. Враги учились видеть друг в друге людей, понимать и сочувствовать друг другу37.
Эти процессы отчетливо отразились в политических отношениях. Мерилом военного успеха и доблестью стало считаться достижение предметной цели, а не количество жертв. Резко повысилась роль разведывательной информации, а также пропаганды среди войск и населения противника. Складывалась традиция “опеки” царей-победителей над местными богами и жрецами. “Политическая демагогия” как средство умиротворения ограничила обычные прежде методы террора...
...Индустриальная революция позволила Европе выбраться из затянувшегося на несколько столетий сельскохозяйственного кризиса. Она предварялась и сопровождалась бурным развитием идей гуманизма, просвещения и прогресса, превосходства активного Духа над пассивной Материей, Будущего над Прошлым. Эти великие идеи, обеспечившие новый исторический прорыв, несли с собой также рационализацию чувства превосходства и экстенсивного роста, подкрепленного техническими достижениями.
Власть европейских держав, распространявших огнем и мечом свет разума среди отсталых народов, охватила всю планету, естественные ресурсы которой попадали под контроль метрополий. Вместе с социально-экономическим благополучием и потребностями росла вера граждан в нравственный прогресс и вечный мир, построенный на безусловном превосходстве западной культуры,
133

европейских ценностей и ума. Пока солдаты сражались в экзотических краях, жителям метрополии казалось, что войны с их жестокостью уходят в прошлое. Неудивительно: во всех колониальных войнах XIX в. европейские потери составили 106 тыс. человек, тогда как потери их противников исчислялись миллионами38.
К началу XX в. резервы экстенсивного роста были исчерпаны, но до отрезвления оставалось еще далеко. О том, что инерция экстенсивного роста и соответствующие настроения продолжали доминировать, можно судить не только по дальнейшим событиям, но и по множеству официальных, мемуарных документов и косвенных данных. Жажда все новых успехов и достижений рождала в умах политиков, интеллигенции и масс радостное ожидание то ли “маленькой победоносной войны”, то ли “революционной бури”39. Самой наглядной иллюстрацией к сказанному могут служить фотографии, датированные августом 1914 г., на которых изображены многотысячные толпы манифестантов со счастливыми лицами на улицах Петрограда, Берлина, Вены и Парижа.
В итоге, если суммарные военные потери европейских стран за XIX в. составили около 5,5 млн человек - по нашим расчетам, около 15% всех мировых жертв, - то в XX в. - до 70 млн, т.е. не менее 50%. Потребовались две мировые войны, Хиросима и многолетнее “равновесие страха”, чтобы Европа психологически перестроилась. Надолго ли?..
Сопоставление множества кризисных эпизодов прошлого и настоящего позволяет обобщить некоторые психологические наблюдения. Когда инструментальные возможности агрессии превосходят культурные ограничители и начинается экстенсивный рост, общественное сознание и массовые настроения приобретают соответствующие свойства. С ростом потребностей усиливается ощущение всемогущества и вседозволенности. Формируется представление о мире как неисчерпаемом источнике ресурсов и объекте покорения. Эйфория успеха создает нетерпеливое ожидание все новых успехов и побед. Процесс покорения, а значит и поиска умеренно сопротивляющихся врагов, становится самоценным, иррациональным и нарастающим.
Близость желанных целей усиливает мотивационное напряжение (феномен градиента цели). Согласно же психологическому закону Йеркса-Додсона (закон оптимума) эффективность простой деятельности пропорциональна силе мотивации, но эффективность сложной деятельности при чрезмерной мотивации падает. В этом один из источников опасности.
Как известно из экспериментальной психосемантики, эмоциональное напряжение уменьшает размерность сознания40. Сни¬
134

жается когнитивная сложность субъекта, мышление примитивизируется и проблемные ситуации видятся более элементарными, в то время как объективно с ростом технологических возможностей задача сохранения социальной системы становится более сложной. Иначе говоря, индекс в числителе уравнения (I) не только не растет соразмерно знаменателю, но, напротив, падает. Углубляющийся таким образом культурный дисбаланс снижает внутреннюю устойчивость общества.
Изучая предпосылки революционных кризисов, американский психолог Дж. Девис41 показал, что им всегда предшествует рост качества жизни. В какой-то момент удовлетворение потребностей несколько снижается (часто в результате демографического роста или неудачной войны, которая мыслилась как “маленькая и победоносная”), а ожидания продолжают по инерции расти. Разрыв порождает фрустрации, положение кажется людям невыносимым и унизительным, они ищут виновных, и агрессия, не находящая больше выхода вовне, обращается внутрь социальной системы. Эмоциональный резонанс провоцирует массовые беспорядки. Часто это становится завершающим актом в трагикомедии предкризисного развития.
Автору этих строк доводилось много работать с моделью Девиса, примеряя ее к разным странам и ситуациям, и убедиться в ее эвристической продуктивности42. Мой опыт позволяет добавить, что она применима и к большим сообществам, типа государств и цивилизаций, и к малым, действующим внутри большого сообщества; сегодня она с определенными оговорками применима и к мировому сообществу.
Поскольку отдельные страны, регионы и планетарная цивилизация в целом переживают типичный антропогенный кризис, который грозит новыми глобальными проблемами в XXI в., вопрос о механизмах обострения и преодоления таких кризисов не может считаться академическим. Ряд фактов свидетельствуют о том, что во второй половине XX в. произошли обнадеживающие сдвиги в общественном сознании. Многолетнее воздержание от применения самых разрушительных видов оружия, образование межгосударственных коалиций, не направленных против третьих сил, целенаправленные и часто эффективные экологические мероприятия - все это по существу не имеет прецедентов в истории человечества. Возникла надежда, что культуры западного типа уже выработали прочный резерв рационального контроля над инстинктивными импульсами линейной экспансии.
Но, к сожалению, ход событий после безусловной победы одной из сторон в “холодной войне” показывает, что степень зре¬
135

лости политического мышления даже в самой продвинутой из современных культур не отвечает требованиям, налагаемым наличным технологическим потенциалом. В моей книге “Цивилизационные кризисы” подробно описаны симптомы Homo ргаеcrisimos в современной политической жизни: снизившееся качество принимаемых решений и пропагандистской демагогии в 90-е годы по сравнению с предыдущими десятилетиями.
В заключение же настоящей статьи пунктирно перечислим переломные эпизоды общечеловеческой истории, когда глобальные (по своему эволюционному значению) кризисы разрешались прорывом в новые культурные эпохи.
АБРИС ИСТОРИИ ГЛОБАЛЬНЫХ АНТРОПОГЕННЫХ КРИЗИСОВ И РЕВОЛЮЦИОННЫХ ПЕРЕЛОМОВ
В приведенном далее перечне названия всех революций снабжены кавычками, поскольку некоторые еще не устоялись, хотя все они встречаются в специальной литературе.
1. “Палеолитическая революция” (более 1,5 млн лет назад) - появление стандартизированных орудий, начало систематического использования огня и, возможно, переход большинства гоминид от преимущественно собирательного к охотничьему образу жизни. Первичное формирование в нижнем палеолите надынстинктивных протокультурных регуляторов, ограничивших внутристадную агрессию за счет переноса ее на “чужаков”. Тем самым было обеспечено дальнейшее существование гоминид и их развитие путем грегарного отбора (от греч. gregus - стадо) в условиях, когда искусственные средства нападения заметно превзошли естественные средства защиты при одновременном ослаблении природных инстинктов.
2. “Верхнепалеолитическая революция”, или “культурная революция кроманьонцев” (30-35 тыс. лет назад), - переход от среднего к верхнему палеолиту с окончательным вытеснением неандертальцев. Многократно возросла продуктивность использования каменного сырья, резко увеличилась доля орудий из кости и рога (что дало людям относительную независимость от природных источников кремня); заметно усовершенствовались знаковые системы коммуникации, включая, по-видимому, членораздельную речь, появились двухмерные изображения (наскальные рисунки)... Почему палеоантропы, создавшие развитую культуру Мустье и около полутораста тысяч лет доминировавшие над сво¬
136

ими современниками неоантропного типа (протокроманьонцами), оказались теперь не способны им эффективно противостоять? Приходится предположить, что культура Мустье в тот момент переживала тяжелый кризис, хотя содержание его не совсем ясно.
Одна из гипотез43 построена на том факте, что значительная вариативность материальной культуры неандертальцев сочетается с отсутствием следов “духовной индустрии”. Свобода выбора физических действий при недостатке духовных регуляторов (неразвитость анимистического мышления, характерного для культур верхнего палеолита) порождала невротический синдром, который проявлялся в асоциальном поведении со “всплесками неуправляемой агрессивной энергии” . Еще одна гипотеза44 связывает кризис позднего Мустье с экологией: неандертальцы додумались выжигать растительность, увеличивая тем самым продуктивность ландшафтов, но это привело к губительному для них сокращению биоразнообразия.
3. “Неолитическая революция” (X-VIII тысячелетия до н.э.) - переход от высокозатратного присваивающего (охота, собирательство) к производящему хозяйству (земледелие, скотоводство), сопровождавшийся сменой нормативного геноцида и людоедства зачаточными формами коллективной эксплуатации со своеобразным симбиозом сельскохозяйственных и “воинственных” племен.
Глубокая комплексная перестройка стала ответом на кризис верхнего палеолита, предельно обострившийся из-за небывалого развития охотничьих технологий, которое привело к истреблению популяций и целых видов животных и ужесточению межплеменной конкуренции. В процессе верхнепалеолитического кризиса предшествовавший ему демографический рост сменился резким сокращением населения (по некоторым данным, до 8-10 раз), и лишь с освоением сельскохозяйственных приемов население вновь стало быстро расти.
4. “Городская революция” (V—III тысячелетия до н.э.) - образование крупных человеческих агломераций, строительство ирригационных каналов, появление письменности и первых правовых документов, регламентировавших сосуществование при высокой концентрации и совместной деятельности больших коллективов. Последовала за распространением бронзовых орудий, очередным демографическим взрывом и обострением конкуренции за плодородные земли.
5. “Революция Осевого времени” (середина I тысячелетия до н.э.): в передовых, но еще слабо связанных между собой обществах за очень короткий промежуток времени появились мыслители, политики и полководцы нового типа - Заратуштра, иудейские пророки, Сократ, Будда, Конфуций, Кир, Ашока, Сунь-цзы
137

и др., - преобразовавшие до неузнаваемости облик человеческой культуры. В ту эпоху авторитарное мифологическое мышление впервые стало вытесняться мышлением критическим, оформились общие представления о добре и зле, о личности как суверенном носителе морального выбора, сформировалась высшая инстанция индивидуального самоконтроля - совесть как альтернатива безраздельно доминировавшей прежде богобоязни.
Осевому времени предшествовало вытеснение дорогостоящего, тяжелого (подвластного лишь физически очень сильному мужчине) и хрупкого бронзового оружия железным, более дешевым, легким и прочным. В результате войны сделались чрезвычайно кровопролитными, и это при сохранении прежних ценностей и норм грозило крахом наиболее развитых обществ. Таким образом, духовная революция Осевого времени стала ответом культуры на опасный разрыв между новообретенной технологической мощью и качеством выработанных предыдущим историческим опытом механизмов сдерживания.
(Указанные стадии, хотя и с хронологическим отставанием, успели пройти также изолированно развивавшиеся культуры Америки. Имеются свидетельства того, что появление европейских завоевателей застало передовые общества обоих американских континентов в состоянии глубокого кризиса и в преддверии духовной революции, аналогичной Осевому времени45. Аборигены же другого изолированно развивавшегося континента - Австралии - сохранили образ жизни, культуру и психологию палеолита, так и не дожив до верхнепалеолитического кризиса, неолитической революции и т.д.)
6. 	“Промышленная революция” - внедрение “щадящих” технологий производства с более высокой удельной продуктивностью. Сопровождалась развитием и распространением идей гуманизма, равенства, демократии, международного и индивидуального права, становлением ценностного отношения к феноменам войны и мира.
Промышленной революции предшествовал затяжной кризис сельскохозяйственной культуры в Западной и Восточной Европе (XI-XVII вв.) с бесконтрольным экстенсивным ростом, повсеместной вырубкой лесов, разрушением экосистем, массовыми смертоносными эпидемиями. Развитие сельскохозяйственных технологий обернулось очередным эволюционным тупиком, как задолго до того - развитие охотничьих технологий.
В свою очередь становление промышленного производства, повысив энергетическую мощь человеческого усилия, дало новый импульс демографическому росту, экологическим и геополитическим амбициям. Как и прежде, разрешение одного кризиса стало началом дороги к следующему...
138

7. 	“Информационная революция”? Уже в середине XX в. пришло ощущение того, что планетарная цивилизация приближается к очередному кризису, и обстоятельства его могут быть принципиально описаны схемой техно-гуманитарного дисбаланса. За 100 лет энергетическая мощь производственных и боевых орудий возросла, соответственно, на 3 и на 6 порядков (!). Интеллект достиг такого операционального могущества, что выработанные в предыдущем историческом опыте средства сдерживания перестали отвечать новым требованиям; носитель разума опять сделался смертельно опасен для самого себя...
А. Эйнштейн высказал догадку о том, что состояние Вселенной изменяется от того, что на нее смотрит мышь. В известном смысле появление жизни на Земле (и, возможно, в других точках космоса) придало Метагалактике новое актуальное и потенциальное качество, как прежде - образование атомов, галактик и звезд, тяжелых элементов и органических молекул.
Сказанное применимо и к социальной истории. Первые земледельцы, первый рукотворный канал, город, письменный текст, промышленное предприятие появлялись в одном месте или независимо в нескольких местах на определенном временном отрезке, и очень нескоро это становилось ощутимо на отдаленных континентах. Тем не менее каждое такое событие необратимо изменяло облик Земли, делало мир качественно другим. В свете этого обстоятельства отметим, что знаменитый аргумент Н.Я. Данилевского об отсутствии общезначимых вех человеческой истории, а значит, и таковой вообще, дезавуирован археологическими открытиями XX в.
Телескопический обзор прошлого, выявление универсальных векторов и некоторых механизмов исторических трансформаций - все это важно не только само по себе. Без такого видения, дополняющего анализ событий через исторический микроскоп, невозможно ориентироваться в пространстве паллиативов ближайшего будущего и отличать конструктивные прогнозы, сценарии и проекты от утопий. Между тем, судя по всему, наличие исправного компаса окажется решающим фактором в наступившем столетии, которое обещает стать беспримерным по драматизму и насыщенности судьбоносными решениями...  11 Письмо А. Тойнби // Конрад Н.И. Избр. труды: История. М., 1974.
2 Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории. Т. 1. Гештальт и действительность. М., 1993. С. 151.
3 Назаретяи А.П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории: (Синергетика, психология и футурология). М., 2001.
139

4 В некоторых западных университетах читаются полные курсы “Большой истории”, подчас с привлечением специалистов по астрофизике, биологии, антропологии и социальной истории. На сайте Амстердамского университета (http://www.i2o.uva.nl/i2osite.htm) зафиксировано около 40 работ на эту тему, опубликованных в Европе, включая Россию, в Австралии, США и Латинской Америке.
5 Cristian D. The Case for “Big History” // Journal of World History. 1991. Vol. 2. P. 238.
6 Назаретян А.П. Цивилизационные кризисы в контексте Универсальной истории.
7 Diamond J. Guns, Germs and Steel: The Fates of Human Societies. N.Y.; L., 1999.
8 Лоренц К. Агрессия (так называемое “зло”). М., 1994. С. 237.
9 Wilson Е.О. On Human Nature. Cambridge (Mass); L., 1978.
10 Поришев Б.Ф. О начале человеческой истории: (Проблемы палеопсихологии) М., 1974.
11 Blainay G. Triumph of the Nomads: A History of Ancient Australia. Melbourne; Sidney, 1975.
12 Wright Q. Study of War. Chicago, 1942. Vol. I; Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб., 1994.
13 Diamond У. Op. cit. Р. 277.
14 История первобытного общества. Общие вопросы: Проблемы антропогенеза. М., 1983.
15 Chick G. Cultural Complexity: The Concept and Its Measurement // Cross-Cultural Research. 1997.Vol. 31, № 4.
16 Петренко В.Ф., Митина О.В. Психосемантический анализ динамики общественного сознания. Смоленск, 1997.
17 Пегов С.А., Пузаченко Ю.Г. Общество и природа на пороге XXI века // Общественные науки и современность. 1994. № 5.
18 Григорьев А.А. Экологические уроки прошлого и современности. Л., 1991.
19 Клягин Н.В. Диалектика ранней цивилизации // Цивилизация и общественное развитие. М., 1987; Коротаев А.В. Факторы социальной эволюции. М., 1997.
20 Тойнби А. Постижение истории. М., 1991. С. 231, 235.
21 Алаев Л.Б. Размышления о социальном прогрессе // Общественные науки и современность. 1999. № 4; Ионов И.Н. Теория цивилизаций на рубеже XXI века // Там же. 1999. № 2; Коротаев А.В. Тенденции социальной эволюции //Там же. 1999. № 4; Назаретян А.П. Векторы исторической эволюции // Там же. 1999. № 2; Альтернативные пути к цивилизации. М., 2000; Huys G.D. Relativism and Progress //Journal of Social and Evolutionary Systems. 1995. Vol. 18, N 1; Sanderson S.K. Evolutionary Materialism: A Theoretical Strategy for the Study of Social Evolution // Sociological Perspectives. 1994. Vol. 37, N 1.
22 Kohlberg L. The Psychology of Moral Development. N.Y., 1981.
23 Tojfler Al. The Third Wave. N.Y., 1980; Spier F. The Structure of Big History: From the Big Bang until Today. Amsterdam, 1996; Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991.
24 Померанц Г.С. Опыт философии солидарности // Вопросы философии. 1991. № 3.
25 История первобытного общества; Семенов С.И. Идеи гуманизма в ибероамериканской культуре // Общественные науки и современность. 1995. № 4.
26 McEvedy С, Jones R. Atlas of World Population History. L., 1978; Snooks G.D. The Dynamic Society: Exploring the Sources of Global Change. L., N.Y., 1996.
27 Будыко М.И. Эволюция биосферы. M., 1984; Малинова Р., Малина Я. Прыжок в прошлое: Эксперимент раскрывает тайны древних эпох. М., 1988; Буровский А.М. Идиллический палеолит? // Общественные науки и современность. 1998. № 1; Аникович М.В. Восточноевропейские охотники на мамонтов как особый культурно-исторический феномен // SETI: прошлое, настоящее и будущее цивилизаций. Тезисы конференции. М., 1999.
140

28 Vartanian S.R., Arslanov Kh.A., Tertychnaia T.V., Chernov S.V. Radiocarbon Dating Evidence for Mammoths on Wrangel Island, Arctic Ocean, until 2000 BC // Radiocarbon. 1995. Vol. 37, N 5.
29 Diamond J. Op. cit.
30 Чайлд Г. Прогресс и археология. М., 1949.
31 Коротаев А.В. Некоторые экономические предпосылки классообразования и политогенеза // Архаическое общество: узловые проблемы социологии развития. Сборник научных трудов I. М., 1991.
32 Тейяр де Шарден П. Феномен человека. М., 1997. С. 168.
33 Diamond J. Op. cit. Р. 273.
34 Берзин Э.О. Вслед за железной революцией // Знание - сила. 1984. № 8; История первобытного общества.
35 Берзин Э.О. Указ, соч.; Вигасин А.А. Мудрецы Древнего Китая // Древний мир глазами современников и историков. Часть 1. Древний Восток. М., 1994.
36 Хрестоматия по истории Древнего Востока: В 2-х частях. М., 1980; НазаретянА.П. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры. (Синергетика исторического прогресса). М., 1996. С. 77.
37 Ясперс К. Указ, соч.; Ярхо В.Н. Была ли у древних греков совесть? (К изображению человека в античной трагедии) // Античность и современность. М., 1972; Назаретян А.П. Совесть в пространстве культурно-исторического бытия // Общественные науки и современность. 1994. № 5; Он же. Агрессия, мораль и кризисы в развитии мировой культуры.
38 Урланис Б.Ц. Указ. соч.
39 Человек и война: “Круглый стол” ученых // Общественные науки и современность. 1997. № 4.
40 Петренко В.Ф. Экспериментальная психосемантика: исследования индивидуального сознания // Вопросы психологии. 1982. № 5.
41 Davis J. Toward a Theory of Revolution // Studies in Social Movements: A Social Psychological Perspective. N.Y., 1969.
42 Назаретян А.П. Политическая психология: предмет, концептуальные основания, задачи // Общественные науки и современность. 1998. № 1.
43 Лобок А.П. Антропология мифа. Екатеринбург, 1997.
44 Реймерс Н.Ф. Природопользование: словарь-справочник. М., 1990.
45 Семенов С.И. Идеи гуманизма в ибероамериканской культуре // Общественные науки и современность. 1995. № 4.
А.М. Буровский
МИРОВАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ: ГЕНЕЗИС, СУЩНОСТЬ, ПЕРСПЕКТИВЫ
Если считать основным признаком цивилизации культурное единство, то мировой цивилизации в настоящий момент не существует. Более того, совершенно неизвестно, возможно ли возникновение такой цивилизации в дальнейшем. Но современный мир представляет собой если и не культурную, то во всяком случае экономическую, экологическую и - во все большей степени - информационную и политическую общность.
141

Вне зависимости от того, как мы оцениваем Великие географические открытия, колониализм и международное разделение труда, именно эти события и явления создали и продолжают создавать “общность” мира в масштабах планетного тела Земли. Нравится нам это обстоятельство или нет, но общность человечества и мировая цивилизация в их современных формах возникли только потому, что одна из региональных цивилизаций - западнохристианская - сумела стать доминирующей цивилизацией в масштабах Земного шара.
Можно сколько угодно напоминать о том, что порох и компас были известны в Китае за три века до Р.Х., а индусским раджам сокровища британской короны показались бы цветными стекляшками. Можно весьма успешно продемонстрировать превосходство культурного и богатого Востока в сравнении с нищей диковатой Европой, каковой она являлась в X, XIII и даже в XVII столетиях. Несомненно, что в ряде областей медицины, естественных наук, искусства Восток превосходил западную цивилизацию.
Однако не культурные китайцы и не мудрые, сказочно богатые индусы стали владыками Земли. Представители католического, а затем протестантского мира объездили весь Земной шар, после чего создали мировую хозяйственную систему. Разумеется, степень вовлеченности локальной и региональной экономики в систему мирового хозяйства была различной в разное время в разных частях ойкумены. В XVI-XVII и даже в XVIII вв. лишь незначительная доля региональных потоков вещества и энергии была интернационализирована и могла контролироваться и направляться в рамках трансконтинентальной и транснациональной торговли. Но в XIX в. (особенно во второй половине) и тем более в XX в мировую систему экономики интегрировано практически все, что производится на Земле.
Уже в XVI-XVII вв. закладывались основы мировой информационной системы: в крупнейших европейских университетах и библиотеках, Британском музее скапливались сведения о странах и народах, физической и экономической географии, животном и растительном мире, геологическом строении земли и т.д. Кругозор представителей даже самых развитых цивилизаций Востока был несравненно более узким.
Примерно в это же время стала формироваться мировая коммуникационная система. Европеец мог попасть практически в любую точку Земного шара - включая те, о которых в большинстве регионов Востока не имели ни малейшего представления, например в Новую Зеландию или в Южную Америку.
В XVI в. Магеллану потребовалось пять лет, чтобы осуществить кругосветное путешествие. В XIX в. Филеас Фогг мог -
142

по крайней мере теоретически - сделать это за 80 дней. Но представители восточных цивилизаций (китайцы, японцы, индусы, африканцы) и в начале XX в. совершали такого рода длительные путешествия только с помощью европейской коммуникационной системы (железные дороги, пакетботы и т.д.) и получали информацию из отдаленных точек мира благодаря европейскому телеграфу.
Тенденция к культурно-исторической, экономической, политической и информационной общности жителей Земли проявится в полной мере несколько позже, и на базе уже существующей системы экономического и политического доминирования западноевропейской цивилизации.
Нельзя сказать, что ничего подобного до сих пор в истории человечества не было. Вспомним Афины в эпоху расцвета: та же система неэквивалентного обмена и “разделения труда” (проще говоря, ввоза сырья и вывоза готовой продукции), “дистанционного” управления и “дистанционной” эксплуатации, та же сложная, иерархически упорядоченная структура по-разному и в разной степени зависимых союзников и торговых партнеров. Разумеется, есть много общего между описанной здесь картиной и ситуацией в эллинистическом мире и Римской империей, хотя континентальные империи отличаются от “морских” по ряду параметров. Главное, что во всех этих случаях мир предстает перед нами как огромная Империя - Империя в экономическом и культурно-историческом смысле.
Естественно, возникает вопрос: почему? За счет каких факторов именно Европа сумела стать собирательницей земель мировой империи? Почему не китайцы открыли Америку, Австралию и Антарктиду? Почему не они захватили мировые торговые пути и создали систему плантационного хозяйства? И еще одна проблема: насколько это закономерно? Было ли появление мировой империи закономерным историческим процессом или региональные цивилизации могли и дальше развиваться самостоятельно? Третий вопрос касается степени прочности мировой империи и ее перспектив. Возможно, эта общность - лишь временное явление?
Подробный анализ “европейского пути” развития требует специального исследования, поэтому я ограничусь краткой характеристикой, предложенной М.М. Аркадьевым: западнохристианская цивилизация предстает как следствие многих культурных “разрывов единого поля культуры” и “наложений доосевых и осевых культур”1. Гармонизация культуры после каждого разрыва сопровождалась предоставлением все большей свободы отдельной личности - атомизированной, выведенной из-под власти клана, общины, государства, а также выработкой отношения к
143

миру как к оно, вербально-логическим осмыслением действительности и позиции субъекта по отношению к объекту.
С XVII в. в процессе формирования цивилизации нового времени сначала в Британии, Голландии и Скандинавии, а с XVIII-XIX вв. - во всей Европе складывается самое атомизированное, самое индивидуализированное общество из всех, когда-либо существовавших на Земле. “Взрослое” состояние Я, субъект-объектный подход становятся не только общепринятыми в большинстве житейских ситуаций, но превращаются в норму, требование.
В книге, специально предназначенной для русского читателя, К. Хьюит считает необходимым объяснить: британцы исходят из того, что человек, достигший 18 лет, - уже взрослый и не нуждается в няньках2. На протяжении всего индустриального периода детство вообще не выделялось в сознании общества как особая пора жизни. Впрочем так было и в средние века.
Вторая особенность индустриальной эпохи - почти полное отсутствие “табуизации” производства: здесь индивид получает больше всего разрешений на инновации - как, впрочем, и в семейной, политической и социальной сферах. Естественным следствием стал не только стремительный рост изобретательства, но и возможность безграничного умножения числа субкультур: профессиональных, бытовых, интеллектуальных, территориальных и т.д. Такая “поливариантность” индивида вкупе с разрешением искать оптимальные для него структуры ведет, во-первых, к предельной атомизации индивида, что позволяет ему выдавать максимум продукции; во-вторых, к появлению множества новых культурных образцов в разных сферах. Складывается впечатление, что некоторые европейские культуры (особенно англосаксонская) специально делают установку на сохранение такой ситуации. Это и культ “чудаков”, т.е. людей, которые ведут себя в высшей степени оригинально, и повышенное внимание к любого рода инновациям, и понятие морального устарения еще вполне пригодных к употреблению вещей, и многое другое.
Естественно, что в таких культурах диапазон приемлемости и границы дозволенного должны быть весьма широки. Но не безграничны. Существуют жесткие установки, связанные как с общим правовым характером общества (и соответственно, с очень серьезным отношением к любому ущемлению прав личности и к правонарушениям - и против личности, и против имущества), так и с сохранением жестких культурных стереотипов. Трудно представить, например, что участники “молодежной революции” 1968 г. , несмотря на откровенно шокирующее поведение, могли осквернить памятник Неизвестному солдату или здание Лувра. Хотя диапазон приемлемости расширяется, европейские культуры
144

вполне способны сохранить себя, не допуская нетрадиционного толкования событий, текстов и памятников. Правилом жизни европейских обществ становятся плюрализм и терпимость - в очерченных и вместе с тем расширяющихся рамках. Чертами, которые наиболее полно определили европейскую культуру нового времени и создали основу массовой психологии, следует считать:
- позитивизм, т.е. убежденность в познаваемости мира;
- рационализм, т.е. склонность к схематичным, вербальнологическим разъяснениям процессов и явлений;
- механицизм, представление о мире как механизме (явление рассматривается прежде всего с точки зрения структуры);
- практичность, умение во всем увидеть выгоду (материальную по преимуществу); стремление к частной выгоде считается нормативным поведением;
- материализм, т.е. десакрализация мира;
- мистицизм, который является оборотной стороной жизни в обществе, где даже Бог становится объектом исследования.
Поведение европейцев меняется особенно резко начиная с
XVI- 	XVII вв. Именно в эту эпоху они активно “взрослеют” и в глазах иноземцев предстают беспокойными, вечно занятыми людьми, мешающими остальным жить мирно и беззаботно. Европейцы казались слишком “быстрыми”3. Объективной основой подобных представлений является эффект “спрессовывания времени”, когда за единицу астрономического времени совершается больше событий. Стремительность европейской истории
XVII- 	XX вв., калейдоскоп событий, разнонаправленные и не всегда мирно протекающие процессы - это и есть проявление спрессовывания пространственно-временного континуума в отдельных частях антропогеосферы. Нарастание контрастов между частями антропогеосферы шло за счет разрыва между Европой и остальным миром. Антропогеосфера Земли в принципе отличается большой неравномерностью, но благодаря Европе эта неравномерность становится ведущей и в масштабах эволюционных, и в масштабах географических.
Возникает вопрос об энергетическом обеспечении этого беспрецедентного для предшествующих эпох движения и созидания. Легко заметить, что энергетическая пирамида в европейских культурах нового времени существенно сдвинута вверх. Возможность самообеспечения, вероятно, была, но тогда не появился бы уникальный “городской” характер цивилизации. Ведь уже в XVII в. в городах Европы живет до 30% населения, а в начале XIX в. в городах Англии сосредоточена половина населения. Как бы ни были огромны Константинополь, Чанъань или Аннапурадха, эти города тонули в море деревень. Их население состав¬
145

