русскихъ штнй
ДЛЯ ДѢТЕЙ.
--------------

СБОРНИКЪ,
изданный редакціей газеты ,, КІЕВСКОЕ СЛОВО".

СКЛАДЪ ИЗДАНІЯ У КНИГОПРОДАВЦА-ИЗДАТЕЛЯ

Ф. А. ІОГАНСОНА.

Уголъ Креіцитика и Прорѣзной ул.. II Подолъ, Алсксяндронскоа ул.. домъ
д. Кирхгеймя.	||	Рихорта.

ВЪ КХЕВ’Вв

I
II

Каратышка. Г. Данилевскаго..............170

Лѣсная хатка. Г. Данилевскаго .... 178

Бычокъ. В. Крестовскаго ....... 182

КонекЪ-горбунокь. II. Ершова .... 199

Генералъ Топтыгинъ. Н. Некрасова . . 217

Дѣдушка Мазап и зайцы. Н. Некрасова. 222

Гдѣ любовь, .дгааіят и Бо^ь. Д-. Толстого . 228

Попутный ввтерь. Д. Оадовнйкова. . . 251

Сказка о царевичѣ Хлорѣ. Императрицы
* .Екатерины П. . 1	*' Йр9

Капля (Жйзни. И. Тургенева	278

•ВІІН.ЧП .' 1 !	1

дамоанайі'а'.' Й.‘Тургенева'.11'1’.’ Х'1? Д 281
Аленькой' цвѣточекъ'. С!. Аксакова / .’ '’; '293
Мальчикъ у Христа на елкѣ. Ѳ. Достоев-

скаго. ...	. . 323

Вій. Н. Гоголя................................ 331

Городокъ въ табакеркѣі’Й'н’. В' Одоевскаго^ 384.
Бѣдный Гвѣдко. Кн. 'В. Одоевскаго ’ 1 ' ’. 399
Морозь Ивановича,. Кн. В. Одоевскаго 406
диротшіиа.' Кй. В.’’Одоевскаго.'^.

>01 .	.	. о,і.і;;г>'!і'-,іѵіЕ.	,.і у (>-іОцгГ'ц.пі ,гі.,'<Г

Н!1 .лч'іг.гкійиѵ.Ж .;!»•> ыіір-'Ч '^вйк.ли’ 1
—----------------------------------	і

>Ѣ;1 .	. . .'Шіі'л I ..ІГ.ч, НІрВР’і'.Ж'Л’ИкП

о і' .і ,!',і.ііні;.Г. .’і

’ІЗІ Д . о і!і'.і’ія9г,нпір; .'Г .,і :н)і'і.п7теліні.оі/ і

? ікич.ччг.ігнсЗ , .4 .6;ііг.і>.'і).1
лукоморья дубъ зеленый,
Златая цѣпь па дубѣ томъ:
И днемъ, и ночью кота уче-
ный

Все ходитъ по цѣпи кру-
гомъ;

Идетъ направо—пѣснь за-
водитъ,

Налѣво—сказку говоритъ.

Тамъ чудеса: тамъ лѣшій бродитъ,
Русалка па вѣтвяхъ сидитъ;

Тамъ на невѣдомыхъ дорожкахъ
Слѣды невиданныхъ звѣрей;

Избушка тамъ па курьихъ ножкахъ
Стоитъ безъ окопъ, безъ дверей;
Тамъ лѣсъ и долъ видѣній полны;
Тамъ о зарѣ прихлынутъ волны
На брегъ песчаный и пустой,
II тридцать витязей прекрасныхъ
Чредой изъ водъ выходятъ ясныхъ,
И съ ними дядька ихъ морской;
Тамъ королевичъ мимоходомъ
Плѣняетъ грознаго царя;

Тамъ въ облакахъ передъ народомъ
Черезъ лѣса, черезъ моря
Колдунъ несетъ богатыря;

Въ темницѣ тамъ царевна тужить,
А бурый волкъ ей вѣрно служитъ;
Тамъ ступа съ Бабою Ягой
Идетъ-бредетъ сама собой,
Тамъ царь Кощей надъ златомъ чахнетъ
Тамъ русскій ду хъ... тамъ Русью пахнетъ
И тамъ я былъ, и медъ я пилъ,
У моря видѣлъ дубъ зеленый,
Подъ нимъ сидѣлъ, и котъ ученый
Свои мнѣ сказки говорилъ.

А. Пушкинъ.
СКА8КА

О РЫБАКЪ И РЫБКИ,

илъ старикъ со своею
старухой
У самаго синяго моря;

Они жили въ ветхой зем •
лавкѣ
Ровно тридцать лѣтъ и
три года.

Старикъ ловилъ неводомъ рыбу,
Старуха пряла свою пряжу.
Разъ онъ въ море закинулъ неводъ—
Пришелъ неводъ съ одной тиной;
Онъ въ другой разъ закинулъ неводъ—
Пришелъ неводъ съ травой морскою;
Въ третій разъ закинулъ онъ поводъ—
Пришелъ неводъ съ золотой рыбкой,
Съ непростою рыбкой—золотою.
Какъ взмолится золотая рыбка,
Голосомъ молвитъ человѣчьимъ:
«Отпусти ты, старче, меля въ море,
Дорогой за себя дамъ откупъ:
Откуплюсь, чѣмъ только пожелаешь».
Удивился старикъ, испугался:
Онъ рыбачилъ тридцать лѣтъ и три года
И не слыхивалъ, чтобъ рыбка говорила.
Отпустилъ онъ рыбку золотую
И сказалъ ей ласковое слово:
«Богъ съ тобою, золотая рыбка!

Твоего мнѣ откупа пе надо;
Ступай себѣ въ синее море,
Гуляй себѣ па просторѣ».
Воротился старикъ ко старухѣ,
Разсказалъ ей великое чудо:
«Я сегодня поймалъ было рыбку.
Золотую рыбку, не простую;
По нашему говорила рыбка,
Домой въ море синее просилась,
Дорогою цѣною откупалась:
Откупалась чѣмъ только пожелаю.
Не посмѣлъ я взять съ нея выкупъ—
Такъ пустилъ ее въ синее море».
Старика старуха забранила:
—Дурачина ты, простофиля!

Не умѣлъ ты взять выкупа съ рыбки!
Хоть бы взялъ ты съ нея корыто:
Наше-то совсѣмъ раскололось.—
Вотъ пошелъ опъ къ синему морю;
Видитъ: море слегка разыгралося.
Сталъ онъ кликать золотую рыбку;
Приплыла къ нему рыбка и спросила
«Чего тебѣ надобно, старче?»
Ей съ поклономъ старикъ отвѣчаетъ:
—Смилуйся, государыня рыбка!
Разбранила меня моя старуха,
Не даетъ старику мнѣ покою:
Надобно ей новое корыто,—
Наше-то совсѣмъ раскололось.—
Отвѣчаетъ золотая рыбка:

«Не печалься, ступай себѣ съ Богомъ!
Будетъ вамъ новое корыто».
Воротился старикъ ко старухѣ—
У старухи новое корыто.

Еще пуще старуха бранится:

—Дурачина ты, простофиля!
Выпросилъ, дурачина, корыто!
Въ корытѣ много-ли корысти?
Воротись, дурачина, ты къ рыбкѣ,
Поклонись ей, выпроси ужъ избу.—
Вотъ пошелъ онъ къ синему морю;
Помутилося синее море.

Сталъ онъ кликать золотую рыбку;
Приплыла къ нему рыбка, спросила:
«Чего тебѣ надобно, старче?»

Ей старикъ съ поклономъ отвѣчаетъ:
—Смилуйся, государыня рыбка!
Еще пуще старуха бранится,
Не даетъ старику мнѣ покою:
Избу просить, сварливая баба.—
Отвѣчаетъ золотая рыбка:
«Не печалься, ступай себѣ съ Богомъ!
Такъ и быть: изба вамъ будетъ».
Пошелъ онъ ко своей землянкѣ,
А землянки нѣтъ ужъ и слѣда;
Передъ нимъ изба со свѣтелкой,
Съ кирпичною бѣленою трубою,
Съ дубовыми, тесовыми воротами.
Старуха сидитъ подъ окошкомъ,
На чемъ свѣтъ стоить мужа ругаетъ:
—Дурачина ты, прямой простофиля!
Выпросилъ, простофиля, избу!

Воротись, поклонися рыбкѣ:
Не хочу быть черной крестьянкой,
Хочу быть столбовою дворянкой.—

Пошелъ старикъ къ синему морю;
Неспокойно синее море.

Сталъ онъ кликать золотую рыбку,
Приплыла къ нему рыбка, спросила:
«Чего тебѣ надобно, старче?»
Ей съ поклономъ старикъ отвѣчаетъ:
«Смилуйся, государыня рыбка?
Пуще прежняго старуха вздурилась,
Не даетъ старику инѣ покою:
Ужъ не хочетъ быть она крестьянкой,
Хочетъ быть столбовою дворянкой».
Отвѣчаетъ золотая рыбка:
«Не печалься, ступай себѣ съ Богомъ!»
Воротился старикъ ко старухѣ;

Что-жъ онъ видитъ? Высокій теремъ...
На крыльцѣ стоитъ его старуха
Въ дорогой собольей душегрѣйкѣ,
Парчевая па маковкѣ кичка,
Жемчуги окружили шею,
На рукахъ золотые перстни,
На ногахъ красные сапожки.

Передъ нею усердные слуги,—
Она бьетъ ихъ, за чупрунъ таскаетъ.
Говоритъ старикъ своей старухѣ:
«Здравствуй, барыня-сударыня дворянка!
Чай, теперь твоя душенька довольна?»
На него прикрикнула старуха,
На конюшню служить его послала.

Вотъ недѣля, другая проходить,
Еще пуще старуха вздурилась,—
Опять къ рыбкѣ старика посылаетъ.
«Воротись, поклонися рыбкѣ:
Не хочу быть столбовою дворянкой,
А хочу быть вольною царицей».
Испугался старикъ, взмолился:
—Что ты, баба, бѣлены объѣлась?
Ни ступить, ни молвить не умѣешь—
Насмѣшишь ты цѣлое царство.—
Осердилася пуще старуха,
По щекѣ ударила мужа;

«Какъ ты смѣешь, мужлкь, спорить со
Со мною, дворянкой столбовою? [мною,
Ступай къ морю, говорятъ честью,
Не пойдешь,—поведутъ по неволѣ».

Старичекъ отправился къ морю;
Почернѣло синее море.

Сталъ онъ кликать золотую рыбку;
Приплыла къ нему рыбка, спросила:
«Чего тебѣ надобно, старче?»
Ей съ поклономъ старикъ отвѣчаетъ:
—Смилуйся, государыня рыбка,
Опять моя старуха бунтуетъ:
Ужъ не хочетъ быть она дворянкой,
Хочетъ быть вольною царицей.—
Отвѣчаетъ залотая рыбка:
«Но печалься, ступай себѣ съ Богомъ!
Добро! будетъ старуха царицей!»

Старичекъ къ старухѣ воротился.
Что-жъ? Предъ нимъ царскія палаты,
Въ палатахъ видитъ свою старуху:
За столомъ сидитъ она царицей,
Служатъ ей бояре да дворяне,
Наливаютъ ей заморскія вина,
Заѣдаетъ она пряникомъ печатнымъ;
Вкругъ стоитъ ея грозная стража,
На плечахъ топорики держатъ.
Какъ увидѣлъ старикъ—испугался;
Въ ноги онъ старухѣ поклонился,
Молвилъ: Здравствуй, грозная царица!
Ну, теперь твоя душенька довольна!»
На него старуха не взглянула,
Лишь съ очей прогнать его велѣла.
Подбѣжали бояре и дворяне,
Старика въ зашей затолкали;

А въ дверяхъ-то стража подбѣжала.
Топорами чуть не изрубила;

А пародъ-то надъ нимъ насмѣялся:
«По дѣломъ тебѣ, старый невѣжа!
Впредь тебѣ, невѣжа, наука.—
Не садися не въ свои сани!»

Вотъ недѣля, другая проходить,
Еще пуіце старуха вздурилась:
Царедворцевъ за мужемъ посылаетъ.
Отыскали старика, привели къ пеіі.
Говоритъ старику старуха:
«Воротись, поклонися рыбкѣ—
Не хочу быть вольною царицей,
Хочу быть владычицей морскою,
Чтобы жить мнѣ въ окіяпѣ-морѣ,
Чтобъ служила мнѣ рыбка золотая
11 была бь у меня на посылкахъ.
Старикъ не осмѣлился перечить,
Не дерзнулъ поперегъ слова молвить.
Вотъ идетъ онъ къ синему морю;
Видитъ: на морѣ черная буря—
Такъ и вздулись сердитыя волны,
Такъ и ходятъ, такъ воемъ и воютъ.
Сталъ онъ кликать золотую рыбку.
Приплыла къ нему рыбка, спросила:
«Чего тебѣ надобно, старче?»
Ей старикъ съ поклономъ отвѣчаетъ:
—Смилуйся, государыня рыбка!
Что мнѣ дѣлать съ проклятою бабой?
Ужъ не хочетъ быть она царицей,
Хочетъ быть владычицей морскою,
Чтобы жить ей въ окіянѣ-морѣ,
Чтобы ты сама ей служила
И была бы у ней на посылкахъ.—
Ничего не сказала рыбка,
Лишь хвостомъ по водѣ плеснула
И ушла въ глубокое море.
Долго у моря ждалъ онъ отвѣта;
Не дождался, къ старухѣ воротился—
Глядь: опять передъ нимъ землянка,
На порогѣ сидитъ его старуха,
А передъ нею разбитое корыто.

А. Пушкинъ.
/.•« г • !<; I

СКАЗКА.

О ЦАРЬ САЛТЛНЬ, О СЫНЪ ЕГО, СЛАВНОМЪ И
МОГУЧЕМЪ БОГАТЫРЬ КНЯЗЬ ГВИДОНЬ САЙТА*
НОВМЧЬ И О ПРЕКРАСНОЙ ЦАРЕВНЬ ЛЕБЕДИ.

])И дѣвицы ПОДЪ ОКНОМЪ
Пряли поздно вечеркомъ.
—Кабы я была царица,
Говорить одна дѣвица,
То сама на весь бы міръ
Приготовила я пиръ.—
—Кабы я была царица.

Говорить ея сестрица,
То па весь бы міръ одна
Наткала я полотна.—

—Кабы я была царица,
Третья молвила сестрица.
Я бъ для батюшки царя
Родила богатыря.
Только вымолвить успѣла,
Дверь тихонько заскрипѣла,
И въ свѣтлицу входитъ царь,
Стороны той государь.

Но все время разговора
Онъ стоялъ позадь забора;
Рѣчь послѣдней по всему
Полюбилася ему.
«Здравствуй, красная дѣвица,
Говоритъ онъ: будь царица
И роди богатыря
Мнѣ къ исходу сентября.
Вы-жъ, голу бу шки-сестрицы,
Выбирайтесь изъ свѣтлицы,
Поѣзжайте вслѣдъ за мной,
Вслѣдъ за мной и за сестрой:
Будь одна изъ васъ ткачиха,
А другая—повариха».

Въ сѣни вышелъ царь-отецъ,
Всѣ пустились во дворецъ.
Царь не долго собирался:
Въ тогъ же вечеръ обвѣнчался.
Царь Салтанъ за пиръ честной
Сѣлъ съ царицей молодой.
Въ кухнѣ злится повариха,
Плачетъ у станка ткачиха —
И завиду ютъ онѣ
Государевой женѣ.
Въ тѣ поры война была:
Царь Салтанъ, съ женой простяся.
На добра коня садяся,
Ей наказывалъ—себя
Поберечь, его любя.

Между тѣмъ, какъ онъ далеко
Бьется долго и жестоко,
Наступаетъ срокъ родинъ;
Сына Богъ имъ далъ въ аршинъ.
И царица надъ ребенкомъ,
Какъ орлица надъ орленкомъ....
Шлетъ съ письмомъ она гонца,
Чтобъ обрадовать отца.

А ткачиха съ поварихой,
Съ сватьей, бабой Бабарпхой,
Извести ее хотятъ,
Перенять гонца велятъ;

Сами шлютъ гонца другаго

Вотъ съ чѣмъ отъ слова до слова:
«Родила царица въ ночь

Не то сына, не то дочь;
Не мышенка, по лягушку,
А нсвѣдому звѣрюшку».
Какъ услышалъ царь-отецъ,
Что донесъ лму гонецъ,
Въ гнѣвѣ началъ онъ чудесить
И гонца хотѣлъ повѣсить;

Но, смягчившись на сей разъ,
Далъ гонцу такой приказъ:
«Ждать царева возвращенья
Для законнаго рѣшенья».
Ъдетъ съ грамотой гонецъ,
И пріѣхалъ наконецъ.
А ткачиха съ поварихой,
Съ сватьей бабой Бабарихой,
Обобрать его велятъ;
До-пьяна гонца поятъ,
II въ суму его пустую
Суюгъ грамоту другую—
И привезъ гонецъ хмѣльной
Въ тотъ же день приказъ такой:
«Царь велитъ своимъ боярамъ
Времени не тратя даромъ,
И царицу, и нриплодъ
Тайно бросить въ бездну водъ».
Дѣлать нечего: бояре,
Потуживъ о государѣ
И царицѣ молодой,
Въ спальню къ ней пришли толпой,
Объявили царску волю—
Ей и сыну злую долю,
Прочитали вслухъ указъ
И царицу въ тоть-же часъ
Въ бочку съ сыномъ посадили,
Засмолили, покатили
И пустили въ окіянъ—
Такъ велѣлъ-де царь Салтанъ.
Въ синемъ небѣ звѣзды блещутъ
Въ синемъ морѣ волны хлещутъ
Туча по небу идетъ,
Бочка по морю плыветъ;
Словно горькая вдовица,
Плачетъ, бьется въ ней царица;
И ростеть ребенокъ тамъ
Не по днямъ, а по часамъ.
День прошелъ, царица вопитъ...
А дитя волну торопитъ:
«Ты, волна моя, волна!

Ты гульлива и вольна;
Плещешь ты, куда захочешь,
Ты морскіе камни точишь,
Топишь берегъ ты земли,
Подымаешь корабли—
Не губи ты нашу душу,
Выплесни ты насъ на сушу!»
И послушалась волна:
Тутъ-же на берегъ она
Бочку вынесла легонько
И отхлынула тихонько.

Мать съ младенцемъ спасена’
Землю чувствуетъ она
Но изъ бочки кто ихъ вынетъ?
Богъ неужто ихъ покинетъ?
Сынъ на ножки поднялся,
Дозволено цензурою. Кіевъ, 22-го марта 1693 года.



 1
Стр.

Ученый котъ. А. Пушкина..................1

Сказка о рыбакѣ и рыбкѣ. А. Пушкина. 3

Сказка о царѣ салтанѣ. А. Пушкина . . 11

Сказка о мертвой царевнѣ и о семи бога-
тыряхъ. А. Пушкина.................47

Сказка о купцѣ Остолопѣ и работникѣ его

Балдѣ. А. Пушкина.............68

Сказка о золотомъ пѣтушкѣ.	А. Пушкина.	76

Утопленникъ. А. Пушкина.............85

Бѣсы. А. Пушкина....................89

Три пальмы. М. Лермонтова...........92

Свѣтлана. В. Жуковскаго.............96

Котъ въ сапогахъ. В. Жуковскаго .	.	.	107

Сказка о царѣ Берендеѣ. В.	Жуковскаго.	118

Правда. А. Толстого................150

Пантелей цѣлитель. А. Толстого. . . . 153

Живая свирѣль. Г. Данилевскаго . . . 155

Смоляной бычокъ. Г. Данилевскаго . . 160

Ивашко. Г. Данилевскаго................165
Въ дно головкой уперся,
Понатужился немножко:
«Какъ бы здѣсь на дворъ окошко
Намъ продѣлать», молвилъ онъ,
Вышибъ дно и вышелъ вонъ.
Мать и сынъ теперь на волѣ.
Видятъ холмъ въ широкомъ полѣ;
Море сішес кругомъ,
Дубъ зеленый ладъ холмомъ.
Сынъ подумалъ: добрый ужинъ
Вылъ бы намъ однако нуженъ.
Ломитъ онъ у дуба сукъ
И въ тугой сгибаетъ лукъ.
Со креста снурокъ шелковый
Натянулъ на лукъ дубовый,
Топку тросточку сломилъ,
Стрѣлкой легкой завострилъ
И пошелъ па край долины
У моря искать дичины.

Къ морю лишь подходитъ онъ,
Вотъ и слышитъ будто стопъ...
Видно, па морѣ по тихо;
Смотритъ—видитъ дѣло лихо:
Вьется лебедь средь зыбей,
Коршунъ носится надъ ней;
Та' бѣдняжка такъ и плещетъ,
Воду вкругъ мутить и хлещетъ...
Тотъ ужъ когти распустилъ,
Клювъ кровавый навострилъ...
Ио какъ-разъ стрѣла запѣла,
Въ шею коршуна задѣла—
Коршунъ въ море кровь пролилъ,--
Лукъ царевичъ опустилъ;

Смотритъ: коршунъ въ морѣ тонетъ
И не птичьимъ крикомъ стонетъ,
Лебедь около плыветъ,
Злаго коршуна клюетъ,
Гибель близкую торопитъ,
Бьетъ крыломъ и въ морѣ топитъ —
И царевичу потомъ
Молвить русскимъ языкомъ:
«Ты, царевичъ, мой спаситель,
Мой могучій избавитель,
Не тужи, что за меня
'Всть не будешь ты три дня,
Что стрѣла пропала въ морѣ;

Это горе—все не горе,
Отплачу тебѣ добромъ,
Сослужу тебѣ потомъ:
Ты не лебедь вѣдь избавилъ,—
Дѣвицу въ живыхъ оставилъ;
Ты не коршуна убилъ,—
Чародѣя подстрѣлилъ.

Ввѣкъ тебя я не забуду:
Ты найдешь меня повсюду,
А теперь ты воротись,
Не горюй и спать ложись.
Улетѣла лебедь-птица,
А царевичъ и царица,
Цѣлый день проведши такъ,
Лечь рѣшились на тощакъ.—
Вотъ открылъ царевичъ очи,
Отрясая грезы ночи,
И, дивясь, передъ собой
Видитъ городъ онъ большой;
Стѣны съ частыми зубцами,
И за бѣлыми стѣнами
Блещутъ маковки церквей
И святыхъ монастырей.

Онъ скорѣй царицу будить;

Та какъ ахнетъ!... «То ли будетъ?
Говорить онъ: вижу я—
Лебедь тѣшится моя».

Мать и сынъ идутъ ко граду.
Лишь ступили за ограду—
Оглушительный трезвонъ
Поднялся со всѣхъ сторонъ:
Къ нимъ народъ навстрѣчу валитъ.
Хоръ церковный Бога хвалить;
Въ колымагахъ золотыхъ
Пышный дворъ встрѣчаетъ ихъ;
Всѣ ихъ громко величаютъ
И царевича вѣнчаютъ
Княжей шайкой, и главой
Возглашаютъ надъ собой:
И среди своей столицы,
Съ разрѣшенія царицы,
Въ тотъ же-день сталъ княжить онъ
И нарекся: князь Твидовъ.
Вѣтеръ на морѣ гуляетъ
И корабликъ подгоняетъ;
Онъ бѣжитъ себѣ въ волнахъ
На раздутыхъ парусахъ.

Корабельщики дивятся,
На корабликѣ толпятся,—
На знакомомъ острову
Чудо видятъ на яву:
Городъ новый, златоглавый,
Пристань съ крѣпкою заставой,
Пушки съ пристани палятъ,
Кораблю пристать велятъ.
Пристаютъ къ заставѣ гости;
Князь Гвидонъ зоветъ ихъ въ гости,—
Ихъ онъ кормить и поить;

II отвѣть держать велитъ:
«Чѣмъ вы, гости, торгъ ведете,
И куда теперь плывете?»
Корабельщики въ отвѣть:
«Мы объѣхали весь свѣтъ,
Торговали соболями,
Чернобурыми лисами;

А теперь намъ вышелъ срокъ,
Ъдсмъ прямо на востокъ,
Мимо острова Буяна,
Въ царство славнаго Салтана».
Князь имъ вымолвилъ тогда:
—Добрый путь вамъ, господа,
По морю по окіану
Къ славному царю Салтану;
Отъ меня ему поклонъ.—
Гости въ путь; а князь Гвидонъ
Съ берега душой печальной
Провожаетъ бѣгъ ихъ дальній.
Глядь—поверхъ текучихъ водъ
Лебедь бѣлая плыветъ.

«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ты тихъ, какъ день ненастный?
Опечалился чему?»
Говоритъ она ему.

Князь печально отвѣчаетъ:
«Грусть-тоска меня съѣдаетъ.
Одолѣла молодца:
Видѣть я бъ хотѣлъ отца».—
Лебедь князю: «Вотъ въ чемъ горе!
Ну, послушай: хочешь въ море
Полетѣть за кораблемъ?

Будь-же, князь, ты комаромъ».
И крылами замахала,
Воду съ шумомъ расплескала,
II обрызгала его
Съ головы до ногъ всего.

Тутъ онъ въ точку уменьшился,-
Комаромъ оборотился;

Полетѣлъ и запищалъ,
Судно на морѣ догналъ,
Потихоньку опустился
На корабль—и въ щель забился.
Вѣтеръ весело шумитъ;
Судно весело бѣжитъ
Мимо острова Буяна,
Къ царству славнаго Салтана,
II желанная страна
Вотъ ужъ издали видна.

Вотъ на берегъ вышли гости;

Царь Салтанъ зоветъ ихъ въ гости—
И за ними во дворецъ
Полетѣлъ нашъ удалецъ.
Видитъ: весь сіяя въ златѣ,
Царь Салтанъ сидитъ въ палатѣ
На престолѣ и въ вѣнцѣ
Съ грустной думой на лицѣ;
А ткачиха съ поварихой,
Съ сватьей, бабой Бабарихой,
Около царя сидятъ
И въ глаза ему глядятъ.

Царь Салтанъ гостей сажаетъ
За свой столъ и вопрошаетъ:
«Ой вы, гости-господа,
Долго-ль ѣздили? куда?

Ладпо-ль за моремъ, иль худо?

И какое въ свѣтѣ чудо?»
Корабельщики въ отвѣтъ:
—Мы объѣхали весь свѣтъ;
За моремъ житье не худо,
Въ свѣтѣ жъ вотъ какое чудо:
Въ морѣ островъ былъ крутой,
Непривольный, нежилой;

Онъ лежалъ пустой равниной;
Росъ на немъ дубокъ единый;
А теперь стоить на немъ
Новый городъ со дворцомъ,
Съ златоглавыми церквами,
Съ теремами и съ садами,
А сидитъ въ немъ князь Гвидонъ;
Онъ прислалъ тебѣ поклонъ.—
Царь Салтанъ дивится чуду;

Молвилъ онъ: «коль живъ я буду,
Нудный островъ навѣщу,
У Гвидона погощу».

А ткачиха съ поварихой,
Съ сватьей, бабой Бабарнхой,
Не хотятъ его пустить
Чудный островъ навѣстить.
«Ужъ диковинка, ну, право»,
Подмигнувъ другимъ лукаво,
Повариха говоритъ:
«Городъ у моря стоитъ!

Знайте, вотъ что не бездѣлка,—
Ель въ лѣсу, подъ елью бѣлка,
Бѣлка пѣсенки постъ
И орѣшки все грызетъ,
А орѣшки не простые,
Все скорлупки золотыя,
Ядра—чистый изумрудъ.

Вотъ что чу домъ-то зовутъ».
Чуду царь Салтанъ дивится,
А комаръ-то злится, злится—
11 впился комаръ какъ разъ
Теткѣ прямо въ правый глазъ.
Повариха поблѣднѣла,
Обмерла и окривѣла.

Слуги, сватья и сестра
Съ крикомъ ловятъ комара.
«Распроклятая ты мошка!
Мы тебя!...» А онъ въ окошко,
Да спокойно въ свой удѣлъ
Черезъ море полетѣлъ.

Снова князь у моря ходить,
Съ синя моря глазъ не сводитъ;
Глядь—поверхъ текучихъ водъ
Лебедь бѣлая плыветъ.

«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что жъ ты тихъ, какъ день ненастный'''
Опечалился чему?»
Говоритъ она ему.

Князь Гвпдонъ ей отвѣчаетъ:
«Грусть-тоска меня съѣдаетъ;
Чудо чудное завесть
Мнѣ бъ хотѣлось. Гдѣ-то есть
Ель въ лѣсу, подъ елью бѣлка,
Диво, право, не бездѣлка—
Бѣлка пѣсенки поетъ,
Да орѣшки все грызетъ,
А орѣшки не простые,
Все скорлупки золотыя,
Ядра—чистый изумрудъ;

Но, быть можетъ, люди врутъ».
Князю лебедь отвѣчаетъ:
«Свѣтъ о бѣлкѣ правду баетъ—
Это чудо знаю я.

Полно, князь, душа моя,
Не печалься; рада службу
Оказать тебѣ я въ дружбу».
Съ ободренною душой
Князь пошелъ себѣ домой;
Лишь ступилъ на дворъ широкій
Что жъ? Подъ елкою высокой,
Видитъ: бѣлочка при всѣхъ
Золотой грызетъ орѣхъ
Изумрудецъ вынимаетъ,
А скорлупку собираетъ,
Кучки ровныя кладетъ, .
II съ прпсвпсточкой постъ
При честномъ при всемъ народѣ:
«Во саду-ли въ огородѣ».
Изумился князь Гвидонъ.

«Ну, спасибо, молвилъ онъ:
Ай-да лебедь—дай ей Боже,
Что и мнѣ, веселье тоже».—
Князь для бѣлочки потомъ
Выстроилъ хрустальный домъ,
Караулъ къ нему приставилъ
И притомъ дьяка заставилъ
Строгій счетъ орѣхамъ весть:
Князю—прибыль, бѣлкѣ—честь.
Вѣтеръ по морю гуляетъ
И корабликъ подгоняетъ:
Онъ бѣжитъ себѣ въ волнахъ
На поднятыхъ парусахъ
Мимо острова крутаго,
Мимо города большаго;

Пушки съ пристани палятъ,
Кораблю пристать велятъ.
Пристаютъ къ заставѣ гости;
Царь Гвпдонъ зоветъ ихъ въ гости,—
Ихъ и кормитъ, и поитъ,
II отвѣтъ держать велитъ:
«Чѣмъ вы, гости, торгъ ведете
И куда теперь плывете?»
Корабельщики въ отвѣтъ:
«Мы объѣхали весь свѣтъ,
Торговали мы конями,
Все донскими жеребцами,
А теперь намъ вышелъ срокъ—
И лежитъ намъ путь далекъ:
Мимо острова Буяна,
Въ царство славнаго Салтана».
Говоритъ имъ князь тогда:
«Добрый путь вамъ, господа,
По морю по окіяну,
Къ славному царю Салтану;
Да скажите: князь Гвидонъ
Шлетъ царю-де свой поклонъ».
Гости князю поклонились,
Вышли вонъ и въ путь пустились.
Къ морю князь—а лебедь тамъ
Ужъ гуляетъ по волнамъ.
Молвить князь: душа-де проситъ,
Такъ и тянетъ и уноситъ...
Вотъ опять она его
Вмигъ обрызгала всего:
Въ муху князь оборотился,
Полетѣлъ и опустился
Между моря и небесъ
На корабль—и въ щель залѣзъ.
Вѣтеръ весело шумитъ;

Судно весело бѣжитъ
Мимо острова Буяна,
Въ царство славнаго Салтана—*
II жсланнная страна
Вотъ ужъ издали видна;
Вотъ на берегъ вышли гости;
Царь Салтанъ зоветъ ихъ въ гости
И за ними во дворецъ
Полетѣлъ нашъ удалецъ.
Видить: весь сіяя въ златѣ,
Царь Салтанъ сидитъ въ палатѣ
На престолѣ и въ вѣнцѣ '
Съ грустной думой на лицѣ;
А ткачиха съ Бабарихой,
Да съ кривою поварихой,
Около царя сидятъ,
Злыми жабами глядятъ.

Царь Салтанъ гостей сажаетъ
За свой столъ и вопрошаетъ:
—Ой вы, гости-господа,
Долго-ль ѣздили? куда?
Ладно-ль за моремъ, иль худо
И какое въ свѣтѣ чудо?—
Корабельщики въ отвѣта:
«Мы объѣхали весь свѣта;
За моремъ житье не худо;
Въ свѣтѣ жъ вотъ какое чудо:
Островъ па морѣ лежитъ,
Градъ на островѣ стоить
Съ златоглавыми церквами,
Съ теремами да садами;

Ель ростетъ передъ дворцомъ,
А подъ ней хрустальный домъ;
Бѣлка тамъ живетъ ручная,
Да затѣйница какая!

Бѣлка пѣсенки ноетъ,
Да орѣшки все грызетъ,
А орѣшки не простые,
Все скорлупки золотыя,
Ядра—чистый изумрудъ;
Слуги бѣлку стерегутъ,
Служатъ ей прислугой разной—
И приставленъ дьякъ приказный—
Строгій счетъ орѣхамъ весть.
Отдаетъ ей войско честь;

Изъ скорлупокъ льютъ монету
Да пускаютъ въ ходъ по свѣту;
Дѣвки сыплютъ изумрудъ
Въ кладовыя да подъ спудъ:
Всѣ въ томъ островѣ богаты,—
Изобъ нѣтъ—вездѣ палаты;
А сидитъ въ немъ князь Гвидопъ,
Онъ тебѣ прислалъ поклонъ».
Царь Салтанъ дивится чуду:
«Если только живъ я буду,
Чудный островъ навѣщу,
У Гвидопа погощу».

А ткачиха съ поварихой
Съ сватьей, бабой’Бабарихой,
Не хотятъ его пустить
Чудный островъ навѣстить.
Усмѣхнувшись изподтиха,
Говоритъ царю ткачиха:
«Что тутъ дивнаго? ну, вотъ!
Бѣлка камушки грызетъ,
Мечеть золото, и въ груды
Загребаетъ изумруды;
Этимъ насъ не удивишь.
Иравду-ль, пѣтъ-ли говоришь,
Въ свѣтѣ есть иное диво:
Море вздуется бурливо,
Закипитъ, подыметъ вой,
Хлынетъ на берегъ пустой,
Разольется въ шумномъ бѣгѣ
И очутятся на брегѣ
Въ чешуѣ, какъ жаръ горя,
Тридцать три богатыря,
Всѣ—красавцы удалые
Великаны молодые,
Всѣ равны, какъ на подборъ,
Съ ними дядька Черноморъ.
Это диво—такъ ужъ диво,
Можно молвить справедливо!»
Гости умные молчатъ,
Спорить съ нею не хотятъ.
Диву царь Салтанъ дивится,
А Гвидонъ-то ЗЛИТСЯ, ЗЛІГГСЯ...
Зажужжалъ онъ и какъ-разъ
Теткѣ сѣлъ на лѣвый глазъ,
И ткачиха поблѣднѣла—
«Ай!»—и тутъ же окривѣла.
Всѣ кричать: «лови, лови,
Да дави ее, дави...
Вотъ ужо! постой немножко,
Погоди...» А князь въ окошко,
Да спокойно въ свой удѣлъ
Черезъ море прилетѣлъ.
Князь у синя моря ходитъ,
Съ синя моря глазъ не сводитъ;
Глядь—поверхъ текучихъ водъ
Лебедь бѣлая плыветь.
«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что ты тихъ, какъ день ненастный?
Опечалился чему?»
Говорить она ему. і
Князь Гвидонъ ей отвѣчаетъ:
«Грусть-тоска меня съѣдаеть—
Днво-бъ дивное хотѣлъ
Перенесть я въ мой удѣлъ.
«А какое жъ это диво?

— «Гдѣ-то вздуется бурливо
Окіянъ, подыметъ вой,
Хлынетъ на беретъ пустой,
Расплеснется въ шумномъ бѣгѣ,
И очутятся на брегѣ,
Въ чешуѣ, какъ жаръ горя,
Тридцать три богатыря,
Всѣ—красавцы молодые,
Великаны удалые,
Всѣ равны, какъ на подборъ,
Съ ними дядька Черноморъ».
Князю лебедь отвѣчаетъ:
«Вотъ что, князь, тебя смущаетъ?
Не тужи, душа моя,
Эти витязи морскіе
Мнѣ вѣдь братья всѣ родные.
Не печалься же, ступай.
Въ гости братцевъ поджидай.»

Князь пошелъ, забывши горе,
Сѣлъ на башню, и на море
Сталъ глядѣть онъ; море вдругъ
Всколыхалося вокругъ,
Расплескалось въ шумномъ бѣгѣ
И оставило на брегѣ
Тридцать три богатыря;
Въ чешуѣ, какъ жаръ горя,
Идутъ витязи четами,
И блистая сѣдинами,
Дядька впереди идетъ
И ко граду ихъ ведетъ.
Съ башни князь Гвидонъ сбѣгаетъ,
Дорогихъ гостей встрѣчаетъ;
Второпяхъ народъ бѣжитъ;

Дядька князю говоритъ:
«Лебедь насъ къ тебѣ послала
И наказомъ наказала

Славный городъ твой хранить
И дозоромъ обходить.

Мы отнынѣ ежеденно

Вмѣстѣ будемъ непремѣнно
У высокихъ стѣнъ твоихъ
Выходить изъ водъ морскихъ.
Такъ увидимся мы вскорѣ,
А теперь пора намъ въ море;
Тяжелъ воздухъ вамъ земли».
Всѣ потомъ домой ушли

Вѣтеръ по морю гуляетъ;

И корабликъ подгоняетъ;

Онъ бѣжитъ себѣ въ волнахъ
На поднятыхъ парусахъ
Мимо острова крутаго,
Мимо города большаго;

Пушки съ пристани палятъ;

Кораблю пристать велятъ.

Пристаютъ къ заставѣ гости;

Князь Гвидояъ зоветъ ихъ въ гости,—
Ихъ и кормитъ, п поить,
И отвѣтъ держать велитъ:
«Чѣмъ вы, гости, торгъ ведете
И куда теперь плывете?»
Корабельщики въ отвѣта:
«Мы объѣхали весь свѣта:
Торговали мы булатомъ.
Чистымъ серебромъ и златомъ
И теперь намъ вышелъ срокъ;
А лежитъ намъ путь далекъ,—
Мимо острова Буяна
Въ царство славнаго Салтана».
Говоритъ имъ князь тогда:
«Добрый путь вамъ, господа,
По морю по окіяну,
Къ славному цари» Салтану;
Да скажнте-жъ: князь Гвпдопъ
ПІлетъ-дс свой царю поклонъ».

Гости князи» поклонились,
Вышли вонъ п въ путь пустились.
Къ морю князь,—а лебедь тамъ
Ужъ гуляетъ по волнамъ.

Князь опять: душа-дс проситъ,
Такъ п тянетъ п уноситъ—
И опять она его
Вмигъ обрызгала всего.

Тута онъ очень уменьшился,—
Шмелемъ князь оборотился,—
Полетѣлъ и зажужжалъ,
Судно на морѣ догналъ.
Потихоньку опустился
На корму—и въ щель забился.
Вѣтеръ весело шумитъ;

Судно весело бѣжитъ
Мимо острова Буяна
Въ царство славнаго Салтана,
И желанная страна
Вотъ ужъ издали видна.

Вотъ на берегъ вышли гости;

Царь Салтанъ зоветъ ихъ въ гости
И за ними во дворецъ
Полетѣлъ нашъ удалецъ.

Видитъ: весь сіяя въ златѣ,
Царь Салтанъ сидитъ въ палатѣ
Па престолѣ и въ вѣнцѣ
Съ грустной думой на лицѣ.
А ткачиха съ поварихой,
Съ сватьей бабой Бабарихой,
Около царя сидятъ,
Четырьмя всѣ три глядятъ.
Царь Салтанъ гостей сажаетъ
За свой столъ и вопрошаетъ:
«Ой вы, гости-господа,
Долго-ль ѣздили? куда?

Ладно-ль за моремъ иль худо?
II какое въ свѣтѣ чудо?»
Корабельщики въ отвѣть:
«Мы объѣхали весь свѣтъ;
За моремъ житье не. худо;

Въ свѣтѣ жъ вотъ какое чудо:
Островъ на морѣ лежитъ,
Градъ на островѣ стоитъ,.
Каждый день идетъ тамъ диво:
Море вздуется бурливо,
Закипитъ, подыметъ вой,
Хлынетъ на берегъ пустой,
Расплеснется въ скоромъ бѣгѣ—
И останутся па брегѣ
Тридцать три богатыря,
Въ чешуѣ златой горя;
Всѣ—красавцы молодые,
Великаны удалые,
Всѣ равны, какъ на подборъ;
Старый дядька Черноморъ
Съ ними изъ моря выходить
И попарно ихъ выводить,
Чтобы островъ тотъ хранить
И дозоромъ обходить;

И той стражи нѣтъ надежнѣй,
Ни храбрѣе, ни прилежнѣй.
А сидитъ тамъ князь Твидовъ,
Онъ прислалъ тебѣ поклонъ.»
Царь Салтанъ дивится чуду:
«Коли живъ я только буду,
Чудный островъ навѣщу
И у князя погощу».
Повариха и ткачиха
Ни гугу—но Бабариха,
Усмѣхнувшись, говоритъ:
«Кто насъ этимъ удивитъ?
Люди изъ моря выходятъ
И себѣ дозоромъ бродятъ!
Правду-ль баютъ пли лгутъ,
Дива я не вижу тутъ.

Въ свѣтѣ есть такія-ль дива?

Вотъ идетъ М'>лва правдива:
За моремъ царевна есть.
Что не можно глазъ отвесть—
Днемъ свѣтъ Божій затмѣваеть.
Ночью землю освѣщаетъ;

Мѣсяцъ подъ косой блссѣпть.

А во лбу звѣзда горитъ.
Л сама-то величава,
Выплываетъ, будто пава;
А какъ рѣчь-то говорить,
Словно рѣченька журчитъ.
Молвить можно справедливо,
Это диво, такъ ужъ диво».
Гости умные молчатъ,
Спорить съ бабой не хотятъ.
Чуду царь Салтапъ дивится.
Л царевичъ хоть п злится,
Но жалѣетъ онъ очей
Старой бабушки своей.

Онъ надъ пей жужжитъ, кружится,
Прямо па носъ къ ней садится,
Носъ ужалилъ богатырь,—
На носу вскочилъ волдырь.
II опять пошла тревога:
«Помогите, ради Бога!
Караулъ! лови, лови,
Да дави его, дави...
Вотъ ужо! пожди немножко,
Погоди!... А шмель въ окошко,
Да спокойно въ свой удѣлъ
Черезъ море полетѣлъ.

Князь у синя моря ходитъ,
Съ синя моря глазъ не сводитъ:
Глядь—поверхъ текучихъ водъ
Лебедь бѣлая плыветъ.

«Здравствуй, князь ты мой прекрасный!
Что жъ ты тихъ, какъ день ненастный?
Опечалился чему?»
Говорить она ему.

Князь Гвидонъ ей отвѣчаетъ:
«Грусть-тоска меня съѣдаетъ—
Люди женятся; гляжу,
Не женатъ лишь я хожу.»
«А кого же на примѣтѣ
Ты имѣешь?» Да на свѣтѣ,
Говорятъ, царевна есть,
Что не можно глазъ отвесть;
Днемъ свѣть Божій затмѣваеть,
Ночью землю освѣщаетъ,
Мѣсяцъ йодъ косой блеститъ,
А во лбу звѣзда горитъ.

А сама-то величава,
Выступаетъ, точно пава;
Сладку рѣчь-то говоритъ,
Будто рѣченька журчитъ.
Только, полно, правда ль это?»
Князь со страхомъ ждетъ отвѣта.

и ві!

41
р.'гт

Лебедь бѣлая молчитъ
И, подумавъ, говорить:
«Да! такая есть дѣвица.
Но жена не рукавица:



Съ бѣлой ручки не стряхнешь,
Да за поясъ не заткнешь.

Услужу тебѣ совѣтомъ—
Слушай: обо всемъ объ этомъ
Пораздумай ты путемъ.
Не раскаяться бъ потомъ.

Князь предъ нею сталъ божиться,
Что пора ему жениться;

Что объ этомъ обо всемъ
Передумалъ онъ путемъ;
Что готовъ душою страстной
За царевною прекрасной
Онъ пѣшкомъ идти отсель
Хоть за тридевять земель.
Лебедь тутъ, вздохнувъ глубоко,
Молвила: «зачѣмъ далеко?
Знай, близка судьба твоя,
Вѣдь царевна эта—я.»
Тутъ она, взмахнувъ крилами,
Полетѣла надъ волнами
И на берегъ съ высоты
Опустилася въ кусты,
Встрепенулась, отряхнулась
И царевной обернулась:
Мѣсяцъ подъ косой блеститъ,
А во лбу звѣзда горитъ;

А сама-то величава,
Выступаетъ, будто пава;
А какъ рѣчь-то говорить,
Словно рѣченька журчитъ.
Князь царевну обнимаетъ,
Къ бѣлой груди прижимаетъ
И ведетъ ее скорѣй
Къ милой матушкѣ своей.
Князь ей въ ноги, умоляя:
«Государыня родная!
Выбралъ я жену себѣ,
Дочь послушную тебѣ;
Просимъ оба разрѣшенья,
Твоего благословенья;

Ты дѣтей благослови
Жить въ совѣтѣ и любви.»
Надъ главою ихъ покорной
Мать съ иконой чудотворной
Слезы льетъ п говоритъ:
«Богъ васъ, дѣти, наградитъ.»
Князь недолго собирался.
На царевнѣ обвѣнчался.

Вѣтеръ по морю гуляетъ
II корабликъ подгоняетъ:
Онъ бѣжитъ себѣ въ волнахъ
На раздутыхъ парусахъ
Мимо острова крутаго,
Мимо города большаго;

Пушки съ пристани палятъ.
Кораблю пристать велятъ.
Пристаютъ къ заставѣ гости;
Князь Гвидонъ зоветъ ихъ въ гости,—
Онь ихъ кормить и понтъ,
II отвѣть держать велитъ:
«Чѣмъ вы, гости, торгъ ведете?»
Корабельщики въ отвѣтъ:
«Мы объѣхали весь свѣтъ;

Торговали мы не даромъ
Неуказаннымъ товаромъ;
А лежитъ намъ путь далекъ:
Во свояси на востокъ,
Мимо острова Буяна
Въ царство славнаго Салтана.»
Князь имъ вымолвилъ тогда:
«Добрый путь вамъ, господа,
По морю, по окіяпу,
Къ славному царю Салтану;

Да напомните ему,
Государю своему.—
Къ намъ омъ въ гости обѣщался.
А доселѣ не собрался.

Шлю ему я свой поклонъ.»

Гости въ путь, а князь Гвидопь
Дома на сей разъ остался
11 съ женою не разстался.

Вѣтеръ весело шумитъ,
Судно весело бѣжитъ
Мимо острова Буяна
Къ царству славнаго Салтана;
II знакомая страна
Вотъ ужъ издали видна.

Вотъ на берегъ вышли гости.

Царь Салтанъ зоветъ икъ въ гости
Гости видятъ: во дворцѣ
Царь сидитъ въ своемъ вѣнцѣ.

А ткачиха съ поварихой,
Съ сватьей бабой Бабарихой.
Около царя сидятъ,
Четырьмя всѣ три глядятъ.

Царь Салтанъ гостей сажаетъ
За свой столь и вопрошаетъ:
«ОЙ вы. гостп-г. спода.

Долго-ль ѣздили? куда?
.Іадно-ль за моремъ иль худо,
И какое въ свѣтѣ чудо?»
Корабельщики въ отвѣтъ:
«Мы объѣхали весь свѣтъ;
За моремъ житье не худо,
Въ свѣтѣ-жъ вотъ какое чудо:
Островъ на морѣ лежитъ,
Градъ на островѣ стоить,
Съ златоглавыми церквами,
Съ теремами и садами;

Ель ростетъ передъ дворцомъ,
А подъ ней хрустальный домъ;
Бѣлка въ немъ живетъ ручная,
Да чудесница какая!

Бѣлка пѣсенки поетъ
Да орѣшки все грызетъ;
А орѣшки не простые,
Скорлупы-то золотыя,
Ядра—чистый изумрудъ.
Бѣлку холятъ, берегутъ.
Тамъ еще другое диво:
Море вздуется бурливо,
Закипитъ, подыметъ вой;:
Хлынетъ на беретъ пустой, ‘<"-
Расплеснется въ скоромъ бѣгѣ
И очутятся на брегѣ,
Въ чешуѣ какъ жаръ горя,
Тридцать три богатыря,
Всѣ—красавцы удалые,
Великаны молодые,
Всѣ равны, какъ на подборъ,
Съ ними дядька Черноморъ.
И той стражи нѣтъ надежнѣй,
Ни храбрѣе, ни прилежнѣй.
А у князя женка есть,
Что не можно глазъ отвесть;
Днемъ свѣтъ Божій затмѣваеть.
Ночью землю освѣщаетъ,
Мѣсяцъ подъ косой блеститъ,
А во лбу звѣзда горитъ.
Князь Гвидонъ тогь городъ правитъ,
Всякъ его усердно славитъ;

Онъ прислалъ тебѣ поклонъ,
Да тебѣ пеняетъ онъ:
Къ намъ-де въ гости обѣщался.
А доселѣ не собрался.»

Тутъ ужъ царь не утерпѣлъ,
Снарядить онъ флотъ велѣлъ.
А ткачиха съ поварихой,
Съ сватьей бабой Бабарпхой,
Не хотятъ царя пустить
Чудный островъ навѣстить.
Но Салтанъ имъ не внимаетъ:
«Что я? царь или дитя?»
Говоритъ онъ не шутя.

«Ныиьче жъ ѣду!»—Тутъ онъ топнулъ,
Вышелъ вонъ и дверью хлопнулъ.
Подъ окномъ Гвидонъ сидитъ.
Молча на море глядитъ.
И шумитъ оно, не хлещетъ.
Лини, едва-едва трепещетъ.
И въ лазоревой дали
Показались корабли.
По равнинамъ окіяна
Ъдетъ флотъ царя (’алтана.
Князь Гвидонъ тогда вскочилъ,
Громогласно возопилъ’
«Матушка моя родная!
Ты, княгиня молодая!
Посмотрите вы туда:
Ъдеть батюшка сюда».

Флотъ ужъ къ острову подходитъ
Князь Гвидонъ трубу наводитъ:
Царь на палубѣ стоитъ
И въ трубу на нихъ глядитъ;
Съ нимъ ткачиха съ поварихой.
Съ сватьей бабой Баберихой;
Удивляются онѣ
Незнакомой сторонѣ.

Разомъ пушки запалили.
Въ колокольняхъ зазвонили...
Къ морю самъ идетъ Гвидонъ;
Тамъ царя встрѣчаетъ онъ
Съ поварихой и ткачихой,
Съ сватьей бабой Бабарііхой;
Въ городъ онъ повелъ царя,
Ничего не говоря.

Всѣ теперь идутъ въ палаты.
У воротъ блистаютъ латы,
И стоятъ въ глазахъ царя
Тридцать три богатыря,
Всѣ—красавцы молодые,
Великаны удалые.

Веѣ равны, какъ на додборъ,
Съ ними дядька Черноморъ.
Царь вступилъ па дворъ широкій:
Тамъ подъ елкшо высокой
Бѣлка пѣсенку поетъ,
Золотой орѣхъ грызетъ,
Изумрудецъ вынимаетъ
И въ мѣшочекъ опускаетъ;

И засѣянъ дворъ большой
Золотою скорлупой.

Гости далѣ—торопливо

Смотрятъ—что-жъ? Кпягіпія-диво:
Подъ косой лупа блеститъ,
А во лбу звѣзда горитъ;

А сама-то величава,
Выступаетъ, будто пава,
И свекровь свою ведетъ.
Царь і.іяднтъ—и узнаетъ...
Въ немъ взыграло ретивое!
«Что я вижу'.-’ Что такое?
Какъ!» и духъ въ немъ занялся..
Царь слезами залился,
Обнимаетъ онъ царицу

II сынка и молодицу;

И садятся всѣ за столъ.

И веселый пиръ пошелъ.
А ткачиха съ поварихой,
Съ сватьей бабой Бабарихой,
Разбѣжались по угламъ;
Ихъ нашли насилу тамъ.
Тутъ во всемъ онѣ признались!
Повинились, разрыдались. .
Царь для радости такой
Отпустилъ всѣхъ трехъ домой.
День прошелъ—царя Салтана
Уложили спать въ полпьяна.
Я тамъ былъ, медъ, пиво пилъ
II усы лишь обмочилъ.

А. Пушнинъ.
О МЕРТВОЙ ЦАРЕВНѢ 11 О СЕМИ ІЮГЗТЫРЯХЪ.

съ царицею простился,
Въ путь-дорогу снарядился,
И царица у окна
Сѣла ждать его одна.

З1 Ждетъ-пождетъ съ утра до
ночи,
Смотритъ въ поле, индаочи
Разболѣлись, глядючи
Съ бѣлой зори до ночи.
Не видать милаго друга!

Только видитъ: вьется вьюга,
Снѣгъ валится на поля,
Вся бѣлешенька земля.

Девять мѣсяцевъ проходитъ,
Съ поля глазъ она не сводитъ.
Вотъ въ сочельникъ въ самый, въ ночь,
Богъ дастъ царицѣ дочь.

Рано утромъ гость желанный,
День и ночь такъ долго жданный,
Издалеча, наконецъ
Воротился царь-отецъ.

Иа него она взглянула.
Тяжелешепько вздохнула,
Восхищенья не снесла,
И къ обѣднѣ умерла.

Долго царь быль неутѣшенъ;

Но какъ быть? и онъ былъ грѣшенъ:
Годъ прошелъ, какъ сонъ пустой,
Царь женился на другой.
Правду молвить, молодица
Ужъ и впрямь была царица:
Высока, стройна, бѣла,
И умомъ и всѣмъ взяла;

Но за то горда, ломлива,
Своенравна и ревнива.
Ей въ приданое дано
Было зеркальце одно;

Свойство зеркальце имѣло:

Говорить оно умѣло.

Съ нимъ однимъ опа была
Добродушна, весела;

Съ нимъ привѣтливо шутила.
И красуясь говорила:
«Свѣтъ мой, зеркальце! скажи^
Да всю правду доложи:. м: ш , 1
Я-ль на свѣтѣ всѣхъ милѣе..

Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе?»
II ей зеркальце въ отвѣть:
«Ты, конечно, спору нѣть;
Ты, царица, всѣхъ милѣе.
Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе.»
И царица хохотать,
И плечами пожимать,
И подмигивать глазами,
И прищелкивать перстами,
11 вертѣться, подбочаеь,
Гордо въ зеркальце глядясь.

Но царевна молодая,
Тихомолкомъ разцвѣтая,
Между тѣмъ росла, росла,,
Поднялась и разцвѣла.
Бѣлолица, черноброва,
Нрава кроткаго такого.
И женихъ сыскался ей,,—
Королевичъ Елисей .і
Сватъ пріѣхалъ; царь даль слово;
А приданое готово:
Семь торговыхъ городовъ, .

Да сто сорокъ теремовъ.

На дѣвичникъ собираясь,
Вотъ царица, наряжаясь
Передъ зеркальцемъ своимъ,
Перемолвилася съ нимъ.

,,Я-ль, скажи мнѣ, всѣхъ милѣе,
Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе?“
Что же зеркальце въ отвѣтъ?

„Ты прекрасна, спору нѣтъ;
Но царевна всѣхъ милѣе,
Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе".
Какъ царица отпрыгнетъ,
Да какъ ручку замахнетъ,
Да по зеркальцу какъ хлопнетъ,
Каблучкомъ-то какъ притопнетъ!..
,,Ахъ ты, мерзкое стекло!
Это врешь ты мнѣ на зло.
Какъ тягаться ей со мною?
Я въ ней дурь-то успокою.
Вишь какая подросла!

И не диво, что бѣла;
Мать беременна сидѣла,
Да на снѣгъ лишь и глядѣла!
По скажи: какъ можно ей
Выть во всемъ меня милѣй?
Признавайся: всѣхъ я краше,
Обойди все царство наше,
Хоть весь міръ, мнѣ равной нѣтъ.
Такъ ли?" Зеркальце въ отвѣть:
„А царевна все-жъ милѣе,
Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе'1.-
Дѣлать нечего. Она,
Черной зависти полна.
Бросивъ зеркальце подъ лавку,
Позвала къ себѣ Чернавку,
И наказываетъ ей,
Сѣнной дѣвушкѣ своей,
Весть царевну въ глушь лѣсную,
И, связавъ ее, живую
Подъ сосной оставить тамъ
На съѣденіе волкамъ.

Чорть-ли сладитъ съ бабой гнѣвной?
Спорить нечего. Съ царевной
Вотъ Чернавка въ лѣсъ пошла
И въ такую даль свела,
Что царевна догадалась,
И до смерти испугалась
И взмолилась: ..жизнь моя!
Въ чемъ, скажи, виновна я?
Не губи меня, дѣвица!

А какъ буду я царица,
Я пожалую тебя.“
Та, въ душѣ ее любя,
Не убила, не связала:
,-Не кручинься, Богъ съ тобой,“
А сама пришла домой.
,,Что?“ сказала ей царица:
Гдѣ красавица дѣвица?'1
—Тамъ, въ лѣсу, стоить одна,
Отвѣчаетъ ей она:

Крѣпко связаны ей локти;
Попадется звѣрю въ когти,
Меньше будетъ ей терпѣть,
Легче будетъ умереть.—

II молва трезвонить стала:
Дочка царская пропала!
Тужитъ бѣдный царь по пей..
Королевичъ Елисей,
Помолясь усердно Богу,
Отправляется въ дорогу
За красавицей-душой,
За невѣстой молодой.

По невѣста молодая,
До зари въ лѣсу блуждая,
Между тѣмъ все шла да шла
И на теремъ набрела.

Ей на встрѣчу песъ, залая,
Прибѣжалъ п смолкъ, играя;
Въ ворота вошла она:—
Па подворьѣ тишина.

Песъ бѣжитъ за ней, ласкаясь,
А царевна, подбираясь,
Поднялася на крыльцо
И взялася за кольцо.

Дверь тихонько отворилась,
И царевна очутилась
Въ свѣтлой горницѣ; крутомъ
Лавки, крытыя ковромъ,
Подъ святыми столъ дубовый,
Печь ст> лежанкой изразцовой.
Видитъ дѣвица: что тутъ
Люди добрые живутъ;

Знать, не будетъ ей обидно.
Никого межъ тѣмъ не видно.
Домъ царевна обошла,
Все порядкомъ убрала,
Засвѣтила Богу свѣчку,
Затопила жарко печку,
Па полати взобралась
II тихонько улеглась.

Часъ обѣда приближался;

Топотъ по двору раздался:
Входятъ семь богатырей,
Семь румяныхъ усачей.
Старшій молвилъ: „что за диво!
Все такъ чисто и красиво.

Кто-то теремъ прибиралъ
Да хозяевъ поджидалъ.
Кто же? выдь и покажися,
Съ нами честно подружней:
Коль ты старый человѣкъ,—
Дядей будешь намъ навѣкъ;
Коли парень ты румяный,—
Братецъ будешь намъ названый;
Коль старушка,—будь намъ мать.
Такъ и станемъ величать;

Коли красцая дѣвица,—
Будь намъ милая сестрица. “

И царевна къ нимъ соніла,
Честь хозяинъ отдала,
Въ поясъ низко поклонилась;
Закраснѣвшись, извинилась,
Что-де въ гости къ нимъ зашла,
Хоть звана и не была.

Вмигъ но рѣчи тѣ спознали,
Что царевну принимали;

Усадили въ уголокъ,
Подносили пирожокъ,
Рюмку полну наливали,
На подносѣ подавали.
Отъ зеленаго вина
Отрекалася она;

Пирожокъ лишь разломила,
Да кусочекъ прикусила
П съ дороги отдыхать
Отпросилась на кровать.
Отвели они дѣвицу
Вверхъ во свѣтлую свѣтлицу
И оставили одну,
Отходящую ко сну.

День за днемъ иде'ць мелькая.
А царевна молодая
Все въ лѣсу,—не скучно- ей
У семи богатырей.

Передъ утренней зарею
Братья дружною толпою
Выѣзжаютъ погулять.
Сѣрыхъ утокъ пострѣлять,
Руку правую потѣшить,
Сорочнна въ полѣ спѣшить,
Иль башку съ широкихъ плечъ
У татарина отсѣчь, • лі »<іі , .і
Пли вытравить изъ лѣса
Пятигорскаго черкеса.

А хозяюшкой она

Въ терему межъ тѣмъ одна,
Приберетъ и приготовитъ.
Имъ опа не прекословить,
Не перечатъ ей они;
Такъ идутъ за днями дни.

Братья милую дѣвицу
Полюбили. Къ ней въ свѣтлицу
Разъ, лишь только разсвѣло,
Всѣхъ ихъ семеро вошло.

Старшій молвилъ ей: ,,дѣвица,
Знаешь, всѣмъ ты намъ—сестрица,
Всѣхъ насъ семеро, тебя
Всѣ мы любимъ; за себя
Взять тебя мы всѣ бы рады,
Да нельзя, такъ Бога ради,
Помири насъ какъ-нибудь:
Одному женою будь,
Прочимъ ласковой сестрою.
Что-жъ качаешь головою?
Аль отказываешь намъ?
Аль товаръ не по купцамъ?”
—,,ОЙ вы, молодцы честные,
Братцы вы мои родные.
Имъ царевна говорить:
Коли лгу, пусть Богъ велитъ
Не сойти живой мнѣ съ мѣста...
Какъ мнѣ быть? вѣдь я—невѣста.
Для меня вы всѣ равны,
Всѣ удалы, всѣ умны,
Всѣхъ я васъ люблю сердечно;
Но другому я навѣчно
Отдана. Мнѣ всѣхъ милѣй
Королевичъ Елисей”.

Братья молча постояли,
Да въ затылкѣ почесали.
.,Спросъ пе грѣхъ. Прости ты насъ,
Старшій молвилъ поклонясь:
Коли такъ, не заикнуся
Ужъ о томъ”;,— ,,Я не сержуся,
Тихо молвила опа:
И отказъ мой—не вина”.
Женихи ей поклонились.

Потихоньку удалились,
И согласно всѣ опять
Стали жить да поживать.

Между тѣмъ царица злая,
Про царевну вспоминая,
Не могла простаты ее;
А на зеркальце свое
Долго дулась и сердилась;
Наконецъ, объ немъ хватилась
И пошла за нимъ, и сѣвъ
Передъ нимъ, забыла гнѣвъ,
Красоваться снова стала
И съ улыбкою сказала:
,, Здравствуй. зеркальце! скажи,
Да всю правду доложи.

Я-ль на свѣтѣ всѣхъ милѣе.
Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе?41
И ей зеркальце въ отвѣтъ:
,,Ты прекрасна, спору нѣтъ;
Но живетъ безъ всякой славы,
Средь зеленыя дубравы,
У семи богатырей
Та, что все-жъ тебя милѣй“.
И царица налетѣла
На Чернавку: ,,какъ ты смѣла
Обмануть меня? и въ чемъ?..44
Та призналася во всемъ,
Такъ и такъ. Царица злая.
Ей рогаткой угрожая,
Положила иль не жигъ,
Иль царевну погубить.

Разъ царевна молодая,
Милыхъ братьевъ поджидая,
Пряла, сидя подъ окномъ.
Вдругъ сердито подъ крыльцомъ
Песъ залаялъ и дѣвица
Видитъ: нищая черница
Ходить по двору, клюкой
Отгоняя пса.—,,Постой,
Бабушка, постой немножко,
Ей кричитъ она въ окошко;
Пригрожу сама я псу,
И кой-что тебѣ снесу».
Отвѣчаетъ ей черница:
«Охъ ты, дитятко, дѣвица!
Песъ проклятый одолѣлъ,;,
Чуть до смерти не заѣлъ.
Посмотри, какъ онъ хлопочетъ!
Выдь ко мнѣ».—Царевна хочетъ
Выдти къ ней и хлѣбъ взяла;
Но съ крылечка лишь сошла,
Песъ ей подъ ноги—и лаетъ,
И къ старухѣ не пускаегь;
Лишь пойдетъ старуха къ ней,,
Онъ, лѣснаго звѣря злѣй,
На старуху. Что за чудо?
«Видно выспался онъ худо,
Ей царевна говоритъ;
На-жъ, лови!» и хлѣбъ летитъ.
Старушонка хлѣбъ поймало;
«Благодарству ю, сказала:
Богъ тебя благослови;

Вотъ за то тебѣ, лови!»
И къ царевнѣ наливное,
Молодое, золотое,
Прямо яблочко летитъ...
Песъ какъ прыгнетъ, завизжитъ...
Но царевна въ обѣ руки
Хвать—поймала. «Ради скуки
Кушай яблочко, мой свѣтъ.
Благодарствуй за обѣдъ!«
Старушоночка сказала,
Поклонилась и пропала.

И съ царевной на крыльцо
Несъ бѣжитъ и ей въ лицо
Жалко смотритъ, грозно воетъ;
Словно сердце песье ноетъ,
Словно хочетъ ей сказать:
«Брось!» Она его ласкать,
Треплетъ нѣжною рукою;
«Что, Соколка, чТо съ тОбою?
Ляпъ!» и въ комнату вошла,
Дверь тихонько заперла,
Подъ окно за пряжу сѣла
Ждать хозяевъ, а глядѣла
Все на яблоко. Оно
Соку спѣлаго полно,
Такъ свѣжо и такъ душисто.
Такъ румяно, золотисто.
Будто медомъ налилось!
Видны сѣмечки насквозь.
Подождать она хотѣла
До обѣда, не стерпѣла,
Въ руки яблочко взяла,
Къ алымъ губкамъ поднесла.
Потихоньку прокусила,
И кусочекъ проглотила...
Вдругъ она, моя душа,
Пошатнулась не дыша,
Бѣлы руки опустила,
Плодъ румяный уронила,
Закатилися глаза,
И она подъ образа
Головой на лавку пала,
И тиха, недвижна стала...

Братья въ ту лору домой
Возвращалися толпой
Съ молодецкаго разбоя.
Имъ на встрѣчу, громко воя,
Песъ бѣжитъ, и ко двору
Путь имъ кажетъ. «Не къ добру!
Братья молвили: печали
Не минуемъ». Прискакали,
Входятъ, ахнули. Вбѣжавъ,
Песъ на яблоко стремглавъ
Съ лаемъ кинулся, озлился,
Проглотивъ его, свалился
II издохъ. Напоено
Было ядомъ, знать, омо;
Передъ мертвою царевной
Братья въ горести душевной
Всѣ поникли головой.
II съ молитвою святой
Съ лавки подняли, одѣли,
Хоронить ее хотѣли
И раздумали. Она » н
Кикъ подъ крылышкомъ у сна
Такъ тиха, свѣжа лежала,
Что лишь только ие дышала.
Ждали три дня, по она
Пе возстала ото сна.

Сотворивъ обрядъ печальный;
Вотъ опи во гробъ хрустальный
Трупъ царевны молодой
Положили, и толпой
Понесли въ пустую гору.
И въ полуночную. Пору
Гробъ ея къ шести столбамъ
На цѣпяхъ чугунныхъ тамъ
Осторожно привинтили
И рѣшеткой оградили;

11 предъ мертвою сестрой
Сотворивъ поклонъ земной,
Старшій молвилъ: „спи во гробѣ;
Вдругъ погасла, жертвой злобѣ,
На землѣ твоя краса;

Духъ твой примутъ небеса.
Нами ты была любима
И для милаго хранима—
Не досталась никому,
Только гробу одному. “

Въ тогъ же день царица злая,
Доброй вѣсти ожидая,
Въ тайнѣ зеркальце взяла
И вопросъ свой задала:
,,Я-ль, скажи мнѣ, всѣхъ милѣе,
Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе?“
И услышала въ отвѣть:
„Ты, царица, спору нѣтъ;
Ты на свѣтѣ всѣхъ милѣе,
Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе!“

За невѣстою своей
Королевичъ Елисей
Между тѣмъ по свѣту скачетъ,
Нѣтъ, какъ нѣть! Онъ горько плачетъ,
И кого ни спросить онъ,
Всѣмъ вопросъ его мудренъ;

Кто въ глаза ему смѣется,
Кто скорѣе отвернется;
Къ красну солнцу, наконецъ,
Обратился молодецъ.

„Свѣтъ нашъ, солнышко! ты ходишь
Круглый годъ по небу, сводишь
Зиму съ теплою весной,
Всѣхъ насъ видишь подъ собой.
Аль откажешь мнѣ въ отвѣтѣ?
Не видало-ль гдѣ на свѣтѣ
Ты царевны молодой?

Я женихъ ей.“—Свѣтъ ты мой,
Красно солнце отвѣчало:
Я царевны не видало;

Знать, ея въ живыхъ ужъ нѣтъ.
Развѣ мѣсяцъ, мой сосѣдъ,
Гдѣ-нибудь ее да встрѣтилъ,
Или слѣдъ ея замѣтилъ.—

Темной ночки Елисей
Дождался въ тоскѣ своей.
Только мѣсяцъ показался,
Онъ за нимъ съ мольбой погнался:
„Мѣсяцъ, мѣсяцъ, мой дружокъ,

Позолоченный рожокъ!

Ты встаешь во тьмѣ глубокой,
Круглолицый, свѣтлоокій,
И обычай твой любя,
Звѣзды смотрятъ на тебя.

Аль откажешь мнѣ въ отвѣтѣ?

Не видалъ ли гдѣ на свѣтѣ
Ты царевны молодой?
Я—женихъ ей.'л—Братецъ мой,
Отвѣчаетъ мѣсяцъ ясный:
Не видалъ я дѣвы красной.
На сторожѣ я стою
Только въ очередь мою.
Безъ меня царевна видно,
Пробѣжала.—, .Какъ обидно!' ‘
Королевичъ отвѣчалъ.

