/
Author: Бицоев Г.Х.
Tags: повесть рассказы художественная литература осетинская литература культура осетии
Year: 1987
Text
ПОВЕСТИ И РАССКАЗЫ
Перевод с осетинского Р. Тотрова
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ИР*
ОРДЖОНИКИДЗЕ * 1987
840се
Б-66
Рецензент А. ВС Кодзатн
Бицоев Г* X.
Б-66 Небесное зеркало: Повести и рассказы /Пер. с
осет. Р. Тотрова.—Орджоникидзе: Ир, 1987.
В пер: 1 р. 70 к.
В первый раздел книги «Тепло очага» вошли повести о событиях суро-
вого 1942 года, когда равнинная часть Осетии была оккупирована немецко-
фашистскими захватчиками.
Второй раздел — «Начало биографии» — составляют повести и рассказы о
судьбах людей послевоенного времени.
4702470000-86
МШ(ОЗ)—87
© Издательство «Ир>, 1987
ТЕПЛО ОЧАГА
ПОВЕСТИ
♦.. наверное, и в самом деле есть оно
небесное зеркало, блестящую сторону
которого образует дневной свет; об-
ратная же покрыта мраком ночи.
Вся жизнь человека, долтй, короткий
ли его путь,—все отражается в этом
зеркале, оставляя светлые или тем-
ные следы.
Тепло
очага
1
Когда начали рыть окоп, Госка сказала:
— Сами себе могилы роем... И закапывать не придется,
бомба засыпет.
— Страшное время, — вздохнула Маро. — Прячемся в зем-
лю, поближе к покойникам.
— А что нам еще остается? — щупая острием лопаты зем-
лю под тутовым деревом, проговорил Дзиппа. Ему хотелось и
убежище устроить в тени, под густой кроной, и корни тутовни-
ка не повредить. —Мы — дети земли. Она нас кормит, она и
от смерти убережет. —- Он улыбнулся. — Правильно я говорю,
Серафима?
Слова женщин были так же безрадостны, как и вчера, ког-
да они копали убежище во дворе Маро. Особенно у Госка.
Все знают, что война не один еще светлый очаг погасит, но за-
чем твердить об этом все время? Речи Маро не так угнетали Се-
рафиму, потому что в них были и злость, и угроза. В голосе
же Госка звучали только слезы.
— Когда мы строили на берегу Терека оборонительный ру-
беж, полковник сказал нам, что каждый трудоспособный чело-
век сейчас—солдат,—решила подбодрить женщин Серафима.—
А солдат выкапывает столько окопов, сколько раз ему прихо-
дится целиться в неприятеля...
Дзиппа наметил границы убежища и первым взялся за ра-
боту.
— Солдаты бывают и рядовые, и генералы, — улыбнулся
он. — Форма рядового была бы. к лицу Госка. Может, и мне
выдали бы какой-нибудь поношенный мундир. Но тебе, Сера-
фима, и Маро обязательно присвоили бы звание повыше. Тебе
— сержанта, а Маро потянет, пожалуй, на старшину...
— О господи, как жестоко ты нас наказываешь, — горест-
но вздохнула Госка. — Земля вся в ранах, кровоточит...
— Что за чума?! Что за холера?! — ругалась Маро. — И
огонь не может их остановить, и железо... Пусть бог прокля-
нет их навеки!
— Плохой человек и плохая погода долго не держатся, —
4
сказал Дзиппа. — Не зря говорят: кто слишком старался, без
ничего остался...
Старого Дзиппа Серафима помнит с тех пор, как помнит,
себя. От отца и от матери она привыкла слышать о нем только
хорошее. А когда подросла, и сама поняла, что с таким сосе-
дом и жизнь кажется краше.
Однажды отец послал Серафиму с каким-то поручением к
Дзиппа. Девочке не хотелось идти — она побаивалась хмурой,
неприветливой жены соседа. Серафима робко отворила калит-
ку, прошла через двор, поднялась на крыльцо, постучала. Ник-
то не отозвался, и тогда девочка открыла дверь... Дзиппа спал,
широко раскинувшись на кровати, мерно и глубоко дыша. Он;
спал так сладко, что ей стало жаль будить его. Постояв немно-
го, Серафима на цыпочках двинулась обратно. Вдруг что-то*
мягкое ткнулось ей в спину и шлепнулось на пол. Обернув-
шись, девочка увидела белоснежную подушку у своих ног и ус-
лышала негромкий смех. Это смеялся Дзиппа — она встрети-
лась с его лукавым взглядом, и столько доброты было в его
глазах, что он навсегда покорил сердце девочки.
В детстве СераЛима частенько прибегала на ферму, помо-
гала матери выгребать навоз, когда его вывозили на поля, и
доить коров. Девочка часто встречала там Дзиппа. Однажды
вечером, когда солнце уже садилось за горы, на ферме поднял-
ся переполох. И сторож, и пастухи-мальчишки, и доярки — все
бросились прятаться в дом, в котором они и обедали и ночева-
ли. Кто-то, схватив за руку Серафиму, потащил ее за собой.
— Домбай идет! — слышались крики. — Домбай!
Во дворе остался только Дзиппа. Он смотрел на ворота,,
к которым приближалось стадо коров. Впереди, тяжело сопя ш
кося по сторонам налитыми кровью глазами, шагал черный,,
широколобый, похожий на скалу бугай.
Серафима похолодела от страха. Бросившись к матери, она
стала просить ее: «Скорее! Пусть он убегает! Крикни ему —
пусть бежит сюда!» Девочка вспомнила трагическую смерть
мужа Маро. Как-то раз бугай, застав его во дворе, поднял на
рога и швырнул так, что тот пролетел несколько метров. Бед-
нягу даже не довезли до больницы, он скончался в пути. Люд»
говорили: «Раны бы на нем зажили, не смертельные были ра-
ны... От страха дух испустил».
Дзиппа же сам пошел навстречу быку. Старик был невысок
ростом и неширок в плечах, Домбай возвышался над ним, как
утес.
Серафима, дрожа от страха, спряталась за спину Госка. Вы-
глянув, девочка увидела такое, что от удивления застыла на
5
месте. Дзиппа, похлопывая быка по шее, вел его в хлев, а тот
послушно шагал рядом и, ласкаясь, легонько подталкивал
старика коротким тупым рогом.
И зарезали Домбая тоже с помощью Дзиппа. Если бы не
война, жить бы еще бугаю да жить... Дзиппа в тот день куда-то
исчез. Все оставшиеся в селе мужчины, а было-то их всего пя-
теро, пытались вывести из хлева быка, но тот никого к себе не
подпустил. И тогда в поисках Дзиппа обегали все село, нашли
и привезли старика на ферму. Бык доверчиво потянулся к не-
му.
— Идем, Домбай, — приговаривал Дзиппа, — идем...
Он похлопывал бугая по холке, шептал ему что-то ласковое,
и Домбай лег на землю и позволил связать себе ноги. Дзиппа
тут же ушел, чтобы не видеть, как быку перережут гор-
ло...
Тогда-то Серафима и поняла, что о силе человека нельзя
судить только по его росту.
Сейчас слова старого Дзиппа для Серафимы как спокой-
ный дом в мирное время...
...Маро работала сноровисто. Корни, которые нельзя было
перерубить лопатой, она рассекала топором: земля так и лете-
ла от ее лопаты. Когда окоп вырыли на четверть, Госка отош-
ла в сторону, оперлась на черенок лопаты и с трудом выпря-
милась. А в движениях Маро все не чувствовалось усталости.
Серафима загляделась на ее руки — сильные, как у мужчины.
Девушка не раз слышала об этих руках, но в работе их виде-
ла впервые. Эти непомерно длинные руки заметили еще на
зкатве. Серп Маро сверкал как молодой месяц: говорят,. она
сама заказала его кузнецу. Хватиг таким серпом раз-другой —
и сноп готов. Все у Маро было особенное: и сноп тяжелее обы-
чного, и миску ее шутя называли котлом, а ложку — ковшом...
—Уберегут ли нас эти ямы? — сомневалась Госка. —
А если бомба свалится прямо сюда, на нашу голову?
— Бомбу с глазами пока еще не придумали, — сказала
Маро, — а простая не различит твою голову среди дру-
гих!
—Окоп накроем пружинной сеткой от кровати, и бомбы бу-
дут отскакивать в сторону, — улыбнулся Дзиппа. — Легкие
отскочат, а тяжелые они на нас тратить не станут. Не такие
уж они богатые!
Когда поговорили о бомбах, Госка ушла в дом, чтобы при-
готовить обед. В яме теперь стало тесно, и копали по очереди.
Копали, пока не дошли до каменистого слоя.
— Без кирки нам не обойтись, — сказал Дзиппа.
а
Он вытер рукавом пот со лба и пошел через огород к свое-
му дому.
— Я сбегаю! — бросилась вслед за ним Серафима.
— Нет, нет, — обернувшись, замахал рукой старик. —
И кирку возьму и заодно на свою старуху взгляну...
Когда Дзиппа скрылся, Маро вздохнула:
— Не нужно было его отпускать. Ему неудобно, что на стол
не ляжет кусок хлеба, принесенный из его дома... А его жена*
эта скряга чертова, опять спрячет оуки под передником —
ничего, мол, в доме нет. Господи, и как он терпит ее! Из-за;
скупости ее всю жизнь ходит, опустив голову, людей стыдит-
ся...
Дзиппа вернулся, принес кирку и лом.
Кирка, высекая искры, дробила камни. То, что не брала*
кирка, ворочали ломом.
. Серафима устала, руки ее онемели, на пальцах вздулись
волдыри, но она не смела остановиться, отдохнуть хоть нем.-
кого, потому что Маро должна была отдыхать раньше ее.
Кто сосчитает, сколько раз Серафима вонзила лопату е
землю, сколько земли выбросила? Она, наверное, и шагов за
всю свою жизнь столько не сделала.
Отяжелела земля, отяжелела... Потому, видно, что горем она;
полна, кровью напитала. Под Пятигорском ее даже кирка не
брала, так она промерзла, но все равно — отогревали костра-
ми и рыли. Руки коченели, холод, казалось, уже не умещался
в теле, даже дыхание отдавало стужей, но люди работали, ш
Серафима работала... Пришлось испытать ей и тяжесть моздок-
ской земли. Земля превратилась в камень, но и в этом камне„
как трещины, прорезались окопы.
Земля Дзауджикау1 оказалась не легче, нет, она была еще
тяжелее, словно тяжесть гор вошла в нее.
Пламя войны коснулось и гор Осетии. Дальше враг не дол-
жен был пройти, и люди рыли окопы днем и в темную ночь*.
Рыли на берегу Терека, Ирафа, рыли возле родных сел.
Во двор, крадучись, вошла жена Дзиппа. Концы ее завя-
занного на лбу платка торчали, как рога. Она несла что-то,,
пряча под передником.
— Разве можно так рисковать? — встревожился Дзиппа*
— Кто сейчас ходит среди бела дня по улице?
— А что, я по воздуху должна была пролететь? — огрызну-
лась жена.
— Через огород, — сказал старик. Он улыбнулся ей. —
1 Дзауджикау — старое название города Орджоникидзе.
:7
Ты1 принесла нам поесть? Дай бог, чтобы твоя кладовая никог-
да не была пустой!..
В давний, голодный год колхозники работали в поле с но-
чевкой. Каждое утро им выдавали соевый хлеб, но и его не
хватало. Кое-кто прихватывал кукурузные чуреки из дому...
Жена Дзиппа почти не притрагивалась к своим порциям хлеба,
складывала куски в маленький мешочек. Хлеб высыхал, черст-
вел, а мешочек, висевший в изголовье ее топчана, толстел. Ма-
ро умоляла женщину: «Дай нам по куску, в рай попадешь».
Жена Дзиппа поворачивалась к ней спиной и ворчала: «При-
носите из дома, раз вам не хватает». Говорила так, будто они
из-за лени оставляли свой хлеб дома.
В ту осень собрали богатый урожай. Кукурузу, выданную
на трудодни, колхозникам во дворы бричками привозили, пря-
мо на землю сгружали. В то время жена Дзиппа сильно боле-
ла, но никто из соседок не хотел навещать ее: «Пусть сама за
собой ухаживает, кусочница». Госка упрекнула их: «И без то-
го известно, какая она. Не ради нее, ради Дзиппа нужно схо-
дить». И сердца соседок смягчились...
Жена Дзиппа вытащила сначала из-под передника не-
большую медную кружку с аоакой, поставила ее на скамейку,
потом достала еще тарелку с тонкими лепешками и вареными
яйцами.
— Что-то куры наши молчат, не хотят нестись, — помолчав,
сказала она. — С каких пор эти яйца собираю. Чего не быва-
ет, думала, вдруг бог кого-нибудь принесет...
— Наши куры раньше пели так: «Яйцо! Яйцо! Яйцо!» —
улыбнулся Дзиппа.— «Для нас это мука! Для хозяина —ра-
дость! Для гостя — угощение!» —Дзиппа подошел к скамей-
ке, взял яйцо, подержал его в руке, стал чистить. —Теперь
гости в наш дом не заглядывают,— продолжал он, — и наши
заносчивые куры перестали нестись...
Серафима сбегала в дом, принесла стулья и еду, приготов-
ленную Госка, наполнила маленький рог аракой, передала его
старику, а для Маро налила маленькую рюмочку.
Случалось, Маро выпивала две-три рюмки араки. В празд-
ники мужчины сажали ее за свой стол. Старики ходили к ней
за советом...
— Ну, дай бог, чтобы труд наш оказался ненужным и что-
бы нашим солдатам не пришлось сидеть в окопах, которые вы-
копали вокруг села. Пусть таково будет желание всевышнего!
— Старик снял мятую войлочную шляпу, посмотрел на рог,
поднятый выше головы. — Пусть наши воины вернутся поско-
рее и разрушат эти окопы своими собственными руками! —
а
Дзиппа улыбнулся Серафиме: «Скажи «аммен», мое солнышко,
ты для нас вместо наших парней».
•— Аммен! — сказала Серафима.
— Пусть благословит тебя бог, Маро, — сказал Дзиппа,
чокнулся с ней и поднес свой рог к губам.
Маро опустила рюмку на колени, уставилась в землю..
Вспомнила, наверное, своего единственного сына. Привиде-
лось ей, быть может, как он с тяжелым возом дров въезжает
во двор или как роет окоп. Серафима верила, что перед глаза-
ми Маро предстанет и Канамат, племянник этой сильной, доб-
рой женщины...
—О Уастырджи1, покровитель мужчин,' пусть наши усталые
путники будут твоими гостями! Укрой и обогрей их! — Маро
подняла голову, и глаза ее сверкнули. —А те, кто зарится на
чужое добро, пусть погибнут от ножей своих же сородичей!
Пусть перебьют друг друга!
Госка все молчала, а когда гости разошлись, сказала, буд-
то думая вслух:
— Они там в огне горят, грудь свою пулям подставляют, а
мы убежище себе роем... Нет, ни за что я туда не полезу!
2
Война была еще далеко, но грохот ее уже докатился до
села.
Рано утром женщины, ходившие за водой, видели, как, вый-
дя из лесу, шли по дороге солдаты.
Серафима застыла на месте с полными ведрами в руках.
У каждого солдата висел за спиной вещмешок, скрученная
в хомут шинель, торчал над плечом штык, и все это делало
их неразличимо похожими друг на друга. Вот они приблизи-
лись настолько, что можно было увидеть, как кто-то из них
хромает, у кого-то обвязана белым голова. Серафима почувст-
вовала, как часто забилось ее сердце. Каждый из этих солдат
мог броситься к ней, придерживая рукой приклад винтовки:
каждый из них мог оказаться ее отцом или братом, это мог
быть Канамат или сосед Кайти...
Солдаты ушли в сторону мельницы, и Серафима, проводив
их взглядом, двинулась к селу.
Сколько деревьев было в том лесу, столько штыков мель-
кнуло перед глазами девушки, и каждый солдат, глядя на. се-
1 Уастырджи — один из богов в осетинской мифологии.
9
ло, думал о родном доме, о домашней еде, о сухих портянках,
о сладком, беззаботном, как в детстве, сне...
Войдя во двор, Серафима услышала знакомое гудение
я, не глядя в небо, поняла, что это снова тот самолет, похожий
на оконную раму. «Рама» оказалась выше того места, где Гос-
ка, приставив ладонь козырьком ко лбу, обычно замечала яст-
реба, готового обрушиться на ее цыплят. Полет «рамы» был
спокойным и уверенным. Она и до этого не раз появлялась
над селом, кружила, сколько хотела, и люди говорили: «Она
видит дальше орла и все что видит, фотографирует, не спря-
чешься от нее ни под водой, ни под землей».
Перед самым лосом «рамы» возникло, распустилось, как
одуванчик, белое облачко, и в тот же миг Серафима услышала
глухой взрыв. Одуванчики один за другим вырастали возле
самолета, но тот летел себе целый и невредимый.
«Рама» скрылась из виду, но ее монотонное гудение все
еще доносилось до ушей Серафимы. Девушку била дрожь, буд-
то она вдруг очутилась зимой в нетопленном доме; казалось,
юна ссохлась вся, увяла, как стебель подсолнуха поздней осе-
нью. Хоть бы заняла ее Госка работой, хоть бы поговорили о
чем-нибудь, что-то вспомнили.
Но у Госка были свои заботы. Она, склонившись над ка-
душкой, перемешивала рукой араккаг1, заквашенный совсем
недавно.
Серафима не разрешала матери гнать араку. В подвале
у них припрятана столитровая бочка. Она была полна, но в
тот день, когда отец и брат Серафимы уходили на фронт,
бочку откупорили, и теперь матери кажется, что араки оста-
лось мало, а время тревожное — может прийти в дом хорошая
весть, может и плохая, и тогда без араки не обойтись.
Серафима подметала в комнатах, и веник едва не валился
из ее рук. Девушка думала о самолете, об этой «раме». Каж-
дый раз она уходит невредимой, и все знают — теперь жди бе-
ды.
Прямо над их домом небо раскололось на две половины.
Черный «мессершмитт» вынырнул из облаков, и нельзя было
остановить его, как нельзя остановить удар ножа, направлен-
ный в спину. Серафиме не хватало смелости взглянуть на
жалкое небо — свастику, похожую на паука, она представля-
ла себе даже с закрытыми глазами. «Мессершмитт» пролетел
так низко, что чуть было не коснулся верхушек тополей на со-
2Араккаг — масса, из которой гонят араку.
10
седней улице. Казалось, самолет оставил за собой не пронзи-
тельный свист, а висящий вниз острием нож.
Времени на размышление не оставалось. Думать можно
было раньше, когда сосед Дзиппа, Маро и Серафима выбрасы-
вали из могильной глубины тяжелые камни, когда было время
и пот отереть со лба, и шуткой перекинуться.
Серафима сама не заметила, как оказалась возле матери.
В глазах Госка было такое спокойствие, будто о войне она
и слыхом не слыхала. Но Сеоафиму не обманешь — каждую
ночь мать молится о муже и о сыне.
— Что ты стоишь?! Бежим в окоп! — задыхаясь, крикнула
девушка.
Слова эти никак не подействовали на Госка. Она нетороп-
ливо выпрямилась и повернулась к дочери, казалось, за эти
мгновения можно было успеть вернуться из дальнего путеше-
ствия.
— Не пугайся больше, чем следует, — спокойно прогово-
рила Госка.
Какие мысли занимали ее сейчас? Госка вспомнила давние
мирные дни...
Вот у плетеных ворот очищенный от коры ивовый пень. На
нем сидят рядышком, отец Серафимы и Госка. Отец только что
вернулся из гостей и позвал через плетень жену. Та ничем не
выдала нетерпения, с которым ждала его. Ей неловко сидеть
рядом с мужем, так не положено, но радостно от того, что он
позвал ее. Госка, смущаясь, слушает.
— Знаешь, что я собираюсь сказать тебе? Можно обойти
всю Осетию, но такой, как ты, не найдешь. Любое дело тебе
под силу... Возьмись-ка ты за сына. Медлить с его свадьбой
.больше нельзя... Пусть и в нашем дворе заиграет гармошка*
Пока я совсем еще не состарился, станцую для тебя на носках—
— Разве ты не видела, как он низко пролетел? — тревожи-
лась Серафима.
Госка вернулась из вчерашнего светлого дня в сегодняшний*
— Солдат в селе уже нет, —сказала она, — ушли солда-
ты... А мы на что ему сдались?
— А если он начнет бомбить?
— Кого же он будет бомбить? — усмехнулась Госка. —
У нас тут кроме чапельника ничего нет.
Она снова погрузила руки в араккаг.
Ей все еще не хотелось возвращаться в сегодня. И виделось
ей — радостью наполнен их двор, такой большой радостью, что
ей и в трех дворах не уместиться. Празднично убраны комнаты
и кухни соседок, которые пекут свадебные пироги... Лучшие
11
парни села ведут невесту под руки. Она пока еще не знает, как
ступать ей по этому двору, как войти в этот дом. Шаги ее ос-
торожны, словно она боится споткнуться...
Звучит громкая песня:
Ой, ой, счастье с собой она вам несет!..
Песня и гармошка ведут невесту к старшим, к Госка...
А Серафиме ничего больше не осталось на этой земле, толь-
ко нож, висящий острием вниз и готовый упасть в любую ми-
нуту.
Девушка слушала, слушала...
Где-то за селом, над обугленными стенами разрушенной
фермы снова возник зловещий гул. Время побежало, выплесну-
лось, как вода из опрокинутой чаши. Надо было что-то де-
лать...
Серафима схватила мать за руку и не отпускала ее.
— Опять летит! Бежим! Я без тебя не пойду!
Небо лопнуло, разлетелось железными осколками...
Серафима потащила мать в убежище.
Теперь между ними и искалеченным небом было еще нем-
ного пространства. Серафима села, прислонившись спиной к
стене и руками упираясь в пол. Земля приятно холодила ру-
ки, успокаивала. Девушка заметила, что сидит на соломе, и
вспомнила, как Дзиппа принес солому из сарая и сказал:
— Это вам вместо дивана...
Солома таила в себе едва ощутимую влагу и тепло, и страх
. Серафимы понемногу проходил.
— О господи всеславный! — услышала она голос матери.
— Возьми под свое крыло и защити тобою созданный народ!
Услышь слова тех, кто честно жил на этой земле и не ус-
пел насытиться жизнью...
Слова будто склеивали трещины раненого неба. Слова
вспыхивали искрами надежды, доносили до усталого солдата
улыбку любимой девушки, слова становились броней для иду-
щего в атаку, броней, которую пуля не берет...
По праздникам Госка пекла три пирога, складывала их
в деревянной тарелке один на другой. Когда муж работал с
ночевкой или праздник заставал его в пути, Госка посылала за
кем-нибудь из мужчин соседей. Сама она никогда не брала в
руки рог с аракой, чтобы произнести тост.
Теперь слова матери возвращали Серафиме свет дня.
Девушке не верилось, что будущее возможно, и мыслями
она бежала в прошлое. Там была радость, бескрайний мир.
Там она оставила тропы, по которым не успела набегаться
12
вдоволь. Тогда она не знала, сколько ей лет, — ее годы счи-
тали старшие. Старшие считали и годы соседского мальчика
Кайти. Мать Кайти Уалинка говорила:
— До пасхи оставалось еще три недели, когда родился
Кайти.
Госка улыбалась:
— А у нас Серафима родилась, когда до пасхи оставалась
яеделя, а может и еще меньше.
Между первой и второй пасхами было много месяцев, еще
больше дней, и все это укладывалось в два года. Но ни Кай-
ти, ни Серафима не задумывались о времени. Когда играли в
лапту, никто не спрашивал, сколько тебе лет. Надо было уметь
уворачиваться от мяча и быстро бегать...
...Играли в прятки. Соседские мальчишки, и девчонки.
Чем больше играющих, тем интересней игра. Каждое место,
где кто-то прячется, —новая загадка. Пройти мимо этого ме-
ста, значит быть обманутым. Сколько тайников найдешь,
столько раз выиграешь. Все уже водили — кто два раза, кто
три. Кайти же и Серафиме пока еще не пришлось жмуриться,
считать громко, с паузами до ста, закрыв лицо кепкой, пропах-
шей потом. Мальчишки и девчонки старались изо всех сил,
чтобы Кайти и Серафима проиграли.
Все давно уже привыкли видеть их вместе, как привыкают
к двум колесам одной телеги.
Серафима ничего не знала и не понимала, пока не услыша-
ла однажды:
— Если бы не Кайти, рыбы Ирафа давно бы съели тебя...
Эти слова ей сказала мать в присутствии Кайти, как бы со-
общая самую приятную весть. Эти слова не раз еще говорили
ей, и она привыкла к ним, как к звездам, которые зажигались
по вечерам. Уалинка, встречая Серафиму, всегда вспоминала,
как сын ее спас на реке девочку. Кайти стал самой светлой
мечтой Серафимы. Кайти — дерево, Серафима — его тень...
— Такое место я нашел, что и за год нас не найдут, —
шептал он девочке. Мальчик пылал огнем, ему хотелось скорее
показать свой тайник. — Беги за мной и не оглядывайся...
Тот, чья очередь была жмуриться, считал во весь голос:
— Раз! Два! Три!..
Слова эти, словно камни величиной с кулак,, летели, под-
гоняли прятавшихся.
Кайти бежал к дому Маро. Возле плетня он остановился,
глянул назад:
— Быстрее!
— А если Маро застанет нас? — встревожилась Серафима.
1а
— Давай, давай! Ее нет дома.
Если бы, перепрыгнув через плетень, они спрятались за са-
раем во дворе, их и тогда бы никто не нашел. Ребята не то чта
во двор, даже к тутовнику, росшему у ворот Маро, подойти бо-
ялись...
Маро следовало бы родиться мужчиной. Она была не по-
женски крупна, голос гулкий, как эхо в горах, шаг длиной &
сажень, а взгляд такой хмурый, будто она ни разу не улыбну-
лась со дня рождения. Ласкового слова от нее никто никогда
не слыхал... Самым отчаянным из мальчишек удавалось иног-
да забраться на тутовник. Они надеялись, что хозяйки нет по-
близости, но Маро появлялась, будто из-под земли. Никогда
никого не ругала и поймать не старалась, но второй раз лезть
на это дерево никому уже не хотелось...
Во дворе стоял стог сена. Как поставил его сын Маро>
работавший чабаном, так он и стоял.
Кайти и Серафима залезли в сено, разгребли, растолка-
ли его — получилось гнездо, в котором можно было даже си-
деть. Девочке казалось, что шорох сена покрывает даже шум
быстрого Ирафа, и она спросила:
— Ее правда, нет дома?
— А ты не видела, какой замок висит на двери?
— А если она в саду?
— Не бойся, — улыбнулся Кайти, — она на мельницу пое-
хала, повезла пшеницу молоть.
Наверное, солнечные лучи тоже прятались в сене — так
душно было в стогу. А запах мяты казался таким сладким»
таким пьянящим...
Когда Серафима поверила наконец, что Маро нет дома
и ничто не угрожает им, послышались крики ребят:
— Кайти! Серафима! Вы-хо-ди-те! Больше не играе-е-ем!
Кричали по одному, кричали хором. Крики становились все
тише и тише. Наверное, ребята устали ждать их и ушли. В сто-
гу было так тепло и тихо, как в сказочном доме. И Серафи-
ма уснула, опустив голову на плечо Кайти...
Враг сбросил бомбу на сладкий сон ребенка.
Серафима почувствовала, как закачалась земля. На голову
посыпались комья, в глазах потемнело...
— Господи, помоги... Обрати его в прах. Пусть падет он
на землю...
Должна была сверкнуть искра надежды, не мог же этот
самолет творить зло безнаказанно.
Госка, стоя на коленях, истово молилась. Где она только
брала слова для своей молитвы?
И
Опять содрогнулась земля. На этот раз бомба упала где-то
совсем близко. Может, погас чей-то, соседский очаг? Средь
бела дня закатилось чье-то солнце...
Серафима думала, что Госка заплачет, запричитает, но
мать снова была спокойна и молчалива.
— Они будто целились прямо в дом Маро, — сказала де-
вушка.
— Зачем себя пугаешь? — пожала плечами Госка. —
Упала, наверное, где-нибудь в саду или в огороде.
— Осколки ее далеко разлетаются, а Маро, может быть,
не успела добежать до окопа...
Мать резко оборвала ее:
— Тебе что, больше не о чем думать?! Те, у кого пища про-
питалась пороховой гарью, кому и во сне слышится только
свист пуль, разве им лучше? .
Снова спасительные мысли прилетели к Серафиме из про-
шлого, принесли ей покой.
Тогда бы она не поверила, что небо может рваться, как
старые лохмотья...
Звезды сияли в бескрайней выси. Кайти и Серафима воз-
вращались из клуба домой. На душе у девушки было тревож-
но, смутно, как после экзамена, когда, сдав письменную оабо-
ту, она вспомнила, что не исправила ошибку. «Почему не вид-
но никого из соседей?» — думала Серафима, но ей было при-
ятно, что они идут вдвоем по темной улице, задерживаясь у
каждого ухаба.
— Что, никого из своих соседей не видишь? — будто читая
ее мысли, усмехнулся Кайти.
Серафима смутилась, словно ее уличили в чем-то стыдном.
— Идем скорее, — промолвила она.
— Если хочешь, можем даже побежать, — сказал Кайти.
Он был не из тех, кого легко уговорить, и не раз подтверж-
дал это.
Не дойдя до дома Серафимы, Кайти остановил девушку.
Они стояли возле того самого тутовника у ворот Маро.
Дом Маро смотрел на улицу двумя окнами, словно двумя
глазами. Сейчас ставни были плотно закрыты. «Будто веки
опустились на глаза», — подумала Серафима. Ей казалось,
что они стоят возле спящего.
— Пойдем на берег Ирафа, побудем там ровно столько,
сколько требуется на то, чтобы наполнить два ведра водой, —
попросил Кайти.
— Нет, нет, — испугалась девушка, — кто-нибудь из на-
ших обязательно выйдет встречать меня.
15
Тропинка, ведущая к Ирафу, начиналась у ее ног и теря-
лась где-то в темноте.
— Слышишь, как шумит река? Пойдем посмотрим, ты ведь
никогда не видела ее ночью...
Слова Кайти оплетали Серафиму, от них кружилась голо-
ва, и девушка не заметила, как он взял ее за руку.
— Отпусти меня, — тихо сказала она, глядя в сторону
Ирафа.
Там, где тропинка спускалась с отлогого берега к реке, по-
явился человек, ярко освещенный лунным светом. Серафима,
как завороженная, смотрела на него, потом разом оборвалось
все, и последнее, что она помнила, были руки Кайти, обняв-
шие ее. Земля кружилась юлой, и в самом центре ее были
Кайти и Серафима, как две пылающие головешки, упавшие
друг на друга...
— Серафима! — настиг ее резкий окрик. Словно камень
бросили в ярко освещенное окно.
Вдребезги разбилось чистое имя девушки.
Когда она, очутившись у себя в комнате, разделась и ныр-
нула под одеяло, Госка вошла к ней, постояла молча, потом
сказала:
— Что это за позднее такое <кино? Что ты ответишь своему
брату?
Стены комнаты остановились, не кружились больше. Но ли-
цо Серафимы горело, горели губы, уже не принадлежавшие
ей, горели следы рук Кайти на спине и на шее. Сон и тревога
вступили в единоборство. Сможет ли Серафима посмотреть ма-.
тери в глаза, когда взойдет солнце и настанет новый день? Не
завертится ли снова земля юлой, когда девушка будет прохо-
дить мимо тутовника Маро? Что скажет Канамат, гостящий у
Маро, когда проснется утром и вспомнит ночную встречу? А
это был именно он, Канамат, никто, кроме него, не ходит так
поздно купаться... Нет, Серафима не дойдет до школы, потому
что не только у девочек девятого класса, но и у десятиклас-
ниц не было ничего подобного...
На воспоминания девушки сбросили бомбу.
.Когда рыли убежище, ни Дзиппа, ни Маро не знали, что
бомба весит столько же, сколько сама земля. Знай они об
этом, наверное, и окоп рыли бы поглубже, и потолок настила-
ли попрочнее.
Серафима ждала, верила': в небе должны появиться тупо-
носые истребители. На коротких крыльях — звезды. Свасти-
ке не останется места в вышине, загорится черная свастика и
рухнет на землю.
16
Земля еще не остыла от взрыва последней бомбы, а Го-
ска уже волновалась:
— Пойду-ка я посмотрю на араккаг. И в прошлый раз он
пропал у меня во время бомбежки.
3
В эту осень по дворам не развозили зерно, выданное на
трудодни. Не виднелись за плетнями острые верхушки стогов,
на столбах, подпирающих навесы веранд, не висели ярко-крас-
ные стручки перца.
Сколько птицы и скота бывало каждой осенью в хозяйстве
Госка! А выйдешь со двора на улицу, и сердце радуется при
виде колхозного стада, пасущегося на зеленом берегу Ирафа.
Сколько уток и гусей белело в тихих заводях реки!.. Есть и
сейчас коровы на колхозной ферме, но теперь и две доярки ус-
певают их подоить, а пасет всего лишь один пастух...
Серафима беспокоилась — Госка давно ушла на ферму,,
уже проехал мимо их дома молоковоз с закрытыми наглухо
бидонами, а матери все нет и нет. «Может, какая-нибудь ко-
рова заболела, — подумала девушка, — и они готовят ей ле-
карство?» Теперь доярки сами лечат коров — ветеринары на
фронте.
Серафима долго стояла возле своих ворот, смотрела в сто-
рону фермы и ни души не видела на дороге, на всем ее протя-
жении.
Девушка вернулась во двор. Остановилась под абрикосо-
вым деревом. Листья. лежали на земле, как зерно, рассыпан-
ное для просушки. Двор казался неуютным, заброшенным.
Серафима нагнулась, подняла лист, другой — золотистый,
желтый, багряный.
Бывало, деревья ломились под тяжестью мокрого снега, а
девушка сидела за столом в теплой комнате, листала книги,
находила между страницами сухие листья, и дом наполнялся
мягкими красками осени.
Подбирая по дороге листья, она неторопливо двигалась к
дому, поднялась на крыльцо, вошла.
Две железные кровати (спинки их в этом году не краси-
лись) стояли в противоположных углах комнаты. Постели бы-
ли покрыты красным сатином, а поверх сатина — узорчатым
тюлем, наволочки на подушках были расшиты бледно-розовой
шерстяной нитью.
Между окнами, выходящими на улицу, на стене висело
круглое зеркало размером с ту деревянную тарелку, в кото-
2 Небесное зеркало
17
р.ую Госка складывала, пироги. Зеркало купил отец, когда Се-
рафимы еще и на свете не было... Чтобы посмотреться в него,
надо было стать так, чтобы видеть себя точно в середине зер-
кала. Иначе либо нос искривится, либо подбородок вытянется,
либо губы расплющатся. Зеркало стало таким с прошлой зимы,
•но ни Госка, ни Серафима не решались снять его... Под зерка-
лом, приткнувшись вплотную к стене, стоит стол с резными
ножками. В семье его ценили особо — купили, когда родился
брат Серафимы.
На столе — сложенные стопками книги. Каждая обернута
в газету — это дело рук Серафимы. Госка не однажды напоми-
нала, чтобы дочь спрятала книги куда-нибудь подальше, в
безопасное место.
Соседи прятали фотографии ушедших на фронт, прятали
треугольные письма, приносившие с войны скупые вести о род-
дых, прятали праздничную одежду фронтовиков в такие даль-
ние углы, куда и не доберешься сразу. И дома от этого ста-
новились темными, нежилыми будто.
Каждая из книг была для Серафимы дорогим воспомина-
нием. Каждая воскрешала какой-нибудь день ее жизни.
В пятом классе на уроке литературы учитель устроил сорев-
нование: кто больше знает стихотворений Коста Хетагурова?
Тогда-то и появилась у нее «Осетинская лира» Коста... Одним
из первых библиотекарей села была тетка Серафимы. Даря
девочке «Овода», она сказала торжественно: «В нашем селе-
нии никогда не было лучшей книги».
...Канамат, племянник Маро, ни разу до этого не посмел
взглянуть на Серафиму, но в тот день остановился перед ней
и с трудом, словно ворочая огромную тяжесть, проговорил:
— Если ты не откажешься принять от меня этот подарок,
жизнь моя будет светлей.
Он протянул ей бережно завернутую книгу. Дома Серафи-
ма развернула ее, прочла на обложке — «Герой нашего време-
ни». С обратной стороны обложки было выведено ровными бу-
квами: «Желаю тебе счастья, о котором ты и не мечтаешь»...
В тот день Канамат ушел из села. Говорили, что в руке его был
деревянный чемодан.
Слова, которые Канамат вывел на обратной стороне облож-
ки, для Кайти оказались бы страшнее ножа, но у Серафимы
лее же не поднялась рука, чтобы стереть их. Если бы Кайти
увидел эту книгу — землю бы зубами грыз. Серафима ни разу
не посмела возразить ему, словом на слово ответить, и, конеч-
но, молчала о Канамате... Когда человек, освещенный лунным
светом, шел со стороны Ирафа и почти поравнялся с ними,
Д8
Серафима решила, что наутро из дома Маро выползут, выле-
тят черными воронами сплетни, и земля под ее ногами будет
гореть всю жизнь. Каждый день, проходя мимо соседей, де-
вушка будто по иголкам ступала, но сплетни так и не вылете-
ли из этих окон, не выползли из дверей. Серафима стала заме-
чать, что Канамат избегает ее, прячет при встрече глаза. И,
стыдясь и радуясь, она поняла — ее тайну он похоронил в се-
бе.
Девушка брала со стола книги, листала их одну за другой,
укладывала между страницами осенние листья.
Ей хотелось найти подарок Канамата. С тех пор, как Кай-
ти ушел на фронт, девушке некого было опасаться, и книга все
время была под рукой. Никто из тех, кто мог бы взять ее, дав-
но к ним не заглядывал. А Госка читать не умеет...
Серафима всполошилась. Не может быть, чтобы подарок
Канамата пропал. Она заглянула за зеркало, перерыла ящи-
ки старого шкафа, побежала в другую комнату. Единственное
укромное место, которое было там — это сундук. В сундуке
лежали сапоги отца, праздничные туфли брата и разная ме-
лочь, которую Госка пожалела выбросить.
Неожиданно в руках девушки оказался портфель из рябо-
вато-коричневого дерматина. Ручка держалась только с од-
ной стороны, замок давно поломался. Серафима была увере-
на, что этого портфеля нет уже и в помине.
— Какая ты хорошая, мама! — растроганно проговорила
она. — А я всегда ругала тебя за то, что ты хранишь всякое
старье.
Она вытерла подолом платья пыль с портфеля, соскоблила
ногтем какое-то пятно...
Когда она пошла в первый класс, мать сшила ей сумку с
короткими ручками. Зимой, когда мерзли руки, Серафима ста-
ралась засунуть сумку под платок, но тот был не слишком ве-
лик, и под ним никак не могли уместиться сразу обе руки и
сумка. Тогда мать пришила к сумке такие тесемки, чтобы мо-
жно было носить ее за спиной.
Но мечта девочки — пройтись по улице с настоящим порт-
фелем — не угасала. Вслух она не могла сказать об этом, по-
тому что брат ее учился уже в четвертом классе, но и у него
еще не было портфеля. Она терпела год, другой, третий... А
когда перешла в шестой класс, подошла к матери и, всхлипы-
вая, попросила: «Разрешите мне продать на базаре в Кадрабы-
ныкау зеленую фасоль... Я хочу купить себе портфель». «Что-
бы я не слышала об этом больше, — сурово глянула на нее
мать. —Если слушать тебя, то можно разориться! Ты хочешь
19
продать незрелую фасоль, а подумала ли ты о том, чем я на-
бью ваши большие животы зимой?!»
Когда настала осень и начали убирать вьющуюся фасоль,
Серафима попросила родителей: «Можно, я очищу жерди от
ялюща?» Жерди нужно было вытащить из земли и сложить до
весны в сухом месте, но сначала очистить их, привести в поря-
док. Родители, обрадовавшись, переглянулись — вот и Сера-
фима становится бережливой, хозяйственной... А девочка, об-
дирая -плющ, собрала заодно и те стручки, которые ускользну-
ли от зоркого глаза матери, подобрала с земли осыпавшиеся
.бобы. Фасоли набралось немало, и Серафима, решившись, по-
казала ее матери: «Добавь еще немного к этому, и я куплю се-
бе портфель». Сердце матери смягчилось, и она не только фа-
соль дала, но и прибавила к ней еще с десяток яиц.
Серафима -купила, наконец, портфель и почувствовала себя
счастливой. Тревожил ее только брат. Малейшего повода ему
было достаточно, чтобы придраться, накричать на сестру. И за-
думалась девочка —■ как пройдет она с портфелем по улице?
Как укроется от глаз брата? Портфель стал большой тайной
-Серафимы. Она нашла кусок рядна величиной с косынку, за-
ворачивала в него портфель и старалась выйти из дому чуть
раньше или чуть позже брата. Уроки у Серафимы кончались
обычно раньше, и девочка, помахивая портфелем, гордо ша-
тала по улице.
Зимой прятать портфель стало труднее, приходилось хит-
рить, изворачиваться, и, в конце концов, брат узнал про порт-
фель. Серафима навсегда запомнила тот день... Брат налетел
на нее: «Откуда у тебя это?!» Она крепко держала портфель
за ручку, а он тянул его к себе, и ручка, не выдержав, оторва-
лась..; Мать разняла детей, отобрала портфель и спрятала
^его...
Серафима улыбалась своим мыслям. «Когда вернется, —
думала она о брате, — покажу ему портфель, сядем, вспомним
детство»...
Глянув в окно, девушка увидела мать. Остановившись у
ворот, та сбросила с плечей тяжелую вязанку хвороста, Сера-
фима вскочила и выбежала на улицу.
— Не удержалась я, — сказала Госка, — собрала в лесу...
Платок ее сполз на затылок, но она не замечала этого.
— Опять одна побежала в лес, — проворчала Серафима.
— И завтра ведь будет день, и тоже нужны будут силы, чтобы
стоять на ногах.
— Не захотелось возвращаться с пустыми руками...
— Вот возьму и выброшу все в Ираф! — Серафима подня-
ло
ла вязанку и понесла во двор. — Будто больше других нам
нужно.
Госка, идущая следом, отвечала:
— Бог не даст всем погибнуть в один час, а зима уже на
носу. Вдруг она будет суровая...
Девушка развязала вязанку, сложила хворост в сарай.
«Надо бы накормить мать, — подумала она. И огонь в печи
разжечь»... Но когда вошла в дом, Госка уже достала кусок
холодного картофджына1 из шкафа и налила в кружку сыво-
ротку.
Потом мать легла на тахту, вытянулась, кряхтя и охая,
и Серафима ушла в Другую комнату, чтобы дать ей отдохнуть.
И только девушка подумала, что мать, устав, наверное, крепко
спит, как услышала со двора ее голос:
— Дочка! Где ты?
Серафима глянула в окно. Госка вынесла из сарая две ло-
паты и пошла к палисаднику, сказав на ходу:
— Надень старые чувяки и приходи в маленький огород!
Маленький огород, обнесенный плетнем, накрытый обычно
соломой, !был сразу же за задней стеной дома. В плетне еще бы-
ли целы все хровостины, а солому давно уже съели голодные
коровы. Фруктовые деревья, посаженные отцом и брагом Се-
рафимы, дали в этом году первый урожай. Отец и брат люби-
ли свой сад и, будь они здесь сейчас, долго стояли бы под де-
ревьями, разглядывая каждую веточку и тихо, неторопливо
разговаривая.
К приходу дочери Госка уже успела поработать.
— Закопаем немного картошки в землю. Рано еще, но что
поделаешь? Кто-то останется жить, и от него весной земля бу-
дет ждать семян...
Раньше, пока от верхнего конца села до берега Ирафа не
был вырыт противотанковый ров глубиной в два метра, пока
на той стороне реки не поставили в три ряда столбы с колючей
проволокой, пока зигзагообразные окопы не расползлись по
лугам, слова Госка еще имели какой-то смысл...
— Поторапливайся, как можешь, мое солнышко. Вон, вы-
брось лопатой землю, — мать торопилась, будто засиделась
без дела. — Вернувшись, наши мужчины не должны застать
нас с пустыми руками...
Когда за селом, на берегу Ирафа, еще были целы длинные
сараи колхозной фермы, когда их крыши не разобрали, чтобы
1 Картофджы н—пирог с картофелем и сыром.
2!
накрыть дзоты, когда из села никто еще не собирался бежать,-
слова Госка еще можно было понять.
— Нельзя терять надежду, — бросала и бросала землк>
Госка.
Она говорила так громко, что ее могли услышать и в со-
седнем дворе. Говорила громко, будто жизнь не измерялась
ближайшими днями, будто немецкий солдат еще не испил кав-
казской воды.
С улицы, через плетень, кто-то спросил:
— Что вы там роете?
Над голым забором показалась голова Уалинка. Можно бы-
ло бы только кивнуть ей и снова, взяться за работу, но Сера-
фима подумала, что не видела Уалинка уже несколько дней и
давно не заходила к ним. Сердце встрепенулось: полгода уже
не было вестей от Кайти, и, может, наконец получили письмо,
и Уалинка прибежала сообщить об этом?
— Кругом все горит адским огнем, а вы для кого-то запасы
делаете... Пойдем-ка, Госка, надо идти к умершему...
Голова Уалинка до самых бровей закутана в платок, ее ко-
нопатое лицо очень бледно...
— Очаг мой погас! — лопата выпала из рук Госка. — Чей
дом рухнул?
— Бедный Адаго скончался...
— Ай, Адаго, Адаго! И сыновей своих больше не увидит!
— жалобным голосом проговорила Госка, и Серафима едва
сдержала слезы.
Бомбы, сброшенные немцами, кому-то угодили в огород,
где-то взорвались на улице. К Адаго же бомба попала прямо во
двор. На беду свою старик оказался дома.
Нет больше Адаго, старика с шелковистой белой бородой,
нет тамады, произносящего хвалу всевышнему за праздничным
столом.
Когда Уалинка и Госка уходили, соседка спросила Серафи-
му:
— Что это ты к нам не заходишь? И Дунекка никак не вы-
берется из дома. Заглянула бы хоть к ней...
С верхнего конца села слышались причитания. Громкий
крик сюда не донесся бы, а причитания были слышны.
«Каким дорогим стал человек, — думала Серафима. — До
чего же мы бываем иногда равнодушными, как не умеем це-
нить друг друга!.. Кажется, это было в прошлом году. Адаго
вез со двора правления мешок пшеницы на тележке. Серафи-
ма догнала его, и они потащили тележку вместе. На повороте
девушка сказала старику: «Я помогу вам, провожу до самого
22
дома». Адаго поблагодарил ее и сказал, что сам справится с
тележкой. Серафима распрощалась с ним и пошла своей доро-
гой... И теперь, через год, она поняла, что долго будет помнить
об этом и горько жалеть.
Она стояла и, отирая слезы, вспоминала Адаго. Благодаря
таким, как он, множился фарн1 села.
...В голодном году Адаго сторожил колхозные амбары.
Многие завидовали его должности. Говорили: хоть початок
в день принесет домой — и то прибыль. Пытались пробраться
и амбары, но мимо зоркого сторожа не так-то просто было
проскользнуть. Тогда решили взять старика хитростью. Доста-
ли крепкой араки и закуски. Как умел петь Адаго — знало все
село. И вот однажды вечером заговорщики пришли к нему: по-
радуй нас, мол, окрыли своей песней. Полилась арака, и взле-
тела, воспарила песня. Каждая песня старика — сказание. По-
ведал Адаго о бедняке, который с гор на равнину приехал,
чтобы купить ^немного хлеба для своих детей, поведал о том,
как спесивые сыновья богатеев преградили ему путь. Оборва-
лась жизнь бедняка, но и он в долгу не остался... Начал Адаго
со времен нартов2, и забыли злоумышленники о своем деле,
стали ему подпевать...
Серафима, не могла больше работать. Она воткнула лопату
и землю и пошла к дому. Остановилась. Стояла и смотрела
рассеянно, как солнце садится за горы, и не понимала: зачем
еще восходит оно? Зачем восходит, если не может согреть этот
объятый холодом и страхом мир?
Нелепо было стоять на месте, но еще труднее — взяться и
сделать что-то. Поколебавшись, девушка решила: «Сбегаю-ка
я к Дунекка, сходим вместе в дом к умершему. Станем у изго-
ловья Адаго и наплачемся вдоволь».
Выйдя из ворот, Серафима встретила Маро.
— Девочка, дорогая моя, ты мйе нужна.
Маро мало кого звала по имени.
в— Тесно стало в этом мире, — сказала она. — Даже по-
койника не проводишь в последний путь, как положено. С око-
лицы нас вернули... Черный ворон, принесший смерть Адаго,
ушел невредимым, будь он проклят! — Маро присела на ка-
мень, лежавший у ворот, сунула длинную руку за пазуху чер-
ного платья, стиранного много раз и вылинявшего, и улыбну-
лась просительно. — Только я подумала зайти на почту, как
встретила почтальона...
Ф а р н г— мир, спокойствие, изобилие.
Нарты — мифические предки осетин.
23
— Зайди в дом, Маро, — сказала Серафима.
— Не хочется мне в дом заходить...
— Тогда я вынесу стул.
— На стульях будем сидеть после войны.
Маро не умела говорить мягко. После ее слова нелегко бы-
ло произнести что-то, ответить по достоинству. С хмурым взгля-
дом выходила она из дома, и люди привыкли видеть эту суро-
вость, потому что всю жизнь ее сопровождали горе и невзгоды.
Маро стала такой, наверное, в тот день, когда ее похитили..
Муж ее был старшим сыном в семье. Трусоватый, осторожный
домосед. Давно миновала пора, когда ему положено было же-
ниться, а он сидел себе спокойно и знать ничего не хотел. Обы-
чай не позволял младшим братьям жениться раньше старше-
го, и нужно было что-то .предпринять... Однажды мать его го-
стила в селе Маро, увидела девушку, и та ей приглянулась. По-
слали сватов, но отец Маро отправил их обратно. Тогда неуго-
монная мать позвала сыновей и сказала: «Пусть материнское
молоко превратится для вас в яд, если вы не похитите эту де-
вушку, потому что другая невестка мне не нужна»... Похити-
тели взяли с собой мешок с мясом. На окраине села, в кото-
ром жила Маро, сняли колеса с арбы и понесли кузов на ру-
ках. Бесшумно внесли арбу во двор Маро. Собакам кусок за
куском побросали мясо. Подперли кольями дверь той комнаты,,
в которой спал отец Маро. Схватили девушку, завернули в
бурку и унесли... За похитителями погнались на бричке, но в
перестрелке была ранена лошадь, и преследователи отстали...
Серафима знала мужа Маро. И телосложения он был нор-
мального, и на здоровье не жаловался, но чего-то не хватало
ему — какой-то жилки...
Работал он на ферме, пас телят. Этим от века занимались
подростки, и заведующий как-то предложил: «Хочешь, сторо-
жем тебя назначим?» Услышав это, муж Маро вскочил, пере-
пуганный: «Ей-богу, не обманешь ты меня, не обманешь»...
Однажды мужу Маро поручили пасти дойных коров. Выг-
нал он их на луг, за реку, а к обеду река возьми да и выйди
из берегов. Муж Маро поднял тревогу, закричал, замахал ру-
ками, стал звать на помощь. На ферме никого из мужчин в
это время не было, и к реке побежали доярки.
— Пришел мой конец, Госка! — вопил с того берега неза-
дачливый пастух. — Спасайте меня, спасайте коров, иначе во-
да нас утащит!..
Все женщины были, моложе Госка, стеснялись войти в воду
— оголить при мужчине ноги. Госка перешла речку в платье.
Завернула она коров, те нехотя вступили в бурную воду и дви-
24
яулись вброд. Течение было таким сильным, что коровы едва
не падали с ног.
— Ой, утонут они! — причитал муж Маро. — Ой, утонут!..
Когда стадо переправилось, Госка отвернулась в сторону,
подождала, пока пастух разденется, потом протянула ему руку.
Так и вошли они в воду — Госка впереди, муж Маро — сле-
дом за ней. На том берегу доярки со смеху валились на землю.
А муж Маро бормотал:
— Прости меня, Госка... Ради бога, прости меня, если мо-
жешь...
Когда дошли до стремнины, Госка едва удерживала его ру-
ку в своей — так сильно он дрожал.
— Не отпускай меня, Госка! — умолял он. — Не бросай,
прошу тебя! Не дай мне пропасть!..
Когда выбрались на берег, пастух снова запричитал:
— Ой, конец, мне, конец... Брюки мои там остались!
— Пусть за ними кто-нибудь другой сходит, — отмахнулась
Госка.
— Ради бога, принеси мои брюки! Принеси...
Госка сняла с себя платок, через плечо передала его и ска-
зала:
— На, укутайся пока. Сейчас пошлем к Маро кого-нибудь,
принесут тебе штаны.
— Нет, нет, не говорите ей ничего!— взмолился пастух. —
Она не перенесет позора... Не перенесет...
Маро и сено сама косила, и дрова из лесу привозила. И,
как вол, который всю жизнь тяжкие грузы тащит, ходила, гля-
дя в землю. В день смерти мужа, она не проронила ни слезин-
ки, хоть женщины и подходили к ней, обнимали, как положено,
говорили ей что-то жалостливое.
— Никого я не встретила, кто мог бы его прочитать, — го-
ворила Маро, держа руку за пазухой. — По бумаге и по то-
му, как свернуто, вижу, что оно от Канамата.
Она вытащила письмо, но не торопилась передавать его,
словно самого Канамата за руку держала.
Серафима едва сдерживалась. И она понимала сейчас, что
никогда не была равнодушной к Канамату, что его нельзя за-
быть, как звезду, упавшую с неба и растаявшую вдали.
Письма с фронта — это опорные столбы, поддерживающие
дома, это тепло, согревающее людей, это радость, заставляю-
щая голодных забыть о пище... Почтальон редко стучался в во-
рота, от ожидания в глазах белело... И если письмо Канамата
дошло до села, может быть, завтра придет весточка от отца
Серафимы, от брата, от Кайти...
25
Учитель осетинского языка часто вызывал к доске Канама-
та. Буквы получались у мальчика нарядными, как празднично
одетые пионеры, казалось, он не писал, а вырисовывал их. Сам
же всегда был сдержанным, строгим. Ни слова лишнего, ни
улыбки...
Она жадно вглядывалась в написанные карандашом строч-
ки, и виделось ей — Канамат расстелил шинель, прилег, рас-
крыл книгу, и вспомнилось ему, наверное, как стоял он возле
доски и весь класс слушал тихое постукивание мела, которым
он писал...
Когда начинался урок, учитель превращался в охотника,
высматривая в журнале очередную жертву. В эти тревожные
мгновения Серафима удивлялась Канамату — тот сидел спо-
койно и ничуть не боялся, что вызовут именно его. Но и руку
он никогда не тянул вверх, и девочка думала, что он не хочет
лишний раз выходить к доске, выставлять напоказ разноцвет-
ные латки на штанах. Может, потому и смотрел он, стоя у до-
ски, так, словно не видел никого в классе...
Серафима скользила взглядом по строчкам, и ей слышался,
будто издалека, голос Канамата. Слова его — шелест крыльев
ночной птицы, шелест деревьев, растущих у крыльца.
Ей представилось, будто очутилась она рядом с Канаматом
на боле боя. Буквально за секунду до того, как он сел за пись-
мо, земля еще вздрагивала. Может, от взрывов, а может, от
биения множества сердец. Не сосчитать, сколько солдат, укры-
ваясь, легло на землю, припало грудью к ней. А над солдата-
ми — свист пуль и холод изрешеченного неба. Танки катились
и катились, реки не удерживали их, деревья в лесу перед ними
падали, скрежещущие гусеницы пережевывали холмы и рав-
нины. Первый же танк должен был смять, раздавить солдата,
и погасла бы алая звездочка на пилотке, но боец бросил в
танк гранату, и железная громадина замерла, запылала жар-
ким огнем...
И стало наконец тихо, и Канамат, услышал слова, которые
говорила ему Маро: «Сынок, в такое позднее время никто, кро-
ме ведьмы, к реке не ходит».
Тогда Канамат не возразил тетке, но теперь он скажет ей:
«Маро, прошу тебя, когда после ужина закроешь ставни, не за-
ходи сразу в дом. Повернись лицом к Ирафу и постой немно-
го, прислушайся. Ты и сама не заметишь, как ноги понесут те-
бя по теплой тропинке к реке... В это время к селу приходят
воды, которые впитали в себя утреннюю свежесть гор...»
': Серафима смотрела в письмо и видела в то же время, как по
26
.лицу Маро текут слезы. Девушка боялась, что и сама не вы-
держит сейчас, и перестала читать...
— Хоть вяжи его, все равно не удержишь. Перед сном
он обязательно должен был побежать на речку, — Маро вы-
терла слезы куском бязи, края которой давно превратились
в бахрому. — Может, неласкова была я с ним, слишком стро-
га..* Как узнаешь теперь об этом?..
« До чего велика, необъятна Россия! — писал Канамат. —
Ходя по ней хоть целый год и еще столько, но ни конца, ни
края не найдешь. Думаю я об этом и диву даюсь: на что наде-
ялся Гитлер, когда решил напасть на нас? Придется ему, как в
-сказке, по своим же следам убираться обратно,..Греют душу
мне, Маро, воспоминания о тихих вечерах на Ирафе, о топо-
лях на улице... А недавно как я обрадовался! Это было поздно
вечером. Привал наш длился столько времени, сколько ты сто-
ишь на крыльце, посыпая своим курам просо или кукурузу...
Того, что твой шерстяной матрас был мягким, я никогда не за-
мечал, но до чего мягка земля! Не с чем сравнить ее, не с чем...
Как только я задремал, меня толкнул сосед, не найдется ли,
мол, у тебя закурить? Ответил ему: не курю. Он сунул мне
что-то прямо в руки. Я, говорит, тебе отдам свой подарок, а ты
мне паек табака. Пощупал я его подарок и, оказалось — до-
машние шерстяные носки! Из овечьей шерсти, мягкие-мягкие!
Теплые, будто осталось в них тепло рук той, что вязала их.
Даже пальцами чувствовал, что они были белоснежные. И,
знаешь, Маро, мне показалось, что связали их из шерсти овцы,
которую пасли на берегу Ирафа. Что осетинка выткала пряжу
в одну бессонную ночь...»
Серафима не стала бы дальше читать, потому что произне-
сти эти слова было так же трудно, как пройти не торопясь
•сквозь пылающий новогодний костер. Но если ты разбежался,
как остановиться на полпути на крутом спуске?
«Вернул бы их обратно, но тогда я отдал бы ему и свои
мысли. Такие мягкие носки могли связать руки девушки... по-
хожей на Серафиму...»
— О тихий мой, молчаливый Канамат! Сколько же у тебя
было всего припрятано, сколько слов ты держал под замком!
— глубоко вздохнула Маро. — Читай, читай, родная моя...
Буквы были те же, слышался тот же голос: «Не верь болту-
нам, Маро. Держи наготове в корыте муку на три праздничных
пирога. Три рога держи под рукой... Встречай нас, как поло-
жено. Не за дровами в близкий лес ушли мы из дома, но все
равно придет время возвращения...»
, Дочитав, Серафима подняла голову и улыбнулась.
П
Маро не могла оторвать полные слез и радости глаза от
письма Канамата, осторожно щупала шершавыми пальцами
бумагу, бережно поглаживала ее ладонью...
В ушах Серафимы звучал голос Канамата. Те раны, что по-
явились в ее сердце, когда небо над их селом разлетелось
вдребезги, теперь заживали, и она чувствовала это.
Котгда Госка вернулась с похорон Адаго, Серафима выбе-
жала ей навстречу, сообщила о полученном письме. Разгово-
рами о Канамате осветился их дом. Вот тогда и решила Сера-
фима написать ему письмо... И она.еще не успела придумать,
как спросить адрес у Маро, а уже знала, что пошлет ему шер--
стяные носки, которые свяжет сама. Девушка посмотрела в
глаза матери — ту одолевали какие-то свои тяжкие мысли, и
неизвестно, было, когда она от них освободится. Серафиме по-
чему-то показалось, что Госка встревожится, узнав о ее наме-
рений, станет стыдить: «Подумай об Уалинка! Подумай о Ду-
некка! Каково им будет узнать, что ты вяжешь носки не для
Кайти, а для другого»... Девушка расстроилась, ей стало обид-
но, но обида придала ей решимости.
— Мама, я сбегаю к Дзиппа и принесу прялку, — сказала
она. — А ты приготовь шерсти на пару носков...
— Зачем тебе?
— В письме Канамата мне показалось... Носки, домашние
шерстяные носки хочет Канамат!
— Кажется, у нас...
— Нет, мама! Нет, нет! Поищи! Найди, где хочешь!
Она подбежала к матери, обняла, прижалась к ней.
Ночью при свете коптилки чесали и пряли шерсть, которую
Госйй выпросила у соседей. А утром, после ухода Госка на
ферму, Серафима достала спицы и клубок белых ниток.
Пальцы послушно шевелились, было приятно ощущать глад-
кий металл спицы. Петлю на петлю нанизывала девушка и
представляла себе, как обрадуется Канамат, когда возьмет в
руки белые-белые мягкие носки, и радость переполняла ее;
Когда носки будут связаны, она постирает их и, пока будут
сушиться, напишет Канамату. Она напишет все то, .что не ре-
шилась бы сказать при встрече.
Петлю на петлю нанизывала Серафима, вслед за одной
мыслью рождалась другая. Пока еще они были сумбурны, бес-
связны...
«Канамат, прочитала я твое письмо и ожила. Тем, кто меня
окружает, я виду не показываю, но тебе должна признаться
— я оказалась такой слабой, беспомощной, что и сама не ожи-
дала. Недавно немцы сбросили на наше село четыре бомбы, и
28
я четыре раза умерла. Ничем не измерить то, что я испытала.
Иногда мне кажется, что все от солдата до генерала испыты-
вают такой же страх. И тогда мир наполняется причитанием
Госка. Ей, наверное, постоянно снятся страшные сны, которые
она никому не рассказывает. И когда начинает причитать —
мраком ее слов наполняется наш дом. Хочется заткнуть уши к
бежать, куда глаза глядят... Если бы ты знал, какой надеж-
дой озарило меня твое письмо. Кажется, будто солнце взошло,,
весеннее солнце...
Почему я до сих пор молчала о своем светлом отношении:
к тебе? Могла же хоть намекнуть... Раньше я не смогла бы это-
го объяснить, только теперь поняла — ты был для меня сосе-
дом, который каждое утро делился со мной теплом своего оча-
га... Здесь тоже есть сильные люди, готовые поддержать и по-
мочь: Ты, конечно, помнишь Таурзат? Она заведовала фер-
мой. Теперь ей весь колхоз доверили. Я знаю, что могла бы ус-
лышать слово надежды и от нее... Но печаль своего сердца я
хочу поведать тебе... Я от тебя жду доброго слова... Когда ры-
ли окопы, жили в палатках, я была еще похожа на человека.
Даже верила, что и винтовку в руки взять могу. А теперь си-
жу возле печки и грызу черствые чуреки. Я сама не пойму
толком, чего требую от тебя. Придумай мне позорное прозви-
ще, но посоветуй что-нибудь»...
Через открытое окно с улицы послышались чьи-то шаги,.
Серафима выглянула и увидела сестру Кайти Дунекка. Она-
была.без платка, в старом, линялом платье, которое надевала,.
когда возилась во дворе. Сама открыла калитку и, шлепая
просторными галошами, пошла к дому...
Дунекка была не из тех, кто без причины нагрянет в гости,,
и. Серафима испугалась, увидев ее. Может, что случилось с
Уалинка? Та иногда жалуется на боли в сердце... Серафима
увидела яркий блеск в глазах Дунекка и нежно прижатый к:
груди лист бумаги.
— Письмо получили? — вскрикнула Серафима и броси-
лась к гостье со спицами и пряжей в руках.
— А ты угадай от кого?
— Я и так знаю.
— И ты не обрадовалась? — Дунекка протянула было пись-
мо, но опять прижала его к груди.
—. Разве не слышишь, как сердце колотится? Пошли
в комнату.
— Назови тогда его по имени.
— Его имя — солдат.
29
Рука Дунекка разом опустилась, едва удерживая лист бу-
маги, обида блеснула в ее глазах.
— Наверное, ты подумала: куда она мчится, как беше-
ная?
— Не говори так, — ласково сказала Серафима. — Если
бы можно было выложить сердце на ладонь... Когда вы его
получили?
— На, сама читай, — сестра Кайти протянула письмо. —
Это он тебе писал. И мы от него получили такой же кло-
чок...
Дунекка говорила еще что-то, кажется, уверяла девушку,
что они с Уалинка даже глазом не взглянули на это письмо...
Спицы кололи руки Серафимы, становились поперек, и она ни-
как не могла развернуть лист бумаги.
Ей казалось, что она ждала этого письма очень долго. Де-
вушка разглядывала, как чудо, буквы, написанные рукой Кай-
ти, крупные, звенящие буквы...
«Доброе утро, соседка Серафима, живущая по правую сто-
рону от нашего дома! Новостей у меня целая гора. Но я не хо-
чу поручать их этому клочку бумаги. Время суровое — и вся-
кое может случиться. Однако сердце мое чует, скоро встретим-
мя мы с тобой. Да, обязательно встретимся. Ты стремись к это-
му, Серафима, и тогда мы обязательно встретимся. Кайти».
— Где он сейчас?
— Ничего такого не сообщает.
— Наверное, его часть где-то совсем близко.
— Наверное. Раз так пишет, значит на что-то надеет-
ся.
— А вдруг он ранен?!
— Как твой язык повернулся произнести такое?!
— Письмо какое-то странное... Нелегко ему, видно, прихо-
дится...
— Не до песен сейчас...
Некоторое время они стояли молча, каждая со своими за-
таенными мыслями.
— Носки хочешь кому-то послать? — спросила Дунек-
ка.
— Так... Вдруг надумала, — сказала Серафима и, запнув-
шись, схватила соседку за руку. — Присядь, посидим.
— Нет, некогда мне...
После ухода Дунекка Серафима перечитала письмо Кайти,
и снова оно показалось ей странным, полным намеков и невы-
сказанных мыслей. Ей казалось, что о скорой встрече Кайти
писал только для того, чтобы обнадежить ее.
30
4
Над селом прошла группа самолетов. Наступали сумерг-
ки, и Таурзат не могла разглядеть красные звезды на их кры-
льях. Но по звуку определила — это свои. Они летели оттуда,
где над горами Осетии небо еще спокойно.
Где-то над лесом оборвался гул самолетов, и к Таурзат
опять вернулись дорогие ее сердцу воспоминания.
Пройтись по главной улице села Таурзат решила неожи-
данно для самой себя, когда вышла из правления. Может, по-
тому решила, что сегодня не произошло ничего такого, от че-
го бы могло содрогнуться сердце.
Листья осени осыпались и сухо шуршали под ногами.
...Когда они с мужем впервые вышли из дома вместе и по-
шли бок о бок по этой улице, тоже стояла осень, пора листо-
пада. Но тогда улица вся была убрана — молодые невестки
подметали ее еще до рассвета. Таурзат тоже была новобрачной и-
знала, как трудно вставать каждое утро раньше всех в селе...
И вот они шагали по улице, и Шахмат, муж ее, шел слева. Таур-
зат старалась, чтобы он, как положено, опережал ее на полша-
га, но это ей не удавалось. Заметив ее старания, Шахмат
улыбнулся: «Нужно бы нам дня на два съездить в Дзауджи*
кау, поучиться ходить вместе... Ну и симпатичные там пары!»
Он взял ее крепко за руку и не отпустил, пока они не прошли
всю улицу. Таурзат чувствовала спиной взгляды стоявших у
ворот женщин, знала, что те осуждают их бесстыдство. Огля-
нуться она не осмелилась.
— Ты добьешься своего, сложат о нас позорную песню, —
упрекнула она мужа.
— Шагай рядом, — строго сказал Шахмат. — Дорога ров-
ная, можешь иногда и голову поднять... Скоро научишься бук'^
ву от буквы отличать, и в один прекрасный день напишешь:
«Ятоже человек!»
Шахмат насильно вытащил ее из дома, отвел в ликбез, от-
крывшийся в доме учителя. Чтобы она не сбежала, проводил'
до порога комнаты, где собирались неграмотные...
Таурзат услышала топот скачущей лошади. Подковы, уда-
ряясь о камни, тревожно звенели. Женщина сошла с дороги,
прислонилась спиной к плетню. Хотелось, чтобы всадник не за-
метил ее и промчался мимо... Ей было жаль своих воспомина-
ний: Все реже и реже стал видеться ей Шахмат, и Таурзаг
страшилась — вдруг наступит время, когда из-за дымки дней
не проглянет лицо Шахмата...
Всадник, поравнявшись с ней, осадил коня, остановился й
ЭД
спрыгнул на землю. Кнут взял в левую руку, которой держал
лошадь за повод. Пока не подошел вплотную, она его не узна-
ла.
— Габуш, это ты? — спросила неуверенно.
— Он самый, — сказал всадник и подал руку.
— Откуда ты?
— Где только не бываем мы с моим скакуном, — улыб-
нулся он.
— Когда я вышла из правления, подумалось, что надо бы
еще мне задержаться, может, понадоблюсь кому-нибудь. Но
женщина есть женщина — она должна услышать еще и плеск
воды, и звон ведер...
— И это надо, — кивнул головой Габуш.
— Знаю, ты не без дела, — сказала Таурзат. — Пойдем
в правление.
— Нет нужды возвращаться туда. Пройдемся тихим шагом.
Разговор у нас будет недолгий...
С Габушем она познакомилась прошлой весной. Возле со-
седнего села раскинулись сто гектаров их пахотной земли.
-«Дальним участком» называли это поле... Земли, расположен-
ные возле своего села, женщины и старики могли еще кое-как
•вспахать, но что делать с дальним полем? И Таурзат отправи-
лась в соседнее село. Ни на что не надеясь, зашла в правле-
ние. Габуш, незнакомый тогда ей человек, сидел, за столом.
Она сказала, зачем пришла. Он, словно только что заметив ее,
поднял голову и спросил: «Кто вас уполномачивал?» И опять
стал листать свои бумаги. Таурзат ответила: «Ничего во доне
председательского нет, но наши сельчане так меня величают...»
А Габуш: «Мужчину бы я вернул, но как же быть с тобой?»
Он помолчал, подумал, потом сказал: «Загляни ко мне через
три дня».
Через три дня почернел их дальний участок...
— Говори тихо, чтобы никто не слышал, — сказал Габуш.—
Ты, наверное, помнишь своих бригадиров, тех, что работали
у вас перед войной?
— Помню, всех помню.
•— Был у вас такой... Знал себе цену. Голос звонкий....
•Среднего роста, плечистый, плотнее меня...
— Может, ты Габола имеешь в виду, но он не был плечи-
стым... ■ -
— Недавно мы убрали кукурузу и пустили на поле яловых
коров... На границе земель вашего и нашего колхозов... Пастух
»стал собирать оставшиеся початки, зазевался, упустил коров,
*и те забрели на ваше поле. Откуда-то вдруг прискакал всадник,
*2
налетел на пастуха, стал кричать: «Кто дал тебе право чужие
поля травить?!» Пастух пошел за всадником, стал извиняться.
Л тот ему ружье показал. Растерялся пастух — и быка угоня-
ют, и коров нельзя бросить... Вечером прибежал ко мне со сле-
зами на глазах, кое-как обрисовал обидчика, и оказалось, что
он знал лошадь, на которой сидел тот человек... Вскоре мы
нашли эту лошадь, но хозяин ее ни в чем не признался. — Ни-
чего, мол, не знаю, в тот день лошадь была у меня во дворе,
соседи видели ее и могут подтвердить...
— Не о Кайти ли ты говоришь? — спросила, будто припо-
миная вслух, Таурзат.
Они долго шли молча, потом Габуш сказал:
— Значит, это ваш?
— Да. Он был бригадиром. Но вы его знать не можете, вы
тогда работали далеко отсюда...
— Не так уж и далеко, нас разделяли всего три села... Так
вот, там, где я работал до войны, живут родственники его ма-
тери. — Габуш зорко поглядывал по сторонам. — Что он за
человек? Ты его хорошо знала?..
Таурзат и Кайти встречались изредка, когда она забегала в
правление. Она работала на' ферме заведующей, а он всегда
был в поле...
Считали его нахальным, заносчивым, но ей он казался че-
ловеком живым, деятельным. Да и бригадиром быть не так-то
просто... Всем не угодишь — кто-то и обидеться может, и злобу
затаить... Как-то раз глубокой осенью одна из колхозниц нес-
колько дней не выходила на уборку кукурузы. Оказалось, что
у нее не было теплой одежды. Кайти, узнав об этом, тут же
снял с себя телогрейку и отдал... Таурзат даже позавидовала
ему: она не сумела бы так сразу найтись... Помнит Таурзат и
одно бурное собрание, на котором много говорили о Кайти.
Одни утверждали, что Кайти мог поступить в любой институт,
но, как истый сын крестьянина, остался в селе. Многие хвали-
ли его — мол, дай бог, чтобы каждый руководитель так пони-
мал колхозника. Одному из тех, кто так горячо держал сторо-
ну Кайти, сказали: «Он создает все условия для тебя и для
твоей пасеки, так почему бы тебе и не уважать его?» Возрази-
ли и другому: «Не думайте, что вокруг вас все дураки. Кай-
ти при свидетелях тебя днем отчитывает, с грязью мешает, а
.вечером вы ужинаете вместе, горячий уалибах1 едите».
Таурзат стала приглядываться к Кайти, хотела разобрать-
1Уалибах — пирог с сыром.
3 Небесное зеркало
ся, понять его. Но грянула война, и в первые же дни ее Кайти
ушел на фронт...
— Не знаю, что и сказать тебе,—пожала плечами Таурзат.—
Он был еще молод, а молодым свойственно ошибаться...
Они прошли мимо темного спящего дома и, не дойдя до
другого, такого же темного, Габуш остановился. Лошадь прош-
ла мимо, потянула его — загрустила, наверное, о своем стойле,
свежей воде и охапке сена...
— Сбежал он, — сказал Габуш. — Дезертировал...
Таурзат знала, что Габуш был командиром истребительно-
го батальона, но у нее и в мыслях не было, что он придет в их
село с подобной вестью. Колхозное имущество пока все было
здесь, и она думала, что он принес ей какое-нибудь секретное
указание об эвакуации. Таурзат вспомнила, каким гордым,
независимым был Кайти. Нет, струсить такой не мог...
— Приглядись повнимательней к их дому. Трудно сказать,
чем может выдать себя человек...
— Хорошо, — Таурзат поправила платок, зябко передерну-
ла плечами. — Я тебя поняла...
Габуш вскочил на коня и скрылся в ночи. Вскоре стих и
цокот копыт, и* только сухие листья шуршали под ногами...
Она подумала, что Габуш, наверное, тоже боится иногда, но ви-
ду не подает. Скорее в огне сгорит, чем о нем скажут, что он
испугался... И на Шахмата из-за каждого куста смотрело ду-
ло винтовки, и он это знал и все равно шел в ночь...
5
За селом, в стороне от кладбища, на котором похоронены
те, кто умер своей смертью, возле своего очага, выстроились
в ряд четырехгранные, близко стоящие друг к другу деревян-
ные надгробья. Они видны издали, их уже много. Имена тех,
кто погиб от первых пуль войны, выведены на них в черный
день черными буквами.
Сколько было похоронок, столько белых деревянных памят-
ников стоит сегодня рядом со старым кладбищем.
Не зажили еще исцарапанные в неистовом горе лица мате-
рей, потерявших сынов своих. Траурные одежды носит уже по-
ловина сельчан...
Но никто не верит тому, что написано в этих «черных бума-
гах». Люди надеются в душе, что деревянные памятники пос-
тавлены по недоразумению. Потому что-,с тех пор, как стоит их
село на земле, не случалось такого, чтобы слезы лились в пу-
стую могилу...
34
Сегодня на один памятник станет больше.
Таурзат получила извещение о смерти младшего сына Дзип-
па.
Легче умереть, чем перешагнуть порог с этой вестью. Кто
осмелится войти в дом Дзиппа?..
Таурзат старалась не думать об этом, но младший сын
Дзиппа словно пришел к ней, стал перед глазами и стоял, не
уходил... Как быстро он вырос! Когда он только успел стать
солдатом?! Вроде совсем еще недавно приходил на ферму с
отцом. Дзиппа бранил его за детские шалости. За то, что нау-
чил барана бодаться, и теперь рогатый прохода никому не да-
ет... А мальчишка смеялся втихомолку... Ему обязательно ну-
жно было сесть верхом на лошадь, на которой возили навоз.
Дзиппа, улыбаясь, не без тайной гордости рассказывал, как
младший его сын угрожал старшему — женись, мол, скорее, а
то я за себя не ручаюсь, могу и раньше тебя привести в дом
невестку...
Таурзат вспомнила о Кайти — ей показалось, что она про-
ходит мимо их окон. Женщина осмотрелась и облегченно вздо-
хнула. Нет, она ошиблась. Сейчас будет перекресток, за пере-
крестком угловой дом, потом дом Маро, за ним —Госка, а чуть
дальше — дом Дзиппа... Между домами Дзиппа и Уалинка
всего несколько шагов... Но почему вести о Кайти и младшем
сыне Дзиппа явились к ней сразу же одна за другой? Вчера
только она разговаривала с Габушем, а сегодня несет «черную
бумагу» в дом Дзиппа... Весть о дезертирстве Кайти угнетала
Таурзат. Лица односельчан казались ей бледными, изможден-
ными, их голоса — тихими и горестными. Зато представивший-
ся ей вдруг Кайти был огромен, и лошадь его была огромна, и
неосязаемость этого, возникшего из тьмы всадника, напомни-
ла ей прошлое: ночи, полные тревог и опасностей, ночи Шах-
мата...
Не всех раскулаченных успели тогда выслать, и они делали
свои черные дела. Вывозили ночью припрятанный хлеб, прода-
вали его на стороне. Уходило из села зерно, которое весной
должно было лечь в пашню. И Шахмат, не знал ни сна, ни от-
дыха...
Кайти ушел из-села при свете дня, а вернулся темной но-
чью... И никто не знает, что Ка-йти рядом, вернее, не сам он,
а зловещий его призрак.
Таурзат не могла так вот просто сидеть и ждать, пока в мы-
слях ее существовал Кайти. Слишком сильна была в ней па-
мять о Шахмате... Когда Таурзат поравнялась с низеньким,
крытым соломой сараем Госка, а до дома Дзиппа оставалось
35
еще три десятка шагов, сердце ей подсказало: «Нет, не должны
они пока знать об этом. Пусть живет для них младший сын,
пусть вспоминают они его шалости, за которые строго журили
его, пусть, любя, жалеют об этом»...
Кайти будет есть горячий чурек, Уалинка, глядя на сына, и
воздухом одним удовольствуется, а из дома, что рядом с ни-
ми, день и ночь будут слышаться причитания...
Таурзат испугалась: а вдруг выйдет сейчас из этих ворот
отец или мать погибшего? Что она скажет им? Остановившись в
растерянности, повернула к Госка...
Идти по чисто подметенному двору — все равно, что вер-
нуться к прошлым спокойным дням.
— Эй, есть кто-нибудь живой? — позвала Таурзат.
Хлопнула дверь, кз дома выбежала, улыбаясь, Госка. Улы-
баться-то она улыбалась, а в глазах сквозили беспокойство и
испуг.
— На минуту к вам зашла, Госка, — как бы оправдываясь,
сказала Таурзат. — К Серафиме, дело есть.
— Здравствуй, Таурзат, здравствуй, — радушно произнес-
ла Госка, теперь уже спокойно глядя на гостью. — Обрадова-
ла ты меня, зашла без приглашения, как своя. — Она кивну-
ла на крыльцо: —Теперь порог дома переступи.
— Зайду к вам, Госка, только прошу, не беспокойся, не
считай меня гостьей...
— Ладно, ладно, чем богаты, тем и рады...
— Госка, я же говорю, не в гости пришла я, по делу, нена-
долго...
«Не начнись, Госка, эта проклятая война, работали бы мы
с тобой на ферме, и горя не знали», — поднимаясь на крыль-
цо, думала Таурзат, и ей хотелось громко говорить обо всем
добром, что думала она о Госка...
Какими далекими кажутся те светлые дни! Были ли они
вообще?.. Как-то раз Дзиппа отпросился съездить в город. От
их села, расположенного далеко от большой дороги, ой как не-
просто добираться до города! Нужно прошагать километров
двадцать, и хорошо еще, если успеешь к поезду, а то сиди на
вокзале... Дзиппа же обернулся в один день и рассказывал:
«Ей-богу, такой счастливой дороги я и во сне не видел! Ни ша-
га не пришлось мне сделать пешком. А говорят, приметы ни-
чего не значат... когда я уходил, мне повстречалась Госка, а у
нее и нога легкая и глаз добрый — вот почему мой путь был
таким удачным»... С тех пор все, работавшие на ферме, отправ-
ляясь в дорогу, просили Госка выйти им* навстречу. А женщи-
на, которой была поручена маслобойня, всеми святыми кля- /
36
ллсь, стоит Госка взглянуть на молоко, как все оно без остат-
ка превращается в сливочное масло...
Какое это счастье, когда в душе твоей только добрые наме-
рения.
— Что пишут ваши мужчины? — спросила Таурзат.
— Парень наш из тех, кого связистами называют, — заго-
ворила Госка. — Пишет, что жив, здоров, но поди-ка, поверь
ему... Просил, чтобы пока ему не писали. Наверное, их опять
куда-нибудь перебрасывают... А хозяин наш еще раньше прис-
лал письмо... Как спасительное лекарство эти каракули на
клочке бумаги...
— Ты бы хотела, конечно, чтобы они ежедневно писали...
Поставь-ка себя на их место... Шахмат часто говорил: «Легче
гектар земли вспахать, чем написать одно письмо». А война —
что постоянная тревога. — Таурзат все время помнила о по-
ручении Габуша, и теперь ей представился случай выполнить
по.—А как соседи ваши?—спросила она. — Что слышно у
них?
— Дзиппа получает письма от старшего, хорошо получает,
но другой что-то молчит... И от сына Маро вот уже больше ме-
сяца нет вестей... А Уалинка получила письмо, три дня, как
пришло. — Госка смущенно улыбнулась: — И нашей девушке
он написал... Может, ты слышала, как Серафима в детстве
упала в ледяную воду, и только благодаря Кайти осталась в
живых... Тогда-то я сказала: «Если вырастет она хорошей де-
нушкой, никому раньше вас не отдам ее...» Сказать-то сказала,
но над нами бог...
Радость Госка была похожа на безоблачное небо, и у Таур-
зат не осталось сомнений; конечно, кого-то другого приняли за
Кайти... И она выругала Габуша за легкомыслие и излишнюю
горячность. Ей стаЛо легче на душе, и жизнь казалась теперь
проще и понятней...
—Сколько наговорила я тебе, Таурзат...
— Это не просто слова, Госка, это дорогие вести... Да не
получить нам других вестей и от твоих мужчин и от тех, кто
из села нашего ушел...
— Дай нам бог такого счастья, — вздохнула Госка. — Она
помолчала, потом пытливо глянула на гостью:—Ответь и ты мне,
Таурзат, что ждет нас? Останемся ли мы здесь или бросим село
и уйдем?.. Не слышно ли чего-нибудь обнадеживающего? Неу-
жели никак нельзя их остановить?
— Что тебе сказать, Госка? — пожала плечами Таурзат. —
Ничем я не могу тебя обрадовать. Радость от нас не стали
бы скрывать. Но, думаю, горы они не пройдут. У нас здесь
37
сильные укрепления... Так я думаю своей немудреной голо-
вой...
— Ну, уйдем мы, возьмем с собой то, что можно на плечо
взвалить.. А как быть с колхозным скотом?
— Коров в гори перегоним. Подумаем и об овцах. Ульи с
пасеки раздадим колхозникам... Вот для этого мне Серафима
и нужна...
Выйдя от Госка, Таурзат взглянула на дом Дзиппа, и серд-
це ее опять сжалось.
Она шла по улице и думала: нужно будет сообщить Габу-
шу о письме Кайти...
6
Живущий на берегу реки бывает так беспечен, что остается
без воды.
Уже стемнело, когда Серафима вспомнила, что в доме у них
нет ни капли воды. Это смутило ее, как упрек уважаемого че-
ловека. Она взяла ведра — одно оцинкованное, новое почти, а
другое с пеньковым кляпом, затыкающим дырку на дне, — и
вышла из дома.
Стоял по-летнему теплый вечер, и Серафима была в одном
ситцевом платьице, в матерчатых домашних чувяках матери.
Незадолго до этого девушка вымыла голову сывороткой, по-
том несколько раз сполоснула теплой водой, но кисловатый за-
пах все же остался. Серафима перебросила шелковистые рас-
пущенные волосы через плечо и пошла к Ирафу...
Ходить по воду она стала гораздо позднее своих ровесниц.
До нее ходил на речку брат. Сбегал с пустыми ведрами вниз по
тропе и бегом возвращался назад. Он делал это без всякой
лени, но как-то раз его увидели с полными ведрами девчонки-
одноклассницы и закричали издали: «Смотрите, смотрите, идет
— ни капли не расплещет! А ведра у него деревянные, как
маслобойки!» И брат отказался носить воду, сказав матеси:
«Что угодно буду делать, только не это»...
И Серафима стала носить воду. У женщин, которые прихо-
дили на речку с других улиц, были коромысла. Не у всех, но
кое у кого из них коромысла пестро размалеваны, и девочка
завидовала женщинам; она бы тоже приносила домой полные
ведра, если бы имела такое коромысло...
Тени скользили в ночной мгле, таинственные тени... Серафи-
ма шла по тропе почти наугад. Она смотрела в сторону леса,
за .Ираф, но ничего не могла разглядеть в густой тьме. Рань-
ще в это время за рекой светились огни кабардинского села.
38
Кто знает, может быть, сейчас с той стороны идет за водой де-
иушка-кабардинка, идет и смотрит сюда, хочет увидеть знако-
мые огни, но и здесь темно, будто вымерло село...
Когда-то Серафима боялась выходить за ворота — всюду
мерещились ей привидения, из-за всех кустов и бугорков вы-
глядывали всякие чудища,.. Теперь ей не мерещатся эти
страшилища, но время, когда она верила в них, кажется де-
нушке счастливым, как мечта...
Каждый раз, выйдк на берег, Серафима вспоминала тот день,
давний, но заметный, как одинокое дерево в пустыне. Того, что
тогда случилось, хватило для разговоров на долгие годы...
... Маленькой, ясноглазой, кудрявой девчонке надоело си-
деть дома. Все здесь надоело ей, как старая, облезлая кукла.
Выйти же за ворота — словно сказку услышать, чуда рукой
коснуться. Хочешь, опрокинься навзничь и валяйся на земле,
смейся, плачь — никто тебе не помешает... Взяла кудрявая
девчонка да и открыла дверь. Замерла за дверью в коридоре,
прислушалась. Разговор в комнате не оборвался, ни мать ни
отец не умолкли на полуслове, не бросились следом за доче-
рью. И она выскочила на крыльцо, пробежала по двору и пер-
вый раз в жизни сама открыла плетеные ворота — чуть при-
подняла, налегла на них, и ворота приоткрылись ровно настоль-
ко, чтобы можно было бочком проскользнуть в щель. Улица
ошеломила девочку яркой белизной искрящегося снега и осле-
пительным сиянием солнца. Девочка глянула в сторону реки
— и там все было белым-бело. А тропинка, выйдя со двора,
побежала вдоль плетня по улице, и дальше к заледенелому бе-
регу. Девочка не была там с тех пор, как выпал этот ранний
веселый снег... Идти по тропе было неинтересно, и она осто-.
рожно ступила в сверкающую белизну. Поставила ногу, убра-
ла ее — задник нового ботинка отпечатался на снегу. Побе-
жала, у спуска к реке повернулась лицом к дому — за ней ве-
реницей тянулись ее частые, быстрые следы. Побегай она еще,
следов осталось бы столько, будто здесь играли все соседские
мальчики и девочки: вот было бы хорошо!
С обрывистого берега девочка увидела: исчезла заводь, в
которой летом купались мальчишки. Там, где была вода, те-
перь лед, занесенный снегом, и. посреди заводи стоит чей-то те-
ленок.
Тропинку спустилась к самой реке и провалилась в дыру,
величиной чуть побольше обычного таза. В дыре бурлила вода,,
точно так же бурлит она, разбегаясь кругами, когда кипит в
чугунке. Но в чугунок, стоящий на плите, руку не сунешь,.?
здесь — пожалуйста, держи сколько угодно. Ей захотелось
39
хоть пальцем тронуть прозрачную воду, сквозь которую видне-
лись лежащие на дне разноцветные камушки. Таких краси-
вых блестящих камушков нигде больше не было.
Девочка успела лишь удивиться тому, что дно не так близ-
ко, как кажется...
Улыбка упала в воду.
В хрупком воздухе остался прерывистый крик, который по-
том уже ни воспроизвести и ни забыть...
Серафима помнит: когда глаза ее открылись, она увидела
пронзительно ясное, чистое небо. Она лежала на спине, и пос-
телью ее был свет, и вместо полога над ней — тоже свет. Ог-
куда-то со стороны слышались, рассыпались сверкающими
звездами слова. Первым, кого увидела Серафима, был сосед-
ский мальчишка Кайти. Он мелькнул на мгновение и раство-
рился в ярком сиянии...
Госка долго потом не посылала дочь за водой. Босые, лох-
матые подружки ее плескались в речной заводи, наводя ужас
на рыбью мелочь, а Серафима купалась в большом тазу, сто-
явшем во дворе...
Будь то вечером или днем, когда бы Серафима ни спуска-
лась к берегу Ирафа, ей каждый раз вспоминались следы ма-
леньких ножек на мокром снегу и белые, розовые, голубые ка-
мушки в воде, и голос Кайти, многократно отраженный эхом:
«Серафима!.. Серафима!.. В воду!..»
У самого края крутого обрыва, на гальке постоит Серафи-
ма, пока эхо не затихнет. Прислушается, подождет, но голос
Кайти последнее время звучит не так ясно — наверное, она
стала забывать его.
Серафима спустилась с обрыва по широким ступенькам,
которые недавно выкопал Дзиппа.
В том месте, где брали воду, лежал длинный, плоский ка-
мень. Бывало, рано утром с полотенцем на шее сюда приходил
брат Серафимы. Мыло свое положит на камень, войдет по по-
яс в воду и моется, отфыркиваясь. Вечером после работы лю-
бил посидеть на этом камне ее отец — подвернет штанины вы-
ше колен, опустит ноги в прохладную воду, сидит и думает о
чем-то своем.
Как-то утром она застала здесь и Канамата. Увидела его
в тот момент, когда, разогнавшись, бежала по крутому спуску
к. реке и уже не могла остановиться. Да и смысла в этом не
было: звон ведер давно опередил и выдал ее. Серафима могла
поклясться — Канамат и до этого, наверное, не раз приходил
сюда, сидел молча и смотрел на быструю воду... Тогда же он
подарил ей книгу...
40
...Серафима действовала не торопясь, уверенно, будто раз-
личала во тьме то ровное место, куда можно поставить полное
иедро. Поспеши она чуть, и ночные страхи, наверное, завладе-
ли бы ею, сердце забилось бы, как птица в силках. И Серафи-
ма крепилась, не смотрела по сторонам — только под ноги,
только на ступени, вздымающиеся, как грива скачущего коня.
Сколько шагов она успела сделать?.. Снизу, из-под крутого об-
рыва, послышался какой-то шум. Может быть, камни осыпа-
лись сверху, может быть, чья-то неосторожная нога ступила на
гальку...
Тропинка вырвалась из-под ног Серафимы, исчезла. Девуш-
ка резко оглянулась. Темнота сгустилась и приобрела форму
человеческой фигуры.
Фигура застыла на месте.
Как Серафима поднялась по ступенькам, * как взбежала
вверх?! Крикнуть, сказать что-то связное не было сил. Язык ис-
пуганного человека непонятен другим.
Наверху Серафима опять оглянулась: фигура пошевели-
лась, сделала шаг в сторону девушки.. И тут она разглядела,,
что это фигура мужчины: она раздваивалась ниже пояса — че-
ловек был одет в брюки...
Только вбежав во двор, Серафима почувствовала под собой
землю. И, разом обретя голос, крикнула:
— Мама!
— О, очаг мой погас! — из открытой двери вылетел испу-
ганный возглас и вслед за ним на крыльцо выскочила Тос-
ка. — Серафима, что с тобой?!
Шаги, гнавшиеся за ней, стихли, не смея ворваться во двор.
И Серафима, с трудом переводя дыхание, почувствовала тя-
жесть в своих руках: она все еще держала ведра, полные воды,
и не решалась шага сделать, боясь, что ноги подкосятся и она
рухнет, как срубленное дерево.
— Ты же тени своей боишься, — ворчала мать, — кто же
послал тебя в такую пору за водой? — она взяла у дочери вед-
ра.—Господи, я чуть не умерла от твоего крика... Что тебе
померещилось?
Серафима часто дышала и, пытаясь унять дыхание, схва-
тилась руками за грудь.
Две ступеньки крыльца показались ей высокой лестницей —
она с трудом одолела их.
А Госка нашарила в темноте спички, зажгла керосиновую
лампу, подняла ее, посветила на Серафиму.
— Присядь. На тебе лица нет.
— Видела его... Это был он,..
41
— Кто-нибудь стоял у ворот?
1 — У реки... Возле обрыва... Со стороны Маро...
—-Тебе, может, померещилось все?
..' — Мужчина... В руке у него была шапка...
. — О Уастырджи, не село у нас, а пустыня. Всего-то нес-
колько стариков осталось...
— Мне показалось, что он гнался за мной...
— Да кто лее мог быть? Уж не дьявол ли?!
Утром Серафима не слышала, как проснулась Госка, как
она привстала в своей простой бязевой ночной сорочке, как
скрипнула ее кровать... За всех, кто на войне, за родных, за
близких и дальних соседей, за односельчан и мужчин из дру-
гих сел, за всех помолилась Госка, но и этого не слышала Се
рафима.
Она не заметила ни убранной кровати напротив, ни ярких
лучей утреннего солнца, льющихся в окна. Ей снова помере-
щилась черная фигура, сперва застывшая, а затем согнувша-
яся для бега, и в фигуре этой было что-то угрожающее, ужас-
ное...
Когда человек -возникает из мрака там, где его не ждешь —
кем только не покажется он... Если бы девушка не испуга-
лась тогда и повернулась к нему лицом, ей не пришлось бы га-
дать сейчас...
И все же он был вчера, этот человек. Не старик, нет — это
был молодой мужчина: он бежал за ней...
—• Эй, где ты, Серафима? — услышала девушка.
Голос Дунекка она узнала бы даже сквозь сон — густой,
грубоватый, гулкий, будто обладательница его говорит с ту-
гоухим, будто она недовольна чем-то и торопится выложить
свои обиды.
Серафима никак не может забыть тот день, когда Дунекка
выходила замуж. Гармошка оказалась бессильной на ее свадь-
бе, песни пелись, но их никто не слышал. Дунекка завладела'
вниманием гостей: рыдала бессовестно громко, словно оплаки-
вала горькую утрату. От ее причитаний трезвели выпив-
шие...
Говорят, в день свадьбы девушка бывает особенно красива,
но Дунекка не украсили ни свадебное, платье, ни шитая золо-
том бархатная шапочка, ни узорчатый кружевной платок...
Серафима смотрела на Дунекка и ничего не могла - понять.
Сестру Кайти выдавали замуж не насильно, и тот, с кем пред^
стояло связать ей свою судьбу, был ничуть не хуже своих ро-
весников.
Ровно через месяц Дунекка была 'возвращена в родную се-
4?
мыо, следом за ней прибыло и ее приданое. С этого дня мир
для Дунекка сузился до размеров собственного дома, двора и
огорода. Серафиме легче было войти в ледяную воду, чем пе-
реступить порог их дома — она терялась, не знала, как вести
себя, и слова нужного не могла найти. Войди только в их двор,
и тебя сразу оглушит громкий плач Дунекка. Никто не^ ос-
меливался заговорить с ней, расспросить, прямо в глаза ей по-
смотреть. Серафима понимала — Дунекка еще не выплака-
лась до конца...
Кто-то обронил первое слово, и оно, словно комок мокрого
снега, покатилось с улицы на улицу. Комок вырос в гору.
— В дом жениха не принесла девичьей чести...
— И зачем ее целый месяц держали? Разве кому-нибудь
удавалось склеить треснувший кувшин?
— Но ведь за ней ничего такого не замечали. Она из дома-
то почти не отлучалась, как же это могло случиться?
— За бедой не надо ходить далеко. Она и дома тебя най-
дет...
— Грешно говорить, когда не знаешь... Однажды у тети сво-
ей была в городе. Месяца два у них прожила...
— Какой-нибудь городской прохвост ей голову и вскружил...
Жестокими были эти слова, и Серафима содрогнулась, ус-
лышав их, но она знала также, что Дунекка любила погостить
в городе и возвращалась каждый раз с обновками, а глаза ее
туманились мечтой, и она ходила, не .чуя земли под ногами,
будто на крыльях летала...
Когда река разливается и выходит из берегов, ей не хвата-
ет старого русла, и она образует множество рукавов.
Дунекка, возвратившись, начинала хлопотать по дому, ста-
ралась всем угодить, всех обласкать, каждому дарила тепло
своих рук. Сняв городское платье, она облачалась в простень1
кий домашний наряд — как бы начисто отрешалась от себя
самой. Горела, словно лампа, но Серафиме свет ее казался хо-
лодным...
Дунекка подала голос, потому что не могла войти просто
так, без стука, Серафима только приподнялась в постели, соби-
раясь ответить, как дверь распахнулась, и в комнату не вошла,
а скорее ввалилась ранняя гостья. Она тяжело дышала, при-
жимая обе руки к сердцу.
— Такой кошмарный сон мне снился... — Дунекка присела
на табуретку у ног Серафимы, закинула одну ногу на другую!,
— Боже, что за страшный сон!.. Шли мы с тобой по каким-то
дорогам... Вроде перед нами оказалась разлившаяся река...
Мутная... Говорят, к хорошему... Я тебя не пускала. Но ты не
43
послушалась меня, пошла вброд... Как проснулась, сразу же
пришла к тебе...
— Сейчас у каждого на сердце тревога. Где уж хорошему
сну присниться...
— Не заболей только... Что-то ты залежалась в постели...
— Почти не спала этой ночью... Так напугалась, что в себя
не приду!
Серафима натянула одеяло повыше, зажмурилась, и ком-
ната сразу же наполнилась мраком, и Дунекка исчезла, а вмес-
то нее возникла та черная фигура...
— В этом Госка виновата, — послышался голос Дунекка.
— Зря пускает тебя на речку...
— Нет, нет! Не померещилось мне! Человека от камня или
куста я еще могу отличить... На нем была телогрейка, в руке
он держал шапку... Что-то у него было в руке, что-то было...
7
Едва Уалинка улеглась в постель, как возле окна тихо
Звякнуло что-то, словно железо о железо ударилось. Женщина
испуганно приподнялась и застыла на месте, не зная, как быть
и что делать. Но звук у окна не повторился, и она облегченно
вздохнула: наверное, послышалось... В последнее время Уа-
линка ложилась спать не раздеваясь...
Сегодня, расстилая постель, она подумала: люди только
ужинать садятся, а для нас уже настала ночь... Дунекка быст-
ро уснула, а Уалинка все думала, думала, думала...
— Господь всемогущий, — прошептала она так, чтобы не
слышала Дунекка, — помоги нам...
Снова звякнуло у окна, выходящего на улицу, и негромкий,
но тревожный звук этот разбудил Дунекка. Она вскочила с
постели, спросила:
— Кого ты ждешь?
— Он не собирался прийти сегодня. Может, тебе обещал?
— Нет, он ничего не говорил...
— Как бы соседи чего не заметили. Сегодня забегала к нам
эта старая скряга, жена Дзиппа... А лопатку-то забыли снять...
Вечером, укладываясь спать, они вешали на гвоздь, вколо-
ченный в оконную раму, железную лопатку, которой соскаб-
ливали остатки теста со стенок деревянного корыта... Кайти,
подкравшись к окну, просовывал в щель проволоку и концом ее
постукивал по лопатке...
... — Жена Дзиппа — не охотничья собака, всего не заметит...
— Люди сейчас хуже собак...
44
В темной комнате конец проволоки дважды ударился о ло-
патку...
— Я выгляну на улицу из того окна, — сказала Дунекка.
— Будь осторожна...
Уалинка казалось, что все село слышит шаги Дунекка —
резкие, осторожные к окну и торопливые обратно...
— Кайти, — сказала Дунекка. — Я выйду к нему.
— Я сама, я одета...
Уалинка на цыпочках вышла на крыльцо — смазанные
свиным салом дверные петли не скрипнули. Было светлее, чем
она предполагала, еще можно было различить ветви тутовника,
росшего во дворе, и даже листья, трепетавшие на ветру. Уалин-
ка оглядела дом Дзиппа. Там еще не спали — сквозь щели
ставен пробивался свет.
«Еще совсем рано, — стоя на крыльце, размышляла Уа-
линка. — Как раз то время, когда люди, возвращаются с даль-
них полей, когда ищут заблудившуюся скотину»... И тут же пу-
стые мысли отлетели, как пух с одуванчика, и сердце вновь на-
полнилось тревогой. «Неспроста он явился», — подумала она,
глядя на сына, кравшегося к ней...
Когда они вошли в дом и Уалинка приняла от Кайти тело-
грейку и увидела его глаза, она все еще пыталась понять, что
заставило его прийти в неурочный час... Кайти долго не мог
стащить с ног сапоги. Мать нетерпеливо замахала рукой, под-
гоняя его. Потом, взяв мокрые сапоги, забеспокоилась, еще
больше, поняв, что он перешел Ираф, не там, где обычно.
Уалинка и Кайти вошли из коридора в комнату, а Дунек-
ка, тепло одевшись, выскользнула на улицу. Там она затаи-
лась, превратившись в слух и зрение.
— Случилось что-нибудь? — спросила Уалинка, присев на
кровать рядом с сыном и приложив ладонь к его лбу.
— Ничего особенного...
— Ты шел по другой дороге?
— Наверное, в горах был сильный дождь, вода поднялась в
реке.
— Свет тебе нужен?
— Нет.
— Не ждали тебя и не стали ужин варить.
— Ничего мне не надо.
— Что-то мне твой приход не нравится, — сказала Уалинка,
не скрывая своего беспокойства. — Нас всего трое, и если мы
Друг друга не будем понимать, то как же нам жить?..
Кайти должен был прийти не раньше, чем послезавтра. Его
одежда пока еще не нуждалась в стирке, продуктов ему хвата-
45
ло... Да он и сам понимал, что не должен был пока являться
домой — нечего зря рисковать. Но тот, кто живет в лесу, об-
щается только с немыми деревьями и видит солнечный свет
сквозь густые ветви, — разве сумеет он ужиться со своими мы-
слями?
Вначале Кайти бежал от них, как убегает человек, попав-
ший под град. Он должен был жить только тем, что имело зна-
чение сейчас, сию минуту, могло спасти или погубить его. Для
жизни такой ему нужно было зрение орла, нюх охотничьей со-
баки и ноги оленя. А думать... Нет, он боялся думать — это
обезоруживало его. Но когда одиночество стало невыносимым,
Кайти понял, что мысль — единственное его убежище. Идти от
одного воспоминания к другому, путешествовать в прошлом,
задерживаясь там, где тебе нравится больше всего, — вот что
стало теперь любимым занятием Кайти. Многое забылось на-
чисто, стерлось, в памяти, не оставив следа, но далекий зимний
день, когда Кайти спас Серафиму, остался навсегда. Потом он
вспомнил, как стоял рядом с Серафимой, поступившей в инс-
титут. По этому случаю родители девушки накрыли столы, при-
гласили родственников и соседей. Гости с лоснящимися от жи-
ра губами говорили новоиспеченной студентке слова напутст-
вия, а Серафима, слушая их, искала глазами Кайти. Кайти же
смотрел в сторону, избегая взгляда девушки.
Он и сам себя не мог понять. Ему казалось, что он теряет
девушку, и даже крепкая арака не могла заглушить его пе-
чаль... Та Серафима пришла к нему в глухой лес, стояла меж-
ду деревьями. Те же глаза, та же улыбка. Тогда радость сде-
лала ее еще красивее, и он приказал себе в тот день не видеть
ее, забыть. А в голове его, в каком-то укромном уголке, жила
мысль о том, как она переступит их порог, став женой его, и
будет вместе с дипломом принадлежать ему... Серафима свя-
зывала его с людьми, с селом. Теперь ему не хватало того, что
могли дать мать и сестра. Он должен был слышать ее голос,
голос Серафимы. И Кайти, покинув своё убежище, пришел в
село.
— Я должен видеть Серафиму, — сказал он.
— Ты в своем уме?! — перепугалась Уалинка. — Время
ли сейчас говорить об этом?
— Я же не сватов собираюсь посылать... Позовите ее...
— Потерпи, всему свое время.
— Мне нужно сказать ей два слова.
* — Забудь о ней! Слышишь, что я тебе говорю?! Беду на-
кличешь на свою голову!
46
Уалинка взяла его руку, положила себе на колени, стала
гладить...
Кайти и Дунекка были совсем еще маленькими, когда умер
их отец. Мать вырастила их, то лаская, то наказывая. Она не
приучала их к словам, которые обычно говорят детям, нет, Уа-
линка вместо сказок рассказывала сельские сплетни. Когда
Кайти подрос, это сослужило ему неплохую службу. Он знал
с кем и как разговаривать. И если его замыслы совпадали с по-
учениями матери, делам Кайти сопуствовала удача... Когда он
вместе со своей частью оказался на Кавказе, он решил отпра-
виться домой ночными, .неведомыми дорогами. И, решив это,
он сразу же уверился в своей правоте, будто Уалинка подошла
и. шепнула на ухо: «Думай о себе, какое тебе дело до всех»...
— Сидеть сложа руки больше нельзя, — сказал Кайти. —
Немцы на днях будут здесь. Нужно следить за тем, что делает-
ся в конторе Таурзат.
— Все ульи с пасеки раздали по домам, — сообщила Уа-
линка. —Удивительные они люди, на что надеются? Будто Та-
урзат в гости к родственникам едет и просит соседей присмот-
реть за своим домом до ее возвращения, — она, усмехнувшись,
покачала головой. — Пошли их, господи, в такой путь, чтобы
они никогда назад не вернулись, чтобы мы их вовеки веков не
увидели!
— Сколько ульев вы взяли?
— Четыре. Список Серафима составляла. Может, догада-
лась нас не отметить? Я ей намекнула...
— Нам нужен человек, имеющий доступ в правление.
— Какие у них новости? — пожала плечами Уалинка. —Ку-
курузу начали ломать, хоть она еще не поспела... Коров в горы
угнали...
В селе только несколько человек знали обо всем. Это бы-
ли старики, ровесники Дзиппа, которым доверили колхозное
имущество и которые отвечали за него. Один из них до войны
работал трактористом. Неразговорчивый, хмурый, накорми его
и взваливай любые тяжести. Только и знал он, что возился со
своим трактором. Он и сейчас, наверное, разбирает трактора и
зарывает по частям в землю. Скелет трактора — в одну яму,
мотор — в другую... Этот тракторист живет здесь неподалеку, но
к нему не подступишься. Ни с кем из этих стариков не удаст-
ся договориться... Кайти вспомнил, как работал бригадиром.
Тогда легче было найти нужных людей! Где они, те, кому он
сделал столько добра и кто шапку-невидимку для него сейчас
бы не пожалел?.. Кайти знал заботы и печали всех членов сво-
ей бригады. Был среди них один, всю жизнь мечтавший иметь
47
пару коней. Но :пришла коллективизация, и его лошади стали
колхозными. Теперь он мечтал хотя бы работать на этих лоша-
дях, но с желанием его не посчитались. Вручили бывшему коне-
владельцу тяпку и отправили на поле. Он ругал и бога, кото-
рый так зло надсмеялся над ним, и председателя, который не
доверил ему лошадей. Кайти, узнав обо всем этом, пошел в
правление, и меч1та страдальца осуществилась — он стал воз-
чиком... У другого члена бригады заболела жена. Побежал он
к председателю просить подводу, чтобы отправить жену в боль-
ницу. Председатель не помог ему. Кайти знал, что наряды воз-
чикам дают еще вечером, а на заре каждый из них уже в пу-
ти. Кайти хороша знал это, и все же он пришел к колхознику,
который не получил подводы для жены, посочувствовал его го-
рю, как бы невзначай упрекнул председателя в черствости...
Никого из этих людей в селе не осталось.
И тогда Кайти вспомнил Серафиму. Он знал, что Таурзат
недавно была в доме Госка и долго сидела у них. Знал и о том,
что Таурзат и Серафима вместе рыли окопы под Моздоком, что
общее дело сблизило их, и Таурзат доверяет девушке колхозные
дела.
Хорошо видит тот, кто высматривает что-нибудь нужное для
себя.
— Как бы мы не оказались в положении человека, который
не подошел к кладу только потому, что боялся спящего сторо-
жа, — сказал Кайти. — Все они не вывезут, а наше дело —
не зевать.
— Несколько амбаров уже полны кукурузой.
— Кукуруза — это пустяки! То, что перед глазами, никуда
от нас не денется. Главное — проследить за тем, что они ста-
нут прятать...
Трижды звякнула железная лопатка, Неожиданные звуки
эти прозвучали в тишине, как взрывы. Кайти замер в расте-
рянности, будто оглушило его, а он не должен расслабляться сей-
час, а быть настороже, зорким, сообразительным и быстрым.
— Боже милостивый, помоги, — вырвалось у матери. —
Кто-то выдал нас...
Слова ее отрезвили Кайти, и он четко представил себе за-
хламленный подвал и весь в паутине чердак... Нет, понял он, в
доме оставаться нельзя, надо уходить.
— Беги в сени, — прошептала Уалинка, — лезь в подпол?
Нагнувшись резко, он схватил сапоги, зажал их под мыш-
кой.
— Спрячь телогрейку, — сказал он и шагнул к дверям.
Во дворе его ждала Дунекка. Кайти не разглядел ее лица
48
сестра вся превратилась в руки: длинные руки, дрожащие,
перепуганные. Руки тянулись в сторону дома Дзиппа. Кайти
движением головы показал сестре — следуй за мной.
От дома до сарая три прыжка, но как долог этот путь! Ка-
тилось, кто-то стоял На крыльце дома Дзиппа, стоял и следил
ля Кайти. У соседей, живущих с другой стороны, огород окру-
жен канавой и обсажен колючим кустарником. Оттуда до
диора Уалинка быстро не доберешься.
Кайти заскочил в сарай. В одной из глинобитных стен его
была проломлена дыра, сквозь которую виднелись тополя, ра-
стущие на улице. «Они могут прятаться за стволами деревьев,
- подумал Кайти. И еще подумал он: — Хорошо, что не зажи-
гали свет в доме и мне не нужно привыкать к темноте»...
Справа к сараю примыкал хлев, слева — сеновал, огоро-
женный колючей проволокой, чтобы скотина не тянулась к се-
ну. За проволокой два стога сена: один остался с прошлой зи-
мы, а другой недавно выменяли на араку. Кайти заглядывал
сюда недавно и не обратил бы внимания сейчас на эти стога, но
п:*гляд его упал на высокий, бесформенный ворох колючего
нолевого осота. «Вряд ли кому-нибудь придет . в голову, что
здесь можно спрятаться»,— подумал он, выскочил из сарая,
махнул сестре, чтобы та не отставала, и бросился к сеновалу. Раз-
греб колючий осот, вырыл убежище для себя, залез и свернулся
калачиком. Он ничего не сказал Дунекка, но та и сама знала,
что ей делать. Она быстро замаскировала брата, подравняла
осот, обмела землю, чтобы не осталось следов, и, воровато ог-
лядевшись, кинулась домой. Она успела скинуть с себя одеж-
ду, улечься в постель и разглядеть белевшее в темноте лицо
матери, лежавшей на своей кровати...
Кайти вздрогнул, услышав, как щелкнула задвижка калит-
ки, как затопали по двору чужие ноги, и он перестал понимать,
что есть явь, а что ему чудится. Он почувствовал только, как
запылало его лицо, потом руки, потом пламя прошло по всему
телу. Он подтянул горящую руку ко рту, впился в нее зубами
и ощутил солоноватый привкус крови... Послышался грохот —
что-то рухнуло то ли на веранде, то ли на крыльце. Кайти
вдруг ясно представил себе комнату, в которой он только что
сидел с матерью, вернее, не всю комнату, а тот угол, куда Уа-
линка бросила второпях телогрейку. Да, мать могла забыть о
пей, потому что не ждала его сегодня, растерялась, когда он
явился. И Кайти представил себе, как кто-то из тех, чужих, за-
густил руку в карман его телогрейки, «пошарил, нашел кисет
с махорочной пылью, платок, пропахший потом...
И он уже ничего не слышал — ни топота торопливых ног,
4 Небесное зеркала
49
ни мужских голосов, ни того, что лепетали в отчаянье его мать
и сестра. Ему мерещился светлый зайчик, высвечиваемый кар-
манным фонарем; зайчик порезвился на стене, скакнул на пол,
вспрыгнул на сундук, стоящий в сенях. Следом за зайчиком
ринулись к сундуку люди, открыли крышку, отодвинули, обна-
ружили под ним вход в подпол, прикладом выбили дверцу...
Кайти снова услышал топот ног, упало что-то тяжелое, и
он понял: полезли на чердак, уронили что-то... Грохот оконча-
тельно растревожил соседскую собаку, и она залаяла, подвы-
вая, во все горло. Собаке было страшно в ночи, ее пугало мель-
кание темных фигур во дворе у соседей, и она чуяла всей сво-
ей шкурой, что там творится недоброе, и, пересилив страх, прыг-
нула через плетень и бросилась к сеновалу, заливаясь быстрым,
как пулеметная очередь, гавканьем. Вот она кинулась на кого-
то, ее огрели прикладом, и собака, завизжав, отступила, дыбя
шерсть и по-волчьи скаля клыки...
Кайти приложил к пылающему лицу мокрое голенище, и
ему показалось, что от сапога пошел пар... А собака снова на-
скочила на кого-то и снова. Потом раздался долгий, жалобный
визг, собака, скуля, махнула через плетень и умолкла. Послы-
шался голос Дзиппа — старик успокаивал, ругал свою собаку
и наконец загнал ее в хлев.
И стало вдруг оглушительно тихо, и в неживой тишине этой
зловеще зашуршал, протыкая сено, трехгранный штык. Кайти
увидел дальний, будто процеженный сквозь черное покрывало
свет и даже не увидел его, а ощутил, словно скирда разверз-
лась и свет холодным языком лизнул его по щеке. И в тот же
миг Кайти почувствовал, как к ноге его неторопливо подбира-
ется острие штыка. Кайти попытался прикусить губу, но че-
люсть дрожала, тряслась, не повинуясь ему...
— Прощупайте сено,— сказал кто-то стоящий над его голо-
вой.
Штык вонзился в осот, будто в пустоту провалился.
Кайти наконец сумел поймать губу зубами, прикусил ее, как
мог, но боли не ощутил. И он уже не думал ни о чем, сам пре-
вратившись в полевой осот, который мертв давно и не чувству-
ет, как сквозь него проходит штык.
Кайти не слышал, как люди со штыками ушли с сеновала.
Не слышал он и тихих, крадущихся шагов матери.
— Это я...
Голос, тихий, полный смертной тоски, вернул его к жизни.
Странное снилось Дзиппа... Ехали люди на арбах по ухаби-
стой дороге. У одной арбы поломалась ось, и колесо покати-
50
лось в сторону. А Дзиппа перенесся с ухабистой дороги на зе-
леную лужайку возле реки и стал пасти овец. Вдруг откуда-то
появился его младший сын, взялся дразнить круторогого бара-
на, бодаться с ним лоб в лоб. Баран никак не мог одолеть пар-
ня и, взбесившись, превратился в огромного бугая. Дзиппа, ис-
пугавшись, стал звать сына, но тот, не слушая отца, смеялся,
дразнил бугая, убегал, уворачивался, и это длилось бесконе-шо
долго, до тех пор, пока бугай, изловчившись, не сбросил юношу
в пропасть...
Дзиппа проснулся в холодном поту.
Он попытался забыть увиденное, повернулся на правый бок,
закрыл глаза, но сон не шел к нему.
Он боялся лишний раз пошевелиться — не дай бог проснет-
ся жена, и слушай тогда ее разговоры. Дзиппа никогда не был
с ней слишком откровенным. Вечером, когда старик вышел на
лай собаки, он видел, как вооруженные люди сновали по дво-
ру Уалинка. Единственная правдоподобная мысль, пришедшая
ему в голову, заставила его похолодеть. Страшно было глянуть
во двор Уалинка. Дзиппа загнал собаку в хлев, бросил ей ку-
сок чурека и поспешил вернуться в дом. Жена приготовилась
слушать его, но он сказал всего лишь:
— Наверное, это солдаты. Не разглядел хорошо.
— Ну да?—усомнилась жена.—Что понадобилось солда-
там в доме Уалинка?
— А этого, кроме них самих, никто не знает. У военных лю-
дей свои секреты...
На днях, вернувшись с уборки кукурузы, Дзиппа повел ус-
талую лошадь на водопой. Коня он оставил наверху, а сам спу-
стился с ведром вниз, к реке. Когда, набрав воды, он возвра-
щался, между домом Госка и его собственным ему почудилось
что-то странное — то ли человек, стоящий на четверенькам, то
ли овца, бредущая к дому. Дзиппа удивился еще больше, ког-
да эта странная фигура повернулась резко и исчезла, будто
сквозь землю провалилась. Ошеломленный старик, вернувшись
домой, сел за стол, подпер голову руками и задумался. А же-
на все вертелась рядом, подозревая неладное, расспрашивала
его, надоедала, но он отмалчивался. Тогда, рассердившись, она
проворчала:
— Что-то скрываешь ты от меня, по глазам вижу, не зря
они у тебя скачут, как всадники...
Теперь Дзиппа думал, что между фигурой, стоявшей на чет-
вереньках, и солдатами, суетившимися во дворе Уалинка, су-
ществует какая-то недобрая связь, и мысль старика снова и
снова возвращалась к Кайти. «Дай бог, чтобы это не оказалось
51
правдой,— пытался успокоить себя Дзиппа,— чтобы я посмеял-
ся над своими подозрениями».
Хоть Дзиппа и чувствовал, что день не принесет ему успо-
коения, ему все же хотелось, чтобы утро наступило поскорее,
ведь за работой забываются и горе, и печаль.
Он задремал ненадолго, а когда открыл глаза, уже начи-
нало светать. Старик поднялся, натянул свои залатанные брю-
ки, надел вязаную шерстяную рубашку, сунул ноги в чувяки и,
выйдя на крыльцо, остановился в раздумье. А солнце поднима-
лось все выше, и Дзиппа долго смотрел на восток, алеющий
светом зари, потом на село, на крыши домов, выглядывая, кто
из соседей уже начал топить.
Зайдя в дом, старик свернул цигарку, подошел к печке и
открыл железную дверцу...
Даже в то счастливое довоенное время, когда не надо было
ходить по соседям за огнем, в доме Дзиппа печь растапливали
без спичек. Дзиппа говорил: «Очаг — это сердце дома, а серд-
це работает даже тогда, когда человек спит». Буковую чурку
бросали в печь, когда та уже догорала, засыпали золой и при-
крывали дымоход. Разгреби рано утром золу — й сверкнут зо-
лотыми искрами жаркие веселые угольки...
Дзиппа нашел в печи уголек, маленький, величиной с бусин-
ку, вытащил его щепкой и закурил. Старику показалось, что
огоньки в печи вот-вот погаснут, затянутся пеплом, и он выдео-
нул из полы своей телогрейки немного ваты, положил на вату
уголек и понес его во двор. Набрал в сарае сухой соломы, су-
нул в нее вату с огнем и стал размахивать руками. Когда соло-
ма разгорелась, он поспешил с ней в дом, к печке. «Дым из
нашей трубы должен подняться раньше других дымов,— думат
старик.— Соседки не должны тревожиться об огне. Пусть идут
к нам. Что ни говори,— улыбнулся он про себя,— а в нашем
доме все же есть мужчина»...
Во время завтрака Дзиппа решил так: «Скажу-ка я Госка
или Маро, чтобы они сходили к Уалинка, позвали ее на уборку
кукурузы, а заодно пусть выведают, что же у них все-гаки слу-
чилось»...
Вскоре во дворе послышался голос Маро. Дзиппа повернул-
ся к жене:
— Пойди-ка, позови ее сюда.
— Не войдет она в дом так рано,— ответила жена,— по-
стесняется.
— А ты придумай что-нибудь, скажи, что я заболел и хочу
ее видеть.
52
Маро вошла в комнату, остановилась у порога. В руке она
держала совок — за огнем пришла.
— Что с тобой, Дзиппа?—спросила она.— Захворал, что ли?
— Увидел тебя и выздоровел,—улыбнулся он, встал, подо-
двинул гостье стул.—Садись, позавтракай с нами, славную
фасоль сварила моя старуха.
— Поешь, поешь,— торопливей, чем положено, поддержала
мужа хозяйка.
— Спасибо,— берясь за дожку, поблагодарила Маро,---дай
бог, чтобы запасы ваши не скудели... Люди обычно скрывают
свои недостатки, а я вот мучаюсь любопытством и признаюсь
в этом...
Дзиппа вопросительно глянул на нее.
— Что это ночью ваша собака так лаяла?— поинтересова-
лась Маро.— Будто корову вашу угоняли со двора...
— Это к Уалинка солдаты приходили,— поспешила сооб-
щить хозяйка дома.— Собака на то и собака, чтобы лаять,—
вздохнула она,— но вчера ее собачья душа чуть не вылетела
вон!
— Слышала, все слышала,— сказала Маро, обращаясь к
Дзиппа.— Вчера мой бычок куда-то запропастился, пришлось
мне до самой ночи искать его, а когда я нашла в терновнике и
гнала домой, под крыльцом у них,— она показала в сторону
дома Уалинка,— что-то шевелилось. Какая-то тень за дерево
спряталась...
— А Серафима как напугалась возле реки,— покачала го-
ловой жена Дзиппа.— Всеми святыми клялась, что видела муж-
чину.
— А я говорю о женщине,—- сказала Маро.— Я даже оклик-
нуть ее хотела, а потом поняла — ведь она от меня прячется...
— Когда к ним ни постучись,— проговорил Дзиппа,— всегда
ворота на запоре.
— Может, обыск у них был?—высказала предположение
Маро.— Но они на днях письмо получили...
— И я, Маро, о том же самом думаю,— сказал Дзиппа.—
Хоть убей, не выходит у меня это из головы.
— Нет,— засомневалась Маро,— не может быть... Он ведь
хорошим работником считался, доверяли ему.
— Что верно, то верно,—Дзиппа достал из кармана кисет
с табаком,— работать он мог.
— Никогда не забуду, как мне по наряду дрова привози-
ли,— сказала Маро.— Послали сына хромого Агубе, но тот не
поехал. Тогда Кайти избил его до полусмерти и на следующий
день снова погнал в лес. Я только потом узнала об этом...
53
— На одном собрании,— негромко заговорил Дзиппа,— кое-
кто взялся хвалить своего бригадира, метил его в председате-
ли... Хромой Агубе ничего особенного не сказал тогда, посом-
невался просто—не рано ли, мол, поднимаете его на такую
высоту,— Дзиппа встал, подошел к плите, закурил.— А Кайти
запомнил это и при случае отомстил... Ты-то, наверное, думала,
что он о тебе заботится. Нет, дорогая, отец его был душевным
человеком, но он пошел не в отца...
— Страшный глаз у нашей соседки, страшный,— вздрогну-
ла жена Дзиппа.— Была у нас корова,— стала рассказывать
она,—хорошая корова, много молока давала. Уалинка как-то
удивилась, увидев ее: «Ну и вымя у вашей коровы!» В тот же
день корова заболела, стала хиреть, кожа да кости остались
от нее.
— Может быть, ты ее кормить перестала?—улыбнулся
Дзиппа.
— Тожг мне, скажешь!—обиделась его жена — Последний
кусок ей отдавала...
В дверь постучали, и хозяйка, не договорив, пошла откры-
вать. Возле крыльца с совком в руке стояла Госка. Ее тоже
пригласили .в дом и усадили за стол.
— Ни за что не поверю, что вы не говорили тут о вчераш-
нем вечере,— сказала Госка.— Я видела, как Дзиппа успокаи-
вал собаку, загонял ее в сарай...
— Вот и мы понять не можем, что за люди были во дворе
Уалинка,— кивнул Дзиппа.
— Какие-то огоньки вспыхивали и гасли,— добавила Госка.
— Карманные фонари, видно, были у них.
Все замолчали, раздумывая, потом Госка сказала:
— О-хо-хо, что за времена настали? Как вспомню тот ве-
чер, когда Серафима прибежала с реки белей, чем эта стена...
8
Мысль стала оружием. Тот, кто не обдумывал сейчас зав-
трашний день и не готовился жить в нем, был похож на сухо-
стойное дерево, на замшелый пень. Серафима, не найдя выхо-
да своим мыслям, отчаялась, не знала, как жить дальше, и,
когда Таурзат пришла к ним в дом, в сердце девушки загля-
нул луч надежды...