ляло ничтожную часть общей численности населения. В Европе же складывается городское общество не только в смысле численности городского населения, но городское по роду занятий, по духу, по образу жизни, по скорости принятия решений. Одним словом, по своему психофизиологическому облику.
Энергетическая подпитка такого общества происходила и за счет интенсификации сельского хозяйства в самой Европе, и за счет регионального разделения труда. Для европейской “периферии” (Восточная Германия, Польша, Россия) было настолько выгодно служить “источником сырья” стран “первичной модернизации”, что это привело ко “второму изданию” крепостничества. О роли колониальных империй речь шла выше. Отметим только изменения в рационе питания европейцев. Он стал более разнообразным; включал большое количество овощей и мясных продуктов (что позволяло сгладить последствия обитания в холодном климате - в первую очередь, недостаток солнечной радиации); в него прочно вошли легкие тонизирующие и стимулирующие продукты (кофе, шоколад, чай, табак), причем в объемах, не доступных другим цивилизациям.
Чем более развита страна, чем выше социальный статус индивида, тем сильнее сказываются эти инновации в его рационе. А это позволяет окупать затраты энергии, даже если они не соответствуют климатическим условиям и возможностям извлечения энергии из своих ландшафтов.
К числу преимуществ европейской цивилизации относится и “жизнь в иначе текущем времени” - способность совершать поступки (в частности, производить различные манипуляции с информацией) гораздо быстрее, чем это делают неевропейцы. Даже такие развитые цивилизации, как индусская и китайская, с трудом воспринимали сам факт существования европейцев. Европейцы оставались где-то на периферии традиционного сознания. Между тем разнообразнейшая информация о китайской и индусской цивилизациях, о туземцах Тробрианских островов или истоков Нила широким потоком входит в информационное поле европейской цивилизации.
Европейцы имели информацию практически обо всех туземцах, тогда как каждая локальная группа туземцев располагала сведениями только о населении своего культурно-исторического региона и о представителях одной-двух европейских стран. В результате у европейцев были несравненно большие возможности для систематизации и типологизации получаемых данных, для выявления закономерностей и - соответственно - для прогнозирования.
Очевидно, что такое информационное и энергетическое превосходство исключало длительное сопротивление не только лю¬
146

бой группы туземцев, но и любого теоретически возможного их объединения.
Даже в начале XX в. Европа превосходила все остальные цивилизации по своим информационным характеристикам. После второй мировой войны лишь некоторые из цивилизаций “не-запада” преодолели этот разрыв и встали с Западом на равных (например, Япония).
Мировая цивилизация на Земле, где океаны связывают воедино отдельные континенты, неизбежно должна быть океанической. Античная цивилизация была “морской”. Китай и Япония в средние века - “цивилизациями окраины Тихого океана”. Вероятно, “цивилизацией окраины Индийского океана” следует назвать цивилизацию арабских мореходов Йемена и Юга Переднего Востока. Но все эти “морские цивилизации” являлись региональными, и не из-за отсутствия материальных ресурсов. Китайские морские экспедиции XIV в. достигли Индии и Восточной Африки. Однако эти экспедиции имели эпизодический характер и не привели к открытию Мира и тем более каким бы то ни было масштабным завоеваниям. Сменился император и сжег флот.
Морские походы арабов и малайцев производят самое сильное впечатление. Но их плавания совершались в весьма ограниченном пространстве. Их цель - ознакомление с новыми местами и налаживание торговли, которая, как правило, была иррегулярной. Порой арабские доу совершают постоянные плавания по укоренившимся маршрутам, устанавливая устойчивые связи между землями. Обменные операции становятся сравнительно регулярными, но и только.
В океанах и арабы, и индусы, и малайцы чувствовали себя явно не очень уверенно. Отсутствовал инструментарий для дальних плаваний. Имеются в виду не большие корабли с килем, а скорее, “информационный” инструментарий: компасы, астролябии, секстанты, карты, система географических координат, умение сверять направление по звездам и т.д. Разумеется, и система парусного оснащения заметно уступала европейской. Плавания велись в строго определенное время года (как и в античные времена), по строго установленным маршрутам. Перспектива сбиться с курса вызывала панический страх. Парадокс, но Австралию открыли не малайцы, не китайцы и не японцы, а голландцы. Европейцами были открыты также Меланезия и Полинезия, практически все острова Индийского океана, кроме огромного Мадагаскара, который трудно было не открыть. Маскаренские, Сейшельские, Альдабра и прочие острова до европейцев не были заселены и, как правило, никому не известны. Диковатые нищие европейцы
147

открыли и Америку, а потом завоевали открытые ими страны и превратили в свои колонии. Почему?
Приходится признать, что и китайцы, и арабы, и малайцы, которые при желании могли бы совершать кругосветные путешествия задолго до европейцев, не стремились ни к информационному, ни к политическому, ни к энергетическому освоению мира, и в этом смысле по своей психологии были представителями сугубо локальных цивилизаций. В отличие от них европейцы выходят в океан, как только получают технические возможности для этого. Морские корабли для них - это материальное обеспечение каких-то достаточно важных духовно-нравственных, идеальных ценностей. Европейцы:
1) проявляют огромную информационную “жадность”, быстро осваивают новое;
2) стремятся навязать окружающим по крайней мере один элемент своей культуры - христианство (причем если представители католической религии еще проявляют толерантность по отношению к другим аспектам “туземных” культур, то протестанты категорически настаивают на изменении всех не устраивающих их сторон неевропейских культур);
3) оказавшись вне Европы, тут же ставят цель создать хозяйственную систему и играть в ней доминирующую роль. Кучка португальцев с невероятной дерзостью объявляет открытую землю “собственностью короны” на глазах у населяющих эту землю людей. Т очно так же поступают голландцы, французы и британцы. Они отправляются за моря, чтобы узнать весь мир и овладеть им. Это стремление исходно. Отметим, что оно существует по крайней мере с XV по XX в.: это выходит далеко за временные рамки “пассионарного толчка”.
На мой взгляд, это не цепь исторических случайностей и не последствия единственной культурной мутации, произошедшей на рубеже поздней античности и раннего средневековья, а глубинная закономерность. На протяжении всей истории самые рационализированные, самые интеллектуальные и активные культуры создают империи - все большего и большего масштаба. Реализуя общую тенденцию динамики антропогеосферы к объединению, выделяется цивилизация, стремящаяся стать мировой. Эта цивилизация обладает мировой религией, и стремление к мировому господству выражается в стремлении христианизировать остальное человечество.
Однако мировая цивилизация возникает там, где тенденция к неограниченной трансгрессии и доминированию своей культуры получает материально-техническое обеспечение. Поскольку возникновение мировой цивилизации - неизбежный этап развития антропогеосферы, такая стремящаяся к экспансии цивилиза¬
148

ция в любом случае должна была появиться. Не Европа, так Япония, Китай или арабы изобрели бы собственный вариант мировой идеи и попытались бы создать мировую цивилизацию. Вопрос заключается в том, когда именно и в каких формах такой вариант мог бы осуществиться.
В XVI-XIX вв. до появления железных дорог не было более надежного, грузоподъемного транспортного средства, чем морской корабль. Более того, даже при наличии железных дорог, но без морских судов невозможно представить себе мировую цивилизацию. Ведь континенты разделены океанами. Приходится признать, что мировая цивилизация - это в первую очередь цивилизация морских кораблей, цивилизация мореплавания.
Превосходство европейских кораблей над кораблями неевропейского мира - это превосходство тщательно разработанной машины, господство функционального, наукообразного мышления у ее строителей. Наконец, это готовность никогда не удовлетворяться достигнутым и постоянно совершенствовать уже готовый механизм.
Европейская цивилизация с конца XV в. начинает получать все большие объемы энергии из стран неевропейского мира. Кроме того, к XIX в. Европа стала средоточием знаний о живой и неживой природе, об окружающем мире и населяющих его народах. Одним словом, на протяжении исследуемого периода европейская цивилизация все больше отрывалась от остальных не только в энергетическом, но и в информационном смысле. Благодаря изобретению книгопечатания огромные библиотеки наполнялись сведениями практически обо всей ойкумене.
Всякая империя проходит в своем развитии три хорошо прослеживаемых этапа. Сначала на некоем географическом пространстве выделяется культура, превосходящая другие по своим информационным характеристикам и по степени раскрепощенности и активности личности. Затем идет долгий путь завоевания, во время которого имперская культура, во-первых, оказывается сильнее остальных, находящихся на том же географическом пространстве; во-вторых, она привлекательна, ее достижения заимствуются - в частности, и для эффективного сопротивления завоевателям. Во II—I вв. до н.э. Рим находился именно на этой стадии. Он достиг невероятного могущества, и завоеванные народы не могли не признать его культурного превосходства. В эту эпоху осуществлялась активнейшая романизация захваченных территорий.
Завершив основную часть завоеваний, имперская культура пребывает в состоянии, хотя и неустойчивого, но равновесия. Приток вещества и энергии от завоеванных территорий дает возможности для развития. Яркий период взлета, максимальной реализа¬
149

ции всех потенций имперской культуры длится обычно недолго. Этот этап, несущий печать имперского величия, именуется в науке классическим. Для Афин это “век Перикла”, для Рима -1—II вв. н.э.
Третья стадия имперского развития внешне трагична, но оптимистична по сути. Ассимиляция завоеванных стран и народов закончилась. Достижения имперской культуры распространились на колонии, которые теперь могут жить самостоятельно.
Драматичный, а порой и катастрофичный процесс распада империи занимает едва ли не столько же времени, сколько ее создание. Однако итог его - не возвращение в некое исходное состояние, а возникновение нескольких или многих государственных образований, усвоивших в той или иной степени плоды цивилизации завователей.
В XVI-XVIII вв. мировая империя, создаваемая европейцами, находилась на подъеме, и не было силы, способной ее остановить. Короткий период максимального культурного расцвета наступил в начале XIX в. Доминирование Европы, ее абсолютное превосходство над другими странами и цивилизациями в XIX в. было выражено несравненно ярче, чем в предшествующий период. К тому времени практически весь мир был освоен и подчинен, и экспедиции на поиски истоков Нила или Северного и Южного полюсов воспринимались как завершение процесса, “добирание” уже освоенного и покоренного пространства.
До 1914 г. Европа во всех отношениях была “центром мира”. Европейские войны и другие политические события вели лишь к выделению доминирующих держав “центра”, не отменяя первенства Европы в целом. Однако, начиная с первой мировой войны “центр мира” стал стремительно утрачивать и свои нравственные основы, и возможности для сохранения геополитического и культурно-исторического лидерства. Не пытаясь выделять какие-либо этапы, попробуем систематизировать процессы, протекающие в мировой империи с 1914 г. по наши дни.
1. Размыв культуры центра, в европейскую культуру проникают идеи, понятия и представления неевропейского мира, причем они далеко не всегда оказываются “ниже” европейских. Заимствуются некоторые восточные обычаи и даже целые комплексы верований. Появление таких книг, как “Дао физики”, или сочинений О. Хаксли, знаменует новый уровень интереса к Востоку4. И это естественно, ибо сама европейская культура в процессе своего поступательного развития создала нравственные и политические идеи, исключающие любые формы ксенофобии. Идея равенства людей и прав человека, будучи распространена на индусов или африканцев, “взламывает” фундамент колониализма сильнее, чем антиколониальные движения.
150

Важно и то, что в процессе освоения Земного шара и научных открытий XX в. европейцы убедились в относительности самой европейской цивилизации. Христианство оказалось лишь одной из мировых религий, христианизация мира не удалась.
2. Одновременно идет процесс прорыва культур неевропейского мира в индустриальное и постиндустриальное общество. Осуществляется это и за счет усвоения норм европейской культуры, и за счет модификации собственных норм.
При всех различиях культур европейских стран важнейшими ценностями в них считались: мировая религия, рациональное отношение к действительности, частная собственность, экономика, построенная на предпринимательской деятельности, приоритет интересов личности перед интересами общества. По отношению к другим народам европейцы вели себя примерно так же, как и римляне, которые разрушали племенной мир локальной культуры, но давали “неофитам” представление о значимости его личности и возможность обрести несравненно более широкий мир. Следует заметить, что эти ценности не обязательно отменяют локальные, а, скорее, образуют их верхушечный пласт.
Преимущество заключается в том, что именно благодаря этому верхушечному пласту локальная культура “входит” в мировую цивилизацию. Конечно, многое зависит от потенциала культуры, попавшей в орбиту европейского влияния. Для первобытных культур мотыжного земледелия принятие универсального пласта культуры - это выход на качественно новую ступень исторического развития. Сложнее оценить роль европейского влияния для Китая, Индии, России, мусульманской цивилизации - особенно с учетом концепции о постепенном движении всех обществ к индустриальному. Вполне вероятно, что мировая цивилизация, складываясь на такой основе, имела бы немало преимуществ перед существующей, прежде всего в решении комплекса экологических проблем. Однако история не знает сослагательного наклонения.
Специфика европейской цивилизации породила позитивистскую науку, основой развития которой стал эксперимент и объективация накапливаемых сведений. Только в такой науке в условиях складывания мировой цивилизации могло появиться достаточное количество сведений для объективного понимания места человека во Вселенной, для исследований - пусть узких по своему предметному содержанию, но в целом охватывающих весь Земной шар. Этот момент особенно интересен для нас, поскольку имеет прямое отношение к генезису антропоэкософии5.
Ни одна культура, оказавшаяся в составе какой-либо европейской империи и - тем самым - в зоне влияния европейской имперской культуры, не могла не пережить сильнейшего куль¬
151

турного шока. Это состояние наступило не одновременно для всех незападных стран, а по мере того как происходила интеграция незападного общества в мировое хозяйство и, соответственно, вовлечение его в орбиту экономических, политических и культурных взаимодействий.
Незападные культуры в ситуации культурного столкновения могли выбирать две стратегии. Первая - это освоение европейской культуры и переструктурирование своей собственной по европейскому образцу. Такая добровольная ассимиляция, или вестернизация, связана с ослаблением национальных культурных основ и заменой их западными.
Второй вариант - актуализация собственных резервов. Многие незападные культуры, столкнувшись с мощью мировой европейской цивилизации и испытав культурный шок, были вынуждены начать активную “догоняющую модернизацию”. В их развитии собственно западные элементы сыграли весьма скромную роль. Настолько скромную, что возникает вопрос о том, в какой степени вероятен был для них независимый переход к индустриальному обществу.
Разумеется, модернизация и вестернизация нигде не выступали в чистом виде. Тем не менее можно выделить две группы стран, в которых явно преобладала модернизация. Это “вторая Европа” - ее огромные восточные “окраины” (Балканы, Центральная Европа, Прибалтика, Польша, Россия, Украина). Еще одним регионом “догоняющей модернизации” были дальневосточные страны, причисляемые к конфуцианской цивилизации: Япония, Корея, Тайвань, приморские области Китая и некоторые территории с этнически смешанным населением, находящиеся на перекрестии морских путей (Сингапур). Первую группу стран, хотя и с натяжкой (особенно по отношению к России или Турции), можно счесть “периферией” европейской цивилизации. Во втором случае речь идет о вполне самостоятельной линии развития, правда во многом идущей параллельно европейской. В наибольшей степени это относится к Японии. Здесь я позволю себе категорически не согласиться с мнением Л.С. Васильева, который полагает, что по своему “культурному коду” Япония практически ничем не отличается от “континентальных” стран Дальнего Востока и только столкновение с европейской цивилизацией стимулировало ее развитие. Сущностные отличия японского общества от Китая и Кореи, наличие в ее истории многих черт, характерных для нового времени, достаточно хорошо известны и на них следует обратить внимание.
Несравненно в большей степени вестернизированы в первую очередь первобытные и полупервобытные общества Ла¬
152

тинской Америки (фактически это произошло дважды: после Конкисты и в результате включения этих стран в орбиту модернизированной цивилизации англосаксов), Африки, Индонезии, Филиппин, Океании. Потенции самостоятельного движения к мировой цивилизации и к индустриальному обществу у них, в сущности, отсутствовали.
В большинстве культур современного мира сосуществуют два различных с точки зрения исторической пласта. Пласт мировой информационной культуры - вербализированной и в высшей степени рационализированной, и пласт локальной культуры, которая вербализирована слабее и содержит региональные механизмы внелогического, эмоционального и интуитивного отношения к миру.
Здесь уместно поставить вопрос: все ли культуры могут, не утрачивая самоидентичности, выйти на постиндустриальную ступень своего развития? Само предположение о существовании “неспособных” культур делает любые оценки и прогнозы не только более многовариантными (за счет включения еще одного фактора), но и более тревожными. До тех пор, пока хотя бы основная часть человечества не вступит в фазу постиндустриального развития, явления модернизации будут играть огромную роль в жизни мировой цивилизации в целом. Модернизация локальных культур - не первая в истории человечества, но исключительная по масштабам и скорости происходящих событий - порождает ряд опасностей:
- неорганичность развития, постоянную угрозу того, что локальный пласт более архаичной (но до завершения модернизации - более органичной) культуры уничтожит анклав модернизации, разрушит экономическую и информационно-коммуникационную основу его существования;
- возникновение антимодернизаторских идеологий, на базе которых могут установиться тоталитарные режимы разного рода. В таких странах формы культуры информационного общества будут только имитироваться. Волна антимодернизаторских идеологий охватила исламские страны, вероятен ее подъем и в Латинской Америке.
В 1914 г. начался распад мира, формировавшегося начиная с XVII столетия. Симптомом этого распада были мировые войны, в которых европейцы, воюя с европейцами, широко применяли методы колониальной войны - войны с “чужими”. События содержали решительно все основные признаки того, что И. Пригожин и И. Стенгерс, а вслед за ними и Н.Н. Моисеев называют бифуркацией. Согласно разработанным ими принципам глобальной эволюции, всякая система развивается в определенном “ка¬
153

нале эволюции” по некоторым правилам. Исчерпание этих правил приводит к тому, что система не может более существовать и наступает “точка бифуркации”: время распада системы на части и возникновения новых “каналов эволюции” для системы в целом или ее отдельных частей. С XV в. до 1914 г. действовали принципиально одни “правила игры”, диктуемые европейской цивилизацией нового времени. Канал эволюции, в котором мир развивался 300 лет, исчерпал себя, и наступил крутой перелом с непредсказуемым исходом.
Уже первая мировая война привела к распаду всех империй на периферии мирового “центра”: Германской, Австро-Венгерской, Российской, Османской. Каждое из этих событий, взятое в отдельности, можно рассматривать как самостоятельную “бифуркацию внутри бифуркации”. Каждое имеет свою специфику и может порождать собственные, особые “каналы эволюции” . После второй мировой войны распад “центра” продолжился крушением колониализма. Культурный перелом, произошедший в ту эпоху, настолько очевиден, что нет нужды его доказывать. Традиционная система ценностей европейской культуры, лежавшая в основе культуры мировой цивилизации, явно не соответствует изменившимся культурно-историческим и политическим реалиям. Точно так же им не соответствуют и культуры всех регионов “не-запада”.
В образовавшемся вакууме возникают альтернативные идеи мироустройства и дальнейшего развития, предлагаются новые “каналы эволюции”. Среди них следует выделить:
- антимодернизаторские “не-западные” концепции, в которых альтернативой являются местные культуры аграрно-традиционных обществ (индусское движение “Джан сангх”, русское “почвенничество”, мусульманский фундаментализм);
- антимодернизаторские европейские теории, предлагающие вернуться к средневековой европейской культуре или даже к доосевому времени (в духе Юлиуса Эволы);
- разного рода эзотерические мистические учения и секты;
- альтернативные идеи развития на региональном субстрате (идеи “японизма”, “негритюда” в аранжировке Л. Сегюра и т.д.);
- экологический альтернативизм: попытки разрыва с “цивилизацией механизмов” и “возвращения к природе”. Последняя массовая попытка такого рода проявилась в движении “альтернативистов” после знаменитого доклада Римского клуба6;
- тоталитаристские теории.
Примечательно, что человечество уже в ходе первой мировой войны и непосредственно после нее осознало исчерпанность
154

прежнего “канала эволюции”. Но до сих пор не дается никакого позитивного определения нового “канала эволюции”, в котором человечество живет уже почти девяносто лет. Большинство культурного населения Земли называют текущую эпоху периодом модернизма, “тотальной неклассичности” и т.д. Это свидетельствует о том, что новый “канал эволюции” еще не возник. Мы находимся в самом эпицентре бифуркации. Мы точно знаем, что “классическая эпоха” закончилась. Но мы не знаем, что началось.
1 Аркадьев МЛ. Конфликт жизни и ноосферы // Ноосфера и художественное творчество. М, 1991.
2 Хьюит К. Понять Британию. М., 1993. С.284.
3 Померанц Г.Н. Парадоксы модернизации // Человек. 1990. № 1. С. 156-171.
4 Завадская Е.В. Культура Востока в современном западном мире. М., 1977.
5 Буровский А.М. У нас в антропогеосфере // Человек. 1991. № 6. С. 5-14; Он же. Человек из биосферы // Общественные науки и современность. 1999. №3.
6 Пределы роста. Доклад по проекту Римского клуба “Сложность положения человечества” (Медоус Д.Х., Медоус Д.Л. и др.). М., 1993.
Д. Кристиан
(Австралия)
К ОБОСНОВАНИЮ
“БОЛЬШОЙ (УНИВЕРСАЛЬНОЙ) ИСТОРИИ”
В каком масштабе следует изучать историю? Учреждение “Журнала мировой истории” уже подразумевает радикальный ответ: в географическом смысле соразмерным масштабом служит мир в целом. В данной работе я буду отстаивать не менее радикальный ответ на этот же вопрос во временном аспекте. Я намерен доказать, что изучению истории адекватен универсальный масштаб времени. Иными словами, историки должны быть готовы рассматривать прошлое во многих различных масштабах вплоть до масштаба времени самой Вселенной - отрезка в 10-20 млрд лет1. Именно это я называю Большой историей.
В моем понимании обоснование мировой истории в большей степени зиждется на вере многих историков в то, что историческая дисциплина не имеет возможности прийти к адекватному балансу между противоречивыми требованиями детальности и общности. В течение столетия со времен Ранке историки с ог¬
155

ромной энергией и не меньшим успехом занимались документальным освидетельствованием прошлого. Ими была накоплена обширная информация по истории ряда современных обществ, в особенности европейского и средиземноморского происхождения. Но если вы хотите понять значение деталей, то в истории, как и в любой другой академической дисциплине, следует смотреть в суть фактов через детали, чтобы увидеть, как они сопряжены. И если мы намерены увидеть каждую часть нашего предмета в их контексте, то нам необходимы масштабные карты. Увы, историков так поглотили исследования деталей, что они стали пренебрегать масштабным видением прошлого. Действительно, многие историки, веря, что в конечном итоге факты скажут все сами за себя (лишь только их будет накоплено достаточное количество), намеренно отказываются от обобщений и забывают, что любые факты говорят только “голосом” исследователя. Результат такого одностороннего подхода - дисциплина, несущая большое количество информации, но с фрагментарным, узким видением своего исследовательского поля. Неудивительно, что становится все труднее и труднее объяснить тем, кого мы учим, и тем, для кого пишем, зачем им вообще нужно изучать историю.
Мировая история, помимо всего прочего, является попыткой восстановления баланса. Такая точка зрения хорошо выражена Д. Свитом в дискуссии о методах обучения мировой истории в аспирантуре. “Вероятно, лучшим аргументом в пользу программы мировой истории, - писал он, - является сильно запоздалое признание членами нашего профессионального сообщества того, что история в конечном итоге едина как цельное повествование о человечестве, взятое в контексте его изменяющихся отношений с природой. Включая и признание, что все части повествования важны для целого и значимы только тогда, когда так или иначе рассматриваются в отношении к целому”2.
Доводы подобного рода уже знакомы читателям. Но те из них, что подходят мировой истории, остаются верными и для еще более крупных масштабов. Мы не можем полностью осмыслить минувшие несколько тысячелетий без понимания значительно более долгого периода времени, в течение которого все люди жили собирательством и охотой, а также тех изменений, которые привели к возникновению самых ранних аграрных сообществ и первых городских цивилизаций. Общество палеолита, в свою очередь, не может быть полностью понято без некоторого представления об эволюции нашего вида в течение нескольких миллионов лет. А это требует определенного взгляда на историю жизни на Земле и так далее. Подобные аргументы, может пока¬
156

заться, ведут к регрессу в бесконечность, но теперь уже ясно, что это не так. В соответствии с современной космологией Большого взрыва, и у Вселенной есть своя история, история с явным и определимым началом - где-то между 10 и 20 млрд лет тому назад. Мы ничего не можем сказать о том, что происходило до этого времени, поскольку время само образовано Большим взрывом. Если существуют абсолютные рамки для изучения прошлого, то они заданы именно этим масштабом.
НЕКОТОРЫЕ ВОЗРАЖЕНИЯ ПРОТИВ “БОЛЬШОЙ ИСТОРИИ”
Идея “Большой истории” кажется на первый взгляд странной из-за того, что она еще сильнее, чем мировая история, нарушает ряд хорошо установившихся традиций в способах преподавания и изложения материала. Рассматривать прошлое в очень большом масштабе означает выходить за рамки традиций и переступать привычные границы между историей и другими дисциплинами - теорией антропогенеза, биологией, геологией и космологией. Могут ли быть безнаказанно сломаны традиции в определении временных и дисциплинарных границ? На мой взгляд, да, поскольку в действительности они устарели и нарушение их только оздоровит ситуацию.
Для начала возьмем вопрос о временных масштабах. Хотя есть ряд замечательных исключений, подавляющее большинство профессиональных историков соизмеряют масштаб исследования со сроками человеческой жизни. Существует стремление преподавать курсы и писать книги, охватывающие пару десятилетий, столетие или около того. Два связанных между собой, но противоположных возражения часто выдвигаются против ученых, рассматривающих прошлое на очень больших отрезках времени. Первое состоит в том, что с увеличением обзора приносятся в жертву детали и появляется риск необоснованных обобщений; второе - что на большом отрезке информации слишком много и исследователь с ней не справится.
На оба возражения можно дать один и тот же ответ: само понятие детали относительно. Главное в одном масштабе может стать деталью в другом и полностью исчезнуть в третьем. Некоторые проблемы требуют телескопического, другие - широкоугольного объектива. И если широкий диапазон сменить более узким, то потеря детализации в любом случае компенсируется тем фактом, что в поле зрения оказываются объекты еще большие, объекты настолько большие, что в приближении они целиком не вид¬
157

ны. Для историка не существует одного подходящего уровня “зернистости”, как не существует и причин считать привычные временные масштабы священными. Необходимое количество деталей полностью зависит от природы стоящего перед нами вопроса.
Этот принцип приложим к любым временным масштабам. Если вопрос касается истоков человеческого общества или влияния человека на среду, тогда мы, очевидно, должны смотреть на прошлое в масштабе миллионов лет3. Если наши вопросы касаются значения интеллекта или жизни во Вселенной, то они требуют еще большего масштаба. Все, что требуется для занятия такими проблемами, - это готовность менять объективы, и этот прием в принципе знаком любому историку, даже если очень высокий полет может с непривычки вызвать головокружение. Здесь нет принципиальной трудности, хотя расшатывание укоренившихся обычаев требует значительных усилий воображения и ума.
Еще один комплекс критических возражений против “Большой истории” касается экспертизы. Историку, взявшемуся за решение проблем в таких рамках, приходится нарушать привычные дисциплинарные границы так же, как и привычные временные масштабы. Следует ли историкам сворачивать со своей колеи? Очевидно, что ни один ученый не может приобрести профессиональные знания во всех тех дисциплинах, которые относятся к истории в очень крупном масштабе. Но это не означает, что историк должен отказываться от таких проблем. Если вопрос требует знаний по биологии или геологии, то необходимо найти контакт со специалистами в соответствующих областях, используя разделение умственного труда. Это нормальное отношение в любой науке, а также и между многочисленными дисциплинарными подразделениями, составляющими историю. Кроме того, такое заимствование сегодня осуществить легче, чем еще десяток лет назад, поскольку есть множество прекрасных популяризаторских работ, написанных специалистами и доходчиво излагающих новейшие достижения в разных областях знания. Итак, возражения против пересечения междисциплинарных границ несущественны, а трудности здесь имеют чисто практический характер.
Таким образом, очевидные возражения против “Большой истории” отражают только инерцию существующих традиций в способах преподавания и описания истории. В принципе не существует препятствий для того, чтобы историк рассматривал прошлое в очень широком масштабе, пользуясь, по существу, теми же навыками исследования, оценки и анализа, которые применимы в более привычных масштабах.
158

ОБОСНОВАНИЕ “БОЛЬШОЙ ИСТОРИИ
Каковы доводы в пользу “Большой истории”? Они следуют из возражений, которые я только что рассмотрел.
Во-первых, Универсальная история позволяет ставить очень крупные проблемы и, следовательно, осмысливать прошлое в более объемном контексте. Подобно тому, как мировая история открывает перед нами историю отдельных обществ в глобальной ретроспективе, Универсальная история помогает увидеть историю человечества в целостности и собственном контексте. При этом естественно возникают вопросы об отношении между историей нашего вида и историей всех остальных живых существ, между историей жизни и историей Метагалактики. Таким образом, “Большая история” требует постановки вопроса о нашем месте во Вселенной. Она возвращает нас к тем вопросам, ответы на которые многие общества давали в мифах о творении. Это означает, что история может играть такую же значительную роль в современном индустриальном обществе, какую в доиндустриальных обществах играли мифы о творении. Но тогда наши вопросы должны быть соразмерны по масштабу и глубине тем, которые содержатся в традиционных мифах о творении.
Во-вторых, Универсальная история позволяет браться за решение столь обширных вопросов, поскольку, опираясь на новые подходы и новые модели, стимулирует дополнительные связи между различными академическими дисциплинами. Ее, следовательно, можно рассматривать как подобающий отклик на тот интеллектуальный апартеид “двух культур” - естественнонаучной и гуманитарной, - который Ч.П. Сноу обсуждал в известной лекции 1959 г.
Рассмотрим сначала конкретный исторический вопрос, допускающий несколько масштабов анализа, - вопрос экономического роста в человеческой истории. Большинство социальноисторических теорий ориентированы на изменение технологии и увеличение производительности. Поэтому соблазнительно представить изменения или даже “прогресс” основной чертой человеческой истории, а то и определяющей чертой нашего вида. Э. Джонс тщательно сформулировал данные предположения в серии работ, существенно способствовавших включению крупномасшабных исторических вопросов в сферу интересов профессиональных историков. “Допустим, - пишет он в одном из очерков, - что склонность к росту присуща человеческому обществу. Это не приводит нас на позиции неоклассического максимализма. Не каждый стремится к максимальным достижениям одновременно во всех областях жизни. Все, что необхо¬
159