Ясный мѣсяцъ продолжалъ:
—Погоди: объ ней, быть можетъ,
Вѣтеръ знаетъ. Онъ поможетъ.
Ты къ нему теперь ступай;
Не печалься же, прощай,—

Елисей, не унывая.
Къ вѣтру кинулся, взывая:
Ты гоняешь стаи тучъ,
Ты волнуешь сине море,
Всюду вѣешь на просторѣ,
Не боишься никого,
Кромѣ Бога одного;

Аль откажешь мнѣ въ отвѣтѣ?

Не видалъ-ли гдѣ на свѣтѣ
Ты царевны молодой?

Я—женихъ ея.“—Постой,
Отвѣчаете вѣтеръ буйный:
Тамъ, за рѣчкой тихоструйной,
Есть высокая гора,
Въ ней глубокая нора:
Въ той норѣ, во тьмѣ печальной,
Гробъ качается хрустальный
На цѣпяхъ между столбовъ.
Не видать ни чьихъ слѣдовъ
Вкругъ того пустаго мѣста;

Въ томъ гробу твоя невѣста.—
Вѣтеръ далѣ побѣжалъ.

Королевичъ зарыдалъ
И пошелъ къ пустому мѣсту,
На прекрасную невѣсту
Посмотрѣть еще хоть разъ.
Вотъ идетъ; и поднялась
Передъ нимъ гора крутая:
Вкругъ нея страна пустая,
Подъ горою темный входъ...
Онъ туда скорѣй идетъ.

Передъ нимъ во мглѣ печальной,
Гробъ качается хрустальный,
И въ хрустальномъ гробѣ томъ
Спитъ царевна мертвымъ сномъ...
И о гробъ невѣсты милой
Онъ ударился всей силой.
Гробъ разбился. Дѣва вдругъ
Ожила. Глядитъ вокругъ
Изумленными глазами,
И качаясь надъ цѣпями,
Привздохнувъ, произнесла:
«Какъ же долго я спала!»
И встаетъ она изъ гроба...
Ахъ!... и зарыдали оба.
Въ руки онъ ее беретъ
И на свѣтъ изъ тьмы несетъ.
И бесѣдуя пріятно,
Въ путь пускается обратно,
И трубитъ уже молва:
Дочка царская жива!

Дома въ ту пору безъ дѣла
Злая мачиха сидѣла
Передъ зеркальцемъ своимъ
И бесѣдовала съ нимъ,
Говоря: «Я-ли всѣхъ милѣе?
Всѣхъ румянѣй и бѣлѣе?»
И услышала въ отвѣтъ:
—Ты прекрасна, слова нѣтъ.
Но царевна все-жъ милѣе,
Все румянѣй и бѣлѣе.»—
Злая мачиха, вскочивъ,
Объ полъ зеркальце разбивъ,
Въ двери прямо побѣжала
И царевну повстрѣчала.
Тутъ ее тоска взяла—
!І царица умерла.

Лить ее похоронили,
Свадьбу тотчасъ учинили,
И съ невѣстою своей
Обвѣнчался Елисей;
И никто съ начала^міра

Не видалъ такого пира;

Я тамъ былъ: медъ пиво пилъ,
Да усы лишь обмочилъ.

А. С. Пушнинъ.

/.I И ! .1 !!•>: „,! Ч II .ІІІ-І
Ги|ІН КГ.ВРШІ Ъ «ЧИІІІ! 11
. :і:фш іі'інист .г'дчііііі -йі!
.І'МІІІ (І?!Н(!	ЧіІ.ЫО ЛЧіГ.’Г I;

>і і.ііі'оиоо .ініні. і;.і,

* СКАЗКА

О КУНЦЪ ОСТОЛОПЪ П РАБОТНИКЪ ЕГО БАЛДЪ.

илъ-былъ купецъ Кузь-
ма Остолопъ,
По прозванію Осиновый
Лобъ.

Пошелъ Кузьма по ба-
зару
Посмотрѣть кой - какого

На встрѣчу ему Балда	товару.

Идетъ, самъ не зная куда.

«Что, дядюшка, такъ рано поднялся?

Чего ты взыскался?»

Кузьма ому въ отвѣть: «Нуженъ мнѣ
работникъ—
Поваръ, конюхъ и плотникъ.
А гдѣ найти мнѣ такого
Служителя, не слишкомъ дорогого?»
Балда говоритъ:
«Буду служить тебѣ славно,
Усердно и очень исправно
Въ годъ за три щелчка тебѣ но лбу;
Ѣсть-же давай мнѣ вареную полбу».
Призадумался нашъ Кузьма Остолопъ,
Сталъ почесывать лобъ.

Щелчокъ щелчку вѣдь розь—
Да понадѣя.ііся на русскій авось.
Кузьма говоритъ Балдѣ: «Ладно:
Не будетъ намъ обоимъ накладно.
Поживи-ка на моемъ подворьѣ,
Окажи свое усердье и проворье.»
Живетъ Балда въ купеческомъ домѣ,
Спитъ себѣ, на соломѣ,
Ѣстъ за четверыхъ,
Работаетъ за семерыхъ;

До свѣтла все у него пляшетъ,
Лошадь запряжетъ, полосу вспашетъ,
Печь затопитъ, все заготовитъ, закупитъ,
Яичко испечетъ, да самъ и облупитъ.
Хозяйка Балдой не нахвалится,
Ихъ дочка Балдой лишь и печалится,
Сыпокъ ихъ зоветъ его тятей;

Кашу заваритъ, нянчится съ дитятей;
Одинъ Кузьма лишь Балду не любитъ,
Никогда его не приголубить 5

О расплатѣ думаетъ частенько;

Время идетъ и срокъ ужъ близенько.
Кузьма не ѣсть, не пьетъ, ночь не спить,
Лобъ у него заранѣ трещитъ,
Вотъ онъ женѣ признается:
Такъ и такъ, что дѣлать остается?

Умъ у бабы догадливъ,
Па всякія хитрости повадливъ.

Хозяйка Кузьмѣ говоритъ: «Знаю средство
Какъ удалить отъ насъ такое бѣдство:
Закажи Балдѣ службу, чтобъ стало ему
не въ мочь;

А требуй, чтобъ онъ ее исполнилъ точь-
въ-точь,
Тѣмъ ты и лобъ отъ расправы избавишь,
И Балду-то безъ расплаты отправишь».
Стало на сердцѣ у Кузьмы веселѣе;
Началъ онъ на Балду глядѣть посмѣлѣе;
Вотъ онъ кричитъ: «Поди-ка сюда,
Вѣрный мой работникъ, Балда!

Слушай: платить обязались черти
ВНѢ оброкъ до самой моей смерти;
Лучшаго-бъ не надобно дохода,
Да есть на нихъ недоимки за три года.
Какъ наѣшься ты своей полбы,
Собери-ка съ чертей оброкъ мнѣ полный».
Балда съ Кузьмой понапрасну не спори,
Пошелъ, да и сѣлъ у берега моря;
Тамъ онъ сталъ веревку крутить,
Да конецъ ея въ морѣ мочить.
Вотъ изъ моря вылѣзъ старый бѣсъ:
«Зачѣмъ ты, Балда, къ намъ залѣзъ?»
— «Да вотъ веревкой хочу море морщить,
Да васъ, проклятое племя, корчить.» —
Бѣса стараго взяла тутъ унылость.

— «Скажи, за что такая не милость?»—
«Какъ за что? Вы не платите оброка,
Не помните положеннаго срока,
Вотъ ужо будетъ намъ потѣха,
Вамъ, собакамъ, великая помѣха».—
— «Балдушка, погоди ты морщить море;
Оброкъ сполна ты получишь вскорѣ,
Погоди, вышлю къ тебѣ внука».—
Балда мыслитъ:«этого провесть не штука!»
Вынырнулъ подосланный бѣсенокъ,
Замяукалъ онъ какъ голодный котенокъ.
«Здравствуй, Бал'дд мужичекъ!
Какой тебѣ ішдобно оброкъ?

Объ оброкѣ вѣкъ мы не слыхали,
Не был^ чертямъ такой печали;

НУ , такъ и быть; возьми, да съ уговору,
Съ общаго нашего приговору—
Чтобы впередъ не было никому горя:
Кто скорѣе изъ насъ обѣжитъ около моря,
Тотъ и бери себѣ полный оброкъ,
Между-тѣмъ приготовить тамъ п мѣшокъ».

Засмѣялся Балда лукаво:

— «Что ты это выдумалъ, право?

Гдѣ тебѣ тягаться со мною,
Со мною, самимъ Балдою!
Экаго послали супостата!
Подожди-ка моего меньшаго брата».
Пошелъ Балда въ ближній лѣсокъ.
Поймалъ двухъ зайцевъ, да въ мѣшокъ.
Къ морю опять онъ приходитъ;

У моря бѣсенка находить.

Держитъ Балда за уши одного зайку:
«Попляши-ка ты подъ нашу балалайку;
Ты, бѣсенокъ еще молоденекъ,
Со мною тягаться слабенекъ—
Это было-бъ лишь время трата,
Обгони-ка сперва моего брата.

Разь, два, три! Догоняй-ка».
Пустились бѣсенокъ и зайка;
Бѣсенокъ но берегу морскому,
А зайка въ лѣсокъ до дому.
Ботъ море кругомъ обѣжавши,
Высунувъ языкъ, мордку поднявши,
Прибѣжалъ бѣсенокъ задыхаясь,
Весь мокрешенекъ, лапкой утираясь,
Мысля: дѣло съ Балдою сладитъ.

Глядь, а Балда братца гладить,
Приговаривая: «Братецъ, мой любимой,
I
I
I
Усталъ, бѣдняжка! Отдохни, родимой!»
Бѣсенокъ оторопѣлъ,

Хвостикъ поджалъ, совсѣмъ присмирѣлъ,
На братца поглядываетъ бокомъ.

«Погоди»,говоритъ, «схожу за оброкомь».
Пошелъ къ дѣду; говорить: «бѣда!

Обогналъ меня меньшой Балда!»
Старый бѣсъ сталъ тутъ думать думу;
А Балда надѣлалъ такого шуму,
Что все море смутилось,
И волнами такъ и расходилось.

Вылѣзъ бѣсенокъ: «Полно, мужикь,
Вышлемъ тебѣ весь оброкъ;

Только слушай: видишь ты палку эту?
Выбери себѣ любую мѣту
Кто далѣе палку броситъ,
Тотъ пускай н оброкъ уноситъ.
Что-жъ? Боишься вывихнуть ручки?
Чег гы ждешь?» — «Да жду вонь этой
тучки;

Зашзырну туда твою палку,
Да и начву съ вами, чертями, свалку».
Испугался бѣсенокъ да къ дѣду
Разсказывать про Балдову побѣду;

А Балда надъ моремь опять шумитъ,
Да чертямъ веревкой грозитъ.

Вылѣзъ опять бѣсенокъ. «Что ты хло-
почешь?
Будетъ тебѣ оброкъ коли захочешь...»
— «Нѣть», говорить Балда,
Теперь моя череда —

Условіе самъ назначу,
Задамъ тебѣ, враженокъ; задачу.
Посмотримъ, какова у тебя сила1
Видишь, тамъ сивая кобыла?

Кобылу подыми-ка ты,
Да неси се полверсты,
Снесешь кобылу оброкъ ужъ твой:
Не снесешь кобылы—онъ будетъ мой».
Бѣдненькій бѣсъ
Подъ кобылу подлѣзъ.

Понатужился,

Понапружился,

Приподнявъ кобылу, два шага шагнулъ,
На третьемъ упалъ, ножки протянулъ.
А Балда ему: «Глупый ты бѣсъ.
Куда ты за нами полѣзъ?

И руками то снести не смогъ,
А я, смотри; снесу промежъ ногъ».
Сѣлъ Балда на кобылу верхомъ,
Да версту проскакалъ, такъ что пыль
столбомъ...

Испугался бѣсенокъ и къ дѣду
Пошелъ разсказывать про такую побѣду.
Дѣлать нечего, черти собрали полный об-
рокъ
Да на Балду взвалили мѣшокъ.
Идетъ Балда, покрякиваетъ,
А Кузьма, завидя Балду, вскакиваетъ,
За хозяйку прячется.

Со страху корячится.

Балда его тутъ отыскалъ,
Отдалъ оброкъ, платы требовать сталъ.
Бѣдный купецъ Кузьма Остолопъ
Подставилъ лобъ.------------

Съ перваго щелчка ,
Прыгнулъ Кузьма до потолка,
Со втораго щелчка
Лишил,сд .Кузьма языка,
А.; съ третьяго щелчка
Выщиблр, удгц у старика,.

А<: Балда приговаривалъ съ укоризной:
«ф гщіялся-бы ты, Кузщщі, за депіевиз-
<чодеі.	иой!

<1110  ІІ'КЛИІ I Щ /; 41,(>/ I

„ Д. С. Пушкинъ.

:чі -I  •• чіЛіПч ,і і .чі((;||

 Т,Н.[І1Л) -Г.НЧІ 'і|!

--........... <Гі	!’(.)

іир'ЗТ	і'ІогріЦ I!

.-І І’'ІОИЫі<.чО Ні’.чЗО'! <11’7 ]

.ІлрИІ	Чі.і 'і' )

,.і)<|о;гі .’і.'1,' ад'іф'і иміізнкіі1’)
.гПІ-ЧЖІ'К ІІГ.ІІІ.ІІІИ.Ц 7!,г.к<! і;н (>Г
.<ГГ‘Яі.’1"ІІК<рІ!іІІ Л! Г,Іі<Ъ ііТ“іП
.тгглН і.ініні. .віціс/И /.

СКАЗКА.

<’!) іігл.бо

О ЗОЛОТОМЪ ПЪТУШКЪ.

1 і >•	і /	 а.

ІіЗІЧ/ІЦІ і.ПШОрП -г')
оіі 'о, г,и.<и;/і] <іі./ніі<И|П
оііирпа <>'»
ѣгдѣ въ тридевйТомѣ цар-
ІіИ’ЧЛІП	стйѣ.

Въ тридесятомъ государст-

. . ;	!і,! вѣ,

Жилъ бйлъ славный царь
Додонъ.
Смолоду былъ грозенъ онъ,

И сосѣдямъ то и дѣло

Наносилъ обиды смѣло;

Но подъ старость захотѣлъ
Отдохнуть отъ ратныхъ дѣлъ
И покой себѣ устроить.

Тутъ сосѣди безпокоить
Стали стараго царя,
Страшный вредъ ему творя.
Чтобъ концы своихъ владѣній
Охранять отъ надедеЭД,
Долженъ былъ онъ, содержать . п
Многочисленну ю рать. ,, г:( ‘‘	,,, п, '.

Воеводы не дремли. 1)Т,;|.К ог
Но ни какъ не успѣвали:., Г)
Ждутъ, бывало, съ юга,, глядь—
Анъ съ востока лѣзетъ рать;

Справятъ здѣсц.-дихіе гости '

Идутъ отъ моря; со злортц, | , ,п ,
Инда плакалъ царь Додоцъ,
Ияда заби^ЛЛі;- ." ' (1
Что и жизнь въ .^акой тревога,! (
Вотъ онъ съ пр^ь^
Обратился къ .мудрецу,
Звѣздочету и скупцу

ІПлеть за нимъ гонца съ поклономъ.

Вотъ мудрецъ передъ Додономъ
Сталъ и вынулъ изъ мѣшка
Золотаго пѣтушка.

«Посади ты эту птицу, ((|	!

Молвилъ онъ ірірю: на спицу;

Пѣтушокъ,^й'зоіртой',, П) 1 \-
Будетъ вѣрный, сторожъ тврй,;

Коль кругомъ все будетъ мирно,
Такъ сидѣть онъ будет)г> смирно;
По лишь чудь со стороны
Ожидать тебѣ воины, ,
Иль набѣга силы бранной,
.) .ІІВІІШІ/О

Иль другой бѣды незванной,
Вмигъ тогда мой пѣтушокъ
Приподыметъ грёбешокъ,1
Закричитъ и встрепенемся,
И въ то мѣсто обернется»'.
Царь скупца благодаритъ,
Горы золота сулитъ:
«За такое одолженіе, 11
Говоритъ онъ В^ вбсхищеНЬиг 11
Волю первую тіі)16'| ;;	1

Я исполню, какъ1'мото»* •‘•ьяіи.и ,я'1

Пѣтушокъ съ выСоО1 сййПЙГгІш;і; !!Г,
Сталъ стеречь ей граініі’цьі;1	11 01

Чуть опасной :,гдѣ ви^,^	 'Т-/

Вѣрный сторожъ как^’ ^О' СііЙ [ 'П’І’1ІІ,І
Шевельнется, встрепенется}}	і™'”}'1.

Къ той сторонкѣ ббсрпетсЯ1
И кричитъ: кири-ку-ку!»
И сосѣди присмирѣли,
Воевать уже не смѣли:—
Таковой имъ царь Додонъ
Далъ отпоръ со всѣхъ сторонъ.

Годъ, другой проходить ми’рпб,
Пѣтушокъ сидитъ все смирно.
Вотъ однажды царь Додонъ
Страшнымъ іііумоіН. пробужденъ:
«Царь ты нашъ! Мецъ народа!
Возглашаетъ воевода:

К'Ші і, ,

пн мгоігкіЯ
І-ІІ'.Я пн оіі

ыіяіМ
ш /тЛП
Государь! проснись! бѣда!»

—Что такое, господа?

Говоритъ Додонъ, зѣвая:
А? кто тамъ? бѣда какая?—
Воевода говорить: ’	" ,,

«Пѣтушокъ опять кричитъ;
Страхъ и шумъ во всей столицѣ».
Царь къ окошку—анъ на синцѣ,
Видитъ, бьется пѣтушокъ,
Обратившись на востокъ.

Медлить нечего: скорѣе!
Люди, на конь! эй, живѣе!
Царь къ востоку войско шлетъ;
Старшій сынъ его ведетъ.
Пѣтушокъ угомонился,
Шумъ утихъ и царь забылся.

Вотъ проходить восемь дней,
А отъ войска нѣтъ вѣстей:
Было ль, не было ль сраженья?
Нѣтъ Додону донесенья.
Пѣтушокъ кричитъ опять—
Кличетъ царь другую рать;
Сына онъ теперь меньшаго
Шлетъ на выручку большаго.
Пѣтушокъ опять утихъ..
Снова вѣсти нѣтъ отъ нихъ,
Спова восемь дней проходитъ,
Люди въ страхѣ дни проводятъ.
Пѣтушокъ кричитъ опять,—
Царь скликаетъ третью рать
И ведетъ ее къ востоку,
Самъ не зная, быть ли проку.

Войска идутъ день и ночь-
Имъ становится не въ мочь:
Ни побоища, ни стана,
Ни надгробнаго кургана
Не встрѣчаетъ царь Додонъ.
Что за чудо? мыслитъ онъ.
Вотъ осьмой, ужъ день проходить,
Войско въ горы царь приводитъ
И промежъ высокихъ горъ
Видитъ шелковый шатеръ.
Все въ безмолвіи чудесномъ
Вкругъ шатра: въ ущельи тѣсномъ
Рать побитая лежитъ.

Царь ДоДонъ къ шатру спѣшить...
Что за страшная картина!

Передъ нимъ его два сына
Везъ шеломовъ и безъ латъ
Оба мертвые лежатъ,
Мечь вонзивши другъ во друга.
Бродятъ кони ихъ средь луга
По притоптанной травѣ,
Но кровавой муравѣ...

Царь завылъ: «оХъ, дѣти, дѣти!
Горе мнѣ! попались въ сѣти
«Оба наши сокола!

Горе! смерть моя пришла».

Всѣ завыли за Додономъ:
Застонала тяжкимъ стономъ
Глубь долинъ, и сердце горъ
Потряслося. Вдругъ шатеръ
Распахнулся... и дѣвица,
Шамаханская царица,
Вся сіяя какъ заря,
Тихо встрѣтила царя.

Какъ предъ солнцемъ птица ночи,
Царь умолкъ! ей глядя въ очи,
И забылъ онъ передъ ней
Смерть обоихъ сыновей.

11 она передъ Додономъ
Улыбнулась—и съ поклономъ
Его за руку взяла
И въ шатеръ свой увела.
Тамъ за столъ его сажала,
Всякимъ яствомъ угощала,
Уложила отдыхать
Иа парчевую кровать;

И потомъ недѣлю ровно,
Покорясь ей безусловно,
Околдованъ, восхищенъ,
Пировалъ у ней Додонъ.

Наконецъ, и въ путь обратный
Со своею силой ратной
.	.; ..г. ||(.({/ 1"; |.ь НІ.Н
И съ дѣвицей молодой
Царь отправился домой.
Передъ нимъ молва бѣжала.
Быль и небыль разглашала.
Подъ столицей, близь воротъ,
Съ шумомъ встрѣтилъ ихъ народъ
Всѣ бѣгутъ за колесницей
За Додономъ и царицей—
Всѣхъ привѣтствуетъ Додонъ...
Вдругъ въ толпѣ увидѣлъ онъ,
Въ Сорочинской шапкѣ бѣлой,
Весь какъ лебедь посѣдѣлый,
Старый другъ его, скупецъ.
«А! здорово, мой отецъ,
Молвилъ царь ему; что скажешь?
Подъ поближе, что прикажешь?»
—Царь, отвѣтствуетъ мудрецъ,
Разочтемся, наконецъ.

Помнишь? за мою услугу
Обѣщался мнѣ, какъ другу,
Волю первую мою
Ты исполнить, какъ свою.
Подари жъ ты мнѣ дѣвицу,
Шамаханскую царицу.—
Крайне царь былъ изумленъ.
«Что ты? старцу молвилъ онъ:
Или бѣсъ въ тебя ввернулся
Или ты съ ума рехнулся.
Что ты въ голову забралъ9

гГЯ

Я, конечно, обѣщалъ;

Но всему же есть граница
И зачѣмъ тѣбѣ дѣвица?
Полно, знаешь-ли. кто и?
Попроси ТЫ ОТЪ меня
Хоть казну, хоть чинъ боярскій,
Хоть коня съ конюшни Царской.
Хоть полцарства моего».

-Не хочу я.ЖегУ. 'Ш!|1 ‘«'Яіпоя.и-.і ,г
Подари ты мнѣн дѣйцу' "
Шамаханскую царицу—
Говоритъ мудрецъ въ отвѣтъ.

Плюнулъ царь: «такъ лихъ же;’ нѣтъ!.
Ничего ты не по^чйпіЬ. '

Самъ себя ты, грѣшникъ, мучишь.

Убирайся, цѣлъ пока;

Оттащите старика!»

Старичекъ хотѣлъ заспорить,
Но съ инымъ накладно вздорить;
Царь хватилъ его жезломъ
По лбу; тотъ упалъ ничкомъ,
Да и духъ вонъ.—Вся столица
Содрогнулась—а дѣвица
Хи хи хи, да ха ха ха!
Не боится, знать, грѣха.

Царь хоть былъ встревоженъ сильно.
Усмѣхнулся ей умильно.
Вотъ въѣзжаетъ въ городъ онъ...
Вдутъ раздался легкій звонъ,—
И въ глазахъ у всей столицы
Пѣтушокъ спорхнулъ со,спицы.
Къ колесницѣ полетѣлъ ,
И царю на темя сѣлъ;. <1Г<1/	; у

Встрепенулся, клюнулъ)(ръ темя
И взвился... и въ то же,вр^адя, (і||

ѵъ колесницы палъ додо^; )Н.
Охнулъ разъ-и ум^онъ^ ;;і І)(!
А царица вдругъ пропала. , ..,
Будто вовсе це,бывала	;

Сказка-ложь,, да, въ.Л?й на^къ, , ,
Добрымъ молодцами, урокъ? '	;	;

г

11111 ' :'і ’ А. С. Пушкинъ. ’

;ііИоі( .п.<тд	/

 'ііИПфіі I	ІііІ'.П'і!

<Г1.Я"ГО/ .1 И')|>(Н|(іТ')

мтііфі;';.:: оііДі;і.я<:!' .пллііи «і •» оіі
“П *Л«к ічч .гьнтвях’«іцкіі
ІІ'НП	.ГТОТ I (О!. ОІ(

ПІПіі'.оГі і;.,л{	,,Г!НН! .!'///', Іі ;,|

к- гші. ’іп '<]}?• >
!і /	і;л і:і. .і:>: нл и/

.атіаіі; с!ги(іоо МІ

.."і:.и.пз .гпъііііач(|'о;і .гі.і.іо -ігох .іфИІ
.'Ч|,|Г.|Ц( 7 ,!; Н О. /ІІ/ат 1’4
іппі'інжу

<ітш п .Мъііэоіі

Гіыіггмзюон ш.-о;іі<іи.‘К|о'1
іх/і, іік! и и і.Гц'; Цоя і «іі.поѵъі!!
,'пн кн'Г.о.ч лччия ігк-.ппч.-нн.і’і
.:	йі.’г.іьі')-: пг./

УТОПЛЕННИКЪ.

. .. И.’.і і !.і.Иі!.\ііііМ,'‘:і

“7	,:і ! г (I/

.. ,<Г)І1ИІ.ІІС'. :!і-

оі,;(т ‘лгШ'И.РО! .н .інО
:<ггіі;. іт п'іоіі і:і. (ЬОД ?«!
,,	.1 іі /іі;,	„ .і. ІІ

риоѣжали въ избу дѣти,. .
Вторбуяхъ зовутъ отца:
«Тятя! тятя! наііГи сѣти
П ритащили мертвеца».

—Врите, врите, бѣсенята,
Заворчалъ на нихъ отецъ;
Цхъ, ужъ эти мнѣ ребята!

Будетъ вамъ ужо мертвецъ!

Судъ наѣдетъ, отвѣчай-ка;
Съ нимъ я ввѣкъ не разберусь...
Дѣлать нечего! Хозяйка,

Дай кафтанъ: ужъ поплетусь.. .

Гдѣ-жъ мертвецъ?—«Вонъ, тятя, э-воть!",
Въ самомъ дѣлѣ, при рѣкѣ,'
Гдѣ разосланъ мокрый неводь,
Мертвый виденъ на пескѣ.
Безобразно трупъ ужасный
Посинѣлъ и весь распухъ.
Горемыка-ли несчастный
Погубилъ свой грѣшный духъ,
Рыболовъ-ли взятъ волнами,
Али хмѣльный молодецъ,
Аль ограбленный ворами
Недогадливый купецъ—

Мужику какое дѣло?'
Озираясь, онъ спѣшить...
Онъ потопленное тѣло
Въ воду за ноги тащить;
И отъ берега крутого .’.Х,-
Оттолкнулъ его весломъ,	** - .. ч,

И мертвый. внизъ Доплылъ снова
За могилой й креётомѣ'.1'1,
- . ілі іЛ гс д  кі;	і

ДоЛго мертвый межъ волнами

Плылъ, качаясь, какъ живой;
Проводивъ его глазами,
Нашъ мужикъ пошёлъ домой.
«Вы, щенки, за мной ступайте!
Будетъ вамъ ііо калачу,"
Да смотрйте-жъ, не болтайте,
А не то поколочу»'.

Въ ночь погода зашумѣла,
Взволновалась рѣка;

Ужь лучина догорѣла
Въ дымной хатѣ мужика;
Дѣти спять, хозяйка дремлетъ,
На палатахъ мужъ лежитъ;

Буря воетъ! вдругъ онъ внемлетъ:
Кто-то тамъ въ окно стучитъ.

«Кто тамъ?» —Эй, впусти, хозяинъ!
«Ну, какая тамъ бѣда?

Что ты ночью бродишь, Каинъ?
Чортъ занесъ тебя сюда.1..

Гдѣ возиться мнѣ съ тобою?
Дома тѣсно и темно».
И лѣнивою рукою
Подымаетъ онъ окно.

Изъ-за тучъ луна катится—
Что-же? Голый передъ нимъ:
Съ бороды вода струится,
Взоръ открытъ и недвижимъ;
Все въ немъ страшно онѣмѣло,
Опустились руки внизъ,
И въ распухнувшее тѣло
Раки черные впились.

И мужикъ окно захлопнулъ,
Гостя голаго узнавъ,—
Такъ и обмеръ. «Чтобъ ты лопнулъ!»
Прошепталъ онъ, задрожавъ.

Страшно мысли въ немъ мѣшались,
Трясся ночь онъ напролетъ,
И до утра все стучались
Подъ окномъ и у воротъ.
Есть въ народѣ слухъ ужасный:
Говорятъ, что каждый годъ
(ъ той норы мужикъ несчастный
Въ день урочный гостя ждетъ;
Ужъ съ утра погода злится,
Ночью буря настаетъ,
И утопленникъ стучится
Подъ окномъ и у воротъ.

А. С. Пушкинъ.

 "НИчГ !Г I іірг •
••п/.і/'і оііжіін.Гг. И
. НіИО <іТ'НИОНДг I

. Г і;' Ц

' '	и7 Ч|І

'"'Ч	’-.і-чі ьц.- іоб .г'і

ни,и;'й?‘И! и атшрігп ,іірі’;.Я
'сітіі.	,ан >>іі ,г.| ч-н]

-'і'ЛП.'Я ГІИ7П <Г)|И.!Ц )/і|ІІ

:>‘нц;і/47/Іі. ,.| II

Л'Г./НІІЧГ хін; .гиііИ.' /И І|
—. :іі;НК7 о ,и|
"'.М./ІШОІ, ип лш/НЬ .а, , ,І и

...ІЧІВЖіИІГД;,'. .дно <П,;іТ!Г.і!НО,іі|
ІІЦ.ІЛНД'Н .! |/.<НІ ,р;|	«НПІІІРІТ^

Л'ГН,'і<]||!;і1 ,г !, ,Ц|(Н! Н.'Ѵ||іі[|'
ГЧІГ.Ш'/І-.! >».; кету ,,] 11
иТ'іІНШ У !! и [/он;;.. й [|
..! і*іЯіш|ОГ- ЫІ .іЧ1іИ>'{і|Я і;1;

мі’.ііі;! <іію;г ,<гн«.і : іш'гнті]

,і;П‘Г>( .41 •	. •П'4.|

”1 <>ЯЛ ,П| .Щ'./ІГ'Т -.ГІЮІІ

В » С ыіг

ІІ

чатся тучи

Мутно, небо

Невидимкою
Освѣщаетъ

вьются ту-
чи 5
луна

снѣгъ ле-
тучій;
ночь мут-

Ъду, ѣду въ чистомъ полѣ; на.
Колокольчикъ динь-дипь-динь...

Страшно, страшно поневолѣ

Средь невѣдомыхъ равнинъ!

—Эй, пошелъ, ямщикъ!..—Нѣтъ мочи:
Конямъ, баринъ, тяжело;

Вьюга мнѣ слипаетъ очи,

Всѣ дороги занесло;

Хоть убей, слѣда не видно;

Сбились мы. Что дѣлать намъ!

Въ полѣ бѣсъ насъ водитъ, видно,
Да кружитъ по сторонамъ.

Посмотри: вонъ, вонъ играетъ.

Дуетъ, плюетъ на меня;

Вонъ—теперь въ оврагъ толкаетъ

Одичалаго коня;

Тамъ верстою небывалой

Онъ торчалъ передо мной;

Тамъ сверкнулъ онъ искрой малой
И пропалъ во тьмѣ пустой».

Мчатся тучи, выотся тучи;

Невидимкою луна

Освѣщаетъ снѣгъ летучій;

Мутно небо, ночь мутна.

Силъ намъ нѣтъ кружиться долѣ:
Колокольчикъ вдругъ умолкъ;

Кони стали...—Что тамъ въ полѣ?—
«Кто ихъ, знаетъ—пень, иль волкъ?»

Вьюга злится, вьюга плачетъ,
Кони чуткіе храпятъ;

Вонъ ужъ онъ далече скачетъ,
Лишь глаза во мглѣ горятъ!
Кони снова понеслися;

Колокольчикъ динь-динь-динь...

Вижу—духи собралися

Средь бѣлѣющихъ равнинъ.

Безконечны, безобразны,
Въ мутной мѣсяца игрѣ,
Закружились бѣсы разны,
Будто лисіья въ ноябрѣ...

Сколько ихъ! куда ихъ гонятъ?
Что такъ жалобно поютъ?

Домоваго-ли хоронятъ,
Вѣдьму-ль замужъ выдаютъ?

Мчатся тучи, вьются тучи;

Невидимкою луна

Освѣщаетъ снѣгъ летучій;
Мутно небо, ночь мутна.
Мчатся бѣсы рой за роемъ
Въ безпредѣльной вышинѣ,
Визгомъ жалобнымъ и воемъ
Надрывая сердце мнѣ....

А. С. Пушкинъ.

1 !/ .'!] I 1<| . І: '	. < ‘

ІмЫНІ «.И.-, ' .Гмііп '>4
иі.НІ’оі.ІІІ.'Ю	•’>

іі іи.щ«ш;о/.

1	.гиіішіііір". оіі

Тііи.я ня ііыі.ні'і П'іШ'Иіа.міІ

ш іс)і.«і:ііі.<г>. ой 'ішЛ

ІГЛВ'.ІГ) .ІЖ7 ІІІЪІ"). !І
II ІІ.ІГІІІІ. -Іі.жш ..I '[
.. .;!(|опон <га. к.іт-іці птгдіі
Ѵ.ѴПіНо'І <ІХН . «І.7И '<1.7’1 ОЖП.ОИ’)
''.ІТЫ0Н ЛВ'И.Ч.ЫІ.' А'.іНГ ііГІ'

ТРИ ПАЛЬМЫ.

,	иі .

(восточное сказаніе).

ъ песчаныхъ степяхъ ара-
війской земли
Три гордыя пальмы высоко
росли.

Родникъ между ними изъ
почвы безплодной,

Журча, пробивался волною холодной,
Хранимый йодъ сѣпыо зеленыхъ листовъ,
Отъ знойныхъ лучей и летучихъ песковъ.
И многіе годы неслышно прошли;

Но странникъ усталый, изъ чуждой земли,
Пылающей грудью ко влагЬ студеной
Еще не склонялся подъ кущей зеленой,
И стали ужъ сохнуть отъ знойныхъ лучей
Роскошные листья и звучный ручей.
И стали три пальмы на Бога роптать :
«На то-ль мы родились, чтобъ здѣсь
увядать?
Безъ пользы ьъ пустынѣ росли и цвѣ-
ли мы,
Колеблемы вихремъ и зноемъ палимы,
Ни чей благосклонный не радуя взоръ?..
Не правь твой, о небо, святой приго-
воръ!..»

И только замолкли—ВЪ дали голубой
Столбомъ ужъ крутился ііесбкі золотой,
Звонковъ раздавались нестройные звуки,
Пестрѣли коврами покрытые вьюки,
И шелъ, колыхаясь какъ въ морѣ чел-
нокъ,
Верблюдъ за верблюдомъ, взрывая пе-
сокъ.

Мотаясь, висѣли межъ твердыхъ гор-
бовъ.
Узорныя полы походныхъ шатровъ;

Ихъ смуглыя ручки порой подымали,
И черныя очп оттуда сверкали...

11, стань худощавый къ лукѣ наклона,
Арабъ’ горячилъ воронаго коня.

И конь на дыбы подымался порой,
И прыгалъ, какъ барсъ пораженный стрѣ-
лой;
Н бйлой одежды красивыя складки
Йо плечамъ Фариса вились въ безпорядкѣ;
И, съ крикомъ и свистомъ несясь по
песку,
Бросалъ и ловилъ онъ копье на скаку.

Вотъ къ пальмамъ подходить, шумя,
караванъ;
Въ тѣни ихъ веселый раскинулся станъ.
Кувшины, звуча, налилися водою,
И, гордо кивая махровой главою,
Привѣтствуютъ пальмы нежданныхъ гос-
тей,
И щедро поить ихъ студеный ручей.

Но только-что сумракъ на землю упалъ,
По корнямъ упругимъ топоръ застучалъ—
И пали безъ жизни питомцы столѣтій!
Одежду ихъ сорвали малыя дѣти,
Изрублены были тѣла ихъ потомъ,
И медленно жгли ихъ до утра опіемъ.

Когда же на западъ умчался туманъ,
Урочный свой путь совершалъ караванъ;
И слѣдомъ печальнымъ на почвѣ без-
плодной
Виднѣлся лишь пепелъ сѣдой и холодный;
И солнце остатки сухіе дожгло,
А вѣтромъ ихъ въ степи потомъ разнесло.

Й нынѣ все дико и пусто кругомъ—
Не шепчутся листья съ гремучимъ клю-
чомъ:
Напрасно пророка о тѣни онъ проситъ—
Его лишь песокъ раскаленный заносить,
Да коршунъ хохлатый, степной налюдимъ,
Добычу терзаетъ и щиплетъ надъ нимъ.

М. Ю. Лермонтовъ.

11! 11..
<ТЯ'ПІ(ІІІ гПІо	I'	>

.,ГГ?і->'-ПНХ	ІГИ-ТНЦ И?1

..гн.іцок <>п шчиг/г> .ГіиТіі./чЛ яіг/.(і>>|»>И і;1

ЗІ-ВК .ІТ’І.ІіІІШ II .Г! • - <{ >Г

.сГСПТНОНЦЭК .01

свѵглдвик.



азъ въ крещенскій вечерокъ
Дѣвушки гадали:
За ворота башмачокъ,
Снявъ съ ноги, бросали;

Снѣгъ пололи; подъ окномъ
Слушали; кормили

Счетнымъ курицу зерномъ;

Ярый воскъ топили;

Въ чашу съ чистою водой,
Клали перстень золотой,
Серіи изумрудны;

Разстилали бѣлый платъ,
И надъ чашей пѣли въ ладъ
Пѣсенки подблюдны.

Тускло свѣтится луна
Въ сумракѣ тумана,
Молчалива и грустна
Милая Свѣтлана.

«Что, подруженька, съ тобой?

Вымолви словечко,

Слушай пѣсни круговой,
Вынь себѣ колечко.

Пой, красавица:—кузнецъ,

Скуй мнѣ злать н новъ вѣнецъ,
Скуй кольцо златое:

Мнѣ вѣнчаться тѣмъ вѣнцомъ,
Обручаться тѣмъ кольцомъ
При святомъ налоѣ».	•

—Какъ могу, подружки, пѣть?
Милый другъ далеко;

Мнѣ судьбина умереть
Въ грусти одинокой.

Годъ промчался—вѣсти нѣть,
Онъ ко мнѣ не пишетъ;

Ахъ! а имъ лишь красенъ свѣтъ,
Имъ лишь сердце дышетъ...
Иль не вспомнишь обо мпѣ?

Гдѣ, въ какой ты сторонѣ?

Гдѣ твоя обитель?

Я молюсь и слезы лыо!

Утоли печаль мою,
Ангелъ-утѣшитель. —
Вотъ, въ свѣтлицѣ столъ накрытъ
Бѣлой пеленою;

И па томъ столѣ стоитъ
Зеркало съ свѣчою;

Два прибора на столѣ.
«Загадай, Свѣтлана:
Въ чистомъ зеркала стеклѣ
Въ полночь, безъ обмана
Ты узнаешь жребій свой—
Стукнетъ въ двери милый твой
Легкою рукою,
Упадетъ съ дверей запоръ,
('идетъ онъ за свой приборъ
Ужинать съ тобою».

Вотъ красавица одна,
Къ зеркалу садится,
Съ тайной робостью она
Въ зеркало глядится;

Темно въ зеркалѣ, кругомъ
Мертвое молчанье,
Свѣчка трепетнымъ огнемъ
Чуть ліеть сіянье...

Робость въ ней волнуетъ грудь,
Страшно ей назадъ взглянуть,
Страхъ туманитъ очи...

Съ трескомъ пыхнулъ огонекъ,
Крикнулъ жалобно сверчокъ,
Вѣстникъ полуночи.

Подпершися локоткомъ,
Чуть Свѣтлана дышетъ...

Вотъ... легохонько замкомъ

Кто-то стукнулъ, слышитъ;

Робко въ зеркало глядитъ:
За ея плечами,
Кто-то, чудилось, блеститъ
Яркими глазами... ;

Занялся отъ страха духъ...
Вдругъ въ ея’влетаетъ слухъ
Тихій, легкійдіпопотъ:
«Я съ тобой, моя краса;

Укротились небеса;

Твой услышанъ ропотъ!»
Оглянулась... милый къ пой
Простираетъ руки.

«Радость, свѣтъ моихъ очей,
Нѣть для насъ разлуки,
Ѣдемъ! попъ ужъ въ церкви ждеть
Съ дьякономъ, дьячками,
Хоръ вѣнчальну пѣснь поетъ,
Храмъ блеститъ свѣчами*.

Вылъ въ отвѣтъ умильный взоръ;
Идутъ на широкій дворъ,
Въ ворота тесовы;

У воротъ ихъ санки ждутъ;

Съ нетерпѣнья кони рвутъ
Повода шелковы.

Сѣли... кони съ мѣста въ разъ,
Пышутъ дымъ ноздрями,
Отъ копытъ ихъ поднялась
Вьюга надъ санями.

Скачутъ... пусто все вокругъ,
Степь въ очахъ Свѣтланы,
На лунѣ туманный кругъ,
Чуть блестятъ поляны;
Сердце вѣщее дрожитъ,
Робко дѣва говоритъ:
«Что ты смолкнулъ, милый?»
Ни полслова ей въ отвѣть,
Онъ глядитъ па лунный свѣтъ,
Блѣденъ и унылый.

Кони мчатся по буграмъ,
Топчутъ снѣгъ глубокій...
Вотъ, въ сторонкѣ Божій храмъ
Видѣнъ одинокій;

Двери вихорь отворилъ,
Тьма людей во храмѣ,
Яркій свѣтъ паникадилъ
Тускнетъ въ оиміамѣ,
На срединѣ черный гробь,
11 гласить протяжно попъ:
«Буди взять могилой!»
Пуще дѣвица дрожитъ,
Копи мимо, другъ молчитъ
Блѣденъ и унылой.

Вдругъ метелица кругомъ,
Снѣгъ валитъ клоками,
Черный вранъ. свистя крыломъ,
Вьется надъ санями-,
Воронъ каркаетъ: печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрятъ въ темпу даль,
Подымая гривы;

Брезжетъ въ полѣ огойекъ,
Видѣнъ мирный уголокъ,
Хижинка йодъ снѣгомъ.
Кони борзые быстрѣй,
Снѣгъ взрывая, прямо къ пей
Мчатся дружнымъ бѣгомъ.
Вотъ примчалися... и вмигъ
Изъ очей пропали:
Кони, сани й женихъ
Будто не бывали.
Одинокая въ потьмахъ,
Брошена отъ друга
Въ страшныхъ дѣвица мѣстахъ,
Вкругъ метель и вьюга.
Возвратиться—слѣду пѣть...
Видѣнъ ей въ избушкѣ свѣтъ:
Вотъ перекрестилась,
Въ дверь съ молитвою стучитъ...
Дверь шатнулася... скрипитъ...
Тихо растворилась.

Что жъ?... въ избушкѣ гробь, накрыть
Бѣлою запоной,

Спасовъ ликъ въ ногахъ стоитъ,
Свѣчка предъ иконой...

Ахъ! Свѣтлана, что съ тобой?
Въ чыо зашла обитель?

Страшенъ хижины пустой •
Безотвѣтный житель.

Входитъ съ трепетомъ, въ слезахъ,
Предъ иконой пала въ прахъ,
Спасу помолилась,
И съ крестомъ своимъ въ рукѣ,
Подъ святыми въ уголкѣ
Робко притаилась.

Все утихло... вьюги нѣтъ...

Слабо свѣчка тлится,
То прольетъ дрожащій свѣтъ,
То опять затмится...

Все въ глубокомъ мертвомъ снѣ,
Страшное молчанье...

Чу, Свѣтлана!... въ тишинѣ
Легкое журчанье...

Вотъ, глядитъ: къ ней въ уголокъ
Бѣлоснѣжный голубокъ
Съ свѣтлыми глазами,
Тихо вѣя, прилетѣлъ,
Къ ней на перси тихо сѣлъ,
Обнялъ ихъ крылами.

Смолкло все опять кругомъ...
Вотъ, Свѣтланѣ мнится.

Что подъ бѣлымъ полотномъ
Мертвый шевелится...

Сорвался покровъ, мертвецъ
(Ликъ мрачнѣе ночи)

Видѣнъ весь—на лбу вѣнецъ,
Затворены очи,

Вдругъ... въ устахъ сомкнутыхъ стонъ...

Силится раздвинуть онъ
Руки охладѣлы...

Чтоже дѣвица?... Дрожитъ...

Гибель близко... но не спитъ

Голубочекъ бѣлый,
Встрепенулся, развернулъ

Легкія онъ крылы,
Къ мертвецу на грудь вспорхнулъ...
Всей лишенный силы,
Простонавъ, заскрежеталъ

Страшно онъ зубами,
И на дѣву засверкалъ
Грозными очами...

Снова блѣдность на устахъ;
Въ закатившихся глазахъ

Смерть изобразилась...

Глядь, Свѣтлана... о Творецъ!
Милый другъ ея—мертвецъ,
Ахъ!... и пробудилась.

Гдѣ жъ?... У зеркала, одна
Посреди свѣтлицы;

Въ тонкій заяайѣбъ *окікі

Свѣтитъ лучь денницы;

Шумнымъ бьетъ крыломъ пѣтухъ,
День встрѣчая пѣньемъ;

Все блеститъ... Свѣтиаййнъ духъ
Смутенъ сновидѣньемъ.

«Ахъ! ужасный, грѳвный .сонъ;

Не добро вѣщаетъ »ойъ—
Горькую судьбину;

Тайный мракъ ‘грядущихъ дней
Что сулишь душѣ моей,
Радость иль кручину?»
Сѣла (тяжко ноетъ ‘трудъ)
Подъ окномъ Свѣтлана;

Изъ окна широкій путь
Виденъ сквозь тумана:
Снѣгъ на солнышкѣ йіестн-тъ,
Паръ алѣетъ тонкій....

Чу!... вдали густой громитъ
Колокольчикъ звонкій;

На дороіѣ снѣжный прахъ;

Мчать какъ будто ша ірышахъ,
Санки кони рьяны;

Ближе, вотъ ужъ у воротъ;

Статный гость ъъ крыльцу‘идетъ.

Кто?... Женихъ Свѣтланы.

Что же твой,'Свѣтлана, сонъ,
Прорицатель муки?

Другъ съ тобой; все тотъ, же оікь

Въ опытѣ разлуки;

Та жъ любовь цъ его очавгь,
Тѣ жъ пріятны взоры;

Тѣ жъ на сладостныхъ, устакпі

Милы разговоры.

Отворяйся жъ, Божій храмъ,,
Вы летите къ небесамъ,
Вѣрные обѣты;

Соберитесь, старъ, ц младъ,
('двинувъ звонки чашіц въ, ладъ
Нойте: многи лѣты!

Улыбнись, мря краса,
На мою балладу,
Въ ней большія чудеса,
Очень мало складу.

Взоромъ счастливый твоимъ,
Не хочу я славы;

Слава—насъ учили—дымъ,
Свѣтъ—судья лукавый.

Вотъ баллады толкъ моей:
«Лучшій другъ намъ въ жизни сей —
Вѣра въ провидѣнье;

Благъ зиждителя законъ:

Здѣсь несчастье—лживый сонъ;
Счастье—пробужденье».

О! не знай енхъ страшныхъ сновъ
Ты, моя Свѣтлана...

Будь, Создатель, ей покровъ!

Ни печали рана,

Ни минутной грусти тѣнь
Къ ней да не коснется;

Въ ней душа какъ ясный день!

Ахъ! да пронесется

Мимо—бѣдствія рука;

Какъ пріятный ручейка
Блескъ на лонѣ луга,
Будь вся жизнь ея свѣтла,
Будь веселость, какъ была,
Дней ея подруга.

В. А. Жуковскій.
ГС'”1

КОТЪ ВЪ САПОГАХЪ.

•илъ мельникъ. Жилъ
онъ, жилъ и умеръ,
Оставивши своимъ тремъ
сыновьямъ
Въ наслѣдство мельни-
цу, осла, кота
И... только. Мельницу
взялъ старшій сынъ,

Осла взялъ средній; а меньшому дали
•Кота. И былъ онъ крѣпко недоволенъ
Своимъ участкомъ. «Братья, разсуждалъ
онъ,
Сложившись, будутъ безъ нужды; а я,
Изжаривши кота и съѣвъ, и сдѣлавъ
Изъ шкурки муфту, чѣмъ потомъ начну
Хлѣбъ добывать насущный?» Такъ онъ
вслухъ,
Съ самимъ собою разсуждая, думалъ;
А котъ, тогда лежавшій на печуркѣ,
Разумное подслушавъ разсужденье,
Сказалъ ему: «хозяинъ, не печалься;
Дай мнѣ мѣшокъ, да садори, чтобъ могъ я
Ходить за дичью по болоту—самъ,
Тогда увидишь, что не такъ-то бѣденъ
Участокъ твой».—Хотя и не совсѣмъ
Былъ убѣжденъ котомъ своимъ хозяинъ,
Но ужъ не разъ случалось замѣчать
Ему, какъ этотъ котъ искуссно велъ
Войну противъ мышей и крысъ, какія
Выдумывалъ оиъ хитрости, и какъ,
То мертвымъ притворись, висѣлъ иа дап-
кахъ
Внизъ ГОЛОВОЙ, то пудрился мукой,
То прятался въ трубу, то подъ кадуш-
кой
Лежалъ, свернувшись въ комъ; а потому
И словъ кота не пропустилъ онъ мимо
Ушей. И подлинно, когда онъ далъ
Коту мѣшокъ и нарядилъ его
Въ большіе сапоги, на шею котъ
Мѣшокъ надѣлъ м вышелъ на охоту
Въ такое мѣсто, гдѣ, онъ вѣдалъ, много
Водилось кроликовъ, Въ мѣшокъ'иаеьшавъ
Трухи, его на землю положилъ онъ;

А самъ вблизи, какъ мертвый, растя-
нулся,
II терпѣливо ждалъ, чтобы какой невин-
ный,
Неопытный въ наукѣ жизни кроликъ
Пожаловалъ къ мѣшку покушать сладкой
Трухи. И онъ недолго ждалъ: какъ разъ
Передъ мѣшкомъ его явился глупый,
Вертлявый, долгоухій кроликъ: онъ
Мѣшокъ понюхалъ, поморгалъ ноздрями,
Потомъ и влѣзъ въ мѣшокъ; а котъ про-
ворно
Мѣшокъ стянулъ снуркомъ и безъ даль-
нѣйшихъ
Привѣтствій гостя угостилъ по-свойски.
Побѣдою довольный, во дворецъ
Пошелъ онъ къ королю и приказалъ,
Чтобы о немъ немедля доложили.

Велѣлъ ввести кота въ свой кабинетъ
Король. Вошедъ, онъ поклонился въ по-
ясъ;

Потомъ сказалъ, потупивъ морду въ зем-
лю:

«Я кролика, великій государь,
Отъ моего принесъ вамъ господина,
Маркиза Карабаса (такъ оиъ вздумалъ
Назвать хозяина); имѣетъ честь
Оиъ вашему величеству свое
Глубокое почтенье изъявить,
И проситъ васъ принять его гостинецъ».—
«Скажи маркизу, отвѣчалъ король,
Что я его благодарю, и что
Я очень имъ доволенъ».—Королю
Отклапявшися, котъ пошелъ домой;

Когда жъ онъ шелъ черезъ дворецъ, то
всѣ

Вставали передъ нимъ и жали лапу
Ему съ улыбкой, потому что онъ
Былъ въ кабинетѣ принята королемъ
И съ нимъ на единѣ (и ужъ конечно
О государственныхъ дѣлахъ) такъ долго
Бесѣдовалъ; а кота былъ такъ учтивъ,
Такъ обходителенъ, что всѣ дивились
И думали, что жизнь свою провелъ
Онъ въ лучшемъ обществѣ. Спустя нем-
ного,
Отправился опять на ловлю котъ,
Въ густую рожь засѣлъ съ своимъ мѣш-
комъ,
II гамъ поймалъ двухъ жирныхъ пере-
пелокъ;

И пхъ немедленно онъ къ королю,
Какъ прежде кролика, отнесъ въ гости-

ПСЦ'Ь

Отъ своего маркиза Карабаса.
Охотникъ былъ король до перепелокъ;
Опять позвать велѣлъ онъ въ кабинетъ
Кота, и перепелокъ самъ принявши,
Благодарить маркиза Карабаса
Велѣлъ особенно. И такъ нашъ котъ
Недѣли три, четыре къ королю
Отъ имени маркиза Карабаса
Носилъ и кроликовъ и перепелокъ.
Вотъ онъ однажды свѣдалъ, что король
Сбирается прогуливаться въ полѣ
Съ своею дочерью (а дочь была
Красавица, какой другой на свѣтѣ
Никто не видывалъ), и что они
Поѣдутъ берегомъ рѣки. И онъ,
Къ хозяину поспѣшно прибѣжавъ,
Ему сказалъ: когда теперь меня
Послушаешься ты, то будешь разомъ
И счастливъ и богатъ; вся хитрость въ
томъ,
Чтобъ ты сейчасъ пошелъ купаться въ
рѣку;

Что будетъ послѣ, знаю я; а ты
Сиди себѣ въ водѣ да полоскайся,
Да пи о чемъ не хлопочи.—Такой
Совѣтъ принять маркизу Карабасу
Не трудно было; день былъ жаркій; онъ
Съ охотою отправился къ рѣкѣ,
Влѣзъ въ воду, и сидѣлъ въ водѣ по горло.
А въ это время былъ король ужъ близко.
Вдругъ начала, котъ кричать: разбой!
разбой!

Сюда, народъ!—Что сдѣлалось? подъѣ-
хавъ,
Спросилъ король. «Маркиза Карабаса
Ограбили и бросили въ рѣку;

Онъ тонетъ».—Тутъ, по слову короля,
Съ нимъ бывшіе придворные чины
Всѣ кинулись ловить въ водѣ маркиза.
А королю котъ на ухо шепнулъ:
Я долженъ вашему величеству донесть,
Что бѣдный мой маркизъ совсѣмъ раз-
дѣтъ;

Разбойники все платье унесли.

(А платье самъ мошенникъ спряталъ въ
кустъ).

Король велѣлъ, чтобы одинъ изъ бывшихъ
Съ ііпмъ государственныхъ министровъ
снялъ
Съ себя мундиръ и далъ его маркизу.
Министръ тотчасъ раздѣлся за кустомъ;
Маркиза же въ его мундиръ одѣли;

И котъ его представилъ королю;

И королемъ быль ласково онъ принятъ.
А такъ какъ онъ красавецъ былъ собою,
То п совсѣмъ не мудрено, что скора
И дочери прекрасной королевской
Понравился; богатый же мундиръ
(Хотя па иемъ и ие совсѣмъ въ обтяжку
Сидѣлъ онъ, потому что брюхо было
У королевскаго министра) видъ
Ему отличный придавалъ—короче,
Маркизъ понравился; и сѣсть съ собой
Въ коляску пригласилъ его король;

А смѣтливый нашъ котъ во всѣ лопатки
Впередъ бѣжать пустился. Вотъ увидѣлъ
Онъ на лугу широкомъ косарей,
Сбиравшихъ сѣно; котъ имъ закричалъ:
Король проѣдетъ здѣсь; и если вы
Ему не скажете, что этотъ лугъ
Принадлежитъ маркизу Карабасу,
То онъ васъ всѣхъ прикажетъ изрубить
Па мелкіе куски.—Король, проѣхавъ,
Спросилъ: кому такой прекрасный лугъ
Принадлежитъ?—Маркизу Карабасу,
Всѣ закричали разомъ косари
(Въ такой ихъ страхъ привелъ провор-
ный котъ).

Богатые луга у васъ, маркизъ,
Король замѣтилъ. А маркизъ, смирен-
ный

Принявши видъ, отвѣтствовалъ: луга
Изрядные. Тѣмъ временемъ поспѣшно
Впередъ ушедшій котъ увидѣлъ въ полѣ
Жнецовъ: онп въ енолы вязали рожь.
Жнецы, сказалъ онъ, ѣдетъ близко нашъ
Король. Онъ спроситъ васъ: чья рожь?

И если

Не скажете ему вы, что она
Принадлежитъ маркизу Карабасу,
То онъ васъ всѣхъ прикажетъ изрубить
На мелкіе куски.—Король проѣхалъ.
Кому принадлежитъ здѣсь поле? Онъ
Спросилъ жнецовъ,—Маркизу Карабасу,
Жнецы ему съ наклономъ отвѣчали.
Король опять сказалъ: маркизъ, у васъ
Богатыя поля. Маркизъ на то
По прежнему отвѣтствовалъ смиренно:
Изрядныя. А котъ бѣжалъ впередъ
И встрѣчныхъ всѣхъ училъ, какъ королю
Имъ отвѣчать. Король былъ пораженъ
Богатствами маркиза Карабаса.

Вотъ наконецъ въ великолѣпный замокъ
Котъ прибѣжалъ. Въ томъ замкѣ людо-
ѣдъ
Волшебникъ жиль, и котъ о немъ ужъ
зналъ
Всю подноготную; въ минуту онъ
Смекнулъ, что дѣлать: въ замокъ смѣло
Вошедъ, онъ попросилъ у людоѣда
Аудіенціи, и людоѣдъ,
Принявъ его, спросилъ: «какую нужду
Вы, коть, во мнѣ имѣете?» На это
Котъ отвѣчалъ: почтенный людоѣдъ,
Давно слухъ носится, что будто вы
Умѣете во всякій превращаться,
Какой задумаете, видъ; хотѣлъ бы
Узнать я, подлинно ль такая мудрость
Дана вамъ? «Это правда; сами, котъ,
Увидите». И мигомъ онъ явился
Ужаснымъ львомъ съ густой, косматой
гривой
И острыми зубами. Котъ при этомъ
Такъ струсилъ, что (хоть быль и въ са-
погахъ)

Въ одинъ прыжокъ подъ кровлей очу-
• тился.

А людоѣдъ, захохотавши, принялъ
(’воЙ прежній видъ н попросилъ кота
Къ нему сойти. Спустившись съ кровли,
котъ

Сказалъ: хотѣлось бы однако знать мнѣ,
Вы можете ль и въ маленькаго звѣря,
Вота, напримѣръ, въ мышенка превра-
титься?

«Могу, сказалъ съ усмѣшкой людоѣдъ,
Что жъ тутъ мудренаго?»—И онъ явился
Вдругъ маленькимъ мышенкомъ. Кота
того

II ждалъ; онъ разомъ—цапъ! и съѣлъ
мышенка.
Король тѣмъ временемъ, подъѣхавъ къ
замку.

Остановился и хотѣлъ узнать,
Чей былъ онъ. Котъ же, разсчитавшись
Съ его владѣльцемъ, ждалъ ужъ у во-
 '1 •	роть,

И въ поясъ кланялся, и говорилъ:
Не будетъ ли угодно, государь,
Пожаловать на перепутья въ замокъ
Къ маркизу Карабасу?—Какъ, маркизъ,
Спросилъ король, и зтотъ замокъ вамъ же
Принадлежитъ? Признаться, удивляюсь!
И будетъ мнѣ пріятно побывать въ немъ.—
И приказалъ король своей коляскѣ
Къ крыльцу подъѣхать; вышелъ изъ ко-
ляски;

Принцессѣ жъ руку предложилъ маркизъ;
И всѣ пошли по лѣстницѣ высокой
Въ покои. Тамъ въ пространной галлереѣ
Былъ столъ накрыть и полдникъ при-
готовленъ
(На этогь полдникъ людоѣдъ позвалъ
Пріятелей; но тѣ, узнавъ, что въ замкѣ
Король былъ, не вошли и всѣ домой
Отправились). И сѣвъ за столъ роскош-
ный,
Король велѣлъ маркизу сѣсть межъ нимъ
11 дочерью; н стали цировать.
Когда же въ головѣ у короля
Вино позашумѣло, онъ маркизу
('казалъ: хотите ли, маркизъ, чтобъ дочь
Мою за васъ я выдалъ?—Честь такую
Съ неимовѣрной радостію принялъ
Маркизъ. И свадьбу вмигъ сыграли. Котъ
Остался при дворѣ и былъ въ чины
Произведенъ; и ъъ бархатныхъ являлся
Въ дни табельные сапогахъ. Онъ бросилъ
Ловить мышей, а если и ловилъ
То это для того, чтобы немного
Себя развлечь, и сплинъ, который нажилъ
Подъ старость при дворѣ, воспоминань-
емъ

О свѣтлыхъ дняхъ минувшаго разсѣять.

В. А. Жуксвсній.

ІІІ


СКАЗКА

• і

О СЫНѢ ЕГО ИВАНѢ ЦАРЕВИЧѢ, О ХИТРОСТЯХЪ
КОІЦЕЯ БЕЗСМЕРТНАГО, И О ПРЕМуДРОСТИ МАРЬИ
ЦАРЕВНЫ, КОЩЕЕВОЙ ДОЧЕРИ.

/Х^илъ былъ царь Берендей, до ко-
лѣнъ борода. Ужъ три года
Былъ онъ женатъ, и жилъ въ согласьи
съ женою; по все имъ
Богъ дѣтей не давалъ, и было царю то
прискорбно.

Нужда случилась царю осмотрѣть свое
государство;

Онъ простился съ царицей, и восемь мѣ-
сяцевъ ровно
Пробылъ въ отлучкѣ. Девятый былъ мѣ-
сяцъ въ исходѣ когда онъ,
Къ царской столицѣ своей подъѣзжая, на
полѣ чистомъ
Въ знойный день отдохнуть разсудилъ;
разбили палатку;

*	ъ 1
Душно стало царю подъ палаткой, и смерть
захотѣлось

Выпить студеной воды. Но поле было без-
водно...

Какъ быть, что дѣлать? А плохо при-
ходитъ; вотъ онъ рѣшился

Самъ объѣхать все поле: авось попадет-
ся на счастье

Гдѣ-нибудь ключъ. Поѣхалъ и видитъ
колодезь. Поспѣшно

Спрянувъ съ копя, заглянулъ онъ въ не-
го:. онъ полонъ водою

Вплоть до самыхъ краевъ; золотой на
поверхности ковшикъ

Плаваетъ. Царь Берендей поспѣшно за
ковшикъ—не тутъ-то

Было; ковшикъ прочь отъ руки. За ян-
тарную ручку

Царь съ нетерпѣньемъ, то правой рукою,
то лѣвой хватаетъ

Ковшикъ; по ручка, проворно виляя и
и вправо и влѣво,

Только-что дразнитъ царя, и никакъ не
дается.

Что за причина? Вотъ онъ, выждавши
время, чтобъ ковшикъ

Сталъ па мѣсто, хвать его разомъ спра-
ва и слѣва—
Какъ бы не такъ! Изъ рукъ ускользнув-
ши, какъ рыбка, нырнулъ онъ
Прямо на дно колодца, и снова потомъ
на поверхность
Выплылъ, какъ будто' ни въ чемъ не бы-
вало. Постой же! (подумалъ
Царь Берендей) я напьюсь безъ тебя, и,
не долго сбираясь,
Жадно прильнулъ онъ губами къ водѣ,
и струю ключевую
Началъ тянуть, не заботясь о томъ, что
въ водѣ утонула

Вся его борода. Напившись вдоволь, под-
нять онъ

Голову хочетъ... апъ нѣтъ, погоди! не
пускаютъ- и кто-то

Царскую бороду держитъ. Упершись въ
ограду колодца,
Силится онъ оторваться, трясетъ, вертитъ
головою—

Держитъ его да и только. «Кто тамъ?
пустите!» кричитъ онъ.

Нѣтъ отвѣта; лишь страшная смотритъ
со дна образина:

Два огромные глаза горятъ, какъ два изумг •
РУДа;

Ротъ, разинутый, чуднымъ смѣхомъ смѣ-
ется; два ряда
Крупныхъ жемчужинъ свѣтятся въ немъ,
и языкъ, межъ зубами
Выставись, дразнитъ цари; а въ бороду
впутались крѣпко
вмѣсто пальцевъ клешни. И вотъ нако-
нецъ сиповатый
Голосъ сказалъ изъ воды: «не трудись,
царь, понапрасну;

Я тебя ।не пущу. Если же хочешь па во-
лю,
Дай мнѣ то, что есть у тебя, и чего 'ты
по знаешь».
іЦарь подумалъ: чего-жъ я не знаю? Я,
кажется, знаю
’Всё! П онъ отвѣчалъ образинѣ: изволь,
я согласенъ.
«Ладно!» Опять сиповатый послышался
голосъ; «смотри же,
Слово держи, чтобъ себѣ не нажить ни
попрека, ни худа».

-Оъ этимъ словомъ исчезли клешни; обра-
зина пропала.

Честную выручивъ бороду, царь отрях-
нулся, какъ гоголь
Всѣхъ придворныхъ обрызгалъ,- и вс’
царю поклонились*
Сѣвъ па коня, онъ поѣхалъ; и долго ли.
мало ли ѣхалъ,,
Только ужъ вотъ онъ близко столпцы;
на встрѣчу толпами
Сыплетъ народъ, и пушки палятъ, и на
всѣхъ колокольняхъ
Звонъ. И царь подъѣзжаегь къ своимъ
златоверхимъ палатамъ—
Тамъ царица стоитъ на крыльцѣ и ждетъ;
и съ царицей
Рядомъ первый министръ: на рукахъ онъ
своихъ парчевую
Держитъ подушку; на ней же младенецъ,
прекрасный какъ свѣтлый
Мѣсяцъ, въ пеленкахъ колышется. Царь
догадался и ахнулъ.

«Воть опо то, чего я не зналъ! Уморилъ
ты, проклятый
Демонъ, меня!» Такъ онъ подумалъ и
горько, горько заплакалъ.

Всѣ удивились, но слова никто не про-
молвилъ. Младенца

На руки взявши, царь Берендей любо-
вался имъ долго,
Самъ его взнесъ на крыльцо, положилъ
въ колыбельку и горе
Скрывъ про себя, по прежнему царство-
вать началъ. О тайпѣ
Царской никто не узналъ; но всѣ при-
мѣчали, что крѣпко
Царь былъ печаленъ—онъ все дожидал-
ся: вотъ придутъ за сыномъ;

Днемъ онъ покоя не зналъ, и сна не
вѣдалъ онъ ночью.

Время однако текло, а никто не являл-
ся. Царевичъ

Росъ не по днямъ—по часамъ, и сдѣ-
лался чудо-красавецъ.

Вотъ наконецъ и царь Берендей о томъ,
что случилось,
Вовсе забылъ... но другіе не такъ за-
бывчивы были.

Разъ царевичъ, охотой въ лѣсу забав-
ляясь, въ густую

Чащу заѣхалъ одинъ. Онъ смотритъ:
все дико; поляна:

Черныя сосны кругомъ; па полянѣ дуп-
листая липа.

Вдругъ зашумѣло въ дуплѣ; опъ гля-
дитъ: вылѣзаетъ оттуда
Чудный какой-то старикъ, съ бородою
зеленой, съ глазами
Также зелеными. «Здравствуй, Иванъ ца-
ревичъ», сказалъ онъ,
«Долго тебя дожидалися мы, пора бы насъ
вспомнить».

Кто ты? царевичъ спросилъ.—«Объ этомъ
послѣ; теперь же
Йотъ что ты сдѣлай: отцу своему, царю
'	Берендею,

Мой поклонъ отнеси, да скажи отъ меня:
не пора ли,
Царь Берендей, должокъ заплатить? Ужъ
давно миновалось
Время. Онъ самъ остальное пойметъ. До
свиданья».—И съ этимъ
Словомъ исчезъ бородатый старикъ. Иванъ
же царевичъ
Въ крѣпкой думѣ поѣхалъ обратно изъ
темнаго лѣса.

Вотъ онъ къ отцу своему, царю Берен-
дею, приходитъ.
«Батюшка царь-государь», говорить онъ:
«со мною случилось
Чудо». И онъ разсказалъ о томъ, что
видѣлъ и слышалъ.

Царь Берендей поблѣднѣлъ, какъ мерт-
вецъ. «Бѣда, мой сердечный
Другъ, Иванъ царевичъ!» воскликнулъ
онъ, горько заплакавъ.
«Видно, пришло намъ разстаться!...» И
страшную тайпу о данной
Клятвѣ сыну открылъ онъ. «Не плачь, не
крушися, родитель,
Такъ отвѣчалъ Иванъ царевичъ; бѣда не
велика.
Дай мнѣ копя; я поѣду; а ты меня до*
жндайся;

Тайпу держи про себя, чтобъ о ией здѣсь
никто не провѣдалъ,
Даже сама государыня-матушка. Если-
жъ назадъ я
Къ вамъ по прошествіи цѣлаго года не
буду, тогда ужъ
Знайте,что нѣтъ па свѣтѣ меня».—Сна-
рядили, какъ должно
Въ путь Ивана царевича. Далъ ему царь
золотыя
Латы, мечъ и коня воронаго; царица съ
мощами
Крестъ па шею надѣла ему; отпѣли мо-
лебенъ;

Нѣжно потомъ обнялися; поплакали...

Съ Богомъ! поѣхалъ
Въ путь Иванъ царевичъ. Что-то съ
нимъ будетъ? Ужъ ѣдетъ
День онъ, другой и третій; въ исходѣ
четвертаго—солнце
Только успѣло зайти—подъѣзжаетъ онъ
къ озеру; гладко
Озеро то, какъ стекло; вода наравнѣ съ
берега мн;
Все въ окрестности пусто; румянымъ ве-
чернимъ сіяньемъ
Воды покрытыя гаснуть, и въ нихъ от-
разился зеленый
Берегъ и частый тростникъ—и все какъ
будто бы дремлетъ;
Воздухъ не вѣетъ; тростинка не тронет-
ся; шороха въ струйкахъ
Свѣтлыхъ не слышно. Иванъ царевичъ
смотритъ, и что же
Видитъ онъ? Тридцать хохлатыхъ, сѣ-
ренькихъ уточекъ подлѣ
Берега плаваютъ; рядомъ тридцать бѣ-
лыхъ сорочекъ
Подлѣ воды на травкѣ лежать. Осторож-
но поодаль
Слѣзь Иванъ царевичъ съ коня; высокой
травою
Скрытый, подползъ, и одну изъ бѣлыхъ
сорочекъ тихонько
Взялъ; лотомъ угнѣздился въ кустѣ до-
жидаться, что будетъ:
Уточки плаваютъ, плещутся въ струй-
кахъ: играютъ, ныряютъ...