Вчера вечером Таурзат опять постучалась к ним, вошла,
села за стол, взяла Серафиму за руку и, улыбнувшись, загово-
рила:
— Может, я и надоела тебе, девушка, но ты не гони меня,
54
а послушай... Завтра овец колхозных будем раздавать. Помоги
мне. По одному барашку мы хоть за пазухой спрячем. Думаю,
до обеда раздадим их. Хочу заранее поблагодарить тебя, поже-
лать, чтобы война скорее кончилась, стало в мире спокойно, и
один из барашков, которых вы возьмете себе, стал жертвой на
твоей свадьбе-
Люди медленно собирались во дворе колхозной фермы. Ов-
цы сгрудились в дальнем углу загона, жались друг к другу,
нюхали землю. В стороне негромко разговаривали Дзиппа и
хромой Агубе. Вскоре приехала на бричке Таурзат.
— Дзиппа,— спросила она,— чего вы ждете?
— Мы готовы,— ответил старик.— Может, ты скажешь что-
нибудь людям?
— Не дети же мы,— пожала плечами Таурзат.— Расстаем-
ся мы ненадолго, скоро опять будем, встречаясь, говорить друг
другу «доброе утро» или «добрый вечер». Будем работать и
сидеть за праздничными столами... А теперь давайте поступать
так, чтобы в день нашей общей радости никому не пришлось
смущаться. Ну, что еще сказать?..
От слов Таурзат люди заулыбались, стали громче разгова-
ривать...
Серафима смогрела на Таурзат, и ей казалось, что та ни-
чуть не изменилась с тех пор, как девушка впервые увидела
ее. Ни разу, наверное, она не принарядилась, и Серафима не
могла представить ее себе, идущей вместе с другими женщина-
ми на свадьбу и несущей в белом узелке три пирога, вареную
курицу и графинчик с аракой.
...Тогда Серафима многого не понимала... Днем отец и брат
сели в бричку и укатили со двора. А вечером Госка, накормив
ужином дочку, долго ждала мужа и сына, но те все не возвра-
щались, и мать, накинув на плечи платок и укутав в старый
шарф Серафиму, сказала:
— Дойдем хоть до околицы. Тревожно мне. Не первый раз
они поехали в лес за дровами, но все же боюсь, как бы не слу-
чилось беды...
Серафима едва тащилась, веки слипались, и она мечтала
лишь о теплой постели. Она бы не отказалась, если бы мать
взяла ее на руки и понесла. Они долго шли, потом повернули
обратно. Когда стали возвращаться, девочка увидела, что кто-
то идет им навстречу, испугалась и прижалась к матери.
— Не бойся,— успокоила ее та.— Не все еще спят, есть и
такие, как мы, бродяги...
Мимо прошла женщина ростом чуть повыше матери. Обута
она была в сапоги, в руках несла что-то похожее на косу или
55
на вилы. Мельком взглянула на них и прошла дальше...
— Что это у нее в руке?— спросила Серафима.
— Винтовка...
— Настоящая?! Из которой стреляют?
— Она самая...
Девочке не верилось, потому что до сих пор она видела
оружие только у мужчин.
— А в кого она будет стрелять?— спросила она.
— Ни в кого.
— А зачем тогда ей винтовка?
— Ты еще маленькая, и тебе незачем знать слишком много.
— Когда нужно сделать что-нибудь, ты говоришь, что я уже
большая.
— Все равно ты ничего не поймешь.
— Пойму.
— Она мужу идет помогать. Те, у кого много пшеницы и
кукурузы, увозят по ночам зерно из села и где-то продают.
Муж Таурзат следит за дорогами, чтобы никто не мог ни прой-
ти, ни проехать без разрешения. А Таурзат ему помогает...
— Он такой сильный?
— Он большой начальник. Самый большой начальник в
селе.
Но когда' девочка увидела Таурзат днем, та не показалась
ей ни суровой, ни воинственной, и вскоре Серафима забыла о
словах Госка, и виделась ей только винтовка, и она пыталась
понять —что же такое происходит, почему женщина должна
ходить с винтовкой, с настоящей винтовкой, из которой стреля-
ют.
Кто знает, сколько времени прошло с той ночи до другой,
когда Серафима узнала, что убили Шахмата, мужа Таурзат?..
И до этого девочка не раз видела, как хоронят, люди возвра-
щаются с кладбища, и постепенно все забывается... Шахмата .
искали десять дней, и каждый день приносил в село новые
слухи, один страшнее другого. Одна старуха на окраине како-
го-то города нашла изорванную, перепачканную кровью одеж-
ду. Там же нашли и труп Шахмата, зашитый в мешок и зары-
тый наспех...
В тот день Серафима видела Таурзат не заплаканную, а
суровую, и девочка поняла — этого горя женщине хватит на
всю жизнь...
Госка и Маро вместе пришли на ферму, взяли по три овцы
и погнали их домой.
Уалинка и Дунекка попросили записать за ними шесть го-
лов. На тех, кто старался взять как можно больше, Таурзат
.7
56 (
смотрела неодобрительно. Уалинка успела шепнуть Серафиме,
которая вела список:
— Больше трех не пиши, все равно никому твоя бумага не
понадобится... Ты нужна мне,— добавила она громко,—зайди
вечером к нам.
Серафима, покраснев от стыда, смотрела на список, на циф-
ру 6, стоявшую напротив фамилии Уалинка. Если бы даже сей-
час упала с неба резинка, то и тогда девушка не смогла бы
стереть написанное. «Зачем заставляет меня делать то, чего я
не могу?— мучилась она.— Если бы не знала меня, тогда еще
куда ни шло, но ведь знает, знает, что я не сделаю этого».
Одна старуха, поставив крест вместо подписи, спросила Та-
урзат:
— А если ваши бумажки пропадут, тогда как?
— Совесть-то не пропадет,— ответила Таурзат. Она долго
смотрела вслед старухе, потом сказала:—Думает, я не поняла
ее. Не посмела она, иначе бы сказала: «Если земля перевернет-
ся дважды и все останется на своих местах, только тогда вы
получите своих овец. Не на что вам надеяться, были вы или не
были — никто об этом и не вспомнит»...
Домой Серафима возвращалась вместе с Дзиппа. Шли они
в село, охваченное беспокойством, в холодные свои дома. Без-
рогая овца старалась сбежать с дороги на обочину, но к задней
ноге ее Дзиппа привязал веревку, конец которой держал в ру-
ке. Овцу надо стричь, но даже сквозь шерсть торчит ее острый
хребет. Следом за овцой плелся худенький ягненок, блеял жа-
лобно, обращаясь к матери, а та отвечала ему тихо и печаль-
но. Ферма осталась далеко позади, но Серафиме казалось, что
это блеяние слышно и там, и в селе.
Безрогая овца тащила Дзиппа за собой. Серафима то от-
ставала от старика, то догоняла его. «Почему он молчит гее
время?»—думала она. Девушке хотелось, чтобы старик улыб-
нулся ей и сказал: «Осень пройдет, а за ней зима. Настанет
весна, Серафима, новая весна»...
Сумерки пришли из леса, со стороны войны, и, казалось,
в воздухе запахло кровью и порохом... > •
На краю села, у канавы, Серафима увидела двух женщин.
Они кричали и размахивали палками. Дзиппа тоже заметил
их, но Серафима узнала женщин раньше — это были Уалинка
и Дунекка. Девушка подумала, что они гонят свою корову. Ей
захотелось, чтобы корова бросилась бежать и эти женщины
следом, чтобы она, Серафима, и Дзиппа не догнали их и шли
себе, как сейчас, вдвоем. Если же придется идти с Уалинка и
Дунекка, сколько двусмысленных слов будет произнесено! Уа-
57
линка выскажет все, что не посмела сказать при Таурзат, всем
перемоет косточки, никого не пощадит...
— Серафима, скажи-ка мне,—обратился к девушке Дзип-
па,— это не наши ли соседки машут там палками? Никак не
разгляжу...
Оказалось, мать и дочь неистово молотили колхозного кОня
Байтугана...
...Байтугана в бричку всегда запрягали с правой стороны.
С левой обычно шел Булан. Отец Серафимы часто говорил:
«Таких лошадей нет больше нигде и никогда не будет». Он го-
ворил это, помахивая искусно сплетенным кнутом, от одного
звонкого щелчка которого воробьи мигом разлетались с тутов-
ника.
Кнут отец держал для порядка—лошадей он никогда паль-
цем не трогал. Накормленные и напоенные, они блестели так,
будто яйцом смазаны. Еще издали было видно белое пятно на
лбу Байтугана, горящие глаза, навостренные уши. Каждый раз,
когда бричка вкатывалась во двор, Серафима вспоминала ис-
торию, которую любил рассказывать'ее отец...
Куда только колесо не покатится, куда только дорога не
свернет. Занесло отца в дом, где три дня подряд гнали араку,
где текла она непрерывно тоненькой горячей струйкой. Когда
отец входил в дом, он не заметил порога, а когда выходил, по-
рог стал высотой с гору... Долгий путь предстоял отцу Сера-
фимы. Утомился и не заметил, как уснул, качнулся вперед и
упал под задние ноги лошадей. Проснулся от жгучей боли в
боку. Было темно — ни луны в небе, ни звезд. Отец Серафимы
пошарил вокруг, и рука его наткнулась на копыто Байтугана,
на дышло, на постромки, и он понял, что с тех пор, как упал,
лошади не сделали ни шага. И он подумал, что они стояли бы
так до самого утра, и сердце его наполнилось радостью, и сон
прошел, и боль в боку утихла...
От прежнего Байтугана осталось только белое пятно на
лбу. Шерсть потускнела, будто ее не чистили никогда, живот
обвис, голова клонилась к земле, ребра выпирали, как обру-
чи...
— Какого черта мы его взяли?!—ругалась Уалиика.— Ста-
рая кляча!
Она швырнула палку на землю и уставилась на приближа-
ющихся Дзиппа и Серафиму...
Дзиппа, подойдя к Байтугану, ласково похлопал его по шее,
глянул укоризненно на Уалинка и спросил:
— Зачем он вам? У нас ведь даже телеги нет...
Так спросил он, хоть должен был сказать другое, и Сера-
58
I
фима думала о том же—как они осмелились забрать коня до-
мой? Кто позволил им?
— Чего там говорить о телеге?—заворчала Уалинка.—Это
же не конь, а пень, его с места не сдвинешь!
— Бедный Байтуган,— покачал головой Дзиппа.—Что с то-
бой стало...
Дзиппа помнил Байтугана еще жеребенком и мог бы, на-
верное, рассказывать о нем, как о человеке, рассказывать дол-
го и красиво... Но старик молчал, вздыхая горестно, и Серафи-
ма думала, что он горюет о незавидной судьбе Байтугана, по-
павшего в руки Уалинка и Дунекка.
Дзиппа дернул веревку, привязанную к ноге овцы, и заша-
гал к селу. Серафима растерянно смотрела ему вслед, потом
повернулась к соседкам и спросила:
— Может, помочь вам?
— Иди, иди, мое солнышко, помоги тому, кто нуждается в
этом,— Уалинка ткнула пальцем в сторону Дзиппа.— А мы
справимся сами, доберемся как-нибудь... Ты только не подумай
о нас ничего такого,— будто испугавшись, зачастила она,—
обязательно зайди к нам вечером...
Когда Серафима догнала старика, тот, не глядя на нее, ска-
зал:
— Осталась бы с ними.
— Они меня к тебе послали.
— А ты никого обидеть не захотела?—улыбнулся Дзиппа.—
Даже солнце не греет всех в одно и то же время.
— Разве Байтуган еще годится для работы?— помолчав,
спросила девушка.
— Посмотрел я на них, и вспомнилась мне одна притча,—
сказал старик.— В одном доме выросли три сестры. Две стар-
шие вовремя нашли свое счастье. Пришло время выходить за-
муж и младшей, но женихи перестали заглядывать в их дом.
Время текло, как воды бурной реки, а девушка сохла в отцов-
ском доме. Посмотрел на все это отец и сказал: «Выдам ее за
такого же несчастливого, как она сама». В один прекрасный
день этот несчастливец явился к ним, и отец отдал за него
свою младшую дочь... Прошло какое-то время, и заныло отцов-
ское сердце — как там его дочь, как они живут, несчастные?
Холодно, наверное, и пусто у них в доме... Не выдержал отец,
отправился проведать их. Смотрит, а дом у них — полная ча-
ша. Задумался он: «Какой бог им помогает? В чем кроется их
счастье?» Приглядывается отец, присматривается и однажды
замечает — счастье дома спрятано в глазах собаки!.. Отец де-
вушки был .человеком алчным, и понял он: не будет ему покоя,
59
пока не выпросит у зятя с дочерью эту собаку. Едва он заик-
нулся об этом, как получил ее в подарок. Привез он собаку
домой, смотрит в ее глаза, но никакого счастья в них не видит.
Бросил он все дела и снова помчался к зятю. Ищет, высматри-
вает— где же оно, счастье? На этот раз оно оказалось в гла-
зах барана. Тогда отец попросил зятя: «Если ты хочешь что-
нибудь сделать для меня, зарежь этого барана». Зять гак и
поступил... Когда жарили шашлык, капля жира упала в огонь,
затрещав, подпрыгнула и пристала к губе маленького мальчи-
ка, внука жадного старика. Мальчик облизал губу, и счастье
дома перешло в его глаза. Покрутился старик, повертелся и
понял, что тут он бессилен: мальчика ему никто не отдаст,—
Дзиппа умолк, оглянулся, чтобы еще раз увидеть Байтугана.
— Никакого проку не будет им от этого старого коня,—ска-
зал он,—но они обязательно погонят его домой, потому что
помнят Байтугана молодым и думают, что счастье села кроется
в его глазах...
9
Дни сокращались, словно шаги усталого человека. Потом
каждый из них покажется длиною в год. Старый Адаго не вы-
держит, встанет из могилы... Через поваленные ворота вкатятся
во дворы машины врагов...
Одна весть опережает другую, одна страшнее другой.
— Эй, вставайте! Поторопитесь!
Утренний свет преломился от истошного крика Дунекка.
Серафима, будто горящую головешку к ней поднесли, вско-
чила с постели и увидела испуганное лицо матери.
— Что случилось?
— Не знаю,— отвечала Госка.— Уалинка и Дунекка что-то
пронюхали опять...
— Вставайте!—орет под окном Дунекка.— Таурзат и ее
друзья ночью сбежали в горы!.. Скорее, а то колхозное добро
растащат без вас!—в ее голосе злорадный смех.
Растерявшаяся Госка хватала все, что попадалось под ру-
ку: корзинку, мешок, шпагат... Серафима, умывшись наскоро,
выбежала на улицу, следом за матерью. Они смешались с тол-
пой, устремившейся к правлению колхоза. Все эти люди —и
женщины, и старики — казались Серафиме листьями, сорван-
ными с деревьев злым ветром, а ветер, кажется, никогда уже
не утихнет...
Раньше во дворе правления негде было пройти — зсюлу сто-
яли подводы, машины, трактора, плуги. Теперь двор чист, как
беговое поле... Напротив здания правления — длинные амбары,
во
крытые черепицей. Раньше они всегда были полны, из каждой
щели виднелись золотистые зерна кукурузы...
Люди остановились, сбившись в кучу, смотрели издали на
амбары. Серафима подумала, что не случайно они держатся
на расстоянии и не случайны их крики, летящие, словно кам-
ни, в сторону красных черепичных крыш.
— Смотрите-ка, там Гыццыл!1—воскликнула одна кз хен-
щин, стоящих рядом с Серафимой.
— Да, это его проделки,— подтвердила другая.
— Где он?— спросила третья.— Покажите его.
— Вон туда смотри, на крышу крайнего амбара.
— Вижу! Ишь куда забрался! Чтоб он шею себе свернул!
— А что это у него в руках?
— Клянусь богом, это граната!
— Граната! Граната!
Кто из женщин не знал, что такое граната? Самого сол-
дата еще не успеешь увидеть, как заметишь висящую на его
поясе гранату. А сколько солдат перешло через Ираф...
Граната в руках Гыццыла — это затаившаяся беда.
Никто из сельчан не помнил, когда родился Гыццыл. Отец
и мать его исполнили свой долг перед миром, но природа от-
неслась к нему с суровостью мачехи. Говорят, Гыццыл даже
срока своего не дождался в утробе матери. Кто-то сказал, взгля-
нув на новорожденного, что он меньше кулака. Кто-то добавил:
«Такой маленький, что меньше и не бывает». Слово пошло из
уст в уста, вернулось туда, откуда вышло, и прилипло к ново-
рожденному: Гыццыл! Пять лет полз он на боку и добрался до
границы вселенной — до своих ворот. Вскоре стал доставать са-
мые низкие ветки, потом научился добывать чурек из-под сита,
висящего на стене, но так и остался Гыццылом, и никто не
знал его настоящего имени... Нельзя было определить время
года по его одежде. Козырек его кепки всегда был повернут
назад. И свадьба и похороны — праздничный пир для него.
Гыццыл никогда не обидел даже муху, но девушки шарахались
от него, как от нечистой силы...
С самого начала войны Гыццыл стал жить во дворе прав-
ления колхоза. Забыл дорогу домой. И ночью сторожил колхоз-
ное добро, и днем. Люди, посмеиваясь, называли его то членом
правления, то заместителем председателя...
Сейчас он сидел на крыше крайнего амбара, и глаза его
сверкали, как угли, с которых только что сдули пепел. А лю-
ди, толпясь в отдалении, осыпали его проклятиями.
1 Гыццыл — буквально маленький, малыш.
61
— Чтоб ты провалился сквозь землю!
— Слезай, а то подожжем тебя вместе с амбаром!
— Начальство твое шашлыки в горах жарит, а ты свою
дурную башку на ветер выставил!
— Подожди, немцы придут, они тебя за ноги повесят!
Проклятия летели одно за другим, и женщины, выкрикивая
их и посмеиваясь, старались перещеголять одна другую. Ста-
рики же в заплатанных ноговицах, в шерстяных носках, в пле-
шивых каракулевых шапках и войлочных, мягких, как лопухи,
шляпах стояли поодаль, будто не замечали ни Гыццыла с его
гранатой, ни женщин... Серафима с интересом поглядывала на
стариков. Уговорить Гыццыла слезть с крыши — все равно, что
найти воду в пустыне; взять у него гранату—все равно, что в
подоле таскать горящие угли. «Сумеют.ли старики,— размыш-
ляла она,— сплести из слов ловушку, в которую попадется
Гыццыл?» Ей стало жалко слабоумного. Раньше она проходи-
ла мимо него, как мимо сухого дерева, а сейчас ей хотелось
защитить несчастного, угадать его тревожные мысли, которые
он не в силах высказать. Она понимала — то, что происходит
сейчас во дворе правления, кажется Гыццылу кошмарным сном.
Этот двор казался ему хранилищем бесценных сокровищ, а лю-
ди из правления и он сам должны были беречь и защищать
это богатство. И только в служении этом жизнь его обретала
смысл, и он, сидя на крыше амбара, готов был сражаться и
умереть...
Люди, столпившиеся во дворе правления, увидели вдруг, как
Гыццыл сунул гранату за пазуху, закричал что-то нечленораз-
дельное и замахал руками. Казалось, он радуется чему-то, и
люди пытались догадаться, чему именно.
— Смеется, — сказала в тишине одна из женщин.
— Пускает нас,— предположила вторая.
— Пошли!..
Словно щепка, отскочившая от полена, из толпы вырвалась
одна из женщин. Гыццыл тотчас же преобразился, выхватил
из-за пдзухи гранату и замер, подняв ее над головой. В тот
же миг послышался торопливый цокот копыт, и Серафима, ог-
лянувшись, вскрикнула:
— Таурзат!
Имя это прозвучало, как выстрел. Толпа умолкла, и Сера-
фиме показалось, что женщины, застыдившись, сейчас начнут
расходиться по домам. И, может быть, так бы оно и случилось,
если бы не раздался скрипучий, сварливый голос:
— Что ты нам скажешь, Таурзат? Чем успокоишь?
— Приятно видеть вас, Дума,—Таурзат соскочила с коня,
'62
подошла к высокой сухопарой старухе.— Какой ветер принес
нас сюда?
— Сын мой от души поишачил здесь! Пришло время рассчи-
таться за его труды...
Дума жила на самом краю села. Сразу за ее домом начина^
лось бескрайнее кукурузное поле. Люди поговаривали, что из
кукурузы, украденной с этого поля, Дума гонит голубую, как
пебо, араку. Рассказывали также, что краденой кукурузой Ду-
ма откармливает и кур, и индюков, и поросят...
Говорить с Думой, все равно что в костер сухие щепки под-
брасывать. Таурзат оставила ее и, повернувшись к Уалинка,
кивнула на мешок, висевший у той за плечами:
— Хоть бы ты тележку какую-нибудь подыскала себе. Раз»-
ве можно так надрываться, такие мешки таскать? Ты ведь, Уа-
линка, раньше ведро воды не могла поднять, боялась за свой'
радикулит...
— Ты о своем мешке думай!— Уалинка исподлобья глядела
на Таурзат.— В колхозе ведь много добра было, много чего
можно с собой в горы унести... Да направит вас господь в та-
кие ущелья, откуда назад не возвращаются!
— Давай, давай, Уалинка,— улыбнулась Таурзат.— Хватай'
все, что можешь! Только помни: когда весной мы постучимся
в.твои ворота, не выходи к нам с пустыми руками, хотя бы
горсть зерна сохрани для посева...
Серафима, слушая Таурзат, оглядела толпу и увидела, что-
людей во дворе правления собралось совсем немного, и нет
здесь ни Маро, ни Дзиппа, пришли сюда только такие, как Ду-
ма, Уалинка и Дунекка. И девушке вспомнилась услышанная-
еще в институте восточная. пословица: «Когда караван пово-
рачивает назад, хромой верблюд оказывается впереди».
10
Клочок неба, вписывающийся в четырехугольник окна, вме-
щал в себя легкие облака, похожие на белую шерсть, только»
что распущенную на чесалке... Серафиме не хотелось вставать
с постели, и девушка, жмурясь от ярких лучей утреннего солн-
ца, лежала и размышляла о том, что ждет ее сегодня, и пред-
стоящий день дробился на множество рассчитанных заранее,,
будто прожитых уже, частей. А день обещал быть нелегким;
нужно сделать много мелких и крупных дел, и времени на все
это едва ли могло хватить.
Серафиме, представлялась извилистая горная дорога, и она
видела себя, идущей по этой дороге, и боялась посмотреть
вверх—-мрачные громады скал нависали над головой, грозя1
ь#
дороги, глубрко в ущелье бушевала река, разбиваясь на тыся-
чи брызг, выбрасывая на камни клочья пены... Дорога вьется
и вьется, взбираясь на перевал, и, поднявшись на вершину, де-
вушка видит солнечную долину и маленькое селение, в котором
живет сестра Госка.
Вчера вечером мать и дочь долго сидели за столом, обсуж-
дая этот путь, каждую его подробность, будто никто еще не
ходил этой дорогой и была она такой же запутанной, как клу-
бок ниток, которым вдоволь наигрался котенок.
Вчера они решили, что Серафима уйдет в горное село к
тетке, и девушка подумала, что мать наконец-то успокоится.
Но Госка долго не могла заснуть, ворочалась в постели, взды-
хала, потом сказала: «Как же ты пойдешь одна? Хоть бы по-
путчик какой-нибудь нашелся... Мне, что ли, пойти проводить
тебя?» Серафима молчала, и мать, обидевшись, буркнула: «Те-
бе и дела ни до чего нет»...
А девушка думала в это время о Таурзат, как прискакала
та на коне, одетая в мужскую одежду и по-мужски сидящая в
седле, а конь всхрапывал, перебирая ногами. Потом, когда лю-
ди разошлись со двора правления, Серафима подошла к Таур-
зат и попросила:
— Возьмите меня с собой.
— А ты знаешь, куда мы уходим?
— Нет.
— Мы организуем партизанский отряд.
— Я тоже хочу с вами.
— Господи, ну какая же из тебя партизанка?!—засмеялась
Таурзат.— Ты ведь слова громкого не можешь сказать, не то
что винтовку взять в руки...
Серафима не сказала матери об этом разговоре — Госка бы
тоже посмеялась над ней, а потом, рассердившись, отругала...
Девушка встала, умылась кое-как, наспех причесалась, на-
кинула старое пальто, в котором давно уже не выходила даже
во двор. Госка не любила, когда дочь ее надевала старые ве-
щи, но теперь она и платок разрешит повязать дочери, и са-
мый обшарпанный чемодан даст в дорогу. Скажет, вздохнув:
— Потом будешь наряжаться. Придет еще время...
Серафима знала, что возьмет с собой. Мать уже отобрала
вещи и чемодан приготовила, а потом, наверное, побежала к
соседям. Что, интересно, она у них выпросит? Может, головку
свежего сыра, может, банку топленого масла...
Девушка подождала мать, но так и не дождавшись, вышла
на улицу. Нужно было перед отъездом проститься с соседями,
и она заколебалась у ворот —пойти ли ей сначала к Уалиика,
84 ^
к Маро или к Дзиппа? Подумав, она решила: «Пойду сначала
в дом Кайти»...
Вот уже неделю, а то и больше, Серафима не была там.
Как-то Дунекка, встретившись с ней, схватила ее за руку, хо-
тела потащить к себе, но Госка взглядом показала дочери: не
соглашайся, не ходи. Когда Дунекка ушла, мать сказала:
— Я не хочу сказать о них ничего плохого. И относятся они
к тебе хорошо, и приглашают от души. И ты не ребенок—воль-
на поступать как знаешь... Обычаи наши не вчера появились н
не завтра умрут. Не хочу я, чтобы кто-то мог сказать, что ты
между их домом и своим протоптала тропу...
Но к сегодняшнему дню это не относилось. Мать сама не
отпустила бы дочь, если бы та не попрощалась с соседями. И
не только с соседями — сегодня Серафима прощается со всем
селом. Кто знает, когда она вернется сюда и кого застанет в
живых?
В дом Уалинка девушка попала не сразу. Покосившиеся во-
рота их были плотно закрыты, и сколько Серафима ни стучала,
никто из дому не вышел. По обычаю не полагается, подойдя к
дому, выкликать женское имя, произнести же «Кайти» почему-
то было очень трудно... Девушка постучала еще, потом бросила
в окно камешек и тотчас же услышала скрип отворяемой двери.
— Иду, иду!—с крыльца сбежала, зашлепала большими
галошами, надетыми на босу ногу, Уалинка...
Дом соседей, если ты дружно живешь с ними, бывает зна-
ком тебе, как твой собственный. И голоса его обитателей, и за-
пах пищи — все тебе привычно здесь и близко... Дом Кайти
стоял неподалеку от дома Госка, но для Серафимы ни Уалинка,
ни Дунекка не были просто соседями, и девушка будто не во
двор к ним вступала, а в свое светлое будущее. На широкое
цементное крыльцо, казалось, не сама поднималась, а шаферы
вели ее, бережно поддерживая под руки, и она ступала осто-
рожно, боясь запутаться в подоле своего длинного свадебного
платья... Серафиме всегда хотелось, чтобы Кайти жил где-ни-
будь подальше, в другом селении, чтобы впервые она пересту-
пила порог его дома под радостную свадебную музыку...
— Это ты, Серафима? Входи, входи!— не дошлепав еще до
калитки, заговорила Уалинка.— Ну и жизнь! Целыми днями
ворота не открываем! Даже на улицу выйти не хочется!.. О
господи, за что обрек ты нас на такие муки?
Пока Уалинка возилась с задвижкой, Серафима раздумы-
вала, не зная, входить ей или не надо, и, в конце концов, ре-
шила попрощаться здесь, у ворот.
— Заставила ты меня поскучать! Сколько времени ты не
5 Небесное зеркало
65
была у нас?— Уалинка схватила Серафиму за руку, притянула
к себе, обняла.— Иной раз думаю, может, обиделась она на
нас... Сама ведь знаешь, солнышко мое, ты мне дороже единст-
венного сына...
Трудно глядеть, не отрываясь, на солнце, но еще труднее
смотреть в глаза Уалинка. Если бы она не так часто сыпала
словами, может, радость ее и не казалась такой нарочитой, не
напоминала бы вещь, выставленную напоказ.
— Удивительный ты человек! Держи тебя хоть до завтра
посреди двора, и то ты будешь молчать... Пойдем в дом!
— Я так забежала...
— А я и не говорю, что ты возьмешь наш дом и взвалишь
его на плечи!
— Мне бы увидеть Дунекка... Я тороплюсь...
— Идем, идем! У меня тесто как раз подошло,, будем ле-
пешки печь.— Уалинка, не отпуская руку девушки, вела гостью
через двор.— Дунекка, дочка, смотри, кто к нам пришел!
Занавеска крайнего окна отодвинулась, и в раме появилось
веснушчатое лицо Дунекка.
— Всегда ее волоком надо тащить!
В коридоре на самодельной вешалке висела латаная-пере-
латаная телогрейка, которую носили по очереди то Уалинка,
то Дунекка. Под вешалкой на чисто вымытом полу стояло две
пары галош. В дальнем углу коридора раньше была дверца,
ведущая в подвал. Летом, когда Серафима заходила к ним,
Уалинка проворно спускалась в подпол, выносила оттуда в де-
ревянной чаше холодное домашнее пиво. Не допить до конца
считалось неприличным, а осушить чашу до конца сил не хва-
тало; чаша казалась Серафиме бездонной. Теперь в этом углу
стоит сундук, который, наверное, принадлежал свекрови Уалин-
ка. Слева от сундука —филенчатая дверь. Серафима с радо-
стью открыла бы ее и вошла, потому что дверь эта вела в
комнату Кайти. Но распахнулась не эта дверь, а другая, спра-
ва, и Серафима увидела Дунекка и ощутила приятный запах
свежего* теста. А Дунекка выхватила из печи дымящуюся под-
жаренную лепешку и бросила ее на непокрытый, дожелта вы-
скобленный стол.
— Здравствуй, долгожданная гостья,—Дунекка подвинула
к столу табуретку, покачала головой, как бы давая понять, что
Серафима своя ей, а свою можно и пожурить.— Присядь, сде-
лай милость!
— Я в горы еду, Дунекка.
— Посиди пока с нами, а потом хоть в Тбилиси, хоть в
66
Ереван, куда хочешь езжай,—Дунекка, видно, не собиралась
слушать гостью. Она глянула в окно, задумалась, спросила:—
А куда мама делась?
— Мне нужно еще к соседям зайти...
:— А твои спутники все готовы? Где они ждут тебя?
— Что я, маленькая, что ли? В каждом селении у нас род-
ственники... Будут у меня попутчики или нет, я все равно пой-
ду. Ночью буду останавливаться у родственников, а днем ша-
гать себе потихоньку...
Серафиме хотелось поговорить о предстоящем пути, утвер-
диться в своем решении, почувствовать дорогу, ожидающую ее.
— Бросаешь нас, бежишь?!—перебила ее Дунекка.— А кто
в селе останется? Только те, кто в сумерки нос из дому боится
высунуть? Ладно,— махнула она рукой,— идите, все равно от
врагов вы нас не защитите!
— Зачем ты так говоришь, Дунекка? Я же ничего плохого
не сказала...
:— Может, Таурзат под тобой костер развела? Подпалила
тебя? Уговорила? Может, и мне с вами уйти? Говорят, шашлык,
нарзан и горный воздух очень полезны для здоровья!
«Вот, Дунекка, и проговорилась ты,— подумала Серафи-
ма.— Долго, однако, ты таила эти слова, глубоко прятала
их»...
— Если бы Таурзат взяла меня с собой, я была бы счаст-
лива,— с несвойственной ей резкостью ответила Серафима. Она
не могла заставить себя посмотреть Дунекка в глаза.— Все
лучшие люди ушли с Таурзат...
Дунекка отошла от печи, подвинула стул к столу, села, опу-
стила голову на руки, ухмыльнулась, собираясь сказать что-то
язвительное, но вдруг вскочила, бросилась к двери, выкрики-
вая что-то невразумительное. Серафима испуганно оглянулась.
Порог, через который она только что нехотя переступила, исчез,
исчезла дверь, сколоченная из толстых досок, исчезли свежепо-
беленные стены... Кайти вошел в комнату, Кайти заполнил со-
бой все...
— Можно к вам?— услышала Серафима.
Да, это был Кайти, но из-за плеча его не торчал штык, на
голове не было пилотки со звездочкой, не было на нем кожано-
го ремня с отчеканенной на бляхе звездой...
Дунекка окаменела, не добежав до двери. Серафима, вско-
чив, испуганно глядела на Кайти.
— Гость — это посланец бога. Дунекка, почему ты не уса-
дила нашу гостью?
Это говорил чужой, украденный у кого-то голос, Настоящий
!'- 67
голос Кайти остался где-то в далеком прошлом. Раньше, застав
Серафиму у себя дома, он весело кричал:
— У нас в гостях дочь Алдаровых! Носите ее на руках! Та-
щите ей кресло из слоновой кости!..
Никогда, даже в самую сырую погоду, Кайти не надевал
галош, даже в самые лютые морозы не носил шерстяные нос-
ки, никогда его брюки не пузырились на коленях: отутюжен-
ные до блеска стрелки напоминали острия кинжалов... Раньше
до первых холодов Кайти расхаживал в доме и по двору в бе-
леньких маечках, обтягивающих его и подчеркивающих силу,
которой, казалось, для одного человека было многовато... Сей-
час Кайти стоял в старой отцовской рубахе, тысячу раз стиран-
ной, бесформенной, линялой. Давно не стриженные жесткие
волосы его неряшливо кудрявились на шее и на висках и были
тусклыми, как шерсть старого Байтугана.
— Иди к матери,—покосившись на сестру, сказал Кайти.
Серафима испугалась того, что может остаться с ним нае-
дине. Нужно было сообразить что-нибудь, найти предлог, что-
бы выйти вместе с Дунекка. Но пока она размышляла, Дунек-
ка успела выскочить из комнаты...
— Серафима,— будто из-под земли она услышала голос.
«Шлеп-шлеп»— еще услышала она и отпрянула, давая до-
рогу галошам. Она взглянула на него — Кайти, улыбаясь, тя-
нул к ней руки, будто между ними ручей журчал и Серафима
собиралась прыгнуть через него.
Нет, если бы она прыгнула, то только в другую сторону.
— Серафима, я не верю... У тебя же не каменное сердце...
Хочешь, письма твои наизусть повторю?
Упав на колени, он ползал где-то внизу, слезы катились по
его щекам и падали на пол.
Руки!.. Серафима только сейчас заметила, что руки его не-
естественно бледны, будто их никогда не касалось солнце...
Раньше эти пальцы, как клещи, зажимали перекладину турника
на школьном дворе, и Кайти вертелся, пока у зрителей, таких
же, как и он, парней, не начинали от зависти кружиться голо-
вы... Бледные * руки тянулись к Серафиме, как щупальца.
Между девушкой и Кайти вырос вдруг стол с резными нож-
ками. Кайти, будто отброшенный, упал на стул, схватился ру-
ками за голову.
— Я будто на крыльях летел сюда, мечтал об этой встре-
че.— Кайти поднял голову, скрежетнул зубами:—Мне же, как
собаке, бросили черствый чурек!
Серафима чувствовала себя, как на островке посередине
разлившейся, бурлящей реки: и уйти ей было некуда,, и суши
68
под ногами оставалось все меньше и меньше...
— Серафима,— руки Кайти вяло легли на стол, набрякшие
веки опустились на глаза,— честное признание избавит , меня
от мук или загубит окончательно... Знаю, этого не минов.ать,.«
Вздох Кайти послышался откуда-то из-под самых ног. И
во вздохе и в словах, произнесенных с такой печалью, сквози-
ла явная фальшь. Серафима не знала такого Кайти, который
гнулся бы под тяжестью собственной вины.
— Ты одна была в моих думах,—продолжал он.— Нас раз-
деляли поля, леса,, горы и море... Но тогда я был ближе к сча-
стью, чем теперь. Тогда я верил — наградой за всё мои страда-
ния мне будет улыбка любимой..
«Ночью возле реки я видела Кайти,— подумала Серафи-
ма.— Это был он».
Едва она поверила в эту мысль, как давний страх возродил-
ся, и уже не Кайти виделся ей, а ночной призрак, живое во-
площение ужаса.
—...Мы стояли на одном берегу, на одном! Я слышал твое
дыхание, слышал, как бьется твое сердце! С тех пор я считаю
твои шаги... Что еще суждено испытать мне? Стою под солн-
цем, а оно не греет меня... Ничего в мире нет такого, что я по-
жалел бы отдать, чтобы хоть раз взглянуть на тебя... Той
ночью, когда ты пришла за водой... Едва я узнал тебя, как ты
исчезла. Даже слово мое тебя не догнало...
«Когда ранним утром ко мне явилась Дунекка,— терзалась
Серафима,— почему я не задумалась ни о чем, не усомнилась?»»
— Война делает взгляд человека пристальным, снимает пе-
лену с его глаз. Война открывает настоящую цену правды... Ты
притворяешься слепой, пытаешься не видеть то, что давно уже
яснее ясного, пытаешься обмануть себя...
Учитель осетинского языка в каждом слове искал большую
идею. Предложения, которые придумывал Кайти, учитель за-
главными буквами выводил на доске...
— Мы ни в чем не виноваты... Жизнь преподносили нам,
как сплошной праздник, нас учили говорить лозунгами... Осе-
тин расправил плечи и выбрался из темного ущелья!.. Отобра-
ли его надежду — лошадь и плуг, загнали в колхоз... Солдата
бросили в огонь, подставили под пули. Солдат должен оста-
новить стального великана, солдат, вооруженный несчастной
винтовкой...
Отметки Кайти всегда были украшением классного журна-
ла. Когда перечисляли лучших учеников школы, Кайти назы-
вали первым. Кайти всегда умел красиво говорить. Одни слова
забываются, другие остаются навеки. Как-то раз она поспори-
69
ла с Кайти и, как всегдаЗДа, проиграла. «Счастливая ты,— снисхо-
дительно улыбнулся он,-он,— чему тебя учат, тому ты и веришь...
А в жизни не все так пР просто... Разве можно всех причесывать
под одну гребенку? Блирлизнецы и то хоть чуть, но отличаются
друг от друга, а ведь не не все вокруг нас близнецы... Одни стоят
ниже, а другие забралис^ись выше ледников Казбека... Вот они-то,
сильные, и должны бытьыть хозяевами жизни». Пафос, с которым
произносилось все это, н^> не оставлял сомнений в том, что Кайти
относит себя к последнимним...
— Земля уже столько*ько крови впитала,—говорил он теперь,—
что не сможет больше н^ ни капли принять... Семиглавой России
отрубили шесть голов, д?> Душа ее на волоске держится... К утру
немцы будут здесь. Твоя'воя Таурзат пусть хоть в медвежью шку-
ру залезет, и то не нанрпугает их. Пустые наши дома задрожат
от их смеха...
Когда-то Уалиика си, сидела за столом там, где сидит сейчас-
Кайти, а Госка сидела № напротив, и Уалинка, помахивая комсо-
сольским билетом сына, на, ворчала: «Это же игрушки-погремуш-
ки, которыми забавляют ^ют малышей»...
Дверь в комнату был5ыла чуть приоткрыта — в щель не пролез
бы и мизинец. Над меднедной ручкой блеснул чей-то глаз, и дверь
тихо затворилась. Сера(|РаФима не поверила бы, если бы ей ска-
зали, что все это время-мя ни Дунекка, ни Уалинка не стояли за
дверью, не подслушивалвали, приложив ухо к щели. Девушка ре-
шительно шагнула к порнорогу.
— Мне надо идти... —
Ей показалось, что 1'0 не пошла она, а побежала. Но Кайти
оказался еще стремителтельнее — вскочил, встал между девушкой
и дверью.
«Э-эх»,— скрежетнул*ул он зубами, и Серафима подумала, что
он схватит сейчас, что по попадется под руку, ударит ее...
Дороги после школы^лы были одна заманчивее другой. Сера-
фиме сказали дома: «У^Учись либо на врача, либо на учителя».
Желание старших совпгвпа^ло с ее собственным, и Серафима по-
ступила в педагогически^кий институт...
Кайти, как мальчик ик из легенды, выбрал из множества дорог
три. Сначала назвал ф финансовую школу; если эта мечта не
сбудется, он станет инжиженером; если не получится — тогда юри-
дический институт... НоНо вышло так, что в руках Кайти оказа-
лись ручки плуга... Ка^айти — колхозник, Кайти — учетчик, бри-
гадир... Кайти — гордос*ость села, его будущее, его опора...
«Не то удивительного, откуда взлетает орел, а то, куда он
прилетит!»— как зачин *н поэмы была эта < фраза Кайти. Он вы-
брал самого быстрого и;> из колхозных скакунов, оседлал его, взял
70
г,пут, выплетенный хитро, с султанчиком на кнутовище. Щел-
канье этого кнута долетало до самого города, до Серафимы...
— Ты обманула меня. Солнце грело тебя с одной стороны,
.1 ты смотрела в другую... Впрочем, когда и какой женщине хва-
тало одного солнца?! Не трону тебя, не бойся, еще не дошел
д<> того, чтобы женщину ударить... Скажи-ка, Маро тебе пись-
ма приносит или ты сама к ней ходишь?..
Кто это ему сказал? Дунекка! Больше некому. Она видела,
как Серафима читала письмо Канамата.
— Говори, какими надеждами тешит себя твой Канамат?
Наверное, и точный срок победы сообщил тебе?..
Кайти подскочил к ней, обнял цепкими руками, прижал ее
к себе.
— Никому не отдам тебя, никому!.. Я — судьба твоя, судь-
ба!.. Я появился между тобой и рыбами! Я тебя спас!..
— Отпусти меня!..— Серафима уперлась локтями в его грудь,
пытаясь вырваться.— Оставь меня!..
Когда Серафима входила в коридор, она не заметила ниче-
го подозрительного. Теперь же догадалась, что дверца, веду-
щая в подвал, спрятана под сундуком, а дно сундука, навер-
ное, выбито... Когда-то в этом сундуке прятали деньги, кинжал
срадеда, приданое невесты... Теперь он стал дверью, ведущей во
тьму...
— Сынок!—голос Уалинка раздался, как неожиданный вы-
стрел.
Кайти увял разом, обмяк.
Дверь отворилась, будто сама по себе.
— Пропали!—Лицо Уалинка было перекошено, руки судо-
рожно прижаты к груди.— Идут!.. Таурзат проклятая!..
Серафиму словно толкнул кто-то, как толкают сани с горы.
Но сани не всегда скатываются благополучно... В коридоре де-
вушка наскочила на Уалинка. Та схватила ее, будто веревка-
ми опутала,— Серафима даже вскрикнуть не успела. Уалинка
подняла ее, как пушинку; отнесла назад в комнату, затворила
за собой дверь, упала на колени, умоляюще протягивая руки:
— Очаг мой! Очаг мой! Наша ты, из нашей семьи! Не ухо-
ди, не губи нас! Не делай этого! Не разрушай наш дом!..
Слова Уалинка обжигали Серафиму, как искры, летящие от
костра, словно спасительная вода на пожаре, из глаз девушки
хлынули слезы, и она удивилась, подумав, что не плакала до
сих пор, и слезы придали ей ярость и силу, и она рванулась,
будто прыгнула через костер, выскочила на крыльцо, на свет,
увидела солдат, входящих во двор, встретилась взглядом с
Таурзат...
71
Небесное
зеркало
1
Чабаны из Рагикау гнали отару уже шестой день. Два пер-
вых ушло на дорогу от села до предгорий, и пока овцы брели
по равнине, травы на обочинах было вдоволь, и о корме заду-
мываться не приходилось. Кое-как можно было подкормить скот
и в предгорье, но когда отара вступила в ущелье и, оказавшись
зажатой на узком серпантине между отвесными скалами и про-
пастью, начала затяжной подъем, овцам пришлось хлебнуть ли-
ха. Даже там, где ущелье расширялось, образуя просторные по-
ляны, земля была черна: здесь прошло уже столько скота, что
нигде не осталось ни кусточка, ни травинки — все было съеде-
но или затоптано. Оголодав, овцы кричали во весь голос, над-
рывно и отчаянно, словно предчувствуя близкую беду и стре-
мясь оповестить об этом и небеса и преисподнюю.
Казалось, тревога передалась от животных и к людям — ча-
баны помрачнели, шли молча, понурившись, каждый со своей
тяжкой думой; они оставили семьи в прифронтовом селе и не
знали, встретятся ли вновь со своими близкими, соберутся ли
еще когда-нибудь за домашним столом, под родной крышей.
Отару обогнали сначала две, потом еще три повозки с бе-
женцами, искавшими спасение в горах, и дорога снова опусте-
ла. «Почему в это страшное время мы оказались последними?—
с горечью думал Сабан, старшой при отаре.— Почему никто не
позаботился о том, чтобы выйти заблаговременно? Теперь, ког-
да все колхозные стада прошли по этому ущелью, здесь о тра-
ве и мечтать нечего, счастье, что хоть воздух остался». Сабан в
сердцах ругнул нового председателя колхоза. Когда члены ста-
рого правления ушли на фронт, из соседнего села прислали в
Рагикау хромого Джери. Семья в одном месте, сам — в другом,
тело — здесь, душа — там. Попробуй в таком положении ничего
не забыть, решить все вопросы вовремя и не ошибиться при
этом: каждая твоя ошибка может обернуться в будущем чьей-то
кровью.
Представив себе заботы хромого Джери, Сабан поостыл и
даже посочувствовал ему. Сам он прибыл из госпиталя домой
всего лишь неделю назад: фронтовой путь его оказался длиной
72
и один год и четыре месяца, и возвратился он, Сабан, инвали-
дом. Явись он чуть раньше, председателем, как и до войны, на-
верняка поставили бы его, и тогда уж ему самому, тоже хромо-
му теперь, пришлось бы оставаться в селе до последнего, видеть
слезы детей, слышать причитания женщин. День показался бы
ему короче мгновения; дел—непочатый край, только успевай
поворачиваться, и все нужно успеть, все надо сделать правиль-
но. Наверное, Джери был бы рад сейчас оказаться на месте Са-
бана: и хлопот меньше, и дело одно — отогнать овец за пере-
вал, в Закавказье, в тыл.
Вот и шагают они: в голове отары — Зарабег и Гацыр, в
середине, по краю дороги, вдоль пропасти идет Дзамат, а в хво^
сте, замыкающими—Сабан и Бедза. Следом за ними, чуть при-
отстав, движется телега и в связке с ней—пароконная бричка с
полотняным тентом. С лошадьми, везущими нехитрый чабанский
скарб, управляется Ануси. Она примкнула к погонщикам в са-
мый последний момент, когда те уже сбили отару и готовы бы-
ли покинуть село. Привел ее Бедза. «Сабан,— сказал он, сму-
щаясь,— вот девушка. Собирается уйти в горы, к родственни-
кам: Ей по пути с нами. Что ты на это скажешь?»
Ануси смотрела на Сабана, словно напоминая: «Ты же не
впервые видишь меня, мы знакомы...»
Сабан, конечно, сразу узнал ее. Та самая девчонка-пяти-
классница, что когда-то гостила у Бедза. Сабан зачем-то зашел
к нему, постучал в ворота и увидел, как она выскочила из до:
ма на крыльцо, подбежала к калитке, быстрая, ловкая, откры-
ла и улыбнулась, радуясь гостю. «Такая не засидится в девг
ках,— подумал Сабан,— уведут ее, похитят». «Ты кто такая?»—
спросил он. «Я? — весело переспросила девочка.— Племянница
Бедза».
Второй раз Сабан увидел ее года через три-четыре.
Жена его частенько хаживала в соседнее село, где жили ее
отец с матерью, да и прочей родни — полна улица, и надо обой-
ти всех, посидеть в каждом доме, а время за разговорами летит
быстро, и хоть не короток летний день, но возвращалась она
только к ночи. Поужинав в одиночестве, Сабан обычно вел ко-
ня на водопой, потом выходил по берегу реки за околицу и с
высокого холма всматривался в темноту, в узкую полоску доро-
ги, ждал жену. Однажды она засиделась в гостях особенно
долго, и он истомился в ожидании и уже вскипал от злости,
когда увидел едва различимую женскую фигуру. Вскочив на ко^
ня, он ринулся навстречу: вниз по склону холма и дальше — во
весь опор — по дороге, стремясь напугать беспечно бредущую
жену и хотя бы таким образом отучить ее от ночных прогулок.
73
И только проскакав три четверти пути, он понял, что обознал-
ся: сгибаясь под тяжестью плетеной корзины, навстречу ему шла
Ануси. Придержав коня, Сабан спешился, взял у нее корзину,
а девушка, обрадовавшись встрече, стала рассказывать, как она
гостила у тети в горах и та передала для Бедза несколько кру-
гов овечьего сыра и кувшин топленого масла и сначала ее, Ану-
си, подвезли на попутной арбе горцы, ехавшие в город, а потом
пришлось идти пешком, и первый человек, который встретился
ей по дороге, был он, Сабан. Ануси рассказывала, весело, дол-
гий путь, казалось, ничуть не утомил ее, и Сабан рядом с ней
отошел душой и сдержанно посмеивался, слушая девушку, и не
заметил, как кончилась дорога и они вошли в село, и когда
Ануси остановилась у калитки Бедза, он погрустнел разом, жа-
лея о разлуке и думая о том, что ему предстоит возвращение в
пустой дом.
Ануси прожила у Бедза до середины августа и, встречаясь
иногда с ней на улице, Сабан радовался, но старался не подать
вида и держался суровей обычного. Ануси же, напротив, радо-
сти своей не скрывала. «Господи,— думал он,— что у нее за ду-
ша? Пустяковое дело сделал, помог корзину до села донести, а
она так благодарна, будто ей звезду с неба сняли и подарили».
Ему были приятны их случайные встречи, и вскоре он заметил,
что сворачивает на улицу Бедза даже тогда, когда ему нужно
идти в противоположную сторону. Поймав себя на этом, он тут
же нашел и оправдание. Жена его то и дело уходила куда-то,
а когда возвращалась, сердце ее продолжало находиться там,
откуда она пришла: то ли в родительском доме, то ли еще где-
то... «Вот я и заглядываюсь, как жених, на девушек,— с горечью
думал Сабан.— Вот до чего я дожил». Однако поглядывал он
лишь на одну, и, когда Ануси уехала в свое родное село, на
душе его стало так пасмурно, будто не только лето подходило
к концу, но и сама жизнь.
Той же осенью Ануси похитили...
Теперь она ехала на телеге, а он шел за отарой и знал, что
если не даст раненой ноге отдыха, ночью ему не уснуть от бо-
ли. Он знал это по опыту пяти предыдущих дней и все же ша-
гал, тяжело опираясь на палку и понимая, что не только боль
толкает его к телеге. «Муж ее, конечно, на фронте,— думал он
об Ануси.— Но должна же быть у нее свекровь или золовка,
или кто-то еще? Почему она опять оказалась у Бедза?.. Погово-
рить бы с ней,—мелькнула было мысль, но Сабан тут же отмел
ее: — Муж этой женщины воюет, а я о чем думаю? Даже тень
моя не должна коснуться ее, иначе я не смогу считать себя муж-
чиной».
74
2
Гацыр шагал во главе отары, но виделись ему не скалы вовсе, а
убранное поле на равнине. По этому полю, по узкой проселоч-
ной дороге шла его младшая дочь Цыкура. Навстречу ей, пере-
валиваясь на ухабах, ехал грузовик с солдатами. Поравнявшись
с ней и притормозив, солдаты спросили, куда она идет. «В Раги-
кау»,—ответила Цыкура. «Туда нельзя,—сказали ей,—там уже
немцы». Солдаты протянули ей руки, помогли забраться в ку-
зов, и машина двинулась дальше. Из высокого облака, озарен-
ного солнцем, вдруг вынырнул немецкий самолет. Будто ястреб,
камнем падающий на курицу с цыплятами, самолет спикировал
на машину. Гацыр в ужасе закрыл глаза, но все же успел уви-
деть взрыв...
Перед тем, как покинуть село и тронуться в путь. Гацыр за-
бежал домой. Жена, сын и старшая дочь оказались на месте.
Едва глянув на них, он обошел все комнаты, выскочил на
крыльцо, во двор, потом на улицу, глянул направо, налево—
младшей дочери нигде не было. «Эти двое тоже твои дети! Ска-
жи им хоть слово, чтоб тебе в камень превратиться!» — послы-
шался со двора гневный голос жены. Вернувшись, Гацыр встре-
тился с ней взглядом и смущенно произнес: «Гоним отару в Гру-
зию. Немцы уже близко... Живите, как все остальные, не отде-
ляйтесь от людей... Ну, я пошел». Сказал, но с места не дви-
нулся. «Цыкура у моей сестры,— сказала жена.-— Сестра за-
брала ее к себе, у них безопасней». «Больше не увижу ее. Ни-
когда»,— подумал он о дочери и, почувствовав слезы на глазах,
выбежал на улицу. Он никак не мог унять слезы, и на следую-
щий день, в пути, вспоминая об этом и стыдясь, пытался уте-
шить себя:« Ну, что особенного случилось? Чего я, спрашивает-
ся, раскис? Она же не у чужих людей, уберегут ее, спасут...»
Однако и теперь, на шестой день, он все еще не мог успо-
коиться, все пытался оправдать свою слабость: «Я же не за
себя боюсь. Лишь бы с детьми ничего не случилось, а сам пусть
хоть в огне сгорю».
Женился он поздно и младшую дочь любил больше других
детей, с самого ее рождения почуяв, что она последняя. Стар-
шие казались ему похожими на мать, а она Цыкура, его кровь
и плоть, его душа. Теперь он казнился оттого, что за работой
мало уделял ей внимания, никогда толком не поговорил с ней,
не приласкал. И она, не зная, как вести себя с ним, больше
смотрела себе под ноги, чем на него, не смея заговорить цер-
вой, но с трепетом ожидая отцовского слова. Как-то раз он за-
стал ее за уроками. На плече ее, устроившись, как ласточка нд
75
ветке, сидел котенок. Буквы, которые Цыкура выводила в тет-
ради, показались ему какими-то особенно красивыми. Девочка
писала, а котенок мурлыкал на ее плече. И Гацыр с болью в
сердце понял, что девочке недостает родительской ласки, что она
одинока в доме, и только котенок скрашивает ее одино-
чество.
Вспомнилось ему и другое: оставаясь зимними ночами на фер-
ме, он то и дело вздрагивал во сне, просыпался в тревоге. Он
знал, что Цыкура спит неспокойно, раскрывается, сбрасывает
на пол одеяло. Или вдруг казалось ему, что жена забыла задви-
нуть вьюшку, и тепло уходит из дома через трубу. Не выдержав
однажды, он вскочил среди ночи и побежал домой, хоть путь от
фермы до села был неблизкий. Прибежал, и худшие опасения
его подтвердились: дверь была едва прикрыта, в доме — как на
улице, Цыкура, конечно, раскрылась во сне, и худенькие руки
ее были холодны, как ледышки. «Мать не думает о ней,— взды-
хал Гацыр, отогревая руки спящей дочери в своих ладонях.—
Мать глуха и слепа, к ней, не понимает ее, не знает, как с ней
разговаривать». И теперь, шагая с отарой и вспоминая прежние
свои волнения, он переживал о будущем, которое таило в себе
смертельную опасность для множества людей, и мысли его сно-
ва возвращались к младшей дочери. «Сестра жены тоже не пой-
мет ее,— сокрушался он.— Сама не заметит, как обидит невзна-
чай, и Цыкура сбежит от нее;.. Заблудится, забредет в самое
пекло, под пули...»
Ущелье расширилось, и чабаны стали отгонять отару от до-
роги. На вершинах кое-где уже лежал снег, и северные склоны
на высоте были припорошены, а ниже — покрыты холодно побле-
скивающей ледяной корочкой. Чабаны направили отару на юж-
ные склоны, которым доставалось больше солнца: местами там
еще виднелась побуревшая трава, и овцам могло хоть что-то
перепасть.
С высоты Гацыру открылось первое горное селение. Глянув
на него, он остановился, не узнавая знакомых очертаний и не
понимая, что же там изменилось. Столько раз проходил и про-
езжал мимо, столько раз бывал там, а теперь смотрел и недоу-
мевал—вроде бы оно, а вроде бы и нет. Приглядевшись, он
понял, в чем дело: на восточной окраине села появились дере-
вянные памятники. Четырехгранные пирамидки. Некоторые из
них были поставлены совсем недавно — свежеобструганные'дос-
ки еще белели девственной чистотой. На вершинах пирамидок—
черные флажки. Черные, как сердца матерей, переполненные
скорбью о сыновьях, погибших и похороненных где-то в даль-
них краях, на огромных просторах войны. Памятников было так
76
много, что сразу и не сосчитаешь. Однако их было меньше, чем
похоронок, пришедших в село.
— Погибли,—каким-то чужим голосом произнес Гацыр.—
Дома опустели, разорилось село... Пусть же исчезнет весь род
того, кто начал эту войну, кто* земную жизнь превратил в ад!
Другие тоже увидели —и Зарабег, и Сабан, и остальные:
все стояли и смотрели на деревянные памятники над пустыми
могилами, на черные флажки,.. «Всемогущий, создавший нас
бог,— взмолился Гацыр,— помоги тем, кого война вынудила ос-
тавить свой дом, свою семью. Уастырджи светлый, поручаю те-
бе моего брата Габыла. Он даже своей тени стеснялся, но вы-
нужден был взять в руки винтовку, чтобы обороняться от вра-
гов. Прости его, Уастырджи, если был неправ когда-то, если не
часто вспоминал твое имя. Сделай так, чтобы его дети не оси-
ротели»...
Всего три письма получили от Габыла, и все — в течение
первого месяца его службы. Больше вестей от него не было.
«Может быть, без меня пришло письмо, в эти дни?» — подумал
Гацыр и вспомнил о председателе райисполкома Даки, который
вот-вот должен догнать отару. Даки входил в число тех, кто
отвечал за эвакуацию колхозного скота из Осетии. Сейчас он
на равнине. Обещал заскочить в родное село. Если от Габыла
есть письмо, он обязательно привезет его с собой. Как они лю-
били друг друга! Габылу было всего четыре месяца, когда он
остался без матери, и его вскормила грудью мать Даки.
3
Отара приблизилась к пересечению четырех дорог, и Гацыр
крикнул:
— Эй, Сабан, послушай-ка, что я скажу!
Сабан остановился и посильнее оперся на палку, освобождая
больную ногу.
— Я вот о чем думаю,— продолжал Гацыр,— может, зано-
чуем здесь? Остановимся возле села Кугомыкау. Там мои родст-
венники по матери живут. Встретят нас, угостят... Да и вечер уже.
— Что вечер, я не спорю,— откликнулся Сабан.— Только на-
счет угощения я что-то сомневаюсь — народ в этом селе извест-
ный.
— Как только узнают, что я здесь, в лепешку разобьются.
— Да ведь об их жадности даже в пословицах говорится,—
улыбнулся Сабан.— Ты думаешь, они другими стали?
— Даже у мусульман на поминках иногда свиное ребро по*
падается. Так и здесь — можно, конечно, встретить жадного.
Вот он, один, и позорит все село... «"'
77
Четыре ущелья сходились здесь, четыре дороги, и всякий,
кто шел на равнину или возвращался в горы, обязательно про-
ходил через этот перекресток, через село Кугомыкау. Нередко
именно здесь путников заставал вечер. Если погода теплая, а
под тобой телега, спустись в какую-нибудь ложбинку, схоронись
в расщелине скалы и жди рассвета. Но если ты на своих дДОих
да еще и метель тебя застала, тут уж никуда не денешься —
придется постучать в чью-то дверь, надеясь на гостеприимство
хозяина. А хозяин выйдет, бывало, хмуро оглядит небо, и, если
заметит хотя бы отблеск дальней зарницы, проворчит хмурю и
ободряюще одновременно: «До вечера еще далеко, успеешь
пройти перевал». Эти слова и стали поговоркой, которая сразу
же вспоминалась, как только речь заходила о Кугомыкау. Са-
бан, конечно, не преминул напомнить ее Гацыру, но подумал при
этом, что слава местных жителей, возможно, и преувеличена: на-
верное, не так-то просто каждый вечер принимать новых гос-
тей...
Ущелье заметно расширилось, отара сделала последний по-
ворот, и перед чабанами открылось село, располагающееся в
просторной котловине. Это и было оно, Кугомыкау, село скР'ль
знаменитое, столь и зажиточное. Поля здесь — прямо под носком,
вода — рядом, из лесу за день можно пять раз обернуться с Дро-
вами, сенокос — на пологих склонах, куда ни глянь — благо-
датные земли. Но эти земли были черны теперь — поля убраны,
а по лугам прошли гурты эвакуируемого скота. Однако оРДЫ
привычно свернули к южному склону и жадными губами стДли
хватать оставшиеся, последние травинки. День кончался, но до
вечера можно было пройти еще немного, до следующего сёла.
Поколебавшись, Сабан все же решил остановиться на ночевку
здесь: и овцы подкормятся хоть немного, и у каждого из чаба-
нов в окрестных селах жили близкие родственники, которых
нельзя не навестить, если за тобой даже гонятся. Отсюда, от
Кугомыкау, открывался путь в четыре ущелья, самый короткий
путь, значит, каждый мог сходить к родным и, вернувшись, от-
дохнуть, отоспаться — кто знает, сколько сил потребует завт-
рашний день?
* * *
Узнав, что присматривать за отарой вызвался Зарабег, Са-
бан незаметно покинул товарищей. Об овцах можно было не
беспокоиться — Зарабег заботился о них, как никто другой.
Другие, кстати, едва загнали телегу и бричку под вынуп
скалы — на случай возможного дождя,— поставили там же яа-
78
латку и натаскали сушняка для костра, сразу же оживились,
прикидывая, как с большей пользой для себя провести остаток
дня. Сабан знал: каждый будет приглашать его в гости к своим
родственникам, настаивать, обижаться и, уклоняясь от пригла-
шений и обид, отошел потихоньку и, двигаясь вдоль берега ре-
ки, вышел к поляне Суарта.
«Здесь каждый камень помнит о прошлом,— думал он.— Раз-
бей камень, и из чрева его донесутся рыдания».
...Двадцать два года прошло с той поры. Стояло лето, и кус-
ты на краю поляны наверняка зеленели, и сочной зеленью были
покрыты склоны окрестных гор, но Сабану все здесь запомни-
лось серым, словно вокруг возвышались голые скалы и камни
громоздились у их оснований. Возле каждого камня лежал кто-
то бессильный, едва живой — вздохнет, глянет на мир, и свет
померкнет в его глазах, и человек превратится в камень... Эти
люди звались беженцами. Как и сам он, малолетний Сабан, и
его отец, и мать, и младшие братья... Шла гражданская война.
Восстание в Южной Осетии было подавлено, и тысячи лю-
дей, спасаясь от нашествия озверевшего врага, бежали в Север-
ную, где уже была установлена Советская власть...
Сабан сел на прибрежный валун, вытянул раненую ногу, и
сквозь шум бегущей реки ему послышался вдруг голос матери,
такой явственный, словно она сидела рядом, за его спиной: «О
башни моей надежды! О опоры моего дома! Вы слегка споткну-
лись, но такое ведь случается даже с олененком. Вот посмот-
рите, завтра вы опять будете здоровыми. И мы пойдем домой.
Какие я вам пироги испеку, какие рубашки сошью! Только по-
терпите до завтра...»
Нет, эти слова мать не здесь говорила, выше, на берегу дру-
гой реки, возле полуразрушенной мельницы. Два младших бра-
та Сабана, босые, в изорванной одежде, лежали на земле, и он
слышал их частое, прерывистое дыхание. Сабана к ним не под-
пускали. Он сидел поодаль и клялся: «Никогда больше не оби-
жу их, лишь бы они выздоровели. Буду сажать их на плечи,
катать, буду всегда любить их»... На рассвете малышей поло-
жили в мешки. Сабан думал—для того, чтобы удобнее было не-
сти: ему казалось, что братья еще живые. Но когда их опусти-
ли в неглубокую ямку и заложили сверху камнями, он понял,
чю никогда уже ему не играть со своими младшими братьями.
Когда они тронулись в путь — отец, мать и брат отца — Сабан
бросился к тому месту, где остались его братья. Отец успел
схватить его, дал пощечину. Сабан зарыдал, и отец еще раз
ударил его. ,
Они шли вчетвером. Брат отца казался Сабану великаном.
79
В руках у него пс> хурджину, за спиной.—огромный мешок. У
отца тоже мешок $а спиной. Мать вела на привязи корову. Ко-
рова была голодная, голодными были их теленок и двухлетняя
телка. Они то и дело норовили отбежать в сторону, пощипать
травы. Сабан стегал их березовой хворостиной. Вскоре отец его
остановился. Опустил свою ношу на возвышающийся камень:
«Не могу больше. Ноги не идут». «Плохо дело»,—промолвил
брат отца. Ничего де добавив к этому, двинулся дальше, скрыл-
ся за скалой. Матъ, обливаясь слезами, поднесла отцу кусок
сыра и хлеб: «Поеинь, может, лучше тебе станет». Отец даже не
взглянул на нее. Мать стащила с него бешмет, оголила по по-
яс, стала натирать крапивой, как это делается при простуде.
Отец никак не реагировал на это, словно не крапива была в
руках у матери, а свекольные листья. Вернулся брат отца, по-
трогал его лоб. Постоял, потом взвалил мешок на плечи и
снова ушел. Мать отослала Сабана пасти корову с телкой и ста-
ралась, чтобы он держался подальше от больного.
Опять вернулся 'брат отца. Молча взвалил отца на плечи и
пошел. Мать бросилась вдогонку, причитая: «Куда ты его не-
сешь? Зачем надрываешься зря?» «Надо идти,— отвечал на хо-
ду брат отца,— надо двигаться». Мать пыталась остановить его:
«До равнины мы вс?е равно не дойдем». «Дойдем,— прохрипел
брат отца,— обязательно дойдем». Пройдя стороной мимо села
Кугомыкау, они вьвшли к поляне Суарта...
Сабан снова прислушался к рокоту речной воды и снова ус-
лышал голос матеря: «Просыпайся, просыпайся! Кусочек льда
я брошу в твое маленькое сердце. Страшное узнаешь. Черный
день для нас настал, остались мы без кормильца... Да будут
прокляты те, которые живыми столкнули нас в ад!»
Это мать на заре будила сына. Сабан с трудом приоткрыл
глаза — солнечного света в ущелье было столько, сколько мо-
жет просочиться сквозь дырочку величиной с просяное зерныш-
ко. Казалось, что и этот малый свет исчезнет сейчас и все по-
грузится во тьму. Это от причитаний матери мрак растекался
по ущелью, затягивая восходящее солнце темной пеленой... Там,
где вечером лежал с>тец, было пусто. Так хотелось верить, что
он просто встал и ушел куда-то...
«Где-то здесь его могила,— думал Са«бан, оглядывая поляну
Суарта.— Вон на холме рядом с церквушкой — кладбище. Мо-
жет, похоронили его где-то там, с краю». Среди беженцев сви-
репствовала холера, и местные жители не подпускали их к сво-
им селам. Отца, видимо, похоронили ночью, впотьмах, словно
ворованное пряча и опасаясь, как бы кто не заметил. Копая мо-
гилу, брат отца думал, наверное, что в скором будущем вернет-
ся сюда и поставит надгробье. Но время распорядилось иначе—
ни матери, ни ее деверя давно уже нет в живых... Слезы навер-
нулись на глаза, и Сабан подумал, что в то тяжкое время по-
койников почти не оплакивали, не причитали, как положено, над
ними. Жизнь обесценилась, и люди встречали смерть как нечто
обыденное, встречали с привычной покорностью. И только те-
перь, через много лет, Сабан нашел время, чтобы тихо оплакать
своих младших братьев, мать и отца, и отцова обрата, который
так и остался в памяти великаном с огромным мешком за спи-
ной...
Сабан вздрогнул, словно его неожиданно окликнули. Оглянул-
ся —* за спиной стояла Ануси. Голова ее была повязана кашеми-
ровым платком, на плечах — великоватая ей стеганая душегрей-
ка. Опираясь на палку, Сабан медленно встал, вытер глаза но-
совым платком.
— Кажется, я помешала тебе,— смущенно проговорила Ану-
си.^- Прости меня.
— Отец мой где-то здесь похоронен,— сказал Сабан, глядя
себе под ноги.— Здесь, на этой поляне, но в каком месте — не
знаю. Когда нас выгнали из Южной Осетии — ты, наверное, слы-
шала об этом,— началась эпидемия...— Он умолк, посмотрел на
Ануси и спросил, вернувшись к обычному тону: — Кажется, ты
хотела мне что-то сказать?
— Пора ужинать.
— Поесть, конечно, неплохо бы, да вдруг окажемся в проиг-
рыше: наедимся всухомятку, а тут наши вернутся из гостей с
пирогами.
— Обязательно что-то принесут...
— Вот и ты скоро доберешься до своей тети. Отдохнешь,
отоспишься. Наверное, часы и минуты считаешь...
— Ничего я не считаю. Тетя никуда не обежит...
«Почему я сторонился, не разговаривал с ней? — подумал
Сабан.— Ведь хотелось же подойти к ней, все время хотелось».
— Помнишь, ты возвращалась от тети, и на подходе к Ра-
гикау тебя настигла ночь...
— Еще как помню,— радостно подхватила Ануси.— Я' вооб-
ще боюсь темноты, а тогда шла и вся дрожала от страха. А
когда услышала стук копыт, хотела спрятаться, да некуда бы-
ло!
«Кто знает,— подумал Сабан,— может, она уже тогда пред-
чувствовала, что ее вскоре похитят. Она была так хороша, что
любой мог потерять голову».
— Ой, я разболталась, а ты, наверное, торопишься куда-то?
— Зачем торопиться, если никто не выйдет тебе навстречу?
6 Небесное зеркале
8!
— Если два человека стремятся друг к другу, они рано или
гяоздно встретятся. Там, где и сами не ожидают,— она умолкла,
словно сказав лишнее, и подумала: «Трещу, как сорока, а ведь
все это можно в трех слрвах сказать». Она смутилась, но и об-
радовалась в то же время, почувствовав, с каким удовольстви-
ем Сабан вспомнил тот давний вечер, ту случайную встречу.
Ануси помнила,— такое не забывается,— как билось ее сердце
при мысли о нем, Сабане. Ее пугали пятнадцать лет, вставшие
между ними, невообразимая разница в возрасте. Кто бы сумел
понять, почему юную девушку так неудержимо тянет к взрос-
лому мужчине? Она и сама не понимала этого, пугаясь своих
чувств и мыслей, боясь самой себя. И в то же время радова-
лась, едва завидев его, забывала о своих сиротских заботах.
Ануси рано осталась без родителей, и всю нерастраченную на
них любовь и созревающую в ней способность к иной любви —
•готова без остатка была отдать этому взрослому, женатому че-
ловеку...
— Я тоже помню эти места,— сказала Ануси.— Мне было
лет шесть или семь, когда родители привезли меня сюда. Мы
жили где-то вон там, рядом с минеральным источником. Там
был еще мостик — два связанных бревна. Вот я и подумала —
узнаю ли, найду ли то место?
— Пойдем! — оживился Сабан.— Что-нибудь ты обязательно
узнаешь. Камень, или дерево, или что-то еще приметное.
— Мне кажется, я ничего и не забыла,— Ануси старалась,
чтобы Сабан шел там, где поровнее, сама же шагала по камням.
— Мать сильно болела, и мы здесь жили в шалаше. Отец на-
деялся, что вода из источника ей поможет...
Когда они подошли к тому .месту, где вода, шипя и пузы-
рясь, выбивалась из-под земли, Сабан сказал Ануси:
— Выпей. Зачерпни в пригоршню и пей.
Русло источника было покрыто железистым налетом, и Ану-
си — когда она была маленькая,— казалось, что вода здесь по-
хожа на ту, что собиралась после дождя в их старом ржавом
ведре, из которого обычно поливали грядки на огороде.
— Сначала пей ты,— сказала Ануси и, вспомнив, добави-
ла:— Раньше здесь стояла жестяная кружка. В ней была ма-
ленькая дырочка и, чтобы набрать воды, надо было зажать ды-
рочку пальцем.
— Сначала пьют младшие,— улыбнулся Сабан.— Ну, смелей!
«А как же он сам, как он будет пить? — спохватилась вдруг
Ануси.— Он же не сможет нагнуться, нога не даст. Что же, он
так и не попробует эту воду? А, может, ^он выпьет из моих
•рук? Нет, он не согласится. Да и как предложить ему?..»
«2
Словно поняв ход ее мыслей, Сабан шагнул к источнику:
— Смотри, как пьют измученные жаждой люди! — опершись
на палку, он отвел раненую ногу назад, опустился на колено
здоровой, уперся руками в землю, лег, и губы его коснулись во-
ды. Напившись, он проворно поднялся и, отерев рот ладонью,
крякнул, довольный: — Ну и вода! Прямо голова кружится. Вы-
пей, Ануси, разом усталость пройдет...
Когда они возвращались к месту своей стоянки, Сабан поду-
мал: «Хоть бы никого там не было. А то скажут еще — ходят
где-то, прячутся вдвоем от людей». То, что могут сказать о нем,
его не волновало, но сказанное о женщине-г-кругами расходит-
ся.
«Если бы никого там не было,— думала Ануси,— мы бы по-
сидели, поговорили еще. Завтра дойдем до тетиного села, рас-
станемся и, может быть, никогда больше не увидимся... Чего же
я жду? Когда скажу ему обо всем? О том, что иду с отарой,
потому что он идет. Если бы он остался в Рагикау, я бы тоже
осталась. С тех пор, как ушла от мужа, я всегда стремилась
к тебе, Сабан. Я верила, что мы обязательно встретимся»...
4
Предстоящее свидание с родственниками, жившими в окрест-
ных селениях, напомнило чабанам довоенную, мирную жизнь
и, покидая стоянку, они радовались, предвкушая встречу с близ-
кими и щедрое угощение. Бедза, в отличие от других, был мол-
чалив, но общее настроение передалось и ему, и, дожив до шес-
тидесяти двух лет, он почувствовал вдруг, что волнуется, как
ребенок. Не чуя под собой ног, он миновал Кугомыкау и, лишь
дойдя до поворота в ущелье Курайтта, опомнился, словно толк-
нули его, оглянулся испуганно — никого сзади не было, но серд-
це продолжало колотиться, и Бедза понял — это не теперешний,
это прежний страх проснулся в нем. Он понял, что и теперь,
через столько лет, ему будет нелегко перешагнуть порог отчега
дома. Пытаясь успокоиться, Бедза свернул к берегу реки, за-
черпнул воды, ополоснул горящее лицо. Жена дала ему в до-
рогу два носовых платка — они так и лежали, нетронутые, у
него в кармане, он и сейчас пожалел их, отерся подолом руба-
хи. Глядя на чистую, бегущую воду, он подумал с тоской, что
все тридцать пять лет, прожитые им на равнине, он поЪшил ее
вкус, единственный и неповторимый. Набрав полную пригоршню,
он осторожно глотнул, только попробовал, помня, что, разгоря-
чившись, нельзя пить горную воду, не то заболеешь, останешься
где-нибудь на дороге. Бедза постоял еще немного, веря, что спо-
койствие, наконец, вернется к нему, дальнейший путь переста-
вь
пяет его страшить, и он смело войдет в свой родной дом. Од-
нако тревога не покидала его, и, словно спасаясь, он быстро
зашагал вверх по склону, к приземистой сосне с могучим, иск-
ривленным стволом, прилился к нему, будто прячась от кого-
то и надеясь на защиту. Потом отстранился и запахнул поплот-
нее тулуп: ему захотелось полежать немного, отдохнуть, соб-
раться с мыслями. Однако он не лег, а присел на краешек зам-
шелого камня, собираясь подняться через минуту, чтобы идти
дальше; руки его, опустившись на колени, обмякли, веки отя-
желели. Было очень тихо, ни шелеста, ни шороха, лишь внизу
едва слышно журчала по-осеннему немноговодная речка. Но
вскоре и речка перестала журчать.
Разбудили его дальние голоса и, проснувшись, Бедза увидел:
внизу по дороге шли навьюченные ослы, мелкими шажками,
один за другим, гуськом двигались в сторону равнины, неся на
себе зеленые ящики полутораметровой длины. Люди, погоняв-
шие ослов, были одеты в зеленые ватники. «Солдаты! — вздрог-
нул спросонья Бедза,— А в& ящиках, наверное, какое-то оружие».
Встреча с кем бы то ни б)ыло не входила в его планы, и Бедза
замер, боясь выдать себя движением и полагая, что с такого
•расстояния солдаты, если и заметят его, то примут за камень.
Когда солдаты скрылись з>а поворотом, Бедза спустился на до-
рогу и двинулся в противоположную сторону. Позади — никого,
впереди тоже. На южных склонах виднелись сосны. Казалось,
они совсем не выросли с те*х пор, как он покинул эти места. По-
ниже — белели березы. Мальчишкой Бедза обламывал их ветки
для метелок, позже—выругал подпорки для копен. Северные
склоны, как и прежде, бы,;ли голыми, каждый камешек на ви-
ду...
Все эти дни Бедза дум&л об одном и том же. Ему казалось,
что его насильно гонят с отарой. «Почему я не притворился
больным, почему согласился идти с овцами?» — не раз упрекал
он себя. Никто бы не насиловал его, решись он сказать: «Нет,
не пойду!» Бедза бы сказал, но слишком уж страшил его гул
надвигающейся на село войны. Уже потом, в пути он признался
себе в этом: «Сбежал, лищнь звуки дальнего боя услышав, шку-
ру свою спасая!» В последнюю ночь он вышел во двор, упал на
колени и зашептал: «Помоги, бог, единый и всевластный! Про-
сти меня, Уастырджи пресвзетлый! Семью свою вам препоручаю,
уберегите ее от бед и опасностей, а я вам быка в жертву при-
несу, буду молиться вам «щенно и нощно!» Он снова повторил
эти слова и оттого, что произнес их, стало вроде бы легче, но
ненадолго — (молитва молиптвой, а немцы, наверное, уже подхо-
дят к селу...
«4
Над дорогой навис выступ «скалы, и, увидев его, Бедза отв-
лекся от своих мыслей, вспомнив старое, из молодости своей.
Это место издревле считалось опасным. Взобравшись на выс-
туп и грозя с него ружьем, грабители заставляли путников рас-
прячь волов. Березовый лес спускался по склону к самому вы-
ступу— два шага, и грабитель с волами уже скрылся за дере-
вьями, а незадачливому путнику остается лишь проклинать свою
судьбу... Бедза вспомнил своего старшего брата, Капара: од-
нажды и Капар устроил здесь з,асаду. «Зверем он прожил жизнь,
лютым зверем»,— вздохнул Бедза. Рявкни Капар сейчас с вы-
ступа, он бы не удивился — старший брат его был настоящим
разбойником. Бедза мало что знал о его делах, догадывался
лишь, но иногда, подвыпив, Капар начинал рассказывать, пере-
межая хвастовство с угрозами, и Бедза, зная его бешеный нрав
и цепенея от страха, вынужден был слушать.
У одного из их односельчан сыновья умирали, едва родив-
шись. Когда умер третий, несчастный отец отправился к знаха-
рю, и тот, поразмыслив, сказал: «Надо принести в жертву быка,
но не простого. Шесть лет его нужно кормить с рук». Когда ос-
тался месяц до истечения этого срока, а бык отъелся до неви-
данных размеров, Капар начал беспокоиться. Но на быка этого
положил глаз еще один вор, из Кугомыкау. Капар заметил, что
тот зачастил в их село, и стал следить за ним, поняв его за-
мысел и готовясь опередить пришлого вора. Увести быка Капа-
ру ничего не стоило, но он не знал, как быть с ним дальше.
Продать его было невозможно — все вокруг и даже в соседних
ущельях слышали про жертвенного быка. Вор из Кугомыкау
соображал, видимо, быстрее Капара, и однажды ночью в селе
поднялась тревога: жертвенный бык исчез. Выскочив из дома с
кремневым ружьем, Капар утвердился в своих подозрениях:
«Это тот, из Кугомыкау, больше некому! Пусть молоко матери
ядом мне обернется, если он меня перехитрит!» Понимая, что
вор не погонит быка к себе домой, Капар вскочил на коня и
поскакал к соседнему ущелью. Там привязал коня к дереву, а
сам пустился не по дороге, а низом, вдоль реки, стараясь остать-
ся незамеченным и в то же время опередить вора из Кугомыкау.
Рассчитав время и расстояние, Капар поднялся на дорогу, взоб-
рался на выступ скалы, нависший над ней, и стал ждать. Вско-
ре в ночи раздался его зычный голос: «Попался, ворюга!» Гро-
мыхнуло кремневое ружье, и вор из Кугомыкау бросился нау-
тек. Капар же загнал быка на ледник и там зарезал его. Когда
начало светать, освежевал и разделал тушу. Спрятал мясо в
ледовой трещине, завалил сверху льдом, а потом, пробираясь ту-
да незаметно, отрезал по куску и приносил домой на дне пере-
85
меткой сумы. И никтсР в селе об этом не догадывался — все ви-
дели, как, вскочив на коня, Капар пустился в погоню за вором...
Приблизившись к повороту в родное ущелье, Бедза увидел
человека, идущего навстречу. Идет-шагает, не торопясь, ведет
на поводу ослика, надевает себе что-то под нос. Бедза юркнул
за камень. Человек с- осликом прошел мимо. Бедза выглянул
осторожно —да это я*е его родственник, Дзингур!
Дзингур свернул в ущелье Курайтта.
Бедза вспомнил, словно переживая заново,— на двадцать пя-
том году жизни приглянулась ему одна девушка в селе. Он дал
понять сестре, что хотел бы жениться на ней. Сестра передала
это матери, мать — старшему сыну, поскольку мужа ее в живых
уже не было. Однажды ночью, когда Бедза спал и видел во»
сие свою свадьбу, его разбудил старший брат, Капар. Заставив
взять пустое ведро. Рывел на край села, к оврагу. Спросил:
«Хочешь жениться?» редза промолчал, смутившись. «Значит, не
хочешь?» Бедза испугался: «Если не отвечу, вовек не видать мне
жены!» «Хочу»,— дрожащим голосом произнес он. Капар пока-
зал в темноту: «Пойдёшь к минеральному источнику, принесешь
воды и будет тебе свадьба!» К источнику нужно было идти по
узкой тропинке, вьющейся над оврагом и дальше — над пропа-
стью. Пока дойдешь 1гуда в темноте, пять раз умрешь от стра-
ха. «Остался я без я&ены!»— застонал Бедза, и по щекам его
побежали слезы. «За*#ем ты мучаешь меня? — спросил он в от-
чаянии.— Неужели в •тебе жалости нет?!» «Жалости? — провор-
чал Капар.— И это сл;ова мужчины? Исчезни с моих глаз! Если
увижу где-нибудь, пристрелю на месте!»
Бедза затаился у своих родственников, у Дзингура. Когда
Капару случалось отлучаться из села, Бедза навещал мать и
сестру. Как-то Капар, вернувшись неожиданно, застал его в до-
ме. «Ты еще живой?! Еще позоришь наш род?!—заорал он.—
Сейчас я избавлю тебя от. трусости, от всех твоих страданий из-
бавлю!» Не помня себя, Бедза выскочил во двор, перемахнул
через забор. Когда оР подбегал к дому Дзингура, раздался
выстрел, и.прямо перед лицом его взвилось облачко пыли — пу-
ля попала в каменнук? ограду. «Убили меня!» — в ужасе закри-
чал Бедза. Сбежались люди, с трудом удержали Капара. При-
дя в себя, отлежавшись, Бедза сказал Дзингуру: «Убей его, и я
всю жизнь буду перед тобой в долгу». Дзингур ответил спокой-
но: «Он мне не мешает, убивай его сам». Оставаться после это-
го в селе было невозможно, и Бедза ушел на равнину...
Пропустив Дзингура с ослом, Бедза не вышел из-за камня,
стал ждать темноты. *Капар, должно быть, сильно постарел. А
к старости всегда преходит трезвый ум. Неужели он остался
86
зверем? Сколько ему еще жить? Говорят, перед «смертью чело-
век вспоминает все свои недобрые дела, кается, понимая, что
придется ему гореть за них в адском пламени.— Потом Бедза
стал думать о другом: — Овец гнать уже недалеко, с ними уп-
равятся и без меня. Ануси завтра уже будет у тети. А Капар...
Пусть спрячет меня на два дня. На тот случай, если Сабан
вздумает вдруг искать меня. Потом я уйду, вернусь домой, к
семье. Защитить их не смогу, но буду рядом в это страшное
время...»
Уже в темноте Бедза переступил порог старого, низенького
дома с земляным полом. Кожаный ремешок, прибитый вместо
ручки к двери, он не отпустил, готовый в любую минуту повер-
нуть обратно. Когда глаза его привыкли к тусклому свету керо-
синовой лампы, он увидел, что на деревянной кровати с искус-
но вырезанными спинками кто-то лежит, накрывшись толстым
одеялом. Голова лежащего глубоко провалилась в подушку, ру-
ка выпростана поверх одеяла — тощая рука, кости, покрытые
морщинистой кожей.
— Во рту у меня пересохло,— донесся голос с кровати, го-
лос Капара, но не зычный, а едва слышный, изъеденный бо-
лезнью.
«Должно быть, услышал скрип двери»,— подумал Бедза. Он
подошел к постели. Больной протянул к нему руку.
— Это я, Бедза...
Капар приподнял голову — на левой щеке у него дыра, в
которую палец свободно пройдет, кусок серой марли в нее за-
сунут. С каким-то странным удивлением Бедза подумал: «В гру-
ди у меня ничто не шевельнулось. Чужие мы друг другу, а все
же он брат, к нему я пришел за помощью».
— Кто ты? — спросил больной.— Твое лицо... повернись к
свету...
— Я Бедза, твой...— «Твой брат», хотел он сказать, но не
смог.
Капар хрипло засмеялся, стал вытирать слезы. Он прямо за-
шелся, вот-вот лопнет от смеха. В углу Бедза увидел кувшин,
приоткрыл его. Запах кваса ударил в ноздри. Бедза поднес
кувшин ко рту больного. Капар сделал глоток, вытер губы и
усмехнулся:
— Ты еще живой?
— Как видишь.
— Как же долго ты живешь... А ведь из пара сделан. Как
же ты не умер до сих пор от страха?
— Пока живу,—сказал Бедза.
— А не трудно тебе... жить?
87
— Выкручиваюсь, как могу...
— Присядь ко мне... Сестры наши в сырую землю ушли... Я*
тоже туда иду... Много соленой воды ты из-за меня пролил..
Вспоминал я тебя, все же брат ты мне...
Бедза коснулся ноги Капара, и тот вздрогнул.
— Говори что-нибудь. Слышу я еще хорошо...
— Могилу бы-матери, могилы сестер...
— Сейчас?
— Хоть руку к земле приложу.
Капар согнул ногу, приподнял коленом одеяло, и Бедза по-
чувствовал кислый, спертый запах. «Неужели он мочится прямо*
под себя? До чего же ты дошел, брат, а был прямо волк вол-
ком».
— Война идет на земле,— сказал Капар, показывая руко*
на север, в сторону равнины.— Кто они? Где они?
— Немец идет, скоро здесь будет.
— Хорошо тому, кто на ногах стоит!.. Баловался я жизнью..
Там девушку умыкнул, там стадо угнал. Ни о чем другом го-
лова не думала... И никто меня на правильный путь не наста-
вил. Какой бы из меня человек вышел!.. Эх, на войну бы еще»
хоть издали взглянуть...
— Что с тобой случилось? — спросил Бедза.— Чем болеешь?'
— Ничего вечного нет... Что я хотел тебе сказать? Никогда
моя мысль дальше завтрашнего дня не уходила. А теперь о чем
я только не думаю. Всю жизнь свою просеял — даже горсть
пыли не собрал... Жалеть ни о чем не жалею. Как умел, так а
жил...
Бедза от удивления рот раскрыл: две мысли подряд Капар
никогда еще не высказывал. Неразговорчивый был человек. Да
и не человек вовсе — взмах и удар кинжала. Мысль, которая
первой пришла ему в голову, была и окончательным его реше-
нием.
— Проклятыми дорогами я шел... Ночами перевалы одоле-
вал. И не оступился ни разу, а вот в постели умираю... Мужчи-
на не должен .умирать в постели... Мне бы на войну хоть краем
глаза взглянуть. Может, и силы бы вернулись ко мне... Неуже-
ли меня на одного немца не хватит?
— Мучаешь себя только. Невозможно это...
— Что невозможно?
— Немец, он на машинах сидит. Он и сюда может за день
дойти...
— Он на машинах, но ты, конечно, смог убежать?..
Бедза запнулся, не зная, что ответить. Хотел было сказать:
«Проведать решил, слышал, что ты больной». Но не решился:
88
*слух Капара уловил бы фальшь в его голосе. Бедза отвел взгляд
пз сторону, развел руками:
— Там все перемешалось... Людей из равнинных сел в горы
направляют.
— Семья где?
— Появятся и они. Телег не хватает. Колесо — дороже чело-
века.
— Я слышал, у тебя дочери?
-Да.
— Хоть бы одного мальчика послал нам бог...
Дверь открылась, и в комнату вошла женщина, крохотная
старушка,— жена Капара. Она сняла с плеча кувшин, поправи-
ма платок, поздоровалась с Бедза.
— Догадайся,—сказал Кайар,—кто к нам пришел?
Женщина приподняла плечи, нижняя губа ее поджалась.
— Мальчик наш! — вымолвив эти слова, женщина шагнула к
.Бедза. Две маленькие ручки обвились вокруг его шеи. Потом
она приложила ладонь к его щеке. Бедза глянул на нее — лицо
ее было похоже на сморщенное яблоко. Остались только глаза,
•открыто выражающие радость, полные теплого света.
— Накрой стол,— сказал Капар.
Треногий столик появился у постели. На нем то, что мужчи-
ны выпьют и закусят для начала.
— Иди к своим1,— сказал Капар.— Сделай три пирога. Толь-
ко слезами их не обливай, а то есть невозможно будет...
Маленькая женщина пошарила по углам, достала сыр, муку
и исчезла за дверью.
Капар произнес тост и. опорожнил рог. Заставил выпить и
брата. Приветствовав его приход в родной дом, вручил ему вто-
рой рог. Обиды Бедза стали таять. Глаза его увлажнились.
— На кладбище ты пойдешь... —сказал Капар.—От них и
костей уже нет... Остались только оды с тобой. Хотел тебя сде-
лать таким же, как я... А ты стремился к тому, что у тебя на
роду было «написано... не умёл прощать. Теперь расплачива-
юсь... Знаю, ты не просто так пришел. Моя голова да будет при-
несена тебе в жертву... Только одно прошу тебя исполнить.
— Если смогу что-нибудь для тебя сделать...
— На равнину меня отвези. Погляжу, куда отправили нашу
молодежь из села. Своими глазами хочу посмотреть.
—• Да ведь дороги...
— Эх, ты! Опять душа тебя покинула... ■
— Да ведь...
1 То есть, в дом своих родителей, родственников.
89
— Ты хоть обмани...
— Ну, хорошо...
Капар сунул руку под матрац, будто что-то нащупывая.
—: Иди в башню. Свет с собой прихвати. Сними со стены
ружье. Хоть притронусь к нему...
«Бедняга. Чем он себя тешит. Умирать ему, конечно, йе хо-
чется,— размышлял по дороге Бедза.— Он шел словно бы по
чужому, незнакомому двору — то и дело спотыкался, хотя двор
еще с дедовских времен был вымощен каменными плитами.—
Привык ходить по ровному... Арака в голову ударила. Из ума
выжил он, что ли? Что это ему в голову взбрело?»
Для того, чтобы открыть дверь башни, понадобилось время.
Да и ружье он не сразу достал — пришлось подвинуть к стене
кадушку и стать на нее. Бедза подумал, что никогда в жизни
не держал в руках оружия и не сумел бы зарядить его, если
бы вдруг понадобилось. Следом за этой мыслью пришел страх:
«А вдруг оно заряжено? Вдруг я упаду с ним, а дуло будет
направлено на меня?» Бедза поставил свечу на каменную пли-
ту посреди двора, донес ружье до входной двери, осторожно*
прислонил к стене, потом вернулся за свечой. «Зачем оно ему? —
думал он.— Даже на краю могилы не может оставить свои де-
ла». Едва он толкнулся в дверь, как в голове у него промелькну-
ло: «А, может, меня хочет убить?!» Он в ужасе отпрянул от
двери и, присев на корточки, стал при свете свечи разглядывать
ружье: «Заряжено оно или нет? Сам черт в этом не разберет-
ся!» Когда-то он видел — ружья каким-то образом переламыва-
ют, а потом в ствол загоняют патрон. Но он не решился проде-
лать это: одно неосторожное движение, и ружье может выстре-
лить...
Когда Бедза вошел в дом, поставил свечу на место и напра-
вился с ружьем к постели, в висках у него стучало, как в сель-
ской кузнице. Ему вспомнилось все, что он пережил из-за Ка-
пара, тот выстрел, облачко пыли перед глазами — с тех пор
словно бы и пяти дней не прошло, так силен и живуч был страх.
«Тогда ему не удалось убить меня.— А сейчас я своими рука-
ми подаю ему ружье...»
— Нашел? — спросил Капар. Бедза шагнул к кровати. «На
постель у его ног я больше не сяду,— решил он.— Буду стоять
рядом. Если начнет целиться в меня, отниму у него ружье».
— Больной ты. Лежал бы себе спокойно,— сказал Бедза, по-
давая ему ружье дулом вперед.
Капар взял ружье двумя руками, положил его на грудь ство-
лом к стене, прикрыл глаза, стал гладить приклад. Губы Капа-
ра шевелились, он что-то шептал .невнятно. «Наверное, часто
90
остается один и разговаривает сам с собой,— подумал Бедза:—
Почувствовал свое одиночество перед смертью, и к нему приш-
ло раскаяние».
— Нет, б 1ьше нет... нет... довольно... довольно...—Капар
приоткрыл глаза.и показал на стену.— Там, в другой комнате,
в сундуке мои походные вещи. Принеси их. Оденусь в дорогу...
Там несколько папах. Выбери и себе... Так я и не узнал, что
тебе нравится... Ну, иди. Побыстрей!
Бедза едва не решился бежать. На пороге резко обернулся —
ружье по-прежнему лежало на груди больного. Рванув на себя
дверь, Бедза выскочил из комнаты. Он вдруг перестал верить,
что Капар болен: «Может, его бешеная кровь заговорила, мо-
жет, крови жаждет?» К сундуку он не торопился, постоял в
темноте, прислушиваясь к тому, что творится за дверью и сле-
дя, не приотроется ли она, не просунется ли в щель ствол
ружья. Бедза стоял еще и потому, что он забыл свечу и нужно
было возвращаться за ней к Капару. Как же он забыл взять ее,
что он сможет разглядеть в темноте?
Мысли его оборвал страшный грохот. Казалось, каменная ла-
вина низверглась ему на голову. Сердце его готово было выско-
чить из груди.
Потом Бедза. сообразил, что это раздался звук выстрела и
донесся он из кОхМнаты больного. Поняв это, он почувствовал
себя летящим в бездонную пропасть. Почувствовал и смертную
боль, словно пуля пронзила насквозь его самого. Придя в се-
бя, он на дрожащих ногах подкрался к двери и, обмирая от
ужаса, отворил ее. Увидел голую, свисающую руку. Над крова-
тью — клубы дыма. На полу валялось ружье. И опять ему бро-
силась в глаза худая, безжизненно свисающая рука.
— Убил я его! — Зарыдал он в отчаянии и отчетливо пред-
ставил себе, как маленькая женщина набросится на него, ста-
нет царапать ему лицо и кричать: «Вот он, убийца! Ночью при-
шел, чтобы убить брата!..»
Слабый свет, падающий из распахнутой двери, преследовал
его, высвечивая его следы на холодной осенней земле.
Бедза бежал.
! 5
! И у Дзамата в Кугомыкау были родственники, но ему не
'очень-то хотелось их видеть. «Что за народ такой,— ругал он
своих попутчиков-чабанов,— всю дорогу как сонные шагали.
Будто коровы, у которых в брюхе померли телята. А как почуя-
ли близко араку, словно с цепи сорвались».
91
Все эти дни Дзамат сторонился Сабана, тянулся к другим.
Старался поговорить с каждым с глазу на глаз, сказать слова,,
которые при свидетелях не вымолвишь. Главную свою мысль он
пока скрывал, как мину. Когда они вышли из села, Дзамат
рассудил про себя: «Не знаю, как Сабан и Зарабег, а кто-ни-
будь другой обязательно встанет на мою сторону». И перед гла-
зами его открылась такая картина: где-то на повороте дороги
они отделят от отары лучшую часть, загонят овец в какое-ни-
будь ущелье, спрячут в глухом месте, где ни один человек не
догадается их искать.
Еще больше Сабана Дзамат опасался Зарабега, но все же
подошел к нему как бы шутя: «Скажи, Зарабег, если бы ты был
князем, неужели такого бедного пастуха, как я, ты бы овцами
не одарил?..» Зарабег усмехнулся в ответ: «Какой ты пастух?
Медведь ты кладбищенский...» «Неужели я и в подпаски не го-
жусь?» «Конечно, н§ годишься»,— махнул рукой Зарабег. Поняв,
что говорить с ним бесполезно, Дзамат подступился к Гацыру:
«Гацыр, когда ты за чужим скотом ходил из года в год, глаза
твои не горели от зависти?» «Глаза пастуху для другого нуж-
ны»,— пожал плечами Гацыр. «Глупые вы были, а то договори-
лись бы между собой и угнали отару. Где-нибудь за хребтом
продали бы скот, построили бы себе двухэтажные дома...» Поду-
мав, Гацыр покачал головой: «Лучше Коста никто не сказал:
тонка человеческая кожа, а умирать ведь не хочется...» Когда
настала очередь Бедза, Дзамат начал издалека: «Бедза, ты в
правлении на бухгалтерских счетах щелкал, а кто теперь наши
страдания подсчитает?» «Откуда мне знать? Нашел о чем спра-
шивать»!— недовольно проворчал Бедза. «Получается, что мы
даром работаем?»—. не отставал Дзамат. «Вон Сабана спраши-
вай, он здесь старший»,— отвечал Бедза. «Неужели нам даже по
десятку баранов не дадут?» «А от сотни ты бы отказался?» «Пе-
щеру целую овцами набей, я бы и тогда не отказался. Через
перевал бы их на плечах своих перенес. Сеном бы с рук кор-
мил!»
Словно сок из камня выжимал Дзамат — ничего не сумел до-
биться. Проходя, он присматривался к боковым ущельям, мимо
которых они гнали отару, но в уме он держал одно из них —
Цамалаггом... Сюда он ходил на медведя, здесь даже в засуш-
ливый год не выгорала трава. Когда все бросились по своим
родственникам, Дзамат решил осмотреть заветное место. Он
подвязал к поясу нож, вытащил из сумки гранату, лимонку, су-
нул ее в карман широких парусиновых брюк, взял посох и дви-
нулся в путь. Перепрыгнул через речку,., бегущую по оврагу,,
поднялся по склону, пересек поляну Цускугом, прошел по шат~
92
кому деревянному мосту и остановился там, где раздваиваются?
ущелья Цамалаггом и Суарта. Высоко на пике скалы виднелась
башня, сложенная из каменных плит, скрепленных известковым-
раствором. Эта было святилище Чырын. Сюда приходили на
праздники даже с равнины. Дзамат не знал, каких милостей:
следует просить у этого святого, но все же снял шапку и про-
говорил торопливо:
— Да будете вы благословенны, святые Чырына! Примите и:
меня в число тех, кому оказываете помощь.
«Ни черта они мне не помогут»,— подумал Дзамат, надевая
шапку. Отсюда он возил сено, здесь охотился на туров, ходил
по следу медведя, но никогда не выпрашивал милостей у этих
святых. Дзамат верил, что какие-то небесные силы существуют.
Чья-то молитва до них доходит, и смотришь — повезло человеку..
Другие вроде бы приготавливают те же три пирога, делают те
же подношения, а потом со скалы срываются, или под камнепад
попадают. Мысли Дзамата вернулись в прежнее русло, и он сно-
ва чертыхнулся: «Если бы эти дураки не боялись Сабана, онег>
бы поняли меня! А кто такой Сабан? Хромой, калека, сиди се-
бе возле печки и гладь свою ногу! Так нет же! Он колхозный
скот полез спасать... Эх, Сабан, будь у тебя голова на плечах —
загнали бы мы отару в Цамалаггом, подождали бы, пока немцы
одержат верх, поделили бы баранту на всех, и каждый вернул-
ся бы домой богатым». Он подсчитал быстренько — получалось,
что на его долю приходится четыреста голов. Досчитал, какой
приплод дадут овцы за год, потом за пять лет, и голова его за-
кружилась от радости .Он знал пещеру в этом ущелье, в кото-
рой свободно поместится вся его отара без остатка, да еще
столько же. И от дождя они были бы укрыты, и от ветра. А се-
но можно добыть в соседних селах. У каждого здесь родствен-
ники, с богатым всегда поделятся.
Дзамат шагал, зорко осматриваясь по сторонам. По север-
ным склонам почти к самой дороге спускался лес, на южных —
редкие кустарники. Трава между ними была скошена. Ни лю-
дей, ни скота Дзамат не заметил ни разу. Хорошо бы дойти до
пещеры прежде чем стемнеет. Еще один поворот дороги остал-
ся позади, и тут Дзамат увидел человека. Тот поил коня. Вода,,
выбившись из расщелины, стекала по скале, образуя у ее под-
ножья небольшой омут.
Дзамат крепко выругался про себя: остаться незамеченным
он уже не мог. Человек что-то говорил своему коню, поглаживая
его по гриве. Дзамат видел, как вздувались толстые вены на:
крепкой шее человека. Он вел себя так спокойно и по-хозяйски,,
словно стоял во дворе своего дома. Дзамат невольно нашарил
93
свою гранату: чего не бывает? Если это Мукара-насильник1, то
один вид гранаты охладит его. «Боюсь я его, иначе бы, за гра-
нату не схватился,— подумал Дзамат.— И Мукара бы он .мне
не напомнил».
— Да будет счастливым ваш путь! — твердым голосом про-
изнес он. Мукара живо обернулся. Как вроде бы вздрогнул от
неожиданности, но страха на большом, словно из камня высе-
ченном лице его — никакого.
— Счастьем да будешь ты полон,— ответил человек.— Под-
ходи поближе.
Зеленоватые глаза его лучились, казалось, пронзали наск-
возь, и Дзамат невольно отвел взгляд.
— Афсург2, поприветствуй нашего гостя,—человек мягко по-
хлопал коня по шее.— Поздоровайся с ним.
Конь помахал головой.
«Какое имя могло бы ему еще подойти? — подумал Дзамат.—
Пет, только Мукара. Мукара.»
Человек протянул коню что-то белое, похожее на кусочек
горного хрусталя.
— Сахар любит. Если не угостишь, будет толкать тебя, тре-
бовать.
«Интересно, откуда у него сахар? — размышлял.Дзамат.— Не
простого путника бог мне послал, надо с ним быть настороже».
— Отдыхаете? — спросил он.
— Да разве мы знаем, что такое усталость? Загрустил Аф-
сург, вот мы и остановились, поговорили.
— Поглядеть со стороны, так ваш конь не очень-то привы-
чен к горам.
— Горные, степные ли дороги — все изведал Афсург.
— Неужели вы через перевал перешли? — Дзамат сделал
удивленное лицо. .
— А ты никак дезертиров выслеживаешь? — насмешливо
спросил Мукара и глаза его опять сверкнули.— Ну и как, по-
хож я на дезертира?
Повстречав мужчину, Дзамат каждый раз задумывался: «А
этот почему здесь остался? Почему не на фронте?» Вот и Му-
кара пробудил в нем сомнение.
— Какой там дезертир,—добродушным голосом проговорил
юн.
'Мукара — великан, персонаж Нартовского эпоса.
2Афсург — сказочный конь.
94
— Ты похож на хлебосольного хозяина нартовского пира..
Всех бы хлебом-солью угостил, а закрома твои остались бы
полными.
— Гляжу я, ты сын осетина! — рассмеялся Мукара.— Значит,
мы поладим. Знакомство наше да будет счастливым! — Он дос-
тал из переметной сумы бутылку, заткнутую кукурузной коче-
рыжкой, маленький рог, половину уалибаха, вареную баранину.
Положил все это на камень.
Дзамат наполнил рог, подал ему, Мукара.
Тот взглянул на небо, на легкие пушистые облака и ска-
зал:
— Все сотворил бог, да будет свято его имя! Сотворил че-
ловека из комка глины и вдохнул в него жизнь, потому что зем-
ля без человека ничто. Так пусть же все люди, достойные свое-
го предназначения, будут счастливы! О боже, ничто на земле не
происходит без твоего ведома, и нам тут нечего добавить. На-
ши родные в тяжелом положении. Сохрани их живыми и здо-
ровыми. Пусть в самом скором времени мир успокоится...
Дзамат произнес «аммен» и выпил. Арака обожгла горло,,
мягким теплом разлилась по усталому телу, зашумела в утом-
ленной голове, и Мукара показался Дзамату человеком, в ко-
тором он найдет ум и надежду.
— Мое имя — Дзамат,— сказал он.— Я из Рагикау. Родился
в здешних местах и считаю себя горцем. Он прикрыл глаза,
словно вспоминая, замотал головой.— Здесь под каждым кустом;
прятался медведь, и в свое время я славно поохотился. Медве-
жьего жира у меня набиралось с кадушку. Откуда телько не>
приходили ко мне. Берите, говорил я им, лучшего жира для ле-
карства не найдете. Охота моя всегда была удачной, и я черес-
чур поверил в свою судьбу. Однажды пошел я на охоту один,
поднялся я к самым вершинам. Знал там медвежью берлогу.
По узкому карнизу к ней надо подбираться. Короткий, но опас-
ный путь. Этот карниз еще называют медвежьей тропой. Снизу,
из ущелья его не видно. Пройдешь по нему, а оттуда до берло-
ги два шага. Карниз шириной не больше пяди, местами — с ло-
коть. Идти надо лицом к скале, спиной к пропасти. Кто говорил,
что путь этот — десять метров в длину, кто — пятнадцать. Я шел
впервые, но почему-то верил, что все будет хорошо... Эх, лучше
бы мне в тот день сидеть дома!..— Дзамат с горечью махнул
рукой.— В левой руке у меня была заряженная винтовка. Шел
босой, цепляясь за каждый выступ. Был момент — оцепенел от
страха: мне показалось, что сейчас упаду навзничь. Стукнул-
лбом об скалу и пришел в себя. Как раз в этот момент и уви-
дел, что навстречу мне идет медведь. Поднявшись на задние ла-
95;
*ш, будто человек, мордой к скале. Чудо, да и только! Я даже
1не испугался, словно с дорогим родственником лицом к лицу
столкнулся. Между нами было от силы шага два-три. Помню,
я улыбнулся медведю. Он тоже смотрит на меня, будто сказать
■что-то хочет. И вдруг на глазах его показались слезы, как у
ребенка... Пожалел он меня или что другое?
— Может, от вида крови сердце у него зашлось,— предпо-
ложил Мукара.
— Так оно, наверно, и было. Я совсем забыл, что на лбу у
меня выступила кровь... Повернул он назад. Удаляется и время
ют времени поглядывает на меня. Потом скрылся.
— После этого ты больше не ходил в те места?
— Нет. Тронули меня медвежьи слезы... Прошло два года, и
ко мне опять вернулась охотничья страсть. Поднялся я к лугам,
где туры пасутся — нигде ничего. Потом вдруг неожиданно
встретился с медведем. Сердце подсказывало мне: не стреляй,
это тот самый медведь, который пожалел тебя! И все же я вски-
нул ружье. Наверное, рука опередила мысль... Пуля прошла ми-
мо цели. Медведь набросился .на меня, выбил из рук ружье. Я
сгоряча говорю ему: Что ты делаешь, проклятый, это не мое
ружье!» Навалился он на меня. Извини, из ляжки моей кусок
.вырвал... Полумертвым меня бросил. Кое-как дополз я домой...
Больше года болел.
Мукара поднял вдруг мясистую, могучую руку и, указав
пальцем в небо, прислушался. Так он простоял с минуту, потом,
опустив руку, сказал:
— Долгой жизни тебе! Настоящему мужчине всегда есть, что
рассказать.— Помолчав, он спросил вдруг:—решил, значит, на-
ведаться в родные края?
— Гоним отару в Грузию. Остановились возле Кугомыкау,
вот сердце и. не выдержало, потянуло сюда.
— С медведем больше не полезешь в драку?
— Разве что с двуногим.
Мукара не ответил.
— Ты ничего не слышишь? — спросил он, показывая на небо.
— Вы кого-то ждете?
— Друга своего, черта,— буркнул Мукара. Постоял немного,
прислушиваясь, потом сказал: — Кажется, самолет. Немецкий.
Встретился взглядом с Дзаматом, усмехнулся: — Значит, сра-
зился бы с двуногим? Головой надо думать. Сильнее великанов
никого не было на земле, но они были тупые, и нарты легко
•одолевали их. Сила — это один воин, а ум —целое войско.
Жизнь — это бурная река, и того, кто становится против тече-
ния, она уносит, как щепку... Ну как, выпьем еще по одной?
96
— Нет, благодарю за угощение.
— Пусть это угощение пойдет тебе впрок, как материнское
молоко. Наше знакомство да будет счастливым.— Мукара стал
укладывать еду в переметную суму. Помочь себе он не позво-
лил: — Сегодня я хозяин, а ты — мой гость.
Дзамат понимал: Мукара не случайно появился в этих мес-
тах. Наверное, это ущелье ему знакомо, да и о той пещере он
должен знать. Расспрашивать старшего — неудобно, и Дзамат
помалкивал. «Я рассказал ему о себе,— думал он,— теперь его
дело — раскрываться ему или нет.— Он вздохнул, но уже по
другому поводу: — Эх, если бы у нас был такой старший вместо
Сабана!»
А Мукара все прислушивался, задрав вверх голову и высмот-
рев что-то, наконец, сказал спокойно:
— Вон он, во-о-он! Видишь, два облачка! Сейчас пролетит
между ними.
— Вижу, вижу! — крикнул Дзамат.— Вон! Похож на окон-
ную раму?
— Да, да. «Рамой» его и называют... Наплевать ему на все.
— А чего ему бояться? Не из фанеры же он сколочен?
Самолет пересек узкук? полосу неба, которая была видна им
из глубины тесного ущелья, и скрылся, но еще некоторое время
до них доносилось его утробное «ду-ду-ду!»
— Где же найдете такое укрытие, чтобы она тебя не об-
наружила? — задумчиво проговорил Мукара.
— Играем в прятки, как малыши, только в штаны не писа-
емсй... Зажмуришься —и кажется, что тебя никто не видит.
— Все во власти бога,— сказал Мукара.— Слава ему!
Дзамат собирался вернуться с ним обратно. По дороге тот
наверняка расскажет ему о себе. Но Мукара крепко пожал ру-
ку Дзамату и сказал:
— Ну, всего, мне надо торопиться. Я направляюсь к источ-
нику Калмыты Суар. В молодости часто болел, и мне посове-
товали пить эту воду. Так что это ущелье и мне дорого. Здесь
я нашел лекарство, здесь выздоровел. Вот и мчусь к своему ис-
точнику...— Он вскочил в седло.
— Счастливого пути!
— Дай бог тебе удачи!
6
Когда чабаны прошли через Кугом, и село скрылось из ви-
ду, ущелье на время выровнялось. Внизу, словно натянутая стру-
на, блестела полоска реки. Дорога шла под уклон. Там, где у
7 Небесное зеркало м
/
поворота дорога и река пересекались, виднелись остатки поки-
нутого села — одна уцелевшая башня среди руин. Сердце Саба-
на дрогнуло. Он знал историю этого села. Однажды разбуше-
вавшаяся река обрушилась на него и разнесла дома по камеш-
ку. Оставшиеся в живых поднялись и ушли с проклятого места,
бросив обглоданные стены своих домов, бросив кладбище, где
покоились предки...
Сабан встретился взглядом с Зарабегом. Думая о том же
самом, тогг молча покачал головой.
Вчера, когда все чабаны разбежались по родственникам, За-
рабег остался присматривать за отарой'. Принял это, как долж-
ное, словно так и полагалось. Всю жизнь он с овцами. Летом —
на горных пастбищах, зимой — в Кизлярских степях. Как-то ему
предложили: останься хоть на одно лето в селе, жизнь свою
наладь — не послушался он.-— Пропускал он мимо ушей и упре-
ки родственников, и шутки сельских острословов. Однажды лет-
ним вечером Сабан шел по улице. Откуда-то 'доносились звуки
гармоники, оживленные голоса — люди танцевали, веселились.
И тут ему вспомнился Зарабег, представилась вся беспредель-
ная печаль его одиночества, неприкаянность. Зарабег и теперь
был в горах, с овцами. Сабан упрекнул себя: «Что я сделал для
него, чем помог, кроме того, что повторял умеете с другими —
пора, мол, тебе жениться?» В тот вечер он постучался к родст-
венникам Зарабега. Там и узнал о его несчастьи.
Однажды, еще мальчишкой, Зарабег гостил у своей бабуш-
ки. В это время, ночью, когда все спали, на родительский дом
сто обрушился громадный камень. Он лежал до этого на скло-
не горы, и все привыкли к нему, как с бородавке, и давно уже
перестали обращать на него внимание. И вот камень сорвался
и снес дом Зарабега. Погибли мать, отец его, сестра и брат.
Рассказывали: Зарабег не уронил ни слезинки. Но и среди лю-
дей перестал появляться. Говорили: если бы он заплакал тог-
да, слезы унесли бы часть его горя, не тащил бы он столько
лет эту ношу. Сабан размышлял: «Если бы Зарабег знал, что
такое свой ребенок, он вернулся бы к жизни. Тяжести й лише-
ния, которые он испытывает с колхозной отарой, не измерить
ничем. Мы сделали его. орденоносцем, на собраниях называем его
имя в числе первых, называем и тут же забываем о нем... А
человек, кроме всего прочего, должен познать и семейное сча-
стье. Свет, который зажигаешь в своем доме, ярче любого дру-
гого, сон в своей постели — самый сладкий».
И тогда Сабан отправился1 к Зарабегу.
— Скажи мне, Зарабег, если бы ты собрался в дальний путь,
взял бы меня в спутники?
98
— Без всяких сомнений,— ответил Зарабег.
— Тогда ты непременно раскрыл бы мне и свое сердце, не
так ли?
— Сабан, прошу тебя, не начинай этого разговора...
— В правление колхоза люди ходят каждый день. Один од-
но просит, другой — другое. Тебе что, ничего не надо?
— Я ни в чем не нуждаюсь.
— Поезжай куда-нибудь, отдохни.
— В колхозе есть больные, их и отправляйте на отдых.
— Ну, хорошо, отдыхать ты не хочешь, А просто посмотреть
другие края? Поглядеть, как живут в других местах люди?
— Спасибо, Сабан, поздновато мне путешествовать.
— Неужели тебе и свой дом не нужен?
— Живу у родственников, у меня там отдельный угол.
— Хочешь того, или нет,— но разве на этой земле не дол-
жен вспыхнуть твой огонек? Подумай об этом. Каждый должен
четыре стены построить. Выбери себе место. На днях я опять к
тебе зайду.
«Если у него будет свой дом, разве ему не придет в голову
мысль о женитьбе? Красота дома —это женщина, ребенок —
главная его опора. В крайнем случае мы его на готовую свадь-
бу пригласим»,— Сабан искал путь к сердцу Зарабега.
Когда колхозники сообща накрыли дом, сложенный из сама-
на, Сабан стал думать о другом: «Как его склонить к этой мыс-
ли? Как на него подействовать?» Он расспрашивал его родствен-
ников: Зарабега кто-нибудь видел с девушкой? Те пожимали
плечами, мол, ничего такого за ним не замечалось. Тогда Сабан
пошел на ферму, где Зарабег какое-то время работал. Первая
же доярка, к которой он обратился, рассказала:
— Одной из наших девушек он нравится!
— Рассказывай, ничего не прибавляя и ничего не убавляя,—
оживцлся Сабан.
— Тут не убавишь, и так нечего рассказывать. Наши жен-
щины стали скалить зубы, а девушка им и говорит: «Вы после
работы по своим домам расходитесь, в объятия мужей попадаете,
потому и смеетесь, чтоб вам пусто было. А чем вы лучше меня?
Из божьего сада золотых яблок не таскали — просто счастье
вам подвернулось». В чистую тряпочку она'заворачивала хлеб,
б кастрюльку наливала горячий суп и несла все это Зарабегу,
на пастбище. О чем они там говорили, один бог знает.
— Девушка еще работает здесь?
— Работает она хорошо, только одной работой счастлив не
будешь.
— Никак это Залухан?
99
— Она, она самая.
С Залухан он разговаривал уже в ее доме.
— О разговоре нашем никто кроме нас двоих знать не бу-
дет,— сказал Сабан.
— А если и узнают, так что? Мне таить нечего.
— Зарабег уже долгое время... Я вот думаю, как его угово-
рить. Строительство его дома подходит к концу, хорошо бы и
свадьбу сыграть к этому времени... Вы работали вместе. Знаю,
он не чужой тебе...
— Никак он тебя сватом попросил быть?
— Слышал, ты носила ему еду... Прости за назойливость, но...
— Когда я первый раз принесла, он спросил: «Кто тебя пос-
лал?» Я ему говорю, нам поручили, чтобы мы пастухам горячую
еду доставляли. В этот месяц, говорю, мой черед. А он спра-
шивает: «А трудодни вам за это будут начислять?» Да, говорю.
— Так все же радовал его твой приход или огорчал?
— Несколько дней спустя, он спросил меня: «Змей не бо-
ишься?» А я отвечаю: «Змеями я вместо пояса подпоясываюсь».
Тогда он говорит: «Это хорошо, а то они здесь часто попада-
ются». На следующий день змея прямо из-под ног у меня выско-
чила. Толстая, длинная, как веревка. Завизжала я от страха.
Прибежал Зарабег: «Что случилось?» «Змея! Змея!» — показы-
ваю ему на кусты. Пожалел он меня, зачем, говорит, тебе эти
трудности? Сколько раз еще я носила ему еду, но он так ничего
и не понял...
— Поймет, мне кажется. То, что ты к нему ходила, так про-
сто не пропадет. Ласковое слово даже зверя делает ручным.
— Превратись я в пастушью собаку, он бы полюбил меня,
бросал бы объедки со своего стола...
Сабан стал думать: где должны встретиться Зарабег и Залу-
хан? Где он должен прислушаться к ее сердцу, увидеть живой
блеск ее глаз? И Сабан решил: отправлю ее с пастухами в кош,
всю зиму будет с ним рядом...
На следующий день началась война...
Они приблизились к брошенному селу, и на боковой стене'
башни Сабан увидел два четырехугольных черных отверстия —
зоркие глаза башни, чуткие ее уши. Строившие ее разве могли
знать, что когда-нибудь люди уйдут отсюда, покинут свои разру-
шенные жилища.
Сабан подошел к Гацыру, спросил его:
— Гацыр, когда жители покинули это село?
— Лет пятнадцать тому назад,— последовал ответ.
— Зарабег, кажется, отсюда родом?
— Здесь погибла его семья. Но это было раньше, еще до
100
наводнения,— скасзал Гацыр'и продолжил:—Предание есть об
этом селе, может, ты слышал? Нет? Говорят, раньше здесь никто
не жил. Тут и сейчас, смотри, какой лес, а раньше деревья до
небес доставали. Трава, говорят, была по пояс, и от ее сладко-
го запаха голова кружилась. И вот оказались в этих местах
охотники из Рынд зыкау. И уже не хотели уходить отсюда. Вдруг
откуда-то с неба послышалось: «Здравствуйте, достойные люди
из Рындзыкау!» Удивились они, а вернувшись в свое село, тут
же рассказали старшим обо всем, что видели и слышали, а по-
том добавили: «Н .а всей земле не найти лучшего места для жиз-
ни. Давайте поселаимся там. Сколько можно висеть на этих кру-
тых скалах?»
Самый старши. й в селе слепым был и немощным, и собрав-
шиеся направились к нему домой: «Как нам быть?» Зашевелил-
ся, говорят, слепой старец и говорит: «Хороший край вы отыска-
ли. Кто поселится там, в богатстве купаться будет. Сожмите
там землю в кулаке —жир потечет, трава там, что масло. Но
при всем этом счастья вы там не найдете. Чувствую я: от радо-
сти вы с ума сходжте, не послушаетесь меня, знаю. Раз так, иди-
те в те края, но слов моих не забывайте — радости там вы не
найдете...» Сбыли сь слова слепого старика — бурьяном, крапи-
вой заросло это м«есто...
Дошли до погибшего села. Сабан подумал, что Зарабег спус-
тится вниз, зайдет на кладбище, но голова отары прошла в сто-
роне от села, проюлел мимо и Зарабег.
— Гацыр,— сгс росил Сабан,— как это он на кладбище не за-
глянул? Хоть бы рэукой к могилам прикоснулся.
— Какие там могилы,— вздохнул Гацыр.— Река все снесла
с лица земли... Несчастным уродился Зарабег. На всем белом
свете, наверное, такого несчастного не сыщешь. Когда погибла
его семья, он был: совсем маленьким, и сердце умерло у него в
груди...
7
Услышав дроблый перестук копыт, Сабан оглянулся. Их на-
гонял Даки, преда едатель райисполкома. Оглядев отару, он спро-
сил:
— Ну, как вы>
— Погляди и увидишь, как мы, — недовольно проворчал
Гацыр.
— Живы-здоровы?
— Никто не умер пока,— снова раздался скрипучий голос
Гацыра.
101
Габылу, младшему брату его, было всего четыре месяца, ког-
да он осиротел, и его вскормила грудью мать Даки. Ее Габыл
и считал своей матерью. Даки все время был занят обществен-
ными делами, дома ночевал редко, но благодаря Габылу дом
не остался без мужчины.
«Теперь тревожное время, и можно понять беспокойство Да-
ки, но он всю жизнь был суетливым и недоверчивым,— скрипел
про себя любивший его Гацыр.— Будто мы все поголовно вреди-
тели... нет, тот, кто не жалеет себя, другого пожалеть не мо-
жет».
«Не замечает меня, что ли? — думал Сабан.— Даже руку не
подал... Жизнь никогда особенно не цвела на лице Даки, но те-
перь он дошел до крайности. Щеки ввалились, скулы вот-вог
прорвут кожу. Когда же он ел последний раз?» .
—■ Едят они что-нибудь? — спросил Даки, не отрывая взгля-
да от озец.— Повыше их не загоняете? Там, наверное, еще оста-
лась трава.
— Стараемся, как можем,— ворчливо отвечал Гацыр.
— Смотрите, чтобы с голоду не подохли. А кто там впереди
отары?
— Бедза и Зарабег, остальные на повозках...
Сабан думал про себя: «Завернуть бы Даки кусок мяса, дать
бы горячего супа...»
— Не гибнут, ничего такого? — продолжал Даки.— Вой, я
вижу, у вас и хромые есть. Осмотрите копыта.
— Как на скачках их погоняем, как же не быть хромым? —
отмахнулся Гацыр.— Конечно, если бы мы'с рук их кормили,
они бы лучше выглядели...
До Сабана председателем колхоза в Рагикау был Даки. В
правление он приходил на рассвете, а уходил за полночь. Весь
день колесил по бригадам: все должен был видеть своими гла-
зами, все знать, на всех недоверчиво поглядывал из-под мохна-
тых бровей...
— Дзамат на повозке, говорите? — спросил Даки.
— Ты что, не веришь? — обиделся Гацыр.
— Он настоящий дьявол. Опомниться.не успеете, как он вас
проведет. Приглядывайте за ним.
— Путы ему на ноги накинуть, что ли?
— Вот увидите, добра от него не будет...
Даки говорил, бывало, о Дзамате: «Он такой пройдоха, что
даже не заметишь, как из горла у тебя кусок вытащит». Что он
ворует, в этом Даки не сомневался. Говорил ему напрямик: —
Парень, тебе мертвого закопать, так ты домой его притащишь —
вдруг и от мертвеца какая-то польза будет.
102
— Давай проверим,— отвечал ему Дзамат.— Будешь уми-
рать, завещай, чтобы похоронил тебя я.
— Хорошо бы от тебя избавиться,— махнул рукой Даки.
Однажды Даки остановил свою бидарку возле правления.
Поводья привязал к стволу акации, а сам направился в каби-
нет. Возле правления стояло несколько человек, среди них и
Дзамат. Он вскочил в бидарку: как я в ней выгляжу?! Под си-
деньем — ящик с откидывающейся крышкой. Дзамат потянул за
крышку и, пораженный, воскликнул: «Несчастье, какое несчас-
тье в бидарке нашего председателя!»
Побежал к Даки, кричит ему от дверей:
— Даки, в бидарке твоей несчастье, что теперь будем делать?
— Закрой дверь, не мешай мне! — отмахнулся председа-
тель.
— Целый мешок картошки в твоей бидарке! Вон люди вок-
руг собрались...
— Скройся с моих глаз!
— Так, значит, председателю можно таскать домой колхоз-
ное добро?:.
Даки выбежал на улицу, вскочил на подножку бидарки —
ящик был полон крупной, отборной картошки.
— Что это такое? — растерянно спросил Даки. Обжег взгля-
дом Дзамата.— Что это такое, спрашиваю?