димо признать - всеобщее стремление нашего вида к снижению материальной бедности, которая взимает дань умирающими от голода и холода детьми”4. В масштабе 5 тыс. лет все это весьма правдоподобно. И сам Джонс собирал свидетельства долгосрочной тенденции к экстенсивному и интенсивному росту в течение этого периода.
Но действительно ли 5 тыс. лет - подходящий масштаб, если мы интересуемся людьми и человеческими сообществами? Если мы ставим вопрос о “склонностях” и “стремлениях” человеческого вида, подходящим масштабом, безусловно, является масштаб истории вида в целом. Каков он? Самое раннее ископаемое свидетельство об австралопитеках, первых членах семейства гоминид, датируется примерно 4 млн лет тому назад5. Первое свидетельство о Homo habilis, самом раннем виде, который современные антропологи склонны включать в род Homo, датируется почти 3 млн лет тому назад. Появление вида с более крупным мозгом, Homo erectus, регистрируется около 1,9 млн лет назад. Отношение между Homo erectus и собственно нашим видом, Homo sapiens, является предметом серьезных разногласий, но срок от 50 тыс. до 400 тыс. лет включает большинство точек зрения, а 250 тыс. лет - разумный компромисс. Итак, когда же, судя по всем этим свидетельствам, началась человеческая история? Для меня точный ответ не важен. Кто-то может доказывать, что “люди” существовали в течение 5 млн лет. Но, если даже ограничиться сравнительно скромным масштабом в 250 тыс. лет, выводы, полученные для дистанции в 5 тыс. лет, скорее всего, окажутся недостоверными.
Если мы возьмем мировое население в качестве мерила способности человеческих обществ поддерживать рост, то человеческая история несколько сотен тысяч лет будет повестью о маленьких популяциях и их локальных изменениях, не оставивших следа в исторической летописи, а затем - о внезапном и впечатляющем количественном росте. Популяции ранних гоминид по величине, вероятно, были такими же, как и популяции других крупных обезьян: в Африке, видимо, их существует около 1 млн6. Мы вынуждены предполагать, что миграции, выведшие около 1 млн лет назад вид Homo erectus из Африки в более холодные климатические условия Евразии (миграции, которым могло сопутствовать овладение огнем), привели 250 тыс. лет назад к значительному увеличению мировой популяции гоминид приблизительно до 2-4 млн. Когда в некоторых регионах мира начало появляться оседлое земледелие (10 тыс. лет назад), население мира вряд ли превышало 10 млн. По очень грубым оценкам, человеческая популяция возросла с 2 млн до 10 млн за период примерно в 250 тыс.
160

лет, причем большинство свидетельств роста приходятся на последние 40 тыс. лет. Это настолько незаметный темп, что ни один современный экономист не станет применять к нему слово “рост”, и любая “склонность к росту”, если кто-либо вознамерится проследить ее на этом отрезке, окажется весьма призрачной.
И, напротив, в течение последних 10 тыс. лет человеческое население возросло с 10 млн примерно до 200 млн (2 тыс. лет назад), а затем, с еще более впечатляющим ускорением, почти до 6 млрд на сегодняшний день. Исходя из данных расчетов, человеческая история состоит примерно из 250 тыс. лет относительной статики и всего 10 тыс. лет роста, в основном сконцентрированного на последних нескольких веках. Другими словами, даже при достаточно узком определении нашего биологического вида, рост занимал всего 4% его истории; по-настоящему впечатляющий рост имеет место в последние 0,2% его истории.
В той мере, в какой рост населения может служить показателем среднего уровня производительности, мы должны заключить, что рост в истории человечества - скорее, не норма, а отклонение. Рост, зарегистрированный Джонсом в последние 5 тыс. лет, свидетельствует о внезапном разрыве исконного равновесия между человеком как видом крупных млекопитающих и средой, которую он населяет. К. Чиполла комментирует это так: «Один биолог, посмотрев на диаграмму, демонстрирующую рост мирового населения последнего времени в долгосрочной перспективе, сказал, что у него возникла ассоциация с кривой роста популяции микробов в теле, внезапно пораженном какой-то инфекционной болезнью. “Бацилла” человека захватывает мир»7. Почему именно этот отдельный крупный вид млекопитающих внезапно начал демонстрировать поведение болезнетворных микроорганизмов? В масштабе человеческой истории в целом это действительно интересный вопрос.
То же самое можно выразить немного по-другому, указав на тот общеизвестный факт, что история людей - более всего история собирателей и охотников8. В известном смысле охота и собирательство являются “естественными” занятиями людей, а то, что появилось в последние 5 тыс. лет - глубоко “противоестественно”. Нет ничего “естественного” в государстве, цивилизации или экономическом росте. Вся история земледельческих, а затем и индустриальных цивилизаций, с этой точки зрения, представляет собой любопытный и поразительный финал человеческой истории.
Большая ретроспектива заставляет нас по-новому подойти к проблеме роста. А это в свою очередь влечет споры этического характера, и некоторые из них уместны только при очень мас¬
6. Цивилизации. Вып. 5 161

штабном подходе. Стоит ли нам восхищаться взрывным ростом последних нескольких тысячелетий? Отличаемся ли мы именно этим от остальных форм жизни? Обнаруживаются ли подобные поворотные пункты в истории других живых существ? В конце концов, управляется ли человеческая история ритмами природной истории в целом? Каково вероятное влияние нашей истории на историю планеты? Доказывает ли ускоренный рост человеческого общества, что изумительная и нетипичная для других животных видов изобретательность будет постоянно преодолевать опасности, ею же и создаваемые? Высказывания по вопросам такого рода спорадически встречаются во многих исторических работах, но важно, чтобы эти вопросы ставились серьезно и четко. Их следует обсуждать достаточно строго, чтобы историческая наука могла служить ареной серьезной дискуссии о том, что такое человек, - дискуссии, которая неизбежно приобретает этическое измерение.
Обсуждение проблем “роста” высвечивает и другое преимущество масштабного изучения истории. Очень длительный срок позволяет отслеживать самые долгосрочные тенденции. Это дает возможность обсуждать будущее иначе, нежели при ограниченной исторической ретроспективе. Допустимо ли неограниченно продолжить в будущее тенденцию ускоряющегося экономического роста? Вероятно, нет, хотя бы потому, что такая экстраполяция математически приведет нас к обескураживающим бесконечностям: неограниченный рост населения, неограниченное потребление и т.д. Какие же закономерности сменят те тенденции ускорения, которые мы наблюдаем в настоящее время? Будут ли они по своей природе носить мальтузианский характер? Проявятся ли в изменениях климата и экологии? Потребуют ли рационального человеческого вмешательства и когда?
Только фундаментально изучая долгосрочные тенденции, историки смогут серьезно обсуждать подобные вопросы, имеющие огромное значение для нашего видения последующих нескольких столетий и для актуальных политических и экономических решений. Чем определяется направление долгосрочных тенденций? Что управляет механизмом длительного роста?9 Как быстро эта машина способна двигаться и на каком этапе она может забуксовать?
Как отмечено выше, одно из достоинств “Большой истории” состоит в том, что она побуждает историков знакомиться с моделями, техниками, навыками мышления и способами верификации, принятыми в других дисциплинах. Это в свою очередь поможет историкам по-новому взглянуть на свой предмет10. Мне хотелось бы привести краткую иллюстрацию к этому соображению.
162

Она имеет отношение к проблеме сельскохозяйственной деятельности и ее истоков и почерпнута из работы Д. Риндоса.
Риндос ищет ответы на исторические вопросы (причины возникновения сельского хозяйства) в дарвиновской парадигме. Он доказывает, что возникновение сельского хозяйства - процесс известный из естественной истории, где он может быть описан как форма коэволюции, развития симбиотических отношений между двумя различными видами. Сельское хозяйство не является исключительной принадлежностью человечества потому, что и о многих других видах живых существ, включая несколько видов муравьев, можно сказать, что они также выработали формы сельского хозяйства или “одомашнивания”, при котором животное способствует успешному размножению съедобного растения. В дарвиновской парадигме коэволюция - неважно кого: муравьев и деревьев или людей и зерновых - это обоюдный процесс, в который что-то привносится каждым из видов. Процесс по сути слепой, не включающий элементов сознательного намерения. Вот данное автором определение одомашнивания: “Это коэволюционный процесс, при котором данный таксон отклоняется от своих изначальных генетических связей, начинает осуществлять симбиотическую зашиту и устанавливает совместно-раздельные отношения с определенным животным, которым кормится. Симбиозу способствует адаптация (изменения в морфологии, физиологии или автоэкологии популяции растений или изменения в поведении животных)”11.
В случае с сельским хозяйством у людей коэволюция была предположительно инициирована тем, что охотники-собиратели могли разбросать семена предпочитаемых ими растений вокруг мест, часто используемых для стоянки. Скорее всего, подобным образом и отбирались растения с наиболее привлекательным вкусом, они и произрастали рядом с местами стоянок. Эту модель Риндос называет “моделью происхождения сельского хозяйства из мусорной кучи”12.
Использует ли Риндос только аналогию или он считает возможным прямое применение в человеческой истории дарвиновской концепции эволюции? Как я понимаю, он претендует (после обстоятельной спиритической консультации с духом Герберта Спенсера) на то, что это скорее аргументация, нежели аналогия. В любом случае, прежде чем использовать дарвиновские положения в качестве инструмента интерпретации человеческой истории, их следует существенно модифицировать. Из определения “одомашнивания”, данного Риндосом, вытекает, что в природном мире коэволюция, кроме поведенческих, предполагает также генетические изменения обоих партнеров. В случае человеческого
6*
163

одомашнивания зерновых последнее сомнительно. Безусловно, сельское хозяйство положило начало быстрым генетическим изменениям у одной из сторон эволюционизирующих отношений - у растений. Но Риндос не доказывает, что это верно для обеих сторон. Человеческие группы эволюционировали культурно. Их поведение и культуры изменились с тем, чтобы одновременно максимизировать выгоды от одомашнивания растений и повышать репродуктивные возможности растений. Итак, в данном случае коэволюция включала генетические изменения одной из сторон и поведенческие - другой. Эта линия аргументации приводит Риндоса к понятию “культурной эволюции”: “Поведение, как и любая другая фенотипическая черта организма, поддается отбору. Таким образом, способы поведения могут со временем оказаться фактором заметной репродуктивной успешности рода. Если новый способ поведения увеличивает вероятность процветания рода (в количественном смысле), то изменение в поведении повышает приспособленность этого рода”13.
Вопрос здесь не в том, верно мнение Риндоса об истоках сельского хозяйства или нет. Решающим моментом является то, что историки могут выиграть, всерьез учитывая способы, которыми другие дисциплины решают свои задачи. Крепче увязывая традиционное содержание и методологию истории с содержанием и методологией других наук, можно только обогатить теоретический и методологический инструментарий историков.
ИСТОРИЯ ПЯТНАДЦАТИ МИЛЛИАРДОВ ЛЕТ
Но возможно ли практически работать с “Большой историей”? В частности, может ли история преподаваться в этом масштабе? Лучшим подтверждением служит дело. В университете Макури в Сиднее мы с 1989 г. ведем курс истории для первого года обучения, в котором осуществляется именно то, что я здесь предлагаю. Обсуждается история во многих различных временных масштабах, начиная с масштаба Вселенной14. Естественно, этот курс реализует только один из возможных подходов к Универсальной истории, и он может прийтись или не прийтись по вкусу другим историкам. Но наш опыт подсказывает, что такой курс в принципе осуществим, стоит только взяться за его разработку.
Курс в Макури рассчитан на 13 недель: по две лекции и одной консультации в неделю. Лекции касаются разных дисциплин: астрономии, геологии, биологии, палеонтологии, антропологии, теории антропогенеза, классической и современной истории.
164

Первые лекции посвящены мифам о времени и творении. В лекции о времени предлагается вводная дискуссия о той культурной среде, в которой действуют историки (чаще всего не замечая ее); преподаватель стремится показать разницу между концепциями природы времени в разных обществах и помочь студентам перейти к большим и непривычным временным масштабам. Во второй лекции обсуждаются мифы о творении в различных обществах. Ее цель - продемонстрировать, что сама история может рассматриваться как современный “миф о творении”. Она отражает наиболее успешные попытки нашего общества ответить на вопросы о собственных истоках и так же, как мифы о творении в племенах австралийских аборигенов, содержит ответы культуры на фундаментальные вопросы о происхождении небес, планеты, всего живого, людей и человеческого общества.
После вводных лекций начинается изложение событий, которое нетрадиционно только своим масштабом. В двух лекциях, читаемых профессиональным астрономом, обсуждаются существующие теории происхождения самой Вселенной, а также галактических и звездных кластеров, являющихся ее крупнейшими структурами. Две лекции посвящены истории Солнечной системы и истории Земли и ее атмосферы. Далее следуют лекции, в которых обобщены современные теории и доказательства происхождения жизни на Земле, основные законы и этапы биологической эволюции. Затем рассказывается об эволюции гоминид, а собственно о виде Homo sapiens речь заходит только на пятой неделе.
Появление человека, учитывая влияние традиционных дисциплинарных границ, неизбежно знаменует критический, поворотный пункт в ходе курса. Это момент, когда на смену наукам, традиционно обозначаемым как “естественные”, приходят науки “общественные”, или “гуманитарные”. Для такого перехода необходимо обсудить смысл традиционного разделения наук на естественные и гуманитарные и, соответственно, природу “истин”, добываемых естествоиспытателями и историками. Поэтому на данном этапе дается вводная лекция по теории науки, в которой ставится следующий вопрос: действительно ли история менее “научна”, чем естествознание? Ответ - осторожное, но твердое “нет”. В лекции показывается, как Универсальная история может выдвигать не только содержательные, но и методологические проблемы. Является ли история наукой? В какой степени она может претендовать на формулировку истин более строгих, чем традиционные мифы о творении? Должна ли история стремиться к образованию собственных “парадигм” (в том смысле, какое им придавал Т.Кун)? Существуют ли какие-то фундаментальные различия между типами свидетельств, используемых естественниками
165

и историками? Насколько полезны модели? Проблемы исторической методологии не исчезают, если рассматривать историю в большом масштабе; напротив, они могут встать еще отчетливее, когда методы и приемы доказательства у историков окажутся в противоречии с теми, что используются исследователями в других дисциплинах. Чтобы убедить в этом студентов, лекторы и консультанты курса каждый раз акцентируют внимание на способах верификации обсуждаемых теорий.
С этого момента содержание курса становится более привычным15. Далее следуют лекции о сущности палеолитических обществ и значимости собирательско-охотничьих технологий и образа жизни для прошлого и настоящего. Затем - о возникновении сельского хозяйства, о ранних политических и классовых структурах и самых ранних цивилизациях. Только на этом этапе, на девятой неделе курса, мы приступаем к проблемам, принятым в традиционных исторических работах. Обсуждаются ранние цивилизации и классические цивилизации Европы, Азии и обеих Америк. Дискуссия по доколумбовой Америке особенно плодотворна, так как в ней ставится захватывающий вопрос о параллелях в развитии аграрных цивилизаций тех частей света, которые, по-видимому, не имели культурных контактов в течение многих тысяч лет. Затем идет серия лекций о возникновении отличительных черт и сущности мира, в котором мы живем на исходе второго тысячелетия по христианскому календарю.
В последней лекции, которую я (историк) читаю совместно с коллегой-биологом, мы пытаемся сделать обзор всего курса в целом. Мы задаем вопрос, возможный только в рамках курса подобного рода: способны ли мы выявить в прошлом закономерности? Этот вопрос ставится в трех разных масштабах; в масштабе человечества, в масштабе планеты и в масштабе Вселенной. Каков наш ответ? Да, существуют масштабные закономерности. В некотором смысле история на всех трех уровнях - это фуга, двумя главными темами которой являются энтропия (ведущая к нарушению баланса, отрицанию сложных сущностей и своего рода “утомлению” Вселенной) и, как своего рода контрапункт, - созидательные факторы, формирующие и поддерживающие, несмотря на напор энтропии, сложные, но временные равновесия. Эти хрупкие равновесные системы включают галактики, звезды, Землю, биосферу (то, что Дж. Лавлок обозначал словом “Гея”), разного рода социальные структуры, живых существ и людей16. Все это - сущности, которые достигают временного, всегда непрочного равновесия, проходят через периодические кризисы, вновь обретают равновесие, но в конечном счете уступают воздействию еще более мощных факторов, выражаемых принципом “энтропии”. Все они
166

подчиняются ритму “прерывистого равновесия”, который был зафиксирован в истории жизни на Земле С. Гоулдом и Н. Элдриджем17. Все эти сущности живут, развиваются и затем умирают. Аналогичные зависимости обнаруживаются в любых масштабах времени, и в этом смысле история, как сказал бы специалист по математической теории хаоса, “самоподобна”. Человеческая история в таком ракурсе - это повествование об одной из равновесных систем, существующей около миллиона лет. А история последних нескольких тысяч лет - это переход данной системы от долгого периода равновесия к периоду турбулентности и нестабильности. В этом ракурсе самый глубокий вопрос, который может быть задан современным представителям вида Homo sapiens, состоит в том, удастся ли человеческому обществу вновь достичь какого-либо равновесия или оно уступит силам энтропии.
1 В соответствии с космологией Большого взрыва - главенствующей парадигмой современной астрономии и космологии.
2 Sweet D. World History Bulletin-5. 1988, № 2. P. 7.
3 Crosby A. Ecological Imperialism: The Biological Expansion of Europe, 900-1900. N.Y., 1986.
4 Jones E.L. Recurrent Transitions to Intensive Growth // Human History and Social Process. Exeter, 1989. P. 53.
5 Lewin R. Human Evolution: An Illustrated Introduction. Oxford, 1989.
6 McEvedy C., Jones R. Atlas of World Population History. Harmondsworth, 1978.
7 Cipolla CM. The Economic History of World Population. Harmondsworth, 1974. P. 114, 115.
8 Первой попыткой создания экономической теории для подобных обществ была работа: Sahlins М. Stone Age Economics. L., 1972.
9 Jones E.L. The European Miracle: Environments, Economies and Geopolitics in the History of Europe and Asia. Cambridge, 1981; Growth Recurring: Economic Change in World History. Oxford, 1988.
10 Одна из лучших современных дискуссий о роли случайности в истории представлена в кн.: Gould S.J. Wonderful Life: The Burgess Shale and the Nature of History. N.Y., 1989.
u Rindos D. The Origins of Agriculture: An Evolutionary Perspective. N.Y., 1984. P. 143.
12 Ibid. P. 134, 135.
13 Ibid. P. 225.
14 Более детальное описание см.: The Longest Duree: A History of the Last 15 Billion Years. Australian Historical Association Bulletin. 1989. Vol. 59-60. P. 27-36.
15 Чтобы систематизировать последующие лекции, мы адаптировали в качестве некоей "‘рабочей парадигмы” модель социальной структуры, описанную в великолепной книге Вулфа: Wolf Е. Europe and the People without History. Berkeley, 1982.
16 Lovelock J. Gaia: A New Look at Life on Earth. Oxford, 1987; The Ages of Gaia. Oxford, 1988.
17 Gould S.J. The Episodic Nature of Evolutionary Change // Gould S.J. The Panda’s Thumb. Harmondsworth, 1980. P. 149-154.

ИССЛЕДОВАНИЯ
В.П. Буданова
ВЕЛИКОЕ ПЕРЕСЕЛЕНИЕ НАРОДОВ КАК УНИВЕРСАЛЬНАЯ МОДЕЛЬ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ И ВАРВАРСТВА*
В современной варварологии есть разделы, посвященные исследованию общих проблем отношений между варварским миром и цивилизацией. В их контексте приобретает значение попытка восстановления отдельных черт взаимодействия древних цивилизаций Запада и Востока с соседней варварской периферией1. Близость некоторых элементов такого рода контактов выступает весьма рельефно и представляется, на наш взгляд, чем-то большим, нежели поверхностное сходство. В настоящее время центр и варварская окраина рассматриваются как тесно связанные между собой звенья единой панойкуменической системы, в которой взаимодействуют народы, находящиеся на разных уровнях исторического развития2. Взаимодействие варварского мира и цивилизации включает военные, политические, дипломатические, торговые, религиозные и иные контакты и влияния, отражающие сложный, случайный, спонтанный, как правило опосредованный, характер реальных-отношений, которые порождали эти контакты и влияния. Выявление отдельных связей не должно заслонять тот факт, что варварский мир и цивилизация представляли собой одно целое, единую сложную систему, все параметры которой, функционируя по собственным законам, в конечном счете были взаимообусловлены.
Особенности взаимодействия определяются и спецификой традиций государственности - римской и китайской, - а также типологическими отличиями оседлого и кочевнического варварских миров. Выявление того, что объединяет несопоставимые, на первый взгляд, части этой системы, способствовало бы лучшему пониманию природы такого явления, как Великое переселение народов. Существенно и то, что характерные особенности двух “моделей” контактных зон - европейской и азиатской - по¬
* Статья написана при финансовой поддержке РГНФ, проект N01-01-00093а
168

тенциально свидетельствуют о значительной степени их динамичности.
Учитывая слабую разработанность проблемы и постановочный характер данной статьи, представляется целесообразным в ходе сравнительного анализа обозначить в первую очередь общие черты двух моделей контактов. Применительно к обоим регионам эти контакты осуществлялись в рамках масштабного процесса переселения племен. Традиционно Великое переселение народов рассматривается как уникальное явление европейской истории, как символическое обозначение перехода от античности к средневековью3. Однако, преодолевая европоцентризм, следует заметить, что европейская “модель” (Барбарикум - Римская империя) Великого переселения трансформируется, периодически пересекаясь с азиатской “моделью” (кочевой племенной мир - Ханьская империя). Системное изучение древних цивилизаций и взаимодействующих с ними варварских миров, состоящих из нескольких этнических пространств, позволяет трактовать Великое переселение народов в широком смысле как особый период мировой истории, когда на значительном историческом пространстве (уже не древность, но еще не Средневековье), ограниченном конкретными хронологическими рамками (II—VII вв.) и определенной территорией (Европа, Азия, Африка), взаимодействие варварства и цивилизации достигло своей наиболее интенсивной фазы. Результат этого взаимодействия - выход на новый виток цивилизационного развития и зарождение новой цивилизации - средневековой4.
Начать, пожалуй, следует с того, что отношение римской и китайской цивилизаций к варварскому миру изначально отчетливо выстраивалось по принципу противопоставления “мы-они”. Ключевую роль выполняло и само понятие “варвары”. Так, в античном мире семантика его раскрывалась в рамках антитезы “греки-варвары”, “римляне-варвары”. Три круга ассоциаций формировали восприятие этого образа. Первый - этнический. “Варвар” - это иностранец, чужеземец, человек, проживающий вне границ данного государства. Второй круг - этический. Он заключался в формуле “варвар - это не римлянин”. У греков тот считался варваром, кто не обладал пайдейей - греческим воспитанием и образованностью. И, наконец, третий круг - филологический. Незнание греческого и латинского языков - верный признак варварства. В самосознании китайцев на протяжении нескольких столетий формировалось противопоставление “хуася” (древние китайцы) “варварам” и превосходство “хуася” над “варварами четырех сторон света”. “Хуася” и “варвары” в представлениях древних китайцев составляли две неравноценные части
169

человечества5. Встречаясь со степными кочевниками севера и запада, южными племенами и горцами Шаньдуна, китайцы воспринимали их как дикарей, не знавших письменности и Ритуала (китайских церемоний).
Обращает на себя внимание и то, что особенности контактов и основных тенденций развития взаимоотношений варваров с цивилизацией выходят на более широкую проблему - специфику этнического пространства, в котором формируются эти контакты. Системный процесс взаимодействия варварской периферии и цивилизации на рубеже античности и средневековья обозначил уникальное этническое пространство. В данном случае под этническим пространством подразумевается вся совокупность племен и народов, связанных с тем или иным историческим явлением, а также с его образом в истории. Созданное Великим переселением этническое пространство отличалось многослойностью. Здесь представлены племена-аборигены и пришлые, инертные и динамичные, племена и народы, населявшие провинции Римской империи, “внутренние”, “пограничные” и “вассальные” округа Китайской империи и их северной периферии.
Каждый из племенных миров, составлявших то или иное этническое пространство, имел свое достаточно выраженное своеобразие. Тем общим, что объединяло племена между собой, могла считаться причастность к особому пути развития, условно называемому “варварским”. В канун переселения варвары, обитавшие на землях от Рейна и Дуная до предгорий Алтая и степей Восточной Азии, еще не достигли того исторического рубежа, с которого начинается эпоха цивилизации. В ходе великих миграций этническое пространство варварской периферии было частично “поглощено” двумя мировыми державами - Римской и Китайской, - и населявшие его племена участвовали в становлении средневековых цивилизаций. Остальные, остановившись на пороге стадии цивилизации, пережили период затяжной стагнации. Некоторые из них оказались в историческом тупике, выбраться из которого им так и не удалось6.
Мощный напор северной периферии - Барбарикума - испытали, выдержав не одну волну переселений, жители Римской империи. Специфическая особенность этого этнического пространства заключалась в готовности населявших Апеннинский полуостров многочисленных народов к военным и торговым контактам с Барбарикумом. Под влиянием варварских окраин римская государственность развивалась весьма стремительно и динамично. Следует отметить и возросшую “внутреннюю”, в границах Римской державы, мобильность населения, связанную с захватом Римом огромной территории от берегов Рейна, от Альпийских
170

гор до океанского побережья, включая области Пиренейского полуострова. Организация этих территорий в римские провинции и постепенная их романизация приводили к разрушению этнической замкнутости Галлии и Испании. Здесь этническое пространство размывалось социализирующей направленностью римской цивилизации7.
Осколки исчезнувшего кельтского мира в целом оказались в стороне от активного участия в миграционных процессах IIVII вв. Известно, что кельты упорно сопротивлялись римлянам. Однако им не удалось устоять перед германцами. После ряда военных неудач, потеряв часть завоеванных земель, кельтское население концентрируется в Средней Европе - от Британии до Карпат. Не исключено, что некоторые кельтские племена оказались вовлеченными в походы, вторжения и грабительские экспедиции племен Барбарикума, особенно во II—IV вв. Длительные набеги скоттов на западные берега Британии, постепенное и методическое освоение ими большей части Каледонии - отнюдь не типичный пример миграционной активности кельтов в эпоху Великого переселения. Гораздо показательнее другой вариант: постоянное мирное сосуществование кельтского и соседнего с ним фракийского мира8.
Можно отметить также и то, что мир фракийских, иллирийских и греческих племен составлял во II—VII вв. значительную часть этнического пространства, члены которого оказались весьма инертными и не участвовали в миграционных процессах. Однако неоднократно районы обитания этих племен до и особенно в период Великого переселения являлись эпицентром многих миграций. Фракийцы, иллирийцы и греки долгое время находились между кельтским миром на западе, германским - на севере и скифо-сарматским - на востоке. Маркоманнские войны II в., готские вторжения на Балканы III в., борьба племен за Дакию после 270 г., Сарматские войны середины IV в. на Среднем Дунае сопровождались расселением мигрирующих племен в иллирийском и фракийском мире. Через населенные иллирийцами и кельтами провинции Норик и Паннонию в течение четырех столетий в Италию двигались бурные полиэтничные миграционные потоки9.
Еще раз обратим внимание и на то, что агрессивную, наступательную позицию варварской периферии разделяли не все населявшие ее племена. Инертным, безразличным к миграциям оставался мир балтских племен. Во II—IV вв. спокойная, размеренная жизнь этих племен, их замкнутый, непритязательный уклад были нарушены движениями готов к югу и миграционной волной сарматских племен в район Среднего Подунавья. Внутренние стимулы к переселению у балтов отсутствовали. На незначи¬
171

тельные передвижения их подталкивали лишь миграции соседних народов. Будучи инертными в противостоянии “варварский мир-римская цивилизация”, балты сыграли значительную роль в стабилизации особого жизненного цикла отдельных регионов европейского Барбарикума. Косвенным образом они способствовали окончательному сплочению славян - лидеров миграционных процессов VI-VII вв.10
Подобно балтам, финно-угорские племена не проявляли особой миграционной активности вплоть до VI в. Занимая значительные территории от нынешних районов Западной Белоруссии до предгорий Урала, они не были однородными. Разные группы племен этого этнического пространства пересекались и взаимодействовали с лидерами миграционных процессов II-V вв. - германцами и гуннами. Некоторые племена входили в состав “государства Эрманариха”, другие - сыграли значительную роль в процессе этногенеза западных гуннов. В то время, когда в Центральной Европе бушевали Маркоманнские войны (166-180), знаменовавшие начало первого этапа Великого переселения, в степях Южного Урала в ираноязычном и угро-финнском этническом пространстве уже начал формироваться лидер следующего этапа - гунны11.
Лидером варварского мира в контактах с римской и византийской цивилизациями выступал мир германских, тюркских, славянских и алано-сарматских племен. Германское этническое пространство рубежа античности и средневековья являлось одним из наиболее значительных. Уже в начале великих миграций германцы занимали обширные территории, большая часть которых отличалась экстремальными географическими и климатическими условиями: огромные леса, обилие рек, озер, непригодность многих территорий для земледелия и животноводства. Племена постоянно испытывали на себе военный и цивилизационный натиск римского мира, особенно усилившийся на рубеже тысячелетий. Как следствие, сформировался довольно высокий уровень мобильности древних германцев. Он отражал прежде всего адаптационные возможности и свойства данного этнического пространства. Помимо этого, мобильность германцев символизировала их особую социальную адаптацию. Не только витальные потребности стимулировали движение племен. Грабежи, покорение соседей, разбой в близлежащих римских провинциях, взятие городов, гибель императоров и видных римских военачальников - это также и акты самоутверждения, демонстрации мощи племен, их принадлежности к отмеченным традицией победителям и лидерам Барбарикума.
172

Как известно, “экспозиция” истории германского этнического пространства рубежа античности и средневековья весьма представительна. Здесь и обилие названий племен, различные формы проявления их активности, значительный географический размах передвижений, пульсирующий характер расселения, многовариантность договорных отношений с Римом и Византией. За относительно короткий исторический период миграции германцев охватили основные регионы ойкумены - Европу, Азию, Северную Африку. Они способствовали возникновению основных “линий разломов”, конфликтных зон в европейской “модели” Переселения. Отметим также, что миграционный опыт германцев различен. Он представлен практически всеми известными типами миграций: переселение племен, движения отдельных дружин, “профессиональная” миграция (телохранители при императорских дворах), “деловая” миграция (германские ремесленники и купцы). Германское этническое пространство за многие века контактов с римской цивилизацией создало своеобразный “миграционный стандарт”, который использовался и другими племенами. Он, к примеру, включал “сценарий” поведения варваров в стереотипных ситуациях (походы, вторжения, переговоры) и стандартный набор их претензий к империи. Различная степень зависимости от римского мира порождала в германском этническом пространстве и различные импульсы консолидации. Их высшим проявлением стали “большие” племена. В ходе Великого переселения менялась не только горизонтальная динамика варварского мира, но и в целом его “картина” (вовлечение все новых и новых племен). Существенные перемены происходили и внутри него. Стремительно менялась этносоциальная вертикаль, внутренняя эволюция двигавшихся племен, их потестарное развитие. Начинал переселение один народ, заканчивал - совсем другой. Многим германским племенам довелось заплатить высокую цену за познание принимающего их римского мира12.
Волны миграционных потоков привели в Европу ряд аланосарматских и тюркских племен. Ираноязычные алано-сарматские племена сыграли значительную роль в становлении народов Восточной Европы, являлись одним из компонентов этногенетических процессов Юго-Восточной Европы и лишь косвенным образом воздействовали на аналогичные процессы в западноевропейском регионе13. Совершенно очевидно, что в миграционных процессах водные бассейны играли столь же большую роль, как и в жизни крупнейших цивилизаций. Во II—VII вв. направление передвижения значительного большинства племен, образующих алано-сарматское этническое пространство, определялось не
173

