ЛЕОНИД  РЕПИН
 шу
 вместе
 с  вами-
 СПЕЛЕОЛОГИ
 5
 АКВАНАВТЫ
 30
 ПУСТЫННИКИ
 56
 ИСПЫТАТЕЛИ
 63
 СПАСАТЕЛИ
 87
 АЭРОНАВТЫ
 105
 ПЕРЕХВАТЧИКИ
 123
 ФИЗИКИ
 135
 ГЛЯЦИОЛОГИ
 164
 МОСКВА
 «МОЛОДАЯ  ГВАРДИЯ»
1981

84Р7
Р  41
 Художник  Валерий  СМИРНОВ
 Р
 70302—187
078(02)  —81
 103  —  81.
 4700000000
 ©  Издательство  «Молодая  гвардия».  1981  г,

Книга  комсомольского  журналиста...  Мне  кажется,  что  такое
определение,  кстати,  утвердившееся  в  литературе  издательства
«Молодая  гвардия»,  имеет  еще  одну  узнаваемую  грань:  читатель
как  бы  сам  себя  примеривает  к  поступкам  героев  книг,  оттачи¬
вает  любознательность,  находит  важные  для  жизни  ответы.  И  еще
одно  —  в  нем  созревает  убежденность,  что  и  ему  по  силам
преодолеть,  выстоять,  испытать,  совершить.
 В  этом  плане  книга  Леонида  Репина  один  из  примеров  пло-
 %
 дотворной  работы  комсомольского  журналиста.  Все  описываемые
им  события  —  свидетельства  участника,  и  поэтому  возникает
при  чтении  чувство  доверительности,  столь  необходимое  между
автором  и  молодым  читателем.
 Хотелось  бы  подчеркнуть,  что  материал  для  этой  книги
Л.  Репин  собрал  не  на  периферии  сегодняшних  будней,  не  в  обозе
исследований  ученых  и  испытателей,  а,  что  называется,  на  пе¬
редовых  рубежах.  Это  делает  книгу  злободневной,  а  читателю
готовит  чтение  увлекательное  и  полезное.
 Книга  Репина  рассказывает  о  людях  редких,  интересных  и
романтических  профессий.  Вместе  с  ними  читатель  совершает
увлекательные  путешествия  в  самые  разные  концы  нашей  стра¬
ны  —  в  южные  моря  и  за  Полярный  круг,  в  пустыню  и  горы,
в  лаборатории,  где  испытываются  космические  и  радиационные
скафандры.
 Жизнь  героев  книги  проходит  в  трудных,  подчас  в  суровых
условиях,  она  полна  приключений  и  требует  от  них  увлечен¬
ности,  порой  даже  самопожертвования.
 Вместе  с  первыми  советскими  акванавтами  читатель  попа¬
дает  в  подводные  дома-лаборатории,  установленные  на  дне  моря,
вместе  со  спелеологами  следует  вдоль  русла  подземных  рек,  попа¬
дает  на  высокогорный  ледник  с  гляциологами  и  даже  совершает
путешествие  на  воздушном  шаре.
 Но  не  только  в  дальние  походы  и  путешествия  по  земле  ве¬
дет  судьба  героев  книги.  На  испытательных  стендах,  в  стенах
исследовательских  лабораторий  во  время  экспериментов  проис¬
ходят  события,  требующие  от  людей,  их  участников,  полной  мо¬
билизации  всех  внутренних  сил,  выдержки  и  самообладания.  Ге¬
рои  книги  жизненны,  потому  что  они  реальные  люди,  и  все  со¬
бытия,  происходящие  с  ними,  тоже  жизненны.
 Очень  хорошо,  что  мы  привыкаем,  читая  эту  книгу,  к  мысли:
как  много  можно  успеть  в  свои  20,  25,  30  лет...
 Биталий  ИГНАТЕНКО,
лауреат  Ленинской  премии
 3

ОТ  АВТОРА
 Я  не  собирался  специально  писать  эту  книгу,
Она  получилась  сама.  За  многие  годы  работы  в  газете
мне  довелось  принять  участие  в  экспедициях,  в  раз¬
личных  экспериментах  в  качестве  испытателя.
Я  всегда  старался  быть  возможно  ближе  к  своим  ге¬
роям,  потому  что,  только  наблюдая  человека  в  деле,
находясь  рядом  с  ним,  можно  его  понять  и  правдиво
о  нем  рассказать.  А  ведь  именно  это  и  есть  одна  из
главных  задач  журналиста.
 Я  никогда  не  забывал  о  вас,  мой  читатель.  Отправ¬
ляясь  под  землю  вместе  со  спелеологами,  поднимаясь
на  воздушном  шаре  или  опускаясь  в  первые  подводные
дома,  я  всегда  помнил  о  вас.  Потому  что  если  далеко
не  каждый  может  совершить  подземное  путешествие
или  путешествие  на  воздушном  шаре,  то  журналист
это  может  сделать.  Ради  вас  и  для  вас.  Вот  почему  я
всегда  старался  смотреть  на  своих  героев  и  на  события,
участником  которых  мне  пришлось  быть,  вашими  гла¬
зами.
 В  этой  книге  собраны  очерки,  опубликованные  в
4Комсомольской  правде»  в  разные  годы.  В  них  рас¬
сказывается  о  людях,  которые,  если  так  можно  ска¬
зать,  работают  на  одной  вертикали,  соединяющей  мор¬
ские  глубины  с  заоблачными  высотами.
 На  этой  вертикали  я  встретил  много  разных  людей.
Все  они  молоды,  и  всех  объединяет  одно:  беспредель¬
ная  увлеченность  своим  делом  и  верность  ему.

спелеологи
 Сначала  все  ждали  ре¬
корда  в  другой  пещере.
А  эта  никого  не  пускала
дальше  статридцатимет-
ровой  отметки,  а  потом
вдруг  сдалась,  и  о  других
пещерах  все  позабыли  на
время  и  стали  говорить
только  о  ней.  Это  было
очень  похоже  на  предстар¬
товую  лихорадку  спортс¬
менов.
 Штурм  назначили  на
раннее  утро,  и  многим  спа¬
лось  неспокойно  от  ожида¬
ния,  пока  настанет  назна¬
ченный  час.  Я  видел,  как
по  лагерю  бродили  неясные
тени,  кто-то  покашливал,
доносились  негромкие  го¬
лоса...  Последняя  ночь  пе¬
ред  штурмом...
 Вход  в  эту  пещеру  ока¬
зался  обыкновенной  ды¬
рой,  и,  глядя  на  нее,  я  по¬
нял,  почему  спелеологи  все
пещеры  называют  исклю¬
чительно  «дырами».  Неров¬
ная,  метра  полтора  на
метр,  с  краями,  поросшими
мхом  и  папоротником,  она
виднелась  в  стороне  от  гор¬
ной  тропы  и  не  вызывала
решительно  никаких  эмо¬
ций:  можно  было  бы  прой¬
ти  рядом,  не  заметив  ее.
И  вот  надо  же,  именно  эта
«дырка»  вскружила  спе¬
леологам  головы.  Впрочем,
они,  и  только  они,  знали,
какой  суровый,  прекрас-
 5

ный  и  загадочный  мир  за  этим  невзрачным  входом.
 Я  должен  был  спускаться  четвертым.  Руководи¬
тель  нашей  группы  Геннадий  Пантюхин,  один  из  са¬
мых  опытных  спелеологов,  и  Михаил  Загидуллин
ушли  минут  на  десять  раньше  —  они  штурмовики.
Их  задача  все  время  идти  впереди.
 Откуда-то  снизу,  издалека,  так  и  хочется  ска¬
зать  —  «из  преисподней»,  донесся  голос  Пантюхина,
приказывающего  спускаться  Лене  Емельянову.  Вы¬
ждав  немного,  за  ним  должен  был  идти  я.  Все  распи¬
сали  заранее,  и  каждый  четко  себе  представлял,  что
ему  надо  делать.
 Свесив  ноги  в  дыру,  я  по-прежнему  ничего  особен¬
ного  не  ощущал:  так,  черная  дырка,  за  которой  ход
или  спуск  непонятно  какой  глубины.  Зато,  повиснув
на  тонкой  проволочной  лестнице  и  опустившись  по
ней  метра  на  три  всего,  я  увидел  то,  чего  не  видел  ни¬
когда:  я  очутился  в  огромном  колодце,  стены  которого
расходились  в  стороны  и  у  которого  не  было  дна.
Лестница  раскачивалась,  вращалась,  при  каждом  шаге
норовила  ускользнуть  из-под  ног,  и  мне  приходилось
еще  сильнее  цепляться  руками  и  ловить  ногой  ступень
за  ступенью.
 Это  был  прекрасный  колодец.  Стены  его  гладкие,
блестящие,  они  похожи  на  театральный  занавес,  об¬
ратившийся  в  камень,  застывший  длинными,  ровными
складками.  Я  подумал  тогда:  «Интересно,  что  там,  за
этим  занавесом?»
 Спускаться  оказалось  делом  нелегким.  И  только
здесь,  в  самом  низу,  ребята  сказали,  что  глубина  ко¬
лодца  сорок  метров.  В  него  свободно  можно  было  По¬
ставить  двенадцатиэтажный  дом  да  еще  избушку
осталось  бы  место  сверху  пристроить.  Когда  я  под¬
нял  голову,  то  далеко-далеко  наверху  увидел  слабый
свет  дня;  дна  он,  конечно,  не  достигал.  Сорок  метров
по  вертикали  под  землей  очень  много.
 Здесь,  в  ярко-желтом  свете  фонарей,  я  увидел  не¬
ровную  щель  и  в  ней  пролом,  ведущий  еще  глубже.
Оттуда  неслись  низкие  и  очень  глухие  голоса  тех,  кто
шел  впереди,  —  Пантюхина  и  Загидуллина.
 Когда  вся  наша  группа  собралась  на  дне  колодца,
Пантюхин  приказал  двигаться  дальше.  Первым  полез
Богдан  Поляков  —  молодой  парень,  но  уже  опытный
спелеолог,  многое  повидавший.  Богдан  невысок,
коренаст,  крепко  сложен.  Отдавая  дань  моде,  а  может,
 6

сделав  небольшую  уступку  усталости,  Богдан  отпус¬
тил  довольно  изящную  черную  бородку,  и  мы  подшу¬
чивали  над  ним  —  как  бы  он  не  лишился  ее  в  этом
узком  лазу.
 Богдан  опустил  ноги  в  расщелину,  пролез  в  нее  не¬
много,  потом  скребнул  каской  о  стену  раз-другой  и
объявил,  обращаясь  скорее  к  себе  самому:  «3-застрял,
к-кажется...»
 Он  стремился  повернуться  и  так  и  этак,  пролезть
вниз  или  вырваться  наверх,  но  щель  держала  крепко
и  не  отпускала  ни  на  сантиметр.  Пятнадцать  минут
(я  смотрел  на  часы)  Богдан  не  мог  продвинуться  ни  в
ту,  ни  в  другую  сторону.  И,  только  отдохнув,  сумел
пройти  дальше.
 Я  лег  на  спину  и  в  таком  положении  —  ногами
вперед  —  проскользнул  в  узкую  щель.  Дальше,  лежа
кверху  лицом  и  тесно  зажатый  стенами,  я  подумал  о
том,  что  какое  это,  должно  быть,  несчастье  для  спелео¬
лога  обладать  не  той,  как  они  говорят,  «калибров¬
кой».  Можно  безмерно  любить  подземелья,  обладать
необходимой  здесь  волей  и  силой  и  тем  не  менее  ли¬
шиться  доступа  к  ним.  И  все  это  только  из-за  того,  что
тело  твое  не  проходит  в  расщелины.
 Тогдашний  рекорд  страны  —  пятьсот  метров  ров¬
но  —  был  установлен  в  другой,  соседней  пещере,  и  я
видел  после  многочасового  ожидания,  как  появились
на  поверхности  те,  кто  ходил  на  штурм  и  кто  не  знал
еще,  что  они  уже  рекордсмены.  Они  были  мокрые,
грязные,  похожие  на  земляных  червей.  Больше  с*гток
пробыли  они  под  землей  —  почти  все  время  в  холод¬
ной  воде,  карабкаясь  на  каскады  по  скользким  и  мок¬
рым  каменным  стенам,  спускаясь  по  водопадам.  Да,
спелеология  —  это  действительно  подземный  альпи¬
низм.  Альпинизм  в  вечном  мраке,  альпинизм  «пойди
туда  —  не  знаю  куда»,  потому  что  никто  не  знает,  что
может  встретиться  за  поворотом  или  на  дне  колодца,
куда  не  доходит  свет  фонарей.
 Спелеологи  —  это  люди,  для  которых  течение  вре¬
мени  не  отмечается  движением  нашего  светила  по  не¬
босклону.  Для  них  утро  вовсе  не  означает  «рассвет»,
и  ночь  вовсе  не  сгущение  тьмы.  Потому  что  их  путь
лежит  в  вечном  мраке  пещер,  часто  в  таких  местах,
где  никогда  не  ступала  нога  человека.  И,  уж  конечно,
где  никогда  не  было  света.
 Зачем  они  лезут  в  пещеры?  Знаете,  очень  непросто
 7

ответить  на  этот  вопрос.  Почему  лезут  по  отвесной
скале  альпинисты,  стремясь  добраться  до  самого  пи¬
ка;  почему  человека,  надевшего  ласты  и  на  плечи  рем¬
ни  акваланга,  тянет  голубой  сурлрак  морской  глуби¬
ны  —  все  это  одно  и  то  же  чувство,  желание,  которое,
наверное,  невозможно  обозначить  кратко,  выразить
одним  словом.
 Джорджа  Меллори  спросили  как-то,  почему  ему
так  хотелось  влезть  на  Эверест.  Он  ответил:  «Потому
что  он  существует!»
 Норбер  Кастере,  основатель  спелеологии:  «Я  был
очень  поражен,  услышав  и  убедившись  сам,  что  суще¬
ствует  «вечный  мрак».  Кто-то  рядом  произнес  эти  сло¬
ва,  и  они  захватили  меня,  преследовали  всю  юность
и  продолжают  и  теперь  будить  во  мне  всегда  живой,
никогда  не  притупляющийся  магический  отклик.  Без¬
молвие,  уединение,  мрак  —  эти  слова  действуют  на
меня  как  заклинание,  непреодолимо  увлекая  под
землю».
 Как  это  похоже...  Одна  и  та  же  сила  влечет  людей
в  подводные  и  подземные  гроты  —  сила,  которую,  на¬
верное,  можно  назвать  жаждой.  Жаждой  познания?
Жаждой  приключений?  Или  жаждой  узнать  себя?
 Человек  стал  спускаться  под  землю,  влекомый  вот
этой  самой  жаждой  познания,  жаждой  проникнуть
за  порог  неизвестности,  а  потом  понял,  что  за  этим  же
порогом  лежат  ответы  на  многие  из  вопросов,  кото¬
рые  не  удавалось  найти  на  земле.  Спелеологией  стали
заниматься  ученые  —  сначала  геологи  и  гидрогеоло¬
ги,  а  позже  биологи  и  археологи.  Впрочем,  и  не  толь¬
ко  они:  спелеология  объединила  в  себе  сразу  несколь¬
ко  наук.
 И  еще.  Быть  спелеологом  и  не  быть  спортсменом  —
вещь  совершенно  невозможная.  Потому  что  только  фи¬
зически  сильным  и  выносливым  людям,  в  совершен¬
стве  владеющим  своим  телом,  людям  смелым,  реши¬
тельным  откроются  бездны,  ведущие  в  глубь  земли.
 В  этом  я  и  убедился  во  время  осенней  экспедиции
спелеологов,  когда  был  установлен  новый  всесоюзный
рекорд.  С  этого  эпизода  мы  и  начали  рассказ.
 В  той  рекордной  экспедиции  было  много  «тради¬
ционных»  спортсменов:  Мирон  Савчин  —  мастер
спорта  по  боксу,  Алик  Соколов  —  борец-перворазряд¬
ник,  Геннадий  Пантюхин  —  легкоатлет,  да  и  все
остальные  занимались  каким-нибудь  спортом.  Это  не
 8