— Несчастье, больше ничего! — отвечал Дзамат.
— Все это проделки таких проходимцев, как ты!
Даки сел в бидарку, повернул коня к колхозному полю, дер-
нул поводьями. Колеса застучали по сельской улице, по просел-
ку за околицей...
Стал председатель выяснять, кто насыпал картошку в ящик,
но виновного не нашел. Упрекнул Сабана:
— В твоей бригаде одни артисты. Только и знают дурака ва-
лять.
—. Почему ты так говоришь? — нахмурился Сабан.—Может,
кто-то другой за нас работу делает?
— Жуликам и мошенникам надо давать отпор!
И тогда Сабан сказал ему то, чего не решался прежде:
— Даки, люди видят, что ты совсем не жалеешь себя... Но
не надо перегибать палку. О тебе, знаешь, как говорят? Кто о
себе не думает, тот и другого не поймет. Говорят и так: порой
за пазухой у себя проверяет, не положил ли что нечаянно?
— Ты тоже так считаешь?
— Я тоже что-нибудь да считаю...
— Ну, так давай, научи меня уму-разуму.
— Уму-разуму я тебя не учу, но как ты сам не понимаешь:
• 103
если остановился возле рабочего человека, так поговори с ним
по-человечески.
— Соловьем мне уже не запеть.
— Я и так из кожи вон лезу, а мне еще и не доверяют. Ко-
му же ты веришь, Даки?
— Неужели, я такой неуклюжий? — голос Даки смягчился.—
Почему же мне до сих пор никто ничего не говорил?
— Ты не здоров, а скрываешь это от нас. Люди же все ви-
дят... Поезжай, отдохни с месяц, подлечись.
— Не знаю, хватит ли мне месяца, чтобы стать другим че-
ловеком...
Все это было давно, а сейчас, глядя на него, Сабан думал:
«Кремень, а не человек. Другой бы не выдержал на его месте...
Жаль, что я ни разу не был у него дома. Может, в родных сте-
нах он держался проще? В своем логове и волк становится лас-
ковым».
— Не волнуйся, Даки,— подал он голос.— Мы делаем все,
что в наших силах.
Даки повернулся в его сторону:
— Да это же Сабан — он сошел с коня, улыбнулся едва за-
метно: — Хорошо, что нашел вас живыми и здоровыми.— Креп-
ко пожал Сабану руку, покачал головой: —Да-а, немного же от
тебя осталось. А я-то думал, что ты из стали сделан.
Они двинулись бок о бок, направляясь к голове отары. Даки
вел на поводу коня и, резко взмахивая свободной рукой, гово-
рил:
— Помнишь наш разговор? Тогда я тебя не понял. Вернее, .
понял не до конца. Но теперь-то вижу — ты был прав. Вижу, но
ничего поделать не могу — я все тот же Даки. Что достается при
рождении, того и жернова не перемелят...
«Вот когда нужна твоя бдительность, Даки, твоя принципи-
альность,— думал Сабан.— Ты словно рожден для этого тяжко-
го военного времени».
— Отличить правду от неправды .всегда, наверное, было труд-
но,— сказал он.— Мы привыкли считать правдой мнение боль-
шинства. Я, во всяком случае, никогда в этом не сомневался.
Но теперь понимаю—и большинство не всегда бывает право...
— Что нового на равнине? — перебив Сабана, крикнул сзади
Гацыр.— Неужели все еще никак не могут остановить этого про-
клятого немца?
— Остановим,— отвечал Даки.— Весь народ поднялся. И ты,
Гацыр, бросил свой дом и взялся за большое дело. И Сабан —
волочит больную ногу, но от борьбы не уклоняется. Да что там
говорить — девчонки молоденькие просятся на фронт! Сначала
104
укрепления строили, а теперь оружие берут в руки. Нет, Гацыр,
враг далеко не продвинется.
— Что ты называешь «далеко»? Они и так загнали нас уже
в тупик.
— Наши горы им не перейти, это и ребенку понятно. Скоро
погоним их обратно.
Даки сунул ногу в стремя и легко вскочил в седло. Сабан
удивился: «В этом тощем теле волчья сила. А я боялся, что он
с ног может свалиться».
— Завтра увидимся,— сказал Даки и толкнул коня стерши-
мися каблуками сапог; опередив отару, пустился галопом, но
проскакав метров сто пятьдесят, резко развернулся и пошел на-
зад.
«Что он забыл?—недоумевал Сабан.—Вечно торопится, всю
жизнь спешит».
Когда между ним и Сабаном оставалось метров двадцать,
Даки остановился и как-то разом обмяк в седле, сгорбился. «Мо-
жет, сердце прихватило? — испугался Сабан.— Сейчас свалится
с коня!» Он бросился к Даки, изо всех сил налегая на палку,
стараясь не касаться земли раненой ногой. Получился не бег,
а какие-то неуклюжие прыжки. Приблизившись, Сабан увидел,
что Даки плачет, не отирая слез с лица.
— Большое горе, Сабан,— сказал он, сойдя с коня.
— Плохие... вести? — тревожась, спросил Сабан.
— Черная бумага... Похоронка на Габыла пришла.
— Ты своими глазами ее видел?
Даки сунул руку в карман гимнастерки и вытащил бумагу
настолько, чтобы Сабан мог увидеть ее краешек.
— Когда я говорил с Гацыром, чуть сердце у меня из груди
не выскочило,— Даки опустил голову.— Как бы он не догадал-
ся...
— Успокойся,— сказал Сабан, понимая, что словом тут не
поможешь.— Война есть война, она без крови не бывает. Сколь-
ко еще придет черных бумаг... Но случается ведь так, что бума-
га приходит, а человек живой...
— Перед этим я видел сон. Будто играем мы с Габылом на.
какой-то красивой поляне в альчики. И вдруг нас зовет наша
мать. Я никогда раньше не видел ее во сне. Прислушался я —
не обоих зовет, а одного Габыла. Он побежал к ней. А я оби-
делся и кричу: «А меня почему не зовешь?» Она махнула мне
рукой: стой на месте...
— Даки, я тебя прошу,— Сабан взял его под руку,— не
верь этой бумаге, забудь про нее...
— Я никому ее не показал. Боюсь за Гацыра.
105
—» Не надо ему говорить. Пусть не знает пока, а дальше —
жизнь покажет... Ты подумай о себе. Все время в пути. За мно-
гое отвечаешь. Отдохнул бы, хоть час бы поспал... Даки, ты слы-.
шишь меня?
— В одном я виню себя, нет мне оправдания. Одна мать нас
с Габылом выкормила. Но сыновний долг перед ней только он
выполнил, все ее заботы взял на себя. А я, даже спасибо ему
никогда не сказал. Не посидел с ним, не поговорил... Что же я
за человек такой? Нет, не оправдывай меня, Сабан...
— Ты нужен людям, Даки. Знаешь, как цыганки теперь га-
дают? Ваш солдат, говорят, в пути, дорога нелегкая, но жизни
его ничто не грозит... Ты и гадалка теперь для людей, ты и
Совинформбюро.
Даки постоял, опустив голову, потом сел на коня и едва
слышно вымолвил:
— Иди к Гацыру...
Возвращаясь к отаре, Сабан думал со страхом: «Как же я
посмотрю Гацыру в глаза? Нет, не подойду к нему...»
Гацыр подошел сам:
— Ну как, все вопросы решили?
— Ты же знаешь, Даки! Пока не вдолбит тебе, пока не убе-
дится, что ты его понял...
— Если что-то секретное, то я не буду приставать. Только
учтите — мы тоже не дети. Нехорошо получается...
— Да нет же, Гацыр, какие секреты? Он ругал меня за то,
что я не остался со своей ногой в селе...
8
Дзамат на бричке ехал впереди, за ним на телеге — Ануси.
На рассвете, когда стали запрягать лошадей, Дзамат присел
возле Сабана на корточки и, глянув на него снизу вверх, по-
жаловался:
— Что-то тело ломит, знобит. Наверное, малярия... Может, я
на бричке поеду?
— Где,же ты нашел малярийного комара? Как он тебя уку-
сил?
— Если не разрешаешь, так и скажи! А допросы мне нечего
устраивать! Ты и мертвому мне не поверишь...
— Ладное— махнул рукой Сабан,— будь по-твоему, все рав-
но пользы от тебя немного.
Теперь Ануси ехала за* бричкой, которой правил Дзамат, дер-
жала вожжи в руках и думала, о том, что каждый шаг ее по-
слушного, полусонного мерина приближает тот миг, когда впе-
106
реди покажется знакомое село и, попрощавшись с чабанами,
она войдет в дом своей тети. Оставался еще день пути, и Ануси
надеялась, что, зная об этом, Сабан постарается остаться с ней
наедине, чтобы сказать то, чего она так давно ждала. Однако
надеждам ее не суждено было сбыться — вместо Сабана с ней
был Дзамат. Сабан же уйдет с отарой за перевал и, возможно,
она никогда больше его не увидит...
Дзамат же не зря прикинулся больным. Он знал — непода-
леку от летних пастбищ колхоза Рагикау есть оползень, схо-
дящий к дороге, и связывал с ним свой замысел. Чтобы выпол-
нить задуманное, ему надо было обогнать отару и осмотреть это
место при дневном свете. Здесь путь отары должен оборваться.
Дорога проходит под оползнем, камни сыпятся на нее и летом,
и зимой, но мелкие, в основном щебенка. С другой стороны —
бездонная пропасть. Если оползень обрушится вниз всей своей
массой, дорога окажется перекрытой. По ней не то, что овцы,
муравей не проползет. Имея гранату и зная, куда ее бросить,
нетрудно вызвать обвал. Важно лишь, чтобы никто не видел те-
бя. Об этом Дзамат думал всю ночь. Он места себе не находил,
видя, что отара уходит от него — еще два-три перегона, потом
перевал, а там уже ничего не сделаешь. На рассвете ему прис-
нился камнепад, обрушившийся на дорогу и перекрывший ее,
приснились чабаны, поворачивающие отару назад, и, проснув-
шись в радостном волнении, Дзамат, еще не помня себя со сна,
нащупал гранату — она была на месте — и перевел дух: теперь
он был уверен, что замысел его удастся. Успокоившись в слад-
кой полудреме, он стал думать об Ануси. Ему представились ее
глаза и вся она, обнаженная вдруг, и, пламенея от страсти, он
прошептал, скрежетнув зубами: «Эх, прижать бы тебя, впиться
в твои губы!» Ему вспомнилось: в таком же состоянии он пре-
бывал перед своей женитьбой, когда будущая жена его еще жи-
ла в родительском доме, дожидаясь свадьбы, а он —кинжал в
ножнах — нетерпеливо считал дни... Все это время, что они на-
ходятся в пути, старался держаться поближе к Ануси, ему хоте-
лось понять, почувствовать хотя бы, как она относится к нему.
Но понял он совсем другое: между ним и Ануси стоял Сабан.
... Дзамат давно бы остановил бричку и заговорил с ней, но
для этого нужно было придумать хоть какой-нибудь повод. При-
близившись к склону, на котором кое-где вразброс, поодиночке
росли деревья, Дзамат, наконец, натянул вожжи, соскочил с
брички.
— Ануси! Посмотри сюда!
Высунувшись из-под тента, натянутого над телегой, она ог-
лядела склон. '
№
— Что ты там увидел?
— Слезай с телеги, сейчас покажу!
Ануси спрыгнула на дорогу, потянула вниз подол и подошла
поближе к Дзамату.
— Как ты думаешь, на этом склоне можно косить сено, или
нет?
— Слишком он крутой,— сказала Ануси.—Наверно, нельзя.
Не удержишься там.
— А мы все же косили.
— Слишком опасно, можно сорваться.
— Никто никогда оттуда не срывался.
«Больной наш что-то очень быстро выздоровел,— подумала
Ануси и глянула на Дзамата.— Глазом не моргнул — обвел и
Сабана, и стариков...»
— Ты знаешь, как мы здесь косили? Попробуй, догадайся!
— Не знаю,— недовольно отвечала Ануси.
— Смотри! Видишь деревья? А вон камни, похожие на стол-
бы. Привязывайся к чему-нибудь и коси. Пройдешь одну поло-
су, отпусти веревку на ее ширину и коси вторую... Да, такие ко-
сари были в этом ущелье... А еду им носили такие девушки, как
ты.
— Я бы побоялась идти в такое место,— сказала Ануси.
— Ну, конечно! Разве угонишься за косарем, который отве-
дал еду, приготовленную твоими руками! — Дзамат засмеялся,
ожидающе глядя на Ануси.
— Время уходит. Надо успеть приготовить что-нибудь чаба-
нам,— проговорила Ануси и направилась к телеге.
— Верно говоришь,1— кивнул он.— Время зря пропадать не
должно.
И телеги опять покатили одна за другой.
Дорога то ползла по склонам, дочерна выбитым копытами
прошедшего здесь скота, то прижималась к голым отвесным ска-
лам. Упавшие со скал валуны порой преграждали дорогу и при-
ходилось останавливаться и сталкивать их в обрыв. Замешка-
лись на крутом повороте — лошадь Дзамата запуталась в пост-.
ромках,— а когда повернули, наконец, из-под выступа скалы вы-
шли двое солдат с винтовками. Один из них приказал Дзамату
и Ануси свернуть под выступ и остановиться.
— Что случилось? — спросила Ануси.
— Сверху движется колонна,— ответил второй солдат.— На-
до пропустить ее.
—" Ваш приказ выполняем! — Дзамат спрыгнул на землю и
залихватски отдал честь.— Ваше дело приказать, наше дело ис-
полнять!
108
Усталые лица солдат казались строгими, и у Дзамата отпа-
ла охота шутить. Он взял лошадей под уздцы и повел в указан-
ное место. Следом двинулась и Ануси.
Вскоре показалась колонна, которой они уступили дорогу.
Десять пушек, накрытых брезентом. Каждую пушку тащили два
коня и сопровождали три солдата. Каждый из них посмотрел
на Ануси, но какими-то усталыми, невидящими глазами. Уста-
лыми выглядели и кони. Казалось, они вот-вот заснут на ходу
и свалятся вместе с пушками в пропасть.
«Они не должны так просто пройти мимо,— подумала Ану-
си.— Надо хоть теплое слово им сказать». Она подошла к брич-
ке, вытащила из алюминиевой кастрюли куски мяса, сваренно-
го вчера, побросала их в передник и, подобрав его концы, бро-
силась вслед за колонной. Догнав идущего за последней пушкой
солдата, она окликнула его, и тот остановился.
— Это вам,— проговорила она, смущаясь.— Ешьте, пожалуй-
ста...
Вернувшись к Дзамату и увидев его напряженное лицо, она
спросила:
— Что с тобой? Ты всегда трещишь, как сорока, а тут буд-
то язык проглотил.
— Кровь во мне остановилась, поняла?! — казалось, он сей-
час вскипит от злости.— Чего они тебя глазами пожирали?
* * *
Пастбища села Рагикау располагались на ровном, открытом
месте. Слева шумела река, справа начинался пологий, лесистый
склон. За склоном, над лесом возвышались горы, бурые, гбудто
покрытые ржавчиной. Дзамат и Ануси остановились возле вре-
мянки, сложенной из обломков сланцевых плит. Внутрь вела де-
ревянная дверь, вместо петель — кожаные ремни. К боковой сте-
не был прислонен закопченный дочерна чугунный котел. Дза-
мат установил его на три таких же закопченных камня и вы-
нес из времянки охапку дров.
— Это из запасов Гацыра,— сказал он.
Уложил дрова под котел,— расщепил лучину, разжег огонь.
Дрова еще не успели заняться, а Дзамат уже принес воды и не-
много налил в котел, чтобы подогреть, вымыть его и после это-
го готовить пищу. Он прямо горел весь, желая угодить Ануси.
Когда она достала из сумы кусок сырого мяса и положила его
на доску, Дзамат снова вырос перед ней.
— Говори, Ануси, что еще нужно сделать,— сказал он.— Хо-
чешь, я шампуры выстругаю? Ты только намекни, и я тебе с
вершины Черной горы тура доставлю.
109
— Распряги лошадей,—Ануси кивнула головой в сторону
брички,— жалко их.
— Лошади, да, конечно... я хотел сначала помочь тебе, но о
них тоже не забывал,—- Дзамат пошел к лошадям, подгоняя се-
бя самого: «Быстрей, быстрей! Как только мясо окажется в кот-
ле, замани ее во времянку... Ох, Ануси, разожгла ты мою кровь,
а лекарство мое у тебя... Твоя нужда больше моей: муж твой
когда еще ушел, и когда еще придет... Да и придет ли, еще у
бога спросить надо...»
Дзамат опять вернулся к Ануси, присел возле нее на кор-
точки, стараясь заглянуть в глаза, разжечь тот огонь, который
пылал в нем самом. Однако она не смотрела на него, склони-
лась над доской и резала мясо.
— Как будет называться наш ужин?—пытался он развесе-
лить ее.— Суп или что-то другое?
— Пока пусть без имени варится...
Каждое ее слово будоражило его, и Дзамат, боясь за себя,
перестал с ней разговаривать. Чистил картошку и молча наблю-
дал .за ней. Щеки ее так свежи, словно не знают прикосновения
мужских ладоней, словно их никогда не касались губы ее му- *
жа...
И у его жены были такие же щеки — хоть зубами их рви,
пей их красоту. Ему верилось: красота ее будет вечной, никогда
не кончится. Прошел год,. и лицо ее увяло, поцелуи не имели
вкуса, словно он не губы целовал, а прикасался к мокрым тряп-
кам...
— Ануси, в конце концов мы — люди,— сказал Дзамат.—
Уже несколько дней идем одной дорогой. Вот я и хочу тебя кое
о чем спросить.
— Спрашивай.
— От мужа весточки ты получаешь?
— В последнее время писем от него не было.
— Его сразу же забрали? В начале войны?
— Да.
— Тех, кто попал на Кавказский фронт, жены уже по не-
сколько раз проведали. Твой случайно не близко находится?
— Нет, он далеко.
— Мне один мой друг написал... Когда, говорит, уходил из
дому, думал: «Что я без женщины буду делать?» Теперь, пишет,
очень доволен — каких только женщин там не попробовал...
— Мне ни к чему чужие письма.
— А жена его между домом и почтой дорожку протоптала...
— Зря ты мне все это рассказываешь. Я тебе в собеседницы
не гожусь.
по
От Ануси шел такой холод, что Дзамат, казалось, сейчас.по-
кроется изморозью; но он все же не терял надежды.
Жена его пока была девушкой, тоже не обращала на него
анимания. И тогда Дзамат сказал ей, сверкнув глазами: «За-
помни, пока я жив, ни один мужчина не женится на тебе». Пос-
лал к ее родителям сватов — им даже рта не дали ..открыть.
Тогда Дзамат пошел сам, пришел и спросил отца: «Почему не
выдаешь за меня дочь?» Отец ответил: «Я свою дочь против ее
воли никому не отдам». Дзамат: «Какой ты хочешь калым?»
Отец: «Эти времена прошли». Дзамат: «Чем я для вас плох?»
Отец: «Да у тебя, я вижу, стыда нет!» Дзамат: «Отдаешь за ме-
ня дочь или нет?» Отец: «Убирайся из моего дома, проклятый!»
Дзамат: «Значит, не отдаешь?» Отец: «Не отдаю!» Дзамат;
«Тогда пусть твоя дочь состарится, сидя у тебя под боком!»
Один парень из их села решил к ней посвататься. Дзамат
подстерег его: «Разве ты не слышал, что я к ней сватался?» Па-
рень: «Слышал». Дзамат: «Так зачем послал сватов?» Парень:
«За тебя же ее не выдали». Дзамат вытащил из кармана нож,
выдернул волосок с головы парня, приставил к ножу, дунул. По-
ловина волоска отлетела: «Не заставляй меня больше встречать-
ся с тобой».
Еще трех женихов отвадил Дзамат.
Спустя некоторое время он опять послал сватов в дом де-
вушки. На этот раз им ответили согласием.
Четырех детей родила и вскормила жена Дзамата, согнулась,
как коромысло, и ему уже не верится, что это та самая девуш-
ка, которая как царевна жила за семью замками...
— Ануси, хватит картошки, или еще чистить?
— Хватит. Даже больше, чем нужно.
Когда Ануси понесла очищенную картошку, чтобы помыть в
реке, Дзамат собрал дрова, лежавшие возле котла, и занес их
во времянку. Как только показалась возвращающаяся Ануси, он
«схватил пустое ведро и пошел навстречу. Поравнявшись с ней,
улыбнулся:
— Вот, решил к приходу чабанов принести минеральной во-
ды. ;
— Принеси,— равнодушно, не сбавляя шага, ответила Ануси.
Дзамат не унимался:
— Ты знаешь, что это за вода? К источнику полуживых при-
возят. Поживут они там, попьют недели две-три и начинают
плясать?
— Далеко до него?
— За час обернусь.
Дойдя до реки, он прошел немного по берегу, потом по лож-
1-И
бине и дальше, прячась за кустами, а кое-где и ползком, сде-
лал круг и подобрался к задней стене времянки, к единствен-
ному окошку ее. Осенью, когда пастухи уходили с гор на рав-
нину, окошко закрывали сланцевой плитой. Дзамат осторожно
вынул ее и залез во времянку...
Помешивая варево в котле, Ануси думала о своей тете, Ма-
шо, до дома которой оставалось совсем уже немного. Ануси
знала — завтра она расстанется с чабанами, и ей хотелось на-
последок приготовить еду повкуснее, чтобы чабаны поужинали
с удовольствием и потом вспоминали свою стряпуху, жалели, что
ее нет больше с ними. Думала она и о том, как будет разгова-
ривать с Сабаном в минуту расставания. Вокруг столпятся лю-
ди, и она сможет произнести всего несколько слов, но при этом
сказать все, сказать, что он самый близкий ей человек на земле.
Поленья под котлом догорали, но подбросить в огонь было
нечего. Ануси помнила, что Дзамат принес дрова из времянки,
и подошла к двери. Приоткрыв ее, остановилась, боясь войти —
вдруг там крысы? «Какая же я трусиха!—упрекнула она се-
бя.— Откуда они там возьмутся? Что им там делать?» Открыв
дверь, Ануси увидела у противоположной стены дрова, и тут ей
вспомнилось: когда Дзамат разжигал огонь, дров возле котла
было довольно много. Не могли же все они сгореть? Вспомни-
лось и другое: когда она вымыла картошку и вернулась с реки,
ей показалось, будто чего-то не хватает, что-то изменилось, что-
то не так. Постояв в недоумении, но так и не поняв, в чем дело,
она принялась за стряпню. Все это насторожило ее, но Ануси
все же переступила порог, сделала шаг, второй, третий... Чет-
вертого сделать не успела — кто-то набросился на нее сзади, об-
хватил железными руками, и она показалась себе пылинкой,
поднятой могучим ветром. Теряя от страха сознание, Ануси уви-
дела себя, переходящей босиком через реку. Вот она бредет по
берегу среди зарослей барбариса, ищет теленка — ее послал
Бедза. Тут ее догоняет соседский парень и говорит, улыбаясь:
«Я тоже ищу. Телку». Дальше они идут вместе, и Ануси не за-
мечает, что направление выбирает ее спутник. Из-за куста выхо-
дит, заступает ей дорогу незнакомец, возрастом постарше ее по-
путчика-соседа. «Мы с ним двоюродные братья,— говорит со-
сед.— Сейчас он тебя украдет». Ануси принимает это за шутку,
а незнакомец хмуро произносит: «Не вздумай даже пискнуть!»
Она пытается бежать, но он хватает ее, сжимает, как в тисках,
и поднимает, полузадохнувшуюся...
То было давно, а теперь, придя в себя, Ануси поняла — это
Дзамат. Он нес ее в темный угол, к деревянному топчану. Ког-
да,Дзамат наклонился^, чтобы положить ее, Ануси оттолкнула
112
его и вскочила на ноги. Локтем она попала Дзамату в челюсть*
и он пошатнулся, потеряв на миг равновесие. Ануси рванулась к
двери, но он догнал ее у порога и схватил за руку.
— Отпусти меня! — она попыталась вырваться.
— Все, что происходит на этом свете,— сдерживая дыхание*
проговорил Дзамат,— делается по воле бога.— Я — волк, ты —
моя жертва. Разве ты слышала когда-нибудь, чтобы волк отпус-
тил свою жертву?
— Пока я жива, у тебя ничего не получится!
— Ты мне нужна живая, румяная, пухленькая. Так бы и
проглотил тебя!
— Скотина ты! Настоящая скотина! — Ануси пыталась увер-
нуться от его горячего, обжигающего дыхания.
— Я скотина, согласен,— Дзамат укусил ее за плечо, она
беспомощно застонала.—Ты же не считаешь меня за человека*
так почему же я должен обращаться с тобой по-человечески?
Ты всю дорогу Сабану глазки строишь. Хи-хи да ха-ха... Ах тыг
проститутка! Ты же своего мужа, солдата, позоришь!
— Дзамат...
~ Молчи!
— Иди вперед! — схватив ее за ворот платья, Дзамат под-
толкнул Ануси к топчану.— Попытаешься бежать — платье ос-
танется у меня в руке!
В этот миг Ануси вспомнила про иголку, воткнутую в платье
чуть повыше левой груди и обмотанную ниткой, вспомнила сло-
ва матери: «Женщина всегда должна иметь при себе иголку. В
любую минуту может понадобиться что заштопать или пришить».
Нитка оказалась короткой, Ануси быстро ее размотала и об-
крутила вокруг пальца, чтобы не выронить иглу, и, сделав пос-
ледний шаг, наткнулась на топчан.
— Ложись! — приказал Дзамат.
— Платье...— проговорила она и повернулась к нему спиной,
докручивая нитку. ,
— Быстрее!
— Только чтобы никому ничего,— Ануси положила ему руку
на голову.—Поклянись.
— Своей собственной кровью клянусь!.. Поторопись!
Ануси целилась в правый глаз Дзамата. Всю свою ненависть
к тому, первому, исковеркавшему ее жизнь, чтобы жениться по
своей прихоти, и к этому, шакалу, хватающему все, что попада-
ется ему на пути, свое поруганное достоинство и несбывшиеся
мечты — все это Ануси должна была вложить в удар. Боясь про-
махнуться, она., дотронулась левой рукой до его щеки, нащупы-
вая цель.
8 Небесное зеркало
113
Левая рука гладила небритую щеку, правая вонзила иглу...
Дзамат заревел, отскочил от нее и, кажется, повалился на
<пол...
9
Бедза ел через силу. Он чувствовал себя загнанным в тупик,
.ж которого нет никакого выхода. Прежде он, бывало, говорил,
что все плохое в его жизни из-за Капара. Но то, что случилось
теперь — такого Бедза себе и представить не мог. Чего стоило
само бегство его из родного дома! Ни в чем неповинный, Бедза
бежал, обмирая от страха и, когда село уже осталось далеко
позади и, казалось, можно было остановиться и перевести дух,
.Бедза словно голос чей-то услышал: «Ты убийца! Люди будут
проклинать тебя! Молва,о твоем злодействе разнесется по всей
земле. После стольких-то лет ты вернулся в отчий дом, чтобы
отомстить родному брату. Именно так о тебе будут говорить.
Оплачут твоего брата и проклянут тебя, ничтожный!»
Бедза для виду похлебал немного супа, приготовленного Ану-
си, и направился к реке. Устроился на берегу, в укромном ме-
сте. Рокот воды отвлек его немного, но вдруг сквозь шум тече-
ния ему послышался дробный топот копыт. Он вздрогнул, огля-
. делся — нигде ничего. Топот копыт коня слышался ему и ночью,
во сне, тот же топот разбудил его на рассвете. Бедза смотрел
на бегущую воду, ему хотелось остановить на чем-нибудь взгляд,
^ успокоиться, но куда бы он ни глянул, всюду ему мерещилось
худое, изможденное лицо Капара, его горящие глаза. Вот ви-
, дится ему: Капар спустил с кровати ноги, встал, опершись на
палку, шагнул вперед, но пошатнулся, едва не упал. Остановил-
ся, постоял и снова шагнул. Подошел к стене. На стене — висит
ружье. Он потянулся к нему... Тут вошла маленькая жена Капа-
ра, закричала на мужа, отобрала у него ружье, унесла и пове-
сила высоко на стену башни... «Как же хозяйка не предупреди-
ла меня? Почему она не сказала, что он уже пытался поднять
на себя руку?..»
— редза, тебе не холодно?
Бедза вздрогнул. Вскочил с перепуга. Рядом с ним стояла
Ануси. Он кивнул в сторону времянки:
— Меня зовут?!
— Я ухожу,— сказала Ануси.
— Куда уходишь? — растерянно спросил Бедза.
— К Машо. Они здесь близко живут, я и сама дойду. И вы
обязательно заходите.
— Иди, иди. Может, и я... Иди.». Как получится. Счастливо
тебе.
114
К Бедза мало кто заходил в гости. Разве что вестник посту-
чит в высокую, плетеную калитку его дома, или с приглашенизем!
на свадьбу кто пожалует. Да и сам он не любил ходить по чу-
жим дворам. Если бы жена его гостила сейчас у Машо, он бы?
все равно не вошел просто так. Попросил бы Ануси: скажи там
моей, пусть выглянет... «Семью свою вспоминает,— думала Ану-
си, стоя возле него на берегу.— Бедный, как он переживает. Ни
разу в жизни нигде, кроме как дома, не ночевал, и завтракал,
и ужинал всегда под своей крышей».
Ануси вернулась к времянке. Зарабег кормил собак. Гацыр
чинил хомут. Чемодан и корзинка Ануси стояли возле телеги.
Сабан полулежал во времянке, на том самом топчане. Ануси.
подошла, сказала негромко:
— Я иду. Ну, счастливого вам пути.
Сабан присел, окинул ее ясным взглядом:
— Что значит «иду?» Пусть овцы еще немного попасутся, ет
мы тронемся...
— Если бы сестра моей матери знала, что я нахожусь рядом
и за целый день не навестила ее...
Сабан откинул покалеченную ногу в сторону, оперся рукой о
топчан и встал.
— Лежал бы,— проговорила Ануси, но ей было приятно его
внимание. Теперь она верила, что он хоть немного проводит ее.
— Значит, оставляешь нас? — Сабан шагнул к ней, затянул-
ся свернутой из газеты самокруткой, выпустил едкий дым, еще
затянулся, потом еще раз. Самокрутка быстро догорала. Сабан
отбросил окурок и печально посмотрел на Ануси.
— Если бы только Машо знала, что вы проходите мимо ее
дома,— улыбнулась она.
— Тогда что, гостинцев.бы нам вынесла?
— К вашему приходу были бы готовы пироги...
— Вот когда будем возвращаться, заглянем к вам.
— Еще бы! Иначе она вас никогда не простит.
— Погляди-ка,—Сабан кивнул на чемодан с корзинкой.—
Как же ты понесешь это?
— Ну, еще раз счастливого вам пути и до свидания,—Ануси
протянула руку и взглянула в глаза Сабану, словно пытаясь
запомнить навсегда его взгляд.
— Провожу тебя немного,— сказал Сабан.
— Зачем?.. Смотри, как я быстро буду идти,—сказала Ану-
си и легко подхватила свои вещи.
Сабан взялся за ручку чемодана, и с трепетом ощутил при-
косновение теплой ладони Ануси.
— Твоя нога!..— проговорила она.
и?
— Вы что это все такого плохого мнения о моей ноге? Она
*еще через перевал меня перенесет, да и обратно идти поможет...
— Вон только до камней,— сказала Ануси.— Дальше я тебя
дне пущу...
— Да я так далеко и не собирался,— улыбнулся Сабан.
Взгляды их встретились. Глаза Ануси сказали: «Если бы ты
•не проводил меня, сердце мое разорвалось бы в груди». Глаза
.же Сабана сказали: «Пошел за тобой, как какой-нибудь ветре-
ный парень. Наши скажут: бегает за чужой женой...»
Ануси представила себе озадаченные лица чабанов, и в го-
лове ее вдруг пронеслось: «Он же не знает, что я разошлась...
с тем! Все собиралась ему сказать, да так и не получилось...»
Сабану же вспомнилась его жена Олацка. Дом его не стал
.&ля нее родным, она то и дело уходила куда-то.
Сабан понимал: она убегает от его больной матери. Мать
уже не могла двигаться, а вскоре заболела и Олацка. Двое
"больных для безнадзорного дома — слишком много, и Сабан ре-
шил отправить жену к ее родителям. Через день он навестил
ее — веселый смех жены был слышен даже на улице. Когда она
вновь появилась дома, он сказал ей: «Ноги твои не идут сюда,
так что не мучай себя, живи там, где тебе нравится». Жена
ушла, и где она теперь, Сабан не знал.
— Война разбросала людей в разные стороны,— сказал он,—
Но не век же ей быть?
— Да,— согласилась Ануси, думая о своем.
И тут, помолчав, Сабан проговорил вдруг:
— Муж твой сражается там. И за тебя тоже... Письма хоть
от него получаешь?
— Сражается, не сражается... я к нему никакого отношения
не имею,— резко ответила Ануси.
— То есть как это не имеешь?..
— Мы еще до войны разошлись.
— Ничего я об этом не знал... Помню, шел в правление, а
ты с подружками бежала в школу. Старшие всегда завидуют
младшим. Вот бы, думаю, снова стать мальчишкой... Вскоре я
узнал, что тебя похитили...— Смутившись и стараясь перевести
разговор на другое, он улыбнулся вдруг: — Опять я забыл — кем
• тебе доводится Бедза?
— Он мой близкий родственник.
— Что-то с ним происходит, а как его спросить, не знаю. И
*не спросить нельзя. Может, его кто-то обидел? Он ничего тебе
•не говорил?
— По семье, наверное, тоскует.
Ш6
— Сколько времени знаю его, а все не могу в нем разобрать-
ся...
Однажды Сабан послал его строить загон на ферме. Ферма
находилась далеко от села, и работники должны были оставать-
ся там на ночевку. Бедза запротестовал: «Почему ты не хочешь,
чтобы мы на ночь возвращались в село?» Сабан объяснил:
«Ходьба туда и обратно будет отнимать у вас много времени».
Выслушав его, Бедза наотрез отказался работать на ферме.
Вспылив, Сабан закричал: «Вечно у тебя все не так, как у лю-
дей! Ты что, лучше всех себя считаешь?»
— Ну, ладно, хватит об этом,— сказал он.— Поговорим, ког-
да зайдем к тебе в гости на обратном пути. Твоя тетя испечет
нам пироги?
— Да вы и не вспомните о нас.
— Почему ты так думаешь? Может, просто ждать не лю-
бишь?
— Есть такие гости, которых можно ждать всю жизнь.
— Ну, тогда жди. Хоть ползком, но приползу.
— Вы сможете вернуться не раньше лета, когда снег сойдет
с перевала... Неужели и тогда еще будет идти война?
— Немцев скоро прогонят, вот увидишь.
— Наверное, тебе известно что-то секретное, о чем нельзя
говорить?
— Я в эти горы верю. Здесь они себе шею сломают, И по-
том... Всему есть предел. Нельзя их пускать дальше, и так да-
леко зашли...
«Возле оврага попрощаюсь с ним,— подумала Ануси.— Ему и
так будет трудно возвращаться. Нога-то болит».
Когда до оврага оставалось шагов пятьдесят, Ануси показа-
лось, что там, внизу, кто-то метнулся в сторону реки. Прямо пе-
ред ними спуск в овраг был пологим, в конце склона вилась
тропинка, по ней и мелькнул этот «кто-то». Ануси замедлила ша-
ги, чуть отстала от Сабана.
— В овраге кто-то есть,— испуганно проговорила она.— Я
видела...
— Точно видела?
—- Кажется, он в телогрейке...
Сабан поставил чемодан на землю и вприпрыжку—с палки
на здоровую ногу — подбежал к оврагу. Присмотрелся, про-
шелся по его краю. На дне оврага журчал ручеек, почти неви-
димый за густым кустарником. Изгибаясь между возвышенностя-
ми, овраг выходил к реке. Сабан не пошел к реке — там, в буй-
ных зарослях шиповника и барбариса могло спрятаться хоть сто
человек.
117
Он вернулся к Ануси, развел руками:
— Исчез.
— Может, это Дзамат? — вырвалось у нее. Она испуганно»
прижалась к Сабану.— Тот, кого я видела, был в телогрейке.
Точно в такой же, как у Дзамата.
Она понимала, что должна обо всем рассказать Сабану, что
Дзамат опасен, как бешеный волк, но ей было стыдно гово-
рить, стыдно думать об этом.
— Дальше не ходи,— она встала на пути Сабана и посмот-
рела ему в глаза. Ей казалось, что она прочтет в них то, чего
он не сказал и, возможно, не скажет.
— Обойдемся без рукопожатий,— улыбнулся Сабан.— Гово-
рят, если, прощаясь, пожимаешь руку, то с хозяином этой рукя
не скоро встретишься.
— Хорошо,— Ануси кивнула согласно и едва слышно произ-
несла: — Я буду тебя ждать.
Сабан стоял и смотрел, как Ануси идет по извилистой тро-
пинке.
— Жди меня,— прошептал он, и сердце его сжалось. Бывало,
такая же тяжесть наваливалась на него, когда он ждал очеред-
ного возвращения жены. Похоронив мать и оставшись в одино-
честве, он решил было вновь сойтись с женой, но подумал: вот
будет потеха для односельчан, вот посмеются они надо мной.
И в нем опять проснулась обида. «Почему я думаю о ней? —
спрашивал он себя.— Почему до сих пор не успокоился? Она
выставила меня на посмешище, а я все мечтаю вернуть ее в
дом...»
КоЫа Ануси подошла к селу и скрылась за крайним домом,
Сабан задумчиво побрел назад. Остановился там, где недавно
мелькнул человек в телогрейке. Он испытал непонятную тре-
вогу, им овладело смутное предчувствие беды...
Пять лет назад колхозное стадо, как всегда в летние меся-
цы, пасли в здешних местах. А в пастухи вызвался идти Дза-
мат. Было у него два помощника. Лето выдалось дождливое.
Один из помощников отправился в село — передохнуть, повиДать
семью, другой — приболел. Скот к вечеру пригоняли на стоян-
ку, там и ночевали. И вот появился какой-то шалый медведь —
выждет момент и начинает гнать какого-нибудь отбившегося
бычка, пока тот не свалится в обрыв. Такое бывало и раньше,
но пастухи всегда находили останки и, составляя акт, прилагали
их как вещественное доказательство. При Дзамате же медведь
начал сбрасывать бычков в такие пропасти, в которые не то
что спуститься, даже заглянуть невозможно было. То лее самое
подтверждал и помощник Дзамата — приболевший пастух. Ког-
118
да пропал третий бычок, в горы отправился заведующий фер-
:мой, но и он вернулся ни с чем.
И тогда Сабан сам сел на коня.
Он застал Дзамата на стоянке. Сабан знал, что холодным
блеском своих глаз Дзамат способен привести человека в заме-
шательство. Поздоровавшись, Сабан не отвел взгляда. «Ищи,
шарь сколько хочешь,— сказали ему глаза Дзамата.— Я пле-
вать на тебя хотел». «Никуда ты от меня не денешься,— ответил
ему про себя Сабан.— Твои фокусы на этот раз не пройдут».
— Ты один? — спросил он.
— Как видишь.
— А где Анду?
— В дальнее село пошел. Малярия его замучила.
— А не пора ему вернуться?
— Он совсем недавно ушел.
Сабан не поверил ему: «Наверное, они издали увидели меня,
эд Анду где-то спрятался».
— Значит, говоришь бычок сорвался с такого обрыва, что
туда ни спуститься нельзя, ни заглянуть?
— Ты что, не доверяешь мне? Если не веришь, спустись и
шосмотри.
— Покажи мне это место.
— Пожалуйста, пойдем!
— Возьми веревку, она может пригодиться.
Дзамат показал ему цепь со стертыми кольцами и тонкую
шеревку:
— Вот все, что у нас есть.
Сабан достал из переметной сумы веревку потолще и бросил
ее пастуху:
— Свяжи их в одно... Неужели и теперь она до дна не до-
тянется?
— Откуда мне знать, дотянется или нет,— недовольно прого-
шорил Дзамат.— Никто из нас эту пропасть не измерял.
Во времянке нашелся шкворень с трехгранным заостренным
концом, взяли и топор. Забросив цепь и скатанную веревку на
•плечо, Дзамат пошел впереди, Сабан с топором и шкворнем
.двинулся следом. По склону, сходясь и расходясь, вились бес-
численные тропинки, протоптанные скотом; там, где тропинки
сближались, по ним можно было подниматься, как по лестнице.
Вся трава была выщипана, лишь кое-где виднелись пожелтев-
шие листочки черемши. Сабан выбрал листок позеленее, поже-
вал — черемша уже стала жесткой, но вкус сохранила.
— Ну, что? — спросил он.— Кто полезет в пропасть?
— Жребий бросим,—ухмыльнулся Дзамат.— И вообще...
119
пришли вместо, меня кого-нибудь другого. Здесь должен святой
работать.
Ушанка его была надета поперек, одно ухо свисало вперед,,
другое назад. «Это он нарочно,— подумал Сабан,— чтобы по-
противнее выглядеть. Назло всем».
— Здесь нужны не святые,— ответил он.— Нужны те, кото-
рых медведи боятся.
— Если не доверяешь мне, зачем послал сюда?
— Ты же сам напросился.
— А теперь прошусь обратно. Как только вернешься в село,
найди мне замену.
Дзамат замолчал. Слышалось лишь его дыхание да ритмич-
ное позвякиванье цепи. Сабану казалось, что парень не выдер-
жит долго — остановится и признается во всем. Однако тот и
не думал сбавлять шага, они все шли и шли вверх по склону.
— Ты сам-то этого медведя видел? — спросил Сабан.
— Анду как-то прибежал, весь бледный. Медведь, кричит,
медведь! Схватил я ружье, бросились мы к скалам. Анду пока-
зывает на лежанку из листьев борщевика: здесь, говорит, он
был, спал, будто человек. Одну руку под голову положил. Так
и сказал — руку. Другой, говорит, мошонку прикрыл. Прямо со
смеху помереть можно было...
Когда Дзамат сбросил свой груз на землю, Сабан понял,
что они подошли к пропасти.
У края обрыва — кустарник, хрупкий, готовый сломаться да-
же от слабого прикосновения. А может быть, кустарник пока-
зался Сабану таким хрупким потому, что рядом не оказалось
ни одного деревца, за которое можно было бы зацепить верев-
ку. Сабан подобрался к самому краю, глянул вниз. Далеко, го-
раздо дальше, чем он предполагал, темнело дно пропасти. «Упа-
дешь отсюда, только мокрое место останется»,— промелькнуло
у него в голове. Далеко внизу — огромный камень, напоминаю-
щий башню. В тени его — снег. Солнце туда, наверно, никогда
не заглядывает, снег так и лежит круглый год.
— Откуда ты знаешь, что бычок упал именно сюда? — спро-
сил он.
— Догадываюсь,— ответил Дзамат.
Присев на корточки, он выводил звеном цепи какие-то узоры
на камне.
— Никакого следа, ничего такого не осталось? Ну, хоть ка-
кая-нибудь шерстинка?
— Кажется, бычок пробежал слева от кустарника,— Дзамат
даже не поднял головы.— Там и следы его есть.
Сабан сходил туда, посмотрел — на земле виднелись какие-то
120
отпечатки. Но они мало походили на раздвоенные следы копыт,
напоминая скорее выемки от удара острым камнем.
«Надеется, что я изменю свое решение,— подумал Сабан.—
Очень уж медленно я действую. Если не доведу дело до конца,
он всю жизнь будет надо мной насмехаться. Нет, так просто от
меня не отделаешься, я твой секрет из бездны вытащу».
— Дай-ка шкворень,— обратился он к Дзамату.— Надо его
укрепить. А ты цепь приготовь.
Обухом топора он забил шкворень в землю и стал обвязы-
ваться.
— Помощь не требуется? — насмешливо спросил Дзамат.
— Что тебе следовало бы сделать, ты очень хорошо знаешь,—
вполголоса сказал Сабан, а про себя добавил: «Сознайся в во-
ровстве, вот и вся твоя помощь».
— Надо бы нам понять друг друга,— как бы между прочим
произнес Дзамат.— Когда в колодец пустое ведро опускают, и
то беспокоятся...
— Если ведро новое, конечно.
— А вдруг я не смогу вытащить тебя обратно?
— Но ты же постараешься?
— Ну, а скажем, я вытащил тебя до половины, а потом из
моих рук выскользнула веревка? Может такое случиться или
нет?
— Может, но не случится.
— Ну, а вдруг случится, тогда как? Я в себе не уверен.
— Посмотри, где тебе лучше стать, где упереться ногами,—
сказал Сабан.— Упрешься вот в этот камень. Когда начнешь вы-
таскивать меня, одной рукой держи веревку, а свободный конец
наматывай на шкворень.
— Давай составим бумагу, что я ни за что не отвечаю.
«Ну, а что ты еще придумаешь?» — Сабан усмехнулся, дос-
тал из кармана карандаш и блокнот, вырвал из блокнота лис-
ток и повернулся к Дзамату:
— Говори, как писать.
— Это не мне тебя учить.
-■— Значит, ни за что не будешь отвечать?.. А судей тебе не
жалко? Как они смогут разобраться, сам ты отпустил веревку
или она выскользнула у тебя из рук?
— Кто не поверит мне, пусть сам придет сюда и все на себе
испытает.
— Дзамат, скажи честно, бросил бы ты свалившегося быка
только потому, что его надо поднимать из пропасти? Ничего бы
не смог придумать? — Дзамат чуть задумался, что-то хотел ска-
121
зать, но Сабан его опередил.— Тогда не будем больше задер-
живаться.
Когда Сабан приказал Дзамату взяться за веревку, а сам1
подошел к бездне, он все еще надеялся, что пастух признается»
в воровстве. Надежда не покинула его и тогда, когда он повис
над пропастью. Однако Дзамат молчал...
Сабан старался не смотреть вниз, зная, что от этого кружит-
ся голова и высота кажется еще большей, чём есть на самом
деле. Но повиснув над бездной и не имея, за что ухватиться,
Сабан растерялся на мгновение и все же глянул и сразу отя-
желел, вцепился в веревку — пальцы его будто судорогой свело.
Какое-то время он опускался довольно плавно, но вдруг, словно
оборвавшись, полетел вниз. «Отпустил меня!» — мелькнула
мысль, и в глазах его потемнело. Веревка снова натянулась, он
почувствовал рывок, завис и опять стал плавно спускаться. «Иг-
ральную кость из меня сделал,—подумал Сабан.— Придется и:
это пережить... А на убийство он вряд ли отважится»... Наконец,
он достиг дна обрыва, почувствовал под ногами землю. Прошел-
ся в одну сторону, в другую — бычком здесь, конечно, и не пах-
ло.
С Дзаматом они договорились: как только Сабан трижды
дернет за веревку, надо его поднимать. Сабан подергал, но от-
ветного знака не дождался. «Издевается»,— подумал он, и в тот
же миг веревка натянулась, и ноги его оторвались от земли..
Дзамат поднял его на метр, наверное, и тут же отпустил. Упав,
Сабан поранил бок об острый камень. Потом Дзамат поднял его
еще выше — и опять сбросил. Теперь Сабан был готов к такому
повороту и смог удержаться на ногах. «Надо было дождаться
Анду,— сказал он себе.— Хоть до утра пришлось бы ждать, а
все же надо было». Веревка натянулась, Сабан оторвался от
земли и, раскачиваясь из стороны в сторону, стал подниматься.
Веревка впивалась ему в ноги, они онемели и, сбрось его сей-
час Дзамат, он бы уже не смог подняться. Вскоре он был уже
на такой высоте, откуда не сбросишь — слишком опасно, и тут
подъем остановился.
— Сабан-ан! Слышишь меня-я? — прокричал Дзамат.
«Теперь уж он покажет все, на что способен»,— подумал Са-
бан.
— Не слышишь меня?!
«Если отзовусь, он еще больше разойдется. Скажу потом, что-
'не слышал его».
— Тебе что, рот зашили? Скажи что-нибудь!
«Подожди, дай только выбраться наверх. Ты мне за все от-
ветишь».
122
'— Ну как, осталось что-нибудь от бычка? Рога, коцыта?
«Тебе, конечно, хочется, чтобы я сказал: да, осталось, при-
знаю твою правоту».
— Веревка застряла в расщелине, никак не могу освободить
ее. Повиси пока, а я сбегаю за подмогой!
«Сам отдал себя волку в лапы: терпи теперь».
Веревка не двигалась минут десять, а возможно и все двад-
цать. Для человека, висящего над пропастью, каждая минута
кажется вечностью. Ноги свои Сабан уже не чувствовал, руки
затекли, и, когда веревка пришла в движение, он не сразу по-
нял, что с ним происходит. Дзамат поднимал его рывками, и Са-
бан начал раскачиваться, как маятник; теперь он смотрел не
вверх, а на отвесную стену обрыва, то удаляющуюся от него, то
приближающуюся, смотрел, ожидая удара и не зная, как пре-
дотвратить его...
Выбравшись наверх и на четвереньках добравшись до шквор-
ня, Сабан пал на землю.
Дзамат был мокрый, словно из воды вылез. Он снял рубаш-
ку и стал вытирать ею голову.
— Каждый год в этот день режь жертвенного барана и
приглашай меня,— сказал он.-— Жизнь твоя висела на волоске.
Можешь считать, что родился второй раз.
Сабан попытался сесть, но тут же повалился навзничь. Ног
он все еще не чувствовал, хоть пили их пилой.
— Теперь ты знаешь, как выглядит твой ангел-хранитель,—
ухмыльнулся Дзамат.— Он похож на меня.
Нагнувшись к Сабану, Дзамат стал растирать ему ноги.
— Ты что, не слышал меня... там, внизу?
— Слышал,— ответил Сабан.
— А почему молчал?
— А что, я должен был песни тебе петь?
— Значит, ты уже и говорить не мог? А я думал — мне на-
зло молчишь.
Когда они возвращались к стоянке, Дзамат сказал:
— Если бы ты крикнул мне снизу, что нашел хоть что-то от
бычка, у меня бы, наверное, прибавилось сил, и я поднял бы те-
бя быстрее... Тебе что, жалко было крикнуть об этом?
— О чем?
— Ну, о том, что бычок упал в пропасть.
— Ничего там нет,— устало проговорил Сабан.— За бычка
будешь отвечать ты, один.
— А кто сможет доказать? Откуда возьмутся свидетели? Бы-
чок упал в пропасть, и его растащили звери. Их здесь хватает.
123
Или ты думаешь, что они тебя ждали? Или твою долю должны
были тебе домой прислать?
Едва дотащившись до стоянки, Сабан сел на скамью, вытя-
нул ноги и принялся растирать их, чувствуя руками следы ве-
ревки, отдающие тупой, ноющей болью. «Не прощу, не надей-
ся,— горячился он.— Твое место в тюрьме, она давно по тебе
плачет... Зверь, двуногий зверь! Зачинщик всех безобразий в се-
ле, вор! Ну, ничего, на этот раз ты за все ответишь!» Когда
боль в ногах поутихла, Сабан сел на коня и, ни слова не гово-
ря, тронулся в обратный путь. Отъехав немного, услышал смех,
нарочитый, издевательский. Резко развернув коня, хлестнув его
плеткой, Сабан поскакал назад. Увидел: на массивном плоском
камне лежал, раскинувшись, Дзамат. «Он всю жизнь будет сме-
яться надо мной! — яростно повторял про себя Сабан.— Всю
жизнь! Будет вспоминать, как дергал меня на веревке, будто
куклу! Если я так просто уеду домой, что он подумает обо мне?
Что я — чучело гороховое? Пугало огородное?»
Сабан оставил лошадь у коновязи и подошел к Дзамату:
— Слезь на землю!
— Ты чего кричишь на меня?
— Слезай, тебе говорю!
Дзамат сполз на животе с камня, встал на ноги, повернулся
лицом к Сабану и усмехнулся, отдавая честь:
— Слушаю, ваше благородие!
— Бери шкворень, веревку и пошли!
— Куда?
— Делай, что тебе велено!
— Сабан, ты извини, но тот, который тебе противен, кото-
рому имя Дзамат, прекрасно знает, что время князей минова-
ло, и мы с тобой абсолютно равны. А теперь позволь спросить—
куда ты меня зовешь?
— К пропасти, в которую бычок свалился.
— Не все закоулки успел обшарить? — с любопытством гля-
нув на Сабана, Дзамат вдруг всплеснул руками: — Ну? А я что
говорил? Конечно, где-нибудь там следы есть, что-нибудь да
осталось!
— Перестань болтать! Шевелись!
— Ты что, хочешь еще раз спуститься? Брось! Составим акт,
и черт бы его брал, этого бычка!
— На этот раз ты полезешь. Достанешь кости, кусок шкуры,
и вот тогда и составим акт.
— Не полезу я.
— А я говорю — полезешь! Теперь веревка будет в моих ру-
ках.
124
— И как только я спущусь до половины, ты обрежешь ее?*
Не выйдет, Сабан.
— Полезешь! Если даже смерть тебя там ждет, не отвер-
тишься!
— Ну, хорошо,— помолчав, сказал Дзамат.— Раз уж ты за-
думал отомстить мне...
Сабан схватил его за плечо:
— Бери веревку!
— Ладно, только отпусти меня.
Опередив на шаг Сабана, Дзамат воровато оглянулся и бро-
сился бежать. Сабан рванулся вдогонку. Дзамат заскочил во
времянку, выхватил нож и стал в дверях.
— Не подходи, убью!
Сабан медленно приближался к нему.
— Кровь прольется, Сабан! Остановись!
Сабан сделал последний шаг. Они стояли лицом к лицу. Лез-
вие ножа, тускло блестевшее на солнце, было нацелено в грудь
Сабана. «Мне нельзя долго стоять на месте»,— подумал Сабан
и, сделав ложный замах левой рукой, ринулся вперед, пытаясь
перехватить руку с ножом. Однако Дзамат успел отскочить на-
зад. Воспользовавшись этим, Сабан схватил с земли камень и
размахнулся, всем своим видом показывая, что бросит сейчас,,
размозжит Дзамату голову. Тот метнулся в сторону, но Сабан
настиг его и успел схватить за руку, выбить нож. Потом был
краткий миг затмения, когда Сабан пинал его ногами, бил по
лицу, хлестал по щекам, пока из глаз Дзамата не потекли сле-
зы, пока он не стал просить пощады...
Дзамат признался все-таки, что продал трех бычков какому-
то человеку.
* * *
«Не зря он скрывается,—думал теперь Сабан. Он вспомнил*
что Дзамат все время куда-то отлучался.— Может, овец пря-
тал? Кругом овраги, лощины. Рядом в селах родственники, до-
говорись с кем-нибудь,—и можно спрятать всю отару».
Вернувшись на стоянку, он увидел Гацыра. Тот смазывал ко-
леса брички таводом. Зарабег помогал ему, держа колесо на-
клонно.
— Дзамат не появлялся? — спросил Сабан.
— Бездельничает где-нибудь,—сказал Гацыр.— Что-что, а
прятаться от работы он умеет.
— А где Бедза?
— Пошел овец проведать.
— Давно?
125!
— Недавно,— сказал Гацыр.— А что случилось, почему ты
опрашиваешь?
— Ничего особенного... Дзамат сказал, куда уходит?
— Мне ничего не говорил,— пожал плечами Зарабег.— На-
верно, араку выискивает. Сам напьется, а о нас не подумает.
— Нюх у него острый,— сказал Гацыр, смазывая очередное
колесо.— Если учует поживу, хоть до дна моря достанет.
Овцы паслись, рассыпавшись по склону и медленно подвига-
ясь в сторону того оврага, куда сбежал Дзамат. Отару выгнали
•на склон перед тем, как Сабан пошел провожать Ануси. Если
присмотреться, со стоянки можно было разглядеть каждую ов-
цу. У Зарабега зрение как у орла, а завяжи ему глаза, он уло-
вит любой посторонний звук, любое движение овец. Дзамат, ес-
ли что и задумал, будет ждать подходящего момента, такого,
когда все смешается, перепутается.
Сабан долго поднимался по склону и, наконец, увидел Бедза.
Тот стоял на вершине, обозревая отару. Нет, Дзамату здесь ни-
чего не светит. Если он что-то и спроворил, то раньше.
«Чего я испугался у оврага? — корил себя Сабан.— Если бы
Дзамат об этом догадался, то-то бы он торжествовал».
К Бедза он не стал подниматься. Ему вспомнилась Ануси, и
сердце его заныло. Ее уже нет с ними, и завтра не будет, и
больше он не увидит ее хлопочущей у вечернего костра...
Сабан повернулся в сторону села, в котором жила тетя Ану-
си и ... увидел идущего па дороге Дзамата. В руке у него —
кувшин и, подняв его высоко над головой, Дзамат размахивал
им, призывая Сабана спуститься. Помедлив чуть, Сабан пошел,
ему навстречу.
— Душа твоя ничего не просит? — издали закричал Дзамат.
Глаза его пылали тем голубым огнем, которым горит арака,
:выплесиутая на раскаленные угли.
— Где ты шатаешься? — спросил Сабан.— Какой овод ужа-
лил тебя под глаз?
«Он ничего не знает! — воспрял духом Дзамат.— Да и как
Ануси могла бы рассказать об этом? Сама бы и опозорилась,
над ней бы и смеялись». В своем поступке он не раскаивался,
да и наказания никакого не боялся. Что с ним могли сделать?
Отправить обратно в село? Но там, наверное, уже немцы, а тут
каждый человек на счету. Об Ануси он сейчас не думал —
всему свое время. Глаз его цел и невредим — это главное, а ос-
тального можно добиться. Перед тем, как отправить его в путь,
мать испекла три пирога, а отец помолился, отдавая сына под
-опеку всесветлого Уастырджи. И вот она, польза молитвы — Уас-
тырджи оттолкнул руку женщины, в которую вселился бес, и ее
Я 26
игла не попала в глаз. Сейчас Дзамат спокойно рассуждает о&
этом, а тогда взвыл на весь мир, думая, что окривел, что при-
дется ему всю жизнь носить черную повязку. Дзамат не помнит,,
как выскочил из времянки. Ему казалось, что и левый глаз прев-
ратился во что-то жидкое, слизистое, будто из правого текла в.
него кровь. Кое-как различая дорогу, Дзамат добрался до бли-
жайшего села, постучался в крайний дом. Объяснил хозяевам:
«Шел через кустарник, споткнулся, и облепиховая колючка вон-
зилась прямо в зрачок». Его подвели к кровати, уложили. Ос-
мотреть глаз он не позволил, боясь услышать страшные слова»
Вскоре заснул в отчаянии. Проснувшись, нечаянно открыл оба.
глаза. Оба были зрячими. Не поверив себе, Дзамат закрыл ле-
вый и увидел — к дальней стене прикреплены огромные турьи;
рога. Вскочил на ноги и заорал во весь голос: «Вижу! Правым
глазом вижу!..»
— Бери! — Дзамат вытащил затычку из горлышка кувшина,
и протянул его Сабану.— Хлебни-ка! Попробуй, какую дьяволь-
скую араку делают мои родственники по матери!
Сабан отстранил кувшин:
— По одной дороге мы идем, и надо с уважением относить-
ся друг к другу. На что ты годишься сейчас? Какую работу мо-
жешь делать?
—■ Ну, ладно, я же вам не помешал,— Дзамат кивнул в сто-
рону оврага.— Увидел и залюбовался. До чего же вы хорошо*
смотрелись вдвоем...
— Что ты такое болтаешь?!
— Вижу, идете вы,— спокойнее продолжил Дзамат.— Вот я
и решил не мешать вам. Не такой уж я недогадливый...
— А если бы ты вышел нам навстречу, тогда что?
— Ладно, мы же не дети. Я бы тоже от нее не отвернулся...
Но я не умею. Я волком на них кидаюсь, а они озлобляются....
Позавидовал я тебе. Женщины меня никогда не любили.
— Сколько же ты. выпил, если такое несешь?
— Выпить я выпил, но даже слишком трезв. Пьяным бывает
тот, кого такая голубка крылышком заденет.
— А чего ты все-таки ждал? — тихо спросил Сабан.— Что хо-
тел увидеть?
— Одно горячее объятье,— Дзамат припал губами к своей
руке, присосался к ней, а потом, словно через силу, оторвал руку..
—■ Замутить чистую воду — это ты можешь, это пожалуйста...
— Ладно, можешь меня не бояться. Мужу ее я не напишу..
Лишь бы необласканной не ушла, а то обидится...
Разговор их прервал топот коня. Из оврага показался всад-
ник.
127-
— Не Даки ли это скачет? — удивленно произнес Сабан.
— Даки. Со своими прошлогодними новостями! — скривился
Дзамат. Сунул руку в карман, вытащил кусок мяса, завернутый
в тряпочку.— Будешь свидетелем — мясо я взял у своих родст-
венников. Сейчас он начнет меня обыскивать.
Даки резко осадил коня.
— Встречный бокал! — Дзамат протянул ему кувшин.— Как
мне приятно видеть тебя, Даки! Ты даже представить себе не
можешь! '
Даки махнул на него рукой и подошел к Сабану:
— Твои люди все на месте?
— Вроде бы все.
— Немедленно поворачивайте отару и гоните назад, на рав-
нину! За перевалом все забито. Хозяйства переполнены скотом.
Вам надо идти через Дарьяльское ущелье.
— Через Дарьяльское? — растерянно спросил Сабан.
— Да. Только через Дарьяльское. Поступило такое указа-
ние и его надо выполнять.
— Зачем? Как говорится, кто-то свою мертвую мать все вре-
мя вдоль реки нес,— встрял в разговор Дзамат. Кувшин он про-
должал держать в руке.
— Быстрее, пошевеливайтесь! —одной рукой Даки держался
за луку седла, другой указывал в сторону равнины.— Времени
в обрез. Ущелье свободно, идите как можно быстрее! Как только
выберетесь на равнину, двигайтесь вдоль леса в сторону Дарья-
ла. Все понятно?
— Понятно.
— Прошу, не задерживайтесь в пути.—-Даки тронул коня и,
обернувшись, добавил: — Встретимся на равнине.
* * *
Дом тети Машо был заперт. Ануси постучала к соседям,—
ей сказали,4 что Машо уехала к сестре. Постучала к другим —
сказали, что она осталась в Рабыныкау. Ануси опечалилась.
Соседи приглашали ее — оставайся у нас, поживешь, пока не
вернется тетя, но Ануси отказывалась, сама еще не зная, поче-
му, и только потом, посидев на чемодане в пустом дворе, поня-
ла: она хочет вернуться к чабанам, к Сабану. Приняв решение,
Ануси, не торопясь, пошла к реке, чтобы глянуть издали на стоян-
ку, посмотреть, готовятся ли чабаны к перегону или отдыхают
еще. Она увидела, что лошади уже запряжены, арба и бричка
двинулись в путь, но не в сторону перевала, а назад, к равнине.
Л28
Ануси не поверила своим глазам, но когда и отара живой мас-
сой потянулась в том же направлении —бросилась бежать сле-
дом.
11
Борнаф не знал, что Дзамат назвал его Мукарой, но парня
запомнил. Такой всегда может пригодиться.
По ущелью Масгута Борнаф гнал коня вскачь. Вскоре скалы
разошлись, стало просторнее, на обочинах замелькали дикие яб-
лони и груши, кусты шиповника. До большой дороги оставалось
совсем уже недалеко. Чтобы остаться незамеченным, Борнаф от-
вел коня в сторону и закрепил поводья на луке седла. Сам же
присел на траву. Погода выдалась сухая, и земля, казалось, еще
хранила летнее тепло. Конь хватал зеленую траву, словно до-
гадываясь, что его хозяин не задержится здесь и надо торопить-
ся, иначе останешься голодным. Борнаф прислушивался, стара-
ясь понять, что происходит на большой дороге. Мир раскололся
•на две части, и граница проходила через Борнафа. За спиной
«его, там, откуда он вернулся, но откуда мог и не возвращаться—
глухие пещеры, затерянные среди гор села. Там пока еще на
стол ставят горячие пироги, там выдаются такие тихие, спокой-
ные ночи, что даже не верится, что где-то льется кровь, где-то
-люди бьются не на жизнь, а на смерть. Там же, куда он теперь
«дет, куда ему нельзя не идти, смерть ходит за человеком по
пятам, не разбирая, генерал перед ней или солдаты, начальник
«ли чернорабочий. Пришел мор, который унесет много жизней,
унесет слабых, болезненных, хрупких, и мир обновится для но-
вой жизни.
Борнаф снял сумку, притороченную к седлу, развязал ее. Пи-
рог был еще теплым, кусочки шашлыка еще пахли углями...
Семью он пока перебросил в горы; еду и бутылку в дорогу ему
положила жена. Борнаф вытащил затычку, помолился:
— О всевышний наш! Все, что происходит на земле, творит-
ся по твоей воле. Все, что мы имеем, пусть станет началом изо-
билия, пусть сам мир станет лучше. Никогда не ставь меня в
такое положение, чтобы я не мог принести тебе жертву. Благо-
дарение тебе!.. Уастырджи светлый, я иду туда, где человек не
понимает человека, где каждый смотрит на другого сквозь муш-
ку винтовки... Сделай же так, чтобы мне сопутствовала удача...
Эй, ангелы гор, и вы помогите, чтобы мы опять шли к святым
местам радостные и богатые!
Он сделал два глотка из горлышка, поел немного, потом соб-
рал сумку, приторочил ее к седлу и сел на коня.
«9 Небесное зеркало
129
Борнаф не знал, что ждет его впереди, и потому держался?»
осторожнее обычного. Жене своей сказал нечто неопределенное:
«Покажусь на равнине, есть у меня там кое-какие дела, и, еслш
немного задержусь, не поднимай паники». А двум друзьям своим*,
которым поручил присматривать за остатками колхозного добра,
объяснил: «В селе Кардиу родственники мои живут, беспокоюсь
я о них, вот и решил проведать». Однако направился вовсе не>
в Кардиу, а в свое село Дарг-Таг. Двигался бесшумно, стара-
ясь остаться незамеченным. Пока он сам не покажется людям,..
никто не должен его видеть. Именно он, Борнаф, определит мо-
мент, когда можно будет, перестав таиться, выйти на свет.
Ходили слухи, что немцы уже заняли Дарг-Таг. Наши отсту-
пают, оставили село Комгарон и, стараясь запереть Военно-Гру-
зинскую дорогу, стягиваются к Дарьялу...
Чтобы пробраться к Дарг-Тагу, Борнаф должен был пройти^
мимо села Дауджита. Там он поднимется на лесистый склон и»
оттуда посмотрит, попытается понять, что происходит вокруг. Ес-
ли ничего опасного не заметит, двинется кукурузными полями.
Кукуруза осталась неубранной, она надежно укроет и его само-
го, и коня.
Издали, со стороны Комгарона, послышался рокот самоле-
тов. Борнаф натянул поводья — рокот приближался, самолеты-
вот-вот должны были появиться над селом Дауджита. Вскоре
Борнаф увидел их — три, четыре, пять...— и замер в ожидании-,
бомбежки. Но самолеты, сделав круг над селом, улетели, скры-
лись в облаках. И тут же послышался шум с дороги: шла ко-
лонна грузовиков. В открытых кузовах сидели солдаты в мас-
сивных касках. К каждой из машин была прицеплена зачехлен-
ная пушка. Когда шум моторов затих вдали, Борнаф стал раз-
мышлять об увиденном. Немецкие самолеты показались ему
совершеннее наших, грузовики — мощнее. Солдаты выглядела
сытыми, уверенными, форма сидела на них, как влитая. Значит,
не случайно дошли они до Осетии — сила на их стороне. А Бор-
наф всю жизнь следовал простому, но мудрому правилу: стой
на стороне сильного... Он тронул коня, продолжая думать об*
этом и продолжая свой путь... >
Увидев невдалеке тополя села Дауджита, Борнаф приял, что,
задумавшись, проехал больше, чем рассчитывал. Спешившись, он>
повел коня на поводу, укрываясь за кустарниками, двигаясь
медленно и осторожно. Лезть на рожон он не собирался, зная,,
что любая встреча в это смутное время чревата неприятностями..
Тем более встреча с солдатами, своими или чужими—все рав-
но. Нет, он не из тех, кто попадается в ловушку. Он незамечен-
ным минует Дауджита, тихо войдет в свое село, разыщет са-
130
мого большого немецкого начальника, расположит его к себе и
обратит силу немцев себе на пользу.
— Фр-р, фр-р-р, фр-р-р! — послышалось вдруг, и он замер.
Увидел овец, выходящих на лесную поляну и, вскочив на коня,
поскакал в чащу. Оттуда, из укрытия, он смотрел, как отара
волнами растекается по поляне, как овцы жадно набрасываются
на траву.
— Вот так чудо! — произнес он удивленно.— А говорили, что
на равнине даже уха бараньего не осталось...
Вид этих серых осетинских овец доставлял ему большое удо-
вольствие. Он смотрел на них так, будто к нему вернулась его
^собственная, отбившаяся баранта, и он сейчас крикнет, при-
свистнет по-пастушьи и погонит ее в ущелье Масгута... И в этот
момент он увидел выходящего на поляну Дзамата. Тот тоже уви-
чдел его и приветственно взмахнул рукой. Они двинулись навст-
речу друг другу.
— Да помогут тебе святые сегодняшнего дня! — сказал Бор-
наф. — Золотым да станет тот ангел, что позволил нам еще раз
'увидеть друг друга!
— И мне приятно тебя видеть,— отвечал Дзамат.
— С тех пор, как я встретил тебя, под копыто моего коня
.даже камушек не попался.
— И я тебя вспоминал.
— Уастырджи да будет тебе другом! Пусть он ведет тебя
такими путями, чтобы от твоего ничего не убыло, а только при-
бавилось.— Борнаф соскочил с коня и пошел рядом с Дзама-
том.— Да, но как же вы здесь оказались? Вам же оставалось
только перевал перейти.
— Заставили нас пятиться обратно. На каждую овцу по пят-
надцать начальников. Теперь мы к Дарьялу держим путь. Один
^начальник нас в горы погнал, другой — велел обратно возвра-
щаться. И третий что-нибудь придумает. 4
— Вот это да! Кто же до этого додумался? Да и как вы
могли согласиться?
— Наше дело простое — куда прикажут, туда и гоним.
— Ей-богу, тот, кто повернул вас обратно, не для себя ста-
рался.— Борнаф понял, что сказал лишнее, и тут же поправил-
ся: — А впрочем, кто знает, может, он и прав. Через перевал,
закрытый облаками, не все живыми и здоровыми переходят...
Я и сам не думал вчера, что сегодня окажусь на равнине.
— Говорят, немец совсем близко.
— Я вот хочу в село Дауджита проскочить. Детишек своего
*брата проведать.— Борнаф глянул в одну сторону, в другую,
«я спросил: — Друзья твои живы?
131
— Что им сделается? Живучие, как старые коты.
Дзамат очень обрадовался, когда они от перевала повернул»
назад. «Дорога до равнины длинная,— думал он,— что-нибудь
можно будет сообразить». Но овец гнали с такой скоростью,
словно это не отара была, а табун скаковых лошадей. К тому
же Сабан не спускал с него глаз. Дзамату казалось, что он и
другим велел приглядывать за ним. Когда горы уже остались
позади, Дзамат вспомнил о трех дезертирах, скрывавшихся где-
то возле их села. Говорили, что они живут в землянке, но где —
никто не знал. Мысль о них не давала Дзамату покоя. Он от-
просится на время, чтобы забежать домой, разыщет их, дого-
ворится, и когда они с оружием в руках явятся к чабанам, свя-
жут их... Дзамат даст дезертирам десяток овец, или два десят-
ка — на пропитание им хватит. Улучив момент, он попросил Са-
бана отпустить его на два дня. Но Сабан даже глазом не по-
вел в его сторону. Дзамат чуть не лопнул от злости, но промол-
чал, решив, что за все рассчитается позже.
И вот судьба снова свела его с этим человеком. От него так
и веет силой. Мукара, да и только!
— Прости,— сказал Дзамат,— в тот раз я не спросил, как.
тебя зовут...
— От самого своего рождения зовусь Борнафом.
— Может, тебе какая помощь требуется? — Дзамат услуж-
ливо склонил голову, посерьезнел.— Случается, человека впер-
вые видишь, но... Даже жизни для него не пожалеешь.
— Да будешь ты любим людьми! Да наступит такое время,
чтобы мы могли друг друга добром одарить!
— Если тебе нужен барашек...— сказал Дзамат.— У нашего
старшего и волоска не выпросить, но сегодня ночью...
— Спасибо, большое спасибо. Сердце мне подсказывает: мы
еще встретимся. Мы не можем не встретиться!—с пафосом про-
изнес Бориаф, а про себя подумал: «Ты мне еще пригодишься...»
Он окинул Дзамата добродушным взглядом своих маленьких
глаз и улыбнулся — при этом кустистые брови его приподня-
лись. Сел на коня и сказал:
— Действуй обдуманно. Сотни глаз вокруг.
Конь тронулся с места, Борнаф поднял над головой сжатый
кулак...
12
Впереди катилась арба, за ней — бричка. В арбе сидела Ану-
си, в бричке—Сабан. Пока двигались в узком ущелье, овцы»
шли медленно, и Сабан поспевал за ними. Когда же вышли на
132
равнину и отара прибавила ходу, стала сказываться раненая но-
га. Сабан вынужден был сесть в бричку.
Ануси уже привыкла к тяготам дороги. Издали примечает
ямы и ухабы, знает, что на крутом спуске лошади нужно вдеть
удила и крепко придерживать вожжи.
Сабан не случайно держался сзади — все время наблюдал за
Ануси, надеясь, что ей может понадобиться его помощь.
Он понимал: раз от них требуют, чтобы они шли как можно
быстрее, значит, положение на фронте складывается не в нашу
пользу. Немцы, наверное, уже приблизились к границам Осетии,,.
и ходу им до Эльхотовских ворот не более одного дня, если ид*
ти без остановок и напрямик. Но это не так просто — повсюду
окопы, противотанковые рвы, с каждой высотки в сторону вра-
га глядят пулеметы. Замысел немцев ясен — они торопятся за-*
хватить Дзауджикау и выйти на Военно-Грузинскую доро-
гу.
Тяжкие мысли одолевали Сабана, и за день он так устал отг
них,- что ему захотелось сойти с брички, подсесть к Ануси, по*
говорить с ней, развеяться. Но он тут же остановил себя: «Мне
бы успокоить ее, а я сам утешения ищу. Как я мог хотя бы в
мыслях отдать врагу ту землю, в которой покоится прах нашиж
предков, землю, на которой веками слышалась осетинская речь?
Нет, не об этом теперь нужно думать, люди должны быть такими
же крепкими,, как наши старые боевые, башни».
«Пойду к Ануси,— решил Сабан,— пусть и она не теряет на-
дежды...»
Вчера, когда он спал на привале, вспомнились ему дни ег©
свадьбы. Какими бесконечно долгими казались эти три дня п
три ночи. Он уже не верил, что когда-нибудь останется с невес-
той наедине. И вот наконец они одни, и, кажется, только дот-
ронься до нее — и она растает, исчезнет, как в сказке.
— Я хочу...— пробормотал Сабан.— Давай сбежим отсюда.».
Мы самые счастливые сегодня... Давай встретим рассвет на во**
ле, под открытым небом...
— У нас такого обычая нет,— холодно ответила невеста.—*
Что скажут люди, если увидят нас?
— Кто нас увидит?
— В такую ночь... девушки и парни подслушивают, что тво
рится в нашей комнате...
— Мы их обманем... Ты переоденешься...
— Я устала! Спать хочу! ;
— Увидишь гаснущие звезды, и сон развеется.
— Ты что, лишнего выпил?
Слова эти швырнули его с небес на землю, ту самую, гд©
133
^бесконечен человеческий труд и так мало времени отведено для
^радости: Он почувствовал себя усталым, и невеста словно отда-
лилась от него, холодная и чужая... И вот вчера он подумал
неожиданно: «Ануси бы пошла со мной, она бы поняла меня с
полуслова...»
«Ануси... Что-то я слишком много думаю о ней,— вздохнул
Сабан.— Кто знает, может, она еще вернется к своему мужу?
Их станут уговаривать, сводить... Какими глазами взгляну я на
него, когда, вернувшись с войны, он остановится перед моим
домом?»
Сабан так и не решился сойти с брички.
Зато остановилась арба. Устав от одиночества, Ануси непро-
извольно натянула вожжи. Сабан немедля перенес через борт
здоровую ногу и спрыгнул на землю.
— Может, сядем вместе, ты не против? — улыбнулся он.
— Что-то ко сну меня клонит,— пожаловалась Ануси.
— Вот я и подумал, вдвоем дорога кажется не такой длин-
ной. А бричка... Сейчас я привяжу своих лошадей к арбе и тро-
немся.
Уселись рядом. Между ними две ладони могли уложиться, но
Ануси казалось, что она чувствует жар его тела, что прикосно-
вение обожжет. Они разом подумали об одном и том же и
смутились, словно остановившись перед гранью, которую же-
лали, но не смели еще перейти. Взгляды их встретились, и Ану-
си увидела глаза Сабана. Какая чисФая, искренняя радость све-
тилась в них!
— Где мы остановимся? — спросила Ануси.
— Там, где застанет нас вечер,— ответил Сабан.
— Ночью тоже будем идти? !
— Если хватит сил — будем.
Они умолкли, словно им не о чем было говорить. Сабан ста-
рался взять себя в руки, успокоиться: он боялся, 'что чувство
>возьмет над ним верх и с языка сорвутся слова, которые он
будет вспоминать потом с мучительным стыдом, краснея. И в
то же время ему было ясно, что пламя в его груди не угаснет
до тех пор, пока он не обнимет Ануси, не ощутит сладость ее
губ. Он и не помнил уже, когда в последний раз испытывал та-
кое сильное желание; нет, ничего подобного с ним прежде не
было.
— Я ничего не знаю о тебе, Ануси,— проговорил Сабан.—
Люди болтали разное, но я не люблю прислушиваться.
— Значит, ты не любопытный,— улыбнулась Ануси.— Хорошо
это или плохо?
— Человек устроен так, что ему мало себя, ему хочется знать
134
и о других... Скажи, когда ты уходила от мужа, он не просил
тебя остаться?
— Не помню. Он столько всего наговорил, что понять его
было трудно.
— Время помогает забыть...
— Нет, я не забуду. Я никогда не вернусь к нему...
Четыре золовки было у нее, все замужние. Они часто наве»
щали отчий дом. Ануси казалось, что мать им не мать, а стар*
шая сестра — они все были похожи и нравом, и внешностью*
Ануси они приняли в семью так, словно давно искали девушку
для домашней работы и вот наконец нашли.
Через несколько дней после свадьбы приехала старшая зо-^
ловка. Ануси бросила все дела, подала ей стул, постояла возле
нее, потом сбегала в погреб и принесла ей груши. Однако зо-
ловку это не обрадовало, а ночью муж принялся выговаривать
Ануси:
— Тебе что, неприятно видеть мою сестру?
— С чего ты это взял?
— Неужели у тебя отсохли бы руки, если бы ты ее обняла?
— А если бы она подумала, что я притворяюсь?
— Когда ждешь человека, к нему и на четвереньках подпол-
зешь...
Потом появилась другая золовка. Ануси увидела ее еще из-
дали, бросилась было ей навстречу, но подумала, что той это
может не понравиться. Она остановилась в нерешительности в
поняла вдруг, что дом, в который она вошла, для нее чужой.
Золовки ей ни слова не говорили, все брата натравливали»
— Гость в нашем доме — это все, для гостя живем. А ты.,.
Неужто хочешь наши порядки изменить?
Муж говорил, говорил, и Ануси слышался то голос старшей
золовки, то младшей, а то и голос хозяйки дома, его матери.
Ануси поняла: она — одна, их — шестеро, и никогда их не
переубедить. Замкнулась в себе, облилась слезами: «Боже, куда/
я попала?! Неужели мать растила меня только для того, чтобьа
я все это терпела?»
Как-то муж пришел поздно ночью, пьяный, весь обмякший;
Вытащил из кармана конфеты без оберток, стал чуть ли не на-
сильно угощать ее. Потом зашептал на ухо:
— Человека надо встречать с улыбкой. Они тебя не любят,
а ты заставь полюбить себя. Тебе что, улыбнуться жалко? Н©
умрешь же от этого... Вот повезу свинью в город продавать, та-
кой материал тебе на платье куплю, такой...
Их отношение к себе Ануси поняла до конца, лишь когда
заболела. Свекровь подавала ей еду и каждый раз спрашивала:
135
««Ну, как, еще не поправилась?» Пока Ануси ела через силу,
свекровь стояла над душой и все повторяла: «Ты бы хоть сло-
во проронила. Сказала бы, чего хочешь, что тебе приготовить?»
Она знала, что Ануси ни о чем не попросит и донимала ее, сы-
пя упрек за упреком. >
Однажды Ануси разбудили среди ночи: свинья, мол, наша со-
бирается опороситься, надо посидеть возле нее, чтобы приплод
под себя не подмяла. Так и просидели до самого рассвета, тас-
кали поросят на соломенную подстилку. Хозяйка почесывала
свинью за ухом и ласково приговаривала: «Ну, давай же, давай
^еще! Ты что, себя зашила, что ли?»
Потом Айуси сказала мужу: «Когда я болела, обо мне никто
так не заботился. Неужели я и поросенка паршивого не стою?»
«Это же мясо, понимаешь, мясо!—усмехнулся муж.— Семья
ждет его, не дождется».
Как-то Ануси дала соседке немного муки. Свекрови это не
понравилось, и муж снова заладил свое:
— А если бы у тебя попросили мешок, ты и мешок бы от-
дала? Полный мешок муки?!
— Дала бы. Она же вернет нам.
— Себя хочешь показать! Хочешь, чтобы соседи сказали: ка-
кая, мол, у них невестка, не заслуживают они такой.
— Если я не могу стакан муки дать в долг, значит, не жить
мне здесь.
—* Да кому ты нужна, кто тебя возьмет?!
Ануси словно окаменела, В то утро она не вышла педметать
двор.
Вернувшись вечером, муж резко спросил ее:
— Почему не подмела? Сейчас же пойди и подмети!
— Отвези меня к моей матери.
—• Еще чего не хватало! Берись за метлу!
— Я вам не прислуга.
— Когда заплатишь за все, что мы для тебя сделали, тогда
т отправляйся, куда хочешь!
Той же ночью Ануси ушла от мужа-
Перед уходом на фронт он явился к ней в дом, несмело гля-
яул на нее, опустил голову«и проговорил едва слышно:
— Завтра я ухожу. Прости меня. Виноват я перед тобой.
— Я на тебя не обижаюсь.
— Если я вернусь... Все будет по-другому.
— Забудь меня, будто и не знал никогда.
— Не могу, Ану, без тебя мне плохо. Разреши хоть писать
тебе.
— Не надо.
&36
— Если я вернусь...
— Вернешься, но я тебя совсем... Ни капельки...
Ануси замолчала, задумалась: «Как меня прорвало, сколько
я наговорила». Сердце подсказывало ей, что надо рассказать
все, что Сабан поймет ее. На этой огромной земле должен быть
хоть один человек, которому можно открыть все свои тайны*
Этот человек выслушает ее, помолчит, потом скажет одно един-
ственное слово, то самое, которого ждешь.
— Ну, а дальше? — спросил Сабан и сам же ответил: — Об
посылал письма, а ты их рвала...
— Так оно и было.
— Надо было ему ответить. Солдат всегда между жизнью* и
смертью. Может, твое письмо стало бы для него щитом.
— Я его жалею, конечно, но написать — нет, не могу.
— Да я не о том. Просто подумал, каково приходится солдат
там.
Они помолчали, каждый прислушался к своим мыслям.
Сабан думал: «Муж ее, видно, человек бесхарактерный. Как
шелковичный червь грызет листья тутовника, так и его будет
грызть раскаяние. Теперь он ни на одну женщину не глянет, бу-
дет ходить за Ануси, как приклеенный. Такие могут ждать дол-
го... Если у нас с Ануси что-нибудь получится, он наверняка
придет ко мне и скажет: «Ты отбил мою жену!»
Ануси думала: «Словно соседку-сплетницу повстречала — ос-
тановиться не могла. Наверное, он посмеивается: а сама ты свя-
тая что ли? А я ведь даже готовить как следует не умею. Да и
вообще — что я могу, на что гожусь? Почему не сказала о том,
что и бывший муж мой, и его сестры были работящими, трудо-
любивыми людьми?»
Их нагнала телега. В телеге — четверо солдат. На коленях
у каждого — винтовка. У сидящего на козлах ушанка сбилась на
затылок. Бока у лошадей ввалились, пот застыл грязной пеной.
В бричке — канистра, деревянные ящики. Немного спустя Ануси
и Сабана обогнали еще три телеги. В кузовах — что-то прикры-
тое брезентом. Потом послышался шум машины — она тоже на-
гнала их. «Кажется, легковая,— не оглядываясь, подумал Сабан.
— Что-то они уж слишком торопятся».
Машина еще не поровнялась с ними, когда со стороны села
Дауджита послышался рев самолета. Едва Сабан уловил этот
знакомый по фронту звук, он сразу понял — «мессер»! Появля-
ется он так внезапно, что страх перед смертью лишает челове-
ка способности мыслить. Сабан испытал это на своей шкуре, в
теперь знал, что надо спрыгнуть с арбы и найти укрытие, но,
оцепенев, не мог тронуться с места.
137
«Мессер» вылетел из-за лесистого склона, шел так низко, что,
казалось, верхушки деревьев срезает, вот-вот в арбу врежется.
Все случилось в одно мгновение. Ануси вдруг ослепла, оглох-
ла, ей показалось, что на нее обрушились скалы, под которыми
недавно проезжали. Не помня себя, она прижалась к Сабану.
Тот соскочил с арбы и дернул ее за руку. «Мессер» пронесся
так низко, что они успели увидеть на его хвосте черную свасти-'
ку. Сабан заметил и то, что впереди, над солдатскими телегами*
самолет развернулся.
— Прячься! — словно отдавая приказ, крикнул Сабан.— На
землю! — с неожиданной для себя силой он подхватил Ануси на
руки и бросился с ней в придорожье. Они повалились в кювет, и
в тот же миг земля дважды вздрогнула. Ануси показалось, что
мир перевернулся.
Сабан понял: «мессер» сбросил бомбы на солдатские брички
и теперь зайдет на машину. И действительно — самолет ушел в
сторону села Дауджита и начал разворот. Сабан вскочил на но-
ги:
— Бежим в кукурузу!
Ануси продолжала лежать. Тогда он приподнял ее и повто-
рил: '
— Быстро, в кукурузу!
Добежать они не успели, и Сабан крикнул:
— Ложись!
Какая-то сила оторвала их от земли и швырнула под уклон.
На них посыпались комья земли. «Бомба упала где-то совсем
рядом,— подумал Сабан.— Точно бьет, собачье отродье! И никто
ему не мешает!»
Рев «мессера» затих где-то вдали. Поднявшись на ноги, Са-
бан увидел свою арбу и бричку, увидел лошадей, стоявших в
немом оцепенении. Тут он опомнился, и сердце его замерло:
вдруг что-то случилось с Ануси... Сдерживая дрожь в голосе, он
произнес спокойным голосом:
— Не бойся, Ануси, он больше не вернется.
Метрах в ста от них лежала на боку разбитая легковая ма-
шина, та самая, которая собиралась их обогнать. По дороге к
ней шли трое солдат. Бомба упала в кювет, и возле машины зи-
яла, дымясь, черная воронка.
— Что же это? Что же это такое?! — Ануси стала с ним ря-
дом, прижав руки к щекам, и смотрела на солдат, остановив-
шихся возле машины. Потом спросила, готовая разрыдаться:
— С ними кто:нибудь был еще?
—> Нет,— твердо ответил Сабан.— Они успели вовремя за-
лечь.
Ш
— А, может, в машине кто-то остался?
— Не пугай себя, не выдумывай,— сказал Сабан,— Они ос-
матривают свою машину. Только я не думаю, что ее можно
еще отремонтировать.
Сабан и Ануси подошли к арбе и бричке. Все уцелело, и ло-
шади остались невредимыми.
— Если бы не ты, я бы не двинулась с места,— сказала Ану-
си.— Так испугалась, что себя не помнила.
— Теперь ты можешь ничего не бояться: своими глазами
войну видела.
Они уселись в арбу. Сабан не был уверен, что солдаты, про-
ехавшие на телегах, остались живы, и хотел миновать их так,
чтобы Ануси ничего не заметила. Теперь он постоянно будет ду*
мать о том, как защитить Ануси от опасности...
Одна из солдатских телег была разбита вдребезги. Задняя
колес вообще не было видно, передние же отлетели в кювет вме-
сте с осью. Груз смешался с землей и камнями. Солдаты окру-
жили лошадь, впряженную с левой стороны; она лежала на бо-
ку, тонкие ноги ее вытянулись, по ним пробегали последние су-
дороги. Шея была вытянута: казалось, что лошадь хочет в пос-
ледний раз сорвать с земли зеленую травинку. Солдаты сняли
с нее хомут. Распрягли и вторую лошадь — по крутому бедру
ее стекала кровь.
Увидев еще издали солдат, окруживших разбитую телегу,
Ануси опустила голову, не смея взглянуть, боясь увидеть то,
что творит война.
«Надо будет на днях пристроить ее куда-нибудь,— размыш-
лял Сабан.—Женщине с нами не по пути. Если попадем под
обстрел, каково ей придется?»
Утешая Ануси, Сабан сказал:
— Им тоже повезло. Телега одна разбита, и лошадь погиб-
ла.
— Сабан,— голос Ануси дрогнул,— бывают такие люди, ко-
торые не боятся на войне?
— Может быть, камень или пень, что же до человека, то он
боится.
— А это не стыдно?
— Стыдно, когда товарищи идут в атаку, а ты себе безопас-
ное место ищешь.
— Когда же человек перестает бояться?
— Не знаю, не могу ответить... Вначале тебе кажется, что
целят только в тебя: Но над головой твоей пролетают тысячи
пуль, а ты все еще жив и понемногу начинаешь привыкать. Ус-
лышишь вой снаряда над головой и даже внимания не обратишь.
139'
В школе войны человек быстро обучается грамоте, война не ос-
тавляет безграмотным никакой надежды.
~ Наверное, бывает и так: уже не надеешься спастись, а
глядишь — и опять остался жив-здоров.
Сабану в который раз уже вспомнилось, как он и его това-
рищи сидели в извилистом окопе и ждали приближающиеся к
яим немецкие танки. Земля дрожала от их мощного гула, но Са-
бан был уверен, что сохранит спокойствие, и был готов к бою.
От первой же брошенной бутылки танк вспыхнул, Сабан успел
это заметить, но все же бросил вторую, и тотчас же в голове
мелькнуло: «Боюсь я, теряю уверенность». Второй танк успел
проскочить то место, где он рассчитывал встретить его бутыл-
кой. Танк будто и земли не касался — ревущей громадой летел
на него. Сабан бросил гранату и. пригнулся. Сразу же после
взрыва бросил вторую. Но танк продолжал двигаться, и Сабан
каждой своей клеточкой чувствовал его приближение. «Накроет
меня,— колотилась мысль,— накроет». Сабан распластался на
дне окопа. Танк остановился, завертелся на месте. Посыпались
комья, земля накрыла Сабана, навалилась огромной тяжестью.
Он попробовал пошевелиться, но окоп превратился для него в
темную, глухую могилу...
Когда он пришел в себя, над головой его сияло яркое солн-
це, светилось небо, ясное, как глаз ягненка.
После боя товарищи нашли и откопали Сабана.
Это воспоминание каждый раз причиняло ему невыносимую
боль.
— На войне бывает и не такое, иначе в живых не осталось
бы никого,— сказал он.— Ты не бойся, Ануси. Нам нечего опа-
саться: рядом лес — спрячься, притаись...
В это время их нагнал Гацыр. К седлу его лошади были при-
торочены два неполных мешка.
— Вы живы? — удивленно спросил он.
— Как видишь,— улыбнулся Сабан.
I — Слава богу! Слава богу!
Г
13
Чабаны сбили отару на ночь во фруктовом саду близ села
Ададжикау.
Переночевать они решили тут же, в сторожке, крытой по-
темневшей соломой; с правой стороны к.сторожке примыкала
плетневая дристройка. Дверей ни тут, ни там не было, обмаз-
мо
«а облупилась. Не было ни стола, ни скамеек, и все же чабаны
радовались — после долгих скитаний они наконец-то под кры-
шей.
Зарабег взял топор, сходил в недалекий лес, нарубил орехо-
вых веток. Посреди пристройки вбил в землю четыре колышка,
уложил на них лист фанеры, валявшийся на полу,— получился
стол. С двух его сторон вбил колья пониже, соорудил скамейки.
Гацыр разделывал тушу зарезанного барана, Бедза палил го-
лову. Сабан и Ануси разжигали костер. Дзамат побежал в Ада-
джикау за аракой:
— Надо поблагодарить бога за то, что Сабан и Ануси оста-
лись живы. Пусть всегда их оберегают святые наших гор и рав-
нин.
Когда собрались все вместе и узнали, что Сабан и Ануси по-
пали под бомбежку, Зарабег сказал:
— Пусть беда всегда обходит вас стороной, и сейчас, и по-
том, и во веки веков!
Бедза, поглядывая то на Ануси, то на Сабана, добавил то-
ропливо:
— Пусть вам покровительствует святой Уастырджи!.. Счаст-
ливое избавление!
Он хотел сказать еще: «Ануси, тебе уже нельзя идти с на-
ми», но так и не вымолвил этих слов. Они с Ануси были родст-
венниками, и он, как никто другой, должен был заботиться о ней.
Ответственность-то он чувствовал, но понимал, что ни сил, ни
смелости ему не хватает.
Гацыр сказал:
— Счастливые они! Уастырджи их под своим крылом спря-
тал! Спасибо ему! Как только у нас будет возможность, надо
обязательно возблагодарить его.
— А зачем откладывать? — выпалил Дзамат.— Вот сейчас
же, ночью... Сварим барана, поднимем три бокала!
— Ну, если ты сумеешь добыть то, чем наполнить эти бока-
лы...
— Не сомневайтесь! Только барана выберите получше.
— Об этом не беспокойся...
Дзамат был очень доволен сдобой. Кажется, он сумел одним
выстрелом убить двух зайцев. Араку он найдет, в этом Дзамат
не сомневался: в Ададжикау у него полно родственников, и хоть
кто-нибудь из них да окажется на месте... Усталым чабанам ара-
ка покажется слаще меда, они дадут себе волю, а уж когда ус-
талость смешается с выпитым, можно будет их хоть в обрыв по-
дкидать.
141
14
Только Гацыр, наверное, помнил, что жена Сабана родом из*
Ададжикау. Гацыр приезжал туда сватом, сидел за столом в ее*
доме. Остальные были уже на свадьбе и, конечно, давно поза-
были, откуда привезли невесту.
Когда они подъезжали сегодня к фруктовому саду, Сабан по-
чувствовал, что нить, которая связывает его с бывшей женой,.
Олацкой, еще не разорвана...
Через шесть месяцев после того, как Сабан похоронил мать,,
в дом его как-то зашел сосед, сельский врач. Они встречались
не часто, и, увидев его на пороге, Сабан встревожился:
— Что-нибудь случилось?
— Да не пугайся, ничего особенного... Олацка приехала. Хо-
чет с тобой увидеться.
Сабану хотелось услышать что-то доброе о своей жене, о>
том, что все утрясется и семейная жизнь его войдет, наконец,,
в нормальную колею. Но врач не проронил ни слова.
— Иди,— нахмурился Сабан.— Скажешь, что не застал меня..
«Почему соседи никогда не хвалят ее? — горестно размышлял
он.— Почему не советуют помириться, вернуть ее в дом?»
Сейчас, когда чабаны захмелели и заговорили наперебой,,
сбивчиво и горячо, Сабан сказал Ануси:
— Выйду-ка я на часок, посмотрю, что делается вокруг...
Он взял палку и шагнул в темноту.
Душа его размякла. Он верил: Олацка выбежит к нему в од-
ном платье, и руки его ощутят тепло ее тела. Она так долго
ждала его, так устала ждать, и слезы ее — верное свидетельст-
во любви.
В темном небе явственно слышался гул самолета. По шуму
мотора Сабан определил — это наш, «У-2».
Разбитая, ухабистая дорога привела его в село. Нигде, ни
в одном окне не было света, не слышался лай собак. Сабан за-
сомневался: «Зря иду, никого здесь нет. А впрочем, окна, на-
верное, приказали завесить, всюду затемнение... Родители Олац-
ки вряд ли смогли уйти, отец ее часто болеет».
За плетнями виднелись то стога сена, проглядывающие в тем-
ноте, то связки кукурузных стеблей, составленные в. копны. В
одном из дворов, на перилах веранды лежали тыквы. Сабан
обрадовался: здесь кто-то живет. В нос пахнул теплый запах
домашнего хлеба. Тонкий луч света пробился сквозь щель в
ставнях и упал на дорогу яркой пятикопеечной монетой. Сабан
обошел его стороной, словно боясь растоптать.
Остановившись против дома Олацки, Сабан постоял немного*
142
лотом перешел на противоположную сторону улицы и уселся на
.лавочку под акацией, чтобы передохнуть немного, дать сердцу
успокоиться. Он представил себе, как подойдет и постучит в ка-
литку. Но что он скажет, если на стук выйдет теща? Раненая
нога заныла, и Сабан вытянул ее, принялся растирать.
Неподалеку мелькнула мужская фигура. Исчезла во тьме, по-
явилась и снова исчезла. Послышался сухой треск, и Сабан по-
нял, что человек перелез через плетень. Поднявшись с лавочки,
стараясь как можно мягче наступать на больную ногу, Сабан
перешел через улицу, осторожно приблизился к плетню и загля-
нул во двор Олацки. Дом был обращен лицевой стороной к са-
ду. Между деревьями виднелись остроконечные копны сена. На
ветвях было еще много листьев. За копнами — низкорослые пер-
сики. Под каждым из них Сабан когда-то стоял, он и теперь
еще помнит вкус и аромат плодов.
Послышался шорох, и Сабан присел. Сквозь щелястый пле-
тень он увидел силуэт человека, отделившийся от копны и тут
же слившийся с яблоней, стоявшей рядом с домом.
Дом едва различался в темноте, оконные рамы, дверь, веран-
да — все это выглядело, как сплошная черная стена.
Время тянулось бесконечно медленно. Ни звука, ни движения.
Раненая нога затекла, и Сабан знал, что если не выпрямит ее
сейчас, не разомнет, то не сможет встать. «Кто же это такой? —
размышлял он.— Может быть, дезертир?»
Едва эта мысль мелькнула в голове, как следом пришла дру-
гая: «Под телогрейкой у него обрез... А сюда он, наверное, не
первый раз приходит. Может быть, это ее брат?!»
Скрипнула, открывшись, дверь, и в ярком проеме показалась
женщина. Две косы перекинуты на грудь. Платье с длинными
рукавами... Женщина вышла на веранду, прикрыла за собой
дверь, и снова стало темно.
Это она, его жена! Сабан, словно обессилев, прислонился к
плетню.
С веранды во двор плеснули водой.
Одна из яблоневых ветвей зашелестела, раскачиваясь, за-
тряслась.
Дверь отворилась, и Олацка вошла в дом.
Через минуту-другую дверь снова открылась. На голове у
Олацки был теперь вязаный платок, на плечи наброшен отцов-
ский полушубок. Она спустилась с веранды во двор и двинулась
в сад, к той самой яблоне...
Две тени метнулись друг другу навстречу и слились в одну,
замерли.
— Какие у тебя теплые руки,— сказал вязаный платок.
145
— А у тебя горят щеки,— сказала ушанка.
— Ты исцарапаешь меня своей щетиной.
— Тс-с-с, тише...
Ушанка и платок перешли на шепот. Порой до Сабана доно-
сились обрывки неясных слов, потом послышались приглушен-
ные рыдания.
— Что с тобой? — спросила ушанка.
— Тяжело мне,— всхлипывая, отвечал платок.— Хочу, чтобы
ты все время был рядом со мной.
Платок продолжал плакать. Ушанка говорила мягким, лас-
ковым голосом.
Сабану вспомнилось, как однажды, раскапризничавшись,
Олацка убежала от него, хлопнув дверью. Когда Сабан вошел к
ней в комнату, жена вдруг бросилась к нему, прижалась и горь-
ко заплакала. «Что с тобой? — встревоженно спросил Сабан.—«
Болит что-нибудь?» Глотая слезы, Олацка ответила: «Сердце у
меня болит. Мне так хочется, чтобы ты все время был рядом».
«Такие дела,— сказал себе Сабан.— Такие дела, Сабандже-
ри... Ты пришел туда, где когда-то развел костер, ты верил,
что найдешь здесь огонь. Верил, что этот огонь есть кому под-
держивать. Так знай же — ты грелся у погасших головешек. Те-
перь ты об этом знаешь и тебе не о чем беспокоиться».
Он повернулся, пошел было прочь от плетня, но тут же ос-
тановился. «Кто же это такой?—думал он об ушанке.— Лету-
чая мышь, дезертир?»
15
Во сне Зарабег вспомнил вдруг об отаре и, тотчас же проснул-
ся, словно его обдали холодной водой, сел и огляделся вокруг,
В тишине слышался храп Гацыра. Казалось, кто-то душит его,
не давая ни дохнуть, ни шевельнуться. Зарабег похлопал его по
плечу. Гацыр повернулся на бок, вздохнул с облегчением и за-
дышал ровнее.
На душе было тревожно, и Зарабег знал, что теперь ему не
уснуть. «Вдруг что-то с отарой,— беспокоился он.— Всякое мо-
жет случиться». И тут же ему представилась стая волков. Они
налетели, как вихрь, растерзали собак — Матала, Кобора и Ми-
ла, ворвались в самую гущу отары и в дикой, неутомимой ярос-
ти режут, рвут овец. Брызжет кровь, сверкают оскаленные клы-
ки. И снова тишина, негромкое посапывание Гацыра, но спокой-
ствия нет, и оно уже не вернется. Зарабег торопливо натянул
штаны, обулся. Рубаху надел уже на ходу, телогрейку прихва-
тил с собой. На пороге он вспомнил о ружье, вернулся, поискал
144
в темноте и только тут сообразил, что сегодня сторожит овец
Бедза, значит, ружье у него. Можно было раздеться и снова
лечь на соломенную подстилку, но какая-то сила словно толкну-
ла его за порог.
Проходя мимо арбы и брички, Зарабег пересчитал лошадей.
Вечером Гацыр соорудил из ореховых ветвей ясли, набрал сена
из стоявшего неподалеку стога, нарезал кукурузных стеблей. Ус-
талые лошади жадно добирали остатки. Зарабег пошел, принес
им сена, и лошади сразу повеселели.
— Раз уж твой черед сторожить, то и за лошадьми присмот-
ри, — проворчал он сердито.— Жалко их. Если река когда-ни-
будь останавливается, то и они отдыхают...
Мила обрадованно рванулась ему навстречу. Это у нее дав-
но— она всегда старается быть поближе к Зарабегу.
— Тихо, Мила,—- сказал он, боясь, что собака залает на ра-
достях.—' Закрой пасть.
Поняв его, собака замерла на месте, насторожилась.
— Пойдем, пойдем потихоньку,— позвал ее Зарабег.
«Бедза где-то рядом,— думал он.— Нашел какой-нибудь пень
и сидит. Даже в дороге, если удается, тут же подсунет под себя
что-то и усядется».
Овцы лежали, тесно прижавшись друг к другу и сыто сопя,
пережевывали жвачку. Сегодня их гнали через травянистые по-
ляны, если и дальше так пойдет, пожалуй, разжиреют в дороге.
Лишь бы дожди не начались, хоть бы не начались...
Вместо Бедза Зарабег нашел Кобора. Вернее, тот еще из-
дали почуял хозяина и, спокойно поднявшись на ноги, ждал его
приближения. Кобор не залает — вокруг тихо, овцы спокойны, и
его клонит в сон: устал за день, работы у него было много. Ка-
жется, все силы отдал и пользы от него теперь никакой, но ес-
ли овцы зашевелятся в тревоге, усталость слетит с него в мгно-
вение ока.
— Лежи, Кобор, лежи,— ласково проговорил Зарабег.
Бедза оказался за стогом сена; улегся себе, закутался в бур-
ку, повязал голову башлыком. Ружье лежало у него поперек
живота. Зарабег постоял, постоял возле, потом заворчал недо-
вольно:
— Будто в кровати своей развалился, сладкие сны смотрит...
Бедза был трусоват, и Зарабегу хотелось подшутить над ним.
Связать ему ноги и рявкнуть над ухом по-медвежьи. Или сено
под ним подпалить...
Пока он раздумывал, в памяти его всплыл Дзамат. Что-то
слишком он усердствовал вечером, ластился ко всем, говорил
бесконечные тосты. Они уже выпили за изобилие, кончая за-
10 Небесное зеркало
145
столье, ж> Дзамат все не хотел уняться. Он снова налил: «Это от
родственников моих» Когда давали араку, просили преподнести
зам почетные бокалы». «Хватит, хватит»,— уперся Зарабег. Дза-
мат обиделся: «Почетный бокал — это особое уважение, это наш
обычай. Неужели ты против обычая?!» «Не выпью, хватит». «Ты
что, за мужчину меня не считаешь?!» «Как хочешь, так и пони-
май». Разобидевшись вконец, Дзамат обратился к старшим, к
Дедза и Гацыру: «Хоть вы ему объясните, что такое почетный
.бокал!» Те принялись уговаривать Зарабега, стыдить и, смутив-
шись в конце концов, он все же выпил. Тогда-то и мелькнуло у
,него в голове: «Этот прохвост что-то задумал. Не зря он хочет
д*ас споить...»
Только теперь Зарабег понял: если бы в душу не закралось
сомнение, он бы ни за что не проснулся среди ночи.
— Тихо, Мила, тихо,— задумчиво погладил он собаку.
Зашел в сторожку, огляделся — Дзамата на месте не было.
Постель его уже успела остыть. Выйдя; Зарабег двинулся к
.орешнику, спрятался в кустах и стал наблюдать...
Меж облаками зеленовато светились яркие звезды. Луна по-
ходила на большое медное блюдо для пирогов. Лунный свет се-
ребрил землю, высвечивая и дороги праведных людей, и воров-
ские тропы. Со стороны села донесся крик петуха. «Должно
«быть, в первый раз кричат,— подумал Зарабег.— А если во вто-
рой? Не так уж много времени нужно, чтобы дотащить барана
туда, где надрывается этот красавец». Едва откричался первый,
как вступил другой, звонкоголосый, совсем еще молоденький.
Потом третий, четвертый — Зарабег насчитал шесть петухов.
«Значит, в селе всего шесть дворов осталось,— подумал он.— Ос-
тальные ушли в лес... А Дзамат говорил, ^то там у него полно
родственников. Да-а-а, вору лишь бы присмотреть что-нибудь, а
уж как украсть, он придумает».
Со стороны села подул ветерок, листья орешника сухо зашур-
шали.
Ветер нес сизые клочья тумана, и вскоре весь сад заволокло,
и разглядеть что-либо во мгле было уже невозможно. Зарабег
прислушался, но туман, казалось, поглощал и звуки. Сидеть в
кустах было бесполезно, и, выбравшись из орешника, Зарабег
зашагал прямо к отаре. «Притаюсь где-нибудь здесь,— решил
он.— Матал почует меня и придет. А уж когда появится Ма-
тал — гляди в оба». Ветер все поддувал, и, оглянувшись, Зара-
бег увидел, что в орешнике туман стал пореже. Значит, скоро
совсем рассеется, станет, наконец, посветлее...
Мила вдруг насторожилась. Зарабег не успел еще ничего со-
образить, как собака, напрягшись вся, оскалилась и зарычала.
146
Зарабег гладил ее по голове, успокаивая, а сам внимательна
вглядывался во тьму.
Неподалеку подал голос Кобор. Должно быть услышал что-
то и бросился на шум.
— Кобор, Кобор,— послышался голос Дзамата.— Это я, свой.
Кобор умолк: узнал Дзамата и вернулся на место. Затаив
дыхание, Зарабег ждал, но вокруг было тихо. «Может, Дзамат
пошел в сторожку? — подумал он.— Или решил проверить Бе-
дза? Как бы рн от меня не улизнул».
Пригнувшись, Зарабег пошел вдоль отары. Мила, как тень,
следовала за ним. «Лишь бы нам не наткнуться друг на дру-
га,— думал он.— Лишь бы Дзамат не заметил меня».
Дальний конец отары испуганно встрепенулся; тяжко засо-
пела бвца, засопела так, будто ей сжали бока. «Взвалил ее на
плечи»,— понял Зарабег и тут же увидел Дзамата: унося овцу,
тот поспешно шагал через сад в сторону села. Зарабег двинул-
ся следом. Сунув руку в карман телогрейки, он йащупал моток
веревки. «Пойду за ним до конца,—решил он.— Найду его ов-
чарню, а уж потом свяжу».
Дзамат не оглядывался. Решил, видно, что арака сделала
свое дело, и опасаться нечего. «Притащу его прямо к Бедза.
Пусть знает другой раз, как сторожить!» — ворчал про себя За-
рабег. Сквозь деревья уже различались контуры крайних домов.
«Нет, в село его пускать нельзя,— засомневался Зарабег.— Оста-
новить прямо здесь, что ли? Все равно ведь не узнаешь, сколь-
ко он перетаскал».
Дзамат остановился, воровато глянул назад, потом шагнул,
под развесистую алычу. Стряхнул с плеч овцу, стал повязывать
ей на шею веревку, но довязать не успел—прямо перед ним,
словно из-под земли вырос Зарабег.
— Бог в помощь! — пробасил он и схватил Дзамата за руки.
Все это произошло так неожиданно, что Дзамат обмяк от
страха, словно шел по самому краю пропасти и оскользнулся
вдруг.
Опомнившись, Дзамат дернулся в отчаянии: «Лучше бы я в
штаны наклал, чем так осрамиться».
— Стой на месте! — приказал Зарабег.
«Все зависит от того, как я буду вести себя,— завертелось в
голове Дзамата.— Зарабег — натянутая тетива, я — стрела, и
стрела должна улететь». Он собрал все свои силы, рванулся,
пытаясь освободить руки, но тщетно — Зарабег словно и не по-
чувствовал его рывка. Поняв, что силой тут не возьмешь, но
ничего лучше не придумав, Дзамат смирился.
— Отпусти,— сказал он.— Чего стараешься?
147
— Ты — вор.
~- Пусть так. Ну и что?
— Сколько овец утащил?
— Сам видишь.
— Эту вижу, а где остальные?
> — Которых я еще не унес?
-— Ты их — сюда, а кто отсюда?
-— Надо было подождать, сам бы увидел.
; — Говори!
-— Отпусти, тогда скажу.
Зарабег выкрутил руки Дзамата назад, толкнул его и дал
подножку. Дзамат рухнул лицом вниз, и Зарабег мигом осед-
лал его.
— Последний раз тебя спрашиваю!
— Пошел ты, знаешь, куда?!—зло прохрипел Дзамат, чув-
ствуя, как запястья его стягивает веревка.
Завязав узел, Зарабег сказал:
— Вставай!
— Если я тебе нужен, сам неси меня. Такому бугаю, как ты,
это ничего не стоит.
Ни слова не говоря, Зарабег поднял его, как мешок, присло-
нил к дереву и стал привязывать. Привязав, взвалил овцу на
плечи, сказал на прощанье:
— До завтра.
— Пусть волки меня загрызут, чтобы завтра пришлось вам
хоронить меня! — прокричал вслед ему Дзамат.
— Волки тоже воры, а вор вора не ест.
Первым делом Зарабег разбудил Бедза. Тот испуганно вы-
таращился на него и спросил:
— Что такое? Что случилось?
— Еще немного, и тебя бы украли.
— Что? Где? Воры?! — Бедза схватился за ружье и вскочил
на ноги. Опомнившись, он смутился: — Кажется, я уснул.
— Да так, вздремнул слегка.
— Это арака меня свалила. Как мертвый упал, как мертвый.
—■ Ладно, смотри за отарой...
Зарабег направился в сторожку.
Сабан уже вернулся, но не спал еще и, увидев Зарабега, при-
поднялся на локтях.
— Вставай,— сказал Зарабег,— я тебе что-то покажу.
— Покажешь? — удивился Сабан.— Что? Черта? Лешего?
Но Зарабег так и не сказал ему ничего, просто молча отвел
к Дзамату.
— Кто его привязал? — спросил Сабан:
148
- я.
— Ну-ка, развяжи.
— Может, сначала ты спросишь, зачем я его привязал?
— Развязывай, развязывай...
Дзамат пообещал овец родственнику, у которого добыл
араку. Пообещал столько, сколько тот сможет угнать. Род-
ственник должен был появиться после вторых петухов.
Зарабег распутывал веревку неохотно, и Дзамат закричал:
— Быстрей, быстрей давай! Руки затекли!
Если родственник где-то поблизости, он услышит его и не
увязнет, как слепой бык в трясине.
Развязав Дзамата, Зарабег сплюнул ему под ноги:
— Что ты лиса, каждый знает. Но кто мог подумать, что ты
вырядишься в волчью шкуру?
— Нет, Зарабег, шуток ты не понимаешь и никогда не пой-
мешь,— усмехнулся, потирая руки, Дзамат.— С тобой можно от
скуки умереть.
— Смотри, а то и вправду умрешь!
— Значит, ты пошутил? — спросил Дзамата Сабан.
— Вышел по нужде, смотрю, а Бедза храпит-заливается...
— Аракой нас залил,— перебил его Зарабег.
— ... вот я и прихватил овцу, дай, думаю, утром покажу, ка-
кой он сторож!
— Ладно, идем, завтра рано вставать,— сказал Сабан.
Шли молча. Сабан знал, что Зарабег недоволен им, но если
слушать Зарабега, то Дзамата нужно отдать псам на растерза-
ние или выгнать вон... Выгнать можно, конечно, только им и
без того не хватает людей. Бедза и Гацыр — старики, что с них
взять? Кто знает, что предстоит испытать в пути, но ясно од-
но— все тяготы лягут на плечи, его, Сабана, Зарабега и Дза-
мата. Так что придется прощать даже то, чего нельзя простить.
Сабан понимал Зарабега. Всю жизнь он трудился не покладая
рук; сколько лет уже ходил с этой отарой. Покажи ему любую
овцу, и он расскажет историю ее жизни. Помнит, какая из них
лучше переносит дорогу на зимние пастбища и обратно, в горы.
Если кто-то из колхозников выписывал барашка на праздник, то
получал от Зарабега только больного или покалеченного. А об
овечке, которая в будущем могла дать хороший приплод, и го-
ворить было нечего. Скрягой его считали в селе, каких только
небылиц о нем не рассказывали. Говорили, что он даже вкуса
мяса не помнит, умом повредился, думает, что овцы принадле-
жат ему.
Сабан знал — если он промолчит и ничего не скажет Дза-
149
мату, Зарабег сегодня не уснет. Знал также, что говорить с
Дзаматом бесполезно, но все-таки бросил походя:
— Может, ты и пошутил, но Зарабег тебе не верит.
— А ты сам? Ты мне веришь?
— И я не верю,— сказал Сабан.— Знаю только одно — мы»
идем одной дорогой и едим один хлеб...
— В голове у меня помутилось,— виновато пробормотал Дза-
мат.— Арака меня с толку сбила.
— Что с ним разговаривать? — махнул рукой Зарабег.— То,
что у вора на лбу написано, можно и в темноте прочитать.
— Хорошо,— сказал Сабан,— утром поговорим.
16
Впереди катилась арба, за ней — бричка. В арбе, сидела Ану-
си, в бричке — Бедза. Старик уже три ночи не спал и потому
держался сзади. «Может,— думал он,— удастся подремать на
ходу и хоть немного прийти в себя». Он закутался в бурку и
сел поглубже — сонному недолго и с брички свалиться. Вздрем-
нуть он хотел еще и потому, что ему не давали покоя мысли о
доме. С тех пор, как Бедза женился, он и дня не провел вне
семьи. Как путник в летний зной торопится под сень деревьев,
так и Бедза стремился к своим домочадцам. Душа его свети-
лась ровным теплым светом. В доме ему было покойно, он ис-
пытывал такую сладостную умиротворенность, словно находил-
ся в раю. Так же мягко и ровно светились глаза его жены и до-
черей, и как же им хорошо было вместе,как уютно...
Семья была далеко, но все это время, на каждом метре до-
роги Бедза был обращен лицом к дому, а огонек любви и тре-
воги в душе его разгорался ярче и ярче, наполняя все существо
его безмерной, невыносимой тоской. Он боялся думать об этом,
но какой-то голос нашептывал ему на каждом шагу: «Беги, бе-
ги, беги!» И он готов был бросить товарищей и бежать, как уже
сделал это однажды, но Капар стоял перед его глазами. Слух
о его смерти разнесся, наверное, уже и по равнине, и Бедза
представил себе, как односельчане проклинают его, повторяя
на каждом углу: «Предатель! Братоубийца!..»
Бричка погромыхивала на ухабах, кренилась в рытвинах, ста-
рика укачало, и он, наконец, задремал. Ему пригрезилось, что
он лежит на тахте в своем доме, на толстой мягкой перине. Вдруг
крыша дома раскололась, посыпалась черепица... Бедза вздрог-
нул, подскочил и едва не вывалился из брички. Прямо над со-
бой он увидел самолет. Не различая, наш это или немецкий,
стариц резко спрыгнул с брички. Самолет ушел в сторону Ада-
джикау, а вдали показалось еще три — они прошли стороной и
150
вскоре растаяли в небе. Бедза побоялся снова сесть в бричку и,
взяв вожжи в руки, шагал рядом. Ему хотелось поговорить с
Ануси, вспомнить что-нибудь из той прежней, светлой жизни,
упокоиться. Но после случая с братом он не решался взглянуть
Ануси в глаза, словно опасаясь, что она читает его мысли. И
все же он ее родственник, он ей ближе, чем другие. «До каких
же пор она будет с нами?—думал Бедза.— Или, может, не по-
нимает, что мы идем по опасному пути?» Судьба этой девушки
легла на его плечи непосильной ношей.
Додумать он не успел: арба остановилась, и Ануси сошла на
землю.
— Что-то ноги затекли в бричке,— искательно улыбнулся Бе-
дза.— Надо немного размяться. Может, и ты пройдешься со
мной?
— Нет,— сказала Ануси,— дальше нам не по пути.— Показав
на узенький проселок, уходивший в сторону, она спросила: —
Эта дорога ведет в Хурикау?
— Кажется,— засомневался Бедза, но тут же закивал голо-
вой: — Да, да, туда она и ведет. А кто там у тебя? У кого оста-
новишься?
— У двоюродного брата.
— Как же так? — забеспокоился старик. Ему было неловко
смотреть ей в глаза.— Как же ты пойдешь? Что это тебе взбре-
ло в голову?
— Дорогу я знаю.
; — Нехорошо получается, нехорошо...
Не ответив ему, Ануси сняла с арбы мешок, наполненный до
половины. Из мешка выпирало что-то округлое, как чаша; с
другой стороны — что-то похожее на крепкие покупные башмаки.
— А чемодан? Ты забыла свой чемодан!
— Здесь все, что может понадобиться в первое время.
— Если бы кто-нибудь присмотрел за лошадьми, я бы тебя
проводил.
— Не переживай,— по-дочерни ласково сказала Ануси. Она
легко забросила за спину мешок и повернулась к Бедза.
— Не уходи, останься! — старик загородил ей дорогу, зная
заранее, что не удержит ее.
— Нет, мне нужно идти. Да и вас я замучила.
— Неужели ты не боишься? Неужели не боишься? Беглые
люди в кукурузе, дезертиры.
— Я буду выбирать открытые места.
— О-хо-хо! — горестно вздохнул Бедза.— Позор на мою го-
лову! Как же я тебя, отпускаю!
— Все будет хорошо.
151
— Ну иди, иди тогда. Да минует тебя беда. Иди, торопись...
Бедза показалось, что с неба падает пепел, светлый, неве-
сомый, как пух. «Наверное, где-то горит большой костер,—по-
думал он.—А, может... Может, беглые люди подожгли лес?>
Эта мысль показалась ему ужасной. Те, что дезертировали с
фронта и прятались в лесу, бежали, конечно, с оружием. Что,
если они соберутся, нагрянут однажды и перережут всех, как
овец?
Хлопья пепла витали над всей полосой дороги. Определив,
откуда дует ветер, Бедза с тревогой всматривался вдаль. Сухая
осень выдалась, брось спичку — и все сгорит, обуглится. Люди,
бежавшие в лес от немцев, погибнут. А что, если его семья то-
же в лесу? Бедза представилась страшная картина: пылают, ва-
лятся с треском горящие деревья, мечутся люди, не зная, ку-
да деться от огня...
Пепел стал сыпаться чаще, и только тут Бедза сообразил —»
это первый снег. Старику полегчало, с груди словно камень сва-
лился. И снова, как много раз до этого, Бедза с наивной меч-
тательностью подумал: «Вот бы снежинки превратились в отру-
би! Как легко было бы прокормить скотину».
Бедза долго смотрел вслед Ануси. Одета слишком легко. Мо-
жет, в мешке у нее теплые вещи? Как же он не глянул, во что
она обута? Не в тряпичные ли чувяки?
— Как же так? — Бедза сокрушенно покачал головой, по-
вернулся к бричке.— Ну, пошли! — он привязал лошадей к зад-
ку арбы и двинулся дальше.
Однообразный скрип колес казался ему бесконечным, жа-
лобным стоном. Старику опять вспомнились беглые люди. Каза-
лось, они со всех сторон целятся в него, выжидая удобный мо-
мент для выстрела...
Вдали показался всадник. Бедза, не раздумывая, бросился с
дороги в лес, спрятался за кустом. Топот коня дробился в ти-
шине, как пулеметная очередь. Потом раздался зычный голос
всадника:
— Эй, есть кто-нибудь?!
Бедза задрожал.
— Куда вы подевались?.— снова крикнул всадник и следом
заворчал недовольно: — Чудеса, да и только — кругом война, а
они знай, спят себе.
«Неужели Даки?» — удивился Бедза. Выглянул из-за куста —
действительно Даки!
— Вот он я! Я здесь, Даки!
— Ты один? А где отара?
— Позади она, позади!
152
— Ас тобой что, никого нет?
— Была тут девушка, моя родственница. Она пошла в Хури-
«ау.
— Ну, как вы, живы-здоровы?
— Вроде бы здоровы.
— Берегите друг друга, держитесь крепко.
— Стараемся, как можем. Только не знаем, что вокруг тво-
рится. Прямо под ногами немцев оказались...
— Через Эльхотовские ворота их не пропустили. Наше село
пока в безопасности.
— А откуда ждать ее, этой опасности? Бредем, как слепые...
— Не беспокойся, Бедза, через эти горы они не пройдут, за-
стрянут здесь, это для них ловушка.
— А сам ты, наверное, с партизанами?
— Ну вот, а говорил, что ничего не знаешь.
Бедза не каждому раскрывал сердце, но председателя свое-
то колхоза, своего Даки, он уважал. Как-то раз пришел к нему
за телегой, дрова хотел привезти на зиму. «Какая еще зима? —
ответил ему Даки.— Осенние работы надо закончить». Так и
отправил ни с чем. Разозлился Бедза: «Себя, небось, не забу-
дет! Если понадобится, не то что телегу, единственную колхоз-
ную машину в лес погонит». Возвращался из правления, кляня
на чем свет стоит председателя и увидел вдруг его жену: она
везла на ручной тележке мешок пшеницы. Бедза так и замер
на месте...
17
К вечеру снег повалил гуще, и земля пригладилась, похоро-
шела — ни воронок, ни брошенных окопов,— словно снегопад
принес'мир.
С высокого склона, покрытого лесом, Борнаф смотрел на
Дарг-Таг, родное свое село. Издали дома казались похожими
на пчелиные улья. Людей на улицах не было. В село въезжали
крытые брезентом машины, с них соскакивали солдаты в непри-
вычно зеленых шинелях.
В полдень немцы перерезали дорогу. Отара успела пройти, а
Борнаф был вынужден свернуть в предгорье и отсидеться. Он
не боялся, что отара уйдет от него: догнать овец верхов на ко-
не не составляло труда. Сложнее было другое — четверо чаба-
нов и три собаки. Скрытно к ним не подойдешь, собаки учуют
чужого издали, а рисковать Борнаф не любил. Значит, нужно
сговориться с немцами: пусть дадут двух-трех солдат — и дело
сделано. Чабаны — немцам, а ему, Борнафу, отара. У него уже
61 кошары в горах приготовлены на всякий случай, и сено. В это
153
смутное время лучше быть богатым, чем бедным. Как бы не
повернулась жизнь, а с овцами не пропадешь.
Поджидая удобного случая, Борнаф давно уже крался за ота-
рой. Как-то он даже попытался пересчитать издали овец, но тут
же, усмехнувшись, окоротил себя: «Ты их уже за свое добро
считаешь, как будто только и осталось, что пригнать их домой».
Теперь чабаны попали в капкан, дни их сочтены. Оставалось
сделать последний шаг, но шаг этот был рискованным: кто зна-
ет, как немцы отнесутся к нему, Борнафу. «Значит, нужно угос-
тить их,— размышлял ан.— Накрыть стол, как положено, ска-
зать слово в их честь...» Ему вспомнилась притча о том, как к
бедняку пришла Смерть. Бедняк угостил ее чем мог, чем был
богат. Поев его хлеба и соли, Смерть не могла уже исполнить
свой долг и ушла, оставив бедняка в живых...