Вотъ наконецъ, поигравъ, понырявъ, по-
плескавшись, подплыли
Къ берегу; двадцать девять изъ нихъ,
подбѣжавъ съ перевалкой
Къ бѣлымъ сорочкамъ, бземь ударились,
всѣ обратились
Въ красныхъ дѣвицъ, нарядились, пор-
хнули и разомъ исчезли.
Только тридцатая уточка, на берегъ выд-
ти не смѣя,
Взадъ и впередъ одна одинеіпенька съ
жалобнымъ крикомъ
Около берега бьется; съ робостью вытя-
нувъ шейку,
Смотритъ туда и сюда, то вспорхнетъ,
то снова присядетъ...

Жалко стало Ивану царевичу. Вотъ онъ
выходить

Къ ней изъ-за кустика; глядь.—а она
ему человѣчьимъ
Голосомъ вслухъ говорить: Иванъ царе-
ревичъ, отдай мнѣ
Платье мое, я сама тебѣ пригожуся. Онъ
съ нею
Спорить не сталъ, положилъ на травку
сорочку, и скромно
Прочь отошедши, сталъ за кустомъ. Вспор-
хнула па травку

Уточка. Что же вдругъ видитъ Иванъ
царевичъ? Дѣвица
Въ бѣлой одеждѣ стоить передъ нимъ,
молода и прекрасна
Такъ, что ни въ сказкѣ сказать, ни пе-
ромъ описать, и, краснѣя,
Руку ему подаетъ, и потупивъ стыд-
ливыя очи,
Голосомъ звонкимъ, какъ струны, ому
говоритъ: благодарствуй,
Добрый Иванъ царевичъ, за то, что ме-
ня ты послушалъ,
Тѣмъ ты себѣ самому услужилъ, но и
мною доволенъ
Будешь: я дочь Кощея безсмертнаго,
Марья Царевна;
Тридцать насъ у него дочерей молодыхъ.

Подземельнымъ
Царствомъ владѣетъ Кощей. Онъ Давно
ужъ тебя поджидаетъ
Въ гости и очень сердить; но ты не пе-
кись, не заботься,
('дѣлай лишь то, что я тебѣ посовѣтую.

Слушай:

Только завидишь Кощея Царя, упади па
колѣна,
Прямо къ нему поползи; затопаетъ онъ—
не пугайся;

Станетъ ругаться—не слушай; ползи да
и только; что послѣ
Будетъ, увидишь; теперь же пора намъ.—
И Марья царевна
Въ землю ударила маленькой ножкой сво-
ей; разступилась
Тотчасъ земля, и они вмѣстѣ въ подзем-
ное царство спустились.
Видятъ дворецъ Кощея безсмертнаго; вы-
сѣченъ былъ онъ
Весь изъ карбункула камня, и йрче не-
беснаго солнца
Все подъ землей освѣщалъ. Иванъ царе-
вичъ отважно
Входить: Кощей сидитъ на престолѣ въ
свѣтлой коронѣ;

Блещутъ глаза какъ два изумруда; руки
съ клешнями.

Только завидѣлъ его вдалекѣ, тотчасъ на
колѣни
Сталъ Иванъ царевичъ. Кощей же зато-
палъ; сверкнуло
Страшно въ зеленыхъ глазахъ, и такъ
закричалъ онъ, что своды
Царства подземнаго дрогнули. Слова Марьи
царевны
Вспомни, поползъ па корачкахъ Иванъ
царевичъ къ престолу;

Царь шумитъ, а царевичъ ползетъ да
ползетъ. Напослѣдокъ
Стало царю и смѣшно: «добро ты, про-
казникъ», сказалъ онъ,
«Если тебѣ удалося Меня разсмѣшить, то
5	съ тобою
Ссоры теперь заводить я не стану. Ми-
лости просимъ
Къ намъ въ подземельное царство; но
знай за твое ослушанье
Долженъ ты намъ отслужить три службы;
сочтемся мы завтра,
Нынѣ ужъ поздно; поди». Тутъ два при-
дворныхъ проворно
Подъ руки взяли Ивана царевича очень
учтиво,
Съ нимъ пошли въ покой, отведенный
ему, отворили
Дверь, поклонились царевичу въ поясъ,
ушли, и остался
Тамъ онъ одинъ. Беззаботно онъ легъ на
постелю, и скоро
Сномъ глубокимъ заснулъ. На другой
день рано по утру
Царь Кощей къ себѣ Ивана царевича
кликнулъ:
«Ну, Иванъ царевичъ», сказалъ онъ,
«теперь мы посмотримъ,
Что-то искусенъ ты дѣлать? Изволь, на-
примѣръ, намъ построить
Нынѣшней ночью дворецъ: чтобъ кровля
была золотая,
Стѣны изъ мрамора, окна хрустальныя;
вкругъ регулярный
Садъ и въ саду пруды съ карасями; ес-
ли построишь
Этотъ дворецъ, то нашу царскую милость
заслужишь;

Еслиже нѣть, то прошу не пенять .. го-
ловы не удержишь!»—
Ахъ ты, Кощей окаянный, Иванъ царе-
вичъ подумалъ,
Вотъ что затѣялъ, смотри пожалуй! Съ
тяжелой кручиной
Онъ возвратился къ себѣ, и Сидитъ при-
горюяясь; ужъ вечеръ;
Вотъ блестящая пчелка къ его подлетѣла
окошку,
Бьется объ стекла—и слышитъ онъ го-
лосъ: впусти! Отворилъ онъ
Дверку окошка, пчелка влетѣла и вдругъ
обернулась
Марьей царевной. Здравствуй, Иванъ ца-
ревичъ; о чемъ ты
Такъ призадумался?—«Нехотя будешь за-
думчивъ», сказалъ онъ,
«Батюшка твой до моей головы добирает-
ся».—Что же
Сдѣлать рѣшился ты?—«Что? ничего.

Пускай его сниметъ
Голову; двухъ смертей не видать, одной
не минуешь».—
Нѣтъ, мой Милый Иванѣ царевйчъ, не
должно терять ламъ
Бодросітіь То Лй бѣда? Бѣда Впереди; не
печалься;

Утро вечера, йнаешь ты самъ, мудренѣе:
ложися
Спать, а завтра поранѣе встать; ужъ
дворецъ твой построенъ
Будетъ; ты жъ только ходи съ молот-
комъ, да постукивай въ стѣну.

Такъ все и сдѣлалось. Утромъ, пи свѣтъ
ни заря, изъ каморки
Вышелъ Иванъ царевичъ... глядитъ, а
дворецъ уже построенъ,
Чудный такой, что сказать не возможно.

Кощей изумился;

Вѣрить не хочетъ глазамъ. «Да ты хит-
рецъ не нашутку,
Такъ онъ сказалъ Ивану царевичу; ви-
жу, ты ловокъ
На руку; вотъ мы посмотримъ, также
ли будешь догадливъ?

Тридцать есть у мена дочерей, прекрас-
ныхъ царевенъ.

Завтра я всѣхъ ихъ рядомъ поставлю,
п долженъ ты будешь
Три раза мимо пройти, и въ третій мнѣ
безъ ошибки
Младшую дочь мою, Марью царевну, уз-
нать; не, узнаешь—
Съ влечь голова! Поди».—.V жъ выду-
малъ, чучела, мудрость,
Думалъ Иванъ царевичъ, сидя подъ ок-
номъ. Не узнать мнѣ
Марью царевну.., какая-жъ тутъ труд-
ность?—А трудность такая,
Молвила Марья царевна, пчелкой влетѣв-
ши, что если
Я не вступлюся, то быть бѣдѣ немину-
емой. Всѣхъ насъ
Тридцать сестеръ, и всѣ на одно мы ли-
цо; и такое
Сходство межъ нами, что самъ отецъ
нашъ только по платью
Можетъ насъ различать.—»Ну что же
мнѣ дѣлать5*»—А вотъ что:
Буду я та, у которой на правой щекѣ
ты замѣтишь
Мошку. Смотри же, будь остороженъ,
вглядись хорошенько,
Сдѣлать'ошибку легко. До свиданья.—II
пчелка исчезла.

Вотъ на другой день опять Ивана царе-
вича кличетъ
Царь Копіей. Царевны ужъ тутъ, и всѣ
въ одинакомъ
Платьѣ рядомъ стоять, потупивъ глаза.
Ну, искусникъ,
Молвилъ Кощей, «изволь-ка пройтиться
три раза мимо
Этихъ красавицъ; да въ третій разъ по-
трудись указать намъ
Марью царевну». Пошелъ Иванъ царе-
вичъ; глядитъ онъ
Въ оба глаза: ужъ подлинно сходство!
И вотъ онъ проходить
Въ первый разъ—мошки нѣть; прохо-
дитъ въ другой разъ—все мошки
Нѣтъ; проходить въ третій, и видитъ—
крадется мошка,
Чуть замѣтно, по свѣжей щекѣ, а ще-
ка-то подъ нею
Такъ и горитъ; загорѣлось и въ немъ,
и съ трепещущимъ сердцемъ:
«Вотъ она, Марья царевна! сказалъ онъ
Кощею, подавши
Руку красавицѣ съ мошкой». Э! Э! да
тутъ примѣчаю,
Что-то нечисто, Кощей проворчалъ на
царевича съ сердцемъ,
Выпучивъ оба зеленые глаза. Правда,
узналъ ты
Марью царевну: но какъ узналъ? Вотъ
тутъ-то и хитрость;
Вѣрно съ грѣхомъ пополамъ. Погоди же,
теперь доберуся
Я до тебя. Часа черезъ три ты опять
къ намъ пожалуй;
Рады мы гостю, а ты памъ свою премуд-
рость на дѣлѣ
Здѣсь покажи: зажгу я соломенку; ты же,
покуда
Будетъ горѣть та соломенна, здѣсь, но
трогаясь съ мѣста,
Сшей мнѣ пару сапогъ съ оторочкой; не
диво; да только
Знай напередъ: не сошьешь—долой го-
лова; до свиданья.

Золъ возвратился къ себѣ Иванъ царе-
вичъ, а пчелка
Марья царевна ужъ тамъ.—Отчего опять
такъ задумчивъ,
Милый Иванъ царевичъ? спросила опа.—
«По неволѣ
Будешь задумчивъ, опъ ей отвѣчалъ.
Отецъ твой затѣялъ
Новую шутку; шей я ему сапоги съ ото-
рочкой;

Развѣ какой я сапожникъ? Я царскій
сынъ; я не хуже
Родомъ его. Кощей онъ безсмертный! ви-
дали мы много
136

Этихі. безсмертныхъ».—Иванъ царевичъ,
да что же ты будешь

Дѣлать?—«Что мнѣ тутъ дѣлать? Шить
сапоговъ я не стану.

Сниметъ онъ голову—чортъ съ нимъ, съ
собакой; какая мнѣ нужда!»
—Нѣтъ, мой милый, вѣдь мы теперь
женихъ и невѣста;

Я постараюсь избавить тебя; мы вмѣстѣ
спасемся,
Или вмѣстѣ погибнемъ. Намъ должно бѣ-
жать: ужъ другаго
Способа нѣтъ.—Такъ сказавъ, на окош-
ко Марья царевна
Плюнула; слюнки въ минуту' примерзли
къ стеклу; изъ каморки
Вышла она потомъ съ Иваномъ цареви-
чемъ вмѣстѣ,
Двери ключемъ заперла, п ключъ далеко
зашвырнула.

За руки взявшись потомъ, они поднялп-
ся, мигомъ
Тамъ очутились, откуда сошли въ под-
земельное царство:
То же озеро, низкій берегъ, мурайчатый,
свѣжій
Лугъ, и, видятъ, по лугу свѣжему' бодро
гуляетъ
Конь Ивана царевича. Только почуялъ
могучій
Конь сѣдока своего, какъ заржалъ, за-
плясалъ и помчался
Прямо къ нему, и примчавшись, какъ
вкопанный въ землю,
Сталъ передъ нимъ. Иванъ царевичъ, не
думая долго,
Сѣлъ па. коня, царевна за нимъ, и пу-
стились стрѣлою.
Царь Кощей въ назначенный часъ посы-
лаетъ придворныхъ
Слугъ доложить Ивану царевичу: что-де
такъ долго
Мѣшкать изволите? Царь дожидается. Слу-
ги приходятъ:
Заперты двери. Стукъ! стукъ! И вотъ
изъ-за двери имъ слюнки,
Словно какъ самъ Иванъ царевичъ, от-
вѣтствуютъ: буду.
Этотъ отвѣть придворные слуги относятъ
Кощею;
Ждать-подождать, царевичъ нейдетъ; по-
сылаетъ въ другой разъ
Тѣхъ же пословъ разсерженный Кощей,
и та же все пѣсня:

Буду; а нѣтъ никого.—Взбѣсился Кощей.

«Насмѣхаться
Чтолп онъ вздумалъ? Бѣгите-же; дверь
разломать и въ минуту
Заворотъ къ намъ притащить неучтивца!*
Бросились слуги...

Двери разломаны... вотъ тебѣ разъ; ни-
кого тамъ, а слюнки
Такъ и хохочутъ. Кощей едва отъ злос-
ти не лопнулъ.

Ахъ онъ воръ окаянный! люди! люди!
скорѣе
Всѣ въ погоню за нимъ!... я всѣхъ пе-
ревѣшаю, если
Онъ убѣжитъ!... Помчалась погоня... Мнѣ
слышится топотъ,
Шепчетъ Ивану царевичу Марья царев-
на, прижавшись
Жаркою грудью къ нему. Онъ слѣзаетъ
съ коня; и припавши
Ухомъ къ землѣ, говорить ей: скачутъ
и близко.—Такъ медлить
Нечего, Марья царевна сказала; и въ ту
же минуту
Сдѣлалась рѣчкой сама, Иванъ царевичъ
желѣзнымъ
Мостикомъ, чернымъ ворономъ конь, а
большая дорога
На три дороги разбилась за мостикомъ.

Быстро погоня
Скачетъ по свѣжему слѣду; по къ рѣч-
кѣ примчавшися, стали
Въ пень Кощеевы слуги: слѣдъ до мос-
тика видѣнъ;
Далѣ-жъ и слѣдъ пропадаетъ, и дѣлится
на три дороги.
Нечего дѣлать, назадъ! Воротились разум-
ники. Страшно
Царь Кощей разозлился, объ ихъ неу-
дачѣ услышавъ.
»Черти! вѣдь мостикъ и рѣчка были они!
догадаться
Можно бы вамъ, дуралеямъ! Назадъ! чтобъ
былъ непремѣнно
Здѣсь онъ!»... Опять помчалась погоня...

Мнѣ слышится топотъ
Шепчетъ опять Ивану царевичу Марья
царевна.
Слѣзъ онъ съ сѣдла, и иринавши ухомъ
къ землѣ, говорить ей:
Скачутъ и близко.—И въ ту же минуту
Марья царевна
Вмѣстѣ съ Иваномъ царевичемъ, съ ни-
ми и копь ихъ, дремучимъ
('дѣлались лѣсомъ; въ лѣсу томъ доро-
жекъ, тропинокъ числа пѣть;
По лѣсу-жъ, кажется, конь съ двумя сѣ-
доками несется.
Вотъ по свѣжему слѣду гонцы примча-
лися къ лѣсу;

Видятъ въ лѣсу скакуновъ и пустились
въ догонку за ними.

Лѣсъ же раскинулся вплоть до входа въ
Кощеево царство.

Мчатся гонцы, а конь передъ ними ска-
четъ;

Кажется, близко; ну только-бъ схватить;
анъ нѣтъ, не дается.

Глядь! очутились они у входа въ Коще-
ево царство,
Въ самомъ томъ мѣстѣ, откуда пусти-
лись въ погоню; и скрылось
Все: ни коня, ни дремучаго лѣсу. Съ
пустыми руками
Снова явились къ Кощею они. Какъ цѣп-
ная собака,
Началъ метаться Кощей.—«Вотъ я-жъ
его плута! коня мнѣ?

Самъ поѣду, увидимъ мы, какъ отъ ме-
ня отвертится!»

Снова Ивану царевичу Марья царевна
тихонько
Шепчетъ: мнѣ слышится топотъ; и сно-
ва онъ ей отвѣчаетъ:

Скачутъ и близко.—Бѣда намъ! вѣдь это
Кощеи мой родитель
Самъ; но у первой церкви граница его
государства;

Далѣе-жъ церкви скакать онъ никакъ не
посмѣетъ. Подай мнѣ
Крестъ твой съ мощами.—Послушавшись
Марьи царевны, снимаетъ
Съ шеи свой крестъ золотой Иванъ ца-
ревичъ, и въ руки
Ей подаетъ, и въ минуту она обратилася
въ церковь,
Опъ въ монаха, а конь въ колокольню,—
и въ ту же минуту
Съ свитою къ церкви Кощей приска-
калъ.—Не видалъ ли проѣзжихъ,
Старецъ честной? онъ спросилъ у мона-
ха . —Сейчасъ проѣзжали
Здѣсь Иванъ царевичъ съ Марьей царев-
ной; входили
Въ церковь они—Спятымъ помолились,
да мнѣ приказали
Свѣчку поставить за здравье твое и те-
бѣ поклониться,
Если ко Мнѣ ты заѣдешь.—Чтобъ шею
сломить имъ проклятымъ!

Крикнулъ Кощей, и, коня повернувъ,
какъ безумный, помчался
Съ свитой назадъ, а примчавшись ДоМой,
пересѣкъ безпощадно
Всѣхъ до единаго слугъ. Иванъ же ца-
ревичъ съ своею
Марьей царевной поѣхали далѣ, уже пе
бояся
Болѣ погони. Вотъ они ѣдутъ шажкомъ;
ужъ склонялось
Солнце къ закату, и вдругъ въ вечер-
нихъ лучахъ передъ ними
Городъ прекрасный. Ивану царевичу смерть
захотѣлось
Въ этотъ городъ заѣхать. Иванъ царе-
вичъ, сказала
Марья царевна, не ѣзди; не даромъ вѣ-
щее сердце
Поетъ го мнѣ: бѣда приключится. — «Че-
го ты боишься,
Марья царевна? Заѣдемъ туда на мину-
ту; посмотримъ
Городъ, потомъ и назадъ.»—Заѣхать не
трудно да трудно
Выѣхать будетъ. Но быть такъ! ступай,
а я здѣсь останусь
Бѣлымъ камнемъ лежать у дороги; смот-
ри же, мой милый,
Будь остороженъ: царь и царица и дочь
ихъ царевна
Выдуть на встрѣчу тебѣ н съ нпми прек-
расный младенецъ

I
Будетъ; младенца того не цѣлуй: поцѣлу-
ешь, забудешь
Тотчасъ меня; тогда и я не останусь на
свѣтѣ,
Съ горя умру, и умру отъ тебя. Вотъ
здѣсь у дорогп
Буду тебя дожидаться я три дни; когда
же на третій
День не придешь... но прости, поѣз-
жай.—И въ городъ поѣхалъ.
Съ нею простяся, Иванъ царевичъ одинъ.

У дороги
Бѣлымъ камнемъ осталася Марья царев-
на. Проходить
День, проходитъ другой, напослѣдокъ про-
ходитъ и третій—
Пѣть Ивана царевича. Бѣдная Марья ца-
ревна!
Онъ не исполнилъ ея наставленья; въ го-
родѣ вышли
Встрѣтить его и царь, и царица, и дочь
ихъ царевна;
Выбѣжалъ съ ними прекрасный младенецъ,
мальчикъ-кудряшка.
Живчикъ, глазенки какъ ясныя звѣзды;
и бросился прямо
Въ руки Ивану царевичу; онъ его же
красотою
Такъ былъ плѣненъ, что, умъ потерявши,
въ горячія щеки
Началъ его цѣловать; и въ эту минуту
затмилась
Память его, и онъ позабылъ о Марьѣ ца-
ревнѣ.

Горе взяло ее. «Ты покинулъ меня, такъ
п жить мнѣ
Не зачѣмъ болѣ». И въ то же мгновенье
изъ бѣлаго камня
Марья царевна въ лазоревый цвѣтъ по-
.	левой превратилась.

Здѣсь у дороги останусь, авось мимохо-
домъ затопчетъ
Кто-нибудь въ землю меня, сказала она,
и росинки
Слезъ на листкахъ голубыхъ заблистали.

Дорогой въ то время
Шелъ старикъ; онъ цвѣтокъ голубой у
дороги увидѣлъ;

Нѣжной его красотою плѣнясь, осторож-
но онъ вырвалъ
Съ корнемъ его, и въ избушку свою пе-
ренесъ, и въ корытце
Тамъ посадилъ и прлрлъ водой, и за ми-
лымъ цвѣточкомъ

Началъ ухаживать. Что же случилось?
Съ той самой минуты
Все не по-старому стало въ избушкѣ;
чудесное что-то
Начало дѣяться въ ней: нросдется ста-
рикъ—а въ избушкѣ
Все ужъ, каръ надобно, прибрано; нѣтъ
нигдѣ ни пылинки.

Въ полдень придетъ онъ домой—а обѣдъ
ужъ состряпанъ и чистой
Скатертью столъ ужъ накрытъ, садися
и ѣпіь на здоровье.

Онъ дивился, цс зналъ, что подумать;
ему на послѣдокъ
Стало и страшно, и онъ у одной воро-
жейки старушки
Началъ совѣта просить, что дѣлать. А
вотъ что ты сдѣлай,
Такъ отвѣчала ему ворожейка: встань ты
до первой
Ранней зари, пока пѣтухи не пропѣли,
и въ оба
Глаза гляди: что начнетъ въ избушкѣ
твоей шевелиться,
То ты вотъ этимъ платкомъ и накрой.

Что будетъ увидишь.

Цѣлую ночь, напролетъ старикъ проле-
жалъ па постелѣ.

Глазъ не смыкая. Заря занялася и стало
въ избушкѣ
Видно, и видитъ онъ вдругъ, что цвѣтокъ
голубой встрепенулся,
Съ тонкаго стебля спорхнулъ, и началъ
летать по избушкѣ;

Все между тЬмъ по мѣстамъ становилось,
повсюду сметалась
Пыль, и огонь разгорался въ печуркѣ.
Проворно съ постели
Прянулъ старикъ и накрылъ цвѣточекъ
платкомъ, и явилась
Вдругъ предъ глазами его красавица Марья
царевна.

—Что ты сдѣлалъ? сказала она: зачѣмъ
возвратилъ ты
Жизнь мнѣ мою? Женихъ мой, Иванъ
царевичъ прекрасный
Бросилъ меня, и я имъ забыта.—»Иванъ
твой царевичъ
Женится иыньче. Ужъ свадебный пиръ
приготовленъ, и гости
Съѣхались всѣ.»—Заплакала горько Марья
царевна;

Слезы потомъ отерла; потомъ, въ сара-
фанъ нарядившись.

Въ городъ крестьянкой пошла. Приходить
на царскую кухню;
Бѣгаютъ тамъ повара въ колпакахъ и фар-
ту хахъ бѣлыхъ;
Шумъ, возня, стукотня. Вотъ Марья ца-
ревна, приближавъ
Къ старшему повару, съ видомъ умиль-
нымъ и сладкимъ, какъ флейта,
Голосомъ молвила: поваръ, голубчикъ пос-
лушай, позволь мнѣ
Свадебный спечь пирогъ для Ивана ца-
ревича.—Поваръ,
Занятый дѣломъ, съ досады хотѣлъ ог-
рызнуться; но слово
За мерло вдругъ у него на губахъ, когда
онъ увидѣлъ
Марью царевну; и ей отвѣчалъ онъ съ
привѣтливымъ взглядомъ:
«Въ добрый часъ, дѣвица красавица; все,
что угодно,
Дѣлай; Ивану царевичу самъ поднесу я
пирогъ твой.»

Вотъ пирогъ тотъ испеченъ; а званные
гости, какъ должно,
Всѣ ужъ сидятъ за столомъ и пируютъ.
Услужливый поваръ
Важно огромный пирогъ на узорномъ се-
ребряномъ блюдѣ
Ставить на столъ передъ самымъ Иваномъ
царевичемъ; гости
Всѣ удивились увидя инрогъ. Но лишь
только верхушку
Срѣзалъ съ пего Иванъ ДаревичЪ—Пойое
чудо!

Сизый голубъ съ бѣлой гОлубкОй Порх-
нули оттуда.

Голубь по столу ходитъ; голубка з* нймъ,
и воркуетъ:

Голубь, мой голубь, постой не бѣгй; обо
мнѣ ты забудешь

Такъ, какъ Иванъ царевичъ забылъ о
Марьѣ царевнѣ!

Ахнулъ Иванъ царевичъ, то слово голуб-
ки услышавъ;

Онъ вскочилъ, какъ безумный, и кинул-
ся въ дверь, а за дверью
Марья царевна стоитъ ужъ и ждетъ. У
крыльца же
Копь вороной съ нетерпѣнья, осѣдланный,
взнузданный, пляшетъ.

Нечего медлить; поѣхалъ Иванъ царевичъ
съ своею

Марьей царевной; ѣдутъ, да ѣдутъ; и
вотъ пріѣзжаютъ

Въ царство царя Берендея онй. И царь
м царица
Приняли ихъ съ весельемъ такимъ, что
такого веселья
Видомъ не впдііно, слыхомъ не слыхано.

Долго не стали
Думать, честнымъ паркомъ, да за свадеб-
ку; съѣхались гости,
Свадебку сыграли: я тамъ былъ, тамъ
медъ я и пиво
Пилъ: по усамъ текло, да въ ротъ не
попало. И все тутъ.

В. А. Жуковскій.
ПРАВДА.

а-------

хъ ты гой оси, иравда-ма-
тушка,
Велика ты, правда, широ-
ка стоишь!

Ты горами поднялась до
поднебесья,
Ты степями, государыня,

раскинулась,

Ты морями разлилася синими,
Городами изукрасилась людными,
Разрослася лѣсами дремучими!

Ие объѣхать кругомъ тебя во-сто лѣтъ,
Посмотрѣть на тебя—шапка валится!

Выѣзжало семеро братіевъ,

Семеро выѣзжали добрыхъ молодцевъ,
Посмотрѣть выѣзжали молодцы
Каково она, правда, па свѣтѣ живетъ?
А и много про нее говорено,
А и много про нее писано,
А и много про нее лыгано.

Поскакали добры молодцы,
Всѣ семеро братьевъ удалыхъ,
И подъѣхали къ правдѣ со семи концовъ,
И увидѣли правду со семи сторонъ.

Посмотрѣли добры мблодцы,
Покачали головами удалыми,
И вернулись на свою родину.
А вернувшись на свою родину,
Всякъ разсказывалъ правду по-своему:
Кто горой называлъ ее высокою,
Кто городомъ люднымъ торговымъ,
Кто моремъ, кто лѣсомъ, кто степію.

И поспорили братья промежъ собой,
П вымали мечи булатные

И рубили другъ друга до смерти,
И рубяся, корились, ругалися,
И братъ брата звалъ обманщикомъ.
Наконецъ полегли до единаго
Всѣ семеро братьевъ удалыхъ.

Умирая-жъ, каждый сыну наказывалъ,
Рубитися наказывалъ дб смерти,
Полегти за правду за истину.

Тожъ и сынъ сыну наказывалъ,
И доселѣ ихъ внуки рубятся,
Всѣ рубятся за правду за истину,
На великое себѣ разореніе.

А сказана прцтча не въ осужденіе,
Не въ укоръ сказана—въ поученіе,
Людямъ добрымъ въ уразумѣніе.

А. Толстой.
ПАНТЕЛЕИ ЦѢЛИТЕЛЬ.

антелсй-государь ходитъ пб-
полю;

И цвѣтовъ и травъ ему пб-
поясъ;

И всѣ травы предъ нимъ
расту йаютсй,
И цвѣты всѣ ему покло-
няТотся.

И онъ знаетъ ихъ сй’лы сокрытыя,
Всѣ благія и всѣ ядовитыя;

11 всѣмъ добрымъ ойъ травамъ, певрсд-
НЫЙМ'Ь,
Отвѣчаетъ поклономъ иривѣтпЫимъ,
А которы ростутъ виноватыя,
Тѣмъ онъ палкой грозитъ суковатою.

По листочку съ благихъ собираетъ онъ
11 мѣшокъ ими свой ігапоЛйяегь онъ,
И на хворую братію бѣдную
Изъ нихъ зеліе варитъ цѣлебное.

Гу сударь Пантелей!

Ты и насъ пожалѣй!

Свой чудесный елей
Въ наши раны излей,
Въ наши многія раны сердечныя!
Есть межъ нами душою увѣчные,
Есть и разумомъ тяжко болящіе,
Есть глухіе, нѣмые, пезрящіе,
Опоенные злыми отравами,
Помоги имъ своими ты травами!

А еще, государь,—

Чего не было встарь—
И такіе межъ насъ попадаются,
Что лечепіемъ всякимъ гнушаются.
Они звона не терпятъ гуслярнаго,
Подавай имъ товара базарнаго!
Все, чего имъ не взвѣсить, не смѣрити,
Все, кричатъ они, надо похѣрити!
Только то, говорятъ, и дѣйствительно,
Что для нашего тѣла чувствительно;
И пріемы у нихъ дубоватые,
И ученье-то ихъ грязноватое!

И на этихъ людей;
Государь Пантелей,
Палки ты не жалѣй
Суковатыя!

А. Толстой.
ЖИВАЯ СВИРѢЛЬ.

дали жилья и всѣхъ дорогъ,
въ степи,
Гдѣ пахнетъ такъ клубни-
кой васильками,
И то желтѣетъ все отъ сонъ-
травы,

То ало все отъ мака да горошка,

Жилъ пасѣчникъ съ женою и дѣтьми.
Раздолье—степь, лѣнись себѣ на волѣ.
Онъ такъ и дѣлалъ, думалъ да курилъ
Лежалъ въ тѣни прохладной шалаша,
А па зарѣ стрѣлялъ гусей да утокъ.
Не спорилъ онъ съ хозяйкою сердитой,
Не выходилъ изъ пасѣки отъ пчелъ
И напролетъ всѣ дни лежалъ въ травѣ
Въ полудремотѣ, глядя въ синій воздухъ..
А въ воздухѣ недвижно и неслышно,
Какъ сонные, какъ пьяные отъ жара,
ІБв

Предъ йийъ висѣли мошки, комары,
Шмели сновали, золотыя мухи,
И гуломъ струнъ звенѣли въ ульяхъ
пчелы...

Разъ позвала дѣтей своихъ хозяйка,
Двухъ дочерей, да сына—невеличку
И такъ сказала имъ: «ступайте, дочки,
«Вонъ за курганомъ, у ручья лѣсокъ,
«Грибы поспѣли, ягода-клубника,
«Да кстати ножъ возьмите, лыкъ нарѣжьте,
«И будетъ вамъ по лентѣ на сестру».
Меныпая дочь взяла на руки брата
И весело пошла къ кургану въ лѣсъ.
Дочь старшая—была то баловница,
Любимица и нѣженка въ семьѣ—
Надулася, въ сердцахъ взяла лукошко,
Лѣниво, чуть бредя, пошла къ опушкѣ,
Легла въ камышъ, свернулась и заснула...
И снится ей, что у сестры въ косѣ
Двѣ ленты, у нея-жъ на шеѣ лыко.
Вотъ дочь меньшая набрала грибовъ
Наѣлась ягодъ, брата угостила,
И видитъ: яблонька невдалекѣ,
На яблонѣ-жъ два яблока такія,
Что чудо, сочныя, да золотыя.

Сорвавъ находку, дѣвочка тайкомъ
Отъ брата—прыть въ кусты и убѣжала.
Подъ лѣсомъ, слышитъ, ей кричать сестра:
15?

— «Постой, куда спѣшишь, домой ус«
нѣешь—

«Сядь—я Тебѣ головку расчешу»...
Сетра послушалась, къ сестрѣ присѣда
И, утомленная, заснула скоро,
Увидѣла завистница находку.

«Какія яблоки—вотъ чудо! спитъ ду-
рышка».

И въ сердце ножъ сестра сестрѣ вот-
кнула...

Не пикнула, бѣдідакд, а убійца
Въ тростникъ ее стащила и домой
Вернулась, хвастая своей находкой...

— «А гдѣ-жъ сестра?» спросилъ отецъ—
«Не знаю,

«И какъ мнѣ знать! мы порознь съ ней
ходили».

Искала мать, искали всѣ,—напрасно...
«Звѣрь утащилъ, на то знать Божья
воля»...

Погоревали такъ, потолковали,
Года прошли и бѣдную забыли*

Вотъ и подросъ, сталъ бѣгать братъ
убитой,

А надъ ея костьми—какъ лѣсъ, камышъ
ПІумцгь, звенитъ, и чуть цодуетъ вѣтеръ,
Въ сто голосовъ такъ жалобно поетъ.

За слышалъ звуки тѣ однажды мальчикъ,
Пошелъ къ ручью, нагнулъ и Срѣзалъ
стволъ,
Очистилъ, навертѣлъ съ боковъ отверстій,
Къ губамъ поднесъ—и та свирѣль запѣла,
Какъ оживленная, такую пѣсню:

«Потише, тише, братецъ, играй,
«Не рази сердца моего въ край!
«Меня сестрица сгубила,
«Ножъ въ мое сердце вонзила,
«За клубочекъ

«Ягодъ,
«За золотое яблочко!»

Услышалъ тѣ слова отецъ, поднесъ
Свирѣль къ губамъ, и та опять запѣла:

«Потише, тише, отецъ, играй—
«Не рази сердца моего въ край!
«Меня сестрица сгубила,
«Ножъ въ мое сердце вонзила,
«За клубочекъ

«Ягодъ,
«За золотое яблочко!»

О чудѣ томъ узнали на селѣ,
Сбѣжалися люди, требуютъ убійцу,
И у нея въ рукахъ свирѣль запѣла:
«Потише, тише, сестра играй,
«Не рази сердца моего въ край!
«Меня сестра сгубила,
«Ножъ въ мое сердце вонзила,
«За клубочекъ
«Ягодъ,
«За золотое яблочко!»
Народъ убійцу осудилъ на смерть.
Онъ привязалъ ее къ хвосту коня
И такъ пустилъ его по вольной степи.
И гдѣ сестра безжалостная грудью
Ударилась, тамъ выросъ тернъ колючій;
Гдѣ русою ударилась косою,
Тамъ забѣлѣла сплошь ковыль-трава;
А гдѣ рукой ударилась грѣховной,
Тамъ протянулись черныя могилы...
Мать бросилась за дочкою любимой,
Да какъ взглянула, такъ и замерла:
Въ степь отъ кургана руки протянула
И обратилась въ темнолистый яворъ ..

Г. П. Данилевскій.
СМОЛЯНОЙ БЫЧОКЪ.

илъ да былъ старикъ съ
Ста^хою.
Вотъ старуха и давай
просить:

—«Ты слѣпи Мнѣ, дѣдъ,
слѣпи бычка,
«Изъ смолы, изъ вару

чернаго!

Какъ слѣпилъ старухѣ дѣдъ бычка,
Гнала въ степь она пасти его;

Подъ ракитою садилася,

Начинала приговаривать:

«Ты пасись, бычокъ, по выгону,
«Пряжу я тѣмъ часомъ выпряду;
«Ты пасись, пасись по травушкѣ,
«По муравушкѣ-дубравушкѣ!»
Поплелась старуха съ выгону.

Изъ-за темныхъ горъ медвѣдь бѣжитъ,
Раскричался, разаукался:

— «Кто тутъ ходить, кто такой,
«Отвѣчай передо мной!»

Смоляной бычокъ въ отвѣта ому:
— «Такъ и такъ, бычокъ я маленькій,
«Изъ простого вару сложенный!»
Говоритъ медвѣдь, подумавши:

—«Коль бычокъ ты пе простой.

«Коль и вправду смоляной,
«Дай смолы ты мнѣ комокъ
«Позамазать рваный бокъ!»
Смоляной бычокъ на эту рѣчь
Не перечитъ, соглашается.

Принялся медвѣдь смолу сдирать
И зявязилъ зубы вострые...

Смотритъ баба, передъ вечеромъ,
Къ воротамъ бычокъ бѣгомъ бѣжитъ,
Волочётъ медвѣдя бураго.

Увидалъ старикъ, разахался;
Заперъ въ погребъ косолапаго,
А зарей старуха, до свѣту,
Гнала въ поле вновь бычка пасти.

Выбѣгаетъ волкъ изъ темныхъ лозъ,
Сталъ кричать, съ бычка смолу сдирать,
И завязилъ зубы вострые...

Приволокъ бычокъ и сѣраго,
Черезъ день стащилъ къ околицѣ
Онъ лисицу Патрикѣевну,	6
Побродягу и курятницу,
А за ней и зайку бѣлаго,
Скомороха и капустника.

Вотъ когда ихъ понабралося,
Дѣдъ садился передъ погребомъ,
Начиналъ точить на камнѣ ножъ.
Той порой медвѣдь разспрашивалъ:
— «Для чего, чего ты, старый дѣдъ,
«У порога точишь вострый ножъ?»
— «Для того, что шубу зимнюю
«Шить мы со старою задумали!»
— «Ты меня не трогай, дѣдушка!»
Говорилъ медвѣдь изъ погреба:
«Прикачу тебѣ за это я
«Бочку меду, меду чистаго!»
Дѣдъ пускалъ па волю Мишеньку,
Вновь точилъ на камнѣ вострый ножъ.
Сѣрый волкъ изъ ямы спрашивалъ:
— «Для чего, чего ты, старый дѣдъ,
«У порога точишь вострый ножъ?»
—«Для того, что шапку на зиму
«Шить съ старухой мы задумали!»
— «Ты меня не трогай, дѣдушка!»
Говорилъ ему изъ ямы волкъ:
«Ойілачу тебѣ за это я,
«Пригоню табунъ коней степныхъ!»
Дѣдъ пускалъ и волка сѣраго,
Вновь садился ножъ точпть-вострить
На лису онъ Патрикѣевну
И на зайку косолапаго—
Дѣду нужны были о зиму
Рукавицы на морозный день,
На метель, на снѣгъ наушники.
Слезно дѣду оба плакались...
Притащить лисица старому
Всякой птицы вызывалася,
А старухѣ бѣлый заинька
Лентъ, мониста самоцвѣтнаго.

Выпускалъ на волю всѣхъ старикъ,
Самъ садился на завалинку,
Говорилъ съ своей старухою.

Не успѣла зорька ясная
Закатиться за околицу,
Стало слышно: долъ шумитъ, гудитъ,
По горѣ медвѣдь къ околицѣ
Катить бочку меду чистаго,
Гонитъ волкъ табунъ коней степныхъ;
Не успѣлъ туманъ покрыть луга,
Замолчать, заснуть околица,
Стали слышны крики всякіе:
Ко двору лисица хлыстикомъ
Гонитъ куръ, гусей и лебедей;
А ужъ зайка, зайка бѣленькій,
Просто диво сдѣлалъ дивное...

Прибѣжалъ въ село оиъ дальнее
(Посидѣлки хамъ сбиралнся),—
Подъ порогомъ легъ п ну кричать:
— «Охъ, спасите, дѣвки, заиньку,
«Обогрѣйте меня, красныя!»
Взяли дѣвки въ хату заиньку,
Обогрѣли его куцаго.

А когда его на радостяхъ
Нарядили дѣвки красныя
Въ ожерелья, въ лепты алыя
11 въ монисто самоцвѣтное,—
Началъ бѣгать бѣлый заинька,
Да къ окошку ближе, ближе все, '
Поглядѣлъ, прыгнулъ—и былъ таковъ...
Ужъ и гнался-жъ онъ проселками,
Ужъ и гнался-жъ онъ окольными!
Прибѣжалъ къ избѣ запыхавшись,
И давай стучать, въ окно кричать:
— «Отворяй ты двери, бабушка!
«Принимай ты гостя дальняго,
«Гостя дальняго, знакомаго,
«Не съ пустой мошной, съ подарками;
«Полно охать да печалиться,
«Часъ пришелъ и покуражиться!».

Г. П. Данилевскій.
ИВАШКО,

^^илъ-былъ себѣ когда-то дѣдъ да баба,
У нихъ билъ сынъ, но имени Ивашка.
Подросъ онъ, справили ему челнокъ,
И сталъ онъ ѣздить съ удочкой но рыбу.
Отъѣдетъ озеромъ, глядитъ на поплавокъ,
Молчитъ и ждетъ, покамѣстъ рыбка клю-
нетъ.

А въ темной глубинѣ подъ нимъ, вверхъ
дномъ,
Другой челнокъ качайся плыветъ,
На челнокѣ сидитъ другой Ивашко;
И вкругъ него такая тишь да глушь,
Что отъ челна нѣтъ силы оторваться.
Придетъ въ обѣдъ къ нему старуха-мать
И такъ поетъ съ прибрежья рыболову:

«Ивашко мой, Ивашечко,
«Приплынь, приплынь ты къ берегу.
«Я съ слободки пришла,
«Тебѣ ѣсть принесла!»

Услышитъ голосъ матери Ивашко
И такъ поетъ на ласковую рѣчь:
«Плыви, плыви ты, челнокъ,
«Выплывай на бережокъ...
«Ко мпѣ мать пришла,
«Мнѣ ѣсть принесла!»

Заслышала тѣ пѣсни злая вѣдьма
И рѣчью матери изъ-за кустовъ
Ну подзывать на берегъ рыболова.

Ивашко нн гу-гу, узналъ уловку

И про себя въ полголоса поетъ:
«Дальше, дальше ты, челнокъ,
«Не плыви на бережокъ»...

Взбѣсилась вѣдьма, въ кузницу бѣжитъ:
«Кузнецъ, кузнецъ, скорѣй скуй мнѣ
голосъ
«Такой, какой у матери Ивашки!»..
Раздулъ кузнецъ огонь, досталъ клещи,
Нагрѣлъ ихъ, ухватилъ за горло вѣдьмы
И сталъ ковать, причитывая такъ:

«Куйся, куйся, голосъ злой!

«Стань добрѣй,
«Пой нѣжнѣй»...

Вернулась вѣдьма въ лѣсъ, запѣла нѣж-
но,
Въ прибрежный илъ Ивашку заманила,
Въ мѣшкѣ его снесла къ себѣ домой
И такъ Алёнкѣ дочкѣ приказала:
— «Неси дрова, топи скорѣе печь,
«Да жарче протопи мнѣ, баловница!
«Умой, напой и накорми Ивашку,
«И на обѣдъ его зажарь въ печи—
А я пойду провѣтрюся маленько».

Нагрѣла печь Алёнка, накормила
Ивашку и наставила лопату:
«Ну, сердце, полѣзай да погляди,
«Я хорошо ли вытопила печку?»
Прикинулся Ивашко, что не понялъ,
И голову слегка просунулъ въ печь.
«Не такъ!»—Съ лопаты онъ продвинулъ

РУКУ-
«Не такъ!»—Онъ ногу въ печку протя-
нулъ.
«Не такъ, не такъ!»—Такъ какъ же?
я не знаю!
«Ты покажи сама мнѣ напередъ».

Бочкомъ Алёнка сѣла на лопату,
Ивашко—толкъ ее, приперъ заслонкой,
Да за порогъ, и на осину взлѣзъ.
Приходитъ вѣдьма, дочь Алёнку съѣла
И начала внизъ ио горѣ кататься:

«Покачусь, повалюсь,

Закусивъ мясцомъ Ивашки!»
Ивашко ей на тѣ слова съ осины:

«Покатись, повались,
«Закусивъ мясцомъ Аленки!»
«Что-бъ это было?»—мыслитъ людоѣдка
И говоритъ, покатываясь вновь:
«Покачусь, повалюсь,
«Закусивъ мясцомъ Ивашки!»
А мальчикъ ей съ осины тожъ въ от-
вѣтъ:
«Покатись, повались,
«Закусивъ мясцомъ Алёнки!»

Завыла вѣдьма, кинулась къ осинѣ
И пу ее въ безсильной злобѣ грызть.
Грызетъ она, Ивашко-жъ видитъ—гуси
Летятъ, и ихъ съ вершины сталъ про-
сить:

«Гуси-гуси, лебедята,
«Дайте мнѣ свои крылата!
«.Ѵпесите вы скорѣй
«Меня къ матери моей!

«Тамъ мы будемъ въ волѣ жить,
«Сытно ѣсть, медъ-пиво пить!»
Но гуси надъ Ивашкой пролетаютъ
И такъ ему изъ облаковъ въ отвѣтъ:
«Пускай тебя возьмутъ иные гуси!»
Тѣмъ часомъ вѣдьма зубъ переломила
И къ кузнецу на слободу бѣжитъ:
— «Кузнецъ, кузнецъ, скорѣе скуй мнѣ
зубъ,
«Да поплотнѣй, изъ чистаго желѣза!»
Беретъ кузнецъ клещи, куетъ ей зубъ.
Бѣжитъ назадъ опять къ осинѣ вѣдьма,
А гуси надъ Ивашкой пролетаютъ,
И съ облаковъ опять ему въ отвѣтъ:
«Пускай тебя возьмутъ ппые гуси!»
Качнулся пень, Ивашко сталъ ужъ па-
дать...

Но тутъ послѣдній гусь изъ всей вата-
ги,
Общипанный, голодный, безъ хвоста,
Его услышалъ, подхватилъ съ осины
И поднялся съ нимъ вплоть до самыхъ
тучъ.

Отъ злости вѣдьма обернулась въ вихорь,
За бѣглецомъ въ догопку понеслась;

Но дунулъ вѣтръ и развѣялъ вихорь,
А той порой Ивашко опустился

На крышу хатки, слышитъ—подъ окномъ
Вечеряютъ отецъ и мать старуха
И дѣлятъ межъ собою пироги:
— «Вотъ пирожокъ тебѣ, а это мнѣ!»
— «А мнѣ?» Ивашко спрашиваетъ сверху,
«’іто-бъ это было?» крестится старуха,
И вновь со старымъ дѣлитъ пироги:

— «Вотъ пирожокъ тебѣ, а этотъ мнѣ!»
— «А мнѣ?» опять перебиваетъ кто-то.

Тутъ отъ окна вскочили дѣдъ и баба,
Ивашку съ гусемъ на землю спустили,
И не было ихъ радости конца.

Г. П. Данилевскій.
КАРАТЫШКА.

да нѣкоторомъ царствѣ небываломъ,
Въ пашемъ уѣздѣ немаломъ,
Жилъ мужикъ, небогатый человѣкъ,
Плотничалъ и кручинился весь свой вѣкъ.
Вотъ и родила ему хозяйка сынишку,
Да такого-то Каратышку невеличку,
Что усѣлся бы онъ верхомъ на муху,
Когда-бъ па мухѣ верхомъ кто ѣздилъ;
И пролѣзъ бы въ иголочное ухо,
Когда-бъ притомъ не носище,
Величиною чуть не съ топорище.
Пожалъ плечами горемыка,
Говоритъ хозяйкѣ:—«Вотъ, поди-ка!
«Родила ты мнѣ на смѣхъ ребенка,
«Не то воробья, не то котенка!»
Невеличка выглянулъ съ печи
И къ отцу на такія рѣчи:

— «Это еще не бѣда, что я невеличка;
«Когда-бъ не посъ, ко всему бываетъ
привычка.
«Ты подай-ка мнѣ все, что пожелаю,
«Такъ я тебѣ и за десятерыхъ навер-
стаю!»
Сталъ тутъ мужикъ за ухомъ чесаться,
Сталъ, глядя на сына, слегка утѣшаться.

А сынишка и впрямь догадался,
За умъ, не теряючи времени, взялся:
— «Собирайся ты, батько, съ дѣлами,
«Поѣдемъ мы въ лѣсъ за дровами!»
— «Да какъ же намъ ѣхать, когда нѣтъ
у пасъ вовсе
«Ни коня, ни хомута, ни воза!»
— «Ничего,—говоритъ весело Каратышка:
«На такое дѣло не нужно лишка!»
Откопалъ башмакъ, изловчился
И, какъ съ повозкой, съ нимъ пустился.

Вотъ ѣдетъ навстрѣчу, въ рыдванѣ,
Панъ судья, а съ нимъ и вельможная
пани.
«Пади!» кричитъ Каратышка съ мосточка.
Конюхъ смотритъ: не то человѣкъ, не то
кочка.
Спрашиваетъ судья:—«Эй, ты, плотникъ,
«Что это у тебя за работникъ?»
Отвѣчаетъ мужикъ безъ утайки:
— «Дождался я сына отъ хозяйки;
«Ростомъ оиъ совсѣмъ съ рукавицу,
«А поди раскуси эту птицу!
«Хоть и миль, а въ дѣлѣ не сплошаетъ
«И за десятерыхъ наверстаетъ».

Расходилась въ рыдванѣ судьиха...

«Это не тебѣ чета!»—говорить мужу
тихо:

«Покупай мнѣ сейчасъ Каратышку;
«Если спросятъ, давай и лишку—
«А безъ него я жить не стану,
«Засохну и завяну!»

Дѣлать нечего, судья вздыхаетъ.

Кошелекъ вынимаетъ, въ торги вступаетъ
И беретъ Каратышку въ бумажку,
За анисовой водки фляжку,
За пригоршню цѣлковыхъ,
Да за три кафтана новыхъ.

Поѣхалъ Каратышка въ рыдванѣ;
Судьиха держитъ его въ карманѣ.
Дорогой онъ толкался и возился,
У господъ провѣтриться просился;
Господа бумажку раскрывали,
Его побѣгать, опростаться пускали;
И онъ бѣгалъ, скакалъ, крутилъ носомъ,
Прибивалъ пыль по колесамъ...

А отецъ домой воротился,
Строить новую хату заходился;
Накупилъ полотна, хлѣба въ волю,
11 сталъ благодарить долю:
«Ай да сынишка! какъ бы онъ догадался,
«Да почаще къ судьихамъ попадался!»
Вотъ, на прошло недѣли,
Двери новыя въ хатѣ заскрипѣли.
Прибѣжалъ домой Каратышка,
Еле ноги волочитъ, напала одышка;
Тоненькій, дрябленькій, еще жиже:
Узналъ жизнь-то поближе!

Только ничего, переждалъ, откормился,
Опять думать о дѣлѣ заходился.

—«Это что еще, батько, за доля,
«Что у тебя хата, а нѣтъ своего поля?
«Нельзя ли намъ приловчиться,
«Чтобъ вовсе на волю откупиться?»
Отецъ сказалъ: «ладно!»
И дѣло пошло у нихъ складно.

Говоритъ Каратышка: «Нашу поляну
«Пахать я однимъ воломъ стану».

—Да какъ же однимъ? вотъ заврался!»
Каратышка, однако, подобрался,
Поюлилъ, пофинтилъ и прыгъ волу въ
ухо,
Начинаетъ тамъ ёрзать и орать, что есть
духу.

Волъ струхнулъ, замоталъ головою,
И пошелъ плугомъ рыть, какъ иглою...
Пе успѣлъ отецъ надивиться,
А ужъ дѣло къ концу и валится!

Смотритъ, тѣмъ часомъ ѣдетъ карста,
Въ ней помѣщикъ и дочка, куколкой
разодѣта;

Такая барышня красотка,
Хоть какому жениху находка.
Увидѣлъ помѣщикъ, дивуется диву:
«Какъ одинъ волъ пашетъ цѣлую ниву?»
Закричалъ мужику: «Эй, ты, пахарь,
«Колдунъ ты какой, или знахарь?
«И какъ это волъ у тебя поспѣваетъ,
«Что съ плугомъ такъ по полю шны-
ряетъ?»
Мужикъ говорить: «Это мой сынишка,
«Ростомъ онъ Каратышка
«И почти съ рукавицу,
«А поди раскуси эту птицу!»
Вышелъ помѣщикъ изъ кареты,
Крикнулъ Каратышкѣ: «гдѣ ты?»
Парень на з*емлю фертикомъ вышелъ,
Подбоченился, козыремъ ходить, будто не
слышалъ;

Взялъ у отца трубку, курить,
На помѣщичью дочку глаза щурить...
Стала тутъ барышня влюбляться,
Стала съ отцомъ въ карстѣ шептаться:
— «Ахъ, папенька, какое-жъ это диво,
«Что такой невеличка и одинъ пашетъ ниву;
«Ты купи мнѣ, купи Каратышку,
«Если спросятъ, давай и лишку,
«А безъ него я и жить не стану,
«Засохну и завяну!»

Дѣлать нечего, помѣщикъ вздыхаетъ,
Кошелекъ вынимаетъ, въ торги вступаетъ,
И беретъ Каратышку съ собою,
За шкатулку съ дорогою казною,
За непростую, расписную;

Въ той шкатулкѣ лежали барышнины
гребни,
Духи, колечки, наперстки и серьги,
И всякія зелья и примочки,
Чѣмъ барышни румянятъ себѣ щечки,
И отчего женихи ихъ любятъ,
И чѣмъ онѣ родъ мужской губятъ...
Завернули господа Каратышку въ бу-
мажку
И примчали домой въ одну упряжку.
Барышня его въ кармашкѣ держала,
Всю дорогу на воздухъ не выпускала,
Какъ онъ ни толкался, возился,
Какъ у господъ провѣтриться ни про-
сился ...

А мужикъ воротился съ казною,
Припѣваючи зажиль на покоѣ,
И забылъ совсѣмъ про сынишку,
Про лихаго «пройди-свѣта» Каратышку.
Только разъ колокола загремѣли,
По улицѣ новыя сани пролетѣли;
Барченокъ подъѣзжаетъ къ хатѣ:

Въ собольей шапкѣ, въ шелковомъ ха-
латѣ,
Въ зубахъ торчитъ трубка, бровями мор-
гаетъ,
Руки въ боки, самъ фертомъ выступаетъ;
Совсѣмъ-то красавчикъ, когда-бъ не но-
сище
Величиной чуть не съ топорище.

На крыльцо съ надворья важно онъ всхо-
дитъ,
За бѣлую ручку жену свою вводить,
Да такую толстушечку, пыхтушечку,
Изъ лица совсѣмъ игрушечку:

Поступь лебединая, щеки—красные маки,
И что вся не краля, это только враки!

Молодые прямо какъ вошли съ дороги,
Слова не сказали, родителямъ въ ноги;

Съ ними шли рядочкомъ малыхъ два сы-
нишки,
Точь-въ-точь какъ отецъ ихъ—оба Ка-
ратышкп.

Вслѣдъ за ними слуги несли изъ карсты
Всякое добро и тряиье безъ смѣты,
Строили господамъ новую палату,
Не то, чтобы курень пли хату—
На славу жилище,
.Чуть ие съ гору какое городище!
Вотъ вамъ и сказка,
Мнѣ бубликовъ вязка,
Говорилъ дѣдъ Лукашко,
Латанная рубашка.

Г. П. Данилевскій.
ЛѢСНАЯ ХАТКА.

।

акъ жили да были старикъ
и старуха,
У старой и стараго было
по дочкѣ.

Вотъ баба и стала прика-
зывать дѣду:
— «Вези, старый хрѣнъ,
со двора свою дочку,

«Вези, куда знаешь, да и только!»
Старикъ не перечитъ, беретъ свою дочку,
Везетъ ее лѣсомъ—въ лѣсу стоитъ хатка.
— «Сиди, моя дочка, сиди дожидайся,
«Пока я въ овражекъ схожу за дровами!»
Уходить старикъ, прицѣпилъ потихоньку
У самой у хатки на вѣтку дощечку.
Дощечка отъ вѣтра стучить по березкѣ,
Долбитъ, словно дятелъ, о бѣлую кору.
Ждетъ дѣдова дочка, сама размышляетъ:
«То батюшка рубитъ въ оврагѣ полѣнья!»
Румяная зорька по залѣсью гаснетъ,
А дѣдъ не приходитъ съ дровами изъ лѣса!

Вотъ стало темнѣе, кругомъ затихаетъ,
И вдругъ въ отдаленьи послышался гро-
хотъ:
Стучитъ и гремитъ, сукъ за сукомъ ло-
маетъ,
Безъ ногъ «Голова Лошадиная» мчится...

Къ избѣ Голова подкатилась и молвить:
— «Дѣвчонка, дѣвчонка! открой мнѣ во-
рота!»
Послушалась дѣдова дочка, открыла.

— «Дѣвчонка, дѣвчонка! съ порога на
лавку

«Меня посади ты, меня накорми ты,
«И спать на постелю меня уложи ты!»
Послушалась дочка: ее посадила,
Ее накормила, въ постель уложила,
И сказки ей на ночь еще говорила.
— «Дѣвчонка, дѣвчонка! теперь полѣзай ты
«Мнѣ въ лѣвое ухо, а въ правое вылѣзь;
«Тебя награжу за почетъ, за послугу!»
Тутъ дѣдова дочка, не молвя ни слова,
Нагнулась, полѣзла ей въ лѣвое ухо,
А правымъ наружу, какъ дверкою, вы-

шла...
И стала она красоты несказанной,
Царевною сѣда въ бѳрлинъ золоченый,
Серебряный конь ее вывезъ изъ лѣса;
Къ отцу завезла на слободку подарки,
И всѣ выбѣгали—глядѣли, какъ ѣдетъ
Царевна въ свои государскія земли...

По долго ли, нѣтъ ли, за холодомъ
' зимнимъ

Опять затеплѣло по бѣлому свѣту;
Опять стала баба приказывать дѣду:
— «Вози ты теперь, старый хрѣнъ, мою
дочку,
«Куда завозилъ и свою, да скорѣе!»
Старикъ не перечитъ, беретъ ея дочку,
А дочка была преехидное зелье;

Она и руками, она и ногами,
Да только осилилъ ее старичина.
Поѣхалъ онъ лѣсомъ,—въ лѣсу стоитъ
хатка..,
И сталъ говорить онъ: «сиди—дожидайся,
«Пока я въ овражекъ схожу за дровами!»
Ушелъ и опять прицѣпилъ потихоньку
У самой у хатки на вѣтку дещечку...
Дощечка отъ вѣтра стучитъ по березкѣ,
Долбить, словно дятелъ, о бѣлою кору...
Ждетъ бабина дочка, въ сердцахъ раз-
мышляетъ:

— «Когда-бъ его волки скорѣе заѣли!
«Сидишь, какъ колодка, а толку ни
крошки!»

Опять затемнѣло по старому лѣсу;

Опять въ отдаленьи послышался грохотъ:
Стучитъ и гремитъ, сукъ за сукомъ ло-
маетъ,
Безъ ногъ «Голова Лошадиная» мчится...
Къ избѣ Голова подкатилась и молвить:
— «Дѣвчонка, дѣвчонка, открой мнѣ во-
рота!»

—«Не знатная фря—и сама ты отворишь!»
—«Дѣвчонка,'дѣвчонка, съ порога на лавку
«Меня посади ты, меня накорми ты,
«И спать на постелю меня уложи ты!»
—«Не знатная фря ты,—сама ты и сядешь,
«Сама и наѣшься, сама же и ляжешь!»
— «Дѣвчонка, дѣвчонка, теперь полѣзай ты
«Мнѣ въ лѣвое ухо, а въ правое вылѣзь:
«Тебя награжу за почетъ, за послугу!»
Тутъ бабина дочка смекнула въ чемъ дѣло;
Нагнулась, полѣзла ей въ лѣвое ухо,
А правымъ наружу, какъ дверкою, вышла,
И стала, да только не пышной царевной,
А старой-престарой, беззубой каргою...
Домой доплелася, стучится въ ворота—
Взглянулъ на нее старый дѣдъ, да и
плюнулъ.

Г. П Данилевскій-


а побывку, погостить въ
деревню,
Навернулся парень изъ сто-
лицы,—
Самъ онъ, значитъ, былъ
оттуда родомъ,—
Стариковъ своихъ провѣ-

дать вздумалъ

И себя-то, кстати, односельцамъ
Показать во всемъ московскомъ форсѣ,—
Вотъ, молъ, нынѣ каковы мы стали!

А деревня та была глухая,
Изъ такихъ заброшенныхъ и дальнихъ,
Чти зовутъ «медвѣжьими углами».

Вотъ въ воскресный день и ходитъ парень,
Вдоль села съ гармоникой гуляетъ,
Папироски межъ зубами палитъ,
Въ хороводъ гостипцами пускаетъ;

Самъ въ «спинжакѣ», въ плисовомъ жи-
летѣ,
При цѣпочкѣ и часахъ въ карманѣ,
Сапоги высокіе, личные,
А поверхъ сапогъ еще калоши,
Да и зонтикъ дождевой подъ мышкой,—
ІІросто, парнямъ молодымъ на зависть,
А невѣстамъ всѣмъ на заглядѣнье!
Мужики, и тѣ-то диву дались:

—«Ахъ ты, шутъ Исайка!... кго-бы ду-
малъ!

Вишь, какимъ вдругъ фертомъ объявился!
При цѣпочкѣ, шельма, щеголяетъ,
Да еще, гляди, при капиталѣ.

Ну старикъ Вавилычъ, раскошелься,
Ставь ведро па міръ да угости ка,
Поднеси за то, что Богъ ге сына,
Вишь, какого далъ, семьѣ на радость!
Онъ у васъ и щеголь, и разумникъ,
Да гляди, и на деньгу добычникъ,
II тебѣ деньгой-то помогаетъ;

Пу, а ты поставь за то ведерко,
Угости на радостяхъ сосѣдей!»
Собрались у кабака міряне
Распивать отцово угощенье,
А межъ ними и сынокъ московскій,
Похваляясь, держитъ рѣчь такую:
— «Что вм, други, на меня дивитесь,
Аль и впрямь людей-то не видали?
Эхъ, такіе-ль есть еще въ Москвѣ-то!—
Тамъ иной и барамъ не уступитъ,
Нужды нѣтъ, что самъ въ лаптяхъ ро-
дился !

Я-то что!.. Положимъ, кой что значимъ,
Потому въ артельщикахъ при банкѣ
У купца голландца проживаемъ,—
Триста въ годъ, на всемъ, вишь, на го-
товомъ,
А какіе сверхъ того доходы,
То идетъ на подражанье моды.

Да одно мое пока вой. горе:
Образованностй настоящей
Не хватаетъ... А кабы не это,
Самъ бы сталъ теперь я воротилой!
Былъ бы ухъ какою въ банкѣ силой!
И не то что батьку съ маткой только,
А и ваСъ-то всѣхъ озолотилъ бы!..
Есть у васъ такія заведенья,
Просто, людямъ всѣмъ на удивленье, -
Прозываютъ ихъ—«ниверситетомъ»,
Да еще «гимназіями» тоже;

Такъ вотъ тамъ то,братцы,—просто чудо!—
Приведи ты имъ, кажись, хоть звѣря,
Хоть какую ни-на-есть скотину,
И изъ той они тебѣ съумѣютъ
Въ два-три года человѣка сдѣлать.,
Настоящаго, какъ надо, человѣка,
И наукамъ всѣмъ его обучатъ,
И на мѣсто даже опредѣлятъ.

Такъ кабы вотъ въ этой-то наукѣ
Побывать мнѣ съ измалу досталось,
Эхъ, не то-бъ и было!., не такимъ-бы
Къ вамъ теперь явился на побывку,
А быть можетъ важнымъ господиномъ,
И тогда не то что волостные,—
Самъ исправникъ былъ бы здѣсь съ по-
клономъ».

Межъ другими слушалъ краснобая
Захудалый старый мужиченко
Кирикъ, по прозванью Оголтѣлый.
Слушалъ онъ, не проронивъ словечка,
Намоталъ себѣ тѣ рѣчи нй, усъ
И тихонько поплелся до дому;

Легъ соснуть,—не спится на полатяхъ...
Ужъ и такъ, и этакъ онъ мостился,
То на тотъ бокъ, то иа этотъ ляжетъ,
Покряхтитъ, вздохнетъ, зѣвнетъ съ мо-
литвой,—
Всё нѣтъ сна... Съ чего бы такъ?—По-
дн-жъ ты! —

А съ того все, что въ башку засѣла
Словно гвоздь одна и та-же дума.
Такъ и сякъ умомъ онъ пораскинулъ,
Такъ и этакъ снова передумалъ
И рѣшилъ, что надо тихимъ ладомъ
Обо всемъ поговорить съ хозяйкой.
— «Слышь, Маланья... Только, чуръ, ни
слова,
Ни гу-гу!... Сосѣдкамъ не обмолвься,
Не проврись, гляди, болтливымъ часомъ,—
Дѣло важное... Узналъ я дйве,
Будто, слышь, въ Москвѣ есть заведенья,—
Какъ лишь звать-то ихъ теперь не'вспомпю,
Мудрено ужъ больно, не по русски,
А доточно есть,—такія школы,
Что какую имъ ни дай скотину,—
Вотъ хоть черный нашъ бычокъ, при-
мѣрно,—

Изъ него они те сдѣлать могутъ
Въ два-три года прямо человѣка,
Настоящаго, какъ надо, человѣка,
И наукамъ всѣмъ его обучатъ,
И на мѣсто даже опредѣлятъ.

Вотъ я семь-ка, это и мекаю:

Богъ-то намъ съ тобою, вишь, дѣтокъ
не далъ,
Да къ тому-же не далъ и достатку,
А вѣдь старость, глядь, не за горами...
Ужъ и нынѣ я не тотъ, что прежде,
Плохо что-то сталъ съ сохой справляться,
Нѣтъ уже въ рукахъ-то прежней силы;
Да и ты-то по хозяйству тоже
Всякъ ли день прибраться поспѣваешь...
Что ужь, мать!—подслѣповата стала...
А что далѣй, то всё будетъ хуже,—
Тяжело безъ дѣтокъ-то въ крестьянствѣ!..
Вотъ, мекаючи про всё это,
И надумалъ я такое дѣло:
Отведемъ-ка мы бычка въ Москву-то
Да сдадимъ его тамъ въ эту школу.
Вѣдь сама подумай, — шутка-ль мол-
вить!—
Въ два-три года станетъ человѣкомъ;

Къ намъ потомъ-же съ выучки вернется,
Будетъ мнѣ съ тобою замѣсто сына
Нашу старость холить да покоить,
Помогать въ мужичьей мнѣ работѣ.
А потомъ, дастъ Богъ, и женимъ «Бынь-
ку>,
Какъ невѣстку приглядимъ по нраву,
И пойдутъ у насъ бычковы дѣтки,
Намъ съ тобою малые внучата.
То-то жизнь настанетъ золотая!...
Только чуръ, старуха, не проврися!—
Всё тишибмъ-молчкбмъ обдѣлать надо,
А то вдругъ провѣдаютъ сосѣдки,
Много ихъ, озорницъ-ю, найдется,—
Всѣхъ бычковъ, гляди, въ Москву пота-
щатъ.

Перебьютъ дорогу и впослѣдяхъ
Намъ съ тобою оставятъ шишъ еловый.
А ужъ я, куда ии шло, поставлю,
Такъ и быть, полштофъ-другой Исайкѣ,
Лишь бы онъ списалъ мнѣ на записку,
Какъ назвать-то это заведенье;

А съ названіемъ, тамъ уже, въ Москвѣ-
.	то,.

Какъ придемъ, и сами всё разыщемъ».

Соблюла зарокъ старуха свято,—
Ни одной кумѣ не проболталась,
Словно, въ ротъ воды себѣ набрала.
А тѣмъ часомъ Кирикъ Оголтѣлый
Выправилъ билетъ у волостного,
Раздобылъ записку отъ Исайкп
И затѣмъ, раиёховько, до свѣта,
Собрался съ женою въ путь-дорогу:
Завязалъ въ тряпицу всѣ деньжонки,
Да поглубже въ пазуху засунулъ
И готовъ,—лишь хлѣба двѣ котомки
Да лаптей по парѣ захватили,
На собакъ по доброй палкѣ взяли,
А бычку надежную веревку
Навязали на обои рожки
И, на церковь покрестяся чпнво,
Повели бычка вдоль по дорожкѣ.
Головой мотаетъ глупый Бынька,
Упирается, идти ие хочетъ,
Словно сердцемъ худо себѣ чуетъ.
—«Ну, иди, иди, братъ, не бодайся!
Не па бойню тащатъ, а въ науку,
Человѣкомъ изъ науки выйдемъ,
Самъ же ламъ потомъ спасибо ска

жешь»

Видитъ Бьшька, сколько не брыкайся,
Ничего тутъ больше не подѣлать,
И смирился предъ телячьей долей:
Будь что будетъ,—студень иль жаркое!
Такъ-то шли да шли они дорогой,
Много-ль, мало-ль, долго—коротко-ли,
Но приходятъ, наконецъ, въ столицу.
Вотъ теперь мудреная задача,—
Отыщи, поди-ка, то что нужно!