говоря  уже  об  обычных  тренировках,  обязательных
для  спелеологов  и  очень,  кстати,  похожих  на  трени¬
ровки  альпинистов.  И  все  равно,  даже  тренированным
приходится  иногда  очень  трудно.  Помню  лицо  Савчи-
на,  когда  он  вылез  из  сорокаметрового  колодца,  куда
мы  спускались.  Это  было  лицо  человека,  который  без¬
мерно  устал  и  мечтает  только  об  одном  —  лечь  и  не
двигаться.
 — 	Ну  как?  —  спросил  я  его,  хотя  и  сам  устал  так,
что  и  говорить  сил  почти  не  осталось.
 — 	Нормально...  Но  в  конце  очень  скучно  стало...
Тяжелый  колодец.
 Это  сказал  боксер,  человек,  привыкший  к  большой,
интенсивной  нагрузке.  Я  подумал  тогда:  ну  хорошо,
эти  ребята  спортсмены,  и  то  им  трудно.  Ну  а  если
вдруг  необходимость  спуститься  под  землю  застигнет
ученого  человека,  который  привык  к  работе  в  лабора¬
тории?  Как  быть  ему?  Выход  один,  и  он  лежит  через
спорт.  А  спорт  —  это  тоже  труд.  Труд,  который  не  бу¬
дет  зряшным:  он  даст  вам  то,  что  невозможно  увидеть
в  лаборатории.  Он  откроет  мир,  который  остался  та¬
ким,  каким  был  сотни  тысяч,  миллион  лет  назад.
 Честное  слово,  стоит  помучиться,  чтобы  войти  в
этот  мир!
 ...Один  мой  приятель  сказал  о  спелеологах:  «По-
моему,  они  все  немного  сумасшедшие,  а?»  Помолчал.
Потом  добавил:  «А  может  быть,  и  нет...»  Еще  помол¬
чал.  И  закончил:  «А  может  быть,  наоборот,  —  это  мы
немного  сумасшедшие  и  не  можем  понять  нормальных
людей...»
 Это  верно.  Многие  действительно  плохо  их  пони¬
мают:  зачем  это  нужно  —  лезть  глубоко  под  землю,
продираясь  через  узкие  лазы,  где  можно  двигаться
лишь  лежа,  ногами  вперед,  с  руками,  либо  плотно  при¬
жатыми  к  телу,  либо  вытянутыми  над  головой.  Зачем
это  нужно  —  часами,  а  то  и  сутками  мокнуть  в  ковар¬
ных  подземных  водопадах,  нырять  в  подземное  озеро,
отыскивая,  куда  дальше  может  вывести  выход,  и  пре¬
одолевать  один  отвесный  колодец  за  другим.
 Люди,  которые  их  не  понимают,  говорят,  что  это
непрерывный  риск  жизнью.  Для  неподготовленного
человека,  безусловно,  риск  есть,  он  велик  даже.
Но  риск  есть  и  в  том  случае,  если  вы  садитесь  в  трам-
 9

вай,  переходите  улицу.  Другое  дело,  что  может  быть
случай.  Слепой,  жестокий,  бессмысленный.  От  этого
никто  не  может  считать  себя  застрахованным.
 Меня  удивляет  другое.  Они  мучаются  в  бездонных
подземельях,  стремясь  проникнуть  как  можно  дальше,
волоча  за  собой  мокрые,  тяжелые  мешки  с  веревка¬
ми,  лестницами,  крючьями;  потом,  пройдя  путь  до
конца,  усталые  и  истощенные,  лезут  обратно,  и  снова
снимают  свое  снаряжение,  и  тащат  его  за  собой,  и  вы¬
лезают  наверх,  нередко  спутав  не  только  время  суток,
но  даже  и  дни.  И  тут  же  ложатся  на  землю  без  сил,
у  самого  входа  в  пещеру,  и  клянут  ее  про  себя,  а  ино¬
гда  и  вслух.  И  нередко  дают  себе  слово  никогда  боль¬
ше  в  эти  дыры  не  лезть.  И  всякий  раз,  я  заметил,  в
этих  абстрактных  проклятиях  сквозит  восхищение.
Восхищение  перед  красотой  подземного  мира,  так  не¬
похожего  на  то,  что  мы  привыкли  видеть  вокруг,  пе¬
ред  тем  нескончаемым  разнообразием  препятствий,
которые  подземелья  воздвигают  перед  исследователем.
И  еще  перед  тем  —  правда,  это  уже  безотчетное  восхи¬
щение,  —  что  человек  все  это  может  пройти.  Решитель¬
но  все.
 Я  помню,  как  во  время  своей  первой  экспедиции
со  спелеологами  мы  вместе  с  Мироном  Савчиным  вы¬
лезли  из  отвесного  колодца  и  тут  же  свалились  от
усталости  на  самом  краю.  Потом  Мирон  встал,  снял
мокрый,  щедро  обмазанный  грязью  комбинезон,  во
время  спуска  ставший  лохмотьями,  подошел  ближе  и
плюнул  в  колодец.  Я  подумал  тогда,  что  у  них  такой
обычай  —  как  вылезешь,  надо  плюнуть  в  дыру,  и
спросил  Мирона  об  этом.  Он  немного  смутился:  «Да
нет,  это  я  так...  Ну,  знаешь,  вроде  как  говоришь:  не
взяла  ты  меня,  проклятая...»  Чуть  позже  в  той  же
экспедиции  я  услышал  разговор,  который  помог  мне
их  лучше  понять.
 Пещера  была  очень  тяжелой,  и  каждый  метр  ее
приходилось  брать  с  боем.  Крупные  ребята  вообще
сквозь  ее  щели  пролезть  не  могли  и,  измученные,  злые,
возвращались  обратно.  Шесть  часов  продирались  в  ней
Гена  Пантюхин  —  опытный  спелеолог  из  Симферопо¬
ля  и  свердловчанин  Миша  Загидуллин.  Вылезли  оба
в  лохмотьях.  К  ним  подошли  трое  ребят  из  Ленингра¬
да  —  им  предстояло  спуститься,  чтобы  сделать  внизу
топосъемку.  Пантюхин  с  Загидуллиным  раздевались,
а  ленинградцы,  глядя  на  них,  одевались.  Все  долго
 10

молчали.  Потом  ехидный  Пантюхин  спросил:  «Чест¬
но,  ребята,  глядя  на  нас,  вам  хочется  лезть?  Ставлю
психологический  опыт...»  Ответил  Виктор  Волков:
«Честно  —  не  очень».  Пантюхин:  «А  зачем  тогда  ле¬
зете?»  Виктор  улыбнулся:  «А  я  и  сам  не  знаю».  Сел
на  землю  и  свесил  ноги  в  дыру,  собираясь  спускаться.
 Знают  они  отлично.  Как  можно  не  знать?  Но  раз¬
ве  будешь  об  этом  говорить  человеку,  который  знает
все  не  хуже  тебя  и  который  на  твоем  месте  ответил  бы
именно  так?  Разве  будешь  описывать  сурово-пре¬
красные  подземелья  и  все  неимоверные  трудности,
преодолев  которые  чувствуешь  себя  победителем?
Об  этом  не  говорят.  Но  об  этом  и  не  забывают.  Вот  по¬
чему,  едва  расставшись  с  пещерами  и  прокляв  их,  спе¬
леологи  уже  мечтают  о  встрече  с  ними.  Год  —  до  сле¬
дующего  отпуска  или  каникул  —  они  готовятся  к  оче¬
редной  экспедиции,  подбирая  и  обновляя  снаряжение,
подлатывая  старые  комбинезоны  и  все  это  время  вспо¬
миная  те  далекие  и  прекрасные  дни,  когда  один  на
один  сражались  с  природой.
 Но  и  не  только  поэтому  манят  пещеры.  За  их  по¬
рогом  открывается  таинственный  мир  мрака,  который
может  быть  лишь  под  землей,  и  тишина,  которую  че¬
ловек  мог  услышать  лишь  в  каменном  веке,  а  теперь
разве  что  в  космосе.
 Под  землей  все  осталось  таким  или  почти  таким,
как  и  многие  сотни  тысяч  лет  назад.  Спелеологи
ощущают  это  особенно  остро.  Спускаясь  глубоко  под
землю,  они  идут  вдоль  русла,  промытого  водами  за
эти  вот  многие  сотни  тысяч  лет.  Они  идут  там,  где
никогда  прежде  не  ступала,  да  и  не  могла  ступить  но¬
га  человека.  Потому  что  первобытному  человеку,  не
вооруженному  современным  снаряжением,  было  не
под  силу  преодолеть  эти  бездонные  колодцы  и  сифоны,
скрывающие  в  глубине  своих  вод  своды  хода.  Откры¬
вая  новую  пещеру  и  спускаясь  в  ее  расщелины,  спе¬
леолог  знает,  что  до  него  здесь  никогда  никто  не  хо¬
дил.  Чувство  открывателя  —  вот  еще  одно  чувство,
которое  дарят  пещеры.
 И  еще:  пещеры  помогают  им  лучше  понять  себя,
испытать  и  закалить  свой  характер.  У  каждого  из  спе¬
леологов  есть  истории,  хранящие  воспоминания  о  кри¬
тических  минутах,  иной  раз  даже  часах,  когда  потре¬
бовалось  немалое  мужество,  чтобы  не  испугаться,  не
поддаться  отчаянию,  просто  вытерпеть,  когда  стано-
 11

вится  очень  трудно.  С  тем  же  Пантюхиным  случилась
как-то  такая  история:  он  лез  по  узкому  зигзагообраз¬
ному  ходу  и  застрял.  Попытался  освободиться  и  за¬
стрял  еще  прочнее  —  так,  что  не  мог  уже  шевельнуть
ни  рукой,  ни  ногой.  Пришли  двое  ребят  его  вытаски¬
вать  и  тоже  застряли.  Потом  ребятам  удалось  вылез¬
ти,  а  Пантюхина  еще  шесть  часов  не  могли  никак  вы¬
тащить.  И  знаете  что?  Им  очень  нравятся  такие  муче¬
ния.  Спустя  некоторое  время  они  рассказывают  о  них
даже  с  наслаждением.  Коля  Чеботарев,  председатель
секции  спелеологии  МГУ,  сказал:  «Мне  кажется,  что
главное  вовсе  не  то,  что  хочется  пролезть  как  можно
дальше,  а  то,  что  удается  все  это  выдержать».
 Мы  говорили  об  этом  в  поезде,  когда  ехали  в  оче¬
редную  экспедицию,  организованную  спелеологами
Московского  университета.  За  два  года  до  того  в  горах
Абхазии,  на  Бзыбском  хребте,  они  нашли  пещеру,  ко¬
торая  показалась  им  многообещающей.  Вход  в  нее  ле¬
жал  высоко  в  горах,  выше  зоны  леса  и  выше  альпий¬
ских  лугов,  и  только  для  того,  чтобы  подняться  к  не¬
му,  нужно  было  идти  целый  день.  Пещеру  назвали
Снежной,  потому  что  у  входа  в  нее  на  дне  глубокого
колодца  лежал  вечный  снег.  Она  не  обманула  на¬
дежд,  эта  пещера:  во  время  следующей  экспедиции
спелеологам  удалось  пройти  780  метров  по  вертикали
и  установить  новый  всесоюзный  рекорд.  Снежная  ста¬
ла  глубочайшей  пещерой  страны.  И  вот  теперь  очеред¬
ная  экспедиция.  Новые  надежды,  новые  планы...  Быть
может,  теперь  удастся  дальше  пройти...  В  прошлый  раз
дорогу  преградил  мощный  завал.  Камни  еще  можно
было  бы  разобрать,  но  двигаться  в  таком  проходе  ста¬
новилось  слишком  опасно.
 Весь  день,  пока  мы  ехали  в  поезде,  —  с  утра  и  до
позднего  вечера  —  ребята  доделывали  всякие  неболь¬
шие  дела,  которые  не  успели  закончить  в  Москве  пе¬
ред  отъездом.  Многие  из  них  только-только  получили
диплом,  у  других  едва  закончилась  сессия.  Женя
Астрахарчик  усердно  клеил  гидрокостюм  —  без  него
в  Снежную  нечего  думать  идти  —  воды  в  ней  много.
Юра  Майоров  аккуратно  выстригал  ножницами  ба¬
хрому  в  дырах  комбинезона  и  ловко  накладывал  плот¬
ные  латки.  Там,  в  лагере,  этим  уже  некогда  будет
заниматься.
 А  потом  мы  два  дня  потеряли  в  Сухуми,  ожидая
летной  погоды:  геологи  пообещали  нам  свой  верто-
 12