Притча придала Борнафу решимости, и он, наконец, тро-
нулся с места. Ведя коня на поводу, спустился по склону, пе-
ресек дорогу и кукурузным полем двинулся к селу. Однако с
каждым шагом решимость его иссякала, и на полпути он оста-
новился. Борнаф знал, что немец скор на расправу, не разби-
рает ни правого, ни виноватого. «На свою погибель иду,— поду*
мал он.— Даже труп мой не найдут, ни одна слезинка не упадет
на мое застывшее тело». Мир казался ему хрупким, как ули-
точная раковина, и в мире этом человеческая жизнь ничего не
стоила. Устыдившись своих мыслей, Борнаф ударил по морде
коня, потянувшегося к кукурузе, и громко, нарочито' твердо про-
изнес:
— Если даже смерть впереди, я все равно пойду!
Уже смеркалось, когда он добрался до рощи, примыкавшей
к селу. Сердце подсказывало ему — дальше не ходи. Он был бы
рад превратиться в собаку: пробежался бы, виляя хвостом по
улице, посмотрел бы, что там делается.
Борнаф прислонился к дереву, прислушался. Из села доно-
сился лай собак. Потом он услышал резкие голоса, грянул выст-
рел, а следом отчаянный, разом оборвавшийся визг.;.
Назад Борнаф брел, опустив голову. Путь к немцам оказал-
ся, намного сложней, чем он предполагал. Сламывая по пут»
кукурузные початки, чтобы налущить зерен коню, Борнаф ду-
мал: «И все же путь этот должен быть, надо только его найти».
В,это время в просвете между стеблями кукурузы он увидел
человека. Приглядевшись, он различил шерстяной платок на го-
лове: .женщина! Стоило ей повернуться в его сторону, и она
увидела бы и коня, и Борнафа, но. женщина смотрела прямо-
перед собой, торопясь к дороге. «Откуда она взялась? — разду-
мывал Борнаф.— Из Дарг-Тага сейчас не выйдешь. Может, и&
154
Хурикау? Но там тоже немцы... Пропущу ее,— решил он.— Она
мли немцам служит, или партизанам».
Борнаф нашарил на поясе нож, но тут же сообразил, что
женщина может быть вооружена. «А если она никому не слу-
жит? — мелькнуло у него в голове.— Может, ее горе из дома
выгнало? Если уж женщины бояться, с каким же лицом жить?!»
Борнаф вскочил на коня и неторопливой рысью пустился за ней
вдогонку. Услышав топот копыт, женщина испуганно оглянулась,
замерла на месте, шагнула было навстречу всаднику, но тут же
повернулась и бросилась бежать.
— Не бойся! — крикнул Борнаф.— Остановись!
Женщина бежала, продираясь сквозь высокую кукурузу, я
•вдруг исчезла, словно сквозь землю провалилась. Борнаф на-
тянул поводья и, остановив коня, прислушался. Спереди донесся
тихий стон. «Что-то с ней случилось,— понял Борнаф, ударил
коня задниками сапог и тотчас услышал голос женщины:
— Не подходи!
Она лежала на боку, упершись локтем в землю.
— Не подходи ко мне!
Голос у нее был слабый, усталый. Она попыталась поднять-
ся, но едва ступив на правую ногу, рухнула на землю.
— Не мучай себя,— сказал Борнаф и неторопливо спешил-
ся.— Дай-ка, я тебе помогу. Наверное, ты ногу вывихнула.
— Уйди,— женщина едва сдерживала слезы.— Не знаю я
тебя, боюсь.
— Да-а-а,— покачал головой Борнаф.— Наказал бог лю-
дей, наказал. Не верим мы друг другу, как звери рычим.
Женщина отползла от него и выкрикнула в отчаянии:
— Ты дезертир!
— Почему тебе так кажется?— улыбнулся Борнаф.
— Из-за вас люди боятся в поле выйти!
— А ты хоть раз видела дезертира?
— Оставь меня! Иди своей дорогой...
— Замолчи!—шагнув к ней, рявкнул Борнаф.— Смотри,
•чтобы настоящие дезертиры тебя не услышали, тогда уж пеняй
на себя. Как раз в это время они вылазят из своих щелей. —
Он нагнулся к ней и ласково проговорил:—Дай-ка я лучше
ногу тебе вправлю.— Взявшись левой рукой за ее ботинок, он
провел правой выше, ощутив тепло и упругость икры.
В женщинах Борнафу нравилось то, что он получал от них.
'Когда в нем просыпалось желание, он словно над землей па-
рил, словно в рай попадал.
— Да, такие тяжкие времена не для женщин,— покачал го-
ловой Борнаф и сжал икру покрепче. Женщина вздрогнула, за-
155
стонала.— Ничего, ничего, сейчас тебе будет легче... Ты хоть
свое имя мне скажи.
— Ануси,—едва слышно вымолвила женщина. Она потяну-
ла подол кашемирового платья пониже, крепко сжала колени.
— Многих лет жизни тебе! Пусть тот, кто обидит тебя, кон-
чит свои дни в беде и несчастьях! А пока я сниму с тебя боти-
нок,— улыбаясь Ануси^ Борнаф стал развязывать шнурок. Он
видел ее молодое, свежее лицо, кровь играла в нем, бурлила,
и, ощущая свою силу, он радовался: «Сам бог мне ее послал».
— Болит!— простонала она.— Не трогай ботинок.
— Хорошо, хорошо, не буду.— Борнаф снова прикоснулся к
ноге, рука его поднялась к колену.— Так болит?—спросил он
и, не дожидаясь ответа, сказал:— Здесь не должно болеть. —
Толстые, волосатые пальцы прошлись по ноге и остановились
на щиколотке.— Тут болит?
— Болит,— всхлипнула Ануси.
— Ничего, потерпи. Дай бог мне столько добра, сколько я
вывихов вправил.
«Если она встанет на ноги,— подумал Борнаф,— не подпу-
стит к себе. Глаза, как у дикого козленка».
— А, может, на коня тебя посадить?—предложил он.—Есть
тут у меня одно место, осмотрели бы ногу на свету, в теплой
комнате...
— Никуда я не поеду!— резко отозвалась Ануси.
— Ну, что ж, и ты права. Никогда не откладывай то, что
можно сделать сейчас... Упрись-ка обеими руками.— Борнаф
взял ее за плечи, показывая, как ей следует сидеть. Левой ру-
кой взялся за подъем больной ноги, правой — за пятку и резко
дернул. Ануси вскрикнула не столько от самой боли, сколько
от ее предчувствия.
— Молодец!—улыбнулся Борнаф. Он сунул пальцы в боти-
нок, ощупал щиколотку и похвастался:—Стала точно на место.
Ануси немного успокоилась. Дезертиры представлялись ей
не такими. Если человек постоянно находится в бегах, то рано
или поздно превращается в зверя, и мысль у него одна — вот-
вот найдут, поймают, свяжут. Эта мысль не дает покоя ни днем,
ни ночью, пробуждая страх и неуемную злобу... У этого же че-
ловека умелые руки, и он пока не сделал ей ничего плохого...
Когда она рассталась с Бедза, тот сказал ей: «Неужели ты
не боишься? Беглые лю^и в кукурузе, беглые люди!» Тогда
она не обратила на эти слова внимания, зато потом, позже, но-
ги ее не раз подкашивались от страха.. Ей бы вернуться, до-
гнать чабанов, но она поклялась себе: «Пропадать буду, но к
ним не пойду».
156
Какую ночь она провела, когда Сабан отправился к свое*
жене. Как только подвыпившие мужчины уснули, Ануси вышла
из сторожки и забралась в бричку, свернулась калачиком и
долго, безутешно плакала. Наплакавшись, она решила уйти,
чтобы никогда больше не видеть Сабана...
Борнаф снял с себя ватник, постелил рядом с Ануси и ска-
зал:
— Простудишься на снегу. Садись сюда, покушаем и пой-
дем дальше.
— Не хочу,— сказала Ануси.— Спасибо тебе за все.
— Беглого человека не благодарят, беглому — расстрел.
— Выходит, что и среди беглых бывают люди, рожденные*
матерью.
— Верно говоришь. Сейчас все бегут куда-то, словно бог их
проклял. Забыли мы его, вот и расплачиваемся... А ты не стес-
няйся, Ануси, устала, должно быть, росинки во рту весь день
не было. Без тебя мне еда впрок не пойдет.
Ануси попробовала подняться. Она не решалась ступить на
вправленную ногу, боясь, что боль отзовется в сердце. Борнаф
подхватил ее под руку:
— Не бойся, не бойся!
Когда Ануси попыталась сделать шаг, он придержал ее за
талию, ему было приятно, что Ануси позволяет помочь себе, но
еще приятнее было чувствовать под рукой молодое крепкое
тело.
Сердце женщины — за семью замками, но если отыщешь к
нему путь, она будет твоей, это уж точно.
Ануси шагнула, но едва коснувшись больной ногой земли,
тут же встала на здоровую.
— Смелей, смелей!—подбодрил ее Борнаф.— Опирайся на
меня.
Он прижал ее к себе чуть сильнее, чем требовалось, и Ану-
си резко отстранилась.
— Ну, ну, не бойся!—словно не замечая ее движения, про-
должал Борнаф.— Шагай, шагай!
Ануси было неприятно его прикосновение, но она терпела:
ей нужно было знать, может она идти, или нет.
И снова больная нога еще не коснулась земли, а здоровая
уже опередила ее.
— Ну, что я говорил?!— воскликнул Борнаф. Теперь он
прижал к себе Ануси, как бы радуясь за нее.
Ануси еще раз шагнула, и хоть ей не верилось, что вправ-
ленная нога не болит, она сказала, не сдержавшись:
— Ты иди, иди. И так задержался из-за меня.
157
— О чем ты говоришь?! Разве мы не осетины? А, может,
<еще и родственники?.. Откуда ты родом?
Ануси назвала свое село и фамилию.
— Живи на радость тем, кто любит тебя! А счастье свое
ты уже нашла? Замужем?
Ануси молча кивнула.
— А где твой муж?
— На фронте.
— Где бы он ни был, пусть его минует беда!
— Спасибо!
— Сделаем так, солнышко мое. Хочешь — садись, позади
пеня на коня, не хочешь — садись одна, а я у стремени пой-
ду.
Ануси задумалась, и Борнаф понял: ей негде остановиться.
— Спасибо, я и так много хлопот тебе причинила.
— Доверься мне, как своему отцу. Не могу же я тебя бро-
дить здесь! Куда ты пойдешь?
Ануси и сама не знала этого...
До Хурикау она не добралась. В нескольких километрах от
села проходила линия обороны, и солдаты объяснили ей, что
дальше идти нельзя. Ануси повернула обратно, но тропинки,
пролегавшие через неубранные кукурузные поля, вели неведо-
мо куда, и она в конце концов заблудилась...
.. Мысли ее оборвались: ей показалось вдруг, что кто-то зо-
вет ее. «Не может быть,— подумала она.— Почудилось, навер-
ное».
— Мне уже не верится, что я куда-нибудь приду,—сказала
<она Борнафу.
— Ануси-и-и!—теперь уже зов слышался явственно.
— Кто-то ищет тебя,— насторожился Борнаф.
— Сабан!— радостно вырвалось у Ануси.
— Кто он такой?
— Это Сабан, Сабан!
— Твой муж?!
— Он нашел меня!—сказала Ануси и вдруг заплакала, не
в силах сказать еще что-либо. Теперь никто в мире ей не был .
страшен, и она могла дать волю слезам.
— Ануси!— послышалось совсем рядом.— Ты живая?
Борнаф увидел приближающегося всадника и забеспокоил-
ся: «Еще за грабителя меня примет. Кто знает, что за чело-
век?.. Лишь бы пистолета у него не было, а там что-нибудь при-
думаем». Взявшись за рукоять ножа, Борнаф поднял свобод-
ную руку и радушно приветствовал Сабана:
— Да поможет тебе бог, ты спас Ануси! Бедняжка уже не
158
знала, в какую сторону податься. Слову человеческому пере-
стала верить.
Ануси сидела на корточках и, сжавшись в комок, дрожала.
— Что случилось?!—громко спросил Сабан и, спрыгнув с"
коня, держа поводья в руке, шагнул к Борнафу.
— Я совсем недавно ее встретил. Даже поговорить как сле-
дует не успели.
Сабан повернулся к Ануси:
— Он не обидел тебя?
— Не делай добра, не получишь зла,— развел руками Бор*-
наф.—Поговорка наших отцов до сих пор жива.
«Что-то здесь не так,— подумал Сабан.— Этот человек не*
зря лебезит. Такому что соломинку сломать, что человека по-
губить — все одно...»
Когда Сабан узнал, что Ануси ушла, он сразу же вскочил вг
седло. Ему удалось найти ее следы, но снег все падал и падал,
и вскоре они исчезли. Пришлось блуждать вслепую. Когда Са-
бан окончательно потерял надежду, он снова увидел следы ее
ботинок...
— Значит, говоришь, не обижал ее?—глядя прямо в глаза
Борнафа, спросил Сабан. Что-то в лице этого человека каза-
лось ему необычным, рождало неприязнь.
Борнафа же главным образом заботил правый карман Са-
бана: из него что-то выпирало. «На пистолет рассчитывает, по-
этому такой смелый. Если глуповат, то и пули не пожалеет.
Потратить на человека пулю для дурака все равно, что вишне-
вой косточкой стрельнуть».
Сабан сунул руку в карман.
— Зачем упрекаешь меня в том, в чем я не виноват?— Бор-
наф протянул к нему руки.— Ведь мы говорим на одном и тоая
же осетинском языке. И девушка — рядом, жива-здорова. Бед-
няжка, смотри, как радость на нее подействовала.
Сабан все еще держал руку в кармане. «Наверное, спуска-
ет предохранитель,— Борнаф похолодел, будто его раздели
донага.— Уастырджи, защити меня от несчастья!»
Теперь Сабан понял, почему лицо этого человека показа-
лось ему необычным: под густыми кустистыми бровями сверка-
ли маленькие, близко посаженные глазки. Холодные, бесцвет-
ные, как у крота. Говорил же Борнаф гладко, без запинки, ка-
залось, слова его рождаются в сытом желудке.Сабан не мог
понять, как в это страшное время человек может иметь такой*
самодовольный, беззаботный вид.
— Он ничего...— выдавила из себя Ануси.— Не обидел он
меня.
15$
Борнаф поднял с земли ватник, вскочил на коня и резко
хлестнул его. Конь рванулся, из-под копыт взметнулись черно-
белые комья.
Сабан понимал, что о человеке нельзя судить по первому
взгляду, но тем не менее был убежден—Борнаф никогда ниче-
го не оторвет от себя для других, зато ради собственного бла-
гополучия не пожалеет ничьей головы.
— Наверное, ты побоялась сказать, как было на самом де-
ле,— задумчиво произнес Сабан.
— Нет,—сказала Ануси,—я ничего от тебя не скрыла.
Сабан шагнул к ней, взял ее за руку:
— Как ты замерзла! Давай, надо ехать.
Сабан посадил Ануси на круп коня, приторочил ее мешок и
сел в седло. Долго ехали молча, потом, словно думая вслух,
Сабан проговорил:
— Не верю я ему. Да и ты не поверила...
— Я приняла его за дезертира. Чуть сердце у меня из гру-
ди не выскочило.
— Не бойся, ничего не бойся,— улыбнулся Сабан...
Он знал, что им предстоит расстаться, потому что женщине
идти с отарой больше нельзя, и готовился сказать на прощание
те слова, которые Ануси не раз уже могла прочитать в его гла-
зах, ждал от нее того же самого и был буквально убит, когда
она ушла так неожиданно, так резко. Он догадывался о ее
обиде, чувствовал это с той злополучной ночи, когда пошел на-
вестить жену, и уже наутро хотел поговорить с Ануси, объяс-
нить ей все, но не решился: как бы не получилось так, будто
он оправдывается...
Теперь Сабан был уверен — они посмотрят друг другу в
глаза, и говорить ни о чем не придется.
18
Кукурузу можно было наломать прямо возле дороги, но
Бедза углубился в поле, выискивая початки покрупнее. Как
только Сабан сказал, что нужно набрать зерна для лошадей,
старик сунул пустой мешок под мышку и ушел со стоянки.
Бедза дал себе слово: на этой неделе он обязательно дол-
жен повидаться с женой и дочерьми. Теперь он жалел, что не
покинул отару раньше, когда немцев здесь еще не было. Вче-
ра, слушая, как Ануси рассказывает о своих приключениях, он
так разволновался, что опять не мог уснуть ночью. Забылся
он перед рассветом, и ему приснилось, что лежит он в своей
теплой домашней постели, а дочери ходят на цыпочках и раз-
160
говаривают шепотом, боясь разбудить его. Проснулся он от
заливистого храпа Гацыра... После этого Бедза и решил: все,
уйду. Подумал даже: «Вскочу на самого резвого коня, и толь-
ко меня и видали». Но тут же представил себе — он и подпру-
гу затянуть не успеет, как к нему подойдет Сабан (или Зара-
бег) и спросит: «Куда это ты собрался?» Нет, путь его от нача-
ла и до конца должен быть ровным...
Солнце едва взошло. В небе мягко светились редкие обла-
ка. В это раннее утро мир был тих и спокоен.
Обычно Бедза определял время по результатам работы: ес-
ли ломал кукурузу — по количеству полных корзин, если косил
сено — по скошенным полосам.
В это спокойное утро ему приятно было ощущать в руках
твердые, отдающие стеклянным блеском холодные початки.
Работа отвлекала от печальных мыслей, и он забыл, что ему
вовсе не обязательно обирать каждый стебель — он шел строго
по ряду, как привык в той, прошлой, мирной жизни, когда все
село от мала до велика выходило на уборку, и мужские голо-
са перекликались в поле с женскими, иг слышался веселый дет-
ский смех. То было особое настроение осени, когда трудились
от зари до зари, но работа была в радость, когда из каждого
дома в селе пахло свежевыпеченньш хлебом...
Бедза посмотрел на собранную кукурузу и остановился —
тут не мешок, все три можно было набрать. И снова тревога
овладела им. «До чего же неразумны люди! — гневно думал
юн.— Чего им не хватает?! Земля так щедро одарила нас — жи-
ви и радуйся! Так нет же, взбесились, набросились на нас, как
звери. Даже проклятья божьего не боятся. Неубранная пшени-
ца осталась под ногами, а они давят ее танками, жгут, губят*
Может, у них там, в Германии, нет чего-то такого, что есть у
аас? Что им нужно? Если у тебя есть кусок хлеба, зачем отни-
мать у другого?!» Он не понимал, как может здоровый не рабо-
тать, не радоваться, когда зернышко прорастает зеленым по-
бегом? Как можно не следить за ним, когда он выпускает ко-
лос? Как можно не согреть колос своим дыханием, когда ему
грозит холод? Смысл своей жизни он видел в работе и пола-
гал, что человеку работающему должно быть спокойно на зем-
ле, ему нельзя мешать, нельзя отвлекать от прямого его пред-
назначения...
Глядя на кучу собранных им початков, Бедза понял, что
пробыл на поле гораздо дольше, чем предполагал. Заволновав-
шись, он подумал: «А вдруг моя задержка вызовет подозрение?
Сядет Сабан или Зарабег на коня и пустится по моим следам».
И тут словно в спину его кто-то толкнул. Не понимая еще, ку-
11 Небесное зеркало
161
да и зачем, Бедза зашагал в глубь поля. Шел быстро — это от
умел, даже в горах, бывало, не выбирал обходных тропинок, а*
шагал напрямик, Не всякая лошадь могла поспеть там за
ним... Бедза не знал еще, вернется он или нет, решив пока раз-
ведать дорогу. Если поля разных колхозов примыкают друг к,
другу, возможно, ему удастся пройти, скрываясь в кукурузе, до
самого Рагикау, до своего дома. Эта мысль ему понравилась,.
все становилось гораздо проще, чем он предполагал,— перебе-
гай с одного поля на другое, и никто тебя не заметит, никакой*
опасности. Он шел столько времени, сколько потратил бы на
сбор двух мешков кукурузы и, не встретив никого на своем пу-
ти, осмелел и пустился бежать, перепрыгивая через пригнув-
шиеся к земле стебли. Даже в такой момент он не мог позво-
лить себе наступить на початок. Остановившись на миг, чтобы<
вернее определить направление, Бедза оглянулся и застыл, как
вкопанный: за ним на свежем снегу, припорошившем землю, тя-
нулись следы... Пусти коня по этим следам, и беглец никуда не-
денется. Что скажет он, Бедза, когда его догонит Сабан, как
будет оправдываться?
Теперь уже Бедза )не чувствовал легкости в ногах. Огонь,
его решимости быстро угасал. Постояв в раздумьи, он бросил-
ся направо. Пробежав по широкой дуге, вспотев и выдохшись,
он вернулся на то место, где собирал до этого кукурузу. Отды-
хать было некогда, и он побежал назад, в глубь поля, и снова
по дуге, описывая вторую полуокружность. Замкнув круг,, он-
выдернул сухой стебель подсолнечника и, уходя спиной вперед,
стал заметать за собой следы. Найти его было теперь не так-
просто, но легкость и уверенность к нему почему-то не возвра-
щались. Он двигался все медленнее и медленнее, словно стара-
ясь пройти поменьше, чтобы скорей вернуться на стоянку к ча-
банам. Вдруг он услышал в стороне какой-то шорох. Похоже—
кто-то затаился в кукурузе. «Выследили меня,— с обидой поду-
мал Бедза,— и нарочно выжидали, смотрели, как я заметаю*
следы». Снова зашелестели сухие листья. Бедза присмотрелся и
заметил какое-то огромное волосатое чудовище. Он в ужасе
присел на землю и тут же догадался: это лошадь! Опустила
голову к земле, и он увидел ее гривастую шею от затылка до-
холки. Лошадь была одна, без хозяина — Бедза понял это по
ее поведению.
— Псо, псо,— ласково заговорил он, вставая и осторожно
подвигаясь к коню,— не бойся, я не сделаю тебе ничего плохо-
го... Псо, псо, псо!— Конь поднял голову, навострил уши, но*
не шарахнулся, не попятился, и Бедза понял, что он не боит-
ся, а скорее радуется встрече с человеком.— Псо, псо! Хоро-
162
-ший конь, умный, понимает, все понимает... Псо, псо, псо!
Бедза не торопился подходить к нему. Доброе слово даже
камень точит. Пусть конь привыкнет к его голосу, к нему са-
мому. Может быть, прежний хозяин был плохим человеком,
.хлестал коня плетью, плохо кормил, редко чистил. Кто знает,
что этот конь думает о людях.
— Псо, псо,— повторял Бедза,— не бойся, я никогда нико-
му не делал зла...
Слушая, конь внимательно смотрел на него, словно пытаясь
сказать: «Подожди, не торопись. Дай посмотреть на тебя изда-
ли. Может, ты из тех, кто мучил меня работой? Может, из та-
ких, кто нагружает сразу столько, что и за два раза не отве-
зешь? И при этом охапку прелого сена тебе под ноги не бро-
дят...» Если животное одичало, оно старается не подпускать к
«себе человека. Конь же стоял, не двигаясь, и Бедза одолели
►сомнения: «Наверное, он покалеченный, шагу ступить не мо-
жет»... Конь качнул головой, как бы признавая человека и до-
веряясь ему: «Хоть я и не видел тебя никогда, но лицо твое
мне приятно». Боясь, что худшие его опасения подтвердятся,
•Бедза не спешил к нему.
И все же эта встреча была добрым предзнаменованием. Бе-
дза вновь обрел уверенность — теперь ему надо было заботить-
ся о слабом и, значит, для собственных страхов места уже не
оставалось. «Хороший конь,— думал он, подходя все ближе и
•ближе.— Если его искупать, накормить, дать отдохнуть — он
:заблестит, как голубиное горлышко».
— Как же тебя зовут?—ласково говорил он.— Может быть,
Саулох? Это подходит тебе, так я и буду тебя звать... Псо, псо,
-Саулох!
Конь шевельнулся, осторожно ступил на правую заднюю но-
ту и тяжело скакнул в сторону. На шее у него была завязана
толстая веревка, и он волочил ее за собой, грязную, комкастую,
облепленную колючками. «Наверное, управлялась с ним жен-
щина,— подумал Бедза.— Мужчина не стал бы вязать на
шею коню веревку, сделал бы из нее уздечку... Видно, давно
хромает, а посмотреть ему копыто никто не удосужился. Толь-
:ко запрягать знали да погонять».
Когда Бедза подошел поближе и попытался ухватить веревку,
•конь обреченно закружился на месте, и старик окончательно уве-
рился, что с ним обращались плохо, а, может, и жестоко. Навер-
ное,, и хозяева менялись один за другим. Если уж лошадь по-
шла по рукам, долго она не протянет. Скажем, привез человек
из лесу дрова, сидит себе в теплой комнате, перед ним горячие
«пироги на столе, а бедное животное тем временем стоит, пону-
163
рив голову, и обсыхает на холодном ветру. Кто в силах понять
страдания и муки лошади?
Бедза сумел, наконец, схватиться за конец веревки, и конь
остановился.
— Псо, псо, Саулох. Ты слышишь свое имя? Запомни егог
Саулох...
Старик, ласково улыбаясь, почесывал коню шею, попутно
выбирая из гривы сероватые колючки репейника. Конь застыл,
пофыркивая от удовольствия. Спина его за холкой была в
струпьях — наверное, сползла попона, а переседлать не. дога-
дались; случись это летом, коня замучили бы мухи.
— На их бы головы твои несчастья,— вздохнул Бедза, на
упрек не касался женщины. Вот если мужчина довел лошадь
до такого состояния, то прощения ему нет. Конь, словно поняв,,
повернул голову, и теплое дыхание его коснулось щеки стари-
ка, обрадовав его и взволновав. Это был знак жизни, а значит,
и надежды, и Бедза ободряюще произнес:—Не бойся, Саулох,.
поправишься, заживут твои раны, ты еще побегаешь...
Однако хромота коня его беспокоила. Что у него с ногой?
Подковы на ней не было, на других же — старые, полустершие-
ся. «Может, он занозил копыто?—подумал старик.— Только и
знали запрягать да погонять...»
Он осторожно дотронулся до больной, раненой ноги, погла-
дил ее, ощупал.
— Псо, псо. Потерпи. Может, в копыте застряло что-нибудь?
Вытащим сейчас, вытащим...
Конь отдернул ногу. Бедза подумал: «Если он лягнет меня,,
никто не поможет, буду валяться здесь, пока не замерзну!»
Он сделал из веревки уздечку, с таким расчетом, чтобы по-
вод доставал до того места, где должно быть седло. Бедза со-
бирался садиться верхом — на коротком поводу вести коня бы-
ло удобнее. «Пройдет немного, согреется, и полегчает ему»,—
подумал Бедза и сказал:
— Пойдем, Саулох. Уастырджи да поможет нам!—сняв с
головы ущанку, он помолился наскоро:—Помоги, защити нас,
Уастырджи! Если ты помог когда-нибудь в пути бедному чело-
веку, помоги и мне. Будь свят во веки веков...
Бедза потянул коня за повод. Саулох неохотно сдвинулся с
места, осторожно коснулся земли больным копытом. Наступая
на полегшие кукурузные стебли, конь вздрагивал и поспешна
отдергивал ногу. Они едва подвигались вперед, но Бедза знал—
рабочая лошадь будет шагать, пока в ней есть хоть капля жиз-
ни. Думая об этом, старик понял вдруг, что идет не в сторону
Рагикау, а возвращается к стоянке пастухов. Достигнув бро-
164
шенной, им кучи кукурузных початков, Он вздохнул, набрал
полный мешок и, -закинув его за плечо, продолжил путь.
Поле кончилось, и, выйдя на дорогу, Бедза обрадовался:
ступать по ровной, укатанной земле Саулоху будет легче. И
действительно — конь зашагал бодрее. Потом старик испугал-
ся: не слишком ли беспечно вышел он на открытое пространст-
во, где его самого и коня видно со всех сторон? Однако вокруг
не было ни души, было тихо, и Бедза успокоился. Он вспомнил
о своем первом коне. Когда это было? Он жил еще в горах, с
Капаром... Купив жеребенка, Бедза назвал его Саулохом. Ему
всегда нравилось это имя, ему чудилась в нем какая-то тайна*
казалось, оно скрывает в себе красоту, силу и надежность. Та-
ким он и вырос, Саулох. Бедза никогда не перегружал его, рас-
суждая так: если твой конь привез тебя с равнины в родное
ущелье, у него должно оставаться еще столько силы, чтобы под-
няться к перевалу и преодолеть его... Как малого ребенка обере-
гают от дурного глаза, так и Бедза берег своего Саулоха: не на-
зывал при людях по имени, не говорил о его достоинствах, а если
совсем уж некуда было деться, преуменьшал их, как мог. Бо-
лее того —всюду ездил не в обозе, а в одиночку, чтобы никто
не видел Саулоха в деле. Однако в ту пору ездить с гор на
равнину в одиночестве было нелегко, да и небезопасно. И од-
нажды Бедза отправился за зерном с обозом своих односель-
чан. Купили они зерно, нагрузили брички и пустились в обрат-
ный путь. В таких поездках выяснялось обычно, чей конь реа-
вее, сильнее и выносливее. И вот затеяли сельчане спор. Сосед
бахвал сказал: «Май конь здесь самый мощный». «Это надо
еще доказать»,— ответили ему. Бахвал согласился: «Давай про-
верим!» Другие тоже загорелись: «Давай, давай!» Бахвал ска-
зал: «Только договоримся! Если мой конь окажется лучшим,
каждый из вас пригонит ко мне во двор отборного барана».
Попутчики внесли поправку: «Чей конь окажется лучшим, в
тот двор и пригоним!» Бедза не хотел с ним связываться: «К
чему все это? Почему это я должен гнать барана в чей-то
двор?» Остановили коней перед крутым подъемом длиной мет-
ров в триста. Бросили жребий. Выбрали бричку. Запрягли ко-
ня, в кузов положили десять мешков муки, набитых так плотно*
что они казались камнями. Бричка тронулась с места, проеха-
ла какое-то расстояние и остановилась. Хозяин хлестнул своего
коня, но бричка так и не сдвинулась с места. Вторая лошадь
дотащила бричку до середины подъема, не дальше, да и при-
том останавливаясь несколько раз. Короче говоря, все кони
оказались приблизительно равны по силам. Не стала исклю-
чением и лошадь бахвала. Бедза смотрел на все это со сторож
165
<иы. Ему не хотелось мучить Саулоха, но и барана отдавать бы-
ло жалко. «Чем я отдам, одного,— разозлился он в конце кон-
дов,— пусть лучше мне пригонят семь!» К тому же и попут-
чики подначивали его: «Одного для нас зарежешь, шестеро тебе
останутся». Так или иначе — не выдержал он, запряг Саулоха,
вскрикнул негромко: «Ну, пошел!» Теперь ему хотелось, чтобы
Саулох вообще не сдвинулся с места, но конь рванул бричку,
« она покатилась, как пустая, все быстрее и быстрее. Бедза ог-
лянуться не успел, как подъем остался позади. Кто-то произнес
озадаченно: «Ей-богу, этот конь и пятнадцать мешков осилит».
Бедза и сам не ожидал такого... Пригнали ему семь баранов,
пять он принял, двух отдал: «Сами делайте с ними, что хо-
тите».
И разнеслась молва о Саулохе, рассказывали такое, чего не
было, выдумывали небылицы. Люди приходили взглянуть на
него, останавливали на дороге, расспрашивали. Даже в самых
дальних селах знали уже о нем. Бедза стал беспокоиться: вдруг
кто-нибудь сглазит коня, нашлет на него порчу... Случилось
другое: коня украли. Вот тогда-то Бедза и узнал впервые, как
может болеть сердце. Единственный, на кого он надеялся, это
был Капар. Уж он-то наверняка должен знать, кто украл ко-
ня, -он ведь и сам не одного увел. Да и виноват во всем он.
Так, по крайней мере, считал Бедза: «Капара тронуть не ре-
шились, на мне выместили свои обиды». Пошел он к брату,
но тот и слушать его не стал: «Ты что, не мужчина? У тебя
украли, ты и ищи!..»
Прошла неделя с тех пор, как пропа'л Саулох. Как-то под
утро Бедза услышал знакомое ржанье, вскочил с постели и
©ыглянул в окно — над воротами виднелась голова Саулоха.
Бедза выбежал к нему в чем был. Слезы радости текли по его
небритым щекам. Он гладил коня, прижимался к нему лицом,
говорил что-то и при этом поглядывал то на ворота» то на ка-
менный -забор, боясь, что все это происходит во сне, а не наяву.
Ж вдруг он увидел глаза Саулоха. Они были полны слез... Те-
перь Бедза почти не отходил от него, а в теплые ночи, бывало,
и спать укладывался в деннике. Берег коня, да не уберег. То
ли сглазили его, то ли отравы подсыпали, но заболел вскоре
Саулох и помер. Бедза переживал эту потерю как смерть са-
мого близкого человека... С тех пор он перестал верить людям...
Бедза шел по дороге, за ним ковылял приблудный конь, и
на заснеженном пространстве они смотрелись, как две черные
пуговицы, пришитые к белой простыне. Впереди, в километре
приблизительно, виднелась ивовая роща. За ней был деревян-
ный мост, под ним — речка. Старику хотелось как можно ско-
рее
рее достичь моста, чтобы спуститься вниз и по речному руслу
дойти до предгорного леса, где расположились чабаны с ота-
рой. Подергивая за повод, Бедза торопил коня, но тот, словно
не понимая его, шагал хоть и порезвей, чем раньше, во все же
слишком медленно.
Бедза был среднего роста, но казался ниже, потому что хо-
дил чуть пригнувшись и подавшись вперед, будто вот-вот соби-
рался войти в низенькую дверь. Он уже не помнил, когда у не-
го появилась эта привычка; позже на нее обратила внимание
его жена. «Ты ходишь так потому,— сказала она,— что боишь-
ся человеческого взгляда, прячешься от людей». Наверное, так
оно и было в самом деле.
И теперь ему казалось — кто-то видит их, смотрит, целится*/
Ивовая роща была все так же далеко, и он уже не верил, что>
благополучно доберется до нее. «Если бы конь послушался ме-
ня, если бы мы пустились бегом»,— подумал он, подбадривая
его и упрашивая одновременно:
— Псо, псо, Саулох! Кровь в тебе остановилась, что ли?!
Ну, давай, давай! Хватит нам топтаться на месте! Знаю, боль-
но тебе, но и на трех ногах можно бежать, коли нужда застав-
ляет. Вон до тех ив и все, там отдохнешь. Ну, пошли!
Конь рванулся, но не вперед, а назад, задрал голову.
— Да я не собираюсь тебя бить!—рассердился Бедза.— Да-
вай! Вот так, вот так!—он изобразил бег на месте, призывая
коня последовать его примеру.— Ну, побежали!
Но глаза коня были полузакрыты и так печальны, словно
он нес на себе тяжесть всей земной жизни. Печаль эта переда-
лась и старику, лишив его разом и сил и надежды. Встрепенув*
шись, он разозлился вдруг до того, что готов был зверски ис-
хлестать этого... Саулоха. Не имея кнута, Бедза замахнулся
было верёвочным поводом, но тут же одумался и устыдил.-
ся:
— Псо, псо, Саулох, пошли. Как можешь, так и иди...
Конь зашагал еще медленнее, чем раньше, и Бедза уже не
понимал, двигаются ли они вперед, или топчутся на месте. Ш
тут он услышал какой-то глухой, утробный вой, негромкий, не*
приближающийся и с каждым мгновением усиливающийся;
Оглядевшись в испуге, старик увидел над белым пустынньш
полем множество самолетов. От их рева мир, казалось, раска-
лывался на части. Бедза понял — они пролетят прямо над- ним*
Впрочем, и за коня он испугался не меньше, чем за себя. «Ес-
ли бежать, так вместе!»— мелькнуло у него в голове. Он глянул
назад — кукурузное поле было уже далеко. Он потянул повод,
устремляясь к ивовой роще. Ему казалось, что он тащит за со-
16?
бой огромный стог сена. На самолеты смотреть он боялся —
лучше не видеть, сколько их, как низко они летят.
Самолеты с ревом пронеслись над его головой. Старику по-
казалось, что в тело его вонзились десятки копий. Боясь разог-
нуться, он все же глянул исподлобья вслед самолетам и уви-
дел, что один из них круто развернулся и полетел обратно. По-
том резко пошел к земле, словно ястреб, а Бедза со своим ко-
нем казался ему несушкой с цыплятами. Старик изо всех сил
дернул за повод и в тот же миг услышал: тиу-у, тиу-у, тиу-у!
И тут же опять: тиу-у, тиу-у, тиу-у! Справа у обочины дороги
взвились крохотные снежные облачка. «Охотится»,— подумал
Бедза. Что было дальше, он не мог вспомнить ни сразу, ни по-
том. Очнувшись, он понял, что сидит с мешком кукурузы под
мостом, привалившись к деревянной свае. «Наверное, мы были
уже рядом,— подумал Бедза.-1- Иначе я бы не успел добежать...
Саулох где-то здесь,— подумал он какое-то время спустя.— В
коня же не станут стрелять. Конь им не мешает.— Теперь ста-
риком овладела радость—он жив, он цел и невредим!—На-
верное, я так быстро бежал, что он не успел прицелиться. Чтоб
ему на похороны своей матери попасть!.. А конь ему ни к че-
му.— Бедза забеспокоился:—Как бы не ушел он куда... Нет,
никуда не уйдет. Истомился, бедняга, без людей. Теперь по-
чувствовал, наконец, человеческое дыхание и будет ждать»...
Бедза посидел еще, внимательно прислушиваясь и поняв,
что все утихло вокруг, вылез из-под моста. Глянул в ту сторо-
ну, откуда бежал — коня не видно. Присмотрелся — конь ле-
жал, вытянувшись у дороги. Старик сразу же понял — убит,
мертв. Он не стал подходить ближе: слезы хлынут из глаз, воз-
вратится та давняя сердечная боль.
Поправив мешок на плече, Бедза зашагал по руслу реки. О
возвращении домой он больше не думал...
19
Сабан ехал в бричке, Ануси — в арбе. Когда они тронулись
в. путь, он сказал:
— Я поеду впереди. Не отставай, не давай лошади спать —
надо спешить.
Им надо было ехать как можно быстрее. В селе Рабыны-
кау они разыщут дальних родственников Ануси. Если же их
не окажется на месте, проедут по селу и наверняка найдут
добрых людей, которые согласятся приютить на время женщи-
ну. Позавчера, когда они возвращались с кукурузного поля на
168
стоянку, Сабан сказал Ануси, что ей нельзя больше оставаться
. с чабанами. Положение осложнилось, и кто знает, что будет
дальше. Они мужчины и должны выполнить свой долг, а она
пусть перебудет это время у родственников. Ануси скрепя
сердце согласилась и вот понукает лошадь, едва поспевая за
бричкой Сабана.
А он хотел поговорить с ней, сказать, что она могла бы
стать его женой, если захочет, конечно, и разговор этот дол-
жен состояться до их приезда в Рабыныкау. Сабан чувст-
вовал — лицо его пылает, и хотел успокоиться немного, преж-
де чем остановить лошадей и подойти к Ануси. Он все оттяги-
вал этот момент и наконец сказал себе: «Остановлюсь вон
там, в густом кустарнике у дороги». И тут же посмеялся над
собой:
«Что я — вор? Почему должен прятаться в кустах?» Он на-
тянул вожжи, спрыгнул на землю. Когда арба поравнялась о
ним, сказал Ануси:
— Пусть лошади немного отдохнут.
— Пусть,— кивнула она.
— Не беспокойся, Ануси, скоро попадешь в объятия родст-
венников. Недалеко уже.
— Я совершенно спокойна.
— Нет, это неправда. Я чувствую — тебе есть, что сказать,
но ты никак не можешь решиться... Я тоже хочу поговорить с
тобой.
— Я слушаю...
— Мне хочется, чтобы ты слушала сердцем.
— Мужчине не к лицу капризы.
Сабан понял, что она еще не простила ему тот ночной уход
к жене, а если и простила, то не до конца. На кукурузном по-
ле она обрадовалась ему как спасителю, и все мелкое, сторон-
нее отлетело, но, оказывается, не так далеко, чтобы не вер-
нуться: вовсе.
— Ануси,—сказал он, сменив тон,—если в Рабыныкау тво-
их родственников не окажется... Дай бог, конечно, чтобы они бы-
ли на месте, но если нет... Тогда оставайся с нами. Пойдем
вместе...
— Если никого не окажется, совсем никого, придется ис-
кать какой-то выход.
— Значит, мы договорились.
— Только с одним условием.
— С каким? Говори!
— Если в Рыбыныкау для меня вообще не найдется места...
Договорить они не успели. Из-за поворота показалась теле-
169
га, запряженная парой лошадей. Даже издали было нетрудно
различить, что в зеленом кузове телеги сидят солдаты. Потом
показалась вторая упряжка, третья... Когда первая телега по-
равнялась с Сабаном, возница натянул вожжи.
— Куда путь держите?—спросил лейтенант, сидевший ря-
дом с возницей.
— К Дарьяльскому ущелью, хотим уйти за перевал.
— Рабыныкау захватили немцы,—строго сказал лейте-
нант.— Ищите другой путь, если его можно еще найти. Не то
окажетесь в ловушке. <
Это сообщение поразило Сабана. Куда же они теперь де-
нутся с отарой? В глазах у него потемнело, лица солдат рас-
плылись перед ним, и он даже не заметил, как один из них
{улыбнулся Ануси и послал ей воздушный поцелуй...
Углядев у обочины камень, Сабан шагнул неуверенно и ос-
торожно, словно боясь разбиться, присел. Ему казалось, что от
него осталась одна оболочка, и ее заполняют расплавленным
свинцом. Тело его отяжелело, и он не знал, удержат ли его но-
ги, если он попытается подняться. Потом он увидел, что к не-
му подходит Ануси, впрочем, не она сама, а ее тень. Вот она
остановилась, и он почувствовал, как ее холодная ла-
донь коснулась его лба.
— Ты что-то сказала?— едва вымолвил он.
— Лицо у тебя какое-то стало...
И только тут он вспомнил, что минутой раньше ощутил силь-
нейшую боль в сердце. Он успел подумать: «Лишь бы не
упасть»,— и тут же увидел придорожный камень. Такую же
боль он испытал, когда ему сказали о смерти матери. Жизнь
едва теплилась в ее теле, и он понимал, что конец близок, и
все же известие это потрясло его.
— Все в порядке,— сказал Сабан и попытался встать.
— Посиди немного,— Ануси опустила руку ему на плечо.
— Ты слышала, что он сказал?
—. Слышала.
— Значит, немцы и впереди нас, и сзади. Что же делать?
Мысли мелькали одна за другой, и он знал, что какой-то
выход должен быть, но никак не мог его найти.
— Я очень боюсь,— сказала Ануси. Ей хотелось стать такой
маленькой, чтобы Сабан мог спрятать ее в карман. Там бы она
чувствовала себя в безопасности.
— Не бойся,—ответил Сабан,—Пока я жив, можешь ни-,
чего не бояться.
— Я за тебя боюсь.
— Придумала тоже! Кому нужен хромоногий осел?
470
. — Ты же был на войне, ты — солдат... Вдруг кто-нибудь те-
бя выдаст?
— Ничего. Мы такое убежище себе найдем...
— Бросим отару?— удивилась Ануси.— Убежим?
— Кто тебе это сказал? Спрячем и отару.
— Разве это возможно?
— Давай-ка, вернемся к своим. Гацыр знает в предгорьях
каждую тропу. Может, нам удастся перегнать овец через леса
в какое-нибудь боковое ущелье?..
Отару они догнали неподалеку от села Ададжикау. Сабак
не знал, как начать разговор, как сообщить чабанам то, что.
он узнал от лейтенанта. Бедза задрожит от страха и слова не
сможет вымолвить. Гацыр задумается, но если скажет: «Все!'
Нечего и голову себе ломать!»,—значит, действительно. все —
уйдет, никто его не удержит. «Будь что будет,— решил Са~
бан.— Война есть война, и кто-то должен испугаться, бежать
от нее. В крайнем случае останемся вдвоем с Зарабегом».
* * *
Сабан разговаривал с чабанами так, будто им предстоял
обычный, мирный перегон отары на зимние пастбища. Овцы
разбрелись по лесной поляне, добывая из-под снега пучки по-
лувысохшей травы.
Новость ошеломила чабанов. Они молчали, опустив головы.
Бедза зачем-то провел руками по ноговицам, поправил шапку
на голове, расстегнул пуговицы ватника, снова застегнул. При
этом он оторопело посматривал то на Сабана, то на Гацыра,
то на Дзамата. Зарабег, как всегда, был с овцами... Гацыр сто-
ял, глядя себе под ноги, пытаясь преодолеть растерянность.
Зато Дзамат вроде бы оживился и даже повеселел. «Неужели
он не боится?—удивленно думал Сабан.— Может, он не такой
уж отпетый, как мы думаем о нем? Может, проявит себя в этот
трудный час?»
— Ну, что вы замерли?—усмехнулся Дзамат.— Немцы нас
и пальцем не тронут. Покажи им баранью тушу, и у них слюн-
ки потекут. А кто отведал твоего угощения, тот становится дру-
гом!
— Глупости все это!—отмахнулся от него Бедза.— Все вок-
руг рушится, гибнет, а он тут... Надоели твои дурацкие шутки!
Хватит!
— Бедза,— Дзамат пристально посмотрел на него, — если
тебя ударить волшебной плетью, в кого ты, интересно, превра-
тишься? В козлика или в зайца?
171
— Закрой свой рот!—сердито остановил его подошедший
Зарабег.— Или, может, приход немцев для тебя радость?
— Побывал бы ты в моей шкуре,—огрызнулся Дзамат, —
тогда бы знал, как приятно, когда со всех сторон на тебя гав-
кают!
— В западне мы оказались, в самой настоящей западне,—
Гацыр произнес эти слова тихим, бесцветным голосом, и серд-
це Сабана невольно сжалось. Сабан надеялся на опыт Гацы-
ра, верил, что его трезвый ум поможет им в трудную минуту.—
Пусть каждый выскажется, если имеет, что сказать,— прсдол-
жал Гацыр.— Делать, видимо, нечего, судьба человеческая
предопределена заранее. Человек потому и называется челове-
ком, что может переносить трудности и не бояться своей судь-
бы... В щелях и норах крысы живут, а человек ставит звой
дом на земле... У меня такое предложение: пойдем обратно Не
доходя до села Ададжикау, повернем к лесу. Там есть один
сенокос. Вода рядом...
— Это пустое дело, Гацыр,— проговорил Бедза.— Пустое!
Пустое!
— Если ты можешь предложить что-то другое,— спокойно
ответил Гацыр,— давай. Примем то предложение, которое ска-
жется лучшим.
— На нас уже в прорезь винтовок смотрят, а мы тут сказ-
ки друг другу рассказываем!—не умолкал Бедза.— Надо бе-
жать! Бежать! Головы свои надо спасать!
Сабан уже знал, что никто из чабанов не уйдет. Оглядев
всех, он спокойно проговорил:
— Тех, кто хочет залезть в улиточью раковину, мы не дер-
жим. Кто-то из нас обязательно останется в живых, и нам еще
придется смотреть друг другу в глаза. Так что можете вкби-
рать — я имею в виду тех, кто не надеется на себя.
— Дзамат, тебе есть что сказать?— спросил Зарабег.
— Ты, конечно, хочешь, чтобы я трусливо бежал, но и я
рожден сыном своих родителей, и в жилах моих течет не за-
ячья кровь,— отвечал Дзамат.
— Тогда нечего переливать из пустого в порожнее,— ска-
зал Зарабег.—Гацыр правильно все сказал. Ничего лучшего мы
не придумаем. Так что, и не стоит терять...
20
До сенокосной поляны, о которой говорил Гацыр, отара не
успела дойти — стало темнеть. К тому же они наткнулись на
ваброшеннме кошары. В некотором отдалении от них стояла
= «72
времянка с двумя окнами. Чабаны приободрились — им пред-
стояло провести ночь в тепле, под крышей. Это можно было
воспринять как зйак удачи...
Окна во времянке оказались застекленными, две комнаты
обогревались одной печью. Дрова, не успевшие догореть, тор-
чали из ее дверцы. В первой комнате — длинный стол, у сте-
ны — скамья во всю длину стола. Во второй — деревянный топ-
чан, над которым висел залатанный ватник. Чабаны обрадова-
лись ватнику так, словно вот-вот выйдет его хозяин, обрадует-
ся гостям и бросится разжигать огонь в печи.
Дзамат еще с крыльца крикнул:
— Гостя не пустите?
Когда переступили порог, Зарабег проговорил:
— Мир этому дому! Да пребудет в нем счастье во веки ве-
ков!
Заглянув во вторую комнату и увидев ватник, Сабан улыб-
нулся:
— Пусть твой хозяин вернется к тебе живым и здоровым.
От звучания человеческих голосов дом вроде бы проснул-
ся — в нем стало светлее, уютнее.
Когда в печи разгорелся огонь, и Ануси принялась го-
товить ужин, Гацыр присел на чурбан и стал наблюдать за ней.
Он много лет ходил в чабанах, и ответственность за провизию
всегда лежала на нем. Случалось ему и готовить в степи и в
горах,— и делал он это умело и сноровисто. Все знали, что
всему этому он научился дома — жена его была плохой хозяй-
кой, и Гацыру приходилось и хлеб печь, и араку гнать. Он не
делил обязанности на мужские и женские, делал все сам, ста-
раясь, чтобы дом его был не хуже других, а дети не чувство-
вали себя обделенными. Люди знали также, что он ни разу не
поднял руку на жену, и удивлялись его терпению. Впрочем, го-
ворили и другое. Те, что прислушивались к мнению его жены,
называли Гацыра бабником, кобелем и в свою очередь удив-
лялись ее терпению...
Усевшись неподалеку от Ануси, Гацыр собирался помочь ей
хотя бы советом, но отвлекся вскоре и помрачнел. Он подумал
вдруг, что мир похож на чашу, наполненную водой, и чаша эта
наклонилась, готовая вот-вот пролиться. «Завтра уже не будет
времени,— рассуждал он,— а что будет послезавтра — один
лишь бог знает... Значит, сегодня ночью я должен увидеть Цы-
куру. Может быть — в последний раз. Хоть попрощаюсь с
ней...» Времени и сегодня было в обрез, надо было все рассчи-
тать, выбрать коня порезвее и, не мешкая, отправляться. За
ночь можно успеть до Рагикау и обратно. Остается лишь при-
17а
думать повод для отлучки, такой, чтобы не вызвал никаких со-
мнений.
— Ануси, очаг мой,— произнес он тоном человека, вернув-
шегося с работы домой,— соль у тебя еще есть? Или ты гото-
вишь без соли?
Ануси взяла с полки высохшую тыкву, потрясла ее, прислу-
шалась, затем сунула р^ку внутрь:
— Щепотка всего осталась. Только на ужин и хватит.
Гацыр встал, натянул шапку, ощупал на поясе нож, наки-
нул на плечи полушубок.
— Куда ты собрался?—удивленно спросил его Зарабег.
— Завтра нам будет уже не до этого,—не глядя на него,
проговорил Гацыр.— Соль надо где-то раздобыть.
— Да, может, никакого «завтра» и не будет!— встрепенулся*
Бедза.— Может, это наш последний день кончается!
— Будет или нет, а соль, нужна,— Гацыр повернулся к Са-
бану.— Есть у меня на примете один дом, хозяева должны*
быть на месте. Они нам и помогут.
— Это в селе Ададжикау?—спросил Сабан.
— Там я тоже кой-кого знаю.
— Если хочешь, я могу с тобой пройти,— предложил Зара-
бег.
— Не надо,— ответил Гацыр и снова обратился к Сабану.—
Чего не бывает... Если я задержусь немного, не волнуйтесь^
Когда он открыл дверь, чтобы выйти, Дзамат ухмыльнулся
ему вслед:
— Когда тебя будут угощать, прихвати что-нибудь и на на-
шу долю!
Гацыр не ответил. «Опять нарывается,— покачал он голо-
вой.— Без меня и вовсе язык распустит».
Седлая коня, он торопился — не хотел, чтобы вышел кто-
нибудь и отвлек его разговорами.
Уже отъехав, Гацыр подумал, что чабаны, наверное, гово-
рят сейчас о нем. Начал, конечно, Дзамат:
— Ни за какой он ни за солью поехал. Где-то поблизости»
есть у него женщина — она и пирогами угостит, и...
— Тебе бы рот твой поганый дратвой зашить!— набросился'
на него Зарабег.
— Может, ты скажешь, что он и к нашей односельчанке
Фаруз не забегал никогда?— пристал к нему Дзамат.
Бедза прикрикнул на них:
— Не болтайте! Стыда у вас нет!
Гацыр улыбнулся вдруг, начисто забыв о чабанах. Ему пред-
ставилось, как он въезжает в Рагикау, заводит коня во двор,.
стоит в темноте перед своим саманным домом, слышит голос
своей младшей дочери... Конь споткнулся, и Цыкура опять по-
казалась такой же далекой и недостижимой, как волшебная бу-
сина— цыкурай Фардыг,— которую ищут в сказках, зная, что
юна приносит счастье, но даже в сказках находят так редко...
Когда Гацыру сказали, что его младшую, только что родив-
шуюся дочь назвали Цыкурой, он проворчал недовольно: «Имя
должно звучать так, чтобы людям легко было произносить его
и приятно слышать. А что это такое — Цыкура!». Если бы у
него родился сын и его назвали в честь какого-нибудь отваж-
ного человека, Гацыр бы обрадовался. Дом славен мужчиной,
его трудом, и женщина только тогда что-то из себя представ-
ляет, когда опирается на мужскую руку.
Теперь нет для Гацыра имени слаще, чем Цыкура...
Он знал, что дорога, ведущая в Рагикау, проходит через
пять селений, три из которых захвачены немцами. Но Гацыр
верил — пусть окольными путями, но он доберется до дома
и вскоре увидит свою тихую и застенчивую дочку. Как заулы-
бается она, как протянет к нему худые, длинные руки! Он ни
разу в жизни не обнял ее. Увидев друг друга, они радовались,
но проявить свою радость не решались — стояли, потупившись,
роняли редкие, неуклюжие слова. Но сейчас он не сможет сдер-
жаться, обнимет ее, поцелует... Сердце Гацыра сжалось, на
глазах выступили слезы. Ему казалось, что тепло родного оча-
га даже на расстоянии согревает его...
Он придержал коня — с темного неба донесся какой-то не-
ясный гул. Гацыр удивился: неужели гром? Однако звук не
прерывался, а становился все громче и громче. Сначала он
•слышался из темных облаков над лесом, затем переместился
в направлении села Ададжикау, потом затих над холмами...
Теперь-то Гацыр понял, что в небе кружит самолет, наш, «ку-
курузник». Сабан рассказывал, что они летают по ночам и до-
ставляют немцам немало неприятностей.
— Слава тебе, покровитель дорог Уастырджи!— вслух взмо-
лился Гацыр.— Сохрани летчика невредимым и помоги мне в
пути. Да будет мой путь прямым, а что он праведный — ты
знаешь...
. Гацыру казалось, что самолет, круживший в ночном небе,
защитит его от опасности, и это придавало сил и уверенности.
«Впереди Хурикау,— подумал Гацыр.— Совсем уже близко».
Он понимал, что и это село захвачено немцами: в течение двух
дней оттуда слышались раскаты артиллерийской канонады. По-
том все стихло...
Дорога вела его в Хурикау, и раньше он проехал бы через
175
село, но теперь придется обогнуть его, продираться по холмам*
заросшим густым терновником. Раньше в селе светились огни,,
и они были добрым знаком в ночи, обещая путнику мир и по-
кой. Теперь же дома тонули во тьме; одни из них были поки-
нуты хозяевами, а в других, там, где кто-то остался, прежде
чем зажечь лампу, плотно завешивали окна. Ншцы наверняка
следили за этим, боясь света: вор в чужом доме не зажигает
огня, друг и помощник вора — мрак.
Дорога свернула на кукурузное поле и вскоре вышла на пу-
стошь, где совсем еще недавно пасли домашний скот. Решив*
что село совсем уже близко, но не различая его во тьме и бо-
ясь наткнуться на немецких часовых, Гацыр повернул налево*
туда, где по его представлению должны были выситься холмы.
Он долго ехал по краю пустоши, а холмов все не было и, на-
чав сомневаться в правильности выбранного направления, Га-
цыр остановил коня, вгляделся во тьму и облегченно вздохнул:
— Слава тебе, пресветлый Уастырджи!
Первый из гряды холмов, обступавших Хурикау с запада*
был уже недалеко. Поняв по стуку копыт, что конь вышел на
тропу, Гацыр отпустил поводья — конь видит в темноте лучше
человека. Тропинка вилась по склону холма, петляя в густом
терновнике, потом спустилась к подножью и круто поднялась
почти к вершине следующего; ветки цепляли Гацыра за плечи,
оберегая лицо, он пригнулся и заслонился руками. Так про-
должалось довольно долго, но вот кусты кончились, и конь, об-
легченно похрапывая, зашагал по равнине. Хурикау осталось
позади, и теперь нужно было найти проселок, ведущий в сто-
рону Обаутикау. Проселок этот- шел между полями двух кол-
хозов, с обеих сторон его стеной стояла неубранная кукуруза,
и, когда конь осторожно переступил наезженную телегами ко-
лею, Гацыр успокоился—дорога найдена, кукуруза прикроет
его от чужого взгляда, до самого Обаутикау ничто ему не угро-
жает.
Успокоившись, Гацыр задумался о доме, душа его согрелась
мыслью 6 скором свидании с дочерью и, расчувствовавшись,
представил себе, как войдет и увидит ее, как... Конь остановил-
ся внезапно, и Гацыр увидел лежавшего поперек дороги чело-
века. Не сходя с седла, Гацыр пригляделся—это был мужчи-
на, без шапки, в расстегнутом ватнике, в галифе и сапогах.
Словно почувствовав чужой взгляд, человек попытался встать.
Опершись на локти, он с трудом поднял голову, но тут же уро-
нил ее, ткнулся лицом в землю и застонал. «Наверное, ране-
ный,— подумал Гацыр,— истек кровью и обессилел». Он сошел
с коня, нагнулся над лежавшим — тот лежал недвижимый, п
176
лишь слабое, стонущее дыхание говорило о том, что он еще
жив. Гацыр осторожно перевернул его на спину и увидел окро-
вавленное, разбитое лицо. «Досталось бедняге,— содрогнулся
он.— Даже волк не обошелся бы так с человеком». Он поду-
мал вдруг, что жизнь человека теперь не представляет ника-
кой ценности, и от этой мысли ему стало страшно. Теперь он
своими глазами увидел, что такое война. Он взял раненого за
руку — она была холодна, как лед. Ватник был измаран мерз-
лой землей пополам со снегом — раненый, видимо, долго полз,,
прежде чем упал без сил.
Он опять застонал, потом произнес что-то невнятно, отры-
висто.
— Что ты сказал?—переспросил Гацыр.— Что?
Раненый снова попытался приподнять голову.
— Аппудз... со мной... Аппудз...
Не поняв ничего, Гацыр чуть ли не прокричал ему на ухо::
— Вспомни! Скажи! Куда тебе надо идти?
— Аппудз... Хада...— простонал раненый.
«Аппудз,— размышлял Гацыр,— что это такое? Может быть
имя? Баппудзи? Хада — тоже имя — Хадахц или Хадизат»...
— Ты о Хадизат хочешь сказать?—спросил он.— О Баппу-
дзи? Кто они такие? Где живут?
— Аппудз...— выдавил из себя раненый. Это слово он про-
износил чаще других. Тело его убили, но в душе еще продол-
жал светиться образ некоего Баппудзи, образ Хадахца или Ха-
дизат, и это было единственное, что связывало его с жизнью.
Гацыр раздельно, чуть ли не по слогам перечислил назва-
ния близлежащих сел и спросил:
— Куда тебя отвезти?
Раненый молчал.
Время текло, как вода сквозь сито, и Гацыр забеспокоился,
боясь, что не сумеет обернуться за ночь. Ему хотелось и к Фа-
руз заглянуть хоть на минутку, но теперь это вряд ли удастся.
Думать о свидании с ней ему было неловко, потому что в путь
он пустился из-за Цыкуры, и дорога его должна быть прямой.
Стоит ему пройти мимо дома Фаруз, проехать по ее улице, и
совесть начнет терзать его: «Ты стремился именно к ней, а Цы-
кура была лишь предлогом». Если же он вернется, повидав Цы-
куру, но не заскочив к Фаруз, на сердце его ляжет тяжкий ка-
мень вины. Как тут не рассуждай, ясно одно — надо торо-
питься.
Гацыр попытался приподнять раненого, но тот показался
ему таким тяжелым, будто лежал в гробу. «Так оно и есть,—
подумал Гацыр, заранее оправдывая себя,— он ближе к мерт-
12 Небесное зеркало
177
»вым, чем к живым». Конь нетерпеливо перебирал ногами, под-
талкивая своего хозяина головой и словно напоминая, что вре-
мя не ждет и каждая минута, потерянная здесь, будет стоить
очень дорого. Отступив на шаг от раненого, Гацыр непроизволь-
но стащил шапку с головы и тут же устыдился: «Человек еще
живой, а ты царства небесного ему желаешь». Но что же де-
лать? Как помочь раненому? Отвезти его в село? Но там нем-
цы, а человек этот, возможно, партизан. Выполнил задание и
решил повидаться с теми, кого называет Баппудзи, Хадизат
или Хадахц. Тут и нарвался на немцев. А если в лапы к ним
попадет — они и вовсе душу из него вынут...
— Сколько времени зря ушло,— проговорил Гацыр, словно
ища сочувствия у лежащего, и добавил в отчаянии:—Времени
теперь не хватает даже на то, чтобы умереть!
Постояв еще немного, он как бы между делом сунул ногу в
стремя, словно нехотя взобрался на седло и, взмахнув плетью,
пустился с места вскачь. Ему казалось — чем дальше останется
это проклятое место,, тем раньше сотрется память о нем. Но
сердце выстукивало свое: «Что ты делаешь?! Позор на твою го-
лову! Всю жизнь будешь себя упрекать! Человек едва жив, а
ты бросил его на произвол судьбы!» Гацыр резко натянул по-
водья. «За мной не должны оставаться грязные следы,— поду-
мал он.— Иначе я не смогу посмотреть Цыкуре в глаза...»*
Раненого на месте не оказалось. «Наверное, пришел в себя
л пополз»,— решил Гацыр. Прислушался, надеясь, что откуда-
нибудь донесется стон. Однако вокруг было тихо.
— Где ты? Ответь!— негромко позвал Гацыр.
Ответа не последовало, и он позвал погромче:
— Ты слышишь меня? Отзовись!
Неподалеку от дороги зашелестела кукуруза. Гацыр напра-
вил коня на звук и вскоре увидел раненого: стоя на четверень-
ках, тот раскачивался, пытаясь двинуться вперед. Гацыр сошел
с коня и спросил:
— Куда тебя отвезти? Куда?
— Баппудзи,— вымолвил раненый.
— Где твой Баппудзи? В каком селе?
— Наше село... Наш до., дом...
Эти слова раненый произнес довольно внятно и, казалось,
за ними последует такое же внятное продолжение, но он за-
стонал вдруг и повалился на бок в беспамятстве. «Сейчас бы
горячего молока,— подумал Гацыр.— Если бы он согрелся, на-
верное, пришел бы в себя».
Едва не надорвавшись, он взгромоздил раненого, на коня и
произнес, переведя дыхание:
178
— О Уастырджи пресветлый! Прости меня и помоги этому
человеку добраться домой. Защити нас в пути...
Придерживая одной рукой раненого, другой — поводья, ой
тронул коня в сторону Хурикау и зашагал рядом. Двигались
они медленно, и Гацыр понимал, что теперь уже ему никак не
удастся вернуться к чабанам до утра. «Не решили бы только,
что я сбежал, бросил их в трудный момент»,— подумал он.
Мысль эта была неприятна, и ему захотелось вдруг, чтобы Цы-
кура знала, как тяжело ему пришлось в пути, как пришлось этот
путь прервать, спасая раненого. Встретившись с ней, Гацыр,
конечно, не скажет об этом ни слова. Не признается он и в том,
что приехал домой только ради нее. И все же ему хотелось, что-
бы Цыкура сама догадалась обо всем, чтобы она гордилась им
и надеялась на него в это страшное время. Теперь, как никог-
да, человек, а тем более ребенок, нуждается в добром слове, в.
тепле любящего сердца... Да, непростое время настало. Люди
творят добро, не думая о благодарности, не прячутся от пули,
идут ей навстречу...
Различив во тьме контур крайнего дома, он остановился,
привязал коня к стволу небольшого деревца, осторожно снял
раненого и уложил его на землю. Подобравшись к дому, Гацыр
кончиками пальцев тихонько постучался в оконную раму. Ни-
кто не отозвался. Боясь, что собаки, услышав шум, поднимут
лай на все село, он все же постучал чуть погромче. Но и те-
перь ему не ответили. Оглядевшись, он зашел во двор, поднял-
ся на крыльцо и трижды ударил кулаком в дверь. За дверью
вроде бы зашептались.
— Откройте,— умоляющим голосом проговорил Гацыр,—
ради бога, откройте.
Из-за двери послышался мужской голос:
— Кто ты такой?
— Человек. Прошу у вас помощи.
Дверь приоткрылась, и Гацыр увидел старика со старухой.
Старик хотел было шагнуть ему навстречу, но старуха не
пустила, схватила за рубаху. Однако старик высвободился и
все же вышел на крыльцо.
— Куда тебя несет в это страшное время?—проворчал он.
— Тише, тише!— испуганно пискнула старуха.— Ночью го-
лос далеко разносится.
— Иду в Рагикау,— ответил Гацыр.— С гор возвращаюсь.
— Ты что, с ума сошел?! С луны свалился?! Немцы у нас!—
старик махнул рукой в сторону села.— На той улице в каждом
дворе по нескольку машин стоит. И на себя и на нас беду на-
кличешь!
179
— Простите, ради бога. Недалеко от вашего села наткнулся
•яа раненого. Если бы он отогрелся в доме, может, пришел бы
в себя...
— Ему фельдшер нужен,— выглянув из-за плеча мужа, за-
«шептала старуха,— фельдшера надо искать. А мы-то что мо-
жем?
— Замолчи!—цыкнул на нее старик.— Где он, раненый?
— Тут, неподалеку.
— Всего одна комната у нас,— подала голос старуха.—
Тесная...
— Неси его сюда,— сказал старик.— Помочь тебе?
— Не надо. Я сам.
Гацыр постоял немного у плетня, огляделся и пошел, при-
гнувшись, стараясь как можно мягче ступать. Конь стоял, при-
вязанный к деревцу, но раненого рядом не оказалось. Гацыр
поискал его в темноте, но безрезультатно. «Может быть, оч-
нулся, понял, где находится, и ушел?—подумал Гацыр в уте-
шение себе.— Пусть Уастырджи поможет ему добраться до род-
ного дома». Он знал, что старики перепугаются, если не увидят
его больше, но и возвращаться, лишний раз показываться в
селе было опасно и для него самого и для них. Рассудив так,
он сел на коня и двинулся прочь от Хурикау.
Когда Гацыр миновал то место, где он нашел раненого, в
небе опять послышался гул низко летящего «кукурузника», и
это обрадовало его, теперь он не чувствовал себя одиноким в
темйой, тревожной ночи. Сделав круг над полем, самолет по-
шел в направлении Обаутикау. Словно пытаясь догнать его, Га-
цыр пустил коня вскачь. Конь взял так резко, что, казалось,
ничуть не уступает в скорости самолету. Потом гул сместился
вправо и затих вдали. Давая отдохнуть коню, Гацыр натянул
поводья и легкой рысью выехал на берег реки. Переехав ее
вброд и поднявшись на пригорок, Гацыр снова услышал гул
самолета. Теперь он шел прямо на Обаутикау, и село обозна-
чилось в ночи — немцы открыли огонь по «кукурузнику». Бы-
стрые светящиеся точки, сливаясь в полосы, пересекли ноч-
ное небо, гул самолета утонул в грохоте стрельбы. Гацыр за-
беспокоился, прислушиваясь — не случилось . бы беды,— и в
этот миг в селе рванула бомба. «Молодец!—обрадовался он.—
Ничуть их не боится!» Все это время конь шел размашистым
галопом, и Обаутикау был совсем уже близко. Будто выско-
чив из-под земли, «кукурузник» снова пронесся над селом, и
снова раздался взрыв. Немцы продолжали стрелять, до Гацы-
ра доносились их крики, а он не таясь скакал мимо села, зная,
что врагу сейчас не до него, «Солнышко ты мое,— повторял он
180
про себя, обращаясь к летчику,—дай бог тебе остаться целым
и невредимым! Бей их без жалости, только себя береги!»
Обаутикау остался позади, и конь, словно поштая, что
опасность уже не грозит им, сбавил шаг. Он знал дорогу до-
мой и вспомнил, должно быть, теплый хлев и сладкое, души-
стое сено. И Гацыр думал о доме, о том, что сегодня ему уже
не вернуться назад, и в ожидании будущей ночи он весь день
проведет с Цыкурой. Ему было стыдно признаться себе в этом,
но мысль о завтрашнем дне радовала его, наполняя душу не-
изъяснимым теплом. Он вспомнил, что припас для Цыкуры не-
сколько кусочков сахара. Не зная еще, что сумеет вырваться
домой, он всю дорогу пил чай без сахара, откладывая его для
дочери. Теперь Гацыр незаметно сунет лакомство в карман ее
телогрейки, а она найдет и сразу же обо всем догадается...
Конь снова прибавил шагу — впереди показался полевой
стан, два длинных сарая, крытых соломой. Здесь начинались
земли рагикауского колхоза, отсюда до села оставалось шесть
километров. Сараи были целы, и это так обрадовало Гацыра,
'будто он встретил знакомого и услышал, что дома у него все
в порядке, все живы и здоровы. Эти сараи — сплетенные из
гибких прутьев стены, обмазанные глиной, крохотные оконца
без стекол, щелястые двери — будили память, оживляя кар-
тины давней осени, когда на этих полях копали картофель, ра-
ботали от зари до зари и, чтобы не терять времени на дорогу
.домой и обратно, оставались здесь ночевать. Спали в сараях,
на соломе, ночи уже были холодными, а среди сборщиков было
много молодых женщин, и Гацыр боялся, что они не выдержат,
попросятся домой. Однако никто не попросился, а одна из них
как-то призналась: «Я бы лучше всю жизнь копала картошку,
чем возвращаться к свекрухе». Гацыр понял — здесь они чув-
ствуют себя свободно, могут от души посмеяться, а когда тебе
весело, то и усталость незаметна. Он и сам помолодел с ними,
радовался, когда они устраивали по вечерам танцы под гармо-
нику, играли в прятки, рассказывали смешные истории. Однаж-
ды кто-то из них предложил со смехом:
— Давайте сыграем свадьбу.
Все обрадовались—новое развлечение! Стали выбирать «же-
ниха» и «невесту». Бросили жребий — выпало на Гацыра и Фа-
руз. «Невесту» тут же нарядили и поставили, как водится по
обычаю, в угол. «Жениха» отправили в другое помещение — ему
полагалось находиться в «дом(е шафера». Когда вдоволь пове-
> селились и натанцевались, привели «жениха» к «невесте», оста-
вили их вдвоем. Гацыр глянул на Фаруз, она — смущенно — на
^него. Он прочитал в ее взгляде: «Мне нравится эта игра»;
181
взглядом же и ответил: «Хорошо, что жребий выпал на нас»»
Фаруз вдруг отвернулась к стене, и плечи ее вздрогнули. Кра-
ешком платка она вытерла слезы.
— Кто-нибудь обидел тебя?— встревожился Гацыр.
— Нет,— ответила она, всхлипнув.
— Не надо расстраиваться. Людям весело, чего на них оби-
жаться?
— Да я ни на кого не обижаюсь. Просто вспомнилось что-
то...
Из-за двери доносились смешки — это любопытные подгля-
дывали за ними в щелки.
— Чего мы стоим?—улыбнулся Гацыр.—Садись. Они нас
не скоро выпустят.
— Таков обычай...
— Если бы все делалось по обычаям... Когда я собирался в
лес за дровами, отец обычно говорил мне: «Если едешь в лес—
будь ко всему готов. Может быть, колесо у тебя поломается,
а может — топор пропадет или телега в грязи завязнет. По-
этому сначала решись, а уж потом иди. А если не решился —
сиди дома».
— Когда девушка идет замуж, она тоже должна быть гото-
ва ко всему...
Наутро все забыли о «свадьбе» и снова принялись за рабо-
ту. Через три дня картофель был убран, пришла пора возвра-
щаться по домам. Когда собрались и тронулись в путь, одна
из женщин спросила вдруг:
— А где Фаруз?
Кто-то ответил ей, что Фаруз еще раньше села на бричку с
картошкой и уехала в село.
Гацыр задержался на стане и возвращался домой поздно
вечером. Когда он прошагал полпути, с кукурузного поля на
дорогу вышла Фаруз.
— Заблудилась я,— виновато улыбнулась она.
Они пошли рядом.
— Проводи меня за кукурузное поле,— произнесла она,
прервав молчание,— а дальше я пойду сама.
— Если хочешь, я тебя до самого крыльца провожу,— ото-
звался Гацыр, вкладывая в эту фразу все то, чего не решился
сказать прямо.
— Ни за что не решалась бы идти одна. Зря, видно, гово-
рят, что женщины — те же черти:
— Почему ты засиделась до темноты?— спросил Гацыр.—
Тебе что, не хочется домой?
— Нет,— вздохнула она,— не хочется.
182
— И все же надо идти...
Помолчав, она сказала:
— Я думала, что и неделю не выдержу в доме мужа, а вот
уже столько лет промчалось.
— Люди говорят иначе: дом у вас чистый, светлый, все у
вас хорошо...
— Там, где живешь, порой и веник в руки приходится
взять... Я все вспоминаю, как твой отец напутствовал идущего
в лес. Наверное, и жениха перед свадьбой надо предупреж-
дать, что его жена может оказаться глупой, подозрительной,
сварливой...
«Неплохо же она знает мою жену,— подумал Гацыр.— Не
решилась, видимо, а то сказала бы и о том, что она похажива-
ет к знахарям».
— Впотьмах мы самое главное делаем, потому и получается
такое,— сказал он.— Глупому нужно подыскивать глупую, а
мы последнему дураку выбираем девушку получше...
— Бывает и по-другому,— едва вымолвила Фаруз.—Меня
отец насильно выдал... Прости, Гацыр, я никому до сегодняш-
него дня не жаловалась. Порою думала — еще не родилась,
еще не живу на свете. Верю, ты поймешь, не будешь надо мной
смеяться... Я ведь нарочно задержалась, хотела с тобой встре-
титься.
— Как же ты могла знать, что я пойду один?
— Я бога об этом молила... С тех пор, как я вышла замуж,
в моей жизни была лишь одна радостная минута — наша не-
давняя «свадьба». Я даже забывала, что это всего-навсего иг-
ра. Прости меня, Гацыр. Я ни в чем не виновата ни перед бо-
гом, ни перед людьми. Почему же мне в мужья достался — не
знаю даже, как об этом сказать,— слабоумный, что ли? Пень
какой-то. Я ведь слова нормального от него не слыхала. Как
же мне жить с ним рядом, как стариться? Почему я до сих
пор не положила конец своим страданиям? Выходила, бывало,
ночью, думала — брошусь в реку и все. Плавать не умею, сра-
зу же утону. Стою на берегу, а сердце колотится, удерживает
меня: «Подожди, не топорись. Найдется добрый человек, услы-
шишь от него ласковое слово, узнаешь, что такое счас-
тье...»
Гацыр знал, что и среди женщин встречаются такие, кото-
рые ни в чем не уступят мужчине, но полагал все же, что ум
приходит к женщине только к старости. Пример собственной
жены и вовсе обесценил в его глазах женщин. В нем утверди-
лась мысль, что они от природы хитры и коварны, и то, чего не
/могут постичь умом, выворачивают на свой лад, подгоняют под
183
свои мерки, путая понятия, разрушая лад и стройность течения
жизни.
Слова Фаруз смягчили его сердце. Когда она вышла к нему
из кукурузы, он испугался, не за себя, конечно, нет — другое
тревожило его: в. такое время, в таком месте им нельзя оста-
ваться вдвоем. Никому еще на этом свете не удалось утаить
такого. Жить среди людей надо с чистой совестью, не то она
же, твоя же совесть, заставят тебя гореть на медленном огне.
Люди никогда ничего не прощают. Если и не скажут тебе ниче-
го, ты догадаешься обо всем по их отношению к тебе... Гацыру
казалось, что дорога, по которой они идут, тает на глазах, как
лист тутовника, поедаемый гусеницей.
— Говори, говори, Фаруз. Когда-нибудь человек должен все
высказать.
— Гацыр, что ты подумал, когда я вышла с кукурузного по-
ля на дорогу?
— Что я подумал?— Гацыр помолчал немного.— То, что
нам нельзя встречаться в такое время и что от людских глаз
ничего не скроешь.
— Обо мне пусть говорят, что угодно. Пока все смотрят на
меня так, будто спрашивают: «Неужели ты собираешься соста-
риться рядом со своим недоумком-мужем?» Правда, вслух ни-
кто не высказывается... Да я не о себе, я за тебя боюсь. Пой-
дут всякие слухи...
— Честному человеку никакие слухи не страшны.
— Теперь йне будет легче жить. Буду вспоминать этот ве-
чер. Повторять про себя твои слова...
— Я же не ангел небесный, улетать никуда не собираюсь.
Встретимся еще...
— Нет, нет, даже о том, что я сделала сегодня, я уже зав-
тра буду жалеть.
Они подошли к околице. Гацыр остановился.
— Фаруз, до сегодняшнего вечера я не верил, что когда-ни-
будь прислушаюсь к речам женщины.
— Я тебя таким и представляла. Одного разговора доста-
точно, чтобы понять человека. Если, конечно, он говорит своим
голосом.
— Черти да не съедят тебя никогда, Фаруз, загубила ты
меня!
Гацыру показалось, что он проваливается в такую бездну,
откуда уже нет возврата. Весь мир, казалось, следил за ними
и слушал, о чем они говорят,чтобы завтра же известить об
этом все село. Черным дегтем вымажут и его ворота, и ворота
Фаруз. В сознании Гацыра мелькнула последняя трезвая
184
мысль — бежать! Это единственное, что ему остается. Отшат-
нуться от этой женщины и броситься, куда глаза глядят. Но
сделал он совсем другое. Он шагнул к ней, чувствуя, как про-
буждается в нем кровь, застывшая за долгие годы жизни с не-
любящей женой. Он говорил Фаруз что-то бессвязное, и она
жадно ловила каждое его слово, впервые понимая, что значит
быть женщиной...
Гацыр пустил коня по той дороге, на которой они встрети-
лись той осенью с Фаруз.
Муж ее вскоре умер. Напившись до беспамятства, заснул
зимней ночью в холодном сарае, простудился и тяжело заболел.
Болел он недолго...
Гацыр уже не торопился. Дело близилось к рассвету и бы-
ло ясно, что день ему придется переждать в селе.
На двери его дома висел замок. Во дворе — пусто. Гацыр
встревожился: вдруг что-то случилось с Цыкурой? Он подумал
о старшей дочери, о сыне и понял, как они дороги ему, как бо-
лит о них сердце. Оставив коня во дворе, Гацыр напрямик, са-
дами, бросился к дому Фаруз. Перелез через плетень, постучал
б окно. Переждал немного и опять постучал. Шевельнулась
занавеска, открыв узенькую щелку. Потом занавеска припод-
нялась, и он увидел в окне Фаруз. Глаза ее светились ра-
достью. Он облегченно вздохнул, понимая, что дети его живы
и здоровы. Теперь и он улыбнулся в ответ, радуясь встрече.
Гацыру казалось порой, что в нем есть что-то от совы. Ночь
-связывала его с Фаруз; чаще это были безлунные ночи, реже—
•светлые. И когда Фаруз выглядывала из окна, он в самой кро-
мешной тьме различал выражение ее лица, чувствовал ее на-
строение.
Открылась дверь. Гацыр вошел в переднюю. Две теплые
руки простерлись к нему, коснулись полушубка, лица, сплелись
<на шее. Мягкие волосы Фаруз коснулись его щеки. Она приль-
нула к нему и замерла на минуту. Потом отстранилась и ста-
.ла дрожащими пальцами расстегивать его полушубок.
— У меня нет времени,— сказал Гацыр.
— В печке — сухие дрова,— проговорила Фаруз.— Сейчас»
ложарю тебе яичницу.
— К утру я должен был вернуться на стоянку.
— Что-нибудь случилось?— в голосе Фаруз прозвучала
тревога.
— Да нет, ничего. Ни хорошего, ни плохого... Почему в на-
шем доме никого нет? Почему замок?
— Они уехали в Рабыныкау, к родственникам твоей же-
185
— Так ведь Рабыныкау прямо на пути немцев! Кто же на-
доумил их туда ехать?!
— Люди до того растеряны...
— А новостей от них никаких нет?..
— Ты к Цыкуре примчался, знаю. Не бойся за нее, все бу-
дет хорошо.
— А здесь что слышно? Немцы до вас не дошли?
— Дальше Южного леса они не продвинулись. Засели там.
А наши укрепились напротив них. Две недели наблюдали друг
за другом. Потом немцы убрались.
— Это потому, что их не пустили через Арджинараг...
Гацыр знал — ему нельзя задерживаться здесь. Стоит по-
быть еще немного, и он захмелеет от домашнего тепла и запа-
ха пищи, приготовленной в печи, от спокойствия и тишины.
«Надо уходить!»— приказал себе Гацыр.
— Соли у тебя нет?—спросил Гацыр.— Дай, сколько мо-
жешь.
— Где вы остановились, до какого места дошли?
— Отара сейчас недалеко от Ададжикау.
— Как же так? Вы же должны были уйти за перевал!
— Об этом долго рассказывать. Дай мне соль.
— Поел бы чего-нибудь горячего.
— Некогда...
В прихожей она сунула ему в руки туго набитую суму.
— Что ты туда положила?
— Бутылочку и немного закуски...
л — Соль, соль...
— И соль тоже.
— Тогда я побежал.
Пушистые волосы снова коснулись его щеки. Гацыр погла-
дил Фаруз по плечу, коснулся пальцами шеи. Вот-вот в нем
взбурлит кровь, ой опьянеет от ее горячего дыхания, от при-
косновения ее упругой груди...
— Ну, я пошел.
— Я буду беспокоиться. Разве можно из-за соли пускать-,
ся в такой путь?
. — Пока человек жив, он должен двигаться.
— А если наткнешься на немцев?
— Мне бы из твоего плена вырваться,— улыбнулся он,—г а
от этих я как-нибудь уйду...
На улице было пусто. Рассвет еще не всколыхнул темноту,
окна домов были плотно закрыты ставнями. В селе, казалось»
никого нет и за слепыми окнами этими никогда не зажигается
свет. Уже издали Гацыр заметил тутовое дерево на углу улицы.
186
Он остановился возле него, как останавливаются, встретив зна-
комого человека. Гацыр был рад, что дерево живо, что взрыв
бомбы или снаряда не вырвал его из земли.
...В ту холодную весеннюю ночь моросил дождь. Цыкура
стояла под этим деревом, пока Гацыр и Фаруз миловались в
темном доме, пока... Гацыр не знал, что его ждет Цыкура. Он
всегда боялся, что она увидит его выходящим из этого дома.
Ж^на поручила сыну и старшей дочери следить за отцом, и они
постоянно вертелись возле дома Фаруз. Сердце подсказывало
Гацыру, что Цыкура не послушается гматери, не станет подгля-
дывать за ним и доносить. Слишком добрая она для этого... И
вот в ту весеннюю ночь Цыкура стояла под этим тутовником и
ждала его, промокшая, дрожащая от холода. Кто знает, сколь-
ко она пробыла там и сколько простояла бы еще? Когда Га-
цыр, выйдя от Фаруз, проходил мимо дерева, он услышал вдруг
голос дочери:
— Я тебя жду.
Он застыл от неожиданности. Потом бросился к ней:
— Что ты здесь делаешь? \
Мокрый платок ее прилип ко лбу, с кончика носа стекали
капли дождя.
— Гугус приехал,— сказала она, стуча зубами от холода.
Гугус был младшим братом его жены и приехал, конечно,
ругаться. Он давно угрожал Гацыру, обещая посчитаться за
свою сестру, за ее позор и обиду. «Ты ее в могилу хочешь за-
гнать,— кричал он Гацыру,— но я тебя самого раньше угроб-
лю!»
Гацыр снял с дочери мокрый платок, надел ей на голову
свою шапку, закутал в ватник. Взял ее на руки и понес к себе
на ферму. Затопил печь, вскипятил молока, заставил ее вы-
пить.
— Оставайся здесь на ночь,— предложил он.
— Никто не знает, что я ушла,— ответила она.— Будут бес-
покоиться. Отведи меня домой.
До села он снова нес ее на руках. Шел и думал: «Унести
бы ее в такое место, где никто бы нас не знал, никто не мог
бы найти».
— Гугус тебе сильно грозил,— сказала Цыкура.
— Не бойся за меня.
— .У него большой нож на поясе. Я, говорит, этим ножом...
— Раз говорит, значит, не посмеет.
— Когда он бывает у нас, я не могу уснуть.
— Да он не злой, просто покричать любит.
— Когда он уйдет, я приду к тебе на ферму...
187
21
Зарабег проснулся до рассвета. Глянул в угол — постель Га-
дыра осталась неразобранной. «Значит, не вернулся,— подумал
Зарабег, и сердце его сжалось.— Как бы в беду не попал».
Словно в подтверждение его мысли послышался гул самолета,
такой же, как вчера вечером. Тогда все они выбежали из вре*
мянки и уставились в темное небо. Сабан объяснил им, что это»
наш, «У-2», ночной бомбардировщик. Самолет долго кружил;
над Обаутикау, потом сбросил несколько бомб. Тогда чабаны
радовались, слыша взрывы, но теперь Зарабег думал о том,
что Гацыр вчера вечером мог попасть под бомбежку. Если, ко-
нечно, он добрался к тому времени до Обаутикау. Впрочем, он
не сказал, в какое село собирается, а Зарабег не проявил на-
стойчивости, боясь показаться неучтивым. Теперь спросить бы*
ло не у кого, и оставалось только ждать, уповая на удачу. Что-
то случилось,— тревожился Зарабег.— Иначе он и со связан-
ными ногами вернулся бы». Гацыр всегда был верен своему
слову, и, если он сказал, что вернется затемно, значит, что-то
ему помешало выполнить обещанное. «А если он ранен? Лежит
в поле, истекает кровью...»—Зарабегу представилось это, как
наяву и, не помня себя, он вскочил и вышел во двор. Гул са-
молета то приближался, то удалялся во тьме.
— Ты что стоишь в таком виде?— послышался голос Са-
бана.
Вздрогнув от неожиданности, Зарабег понял, что вышел в.
нижней рубашке, подштанниках и шерстяных носках.
— Гацыр что-то задерживается,— сказал он.
— Я тоже о нем думаю.
— Что-то случилось, неспокойно у меня на душе.
— Не тревожься, скоро он будет здесь.
— Уже начинает светать. Как же он доберется?
— Тебе что, плохой сон приснился?—неуверенно улыбнул-
ся Сабан.— Не бойся за него, он здесь каждую тропку знает-
— Как ты думаешь, куда он поехал?—спросил^ Зарабег. —
В какое село?
— Не знаю. Он не сказал...
— Ладно,—сказал Зарабег, думая о чем-то своем,— я по-
шел.
Он вернулся к своей постели, оделся наскоро, взял двуст^
волку, рассовал по карманам патроны и снова вышел. Небо на*
востоке начало светлеть.
— Ты что задумал?— спросил Сабан.
— Пойду искать Гацыра.
188
— Где ты собираешься его искать?! Ты даже не знаешь, в*
какую сторону идти!
— Чего не бывает? Вдруг он ранен, помощи ждет...
— Не выдумывай! Не паникуй, ради бога!
— Сердце мне подсказывает... Пойду в сторону Обаутикау,.
там бомбили ночью...
Сабан преградил ему дорогу:
— Вернись! Прошу тебя, успокойся!
— Отойди, Сабан. Ты же знаешь меня, я все равно пойду.
— Но там же немцы!
— Я осторожно. Подберусь к селу, может, встречу кого-ни-
будь, расспрошу... Чувствую я — помощь ему требуется...
— Нехорошо получается,— покачал головой Сабан.— Ты«
уйдешь, а Гацыр придет, и тогда нам всем придется искать-
тебя.
—•• Мне кажется, он где-то недалеко. Нужно только найти...
Поняв, что ему не удержать Зарабега, Сабан сказал:
— Хорошо. Я иду с тобой.
— Нет, нет! Куда тебе с твоей ногой...
Он сорвался с места и бросился бежать. Если бы ему ска-
зали — беги с утра до вечера, не останавливаясь, и Гацыр бу-
дет цел и невредим, он бы не остановился. В предутренней ти-
шине слышали шорох его холщовых штанин, трущихся друг о
друга, и еще какой-то неясный звук — Зарабег никак не мог
определить его суть. Оглянувшись в недоумении, он увидел,
что за ним бежит Мила.
— Мила!—он остановился, обрадованный.— Ты тоже со-
мной?
Поняв, что ее не прогонят назад, собака подошла, замахала
коротким обрубком хвоста.
— Будем искать Гацыра,— сказал ей Зарабег.
Собака возбужденно взвизгнула и подпрыгнула, стараясь
лизнуть его лицо.
— Ты еще уговариваешь меня?—улыбнулся Зарабег.—Да
я и так рад, что ты пошла со мной. Вдвоем мы найдем Гацыра
хоть у черта на куличках.
Он был уверен, что Мила тоже беспокоится за Гацыра.
«Она любит его не меньше, чем я сам,— подумал Зарабег.—
Ничего, кроме добра, от него не видела. Он всегда понимал, что-
верность пастушьей собаки ничем не измеришь. Что сам ел,.
тем и с ними делился — с Кобором, Маталом и, конечно, с то-
бой, Мила...»
Три года назад они пасли отару в горах. Вместе с овцами*
погнали двух коров. Одна из них доилась, другая должна бы-
189*
ла отелиться через месяц. Эта вторая оказалась норовистой,
беспокойной. То и дело убегала куда-то, пропадала, приходи-
лось подолгу искать ее. Обшарят, убывало, чабаны все окрест-
ности, да так и вернутся ни с чем. И тогда на поиски шел Га-
цыр. Каждый раз его сопровождала Мила. Случалось, и по
три дня искали, но все же находили, возвращали блудную ко-
рову в стадо. Однажды х>на снова пропала. Собираясь на по-
иски, Гацыр кликнул свою верную спутницу, но Мила не по-
явилась. «Тогда и я никуда не пойду!»—сказал он в сердцах.
Чабаны поняли его так: «Надоела эта корова, пусть её волки
сожрут!» Прошло три дня — не видно ни коровы, ни собаки.
Зарабег стал тревожиться; «Что-то случилось с собакой. Надо
найти ее». Гацыр сказал: «Она вместе с коровой пошла». За-
рабег: «Ты хочешь сказать, что она ищет корову?» Гацыр: «А
ты думал — гостит у своих родственников?» Зарабег: «Почему
ты так уверен?» Гацыр: «Увидишь, они вернутся вместе». И
действительно — через неделю корова и собака появились на
стоянке. Впереди шла корова. Обе отощали, у обеих голодный
блеск в глазах. Гацыр объяснил изумленным чабанам, что Ми-
ла сообразила своим собачьим умом, что корова снова попыта-
ется бежать, и стала караулить ее. Когда корова пустилась в
бега, Мила помчалась следом, пытаясь завернуть ее назад. Но
корова не поворачивала, норовила поддеть рогами собаку, и
так, сражаясь, они убежали довольно далеко. Корова остано-
вилась в конце концов, но Мила не отходила от нее и не дава-
ла пастись. Обе долго терпели голод, и корова, не выдержав,
поплелась обратно. Мила долго болела тогда, и Гацыр уха-.
живал за ней, как за ребенком...
Мила бежала то рядом с Зарабегом, то опережала его, то
убегала в сторону, исчезала в кустах, чтобы вернуться через
некоторое время.
— Ищи, ищи Гацыра,— приговаривал Зарабег на ходу. —
Вряд ли мы найдем его именно здесь, но чего не бывает? Вдруг
Гацыр возвращался этой дорогой... Я могу и не заметить чего-
то, но ты. должна видеть все.— На собаку он надеялся больше,
чем на себя. Как только Мила наткнется на вчерашние следы
Гацыра, она перестанет рыскать и пойдет уверенно.— Ищи Га-
цыра, Гацыра ищи,— он повторял его имя, чтобы 'собака не
успокаивалась, не отвлекалась на птичьи и заячьи следы.—
Ищи, Мила, ищи Гацыра! Такого доброго, заботливого хозяина
у тебя уже никогда не будет...
Зарабег снова унесся мыслями в прошлое. Вспомнил дав-
нее, дождливое лето в горах. По ночам во времянке было хо-
лодно, и Зарабег мерз, мучился во сне, но, намаявшись за день
190
с овцами, никак не мог проснуться, натянуть на себя бурку.
Потом ему становилось теплее, совсем тепло, и он уже ничего
не чувствовал — спал беспробудным сном. Однажды он все-та-
ки проснулся, озябнув, и увидел — склонившись над ним, Га-
цыр укрывал его буркой. «Заметил, что я раскрываюсь во сне,—
подумал Зарабег. Он ничего не сказал Гацыру, но сохранил в
душе благодарность...
Зарабег увидел следы лошади. Судя по расстоянию между
вмятинами от передних и задних копыт, лошадь шла галопом.
Подковы были старые, полустершиеся, и он не сомневался^
уже — это конь Гацыра.
— Мила!— Зарабег позвал собаку и ткнул пальцем в*
след:— Смотри! Наверное, это то, что мы ищем...
Собака принюхалась и рванулась вперед. Следы вели в^
сторону Хурикау, и Зарабег встревожился: «Видно, Гацыр не
знал, что там немцы. Не стал бы он из-за соли подставлять го-
лову под пулю». И тут же ему вспомнились слова Дзамата: «У
него в каждом селе есть какая-нибудь... знакомая...»
Собака долго вела его по дороге, потом свернула к кукуруз-
ному полю; здесь следы были видны отчетливо, и Зарабег окон-
чательно уверился в том, что Гацыр направлялся именно в Ху-
рикау. Но вскоре следы резко ушли в сторону, и собака остано-
вилась, вопросительно глядя на Зарабега.
— Я и сам не пойму, Мила,— сказал он.— Какой смысл
кружиться? Надо идти в Хурикау.
Мила присела, настороженно подняла уши.
— Надо придумать, как войти в село. Там же немцы...
Постояв еще немного и поразмыслив, Зарабег двинулся пря-
миком по кукурузному полю. И опять наткнулся на следы ло-
шади. Три подковы, четвертое копыто неподковано. След пра-
вой задней ноги то появлялся, то исчезал. «Это другая ло-
шадь,— подумал Зарабег.— Не мог же конь Гацыра разом ох-
рометь?» Мила понюхала следы, но не высказала к ним ника-
кого интереса.
Зарабег подозвал собаку, погладил ее по голове.
— Ты не думай, Мила, Гацыр жив,— сказал он, не ее успо-
каивая, а скорее себя самого.— Если бы что-то случилось, ты
бы почувствовала, ты бы завыла... Пройдет это страшное вре-
мя, и снова все будет хорошо...
Они шли, а кукурузное поле все не кончалось. На землю-
лег густой туман, и Зарабег уже не мог определить, где нахо-
дится Хурикау. Шел наугад, надеясь выбраться из зарослей
кукурузы на открытое место и там уже оглядеться, выбрать на-
ш
правление. Поняв бессмысленность своей попытки, он остано-
вился.
— Кажется, мы кружим на одном месте,— сказал он соба-
ке.—Я стараюсь идти за тобой, а ты идешь за мной, вот и за-
блудились оба.
Мила вдруг замерла, навострила уши. Потом глухо зарыча-
ла. Но не залаяла, а только выдохнула: «Г-гых!» В переводе с
собачьего языка на людской это могло прозвучать так: «Вижу
подозрительного человека. Присмотрись и ты, и прикажи, что
делать». Мила напряглась, вздыбила шерсть на загривке и
дважды рыкнула: «Г-гых, г-гых!» Это означало, что чужой уже
близко, но может исчезнуть. Зарабег сорвал с плеча берданку
и шагнул вперед. Бросив на него быстрый взгляд, Мила рвану-
лась было в том же направлении, но тут же замедлила бег и
двинулась крадучись, прижимаясь к земле. Приглядевшись, За-
рабег увидел в тумане мужчину. Тот шел, поминутно огляды-
ваясь, но довольно быстро и, в то же время, осторожно, стара-
ясь не цеплять сухие стебли кукурузы, чтобы не выдать себя их
шорохом. «Чего-то боится,— понял Зарабег.— До смерти пере-
пуган».
— Стой!— крикнул он во весь голос и тут же, пожалев об
этом, подумал: «Бедняга, наверное, нуждается в помощи, а я
заорал на него, как на преступника».— Остановись!—уже спо-
койнее и тише произнес он, видя, что мужчина, остолбеневший
от его выкрика, пришел в себя и бросился наутек. Теперь он
не обращал внимания на кукурузу, и стебли ее с хрустом лома-
лись под его ногами.— Остановись, добрый человек!—крикнул
ему вдогонку Зарабег.— Не бойся меня!—Однако тот и не ду-
мал останавливаться. По мелкой, неуклюжей побежке его
?можно было понять, что человек он немолодой и не очень здо-
ровый.—Да погоди же ты!—рассердился Зарабег.—Все равно
никуда не убежишь от меня!
Беглец остановился. Зарабегу заранее представлялось, что
он окажется похожим на Бедза, таким же вспыльчивым и тру-
соватым одновременно. Однако мужчина был выше ростом и
худощавее. Правый зрачок его, словно каплей расплавленного
масла, был покрыт бельмом. Поврежденный глаз то и дело щу-
рился и мигал. Мужчина прижал его рукой. На труса он не
«был похож, и это обрадовало Зарабега: такой не прячет голо-
ву и видит все, что происходит вокруг. Значит, можно будет рас-
спросить его и получить сведения о Гацыре.
— Не бойся,— подходя к нему, сказал Зарабег.
— А я и не боюсь,— послышалось^ ответ.
— Ты что, прячешься от кого-то? ;
?192
— Ни от кого я не прячусь.
— Выходит, ты в честь своих умерших предков скачки здесь
устроил?—улыбнулся Зарабег.— Неужели места получше не
нашел?
— У нас... У нас корова пропала. Вместе с телком. Годоват
лый телок...
— Что ты такое говоришь, добрый человек? Росистой травы
гвоя корова не наелась, а потому и в дом не захотела вернуть-
ся, так, что ли? Немало ты прожил, видно, а вот обманывать
не научился. Из какого ты с$ла?
— Вон из того,—мужчина неипроЛ*ттенно махнул рукой.—
Из того самого... Немцы там.
— А название из головы выскочило?
— Из Хурикау.
— Послушай-ка, добрый человек... И у тебя, и у меня нет
лишнего времени. Я тоже бегу, так что давай поймем друг
друга.
— А чего тут понимать? Я же сказал — корова у меня про-
пала.
. — Ладно, я верю тебе. Когда ты вышел из Хурикау?
— Почему ты спрашиваешь? Я ничего плохого не сделал.
Никогда... Никому... Бог тому свидетель — я мирный человек.
— От кого же ты прячешься? От немцев? От них убежал?
— Я ни на кого не жалуюсь.
— Как тебя понимать? Бежишь, спасаешь свою жизнь и ни
на кого не жалуешься?— Зарабег подумал, что резкий его тон
может еще сильнее напугать мужчину, и заговорил помягче: —
Если не хочешь говорить, то я ни о чем больше не буду спра-
шивать. Только скажи мне, отец: у вас в Хурикау не появлялся
мужчина, высокого роста, сутуловатый, с мягкой такой поход-
кой. Может, ты видел его? Он мог быть верхом на коне, на
гнедом... Ты не встречал такого? Он вышел вчера из. Ададжи-
кау. Мы чабаны, остановились там, недалеко от села... За солью
он пошел. Сюда или нет, точно не сказал, но к утру обещал
вернуться.
— Нет, не встречал я его. Может, он и появлялся в селе,
но не думаю. Разве он не боится немцев?
— Он мог и не знать, что в Хурикау немцы.
— Их шум и грохот до небес доходят... Если он случайно
наткнулся на них...
— Тогда что? Говори!
— Что тут говорить? Звери они, настоящие звери!
— Кого-нибудь тронули в селе?
— Тронули — это не то слово... Племянник мой был мель-
13 Небесное зеркало
193
ником. Немцы внезапно к нам нагрянули, но. он успел спря-
таться. Тогда они забрали его семью. Делать нечего, пришел
он к ним и пообещал, что мельница будет работать, ; Полдня
она и в самом деле проработала. Потом остановилась. Сломал
он что-то в ней. Избили его до потери сознания. Ремонтируй,
говорят, если хочешь жить. Он отказался — не могу, мол, не в
силах. Ночью они увезли его из села и... да случится такое с
ними самими...
— А как ты убежал?
— Приказали их раненых везти. Жя&, говорят, с телегой
на краю села. Собрали всех, у кого были подводы. Вот я и
сбежал. -
— Как же тебе удалось? Из-под самого их носа...
— Я первый приехал. Пока солдаты и полицаи других сго-
няли, я тихонько пустил лошадей, а как отъехал немного, стал
кнутом и хлестать, погнал во весь опор. Когда начали стрелять,
спрыгнул с телеги и в кусты, потом в кукурузу. А тебя я испу-
гался потому, что за полицая принял. Напали, подумал, на мой
след... Я все о племяннике думаю — может, его где-то здесь рас-
стреляли?..
— В село можно как-нибудь пробраться?—спросил Зара-
бег.
— И не думай! Сразу же твою собаку пристрелят. Они их
просто ненавидят! А потом и за тебя примутся — кто такой, от-
куда пришел? Не понравишься чем-нибудь — и все, конец, у
них с этим быстро. Так что поворачивай обратно...
— А сам ты куда?
— Туда, где их видеть не буду.
— У нас ничего особенного нет, но принять тебя как гостя-
сможем...
— Я не хочу прятаться, пойми меня правильно. Может, и
мои две руки на этой войне пригодятся. Может, удастся мне
вылить хоть каплю воды на вражий костер... Так что ты ре-
шил? Все же пойдешь в село?
— Я и сам толком не знаю. Буду искать. Может, он в по-
мощи нуждается?
— Я побольше тебя прожил, так что послушай — сам доб-
ровольно голову в немецкую пасть не суй...
Зарабег немного успокоился. Если бы в Хурикау погиб кто-
нибудь еще, кроме мельника, встречный человек знал бы об
этом.
— Ну, а что слышно из соседних сел?— спросил Зарабег,—
Из тех, которые захватили немцы?
— Ничего хорошего. Везде одно и то же...
194
Когда они разошлись, Зарабег вспомнил, что перед своим
уходом Гацыр был чем-то озабочен, сидел, будто на колючках.
Наверное, он собирался в какое-то такое место, о котором не
мог никому сказать. Обычно он всегда говорил, куда идет, ког-
да вернется. А вчера он, видно, не знал, что и как у него полу-
чится, и потому промолчал. «Что я в самом деле паникую?—
повеселел Зарабег.— Веду себя так, будто Гацыр перед уходом
карманные часы вынул и сказал — вернусь во столько-то и во
столько-то».
— Мила,— проговорил он, и собака, почувствовав его наст-
роение, завиляла куцым своим ял>осгпм.— Гацыр — жив и здо-
ров. А может быть, уже и вернулся, сидит п х1ЯО ™-лет. Пошли
обратно, надо торопиться!
Они шли, а кукурузное поле все не кончалось, 'и теперь
Зарабег беспокоился о другом. «Не успеем, *не застанем отару
на месте,— думал он.— Без нас перегонят ее в лес. Куда пого-
нят, я знаю, потому и не будут нас дожидаться». Кукуруза,
наконец, кончилась, они перешли дорогу, возвращаясь не круж-
ным путем, которым вел их след Гацырова коня, а напрямик.
Продрались через густой кустарник и оказались на краю об-
ширной поляны. Завидев на другом краю ее шалаш, Мила рва-
нулась вперед, но не добежала, остановилась настороженно,
оглянулась на Зарабега и выдохнула резко: «Г-гых!» Еще не
дойдя до нее, он увидел: возле шалаша кто-то лежал ничком.
Сердце его сжалось и, словно умоляя кого-то всесильного, он
подумал: «Пусть это будет теленок, жеребенок, лишь бы не
человек!» Сколько его родственников, односельчан уже погибло
на войне, сколько слез пролилось у их пустых могил на краю
села!
— Успокойся, Мила,— печально проговорил он,— лаем здесь
не поможешь.
У шалаша лежал мужчина в телогрейке. Рядом, щ белом
снегу темнело кровавое пятно. Зарабег впервые видел челове-
ка, убитого немецкой пулей.
— Мила, иди сюда,— растерянно позвал Зарабег.— Стань
рядом со мной.
Он никогда не думал, что ему придется стоять в одиноче-
стве над мертвым.
На похоронах он, бывало, завидовал тем, кто обливался
жгучими слезами, облегчая свое горе. У него же сердце каме-
нело, исходя скорбью, но глаза оставались сухими. Однажды
он случайно услышал, как кто-то сказал о нем: «Это тот са-
мый парень, у которого вся семья погибла под обвалом. Бед-
195
няга, с тех пор никто не видел его ни смеющимся, ни плачу-
щим».
Теперь Зарабег плакал. Он не знал имени погибшего,
не знал, откуда тот, из какого села; он оплакивал всех погиб-
ших па войне, лежащих в безвестности; он проклинал врага,
пришедшего на его землю, чтобы изуродовать, убить саму
жизнь...
Сквозь слезы он увидел следы, оставленные лежащим. На-
верное, он полз откуда-то, выбиваясь из сил. Шалаш показал-
ся ему домом, и в последние минуты жизни он надеялся, что
люди выйдут к нему и помогут. Он ждал, но так и не услы-
шал человеческого ^ойоса...
потом Зарабег подумал, что надо перевернуть мертвого,
взглянуть на его лицо, запомнить; ему казалось, что таким об-
разом он спасет несчастного от безвестности.
Но едва Зарабег нагнулся, как услышал за спиной рев низ-
ко летящих самолетов. Он упал на землю рядом с мертвым,
рукой прижал собаку. Самолеты пронеслись над ними, и вой
их долго слышался издали, а потом послышались взрывы —
один, другой, третий...
— Бомбят,— прошептал Зарабег.
Всем телом своим он чувствовал, как содрогается земля.
Бомбы падали вдоль леса. После очередного взрыва Зара-
бег вскочил в ужасе: «Сбросили на нашу стоянку! Пропали
все, пропали!»
— Бежим!—крикнул он собаке.— Скорее туда!
Уже на бегу он оглянулся на мертвого и подумал, что это,
наверное, мельник из Хурикау и что надо вернуться потом и
похоронить его.
22
После завтрака Сабан отозвал Бедза в сторону и сказал:
— Я отведу Ануси в Ададжикау. Там у меня есть родствен-
ники, пусть поживет у них.
— Да что же это делается?!—возмутился Бедза.— Все бе-
гут, скрываются по одному, а я должен остаться и за все от-
вечать?!
— Я скоро вернусь.
— Гацыр тоже говорил — скоро вернусь!
— Сказал, значит, вернется.
— И Зарабег исчез. Куда его нелегкая понесла?
— Ты что, и ему не доверяешь?
• — Может, отара никому уже не нужна? Может, бросим ее
и пойдем по домам?
196
Сабан едва сдерживался. Рявкнуть бы на этого вздорногб
старика так, чтобы присел от страха, чтоб на всю жизнь за-
помнил! Но в чем-то он, Бедза, был прав. Нужно было гнать
овец дальше, а чабаны сидели на месте, ожидая Гацыра и За-
рабега. Сабан решил использовать эту задержку, чтобы устро-
ить, наконец, Ануси, избавить ее от мытарств кочевой жизни.
— В общем, так,— сказал он,— пока я не вернусь, будешь
за старшего.
— Над кем?—скривился Бедза.—Над Дзаматом?
Махнув рукой, Сабан отвернулся от него и крикнул Ануси;
— Собирайся!
Не дожидаясь ее, он пошел прочь от стоянки, чтобы не слы-
шать причитаний Бедза.
Дойдя до ивовой рощи, он остановился. Мимо, по дороге,
ведущей к лесу, двигалась группа солдат, вооруженных вин-
товками, с гранатами на поясах. Они шли, тяжело переставляя
ноги, и Сабан подумал, что им, наверное, пришлось выходить
из окружения, и силы их уже на пределе. И в то же время он
понимал, что, появись сейчас немцы, солдаты залягут, окопа-
ются, примут бой и будут сражаться до последнего.
Следом за солдатами катилась пароконная телега с поле-
вой кухней. «Молодцы,— подумал Сабан.— Ничего не броси-
ли...»
Когда они скрылись из виду, появилась Ануси. На ней была
телогрейка, за плечами — котомка.
— Что ты наговорил Бедза?—спросила Ануси.—Он будто
на раскаленной сковородке пляшет.
— Неужели ты думаешь, что я мог обидеть его? Нам еще жить
и жить вместе. •
— Да, обид он не переносит.
Сабан молча протянул руку к ее котомке. Ануси отступила
назад, сопротивляясь, но он .шагнул следом, взялся за лямку,
и она поняла, что сопротивляться бессмысленно.
— Я почти с детства знаю Бедза,— Сабан перебросил ко-
томку, себе за плечо, и они двинулись вниз по тропе.— Он че-
стный человек, труженик. На колхозном поле работал с такой
же охотой, как и на своем огороде. Кое-кого приходилось под-
гонять, а этого — останавливать: хватит, Бедза, оставь что-ни-
будь и на завтра. Многие посмеивались над ним, но я, пока
был председателем, всегда приводил его в пример. Хоть пони-
мал, конечно, что во многом он не безгрешен. Трусоват, напри-
мер...
— И может сделать от страха такое, что потом всю жизнь
будет раскаиваться.
197
* — А ему самому ты смогла бы это сказать?
— Ты что, сомневаешься во мне?
Сабан улыбнулся:
— Пуд соли мы с тобой еще не съели, но побаиваться тебя
я уже начал.
— С каких это пор?
— Ты и сама знаешь.
— Конечно, знаю. После той ночи...
—...когда я постоял возле дома своей бывшей жены, между
нами вдруг выросла высокая стена.
— А может, это и хорошо, что между нами стена,— задум-
чиво проговорила Ануси.—Рремя все расставит по своим ме-
стам.
— Не проще ли поговорить обо всем и понять друг друга?
— Те, кому не приходится говорить, счастливее....
Они вышли на луг. Перед ними, то сходясь, то переплета-
ясь, вились узенькие тропки натоптанные коровами по дороге
на пастбище и обратно, домой. Ануси казалось, что они запута-
ются в этом кружеве, и путь их будет бесконечен. «Что я за
дура такая,— терзалась она, поглядывая на молчаливо шагав-
шего Сабана.— То сама навязывалась ему, то веду себя, как
недотрога. Как девушка на выданье, которой хочется показать-
ся во всей красе, чтобы подороже продать себя».
— Наверное, у меня тяжелый характер,—Сабан остановил-
ся вдруг, сбросил котомку на землю и крепко взял Ануси за
руку.— Я не ангел и не хочу им притворяться...
Взгляд его обжег Ануси. Сердце ее вспыхнуло ответным ог-
нем, как вспыхивает в засуху иссушенная зноем степь. В со-
знании пронеслось: «Вырвись! Беги!»,— но Ануси лишь закры-
ла глаза, готовая гореть с ним одним огнем.
— ...человек я, земной человек,—говорил Сабан, и слова его
были, как щепки, падавшие в костер.— Ануси,— слышалось ей,
будто с заоблачных высот,— Ануси...
Она кивнула, то ли соглашаясь с ним, то ли ожидая про-
должения.
— Помнишь, как мы повстречались возле села? Ты возвра-
щалась с гор...
— Помню...
— Тот голос твой до сих пор звенит в моих ушах. Чистый,
звонкий...
— Это был голос девчонки...
— Нет, он остался прежним. Я слышу тот же голос...
. Она не ответила, лишь глубоко вздохнула.
— Сегодня мы расстанемся,— сказал Сабан.
198
— Мы никогда не расстанемся...
Когда он решил отвести ее в Ададжикау, она подумала:
«Неужели он считает, что мне там будет лучше? Немцы уже
были в этом селе, ушли потом, но ведь могут и вернуться. По-
чему же он говорит, что там безопасно? Может, хочет изба-
виться от меня, как от обузы? Боится, что я не выдержу тягот
чабанской жизни?..»
— Сегодня же я объявлю нашим спутникам: как только вы-
гонят из Осетии немцев, мы с тобой поженимся!
— Не рановато ли говорить о свадьбе?
— Сегодня же вечером скажу, сегодня же!
— Не надо, Сабан, послушай меня... Они могут не так по-
нять. Знаешь, как это бывает? Человек говорит одно, а люди
слышат другое... .
— Нет, ты не права. Они обрадуются. Это даст им надеж-
ду.
— У каждого из них своя боль в душе. Они покинули семьи,
думают о них. Бедза сам не свой. Гацыр — тоже... Нет, они не
поймут тебя. Твоя радость только всколыхнет их горе...
Она говорила, но Сабан уже не слышал ее. Он вспомнил
вдруг об отаре, и сердце его сжалось: овцы остались без при-
смотра! Ему послышался голос Бедза: «Может, отара никому
уже не нужна? Может, бросим ее и пойдем по домам?» А что,
если он поворчал, поворчал и действительно ушел? Оставить
овец на Дзамата — это то же самое, что отдать их на съедение
волкам...
— Хорошо, хорошо,— не глядя на Ануси, проговорил Са-
бан. Поднял с земли, забросил за плечо котомку:—Хорошо...
Ануси решила, что он на нее обиделся.
Они долго шли молча, и, не выдержав, наконец, она сказа-
ла:
— Если тебе так хочется, то можешь сказать им... о свадь-
бе.
— Да, да, ты права...
Сабан, торопясь, шагал впереди. «Что с ним случилось?-—.
недоумевала Ануси.—Хочет как можно скорее избавиться от
меня?»
Впереди показалось село.
Сабан не стал стучаться в крайний дом. Он был накрыт со-
ломой и от малейшей искры мог сгореть дотла. Да и вообще-*.
в крайние дома и воры чаще лезут, и враги заходят.
— Твои будущие хозяева живут дальше,— сказал Сабан.
Глядя на его суровое лицо, Ануси подумала: «А я считала,
что он из тех, кто может только улыбаться. Да, видно, ошиба-
199
лась. Он и разозлиться может, и накричать. Правильно гово-
рят: и в доме и на улице мужчина всегда старше женщины».
Эти слова она слышала в детстве от матери, но вспомнила их
впервые.
— Ты что, к родственникам своей жены меня ведешь? —
спросила она, нахмурившись.
— Нет, обойдемся без них.
Она не хотела идти в это село, теперь чувствовала нелов-
кость оттого, что из любого проулка могла появиться сейчас,
показаться им навстречу жена Сабана. Как он поведет себя,
Ануси не представляла. Жена-то, конечно, чтобы досадить ей,
повиснет у него на шее, защебечет, как ласточка.
Сабан шел молча, црцсматривал дом для Ануси, выбирая
похуже и победнее Если немцы вордут в село, они займут луч-
шие дома. ' и
^. — - Я выберу тебе такой,— сказал он,— который будет луч-
Хне всякой крепости — холодные комнаты, убогая обстановка.
Нарядишься в какие-нибудь лохмотья и будешь, как старуш-
ка...
— Ты хочешь сказать, что немцы скоро будут здесь?
— Ты должна быть ко всему готова.
Он постучал в низенькую, покосившуюся калитку. Дом, сто-
явший в глубине двора, давно не ремонтировался. Штукатурка
местами обвалилась, обнажив грубую саманную кладку. Чере-
пица на крыше кое-где стояла торчком, водосточные желоба
сдвинулись, покосились. «С хозяином такого дома нетрудно бу-
дет договориться»,— думал Сабан, продолжая стучать в ка-
литку.
На крыльце появилась полная, круглолицая женщина.
— Гостей не пустите?— спросил Сабан.
Женщина изумленно всплеснула руками, сбежала с крыль-
ца и затараторила, поспевая к калитке:
— Какие гости пожаловали, какие гости! Сабан, тебя ли я
вижу?! Откуда ты?—она на мгновение прильнула к нему и тут
же отпрянула:—Входите в дом! Хватит на улице стоять!
Сабан растерялся: она радовалась ему, как близкому чело-
веку, а он не узнавал ее. Наверное, встречались у родителей
жены, больше негде. «Кто бы она ни была, а в дом надо зай-
ти. Нельзя обижать ее»,— решил Сабан, понимая уже, что
встретился с родственницей жены.
Они вошли в тесную комнату, заставленную кроватями. В
сельских домах топят печь обычно в одной комнате, в дру-
гих — лишь изредка. Поэтому все скучились здесь. Дети — не
поймешь, кто мальчик, а кто девочка — были в том возрасте,
200
когда дают надеть на себя все, что угодно. Не обращая внима-
ния на взрослых, они копошились в углу.
— Давно вернулся с фронта?—хозяйка не отводила глаз от
Сабана.— Вижу, нога у тебя повреждена, но это не беда. Сла-
ва богу, что жив остался! А почему лицо у тебя такое обвет-
ренное? Ты что, на воздухе все время?
Сабан перехватил беспокойный взгляд Ануси и взглядом же
дал ей понять, что не оставит ее здесь.
— Ты что, не узнаешь меня?—тараторила хозяйка.—Я же
крестная твоей жены, Олацки. Может, помнишь — во время
свадьбы с тебя сорвали шапку и требовали выкуп. А я их об-
манула и увела тебя к соседям...
— Как же, как же,— покивал Сабан.
— Знаю, в ваш семейный мед попала соринка, и Олацка
вернулась в родительский дом. Но я образумлю ее, она вернет-
ся...
— Ну что ж, спасибо, мы пойдем,— удалось вставить Саба-
ну, но хозяйка не обратила на его слова никакого внимания.
— Олацка еще не видела тебя?
— Видела. Все меня видели,— ответил Сабан.
— По глазам вижу — обманываешь! Ты только что появил-
ся, и мне надо торопиться к Олацке с радостной вестью!
— Нам некогда,— сказал Сабан.— Мы спешим.
Хозяйка негодующе замахала руками:
— Да я в мгновение ока обернусь! За добрую весть хороший
подарок лолучу! Не зря бровь у меня чесалась. Ну, надо же,
какой гость пожаловал!
— Прошу тебя...
— Секунду подождите, одну секунду!—Хозяйка набросила
на голову платок и выскочила за дверь. Чуть погодя вышли и
Сабан с Ануси.
— Юла, настоящая юла!—обескураженно проговорил Са-
бан.
— Почему ты убегаешь?—спросила Ануси.— Похоже, эта
женщина умеет склеить разбитый кувшин...
— Боюсь, что с овцами никого не осталось,
— Бедза без твоего разрешения и шагу не ступит.
— Трусливый человек и себя самого боится, а уж если по-
чует опасность со стороны, его и на коне не догонишь...
Увидев подходящий дом, Сабан сказал:
— Теперь ты постучи, может, у тебя рука счастливая.
Похоже было, что в этом доме давно уже никто не живет.
Из трех окон, выходивших на улицу, два были наглухо забиты
фанерой. Покосившийся сарай, казалось, вот-вот развалится.
201
Ануси вытащила прут из шаткого плетня и постучала в калит-
ку. «Если никто не отзовется,—подумала она,—я никуда боль-
ше не пойду».
На крыльцо вышел худощавый мужчина в галифе и в ко-
ричневой гимнастерке, подпоясанной широким поясом. На но-
гах его были шлепанцы.
— Что вам нужно?— спросил он с крыльца.
— На постой просимся,— ответил Сабан.
Хозяин неторопливо подошел к ним. Лицо его было спокой-
но, но взгляд — пристальный, изучающий.
— Осетины?
— Осетины, кто же еще»— сказал Сабан.
— Кто же не приюти* осетина в осетинском селе? Чего сто-
ите, как чужие? Пойдемте!
Хозяин взял котомку. Одной рукой ухватился за лямку, а
другой, будто невзначай, ощупал ее содержимое. Вслед за ним
они вошли в теплую, полутемную комнатку. Пол был земляной,
его давно не ровняли, и кое-где виднелись рытвинки. На полу
перед кроватью лежал коврик, сшитый из ягнячьих шкурок.
Аггуси вспомнила — у Бедза такие коврики лежали возле каж-
дой кровати. В жаркую пору можно было улечься на него, за-
крыть глаза и почувствовать, как дом превращается в колы-
бель. Только теперь, увидев коврик, Ануси поняла, как устала.
Невольно подумалось: «Поспать бы на нем хоть немного!» Она
присела на корточки, погладила нежный ворс и, не в силах
сдержаться, воскликнула:
— Не коврик, а чудо!
— Видно, давненько вы не переступали порог дома,—при-
щурился хозяин.— Вид у вас какой-то не домашний.
— Скитаемся,— сказал Сабан.
Хозяин предложил им раздеться, потом сказал:
— Спрашивать не очень-то удобно, да и вижу я — люди вы
порядочные, но все же скажите: какие ветры, какие бури зане-
сли вас сюда?
Сабан коротко рассказал ему о том, что выпало на их долю.
— Значит, колхозная отара у вас на руках?—спросил хо-
зяин.— А стоянка в ивовой роще?
— Недалеко от леса,— ответил Сабан, но тут же спохва-
тился: не стоит объяснять слишком подробно.— В лес идти не
решились, там овец не прокормишь.
— Их у вас, наверное, не меньше тысячи голов?
— Днем и ночью их гоним, отощали, на котят стали похожи,
— Так, так,— засуетился хозяин,— чем же мне угостить хо-
роших гостей?
202
— Мне надо идти.— Сабан показал на Ануси.— Если мож-
но, приютите ее на несколько дней...
— Пожалуйста, слава богу, что и я кому-то понадобился.
Только вот с едой у меня плохо...
— Не беспокойтесь... Ничего ей не надо,— сказал Сабан.—*
Я вам барашка подброшу.
Лицо хозяина просветлело.
— Когда?—спросил хозяин.— Если отара недалеко, я мо-
гу с тобой пойти.
— Сегодня же вечером я буду здесь,— пообещал Сабан. —•
Или в крайнем случае завтра, еще до рассвета.
— Но если они, как котята...— проговорил хозяин.— Мои-то
бараны крупные, но... Надо же, какие времена настали!
«Не слишком ли много он хочет?—засомневался Сабан.—У
самого, наверное, и кроликов нет, не то что баранов...
— Я выберу овцу пожирней,— сказал он.
— Зачем тебе возвращаться?—вскочил хозяин.— Я только
накину на себя что-нибудь^ и пойдем.
Все это время Ануси оглядывала комнату, стараясь обна-
ружить хоть что-то, напоминающее о присутствии женщины в
этом доме, но ничего такого — даже заколки для волос — здесь
не было. Настораживала и какая-то вкрадчивая, и в то же вре-
мя дерзкая речь хозяина. Ануси вспомнила и то, что два окна
из трех наглухо заколочены: должно быть, вся семья ютится в
одной комнате. Но скорей всего никакой семьи здесь нет, и
хозяин живет один.
— Ну, руки подавать друг другу не будем,—сказал Са-
бан.— Вечером я появлюсь.
— Было бы лучше, если бы я пошел с тобой,— настаивал
хозяин.
— Нет, нет, я побежал!
«Какие же эти мужчины доверчивые!—рассердилась Ану-
си.— Почему он не спрашивает, не поинтересуется: здесь жи-
вет кто-нибудь еще? Где его семья?»
— „Сабан,— проговорила она,— Подожди, пока хозяйка при-
дет. Может, ей не понравится, что я остановлюсь здесь.
— К родителям она ушла,— сказал хозяин.— Старые люди,
нуждаются в уходе... Так что она может задержаться...
Сабан шагнул к двери.
— Я тоже пойду,— Ануси надела ватник.— Вам и самим,
наверное, тесно в этой комнате.
— Погоди, может, я райские хоромы тебе предложу!
— Пойдем,— сказал Сабан и глянул на хозяина:—Прости-
те нас.
263
— Уастырджи да будет вашим другом!—недовольно прого-
ворил хозяин, выйдя вслед за ними на крыльцо.— Дай бог вам
найти перламутровый дворец!
Выйдя за калитку, Ануси набросилась на Сабана:
— Ты что, насмехался или на самом деле хотел вручить ме-
ня чужому мужчине...
— Когда ты обрадовалась коврику, я подумал: эта девуш-
ка хочет остаться здесь.
— И ты действительно мог меня оставить с этим старикаш-
кой? Да еще барана дать впридачу?
— Ануси, я виноват, конечно, но нам придется постучать-
ся еще в один дом.
Она вздохнула: ' '
— Ладно. Но учти — это в последний раз.
— Значит, в четвертый дом мы не постучим?—улыбнулся
Сабан.