Какъ ни какъ, однако-жъ отыскали,
Хоть и много улицъ исходили,
И прохожихъ сколько разъ пытали,
Какъ найти, молъ, это заведенье,
Что Иеайка. прописалъ *въ заяійскѣ?
Наконецъ, нашли, добились толку,
Во свое какъ разъ попали мѣсто.
Видятъ—домъ большой стоить на горкѣ
Впереди чугунная рѣшетка,
У рѣшетки при воротахъ будка,
А при будкѣ ундеръ,—значить сторожъ.
Кирикъ снялъ шапченку, поклонился:
— «Такъ и такъ, почтенный, точноль-ль
это

Будетъ здѣсь то само заведенье,
Гдѣ какую ни давай скотину,
Изо всякой могутъ въ два-три года
Человѣка и взаправду сдѣлать,
Да еще наукамъ всѣмъ обучать
И на мѣсто даже опредѣлять?»
Посмотрѣлъ на Кирика служивый
Таково-то строго, и на бабу,
И на Быньку тоже, да и молвитъ:
— «А на что бы знать вамъ это надо?»
— «Какъ на что, родимый!.. Самъ вотъ
видишь,
Привели бычка мы изъ деревни,—
Онъ у насъ, какъ есть, одинъ, сердеч-
ный,—

Такъ желали-бъ сдать его въ ученье,
Чтобъ изъ Быньки человѣка сдѣлать, *
Потому какъ, значить, намъ сказали,
Что въ Москвѣ на то есть заведенье
И что тамъ всё это, точно, могутъ...
А на горе, дѣтокъ Богъ намъ не далъ,—
Ну, авось хоть онъ подъ старость будетъ
Намъ замѣсто сына па подспорье.

Не оставь ужъ милостью, служивый!
Укажи каки пути къ начальству,
Какъ бы сдѣлать, упросить кого-бы,
Чтобы Быньку приняли въ науку?—
Мы те вб какъ будемъ благодарны!».
Пораздумалъ сторожъ, ухмыльнулся
И отвѣтилъ Кирику не сразу.

— «Дѣло это трудное, сказалъ онъ: —
Всѣ мѣста ужъ заняты другими,
Надо ждать и, можетъ быть, не мало
Ждать пока откроется мѣстечко.

Ну, да ладно, какъ нибудь сварганимъ,—
Человѣкъ-то, вижу, ты хорошій,—
Отчего и не помочь простягѣ!...

Оставляй бычка-то здѣсь, пожалуй;.
Я ужъ, какъ ни какъ, его пристрою.
На прокормъ оставь ему что можешь,
А не можешь—и потомъ сочтемся».

—«А когда женамъ за бычкомъ являться?»

—«А тогда,какъ кончитъ всю науку,
Чрезъ четыре года приходите,
И сдадимъ его вамъ человѣкомъ;

А теперь, брать, недосугъ... Прощайте!»
— «Вотъ спасибо!.. Экій благодѣтель!..

Какъ легко, подумаешь, устроилъ!

Вотъ ужъ истинно послалъ Богъ счастье!»
И бычка ему оставилъ Кирикъ
И пошелъ, довольный и счастливый,
Со своей старухой во свояси.

Воіъ проходятъ всѣ четыре года
И въ Москву опять явился Кирикъ
Со своей старухою Маланьей.
Видятъ—тотъ-же домъ стоить на горкѣ,
Впереди чугунная рѣшетка,
.V рѣшетки въ воротахъ при будкѣ,
Какъ на счастье, тотъ же самый сто-
рожъ.
— «А, здорово, кавалеръ почтенный!
Что такъ смотришь? Не призналъ насъ,
что-ли?

А бычка то чернаго припомни,
Что тебѣ оставилъ я въ науку,—
Самъ тогда сказалъ намъ: «приходите
Чрезъ четыре года, человѣкомъ будетъ»,—
Ну,какъ видишь, мы вотъ и явились...
Чтб-жъ бычокъ?.. Каковъ теперь и гдѣ
онъ?»
— «А, бычокъ-то?!. Какъ-же, какъ-же,
помню!»
Спохватился сторожъ и смѣется:
— «Какъ бычка не помнить!... Очень
помню!..

Что-жъ, вѣдь мы сдержали, братецъ, сло-
во:

Онъ уже давно науку кончилъ
И теперь гремитъ на всю столпцу
Что ни есть первѣйшимъ адвокатомъ;
Денегъ, просто, уйму загребаетъ,
Всѣхъ воровъ за деньги обѣляетъ;
Знаменитымъ сталъ, братъ, человѣкомъ
И публичнымъ въ городѣ мужчиной,
А вѣдь былъ, подумаешь, давно-ли
Самой что пи есть простой скотиной.—
Вотъ оно чтб значитъ, брать, наука!
Суиься-ко теперь къ пему-ты, ну-ка!..
Впрочемъ, что-жъ, зачѣмъ не попытать-
ся,—
Можетъ, вспомнитъ васъ и обласкаетъ,
Можетъ, даже денегъ обѣщаетъ».

— «Ахъ, да гдѣ-жь найти его, роди-
мый?

Да и какъ-же звать его-то нынче?».

— «Ну, найти довольно будетъ просто:
Тутъ шаговъ едва-ль придется со сто,
Вонъ, гляди-ко наискось домина
Пузомъ вышелъ, ровно что купчина,—
Тамъ доска такая, золотая,
У подъѣзда самаго прибита,
А на ней прописана фамилья:
«Адвокатъ Бычекъ»,—да ты лишь спро-
сишь,
Тамъ тебѣ его сейчасъ укажутъ
И проводятъ... Помогай-те Боже!» 7
Все, какъ есть, по слову кавалера,
Отыскали Кирикъ со старухой,
У Бычка въ прихожей очутились,
Доложить о нихъ лакея просятъ:
—«Ты скажи, молъ, Кирикъ Оголтѣлый
Изъ «Медвѣжьяго Угла» пріѣхалъ
Со старухой со своей Маланьей...

Ты скажи лишь,—онъ уже тамъ знаетъ
И навѣрно вспомнитъ стариковъ-то;

Мы ему вѣдь люди не чужіе,
Не чужіе люди, а родные,
И вспоили сами, и вскормили,
И въ Москву-то даже въ обученье
На веревкѣ сами притащили».

Вотъ пошелъ лакей къ нему съ докла-
домъ,
У Бычка-же, какъ нарочно, гости.
Доложилъ слуга Бычку тихонько:
— «Васъ-де, сударь, спрашивать изво-
лятъ
Старичекъ какой-то да старушка».

— «Отказать! Скажи, не принимаю,
Коль по дѣлу, пусть приходятъ завтра».
Тотъ пошелъ, съ минуту тамъ въ при-
хожей
Пошушукалъ что-то съ стариками
И опять идетъ къ Бычку съ докладомъ:
—«Заявлялъ, молъ, только не уходятъ,
Слезно молятъ хоть глазкомъ взглянуть
бы...

Не по дѣлу, а по сердцу, просто,
Не чужіе, молъ,—свои родные,
Оголтѣлый Кирикъ со старухой».
— «Что за Кирикъ?! Что за чушь такая?!
Никакихъ я Кириковъ не знаю,
Отродясь такой родни не видѣлъ
И не слышалъ! Гнать ихъ, просто, въ
шею!»
Но не тутъ то было. Не успѣлъ онъ
И послѣднихъ этихъ словъ промолвить,
Какъ уже въ столовой, на пороі'ѣ,
Предо всей его честной компаньей
Появился Кирикъ вдругъ съ Маланьей.
Вотъ такъ штука!... Самъ Бычекъ опѣшилъ
И въ досадѣ кинулся къ обоимъ:

—«Чтб вамъ надо?...—Кто вы?.. Что -
за люди?»...

Не успѣлъ промолвить Кирикъ слово,
Какъ Маланья сразу, какъ стояла,—
Руки врозь и—бацъ Бычку на шею!
Обняла да такъ-то и повисла:
— «Ахъ ты, милый мой, родной, желан-
ный,
Мой Бычекъ, сынокъ мой богоданный!
Погляди-ка, Кирикъ, погляди-ка,
Черненькій вѣдь! Черненькій-то Бынька
Й ва чёлкѣ клокъ курчавой шерстки,—
Всё какъ есть, примѣты всѣ остались,
И такой же полненькій, какъ прежде...
Ахъ ты Бынька, дорогой мой Бынька!
Что-жъ глядишь на насъ-то больно строго?
Аль забылъ? Аль не признаешь сразу?
Да вѣдь ты же намъ родной выходишь,
Вѣдь у насъ въ хлѣву то и родился,
Языкомъ коровка тя лизала,
Онричь насъ, чужихъ не подпускала,—
Кто-жъ за Бынькой, какъ не я, ходила,
Кто-жь тя пойломъ, какъ пе я, поила,
Берегла, и холила, и мыла,
И потомъ-то, какъ вели въ ученье,
Я-жь тебя и на смычкѣ тащила!»
Смотрятъ гости,—больно имъ занятно,
Только видятъ—дѣло что-то странно:
Мать съ отцомъ Бычекъ признать сты-
дится.—
И Бычекъ всё это сразу понялъ...
Чуетъ онъ всѣ эти ихъ улыбки,
Всѣ кивки, миганья, умолчанья,
По угламъ злорадное шептанье,
И навѣрно къ вечеру весь городъ
Будетъ знать и въ тысячѣ разсказовъ
Повторять всю эту небылицу...

О, сквозь землю лучше провалиться!..

А старуха, между тѣмъ, на шеѣ
У йеГо всё виснетъ да ласкает'ѣ.
Да умильно, громко причитаетъ...
Тьфу ты, дьяволъ!.. Вотъ такъ поЛож'е-
 I .	. нье!

Что тутъ дѣлать?! Какъ тутъ извер-
нуться?

Объяснить то какъ и чѣмъ всё людямъ?
Какъ скандалъ-то .притушить скорѣе?..
Но въ Бычкѣ ужъ лопнуло терпѣнье:
Отъ стыда, отчаянья и гнѣва
Потерявъ способность размышленья,
«Вонъ отсюда!» закричалъ онъ люто—
И затѣмъ, обоихъ сдавъ лакею,
Кулакомъ ихъ съ лѣстницы да въ шею!

Какъ ошпаренный, не взвидя свѣту,
Очутился Кирикъ со старухой
Середь улицы большой и шумной
Да давай Богъ ноги,—безъ оглядки,
Такъ что только засверкали пятки!.. _
Долго такъ-то шли они куда-то,
Не промолвя межъ собою слова,
Долго мимо ихъ дома мелькали,
Фонари, прохожіе, кареты,—
Ничего-то оба не видали,
Ничего-то оба не замѣчали,
Шли да шли, пока не очутились
И совсѣмъ ужъ за городомъ гдѣ-то.
Глядь—анъ тутъ какъ разъ дорога,
Чтб ведетъ домой, въ «Медвѣжій Уголъ».

— «Ну, и что-жь, старуха, слава Богу,
На прямую вышли на дорогу,
Побредемъ-ка съ Богомъ во-свояси,
Да не зарься на Бычково счастье:
Хоть и сталъ онъ знатнымъ господиномъ,
Денегъ уйма, слышь, ему досталась,—
А душа-то всё-же въ немъ скотская,
Какъ была, такою и осталась».

В. Крестовскій.

ЗХііО'’,.	, і;:.

іЬ!Н .п< ш	. .г» 	іізіі]. ,;‘іі

------------ -|!|1

й’иЛгф'.і’і Ъ» . -ЬіфІ г»

.-ІИ
КОНЕКЪ-ГОРБУНОКЪ.

і

а горами, за лѣсами,
За широкими морями,
Не на небѣ—на землѣ
Жилъ старикъ въ одномъ се-
лѣ.

У крестьянина три сына:

Старшій умный былъ дѣтина,
Средній сынъ—итакъ и сякъ,
Младшій вовсе былъ дуракъ.

Братья сѣяли пшеницу,
Да возили подъ столицу:
Знать, столица та была
Не далеко отъ села.

Тамъ пшеницу продавали,
Деньги счётомъ принимали
И съ телѣгою пустой
Возвращалися домой,
Въ долгомъ времени, аль вскорѣ,
Приключилося имъ горе:
Кто-то въ поле сталъ ходить
И пшеницу ихъ косить.

Мужички такой печали
Отъ рожденья не видали.
Стали думать да гадать,
Какъ-бы вора имъ поймать—
И рѣшили всенародно:
Съ ночи той поочерёдно
Полосу свою беречь,
Злого вора подстеречь.

Только стало лишь смеркаться,
Началъ старшій братъ сбираться—
Взялъ и вилы и топоръ,
И отправился въ дозоръ.
Ночь ненастная настала,
На него боязнь напала—
И со страху нашъ мужикъ
Завалился на сѣнникъ.

Ночь проходитъ, день приходитъ:
Съ сѣнника дозорный сходитъ
И, обшедъ избу кругомъ,
У дверей стучитъ кольцомъ:
«Эй, вы, сонные тетери,
Отпирайте брату двери!
Подъ дождемъ я весь промокъ
Съ головы до самыхъ ногъ».
Братья двери отворили,
Караульнаго впустили,
Стали спрашивать его,
Не видалъ ли онъ чего.
Караульный помолился,
Вправо, влѣво поклонился
И, прокашлявшись,; сказалъ:
«Цѣлу почсньку не спалъ!
На моё жъ при томъ несчастье,
Было страшное ненастье:
Дождь вотъ такъ ливмя и лилъ,
Подъ дождёмъ я всё ходилъ.
Правда, было мнѣ п скучно.
Впрочемъ, всё благополучно».
Похвалилъ его отецъ:
«Ты, Данило, молодецъ!

Ты, вотъ такъ сказать примѣрно,
Сослужилъ мнѣ службу вѣрно,
То-есть, будучи при томъ,
Не ударилъ въ грязь лицомъ».
Снова начало смеркаться;
Средній сынъ пошелъ сбираться:
Взялъ и вчлы и топоръ,
И отправился въ дозоръ.
Ночь холодная настала;
На него тоска напала,
Зубы начали плясать:
Онъ—ударился бѣжать
И всю ночь ходилъ дозоромъ
У сосѣдки подъ заборомъ,
Только начало свѣтать,
У дверей онъ сталъ стучать:
«Эй вы, сони! чтб вы спите?
Брао'у двери отоприте!

Ночью страшный былъ морозъ:
До костей я весь промёрзъ».
Братья двери отворили,
Караульнаго впустили—
Стали спрашивать его,
Не видалъ ли онъ чего
Караульный помолился,
Вправо, влѣво поклонился
И сквозь зубы отвѣчалъ:
«Всю я ноченьку не спалъ;
Да къ моей судьбѣ несчастной,
Ночью холодъ былъ ужасной—
До костей меня пробралъ:
Цѣлу ночь я проскакалъ...
Слишкомъ было не сподручно!
Впрочемъ, всё благополучно»,
И ему сказалъ отецъ:
«Ты, Таврило, молодецъ!».

Стало въ третій разъ смеркаться;
Надо младшему сбираться:
Онъ и усомъ не ведётъ,
На печи въ углу ноетъ
Изо всей дурацкой «очи:
«Распрекрасныя вы очи1»
Братья—ну его ругать,
Стали въ поле посылать;
Но сколь долго ни кричали,
Только время потеряли—
Онъ ни съ мѣста. Наконецъ
Подошелъ къ нему отецъ,

Говоритъ ему: «Послушай,
Ты поди въ дозоръ, Ванюша!
Я нашью тебѣ обновъ,
Дамъ гороху и бобовъ».

Вотъ дуракъ съ печи слѣзаетъ,
Шапку на бокъ надѣваетъ.
Хлѣбъ за пазуху кладётъ
И, шатаяся, идётъ..

Ночь настала; мѣсяцъ всходитъ.
Поле всё дуракъ обходитъ
И садится подъ кустомъ,
Звѣзды на небѣ считаетъ.
Да краюшку убираетъ.

Вдругъ на полѣ конь заржалъ.
Караульный нашъ привсталъ,
Посмотрѣлъ сквозь рукавицу—
И увидѣлъ кобылицу.

Кобылица та была

Вся, какъ зимній снѣгъ, бѣла;
Грива—точно золотая,
Въ мелки кольцы завитая.
«Эхе-хе! такъ вотъ какой

Нашъ воршпко! Но постой,

Я шутить вѣдь не умѣю:
Разомъ сяду те на шею.
Вишь, какая саранча!»
И, минуту улуча,
Къ кобылицѣ подбѣгаетъ,

14)11 ,1:і ЬІ.ВГ’
аг.ояо-лі!

ІЯй.'ЛІІІ I'
'ІГ 4'3 ПН іііЮ
.ги <і ы.'ШШ.Н!

За волнистый хвостъ хватаетъ

И садится на хребетъ -
Только задомъ наперёдъ.
Кобылица молодая,
Задомъ, передомъ брыкая,
Поиеслася по нолямъ.
По горамъ и по лѣсамъ;
То заскачетъ, то забьется, ।
То вдругъ круто повернется^-
Но дуракъ и самъ не. простъ:

Крѣпко держится за хвостъ.
Наконецъ она устала.

«Ну, дуракъ!» ему сказала:
«Коль умѣлъ ты усидѣть.
Такъ тебѣ мной и владѣть».

Скоро сказка говорится,
Дѣло мѣшкотно творится.

Только, братцы, я узналъ,
Что конёкъ гуда вбѣжалъ,
Гдѣ—я слышалъ стороною—
Небо сходится съ землёю,
Гдѣ крестьянки лёнъ прядутъ,
Прялки на небо кладутъ.
Тутъ Иванъ на небо въѣхалъ,
Да по небу и поѣхалъ,
Избоченясь, будто князь,
Шапку на бокъ, подбодрясь.
—«Эко диво! ако дпво!
Наше царство хоть красиво»,
Говоритъ коньку Иванъ
Средь лазоревыхъ полянъ:
«А какъ съ небомъ то сравнится,
Такъ подъ стельку не годится.

Вѣдь у насъ земля черна,
И темна-то, п грязна;
Здѣсь земля-то голубая,
А ужъ свѣтлая какая!
Посмотри-ка, горбунокъ,
Видишь—вонъ тамъ на востокъ—
Словно свѣтится гнилушка?
Чай, крестьянская избушка?
Что-то больно высока!»
Такъ спросилъ Иванъ конька.
— «Это теремъ Царь-Дѣвицы,
Нашей будущей царицы»,
Горбунокъ ему кричитъ.

«По ночамъ здѣсь солнце спитъ,
А какъ день-денской приходитъ,
То сюда и мѣсяцъ входитъ».
Подъѣзжаютъ къ воротамъ—
Сто столбовъ по сторонамъ;
Всѣ столбы тѣ голубые,
А верхушки золотыя;

На верхушкахъ три звѣзды; -
Вокругъ терема сады;

На серебряныхъ тамъ вѣткахъ,
Въ раззолоченныхъ во клѣткахъ,
Птицы райскія живутъ,
Пѣсни царскія поютъ.

А вѣдь теремъ съ теремами,
Будто городъ съ деревнями;

А на теремѣ изъ звѣздъ—
Православный русскій крестъ.
Вотъ конёкъ во дворъ въѣзжаетъ;
Нашъ Иванъ съ него слѣзаетъ,
Въ теремъ къ мѣсяцу идётъ
И такую рѣчь ведётъ:
«Здравствуй, Мѣсяцъ Мѣсяцовичъ!
Я—Иванушка Петровичъ.

Изъ далекихъ я сторонъ
И привёзъ тебѣ поклонъ».
— «Сядь, Иванушка Петровичъ!»
Молвилъ Мѣсяцъ Мѣсяцовичъ:
«И повѣдай мнѣ вину
Въ нашу свѣтлую страну
Твоего съ земли прихода;
Изъ какого ты народа,
Какъ явился въ сей странѣ—
Все вполнѣ повѣдай мнѣ».

— «Я съ земли пришелъ Землянской
Изъ страны вѣдь христіанской»,
Говоритъ ему Иванъ:
«Переѣхалъ окіянъ

Съ порученьемъ отъ Дѣвицы,
Нашей будущей царицы,
Чтобъ тебя отъ ней спрошать—
Послѣ ей пересказать—
Для чего, дескать, три ночи
Не показывалъ ты очи
И зачѣмъ уже три дня
Солнце скрылось отъ меня?»
—«А какая тб царица?»
—«Это, знаешь, Царь-Дѣвица»,
— «Царь-Дѣвицу? Такъ она,
Что-ль, тобой увезена?»
Вскрикнулъ Мѣсяцъ Мѣсяцовичъ.
Тутъ Иванушка Петровичъ
Говоритъ: «Извѣстно, мной!»
Вишь, я царской етременной!
Есть къ тебѣ, родной, прошенье:
То о китовомъ прощеньѣ.
Есть, вишь, море: чудо-китъ
Поперёкъ его лежитъ;

Всѣ бока его изрыты;
Частоколы въ рёбра вбиты.
Онъ, бѣднякъ, меня прошалъ,
Чтобы я тебѣ сказалъ:
Скоро-ль кончится мученье,
Чѣмъ сыскать ему прощенье
И за что онъ тутъ лежитъ?»
Мѣсяцъ ясный говоритъ:
— «Онъ за то несетъ мученье,
Что безъ Божія велѣнья
Проглотилъ середь морей
Три десятка кораблей.

Если дастъ онъ имъ свободу,
То сниму съ него невзгоду».
Поклонившись, какъ умѣлъ,
На конька Иванъ тутъ сѣлъ,
Свистнулъ, будто витязь знатный,
И пустился въ путь обратный.
На другой день нашъ Иванъ
Вновь пришелъ на окіянъ.
Вотъ конёкъ бѣжитъ по киту,
Но костямъ стучитъ копытомъ.
Чудо-юдо рыба-китъ
Такъ, вздохнувши, говорить:
«Что, отецъ мой? въ небѣ былъ-ли?
Мнѣ прощенье испросилъ ли?»
Тутъ коиёкъ ему кричить: :і . -
«Погоди ты, рыба-китъ!»
Вотъ въ селенье прибѣгаетъ,
Мужичковъ къ себѣ сзываетъ,
Черной гривкою трясётъ
И такую рѣчь ведётъ:
«Эй, послушайте, міряне!
IIравославны христіане!
Коль не хочетъ кто изъ васъ
Къ водяному сѣсть въ приказъ,
Убирайся въ мигъ отсюда!

Здѣсь тотчасъ случится чудо:
Море сильно закипитъ—
Повернётся рыба-китъ»і
Тутъ крестьяне и міряне,
Православны христіане,
Закричали: «быть бѣдамъ!»
И пустились по домамъ.
Всѣ телѣги собирали,
Въ нихъ, не мѣшкая, поклали
Всё, чтЬ было живота—
И оставили кита.

Лишь на небѣ засмеркалось,
То на китѣ не осталось
Ни одной души живой,
Будто шелъ Мамай войной
Тутъ конёкъ на хвостъ взбѣгаетъ,
Къ перьямъ скоро прилегаетъ
И, что мочи есть, кричитъ:
«Чудо-іодо рыба-китъ!

Отъ того твоё мученье,
Что безъ Божія велѣнья
Проглотилъ ты средь морей
Три десятка кораблей.

Если дашь ты имъ свободу,
Не потерпишь ужь невзгоду».
И, окончивъ это, вмигъ
Горбунокъ на берегъ—прыгъ
И на нёмъ остановился.

Чудо-китъ поворотился,
Началъ море волновать
И изъ челюстей бросать
Корабли за кораблями,
Съ парусами и гребцами.
Чудо-юдо рыба-китъ
Громкимъ голосомъ кричитъ,
Ротъ широкой отворяя,
Плёсомъ волны разбивая:
»Чѣмъ тебѣ мнѣ услужить?
Чѣмъ за службу наградить?
Надо ль раковинъ цвѣтистыхъ?
Надо ль рыбокъ золотистыхъ?
Надо ль крупныхъ жемчуговъ?—
Всё достать тебѣ готовъ!»
— «Нѣтъ, китъ-рыба, мнѣ не надо
Крупныхъ жемчуговъ въ награду»,
Говоритъ ему Иванъ:
«Лучше перстень мнѣ достань,
Перстень красной Царь-Дѣвицы,
Нашей будущей царицы».

— «Ладно, ладно!» рыба-китъ
Стремянному говоритъ:
«Отыщу я до зарницы
Перстень красной Царь-Дѣвицы».
Такъ китъ-чудо отвѣчалъ
И, всплеснувъ, на дно упалъ.
Вотъ онъ плесомъ ударяетъ,
Громкимъ голосомъ сзываетъ
Осетриный весь народъ
И такую рѣчь ведётъ:
«Вы достаньте до зарницы

Перстень красной Царь-Дѣвицы,
Скрытый въ ящичкѣ на днѣ.
Кто его доставитъ мнѣ,
Награжу того я чиномъ:
Будетъ думнымъ дворяниномъ.
Если жъ умный мой приказъ
Не исполните—я васъ!»'.
Осетры тутъ поклонились
И въ порядкѣ удалились.
Черезъ нѣсколько часовъ
Двое бѣлыхъ осетровъ
Къ киту медленно подплыли
И смиренно говорили:
«Царь великій, не гнѣвись!
Мы всё море ужъ, кажись,
Ваша милость, обыскали,
А всё перстня не видали.
Только ёршъ одинъ изъ насъ
Могъ исполнить бы приказъ:
Онъ по всѣмъ морямъ гуляетъ,
Такъ ужъ вѣрно перстень знаетъ;
Но его, какъ бы на зло,
Ужъ куда-то унесло».

— «Отыскать его въ минуту
И послать въ мою каюту!»
Китъ во гнѣвѣ закричалъ
И усами закачалъ.

Осетры тутъ поклонились,
Въ земской судъ потомъ пустились
И велѣли въ тотъ же часъ
Отъ кита писать указъ,
Чтобъ гонцовъ скорѣй послали
И ерша скорѣй поймали.

Лещъ, услыша сей приказъ,
Имянной писалъ указъ;

Сомъ—исправникомъ онъ звался—
Подъ указомъ подписался,
Чорный ракъ указъ сложилъ
И печати приложилъ.

Двухъ дельфиновъ тутъ призвали
И, отдавъ указъ, сказали, :
Чтобъ отъ имени царя
Всѣ объѣхали моря
И того ерша-гуляку,
Крикуна и забіяку, ;
Гдѣ бы ни было, нашли,
Къ государю привели.
Тутъ дельфины поклонились
И ерша искать пустились.
Ищутъ часъ они въ моряхъ,
Ищутъ часъ они въ рѣкахъ,
Всѣ озёра исходили,
Всѣ проливы переплыли—
Не могли ерша сыскать,
И вернулися назадъ,
Чуть не плача отъ печали.
Вдругъ дельфины услыхали
Недалёко на прудѣ

Крикъ неслыханный въ водѣ.
Въ прудъ дельфины завернули
И на дно его нырнули—

Глядь: въ прудѣ подъ камышомъ
Ершъ дерётся съ карасёмъ.

—«Смирно! Черти бъ васъ побрали!
Вишь, содомъ какой подняли,
Словно важные бойцы!»
Закричали имъ гонцы.

— «Ну, а вамъ какое дѣло?»
Ершъ кричитъ дельфинамъ смѣло:
«Я шутить вѣдь не люблю:
Разомъ всѣхъ переколю!»

—«Охъ, ты, вѣчная гуляка,
И крикунъ и забіяка!

Всё бы, дрянь, тебѣ гулять,
Всё бы драться да кричать!
Дома—нѣтъ, вѣдь не сидится.
Ну, да что съ тобой рядиться!
Вотъ тебѣ царевъ указъ, •
Чтобъ ты плылъ къ нему тотчасъ».
Тутъ проказника дольфины
Подхватили за щитины
И отправились назадъ.

Ершъ—ну рваться и кричать:
«Будьте милостивы, братцы!
Дайте чуточку подраться.
Распроклятый тотъ карась
Поносилъ меня вчерась,
При честномъ при всёмъ собраиьѣ,
Басурманской разной бранью».
Долго ершъ еще кричалъ,
Наконецъ и замолчалъ;

А проказника дольфины
Всё тащили за щетины,
Ничего не говоря—
И явились предъ царя.
— «Что ты долго не являлся?
Гдѣ ты, вражій сынъ, шатался?
Китъ со гнѣвомъ закричалъ.
На колѣни ёршъ упалъ
И, признавшись въ преступленьѣ,
Онъ взмолился о прощеньѣ.

— «Ну, ужъ Богъ тебя проститъ!»
Китъ державный говоритъ:
«Но за это преступленье
Ты исполни повелѣнье».

—«Всё исполню, славный китъ!»
На колѣняхъ ёршъ пищитъ.

—«Ты по всѣмъ морямъ гуляешь,
Такъ ужъ вѣрно перстень знаешь
Царь-Дѣвицы?»—«Какъ не знать!
Можемъ разомъ отыскать».

—«Такъ ступай же поскорѣе,
Да неси его живѣе».

Тутъ, отдавъ царю поклонъ,
Ершъ пошелъ оттуда вонъ;
Съ полминуты порѣзвился,
Въ черный омутъ опустился
И, разрывъ на днѣ песокъ,
Вырылъ красный сундучёкъ
Пудъ по крайней мѣрѣ во сто.
«Здѣсь, братъ, дѣло-то не просто!»
И давай изъ всѣхъ морей
Ершъ скликать къ себѣ сельдей.
Сельди разомъ собралися,
Сундучёкъ тащить взялися—
Только слышно и всего,
Что «у-у!» да «о-о-о!»
Но, сколь сильно пи кричали,
Сундучка ясё не подняли.
Ершъ, не тратя много словъ,
Кликнулъ десять осетровъ.
Вотъ десятокъ приплываетъ
И безъ крика поднимаетъ и
Крѣпко ввязнувшій въ песокъ
Съ перстнемъ красный сундучекъ,
«Ну, ребятушки, смотрите:
Вы къ царю теперь плывите!
Я жъ пойду теперь ко дну
Да немножко отдохну:
Что-то сонъ одолѣваетъ,
Такъ глаза вотъ и смыкаетъ».

Осетры къ царю плывутъ;
Ершъ-гуляка прямо въ прудъ,
Изъ котораго дельфины
Утащили за щетины:
Чай, подраться съ карасёмъ—
Я не вѣдаю о томъ.

П. П. Ершовъ.

'' .7<ч]<| Ні І'Г Ііі,  	..Г.,і«,«.

 .<(Щ(	„;;.ч пііііщ, И

.ей іі.'і', .ііп'; ,і',і ііп .іні.ич аінн.’І

ид.п.'і')

'іііщзт ая'іі» // іг/'!

іі 1'НШі.ц.') і><і<іі.оГ
' иі.иш'пі’іін .уэ'підоі]
ІгІЭ'ГПІНІЧ . 7ІІ

.іц,;Іщ;>И ЗТ'ІЦ.Ощн!

ГЕНЕРАЛЪ ТОПТЫГИНЪ.

' і

------іО . пг

.ГЧЯІ ИТ Щ.ЖЩ.оП

.<н,1’<Тадм <гтв.р>;(»'1
и']ііГ') <н.Л'п'і,0ІІ .ПГЛФ'ІІ Н

:?гИ!;»,:'Ч .гіргг; /Ші.ііН
Ѣло подъ вечеръ, зимой,
И морозецъ знатный.
По дорогѣ столбовой
'Идетъ парень молодой,
Ямщичокъ обратный;

Не опѣшитъ, труситъ слег-

ка;
Лошади не слабы,

Да дорога не гладка—
Рытвины, ухабы.
Нагоняетъ ямщичокъ
Вожака съ медвѣдемъ.
«Посади насъ, паренёкъ,
Веселѣй доѣдемъ!»

—Что ты? съ Мишкой?—«Ничего!
Онъ у насъ смиренный,
Лишній шкаликъ за него
Поднесу, почтенный!»

—Ну, садитесь!—Посадилъ
Бородачъ медвѣдя,
Сѣлъ и самъ—и потрусилъ
Полегоньку Ѳедя...

Видитъ Трифонъ кабачокъ,
Приглашаетъ Ѳедю.

«Подожди ты насъ часокъ!»
Говоритъ медвѣдю.

И пошли. Медвѣдь смиренъ,
Видно, старъ годами,
Только лапу лижетъ онъ
Да звенитъ цѣпями...

Часъ проходитъ; нѣтъ ребятъ,
То-то выпьютъ лихо!

Но привычныя стоятъ
Лошаденки тихо.

Свечерѣло. Дрожь въ коняхъ,
Стужа злѣе на ночь;

Заворочался въ саняхъ
Михайло Иванычъ,
Кони дернули; стряслась
Тутъ бѣда большая—
Рявкнулъ Мишка!—понеслась
Тройка какъ шальная!
Колокольчикъ услыхалъ,
Выбѣжалъ Ѳедюха,
Да напрасно—не догналъ!
Экая поруха!

Быстро, бѣшено неслась

Тройка—и не диво:

На ухабѣ всякій разъ

Звѣрь рычалъ ретиво;

Только стонъ кругомъ стоялъ:
«Очищай дорогу!

Самъ Топтыгинъ генералъ
Бдетъ на берлогу!».

Вздрогнетъ встрѣчный мужичокъ,
Жутко станетъ бабѣ,
Какъ мохнатый сѣдочокъ
Рявкнетъ на ухабѣ.

А конямъ подавно страхъ—
Не передохнули!

Верстъ нятнадцать на весь махъ,
Бѣдные, отдули!

Прямо къ станціи летитъ

Тройка удалая.

Проѣзжающій сидитъ,

Головой мотая:

Ладитъ вывернуть кольцо.

Вотъ и стала тройка;

Самъ смотритель на крыльцо
Выбѣгаетъ бойко.

Видитъ—ноги въ сапогахъ-,
И медвѣжья шуба,
Не замѣтивъ впопыхахъ,
Что съ желѣзомъ губа,
Не подумалъ: гдѣ ямщикъ

Отъ коней гуляетъ?

Видитъ—баринъ материкъ.
«Генералъ» смекаетъ.

Поспѣшилъ фуражку снять:
«Здравія желаю!

Чтб угодно приказать,
Водки или чаю?»...

Хочетъ барину помочь
Юркій старичишка,—
Тутъ во всю медвѣжью мочь ।
Заревѣлъ нашъ Мишка!

И смотритель отскочилъ:
«Господи, помилуй!

Сорокъ лѣтъ я прослужилъ
Вѣрой, правдой, силой;
Много видѣлъ на тракту
Генераловъ строгихъ,
Нѣть ребра, зубовъ во, рту
Не хватаетъ многихъ,—
А такого не видалъ,
Господи Ісусе!

Небывалый генералъ,
Видно, въ новомъ вкусѣ!»;..
Прибѣжали ямщики,
Подивились тоже;

Видятъ—дѣло не съ руки, ।
Чтб-то тутъ не гоже!
Собрался честной народъ,
Все село въ тревогѣ:
«Генералъ въ саняхъ реветъ,
Какъ медвѣдь въ берлогѣ!»
Трусъ бѣжитъ, а кто смѣлѣй,
Тѣ, потѣхи ради,
Жмутся около саней;

А смотритель сзади.
Струсилъ, издали кричитъ:
«Въ избу не хотите-ль?»
Мишка вновь какъ зарычитъ...
Убѣжалъ смотритель!

Оробѣлъ и убѣжалъ
И со всею свитой... 1

Два часа въ саняхъ лежалъ
Генералъ сердитый.	н

Прибѣжали той порой
Ямщикъ и вожатый;
Вразумилъ народъ честной
Трифонъ бородатый
И Топтыгина прогналъ
Изъ саней дубиной...

А смотритель обругалъ
Ямщика скотиной.;.

Н. А. Некрасовъ.
ДѢДУШКА МАЗАЙиЗАЙЦЫ.

ъ августѣ, около «Малыхъ
Вѣжей»,
Съ старымъ Мазаемъ я билъ
дупелей.
Какъ-то особенно тихо вдругъ
стало,

На небѣ солнце сквозь тучу играло.
Тучка была небольшая на немъ,
А разразилась жестокимъ дождемъ!
Прямы и свѣтлы, какъ прутья стальные,
Въ землю вонзались струи дождевыя
Съ силой стремительной... Я и Мазай,
Мокрые, скрылись въ какой-то сарай.
Дѣти, я вамъ разскажу про Мазая.
Каждое лѣто домой пріѣзжая,
Я по недѣлѣ гощу у него.

Нравится мнѣ деревенька его:
Лѣтомъ ее убирая красиво,
Изстари хмѣль въ ней родится на диво,
Вся она тонетъ въ зеленыхъ садахъ;
Домики въ ней на высокихъ столбахъ
(Всю эту мѣстность вода понимаетъ,
Такъ что деревня весною всплываетъ,
Словно Венеція). Старый Мазай
Любитъ до страсти свой низменный край.
Вдовъ онъ, бездѣтенъ, имѣетъ лишь внука.
Торной дорогой ходить ему—скука!
За сорокъ верстъ въ Кострому прямикомъ
Сбѣгать лѣсами ему нипочёмъ:
«Лѣсъ не дорога: по птицѣ, по звѣрю
Выпалить можно».—А лѣшій? «Не вѣрю!
Разъ въ куражѣ я ихъ звалъ-поджидалъ
Цѣлую ночь,—никого не видалъ!
За день грибовъ насбираешь корзину
Ишь мимоходомъ бруснику, малину;
Вечеромъ пѣночка нѣжно поетъ;
Словно какъ въ бочку пустую удодъ
Ухаетъ; сычъ разлетается къ ночи,
Рожки точены, рисованы очи.

Ночью... ну, ночью робѣлъ я и самъ:
Очень ужъ тихо въ лѣсу но ночамъ.
Тихо какъ въ церкви, когда отслужили
Службу и на-крѣпко дверь затворили...
Развѣ какая сосна заскрипитъ,
Словно старуха во снѣ проворчитъ»...
Дня не проводитъ Мазай безъ охоты.
Жилъ бы онъ славно, пе зналъ бы заботы,
Кабы не стали глаза измѣнять:
Началъ частенько Мазай пуделять.

Впрочемъ, въ отчаянье онъ не приходитъ:
Выпалитъ дѣдушка,—заяцъ уходитъ,
Дѣдушка пальцемъ косому грозитъ:
«Врешь—упадешь!» добродушно кричитъ.
Знаетъ онъ много разсказовъ забавныхъ
Про деревенскихъ охотниковъ славныхъ:
Кузя сломалъ у ружьишка курокъ,
Спичекъ таскаетъ съ собой коробокъ,
Сядетъ за кустомъ—тетерю подманить,
Спичку къ затравкѣ приложить—и гря-
нетъ!

Ходитъ съ ружьишкомъ другой звѣроловъ,
Носитъ съ собою горшокъ угольковъ.
«Чтб ты таскаешь горшокъ съ угольками?»
—Больно, родимый, я зябокъ руками;
Ежели зайца теперь сослѣжу,
Прежде я сяду, ружье положу,
Надъ уголечками руки погрѣю,
Да ужъ потомъ и палю по злодѣю!
Вотъ такъ охотникъ!—Мазай прибавлялъ.
Я, признаюсь, отъ души хохоталъ.

Впрочемъ, милѣй анекдотовъ крестьян-
скихъ
(Чѣмъ они худке, однако, дворянскихъ?)
Я отъ Мазая разсказы слыхалъ...
Старый Мазай разболтался въ сараѣ:
«Въ нашемъ болотистомъ, низменномъ
краѣ

Впятеро больше бы дичи велось,
Кабы сѣтями ее не ловили,
Кабы силками се не давили;

Зайцы вотъ тоже,—ихъ жалко до слезъ!
Только весеннія воды нахлынутъ,
II безъ того они сотнями гибнуть,—
Нѣтъ! еще мало! Бѣгутъ мужики,
Ловятъ и топятъ, и бьютъ ихъ баграми.
Гдѣ у нихъ совѣсть?... Я разъ за дро-
вами

В'ь лодкѣ поѣхалъ—ихъ много съ рѣки
Къ намъ въ половодье весной нагоняетъ—
Иду, ловлю ихъ. Вода прибываетъ.
Вижу—одинъ островокъ небольшой,
Зайцы на немъ собралися гурьбой.

Съ каждой минутой вода подбиралась
Къ бѣднымъ звѣрькамъ; ужъ подъ ними
осталось

Меньше аршина земли въ длину,
Меньше сажени въ ширину.

Тутъ я подъѣхалъ: лопочутъ ушами,
Сами ни смѣста; я взялъ одного,
Прочимъ скомандовалъ: прыгайте сами!
Прыгнули зайцы мои,—ничего!

Только усѣлась команда косая, 8
Весь островочекъ пропалъ подъ водой.
<>То-то!» сказалъ я: «не спорьте со мной!
Слушайтесь, зайчики, дѣда Мазая!».
Этакъ гуторя, плывемъ въ тишинѣ.
Столбикъ не столбикъ—зайчишко на пнѣ,
Лапку скрестивши, стоитъ, горемыка,—
Взялъ и его—тягота пе велика!

Только-что началъ работать весломъ,
Глядь—у куста копошится зайчиха—
Еле жива, а толста какъ купчиха!
Я ее, дуру, накрылъ зипуномъ—
Сильно дрожала... Не рано ужъ было.
Мимо бревно суковатое плыло,
Сидя и стоя, и лежа пластомъ,
Зайцевъ съ десятокъ спасалось на немъ.
«Взялъ бы я васъ—да потопите лодку!»
Жаль ихъ, однако, да жаль и находку,—
Я зацѣпился багромъ за сучокъ
И за собою бревно поволокъ...

Было потѣхи у бабъ, ребятишекъ,
Какъ прокатилъ я деревней зайчишекъ:
«Глянь-ко, что дѣлаетъ старый Мазай!»
Ладно! любуйся, а намъ не мѣшай!
Мы за деревней въ рѣкѣ очутились.
Тутъ мои зайчики точно сбѣсились:
Смотрятъ, на заднія лапы встаютъ,
Лодку качаютъ, грести не даютъ:
Берегъ завидѣли плуты косые,
Озимь, и рощу, и кусты густые!...
Къ берегу плотно бревно я пригналъ,
Лодку причалилъ—и «съ Богомъ!» ска-
залъ...

И во весь духъ
Пошли зайчишки.
А я имъ: «ухъ!
Живѣй, звѣришки!
Смотри, косой,
Теперь спасайся,
А чуръ зимой
Не попадайся!
Прицѣлюсь—бухъ!
И ляжешь!.. Ууу-хъ!...
Мигомъ команда моя разбѣжалась,
Только на лодкѣ двѣ пары осталось—
Сильно измокли, ослабли; въ мѣшокъ
Я ихъ поклалъ—п домой приволокъ,
За ночь больные мои отогрѣлись,
Высохли, выспались, плотно наѣлись;
Вынесъ я ихъ на лужокъ, изъ мѣшка
Вытряхнулъ, ухнулъ—и дали стречка!

Я проводилъ ихъ все тѣмъ же со-
вѣтомъ:
«Не попадайтесь зимой!»

Я ихъ не бью ни весною, ни лѣтомъ,
Шкура плохая,—линяетъ косой...

Н. А. Некрасовъ.
. .І9ЫТО7.І І.ІТ9ѴИ <1	іі .<ІіШ

І.ІІІПН'ИІ К і!>МТиГ,І{ /ТИрб. (і
' !.|іняік! іі з і'г'шііі /гі/.и

Гдѣ любовь, тамъ и Йогъ,

и »

илъ въ городѣ сапож-
никъ Мартынъ Авдѣичъ.
Жилъ онъ въ подвалѣ
въ горенкѣ объ одномъ
окнѣ. Окно было на ули-
цу. Въ окно видно было,
какъ проходили люди:—

хоть видны были только ноги, но Мартынъ
Авдѣичъ но сапогамъ узнавалъ людей. Мар-

тынъ Авдѣичъ жилъ давно на одномъ мѣстѣ,
и знакомства много было. Рѣдкая пара са-
погъ въ околоткѣ не побывала и разъ и два
у него въ рукахъ. На какіе подметки под-
кинетъ, на какіе латки положитъ, какіе
обошьетъ, а въ другой разъ и новыя головки
сдѣлаетъ. И часто въ окно онъ видалъ свою

работу. Работы было много, потому что рабо-
талъ Авдѣмчъ прочно, товаръ ставилъ хо-
рошій, лишняго не бралъ и слово дерЖаЛЪ >
Если можетъ нъсроку сдѣлать—возьмется,
а нѣтъ, такъ и обманывать не станетъ,
впередъ говоритъ. И знали всѣ Авдѣи-
ча, и у него и не переводилась работа.
Авдѣичъ и всегда былъ человѣкъ хоро-
шій, ио подъ старость сталъ онъ больше
о душѣ своей думать и больше къ Боту
приближаться. Еще когда Мартынъ у хо-
зяина жилъ, померла у него жена. И
остался послѣ жены одинъ мальчикъ—
трехъ годовъ. Дѣти у нихь не жили.
Старшія всѣ прежде померла. Хотѣлъ
сначала Мартынъ сынишку сестрѣ въ де-
ревню отдать, потомъ пожалѣлъ—поду-
малъ: тяжело будетъ Капитошкѣ моему въ
чужой семьѣ расти, оставлю его гори себѣ.
И отошелъ Авдѣичъ отъ хозяина и сталъ
съ сынишкой на квартирѣ жить. Да не
далъ Богъ Авдѣичу въ дѣтяхъ счастья.
Только подросъ мальчикъ, сталъ отцу
помогать, только бы на него радоваться,—
напала на Капитошку болѣзнь, слегъ
мальчикъ, погорѣлъ недѣльку и померъ.
Схоронилъ Мартынъ сына и отчаялся.
Такъ отчаялся, что сталъ на Бога роп-
тать. Скука такая нашла на Мартына,
что не разъ просилъ у Бога смерти п
укорялъ Бога за то, что Ояъ ие его,
старика, прибралъ, а любимаго единствен-
наго сына. Пересталъ Авдѣичъ и въ
церковь ходить. И вотъ зашелъ разъ къ
Авдѣичу отъ Троицы землякъ-старичокъ—
ужъ восьмой годъ странствовалъ. Разго-
ворился съ нимъ Авдѣичъ и сталъ ему
на свое горе жаловаться.

— И жить, говоритъ, Божій человѣкъ,
больше не охота. Только бы помереть.
Объ одномъ Бога прошу. Безнадежный я
остался теперь человѣкъ.

И сказалъ ему старичокъ:

— Не хорошо ты говоришь, Мартынъ.
Намъ нельзя Божьи дѣла судить. Не на-
шимъ умомъ, а Божьимъ судомъ. Твоему
сыну судилъ Богъ помереть, а тебѣ—
жить. Значитъ, такъ лучше. А что от-
чаиваешься, такъ это отъ того, что ты для
своей радости жить хочешь.

— А для чего же жить-то? спросилъ
Мартынъ.

И старичокъ сказалъ: «Для Бога, Мар-
тынъ, жить надо. Онъ тебѣ жизнь даетъ,
для Него и жить надо. Когда для Него
жить станешь, и все тебѣ легко покажется».

Помолчалъ Мартынъ и говоритъ:
— А какъ же для Бога жить-то?
И сказалъ старичокъ: «А жить какъ
для Бога, то намъ Христосъ показалъ.
Ты грамотѣ знаешь? купи Евангеліе и
читай, тамъ узнаешь, какъ для Бога
жить. Тамъ все показано».

И запали эти слова въ сердце Авдѣи-
ча. И пошелъ онъ въ тотъ же день, ку-
пилъ себѣ Новый Завѣтъ крупной печати
и сталъ читать.

Хотѣлъ Авдѣичъ читать только по
праздникамъ, да какъ началъ читать,
такъ ему на душѣ хорошо стало, что
сталъ каждый день читать. Другой разъ
такъ зачитается, что въ лампѣ весь ке-
росинъ выгоритъ, а все отъ книги отор-
ваться не можетъ. И сталъ такъ читать
Авдѣичъ каждый вечеръ. И что больше
читалъ, то яснѣе понималъ, чего отъ не-
го Богъ хочетъ п какъ надо для Бога
жить. И все легче и легче ему станови-
лось на сердцѣ. Бывало, прежде, спать
ложится, охаетъ опъ и крехчетъ и все
про Капитошку вспоминаетъ, а теперь
только приговариваетъ: «Слава Тебѣ, сла-
ва Тебѣ, Господи! Твоя воля». И съ той
поры перемѣнилась вся жизнь Авдѣича.
Бывало, прежде, праздничнымъ дѣломъ,
захаживалъ и онъ въ трактиръ чайку
попить, да и отъ водочки не отказывал-
ся. Выпьетъ, бывало, съ знакомымъ че-
ловѣкомъ и хоть не пьянъ, а все-таки
выходилъ изъ трактира на-веселѣ и го-
варивалъ пустое: и окрикнетъ, и огово-
ритъ человѣка. Теперь все это само ото-
шло отъ него. Жизнь стала его тихая и
радостная. Съ утра садится за работу,
отработаетъ свое время, сниметъ лампоч-
ку съ крючка, поставитъ на столъ, до-
станетъ съ полки книгу, разложитъ и
сядетъ читать. И что больше читаетъ,
то больпіе понимаетъ и то яснѣе и ве-
селѣе на сердцѣ.

Случилось разъ, поздно зачитался Мар-
тынъ. Читалъ онъ Евангеліе отъ Луки.
Прочелъ онъ главу шестую, прочелъ онъ
стихи: «Ударившему тебя по щекѣ под-
ставь и другую; и отнимающему у тебя
верхнюю одежду не препятствуй взять и
рубашку. Всякому просящему у тебя да-
вай, и отъ взявшаго твое не требуй
назадъ. И какъ хотите, чтобы съ вами
поступали люди, такъ и вы поступайте
съ ними». Прочелъ и дальше тѣ стихи,
гдѣ Господь говоритъ:

«Что вы зовете Меня: Господи, Гос-
поди! П не дѣлаете того, что Я говорю?
Всякій приходящій ко Мнѣ, слушающій
слова Мои и исполняющій ихъ, скажу
вамъ, кому подобенъ.

«Онъ подобенъ человѣку, строющему
домъ, который копалъ, углубился и поло-
жилъ основаніе на камнѣ, почему, когда
случилось наводненіе и вода наперла па
итогъ’ домъ, то не могла поколебать его,
потому что онъ основанъ былъ па кам-
нѣ. А слушающій и не исполняющій по-
добенъ человѣку, построившему домъ на
землѣ безъ основанія, который, когда на-
перла па пего вода, тотчасъ обрушился;
и разрушеніе дома сего было великое».

Прочиталъ эти слова Авдѣичъ, и ра-
достно ему стало на душѣ. Снялъ онъ
очки, положилъ на книгу, облокотился
па столъ и задумался. И сталъ онъ при-
мѣрять свою жизнь къ словамъ этимъ.
И думаетъ самъ съ собою:

— Что мой домъ—на камнѣ или на
пескѣ? Хорошо, какъ на камнѣ. И лег-
ко такъ-то одинъ сидишь: кажется, все
и сдѣлалъ, какъ Богъ велитъ, а разсѣ-
ешься—и опять согрѣшишь. Все жъ бу-
ду тянуться. Ужъ хорошо очень. Помо-
ги мнѣ, Господи!

Подумалъ онъ такъ, хотѣлъ ложиться,
да жаль было оторваться отъ книги. И
сталъ читать еще 7-ю главу. Прочелъ
онъ про сотника, прочелъ про сына вдовы,
прочелъ про отвѣтъ ученикамъ Іоанновымъ
п дошелъ до того мѣста, гдѣ богатый
фарисей позвалъ Господа къ себѣ въ го-
сти, и прочелъ о томъ, какъ женщина-
грѣшница помазала Ему ноги и омывала
ихъ слезами, п какъ Онъ оправдалъ ее.
И дошелъ онъ до 44-го стиха и сталъ
читать:

«И обратившись къ женщинѣ, сказалъ
Симону: Видишь ли ты сію женщину? Я
пришелъ въ домъ твой, и ты воды Мнѣ
на ноги не далъ; а она слезами облила
Мнѣ ноги и волосами головы своей отер-
ла. Ты цѣлованіе Мнѣ не далъ, а она
съ тѣхъ поръ, какъ Я пришелъ, не пе-
рестаетъ цѣловать у Меня ноги. Ты го-
ловы Мнѣ масломъ не помазалъ, а она
мѵромъ помазала Мнѣ ноги». Прочелъ
онъ эти стихи и думаетъ: «Воды на но-
ги пе далъ, цѣлованія не далъ, головы
масломъ не помазалъ»...

И опять снялъ очки Авдѣичъ, поло-
жилъ на книгу и опять задумался.

— Такой же, видно, какъ и я, фари-
сей-то былъ. Тоже, я чай, только объ
себѣ помнилъ: какъ бы чайку напиться,
да въ теплѣ, да въ холѣ, а пѣтъ того,
чтобы о гостѣ подумать. Объ себѣ пом-
нилъ, а объ гостѣ и заботушки нѣтъ.
А гость-то кто? Самъ Господь. Кабы ко
мнѣ пришелъ, развѣ я такъ бы сдѣлалъ?

И облокотился на обѣ руки Авдѣичъ и
не видалъ, какъ задремалъ.

— Мартынъ! вдругъ какъ задышало
что-то у него надъ ухомъ.

Встрепенулся Мартынъ спросонокъ: «Кто
тутъ?»

Повернулся онъ, взглянулъ на дверь—
никого. Прикурнулъ онъ опять. Вдругъ
явственно слышитъ:

— Мартынъ, а Мартынъ! смотри зав-
тра на улицу, приду.

Очнулся Мартынъ, поднялся со стула,
сталъ протирать глаза. И не знаетъ самъ—
во снѣ или на яву слышалъ онъ слова
эти. Завернулъ онъ лампу и легъ спать.

На утро до свѣта поднялся Авдѣичъ,
помолился Богу, истопилъ печку, поста-
вилъ щи, кашу, развелъ самоваръ, на-
дѣлъ фартухъ и сѣлъ къ окну работать.
Сидитъ Авдѣичъ, работаетъ, а самъ все
про вчерашнее думаетъ. И думаетъ на
двое; то думаетъ—померещилось, а то ду-
маетъ, что и вправду слышалъ онъ голосъ.
Что-жь, думаетъ, бывало и это.

Сидитъ Мартынъ у окна, и столько не
работаетъ, сколько въ окно смотритъ:
какъ пройдетъ кто въ незнакомыхъ са-
погахъ—изогнется, выглядываетъ изъ ок-
на, чтобы не однѣ воги, а и лицо уви-
дать. Прошелъ дворникъ въ новыхъ ва-
ленкахъ, прошелъ водовозъ, потомъ по-
равнялся съ окномъ старый солдатъ ни-
колаевскій въ обшитыхъ старыхъ вален-
кахъ, съ лопатой въ рукахъ По вален-
камъ узналъ его Авдѣичъ. Старика звали
Степанычемъ, и жилъ оцъ у сосѣдняго
купца изъ милости. Положена ему была
должность — дворнику помогать. Сталъ
противъ Авдѣичева окна Степанычъ очи-
щать снѣга. Посмотрѣлъ на него Авдѣ-
ичъ Ъ опять принялся за работу.

—Вишь, одурѣлъ, видно, я со старости,
самъ на себя посмѣялся Авдѣичъ. Сте-
панычъ снѣгъ чистить, а я думаю—Хри-
стосъ ко мнѣ идетъ. Совсѣмъ одурѣлъ,
старый хрычъ.—Однако стежковъ десятокъ
сдѣлалъ Авдѣичъ, и опять тянетъ его
въ окно посмотрѣть. Посмотрѣлъ опять
въ окно, видитъ; Степанычъ прислонилъ
лопату къ стѣнѣ, и самъ не то грѣет-
ся, не та отдыхаетъ.

—Человѣкъ старый, ломаный,—вид-
но, іі снѣгъ-то сгребать силы нѣтъ, по-
думалъ Авдѣичъ; напоить его развѣ чай-
комъ, кстати и самоваръ уходить хочетъ.
Воткнулъ Авдѣичъ шило, всталъ, поста-
вилъ на столъ самоваръ, залилъ чай и
постучалъ пальцемъ въ стекло. Степа-
нычъ оберну лея п подошелъ къ окну. Ав-
дѣичъ поманилъ его и пошелъ отворить
дверь.

—Войди, погрѣйся, что-ль, сказалъ
онъ. Озябъ, чай?

—Спаси Христосъ! и то—кости ло-
мятъ,—сказалъ Степанычъ. Вошелъ Сте-
панычъ, отряхнулся отъ снѣга, сталь но-
ги вытирать, чтобы не наслѣдить на по-
лу, а самъ шатается.

— Не трудись вытирать. Л подотру,
наше дѣло такое,—проходи, садись, ска-
залъ Авдѣичъ. Вотъ чайку выпей.

И Авдѣичъ налилъ два стакана и по-
двинулъ одинъ гостю, а самъ вылилъ свой
на блюдечко и сталъ дуть.

Выпилъ Степанычъ свой стаканъ, пе-
ревернулъ дномъ кверху, и на него по-
ложилъ огрызокъ, и сталъ благодарить.
А самому, видно, еще хочется. ,,Кушай
ещѳ“, сказалъ Авдѣичъ и налилъ еще
стаканъ и себѣ и гости». Пьетъ Авдѣичъ
свой чай, а самъ нѣть-нѣтъ на улицу
поглядываетъ.

—Али ждешь кого? спросилъ гость.

—Жду кого? И сказать совѣстно, ко-
го жду Жду—не жду, а запало мнѣ ьъ
сердце слово одно. Видѣнье или такъ,
самъ не зпаю. Видишь ли, братецъ ты
мой:—читалъ я вчера Евангеліе про Хри-
сіа-Батюшку, какъ Онъ страдалъ, какъ
по землѣ ходилъ. Слыхалъ ты, я чай?

—Слыхать слыхалъ, отвѣчалъ Степа-
нычъ, да мы люди темные, грамотѣ не
знаемъ.

—Ну вотъ, читалъ я про самое то,
какъ Онъ по землѣ ходилъ, читаю я,
знаешь, какъ Онъ къ фарисею пришелъ,
а тотъ Ему встрѣчи не сдѣлалъ. Ну,
такъ вотъ, читалъ, братецъ ты мой, я
вчера про это самое и подумалъ: какъ
Христа-Батюшку честь честью не при-
нялъ! Доведись, къ примѣру, мнѣ или
кому, думаю, и не зналъ бы, какъ при-
нялъ. А онъ и пріему не сдѣлалъ. Вотъ
подумалъ я такъ-то п задремалъ. За-
дремалъ я, братецъ ты мой, и слышу
ио имени кличетъ; поднялся я,—голосъ,
ровно шепчетъ кто-то: жди, говоритъ,
завтра приду. Да до двухъ разъ. Ну
вотъ, вѣришь ли, запало мнѣ это въ го-
лову— самъ себя браню, и все жду Его,
Батюшку.

Степанычъ покачалъ головой и ниче-
го не сказалъ, а допилъ стаканъ и но
дожилъ его бокомъ, во Авдѣичъ опять
поднялъ стаканъ и палилъ еще.

— Кушай на здоровье. Вѣдь тоже
думаю: когда Онъ, Батюшка, по землѣ хо-
дилъ, не брезговалъ никѣмъ, а съ про
стымъ народомъ больше водился. Все по
простымъ ходилъ, учепиковъ-то набилъ
все больше изъ нашего брата, такихъ же,
какъ мы, грѣшные, изъ рабочихъ. Кто,
говоритъ, возвышается, тотъ унизится, а
кто унижается, тотъ возвысится. Вы Ме-
ня, говоритъ, Господомъ называете, а
Я, говоритъ, вамъ ноги умою. Кто хо-
четъ, говоритъ, быть первымъ, тотъ бу-
детъ всѣмъ слуга. Потому что, говорить,
блаженны нищіе, смиренные, кроткіе, ми-
лостивые.

Забылъ свой чай Степанычъ, чело-
вѣкъ онъ былъ старый и мягкослезный.
Сидитъ, слушаетъ, а по лицу слезы ка-
тятся.

— Ну, кушай еще, сказалъ Авдѣ-
ичъ. Но Степанычъ перекрестился, по-
благодрилъ, отодвинулъ стаканъ и всталъ.

— Спасибо тебѣ, говоритъ, Мартынъ
Авдѣичъ,—угостилъ ты меня; и душу н
тѣло насытилъ.

— Милости просимъ, заходи другой
разъ, радъ гостю, сказалъ Авдѣичъ.—Сте-
панычъ ушелъ, а Мартынъ слилъ послѣд-
ній чай, допилъ, убралъ посуду и опять
сѣлъ къ окну за работу—строчить зад-
никъ. Строчитъ, а самъ все погляды-
ваетъ въ окно—Христа ждетъ, все о
Немъ и объ Его дѣлахъ думаетъ. И въ
головѣ у него все Христовы рѣчи раз-
ныя.

Прошли мимо два солдата, одинъ въ
казенныхъ, другой въ своихъ сапогахъ;
прошелъ потомъ въ чищеныхъ кало-
шахъ хозяинъ изъ сосѣдняго дома, про-
шелъ булочникъ съ корзиной. Всѣ мимо
прошли, и вотъ поровпялась еще съ ок-
номъ женщина въ шерстяныхъ челкахъ
н въ деревенскихъ башмакахъ. Прошла
она мимо окна и остановилась у про-
стѣнка. Заглянулъ на пее изъ-подъ ок-
на Авдѣичъ, видитъ: женщина чужая,
одѣта плохое и съ ребенкомъ, стала у
стѣны къ вѣтру спиной и укутываетъ
ребенка, а укутывать не во что. Одежа
на женщинѣ лѣтняя, да и плохая. И изъ-
за рамы слышитъ Авдѣичъ: ребенокъ
кричитъ, и она его уговариваетъ, ни-
какъ уговорить пе можетъ. Всталъ Ав-
дѣичъ, вышелъ въ дверь и на лѣстни-
цу и кликнулъ: «Умница! а, умница!».
Женщина услыхала и обернулась.

— Что же такъ на холоду съ ребе-
ночкомъ стоишь? Заходи въ горницу, въ
теплѣ-то лучше уберешь его. Сюда вотъ.

Удивилась женщина. Видитъ, старикъ
старый въ фартухѣ, очки на носу, зоветъ
къ себѣ. Пошла за нимъ.

Спустились подъ лѣстницу, вошли въ
горницу, провелъ старикъ женщину къ
кровати. «Сюда, говорить, садись, ум-
ница, къ печкѣ ближе—погрѣешься и
покормишь младенца-то».

— Молока-то въ грудяхъ нѣтъ, сама
съ утра не ѣла, сказала женщина. А
все-таки взяла къ груди ребенка.

Покачалъ головой Авдѣичъ, пошелъ къ
столу, досталѣ хлѣбѣ, чашку, открылъ
въ печи заслонку, налилъ въ чашку щей,
вынулъ горшокъ съ кашей, да не упрѣ-
ла еще, налилъ однѣхъ щей и поставилъ
на столъ. Досталъ хлѣба, снялъ съ крюч-
ка утирку и на столъ положилъ.

—Садись, говоритъ, покушай, умни-
ца, а съ младенцемъ я посижу, вѣдъ у
меня свои дѣти были—умѣю съ ними
шшьчиться.

Перекрестилась женщина, сѣла къ сто-
лу и стала ѣсть, а Авдѣичъ присѣлъ на
кровать къ ребенку. Чмокалъ-чмокалъ
ему Авдѣичъ губами, да плохо чмокает-
ся, зубовъ нѣту. Все кричитъ ребенокъ.
И придумалъ Авдѣичъ его пальцемъ пу-
гать: замахнется-.замахнется на пего паль-
цемъ прямо ко рту и прочь отниметъ.
Въ ротъ не даетъ, потому палецъ чер-
ный, въ вару запачканъ. И засмотрѣлся
ребенокъ на палецъ и затихъ, а потомъ
смѣяться сталъ. И обрадовался Авдѣичъ.
А женщина ѣстъ, а сама разсказываетъ,
кто она и куда ходила.

— Я, говоритъ, солдатка, мужа 8-й
мѣсяцъ угнали далеко, и слуха нѣтъ.
Жила въ кухаркахъ, родила. Съ ребен-
комъ не стали держать. Вотъ третій мѣ-
сяцъ бьюсь безъ мѣста. Проѣла все съ
ссбя. Хотѣла въ кормилицы—не берутъ:
худа, говорятъ. Ходила вотъ къ купчи-
хѣ, тамъ наша бабочка живетъ, такъ
обѣщали взять. Я думала совсѣмъ. А
ова велѣла на той недѣлѣ приходить. А
живетъ далеко. Изморилась, и его, сер-
дечнаго, замучила. Спасибо, хозяйка жа-
лѣетъ насъ: за ради Христа на кварти-
рѣ. А то бы и не знала, какъ прожить.

Вздохнулъ Авдѣичъ и говоритъ:

— А одежи-то теплой али нѣтъ?

— Пора тутъ, родной, теплой одежѣ
быть! Вчера платокъ послѣдній за дву-
гривенный заложила.

Подошла женщина къ кровати и взя-
ла ребенка, а Авдѣичъ всталъ, пошелъ
къ стѣнѣ, порылся, принесъ старую под-
девку.

— На, говоритъ, хоть и плохая шту-
ка, а все пригодится завернуть.

Посмотрѣла женщина на поддевку, по-
смотрѣла на старика, взяла поддевку и
заплакала. Отвернулся и Авдѣичъ; по-
лѣзъ подъ кровать, выдвинулъ сунду-
чокъ, покопался въ немъ и сѣлъ опять
противъ женщины.

И сказала женщина:—Спаси тебя Хри-
стосъ, дѣдушка: наслалъ, видно, Онъ
меня подъ твое окно. Вышла я, тепло
было, а теперь вотъ какъ студено завер-
нуло. И наставилъ же Онъ, Батюшка,
тебя въ окно поглядѣть и меня, горькую,
пожалѣть.

Усмѣхнулся Авдѣичъ и говоритъ:—
И то Онъ. наставилъ. Въ окно-то я, ум-
ница, не спроста гляжу.

И разсказалъ Мартынъ и солдаткѣ
свой сонъ, и какъ онъ голосъ слышалъ,
что обѣщался нынѣшній день Господь
прійти къ нему.

— Все можетъ быть, сказала женщи-
на, встала, накинула ноддевку, заверну-
ла. въ нее дѣтище и стала кланяться,
стана, опять благодарить Авдѣича.

— Прими ради Христа, сказалъ Авдѣ-
ичъ, и подалъ ей двугривенный—пла-
токъ вынудить. Переркестилась женщи-
на, перекрестился и Авдѣичу и прово-
дилъ женщину.

Ушла женщина; поѣлъ Авдѣичъ щей,
убрался и сѣлъ опять работать. Самъ
работаетъ, а окно помнить: какъ потем-
нѣетъ, сейчасъ и взглядываетъ, кто пр.о-
шелъ. Проходили и знакомые, проходи-
ли и чужіе, и не было никого особен-
наго.

И вотъ, видитъ Авдѣичъ: противъ са-
маго его окна остановилась старуха-тор-
говка. Несетъ лукошко съ яблоками.
Немного ужъ осталось—видно, все распро-
дала; черезъ плечо держитъ мѣшокъ ще-
покъ. Набрала, должно быть, гдѣ на по-
стройкѣ, къ дому идетъ. Да, видно, оття-
нулъ ей плечо мѣшокъ, захотѣла на
другое плечо переложить, спустила она
мѣшокъ на панель, поставила лукошко
съ яблоками на столбикѣ и стала щен-
ки въ мѣшкѣ утрясать. И пока утряса-
ла она мѣшокъ, откуда ни возьмись, вы-
вернулся мальчишка, въ картузѣ рва-
номъ, схватилъ изъ лукошка яблоко и
хотѣлъ проскользнуть, да смѣтила ста-
руха, повернулась и сцапала малаго за
рукавъ. Забился мальчишка, хотѣлъ выр-
ваться, да старуха ухватила его обѣими
руками, сбила съ него картузъ и пой-
мала за волосы. Кричитъ мальчишка,
ругается старуха. Не поспѣлъ Авдѣичъ
шила воткнуть, бросилъ на полъ, выско-
чилъ въ дверь, даже на лѣстницѣ спо-
тыкнулся и очки уронилъ. Выбѣжалъ
Авдѣичъ на улицу; старуха малаго треп-
летъ за вихры и ругаетъ, къ городовому
вестп хочетъ; малый отбивается и отпи-
рается: «Я, говоритъ, не бралъ, за что
бьешь?—пусти» . Сталъ ихъ Авдѣичъ раз-
нимать, взялъ мальчика за руку и гово-
ритъ: ।

— Пусти его, бабушка, прости его,
ради Христа.

— Я его такъ прощу, что онъ до
новыхъ вѣниковъ не забудетъ! Въ поли-
цію шельмеца сведу!

Сталъ Авдѣичъ упрашивать старуху:

— Пусти, говоритъ, бабушка, онъ
впередъ не будетъ. Пусти, ради Христа.

Пустила его старуха, хотѣлъ маль-
чикъ бѣжать, но Авдѣичъ придержалъ
его.

— Проси, говоритъ, у бабушки про-
щенья. И впередъ не дѣлай, я ви-
дѣлъ, какъ ты взялъ. Заплакалъ маль-
чикъ, сталъ просить прощенья.

— Ну, вотъ такъ. А теперь яблоко
па, вотъ тебѣ. И Авдѣичъ взялъ изъ
лукошка и далъ мальчику. Заплачу, ба-
бушка, сказалъ онъ старухѣ.

— Набалуешь ты ихъ такъ, мерзав-
цевъ, сказала старуха. Его такъ награ-
дить надо, чтобы онъ недѣлю помнилъ.

— Эхъ, бабушка, бабушка! сказалъ
Авдѣичъ. По-нашему такъ, а по-божьему
не такъ, Коли его за яблоко высѣчь на-
до, такъ съ нами-то за наши грѣхи что
сдѣлать надо? Замолчала старуха.

И разсказалъ Авдѣичъ старухѣ прит-
чу о томъ, какъ хозяинъ простилъ об-
рочнику весь большой долгъ его, оброч-
никъ пошелъ и сталъ душить своего
должника. Выслушала старуха, и маль-
чикъ слушалъ.

— Богъ велѣлъ прощать, сказалъ Ав-
дѣичъ, а то и намъ не простится. Всѣмъ
прощать, а несмысленному-то и ноготово.

Покачала головой старуха, вздохнула.

— Такъ-то такъ, сказала старуха, да
ужъ очень набаловались они.

— Такъ намъ, старикамъ, и учить
ихъ, сказалъ Авдѣичъ.