лет,  чтобы  забросить  поближе  к  лагерю,  и  я  видел,  как
нервничали  ребята,  потому  что  время  шло,  а  все  сиде¬
ли  без  дела.  Они  отлично  понимали,  как  нужны  там,
наверху,  где  штурм  Снежной  длится  уже  более  двух
недель.  Потом  не  вытерпели  и,  взвалив  тяжелые  рюк¬
заки,  ушли,  решив  подняться,  как  обычно,  пешком.
Так-то  надежнее.
 А  потом  в  горах  случилось  несчастье.
 Так  вышло,  что  я  стал  невольным  свидетелем  и
участником  этих  событий.
 Небо  в  тот  день  было  сплошь  затянуто  тучами,  и
долины  тоже  скрывались  под  плотной  вуалью  тума¬
на  —  казалось,  что  лагерь  разбит  на  маленьком  не¬
обитаемом  острове  —  даже  гор  вокруг  не  было  видно.
И  непрерывный  дождь.  Спелеологи,  отдыхающие  пос¬
ле  работы  внизу,  сидели  под  полиэтиленовым  тентом
и,  обжигаясь,  пили  горячий  чай.  Большое  удоволь¬
ствие  —  чай  в  такую  погоду.
 Потом  Саша  Муранов  повел  меня  к  пещере  —  надо
же  было  на  нее  хотя  бы  посмотреть.  Идти  довольно  да¬
леко  —  минут  двадцать,  все  время  поднимаясь  в  гору.
Ближе  лагерь  нельзя  было  разбить  —  только  здесь
можно  добыть  дрова  и  воду.  Под  нашими  ногами  все
было  скользким:  и  камни,  ставшие  от  дождя  однооб¬
разно  черными,  и  раскисшая  земля,  и  трава,  поник¬
шая  под  тяжестью  влаги.  Муранов  был  одним  из  самых
свежих  в  тот  день,  потому  что  прошло  более  суток,  как
он  вылез  наверх.  Девять  часов  длитсД  подъем  от  самой
нижней  точки  пещеры,  а  если  идти  вниз  с  грузом,  да¬
же  и  по  навешенным  уже  веревкам  и  лестницам,  надо
потратить  целые  сутки.
 Вход  в  Снежную  оказался  монументальным,  вну¬
шительным.  Обнаженные  скалы  раздвинулись  и  от¬
крыли  огромный  колодец,  на  дне  которого  лежал  ста¬
рый  снег.  Там,  от  снега,  и  начинался  узкий  ход  в  глу¬
бины  земли.  Сколько  десятков  тысячелетий  точила  во¬
да  этот  ход...
 Муранов  надел  каску  с  прожектором,  обвязался
веревкой  и  перелез  через  край.  Я  опустил  голову,  что¬
бы  поставить  на  аппарате  нужную  выдержку,  а  когда
вновь  посмотрел  на  Муранова,  его  уже  не  было.  Толь¬
ко  с  огромной  скоростью  раскручивалась  лежащая  на
земле  веревка.  Через  несколько  жутких  мгновений
снизу  раздался  глухой  удар...  Я  не  мог  поверить  в  то,
что  случилось,  стал  звать  его,  но  было  тихо.  Тридцать
 13

пять  метров  до  дна...  Срываясь  и  падая,  я  бежал  в  ла¬
герь  за  помощью  и  все  время  непрерывно  кричал,  но
горы  и  дождь  заглушали  мой  голос.  Ребята  услышали
меня  лишь  тогда,  когда  я  подбежал  к  самым  палаткам.
 И  снова  вверх,  к  Снежной,  в  полном  молчании,  по¬
тому  что  все  думали  в  эти  минуты  лишь  об  одном:  что
там  с  Сашей...
 Первым  в  пропасть  спустился  Женя  Цыбиков.  Он
обвязался  веревкой  и,  быстро  перебирая  ногами  и  от¬
талкиваясь  от  вертикальной  стены  с  ловкостью  опыт¬
ного  скалолаза,  скрылся  внизу.  Тут  же  за  ним  пошел
Женя  Кудрявцев,  потом  Миша  Загидуллин.  Кто-то  из
них  крикнул  с  самого  низа:  «Жив!»  Трудно  было  по¬
верить,  что,  упав  с  такой  высоты,  человек  может
остаться  живым...  Но  большинство  спелеологов  вели
себя  так,  как  будто  и  не  сомневались,  что  может  быть
что-то  иное...
 Около  двух  часов  мы  поднимали  их  —  всех  четве¬
рых.  Четыре  веревки,  каждую  тянуло  шесть  человек.
Дождь  не  утихал  ни  на  минуту,  промокшие  веревки,
обмазанные  землей,  вырывались,  выскальзывали  из
рук,  то  и  дело  их  заклинивало  в  камнях,  и  тогда  при¬
ходилось  их  плавно  и  легко  выдавать.  А  в  это  время
Виталий  Шиманов  и  вместе  с  ним  еще  кто-то  спешно
мастерили  носилки,  Муся  Григорян  и  Галя  Ивутина
под  нависшей  скалой  готовили  медикаменты,  грели
воду.  И  все  молчали.  Только  снизу  неслись  голоса  ре¬
бят,  которые  кричали  нам,  когда  выбирать  веревки,  а
когда  подъем  задержать.
 Муранов  висел  на  веревке  безжизненно,  неподвиж¬
но,  и  голова  его  в  каске  без  сил  упала  на  грудь.  Но  он
был  жив.  Иногда  он  раскрывал  губы  и  что-то  неслыш¬
но  шептал...  Потом  вылез  Цыбиков,  обнаженный  до
пояса,  весь  мокрый,  с  блестящим  от  дождя  и  пота  тор¬
сом.  За  ним  с  ловкостью  кошки  выбрался  Загидуллин,
потом  Кудрявцев.  Все  склонились  над  Сашей...
 Мы  долго  и  осторожно  несли  его  по  горным  скло¬
нам,  по  которым  и  без  носилок  идти  было  трудно.
Часто  мы  падали,  иногда  сразу  двое,  но  носилки  ухит¬
рялись  нести  без  толчков  —  плавно  и  бережно.  А  в  ла¬
гере,  оценив  обстановку  и  трезво  понимая,  что  меди¬
цинской  помощи  ждать  неоткуда,  кроме  как  из  селе¬
ния,  Михаил  Зверев,  начальник  экспедиции,  сказал:
«Надо  идти  вниз  за  врачом.  Кто  пойдет?»  Женя  Куд¬
рявцев,  и  Женя  Цыбиков,  и  другие  ребята  вызвались
 14

бежать  за  врачом.  Они  очень  устали,  устали  так,  что
в  иной  ситуации,  наверное,  без  сил  лежали  бы,  но  те¬
перь  ни  единой  секунды  не  колебались.
 Двое  сразу  же  вышли  за  врачом.  Потом  пошли
вниз  и  мы.  Нас  вел  спелеолог  Саша  Керимов.  Без  Са¬
ши  мы  просто  не  нашли  бы  тропы  к  селению.  Наша
задача  —  как  можно  быстрее  добраться  до  Сухуми  и
добыть  вертолет.  Идти  до  селения  много  часов,  а  нести
Муранова  далеко  просто  нельзя.  Ему  нужен  покой.
 Мы  спускались  почти  восемь  часов.  И  только  глу¬
бокой  ночью  недалеко  от  дороги,  что  вела  к  селению,
мы  увидели  свет  фонарей.  Это  поднимались  ребята,
которые  ушли  раньше  нас.  С  ними  были  врач,  фельд¬
шер  и  колхозник  из  Дурипши  Заабед  Кух-оглы  с  ло¬
шадьми.  Лошадей,  правда,  пришлось  вскоре  оста¬
вить  —  они  не  могли  идти  по  такой  крутой  каменис¬
той  тропе.  Среди  ночи,  едва  прослышав  о  несчастье,
эти  люди  поднялись  и  пошли  далеко  в  горы,  чтобы  по¬
мочь  человеку.  Всю  ночь  фактически  без  дороги  и  без
тропы  шли  вверх  врач  Шота  Зухба  и  его  друг  —
фельдшер  Отари  Табелая.  Придя  в  лагерь,  они  сдела¬
ли  Саше  инъекцию  глюкозы,  ввели  кордиамин,  сдела¬
ли  противостолбнячный  укол.  Чудо,  но  ни  одного  пе¬
релома  они  не  обнаружили.  Сашу  осторожно  перело¬
жили  с  носилок  на  бурку.  Потом  Шота,  радостный  от
того,  что  все  обошлось  как  нельзя  лучше,  говорил  мне:
«Послушай,  я  ему  сделал  все,  кроме  рентгена!  Честное
слово,  в  Москве  лучше  не  сделали  бы!»  Всю  эту  труд¬
ную  дорогу  наверх  Шота  бережно  нес  молоко  —  напо¬
ить  Сашу.  На  другой  день,  узнав  о  беде,  с  альпийских
лугов  поднялись  пастухи  и  тоже  принесли  молока.
 А  в  это  время  мы  сидели  в  Сухумском  аэропорту
и,  глядя  на  далекие  горы,  сплошь  покрытые  облаками,
ждали  погоды.  Вертолет  был  —  начальник  аэропорта
Родион  Таркил,  как  только  узнал  о  беде,  тут  же  отдал
приказ  летчикам,  да  и  сами  летчики  готовы  были  ле¬
теть  в  ту  же  секунду,  а  теперь  сидели  в  порту  с  нами  и
не  уходили,  хотя  рабочий  день  их  давно  кончился.  Ма¬
шина  была,  летчики  были,  приказ  был,  не  было  только
погоды.  Командир  вертолета  Виктор  Михайлович
Белянин  и  второй  пилот  Борис  Глущенко  давно  лета¬
ют  в  горах  и  знают,  наверное,  каждую  долину  и  каж¬
дую  вершину,  лишь  они  одни  могут  найти,  где  разби¬
ли  свой  лагерь  спелеологи,  но  и  они  сейчас  были  бес¬
сильны.  Оставалось  только  одно:  ждать.
 15

А  дальше  было  так:  утром  следующего  дня,  узнав,
что  прогноз  остается  неутешительным,  Белянин  и  Глу¬
щенко  вылетели.  Эти  треклятые  облака  могли  держать¬
ся  еще  день,  и  два,  и  три,  и  неделю...  Вылетели  факти¬
чески  без  разрешения.
 Спелеологи  рассказали,  что  было  потом.  Они  слы¬
шали,  как  вертолет  около  часа  кружил  над  одним  мес¬
том,  над  палатками,  выжидая,  когда  хотя  бы  немного
рассеются  тучи.  И  все  в  лагере  с  напряжением  ждали,
что  будет  дальше.  Иногда  им  казалось,  что  вертолет
уходит,  и  тогда  они  ощущали  внезапный  прилив
беспомощности,  иногда  видели,  как  машина  почти  са¬
дится,  и  тогда  замирали  в  радостном  ожидании,  не
веря  себе.  Время  шло,  а  облака  по-прежнему  текли
плотной,  ленивой  массой.  Потом  вдруг  в  облаках
образовался  разрыв-пятачок  размером  с  машину,
не  более,  —  ив  это  оконце  тут  же  проваливается
вертолет  и  плавно  садится.  Оконце  сразу  же  затя¬
нулось...
 На  диспетчерском  пункте  аэродрома  с  волнением
ждали,  когда  Белянин  снова  выйдет  на  связь,  потому
что  о  теперешнем  состоянии  Саши  никто  в  городе  не
знал  ничего.  Первое,  что  сказал  Белянин,  было:
«На  борту  тяжелобольной,  прошу  санитарную  машину
подать  к  трапу».  Машина  уже  ждала.  Потом  сквозь
треск  помех  снова  голос  Белянина:  «Он  в  сознании,
начал  разговаривать  помаленьку...»  В  больнице  его
тоже  ждали.
 ...Мне  и  сейчас  кажется,  что  Саша  чудом  остался
жив.  Тридцать  пять  метров  —  высота  двенадцати¬
этажного  дома...  Спас  его  снег.  На  дне  колодца,  куда
он  упал,  лежал  старый,  плотный  снег.  Но  все  равно
удивительный  случай  —  ни  одного  перелома  даже.
Опытный  спелеолог  из  московской  городской  секции
Александр  Ефремов  говорил  мне:  «Это  не  чудо.  Спе¬
леолог,  в  общем,  всегда  подготовлен  к  такому  случаю.
Сорвешься  —  летишь,  а  сам  уже  морально  сопротив¬
ляешься...»  Это  очень  похоже  на  то,  что  мне  расска¬
зывал  потом,  уже  в  больнице,  Саша  Муранов.  Позже
эту  же  мысль  я  нашел  в  книге  всемирно  известного
спелеолога  Мишеля  Сифра:  «И  чем  больше  я  размыш¬
ляю,  тем  яснее  мне  представляется,  что  выжил  я  в  той
предельно  враждебной  среде  лишь  потому,  что  по-на¬
стоящему  хотел  жить  и  не  допускал  даже  мысли  о  воз¬
можности  поражения».
 16

Каждую  минуту  с  той  самой  поры,  как  случилось
несчастье,  с  Сашей  были  друзья  —  знакомые  и  незна¬
комые  люди,  пришедшие  по  неписаному  закону  гор,
по  первому  зову  на  помощь.
 Поправлялся  Саша  быстро.  Чувствовал  себя  хоро¬
шо,  и  врачи  обещали  его  дней  через  десять  выписать
из  больницы.
 Работы  в  экспедиции  из-за  несчастного  случая  при¬
шлось  тут  же  свернуть.  Спелеологи  успели  только
пройти  до  прошлогодней  рекордной  отметки  —
780  метров  по  вертикали.  Но  и  это  большой  успех.
Впервые  в  нашей  стране  был  поставлен  базовый  ла¬
герь  на  глубине  750  метров,  в  нем  жило  несколько
групп  по  три  человека.  Группа  свердловчан,  группа
томичей  и  московская  группа.  Шестеро  из  них  работа¬
ли  под  землей,  не  выходя  на  поверхность,  семь  суток.
Но  самое  главное  и  самый  важный  успех  —  базовый
лагерь.  Он  создает  большие  удобства  в  исследовании
пещеры,  позволяет  сделать  тщательную  топосъемку,
дает  возможность  спелеологам  отдыхать  после  работы.
 Прощаясь,  я  сказал  Саше:  «Ну  вот...  Теперь,  на¬
верное,  о  пещерах  долго  не  сможешь  думать...»  Он  от¬
ветил:  «Ну  почему...»  Помолчал  и  сказал:  «Там  вид¬
но  будет...»  И  я  сразу  вспомнил,  что  мне  рассказывал
Виталий  Шиманов,  который  как-то  тоже  упал  в  коло¬
дец  и  летел  метров  семь:  «Я  тогда  год  не  мог  о  пеще¬
рах  думать...»  Я  спросил:  «А  теперь?»  —  «А  те¬
перь  —  сами  видите...»
 ОТКРЫЛАСЬ  БЕЗДНА!
 Только  потом  я  понял,  что  чудом  нашел  их.  Когда
мы  расставались  в  Москве,  договорились,  что  я  вылечу
сразу  же,  как  получу  телеграмму.  Я  так  и  сделал,  но
самолет  задержали,  в  Сочи  я  прилетел  слишком  позд¬
но,  переночевал  на  лавочке  в  аэропорту,  а  рано  утром,
с  первым  автобусом,  выехал  в  Хосту.  Там  снова  замин¬
ка:  мне  ехать  дальше,  в  горы,  а  автобуса  нет  и  нет...
В  конце  концов  я  плюнул  на  все  и  уехал  на  попутном
ГАЗе.  Короче,  я  опоздал  часов  на  двенадцать.
 Конечно,  в  условленном  месте  меня  никто  уже  не
ждал.
 Это  было  последнее  селение  —  дальше  шли  горы,
и  дорога  кончалась  здесь,  так  что  идти  можно  было
лишь  по  тропе.  В  Москве  мне  объяснили,  что  если  ид-
 2  Л.  Репин
 17