— Нет, не будем! Когда я впервые решила испечь пироги,
я сказала себе: попробую три раза и если ничего не получится,
больше не подойду к корыту с тестом.
— Ну и как?
— Получилось!
— А что говорит тебе сердце о том доме, к которому мы
приближаемся?
— Ничего не говорит.
В третью калитку Сабан постучал сам. Дом выглядел по-
лучше двух первых, но окна, выходящие на улицу, были закры-
ты ставнями. «До чего довела война,— подумал Сабан.— Лю-
ди даже дневного света боятся».
На стук никто не отозвался, и Сабан сказал:
— Зайду во двор. Может, в доме старики, плохо слышат.
Посреди двора—пень для рубки дров, вокруг — множество
щепок, покрытых изморозью. След телеги, занесенный снегом,
кукурузные стебли, вдавленные колесами в землю. Оледенев-
шее крыльцо. На двери — висячий замок.
Сабан поднялся на крыльцо, тронул замок — открылся. Вы-
тащил замок из петли, отворил дверь.
— Есть здесь кто-нибудь?— на всякий случай спросил он и
шагнул в темные сени. Справа — приоткрытая дверь. Сабан во-
шел в комнату. Она показалась просторной, может быть, отто-
го, что в ней не было никакой мебели. Только кровать у даль-
ней стены. Слева в углу — печь. «Затопить бы ее и вытянуться
на кровати»,— вздохнул Сабан. Ему вдруг показалось, что от
печи тянет теплом. Он шагнул к ней, протянул руку, коснулся,
и — о чудо!—печь была чуть теплой! «Открыть бы ставни, по-
204
весить одежду на деревянный крючок за дверью, и жизнь в
этом доме пробудилась бы вновь»,— подумал он, и ему захоте-
лось побыть здесь немного, посидеть вдвоем с Ануси, спокойно,
никуда не торопясь, отдохнуть...
Он повесил полушубок на крючок, вышел на крыльцо и по-
звал ее:
— Ануси, заходи!
— Хозяева дома?—в голосе ее слышалось разочарование.
— Иди!— Сабан махнул рукой, поторапливая ее.
Ануси неохотно сдвинулась с места.
Подойдя к крыльцу, она остановилась и снова спросила:
— Кто здесь живет?
— Не бойся, родственников моей жены тут нет!
— Да здесь же никого нет! Куда ты меня зовешь?
— Ты же сама сказала — попробуем в третий раз.
— Я имела в виду дом с хозяевами,— сказала она и отсту-
пила на шаг.
Сабан соскочил с крыльца и схватил ее за руку.
— Молчи, Ануси, ни о чем не спрашивай!—говорил он, не
давая ей слова вымолвить.
Они вошли в пустой дом.
— Не сердись, Ануси,— виновато улыбнулся Сабан.— Мне
так захотелось побыть с тобой вдвоем.
— Вдвоем... В чужом доме?
— Подойди к печи, постой молча, и ты почувствуешь ее те-
пло.
— Ворвались в чей-то дом без спроса..,
— Это наш дом, твой и мой!
Ануси недоверчиво улыбнулась, покачала головой. Он шаг-
нул к ней.
— Не надо, Сабан,— проговорила она, но так тихо и ласко-
во, словно хотела сказать совсем другое.
— Ануси!—вырвалось у него.— Скажи мне, скажи...
— Я тебя... Так давно... Так долго ждала...
— Послушай... Мы с тобой... Сегодня...
— И сегодня, и завтра... Пока мы живы...
Ей было радостно и тревожно, и она думала о том, что все
это должно было случиться не теперь, когда мир залит кровью,
но кто знает, что ждет их завтра, и, может быть, этот час в
чужом доме будет самым счастливым в их жизни.
— Сабан, очаг мой!
— Чего ты испугалась? * ' . ■ -
— А вдруг сюда кто-нибудь войдет?
— Никто... Никто...
205
В доме было тихо и спокойно. Они забыли о войне, забыли
обо всем на свете, думая лишь друг о друге.
— С сегодняшнего дня, с этой минуты ты — моя жена...—
сказал Сабан.
Он прижался лицом к ее груди...
Их тишину разорвал рев самолета. Раздался взрыв. Дом
содрогнулся, с потолка посыпались чешуйки извести.
23
Зарабег пересек шоссейную дорогу. Вдали показалось село.
— Это Ададжикау,—произнес он и повернул влево, чтобы
обойдя село, двинуться к месту стоянки.
Теперь было ясно, что немецкие самолеты бомбили скопле-
ния наших войск в лесу. С лесистых склонов по бомбардиров-
щикам били пулеметы. Изредка слышались одиночные пушечные
выстрелы. Снаряды рвались высоко над самолетами; вначале
появлялось белое облачко, потом до земли доносился звук да-
лекого взрыва. Зарабег ждал, надеясь, что снаряд или пуля
попадет, наконец, в цель, и хоть один из вражеских самолетов
окутается дымом и рухнет в лес. Но стрельба не приносила ни-
каких результатов, и Зарабегу стало казаться, что самолеты не-
уязвимы, что они так и будут бомбить и бомбить, пока не рас-
колется сама земля.
Когда бомбардировщики улетели, Зарабег пришел в себя и
вспомнил о собаке. Оглянулся — Мила следовала за ним. Он
протянул руки, и, когда она подбежала, погладил ее по голове.
— Хорошо, что ты со мной. Один бы я пропал.—Он прижал руки
к груди:—Что-то происходит со мной, что-то происходит. Грудь
сперло, вздохнуть не могу. Наверное, сердце пошаливает. А я
ведь не знал до сих пор, с какой оно стороны. Думал — изно-
са ему не будет. Но, видно, слаб я для таких переживаний...
Как подумаю о том, что на стоянку упала бомба, душа об-
мирает... Как ты думаешь, живы они там, целы?
Мила часто-часто замахала обрубком хвоста.
— Ты хочешь сказать, что они живы-здоровы?.. Если это
так — с меня подарок за добрую весть...
Подходя к стоянке, Зарабег еще издали стал приглядываться:
домик стоял целый и невредимый, но рядом никого не было —
ни людей, ни собак, ни овец.
— Мила,— Зарабег готов был зарыдать.— Где они все? Ку-
да делись?
Арба и бричка стояли возле, дома. Значит, отару пока не
перегнали.
206
— Чего вы попрятались?—крикнул он с деланной бодростью.
Никто не отозвался на его голос.
Он потянул дверь — она не подалась. «Неужели я так
ослабел?»—со страхом подумал он. Дернул дверь еще раз, и
понял, что она закрыта. Он долго не решался заглянуть в ок-
но. Пересилив себя, глянул все же, но ничего не увидел. Ото-
шел, осмотрелся и двинулся к роще— оттуда тянуло гарью.
Еще издали заметил — верхушку самого большого дерева буд-
то ножом срезало. Два других — вырвало с корнем. И тут
сердце его облилось кровью: он увидел убитых овец. Подошел
ближе. У одной была размозжена голова, у второй — вывали-
лись кишки, третья прерывисто, конвульсивно дышала — ей
оторвало ноги. Чуть дальше лежала четвертая, пятая, шестая...
Они лежали с той каменной неподвижностью, которая свойст-
венна лишь мертвым. Зарабег подошел к ним и увидел ворон-
ку, оставленную бомбой, большую и глубокую.
Обшарив все вокруг и, не найдя никого из чабанов, он еще
раз окинул взглядом убитых овец и сказал:
— Если уж вам суждено было погибнуть — так вместо нас!
Уцелевшие овцы сбились в кучу на поляне за грушевыми
деревьями. Когда взорвалась бомба и содрогнулась земля, ота-
ра, наверное, стала метаться из стороны в сторону... Неразум-
ные, они уже успели позабыть о беде и выискивали редкие
травинки. Зарабег обошел отару — никого из чабанов и здесь
не было.
— Уастырджи, да будешь ты славен во веки веков! Убере-
ги их от беды!—взмолился он.— Хорошо, что Гацыр не успел
вернуться, задержался на свое счастье. Но где же они могут
быть?» Зарабег снова оглядел овец. Мгновеньем раньше у не-
го уже мелькнуло в голове — что-то здесь не так! Теперь мысль
оформилась: овец погибло не так уж много, так почему же ота-
ра кажется такой небольшой? Наверное, она разбилась на две
части, и вторая—где-то в другом месте.
Он обошел ближайшие поляны — ни людей, ни овец. Вер-
нулся к домику, забарабанил в дверь кулаком вначале, затем
прикладом берданки:
— Есть здесь кто-нибудь?! Откройте дверь!
В ответ послышалось:
— Она закрыта!
Зарабег подскочил к окну:
— Бедза! Ты живой?!
— Я и сам не знаю.
— Где Сабан, Ануси?..
— Ушли в Ададжикау.
297
— Гацыр не появлялся?
— Нет.
— А где Дзамат?
— Провались он... Дверь заколотил!
— Где он, спрашиваю тебя?
— Дай бог ему провалиться туда, откуда не возвраща-
ются!
Зарабег смотрел на дверь и все не мог понять, почему она'
не открывается.
— Чего ты там сидишь?— крикнул он.— Выходи! Все уже
утихло.
— Я же говорю тебе — он гвоздями дверь заколотил!
Только теперь Зарабег заметил шляпки крупных гвоздей.
— Зачем он их забил? Для чего?
— Как только появились эти проклятые в небе, он зазвал
меня сюда, ложись, говорит, на пол! А сам выскочил и зако-
лотил дверь!
Зарабег сбегал к бричке, принес ломик, и через минуту
дверь была открыта.
— Когда прилетели самолеты, кто был при отаре?
— Я,—ответил Бедза.— Как только они показались, Дза-
мат мне говорит — бежим в дом! Так все и получилось..;
«Угнал пол-отары!—понял Зарабег.—Овцы разбились на
две части, и цоловину он угнал. Сволочь! Выбрал все-таки мо-
мент».
— Бедза, пошли за ним! Быстро!
— За кем? Куда?
— Дзамат угнал овец.
— Как угнал? Да как же он посмел?.. Много?
— Половину! Бежим!
— Старый я. Разве угонюсь за тобой?
— Идем, говорю!—крикнул Зарабег.— Иначе будешь счи-
таться вором, его пособником!
— Как у тебя только язык повернулся сказать такое... Ос-
тавь меня, оставь! У него бомба...
— Какая бомба? Ты сам видел?
— Говорю тебе — бомба!
— Бомбы сбрасывают сверху. Может, у него грана-
та?
— Да, да, правильно! Когда мы остались вдвоем, он мне
показывал. Я, говорит, с ней никого не боюсь. Подбрасывал ее
кверху... До сих пор у меня колени от страха дрожат.
— Трус, он и есть трус!— Зарабег „безнадежно махнул ру-
кой и позвал Мила:—Пошли! Вперед!
208
Он пошарил на ходу в кармане полушубка — насчитал пять
патронов. Шестой был в стволе...
Добежав до большой поляны, Зарабег остановился: в ка-
кую сторону идти? В направлении Ададжикау Дзамат не дви-
нется — там Сабан и Ануси. Да и Гацыр должен появиться с
той же стороны. Дзамат, конечно, погонит овец туда, где нем-
цы. В Хурикау, например... «Дождался своего часа и теперь по-
тешается, наверное, над нами,— злился Зарабег.— Он и грана-
ту не зря показывал: хочет, чтобы его боялись... Змею пригре-
ли на груди, змею. Сколько раз я говорил Сабану, а он все рот
мне затыкал. Эх, Сабан, Сабан! Я-то думал, что ты разбира-
ешься в людях...»
Зарабег понимал: чтобы не оставлять свежих следов, Дза-
мат должен гнать отару тем же путем, по которому она при-
шла вчера на стоянку. Только в обратную сторону. Снегопада
с тех пор не было, и попробуй тут отличить вчерашние следы
от сегодняшних. Зарабег понимал и другое: Дзамат решился
угнать овец среди бела дня только потому, что у него была
граната. Интересно, как он сумел добыть ее? Вроде бы не от-
лучался никуда, все время был при отаре... Впрочем, он и за
аракой ходил, и к родственникам наведовался. Так что вполне
мог встретить по пути какого-нибудь раззяву-солдата...
Зарабег подобрал на ходу овечий катышек, размял его
пальцами — снаружи он даже подмерз слегка, внутри же был
мягкий и тепловатый. Улегшись, Зарабег прижался ухом к зем-
ле, пытаясь уловить топоток овечьих копыт. Если бы ветер дул
в его сторону, он учуял бы отару по запаху... Дзамат, конечно,,
готов к схватке, но не знает, в каком месте это произойдет, гд§
его настигнут. Здесь преимущество у Зарабега: он первым уви-
дит Дзамата. И нужно суметь этим воспользоваться.
— Зря надеешься, Дзамат,— проговорил он,— не испугаюсь.
я тебя. Хоть пушку на меня найеди, все равно не поверну на-
зад.
Мила вдруг бросилась вперед и тут же остановилась, как
вкопанная. Зарабег шикнул на нее, приказывая молчать. По
поведению собаки было ясно, что она учуяла привычный запах.
Он погладил ее, успокаивая:
— Тихо, Мила. Делай только то, что я скажу.
Зарабег представил себе: он возьмет Дзамата на мушку и,
как только тот выхватит гранату, выстрелит ему в руку. И
тут же мелькнула мысль: «А если он не один? Если нашел себе
товарища для черного дела?» Мысль эта заставила его остано-
виться. «Как же я раньше не подумал об этом?—удивился
он.— Выходит, зря затеял погоню? Кто-то из них идет впереди
14 Небесное зеркало 209
«отары, кто-то сзади. На обоих сразу не нападешь». Пойти за
подмогой? Но на стоянке кроме Бедза никого не было, да и
пока будешь ходить туда-сюда, отары и след простынет. Отби-
вай ее потом под боком у немцев. «С позором я не вернусь,—
сказал себе Зарабег.— Если люди узнают, что я испугался Дза-
мата и сбежал... Интересно, что меня ждет? Придется испы-
тать судьбу».
Нужно было узнать —один Дзамат или у него есть сообщ-
ники?
Увидев впереди высокое дерево, Зарабег решил залезть на
него и осмотреться сверху. Однако лезть на дерево не приш-
лось. Едва он подошел к нему, как увидел за кустами по-
ляну, а на ней —овец, рассыпавшихся так, словно что-то их
напугало. «Гонит их перед собой, торопится,— подумал Зара-
бег.— А почему я не говорю «гонят»? Почему то, что полегче?»
— Тихо, Мила.— Зарабег приложил указательный палец к
губам, присел на корточки и шепотом добавил: —Иди рядом
со мной и не дыши,—он погладил собаку по голове. «Пришел
твой час, Зарабег,— сказал он сам себе.— Теперь все зависит
от твоего ума и мужества».
Он двинулся вперед г—осторожно, крадучись, стараясь не
упускать из поля зрения овец, чтобы понять, кто их гонит. Один
человек, два или три, четыре?.. Наконец, он увидел Дзамата:
тот бил длинной палкой овец по ногам, подгонял, чтобы бежа-
ли быстрее. Все говорило о том, что он действовал один. Пря-
чась за кустами, Зарабег обошел поляну, и теперь овцы дви-
гались ему навстречу. Когда они приблизились к краю поляны,
он увидел, что их гораздо больше, чем казалось раньше. Дза-
мат метался далеко сзади, стараясь, чтобы овцы не разбежа-
лись. Он поминутно оборачивался, и Зарабег понял — боится.
«Уастырджи, сделай так, чтобы он был один!»— взмолился За-
рабег. Ему вдруг показалось, что Дзамат увидел его сквозь го-
лые ветви куста, и он . замер, боясь шевельнуться и выдать
себя. Потом Дзамат побежал влево, замахал палкой, сгоняя
отбившихся овец, и снова замер, озираясь. Из-за топота и
блеянья он ничего не слышал, и это, по-видимому, беспокоило
его. Теперь Зарабег окончательно уверился в том, что сообщ-
ников у Дзамата нет.
Отара двигалась мимо Зарабега, но на некотором расстоя-
нии, и Дзамат был еще далеко, но приближался с каждым ша-
гом. Попасть в него с такого расстояния было проще простого,
но выстрелить исподтишка, из засады оказалось непросто. И
Зарабег ждал, надеясь обойтись без кровопролития. Если уж
♦стрелять, то защищаясь, а .не нападая, чтобы никогда потом
210
не терзаться угрызениями совести. Но и другое нужно былс*
помнить — Дзамат способен на все.
Когда Дзамат подошел достаточно близко — между ним»
было метров пятнадцать-двадцать,— Зарабег крикнул так, что*
у самого в ушах зазвенело:
— Стой! Ни с места!
Он рассчитывал, что Дзамат растеряется хоть на мгнове-
ние, и этого мгновения хватит, чтобы подскочить к нему, скру-
тить и обезоружить. Однако тот рванулся к отаре и, будто в
реку нырнул, исчез среди овец. Овцы заметались, потом, успо-
коившись немного, закружились на одном месте. И тут же
двинулись понемногу к противоположной стороне поляны.
«Уползает,— подумал Зарабег,— гонит отару к кустам. Хочет
скрыться». Но овцы вдруг повернули обратно и стали прибли-
жаться к нему. «Подкрадывается,— понял Зарабег.—Хочет
гранату бросить».
— Ты что прячешься, собачье отродье?!—крикнул он.—А
ну, вставай!
Отара все приближалась.
«Надо напугать овец»,— решил Зарабег. Он прицелился,,
стараясь, чтобы пуля пролетела над самыми их спинами, и на-
жал на спусковой крючок. Выстрел раскатисто громыхнул в
тишине, дальним эхом отозвался в лесу. Дзамат знал, что у
чабанов нет другого оружия, кроме этой однозарядной бердан-
ки и, понимая это, Зарабег торопился перезарядить ее. Едва он
дослал патрон, как увидел Дзамата—тот появился дальше,,
чем можно было ожидать.
— Стой!— крикнул Зарабег.
Дзамат прыгнул в кусты, и Зарабег бросился за ним:
— Стой! Кому говорят?
И снова Дзамат исчез, будто в воду канул.
Овцы потихоньку двинулись назад, к середине поляны, я
Зарабег, не сводя глаз с кустов, пошел следом за ними. «Нель-
зя подпускать его к отаре»,— подумал он и в тот же миг уви-
дел вылетевшую из-за куста гранату. Зарабег прыгнул в са-
мую гущу овец и распластался на земле. И тут же его припод-
няло и швырнуло обратно. В голове словно вспыхнуло что-то,,
что-то загрохотало, как. обрушившаяся лавина, и больше он
ничего не видел, не слышал и не ощущал.
24
Вернувшись на стоянку, поговорив с Бедза и поняв, в какую
сторону ушел Зарабег, Сабан вскочил на неоседланного коня
и поскакал следом. Он упрекал себя за то^ что, прожив рядом
211
с Дзаматом многие годы, не разобрался в нем. Зарабегу гро-
зила опасность, и Сабан торопился, надеясь поспеть ко време-
ни и прийти на помощь.
Перед ним открылась обширная поляна, и, увидев рассы-
павшихся по ней овец, он немного успокоился. Значит, Зара-
бег все же сумел отбить отару у Дзамата... И тут Сабан заме-
тил самого Зарабега: неловко подогнув под себя ногу, раски-
нув руки, чабан с окровавленным лицом лежал у дальнего края
поляны.
Рядом сидела Мила.
— Убит,— в отчаянии произнес Сабан и вспомнил, как Бе-
дза бормотал, горячась, о какой-то гранате. Значит, граната
была у Дзамата, и он пустил ее в ход: теперь Сабан видел и
неглубокую воронку — след взрыва, и двух изувеченных овец
неподалеку от нее.
Когда он соскочил с коня и двинулся к Зарабегу, Мила ос-
калилась и глухо зарычала.
— Мила, Мила... Ты что, своих не узнаешь?—ласково заго-
ворил Сабан, глядя ей в глаза и не замедляя шага.
Собака умолкла, но губы ее судорожно подрагивали, обна-
жая мощные клыки. Став на колени и прижавшись ухом к
груди Зарабега, Сабан услышал рычание прямо над. своей го-
ловой.
— Отойди, Мила, не мешай,— попросил он, как просят че-
ловека. Рычание понемногу стихло, и Сабан услышал, словно
издалека, слабый стук бьющегося сердца.—Живой!—восклик-
нул он и хотел на радостях погладить собаку, но она перехва-
тила его руку, чувствительно сжав ее клыками.— Что с тобой,
Мила?—заговорил он, чтобы отвлечь ее и успокоить.— Ты мне
не веришь? —Ну, ну, Мила! Отпусти меня, я же свой.
Собака медленно разжала пасть, и,, растирая прихвачен-
ную руку, Сабан представил себе^ увидел, словно наяву, то,
что случилось здесь некоторое время назад... Мила долго не
могла понять, что происходит между Дзаматом и Зарабегом:
свой против своего — какая-то странная игра. Когда же раз-
дался взрыв, и она увидела лежавшего Зарабега и кровь на
его лице, она бросилась на Дзамата, как бросилась бы на вол-
ка, подступившего к отаре. Дзамат пытался отбиваться пал-
кой— об этом говорила ссадина на голове собаки,— но отбить-
ся от кавказской овчарки не так-то просто. В конце концов
ему пришлось бежать, иначе Мила разорвала бы ему горло.
Она не погналась за ним, спеша вернуться к Зарабегу, и Дза-
мат решил, наверное, прячась за куст&ми, обойти поляну, что-
бы там, на другом ее краю, сбить отару и погнать ее дальше.
212
Но Мила опять бросилась на него. Всю свою жизнь она стерег-
ла овец и знала, что чужих к ним подпускать нельзя. Дзамат
снова'' был вынужден отбиваться, и снова бежал. Теперь уже
насовсем... Значит, оружия у него нет, иначе бы он застрелил
собаку, и тогда уж ничто не помешало бы ему угнать овец...
Осмотрев Зарабега, Сабан понял, что беспамятство чабана
вызвано вовсе не ранами — несколько мелких осколков, попаз-
ших в лицо,—а контузией. Скоро он придет в себя или нет —
оставалось лишь догадываться. Зато ясно было другое: нужно,
не медля, доставить его на стоянку. Понимая, что со своей
больной ногой он не сможет взгромоздить рослого Зарабега на
коня, Сабан задумался. Выход был только один: заставить ко-
ня лечь на землю и перетащить на него контуженного. Конь
долго противился, измучив Сабана и повергнув его в уныние,
но смирился наконец, лег, а потом осторожно встал с лежа-
щим поперек его спины Зарабегом. Можно было двинуться в
путь, но Сабан подумал вдруг: «А что, если Дзамат откуда-ни-
будь из кустов наблюдает за нами? Как только мы уйдем, он
тут же вылезет и угонит овец... Нет, оставлять их нельзя!» По-
добрав валявшуюся берданку, придерживая одной рукой За-
рабега, другой — поводья, Сабан направил коня к краю поля-
ны, пытаясь собрать отбившихся овец. Однако сделать это ока-
залось не просто — они сыпанули в одну сторону, потом в дру-
гую, и угнаться за ними, таская за собой коня, было невоз-
можно.
— Мила!—крикнул в отчаянии Сабан.
Собака сразу же поняла его. Зарабег и отара воспринима-
лись ею как одно целое и, значит, двигаться должны были вме-
сте. Значит, нужно было согнать разбежавшихся овец, сбить
отару, то есть, заняться тем, чем она занималась всю свою
жизнь...
Вскоре овцы бодро затрусили назад по знакомой дороге.
Возможно, им мерещилась теплая кошара впереди, свежее се-
но и покой.
. >. * * *
Вечером, после ужина они молча сидели за столом, Сабан,
Бедза и Ануси, думали о случившемся, и лица их, освещенные
неверным, колеблющимся огоньком лучины, были темны и пе-
чальны. В углу на топчане лежал Зарабег. Глаза его были за-
крыты, дыхание едва слышно; порой Сабан вздрагивал — ему
то и дело казалось, что оно прервалось, прекратилось вовсе,
Ануси тоже прислушивалась, надеясь, что Зарабег очнется
©друг, и боясь пропустить этот момент, Бедза же сидел, словно
213
замкнутый в скорлупу, ему не хватало воздуха, он задыхался,
но терпел, страшась нарушить тишину и предчувствуя множест-
во несчастий, ждущих их впереди. Не выдержав наконец, он
вскочил и выбежал на крыльцо. И тут же вернулся, посидел
немного и снова вышел. И снова вернулся.
— Что ты мечешься, как подстреленный?— проворчал Са-
бан.
— Я ничего, ничего,— засуетился редза и повернулся к Ану-
си:— Разве я кому-нибудь мешаю?
«Гацыр не сидел бы так, как мы,— подумал Сабан.— Он бы
что-нибудь придумал, как-то помог бы Зарабегу, нашел для
него лекарство». Вспомнив о Гацыре, Сабан приободрился,
представил себе, как тот подошел бы к топчану, заговорил, и
Зарабег, конечно, услышал бы его. «Если Гацыр не появится
сегодня ночью... Сегодня ночью он обязательно должен вер-
нуться! Он человек слова. Не может достать соли, потому ;и
задерживается...»
Ануси всхлипнула, вытерла слезы.
— Не надо оплакивать его раньше времени,— сказал он.—
Все будет хорошо. Очнется Зарабег, придет в себя. Ему еще
жить и жить...
— А кто плачет?—Ануси попыталась улыбнуться. Взгляды
их встретились, и Сабан понял, что она давно ждет его слова.
— Ночью вернется Гацыр,— сказал он.
— Зачем ты отпустил его? Из-за щепотки соли?
— Сегодня ночью он обязательно вернется,— повторил он.
— Наверное, Зарабегу можно как-то помочь,— с надеждой
проговорила Ануси.
— Через пару дней он будет бегать,— сказал Сабан.
— Как это бегать? Как это бегать?—возмутился Бедза.—
Он и глаз открыть не может! Кто будет за ним ухаживать, где
найти врача?
— Не говори лишнего, Бедза,—остановил его Сабан.—Мел-
кие осколки задели лицо...
— В человека бросили бомбу, а он говорит, мелкие оскол-
ки!
— Она упала среди овец,— голос звучал мягко, примири-
тельно.— Двух убило наповал.
— Да возьмет их бог вместо него!—отозвался Бедза.
— Почему он так долго не 'приходит в себя?— спросила
Ануси.— Еле дышит, даже не застонал ни разу...
— Он крепкий! Выкарабкается, встанет, на ноги!
О Дзавдате никто не заговаривал. «Боимся его, что ли?»—
подумал Сабан.
214
Они замолчали, и печаль вновь окутала их, как сырой осен-
ний туман...
Вдруг скрипнул топчан. Зарабег приподнял голову и от-
крыл глаза.
— Надо сходить за тем человеком,— произнес он совершен-
но отчетливо, закрыл глаза, и голова его опустилась на место.
— Может, о Гацыре вспомнил?— предположила Ануси.—На-
верное, беспокоится о нем.
— Гацыра бы он назвал по имени,— сказал Сабан.
— Это горячка! Горячка!—вскинулся Бедза.—Он бредит!
— Что-то не похоже,— возразил Сабан.— Слишком уж
внятно он произнес.
— А я увидела его глаза,— радостно подхватила Ануси.—
Они были такие чистые, будто он только что проснулся.
— На фронте после такой контузии через неделю на пере-
довую, посылают,— сказал Сабан.— Полежит немного и придет
в себя.
— Я слышала,— вставила слово Ануси,— что раны на холо-
де лучше заживают.
— ...кто пойдет к человеку?—послышался голос Зарабега.
— Бредит,— пригорюнился Бедза.— Мерещится ему что-то
в горячке.
— Ладно,— поднялся Сабан.— Вы отдыхайте, а я пойду к
овцам.
Он встал, оделся, из кармана Зарабегова полушубка достал
патроны, взял берданку.
— Я потом приду к тебе,— сказал Бедза.
— Не надо,— ответил Сабан.— Постарайся уснуть...
...Сабан прохаживался возле спящей отары, и мерное поса-
пывание овец каким-то образом воздействовало на него: про-
шло совсем немного времени, и глаза его стали слипаться. Не-
плохо было бы поспать перед долгой ночью, но не хотелось
одалживаться у Бедза. Дул теплый ветер, тот самый, что заду-
вает порой и среди зимы, вызывая бурное таянье снега и прив-
нося пьянящие запахи весны. Тепло расслабляло, хотелось бро-
сить на землю охапку сена и полежать на ней немного, но Са-
бан знал, что сегодня не то, что спать, глаз сомкнуть нельзя.
Сегодця ночью глаза должны видеть/ уши-.— слышать.
— Зря я не слушался Зарабега,— чтобы побороть сопли-
вость, Сабан заговорил вслух.— Свой, домашний враг гораздо
опаснее пришлого. Удар, нанесенный тем, с кем делил хлеб-
соль, оставляет раны не только на теле, но и в сердце...
Сегодня ночью Дзамат наверняка постарается сделать то,
что не удалось ему днем. Если уж волк испробовал крови, он
215
не остановится, пока все стадо не перережет. Вместе с пасту-
хом, если тот уснет на свою беду...
И все же Сабан не выдержал, задремал на ходу. Сколько
это продолжалось, трудно сказать, но потом вдруг что-то вспых-
нуло перед его глазами, будто спичку кто-то зажег, и, вздрог-
нув, он увидел в темноте приближающегося человека.
— Стой!— крикнул Сабан.
— Ну, остановился,— послышался знакомый голос.
— Это.ты, Гацыр?!
— А кто же еще?
Рассвет не принес погонщикам радости. Надо было спешно
собираться и уходить дальше, гнать отару в глубь леса, к са-
мому подножью предгорий, в тупик. Там было их последнее
пристанище, то самое, которое предложил Гацыр.
Складывая в арбу и в бричку свои пожитки, они старались
не смотреть друг другу в глаза, боясь увидеть чужую тоску и
выдать свою. Казалось, этот последний перегон навсегда от-
рывал их от прежней жизни, лишая прошлого и обещая в бу-
дущем лишь пулю пришлого врага, либо гранату, которую
опять раздобудет Дзамат.
Они бы и дальше пребывали в унынии, если бы Зарабег не
очнулся, не глянул на них ясными глазами. Когда Сабан, Га-
цыр и Бедза подошли к нему, чтобы поднять его и положить
на бричку, где для него была приготовлена постель, он вдруг
приподнял голову и внимательно оглядел их.
— Гацыр?!— голос его был полон радости.
Им показалось, что утро не такое уж пасмурное, что солн-
це все-таки проглядывает сквозь облака на востоке.
— Ты вернулся?!— Зарабег протянул руку к небритому, по-
крытому седой щетиной лицу Гацыра.
— Вчера пришел,— сказал Сабан.— Мы не стали тебя бу-
дить.
— Ты жив-здоров? — Зарабег опять прикоснулся рукой к
лицу Гацыра.
— Жив-здоров,—сказал Гацыр, волнуясь. На глазах его
выступили слезы.— Ты же видишь...
Когда его положили в «бричку, Зарабег спросил:
— Куда мы? В какую сторону?
— В глубь леса скот перегоняем,— ответил Гацыр.
— А как же тот мертвый человек?—спросил Зарабег.— Ос-
тался, в. поле...
Гацыр глянул на Сабана: что он такое говорит?
216
— Он и в бреду о нем вспоминал,— сказал Сабан и, накло-
нившись, спросил Зарабега:—В каком месте ты его видел?
— На кукурузном поле...
— Когда это было?
— Днем,— сказал Зарабег.
— Кто он такой?—спросил Гацыр.—Что с ним случилось?
— Убили его... Немцы.
— Может, бумага какая была в кармане или что другое?..
— Совсем еще молодой...
— Как только ты встанешь на ноги, мы разыщем его,— по-
обещал Гацыр.
Зарабег прикрыл глаза — устал от разговора.
— Разыщем его и предадим земле,— сказал Гацыр и за-
шагал, показывая тем самым, что оставаться здесь больше
нельзя.
25
Семь дней и семь ночей прожили чабаны в коротком леси-
стом ущелье, упирающимся в отвесную скалу, в глухом тупике.
До войны ададжикауский колхоз выгонял сюда на откорм
годовалых бычков. На крутых лесных полянах косили траву
для скота. Там, где нельзя было проехать, сено тащили во-
локом, потом грузили на телеги и везли к кошарам.
Плетневые, обмазанные глиной стены их почти не защища-
ли от ветра; замазка давно пересохла, обвалилась местами, от-
крыв широкие щели между прутьями. В пастушеской времянке
замазка сохранилась лучше, сохранились и плетневые нары в
углах. Положи на них сено, постели бурку, и постель готова.
Хуже было с печкой. Сложенная без раствора, она развали-
лась, и Гацыру пришлось заново перекладывать ее. Как толь-
ко он пристроил на место чугунную плиту и вывел наружу же-
стяную проржавевшую трубу, Бедза развел огонь; печь получи-
лась на славу — тяга была хорошей, и помещение быстро со-
грелось. Сколько им предстоит здесь жить, чабаны не знали.
Вперед пути не было — с отарой через скалу не перескочишь;
нельзя было вернуться и туда, откуда они пришли. Там днем и
ночью слышались раскаты артиллерийской канонады, гул вра-
жеских самолетов, пулеметные и автоматные очереди. Немцы
продвигались все дальше, захватывая село за селом, и чаба-:
нам казалось порой, что на равнине все уже разбито, уничто-
жено, обращено в прах, всюду хозяйничают враги.
Но и в этом тихом пока тупике нельзя было оставаться
слишком долго. Как не береги сено, оно кончится вскоре, и
овцы останутся без корма.
217
Сено удалось растянуть на шесть дней. На седьмой день овцы
добрали всё, что нашли под ногами. На восьмой — повалил гу-
стой снег, и чабаны решили уходить под его прикрытием. Са-
бан и Гацыр сели на лошадей, поднялись по лесистому склону
на гребень холма и с высоты увидели Ададжикау. Сельские
улицы были забиты танками, машинами, всюду сновали нем-
цы. Вернувшись, Сабан рассказал об этом Зарабегу, Бедза и
Ануси.
— И все равно мы не можем здесь больше оставаться,—до-
бавил он.— Надо возвращаться назад.
— Ты что, с ума спятил!—оборвал его Бедза.— Что ты та-
кое говоришь?!
— А что еще можно придумать?—спросил Зарабег. Он уже
начал ходить, опираясь на палку, и с каждым днем чувствовал
себя все лучше.
— Днем и ночью от них убегали, из собачьей миски воду
пили, а теперь своими ногами в плен, что ли?!—кипятился Бе-
дза.
— Если в плен собираешься,— усмехнулся Гацыр,— заранее
подними руки и шагай.
— Ничего не понимаю! Не доходит до меня!— Бедза схва-
тился за голову.— Да что вы за люди! Кто нас в эту западню
завел? Почему мы шли, как слепые щенки?!
«В чем-то он прав,—думал Сабан.— Неужели кто-то нароч-
но сделал так, чтобы мы выгнали отару попозже? А потом при-
думал, что за перевалом скот некуда девать, и повернул нас
назад, прямо к Немцам. А мы сами? Почему послушались Да-
ки? И он хорош — хоть к черту на рога попрет, если сверху
будет указание...»
— Что теперь говорить о прошлом,— сказал Гацыр,— надо
думать о том, что впереди. Может, посоветуешь, Бедза, на-
учишь, как быть?
— Слишком ты суетишься, Бедза,—сказал Зарабег.—Нель-
зя все время ворчать, твой голос у нас уже в печенках сидит.
— Живым я в могилу идти не собираюсь!—резко ответил
Бедза.
— Так что же делать?— настаивал Гацыр.— Говори!
Чабаны смотрели на Бедза, ожидая ответа, но тот молчал.
И тогда послышался тихий голос Ануси:
— Давайте спустимся' пониже. Может, овцы найдут себе
там хоть немного травы. А потом будет видно, что делать даль-
ше.
Бедза махнул рукой и отвернулся от них...
218
* * *
Они возвратились на то место, которое покинули семь дней
назад. У них кончился хлеб, и надо было где-то раздобыть му-
ку, но немцы уже прочно обосновались в равнинных селах, и
идти туда было опасно. Кусок хлеба лежал за семью дверями,
а каждую из дверей стерегли семь семиглавых великанов.
Когда обосновались на стоянке, Сабан заметил, что чабаны
и ходят как-то осторожно, и разговаривают вполголоса, словно
боясь, что их услышат в близком Ададжикау. Положение их
было отчаянным, и Сабан, осознавая это, пытался понять: что
связывает чабанов с отарой? Почему они не расходятся по до-
мам? Чего ждут? Может, они смущаются друг друга, и каждо-
му неудобно уйти первым?! Нет, здесь что-то другое. Каждый
из них понимает, что путь, который они выбрали, может приве-
сти к гибели, но никто не сворачивает. Если человек живет об-
щей надеждой, то и на пороге смерти он будет надеяться, если
не на свое спасение, то на удачу другого, которая станет об-
щей удачей. «Быть может, эта истина и есть суть самой жиз-
ни,— размышлял Сабан.— Самое удивительное в человеке, на-
верное, то, что он и сам не подозревает, какая сила в нем та-
ится».
— Сабан, Сабан!
Он вздрогнул от окрика. Рядом с ним вырос Бедза, испу-
ганный, трясущийся.
— Что случилось?— спросил Сабан.
Бедза показывал в сторону Ададжикау, кривой палец его
никак не мог выпрямиться.
— Идут!— едва вымолвил он.— Много их...
Сабан увидел двух немцев, шагавших друг за другом. Вто-
рой то и дело скрывался за спиной первого, потом появлялся
вновь, и потому казалось, что их не двое, а гораздо больше.
— Вижу,— Сабан старался говорить спокойно, но голос его
все же дрогнул.— Их только двое.
— Так и будем стоять?— проговорил Бедза.
— Будем стоять,— сказал Сабан.— А что еще делать?
— Гацыру и Зарабегу ничего не надо передать?
Они были во времянке и ничего не знали пока.
— Скажи им, чтобы спрятали берданку и вели себя спокой-
но.
Бедза умчался.
Немцы были уже близко. Тот, что шел впереди — рослый,
худощавый. Второй пониже ростом, но пошире в плечах. Ав-
томаты у обоих были заброшены за плечи, немцы шли без вся-
кой боязни. Сабан понял, что они оказались здесь случайно и,
219
увидев овец, решили поживиться. «С одной стороны, хорошо, чта
случайно, а с другой... Узнают об отаре и нахлынут»,— поду-
мал Сабан. Он оглянулся на времянку: Гацыр и Зарабег вы-
шли на улицу и стояли у двери; в руках у них ничего не было.
В этот момент залаяли собаки. Начала Мила — она держалась
возле Зарабега. На ее голос выскочили Матал и Кобор. Кобор
рванулся к немцам. Сабан попытался было преградить ему
путь, но не успел.
Рослый немец сдернул с плеча автомат, а второй пропал
за его спиной. Рослый вдруг отпрыгнул в сторону, и Сабан
увидел, что второй вцепился ему в шинель. Покатываясь со
смеху, рослый старался освободиться от второго. Видимо, тот,
что пониже, очень боялся собак, и рослый решил над ним под-
шутить. В тот момент, когда Кобор подскочил к ним вплотную,
рослый вырвался и бросился бежать. Второй помчался зг
ним.
Сабан нагнулся к земле, будто хватая камень, и закричал
на Кобора:
— Пошел вон! Пошел!
Пес остановился на мгновение, и Сабан успел встать между
ним и немцами. Рослый подошел и ткнул Сабана пальцем в
грудь:
— Кавкас человьек.
— Кавказ, Кавказ,— Сабан утвердительно кивнул головой.
— Барасек много,— немец показал на отару.
— Много, много,— снова кивнул Сабан. Он думал о том,
что от немцев надо как-то отвязаться, дать им мяса и пусть
уходят. Лишь бы других не привели, лишь бы не угнали к себе
отару.
— Кавкас саслик,— ухмыльнулся немец.
— Хороший, хороший шашлык,— повторил за ним Сабан.
Рослый повел дулом автомата в сторону времянки — что,
мол, там? У двери ее.стоял Зарабег, держа за ошейник Мила.
Вздыбив шерсть на загривке, собака глухо рычала. Немец сло-
жил колечком губы, свистнул призывно и, вытянув вперед ру-
ку, пошевелил пальцами.
— Карош зобак, карош зобак.
Он вытащил из кармана печенье, повертел, чтобы увидела
Мила и повторил, улыбаясь:
— Карош зобак. Каифет. Карош канфет.
Он бросил на снег перед собакой то, что назвал конфетой.
Мила потянулась к печенью, но Зарабег осадил ее назад:
*— Не трогай!
Второй немец хлопнул ладонью по автомату, висевшему на
220
шее, и Сабан сердито глянул на Зарабега — не делай глупо-
стей, не зли их!
Рослый солдат снова вытащил из кармана печенье, показал
его Зарабегу, потом отломил половину, сунул в рот и, жуя,
проговорил:
— Карош канфет.
Вторую половину он бросил Мила:
— Карош зобак, карош зобак.
Зарабег отпустил собаку, и та, обнюхав печенье, подобрала
его и, клацнув зубами, проглотила. И снова шерсть на ее заг-
ривке вздыбилась.
— Карош зобак, карош, карош,— приговаривал немец, осто-
рожно протягивая к ней руку и пытаясь погладить.
«Наверное, дома держал собаку,—подумал Сабан,—а Ми-
ла напомнила ему о ней. Скучает, наверное. Сидел бы дома со
своей собакой, не пришлось бы и скучать». Еще он подумал,
что Бедза и Ануси тоже видят все это, видят самого его, беспо-
мощно стоящим перед немцами.
Присев на корточки, рослый уже кормил Мила с рук, при-
говаривая что-то ласковое, успокаивающее. По всему было вид-
но, что он умеет обращаться с собаками, и второй солдат смо-
трел на него, восхищенно покачивая головой.
Рослый вдруг встал и, отломив кусочек, жестами стал по-
казывать собаке — подпрыгни, мол, и поймай на лету. Он под-
бросил, но Мила не шелохнулась и, лишь когда печенье упало
на землю, подобрала его. Рослый снова стал показывать, что
ей следует делать. Он даже сам подпрыгнул, сказал что-то и
опять цодпрыгнул. И Мила поняла его — следующий кусочек
она схватила на лету. Второй солдат засмеялся и захлопал в
ладоши.
— Карош зобак, карош!—ликовал рослый. Мила выжида-
юще смотрела на него, но он растопырил руки и показал, что
у него ничего больше нет:— Финиш! Финиш!
Солдат самодовольно оглядел зрителей, подошел к Сабану
и снова ткнул его пальцем в грудь:
— Кавкас много барасек,— он показал на отару и теперь
уже ткнул пальцем себя в грудь:—Цейн фунт. Миасо цейн
фунт.— Помолчав в ожидании ответа и решив, видимо, что его
не понимают, он задумался, подбирая слова, и с трудом, но
торжественно выговорил:—Пиат кило миасо.
Сабан повернулся к Гацыру:
— Говорит, дайте пять килограммов мяса.
— Слышу, слышу,—сказал Гацыр.—Что-то уж больно они
вежливые.
221
— Придется дать,— проворчал Зарабег.— Никуда не де-
нешься.
Получив мясо, немцы ушли. Рослый даже поблагодарил по-
гонщиков. Второй, ни слова, очевидно, не понимавший по-рус-
ски, как стоял молча, так молча и ушел. Когда они были уже
далеко, Гацыр сказал:
— Эти двое как будто не худшие из них.
— Не знаю,— ответил Зарабег.— Такие они или сякие, а
лучше бы с ними вообще не встречаться.
— Если другие увидят у них мясо, все сюда прибегут,—
вздохнул Гацыр.— Так мы не убережем отару.
— Значит, надо уходить,— сказал Сабан.
Однако уйти им не удалось. Не прошло и получаса, как с
дороги послышался рокот мотоциклов.
— Сейчас повернут сюда,—обреченно пррговорил Гацыр,
высказав то, о чем думал каждый из чабанов, и от слов этих,
произнесенных в отчаянии, грохот мотоциклов словно усилил-
ся, заглушая блеянье овец и подавляя звук всего живого.
Сабан не знал, что делать, не мог ничего сообразить. Наде-
ялся — Гацыр что-нибудь подскажет, но тот словно воды в рот
набрал. Глядя на него, Сабан постоял еще немного, заскочил
во времянку, закрыл глаза, стал лихорадочно думать. Надо за-
манить сюда Зарабега, мелькнуло в сознании, как бы он не
натворил чего. Вспомнив об Ануси, Сабан окликнул ее:
— Послушай-ка!
Она подошла, стала рядом. В глазах ее была тревога, руки
ярижаты к груди.
— Ануси, ты слышишь меня?— спросил Сабан.
— Что с нами будет?— прерывисто выдохнула она.— От
рева их моторов у меня кровь в жилах стынет.
— Не бойся,— стараясь говорить как можно спокойнее, от-
ветил Сабан.— Возьмут мясо и уедут.
— Дайте им все, что попросят. Не спорьте с ними.
— О чем с ними спорить? Но ты не слушаешь меня.
— Говори.
— Вдруг что-нибудь случится. Я боюсь за Зарабега, он мо-
жет не сдержаться...
— Тогда нам всем конец.
— Спрячь сейчас же ружье. Хорошенько спрячь.
— Куда? Не могу придумать...
— Быстро, Ануси, быстро,—Сабан схватил ее руку, сжал
«зо всех сил.— Сейчас же спрячь. Из времянки не выходи. Ес-
ли войдет Зарабег, задержи его.
— А как же Гацыр?
222
— За Гацыр а не бойс*-
— Я за тебя боюсь, бдруг увидят твою шинель... Надо ю*
ее запрятать!
— Спрячь.
— Сабан, не вздумай деречить им...
— Иди. И не забудь трго, что я тебе сказал.
Сабан вышел из времянки, остановился возле Зарабега и,
глядя в ту сторону, откудД вот-вот должны были появиться мо-
тоциклы, сказал:
— Зарабег, мы должны помнить о своем положении. Надо»
держать себя в руках.
— Но нельзя забывать что мы мужчины.
— Но и отару потерятр нельзя.
— Чтоб им всю жизнь питаться падалью. Они уже здесь.
Первый мотоциклист, йыскочив из ивовой рощи, спустился в
низину и некоторое время его не было видно. Когда он поднялся*
на пригорок, из рощи показался второй мотоциклист, за ним —
третий. Первый чуть притормозил, двое других догнали его, по-
равнялись и помчались рядом.
Глянув на стремительно приближающихся мотоциклистов*.
Гацыр неуклюжей пабежкРЙ бросился к отаре, откуда уже слы-
шался лай собак.
— Дай бог тебе долгой жизни, Гацыр,— прошептал, радуясь
его смекалке, Сабан и увидел, как Зарабег затащил Мила во
времянку. На душе стало спокойнее. «Как-нибудь отделаемся и
от этих,— подумал Сабан,-- что-нибудь придумаем».
Двое мотоциклистов остановились метрах в десяти от Саба-
на, а третий мчался прямее на него, и он едва успел отпрянуть.
в сторону. Мотоциклист крруто развернулся и затормозил рядом
с двумя, остановившимися: раньше. Вертя головами в тяжелых
касках, немцы настороженно оглядывались по сторонам. Внима-
мие их привлек лай Матал<а. Пес неторопливо бежал на шум мо-
торов, но увидев немцев, «стремительно и яростно рванулся к
ним. Со стороны отары слышался хриплый лай Кобора, и по<
хрипу можно было понять, что Гацыр держит его за ошейник.
Во времянке пронзительно,, срываясь на визг, лаяла Мила. Нем-
цы о чем-то переговаривалась.
Сабан хотел было бросаться наперерез, схватить Матала, но
один из мотоциклистов, опередив его, рванулся с места и пом-
чался прямо на собаку. Мгатал замер от неожиданности. Сабан
закрыл глаза, чтобы не ви/Деть, как собака окажется под коле-
сами. Содрогаясь, он готовился услышать визг, с которым отле-
тит собачья душа, но услы^шал, догадался по реву мотора, что
мотоциклист резко развернул машину. Открыв глаза, Сабан уви-
229*
.дел Матала в двух-трех метрах от того места, где пес стоял до
этого. Значит, успел отскочить, резвый еще. А Сабан-то думал,
что Матал состарился и уже не решится при случае вступить в
схватку с волком. Развернувшись, мотоциклист снова направил
машину на пса. Матал прыгнул ему навстречу и остановился,
яростно лая. Видимо, собака не знала, что ей делать, никто ее
не сдерживает, никто не натравливает.
Теперь Матал был настороже. Как только мотоцикл развер-
нулся, он отбежал в сторону; развернулся в другой раз—отбе-
жал снова. Немец двинулся на него в третий раз, не спеша, не
глядя на собаку и тем самым как бы призывая—нападай, мол,
смелее! И Матал, будто принимая вызов, отскочил, пропуская
мотоцикл, и рванулся следом, чтобы напасть на немца сзади.
Однако тот успел развернуться, да так резко, что пес едва не
угодил под колеса.
Двое других солдат кричали что-то азартно и горячо, сове-
туя, видимо, подсказывая своему товарищу, как действовать.
Пригнувшись к рулю, тот крутанул газ, и мотоцикл закрутился
юлой, задрав вверх коляску. «Чтоб ты шею себе свернул! — руг-
нулся про себя Сабан.— Пропала собака». Следя за мотоцик-
листом, он молил бога, чтобы немец врезался в дерево или
наткнулся на пень и размозжил себе голову. Матал выдыхался
понемногу, ему становилось все труднее уворачиваться от колес
громыхающего мотоцикла. Пес уже не бросался на врага, но и
о бегстве не помышлял, надеясь, возможно, что кто-нибудь из
погонщиков придет ему на выручку, спасет от беды.
«Будьте вы прокляты! — дрожал от гнева Сабан.— Сила на
вашей стороне, потому вы и смелые такие. Устроили представ-
ление, наслаждаются своей жестокостью».
— Матал! — крикнул он, шагнув вперед.— Беги, Матал!
Двое немцев, наблюдавших за происходящим, злобно закри-
чали что-то, один из них замахнулся на Сабана — стой, мол, на
месте! Сознание его помутилось, и только одно желание оста-
лось в нем: нажать пальцем на спусковой крючок! Однако нажи-
мать было не на что, нужно было терпеть, и, страдая от своего
бессилия, Сабан почувствовал, как по щекам его поползли слезы.
Один из мотоциклистов, стоявших до сих пор, вдруг сорвал-
ся с места и понесся на Матала. Пес не заметил этого и, увер-
нувшись от колес одного мотоцикла, попал под второй. Сабан
отвернулся, чтобы не видеть предсмертных мучений Матала. Не
<видел он и того, что произошло позже —день словно померк
для него.
Гацыр рассказывал потом: немцы забросили в каждую коляс-
ку по барану, выбрав самых откормленных. Когда, отбросив по-
224
лог, открыли коляски, Гацыр заметил у них кур и гусей с отор-
ванными головами.
Сабан зашел во времянку и увидел, что Ануси стоит на ко-
ленях, обхватив руками ноги Зарабега, не давая ему сдвинуть-
ся с места. Бедза с трудом удерживал Мила...
26
Борнаф часто вспоминал слова своего покойного отца: «Луч-
ше не богатство унаследовать от предков, а ум». Так оно и
есть на самом деле, и Борнаф не раз убеждался в этом. Кто
знает, как обернулось бы все, если бы он не выждал, а сунул^-
ся к.немцам очертя голову. Но тогда, услышав предсмертный
визг застреленной собаки, Борнаф не пошел в свое село, а по-
вернул назад, поняв, что немцы и его самого могут пристре-
лить, не разобравшись. И только потом, когда бои кончились,
и немцы прочно обосновались на новом месте, он понял—при-
шел его час. Борнаф въехал в село на коне, не таясь и не то-
ропя Афсурга, чинно вышагивающего по центральной улице. И
немцы, видя величественного, уверенного в себе всадника, не
остановили его, не спросили, кто он такой. Зайдя в свой дом,
Борнаф затопил печь, вытер пыль, подмел полы, приготовил
угощение и так же величественно, но на этот раз пешком, про-
шествовал в комендатуру. Вечером немецкие офицеры во главе
с комендантом сидели за его столом и угощались, хваля хле-
босольность хозяина. Когда они ушли, дружески прощаясь с
ним, похлопывая по плечу, он понял — дело сделано, и новые
хозяева у него в руках. Оставалось лишь направить их силу
в нужное ему русло. И он в который уже раз подумал об ота-
ре, оставшейся между небом й землей. Теперь у нее есть хо-
зяин, и хозяин этот — он, Борнаф. Ему уже не сиделось на ме-
сте, и, как только рассвело, он двинулся на поиски отары.
Борнаф догадывался, где она может находиться, и поспел
как раз к тому времени, когда на стоянку прикатили немецкие
мотоциклисты. Затаившись в сторонке, он спокойно наблюдал
за происходящим, и. не понравилось ему лишь то, что, уезжая,
немцы прихватили с собой трех отборных баранов. Значит, надо
увести отару куда-нибудь подальше, спрятать от жадных глаз
и загребущих лап. Он продолжал следить за чабанами, пыта-
ясь понять их самих и то положение, в котором они оказались.
«Эти люди беспомощны,—решил он в конце концов.—Потому
и притихли, будто окоченевшие куры... К ним надо прийти с хо-
рошей вестью, пообещать помощь, спасение, и тогда они решат,
что я для них — Уастырджи, и сделают все, как нужно».
15 Небесное зеркало
225
— Счастливая мысль пришла мне в голову, Афсург! — он
похлопал коня по шее и вскочил в седло.
Возле времянки, спиной к нему, стоял худощавый человек.
Борнаф решил поздороваться еще издали, чтобы сразу же рас-
положить его к себе.
— Люди добрые, гостя примете?!
Худощавый обернулся. Взгляды их встретились, и Борнаф
узнал его, это был тот самый человек, что увел от него Ануси.
— Счастья вам и благополучия,— сказал Борнаф, спешива-
ясь.— Пусть все тревоги обходят вас стороной.
— Ищешь кого-нибудь? — холодно спросил Сабан.
«Он тоже узнал меня»,— понял Борнаф.
— Вас ищу,— сказал он.
— Барашек для свадьбы понадобился?
— Дай отдышаться сначала,— Борна:ф огляделся, надеясь
увидеть кого-нибудь другого, с кем легче будет говорить.
— Что тебе здесь нужно?
«Болван,— подумал Борнаф,— не знает, не догадывается да-
же, что он в моих руках. Ну, ничего, придет время — рассчи-
таемся сполна».
— Ты — хозяин, я — гость,— сдерживая раздражение, улыб-
нулся он,— твое дело -г- спрашивать, мое — отвечать...
— Вот и отвечай!
— Ехал мимо, увидел вашу отару и подумал — может, надо
чем-то помочь?
— Ты так говоришь, будто самому богу племянником при-
ходишься...
— Не суди о человеке, пока не узнаешь его в деле. Хоть
кое о чем можно сразу догадаться...
— По твоим лоснящимся щекам нетрудно догадаться, что
голодать тебе не приходится.
— Голодный сытого не любит, сытый голодного не понима-
ет. Один и при малых достатках выглядит зажиточным, дру-
гой — и богатый, а ходит с пустым брюхом.
— Мир гибнет, земля огнем полыхает, а ты шутки шутишь?
«Какой-то он непробиваемый,— подумал Борнаф.— Может,
из активистов? Из тех сцыкунов, что для себя и курятника не
построят. Скорее всего он у них за начальника, потому и гово-
рит так уверенно. Хромой к тому же. Может, солдатом был,
против немцев воевал?.. Куриная голова!» Борнафу хотелось
сказать это вслух, но не решившись, он уставился в упор на
Сабана: «Интересно, кто раньше отведет глаза? Я тебя прове-
рю, собачье отродье! Хочешь, давай поборемся, хочешь, давай
возьмем винтовки и посмотрим, кто кого. Готов с тобой и в
226
острословии потягаться». Сабан отвел взгляд, и Борнаф обра-
довался: «Так-то вот, не дай бог тебе со мной состязаться».
Из-за кустов показался Гацыр. Он шел так тяжело, будто
ноги его налились свинцом.
— Этот тоже из ваших? — спросил Борнаф.
— Тоже из наших. '
— По-моему, я его знаю,— Борнаф едва заметно усмехнул-
ся.— Кажется, мы с ним родственники.
Сабан понял эти слова так: с тобой мы враги, а с ним я
найду общий язык.
Борнаф узнал Гацыра по тяжелой крадущейся походке, по
тому, как болтались при ходьбе его руки.
— Не Гацыр ли это случайно? — спросил Борнаф Сабана.
— Он самый.
— Все же сердце сразу узнает родную кровь!
Борнафу хотелось обратиться к Гацыру радостно, хотелось,
чтобы голос зазвенел. «Броситься ему навстречу, что ли? г— по-
думал он, но не смог сдвинуться с места.— Сколько лет прош-
ло с тех пор, а вот увидел его,/и руки опустились».
На всем белом свете только Гацыр мог заставить Борнафа
потупиться. Все другие унесли с собой в могилу то, что могли
сказать. Гацыр был не из тех, кто разбрасывался словами, и
все же Борнаф боялся его. Угощал порой, поил, надеясь, что
тот развяжет свой язык и выложит все, как на суде, но Гацыр
оставался нем. В конце концов Борнаф стал подозревать, что
тот откладывает свой приговор лишь до срока, ждет удобного
случая и тогда... Тогда и вывернет перед людьми нутро Бор-
нафа.
— Гацыр..—сказал он. Голос его неожиданно дрогнул, и,
словно спохватившись, он повторил, но уже тверже: — Га-
цыр!
— Это ты, Борнаф?
— Как видишь..,
— Откуда ты взялся? — спросил Гацыр, и в словах этих
слышалось: уж лучше бы ты провалился сквозь землю, чем по-
казываться людям на глаза.
— Время сейчас такое — гора с горой сходится.
— Времена не из самых хороших...
Они действительно были родственниками. Однажды отец
отправил Гацыра к отцу Борнафа, надеясь, что тот пристроит
мальчишку в какой-нибудь богатый дом на заработки. Однако
дело это было непростое. Гацыр задержался в гостях. Отец
Борнафа строго придерживался обычаев. Он бы и глаз себе
выколол, если бы обычаи требовали того. В том же духе он
227
воспитывал и сына. Но Борнаф увиливал от воспитания, ■ а еще
больше — от работы.
Однажды их послали в лес за дровами. День выдался хму-
рый, холодный. Когда добрались до леса, Борнаф вдруг смор-
щился, обхватил руками живот, согнулся чуть ли не вдвое.
Гацыр остановил арбу, высадил его, велел присесть и спросил
немного погодя: «Болит еще?» «Чуть полегчало»,— простонал
Борнаф. Гацыр сам нарубил дрова, сам погрузил их в арбу.
Стали они возвращаться домой. Арба катилась неторопливо,
Борнаф на каждом ухабе вскрикивал. В дом его внесли на ру-
ках. Мать согревала в печи куски войлока и прикладывала ему
на живот... На следующий день Борнаф, как ни в чем не бы-
вало, играл в альчики, и скандальный голос его слышался на
всю улицу. И тогда Гацыр сказал себе: «Больше он меня не
обманет».
Отец требовал от Борнафа, чтобы тот сразу же вставал,
когда входят старшие. Сын, случалось, забывал об этом, и тог-
да мать подталкивала его: вставай, вставай!
Как-то раз отец вошел в комнату, а Борнаф как сидел, так
и остался сидеть. Отец зло обжег его взглядом. Борнаф под-
нялся нехотя и привалился к спинке кровати. Отец закричал:
«Встань, как следует!» Борнаф выпрямился, но голову так и
не поднял. Отец: «Встань, как следует, я тебе говорю!» Борнаф
заворчал: «Да разве я не стою». Отец: «Голову подними! Стой
так и не шевелись!» Борнаф постоял какое-то время, потом за-
канючил: «Я больше не буду...» Отец: «Стой, пока я тебе сам
не скажу!» Борнаф скрежетал зубами, по щекам его катились
слезы...
Отец собрался куда-то ехать и, чтобы получше выглядеть,
попросил у соседей каракулевую папаху. Вернувшись из поезд-
ки, поручил сыну: «Отнеси папаху хозяину».
На улице было полно мальчишек, и Борнаф, нащупав в
кармане альчики, ввязался в игру. Папаху повесил на кол,
торчащий из плетня. Когда спустились сумерки и играть стало
невозможно, он вспомнил о ней, но поздно — папаха исчезла.
Отец узнал об этом на следующий день. Выгнал босого сына
на улицу и приказал ему стоять на одной ноге. Была поздняя
осень, ступня сразу же одубела от холода, но когда Борнаф
попытался переступить на другую ногу, отец швырнул в него
камнем и закричал: «Стой, как тебе приказано!» И лишь когда
сын посинел и скрючился, отец позволил ему вернуться в дом.
После этого Борнаф куда-то исчез. Через несколько дней
он появился во дворе, шел осторожно, крадучись. Гацыр уби-
рал навоз в сарае и заметил его. Отец Борнафа спал в доме.
228
Больше там никого не было. Борнаф приоткрыл окно, влез.
«Пока отец спит,—подумал Гацыр,—он решил, наверное, что-
то украсть». В тот же миг раздался глухой выстрел. Выстрела
Гацыр не испугался. Ужаснуло другое: неужели Борнаф убил
своего отца?! Тут же мелькнула другая мысль, спасительная:
не мог он этого сделать, решил, видимо, напугать. Борнаф поя-
вился в окне, спрыгнул во двор. Глянул в сторону сарая. Га-
цыр заметил какой-то красноватый блеск в его глазах и поду-
мал, что это, наверное, и не Борнаф вовсе, а дьявол: не похож
ни на зверя, ни на человека. Борнаф глянул в сторону улицы»
потом опять на сарай. Словно жаждал крови, подыскивал для
себя новую жертву... Двинулся в сторону сарая. За поясом —
револьвер. Гацыра словно кипятком, облили —' на лбу выступил
пот. Когда Борнаф приблизился, глаза его снова багрово сверк-
нули. «Лишь бы прошёл мимо»,— взмолился Гацыр. Он знал,
что не сможет смотреть в глаза человека, убившего своего от-
ца, не сможет дышать возле него. Борнаф пробежал мимо са-
рая, исчез. Подождав чуть, Гацыр выскочил во двор, чтобы
уйти отсюда подальше и никогда больше не возвращаться. И
тут же перед ним вырос дьявол, принявший облик Борнафа.
Взглянуть ему в лицо он не посмел.
— Ты все видел,— голосом Борнафа сказал дьявол.— Бу-
дешь молчать, или будешь болтать?
— Я ничего не видел,— ответил Гацыр.
— Ты совсем ничего не видел,— сказал дьявол.— Тебя здесь
не было.
— Я был на мельнице,— сказал Гацыр своим чувякам,
— А сейчас ты куда собрался? — спросил дьявол.
— Никуда,— ответил Гацыр. Он слышал свой голос, но что
говорит, не соображал.
— Выдать меня хотел? — спросил дьявол.
— Дома я давно не был.
— Правильно,— сказал дьявол.— В этот день тебя здесь не
было. Ты с утра ушел домой...
Встретиться им довелось лишь через много лет. Дьявол, все-
лившийся в Борнафа, разыскал Гацыра и произнес:
— Ты никому ничего не сказал, и я это знаю.
Однако Гацыр уже был взрослым мужчиной и в нечистую
силу не верил. Он молча смотрел на Борнафа, и тот отвел
взгляд.
Знал Гацыр и о том, что мать Борнафа на коленях упро-
сила батрачившего у них парня взять убийство на себя. Обе-
щала ему деньги, коня, а потом добавила; «В тюрьме ты не
долго будешь сидеть. Скажешь, что тебе не заплатили за ра-
229
боту. Мы подтвердим. А когда выйдешь, отдам за тебя дочь».
Парень согласился. Когда он, отсидев и выйдя из тюрьмы, на-
помнил Борнафу об обещанном, тот дал ему под зад коленом...
— Слышал я о ваших делах,— сказал Борнаф.— В тяже-
лом положении вы оказались.
— Дела как дела, не хуже, чем у других,— сказал Гацыр
и, глянув на времянку, спросил: — Может, войти хочешь?
— Почему бы и нет? — ответил Борнаф и пропустил Гацы-
ра вперед.
Увидев Ануси, Борнаф обрадовался. Теперь было о чем по-
говорить, и он стал рассказывать о встрече на кукурузном по-
ле, о том, как он помог Ануси. Зарабег слушал его особенно
внимательно, и Борнаф обратился к нему:
— И все же положение ваше незавидное. Повадятся немцы
на запах мяса, перетаскают весь скот, сожрут.
—■ Это мы и сами знаем,— кивнул Зарабег.
— Вот если бы вы сумели получить у немцев бумагу, что
вашу отару нельзя трогать... Несколько овец, конечно, придет-
ся потерять. Если коменданту захочется шашлыка, вы никуда
не денетесь. Зато солдаты к вам больше не полезут.
— Вот бы нам такую бумагу! — обрадовался Зарабег.— Но
кто нам ее даст? Немцы же тоже не дураки...
— Есть такая возможность,— сказал Борнаф.— Есть воз-
можность получить бумагу.
— Неужели ты сумеешь это сделать?.. Кто ты у них? —
спросил Зарабег.
— Кто я, что я,— это вы узнаете потом, а без бумаги вам
не обойтись.
«Да, она бы нам не повредила,—подумал Гацыр.—Руками
немцев защититься от самих немцев — это было бы непло-
хо».
— Вместо того, чтобы сказками нас занимать, скажи прямо:
кто даст тебе такую бумагу? У кого ее надо брать? — спросил
Зарабег.
— У немцев, у коменданта,— сказал Борнаф.—Пусть двое
из вас пойдут со мной к коменданту и расскажут ему обо
всем.
— Все, как было? — спросил Зарабег.
— Об этом мы подумаем,—сказал Борнаф.—Лишнего ему
знать не надо.
— Ей-богу, он наверняка из партизан! — шепнул Гацыру
Зарабег.
— Не торопись, брат мой,—сказал, услышав, Борнаф.—
Есть такая поговорка: ожидание обеда лучше, чем сам обед.
230
27
Дзамат взобрался на верхушку чинары. На шее у него ви-
сел немецкий автомат.
Все это время Дзамат постоянно следил за погонщиками.
Открылась дверь и из времянки вышел Зарабег. Он постоял
немного, думая о чем-то, потом неторопливо зашагал, скрылся
за кустами. Этот человек вселял какой-то необъяснимый страх
в Дзамата. Остаться в живых после взрыва гранаты — это уж
слишком! Выходит, ни сталь не берет его, ни огонь...
Теперь чабаны не оставят отару под присмотром одного
человека, да и оружием обзаведутся,' если не обзавелись
еще. Сам Дзамат обшаривал окопы в тех местах, где прохо-
дили бои, заглядывал в каждую рытвину. Вчера ему повезло
наконец — он нашел автомат. Если и теперь, вооруженный, он
не сможет ничего сделать, ему останется только изрешетить
самого себя.
Сидя на чинаре, Дзамат увидел, как немцы подкатили на
мотоциклах к стоянке.
Он невольно сравнил себя с шакалом, который смотрит, как
волки терзают свою жертву, но подойти, ухватить свой кусок —
не смеет.
Когда немцы уехали, мысли Дзамата вернулись в прежнее
русло. «Нагрянуть бы на стоянку во время ужина,— рассуждал
он,— перестрелять всех, и делу конец... Не то немцы все рас-
тащат».
Тут он увидел всадника. Сразу узнал коня — круто выгну-
тая шея, высоко поднятая голова. «Афсург!» — обрадовался
Дзамат. Этого коня он полюбил какой-то особенной любовью.
Жаль, что не его конь.
Когда Дзамат думал о том, с кем мог бы разделить отару»
он представлял себе именно такого напарника, как Борнаф.
Если бы они до конца поняли друг друга! Дзамату не нрави-
лось, что Борнаф относится к нему как-то снисходительно, ста-
вя его в зависимое положение и заставляя бегать за собой, как
ребенка за отцом.
Борнаф спешился невдалеке от стоянки. Когда немецкие
мотоциклисты уехали, направился к времянке. «Зачем он по-
жаловал?»— задумался Дзамат, поражаясь тому, что Борнаф
всякий раз появлялся там, где его не ждут. И ничего не боит-
ся при этом! Хоть сразу видно, что он из тех, кто питается
падалью...
Борнаф пробыл у чабанов довольно долго. Когда на обрат-
ном пути он поехал лесом, Дзамат торопливо слез с дерева:
231
«Надо увидеться с ним, узнать, что он задумал. Помешает мне,
или поможет? Хитрый он, но бог даст — проговорится».
Дзамат пробежал метров двести через кустарники. Теперь
можно было сделать вид, что встреча их случайна. «Как толь-
ко увидит автомат, по-другому будет относиться ко мне»,—
мелькнуло в голове у Дзамата. Когда до встречи оставалось
метров пятьдесят, он передумал: «Не стоит показывать ему
оружие. Он скрытный, а я каждый раз распахиваю душу».
Дзамат сунул автомат в ореховый куст и, стоя в сторонке,
приветствовал всадника:
— Да будет прямым твой путь, Борнаф!
Тот вздрогнул от неожиданности, и Дзамат обрадовался: «И.
Чгы не железный, и тебе смерть за каждым кустом чудится».
Увидев, что Борнаф вороватым движением сунул руку за па-
зуху, он мягко, чуть ли не ласково произнес:
-г- Своих не узнаешь?
— А-а, это ты, Дзамат! — Борнаф вынул руку из-за пазухи
И стал небрежно застегивать полушубок.
Дзамат не бросился ему навстречу, как бывало прежде, не
выказал никакой радости. «На этот раз я с тобой слажу,— ре-
шил он.— Ты тоже из костей и мяса сотворен, так почему же я
должен тебе поклоняться?»
Когда всадник приблизился к нему почти вплотную, Дза-
мат как бы нехотя шагнул ему навстречу.
.— А я в эту минуту как раз о тебе думал,— Борнаф натя-
нуто улыбнулся.
«Говори, говори, а я тебя послушаю,— ухмыльнулся Дзамат.
— Обласкай меня словами, душу обогрей».
— О живом обо мне думал, или не надеялся уже увидеть?—
спросил он.
— Да что ты такое говоришь?! Мы еще многое с тобой уви-
дим! Человек должен все испытать, даже в волчьей берлоге
пожить.
Эти слова заставили Дзамата приуныть: «Да он не чело-
век, а дьявол! Откуда узнал, где я ночую? До чего же быстрый
у него ум!» *
— Я это не в упрек сказал,—Борнаф заметил, что Дзамат
нахмурился.— Если мужчина всю жизнь проваляется на мяг-
ких подушках да перинах, в нем умрет все мужское...
После того, как он бросил гранату в Зарабега, Дзамат от-
правился в Ададжикау к своим родственникам и пробыл у них
два дня и две ночи. Но вскоре понял, что если не будет сле-
дить за отарой, за каждым шагом чабанов, не обзаведется
оружием, которое в сотню раз увеличит его силу, жизнь для
232
него перестанет быть жизнью. Он ушел в лес, стал бродить по
тропинкам, по следам, оставленным телегами, и вскоре набрел
на землянку, покинутую беглыми людьми, дезертирами. Зем-
лянка была просторная, в ней легко могли разместиться три
человека...
Борнаф спешился, погладил Афсурга, вытащил из кармана
кусок сахара. Когда матери Дзамата попадался такой кусок,
она заворачивала его в чистую тряпочку и била по нему ру-
кояткой кочерги, пока он не раскалывался на мелкие крошки*
Вся семья могла выпить сладкого чая. Теперь же Дзамат толь*
ко слюнки глотал. «Издевается надо мной,— со злостью поду-»
мал он.— Разве обязательно было угощать коня при мне? Мол,
ты и во сне сахара не видишь, а я им лошадь кормлю».
Борнаф же размышлял о другом: «Почему я не спросил об
этом человеке у чабанов? Не зря он один шатается, что-то тут
не так».
— Ну как идут дела? — спросил он, а Дзамат понял его
так: «До чего ты опустился, какой у тебя жалкий вид».
— Не сидеть же мне сложа руки,— сказал Дзамат и попро-
бовал усмехнуться, но понял, что это у него не получается.
— А я уж подумал, что-то в семье твоей случилось. Не бре*
ешься, будто траур держишь.
— Слава богу,— сказал Дзамат,— до недавнего времени все
мои близкие были живы-здоровы. Хоть время сейчас такое, что
всем можно держать траур. Каждый потерял на фронте кого--
нибудь из родственников.
— В этом ты прав,—лицо Борнафа омрачилось.— Многие
успели получить похоронки на своих близких, пролили слезы
над их пустыми могилами. Совсем еще крошечные девочки, ко-
торые и двух слбв-то связать не умели, и те научились причи-
тать... Ты даже не понимаешь, как точно ты это сказал. В каж-
дом доме теперь горе.
— Когда я вижу тебя и твоего Афсурга, мне всегда кажет-
ся, будто вас на шелковой нити спустили с небес,—сказал
Дзамат.
— А ты, оказывается, умеешь уколоть человека.
— Да я ничего такого не хотел сказать. Просто конь у те-
бя хороший, и сам ты мужчина что надо!
— А вот друзья твои мне не очень обрадовались. Хотел по-
просить у них одного-двух баранов, но куда там! Помнишь, ты
обещал мне пригнать, спрашивал еще, где я остановлюсь на
ночь?
— А разве не пригнал бы?
— В этом я уверен...
2»
-^- Когда тебе нужен баран? — Спрбсйл Дзама?.
— Да хоть сейчас!
— Могу сегодня ночью пригнать, только...— Он помолчал,
глянул в сторону Ададжикау.—Только в село не войду...
— Не хочешь показываться немцам?
•• ■ — Пока не хочу...
«Если у него не спросить, сам он мало что скажет»,— по-
думал Борнаф и сказал:
1 — Если тебе понадобится моя помощь, не стесняйся. Может,
мне поговорить с твоими друзьями? Похоже, они обижаются
на тебя. Что-то случилось между вами?
— Ничего не было, кроме того, что они тебе рассказали.
— Да я их не расспрашивал. Землей клянусь, и они о тебе
ничего... Но я понял, что обида какая-то есть. Вдруг ни с того,
ни с сего один из них говорит: грабят нас, мол, и пришлые
волки, и свои собственные. Кажется, боятся они тебя. Вот я и
подумал: может, мне между вами посредником быть, может,
мое слово как-то поможет?
— Ничего такого не нужно,— сказал Дзамат.— Ну, а вооб-
ще... Хорошо, когда люди понимают друг друга и готовы прий-
ти на помощь.
— Значит, говоришь, они тебя не обидели?
— Скорее я им жизнь порчу.
— Да и ты прав. Ищи то, что тебе самому выгодней.
'— Сначала надо узнать, в чем выгода, а потом добиваться
ее.
— Как ты думаешь, они еще могут поверить тебе?
— А почему ты не спрашиваешь: пойду я к ним, если они
меня даже попросят?
— Когда один думает так, а другой — эдак, то им и зем-
ной шар тесен... Тот, которого вы называете Сабаном, недале-
кий человек: Может, я и ошибаюсь, но он зануда, по-моему,
крапива какая-то!
— Ты прав, как всегда! Это у тебя удивительно получает-
ся— глянешь на человека, и сразу насквозь его видишь, со
всеми кишками и потрохами!
— Не такой уж я мудрец, как ты говоришь, но вот то, что
тебе с Сабаном тесно под одной крышей, я сразу понял. Поэ-
тому и решил, что ты не вернешься к ним.
— Если бы ты только знал, до чего он тупоголовый! Зем-
ля под ногами горит, а он все еще на что-то надеется...
— Славный ты парень, но разве здесь этот разговор нужно
вести? У нас ведь дома есть. Или мы уже не осетины? От всей
души тебя приглашаю.
234
— Спасибо, когда-нибудь разыщу тебя. Но не теперь...
— Помнишь, я говорил: не иди на поводу у гнева. Злость
ослепляет человека. Если бы ты мыслил трезво, то не оказал-
ся бы один в лесу, не одичал бы.
— Одичал? Почему ты так считаешь?
— Злоба тобой движет. Чтоб мне умереть, если я ошиба-
юсь. Ты хочешь отомстить этому Сабану.
— Не совсем так. Не совсем...
— Хорошо, если я не прав. Но если твоя голова занята
только тем, как отомстить какому-то глупцу... А почему он
хромает?
— Воякой себя считает... Вернулся с фронта, а ума ни на
грош не набрался.
— Он, случайно, не офицер?
— Вроде бы лейтенантом был.
— Ну, а Зарабег?
— Он тоже не лучше. Трясется над овцами, будто они его
собственные. Всю жизнь за ними ходит. Пока стальной оско-
лок ему в лоб не врежется — не остановится.
— О Гацыре ничего плохого не говори, он мой родствен-
ник.
— Гацыр и в святые годится. Хоть и не поймешь, чего он
хочет. Впрочем, женщин очень любит. Чтобы прилечь с какой-
нибудь, пойдет на самый край света.
Борнаф прямо покатился со смеху, но тут же посерьезнел
и сказал:
— Разговор вот о чем идет: зря ты себя терзаешь. Даже
волку тяжело одному. Зря ты кружишь возле них. Поищи себе
теплое место...
— Верно ты говоришь, может, даже слишком верно,—поки-
вал головой Дзамат.
— Ей-богу, удивительный ты человек! Попросил бы о чем-
нибудь. Я все же чаще под крышей бываю, с людьми вижусь...
А у тебя даже оружия никакого нет.
— Эх, мне бы пулемет!
— Ты только скажи, я тебе и пушку прикачу.
— А как они немцев приняли, наши чабаны? — спросил
Дзамат.— Как чувствуют себя после этого?
— Как мокрые куры.
— Теперь пусть держатся за свою отару! А то не дай бог,
чтоб хоть ягненок у них пропал!
— Может, они и не такие глупые, как ты думаешь. Может,
у них есть и тайные мысли, о которых никто не подозревает.
Ты им мешал, вот они тебя и выдворили.
235
— Да нет, дураками они родились. Какие мысли могут быть
у дураков?
— Подумай сам. С перевала овец обратно погнали. Выду-
мали какую-то причину. Не для. того ли все это, чтобы урвать
свое?
— Ну и насмешил ты меня. Это Сабан-то и Зарабег? Да им
в голову такое не придет. Нет, это просто невозможно!
. — Ну, тогда и я ничего не могу понять...
— А впрочем, кто знает? Может, ты и прав,—сказал Дза-
мат.— Надо подумать.
«Нет, не годится этот парень,— прикидывал Борнаф,— сде-
лал, наверное, несколько наскоков на отару, его и прогнали,
как собаку. Надо отстранить его, сделать так, чтобы он не
мог дотянуться до овец... Рвется к ним, как взбесившийся
волк».
— Подумай,— сказал он.— Сколько тебе на это времени
нужно? Если понадобится моя помощь — пожалуйста... Когда
же мы с тобой теперь встретимся?
— Завтра или послезавтра.
■— Давай послезавтра. Где ты хочешь?
-*— А ты где хочешь?
— Мне все равно.
— Видишь вон те четыре дерева? — Дзамат показал на лес-
йую гряду.— Четыре чинары. Возле них. Давай договоримся
на полдень.
Они пожали друг другу руки и разошлись.
28
Дзамат долго не мог уснуть. Лесная жизнь измотала его,
отняла все силы. Вначале он подбадривал себя мечтами об ота-
ре, о том, как он захватит ее, угонит. Все у него было рас-
считано: в живых он оставит только Бедза. Этот старый трус
будет прислуживать ему лучше любого лакея. Гацыра щадить
не следует,— таскается за этим Сабаном, как собачонка, апло-
дирует ему. О Сабане и Зарабеге и говорить нечего. Что же
касается Ануси... Когда очередь доходила до нее, в Дзамате
пробуждалось уснувшее желание. Она будет4умываться слеза-
ми. Слезы женщины — это капли воды, падающие на горячий
песок. Всякий раз, когда ему нравилась девушка, возле нее
оказывался кто-то другой. И теперь то же самое — Сабан от-
нял у него Ануси. Зачтется это Сабану, зачтется... И ей он все
припомнит, присосется к ней, как к персику, вся будет синяя.
Забудет о своей иголке...
С этой мыслью он уснул наконец, и тут же оказался в ка-
236
ком-то большом доме. От одной стены к другой в просторной
комнате стояли накрытые столы. За столами сидело множест-
во народа, и только ему, Дзамату, не досталось места. Он грыз
зубами землю: «Погодите, ваше застолье вам боком выйдет!»
Земля под ним провалилась, и он оказался в какой-то землян-
ке. Там стоял зеркальный шкаф. Дзамат открыл дверцу —из
шкафа стали прыгать крысы. Он подставил мешок из рогожи,
и мешок наполнился ими. Он вернулся к пирующим и выпус-
тил крыс прямо на стол. Они, остромордые, усатые, стали но-
ситься взад-вперед. Самая большая бросилась на грудь тама-
ды, вцепилась в его седую бороду. Крысы кусали пирующих
за носы, бегали по головам, выхватывали куски изо рта. Лю-
ди повскакивали, кинулись врассыпную. Когда комната опус-
тела, Дзамат занял место тамады и обратился к крысам.
— Усаживайтесь за стол, я тост вам произнесу!
Дзамат проснулся, тяжело дыша. Он чувствовал себя так,
будто крысы и в самом деле окружили его со всех сторон,
рвутся к его заросшему щетиной лицу. Он понимал, что это
был всего лишь сон, и все же не мог успокоиться.
Ему вспомнилось вдруг, как его допекали, когда он был
еще маленьким.
Однажды он выхватил из рук соседского мальчишки кусок
пирога. Тут же выскочила мать мальчишки и закричала на
Дзамата: «Сын обжоры! Чтоб ты кишками ишачьими подавил-
ся!» Его сверстники, да и те, что постарше, дразнили его: «Об-
жоры щеночек, в брюхе у него дерьма кусочек!»
Почему его так дразнят, он понял позже.
Как-то раз мать пекла пироги с картофелем. Она только
взялась за дело, как отец крикнул: «Неси поскорей, с голоду
нас уморила!» Мать принесла полусырой пирог, отец надломил
его. Ели торопливо — горячий кусок обжигал губы, приходи-
лось перебрасывать его во рту от щеки к щеке, охлаждая. Ед-
ва успели съесть первый пирог, отец закричал: «Неси поесть,
опять ты уснула!»
Дзамат уже подрос, и вот однажды боролся с соседним
парнем. Дзамат всякий раз валил его на землю, мял, подбра-
сывал, точно пушинку. Издеваться над другим доставляло ему
какую-то особую радость. Парень заревел, потом, обливаясь
слезами, схватился за камень, но Дзамат даже с места не сдви-
нулся. Парень со злости швырнул камень себе под ноги и, не
зная, как отплатить Дзамату за обиду, крикнул: «Сын обжоры!
Сыроед!»
Когда Дзамат подрос, он узнал, что рядом с его отцом ни-
кто не хочет садиться за стол. Пока, говорят, первый тост до
237
него дойдет, он начисто сжирает то, что предназначалось для
четверых. Все это Дзамат слышал не раз и не два, но однажды
разозлился, и в кровь избил очередного рассказчика. Пожа-
ловались отцу Дзамата: мол, ваш сын нашего чуть не убил.
Отец замахнулся палкой, но Дзамат отскочил в сторону и
крикнул:
— Из-за тебя я его избил! Он меня обозвал сыном обжо-
ры!
Отец опустил голову. Потом усадил сына возле себя и на-
чал рассказывать:
— Легко стало жить, вот некоторые и возгордились, забы-
ли, каково в горах нам приходилось. Как мы не вымерли, как
только выстояли? Едва я ходить начал, мне за детьми прис-
матривать пришлось. Не один и не двое их было. Старшие ухо*
дили на работу. Если бы я каждого из малышей успокаивал»
мне бы никогда и поиграть на улице не довелось. Я не ухо-
дил далеко и, едва заслышав плач, бежал в дом... Налей в
соску араки и сунь ребенку в рот. Он насосется, уснет, а ты
опять бежишь на улицу... Я даже не верил, что когда-нибудь
смогу наесться хлеба: пшеницы, которую привозили из-за пе-
ревала, никогда не хватало. Мне и сейчас еще кажется порой,
что я так и не наемся до самой смерти...
Вспомнив об этом, Дзамат затосковал. Сердце его заныло.
Даже здесь, в лесу он был самым несчастным. Любой вороне
живется лучше, чем ему, любой крысе. Ему стало так жалко
себя, что он чуть не заплакал.
— Погодите, я вам еще покажу! Я понял, что такое жизнь
человека. Вы будете ползать у моих ног, как голодные псы!
В душе вздымались волны злобы, душили его. Он понимал,
что сейчас эту злобу не утолить, и потому говорил все громче
и громче, а потом стал кричать:
— Я поиздеваюсь над вами! Как кошка издевается над пой-
манной мышью!
Ему не хватало воздуха, грудь словно обручем сдавило, буд-
то он не в землянке лежал, а в могиле. На лбу у него вы-
ступили капли пота.
Дзамат выскочил наружу. В лесу стоял густой, тяжелый
туман, похожий на дым от сырых веток, брошенных в костер.
Казалось, вот-вот появится резь в глазах, запершит в горле.
— Сколько сейчас времени, один черт знает,— сказал себе
Дзамат.— То ли утро, то ли день уже...
Он спустился в землянку. От вчерашнего шашлыка еще ос-
тавалось немного, но есть не хотелось, да и хлеб уж очень
зачерствел.
238
Сегодня он должен был встретиться с Борнафом, и почему-
то ему казалось, что встреча их кончится дракой.
Дзамат нехотя перекусил и снова вышел из землянки. По-
стоял немного, и ему показалось, что становится теплее, зна-
чит, день набирает силу и пора торопиться к четырем чинарам.
Он взял с собой автомат — оружие должно подействовать
на Борнафа. Во время разговора Дзамат коснется спускового
крючка, передернет затвор, и Борнаф поймет, что перед ним
человек, а не какая-то щепка, которую можно швырнуть в
кучу мусора.
Туман начал рассеиваться, стало светлее, и вскоре Дзамат
увидел впереди чинары.
Не доходя до них, он остановился. «Если к его приходу я
буду гореть там свечой,— подумал он,— Борнаф и вовсе заде-
рет голову. Спущусь к нему не раньше, чем он появится. На
этот раз я буду вести себя по-другому».
Ему захотелось вспомнить руки Борнафа, но он не смог
представить их себе. «У него не должно быть силы в руках,—
рассуждал Дзамат.— Он не очень-то привык к тяжелой рабо-
те. Скорее в этих руках можно увидеть турий рог и шампур с
шашлыком. Рог, конечно, чудесный — в нем сама появляется
арака». Потом Дзамату представилось, как они будут стоять
под чинарами и Борнаф опять заговорит его до умопомраче-
ния, запугает намеками и присказками. И снова останется не-
понятным, что он ищет здесь, чего хочет и добивается. «Прямо
спрошу его об этом,— решил Дзамат,— и потребую прямого
ответа. В конце концов, я ему ничем не обязан...»
Он увидел вдруг незнакомого человека, появившегося не со
стороны дороги, а откуда-то из кустов. На нем был полушубок
и курчавая барашковая шапка. Проскочив через небольшую по-
ляну, человек спрятался за деревом, потом осторожно высунул-
ся и глянул в сторону чинар. Дзамат притих за своим кустом.
Он подумал было отступить назад, но тут же понял, что де-
лать этого не следует. Человек был слишком близко и мог за-
метить его движение. «Кто же он такой?—гадал Дзамат. —Если
его прислал Борнаф, то надо было сначала предупредить... А если
это ловушка? Если «барашковая шапка» отвлекает меня, а
кто-то другой заходит сейчас сзади?» Но вокруг было тихо и,
осмотревшись, Дзамат навел автомат на незнакомца: «Может,
израсходовать на него пулю?» Нет, эта мысль была не из луч-
ших: выстрел выдал бы его. А если человек в барашковой шап-
ке пришел от Борнафа — тем более: Борнаф никогда не про-
стил бы смерти своего посланца.
Время словно остановилось. Деревья, схваченные инеем,
239
оцепенели, все замерло вокруг, притихло, и, казалось, если на
землю упадет снежинка, это можно будет услышать.
Было холодно, и скоро Дзамат почувствовал, что большой
палец его правой ноги начал неметь...
Это случилось еще в то время, когда Дзамата брали на ру-
ки. Однажды зимой он замерз на улице, и мать, затащив его в
дом, посадила на печь и сказала ему: «Сиди смирно, а я пока
корову подою». Дзамат вытянул ноги и левую положил на
плиту, а правую—на крышу широкой кастрюли. На нем бы-
ли шерстяные носки, и жара он почти не чувствовал. То ли
шевельнулся он как-то не так, то ли еще что-то случилось, но
крышка кастрюли вдруг стала на попа, и нога его оказалась в
кипятке. Он закричал, прибежала мать, стала стаскивать с но-
ги носок и стащила его вместе с кожей. Потом ожог лечили
тертой картошкой, мазали керосином, но все это не очень по-
могало... Теперь Дзамат начинает мерзнуть с большого паль-
ца, и ощущение бывает такое, словно кровь останавливается в
сосудах и превращается в лед.
И вот уже начала мерзнуть левая нога, потом руки, и вско-
ре пальцы одубели так, что и на спусковой крючок уже не
нажмешь.
Дзамат отвлекся, вспоминая, и потерял из виду незнакомца.
Тот исчез, будто испарился, будто его и не было вовсе.
«Если я не встану сейчас, не разомнусь,— подумал Дза-
мат,— то мне конец, я даже шагу не смогу ступить».
Треск сломанной ветки так напугал его, что он подскочил
на месте. Оглянулся на звук и увидел возле сухостойной оси-
ны человека в барашковой шапке. Сидя на корточках, спиной
к Дзамату, тот выбирал из валежника сухие ветки, складывал
их перед собой, и движения его были так свободны и нетороп-
ливы, будто он собирался развести костер у себя во дворе.
Вскоре из-за барашковой шапки показался белесоватый
дымок, а затем мелькнул и язычок пламени — это мелкий суш-
няк взялся.
«И спички у них есть,—с раздражением подумал Дзамат.—
Эти умеют жить...»
Костер разгорался, потрескивая, Дзамат видел искорки, от-
скакивающие от горящих веток.
Незнакомец поднялся, отодвинулся от огня и крикнул, не
оборачиваясь.
— Эй, Дзамат, иди погрейся! Где ты, куда запропастился?
Выходи!
«Если сразу отвечу, он поймет, что я затаился и наблюдал
за ним»,— подумал Дзамат и, выйдя из-за куста, сказал:
240
— Здесь я, здесь! — и добавил тут же: — Долина вся в ту-
мане, вот мне и показалось, что рано еще.
— Глядя на тебя, можно подумать, что ты не человек, а
дух лесной,—усмехнулся незнакомец, протягивая руку.—Если
бы не автомат, я бы не признал в тебе человека.
— Не болтай! — злобно огрызнулся Дзамат.— Моя борода—
это мое дело!
— Прости, прости! — поднял руки незнакомец.—Пусть бог
покарает того, кто даже нечаянно обидит тебя!
— Не замерз,,ожидаючи меня? — спросил Дзамат.
— Да разве сейчас холодно? До зимы еще далеко...
— А где Борнаф?
— Он Б этот час высекает искры из своей души, чтобы та-
кие, как ты и я, не заблудились...
— А ты кто такой?
— Родной его племянник. Зовут меня — Уардан.
— Ты с гор пришел?
— Бываю и там и тут.
— В Суаргоме недавно встречались с Борнафом. Кое о чем
мы с ним поговорили. Переживал он, говорил, как бы эта зи-
ма не стала трудной.
— Переживал, говоришь? — Уардан удивленно уставился на
него.— Ты о ком-то другом рассказываешь.
— О Борнафе. Он вот такой.— Дзамат развел руками, об-
рисовывая высокого широкоплечего человека.— В один карман
тебя сунет, в другой — меня. Коня его звать Афсургом.
— Это все так, но ты произнес слово «переживал».
— А как же иначе? Всю зиму столько скота держать в за-
гоне...
— Если Борнаф дошел до переживаний, то это уже не Бор-
наф.
— Если он такой богатырь, то почему я о нем раньше ни-
чего не слышал? Я ведь тоже в Осетии вырос...
— Заслужи его уважение,— не дослушав, сказал Уардан,—
и узнаешь настоящую жизнь.
— А что нужно для этого сделать?
— Будет у тебя такая возможность. Сам должен догадаться.
— Скажем, подарить ему свою красивую жену на ночь...
— Что ты говоришь? Он — человек благородный, и хамско-
го слова даже родственнику, не простит. Если бы каждый из
нас так высоко нес свое имя!..
Уардан ступил на землю Осетии две недели назад. После
полуночи пришел в селение Дарг-Таг. Прокрался вдоль изгоро-
ди, пробежал огородами, перепрыгнул через высокий забор и
16 Небесное зеркало
241
сказался во дворе Борнафа. Двери оказались на замке. Посту-
чался к соседям, и они рассказали, что Борнаф увез семью в
горы. И Уардан подался следом... В начале войны Уардан при-
слал три письма, потом затих: пусть люди думают—пропал
без вести. Потом сбежал с поезда, идущего к фронту, скрывал-
ся в лесу и, когда немцы пришли в Осетию, бросился искать
Борнафа, зная, что тот найдет выход из любого положения.
«Оба они одной собачьей кровью умыты»,— злился Дзамат.
Ему хотелось взять Уардана за шиворот и хорошенько трях-
нуть его, но приходилось сдерживаться.
— Уардан,— сказал он,— уж если тебя Борнаф вместо себя
послал, то мне твое слово дорого. Скажи мне прямо: как твой
дядя с немцами? Со своими у него получается, а как с этими?..
Глаза Уардана радостно заблестели:
— О чем ты? Умом Борнафа многое делается. Его совета-
ми пользуются при подборе .полицейских. В сельской школе
организовали госпиталь, и Борнаф заставляет людей сдавать
для него молока и яйца. По указанию Борнафа нужным людям
выдают бумаги. И в моем кармане имеется,— Уардан постучал
себя в грудь.— Слава богу, вздохнул я полной грудью, шагаю
с поднятой головой.
— А почему ты мне не принес такую бумагу? Я тоже хочу
поднять голову.
— Он помнит о тебе. Но ты пока должен быть здесь. По-
терпи пару дней. Следи за отарой. Если они вздумают угнать
ее — не теряй след. Связным между Борнафом и тобой буду я.
Потерпи от силы три дня... Завтра в это время я снова приду.
Крикну сойкой. Вот так...— Губы Уардана выпучились, и раз-
дался жалобный птичий крик.
— Надо бы спросить тебя кое о чем, но не буду — все рав-
но ничего не скажешь,— махнул рукой Дзамат.
— Борнаф любит терпеливых парней. Через три дня вздох-
нешь свободно. Достанем тебе одежду, побреешься и пересту-
пишь порог конторы Борнафа...
— Он что, начальник в селе? Как это у них называется?
— Ни о чем не спрашивай, все узнаешь сам.
«Темнит этот жулик,— подумал Дзамат,— сказками, как ма-
лыша, кормит... Черную сороку прислал мне Борнаф».
29
Вечером Сабан созвал чабанов. Спросил Гацыра:
— Когда появится твой родственник? Сегодня, завтра?
— Не думаю,— ответил Гацыр.— Да и не такие уж мы род-
ственники.
242
— Ты так говоришь, будто гнушаешься им.
— Почему гнушаюсь? — холодно произнес Гацыр.— Родст-
венников не выбирают.
— Я смотрел за вами, и мне показалось, что вы не очень-
то друг другу обрадовались.
— Осетин обычно не показывает своей радости,— ответил
Гацыр.
— Ну, все это хорошо, а дальше что делать будем? — Са-
бан взглянул на Зарабега, потом на Бедза.
— Если получим бумагу от немцев, нужно уходить отсю-
да,— сказал Зарабег.
— Что ты имеешь в виду? — спросил Бедза.
— Надо куда-нибудь подальше от них улизнуть,— ответил
Зарабег.— Да и корм здесь уже кончается.
— В дальних местах мы уже прятались,— сказал Бедза.—
Только все равно вернулись сюда.
— Нельзя все время паниковать, Бедза,— сказал Сабан.—
Если эта бумага даст нам хоть какие-то права, надо восполь-
зоваться ею.
— Сидели бы вы лучше! — вскочил с места Бедза.— Лучше
бы, говорю, на месте сидели! По-вашему, так мы должны по
уши окунуться в беду. Здесь нам дают жить? Дают! Так како-
го черта вам не хватает?
— Если бумага будет стоящая, она нам не повредит,— ти-
хо проговорил Гацыр.— Борнаф так о ней говорил: бумага
даст вам праро на передвижение в тех местах, которые захва-
чены немцами... Если тронемся с места, рано или поздно встре-
тимся с ними. Так что с бумагой будет вернее.
— Одного не понимаю,— сказал Сабан.— Чего хотят сами
немцы?.. Выходит так: если мы получим от них бумагу, зна-
чит, отара принадлежит им. А мы становимся немецкими ча-
банами.
— Докатились! — вскрикнул Бедза.— Как мы потом людям
в глаза будем смотреть?
—- Мне кажется, Борнаф хочет добыть бумагу хитростью,—
сказал Зарабег.— Он все-таки, наверное, из партизан.
— Сомневаюсь,— покачал головой Сабан.
— Он очень просил нас,— продолжал Зарабег,— не трогать-
ся с места до его появления.
— С бумагой, или без бумаги, а завтра тронемся отсюда,—
сказал Сабан.
— Куда пойдем? — спросил Бедза.
— Мимо Ададжикау в сторону Дауджитыкау...
— Все же надо дождаться Борнафа,— сказал Гацыр.— Где-
243
то он знает стога сена. Покажет нам. Хоть с кормами не бу-
дет у нас забот...
— Утром выходим,—. твердо произнес Сабан.— Борнаф, ес-
ли захочет, догонит нас.
— И все же лучше подождать его,—сказал Гацыр.— Не
•стоит натравливать его на себя.
— Так чем он все-таки занимается, твой родственник? —
спросил Зарабег.— Партизан он или нет? Скажи прямо!
— Не знаю,—махнул рукой Гацыр.—Я и себе уже не до-
веряю.
— А я доверяю ему,— сказала Ануси.— Почему-то я на
него надеюсь.
— Может, Даки дал ему задание помогать нам? —прого-
ворил Зарабег.— Я считаю, надо подождать.
— А ты, Бедза? — спросил Сабан.— Ты что думаешь?
— Судя по всему, он очень ловкий человек,— ответил Бе-
дза.— Может, он и в самом деле...— Бедза замолчал, бросил
взгляд на Сабана.— Если он и в самом деле тот, за кого мы
его принимаем, он погубит нас. Немцы его обнаружат. И тогда
он не только себя, но и нас под удар поставит... Не будем его
ждать. Он накличет на нас беду. И от бумаги его один только
вред.— Бедза повернулся к Гацыру.— Что он за человек? Что
он из себя представляет, твой родственник?
— Я не столько сам его знаю, сколько слышал о нем. Ско-'
рее всего он не партизан. Впрочем, чего не бывает... Что о
нем сказать, не знаю. Любил ходить по гостям, на празднест-
ва, свадьбы. Чтобы сосчитать, сколько раз он шафером был,
бухгалтера надо нанимать — Гацыр улыбнулся Сабану.— Я ви-
жу, ты ждешь, что я о нем что-то плохое скажу, так ведь?
Все-таки вы друг друга откуда-то знаете...
— Никогда не видел его раньше,—сказал Сабан.— Ладно,
о нем больше не будем. Мне очень хочется, чтобы завтра на
рассвете мы ушли отсюда...
Они ждали Борнафа до середины следующего дня.
— Ждать больше нечего,— сказал Гацыр.— Если он захо-
чет, найдет нас...
Овец они пустили вдоль дороги. Арба катилась впереди, за
ней бричка. В арбе сидела Ануси. Договорились так: тот, кто
едет в бричке, отгоняет овец от дороги. Когда отара порав-
нялась с Ададжикау, Зарабег подошел к Сабану и сказал:
— Я схожу, поищу того мертвого парня.
— А ты помнишь то место?
— Где-то здесь, близко.
— Ты скоро вернешься?
244
— Овец особенно не торопите. Когда село останется поза-
ди, чуть придержите их.
— Давай, побыстрей.
Зарабег позвал собаку:
— Пойдем, Мила, поищем того несчастного...
Миновав Ададжикау, они загнали овец в густой кустарник
и стали ждать Зарабега. Время измерить было нечем, время
же, проведенное под носом у врага, скорей всего измерению не
поддается. Никто не ругал Зарабега, да и как его ругать? Мол-
ча переживал Бедза, волновался Гацыр, то и дело поглядывал
назад Сабан. «Если Зарабег найдет того парня, придется ко-
пать могилу,— невольно подумал он.— А это еще большая за-
держка». Бедза и Гацыр думали о том же, но вслух никто
ничего не сказал. Война ожесточает человека, огрубляет его
сердце. Война не знает жалости...
Вначале показалась Мила, прибежала. Затем появился и
Зарабег: он снял шапку, от головы его валил пар.
— Продует тебя! — предостерег его Гацыр.
Зарабег склонил голову, постоял молча и вздохнул:
— Может, кто-то наткнулся на него, или я не там искал...
— Царство ему небесное,—сказал Гацыр, сняв ушанку.—
Пусть он с того света поможет тому, кто предаст его земле.
И отара двинулась дальше.
Сабан рассчитывал, что до вечера они должны пройти Дау-
джитыкау и подыскать место для ночлега, чтобы на рассвете
двинуться дальше.
Никто им не встретился пока, и Сабану казалось почему-то,
что удача будет сопутствовать им и дальше.
Мысли его унеслись в детство. Он вспомнил свою мать. Он
был у нее единственный, и она следила за каждым его шагом.
От друзей его не отрывала, говорила, что ребенок растет, иг-
рая. Хочет ли кто-нибудь сильнее матери, чтобы мальчик быст-
рее вырос в мужчину? Сабан не знал, что порой она следила
за ним, наблюдала, как он играет, кто его обижает, кого оби-
жает он. Ему самому мать ничего не говорила, но обращалась
к его друзьям: «Если соберетесь идти куда-нибудь далеко, не
зовите Сабана, поймите, солнышки мои, один он у меня, и,
если с ним что-нибудь случится, я и дня не проживу». Несколь-
ко раз ребята уходили тайком купаться на реку, но Сабан
каждый раз прибегал, и тут уж они ничего не могли поделать.
Однажды мать проследила за ним и долго смотрела из-за кус-
тов, как они купаются в реке. Она боялась, что сын обидится
на нее: за другими-то никто не подсматривает... Когда ребята
стали одеваться, мать бросилась домой.
245
Когда Сабан пришел, она спросила его:
— Где ты был?
— Играли на краю села,
— И в какие же игры вы играли?
— В прятки.
— Наверное, вы в сусличьи норы прятались? Там ведь ни
кустов, ни овражков...
— Мы наперегонки бегали,— попытался исправить ошибку
Сабан.
— Сказать, где ты был?
— На краю села я был, где же еще? — набравшись смело-
сти, он посмотрел в ее глаза.
— До самого леса вы дошли,— сказала мать.— Семеро вас
было. Купались в реке. Взбирались на изогнутую иву. Ты бо-
ялся прыгнуть с нее в воду, и Дыттыл стал над тобой насме-
хаться: трус, говорит, трусишка, обгадился в штанишки. Тог-
да ты залез на дерево и прыгнул...
Сабан был поражен: его друзья только что разошлись по
домам и не могли рассказать ей об этом.
Затем она рассказала ему, как они воровали арбузы: ночью
ползком пробрались на поле, у одного из мальчишек порвалась
рубаха... Украденные арбузы спрятали у Дыттыла.
Сабан признался, что все это правда, и спросил, удивлен-
ный:
— Откуда ты знаешь?
— Этого я тебе не скажу.
— Скажи, и я тебя никогда больше не обману.
— Может, ты и захотел бы обмануть, но это не так просто.
— Я буду хорошо учиться, только скажи!
—• Есть у меня небесное зеркало, все в нем видно.
-^ Покажи! Я посмотрю, куда ребята убегают от меня.
— Если дашь его другому человеку, ничего больше не уви-
дишь сам.
— А где ты взяла его?
— Бабушка дала его мне, а ей подарила ее бабушка.
Как-то, читая сказку, он нашел в ней слова о небесном зер-
кале, в котором отражалось все, что происходило на земле...
* * *
Все это время, что они гоняли отару с места на место, Са-
бану некогда было задуматься, и теперь* он, наконец, преда-
вался размышлениям. «Неужели мы не сможем укрыться от
246
йемцев? — вновь й вновь спрашивал он себя.—Йод боком Лей,.
*юры. А у немцев и без нас забот хватает. Разве смогут они
уследить за каждым нашим шагом?» Потом мысли его в кото-
рый уже раз вернулись к Борнафу: «Что он за человек, что
вынюхивает?» Сабан чувствовал в нем какую-то недобрую си-
лу, видел в глазах его коварный блеск звериной хитрости, но
ничего определенного сказать не мог. «Надо поговорить с За-
рабегом,— думал он.— Встретим вдвоем этого Борнафа и пут-'
нем как следует. Пусть не попадается нам на глаза, не стано-
вится на нашем пути!.. Гацыру знать об этом не нужно, Ану-
си — тоже... Хоть каждая тайна рано или поздно раскрывает-
ся. Приходит время, и все становится на свои места. Наверное,
и в самом деле, есть небесное зеркало, блестящую сторону кр-
торого образует дневной свет; обратная же сторона покрыта
мраком ночи. Все, что происходит на земле хорошего и плохо-
го, оставляет свой след на этом зеркале, оставляет навечно.
Бывают дни и годы, которые оставляют особенно заметные сле-
ды. И сейчас как раз такое время. Не может быть, чтобы зло,
сотворенное немцами, не оставило никакого следа! Кто пога-
сил свет в глазах того человека, которого искал Зарабег? Он
не останется в безвестности, как не спрячется и тот, кто выст-
релил в него. Человек не просто так живет на земле. В небес-
ном зеркале отражается весь его путь, остаются светлые и тем-
ные следы...»
Сабан вспомнил об Ануси и едва сдержался, чтобы тут же
не броситься к ней. Сегодня они обязательно побудут вдвоем.
Хотя бы десять минут. Щека коснется щеки. Он увидит, как
подрагивают ее ресницы. Радость, которую он испытает се-
годня вечером, ни чем не сравнима...
30
Чабаны остановились к западу от Дауджитыкау. Примерно
в трех километрах от села, недалеко от дороги они наткнулись
на скотоводческую ферму с пустыми глазницами окон, с раз-
рушенной кровлей. Саманные стены хранили на себе следы
пуль и осколков; кое-где зияли бреши, пробитые снарядами.
Рядом со строениями — извилистая линия окопов по пояс глу-
биной. Сабан знал, что здесь произошел жестокий бой — шум
его был явственно слышен на. их прежней стоянке. Немецкие
бомбардировщики особенно часто кружили над этим местом.
Сабан считал, что если пошарить возле леса, то можно найти
какое-нибудь оружие... Отсюда до небольшого лесистого уще-
247
лья, где они постараются укрыться, километров десять. Надо
проверить, охраняют ли немцы вход в это ущелье.
В том крыле фермы, что поближе к лесу — маленькая ком-
натка, предназначенная для отдыха доярок. Прошлой ночью
чабанам пришлось спать на земле, и теперь они притащили в
комнатку ветки, побросали их возле стен, сверху уложили су-
хое, душистое сено.
Борнаф не появился и в §тот день...
Утром Сабан отозвал Гацыра и Зарабега в сторонку и ска-
зал им, что неплохо было бы найти какое-нибудь оружие.
— Поможет ли оно нам? — засомневался Гацыр.— Как бы
вместо пользы от него н<е было беды.
— А чем оно помешает? — возразил Зарабег.— Вдруг к нам
голодный медведь пожалует — тут оно и пригодится.
— Хорошо бы найти автомат, а то и два,— сказал Сабан.—
Да еще по паре дисков на каждый.
— Неплохо бы и несколько гранат, вроде той, что запус-
тил в меня Дзамат.
— А пушку вы не хоти'те? — усмехнулся Гацыр и, подняв
руки, широко развел их в стгороны.— Чтобы ствол ее был с хо-
рошую маслобойку.
— Гацыр,— проговорил (Сабан.—Оружие нам не повредит.
Спрячем его и пусть себе легжит. Чего не бывает? Вдруг к нам
заявится один-единственный, хилый, но вооруженный немец.
Заявится и начнет издеватьсся над нами. Что нам тогда — лок-
ти кусать?
— Локти, локти! — Зара(бег повеселел, глаза его светились
озорным светом.— Почему ты вообще об этом до сих пор не
подумали? Как ты раньше 1не сообразил, Сабан? Ты же воен-
ный человек, ты раньше все*х должен был понять, что в такое
время без оружия...
— Опять ты, Зарабег, го>рячишься! — нахмурился Гацыр.
— По-твоему, мы должньы руки вверх поднять? — голос За-
рабега окреп.— Да если бы чу нас было оружие, может, мы уже
давно бы вырвались отсюда.
— Не смешите меня,— &махнул рукой Гацыр,—Как я по-
гляжу, вам хочется померящъся силами с армией, которая про-
шла через несколько государоств.
— Ты думаешь, они всюо армию против овец направят? —
поддел его Зарабег.— С танкками и самолетами?
— Что с тобой говорить.,...—Гацыр отвернулся и обратился
к Сабану: — Если вы что-то > надумали, говорите прямо. Нечего
от меня скрывать.
— Ничего мы, Гацыр, н<*е надумали. Просто разговор так
248
сложился,—ответил Сабан.—Зарабег не больше твоего от ме-
ня услышал... Враги на нашей земле не вечно будут. Но пока
они здесь, их руки не должны дотянуться до нашей отары. Вот
я и говорю — оружие нам не повредит...
— Может, и не повредит. Есть оно во всяком случае не
просит,—голос Гацыра чуть смягчился. Он постоял молча, по-
качал головой.— Даже во сне не поверил бы, что человек мо-
жет вынести такие муки... Как бог захочет, так и будет: либо
мы навсегда избавимся от мук, либо несчастье падет на голо-
вы наших врагов.
— Если бы человек не верил в то, что завтра его ждет луч-
ший день, он бы высох за неделю,— сказал Зарабег.— Ей-бо-
гу, Гацыр, нам надо что-то придумать!
— Дай тебе бог! — отозвался Гацыр.
Уверенность Зарабега понравилась Сабану, и он подумал:
«Когда пойдем искать оружие, надо продолжить разговор и ре-
шить насчет Борнафа...»
Сабан и Зарабег долго ходили, искали, даже на лесистый
склон поднялись. Часто попадались воронки — от снарядов, от
бомб. Так же часто встречались окопы, реже — трацшеи. Од-
нако оружия нигде не было. Спустились вниз, ближ:е к ферме.
Опять стали попадаться воронки. Возле одной из них, особен-
но глубокой, лежали двое убитых. Сабан еще издали опреде-
лил — наши, солдаты-пехотинцы.
• Чабаны подошли, остановились, склонили головы.
— Вечная вам память,— сказал Сабан.
— Царство небесное,— откликнулся Зарабег.— В раю ваше
место.
— Сколько еще таких, которых не похоронили, не предали
земле.
— И рядом никого, кто бы их оплакал...
Сердце Сабана окаменело: еще одна зазубрина появится на
нем. Сколько их осталось за то короткое время, что он пробыл
на фронте!
Зарабег не решался дотронуться до погибших. Сабан же вы-
тащил у них из карманов все бумаги, подобрал карабины и
гранаты.
— Похоронить бы их сегодня,— сказал он.
— Откладывать нельзя,— вздохнул Зарабег.— Кто знает,
как кончится сегодняшний день...
Когда они вернулись на ферму, к Сабану подошла Ану-
си:
— Где нашли? — спросила она, дотронувшись до карабина
так осторожно, словно он мог сам по себе выстрелить.
249
— Здесь, неподалеку,— ответил Сабан.
— Что это с тобой? — удивилась Ануси.— Разозлился на ко-
го-нибудь?
— Нет,—покачал головой Сабан. — Не на что мне злить-
ся.
— А почему прячешь глаза?
— Оружие надо куда-то положить,— сказал Сабан.
— Но так, чтобы не знал Бедза. Хорошо, если никто не бу-
дет знать, где оно спрятано. Только ты и я...
— Это ружье совсем другое.
— Как другое?
— Не такое, как у нас.
— У нас — берданка, а это — карабин. Чаще он бывает у
кавалеристов, ствол у него короче, всаднику удобно с ним об-
ращаться.
— А я не смогла бы его зарядить? Как это делается? На-
верное, сразу не получится.
— Ничего сложного тут нет. Смотри сюда. Вот это затвор,
открывают его так.— Он отвел затвор назад, из магазина по-
казался патрон.— Если затвор открыть быстро и резко, патрон
выскакивает из ствола. Вот так вставляют новый патрон, а по-
том досылают затвором в ствол. Теперь карабин заряжен. Это
спусковой крючек, стоит на него чуть нажать...
— Уши от выстрела не заложит?
— Когда сам стреляешь, выстрела почти не слышишь. Звук
разносится где-то далеко.
— Сабан, как ты думаешь, смогла бы я стрелять? — с лю-
бопытством спросила Ануси.
Сабан понял, что ей хочется поговорить с ним.
— Смогла бы. Невелика наука. Есть такие девушки — стре-
ляют не хуже парней.
— Посмотри, здесь прицел, как на нашем ружье,— удивлен-
но произнесла Ануси.
— Завтра я тебе все объясню. Как целиться и как стре-
лять.
— А почему не сейчас? Поучи меня хоть немного.
— Там два убитых солдата. За фермой. Надо их похоро-
нить...
— Солдаты?!
— Зарабег меня ждет...
— А я с тобой болтаю.
Сабан загнал патрон в обойму, закрыл затвор и, передавая
карабин Ануси, предупредил:
— Без меня ничего не трогай.
250
Ануси кивнула. Отвернулась, поднесла к глазам краешек
платка.
Уходя, Сабан сказал:
— Похороним их. Гацыр и Бедза еще ничего не знают.
— Я нет... Сердце не выдержит, если увижу, как они ле-
жат...
— Ты там не нужна...
Ануси осталась одна. Ей казалось непонятным, удивитель-
ным, что с тех пор, как погибли эти солдаты, никто не оста-
новился возле них, никто не пролил ни единой слезы, и в серд-
це ее родился плач. Она забыла даже о том, что надо спря-
тать оружие, которое дал ей Сабан. Ей нужно быть там, возле
погибших солдат, чтобы слезы, которые она не в силах сдер-
жать, упали на их могилы...
Ануси обошла ферму с левой стороны — ей казалось, что
так она быстрее окажется возле могилы. Слезы неудержимо
лились, и она не стеснялась их. Выйдя за ферму, Ануси огля-
делась, но никого не увидела. Тогда она повернулась к лесис-
тому склону, стараясь высмотреть чабанов между деревьями.
И тут ей показалось, что совсем близко, за каштаном кто-то
стоит. Перед мысленным взором ее предстал Дзамат, и она
подумала, что чабаны давно уже не говорят о нем, будто за-
быв навсегда, выбросив его из памяти... Вдруг она увидела,
как, выскочив из-за каштана, какой-то человек пробежал не-
сколько шагов по направлению к ферме и остановился, прита-
ившись за осиной. В руке у него была винтовка. «Надо предуп-
редить своих,— подумала Ануси, но тут же вспомнила, что кро-
ме лопат у них нет никакого оружия.— Пока не поздно — к
бричке!»—юркнув за ферму, она бросилась бежать. Достала
из брички карабин, передернула затвор, дослала патрон. Ус-
лышав шаги, оглянулась — прямо на нее шел высокий худо-
щавый мужчина.
— Даки?! — воскликнула она, не веря своим глазам. По-
том, как была, с карабином, бросилась к нему и, плача от ра-
дости, обняла: — Даки!
— Успокойся,— простуженным голосом4 произнес он и улыб-
нулся: — С карабином меня встречала?
Она кивнула, вытирая слезы.
— И смогла бы? Шарахнула бы?
— За Дзамата вас приняла. Думала, подкрадывается к на-
шим... Они убитых солдат хоронят... Я так .растерялась...
— Ничего себе растерялась! Чуть не застрелила меня... А
кто хоронит погибших?..
— Все наши там.
251
— Все, говоришь?! Живы-здоровы?
— Дзамат сбежал, остальные здоровы.
— Слава богу,—вздохнул Даки.—А я чего только не пе-
редумал в эти дни... Где они? Пойду, помогу им.
Могилу копать не пришлось. Опустили погибших в один
из окопов, накрыли шинелями. Когда стали засыпать, Даки
отозвал Сабана в сторону:
— Ты человек военный, давай-ка подумаем вместе.
— Давай,— согласился Сабан и пошел вслед за ним.
— Надо немедленно послать кого-то в ущелье Масгута.
Там, в первом же селении есть человек, которого зовут Кылци.
Он сообщит партизанам, и они нас встретят у входа в уще-
лье.
— Понял тебя,—сказал Сабан.—Мы должны двинуться
сейчас же?
— Когда стемнеет.
— Кого же послать?
— Того, кто дорогу знает.
— Значит, Гацыра или Зарабега.
— Нельзя забывать, что и здесь люди нужны. Мужчины, я
имею в виду. Вдруг — погоня за нами, придется отбивать-
ся.
— Тогда пошлем Бедза.
— А как он на коне?
— Коней он больше жизни любит.
— Ну и хорошо. Лучшего коня ему дай.
Солдат похоронили. Срубили дерево с прямым стволом, об-
стругали и поставили над могилой. Гацыр сказал прощальное
слово и, когда на глазах его блеснули слезы, у всех заперши-
ло в горле...
Проводив Бедза, сели ужинать. Ануси заметила: лица у
всех посветлели, в глазах появилась надежда. Чабаны ловили
каждое слово Даки. Они знали, что найти их было не легче,
чем иголку в стоге сена, но он все же нашел — значит, думал
о них, беспокоился, значит, вытащит из немецкой пасти.
— Уходить надо в темноте. Ночь спрячет нас, скроет наши
следы. Одним словом, на рассвете мы должны войти в уще-
лье...
31
Когда хоронили погибших солдат, Дзамат находился непо-
далеку и, затаившись, наблюдал за чабанами.
252
На пути к отаре надо было преодолеть два препятствия.
Первое — его односельчане, второе — Борнаф и немцы. Первое
казалось ему камнем, который можно сдвинуть без рычага. Дза-
мату представлялось, как он подкрадывается к чабанам: на
Сабана, Зарабега и Гацыра хватит по одной пуле. Бедза, как
трусливый пес, бросился ему в ноги. Дзамат бросит ему посох
и кивнет на отару: гони! За арбу и бричку отвечает Ануси. И
вот отара тронулась. Но двигалась она недолго — на пути ее
встало второе препятствие... Дзамат понимал: оно, второе, рас-
тет изо дня в день и может превратиться в огромную скалу,
которая раздавит его...
Вспомнив об Ануси и надеясь увидеть ее хоть краешком гла-
за, он повернулся к ферме и рот открыл от изумления — от
фермы в сторону похорон стремительно шел Даки. Дзамат ш
думать не думал, что ему придется еще встретиться с ним. По-
явление Даки путало все его карты, рушило планы. «Ничего-
у меня не получится,— пришел в отчаяние Дзамат.— Надо ис-
кать помощника, хотя бы одного». Он перебрал в памяти всех
своих друзей и родственников, но ни один из них не годился
для этого дела. Потом он вспомнил своего однофамильца из
Ададжикау, которому сплавил перед этим пару овечек, и сло-
мя голову, бросился к нему... Долго наблюдал с опушки леса
за селом, вслушивался в ночные звуки. Из центра села доно-
сился шум грузовика, медленно двигавшегося по улице в пол-
ной темноте. Потом мотор заглох,.и все стихло. Дзамат сел на
землю и откинулся на упругий терновый куст. Из села потя-
нуло дымком, и Дзамату вспомнился дом, теплая печь, глаза
его закрылись сами собой, и ему показалось, что кто-то укрыл
его одеялом. Проснулся он от холода, дрожа и стуча зубами.
В селе, где-то рядом с домом его однофамильца раздавались
гортанные крики немецких солдат. Село показалось. Постояв;
в нерешительности Дзамат двинулся назад к ферме.
Добравшись до нее на рассвете, он не увидел ни овец, ню
чабанов, ни брички с арбой. На сухом, рассыпчатом снегу вид-
нелся след, оставленный отарой. Пройдя по нему довольна
большое расстояние, Дзамат понял, что овцы уже далеко. «На-
верное, они тронулись ночью,— подумал он.— Если бы вышлю
утром, я бы их уже догнал... Это Даки, он их надоумил. Уво-
дит отару от немцев...» Следы вели к ущелью Масгута. Отара
прошла между кустарниками терна и мушмулы. Дальше начи-
налась густая ольховая роща — болотистые места, лужи, по-
крытые ледяными зеркалами. Судя по следам, отара поднялась
к дороге. Справа и слева высились скалы, покрытые чахлыми-
деревцами. Снизу слышался шум реки. Не скоро еще мороз
253?
угомонит ее шарахающиеся, кувыркающиеся волны. Недалеко
от того места, где дорога вплотную прижималась к реке, Дза-
мат взбежал на склон, чтобы осмотреться, и вдруг услышал
снизу, с дороги, рев мотоциклов. Он так испугался, что у него
чуть не оборвалось дыхание. «Друзья Борнафа пожаловали»,—
понял он и, спустившись поближе к дороге, притаился за дере-
вом. Вскоре появился первый мотоцикл — трое солдат с авто-
матами, потом второй — еще трое, и наконец последний —
двое солдат и.., Борнаф в люльке». Правду говорил Уардан,—
подумал Дзамат,— Ну и Мукара! Самому черту рога сломает».
После того, как проехал третий мотоцикл, Дзамат поднялся
выше по склону, чтобы видеть хотя бы часть ущелья.
И тут грянул взрыв. Через мгновение застрекотали автома-
ты. Затем холодный воздух продырявили винтовочные выстре-
лы.
Волна второго взрыва прокатилась по горам...
Дзамат добежал до поворота и с выступа увидел: недалеко
от того места, где в начале ущелья река и дорога сходились
почти воедино, стоял мотоцикл. Пустой. Винтовочные выстрелы
слышались сверху, со склона. Автоматы же палили снизу
вверх. Кто бросал гранаты, Дзамат пока не знал. Крадучись,
он приблизился к мотоциклу: куда девались его хозяева? Что
с ними?
Рассматривая полоску дороги, Дзамат увидел Борнафа. Тот
пробежал прямо под ним. Дзамат двинулся следом, давая ему
возможность подальше уйти от немцев. Наконец, Борнаф оста-
новился и огромным, как полотенце, носовым платком, при-
елся вытирать пот. «Думает, наверное, что спасся»,—усмехнул-
ся Дзамат. Он сделал крюк, подкрался сзади и крикнул:
— Борнаф!
Тот обернулся, и страх смерти выплеснулся из его глаз.
Он еще не отдышался после бега, а теперь и вовсе не мог про-
дохнуть.
— Дзам... Дзамат...— вырвалось у него наконец.
— Твои глаза не обманывают тебя!
— Парень, что это за игра?..
— Молчи,— прервал его Дзамат.— Слушай внимательно и
отвечай на вопросы коротко.
Борнаф потянулся было рукой к пуговицам.
— Руки вверх!
— Дзамат, очаг мой...
— Если издашь еще хоть звук, на твоем лбу появится за-
рубка.— Дзамат направил автомат на его огромную голову.—
Руки!
254
Борнаф поднял руки, но не выше головы.
— Скажи-ка, почему ты не пришел к чинарам в условлен-
ный час?
— Уардан разве не объяснил тебе, в чем дело?
— Я хочу услышать ответ от тебя.
— Немцы поставили меня на ответственное место... Сотво*-
ренные богом, но притесняемые люди нуждаются в доброте.
Никто из вас не будет забыт.
— Тебе досталось самое высокое место. Но, когда распре-
деляли места пониже, что досталось мне, Дзамату?
— Поверь — ты будешь находиться рядом с очагом.
Дзамат задрожал от злости, горящими глазами продырявил
его:
— Врешь!.. Времени в обрез. Короткие ответы...— Он опус-
тил автомат и спросил: — Откуда ты возвращался, когда мы
встретились в Цамаллагском ущелье? Когда коня угощал са-
харом?
— Клянусь тебе богом...
— Нет у тебя бога! — Дзамат перехватил его взгляд, и ему
показалось, что глаза Борнафа обретают свое обычное выра-
жение. Он вспомнил их колдовскую силу и подумал: «Если
смелость возвратится к нему, он меня запутает».— Говорят, ты
приготовил мне бумагу, вроде той, что у Уардана в карма-
ле?
— Ты лишил меня разума,— мягко проговорил Борнаф. Гла-
за его в этот момент излучали теплый свет.— В моем нагруд-
ном кармане...— Он попытался было засунуть правую руку за
пазуху, но Дзамат рявкнул:
— Руки!
Свинцово-тяжелые руки Борнафа нехотя поднялись вверх.
Когда они достигли уровня головы, Дзамат указал дулом ав>-
томата на землю:
— На четвереньки!
Борнаф вопросительно смотрел на него.
— Сказал — на четвереньки!
Борнаф повиновался.
Дзамат прислушивался к выстрелам у входа в ущелье. Уж
коли Даки и его товарищи посмели устроить немцам засаду,
значит, у них неплохо с оружием, и они еще повоюют. На
стрельба стала реже, и, значит, надо торопиться.
— Дзамат, побойся бога,— промолвил Борнаф.