только наличием в данном районе очага цивилизации, но и наличием водных ресурсов. Зачастую эти два фактора совпадали. Танаис, безусловно, играл такую же роль в истории Восточной Европы, как Рейн для Западной или Истр для Юго-Восточной. Вокруг Меотиды концентрировался и консолидировался ираноязычный племенной мир, так же как, например, греческий - вокруг Эгейского моря или итало-лигурийский в Западном Средиземноморье.
Во II—VII вв. на обширных пространствах Великого пояса степей, тянувшегося от Паннонии до Забайкалья, обитали различные кочевые племена. Они создали особое этническое пространство. Территории, над которыми устанавливался контроль того или иного кочевого сообщества и с которыми эти кочевники себя идентифицировали, представляли собой своеобразный ареал кочевания племен. В отличие от других варварских миров граница этого ареала не определяла границу кочевого этнического пространства. Границей был круг людей, составляющий данное кочевое сообщество, принадлежность к которому определялась веками отшлифованными нормами родства. Кочевой варварский мир - рассеянная пространственная структура. Евразийский степной коридор - лишь одна из важнейших межконтинентальных артерий, по которой в Европу шли миграции различных гуннских племен, а впоследствии аваров и булгар. На рубеже античности и средневековья бытовало представление о том, что волны враждебных римской цивилизации кочевников постоянно выплескивали Меотида и Танаис. Подобные идеи вторжения “варваров” с востока господствовали в историографии вплоть до эпохи Возрождения. Кочевой племенной мир тюркского этнического пространства в значительной степени овладел различными средствами адаптации к встречающимся на его пути оседлоземледельческим племенам. Это - и периодические набеги, и регулярные грабежи, а также навязанный “вассалитет” и данничество. Среди тюркских племен уже сложилось представление о гораздо большей престижности военных грабительских походов и завоеваний в сравнении с мирным трудом, что накладывало отпечаток на жизнь этих варваров-кочевников, служило основой для формирования у них различных культов войны, воина-всадника, героизированных предков.
Для реализации экспансии создавались “племенные” конфедерации, вождества. Экспансия, направленная против крупной цивилизации (в контексте Великого переселения) - Византийской, создавала новые средства адаптации - кочевую “империю”. Сокрушительный эффект степных кочевых “империй” Европа ощущала на себе в течение нескольких столетий14. Во II—VII вв.
174

преимущество варваров-кочевников во многом определялось наличием у них верховых животных, в то время имевших особенно важное военно-стратегическое значение. Нарастающая интенсивность “кочевого марша” тюркских миграций на запад, условно определяемых как “миграция миграций”, в значительной степени “увязла” на Нижнем и Среднем Дунае благодаря начавшимся славянским переселениям.
Славянское этническое пространство формировалось под воздействием разнообразных факторов. Этот обширный племенной мир также не являлся изолированной частью Барбарикума. Его характеризовала особая интенсивность межэтнических контактов. Письменная традиция фиксирует факты как столкновения племен, так и мирного их соседства, в том числе с балтами, сарматами, германцами, фракийцами, иллирийцами, с некоторыми тюркскими племенами. Славянские племена менялись, смешиваясь с другими народами, воспринимая их культуру, но не утрачивая при этом свою этническую принадлежность. Пройдя через Великое переселение народов, они делились, объединялись, создавая многочисленные племенные образования с новыми названиями. Отличительная особенность славянского племенного пространства - его относительная отдаленность от римского мира. Можно полагать, что миграционные процессы у славянских племен являлись своего рода адаптацией к предшествующим миграциям других племен и их результатам. Приближаясь к границам римской цивилизации, славянские племена на первых порах не стремились, однако, к взаимодействию и развернутым контактам с этим миром. Последующая активность славян в отношении империи была во многом спровоцирована самой империей, а также появлением аваров. Славянские племена, начав продвижение на юг и завершив расселение на Балканском полуострове в VI-VII вв., сливались с фракийцами, иллирийцами и кельтами. Они растворили в своей среде тюркоязычных булгар, вступали в контакты с эпиротами, греками и положили начало южнославянским этносам15.
Таким образом, структура этнического пространства варварских окраин включает не только ближнюю, но и дальнюю периферию цивилизации. Выделяется мир сравнительно “окультуренных” племен, уже подвергшихся влиянию цивилизации. Он является своеобразным ядром варварской периферии, определяя характер взаимоотношений как с центром-цивилизацией, так и с той частью племен, которая населяла более отдаленные районы. Во II—VII вв. на северных окраинах римской и китайской цивилизаций сформировались два таких центра - мир германских племен на Западе и этническое пространство кочевых варварских
175

племен в Азии. Тогда же возникает и фиксируется заметная роль ядра дальней периферии - славянского мира.
Есть и другая черта, общая для характеристики варварских миров в плане их взаимодействия с цивилизацией, - миграционная активность. Даже миграции в пределах варварской периферии отражали предрасположенность племен к контактам. Они же выступали фактором, стимулирующим эти контакты: военные, торговые, дипломатические и т.д. В Европе уже за три столетия до начала Переселения проявился беспокойный и динамичный характер германского этнического пространства16. Мобильность племенного мира Барбарикума стимулировалась римским влиянием, заражая миграционным “вирусом” все большее число германских племен. Одной из причин, спровоцировавшей передвижения племен в европейском Барбарикуме, являлась территориальная экспансия Римского государства. Римляне неоднократно вторгались в районы, занимаемые германскими племенами, стремясь превратить их в очередную римскую провинцию. Этот натиск, осуществляемый в плотно заселенных различными племенами областях, вызвал волну передвижений, которая прокатилась с запада на восток и с севера на юг. Первое пробуждение миграционных процессов приходится на II в. до н.э. и связано с экспансией к югу кимвров и тевтонов17. В I в. до н.э. последовали попытки свевов закрепиться в Восточной Галлии18. Германские племена представляли собой уже достаточно серьезную и мобильную силу, способную как к эпизодическим проникновениям на римскую территорию путем участия дружин в военных набегах, так и к продвижению на новые территории всем племенем или значительной частью племени в целях завоевания новых земель.
Сходные процессы происходили в азиатском регионе. После образования сильного древнекитайского государства Цинь его правители, понимая опасность присутствия на севере кочевий варварских племен, ставили целью оттеснить их от границ империи. Циньская империя занимала удобные стратегические позиции для наступления на соседние племена. Среди кочевых племен своей численностью и мобильностью выделялись племена сюнну19. К III в. до н.э. основной зоной их кочевий стали уже Центральная Монголия и степное Забайкалье. Вожди из племени сюнну неоднократно возглавляли мощный племенной союз варваров-кочевников, а сами сюнну становились лидером кочевого мира. В общении с северными кочевниками в основном преобладала тенденция их изгнания и вытеснения. Китайское государство ставило своей главной целью сдерживать вторжения обитателей Северной Степи20. После ряда сражений китайские войска
176

нанесли варварам-кочевникам серьезное поражение, вытеснив их за реку Хуанхэ, которая на долгое время превратилась в пограничную, став рубежом между китайской цивилизацией и варварским миром кочевых племен21.
Подобно китайским войскам, римляне неоднократно вторгаются и ведут военные действия в пределах племенных территорий варваров-германцев. После триумфа Цезаря все большее число этих племен попадает в зону военных конфликтов с Римской империей. При этом повседневная жизнь варваров, даже без потери ими независимости, лишается внутренней стабильности. Далеко не все германцы после силовых контактов с империей отказывались от автономии и самостоятельности. Гарантировать же автономию племени и обеспечить ему внутреннее спокойствие могла только сильная поддержка извне. Варвары имели больше шансов сохранить стабильность мирной жизни и быть надежно защищенными от внешней угрозы, находясь в составе крупного племенного объединения. Первые военные союзы варваров-германцев (свевов Ариовиста, херусков Арминия, свевомаркоманнов Маробода) были непрочными и недолговечными. Они формировались на исконно германских землях в целях сопротивления Риму22. Объединительные процессы проходили отнюдь не бесконфликтно. Образование первых военных союзов - это проявление начавшегося процесса противостояния и одновременного сближения римского и варварского миров. Поражение римской армии в Тевтобургском лесу в начале I в. н.э. исчерпало энергию территориальной экспансии римского мира и спровоцировало пробудившуюся миграционную активность варваров-германцев. Они выиграли в своем сопротивлении римской цивилизации и вышли на “старт” массовых миграций.
В конце I в. в Европе окончательно определилась одна из первых в истории человечества технически оснащенных границ. Она отделяла население Римской империи от этнически разноликого Барбарикума и проходила по Рейну, Дунаю и лимесу, который соединял эти две реки23. Эта граница и далее на протяжении многих сотен лет разделяла два сильно различающихся и противостоящих друг другу мира - мир римской цивилизации, уже вступивший в свою акматическую фазу, и мир только еще пробуждающихся к активной исторической жизни германских племен. Велико было желание “отгородиться” от северных варваров и в Древнем Китае. Угроза набегов сюнну и других кочевых племен представлялась настолько серьезной, что для обороны от них была построена Великая стена. Она соединила существовавшие ранее пограничные укрепления в единую оборонительную линию, протянувшуюся от Ляодуна до
177

Ганьсу24. Великая китайская стена способствовала также и упорядочению торговых контактов между китайским государством и варварским миром кочевых племен. Кочевники-сюнну не только воевали с Китаем. Не менее чем в добыче от набегов на китайские земли они были заинтересованы в торговле. Не случайно весьма важным для них пунктом многих мирных договоров с империей было требование расширить торговлю и облегчить ее условия25. Римская империя также пыталась сдерживать варваров-германцев не только путем военного усиления границ. Расширяется сеть торговых дорог, растет число пунктов для проведения разрешенных торговых операций. Многие племена получают свободу посреднической торговли26. Развивая традиционные торгово-экономические связи и создавая новые, Рим надеялся сдержать чрезмерный азарт, жажду нового и склонность к авантюрам германских вождей. Однако такая политика давала противоположные результаты. Чем больше Римская империя втягивала германские племена в сферу своего влияния, тем более опасного соперника она сама себе создавала.
После маркоманнского “взрыва” II в. контакты германцев с Римом расширились и интенсифицировались по всем наметившимся ранее направлениям. Письменная традиция подтверждает, что основной формой взаимоотношений оставались войны и военные столкновения, главным образом в районе Реции, Норика и Паннонии. Взаимоотношения регулировались условиями мирных договоров, выполнение которых жестко контролировалось военными властями Рима. Еще больше усилилось значение границы. Всем племенам запрещалось селиться в приграничной полосе вдоль левого берега Дуная. Торговля проходила на границе в определенные дни, в специально отведенных для торговых операций местах - не на римской территории, а только в пределах Барбарикума. Римские купцы проникали в глубь варварской земли27. Немалая часть доходов от торговли концентрировалась в руках германской знати, что в одних случаях сдерживало стремление к грабежам и вторжениям, а в других - стимулировало новые рейды в империю в поисках добычи. В отличие от Рима в Древнем Китае такой компонент взаимоотношений с варварским миром, как торговля, являлся куда более значимым, а порой и ключевым. Китайская империя, налаживая оживленную торговлю с западом (Кушанское и Парфянское царства, Римская империя), подчиняла и истребляла различные племена, в том числе и сюнну, обитавших у северных и северо-западных границ Ханьской империи. Именно через эти районы варварских кочевий проходил торговый путь на запад, известный как Великий шелковый путь28. Преследуя цель обезопасить передвижения торго¬
178

вых караванов, Ханьская империя в 119 г. до н.э. нанесла сюнну сильнейшее поражение и вытеснила их за пределы Великого шелкового пути29. Сюнну отступили на север, неоднократно возобновляя набеги и подчиняя своему влиянию эти регионы. Борьба за Великий шелковый путь длилась столетиями.
После Маркоманнских войн Рим впервые стал в широких масштабах селить варваров на своих опустевших от войн и эпидемий землях. Начинаются необратимые процессы как в самой империи, так и в варварском мире в целом, в том числе у германцев. Государственный механизм империи уже не мог полноценно функционировать без варваров-германцев. Так же и в племенном мире именно благодаря империи все более рельефно выступало то общее, что объединяло и разграничивало племена30. После Маркоманнских войн большинство варваров-германцев окончательно потеряло свою независимость. Столь мучительный для них процесс длился несколько столетий и у различных племен имел свои специфические особенности. Разрушительным воздействиям в наибольшей степени подверглись германские племена, жившие в зоне активных контактов с империей, непосредственно возле ее границ. Но и на более отдаленные племена Барбарикума римлянам удавалось распространять свое влияние, хотя и более гибкими методами. Одним давалось римское гражданство, другим - предоставлялось освобождение от натуральных поставок в пользу Рима, третьим римляне сами обязывались поставлять продовольствие и субсидии31. Все это затрудняло процесс консолидации варваров, стимулировало соперничество между племенами и в конечном счете явилось источником многих взрывоопасных ситуаций.
Как известно, Маркоманнская война символизирует начало масштабного военного противостояния варварского мира и римской цивилизации. В азиатском регионе ей, пожалуй, соответствует серия массированных вторжений сюнну в Китай в эпоху первого этапа правления Первой династии Хань (202 г. до н.э. - 25 г. н.э.). Союз кочевых племен, возглавляемых сюнну, представлял серьезную опасность для Ханьского Китая. Обратим внимание на то, что огромный размах завоеваний китайцев во II в. до н.э. сопровождался захватом в плен и продажей в рабство кочевников, входивших в племенной союз сюнну. Это спровоцировало набеги кочевых племен на северные районы Ханьской империи32. Постоянные грабежи сюнну, их переходы через Хуанхэ и вторжения в Ордос (земли империи к югу от Великой стены) также сопровождались уводом в плен китайского населения. Сюнну проникали далеко в глубь Китая, оседая целыми поселениями в пределах Ханьской империи.
179

Так, например, в 177 г. до н.э. китайский император Вэнь-ди заключил с ними мирный договор по формуле “мира и родства”. “Держава” сюнну признавалась равной китайской. Сюнну было разрешено поселиться в районе Ордоса, к югу от Великой стены, где издавна обитали кочевники и где заниматься земледелием было делом рискованным. Согласно заключенным с сюнну договорам (197,177,166,162, 158 гг. до н.э.) империя платила им дань, а также посылала в жены их вождям (шаньюям) китайских принцесс33. Отряды кочевых племен грабили различные области Китая, но, как бы ни усиливались набеги, империя ограничивалась обороной. И лишь в правление императора У-ди (140-87 гг. до н.э.) была предпринята попытка занять активную наступательную позицию - изгнать варваров за пределы Великой стены. В 127 г. до н.э. сюнну были вытеснены из Ордоса, по берегам Хуанхэ были построены крепости и укрепления. От кочевников стремились освободить и северные границы империи. В 119 г. до н.э. империя нанесла сюнну сокрушительный удар, что заставило их отступить на север. На отвоеванной территории империя построила мощную линию укреплений, были созданы военные и гражданские земледельческие поселения. Впоследствии эта полоса укреплений стала мощным плацдармом для успешных завоевательных походов Ханьской империи34. Однако сюнну спустя некоторое время активизировали свои действия на северо-западных границах Ханьской империи, и к началу I в. н.э. им удалось подчинить своему влиянию западные области Китая, отрезав торговые пути, в том числе Великий шелковый путь, который уже со II в. до н.э. связывал Китай с далекими странами, в частности с Парфянским и Кушанским царствами, а также с Римской империей. Ханьский Китай вынужден был на какое-то время перейти к оборонительной тактике35. В отличие от Римской империи, которая, победив в Маркоманнской войне, выиграла противостояние с варварским миром, Китайская империя в первых войнах с сюнну его проиграла.
По мнению античных авторов, к началу III в. германские племена оставались наиболее активной частью варварского мира европейского региона. В их передвижении появились две характерные черты. Первая связана с племенами восточных германцев. Именно они задают тон, являясь своеобразным камертоном миграционной активности. Восточные германцы позже других вступили в активный контакт с империей. Однако в силу того, что империя была уже измотана предшествующими конфликтами, а свежие силы восточных германцев наносили ей удары на весьма отдаленных от Италии рубежах, этот натиск оказался более эффективным, чем вторжения западных варваров-фран-
180

ков36. Второе отличие состояло в том, что на протяжении III в. германские вторжения в Римскую империю осуществлялись в двух направлениях - рейнско-дунайский лимес и балкано-малоазийские провинции. Центральноевропейский регион был в это время зоной активных военных действий главным образом сарматских племен37. Письменная традиция свидетельствует о весьма активном процессе перегруппировки сил, с непрерывными передвижениями племен. В III в. аламанны и франки переселились на Декуматские поля. Часть готов заняла Дакию - стратегически важный плацдарм варварских вторжений. В районе Реции усилилась позиция ютунгов. На Верхнем Дунае появляются бургунды и вандалы. В конце первого этапа Великого переселения народов центром варварского мира, “серединой варварской земли” стала Среднедунайская низменность. Отсюда постоянно шли миграционные импульсы. Начиная со II в. одни племена сменяют другие: квады, маркоманны, бургунды, аламанны, сарматы, гепиды, готы. Империя намеревалась организовать здесь провинции Маркоманнию и Сарматию38.
Китайская империя периода правления последних императоров Первой династии Хань, так же как и Римская, сдерживая напор соседних варварских племен, сравнительно быстро определила наиболее опасные районы их вторжений. Особо выделяется один из них - бассейн реки Тарима, который ханьцы называли Западным краем. Это сравнительно небольшое пространство надолго превратилось, по сути, в периферию Ханьской империи. Расположенные там мелкие государственные образования, признав себя вассалами империи, терпели лишения как от военных походов ханьцев, так и от набегов соседних варварских племен. На рубеже тысячелетий племенам сюнну, которые воспользовались ослаблением империи, удалось вытеснить ханьцев из Западного края. Лишь правители Второй династии Хань (25-220) в результате успешных походов ханьских полководцев окончательно вытеснили кочевников из этого региона39. Великий шелковый путь вновь перешел под контроль империи вплоть до середины II в.
Не снижалась активность варваров-кочевников и у северных пределов Китая. Долгое время естественный рубеж, отделявший китайскую цивилизацию от мира кочевых племен, проходил вдоль пустыни Гоби. Ван Ман, один из последних правителей Первой династии Хань, формировал военные подразделения из рабов для отражения набегов варваров на северные границы. В I в. н.э. эти набеги стали тревожить уже внутренние области Ханьской империи. Жители приграничных регионов начали переселяться внутрь империи, а северная граница оказалась в руках племен сюнну. Эти племена на протяжении нескольких столетий
181

оставались лидером мира кочевых племен. Их взаимоотношения с Китайским государством зачастую определяли общую тенденцию развития и степень военного напряжения в Восточной Азии. Разгромленные в результате неудачных войн с Ханьской империей, лишившись своих исконных кочевий, сюнну в середине
I в. н.э. разделились на две части - северную и южную. Южная группа сюнну попала под влияние Ханьской империи, откочевав в северные районы Шаньси и Внутренней Монголии40. Северные сюнну после многочисленных поражений, нанесенных ханьскими войсками, ушли в 93 г. в Джунгарию. Следует отметить, что районы Восточной Азии к северу от Ханьской империи представляли собой плотно заселенное различными кочевыми племенами пространство. Здесь кроме сюнну обитали набиравшие силу сяньбийские племена. Вдоль ханьской границы в Маньчжурии кочевали ухуани. Степи между Ордосом и озером Лобнор занимали тангуты. На западе этого обширного кочевого пространства выделялись усуни, на севере - енисейские динлины, а также их соседи хагасы.
Миграция сюнну в западном направлении проходила в условиях военных конфликтов с Ханьской империей, племенами сяньби и ухуаней. Сяньби неоднократно вторгались в восточные земли сюнну, подвергая их разгрому и сея панику. Ханьские военачальники совершали глубокие рейды в тылы кочующих сюнну. Исконные земли сюнну постепенно занимали воинственные племена сяньби и динлин. С середины II в. в лидеры кочевого мира Восточной Азии выходят сяньбийские племена41. Северные сюнну, которые продолжали здесь кочевать, частично приняли наименование сяньби и вошли в состав сяньбийского племенного союза, а частично ушли на запад к озеру Балхаш. С этого времени началась ассимиляция сюнну с другими центральноазиатскими племенами. Эти смешанные племена достигли степей Южного Урала и древнего Усть-юрта. Севернее Аральского моря во
II в. н.э. о них упоминает античная письменная традиция, называя уже гуннами42.
Со второй половины IV в. гунны - это смешанные, преимущественно тюрко-угорские и ираноязычные племена. Гунны переходят Волгу и обрушиваются на Предкавказье. Они стремительно проходят путь от Танаиса на Балканы и дальше к югу от Дуная до стен Константинополя. Вскоре они проследовали на запад в Потисье и на Венгерскую равнину, а затем от Орлеана-наЛуаре до городов Аквилеи и Милана в Италии. К концу IV в. равнина между Тисой и Дунаем стала преимущественно гуннской территорией. Гунны создали обширный военно-племенной союз, куда вошли и другие варвары: примеотийские готы, гепиды, ге-
182

рулы, аланы, славянские племена. Степень зависимости этих племен от гуннов определить довольно сложно. Возможно, они, находясь под управлением своих предводителей, сопровождали гуннов в качестве военного подкрепления, выделяя в случае необходимости военные отряды. Как часть этого союза и под его именем многие из упомянутых выше племен уже с конца IV в. в качестве вспомогательных войск оказывали услуги и Западной, и Восточной империи. Таким образом, появление в Европе азиатских кочевников, вошедших в азиатскую историю под именем сюнну, а в европейскую - гуннов, - одно из последствий взаимодействия китайской (Ханьской) империи и кочевого варварского мира, располагавшегося вблизи ее северных границ.
Концентрация оседлых варварских племен у границ Римской империи также порождала конфронтацию. С одной стороны, она подпитывалась растущей потребностью в земле, а также наличием по соседству соперников, с которыми одновременно могли быть тесные родственные, дружественные или культовые связи; с другой - растущая напряженность в варварском мире европейского региона, возможно, создавалась искусственно. Она стимулировалась переходом племен на римскую территорию. С усилением межплеменных противоречий росло число племен, попадавших в зависимость от империи. Конечно, рядовые варварыгерманцы продолжали обрабатывать землю, пасти скот, изготовлять керамику и орудия труда. Они поклонялись своим богам, следуя родовым традициям и обычаям предков, но племенная жизнь теперь была организована уже на иной основе. И миграционные волны несли эти племена к неминуемой катастрофе переселения на римские земли. К этому надо добавить, что по мере нарастания римских успехов среди некоторых германских племен усиливались проримские настроения, особенно поражая амбициозных племенных вождей. Римляне всячески поощряли эту тенденцию. Измена в пользу империи хорошо вознаграждалась43.
Родовая аристократия кочевых племен проявляла себя не только на полях сражений и в военных походах, она была склонна к интригам и заговорам против своих предводителей. Ханьцам удавалось неоднократно организовывать заговоры среди знати варваров-кочевников. В европейском регионе проримские настроения готов привели к расколу племени на две части. Одна, возглавляемая Фритигерном, выступала за мирные отношения с империей и стремилась к переселению в ее пределы. Другая, признавая авторитет Атанариха, весьма враждебно относилась к Риму и не спешила обрести свой дом на римской земле44. В Восточной Азии борьба антикитайской “военной” и прокитайской “мирной” партий также привела к расколу племени сюнну. Таким об¬
183

разом, для двух лидеров варварского мира - готов и сюнну - проимперские настроения оказались трагичными, ибо привели к утрате племенного единства.
Древние авторы отмечают, что с конца III в. в варварском мире европейского региона лидирующие позиции стали занимать готы, франки и аламанны. Их отряды, ранее пересекавшие границу ради добычи, теперь приходят в Рим в качестве федератов, готовых служить за определенное вознаграждение. Федераты - “герои” эпохи Великого переселения народов. Они стремительно втягиваются во внутриимперские интриги, в борьбу вокруг власти и за власть. С середины IV в. представители германской племенной элиты стали занимать военные посты. Западная Римская империя включала знатных варваров в офицерское и высшее командное звено армии. Эти римские полководцы германского, большей частью франко-аламаннского, происхождения вошли в социальную структуру римского общества и представляли его военную элиту. В Восточной Римской империи подобная практика не сложилась. Император Феодосий (378-395) делал попытки вводить варваров в состав ранневизантийской армии, но это вызвало резкое неприятие. Китайская империя для обороны от кочевников также нуждалась и прибегала к помощи самих кочевников, включая их в сферу своих интересов45.
Южные сюнну, отступавшие под напором сяньби, селились на землях империи к югу от Великой стены и, подобно римским “федератам”, защищали ее границы. Вожди сюнну получали высокие посты в китайской армии и были наделены громкими китайскими титулами. В борьбе против варваров Китайская империя, так же как и Римская, прибегала к политике сталкивания одного племени с другим, в частности использовала сяньбийцев против сюнну, провоцируя длительные войны между ними46. В III—IV вв. в Восточной Азии севернее Китайской империи стали стремительно обозначаться черты процесса, который исследователи называют Великим переселением народов47. Переселение южных сюнну в Китайскую империю, так же как готов в Римскую, открыло новый этап взаимодействия варварского мира и цивилизации. Кочевые племена с севера постепенно заселяли Среднекитайскую равнину - исконно китайские земли. Огромные территории бассейна реки Хуанхэ были отторгнуты степными племенами. Внутренние войны, анархия и хаос погрузили империю в эпоху Троецарствия. Один из вождей сюнну провозгласил себя шаньюем всех “федератов”, а его сын низложил последнего императора династии Западная Цзынь (265-316). Китайская империя, раздираемая междоусобной борьбой, оказалась незащищенной перед нашествием и других варварских племен.
184

Северо-западные области империи подверглись вторжению давних врагов ханьцев - племен тибетской группы. Сяньбийские племена тоба захватили Северный Китай, который был буквально наводнен кочевниками, что привело к временному ослаблению их напора на Западе48.
В ходе противостояния Риму жизнь Барбарикума, германских племен в частности, менялась. Рим сыграл роль своеобразного генератора социальной эрозии, имущественного неравенства, этнопотестарной (несмотря на высокий уровень мобильности германцев) консолидации племен. Приток награбленной добычи усилил социальную дифференциацию, накопление богатств в руках знати, оформление наследственной власти конунга. Древнегерманская знать претерпела значительную эволюцию. Степень знатности определялась уже не только происхождением, но и заслугами. Ввиду войн и переселений возникла текучесть состава знати. Часть родовой верхушки погибла во внутренних и внешних конфликтах. На основе дружинных отношений постепенно сформировалась и окрепла военнослужилая знать49. Военные трофеи и принятая практика поднесения “даров” способствовали тому, что в Восточной Азии у верховных правителей кочевых племен и родовой знати также скапливались значительные ценности. Но варвары-кочевники не только воевали с империей. В промежутках между войнами велась активная дипломатическая деятельность. Шаньюи были издавна связаны родственными отношениями с китайской императорской фамилией, получая в жены китайских принцесс. Их старшие сыновья зачастую воспитывались при ханьском дворе. Варвары перенимали у ханьцев немало ценных в цивилизационном отношении нововведений50.
В европейском регионе накануне Адрианопольского сражения (378 г.) баланс сил нарушился окончательно, качнувшись в сторону варварского мира. При этом перевес сил определялся не только военно-политическими факторами. Долгое время Римская империя вовлекала германские племена в сферу своих интересов. Образовался и в течение значительного, по меркам древнего мира, срока функционировал единый геополитический организм, единая система. Ее составляли два взаимодействующих, подпитывающих и одновременно разрушающих друг друга компонента: высокоразвитая античная цивилизация и первобытная “варварская” периферия. До середины IV в. основные функции жизнедеятельности этой системы контролировались римлянами. Период между Маркоманнскими войнами и Адрианопольским сражением представлял собой время сближения, само- и взаимопознания двух антиподов - Романии и Барбарикума. В канун Адрианопольского сражения выявилась необратимость внутренних
185

изменений римско-варварского геополитического организма. Сходные процессы происходили и в Восточной Азии вплоть до периода Южных и Северных династий (386-581). В дальнейшем противостояние варваризованного Севера и китайского Юга завершилось воссоединением страны и победой китайцев. В европейском регионе “варварские королевства” противостояли прежде всего таким же “варварским королевствам”, чередой образования и распада которых ознаменован весь V век. Миграционная активность, мобильность и слишком сильная “включенность в Рим” из фактора этнополитической консолидации германцев постепенно превращается в причину нестабильности и кратковременности существования варварских “королевств”. Франки - не самые динамичные мигранты, не самые прилежные федераты империи, создали основы для мощного государства, которое позднее смогло на равных противостоять Византии.
По мере превращения переселения варваров в массовое явление Римская империя теряла над этим процессом контроль. Массовые переселения заканчивались для нее внутриполитическими кризисами и острыми конфликтами с переселенцами. И хотя большинство племен могли длительное время занимать римскую территорию, только будучи в статусе федератов, по существу варвары-переселенцы создавали здесь полунезависимые образования. С конца IV в., стремясь осесть в империи, они требовали не только земель для поселения, но и права сохранения после переселения собственной внутренней организации и управления. В период между Адрианопольским сражением и падением Западной Римской империи произошел наиболее яркий и противоречивый всплеск миграционной активности варваров европейского Барбарикума.
Гуннское присутствие в европейском регионе активизировало варварское миграционное пространство как в начале массового переселения племен в империю в 376 г., так и незадолго до окончательного крушения Западноримского государства в 476 г. Характер участия самих германцев в миграционных процессах изменился. Пройдя этап стихийных, лавинообразных передвижений, переселений, поисков “желанной земли”, многие племена осели и начали территориальную экспансию. Они заняли стратегически важные области, ключевые позиции в политической жизни империи. Гунны оказались тем катализатором, который ускорил эти процессы. Особенно выразительно воздействие гуннов на судьбы племен Верхнего и Среднего Подунавья. Из-под обломков рухнувшей “державы” Аттилы выбрались консолидированные этнополитические образования (гепиды, герулы, готы). Расположенные на границе двух Импе¬
186