ти  часа  три  по  этой  тропе,  никуда  не  сворачивая,  то
она  выведет  прямо  на  спелеолагерь.
 Я  шел,  поднимаясь  по  склонам,  спускаясь  и  вновь
поднимаясь,  останавливался  часто  и  в  раздумье  стоял,
встречая  другие  тропы,  и  шел  дальше,  вполне  отчет¬
ливо  понимая,  что  никакой  гарантии,  что  я  приду  ту¬
да,  куда  нужно,  уже  не  осталось.
 Могучие  буки  скрестили  ветви  высоко  над  моей
головой,  свет  заходящего  солнца  терялся  в  них,  и
здесь,  в  подлеске,  стало  сумрачно,  зябко.  А  потом,
когда  солнце  опустилось  за  горы,  сделалось  сразу
темно.
 Я  проклинал  себя  за  легкомыслие  —  за  то,  что  от¬
правился  в  горы  один,  по  незнакомой  дороге,  за  то,
что  не  взял  с  собой  фонаря.  И  вот  теперь  за  все  это  на¬
до  расплачиваться...
 Тропа  растворилась  во  тьме,  и  я,  боясь  ее  вконец
потерять,  то  и  дело  опускался  на  колени  и  ощупывал
землю  руками.  Трава  на  тропе  не  росла,  и  это  помога¬
ло  мне  не  сбиться  с  дороги.  И  все-таки  я  продвигался.
 Я  уже  подумывал  лечь  под  деревом  и  дождаться
утра,  как  вдруг  увидел  перед  собой,  в  низинке,  огни.
Они  двигались,  плавно  перескакивая  с  места  на  место,
замирали,  выхватывая  деревья,  цветные  палатки,  и  я
понял,  что  передо  мной  спелеолагерь.
 Все  удивились,  конечно,  как  я  не  сбился  с  дороги  в
такую-то  темень,  но,  если  говорить  откровенно,  я  уди¬
вился  больше  их.
 Эта  экспедиция  готовилась  долго  и  тщательно.
Около  шестидесяти  ведущих  советских  спелеологов  из
пятнадцати  городов,  а  также  спелеологи  из  Болгарии
собрались  штурмовать  самую  глубокую  карстовую  пе¬
щеру  на  территории  нашей  страны.
 Ровно  за  десять  лет  до  того,  почти  день  в  день,  со¬
стоялась  первая  экспедиция  советских  спелеологов  в
одну  из  крымских  пещер.  Сто  шестьдесят  метров  про¬
шли  тогда  вглубь  молодые  исследователи,  и  это  было
их  первым  рекордом,  а  день  его  установления  стал
днем  рождения  советской  школы  спелеологии.  Наша
экспедиция  как  раз  и  посвящалась  этому  первому
юбилею.
 Незадолго  до  начала  штурма  мы  с  Владимиром
Илюхиным,  руководителем  экспедиции,  председателем
Всесоюзной  секции  спелеологов,  сидели,  прислонив¬
шись  спинами  к  могучему  стволу  старого  бука,  чья
 18

крона  растворялась  в  аспидной  черноте  горной  ночи.
Мы  давно  с  ним  не  виделись  и  потому  говорили,  ка¬
жется,  обо  всем,  вспоминали  общих  знакомых,  преды¬
дущие  экспедиции,  а  потом,  как  водится,  разговор  пе¬
рекинулся  на  то,  что  в  тот  момент  нас  волновало
больше  всего,  —  скоро  штурм.  Илюхин  стал  рассказы¬
вать  о  главных  задачах  нынешней  экспедиции,  гово¬
рил,  что  рекорд  —  это,  конечно,  хорошо,  но  главное  —
совершенно  другое.  Главное  —  изучение  динамики  дви¬
жения  подземных  вод  в  этом  карстовом  районе.  Дело
в  том,  что  в  нескольких  близлежащих  курортных  горо¬
дах,  несмотря  на  то,  что  величина  годовых  осадков  до¬
статочно  велика  —  приблизительно  в  три  раза  боль¬
ше,  чем,  скажем,  в  Москве,  все-таки  ощущается  острый
недостаток  пресной  воды.  Вот  это  и  стало  задачей
экспедиции  —  пройти  вместе  с  водой  по  ее  подземному
пути,  попросту  говоря,  посмотреть,  куда  она  пропадает.
Вполне  возможно,  что  эта  работа  поможет  решить
проблему  водного  голода  в  данном  районе.  Во  всяком
случае,  Илюхин  очень  на  это  надеялся.  Ну  и,  конечно,
рекорд...  Было  бы  очень  неплохо,  если  бы  попутно  уда¬
лось  его  обновить...
 Во  главе  штурмовой  группы,  куда  вошел  и  я,  по¬
ставили  Геннадия  Пантюхина  —  одного  из  самых
опытных  спелеологов.  Мы  преодолели  огромный  соро¬
каметровый  колодец  с  абсолютно  отвесными  стенами,
прошли  немного  вглубь,  а  потом  по  одному  стали  от¬
сеиваться:  пещера  расставила  сита,  калибр  которых
становился  все  уже  и  уже.  Вдвоем  с  Михаилом  Заги-
дуллиным  Пантюхин  дошел  до  глубины  около
180  метров,  поднялся  наверх,  уже  обессиленный,  и
сказал:  «Там  дальше  такая  щель,  что  если  бы  я  смог
в  нее  залезть,  то  и  не  знаю  —  смог  ли  бы  обратно  вы¬
лезти...»
 После  нас  в  пещеру  пошла  ленинградская  груп¬
па  —  спелеологи  как  на  подбор,  стройные,  гибкие.
Неожиданно  для  всех  они,  как  тут  говорят,  «сделали»
еще  метров  50—60.  Потом  был  новый  штурм  —  и  пе¬
щера  отдала  еще  около  семидесяти  метров.  Ее  общая
глубина  равнялась  теперь  тремстам  с  лишним  метрам.
Результат  по  такому  классу  пещер  высокий,  и  ее
стали  называть  «подающей  надежды».
 Я  видел,  как  рвался  в  нее  и  просился  на  новый
штурм  Пантюхин.  Буквально  выпросил  он  у  руководи¬
теля  экспедиции  несколько  человек  и  вышел.  А  в  это
 2*
 19

время  уже  зрел  новый  рекорд  —  в  другой  пещере.
Пантюхин,  конечно,  не  знал  об  этом.  Вместе  с  пятью
товарищами  он  продирался  все  дальше  и  дальше  и  му¬
чился,  обливаясь  потом,  стараясь  пройти  туда,  где  еще
никто  не  ходил.
 «А  ту  пещеру  я  им  нашла.  Шла  как-то  по  медвежь¬
ей  тропе  и  увидела.  Я  подумала  тогда:  пусть  она
будет  самой  дальней  и  самой  глубокой»,  —  рассказы¬
вала  жена  лесника  Таисия  Федоровна  Назарова.
 Эту  пещеру  так  и  назвали  —  Назаровской.  Таисия
Федоровна  за  свою  находку  получила  кое-какую  пре¬
мию  и  с  пользой  ее  употребила  в  хозяйстве,  а  спелео¬
логи  получили  новую  возможность  испытать  свои
комбинезоны  на  прочность.
 Назаровская  оказалась  строптивой:  за  гигантским,
величественным  входом  прятались  узкие  лазы  и  вер¬
тикальные  каскады,  по  которым  стекала  подземная
река.  Река  эта  была,  в  общем,  не  столь  уж  и  велика,
но  вливалась  в  мощный  сифон  —  естественное  озерцо,
в  которое  нырял  ход.  Этот  сифон  стал  у  спелеологов
притчей:  семь  лет,  как  открыли  пещеру,  и  ни  разу  ни¬
кому  не  удавалось  его  пройти.  Многие  уже  смирились
с  мыслью,  что  Назаровская  на  этом  сифоне  так  и  кон¬
чается.  И  на  том  спасибо  Таисии  Федоровне  —  глу¬
бокие  пещеры  не  так  уж  часто  встречаются.
 И  вдруг  событие  —  вскрылся  сифон!
 В  то  утро  я  проснулся  очень  рано  и  сразу  почув¬
ствовал  в  лагере  лихорадочное  возбуждение.  Оказы¬
вается,  ночью  вернулись  две  группы  —  одна  из  Наза¬
ровской,  другая  из  той,  куда  спускался  и  я  с  Пантюхи¬
ным.  В  Назаровскую  ходили  красноярские  спелеологи.
Они  дошли  до  сифона  и,  не  веря  самим  себе,  обнару¬
жили  чуть  приоткрытый  сифон:  между  поверхностью
воды  и  каменным  сводом  открылся  узкий  просвет  —
сантиметров  в  десять,  не  более.  Но  для  спелеологов  и
это  удача  редчайшая.  Красноярцы  преодолели  сифон
и  дошли  до  глубины  почти  400  метров  —  дальше  же
идти  они  не  могли,  потому  что  кончилось  снаряжение.
 А  в  «нашей»  пещере  наткнулись  вдруг  на  широчен¬
ный  колодец,  который  вел  неизвестно  куда,  но  ясно,
что  в  глубину.  А  это  как  раз  и  есть  то,  о  чем  можно
только  мечтать:  отвесный  спуск  хоть  и  тяжел,  зато
сразу  дает  многие  метры  глубинного  хода.  Я  подумал
тогда,  что  спелеологи  действительно  те  же  альпи¬
нисты,  только  со  знаком  минус,  потому  что  лезут
 20

они  не  вверх,  а  под  землю  и  покоряют  не  вершины,  а
пропасти.
 Итак,  впервые  за  семь  лет  удалось  пройти  за  си¬
фон.  Ясно,  что  в  Назаровской  нужно  было  двигаться
дальше.  Но,  с  другой  стороны,  и  «наша»  пещера  впол¬
не  могла  дать  метров  четыреста.
 За  завтраком  я  наблюдал  за  Владимиром  Илюхи¬
ным  —  руководителем  экспедиции:  он  сидел  один  в
стороне  и  в  который  уж  раз  загибал  пальцы  на  обеих
руках  —  считал  свежих  людей,  которых  можно  было
бы  послать  на  штурм.  А  свежих  людей  не  хватало  —
все  измотались,  потому  что  спускались  в  труднейшие
пещеры  по  множеству  раз.  Надо  же  было,  чтобы  этот
проклятый  сифон  вскрылся  всего  за  два  дня  до  оконча¬
ния  экспедиции!
 Кто-то  из  спелеологов  толкнул  меня  в  бок:  «Видел,
как  кандидат  наук  считает  на  пальцах?»  —  и  пока¬
зал  глазами  на  Илюхина.  Тот  был  непроницаем.  В  са¬
мом  деле,  на  два  штурма  людей  очень  трудно  набрать...
 А  Пантюхин,  сидевший  как  раз  напротив  меня  —
столом  нам  служил  огромный  ствол  старого  бука,  —
ел  очень  поспешно  и  нервно.  Потом  вдруг  бросил
ложку:  «Не  могу  больше  есть...  Не  идет  что-то...»  —
и  пошел  к  Илюхину  проситься  на  штурм.  Илюхин  его
не  пускал  по  той  же  причине:  и  сам  Геннадий,  и
все,  кого  он  хотел  взять  с  собой,  почти  не  отдыхали  со
времени  последнего  спуска.  Но  делать  было  нечего,  и
Илюхин  дал  разрешение.  Пантюхин  сразу  кинулся  за
снаряжением.  А  Илюхин,  раздумывая,  сказал  словно
бы  про  себя:  «Не  пойти  ли  и  мне  в  эту  «нашу»  пеще¬
ру?»  И  тут  же  раздался  веселый  голос  руководителя
спасотряда  Саши  Назарова:  «Валяйте,  товарищ  Илю¬
хин!  Доставите  нам  массу  удовольствия!»  И  все  рас¬
смеялись,  потому  что  калибр  этой  пещеры  не  для  та¬
ких  здоровяков,  как  Илюхин.
 Прошел  день,  настал  вечер,  приближалась  ночь.
Пантюхин  не  возвращался.  Мы  спали  в  одной  палатке
с  Илюхиным,  и  я  слышал,  как  он  всю  ночь  беспокой¬
но  ворочался,  приподнимался,  вглядываясь  в  лесную
темноту,  надеясь  увидеть  фонари  вернувшейся  груп¬
пы.  А  Пантюхин  не  возвращался.
 Он  пришел  в  лагерь  уже  в  пять  утра,  измученный,
мокрый  до  нитки.  И  на  лице  его  была  маска  из  глины.
Подошел  кто-то  из  ребят  и  сказал:  «Эх,  Пантюхин,
видела  бы  сейчас  тебя  твоя  мама».
 21

Он  сел  рядом  с  нашей  палаткой  и  рассказал,  что
группе  удалось  пройти  еще  сорок  два  метра  по  глуби¬
не.  Они  преодолели  несколько  неглубоких  колодцев,  в
которых  хлестала  вода,  и  шли  до  тех  пор,  пока  у  них
оставались  веревки  и  лестницы.  Потом  Пантюхин
рискнул  и,  оставив  всех,  пошел  дальше  один.  Он  шел
по  галерее  сколько  мог,  а  потом  увидел  перед  собой
гигантский  колодец.  Его  диаметр  был  метров  под  три¬
дцать,  не  менее,  а  глубина  бог  знает  какая:  луч  фона¬
ря  растворялся  во  тьме,  не  в  силах  достать  дно,  а  звук
упавших  камней  доносился  откуда-то  издалека.  Боль¬
ше  всего  на  свете  Пантюхин  хотел  в  ту  минуту,  чтобы
у  него  оказались  лестницы,  но  чуда  не  произошло,  и
ему  пришлось  возвращаться.
 В  Назаровскую  пошли  красноярцы  и  несколько  че¬
ловек  из  других  городов.  Среди  них  был  Илюхин.
Контрольный  срок  возвращения  группы  истекал  через
сутки,  и,  если  бы  они  не  успели  вернуться  вовремя,
на  помощь  бы  вышел  отряд  спасателей.
 Поздним  вечером  я  вместе  с  двумя  спелеологами
пошел  к  Назаровской,  чтобы  помочь  группе  поднять
снаряжение.  Мы  шли  среди  полной  темноты  по  тропе,
которую  и  днем-то  не  везде  было  видно,  перебираясь
через  стволы  упавших  буков,  достигавших  двух  метров
в  диаметре,  немного  поблуждали  и  через  час  добра¬
лись  до  входа  в  Назаровскую.  Мы  разожгли  костер,
вскипятили  чай  для  ребят  и  стали  их  ждать.
 Среди  ночи  мы  два  раза  спускались  к  входу,  кри¬
чали,  надеясь  услышать  ответ,  но  под  землей  было
тихо.  Под  утро  мои  спутники  все  же  заснули  —  пря¬
мо  на  земле,  подле  жарких  углей  от  костра,  а  я  снова
спустился  к  пещере.
 Вход  в  нее  был  прекрасен:  огромная  арка  из  мас¬
сивных  глыб,  упирающаяся  одним  концом  в  гладкую
вертикальную  стену  высотой  метров  тридцать.  Сверху
над  входом  нависли  ветви  старых  деревьев,  одно  из  ко¬
торых,  не  выдержав  собственной  тяжести,  рухнуло  и
теперь  упиралось  одним  концом  мощного  ствола  в
вертикальную  стену.  Я  спустился  по  лестнице  вниз,
прошел  немного,  позвал,  прислушался  и  снова  поднял¬
ся.  И  вдруг  услыхал  голоса.  Они  донеслись  слабо,  и
невозможно  было  понять  их  направление.  Я  разбудил
спавших  товарищей,  и  мы  вместе  кинулись  к  входу.
Но  там  по-прежнему  тихо.  Мы  хотели  уже  возвра¬
щаться,  решив,  что  мне  показалось,  но  тут  голоса
 22