— Отара — твоя,— сказал Дзамат.—Сабан и Зарабег —
твои. Что с ними будешь делать?
— Вручу их тебе.
255»
— Встань!
Борнаф вскочил слишком живо. Дзамат показал ему на по-
ляну:
— Иди вперед! — Борнаф зашагал.— Медленнее! Скоро
предстанешь перед Сабаном и ответишь за свои дела!
Борнаф приближался к краю поляны. Еще десять шагов, и
он прыгнет за дерево.
— Стой!
Борнаф внезапно повернулся и бросился на Дзамата.
Он споткнулся об автоматную очередь; злоба, кипевшая в
груди его, нашла выход и жутким воплем разнеслась по пус-
тынному лесу. Могучие руки его, судорожно цепляясь за воз-
дух, встрепенулись, и Борнаф повалился на землю.
Дзамат повернулся в сторону ущелья, прислушался.
Автоматы умолкли,не раздавались и винтовочные выстрелы.
Дзамату показалось, что и с той, и с другой стороны осталось
по одному человеку. Они ищут друг друга, и последний выст-
рел решит их судьбу.
Дзамат поднялся вверх по склону, глянул вниз — мотоцикл
стоял на том же месте. Значит, немцы — если,, кто-то из них
останется в живых — обязательно придут сюда.
Снова прогремел взрыв гранаты, затем воцарилась тищина,
й Дзамат увидел на склоне, прямо над мотоциклом немца. Он
спускался вниз и тащил за4 собой волоком второго, раненого...
Добравшись до мотоцикла, он перевел дух, подхватил ранено-
го под мышки и с трудом засунул его в люльку.
«Если они доберутся к своим, сюда пришлют целое войско,—
подумал Дзамат.— И вот тогда мне уж точно не видать ота-
ры». Он спустился поближе к дороге и притаился в расщели-
не. Когда мотоцикл поравнялся с ним, он нажал на курок.
Сидящий за рулем повалился на люльку, мотоцикл кувыркнул-
ся, полетел в обрыв и, ударившись, загорелся ярким пламенем.
Труп немца лежал возле дороги. Дзамат подтащил его к обры-
ву, столкнул вниз.
Затем Дзамат обошел поле боя. Тщательно осмотрев его,
юн ясно представил себе, что здесь произошло. Первые две гра-
наты были брошены теми, кто устроил засаду. Когда первый
мотоцикл проехал под ними, а второй приблизился, каждому
досталось по гранате. Мотоциклы с солдатами свалились в про-
пасть. Тем, кто ехал на третьем — двум немцам и Борнафу,—
удалось скрыться в роще. Вот они-то, два немца,— обстрелян-
ные, видать, солдаты — и дали бой. Один из них был ранен,
но продолжал вести огонь, отвлекая на себя внимание чаба-
нов. В это время второй зашел с тыла и бросил в них гранату.
256
«Здесь нельзя оставлять никаких следов,— подумал Дза-
мат.— Чтобы никто ничего не заметил».
Он стащил трупы Даки, Сабана и Зарабега к краю дороги
и столкнул их в реку.
32
Ануси шла впереди отары, ведя под уздцы запряженного в
арбу коня. Замыкала отару бричка, рядом с которой шагал
Гацыр. Несколько раз им приходилось останавливаться, чтобы
откатить с дороги валуны, свалившиеся сверху, и Гацыр спе-
шил на помощь к Ануси, перехватывал у нее лом, которым
она орудовала. Когда они остановились последний раз, выстре-
лы сзади слышались уже редко. Потом раздался взрыв, и
стрельба прекратилась. Сердце Ануси бешено колотилось, к
глазам подступали слезы. Гацыр старался скрыть волнение, но
его выдавали руки — лом то и дело выскальзывал из них, па-
дая на землю.
— Неужели Бедза еще не добрался до места? — продолжая
прислушиваться, проговорила Ануси. Голос ее дрожал.
Гацыр не откликнулся, даже не повернулся в ее сторону.
— А, может, он сбился с пути?
— Не знаю, что и сказать,—вздохнул Гацыр, глядя себе в
ноги.
— А далеко ему надо было идти?
— Да нет, не очень.
— Он не хотел идти, а если уж Бедза чего-то не хочет...
А вдруг с ним что-то случилось?
— Надо было мне самому пойти,— Гацыр сокрушенно по-
качал головой и положил лом на место.—Зря я их послушал-
ся,—он постоял еще в раздумьи, потом, тяжедо ступая, напра-
вился к своей бричке...
Сзади было тихо, и, волнуясь, Ануси остановила арбу. Га-
цыр тоже мучился от неизвестности. Оставив бричку, он при-
шел к Ануси. Сказал, не поднимая глаз:
— Проклятье на мою голову, почему я не с ними?
— Что с тобой, Гацыр, что? — обеспокоенно спросила Ану-
си, хотя отлично знала, всем существом своим чувствовала, что
творится у него в душе.
— Думаю, мне надо вернуться к ним...
— Нет, нет, Гацыр. Сколько мук мы претерпели из-за этой
отары, нельзя ее бросать.
— Хоть издали взгляну, узнаю, что и как.,. Всякое ведь,
могло случиться...
17 Небесное зеркало
257
— Может, лучше я схожу? — вскинулась Ануси.— Я бегом,
я быстро обернусь!
— Подождем еще немного.
Они умолкли, теряя надежду и не зная, что говорить...
Ануси первой заметила человека, появившегося из-за пово-
рота. Расстояние было не такое уж большое, и, различив муж-
скую фигуру, она решила сначала, что это Сабан, потом — За-
рабег, потом —Даки и, наконец, поняла, что это не тот, не
другой, не третий.
— Кто-то идет к нам,— едва слышно вымолвила она.
Гацыр резко обернулся.
— Это чужой,— сказал он.
Человек приближался, ступая так тяжело, словно каждый
шаг давался ему с великим трудом. Ануси смотрела на него и
шептала какую-то самодельную молитву, выпрашивая самой
малой малости: «Пусть этот человек никогда не дойдет до ме-
ня! Никогда! Никогда!» Но он все шел, натужно переставляя
ноги, будто нес какую-то страшную, непосильную для него са-
мого ношу, и земля, казалось, прогибается под ним.
Теперь и Гацыр узнал его.
— Дзамат?! — воскликнул он, не веря своим глазам, и
встревоженно глянул на Ануси.—- Это же Дзамат.
Держа руки на свисающем к животу автомате, Дзамат по-
дошел к нему и остановился, слепо глядя прямо перед собой.
Лицо его было черней земли.
«Он сгубил их! — молнией сверкнуло в голове Ануси, и она
похолодела от ужаса. «Где он, тот камень, который давно уже
должен свалиться с горы и размозжить ему голову?!» Стара-
ясь не видеть Дзамата, она повернулась и медленно пошла к
своей арбе, зная уже, что никогда больше не увидит Саба-
на,..
Гацыр взглянул на черное, непроницаемое лицо Дзамата,
встретил взгляд его холодных глаз и больше не мог смотреть
на него.
Дзамат вскинул голову и, покосившись на овец, сурово про-
изнес:
— Поворачивайте назад!
— Тебя же отец и мать сотворили, чтоб их старания боком
тебе вышли! — возмутился Гацыр.— Ты что нам путь заступа-
ешь?
— Гоните обратно! — ледяным тоном повторил Дзамат.
— Чей это приказ? — не сдавался Гацыр.
, ггг Скоро узнаешь. Пошевеливайся, времени нет!
Гацыр уставился на его руки, сморщившиеся от стянувшей
258
их высохшей грязи: «Совсем одичал, оскотинился». Глянул вни-
мательнее— это не грязь, это кровь запеклась на них. Его
ослепила закипавшая в глазах Дзамата ярость. «Чтоб на тебя
обрушились кровавые ливни и ты всю жизнь провел в муках,
не видя рядом ни одного человеческого лица!» — слал на него
проклятия Гацыр. Теперь он и вовсе не мог смотреть на Дза-
мата. Тот что-то сказал ему, но Гацыр не понял и не стал пе-
респрашивать.
Повернулся и, не торопясь, пошел к Ануси.
— Гоните отару назад! — рыкнул Дзамат, подходя к ним.
— С этого места? — еле выговорила Ануси.— Надо дойти
туда, где хоть арба сможет развернуться... Ты иди к своей
бричке — сказала она Гацыру.— Здесь я сама управлюсь.
«О Уастырджи всесильный! — взмолилась она.— По твоей
воле я должна уподобиться мужчине. Мужской долг на мне,
так помоги же, надели смелостью, дай силу руке и твердость
духу!»
Они миновали поворот, и ущелье раздвинулось. Можно бы-
ло разворачивать отару, и Ануси сказала, не глядя на Дза-
мата:
— Отсюда и погоним обратно.
Она забралась на арбу, погромыхала кастрюлями. Потом
вытащила из-под войлочного коврика берданку. Сердце коло-
тилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Ануси
плавно, без щелчка отвела затвор и так же плавно послала
патрон. Отложила берданку и вытерла повлажневшие руки о
подол платья. Высунувшись из-под полога арбы, бросила на
землю початок кукурузы и сказала:
— Это приманка для козла. Держи перед его носом, и он
послушно пойдет за тобой. А за ним — вся отара.
Как только Дзамат нагнулся, она подхватила берданку, при-
жала приклад к плечу, согнула палец на спусковом крючке и
крикнула:
— Дьявол! Пусть грехи твои последуют за тобой!
Вздрогнув, Дзамат резко вскинул голову, зрачки его рас-
ширились, он хотел что-то сказать, но только всхлипнуть су-
мел. И тут же рванул автомат — это было все, что он успел
в последнее мгновение своей жизни.
Ануси и сама не поняла, как спрыгнула с арбы. Первые ша-
ги она сделала по земле, и овцы мешали ей, преграждая до-
рогу. Потом земля уплыла из-под ног, и Ануси бежала, бежа-
ла, бежала, пока не наткнулась на Гацыра. Его голос вернул
ее в мир, пропахший пороховой гарью.
— Успокойся, Ануси! Приди в себя! —умолял Гацыр.—Я
259
оказался никчемным, и ты сделала то, что положено мужчи-
не,— он снял шапку.— От имени матери твоей покойной про-
шу тебя — успокойся!
— Пусти меня! Пусти! — она рвалась туда, где еще не утих-
ло эхо недавней перестрелки, но Гацыр стоял на ее пути.
— Посмотри на них, и — он показал на шевелящуюся лен-
ту овечьих спин.— Один я не справлюсь.
— Пусть провалится сквозь землю и эта отара, и все, все!—
вырвалось из ее переполненного горем сердца, и Гацыр понял:
она услышала его, и теперь можно двигаться дальше.
Впереди катилась арба, замыкала отару бричка...
НАЧАЛО БИОГРАФИИ
РАССКАЗЫ, ПОВЕСТИ
• .. ему представилось осеннее поле — вы-
сохшие стебли кукурузы, золотистые по»
натки, твердое зерно, и он подумал, что
все это лишь начало, первый шаг, а впе-
реди большая дорога и нужно идти по
ней, не спотыкаясь на рытвинах.
Пока
катится
колесо
Перед самой войной, в мае 1941 года, Хаджисмел полу-
чил отпуск и отправился в родные края. Из Ленинграда, где
он служил, до Москвы Хаджисмел летел на самолете, из Моск-
вы до Беслана ехал на поезде, в Беслане сел в попутную ма-
шину и соскочил с нее там, где от шоссе ответвлялась и тяну-
лась в сторону проселочная дорога. «Теперь придется подож-
дать чью-нибудь арбу»,—подумал Хаджисмел, огляделся, но
не то что арбы — ни одного попутчика не увидел. Путь пред-
стоял ему не близкий, времени терять не хотелось, и, вскинув
чемодан на плечо, Хаджисмел зашагал по пыльной дороге. Ему
казалось, что он и добежал бы до самого дома, и бег его был
бы легок и неутомителен — ни капли пота не выступило бы на
его лбу; и тяжести чемодана он бы не чувствовал, потому что
давно уже не был дома. С тех пор, как он последний раз вышел
за околицу своего села, прошло столько времени, что младенцы,
родившиеся тогда, уже привыкли слушать сказки. Хаджисмел,
шагая, думал об отце, о матери, о сестре... Всякий раз, приез-
жая в отпуск, он заставал их живыми и здоровыми, но, уез-
жая, всегда тревожился: ему казалось, что родные, оберегая
его, скрывают все неприятное, все свои заботы.
Дорога извивалась, как брошенная на землю веревка —то
огибала курган, то лощину... По обе стороны дороги зеленело
кукурузное поле, и в глубине его работали женщины, махали
тяпками, выпалывая сорняки, и они были так далеко, что, гля-
дя на одинокого путника, вряд ли могли рассмотреть звёздоч-
ку на его фуражке и ремень с портупеей. Хаджисмел знал, что
за кукурузным полем начнется яблоневый сад, потом чуга, по-
том орешник... Притомившись, он присел на чемодан, «Не мо-
жет быть, чтобы по дороге не проехала хоть какая-нибудь теле-
га»,— подумал он и в тот же миг услышал скрип колес. Из-за
кургана появились две пары рогов, ярмо — арба, запряженная
волами. Волы медленно переступали ногами, медленно жевали
жвачку: возница сидел на доске, перекинутой поперек кузова,
и дремал, надвинув на самые глаза широкополую войлочную
шляпу.
262
Волы поравнялись с Хаджйсмелом и прошли мимо. Он под-
хватил свой чемодан и, догнав арбу, обратился к вознице:
— Счастливой дороги, брат!
Возница нехотя повернулся, и Хаджисмел увидел его ли-
цо— влажные, будто спросонья, глаза, давно небритые щеки.
— Клади свою ношу,— хозяин арбы кивнул на кузов и от-
вернулся.
Хаджисмел пристроил свой чемодан и двинулся за арбой.
Он хотел сесть рядом с возницей, надеясь, что тот разговорит-
ся, но войлочная шляпа снова надвинулась на переносицу, и
Хаджисмел так и не дождался приглашения. Радость возвра-
щения понемногу угасала, сменяясь раздражением. Боясь, что
ему придется плестись пешком до самого села, Хаджисмел за-
шагал быстрее и, поравнявшись с передним колесом, сказал:
— Дай-ка, сяду рядом с тобой.
Возница смахнул с доски соломинки и нехотя подвинулся.
Когда арба подпрыгивала на ухабах и Хаджисмел невольно
прикасался к соседу локтем или плечом, тот отстранялся, не
довольно ворча что-то себе под нос. Обут он был в самодель-
ные чувяки, подшитые сыромятной кожей, ветхие брюки его
давно продырявились в коленях, и он прикрывал прорехи об-
ветренными растрескавшимися руками. Хаджисмел чувствовал
себя неловко, потому что хозяин арбы был, пожалуй, постар-
ше его, но вел себя как обиженный ребенок.
.— Что нового у нас? — спросил Хаджисмел.— Прости, мо-
жет, ты не из нашего села?
— Я тебя знаю,— сказал возница.— Когда выгоняют на
пастбище быка, которого откармливают к твоему приезду, то
все только о тебе и говорят.
— В селе, наверное, откармливают не одного быка...
— Да, но тот, которого посвятят Хаджисмелу, выделяется
в стаде...
— Мне стыдно признаться, но я не знаю тебя...
— Не знать меня — к лучшему.
— Каким же именем я назову тебя при встрече?—спросил
Хаджисмел.
-^: Каким угодно, мне все равно.
Возница слез с арбы и пошел рядом, будто на колючки сту-
пая. •'
— Обиделся ты на меня, что ли? — спросил Хаджисмел.
— Ноги затекли, вот яи решил размять их...
— На волах давно^ работаешь?
— Немодные болы' мйе достаются. А окрепнут чуть —их
тут же передают другому.
263
Он не жаловался: слова, таящие обиду, звучат громче. Воз-
ница же говорил, будто вспоминал что-то давнее, почти без-
различное ему.
— Рассердись однажды и никому не отдавай их,— посове-
товал Хаджисмел.— Можешь так сделать?
Возница промолчал... Когда его волов передают другому, он
тоже, наверное, отворачивается, стараясь ничего не видеть.
— А на лошадях ты никогда не работал?
— Когда отбирают моих волов, каждый раз обещают —
скоро дадим тебе лошадей... Лошадь умна, слово понимает...
— И девушек на лошади умыкают! — улыбнулся Хаджис-
мел.
— И алам1 на лошади проносят...
Возница оживился, в голосе его впервые прозвучали радост-
ные нотки, и Хаджисмелу захотелось рассказать случай какой-
нибудь, историю о лошади, и он вспомнил все, что слышал или
читал. Поговорили о скачках, о джигитовке, и, когда возница
поправлял шляпу, Хаджисмел увидел его сияющие глаза.
В это время их догнала быстрая четырехколесная бричка.
Лошади с коротко остриженными гривами бежали, горделиво
изгибая длинные шеи, высоко держа головы. Бричка, обогнав
арбу, промчалась было мимо, но тут же остановилась.
— Хаджисмел! —крикнул возчик. ■{
— Батрадз! — отозвался Хаджисмел.
Они спрыгнули на землю, обнялись, закружились на ра-
достях. Батрадз, остыв немного, бросился к арбе и схватил че-
модан.
— Оставь,— запротестовал Хаджисмел. Он кивнул на воз-
ницу в войлочной шляпе: — Полпути мы проехали вместе, вме-
сте доедем и до конца.
— О чем ты говоришь?! Садись скорее и помчимся в село!
— Поезжай сам и скажи моим — пусть накрывают столы!
Батрадз покачал головой:
— Ты что, побратался с ним?
— Нет, но доедем мы вместе,— ответил Хаджисмел и дви-
нулся к арбе.
— Не знаю, что и сказать,— Батрадз сел в телегу и взмах-
нул кнутом.— Не нравится мне это...
Лошади рванули с места, и волы сами тронулись следом
за бричкой.
1 Алам — фрукты и сладости, нанизанные на нить и подвязанные к
шесту. По древнему осетинскому обычаю алам проносили скачущие по
селению всадники в день поминовения.
264
— Садись,— позвал Хаджисмел своего возницу.
Тот даже головы не поднял, шагал и шагал следом за ар-
бой. Хаджисмел вдруг вспомнил, что Батрадз никакого внима-
ния не обратил на возницу, не поздоровался с ним и, более
того, говорил о нем так, будто тот не стоял здесь же рядом.
Кукурузное поле кончилось, дорога вышла на луга, на паст-
бище, вильнула в сторону и устремилась к высокому кургану.
Волы остановились, хотя никто их не останавливал. Возница
грузно взошел на вершину кургана, повернулся лицом в ту сто-
рону, откуда они приехали, и долго смотрел куда-то вдаль. По-
том поправил на голове войлочную шляпу, подтянул штаны и
стал спускаться с кургана. Как только он достиг дороги,
волы, так же без понукания, тронулись с места.
И снова вильнула дорога, повернув на этот раз к сельско-
му кладбищу.
Кладбище... Покрытые дерном низкие могилы. Резные ка-
менные памятники... Волы опять сами остановились. Парень про-
тянул в кузов руку, достал откуда-то из-под мешков горсть
красных слив, положил в карман и пошел между могилами в
самый конец кладбища. Остановился возле одного из памятни-
ков и застыл. Долго стоял, потом нагнулся. Может, сливы по-
ложил на могилу?..
Когда он возвратился, Хаджисмел сошел с арбы и, опустив
голову, произнес:
— Светлая память покойному... Прости, я ничего не знал о
твоем горе...
Они молча шли по обе стороны арбы. Печаль возницы пе-
редалась и Хаджисмелу, и от той радости, с которой он прос-
нулся утром, ничего уже не осталось.
— Когда же случилось это несчастье? — спросил Хаджи-
смел, глянув на свого спутника через арбу.
— Все расскажут тебе,— ответил тот.— Даже спрашивать
не придется...
— Кого не надо будет спрашивать?
— Тех, кто увидит нас вместе...
Въехали в село. Перед самыми рогами волов завертелись,
шаля, босоногие мальчишки. Хаджисмелу казалось, что запрыг-
нут сейчас они в кузов и растащат все, что найдут в нем. А
мальчишки сбегались, разбегались, возбужденно шушукались
о чем-то, и Хаджисмел слышал свое имя.
На втором перекрестке он взял чемодан и, поблагодарив
возницу, свернул за угол. Арба же продолжала свой путь и
скрылась. Прошагав немного, Хаджисмел услышал мальчише-
чьи крики, потом тоненький ясный голос: >
265
Дзыбын—обормот,
Толстобрюхий бегемот!
Дзыбын — дьявол, домовой,
У Дзыбына глаз дурной!
Сглазил он свою арбу —*
Тащит сено на горбу!
Что-то еще кричали мальчишки, но слов их уже нельзя бы-
ло разобрать...
Три дня длилось застолье, звучали тосты, горел, не угасая,
жаркий огонь в печи... Дети тянулись к Хаджисмелу, лезли к
нему на колени, надевали на себя его фуражку, трогали пет-
лицы... Старшие чествовали Хаджисмела, как героя, потому что
он участвовал в боях у озера Хасан и на Халхин-Голе и отли-
чился там...
Три дня длилось застолье, а на четвертый, когда все стих-
ло, к Хаджисмелу пришли его ровесники, друзья, и среди них
Батрадз... Мать снова накрыла стол, и закипело веселье, и сло-
вам приветствия не было конца, и наконец, когда все утоми-
лись и успокоились немного, Хаджисмел сказал, обращаясь к
Батрадзу:
— Мне кажется, что Дзыбын на тебя обиделся.
— Ты это на лбу его прочитал?
— Да, он не слишком словоохотлив...
—О чем же вы все-таки говорили?
— Да так, ни о чем... Он показался мне каким-то стран-
ным...
— Ты здесь не живешь и ничего не знаешь. Поговори с од-
носельчанами, они тебе кое-что расскажут... Я раньше смеял-
ся над их разговорами, но однажды и сам столкнулся с этим
Дзыбыном... Обогрел его теплом своего сердца, поделился с
ним пищей, и вот сели мы в арбу и поехали в лес Там, на
поляне, я накосил сена. И нужно было отвезти его домой...
Дзыбын подавал, я складывал, и вскоре тронулись мы в об-
ратный путь. Вдруг сено осело, повалилось на землю. А дорога-
то была ровная, как вот этот стол!.. Стали мы опять грузить
сено — Дзыбын подает, а я складываю. Я от злости чуть не
лопаюсь, а он даже глазом не моргнул. Поехали наконец... За-
бегал я вокруг арбы, то там поддерживаю сено вилами, то
здесь. Одну лощину одолели — ничего, реку переехали благо-,
получно, но как только колеса покатились по ровной дороге и
я отвлекся немного, чтобы„; дот вытереть, сено опять оказалось
266
на земле!.. Но и на этом не кончились мой муки —едва мэ
въехали в село, как выскочили спицы левого колеса. А с левой
стороны шел Дзыбын...
— А ты когда-нибудь до этого складывал сено?—спросил
Хаджисмел.
— Сколько сена я заскирдовал — ты и во сне не видцвал!—
обиделся Батрадз.— Как-то с Дзабо они поехали в лес за хво-
ростом,— продолжил он.— Дзабо всю жизнь проработал лесо-
рубом, и никогда ничего с ним не случалось... А в тот день от-
сек себе топором пальцы правой ноги.
— У Дзыбына глаз дурной? — вспомнив ребячью дразнил-
ку, улыбнулся Хаджисмел.— Сглазил он свою арбу, тащит сено
на горбу?..
— Ты не смейся!—горячился Батрадз.—В . глазах . его-—
яд! В словах — отрава!.. Как-то раз зимой его послали с ота-
рой в Кизляр. Чабаны в отчаяние пришли, увидев его, но пред-
седатель стоял на своем...
— Ну и что? — спросил Хаджисмел.
— Суягные овцы повыкидывали, не доносив...
— От кого ты это слышал?
— Знаю, ты не веришь мне... Но можно ведь и других спро-
сить. Каждый тебе скажет...
К любому и каждому Хаджисмел не стал обращаться и
пошел к бригадиру...
Тот одной рукой ухватил руку Хаджисмела, а другой дер-
жал повод своего коня. Конь покусывал удила, будто пробуя
на зуб их прочность, бригадир радовался встрече с гостем, а
Хаджисмел не сводил глаз с коня. Дзыбын мечтал о таких
вот лошадях...
— Пока не справим твою свадьбу, не отпустим тебя, — го-
ворил бригадир.
— Свадьба тоже дело,— отвечал Хаджисмел,— но вот за-
прячь бы пару таких лошадок в бричку и промчаться во весь
дух по селу!
— Пожалуйста, катайся на здоровье...
— Нашлись бы у тебя сейчас свободные лошади?
— Почему «нашлись бы»? Есть они у нас!
— Вот и отдай их Дзыбыну!
Бригадир оторопел.
— Сделай это, прошу тебя...
— Кто он тебе, этот Дзыбын? — пробормотал бригадир: —
Родственник, что ли?..
Когда они в тот день сидели рядом на доске, перекинутой
поперек кузова, Хаджисмел подумал: «Интересно, поглядывает
267
ли он на кого-нибудь из девушек? Он ведь, наверное, не же-
нат».
— Я кое-что знаю о нем,— сказал Хаджисмел.— Задумал он
жениться, а девушка говорит ему: «Сватов ты сможешь при-
слать только в тот день, когда прокатишься по нашей улице на
бричке, запряженной лошадьми...»
— Девушка из нашего селения? — спросил, удивившись,
бригадир.
— Когда Дзыбын пошлет тебя сватом, тогда и узнаешь...
— О девушке я ничего не слышал, но то, что Дзыбын меч-
тает о лошадях, мне известно... Только молва о нем дурная
идет... В народе, знаешь, как говорят? Если люди в один голос
утверждают, что ты слеп на правый глаз, зажмурь его и не
открывай больше...
— И ты все принимаешь на веру?
Бригадир пожал плечами, вздохнул.
! — Ты знал его мать? — спросил он.
— Может, и знал, не помню.
— Странная она была. Будто перепуганная. От людей отво-
рачивалась. Уставится в глухую стену и смотрит, смотрит, буд-
то взглядом хочет пробить в стене дыру... Часто ходила на
курган, который за кладбищем. Многие и до сих пор боятся в
сумерках пройти мимо него...
— Она давно умерла? , '
— Четыре года назад.
— Врач, наверное, как-то называл ее болезнь?
• — Поверили бы врачу или нет, не могу сказать, а вот в
словах Гурджена никто не усомнился...
— Кто такой Гурджен?
— Старик. Совсем недавно умер... Он клялся, что однажды
встретил Далимона...1 Было это существо похоже и на женщи-
ну, и еще на кого-то... Волосы на нем были, как конская гри-
ва, глаза, как горящие угли. Схватило оно Гурджена за груд-
ки, опалило огненным дыханием, сдавило железными пальца-
ми горло. Когда старик очнулся, то увидел, что лежит у чужо-
го плетня. Он так и пролежал всю ночь: если увидишь нечисто-
го и зайдешь в освещенную комнату, станешь припадочным —
так говорили исстари.
— А Далимон, конечно, был похож на мать Дзыбына?
— Точно! Говорят, на второй день Гурджен в их дом при-
вез мешок, муки...
— Значит, я зря приходил со своей просьбой?
1 Дал и мои —дьявол, черт. |
???
— Лошади есть у нас, но и охотников сколько хочешь,—
покачал головой бригадир,— каждый, кто хоть день поработал
на прополке, требует лошадей. Сам знаешь, какой у нас на-
род...
Тому, что говорили о Дзыбыне, не было ни конца, ни нача-
ла. Слова эти возвращали Хаджисмела в те времена, когда он
бегал босиком по улочкам небольшого горного селения. Там,
на клочке земли, равной шкуре быка, строили саклю, сеяли
зерно. Там для людей было тесно, для чертей — просторно, и
история Дзыбына, конечно, тянулась оттуда, из горной глухо-
мани.
Хаджисмел спросил об этом у матери. Та, поняв, о чем
идет речь, растерялась, глянула умоляюще на сына:
— Нам обязательно нужно говорить о нем?
— А если Дзыбын зайдет к нам во двор, куда мы от него
спрячемся?
— Он же никуда не ходит!
— Неужели он откажет, если я приглашу его?
— Не делай этого, сынок! Дзыбын приносит беду! Он кол-
дун!
— Что же вы терпите? Вынесли бы ему всем колхозом при-
говор, сожгли бы его на костре...
— Не смейся! — рассердилась мать.— Лучше послушай!
И она стала рассказывать о той давней жизни в горном
селении, о семье Дзыбына... С мальчиком, видно, что-то при-
ключилось еще в детстве. По ночам он залезал в деревянное
ведро, ведро переворачивалось и выкатывалось из дома, оста-
навливалось на краю пропасти, расправляло крылья... Мальчик
ходил по стене так же свободно, как по ровной дороге. Кто
это видел? Никто. Но все раскрылось благодаря Тохсыру. Как-
то пропал его осел, и он всю округу обошел, день искал, дру-
гой, и все напрасно. Однажды, возвращаясь после неудачных
поисков домой, Тохсыр повстречал возле чертова омута маль-
чишку. Тот назвался Дзыбыном и сказал, что видел осла возле
старой крепостной башни. Пошли они вместе, мальчик и Тох-
сыр. Мальчик шагал сначала легко, чуть ли не приплясывая,
но потом с ним случилось что-то, и он повалился на землю.
Тохсыр взвалил его на плечи и нес до самого села. Как только
показались первые сакли, мальчик рванулся, спрыгнул и убе-
жал. «Хватай меня за хвост!» — крикнул он на прощание,.. Воз-
ле старой башни никакого осла, конечно, не оказалось. Ночью
Тохсыр зарезал черного козла — принес его в жертву нечистой
силе, а утром зашел к Дзыбыну. Но родители мальчика и сло-
ва вымолвить ему не дали. «Наш сын;— твердили они,— уже
269
целую неделю со двора не выходил»... С тех пор Тохсыр каж-
дый год режет черного козла...
— Ну и дела! — засмеялся, выслушав все это, Хаджисмел.
— Ты ни во что не веришь,— рассердилась мать.— Всем пе-
речишь...
— Мама, а где же сейчас Тохсыр?
— Он здесь живет, в нашем селе.
— А черный козел?
— Тоже здесь, пасется на пастбище.
— Тогда я сдаюсь! — Хаджисмел, улыбаясь, поднял руки.—
Сдаюсь!
Во дворе Хаджисмела собирались люди. Девушки надели
праздничные платья, кружевные платки, украшения. Мужчины
жали руки Хаджисмела, чувствуя, что молодость их прошла и
славные дни не вернутся больше. И они старались передать в
рукопожатии часть своей былой доблести.
И вот наконец во двор зашел Тохсыр. Все повернулись к
нему, почтительно склонив головы. За столом Тохсыр всегда
занимал место тамады. Когда он произносил тост, все слушали,
и все смотрели на него, а сейчас Тохсыр хотел пройти по
двору незамеченным. Он хотел посидеть в тени, отдохнуть, но
не успел. Кто-то подал голос:
— Тохсыр накормил своего козла, значит, и нам уже пора
садиться за стол!
— Интересно, когда он будет его резать? Сколько зазубрин
должно быть на его рогах?
— Кто ест козлятину — твои домочадцы или черти?
— Начали опять,— проворчал Тохсыр и ушел в сторону.
Настала наконец пора застолья. Теперь все слушали Тох-
сыра. Он восславил всевышнего и передал первый бокал Хад-
жисмелу. Тот, кому передают первый бокал, говорит слова бла-
годарности, пьет и, снова, наполнив бокал, возвращает его стар-
шему. Это обычай предков, и не всякий решится нарушить его.
Но Хаджисмел ждал этой минуты, он хотел говорить сейчас,
когда все еще трезвые, и слова, которые он собирался выска-
зать, тоже нужно было произнести трезвым голосом. Его мыс-
ли должны были стать такой же явью, как деревья, под кото-
рыми сидели старики. Если радость можно разделить, как пи-
рог, на две половины, то Хаджисмел свою радость хотел разде-
лить с Дзыбыном.
Все, сидящие за столом, повернулись к нему, все ждали сло-
ва, и бокал в руке Хаджисмела словно отяжелел. Хаджисмел
встретился взглядом с Тохсыром. Тот покровительственно кив-
нул ему, приосанился, готовясь слушать, покрутил правый ус,
270
левый, и Хаджисмел чуть не прыснул со смеху. Чтобы не вы-
дать себя, он прикрыл лицо рукой, но кто-то из старших все
же одернул его:
— Как ты стоишь?!
— Простите меня,— Хаджисмел смущенно опустил голову.—
Случилось недоразумение. Когда ошибается один человек, это
не такая уж большая беда, но если ошибаются все... Прошу
вас, уделите мне немного времени...
Слова Хаджисмела подняли людей из-за обильного стола и
увели на двадцать лет назад, вернули в маленькое горное се-
ло...
Хаджисмел был любопытным мальчиком, и больше всего
его интересовала дорога, связывающая горы с равниной. Тот,
кто хоть один день проводил на равнине, видел столько всего,
что рассказывал потом целую неделю. Хаджисмелу еще расти
и расти было до того времени, когда он сможет пахать или
сеять, но ему очень хотелось своими глазами увидеть борозду
длиною от зари до зари. Хотелось ему всласть набегаться по
ровной земле, где и на спор не найдешь ни скалы, ни камня...
Люди уходили из ущелья. То в одной сакле, то в другой не
загорался вечером огонь, со двора не слышался лай собак...
Хаджисмел не решался подойти к деду. Свой секрет он. пове-
дал матери, она шепнула об этом средней невестке, а та —
старшей. Вскоре желание мальчика стало известно деду. Уз-
нав, что внук хочет жить на равнине, глава семьи нахмурился,
велел дать Хаджисмелу хворостину и отправить его на гумно
погонять быков. Но Хаджисмел не сдался так просто. Однаж-
ды он увидел, как дальние родственники его грузят в арбу свой
скарб. Они собирались в путь, а мальчик долго смотрел и на-
конец решился... Он знал, что просить бесполезно и, улучив
момент, нырнул под арбу, лег на деревянную ось и крепко об-
нял ее... Когда село осталось далеко позади, мальчик выбрался
из-под арбы, он не мог больше лежать на оси — так трясло
его и колотило. Ни просьбы, ни слезы не помогли — родствен-
ники прогнали мальчика. Хаджисмел притаился за камнем, а
потом двинулся следом за ними. Он долго шел и, когда решил,
что его уже не прогонят, снова показался родственникам. Те
вынуждены были посадить мальчишку в арбу. Но радость пу-
тешественника была недолгой — навстречу им попалась арба,
едущая в соседнее село, и Хаджисмела пересадили в нее. Сле-
зы мальчика были такими горькими, что чуть не выжгли бо-
розды на его щеках... Вскоре попутчики, свернув к своему се-
лу, высадили мальчика и сказали:
— Ты уже большой, что тебе стоит добежать до дома...
271
Уже смеркалось. Хаджисмел брел наугад по едва различи-
мой дороге. Вдруг ему показалось, что за его спиной кто-то
топочет. Мальчик оглянулся — никого сзади не было. Он при-
слушался," но все заглушал рокот бурлящей в ущелье реки. И
тогда Хаджисмел вспомнил, что ему придется идти мимо Чер-
тового омута. Люди рассказывали, что он бездонный. Говорили,
что с противоположного откоса черти ныряют в омут и доста-
ют из воды волшебные зеркала. Покажут тебе такое зеркаль-
це, околдуют тебя и уведут с собой... Хаджисмелу хотелось
плакать. Хоть от страха никакой силы в его руках не осталось,
он все же поднял продолговатый острый камень, ощупал его
грани и чуть приободрился, будто вооружился кинжалом. По-
том ему снова стало страшно, он шел и завидовал соседским
мальчишкам, которые сидят по домам возле печек и горя не
знают. Вспомнилось ему, что он ушел из дому тайком, и Хад-
жисмел подумал, что там, наверное, уже подняли тревогу, и в
его сердце родилась надежда...
На дороге показался призрак, и мальчик, трясясь от стра-
ха, спрятался в расщелину. Призрак приблизился, прошел ми-
мо, и Хаджисмел, уверившись, что это не черт, а человек, по-
шел за ним следом. Шел, шел, а потом и голос осмелился по-
дать:
— Возьмите меня с собой...
Человек, вздрогнув, оглянулся.
— Ты кто? — испуганно спросил он.— Что ты здесь дела-
ешь?
— Ищу свою корову,— соврал мальчик.
— А у меня осел как сквозь землю провалился,— пожало-
вался человек.— Ты случайно не видел его?
— Видел,— снова соврал мальчик.
— Пусть всевышний наградит тебя! — обрадовался чело-
век.— Где же ты приметил его?
— Возле крепостной башни...
Пошли они к башне. На вопросы своего спутника Хаджис-
мел отвечал уклончиво.
— Чей же ты сын? — насторожившись, спросил человек.
Мальчик назвал имя не своего отца, а человека, живущего
неподалеку от них.
Когда они подошли к селу и все страхи остались позади.
Хаджисмел пропустил своего спутника вперед, а сам бросился
что было духу домой.
— Теперь лови меня за хвост! — крикнул он на прощанье...
Через несколько дней отец отвез Хаджисмела на равнину.
Мальчик окончил школу, поступил в военное училище...
272
Хаджисмел улыбнулся Тохсыру и высоко поднял рог.
— Пусть беда обходит вас стороной!
На следующий день Тохсыр пригласил к себе своих ровес-
ников-стариков, Хаджисмела и Дзыбына. Повалили черного
козла и дали нож Дзыбыну...
Лошади бежали легкой рысцой. Дорога вилась вдоль ре-
ки, взбиралась на холмы, спускалась в низину и нигде не об-
рывалась... Лошади слушали песню колес. Иногда они слыша-
ли свист кнута и настораживались, но удара не следовало.
Лошади не все пока понимали. У них был новый хозяин. Он
то и дело останавливал их, разнуздывал и доставал из карма-
па золотистые зерна. Ладонь его была невелика, но зерен на
ней помещалось столько, что можно было почувствовать их
вкус. Лошади жевали и прислушивались к тому, что шептал
их новый хозяин.
И снова бежали они по бесконечно вьющейся дороге...
Хаджисмелу слышалась какая-то необычайно красивая ме-
лодия. Может быть, это пело сердце Дзыбына? Кто знает, как
проявляется человеческое счастье?
Хаджисмела собирались провожать на вокзал чуть ли не
всем селом. Предлагали ему единственную в селе машину, но
он поручил себя Дзыбыну. Хаджисмел не мог уехать, не воз-
вратив ему долга.
Когда у дороги зазеленела молодая кукуруза, Дзыбын впер-
вые глянул на Хаджисмела.
— Мальчишкам ничего не нужно,— улыбнулся он,— толь-
ко дай им прокатиться в бричке.
— Я видел, как они гнались за нами,— сказал Хаджисмел.—
Думал, вот-вот запрыгнут в кузов.
— Тебя постеснялись, а то битком набиваются...
— Мальчишки любят лошадей.
Дзыбын помолчал немного, потом задумчиво проговорил:
— Если в тебя верит хоть один человек, то ты каждое ут-
ро можешь радоваться восходу солнца... Я всегда буду помнить
о том, что ты сделал для меня. Буду помнить, пока катится
колесо... Если бы жива была моя мать...— Дзыбын улыбнул-
ся вдруг.— А отец мой больше всего на свете любил травы. На
ощупь мог узнать каждую из них. Раны залечивал, исцелял
больных. Люди благодарили его, но все же кто-то пустил слух,
что он колдун... Рассказывают, что мать моя в молодости сла-
вилась красотой. Сватался к ней один человек из соседнего
села. Родители ее были согласны, и тогда мой отец похитил
ее... Он часто ходил в лес, собирал травы. Однажды ушел и не
18 Небесное зеркало
273
вернулся... Мать по ночам выходила за село, ждала его: Днем
шла на курган и снова ждала... Люди, встречая ее ночью, пу-
гались. Кто-то со страху упал в реку... Чье-то колесо перестало
катиться, чья-то корова перестала давать молоко... Я бы ушел
из этих мест, если бы не был уверен, что правда когда-нибудь
раскроется...
Лошади легко бежали по проселочной дороге. Колеса пели,
и Хаджисмел, слушая их веселую песню, был спокоен и радос-
тен; Он не знал, что поспеет в свою часть к самому началу
войны, и долго будет идти ее трудными дорогами, и в засне-
женных окопах, в дыму пожарищ — всюду будет вспоминать
слова Дзыбына и мечтать о том, чтобы колеса всегда катились
по мирной и доброй земле...
Дорога
Холодно в степи, пустынно и ветрено, изморозь на земле,
изморозь на сухих кукурузных стеблях. Коснешься стебля —
будто ледяными иглами пронзит тебя. Мерзнут ноги, а сено в
чувяках свежее, нерастоптанное, но, может быть, и в сене из-
морозь, или протерлись шерстяные носки. Аузби не чувствует
на себе одежды, весь он обернут, окутан холодом, ни ватник
не греет его, ни брюки, ни бязевое белье, потому, наверное, что
латок на них больше, чем звезд на небе. И уши замерзли. На-
до размять, растереть их, он знает это, но руки окоченели, ру-
ки не слушаются его... А ветер несет, несет, швыряет жесткие
ледяные иглы.
Слезы наворачиваются на глаза, расплывается, меркнет свет
хмурого дня. Слезы напоминают мальчику давнее. Теперь,
подпрыгнув, он касается рукой потолка своей комнаты, а рань-
ше и со скамьи не дотягивался. Тогда отец еще был дома, он
смастерил сыну лук и стрелу. Стрела — из конопляного стебт
ля, наконечник — жестяной, лук — из гибкого вишневого пру?
тика, тетива из сученой дратвы. Кто-то в сказке пускал одну
стрелу, а возвращались к нему две, три, четыре. Стрела же
Аузби воткнулась в потолок. Мальчик смотрел на нее, задрав
голову, умолял ее вернуться. Она качнулась вдруг, высвободи-
лась, упала и наконечником ткнулась ему в левый глаз. Что-
то сверкнуло, будто порох воспламенился, вспыхнули и разле-
телись искры; потом, открыв глаза, мальчик почувствовал, что
левый зрачок как бы сдвинулся в сторону-
Радость несет Аузби.
Младший брат выбежит ему навстречу. Мать теплыми ладо-
нями согреет его щеки.
Аузби знает — радость похожа на солдатскую со звездой
пилотку, на чурек с цифрой II — отпечаток горячих клещей,
на зерно, выскочившее из ручной мельницы...
Дорога запутана, как бег мальчика, гоняющегося за бабоч-
кой. Дорога длинна, как полет осенней птицы; шаг Аузби
короче и медленнее, чем мысль ребенка.
27$
Если бы утром какая-нибудь подвода собралась в село, Ел-
бызд не отправил бы мальчика в путь...
Как сладкий утренний сон, ласкают мысли Аузби... Елбызд,
наверное, съел уже миску дзарна1; вот он отер потный лоб ру-
кавом, поправил бороду — сначала левую часть ее, потом пра-
вую; сполоснул миску и воду вылил к закопченной печке; при-
сел на край лежанки, застеленной брезентом, стал вить вере-
вочки из поскони, чтоб залатать сапетку. Потом он наденет ста-
рую замызганную шапку, скрипнет немазанная щелястая дверь,
и сразу, перешагнув порог, Елбызд окажется в чистом поле.
Посмотрит из-под ладони в ту сторону, куда вчера еще утром,
оставляя глубокий след на дороге, укатила арба с плетневой
наделкой и откуда вечером, подскакивая весело, должна была
появиться. Когда Елбызд устанет смотреть в поле, мысли его
оборвутся, схватит их ветер, унесет прочь. Потом появится
другое, тревожное: встанут перед его глазами разбитые оглоб-
ли, лопнувший обод колеса, поломанный хомут, перевернутая
набок арба...
Аузби остановился. Ему показалось, что он, оглянувшись,
может еще увидеть Елбызда. Он посмотрел назад, но стан ис-
чез. Мальчик понял, что прошел уже немало, и ватник теперь
казался тоненьким, как тетрадный листок, и мешок, отяжелев,
впился веревочными лямками в плечи.
Мудрее тот, кто больше видел. Елбызд предостерегал: не
отдыхай на ровном месте — камень или яма где-нибудь да
встретятся...
Старая колея, проложенная арбами, вьется по гладкой степ-
ной дороге, на которой не то что камня, даже камешка для ро-
гатки не найдешь.
Аузби сошел на обочину, присел на корточки, опершись ру-
кой о землю, качнулся, потеряв равновесие, упал на спину, на
тяжелый свой мешок. И он увидел над собою небо, печальное,
как осеннее поле, пустое, и понял свою ошибку. Дорога его,
конечно, не оборвется здесь — он и в мыслях такого не дер-
жал — но мешок будто примерз к земле, его нужно будет под-
нять потом, когда Аузби отлежится, и мальчик заранее знал,
как трудно ему придется, как это будет мучительно.
По небу разбрелись мутные холодные облака. Но Аузби
виделись и яркие, светлые полосы, похожие на зеленые огоро-
ды, умытые дождем, и он чувствовал мягкое тепло осеннего
солнца.
Руки его отошли немного, и он мог теперь пошевелить паль-
4 Дзарна —вареные зерна кукурузы.
276
цами, собрать их в кулак, выпрямить; хотелось полежать еще
немного, закрыв глаза и не думая ни о чем, но ему показа-
лось вдруг, что ноша его стала легче, и он сначала одну/ за-
тем другую высвободил из лямок руки, лежа потянулся к ку-
курузному стеблю, стоявшему рядом, сорвал сухой лист, сор-
вал другой, третий, крепко прижал их друг к другу, сунул
под лямки, чтобы не так резало плечи, и он уже не чувствовал
тупой, тянучей боли: боль снялась, исчезла. Но кто сосчитает,
сколько раз он пытался оторвать мешок от земли, когда нужно
было встать и идти.дальше, сколько раз сверкало и гасло у
него в глазах...
Если бы вчера вовремя вернулась арба, Аузби нес бы сей-
час сапетку с кукурузой к куче. Это совсем недалеко — метров
сто, может быть, двести. Подойди, стань рядом, и даже наги-
баться не нужно, просто наклони сапетку, и с плеч не груз,
радость падет. И снова метры эти отмеришь легкими шагами...
Елбызд только улыбнется, если Аузби на три его початка бро-
сит в свою сапетку один.
Когда Аузби не знал еще, что фронтовые письма сворачи-
вают треугольником, Елбызд объезжал поля верхом. Он брига-
дир, но ломает кукурузу вместе со всеми, потому что в кол-
хозе теперь не две бригады, в бригаде не пять звеньев, в зве-
не не двадцать пять человек. Если бы вчера вечером вернулась
лрба, кукурузу бы не стали рушить ночью... Когда Елбызд
завязывал мешок, он мог бы взглянуть мальчику в глаза. Ел-
бызд никогда не держал книги в руках, но по глазам, по лицу
юн читать умеет. Аузби не сказал, как страшно ему думать о
дороге, как дрожат его руки, как слышится ему вой голодного
волка, видится кто-то, выползающий на дорогу. Слово, как спа-
ситель, за словом можно спрятаться. Но не было в мире при-
чины, которую уважил бы Елбызд...
Ноги Аузби отяжелели, шаги стали медленней и короче. Он
слышит странные звуки, не степью рожденные, придуманные им
самим.
Путь свой мальчик разметил заранее: засветло он пройдет
через два села, ночь не должна его застать в дороге; как пер-
вые вечерние звезды, засветятся окна родного селения. Но эта
картина, возникнув, будто резинкой стертая, исчезла —полови-
на дороги терялась во мраке ночи, и тогда он подумал, уте-
шая себя: он вернется обратно на полевой стан и вместе с Ел-
быздом будет ждать возвращения арбы, будет ждать день,
пять, десять дней, жажду вытерпит, голод...
Хрупкими, как осенние павшие листья, показались ему его
страхи, и он не убавил шага, не оглянулся.
277
Кормильцем называют его. Слово это звучит нежно, когда
его произносит мать, и совсем иначе, когда говорит Елбызд.
Кормильцем называют Аузби, и он знает теперь смысл этого
слова.
Елбызд станет громко проклинать войну и немцев, но что
скажет он про себя, если Аузби вернется с полдороги? Что по-
думает он? Холодом повеет от него, неприязнью...
Счастье улыбнулось мальчику, встретился ему камень, зам-
шелый, приземистый — такой не стронешь с места, и плуг ега
обходит стороной, и борона. Аузби опустил мешок, будто край
теплого чурека отломил, будто вдохнул запах свежего хлеба.
И подумалось ему успокоительное, радостное. Он помнил, что
мысль не должна быть скороспелой, она должна утвердиться,
как шаг идущего в атаку солдата, и он не торопился. Руки его
устало легли на шероховатое тело камня. Представилось ему,
как сосчитает он семь шагов, выроет яму. Кукурузное зерно не
пачкается. Половину можно отсыпать из мешка и зарыть, и до-
рога тогда станет короче, и не нужно будет искать, как по-
терянные деньги, эти ямы, бугры и камни.
Он хотел было развязать мешок, но увидел буквы, когда-то»
написанные отцом. Буквы — А. У. С.— все равные по высоте,
и после каждой точка. Первые две уже не такие ясные, как
раньше, но прочесть их еще можно. Третья наполовину скрыта
латкой. Если бы мать умела читать, она бы не закрыла букву,
положила бы латку иначе.
Вспомнилось ему: недавно в лесу он вырезал на стволе ли-
пы буквы — А. У. С. Вспомнилось еще: как-то раз младший
брат его разломил свою долю чурека на десять маленьких ку-
сочков и стал выковыривать из них тертую репу, которую мать
добавила в тесто. Аузби толкнул бы брата, отругал бы его, но
синеватая полусырая начинка из репы была так неприятна да-
же на вид, что его чуть не стошнило.
Вспомнилось это теперь, не раньше, когда Елбызд рушил
отборные початки, и не тогда, когда полная арба покатила са
стана, вспомнилось это сейчас, когда он собрался развязать
мешок.
Аузби глянул на ту часть мешка, где стянется завязка, если
половину зерна отсыпать. В этом мешочке мать носила солод
на мельницу, и там он терялся среди других, гораздо больших
мешков, терялся, будто в нем не было ни объема, ни веса.
И, словно упрек услышав, Аузби не стал рыть яму, не стал
тратить времени. Он обрадовался, вдруг подумав, что мыши не
доберутся подземными ходами до янтарных отборных зерен.
И будто помог ему кто-то, одним махом взвалил он на спину
278
свою ношу. И Аузби понял, что радость будет продолжитель-
ной, почувствовал это с первых же шагов, с первых же движе-
ний.
Вспомнилось ему и то время, когда они, деревенские маль-
чишки, играли в чижика. Каждая игра, как испытание,—кто
красивее заточит концы чижика, чей чижик выше подскочит,
кто отыщет красивее плитку или круглый, как мяч, камень.
Забавам не было конца. Кто, интересно, первым придумал эти
игры, подумал Аузби и позавидовал. Жаль, что хлеб, который
нес он, не был таким легким и веселым, как игра в чижика.
Тогда и дорога виделась бы до конца легкой, прямой...
Далеко впереди стояли, словно кто-то поднял их торчмя,
две метлы. Аузби подумал, что должен был увидеть их раньше,
и понял, что все это время он ждал их. Дорога тянулась к
метлам и, казалось, уходила под них. Аузби услышал собак —
тоже из-под метел — гав! гав! гав! Потом один раз — гав! И
снова три раза. А мальчику слышалось, звенело в ушах — кау!
кау! кау!1
Мысль его парила легко, как ласточка: до тех пор, пока
метлы не увидятся тополями, нечего думать об отдыхе. Доро-
га проходит через село, и по улицам его надо шагать, не чув-
ствуя усталости, будто не мешок за плечами, а охапка шерсти.
Он подошел совсем близко к селу, остановился у ручья.
Чистая бегучая вода казалась вкусной, а юркие волны возбуж-
дали в Аузби нетерпенье. Он смотрел на ручей и не мог на-
смотреться. Тут же улегся бы он на землю и стал пить — ни
ведра не нужно, ни кружки. Но мальчик знал, что надо остыть
сначала, и потому сдерживался.
Младшего дружинника из отряда сельской самообороны
вспомнить бы ему потом, когда он уже встал и взвалил себе
на плечи мешок. Но мальчик, сидя еще, вспомнил его неожи-
данно, как неожиданно рыба выплескивается из воды.
Этот дружинник обязательно встретит его. Аузби станет
объяснять, будто документы показывать. Дружинник, и сам
еще мальчишка, заговорит, поигрывая карабином, и слова его
будут, как выстрелы. Аузби не хотел бы встретиться с ним, и
он не знал, почему младший дружинник всегда нетерпеливее,
вспыльчивее других...
Холодные дома прятались под заиндевелыми деревьями,
мутными окнами смотрели вслед мальчику. Тропинка, как всег-
да, была протоптана не посредине улицы, ас краю, вдоль за-
1 Деревня, село.
279
боров. Старухи глядели на Аузби, козырьком приставив ла-
донь ко лбу, глядели, переговариваясь негромко.
Мальчишки, такие же, как он, и еще меньше, стояли на уг-
лу. Одеты они были не по росту, кто в чем, ватники и пальто
на них, как бурки.
Не дойдя до окраины, Аузби остановился. Не потому, что
вокруг никого не было, и не потому, что, прислонившись к ту-
товнику, можно было стоя отдохнуть. Он вдохнул теплый вкус-
ный запах чего-то жареного. Этот запах, давно забытый, шел
из дома напротив, из закопченной трубы, из окон, из каждой
щели. Мальчик сглотнул слюну, вместе со слюной запах кар-
тошки на сале, и саму картошку тоже. Будто и не существо-
вал никогда, как сквозь землю провалился младший дружин-
ник. Аузби радовался, что никто не сможет догадаться, поче-
му стоит он здесь, и никто не будет подсмеиваться над ним:
просто человек устал в дороге, остановился передохнуть. Ку-
сок чурека, который дал ему Елбызд, оттопыривал карман.
Мальчик знал, что чурек черствый, твердый, как камень, и от-
ломил чуть, не потому, что солнце клонилось к западу, и не
потому, что раз за разом сглатывал слюну: слишком силен
был запах жареного, и чурек вроде бы стал мягче и теплее.
Проглотив последний кусочек, он вдохнул еще и, тронув-
шись в путь, еще раз вдохнул запах жаренной на сале картош-
ки...
Гуси цепочкой переходили дорогу, шли куда-то к воде, на-
верное. Свинья, тощая, длинномордая, с острой, как пила, спи-
ной, рылась в земле — корень пырея напрасно считает землю
надежным укрытием для себя. Теленок со вздувшимся брю-
хом — рано отняли от материнского вымени — стоял понурив-
шись. Аузби знал, что теленок к нему не подойдет, видел, что
на лбу его нет белого пятна, но все же повернулся, позвал:
годо, годо, годо1.
Дома у Аузби тоже есть теленок. Проведи рукой по шер-
сти — захочется еще раз провести,— весь он упругий, в коленях
крепок. Как-то Аузби, шутя, потянул его за хвост. Теленок на-
вострил уши, взбрыкнул ногами, потащил за собою мальчика...
Воспоминания разгоняют усталость. Будто угли под пеплом,
светятся мечты.
Тогда в селе было еще спокойно. Никто не открывал двери
прикладом или носком ботинка, со двора еще слышался соба-
чий лай. Мальчишки, ровесники Аузби, и другие, постарше, рыс-
кали всюду, искали колеса. Подметенные улицы выглядели
1 Ласковое обращение к теленку.
280
слишком гладко — ни следа воловьих копыт, ни следа подков.
И вдруг из ворот выкатывают тележку. Сколько нужно теле-
жек вместо одной арбы... И Аузби увлекся, бегал, искал коле-
са. Но колеса не валяются на прибрежной гальке, и мечты его
возносились до горных вершин, до неба. И сейчас тоже — Ауз-
би будто порог сказки перешагнул. Ему показалось, что он
нашел колеса, сделал арбу, к длинным оглоблям прикрепил
гладкое, как стекло, приятное на ощупь ярмо и запряг своего
теленка. Груз расположил так, чтобы не перевешивал ни впе-
ред, ни назад. Катится арба по дороге, подпрыгивает на ком-
ках. Аузби насвистывает песню.
Мальчику почудилось лошадиное ржание, и он поверил в
это так же, как верил в свет угрюмого дня. Он даже услышал
шум колес — когда оси обильно смазаны, колеса катятся без
скрипа. Впереди никого не было и позади тоже, и мальчик ни-
кого не ждал, не думал и не надеялся на встречу. Сколько ему
еще идти, трудно сказать, но скоро — приятно было верить в
это — догонит его старик на подводе. Обгонит, остановится,
послышится усталый старческий голос; Аузби ловко закинет
свой мешок в кузов и, когда согласится сесть сам, вскочит лег-
ко, пружинисто. Старик будет петь песню о Таймуразе1, часто
повторять какие-то слова и подпевать сам себе, понукать ло-
шадь без нужды — ну а! Высохшую жилистую руку он положит
мальчику на плечо и станет выспрашивать, не родственники ли
они, нет ли у них общих знакомых.
Если бы Аузби оглянулся, он услышал бы тяжелые, как
удары сердца, свои шаги. Но он не глянул назад, потому что
тогда пришлось бы уйти из сказки. Тогда лошадь старика не
была бы черной, как свежевспаханная земля, и шерсть ее не
блестела бы, не лоснилась... Эту лошадь отец всегда запрягал
справа, а другая, та, которую он запрягал слева, была пегая...
Заревой рассвет ушел в прошлое, затерялся в днях... Так
рано Аузби никогда не вставал. Птицы пели одна другой кра-
ше, а восход полыхал, будто огромный костер. Аузби сидел ря-
дом с отцом на доске, перекинутой поперек брички и застелен-
ной мягким войлоком. Щеки отца алели, как лицо ребенка,
прибежавшего в дом с мороза; широкополая войлочная шляпа
так ладно сидела на гладко выбритой отцовской голове — чуть
набекрень, чуть сдвинувшись на лоб,— и шляпа тоже казалась
алой. Отец держал вожжи, вытянув вперед сильные волосатые
руки, и пел громко. Мальчику виделось: у Таймураза, о кото-
ром говорилось в песне, тоже были крепкие волосатые руки.
1 Легендарный герой.
281
Какой простой и легкой казалась мальчику жизнь: куку-
рузные поля расстилались до горизонта, желтые пузатые огур-
цы кучами лежали на земле, а люди проходили мимо, не за-
мечая их; дозорная вышка торчала до самого неба, и никто
не боялся, что ветром свалит ее; ночью ли, днем ли, отец спо-
койно отправлялся в дорогу один...
Отец сказал как-то, что в колхозе не хватает земли и что
им выделили участок в Сухой балке, а это далеко, и придется
иногда работать там с ночевкой. Тогда Аузби не понял его...
Слева у дороги показался курган, голый, овальный. Маль-
чик еще не разглядел его как следует, но вдруг почувствовал
запах родника, запах вспаханной по весне почвы. Словно лы-
сый этот курган превратился в арбуз и... лопнул, едва полоса-
той шкуры его коснулось острие ножа...
Курган приютил Аузби.
Мысли мальчика перенеслись в прошлое, перед ним возник
соломенный шалаш, дозорная вышка поодаль — четыре стол-
ба, лестница, дощатый настил наверху, поручни, двускатная
крыша. Там, где сейчас валяется сухая картофельная ботва,
лежали арбузы, грея на солнце полосатые животы, и их так
много было — не сосчитать. Усатый сторож выкатывал из ша-
лаша один арбуз за другим, один больше другого, выкатывал
и улыбался. Отец, вынув нож, примеривается к арбузу...
Аузби увидел двух путников. Шли они в ту сторону, отку-
да пришел он; мальчик пожалел их, будто им ни за что не дой-
ти, будто дороге их не будет конца... Мать в блеклом старень-
ком платке шла впереди с котомкой за плечами; сын нахло-
бучил на уши шапку, сжал кулаки, натянул на них рукава
шерстяной рубашки, ссутулился. Наверное, он был голоден, он
едва волочил ноги. Аузби ждал, что они свернут к нему,— не
для того, чтобы расспросить, узнать, кто он,— женщина долж-
на была сказать ему, что он засиделся уже, а путь не близок.
Потом, показав на своего сына, она вздохнула бы с завистью:
когда наш-то дорастет до тебя...
Мальчику показалось, что они очень быстро прошли мимо
и быстро уходят, и он не мог сидеть больше, надо было вста-
вать и идти.
Еле-еле, будто курган взвалил себе на спину, поднял он
свой мешок...
Вдали показался лес —видны были только верхушки де-
ревьев,: темные, затуманенные дымкой: Дорога тянется по лесу
недолго — на руках - можно пройти шутя, раза два отдохнув,
не больше, но мальчика страшит эта часть пути. Ему кажет-
ся, что ночь уже дошла до леса и скапливается там, как вода
282
в запруде, чтобы прорваться потом, пасть на мир непроглядной
тьмой, и спотыкайся тогда, вздрагивай перед каждым кусти-
ком...
Вдруг померещилось мальчику, придумалось, что он не один,
что рядом друзья. По правую руку его идет Ладе, долговязый,
бледный — ребята дразнят его, что он сделан из воздуха;
но левую руку — Горги, коренастый низкорослый, рябой. Идут
они неторопливо, спокойно, будто несут из леса вязанки хво-
роста, а дорога прямая, ровная, где захочешь, там и оборвет-
ся. Аузби слышит то одного, то другого, слышит он и себя,
слова свои. Горги показывает на кусты шиповника вдалеке —
там они остановятся, отдохнут. Горги не очень-то верит, что
сможет пройти столько, но поблизости ни камня, ни бугорка,
ни кусточка. Ладе немногословен. Кивает себе головой и по-
малкивает, лишь изредка вставит словечко. Аузби соглашает-
ся—он не остановится, пока не дойдет до шиповника. Не ве-
рить в себя хуже, чем увильнуть от борьбы, когда товарищи
твои меряются силами где-нибудь на поляне.
Так они идут до конца — Горги слева, Ладе справа, а лес
давно уже позади, и дня остается столько, сколько остается
его, когда пастух пригоняет стадо в село...
Аузби сидел на земле, оперев мешок на старый трухлявый
пень. Но и теперь, расслабившись, он помнил, что ему еще при-
дется встать не раз и не три, и не десять... Мальчик вспомнил,
что чурек еще должен быть в кармане, но нащупал лишь ма-
ленький кусочек, маленький, как истертая карандашная резин-
ка. И хоть кусочком этим мальчик мог только раздразнить се-
бя, он все же нетерпеливо сжевал его.
Встав, Аузби удивился: не почувствовал тяжести мешка за
спиной..Всему бы он поверил, но не этому,— что ноша его ос-
талась где-то, что ноша его не при нем... В кармане ватника
он нашел несколько кукурузных зерен, ощутил пальцами твер-
дость их и прохладу. Эти зерна помогут ему забыться: пока
согреются во рту, пока обдерут их передние зубы, измельчат
коренные, он успеет отсчитать много шагов.
И хоть отдохнул он неплохо и было ему так легко вначале,
будто показались впереди огни родного селения, усталость
быстро возвращалась, хотелось снова присесть, посидеть. Ко-
лени словно огнем облизало, болели .мышцы—вот-вот что-то
в них оборвется...
Елбызд сказал,, отправляя его домой:
— Возьмешь с собой немного кукурузы. о г
За спиной Аузби тяжелеет мешок, дорога превратилась в
бесконечную: веревку, конец которой привязан к мальчику;, ве-
28а
ревка ползет по камням, буграм, путается в бурьяне, в кустах.
Аузби идет, идет, идет, и, если споткнется вдруг, ноги его под-
ломятся, дорога оборвется.
Он вспомнил мальчика из сказки, вспомнил, как жалел его.
Тогда Аузби сидел возле печки и слушал мать, а мальчику бы-
ло трудно в сказке, и был он невелик и слаб, как Аузби. Сей-
час, в эту минуту, кто-нибудь, может быть, Горги, может,. Ла-
де, сидят у огня, а Аузби стал тем мальчиком из сказки...
Люди голодали: у них не осталось ни единого зернышка,
в амбарах мышь бы ничего не нашла, нечем было даже сеять.
Люди стали тихими и печальными, будто каждый смотрел в
могилу. Судьбе угодно было: пусть самый младший из вас, са-
мый маленький будет вашим избавителем. Кто знает, может*
его тоже звали Аузби... Люди, произнося его имя, стояли у до^
роги, как свечи. Мать, словно кусочек хлеба давала, говорила
это имя ребенку. Имя стало святым. Дорога Аузби была длин-
нее дум голодного человека; на пути его рушились горы, раз-
ливались, свирепели реки, но мальчик из сказки — тот, другой
Аузби — выдержал, все прошел, потому что он нес жизнь, по-
тому что он был маленьким и никто на него не надеялся...
Аузби, как дорогу перед собой, видел мальчика из сказки*
Егй тоже ждут люди — Ладе, Горги, мать, братишка... Час,
когда он войдет в село, Аузби все тянул, откладывал; час, ког-
да понесут его на руках, когда ему скажут какие-то особенные
слова в благодарность за свет и радость, которые он несет,—
об этом жалко было думать пока. Эту мысль он берег на по-
том, потому что опускались сумерки, и дорога впереди была
видна не дальше того места, куда он смог бы забросить ка-
мень своей уставшей, слабой уже рукой.
Потом дорога разделится на две — впереди должна быть
развилка, но Аузби думал, что это еще не близко, и когда впе-
реди он увидел силуэты деревьев, ему стало так хорошо, будто
перед ним неожиданно возник крайний дом селения. Два си-
луэта, две акации, два гонца, возвестивших: здесь дорога де-
лится, здесь развилка... Та, что ответвляется вправо, незнакома
мальчику; он должен идти прямо, в свое село, к младшему
брату...
Аузби не мог не остановиться возле деревьев. Впервые он
ясно увидел свой путь до конца, до самого порога.
Безмолвная степь простиралась вокруг. Он оглядывался в
холодную мглу и видел... глубокие воронки по обеим сторонам
дороги. Дрогнет земля, стекла посыпятся из окон, он оглохнет
на мгновение и лишь потом услышит злобный рев самолетов.
Ему придется снять мешок, высвободить руки, подойти к ру-
284
чью. Он хватит воды пересохшими губами, смочит виски, про-
моет запорошенные землею глаза... Глубоки воронки по обеим
сторонам дороги, в них может спрятаться какое-нибудь чудо-
вище. Но Аузби не посмотрит туда, пройдет, не оглядываясь,
он будет идти, идти, только идти.
Это было вчера, в сумерки, как сейчас, или чуть раньше.
Когда мешок для мальчика был приготовлен, Елбызд ска-
зал:
— Попробуй-ка,— вот все, что слышал мальчик от стари-
ка,— взвали-ка дорогу на плечи, всю дорогу взвали, хватит ли
тебе дня?
Аузби не должен был встретиться с ночью в степи; Елбызд
не отпустил его, если бы знал.
Теперь мальчик шагал наугад по едва заметной полосе до-
роги. Вскоре акации стали воспоминанием. Дорога пошла вниз,
отсюда до самого села мяч прокатился бы без заминки. Идти
стало легче, боль в ноглх поутихла. И снова явью стало то
летнее утро, когда Аузби с отцом ездил в поле... И другое...
Мать сидит у печки, подбрасывает в огонь дрова. Все чаще
она топит печь просто так, чтобы из трубы шел дым, чтобы
люди знали — дом живет. И сколько дров ни тащи на себе,
все не хватает, все мало. Яркое пламя бьется в печи, гудит,
рвется наружу. Еще ярче радость матери.
В полдень через плетень улыбнулся им почтальон, остано-
вился, заколотил в калитку весело, громко, часто. Младший
брат выскочил из дому, подбежал к нему, крикнул что-то, но
мать не разобрала слов; брат поднял тонкую руку к небу, а в
руке, как горящий факел, треугольное письмо. И все вокруг
засветилось, засверкало, слова уже ничего не значили: матери
так легко, так хорошо стало, будто не три месяца, а только
три дня ждала она этого письма. Яркие, радостные слезы те-
кут по ее щекам, и она, смущенная, прижимает письмо к лицу;
свое маленькое солнышко, своего младшего сына поднимает
она высоко, целует...
Потом братишка бежит искать Ладе или Горги. А мать теп-
лой ладонью разглаживает письмо* ет буквы кажутся ей емки-
ми, большими, и, глядя на эти буквы, она видит небритое
светлое лицо солдата. Видит котелок, вверх дном поставлен-
ный на колени, грязный измятый лист на котелке, огрызок ка-
рандаша... Перед взором солдата возникает сначала младший*
сын, потом Аузби, потом она.
И чудится ей не дым пожарищ и не пороховая гарь, а запах
пропотевшей солдатской рубашки, не стиранной давно* очень,
давно не стиранной ее руками... Пютом^. как скупую* радость,.
285
мать достала бы щепотку пшеничной муки, отломил;а бы кусо-
чек сыра от припрятанного где-то круга; три треугольных пиро-
га1 величиной с солдатское письмо появятся на столе. Младший
брат, наглотавшись слюны, станет часто повторять «аммен»,
прерывая молитву матери...
Дорога ползла нехотя, дорога петляла, хотела спрятаться.
Аузби часто сбивался с пути, и он не хотел бы съесть весь пи-
рог сразу. Сначала он снял бы верхнюю корочку так, как сни-
мают ее с фыджина2. С верхней корочки он начал бы потому,
что на ней меньше сыра, а нижнюю корку и крошки сыра на
ней он бы съел после.
Аузби сбивался с дороги, потому что мать сидела рядом,
глядела на буквы, будто умеет читать, и говорила голосом, пол-
ным радости и слез... Аузби упрямится: сколько раз он уже
писал отцу, что дров у них достаточно, что в дровах нужды
нет... Ноша его тяжелеет, тяжелеет... Аузби не хочет писать об
этом. А если останется еще бумага, он положит на лист ху-
дую руку брата и обведет ее карандашом, рука получится чис-
той, белой,— отец не узнает про грязь под ногтями...
Крик петуха раздался в ночи — Аузби будто споткнулся об
него, но тут же понял, что ему почудилось, и он не увидит све-
та... Если бы лампа горела до петухов, кончился бы фитиль, и
свернутая трубкой газета — продолжение разбитого стекла —
покрылась бы копотью, а на следующий день со стеклянной
банкой в руке мать обходила бы соседей, выпрашивая керосин.
Аузби снял со спины мешок, положил его на дорогу, лег и
вытянул ноги.
Ему было жарко, и было так приятно коснуться ладонями
холодной земли.
Казалось, что ветреное сегодняшнее утро было так далеко,
как то летнее, заревое, когда он ездил с отцом в поле.
г- 1 Три треугольных пирога пекут в торжественных случаях.
2 Ф;Ы Д Ж И Н—ПИрОГ С МЯСОМ.
Три солнца,
три счастья
Будь я председателем сельсовета, я бы издал приказ, запре-
щающий женщинам таскать воду. А поглядите на наших деву-
шек! На какую ни глянешь — словно луна и солнце разом све-
тятяся, а улыбки их прекраснее зари. Где пройдут наши девуш-
ки, там цветы поднимаются.
Истинно так!
О женщинах я начал говорить... Если собрались они вме-
сте у родника, значит, в центре непременно Чызнал. Сказал бы,
что летят они к ней, как пчелы к цветку, да не хочу душой
кривить. Говорят, ей и в восемнадцать далеко было до цветка.
Есть люди — хоть сто раз их увидишь, а лица не запомнишь.
Но если Чызнал однажды попадется вам на глаза — будьте уве-
рены, она навсегда останется в вашей памяти. Кто считал ее
года? Как ни разглядывай — возраста этой женщины не опре-
делишь.
Бывает, что на мельнице кончается зерно или река мелеет,
но словесный родник Чызнал не иссякает никогда. Больше все-
го на свете она любит шнырять по дворам. То, что услышит се-
годня, пересказывать будет целую неделю.
Доходят ее сплетни и до меня: старуха моя старается. Вы-
ходит из дому порожняком, а возвращается с полным коробом
новостей. Не нужно быть ясновидцем, чтобы догадаться — опять
угодила она в паутину Чызнал. Когда моя старуха начинает
болтать, я забиваюсь в угол, делаю вид, что занят чем-то, ста-
раюсь ничего не слышать. А она мельтешит передо мной, и не
дай бог заметит, что я не слушаю — язык ее становится острее
бритвы. А разозлится — хоть святых выноси...
Когда пришло время и стали мы готовиться к свадьбе млад-
шего сына, старуха особенно волновалась, все принимала близ-
ко к сердцу... Ожидание свадьбы похоже на ожидание счастья.
Запасут араки, сварят черного пива, выберут самых тучных
овец и тогда только вздохнут свободно — все, кажется, готово.
Не обессудьте, раньше я таким не был. Старость пришла.
Слезы на глаза наворачиваются... Пусть ваши несчастья падут
2№
«а мою голову». Трл сына было у нас, три солнца. Старший
-корабли водил, в море чувствовал себя как рыба. Второй от
«предков унаследовал силу небывалую, богатырей на лопатки
клал, танк ему подчинялся... Вон там, за селом, на кладбище
.их пустые могилы... Светом глаз моих были сыновья, почему же
не погасли глаза вместе с ними? Когда говорят о войне, вста-
ют рядом со мной мои дети. Там, где сражаются за правду,
там — мои сыновья...
И младший такой же. Вот он стоит рядом. Молчит, но^ хо-
чет, видно, сказать что-то важное. Кто лучше отца поймет
взгляд сына?.. Сегодня наш младший достойно носит фамилию
своих братьев... Вот и готовили мы его свадьбу, равную трем
свадьбам...
Искреннее слово должно доходить до самого сердца, как
первый утренний вдох. Уж коли начал о старухе, все, как на
духу, выложу... Не могу поклясться, что она, услышав новость,
не добавит к ней своего узелка. Не знаю, откуда что берется,
но ни одна .из женщин не лишена этого таланта. В нужный мо-
мент моя старуха такие слова отыщет, как косой по лугу прой-
дется... А стряпает она... Да что хвалить ее стряпню — милости
просим, заходите!..
Расскажу вам по секрету, как она готовилась к свадьбе.
Когда-то моя мать сшила ей подвенечное платье, и вот взялась
она по старым выкройкам шить наряд для своей будущей не-
вестки. Ну, что тут сказать? Все светлое в мире — от книг, и
частью этого света владеют наши дети. Звезды за гривы ловят,
а мы пытаемся затолкать их в старые мерки...
Старуха у меня суровая, хмурая... Но она только со сторо-
ны такой кажется. Сердце ее переполнено любовью, да только
она ничего напоказ не выставляет. Есть такие, что араку на
собственной злости настаивают. Говорю старухе: «Вот где стро-
гость бы твоя пригодилась». Отвечает она: «Моя арака другая».
И действительно, выпьешь стаканчик — возрадуешься, вспом-
нишь старые песни, сбросишь половину прожитых лет, танце-
вать захочешь.
Этой аракой старейшины нашего села благословили моло-
дых...
Не судите меня строго, но для того, кто на свадьбу прихо-
дит ради своей утробы, торжество и кончается, как только вста-
нет из-за стола. На нашей свадьбе таких не было, люди при-
шли порадоваться вместе с нами... А для меня этот день стал
половодьем счастья. Молодость вернулась ко мне. Сказочная
лтица спустилась >к нам во двор и принесла в дом счастье.
А голос невестки звенел, словно ручеек. Голос ее — песня
288
юности. Сказал бы вам, что я даже в бессмертие поверил, но
боюсь, засмеете вы меня. А старикам ведь тоже хочется жить,
ой, как хочется!..
Главной моей заботой после свадьбы стала старуха. Гово-
рить я ей ничего не говорил, только взглядом упрашивал —
ради бога, не обижай молодую. Не нравится тебе, как она кро-
вать застилает,— поправь тайком, чтобы невестка не заметила;
подметет двор не так — сама убери... Пусть не блекнет румя-
нец на ее щеках. Распахни ей навстречу свое сердце, не по-
жалей самых нежных, самых добрых слов—тогда и ее взгляд
будет ласковым, и будет она стараться во всем угодить тебе...
Старуха моя поднимается с первыми петухами. Старается
ухватить часть ночи и удлинить день... Подмигнул я сам се-
бе — проведу старуху. Всю ночь донимал ее разговорами, даже
вздремнуть не дал. Дело пошло к рассвету, а у меня ставни
наглухо закрыты, окна плотно завешены... В это утро без ее
понуканий слетели куры с насеста. Когда проехал городской
автобус, она встрепенулась, спрашивает меня: «Что это сегод-
ня никак не светает?» Я молчу, будто и не слышу ее вопроса...
Сколько времени было, кто знает? Я на часы не смотрел, а
старуха встала, открыла окно и за голову схватилась — какими,
мол, глазами я теперь на невестку посмотрю?! Опозорилась
навеки!..
И еще раз подмигнул я самому себе: когда свекровь вино-
вата перед невесткой, а не невестка перед свекровью — мир бу-
дет в семье...
Дни катились, как воды горной реки. Одна мысль омра-
чала душу: уедут молодые, и останемся мы одни. И старухе
моей не слаще было. Как грамотей по книге, так я по глазам
ее все читал. Сама хмурится, а в глазах скрыто такое... Дру-
гой и не понял бы, а я все вижу: «Эх,— думает она,— вынянчи
сына, вырасти его, а потом хоть плачь — только мельком его и
увидишь». Упорхнут молодые, начнут жить своей, отдельной
жизнью, а про стариков и думать забудут. Сын наш и до это-
го был не из тех, кто любит писать, а теперь уж и вовсе вес-
точки от него не дождешься. И другое... Сейчас невестка всем
хороша, а как-то дальше дело повернется? Вдруг начнет вер-
теть нашим единственным, и останемся мы, как на льдине...
Прядет старуха свои тревожные мысли, тяжкие мотки мота-
ет. А я и виду не подаю, что на душе у меня творится...
Новый член нашей семьи, с одной стороны — невестка, и мы
ее опекаем, как можем, с другой — инженер, тут и не знаешь,
как подступиться к ней... Приходилось ей вмещаться в стару-
хины мерки, стесняло это ее, я понимал. «Надо помочь ей,—
19 Небесное зеркало
289
думал,— надо помочь»... Взять хотя бы платок — причину раз-
дора невесток и свекровей. Легче пуха он, а иной раз таким
грузом навалится! И кто только выдумал, что невестка и в до-
ме, и во дворе, и на улице — всюду должна быть в платке? А
наша молодая даже повязывать его не умела, никогда не носи-
ла до этого, вот он и съезжал с ее головы, все.поправлять
приходилось. Не выдержал я как-то раз и громко, чтобы ста-
руха слышала, говорю невестке: «Когда сядешь в автобус и он
наберет скорость, высунь голову в окно, словно на бабку нашу
глянуть хочешь, а ветер этому платку живо найдет место...»
И еще одно беспокоило меня... Старуха моя души в невестке
не чаяла, грелась под ее солнцем, а я в своем собственном до-
ме шнырял, как вор полуночный. Ни выйти мне свободно, ни
войти. Все с оглядкой, крадучись. Невестка все-таки. А я —
свекор. Обычай требует строгих отношений, и старуха зорко
следила за этим... Но в груди-то моей не трухлявый сучок и не
кусок льда! Невестка мне родней, чем другим, мне и поговорить
с ней, и посмеяться хотелось...
Думал я, думал, как это сделать, и наконец решил... Брат
моей старухи не смог приехать на свадьбу. Заболел... А поч-
тальон был моим старым приятелем, ну и принес он телеграм-
му — так, мол, и так, если хочешь застать брата в живых, вы-
езжай немедля... Поехали мы. Прибыли. Встреча, радость...
Только не поймут никак родственники, откуда взялась эта те-
леграмма. Я же держусь, как ни в чем не бывало. Уговорил
старуху погостить у родных, распрощался с ней и к вечеру вер-
нулся домой. Зашел к соседям, переоделся, надвинул на глаза
войлочную шляпу так, чтобы лица почти не было видно, сгор-
бился, взял в руки палку... А с сыном у меня был уговор — он
должен был уйти из дому в это время... Слова застряли у ме-
ня в горле, когда невестка отворила дверь...
— Хозяин дома мне нужен,— пробормотал я. Потом, ковер-
кая слова, объяснил, что, мол, кабардинец я, друг хозяина,
повидаться приехал. Сумел обмануть невестку, обвел ее вокруг
пальца.
— Нет его дома,— сказала она,— в гости уехал.
— Что ж, подожду,— ответил я, выбрав себе местечко в те-
ни, уселся. Раз «друга» нет дома, значит, и говорить не о
чем... Невестка же быстро накрыла стол, пригласила меня. Но
едва я успел поблагодарить ее, как у калитки послышался го-
лос моей старухи.
— Господи,— выругался я,— явилась! Никуда от нее не де-
нешься!..
Так вот, дорогие мои...
290
Кончился отпуск сына, пора им было ехать на край земли.
Сели они в машину, помахали на прощанье и скрылись.
Увезли наше счастье. Слезы выступили у меня на глазах, и,
боясь, как бы старуха не заметила этого, поспешил я за ма-
шиной, повторяя:
— Счастливого пути вам, светлой дороги...
Вечером, когда затихает все на земле, я устраиваюсь возле
своей старухи и, словно сказку о вечной юности, рассказываю
ей:
— ...и вернутся они к нам с тремя сыновьями, и снова у нас
будет три счастья, три солнца... Старшего назовем в честь стар-
шего, среднему дадим имя среднего, а младшего,..
И тело мое полнится силой жизни, а душа — радостью...
Начало
биографии
У меня есть враг, лютый враг! В каком только обличье он
не является ко мне! При нем я становлюсь мягким, как воск.
Игольное ушко — моя бойница, яичная скорлупа — броня... Раз-
деть бы врага моего догола и отходить его крапивой!..
Однажды, когда я был еще маленьким, парни и девушки
собрались на площадке возле сельского клу0а. Ярко светила
луна, весело пела гармошка... На этой площадке мы обычно
гоняли юлу. Хлещешь ее прутиком, и она крутится все быстрее
и быстрее, шероховатости и пятна на ней исчезают, юла стано-
вится гладкой и блестящей, такой красивой, будто выточена на
токарном станке... Тот, кто выходил в круг и плясал под гар-
мошку, тоже делался похожим на юлу.
Мне очень хотелось посмотреть на танцующих, и я протис-
нулся между парнями, стоящими кругом и хлопающими в ла-
доши. Один из парней нагнулся ко мне, схватил за шиворот и
поднял, точно котенка.
— Сейчас будет танцевать Гарцо! — торжественно объявил
он.
Вот тогда-то мой враг и явился ко мне впервые. Вмиг ока-
зался возле меня, зашептал на. ухо: «Не соглашайся! Убегай!
Опозоришься ты с этим танцем!» Мне тут же представилось,
как усмехнется гармонистка, как захохочут парни и девушки,
давясь от смеха, станут вытирать платочками повлажневшие
глаза. Вырвался я — никто бы не смог меня удержать — и бро-
сился наутек. Парень погнался за мной, слова его летели, как
булыжники, ударяли меня одно больнее другого. Я прыгнул-
через плетень, пробежал огородами, спрятался за сараем в
своем дворе...
Вскоре улицы для меня и моих ровесников стали тесны,
речные заводи, в которых мы купались, стали мелкими. Мяч
можно гонять день, другой, третий, но на десятый он надоест
тебе. Нужно было придумать что-то новое, и самым смекалис-
тым из нас оказался Гаги... Вечерело, и потому, быть может*
слова его казались особенно зловещими. Меня пробирала
292
дрожь, мне хотелось, чтобы из дома напротив вышел хозяин,
схватил Гаги и задал ему хорошую трепку... Гаги придумал
испытание для меня, и замысел его был несложен, но и не так
прост, как казалось на первый взгляд. Мне не хотелось ввязы-
ваться в это дело, но как только я встал, чтобы уйти домой,
ко мне подскочил мой враг, подскочил и зашипел злобно: «Ты
куда?! Трусом прослыть хочешь?!» В тот же вечер я выкопал
в колхозном саду пару саженцев и принес их Гаги, который
тут же посадил их на своем участке...
Саженцы, может быть, и принялись, но дружба наша с
Гаги несколько приувяла. В это же время с кем-то поссорился
и Батако. Он пришел ко мне, излил душу, я ответил ему тем
же, и мы побратались. А дружба побратимов крепка, как кре-
постная башня, она свята, для нее мало одной жизни. Мы ста-
ли каждый день ходить друг к другу. Я узнал вскоре, сколько
тарелок у них и ложек, а Батако мог с завязанными глазами
найти все, что хранилось у нас в кухне. Как-то раз мы сиде-
ли за столом и уплетали пирог с сыром. Батако сделался крас-
норечивым, он говорил, будто открывал передо мной какой-то
сказочный мир. Будь у нас кинжалы, мы бы в память о нашей
дружбе оставили зарубки на дверной раме. Но дружба долж-
на на чем-то основываться, и Батако, подумав, предложил:
— Если что-нибудь будет у нас—будем кушать у нас, ес-
ли будет у вас — будем кушать у вас.
Я понимал, что этого недостаточно для настоящей дружбы,
и уже собрался было сказать об этом, как откуда-то выскочил
мой извечный враг, выскочил и зашептал на ухо: «Хватит те-
бе и этого! Не считай себя умнее других!..»
Один из моих одноклассников больше всего на свете любил
читать. Едет в город — в руке книга, идет вечером за скоти-
ной — берет с собой книгу. Как-то раз мы встретились с ним,
и я спросил:
— Куда путь держишь?
— В библиотеку,— ответил он.— Решил устроить себе празд-
ник.
И я устроил себе праздник. Принес из библиотеки книгу,
ушел в сад, уселся под развесистым тутовником. Праздник мой
был в самом разгаре, когда уши уловили легкий шорох. Я за-
мер, прислушиваясь. Вокруг было тихо, мир, напоенный зноем,
дремал. Но едва я перевернул очередную страницу, комок зем-
ли больно ударил меня по руке, и в тот же миг возле меня
возник Кима. Презрительно усмехаясь, он процедил:
— Дезертир! Уткнулся в паршивую книжку! Ну-ка, бросай
свое чтение и пойдем!..
293
Я хотел оборвать его, но меня остановил мой лютый враг.
«Не обижай,— зашелестел он,— человек к тебе с добром при-
шел!»
И вот я плетусь следом за Кима. Во дворе у них пир го-
рой, и нас назначают виночерпиями. Мы на совесть выполняем
свои обязанности.
Потом, когда часть гостей расходится, нас усаживают за
стол. Я хочу увильнуть, спрятаться куда-нибудь, но старшие
подбадривают меня:
— Ты же мужчина!
Я неумелой рукой поднимаю бокал... Почему не принято
фотографировать человека в тот момент, когда он пьет свою
первую рюмку?..
Этот-день внес в мою жизнь большую тревогу и жгучую
боль. Я отправился вслед за хрупкой своей мечтой, перешагнул
порог института, осмелился подать заявление, написанное соб-
ственной рукой. «Мечтаю стать строителем»,— значилось в за-
явлении.
Может быть, мечта моя родилась на берегу реки. Из мок-
рого песка я возводил дома, похожие на наши сельские, и на-
градой за труд мне была радость.. Но радость часто оказыва-
лась такой же непрочной, как мои песчаные строения... Может
быть, мечта моя окрепла, когда я увидел соседа-старика, ко-
торый складывал каменную ограду. Камень ложился на ка-
мень, стена поднималась все выше и выше, и я боялся, что она
рухнет, не выдержав собственной тяжести. Но ограда стояла,
и я, удивляясь этому, стал испытывать ее. Бросил камешек ве-
личиной с воробьиное яйцо, потом* булыжник, потом уперся в
ограду плечом, навалился, но она стояла, и тогда я поверил,
что камень может липнуть к камню...
С того момента, как я подал заявление в институт, мой
враг стал неотступно преследовать меня и каркать: «Конкурс,
конкурс, конкурс! На одно место десять заявлений,— бубнил
он, пророча несчастье.— Десять, десять...»
И вот я стою во дворе института, стою у доски, на которой
вывешены результаты экзамена. «Ну, что я тебе говорил?! —
торжествует мой враг.— Не знаешь ты математику... Неуд! Ка-
кой позор!..»
Разлетелась, разбилась вдребезги моя хрупкая мечта...
— Гарцо! Гарцо!
Я лежал на берегу реки, зарывшись в горячий песок. Кто-
294
то сильной рукой схватил меня за плечо, стал трясти так, что
голова моя моталась, словно тряпичная.
— Гарцо, проснись!
Голос был бодрый, радостный и очень знакомый. Передо
мной стоял мой сосед, окончивший школу два года назад. Он
разделся, повалился рядом со мной на песок и стал рассказы-
вать:
— Еду в Москву в энергетический институт... Может, ты
ищешь работу? Иди на мое место...
Так я начал работать на ферме. Моя должность — скотник.
Орудия *7уда — вагонетка, лопата, вилы и метла. Утром вы-
вожу навоз и вечером тоже. Так изо дня в день — вчера, се-
годня, завтра...
А дома на дне чемодана лежит себе мой аттестат.
Махаю я лопатой, махаю вилами, а доярки насмешничают,
задирают меня. Как-то одна из них прибегает и сообщает:
— Гарцо! Тебя вызывает заведующий! Поторопись...
Открыл я дверь, вошел в кабинет заведующего и остолбе-
нел, будто в сказку попал — такую красавицу увидел.
— Что же вы остановились? — улыбнулась фея.— Входите.
Я так растерялся, что не смог слова вымолвить. Потоптал-
ся на месте и вышел из кабинета, осторожно прикрыв за собой
дверь. Но околдованное сердце мое осталось там, оно больше
не принадлежало мне... Будь я сказителем — я сложил бы об
этой девушке песню, будь я художником — языком красок по-
ведал бы о ней.
У феи было земное имя — Кати. Она проходила на нашей
ферме практику. Приехала из города и остановилась у каких-
то своих дальних родственников. Как только она появилась у
нас, среди молодых доярок начался переполох. Они стали со-
оружать немыслимые прически, наряжаться в пестрые платья,
рабочие косынки заменили легкими, как весенние облака, пла-
точками. И все же нашим девушкам далеко было до гостьи, и
они завидовали ей, и с наслаждением, словно скороговорку,
повторяли слово «стиляга». Одна из доярок, никак не могла
дать кличку корове. С приездом красавицы безымянное жи-
вотное стало зваться Стилягой.
Но Кати не обиделась на доярок. Она надела простенький
халат и стала работать наравне со всеми. А я следил за каж-
дым ее шагом, любовался ее лучистыми глазами, и все обыден-
ное казалось мне праздничным. Я искал слова, достойные ее
слуха, но никак не мог найти их. Возле нее я робел, делался-
молчаливым, готов был сквозь землю провалиться. Я старался
никогда не оставаться с ней наедине...
295
Недалеко от фермы был маленький пруд. Вокруг него в три
ряда росли старые тополя. Здесь было мое убежище. Я усажи-
вался в тени, раскрывал книгу, но... мысли все мои были о Ка-
ти. Я сидел и думал, что практика ее скоро кончится, и она
навсегда уедет от нас.
Как-то раз мне вспомнились слова Кима. Кима, друг моего
детства, после восьмилетки поступил в педучилище, а любимым
его занятием стало фотографирование. Увидит человека —
щелк — карточка готова, новый человек — новая карточка... Не-
давно он рассказал мне, как бы сообщая самую приятную
весть:
— Я часто .устраиваю выставки из своей коллекции... Для
девушек... И они больше всего любят разглядывать твой порт-
рет. Не веришь? Клянусь честью!
Слова Кима я принял как тайный подарок. Стащил у доя-
рок зеркальце, повернулся лицом к солнцу и стал разглядывать
себя. Я так увлекся, что не заметил, как ко мне подошла Кати.
— Хорошо здесь, прохладно,— сказала она тихо, но мне,
застигнутому врасплох, голос ее показался громким, как шум
водопада.
А она стояла рядом, так близко, что я мог коснуться ее ру-
кой, и я снова не знал, о чем говорить, стоял, как пень, пряча
за спиной зеркальце и глупо ухмыляясь.
— Сыграем? — улыбнулась она, достав из кармана миниа-
тюрные дорожные шахматы.— Люди говорят, что Гарцо — на-
стоящий гроссмейстер...
— Если со мной играть без ферзя, я могу сойти за Петро-
сяна,— осмелел я.
Мы уселись в тени под деревом, и радости моей хватило бы
на весь мир... .
Как жаль отрывать листки календаря! Я отворачивался, ког-
да доярки срывали их. Один за другим, один за другим... Сры-
вал их и Гаги. Тот босоногий, юркий Гаги, который так любил
чужие сады и огороды...
Однажды, когда я катил вагонетку, нагруженную доверху
жмыхом, меня окликнули.
— Гарцо, тебя парень какой-то ищет!
Там, где листья тополей серебрились в ярких лучах солнца,
на берегу пруда меня ждал Гаги. На нем была белая нейло-
новая рубашка с засученными рукавами и расклешенные брюки.
— Салют ветерану трудового фронта! — бодро выкрикнул
он и протянул мне руку, на которой было вытатуировано его
имя.
296
Тропы нашего детства давным-давно заросли травой, но дет-
ские клички не забылись. Тогда мы звали Гаги «агрономом»,
потому что он мечтал владеть своим собственным садом, соби-
рался выращивать фрукты... Что такое талант? Мне кажется —
это умение видеть не только то, что перед глазами, но и то,
что скрыто от взгляда... Когда я смотрел на спелое красноще-
кое яблоко, у меня текли слюни, когда на это же яблоко смот-
рел Гаги, ему слышался звон монет...
Колхозный сад каждый год пополнялся новыми саженцами.
Но один из десяти саженцев всякий раз пропадал. Темные но-
чи крепко хранили тайну. А саженцам все равно, в какой зем-
ле расти, тем более, что Гаги умел ухаживать за ними. Он бе-
рег свой сад и от людских глаз, и от шкодливых козлят,— сад
был обнесен высокой оградой, по гребню которой тянулась ко-
лючая проволока.
— Як тебе с великой просьбой,— сказал Гаги.— Только ты
мне можешь помочь.
— Чем может простой скотник помочь агроному? — пожал
я плечами.
Гаги не понравилось, что я назвал его агрономом, и он оби-
женно напомнил, что работает строителем. Действительно, как
я мог забыть, что Гаги уже два года как живет в городе
и работает арматурщиком.
Я ждал, когда он выложит свою просьбу, но Гаги не спе-
шил. Он, будто карманы мои выворачивал, расспрашивал обо
всем: сколько раз в день я беру в руки метлу, сколько кор-
мов перевожу на вагонетке, сколько лет своей жизни собира-
юсь посвятить коровам? Потом он выпрямился, как восклица-
тельный знак, и глаза его восторженно засияли.
— Все знаю, все,— сказал он, как бы укоряя меня.— Сюда
в тень тополей приходит скотник и красавица-практикантка.
Они склоняются над шахматной доской и забывают о времени...
Он повернулся к ферме и проникновенно запел:
Эй, голубка,
Краса гор!..
Глаза его погрустнели, затуманились, он склонил голову и
заговорил:
— Я случайно увидел ее, и места с тех пор себе не нахожу.
Не знаю, как заглянуть в ее сердце, как подступиться к ней? И
вдруг,—о радость,—я узнаю, что Кати твоя родственница! И
вот я перед тобой...
Каково мне было слушать все это?! Я стоял, не зная, куда
деваться. Мне и уйти было неловко, и оставаться невмоготу.
Ш
К счастью, со стороны фермы послышался голос нашей дояр-
ки:
— Эй, Гарцо! Забери свою вагонетку, проход загородил!
— Черт возьми! — радостно воскликнул я.— Совсем забыл
про нее!
Я бросился бежать, Гаги закричал мне вслед:
— Позаботься обр мне! Я на тебя надеюсь, на днях приеду!
Но «на днях» приехал не Гаги, а Батако...
С Батако наши пути разошлись давно. Он построил на краю
села кирпичный дом с верандой, накупил мебели, дорогой по-
суды и ковров, и понять его было не так-то просто... Окончив
восемь классов, он уехал в город, долго не появлялся в селе,
и я ничего о нем не знал. Потом стали поговаривать, что друг
детства работает продавцом. А недавно в селе пронесся слух,
что Батако купил машину, стал владельцем «Москвича»...
И вот «Москвич» этот стоит в тени тополей, а его хозяин,
глядя на меня, улыбается:
— Клянусь богом, тебя подменили! Что случилось с тобой?
Куда ты пропал? Почему не приходишь к нам?
Я превратился в мишень, а он словно цз пулемета строчил.
Не замолкая ни на минуту, он вытащил из машины и посте-
лил на траву клетчатый плед, уселся сам и меня пригласил.
— Знаю, о продавцах песен не слагают,— говорил он.— Что-
то не помню я таких песен... Но нам и без них кое-что перепа-
дает,— Батако глянул на меня, пытаясь понять, видимо, как я
отношусь ко всему этому.— Такие вот дела,— продолжал он.—
Мой напарник уходит на пенсию. Думал я, думал, кем его за-
менить, прямо извелся весь. А вчера вечером вспомнил о тебе,
и сразу спокойно и радостно стало у меня на душе...
— Мне не справиться с этой работой,— растерянно пробор-
мотал я.
. — Не бойся, научишься, привыкнешь! Не боги горшки об-
жигают...
Батако испытующе смотрел на меня. Он ждал, что я заго-
рюсь, запылаю, но я превратился в сырой пень. Меня нужно
было сдвигать рычагом, и рычаг у него нашелся — Батако дос-
тал из машины бутылку, конфеты и пластмассовые стаканчики.
Бутылка повернулась ко мне этикеткой — армянский коньяк с
четырьмя звездочками.
— Слово имеет «капитан»! — возвестил Батако.
Коньяка мне пробовать еще не приходилось, только слышал
о нем, и вот представился случай познакомиться. Пока я раз-
мышлял обо всем этом, Батако наполнил стаканчик, схватил
меня за шиворот, и не успел я ахнуть, как мое знакомство с
298
«капитаном» состоялось. Потом мы перешли с ним на «ты», и я
стал мягким, говорливым и сентиментальным. Я уже открыл
было рот, чтобы поведать другу детства о своей любви, но Ба-
тако, опередив меня, положил тяжелую руку на мое плечо и
заговорил:
— Чувствую я, пришло мое время... Пора играть свадьбу,
и я решил, что лучшего шафера, чем ты, мне не найти.— Бата-
ко приосанился.— А кто голубка, которая влетит в мой дом?
Кто она? — он приблизил свое лицо к моему и прошептал*. —
Она находится так близко, что я слышу ее дыхание...
Я спросил, будто стрелял в упор:
— Ты имеешь в виду Кати?
— Я знал, что мы поймём друг друга! — обрадовался Ба-
тако.— Ты будешь главным заправилой на свадьбе!.. А теперь
скажи мне — одобряешь мой выбор? Только ничего не скрывай
от меня... Что о ней говорят? А? Ведь даже в сплетнях кроется
доля правды...
Вечером на ферме состоялось комсомольское собрание. Оно
затянулось, и в село возвращались мы уже в темноте. Дороги,
хватало и для песен, и для шуток. Я и пел со всеми, и смеял-
ся, но весело мне не было. Доярки, заметив это, взялись чесать
языки:
— Не заболел ли ты, Гарцо? Или" аппетит у тебя пропал?
— Ну и конкурс устроила наша Кати! Говорят, женихов,
имеющих собственные машины, вместе с Батако стало пятнад-
цать!
— И наш поглядывает на нее! Только на что он надеется —
непонятно!
Это в мой огород бросили камень.
От камня, который бросили в тебя, можно увернуться, от
слова же — никуда не денешься. Слово ранит даже сквозь вре-
мя...
В эту ночь я долго не мог заснуть. Пуховая подушка каза-
лась мне жесткой, как колода для рубки дров. Едва я закры-
вал глаза, как мне представлялся длинный дом в конце нашей
улицы. Вот я подхожу, осторожно открываю окно, кладу на по-
доконник алый тюльпан...
Нет, мне никогда не сделать этого, нет!..
Среди ночи я вскочил с постели: мне приснилось, что Кати
в белом свадебном платье входит в дом Батако... В отчаяньи я
выбежал во двор, прислушался.
~о весь голос хохотали серебряные звезды на небе.
299
Я вернулся в дом, упал на кровать.
Переделав все свои дела на ферме, я взял с собой учебник
алгебры и пошел к пруду, в тень тополей. Впрочем, я знал, что
заниматься не буду: задача, которую задала мне жизнь, была
посложнее алгебраических. Я лег на траву, подложил под го-
лову учебник и закрыл глаза. Бессонная ночь дала себя знать,
и я не заметил, как уснул.
Разбудили меня чьи-то шаги. Подняв голову, я увидел не-
знакомого парня, стоявшего рядом.
— Прости, что потревожил тебя,— сказал он.
— Это мне нужно просить прощения,—улыбнулся я,— улег-
ся на твоей дороге.
Он смотрел на меня сверху вниз, я на него — снизу вверх.
Парень шагнул — осторожно вынес вперед негнущуюся правую
ногу, пошатнулся, но левая нога тут же поспешила на помощь,
и вся тяжесть тела пришлась на нее.
— Я присяду, пожалуй,— сказал он, виновато улыбнувшись.
Он медленно опустился на землю, и я увидел такое, что за-
быть невозможно... Правая рука пришельца выпрямилась, как
палка, и застыла, пальцы свело судорогой. Парень рванулся,
словно пытаясь спастись, убежать от надвигающегося кошма-
ра, но было уже поздно... Так падает птица с перебитыми кры-
льями...
Руки незнакомца оледенели, холод их остудил *мои ладони.
Чтобы подбодрить себя, я представлял, как эти руки косят се-
но, держат штурвал комбайна или смычок фандыра...1
Я не заметил, как возле нас очутилась Кати. Теперь четыре
руки сражались с болезнью... На четырех кольях можно спле-
сти плетень, на четырех столбах — поставить дом...
— Ему лучше,— словно думая вслух, проговорила Кати. Она
достала из кармана платочек, вытерла пот со лба незнакомо-
го парня.—Ему стало лучше...
Глаза незнакомца наполнялись светом. Он долго смотрел в
небесную синь, потом ясным голосом произнес:
— Вот я и пришел к тебе, Кати...
Радость озарила лицо девушки.
— Здравствуй, Керим>— тихо проговорила она.
— Вот я и пришел,— повторил Керим.
Слова его гремели, как лучи весеннего солнца, и Кати вби-
рала это тепло, как мерзлая земля. Тепла было столько, что
оно коснулось и меня...
Фандыр — музыкальный инструмент.
300
Мы идем по дороге, я и Кати. Вокруг такая тишина, что
в ней глохнут наши шаги. И кажется, что в тишине этой едва
слышно звучит волшебная песня — может быть, где-то пастух
играет на свирели?
— Знаешь, Гарцо,—говорит Кати,— я перед тобой в боль-
шом долгу. Ты даже не догадываешься, в чем дело... Я ждала
Керима, очень тосковала,—она задумчиво улыбалась своим
воспоминаниям...
. ...Отец Керима был лесничим. Сколько деревьев спас он от
базжалостного топора! Дровосек, который сидит на арбе, пол-
ной дров, едет домой с песней. Тот же, кто возвращается из
леса порожняком, прячет в сердце злобу. Лесничий не раз ло-
вил браконьеров и штрафовал их, и кто-то в отместку пустил
слух, что он накопил полный сундук денег и скоро уедет в го-
род и станет жить там в свое удовольствие...
Лесник, как дерево, поваленное бурей, умер внезапно, ос-
тавив жену и четверых сыновей. Старшим из них был Керим,
он и заменил отца. Парень стал работать в лесничестве и учить:
ся в вечерней школе. Окончив школу, он поступил в институт.
Там Кати и познакомилась с ним. Перейдя на четвертый курс,
они решили пожениться... В то лето Кати уже не осмеливалась
пробегать по двору босиком — она ждала сватов.
Но сваты не пришли в назначенную субботу. Не пришли
они и на второй день, а на третий Кати узнала, что Керим,
схватившись в лесу с браконьером, был ранен... Трудным был
путь девушки от своего порога до больницы, в которой лежал
ее жених...
Потом Керим уехал лечиться в санаторий, в Абхазию...
— Только не обижайся, Гарцо,— улыбнулась Кати,— но ты
всегда напоминал мне Керима... Ты такой же застенчивый, не-
многословный...
Домой я пришел еще засветло. Умылся, переоделся и толь-
ко прилег на диван отдохнуть, как увидел свой старый проиг-
рыватель... Помню, соседки приходили к нам послушать музы-
ку, я заводил им пластинки, ставил их одну за другой...
Едва я подумал о музыке, как перед глазами моими пред-
стала та площадка возле сельского клуба, на которой мы го-
няли юлу... Бледная луна осветила площадку, заиграла гармо-
ника... Кто-то схватил меня за шиворот и поднял, точно котен-
ка... Прозвучал чей-то громоподобный голос:
— Сейчас будет танцевать Гарцо!..
Я вскочил с дивана.
С легким шипением кружилась пластинка... Пол в комнате
301
стал скользким, как дорога в гололедицу... Кто-то мелькнул в
окне... Это был мой давний, лютый враг...- Как только я увидел
его, ноги мои подкосились, а он, хихикнув, скрылся на мгнове-
ние и появился вновь. И не один — с ним была моя мать, со-
седка, еще одна соседка, еще одна, все наши доярки, фотограф
Кима, садовод Гаги, продавец Батако, Кати и Керим..." Враг
мой снова хихикнул, и вслед за ним захохотали все собравшие-
ся у окна, захохотали стены комнаты, деревья во дворе...
Нет, враг мой, нет!
Я повернулся к окну и громко, чтобы на всю улицу было
слышно, крикнул:
— Орц-тох!
Я заплясал, закружился, как юла...
Дети
Великого
Гато
1
Сквозь щели ставен в комнату рвался радостный свет ве-
сеннего утра. Туган встал, задернул занавеску, снова лег и за-
крыл глаза. Торопиться ему было некуда. Утро не обещало ни-
чего нового, ничего он и не ждал от него. Солнце поднимется
в зенит, потом опустился за горы—пройдет еще один пустой,
бесхлопотный, скучный день. Как вчера и позавчера, как завт-
ра и послезавтра...
Скрипнула, отворяясь, дверь. Туган натянул на голову одея-
ло, давая понять, что день его еще не начался и начнется не
скоро.
Послышались тихие, осторожные шаги. «Отец»,— сразу же
понял Туган. Только он мог войти так неслышно, только от не-
го так пахло соляркой.
Сколько раз этой весной Туган видел своего отца? Пашет
тот от зари до зари, будто конец света настанет, если колесо
его трактора выйдет из борозды. Когда он бывает дома, Увадз,
отец Тугана? Забежит иногда на минутку, робко, на цыпочках
подойдет к спящему сыну, и разнесется по комнате неистреби-
мый запах солярки.
Тугану хочется выглянуть из-под одеяла, увидеть светлое,
смущенное лицо отца, но что ответит Туган, куда спрячет гла-
за, если отец заговорит с ним?
Увадз остановился посреди комнаты, постоял, глядя на сы-
на, потом шагнул вперед, наклонился и прошептал, словно ра-
достную тайну выдавая:
— Я не вернусь сегодня. В сарае тяпка. Возьми ее и прой-
дись по огороду...
Раньше, когда Туган был маленьким, отец, разбудив его ут-
ром, говорил тем же тоном: «Вставай... Забирайся ко мне на
плечи... Пойдем в магазин... Накупим всего-всего...» Как давно
это было...
— Не ленись... Отдыхать лучше в полдень, в жару...
Туган знает: неразговорчив отец, роняет слова, будто по зер-
нышку в пустой мешок бросает. Знает и другое: отец ищет по-
зоз
вода поговорить с ним, а уж слова, которые он припас для сы-
на, одно горше другого. Вот-вот, кажется отец начнет разговор,
но нет, все не может решиться. Постоит посреди комнаты, по-
вздыхает, повернется и уйдет. Все невысказанное унесет с со-
бой. Как вчера и позавчера...
Когда отец отшагал уже полдороги до поля, Туган встал,
умылся наскоро, пошарил в шкафу, нашел зачерствелый ло-
моть пирога с сыром и, откусывая на ходу, пошел через двор
к сараю.
Тяпку, наверное, целый год не точили, на острие ее можно
было танцевать босиком. Туган хотел привести ее в порядок,
но, пока будешь искать молоток да камень какой-нибудь вме-
сто наковальни, пока отобьешь острие и заточишь его напиль-
ником, утро кончится и начнется жара. Волоча за собой тяпку,
он вышел было из сарая, но тут лее вернулся, увидев соседскую
старуху Сопо. Она приходилась ему какой-то дальней родст-
венницей по отцу.
Случалось иногда — дом Увадза вдруг мертвел. Не курил-
ся дым над трубой. Увадз, мать Тугана Ниффа и сам Туган
сходились под одной крышей, но родной очаг не грел их. Они
входили в дом, будто в холодный омут ныряли. Ни слова не
услышишь, ни звука. И тогда, как по тревоге,прибегала к ним
Сопо. Разгорался огонь в печи, появлялось парное молоко в
подойнике, в шкафу — горячие пироги...
Плетень между их огородами был реденький, как решето.
Старуха копошилась на своих грядках и тоже заметила Туга-
на. Теперь она не уйдет. Она глаз с него не спустит, и работу
оценит, и инструмент, а язык у старухи, как бритва. Сопо—•
не Увадз, &а словом в карман не полезет.
Когда Туган появился наконец в огороде, Сопо выпрями-
лась, опираясь на рукоять своей тяпки, и ехидно, усмехнулась:
— Утром стук молотка далеко слышится...
— Может, и тебе надо поточить что-нибудь? — так же ехид-
но осведомился Туган.
— Ладро, ладно! — махнула рукой старуха.— Нагнись, а
то вон уже вьюнок по тебе полез...
Когда Туган прополол площадку, которой хватило бы для
свадебных танцев, Сопо подняла голову.
— Что молчишь? — спросила она.— Ты ел?
— Не помню,— Туган выпрямился, пощупал живот, озада-
ченно пожал плечами,— вроде бы ел, а вроде и нет... Придется
на рентген .сходить, проверить...
Старуха покачала головой, бросила тяпку и резво засемени-
ла к дому. Вскоре она появилась с белым узелком в руке.
304
Пройдя вдоль плетня в дальний конец огорода, она поставила?,
узелок, сквозь который проглядывали края тарелки.
Туган, сглотнул слюну, вопросительно глянул на старуху.
— Работай, работай! — заворчала Сопо.— Осла, чтобы не
ленился, морковкой приманивают.
— Хочешь, друзей позову? — предложил Туган.— За десять.
минут всю работу сделаем.
Старуха молча полола свою грядку.
— Стоит только свистнуть...
— Зачем свистеть?—усмехнулась Сопо.—Возьми в руки рог
с аракой, и они тут же слетятся.
Когда солнце перевалило за полдень и Туган добрался на-
конец до белого узелка, в огороде появился низкорослый, юр-
кий Толас. Он деловито подсел к Тугану и так ретиво принял-
ся за еду, будто три дня до этого' голодал. Проглотив не жуй
последний кусок сыра, он весело подмигнул Тугану:
— Сегодня в нижнем конце села свадьба!
— Чья?
— Какая нам разница?! Там у нас свой человек — Сиука.
Он просил меня, приходите, мол, обязательно.
— Выпить тебе захотелось, вот возомнил, что приглашают...
Сиука... Рано или поздно Туган должен был встретиться с
ним, рассчитаться наконец за все. Сколько раз уже Тугаи со-
бирался сделать это, но все откладывал, сдерживал себя. Не
потому, что боялся, нет. Останавливало другое: об этой драке
сразу же узнала бы Хани. Позабыв обиды, она примчалась бы
из города, а уж отчитывать — это Хани умеет...
Но если Сиука приглашает, отчего бы и не пойти? До дра-
ки, может, дело и не дойдет, а поговорить с ним, словом слова
выманить нужно.
— Слушай,— сказал Туган,— раз ты затеял доброе дело,
сделай его как следует...
— Понял! — вскочил на ноги Толас.— Мы с Сиука выйдем
тебе навстречу, схватим под руки — пусть все видят, что мы си-
лой тащим тебя:
Сиука, встретивший Тугана, улыбнулся ему, как старому
другу:
— Пойдем, пойдем скорее!
— Боюсь, надолго это,— озабоченно нахмурился Туган.
— Никто тебя не задержит,—сказал Сиука.— Тебе и То*
ласу я отдельный стол накрою.
Путь от ворот дома, где была свадьба, до накрытого стола
показался Тугану бесконечным. Тугана заметили сразу. Ему
20 Небесное зеркало
305
хотелось подойти к собравшимся во дворе, поздороваться, но
люди смотрели на него недружелюбно, настороженно. Туган,
смутившись, опустил голову.
Когда сели за стол и Толас, возбужденно хихикая, стал по-
тирать руки, Туган ткнул его локтем:
—: Сиди спокойно. Мы в гостях.
Нет, подумал он, сегодня нельзя. Ни о какой драке здесь и
речи не может быть. Люди не простят мне, если я на свадьбе
затею что-нибудь. Ни за что не простят...
Туган так ни разу и не встал из-за стола. Сидел молча, ду-
мая о своем. Даже на танцы не пошел взглянуть.
Когда время приблизилось к ночи и гости начали произно-
сить прощальные тосты, к Туга ну подсел Сиука и, припав гу-
бами к его уху, прошептал:
— Ты должен выпить со мной. Пойдем.
— Я тороплюсь,— слабо возражал Туган,— мне надо ухо-
дить.
— Тогда не стоит терять времени. Идем скорее...
Они зашли в кладовую. Сиука запер за собой дверь, отку-
порил бутылку, налил по стакану. Выпив, Сиука опустил на
плечо Тугана тяжелую руку:
— Давай поговорим...
В другом месте Тугаи сбросил бы руку Сиука, но тут сдер-
жался.
— Я давно хочу тебя спросить,— глаза Сиука чуть повлаж-
нели,— почему ты не любишь меня?
— Такие вопросы задавай девушкам,— усмехнулся Туган.
. — Нет, ты скажи,— упорствовал Сиука.— В чем дело?
— Я пойду,— сказал Туган.— Спасибо за все.
— Нет,—замотал головой Сиука,—подожди меня на улице.
Он догнал Тугана, взял его под руку, потянул за собой:
— Давай зайдем к нам...
— Хватит на сегодня,— отмахнулся Туган.— Пойдем лучше
посидим у реки.
Они двинулись к лесу, туда, где виднелись строения колхоз-
ных ферм, к реке, журчанье которой было хорошо слышно в
ночи. Едва они вышли за село, как их нагнал Толас.
— Я тоже хочу с вами,— пролепетал он, качаясь, как хилое
деревце на ветру.
— А не помнишь ли ты, где твой дом? — усмехнулся Туган.
— Во-он,— Толас, потоптавшись на месте, ткнул пальцем
*в сторону села.
— Вот и шагай туда,— подтолкнул его Туган.— Понял?
Туган смотрел, как Толас, едва переставляя неверные ноги,
306
бредет по дороге, а Сиука, вдруг засмеявшись, спросил:
— Помнишь, как ты" умел свистеть в детстве? Сейчас не
сможешь уже, наверное...
Если засвистеть здесь, услышат на фермах, подумал Туган.
Сегодня ему не хотелось напоминать людям о себе. Он не забыл,
как смотрели на него там, на свадьбе.
— Жизнь — хитрая штука,— как бы размышляя вслух, го-
ворил Сиука..— Человек всегда должен знать, кому он может
свистнуть в трудную минуту.
«Уж тебе-то я не свистну»,—усмехнулся про себя Туган, ш
вспомнилось ему, как Сиука, когда учился в школе, таскал тай-
ком кое-кому из учителей то фрукты, то овощи, то араку. Ре-
бята смеялись над ним, говорили, что скоро он начнет дарить.
учителям поросят.
Окончив школу, Сиука не стал поступать в институт. Нет,.
он устроился на молочную ферму, схватился за коровьи соски...
Они свернули с дороги и пошли вдоль реки. Под ногам»
хрустела, перекатываясь, мелкая галька.
— Я чувствую,— говорит Туган,— ты хочешь что-то сказать,,
да все тянешь...
— Боюсь, ты не так поймешь меня...
— Тогда поговорим в другой раз.
— Слушай,— Сиука остановился,— есть возможность сде-
лать деньги...
— Разве я мешаю тебе? — пожал плечами Туган.
— Давай сделаем это вместе. Из тех, кто на твой свист вы-
бегает,-тоже кое-кого возьмем... Ехать можно хоть сейчас.
Интересно, размышляет Туган, зачем я ему понадобился?
Что это он меня умасливает? А-а, догадывается он, ему нужны
люди... Бригада во главе с Сиука... Хмельная мешанина воро-
чается в голове Тугана. Ехать можно хоть сейчас... Но я уже
ездил, мелькает трезвая мысль, ездил...
Многих односельчан Тугана заманила эта дальняя дорога.
Россия велика, и, если смотреть из тесной Осетии, кажется, что-
где-то можно приспособиться, урвать, ухватить свой кусок. И
снаряжаются наспех дикие бригады, едут, мчат, стараясь обог-
нать друг друга, заключить выгодный договор и работать день
и ночь, думая только об одном — деньги, деньги, деньги... Кто
знает, с чем возвращались любители дальних странствий — он,
Туган, не заглядывал к ним в карманы. Но с чем вернулся он
сам, Туган помнит хорошо. В прошлом году и его соблазнили.
Ехали долго, с пересадками. Добрались наконец до-
места, взялись за работу. Но Тугану уже не хотелось денег. Он
изнемогал. от песчаных бурь, от изнуряющей жары тех мест:
307"
.даже ночью, когда и двери и окна были распахнуты настежь,
он дышал, как рыба, выброшенная на берег...
— Я знаю самую настоящую целину,— голос Сиука слышал-
ся будто издали.
— Давай-ка отложим этот разговор,— сказал Туган и доба-
;-вил заплетающимся языком чуть слышно: — Последний стакан
. давит на меня, как могильная плита.
Сиука схватил его за рукав:
— Слушай, куда мы плетемся?
— Перемет свой хочу проверить, может, форель попалась...
Вон, возле шиповника...
— Браконьерствуешь? — усмехнулся Сиука.
Тугаи резко остановился, высвободил свою руку.
— Может, и ты послушаешь меня?
— Да уж пойму тебя не хуже Толаса...
Тугану хотелось сказать что-то значительное, но он никак
не мог собраться с мыслями и, злясь на себя, стал говорить
вовсе не то, что следовало бы сейчас, и не так; язык едва во-
рочался, голос звучал глухо, слова, как булыжники, падали
.каждое само по себе: ,
— Ты и сам знаешь эту сказку... Они учились в школе вме-
сте... Но один получил аттестат, а другой — нет... Многие гото-
вились поступать в институт.,. А тот, о ком я тебе говорю, с
-аттестатом под мышкой пошел на ферму коров доить...
— Когда закинул перемет? — безразлично спросил Сиука.-*
Может, зря мы поперлись в эту даль?
— Совсем не зря... За то, что он доил коров, ему дали бу-
мажку, в которой было написано: «Вот настоящий человек, мы
•верим ему, откройте перед ним дверь института»...
— Без бумажки ты букашка! — хохотнул Сиука.
— Стал этот человек студентом,— гнул свое Туган.— Ко-
ровы мычаньем проводили его в светлый путь....
— Может, хватит, а?—поморщился Сиука. — Что-то голо-
ва трещит....
Споткнувшись о камень, он тяжело повалился на землю.
Туган поднял его, поставил на ноги и потащил за собой. Сиу-
<ка спотыкался обо все, что попадалось под ноги: о камни, о
пни, о кочки...
— Душно,— стонал он.— Хоть бы ветерок подул. Остано-
вись, давай хоть закурим...
Туган еще чувствовал силу в себе, и он не верил Сиука, по-,
дозревая, что тот не так пьян, как притворяется, чтобы увиль-
нуть от разговора, А разговор только начинался...
— Наш дояр стал учиться заочно... Нашел себе работу...
308
Решил обосноваться в городе... Начал захаживать в общежитие
мединститута... Там жила одна девушка, его односельчанка...
Едва он проговорил это, как Сиука, увлекая его за собой,
ухнул в яму, Туган ударился коленом о камень и, вскипев от
злости, вскочил, поднял Сиука, тряхнул его изо всех сил:
— Кончай свои фокусы! Стой!
Нет, разговор не получился. Жалея, что он затеял его се-
годня, Туган молча тащил обвисшего Сиука и думал о Хани.
Его мысли мелькали, одна опережая другую, исчезали и воз-
никали вновь, горячечные, бредовые, безумные...
Из города в село приполз слушок. По дороге он оброс, на-
верное, и руками, и ногами. Туган долго ничего не знал.^ но вот
наконец дошло и до него... Сиука, оказывается, стал слишком
часто наведываться в общежитие к Хани. Услышав это от То-
ласа, Туган сломя голову бросился в город, но Сиука там не
нашел. Не нашел он и Хани. Весь вечер просидел он, ожидая
ее в общежитии мединститута, и одна из ее соседок рассказала,
что Сиука действительно бывает у них...
— Прошу прощения,— Сиука вялой рукой ткнул куда-то в
темноту,— зайду-ка я за дерево...
Перемигивались звезды на небе, убаюкивающе журчала
река.
Туган постоял, ожидая, потом сел. Ощутил ладонью ласко-
вую землю. Лег, прижавшись к ней щекой. Земля плавно по-
качивалась, и было так хорошо и покойно в мире...
2
Проснулся он от обилия солнечного света. В комнате было
так тихо, что если бы ласточка села на крышу, он бы услышал.
Туган с наслаждением потянулся и вдруг замер, только теперь
•поняв, что проснулся в чужом доме: чужая люстра свисала с
потолка, чужой шкаф стоял у стены. На подоконнике — горшки
с цветами. На полках — корешки аккуратно составленных книг.
Глянув на них, Туган подумал, что давненько уже не читал ни-
чего, с самой школы, пожалуй...
Рядом, у кровати, на спинке стула висели его брюки, почи-
щенные и выглаженные чьей-то заботливой рукой, черным глян-
цем сверкали его старые башмаки.
«Что это за дом?—раздумывал Туган.—Кто привел меня
сюда? Кто позаботился обо мне?»
Он попытался воскресить в памяти события прошлой ночи.
Туган почувствовал боль в ноге, ощупал саднящее, распухшее
жолено... Да, Туган тащил Сиука, они шли, спотыкаясь, по бе-
309
регу реки, но что было потом? Что-то ведь. было, наверное?..
Нет, память его вчера уснула раньше его самого.
Туган сел и потянулся было к брюкам, но тут послышались
чьи-то шаги, и он поспешно нырнул под одеяло.
Отворилась дверь, и в проеме ее возник, как в рамке порт-
рета, председатель колхоза Шахам. Он стоял, упираясь своими
большими руками в косяк, и улыбался. Кого угодно ожидал
увидеть здесь Туган, но не Шахама, не этой приветливой его,
спокойной улыбки.
— Люблю поваляться утром в постели,— смущенно пробор-
мотал Туган.— Привычка у мейя такая...
— Нина спала здесь,— сказал Шахам, и улыбка его погас-
ла.— Она тоже любила поспать...
Значит, я в доме Шахама, понял Туган. Этот дом всегда ка-
зался ему таинственной страной, в которую, как ни старайся,
все равно не попадешь. Дом этот красив был своими обитате-
лями. Здесь жили Шахам й его жена Залухан. Здесь жила ве-
селая синеглазая Нина... У Шахама и Залухан долго не было
детей, поговаривали даже, что они собираются разойтись из-за
этого... Потом родилась Нина, и жизнь их засветилась радост-
ным светом... Ярок был • этот свет, но недолог. Умерла Нина.
Как-то вдруг, внезапно. И снова Залухан и Шахам остались
одни...
Шахам вошел в комнату, снял широкополую войлочную шля-
пу, пригладил ладонью седые волосы. Сел за стол, опустил
тяжелые руки на колени.
— Ну, что молчишь? — спросил он.
— Разве кто-нибудь давал мне слово? — пожал плечами
Туган.
— Слово? — нахмурился Шахам.— Раз ты его просишь, да-
вай соберем село, позовем твоих приятелей и послушаем вас.
— А что?! Если посадите нас в президиум, мы найдем что
сказать!
— Почестей вам не хватает? Пора, значит, наградить вас
по заслугам!..
Слова эти задели Тугана, и ему захотелось ответить тем
же, напомнить Шахаму кое-что, заглянуть в его прошлое...
Разное говорили про Шахама. Рассказывали, что в моло-
дости он из-под самого носа старших, сидящих за праздничным
столом, мог утащить символ их мудрости — вареную телячью
голову. А украсть на свадьбе чашу с медом, приготовленную
для причастия,— это был сущий пустяк для него. Но говорили
также, что Шахам лучше всех плясал и всегда был первым в
работе... Однажды кто-то оклеветал его. Он узнал об этом
310
днем, а ночью дом клеветника сгорел дотла. В ту же ночь Ша-
хам исчез из села, как в воду канул. Вернулся он спустя мно-
го лет, уже после войны. Жизнь, видно, нел-асково обошлась с
ним — он поседел, стал молчаливым, вспыльчивым.
— Молодость не повторяется,—голос Шахама помягчал. —
В молодости человек должен гореть, свет от него должен исхо-
дить...
— Ваше время было другое,-^ сказал Туган, как бы согла-
шаясь с ним и завидуя,— время соломенных крыш... Свет мо-
лодости тогда мог превратиться в зарево пожара...