рий, в географическом районе, который вызывал споры и вражду между Византией и Западом, эти варвары-германцы соперничали из-за контроля над определенными районами. Создавался постоянный фон нестабильности, распрей и “смуты”, что самих варваров держало в напряжении и вскоре снова привело к очередному взрыву миграционной активности. Племена пришли в движение, которое одних привело в Константинополь, а других снова в Западную Европу, но на этот раз уже без сопровождения гуннов51.
В процессе взаимодействия с цивилизацией, как правило, проявлялись разные формы мобильности варварских племен. Это и передвижения в целях грабежа или расселения, передвижения, связанные с выполнением обязанностей федератов, переселения, спровоцированные военными маневрами империи или миграцией других племен, и, наконец, передвижения как экспансия, расширение границ уже имеющихся владений. Массовое переселение варваров из Барбарикума в Римскую империю во II—VII вв. осознается как непреложный факт их включения в огромную державу, обретения большинством племен определенной социальной ниши в римской государственной системе и создания варварских “королевств” различного типа. В V в. империя “управляла” процессом формирования на своих землях первых варварских “королевств”, что создавало впечатление о возрастающей “управляемости” варварскими миграциями со стороны Рима. Германцы становятся федератами, продвигаются в отведенные им земли, перемещаются в пределах империи, выполняя функции федератов, и даже вступают в вооруженные столкновения друг с другом, если этого требовал долг перед империей. Германская знать домогается от императоров знаков власти и признания. Открывается широкий простор для проявления личного мужества в защите интересов империи. Война рассматривается как работа, которая дает возможность сделать карьеру. Появляется новый тип лидеров - конунгов и вождей, которые ведут свои племена к созданию на землях Западной Римской империи германских “королевств”. В то же время, “врастая в Рим”, германцы все более целенаправленно воздействуют на механизмы имперской власти. Они добиваются разрешения заселять вполне конкретные, нередко лучшие земли, например Западный Иллирик, северное побережье Африки, Юго-Западную Галлию, Италию. Переселение превращается в расселение. Варвар-германец как инструмент сохранения Римского государства, как щит от других варваров в ходе миграций сам начинает использовать империю для создания собственной государственности52.
187

Однако некоторые предводители варваров-германцев понимали тупиковость данного пути. Парадокс заключается в том, что эта амбициозная идея реализовалась в азиатской “модели” Переселения, где варварам-кочевникам суждено было воплотить в жизнь слова готского конунга Атаульфа: “В юности у меня было желание уничтожить самое имя Рима, предать забвению все римское, создать Готскую империю, чтобы за основание Готии вместо Романьи меня славили всенародно, как некогда славили Цезаря и Августа... Теперь я искренне желаю одного, чтобы признательность будущих поколений оценила по достоинству заслуги чужеземца, употребившего меч готов не на разрушение Римской империи, а на укрепление ее”53. Племена сяньбийцев, начавшие во II в. расселяться на Великой равнине, усилились и в начале IV в. сформировали собственную державу. Шло активное расселение различных народностей на территории бывшего центра формирования китайского этноса - на Среднекитайской равнине, “плавильной печи” этносов. Своеобразное “варварское государство”, противостоящее китайским государственным образованиям, добровольно пошло по пути его стремительной китаизации, вплоть до отказа от родного языка и веры, принятия китайских имен, культуры, китайской государственности и религии. В результате более чем 200-летнего сосуществования столь различных этносов элементы кочевой культуры севера в конечном итоге фактически слились с культурной традицией Среднекитайской равнины54. Фактически все это способствовало новому витку развития китайской цивилизации.
Таким образом, во взаимоотношениях варварского мира с цивилизацией преобладающими являлись внешнеполитические и экономические интересы. Однако в “иерархии” контактов торговые вряд ли преобладали, ибо для варварского мира война являлась более естественным состоянием. Взаимодействие и контакты развивались на фоне массовых передвижений племен, в обстановке военного соперничества между ними. Событийный ряд варварских вторжений, которые фиксирует письменная традиция как на Западе, так и в Азии, подтверждает развитие не только “горизонтальной” динамики миграционных процессов, но и их экстенсивного характера. Растет число племен, охваченных “вирусом” переселения, и распространяется этот процесс в Европе с запада на восток, в Азии - с востока на запад. Обе волны миграционных импульсов встречаются в Северном Причерноморье и затем, сливаясь в один поток, устремляются в Римскую империю. Сопоставление различных форм контактов варварского мира с цивилизациями Запада и Востока уже в первом приближении дает возможность выявить ряд
188

общих тенденций. В противостоянии цивилизации и варварского мира неизбежно формировался центр такого противостояния в варварском мире. В контексте миграционных процессов этим центром являлось то или иное племя-лидер. Вместе с тем, выделение лидирующих племен корректировалось и межплеменными противоречиями. Отсюда неизбежна постоянная сменяемость лидирующих племен. Можно отметить, что отношение цивилизации к варварскому миру как в Европе, так и в Восточной Азии было основано на балансе сдерживания и использования варваров. Подобная тактика, будучи стратегически оправданной как для Рима, так и для Китая, приводила к провоцирующему эффекту в варварском мире. Длительные контакты, и военные, и экономические, вели к этнопотестарным изменениям в самом варварском мире. Следует обратить внимание и на то, что по мере расширения этих контактов в варварском мире формируется неприятие самой цивилизации и каких-либо отношений с ней. Таким образом, те изменения, которые происходили в варварском мире, и собственно многовековая трансформация этого мира не являются изолированными и самодостаточными. Они связаны, зависимы, порой подчинены ходу развития сопредельной цивилизации.
1 Gunlijfe В. Greeks, Romans and Barbarians. Spheres of Interaction. L., 1988. P. 2.
2 Первобытная периферия классовых обществ до начала великих географических открытий / Под ред. А.И. Першица, А.М. Хазанова. М., 1978. С. 4 слл.
3 См., например: Корсунский А.Р. Вестготы и Римская империя в конце IV - начале V в. // Вестник МГУ. Серия IX. История. 1965. № 3; Сиротенко В.Т. История международных отношений в Европе во второй половине IV - начале VI в. Пермь, 1975; Diesner H.J. Die Volkerwanderung. Leipzig, 1976; Anerkennung und Integration: Zu den wirtschaftlichen Grundlagen der Volkerwanderungszeit 400-600 / Hrsg. H. Wolfram und A. Schwarz. Wien, 1988.
4 Буданова В.П. Варварский мир на рубеже античности и средневековья. М., 1994. С. 4.
5 См., например, Джоунс У.Р. Варвары в мировой истории: миф и реальность // Культуры. 1982. № 3; Андреев Ю.В. Греки и варвары в Северном Причерноморье (основные методологические и теоретические аспекты проблемы межэтнических контактов) // Вестник древней истории. 1996. № 1; Буданова В.П. Трансформация образа варвара: от переселения к расселению // Тезисы докладов конференции “Иностранцы в Византии. Византийцы за рубежами своего отечества.” М., 1997. С. 13-14; Крюков М.В. Этнические и политические общности: диалектика взаимодействия // Этнос в доклассовом и раннеклассовом обществе. М., 1982. С. 147-163; Christ К. Romer und Barbaren in der honen Kaiserzeit // Saeculum. Munchen, 1959. Bd. 10; Grecs et Barbares. Geneve, 1962.
6 Андреев Ю.В. Указ. соч. С. 3-17.
7 Древнеримская цивилизация // Древние цивилизации. М., 1989. С. 385-451; Штаерман Е.М. Проблема римской цивилизации // Цивилизации. М., 1992. Вып. 1. С. 88-111.
189

8 Широкова Н.С. Переселение кельтов (к вопросу о роли миграций и войн в становлении раннеклассового общества) // Город и государство в древних обществах. Л., 1982; Шкунаев С.В. Кельты в Западной Европе в V-I вв. до н.э. // История Европы. М., 1988. Т. 1. С. 492-503; Щукин М. На рубеже эр. СПб., 1994. С. 15-18.
9 Колосовская Ю.К. Паннония в I—III вв. М., 1973; Она же. Кельты, иллирийские и фракийские племена на Дунае в V-I вв. // История Европы. Т. 1. С. 504-511; Ременников А.М. Борьба племен Северного Подунавья и Поднестровья с Римом и ее роль в падении Римской империи. Казань, 1984; Буданова В.П. Готы в эпоху Великого переселения народов. М., 1990; Oppermann М. Thraker Zwischen Karpatenbogen und Agais. В., 1984.
10 Третъяков П.Н. Финно-угры, балты и славяне на Днепре и Волге. М.; Л., 1966; Седов В.В. Днепровские балты // Проблемы этногенеза и этнической истории балтов. Вильнюс, 1985. С. 20-29.
11 Халиков А.Х. Великое переселение народов и его роль в образовании варварских королевств // От доклассовых обществ к раннеклассовым. М., 1987. С. 88-103; Засецкая И.П. Культура кочевников южнорусских степей в гуннскую эпоху (конец IV-V вв.). СПб., 1994. С. 132-161; Schramm G. Die nordostlichen Eroberungen der Russlandgoten: (Merens, Mordens und andere Volkemamen bei Jordanes. Getica, XXIII, 116) // Fruhmittelalterliche Studien. B., 1974. Bd. 8.
12 Буданова В.П. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. М., 2000. С. 19-95.
13 Сапрыкин С.Ю. Местное население степной и лесостепной зон Северного Причерноморья // История Европы. Т. 1. С. 613-617; Плетнева С.А. Кочевники и раннефеодальные государства степей Восточной Европы // История Европы. М., 1992. Т. 2. С. 225; Bachrach B.S. A History of the Alans in the West. University of Minnesota Press, 1973.
14 Плетнева C.A. Указ. соч. С. 213-221; Засецкая И.П. Указ. соч. С. 132-161.
15 Свод древнейших письменных известий о славянах. М., 1991. Т. 1; 1995. Т. 2; Седов В.В. Славяне в древности. М., 1994; Он же. Славяне в раннем средневековье. М., 1995; Рыбаков Б .А. Древние славяне и античный мир // Держава. М., 1997. № 1.С. 19-25.
16 Буданова В.П. Варварский мир на рубеже античности и средневековья. С. 41-55.
17 Vries J. de. Kimbern und Teutonen // Erbe der Vergangenheit. Tubingen, 1951. S. 7-24.
18 Seyer H. Die regionale Gliederung der Kulturen, der vorromischen EisenzeitStammesgebiete - erste Wanderungen // Die Germanen. B., 1976. Bd. I. S. 197; cp. Колосовская Ю.К. Некоторые вопросы истории взаимоотношений Римской империи с варварским миром // Вестник древней истории. 1996. № 2. С. 146-166.
19 Таскин В.С. Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). Автореф. дисс. ... канд. ист. наук. М., 1968; Материалы по истории сюнну (по китайским источникам). М., 1968. Вып. 1; 1973. Вып. 2; Гумилев Л.Н. Хунну. СПб., 1993.
20 Сюй Тао. Китай и северные варвары (III в. до н.э. - VI в. н.э.) - взаимодействие народов и культур. Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1996.
21 Harrison J.A. The Chinese empire. N.Y., 1972; Yap Yong, Cotterell A. The Early Civilization of China. N.Y., 1975; Meyer M.W. China: An Introduction History. Totowa, 1978.
22 Неусыхин А.И. Военные союзы германских племен около начала нашей эры // Неусыхин А.И. Проблемы европейского феодализма. М., 1974. С. 396-397;
190

Колесницкий Н.Ф. Этнические общности и политические образования у германцев I-V вв. // Средние века. М., 1985. Вып. 48. С. 5-26.
23 Шкунаев С.В. Германские племена и союзы племен // История Европы. Т. 1. С. 604.
24 История Китая. М., 1998. С. 115; Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 43-45.
25 Гумилев Л.Н. Указ. соч.
26 Шкунаев С.В. Германские племена и союзы племен. С. 604-605.
27 Колосовская Ю.К. Паннония в I—III вв. С. 230-231; Gabler D. Zu Fragen der Handelsbeziehungen Zwischen den Romem und den “Barbaren” im Gebiet ostlich von Paunonien // Romer und Germanen in Mitteleuropa. B., 1975. S. 87-108; Petersen L. Uberblick uber Entstehung und Entwicklung der romischen Provinzen am Rhein und an der oberen Donau im 1. und 2. Jahrhundert // Die Romer an Rhein und Donau. 1975. S. 52-59; Wolagiewicz R. Der Zufluss romischer Importe in das Gebiet nordlich der mittleren Donau in der alteren Kaiserzeit // Zeitscheift fur Altertum. 1970. № 4. S. 222-249.
28 Лубо-Лесниченко Е.И. Китай на шелковом пути. М., 1994. С. 230-232.
29 История Китая С. 129; Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 87-88.
30 Буданова В.П. Варварский мир на рубеже античности и средневековья. С. 44.
31 Dio. Cass. LXXI, 19, 1,2; Колосовская Ю.К. Паннония в I—III вв. С. 225.
32 Гаскин В.С. Указ, соч.; Он же. Отношения Китая с северными соседями в древности // Проблемы Дальнего Востока. М., 1975. № 3(15).
33 Думай Л.И. Внешнеполитические связи Китая с сюнну в I—III вв. // Китай и соседи в древности и средневековье. М., 1970. С. 37.
34 История Китая. С. 129; Гумилев Л.Н. Указ. соч. С. 84-89.
35 Васильев Л.С. Культурные и торговые связи ханьского Китая с народами Центральной и Средней Азии // Вестник истории мировой культуры. М., 1958. № 5.
36 Буданова В.П. Варварский мир на рубеже античности и средневековья. С. 44-45.
37 Буданова В.П. Германцы в эпоху Великого переселения народов // Великое переселение народов: этнополитический и социальный аспект. М., 1999. С. 49 сл.
38 Anon. Vales. Pars prior. VI, 34; Oros. VII, 28, 29; Иордан. О происхождении и деяниях гетов (Getica) / Вступ. ст., пер. и коммент. Е.Ч. Скржинской. СПб.; 1997. С. 228-231. Примеч. 189; KonikE. Marcomania i Sarmacja niedoszl provincje rzymskie // Eos. P., 1959/1960. Vol. 50. P. 143-162.
39 Думай Л.И. Указ. соч. С. 37-50.
40 Гаскин В.С. Введение // Материалы по истории кочевых народов в Китае III-V вв. М., 1989. Вып. 1. Сюнну. С. 5-28.
41 История Китая. С. 153.
42 Халиков А.Х. Указ. соч. С. 90; Altheim F. Xoynoi bei Ptolomaeus // Omagiu lui C. Daicoviciu. Bucure§ti, 1960; cp. Засецкая И.П. Указ. соч. С. 90.
43 Шкунаев С.В. Германские племена и союзы племен. С. 594-605; Колосовская Ю.К. Дунайские племена и их войны с Римом // История Европы. М., 1988. Т. 1. С. 606-612; Буданова В.П. Варварский мир на рубеже античности и средневековья. С. 41-55.
44 Буданова В.П. Готы в эпоху Великого переселения народов. С. 136-153.
45 Думая Л.И. Указ. соч. С. 37-50; Буданова В.П. Варварский мир эпохи Великого переселения народов.
46 История Китая. С. 153.
47 Там же. С. 152-154.
191

48 Сюй Тао. Указ. соч. С. 15; Крюков М.В. Китай и соседи: две традиционные модели взаимоотношений // Общество и государство в Китае. М., 1980. Ч. 2. С. 3-13.
49 Wolfram Н. Die Goten als Gegenstand einer historischen Ethnographie // Traditions als historische Kraft. B.; N.Y., 1982. S. 53-64; Idem. Die Goten und die Umgestaltung der Romischen Welt // Глас. Београд, 1993. T. 372. Од-ые ист. наук. кн. 8. S. 217-228.
50 История Китая. С. 152.
51 Буданова В.П. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. С. 72-76, 83-88.
52 Буданова В.П. Варварский мир на рубеже античности и средневековья. С. 41-55.
53 Oros. VII, 43, 4-7.
54 Сюй Тао. Указ. соч. С. 16-17.
Л.Г. Франк
(Канада)
АЗИЯ ПРОХОДИТ ПОЛНЫЙ КРУГС КИТАЕМ КАК “СРЕДИННЫМ ГОСУДАРСТВОМ”
Известный европейский историк Фернан Бродель отметил в 1992 г., что “Европа изобрела историков, а потом стала использовать их” в своих интересах. Хотя Бродель назвал свою книгу “Мировые перспективы”, это заявление показывает, что даже он до сих пор страдает исконным, первородным грехом европоцентризма. Ибо в Азии, разумеется, было множество историков задолго до того, как европейская история заслужила право, чтобы о ней писали. Более того, Бродель признает, что “европейцы создали мир вокруг себя, как известно всем историкам”1. У него есть собственная точка зрения на счет по крайней мере двух последних столетий: европейские историки переделали свою историю, историю других народов и мировую историю, да так, словно хотели заставить всех нас “признать” некую идею. Идею, практически полностью неверную. Ведь европейцы просто превратили свою историю в “миф”, а на самом деле она развивалась при большой поддержке других стран. Европе никогда ничего не давалось легко, а если и давалось, то наименьшую роль здесь играла ее пресловутая “исключительность”. И уж конечно, Европа вовсе не “создавала мир вокруг себя”. Скорее, наоборот - она присоединилась к мировой экономике, в которой доминировала Азия, и европейцы долго стремились достичь ее уровня развития, а потом “взобрались на
192

плечи” азийской экономики. Вот почему даже такие европейцы, как Лейбниц, Вольтер, Квесни и Адам Смит, считали Азию центром мировой экономики и цивилизации.
Именно азийцы занимали ведущие позиции на протяжении по крайней мере пяти тысячелетий в единой экуменической истории Афро-Евразии (а лучше сказать, Азии-Афро-Евразии). Европейцы тщетно старались войти, влиться в этот мир и извлечь выгоды там, где Азия их уже получила. Сначала - набеги римлян в эпоху Христа (и на его родине!); потом крестовые походы (снова в тех же местах!); неудачные попытки добраться до Азии по морю, огибая Африку; и, наконец, экспедиции Колумба в поисках Китая (1492 г.) и Васко де Гама в Индию (1498 г.). В последующие три столетия европейцы потратили еще больше усилий для того, чтобы присоседиться к Азии (прежде всего, к Восточной) с ее гораздо более высоким, а потому особенно соблазнительным уровнем экономического богатства, экономического роста, торговли и цивилизации. Увы! Европейцам было абсолютно нечего предложить в обмен на шелка, хлопок, керамику, пряности и другие товары - кроме “европейского” серебра из Америки. Три столетия (с 1500 и почти до 1800 г.) только благодаря американскому серебру европейцы имели хоть какой-то доступ к богатству и рынкам Азии. И даже после трехвековых попыток купить туда пропуск им досталось всего лишь место третьего класса в поезде (или на корабле) азиатской экономики.
Только после 1800 г. вследствие “упадка Востока”, связанного с трансформациями, происходящими в мировой экономике в целом, были созданы благоприятные возможности для НИЭ (“Новых индустриализирующихся экономик”) - для “расцвета Запада”, сначала с помощью импорта, а затем увеличения экспорта на мировой рынок. Однако переход лидерства от Востока к Западу в XIX и XX вв. оказался явлением временным, и сейчас все возвращается на круги своя. Новые НИЭ Восточной Азии завоевывают свою обычную доминирующую роль в мировой экономике и мировой истории, а “Срединное царство” Китая опять занимает место “центра”.
КРАТКИЕ ВЫВОДЫ ОТНОСИТЕЛЬНО СИНОЦЕНТРИСТСКОЙ МИРОВОЙ экономики
Джанет Абу-Люгход2 описала в общих чертах “мировую систему тринадцатого века” и некоторые “региональные” ее модели, продолжавшие существовать и в XVIII в. Исследовательница выделила три главных (и в каждом из них - более мелкие) региона, расположенных внутри восьми перекрывающих друг друга эллипсов, которые, согласно ее взгляду на мировую экономику,
7. Цивилизации. Выи. 5
193

охватывали Афро-Евразию. Эти эллипсы находились (с запада на восток) в Европе, Средиземноморье, Красном море, в Персидском заливе, Арабском море, в Бенгальском заливе, Южно-Китайском море, а также во внутренних областях Азии. Все они, хотя и были отнюдь не равнозначны, но сохраняли в большей или меньшей степени главенствующее положение в мировом экономическом разделении труда и системе международной торговли, несмотря на добавление в XVI веке Атлантического эллипса.
Таким образом, нет никаких веских причин сомневаться в том, что глобальная мировая система торговли и разделения труда существовала задолго до того, как европейцы “создали мир вокруг себя”, что якобы “известно” всем историкам. Эта глобальная экономика связывала воедино сельскохозяйственную глубинку и периферию с провинциальными и региональными городскими центрами, морскими портами и (или) крупными торговыми городами, не имеющими выхода к морю. Такие города в свою очередь поддерживали тесные экономические контакты с отдаленными провинциями, регионами и странами, включенными в мировую систему. Наиболее очевидное тому подтверждение - дисбалансы в торговле. В них отражаются взаимодополняемость и соревновательность регионов и различных секторов экономики в системе глобального разделения труда, а также абсолютное главенство азиатской экономики, в особенности китайской. Глобальная многосторонняя торговля в Азии расширялась и за счет американского серебра, которое ввозили европейцы. Разумеется, именно это позволило им более активно участвовать в глобальной экономике, в которой на протяжении XVIII в., как и раньше, доминировала Азия - ее производство, соревновательность, торговля.
Вместе с тем не все регионы, о которых шла речь, были эквивалентны, их положение подвергалось циклическим и другим изменениям. Хотя в XVIII столетии Атлантический океан стал вместо Средиземного и Балтийского морей главным центром европейской торговли, однако по своей значимости в мировой экономике и торговле он отнюдь не сравнялся с Индийским океаном и Китайским морем. Благодаря целому ряду работ, принадлежащих перу преимущественно азиатских историков, роль экономики Индийского океана ныне оценена по заслугам. Значение Китая, являвшегося центром синоцентрической субсистемы в Восточной Азии, заметно принижалось даже в те времена, когда оно в принципе было признано. В исследованиях Хамашиты3, а также его труде, написанном в соавторстве с Арригхи и Селденом4, поставлена цель исправить эту серьезную ошибку. Оказывается, существовали длительные двусторонние связи между Китаем и Цент¬
194

ральной Азией, трехсторонние - между Китаем, Кореей и Японией; серьезные функции выполняли приморские регионы Китая, портовые города Южно-Китайского моря, Юго-Восточной Азии, архипелага Рюкю, а также диаспора купцов - прежде всего “заморских китайцев”, которая не случайно и сейчас играет жизненно важную роль. У этой глобальной модели межрегионального разделения труда и торговли не было ничего общего с традиционной общепринятой (нормативной) картиной “современной капиталистической мир-экономики”, которая родилась в Европе, а потом начала расширяться и “включать” в себя один регион за другим, пока Запад не стал доминировать во всем мире.
Нет, международное разделение труда, соответствующая специализация производства, соревновательность регионов в мировой экономике - все это отражалось в торговых балансах и движении денег. В структуре мировой экономики выделяются четыре главных региона: Америка, Япония, Африка и Европа. Первые два покрывали дефицит, экспортируя серебряные деньги. Африка поставляла золотые деньги и рабов. С точки зрения экономики, эти три региона тоже производили “товары”, которые требовались повсюду. Четвертый дефицитный регион - Европа - едва ли мог произвести хоть что-нибудь свое на экспорт для покрытия перманентного торгового дефицита. Прежде всего Европа ухитрялась перераспределять экспортные товары трех других дефицитных регионов: из Африки в Америку, из Америки - в Азию, из Азии - в Африку и Америку. До некоторой степени европейцы были посредниками и в азиатской торговле, особенно между Японией и другими странами. Эта внутриазиатская, “деревенская” торговля являлась маргинальной для Азии, но жизненно важной для Европы, ибо последняя зарабатывала на ней больше, чем на собственных торговых связях с Азией.
Юго-Восточная и Западная Азия тоже вывозили серебряные и золотые деньги, что положительно влияло на их торговый баланс. Однако в отличие от Европы эти регионы могли производить и другие товары, пользующиеся спросом. Кроме того Юго-Восточная и Западная Азия извлекали выгоду из преимуществ своего местоположения: через юго-восток и югозапад шли торговые пути из Центральной Азии, которая также выигрывала от этого.
Два главных региона занимали самое “центральное” место в мировой экономике - Индия и Китай. В первую очередь это было связано с непревзойденной - абсолютной и относительной - производительностью их мануфактур. В Индии - прежде всего мануфактуры, производящие хлопчатобумажные ткани, которые завоевали мировой рынок, и, правда в меньшей степени, ма¬
7*
195

нуфактуры, производящие шелк, - особенно в Бенгале, самом важном промышленном регионе страны. Разумеется, конкурентоспособность производства зависела от урожайности, транспорта и торговли, т.е. от поставок сырья для индустрии, еды для рабочих. Транспорт был необходим и для того, и для другого, а также для экспорта и импорта.
Еще более “центральной” являлась китайская экономика. Такое положение базировалось на еще более высокой абсолютной и относительной производительности промышленности, сельского хозяйства, транспорта (водного) и торговли. Все это отражалось в самом благоприятном торговом балансе, который определялся прежде всего лидерством Китая в мировой экономике по экспорту шелка, керамики, золотой и медной монеты, а позже - чая. Экспортные товары в свою очередь превращали Китай в конечный пункт, где оседали запасы мирового серебра. Благодаря потоку денег в Китае почти всегда было активное сальдо по экспорту. Конечно, Китай мог удовлетворить свою ненасытную потребность в серебре только потому, что имел неисчерпаемые возможности для экспорта товаров, которые требовались всегда и везде в мировой экономике.
В данном случае, разумеется, мы делаем акцент на глобальной экономике и на главенствующей роли в ней Китая и Азии. Деление на регионы можно представить иначе - в виде концентрических кругов. Среди них Китай (а в нем - долина Янцзы и/или Южный Китай) образует внутренний круг. “Восточно-азиатская данническая торговая система”, исследованная Хамашитой, создает следующий круг, в который помимо Китая включались очень небольшие части Центральной Азии, Корея, Япония и Юго-Восточная Азия. Вместе с тем мы видим, что границы этого круга проницаемы и неопределенны, и сам Хамашита признал, что они простирались до Южной Азии. Конечно, существовали и тысячелетней давности связи с Западной Азией и Восточной Африкой, а также с Центральной Азией, которая в свою очередь все сильнее вовлекалась в отношения с Россией и Китаем. Можно сказать, что эти регионы представляли собой следующий - внешний круг, который мы назовем, соответственно, азиатским, или афро-азиатским. Вопрос о том, в какой степени была своеобразна его экономическая структура и динамика развития, остается до сих пор неизученным. Не затрагивается он и в данной статье.
В рамках этого большого (глобального) круга можно выделить - один за другим - меньшие по размеру круги экономики: азиатский, Восточно (и Южно?)-азиатский, китайский. Европа и Америка вместе с Атлантическим океаном займут в таком случае подобающее им место “внешнего обрамления” этих кругов,
196

ибо Азия поддерживала экономические связи с Европой, а через нее - и с Америкой. Я имею в виду прямую торговлю по Тихому океану на манильских галеонах с Акапулько в Мексике (или ЭльГаллао в Лиме) и с Манилой на Филиппинах.
Независимо от нашего взгляда на Китай, Восточную Азию и Азию как главные регионы мировой экономики этот последний круг, накладываемый на глобальную экономику, тоже показывает, что европейская и даже атлантическая экономика играли маргинальную роль. Описание мировой экономики с точки зрения пространства и отдельных секторов ставит нас в более выгодную позицию, ибо позволяет исследовать причины ее взлетов и падений, а также трансформаций большой длительности.
КРАТКАЯ ИСТОРИЯ ГЛОБАЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ МЕЖДУ ВОСТОКОМ И ЗАПАДОМ
Ранняя новая и новая история (а потому, вероятно, и история будущего) имели свою предысторию, охватывающую много тысячелетий. Более того, по крайней мере вся Афро-Евразия имеет долгую общую историю. Она с давних пор отличается циклическим или во всяком случае пульсирующим характером. Началом современной ситуации явился период широкомасштабной политико-экономической экспансии. Ее центром, безусловно, был Китай династии Сун - самый восточный регион Афро-Евразии, но экспансия ускорялась и усиливалась также за счет вмешательства западного региона - Европы, которая дала “ответ” несколькими крестовыми походами с целью более эффективно внедрить свою маргинальную экономику в афро-евразийскую, находящуюся на ином уровне развития. В конце XIII и особенно в XIV в. наступила полоса панафро-евразийского политико-экономического упадка, даже кризиса. Переход к следующему длительному периоду экспансии произошел в начале XV в., и снова - в Восточной и Юго-Восточной Азии.
Вскоре к экспансии подключились Центральная, Южная и Западная Азия, а во второй половине XV столетия - Африка и Европа. “Открытие” и завоевание Америки, последовавший за этим “колумбийский обмен” представляли собой непосредственный результат и неотъемлемую часть широкомасштабной экспансии мировой экономической системы. Поэтому единственным “новшеством” была инкорпорация Америки, а потом Австралайзии в уже развивающийся исторический процесс и мировую систему. Тем не менее не только инициатива, но и причины, а впоследствии формы этой инкорпорации генерировались струк¬
197

турой и динамикой афро-евразийского исторического процесса. Очередная волна экономической экспансии возникла в Восточной, Юго-Восточной и Южной Азии в 1400 г. и достигла Европы к 1450 г., побудив Колумба и Васко де Гаму отправиться в плавания в 1492 и 1498 гг.
Таким образом, “долгая” экспансия XVI в. на самом деле началась в XV и продолжалась в Азии на протяжении XVII и XVIII столетий. И, разумеется, ее базой в первую очередь была Азия, хотя экспансия “подпитывалась” и за счет новых запасов золотых и серебряных слитков, которые европейцы привозили теперь из Америки. Азийская экспансия привела к быстрому росту населения, продукции, торговли (включая импорт и экспорт) и, вероятно, доходов и потребления в Китае, Японии, Юго-Восточной Азии, Центральной Азии, в Индии, Персии и в Оттоманской империи. С точки зрения политики, эту экспансию воплощали и (или) реализовывали процветающие династии Мин и Цин в Китае, Токугавы - в Японии, Моголов - в Индии, а также Сефевиды в Персии и турки. Рост европейской экономики и населения шел медленно, хотя при этом разные страны существенно отличались друг от друга. Речь идет о некоторых “национальных” и прочих самостоятельных государствах полиэтнической Европы. Однако все они вместе взятые были гораздо меньше огромных государств Азии.
Так, население Азии увеличивалось быстрее, чем в Европе, вплоть до 1750 г., когда начался спад. Действительно, на протяжении многих веков до того население Европы увеличивалось всего на 0,3-0,4% в год и стабильно составляло около 20% населения мира в целом. В то же самое время в Азии население увеличивалось на 0,6% в год, а в Китае и Индии даже быстрее. Таким образом, доля Азии в населении мира выросла с 60 до 66%.
Итак, население Азии не только превосходило Европу по численности, но и быстрее росло. Дабы поддержать этот процесс, Азия оказалась способной все больше и больше увеличивать производство. В 1750 г. население Азии, составляющее 66 % мирового, производило 80% мирового валового продукта, а 20% европейского населения производили менее 20% мирового продукта, поскольку Африка и Америка тоже вносили свой вклад, в частности, в валовый продукт самой Европы. Доходы на душу населения в Азии, особенно в Китае, тоже были выше, чем в Европе5.
Главенство азиатской экономики означает, что пресловутый технологический “прогресс” Европы и в первую очередь “научная революция” XVII в., а также предполагаемый вклад последней в область технических инноваций - европоцентристские мифы в чистом виде6. То же самое можно сказать и о “теории” ев¬
198