— Такъ и я говорю, сказала стару-
ха. У меня самой ихъ семеро было,—
одна дочь осталась. И стала старуха раз-
сказывать, гдѣ и какъ она живетъ у
дочери, и сколько у ней внучатъ. Вотъ,
говоритъ, сила моя ужъ какая, а тру-
жусь. Ребятъ-внучатъ жалко, да и хо-
роши внучата-то: никто меня не встрѣ-
тить, какъ они. Аксютка, такъ та ни
къ кому н пе пойдетъ отъ меня. «Бабуш-
ка, милая бабушка, сердечная»... И со-
всѣмъ размякла старуха.
— Извѣстно—дѣло ребячье. Ногъ съ
нимъ, сказала старуха на мальчика.

Только хотѣла старуха поднимать мѣ-
шокъ на плечи, подскочилъ мальчикъ и
говоритъ: «Дай я снесу, бабушка, мнѣ
но дорогѣ». Старуха покачала головой и
взвалила мѣшокъ на мальчика.

И пошли они рядомъ по улицѣ. И за-
была старуха спросить у Авдѣича день-
ги за яблоко. Авдѣичъ стоялъ и все
смотрѣмъ на нихъ и слушалъ, какъ они
шли и что-то все говорили.

Проводилъ ихъ Авдѣичъ и вернулся
къ себѣ, нашелъ очки на лѣстницѣ,—и
не разбились, подпилъ шило и сѣлъ
опять за работу. Поработалъ немного, да
ужъ сталъ щетинкой не попадать, и ви-
дитъ: фонарщикъ прошелъ фонари зажи-
гать. «Видно, огонь надо засвѣчать»,
подумалъ онъ, заправилъ лампочку, по-
вѣсилъ и опять принялся работать. До-
кончилъ одинъ сапогъ совсѣмъ: повер-
тѣлъ, посмотрѣлъ—хорошо.Сложилъ стру-
ментъ, смелъ обрѣзки, убралъ щетинки
и концы и піилья, взялъ лампу, поста-
вилъ ее на столъ и досталъ съ полки
Евангеліе. Хотѣлъ онъ раскрыть книгу
на томъ мѣстѣ, гдѣ онъ вчера обрѣз-
комъ сафьяна заложилъ, да раскрылось
въ другомъ мѣстѣ. И какъ раскрылъ
Авдѣичъ Евангеліе, такъ вспомнился ему
вчерашній сонъ. И только онъ вспом-
нилъ, какъ вдругъ послышалось ему,
какъ-будто кто-то шевелится, ногами пе-
реступаетъ сзади его. Оглянулся Авдѣ-
ичъ п видитъ: стоятъ точно люди въ
темномъ углу—стоять люди, а не мо-
жетъ разобрать, кто такіе. И шепчетъ
ему на ухо голосъ:

— Мартынъ, а Мартынъ! пли ты не
узналъ Меня?

— Кого? проговорилъ Авдѣичъ.

— Меня, сказалъ голосъ. Вѣдь это
Я. И выступилъ изъ темнаго угла Сте-
панычъ, улыбнулся, и какъ облачко ра-
зошелся и не стало его...

— Это Я, сказалъ голосъ. И высту-
пила изъ темнаго угла женщина съ ре-
беночкомъ, и улыбнулась женщина, за-
смѣялся ребеночекъ, и тоже пропали.

— И это Я, сказалъ голосъ—высту-
пила старуха и мальчикъ съ яблокомъ,
и оба улыбнулись, и тоже пропали.

И радостно стало на душѣ Авдѣича;
перекрестился онъ, надѣлъ очки и сталъ
читать Евангеліе—тамъ, гдѣ открылось
И наверху страницы онъ прочелъ:

«И взалкалъ Я, и вы дали Мнѣ ѣсть,
жаждалъ, и вы напоили Меня, былъ
странникомъ, и вы приняли Моня»...

И винзу страницы прочелъ еще:

«Такъ какъ вы сдѣлали это одному изъ
сихъ братій Моихъ мелыпихъ, то сдѣ-
лали Мнѣ» (Матѳея, 25 глава)

И понялъ Авдѣичъ, что не обманулъ
его сопъ, что точно приходилъ къ нему
въ этотъ день Спаситель его, и что точ-
но онъ принялъ Его.

Л. Толстой.

ІГ	<1.1.,ТЯ .амОі.”!	.141)1!

,> > вь ; оуаіі'.'іт :	1	...

.ли; ііікча .іиви о ,•	,•!ніні

Г)к

I .]> нінніі,- ш.

-Іі
гои (іі/итрои ігвД
'.ііИ	иипиціі

і,іі’“'~і;Г <Г<:,ій- ,ЦП'Н«.П О'і’Р»

ПОПУТНЫЙ ВѢТЕРЪ.

——

ІІІИМГ юДш-. П

•;-,і;;!,$0 ііижібіН

сный день глядится въ воды,
Неба ровная лазурь
Не пророчитъ близкихъ бурь,
Перемѣнчивой погоды.

Вотъ лебёдокъ бѣлыхъ стая
На рѣкъ разбила станъ—

Бѣлогрудый караванъ
Дремлетъ, вѣтра поджидая.
Нѣтъ попутному охоты
Двинуть грузныя суда,
Чуть колышется вода,
Виснетъ парусъ безъ работы...

«Тронься, вѣтеръ ты низовый!
«Полно, будетъ отдыхать!

«Тучей тёмною, свинцовой
«Принакрой ты Волгу-мать;

«Разведи рѣчную воду,
«Бѣлякп сѣдые вспѣнь,
«Дай попутную погоду,
«Отряхни скорѣе лѣнь!
«Что гуляешь безъ заботы,
«Или волюшка мила?

«іПозайылъ свои налёты
«Темнокрылаго орла!»...
Такъ пловцы молили долго...
Набѣжали облака,
Затуманилася Волга
Мать-кормилица рѣка.

Задался по Божьей волѣ ,
Вѣтряный денёкъ,
Рыщетъ вѣтеръ въ чистомъ нолѣ
Вдоль и поперекъ;

Вотъ хлѣбами пробѣгаетъ,
Пріутихъ на мигъ,
Вогь съ прохожаго срываетъ
Шапку озорникъ.
Покачнулись, зашумѣли
Темные лѣса,
Пѣной вблны забѣлѣли,
Вздулись паруса.

Той порою изъ села
Старушенка внучкѣ
Съ торгу бережно несла
На полтину мучки.
Какъ стерпѣть озорнику?
И хитеръ, н ловокъ,
Подлетѣлъ, и вою муку
Выдулъ ійзъ ночевокъ.
Пущенъ пб-вѣтру укоръ:
«Ишь, полтиной мѣдйіій
Нажился залётный воръ
Отъ старухи бѣдной!
И нужда-то и бѣда...
Изстари нвдетси,і >
Что гдѣ тонко, тамъ всегда
Ниточка и рвется!»...
Вся развѣяна мука
И ни гроша денегъ...
Везъ радѣльнаго свшка
Годъ-то тяжеленекъ...

Встрѣчу старухѣ — служивый какъ
іраігь

Немолодъ,—видно, что дока;

Выслушалъ онъ >о шокражѣ разсказъ:
«Царь—говоритъ—недалеко...

«Счастье твое, что поналей соядадъ;

«Правды—въ Москвѣ лишь добиться,
«Вѣтеръ-то въ полѣ поймаешь наврядъ,
«А безъ суда не годится.

«Только минуй ты московскихъ тгудей,
«Разныхъ подъячихъ да дьяковъ,
«Прямо Царю ты челомъ своимъ бей:
«Судъ у Царя одинаковъ.

«Правду, старуха, тебѣ говорю...
«Вѣтеръ пусть пб полю рыщетъ,
«Ты же ступай да пожалься Царю.
«Онъ виноватаго сыщетъ I».

—Гдѣ мнѣ дойти? Укажи, доведи,
Путь до Москвы тебѣ вѣдомъ...
«Ладно, старуха, за мною иди!»...
Робко пошла она слѣдомъ.

Высоки и свѣтлы, и богаты
Красовались Царёвы палаты:
Всюду била въ глаза позолота,
Дорогая рѣзная работа,
Залита была въ золото даже
Въ переходахъ стоявшая стража...

Привели передъ грозныя очи:
Царь сидѣлъ многодумнѣе ночи
На рѣзномъ золоченомъ сидѣньи,
Рядомъ—сынъ, а кругомъ въ отдаленьи
Холодна и недвижно-угрюма
Засѣдала боярская дума.

«Что вамъ надо?» спросили сурово...

Началось челобитное слово.

Небывалое дѣло...

Поставленъ на мигъ

Судъ прошеньемъ такимъ
Въ неисходный тупикъ.

Напряженно кругомъ
Всѣ рѣшенія ждутъ...
855

Призадумался Царь—
Что подѣлаешь тутъ?
Вдругъ сынокъ молодой,
Ясноокій соколъ,
Всталъ, отцу своему
Рѣчь такую повелъ:
«Мѣсто Царское мнѣ
Уступите на срокъ:
Я могу разрѣшить
Что суду невдомёкъ!
Мнѣ не вѣдомъ законъ,
И какой я судья.
Но найду, укажу
Виноватаго я!».
И тревога видна
Въ его дѣтскихъ очахъ,
И дрожитъ, какъ струна,
Эта рѣчь на устахъ.
Царь отвѣтилъ ему:
—Если чутко въ груди
Бьется сердце твое,
Такъ садись и суди!—
II думцамъ объявилъ:
—Станетъ сынъ, а не я,
Буйный вѣтеръ судить—
Это воля моя!

Тѣ не вѣрятъ ушамъ.
Царь сказалъ и сошелъ.



ш

н
Отрокъ-сынъ поднялся
На отцовскій престолъ.
Отъ Царя услыхавъ
Не суровый отказъ,
Окружающимъ опъ
Далъ не медля наказъ:
«Осѣдлайте коней,
Вы, гонцы-молодцы,
И гоните во всѣ
Городскіе концы!

Тѣхъ купцовъ, у кого
Есть на Волгѣ суда,
Для допроса ко мнѣ
Приведите сюда!».

Передъ очи Царёвы
Купцовъ привели—
У нихъ бороды густы,
Туги кошели.

На румяныхъ щекахъ
Горя нѣтъ и слѣда:
Не видали они,
Что такое нужда...
И опять раздался
Голосокъ молодой:
«Когда ваши суда
Шли низбвой водой,
Вы молили о чемъ:
О здоровьи семей,
Барышахъ ли большихъ?
Говорите смѣлѣй!».

Отвѣчали купцы:
«Вѣкъ свой хлѣбъ продаемъ,
Такъ молили тогда

Мы извѣстно о чемъ:
Какъ бы снизу задулъ
По пути вѣтерокъ,
Да тяжелую кладь
Довезти намъ помогъ...
Внялъ моленью Господь...
Въ срокъ поспѣли суда»...,

—Отъ моленаго гостя
Случилась бѣда:
Вѣтеръ въ полѣ муку
У старухи разнесъ,
Набѣдилъ и пропалъ,—
Кто заплатитъ—вопросъ?
За покражу теперь
И несите отвѣтъ:
Былъ онъ на-руку вамъ,
Да другому-то нѣтъ!

Виноватые— вотъ!
Заплатите съ лихвой!

И съ деньгами пошла
Старушенка домой.
«У царя на Москвѣ
Сынъ надёжа растетъ!,»
По торгамъ, площадямъ
Загуторилъ народъ. ,

Д. Садовниковъ.

>. ь.ігіаІГ

'	. ч >	<< іііГі 1.Ю ааілі

, ,1'ЧІ-ІТ.ТЛ ИТ7 Іі <ІІІ

і ’і оі 7 і «і.Г-,

..'іГ)ч I п!<1!''іі.,)И .І І.ІІІІ'І

... ні '> пі.-шэои <гяо»[з а<1

ІіТХІІ ОІВНЭКОИ .Г'І'О-

;вдйі) тііі 1 .	'

/и'/!/, а;і ачрт;1<1

.,ітщ:.г,і| п/7і[і;г> А

— гі.і;іііч|іі и <ѵі.іі)/Кн;!1
''.ГНХІІІчіІ .ГПШ’ГЛІІІ . ОІІ!
ѴЖК'ріоЙ Во

9. А МІ’.ТЯ'ІІІ ‘ІГНТНІ Іі

<са’иті /и/<| Гіі' а:ію .п.і-ііі
Ѵд'ПІ’Н і’Т-/ИОГИ|]. іП,

Іат.і’и '>і.ігі;:іпці;'1

11' ’ і/.чі. '  > лті:..ніі<-

кі.іііоі! інплаіги'. ал II

.ІІОІГСІ. вяіі'.іш (‘[ВТ')
• нг.о <гн пои . ні.вва .<«[с,II ,,..гиі:мггиаі
-і.оіі .г) .п.'ііііпи н^іглотт	<ічг птъп;

-ни п)ір>((;,1.> .ыші!Яи|і .ытлдіііу іц.д линіи

СКАЗКА.	

о царевичъ Хлоръ.

(Императрицы Екатерины II).

.. і !;	, I!,	' 'и,

> временъ Кія, кйязя Кіевскаго, жилъ
да былъ въ Россіи царь, добрый человѣкъ,
который любилъ правду и желалъ всѣмъ
людямъ добра. Оиъ часто объѣзжалъ свои
области, чтобъ видѣть, каково жить лю-
дямъ, и вездѣ навѣдывался, дѣлаютъ-ли
правду.

У царя была царица. Царь и царица
жилй согласно, царица ѣзжала съ ца-
ремъ и не любила быть съ нимъ въ разлукѣ.

Пріѣхалъ царь съ царицею въ одинъ го-
родъ, построенный на высокой горѣ посреди
лѣса; тутъ родился царю сынъ дивной кра-
соты, ему дали имя Хлоръ. Но посреди сей
радости й трйдневнаго празднества царь по-
лучилъ непріятное извѣстіе, что сосѣди его
неспокойно живутъ, въѣзжаютъ въ его зем-
ли и разныя обиды творятъ пограничнымъ
жителямъ. Царь взялъ войска, кои въ бли-
зости въ лагерѣ стояли, и пошелъ съ пол-
ками, для защиты границы. Царица по-
ѣхала съ царемъ. Царевичъ остался въ томъ
городѣ и домѣ, гдѣ родился. Царь при-
ставилъ къ нему семерыхъ нянь разумныхъ
и въ дѣтскомъ воспитаніи искусныхъ. Го-
родъ же царь велѣлъ укрѣпить стѣною изъ
дикаго камня по угламъ съ башнями, по
старинному обычаю; па башняхъ пушекъ
не поставили: тогда еще нигдѣ но имѣли
пушекъ; домъ, въ которомъ жить остался царе-
вичъ Хлоръ, хотя и не построенъ былъ изъ
сибирскаго мрамора и порфира, но весьма
хорошо и покойно расположенъ былъ; по-
зади палатъ насажены были сады съ пло-
довитыми деревьями, возлѣ которыхъ пру-
ды съ рыбами украшали мѣстоположеніе, бе-
сѣдки же разныхъ народовъ вкуса, откуда
видъ далеко простирался въ округъ лежа-
щихъ іюляхъ и долинахъ, придавали все-
му пріятность.

Когда царевичъ сталъ выростать, кормили-
ца и няни начали замѣчать, что сколь
опъ был ь красивъ, столь же былъ уменъ и
повсюду слухъ носился о красотѣ, умѣ и
хорошихъ дарованіяхъ царевича. Услышалъ
о томъ какой-то ханъ киргизскій, на дп-
кой степи кочующій сь кибитками, полюбо-
пытствовалъ видѣть столь дивное дитя и,
увидѣвъ, пожелалъ увезти съ собою въ
степь, началъ просить нянь, чтобы поѣха-
ли съ царевичемъ къ пѳму въ степь; няни
сказали со всякою учтивостію, что имъ то-
го безъ дозволеля царя дѣлать нельзя,
что онѣ не имѣютъ чести знать господина
хана, и съ царевичемъ не ѣздятъ къ не-
знакомымъ людямъ въ гости. Ханъ не былъ
доволенъ отвѣтомъ, присталъ пуще прежня-
го, подобно какъ неѣвшій къ тѣсту, одно
просилъ,, чтобъ няни поѣхали ка нему съ
дитятею въ степь, но, получивъ твер-
дый отказъ, наконецъ понялъ, что прось-
бами не успѣетъ въ своемъ намѣреніи, при-
слалъ къ нимъ подарокъ; онѣ, поблагода-
ри, отослали дары обратно и велѣли ска-
зать, что онѣ пи въ чемъ нужды не имѣ-
ютъ. Ханъ упрямъ былъ, пребывая въ сво-
емъ намѣреніи, думалъ, какъ быть? При-
шло ему па умъ, нарядился въ изодранную
одежду и сѣлъ у вороть сада, будто чело-
вѣкъ старый и больной, просилъ милосты-
ни у мимоходящпхъ. Царевичъ прогуливался
въ тотъ день по саду, увидѣлъ, что у воротъ
сидитъ какойгто старикъ, послалъ спросить,
что за старикъ. Побѣжали, спросили, что
за человѣкъ? Возвратились съ 'отвѣтомъ,
что болг.ноѣ нищій. Хлоръ, какъ любопыт-
ное дитя, просиАся посмотрѣть больного ни-
щаго; няни унимали Хлора, сказали, что
смотрѣть нечего, и чтобъ послалъ къ нему
милостыню. Хлоръ захотѣлъ самъ отдать
деньги, побѣжалъ впередъ, няни побѣжали
за нимъ, но младенецъ шибче пустился бѣ-
жать, побѣжалъ за ворота и, подбѣжавъ
къ мнимому пищему, зацѣпился ножкою за
камышекъ и упалъ на личико; нищій вско-
чилъ, поднялъ дитя подъ руки и спустил-
ся с'Ь нимъ подъ гору. Тутъ стояли вызо-
лоченные роспуски, бархатомъ обитые, сѣлъ
на роспуски и ускакалъ съ царевичемъ въ
степь; няни, какъ добѣжали до ворогъ, по на-
шли уже ни нищаго, ни дитяти, ни слѣда ихъ
не видали и дороги тутъ не было, гдѣ ханъ съ
горы спустился, сидя держалъ царевича передъ
собою одною рукою, какъ будто курочку за
крылышко, другою же рукою махнуть шапкою
чрезъ голову, и кричалъ три раза: ура! На
сей голосъ няни прибѣжали къ косогору,
но поздно, догнать не могли. Ханъ благо-
получно Хлора довезъ до свОего кочевья
и вошелъ съ нимъ Въ кабитку, гдѣ встрѣ-
тили хана его вельможи. Ханъ приставилъ
къ царевичу старшину лучшаго; сей взялъ
Хлора на руки и отнесъ его въ богато украшен-
ную кибитку, устланную; китайскою красною
камкою и персидскими коврами, дитя же
посадилъ на парчевую подушку и началъ
тѣшить его; но Хлоръ очень плакалъ и жа-
лѣлъ, что отъ нянь шпбко побѣжалъ впе-
редъ, и непрестанно спрашивалъ: куда его
везутъ? зачѣмъ? на что? и гдѣ онъ? Стар-
шина и съ нимъ находящіеся киргизы на-
сказали ему много басней; мной говорилъ,
будто но теченію звѣздъ такъ опредѣлено,
иной сказывалъ, будто тутъ лучше жить,
нежели дома, всего насказали, кромѣ прав-
ды, но, увидя, что ничто не унимало слезъ
Хлора, вздумали его стращать небываль-
щиною, сказали: перестань плакать, или
оборотимъ тебя летучею мышью или кор-
шуномъ, а тамъ волкъ пли лягушка тебя
съѣсть. Царевичъ не боязливъ былъ, по-
среди слезъ расхохотался такой нелѣпости.
Старшина, увидя, что дитя перестало пла-
кать, приказалъ накрыты столъ, накрыли
и кушанье принесли, царевичъ покушалъ;
потомъ подали варенья въ сахарѣ и раз-
ные плоды, какіе имѣли; послѣ ужина раз-
дѣли его и положили спать.

На другой день рано до свѣта ханъ соб-
ралъ своихъ вельможъ и сказазъ имъ слѣ-
дующее: Извѣстно вамъ да будетъ, что я
вчерашній день привезъ съ собою цареви-
ча Хлора, дитя рѣдкой красоты и ума.
Хотѣлось мнѣ заподлинно узнать: правда ли
слышанное объ номъ; для узнанія же его даро-
ваній употребить я намѣренъ разные способы.

Вельможи, услыша слова ханскія, покло-
нились вь поясъ; изъ нихъ льстецы похвалили
ханскійп оступокъ,что чужое и то еще сосѣдня-
го царя дитя увезъ, трусы потакали, говоря:
„такъ, надежда-государь ханъ, какъ иначе
быть, какъ тебѣ на сердцѣ пріѣдетъ? “. Нѣс-
колько изъ нихъ, кои прямо любили хана, тѣ
кивали головою, и когда ханъ у нихъ спра-
шивалъ, для чего не говорятъ, сказали чи-
стосердечно: „дурно ты сотворилъ, что у
сосѣдняго царя увезъ сына, и бѣды памъ
но миновать, буде не поправишь своего по-
ступка". Ханъ же сказалъ: „вотъ такъ,
всегда вы ропщете противу меня “, и пошелъ
мимо ихъ, и какъ царевичъ проснулся, при-
казалъ принести его къ себѣ; царевичъ увидя,
что нести его хотятъ, сказалъ: не трудитесь, я
ходить умѣю, я самъ пойду, и, вошедъ въ ха-
нскую кибитку, всѣмъ поклонилися, во-пер-
выхъ хану, потомъ околостоящимъ направо и
налѣво, послѣ чего сталъ предъ ханомъ съ поч-
тительнымъ, учтивымъ и благопріятнымъ
такимъ видомъ, что всѣхъ киргизцевъ и само-
го хана въ удивленіе привелъ; ханъ, однако,
опомнясь, говорилъ такъ: „царевичъ Хлоръ,
про тебя сказываютъ, что ты дитя разумное:
сыщи мнѣ, пожалуй, цвѣтокъ розу безъ ши-
повъ, что не колется; дядька тебѣ покажетъ
обширное поле, сроку же даю тебѣ трое су-
токъ . Царевичъ поклонился хану, сказалъ:
слушаю” и выйдя изъ кибитки пошелъ къ себѣ.

Дорогою попалась ему на встрѣчу дочь
ханская, которая была замужемъ за Брюз-
гой султаномъ; сей никогда не смѣялся и
серживался на другихъ за улыбку. Ханша
же была нрава веселаго и весьма любезна.
Увидя Хлора, сказала: „Здравствуй, ца-
ревичъ, здорово ли живешь? куда изволишь
идти?® Царевичъ сказалъ, что,, по прика-
занію хана, батюшки ея, идетъ искать розу
безъ типовъ, которая не колется. Ханша
Фѳ.іица—такъ ее звали—дивилась, что ди-
тя посылаютъ искать таковой трудной ве-
щи, и, возлюбя младенца въ сердцѣ своемъ,
сказала: „царевичъ, подожди маленько, я
съ тобою пойду искать розу безъ шицовъ, ко-
торая не колется, буде батюшка-ханъ поз-
волитъ®. Хлоръ пошелъ въ свою кибитку
обѣдать, ибо часъ былъ обѣда, ханша къ
хану проситъ позволенія идти съ цареви-
вичѳмъ искать розу безъ шиповъ, которая
иѳ колется. Хавъ ыѳ только ие позволилъ,
но и запретилъ еГт накрѣпко, чтобъ не шла
искать розу безъ шиповъ, которая не колется.

Фѳлица, вышедши отъ хана, мужа сво-
го Брюзгу султана уговорила остаться при
отцѣ ея, ханѣ, сама же пошла къ цареви-
чу; онъ обрадовался, какъ увидѣлъ ее,
просилъ, чтобъ* сѣла возлѣ него, на что
она согласилась, и сказала ему: „ханъ мнѣ
не велитъ идти съ тобою, царевичъ, искать
розу безъ шиповъ, которая не колется, но
я тебѣ дамъ совѣть добрый, пожалуй, ие
забудь, слышишь ли, дитя, пѳ забудь, что
тебѣ Скажу44. Царевичъ обѣщалъ вспомнить.
„Отселѣ въ нѣкоторомъ разстояніи, продол-
жала она, какъ пойдешь искать розу безъ
шиповъ, которая не колется, встрѣтишься
сг. людьми весьма пріятнаго обхожденія, кои
стараться будутъ тебя уговорить идти съ
ними, наскажутъ тебѣ веселій множество и
что они-то провождаютъ время въ безсчет-
ныхъ забавахъ: не вѣрь имъ— лгутъ, ве-
селія ихъ мнимыя и сопряжены со множе-
ствомъ скупъ. Засимъ прійдутъ другіе, кои
о томъ же еще сп іьпѣе тебя просить будутъ:
откажи имъ съ твердостью,—отстанутъ. По-
томъ войдешь въ лѣсъ, тутъ найдешь льсти-
выхъ людей, кои всячески стараться будутъ
пріятными разговорами отвести тебя отъ ис-
тиннаго дути, до ты не забудь, что тебѣ
единой цвѣтокъ, розу безъ шипов'ь и кото-
рая не колется, искать надлежитъ. Я тебя
люблю и для того я къ тебѣ вышлю на
встрѣчу сына моего, и онъ поможетъ тебѣ
найти розу безъ шиповъ, что но колется".
Хлоръ, выслушавъ рѣчь Фелиды, сказалъ:
„Развѣ такъ трудно сыскать розу безъ ши-
повъ, что не колется?" — „Нѣтъ", отвѣтст-
вовала ханша: „пе такъ черзвычайно труд-
но, буде кто прямодушенъ п твердо пребы-
ваетъ въ добромъ намѣреніи". Хлоръ спро-
силъ, нашелъ ли уже кто тотъ цвѣтокъ—
„Я видѣла", сказала Фѳлица, „мѣщанъ и
крестьянъ, кои въ томъ успѣвали не хуже
вельможъ и царей и царицъ". Сказавъ
сіе, ханша простилась съ царевичемъ, стар-
шина же дядька отвелъ дитя искать розу
бѳа'ь шиповъ, которая пе колется, и д.ія
того пустилъ его сквозь калитку въ преве-
ликій звѣринецъ. Тутъ увидѣлъ Хлоръ пе-
редъ собою множество дорогъ: иныя прямо
лежащія, иныя съ кривизнами, иныя пе-
репутанныя; дитя не знало сначала, но ко-
торой .идти; по, увидя юношу, идущаго
ому на встрѣчу, поспѣшило къ ному евро-
сить, кто онъ таковъ? Юнота отвѣчалъ:
„Я— Разсудокъ, сынъ Фѳлицынъ; меня мать
моя прислала идти съ тобою искать розу безъ
типовъ, которая не колется". Царевичъ,
благодаря Фелицѣ сердцемъ и устами, взявъ
ого за руку, навѣдывался, но которой до-
рогѣ идти. Разсудокъ съ веселымъ и до-
брымъ видомъ сказалъ ему: „Не бойся, ца-
ревичъ, пойдемъ по прямой дорогѣ, по ко-
торой не всѣ ходятъ, хотя опа пригожѣе
другихъ".—„Для чего же по ней не хо-
дятъ?" спросилъ царевичъ.—„Для того, ска-
залъ Юноша, что на другихъ дорогахъ ос-
танавливаются или сбиваются". Идучи, юно-
ша показалъ Хлору прекрасную дорожку,
говоря: „Посмотри,царевичъ, дорога сія на-
зывается—благорасположенныхъ душъ мла-
денчества, она хороша, да кратка".

Пошли сквозь лѣсъ къ пріятной долинѣ,
въ которой увидѣли рѣчку прозранной во-
ды, подлѣ которой нашли нѣсколько моло-
дыхъ людей: иные изъ нихъ сидѣли, иные
лежали на травѣ и подъ деревьями. Какъ
увидѣли царевича, встали и подошли къ
нему; одинъ изъ нихъ Со всякою учтивостью
и привѣтливостью сказать: „Позвольте, су-
дарь, спросить: куда вы идете? нечаянно
ли вы сюда зашли? и не можемъ ли мы
имѣть удовольствіе чѣмъ нибудь вамъ ус-
лужить? Взглядъ вашъ наполняетъ насъ уже
почтеніемъ и дружбою къ вамъ и мы внѣ
себя отъ радости видѣть столь многія блис-
тающія ваши качества®.Царевичъ, вспомня
слова Фелицы, улыбнулся и сказалъ: „Я
по имѣю чести васъ знать, пи вы меня не
знаете, и такъ ваши слова приписываю еди-
ной обыкновенной свѣтской учтивости, а не
моимъ достоинствамъ; иду же я искать розу
безъ шиповъ, которая не колется®. Дру-
гой изъ тамъ находящихся вступилъ въ рѣчь
и сказалъ: „Намѣреніе ваше показываетъ
великія ваши дарованія;по, сдѣлайте милость,
одолжите насъ, останьтѳся съ нами ' хотя
нѣсколько дней и берите участіе въ нашемъ
безподобномъ веселіи®. Хлоръ сказалъ, что
ему срокъ поставленъ и остановиться недосугъ:
опасается ханскаго гнѣва. Они же стара-
лись его увѣрить, что ему отдохновеніе нуж-
но для здоровья и что лучше и способнѣе
мѣста не найдеть, ни людей усерднѣе ихъ,
и нивѣсть какъ просили и уговаривали ос-
таться съ ними. Наконецъ, мужчины и жен-
щины, взявъ другъ друга за руки, сдѣла-
ли около Хлора и его проводника кругъ,
начали плясать и скакать и не пускать
ихъ далѣе, но пока вкругъ вертѣлись, Хло-
ра подъ руку ухватилъ Разсудокъ и выбѣ-
жали изъ круга такъ скоро, что въ кругу
вертѣвшіеся не могли ихъ удержать.

Отошедъ подалѣѳ, нашли Лѣнтягъ-мурзу,
главнаго надзирателя того мѣста, который
прогуливался съ своими домашними. Увидя
Хлора съ провожатымъ, принялъ ихъ съ
ласкою и просилъ зайти въ его избу; они,
уставъ маленько, пошли къ нему. Вошедъ
въ горницу, онъ посадилъ ихъ на диванъ,
самъ же легъ розлѣ нихъ посреди пуховыхъ
подушекъ, покрытыхъ старинною парчою;
его же домашніе сѣли около стѣны; потомъ
Лѣнтягь-мурза приказалъ принести трубки
курительныя и кофе. Услыша же отъ нихъ,
что табаку не курятъ, кофе не ііыоть, бла-
говонными духами опрыскивать ковры ве-
лѣлъ, послѣ чего спросилъ Хлора о при-
чинѣ его прихода въ звѣринецъ. Царевичъ
отвѣчалъ, что, по приказанію хана, онъ
ищетъ розу безъ шиповъ, которая не колется;.
Лѣнтягъ-мурза дивился, что въ такихъ мо-
лодыхъ лѣтахъ прѳдпріялъ таковой трудъ,
говоря, что: „И старѣе тебя едва ли ста-
нетъ; отдохпи, не ходи далѣе, у меня здѣсь
есть люди, кои находить старались, по, ус-
тавъ, покинули". Одинъ изъ тутъ сидя-
щихъ всталъ съ мѣста и сказалъ: „Я самъ
неоднократно хотѣлъ дойти, по надоѣло п я
остался жить у моего благодѣтеля Лѣнтягь-
мурзы, каторый меия и кормить. Между
сихъ разговоровъ Лѣнтягь-мурза уткнулъ
голову въ подушку и заснулъ. Какъ около
стѣны сидящіе услышали, что Лѣнтягь-мурза
храпитъ, то они полегоньку встали, иные
пошли убираться и украшаться, иные лег-
ли спать, иные начали всякія празднословія
говорить, иные ухватились за карты и кости,
и при всѣхъ сихъ упражненіяхъ иные сер-
дились, иные радовались, и па лицахъ всѣхъ
разныя ихъ внутреннія движенія оказыва-
лись. Какъ Лѣнтягь-мурза проснулся, всѣ
опять собрались около него и внесли въ гор-
ницу столъ съ фруктами. Лѣнтягь-мурза
остался посреди пуховыхъ подушекъ и от-
тудова подчпвалъ царевича, который весьма
прилежно замѣчалъ все, что тамъ дѣлалось.
Хлоръ лишь принялся было отвѣдать пред-
лагаемое имъ оть Лѣнтягь-мурзы, какъ ого
проводникъ Разсудокъ за рукавъ дернулъ
полегоньку; кисть прекраснаго винограда,
которую царевичъ въ рукахъ держалъ, по
полу разсыпалась, онъ же, опомнясь, тот-
часъ вста ть, и оба вышли изъ хоромъ Лѣн-
тягь-мурзы.

Въ недальнемъ растояніи увидѣли домъ
крестьянскій и нѣсколько десятинъ весьма
удобренной земли, па которой всякій хлѣбъ,
какъ-то: рожь, овесъ, ячмень, гречиха, и
проч. засѣянъ былъ; иной поспѣвалъ, иной
лишь вышелъ изъ земли. Подалѣѳ увидѣли
луга, на которыхъ паслися овцы, коровы
и лошади. Хозяина они нашли съ лейкою
въ рукахъ, обливаетъ разсаженные женою
его огурцы и капусту, дѣти же упражненія
были въ другомъ мѣстѣ, щипали траву не-
годную изъ овощей. Разсудокъ сказалъ:
„Богъ помочь, добрые люди!", они отвѣт-
ствовали: „Спасибо, баричи"; кланялись
же царевичу незнакомо, но Разсудокъ прі-
язненно просили, говоря: „Посѣти, пожа-
луй, наше жилище, и матушка твоя хан-
ша пасъ жалуетъ, посѣщаетъ и не остав-
ляетъ". Разсудокъ согласился къ нимъ вой-
ти; пошли съ Хлоромъ на дворъ; посреди
двора стоялъ ветхій и высокій дубъ, а йодъ
нимъ широкая, чисто выскобленная лавка,
а передъ лавкою столъ. Гости сѣли на лав-
ку, хозяйка съ невѣсткою разостлали по сто-
лу скатерть и поставили па столѣ чашу съ
простоквашею, другую —съ яичницею, блю-
до блиновъ горячихъ и яицъ въ смятку, а
посрединѣ ветчину добрую, положили на сто-
лѣ ситный хлѣбъ, да поставили возлѣ каж-
даго крынку молока, а послѣ вмѣсто заку-
сокъ принесли соты и огурцы свѣжіе, да
клюкву съ медомъ. Хозяинъ просилъ: по-
кушайте, пожалуй! Путешественники, кото-
рые проголодались, ничѣмъ не гнушались
и межъ тѣмъ разговаривали сь хозяиномъ
и хозяйкою, кои имъ разсказывали, какъ
они живутъ здорово, весело и спокойно и
во всякомъ удовольствіи но ихъ состоянію,
ііровождая вѣкъ въ крестьянской работѣ и
преодолѣвая трудолюбіемъ всякую пужду и
нодостатокь. Послѣ ужина на топ же лав-
кѣ разостлали войлочки; Хлоръ и Разсудокъ
на нихъ положили свои енаичи, хозяйка
каждому принесла подушку съ бѣлою наво-
лочкою, легли спать и заснули’ крѣпко,
для того, что устали.

Поутру встали на разсвѣтѣ, поблагода-
рили хозяина, который за ночлеги ничего
съ нихъ взять не захотѣлъ, и пошли въііуть.
Отшедъ съ полверсты, услышали издали,
что играють на волынкѣ. Хлоръ вздумалъ
подойти поближе, но Разсудокь молвилъ,
что волынкою отведутъ ихъ отъ пути; лю-
бопытство Хлора принудило его: подошелъ
къ волынкѣ, по, увидя шалости иьяпоша-
таюіцихся въ безобразіи около волынпшни-
ка, кинулся Разсудку на руки: сей его
отнесъ опять па прямую дорогу, гдѣ вско-
рѣ, пропгѳдъ рощу .увидѣли возвышеніе кру-
тое. Разсудокъ сказалъ царевичу, что тутъ,
растетъ роза безъ шиповъ, которая пе ко-
лется Здѣсь Хлоръ почувствовалъ зной сол-
нечный и усталъ; началъ скучать, гово-
рилъ, что копца нѣть той дорогѣ, долго ли
это будетъ, нельзя ли идти по этой доро-
гѣ? Разсудокъ отвѣчалъ, что онъ ведётъ
его ближнимъ путемъ и что терпѣніемъ од-
нимъ преодолѣвается трудъ. Царевичъ съ
неудовольствіямъ сказалъ: „Авось либо самъ
сыіцу дорогу", и, махнувъ рукою, удвойлт.
шагъ, удалился отъ провожатаго.

Разсудокъ остался позади и пошелъ, за
ппм'ь молча, тихимъ шагомъ.. Дитя забрело
въ. мѣстечко, гдѣ мало кто на него по-
глядѣлъ., ибо торговый день былъ и всѣ
люди заняты были торгомъ и мѣною на
рынкѣ. Царевичъ., ходя между телѣгами и
посреди торговаго шума, заплакалъ; одинъ,
человѣкъ, который его пе зналъ, пошелъ,
міімо его и, увидя, что дитя плачетъ, ска-
зать ему: „перестань, щенокъ., кричать, и
безъ, тебя здѣсь шума довольно! “. Разсудокъ,
дошелъ, до него въ. самое то время; царе-
вичъ жаловался па того человѣка, что
щенкомъ его назвалъ.. Разсудокъ, ни слова
не говоря, вывелъ ого оттуда; когда ,жѳ
Хлоръ спросилъ, для чего оиъ не говорить
но прежнему съ нимъ, Разсудокъ на то
сказалъ; „Ты моихъ совѣтовъ не спраши-
ваешь, самъ же забрелъ въ непристойное
мѣсто, такъ не прогнѣвайся, будѳ нашелъ
людей или рѣчи не по твоимъ мыслямъ".
Разсудокъ продолжать хотѣлъ рѣчь, но встрѣ-
тили они человѣка не молодого, но пріят-
наго вида, который окруженъ былъ мно-
жествомъ юношъ. Хлоръ, всегда любопыт-
ствуя о всемъ, отозвалъ одного изъ нихъ,
спросилъ: кто таковъ? Юноша сказалъ,
что: „Сей человѣкъ есть учитель нашъ;
мы отучились, идемъ гулять, а вы куда
идете?", на что царевичъ отвѣтствовалъ:
„Мы ищемъ розу безъ шиповъ, которая
не колется". — „Слыхалъ я", сказалъ юно-
ша, „толкованіе розы безъ шиповъ, кото-
рая не колется, отъ нашего утптеля; сей
цвѣтокъ не что иное значить, какъ добро-
дѣтель; иные думаютъ достигнуть косыми
дорогами, но никто не достигнетъ кромѣ
прямою дорогою; счастливъ же тотъ, кото-
рый чистосердечно твердостію преодолѣваетъ
всѣ трудности того пути. Вотъ гора у васъ
въ виду, на которой растетъ роза безъ ши-
повъ, которая не колется, но дорога кру-
та и камениста". Сказавъ это, простился
съ ними, пошелъ за своимъ учителемъ.

Хлоръ съ провожатымъ пошли прямо къ
горѣ и нашли узкую и каменистую тропин-
ку, по которой шли съ трудомъ. Тутъ по-
пался имъ на встрѣчу старикъ и старуха
въ бѣломъ платьѣ, равно почтеннаго вида;
они имъ протянули посохи свои, сказали:
уиирайтесл на нихъ, не снотыкнетсся. Здѣсь
находящіеся сказали, что имя перваго—Че-
стность, а другой—Правда.

Дошедъ, упираючись на тѣхъ посохахъ,
до подошвы горы, принуждены нашлись
взлѣзть съ тропинки на вѣтвь, да съ вѣт-
ви на вѣтвь, добрались до вершины горы,
гдѣ пашли розу безъ шиповъ, которая не
колется. Лишь успѣли снять ее съ куста,
какъ въ тамъ находящемся храмѣ заиграли
на трубахъ и на литаврахъ и разнесся
повсюду слухъ, что царевичъ Хлоръ сыс-
калъ въ такихъ молодыхъ лѣтахъ розу безъ
шиповъ, которая не колется. Онъ поспѣ-
шилъ къ хану съ цвѣткомъ, ханъ же Хло-
ра и съ цвѣткомъ отослалъ къ царю. Сей
обрадовался столько пріѣзду царевича и
его успѣхамъ, что позабылъ всю тоску и
печаль. Царевича царь и царица и всѣ
люди любили часъ отъ часу болѣе для то-
го, что часъ отъ часу укрѣплялся въ доб-
родѣтели. Здѣсь сказка кончится, а кто
больше знаетъ, тотъ другую скажетъ.

.мігаыік гіп.паг-і
' ут§

КАПЛЯ ЖИЗНИ.

одного бѣднаго мальчика за-
болѣли отецъ и мать; маль-
чикъ не зналъ, чѣмъ инь по-
мочь и сокрушался.

Однажды кто-то и гово-
ритъ ему: есть одна пещера,
и въ этой пещерѣ ежегодно

въ извѣстный день на сводѣ появляется кап-
ля чудодѣйственной живой воды, и кто эту
каплю проглотитъ, тотъ можетъ исцѣлять
но только недуги тѣлесные, но и душевныя
немощи.

Скоро-ли, долго-ли, неизвѣстно-,—только
мальчикъ отыскалъ эту пещеру и проникъ
въ неё. Она была каменная, съ каменнымъ
растрескавшимся сводомъ.

Оглядѣвшись, онъ пришелъ въ ужасъ,—
вокругъ себя увидѣлъ онъ множество гадовъ
самаго разнообразнаго вида, съ злыми гла-
зами, страшныхъ и отвратительныхъ. Но
дѣлать было нечего, онъ сталъ ждать. Дол-
го ждалъ онъ. Наконецъ видитъ: на сво-
дѣ появилось что-то мокрое, что-то въ ро-
дѣ блестящей слезы, и вотъ понемногу ста-
ла навертываться капля, чистая какъ сле-
за и прозрачная. Казалось, вотъ-вотъ она
набухнетъ и упадетъ, Но едва только по-
явилась капля, какъ уже всѣ гады потя-
нулись къ ней и раскрыли свои пасти. Но
капля, готовая каппуть, опять ушла.

Нечего дѣлать, надо было ждать, ждать
п ждать.

И вдругъ снова увидѣлъ онъ, что ми-
мо него, чуть не касаясь щекъ его, по-
тянулись кверху змѣи и гады разинули
пасть свою. На мальчика паіпелъ страхъ,—
вотъ, вотъ, онъ думалъ, всѣ эти твари бро-
сятся на меня, вонзятъ въ меня свои жала
и задушатъ меня; но онъ справился съ сво-
имъ ужасомъ, тоже потянулся кверху и—о,
чудо!—капля живой воды капнула ему пря-
мо въ раскрытый ротъ. Гады зашипѣли,
подняли свистъ, но тотчась-жѳ посторонне
ліісь отъ него, какъ отъ счасливца, и толь-
ко злые глаза ихъ поглядѣли на него съ
завистью.
Мальчикъ не даромъ проглотилъ эту кап-
лю, онъ сталъ знать всё, что только до-
ступно человѣческому пониманію, онъ ігро-
ннкь въ тайпы человѣческаго здоровья, и
не только излѣчилъ своихъ родителей, сталъ
могущественъ, богатъ и слава о помъ да-
леко іірош іа но свѣту.

И С. Тургеневъ.

ЧЕ	<я	, і )’	 І;< '111

ІГ
САМОЗНАЙКА.

. ІІЬН.Ѵ С<( •

два мальчи-
брата. Одинъ
былъ самоувѣ-

ренъ и неразсудителенъ,
другой разсудитѳльпо-мни
теленъ. Перваго изъ нихъ
звали Самознайкой, такъ

какъ онъ ни надъ чѣмъ не задумывался и по-
стоянно восклицалъ: „о, это я знаю... это я
знаю!“. Другаго мы будемъ звать просто—
Разсудительный. Это-жѳ были не настоящія
ихъ имена, апрозвища. Въ окрестностяхъ, гдѣ
жили мальчики, былъ старый, густой и за-
брошенный садъ, и сказали имъ, что въ
этомъ саду есть пещера, и что тотъ, кто
найдетъ её и проникнетъ, получитъ кладъ;
но чтобы войти въ нее, надо произнести
два слова и чтобы каждое состояло изъ
трехъ слоговъ.

Салознайка и говорить брату: „Пещера?!
Какая пещера?! О, я знаю, я её видѣлъ,
я сейчасъ-жѳ пойду и найду её“. Пошелъ,
Долго искалъ, страшно усталъ и ничего
но нашелъ.

Разсудительный, напротивъ, сталъ мало-
по-малу разспрашивать старыхъ людей, и
одинъ дряхлый, очень дряхлый садовникъ
указалъ ему спрятанную въ зелени голу-
бую дверку.

—Вотъ тутъ пещера, сказалъ онъ.

—Ну, такъ и есть, я зналъ, что голу-
бая дверка,—замѣтилъ Самознайка, когда
брать разсказалъ ему о своемъ открытіи.
—Я это зналъ, я мимо нея проходилъ...
и тотчасъ-жѳ пойду, скажу два слова и
войду въ неё.

Побѣжалъ, наговорилъ кучу трехслож-
ныхъ но парѣ словъ, но дверка не отво-
рилась.

Вслѣдъ за нимъ пошелъ Разсудительный
и сказалъ: „пѳ-ще-ра, от-во-рись!“

И она отворилась. И вошелъ онъ въ
сумрачный гроть, и видить: въ гротѣ си-
дитъ зеленая женщина или фея. Очень
удивился.
Золеная фея приняла 'ѳго недружелюбно;
онъ ясно видѣлъ, что она на него зла и
что ей досадно.

—Ну, хорошо, сказала она, — я отдамъте-
бѣ кладь, только съ уговоромъ^—возьми
съѣшь это зэленоѳ яблоко, я хочу имъ тебя
угостить.

Разсудительный подумалъ, подумалъ и
не взялъ этого яблока. Вѣдь опг , разсуж-
далъ онъ, меня приняла недружелюбно, изъ
какихъ же благъ она станетъ угощать меня?

—Нѣтъ, сказалъ онъ. я лучше приду
въ другое время. Не взялъ у нея яблока
и ушелъ. Разсказалъ объ этомъ брату.

—Ахъ, какой-жѳ ты, какъ тебѣ не стыд-
но! сѣалъ стыдить его братъ, —феи всегда
угощаютъ ябноками, я это слышалъ.... я
это знаю.

И тотчасъіже побѣжалъ въ пещеру;

—Пещера, отворись!

Пещера отворилась. Самознайка смѣло
вошелъ, и, увидбвши зэлэную женщину,
тотчасъ-жѳ взялъ яблоко и сталь ѣсть его.
Съѣлъ и вдругъ чувствуетъ, что формы ѳго
мѣняются, что онъ все дѣлантэя меньше,
Меньше п меньше...

Фея превратила его въ ящерицу.

Разсудительный долго ждаіъ брата и не
дождался. Онъ зналъ, что братъ побѣжалъ
въ пещеру и пошелъ искать его.

—Гдѣ мой брать? спрашиваетъ онъ зо-
леную женщину.

— Не знаю, отвѣчаетъ ому золеная жен-
щина.	।

Онъ поглядѣлъ ей въ глаза и усумнился.

—Н.Ѵ, а я до тѣхъ поръ по выйду,; по-
ка ты мнѣ но скажешь, гдѣ мой брать.

Зеленая женщина знала, что если чело-
вѣческое существо въ ея гротѣ пробудете
съ,ной два часа, она пропала,—опа дол-
жна будетъ уступить всѣ сокровища и ис-
чезнуть. Но до двухъ часовъ осталось еще
но мало времени и она упрямилась.

Вдругъ видитъ Разсудительный, что од-
на изъ ящерицъ подбѣгаетъ къ нему, под-
нимаетъ свою головку, глядитъ ому въ гла-
за, прижимаетъ къ себѣ свои переднія ланки
и даже, показалось ему, старается перекре-
ститься. ..

Ужъ не зто-ли мой брать?! подумалъ
Разсудительный.

—Не уйду, сказали. онъ рѣшительно,
пока не увижу брата. Время шло. Дѣлать
было нечего: фея произнесла какія-то ка-
баллистичѳскія слова и дотронулась до яще-
рицы жезломъ своимъ.
И вдругъ эта ящерица стала пухнуть,
пухнуть, рости, ростп... вдругъ шкурка ея
лопнула и выскочилъ изъ иея Всезнайка.

—Вотъ и я! воскликнуло онъ, какъ ни
въ чемъ не бывало.

Зеленая же фея, чтобы какъ нибудь из-
бавиться отъ посѣщеній ихъ, предложила
Разсудительному взять у нея на довольно
большую сумму золота и серебра, , съ тѣмъ
только, чтобы онъ ужо больше не посѣ-
щалъ её.

Разсудительный не былъ жаденъ, взялъ
деньги и подѣлился съ братомъ.

Получивъ деньги, Самознайка тотчасъ-же
отправился путешествовать.

Рдѣ-то на дорогѣ заѣхалъ онъ въ гостин-
ницу, велѣлъ подать себѣ самый дорогой
обѣдъ, и главное—устрицъ, о которыхъ онъ
слыхалъ какъ о лакомомъ блюдѣ д о, ко-
торыхъ не имѣлъ никакого понятія.

—Прикажете вскрыть? спрашиваетъ его
слуга.

—Вскрыть? какой вздорь! Подайте мнѣ
ихъ въ цѣлости, я не желаю, чтобъ ихъ
вскрывали.

Ему приносятъ устрицы въ раковинахъ.
Онъ начинаетъ ихъ грызть и никакъ не
можетъ. Всѣ смѣются.
—Тьфу! какія старыя устрицы вы мнѣ
подали! говорить Самознайка.

И уѣзжаетъ, сопровождаемый хохотомъ
трактирной прислуги.

Долго-ли, коротко-ли путешествовалъ нашъ
Самознайка—неизвѣстно; извѣстно только,
что онъ порастранжирилъ всѣ свои дѳнеги'и,
наконецъ, заѣхалъ въ какое то очень да-
лекое и очень своеобразное государство. Тугъ
узналъ онъ, что царь хочетъ въ саду сво-
емъ построить павильонъ и выбираетъ для
этого самыхъ лучшихъ архитекторовъ.

Самознайка тоже является къ царіо и
увѣряетъ его, что строить онъ умѣѳть такъ,
какъ никто, и что выстроить онъ ему не
павильонъ, а чудо.

Царь, пораженный его молодостью, пору-
чаетъ ему постройку.

Строить, строитъ Самознайка и удивля-
етъ всѣхъ архитекторовъ—всё у него ва-
лится, а крыша покрывается картонной бу-
магой.

Наконецъ архитекторы докладываютъ ца-
рю, что Самознайка йе только взялсЯ но за
свое дѣло, по не знаетъ даже таблицы ум-
ноженія.

Повели Самознайку на допросъ. Послѣ
допроса Самознайка сказалъ царю, что онъ
всё знаетъ, но что въ его государствѣ со-
всѣмъ но та ариѳметика, и что тамъ, у ного
въ отечествѣ, считаютъ совершенно иначе.

Оставили его достраивать павильонъ.

Пришелъ самъ царь и видитъ, что па-
вильону оклеенъ бумагой и покрытъ карто-
номъ. Царь такъ разсердился, что Само-
знайка осмѣлился обмануть ого, что тотчас-
же велѣлъ его засадить въ тюрьму.

Разсудительный, узнавши, что братъ ого
въ тюрьмѣ, рѣшается ѣхать и во что-бы
то ни стало спасти его. Онъ нодкунаеть
стражу и уговаривается съ Самознайкой бѣ-
жать изъ города. Всё имъ удается какъ
нельзя лучше, по Самознайка увѣряетъ бра-
та, что онъ очень хорошо знаетъ, какой данъ
карауламъ пароль и лозунгъ, и такъ зави-
ряется па заставѣ, мри выходѣ изъ горо-
да, что его ловятъ, опять сажаютъ въ тюрь-
му, но приказанію царя судятъ и присуж-
даютъ къ спринцовочной казни, изобрѣтен-
ной только въ этомъ государствѣ и всегда
совершаемой въ присутствіи всего двора.

Давно уже Самознайка слышалъ объ этой
спринцовочной казни, и такъ какъ видѣлъ
въ аптекахъ разныя спринцовки,—думалъ,
что эта казнь больше ничего, какъ потѣха.

—Ну, думаетъ, что за бѣда что будутъ
въ меня брызгать!.,. Всё это пустяки, всё
вздоръ— эта казнь!

И очень храбрился онъ въ своемъ зато-
ченьи.

Наступилъ, наконецъ, и день самой каз-
ни. За нимъ пришли. Самознайка вдругъ
испугался—сталъ плакать и рваться.

Но какъ онъ ни плакалъ, какъ ни вы-
рывася изъ рукъ, привели его въ огромную
залу, наполненную высшими представителя-
ми правосудія и придворными.

Царь сидѣлъ и смотрѣлъ на приготовленія.

Самознайку раздѣли и посадили на воз-
вышеньи, спиной къ открытому окну.

Противъ скамьи, куда посадили Само-
знайку, стояла колоссальная спринцовка, пор-
шень которой натягивался посредствомъ осо-
баго механизма съ пружинами.

Спринцовку эту однимъ переднимъ кон-
цомъ погрузили въ огромный чанъ и пор-
шнемъ Стали натягивать воду- Наконецъ,
поршень вытянули, закрѣпили и трубку ста-
ли нацѣливать на Самознайку, который былъ
блѣденъ, какъ смерть, и весь дрожалъ отъ
страха.

—Пущай! крикнулъ царь.

И вдругъ изъ спринцовки съ шумомъ,
точно выстрѣлъ, вылѣтѣла широкая струя
холодной воды. Струя эта была такъ силь-
на, что Самознайка не могъ удержаться и,
подхваченный силою воды, вылетѣлъ вмѣстѣ
съ нею въ открытое настежь окошко.

За окошкомъ былъ царскій фруктовый
садъ, гдѣ множество было вишепс. Вишни
эти были только что собраны и лежали на
землѣ въ Видѣ громадныхъ кучъ.

Къ счастью для Самознайки, онъ, вы-
летѣвъ изъ окошка, упалъ и ткнулся имен-
но въ одну изъ этихъ вишневыхъ кучъ и
тотчасъ-же весь зарылся въ ягодахъ.

Царь немедленно приказалъ во что-бы то
пи стало, живаго или мертваго, отыскать
ѳго. Но сколько ни искали ѳго въ саду, ни-
кто нигдѣ не. могъ отыскать ѳго.

Царь очень разсердился, топнулъ ногой
и объявилъ, что онъ всѣхъ судей, всѣхъ
сторожей и даже женъ и дочерей ихъ под-
вергнетъ точно такой-же спринцовочной
казни.

Но всѣ поиски оказались тщетными.
Придворные трепетали за участь своихъ род-
ныхъ и знакомыхъ.

Въ это время въ городѣ оказался Разсу-
дительный. Слѣдя за участью брата и уз-
навши отъ придворныхъ, что брать его про-
палъ, точно улетѣлъ, что онъ, вѣроятно, ка-
кой-нибудь колдунъ и что бѣда большая бу-
детъ всѣмъ, если не найдуть его, Разсу-
дительный подумалъ и отправился къ царю,

—Такъ и такъ, говорить, позвольте мнѣ
отыскать Самознайку,—можетъ быть, я и
найду его. „ ,. ।	,•.

—Хорошо, говорить царь,, ступай, ищи
и бѣда твоя, если ты мнѣ не найдешь его.

Разсудительный взялъ съ собой кой-кого
изъ прислужниковъ, пошелъ осматривать
садъ, и подошелъ къ тому окошку, изъ ко-
тораго вылетѣлъ несчастный брать его.

—Братъ, гдѣ ты? откликнись! кричитъ
Разсудительный.

Молчаніе,

—Самозпайка! гдѣ ты? подай голосъ!

Ни гу-гу. Иі

Самознайка, [наѣвшись вишень, сидѣлъ
въ своей кучѣ я не подавалъ голоса.

Хорошр-же! додумалъ Разсудительный и
завелъ разговоръ съ своими дровожатыми.

—А что, братцы, спросилъ онъ, знае-
те вы, сколько частей свѣта?

Тѣ подумали и отозвались незнаніемъ.

—А я знаю! пропищалъ чей-то голосъ
изъ вишневой кучи. Самознайка не вытер-
пѣлъ, чтобы не показать своего знапья и себя
выдалъ. Его тотчасъ-же и нашли, выта-

1 - Ш! . і . ІГ4<і	: ...1 'I I і
------------------№

291

ийоти .іііій-л лн иЯй7 кс|ег.- (ні.ѳи ,выу«Ж
щили изъ кучи, всего выпачканнаго въ виш-
невомъ соку, съ сизыми губами и йолныйъ
животикомъ.

Разсудительный не далъ Самознайкѣ нй
вымыться, ни оправиться, и не безъ умы-
сла въ такомъ видѣ повелъ его къ царю,
—онъ зналъ, что царь расхохочется. И дѣй-
ствительно, царь расхохотался и уже готовъ
былъ Самознайку простить и пустить на
всѣ четыре стороны.

—Ха, ?ха, ха! хохоталъ онъ. Хорошъ!
Хорошъ ты, клистирный архитекторъ! Ну,
а развѣ ты знаешь, сколько^частой свѣта?

—Знаю-съ, смѣло и весело отвѣчалъ Са-
мознайка.

—Ну, сколько-же но твоему?

—Шесть, отвѣчалъ Самознайка: Евро-
па, Азія, Африка, Америка и Австралія.

Тутъ только пять, какая-же шестая?

Самознайка задумался. Надо-же что-ни-
будь отвѣчать, подумалъ онъ. Но какая-же
шестая?

—Какая шестая?! сказалъ онъ не безъ
нѣкоторой наглости,—а шестая часть свѣта
—это—Географія.

—Не слыхалъ я о такой части свѣта,
сказалъ царь,—а если есть такая часть
свѣта, то я дамъ тебѣ солдатъ въ лрово-


гпя

жатые, волю держать тебя на цѣпи, чтобы
ты ие убѣжалъ; а ты садись верхомъ и
поѣзжай въ эту Географію, покажи имъ
шестую часть свѣта и привези мнѣ оітуда
фруктовъ—я хочу знать; какіе фрукты ра-
стутъ въ Географіи.

И. С. Тургеневъ

П‘  /<,. ІЛ<{ «»тг .... і ІИ. .1 по—.

.11(6 .1'1 Ч ІІ'ІГЛ'ІЪ/іі'/'.іШ.І .|<|ВІ( .•іІЫГ.ТІШГі ’і
ли .тгг'тн > .-г • <і •лилііоки'.і л.і.іе
і'-Г) ‘и[Н'ЮР .Т:чі

I

-ілріГі .івиіівш.оия') .і-оімаго«.гг-шіі
.иіг..і;<]Т!Ш!: іі лшпршА .'ііініфр/. (г.іі
'.кит'шіп' ѳж-вкяки'; ,-ічвиАі,іё<’і; -і

-и!і-‘пр еік-'ідгііі к виѵдіж 'Тйійпш.і
у;к-кь4і;я оІІ .-гни (рш ..ітаі'Ъгі

.іъо'і ‘іи <іво .іышііит !іі!і:т;і‘ли івііійі
втіІ'ііі .іТ'ніі' пет іопі в—;нт')Оілч:н .йшрітоя.Ть

.ПІфшрО9'.І—•;ОТН -

П'ІОЙІ’..НОЛІіТ О В	еН —

ЛТ.ЗІІГ -ІМІІІГП	ПГЛу Г. -

-шч{в <іъ ггсді'.оэ 'Геог .гш;г, к ог . кгГпз
ѲПТКЗУДД<|Ѵ <111	•<

Н(ЛПг‘сщЛои< М -ОѴ‘1 ^сдроѵоотю<іи)т

АЛЕНЬКОЙ ЦВѢТОЧЕКЪ,

ъ нѣкіимъ царствѣ, въ нѣ-
' кіигь государствъ, жилъ быль
богатый купецъ, именитый ч,ѳ
ловѣкъ. И было у того куп-
ца три дочери, всѣ три кра-
савицы писаныя, а меныиан
лучше всѣхъ; и любилъ онъ

дочерей своихъ больше всего своего бога-
чества, жемчуговъ, драгоцѣнныхъ, камоні
евъ, золотой и серебряной казны, а мень-
шую дочь побилъ больше, потому что она
была собой лучше всѣхъ и къ нему ласко-
вѣе. Вотъ и собирается тотъ купецъ іш
своимъ д'Іламъ за море, за тридевять зе-
мель, въ тридевятое царство, въ тридесятое
государство, и говоритъ онъ своимъ любез-
нымъ дочерямъ: „Дочери мои милыя, до-
чёрп моп хорошія, дочери мри пригожія,
кой-нибудь колдунъ и что бѣда большая бу-
детъ всѣмъ, если не найдутъ его, Раису-~
дитѳльный подумалъ и отправился къ царю.

—Такъ и такъ, говорить, позвольте мнѣ
отыскать Самознайку,—можѳть быть, я и
найду ѳго. ।

—Хорошо, говорить царь, ступай, ищи
и бѣда твоя, если ты мнѣ не найдешь его.

Разсудительный взялъ съ собой кой-кого
изъ прислужниковъ, пошелъ осматривать
садъ, и подошелъ къ тому окошку, изъ ко-
тораго вылетѣлъ несчастный брать ѳго.

—Братъ, гдѣ ты? откликнись! кричитъ
Разсудительный.

Молчаніе.

—Самознайка! гдѣ ты? подай голосъ!

Ни гу-гу. ІТ)

Самознайка, [наѣвшись вишенъ, сидѣлъ
въ своей кучѣ я не подавалъ голоса.

Хорошо-же! подумалъ Разсудительный и
завелъ разговоръ съ своими провожатыми.

—А что, братцы, спросилъ онъ, знае-
те вы, сколько частей свѣта?

Тѣ подумали и отозвались незнаніемъ.

—А я знаю! пропищалъ чей-то голосъ
изъ вишневой кучи. Самознайка не вытер-
пѣлъ, чтобы не показать своего званья и себя
выдалъ. Его тотчасъ-жѳ и нашли, выта-
ь(Оо'пг .щія.н л»и ідат < гКіК.і| *>г, ои.ья сін.тіт>&
іцили изъ куМи, всего выпачканнаго въ виш-
невомъ соку, съ сизыми губами и полнымъ
животикомъ.

Разсудительный не далъ Самознайкѣ ни
вымыться, ни оправиться, и не безъ умы-
сла въ такомъ видѣ повелъ его къ царю,
—онъ зналъ, что царь расхохочется. И дѣй-
ствительно, царь расхохотался и уже готовъ
былъ Самознайку простить и пустить на
всѣ четыре стороны.

—Ха, ха, ха! хохоталъ онъ. Хорошъ!
Хорошъ ты, клистирный архитекторъ! Ну,
а развѣ ты знаешь, сколько^частой свѣта?

—Знаю-съ, смѣло и весело отвѣчалъ Са-
мознайка.

—Ну, сколько-же по твоему?

—Шесть, отвѣчалъ Самознайка: Евро-
па, Азія, Африка, Америка и Австралія.

Тутъ только пять, какая-жѳ шестая?

Самознайка задумался. Надо-жѳ что-ни-
будь отвѣчать, подумалъ онъ. Но какая-же
шестая?

—Какая шестая?! сказалъ онъ не безъ
нѣкоторой наглости,—а шестая часть свѣта
—это—Географія.

—Не слыхалъ я о такой части свѣта,
сказалъ царь,—а если есть такая часть
свѣта, то я дамъ тебѣ солдатъ въ нрово-
жатые, велю держать тебя на цѣпи, чтобы
ты не убѣжать; а ты садись верхомъ и
поѣзжай въ эту Географію, покажи имъ
шестую часть свѣта и привези мнѣ оітуда
фруктовъ—я хочу знать; какіе фрукты ра-
стутъ въ Географіи.

И. С. Тургеневъ
Л'ІіТЦ.ІЩ'І

АЛЕНЬКОЙ ЦВѢТОЧЕКЪ.

ъ нѣкіимъ царствѣ, въ пѣ-
ніямъ государствѣ, жилъ былъ
богатый купецъ, именитый че-
ловѣкъ. И было у ТОГО куп-;
ца три дочери, всѣ три кра-
савицы писаныя, а меньшан
лучше всѣхъ; и любилъ онъ

дочерей своихъ больше всего своего бога-
чества, жемчуговъ, драгоцѣнныхъ камені-
ѳвъ, золотой и серебряной казны, а мень-
шую дочь любилъ больше, потому что она
была собой ‘лучше всѣхъ и къ нему ласко-
вѣе. Вотъ и собирается тотъ купецъ по
своимъ д'Іламъ за море, за тридевять зе-
мель, въ тридевятое царство, въ тридесятое
государство, и говоритъ онъ своимъ любез-
нымъ дочерямъ: „Дочери мои милыя, до-
чери мои хорошія, дочери мои пригожія,.
ѣду я йо своимъ купѳцкіимъ дѣламъ за
тридевять земель, въ тридевятое царство,
тридесятое государство, и мало-ли, много-ли
времени проѣзжу—не вѣдаю, и наказываю
а вамъ жить безъ меня честно и смирно,
и коли вы будете жить безъ меня честно
и смирно, то привезу вамъ такіе гостин-
цы, какихъ вы сами похочете, и даю вамъ
сроку думать на три дня, и тогда вы мнѣ
скажете, какихъ гостинцевъ вамъ хочется
Думали они три дня и три ночи, и при-
шли къ свому родителю, и сталъ онъ ихъ
спрашивать, какихъ гостинцевъ желаютъ.
Старшая дочь поклонилась отцу въ ноги,
да и говоритъ ему первая: „Государь ты
мой батюшка родимый! привези ты мнѣ зо-
лотой вѣнецъ изъ каменьевъ саыоцвѣтныихъ,
и чтобъ былъ отъ нихъ такой свѣтъ, какъ

,  /и •и.; ’

отъ мѣсяца полнаго, какъ оть солнышка
краснаго, и чтобъ было отъ него свѣтло въ
томную ночь, какъ середи дня бѣлаго".
Честной купецъ призадумался и сказалъ
потомъ: „Хорошо, дочь моя милая, хоро-
шая и пригожая; привезу я тебѣ таковой
вѣнецъ; знаю я за моремъ такова человѣ-
ка, который достанетъ мнѣ таковой вѣнецъ.
Работа будетъ не малая, да для моей каз-
ны супротивнаго нѣтъ". Поклонилась ему
въ ноги дочь середняя и говоритъ: „Го-
сударь ты мой батюшка родимый! привози
ты мнѣ тувалѳтъ изъ хрусталю восточнаго,
цѣльнаго, безпорочнаго, чтобы, глядя въ
него, видѣла я всю красоту поднебесную
и чтобъ, смотрясь въ него, я не старилась
и красота-бъ моя дѣвичья прибавлялася".
Призадумался честнбй купецъ, п подумавъ
мало-ли много-ли времени, говорить ей та-
ковыя слова: „Хорошо, дочь моя милая,
хорошая и пригожая,—достану я тебѣ та-
ковой хрустальный тувалетъ; а и есть онъ
у дочери короля персидскаго, молодой коро-
лѳвишны, красоты несказанной, исписанной
и негаданной. Потяжеле твоя работа сестри-
ной, да для моей казны супротивнаго нѣтъ".
Поклонилась въ ноги отцу меньшая дочь
и говоритъ таково слово: „Государѣ ты
мой батюшка родимый! Не вози ты мнѣ
золотой и серебряной парчи, ни черныхъ
соболей сибирскійхъ, ни ожерелья бурмиц-
каго, ни вѣнца самоцвѣтнаго, ни тувалега
хрустальнаго, а привези ты мнѣ алень-
кой цвѣточекъ, котораго бы не было кра-
ше на бѣломъ свѣтѣ". Призадумался чест-
ной купецъ крѣпче прежняго. Онъ цѣлуетъ,
ласкаетъ, приголубливаетъ свою меньшую
дочь любимую и говорить таковыя слова:
„Ну, задала ты мнѣ работу потяжелѳ
сестриныхъ; коли знаешь, что искать, то
какъ но сыскать, а какъ найти то, чего
самъ но зпаѳшь? Аленькой цвѣточекъ не
хитро найти, да какъ же узнать мнѣ,
что краше его нѣть на бѣломъ свѣтѣ? Бу-
ду стараться, а на гостинцѣ не взыщи*.
Поѣхалъ онъ въ путь, въ дороженьку. Оты-
скалъ. онъ завѣтный гостинецъ для своей
старшей дочери: вѣнецъ съ камнями само-
цвѣтными , а отъ нихъ свѣтло въ томную
ночь, какъ бы въ бѣлый день. Отыскалъ
завѣтный гостинецъ и для своей середней
дочери: тувалѳть хрустальный, а въ немъ
видна вся красота поднебесная, и, смотрясь
въ него, дѣвичья красота не старѣется, а
прибавляется. Не можетъ онъ только най-
ти завѣтнаго гостинца для меньшой, люби-
мой дочери, аленькаго цвѣточка, краше ко-
тораго не было бы на бѣломъ свѣтѣ. На-
ходилъ онъ во садахъ царскихъ, королев-
скихъ и султановыхъ много аленькихъ цвѣ-
точковъ такой красоты, что ни въ сказкѣ
/казать, ни перомъ написать; да никто ему
лоруки не даетъ, что краше тото цвѣтка
тъ на бѣломъ свѣтѣ; да и самъ онъ то-
іо не думаетъ. Вотъ ѣдетъ онъ путемъ-до-
лгою, со своими слугами вѣрными, поле-
сканъ сыпучіимъ, по лѣсамъ дремучіимъ, и
откуда ни возьмись налетѣли на него раз-
бойники, бусурманскіе, турецкіе, да ин-
дѣйскіе, нехристи’ поганые, и увидя бѣду
неминучую, бросаеть честной купецъ свои
караваны богатые со прислугою своей вѣр-
ною, и бѣжитъ въ темпы лѣса. Бродить
онъ во тому лѣсу дремучему, непроѣздному,
непроходимому, и что дальніе идеть, то до-
рога лучше становится, словно деревья пе-
редъ нимъ разступаются, а часты кусты раз-
двигаются. Смотритъ назадъ— руки не про-
сунуть, смотритъ направо—пни да колоды,
зайцу косому не проскочить, смотритъ на-
лѣво— а и хуже того. Дивуется честной ку-
пецъ, думаетъ не придумаетъ, что съ нимъ
за. чудо совершается, а самъ все идеть да
идетъ: у него подъ ногами дорога торная.
Вотъ пришла темная ночь; кругомъ его хоть
глазъ выколи, а у него водъ ногами свѣт-
лехонько. Вотъ идетъ онъ, почитай, до по-
луночи, п сталъ видѣть впереди будто за-
рево,и подумалъ онъ; „видно, лѣсъ горитъ,
такъ зачѣмъ же мнѣ туда идти па вѣрную
смерть, неминучую?". Поворотилъ онъ на-
задъ—нельзя идти, направо, налѣво—нель-
зя идти; супулся впередъ—дорога торная.
„Дай постою на одномъ мѣстѣ, можетъ, за-
рево пойдетъ въ другую сторону, аль прочь
отъ меня, аль потухнетъ совсѣмъ®. Вотъ
и сталъ онъ, дожидается; да не тутъ-то бы-
ло: зарево точно къ нему па встрѣчу идетъ,
и какъ будто около него свѣтлѣе становит-
ся; думалъ онъ, думалъ и порѣшилъ идти
впередъ. Двухъ смертей не бывать, а од-
ной не миновать Перекрестился купецъ и
пошелъ впередъ. Чѣмъ дальше идетъ, тѣмъ
свѣтлѣе становится, и стало, почитай, какъ
бѣлый день, а- не слышно шуму и треску
пожарнаго. Выходить онъ подъ конецъ на
поляну широкую, и посередь той поляны
широкія стоитъ домъ не домъ, чертогъ не
чертогъ, а дворецъ королевскій или царскій,
весі. въ огнѣ, въ серебрѣ п золотѣ и въ
каменьяхъ самоцвѣтныихъ, вѳсѣгоритъ и свѣ-
титъ, а огня не видать; ровно солнышко
красное, инда тяжело на него глазамъ смо-
трѣть. Всѣ окошки во дворцѣ растворены
и играетъ въ немъ музыка согласная, какой
никогда онъ не слыхивалъ. Входитъ онъ на
шорокой дворъ, въ ворота широкія, рас-
творенныя; дорога пошла изъ. бѣлаго мра-
мора, а по сторонамъ бьютъ фонтаны воды,
высокіе, большіе и малые. Входитъ онъ
во дворецъ но лѣстницѣ, устланной карма-
зиннымъ сукномъ, съ перилами позолоченны-
ми; вошелъ въ горницу—нѣтъ никого; въ
другую, вь третьи»—нѣть никого, въ пятую,
десятую—нѣтъ никого, а убранство вездѣ
царское, неслыханное и невиданное: золо-
то. серебро, хрустали восточные, кость сло-
новая я мамонтовая, Дивится честной ку-
пецъ такому богачеству несказанному, а
вдвое того, что хозяина нѣть; не токмо хо-
зяина. и прислуги нѣть; а музыка играетъ
не смолкаючи; и подумалъ онъ въ тѣ но-
ры про себя: „все хорошо, да ѣсть нече-
го”,—и выросъ передъ нимъ столъ, убран-
ный, разубранный; въ посудѣ золотой да
серебряной яства стоятъ сахарныя и вина
заморскія и питья медвяныя. Сѣлъ онъ за
столъ безъ сумлѣпія; напился, наѣлся до-
сыта, потому ито не ѣлъ сутки цѣлыя; ку-
шанье такое, что и сказать нельзя,—того
|Г • .