Шахам, пристально глянув на него, встал, прошелся по ком-
нате, взялся за спинку кровати, помолчал.
— В глаза мне об этом никогда не говорили,—произнес он
наконец,— все больше намекнуть старались. Точь-в-точь, как ты
сейчас.— Шахам опять замолчал, потом улыбнулся вдруг.— Ког-
да сгорел этот дом, меня, наверное, все проклинали, даже ро-
дители... А зря. Я в то время был уже далеко от села и знать
ничего не знал о пожаре...
Туган затих, смутился — чужая жизнь раскрывалась перед
адм, жизнь человека, которого он и уважал и побаивался.
— Закончили мы нашу сельскую школу и потянуло нас в
город,— рассказывал Шахам.— Люди тогда на край света шли,
куда угодно, лишь бы учиться... Был у меня друг, ты не зна-
ешь его, он не вернулся с войны... Пришли мы с ним к пред-
седателю сельсовета, просим: пошлите нас на рабфак, хотим
учиться. Председателем был тогда один человек... Жил он в
верхнем конце села. Покойника худым словом грех вспоминать,
но и хорошего о нем не скажешь... Уперся он, ни в какую. Нам,
говорит, ученые головы не нужны, нам нужны рабочие руки...
А сын его собственный тоже ходил в нашу школу, еле-еле тя-
нул. Кто-то из учителей сказал ему однажды: на твоем лбу
только орехи колоть...
Кто же он, этот житель верхнего конца села? — Туган стал
■вспоминать всех председателей. Одного, второго, третьего... Но
они живы. Кто же тот, о ком рассказывает Шахам?
— Он часто засиживался в сельсовете допоздна. И в тот
вечер он был там. Мы залезли в окно, подступили к нему... В
руках — отцовские кинжалы,— Шахам улыбнулся.— Что бы мы
делали с кинжалами, если бы он отказал?! Но председатель,
перепугавшись, подписал наши бумажки, шлепнул печатью —
дело было сделано. Но задерживаться после этого в селе, сам
понимаешь, мы не могли...
Шахам замолчал. Что еще крылось за его словами? Почему
*>н не называл имен? О чем думал сейчас?
311
— А пожар? — спросил Туган.— Кто же спалил дом?
— Это и сейчас можно установить. Надо смастерить не-
большой домик с соломенной крышей, позвать сына того пред-
седателя, взять кресало, чиркнуть, раздуть трут, сунуть его в
солому и смотреть в глаза сына председателя.
— Кем он стал? — спросил Туган.— Он закончил школу?
— Не только школу... Он времени зря не терял.— Шахам
повернулся к Тугану, и взгляды их встретились.— Все это де-
ла прошлые... Знаешь, что я тебе скажу? Страшно, когда о>
своем прошлом человек вспоминает с горечью...
Туган растерянно смотрел на него.
— Я часто слышу о тебе,— продолжал Шахам,— и о твоих,
друзьях тоже... И то, что о вас говорят, мне не хочется сейчас
повторять. Да ты и сам знаешь... Пить араку и бездельни-
чать — это вы умеете. А что потом? Что ждет вас в будущем?
Туган со всей остротой почувствовал неловкость своего по-
ложения. Он увидел себя со стороны, лежащим в постели пе-
ред Шахамом, и ему захотелось провалиться сквозь землю.
— Вот ты спрашиваешь про сына того председателя,— слы-
шал он ровный голос Шахама.— Он стал не лучше, чем был»
но не о нем сейчас речь. Речь о нас с тобой... Как нам оправ-
даться перед селом?
Шахам умолк, потом улыбнулся, и лицо его сразу разгла-
дилось, помолодело..
— Господи, что же сижу?! Гость-то до сих пор без завтра-
ка!..
Он вышел из комнаты. Туган, вскочив, стал одеваться.
«Гость...—казнил он себя.—Как же все-таки я оказался здесь?
Почему я не у Толаса? Если бы я проснулся в сарае у Сиука»
мне не пришлось бы удивляться. Но почему я здесь? Как это
случилось?..» Память молчала, как немая...
Если бы Состыкк нашел его там, у реки, он не оказался бы
в доме Шахама. Если бы Туган ночевал у Цыппу, никто не
почистил, бы его туфли. Он знать не знает, есть ли утюг у Аз-
рыма, вот арака у него всегда есть р- это ему известно. Тугай
перебрал всех своих друзей, тех, чьи ворота он открыл бы и с
завязанными глазами, а думал все время о Шахаме. Каким-то
непостижимым образом тот заставил его встретиться с самим
собой, и встреча эта получилась безрадостной.
Дверь в комнату осталась открытой, и Тугану представи-
лось, как Шахам тащил его в дом: волочащиеся по земле ноги,
бессильно повисшая голова... Картина .„эта была отвратитель-
ной, но он досмотрел ее до конца. И, досмотрев, увидел все эта
снова, с той только разницей, что у порога стояли теперь отец,.
312
Сопо и Хани, стояли и смотрели, как Шахам несет его пьяного.
Туган повернулся к окну, ему захотелось выпрыгнуть на
улицу и сбежать. От Шахама, от себя самого... Но куда убе-
жишь от себя?
— Что задумался? — окликнул его из кухни Шахам.— Пы-
таешься предсказать завтрашний день?
— Нет,— виновато улыбнулся Туган,— пытаюсь перекинуть
мост от вчерашнего вечера к сегодняшнему утру.
— Ну, и как?
— Не получается!..
— Не хватает помощников? Толаса? Цыппу? Состыкка?..
Вы ведь привыкли наводить мосты сообща...
Он замолчал, не договорив.
С улицы донесся гул приближающейся машины. Шахам вы-
шел из кухни, прислушался.
— За мной едут,— сказал он.— Где моя шляпа? — Он во-
шел в комнату, улыбнулся: — Хорошо, что мы успели погово-
рить... А завтракать тебе придется одному, сам хозяйничай...
Машина подкатила к воротам, пронзительно и нетерпеливо
взревел клаксон. Шахам глянул на Тугана, положил руку на
€го плечо:
— Все правильно... Оглянуться на прошлое полезно. Но
мост, по которому ты пройдешь в завтра,— важнее. А мост этот
рано или поздно придется наводить...
Нет, завтракать Тугаи не стал. Едва машина отъехала от
ворот, он выскочил из дома, чтобы, не дай бог, не встретиться
€ще и с Здлухан, женой Шахама...
3
Долго и бесцельно бродил Туган по безлюдным сельским
улицам. Все были в поле — работы невпроворот. Можно было,
конечно, пойти к Толасу, но тот спал наверняка, а, проснув-
шись, чем бы развлек Тугана? Разговорами о том, как плутал
вчера, возвращаясь домой? Или о том, как болит с похмелья
голова?
Нет, Толас не смог бы объяснить, почему он, Туган, сегод-
ня чувствует себя чужим в родном селе, ненужным, почему зна-
комые с детства улицы кажутся ему холодной пустыней... А ес-
ли ты чужой в собственном доме, где же ты свой?..
Хани, мелькнула мысль. Он разыщет ее, уведет, они сядут
на скамейку где-нибудь в парке, и пусть она ругает его, гово-
рит все, что угодно,— речь ее покажется ему светлой и радост-
ной музыкой...
313
Туган свернул к автобусной станции, дождался автобуса*
сел, положил руки на спинку переднего кресла, опустил на ру-
ки голову и до самого города не поднял ее. Люди, ехавшие с
ним, думали, наверное, что он спит.
Весь день он слонялся по шумным городским улицам, не
смея ступить на ту, которая вела к общежитию мединститута.
Что сказал бы он Хани? Слушать ее — это полдела, но слово
ведь требует ответа. О чем говорил бы Туган? О чем угодно,
только не о себе, не о своих делах, не о своей жизни. А гово-
рить о чем угодно, отшучиваться он сегодня не мог...
В село Туган вернулся с последним автобусом. Домой идти
не хотелось и, заметив сидящую на крылечке Сопо, он подошел
к ней.
— Добрый день, Сопо,—поздоровался Туган.— Что это
свет у тебя не горит?
— А чего зря жечь его?— грустно улыбнулась Сопо.— В до-
ме-то никого нет... Только мотыльки залетают...
Что-то слишком задумчива была она сегодня. Может, ее
растревожили голоса, доносившиеся с соседних дворов? Может
быть, слыша их, она вспомнила сына, погибшего на войне, и
сердце ее сжалось, и представилось ей, как жилось бы, если
бы сын ее, Сидамон, вернулся домой, сыграл свадьбу и появи-
лись бы у нее внуки...
Раньше Туган не задумывался об этом. Старуха казалась
ему вечной, как горы, видневшиеся вдали, и такой же суровой.
Вздохнув, он присел рядом с ней.
— Сопо,— сказал он,— если бы вдруг к тебе явился голод-
ный лесоруб, ты смогла бы накормить его?
— Совести у тебя нет!—встрепенулась она.— Если Сопо не
сумеет встретить гостя, зачем же ей жить еще на свете?!—Она
косо глянула на Тугана, и в голосе ее послышалась насмеш-
ка:— Лесоруба-то я вижу, но где его дрова?
— Дрова назад в лес сбежали, арба поломалась, топор по-
терялся...
Сопо .накрыла стол, и Туган долго, с удовольствием ел.
Обычно старуха не позволяла засиживаться допоздна, но се-
годня не торопила его, сидела рядом, и они негромко и мирно
беседовали. Туган — черпак, Сопо — родник воспоминаний. Уж
она-то должна была знать того председателя, о котором рас-
сказывал Шахам. Она многое знала, старая, неразговорчивая
Сопо.
Туган начал издалека.
— Сопо, скажи правду,— сказал он,—неужели Толас, я и
другие ребята... неужели мы такие плохие?
314
— Если бы на лбу пустого человека вырастали рога,— не
медля ответила старуха,— на твоем лбу они появились бы в
первую очередь!
Туган обескураженно глянул на Сопо — он не ждал такого
резкого ответа.
*-- Пройдет время—все забудется,— махнул он рукой.—
Вспомни, Сопо, Шахам в молодости тоже не был святым...
— Нет, мое солнышко, то поколение не сравнишь с вашим.
Они, если и проказничали, то об этом хоть удобно было гово-
рить вслух...
— А дом, который сгорел? Дом с соломенной крышей?
— Дом, дом!— рассердилась старуха.— Пора наконец за-
быть об этом! Я и сама бы горло перегрызла тому, кто поджег
его! В одном исподнем люди остались, все сгорело у них.
— А ты говоришь—проказы,—покачал головой Туган.
— Что я говорю?! Разве я сказала, что это сделал Шахам?
Нет, он не поджигал, не верю я в пустую болтовню и никогда
не верила!
— Слушай, а кто был тогда председателем сельсовета, ты.
не помнишь?
— Как не помню? Имя его мне противно произносить... Отец
твоего наставника...
— Учитель Сосай? Он и есть сын того председателя?
— Почему ты спрашиваешь об этом?— подозрительно гля-
нула на него Сопо.
— Просто,— улыбнулся Туган.— Представь себе, что я сле-
дователь, а ты свидетельница.— Он накрыл своей рукой руку
Сопо, лежавшую на, столе.
— Неужели мы хуже того, чье имя ты брезгуешь произно-
сить? Нет, Сопо, ты увидишь — и я, и Толас, и Цыппу, и Аз-
рым — еще станем людьми...
— Ну, да?!—усмехнулась старуха.— Завтра же забудешь
свои слова, забудешь, как только тебе поднесут рог с аракой!
— Во времена Шахама рог был глубже колодца...
— А я и не говорю, что они араки не пробовали, но она их
не валила с ног...
— Вспоминается только хорошее. Даже черное становится
белым...
— Сопо еще никогда не врала, дорогой — обиделась стару-
ха.— Я-то понимаю, к чему ты клонишь... Пусть бы кто-нибудь
из них показался на людях в непристойном виде... И Ша-
хам, и Сидамон,— она умолкла, будто испугавшись имени сво-
его сына, которое так давно не произносила вслух. Глаза ее
повлажнели, она зажмурилась на мгновение, и голос ее снова
315
окреп:—Да, и Шахам, и другие — никто из них не позволил
бы себе такое. Как можно, чтобы тебя, молодого, здорового
кто-то тащил на себе?! Нет, нет, их ты ни с кем не сравнивай...
Единственный сын Сопо, Сидамон, пропал без вести. Куда
только не писал Шахам, где только не справлялся о нем! На-
конец поиски привели его в небольшую белорусскую деревень-
ку. Там, в школьном дворе, стоял памятник, и на нем золоты-
ми буквами были написаны имена Сидамона и его товарищей»
Трудно измерить время-, которое проходит, пока человек стоит,
опустив голову, у могилы. Когда Шахам поднял голову, он уви-
дел: возле памятника растут три юных, зеленых деревца... Вер-
нулся Шахам домой, взял Сопо за руку и повез к этим дерев-
цам, и упали горькие материнские слезы на землю, впитавшую
кровь сына...
— До этого проклятого пожара,— спокойно продолжала Со-
по,— Шахам три дня не заглядывал к нам. Сколько ни искал
его Сидамон, так и не нашел... Нет, солнышко мое, эти парни
хороших слов заслуживают... Вот сидишь ты передо мной.. Бы-
вает, разозлюсь, махну рукой, глаза бы мои тебя не видели,
потом вспомню Шахама и сердце успокаивается... Дай бог,
чтобы у нашей молодежи всегда перед глазами были такие лю-
ди...
4
Этой ночью Туган первый раз в жизни маялся бессонницей.
Он встал, едва только занялась утренняя заря и солнце не
показалось еще из-за гор, но первые лучи его уже коснулись
снежных вершин, и те загорелись, вспыхнули огромными кост-
рами.
Туган вышел из дому, пошел за село — ему хотелось побыть
одному, успокоиться, подумать. Он неторопливо брел в ту же
сторону, что и тогда, с Сиука, но сегодня Туган сторонился до-
рог. Дороги ведут куда-то, зовут, путь же Тугана был неопре-
делен, никто не ждал его.
Шахам, покидая село, знал свою дорогу. Тугаиу лишь пред-
стояло выбрать ее.
Быстрая речка Астаудон негромко ворчала в своем камени-
стом русле. Он остановился, долго, отфыркиваясь, умывался
прозрачной холодной водой, и ладони его обкалывались о гус-
тую щетину. Потом он стоял и смотрел на ивы, растущие па
берегам реки. Местами между ивами торчали кусты шиповни-
ка, барбариса, молодая поросль ольхи, и вся эта зелень полни-
лась щебетаньем птичьего хора.
Вдоль правого берега Астаудоиа тянулись кукурузные поля,
316
по левому — густо зеленела озимая пшеница, и мир этот —
юный, волнуемый утренним ветерком — казался простым и чи-
стым, как сердце пахаря.
Шахам, устремляясь в завтрашний день, видел впереди свет-
надежды. Туган же напоминал себе ржавый кинжал, которому
стало тесно в ножнах. Он шагал и шагал, уходя подальше от
людских глаз, стараясь идти там, где никогда не катилось ко-
лесо, где и пешком пройти было непросто. Но всюду путь его
пересекали большие и малые тропы, люди всюду напоминали
о себе.
Когда солнце поднялось уже высоко и стало жарко, Туган
улегся под тенистым деревом, в прохладу, и ему стало спокой-
но; он лежал и видел сквозь листья яркое небо, какая-то птич-
ка суетилась, прыгая с ветки на ветку, и, глядя на нее, он
вспомнил вертлявого Толаса. Тот, конечно, все село обегал в
поисках Тугана — еще бы, целый день не виделись! И занимает
Толаса не столько то, что Туган исчез, а то, что на след его он
никак напасть не может. Вот он забежал в дом, увидел пустую,
застеленную кровать Тугана, повертелся, озадаченный, и снова
выбежал на улицу...
Такого странного существа, как человек, рассуждал Туган,
в природе больше не найти. Мало ему земного простора, мало
того, что солнце неустанно служит ему... Нет, придумал себе,
что обязательно он должен быть кому-то нужен, необходим...
И я, я тоже думаю, что без меня Толасу недостает чего-то, че-
го-то не хватает... Ишь, чего захотелось, поняв подспудную суть
своей мысли, невесело улыбнулся Туган, нет, не поднимет То-
лас тревогу, не закричит: человек пропал нужный, незамени-
мый человек!
Он почувствовал себя ничтожно маленьким, несчастным,,
сердце его сжалось от невыразимой обиды...
Между Туганом и Хани зияла пропасть, преодолеть которую,.
казалось, невозможно.
Как-то одна из школьных подруг Хани, вздохнув, .пожало-
валась:
— Бог не всегда бывает справедлив. Одной даже имя при-
личное не достанется, а другой,— она глянула на Хани,— все
сразу — и ум, и красота...
Никто не догадывался о тайне Тугана и не мог догадаться,,
потому что он ничем не выдавал себя. Он знал — между ним и
Хани пролегла граница, на страже которой стоит учитель Со-
сай. Хани он доводился дядей по матери. Дважды Сосай под-
ставил ему ногу — два года заставил сидеть в восьмом классе
31?
ж два года в девятом... Когда Хани догнала его — она была мо-
ложе — ему уже до смерти надоело таскать одни и те же учеб-
ники, решать одни и те же задачки...
Однажды весной, перед самыми каникулами, они собрались
в классе. Мысли Тугана витали где-то далеко от школы, его
не трогал веселый галдеж ребят. Но вдруг до слуха его донес-
лось:
— У Хани полный мешок конфет, а она молчит!
— Не жадничай, девушка!
— Развязывай мешок!
— Вот,— послышался голос Хани,— все они тут, ни одной
не спрятала...
Туган поднял голову и увидел на ее раскрытой ладони две
шоколадные конфеты.
Ребята снова зашумели:
— Не надо, Хани, не трогай, я сам разверну ее!
— Хани, я же вчера во сне тебя видел!
— Ничего вы не получите! Она отдаст их тому, кто сложил
о ней песню!
Самый тихий, самый застенчивый их одноклассник незадол-
го перед этим написал стихотворение, посвященное Хани. Кто-
то перехватил его, и пошло оно из рук в руки...
— Подождите,— сказала Хани, и ребята умолкли.— Я сама
разберусь...
Она повернулась к Тугану, подошла, улыбнулась несмело,
и сердце его заколотилось так, что, казалось, все вокруг слы-
шали, как неистово оно бьется.
— Возьми,— сказала Хани и протянула ему конфету. Дру-
гую она бросила ребятам:—А это вам. Ловите!
В тот день, вечером, Туган достал из кармана размякшую
от тепла коифету,\ подбросил ее, поймал и засмеялся радостно:
— Спасибо тебе, Хани!
Начались каникулы, и до конца их было много времени, и
не надо было думать о школе, об алгебре и об учителе Сосае,
и можно было сколько угодно думать о Хани.
Как-то он встретил ее на улице. Она смущенно глянула на
него, спросила:
— Ты не сердишься на меня за конфету?..
— Подал в суд,— ответил Туган,— скоро будут разбирать
дело.
— А пока суд еще не состоялся,—улыбнулась Хани,— ты не
хочешь поехать со мной в город?
— Ладно,— сказал Туган,— поедем.
Когда они вышли из автобуса и, смущенные, пошли по мно-
$18
голюдной городской улице, и Хани засмотрелась на витрину
цветочного магазина, Туган похлопал себя по карманам:
— Сегодня обойдемся без цветов...
— Ладно,— кивнула Хани,— я подожду.
— А вот в кино мы можем пойти хоть сейчас...
Они были в кино, и в парке, и просто бродили по улицам,
и Туган старался выглядеть старше, чем был на самом деле,
опытнее, старался показать, что в городе он как рыба в воде.
О чем только они не говорили в тот день! Слова, казалось, не
имели никакого значения. Только бы идти вот так, вдвоем, ви-
деть друг друга и слышать. А вечером, когда они возвращались
в село, сидели рядом в автобусе и молчали, и в молчании тоже
был свой смысл, Хани сказала:
— Туган,—она будто извинялась заранее,— если тебе проти-
вен учитель, при чем здесь его предмет?
— Ты про математику? — покосился на нее Туган. Он спро-
сил это так, что можно было понять: «Ты про Сосая?»
Она кивнула головой.
— Никогда я не любил ни алгебру, ни геометрию, ни ариф-
метику,— пытаясь уйти от темы, заговорил он шутовским то-
ном. — Числа какие-то, ни души в них, ни сердца; дом из чисел
не построишь, песню не сложишь...
— Все это можно наверстать,— перебила его Хани. — Если
мы возьмемся как следует — все будет хорошо... Способности
ведь у тебя есть...
— Я хотел бы посмотреть на того, кто смог вернуться из
страны мертвых!
— Не смейся, стоит лишь взяться...
Нет, им не удалось заняться математикой. Сосай узнал об
их поездке в город раньше, чем они сели за учебники. Громы и
молнии метал учитель Сосай. Его любимая племянница и хули-
ган, тупица, босяк! Упреки сыпались на Хани, от хлестких по-
щечин горели щеки. Она не жаловалась, но Туган догадался, обо
всем и ,не зная, как отомстить, сжег все учебники по математике
под окном Сосая.
В день вручения аттестатов Туган не встретился с Хани. Она
окончила школу с золотой медалью, он же не смог сдать мате-
матику ни письменно, ни устно. Сам был виноват, конечно, да и
Сосай постарался.
— Ив десятом классе можно сидеть два года,— злорадно-
усмехаясь, утешал он Тугана,— можно, дорогой...
Сколько слез выплакала тогда Хани... Но осенью глаза ее
снова засветились — она стала студенткой медицинского инсти-
тута.
319
Туган не послушался Сосая, не пошел больше в школу. Не
стал он и работать. Спал до полудня, слонялся по улицам, ра-
дуясь любому случаю убить время. Мир будто стеной отгоро-
дился от него. Люди жили, волновались о чем-то, о чем-то меч-
тали. Он же не хотел ничего, ничто его не влекло, лишь изред-
ка острой болью вспыхивала мысль о Хани. Она студентка те-
перь, а он кто? Кто он такой? На что может надеяться?..
•Уехать, решил Туган, бежать туда, где никто не знает его и он
никого не знает, раствориться, исчезнуть. Но что-то сдерживало
его, и он понимал — это Хани...
Тогда он впервые испытал одиночество. Долго ли могло про-
должаться такое? Кто-то должен был заполнить пустоту, и при-
шли к Тугану Толас, Батадзй, Азрым, Цыппу, Гадац, Коста и
€остыкк. Они явились, как семь дней недели, и потащили его по
семи дорогам, которые никуда не ведут.
Узнав об этом, в село приехала Хани.
Он смотрел на нее, и сердце его колотилось гулко и неукро-
тимо, и Туган чувствовал — чуть-чуть еще, немного, и он снова
стахчет сильным, снова появятся у него мечты, и будущее окра-
сится надеждой... Но что-то мешало ему, что-то мешало...
— Туган,— негромко скала Хани,— возьми себя в руки...
— Неужели я так дорого стою,— криво усмехнулся Туган,—
что из-за меня нужно волноваться?
— С кем ты связался? — укоризненно покачала она голо-
вой. — Толас, Азрым... С этим отребьем...
— Так уж и отребье? — язвил он. — Я-то их получше тебя
знаю.
— Ты сам не знаешь, что делаешь. Нож, которым себя уби-
вают...
— Я злой дух, я тот, кто приносит людям несчастье!..
Туган, ярясь, размахивал руками и говорил,. говорил что-то,
выкрикивая нелепые слова, и ярость мешалась в нем со сты-
дом, и от стыда он вскипал еще сильнее...
— Ладно,— печально сказала Хани,— живи как знаешь...
Она повернулась и медленно, будто кто-то удерживал ее,
пошла по улице. Туган хотел было броситься за ней, догнать,
поговорить по-человечески, но снова что-то мешало ему, а она
уходила все дальше и дальше...
С тех пор прошло много времени. Прошло много дней, похо-
жих друг на друга, как глаза страдальцев.
Солнце клонилось к закату. Над землей колебался отяже-
левший от зноя воздух/
Туган открыл глаза, огляделся, удивляясь тому, что день ми-
нул так скоро, встал, не зная еще, куда идти и чем заняться.
то
Кму хотелось есть, и он стал общипывать куст барбариса, же-
лать сочные молодые листья, и вспомнилась ему Сопо, вчераш-
ний ужин у нее и разговор. Старуха всегда припасала ему са-
мые лакомые куски, те, которые отдала бы Сидамону, будь он
жив. Кто знает, что скрывалось за ворчливостью Сопо? Может
быть, боль, беспокойство за Тугана? Как за молчанием отца
скрывалась ровная и постоянная любовь?.. Теперь еще и Ша-
хам. «Он слова не проронил о той ночи, ни в чем не упрекнул
меня,— подумал Туган,— иначе бы я не спал так сладко в его
доме. Он не просто притащил и уложил меня, он заслонил меня
собой...»
А вдруг Шахам ждет его сейчас? Они ведь не договорили
вчера...
Туган медленно шел по берегу Астаудона. Смеркалось. Один
за другим зажигались огни в селе, и, когда вспыхнул самый
яркий из них, Туган, будто осенило его, сорвался с места и по-
бежал. Бег его был радостен, и он вспомнил почему-то одного
из своих соседей, отца семерых дочерей, вспомнил, как ликовал
тот, когда у него родился наконец сын.
Туган бежал к яркому огню, горевшему над крыльцом прав-
ления колхоза, бежал во весь дух, продираясь сквозь кусты, а
потом бежал по улице мимо шарахавшихся от него людей и
остановился лишь тогда, когда старик сторож, сидевший на ска-
меечке возле крыльца, цепко ухватил его за штанину.
— Ты куда? — строго спросил сторож.
— Мне нужен Шахам,—прерывисто дыша, ответил Ту-
ган.
— А ты ему нужен? — усмехнулся старик.
— Пусти, я тороплюсь.
— Там совещание. Подожди...
Туган сел было рядом со сторожем на скамейку, но тут же
вскочил. Он не мог откладывать, он должен был сейчас же по-
видаться с Шахамом. Туган поднялся на крыльцо, вошел, по-
стоял в коридоре возле председательского кабинета, осторожно
приоткрыл дверь. В кабинете за длинным столом, придвинутом
к столу председателя, сидели люди. Никто из них не заметил
Тугана, но Шахам, почувствовав его взгляд, посмотрел на дверь
и тут же встал.
— Случилось что-нибудь? — спросил он, выйдя к Тугану.
— Нет, ничего,— смутился Туган,—я лучше потом зайду.—
Он кивнул на дверь: — Люди ждут...
— Ничего, времени нам хватит,— тот, кто умеет, тот за ночь
дворец построит. — Шахам взял Тугана под руку: — Ну-ка,
идем...
21 Небесное зеркало
321
Они спустились с крыльца и медленно пошли по улице. Сто-
рож удивленно смотрел им вслед.
— Говори...
— Что делать тому, кто имя свое стыдится произнести? —
спросил, останавливаясь, Туган. — В пропасть бросаться или в
речку?
— Ты о чем_это?
— О Толасе, о Батадзи...
— О Цыппу, об Азрыме, —продолжил, улыбнувшись, Ша-
хам,— о Коста, о Состыкке, о Гадаце...
— Они послали меня к тебе,— неожиданно для самого себя
сказал Туган.
— Смотри-ка,— оживился Шахам. — Что же вам нужно от
меня?
— Ничего особенного...
— Если я могу помочь вам — пожалуйста... Украсть корову,
наверно, не осмелюсь, а утащить у Сопо бочку с аракой — тут
я готов идти с вами. Говорят, у нее еще с довоенных времен
арака хранится...
— Нам нужен участок земли... По одной тяпке на человека, а
осенью — одну сапетку на двоих...
— Да-а, это не бочка с аракой,— задумчиво проговорил Ша-
хам. — Не знаю, что и сказать тебе...
— Чем вы рискуете? — недоуменно пожал плечами Туган.
— Как чем? — Шахам внимательно посмотрел на него.—
Урожаем рискуем... Землей... Ладно,— сказал он,— обдумайте
все, как следует, и приходите. Но разговор будет серьезный.
Земля — не забава, и, если ты бросил в нее семя, значит, ты в
ответе за нее... Так что думайте...
Ниффа, мать Тугана, не спала еще. Она вышла к сыну в сит-
цевом халате. Только что вымытые волосы ее еще не высохли.
Ниффа сначала моет голову сывороткой, потом несколько раз
ополаскивает ее водой, но запах сыворотки остается, и волосы
блестят чуть больше обычного.
— Кто только не приходил к тебе сегодня,— ласково сказа-
ла мать, но Туган понял ее слова, как упрек: «Где ты шатаешь-
ся от зари до зари?» — вот что хотела она, наверное, сказать.—
Есть хочешь?—спросила она чуть погодя и, не дожидаясь от-
вета, открыла дверцу шкафа.
Туган незаметно сглотнул слюну.
— Дай чего-нибудь,— сказал он, подражая отцу. Тот, даже
неделю прожив не евши, большего не скажет.
322
Мать поставила на стол теплый пирог с сыром, тарелку су-
нн, кусок вареного мяса и стакан компота и, сев напротив сы-
на, долго смотрела на него.
— Что-то ты бледный, — сказала она, — худой... Ты не бо-
м<-и?
— Сейчас время линьки, а когда скотина линяет, ей всегда
неможется...
Ниффа вздохнула.
— Что ты, что твой отец — вам хоть гадюку за пазуху поло-
жи, и то вы слова не скажете.
Она встала и ушла к себе.
Туган мог ей, конечно, рассказать, как он шел от правления,
думая о словах Шахама, и казалось ему, что дело уже сделано
и он стоит на пороге новой жизни. Потом вдруг робость овла-
дела им. Звезда ярче светится перед тем, как навсегда угаснуть.
Что, если и его взлет—такая же вспышка? Его одолели сомне-
ния. А если друзья не поддержат, уйдут от него, как семь дней
прошлой недели. Если не нужна им тяпка на человека и сапет-
ка на двоих?
Туган пошел к Толасу. Тот всегда знал, где найти ребят, кто
куда уехал, откуда вернулся, и если дело стояло за тем, чтобы
разыскать кого-нибудь из них, он готов был в игольное ушко
пролезть.
Дом Толаса темным силуэтом высился в глубине двора, да-
леко от ворот. Стучать Туган не решился —мог выйти больной
отец Толаса. А тетка его слишком подозрительна, чтобы будить
ее даже в этот еще не поздний час. Если она выйдет и увидит
Тугана, то, поминая и бога и чертей, проклянет род его до седь-
мого колена.
Туган свистнул тихонько, и тут же в одном из окон зажегся
и погас свет. Потом скрипнула дверь, во дворе послышались
быстрые шаги, и из-за плетня, чуть в стороне от ворот, высуну-
лась голова Толаса.
— Ты?! — удивился он.
— С каких это пор ты так рано стал ложиться? — буркнул
Туган.
— Где ты был, кого видел?—зачастил Толас. — Говори, а
то лопну от любопытства! — Он исчез и через секунду выско-
чил из ворот, представ перед Туганом в дырявой майке и длин-
ных сатиновых трусах.
— Может, ты оденешься сначала?
— Мой праздничный бешмет еще не готов... Ну, рассказы-
вай!..
— Новости потом,— сказал Туган.— Где ребята?
323
г— Поищем — найдем! — с полуслова поняв его, Толас побе-
жал одеваться...
Коста дома не оказалось — опять уехал куда-то. В послед-
нее время он стал замкнутым, молчаливым. Исчезает из села
то на неделю, то на месяц, и путей его странствий не знает да-
же Толас... Остальных — Батадзи, Азрыма, Цыппу, Гадаца и
Состыкка — разыскали без труда. Ворча и переругиваясь, по-
плелись по темной улице, за околицу, в лощину, где собирались
обычно для своих совещаний.
Когда расселись на камнях, Туган заговорил, и все умолкли,
удивившись вначале, потом стали слушать его с интересом. Гла-
за их заблестели — Туган чувствовал это в темноте и радовал-
ся, что ребята не видят его собственных глаз, его беспокойства
и неуверенности. Он знал, Состыкк, Азрым все взвешивают,
каждое его слово, стараясь определить длину пути, который он
предлагает им, увидеть его конец. Он знал — им нелегко сей-
час, не легче, чем ему самому, но знал он также» что слова его
воскрешают в них надежду, так давно утерянную, что и не
вспомнишь, была ли она вообще.
— Курить на вашем собрании можно? — хрипло проговорил
Гадац, и Туган понял, что он выпил сегодня свою долю араки.
Выпив, Гадац становился злым, задиристым и несговорчивым.
— Не только курить, но и пить, и закусывать можно,—жест-
ко ответил Туган.
— Там, где можно курить, пить и закусывать, там можно и
песни петь! — Гадац, усмехнувшись, запел нарочито гнусавым
голосом:
Бедный ты, бедный муравей,
Никто тебе сладкого меда не даст!
Бедный ты, бедный Гадац,
Никто за тебя девушку замуж не отдаст!
Туган, вспылив, вскочил на ноги.
— Правильно про нас говорят,—сказал он,—отребье мы,
самое настоящее отребье!.. — и понял, что повторяет слова
Хани...
— Видите?! — оживился Толас.— Я же вам говорил, он
стал какой-то ненормальный!
— Не лезь! — окоротил его Гадац.
— Все, о чём я говорю вам,—продолжал Туган,—касается
меня одного... Так что...
— Ладно, садись! — заворчал Гадац. — Никто с тобой не
спорит.
324
— Первый раз я попросил у вас помощи,—сказал Туган,—
да, видно, зря...
— Что ты, как девушка?! — обиделся Азрым. — Попросил,
гак поможем...
— Тут пойми попробуй, кто кому помогает,—улыбнулся
Состыкк.
— А ты, Цыппу? — спросил Туган.
— Я с вами...
— Батадзи?
— Я тоже...
Толаса Туган спрашивать не стал. В Толасе он был уверен.
— Что ты скажешь, Гадац?
— А что говорить? — пожал плечами. — Разве ты первый
день меня знаешь? — он засмеялся: — Разве я когда-нибудь от-
рывался от коллектива?
— Если кто-нибудь не надеется на себя,— сказал Туган,—
пусть сразу скажет...
— Ладно,— махнул рукой Цыппу,— насильно же никого не
тащим...
Туган глянул в сторону села. Свет над крыльцом правления
уже погас.
— Придется поднимать Шахама с постели,— сказал он и,
развеселившись, хлопнул ладонью о ладонь: — Ну и трудно же
нам будет!
Тут совершенно неожиданно расхохотался Толас.
— Что я вам говорил?! — захлебываясь от смеха, прогово-
рил он.—Это же не человек, а дьявол! — Он повернулся к ре-
бятам:— Он же разыграл нас! Разыграл, как детей!.. Призна-
вайся, Туган! Ну, чего молчишь?
Ребята недоуменно и настороженно смотрели на Тугана,
ждали его слова, но он, растерявшись, не знал, что сказать. А
Толас все смеялся, хлопая себя по животу, и Тугану представи-
лось, как засмеются сейчас остальные, подскочат к нему, схватят
под руки и, распевая разухабисто и громко, потащат его, упи-
рающегося, в село. Да еще хвалить будут по дороге — ай да Ту-
ган, ну и шутник, вот развеселил! И все будет, как было, все
вернется на привычные места...
Но ребята молчали. И, вглядываясь сквозь тьму в их лица,
Туган понял, что они боятся возвращения, боятся выпустить то,
что минуту назад еще держали в руках, и даже не держали, а
только предчувствовали — что-то похожее на сказочную птицу.
А Толас все хихикал. Гадац, глянув на него, потом на Туга-
на, спросил хрипло и зло:
— Это правда?
325
— Чего ты меня спрашиваешь? — буркнул Батадзи и ткнул
пальцем в сторону Состыкка. — Вот тебе живые часы. Если ка-
дык у него вверх-вниз прыгает, значит, он слюну глотает, и са-
мое время обедать..,
— Прыгает! — приглядевшись, сказал Толас.
— Нет, не прыгает еще,—возразил Батадзи,—еще рано.
— Для кого, может, и рано,— стал спорить Толас,—а ему
пора!.. Эй, скажи, Состыкк!
Состыкк медленно выпрямился.
— Хочешь, я навсегда избавлю тебя от аппетита? — спросил
он, обращаясь к Батадзи. — Ни один врач такого рецепта не
даст.
— Ну? — Батадзи даже рот раскрыл.
— Понаблюдай за Толасом, когда он утром садится за стол,
посмотри, как он шарит своими маленькими ручонками, как жу-
,ет,'не переставая... Я даже пугаюсь иногда —кажется, вот-вот
вскочит на стол и будет бегать между тарелками, как мышка,
крошки подбирать...
Состыкк и сам не ожидал, что скажет такую длинную речь,
но хотелось отомстить Толасу за его вечные приставания.
А ребята смеялись от души. Даже мрачноватый Гадац похо-
хатывал, смешно зажмурив глаза и раскачиваясь, Толас же,
растерявшийся вначале, стал ощупывать и оглядывать себя, как
бы удивляясь тому, что он такой худой и маленький.
Когда пришли на стан, Цыппу спросил:
— Что это вы такие веселые?
— Понравится обед —расскажем!
— Я еще издали услыхал —* ржете, как кони...
— Да так, посмеялись чуть над Толасом,— небрежно кинул
Состыкк.
— Извини, дорогой,— возмутился Толас,— началось-то все
с тебя!
— Эх, надули вы меня!—вздохнул Цыппу. — Вы все вме-
сте, а мне тут одному прозябать...
— Ладно, ладно,— улыбнулся Туган,—мы там все время о
- ебе думаем!
Это он, Туган, предложил назначить Цыппу поваром. Цып-
пу долго упирался, но его так уговаривали, так льстили ему,-
что, не выдержав, он согласился. Едва он сказал «да», как ре-
бята схватили его и стали качать, они знали, что делают: он и
тесто замесить умеет, и пироги печет не хуже любой женщины,
и все остальное, что касается поварского искусства. Когда-то
они посмеивались над этим странным талантом Цыппу, но те-
перь-то понимают, что без Цыппу туго бы им пришлось. Любо
327
— Чего ты меня спрашиваешь? —. буркнул Батадзи и ткнул
пальцем в сторону Состыкка. — Вот тебе живые часы. Если ка-
дык у него вверх-вниз прыгает, значит, он слюну глотает, и са-
мое время обедать...
— Прыгает! — приглядевшись, сказал Толас.
— Нет, не прыгает еще,—возразил Батадзи,— еще рано.
— Для кого, может, и рано,— стал спорить Толас,— а ему
пора!.. Эй, скажи, Состыкк!
Состыкк медленно выпрямился.
— Хочешь, я навсегда избавлю тебя от аппетита? — спросил
он, обращаясь к Батадзи. — Ни один врач такого рецепта не
даст.
— Ну? — Батадзи даже рот раскрыл.
— Понаблюдай за Толасом, когда он утром садится за стол,
посмотри, как он шарит своими маленькими ручонками, как жу-
кет,'не переставая... Я даже пугаюсь иногда —кажется, вот-вот
вскочит на стол и будет бегать между тарелками, как мышка,
крошки подбирать.,.
Состыкк и сам не ожидал, что скажет такую длинную речь,
но хотелось отомстить Толасу за его вечные приставания.
А ребята смеялись от души. Даже мрачноватый Гадац похо-
хатывал, смешно зажмурив глаза и раскачиваясь, Толас же,
растерявшийся вначале, стал ощупывать и оглядывать себя, как
бы удивляясь тому, что он такой худой и маленький.
Когда пришли на стан, Цыппу спросил:
— Что это вы такие веселые?
— Понравится обед —расскажем!
— Я еще издали услыхал — ржете, как кони...
— Да так, посмеялись чуть над Толасом,— небрежно кинул
Состыкк.
— Извини, дорогой,— возмутился Толас,— началось-то все
с тебя!
— Эх, надули вы меня!—вздохнул Цыппу. — Вы все вме-
сте, а мне тут одному прозябать...
— Ладно, ладно,— улыбнулся Туган,— мы там все время о
ебе думаем!
Это он, Туган, предложил назначить Цыппу поваром. Цып-
пу долго упирался, но его так уговаривали, так льстили ему,-
что, не выдержав, он согласился. Едва он сказал «да», как ре-
бята схватили его и стали качать, они знали, что делают: он и
тесто замесить умеет, и пироги печет не хуже любой женщины,
и все остальное, что касается поварского искусства. Когда-то
они посмеивались над этим странным талантом Цыппу, но те-
перь-то понимают, что без Цыппу туго бы им пришлось. Любо
327
смотреть, как Цыппу чистит картошку. Картофелина в его руке
вращается, как болванка в токарном станке, а срезанная кожу-
ра вьется, будто стружка из-под резца...
Надев на голову белую шапочку, засучив рукава, Цыппу,
серьезный, сосредоточенный, помешивал суп, будто завершал
дело великой важности. А ребята ждали, сидя за столом под
навесом, возле вагончика. Посреди стола аккуратно разложены
зеленый лук и редиска, но никто не трогает зелень до време-
ни — Цыппу этого не любит. Туган улыбается, видя, с каким не-
терпением ребята поглядывают на своего повара, обстоятельно-
го и неторопливого. Но если бы Цыппу суетился или бегал, это
был бы не тот стол, не тот обед, да и настроение было бы не то.
После обеда они пойдут на речку, искупаются, полежат с полча-
са в тени верб, расслабившись, и легкий ветерек принесет им с
гор запахи» дальних трав.
Но в этот день ребятам не удалось пойти на речку. Цыппу
во время обеда все отмалчивался, а после подошел к Тугану,
постоял молча и наконец вымолвил:
— Плохие новости...
Ребята, замерев, вопросительно смотрели на него.
— Не знаю, насколько это серьезно, — сказал Цыппу, — но
говорят разное...
— Долго ты будешь нас пытать?! — заворчал Туган. —
Что говорят? Кто говорит?
— Вчера арестовали Коста... Забрали прямо из дому...
— Он уже две недели не появляется в селе... Когда же ус-
пел вернуться?
— Вчера и вернулся, — неуверенно проговорил Цыппу. —
Говорят, ножом кого-то... Пьяный был... Шофер мне рассказал.
Привез продукты и рассказал...
Все замолчали, думая, что никого из них нет рядом с Коста в
этот трудный час.
— Может, ничего и не случилось, сплетни одни? — с надеж-
дой проговорил Толас.
— Не сплетни, — вздохнул Цыппу.
— Хоть бы сказал, предупредил как-нибудь, — покачал го-
ловой Батадзи.
— А много ли мы знаем друг о друге? — будто думая вслух,
произнес Туган.
— С тех пор, как он встретился с этой женщиной, его вообще
не узнать! — со злостью сказал Гадац. — Она только и умеет,
что мужчин ловить!
— Если бы Коста был здесь, ты бы так смело не говорил о
ней, — невесело усмехнулся Азрым.
328
— Он бы отцу родному таких разговоров не простил, — под-
пдфжал его Батадзи.
— Все это из-за нее, — упорствовал Гадац. — Пока он не
познакомился с ней, он был совсем другим.
— Не она же ему нож в карман положила, — сказал Туган.
Все замолчали, задумались, ощущая свою беспомощность.
Гак, наверное, чувствует себя пастух, видя, как орел уносит яг-
ненка из его отары.
— Вечером сходим в село, — сказал Туган, — узнаем, что
там... Пойдем к Шахаму, поручимся за Коста...
— Клянусь, Туган, — восхитился Толас,— ты дважды муж-
чина!
Ребята будто ожили, заговорили разом.
— Возьмем его на поруки, и делу конец!
— Пусть режет в нашу честь барашка!
Они веселились так, будто дело уже было сделано и Косга
был на свободе и сидел здесь, рядом с ними.
— А ну, давай! —вскричал Батадзи. Он приподнял Толаса,
разом поставил его на ноги и оттолкнул от стола. — Ну-ка, по*
кажи свою радость!
Батадзи, перемахнув все ступеньки, прыгнул в вагончик и
тут же выскочил обратно. В руках его была гармошка. Он с раз-
маху поставил ее на колени Тугана:
— Давай, сыграй, чтобы кровь в нем закипела!
Встрепенулся, засиял Толас. Он будто вырос вдвое, стал
вдруг стройным и подтянутым. Он ждал, полный восторга, —
сейчас друзья его захлопают в ладоши, захлопают так, что
будет слышно в селе, а он, Толас, как птица, полетит по кругу,
легкий и сильный, он ощутит пьянящую радость вдохновения, по-
чувствует себя счастливым.
Говорят, когда Толасу исполнился год, он выскочил из люль-
ки и затанцевал на носках. Это легенда о Толасе. Но танцевать
он, действительно, начал очень рано, и гармошка стала его учи-
телем, а женщины, готовившие свадебные пироги, его первыми
ценительницами.
Мать не успела сказать Толасу всех ласковых слов. А от ма-
чехи он и не ждал их. Когда отец заболел и в пустом доме за-т
пищали голодные мыши, мачеха ушла, даже не захлопнув за
собой калитку. И тогда на помощь поспешила сестра отца. От
тетки своей Толас и ласковые слова слыхал, и подарки получал,
но из ее рук ускользал, как рыба. Она заботилась о нем, стара-
лась, чтобы он всегда был сыт, но свадебный пирог казался сла-
ще теткиных яств, кусок мяса на свадьбе казался тяжелее.
Когда Толас танцевал, все сбегались смотреть на него. Лю-
328
ди считали, что у парня уже есть будущее и ждали, что вот-вот
его заберут в город, в ансамбль, и даже тот, кто заставил То-
ласа выпить впервые, тоже верил в это... Прошли годы, а То-
лас все танцевал на свадьбах, и теперь его уговаривали не пить,
потому что рог тяжел и арака валит с ног даже великанов. Но
Толас не боялся упасть. У него все было наоборот — он, вы-
пив, становился великаном... Потом его перестали приглашать
на свадьбы, а те, кто недавно восхищался им, теперь обходили
его стороной...
...Теперь Толас танцевал для друзей. Вот зазвучала гармош-
ка Тугана, и Толас подошел к тому месту, где могла бы стоять
девушка. Он поклонился красавице и отступил на шаг, уступая
ей дорогу. Смотрел, как она плавно идет по кругу, потом сор-
вался с места и, догнав ее, закружился в стремительном танце.
— Давай, давай, Толас! — закричал Батадзи. — Ставлю те-
бе бочку араки!
— Бочку старухи Борыкон! — добавил, смеясь, Азрым.
Стоило им заговорить об араке, как они сразу же вспоми-
нали старуху Борыкон-..
Они жили вдвоем, старик со старухой. Дом у них был ни-
зенький, обветшалый. Но в этом доме хранилась такая старая
арака, что и сама Борыкон позабыла уже, когда гнала ее. Доб-
раться до этой араки было непросто. Надо было зайти в ком-
нату, отодвинуть резную деревянную кровать, поднять люк, тая-
щийся под кроватью, и залезть в погреб-
Ребята долго следили за стариками, но те, будто чуя нелад-
ное, не оставляли дом пустым. Даже на свадьбы и на похороны
они ходили поочередно. И вот однажды, когда Борыкон осталась
в доме одна и подметала двор, перед нею предстали Толас, Ту-
ган, Цыппу и Батадзи. Туган растянул меха гармошки, Цыппу и
Батадзи ударили в ладоши, а Толас пустился в пляс.
— Асса! Орц-тох! — кричали парни, а Туган старался
изо всех сил.
Старуха, глядя на плящущего Толаса, ожила, помолодела,
бросила на землю метлу и тоже захлопала в ладоши. А Состыкк,
Азрым, Гадац и Коста, проскользнув за ее спиной, спокойно вош-
ли в дом. Толас танцевал до тех пор, пока бочонок с аракой не
проследовал из погреба на улицу. Тогда Цыппу и Батадзи пе-
рестали хлопать и кричать «орц-тох», Туган сомкнул гармошку,
а Толас поклонился старухе.
— Дай бог вам здоровья! — благодарила парней растроган-
ная Борыкон. — Потешили старую, ох, потешили...
Толас, уходя, успел незаметно прихватить зазевавшуюся у
ворот утку. Сунув ей голову под крыло, чтобы не кричала, он
330 |
спрятал утку под полой пиджака и, обернувшись, еще раз по-
клонился старухе.
Говорят, заподозрив что-то, старуха после ухода ребят взя-
лась считать уток.
— Одна, две, три, четыре, — считала она, а утки ходили по
двору, путались, и Борыкон, сбиваясь, начинала снова: — Вот
одна, вот вторая...
...Толас, раскрутившись, как юла, вдруг застыл на месте, при-
жал руку к сердцу и поклонился — поблагодарил за танец во-
ображаемую девушку.
— Давай еще! — закричали ребята. — Давай!
Туган снова взялся за гармошку и вспомнил праздничный
вечер в клубе.
Сельчане, собравшись, ждали концерта. Ждали час, полтора,
но артисты так и не приехали. И тогда, приготовившись наспех,
на сцену вышли сельские певцы и танцоры, девушки и парни,
самодеятельность. В ,тот вечер и Толас вышел на сцену, но зри-
тели, ждавшие от него искрометного, азартного танца, были оза-
дачены. То, что делал Толас, мало походило на обычную пляску.
Вот он, будто радость вознесла его в небо, летит и не хочет
возвращаться на землю. Вот, опустившись, он пляшет среди цве-
тов, выбирая лучший из них. Срывает наконец и несет цветок
приглянувшейся ему девушке. Подходит к ее дому, крадется к
окну, но тут на него налетает, собака. Парень убегает, потом воз-
вращается вновь, приносит собаке кусок мяса. Угостившись, со-
бака благодарит его и показывает на окно — теперь, мол, путь
открыт. Парень восторженно танцует у окна любимой девушки,
осторожно, как драгоценность, ставит на подоконник цветы. А
вот и девушка. Она берет цветок, подносит его к губам и улы-
бается, мечтательно и нежно. Но вдруг она видит танцующего у
окна Толаса. Улыбка исчезает, девушка хмурится — ах, это вов-
се не тот, о ком она думала. Толас машет ей рукой, —да, да, я
принес тебе цветок, это дар моей любви1 Девушка скрывается, и
через мгновение из окна вылетает кусок пирога — получай за
труды и убирайся! Потанцевал и хватит. Толас подбирает ку-
сок бережно, как реликвию, прячет его на груди и, грустный,
уходит. Вот и кончилось все, разлетелась в прах мечта...
Толас уже скрылся за кулисами, а зал все молчал. Потом,
словно проснувшись, зрители стали аплодировать бурно, неисто-
во, но было им как-то не по себе, онк понимали, что Толас рас-
сказал им историю своей собственной любви.
А было так. Жила в селе одна девушка. Кто-то, может быть,
и не сравнил бы ее с цветком, но Толасу для сравнения не хва-
тало всех цветов земли.
331
— Хочешь, я стану твоей тенью? — сказал он ей однажды.
Девушка сочла его слова за шутку.
— У меня есть своя собственная тень, — улыбнулась она. —
Мне ее вполне хватает.
— Хочешь, я расскажу тебе, о чем думаю ночами? — сказал
он.
— Подожди, — улыбнулась она, — скоро будет колхозное
собрание, там и выложишь свои думы.
Куда бы не пошла эта девушка, она всюду встречала Толаса.
Порой она сердилась, но большей частью смеялась над ним, во-
спринимая его поступки как проделки шкодливого ребенка.
Однажды, остановившись, она спросила от нечего делать:
— О чем мы будем говорить на этот раз?
— Давай обо мне, — предложил Толас. — Есть у меня дом с
земляным полом, хромая корова и куры-голошейки.
— Ну, — утешила она его, — ты же еще маленький. Вот
подрастешь — и дом себе хороший поставишь, и корову купишь...
— Но если ты выйдешь за кого-нибудь, зачем мне этот дом?
' — Я никуда не собираюсь идти, — пожала она плечами. —
Видишь, стою возле тебя.
— Эх, превратиться бы нам в деревья! Мы бы всегда стояли
рядом!
— Пока бы ты вырос, — возразила девушка, — я бы уже со-
старилась, высохла, срубили бы меня на дрова.
— Ошибаешься! — воскликнул Толас. — Я старше тебя!
— Не может быть, — улыбнулась она. — Сходи-ка домой и
узнай это поточнее.
Толас побежал в сельсовет, потребовал справку, потом по-
лучил паспорт и наконец с паспортом в руках предстал перед
девушкой.
— Ну, а теперь что скажешь?! — торжествовал он.
Девушка задумалась о чем-то, потом улыбнулась:
— Теперь все в порядке... Не в это воскресенье, но в следу-
ющее присылай сватов...
В то, следующее воскресенье, сваты Толаса явились в дом
девушки, явились и попали на ее свадьбу...
... Толас остановился, не закончив танца.
— Кто-то идет к нам, — он показал на человека, шагающе-
го по кукурузному полю.
А человек шел быстро, уже можно было различить его лицо,
и, если бы это кто-то свой, сельский, ребята бы узнали его.
— Может, кто-нибудь из городского начальства к нам пожа-
ловал? — предположил Цыппу.
— А где же тогда его машина? — засомневался Батадзи.
332
Человек был в шляпе, в светлом плаще нараспашку, в ко-
ричневом костюме.-.
— Кто бы он ни был, — сказал Толас, — но родился он в
тот день, когда бог наделял людей должностями...
А Тугану все казалось, что ему знаком этот человек, и он му-
чался, пытаясь вспомнить его, и когда тот был уже совсем рядом
и поднял руку, мол, мой вам привет, — Туган наконец узнал его.
Узнал и успел шепнуть ребятам:
— Предоставьте его мне.
Гость все не опускал руку, будто ожидая, что ему бросятся
навстречу и устелят дорогу цветами. Он широко улыбался, и за-
говорил он бойко, весело, словно сто лет знал этих парней:
— Здорово, орлы! Клянусь честью, смотреть на вас одно удо-
вольствие! Настоящая краса полей!
Интересно, думал Туган, вспомнит он меня или нет?
— Примите мои самые добрые пожелания! — он протянул
мягкую белую руку Тугану.—Ну, здравствуй!.. Тугана я знаю!—
радостно сказал он и подошел к следующему: — Здравствуй,
Цыппу! ,
— До сих пор меня вроде бы звали Батадзи...
— Извини, дорогой... А ты, по-моему, Азрым. Уж тут-то я не
ошибаюсь?
— Нет, ошиблись мои родители, когда назвали меня Состык-
хом...
— Всех перепутал! — засмеялся гость. — Бывает, а? Ну,
скажите, бывает ведь?
— Бывает, — мрачновато подтвердил Гадац и протянул гос-
тю руку: — Здравствуй и ты, Батырбек!
— А-ха-ха-ха! — зашелся от смеха гость. — Меня зовут Хар-
бе, Харбе мое имя! Я — корреспондент республиканской газеты!
— О, как мы промахнулись!—схватился за голову Толас—
Надо было, чтобы он застал нас за работой! Теперь он обру-
шит на нас испепеляющий огонь сатиры...
— Нет, — покачал головой Харбе, — вы достойны поэмы! Са-
мой настоящей! — он повернулся к Тугану: — Я весь в твоей
власти! Я превращаюсь в слух, буду внимать каждому твоему
слову, рассказывай, дорогой!
Когда они остались вдвоем, Харбе вдруг обеспокоенно спро-
сил:
— Скажи, опоздал?
— Да у нас ничего такого и не было, — смутился Туган и,
показав на кастрюлю, добавил: — Суп вот остался...
— Я не о том, — поморщился Харбе. — С радио, телевидения,
из других газет у вас никого не было?
533
«Наверное, Сиука его натравил», — подумал Туган. Была
время, Сиука ничего не пропускал. Стоило какому-нибудь кол-
хознику купить вилы в магазине, как он сочинял об этом ста-
тейку и мчался с ней в город, к своему двоюродному брату Хар-
бе. Как-то Сиука и Тугана затащил в редакцию, познакомил с
родственником. Харбе пригласил их в ресторан, и, сидя за сто-
лом, они битый час слушали его разглагольствования.
— У журналиста должен быть нюх!—вещал Харбе.—Учуять,
найти, схватиться за факт — вот задача! Есть факт — найдутся и
герои! Не найдутся — сам сделай их! И все должно быть вовре-
мя! Надо быть первым, первым, первым!..
Да, конечно же, это Сиука его прислал, утвердился в своей
мысли Туган.
— Ты и здесь первый, — успокоил он Харбе, — опять всех
обскакал...
— Ну и слава богу! — обрадовался тот. — Садить, а я доста-
ну свое золотое перо!
— Слушай, — спросил, сомневаясь, Туган, — а о чем ты хо-
чешь писать?
— Как о чем?—Харбе, словно поздравляя, похлопал его по
плечу. — О вас! О вашем начинании!
— Каком начинании? — насторожился Туган.
— Ну, не притворяйся! — усмехнулся Харбе. — Кем вы были
раньше? — спросил он и сам же ответил: — Тунеядцами, прости
за откровенность... А стали хлеборобами! — возбудился он. —
Героями полей! Вы взнуздали коня судьбы, и он покорился ва-
шей воле!.. — Восхищенный своим красноречием, он выхватил
из кармана блокнот.
— Подожди, подожди, — остановил его Туган. — Никем мы
еще не стали. Мы только пытаемся...
— Вот об этом я и напишу, — перебил его Харбе. — О геро-
ике начала... О пути к славе!.. — вскричал он.
Ладно, решил Туган, ты у меня напишешь...
— Ну, если о начале,—сказал он, —тогда, пожалуйста... На-
чало всех наших дел — это Гато.
— Кто такой Гато? — удивился Харбе. — Кто-нибудь иа
твоих парней?
— Какой там парень! — махнул рукой Туган. — Ему не мень-
ше ста лет!..
— Ну, ну, — заинтересовался Харбе, — говори! Этот Гато,.
наверное, стоит целого романа!
Байки о Гато еще в детстве рассказывала Тугану Сопо.
Большую часть своих дней Гато прожил в прошлом веке>
Был хорошим кузнецом, бондарем, шорником. Был у него непло-
334
хой конь, было кремневое ружье. И была у него одйа странность
— он совершенно не понимал шуток. И даже в старости он ве-
рил каждому слову с детской наивностью.
В смутные времена Гато за каждым камнем, за каждым ку-
стиком сидели разбойники. Грабили тех, кто с гор ехал на рав-
нину, и тех, кто возвращался в горы. Когда терпеть разбои уже
стало невмоготу, несколько сел, объединившись, выбрали людей,
которым поручили охрану дорог. В их число попал и Гато. И вот
однажды друзья решили подшутить над ним. Высыпали из его
ружья порох, подрезали подпругу так, что седло едва держа-
лось на коне, и ночью, закутав лица башлыками, явились к са-
мой сторожевой будке. Увидев «разбойников», Гато смело бро-
сился на них. Те пустились наутек. Боясь, что они скроются в
темноте, Гато вскинул ружье, прицелился, но выстрела не после-
довало. Раздосадованный Гато пришпорил коня, пытаясь дог-
нать .«разбойников», но подпруга от резкого движения порвалась,
и всадник вместе с седлом свалился на землю. Когда друзья,
сделав круг, вернулись к будке, Гато сидел, понурив голову, и
горевал-
— Убежали от меня абреки,—жаловался он. — Ой, убежа-
ли...
И он рассказал им, как стрелял в своих абреков, как пытал-
ся догнать их.
— Ай-ай-ай-ай, — сокрушались друзья, — вот если бы ружье
у Гато было заряжено, если бы подпруга не порвалась, не сдоб-
ровать бы тогда абрекам...
Тут же кому-то из них пришла в голову мысль: «Надо награ-
дить Гато за смелость. Он ведь чуть было не поймал разбойни-
ков...» Сказано — сделано. Пошли и купили на городской бара-
холке поношенную офицерскую шинель с потрепанными погона-
ми, и однажды, когда все были в сборе, старший из охранников
торжественно сообщил:
— Царь-отец не забыл о нас, оценил наши труды. Прислал
он нам награду, и мы вручим ее тому, кто больше других того
заслуживает.
Все начали спорить. Один говорит — я заслужил, другой тре-
бует награду себе. Выслушав всех, старший сказал:
— Царь пожаловал нам звание полковника, но присвоить это
звание можно только одному. Разделить его нельзя и нельзя но-
сить это звание по очереди. Так что деться некуда, надо выби-
рать лучшего из нас... Я думаю, что никто не заслуживает наг-
раду больше, чем Гато. Он и скромнее других, и отчаяннее...
Так и порешили. Вручили шинель Гато, и тот не снимал ее
335
до самой революции. Он верил, что он полковник, и не любил»
когда посмеивались над его званием...
— Первый дом в нашем селе построил Гато, — рассказы-
вал Туган Харбе.
— Гато — основоположник села! Живая легенда! — восхи-
тился тот. — Прекрасный материал!..
— Однажды Гато со своим сыном ехал с гор на равнину,—
продолжал Туган. — Они ехали весь день, и ночь застала их на
берегу этой речки. Они остановили арбу возле вон той рощи,
распрягли коня, поужинали и легли спать. На следующий день
Гато проснулся рано, а сын его, утомленный трудной дорогой,,
крепко спал, и отец пожалел его и не стал будить. Сын проспал
до полудня, и, когда запрягли коня и собрались ехать дальше, он
вдруг вспомнил, что забыл свою шапку. Пошел за ней, смотрит
— а в шапке лежит воробьиное яичко. Позвал отца. Тот подо-
шел. «Это счастье, сын. мой, счастье! — сказал он. — Птица ука-
зала нам место! Здесь мы должны жить...» Гато не стал отклады-
вать: тем же летом он построил во-он там свою мазанку. Потом
сюда съехались родственники и друзья Гато... А теперь, смотри,
какое село стоит!..
— Вот тебе и Гато! — озадаченно вертел головой Харбе. —
Чудеса, да и только.
— Лучше бы, конечно, его самого послушать, — сказал Ту-
ган. — Но он теперь там, в горах...
Туган не соврал: Гато, действительно, похоронили в горах...
Перо Харбе скользило по бумаге, как по льду, оно знало свое
дело. Поставив точку, Харбе поднял голову.
— А как же было с вами? — спросил он.
— Проще простого, — пожал плечами Туган. — Гато пригла-
сил нас к себе домой... Нигде в Осетии тебя так не примут, как
принял нас Гато... Он и горя в жизни хлебнул, и радостью обде-
лен не был, и обо всем этом, о жизни своей он подолгу рассказы-
вал нам. Как-то он вдруг говорит: «Недолго мне еще осталось
греться под солнцем. Уйду я скоро, освобожу место для тех, кто
родится за мной-.. И в эту ночь есть у меня к вам просьба, пос-
ледняя просьба, и, если вы исполните ее, я не забуду вас на том
свете...» — «Пожалуйста, отвечаем, говори». — «Вы можете сей-
час пойти .со мной?» — спрашивает Гато. «О чем разговор?» —
отвечаем... Мы вышли из дому, Гато взял из сарая кирки и ло-
паты, роздал их нам, взял керосиновый фонарь и повел нас в
поле, к огромному кургану. Остановился у подножья кургана,
помолился богу, попросил, чтобы ночь эта была счастливой для
нас, чтобы труды наши не пропали даром.;. Мы, конечно, сразу
догадались, *гго в кургане зарыт клад, и взялись за работу. А
336
земля каменистая, жесткая, ударишь киркой — искры сыпятся...
Пот лился с нас градом, к утру мы еле стояли на ногах... А Га-
то, глядя на нас, все сокрушался, чуть не плакал. Мы думали,
жаль ему, что мы копаем, копаем, клада все нет... Когда рассве-
ло, Гато глянул в яму и покачал головой: «Господи, — говорит,
— какая же все-таки у вас сила!..» — «Что? — спрашиваем.
— 6 чем ты...» — «Как о чем? — удивляется он. — Посмотри-
те, какую вы яму вырыли, сколько земли выбросили... И все это
пропадает зря...» Мы не поняли его. «Что пропадает? — спра-
шиваем. — Земля, что ли?..» — «Какая там земля! — сокруша-
ется Гато. — Сила ваша пропадает, годы ваши молодые»... Смот-
рим мы на него, а он смотрит на нас. Смотрел, смотрел, а по-
том взял да и полез в яму. «Если вы меня не прощаете за эту
ночь, говорит, засыпайте меня, пусть хоть труды ваши даром не
пропадут»...
Задумались мы, как-то не по себе нам стало. «Ладно, гово-
рим, прощаем...» Вытащили его из ямы, и вот что я тебе скажу...
Не узнать с тех пор ребят. Будто волшебным кнутом их хле-
стнули...
— Волшебным кнутом, — оторопело пробормотал Харбе. —
Это дьявол какой-то, а не человек... Ну, а дальше как было?
— Дальше ты сам сочинишь, — улыбнулся Туган, — а нам
пора в поле...
6
Если бы за работу, как в школе, ставили отметки, Туган оце-
нил бы сегодняшний день «тройкой».
Сегодня они сделали меньше обычного, и виною тому был во-
все не Харбе* Ребята думали о Коста, тревожились о нем, и в по-
ле после обеда не слышалось ни шуток, ни смеха. Все с нетерпе-
нием ждали вечера, ждали, когда можно будет наконец пойти
в село и хоть что-нибудь сделать для друга.
Но в село им идти не пришлось. Едва они вернулись с поля,
как к их вагончику подкатил председательский «газик». Распах-
нулась дверца, и из машины вышел Шахам. Окинул внима-
тельным взглядом ребят, поздоровался.
— Вы тоже здравствуйте!. — ответил за всех Батадзи. — И
почаще приезжайте к нам!
— А вы что, каждый день можете принимать гостей? — улыб-
нулся председатель.
— Пожалуйста, — буркнул Гадац, — если хотите, можете
вообще остаться у нас...
— Нет уж, — покачал головой Шахам, — сами захотели
22 Небесное зеркало
337
дальнее поле, сами и живите здесь... Не скучаете еще по селу? —
спросил он. — Нет?.. Ну и хорошо, — он шагнул под навес, сел
за стол, посмотрел на Цыппу.
Тот и ужин готовил, и к разговору прислушивался, и потому
не все у него получалось ладно. Шахам заметил это и улыбнул-
ся:
— Ну как, довольны поваром?
— Если бы он каждый раз к обеду нам по рюмочке подно-
сил, мы бы каждый день за его здоровье пили, — высказался То-
лас.
— Ну, а если бы еще рюмочку, то и за здоровье Состыкка
выпить можно? — спросил Шахам.
— Состыкк — это особое дело, — усмехнулся Толас, — тут
одной рюмочкой не обойдешься.
— Будем ужинать, — строго сказал Цыппу. .Когда все усе-
лись за стол, Шахам лукаво подмигнул Толасу:
— Сейчас сбудется твоя мечта... Цыппу, — позвал он, — там
в машине три пирога и еще кое-что..- Принеси-ка все это сюда...
Ребята недоверчиво смотрели на председателя. Разыгрывает,
подумал Туган. То же самое думал, видимо, и Цыппу. Уж очень
нехотя плелся он к машине. Вот и открыл дверцу, забрался в
«газик» и, тотчас высунувшись, показал ребятам графин с ара-
кой. Потом он задом вылез из машины, держа в одной руке гра-
фин, а в другой белый узелок, увидев который Туган понял, что
все это прислала Сопо.
— Сопо была так добра, что и быка не пожалела б,ы для
вас, — сказал Шахам, глядя на Тугана. — Она и в большие
праздники так не старалась Желала вам, чтобы поскорее сыг-
рали свадьбы одну за другой, чтобы были счастливы... И еще
что-то кричала вслед, но я не все расслышал...
Горлышко графина наклонилось к кружке. Пряный запах
араки ударил в ноздри. Лилась тоненькой струйкой, ее бы-
ло мало, и это была первая арака за все время их работы.
Кружку подали Шахаму.
— Надо посвятить пироги, Шахам, — сказал Гадац.
Председатель улыбнулся:
— Сопо их уже посвятила, а я, если смогу, повторю ее сло-
ва...
Он встал. Вслед за ним встали и ребята.
— Три пирога на нашем столе, как и положено по осетин-
скому обычаю, — заговорил Шахам. — Ив пирогах этих заклю-
чен не только наш труд, но и труд наших предков, впервые обра-
ботавших эту землю. Потому мы и встаем, когда посвя-
щаем пироги... И пусть от поколения к поколению передаются
338
мир и добро, — он оглядел ребят. — Наш бог — это наша зем-
ля, — сказал он, — так пусть же нам хватает ума и силы ценить
эту землю, пусть мы всегда будем богаты ее дарами!
— Аммен! — разом вскричали все.
— Вы стоите в начале пути —■ так пусть же он будет свет-
лым и красивым, ваш путь!
— Аммен!
По обычаю первый бокал передается младшему, и Шахам
протянул кружку Толасу. Бедный Толас! Он всегда сходил за
младшего...
Кружка снова вернулась к Шахаму.
— Ладно, ребята, — сказал он, — дай бог, чтобы вы и пить
умели и умели воздерживаться. — Шахам улыбнулся: — Сам бы
я, конечно, не привез вам араку... Но что поделаешь с Сопо? Ей
хочется благословить вас, напутствовать, она долго ждала это-
го часа, и пусть благословение ее пойдет вам впрок... Выпьем же
за здоровье Сопо!
Кружка пошла по кругу.
Туган злился, видя, как жадно тянутся к ней руки ребят, ка-
кими взглядами они провожают ее. С привычкой не так-то прос-
то расстаться. Сейчас они выпьют — что в этом графине? — и
главной мечтой их станет арака. Где бы достать, раздобыть,
найти, чтобы выпить по-настоящему, ощутить ее вкус и кре-
пость. А может, Шахам именно это и предполагал? Вряд ли, он
просто следует обычаю. «Сопо благословила, Сопо напутствова-
ла»... Нет, он точно хочет испытать их, проверить, кто сильнее
— они или арака. Ох Шахам, Шахам...
Когда очередь дошла до Тугана, он хотел было отказаться,
но передумал. Нечего разыгрывать святого, усмехнулся он про
себя, ничем ты не лучше своих друзей, придется и тебе сдать
экзамен.
— Пусть доброте твоей, Сопо, не будет конца, — пробормо-
тал он, ни на кого не глядя, и выпил залпом.
«Он и о Коста ничего не говорит, — думал Туган. — Тоже
испытывает? Хочет понять, интересует ли нас судьба друга?
Ждет, когда мы сами спросим о нем?»
— Дай бог, чтобы мы смогли тебя отблагодарить, Сопо, —
сказал, подняв кружку, Батадзи.
— Вы, конечно, слышали о ее сыне, — заговорил Шахам о
Сидамоне...—Тихий был человек, слова громкого никогда не про-
изнес, никогда не вспылил, не вышел из себя. Сколько раз я про-
бовал разозлить его нарочно, даже на спор пытался это сде-
лать, но так и не получилось у меня, — Шахам задумался,
вздохнул. — Была у него удивительная особенность, — продол-
339
жал он, —ни разу, по-моему, он не сказал «я». Он даже в зер-
кало когда смотрел, видел не себя, а тех, кто нуждался в его
помощи. Звать его не приходилось, он появлялся всегда в тот
момент, когда был нужен кому-то- Спокойный, неторопливый
Сидамон... Когда началась война, я часто думал о нем. Господи,
думал я, каково ему в этом пекле? Ему бы за плугом идти... Ес-
ли кто и рожден был для мирной жизни, так это Сидамон. —
Шахам улыбнулся грустно.—Он писал с фронта матери, что
кормят их хорошо, обмундирование теплое, просил прощения за
то, что начал курить... Спокойно писал, рассудительно... Но Со-
по не так-то легко провести. «Ты, — потребовала она, — напи-
ши, чем вы там занимаетесь. Не думаю я, что на войне люди
только и делают, что одеваются потеплее и курят цигарку за ци-
гаркой»... И Сидамон ответил. Дословно я его письмо помню, а
дело было так... Сидели они в окопах, а между немцами и на-
шими было заснеженное поле. Картофельное, — это Сидамон
не забыл отметить... И посреди этого поля на нейтральной поло-
се ётоял подбитый танк. Было затишье между боями, но на войне
и от шальных пуль погибают. И вот этих шальных пуль что-то
стало многовато. То одного скосит, то другого... А немецкие по-
зиции были слишком далеко, чтобы вести оттуда прицельный
огонь. В чем же дело? Стали думать. Думал и наш Сидамон. Ре-
шил он понаблюдать за танком. Ничего подозрительного не за-
метил, но все же обратился к командиру. «Не дает мне покоя
этот танк», — сказал он. «Думаешь, кто-то сидит в нем? —
спросил командир. «Снайпер, — ответил Сидамон. — Спозаран-
ку занимает свое место, стреляет в нас через смотровую щель, а
ночью возвращается к своим». «Если бы он ходил туда-сюда, в
поле были бы следы», — усомнился командир. «Следов нет, по-
тому что все время падает снег», — сказал Сидамон. « Ладно, —
сказал командир, — я подберу тебе ребят». — «Нет, — ответил
Сидамон, — я пойду один. Немцы наверняка следят за танком,
и, если заметят нас, всех перестреляют». — «А если «перестре-
ляют» тебя одного?» — спросил командир- «Одного труднее за-
метить»,—ответил Сидамон. «Пусть будет по-твоему, — сказал
командир. — Не боишься?» — «Раньше боялся, — ответил Си-
дамон, — а теперь нет»...
Шахам помолчал, посмотрел на ребят.
— Да,—задумчиво проговорил он,—а теперь я скажу вам, че:
го боялся Сидамон... Вот как он писал об этом матери: «Я боял-
ся ошибиться, и еще сильнее боялся, что кто-то погибнет из-за
моей ошибки... Разве можно рисковать людьми? Разве есть на
этой земле что-нибудь дороже человека?..»
— А чем все же кончилось это дело? — спросил Толас.
340
— Сидамон забрался в танк ночью, а снайпер явился на рас-
свете. И кончилось все тем, что шальные пули перестали попа-
дать в наших солдат... Такой вот парень жил на земле...
Шахам хлопнул ладонью по столу — все, мол, я кончил, —
но тут же заговорил снова:
— Вы пили сейчас за здоровье Сопо. А что ей нужно? Нуж-
но, чтобы, увидев вас, она вспоминала Сидамона, чтобы она мог-
ла радоваться вашим добрым делам. И еще... Хоть изредка на-
вещайте ее. Письма Сидамона всегда у нее под рукой. Ты ведь
читал их, Туган?
— Нет...
— Конечно, у тебя и без того забот хватало... Смотрю я на
вас, — покачал головой Шахам, — и кажется мне, что вы чу-
жие друг другу... В тот вечер, Туган, я слушал тебя и радовал-
ся, думал, что ты знаешь своих друзей, все беды их и радости...
Как Батадзи умеет с фокусами и вывертами подносить рюмку
ко рту и пить со свистом, — это и я знаю. А ты скажи мне, чем
живет этот Батадзи, о чем он думает, о чем мечтает... Или Кос-
та. Что ты знаешь о нем? — Шахам повернулся к ребятам. —
Расскажите мне о Коста...
Парни опустили головы.
Коста проголодался. Впрочем, вряд ли словом « проголодал-
ся» можно было определить его состояние. Последний раз он ел
вчера около полудня. Купил на последние семь копеек булку, и,
отрешенно глядя на прохожих, медленно сжевал ее. А люди шли
мимо него, торопились куда-то, и никому из них не было дела до
Коста. Он был чужим в городе. Коста и сам не знал, что влек-
ло его сюда. Знал лишь, что и в селе он был чужим. И там
жизнь обегала его стороной так же, как эта цветастая городская
толпа. Кому он был нужен, Коста? Тугану? Азрыму, Толасу, ко-
торые мало чем отличались от него? И, наверное, скитания его
были вызваны неосознанной надеждой попасть наконец в струю
жизни, стать нужным кому-то, а главное, самому себе. Но где
тот берег, к которому он должен пристать? Коста пока не разли-
чал его.
И вот завершалось еще одно его странствие. Такое же пу-
стое, как и предыдущее. Деньги кончились, надо было возвра-
щаться в село. Но что ждало его там? Туган, Азрым, Толас —
безделье и арака. Сколько он сможет выдержать это? Неделю,
другую, а потом? Он исколесил уже всю Осетию, всюду побы-
вал и нигде ничего не нашел. Он ждал счастливого случая. Не
веря уже и не надеясь, все еще ждал...
В городе стемнело, зажглись фонари, и Коста, голодный, бро-
341
дил по улицам, и обоняние его обострилось, и не запах свежей
весенней зелени и цветов чувствовал он — отовсюду пахло едой.
Коста знал, что ночь он проведет на вокзале, переспит на ска-
мейке в зале ожидания, а утром с первым же автобусом уедет
домой. С кондукторшей он расплатится в селе — уж тридцать-то
копеек дома он найдет. Это он знал. Не знал он другого — как
превозмочь голод. И вспомнилось ему вдруг, как наезжали они
в город всей своей шумной оравой, и если им не хватало денег
на ужин или на кино, все решалось проще простого. Где-нибудь
в темном переулке Тол ас останавливал одинокого прохожего:
— Ты, — говорил Толас, — дай рубль...
Прохожий, опасливо поглядывая на внушительные фигуры
Тугана, Гадаца, Батадзи, маячивших неподалеку, торопливо рыл-
ся в карманах, вручал требуемое Толасу и мгновенно исчезал.
Ребята до слез смеялись н^д страхом неизвестного им челове-
ка, радовались своей недоброй шутке. Ну, не дал бы он рубль, и
что? Шел бы своей дорогой, никто бы его не тронул... Впрочем,
как знать? А если бы у Гадаца в этот вечер было плохое настро-
ение?..
Улицы быстро пустели, и ослабевшие от голода ноги сами
вели Коста подальше от света, в темноту и безлюдье, и голод
подсказывал ему самое простое решение. А, будь, что будет! Ко-
ста сунул руку в карман, нащупал рукоятку складного ножа и,
словно тронув змею, резко отдернул руку. Нет, подумал он,
только не это. И он уже знал, что остановит женщину, да, обяза-
тельно женщину. Он слишком слаб сейчас, чтобы связываться с
мужчиной. Он станет возле этого дерева и будет ждать...
Встреча получилась короткой, и разошлись они тихо, без
шума.
Казалось, эта женщина появилась здесь лишь затем, чтобы
отдать Коста деньги. Отдать — и уйти домой.
Он увидел ее еще издали, и, когда она поравнялась с ним, вне-
запно вышел из-за дерева и загородил ей дорогу.
— Погоди малость, — хрипло произнес он.
Женщина отступила на шаг.
— Что вам нужно? — спросила она, и страха в ее голосе не
было.
— Деньги, — выдохнул Коста. Он готов был провалиться
сквозь землю.
— Ладно, — ^жестко сказала она. — Мне тоже нужны день-
ги, надо кормить ребенка... Но вам они, видно, нужнее. — Она
раскрыла, сумку, пошарила в ней. — Врзьмите! Если они пойдут
вам впрок — на здоровье!
342
Коста сунул деньги в карман, повернулся и зашагал прочь
от проклятого места.
— Подождите! — окликнула его женщина. — У меня тут еще
осталось-!
Она швырнула на землю бумажку — рубль? три? — и Ко-
ста не стал бы подбирать, но женщина ушла, и, проводив ее
взглядом, он повернулся и не глядя положил бумажку в кар-
ман.
Потом он долго петлял по улицам, заметал следы и, выйдя
окольными путями к вокзалу, купил в ларьке пирожки. Сел на
скамейку и разом съел их. Он съел бы и еще столько же, но к
ларьку подошел милиционер и стал разговаривать с продавщи-
цей. Коста замер и долго не мог побороть противную дрожь в
коленях. Когда милиционер ушел, он достал из кармана и пере-
считал деньги. Их оказалось совсем немного — все рубли да
несколько трешек. Последняя бумажка отношения к деньгам не
имела. Это была какая-то квитанция, исписанная мелким, не-
разборчивым почерком. Видно, женщина, в темноте не разобра-
лась... Коста смял ненужную бумажку, бросил ее за скамейку...
Пытаясь отвлечься, он стал думать о ребятах, которых уви-
дит завтра. Как там Батадзи, Тугаи, Толас? Но мысли упрямо
возвращались к той темной улице, к той женщине. Она была сов-
сем еще молодой, может, красивой, а может, и нет — в темноте
было трудно разобрать.
Он встал, вышел на пустую платформу. Неяркий свет фона-
рей падал на рельсы, уходящие вдаль, в бесконечную, манящую
даль... Но почему женщина была так спокойна?.. Коста в кото-
рый раз ощупал деньги — рубли, трешки. И вдруг ему показа-
лось, что денег очень много. Много, потому что на эти деньги на-
до кормить ребенка. Так она сказала. И еще он вспомнил о бу-
мажке, которую бросил за скамейку, вернулся, нашел ее, раз-
вернул и прочитал несколько раз имя, фамилию и адрес той
женщины...
В селе он пробыл всего два дня. Не выходил из дому, ни с кем
из ребят не виделся, и мысли его были все об одном и том же.
Наконец, не выдержав, он занял у соседей деньги и отправился
в город. Долго стоял у кирпичного пятиэтажного дома, не реша-
ясь зайти во двор, зашел наконец, увидел старуху, сидевшую
на скамеечке под шелковицей, и мальчика, гонявшего большой
резиновый мяч.
— Добрый день, — сказал Коста, когда старуха, услышав
шаги, повернулась к нему.
— Пусть и для тебя он будет добрым, — цриветливо ответи-
ла она.
343
— Дзугаева Афизат здесь живет?
Старуха насторожилась.
— А ты кто такой? — спросила она. — Родственников ее я
знаю...
— Нет, я не родственник, — торопливо проговорил Коста, —
просто знакомый,
— Ее нет, — строго сказала старуха. — Она на работе.
— И дома у них никого нет?
— Никого у нее, у бедной... Брат только, да он не здесь жи-
вет... И сын вот, — она показала на мальчика. — В детский сад
ходить не хочет, плачет, вот я и присматриваю за ним.
А мальчишка, разбежавшись, пнул мяч ногой. Коста перехва-
тил его и отпасовал мальчику. Тот засмеялся радостно и снова
пнул мяч...
Старуха оказалась словоохотливой, и Коста, играя с маль-
чиком, узнал гораздо больше, чем надеялся.
Афизат вышла замуж не по своей воле. Был у ее брата друг,
часто ходил к ним. Ходил, ходил, а потом посватался. Афизат
не хотела выходить за него, но брат настаивал, и в конце.кон-
цов она сдалась: брата боялась обидеть. Он ее вырастил, и от-
ца и мать заменил. А с другом этим их водой разлить нельзя
было. Так вот оно и получилось... Да только не долго прожила
Афизат со своим мужем. Купил тот мотоцикл с коляской и че-
рез год после свадьбы ударился о самосвал...
Коста узнал также, где Афизат работает, во сколько она ухо-
дит на работу и когда возвращается, и он узнал бы еще многое,
но мальчику надоело гонять мяч...
— Я должен был ей, — сказал Коста, доставая из кармана
деньги, завернутые в квитанцию, — передайте, пожалуйста... И
бумажку тоже...
— Я даже не пригласила тебя в дом, стакан воды не пред-
ложила, — сокрушалась старуха.
— Ничего, спасибо...
Коста уже выходил со двора, когда старуха окликнула
его:
— Кто ты? Как ей сказать?
— Скажите, что приходил тот, кто два дня тому назад брал
у нее деньги... Она знает...
Едва Коста вышел на улицу, как понял — чего-то в этой ис-
тории не хватает. Может, самой Афизат? Может быть, то, что он
сделал, нельзя искупить деньгами? Нет, спокойствия Коста. не
обрел. Он ходил по улицам, размышлял и, чем дальше, тем боль-
ше утверждался в том, что вина его никуда не делась, ее даже
344
не стало меныце, и избавиться от нее можно лишь повидавшись
с Афизат...
Узнает ли он ее при встрече? Коста не был уверен в этом, и,
когда кончилась смена и рабочие стали выходить из заводской
проходной, он всматривался в каждую женщину, а они все шли
и шли, и он устал, отчаялся, решил, что проглядел ее и все при-
дется начинать сначала. Стоять здесь завтра, послезавтра, слы-
ша бешеный стук своего сердца и обмирая при виде каждой жен-
щины...
Она вышла одной из последних... Да, это была она. Гладко
причесанные, разделенные пробором волосы, ^талый взгляд,
быстрая, как тогда, походка, то же самое платье, та же сумка...
— Афизат, — позвал он негромко.
— Вы меня? — спросила она, недоуменно глянув на него.
. — Если вы Афизат, — смутился он.
— Что-то я не помню вас, — пожала она плечами.
Вот оно, самое трудное.
— Вряд ли вам будет приятно вспомнить меня, — пробормо-
тал он.
— Простите, я тороплюсь, — она повернулась и пошла.
Он шел рядом с ней и никак не мог решиться сказать глав-
ное, но и молчать тоже не мог.
— Вы наступали когда-нибудь на колючку? — заговорил он,
сам понимая, что говорит глупость.
— В детстве, — ответила она.
— Потерпите столько времени, сколько нужно, чтобы выта-
щить колючку из ноги...
Она пошла медленнее.
— Я не начал еще, а уже запутался, — несмело улыбнулся
Коста.
— Лишь бы в жизни не путаться...
— Когда я был маленьким, меня часто заставляли извинять-
ся. Слушателей было много, а говорить так не хотелось. Сейчас
©се наоборот. Мне хочется говорить, а слушать некому...
— Если бы вы были женщиной, из вас получилась бы непло-
хая плакальщица...
Все выходило совсем не так, как нужно, совсем не так. Гля-
дя на нас со стороны, терзался Коста, можно подумать, что я при-
стаю к женщине, пытаюсь завести с ней знакомство...
— Я виноват перед вами! — в отчаянии произнес он. — Не-
ужели вы не узнаете меня?!
— Ну, хватит! — она остановилась. — Что вам нужно? Гово-
рите!
— Два дня тому назад, вечером...
345
— Это были вы? — испуганно воскликнула она.
— Да, — опустил он голову.
— Господи, меня снова трясет всю... Как же я напугалась
тогда! Старалась что-то такое говорить...
— Каждое ваше слово пронзало меня насквозь...
— Я бы все деньги, что есть на земле, отдала, лишь бы из-
бавиться от страха...
— Я не смел взглянуть на вас...
Сколько времени они шли от завода до дома Афизат? Час?
Вечность? О чем они говорили? Коста рассказывал о себе, не
тая ничего и не оправдываясь. Она слушала молча, но молчание
ее не было безучастным, и он чувствовал это и, расставаясь»
знал, что придет к ней снова, обязательно придет.
Коста напоминал себе человека, долго барахтавшегося в тря-
сине и наконец нащупавшего опору, и он не знал еще, надежна
ли эта опора, но уже верил в спасение...
И Афизат, неожиданно для самой себя, потянулась к этому
нескладному, непутевому парню и радовалась, когда он встре-
чал ее у проходной...
Вскоре Коста устроился на работу. Стал появляться во дворе
у Афизат, играть с малышом, и она, глядя на их веселую возню,
чувствовала, как оживает ее душа, не знавшая еще любви... Но
у Афизат был брат, человек недалекий и жестокий. Однажды,
когда Коста и Афизат шли своей долгой вечерней дорогой, он по-
пался им навстречу.
— Что там у них вышло, не знаю, — сказал Шахам, — на
брат, действительно, получил ножевое ранение-.. Он утверждает,
что ударил его Коста...
— Что же теперь будет? — спросил Толас.
— Все зависит от Афизат...
— Она не пойдет против брата, — засомневался Гадац.
— Лишь бы она не пошла против истины, — сказал Шахам.
7
Во всем должен быть четкий распорядок, и ребята решили:
встав на рассвете, каждый из них должен прополоть от начала
до конца три ряда кукурузы и, возвращаясь к стану на обед, еще
два ряда. Капля в море эти пять рядов, если сравнивать их с не-
оглядными просторами поля, но рядом со своими пятью ты уви-
дишь еще пять, и еще, и еще...
В это утро ребята не успели прополоть по три первых ряда,
как Батадзи увидел бегущего по полю Цыппу. Тот кричал что-то
неразборчивое, размахивал над головой газетой, и Туган дога-
346
дался, что Харбе поведал уже всей Осетии легенду о бессмерт-
ном Гато.
Так оно и оказалось, и ребята, столпившись вокруг Толаса,
громко, с выражением читавшего статью, едва сдерживали смех.
Даже солнце, казалось, остановилось, затих Астаудон, и дере-
вья на берегу его склонились, прислушиваясь. Еще бы! Никогда
до сих пор Толаса не поминдли даже в стенгазете. Никто не
знал, что Батадзи — лучший плясун в селе, а добрый повар Цып-
пу виртуозно играет на гармошке. И трудолюбие ребят достойно
подражания, и дружнее звена еще не видело ни одно поле, и
всем этим они обязаны своему мудрому наставнику Гато. Тому
самому Гато, который, пролежав полвека в могиле, восстал из
мертвых, чтобы помочь заблудшим парням.
Когда Толас дочитал очерк Харбе до конца, ребят наконец
прорвало. От их смеха, казалось, земля ходуном заходила. И
только Гадац, стоявший в стороне, был хмур и печален. Тугаи,
заметив это, хотел было подойти к Гадацу и узнать, не обидел
ли того ненароком кто-нибудь из ребят, но потом решил, что
лучше сделать это как бы невзначай, между прочим. Туган знал,
когда Гадац замыкается в себе, молчит и хмурится, лучше его
не трогать.
— Ну, хватит, — сказал Туган. — Давайте отпустим Цыппу,
не то останемся без обеда...
Смех стих, как пламя, залитое водой.
— Хватайте тяпки, — улыбнулся Туган, — теперь мы дол-
жны работать, как черти!
— Теперь нас никто не удержит!,
— Вот вам и Харбе!
— Туган, ты не краснел, когда рассказывал эти сказки?
— Как только меня разбирал смех, я щипал себя за ногу.
Работалось весело. Ребята вспоминали то одну подробность
из статьи, то другую, и каждая из них сопровождалась смехом,
и только Гадац не улыбнулся ни разу. Он хмуро ковырял своей
тяпкой землю, отставая от ребят все больше и больше.
— Эй, Гадац, смотри не надорвись! — крикнул Батадзи.
— Шевелись, Гадац! Не обижай старого Гато! — крикнул
Состыкк.
Что-то крикнул Толас, что-то Азрым... Гадац остановился, по-
стоял немного в раздумье, потом бросил тяпку и пошел не торо-
пясь к стану.
— Ты куда?! — крикнул ему вдогонку Азрым.
Гадац даже не обернулся...
Никто так и не понял, почему он ушел. Ясно было лишь од-
но — Гадац затаил кровную обиду... Может, старый Гато был
347
его родственником? Но тут нечего обижаться. Пусть еще пожи-
вет Гато, пусть вспомнят его сельчане... В чем же все-таки дело?
Туган пытался доискаться до причины, но ничего такого, что»
могло обидеть Гадаца, сегодня не было. До тех самых пор, пока
Цыппу не принес газету...
После обеда, когда ребята пошли на речку, Туган снова пе-
речитал очерк Харбе. И заметил вдруг, что в очерке нигде ни ра-
зу не упоминается Гадац, ни слова о нем. Обо всех написал Хар-
бе, Гато живет в очерке, а Гадаца забыл, будто и не было ника-
кого Гадаца в природе. Что ж, теперь все стало на свои места...
Нет, Гадац не страдал тщеславием. Но он видел, с каким,
удовольствием все воспринимали написанное о себе. Хоть и пе-
ревранное, но о себе... Харбе о каждом слово сказал — так или
приблизительно так думал Гадац, — только не обо мне. Значит,,
я хуже всех. Значит, Туган даже не заикнулся обо мне, выбро-
сил меня, как мусор, за дверь, когда беседовал с Харбе...
Мальчик пускал бумажные кароблики в ручей, текущий вдоль
улицы, бежал за своим корабликом, и улица казалась ему бес-
конечной.
Весь мир для мальчика вмещался в пределы села и, когда
мать говорила: «Я уезжаю, тебя покормит отец»* — мальчику
хотелось плакать так, чтобы слышало все село, весь мир. Гадац
тогда не понимал, как далеко может увести дорога, начинаю-
щаяся за порогом родного дома.
Отец Гадаца был самым сильным мужчиной в селе. Он за-
просто переворачивал воз, нагруженный сеном. А глядя, как
мать отнимает теленка от коровьего вымени, Гадац умирал са
смеху: мать тянула за ногу сосунка, за хвост, но сдвинуть с мес-
та его ей не удавалось, не хватало сил. Но когда мать, насупив-
шись, глядя из-под низко надвинутого платка, говорила с от-
цом свистящим щепотом, и отец опускал голову, Гадац не знал„
кто из них сильнее.
Однажды пришел к ним какой-то человек, поговорил с мате-
рью и увел со двора корову и теленка. Теленок был озорной, та-
кого можно и отдать, но зачем отдавать добрую, спокойную ко-
рову? Этого мальчик не понимал. Потом приехали на арбе и уве-
зли поросят. Поросята визжали, им не хотелось покидать свой
сарай. Потом угнали двух овец. Эти уходили молча, думали, на-
верное, что их гонят на пастбище. И наконец мать вечером заш-
ла в курятник, переловила всех кур, затолкала их в мешок и унес-
ла. А куры-то все были несушки...
— Зачем она их унесла? — спросил Гадац отца.
— Мы переселеямся в другое место, сынок, — ответил тот,.
глядя себе под ноги. — Там снова купим...
348
Отец всегда говорил правду, но на этот раз он обманул Га-
даца. Никуда они не переселялись. Ушла только мать, и стало в
доме тоскливо и пусто, и Гадац часто видел, как отец, стоя на
крыльце, смотрит, вздыхая, куда-то вдаль. В ту сторону, куда
ушла мать, понял Гадац, и тоже стал смотреть туда, ждать-
Прошло много времени. Гадац уже научился чистить картош-
ку, и даже суп солить научился. Отец купил новую корову. Она
отелилась. Когда теленок подрос и стал таким же, как тот, озор-
ной, вернулась вдруг мать... Гадац испугался, заплакал, почему-
то. Хотел рассказать, как они ждали ее, долго ждали. Многое
хотел сказать он, но слезы мешали ему, и вспомнив бесконеч-
ные дни ожидания, бросился внезапно в дом, захлопнул дверь,,
запер ее и 'закричал:
— Не пущу тебя! Уходи!
И долго еще кричал он, а потом, обессилев, сел на пол у две-
ри и уснул. Проснулся он вечером. Открыл осторожно дверь,,
вышел во двор-.,
Мать и отец молча сидели в сарае.
Через мёсяц-полтора после ее возвращения к ним приехал ее
брат, дядя Гадаца. Дядя вызвал отца во двор, и они долго раз-
говаривали. До Гадаца доносились только обрывки фраз, но он
все же кое-что понял: кто-то ждет.мать, кому-то она должна от-
нести деньги.
Корову отец не продал. Мать осталась дома, но часто уезжа-
ла куда-то то на день, то на неделю, то на месяц. А отец искал
утешения в араке и, напившись, часто впадал в буйство. Являл-
ся среди ночи, орал, пинал все, что под ноги попадалось.
Однажды он подошел к постели Гадаца. Долго стоял, поша-
тываясь, смотрел на спящего сына. Потом рванул с него одеяло,
отшвырнул в сторону. Гадац проснулся, сжался испуганно.
— Ты-ы кто-о та-а-кой? — едва ворочая языком, пробормотал
отец.
Гадац засмеялся. Испуг его прошел, ему показалось, что отец
шутит с ним, и он тоже хотел сказать что-нибудь смешное, но не
успел. Отец схватил его за плечи, тряхнул, заорал, бешено та-
раща глаза:
— Тъиы кто-о та-а-акой?!
— Я Гадац, — испуганно пролепетал мальчик.
— А-а еще-е кто-о?!
— Твой сын.-.
— Не-е вре-е-ешь?!
Выскочила из своей комнаты мать, бросилась к мужу:
— Оставь ребенка!..
Отец обернулся на крик, а Гадац, воспользовавшись этим,
349
спрыгнул с кровати и выбежал из дома. Застыл на крыльце, бо-
ясь ступить в густую, непроглядную, враждебную тьму. Но
скрипнула дверь, и Гадац, как в омут головой, бросился в ночь.
—Это я! Подожди! — слышал он голос матери.
Гадац остановился, весь дрожа от пережитого ужаса, мать
подошла к нему, укутала в свой платок, они сели на скамейку
под старой грушей, и лишь тогда он заплакал, всхлипывая су-
дорожно и задыхаясь...
Такие ночи повторялись все чаще. В школу Гадацу ходить
не хотелось. На первом уроке, на втором он еще слышал голос
учительницы и даже смысл ее слов улавливал, но к третьему его
начинал одолевать сон. Тяжелели веки, голова клонилась на
грудь, блаженное тепло разливалось по телу... Учительница сде-
лала ему замечание, другое, потом пожаловалась отцу, сказа-
.ла, что мальчик плохо ведет себя, плохо учится.
Как-то раз, явившись среди ночи, отец разбудил Гадаца. Дол-
го тряс его, ухватив за плечи, и, когда мальчик открыл наконец
глаза, спросил:
— Тт-ы ур-роки вв-ыучил?
— Выучил, — ответил, щурясь спросонья, Гадац. — И сти-
хотворение выучил...
— А нн-у расскажж-и!
Боясь обозлить отца, Гадац начал декламировать.
То, что случилось на следующий день, Гадац тоже запомнил
на всю жизнь. - -
Учительница выводила на доске крупные белые буквы. Га-
дац замер от восторга — буквы получались красивые, строчки
ровные, прямые — ему не верилось, что и он когда-нибудь смо-
жет так писать. И он смотрел на эти буквы, смотрел и сам не за-
метил, как веки его сомкнулись, голова опустилась на крышку
парты, и он продолжал видеть буквы, но теперь уже во сне.
Он спал бы до вечера и всю ночь, но вдруг к нему потянулись
чьи-то руки и кто-то заорал так, что потолок чуть не обрушился.
Мальчик инстинктивно прикрыл голову руками, метнулся в сто-
рону.
— Ты что, Гадац? Не бойся...
Перед ним стоял завуч, и ноги его не подкашивались, как у
отца, и говорил он так спокойно и ласково, словно араки вооб-
ще не было на свете.
С доски давно уже все стерли. В классе никого уже не было.
Только Гадац и завуч.
— У тебя болит что-нибудь, Гадац?
— Нет, — буркнул мальчик.
— А чего ты испугался? Что-нибудь страшное приснилось?
350
— Нет.
— Ну, хорошо, хорошо... А вечером ты рано ложишься?
— Да, рано-
— Корову на пастбище ты выгоняешь по утрам?
— Ее никто не выгоняет. Отец привозит траву домой.
— А когда гости у вас бывают, ты ложишься рано?—Завуч
хотел поговорить с ним по душам, но Гадац держался отчужден-
но.
— Гостей у нас не бывает, — сказал он и, почувствовав, что
заплачет сейчас, выбежал из класса.
О чем мечтал Гадац, шагая каждое утро в школу? Ему хоте-
лось наступить на ржавый гвоздь или заболеть внезапно, чтобы
вернуться домой, улечься в постель и долго долго не вставать.
Мечтал о пожаре в школе.. Если бы она сгорела, их распустили'
бы по домам. Он понимал, что мечты эти несбыточны, и однаж-
ды в голову ему пришла другая мысль. Простая и реальная. На-
до спрятаться где-нибудь, переждать время уроков, а потом как
ни в чем не бывало, вернуться домой. Гадац ухватился за эту
мысль, и в тот же день осуществил ее. Вернулся задами в свой
огород, прокрался, прячась в кукурузе, к сараю, влез на чердак,
зарылся и впервые за долгое время почувствовал себя счастли-
вым.
Теперь у него было убежище, которое надежно скрывало его
от мира. Здесь он сам распоряжался собой, никого не боялся и
ни от кого не зависел. Здесь можно было лежать на сене, нас-
лаждаться тишиной и покоем, засыпать и просыпаться, здесь бы-
ло его, Гадаца, царство. Пропустив день, другой он являлся в
школу, и в классе уже привыкли к его прогулам, и учительни-
ца с сомнением качала головой, когда он в очередной раз оправ-
дывался болезнью. Он боялся, конечно, что учительница пожа-
луется на него отцу. К матери-то она не пойдет. С матерью ма-
ло кто общался, даже соседки не любили встречаться с ней. И
Гадац полеживал на сене и верил, что так может продолжаться
вечно.
Однажды он заспался на чердаке и проснулся, когда уроки
давно уже кончились. Гадац, проделав уже привычный ему
кружной путь, вышел огородами на улицу и, помахивая портфе-
лем, зашагал так деловито, будто возвращался домой из школы.
Старуха-соседка, сидевшая у своих ворот на скамейке, увидев,
его, удивленно всплеснула руками:
— Ой, горе, горе! На кого ты похож?!
- Сено, что ли, в волосах застряло, подумал Гадац. Он отрях-
нулся на всякий случай, потом достал из портфеля осколок зер-
кала, которым пускал иногда зайчиков, посмотрелся в него и об-
351
мер. На лице его сажей были нарисованы роскошные усы, боро-
да, глаза обведены были черными кругами. Гадац попытался ла-
донью стереть эту живопись, но только сажу по лицу размазал.
И вдруг он услышал тихое хихиканье- Присмотревшись, увидел
мальчишек, подглядывающих за ним из-за плетня. Это они раз-
рисовали меня, понял он, подкрались, пока я спал. Вскипев от
злости, Гадац перемахнул через плетень и бросился на обидчи-
ков. Те сыпанули в разные стороны, но одного из них, самого
маленького, Гадац все же настиг. Догнал, схватил и, не помня
себя, огрел портфелем по голове. Мальчишка зеревел, вырвался,
побежал и, обернувшись, прокричал сквозь слезы:
— А твоя мать — баптистка!
Гадац и раньше слышал это слово и, не понимая смысла, чуял
что-то страшное, таившееся в нем, и оскорбительное своей при-
частностью к матери... Забыв о бороде и усах, Гадац понуро по-
плелся домой.
Увидев сына, мать, возившаяся во дворе,.рассмеялась. А Га-
дац никогда не видел ее смеющейся, ни разу за всю свою жизнь, и
<он смотрел на нее, пораженный, и, не выдержав, закричал ис-
ступленно:
— Не смейся надо мной! Баптистка!..
Вскоре Гадац вообще перестал ходить в школу. Все ему на-
доело, и, ожесточившись, он никого уже не хотел бояться. Отец
же молчал, думая о чем-то своем.
Как-то раз утром он разбудил сына, велел одеться, вывел во
двор, где уже стояла пароконная арба, и они сели — отец впе-
реди, сын — сзади, и поехали. Куда и зачем, Гадац не знал. Ко-
гда арба, оставив позади село, остановилась у высокого курга-
на, Гадац насторожился — а что, если отец стащит его на зем-
лю и отхлещет кнутом? За школу и за чердак с сеном... Но отец
не оборачивался, сидел, опустив голову, и плечи его судорожно
вздрагивали. Плачет, ужаснулся Гадац, он плачет...
Арба долго стояла у кургана, потом тронулась наконец и
вскоре остановилась опять, возле свинофермы. Отец отвел Гада-
ца к заведующему и сказал, обращаясь к сыну:
— Делай все, что тебе скажут. — Он попытался улыбнуть-
ся. — Школа опротивела тебе, значит, надо работать... Голод-
ным не оставайся, никого не бойся... Ночевать будешь дома...
Так началась для Гадаца новая жизнь. Продолжалась она
недолго. Он и двое ребят повзрослев каждое утро выгоняли пас-
тись свиноматок. Невдалеке от свинофермы начинались колхоз-
ные поля и огороды — кукуруза, картофель, огурцы, помидоры
— вот и приходилось целый день бегать за свиньями. Гадац не
раз и не два проклял себя за то, что бросил школу, и он бы сбе-
352
жал отсюда, но в памяти его крепко сидела та остановка у кур-
г;ша... Однажды товарищи его остались чистить свинарники, и
он погнал свиней на пастбище один. Гадац загнал их в лощину,
и самое безопасное место. Утро было солнечное, теплое, свиньи
спокойно похрюкивали, роясь в земле, и Гадац, от нечего де-
лать, сел на траву, прислонился спиной к камню. Издали слыша-
лось негромкое журчание реки, где-то монотонно чирикали птич-
ки, легкий ветерок нес сладковатый запах теплых трав... Вдруг
Гадацу показалось, что он вознесся над землей, парит в голово-
кружительной высоте, и он замер, упиваясь радостью свободно-
го полета. Но восторг его длился недолго. Словно птица, убитая
на лету, он рухнул на землю. Ударился, открыл в испуге глаза и
увидел одного из своих товарищей-свинопасов.
— Что ты наделал?! — орал тот, тряся Гадаца, как пустой
мешок.
— Я?—жмурился Гадац, не понимая спросонья, что происхо-
дит.
И тут же услышал крики, топот и свинячий визг, доносивши-
еся со стороны колхозной бахчи. Проснувшись окончательно и
вскочив на ноги, Гадац огляделся — свиней в лощине не было.
Разом поняв все, он оттолкнул своего товарища и бросился бе-
жать, не разбирая дороги, прочь от позора...
И снова отец разбудил его утром, но арбы во дворе теперь не
было. Они сели в автобус и поехали в город. Отец отвел сына в
профтехучилище.
Гадаца поселили в общежитии, дали ему узкую железную
койку, он научился подметать, мыть полы и посуду. Узнал, что
кирпич имеет определенные размеры, вес и прочность. Глядя, как
поднимаются строящиеся дома, Гадац и сам вдруг потянулся
вверх, раздался в плечах, окреп. Ему нравилось ремесло, которо-
му учили, нравилось ощущать в себе неведомо откуда взявшуюся
силу и верить, что длинной своей рукой он свалит любого, кто
осмелится задеть, обидеть его.
Но и в училище Гадац продержался недолго.
Как-то раз после обеда он взялся, расшалившись, задирать
товарищей. Толкнул одного, другого, а когда погнались за ним
сами, стал убегать по лесам строящегося дома, забираясь все
выше и выше. Нырнул в оконный проем, промчался по только что
уложенным бетонным перекрытиям, взбежал по лестнице на верх-
хний, девятый этаж. Дальше бежать было некуда, а преследо-
ватели уже топали совсем рядом, и Гадац, решив спрятаться, пя-
тясь, вышел на балкон. На балконах еще не установили поруч-
ни, и он шагнул в пустоту...
Ему повезло. Он успел ухватиться руками за край балконной
23 Небесное зеркало
353
плиты. Сколько он провисел, пока его нашли наконец и сняли?
Сколько раз попрощался с жизнью, чувствуя, как слабеют паль-
цы? Когда он пришел в себя, почувствовал под ногами опору,
первое, что бросилось ему в глаза, было белое, как мел, лицо их
старого мастера...
В тот же вечер в общежитии разобрали постель Гадаца и
унесли его узкую железную койку.
Ребята сходили на речку после обеда, вернулись, а Гадац,
как зашел в вагочник, повалился на койку, так и лежал ничком.
Туган знал — ребята не забыли о Гадаце, они своего не упустят.
Как только возьмутся за тяпки, собираясь в поле, так и начнут,
пойдут приглашать Гадаца, умолять, насмешничать. Надо бы
предупредить их, думал Туган. Может, объяснить им, в чем дело,
рассказать про этого проклятого Харбе? Но тогда они развесе-
лятся еще больше. Славы, скажут, захотел Гадац, захотел, что-
бы его портреты напечатали во всех газетах...
Пока Туган размышлял, ребята повязали на головы рубашки,
как платки, и двинулись к Гадацу. Возглавлял процессию Бата-
дзи, а язык у него, все знали, без единой косточки. Сидя за сто-
лом, Батадзи мог произносить тосты один за другим, как много-
опытный старец. Ладно, за столом, он и на улице, собрав ребят,
любил произнести тост, подражая кому-нибудь из сельских ста-
риков. А ребята, умирая со смеху, только успевали кричать
«аммен»...
Они подступили к койке Гадаца. Батадзи, как старуха-пла-
кальщица, ударил себя руками по коленям и горестно запричи-
тал:
— Ой, черные тучи нагрянули! Ой, рухнула моя крепость!
— Ой, горе нам, горе! — вторили ребята.
— Ой, не смогу я нести тяжкую ношу матери сирот!
— Ой, горе, горе!
— Ой, не смогу я купить им в универмаге нейлоновые сороч-
ки и безразмерные носки!
— Ой, горе нам, горе!
Гадац вскочил, схватил подушку и, швырнув ее в Батадзи,
вышел из вагончика, мельком глянув н# Тугана, Гадац зашагал
к селу.
— Эй, хоть адрес оставь! — закричали ему вслед.
— Может, проводить тебя?
— Не обижайся, что без подарков уходишь!
— За чемоданом пришлешь кого-нибудь, или отправить его
малой скоростью?
354
Ребята покричали, покричали и смолкли, потому что Гадац
был уже слишком далеко, чтобы слышать их.
— Ничего, хороший спектакль получился, — сказал, .вздох-
нув, Туган.
— Опять мы виноваты! — развел руками Батадзи.
— Прав был Шахам — не понимаем мы друг друга...
8
Если из шести человек один неразгворчив, этого можно и не
заметить. Но когда все шестеро молчат, значит, дело неладно.
Ничего особенного вроде не произошло — к капризам Гада-
ца они давно привыкли — по утрам, собираясь на поле, ребята
нзваливали на плечи тяпки с таким трудом, будто те отяжелели
<*а ночь.
Туган ждал —может, кто-нибудь улыбнется, в конце концов,
пошутит, Тол ас, например, или Батадзи, но ребята хмуро ковы-
ряли землю, думая каждый о своем и не замечая друг друга. «А
может, печаль у них одна? — гадал Туган. — Может, они пере-
живают за Коста? Или завидуют Гадацу, что так легко он отде-
лался от этого кукурузного поля?.. Ну, хоть бы выругался кто-
нибудь, швырнул тяпку на землю и — и то было бы легче...»
Туган и сам приуныл, не зная, как подбодрить ребят. Слова
потеряли смысл. Человек должен во что-то верить, ради чего-то
жить на земле, иначе рано или поздно почувствуешь ничтож-
ность своего существования, замкнешься в самом себе. А чело-
веку ведь нужно так мало... Но как трудно достичь этого мало-
го...
Если бы Туган знал сейчас, что Хани обрадуется, увидев его,
он бы первый бросил тяпку. Бросил бы и побежал прямо отсюда
в город... Сказал бы: «Ребята, не смейтесь надо мной, сил моих
больше нет, хочу повидаться с Хани».. Эх, было бы все так про-
сто...
Тяжелый, неповоротливый Азрым остановился, выпрямился и,
опершись на держак тяпки, воззрился вдаль. Раньше бы ребята
не упустили такого случая позубоскалить, а сейчас никто и не
глянул на Азрыма. Будто сами по себе поднимались и опуска-
лись тяпки, срубая сорняки, взрыхляя землю.
— Ты что? —не выдержав, спросил Туган.
— Во-он, посмотри, — Азрым кивнул в сторону села.
Он собирался сказать еще что-то, но глазастый Толас опере-
дил его:
— Гадац! Я же говорил, что он вернется!
355
— Гадац длиннее телеграфного столба, — сказал, вглядыва-
ясь, Батадзи, — его немудрено узнать... Вы лучше скажите мне,
кто это идёт рядом с ним?
Ребята притихли. Рядом с Гадацем шла девушка, но кто она,
еще нельзя было различить. То, что можно было увидеть, они
видели — голубое платье, короткая прическа... Но Гадац не поз-
волил им догадаться:
— Туган! — еще издали закричал он. — К нам пришла Хани!
Подойдя ближе, он похвастался:
— В город собиралась, я ее прямо из автобуса вытащил!
— Ну, казнил себя Туган, что ж ты стоишь?.. Признайся, Хани
мужественнее тебя... Ведь ты только что собцрался к ней в го-
род бежать... А ты совсем не такой, каким кажешься своим дру-
зьям. Тебе бы броситься к ней с открытой душой, но нет, застыл,
как камень, гордостью боишься поступиться...
И вот она уже была рядом, й он видел лицо ее, обращенное
к нему, ее сияющие глаза. «Нет, — думал он, — сегодня ты не
уйдешь печальной, как тогда. Я слишком долго тебя ждал, чтобы
размениваться на никчемные обиды. Хватит»...
Он все тянул, не здороваясь, ждал, когда она подойдет, про-
тянет руку, и он знал, что не скажет ей ласковых слов, не суме-
ет, не осмелится, но ему так хотелось встретить ее по-доброму,
радостно, празднично. И тут он заметил, что она отрезала ко-
сы, и понял, почему не узнал ее сразу, издали. Он вспомнил, как
она заплетала их, словно чудодействовала, словно золото ткала,
и почувствовал, будто у него что-то отняли, чего-то лишили на-
всегда.
— Ну, здравствуй,— сказала Хани.
Он осторожно пожал ей руку, кивнул:
— Здравствуй и ты...
• — Чего хмуришься? — улыбнулась она. — Ощетинился, как
еж...
Он помялся, не зная, о чем говорить, потом спросил:
— Что нового?
— В городе? В селе? Или тебя интересует международное по-
ложение?
Он и вовсе растерялся, повернулся к Цыппу:
— Слушай, у тебя нет холодной воды?
— Хани,— засмеялся Цыппу, — не поленись, ради бога, по-
кажи ему, где течет речка...
Они пошли — он впереди, она за ним. Остановились на бере-
гу Астаудона. Она стала приглаживать волосы, встрепанные ве-
тром. Туган украдкой глянул на Хани. Девушка показалась ему
усталой, и хоть глаза ее светились радостью, но даже радость
356
не могла скрыть беспокойства, какой-то непроходящей озабо-
ченности.
И внешне она стала другой. Косы шли Хани больше, чем эта
короткая стрижка, разом изменившая весь ее облик. Туган
представил себе, каким своевольным, решительным был ее
взгляд, когда она взяла в руки ножницы. Сказал досадуя:
— В следующий раз отруби себе еще и палец...
— Ну, вот, — улыбнулась Хани, — вчера меня весь день до-
ма пилили, а теперь и твоя очередь настала... Дома .хоть Гаппо
за меня заступался...
С самого детства Хани называла отца по имени — Гаппо.
Она была пятой его дочерью, и он души в ней не чаял. Когда
сестры все, кроме Хани, замужние, собирались в доме, он гово-
рил: «Вы, четверо, одна половина моего сердца, а Хани — дру-
гая»...
Гаппо, как истый осетин, мечтал о сыне и обещал закатить
пир на все село, если родится сын. Но каждый раз, когда жена
разрешалась от бремени, ему сообщали, что родилась дочь.
Вторая, третья, четвертая... Когда пришла очередь Хани, Гап-
по, как никогда, был уверен, что теперь уж родится сын. Он
даже имя ему придумал, хорошее имя... Говорят, Гаппо запла-
кал от злости, когда узнал, что надежды его и на сей раз не
сбылись. Говорят, он даже взглянуть на пятую дочь не захотел,
старался вообще не замечать ее... Потом Хани подросла, по-
шла в школу, умная, хорошенькая, и Гаппо, ворча еще, втайне
любовался ею, а потом и вовсе растаял...
— Что же ты молчишь? — спросила Хани. — Говори, пока
не остыл.
— Скажи честно,— Туган в отчаянии взмахнул руками,-—
ты хоть с кем-нибудь посоветовалась, прежде чем сделать это?!
— Вот теперь ты похож на себя...
— Ладно,— сказал Туган,— прости...
— Ты не виноват,— покачала она головой. — Но и я ни в
чем не виновата.
— А кто же тогда, скажи?
— Не знаю,— вздохнула Хани. Помолчала, бросила каме-
шек в воду. — Когда я злюсь на тебя, мне все хочется делать
назло,— заговорила, она, глядя вдаль, за речку. — Даже конфе-
там радуюсь, которые приносит Сиука. А потом самой бывает
противно. — Она повернулась к Тугану. — Ночью, когда все
стихнет, тебе ничто не слышится?
— Кваканье лягушек, стрекотанье цикад...
— А мне слышится твой голос. Слов я почему-то не улавли-
ваю, а голос слышу. Спокойный, ласковый, каким он никогда не
357
бывает... Может, это и есть твой настоящий голос? Попробуй,
а? Ну, скажи что-нибудь...
— Ты какая-то усталая... Знаю, белые халаты, болезни,
смерть...
— Смерть тут ни при чем.*. Иногда она даже возвышает че-
ловека. Тот, кто знает, в чем смысл его жизни, не испытывает
животного страха перед смертью...
— Что-то тревожит тебя, я это чувствую. Не знаю только,
смогу ли помочь тебе...
— Спасибо, Тиган. Доброе слово твое, как опора для меня.
Я не ленивая, не капризная, но иногда так устаю... Есть у нас
студентка — ее тошнит, когда она видит кровь. А ведь чего толь-
ко не сделала, чтобы поступить в институт. Лишь бы, называясь
"рачом, выбрать мужа на свой вкус... Так что и я теперь завид-
ная невеста. По улице не могу пройти спокойно. Обязательно
кто-нибудь пристанет, а то и предложение сделает, в загс при-
гласит... Думаю иногда — а не пойти ли мне в самом деле в
загс? Сразу приставать перестанут... Не то что косы — волос с
головы не упадет...
— Что ты ходишь вокруг до около?! — перебил ее Туган.—
Говори прямо — случилось что-нибудь?
Она опустила голову...
В общежитии, в комнате Хани, жили еще четыре девушки.
Дружно вроде бы жили. Но вот одна заворчала на другую, дру-
гая на третью, переругались все, а потом, ни с того ни с сего
взялись обсуждать косы Хани. Мол, на что они тебе? Бремена
забитых горских девушек давно уже прошли. Поначалу Хани не
приняла этот разговор всерьез, попыталась отшутиться, но это
еще больше распалило девушек. «Чем ты лучше нас? — обиде-
лись они. — Мы-то давно уже постриглись». — «А, что с нее
взять,— махнула рукой одна из них,— была деревенской дуроч-
кой, дурочкой и осталась». Вечером Хани вымыла голову. Рас-
чесала свои густые, шелковистые волосы, заплела их на ночь.
А утром, когда проснулась, косы ее, мертвые, валялись на по-
лу...
— Кто же их отрезал?! — вскипел Туган.
— Не знаю,— тихо ответила Хани. — А если бы и знала, ка-
кая разница?.. Я шла к вам, как на казнь,— грустно улыбну-
лась она. — Думала, ребята увидят меня — засвистят, заулюлю-
кают. А они будто и не заметили ничего...
— Ну, да,— сказал Туган,— они же отребье...
— Не надо. Мне и самой стыдно... Ладно,—сказала она,—
пора идти... Проводи меня немного...
Она шла по тропинке, а он шагал рядом по траве, и» оба чув-
358
ствовали, что сегодняшний день не сблизил их, и они не знали,
что принесет им завтра. Были, наверное, какие-то слова, кото-
рые следовало сказать сейчас, но им обоим не хватало уверен-
ности, не пришла, видно, еще пора этих слов.
Опять она уедет в город, терзался Туган, и опять на улицах
ее путь будут обрывать какие-то нахальные парни... Он глянул
ма ее обнаженную нежную руку. Ты даже прикоснуться к ней
боишься, горько усмехнулся он про себя, а кто-то ведь может
схватить ее, следы чьих-то грубых пальцев могут остаться на ее
коже./. И ясно, словно озарило его, понял: никто в этой жизни
не заменит ему Хани...
— Туган,— неуверенно проговорила она,— ты сумеешь сдер-
жать себя, если я скажу тебе одну вещь?
— Свяжи меня, а потом говори...
— На днях к нам придут сваты.
— Что?! — взвился Туган. — Какие сваты?! х
— Обыкновенные...
— Кто он?!
— Идеальный жених.
— С чьей точки зрения?
— С точки зрения Сосая.
— А что говорит Гаппо?
— Гаппо я на этот раз понять не могу...
I ' ~ 9
Весь день громыхало где-то вдали, было душно, безветренно,
а к вечеру небо заволоклось тучами, и на пыльную землю упа-
ли первые капли дождя. Капли зарылись в пыли, отметившись
крупными оспинами между рядами кукурузы, и снова все за-
мерло в тревожном предгрозовом ожидании. И наконец небо,
ухнув, раскололось, сверкая яростно, и на землю обрушился
шумный, теплый ливень...
Ребята, похватав тяпки, бросились бежать с поля, и бег их
под дождем был неудержим и радостен. Первым добежал до
стана маленький Тол ас. Остановившись под навесом, он пома-
хал рукой отставшим друзьям: давай, давай, что же вы тащи-
тесь, как старые клячи?!
Не успели ребята отдышаться, как к стану подкатила кры-
тая брезентом машина.
— Эй! — крикнул, высунувшись из кабины, шофер. — Вы
еще не одичали здесь?!
— А что, похоже? — осклабился в ответ Батадзи.,
359
— Ладно,— сказал шофер,— некогда мне болтать... Если хо-
тите в село, прыгайте в кузов!
— Годится! —заорал Батадзи. — Сходим в кино!
— А ужин? — растерянно спросил Цыппу.
— Ничего, дома поужинаем!
Тугану не хотелось идти в клуб, но ребята договорились уже,
и деваться было некуда. Он шел по улице, и сердце его коло-
тилось все сильней и сильней. Тугану предстояло пройти мимо
дома Хани, вот он уже увидел свет в ее окнах и подумал: а
вдруг она дома сейчас? Сидит себе за столом и читает книгу?..
Почему, размышлял он, я не могу войти к ним и спросить: «Где
Хани, дома или в городе?» «В городе, конечно»,— ответил он са-
мому себе. Если бы она приехала сегодня в село, я бы уже
знал. Гадац бы сообщил или еще кто-нибудь из ребят... ,
Туган купил билет ,вошел в зал, поискал глазами друзей,
увидел их и сел рядом с Азрымом. Когда погас свет и на экра-
не появились первые кадры, Азрым толкнул в бок Тугаиа:
—А кино, говорят, интересное... Не знаешь?
Туган не успел ответить, потому что увидел человека, про-
тискивающегося в темноте между рядами. Сопя и наступая на
йоги сидящим, человек добрался наконец до свободного места,
а место это было прямо перед Туганом. Человек уселся, снял
шляпу, осторожно поправил волосы, начесанные на плешь. По-
том хлюпнул носом, и тут же послышался громкий хруст раз-
грызаемого леденца.
Азрым снова толкнул в бок Тугана:
— Узнаешь?
— Еще бы...
Это был учитель Сосай.
Сделав перекличку, он задавал ученикам пример или задач-
ку, а сам подходил к окну и, глядя на улицу, похлюпывал но-,
сом и грыз леденцы.
Когда дети, перейдя в пятый класс, впервые сталкивались с
Сосаем, он казался им человеком иного мира: кто еще умел
держаться так величественно, как Сосай, кто умел найти такие
негромкие, но значительные слова, кто еще умел говорить так
поучительно и мудро?
Слова Сосая врезались в память, потрясали воображение.
Глядя в окно и похрустывая леденцами, учитель не раз гово-
рил:
— Жизнь человека нельзя мерить количеством прожитых
лет. Главное то, что человеку удается преодолеть за эти годы...
Когда-нибудь вы вспомните мои слова и скажете: «Как прав
360
был наш учитель!..» Да, в жизни нельзя порхать подобно бес-
печной ласточке. Уже сегодня нужно думать о том, что пред-
стоит тебе преодолеть в будущем. И если ты сумеешь подгото-
вить себя к преодолению, ты не споткнешься в пути. — Сосай
поворачивался к классу: — Никогда не забуду, как жизнь впер-
вые проэкзаменовала меня...
И, помолчав, он начинал свой рассказ.
Однажды отца Сосая привезли домой на арбе. Отца рвало,
буквально выворачивало, а лицо его было цвета простыни, ко-
торую передержали в синьке. В то трудное время в селе еще не
было врача. Был только старый фельдшер. Он плохо видел, еле
ковылял от дома до дома. А лечил он просто — расспросит
больного, послушает сердце, прислонившись ухом к груди, по-
том возьмет несколько склянок с лекарствами, попробует их на
вкус и то ,что покислее, пропишет больному...
Но в этот день и фельдшер куда-то запропастился. Люди по-
совещались и решили дать отцу Сосая кипяченого молока, ду-
мали, может, отравился чем-нибудь. Но от молока отцу стало
еще хуже. Оставался единственный выход: сесть верхом на ко-.
ня и скакать в соседнее кабардинское село за врачом. До того
села было не так уж и далеко, но уже темнело, а скакать туда
надо было через лес, а потом перейти вброд бурную речку. А
было это весной, во время паводка...
Мужчины переминались с ноги на ногу, посматривали друг
на друга, не решаясь отправиться в опасный путь, а жизнь боль-
ного висела на волоске. Тогда Сосай, совсем еще маленький
мальчик, вышел незаметно во двор, выпряг коня из арбы, сел
на него, хлестнул хворостиной и пустился вскачь. Люди, выбе-
жав из дома, замахали руками, закричали ему вслед, но ма-
ленький всадник был уже далеко.
Да, это была скачка! Стоны отца подгоняли мальчика, и он
все нахлестывал и нахлестывал коня...
Вот и река. Конь как вкопанный остановился на берегу,
боясь войти в бурлящую воду. Но вошел все же, повинуясь
мальчику, и тут же пал на колени, сбитый с ног течением.
Всхрапнув, конь вскочил и, отчаявшись, пустился вплавь через
стремнину. Волны захлестывали мальчика, но он не выпускал
узду, он помнил об отце... Вскоре река осталась позади, и те-
перь мальчику предстояло новое испытание. Цокот копыт теперь
раздавался в темном ночном лесу. Ветки хлестали мальчика по
лицу, а конь спотыкался о коряги, и удержаться на нем было
очень трудно... Потом мальчику показалось, что он потерял на-
правление, заблудился в лесу. Остановил коня, чтобы сообра-
зить, в какую сторону скакать, и услышал вдруг лай собак...