раздались  снова  —  и  мы  поняли,  что  идут  спелео¬
логи.
 ...Это  было  очень  странное  зрелище:  где-то  дале¬
ко  под  нами,  там,  где  еле-еле  пробивался  свет,  плавно
покачиваясь,  ползли  белые  каски.  Людей  не  было
видно  —  их  поглощала  тьма,  и  потому  каски  напоми¬
нали  каких-то  странных  существ,  ползущих  неровной
вереницей  к  поверхности...
 Первым  вылез  Володя  Ляшков.  Он  поднялся  по
лестнице  и,  вконец  обессиленный,  сел  тут  же,  на  кам¬
ни.  Он  был  мокр,  как  если  бы  вышел  из-под  воды,  гря¬
зен,  как  если  бы  век  прожил  под  землей.  У  него  были
синие  губы,  безмерно  усталый  взгляд  и  руки  с  белыми
ладонями  и  глубокими  морщинами  —  от  долгого  пре¬
бывания  в  воде.  Я  спросил  его:  «Сколько  прошли?»
Он  ответил:  «450  наверняка...  Может  быть,  боль¬
ше...»  Точно  сейчас  сказать  было  трудно  —  надо  еще
обработать  все  данные  измерений.  Но  и  так  уже  ясно:
есть  новый  рекорд  страны.  И  есть  результат  —  очень
высокий.
 Потом  вылез  на  свет  Петр  Киряков  —  тоже  весь
синий,  —  достал  негнущимися  пальцами  флягу,  от¬
винтил  пробку,  добыл  сигареты,  спички  и  вместе  с
Ляшковым  их  раскурил.  Мы  помогли  спелеологам
поднять  снаряжение  —  несколько  очень  тяжелых  мок¬
рых  мешков  с  лестницами,  веревками  и  крючьями,  я
все  почему-то  не  видел  Илюхина.  Потом  вдруг  подхо¬
дит  ко  мне  совершенно  незнакомый  человек  и  говорит,
еле  ворочая  языком,  но  сравнительно  бодро:  «Привет.
Вот  это  дыра!»  И  я,  к  своему  удивлению,  узнаю  Илю¬
хина.  Он  осунулся,  посерел,  лицо  за  эти  сутки  с  лиш¬
ним  заросло  да  еще  замазалось  глиной.  Честное  сло¬
во,  его  было  трудно  узнать.
 Мы  поднялись  к  костру,  и  спелеологи  стали  сни¬
мать  комбинезоны,  подставляя  застывшее  тело  по¬
ближе  к  огню.  Едва  сели,  тут  же  уснули.  Тридцать
два  часа  они  продирались  в  пещере  —  иной  раз  более
чем  по  шею  в  воде,  —  и  греться  им  там  было  негде.
Они  все  безмерно  устали,  и  мне  очень  не  хотелось  их
тут  же  допрашивать,  но  деваться  было  некуда  —  на¬
завтра  утром  все  разъезжались.
 Илюхин:  «Шкуродер  такой  нам  попался...»  «Шку¬
родером»  они  называют  такой  ход,  пройти  через  ко¬
торый  можно  только  раздевшись,  и  то  обдирая  о  кам¬
ни  тело.
 23

Борис  Гутов:  «Ты  уж  молчи  о  шкуродере».  Повер¬
нулся  ко  мне:  «Я  и  то  застревал  в  нем,  как  гвоздь  в
доске.  Застрянешь,  пошаришь  ногой  опору,  выдох¬
нешь  —  и  дальше  пролезешь.  А  Илюхин  знаешь  как
продирался?  Он  буквально  просачивался  по  миллимет¬
ру.  Он  как  амеба  перетекал  из  одной  своей  клетки  в
другую».
 Юрий  Ковалев:  «Когда  последний  раз  ели?  Я  не
помню  точно.  Часов  двенадцать  назад».
 Владимир  Ляшков:  «До  такого  места  дошли...
Не  то  до  подземного  озера,  не  то  до  большого  сифо¬
на  —  понять  трудно.  Привязали  к  веревке  молоток,
спустили  в  воду.  В  веревке  было  пять  метров,  дна  не
достали...»
 Чтобы  двигаться  дальше,  нужна  лодка.  О  рекор¬
де  никто  из  них  не  говорил.  Все  мечтали  только  лишь
об  одном  —  поесть  и  лечь  спать.
 ...Когда  я  уезжал,  один  из  спелеологов  сказал:
«Да,  такое  адское  переохлаждение  могли  выдержать
только  эти  ребята  из  Красноярска...»
 Не  знаю,  так  ли  это.  Возможно.  Знаю  только,  что
работа,  которую  они  проделали,  невероятно  трудна.
И  еще,  сидя  в  грузовике,  который  увозил  меня  из  бли¬
жайшей  деревни,  я  вспомнил  Пантюхина.  Он  стоял  ко
мне  спиной  и  говорил  кому-то:  «На  Ноябрьские  празд¬
ники  сюда  точно  приеду.  Полезу  в  свою  дыру.  Этот
колодец  точно  пройду».
 ПРОЩАЙ  —  И  ДО  ВСТРЕЧИ!
 У  меня  в  ушах  и  сейчас  еще  стоит  отвратительный
скрежещущий  звук,  который  издавала  каска,  цепля¬
ясь  за  стены  пещеры.  Ход  был  столь  узок,  что  каска
иной  раз  даже  застревала  в  расщелине,  и  возвращать
ее  на  голову  приходилось,  сильно  потянув  подбород¬
ком  за  ремешок  или  даже  прихлопнув  сверху  ладонью.
Сам  ход  был  не  слишком  трудный,  но  узкий  неимовер¬
но  и  изматывал  бесконечными  крутыми  извивами,  про¬
бираться  через  которые  приходилось,  буквально  рас¬
пластавшись  меж  стен.  Нудным  его,  конечно,  неда¬
ром  назвали.  Воды  сначала  было  немного  —  лишь
кое-где  по  колено,  потом,  после  каскадов,  ее  чуть  при¬
бавилось,  комбинезоны  наши  намокли  и  стали  тяже¬
лыми.  Мещок  с  бутылями  для  проб,  который  я  тащил
за  собой,  был  пока  легким  —  бутылки  еще  оставались
 24

пустыми.  Он  не  мешал  рассматривать  желтые  наплы¬
вы  на  стенах,  напоминающие  застывший  поток  старо¬
го  воска,  и  бело-серые  клыки  сталактитов.  В  свете  на¬
ших  фонарей  они  тускло  мерцали.  Ход  этот  действи¬
тельно  нудный,  идти  по  нему  можно  лишь  боком,  ноги
в  коленях  невозможно  согнуть  —  они  сразу  упира¬
лись  в  стену,  но  все  равно  он  очень  красив.  И,  при¬
знаться,  иной  раз  было  трудно  поверить,  что  эти  таин¬
ственные  гроты  и  черные  разломы,  уходящие  ввысь,  с
вечным  потоком  струящейся  воды  мне  не  снятся.
 Я  шел  всего  в  двух-трех  метрах  сзади  Дублянского
и  только  слышал,  как  трется  его  комбинезон,  зажатый
стенами.  Я  не  видел  даже  света  его  фонаря,  он  не  мог
осветить  этих  жалких  трех  метров,  потому  что  терял¬
ся  в  поворотах  и  каменных  складках.
 Я  шел  за  Дублянским  и  думал:  «Ну,  ладно:  я  по¬
лез  сюда,  потому  что  мне  это  просто  очень  интересно.
Потому  что  я  должен  сделать  материал  для  газеты.
А  он-то  зачем?  Ведь,  кажется,  за  те  десять  лет,  что  он
ходит  в  пещеры,  можно  было  бы  вдосталь  всего  на¬
смотреться.  Да,  конечно,  он  ученый,  но  разве  нельзя
поручить  кому-то  сделать  вот  эти  самые  пробы?  Ведь
важен,  в  конце  концов,  результат...  А  он  всегда  сам
лезет.  Не  потому,  конечно,  что  не  может  доверить  эту
работу  кому-нибудь  из  тех,  кто  помоложе.  А  почему
тогда?»
 Внезапно  ход  вывел  нас  к  водопаду.  Срываясь  с
десятиметровой  отвесной  стены,  вода  долбила  площад¬
ку,  окруженную  гладкими  стенами.  Интересно,  за
сколько  тысячелетий  вода  пробурила  такой  колодец?
А  может,  за  миллион  лет?  Дублянский  говорил,  что
этому  ходу  от  полутора  миллионов  лет  до  двух  с  поло¬
виной.  Чудо  какое-то:  эта  пещера  могла  существовать
в  те  времена,  когда  по  земле  бродили  многотонные
чудища...  А  потом,  быть  может,  в  ней  прятались  наши
дикие  предки.  Правда,  здесь  никаких  следов  от  них  не
осталось.
 Эту  стенку  мы  прошли  по  навешенной  лестнице.
Вскоре  ход  начал  еще  сильнее  сужаться,  и  нам  при¬
шлось  встать  на  четвереньки,  и  тогда  уже  у  нас  вы¬
мокло  все,  что  еще  оставалось  сухим.
 Когда  мы  вышли  в  большой  зал  со  сводом  высотой
метров  в  пять  или  семь,  Дублянский  велел  мне  достать
бутыль  и  в  одном  из  притоков  подземной  реки  взять
пробу  воды.  Температуру  и  влажность  он  измерял  сам.
 >5

Добровольно  в  такой  воде  я  бы  купаться  не  стал:
семь  и  две  десятых  градуса.  Влажность  воздуха  сто
процентов,  но  он  кажется  очень  чистым  и  свежим.
 После  таких  подземных  хором,  как  этот  зал,
украшенный  словно  царский  дворец,  входить  в  лаз
уже  не  хотелось.  Мешок  мой  делался  все  легче  и  лег¬
че,  потому  что  бутыли  оставались  на  том  месте,  где
брали  пробы.  На  обратном  пути  мы  их  подберем.
 А  русло  реки  вело  ниже  и  ниже.  Я  понял  наконец,
где  мы  шли:  в  гигантской  расщелине,  основание  кото¬
рой  размыла  вода.  Верхний  же  конец  трещины  иногда
был  так  низок,  что  я  ударялся  каской,  а  иногда  так
высок,  что  свет  фонаря  не  мог  его  отыскать.
 Неожиданно  я  услыхал  резкий  звук.  Похоже,  что
Дублянский  сильно  ударился  каской.  Через  несколько
шагов  я  подошел  к  нему.  Он  стоял  в  неловкой  позе  и
силился  дотянуться  до  упавших  наземь  очков.  Каска
съехала  на  лоб  и  сбила  очки.  Теперь  его  глаза  каза¬
лись  немного  растерянными  и  беззащитными.
 «Ну  вот,  —  снова  подумал  я,  —  и  зачем  ему  само¬
му  обязательно  надо  лезть?  Мучается  только  напрас¬
но...»  И  тут  же  осек  себя:  почему  напрасно?  Он  залез
в  эту  щель  не  ради  развлечения.  Конечно,  одно  дело,
когда  тебе  приносят  образцы  и  пробы  и  начинают  рас¬
сказывать,  где  и  как  они  были  взяты,  и  совсем  другое,
когда  ты  все  делаешь  сам  —  своими  руками.  И  свои¬
ми  глазами  видишь  разломы,  породу,  и  «характерные
кристаллы»,  и  прочую  всякую  всячину,  которая  так
много  может  сказать  геологу.  Дублянский  —  геолог.
Он  и  спелеологом  стал  именно  потому,  что  был  геоло¬
гом.  Он  заразил  (если  только  в  этом  случае  так  можно
сказать)  своей  наукой  мальчишек,  которые,  пренебре¬
гая  всеми  запретами,  лазили  в  пещеры  Крыма.
 Их  одно  время  было  довольно  много,  этих  мальчи¬
шек.  Они  во  всем  подражали  спелеологам,  а  на  своих
касках  писали  три  буквы:  КИС,  что  расшифровыва¬
лось  не  иначе  как  «Клуб  искателей  смерти».  Мне  рас¬
сказывали,  что  Дублянский  —  кумир  этих  мальчи¬
шек  —  пригрозил  им,  что  не  будет  с  ними  общаться,
если  они  не  прикроют  свой  дурацкий  клуб.  Ребята  по¬
совещались  и  попросили:  «Виктор  Николаевич,  а
можно  оставить  КИС,  если  это  будет  означать  «Клуб
истинных  спелеологов»?»  Дублянский  не  возражал.
 Правда,  недолго:  от  КИСа  все  же  пришлось  отка¬
заться.  Приехал  однажды  специалист  из  Киева  и  стал
 26