и гляди, что языкъ проглотишь, а онъ, по
лѣсамъ и пескамъ ходючи, крѣпко прого-
лодался; всталъ онъ изъ-за стола, а покло-
ниться некому, и сказать спасибо за хлѣбъ
за соль некому. Не успѣлъ онъ встать да ог-
лянуться, а стола съ кушаньемъ какъ не-
бывало, а музыка играетъ неумолкаючи.
Дивуется честной купецъ такому чуду чуд-
ному и такому диву дивному, и ходить онъ
но палатамъ изукрашеннымъ, да любуется,
а саль думаетъ: ,, хорошо бы теперь со-
снуть да всхрапнуть"—и видить, стоить
передъ нимъ кровать рѣзная, изъ чистаго
золота, на ножкахъ хрустальныихъ, съ по-
логомъ серебрянымъ, съ бахрамою и ки-
стями жемчужными; пуховикъ въ ней какъ
гора лежитъ, пуху мягкаго, лебяжьяго Ди-
вится купецъ такому чуду новому, новому
и чудному; ложится онъ на высокую кро-
вать, задергиваетъ пологъ серебряный, и
видитъ, что онъ топокъ и мягокъ, будто шелко-
вый. Стало въ палатѣ темно, ровно въ сумерки,
и музыка играетъ какъ будто издали, и поду-
малъ онъ: ,,ахъ кабы мнѣ дочерей хоть во снѣ
увидать."—и заснулъ тую-жъ минуточку.

Просыпается купецъ, а солнце уже взо-
шло выше дерева стоячаго. Проснулся ку-
пецъ, а вдругъ опомниться не можетъ: всю
ночь видѣлъ во снѣ дочерей своихъ любѳз-
пыихъ, хорошіихъ и пригожіихъ, и видѣлъ
онъ дочерей своихъ старшіихъ, старшую и
середнюю, что онѣ вѳсѳлымъ-веселѳхопьки,
а печальна одна дочь меньшая, любимая,
и стало у него на душѣ и радошно, и не радош-
но. Всталъ онъ и видитъ въ окна растворен-
ныя, что кругомъ дворца разведены сады дико-
винные, плодовитые, и цвѣты цвѣтутъ красоты
неописанной. Захотѣлось ему по тѣмъ садамъ
301

.імі «ТМ/	--ІМ'1 *>

прогуляться. Сходить онъ въ зелены сады. Гу-
ляетъ онъ и любуется; на деревьяхъ висятъ
плоды спѣлые, румяные, сами въ ротъ такъ и
просятся, инда глядя на нихъ слюнки текутъ;
цвѣты цвѣтутъ распрекрасные, махровые,
пахучіе, всякими красками расписанные;
птицы летаютъ невиданныя; словно но бар-
хату зеленому и пунцовому золотомъ и се-
ребромъ выложенныя, пѣсни поютъ райскія;
фонтаны воды бьютъ высокіе, инда глядѣть
на ихъ вышину—голова запрокидывается;
и бѣгутъ, и шумятъ ключи родниковые по
колодамъ хрустальнымъ. Ходить честной
купецъ, дивуется; на всѣ такія диковин-
ки глаза у него разбѣжалися, и не знаетъ
онъ, на что смотрѣть и кого слушать. И
вдругъ видитѣ онъ на пригорочкѣ зелепы-
имъ цвѣтеть цвѣтокъ цвѣту алаго, красо-
ты невиданной и неслыханной, что ни въ
сказкѣ сказать, ни перомъ написать. За-
тряслись и руки, и ноги у купца и воз-
говорилъ онъ голосомъ радошнымъ: „вотъ
аленькой цвѣточекъ, какого пѣть краше на
бѣломъ свѣтѣ, о какомъ просила меня дочь
меньшая, любимая“. И онъ сорвалъ алень-
кой цвѣточекъ. Въ тоё-жъ минуту, безо
всякихъ тучъ, блеснула моленья и уда-
рилъ громъ, инда земля зашаталася подъ
< >;

ногами,—и выросъ, какъ будто изъ земли,
передъ купцомъ: звѣрь не звѣрь, человѣкъ не
человѣкъ, а такъ, какое-то чудище, страш-
ное и мохнатое, и заревѣлъ онъ дикіимъ
голосомъ: „Что ты сдѣлалъ? Какъ ты по-
смѣлъ сорвать въ моемъ саду мой заповѣд-
ной, любимый цвѣтокъ? Я хоронилъ его па-
че зеницы ока моего, и всякій день утѣ-
шался, на него глядючи: а ты лишилъ ме-
ня всей утѣхи въ моей жизни. Я хозяинъ
дворца и сада, я принялъ тебя, какъ, до-
рогого гостя и званнаго, накормилъ, и на-
поилъ, и спать уложилъ, а ты этакъ-то за-
платилъ за мое добро! Знай же свою участь
горькую: умереть тебѣ за свою вшу смертью
безвременною.. И несчетное число голо-
совъ дикіихъ со всѣхъ сторонъ завопило:
„умереть тебѣ смертью безвременною!У
честнаго купца отъ страха зубъ на зубъ не
приходилъ; онъ оглянулся кругомъ и ви-
дитъ, что со всѣхъ сторонъ, изъ-подъ каж-
даго дерева и кустика, изъ воды, изъ зем-
ли, лѣзетъ къ нему сила нечистая и не-
смѣтная, все страшилища безобразныя. Онъ
упалъ на колѣни передъ набольшіимъ хозя-
иномъ, чудищемъ мохнатымъ, возговорилъ
голосомъ жалобнымъ: „Не погуби ты души
моей христіанской. А есть у меня три доче-
ри, три дочери красавицы, хорошія и при-
гожія; обѣщалъ я имъ по гостинцу привезть:
старшей дочери—самоцвѣтный вѣнецъ, сред-
ней дочери—туалетъ хрустальный, а мень-
шой дочери—аленькой цвѣточекъ, какого
бы не было краше на. бѣломъ свѣтѣ. Стар-
шимъ дочерямъ гостинцы я сыскалъ, а мень-
шой дочери гостинца отыскать не могъ; уви-
далъ я такой гостинецъ У тебя въ саду,
аленькой цвѣточекъ, какого краше нѣть на
бѣломъ свѣтѣ, и подумалъ я, что такому
хозяину богатому, славному и могучему, не
будетъ жалко цвѣточка аленькаго, о какомъ
просила моя дочь любимая. Каюсь я въ
своей винѣ передъ твоимъ величествомъ Ты
прости мнѣ, неразумному и глупому, отпус-
ти меня къ моимъ дочерямъ родимымъ и
подари мнѣ цвѣточекъ аленькой для гостин-
ца моей меньшой дочери. Заплачу я те-
бѣ казны золотой, что потребуешь". Раз-
дался по лѣсу хохотъ, словно громъ загре-
мѣлъ, и возговорилъ купцу звѣрь лѣсной,
чудо морское; „Не надо мнѣ твоей золотой
казны: мнѣ своей дѣвать некуда. Есть одно
для тебя спасенье. Я отпущу тебя домой
невредимаго, награжу казной несчетною, по-
дарю тебѣ цвѣточекъ аленькой, коли дашь
ты мнѣ слово честное купецкое, что при-
шлешь вмѣсто себя одну изъ дочерей своихъ
хоротіихъ, пригожіихъ; я обиды ей ника-
кой вѳ сдѣлаю, а и будетъ она жить у
меня въ чести и привольѣ, какъ самъ ты
жилъ во дворцѣ моемъ. Стало скучно мнѣ
одному, и хочу я залучить себѣ товарища".
И возговоритъ купецъ голосомъ жалобнымъ:
„Господинъ чѳстнбй, звѣрь лѣсной, чудо мор-
ское! А и какъ мнѣ быть, коли дочери
мои, хорошія и пригожія, но своей волѣ
не похочутъ ѣхать къ тебѣ? Да и какимъ
путемъ до тебя доѣхать? Я ѣхалъ къ тебѣ
ровно два года, а по какимъ мѣстамъ, во
какимъ путямъ—я не вѣдаю?". Возговорилъ
купцу звѣрь лѣсной, чудо морское: „Не
хочу я невольницы: пусть пріѣдетъ твоя
дочь сюда по любви къ тебѣ, своей волею
и хотѣніемъ, а коли дочери твои не поѣ-
дутъ по своей волѣ и хотѣнію, то самъ
пріѣзжай, и велю я казнить тебя смертью
лютою. А какъ пріѣхать ко мнѣ—не твоя
бѣда; воть тебѣ порстѳнь съ руки моей:
кто надѣнетъ ѳго па правый мизинецъ,
тотъ очутится тамъ, гдѣ пожелаетъ, во
единое ока мгновеніе". И только честнбй
купецъ успѣлъ надѣть его на правый ми-
зинецъ, какъ очутился онъ въ воротахъ
своего широкаго двора. Поднялся въ до-
мѣ шумъ и гвалтъ, повскакали дочери изъ
за пялецъ своихъ, почали онѣ отца цѣло-
вать, миловать, іі разными ласковыми име-
нами называть, и двѣ старшія сестры ло-
безягъ пуще меньшой сестры. Видятъ онѣ,
что отецъ какъ-то не радошенъ и что есть
у него на сердцѣ печаль потаенная. Стали
старшія дочери его допрашивай: не поте-
рялъ ли онъ своего богачества великаго;
меньшая же дочь о богачествѣ не думаете
и говоритъ она своему родителю: „мнѣ бо-
гачества твои ненадобны,—богачество дѣло
наживное, а открой ты мнѣ свое горе сер-
дешное". И возговорилъ тогда честной ку-
пецъ своимъ дочерямъ родимымъ, хороші-
им'ь п пригожіимъ: „Есть у меня печаль,
и скажу вамъ объ ней завтрашній день, а
сегодня будемъ веселитися". Приказалъ онъ
принести сундуки дорожные, желѣзомъ око-
ваннные; доставалъ онъ старшей дочери
золотой вѣнецъ, золота аравійскаго, на огнѣ
не горитъ, въ водѣ не ржавѣетъ, со кам-
нями самоцвѣтными; достаетъ гостинецъ се-
редней дочери, туалетъ хрусталю восточ-
наго; достаетъ гостинець меньшой дочери,
золотой кувшинъ съ цвѣточкомъ аленькимъ.
Старшія дочери отъ радости рѳхнулися,
унесли свои гостинцы въ терема высокіе, и

,	•ЛІ'І'І	.,-.1 ,''11
1’1

тамъ на просторѣ ими досыта потѣшалися.
Только дочь меньшая, любимая, увидавъ
цвѣточекъ аленькой, затряслась вся и за-
плакала, точно въ сердце ѳѳ что ужалило.
Тогда сѣли всѣ за столы дубовые, за ска-
терти браныя, за яства сахарныя, за пи-
тія медвяныя; стали ѣсть, пить, прохлаж-
датися, ласковыми рѣчами утѣшатися. Вве-
черу гости понаѣхали, и сталъ домъ у
купца полнехонекъ дорогихъ гостей, срод-
никовъ, угодниковъ, прихлебателей. До по-
луночи бесѣда продолжалася, и таковъ былъ
вечерній пиръ, какого честной купецъ у
себя въ дому не видывалъ; и откуда что
бралось, не могъ догадаться онъ, да и всѣ
тому дивовалися: и посуды золотой-сѳреб-
ряной, кушаньѳвъ диковинныхъ, какихъ
никогда въ дому нэ видывали. Заутра по-
звалъ къ себѣ купецъ старшую дочь, раз-
сказалъ ей все, что съ нимъ приключило-
ся, все отъ слова-до-слова, и спросилъ:
хочетъ ли она избавить его отъ смерти лю-
тыя и поѣхать жить къ звѣрю лѣсному,
къ чуду морскому? Старшая дочь на-от-
рѣзъ отказалася и говоритъ: „Пусть та
дочь и выручаетъ отца, для кого доставалъ
аленькой цвѣточекъ*. Позвалъ честной ку-
пецъ къ себѣ другую дочь, середнюю, раз-
сказалъ ей все, что съ нимъ приключило-
ся, все отъ слова-до-слова, и спросилъ: хо-
четъ ли она избавить его отъ смерти лю-
тыя и поѣхать жить къ звѣрю лѣсному,
чуду морскому? Средняя тоже на отрѣзъ от-
казалася. Позвалъ честной купецъ меньшую
дочь и сталъ ей все разсказывать, все отъ
слова-до-слова, и не успѣлъ кончить рѣчи
своей, какъ стала передъ нимъ на колѣни
дочь меньшая, любимая, и сказала; „Бла-
гослови меня, государь мой батюшка роди-
мый: я поѣду къ звѣрю лѣсному, чуду
морскому и стану жить у него. Для меня
досталъ ты аленькой цвѣточекъ и мнѣ на-
до выручить тебя. Не плачь, не тоскуй,
государь мой батюшка родимый; житье мое
будетъ богатое, привольное; звѣря лѣсного,
чуда морского я не испугаюся, буду слу-
жить ему вѣрою и правдою, исполнять его
волю господскую, а можетъ онъ надо мной
и сжалится. Не оплакивай ты меня жи-
вую, словно мертвую; можетъ, Богъ дастъ,
я и вернусь къ тѳбѣ“. Плачетъ, рыдаетъ
честной купецъ, таковыми рѣчами не утѣ-
шается. Прибѣгаютъ сестры старшія, большая
и середняя, подняли плачь по всему дому:
вишь, больно имъ жалко меньшой сестры
любимыя, а меньшая сестра и вида печаль-
708

308

ш йі'чіі ипіці .гѵпн > •>!/	й-. 1 і.г.мг.і 

иаго не кажетъ, не плачетъ, не охаетъ и
въ дальній нутъ невѣдомый собирается. И
беретъ съ собой цвѣточекъ аленькой во
кувшинѣ позолоченномъ. ( Пришѳлт. третій
день и третья ночь, пришла пора разста-
ваться честному купцу, разставаться съ до-
черью . меньшою любимою; онъ цѣлуетъ, ми-
луетъ ѳо, горючими слезами обливаетъ и
кладетъ на нее крестное благословеніе свое
родительское. Вынимаетъ онъ перстень звѣ-
ря лѣсного, чуда морского, изъ ларца ко-
ваннаго, надѣваетъ перстень на правый
• мизинецъ .меньшой любимой дочери—и не
стаю ця въ тоё-жъ минуточку, со всѣми
ея пожитками.

Очутилась она во дворцѣ звѣря лѣсного,
чуда морского, во палатахъ высокіихъ, на
кровати изъ рѣзного золота, со ножками
хрустальными, на пуховикѣ пуха лебяжья-
го, покрытомъ, золотой камкой; ровно опа
и съ мѣста не сходила, ровно она цѣлый
вѣкъ тутъ жила, ровно легла почивать^ да
проснулася. Заиграла музыка согласная,
какой сродясь она не слыхивала. Встала
она со постели пуховыя и видитъ., что всѣ
ея пожитки и цвѣточекъ аленькой въ кув-
шинѣ позолоченномъ тутъ же стоять, рас-
кладѳны и разставлены на столахъ зеле-
01;-
309

>< •	। <ч 11'	|Ц. ,ТІ •’ Ні Пн	і'И

нынхъ малахита мѣднаго, и что вь туй
палатѣ много добра и скарба всякаго, есть
на чемъ посидѣть-полежать, есть во что
пріодѣться, есть во что посмотрѣться. И
была одна стѣна вся .зеркальная, а другая
стѣна золоченая, а третья стѣна вся сереб-
ряная, а четвертая стѣна изъ косги сло-
новыя и мамонтовыя, самоцвѣтными яхон-
тами разубранная, и подумала она: „должно
быть, это моя оиочива.іьвая“. Захотѣлось ей
осмотрѣть весь дворецъ, и пошла она осма-
тривать всѣ его палаты высокія, и ходила
она не мало времени, на всѣ диковинки
любуючись; одна палата была краше дру-
гой, и всѣ краше того, какъ разсказывалъ
честной купецъ, государь ея батюшка ро-
димый; взяла она изъ кувшина золоченаго
любимой цвѣточекъ аленькой, сошла она
въ зелены сады, и нашла она то мѣсто вы-
сокое, пригорокъ муравчатый, на которомъ
сорвалъ честной купецъ цвѣточекъ алень-
кой, краше котораго нѣтъ на бѣломъ свѣ-
тѣ. И вынула она тоть цвѣточекъ изъ кув-
шина золоченаго, и хотѣла посадить на мѣ-
сто прежнее; но самъ онъ вылетѣлъ изъ
рукъ ея и приросъ къ стеблю прежнему, и
расцвѣлъ краше прежняго. Подпвилася она
такому чуду чудному, и только она йоду-
мала: „видно, звѣрь лѣсной, чудо морское,
на меня не гнѣвается, и будетъ онъ ко
мнѣ господинъ милостивый",—какъ на бѣ-
бой мраморной стѣнѣ иоявилися словеса ог-
ненныя: „Не господинъ я твой, а послуш-
ный рабъ. Ты моя госпожа, и все, что
тебѣ на умъ придетъ, исполнять я буду
съ охотою". Прочитала она словеса огнен-
ныя, и пропали они со стѣны бѣломра-
морной, какъ будто ихъ никогда не быва-
ло тамъ. И вспало ей на мысли написать
письмо къ своему родителю и дать ему о
себѣ вѣсточку. Не успѣла она о семъ по-
думати, какъ видитъ она, передъ нею бу-
мага лежитъ, золотое перо со черпилицѳй.
Пишетъ она письмо къ своему батюшкѣ
родимому и сестрицамъ своимъ любезныимъ:
„Не плачьте обо мнѣ, не горюйте, я жи-
ву во дворцѣ у звѣря лѣсного, чуда мор-
ского, какъ королѳвишна; самого его не
вижу и не слышу, а пишетъ онъ ко мнѣ
на стѣнѣ бѣломраморной, словесами огнен-
ными; и знаетъ онъ все, что у меня па
мысли, и тоё-жъ минутою все исполняетъ,
и не хочетъ онъ называться господиномъ
моимъ, а меня называетъ госпожей своей
Не успѣла она письма написать и печатью
припечатать, какъ пропало письмо изъ рукъ
и изъ глазъ ея, словно его тутъ и не было.
Заиграла музыка пуіцѳ прежняго, на сто-
лѣ явились яства сахарныя, питья медвя-
ныя, вся посуда золота червонаго. Сѣла
она за столъ веселехонька, хотя съ роду
не обѣдала одна одинепіенька; ѣла опа, ви-
ла, прохлаждалася, музыкою забавлялася.

Мало ли, много ли тому времени про-
шло: скоро сказка сказывается, не скоро
дѣло дѣлается,—стала привыкать къ своему
житью-бытью молодая дочь купецкая, кра-
савица писаная, ничему она ужъ не ди-
вуется, ничего не пугается, служатъ ей
слуги невидимые, подаютъ, принимаютъ, на
колесницахъ безъ коней катаютъ, въ музы-
ку играютъ и всѣ ея повелѣнія исполняютъ;
и возлюбляла она своего господина милости-
ваго дѳнь-ото-дня, и видѣла опа, что не
даромъ онъ зоветъ ѳѳ госпожей своей, и
что любитъ онъ ее пуіцѳ самого себя; и за-
хотѣлось ей его голоса послушать; захотѣлось
съ нимъ разговоръ повести, не ходя въ па-
лату бѣломраморную, не читая словѳсовъ ог-
ненныхъ. Стала она его о томъ молить и
просить; да звѣрь лѣсной, чудо морское,
не скоро на ея просьбу соглашается, испу-
гать ее своимъ голосомъ опасается; упро-
сила, умолила она своего хозяина ласкова-
го, и но могъ онъ ей супротивнымъ быть, п
наііисалъ онъ ей въ послѣдній разъ на стѣ-
нѣ бѣломраморной словесами огненными:
,,Приходи сегодня въ зеленый садъ, сядь
въ свою бесѣдку любимуй, листьями, вѣт-
ками, цвѣтами заплетенную, и скажи такъ:
,,говори со мной, мой вѣрный рабъ“. И
мало спустя времечка, побѣжала молодая
дочь купецкая, красавица писаная, во са-
ды зеленые, входила во бесѣдку свою лю-
бимую, листьями, вѣтками, цвѣтами запле-
тенную, и садилась па скамью парчевую,
и говоритъ она задыхаючись, бьется сер-
дечко у .ней, какъ у пташки пойманой, го-
воритъ таковыя слова: ,,Не бойся ты, го-
сиодип'ь мой, добрый, ласковый, испугать
меня своимъ голосомъ; опосля всѣхъ твоихъ
милостей, не убоюся я и рева звѣринаго,
говори со мной, не опасаючись“. И услы-
шала она, ровно кто вздохнулъ за бесѣд-
кою, и раздался голосъ страшный, дикій
и зычный, хриплый и сиплый, да и то го-
ворилъ онъ еще вполголоса; вздрогнула сна-
чала молодая дочь купецкая, красавица пи-
саная, услыхавъ голосъ звѣря лѣсного, чу-
да морского, только со страхомъ своимъ со-
владала и виду, что испужалася, не по-
казала, и скоро слова его ласковыя и при-
вѣтливыя, рѣчи умныя и разумныя, стала
слушать она и заслушалась, и стало у ней
на сердцѣ радошио.

Съ той норы, съ того времечка, пошли
у нихъ разговоры, почитай, цѣлый день, во
зеленомъ саду па гуляньяхъ, во темныхъ
лѣсахъ на катаньяхъ и во всѣхъ палатахъ
высокихъ. Только спросить молода дочь ку-
пецкая, красавица писаная: ,,Здѣсь ли ты,
мой добрый любимый господинъ?11. Отвѣ-
чаетъ лѣсной звѣрь, чудо морское: ,,Здѣсь,
госпожа моя прекрасная, твой вѣрный рабъ,
неизмѣнный другъ11. И не пугается она
голоса дикаго и страшнаго, и пойдутъ у
нихъ рѣчи ласковыя, что конца имъ нѣть.

Захотѣлось молодой дечѳри купецкой, кра-
савицѣ писаной, увидѣть своими глазами
звѣря лѣсного, чуда морского, и стала она
его о томъ просить и молить; долго онъ
на то не соглашается, и пугать ѳѳ опаса-
ется, да не могъ просьбамъ и слезамъ своей
красавицы супротивнымъ быть, и говорить
ей таково слово: ,,Не могу я тебѣ супро-
тивнымъ быть, по той причинѣ, что люблю
тебя пуще самого себя, исполню я твое же-
ланіе, хеша знаю, что погублю мое счастіе
и умру смертію безвременной. Приходи во
зеленый садъ, въ сумерки сѣрыя, когда ея-
314
—

деть за лѣсъ солнышко красное, и скажи:
,,покажись мнѣ, вѣрный другъ! и по-
кажу я тебѣ свое лицо противное, свое тѣ-
ло безобразное. „ Не убоялась, не устраіпи-
лася, крѣпко на себя понадѣялась, моло-
да дочь купецкая, красавица писаная. Въ
тѣ поры, пе мѣшкая ни минуточки, пош-
ла она во зеленый садъ дожидаться часу
урочнаго, и когда пришли сумерки сѣрыя,
опустилося за лѣсъ солнышко красное, про-
говорила она: „покажись мнѣ, мой вѣрный
другъ!"—и показался ей издали звѣрь лѣс-
ной, чудо морское: онъ прошелъ только
поперегъ дороги и пропалъ въ частыхъ ку-
стахъ, и не взвидѣла свѣта молодая дочь
купецкая, красавица писаная, всплеснула
руками бѣлыми, закричала неточнымъ голо-
сомъ и упала на дорогу безъ памяти. Да
и страшенъ былъ звѣрь лѣсной, чудо мор-
ское: руки кривыя, на рукахъ когти звѣ-
риные, ноги лошадиныя, спереди-сзади гор-
бы великіе вѳрблюжіѳ, весь мохнатый отъ
верху до низу, изо рта торчали кабаньи
клыки, носъ крючкомъ, какъ у беркута, а
глаза были совиные. Полежавши, долго
ли, мало ли времени, опамятовалась молода
дочь купецкая, красавица писаная, и слы-
шитъ: плачетъ кто-то возлѣ нея, горючими


слезами обливается, и говоритъ голосомъ жа-
лостными: ,.Погубила ты меня, моя краса-
вица возлюбленная, не видать мнѣ больше
твоего лица распрекраснаго, не захочешь ты
меня даже слышати; и пришло мнѣ умереть
смертію безвременною". И стало ей жалко
и совѣстно, и совладала она со своимъ
страхомъ веліимъ, и съ своимъ сердцемъ роб-
кіимъ, дѣвичьимъ, и заговорила она голо-
сомъ твердымъ: „Нѣтъ, не бойся ничего,
мой господинъ добрый и ласковый, не исну-
гаюся я больше твоего вида страшнаго, не
разлучусь я съ тобой, не забуду твоихъ-
милостей: покажись мнѣ теперь же въ сво-
емъ видѣ давишнемъ: я только впервые йе-
ну галася". На другой день увидала она
звѣря лѣсного, чудо морское, при свѣтѣ сол-
нышка краснаго, и хоша сначала, разгля-
ди его, испугалася, а виду не показала, и
скоро страхъ ея совсѣмъ прошелъ. Тутъ
пошли у нихъ бесѣды пуще прежняго; день
деяьекой, почитай, не разлучалися, за обѣ-
домъ и ужиномъ яствами сахарными насы-
щалися, питіями медвяными прохлажалися,
гуляли но зеленымъ садамъ, безъ коней ка-
татися по темнымъ лѣсамъ.

И прошло тому не мало времени. Вотъ
однова и привидѣлось во снѣ молодой ку-
пѳцкой дочери, красавицѣ писаной, что ба-
тюшка ея Нѳздоровѣ лежитъ. Разсказала
она звѣрю свой недобрый сонъ и стала про-
сить у Него позволенія повидать своего ба-
тюшку родимаго и сестрицъ своихъ любез-
ныихъ; и возговорить къ ней лѣсной звѣрь,
чудо морское: „И чачѣмъ тебѣ мое позво-
ленье? зологъ-перстень мой у тебя лежитъ,
надѣнь его на правый мизинецъ и очутишь-
ся въ дому у батюшки родимаго. Оставай-
ся у него, пока пе соскучишься, а и толь-
ко я скажу тебѣ: коли ты ровно черезъ
три дня и три ночи пе воротишься, то не
будетъ меня на бѣломъ свѣтѣ, и умру я
тою же минутою, по той причинѣ, что люб-
лю тебя больше, чѣмъ самого себя, и жить
безъ тебя не могу". Стала опа завѣрять
словами завѣтными и божбами, и клятвами,
что ровно за часъ до трехъ дней и трехъ
ночей воротится во палаты его высокія.—
Простилась опа съ хозяиномъ своимъ лас-
ковымъ и милостивымъ, надѣла на правый
мизинецъ золоть-пѳрстень и очутилась на
широкомъ дворѣ честнаго купца, своего ба-
тюшки родимаго. Идетъ она на высокое
крыльцо его палатъ каменныхъ; набѣжала
къ ней прислуга и челядь дворовая, под-
няли шумъ и крикъ; прибѣжали сестрицы

і
любезныя и, увидѣвши ее, диву дались кра-
сотѣ ея дѣвичьей и ея наряду царскому,
королевскому; подхватили ее подъ руки бѣ-
лыя и повели къ батюшкѣ родимому, а ба-
тюшка нездоровъ лежалъ, н здоровъ и не-
радошенъ, день и ночь ее вспомипаючи,
горючими слезами обливаючись, и не вспо-
мнился онъ отъ радости, увидамши свою
дочь, милую, хорошую, пригожую, меньшую
любимую, и дивился онъ красотѣ ея дѣви-
чьей, ея наряду царскому, королевскому.
Долго они цѣловалися, миловалися, ласко-
выми рѣчами утѣшалися. Разсказала опа
своему батюшкѣ родимому и своимъ сестрамъ
старшіимъ, любезныимъ про свое житье-бытье
у звѣря лѣснаго, чуда морского, вйѳ отъ
слова до слова, никакой крохи не скрываю-
чи. Возвеселился честной купецъ ея житью
богатому, царскому, королевскому, и дивил-
ся, какъ она привыкла смотрѣть на своего
хозяина страшнаго и не боится звѣря лѣс-
ного, чуда морского; самъ онъ, объ' немъ
вспоминаючи, дрожкой-дрожалъ. Сестрамъ
же старшіимъ, слушая про богатства не-
смѣтныя меньшой сестры и про власть ея
царскую надъ своимъ господиномъ, словно
надъ рабомъ своимъ, инда завистно стало.
День проходить какъ единый часъ, другой
день проходитъ какъ минуточка, а на тре-
тій день стали уговаривать меньшую сес-
тру сестры старшія, что бы не воро-
чалась она къ звѣрю лѣсному, чуду мор-
скому: „Пусть де околѣетъ, туда и до-
рога ему “... И прогнѣвалась на сес-
теръ старшіихъ дорогая гостья, меньшая
сестра^ и сказала имъ таковы слова: „Если
я моему господину доброму и ласковому за
всѣ ѳго милости и любовь горячую, неска-
занную, заплачу ѳго смертью лютою, то не
буду я стоить того, чтобы мнѣ на бѣломъ
свѣтѣ жить, и стоить меня тогда отдать ди-
кимъ звѣрямъ на разстѳрзаніе". И отецъ
ея, чѳбтной купецъ, похвалилъ ѳѳ за такія
рѣчи хорошія, и было положено, чтобы до
срока ровно за часъ воротилась къ звѣрю
лѣсному, чуду морскому, дочь хорошая, при-
гожая, меньшая, любимая; а сестрамъ то
въ досаду было и задумали онѣ дѣло хитрое,
дѣло хитрое и недоброе: взяли онѣ, да всѣ часы
въ домѣ цѣлымъ часомъ назадъ поставили, и не
вѣдалъ того честной купецъ и вся ѳго при-
слуга вѣрная, челядь дворовая. И когда
пришелъ настоящій часъ, стало у молодой
купеческой дочери, красавицы писаной,
сердце болѣть и щемить^ ровно стало что-
нибудь подмывать ее, и смотритъ она то
Г

и дѣло на часы отцовскіе, аглицкіѳ, нѣ-
мецкіе—а все рано ей пускаться въ даль-
ній путь; а сестры съ ней разговариваютъ,
о томъ, о семъ разспрашиваютъ, позадер-
живають. Однако сердце ея не вытерпѣло;
простилась дочь меньшая любимая, краса-
вица писаная, со честнымъ купцомъ ба-
тюшкой родившимъ, приняла отъ него бла-
гословеніе родительское, простилась съ сес-
трами старшими, любезными, со прислугою
вѣрною, челядью дворовою, и, пе дождав-
шись единой минуточки до часа урочнаго,
надѣла золотъ-пѳрстѳнь на правый мизинецъ
и очутилась во дворцѣ бѣлокаменномъ, во
палатяхъ высокіихъ звѣря лѣсного, чуда
морскаго, и дивуючись, что онъ ее не встрѣ-
чаетъ, закричала она громкимъ голосомъ:
„Гдѣ же ты, мой добрый господинъ, мой
вѣрный другъ? Что же ты меня не встрѣ-
чаешь? Я воротилась раньше срока назна-
ченнаго, цѣлымъ часомъ со минуточкой".
Ни отвѣта, ни привѣта не было, тишина
стояла мертвая; въ зеленыхъ садахъ пти-
цы не пѣли пѣсни райскія, не били фон-
таны воды и не шумѣли ключи роднико-
вые, не играла музыка во палатахъ высо-
кіихъ. Дрогнуло сердечко у купецкой до-
чери, красавицы писаной, почуяла она нѣш-
она, и полюбить меня въ образѣ страши-
лища, и пожелаетъ быть моей женой закон-
ною, и тогда колдовство все покончится,
и стану я опять попрѳжнему человѣкомъ мо-
лодымъ и пригожіимъ; и жилъ я таковымъ
страшилищемъ и пугаломъ ровно тридцать
лѣтъ, и залучалъ я въ мой дворецъ закол-
дованный одиннадцать дѣвицъ красныихъ,
а ты была двѣнадцатая. Ни одна не по-
любила меня за мои ласки и угожденія, за
мою душу добрую. Ты одна полюбила меня,
чудище противное и безобразное, за мои лас-
ки и угожденія, за мою душу добрую, за
любовь мою къ тебѣ несказанную, и будешь
ты за то женою короля славнаго, короле-
вою въ царствѣ могучіимъ.

Тогда всѣ тому подивилися, свита до зем-
ли прѳклонилася. Честной купецъ далъ свое
благословеніе дочери меньшой любимой и
молодому принцу; королевичу. И проздрави-
ли жениха съ невѣстою сестры старшія за-
вистныя и всѣ слуги вѣрные, бояре вели-
кіе и кавалеры ратные, и ни мало не мед-
ля принялись веселымъ циркомъ да за сва-
дебку, и стали жить да поживать, добра
наживать.

С. Т. Аксаковъ.
Мальчикъ у Христа на елкѣ.

ылъ въ подвалѣ мальчикъ,
но еще очень маленькій, лѣтъ
шести или даже менѣе. Этотъ
мальчикъ проснулся утромъ
въ сыромъ и холодномъ под-
валѣ. Одѣтъ онъ былъ въ

какой-то халатикъ и дрожалъ. Дыханіе его

вылетало бѣлымъ паромъ и онъ, сидя въ

углу на сундукѣ, отъ скуки нарочно пу-
скалъ этотъ паръ изо рта а забавлялся,
смотря какъ онъ вылетаетъ. Но ему очень
хотѣлось кутать. Онъ нѣсколько разъ под-

ходилъ къ нарамъ, гдѣ на тонкой, какъ
блинъ, подстилкѣ и на какомъ-то узлѣ подъ
головой, вмѣсто подушки, лежала больная
матъ его. Какъ она здѣсь очутилась? Дол-
жно быть, пріѣхала съ своимъ мальчикомъ

изъ чужаго города и вдругъ захворала.
Хозяйку умовъ захватили еще два дня то-
му въ полицію; жильцы разбрелись—дѣло
праздничное, а оставшійся одинъ халат-
никъ уже цѣлыя сутки лежалъ мертво-пья-
ный, не дождавшись и праздника. Въ дру-
гомъ углу комнаты стонала отъ ревматизма
какая-то восьмидесятилѣтная старушонка,
жившая когда-то и гдѣ-то въ нянькахъ, а те-
перь помиравшая одиноко, охая, брюзжа
и ворча на мальчика, такъ что онъ уже
сталъ бояться подходить къ ея углу близ-
ко, Напиться-то онъ гдѣ-то досталъ въ сѣ-
няхъ, но корочки нигдѣ не нашелъ и разъ
въ десятый уже подходилъ разбудить свою
маму. Жутко стало ему, наконецъ, въ тем-
нотѣ: давно уже начался вечеръ, а огня
не зажигали. Ощупавъ лицо мамы, онъ по-
дивился, что она совсѣмъ не двигается и
стала такая-же холодная, какъ стѣна. „Очень
ужъ здѣсь холодно", подумалъ онъ, посто-
явъ немного, безсознательно забывъ свою
руку на плечѣ покойницы, потомъ дохнулъ
на свои пальчики, чтобы отогрѣть ихъ, и
вдругъ, нашаривъ на нарахъ свой карту-
зишко, потихоньку ощупью пошелъ изъ под-
вала. Онъ еще бы и раньше пошелъ, да
всё боялся вверху, на лѣстницѣ, большой
собаки, которая выла весь день у сосѣд-
скихъ дверей. Но собаки уже не было и
онъ вдругъ вышелъ на улицу.

Господи, какой городъ! Никогда еще онъ
не видалъ ничего такого. Талъ, откудова
онъ пріѣхалъ, по ночамъ такой черный
мракъ, одинъ фонарь на всю улицу. Де-
ревянные низенькіе домишки запираются став-
нями; на улицѣ, чуть смеркается—никого,
всѣ затворяются по домамъ и только завы-
ваютъ цѣлыя стаи собакъ, сотни и тысячи
ихъ воютъ и лаютъ всю ночь. Но тамъ
было за то такъ тепло и ему давали ку-
шать, а здѣсь—Господи, кабы покушать!
И какой здѣсь стукъ и громъ, какой свѣтъ
и люди, лошади и кареты, и морозъ, мо-
розъ! Мерзлый паръ валить отъ загнан-
ныхъ лошадей, изъ жарко дышащихъ мордъ
ихъ; сквозь рыхлый снѣгъ звенятъ о кам-
ни подковы, и всѣ такъ толкаются, и... Го-
споди какъ хочется поѣсть, хоть бы кусо-
чекъ какой-нибудь... И такъ больно стало
вдругъ пальчикамъ. Мимо прошелъ блю-
ститель порядка и отвернулся, чтобы не
замѣтить мальчика.

Вотъ и опять улица,—охъ, какая ши-
рокая! Вотъ здѣсь такъ раздавятъ навѣрно;
какъ они всѣ кричатъ, бѣгутъ и ѣдутъ,
а свѣту-то, свѣту-тоі А это что? Ухъ, ка-
кое большое стекло, а за стекломъ комната,
а въ комнатѣ дерево до потолка; это елка,
а на елкѣ сколько огней, сколько золотыхъ
бумажекъ и яблоковъ, а кругомъ тутъ-же
куколки, маленькія лошадки; а по комнатѣ
бѣгаютъ дѣти, нарядныя, чистенькія, смѣ-
ются и играютъ, и ѣдятъ и пьютъ что-то.
Вотъ, одна дѣвочка начала съ мальчикомъ
танцевать,—какая хорошенькая дѣвочка?
Вотъ и музыка сквозь стекло слышно! Глядитъ
мальчикъ, дивится, ужъ и смѣется, а у
него болятъ уже пальчики и на ножкахъ
а на рукахъ стали совсѣмъ красные, ужъ
не сгибаются и больно пошевелить. И вдругъ,
вспомнилъ мальчикъ про то, что у него
такъ болятъ пальчики, заплакалъ и побѣ-
жалъ дальше. И вотъ опять видитъ онъ
сквозь другое стекло комнату, опять тамъ
деревья, но на столахъ пироги, всякіе—
миндальные, красные, желтые, и сидятъ
тамъ четыре богатыя барыни, а кто при-
детъ, онѣ тому даютъ пироги, а отворяется
дверь поминутно, входитъ къ нимъ съ улицы
много господъ. Подкрался мальчикъ, отворилъ
вдругъ дверь и вошелъ. Ухъ, какъ на не-
го закричали и замахали! Одна барыня
подошла скорѣе и сунула ему въ руку ко-
пѣечку, а сама отворила ему дверь на
улицу. Какъ опъ испугался! а копѣечка
тутъ-жѳ выкатилась и зазвенѣла по сту-
пенькамъ: не могъ опъ согнуть свои крае-
вые пальчики и придержать её. Выбѣжалъ
мальчикъ и побѣжалъ поскорѣй-поскорѣй, а
куда, самъ не знаетъ. Хочется ему опять
заплакать, да ужъ боится, и бѣжитъ, бѣ-
житъ, и па ручки дуетъ. И тоска беретъ
ого потому, что стало ему вдругъ такъ оди-
ноко и жутко, и вдругъ, Господи! да что-
жъ это опять такое г Стоятъ люди толпой
и дивятся: на окнѣ за стекломъ три кук-
лы, маленькія, разодѣтыя въ красныя и
зеленыя платьица и совсѣмъ, совсѣмъ какъ
живыя! Какой-то старикъ сидитъ и будто-
бы играетъ на большой скрипкѣ, два дру-
гихъ стоять туть-жѳ и играютъ на малень-
кихъ скрипочкахъ, и въ тактъ качають
головками, и другъ на друга смотрятъ, и
губы у нихъ шевелятся, говорятъ, совсѣмъ
говорятъ, — только вотъ изъ-за стекла не
слышно. И подумалъ сперва мальчикъ, что
онѣ живыя, а какъ догадался совсѣмъ, что
это куколки,—вдругъ разсмѣялся. Никогда
онъ не видалъ такихъ куколокъ и не зналъ,
что такія есть. И плакать-то ему хочется,
но такъ смѣшно, смѣшно па куколокъ. Вдругъ
ему почудилось, что сзади его кто-то схва-
тилъ за халатикъ: большой злой мальчикъ
стоялъ подлѣ и вдругъ треснулъ его по го-
ловѣ, сорвалъ картузъ, а самъ снизу под-
далъ его ножкой. Покатился мальчикъ на
земь, тутъ закричали, обомлѣлъ онъ, вско-
чилъ и бѣжать-бѣжать, и вдругъ забѣжалъ
самъ не знаетъ куда, въ подворотню, на
чужой дворъ, и присѣлъ за дровами: „тутъ
не сыщутъ, да и темно".

Присѣлъ онъ и скорчился, а самъ от-
дышаться не можетъ отъ страху, и вдругъ,
совсѣмъ вдругъ, стало ему такъ хорошо!
Руки и ножки вдругъ перестали болѣть и
стало такъ тепло, такъ тепло, какъ на печ-
кѣ; вотъ онъ весь вздрогнулъ: ахъ, да
вѣдь онъ было заснулъ! какъ хорошо тутъ
заснуть; „посижу здѣсь и пойду опять по-
смотрѣть на куколокъ", подумалъ мальчикъ
и усмѣхнулся, вспомнивъ про пихъ: „со-
всѣмъ—какъ живыя!“.,.. И вдругъ ему по-
слышалось, что надъ нимъ запѣла его мама
пѣсенку... „Мама, я сплю, ахъ, какъ тутъ
спать хорошо!".

— „Пойдемъ ко мнѣ на елку, мальчикъ!"
прошепталъ надъ нимъ вдругъ тихій голосъ.

Онъ подумалъ было, что это всё его ма-
ма, но нѣтъ, пе опа; кто-жѳ это его поз-
валъ,—онъ не видитъ, но кто-то нагнулся
надъ нимъ и обнялъ его въ темнотѣ, а онъ про-
тянулъ ему руку и.... и вдругъ,—о, какой
свѣтъ! о, какая елка! Да и не елка это, онъ и
не видалъ еще такихъ деревьевъ! Гдѣ это онъ
теперь: всё блѣститъ, всё сіяетъ и кругомъ
всё куколки, —но нѣть, это всё мальчики
и дѣвочки, только такіе свѣтлые, всѣ они
кружатся около него, летаютъ, всѣ они цѣ-
луютъ его, берутъ его, несутъ съ собою, да
и самъ онъ летитъ, и видитъ онъ—смот-
ритъ его мама смѣется на него родостно,

„Мама, мама, ахъ какъ хорошо тутъ,
мама!" кричитъ ей мальчикъ, и опять цѣ-
луется съ дѣтьми, и хочется ему разска-
зать имъ поскорѣе про тѣхъ куколокъ за
стекломъ. „Кто вы, мальчики? кто вы, дѣ-
вочки?" спрашиваетъ онъ смѣясь и любя
ихъ.—„Это „Христова елка", отвѣчаютъ
они ему.—У Христа всегда въ этотъ день
елка для маленькихъ дѣточекъ, у которыхъ
тамъ пѣтъ своей елки"... И узналъ онъ,
что мальчики эти и дѣвочки всѣ были всё
такія же, какъ онъ, дѣти, по одни замерз-
ли еще въ своихъ корзинахъ, въ которыхъ
ихъ подкинули па лѣстницы къ дверямъ пе-
тербургскихъ чиновниковъ, другія задохлись
у чухонокъ отъ воспитательнаго дома на про-
кормленіи, третьи умерли у изсохшей гру-
ди своихъ матерей (во время самарскаго го-
лода), четвертыя задохлись въ вагонахъ
третьего класса отъ смраду, и всѣ-то они
теперь здѣсь, всѣ они теперь, какъ ангелы,
всѣ у Христа и Онъ Самъ посреди ихъ,
и простираетъ къ нимъ руки, и благослов-
ляетъ ихъ и ихъ грѣшныхъ матерей... А
матери этихъ дѣтей всѣ стоять туть-жѳ, въ
сторонкѣ и плачутъ; каждая узнаетъ сво-
его мальчика или дѣвочку, а они подлета-
ютъ къ нимъ и цѣлуютъ ихъ, утираютъ
имъ слезы своими ручками и упрашиваютъ
ихъ не плакать, потому что имъ здѣсь такъ
хорошо...

А внизу на утро дворники нашли ма-
ленькій трупикъ забѣжавшаго и замерз-
шаго за дровами мальчика; розыскали и его
мѣну; та умерла еще прежде его; оба сви-
дѣлись у Господа Бога на небѣ.

Ѳ. М. Достоевскій.
І.Ч

1 1 і.

акъ только ударялъ въ Кіе-
вѣ по утру довольно звон-
кій семинарскій колоколъ,
висѣвшій у воротъ Братска-
го монастыря, то уже со все-
го города спѣшили толпами
школьники и бурсаки. Грам-

матики, риторы, философы и богословы, съ
тетрадями подъ мышкой, брели въ классъ.
Грамматики были еще очень малы; идя,
толкали другъ друга и бранились между
собою самымъ тоненькимъ дискантомъ; они
были всѣ почти въ изодранныхъ или за-
пачканныхъ платьяхъ, и карманы ихъ вѣч-
но были наполнены всякою дрянью, какъ-
то: бабками, свистѣлками, сдѣланными изъ
перышекъ, недоѣденнымъ пирогомъ, а иног-
да даже и маленькими воробышками, изъ
которыхъ одинъ, вдругъ чиликнувъ среди
необыкновенной тишины въ классѣ, доста-
влялъ своему патрону порядочныя пали въ
обѣ руки, а иногда и вишневыя розги. Ри-
торы шли солиднѣе; плятья у нихъ были
часто совершенно цѣлы, но за то на лицѣ
всегда почти бывало какое-нибудь украше-
ніе: или одинъ глазъ уходилъ подъ самый
лобъ, или, вмѣсто губы, цѣлый пузырь,
или какая-нибудь другая примѣта; эти го-
ворили и божились между собою теноромъ.
Философы цѣлою октавою брали ниже; въ
карманахъ ихъ, кромѣ крѣпкихъ табачныхъ
корешковъ, ничего пе было: запасовъ они
но дѣлали никакихъ, и все, что попада-
лось, съѣдали тогда же; отъ нихъ слыша-
лась трубка и горѣлка, иногда такъ дале-
ко, что проходившій мимо ремесленникъ дол-
го, остановившись, нюхалъ, какъ гончая со-
бака, воздухъ.

По приходѣ въ семинарію, вся толпа
размѣщалась по классамъ, находившимся
въ низенькихъ, довольно однакоже простор-
ныхъ комнатахъ съ небольшими окнами, съ
широкими дверьми и запачканными скамья-
ми. Классъ наполнялся вдругъ разноголос-
ными жужжаніями; авдиторы выслушивали
своихъ учениковъ; звонкій дискантъ грам-
матика попадалъ какъ разъ въ звонъ стек-
ла, вставленнаго въ маленькія окна, и стек-
ло отвѣчало почти тѣмъ же звукомъ; въ
углу гудѣлъ риторъ, котораго ротъ и тол-
стыя губы должны бы принадлежать но
крайней мѣрѣ философіи. Онъ гудѣлъ ба-
сомъ, и только слышно было издали: бу,
бу, бу, бу.... Авдиторы, слушая урокъ,
смотрѣли однимъ глазомъ подъ скамью, гдѣ
изъ кармана подчиненнаго бурсака выгля-
дывала булка, или вареникъ, или сѣмена
изъ тыквъ.

Въ торжественные дни и праздники се-
минаристы и бурсаки отправлялись по до-
мамъ съ вертепами. Иногда разыгрывали
комедію, и въ такомъ случаѣ всегда отли-
чался какой-нибудь богословъ, ростомъ ма-
ло-чѣмъ пониже кіевской колокольни, пред-
ставлявшій Иродіаду или Пентефрію, супругу
египетскаго царедворца. Въ награду получали
они кусокъ подотна, или мѣшокъ проса, или
половину варенаго гуся и тому подобное.

Самое торжественное для семинаріи со-
бытіе было—вакаціи—время съ іюня мѣ-
сяца, когда обыкновенно бурса распуска-
лась по домамъ. Тогда всю большую доро-
гу усѣивали грамматики, философы и бо-
гословы. Кто не имѣлъ своего пріюта, тотъ
отправлялся къ кому-нибудь изъ товарищей.
Философы и богословы отправлялись на
кондиціи, то-ѳсть брались учить или при-
готовлять дѣтей людей зажиточныхъ, и по-*
лучали за то въ годъ новые сапоги, а иног-
да и на сюртукъ. Вся ватага эта тянулась
вмѣстѣ цѣлымъ таборомъ, варила себѣ ка-
шу и ночевала въ полѣ. Каждый тащилъ
за собою мѣшокъ, въ которомъ находилась
одна рубашка и пара опучъ. Богословы
особенно были бережливы и аккуратны: для
того, чтобы не износить сапоговъ, они ски-
дали ихъ, вѣшали на палки и несли на
плечахъ, особенно когда была грязь. Тогда
они, засучивъ шаровары по колѣни, без-
страшно разбрызгивали своими ногами лу-
жи. Какъ только завидывали въ сторонѣ
хуторъ, тотчасъ сворачивали съ большой
дороги и, приблизившись къ хатѣ, выстро-
енной поопрятпѣѳ другихъ, становились пе-
редъ окнами въ рядъ и во весь ротъ на-
чинали пѣть каптъ. Хозяинъ хаты, какой-
нибудь старый казакъ-поселянинъ, долго
ихъ слушалъ, подпершись обѣими руками,
потомъ рыдалъ прегорько и говорилъ, об-
ращаясь къ своей женѣ: „Жинко! то, что
поютъ школяры, должно быть очень разуй-
ное; выносы имъ сала и чего-нибудь та-
кого, что у насъ есть“. И цѣлая миска
варениковъ валилась въ мѣшокъ; порядоч-
ный кусокъ сала, нѣсколько паляницъ, а
иногда и связанная курица іюмѣіцались
вмѣстѣ. Подкрѣпившись такимъ запасомъ,
грамматики, риторы, философы и богословы
опять продолжали путь. Чѣмъ далѣе одна-
коже шли они, тѣмъ болѣе уменьшалась
толпа ихъ. Всѣ почти разбродилисъ по до-
мамъ и оставались тѣ, которые имѣли ро-
дительскія гнѣзда далѣе другихъ.

Одинъ разъ, во время подобнаго стран-
ствованія, три бурсака своротили съ боль-
шой дороги въ сторону, съ тѣмъ, что-
бы въ первомъ попавшемся хуторѣ запас-
тись провіантомъ, потому что мѣшокъ у
нихъ давно уже былъ пустъ. Это были:
богословъ Халява, философъ Хома Брутъ и
риторъ Тиберій Горобець,

Богословъ былъ рослый, плечистый муж-
чина и имѣлъ чрезвычайно*странный нравъ:
все, что ни лежало, бывало, возлѣ него,
онъ непремѣнно украдетъ.

Философъ Хома Брутъ былъ нрава весе-
лаго, любилъ очень лежать и курить люль-
ку; если же пилъ, то непремѣнно нанималъ
музыкантовъ н отплясывалъ трепака.
Риторъ Тиберій Горобець еще не имѣлъ
права носить усовъ, пить горѣлку и курить
люльку. Онъ носилъ' только оселедецъ, и
потому характеръ его въ то время еще мало
развился; но, судя по большимъ шишкамъ
па лбу, съ которыми онъ часто являлся
въ классъ, можно было предположить, что
изъ него будетъ хорошій воинъ.

Былъ уже вечеръ, когда они своротили
съ большой дороги; солнце только-что сѣло,
и дневная теплота оставалась еще въ воз-
духѣ. Богословъ и философъ шли молча,
куря люльки, риторъ Тиберій Горобець
сбивалъ палкою головки съ будя ковъ, рос-
шихъ по краямъ дороги. Дорога шла меж-
ду разбросанными группами дубовъ и орѣш-
ника, покрывавшими лугь. Отлогости и
небольшія горы, зеленыя и круглыя, какъ
куполы, иногда перемежали равнину. По-
казавшаяся въ двухъ мѣстахъ нива съ вы-
зрѣвавшимъ житомъ давала знать, что ско-
ро должна появиться какая-нибудь дерев-
ня. Но уже болѣе часа, какъ они минули
хлѣбныя полосы, а между тѣмъ имъ не
попадалось никакого жилья. Сумерки уже
совсѣмъ омрачили небо, и только на запа-
дѣ блѣднѣлъ остатокъ алаго сіянія.

—Что за чортъ! сказалъ философъ Хо-
ма Врутъ:—сдавалось совершенно, какъ
будто сейчасъ будетъ хуторъ!

Богословъ помолчалъ, поглядѣлъ по ок-
рестностямъ, потомъ опять взялъ въ ротъ
свою люльку, и всѣ продолжали пугъ.

—Ей-Богу! сказалъ опять, остановив-
шись, философъ,—ни чортова кулака не
видно!

—А можетъ быть далѣе и попадется ка-
кой-нибудь хуторъ, сказалъ богословъ, не
выпуская люльки.

Но между тѣмъ уже была ночь, ночь до-
вольно темная; небольшія тучи усилили мрач-
ность и, судя по всѣмъ примѣтамъ, нельзя
было ожидать ни звѣздъ, ни мѣсяца. Бурсаки
замѣтили, что они сбились съ пути и дав-
но шли не по дорогѣ.

Философъ, пошаривши ногами во всѣ
стороны, сказалъ наконецъ отрывисто:—А
гдѣ же дорога?

Богословъ помолчалъ и, надумавшись,
промолвилъ:—Да, почь темная.

Риторъ отошелъ въ сторону и старался
ползкомъ нащупать дорогу, но руки его по-
падали только въ лисьи норы. Вездѣ была
одна степь, по которой, казалось, никто не
ѣздилъ.

Путешественники еіцѳ сдѣлали усиліе прой-
ти нѣсколько впередъ, но вездѣ была та же
дичь. Философъ попробовалъ перекликнуть-
ся, но голосъ его совершенно заглохъ по
сторонамъ и не встрѣтилъ никакого отвѣта.
Нѣсколько спустя только послышалось сла-
бое стенаніе, похожее на волчій вой.

—Вишь! что тутъ дѣлать? сказалъ фи-
лософъ.

Бурсаки пошли впередъ и, къ величай-
шей радости ихъ, въ отдаленіи почудился
лай. Прислушавшись, съ которой стороны,
они отправились бодрѣе и, немного пройдя,
увидѣли огонекъ,

—Хуторъ! ей-Богу, хуторъ! сказалъ фи-
лософъ.

Предположенія ого не обманули: че*
рѳзь нѣсколько времени они увидѣли точно
небольшой хуторокъ, состоявшій изъ двухъ
только хатъ, находившихся въ одномъ и
томъ же дворѣ. Въ окнахъ свѣтился огонь;
десятокъ сливныхъ деревъ торчалъ подъ ты-
номъ. Взглянувши въ сквозныя досчатыя
ворота, бурсаки увидѣли дворъ, установ-
ленный чумацкими возами. Звѣзды кое-гдѣ
глянули въ это время на небѣ.

•— Смотрите же, братцы, не отставать! во
что бы то ни было, а добыть ночлега.
Три ученые мужа дружно ударили въ
ворота и закричали:

— Отвори!

Дверь въ одной хатѣ заскрипѣла, и, ми-
нуту спустя, бурсаки увидѣли передъ со-
бою старуху въ нагольномъ тулупѣ.

— Кто тамъ? закричала она, глухо каш-
ляя.

— Пусти, бабуся, переночевать! сбились
съ дороги; такъ въ полѣ скверно, какъ въ
голодномъ брюхѣ.

— А что вы за народъ?

— Да народъ необидчивый: богословъ
Халява, философъ Брутъ и риторъ Горобѳць.

— Не можно, проворчала старуха:—
у меня народу полонъ дворъ, и всѣ углы
въ хатѣ заняты. Куда я васъ дѣну? Да еще
все какой рослый и здоровый народъ! да
у меня и хата развалится, когда помѣщу
такихъ. Я знаю этихъ философовъ и бого-
слововъ: если такихъ пьяницъ начнешь при-
нимать, то и двора скоро не будетъ. Пош-
ли, пошли! тутъ вамъ нѣть мѣста!

— Умилосердись, бабуся! какъ же мож-
но, чтобы христіанскія души пропали пи
за что, ни про что? Гдѣ хочешь, помѣсти
насъ; и если мы что-нибудь какъ-нибудь
того, или какое другое что сдѣлаемъ,—то
пусть намъ и руки отсохнуть, и такое бу-
детъ, что Богъ одинъ знаетъ—вотъ что!

Старуха, казалось, немного смягчилась.—
Хорошо, сказала она, какъ бы размыш-
ляя,—я впущу васъ, только положу всѣхъ
въ разныхъ мѣстахъ: а то у меня не бу-
детъ спокойно на сердцѣ, когда будете ле-
жать вмѣстѣ.

— На то твоя воля, не будемъ преко-
словить, отвѣчали бурсаки.

Ворота заскрипѣли, и они вошли во дворъ.

— А что, бабуся, сказалъ философъ,
идя за старухой,—если бы такъ, какъ го-
ворятъ... ѳй-Богу, въ животѣ какъ будто
кто колесами сталъ ѣздить! съ самаго утра
вотъ хоть бы щепка была во рту.

— Вишь, чего захотѣлъ! сказала стару-
ха:—нѣть, у меня нѣть ничего такого,
и печь не топилась сегодня.

— А мы уже за все это, продолжалъ
философъ,—расплатились бы завтра, какъ
слѣдуетъ—чистоганомъ. „Да!“ продолжалъ
опѣ тихо, „чорта съ два получишь ты что-
нибудь".

— Ступайте, ступайте! и будьте доволь-
ны тѣмъ, что даютъ вамъ.

Философъ Хома пришелъ въ совершенное
уныніе отъ такихъ словъ; но вдругъ носъ
ого почувствовалъ запахъ сушеной рыбы;
онъ глянулъ на шаровары богослова, шед-
шаго съ нимъ рядомъ, и увидѣлъ, что изъ
кармана его торчалъ преогромный рыбій
хвостъ: богословъ ужо успѣлъ подтибрить
съ воза цѣлаго карася, и такъ какъ онъ
это производилъ но изъ какой-нибудь ко-
рысти, но единственно по привычкѣ, и, по-
забывши совершенно о своемъ карасѣ, уже
разглядывалъ, что бы такое стянуть дру-
гое, не имѣя намѣренія пропустить даже
изломаннаго колеса, то философъ Хома за-
пустилъ руку въ его карманъ, какъ въ свой
собственный, и вытащилъ карася.

Старуха размѣстила бурсаковъ: ритора
положила въ хатѣ, богослова заперла въ
пустую комору, философу отвела тоже пус-
той овечій хлѣвъ.

Философъ, оставшись одинъ, въ одну ми-
нуту съѣлъ карася, осмотрѣлъ плетеныя стѣ-
ны хлѣва, толкнулъ ногою въ морду просу-
нувшуюся изъ другого хлѣва любопытную
свинью и поворотился на правый бокъ, что-
бы заснуть мертвецки. Вдругъ низенькая
дверь отворилась, и старуха,' нагнувшись,
вошла въ хлѣвъ.

— А что, бабуся? чего тебѣ нужно?
сказалъ философъ.
Но старуха шла прямо къ нему съ рас-
простертыми руками.

Старуха не говорила ни слова и схва-
тила его руками.

Онъ вскочилъ на ноги съ намѣреніемъ
бѣжать; но (старуха стала ^въ дверяхъ,
вперила въ него сверкающіе глаза и снова
начала подходить къ нему.

Философъ хотѣлъ оттолкнуть ее руками,
но, къ удивленію, замѣтилъ, что руки его
не могутъ приподняться, ноги но двигались,
и онъ съ ужасомъ увидѣлъ, что даже го-
лосъ не звучалъ изъ устъ его: слова безъ
звука шевелились на губахъ. Онъ слышалъ
только, какъ билось его сердце; онъ ви-
дѣлъ, какъ старуха подошла къ пему, сло-
жила ему руки, нагнула ему голову, вско-
чила съ быстротою кошки къ пему на спи-
ну, ударила его метлою по боку, и онъ,
подпрыгивая, какъ верховой конь, понесъ
ее на плечахъ своихъ. Все это случилось
такъ быстро, что философъ едва могъ опом-
ниться и схватилъ обѣими руками себя за
колѣни, желая удержать ноги; но онѣ, къ
величайшему изумленію его, подымались про-
тивъ. воли и производили скачки быстрѣе
черкесскаго бѣгуна. Когда уже минули они
хуторъ, и передъ ними открылась ровная
лощина, а въ сторонѣ потянулся черный,
какъ уголь, лѣсъ, тогда только сказалъ онъ
самъ себѣ: „Эгѳ, да это вѣдьма!"

Обращенный мѣсячный серпъ свѣтлѣлъ
на небѣ. Робкое полночное сіяніе, какъ
сквозное покрывало, ложилось легко и ды-
милось по землѣ. Лѣса, луга, небо, доли-
ны—все, казалось, какъ будто спало съ
открытыми глазами; вѣтеръ хоть бы разъ
вспорхнулъ гдѣ-нибудь; въ ночной свѣже-
сти было что-то влажно-теплое; тѣни отъ
деревъ и кустовъ, какъ кометы, острыми
клипами падали на отлогую равнину, такая
была ночь, когда философъ Хома Брутъ
скакалъ съ непонятнымъ всадникомъ на спи-
нѣ. Онъ чувствовалъ какое-то томительное,
непонятное и вмѣстѣ сладкое чувство, под-
ступавшее къ его сердцу. Онъ опустилъ го-
лову внизъ и видѣлъ, что трава, бывшая
почти подъ ногами его, казалось, росла глу-
боко и далеко, и что сверхъ ея находи-
лась прозрачная, какъ горный ключъ, во-
да, и трава казалась дномъ какого-то свѣт-
лаго, прозрачнаго до самой глубины моря;
по крайней мѣрѣ, онъ видѣлъ ясно, какъ
онъ отражался въ немъ вмѣстѣ съ сидѣв-
шею на спинѣ старухою. Онъ видѣлъ, какъ,
вмѣсто мѣсяца, свѣтило тамъ какоѳ-то солн-
це; онъ слышалъ, какъ голубые колоколь-
чики, наклоняя свои головки, звенѣли; онъ
видѣлъ, какъ изъ-за осоки выплывала ру-
салка, мелькала спина и носа—выпуклая,
упругая, вся созданная изъ блеска и тре-
пета.

Видитъ ли онъ это, или не видитъ? На-
яву ли это, или снится?

„Чтб это?“ думалъ философъ Хома Брутъ,
глядя внизъ, несясь во всю прыть. Потъ
катился съ него градомъ.

Изнеможенный, растерянный, онъ началъ
припоминать всѣ, какія только зналъ, мо-
литвы. Онъ перебиралъ всѣ заклятія про-
тивъ духовъ, и вдругъ почувствовалъ ка-
кое-то освѣженіе; чувствовалъ, что шагъ
ѳго, начиналъ становиться лѣнивѣе; вѣдьма
какъ-то слабѣе держалась на спинѣ его;
густая трава касалась его, и уже опъ не
видѣлъ въ ней ничего необыкновеннаго. Свѣт-
лый серпъ свѣтилъ ла небѣ.

„Хорошо же!* подумалъ про себя фило-
софъ Хома, и началъ почти вслухъ произ-
носить заклятія. Наконецъ, съ быстротою
молніи, выпрыгнулъ изъ-подъ старухи и
вскочилъ въ свою очередь къ ней на спи-
ну. Старуха мелкимъ, дробнымъ шагомъ по-
бѣжала такъ быстро, что всадникъ едва
логъ переводить духъ свой. Земля чуть
мелькала подъ нимъ; все было ясно при
мѣсячномъ, хотя и неполномъ свѣтѣ; доли-
ны были гладки; но все оть быстроты мель-
кало неясно и сбивчиво въ ѳго глазахъ.
Онъ схватилъ лежавшее на дорогѣ полѣно и
началъ имъ изо всѣхъ силъ колотить ста-
руху • Дикіе вопли издала она; сначала бы-
ли они сердиты и угрожающи, потомъ ста-
новились слабѣе пріятнѣе, чище, и потомъ
уже тихо, едва звенѣли, какъ тонкіе се-
ребряные колокольчики, и заронялись ему
въ душу и невольно мелькнула въ головѣ
мысль: точно ли это старуха? „Охъ, не мо-
гу больше!" произнесла она въ изнеможе-
ніи и упала на землю.

Онъ сталъ на ноги и посмотрѣлъ ей въ
очи; разсвѣтъ загорался и блестѣли золо-
тыя главы вдали кіевскихъ церквей. Передъ
нимъ лежала красавица, съ разстрѳпанною
роскошною косою, съ длинными, какъ стрѣ-
лы, рѣсницами. Безчувственно отбросила
она на обѣ стороны бѣлыя, нагія руки, и
стонала, возведя кверху очи,, полныя слезъ.

Затрепеталъ, какъ древесный листь, Хо-
ма; жалость и какое-то странное волненіе
и робость, невѣдомыя ему самому, овладѣ-
ли имъ. Онъ пустился бѣжать во весь духъ.
Дорогой билось безпокойно его сердце, и
никакъ не могъ онъ истолковать себѣ, что
за странное, новое чувство имъ овладѣло.
Онъ уже не хотѣлъ болѣе идти на хутора,
и спѣшилъ въ Кіевъ, раздумывая всю до-
рогу о такомъ непонятномъ происшествіи.

Между тѣмъ распространились вездѣ слу-
хи, что дочь одного изъ богатѣйшихъ сот-
никовъ, котораго хуторъ находился въ пя-
тидесяти верстахъ отъ Кіева, возвратилась
въ одинъ день съ прогулки, вся избитая,
едва имѣвшая силы добрести до отцовскаго
дома, находится при смерти и передъ смер-
тнымъ часомъ изъявила желаніе, чтобы от-
ходную по ней и молитвы, въ продолженіе
трехъ дней послѣ смерти, читалъ одинъ
изъ кіевскихъ семинаристовъ, Хома Брутъ.
Объ этомъ философъ узналъ оть самого рек-
тора, который нарочно призывалъ его въ
свою комнату и объявилъ, чтобы онъ безъ
всякаго отлагательства спѣшилъ въ дорогу,
что именитый сотникъ прислалъ за нимъ
нарочно людей и возокъ.