361
Врач, к счастью, оказался дома. Выслушав маленького Со-
сая, он тотчас же собрался в дорогу.
— Жди меня здесь,— сказал он мальчику. — Один я добе-
русь быстрее... Переночуешь, а утром поедешь домой...
Жена врача принесла мальчику еду, но он и глотка не смог
сделать: вдруг отец попросит позвать сына? Нет, Сосай не мог
оставаться в гостеприимном доме врача...
И снова скачка через ночной лес. А река грохотала так,
словно воды ее дробили и перемалывали огромные камни. И
вспомнились мальчику слова стариков о том, что река каждый
год требует от села жертву. В позапрошлом году утойула пяти-
летняя девочка, в прошлом — выловили возле мельницы люль-
ку с ребенком. Гибнут в реке и коровы, и овцы, и выворочен-
ные с корнями деревья тащит она, но, говорят, пока ее жертвой
не станет человек, река не успокаивается, не возвращается в
свое обычное русло...
Остановив коня у реки, Сосай долго всматривался в темно-
ту, но различить противоположный берег так и не смог. А че-
ловек, не видящий берега, к которому плывет, теряет и силы и
мужество...
В какой-то миг мальчик заколебался, захотел вернуться на-
зад, в дом врача. К тому же совсем рядом послышался вдруг
тоскливый пронзительный вой. Когда так вот выла их собака,
отец Сосая заманивал ее в сарай и лупил хорошенько, выбивая
дурь. Но здесь-то откуда может взяться собака? Это выли, ко-
нечно, волки, рыскающие в ночи...
А за рекой виднелись неяркие огни села, и мальчик, подумав,
что один из них освещает сейчас его страдающего отца, снова
обрел мужество.
— Нет,—гордо крикнул он,— я не боюсь волков! Я не
боюсь реки! Я ничего не боюсь!..
На этом месте учитель Сосай обычно умолкал и задумы- ,
вался, как бы вновь переживая прошлое.
— И вы опять переплыли реку? — спрашивал кто-нибудь из
учеников.
— Если бы не переплыл,— устало улыбался Сосай,— я не
стоял бы сейчас перед вами.
— А врач вылечил вашего отца?
— Врач поспел вовремя. Опоздай он хоть на минуту, он бы
уже ничем не смог помочь...
Сосай рассказывал эту историю и в первой четверти, и во
второй, в пятом классе, в шестом и в седьмом, и каждый раз
ему задавали одни и те же вопросы — вначале серьезно, а по-
том с иронией: «И вы опять переплыли реку? А врач вылечил
362
вашего отца?» «Если бы не переплыл, я не стоял бы сейчас пе-
ред вами»,-г- любуясь собой, отвечал Сосай.
«Лучше бы ты не переплыл,— сидя за партой, думал Ту-
ган,— пусть бы река унесла тебя куда-нибудь подальше от на-
шего села...» И вспоминалась Тугану та лютая зима, холод не-
топленных комнат, оглушающая тишина пустого дома. Увадз не
показывался Ниффе, Ниффа Увадзу, а Туган слонялся как не-
прикаянный, не понимая, что случилось с его родителями.
Раньше отец никогда не приходил домой с пустыми руками.
Из одного кармана доставал конфеты, протягивал сыну — это
тебе. То, что доставал из другого кармана, протягивал жене,
будто Ниффа была не матерью Тугана, а маленькой избалован-
ной девчонкой. Ниффа никогда ни о чем не просила Увадза. Он
сам, встав до рассвета, растапливал печь и готовил завтрак. Он
и подметал лучше, чем Ниффа. Залезал с головой под кровати
и доставал мокрым веником самые дальние углы. Однажды Со-
по поругалась с Увадзом, увидев, как тот чистит туфли жены.
Потом поругалась еще раз, когда он взялся месить тесто. Если
бы Туган не боялся сердитой старухи, он бы похвастал перед
ней, как отец моет ноги матери, как ноСит ее на руках по ком-
нате. Но старуха и без того была зла, и, когда мать с отцом
вдруг перестали разговаривать друг с другом, мальчик решил,
что старуха поссорила их, и возненавидел Сопо.
Вскоре мать, набив битком два чемодана, уехала гостить к
тодственникам. А Сопо, которая клялась до этого, что никогда
не переступит их порог, теперь каждый вечер засиживалась у
них допоздна. Она говорила, отец, печально опустив голову, слу-
шал, а Туган ничего не.мог понять из их разговоров. Но однаж-
ды кое-что дошло до него. Старуха, думая, что мальчик уже
спит, стала отчитывать отца:
— Почему он приходит сюда? — услышал Туган. — Почему
он приходит, когда ты уезжаешь на дальнее поле с ночевкой?!
Кем он доводится твоей жене? Кто он ей, этот Сосай?! Даже
ребенка не стесняются! Загоняют его в холодную комнату...
Тьфу! — плюнула старуха. — Лучше не жить, чем терпеть та-
кое в своем доме!..
И Тугану вспомнилось: когда он был совсем еще маленьким,
мать часто заставляла его рано ложиться, мальчику не спа-
лось, и он слышал, как она снова растапливала печь, месила
тесто, жарила что-то...
Тогда он не знал еще, что тот, кто приходит в дом поздно
ночью, не всегда бывает гостем. Он думал, что ночью стучат-
ся в дом только- путники, бредущие издалека. Так случалось в
сказках, которые рассказывала ему Сопо.
363
Однажды, вернувшись из школы, он сказал:
— Я видел в школе человека, про которого Сопо говорила,
что он приходит к нам ночью...
— Не болтай глупости! — мать рассердилась, шлепнула сы-
на по губам.
— Его зовут Сосай,—обиженно всхлипнул Туган.
Из класса в класс он переходил, как из одной комнаты в дру-
гую. Его даже в стенной газете изобразили — он стоял и в каж-
дой руке держал по пятерке. Это понравилось ему, он возгор-
дился, даже ходить стал степенно и важно. Но радость его ом-
рачалась, когда он видел Сосая. Мальчик сникал сразу, и мир
казался ему никчемным, как тарелка с отбитым краем.
И вот настал день, когда о Сосае и матери еАму сказали от-
крыто и недвусмысленно. Туган повздорил, подрался с одним из
своих одноклассников, и тот выкрикнул в ярости то, о чем дав-
но уже шушукались в селе.
В тот день Туган не вернулся из школы домой. Ушел из се-
ла, бродил по берегу Астаудона. Быстро темнело. Мальчик
смотрел издали на огни в селе, и они казались ему какими-то
блеклыми и безжизненными. Потом огни стали гаснуть один за
другим. Ночь была чернее крыльев черного ворона. И Туган,
глядя во тьму, вспомнил другую ночь...
...Увадз уехал в Астрахань. Люди везли туда зерно, а обрат-
но привозили одежду, обувь, ткани, и Туган думал, что Астра-
хань — это такой большой магазин. Отец, конечно же, вернется
оттуда с рубашкой для сына, с ботинками и еще много чего
привезет. Утром Туган выходил на дорогу и подолгу стоял, ожи-
дая отца, а тот все не приезжал. Видно, эта Астрахань была
очень уж далеко. ^
Однажды к мальчику подошла незнакомая тучная женщи-
на.
— Ты сын Увадза? — спросила она.
— Да...
— У меня тоже есть сын,—, сказала она. — Он любит конфе-
ты, а ты?
— Люблю...
Женщина достала из сумки кулек, развернула, протянула
мальчику:
— Бери. Еще, еще, не стесняйся... А Увадз покупает тебе
конфеты?
— Он привезет много конфет. И рубашку, и ботинки...
— А вчера егр дома не было?
— Нет, и вчера не было, и позавчера... ^
Женщина задавала вопрос за вопросом, говорила быстро,.
364
все время оглядываясь по сторонам, и все давала и давала ему
конфеты.
— А тот мужчина, который приходит к вам ночью, не при-
носит тебе конфет?
— К нам ночью никто не приходит.
— Ну, тогда я сама принесу тебе. Завтра. Хочешь? А ты
мне расскажешь, что принесет мужчина, который приходит
ночью.
— Я же буду спать. Как я его увижу?
— Он много всего приносит.—Женщина вздохнула: — Зна-
чит, они сами все кушают, а тебе не дают... И пряники, и апель-
сины...
Туган знал, что такое пряники, но об апельсинах никогда и
не слышал. Он разобиделся на мать. Выходит, все это время
она его обманывала. Укладывала спать, а сама ела апельсины.
Той ночью Туган долго лежал, притворяясь спящим. Слы-
шал, как мать мыла тарелки, и удивлялся. Обычно после обеда
или ужина она собирала грязную посуду в шкаф, и только по-
том, когда посуды накапливалось много, мыла ее... Потом Ниф-
фа погасила лампу, и он чуть было не уснул, но тут мать подо-
шла к нему, постояла, осторожно взяла на руки, толкнула нос-
ком дверь в соседнюю комнату и уложила сына в холодную по-
стель. Теперь уже Тугану совсем не хотелось спать. На улице
было ненастно, но сквозь шум дождя и ветра он услыхал, как
кто-то тихонько постучал в окно теплой комнаты. Скрипнула
наружная дверь, зашуршал чей-то мокрый плащ, послышался
незнакомый мужской голос, потом голос матери. Мальчик за-
мер. Сейчас будут есть апельсины, подумал он и решил: как
только начнут, тут-то я и выйду,..
—: Господи,— услышал он,— до каких же пор я буду все это
терпеть? Сколько можно прятаться в темноте?
Это сказала Ниффа.
— Опять начала!
Это сказал мужчина.
— Будь проклят тот день, когда я увидела тебя!
— А на что, интересно, ты надеялась?
— С таким сердцем, как у тебя...
— Я никому и ничем не обязан.
Обманула та толстая женщина Тугана: не ели они апельси-
ны, только разговаривали. И мальчик так и не встал с постели.
Слушал, слушал да и уснул.
Проснулся он в той постели, в которую лег с вечера. Вспом-
нил про ночного гостя, соскочил с кровати в одних трусиках и
начал шарить в шкафу. В это время со двора в дом вошла мать.
365
— Что ты там забыл? — буркнула она.
— А куда делись апельсины, которые мужчина ночью при-
нес?
— Какой мужчина? О чем ты, радость моя?
— Ты же с ним разговаривала!
— Господи, не заболел ли ты?
— Я сам слышал—вы разговаривали!
Ниффа всплеснула руками, засмеялась, обняла сына, при-
жала к себе.
— А я-то испугалась,— смеясь, сказала она. — Это ты во
сне с кем-то разговаривал. Даже разбудил меня. Звал кого-то,
а кого, я так и не поняла...
Туган, обидевшись, чуть не заплакал.
— Ничего я во сне не говорил,— твердил он. — Ты меня от-
несла в холодную комнату, а потом пришел он!
— Не злись, не злись, радость моя,— гладила его по голове
Ниффа. — Набегался, наверное, днем, вот тебе и померещи-
лось... Иди одевайся. Поедем в город. Хочешь?..
Они поехали, и мать сводила его в кино, прокатила на трам-
вае, купила конфет и ботинки купила в универмаге. И, когда он
померил их, ему захотелось, чтобы скорее пришла зима. Он
пройдется по белому снегу в черных ботинках, и все будут зави-
довать ему...
Об этой дождливой ночи вспомнил теперь, когда его опозо-
рили при всех, и он стоял на берегу Астаудона и знал, что ни-
когда больше не вернется домой, и ему хотелось умереть, но ре-
ка спокойно бежала в своем русле, и голодных волков поблизо-
сти не было.
Потом откуда-то издалека, из тьмы послышался слабый го-
лос:
— Туга-а-н...
Мальчик мог не прятаться. В такой темноте его и с двух ша- •
гов никто бы не заметил.
Слышался цокот копыт. Всадник, приближаясь, хрипло кри-
чал в ночь:
— Туга-а-ан!..
Это был Увадз. И столько тревоги и отчаяния было в его го-
лосе, что Тугану стало не по себе. Отец будет искать его, знал
мальчик, пока конь, обезножев, не свалится, будет звать, уже
сам не слыша себя.
Туган постоял еще, колеблясь, потом двинулся навстречу
всаднику, кашлянул раз, другой: мол, вот я.
— Сынок?! — обрадовался отец.
Он сошел с коня, помолчал, пожал плечами, улыбнулся:
366
— Ну, что же это ты?..
Вот тебе и все его упреки, вся ругань. Но Туган понимал: то,
что отец не высказывает вслух, остается гореть в его груди же-
стоким, испепеляющим огнем.
— Идем домой,— сказал отец. — Садись на коня.
Туган отказался. Ему хотелось, чтобы ночь эта никогда не
кончилась и никогда не кончился путь до села. И он мог бы
рассказать отцу о своей беде, но не смел, потому что никого на
этом свете не любил больше отца и еще потому, что боялся, как
бы отец, забывшись, не взял опять на руки мать и не стал но-
сить ее, как ребенка.
Азрым вертелся, не замечая того, что происходит на экране,
не находя места своим тяжелым, мощным рукам, что-то ворчал
про себя, чертыхался. Наконец, не выдержав, он потянулся к
Тугану и прошептал:
— Слышишь, как грызет?
А Сосай похрустывал себе леденцами, причмокивая языком.
— Кто это чавкает?! — страшным голосом вопросил Аз-
рым. — Я спрашиваю, кто чавкает?!
Сосай повернулся чуть, глянул на него через плечо:
— Не мешай смотреть, паренек!
— Ах, это вы, учитель?! Простите... А я решил, что сюда за-
бралась чья-то свинья.
У Азрыма были свои счеты с Сосаем...
Когда в детстве Азрым пускался наперегонки со своими
сверстниками, те каждый раз опережали его, и каждый раз он.
удивлялся: как же так? Даже босиком по колючей стерне они
бегают быстрее, чем он в ботинках. Азрым садился на землю,,
разувался, но, исколов в кровь ноги, все равно прибегал послед-
ним. Он никогда не выигрывал забегов, зато частенько терял
ботинки и возвращался домой босиком. Кому-то, может быть, и
влетело бы за это от родителей, но Азрыму все сходило с рук.
Бегать он так и не научился, зато в борьбе ему равных не
было. Тут уж не то что сверстников, он и мальчишек постарше
валил. Поднимал противника, как мешок с сеном, и бросал на
землю. Одного, другого, третьего — подходи, кто хочет! И сыпа-
лись с его одежды пуговицы, трещала по швам рубашка; он воз-
вращался домой перепачканный и оборванный, а на другой день
снова выходил на улицу чистенький и нарядный.
Азрым рос медленно, как дубок, пустивший глубокие корни.
И если дубок может сомневаться в чем-нибудь, волноваться
или беспокоиться, то и Азрыму это было свойственно.
367
Отец его был туговат на ухо, мал ростом и худосочен. Мать
заметно прихрамывала на правую ногу, и в правую же сторону
было перекошено ее лицо... Но судьба, обделив их красотой,
щедро одарила трудолюбием. Отец Азрыма был лучшим в селе
плотником, мать работала звеньевой, и они никогда не знали
нужды.
Может, и не узнал бы Азрым никогда ни сомнений, ни бес-
покойств, если бы не соседи, а жили по соседству с ними Сосай
с женой...
Родители Азрыма держали здоровенную свиноматку. Корми-
ли ее хорошо, но свиньи от рождения ненасытны. Как-то раз
свинья, толкнув рылом калитку, зашла во двор к соседям. Жена
Сосая варила на зиму компоты и закатывала их в банки.
Свинья, не раздумывая, сунулась к банкам, стоявшим вдоль са-
рая, повалила их, перебила половину, загубив труды целой не-
дели. Жена Сосая, увидев содеянное, погналась за свиньей с то-
пором. Обидчицу свою она, конечно, не догнала, но, ворвавшись
к соседям, устроила скандал. Мать Азрыма, подергивая переко-
шенным лицом, уговаривала:
— Уплатим вам вдвойне, за все уплатим, только не кричи...
Успокойся, прошу тебя...
Но жена Сосая не хотела успокаиваться. Уперев кулаки в
бока, она во всю мощь своих легких сыпала страшными прокля-
тиями:
— Дай бог, чтобы в самом скором времени,— орала ока,—
вы зарезали свою свинью на поминках самого любимого чело-
века!
Мать Азрыма, растерявшись, спросила удивленно:
— Что ты? Разве осетины режут на поминки свиней?
Жена Сосая запнулась на мгновение, но тут же нашлась:
— Так зарежьте свинью, продайте мясо и купите погребаль-
ные одеяния самому лучшему в вашей семье...
Соседки давно уже недолюбливали друг друга, и нужна бы-
ла лишь причина, чтобы вражда вспыхнула, как солома от
случайной искры. И вот случай такой представился, и жена Со-
сая отводила душу...
Как-то Азрыму поручили в школе сбегать к Сосаю и ска-
зать, чтобы тот шел на педсовет. Азрым нехотя отворил калит-
ку соседей. Ему не хотелось входить в дом, и он остановился,
надеясь, что хозяева сами заметят его. Вдруг резко распахну-
лась дверь, и на веранду выскочила жена Сосая. Азрым никог-
да бы не подумал, что эта непомерно тучная женщина может
быть такой шустрой. Вслед за нею в распахнутую дверь из ком-
наты вылетели друг за другом два тяжелых сапога. Один . из
368
них угодил в спину беглянке, а другой пролетел мимо. Едва
женщина подняла с земли сапоги, как в дверях показался
разъяренный Сосай.
— Раздобрела, как тыква, нагнуться не может! — прошипел
он и добавил к сказанному такие слова, которые никак не
должны были сорваться с языка учителя.
Азрым готов был провалиться сквозь землю. Родители его
были неграмотны и не из самых мудрых, но они никогда не ссо-
рились и не оскорбляли друг друга.
Когда Сосай скрылся в комнате, Азрым осмелился наконец,
и окликнул его жену. Та, будто обрадовавшись, подскочила к
нему и крикнула:
— Тебя что, твоя уродина прислала подслушивать?!
— Нет, меня из школы послали...
— Чтоб ты не доучился в этой школе!
— Сосаю нужно на педсовет...
— Иди, иди! Нечего тебе делать в нашем дворе! Здесь нет
твоих сверстников, пусть они в самом скором времени соберут-
ся на твоих похоронах!.. Убирайся! Вместо того, чтобы шататься
по чужим дворам, пойди лучше и поищи свою потаскуху-мать,
которая бросила тебя под забором!
Мальчик будто окаменел. Ему показалось, что разом стем-
нело и не светит больше солнце над миром, и то, что хранила в
себе память о предшествующих днях — тепло и ласка — теперь
ничего для него не значили...
— Ты не слушай ее, мое солнышко,— плакала, вытирая гла-
за передником, та, которую он называл матерью. Она тянулась
к нему, но он отстранялся, отступая шаг за шагом, стараясь не
видеть ее жалкое лицо.
В тот день он узнал то, что раньше от него скрывали.
...Молодая женщина попала в родильный дом. Ни с кем она
не разговаривала, никто не навещал ее. Вскоре у нее родился
мальчик, но взгляд женщины не просветлел. В палате шепта-
лись, что все двери теперь передней закрыты и ни сама она, ни
ее сын никому не нужны. Сама она рассуждала, видимо, так же
и, уходя из роддома, ребенка с собой не взяла... Об этом узна-
ли бездетные супруги, и после долгих хлопот усыновили его иг
назвали Азрымом. Они тут же продали свой дом и уехали из
Осетии. Вернулись через несколько лет. Дом купили в другом
селе. И вся их жизнь была заполнена их мальчиком. Но случи-
лось то, чего они больше всего боялись...
Азрым так и не узнал ничего о своей настоящей матери.
Он стал рассеянным, стал часто задумываться, хуже учить-
ся. Мог весь урок, сидя за партой, смотреть неотрывно в окно,
24 Небесное зеркало
36$
отрешившись от всего происходящего в классе. Сосай насторо-
женно поглядывал на него, побаиваясь, как бы Азрым не встал
вдруг и не рассказал о том, что видел во дворе учителя.
Однажды, когда урок Сосая был в самом разгаре, ребята
зашептались, загомонили, поглядывая в сторону Азрыма. Тот
сидел неподвижно, смотрел на доску, а по щекам его текли сле-
зы. Сосай, увидев слезы Азрыма, вызвал мальчика к доске и
задал ему задачу. Долго ждал, но Азрым так и не взял в руки
мел.
— Садись! — махнул рукой Сосай.— У тебя в голове один
только песок..
Азрым поплелся к своей парте.
Когда учитель начал объяснять новый материал, мальчик
люднял руку.
— Ну, что тебе? — с издевкой спросил Сосай.
Азрым встал негромко, но отчетливо произнес:
— А в твоей голове — одни опилки.
Это послужную началом лавины. Но лавина в горах прохо-
дит и умолкает, а здесь она гремела до тех пор, пока Азрыму
не опротивела школа, покй он не разбил чернильницу о стену
и не забросил портфель с книгами на чердак...
На иголках долго не просидишь, и Туган, не выдержав,
толкнул Азрыма:
— Ну, я пошел...
Азрым последовал за ним. До главной улицы им было по
дороге, а там они разойдутся: Азрым повернет к себе, в сторо-
ну нижней окраины села, Туган же... Туган и сам не знал, куда
отправится. На душе было неспокойно. Он думал о Хани, об
«идеальном» женихе ее, и мысли эти приводили его к Сосаю.
'Тугана тревожило предчувствие чего-то недоброго и темного...
Было поздно, но с главной улицы села еще доносился шум
проезжающих машин, и Туган решил остановить первую из них
и ехать в город к Дани. Навстречу им попался Толас. Схватив
за руки Тугана и Азрыма, он заулыбался:
— Пока не получу с вас магарыч, буду нем, как рыба. И не
просите меня.
— Мелешь, как мельница, а хвастаешь немотой,— буркнул
Азрым. — Выкладывай, что еще?..
— Коста освободился, слышали? — обрадованно произнес
Толас.
— Так почему же мы не идем к нему, чтобы сказать «здрав-
ствуй»? — обрадовался Туган.
— Он еще не приехал. Эту весть его сестра привезла из го-
рода...
г.370
10
Земля была сырая после дождя, о прополке нечего было »
думать, и ребята занимались кто чем: Гадац отбивал свою тяп-*
ку, Батадзи менял .на своей держак, Цыппу и Азрым играли в
шахматы...
А разговоры вертелись вокруг Коста,
— Эх, был бы я сейчас на его месте! — откровенно завидо-
вал приятелю Толас. — Афизат, наверное, подала на стол горя-
чие пироги, намаслила их так, что они блестят, как зеркало...;
— Ты ошибаешься, Толас,— усмехнулся Батадзи. — Они уже*
позавтракали. Афизат убрала со стола, а теперь ухаживает за.
своим суженым — вот поправила на нем рубашку и... поцеловала.
его...
— Все это сплетни,— мрачно проговорил Гадац. — Коста не*
поселится в доме невесты, не нарушит обычая... Пока не устро-
ится на работу, не снимет квартиру, он не пошлет сватов в дом
невесты.
— Почему вы думаете, что Коста сыграет свадьбу на сторо-
не ,а не в отцовском доме? — спросил Состыкк.
— И вообще,— возмутился Толас,— с какой совестью ов.
сыграет свою свадьбу без нас?!
«Зря мы вчера вечером не зашли в дом Коста,— думал Ту-
ган,— знали бы, по крайней мере, чем можем помочь другу...»
— Не слишком-то ты, Толас, мечтай угоститься на этой
свадьбе,— бубнил Батадзи,— как бы мечты твои не оказались
пустыми.
— Ты недобрый человек, Батадзи,—упрекнул его Толас, и все
поддержали его.
— А я не верю, что отец Коста примет в свой дом вдову,—
твердил Батадзи-
— Кто знает, может, старики уговорят отца...
О Коста в селе ходили разные слухи. Говорили: женился,,
пришел в дом невесты, пожил немного, а потом исчез, прихва-
тив с собой все, что стоило хоть каких-нибудь денег. Погнались,
за ним, поймали где-то, и та, которую он обманул, пригрозила:
«Если не хочешь сидеть в тюрьме, идем со мной в загс, свяжем
свои жизни по закону». Говорили, что та женщина в матери го-
дилась Коста, что до него у нее было три мужа...
На берегу Астаудона остановилась девушка. Она сполосну-
ла туфли, причесалась и направилась к ребятам. Эта была
сестра Коста Зарина.
— Доброе утро, славные потомки Гато,— приветливо улыб-
нулась она.
37*
Если кто-то историю о Гато знал понаслышке, то сестра
Коста сама читала об этом в газете. Она была из тех, кто пока
не увидит, не услышит и не пощупает, никому и ничему не по-
шерит.
Ребята окружили гостью.
— Вчера вечером мы слышали новость,— начал Туган. —
Толас принес ее нам...
— Правда, Толас и сам себе не всегда верит,— улыбнулся
ехидный Батадзи.
— Мы хотели зайти к вам вчера,—сказал Азрым,— но не
решились.
— Наши родители,— покачала головой девушка,— и разго-
варивать бы с вами не стали, я это точяо знаю...
— Мы и сами понимаем, что виноваты,—будто извиняясь,
промолвил Туган. — Конечно, виноваты. Мы ведь его друзья.
— Ладно, что об этом!—замахал руками Толас. И, обра-
тившись к Зарине, спросил: — Отец обрадовался, наверно, что
Коста освободили?
— Как же... — усмехнулась девушка. — Послал людей поку-
пать быков для пира. Просил пригнать дважды по двенадцать
•с двумя рогами!
— Тьфу ты!—сплюнул Батадзи. — А я уши развесил...
— Где это Коста так отличился, чтобы прыгать от радости
в его честь?
— А если не отличился, так ему и хлеб не есть, воду не
пить? — упрекнул девушку . Батадзи. — Хоть у вас и хорошая
семья, но вы не всегда справедливы к Коста... Думаю, откровен-
ное слово не обидит тебя.
— Ты не прав, Батадзи,— ответила девушка. — Для отца мы
равны. По только сердце его ведает, что он пережил из-за Кос-
та...
— Похоже, что нам не придется повеселиться на свадьбе
Коста,— поскучнел Толас.
— Свадьба от вас никуда не денется,—сказала Зарина.—
А отца я припугнула. Что, говорю, ты будешь делать, если Кос-
та с такими же ребятами, как сам, где-нибудь в чужом селе по-
ставит столы и сыграет свою свадьбу без твоего ведома?..
— Вот это сестра! — просиял Толас. — Клянусь богом, я
знал, что так оно и будет!
— В чем же тогда дело? — спросил немногословный Гадац,
повернувшись к девушке. — Чего вы тянете со свадьбой?
— Ждем Коста,— ответила девушка. — А он не едет, боит-
ся... Поезжайте-ка вы к нему, крикните, возвращайся, мол, до-
мой, Коста, отец справит тебе свадьбу... Что отцу нужно? Что-
372
<5ы сын не откололся от семьи, остепенился. Если принесет в дом
хоть початок кукурузы, для отца и это радость. И для матери, и
для меня...
— Завтра же мы за уши его сюда при гащим,—пообещал
Сосшкк...
Солнце поднималось все выше, земля подсыхала, и после
обеда ребята вышли в поле. В тот день они никого уже не жда-
ли и очень удивились, когда к их вагончику подкатила голубая
«Волга». Они издали разглядывали ее, гадая о том, кто бы это
мог быть. Может, их вспомнил какой-нибудь начальник, свобод-
ный сегодня от дел? Может, снова корреспондент Харбе? Разное
предполагали ребята, но никто не подумал, что это может быть
просто такси. И, только увидев, как Цыппу бросился обнимать
приезжего, они поняли, что это свой.
— Коста! — восторженно крикнул Толас, и ребята поброса-
ли тяпки.
Коста будто волшебной плетью ударили, так он изменился.
Он был аккуратно подстрижен, брюки наглажены, как на мане-
кенах, красующихся в городских витринах, белая рубашка... А
главное, глаза... Если раньше Коста смотрел на мир из-под на-
супленных бровей, то теперь глаза его светились радостью...
Ребята рассказали, что у них была его сестра, что его отец
готов праздновать свадьбу...
Вечера им не хватило на разговоры, и они просидели почти
всю ночь.
11
В это утро ребята спали как убитые. Прогудел гудок кон-
сервного завода в Хуссарикау, но это не нарушило их сна. Не
слышали они и гул почтового самолета, который каждый день
пролетал над ними во время завтрака. Самолет давно уже был
на месте, а ребята все еще крепко спали.
Первым проснулся Толас. Он прогулялся за вагончик, хлеб-
нул на обратном пути воды и снова нырнул в постель.
— Хоть раз надо выспаться,— пробормотал он,— хоть раз.
И только он хотел натянуть одеяло на голову, как -заметил:
•с левой стороны, там где стояла кровать Цыппу, было пусто.
«Куда подевалась кровать,—подумал Толас. — Может, ее от-
дали Коста?» Толас сел, недоумевая, почесал затылок, пересчи-
тал кровати — их было семь и на одной из них спал Коста. То-
-лас встал, снова вышел из вагона, заглянул под навес, осмотрел-
ся вокруг — нигде не было ни Цыппу, ни его кровати.
Он вернулся в вагон, лег, укрылся с головой и стал ждать...
Вскоре проснулся Туган. Едйа открыв глаза, он заметил, что
37*
кровать Цыппу исчезла. «Крепко подшутили над парнем,— ус-
мехнулся Туган. —Куда же они его дели?»
Он оделся, вышел из вагончика и пошел к реке.
Никто из ребят не старался подружиться с Цыппу. С ним
не делились секретами, к нему не стучались и не звали к себе.
Цыппу сам пришел к ним и делал все, чтобы остаться с ребята-
ми. Туган понимал его — Цыппу устал охранять свой дом, устал
сидеть под деревьями своего сада, стеречь огород. Он искал дру-
зей и, не найдя никого получше, прибился к ним. Наверное, ему
очень хотелось понравиться ребятам, и он принёс им два десят-
ка спелых сочных груш. Парни мигом расхватали их, съели и,
облизывая пальцы, стали спрашивать друг друга:
— Когда еще будем есть груши?
— Не знаю. Хорошо бы поскорее.
, — Откладывать нельзя. Их могут украсть из сада.
— Сегодня же вечером залезут и украдут!
Они повернулись все разом к Цыппу и Батадзи сказал:
— Ты сделай так... Выбери те, что получше, насыпь в ведро
и, когда стемнеет, спрячь в огороде...
Цыппу побледнел. Он и отказать боялся, и согласиться не
мог. Повернулся молча и пошел. Ребята, глядя ему вслед, по-
говорили, обсудили его так и эдак и решили: ничего он не при-
несет, не преодолеет своей жадности. И тогда кто-то из ребят
вспомнил историю, которую рассказывали о Цыппу...
Как-то послали его отнести пирог родственникам матери и
загадали так: если мальчик донесет пирог целым, то в жилах
его течет больше отцовской крови, а если съест,— то материн-
ской. Пирог дожил только до полдороги: Цыппу уселся на обо-
чине и съел его...
Отца Цыппу не помнил. Он был совсем маленьким, когда тот
умер. А мать дома бывала редко. Она покупала в соседних се-
лах молочных поросят, куда-то везла их и перепродавала в два-
три раза дороже. Когда поспевали фрукты, она обходила оди-
ноких женщин, отсчитывала им в руки деньги, скупая урожай,
и с фруктами спешила в город. Она умела зарабатывать день-
ги. Осенью скупала зерно, а спелое зерно можно хранить сколь-
ко угодно — сбереги его до весны, и все это превратится в день-
ги.
Мать была постоянно в деле, и Цыппу частенько оставался
голодным или ел то, что было приготовлено ею на неделю впе-
ред. Холодная пища вызывала изжогу, желудок от нее каменел,
и Цыппу решил сам заняться кухней. Сначала он научился ва-
рить суп» а потом взялся и за пироги. Так и жил...
374
Доучился он только до пятого класса. А в школу его приня-
ли на год раньше срока.
Было это так. Однажды мимо дома Цыппу проходила учи-
тельница. Она увидела сидевшего возле плетня мальчика. Тот
лепил из грязи хлопушки и гулко шлепал их об землю.
Мальчишка понравился учительнице, и она подошла к нему.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Цыппу.
— Ты хочешь стать большим?
— Хочу.
— А в школу ты ходить не хочешь?
— Хочу. Только я еще маленький.
— Считать ты умеешь?
— Умею. Я и поросят сам считаю, и кур...
— Ну-ка, посчитай.
Мальчик досчитал до ста, ни разу не сбившись.
Учительница взяла его за руку и отвела в свой класс...
В школе Цыппу учили грамоте, а чему учила его мать — ни-
кто не знал. Но люди видели: если мальчик выходил на улицу,
то для того только, чтобы загнать во двор скотину. Если он шел
на речку, то в .руках его позвякивали пустые ведра. Лучшими
друзьями Цыппу были ягнята, теленок и лохматый щенок, и
трудно было сказать, кто из них больше привязан к дому — сам
Цыппу или его собака.
Когда над верхней губой Цыппу пробился пушок, мальчик
целыми днями стал пропадать в огороде. Он ложился у плетня
и смотрел сквозь щель в соседний двор. Там жила девочка, ро-
весница Цыппу. Он-то еще бегал босой, появлялся на улице в
майке, а девочка уже стала прихорашиваться. Цыппу, как на
чудо, смотрел на ее косы, длинные и пушистые.
Ему очень хотелось подружиться с этой девочкой, но он не
решался даже подойти к ней. Единственное, что он мог себе
позволить,— это часами смотреть на нее, лежа у плетня... Од-
нажды он явился в огород, прихватив с собой свой обед — ку-
сок хлеба и кусок вареного мяса. Едва он устроийся на привыч-
ном месте, как увидел, что соседи вышли из дома и пошли к
воротам. Девочка провожала своих родителей, а те наказывали
ей, что надо сделать по дому к их возвращению. Девочка оста-
лась одна. Цыппу долго смотрел, как она убирала во дворе, под-
метала, мыла пол на веранде, протирала окна. Потом она во-
шла в дом, и Цыппу сам не заметил, как очутился по ту сторо-
ну плетня. Не заметил он также подкравшейся к нему соседской
дворняжки. И лишь когда та, визгливо залаяв, бросилась на не-
го и вцепилась в штаны, мальчик понял, где находится. Он дер-
375
нулся, но собака держала его крепко. Рвануться посильнее Цып-
пу не решался — штаны были великоваты, и собака могла ста-
щить их...
Рассказывают, будто девочка смотрела в окно и видела, как
из кармана Цыппу выпал кусок мяса, и он, придерживая рукой
штаны, схватил этот кусок и сунул его собаке, а сам пустился на-
утек. Говорят, что девочка смеялась, вспоминая: «Собака ни за
что не хотела отпускать Цыппу. ог него так вкусно пахло мя-
сом!»
Туган шел но берегу реки. Ни самого Цыппу, ни его крова-
ти нигде не было видно. «Цыцц-цу, ци, ци, ци! Цыцц-цу, ци-ци-
пи!» — чирикала притаившаяся на дереве птичка. Туган, улыб-
нувшись, перевел эту «фразу» на человечий язык: «Цыппу цы
фаци?! Цыппу цы фаци?!»1 Птичка с другого дерева чирикала
так: «Цу-цу, ца-ца-цу, цай! Цу-цу, ца-ца-цу, цай!» Туган пере-
ревел: «Цу, цу, бацагур ай!»2.
Он представил себе, как ребята, давясь от смеха, тащили
спящего Цыппу вместе с его кроватью, искали ему место поуют-
нее. Проснувшись, они загомонят все разом, притворно удив-
ляясь исчезновению своего повара.
— Нечистая сила! Тьфу, тьфу! — сплюнет суеверный Ба-
тадзн.
— Преодолел земное тяготение! — восхитится Коста.
— Летучий повар,— пробурчит Гадац. — Ангел небесный...
Туган обнаружил Цыппу на крошечном островке, посреди
одной из речных проток. Тот сидел на своей кровати, низко опу-
стив голову, и думал невеселую думу.
Не на шутку обиделся, понял Туган.
— Можно к тебе? — спросил он и, разбежавшись, прыгнул
на островок.
Цыппу поднял голову, и Туган, будто впервые, увидел его
глаза. «И ты пришел поиздеваться надо мной?» — спрашивали
они, и столько печали было во взгляде Цыппу, что настроение
Тугана переменилось.
— Ладно, не принимай близко к сердцу,— смущенно прого-
ворил он. — Пошутили ведь...
— А я ничего^против не имею,— отозвался Цыппу, отведя
глаза в сторону. — Однажды мне сказали, что я живу, как на
необитаемом острове. Девушка сказала... Я думал о ней, меч-
татл, и наконец решился, выложил свою тайну, но она
1 Куда пропал Цыппу?
2 Иди, иди, найди его!
376
только засмеялась: «Я, говорит, не понимаю языка острови-
тян»... Видишь, предсказала... Я-то и не думал, что когда-ни-
будь на острове окажусь... — Цыппу невесело усмехнулся.
Туган будто наяву увидел дом, в котором жила соседка
Цыппу, но вспомнить саму девушку, ее лицо, никак не мог.
— Мне всегда хотелось сделать что-нибудь доброе,— думая
о своем, заговорил Цыппу,— что-то такое нужное... Но мне ни-
когда не хватало ни смелости, ни ума, ни умения...
— Я не гожусь в учителя,— Туган положил руку на его пле-
чо,— но хочу тебе посоветовать: отвечай на шутку шуткой и
проживешь сто лет...
12
После ужина, когда все улеглись, Туган вышел на улицу и
неторопливо пошел по тропе, проложенной ими от стана к по-
лю. Ярко горели звезды в небе, стрекотали кузнечики, шумел
Астаудон. Тугану казалось, что это плещется форель, идущая
против быстрого течения. Легкий ветерок приносил с гор запа-
хи трав и луговых цветов.
Туган не раз удивлялся цветам, которые растут на горных
склонах. Их было много, ярких и невзрачных с виду, пышных и
•совсем маленьких, и каждый из них назывался по-своему, и Ту-
гану, когда он бывал в горах, становилось грустно от того, что
он не знает их названий. И однажды он решил: если встречу
старого чабана, расспрошу его и запомню имя каждого цветка.
Тот, кого он встретил, был не очень стар и не мог помочь
ему. Туган удивился: ходит каждый день по лугам и не знает,
что топчет ногами.
С тех пор как он встретился с чабаном, прошло немало вре-
мени, а южный ветер все приносит запахи неведомых трав...
Туган шел и думал, что каждый человек — это целый мир,
но нельзя замыкаться только в себе. Это счастье — чувствовать
большой, бескрайний мир, который тебя окружает, и помнить,
что ты не один в нем. Ему вспомнился Цыппу. «Живем мы в
своем вагончике, под одной крышей,— подумал он,— но каждый
из нас сам по себе, на своем островке... Вот мы пожили под од-
ним навесом,— усмехнулся он про себя,— пропололи по два ря-
да кукурузы и думаем, что подвиг совершили... А что получится
из всего этого? Кем станет Тол ас? Сбудутся ли его мечты? А
если их нет у него, появятся ли они? Что будет с Коста? Когда
•он увидит морщины под глазами Афизат, не пожалеет ли о
встрече с ней?.. А все остальные? Как сложится их жизнь?..»
Размышляя об этом, он повернул назад, зашел в вагончик и
377
улегся в постель. Сон не шел к нему, на душе было неспокойно...
Зашевелился на своей йровати Цыппу. Встал, на цыпочках
прошел мимо Тугана, остановился возле Состыкка, осторожно
приподнял край одеяла, потом вернулся назад и торопливо улег-
ся в постель...
«Месть,— догадался Туган. — Цыппу, наверное, весь день
вел следствие, искал зачинщика... Интересно, что он сунул под
одеяло Состыкку?»
— О-о,— негромко застонал Состыкк, забормотал что-то не-
внятное, свернулся калачиком и затих. Потом рванулся, сбро-
сил с себя одеяло и закричал, как филин:
— Ух! Ух! Ух!
Ребята проснулись.
— Что с тобой? — спросил кто-то.
— Змея,— прохрипел Состыкк.
— Что, приснилось?
— Ползала по мне... Холодная...
— Брось, откуда тут змея?
— Сам брось, я до нее рукой дотронулся! — закричал Сос-
тыкк. .
— Да тише вы!..
— Ребята, у кого есть спички? — забеспокоился Цыппу.—
Может, она его укусила? Яд моментально расходится по телу..*
Батадзи чиркнул спичкой, подошел к Состыкку.
— Ну-ка, дай я тебя осмотрю... Здесь болит?
— Ой! — вскрикнул Состыкк. — Нет...
— А здесь?
— Ой! Тоже не болит.
— Что-то ноги у тебя холодные,— сказал Батадзи. — Мо~
жет, кровь уже начала застывать?
Тугана разбирал смех. Он догадался, что Цыппу подбросил
в кровать Состыкка ящерицу.
— Состыкк,— сказал он,— тебе придется всю ночь перехо-
днть с кровати на кровать, а то змея не успокоится, пока тебя
не укусит!
— Лучше будем охранять его до утра по очереди,— предло-
жил Азрым.
— Ребята,— с дрожью в голосе спросил Толас,— вы шутите,
да? Нет? Я до смерти боюсь змей...
— Ну вот, завелись,— недовольно заворчал Гадац. — Сос-
тыкк пощекотал себя во сне и поднял панику... Давайте спать...
— Подождите,— заволновался Состыкк,— не бросайте меня!
Цыппу молча праздновал победу.
Состыкк не любил его и при каждом удобном случае давал
378
это понять и, как Цыппу ни старался подладиться к Состыкку,
тот был непреклонен. Глядя, как во время обеда Цыппу разли-
вает по тарелкам суп, Состыкк каждый раз ухмылялся:
— Смотрите, как дрожат его руки! Лей, не жалей, Цыппу,
не из своего дома добро выносишь...
Однажды, когда мать Цыппу куда-то уехала, Состыкк явил-
ся к нему и стал ластиться, как кошка.
— Хочешь, устрою тебе праздник? — предложил он.
— Не знаю,— засомневался Цыппу...
— Ладно, ладно,— похлопал его по плечу Состыкк,— знаю,
ты злишься, что я называл тебя жадюгой. Если я неправ был—
прости. Но и сам научись ценить слова тех, кто говорит тебе
правду в глаза.
— Да я ничего... — замялся Цыппу.
— Скажи,— не давая ему опомниться, напирал Состыкк,—
что чаще всего подают на праздничный стол? Из домашней- пти-
цы?
— Курятину...
— Ты получишь ее,— пообещал Состыкк.
— Вареную?
— Конечно!.. Только мне понадобится твоя помощь. Курицу
поймаю, зарежу и сварю я сам... А ты стой у ворот и смотри в
оба, чтобы нам не помешали!
— Ладно,— неохотно согласился Цыппу.
— Клянись, что сдержишь слово!
— Пусть наша яблоня высохнет...
— Это не шутка!
— Клянусь матерью!
— Вот это мужской разговор!..
Цыппу думал, что Состыкк пригласит его куда-нибудь, а тот
послал его на улицу, мол, чего не бывает в жизни, вдруг мать
твоя вернется...
Когда хозяин ушел, гость загнал кур в сарай, поймал самую
большую и, как и обещал, все сделал сам.
Цыппу стоял у ворот, помня о своей клятве, но не выдержав,
ясе-таки окликнул Состыкка:
— Что ты там возишься? Давай скорее!
Состыкк ответил ему:
— Курицу я уже достал, но она стара, как ворона, пусть по-
варится еще...
Пока Цыппу ждал, Состыкк угостился как следует, оставив
от курицы только перья да кости.
Когда Цыппу, чуть не плача, вбежал в свой дом, Состыкк
вытер губы и поблагодарил его:
379
— Спасибо за угощение, наелся до отвала...
— А если бы в твоем доме так сделали,— глотая слезы, про-
бормотал Цыппу,— тебе бы понравилось?..
Отец Состыкка погиб на войне, мать не на много пережила
его, и мальчика взял к себе в дом дядя. Кормил, одевал, обу-
вал, но когда каждый твой глоток считают, радости мало.
В хозяйстве все было на учете: муку просеивали при дяде,
сыр для пирогов крошили тоже при нем. Тетка Состыкка была
во всем послушна мужу, тихая и незаметная. Встав до рассве-
та, она бралась за дело, а дел ей хватало до ночи. Мальчик
завидовал: как много она работает и как мало ест. Он же всег-
да чувствовал себя голодным, но лишнего куска никогда не
взял, зная, что дяде это не понравится.
Когда Состыкк подрос, он понял, что должен отрабатывать
свой хлеб. Дядя улыбался, видя племянника работающим, а ес-
ли тот из кожи вон лез, мог даже похвалить вслух. Мальчик,
принимая это за родительскую ласку ,и смущался, и радовался.
Однажды он поехал в лес за дровами. Нарубил дров, нагру-
зил арбу доверху и тронулся в обратный путь. Полная арба и
на твердой земле следы оставляет, а Состыкку предстояло одо-
леть два подъема, и он дважды разгружал арбу, перетаскивал
дрова на себе и снова грузил их. За работой он и не заметил,
как подкралась ночь... Когда мальчик вернулся домой, в селе
уже не горело ни одного огонька. Заехав во двор, Состыкк рас-
пряг коня, сложил дрова в сарай и только тогда вошел в дом,
где почувствовал запах чего-то очень вкусного. «Для меня при-
готовили,—с благодарностью подумал он,—за работу...» Он по-
шарил в шкафу, но ничего не нашел. Зато на печке стоял чугу»
нок, и Состыкк, не раздумывая, принялся за еду. Похлебка ему
не очень понравилась. Согреть бы ее, тогда она стала бы пр-
вкуснее, но у мальчика не было сил... Состыкк хлебал до тех
пор, пока желудок его не наполнился. И все это время, чувст-
вуя запах мяса, мальчик надеялся найти его в чугунке. Нако-
нец он нащупал ложкой что-то мягкое, достал со дна и сунул в
рот. Жевал и никак не мог прожевать. Озадаченный, он выта-
щил кусок изо рта...
То, что он вытащил, оказалось тряпкой, которой мыли по-
суду.
13
Ребята обедали, когда к ним заявился старый учитель Гала.
— Здравствуйте, послушные дети Гато!— ласково улыбнул-
ся он. — Живите сто лет!
380
— Здравствуйте! — вскочили на ноги ребята. — Садитесь с-
нами обедать!
— У нас такой вкусный суп — язык проглотишь!
— Хвалите, хвалите Цыппу, и он из своего сердца огонь для
вас высекать будет,— сказал Гала.
Ростом он был чуть повыше Толаса и смотрел на всех сни-
зу вверх светлыми, широко открытыми глазами. Слушал каж-
дого, каждому давал высказаться.
— Осчастливили вы меня, ребята, ох, как осчастливили! —
Гала сел за стол и пригласил сесть ребят. — Теперь я могу сме-
ло посмотреть кое-кому в глаза,— продолжал он.— Слова не
зерна, их нельзя посадить в землю, и ростков они не дадут. На
начало всякого дела — слово. И если оно не оказывается на-
прасным,— это настоящее счастье. — Гала помолчал, оглядел
ребят. — Теперь у вас есть свое поле, а значит, и своя забота..
Это, молено сказать, начало вашей жизни.
Тугану не пришлось учиться у Гала. А Батадзи был его уче-
ником и часто вспоминал об этом. «Если бы все люди были, как.
Гала,— говорил он,— в мире царили бы радость и покой».
— Я приехал к вам без ведома Шахама,— рассказывал Га-
ла. — Шофер допытывался, куда, мол, и зачем едешь, но я не-
признавался,— Гала подмигнул Толасу. — Думаю, если ребят
чем-то обидели, чего-то недодали, я все правление переверну,..
Шамаха ночью с постели подниму,?— он улыбнулся,— а сонному
человеку и слова благодарности противны... Так что выклады-
вайте свои обидьь Начинай, Толас. Не бойся, я не буду ставить,
тебе отметку!
— Говорят, недавно в селе была свадьба,— заторопился То-
лас. — Хорошо бы нашу долю со свадебного стола прислать сю-
да да гармошку с девушками.
Все рассмеялись.
— А что скажет Гадац?
— Здесь чистый воздух... Здесь хорошо спится... Вот если бък
по утрам меня не будили, я был бы совсем доволен...
Коста сказал:
— Если бы можно было сделать так, чтобы, дожди шли по»,
расписанию... Чтобы в неделю был один дождливый день — наш
выходной.
Азрым пожаловался:
— Скучновато здесь. Какие-то мы все одинаковые, все поло-
жительные, даже критиковать некого!
Состыкк глотнул слюну:
— Эх, если бы хоть раз съесть обед, приготовленный жен-
щиной.
381"
Цыппу не на шутку обиделся:
— Пусть все готовят по очереди! Я тоже на повара не учил-
ся.
Туган сказал:
— Если можно, пригласите к нам гадалку, пусть предскажет
каждому судьбу.
— А теперь я хотел бы послушать своего старого друга, Ба-
тадзи,— улыбнулся Гала.
— Желание Батадзи я угадаю без всякой гадалки! — вос-
кликнул Толас.
— Ну, говори...
— Пусть вместо молока нам привозят араку!
Грянул дружный смех.
До войны мать Батадзи работала дояркой, была молодой,
здоровой девушкой, и щеки ее горели румянцем. С дальнего по-
ля на ферму каждый день наведывался колхозный бригадир.
Стоило дояркам спуститься с бидонами к реке, как он появлял-
ся верхом на своем коне. Девушки хихикали, насмешничая над
йим, а он улыбался:
— Конь мой в свое время не допил молока, и я прошу вас—
оставляйте для него в каждом бидоне по глотку.
Потом выяснилось, что дело было вовсе не в молоке. И под-
руги той девушки, чьи щеки румянились так ярко, перестали
подшучивать над бригадиром. Перестал улыбаться и однорукий
заведующий фермой. Поглядывая исподтишка на румяную дояр-
ку, он мрачнел все больше и больше. Девушка с радостью по-
дарила бы ему свою левую руку, если бы это было в ее силах.
Потом, выйдя замуж за бригадира, она перестала работать на
ферме, не могла больше смотреть на пустой рукав заведующе-
го...
Через год она родила дочь, потом сына. Рождение мальчи-
ка совпало с началом войны. Отец ушел на фронт, прислал от-
туда три письма, а четвертой пришла похоронка...
Однажды, в конце войны, к ним постучался однорукий. Фер-
' мы, конечно, не было и в помине, нужно было организовывать
новую. Мать Батадзи не пригласила однорукого в дом. Они по-
говорили на крыльце, а на другой день она ушла на работу.
Долго не возвращалась, и дети устали ждать, замерзли в нетоп-
•ленном доме ,уснули, прижавшись друг к другу. В тот вечер
мать принесла детям хлеб и стала приносить его потом каждый
.день.
Но как-то раз она вернулась раньше обычного. Батадзи с
сестрой потянулись к ней, с надеждой глядя в ее руки.
382
-т Ничего у меня нет,— сказала мать, отворачиваясь от
них,—ничего я вам не принесла...
— А хлеб? — спросил Батадзи. — Его кошка съела?
— Да,— кивнула мать.
— Ну и пусть,— сказал Батадзи. — Только завтра ты е&
больше не давай.
— Завтра я не пойду на ферму.
— А когда пойдешь?
— Когда растает снег и вырастет трава, отелится наша ко-
рова. У нас будет много молока...
О том, что случилось тогда, Батадзи узнал гораздо позже.
Однорукий не давал прохода его матери. Коровы, которые
доились лучше других, всегда оказывались у нее. Как-то вече-
ром однорукий сунул ей банку топленого масла. В другой раз,
когда она шла с фермы домой, он догнал ее, бросил в руки бу-
ханку хлеба и ускакал на своем коне. И масло, и буханка оста-
лись нетронутыми и вернулись к своему хозяину. Но однорукий
не успокоился, и мать Батадзи ушла с фермы...
Она стала работать почтальоном. С утра разносила письма
и газеты, а вечером шла в школу мыть полы.
Когда Батадзи пошел в первый класс, мать уже не могла
работать с утра до ночи. Руки ее не переносили холодной воды,,
по ночам она стонала, ворочаясь в постели. Вскоре мать переда-
ла почтальонскую сумку дочери и научила ее, куда класть пись-
ма, если хозяев нет дома...
Мать слегла и не могла уже заботиться о детях. Настал
день, когда в доме не осталось ни крошки. И тогда Батадзи
стал заботиться о семье.
Колхозный повар получал в кладовой хлеб и складывал бу-
ханки в арбе так, чтобы они были на виду. Когда арба проез-
жала мимо клуба, вдоль высокого забора, Батадзи схватил од-
ну буханку и перепрыгнул с ней через забор. Во второй раз ему
не повезло — повар поймал его и пожаловался в школу.
Учитель Гала, выслушав Батадзи, взял его за руку и повел»
к себе домой. Там накормил мальчика, как мог, и дал ему не-
много муки. Проводив своего ученика до ворот и прощаясь, Га-
ла сказал:
— Держи голову высоко, глаза не прячь. Такой красивый
парень не должен ходить сгорбившись...
Как-то раз Батадзи не выучил заданного на дом. А стоять
истуканом на уроке Гала было очень стыдно. И Батадзи угово-
рил весь класс: «Как только услышим шаги учителя в коридо-
ре, начнем кашлять и прокашляем весь урок»...
Гала, войдя в класс, послушал минуту-другую,, потом сел на
38&
ювое место и тоже стал кашлять. Ребята, изумившись, затихли.
Й тогда Гала вызвал Батадзи к доске:
— Придумай сам и напиши предложение с главными и вто-
ростепенными членами.
Батадзи повернулся к доске и стал думать. Вдруг он услы-
шал за своей спиной смех. Смеялся весь класс. Резко обернув-
шись, Батадзи перехватил печальный взгляд учителя, устрем-
ленный вниз, на его ноги. Мальчик глянул на свои старые арчи-
та1 и увидел, что они совсем уже прохудились и из дыр торчит
Ео все стороны сухая трава...
Оставив портфель, Батадзи бросился вон из класса, бормоча
«сквозь слезы:
— Все, не пойду больше в школу, не дам смеяться над со-
бой...
Вечером домой к Батадзи пришел Гала. Развернул принесен-
ный с собой сверток, в котором оказались ботинки. Верх их был
старый, зато подметки только что набитые, даже шляпки гвоз-
дей еще не успели потемнеть...
Но, к сожалению, у Гала было только два глаза, и догля-
деть за всеми учениками он не мог...
Гала сказал:
— Я старый человек и никому уже не нужен. Сам себе в тя-
гость... Признаюсь честно,— улыбнулся он,— ушел я из села,
чтобы быть с вами. Волоком придется меня тащить, но что по-
делаешь, терпите.
— Пусть будет так, как скажет Батадзи,—предложил Туган.
— Ну, что ж, я согласен сойти за мудреца,— важно изрек
батадзи.
И вспомнилось ему давнее...
Собираясь возле школы, ребята соревновались в ходьбе на
руках. Бессменным чемпионом в этом виде спорта был Батадзи.
Юдиажды Гала вызвал его к доске. Батадзи, запутавшись, не
мог ответить. Тогда учитель задал вопрос классу:
— Кто скажет мне, почему Батадзи не учит уроков?
Кто-то предположил, что у Батадзи опять пропал теленок и
мальчик до поздней ночи искал его. Ребята загалдели кто во
*что горазд. Послушав их, Гала сказал:
— Хотите, я открою вам его секрет?
— Хотим! Хотим!
— Наш Батадзи — мальчик-наоборот. Все дети ходят на но-
1 А р ч и т а — самодельная обувь из сыро-мятной колеи, выстеленная
'изнутри сеном.
384
гах и учат уроки, а он ходит на руках и уроков не учит...
...Батадзи улыбнулся своим воспоминаниям и сказал:
— Устроим вам экзамен, Гала. Если вы пройдете на руках
от навеса до вагончика, зачислим вас в свою бригаду!
— А если я пообещаю себя хорошо вести,— засмеялся Га-
ла,— вы не примете меня без экзамена?
— Можно, можно,— хором ответили парни.
«Никогда ты не состаришься, Гала,— растроганно думал Ту-
ган. — Удивительный ты человек — прожил жизнь и даже дома
приличного себе не построил. Все беспокоился о других, о себе
и подумать некогда было. И если о ком-то можно сказать, что
незаменимых людей не бывает, то тебя заменить, ох как не про-
сто»...
— Хорошо с вами, ребята! — сиял старый учитель. — Толас,
ты еще в состоянии слушать меня?
— Неужели я опять отвлекся — встрепенулся тот. — Иногда
я слушаю до конца даже' лекторов, которые читают по бумаж-
ке...
— Вчера я получил письмо,— сказал Гала. — С самого края
земли оно пришло...
Мальчика звали Адылджери. Мать дала ему это имя пото-
му, может быть, что оно было довольно редким. Малыш весь
умещался на двух ладонях, и сложное имя казалось тяжелой
ношей для него. Поэтому ребенка стали звать пока просто
Адыл, надеясь Джери прибавить потом, когда он подрастет. Но
вторая половина имени так никогда и не пристала к первой.
Когда он подрос, мать стала называть его Адылджери, но
соседи не успевали произнести это имя целиком. .
Адыл стрелял из рогатки так метко, что воробьи перестали
залетать в их двор. Как-то на спор он разнес стекло керосино-
вой лампы, горевшей на веранде соседнего дома. «Это не ребе-
нок, а настоящая чума»,— сокрушались люди. Мать постоянно
прятала от него спички — днем носила их за пазухой, ночью со-
вала под подушку.
Но Адыл умел не только хулиганить. Когда настало голод-
ное время, амбары опустели и в'доме остались только считан-
ные початки кукурузы, мальчик нашел где-то проволоку, втул-
ку, зуб бороны'и целую неделю стучал в сарае молотком, что-то
пилил, строгал и, в конце концов, смастерил ручную мельницу
для кукурузы. Первый помол ее шел на кашу, второй годился
на чурек.
Учился он хорошо. Только вот учебники не на что было ку-
пить. Но Адыл ходил в школу и без книг, а перо макал в чу-
25 Небесное зеркало
385
жую чернильницу. Память у него была прекрасная, слова учи-
теля он впитывал, как промокашка чернила. Но чтобы заста-
вить его слушать, учитель должен был все время следить за ним,
а до начала урока очистить его карманы от всяких побряку-
шек...
Многие учителя не вернулись с войны. Сгорели при бомбеж-
ке школьные парты, повылетали из окон стекла, в классах раз-
гуливал ветер. Гала был тогда директором, но никто не сказал
бы, что он.похож на директора. В колхозной кузнице сам то-
чил топоры, выпросив у председателя арбу, ездил с ребятами в
лес за дровами. Мальчишки сидели в арбе, а директор топал за
ней пешком. Палкой выгребал из костра печеную картошку,
кормил ребят, потом ел сам. Возвращались с полной арбой, да-
же на равной дороге помогал тощей клячонке.
Учителей не хватало, и на работу приглашали тех, кто успел>
окончить до войны десятилетку. Об одном из них говорили, что
он хорошо знал математику, и Гала поручил ему этот предмет..
Искали учителя по родному языку и литературе, но никак не
могли найти. И тогда новоиспеченный математик сказал, как бы
шутя:
— Пока нет специалиста, давайте я буду преподавать осе-
тинский... Стихи Коста Хетагурова я знаю наизусть, а пьесы*
Елбыздыко Бритаева мы ставили в школьном драмкружке. Осе-
тинских книг ведь немного, справлюсь...
Таким образом, начинающий учитель сумел взять в одну ру-
ку два арбуза. К тому же он начал заочно учиться в пединсти-
туте. Работал он себе и ни о чем не беспокоился. Учил детей*
уму-разуму, будто пироги раздавал. Так бы оно все и шло, если
бы не Адылджери...
Как-то учитель дал детям сочинение на тему «Мой любимый-
педагог». Адыл сдал свою работу первым. Учитель, заинтересо-
вавшись, стал просматривать ее сразу же. Едва начав читать,
он вскочил, выбежал из класса и бросился в кабинет директора.
— Вот,— задыхаясь от возмущения и слишком быстрого бе-
га, выкрикнул он,— читайте!
— Сейчас мне некогда, потом просмотрю,— взяв тетрадку*
сказал Гала.
— Прошу вас, прочтите при мне!
— Громко читать? — улыбнулся Гала.
— Как хотите!
Сочинения учащихся похожи друг на друга, как щенки од-
ного помета. Адыл же написал о том, что не укладывалось ни
в какие рамки. Однажды он видел своего учителя .за празднич-
ным столом, слышал, как тот произносил тост, и подумал: «Эх,
386
если бы и на уроках он был таким красноречивым!» Потом учи-
тель читал в классе стихотворение, а у Адыла появилась мечта:
«Если бы на уроке учителю можно было дать в руки бокал, как
«бы выиграло от этого стихотворение!..»
Гала положил работу Адыла на стол. Он знал: все написан-
ное мальчиком,— чистая правда.
— Ученику, может, и не положено писать такое,— негромко
проговорил Гала,— но что греха таить...
— Вы говорите так, будто не я, а он учитель!
— Тогда сам придумай, как быть...
— По-моему, тут все ясно, думать не о чем.
— Что, исключить из школы?
— А вам жалко?!
— Слушай,— усмехнулся Гала,— давай лучше вызовем его
© учительскую и отколотим...
— Какой-то хулиган втоптал в грязь имя учителя, а вы шут-
кой отделываетесь?! Я этого так не оставлю!
— Я уже сказал тебе! — взорвался Гала. — Адыл прав, ты
не следишь за собой! Шатаешься в пьяном виде по улицам! Ка-
кой же ты учитель?! Какой пример подаешь детям?!
Учитель-универсал схватил со стола сочинение.
— Ну, что ж,— злобно сверкнул он глазами,— если так —
посмотрим!..
Мстительный учитель вынудил Адыла бросить школу. Спу-
стя некоторое время, сняли с должности директора Гала. Пред-
ставитель районо сказал о нем на собрании: «Не проявил гиб-
кости, не создал условий для творческой работы коллектива
учителей...»
Адыл слонялся бесцельно по улицам, и там, где он появлял-
ся, возникали' ссоры и драки...
На одном из колхозных собраний председатель сельсовета,
взяв слово, провозгласил:
— Объявим войну тунеядцам! Прогоним тех, кто позорит
наше село, прячась за спинами честных тружеников!..
Среди тунеядцев оказался и Адыл. Когда его стали сажать
в машину, чтобы выслать из села, он крикнул:
— Гала, я не пропаду! Верьте мне!..
Годы шли один за другим, об Адыле не было ни слуху ни
духу, и казалось, все начисто позабыли о нем. Но однажды
учитель-универсал, брезгливо поморщившись, спросил Гала:
— Где же ваш любимчик Адыл? Вы ведь так гордились им...
— Человек везде останется человеком,— спокойно ответил
Гала. — Впрочем, тебе этого не понять...
387
Оправдались надежды старого учителя. Адыл жив, Адыл
прислал письмо.
Вот что рассказал он о себе: строил дома в Норильске, про-
кладывал каналы в безводных степях Средней Азии, поднимал
целину в Актюбинской области, искал алмазы в Якутии... При
свете керосиновой лампы окончил техникум. Начал заочна
учиться в институте...
Слушая Гала, Туган пытался сообразить: кто же этот учи-
тель-универсал? Возможно, он и сейчас работает? Кто он? По-
стой, постой, не о нем ли опять речь? Не о соседе ли Азрыма?
О дяде Хани... Да, это снова его фигура высунулась из прош-
лого... Вот он растопырил руки, пытаясь загородить дорогу Ша-
хаму, Гала, Адылджери... Нелепая фигура, тщательно зачесан-
ная плешь, хруст разгрызаемых леденцов, голос Азрыма: «Ахг
это вы учитель? А я думал, что сюда забралась чья-та
свинья...»
Потом Туган позабыл о Сосае — все мелкое отлетело, унес-
лось, и вспомнились вдруг слова Шахама: «Земля — не забава.
Если ты бросил в нее семя, значит, ты в ответе за нее». И Ту-
гану представилось осеннее поле — высохшие стебли кукурузы,
золотистые початки, твердое зерно, и он подумал, что все это на*»
чало только, первый шаг, и впереди большая дорога и нужно
идти по ней, не спотыкаясь на рытвинах.
Он видел лицо старого Гала, слышал легкий посвист тепло-
го ветерка и шум быстрых вод Астаудоиа, и думалось ему лег-
ко и радостно о себе, о друзьях, о Хани, и он чувствовал себя
счастливым...
Белые
стихи
1. Приходит
твоя весна
Илюза жила в общежитии. Все студенты с ее курса знали1
об этом. Но Илюза жила еще в мечтах Бечмырза. Этого не
знал никто, даже сама Илюза.
Сейчас Илюзу и Бечмырза разделяет один только стол. Стол
всего-навсего, но за ним сидит Еруслан. Когда он заслоняет со*
бой Илюзу, Бечмырза начинает беспокойно ерзать, и слова пре-
подавателя скользят мимо него, как рыба мимо сети.
Та Илюза, что сидит впереди Еруслана, никогда не бывала
в родном селе Бечмырза, и она не знает, что у него есть млад-
ший брат, который в прошлом году демобилизовался из армии.,
Брат недолго пробыл дома, неделю, полторы, потом заскучал,
поеду, говорит, в Орджоникидзе, развеюсь немного, и — только
и видали его — смотался в Душанбе. Через некоторое время
прислал оттуда письмо: не волнуйтесь, жив я и здоров, чего и
вам желаю. Писем от него больше не было, а следующую весть
привез его товарищ. Он рассказал, 1*то брат женился на русской»
что у них родилась дочь. Илюза не знает и о том, что мать Беч-
мырза все время ворчит, ругает старшего сына, мол, женился
бы ты вовремя, не пришлось бы твоему брату ехать на край све-
та, сыграли бы ему свадьбу дома, всем селом, как положено.
Обо всем этом знает другая Илюза, та, что живет в мечтах;
Бечмырза. Вот она, красиво повязав косынку, подметает двор, а»
мать Бечмырза, ее свекровь, все время рядом, и у нее такое ли-
цо, словно боится она за невестку, словно из хрупкого стекла»
сделана та и, не дай бог, разобьется. Всю неделю мать с нетер-
пением ждала Илюзу и сына, все глаза проглядела, всматри-
ваясь в дорогу, и, кажется, даже потускнели они, потух их веч-
ный свет... Но нет, нет, теплые огоньки материнских глаз не ист-
лели за неделю, взгляд их греет Илюзу, и, кажется, вся уста-
лость, накопившаяся за неделю в городе, моментально исчезает*
Та Илюза, что сидит впереди Еруслана, и другая, которая
живет в мыслях Бечмырза, должны слиться, как две реки, слить-
ся и течь в одном русле.
А лекции меж тем приближаются к концу. То там, то здесь
38»
шетерпеливо скрипят стулья, В эти минуты мысли студентов уже
витают в столовой.
Вот сосед тычет в бок Бечмырза, приглашая оглянуться. Де-
вушка с последнего стола растопыривает пальцы — осталось де-
сять минут.
Сокурсники уже давно привыкли к тому, что Бечмырза к
концу последней лекции обычно поднимает руку, просит разре-
шения выйти до звонка, и сразу же бегом в столовую. Потому
что после лекции там не протолкнешься.
Бечмырза, словно поперхнувшись, кашляет раз, другой —
иду, мол, в столовую, что кому взять? Первой передает на обед
девушка, которая напомнила о времени. С тихим шелестом идут
до рядам к Бечмырза деньги и записка с подробным перечнем
обеденного меню. Когда записок набралось штук десять, Беч-
мырза поднял руку. Преподаватель не стал задерживать его, и
Бечмырза понесся по коридору, просматривая на ходу записки.
«Беч, не забудь про меня. Возьми то же, что и себе, Илюза».
Беч! Ему приятно было, что имя его она написала сокращен-
ию. Обычно так люди обращаются к близким...
Для себя и Илюзы он выбрал отдельный столик в углу. «За-
держу ее немного,— с радостным возбуждением думал он. — А
если сумею уговорить, пойдем в общежитие вместе». Кто-то из
преподавателей сказал: «Слово — это оружие, когда умеешь им
правильно пользоваться». Бечмырза улыбнулся, посмеиваясь
над собой: «Ну, ну, вперед, Цицерон!»
Однако, .когда Илюза переступила порог столовой — какой
удивительно легкий шаг у нее, ноги будто совсем не касаются
яола,— он чуть не задохнулся, так встрепенулось его сердце,
алым цветом полыхнули щеки, дрогнули, разом вспотели руки.
Обычно он старался держаться поближе к девушке, но ни-
когда, ни разу не сидел с ней за одним столом.
Илюза с насмешливым удивлением оглядела тарелки и ста-
жаньь загромоздившие стол.
— Беч, все это нам? Только нам двоим? — улыбнулась она.
— Ну, подумаешь,— смутился Бечмырза. Он осторожно сел
за стол и все же задел ножку стола, и суп колыхнулся в тарел-
жах, а из стаканов, наполненных до краев, плеснулся чай. Беч-
мырза боязливо глянул на девушку, но та будто и не заметила
ничего, она по-прежнему улыбалась.
— Моя бабушка обычно говорила: девушке хватит и полто-
ра зернышка.
— Ловкие люди были наши предки,— глядя в тарелку, отве-
тил Бечмырза,— тратили на девушку по полтора зернышка в
день, зато потом какой калым за нее получали...
$90
Бечмырза изнемогал от своей скованности. Он сторожил
каждое свое движение. Мать часто ругала его: «Как ты ешь?!
Будь аккуратным за столом!» А у него не получалось. То суй
прольется, то масло к рукаву пристанет...
— Ты не торопишься? — спросил Бечмырза.
— Что,—улыбнулась Илюза,—слишком быстро ем?
— Да нет... ;'
— А почему ты спрашиваешь?
— Можешь пожертвовать мне двадцать минут?
— А если минутой больше или меньше, ты не согласишься?
— Дома попросили купить отрез на платье. Двоюродная*
сестра замуж выходит... А я не знаю, какой ей нужен отрез. Тьв
не могла бы мне помочь? — с надеждой глянул он на Илюзу-
— Для такого дела нет никого лучше Фати. У нее, кстати, и?
знакомые есть в магазинах.
— Фати — это Фати, а Илюза— это Илюза. Купим то, чт©
найдем в ближайшем магазине.
— Ладно, мне это не трудно.
Они вышли на улицу и неторопливо пошли по тротуару.
Яркое весеннее солнце сияло над миром.
Эта весна — весна Бечмырза. Она должна принести ему
счастье. У каждого человека должна быть своя весна.
Бечмырза хотел, чтобы она шла рядом, в ногу с ним, но пси
ходка у нее была мелкой, и, как он ни пытался подладиться к
ней, ничего у него не получалось. Он с малых лет был медли-*
тельным. Сколько ни ругали его за это, измениться он не смог..»
«Если двух людей не связывает одна мысль, ничто не заставит
их идти в ногу»,— то и дело сбиваясь с шага, размышлял Беч*
мырза. Он посмотрел на девушку: «Она не замечает меня и не
хочет.замечать».
— Илюза! — прогремел он, будто хотел разбудить ее;—-
Илюза!
Но девушка давно уже привыкла к его голосу, еще с первыж
занятий в институте. Странный был у них тогда преподаватель,.
Как сядет за стол, так и не встает до конца занятий. Все жа*>
луется на головную боль. И говорит он тихо, едва слышно. Да-
же скрип стула заставлял его морщиться. И надо же было ему
на первом же занятии первым вызвать Бечмырза. Парень на-
чал так громко, что никто даже не понял вначале, что происхо-
дит. Будто штукатурка с потолка рухнула. Все так и застыл®
на месте, а девушка, сидевшая за передним столом, испуганно
вскрикнула.
— Послушайте,—скривился преподаватель,— нельзя ли п<>
тише?
т
Бечмырза умолк было, но тут же снова заговорил, и снова
раздались громоподобные раскаты его голоса.
— Не кричи, ради бога! — замахал руками преподаватель.
— Голос у меня такой,— смутился Бечмырза.
— Иди,— показал преподаватель в конец аудитории1,— иди
к последнему столу. Говори оттуда...
Бечмырза пошел назад, но говорить он начал на ходу. Пре-
подаватель пробовал остановить его, но не тут-то было. Внача-
ле Илюзе показалось, что Бечмырза издевается над преподава-
телем. Но потом, когда в аудитории громыхнул смех, она и са-
ма расхохоталась. А преподаватель стучал и стучал каранда-
шом по столу и наконец, не выдержав, тоже улыбнулся...
— Знаешь, чем бы кончилось такое дело, если бы мы жили
в старые времена? — с решимостью , отчаянья спросил Беч-
мырза.
— Какое дело? —удивленно остановилась Илюза.
— То самое, которое не дает мне спать по ночам, о котором
я все время думаю.
— Не понимаю...
— Я не стал бы к тебе сватов посылать, я бы просто-напро-
сто украл тебя.
— Бечмырза! — улыбнулась Илюза. — Откуда у тебя вдруг
такие страшные желания?
— Не вдруг,— смутился Бечмырза,— не вдруг...
Он знал, что Илюза замечает его только на лекциях, когда
все поглядывают на него с нетерпением, ждут, не начнет ли он
снова спорить с преподавателем, задавать вопросы, которые всег-
да вызывают хохот в аудитории. Все так привыкли к этому, что
даже серьезные вопросы Бечмырза встречались смехом.
Илюза искоса поглядывала на него — какой он неуклюжий!..
— Весна не для того только приходит, чтобы цветы и листья
распускались,— сказал вдруг Бечмырза. — Она и счастье прино-
сить умеет... Мне сердце тихо подсказало: пришла ко мне моя
®есна...
— Ого!—засмеялась Илюза. — Белыми стихами заговорил!
Запиши скорей, а то забудешь!
— Слова мои лишь смех рождают...
— Я не шучу,— смеялась Илюза. — Ты поэт! Самый настоя-
щий!
— Слова поэта западают в душу и порождают светлые рост-
ки,— с грустной укоризной проговорил Бечмырза. — Поэта слу-
шают века... А я ни к славе, ни к бессмертью не стремлюсь. Мне
просто хочется делить с тобою счастье, которое пришло ко мне
с весной... Слова мои не звук пустой. Я столько раз их повторял
•З*2
в мечтах, чтобы сегодня высказать впервые и воплотить мечту
в реальность...
— Ну й шутник же ты...
— Ты —крепость неприступная, а я вооружен лишь робким
словом...
— Ты не забыл еще о сестре?
— Есть у меня сестра, но ей не скоро замуж... Боялся я, что
не пойдешь со мной так просто и потому отрез придумал. Хоте-
лось мне побыть с тобой вдвоем, чтобы сказать, сказать все то,
что я сказал бы перед целым курсом и даже перед человечест-
вом сказал бы...
Илюзе стало вдруг весело, радостно... Что за девушка, кото-
рую не сватали несколько парней? Парни и раньше обращали5
на нее внимание, и признания их были ей приятны, как новое
платье, но такие слова она слышала впервые. Никто еще не при-
ходил к ней с таким открытым сердцем. Она знала, что кто-то
скажет ей, рано или поздно скажет сокровенные слова и вери-
ла, ждала того, кто скажет их. Того, избранного, ей трудно бы-
ло сравнивать с кем-нибудь из знакомых. И уже никогда не
пришло бы ей в голову, что он может оказаться похожим на
Бечмырза. Из всех сокурсников им мог бы оказаться Еруслан.
Да, Еруслан...
Она замедлила шаг, низко склонила голову, не смея поднять
ее, боясь глянуть в глаза Бечмырза. Илюза сосредоточенно смот-
рела под ноги, но взгляд ее улавливал иногда грубоватые, поно-
шенные туфли своего спутника. А брюки его так наглажены, что
складки их похожи на острие ножа. Гладит их он сам, конечно,
в женских руках вряд ли найдется столько силы.
— Я не имею права требовать от тебя что-либо... Вот я пе-
ред тобой весь, какой есть. Ничего во мне особенного нет, ко-
нечно.;.
Илюзе хотелось, чтобы он сказал о себе: прямой, честный,
добрый. Почему-то ей хотелось услышать это о нем, хотя бы от
него самого...
Илюза шла рядом с Бечмырза, не зная, что сказать ему, и
не смея больше молчать.
— Я не знаю,— пробормотала она. — Я ничего еще не знаю
о жизни... Бабушка еще моих кукол не выбросила.
— Что ж,— вздохнул Бечмырза,— честное слово, как пуля»
но слово должно быть честным...
— Самое главное для меня — это учеба... Да, наверное, не
только для меня...
— Ну, что поделаешь,—попытался подбодрить ее4 Бечмыр-
за. — Пусть весна эта будет для тебя счастливой... Если когда*
39$
нибудь тебе понадобится помощь, не стесняйся. Как брату ска-
фКИ...
Слезы навернулись на глаза Илюзы, но Бечмырза не увидел
©того.
2. В этот же день вечером
Бечмырза хотел встретить кого-нибудь. Посидеть с кем-ни-
будь вдвоем. Бечмырза хотел говорить. В груди его горел огонь,
который, казалось, никогда уже не потухнет. Бечмырза должен
был встретить кого-нибудь, столкнуться лицом к лицу. Ему нуж-
но было выговориться, отвлечься от мыслей об Илюзе...
Иногда идешь по улице и только успеваешь здороваться со
знакомыми, а' сегодня никого, хоть волком вой. Эх, где сейчас
украинский парень Петро, с которым они вместе служили в Си-
бири? Где лезгин Агарза, с которым работали в Грузии на ме-
теостанции, два года прожили рядом с облаками? Где балкарец
Кайсын, с которым работали на руднике в Тырныаузе? А емаус-
ский Асахмат, с которым сидели на одной парте в училище ме-
ханизации, жили в одной комнате, за одним столом ели? Вспом-
нил Бечмырза и о своем односельчанине Асте. Быть может, он в
городе, ищет его сейчас, сидит в общежитии рядом с вахтером?
Когда Бечмырза приезжает домой, он, побыв с матерью и сде-
лав кое-какие дела по дому, торопится к Асте. И гуляют они до-
темна в поле, любуются вечерним заревом в горах, и звучит их
негромкая песня...
Бечмырза прошел через базар, прогулялся по проспекту Ми-
ра и, так и не встретив никого, поехал в общежитие. Во дворе,
иод акацией, он заметил девочку. Та,повернувшись лицом к за-
бору, терла кулачками глаза. Когда он поравнялся с ней, девоч-
ка уткнулась лицом в ствол акации, сдерживая плач, и только
плечи ее мелко подрагивали.
— Почему ты плачешь? — остановился Бечмырза. Он взял
ее за плечи, повернул к себе. — Ну,— улыбнулся он,—такая
большая и плачешь. В нашем селе девчонки твоего возраста уже
доят коров на ферме... Ну-ка, вытри глаза и расскажи. Тебя кто-
нибудь обидел?
— Нет.
— Ас кем ты сюда пришла?
— Ни с кем.
— В общежитии живет кто-нибудь из твоих? Брат, сестра?
— Соседский парень был. Но его уже нет. Он теперь в Наль-
чике учится.
т
Понемногу они разговорились, и Бечмырза узнал, что девоч»
ка учится в интернате, а мать и бабушка ее живут в селе. Де*
вочке не часто приходилось бывать дома. А отвозил ее домой
обычно соседский парень, тот самый, что уехал учиться в Наль-
чик.
На девочке было простенькое серое платьице, красные ту*
фельки, волосы ее были заплетены в две тоненькие косички. Бы-
ла она худенькая, быстрая, живая.
Девочка вдруг повернулась и, не поднимая головы, пошла*
на улицу. Бечмырза бросился за ней.
— Ты куда?
— В интернат.
— А как тебя зовут?
— Дзеппа. ]
— Тебе очень хочется домой?
— Бабушка и мама будут ждать... Бабушка часто болеет.
— А сколько стоит билет до твоего села?
— Пятьдесят копеек.
В начале месяца, когда только получишь стипендию, кажет-
ся, что ее на все хватит. Можно, небрежно заглянув в меню, вы-
брать все самое лучшее, можно доброе дело сделать — пригла-
сить к столу безденежного товарища. Кажется, стипендии кон-
ца не будет и руке твоей не придется шарить в карманах, как
мышонку в пустой кладовой:. Кажется, никогда больше ты не
будешь сначала смотреть на цены в меню, а потом только раз-
бираться, что кроется за этими ценами.
Сейчас у Бечмырза было юколо четырех рублей, а до стипен-
дии оставалось ни много ни мало восемь долгих, как годы, дней*
— Пойдем, я провожу тебя до автостанции,— сказал Беч-
мырза.
— Нет,— замотала головой девочка,— я в интернат пойду,
— Идем, идем,— настаивал Бечмырза,— уже вечер, ты мо-
жешь опоздать на автобус.
— Сегодня меня не отпустят. Я по субботам езжу...
— Ну-ка, дай руку... Открой ладонь. — Бечмырза достал из
кармана мелочь и отсчитал: — Это тебр на билет, это на трам- '
вай, а это на лимонад... А теперь шагай в интернат. Если тебе
что-нибудь понадобится, приходи в общежитие. Скажешь, что
тебе нужен Бечмырза.
— Бечмырза,— смущенно улыбнулась девочка.
— Вон мое окно. На третьем этаже. Тридцать третья комна-
та. Ну-ка, повтори, где я живу.
— Третий этаж, тридцать третья комната.
— Ну, вот и хорошо...
395
3. Прошел
месяц
После лекций Бечмырза не сразу возвращался в общежитие.
Он любил прогуляться немного, а потом до вечера сидел в чи-
тальном зале. Окончив школу, Бечмырза несколько лет провел
без книг, и годы, эти, как ветер, уносящий пыль, унесли с собой
почти все, чему он когда-то учился. Теперь приходилось навер-
стывать, читать те самые книги, которые когда-то он так легко
оставил и которые давным-давно прочитали все его сокурсники.
Приходилось отдуваться за то время, которое утекло незаметно,
жак вода сквозь пальцы. И Бечмырза обычно возвращался в об-
щежитие поздно вечером. Но сегодня он пришел рано. Дел у не-
го в общежитии не было, и он хотел лечь, уснуть, ни о чем не
думая.
Не думать о том, что Илюза и Еруслан не пришли на послед-
нюю лекцию. Бечмырза и не заметил, как они исчезли. А по-
том он сидел, и никто не сомневался в том, что он внимательно
слушает лекцию. Но Бечмырза, глядя на профессора, видел
Илюзу и Еруслана... Вот они сошли на окраине с автобуса...
Вот они идут по тротуару... Вот она, их дорога... Их дорога...
А профессор все говорил, голос его звучал тихо и дремотно,
как полувысохший ручей в жаркий полдень. Студенты клевали
«осами, обмякнув, точно поникшие на солнце листья. А профес-
сор все говорил, говорил, говорил, и голос его преследовал Беч-
мырза даже по дороге в общежитие.
Во дворе он увидел Дзеппу. Что ж, Бечмырза — хозяин,
Дзеппа — гостья, а хозяин, даже если у него горе, должен до-
стойно встречать гостей, чтобы хлеб его не показался им горь-
ким.
— Здравствуй, Дзеппа,—грустно улыбнулся Бечмырза.—
Вот ты и пришла.
Девочка, засмущавшись, опустила голову.
— Почему ты так долго не приходила? — спросил Бечмырза
и подумал о том, что он и не вспоминал о ней вовсе, не ждал
ее, забыл совсем. —А может, ты приходила? Я ведь не всегда
бываю дома...
— Да,— сказала Дзеппа. — Я однажды видела тебя на ули-
це...
— И не поздоровалась?
— Ты был не один.
— Пойдем, я покажу тебе нашу комнату, чтобы в следую-
щий раз ты знала, куда идти.
— Нет,—замялась Дзеппа,—меня подруга ждет на улице.
896
— Сбегай, позови ее.
— Она не пойдет.
— Тогда подожди меня здесь. Я сейчас вернусь. Не уходи...
В кармане у Бечмырза было всего лишь двадцать копеек, и,
(поднимаясь по лестнице, он думал: вряд ли у кого-нибудь най-
дутся деньги — стипендия послезавтра.
В одной из комнат он застал двух парней. Один лежал на
«кровати, раскинув руки и закрыв глаза, а другой сидел на сту-
ле и настраивал гитару. На Бечмырза они даже не взглянули.
— Пошарьте-ка в карманах,— сказал он. — Мне нужно ко-
пеек сорок — пятьдесят.
— Я сегодня обедал в долг,— пожал плечами тот, что на-
страивал гитару. — Вечером придется нанести визит кому-ни-
будь из родственников...
Тот, что лежал на кровати, сказал:
— Он думает об ужине, а я все еще оплакиваю несостояв-
шийся обед...
Бечмырза вышел из комнаты, постучал в соседнюю дверь.
Там никого не оказалось. Дальше жили девушки, а к ним он не
смел обратиться. Наконец в одной из комнат Бечмырза добыл
пятнадцать копеек. В следующей повезло больше — там наскреб-
ли сорок...
Дзеппа протянула руку так, будто он собирался сыпать ей
«а-ладонь горящие угли.
— Где же твоя подруга? — спросил Бечмырза.
— Не дождалась, ушла.
— Тот, кто обманывает, не может быть хорошим товари-
щем,— он положил руку на худенькое плечо девочки. — Не бой-
ся,—улыбнулся он,— Бечмырза тебя не обидит. Приходи всег-
да, когда соскучишься по дому...
Потом он проводил ее на улицу.
— Ты в каком интернате?
— В четвертом.
— А учишься в шестом... или в седьмом?
— В седьмом...
Дзеппа ушла. Возвращаться в общежитие не хотелось. Солн-
це стояло еще высоко, припекало, и только в тени деревьев бы-
ло прохладно. Бечмырза шел от дерева к дереву, и улица при-
вела его в парк, к Тереку. Он сел на траву неподалеку от водо-
пада, слушая грохот бурлящей воды и стараясь забыться, но во-
да, разбиваясь о камни, горестно всплескивалась: Илюза, Илю-
за...
А мимо шли пары, и Бечмырза провожал их взглядом. Мыс-
ленно он ставил себя на место каждого из этих счастливых пар-
397
ней. И каждому проигрывал. Нет, он бы так не смотрелся, нет,
не смотрелся бы...
Бечмырза засиделся на месте, ему уже лень было вставать.
Он хотел было подняться все-таки, но заметил троих, идущих в
его сторону. И он ушел бы, но было уже поздно; они подошли*
совсем близко и наверняка бы заметили его, если бы он выдал
себя движением. Бечмырза сгорбился, опустил голову — пусть
они примут его за куст, за камень, пусть они пройдут мимо.
Они прошли, парень и две девушки: Еруслан, Илюза и ее-
подруга. Подруга, конечно, для отвода глаз.
Бечмырза поднялся, кружным путем побрел в общежитие, и
долго еще звучал в его ушах хвастливый голос Еруслана и ра*
достный смех Илюзы...
В тот вечер Бечмырза рухнул в свою постель, как усталый
крестьянин, и не слышал даже, когда вернулся домой Еруслан...
Проснувшись рано утром, Бечмырза спрыгнул с кровати, как
с неоседланного коня, схватил эспандер и стал растягивать его
с таким ожесточением, что пружины, взвыв, чуть не лопнули.
Потом пошел умываться. Вернувшись в комнату, увидел, что
Еруслан уже проснулся и лежит себе, потягиваясь сладко.
— Слушай,— спросил Еруслан,— ты был вчера в парке?
— Нет,— краснея от стыда, выдавил из себя Бечмырза.
— А мне показалось, будто я тебя видел...
В это время кто-то тихонько постучал в дверь.
— Войдите! — гаркнул Еруслан.
В ответ снова постучали, как бы давая понять: выйдите» мол,.
вы ко мне. Бечмырза распахнул дверь и увидел Илюзу.
— Прошу,— широким жестом пригласил девушку Еруслан.
— Нет,— с виноватой робостью в голосе сказала Илюза. —
Вот твой галстук, Еруслан. Ты забыл его вчера у нас... Когда
приходил за конспектами...
Илюза открыла сумку, пошарила в ней, забеспокоилась, да-
же, под ноги себе глянула.
— Забыла положить его в сумку,— смутилась она. — Сейчас
принесу...
Она ушла, а когда прошло столько времени, сколько потре-
бовалось, чтобы дойти до лестницы, взбежать на четвертый этаж
и вернуться, в дверь снова постучали. На этот раз пришла под-
руга Илюзы, которую Бечмырза видел вчера на берегу Терека
с Илюзой и Ерусланом.
— Ты забыл у нас... Вот,— она открыла сумочку, вытащила
из-под тетрадей пестрый галстук.
— Будь всю жизнь счастливой,— поблагодарил ее Ерус-
лан. — Заходи, погости у нас.
398
— Спасибо, я в институт спешу.
— Пойдем вместе,— предложил Еруслан.
— Нет, нет, я побежала...
Она ушла, а Еруслан нацепил галстук, поправил ворот ру*
башки, глянул в зеркало и довольно покачал головой:
— Ну и артистки!
4. Год спустя.
Осенний вечер
Радость застилает глаза человека розовой пеленой. Илюза
была так счастлива, что даже не пыталась скрыть этого. Да и
чего скрывать, когда рядом с ней был Еруслан, и они вместе,
вдвоем вышли из общежития и шли по улице, осиянной солн-
цем. Илюзе было радостно идти в ногу с Ерусланом, ей каза-
лось, что от их присутствия посветлел, похорошел город. Ей хо-
телось, чтобы Еруслан все время говорил, а она слушала, вни-
мала каждому его слову.
Эти теплые осенние дни были похожи один на другой, как
листья, тихо опадавшие с деревьев. Лес, начинавшийся сразу за
городом, яркий осенний лес манил к себе. Город кончился, оста-
лись позади последние дома, тропа петляла среди запущенного
фруктового сада, тропа вела к лесу. Так далеко они еще никог-
да не ходили, и Илюза забеспокоилась, оробела.
— Еруслан,— сказала она мягко,— тому, кто знает, куда
ведет дорога, легче идется...
— Дорога не уходит дальше человеческих мыслей,—усмех-
нулся Еруслан.
Илюза замолчала.
— Здесь можно, наверное, набрать шиповника, калины или
терна,— сказала она чуть погодя.
— Облепихи, сосновых шишек...
— Я серьезно.-
— Илюза,— спросил вдруг Еруслан,— кого ты больше боишь-
ся — медведя или волка?
— Ой, не надо,— засмеялась девушка,— я и ящерицы боюсь!
— Ну, а все-таки?
— Ты рядом, мне нечего бояться...
Верхушки деревьев сплелись друг с другом, солнечные лучи
«два проникали сквозь густую листву, и, казалось, в лесу насту-
пили сумерки.
— Давай вернемся,— попросила Илюза.
— Ты же только что хвасталась, что ничего не боишься,—
усмехнулся Еруслан.
399
Он все шагал и шагал, и лицо его было мрачным. Илюза по-
думала: может, он сердится? Но тут же оправдала его: он муж-
чина, не может же он свои чувства выставлять напоказ. А в
сердце все же оставалось сомнение.
— Ты так торопишься,— с укоризной сказала она,— будто
твою возлюбленную похитили, а ты только теперь вспомнил об
этом...
Нет, не похитили ее, ту, которую любил в юности Еруслан*
Пока он служил в армии, нашелся другой... Еруслан сначала
каждый день перечитывал ее письма, днем и ночью чудился ему
ее голос. Он чувствовал себя так, будто его начисто обокрали,
сжимались кулаки, ему хотелось мстить...
Лес становился все гуще, а Еруслан шагал и шагал как за-
веденный. '
— Еруслан,— несмело сказала Илюза. Она глядела сбоку
на его красивое тонкое лицо. — Еруслан...
— Ты что, сомневаешься во мне?
— Нет...
— Чего же ты беспокоишься?
— Говорят, у тебя было столько девушек...
— Поменьше бы ты прислушивалась к таким разговорам.
— Что'бы ни говорили, верю-то я тебе...
Еруслан никогда не искал знакомства с девушками, они са-
ми оказывались вокруг него. Ему оставалось только сказать
лервое слово, а слово, сказанное вовремя,— это наброшенный
аркан. Девушки становились доверчивыми, старались предупре-
дить его малейшее желание... Илюза тоже одна из них, он видит
ее насквозь: мечтает о любви, о верности, мечтает всегда быть
рядом с ним... Глупые девчонки...
Он не любил откладывать задуманное в долгий ящик. Ерус-
лан жил сегодняшним днем, и он не собирался впустую коптить
институтское небо еще целых три года. Нет, он не согласен взи-
рать на проходящую мимо жизнь сквозь двойные стекла инсти-
тутских аудиторий. Недавно он разговаривал с одним своим
родственником, директором продуктового магазина, и тот обе-
щал устроить'его на денежную работу. А где деньги, там и
жизнь — это Еруслан знал точно. Учиться же можно и заочно.
Диплом всегда пригодится, диплом — это хороший щит...
Тропа тянулась в самую глушь, и Илюза, едва поспевая за
Ерусланом, уже не рада была, что согласилась на эту прогулку.
— Где-то здесь есть овраг,— Еруслан, остановившись, пока-
зал рукой в сторону. — Через овраг переброшен узенький мос-
тик. Говорят, если пройти по нему три раза, исполнится любое
твое желание.
400
г *— Еруслан, послушай меня..,
— Это здесь, где-то близко.
Он свернул с тропинки и зашагал по хвойному насту сосно-
вого леса. Илюза тащилась за ним. Он вдруг остановился, рас-
стелил на земле свой пиджак.
— Отдохнем,— улыбнулся он,— иди сюда. Сидеть всегда
лучше, чем стоять.
Илюза почувствовала слабость в ногах. Садясь, она косну-
лась рукой Еруслана, и ее будто жаром обдало. Едва она успо-
коилась, как сильные руки Еруслана обхватили, обняли ее. Ей
показалось, что дрогнула, закачалась земля под ней, и в тот миг
она почувствовала его горячие губы на своих губах...
— Еруслан, Еруслан,— сопротивлялась она.
— Не бойся, ничего не бойся...
— Еруслан...
— Сколько я ждал этой минуты...
Илюза, растерявшись, не знала, что ей делать. Но и свалив-
шийся в пропасть надеется уцепиться за куст. Отчаявшись, Илю-
за впилась зубами в щеку Еруслана, тот вскрикнул от боли и
отпустил девушку. Она вскочила и, не разбирая дороги, броси-
лась бежать. Продиралась сквозь кусты, прыгала через ямы,
сбилась с дороги и только час спустя;увидела впереди огни.
Еруслан догнал ее уже на улице.
— Не вздумай сказать кому-нибудь об этом! — услышала
она насмешливый голос.
— Что?! — вспыхнула Илюза.—Думаешь, меня некому за-
щитить? Никогда не прощу тебе... никогда!
— Пожалуйста, — ухмыльнулся Еруслан, — можешь всем
растрезвонить! Себя опозоришь, и только!
Илюза быстро шла по тротуару, и расстояние между ними
все увеличивалось.
5. Вот и третья
весна пришла
Весна, разукрасив зеленью улицы, не обошла и Дзеппу. По
новому заблестели ее глаза, зарумянились щеки, стало наряд-
ным вдруг ее простенькое школьное платьице.
Дзеппа заметила, что она повзрослела. Эта весна разбуди-
ла ее первую девичью мечту, робкую, как ранние почки на вер-
бах.
Одни и те же мысли утром и вечером, на уроках и переменах;
одни и те же мысли рождали то грусть, то радость. Дзеппа ис-
кала уединения, ей хотелось побыть со своими мечтами. Она
26 Небесное зеркало
401
^бродила по весенним улицам, и каждый раз сама того не заме-
чая, сворачивала в переулок, который вел к общежитию, где жил
Зечмырза.
Мать Дзеппы еще в прошлом году хотела познакомиться с
ним. Она не раз говорила об этом. Надо, мол, испечь три пиро-
га, зарезать курицу и навестить парня. Однажды она совсем уж
собралась было, но какие-то дела задержали ее, и она все откла-
дывала поездку в город.
Женщина не забывала о доброте незнакомого парня, почита-
ла его как близкого человека, и все же сказала как-то дочери:
— Не ходи к нему больше. Может, последнее отдает... Да и
большая ты уже... Неприлично это...
Слова матери стали, как плотина в русле реки. Девочка, не
смея обойти препятствие, перестала ходить к Бечмырза...
Дней прошло столько, что из них можно было сложить не-
сколько месяцев. Но наконец Дзеппа преодолела робость -и от-
правилась в общежитие к Бечмырза. Краснея, она думала о том,
что Бечмырза опять не станет разговаривать с ней, а, пошарив
в пустых карманах, побежит к друзьям занимать деньги. Нет,
Дзеппа ни копейки не возьмет у него, она не позволит ему да-
же заикнуться о деньгах. Но сделать это нужно как-то так, что-
бы и не обидеть его, и не вызвать усмешки. Дзеппе хотелось,
чтобы он говорил с ней, как равный с равной...
Дзеппа глянула на окна третьего этажа, но не смогла вспом-
нить, которое из них показывал ей Бечмырза. И тогда она пожа-
лела, что ни разу не постучалась в дверь его комнаты.
Кто-то высунулся из окна:
% — Кого вы ждете, девушка?
Дзеппа, смутившись, повернулась и пошла к воротам.
— Это же сестра Бечмырза! — услышала она другой го-
лос.— Бечмырза, твоя сестра пришла!
Дзеппа шла не оглядываясь, шла так, будто перекличка эта
,ее не касалась. Она остановилась, только когда ее позвал сам
Бечмырза.
— Дзеппа! -г- крикнул он из окна. — Иди сюда!
Она покачала головой.
— Тогда подожди, я сейчас...
Она была уже у ворот, когда он догнал ее. В руках его бол-
талась авоська, набитая пустыми бутылками. Бечмырза улыб-
нулся Дзеппе. В светлых, широко открытых глазах его таилось
удивление. «Как ты выросла,—говорил, казалось, он,— стала
настоящей девушкой».
— Здравствуй,—сказал он, протягивая Дзеппе руку. — Ты
что не появлялась так долго? Обиделась на меня?
.402
— Нет,—она несмело глянула на него.
— Почему же не приходила? — он отпустил ее руку. Дзеппе
показалось, слишком уж скоро отпустил.
— Не знаю,— пожала она плечами.
— А теперь ты надолго исчезнешь?
Девушка опустила голову.
— Ну, Дзеппа,— улыбнулся Бечмырза,—• если бы за откро-
венность награждали, тебе бы ничего не досталось. — Он глянул
вперед, потом назад. — На трамвае поедем или пешком? Нам
до базара...
«Наверное, там принимают пустую посуду,— подумала Дзеп-
па и заволновалась: — Вдруг сунет мне авоську в руку, как ма-
ленькой, и пошлет на приемный пункт. Ни за что не соглашусь,
ни за что».
— Чего ждать трамвая,— сказала она,— тут же близко.
Они зашагали по улице. Бечмырза шел слева, и в правой его
руке покачивалась авоська. Дзеппе уже не казалось, что он
ведет себя с ней, как с ребенком, но ее раздражала эта болтаю-
щаяся между ними авоська. Они бы смотрелись куда лучше,
если бы он взял ее под руку; сердце девушки испуганно зако-
лотилось от этой мысли.
— Дзеппа!
Она вздрогнула так, будто нечаянно высказала то, о чем ду-
мала, и он услышал это.
— Знаешь, как выглядит недогадливый человек!.. Уши у не-
го заложены ватой, а видит он не больше, чем сова в полдень...
Дзеппа улыбнулась,
— Если ты никогда не встречала такого человека, взгляни
на меня,— сказал он.
Она посмотрела на него, и ей захотелось повторить все те
добрые слова, которые говорила о нем ее мать.
— Когда ты исчезла, только тогда я и подумал, что никогда
не спрашивал тебя о твоей семье... Бабушка, наверное, скучает
по тебе?
— Когда я была маленькая, она меня нянчила и баюкала.
И брата моего, иг сестренку... .
— Мне показалось почему-то, что ты побаиваешься свою
мать...
— Нет,— улыбнулась Дзеппа,— она добрая.
— Никогда не причиняй ей горя. Она согласится одной во-
дой питаться, лишь бы у тебя все было хорошо... Если будешь
прислушиваться к ее советам, дорога твоя всегда будет прямой
и легкой... А что она больше всего любит? ■—* спросил он
вдруг. — Какое кушанье?
403
— Она никогда об этом не говорит... Работает на консерв-
ном заводе, консервы делает из овощей и фруктов... А ест то,
что бабушка на стол поставит...
— Дзеппа, тебе еще не надоели мои вопросы?
— Нет, не надоели...
— А почему ты ничего не рассказываешь об отце?.. Мой отец
давно уже умер, а мне все еще кажется—вот приеду домой, а
он возится во дворе...
— У нас нет отца.,.
— Нет в живых?
— Он ушел от нас...
— Как-то соседка показала мне его на автостанции... Он
держал за руку маленького мальчика... Живет с другой женщи-
ной, в другом селе...
— И ты никогда больше его не видела?
— Однажды в интернате мне сказали: тебя ищет какой-то
мужчин?... Но я не вышла к нему. Я смотрела на него через ок-
но, он долго стоял под окнами. Сердитый, мне показалось —- он
пришел ругать меня..:
— Матери ты рассказывала об этом?
— Я ничего от нее не скрываю. Мама говорит: не бойся
остаться голодной, бойся нечестного слова...
Приемный пункт размещался в подвале. Бечмырза спустил-
ся по каменным ступенькам крутой лестницы, глянул снизу
вверх на девушку:
— Я сейчас...
Дзеппа, опустив голову, пересекла улицу, свернула за газет-
ный киоск, остановилась. Ей казалось, что все вокруг знают,
что она не просто так стоит здесь, все смотрят на нее и осуж-
дают. И, вспыхнув от стыда, она сорвалась с места и бросилась
бежать...
Бечмырза, будто из-под земли вынырнул, выскочил из подва-
ла, огляделся. Постоял на тротуаре, пожал недоуменнр плечами
и пошел потихоньку в сторону общежития.
6. В сумерках
Было довольно светло, уличные фонари еще не горели.
Поравнявшись с Бечмырза, вдруг резко затормозила и оста-
новилась, приткнувшись к тротуару, машина. Распахнулась
дверца:
— Бечмырза!
Из машины вышла женщина, тепло, не по погоде одетая. На
404
ней было пальто, толстый шерстяной шарф, вязанная шерстя-
ная шапочка.
— Добрый вечер,— сказала она.
— Илюза?! — удивился Бечмырза. — Ты?!
— Да,— грустно улыбнулась она. — Вот, выползла...
Он стоял и смотрел на нее, а думал все еще о Дзеппе. Дзеп-
тш поразила его сегодня. Он понял, что она приходила вовсе не
за деньгами. Бечмырза было приятно думать об этом, и вечер,
казалось ему, нес в себе какую-то теплую, тихую радость...
Илюза же... Бечмырза не надеялся встретиться с ней. Он
:знал, что дороги их когда-нибудь сойдутся снова, но почему-то
был уверен, что произойдет это не скоро, и, думал он, чем поз-
же, тем лучше.
Бечмырза нехотя протянул ей руку и смутился, поняв, что
она заметила это.
— Как живешь?—спросил он, — Как здоровье?
— Какое там здоровье? — ответила она.
Рука у нее была влажная и холодная, каждая косточка про-
щупывалась в ней, каждая косточка... Илюза отдернула руку,
..сунула в карман.
— Лучшее средство от болезни — это бодрый дух...
— Бодрый дух,— насмешливо покачала головой Илюза.—
'Сегодня я видела во сне свой погребальный наряд... Все такое
-светлое, красивое...
Сколько времени прошло? Шесть, может быть, семь месяцев.
В прошлом году, в конце осени, она еще ходила в институт.
Никто и не слышал о ее болезни. В одну из суббот Илюза еще
-сидела на лекциях, а в понедельник ее уже не было... Она-то,
конечно, знает все, что о ней говорили. Разное говорили — и чер-
ное, и белое. Больше черного. Но Илюза не знает, наверное, что
и Бечмырза слышал эти разговоры. Один слух порождал дру-
гой; слухи, как снежный ком, катящийся с горы. Илюза — све-
' ча, а слухи—это ветер, погасивший огонек. Илюза — родник, а
слухи — это обвал, заваливший его...
— Главное — не падать духом,— сказал Бечмырза.
— Спасибо,— улыбнулась она. — Я верю в твою доброту...
: Но что это мы все обо мне? Расскажи, что нового в институте?
Как там наши девушки?
— Разве ты не заходишь в общежитие?
— Пока там живет твой сосед,— опустила голову Илюза,—
ноги моей там не будет...
— Соседа давно нет. Я и забыл уже, когда он ушел.
Учится теперь заочно.
Бечмырза слышал мельком о делах Еруслана. Кто-то видел
405
его в Моздоке за прилавком магазина, в белом халате и белой
полотняной шапочке.
— Ты не торопишься, Бечмырза?
Усталое лицо девушки печально и бледно, как осеннее небо.
Глаза ее не светятся больше — тоска и отчаяние в них...
Илюза заметила, наверное, что он старается не смотреть на
нее. Когда-то в глазах ее таился утренний свет..-.
Бечмырза слушал ее голос и вспоминал ту Илюзу.
— Я к тебе с открытым сердцем,— сказала она. — У меня и
родители есть, и родственников немало, но то, что я скажу те-
бе, никто из них не услышит... Знаешь, как в пословице гово-
рится? «Бескрылый, а увязался за птицами». Так и я... Так оно
и должно было быть, большего я не стою. Я никого не виню,
кроме себя. Любила я твоего соседа, только не заставляй меня
произносить его имени...
Говорили: Илюза поймала Еруслана, обработала его, и ско-
ро они поженятся. Затихли эти разговоры, начались новые:
Еруслан заманил Илюзу в кусты, что там было — никто не зна-
ет, но оттуда они вышли порознь. Прошло немного времени, и
снова разговоры: И л юзе пришлось избавиться от ребенка, пото-
му что Еруслан знать ничего не хотел...
Бечмырза старался не слышать этих разговоров, делал вид,
что это ему безразлично...
— Сколько раз я вспоминала тебя—сказала Илюза.—
Сколько раз... А тебе, наверное, даже думать обо мне было про-
тивно. Так мне казалось. Но теперь я вижу: ты веришь мне...
— Человеку нужно верить, Илюза,— улыбнулся Бечмырза.—
Не переживай больше, чем нужно. Выздоравливай. Твое место
в аудитории ждет тебя...
По худым щекам девушки текли слезы. Вытерев их белым
платочком, она склонила голову:
— Спасибо, Бечмырза... Большое спасибо...
7. Пора экзаменов
Илюза трет ладонью усталые глаза, а строчки тянутся и тя-
нутся одна за другой, и конца им нет. Девушке кажется, что
она не читает, а поднимается в гору с тяжелым грузом на пле-
чах.
Илюза уверена, что экзамены она сдаст. Она сдаст и эти
экзамены и государственные, она знает — придет день, и ей вру-,
чат диплом. А сейчас она просто устала. Она много пропустила,
пришлось наверстывать, заниматься дни и ночи. Она устала,
строчки расплываются перед глазами, и думает она не о том,
406
что прочитала только что, а о той весне, когда они шли с Беч-
мырза по улице, вспоминает белые стихи. Счастье тогда было
совсем близко, стоило только протянуть руку... Меж той весной
я этой годы выросли, как горы...
Из окна общежития Илюза видит ноги сидящих под акацией
девушек, видит книжки на их коленях. Она следит за теми, кто
входит в общежитие и выходит из него. Бечмырза еще не выхо-
дил, значит, он дома. По утрам он ходит на стадион, пробегает
несколько кругов по гаревой дорожке, подтягивается на пере-
кладине, потом завтракает и с книгой под мышкой отправля-
ется на берег Терека. И только вечером он ненадолго появляет-
ся на улице, прогуливается и снова усаживается за учебники.
Бечмырза сдает государственные экзамены.
...Сегодня он был один. Сначала все получалось так, как хо-
телось Илюзе: увидев его, она сунула книги в стол, покрутилась
у зеркала в коридоре, стремительно сбежала вниз по лестнице...
Все эти дни она сторонилась его, хоть давалось ей это не
так-то просто. Что ж, время покажет, время все расставит на
свои места... Но сколько должно пройти времени, прежде чем
появится ясность в их отношениях? Илюза устала ждать. Она
мечтала о встрече, она хотела знать, что думает Бечмырза, она
надеялась...
Надо было устроить так, чтобы встреча их оказалась нечаян-
ной. Надо было совершенно случайно встретить его на улице.
Бечмырза вышел из общежития, прошагал через двор, за-
держался немного у ворот и двинулся вниз по улице. Илюза пе-
ребежала на другую сторону улицы и, постояв чуть, пошла сле-
дом за ним.
Бечмырза свернул на другую,улицу. Илюза Затаилась за,
углом, чтобы пропустить его чуть подальше. Когда она выгля-
нула, у нее чуть не оборвалось сердце: Бечмырза шел назад, к
ней. Рядом с ним была эта девушка, Дзеппа. Илюза поверну-
лась, не помня себя, побежала и спряталась за дерево.
Что она знала о Дзеппе? Сначала в общежитии говорили,
что Дзеппа — его родственница. Говорили о доброте Бечмырза,
о том, что он сам остается голодным, но последнюю копейку от-
даст ей. А девушка между тем подросла, похорошела, и тогда
заговорили о другом. Илюза слыпГала не раз: «Хитер Бечмыр-
за, смотри-ка, невесту себе вырастил».
Илюза остановилась, стала издали следить за ними.
Да, видно, правду говорили в общежитии. Родственники так
не ведут себя. Бечмырза и Дзеппа шли молча, не глядя друг на
друга, шли, как люди, которых связывает не осознанное еще до
конца, робкое чувство.
407
Любопытство толкнуло Илюзу, и она пошла следом за ними.
Наверное, думают они об одном и том же, чувствуют одно и то
же и ничего не замечают вокруг, будто никого, кроме них, в
этом мире нет.
Сколько времени они идут, сколько улиц осталось позади?
И Еруслана с Илюзой манили тихие улицы, безлюдные места.
Спрячутся, бывало, за деревьями, и даже прохожих не замеча-
ют... Илюза хотела вернуться, но любопытство ее разгоралось,
и она не могла заставить себя остановиться, она готова была
вслед за ними и речку вброд перейти. Наверное, думала она,
лицо у этой девушки огнем горит. Впрочем, какая она девуш-
ка, девчонка еще. Доверчива, наверное, во всем. А он сейчас
остановит ее где-нибудь под деревом, обнимет, девочка попы-
тается вырваться, но не сможет разжать его руки. Руки его
сомкнутся, как железные обручи.
«Если ты сделаешь это, Бечмырза, если ты сделаешь это,—
шептала про себя Илюза,— кому еще смогу я верить? Слова
твои проросли добрыми ростками в душе беззащитной девоч-
ки — не погуби их, Бечмырза, не погуби. Будь великодушен,
иначе чьим же именем еще смогу клясться?!»
Бечмырза и Дзеппа остановились. Илюза тоже остановилась
и, спрятавшись за деревом, следила за ними. Она смотрела на
Бечмырза и боялась встретиться с его взглядом.
Они постояли немного, потом Бечмырза проводил девушку
до трамвайной остановки. Дзеппа уехала, а Бечмырза вскочил
в подошедший автобус. Илюза замешкалась, удивленная неожи-
данным поворотом событий,, и, когда 'она подбежала к останов-
ке, автобус уже ушел. Но Илюза не грустила: Она успела отме-
тить, что Бечмырза не стал провожать Дзеппу, что они расста-
лись просто, как добрые знакомые, не больше.
Илюза села в следующий автобус. Отлетели, забылись все
тревоги, сердце снова,согрелось теплом надежды. Девушке ка-
залось, что автобус идет слишком медленно, что он слишком
часто останавливается на перекрестках, а ей так хотелось до-
гнать Бечмырза, встретить его возле общежития. Сейчас в гла-
зах его можно было бы все прочесть. Когда рядом с ним эта
Дзеппа, Бечмырза, наверное, тревожится, места себе не нахо-
дит. Думает, наверное: «Ну, что мне с тобой делать?» Ты хо-
чешь летать, но ты ведь птенец неоперившийся. Сиди пока в
гнезде, подожди, пусть крылья окрепнут. Меня ты можешь не
бояться, но как бы не села ты на другую ладонь... Как бы не
обломал кто-нибудь твои крылышки...»
Илюза не встретила Бечмырза. В ту ночь она не сомкнула
408
глаз, думая о нем и о Дзеппе. О том, что Дзеппа — совсем еще
юное деревце, но пусть бы это деревце росло себе в другом ме-
сте...
8. Трудный разговор
Илюза не знала фамилии ее, не знала, откуда она родом,
спросила наугад у одной девчонки:
— Дзеппа мне нужна. Она здесь у вас учится, -не то в девя-
том, не то в десятом... Худенькая такая, чуть повыше тебя...
— Знаю,— улыбнулась девчонка,— позвать ее?
Илюза кивнула:
— Я здесь подожду.
Дзеппа вышла во двор, осмотрелась по сторонам, и Илюза
поняла: не знает она ее, да и откуда может знать?
— Дзеппа,— Илюза попыталась улыбнуться, но улыбка по-
лучилась бледной, как пламя свечи в солнечный день,— ты нуж-
на мне по одному делу... У тебя есть время?
— Да, — ответила, недоумевая, Дзеппа.
— Отойдем в сторонку.
Как неохотно она пошла!
— По-моему, ты не знаешь меня. Ты. никогда меня не виде-
ла? — спросила Илюза.
— Нет.
— В твоем возрасте я тоже была не слишком вниматель-
на,— заговорила Илюза. — Как мотылек была. Порхала безза-
ботно... А мотыльки, знаешь, не всегда отличают цветок от пла-
мени... О чем это я? — улыбнулась она. — Знаешь, с каких пор
я знаю тебя?
— Нет,— покачала головой Дзеппа.
— Как-то я проходила здесь. Года три или четыре прошло
с тех пор... Твои подруги играли, а ты стояла в стороне. Ты по-
чему-то стояла в стороне...
Илюза сбилась с мысли и замолчала. Сколько раз она пред-
ставляла себе этот разговор, сколько раз веско и значительно
произносила свои слова, но все это наедине с собой, а теперь,
когда нужно было говорить вслух, все получалось совсем ина-
че, и ей стало вдруг страшно, ей показалось, что она сама, сво-
ими собственными руками роет себе яму.
— Тот, кто приносит подарок человеку,— нерешительно про-
должала она,— или чувствует свою вину перед ним, или чем-то
обязан ему... Тому же, кто приходит с добрым словом, цены
нет. Я ничем не обязана тебе и ничего хорошего для тебя пока
не сделала...
409
Дзеппа слушала ее, безразлично глядя в сторону: ни инте-
реса, ни удивления.
— Девушку можно сравнить со стеклом,— продолжала Илю-
за. Ее злило спокойствие Дзеппы, и ей захотелось почему-то
обидеть девчонку. — Если о грязном стакане когда-нибудь ска-
зали, что он чистый, то и девушке что-нибудь простили... Сколь-
ко человек пройдет мимо девушки, столько и судей. Все знают
все. Высчитали уже, сколько раз ты появлялась во дворе об-
щежития, сколько раз тебя провожал тот парень, к которому ты
приходишь...
— Что ж, мне и на улице нельзя появиться? — с обидой
спросила Дзеппа.
— Мне от тебя ничего не нужно... Делай, как знаешь. Но
помни — один неосторожный шаг и... пойдут разговоры. Такая,
мол, юная, а, смотри-ка, с ровесником своего отца связалась.
— Я не сделала ничего плохого...
Кто она? — думала Дзеппа.—Кто она такая? Может быть,
сестра матери? Та вышла замуж, очень рано и уехала куда-то
на север... Может быть, кто-то из городских родственниц, кото-
рых Дзеппа не знает еще? Но и сестра матери и городская род-
ственница прежде всего назвали бы себя...
Дзеппа устала от этого разговора, устала так, будто в не-
настную погоду ждала, пока разгорятся сырые дрова, а дрова
все не разгорались, и вместо огня лишь едкий дым валил от
костра. Ей казалось, что слова Илюзы спутали ее, как паути-
на. Дзеппе хотелось вырваться, сказать что-то дерзкое, но то,
что она могла бы сказать родственнице, здесь не годилось... По-
том слезы комом подкатили к горлу; Дзеппу так и подмывало
убежать и крикнуть издали: «Что ты ко мне пристала?!» Она и
убежала бы, но ее остановила мысль: «А что, если она из наше-
го села? Что, если мать поручила ей проведать меня?»
— Никто не может сказать обо мне плохого,— едва прогово-
рила она сквозь слезы.
— Если ты не виновата, нечего и переживать,— пожала пле-
чами Илюза. — Но люди все равно скажут что-нибудь... Когда
парень и девушка находят друг друга, все следят за ни-
ми...
«Я уже взрослая,— думала вчера вечером Дзеппа,— я со-
всем уже взрослая». Она раздобыла пудру, напудрила чуть нос
и щеки, провела по губам помадой, но тут же, засмущавшись,
стерла и снова провела — чуть-чуть, незаметно почти. Бечмыр-
за, когда увидит ее, удивится и скажет: «Как ты выросла, не-
веста, и только!»
Бечмырза сдает последние экзамены. Он сдаст их и уедет
410
в родное село. И Дзеппа хотела встретиться с ним: пусть по-
смотрит на нее, прежде чем уедет.
Нужно было придумать предлог для встречи, и девушка,
явившись к Бечмырза, пожаловалась:
— Мне парень один проходу не дает... Пристает все время.
— Что за парень? — ни в чем не усомнившись, спросил Беч-
мырза,
— Не знаю.
— Чего он хочет?
— Спрашивает, как меня зовут, где учусь, где живу... Схва-
тит за руку и не отпускает, пока не заплачу...
Весь вчерашний вечер они искали этого несуществующего
парня. Дзеппа сворачивала то.на одну улицу, то на другую, и
если вначале она побаивалась, что Бечмырза разоблачит ее, то
потом успокоилась и только удивлялась его открытому сердцу
и доверчивости. Но, удивляясь, она понимала, что он не про-
стил бы ей обмана, никогда не простил бы, если бы узнал.
Они долго ходили по улицам — строгий, насупленный Беч-
мырза и Дзеппа — обиженная девочка. И, глядя на него, она
поняла, что так и осталась для него маленькой девочкой, млад-
шей сестренкой, не больше. Ей стало обидно, она заскучала, по-
никла, стала отвечать ему невпопад, спотыкаться на ровном ме-
сте... Вскоре они разошлись по домам.
— Ты и вчера с ним была,— слышала она голос Илюзы. —
Хочешь, я тебе скажу, как его зовут? Бечмырза...
— Да, Бечмырза! — взорвалась Дзеппа. — Я люблю его, и
никому до этого нет дела!..
9. Последний день
Илюза потеряла покой после этого разговора. Даже по дво-
ру общежития не могла пройти лишний раз — все ей казалось,
что где-нибудь там,, в тени акации, стоит Дзеппа. По улицам
Илюза ходила крадучись, поминутно оглядываясь, боялась
столкнуться нечаянно с ними, с Дзеппой и Бечмырза. Ей явст-
венно представлялось, как Дзеппа, прячась за спину Бечмырза,
покажет на нее: «Вот она, та, что приходила в интернат».
Невесело размышляя об этом, Илюза вышла из общежития
и, опустив голову, торопливо зашагала через двор к воротам.
— Илюза! — услышала она и, узнав голос, испуганно оста-
новилась. — Илюза!
Она посмотрела вверх, на окно, из которого последний раз
ее окликал еще Еруслан. ,
— Подождешь? — улыбнулся Бечмырза.
411
Илюза кивнула, отошла в сторону, достала из сумочки зер-
кальце— лицо бледное, глаза лихорадачно блестят. Привычным
жестом поправила волосы. «Ну, ну,— пыталась подбодрить она
себя,—чего раскисла? Он ведь дороже всех для тебя»...
— Сколько мы с тобой не виделись, Илюза?! — улыбнулся
Бечмырза, протягивая ей руку. — Здравствуй...
— Здравствуй,— сказала она.
— Я уж было решил, что ты уехала домой.
— Нет, я здесь... И ни от кого не скрывалась, между прочим..
— Да,— смутился Бечмырза,— если бы я искал тебя, конеч-
но, нашел бы...
— Я не об этом...
— Слушай,—оживился он. — Бечмырза, твой хороший зна-
комый, окончил институт... Неужели ты не хочешь поздравить,
меня?
— Ты первым зашел на последний экзамен,— сказала Илю-
за.— Первым ответил... В коридоре тебя окружили. Поздравля-
ли, спрашивали о чем-то. Какая-то девушка потянула тебя за.
рукав, отвела к окну. Ты стал объяснять непонятный ей вопрос...
— Почему же я тебя не видел?
— Я стояла в стороне.
— Прости, Илюза, радость сделала меня слепым. Знаешь,,
я представляю себе, как приеду домой. Никто ведь руку мне не
протянет, никто не обнимет — все бросятся смотреть диплом. В<
нашей семье диплома еще не было, это первый...
Илюза отвернулась, вытерла повлажневшие глаза:
— Жаль, что я отстала от вас...
— Не грусти,—улыбнулся Бечмырза,—оглянуться не ус-
пеешь, как год пролетит.
Их обогнали какие-то парни с чемоданами, рюкзаками и>
связками книг.
— Завтра я уезжаю,— задумчиво сказал Бечмырза.
Илюза печально глянула на него:
— Не торопись... Когда еще приедешь в город...
— Не могу, сердце домой рвется...
Илюза остановилась, увидев, что они идут прямо к знакомо-
му ей интернату, что они обязательно должны пройти мимо него.
— Что ж, Бечмырза,— протянув руку, сказала она,— счаст-
ливой тебе дороги.
— Быстро же я тебе надоел!
— Мне нужно зайти в одно место... Дела...
Никто из них не решался сделать первый шаг.
— Так вот разойдемся и никогда больше не встретимся?—•
спросил Бечмырза.
412
— Кто-то будет вспоминать прошлую весну,— Илюза тере-
била платок,— а для кого-то она только придет...
— Сказавший «а» должен сказать...
— Что говорить? — пожала она плечами.
— Ладно уж, выкладывай...
— Может быть, встретимся когда-нибудь, тогда и погово*
рим. А теперь давай прощаться...
— Не знаю,— сказал он,— наверное, мне было бы легче,.
если бы ты сейчас ударила меня...
— За что, Бечмырза? Ты ведь чист, как родник.
— Мне с той еще весны слышатся мои слова... До сих пор1
еще краснею, как вспомню их...
— Твои слова были, как отборные зерна, но упали они в
мерзлую почву...
— Из неуклюжих слов я пытался сочинить белые стихи...
— Не надо,— покачала она головой. — Не надо...
— Не нашлось во мне силы, Илюза. Не смог я... Знал ведь
Еруслана, но не сказал тебе, побоялся...
— Я не услышала бы твоих слов, я была слепа и глуха, как
кукла.
— Я старался не видеть тебя. Не мог видеть тебя страда-
ющей.
— Помнишь, что ты сказал мне однажды вечером? Твои
слова вселили в меня уверенность... Почему ты сказал их? По-
жалел меня?
— Нет, Илюза. Я отношусь к тебе так же, как той весной.
Но теперь я не надеюсь на себя и не уверен в себе.
— Что было, то прошло... Настанет и твоя весна, Бечмырза.
— Без тебя мне пусто в мире...
— Не забывай, что твои слова запали в сердце юной де-
вушки...
— О чем ты?
— Ее зовут Дзеппа...
Бечмырза оглянулся, будто кто-то стоял у него за спиной.
— Как ты могла! Зачем ты обижаешь мою. маленькую сест-
ренку?
— Не такая уж она маленькая, и не сестренка...
— Язык у тебя без костей!
— Ладно, ладно,— Илюза обиженно опустила голову, ста-
ла разглядывать пыльный тротуар.
Они стояли, а мимо шли люди. Люди говорили о чем-то,
смеялись. Шуршали шины автомобилей. Красный, желтый, зе-
леный — вспыхивал светофор на перекрестке.
Красный, желтый ,зеленый...
413
СОДЕРЖАНИЕ
ТЕПЛО ОЧАГА .,♦..... 4
НЕБЕСНОЕ ЗЕРКАЛО 72
ПОКА КАТИТСЯ КОЛЕСО ....... 262
ДОРОГА .275
ТРИ СОЛНЦА, ТРИ СЧАСТЬЯ : . .287
НАЧАЛО ВДОЛРАФИИ 292
ДЕТИ ВЕЛИКОГО ГАТО .303
БЕЛЫЕ СТИХИ 389
ГРИШ ХАРИТОНОВИЧ БИЦОЕВ
НЕБЕСНОЕ ЗЕРКАЛО
Повести и рассказы
Редактор Д. Т. К а л о е в а
Художник В. А. Биджелов
Худояеественвый редактор У. К. Канунов
Технический редактор А.В. Ядыкина
Корректор Л; Ш; Майсурадве
ИБ № 1334
Сдано в набор 01.07.87. Подписано к печати 24.11.87. ЕЙ 01991. Формат бу-
маги 60x84713* Бум. тип. № 2. Гарнитура шрифта литературная. Печать вы-
сокая. Усл. п. л. 24,18. Усл. кр-отт. 24,45. Учетно-изд. листов 26,79.
Тираж 30000 экз. Заказ № 343. Цена 1 руб. 70 коп.
Издательство «Ир> Государственного комитета Северо-Осетинской АССР по
делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 362040, г. Орджоникид-
зе, ул. Димитрова, 2.
Книжная типография Государственного комитета Северо-Осетинской АССР по
делам издательств, полиграфии и книжной торговли, 362011, г. Орджони-
кидзе, ул. Тельмана, 16.