всех  расспрашивать:  «Скажите,  а  где  у  вас  находится
КИС  —  Крымский  институт  спелеологии,  где  дирек¬
тор  Дублянский?»  Институт,  конечно,  такой  не  суще¬
ствовал,  и,  стало  быть,  Дублянский  не  мог  быть  его
директором.  И  КИС  —  этот  несуществующий  инсти¬
тут  —  пришлось  прикрыть  окончательно.
 КИС  прекратил  свою  деятельность,  но  у  ребят  оста¬
лась  любовь  к  подземельям  и  вполне  серьезное  теперь
к  ним  отношение.  Некоторые  из  них  еще  и  сейчас  по¬
могают  в  работе  Дублянскому  и  вместе  с  ним  ходят
под  землю.  Из  этих  мальчишек  выросли  отличные  спе¬
леологи.
 Мы  прошли  до  конца  Нудного  хода,  взяв  пробы  из
всех  притоков,  какие  встретились  нам  на  пути,  и  оста¬
новились  перед  сифоном.  «Ну  вот,  —  сказал  Дублян¬
ский,  —  по  вертикали  глубина  этой  точки  около  двух¬
сот  метров,  а  от  входа  мы  прошли  почти  километр».
 Странно:  над  нашей  головой  многие  десятки  тысяч
тонн  камня,  а  здесь  просторно  и  воздух  чист  и  свеж,
будто  его  нагнетают  мощные  вентиляторы.  Вот  только
холодно.
 Возвращение  в  Нудный  ход  было  мучительным.  Он
казался  нескончаемым,  и  в  некоторых  местах  я  за¬
стревал  так  крепко,  что  с  трудом  верил,  что  несколь¬
ко  часов  назад  здесь  проходил.  Мешок  стал  очень  тя¬
желым,  и  я  никак  не  мог  приспособиться,  как  лучше
его  нести.  Я  держал  его  впереди,  подталкивая  бедром,
волочил  сзади  по  воде  —  и  до  сих  пор  не  знаю,  что  бы¬
ло  легче.  Он  измучил  меня,  этот  мешок.  Мы  поднима¬
лись  против  тока  воды  на  водопадах,  уперевшись  нога¬
ми  в  одну  стенку  и  спиной  в  другую,  и  вода  заливала
нас  с  головы  до  ног.  И  снова  влезали  в  такие  щели,  ко¬
торые  были  скорее  испытанием  нервов,  терпения,  не¬
жели  испытанием  физических  сил.
 «Вообще,  конечно,  удовольствие  в  Нудном  трудно
найти...  —  донесся  голос  Дублянского,  —  ...старайтесь
не  думать,  что  нам  еще  далеко  идти  и  что  мокнуть  еще
придется  и  о  том,  какой  он  нудный.  Думайте  о  чем-ни¬
будь  отвлеченном.  Я  вот,  знаете,  о  чем  сейчас  думаю?»
Я,  конечно,  не  знал.  «Я  обдумываю  одну  главу  из  сво¬
ей  диссертации.  Так  как-то  легче...»  Я  подошел  ближе
к  Дублянскому  и  увидел,  как  он  согнулся,  встал  на  ко¬
лени  и  полез  в  узкую  щель.  Потом  он  вовсе  лег,  и  я
уже  видел  только  рифленые  подошвы  его  ботинок.
А  вскоре  и  сам  последовал  его  примеру.
 27

Я  поймал  себя  на  мысли,  что  сталактиты  и  желтые
наплывы  на  стенах  уже  не  казались  мне  сказочной
декорацией  —  я  шел,  цепляясь  за  них  и  за  рваные
острые  камни  спиной,  грудью,  плечами,  головой,  и
тогда  снова  раздавался  тот  раздражающий  звук,  ка¬
кой  бывает,  если  наполненную  песком  кастрюлю  по¬
ставить  на  асфальт  и  тащить  за  собой  на  веревке.
Нет,  точно:  в  Нудный  во  второй  раз  я  никогда  не  по¬
лезу.
 Когда  впереди  забрезжил  рассвет,  я  подумал,  что
это  галлюцинация.  Потушил  фонарь  и  ясно  увидел
посеребренные  дневным  светом  стены.
 Мы  поднялись  выше  на  гору  и  легли,  не  веря,  что
может  быть  так  тепло,  как  сейчас,  и  нет  тесного  хода
и  холодной  воды,  и  надо  только  раздеться,  чтобы  на¬
сладиться  теплом  уходящего  дня.  Семь  с  половиной
часов  мы  были  в  пещере.
 Когда  я  спросил  Дублянского:  «Виктор  Николае¬
вич,  скажите,  вот  в  этой  пещере  вы  что  искали?  Что
вы  хотели  увидеть?»  —  он  неожиданно  заговорил  так,
как  обычно  начинают  говорить  ученые  люди,  если  раз¬
говор  заходит  об  их  работе:  «Понимаете,  о  происхож¬
дении  карста  существует  множество  точек  зрения.
Здесь  и  сейчас  еще  идут  споры.  Как  образуются  под¬
земные  полости?  В  результате  растворения  горных  по¬
род  или  размыва?  Я  считаю,  и  у  меня  есть  основания
для  этого,  что  эта  пещера  образовалась  в  результате
размыва.  Для  доказательства  нам  как  раз  и  нужны
были  те  пробы,  которые  мы  с  вами  брали.  Ну  и,  кроме
того,  сейчас  мы  стараемся  понять  принцип  образова¬
ния  минеральных  подземных  вод,  уточнить  области
питания  минеральных  источников.  Это  важно  уже  в
сугубо  утилитарном  смысле».
 Вот,  оказывается,  почему  мы  мучились  в  Нудном.
И  все-таки  не  только  поэтому  он  ходит  в  пещеры.
Знаете,  есть  такой  тип  ученого:  всю  свою  работу  от
начала  и  до  полного  конца,  вплоть  до  мелочей  он  де¬
лает  сам.  Он  пользуется  всеми  методами,  которые  чем-
то  могут  дополнить  его  работу.  Одни  из  этих  ученых
совершали  рискованные  кругосветные  путешествия,
другие  прививали  себе  опасный  для  жизни  вирус,
третьи  надевали  космический  скафандр  или  опуска¬
лись  в  батискафе  на  дно  океана.  Другие  лезут  в  пе¬
щеры.
 Впрочем,  наверное,  это  скорее  тип  человека.
 28

«Внимание!  —  громогласно  объявил  вдруг  Дуб¬
линский.  —  Вы  присутствуете  при  торжественном  акте
расставания  с  комбинезоном  Дублинского!»  Он  под¬
нял  над  головой  мокрый  и  рваный  комбинезон,  с  ко¬
торого  стекала  липкая  грязь.  Собственно,  это  был  уже
не  «комбез»,  как  говорят  спелеологи,  а  только  лох¬
мотья.  Дублянский  размахнулся  и  забросил  все  это  в
кусты.  Туда  же  последовали  и  никуда  не  годные  брю¬
ки,  которые  были  надеты  под  комбинезон.  Потом  он
снял  через  голову  свитер  —  весь  в  крупных  и  мелких
дырах,  как  будто  в  его  обладателя  с  близкого  рассто¬
яния  палили  шрапнелью,  —  и  сказал:  «А  это  на  ваш
суд.  Выбрасывать  или  оставить?  Вообще-то  выбрасы¬
вать  жаль:  как-никак  он  мне  с  сорок  девятого  года
служит.  Во  всех  экспедициях  грел...»  Свитера  как  та¬
кового,  конечно,  тоже  уже  не  было,  но,  отдавая  долж¬
ное  его  заслугам,  мы  дали  совет  оставить.
 Потом  и  мы  сняли  свои  комбинезоны  и  бросили  их
возле  пещеры.  Они  больше  служить  не  могли.  И  я
вспомнил  в  эту  минуту,  как  несколько  дней  назад,
когда  я  вместе  с  Мироном  Савчиным,  спелеологом  из
Львова,  обдирая  руки,  вылез  из  сорокаметрового  ко¬
лодца,  первое,  что  он  сделал,  после  того  как  несколько
минут  полежал  на  спине,  —  снял  комбинезон  и  забро¬
сил  его  на  дерево.  «Все,  —  сказал  он.  —  Теперь  до  бу¬
дущего  года  пусть  тут  повисит».  И,  оставшись  в  майке
и  плавках,  отправился  в  лагерь.  Я  подумал,  что  это  у
них  своеобразный  акт  прощания.  Они  бросают  комби¬
незон  подле  пещеры  как  бы  в  залог:  «Мы  уходим,  но
мы  вернемся».
 Они  обязательно  возвращаются.  Потому  что  лю¬
бовь  к  подземельям  —  это  любовь  навсегда.

акванавты
 Теперь  уже  можно  при¬
знать,  что  Жак-Ив  Кусто
посеял  великую  смуту,  ког¬
да  он  вместе  с  парижским
инженером  Эмилем  Ганья-
ном  изобрел  акваланг.  Слу¬
чилось  это  в  январе  сорок
третьего  года.  Тогда  же  в
ледяной  воде  Марны  со¬
стоялось  и  первое  в  исто¬
рии  науки  погружение  че¬
ловека  с  этим  удивитель¬
ным  аппаратом,  открыв¬
шим  путь  в  царство  Неп¬
туна.
 Все,  что  произошло
дальше,  напоминает  знаме¬
нитую  «золотую  лихорад¬
ку»  времен  открытия  Клон¬
дайка  :  сначала  десятки,
потом  сотни  и  тысячи  лю¬
дей  с  аквалангом  кинулись
в  море  в  поисках  приклю¬
чений,  открытий  и  впечат¬
лений,  которые  может  дать
только  подводный  мир.
Случалось,  подводные  плов¬
цы,  как  и  клондайкские
старатели,  находили  в  море
и  золото,  но  главное  сокро¬
вище,  которое  им  удалось
отыскать,  —  это  ощущение
полной  свободы  в  мире,  еще
недавно  закрытом  и  непри¬
ступном  для  человека,  это
познание  самых  сокровен¬
ных  из  тайн,  которые  море
хранило  столько  тысячеле¬
тий.  Так  началась  эпоха
великого  вторжения  в  оке¬
ан.
 30

Прошло  чуть  более  десяти  лет,  а  Кусто,  уже  помы*
шляющий  о  покорении  глубин,  лежащих  за  материко¬
вой  отмелью,  называет  собственное  детище  примитив¬
ным  и  несовершенным:  «Лучшие  образцы  нашего
автономного  снаряжения  помогли  нам  пройти  всего
лишь  половину  пути  до  нижней  границы  материковой
отмели...  Чтобы  дойти  до  нее,  нам  потребуется  гораз¬
до  более  совершенное  снаряжение,  чем  наш  аква*
ланг  —  примитивное  приспособление,  недостойное  со¬
временного  уровня  техники».
 Что  ж,  в  этом,  пожалуй,  один  из  вечных  парадоксов
науки:  открытие,  сделанное  с  помощью  какого-то
изобретения,  раскрывает  нередко  слабость  и  ограничен¬
ность  самого  изобретения.  Но  говорить  так  об  аквалан¬
ге,  разумеется,  рано.  Этот  аппарат  еще  долго  будет  вер¬
ным  помощником  человека  в  его  работе  в  подводных
долинах  материкового  шельфа,  да  и  сам  Кусто  спус¬
тя  несколько  лет  после  этого  высказывания  удивил
мир  рядом  блестящих  успехов,  которых  ему  не  уда¬
лось  бы  достигнуть,  не  будь  у  него  за  плечами  балло¬
нов  со  сжатым  воздухом.  Да,  подводные  города  капи¬
тана  Кусто  построили  ластоногие  зодчие,  они  же  и
стали  их  обитателями.  Впервые  за  всю  историю  свое¬
го  существования  человек  поставил  на  дне  моря  жи¬
лище  и  поселился  в  нем.  И  обитатели  подводных  жи¬
лищ  —  люди  двадцатого  века,  подобно  героям  Жюля
Верна,  откинув  штору  с  окна  «Наутилуса»,  увидели
прекрасный,  таинственный  мир,  дотоле  скрытый  от
глаз.
 Я  был  в  таком  доме.  Его  построили  ихтиандров-
цы  —  члены  донецкого  клуба  подводников.  И  это  был
уже  их  второй  дом,  а  в  первом,  за  год  до  этого,  ихтианд-
ровцы  Александр  Хаес,  Дмитрий  Галактионов  и  Юрий
Советов  провели  под  водой  трое  суток  и  стали  первыми
людьми  у  нас  в  стране,  которых  по  праву  можно  на¬
звать  акванавтами.  Тогда  это  был  первый  и  пробный
опыт  с  солидной  долей  риска,  но  опыт  удачный,  хотя
завершить  его  и  помешал  внезапно  нагрянувший
шторм.
 ...Скала  напротив  иллюминатора  дрогнула  и  мед¬
ленно,  едва  заметно  поползла  вниз.  Александр  почув¬
ствовал,  как  под  его  ногами  вдруг  накренился  и  стал
подниматься  пол.  Александр  кинулся  к  выходу.  Он
прыгнул  в  воду,  взмахнул  ластами  и  выплыл  уже  по
ту  сторону  дома.  Дом,  освободившись  от  тяжести  че-
 31

ловека,  еще  раз  дрогнул,  и  акванавт  увидел,  как  связ¬
ка  фундаментных  блоков  начала  отделяться  ото  дна.
Дом,  словно  отпущенный  поплавок,  устремился  к  по¬
верхности.  Потом  Александр  почувствовал,  как  его
подхватил  мощный  поток  и  потянул  тоже  наверх.
 Все,  кто  стоял  на  берегу,  увидели,  как  забурлила
вода  и  как  дом  гигантской  пробкой  выскочил  на  по¬
верхность.  Потом  мелькнули  ласты  и  возле  дома  появи¬
лась  голова  Александра.
 Работа,  которая  отняла  столько  времени  и  сил,
пошла  насмарку.  Так  начался  этот  эксперимент.
 Вскоре  после  основания  клуба  «Ихтиандр»  ребятам
надоело  нырять  за  рапанами  и  доставать  крабов.  По¬
пробовали  заняться  подводной  археологией  и  вытащи¬
ли  несколько  амфор,  черепков  да  кости  какого-то  до¬
исторического  животного.  Но  все  это  было  не  то.  Хоте¬
лось  чего-то  особенного...  Пока  они  еще  не  знали
чего.
 Они  надумали  поставить  дом  под  водой.  Нет,  им  не
мешали  жить  лавры  Кусто,  но  просто  было  обидно,  что
это  не  наши  победы.  И  кроме  того,  они  испытали  все,
что  может  дать  акваланг  человеку.  Почти  все.
 Но  это  только  легко  сказать  —  поставить  дом
под  водой.  Дом  —  это  компрессор  и  электростанция,
это  транспорт,  это  куча  аквалангов  и  оборудова¬
ния.  У  них  же  не  было  тогда  ничего.  Разве  что  аква¬
ланги  —  несколько  старых,  ненадежных  уже  аппа¬
ратов.
 В  одном  институте  они  выпросили  компрессор,
который  давно  уже  списали.  И  страшно  радовались,
что  с  самого  начала  так  повезло.  Когда  же  комп¬
рессор  увидели,  то  поняли,  что  можно  было  не  радо¬
ваться.
 Один  кандидат  наук  сказал:  «Если  вы  ввосьмером
будете  работать  по  восемь  часов  каждый  день,  к  кон¬
цу  года  вы,  может,  его  и  соберете».
 Они  стояли  возле  компрессора  в  полной  растерянно¬
сти.  Потом  к  ним  лихо  подкатило  такси.  Открылась
дверца  —  и  все  увидели  блестящего  Хаеса.  Александр
был  при  параде  —  в  черном  костюме  и  белой  рубаш¬
ке,  его  пригласили  на  день  рождения.  Он  подошел
к  ребятам,  увидел  их  огорченные  лица.  Ребята  сказали,
что  починить  компрессор  почти  невозможно.  «Блестя¬
ще!  —  взмахнул  Хаес  руками.  —  Значит,  мы  сделаем
невозможное!»
 32