Философъ вздрогнулъ по какому-то безот-
четному чувству, котораго онъ’самъ не могъ
растолковать себѣ. Темное предчувствіе го-
ворило ему, что ждетъ его что-то недоброе.
Самъ не зная почему, объявилъ онъ напря-
микъ, что не поѣдетъ.

—Послушай, Хома! сказалъ ректоръ,—
тебя никакой чортъ по спрашиваетъ о
томъ, хочешь ли ты ѣхать, или не хочешь.
Я тебѣ скажу только то, что если ты еще
будешь показывать свою рысь, да мудрство-
вать, то прикажу тебя по спинѣ и по
прочему такъ отстегать молодымъ березня-
комъ, что и въ баню не нужно будетъ
ходить.

Философъ, почесывая слегка за ухомъ,
вышелъ, не говоря ни слова, располагая
при первомъ удобномъ случаѣ возложить
надежду на свои ноги. Въ раздумьи схо-
дилъ онъ съ крутой лѣстницы, приводив-
шей на дворъ, обсаженный тополями, и на
минуту остановился, услышавши довольно
явственно голосъ ректора, дававшаго при-
казанія своему ключнику и еще кому-то,
вѣроятно, одному изъ посланныхъ за нимъ
отъ сотника.

—Благодари мана за крупу и яйца,
говорилъ ректоръ,—и скажи, что какъ
только будутъ готовы тѣ книги, о которыхъ
онъ пишетъ, то я тотчасъ пришлю; я от-
далъ ихъ уже переписывать писцу. Да не
забудь, мой голубе, прибавить пану, что
на хуторѣ у нихъ, я знаю, водится хоро-
шая рыба, и особенно осетрина, то при
случаѣ прислалъ бы; здѣсь на базарахъ и
нехороша и дорога. А ты, Явтухъ, дай
молодцамъ но чаркѣ горѣлки; да философа
привязать, а не то —какъ разъ удеретъ.

„Вишь, чортовъ сынъ!8 подумалъ про
себя философъ,—„пронюхалъ, длинноногій
вьюнъ!8

Онъ сошелъ внизъ и увидѣлъ кибитку,
которую принялъ было сначала за хлѣбный
овинъ на колесахъ. Его ожидало человѣкъ
шесть здоровыхъ и крѣпкихъ казаковъ, уже
нѣсколько пожилыхъ.

„Чтожъ дѣлать? чему быть, тому не ми-
новать!8 подумалъ про себя философъ и,
обратившись къ казакамъ, произнесъ гром-
ко : —Здравствуйте, братья-товарищи!

—Будь здоровъ, панъ философъ! отвѣ-
чали нѣкоторые изъ казаковъ.

—Такъ вотъ это мнѣ приходится си-
дѣть вмѣстѣ съ вами? А брика знатная!
продолжалъ онъ, влѣзая.—Тугъ бы только
нанять музыкантовъ, то и танцевать можно.

-ггДа, соразмѣрный экипажъ, сказалъ
одинъ изъ казаковъ, садясь на облучокъ
самъ-другъ съ кучеромъ, завязавшимъ го-
юву тряпицею, вмѣсто шапки, которую онъ
успѣлъ оставить въ шинкѣ. Другіе пять
вмѣстѣ съ философомъ полѣзли въ углубленіе
и расположились на мѣшкахъ, наполнен-
ныхъ разною закупкою, сдѣланною въ го-
родѣ.

—Любопытно бы знать, сказалъ фило-
софъ,—если бы, примѣромъ, эту брику
нагрузить кикимъ-нибудь товаромъ, поло-
жимъ солью или желѣзными клипами, сколь-
ко потребовалось бы тогда коней?

—Да, сказалъ, помолчавъ, сидѣвшій на
облучкѣ казакъ,—достаточное бы число по-
требовалось коней.

Послѣ такого удовлетворительнаго отвѣ-
та, казакъ почиталъ себя въ правѣ мол-
чать во всю дорогу.

Философу чрезвычайно хот-Ьлось узнать
обстоятельнѣе, кто таковъ былъ зтоть сот-
никъ, каковъ его нравъ, что слышно о
его дочкѣ, которая такимъ необыкновен-
нымъ образомъ возвратилась домой и нахо-
дилась при смерти и которой исторія свя-
залась теперь съ его собственною, какъ у
нихъ и что дѣлается въ домѣ. Онъ обра-
щался къ нимъ съ вопросами; но казаки,
вѣрно, были тоже философы, потому, что
въ отвѣть на это молчали и курили люль-
ки, лежа на мѣшкахъ.
Проколесивши большую половину НОЧИ,
они наконецъ спустились съ крутой горы
въ долину, и философъ замѣтилъ по сторо-
намъ тянувшійся частоколъ, или плетень,
съ низенькими деревьями и выказывавши-
мися изъ-за нихъ крышами. Это было боль-
шое селеніе, принадлежавшее сотнику. Уже
было далеко за полночь; небеса были том-
ны, и маленькія звѣздочки мелькали кое-
гдѣ; ни въ одной хатѣ не видно было ог-
ня. Они въѣхали, въ сопровожденіи собачья-
го лая, во дворъ. Съ обѣихъ сторонъ бы-
ли замѣтны крытые соломой сараи и доми-
ки; одинъ изъ нихъ, находившійся какъ
разъ посрединѣ противъ воротъ, былъ бо-
лѣе другихъ и служилъ, какъ казалось,
пребываніемъ сотника. Брика остановилась
передъ небольшимъ подобіемъ сарая, и пу-
тешественники наши отправились спать.

Когда проснулся философъ, то весь домъ
былъ въ движеніи: въ ночь умерла панноч-
ка. Слуги бѣгали впопыхахъ взадъ и впе-
редъ; старухи нѣкоторыя плакали; толпа
любопытныхъ глядѣла свозъ заборъ на пан-
скій дворъ, какъ будто бы могла что-ни-
будь увидѣть.

Сотникъ, уже престарѣлый, съ сѣдыми
усами и съ выраженіемъ мрачной грусти,
сидѣлъ передъ столомъ въ свѣтлицѣ, под-
перши обѣими руками голову. Ему было
около пятидесяти лѣтъ; но глубокое уныніе
на лицѣ и какой-то блѣдно-тощій цвѣтъ по-
казывали, что душа его была убита и раз-
рушена вдругъ въ одну минуту, и вся преж-
няя веселость и шумная жизнь изчезли на-
вѣки. Когда взошелъ Хома вмѣстѣ съ ста-
рымъ казакомъ, онъ отнялъ одну руку и
слегка кивнулъ головою на низкій ихъ по-
клонъ.

Хома и казакъ почтительно останови-
лись у дверей.

—Кто ты и откуда, и какого званія,
добрый человѣкъ? сказалъ сотникъ ни ла-
сково, ни сурово.

—Изъ бурсаковъ,философъХома Брутъ...

—А кто былъ твой отецъ?

—Не знаю, вельможный панъ.

А мать твоя?

—И матери не знаю.

Старикъ помолчалъ и, казалось, минуту
оставался въ задумчивости.

-Какъ же ты познакомился съ моею дочерью?

Не знакомился, (вельможный панъ, ей-
Богу, не знакомился!

—Отчего же она не другому кому, а тебѣ
именно назначила читать?
Философъ пожалъ плечами:—Богъ его
знаетъ, какъ это растолковать! Извѣстное
уже дѣло, что панамъ подъ часъ захочется та-
кого, что и самый наиграмотнѣйшій чело-
вѣкъ не разберетъ; и пословица говорить:
„Скачи, враже, якъ панъ каже“.

—Да не врешь ли ты, панъ философъ?

—Вотъ на этомъ самомъ мѣстѣ пусть
громомъ такъ и хлопнетъ, если лгу!

—Если бы только минуточкой долѣе про-.
жила ты, грустно сказалъ сотникъ,—то,
вѣрно бы, я узналъ все. „Никому не да-
вай читать по мнѣ, но пошли, тату, сей
же часъ въ Кіевскую семинарію и приве-
зи бурсака Хому Брута; пусть три ночи
молится по грѣшной душѣ моей. Онъ зна-
етъ...® А что такое знаетъ, я уже не услы-
шалъ: она, голубонька, только и могла ска-
зать, и умерла. Ты, добрый человѣкъ, вѣр-
но извѣстенъ святою жизнью своею и бого-
угодными дѣлами, и она, можетъ быть, на-
слышалась о тебѣ.

—Кто! я! сказалъ бурсакъ, отступивши
оть изумленія,—я святой жизни? произнесъ
онъ, посмотрѣвъ прямо въ глаза сотнику:
—Богъ съ вами, панъ! Что вы это говорите!

— Ступай за мною! сказалъ сотникъ.

Они вышли въ сѣни. Сотникъ отворилъ
дверь въ другую свѣтлицу, бывшую насупро-
тивъ первой. Философъ остановился на минуту
въ сѣняхъ высморкаться и съ какимъ-то безот-
четнымъ страхомъ переступилъ черезъ порогъ.

Весь полъ былъ устланъ красною китай-
кой. Въ углу, подъ образами, на высокомъ
столѣ лежало т-ѣло умершей, на одѣялѣ изъ
синяго бархата, убранномъ золотою бахра-
мою и кистями.

Сотникъ оборотился и указалъ ему мѣс-
то въ головахъ умершей, передъ небольшимъ
налоемъ, на которомъ лежали книги.

„Три ночи какъ-нибудь отработаю", по-
думалъ философъ; „зато панъ набьетъ мнѣ
оба кармана чистыми червонцами

Онъ приблизился и, еще разъ откаш-
лявшись, принялся читать, не обращая
никакого вниманія на сторону и не рѣша-
ясь взглянуть въ лицо умершей. Глубокая
тишина воцарилась. Онъ замѣтилъ, что сот-
никъ вышелъ. Медленно поворотилъ онъ голо
ву, чтобы взглянуть на умершую, и...

Трепетъ пробѣжалъ по его жиламъ: пе-
редъ нимъ лежала красавица, какая ког-
да-либо бывала на землѣ...

Вдругъ что-то страшно-знакомое показалось
въ лицѣ ея. „Вѣдьма!" вскрикнулъ онъ не
своимъ голосомъ, отвелъ глаза въ сторону,
поблѣднѣлъ весь и сталъ читать свои мо-
литвы. Это была та самая вѣдьма, кото-
рую убилъ онъ!

Когда солнпѳ стало садиться, мертвую по-
несли въ церковь. Философъ однимъ пле-
чомъ своимъ поддерживалъ черный гробъ и
чувствовалъ на плечѣ своемъ что-то холод-
ное, какъ ледъ. Сотникъ самъ шелъ впе-
реди, неся рукою правую сторону тѣснаго
дома умершей. Церковь, деревянная, почер-
нѣвшая, убранная зеленымъ мхомъ, съ тре-
мя конусообразными куполами, уныло сто-
яла почти на краю села. Замѣтно было,
что въ пей давно уже не отправлялось ни-
какого служенія. Свѣчи были зажжены поч-
ти передъ каждымъ образомъ. Гробъ поста-
вили посерединѣ, противъ самаго алтаря. Ста-
рый сотникъ поцѣловалъ еще разъ умершую,
повергнулся ницъ и вышелъ вмѣстѣ въ но-
сильщиками вонъ, давъ повелѣніе хорошень-
ко накормить философа и послѣ ужина про-
водить его въ церковь. При шедши въ кух-
ню, всѣ несшіе гробъ начали прикладывать
руки къ печкѣ, что обыкновенно дѣлаютъ
малороссіяне, увидѣвши мертвеца.

Голодъ, который въ это время началъ
чувствовать философъ, заставилъ его на нѣ-
сколько минуть позабыть вовсе объ умершей.
Скоро йся дворня мало-по-малу начала схо-
диться въ кухню.

Философъ усѣлся вмѣстѣ съ другими въ
обширный кружокъ, па вольномъ воздухѣ, по-
родъ порогомъ кухни. Скоро баба въ крас-
номъ очипкѣ высунулась изъ дверей, дер-
жа въ обѣихъ рукахъ горячій горшокъ съ
галушками и поставила его посреди гото-
вившихся ужинать. Каждый вынулъ изъ
кармана своего деревянную ложку, иные,
за неимѣніемъ, деревянную спичку. Какъ
только уста стали двигаться немного медлен-
нѣе и волчій голодъ всего этого собранія
немного утишился, многіе начали загова-
ривать. Разговоръ, натурально, долженъ
былъ обратиться къ умершей.

— Правда ли, сказалъ одинъ молодой
овчаръ, который насадилъ на свою кожа-
ную перевязь для люльки столько пуговицъ
и мѣдныхъ бляхъ, что былъ похожъ на
лавку мелкой торговки,—правда ли, что
панночка, не тѣмъ будь помянута, зналась
съ нечистымъ?

— Кто, панночка? сказало Дорошъ, уже
знакомый прежде нашему философу,—да она
была цѣлая вѣдьма! я присягну, что вѣдьма!

— Полно, полно, Дорошъ, сказалъ дру-
гой, который во время дороги изъявлялъ
большую готовность утѣшать:—это нэ на*
шѳ дѣло; Богъ съ ней! нечего объ этомъ
толковать.—Но Дорошъ вовсе не былъ рас-
положенъ молчать; онъ только-что передъ
тѣмъ сходилъ въ погребъ вмѣстѣ съ ключ-
никомъ по какому-то нужному дѣлу и, на-
клонившись раза два къ двумъ или тремъ
бочкамъ, вышелъ оттуда чрезвычайно весе-
лый и говорилъ безъ умолку.

— Что ты хочешь! Чтобы я молчалъ?
сказалъ онъ:—да она на мнѣ самомъ ѣз-
дила! ей Богу, ѣздила!

— А что, дядько? сказалъ молодой ов-
чаръ съ пуговицами, —можно ли узнать по
какимъ-нибудь примѣтамъ вѣдьму?

— Нельзя, отвѣчалъ Дорошъ,—никакъ
пе узнаешь; хоть всѣ псалтыри перечитай,
то не узнаешь.

— Можно, можно, Дорошъ, не говори
этого, произнесъ нрежпій утѣшитель; ужо
Богъ пе даромъ далъ всякому особый обы-
чай: люди, знающіе науку, говорятъ, что
у вѣдьмы есть маленькій хвостикъ.

— Когда стара баба, то и вѣдьма, ска-
залъ хладнокровно сѣдой казакъ.

— О, ужъ хороши и вы! подхватила
баба, которая подливала въ то время свѣ-
лихъ галушекъ въ очистившійся горшокъ:-—
настоящіе толстые кабаны!

Старый казакъ, которого имя было Яв-
тухъ, а прозваніе Ковтунъ, выразилъ на
губахъ своихъ улыбку удовольствія, замѣ-
тивъ, что слова его задѣли за живое ста-
руху; а погонщикъ скотины пустилъ такой
густой смѣхъ, какъ будто бы два быка, став-
ши одинъ противъ другого, замычали разомъ..

Начавшійся разговоръ возбудилъ непрео-
долимое желаніе и любопытство философа
узнать обстоятельнѣе про умершую Сотнико-
ву дочь, и потому, желая опять навести
его на прежнюю матерію, онъ обратился къ
сосѣду своему съ такими словами:—Я хо-
тѣлъ спросить, почему все это сословіе, что
сидитъ за ужиномъ, считаетъ панночку вѣдь-
мою? Что жъ, развѣ она кому-нибудь при-
чинила зло, или извела кого-нибудь?

— Бывало всякаго, отвѣчалъ одинъ изъ
сидѣвшихъ, съ лицомъ гладкимъ, чрезвы-
чайно похожимъ на лопату.

—А про Шѳпчиху ты не слышалъ? ска-
залъ Дорошъ, обращаясь къ Хомѣ.

—Нѣтъ.

—Эге-гѳ-гѳ! Такъ у васъ въ бурсѣ, вид-
но, не слишкомъ большому разуму учатъ.
Ну, слушай. У насъ есть на солѣ казакъ
Шептуйѣ> хб^бйіій казакъ. Онѣ любить
иногда украсть и соврать бѳсъ всякой нуж-
ды, но... хорошій казакъ. Его хата не
такъ далеко отсюда. Въ такую самую но-
ру, какъ мы теперь, сѣли вечерять Шеп-
тунъ съ жинкою; окончивши вечерю, лег-
ли спать, и такъ какъ время было хоро-
шее, то Шѳпчиха легла въ хатѣ на лав-
кѣ, а Шептунъ на дворѣ... Авъ люлькѣ,
висѣвшей среди хаты, лежало годовое ди-
тя, не знаю, мужескаго или женскаго
пола. Шепчиха лежала, а потомъ слы-
шитъ, что за дверью скребется собака
и воетъ такъ, хоть изъ хаты бѣги. Она
испугалась, ибо бабы—такой глупый на-
родъ, что высунь ей подъ вечеръ изъ-за
дверей языкъ, то и душа уйдетъ въ пятки.
Однакожъ думаетъ: „Дай-ка я ударю по
мордѣ проклятую собаку, авось-либо пере-
станетъ выть!“ и, взявши кочергу, вышла
отворить дверь. Не успѣла она немного от-
ворить, какъ собака кинулась промежъ ногъ
ея прямо къ дѣтской люлькѣ. Шепчиха ви-
дитъ, что это уже не собака, а ианночка; да
притомъ пускай бы уже ианночка въ та-
комъ видѣ, какъ она ее знала,—это бы
еще ничего, но вотъ вещь и обстоятельство,
что она была вся синяя, а глава горѣли,
какъ угЛіь. Она схватила дитя, проку-
сила ему горло и начала пить изъ него
кровь. Шепчиха только закричала: „Охъ,
лиіпѳчко !“—да изъ хаты. Только видитъ,
что въ сѣняхъ двери заперты; она па чер-
дакъ; сидитъ и дрожитъ глупая баба; а
потомъ видитъ, что панночка къ пей идетъ
и па чердакъ, кинулась на нее и начала
глупую бабу кусать. Уже Шептунъ поутру
вытащилъ оттуда свою жинку, всю иску-
санную и посинѣвшую; а на другой день
и умерла глупая баба. Такъ вотъ какія
устройства и обольщенія бываютъ!

Послѣ такого разсказа Дорошъ самодо-
вольно оглянулся и засунулъ палецъ въ
свою трубку, приготовляя ее къ набивкѣ
табакомъ. Матерія о вѣдьмѣ сдѣлалась не-
исчерпаемою. Каждый въ свою очередь спѣ-
шилъ что-нибудь разсказать. Къ тому вѣдь-
ма, въ видѣ скирды сѣна, пріѣхала къ са-
мымъ дверямъ хаты; у другого украла шап-
ку или трубку; у многихъ дѣвокъ на селѣ
отрѣзала косу; у другихъ выпила по нѣ-
скольку ведеръ крови.

Наконецъ, вся компанія опомнилась и
увидѣла, что заболталась уже черезчуръ,
потому что уже на дворѣ была совершен-
ная ночь. Всѣ начали разбродиться по ноч-
лѳгамъ, находившимся или на кухнѣ, или
въ сараяхъ, или среди двора.

—А ну, панъ Хома! теперь и намъ по-
ра идти къ покойницѣ, сказалъ сѣдой ка-
закъ, обратившись къ философу, и всѣ чет-
веро, въ томъ числѣ и Спиридъ и Дорошъ,
отправились въ церковь, стегая кнутами со-
бакъ, которыхъ на улицѣ было великое мно-
жество и которыя со злости грызли ихъ палки.

Философъ, несмотря на то, что успѣлъ
подкрѣпить себя доброю кружкою горѣлки,
чувствовалъ втайнѣ подступавшую робость,
по мѣрѣ того, какъ они приближались къ
освѣщенной церкви. Разсказы и странныя
исторіи, слышанныя имъ, помогали еще бо-
лѣе дѣйствовать его воображенію. Мракъ
подъ тыномъ и деревьями начиналъ рѣдѣть;
мѣсто становилось обнаженнѣе. Они всту-
пили наконецъ за ветхую церковную огра-
ду въ небольшой дворикъ, за которымъ не
было ни деревца и открывалось одно пу-
стое поле да поглощенные ночнымъ мракомъ
луга. Три казака вошли вмѣстѣ съ Хомою
по крутой лѣстницѣ на крыльцо и вступи-
ли въ церковь. Здѣсь они оставили фило-
софа, пожелавъ ему благополучно отправить
свою обязанность, и заперли за нимъ дверь,
по приказанію пана.
Философъ остался одинъ. Сначала онъ
зѣвнулъ, потомъ потянулся, потомъ фукнулъ
въ обѣ руки и наконецъ уже осмотрѣлся.
По серединѣ стоялъ черный гробъ; свѣчи
теплились передъ темными образами; свѣтъ
отъ нихъ освѣщалъ только иконостасъ и
слегка середину церкви; отдаленные углы
притвора были закутаны мракомъ. Высокій
старинный иконостасъ уже показывалъ глу-
бокую ветхость; сквозная рѣзьба его, пок-
рытая золотомъ, еще блестѣла однѣми толь-
ко искрами: позолота въ одномъ мѣстѣ от-
вала, въ другомъ вовсе почернѣла; лики
святыхъ, совершенно потемнѣвшіе, глядѣли
какъ-то мрачно. Философъ еще разъ осмо-
трѣлся. „Что жъ?“ сказалъ онъ, „чего
тутъ бояться? Человѣкъ прійти сюда не мо-
жетъ, а оть мертвецовъ и выходцевъ съ
того свѣта есть у меня молитвы, такія,
что какъ прочитаю, то они меня и паль-
цемъ не тронутъ. Ничего!* повторилъ онъ,
махнувъ рукою, „будемъ читать*. Подхо-
дя къ клиросу, увидѣлъ онъ нѣсколько свя-
зокъ свѣчей. „Это хорошо*, подумалъ фи-
лософъ: „нужно освѣтить всю церковь такъ,
чтобы видно было, какъ днемъ. Эхъ, жаль
что во храмѣ Божіемъ не можно люльки
выкурить!4.
И онъ принялся прилѣплять восковыя
свѣчи ко всѣмъ карнизамъ, налоямъ и об-
разамъ, но жалѣя ихъ ни мало, и скоро
вся церковь наполнилась свѣтомъ. Вверху
только мракъ сдѣлался какъ будто сильнѣе,
и мрачные образа глядѣли угрюмѣй изъ
старинныхъ рѣзныхъ рамъ, кое-гдѣ свер-
кавшихъ позолотою. Онъ подошелъ ко гро-
бу, съ робостью посмотрѣлъ въ лицо умер-
шей —и не могъ не зажмурить, нѣсколько
вздрогнувши, своихъ глазъ: такая страш-
ная, сверкающая красота!

Онъ поспѣшно отошелъ къ клиросу, раз-
вернулъ книгу и, чтобы болѣе ободрить се-
бя, началъ читать самымъ. громкимъ голо-
сомъ, Голосъ его поразилъ церковныя деревян-
ныя стѣны, давно молчаливыя и оглохлыя;
однако, безъ нха, сыпался онъ густымъ
басомъ въ совершенно мертвой тишинѣ и ка-
зался нѣсколько дикимъ даже самому чтецу.
„Чего бояться?" думалъ онъ между тѣмъ самъ
про себя: „вѣдь она не встанетъ изъ сво-
его гроба, потому что побоится Божьяго
Слова. Пусть лежитъ! Да и что я за ка-
закъ, когда бы устрашился? Ну, выпилъ
лишнее—оттого и показывается страшно! А
нанюхать табаку. Эхъ, добрый табакъ!
славный табакъ! хорошій табакъ! Одна-
кожѳ, перелистывая каждую страницу, онъ
посматривалъ искоса на гробъ, и неволь-
ное чувство, казалось, шептало ему: „Вотъ,
вотъ встанетъ! вотъ подымется, вотъ вы-
глянетъ изъ гроба!"

Но тишина была мертвая; гробъ стоялъ
неподвижно; свѣчи лили цѣлый потокъ
свѣта. Страшна освѣщенная церковь ночью
съ мертвымъ тѣломъ и безъ души людей!

Возвыся голосъ, онъ началъ пѣть на раз-
ныя голоса, желая заглушить остатки бо-
язни, но чрезъ каждую минуту обращалъ
глаза свои на гробъ, какъ будто бы за-
давая невольный вопросъ; „Что, если по-
дымется, если встанетъ она?“

Но гробъ не шелохнулся. Хоть бы
какой-нибудь звукъ, какое-нибудь живое
существо! Даже сверчокъ не отозвался въ
углу. Чуть только слышался легкій трескъ
какой-нибудь отдаленной свѣчки, или сла-
бый, слегка хлопнувшій звукъ восковой
капли, падавшей на полъ.

„Ну, если подымется?"

Она приподняла голову...

Онъ дико взглянулъ и протеръ глаза.
Но она точпо уже не лежитъ, а сидитъ
въ своемъ гробѣ. Онъ отвелъ глаза своп и
ецять съ ужасомъ обратилъ ихъ на гробъ,
Она встала... идетъ по церкви съ закры-
тыми глазами, безпрестанно расправляя ру-
ки, какъ бы желая поймать кого-нибудь.

Она идетъ прямо къ нему. Въ страхѣ
очертилъ онъ около себя круть; съ усилі-
емъ началъ читать молитвы и произносить
заклинанія, которымъ научилъ его одинъ
монахъ, видѣвшій всю жизнь свою вѣдьмъ
и нечистыхъ духовъ.

Она стала почти на самой чертѣ; но
видно было, что не имѣла силъ пересту-
пить ее, и вся посинѣла, какъ человѣкъ,
уже нѣсколько дней умершій. Хома не
имѣлъ духа взглянуть на нее: она была
страшна. Она ударила зубами въ зубы и
открыла мертвые глаза свои, но, не видя
ничего, съ бѣшенствомъ,—что выразило ея
задрожавшее лицо,—обратилась въ другую
сторону и, распростерши руки, обхватыва-
ла ими каждый столбъ и уголъ, стараясь
поймать Хому. Наконецъ, остановилась,
погрозивъ пальцемъ, и легла въ свой гробъ.

Философъ все еще не могъ прійти въ се-
бя и со страхомъ поглядывалъ на это тѣс-
ное жилище вѣдьмы. Наконецъ, гробъ
вдругъ сорвался съ своего мѣста и со сви-
стомъ началъ летать по всей церкви, кре-
стя во всѣхъ направленіяхъ воздухъ. Фи-
лософъ видѣлъ его почти надъ головою, но
вмѣстѣ съ тѣмъ видѣлъ, что онъ но могъ
зацѣпить круга, имъ начерченнаго, и уси-
лилъ свои заклинанія. Гробъ грянулся на
серединѣ церкви и остался неподвижнымъ.
Трупъ опять поднялся изъ него, синій, по-
зеленѣвшій. Но въ то время послышался отда-
ленный крикъ пѣтуха: трупъ опустился въ
гробъ и захлопнулся гробовою крышкою.

Сердце у философа билось, и потъ ка-
тился градомъ; но,ободренный пѣтушьимъ кри-
комъ, онъ дочитывалъ быстрѣе листы, ко-
торые долженъ былъ прочесть прежде. При
первой зарѣ пришли смѣнить его дьячокъ
и сѣдой Явтухъ, который на этотъ разъ от-
правлялъ должность церковнаго старосты.

Пришедши па отдаленный ночлегъ, фи-
лософъ долго не могъ заснуть; но усталость
одолѣла, и онъ проспалъ до обѣда. Когда
онъ проснулся, все ночное событіе казалось
ому происходившимъ во снѣ. Ему дали,
для подкрѣпленія силъ, кварту горѣлки.
За обѣдомъ онъ скоро развязался, присово-
купилъ кое къ чему замѣчанія, и съѣлъ
почти одинъ довольно большого поросенка;
но однакоже о своемъ событіи въ церкви
онъ не рѣшился говорить но какому-то без-
отчетному для него самого чувству, и на
вопросы любопытныхъ отвѣчалъ: „Да были
всякія чудеса".

Послѣ обѣда философъ былъ совершенно
въ духѣ.

Но чѣмъ болѣе время близилось къ ве-
черу, тѣмъ задумчивѣе становился фило-
софъ. За часъ до ужина вся почти двор-
ня собиралась играть въ кашу, пли въ
крагли—родъ кеглей, гдѣ, вмѣсто шаровъ,
употребляются длинныя палки, и выиграв-
шій имѣетъ право проѣзжаться на другомъ
верхомъ. Эта игра становилась очень ин-
тересною для зрителей; часто погонщикъ,
широкій, какъ блинъ, взлѣзалъ верхомъ на
свипного пастуха, тщедушнаго, низенькаго,
всего состоявшаго изъ морщинъ. Въ дру-
гой разъ погонщикъ подставлялъ свою спи-
ну и Дорошъ, вскочивши па нее, всегда
говорилъ: „Экой здоровый быкъ!“. У поро-
га кухни сидѣли тѣ, которые были посо-
лиднѣе. Они глядѣли чрезвычайно серьезно,
куря люльки, даже и тогда, когда моло-
дежь оть души смѣялась какому-нибудь ос-
трому словцу погонщика или Спирида. Хо-
ма напрасно старался вмѣшаться въ эту
игру: какая-то темная мысль, какъ гвоздь,
сидѣла въ его головѣ. За вечерей сколько
НИ старался онъ развеселить себя, по страхъ
367
загорался въ немъ вмѣстѣ съ тьмою, рас-
простиравшеюся по небу.

—А ну, пора вамъ, папъ бурсакъ! ска-
залъ ему знакомый сѣдой казакъ, подыма-
ясь съ мѣста вмѣстѣ съ Дорошемъ: — пой-
демъ на работу.

Хому опять такимъ же самымъ образомъ
отвели въ церковь; опять оставили его од-
ного и заперли за нимъ дверь. Какъ толь-
ко онъ остался одинъ, робость начала сно-
ва внѣдряться въ его грудь. Онъ опять
увидѣлъ темные образа, блестящія рамы и
знакомый черный гробъ, стоявшій въ угро-
жающей тишинѣ и неподвижности среди
церкви.

„Что жъ?“ произнесъ онъ: „теперь вѣдь
мнѣ пе въ диковинку это диво. Оно съ
перваго раза только страшно. Да, оно толь-
ко съ перваго раза немного страшно, а тамъ
оно уже и не страшно; онэ уже и совсѣмъ
не страшно®.

Онъ поспѣшно сталъ па клиросъ, очер-
тилъ около себя кругъ, произнесъ нѣсколь-
ко заклинаній и началъ читать громко,
рѣшись не подымать съ книги своихъ мазь
и но обращать вниманія ни на что. Уже
около часа читалъ онъ и начиналъ нѣ-
сколько уставать и покашливать; онъ вы-
пулъ изъ кармана рожокъ и, прежде не-
жели поднесъ табакъ къ носу, робко по-
велъ глазами на гробъ. На сердцѣ у него
захолонуло.

Трупъ уже стоялъ передъ нимъ на са-
мой чертѣ и вперилъ на него мертвые, по-
зеленѣвшіе глаза. Бурсакъ содрогнулся, и
холодъ чувствительно пробѣжалъ но всѣмъ
его жиламъ. Потупивъ очи въ книгу, сталъ
онъ читать громче свои молитвы и заклятья
и слышалъ, какъ трупъ опять ударилъ
зубами и замахалъ руками, желая схватить
его. Но, покосивши слегка однимъ глазомъ,
увидѣлъ онъ, что трупъ не тамъ ловилъ
ѳго, гдѣ стоялъ онъ, и, какъ видно, не
могъ видѣть ѳго. Глухо стала ворчать она
и начала выговаривать мертвыми устами
страшныя слова; хрипло всхлыпивали они,
какъ клокотанье киііяіцѳй смолы. Что зна-
чили они, того не могъ бы сказать онъ,
но что-то страшное въ нихъ заключалось.
Философъ въ страхѣ понялъ, что она тво-
рила заклинанія.

Вѣтеръ пошелъ по церкви отъ словъ,
и послышался шумъ, какъ бы отъ множе-
ства летящихъ крылъ. Онъ слышалъ, какъ
бились крыльями въ стекла церковныхъ
оконъ и въ желѣзныя рамы; какъ цара-
пали съ визгомъ когтями по желѣзу, и
какъ несмѣтная сила громила въ двери и
хотѣла вломиться. Сильно у нею билось
во все время сердце: зажмуривъ глаза, все
читалъ онъ заклятья и молитвы. Наконецъ,
вдругъ что-то засвистало вдали; это былъ
отдаленный крикъ пѣтуха. Изнуренный
философъ остановился и отдохнулъ духомъ.

Вошедшіе смѣнить его нашли ѳго едва жива;
онъ оперся спиною объ стѣну и, выпуча
глаза, глядѣлъ неподвижно на пришедшихъ
казаковъ. Его почти вывели и должны бы-
зн поддерживать во всю дорогу. Пришед-
ши на панскій дворъ, онъ встряхнулся и
велѣлъ себѣ подать кварту горѣлки. Вы-
пивши ѳѳ, онъ пригладилъ на головѣ свои
волосы и сказалъ.: „Много на свѣтѣ всякой
дряни водится! а страхи такіе случаются,
ну..При этомъ философъ махнулъ ру-
кою.	Т Г'.і

Собравшіеся вокругъ него потупили го-
лову, услышавъ такіе слова. Даже нѳбольг
той мальчишка, котораго вся дворня по-
читала въ правѣ уполномочивать вмѣсто
себя, когда дѣло шло къ тому, чтобы чи-
стить конюшню, или таскать воду, даже
этотъ бѣдный мальчишка тоже разинулъ
ротъ.
Въ это время проходила мимо еще не-
совсѣмъ пожилая бабенка, въ обтянутой
плотно запаскѣ, помощница старой кухар-
ки, кокетка страшная, которая всегда на-
ходила что-нибудь пришли лить къ своему
очипку: пли кусокъ ленточки, или гвоздич-
ку или даже бумажку, если не было чего-
нибудь другого.

—Здравствуй, Хома! сказала опа, уви-
дѣвъ философа.—Ай, ай, ай! что это съ
тобою? вскрикнула она, всплеснувь руками.

—Какъ что, глупая баба?

—Ахъ, Боже мой! да ты весь посѣдѣлъ!

— Эг , гѳ! Да она правду говоритъ!
произнесъ Спиридъ, всматриваясь въ него
пристально: -гТы точно посѣдѣлъ, какъ нашъ
старый Явтухъ!

Философъ, услышавши это, побѣжалъ оп-
рометью въ кухню, гдѣ опъ замѣтилъ при-
лѣпленный къ стѣнѣ, опачканный мухами,
треугольный кусокъ зеркала, передъ кото-
рымъ, ібыли натыканы незабудки, барвинки
и даже гирлянда изъ нагидокъ, показывав-
шія назначеніе его для туалета щеголева-
той кокетки. Онъ съ ужасомъ увидѣлъ
истицу ихъ словъ: половина волосъ его точ-
но побѣлѣла.

Повѣсилъ голову Хома Вруть и прѳдал-
ся размышленію. „Пойду къ папу", ска-
залъ онъ наконецъ: „разскажу ему все и
объясню, что больше не хочу читать. Пусть
отправляетъ меня сей же часъ въ Кіевъ",

Въ такихъ мыслях ь направилъ онъ путь
свой къ крыльцу панскаго дома.

Сотникъ сидѣлъ почти неподвиженъ въ
своей свѣтлицѣ. Та же самая безнадежная
печаль, какую онъ встрѣтилъ прежде па
его лицѣ, сохранялась въ немъ и до нынѣ.
Только щеки его опали гораздо болѣе преж-
няго. Замѣтно было, что онъ очень мало
употреблялъ пищи, или, можетъ быть, да-
же вовсе не касался ея. Необыкновенная
блѣдность придавала ему какую-то камен-
ную неподвижность.

— Здравствуй, пѳбожѳ, произнесъ онъ,
увидѣвъ Хому, остановившагося съ шапкою
въ рукахъ у дверей.—Что, какъ идетъ у
тебя? все благополучно?

—Благополучно-то, благополучно; такая
чертовщина водится, что прямо бери шапку
да улепетывай, куда ноги несутъ.

—Какъ такъ?	' :

—Да ваша, панъ, дочка... по здраво-
му разсужденію, она, конечно, есть пап-
скаго роду, въ томъ никто не станетъ пре-
кословить: только, но во гнѣвъ будь ска-
зано, упокой Богъ ея душу...

— Что же дочка?

—Припустила къ себѣ сатану. Такіе
страхи задаетъ, что никакое писаніе не
учитывается.

—Читай, читай! Она не даромъ при-
звала тебя: она заботилась, голубопька моя,
о душѣ своей и хотѣла молитвами изгнать
всякое дурное помышленіе.

—Власть ваша, панъ, ей-Богу не въ
моготу!

—Читай, читай! продолжалъ тѣмъ же
увѣщательнымъ голосомъ сотникъ: тебѣ од-
на ночь теперь осталась, ты сдѣлаешь хри-
стіанское дѣло, и я награжу тебя.

— Да какія бы ни были награды... Какъ
ты себѣ хочешь, панъ, а я не буду чи-
тать! произнесъ Хома рѣшительно.

—Слушай, философъ! сказалъ сотникъ,
и голосъ его сдѣлался крѣпокъ и грозенъ:
я не люблю этихъ выдумокъ. Ты можешь
это дѣлать въ своей бурсѣ, а у меня не
такъ: я ужъ какъ отдеру, такъ не то, что
ректоръ. Знаешь ли ты, что такое хорошіе
кожаные канчуки?

—Какъ не знать, сказалъ философъ,
понизивъ голосъ:—всякому извѣстно, что
такое кожаные канчуки: при большомъ ко-
личествѣ—вещь нестерпимая.

—Да. Только ты пе знаешь еще, какъ
хлопцы ыои умѣютъ парить! сказалъ сот-
никъ грозно, подымаясь на ноги, и лицо
его приняло повелительное и свирѣпое вы-
раженіе, обнаружившее весь необузданный
его характеръ, усыпленный только на вре-
мя горестью,- У меня прежде выпарятъ,
потомъ спрыснуть горѣлкою, а послѣ опять.
Ступай, ступай, исправляй свое дѣло! Не
исправишь—пе встанешь, а исправишь—
тысяча червонныхъ!

„Ого, ого! да это хватъ!“ подумалъ фи-
лософъ, выходя; „съ этимъ нечего шутить.
Стой, стой, пріятель: я такъ навострю лы-
жи, что ты съ своими собаками не угонишь-
ся за мною“.

И Хома положилъ непремѣнно бѣжать.
Онъ выжидалъ только послѣобѣденнаго ча-
са, когда вся дворня имѣла обыкновеніе
забираться въ сѣно подъ сараями и, от-
крывши роть, испускать такой храпъ и
свистъ, что панское подворье дѣлалось по-
хожимъ на фабрику.

Это время, наконецъ, настало. Даже и
Явтухъ зажмурилъ глаза, растянувшись пе-
редъ солнцемъ. Философъ со страхомъ и
дрожью отправился потихоньку въ панскій
садъ, откуда ему казалось удобнѣе и неза-
мѣтнѣе было бѣжать въ поле. Этотъ садъ,
по обыкновенію, былъ страшно запущенъ и,
стало-быть, чрезвычайно способствовалъ вся-
кому тайному предпріятію. Выключая толь-
ко одной дорожки, протоптанной но хозяй-
ственной надобности, все прочее было скры-
то густо разросшимися вишнями, бузиною,
лопухомъ, просунувшими на самый верхъ
свои высокіе стебли съ цѣпкими розовыми
шишками. Хмель покрывалъ, какъ будто
сѣтью, вѳрптииу всего этого пестраго собра-
нія деревъ и кустарниковъ и составлять
падь ними крышу, напялившуюся на пле-
тень и спадавшую съ него вьющимися змѣ-
ями, вмѣстѣ съ дикими нолевыми колоколь-
чиками. За плетнемъ, служившимъ грани-
цею сада, шелъ цѣлый лѣсъ бурьяна, въ
который, казалось, никто не любопытство-
валъ заглядывать, и коса разлетѣлась бы
въ дребезги, если бы захот! ла коснуться лез-
веемт. своимъ одеревенѣвшихъ толстыхъ, стеб-
л й его.

Когда философъ хотѣлъ перешагнуть че-
резъ плетень, зубы ѳго стучали и сердце
такъ, сильно билось, что онъ самъ испу-
гался. Пола ѳго длинной хламиды, каза-
лось, прилипала къ землѣ, какъ будто ее
кто приколотилъ гвоздемъ. Когда онъ пере-
ступалъ плѳтѳпь, ему, казаюсь, съ оглу-
шительнымъ свистомъ трещалъ въ уши ка-
който голосъ: „Куда, куда?" Философъ юрк-
нулъ въ бурьянъ и пустился бѣжать, без-
престанно спотыкаясь о старые корни и
давя ногами кротовъ. Онъ видѣлъ, что ему,
выбравшись изъ бурьяна, стоило перебѣ-
жать поле, за которымъ чернѣлъ густой тер-
новникъ, гдѣ онъ считалъ себя безопаснымъ
и пройдя который онъ, по предположенію
своему, думалъ встрѣтить дорогу прямо въ
Кіевъ. Поле опъ пробѣжалъ вдругъ и очу-
тился въ густомъ терновникѣ. Сквозь тер-
новникь онъ пролѣзъ, оставивъ, вмѣсто пош-
лины, куски своэго сюртука на каждомъ
остромъ шипѣ, и очутился па небольшой
лощинѣ. Верба съ раздѣлившимися вѣтви-
ма преклонялась индѣ почти до самой зем-
ли. Небольшой источникъ сверкалъ чистый,
какъ серебро. Первое дѣло философа было
прилечь и напиться, потому что онъ чув-
ствовалъ жажду нестерпимую. „Добрая во-
да! “ сказалъ онъ, утирая губы: „тутъ бы
можно отдохнуть".

— Нѣть, лучше побЬжимъ впередъ: не-
равно будете погоня!
Эти слова раздались у него надъ уша-
ми. Онъ оглянулся - передъ нимъ стоялъ
Явтухъ.

„Чортовъ Явтухъ!" подумалъ въ серд-
цахъ про себя философъ: „я бы взялъ те-
бя да за ноги и мерзкую рожу твою, и все,
что ни есть на тебѣ, побилъ бы дубовымъ
бревномъ! “

—Напрасно далъ ты такой крюкъ, про-
должалъ Явтухъ; гораздо лучше было вы-
брать ту дорогу, но которой шелъ я; пря-
мо мимо конюшни. Да притомъ и сюртука
жаль! а сукно хорошее. Почемъ платилъ
за аршинъ?... Однакожъ, погуляли довольно:
пора и домой.

Философъ, почесываясь, побрелъ за Яв-
тухомъ, „Теперь проклятая вѣдьма задаете
мнѣ пфейфѳру!" подумалъ онъ. „Да, впро-
чемъ, чтб я въ самомъ дѣлѣ? Чего боюсь?
Развѣ я не казакъ? Вѣдь читалъ же двѣ
ночи, поможете Богъ и третью. Видно,
проклятая вѣдьма порядочно грѣховъ на-
дѣлала, что нечистая сила такъ за нее
стоитъ".

Такія размышленія занимали его, когда
онъ вступалъ на ѣанскій дворъ. Ободривши
себя такими замѣчаніями, онъ упросилъ
Дороша, который посредствомъ протекціи
ключника, имѣлъ иногда входъ въ панскіе
погреба, вытащить сулею сивухи, и оба
пріятеля, сѣвши подъ сараемъ, вытянули
немного не полвѳдра, такъ что философъ,
вдругъ поднявшись на ноги, закричалъ:
„Музыкантовъ! непремѣнно музыкантовъ!"
и, но дождавшись музыкантовъ, пустился
среди двора на расчищенномъ мѣстѣ отпля-
сывать тропика. Онъ танцовалъ до тѣхъ поръ,
пока не наступило время полдника, и двор-
ня, обступившая его, какъ водится въ та-
кихъ случаяхъ, въ кружокъ, наконецъ
плюнула и пошла прочь, сказавши: „Вотъ
это какъ долго танцуетъ человѣкъ!" На-
конецъ философъ тутъ же легъ спать; и
добрый ушатъ холодной воды могъ только
пробудить его къ ужину. За ужиномъ онъ
говорилъ о томъ, что такое казакъ, и что
онъ не долженъ бояться ничего на свѣтѣ.

— Пора, сказалъ Явтухъ,—пойдемъ.

„Спичка тебѣ въ языкъ, проклятый
кнуръ!" подумалъ философъ и, вставъ на
ноги, сказалъ: „Пойдемъ!"

Идя дорогою, философъ безпрестанно по-
глядывалъ по сторонамъ и слегка заговари-
валъ съ своими провожатыми. Но Явтухъ
молчалъ; самъ Дорошъ былъ неразговор-
чивъ. Ночь была адская. Волки выли вдали
цѣлою стаей, и самый лай собачій былъ
какъ-то страшенъ.

— Кажется, какъ будто что-то другое
воетъ: это не волкъ, сказалъ Дорошъ. Яв-
тухъ молчалъ. Философъ не нашелся ска-
зать ничего.

Они приблизились къ церкви и вступи-
ли подъ ея ветхіе деревянные своды, по-
казывавшіе, какъ мало заботился владѣ-
тель помѣстья о Богѣ и о душѣ своей.
Явтухъ и Дорошъ попрежнему удалились,
и философъ остался одинъ.

Все было такъ же, все было въ томъ
же самомъ грозно-знакомомъ видѣ. Онъ па
минуту остановился. По срединѣ все такъ
же неподвижно стоялъ гробъ ужасной вѣдь-
мы. „Не побоюсь, ей Богу не побоюсь!"
сказалъ онъ, и, очертивши попрежнему око-
ло себя кругъ, началъ припоминать всѣ
свои заклинанія. Тишина была страшная,
свѣчи трепетали и обливали свѣтомъ всю
церковь. Философъ перевернулъ одинъ листъ,
потомъ другой и замѣтилъ, что онъ читаетъ
совсѣмъ не то, чтб писано въ книгѣ. Со
страхомъ перекрестился онъ и началъ пѣть.
Это нѣсколько ободрило его; чтеніе пошло
впередъ, и листы мелькали одинъ за дру-
гимъ.
Вдругъ... среди тишинй... ѣъ Трестомъ
лопнула желѣзная крышка гроба и поднял-
ся мертвецъ. Еще страшнѣе былъ онъ, чѣмъ
въ первый разъ. Зубы его страшно ударялись
рядъ о рядъ, въ судорогахъ задергались
его губы, и, дико взвизгивая, понеслись,
заклинанія. Вихорь поднялся но церкви,
попадали на землю иконы, полетѣли свер-
ху въ низъ разбитыя стекла окошекъ. Две-
ри сорвались съ петлей и несмѣтная сила
чудовищъ, влетѣла въ Божью церковь.
Страшный шумъ отъ крылъ и отъ цара-
панья когтей наполнилъ всю церковь. Все
летало и носилось, ища повсюду фило-
софа,

У Хомы вышелъ изъ головы послѣдній оста-
токъ хмеля. Онъ только крестился, да читалъ,
какъ попало, молитвы. И въ тоже время слы-
шалъ, какъ нечистая сила металась вокругъ
него, чуть не зацѣпляя его копцами крылъ
и отвратительныхъ хвостовъ. Не имѣлъ ду-
ху разглядѣть онъ ихъ; видѣлъ только, какъ
во всю стѣну стояло какое-то огромное чу-
довище въ своихъ перепутанныхъ волосахъ,
какъ въ лѣсу; сквозь сѣть волосъ глядѣ-
ли страшно два глаза, поднявъ немного
вверхъ брови. Надъ нимъ держалось въ воз-
духѣ что-то въ видѣ огромнаго пузыря, съ
тысячью протянутыхъ изъ середины клещей
и скорпіонныхъ жалъ; черная земля висѣ-
ла на нихъ клочками. Всѣ глядѣли на не-
го, искали и не могли увидѣть ого, окру-
женнаго таинственнымъ кругомъ. „Приве-
дите Вія! ступайте за Віемъ! “ раздались
слова мертвеца.

И вдругъ настала тишина въ церкви;
послышалось вдали волчье завыванье, и
скоро раздались тяжелые шаги, звучавшіе
по церкви. Взглянувъ искоса, увидѣлъ онъ,
что ведутъ какого-то приземистаго, дюжа-
го, косолапаго человѣка. Весь былъ онъ въ
черной землѣ. Какъ жилистые, крѣпкіе кор-
ни, выдавались ѳго засыпанныя землею но-
ги и руки. Тяжело ступалъ онъ, поминут-
но оступаясь. Длинныя вѣки опущены бы-
ли до самой земли. Съ ужасомъ замѣтилъ
Хома, что лицо было на немъ желѣзное.
Его привели подъ руки и прямо постави-
ли къ тому мѣсту, гдѣ стоялъ Хома.

— Подымите мнѣ вѣки: не вижу! ска-
залъ подземнымъ голосомъ Вій,—и все сон-
мище кинулось подымать ѳго вѣки.

„Не гляди!“ шепнулъ какой-то внутрен-
ній голосъ философу. Не вытерпѣлъ опъ и
глянулъ.

•— Вотъ онъ? закричалъ Вій и уставилъ
на него желѣзный палецъ, и всѣ, сколько
ни было, кинулись на философа. Бездыхан-
ный, грянулся онъ на землю, и тугъ же
вылетѣлъ духъ изъ него отъ страха.

Раздался пѣтушій крикъ. Это былъ уже
второй крикъ: первый прослышали гномы.
Испуганные духи бросились, кто какъ по-
пало, въ окна и двери, чтобы поскорѣе
вылетѣть; не тутъ-то было: такъ и оста-
лись они тамъ, завязнувши въ дверяхъ и
окнахъ.

Вошедшій священникъ остановился при
видѣ такого посрамленія Божьей святыни и
пе посмѣлъ служить панихиду въ такомъ
мѣстѣ. Такъ на вѣки и осталась церковь,
съ завязнувшими въ дверяхъ и окнахъ
чудовищами, обросла лѣсомъ, корнями, бурь-
яномъ, дикимъ терновникомъ, и пикто но
найдетъ теперь къ ней дороги.

Когда слухи объ этомъ дошли до Кіева,
и богословъ Халява услышалъ наконецъ о
такой участи фолософа Хомы, то предался
цѣлый часъ раздумью. Съ нимъ, въ про-
долженіи того времени, произошли большія
перемѣны. Счастье ему улыбнулось: по
окончаніи курса наукъ, его сдѣлали зво-
наремъ самой высокой колокольни, и онъ
всегда почти являлся съ разбитымъ носомъ, 13
питому что деревянная лѣстница на коло-
кольню была чрезвычайно безалаберно сдѣ-
лана.

— Ты слышалъ, что случилось съ Хо-
мою? сказалъ, подошедши къ нему, Тибе-
рій Горобѳць, который въ то время былъ
уже философъ и носилъ свѣжіе усы.

— .Такъ ему Богъ далъ, сказалъ зво-
нарь Халява.—Пойдемъ въ шинокъ да
помянемъ его душу.

Молодой философъ, который съ жаромъ
энтузіаста началъ пользоваться своими пра-
вами, такъ, что на немъ и шаровары, и
сюртукъ, и даже шапка отзывались спир-
томъ и табачными корешками, въ ту же
минуту изъявилъ готовность.

— Славный былъ человѣкъ Хома! ска-
залъ звонарь, когда хромой шинкарь поста-
вилъ передъ нимъ третью кружку; —знат-
ный былъ человѣкъ! А пропалъ ни за что!

— А я знаю, почему пропалъ онъ: от-
того, что побоялся; а если бы не боялся,
то бы вѣдьма ничего не могла съ нимъ
сдѣлать. Нужно только, перекрестившись,
плюнуть на самый хвостъ ей, то и ничего
не будетъ. Я знаю уже все это. Вѣдь у
насъ, въ Кіевѣ, всѣ бабы, которыя сидятъ .
на базарѣ, всѣ—вѣдьмы.
Па это звонарь кивнулъ головою въ
знакъ согласія. Но, замѣтивши, что языкъ
его не могъ произнести ни одного слова,
онъ осторожно всталъ изъ за стола и, по-
шатываясь на обѣ стороны, пошелъ спря-
таться въ самое отдаленное мѣсто въ бурь-
янѣ. При чемъ не позабылъ, по прежней
привычкѣ своей, утащить старую подошву
отъ сапога, валявшуюся на лавкѣ.

Н. Гоголь.
II

’Ш ,	. рп ІІГгЖбіІй-/!.' 'ИЯГ 911 ІП

’ . ‘	-ч .КОИ и ♦ . . ?•). і 110

ГОРОДОКЪ ВЪ ТАБАКЕРКѢ.

апѳнька поставилъ иа столъ
табакерку.

— Поди-ка сюда, Ми-
ша, носмотри-ка, сказалъ
опъ.

Миша былъ послушный
мальчикъ—тотчасъ оставилъ

игрушки и подошелъ къ папенькѣ. Да ужъ
и было чего посмотрѣть! Какая прекрасная
табакерка! пестренькая, изъ черепахи. А
что на крышѣ-то! Ворота, башонька, доо
микъ, другой, третій, четвертый, и счесть
нельзя, и все малъ-мала меньше, и вс-
золотые; а деревья-то также золотыя, а
листки на нихъ сѳрѳбрянныѳ; а за деревь-
ями встаетъ солнышко, и отъ него розовые
лучи расходятся по всему небу.
=— Что этй за городокъ? сйросйлъ Миійа *
— Это городокъ Динь-Динь, отвѣчалъ

Папенька й тронулъ пружинку...

И что же? вдругъ, невидимо гдѣ, заиг-
рала музыка. Откуда слышна эта музыка,
Миша не могъ понять; онъ ходилъ и къ
дверямъ—не изъ другой-ли комнаты? и къ
часамъ—не въ часахъ-ли? и къ бюро, и
къ горкѣ; прислушивался то въ томъ, то
въ другомъ мѣстѣ, смотрѣлъ и подъ столъ...
Наконецъ Миша увѣрился, что музыка точ-
но играла въ табакеркѣ. Онъ подошелъ къ
ней; смотритъ—а изъ-за деревьевъ солныш-
ко выходить, крадется тихонько по небу,
а небо и городокъ все свѣтлѣе и свѣтлѣе;
окошки горятъ яркимъ огнемъ, и отъ ба-
шенокъ будто сіяніе. Вотъ солнышко пе-
решло черезъ небо на другую сторону, все
ниже да ниже, и наконецъ за пригоркомъ
совсѣмъ скрылось, и городокъ потемнѣлъ,
ставки закрылись и башенки померкли,
только не надолго. Вотъ затеплилась звѣз-
дочка, вотъ другая, вотъ и мѣсяцъ рога-
тый выглянулъ изъ-за деревьевъ, и въ го-
родѣ стадо опять свѣтлѣе, окошки засереб-
рились, и оть башенокъ потянулись сине-
ватые лучи.' і |. ..Г. •	!"І

— Папенька, папенька! нельзя-ли вой-
Ій въ этотъ городокъ? жакъ бы мнѣ хотѣ*
лось!

— Мудрено, мой другъ: этотъ городокъ
тебѣ не но росту. -•< ’ (Ч	.о Іі

— Ничего, папенька, я такой малень-
кій; только пусти меня туда; мнѣ такъ бы
хотѣлось узнать, что тамъ дѣлается...

— Право, мой другъ, тамъ и безъ то-
бя тѣсно.	я

— Да кто же тамъ живетъ? "і

— Кто тамъ живетъ? Тамъ живутъ ко-
локольчики.	I Л'

Съ сими словами папенька поднялъ крыш-
ку на табакеркѣ, и что-жѳ увидѣлъ Миша?
И колокольчики, и молоточки, и валикъ,
и колеса. Миша удивился.—Зачѣмъ эти
колокольчики? зачѣмъ молоточки? зачѣмъ
валикъ съ крючками? спрашивалъ Миша у
папеньки.

А папенька отвѣчалъ:

— Не скажу тебѣ, Миша; самъ посмо-
три попристальнѣе, да подумай: авось либо
отгадаешь. Только вотъ этой пружинки не
трогай, а иначе все изломается.

Папенька вышелъ, а Миша остался надъ
табакеркой. Вотъ онъ сидѣлъ, сидѣлъ надъ
нею, смотрѣлъ, смотрѣлъ, думалъ, думалъ.:
отчего звенятъ колокольчики.
Между тѣмъ музыка играетъ да играетъ;
вотъ все тише да тише, какъ будто что-
то цѣпляется за каждую нотку, какъ буд-
то что-то отталкиваетъ одинъ звукъ ,оть
другого. Вотъ Миша смотритъ: внизу та-
бакерки, подъ шарниромъ, отворяется двер-
ца, изъ дверцы выбѣгаетъ мальчикъ съ зо-
лотою головкою , и въ стальной юбочкѣ, ос-
танавливается на порогѣ и манитъ къ со-
бѣ Мишу.

—Да отъ чего же,—подумалъ Миша,-—
папенька сказалъ, что въ этомъ городкѣ и
безъ меня тѣсно? Нѣтъ, видно въ немъ жи-
вутъ добрые люди; видите, зовутъ' меня въ
гости.—Извольте, съ величайшею радостью.

Съ сими словами Миша побѣжалъ къ
дверцѣ и съ чрезвычайнымъ удивленіемъ
замѣтилъ, что дверца ему пришлась точь-
въ-точь по росту. Какъ хорошо воспитан-
ный мальчикъ, онъ почелъ долгомъ преж-
де всего обратиться къ своему провожатому:

— Позвольте узнать, сказалъ Миша,—
съ кѣмъ я имѣю честь говорить?

—Динь, динь, динь, отвѣчалъ незнако-
мецъ:— я мальчикъ-колокольчикъ, житель
этого города. Мы слышали, что вамъ очень
хочется побывать у насъ въ гостяхъ и ио-
тому рѣшили просить васъ сдѣлать намъ
честь къ намъ пожаловать. Динь, динь,
динь, динь, динь, динь...

Миша учтиво поклонился; мальчикъ-ко-
локольчикъ взялъ его за руку, и они По-
шли. Тутъ Миша замѣтилъ, что надъ ними
сводъ, сдѣланный изъ пестрой тисненной
бумажки съ золотыми краями. Передъ ни-
ми былъ другой сводъ, только поменьше',
потомъ третій, еще меньше, четвертый, еще
меньше, и такъ всѣ другіе своды, чѣмъ
дальше, тѣмъ меньше, такъ что въ послѣд-
ній, казалось, едва могла пройти головка
его провожатаго.

— Я вамъ очень благодаренъ за ваше
приглашеніе, сказалъ ему Миша,—но но
знаю, можно ли будетъ мнѣ имъ восполь-
зоваться. Правда, здѣсь я свободно прохо-
жу, но тамъ дальше, посмотрите, какіе у
васъ низенькіе своды; тамъ я, позвольте
сказать откровенно, тамъ я и ползкомъ но
пройду. Я удивляюсь, какъ и вы подъ ни-
ми проходите...

— Динь, динь, динь! отвѣчалъ маль-
чикъ,—пройдемъ, не безпокойтесь, ступай-
те только за мною.

Миша послушался. Въ самомъ дѣлѣ, съ
каждымъ ихъ шагомъ, казалось, своды по-
дымались, и наши мальчики всюду свобод-
но проходили; когда же они дошли до пос-
лѣдняго свода, тогда мальчикъ-колоколь-
чикъ попросилъ Мишу оглянуться назадъ.
Миша оглянулся, и что же увидѣлъ? Те-
перь тотъ первый сводъ, подъ который онъ
подошелъ, входя въ дверцы, показался ему
маленькимъ, какъ будто, пока они шли,
сводъ опустился. Миша былъ очень удив-
ленъ.

— Отчего это? спросилъ онъ своего нро-
водника.

— Динь, динь, динь! отвѣчалъ провод-
никъ смѣясь:—издали всегда такъ кажет-
ся; видно, вы ни на что вдаль со внима-
ніемъ не смотрѣли; вдали все кажется ма-
ленькимъ, а подойдешь —большое.

— Да, это правда, отвѣчалъ Миша: —
я до сихъ поръ не подумалъ объ этомъ, и
оттого вотъ что со мною случилось: треть-
яго дня я хотѣлъ нарисовать, какъ ма-
менька, возлѣ меня, играетъ на фортепіа-
но, а папенька, на другомъ концѣ комна-
ты, читаетъ книжку. Только этого мнѣ
никакъ не удавалось сдѣлать: тружусь,
тружусь, рисую какъ можно вѣрнѣе, а все
на бумагѣ у меня выйдетъ, что папенька
возлѣ маменьки сидитъ, и кресла его
возлѣ фортеніанъ стоятъ; а между тѣмъ я
очень хорошо вижу, что фортѳніайо стоить
возлѣ меня у окошка, а папенька сидитъ
на другомъ концѣ у камина. Маменька мнѣ
говорила, что папеньку надобно нарисовать
маленькимъ, но я думалъ, что маменька
шутить, потому что папенька гораздо боль-
ше ея ростомъ; но теперь вижу, что мамень-
ка правду говорила; точно, папеньку на-
добно было нарисовать маленькимъ, потому
что онъ сидѣлъ вдалекѣ. Очень вамъ бла-
годаренъ за объясненіе, очень благодаренъ.

Мальчикъ-колокольчикъ смѣялся изо всѣхъ
силъ:

— Динь, динь, динь, какъ смѣшно!
Динь, динь, динь, какъ смѣшно! Не умѣть
нарисовать папеньку съ маменькой! Динь,
динь, динь, динь, динь, динь!; '

Мишѣ показалось досадно, что мальчикъ-
колокол ьчикъ надъ нимъ такъ немилосердно нас.
мѣхается, и онъ очень вѣжливо сказалъ ему:

— Позвольте мнѣ спросить у васъ, зачѣмъ
вы къ каждому слову все говорите: динь,
динь, динь?

— Ужъ у пасъ поговорка такая, отвѣ-
чалъ мальчикъ-колокольчикъ.

— Поговорка? замѣтилъ Миша,—а воть
папенька говорить, что очень нехорошо
привыкать къ поговоркамъ.
Мальчикъ-колокольчикъ закусилъ губы
и не сказалъ болѣе ни слова.

Вотъ передъ ними еще дверцы; онѣ от-
ворились, и Миша очутился на улицѣ.
Что за улица! Что за городокъ! Мостовая
вымощена перламутромъ; небо пестренькое,
черепаховое; по небу ходить золотое сол-
нышко; поманишь его, оно съ неба сой-
детъ, вкругъ руки обойдетъ и опять под-
нимется. А домики-то стальные, полиро-
ванные, крытые разноцвѣтными раковинка-
ми, и подъ каждою крышкою сидитъ маль-
Чикъ-колокольчикъ съ золотою головкою,
въ серебряной юбочкѣ, и много ихъ, и всѣ
малъ-мала меньше.

— Нѣть, теперь ужъ меня не обмануть,
сказалъ Миша: —это такъ только мнѣ кажется
издали, а колокольчики-то всѣ одинакіе.

— Анъ вотъ и неправда, отвѣчалъ
провожатый:—колокольчики не одинакіе.
Еслибы мы всѣ были одинакіе, то и зве-
нѣли бы мы всѣ въ одинъ голосъ, одинъ
какъ другой; а ты слышишь, какія мы
пѣсни выводимъ. Это оттого, что кто изъ
васъ побольше, у того и голосъ потолще;
неужели ты и этого не знаешь? Вотъ ви-
дишь ли, Миша, это тебѣ урокъ; впередъ
не смѣйся надъ тѣми, у которыхъ поговор-
ка дурная! Иной и съ поговоркою, а боль-
ше другого знаетъ, и можно отъ него кое-
чему научиться.

Миша въ свою очередь закусилъ язычеіаь.

Между тѣмъ ихъ окружили мальчики-
колокольчики, теребили Мишу за платье,
звенѣли, прыгали, бѣгали.:.

— Весело вы живете, сказалъ имъ Ми-
ша:—вѣкъ бы съ вами остался; цѣлый день
вы ничего не дѣлаете; у -васъ ни уроковъ,
ни учителей, да еще и музыка цѣлый день.

— Динь, динь, динь! закричали коло-
кольчики:—ужъ нашелъ у насъ веселье!
Нѣть, Миша, плохое намъ житье. Правда,
уроковъ у насъ нѣтъ, да что же въ томъ
толку? Мы бы уроковъ не побоялись! Вся
наша бѣда именно въ томъ, что у насъ,
бѣдныхъ, никакого нѣть дѣла; нѣтъ у насъ
ни книжекъ, ни картинокъ; нѣть ни па-
пеньки, ни маменьки; нечѣмъ заняться; цѣ-
лый день играй да играй, а вѣдь это, Ми-
ша, очень-очень скучно. Повѣришь ли? Хо-
рошо наше черепаховое небо, хорошо и зо-
лотое солнышко, и золотыя деревья; но мы,
бѣдные, мы насмотрѣлись па нихъ вдоволь,
и все это очень намъ надоѣло; изъ город-
ка мы ни пяди, а ты можешь себѣ вооб-
разить, каково цѣлый вѣкъ, нечего пе дѣ-
лая, просидѣть въ табакеркѣ, и даже въ
табакеркѣ съ музыкою.

— Да, отвѣчалъ Миша,—вы говорите
правду. Это и со мною случается: когда
послѣ ученья примешься за игрушки, то
такъ весело; а когда, въ праздникъ, цѣ-
лый день все играешь да играешь, то къ
вечеру п сдѣлается скучно; и за ту, и за
другую игрушку примешься—все не мило.
Я долго не понималъ, отчего это, а теперь
понимаю.

— Да сверхъ того на насъ есть дру-
гая бѣда, Миша: у насъ есть дядьки.

— Какіе же дядьки? спросилъ Миша.

— Дядьки-молоточки, отвѣчали коло-
кольчики:—ужъ какіе злые! то-и-дѣло что
ходить по городу, да насъ постукиваютъ.
Которые побольше, тѣмъ еще рѣже тукъ-тукъ
бываетъ, а ужъ маленькимъ куда больно
достается.

Въ самомъ дѣлѣ, Миша увидѣлъ, что
по улицѣ ходили какіе-то господа на то-
ненькихъ ножкахъ, съ предлинными носа-
ми, и шептали между собою: тукъ, тукъ,
тукъ! тукъ, тукъ, тукъ! поднимай! задѣ-
вай! тукъ, тукъ, тукъ! тукъ, тукъ, тукъ!

И въ самомъ дѣлѣ, дядьки-молоточки
безпрестанно то но тому, то по другому ко-
локольчику тукъ, да тукъ, индо бѣдному
Мишѣ жалко стало. Онъ подошелъ къ этимъ
господамъ, очень вѣжливо поклонился и съ
добродушіемъ спросилъ, зачѣмъ они, безъ
всякаго сожалѣнія, колотятъ бѣдныхъ маль-
чиковъ?

А молоточки ему въ отвѣть:

— Прочь ступай, не мѣшай! Тамъ въ
палатѣ и въ халатѣ надзиратель лежитъ и
стучать намъ велитъ. Все ворочается при-
цѣпляется. Тукъ, тукъ, тукъ! тукъ, тукъ,
тукъ!

— Какой это у васъ надзиратель? спро-
силъ Миша у колокольчиковъ.

— А это г. Валикъ, зазвенѣли они: —
предобрый человѣкъ, день и ночь съ ди-
вана не сходить; на него мы не можемъ
пожаловаться.

Миша къ надзирателю. Смотритъ—онъ
въ самомъ дѣлѣ лежитъ на дивапѣ, въ
халатѣ, и сбоку на бокъ переворачивается,
только все лицомъ кверху. А но халату-то
у него шпильки, крючечки видимо-невиди-
мо; только что попадется ему молотокъ, онъ
его крючкомъ сперва зацѣпить, потомъ
спустить, а молоточекъ-то и стукнетъ но
колокольчику.
Только что Миша къ нему подошелъ,
какъ надзиратель закричалъ:

— Шуры-муры! кто здѣсь ходитъ? кто
здѣсь бродить? Шуры-муры! кто прочь не
идетъ? кто мнѣ спать не даетъ? Шуры-му-
оы, шуры-муры!

—Это я, храбро отвѣчалъ Миша, —я —
Мша......

— А чего тебѣ надобно? спросилъ над-
зиратель.

— Да мнѣ жаль бѣдныхъ мальчиковъ-
колокольчиковъ, они всѣ такіе умные, та-
кіе добрые, такіе музыканты, а, по ваше-
му приказанію, дядьки ихъ безпрестанно
постукиваютъ...

— А мнѣ какое дѣло, шуры-муры! Не
я здѣсь набольшій. Пусть себѣ дядьки
стукаютъ мальчиковъ! Мнѣ что за дѣло!
Я надзиратель добрый, все на диванѣ ле-
жу и ни за кѣмъ не гляжу... Шуры-му-
ры, шуры-муры...

— Ну, многому же я научился въ этомъ
городкѣ! сказалъ про себя Миша.—Вотъ
еще иногда мнѣ бываетъ досадно, зачѣмъ
надзиратель съ меня глазъ не спускаетъ!
Экой злой! думаю я; вѣдь онъ мнѣ не па-
пенька и пе маменька; что ему за дѣло,
что я шалю? Впалъ бы сидѣлъ въ своей
комнатѣ. Нѣть, теперь вижу, что бываетъ
съ бѣдными мальчиками, когда за ними никто
не смотритъ.

Между тѣмъ Миша пошелъ далѣе—и ос-
тановился. Смотритъ: золотой шатеръ съ
жемчужною бахромою; наверху золотой флю-
геръ вертится, будто вѣтряная мельница, э
подъ шатромъ лежитъ Царевна-пружинка и,
какъ змѣйка, то свернется, то развернется
и безпрестанно надзирателя подъ бокъ тол-
каетъ. Миша этому очень удивился и ска-
залъ ей:

— Сударыия-царевпа! Зачѣмъ ш над-
зирателя подъ бокъ толкаете?