ропейской (западной) “исключительности” в сферах экономики и собственности, политического строя и государственности, социальных и семейных институтов, “рациональности” или религии - одним словом, исключительности расовой. Именно этими надуманными представлениями руководствовались европоцентристы от Маркса до Вебера и Поланьего, когда говорили о происхождении и взаимоотношениях “Капитала”, “Духа капитализма” и “Великой трансформации”. Недавно вышеупомянутая “теория” нашла отражение в работах Ростоу, Джонса, Броделя, Валлерстайна и многих других. Она воплотилась в их по-прежнему европоцентристских объяснениях по поводу того, как все “началось”, в рассуждениях о пресловутом “европейском чуде”, которое самозародилось и стартовало в рамках “европейской мирэкономики”, благодаря ей превратилось в “современную мир-систему”, которая, появившись якобы в Европе, потом “инкорпорировала” в себя остальной мир. Тщательное изучение мировой истории показывает, что эти и другие европейские историки неправы и их европоцентристская теория не имеет никаких исторических оснований.
Наоборот, существовавшая долгое время мировая экономика и “мировая система”, с ее международным разделением труда и торговли, расширилась и углубилась за этот длительный период преимущественно азиатской экспансии. Правда, различные секторы и регионы занимали, как обычно, разные места в этой системе накопления, производства, обмена и потребления - de facto, в зависимости от “серебряного стандарта”. Разница в производительности и соревновательности, которая лежала в основе разделения труда и обмена, отразилась в дисбалансах торговли и “компенсировалась” тем, что большая часть серебряных денег перетекала на далекие расстояния.
Серебро поставлялось в основном из Америки, отчасти из Японии и некоторых других стран. Отражая дисбалансы мироэкономики, реагируя на те или иные способности микроэкономики извлекать для себя выгоду, оно странствовало по миру из Америки и Японии преимущественно на восток - через Атлантику, Европу и Индийский океан, а также на запад - через Тихий океан. Китай был крупнейшим “резервуаром”, где скапливалось серебро, ибо эта страна с ее самой высокой производительностью и соревновательностью притягивала к себе деньги подобно магниту. Здесь, как и повсюду, приток денег генерировал рост платежеспособного спроса, производства и потребления, а это влияло на увеличение народонаселения. Такие вливания не оправдали себя там, где политикоэкономическая структура была недостаточно гибкой и спо¬
199

собной к развертыванию, которое приводило бы в соответствие рост продукции и возрастающий приток денег. Так случилось в Европе: рост платежеспособного спроса вызвал повышение цен и инфляцию.
Неудачное положение Европы в мировой экономике отчасти компенсировалось свободным доступом к американскому серебру. С точки зрения спроса, использование американских денег (и только это) дало возможность европейцам выйти на мировой рынок, а потом увеличить свою долю в нем. С точки зрения предложения, доступ к дешевым - фактически даровым - американским деньгам позволил добраться до ресурсов, обеспечивающих реальное потребление и инвестиции товаров по всему миру. Европа применяла труд сервов, чтобы добывать серебро; привозила рабов из Африки, в ее распоряжении были огромные массивы целинных земель и благоприятный климат Америки. Все эти преимущества использовались для того, чтобы производить сахар, табак, корабельный лес, а позже - и другие экспортные культуры для европейского потребителя, включая прежде всего дешевый хлопок. Импорт зерна, леса и железа, который шел из Восточной и Северной Европы в Западную через Балтийское море, тоже оплачивался американским серебром и текстильными изделиями. И, разумеется, только за счет американского серебра европейцы могли ввозить знаменитые пряности, шелка, ткани и прочие предметы роскоши из Азии - для собственного потребления и перепродажи в Америке и Африке.
Жители Азии производили эти товары и продавали их европейцам только за американское серебро, т.е. все эти ценные товары, производимые неевропейцами, оказались дешевыми и доступными для европейцев исключительно потому, что они платили за них деньгами, поставляемыми из Америки. Таким образом, серебро, которое добывали тоже неевропейцы, являлось единственным товаром, который европейцы были в состоянии поставлять на мировой рынок.
Помимо всего прочего, этот товар, полученный за счет рабочей силы и сырья за пределами Европы, открыл дополнительные ресурсы в самой Европе. Американский сахар давал калории, для получения которых европейцам не нужно было использовать свою землю; текстиль из Азии снабжал их одеждой, для производства которой не требовалось выращивать европейских овец, поедающих европейскую траву. Следовательно, импорт текстиля из Азии наряду с американскими деньгами позволял европейцам производить больше продуктов питания и леса.
200

Итак, XVIII век не был отмечен ни пресловутым европейским развитием - абсолютным или относительным, - ни движением вспять “традиционной” Азии или ее стагнацией. Наоборот, хотя, возможно это звучит парадоксально, экономические успехи Азии и движение вспять Европы положили начало одновременному циклическому “упадку Востока” и “расцвету Запада”. Попятное, но все-таки продуктивное движение Европы давало некоторые преимущества7. В сочетании с поступлениями американского серебра оно позволяло европейцам извлекать малые и большие экономические выгоды за счет увеличения их участия в расширяющейся азиатской экономике в 1500-1800 гг. Конечно, свою роль сыграло и укрепление политических и экономических связей с Африкой и Америкой, формирование “торгового треугольника”. Все это вместе взятое способствовало аккумуляции капитала в Европе или, точнее, участию Европы в “мировой аккумуляции” 1482-1789 гг.8
В конце концов Европа заняла какое-то место в мировой экономике - после трехвековых усилий, направленных на то, чтобы заниматься бизнесом в Азии (после 1500 г.), и более ранних попыток добраться до богатств Востока с помощью крестовых походов и т.д. Причины начавшегося после 1800 г. “расцвета Запада” и “упадка Востока” можно и должно объяснять с точки зрения мировой экономики и демографии. Комбинация демографического и микро-, макроэкономического анализа подтверждает демографические изменения и рост уровня производства, которые и привели к тому, что Азия и Европа “поменялись местами” в мировой экономической системе между 1750 и 1850 гг.
Микроэкономический анализ соотношения мирового спроса, потребления и цен показывает, как оно стимулировало экономию труда и капитала, изобретения в области энергетики, инвестиции и инновации в Европе. Вместе с тем важен и макроэкономический анализ циклического распределения доходов и деривативного спроса и потребления в Азии. Таким образом, мы разрубаем Гордиев узел знаменитого высказывания Киплинга о Востоке и Западе.
Конечно, распутать этот узел было трудно из-за разъединенности Афро-Евразии - опасность, о которой предупреждал еще Геродот. Границы между “Европой-Западом” (?) и “Азией-Востоком” (?) - чисто воображаемые (и западные по происхождению). В действительности мировая история постоянно (или повинуясь циклам?) перешагивает через них.
201

ВЫВОДЫ: ОПРОВЕРЖЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ ДЖИХАДА ПРОТИВ МИРА В АНАРХИИ СТОЛКНОВЕНИЯ ЦИВИЛИЗАЦИЙ
Западная историография и социальная наука до сих пор полностью отрицают реальность единства и многообразия мира или намеренно искажают эту идею. Ученые мужи даже стремятся повлиять на массы и используют прессу и другие средства информации, чтобы мобилизовать “нас” против “них”. Пресса с недавнего времени является эхом тревожных предсказаний и распространяет их в мировом масштабе: “Конец истории” Ф. Фукуямы (1989, 1992), затем “Джихад против мира” Б. Барбера (1992, 1995), “Грядущая мировая анархия” Р. Каплана (1994, 1996) и “Столкновение цивилизаций?” С. Хантингтона (1993, 1996). Когда “империя зла” распалась, все стали стали выражать общий страх Запада по поводу угрозы нового врага - прежде всего ислама и Китая. Ученые мужи провозглашают перспективу разделения мира, в котором “Запад есть Запад, Восток есть Восток”. С их точки зрения, сейчас на идеологически заминированном поле битвы столкнулись две силы, и Запад должен защищать себя от “остальных” (используя терминологию Хантингтона) в целом и от исламского джихада и Китая в частности.
Вышеупомянутые авторы пускают в ход европоцентристскую теорию в качестве идеологической “легитимизации” своих сеющих распри пророчеств и воплощения этих диатриб в действиях, направленных против безопасности человечества и глобального правительства. Интеллектуальные корни этого лежат в игнорировании или отрицании единой мировой истории, в которой Азия играла главную роль. Они полагают, что разнообразие существовало изначально и имманентно - в противоположность единству, и утверждают, что стремление к независимости и универсальной “исключительности” разнообразия культур якобы отделяет Запад от “остальных”. На самом деле у этой теории нет никакого фундамента в реальности, ибо мировая история возвращается на круги своя, к своему первичному центру - Азии. В XIX в. “гегемония” сместилась в западном направлении - в Европу и Северную Америку, в XXI в. она, похоже, вернется к исходной точке, обогнув Земной шар.  11 Braudel F. The Perspective of the World. Berkeley, 1992. Vol. 3.
2 Abu-Lughod J. Before European Hegemony: The World System A.D. 1250-1350.
N.Y., 1989.
3 Hamashita T. The Tribute Trade System and Modern Asia. L., N.Y., 1994.
4 Arrighi G., Hamashita T., Selden M. The Rise of East. Asia in World Historical
202

Perspective // Paper presented at the Planning Workshop, Fernan Braudel Center, SUNY. Binghamton, 1996, Dec. 6-7.
5 Frank A.G. ReOrient. Global Economy in the Asian Age. Berkeley, 1998.
6 Adams R.M. Paths of Fire. An Anthropologist’s Inquiry into Western Technology. Princeton, 1996; Frank A.G. Op. cit.; Shapin S. Scientific Revolution. Chicago, 1996.
1 Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective: A Book of Essays. Cambridge, 1962.
8 Frank A.G. World Accumulation 1492-1789. N.Y., 1978.
B.B. Лапкин, BM. Пантин
ФЕНОМЕН “ПРОТИВОЦЕНТРА”
В ГЛОБАЛЬНОЙ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ НОВОГО ВРЕМЕНИ
“ЦЕНТР” И “ПРОТИВОЦЕНТР”: ОБЩЕЕ ОПИСАНИЕ
Одной из важных проблем глобальной политической истории является выделение и анализ сквозных мегатрендов, дающих представление о развитии мировой политической системы на значительных по своим масштабам временных промежутках и имеющих принципиально важное значение для понимания механизмов ее эволюции. Среди подходов, которые - в силу своего глобального характера и ориентации на целостное рассмотрение исторических процессов - вскрывают подобные мегатренды, следует назвать прежде всего мир-системный и цивилизационный подходы. С точки зрения мир-системного подхода, на первом месте стоит развитие “центра” и “периферии” мир-системы, а с точки зрения цивилизационного подхода - развитие какой-либо цивилизации, основанное на определенной системе ценностей, религии, традициях, формах политической и экономической организации.
Однако есть ряд весьма существенных вопросов, на которые довольно сложно ответить, оставаясь в рамках традиционной трактовки мир-системного или цивилизационного подходов. Например, в чем причины чрезвычайно длительного военного и политического противоборства государств, принадлежащих - согласно мир-системному подходу - к “центру” мир-системы и - согласно цивилизационному подходу - к одной, западноевропейской, цивилизации? Речь идет, напомним, о многовековом, охватывающем эпоху средневековья и нового времени противостоянии Англии и Франции, а также о борьбе между Испанией, Голландией и Англией в конце XVI-XVII в., о столкновениях в
203

XVIII-XIX вв. между Пруссией, Австрией и Францией, о первой и второй мировых войнах XX в., ибо их главными действующими лицами опять-таки были западные государства, принадлежащие к центру мир-системы.
Трудноразрешимым в данных парадигмальных рамках является и вопрос о том, почему внутри “центра” мир-системы и в пределах западной цивилизации долгое время сосуществовали и конкурировали между собой принципиально различные и даже противостоящие друг другу модели политического и экономического развития, альтернативные модели модернизации? Так, в XVIII - первой половине XIX в. Англия и Франция представляли собой не просто разные государства, борющиеся за гегемонию в Европе, но в известной мере и альтернативные модели политического развития - конституционно-монархическую и реформистскую в Англии и абсолютистскую, революционно-имперскую во Франции. В конце XIX - начале XX в. имперская Германия, с одной стороны, и республиканские Соединенные Штаты - с другой, также олицетворяли принципиально разные модели модернизации (вспомним в этой связи “американский” и “прусский” пути развития капитализма в сельском хозяйстве, которые считаются альтернативными, или столь же различные по внутренней организации американские тресты и германские синдикаты на рубеже XIX-XX вв.). Несмотря на то что сейчас такие различия в развитии западных наций-государств во многом сошли на нет, не следует забывать: в свое время, по историческим меркам весьма недавнее, они играли определяющую роль в мировой политике. Более того, став незаметными в рамках западной цивилизации, эти различия воскресли в новых формах и в расширенном масштабе, обретая поистине глобальный характер. Черты предшествующих альтернативных моделей модернизации фактически унаследованы другими государствами-цивилизациями, ставшими ключевыми субъектами мировой политики во второй половине XX в., - Японией и Россией, Китаем и Индией.
Уточним, что под модернизацией, переходом от традиционного общества к современному, мы понимаем прежде всего совокупность важнейших процессов качественного преобразования и структурного усложнения социальной, политической, экономической и культурной систем, в результате которого данный социальный организм в целом повышает свои адаптационные и саморегулирующие возможности и переключается на новый режим развития, определяемый внедрением инноваций в различных областях общественной жизни. Модернизацию можно рассматривать с двух точек зрения. С одной стороны, это становление и развертывание модерна в масштабах всего мира, а с другой - это
204

процессы, характерные для отдельных обществ и привносящие в глобальный процесс становления Современности ярко выраженную специфику собственного опыта1. Несмотря на универсализм модерна, в истории реализуется множество моделей и форм модернизации, каждая из которых уникальна, поскольку определяется особым, присущим данному обществу взаимодействием традиции и современности, его цивилизационной природой и другими факторами.
Не менее сложно ответить и на вопрос о том, почему модернизация одних мировых держав протекает относительно плавно и органично, а у других этот процесс сопровождается историческими потрясениями, “скачками” и “провалами”, кровопролитными революциями и социальными катастрофами? И существуют ли генетические связи между основными мировыми центрами политической и экономической силы, а если да, то какова их природа?
Чтобы получить удовлетворительные ответы на эти и иные вопросы глобальной политической истории, на наш взгляд, требуется найти аналитические возможности, позволяющие исследовать тонкую и динамично усложняющуюся дифференциацию внутри мировой политической системы, которая включает формирование фундаментальной оппозиции “ведущий центр - противоцентр”. Заметим, что понятие центр имеет здесь другой смысл, нежели в мир-системной концепции: речь идет о центрах политической и экономической силы, которые являются великими мировыми державами, располагающими мощной системой мобилизации ресурсов2. Оппозиция “центр-противоцентр” представляет собой сочетание и взаимодействие альтернативных, конкурирующих моделей развития, представленных в каждую конкретную эпоху теми или иными государствами, играющими особую, ключевую роль в мировой политике и экономике. Целенаправленный и последовательный анализ этой динамической оппозиции, насколько нам известно, до сих пор не проводился. Между тем изучение развития мировой политической системы с использованием идеальнотипических (по М. Веберу) конструкций “центра” и “противоцентра” дает возможность по-новому взглянуть на многие важные моменты глобальной политической истории нового времени.
Рассматривая взаимодействия “центра” и “противоцентра”, мы обнаруживаем следующие биполярные конструкты. В XVII - начале XVIII в. такой конструкт составляли Голландия и абсолютистская Франция. Преимущество более современной и эффективной системы мобилизации хозяйственных и политических ресурсов Голландии в тот период было столь велико, что позволяло ей - небольшому по территории, природным и человеческим
205

ресурсам государству - успешно противостоять могущественной Франции. Во второй половине XVIII - начале XIX в. Великобритании, ставшей мировым лидером, опять же противостояла абсолютистская и наполеоновская Франция. В конце XIX - начале XX в. новая держава - Германия бросила вызов Великобритании, колониальная империя которой пошатнулась и стала разваливаться. На смену Великобритании пришли США, и драма второй мировой войны, по сути, явилась апофеозом противостояния “старого противоцентра” - Германии и “молодого мирового лидера” - США. Оно завершилось крахом Германской империи и вступлением Западной Германии на путь устойчивого демократического развития. Со второй половины XX в. Соединенным Штатам, которые превратились в политическую и экономическую супердержаву и лидера объединенной политической и экономической мощи Запада, противостоял Советский Союз. Наконец, на рубеже XX-XXI в. на роль нового “противоцентра” вполне реально претендует резко усилившийся за последние десятилетия Китай. Обоснование того, почему роль будущего “противоцентра” вероятнее всего будет принадлежать именно Китаю, - предмет самостоятельного исследования. В данной статье мы ограничимся лишь тем, что обратим внимание на факт стремительного роста экономического и военного потенциала Китая. Столь интенсивное и не вполне органичное, порождающее колоссальные диспропорции развитие может вызвать серьезные потрясения и внутри Китая, и на ключевых направлениях его геостратегических интересов.
Заметим, что при анализе политики держав, выступающих в роли “противоцентра”, основное внимание обычно обращается на ее внешние проявления - на геополитические аспекты (военно-политическое противоборство с “ведущим центром”). С нашей точки зрения, фундаментальные составляющие этой политики определяются прежде всего тем, что “противоцентр” является выразителем иной, альтернативной по отношению к “ведущему центру” и формируемому им миропорядку модели политического и экономического развития. Наиболее очевидна в этом плане альтернативность коммунистической (а в действительности военно-мобилизационной) модели индустриальной модернизации, которую активно развивал внутри и насаждал вовне Советский Союз, и американской модели капитализма. Однако и развитие Германии во второй половине XIX - первой половине XX в., которому были присущи такие черты, как государственно-монополистическая организация экономики и агрессивный национализм, представляло собой альтернативу либерально-колониальной модели британского капитализма той эпохи.
206

Менее яркой, но вполне очевидной является альтернативность революционно-имперской Франции с конца XVIII в. до 1871 г. по отношению к Великобритании в период раннего индустриализма. Развитие политической системы Великобритании было достаточно плавным и постепенным, военные конфликты этого периода не коснулись земли Альбиона. Между тем Франция пережила три революции, Реставрацию, две империи, два сокрушительных поражения в войнах и Парижскую Коммуну, после чего наконец была установлена более или менее стабильная республиканская форма правления. Характерно, что именно Франция стала родиной социалистических учений (Сен-Симон, Фурье и др.), которые пытались нарисовать альтернативный по отношению к индустриально-капиталистическому путь социально-экономического и политического развития. “Надпартийные” империи Наполеона I и Наполеона III, возникавшие после революций, можно рассматривать как своеобразную и весьма радикальную альтернативу двухпартийной политической системе Великобритании, где ведущую роль играл парламент, а не император или революционное правительство.
Взаимодействие “ведущего центра” и “противоцентра” в каждую данную эпоху представляет собой не случайное, а устойчивое и глубоко закономерное явление. Более того, процессы смены “ведущего центра” и “противоцентра” тесно взаимосвязаны, ибо воплощают две стороны трансформаций мировой политической и экономической системы. Таким образом, поляризация на “центр” и “противоцентр”, означающая сосуществование принципиально разных каналов эволюции в рамках единой мировой политической системы, можно рассматривать как один из важнейших механизмов глобального исторического развития. Признаком, дифференцирующим “противоцентр”, мы считаем тип coподчинённости традиционно-имперских и современных структур: в отличие от “ведущего центра”, для которого характерно подчинение традиционно-имперских структур современным, “противоцентру”, напротив, присуще подчинение элементов современности целям приспособления империи к условиям модерна. Следовательно, под “противоцентром” мы понимаем прежде всего крупную, обладающую значительными ресурсами континентальную державу-империю, которая выступает альтернативным (по отношению к наиболее развитому в данную эпоху государству-лидеру) центром гегемонии за счет осуществления фрагментарной и во многом имитационной модернизации, воспроизводящей в имперской форме гибриды традиционных и современных структур.
Анализируя поляризацию международной политической и экономической системы как своеобразный мегатренд, присущий
207

разным историческим эпохам, следует отметить тот факт, что деление на “ведущий центр” и “противоцентр” функционально и весьма динамично. Роль “центра” и “противоцентра” могут выполнять различные, исторически сменяющие друг друга и наследующие друг другу государства. Более того, статус “ведущего центра” и “противоцентра” характеризует определенный, исторически строго ограниченный этап модернизационного процесса. Этот статус меняется, когда данная политическая система достигает определенной степени зрелости и прежние ресурсы политического и экономического развития исчерпываются. Таким образом, “ведущий центр” и “противоцентр” - это исторически определенные и четко локализованные фазы политического и экономического развития, соответствующие двум полярным типам, двум различным моделям модернизации.
К первому типу, который мы условно назовем англо-американским, принадлежат Голландия (особый “центр-предвестник”), Великобритания, США и - потенциально - Япония. Его отличительные черты: органичный, осуществляемый на собственной основе переход к современным формам политической и хозяйственной организации, относительно раннее и эффективное развитие высокодифференцированной и весьма устойчивой (как правило, двухпартийной) политической системы и емкого внутреннего рынка, который стимулирует интенсивную мировую океанскую торговлю и рыночную индустриализацию - две важнейшие предпосылки формирования системы мобилизации ресурсов, составляющей основу успешной экономической и политической экспансии.
Своеобразием генезиса и первоначального развития центров англо-американского типа является их культурное, географическое и военно-политическое дистанцирование от Евразийского континента и прежде всего от крупных континентальных государств-империй, дистанцирование, разумеется, относительное. Действительно, Англия стала формироваться как ведущая европейская держава лишь после завершения Столетней войны, прекратив попытки завоевания Франции. Соединенные Штаты в XIX в. сознательно проводили политику изоляционизма, направленную на создание автономной от Европы политической и экономической системы. Япония в эпоху сегуната Токугавы изолировалась не только от европейцев, но и от Китая, что позволило ей сохранить и развить свою социальную и культурную самобытность. Именно такая относительная дистанцированность дает возможность центру англо-американского типа сформировать и утвердить принципиально новые механизмы и институты, в которых современность тесно и органично связана с совершенно особой традицией, возникающей благодаря изоляции.
208

Характерными чертами центров этого типа являются также ярко выраженная гомогенность политической культуры3, отсутствие глубоких политических и социокультурных размежеваний и расколов, рано возникающий, весьма многочисленный средний класс и, как следствие, относительно слабое развитие классовых конфликтов и радикальных социалистических, коммунистических и фундаменталистских движений. Развитие политической системы Голландии, Великобритании, США и даже Японии в целом предстает эволюционным, чуждым революционных катастрофических потрясений. Революции здесь, скорее, исключение. Они проходят под знаком освобождения от иностранного господства или восстановления попранной традиции (революция в Нидерландах, “славная революция” в Англии, война за независимость в США, реставрация Мейдзи в Японии, часто именуемая революцией). Даже Великая Английская революция середины XVII в., несмотря на остроту противостояния королевской власти и парламента, не привела - в отличие от Великой Французской революции, Октябрьской революции или революции в Китае - к закреплению практики радикальных политических и социальных изменений в качестве политической традиции4. Смена поколений центров не завершается крахом уходящего государства-лидера или качественной трансформацией его природы. Напротив, такое государство включается, как это произошло в свое время с Голландией, а затем с Великобританией, в многоцентровую, многополюсную систему на правах ближайшего союзника и своего рода alter ego нового “ведущего центра”, укрепляя тем самым себя и придавая дополнительную устойчивость системе в целом.
Правда, следует заметить, что в начале развития центры англо-американского типа все же проходят фазу, связанную с серьезными политическими и социальными потрясениями. Они вызваны обострением противостояния современных и традиционалистских политических сил. К числу такого рода потрясений относится, например, Английская революция середины XVII в., Гражданская война в США, развитие Японии с конца XIX в. до 1945 г. Этой первоначальной фазе свойственны, с одной стороны, черты изоляционизма, сохраняющиеся в более или менее явном виде, а с другой - внутренние и внешние конфликты, стимулирующие внешнюю экспансию и отчасти имитирующие некоторые признаки “противоцентра”. Однако несмотря на всю глубину и болезненность этих конфликтов, они преодолеваются центрами англо-американского типа значительно легче и быстрее, чем государствами, которые последовательно развиваются в логике “противоцентра”. Кроме того, на протяжении первона¬
8. Цивилизации. Вып. 5
209

чальной фазы (или нескольких фаз) возникают предпосылки для перестройки экономической и политической системы - своего рода мутации, - которая впоследствии обеспечивает новому “центру” конкурентные преимущества и позволяет ему занять положение мирового лидера.
Генезис и природа “противоцентра” иные. Соответствующий тип модернизации можно условно назвать франко-германскимI, или континентальным. К числу государств-политий, осуществляющих модернизацию такого типа, помимо Франции и Германии, относятся Россия (СССР) и Китай, который уже сегодня представляет собой почти зрелый “противоцентр”. В политическом развитии данных государств прослеживаются определенные параллели5. Отличительными чертами континентального типа модернизации являются: неорганичный, проблемный и затяжной переход к модерну, глубокие и труднопреодолимые расколы в обществе, эффективные механизмы подавления процесса внутренней политической дифференциации, вмешательство нелиберального государства в экономику, склонность к формированию авторитарных и тоталитарных режимов. Государства, принадлежащие этому типу, имеют много общего. Вступая в процесс модернизации, они представляют собой мощные империи с многочисленной бюрократией и многомиллионным крестьянством, но слабым средним классом (иногда он отсутствует вообще). Таковы Франция XVIII в., претендовавшая на гегемонию в Европе, Германия до наполеоновских войн, именуемая “Священной Римской империей германской нации”, Россия и Китай - крупные государства-империи, которые являются отдельными цивилизациями.
Освоение современных практик здесь осуществлялось главным образом не “снизу”, а “сверху”: при отсутствии полноценного субъекта модернизации - среднего класса, его функции брало на себя государство, отягощенное имперской миссией, и реализовало необходимые преобразования весьма специфическими способами6.
В результате на месте традиционной империи рождается частично модернизированная и индустриализирующаяся “империя нового типа”, которая в процессе развития неоднократно меняет свой облик. Если рассмотреть под этим углом зрения империи Наполеона I и Наполеона III, империю Бисмарка и третий рейх, Российскую империю Николая II и СССР, а также Цинскую империю начала XX в. и коммунистический Китай после 1949 г., то окажется, что все эти неорганичные, но мощные политические, экономические и военные образования возникали в ответ на вызовы модернизации, исходящие прежде всего от “ведущего цент¬
210

ра”. В целом судьба “противоцентра” - это цепь потрясений и катастроф, периодов предельного напряжения сил империи и последующего краха, наступающего в результате “надрыва” недостаточно эффективных мобилизационных структур имперского типа. Поверженный “противоцентр”, освобожденный от обременяющих его досовременных (но уже не традиционных) имперских структур, получает возможность посредством глубокой трансформации своей государственно-политической и экономической системы (так произошло, например, во Франции в конце XIX в. и в Германии после 1945 г.) встать на путь органичной модернизации и в дальнейшем успешно влиться в единую общность современных в экономическом, политическом и социальном отношениях государств.
Общий взгляд на последовательную смену “центров-лидеров” и “противоцентров” позволяет выявить любопытную закономерность. Пространственно-географическое перемещение “ведущего центра” строго последовательно: каждый новый “центр” находится к западу от предыдущего, причем располагаться они могут в разных частях света или на разных континентах (Голландия-Великобритания-США - в будущем, вероятно, Япония).
Напротив, генезис “противоцентров” (Франция-Германия-Россия-Китай) сопряжен с устойчивым пространственным трендом перемещения с запада на восток в пределах Евразийского континента.
Интересно также, что на заре новой истории первую оппозицию дали географически соседствовавшие и цивилизационно практически неразличимые “центр-лидер” Голландия и “противоцентр” Франция. Затем роль “центра” и “противоцентра” стали играть государства, принадлежащие к разным цивилизациям: западноевропейской, североамериканской, российской, японской, конфуцианской. В конце этого процесса, охватившего буквально весь Земной шар, будущий “центр” - Япония и будущий “противоцентр” - Китай географически также располагаются близко и принадлежат родственным цивилизациям, однако по-разному отвечают на вызовы модернизации. В перспективе намечается своеобразное замыкание двух “дуг“, обозначающих траектории движения глобальной политической истории. Таким образом, постепенно прорисовывается единая система взаимосвязанных центров политической и экономической силы, которая - в относительно завершенном виде - может стать действительно глобальной, объединяющей различные цивилизации в полицентрическую и полицивилизационную систему.
8*
211