...Да,  мощный  балласт  —  шесть  толстых  бетонных
блоков  —  оказался  легким,  и  море  выбросило  дом  на
поверхность.  Хорошо  еще,  Хаес  успел  выскочить.  Ког¬
да  балласт  увеличили  —  рассыпали  по  полу  сантимет¬
ров  на  двадцать  камней,  —  дом  словно  нехотя  пошел
снова  на  дно.
 Провожать  Александра  собрался  весь  лагерь,  прибе¬
жали  мальчишки  и  взрослые  из  соседней  деревни.
Мальчишки  смотрели  и  страшно  завидовали,  а  Алек¬
сандр  деловито  надевал  акваланг  и  слушал  последние
наставления  Яши  Брандиса  —  главного  врача  экспе¬
римента.  Потом  Александр  вошел  в  воду,
 ...Сумерки  под  водой  сгущались 	быстрее.  Хаес
 прильнул  к  иллюминатору  и  смотрел  на  снующие
рыбьи  тени.  Море  начинало  ночную  жизнь.
 Александру  стало  вдруг  холодно,  он  посмотрел
на  термометр:  двадцать  три  градуса.  Но  воздух  влаж¬
ный  —  наверно,  знобит  от  этого.  Акванавт  взял  труб¬
ку  и  позвонил  наверх:  «Дайте  свет!»  Лампа  вспыхну¬
ла,  и  море  вокруг  дома  озарилось  сиянием.  Это  было
удивительное,  просто  неповторимое 	зрелище!  Тени
 ожили  и  будто  окрасились.  Рыбы,  словно  бабочки,  при¬
влеченные  светом,  собрались  стаями  и  то  и  дело  ты¬
кались  безмолвными  ртами  в  толстые  стекла  иллюми¬
наторов.  Ночью  море,  казалось,  и  не  думало  спать.
 ...Компрессор  они  починили.  Потом  раздобыли  пе¬
реносную  электростанцию,  списанную,  конечно,  и  с
ней  еще  повозились.  Найти  для  дома  металл  —  тоже
проблема,  сварить  дом  —  еще  одна.  Хорошо,  помогла
Валя  Мацюк:  она  оставалась  после  работы,  и  сталь  у
нее  под  руками  превращалась  в  стены,  пол  и  кровлю
подводного  дома.  Швы  получились  отличного  каче¬
ства  —  ровные  и  герметичные.  Наверное,  лучше  Вали
никто  не  смог  бы  сварить.
 Дом  красили  внутри  и  снаружи.  Пистолеты  в  руках
Володи  Цымбала  и  Толи  Зубченко  зудели,  распыляя
белую  краску,  но  только  недолго:  через  минуту  внут¬
ри  уже  нечем  было  дышать.  Ребята  выходили  и,  отды¬
шавшись,  снова  брались  за  работу.  Потом  смекнули  и
стали  красить,  надев  акваланги.
 В  начале  августа  дом  и  все  оборудование  погрузи¬
ли  в  товарный  поезд  и  отправили  до  Евпатории.  Отту¬
да  груз  должен  был  следовать  на  мыс  Тарханкут.
 ...Первая  ночь,  проведенная  Александром  в  подвод¬
ном  доме,  была  неспокойна.  Море,  которое  днем  было
 3  Л.  Репин
 33

почти  спокойным,  теперь  заволновалось,  и  весь  дом  ко¬
лебался  в  такт  волнам.  Хаес  с  трудом  засыпал  и  вско¬
ре  опять  просыпался,  забыв  о  времени  и  о  простран¬
стве.  У  него  было  странное  чувство  —  он  долго  не  мог
понять,  где  он  и  в  каком  положении  находится  сейчас
его  тело.  У  самого  выхода  (на  всякий  случай)  стоял
акваланг,  и  Александр  несколько  раз  ловил  себя  на
том,  что  почему-то  о  нем  думает.  Акванавт  вслуши¬
вался  в  бульканье  воздуха,  который  пузырился  к  по¬
верхности,  и  всем  телом  ощущал  тяжелые  удары  бло¬
ков.  Напрягшись,  он  каждую  минуту  ждал,  что  вот-
вот  лопнут  тросы  и  их  пистолетный  выстрел  рассечет
привычные  звуки.
 Потом  он  признался  мне,  что  в  первую  ночь  време¬
нами  делалось  просто  жутко.
 На  следующий  день  рано  утром  в  дом  занырнул
Брандис.  Он  сделал  под  водой  первое  обследование
Хаеса,  взял  на  анализ  воздух  из  дома  и  воздух,  выды¬
хаемый  акванавтом.  Потом  Брандис  ушел,  и  Алек¬
сандр  снова  остался  один.  Он  сидел  за  столом,  устав¬
ленным  медицинской  аппаратурой,  и  писал  в  своем
дневнике.  Вот  одна  его  запись:  «Первые  сутки  под  во¬
дой.  Я  так  устал  наверху,  что  с  удовольствием  отды¬
хаю  в  одиночестве...  Вспоминаю  наиболее  важные  со¬
бытия  последних  дней  и  все  то,  что  забирало  силы  ц
веру  в  успех,  что  ставило  эксперимент  под  сомнение...»
 Он  лежал  на  «нарах»  и  думал  о  том,  что  вот  уж
прошел  целый  месяц  их  отпуска,  а  он  ни  одного  вече¬
ра  не  провел  вместе  с  женой,  не  говоря  уже  о  самом
дне,  когда  работы  по  горло.  Александру  было  немного
обидно,  что  Шура,  не  дождавшись  начала  опыта,  вер¬
нулась  в  Донецк.  Он  не  знал,  что  жена  волновалась
ва  него  и  не  могла  больше  ждать...
 Весь  груз  от  самого  Донецка  до  Евпатории  сопро¬
вождала  шестерка  во  главе  с  Жорой  Туниным.  То,  что
вти  ребята  сделали,  удивляет:  за  сутки  они  разгрузи¬
ли  два  железнодорожных  вагона  и  переправили  все  на
мыс  Тарханкут.  Дом,  как  корабль,  был  спущен  на  во¬
ду  и  ночью  —  время  дорого  —  отбуксирован  по  морю
до  самого  лагеря.  Это  что-то  около  трех  километров.
Володя  Песок,  один  из  самых  старых  ихтиандровцев,
сказал  мне  о  ребятах  из  группы  Тунина:  «Титаниче¬
ская  работа!  Но  Жора  —  железный  человек.  Между
прочим,  он  из  нашего  института,  из  лаборатории  пнев-
моники».
 34

Зато  о  себе  Песок  говорил  неохотно.  Не  от  него  я
узнал,  как  огромная  лодка  «Гутти»  (ее  так  назвали  в
честь  Гуттиэре  —  героини  любимой  у  них  книги  Бе¬
ляева  «Человек-амфибия»)  раздробила  Владимиру  йо¬
гу  и  как  он  лежал  на  земле  и  ждал,  пока  не  поднимут
нос  лодки.  Потом  он  лишился  сознания.  Брат  Влади¬
мира,  травматолог,  тоже  был  в  лагере,  —  подхватил
вместе  с  ребятами  Владимира  и  немедленно  отвез  в
город.  Там  он  сам  наложил  брату  гипс.  Потом,  когда
нога  поджила  малость,  младший  Песок  везде  появлял¬
ся  со  своим  костылем  и  все  порывался  хоть  что-нибудь
делать.
 ...Через  два  дня  в  дом  пошел  инженер  из  Москвы
Дмитрий  Галактионов.  Теперь  акванавтов  стало  двое.
Работы  для  Брандиса  и  всей  его  медицинской  группы,
естественно,  стало  в  два  раза  больше.  Каждый  день
анализы,  исследования  сердечно-сосудистой  и  дыха¬
тельной  систем,  психологические  тесты  с  таблицами,
похожими  на  те,  с  которыми  работают  космонавты,  в
таблицах  в  беспорядке  (так,  по  крайней  мере,  мне  по¬
казалось)  написаны  буквы.  Дается  задание:  например,
вычеркнуть  из  всех  строк  букву  «и»,  и  засекается  вре¬
мя.  Сравнивая  результаты  опытов  с  контрольными,
которые  делались  наверху,  медики  получили  и  пер¬
вый  вывод:  скорость  реакции  под  водой  заметно  пони¬
зилась.  Потом  акванавты  работали  с  рефлексометром:
Брандис  наверху  нажимал  кнопку,  которая  включала
электрические  часы  и  зажигала  лампочку  в  доме.
Акванавты  ждали,  когда  она  загорится,  и  тотчаб  на¬
жатием  кнопки  выключали  часы.  Стрелки  часов  пока¬
зывали  запаздывание  реакции.  И  опять  под  водой  оно
было  несколько  больше.  Но  это  только  первые,  при¬
ближенные  выводы.
 Ночью,  когда  все  на  земле  погружалось  во  тьму  и
голоса  в  лагере  слышались  реже,  иллюминаторы  в  до¬
ме  светились  тепло  и  уютно.  Тогда  с  берега  можно
было  увидеть  свет  со  дна  —  бледное  желтое  пятно  —
в  том  месте,  где  стоял  дом.  Свет  пронизывал  всю  две¬
надцатиметровую  толщу  воды.
 Галактионов  и  Хаес  никак  не  могли  оторваться  от
этих  ночных  пейзажей  подводного  мира.  В  огромной
скале  возле  самого  дома  копошились  какие-то  незна¬
комые  существа,  которых  днем  не  видели,  беззвучно
качались  бурые  заросли  —  казалось,  что  на  них  дул
ровный  и  слабый  ветер.  А  возле  самых  глаз,  с  другой
 3*
 35

стороны  иллюминатора,  поселилась  креветка  Сонька.
Сонька  была  великолепна  в  своих  роскошных  фиолето¬
вых  браслетах.  Тельце  ее  прозрачно,  и,  как  на  экране
рентгеновского  аппарата,  неясно  проглядывали  все
внутренности.
 Возле  иллюминатора  можно  просидеть  целую  ночь.
 ...Когда  начали  ставить  дом,  убедились,  что  пред¬
ставляли  это  далеко  не  так,  как  случилось.  Все  были
опытными  аквалангистами,  но  никогда  прежде  не  ра¬
ботали  на  такой  глубине,  и  условия,  в  которых  они  ока¬
зались,  обернулись  для  них  неожиданностью.  Как,  на¬
пример,  управлять  работой  на  самом  дне  —  на  глубине
двенадцати  метров,  ведь  голоса  здесь  не  подашь?  Ког¬
да  наваливались  на  ломы,  чтобы  передвинуть  массив¬
ные  блоки,  ломы  гнулись,  словно  никуда  не  годные  ко¬
чережки.
 Володя  Песок  сказал  мне:  «Мы  прикинули  и  на¬
значили  день,  когда  поставим  на  дно  дом.  Потом  поду¬
мали,  что  может  выйти  осечка,  и  увеличили  на  всякий
случай  срок  вдвое.  Но  все  равно  мы  ошиблись  еще
на  неделю».  Они  работали  под  водой  каждый  день  по
десять-двенадцать  часов.
 К  исходу  третьих  суток  Хаес  стал  готовиться  к  вы¬
ходу,  а  наверху  ждал  его  появления  Юрий  Советов  —
крепильщик  донецкой  шахты.  Он  стал  третьим  среди
акванавтов.
 Когда  Хаес  вышел,  голова  немного 	кружилась.
 В  лицо  ему  дохнули  запахи  степи.  Пахло  землей,
иссохшей  травой  и  чем-то  еще  невыразимо  приятным.
Он  огляделся,  не  понимая,  чего  ему  не  хватает,  потом
все  понял:  он  больше  не  слышал  гула,  который  не¬
отступно  жил  с  ним  все  трое  суток  —  гула  компрессо¬
ра  и  шума  воздуха,  что  бурлил  в  воде  за  стеной.
 Наверху  оказалось  до  удивления  спокойно  и  тихо.
 На  следующий  день  неожиданно 	разыгрался
 шторм.  Волны  подхватили  самую  большую  шлюпку  и
с  силой  понесли  ее  на  скалу.  Раздался  удар  —  и  кор¬
ма  разлетелась  в  щепы.  Медгруппа  отдала  приказ:
«Галактионову  готовиться  к  выходу!»  Дима  открыл
баллоны  с  газовой  смесью  и  через  час  вместе  с  Сове-
товым  спустился  во  входную  шахту.
 Шторм  все  крепчал,  и  дом  качался  сильней  и  силь¬
ней.  Команда  сверху  пришла  вовремя.
 Волны  подняли  со  дна  песок,  в  воде  носились
обрывки  водорослей.  Это  был  настоящий  подводный
 36

ураган.  Видимость  —  ноль.  Акванавты  выходили  на
землю,  держась  за  шланг,  через  который  в  дом  нагне¬
тался  воздух.  Не  будь  шланга,  в  такой  воде  ничего  бы
не  стоило  заблудиться.  Через  час  после  того,  как  они
поднялись,  оба  крепко  спали  в  теплых  мешках.
 Когда  шторм  утих,  Хаес  спустился  к  дому.  Но  это
был  уже  не  тот  дом:  шторм  опрокинул  его,  и  он  стал
теперь  похож  на  слона,  присевшего  на  задние  ноги  и
возмущенно  задравшего  хобот.  Вокруг  на  песке  валя¬
лись  тарелки,  ложки,  вилки,  приборы,  которые  преж¬
де  прочно  гнездились  у  стен.
 Неторопливо  плавая  у  дна,  Александр  собирал  са¬
мое  ценное.  Потом  он  открыл  кингстон,  и  в  дом  с  шу¬
мом  ворвалась  вода...
 Так  все  закончилось.  Эксперимент  прервал  неожи¬
данный  шторм.  Ихтиандровцы  не  успели  осуществить
программу,  не  смогли  использовать  телевизионную
установку  из-за  того,  что  электростанция  давала  не¬
стабильную  мощность.  Но  и  сделали  очень  многое:
такое  могла  бы  сделать  большая,  хорошо  оснащенная
лаборатория.
 Да,  конечно,  они  сами  медики  и  инженеры,  и  все
же  на  это  надо  было  решиться.  За  три  дня,  проведен¬
ных  в  доме,  Александр,  например,  похудел  на  семь  ки¬
лограммов.
 Они  начинали  первыми,  и  никто  не  мог  поручить¬
ся  за  то,  что  ничего  не  случится.  Первый  день  опыта
так  и  назвали  —  «пробой  на  выживаемость».  Вот  за¬
явление,  которое  Александр  оставил  перед  своим  стар¬
том  в  дом:  «Я,  Хаес  Александр  Борисович,  находясь
в  здравом  уме  и  ясном  сознании,  совершенно  добро¬
вольно  соглашаюсь  участвовать  в  эксперименте  с  под¬
водным  домом  в  качестве  испытуемого.  В  случае  не¬
удачи  эксперимента,  что  может  привести  к  расстрой¬
ству  моего  здоровья  или  к  гибели,  прошу  никого  не  ви¬
нить.  Если  эксперимент  в  момент  моего  пребывания
в  доме  не  удастся,  прошу  моих  товарищей  и  едино¬
мышленников  учесть  ошибки  и  продолжать  экспе¬
римент».
 Они  мечтают  о  доме  с  прозрачными  стецами  —
тогда  акванавт  будет  чувствовать  себя  еще  ближе  к  ми¬
ру  безмолвия.  Все  основные  медицинские  показания
будут  сниматься  с  помощью  телеметрии.
 Что  ж,  все  может  быть.  Кусто,  между  прочим,  на¬
чинал  тоже  с  такой  глубины.
 37