— Зицъ, зицъ, зидъ! отвѣчала Царев-
на;—глупый ты мальчикъ, неразумный
мальчикъ! На все смотришь, ничего не ви-
дишь! Кабы я валикъ не толкала, валикъ
бы не вертѣлся; кабы валикъ не вертѣл-
ся, то онъ за молоточки бы не цѣплялся;
кабы за молоточки не цѣплялся, молоточки
бы не стучали; кабы молоточки не сту-
чали, колокольчики бы не звенѣли, и музы-
ки бы не было! Зицъ, зицъ, зицъ!

Мишѣ захотѣлось узнать, правду ли гово-
ритъ Царевна, наклонился и прижалъ ѳѳ паль-
чикомъ—и что же? Въ одно мгновеніе пружина
съ сплою развилась,валикъ сильно завертѣлся,
молоточки быстро застучали, колокольчики
заиграли дребедень и вдругъ пружинка лоп-
нула. Все умолкло, валикъ остановился,
молоточки попадали, колокольчики сверну-
лись на сторону, солнышко повисло, доми-
ки изломались... Тогда Миша вспомнилъ,
что папенька не приказывалъ ему трогать
пружинки, испугался и... проснулся.

— Что во снѣ видѣлъ, Миша? спросилъ
папенька.

Миша долго не могъ опамятоваться. Смот-
ритъ—та же папенькина комната, та же
передъ мимъ табакерка; возлѣ него сидятъ
папенька и маменька и смѣются.

— Гдѣ же Мальчикъ-колокольчикъ? Гдѣ
Дядька-молоточекъ? Гдѣ Царевна-пружин-
ка? спрашивалъ Миша.—Такъ это былъ
сонъ?

— Да, Миша, тебя музыка убаюкала, и
ты здѣсь порядочно вздремнулъ; разскажи
же намъ, по крайней мѣрѣ, что тебѣ при-
снилось?

— Да видите, папенька, сказалъ Ми-
ша, протирая глазки,—мнѣ все хотѣлось
узнать, отчего музыка въ табакеркѣ игра-
етъ; вотъ я принялся на нее прилежно смот-
рѣть и разбирать, что въ ней движется
и отчего движется; думалъ-думалъ и сталъ
уже добирать",я, какъ вдругъ смотрю—двер-
ца въ табакеркѣ растворилась... Тутъ Ми-
шъ, разсказалъ весь свой сонъ по порядку..

— Ну, теперь вижу, сказалъ папень-
ка,—что ты. въ самомъ дѣлѣ, почти по-
нялъ, отчего музыка въ табакеркѣ играетъ;
но ты »то оіцѳ лучше поймешь, кагда бу-
дешь учиться механикѣ.

иЪЩ , , *  ТіІ.ІІ.	.	. 1

Кн. В. Ѳ. Одоевсній.

-'Ніи') .іс • и •	, •	,і |-

ЧЖ. Лі .1;ТІ;І|НОХ ).	чЖ :

 1111,1,11, ІП'ІГ ,11..'.000	і,'і ,пп ,1 доірш

 Н'ІІ 	ІГ.МИНІІ.ШІ

1 —

МЭѲІЛПГ)

^ТПДИіі |;,І , —

’Ш/і клінтирі
и о^р’і'о

і Ріннрі к <гнш :<п-;

•	II
ат цн (ітр ни (іі-)тоі'ол ;Гі?!П' г.іілі'Г ..пчпизр;
<ГіІ4і5І •. ІГГи:іі;іі .ЛЪІЦ.'іД .ІТІІІ'(<|М(і .0ІЛІТ5 ни
іі'ііічі ч;і; .ііі-ііит .;.іши'|ояоч ыт

БѢДНЫЙ ГНѢДКО.

— ЖХосмотрите,посмотрите, мои друзья,
какой злой извозчикъ, какъ онъ бьетъ лошад-
ку!..Въ самомъ дѣлѣ, оиа бѣжитъ очень пло-
хо... Отчего-жъ это? Ахъ, бѣдный Гнѣдко,
да онъ храмаѳть...

— Извозчикъ, извозчикъ! какъ не стыд-
но: вѣдь ты совсѣмъ испортишь свою ло-
шадь, ты ее до смерти убьешь...

— Что нужды, отвѣчаетъ извозчикъ, —
ужъ или мнѣ, или ей умереть! Нынче
праздникъ.

— То-то и есть, что праздникъ, любез-
ный: ты подгулялъ да и не посмотрѣлъ,
что лошадь потеряла подковку; оттого она
поскользнулась, спотыкнулась и зашибла но-
гу. Что мудренаго, что она не можетъ бѣ-
жать? Она, бѣдная, что шагнетъ, то ой
больно; тутъ не побѣжишь. А ты знаешь,
что тебѣ надо будетъ платить за ея лѣченье,
за подковку, да еще хозяинъ тебя будетъ
уже добираться, какъ вдругъ смотрю—двер-
ца въ табакеркѣ раствори пасъ... Тугъ Ми-
ша разсказалъ весь свой совъ по порядку.

— Ну, теперь вишу, сказалъ папень-
ка,— что ты, въ самомъ дѣлѣ, почти по-
нялъ'; отчего музыка въ табакеркѣ играетъ;
но ты нто оіцѳ лучше поймешь, кагда бу-
дешь учиться механикѣ.

.ыііі !	... і

Кн. В. О Одоевскій.

-ТіШ.О .К.і.ПКЯО'ЛІКІЯі<' .1 .1. і< ЛИІ’ІІ/

’ШІ Г.Т (Г.ТСЧкО-.! • ЛІІІ' .ІІГ.нІ о*і КТ

«Гиц.пэ щзѵ	В’і;т Л'и.іні

____________

 I .'.ГИПР.ІІ •	•„ ,	[ —

-Іікжуірі ...ІІІІ'КІСІІ	,.і ..	);;>..!, |

•гьйЛ ото .гллГ ,кі. нН .	,

Іі ,. ІІГ.ВИО) во / В.ГІ.ІЕ'И	Г.ІІИІІ7 „,|	-

іг,і;і;'.і‘іі.іі!(	и;ыйК иііиоу.іирні .і.ъі'.і,;; :,;т

'‘.іЪНЛіцѴ

-НИ. 4Т.ІІМІЖ) (КІІ.ІПУГІІИІ гУТ1|і’,ІШ і;гІ ,
Л'ИІГ.ІІТОА ОЧ.Ч і'І'ІІК-—;1і;і-ВЕ,'І ІІ4І|Ыі'Ш|ІІ (ЛІІІ
-ШІ'ІІІ с.ішъ ;п ъ..ыь;к отлито .

-ток.т ііь.ж'іі.ш|іі оои т.;ц іюі.глші]!. н .і’ііііі
1‘.'И':ГЖІШ,І, Ш)Н <ІІІ отн ѵіт.кцш\чш] !І ,Я';Г([
4'ЬІГН И «Г!ЛіКѴД-чГІ.Ш/7,1,	іГГмУТ'О Р
НТ |.н пті’ <« (|Г)’ПЦ'О7. а<”)Т ГИЛ'І ..ГГШЫЯ|б
•піл'.і ііітшпіі ,ігыпш .ітпі’.ѵі.Ятт іиі
І.і".Ііінг,іЛ;'.|П О'ПІІ'П ч;к. .ѵриит .•.ішл<|опот мт
БѢДНЫЙ ГНѢДКО.

— ЖХосмотрите,посмотрите,мои друзья,
какой злой извозчикъ, какъ онъ бьетъ лошад-
ку!..Въ самомъ дѣлѣ, она бѣжитъ очень пло-
хо... Отчего-жъ это? Ахъ, бѣдный Гнѣдко,
да онъ храмаетъ...

— Извозчикъ, извозчикъ! какъ не стыд-
но: вѣдь ты совсѣмъ испортишь свою ло-
шадь, ты ее до смерти убьешь...

— ’Іто нужды, отвѣчаетъ извозчикъ, —
ужъ или мнѣ, или ей умереть! Нынче
праздникъ,

— То-то и есть, что праздникъ, любез-
ный: гы подгулялъ да и не посмотрѣли.,
что лошадь потеряла подковку; оттого она
поскользнулась, спотыкнулась и зашибла но-
гу. Что мудренаго, что она. не можеть бѣ-
жать? Она, бѣдная, что шагнетъ, то ей
больно; тутъ не побѣжишь. А ты знаешь,
что тебѣ надо будетъ платить за ея лѣченье,
за подковку, да еще хозяинъ тебя будетъ
бранить. Такъ тебѣ хочется, во что бы то
пи стало, выручить деньги, навести, какъ
ты говоришь; теперь же благо праздникъ,
ѣзды много, платятъ дорого... Да бѣдная-
то лошадка въ чемъ виновата? Виноватый-
то ты, глупый мальчикъ: зачѣмъ ты не
смотрѣлъ за нею, зачѣмъ не видалъ, когда
она потеряла подковку?

Но онъ не слушаетъ насъ, онъ уже да-
леко. Вонъ онъ па Невѣ и все -погоняетъ
бѣдную лошадь, а лошадь все спотыкается,
и что шагнетъ, то ей больно. Бѣдная ло-
шадка! Какое ей мученье!

А еще ребятишки бѣгутъ за санями, да
смѣются и надъ лошадкой, и надъ извоз-
чикомъ. А онъ еіцѳ больше злится и выме-
щаетъ срою злость на лошадкѣ.

Но скажите, сдѣлайте милость, какъ не
стыдно этому толстому господину, который
сидитъ въ саняхъ! Какъ онъ не запретитъ
извозчику мучить бѣдную лошадку! Этотъ
толстый господинъ завернулся въ шубу, на-
хлобучилъ на глаза шляпу и сидитъ сид-
немъ, какъ ни въ чемъ не бывало.

— А мнѣ что за дѣло? бормочетъ про
себя толстый господинъ:—я спѣшу на
обѣдъ, Пусть извозчикъ убьетъ свою ло-
іцадь; пё моя лошадь—мнѣ что за дѣло.
.Какѣ вы думаете объ этомъ, мой друзья?
Будто оттого, что это не его лошадь, такъ
и надобно ему смотрѣть равнодушно на ея
мученье?

Бѣдный Гнѣдко! Какъ мнѣ жаль его!
Я давно знаю эту лошадку. Я помню, какъ
она была еще жеребенкомъ. Тогда, бывало,
по веснѣ солнце свѣтить, птички чилика-
ютъ, роса блеститъ на лужайкахъ, въ воз-
духѣ свѣжо и душисто. Вота Сѣрко па-
шетъ землю, а нашъ жеребенокъ бѣгаетъ
вокругъ матки: то подбѣжитъ къ ней, то
отскочить, пощиплетъ молодую травку, и
опять къ матери, и опять брыкнетъ. Весе-
лая тогда была его жизнь! Вечеромъ воз-
вратится домой; его встрѣтятъ Ванюша съ
Дашею, расчешутъ его коротенькую гривку,
вытрутъ соломкою. Ужъ какъ Ванюша съ
Дашею любили своего жеребеночка! Быва-
ло, вмѣсто того, чтобы бѣгать безъ всяка-
го дѣла, они нарвутъ молодой травки, по-
ложатъ въ коробокъ и кормятъ своего же-
ребеночка; па ночь натаскаютъ ему под-
стилки, да и днемъ кусочка хлѣба пе
съѣдятъ, чтобы не подѣлиться СЪ СВОИМЪ
пріятелемъ. И какъ жеребенокъ-то зналъ
цхъ! Бывало, - издали увидитъ Ванюшу
сь (Даніею, пустится къ нимъ со всѣхъ
ногъ, прибѣжитъ, остановится и смотрите
на нихъ какъ, собачка. Въ такой холѣ
подросъ нашъ жеребеночекъ, выровнялся и
сталъ статною лошадкою. Вотъ отецъ Ва-
нюши подумалъ, погадалъ: —Жалко такую
лошадь въ соху запрѳчь; сведу-ка я ее въ
городъ, да продамъ; мнѣ за нее цѣну двухъ
лошадей дадутъ. Сказано—сдѣлано: свели
Гнѣдка на Конную, въ Петербургъ, про-
дали извозчику. А ужъ какъ плакали Ва-
нюша съ Датою, какъ они упрашивали
извозчика беречь ихъ Гнѣдка, не застав-
лять его возить тяжести, не мучить его...
Они возвратились домой очень печальные:
чего-то имъ не доставало Отецъ радовался,
что получилъ за Гнѣдка хорошія деньги,
дѣти же горько плакали.

Но въ этихъ разговорахъ мы прошли
почти всю набережную... Посмотрите, по-
смотрите: что это тамъ столпился пародъ!..
Пойдемъ.

Ахъ, это нашъ бѣдный Гнѣдко! Посмо-
трите: онъ упалъ и не можетъ больше встать;
прохожіе помогаютъ извозчику поднять ого;
они поднимутъ, онъ опять упадетъ. Какъ
нога у него вспухла! Самъ извозчикъ те-
перь плачетъ навзрыдъ, “Пе дѣломъ ему“,
вы скажете; пѣть, иѳ говорите этого: онъ
уже самъ видитъ свою вину и уже доволь-
но наказанъ. Какъ онъ покажется на гла-
за хозяину? Да и что дѣлать теперь съ
лошадью? Оставить ее на улицѣ нельзя;
сама опа идти пе можетъ; надо нанять другую
лошадь съ санями и на сани взвались бѣднаго
Гнѣдка. Но на это нужны деньги, а у извоз-
чика ихъ нѣть: толстый господинъ разсердил-
ся, зачѣмъ лошадь упала, и но заплатилъ
ничего... Бѣдный Гнѣдко! Онъ не можетъ
шевельнуться, зарылъ голову въ снѣгъ, тя-
жело дышать и поводитъ глазами, какъ бы
требуя помощи. Бѣдный, опъ не можетъ
даже кричать, потому что лошади не кри-
чать, какъ бы жестоко ни страдали. „Злой
извозчикъ! зачѣмъ ты такъ измучилъ бѣд-
наго Гнѣдка?*1—Но перестанемъ упрекать
его, хотя онъ и много виноватъ,- а лучше
дадимъ ему денегъ, пусть онъ найметъ то-
варища свезти Гнѣдка па квартиру, да
прибавимъ совѣтъ: впредь но ѣздить па
хромой лошади и не требовать отъ больной,
чтобы она бѣжала, какъ здоровая. На-
дняхъ пошлемъ узнать, лучше ли пашой ло-
шадкѣ.

Вообще, друзья мои, грѣшно мучить бѣд-
ныхъ животныхъ, которыя намъ служатъ
для пользы или для удовольствія. Кто му-
читъ животныхъ безъ всякой нужды, тотъ
дурной человѣкъ. Кто мучить лошадь, со-
баку, тотъ въ состояніи мучить и человѣ-
ка. А иногда это бываетъ и очень опасно.
Вы видѣли, какъ иногда дурные ребятиш-
ки дразнятъ на улицѣ собакъ, кошекъ,
бьютъ ихъ, привязываютъ имъ палки къ
хвосту;, послушайте же, что однажды слу-
чилось съ такими ребятишками, какъ они
жестоко были наказаны за свою злобную
охоту.

Нѣсколько лѣтъ тому назадъ, здѣсь, въ
Петербургѣ, на площади, отстала отъ хо-
зяина маленькая, смирная собачка Шарло:
она испугалась, прижалась къ стѣнѣ и но
знала, что дѣлать. Тогда окружили ее ре-
бятишки; пу дразнить ее, ну бить, бросать
каменьями, таскать за хвостъ. Они вывели
бѣдную собачку изъ терпѣнья, она броси-
лась на нихъ и нѣкоторыхъ укусила. Что
же вышло? собачка осталась здоровою, а
ребятишки?.. Вы знаете, что бываетъ съ
человѣкомъ, когда его укусить бѣшеная со-
бака? Онъ получаетъ отвращеніе къ водѣ,
желаніе укусить и умираетъ въ ужаснѣй-
шихъ терзаніяхъ: подумать страшно! По-
вѣрите ли? То же случилось и съ укушен-
ными ребятишками: они взбѣсились. Да, мои
друзья, этотъ случай былъ новымъ дока-
зательствомъ того, что когда сабаку долго
дразнятъ и она, разсердившись, укуситъ,
то ея укушеніе бываетъ такъ же опасно,
какъ укушеніе бѣшеной собаки. Не мучьте
же никакого животнаго, друзья мои, пото-
му что это грѣшно и показываетъ злое серд-
це, и не мучьте собакъ, даже въ шутку,
потому что это и дурно, и опасно.

Кн. В. Ѳ Одоевскій.
н<.«. .к,Г,	ПНП ліцяіиітаіічу шили

шіи .іиыаон лі.цй Гікі’П.з <ітоп, г.лиц ,
НІ ог гіН'і л,|. іі'і.і пті' (."іцт ,гиіі;‘-:ѵ.і.іі.:<ті;,'.

МОРОЗЪ ИВАНОВИЧЪ.

ВТ.ІРѴГ 1	•	I 1		"I.	> .і;|і.’

Намъ даромъ, безъ труда, ничто Ие
достается,—
Недаромъ изстари пословица всдетсіі.

ъ одномъ домѣ жили двѣ дѣ-
вочки: Рукодѣльница да Лѣ-
нивица, а при нихъ нянюш-
ка. Рукодѣльница была умная
дѣвочка: рано вставала, сама,
безъ нянюшки, одѣвалась, а,
вставши съ постели, за дѣло

принималась: печку топила, хлѣбы мѣсила,
избу мела, пѣтуха кормила, а потомъ на
колодезь за водой ходила. А Лѣнивица

межъ тѣмъ въ постелькѣ лежала; ужъ дав-
но къ обѣднѣ звонятъ, а она еще все по-
тягивается, съ боку на бокъ переваливает-
ся; ужъ развѣ наскучить лежать, такъ ска-
жетъ йь ііросонья: ,нянюшка, надѣнь мнѣ че-
лочки; нянюшка, завяжи башмачки"; а йо-
томъ заговоритъ: , нянюшка, пѣть ли булоч-
ки?"—Встанетъ, попрыгаетъ да и сядетъ къ
окошку мухъ считать: сколько прилетѣло, да
сколько улетѣло Какъ всѣхъ пересчитаетъ
Лѣнивица, такъ ужъ и не знаетъ, за что при-
няться и чѣмъ-бы заняться; ей оы въ по-
стельку—да спать не хочется; ей бы поку-
шать—да ѣсть не хочется; ей бы къ окошку
мухъ считать—да и то надоѣло; сидитъ горе-
мычная и плачетъ, да жалуется на всѣхъ, что
ой скучно, какъ будто въ томъ другіе виноваты.

Между тѣмъ Рукодѣльница воротится,
воду процѣдитъ, въ кувшипы нальетъ;' да
еще какая затѣйница: коли вода не чиста,
такъ сварнѳть лиси, бумаги, наложить въ
нее угольковъ, да песку крупнаго насып-
летъ, вставить ту бумагу въ кувшинъ] да
нальетъ въ нее воды, а вода-то, знай, про-
ходитъ сквозь песокъ, да сквозь уголья, и
каплетъ въ кувшинъ, чистая, словно хру-
стальная; а потомъ Рукодѣльница примется
чулки вязать или платки рубить, а ие то
и рубашки шить да кроить, да еще руко-
дѣльную пѣсенку затянетъ: и не было ни-
когда ей скучно, потому что и скучать-то
было ей некогда: то за тѣмъ, то за дру-
Римъ дѣдомъ, а тутъ смотрйпіь й вечеръ —
день прошелъ.

Однажды съ Рукодѣлрницей бѣда приклю-
чилась: пошла он» на колодезь за водой,
опустила ведро на веревкѣ, а веревка-то и
оборвись; упало ведро въ колодезь. Какъ
тутъ быть? Расплакалась бѣдная рукодѣль-
ница, да и пошла къ нянюшкѣ разсказы-
вать про свою бѣду и несчастье; а ия-
иіоіпка Прасковья была такая строгая и
сердитая, говорить:

— Сама бѣду сдѣлала, сама и поправ-
ляй; сама ведерко утопила, сама и доста-
вай.

Нечего дѣлать; было пошла бѣдная Ру-
кодѣльница опять .къ колодцу, ухватилась
за веревку и спустилась по ней къ само-
му дчу..

Только тутъ съ цѳй чудо случилось. Едва
спустилась, смотритъ—-передъ ней печка, а
въ печкѣ сидитъ пирожокъ, такой румя-
ный, поджаристый; сидитъ, поглядываетъ, да
приговариваетъ:

— Я совсѣмъ готовъ, подрумянился, са-
харомъ да изюмомъ обжарился; кто меня
изъ печки возьметъ, тоть со мной и пой-
детъ.

Рукодѣльница, нимало пемѣшкая, схвати-
М лопатку, вынула пирожокъ и положила

ѳго за пазуху.

Идетъ она , Дальше.. Передъ нею садъ, а
въ саду стоить дерево, а на деревѣ золог
тыя .яблочки; яблочки листьями шевелятъ
и промежъ себя говорятъ:

— Мы* яблочки наливныя, созрѣлыя,
корнемъ дерева ниталися, студеной росой
обмывалпся; кто насъ съ дерева .стрясетъ,
тогъ насъ себѣ и возьметъ.

Рукодѣльница подошла къ дереву, по-
трясла ѳго за сучокъ и золытыя яблочки
такъ и досыпались къ ней въ передникъ.

Рукодѣльница идетъ дальше. Смотритъ—
передъ ней сидитъ старикъ Морозъ Ивано-
вичъ, сѣдой-сѣдой; сидцть онъ на ледяной
лавочкѣ, да снѣжные комочки ѣстъ; трях-
нетъ головой—отъ волосъ иней сыцлется,
духомъ дохнетъ—валить густоД паръ.

— А! спадалъ онъ,.—здорово, Рукодѣль-
ница,;  спасибо, что ты мнѣ пирожокъ при-
несла: давнымъ-давцо ужъ я ничего горя-
ченькаго не ѣлъ.

Тутъ онъ посадилъ Рукодѣльницу возлѣ
себя и они вмѣстѣ пирожкомъ позавтрака-
ли, а золотыми яблочками закусили.

— Знаю я* зачѣмъ ты пришла,, гово-
рилъ Морозъ Ивановичъ:—-ты ведерко въ
Мой студенецъ опустила; отдать тебѣ ведер-
ко отдамъ, только ты мнѣ за то три дня
прослужи; будешь умна—тѳбѣ-жъ лучше;
будешь лѣнива—тѳбѣ-жъ хуже. А теперь,
прибавилъ Морозъ Ивановичъ,—мнѣ, стари-
ку, и отдохнуть нора; поди-ка приготовь
мнѣ постель, да смотри, взбей хорошенько
перину.

Рукодѣльница послушалась. Пошли они
въ домъ. Домъ у Мороза Ивановича сдѣ-
ланъ былъ весь изо-льду: и двери, и окош-
ки, и полъ ледяные, а по стѣнамъ убрано
снѣжными звѣздочками; солнышко на нихъ
сіяло, и все въ домѣ блестѣло какъ брилліан-
ты. На постели у Мороза Иваныча вмѣсто
перины лежалъ снѣгъ пушистый; холодно,
а дѣлать было нечего. Рукодѣльница при-
нялась взбивать снѣгъ, чтобъ старику бы-
ло мягче спать, а межъ тѣмъ у ней, бѣд-
ной, руки окостенѣли, и пальчики побѣлѣ-
ли какъ у бѣдныхъ людей, что зимой въ
проруби бѣлье полощутъ: и холодно, и вѣ-
теръ въ лицо, и бѣлье замерзаетъ, коломъ
стоить, дѣлать нечего —работаютъ бѣдные
люди.

—- Ничего, сказалъ Морозъ Иванычъ,—
только снѣгомъ пальцы потри, такъ и отой-
дутъ, не отзнобишь. Я вѣдь старикъ доб-
рый; посмотри-ка, что у меня за диковинки.

Тутъ онъ приподнялъ свою снѣжную пе-
рину съ одѣяломъ, и Рукодѣльница уви-
дѣла, что подъ периною пробивается зеле-
ная травка. Рукодѣльницѣ стало жаль бѣд-
ной травки.

— Вотъ ты говоришь, сказала она, что ты
старикъ добрый, а зачѣмъ ты зеленую трав-
ку подъ снѣжной периной держишь, на свѣтъ
Божій не выпускаешь?

— Не выпускаю потому, что еще не
время,—еще трава въ силу не вошла. Доб-
рый мужичокъ ее осенью посѣялъ, она и
взошла, и кабы вытянулась она, то зима
бы ее захватила, и къ лѣту травка бы но
вызрѣла. Вотъ я, продолжалъ Морозъ Ива-
нычъ,— и прикрылъ молодую зелень моею
снѣжной периной, да еще самъ прилегъ на
нее,, чтобы снѣгъ вѣтромъ не разнесло, а
вотъ придетъ весна, снѣжная перина рас-
таетъ, травка заколосится, а тамъ, смо-
тришь, выглянетъ и зерно, а зерно мужикъ
соберетъ, да на мельницу отвезетъ; мель-
пикъ зерно смелетъ и будетъ мука, а изъ
муки ты, Рукодѣльница, хлѣбъ испечешь.

— Ну, а скажи мнѣ, Морозъ Ивано-
вичъ, сказала Рукодѣльница —зачѣмъ ты
въ колодцѣ-то сидишь?
— Я затѣмъ въ колодцѣ сижу, что вес-
на подходитъ, сказалъ Морозъ Ивановичъ.—
Мнѣ жарко становится; а ты знаешь, что
и лѣтомъ въ колодцѣ холодно бываетъ, от-
того и вода въ колодцѣ студеная, хоть по-
среди самаго жаркаго лѣта.

— А зачѣмъ ты, Морозъ Ивановичъ,
спросила Рукодѣльница,—зимою но улицамъ
ходишь, да въ окошки стучишься?

— А я затѣмъ въ окопіки стучусь, от-
вѣчалъ Морозъ Ивановичъ,—чтобъ не за-
бывали печей топить, да трубы во-врѳмя
закрывать; а не то, вѣдь я знаю, есть та-
кія неряхи, что печку истопить истопятъ,
а трубу закрыть не закроютъ, или и за-
крыть закроютъ, да не во-врѳмя, когда еще
не всѣ угольки прогорѣли, а оттого въ гор-
ницѣ угарно бываетъ, голова у людей бо-
литъ, въ глазахъ зелено; даже и совсѣмъ
умереть отъ угара можно. А затѣмъ еще
я въ окошко стучусь, чтобы Люди не за-
бывали, что они въ теплой горницѣ сидятъ,
или надѣваютъ теплую шубку, а что есть
на свѣтѣ нищѳнькіѳ, которымъ зимою хо-
лодно, у которыхъ лѣту шубки, да и дровъ
купить не на что; вотъ я затѣмъ въ окош-
ко стучусь, чтобы люди нищенькимъ помо-
гать не забывали.
Тутъ добрый Морозъ Ивановичъ пома-
дилъ Рукодѣльницу по головкѣ, да и легъ
почивать на свою снѣжную постельку.

Рукодѣльница межъ тѣмъ все въ домѣ
нрибрала, пошла на кухню, кушанье изго-
товила, платье у старика починила и бѣлье
выіптонала.

Старичекъ проснулся, былъ всѣмъ очень
доволенъ и поблагодарилъ Рукодѣльницу.
Йотомъ сѣли они обѣдать; столъ было,
прекрасный, и особенно хорошо было моро-
женое, которое 'старикъ Сіамъ изготовилъ.

Такъ прожила Рукодѣльница у Мороза
Ивановича цѣлые три дня.

На третій день Морозъ Ивановичъ ска-
залъ Ру кодѣльни цѣ:

— Спасибо тебѣ, умная ты дѣвочка; хо-
рошо ты старика меня утѣшила, но я у
тебя въ долгу не останусь. 'Гы знаешь: лю-
ди за рукодѣлье деньги получаютъ, такъ
вотъ тебѣ твое ведерко, а въ ведерко я всы-
палъ цѣлую горсть серебряныхъ пятач-
ковъ; да сверхъ того вотъ тебѣ, на память,
брилліантикъ—косыночку закалывать.

Рукодѣльница поблагодарила, приколола
брилліантикъ, взяла ведерко, пошла опять
къ колодцу, ухватилась за веревку и вы-
шла ѣа свѣтъ Божій. Только что она ста- и
ла подходить къ долу, какъ пѣтухъ, кото-
раго она всегда кормила, увидѣлъ ее, об-
радовался, взлетѣлъ на заборъ и закричалъ:
Кукурѳку, кукуреки!

У Рукодѣльницы въ ведеркѣ пятаки!

Когда Рукодѣльница пришла домой и раз-
сказала все, что съ ней было, нянюшка
очень дивовалась, а потомъ примолвила:

— Вотъ видишь ты, Лѣнивица, что лю-
ди за рукодѣлье получаютъ. Поди-ка къ
старичку, да послужи ему, поработай: въ
комнатѣ у него прибирай, на кухнѣ готовь,
платье чини, да бѣлье штопай, такъ и ты
горсть пятачковъ заработаешь, а оно будетъ
кстати: у насъ къ празднику денегъ мало.

Лѣнивицѣ очень но по вкусу было идти къ
старичку работать. Но пятачки ей полу-
чить хотѣлось и брилліантовую булавочку
тоже.

Вотъ, по примѣру Рукодѣльницы, Лѣниви-
ца пошла къ колодцу, схватилась за верев-
ку, да и бухъ прямо ко дну.

Смотритъ—и передъ ней печка, а въ
нечкѣ сидитъ пирожокъ такой румяный,
поджаристый; сидитъ, поглядываетъ, да при-
говариваетъ:

— Я совсѣмъ готовъ, подрумянился, са-
харомъ да изюмомъ обжарился; кто меня
возьметъ, тоть со мной и пойдетъ!

А Лѣнивица ему въ отвѣть:

— Да, какъ же не такъ! Мнѣ себя
утомлять, лопатку поднимать, да въ печку
тянуться? захочешь —самъ выскочишь.

Идеть оПа далѣе. Передъ нею садъ, а
въ саду стоить дерево, а на деревѣ золо-
тыя яблочки; яблочки листьями шевелятъ,
да промежъ себя говорятъ:

— Мы яблочки наливныя, созрѣлыя;
корнемъ дерева питаемся, студеной росой
обмываемся; кто насъ съ дерева стрясетъ,
тотъ насъ себѣ и возьметъ.

— Да, какъ бы не такъ! отвѣчала Лѣ-
нивица:—^мнѣ себя утомлять, ручки подымать,
за сучья тянуть; успѣю набрать, какъ са-
ми попадаютъ!

И прошла Лѣнивица мимо ихъ. Вотъ до-
шла она и до Мороза Ивановича. Старикъ
понрежнѳму сидѣлъ на ледяной скамеечкѣ,
да снѣжные комочки прикусывалъ.

— Что тебѣ надобно, дѣвочка? спро-
силъ онъ.

— Пришла я къ тебѣ, отвѣчала Лѣ-
нивица,—послужить, да за работу получить.

— Дѣльно ты сказала, дѣвочка, отвѣ-
чалъ старикъ:—за работу деньга слѣдуетъ;
только Досмотримъ, какова еще твоя рабо-
та будетъ, Поди-ка, взбей мою перину,
а потомъ кушанье изготовь, да платье мое
вовычини, да бѣлье повыштопай,

Пошла Лѣнивица, а дорогой думаетъ:

„Стану я себя утомлять да пальцы зно-
бить! авось старикъ не замѣтить, й на
невзбитой перинѣ уснетъ".

Старикъ въ самомъ дѣлѣ не замѣтилъ,
или прикинутся, что не замѣтилъ, легъ въ
постель и заснулъ, а, Лѣнивица пошла на
кухпю.

Пришла па кухню, да а не знаетъ, что
дѣлать. Кушать-то она любила, а поду-
мать; какъ готовилось кушанье, это ей и
въ голову че приходило; да и лѣнь было
ей посмотрѣть.

Вотъ она оглядѣлась; лежитъ передъ пей
И зелень, й мясо, и рыба, и уксусъ, и
горчица, и квасъ—все но порядку. Вотъ
она думала, думала, кое-какъ зелень обчи-
стила, мясо и рыбу разрѣзала, да чтобъ
большого труда себѣ не давать, то какъ
все было мытое-немытое, такъ и положила
въ кбстрюлю: и зелень, и мясо, и рыбу,
и горчицу, и уксусъ, да еще кваску под-
лила, а сама думаетъ: „Зачѣмъ себя тру-
дить. каждую вещь особ" варить? Вѣдь Вѣ
желудкѣ все вмѣстѣ будетъ" ѵ

Вотъ старикъ проснулся, просить обѣ-
дать. Лѣнивица лритаіцила ему кострюлю,
какъ есть, даже скатертиы по подостлала.
Морозъ Ивановичъ попробовалъ, поморщил-
ся, а песокъ гакъ и захрустѣлъ у него на
зубахъ.

— Хороню ты готовишь, замѣтилъ онъ,
улыбачсь.—Поскотрикь, какова твоя дру-
гая работа будетъ.

Лѣнивица отвѣчала, да тотчасъ и вы-
плюнула, йпда ее стошнило; а старикъ
покряхтѣлъ, покряхтѣлъ, да принялся самъ
готовить кушанье и сдѣлалъ обѣдъ на сла-
ву, такъ что Лѣнивица пальчики облизана,
кушая чужую стряпню.

Послѣ обѣда старикъ опять легь отдох-
нуть, да припомнилъ Лѣнивицѣ, что у но-
во платье не починено, да и бѣлье не вы-
іптопано.

Лѣнивица монаду іась, а дѣлать было
нечего: принялась платье и бѣлье разби-
рать; да и тутъ бѣда: платье и бѣлье Лѣ-
нивица нашивала, а какъ его шьютъ, о
томъ и не спрашивала; взяла было иголку,
да съ непривычки укололась; такъ ее и
бросила.
А сурикъ Опять будто-бй нйЧего не Эй-
Мѣтилъ, ужинать Лѣнййицу позвалъ, да еіце
спать ее уложилъ,

А Лѣнивицѣ То и любо; думаетъ себѣ:

— Авось и такъ пройдетъ. Вольно бы-
ло сестрицѣ на себя трудъ принимать; ста-
рикъ добрый, онъ Мнѣ и такъ, задаромъ,
пятачковъ подарить.

На третій день приходить Лѣнивица и
просить Мороза Ивановича ее домой отпу-
стить, да за работу наградить.

-• Да какая же была твоя работа?
спросилъ старичокъ. Ужъ коли на правду
дѣло пошло, такъ ты мнѣ должна запла-
тить, потому что не ты для меня работа-
ла, а я тебѣ служилъ.

— Да, какже! отвѣчала Лѣнивица,—я
вѣдь у тебя цѣлые три дня жила.

— Знаешь, голубушка, отвѣчалъ ста-
ричокъ, что я тебѣ скажу: жить и слу-
жить разница, да и работа работѣ розь.
Замѣть это—впередъ пригодится. Но, впро-
чемъ, если тебя совѣсть не зазритъ, я те-
бя награжу: и какова твоя работа, такова
будетъ тебѣ и награда.

Съ сими словами Морозъ Ивановичъ далъ
Лѣнивицѣ пребольшой серебряный слитокъ,
а въ другую руку пребольшой брилліантъ.
Лѣнивица такъ этому обрадовалась, что
схватила то и другое и, даже не поблаго-
даривъ старика, домой побѣжала.

Пришла домой и хвастается:

— Вотъ, говорить, что я заработала:
не сестрѣ чета, не горсточку пятачковте,
да не маленькій брилліантикъ, а цѣлый
слитокъ серебряный, вишь какой тяжелый,
да и брилліантъ-то чуть не съ кулакъ...
Ужъ на это можно къ празднику обнову
купить...

Не успѣлаона договорить, какъ сереб-
ряный слитокъ растаялъ и полился на
полъ; онъ былъ не иное что, какъ ртуть,
которая застыла отъ сильнаго холода; вь
тоже время началъ таять и брилліантъ, а
пѣтухъ вскочилъ на заборъ и громко за-
кричалъ:

Кукуреку, кукурекулька,

У Лѣнивицы въ рукахъ ледяная сосулька!

А вы, дѣтушки, думайте, гадайте: что
здѣсь правда, что неправда; что сказано
впрямь, что стороною; что шутки ради,
что въ наставленье, а что намекомъ. Да
и то смекните, что не за всякій трудъ и
награда бываетъ; а бываетъ награда нена-
рокомъ, потому что трудъ и добро сани по
себѣ хороши и ко всякому дѣлу пригодны;
такъ уже Богомъ устроено. Сами только
чужаго добра да труда безъ награды пе
оставляйте, а покамѣсть отъ васъ награ-
да—ученье да послушанье.

, Межъ тѣмъ и стараго дѣдушку Иринея не
забывайте; а онъ для васъ много росказней
наготовилъ; дайте только старику о веснѣ
съ силами да съ здоровьемъ собраться.

Кн. В. Ѳ Одоевскій.
Ч'ІІ./ІІ

СИРОТИНКА.

обгорѣвшей избы сидѣла,
подгорюн ясъ, восьмилѣтпя м
сиротинка. Вчера Божій
гнѣвъ посѣтилъ ея мачику:
ни съ того, ни съ сего по-
казался огонь изъ нодполп-

цы, поползъ по бревнамъ, выглянулъ въ

волоковое окошко, охватилъ соломенную кры-
шу—да и выжегъ все безъ остатка; едва
домашніе успѣли выскочить, да кое-что
хлама повынести; собиралися и міряне съ

сосѣднихъ домовъ; смотрѣли и дивовались,
что горитъ изба словно свѣчка передъ ико-
ною; а иные смекали, что еслибь не за-
тишь, то пе сдобровать-бы и цѣлой деревнѣ.
Ночью навалился снѣгъ и прикрылъ пожа-

рище; лишь торчали черныя головни меж-
ду сугробами, да задымленная печка. Ут-
ромъ взошло солнце: тихо смотрѣло оно
сквозь алый туманъ и на пожарище, и на
сиротинку; золотыя искорки мелькали вь
воздухѣ; дымъ изъ трубъ низко тянулся
между кровлями; тяжелые возы скрипѣли
но застылому снѣгу; колокольчикъ то звон-
ко раздавался, то замолкалъ въ далекой
степи...

По дорогѣ бѣжалъ мальчикъ лѣтъ двѣ-
надцати, спустивъ рукава у рубапюнки и
похлопывая кулаками оть холода.

— Богъ помочь, Настя! сказалъ онъ,
поровнявшись съ пожарищемъ.

— Спасибо, Никитка! отвѣчала Настя
печально.

— А мачиха гдѣ?

— Пошла милостыньку сбирать,

— А ты же что?

— А мнѣ вотъ велѣла за хламомъ смот-
рѣть...

— А била мачиха больно?

— Нѣтъ, сегодня еще но била...

— А вчера била?

— Вчера била...

— А за что?

— Извѣстно—за дѣло: не будь голодна...

— Эвося! голодъ-та не свой братъ...
Вотъ батька твой ве таковъ былъ; быва-
ло и меня пряникомъ кормилъ... Эка! по-
садила дѣвку... Ты смотри, рукъ-то не оз-
ноби...

— Нѣть! пока еще солнышко грѣсть...
а воть какъ зайдетъ, такъ и не знаю что
будетъ; вчера хоть у пожарища согрѣлись...

— А ты знаешь... хоть къ намъ при-
ходи отогрѣться... право, приходи... матка
слова не скажеть... Гѳ, ге! гнѣдко-то уп-
лелся и не догнать его... Такъ, слышишь
ты, приходи отогрѣться; у насъ печка ши-
рокая...

Но Настя не пришла отогрѣваться; ку-
да она дѣвалась, Богъ знаетъ. Говорили,
что той порой у постоялаго двора остано-
вилась колымага, что вышла изъ нея ка-
кая-то боярыня, что увидѣла она Настю,
что потомъ послали и за мачихой, и за сот-
скимъ, что боярыня съ ними долго толко-
вала, а потомъ Настью усадили въ колы-
магу. А куда Настю увезли и зачѣмъ увез-
ли, Никитка ни отъ кого не могъ добить-
ся; лишь мачиха, всхлипывая, говорила,
что у ней по Настѣ сердце болитъ, а мі-
ряне поднимали ѳѳ на смѣхъ и толковали,
что опа отъ барыни денежки нсплаканпыя
цолучил^,
Съ тѣхъ поръ прошло года четыре и
больше. Одряхлѣла, обезсилѣла Настина ма-
чиха, съ горя ли, съ огневицы ли, что
къ ней припала; ужъ ходить ей стало новъ
мочь. Однако собралась съ силами, пошла
съ поклономъ къ пономарю, и написалъ онъ
ей грамотку къ Настѣ о томъ, что-де по-
ра ей домой воротиться, ее, старую, при-
беречь, за нее ио-міру побродить, какъ ум-
ретъ—похоронить да за упокой души поми-
нать. Шли тогда парни въ Питеръ, взя-
лись ту грамотку передать и мѣсяцевъ черезъ
шесть, въ самомъ дѣлѣ, перо дали ее НастІ.

Воротилась сиротинка въ деревню, но ужъ
мачихи не застала: преставилась горемычная.
Но Настя не захотѣла жить мірскимъ подая-
ніемъ; она пріютилась у дальней тетки—
старушки доброй и не одинокой. Начала
Настя съ того, что то сыну рубашку со-
шьетъ, то дочери, а не то выстираетъ, да
и маленькихъ дѣтей то обмоетъ, ’ то выче-
шетъ, то теткѣ къ празднику ширинку вы-
шьетъ, Въ деревнѣ долго смѣялись надъ си-
ротинкой, что она одѣта не по нашенски, а
ей, бѣдной, и перемѣниться было нечѣмъ;
посмѣялись, посмѣялись, а потомыюпривык-
ли; а когда узнали про ея рукодѣльство,
то къ ней же стали приходить: кону ру-
башку выкроить, кому повязку вынизать,
кому платъ обрубить. Дошла вѣсть о томъ
и въ сосѣднія деревни и въ боярскіе домы,
такъ что у Насти въ работѣ и тонина за-
велась, и вышивала она для барышенъ обор-
ки гладью и рѣшеткою—всему свѣту на
удивленіе. Вотъ сперва гроши, потомъ грив-
ны, а ино мѣсто и рубли начали перепа-
дать къ сиротинкѣ, и стала опа теткѣ не
въ тягость, а въ подмогу.

Пришло лѣто. Въ ясную погоду Настя
выходила с-ъ работой на лугъ, что у по-
госта, и садилась подъ дубомъ; тутъ ни съ
того, ни съ сего начали къ ней собирать-
ся ребятишки, сперва на нее поглазѣть, а
тамъ и на то, что у нея за рукодѣлье?
Настя никого прочь не отгоняла, а напро-
тивъ, еще сзывала; и съ каждымъ днемъ
все больше и больше вокругъ нее ребяти-
шекъ набиралось. Иногда, по старой па-
мяти, приходилъ сюда и Никитка; умеревъ
руки въ боки и выпучивъ глаза, онъ смо-
трѣлъ съ удивленіемъ на Настино руко-
дѣлье, прислушивался, о чемъ опа толко-
вала, и старался понять, гдѣ она такъ
навострилась.

Въ то время поступилъ въ село новый
священникъ. Часто сиживалъ онъ у окна, съ
книгой въ рукѣ, а иногда поглядывалъ и
на лугъ, гдѣ собирались ребятишки вокругъ
Насти. Дѣтскій говоръ такъ и разсыпался
у открытаго окошка.

— Эхъ, Матрѳша! говорила Настя од-
ной дѣвочкѣ:—рубашенка-то у тебя разо-
дралась, что бы тебѣ зачинить?

— И рада бы зачинить, отвѣчала Ма-
треша:—да иголки нѣть.

— Вотъ тебѣ и иголка! сказала дѣвоч-
ка постарше.

— Ау тебя, Соня, откуда иголка взя-
лась? спросила Настя.

— Я у невѣстки взяла.

— Что-жъ, она тебѣ сама д«Гла?

— Нѣть, куда! Она бы не дала; я
сама взяла.

— Нехорошо, Соня!

— Ничего, у нея вѣдь много иголокъ;
да и сама она на жнитво ушла, до вече-
ра домой не придетъ; пи за что не уз-
наетъ.

 - Хорошо, отвѣчала Настя:—невѣстка-
то не узнаеть, да другой кто-нибудь уз-
наетъ..., Ну-кто мнѣ скажетъ: Кто такой
все видитъ и знаетъ, что мы дѣлаемъ?

— Богъ все видитъ и знаетъ! отвѣчало
нѣсколько тоненькихъ голосовъ.
— Такъ видишь ли, Соня, продолжала
Настя:-Богъ-то и видѣлъ, что ты укра-
ла чужое добро. Поди-же. поди поскорѣе,
отнеси иголку туда, откуда взяла, а я по-
ка съ Матрѳшѳй своей подѣлюсь.

Соня покраснѣла, надулась, однако по-
бѣжала въ избу, чрезъ минуту опять воз-
вратилась и сердито присѣла къ кружку
бокомъ.

Между тѣмъ Настя всѣмъ дала работу:
кому нитки мотать, кому воревку плести,
кому чулокъ вязать.

—А вѳ разсказать ли вамъ сказочку?
сказала Настя.

—Да, сказочку, сказочку! пролепетали
дѣти.

— Ну-ка, посмотримъ, сказалъ Никитка,
мастерица-ль ты сказки разсказывать, да-
ромъ что ты на всѣ руки.

—А вотъ послушай, отвѣчала Настя,—
да только, чуръ, не перерывать! Видишь
ты, въ одной деревнѣ, недалеко отсюда,
жилъ-былъ мальчикъ, по имени Игнатій.
Отецъ ѳго, Прокофій, ходилъ въ городъ въ
заработку, да и Игнату почасту водилъ
съ собою. Въ городѣ Игната приглянулся
купцу.—„Оставь у меня малаго-то, гово-
рилъ онъ Нрокофью:—я ѳго буду одѣвать,
обувать и кормить да еще выучу его, такъ
что онъ, пожалуй, когда придетъ пора-вре-
мя, и самъ купцомъ будетъ". Прокофій по-
думалъ, подумалъ про свою бѣдность да бѳз-
домство и согласился. Съ тѣхъ поръ жилъ
Игната вЪ городѣ, въ большомъ домѣ, и
каждый День былъ одѣтъ, обуть и накор-
мленъ. И что ему купецъ ни поручалъ, Иг-
гнаша все честно исполнялъ: и всякія товары,
а ино-мѣсто и деньги носилъ, и никогда его
купецъ ни въ чемъ дурномъ не замѣчалъ..
Разъ принесли купцу цѣлый мѣшокъ сере-
бряныхъ гривенничковъ, да пятачковъ; съ
роду Игната не видывалъ столько денегъ
и долго онъ любовался, смотря, какъ ку-
пецъ звенѣлъ по столу гривенничками и раз-
ставлялъ ихъ въ кучки, чтобы лучше счесть.
Вбтъ купецъ счелъ деньги, ссыпалъ ихъ
снова въ мѣшокъ, мѣшокъ положилъ въ сун-
дукъ, заперъ и вышелъ вонъ со двора. Иг-
ната глядь,—анъ на столѣ остался одинъ пя-
тачекъ, да такой хорошенькій, новенькій! Хо-
тѣлъ было Игната закричать купцу, что пята-
чекъ забылъ, да остановился, а остановившись,
позадумался; а какъ иозадумался, то на душѣ
у него какъ будто кто и заговорилъ: вѣдь у куп-
ца цѣлый мѣтокъ пятачковъ, что ему въ од-
номъ? да и не замѣтитъ онъ, а тебѣ пригодится.
Прислушался Игната къ лукавой своей рѣчи,
да и положилъ пятачокъ въ карманъ. Ку-
пецъ и подлинно не замѣтилъ, а Игнапга
купилъ пряникъ на пятачокъ, а какъ съѣлъ
пряникъ, еще захотѣлось. Улучивъ время,
нъ у купца уже не пятачокъ, а цѣлый
рубль укралъ. И рубля стало ненадолго.
Съ тѣхъ поръ напала на Игнату тоска но
деньгамъ; только и думалъ о томъ, какъ
бы деньги стянуть. Сперва онъ краль
по рублямъ, потомъ укралъ десять рублей,
а потомъ все больше и больше, да однаж-
ды, говорятъ, столько денегъ у купца стя-
нули., что и не счесть. Что-жъ вышло? Вотъ
видѣли вы, онамедни, вели по деревнѣ ко-
лодниковъ въ цѣпяхъ, въ кандалахъ; и
Игната съ ними былъ—тоже колодникъ!
И говорилъ онъ мнѣ:--„Ахъ! Настя, На-
стя! пятачокъ меня погубилъ! Съ пятачка
я началъ, да вотъ до чего дошелъ!"

Дѣти слушали молча, разинувъ рты, какъ
вдругъ Соня залилась слезами, бросилась
на шею къ Настѣ и проговорила:

—Я отнесла иголку... я впередъ не бу-
ду брать иголокъ у невѣстки.

—Хорошо сдѣлала, отвѣчала Настя, по-
цѣловавъ ѳѳ.—Ну, полно, полно: что было,
то прошло; впередъ не дѣлай.
Никитка повѣсилъ голову и крѣпко при-
задумался; потомъ подошелъ къ Настѣ, от-
велъ въ сторону и сказать запинаясь:

—-А за что ж«, Настя, ты Меня-то оби-
жаешь? Вѣдь я только подумалъ, а красть
не кралъ; право слово, пе кралъ.

—А таки подумалъ? отвѣчала удивлен-
ная Настя, улыбаясь.

— И пе разъ подумалъ, смотря какъ
отецъ деньги считаетъ... По-нотрю я на т -
бя, Настя, никакъ ты колдунья?

—Колдунья не колдунья, а н,е съ-проста.

—Я и самъ смекнулъ, что не съ-цро-
ста: какъ ты заговорила, гакъ инда дрожь
проняла и слеза пробила... такъ что те-
перь и думать не хочу,..

—Смотри-ж'ь и не думай, а то опять
узнаю.

— Нѣтъ, право слово; вотъ тебѣ Гесподь
Вогь, и думать брошу...

Между тѣмъ-дѣти притихли. Настя обер-
нулась къ нимъ; ударивъ въ ладоши, за-
тянула пѣсню, и всѣ дѣти, ставь одинъ
за другимъ, принялись подтягивать ей всѣмъ
хоромъ и, ударяя въ ладоши, мѣрнымъ ша-
гомъ ходили вокругъ Насти, смѣясь и обо-
дряя другъ друга, а за ними и Никитка
туда же.
Священникъ съ удивленіемъ смотрѣлъ на
эту необыкновенную въ нашихъ селахъ кар-
тину. Наконецъ онъ подозвалъ Настю къ
себѣ.

—Скажи мнѣ, что ты дѣіаешь съ дѣть-
ми? спросилъ онъ.

—Да ничего, отвѣчала Настя.—Учу
іхъ рукодѣлью, пѣсни пѣть, молитвы читать.

—Доброе дѣло! возразилъ священникъ.—
И дѣти съ тобой не скучаютъ?

—Не знаю; можетъ быть имъ было бы
веселѣе въ дѳревігЬ бѣгать, собакъ бить,
да тамъ, на концѣ, подъ елкою, слушать,
какъ мужики пѣсни орутъ и бранятся.

—Да отчего же они по убѣгутъ туда?

— Кажется, оттого, что имъ некогда: здѣсь
имъ вокругъ Мйігя много работы1: то одно,
то другое. Когда замѣчу, что одно надоѣсть,
примусь ихъ потѣшатъ чѣмъ другимъ: онн
какъ-то и позабудутъ и о собакахъ, и объ
елкѣ, а время, между тѣмъ, идетъ да идетъ...

Священникъ задумался.

—‘-Да кто же тебя-то этому научилъ?
спросилъ онъ наконецъ.

—Я и сама не знаю, батюшка, отвѣ-
чала Настя,—какъ я этому научилась.
Жизнь моя ужъ такая была Божьимъ про-
мышленномъ, Видите, я изъ здѣшней же
деревни; не было у меня ни отца, ни ма-
тери, а жила я при мачихѣ; оттого и по-
шло мнѣ прозвище: сиротинка. Разъ ѣха-
ла здѣсь одна барыня; мы въ ту пору пого-
рѣли: лицо ли ей мое приглянулось, такъ ли
опа надъ нами сжалилась, только дала она
мачихѣ денегъ, а меня увезла въ Питеръ, къ
себѣ въ домъ. На первыхъ порахъ приводили
меня къ ней въ хоромы, показывали меня
гостямъ и лакомили, велѣла она приходить
къ ней каждый день, чтобы ей обо мнѣ не
забыть. Только потомъ барынѣ стадо какъ-
то некогда; приду къ ней, то она ѣдетъ,
то уѣхала съ двора, то одѣвается, то гос-
тей принимаетъ. Тѣмъ временемъ жила я
у ней во дворѣ между чужими,: грустна и
темна была моя жизнь. Бывало, не только
меня никто не приголубитъ, а иногда цѣ-
лый день и не накормятъ; и ужъ достава-
лось мнѣ, горемычной, отъ слугъ въ бар-
скомъ домѣ: только и видѣла я, что толч-
ки, только и слышала, что зовутъ меня
дармоѣдкой; говорили, что барыня взяла
меня, до сама не знаетъ зачѣмъ. Прихо-
дилось мнѣ не въ-терпѳжъ. Однажды, про-
голодавъ цѣлый день, поплелась я въ бар-
скія хоромы п просила усильно, чтобы меня
къ барынѣ допустили. Какъ наконецъ до-
дожили ей обо мнѣ, я сквозь двери услы-
шала, что барыня прогнѣвалась и вскрик-
нула: „Ахъ, какъ она мнѣ надоѣла!.,. Не
до нея мнѣ теперь... Скажи, что иослѣ„...—
Я вся такъ и обомлѣла. Не понимала я
тогда, что со мной творится; знала только,
что некуда мнѣ головы преклонить. Часто
хотѣлось до деревни добраться, чтобы по
крайней мѣрѣ съ своими быть, хоть опять
къ мачихѣ, но какъ за это приняться—не
знала. И была я все это время будто во
снѣ, и какъ собаченка лишь искала гдѣ
бы поѣсть, да какъ бы па печкѣ погрѣть-
ся. Однажды ключница взяла меня за ру-
ку и говоритъ: „Ну, пойдемъ-ка, нашли
тебѣ мѣсто, пе вѣкъ тебѣ баклуши бить;
вотъ я тебя въ школу отведу, въ ученье;
тал ь тебя каждый день сѣчь будутъ; забу-
дешь дѳнь-денской ѣсть просить, да съѣст-
ное красть®.

Я испугалась, затряслась всѣмъ тѣломъ,
а дѣлать было нечего; поплелась я за ключ-
ницей, думая, что тутъ и смерть моя бу-
детъ. И теперь объ этой минутѣ безъ ужа-
са вспомнить не могу. Пришли мы въ ка-
кой-то домъ, былъ онъ недалеко; вхожу,
вижу: пропасть дѣтей, моихъ же лѣтъ, си-
дятъ всѣ рядышкомъ на скамейкахъ; и
жутко, и страшно мнѣ стало. Но вотъ по-
дошла ко мнѣ какая-то женщина: ключни-
ца поговорила съ ней о чемъ-то, чего я не
поняла, поговорила и ушла. Оставшись од-
на, я еще больше испугалась; но незнако-
мая женщина, которая, какъ я узнала пос-
лѣ, называлась смотрительницею, приласка-
ла меня, вычесала, вымыла, дала мнѣ сбит-
ню и потомъ посадила на скамейку между
другими дѣтьми. Дѣти пѣли пѣсни, игра-
ли, бѣгали, ходили мѣрнымъ шагомъ; но
все это мнѣ казалось страшно; все я ди-
чилась, все сидѣла поодаль, и только то-
го и ждала, скоро ли меня сѣчь станутъ:
одно это я и понимала; но однакожъ меня
не высѣкли, а еще накормили. Къ вече-
ру смотрительница опять меня приласкала,
отпустила домой и велѣла на другой день
приходить пораньше. До дома, какъ я вамъ
сказывала, было недалеко—всего двора че-
резъ два. Хоть меня въ школѣ и не сѣк-
ли, но я очень обрадовалась, что отпусти-
ли домой; прибѣжала я опрометью, нашла
свой уголокъ, свернулась въ клубокъ, крѣп-
ко заснула и проспала бы до обѣдни, если-
бы повариха не выдернула изъ-подъ мепя
войлока и не толкнула ногою. „Убирайся
ты отсюда въ школу, сказала о:;а, —п безъ
тебя тутъ тѣсно". Не знаю, зачѣмъ пова-
рихѣ хотѣлось меня выгнать; а сдается мнѣ,
что у ней въ зто время было на умѣ что-
то недоброе и что я ей въ чемъ-то мѣшала.

Съ испуга и не зная куда дѣваться, я
побѣжала въ школу; помнила я, однакожъ,
что тамъ вчера меня напоили сбитнемъ и
накормили. Говорю вамъ, батюшка, что
была я точно собаченка: только одну ѣду
да побои понимала. Въ школѣ меня опять
приласкали, вычесали , вымыли, накорми-
ли; мало-по-малу я стала привыкать и,
смотря па другихъ дѣтей, дѣлать то же,
что они. Смотрительница показывала намъ
картинки, разсказывала сказки,учила пѣть,
показывала намъ деревянныя дощечки и за-
ставляла угадывать, какая на какой до-
щечкѣ буква. Сама не знаю, какъ про-
межъ игры, пѣнія, ходьбы, я выучилась
и грамотѣ, и выучилась кое-какъ пи-
сать; иногда приходилъ къ намъ и свя-
щенникъ и поучалъ пасъ отъ Святато Пи-
санія. Въ это время я будто начала про-
сыпаться; стала понимать, что значить хо-
рошо или худо дѣлать, а всего больше на-
училась молиться. Скоро мнѣ сдѣлалось въ
школѣ такъ утѣшно и весело, что я и не
замѣчала, какъ время проходило. Когда
приближался вечеръ, я ужъ нехотя и
вращалась домой, гдѣ опять видѣла только
толчки, да слышала злыя рѣчи, но уже
меньше прежняго, потому что я старалась
уходить изъ дома какъ можно раньше и
приходить какъ можно позже, такъ что
дномъ меня никто не видалъ, а ночью всѣ
спали.

Такъ прошло два года; я не только при-
выкла къ пріюту (такъ называлась эта
школа), но еще скоро сдѣлалась тамъ изъ
первыхъ. Часто пріѣзжалъ къ намъ док-
торъ; дамы, лаская мепя, хвалили, повя-
зывали мнѣ на голову красный шнурокъ,
часто ставили меня на подмостки и застав-
ляли учить новонриходящихъ.

Наконецъ исполнилось мнѣ десять лѣтъ,
и разъ смотрительница сказала мнѣ, что
ей очень меня жаль, но что мнѣ нельзя
больше оставаться въ пріютѣ, что я уже изъ
лѣтъ вышла; что, однако же, за то, что
и хорошо себя вела и хорошо училась, ме-
ня возьмутъ въ другую школу, гдѣ я вы-
учусь тонкому рукодѣлью. Я узнала, что
пріютъ тотъ содержатъ прямо добрые люди,
не изъ корысти, не изъ чванства, а такъ —
за любовь,

Такъ и случилось. Перешла я на житье
въ частную школу (такъ называются такія
школы въ Петербургѣ) и сказали мнѣ, что
тою школою управляетъ Царевна. Это сно-
ва меня испугало; но дѣвушки часто межъ
собою говорили, что Царевна — предобрая,
и это меня успокоило.

Я ужъ была не такъ глупа, какъ преж-
де, не дичилась, а старалась прилежно
учиться, работать и часто молилась Богу,
чтобы Онъ помогалъ мнѣ. Богъ услышалъ
мою молитву, и скоро моя работа стала
изъ лучшихъ. Выучилась я также чисто
писать, читала я громко и явственно, и
всегда была исправна.

Часто въ школу пріѣзжала къ намъ п
Царевна; она часто заставляла то одну, то
другую изъ дѣвушекъ читать или писать,
и пересматривала ихъ работы, хвалила и
хулила. Но меня Царевна какъ-то не за-
мѣчала; и боялась я, и хотѣлось мнѣ, что-
бы она меня вызвала. Вотъ однажды оче-
редь дошла и до меня; такъ у меня ко-
лѣнки и подогнулись; но я скрѣпилась,
сотворила въ сердцѣ молитву и вышла.
Царевна милостиво спрашивала меня о раз-
ныхъ вещахъ по нашему ученію. Кажется,
мои отвѣты ей понравились; она заставила
меня читать, писать, считать, спросила мою
работу, и всѣмъ такъ была довольна, что
взглянула на меня, ангельски улыбнулась
и сказала: „Хорошо, что ты прилежна —
и тебѣ хорошо и другимъ пригодится “. Я
и плакала и смѣялась; то страшно, то какъ
будто стыдно мнѣ было, что дождалась я
такого почета; и хотѣлось мнѣ, по-дере-
венски, прикрыться рукою, но рука не
поднималась; то становилось мнѣ отрадно и
тепло на душѣ, и вспоминала я про ста-
рое время: какъ будто я снова на колѣ-
няхъ у родимой матери, словно она воетъ
надо мною тихую пѣсню и приголубливаетъ.
Памятна была мнѣ эта минута, никогда ее
не забуду. Какъ теперь гляжу въ свѣтлыя,
веселыя очи прекрасной Царевны, какъ
теперь слышу ея звонкія, серебристыя рѣ-
чи....

Сначала я пе совсѣмъ понимала ихъ,
хотя онѣ часто приходили мнѣ въ голову,
и лишь теперь я ихъ вполнѣ выразумѣ-
ла....

Между тѣмъ мачиха, предъ концомъ,
захотѣла со мною свидѣться; я вышла изъ
школы, откуда мнѣ выдали денегъ въ на-
гражденіе, и возвратилась сюда.

Признаюсь вамъ, батюшка, что деревня
показалась мнѣ совсѣмъ иною, чѣмъ преж-


Де. Не то, чтобы я возгордишь, ио Ій
могла я не спросить себя: отчего я умѣю
и читать и писать, и знаю всякое руко-
дѣлье, и опрятно я одѣта, и могу себѣ
хлѣба кусокъ добыть, а другія, такія же какъ
я, изъ той же деревни, живутъ себѣ такъ, а
маленькія дѣти даже не знаютъ, какой ру-
кой перекреститься, правой или лѣвой. И
пришло мнѣ на память прежнее мое житье
въ той же деревнѣ, и какъ я такъ же пе
знала какой рукой перекреститься, и от-
чего я стала совсѣмъ иная.

И тогда вспомнила я слова доброй, пре-
красной Царевны, и стали они мнѣ понят-
ны. Показалось мнѣ, что снова смотрятъ
на меня ея свѣтлыя, веселыя очи и будто
велятъ они мнѣ приберечь ея добро, что-
бы оно не пропало.

Тогда стала я собирать вокругъ себя
ребятишекъ, и стала ихъ забавлять и учить,
какъ меня забавляли и учили. Богъ бла-
гословилъ мои силы: ребятишки ко мнѣ
привыкли, а я отвожу ихъ отъ худого, и
часто, какъ задумаюсь въ моемъ кружкѣ,
чудятся мнѣ веселыя очи Царевны и какъ
будто поощряютъ меня.

— Хорошее дѣло ты затѣяла, отвѣчалъ
отецъ Андрей,— Но, добро, теперь лѣто, на
Волѣ просторъ; ку, а зимой-то ісакъ тебѣ
быть?

— Да ужъ и сала не знаю, отвѣчала
Настя,- -У тетки въ домѣ тѣсно, семья
большая.

— Такъ и быть ужъ, я тебѣ вологу,
отвѣчалъ отецъ Андрей. —Есть у меня свѣ-
телка особая: какъ холода настанутъ, аино
мѣсто и въ дождикъ, собирай свою мелюз-
гу къ намъ въ свѣтелку. Въ иномъ-чемъ
тебѣ жена подсобитъ, да и я когда поучу,
а теперь вотъ пока тебѣ книжка, да еще
съ картинками. Поди толкуй ее съ своими
ребятишками, а я послушаю, чтобъ ты под-
часъ сама не завиралась.

— Спасибо, батюшка, отвѣчала Настя;—
такой радости не чаяла; и ты самъ меня
будешь учить?

— И я самъ буду тебя учить.

—	И	матушка	будетъ	мнѣ подсоблять?

—	И	матушка	будетъ	тебѣ подсоблять.

—	И	свѣтелку	дашь?

—	И	свѣтелку	дамъ.

Настя захлопала въ ладоши; всѣ ребя-
тишки собрались вокругъ нея: они громкимъ
хоромъ запѣли какую-то дѣтскую пѣсню,
іюторую Настя затягивала лишь въ самыхъ
торжественныхъ, случаяхъ.
Такъ і Пошло дѣло на ладъ. Ребятишки
попрежнему собирались вокругъ Насти. Ког-
да ова отлучалась, жѳва священника зани-
мала ея мѣсто, а иногда и отець Андрей,
когда былъ свободенъ отъ духовныхъ требъ,
приходилъ, садился на скамейку подъ ду-
бомъ и училъ и учениковъ, и учительницу.

Когда крестьяне узнали объ ятомъ, то
уже стали сами посылать дѣтей къ Настѣ,
а иные и сами приводили, да, приводя,
останавливались и прислушивались, и даже
потихоньку плакали отъ умиленія. Ино мѣс-
то и мужикъ забывать объ елкѣ въ празд-
никъ, засматриваясь на потѣху дѣтей; и
часто мать стыдила взрослаго сына, пока-
зывая ему на маленькихъ. Скоро Настя,
при пособіи матушки, достигла того, что
не то іько лохмотья на ребятишкахъ были за-
шиты, но п сами уже матери, посмотрѣвъ
разъ-два на дѣтей чистыхъ, опрятныхъ,
уже стыдились водить ихъ замарашками,
да и сами, глядя на дѣтей, сдѣлались не-
порядочнѣе.

Зимою, въ свѣтѳікв отца Андрея, мало-
по-малу завелись и доски съ пескомъ, на
которыхъ дѣти чертили буквы, а потомъ,
гляди, и скамейки Почетный смотритель
училищъ, проѣзжая разъ по деревнѣ и за-
ГЛянувѣ ѣъ Свѣтелку отца Андрей, Пода-
рилъ большую черную доску съ мѣломъ, съ
дюжину грифельныхъ досокъ, да столько же
разныхъ дѣтскихъ книжекъ: вотъ какая за-
велась роскошь! По воскресеньямъ дѣти
парами ходили въ церковь, не кричали и
не зѣвали но сторонамъ, какъ бывало, а
тихо становились на клиросъ и подтягива-
ли дьячку, а міряне, тронутые чистыми дѣт-
скими голосами, молились усерднѣе преж-
няго.

Настя радовалась и благодарила Бога за
то, что Онъ благословилъ ея дѣло, и вспо-
минала слова Царевны.

Между тѣмъ часто Никита заглядывая
ся на Настю, и даже старики толковали,
что не худобы ему было такую добрую хозяйку
себѣ нажить, но еще откладывали до поры,
до времени. И до Насти доходили о томъ
слухи, только что-то они ея не радовали; пп
съ того, ни съ сего тоска напала на си-
ротинку; все ей что-то становилось грустно,
и когда отецъ Андрей спрашивалъ, что съ
ней такое, Настя отвѣчала:

—И сама не знаю, откуда эта грусть,
и зачѣмъ она, а только грустно мнѣ, очень
грустно: какъ будто чуетъ сердце что-то
недоброе; ничто меня не веселить. Попреж-
ному, но снѣ и на яву чудятся мнѣ очи
моей прекрасной Царевны, но мнѣ всо ка-
жется, что ея свѣтлыя очи тускнѣютъ. Я
смотрю на нихъ, и мнѣ становится жалко,
такъ жалко, что проснусь, и слезы льются
у меня изч. глазъ, и на весь день остается
на сердцѣ такая грусть, что и сказать нельзя.

Отецъ Андрей утѣшалъ ! астю, сколько
могъ, но понапрасну; она нонрежнему ис-
правляла свое дѣло, собирала дѣтей, толкова-
ла съ ними, пѣла съ ними вмѣстѣ и вдругъ
останавливалась; и слезы лились изъ ея
глазъ сами собою, и она невольно начина-
ла потихоньку молиться.

Между тѣмъ дни шли за днями, а На-
стя съ каждымъ днемъ все больше грусти-
ла и тосковала, съ каждымъ днемъ все боль-
ше худѣла и разнемогалась.

—Тускнуть, тускнуть веселыя очи моей
прекрасной Царевны! говорила она; чуеть
мое сердце недоброе; молитесь, молитесь, дѣ-
ти, за мою Царевну.

Дѣти не понимали ея, но становились на
колѣни и тихо молились о доброй Царевнѣ,

—Нѣть силы больше, сказала она од-
нажды отцу Андрею. — Во что бы пи ста-
ло, а пойду въ Питеръ, навѣдаюсь, что
сталось съ моею Царевною...
Но уже было поздно: силы оставили бѣд-
ную сиротинку: кашель разрывалъ ея грудь,
тѣло ея высохло и сдѣлалось почти про-
зрачнымъ, виски и щеки ввалились, и паль-
цы ея дрожали. Уже Настя не могла схо-
дить съ мѣста, едва могла говорить и толь-
ко творила внутреннюю молитву

Однажды, когда домашніе, собравшись во-
кругъ Насти, старались, какъ могли, об-
легчить ея страданія, и бѣдный Никитка,
самъ не свой, стоялъ у изголовья умираю-
щей, вдругъ Настя вскрикнула:

—Ничего мнѣ теперь не надобно, потух-
ли очи моей Царевны; нѣтъ ея больше на
свѣтѣ, нѣть моей родимой... Позовите от-
ца Андрея...

То были послѣднія слова сиротинки...
Священникъ пришелъ, благословилъ, наста-
вилъ ее на путь въ ту обитель, гдѣ пѣть
ни печали, ни воздыханія, но жизнь без-
конечная.

И не стало на землѣ сиротинки...

Въ то время въ царскихъ чертогахъ пла-
кали надъ другою потерею.

Кн. В. Ѳ. Одоевскій.