ГЕНЕЗИС “ПРОТИВОЦЕНТРА”
“Противоцентр” как устойчиво воспроизводящееся и вполне оформленное явление возникает лишь в XVI-XVII вв., когда Западная Европа вступила в эпоху модерна. До этого (имеется в виду позднее средневековье) существовал феномен, который можно назвать дуалистической империей. Так, для “Священной Римской империи германской нации” был характерен внутренний, имманентно конфликтный симбиоз властных структур и стремящихся к политической независимости торговых городов-республик. До нового времени конфликт стратегий развития был, по существу, внутренним делом Империи, как бы заключающей в себе все ключевые тенденции и основные механизмы эволюционного развития.
В ходе европейской Реформации и контрреформации XVIXVII вв. эта целостность была взорвана изнутри, и конфликт стратегий перешел в плоскость противостояния великих держав. Вместе с тем в условиях модерна сохранилась фундаментальная взаимосвязь и взаимозависимость обеих конфликтующих сторон.
С этой точки зрения, одной из общих, фундаментальных предпосылок образования и воспроизводства “противоцентра” является историческая и социокультурная ограниченность модели модернизации, которую задает ведущий для данной эпохи “центр”. Попытки предложить единый универсальный способ модернизации, исходящие от “центра”, всякий раз приводят к тому, что заимствованные институты встраиваются в принципиально иную цивилизационную и социально-политическую среду и начинают функционировать совершенно по-другому, чем в системе, их породившей. Наиболее радикальные деформации новых политических, экономических, социальных институтов и процессов наблюдаются в крупных континентальных государствах-империях, располагающих значительными административными, человеческими и природными ресурсами и способных поэтому к сочетанию совершенно разнородных, казалось бы, несочетаемых элементов традиционности и современности, к созданию неорганичных и парадоксальных ситуаций. Наиболее яркий пример тому - петровская и большевистская модернизация России. Однако и модернизация Франции при Наполеоне I и Наполеоне III, Германии при Бисмарке и Вильгельме II, Китая в XX в. тоже порождала многочисленные гибриды традиционно-имперских, подчас архаичных элементов с элементами современности.
Связанные с такой фрагментарной модернизацией периоды бурного развития, которые переживали все перечисленные дер¬
212

жавы, стимулировали формирование альтернативных по отношению к “центру-лидеру” моделей. Эти модели - неизбежно противоречивые и ведущие к новым потрясениям - одновременно способствовали взламыванию старого порядка, который определялся гегемонией прежнего экономического и политического лидера, будь то Голландия с ее еще примитивной торгово-колониальной системой, доиндустриальная Англия и индустриальная Великобритания с развитой колониальной системой, США - с их жестко выстраиваемыми военными, политическими и экономическими союзами. “Противоцентр”, следовательно, играет роль “тарана”, разрушающего прежде прочную, но со временем обветшавшую стену. Стремясь установить свою гегемонию в мире, “противоцентр” в итоге лишь наносит последний решающий удар по старому, теряющему свою мощь “центру-лидеру” и невольно помогает утвердиться новому, молодому. Так, Франция, воюя в XVII-XVIII вв. с Голландией, резко ослабила последнюю, но воспользовалась этим Англия. Точно так же две мировые войны, которые вела Германия, привели не только к ее поражению, но и к ослаблению Великобритании, в результате чего новым “центром-лидером” стали США. Следует заметить, что “холодная война” между СССР и США пошла на пользу не столько им самим, сколько Японии, восточноазиатским “тиграм” и Китаю.
На формирование “противоцентра” влияют и другие факторы. Как ни парадоксально, в его появлении заинтересован “центр”. Дело в том, что “противоцентр”, который в период подъема объединяет вокруг себя часть отстающих, находящихся в кризисном состоянии государств “периферии”, освобождает “центр” от необходимости расходовать собственные ресурсы на их поддержку, т.е. выполнять самую “неблагодарную” и малоэффективную работу по модернизации наименее чувствительных к модерну политических и социокультурных систем. Наблюдается своеобразное “разделение труда”: “центр-лидер” интенсивно взаимодействует с подготовленными - в результате предшествующего исторического развития - к модернизации обществами, а также с отсталыми регионами, где по различным причинам он встречает слабое сопротивление своей гегемонии; между тем “противоцентр” тянет за собой все общества, в которых сильны имперские структуры или существуют трудноразрешимые противоречия, порожденные модернизацией. Один из ярких примеров такого “разделения труда” - размежевание мира во время “холодной войны” на сферы влияния СССР и США, что в итоге позволило Западу накопить ресурсы, необходимые для перехода к более интенсивному и эффективному постиндустриальному развитию.
213

Появление “противоцентра” закономерно и по другой причине. Оппозиция “центр-противоцентр” является следствием разделения мира на “центр” и “периферию”. Иными словами, “противоцентр” порождается процессами, протекающими и в “центре” мир-системы, и на “периферии”. Более того, в известном смысле “противоцентр” - это противоречивое и неорганичное, но неизбежное соединение черт, присущих “центру” и “периферии”. Каждый новый “противоцентр” пытается прежде всего объединить вокруг себя “периферию” и “полупериферию”, стать их лидером, противостоящим “центру”, и нередко на какое-то время преуспевает в этом. Вспомним СССР, который поддерживал “дружественные режимы” в третьем мире, Францию с ее небезуспешными попытками создать собственную, альтернативную британской колониальную систему, Германию, стремившуюся в конце XIX - первой половине XX в. “освоить” Балканы, Турцию, Восточную Европу, Южную Америку и некоторые другие регионы. Наконец, Китай уже претендует сейчас и в ближайшем будущем усилит свои претензии на роль лидера “третьего мира”.
А теперь рассмотрим процесс генезиса “противоцентра” более конкретно. Одна из его особенностей состоит в том, что основной импульс к модернизации новый “противоцентр” получает в первую очередь от своего предшественника - доминирующего в данную эпоху “противоцентра”. Для Германии таким импульсом стали войны с Наполеоном и участие французского капитала в развитии германской промышленности. Создание Рейнского союза, присоединение Рейнландии к Пруссии (после разгрома Наполеона), реформы Штейна-Гарденберга в 1807-1810 гг. стали важнейшей предпосылкой объединения Германии при Бисмарке под эгидой Пруссии. Для России, а затем СССР принципиальное значение имели исторически сложившиеся политические и экономические связи с Германией и Францией. Приток сначала германского, а потом французского капитала в российскую промышленность в конце XIX в., тесное экономическое и военное сотрудничество Германии и СССР в период между двумя мировыми войнами способствовали военной и отчасти экономической модернизации СССР, что позволило ему стать очередным “противоцентром”. Военная и экономическая помощь СССР Китаю в 1940-1950 гг., утверждение - благодаря СССР - в этой стране-цивилизации коммунистического режима и формирование военнопромышленного комплекса сыграли решающую роль в генезисе Китая как потенциального (и в некоторой степени уже вполне реального) “противоцентра”. Таким образом, в результате тесного взаимодействия зрелый “противоцентр” создает предпосылки для передачи своих функций преемнику.
214

Это взаимодействие порождает и характерное заимствование идеологических воззрений, политических институтов, мировоззренческих моделей, методов осуществления модернизации с использованием государственного насилия. Разумеется, это избирательный и в общем творческий процесс. Марксизм и германская социал-демократия взяли идею классовой борьбы у французских историков, развив ее по-своему. Российские большевики в буквальном смысле учились у немецких социал-демократов, используя марксизм для оправдания притязаний на власть. Китайская компартия появилась при непосредственном участии советских коммунистов, и даже ее идеология первоначально создавалась советскими специалистами - с учетом китайской специфики. Следы такого рода влияния можно обнаружить в самых разных областях: в частности, в системе образования, в историческом и философском мышлении, в науке, искусстве и литературе. И напротив, несмотря на прогрессирующую в целом “американизацию” культуры, вторжение англо-американских моделей мышления и культурного поведения до сих пор воспринимается в странах, игравших или играющих роль “противоцентра”, весьма болезненно, нередко вызывая острую реакцию отторжения.
У этого процесса есть и обратная сторона. По мере усиления нового и ослабления старого “противоцентров” между ними нарастают противоречия, приводящие в итоге к открытому столкновению. Например, противостояние между Францией и Германией не получило завершения даже в ходе франко-прусской войны, в результате которой Германия приобрела статус “противоцентра”. Оно продолжалось почти целое столетие и закончилось стратегическим примирением, воплощенном в идее Объединенной Европы после второй мировой войны, т.е. только тогда, когда Германия утратила роль “противоцентра”, а отношения с Францией радикально изменились, ибо проблема борьбы за гегемонию в Западной Европе была снята с повестки дня. Аналогично, несмотря на близость и контакты между Германием и Россией на протяжении XVIII-XIX вв., две мировые войны XX столетия сопровождались кровопролитными столкновениями этих государств.
В каждом из приведенных случаев смена “противоцентров” происходила в результате разгрома старого новым. Иными словами, спокойная и плавная смена “противоцентров” - явление, если и возможное, то до сих пор не реализовавшееся в новой и новейшей истории. Очевидно, для этого есть веские основания: старый “противоцентр”, порождая новый, не может сам освободить функциональную нишу, ему должен быть нанесен удар (в принципе, не обязательно военный) со стороны его же детища.
215

Однако мы не хотели бы абсолютизировать данную закономерность, не исключено, что в современную эпоху появятся и другие сценарии развития событий.
Кроме того, нам представляется не вполне правильным говорить об изначальной предопределенности англо-американской или франко-германской модели для того или иного “центра”. Только в ходе достаточно длительной эволюции, формируемой историческим контекстом современности, выявляются предпосылки, определяющие предпочтительную для данного государственного образования траекторию модернизации. Следует отметить, что генезис и смена центров политической и экономической силы происходит согласованно, наблюдается своеобразная синхронизация зарождения двух новых центров, один из которых затем становится “противоцентром”, а другой - “ведущим центром”. В XVIII в. это были Франция и Великобритания, в первой половине XIX в. - Германия и США, в конце XIX - первой половине XX в. - Россия и Япония.
Весьма интересно проследить, как очередная пара потенциальных центров политической и экономической силы постепенно превращается в оппозиционную пару. На первый взгляд, перспективы полититического и экономического развития Франции во второй половине XVII и даже в первой половине XVIII в. были более благоприятными по сравнению с Англией. Англия, пережившая в середине XVII столетия революционную бурю, казалось, была не способна в этот период к эффективной мобилизации ресурсов, необходимых для успешного соперничества с Францией. Между тем во Франции кольбертизм представлял собой достаточно оправданную экономическую политику, которая сначала способствовала росту политического и военного могущества страны. Однако многочисленные войны, которые Франция (при Людовике XIV и Людовике XV) вела с Голландией, Англией, Испанией, Австрией и Пруссией, в итоге резко ослабили ее. Англия же, приняв под свое покровительство Голландию, интегрировав ее экономический и политический потенциал, стала гораздо сильнее, что позволило не только одерживать победы над Францией, но и быстро продвигаться по пути модернизации.
В середине XIX в. перспективы Германии и США тоже выглядели далеко не однозначно. США до Гражданской войны 1861-1866 гг., несмотря на стремительное развитие, все же оставались преимущественно аграрной страной, периферией мировой политической и экономической системы. Между тем Германия до кризиса 1873 г. весьма успешно наращивала промышленный потенциал, а раскол в германском обществе представлялся менее глубоким, чем в американском. Но уже к концу XIX - на¬
216

чалу XX в. ситуация радикально изменилась. США далеко опередили в экономическом отношении Германию, которая пошла по пути милитаризации и внешней экспансии, став классическим образцом “противоцентра”.
Еще более поразительны трансформации, которые произошли в России и Японии за последние 100 с небольшим лет. В плане проведения модернизации обе страны “стартовали” почти одновременно - в 1860-1870 гг. В России этот процесс обозначили великие реформы Александра II, в Японии - консервативная революция (реставрация Мейдзи) 1868 г. Позиции и перспективы развития огромной могущественной России казались в это время неизмеримо более благоприятными, чем относительно небольшой, бедной ресурсами Японии, длительная изоляция которой была насильственно прервана. Однако уже на начальном этапе модернизации Япония создала гораздо более эффективную - по сравнению с Россией - политическую и экономическую структуры, что позволило ей добиться значительных военно-политических преимуществ. Превосходство более современной организации, естественно, обнаружилось в ходе русско-японской войны 1904-1905 гг. Но и после 1905 г., особенно в период с 1920 по 1945 г., было сложно однозначно ответить на вопрос о том, кто будет играть роль нового “противоцентра”. В 1930 гг. Япония пошла по пути объединения Азии в рамках специфического имперского образования (оккупация Кореи, Маньчжурии, Китая, ЮгоВосточной Азии и т.д.), которое сочетало в себе черты континентальной империи и империи колониальной. Более того, ради осуществления своих планов Япония вступила в союз с нацистской Германией и развязала войну с США. И хотя последнее решение было для Японии самоубийственным, именно оно в конечном счете привело к радикальному освобождению от пут континентального империализма и вызвало императив последующей чрезвычайно эффективной модернизации на основе собственных традиций. Что касается России, то несмотря на союз в первой и второй мировых войнах с Великобританией и США, логика внутреннего развития подталкивала ее к сохранению и расширению континентальной империи, к превращению в военную сверхдержаву. И то, и другое требовало огромных ресурсов, препятствуя эффективной политической и экономической модернизации.
Императив эффективности ресурсной мобилизации (ключевой критерий современной политической организации) так и не стал для России более значимым, нежели императив “собирания”, концентрации ресурсов политической мощи. В результате наша страна, заняв место “противоцентра”, растратила огромные ресурсы, но не сформировала по-настоящему современной
217

политической и экономической системы. А несопоставимо более бедная Япония сумела создать очень эффективную экономическую модель, которая дает ей возможность пользоваться ресурсами едва ли не всего мира и быть второй по уровню экономического развития державой.
Итак, превращение того или иного крупного государства в “центр” или “противоцентр” не предопределено, хотя наличие континентальной империи, глубинные расколы в обществе, слабое развитие океанской торговли и т.д. способствуют движению в логике “противоцентра”. Что же касается парно-синхронного генезиса будущих “центра-лидера” и “противоцентра”, то эта тенденция, по-видимому, связана с сохранением и передачей соответствующих функций от старой пары к новой. Результирующая картина развития системы центров англо-американского и франко-германского (континентального) типов является весьма динамичной и усложняющейся с течением времени.
КРИЗИС
И ТРАНСФОРМАЦИЯ “ПРОТИВОЦЕНТРА”
Особого внимания заслуживает напряженный и драматичный период, связанный с кризисом и постепенной трансформацией зрелого “противоцентра” в демократическое рыночное государство - период, который в свое время пережили Франция и Германия, а теперь переживает Россия. В данном случае придется от глобального рассмотрения проблемы перейти к сравнительно-историческому анализу заключительного и решающего этапа развития трех государств, в разные эпохи игравших роль “противоцентра”. Это поможет не только пролить свет на некоторые моменты глобальной политической истории, но и дать некоторые прогнозы - пусть даже приблизительные - относительно дальнейшей судьбы нашей страны.
Заключительные периоды эволюции “противоцентров”, о которых шла речь, имеют ряд общих черт, но еще ярче в это время проявляются индивидуальные особенности, определяемые как природой социальной системы каждого “противоцентра”, так и исторической эпохой.
Этап кризиса во Франции длился с 1848 по 1871 г. и был насыщен самыми драматическими событиями: революция в феврале 1848 г., свергнувшая Июльскую монархию, установление Второй республики (1848-1852), июньское восстание в Париже, избрание Луи-Наполеона президентом, государственный переворот и Вторая империя (1852-1870 гг.), участие в Крымской вой¬
218

не, Австро-франко-сардинская война 1859 г., Мексиканская экспедиция (1862-1867), франко-прусская война 1870-1871 гг., разгром Франции, падение Второй империи, установление Третьей республики в 1870 г., Парижская Коммуна и ее поражение в 1871 г. Период трансформации “противоцентра” также был весьма бурным, изживание имперских структур и институтов заняло достаточно много времени, пока не стало по-настоящему необратимым. Напомним, что в 1875 г. была принята конституция Третьей республики, в 1876 г. состоялись первые выборы в палату депутатов, на которых победили республиканцы, в 1886 г. появился Закон об изгнании бывших “членов династий”, который положил конец попыткам монархических переворотов.
Обратим внимание на то, что Вторая республика, возникшая в начале кризиса “противоцентра” и просуществовавшая всего несколько лет, представляла собой своеобразную “репетицию” Третьей Республики, ознаменовавшей полное разрушение имперских структур и установление демократического строя. Однако в конце 1840-х - начале 1850-х годов общество, расколотое на монархистов, республиканцев, социалистов, не было готово к демократии и отказу от имперских форм внутренней политики, отождествлявшейся с величием Франции как “противоцентра”. В результате этих непримиримых противоречий возник режим Наполеона III, при котором, с одной стороны, усилились полицейские и другие “силовые” структуры, велись многочисленные, хотя и ограниченные по масштабам войны, а с другой - развивалась промышленность, торговая и банковская сферы, осуществлялась экономическая и отчасти социальная модернизация. Режим Наполеона III по форме напоминал режим Наполеона I (Вторая империя), но по сути был принципиально иным - ограниченным в ресурсах и испытывающим нарастающий кризис, а в итоге его сменила республика, с отрицания которой он начал свое существование. Таким образом, Франция, испытав горечь поражения и национального унижения, пережив Парижскую Коммуну, все-таки сумела относительно быстро и без огромных жертв перейти в качественно новое состояние: утратив место одной из самых могущественных держав, она зато стала экономически и политически стабильным государством, интегрированным в сообщество наиболее развитых демократических стран.
Иной была судьба Германии, где кризис 1918-1945 гг. протекал гораздо трагичнее. Этот период, как и во Франции, начался с революции. Речь идет о революции 1918 г. и установлении Веймарской республики, которая в целом была достаточно демократичной. Хотя Веймарская республика просуществовала дольше, чем Вторая республика во Франции, она почти непрерывно пере¬
219

живала экономические, политические и социальные кризисы. Самый глубокий из них завершился ее фактической ликвидацией и утверждением третьего рейха - Третьей (после “Священной Римской” и бисмарковской) империи. Существенное отличие Веймарской республики от Второй республики во Франции и главная причина ее слабости заключаются в том, что первая возникла в результате не столько внутренних, органичных процессов, сколько поражения Германии в первой мировой войне, несправедливого и непрочного Версальского мира. Последнее обстоятельство наложило неизгладимый отпечаток на эволюцию Германии в условиях третьего рейха, с его не авторитарным (как при Наполеоне III), а тоталитарным гитлеровским режимом. Все это привело к тяжелейшим последствиям не только для самой Германии, но и для всей Европы. Период кризиса “противоцентра” завершился сокрушительным поражением страны во второй мировой войне и оккупацией войсками союзников.
Последующая трансформация Западной Германии была значительно облегчена за счет американской оккупации, “плана Маршалла” и других факторов. Однако если рассматривать германский вариант перехода от “противоцентра” к либерально-демократическому государству в целом, то он выглядит гораздо более тяжелым и опасным, нежели французский. По-видимому, здесь важное значение имели не только национальные особенности, но и глобальный контекст - в частности, “великая депрессия” 1930 гг. (сравним с относительно благоприятной конъюнктурой 1850-1860 гг.).
В России ситуация также складывается весьма сложно. Кризис СССР как “противоцентра” явственно обнаружился в 1980-е годы, а в 90-е Россия вообще перестала восприниматься в таком качестве, поскольку поражение в “холодной войне” многие считают окончательным. Однако есть и веские аргументы в пользу того, что эволюция России в роли “противоцентра” еще не вполне завершена и ее подлинная трансформация в либерально-демократическое государство не состоялась, ибо демократические институты и современный рынок до сих пор не утвердились достаточно прочно. Сейчас российское государство и по форме, и по содержанию напоминает Вторую республику во Франции или Веймарскую республику7. Тем не менее эволюция нашей страны представляется более близкой французскому, а не германскому варианту. И Франция, и Россия - в отличие от Германии, - заняв позицию “противоцентров”, уже в начале своего развития пережили великие разрушительные по последствиям революции, которые привели к существенному сокращению их человеческих ресурсов. Эволюция политиче¬
220

ской системы в наши дни тоже больше напоминает эволюцию Второй республики, нежели Веймарской. Кроме того, мировая политическая и экономическая конъюнктура пока складывается благоприятнее, чем во времена “великой депрессии”, и даже в случае экономического “обвала” в современных условиях вряд ли возможны столь резкие и длительные потрясения, как в 30-40-е годы, когда международный политический и экономический порядок по существу рухнул. Тем не менее мы хотели бы предостеречь и от излишнего оптимизма в отношении ближайшего будущего. Россия отнюдь не вышла из опасного и весьма неустойчивого состояния, а потому мировые экономические и политические кризисы могут вызвать в ней цепную реакцию неуправляемых разрушительных процессов.
Разумеется, завершающие этапы развития России как “противоцентра” не повторят буквально соответствующие этапы в истории Франции и Германии. Это будет другой, особый вариант трансформации, на который окажет влияние и процесс глобализации. Уже то, что фаза кризиса началась в России не с поражения в мировой войне (как в Германии) и не с революции (как во Франции в 1848 г.), а с реформ М. Горбачева, является фактом в известной степени беспрецедентным, уникальным.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Концепция “центра” и “противоцентра” представляется весьма многозначной и способной к развитию в разных направлениях. В данной статье мы сознательно попытались ограничить сферу ее приложения глобальной историей нового и новейшего времени. Как уже отмечалось, понятия центр и противоцентр применимы прежде всего к этим эпохам, поскольку помогают описывать различные, в том числе полярные модели модернизации в их зрелом виде, а также формулировать разнообразные “ответы”, которые те или иные политии дают на вызовы Современности. Сложнее обстоит дело с другими процессами и историческими эпохами: здесь эти понятия начинают размываться, утрачивают свою конкретность и эвристическую ценность. Тем не менее их, вероятно, можно использовать, исследуя развитие отдельных цивилизаций или государств.
Идея “противоцентра” позволяет также по-новому взглянуть на многие хорошо известные исторические события, выявить отнюдь не очевидные связи между ними. Весьма перспективным в этой связи представляется наложение картины, возникающей на основе изучения глобальной политической истории, на материал,
221

собранный и проанализированный традиционной “локальной” историей8.
Особого внимания заслуживают выводы и прогнозы по поводу ближайшего будущего. Период смены “противоцентра” обещает быть весьма нестабильным. Вместе с тем эпоха глобализации и быстрого развития принципиально новых технологий, институтов, отношений открывает принципиально новые возможности и для трансформации “противоцентра”. Недавнее прошлое, в частности биполярный мир “холодной войны”, уже становится далекой историей. На его месте возник “четырехугольник” (США-Япония-Россия-Китай), в котором представлены два “центра” - реальный и потенциальный, и два “противоцентра” - бывший и будущий. Анализ отношений внутри этого “четырехугольника” имеет большой научный интерес, но - в силу своей сложности и масштабности - требует особого исследования.
1 См., например: Eisenstadt S.N. Tradition, Change and Modernity. N.Y., 1973.
2 Лапкин В.В., Паншин В.И. Геоэкономическая политика: предмет и понятия. (К постановке проблемы) // Политические исследования. 1999. № 4.
3 Almond G. Comparative Political Systems //The Journal of Politics. 1956. Vol. XVIII, N3.
4 На материале постсоветского транзита M.B. Ильин, вслед за Ричардом Саквой (Саква Р. Конец эпохи революций: антиреволюционные революции 1989-1991 годов // Полис. 1998. № 5), также приходит к мысли о необходимости различения двух типов революций, обращая внимание на то, что “словами революция (revolution, revolucion etc) обозначаются два различных понятия и класса явлений. Первое, или революция-/, представляет собой качественное упрощение - спонтанный распад, а затем ее столь же спонтанную реставрацию в более простом и нередко вульгарном виде. Второе понятие, или революция-2, концептуализирует качественное усложнение - эволюционную трансформацию”.
5 Ильин М.В. Слова и смыслы: Опыт описания ключевых политических понятий. М., 1997. С. 156.
6 Tourain A. Modernity and Cultural Specificities // International Social Science Journal. 1988. JSTe 18; Красильщиков В Л, Гутник В.П., Кузнецов В.И, Белоусов А.Р., Клепач А.Н. Модернизация: зарубежный опыт и Россия. М., 1994.
7 Yanov A. Weimar Russia. N.Y., 1994.
8 Кулъпин Э.С. Бифуркация Запад - Восток. Введение в социоестественную историю. М., 1996. С. 96.

ИСТОРИОГРАФИЯ
B./W. Хачатурян
ВОЗМОЖНА ЛИ ГЛОБАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ?
(по материалам докладов XIX Международного конгресса исторических наук в Осло)
ервое заседание XIX Международного конгресса истори¬
ческих наук в Осло, состоявшегося в августе 2000 г., было
посвящено одному из наиболее перспективных направлений современной историографии - глобальной истории. Несмотря на то что это направление уже заняло вполне прочные позиции в мировой науке, тема заседания была сформулирована в виде вопроса: “Возможна ли глобальная история?” И хотя никто из участников не выразил сомнений в существовании глобальной истории, сама постановка проблемы весьма красноречиво свидетельствует о том, что эта область знания находится до сих пор в процессе своего становления и оформления, а потому дает повод для разнообразных дискуссий. Материалы конгресса представляют большой интерес не только с точки зрения их тематики, но и с точки зрения анализа состояния, в котором на сегодняшний день пребывает глобальная история, а также задач, которые ставят ее приверженцы, трудностей, с которыми они сталкиваются.
Итак, вопрос, возможна ли глобальная история, не вызвал споров, все докладчики признали, что глобальная история существует и интерес к ней в современной исторической науке соответствует и общим процессам нарастающей глобализации мира, и - что не менее важно - потребности в новом взгляде на историю, хотя объясняли это по-разному. Патрик О’Брайен (Лондонская Школа экономических исследований), который вел заседание, в своем выступлении говорил о том, что глобальная история продолжает древнюю традицию “мировых историй”, восходящую к Геродоту. Эта традиция менялась на протяжении тысячелетий, временами угасала, но никогда не исчезала полностью. Американская исследовательница Патриция Сид в докладе “Мировая история: за пределами наций” придерживается несколько иной точки зрения. По ее мнению, историография долго была тесно связана с существованием национальных государств как
223

основной формы политической организации, а потому имела ярко выраженный политизированный характер. Историки были вынуждены писать прежде всего о своем государстве и оценивать другие с позиций национального превосходства. На исходе XX в. два фактора оказали разрушающее воздействие на “патриотическую историю”. Во-первых, крах коммунистического блока изменил идеологическую направленность исторического нарратива, снизил потребность в идеях национальной исключительности. Во-вторых, возникла интернациональная коммуникативная сеть, которая облегчает общение историков, живущих в разных странах, в результате чего опять-таки становится все труднее создавать идеологически окрашенные картины прошлого.
Чисто теоретические проблемы заняли весьма скромное место, однако в ряде докладов все-таки затрагивались вопросы о методах и подходах к изучению глобальной истории, о возможности выявить некие общие законы и создать на этой основе универсальную схему всемирно-исторического развития. Каким должен быть новый взгляд на историю? Чем, собственно, занимается глобальная история? Какова ее методология? Патрик О’Брайен высказал по этому поводу весьма скептические замечания. Не будучи противником широких обобщений, он тем не менее счел, что все попытки “открыть” законы истории на сегодняшний день остаются эфемерными. А потому предложил историкам-глобалистам избрать другой путь - сравнивать, изучать контакты и связи с их положительным и отрицательным воздействием. История связей поистине необъятна: сюда включается торговля, капиталовложения, войны, распространение религий, миграции, усвоение знаний и технологий, биологический обмен, болезни, способы коммуникации, транспорт и т.д. Сопоставлять можно артефакты, институты, верования, социальную деятельность, материальную жизнь. Своих исследователей еще ждут “глобальные истории” семьи, молодежи, прав человека, революций... По мнению ученого, такие сквозные темы имеют первостепенное значение. Методология, с его точки зрения, уже отработана и вполне знакома всем, кто занимается компаративистикой. Единственная трудность здесь состоит в том, чтобы преодолеть искушение сгладить различия и контрасты - черта, которую О’Брайен считает свойственной историкам-глобалистам, ибо они стремятся доказать единство человечества. Только на базе многочисленных компаративных изысканий можно будет впоследствии сделать глобальные обобщения.
Иного мнения придерживается Патриция Сид. Глобальная история, по ее словам, пока действительно весьма многозначное и аморфное понятие, поэтому на сегодняшний день можно толь¬
224

ко определить главные направления работы, однако они отнюдь не сводятся к компаративистике. Социальная и политическая истории, скорее всего, займут маргинальное положение в рамках глобальной истории, а на первый план выйдут: естественная мировая история, в которой антропоцентризм сменится изучением человека как одного из живых существ, населяющих Землю; историческая география - область знания, в которой геологические, природные и человеческие факторы переплетаются, что позволяет исследовать взаимодействия и взаимосвязи между людьми и естественной средой; “Большая история” и, наконец, микроистории, раскрывающие межнациональные связи (от истории диаспор до “естественной” и политической истории сахара, кофе, хлопка - продуктов, получивших глобальное распространение).
В плане решения методологических проблем интерес представляет и доклад Кристофера Ллойда (Австралия) “От универсальной истории к истории голоцена: от телеологии модернизма к дарвинизму социальных трансформаций большой длительности”. Исследователь утверждает, что универсальная история, начиная с XVIII в., была телеологична и открыто связана с “модернизационным проектом”. Ее критика с антителеологических позиций в “эмбриональном” виде представлена в трудах К. Маркса, а полное свое воплощение получила в “естественной истории” Гоулда и других ученых конца XX столетия, продолжающих дарвиновскую традицию. Современная глобальная история, по мнению Кристофера Ллойда, отвергает телеологию и должна базироваться на новейших теориях сложных систем, хаоса и катастроф, а также отдавать предпочтение не дедуктивному методу, а строго историческому.
Вопрос об универсальных законах и схемах был поставлен в докладе Грэма Снукса (Национальный университет Австралии) “Открывая законы глобальной истории”. Ученый отмечает, что философов научного знания часто поражает неспособность историков открыть законы исторического развития. Поэтому историю обычно противопоставляют естественным наукам. Однако не следует забывать, что потребность в изучении природы возникла гораздо раньше, чем потребность в социальных науках. Грэм Снуке предрекает, что революция в этой области - на горизонте. Как познать законы истории? Законы - это регулярности в событиях, поведении или процессах мира природы и цивилизации. Они должны иметь всеобщий характер, исключать случайности и обладать эмпирической и логической основой. Существующие ныне методы выведения исторических законов автор доклада считает несовершенными: индуктивный метод сводится к
225

поиску регулярностей событий; дедуктивный, при всей его логической точности, имеет ограниченный обзор. Грэм Снуке предлагает использовать “экзистенциальный четверичный метод”, который поможет найти закономерности, лежащие в основе регулярностей событий, - динамику процессов. Первая ступень - анализ путей развития обществ (с учетом национального продукта, роста населения, цен и т.д.). Вторая - выявление главной динамической модели. Здесь на передний план выступает “материалистический человек”, который стремится к выживанию и процветанию путем использования одной из четырех возможных динамических стратегий: увеличение семьи, завоевания, коммерция и изменения в области технологии. Тот или иной путь развития является результатом эксплуатации и исчерпания главной динамической стратегии, определяемой технологической парадигмой. Палеолитическая парадигма имела вид “великой дисперсии”, неолитическая определяется автором как “великое колесо цивилизации”, индустриальная парадигма - это “великие волны экономических изменений”. Последние две ступени метода Грэма Снукса - выявление механизмов истории и определение новой модели развития.
Попытки уловить закономерности мировой истории и построить новые ее схемы отражены и в докладах Эндрю Шератта и Дж. Мак Нила, которые будут рассматриваться особо, поскольку теоретические выкладки в них подкрепляются анализом конкретного материала. Таким образом, скепсис О’Брайена по поводу универсальных схем разделяли далеко не все участники заседания. Вместе с тем следует заметить, что основная часть докладчиков (словно следуя его совету) избрали весьма узкое толкование глобальной истории, сводя ее, в сущности, к истории торговых связей, войн, миграций, к изучению конкретных аспектов влияния одной цивилизации на другую, начиная преимущественно с эпохи Великих географических открытий, которая традиционно считается исходной точкой процесса глобализации мира.
К их числу относится доклад японского историка Каору Сугихары (университет Осаки) “Океаническая торговля и глобальное развитие. 1500-1995 гг.”, в котором отразилась весьма характерная для современной глобальной истории тенденция к резкому разрыву с европоцентризмом, к переосмыслению и переоценке роли Востока в мировом историческом процессе и, в частности, в развитии экономики. Каору Сугихара подробно, с привлечением богатого фактического материала рассматривает причины смещения торговых путей с Атлантики на Тихий океан, проявлявшегося уже после второй мировой войны, а в наши дни, по
226

мнению автора, достигшего апогея. Это побуждает к пересмотру традиционных представлений о мировой торговле начиная с раннего нового времени. Японский исследователь предлагает выделить в истории торговли на дальние расстояния три периода.
Первый период (1500-1820), когда межцивилизационная торговля осуществлялась в первую очередь европейцами, но их влияние на региональную торговлю было еще слабым. Региональная торговля, в которой помимо европейцев активное участие принимали арабские, индийские и китайские купцы, тоже оказывалась в ряде случаев океанической, причем центром ее был отнюдь не Атлантический океан, а Индийский.
Второй период охватывает 1820-1945 гг. Тогда благодаря индустриализации произошел невиданный рост торговли на дальние расстояния. Неевропейский мир включился в мировую экономическую систему в качестве поставщика сырья - при неоспоримом первенстве Запада. Только в эту эпоху Атлантика действительно стала центром. Старые региональные связи распались почти везде, за исключением Восточной Азии, где лидировал Китай.
С 1945 г. (начало третьего периода) наметилась обратная тенденция - страны Восточной Азии, контактируя с Западом, стали активно усваивать их культурные и технические достижения, что и привело в результате к смещению, а вернее, возвращению мирового экономического центра на Тихий океан. Китай и Япония сыграли, по мнению автора, важнейшую роль в диффузии индустриализации, ее ускоренном распространении в Южной Корее, Малайзии, на Тайване.
Придавая большое значение влиянию Запада, Каору Сугихара вместе с тем не склонен к столь узкому объяснению восточноазиатского экономического чуда: по его мнению, успехи здесь связаны с давними традициями региональной торговли - вполне устоявшейся, хорошо налаженной, располагавшей широкой сетью купцов и ростовщиков.
Теме Востока посвящен и доклад американской исследовательницы Карен Виген «Японская перспектива пространствавремени “раннего модерна”». Карен Виген отмечает, что в последнее время английские и американские историки, которые занимаются сегунатом Токугавы (1600-1868), определяют эту эпоху как ранный модерн (а не “предмодерн” или феодализм). Данное понятие весьма расплывчато и многозначно, однако оно помогает “вписать” историю Японии в глобальный контекст. Такой подход, безусловно, можно считать новаторским, ибо эпоха сегуната традиционно рассматривалась через призму политики изоляции. Изоляция теперь подвергается сомнению: ученые доказы¬
227

вают, что и тогда существовали тесные политические, экономические, культурные и дипломатические связи Японии с Восточной Азией.
Таким образом, Япония не противопоставляется Европе, а сопоставляется с ней, ибо для Европы ранний модерн - это прежде всего эпоха контактов, т.е. “транснационализм”, который проявлялся и в Восточной Азии. Карен Виген подчеркивает, что сейчас история сетевых связей мирового масштаба все чаще стала анализироваться и на материале региона Индийского океана. Этот подход принципиально отличается от мир-системной теории с ее концепцией одной лидирующей системы, мирового разделения труда, делением на центр, периферию и полупериферию. История сетевых связей показывает, что существовала гораздо более гибкая, изменчивая система взаимопроникающих и перекрывающих друг друга кругов, соединяющих крупные города и провинции “потоком власти, денег, товаров и идей”.
Регион Индийского океана в глобальной перспективе был в эпоху раннего модерна центром мировой торговли, активно участвовал в создании новых глобальных конфигураций. Карен Виген определяет ранний модерн как глобальное явление и отмечает значимость того, что в трудах современных исследователей роль Европы признается, но не переоценивается. Целостный мир афро-евразийской ойкумены сформировался гораздо раньше XV в., однако и впоследствии европейцы не играли там лидирующей роли. Словом, XV в. отнюдь не является водоразделом в мировой истории с точки зрения сетевых связей. Его следует выделять особо прежде всего из-за развития беспрецедентных по масштабу и расстояниям контактов, а также потому, что глобальная сеть стала обретать современные формы.
Ранний модерн в Японии отсчитывают с XV в., когда японские торговцы и пираты приняли участие в “эпохе коммерции”. Японские историки все чаще стали обращаться к темам “Япония в Азии” или “Азия в Японии”, и несмотря на различие трактовок, по мнению автора, это - попытки открыть новые перспективы временных и пространственных измерений японской истории.
Своего рода ответом на доклад Карен Виген явилось сообщение известного японского историка Такаши Хамашиты (Токийский университет) “История приморской Азии и восточноазиатский региональный динамизм”. Исследуя торгово-даннические отношения в Восточной и Юго-Восточной Азии, которая функционировала как большая региональная система с элементами суверенитета и сюзеренитета, Хамашита стремится представить азиатскую экономику как особый мир. В этом мире огромную роль играли и поныне играют моря и приморские зоны - центры
228

торгово-даннической системы и миграций, в частности архипелаг Рюкю.
В докладе Николя ди Космо (Кентерберийский университет) избран другой аспект глобальной истории - влияние одной цивилизации на другую, которое рассматривается на примере распространения на Востоке западноевропейского огнестрельного оружия. В центре внимания автора оказывается Китай, и это не случайно: в слаборазвитых странах, утверждает ди Космо, европейские ружья и пушки не могли существенно изменить военный потенциал, хотя бы потому, что отсутствовала база для собственного производства нового оружия. Другое дело - Китай, где металлургия достигла очень высокого уровня.
В докладе обстоятельно рассказывается о том, как порох, изобретенный в Китае и вызвавший впоследствии настоящую “военную революцию” в Европе, в начале XVI в. вновь вернулся “на родину”, но уже в другой “ипостаси” ; какую роль в диффузии огнестрельного оружия сыграли европейские и мусульманские купцы, действующие через своих посредников в Индии, Центральной Азии и Малайзии, как “шелковый путь” превращался в “пороховой”; как в самом Китае началось производство оружия по западным образцам, которые потом были усовершенствованы - правда, под руководством европейских специалистов.
В этой весьма широкой теме на первый план выходит один из наиболее драматичных эпизодов китайской истории - крах династии Мин и приход к власти маньчжуров. Какое значение в данном случае имел тот факт, что сначала китайцы, а затем и их противники использовали новый тип оружия? Автор признает, что мушкеты и пушки изменили тактику и стратегию боя, на первых порах обеспечили китайцам ряд блестящих побед, однако династия Мин все-таки пала. Таким образом, с точки зрения ди Космо, влияние этого фактора на политическую жизнь не стоит переоценивать, но не учитывать его совсем тоже было бы неправильно. Пожалуй, гораздо больше автора волнуют другие вопросы: почему в Китае было приостановлено столь успешно налаженное производство новейшего для тех времен оружия? Почему эта могущественная цивилизация не пошла, в отличие от Европы, по пути дальнейшего наращивания военного потенциала? Ди Космо считает, что такое явление глобального характера, как распространение европейского оружия и военных технологий, обязательно следует рассматривать и на локальном уровне, принимая во внимание особенности “воспринимающей” цивилизации, ее политическую жизнь, внутренние потребности. Он выделяет целый комплекс различных причин: отсутствие достаточно сильных внешних и внутренних врагов - в противовес Европе,
229

где государства постоянно соперничали друг с другом и войны были неотъемлемой частью международной жизни; своеобразие системы образования, которая препятствовала развитию военной инженерии как особой отрасли знания; стремление маньчжурской династии ограничить разорительные для страны военные расходы и сократить доступ к огнестрельному оружию из страха перед возможными бунтами; наконец, традиционное, возникшее еще в древности весьма негативное отношение к войне и насилию во внешней политике.
По мнению ди Космо, в рамках исследований по глобальной истории было бы очень полезно проследить процессы проникновения, торговли и изготовления оружия в контексте тех контактов, которые в XVI-XVII вв. связывали Запад с остальным миром.
Хотелось бы отметить также доклад канадского историка Дэвида Элтиса (Университет Квин) “Свободные и вынужденные миграции: Атлантика в глобальной перспективе”. Автор доказывает, что миграции через Атлантический океан в период с XVI до середины XIX вв. были совершенно необычны, поскольку большинство эмигрантов не по доброй воле покидали родные места. Имеется в виду высокий процент рабов, сервов, каторжан и т.д. Элтис развенчивает миф о “свободной Америке” и приходит к выводу, что такая особая - принудительная - миграция имела двойственные результаты. С одной стороны, она, безусловно, создала возможности для быстрого заселения Америки и экономического роста, с другой - усилила сепаратизм в обществе, ибо деление на рабов и свободных было очень жестким, а отношения между рабами, полурабами (работниками по контракту) и свободными стали почвой для острых социальных конфликтов. Несмотря на бесспорную научную значимость этого доклада, следует обратить внимание на то, что попытка автора вписать свою тему в глобальный контекст (как заявлено в названии) явно не удалась. В докладе вскользь упоминается о миграциях как факторе всемирной истории, ибо перемещения больших масс людей с одного континента на другие начались еще в первобытные времена. Но их сопоставительный анализ не проводится, причем именно отсутствие широкого контекста дает возможность автору утверждать, что принудительные миграции в Америку - уникальный факт, не имеющий аналогов в мировой истории. Между тем масштабные депортации населения применялись в древневосточных империях (считается, что впервые эту практику ввели ассирийцы). Весьма спорным является и вопрос о том, насколько свободными были миграции греков и финикийцев.
Таким образом, судя по приведенным выше материалам, анализ различных контактов между различными цивилизациями на
230

микроуровне сам по себе еще не дает выхода в область глобальной истории. Это относится и к сквозным темам.
Доклад норвежской исследовательницы Иды Блум “Гендер как аналитическая категория глобальной истории” весьма интересен и перспективен, по крайней мере с точки зрения замысла. Гендерные отношения, подчеркивает автор, имеют по самой своей сути всеобщий глобальный характер, ибо существуют в любую эпоху и в любой стране, без них невозможно представить историю человечества начиная с древнейших времен. Гендерные отношения определяются как “конституирующий элемент социальных связей”. Действительно, половые различия “разрезают” по вертикали всю горизонтальную стратификацию обществ; восприятие полов тесно связано с культурно-религиозными традициями. Гендер влияет на процесс социализации индивида, на распределение работы, на его семейные и социальные права и обязанности, “работает” в политике и экономике - одним словом, влияет на другие социальные структуры и взаимодействует с ними.
Несомненно, что эта сквозная тема при тщательной и разносторонней ее разработке может внести ценный вклад в концепцию глобальной истории. Ида Блум и пытается придать ей гораздо более широкое звучание, показывая, что гендерный анализ можно использовать не только для ставших уже традиционными исследований по поводу роли женщины в истории.
Однако приведенные ею примеры ограничиваются XIX-XX вв. С точки зрения Иды Блум, гендерный анализ вносит свой вклад в изучение государственной политики регуляции роста населения, взятой в глобальной перспективе. Гендерные отношения сыграли немалую роль в развитии процесса индустриализации, ибо процент женщин, занятых в производстве, был достаточно высок (от 30 в развитых странах Запада до 50 в Японии). Труд их оплачивался гораздо ниже, чем мужской, что, по мнению исследовательницы, способствовало накоплению капитала, необходимого для экспансии индустриализации. Кроме того, гендер включается в сложное переплетение национальных, классовых, кастовых и расовых идентификаций: в 20-е годы XX в., например, многие индийские женщины, боровшиеся за эмансипацию, сознательно отказались от помощи англичанок. Важным, по словам Иды Блум, является и сопоставление представлений о идеале мужчины и женщины, которые формируются в разных культурах, а также анализ их столкновений (особенно яркий материал дает здесь эпоха колониализма).
Однако несмотря на такую широту видения проблемы, выводы, приведенные в докладе, свидетельствуют о том, что гендерный анализ пока оказывается полезным в первую очередь для
231

кросс-культурных исследований. Как использовать потенциально заложенные в нем возможности и перевести его на уровень глобальной истории, остается не совсем ясным. Очевидно, для этого требуется прежде всего глобальный охват темы (сравнение гендерных отношений в различные, достаточно крупные эпохи и в различных цивилизациях), который позволит выявить некие общие закономерности.
Другой - более широкий - подход к глобальной истории реализован лишь несколькими участниками конгресса. К их числу принадлежит американский ученый Дж. Мак Нил (Джорджтаунский университет, Вашингтон), который выступил с докладом “Биологический обмен и биологические вторжения в мировой истории”. В докладе анализируются процессы биологического обмена на всех континентах с первобытных времен и заканчивая современностью. Автор выделяет в развитии биологического обмена несколько больших периодов.
Первый период - преобладание внутриконтинентального обмена, начался еще в те времена, когда гоминиды, странствуя по Африке и Евразии, приносили в новые места - непреднамеренно, разумеется, - семена растений, насекомых, микробов и т.д. Лишь 10-12 тысячелетий назад, после приручения животных и перехода к земледелию, биологический обмен усилился, поскольку люди стали заниматься им сознательно. На протяжении многих тысячелетий на территории Евразии и Северной Африки шел процесс гомогенизации флоры и фауны, ибо именно там находилось большинство растений и животных, пригодных для доместикации. Конечно, он сопровождался катастрофами: и биологическими (когда в какую-либо локальную биогеографическую область попадали “чужаки”), и историческими, ибо в небытие уходили племена, не сумевшие приспособиться к новым биоусловиям, болезням и политическим изменениям, которые происходили благодаря расселению земледельцев или расширению государств.
В водовороте афро-евразийского биологического обмена, по мнению автора, и родились великие цивилизации, “материальной основой” которых - от Китая до Средиземноморья - были сходные, хотя и не идентичные, группы растений и животных. Мак Нил подчеркивает вместе с тем, что биологический обмен в те времена имел свои лимиты. В частности, связи между Восточной Азией и Северной Африкой оставались довольно слабыми - по крайней мере, до 500 г. до н.э. Обмену нередко препятствовали также климат и топография. Положительное влияние оказывали обычно крупные имперские образования, так как их появление активизировало “движение товаров и людей”. В эпоху Римской
232

империи и империи Хань, когда Великий шелковый путь стал проторенной дорогой, в Средиземноморье появилась вишня, а в Китай из Юго-Западной Азии и Северной Африки попали ослы и верблюды.
В истории Евразии Мак Нил выделяет несколько эпох усиления биологических контактов. Прежде всего, это эпоха ранней империи Тан (VII в. н.э. - 750 г. н.э.), когда правящие круги проявляли острый интерес к культуре других стран, к новинкам в технологии, к экзотическим животным и растениям и, соответственно, всячески поощряли торговлю. Это не всегда имело далекоидущие последствия, но, скажем, выращивание хлопка, привезенного из Индии, безусловно, было очень важно для экономики. Не только танские императоры, но и Аббасиды, тюрки, тибетцы и др. тоже внесли значительный вклад в обеспечение надежных связей между Китаем, Индией, Персией и Юго-Западной Азией. В XIII-XIV вв. на рост контактов оказали влияние и монголы, хотя последствия были в большей степени негативные, нежели положительные, ибо по торговым путям, пересекавшим пустыни Центральной Азии, переносились и болезни, в том числе печально знаменитая Черная смерть - бубонная чума, поразившая Северную Африку и Западную Европу.
Итак, биологический обмен в Евразии, согласно выводам автора, временами переживал расцвет, временами, когда шли войны или рушились империи, угасал, но никогда не прекращался полностью. На других континентах происходило примерно то же самое. Так, маис из Мезоамерики стал распространяться на север и на юг. В Африке исследователи отмечают “миграции” сорго, различных пород рогатого скота, хотя археологические данные слишком скудны, чтобы сделать решающие выводы.
Второй тип биологического обмена - межконтинентальный, имел место задолго до XV в., правда масштабы его были весьма ограниченны по сравнению с эпохой, последовавшей за Великими географическими открытиями. Лодки, способные одолеть около 200 км пути в открытом океане, появились приблизительно 30 тыс. лет назад. Первые “эмигранты”, приплывшие в Австралию, наверняка привезли с собой какие-то растения, а может быть, и животных. Батат, уроженец Южной Америки, примерно в 1000 г. н.э. таинственным образом попал в Центральную Полинезию, хотя известно, что это растение не переносит морских перевозок. Столь же непонятно, как через Индийский океан в Восточную Африку были доставлены азиатские таро и ямс, однако это факт, и с ним следует считаться. Из Африки в Индию перекочевали сухостойные сорта проса, что позволило освоить засушливые предгорья Гималаев и добиться надежных урожаев.
233

В Х-ХШ вв. благодаря арабам из Индии в Египет и Средиземноморье попали рис, сахар, хлопок и цитрусовые. По мнению Мак Нила, это вызвало маленькую “революцию” на побережьях Северной Африки, Анатолии и Южной Европы. Эти ценные культуры выращивались на плантациях с помощью рабского труда, что, вполне вероятно, способствовало усилению работорговли в Средиземном и Черном морях, а в результате осложнению отношений между христианским миром и мусульманами. Большое значение автор придает и такому факту, как появление лошадей в Западной Африке (привезенных, очевидно, из Магриба). В XIV в. местная аристократия составляла конницу и успешно пользовалась своими военными преимуществами. Мак Нил полагает, что такая маленькая “военная революция” оказала влияние на создание “имперских образований” типа Мали и Сонгаи.
Таким образом, оказывается, что межконтинентальный биологический обмен существовал, хотя и в ограниченных масштабах, задолго до Великих географических открытий и временами воздействовал не только на экономику, но и на политику.
Начиная с XV в. постепенно стал зарождаться новый мир - мир без биологических границ. Открытия Колумба имели очень разные, но глобальные по масштабам последствия. Америка пережила депопуляцию, полное пересоздание экологических и политических систем. Зато Евразия и Африка получили картофель, маис, маниоки, значительно улучшившие рацион питания. В Китае благодаря маису были освоены территории, непригодные для выращивания риса и пшеницы. В Африке маниоки стали основным продуктом питания по крайней мере для 200 млн человек. Западноафриканский рис создал базу для расцвета экономики на побережье Южной Каролины и Джорджии в XVIII в.
С появлением самолетов и океанских кораблей биологические барьеры продолжают ломаться дальше. Гомогенизацию всей земной флоры и фауны Мак Нил считает неизбежной. Результаты этого процесса предсказать полностью невозможно, но вполне вероятно, что они будут чреваты экологической катастрофой.
Особо хотелось бы выделить выступление Эндрю Шератта (Кембридж) “Археология и мировая история”, который был посвящен не столько археологии, сколько проблемам глобального видения истории и его теоретическому обоснованию. Автор предлагает пересмотреть устоявшиеся взгляды на то, как надо писать историю, ибо написание истории - само по себе исторический факт, который в наши дни имеет место в высокоурбанизированном обществе, претерпевающем качественные изменения. Господствующее в академической науке “разделение труда” (Эн¬
234

дрю Шератт имеет в виду в первую очередь разделение пространства и времени, т.е. истории и географии, а также истории и археологии) допустимо лишь в тех случаях, когда исследования касаются отдельных государств и их ближайших соседей. Однако при написании глобальной истории, ставшей, по мнению автора, знамением нашего времени, такой принцип совершенно недопустим. Следует отказаться и от традиционного деления на исторические и социальные науки, синхронические и диахронические изыскания, которые в действительности дополняют друг друга. Шератт признает, что на практике эти границы все чаще размываются: в XX столетии поле исследований в западной историографии заметно расширилось благодаря развитию экономической, социальной и культурной истории. В “социальных науках” заметен сдвиг от изучения общества к исследованию культуры - и элитарной, и народной. В историческом знании все более прочное место занимают биология и естественные науки. Именно такой синтез, считает Шератт, и необходим для глобального видения истории.
Свой вклад в эту область может внести и археология, которая занимается огромным периодом, охватывающим едва ли не 99% истории человечества. Благодаря археологии можно установить некие закономерности поведения людей на глобальном уровне, ибо современность, с точки зрения археологии, выглядит кратчайшим промежутком в истории человечества. Эндрю Шератт полагает, что глобальная история началась еще в каменном веке. Правда, от той эпохи остались лишь свидетельства материальной культуры, но ими не следует пренебрегать. Так называемые “исторические свидетельства”, т.е. тексты, - лишь один из дополнительных источников информации, наиболее важный исключительно для развитых городских обществ. Автор доклада оспаривает и распространенное мнение о том, что “доистория” якобы статична: это абсолютно неправильно - просто развитие в любой предшествующий период всегда кажется более медленным по сравнению с последующим.
Шератт предлагает обратить внимание на тот факт, что наиболее подробные исследования посвящены истории современной. А если попытаться близкие нам эпохи описывать так же, как и самые отдаленные по времени? Это изменило бы ракурс видения истории. Но не только: когда исследование концентрируется на каком-то отдельном сегменте пространственно-временного континуума, объяснения тех или иных явлений неизбежно будут иметь ограниченный характер, на первый план выступят факторы, значимые лишь в данном, конкретном случае. “Ответ” во многом зависит от широты поставленной проблемы, ут¬
235

верждает Шератт, тем самым резко противопоставляя свою точку зрения идеям, которые высказывал Патрик О’Брайен по поводу частных исследований связей и контактов.
Эндрю Шератт предлагает свой подход к изучению глобальной истории, который можно назвать структурно-комплексным. Для его реализации следует объединить время и пространство - историю и географию, а также биологию и другие естественные науки, интегрировать культурные, социальные, политические и экономические факторы так, чтобы они были всегда взаимосвязаны. По мнению автора, это гораздо лучше, чем вести отдельные исследования, а потом уже устанавливать между ними связи. Такой подход должен “работать” на разных уровнях - от глобального до локального, причем каждый из них одинаково важен. История развивается органически, и так называемые “прорывы” возникают на основе старой системы, в которой все элементы взаимосвязаны. Именно по этой причине структурно-комплексный подход является оптимальным для глобальной истории: он не отдает предпочтения какому-либо одному сектору человеческой деятельности ценой анализа системы в целом.
Мастерство историка, по словам Эндрю Шератта, заключается в том, чтобы сохранить баланс между абстракцией и конкретикой, “не накладывая искусственных категорий на бесшовную паутину” исторических связей. Признание существования глубинных структурных особенностей и взаимосвязей дает возможность освободиться от детерминизма и эссенсиализма.
Далее в докладе дается общая схема всемирно-исторического развития, основанная на концепциях, о которых говорилось выше.
Модель непрерывного роста, характерная для нашего времени, по мнению автора, формировалась уже в эпоху голоцена, около 10 тыс. лет назад. Правда, и задолго до этого, по крайней мере в ледниковый период, человеческая натура начала проявлять себя (это отразилось, в частности, в бартерном обмене раковинами или камнями). Однако именно 10 тыс. лет назад произошел поистине уникальный прорыв - переход к земледелию. Для этого требовался целый комплекс условий. В докладе особое внимание обращается на своеобразные природные условия Западной Азии, где соединялись разные климатические зоны, расположенные в необычной конфигурации благодаря специфике топографии; на то, что торговые пути пересекали засушливые местности с небольшими реками и оазисами, а близлежащие горы были покрыты дикорастущими съедобными злаками, которые можно было выращивать и искусственно, в оазисах. В результате сочетания разнообразных факторов зародились ранние формы земледелия, это привело в свою очередь к изменению де¬
236

мографического роста и расселения, повлияло на связи между популяциями людей, на отношения между людьми и животными, трансформировало материальную культуру. Произошло нечто вроде культурного взрыва, и “радиация” стала распространяться в соседние регионы.
Такое сочетание факторов - редкое, в каком-то смысле даже уникальное явление, но эффект имел далеко идущие последствия, а главное, подчеркивает Эндрю Шератт, был универсальным.
Западная Азия - лишь одна из трех так называемых “ядерных” зон, где все необходимые факторы совпали и началась бурная экспансия, культурная и демографическая, послужившая базой для появления цивилизаций. Влияние “ядерных” зон было медленным и часто опосредованным, однако инновации рано или поздно усваивались в других регионах, даже весьма отдаленных. Если в позднеледниковый период человеческая популяция образовывала как бы кружево на поверхности Земли, то с переходом к земледелию появился довольно плотный слой общностей, связанных друг с другом обменом “престижными товарами” в виде ракушек, а также скотом, зерновыми культурами и т.д. Этот процесс Шератт называет диффузией и уподобляет его эпидемии.
Распространение сети городов - процесс иного качества, который определяется как органический рост и инкорпорация, т.е. включение в орбиту города местного населения или более мелких городов, в результате чего формировалась более широкая, по сравнению с предшествующим периодом, сеть длительных связей. Это сопровождалось изменениями в характере потребления, образа жизни, идеологии. Росли контакты внутренних и внешних рынков, что способствовало возникновению региональной специализации в экономике.
Цивилизации и их неизбежные спутники - города, подчеркивает Шератт, появились независимо друг от друга в каждой “ядерной” зоне примерно через 4 тыс. лет после неолитической революции. Главной отличительной чертой урбанистических систем (или цивилизаций) он считает их сложность и размеры. Города зависят от торговли, перемещение большого количества продуктов требует транспортной системы. Поскольку в древности транспортировка по воде была в десятки раз дешевле сухопутной, города обычно располагались на берегах рек, озер или в удобных морских бухтах. Поток товаров предназначался и для повседневного потребления, и для поддержания привилегированного образа жизни верхов общества. Итак, создается новая прочная система связей: город - область, поставляющая сырье, которая служит мощным импульсом к дальнейшему развитию.
237

Придавая первостепенное значение торговле, Шератт рассматривает основные торговые маршруты, смещения торговых центров, видя в этом причину внезапных разрывов в процессе роста, резких скачков, вызывающих процветание в тех или иных регионах. Около 1000 г. до н.э. стали появляться города нового типа - “метрополии”, располагавшиеся в узловых точках или на перевалочных пунктах интерконтинентальной торговли. С этого момента и далее Восток, по мнению Шератта, стал влиять на Запад. Данный процесс шел медленно, поступательное движение чередовалось с катастрофическими переменами, и завершился возникновением в XVI в. трансатлантической торговли. Беспрецедентная концентрация капитала и вложений, которая шла рука об руку с технологическими новациями, в конечном счете завершилась появлением современного капитализма и индустриальной цивилизации.
Очерк глобальной истории, нарисованный широкими мазками в докладе Эндрю Шератта, конечно, нельзя счесть исчерпывающим. Возможности предложенного им структурно-комплексного подхода не реализованы, что, впрочем, вполне естественно, учитывая лимиты и специфику самого жанра доклада. Вместе с тем хотелось бы обратить внимание на тот факт, что вопреки собственному постулату о недопустимости отдавать предпочтение какому-либо одному сектору человеческой деятельности автор, анализируя модель непрерывного роста, ставит на первый план торговые связи. И все-таки такой подход, по крайней мере теоретически, представляется весьма многообещающим, ибо позволяет вскрыть механизмы, интегрирующие человечество в единое целое начиная с древнейших времен, показать своеобразие этого процесса в каждую эпоху.
Подводя итоги, можно сказать, что в докладах, представленных на XIX Международном конгрессе исторических наук, ярко отразились не только бесспорные достижения глобальной истории, но и многие трудности, которые переживает это направление, и сложные проблемы, с которыми приходиться сталкиваться ученым - в первую очередь тем, кто пытается перевести свои конкретно-исторические исследования в рамки глобальной истории.

СОДЕРЖАНИЕ
От редколлегии 5
ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ
A. 	О. Чубарьян
Глобальная история в системе исторического знания 7
П. О’Брайен (Великобритания)
Статус государства и будущее универсальной истории 10
B. 	В. Лапкин, В.И. Паншин
Парадокс Запада и генезис “универсальной цивилизации” 27
М.А. Четкое
Глобалистика как отрасль научного знания 50
И.В. Следзевский
Глобалистская метатеория: эпистемологические трудности 62
ИЛ. Ионов
Глобальная история: основные направления и существенные особенности 83
А.П. Назаретян
Универсальная история и синдром “предкризисного человека” 118
A. 	М. Буровский
Мировая цивилизация: генезис, сущность, перспективы 141
Д. Кристиан (Австралия)
К обоснованию “Большой (Универсальной) истории” 155
ИССЛЕДОВАНИЯ
B. 	П. Буданова
Великое переселение народов как универсальная модель взаимодействия цивилизации и варварства 168
A. 	Г. Франк (Канада)
Азия проходит полный круг - с Китаем как “Срединным государством” ... 192
B. 	В. Лапкин, В.И. Паншин
Феномен “противоцентра” в глобальной политической истории нового времени 203
ИСТОРИОГРАФИЯ
В.М. Хачатурян
Возможна ли глобальная история? (по материалам докладов XIX Международного конгресса исторических наук в Осло) 223

Научное издание
ЦИВИЛИЗАЦИИ Выпуск 5
Проблемы глобалистики и глобальной истории
Утверждено к печати Ученым советом Института всеобщей истории Российской Академии наук
Зав. редакцией НЛ. Петрова Редактор Н.Ф. Лейн Художник В.Ю. Яковлев Художественный редактор Т.В. Болотина Технический редактор Т.А. Резникова Корректоры А.Б. Васильев,
Н.П. Круглова, Р.В. Молоканова
ЛР № 020297 от 23.06.1997
Подписано к печати 06.03.2002. Формат 60x90 !/1б Гарнитура Таймс. Печать офсетная Усл.печ.л. 15,0. Усл.кр.-отт. 15,6. Уч.-изд.л. 15,6 Тираж 800 экз. Тип. зак. 3181
Издательство “Наука”
117997 ГСП-7, Москва В-485, Профсоюзная ул., 90
E-mail: secret@naukaran.ru Internet: www.naukaran.ru
Санкт-Петербургская типография “Наука” 199034, Санкт-Петербург В-34, 9-я линия, 12