— 	Распишитесь-ка  здесь...  —  Володя  Песок  подо¬
шел  к  Хаесу.  Потом  подписи  рядом  с  эмблемой  клуба
поставили  Советов  и  Галактионов.  Картонку  с  автогра¬
фами  запечатали  в  резиновую  трубку,  положили  в  бу¬
тылку,  завинтили  пробкой  и  дали  Хаесу.  Александр
размахнулся  и  с  силой  кинул  бутылку  в  море.  Она  по¬
грузилась  и  вскоре  выплыла  снова.
 — 	Пойдет?  —  спросил  кто-то.
 — 	Пойдет..,  Поставить  бы  парус...  —  Все  за¬
смеялись.
 Ветер  подхватил  бутылку  и  понес  ее  в  море.
 %,.Теперь,  после  этого  эксперимента,  они  уже  шли
шаг  в  шаг  по  следу  Кусто.
 Первый  подводный  дом  изобретатель  акваланга  по¬
ставил  в  шестьдесят  втором  году  на  глубине  около  две¬
надцати  метров.  Официально  подводная  лаборатория
называлась  «Преконтинент-1»,  а  сами  акванавты  на¬
рекли  ее  «Диогеном».  Жители  «Диогена»  —  Альбер
Фалько  и  Клод  Ввели  —  были  первыми  в  мире  аква¬
навтами.  Дневник,  который  вел  под  водой  Фалько,
один  из  самых  опытных  подводников  группы  Кусто,
рассказывает  о  том,  насколько  труден  и  тяжел  был  тот
психологический  барьер,  который  преодолевали  аква¬
навты.  Из  дома  в  любой  момент  можно  было  связать¬
ся  с  поверхностью,  но  Фалько  ни  разу  не  воспользо¬
вался  этой  возможностью,  чтобы  поделиться  с  теми,
кто  наверху,  своими  сомнениями  и  страхом,  который
нередко  входил  в  «Диоген».  Зато  своему  дневнику
Фалько  поверял  все,  что  его  беспокоило.
 Вот  несколько  строк  дневника:  «Сил  нет.  Надо  по¬
меньше  напрягаться,  иначе  не  справлюсь.  Боюсь,  что
не  выдержу  до  конца.  Работать  под  водой  стало  ужас¬
но  тяжело.  За  что  ни  возьмись  —  невероятно  трудно...
Я  один  ваперт  в  ловушке..*  На  поверхность  подни¬
маться  нельзя*  Избавиться  от  азота  можем  только  с
помощью  тех,  кто  наверху*  Чувствую  страх,  безрас¬
судный  страх..,»
 Этот  страх  был  оправдан.  Любая  минута,  любое
мгновение  таили  в  себе  неизвестность,  вслед  за  кото¬
рой  могла  нагрянуть  беда.  Семь  дней  обитатели  «Дио¬
гена»  жили  в  таком  ожидании,  но,  к  счастью,  все
обошлось.
 ...Так  случилось,  что  в  командировку  к  ихтианд-
ровцам  я  поехал  в  буквальном  смысле  туда,  сам  не
знаю  куда.  Товарищ  из  Донецка  прислал  письмо,  в
 38

котором  сообщал,  что  подводный  дом  готов,  и,  когда
экспедиция  отправится  в  путь,  он  мне  сообщит  допол¬
нительно.  Время  шло,  а  сообщения  не  было.  Я  позво¬
нил  в  Донецк  и  узнал,  что  экспедиция  давно  уж  в
Крыму.  Где  именно,  объяснить  точно  никто  не  мог.
Где-то  на  западе...  Возможно,  в  окрестностях  мыса
Тарханкут.  И  я  поехал.
 На  карте  мыс  был  совсем  маленький,  и  я  подумал,
что  найти  экспедицию  будет  несложно.  А  на  деле  ока¬
залось  наоборот:  на  мысе  я  нашел  очень  милую  дере¬
веньку  —  и  ни  следа  экспедиции.  Кто-то  из  местных
жителей  посоветовал  пойти  вдоль  берега:  если  те,  ко¬
го  я  ищу,  здесь,  мимо  них  не  пройдешь.
 Я  шел  много  часов,  не  встретив  ни  одного  человека,
ни  единого  признака  жилья.  Потом  меня  осенило:  а
что,  если  тут  вообще  никто  не  живет?  От  этой  мысли
сделалось  немного  не  по  себе.  До  наступления  ночи  я,
конечно  же,  не  успею  вернуться,  и  идти  дальше  тоже
рискованно:  у  меня  кет  ни  глотка  воды,  а  пить  уже
очень  хотелось.
 Не  знаю,  к  чему  бы  это  все  могло  привести,  но
вдруг  я  услышал  отчетливый  скрип.  А  через  некоторое
время  из-за  пригорка  показалась  телега.  Человек,  си¬
девший  на  ней,  весьма  удивился  моему  появлению  и
сказал,  что  никакой  экспедиции  в  этих  местах  нет  и
что  мне  лучше  всего,  пока  не  поздно,  пойти  в  ближай¬
шую  деревню.  А  там  я  узнал,  что  ихтиандровцы  были.
Взяли  компрессор  и  снова  уехали.  Говорили,  что  под
Судаком  где-то  будут  работать...  Как  раз  через  весь
Крым  надо  проехать...  А  позже  выяснилось:  я  опоз¬
дал.  Они  были  здесь,  работали  и  всего  несколько
дней,  как  уехали.
 Я  приехал  в  экспедицию,  когда  акванавты  прожили
в  подводном  доме  уже  пять  дней.  Целый  месяц  на  бе¬
регу  пустынной  бухты  Ласпи  шла  подготовка  к  этому
эксперименту.  Ихтиандровцы  монтировали  на  берегу
оборудование,  пульт  управления,  от  которого  в  воду
змеились  черные  шланги,  и  сам  дом,  напоминающий
знаменитый  «Преконтинент»  капитана  Кусто.
 На  берегу  я  дома  уже  не  застал,  но  надеялся  уви¬
деть  сразу  на  дне,  когда  его  обживут  и  окна  его  за¬
светятся  желтым  уютным  светом.
 ...Если  под  водой  замереть,  тело  теряет  привычную
тяжесть,  и  кажется,  что  ты  паришь  в  воздухе.  Рыбы  с
любопытством  смотрят  на  нас  и  не  пугаются  неподвиж-
 39

ных  фигур.  Они  подпускают  близко-близко  и  бегут
только  тогда,  когда  я  пытаюсь  достать  их  рукой.  Бу¬
рые,  зеленые  и  ярко-желтые  водоросли,  покрывшие
подводные  скалы,  колышутся  медленно,  плавно,  как  в
поле  трава,  когда  дует  легкий,  похожий  на  выдох  ветер.
 Я  знаю,  что  где-то  здесь,  совсем  близко,  стоит  под¬
водный  дом,  но  скалы  скрывают  его,  и  он  ничем  не
выдает  своего  присутствия.  Будь  мы  где-то  в  лесу  или
в  поле,  ветер  донес  бы,  может,  горький  вкус  дыма  или
ту  особую  смесь  запахов,  которые  безошибочно  говорят,
что  неподалеку  стоит  дом  человека.  Но  здесь,  под  во¬
дой,  мы  лишаемся  одного  нашего  чувства.  Запахи  в
воде  доступны  только  рыбам.
 Зато  глаза  наши  видят  фантастический,  причудли¬
вый  мир,  написанный  нежной  пастелью.
 Памятуя  завет  капитана  Кусто  ни  в  коем  случае  не
совершать  погружений  в  одиночку,  ихтиандровцы  дали
мне  провожатого  —  Леонида  Яйленко.  Леонид  ин¬
женер,  неоднократный  чемпион  страны  по  радиоспор¬
ту,  старый,  опытный  аквалангист.  В  экспедиции  он
занимался  системами  связи.  Впрочем,  тут  все  так:
каждый  внес  в  экспедицию  свой  собственный  опыт.
Иначе,  конечно,  им  бы  такое  дело  не  потянуть.
 По  стальному  трапу  мы  спускаемся  вместе  к  воде,
надеваем  на  плечи  ремни  аквалангов,  ласты  и  маски,
за  пояс  —  дыхательные  трубки,  так,  на  всякий  случай,
и  сразу  ныряем.  Яйленко  впереди,  я  несколько  сзади.
 Мы  проходим  в  узких  коридорах  между  подводными
скалами,  огибаем  одну  —  большую,  которая  стеной
встала  на  нашем  пути,  и  потихоньку  идем  в  глубину.
Море  спокойно,  и  длинные  стебли  водорослей  беззвуч¬
но  колышутся,  когда  мы  проплываем  мимо.
 Мы  плывем  рядом  и  спускаемся  все  глубже.  Мет¬
рах  в  шести  от  поверхности  у  меня  заложило  уши,  и
я,  плотнее  прижав  маску  к  лицу,  продул  их,  чтоб
уравнять  давление.  И  снова  пришло  чувство  свободы
и  легкости.
 Темные  провалы  в  глубине,  между  скал,  кажутся
бездонными  колодцами,  в  которые  так  просто  войти.
Яйленко  заметил,  что  я  задержался  немного,  и  остано¬
вился,  поджидая  меня.  Очень  странно  он  выглядит:
человек,  неподвижно,  без  единой  опоры  повисший  на
глубине.
 Потом  мы  смотрим  вперед  и  видим  сноп  пузырей,
бегущих  из-за  скалы.  А  вокруг,  вероятно,  привлечен-
 40

ные  их  сверканием  и  стремительным  бегом,  собра¬
лись  стаями  рыбы.  Мы  смотрим  на  этот  серебристый
фонтан,  и  мне  кажется,  что  там,  за  скалой,  притаи¬
лось  животное.  Оно  ждет,  когда  мы  приблизимся,  и
только  частым  и  мощным  дыханием  выдает  место  за-
сады...
 Там,  за  скалой,  стоит  дом.
 Ихтиандровцы  поставили  его  на  два  с  половиной
метра  глубже,  чем  «Преконтинент-1».  Это  было  сдела¬
но  вовсе  не  для  того,  чтобы  побить  первый  рекорд
Кусто,  а  только  потому,  что  более  удобной  площадки
повыше  не  было.
 Шторм  и  на  этот  раз  пытался  сорвать  их  планы.
Едва  начали  опускать  стальное  сооружение,  пригружен-
ное  тридцатитонным  балластом,  как  море  разволнова¬
лось  и  крупные  волны  тяжелым  молотом  стали  бить
дом  о  скалу.  Потом  я  увидел  следы:  помятую  кровлю,
согнутые  ноги  опор.  Когда  дом  все  же  опустили-  на
дно,  кое-где  пошла  течь  —  это  под  мощным  натиском
волн  лопнули  сварные  швы...  Тогда  многие  из  ихти-
андровцев  засомневались  в  успехе.
 Они  все  же  сделали  то,  что  задумали.  В  конце
августа  в  дом  вошла  первая  пятерка,  возглавляемая
шахтером  Юрием  Советовым.  Из  всего  экипажа  только
он  да  Александр  Хаес,  хирург,  руководитель  экспеди¬
ции,  жили  в  прошлом  году  в  подводном  доме.  Юрий
Гуляр,  Владимир  Песок  и  Юрий  Качуро  акванавтами
стали  впервые.  На  этот  раз  пятерка  пробыла  в  доме
семь  суток  —  ровно  столько  же,  сколько  Фалько  и  Вве¬
ли.  Поздний  вечер  задержал  выход  Советова,  и  коман¬
дир  экипажа  остался  под  водой  еще  на  сутки.  Свою
восьмую  ночь  Советов  провел  вместе  с  акванавтами
второй  группы.  Так,  сами  того  не  желая,  ихтиандров¬
цы  превзошли  первое  достижение  прославленного
француза  и  еще  в  одном  пункте  —  во  времени,  кото¬
рое  длился  эксперимент.
 ...Вдвоем  с  Яйленко  мы  обходим  большую  скалу  и
прямо  внизу  под  собой  видим  небольшое  плато  и  на
нем  —  у  подножия  подводной  горы  —  яркий,  в  чер¬
но-желтую  клетку  дом.  Из  центра  его,  там,  где  схо¬
дятся  три  больших  куба,  вырывается  мощный  поток
пузырей.  Дом  очень  красив,  и  мы  видим  сверху,  как
по  его  пестрым  бокам  скользят  быстрые  рыбьи  тени
и  как  ложатся  потом  на  него  тени  наших  фигур.  По¬
том  Яйленко  встает  на  кровлю  и,  нагнувшись,  прово-
 41

дит  рукой  по  кровле,  показывая  мне,  как  сильно  по¬
мял  ее  шторм.
 Мы  с  Леней  Яйленко  опускаемся  к  самому  дну  —
так  что  дом  оказывается  даже  несколько  выше,  по¬
том  обплываем  вокруг,  и  я  вижу  уже  вблизи  по¬
мятую  кровлю  и  «ноги»  дома  —  винтовые  опоры,
которые  нужны,  чтобы  отрегулировать  уровень
пола.
 Вблизи  дом  кажется  крупней  и  массивней.  Яйлен¬
ко  ложится  параллельно  дну  и  заплывает  в  темное
пространство  под  домом  —  там  должен  быть  входной
люк.  Потом  он  делает  последнее,  стригущее,  движе¬
ние  ластами,  и  я  его  больше  не  вижу.  Я  тут  же  иду
вслед  за  ним  и  натыкаюсь  на  трап.  Над  головой,  что-
то  большое  и  темное.  Поднимаюсь  вверх  по  ступе¬
ням  и  неожиданно  попадаю  в  какое-то  пространство,
которое  громко  гудит  и  клокочет.  Не  сразу  я  понял,
что  мы  уже  в  доме.  А  гудел  компрессор,  мощным  по¬
током  нагнетая  с  берега  воздух.  Ощущение  такое,  что
тебя  упрятали  в  железную  бочку  и  начали  нещадно
колотить  по  ее  бокам  чем-то  тяжелым.
 Яйленко  уже  сидел  на  самом  краю  люка,  свесив
в  него  босые,  без  ласт  ноги,  и,  улыбаясь  мне,  освобож¬
дал  ремни  акваланга.  Я  снял  маску  и  увидел  весь  эки¬
паж  подводного  дома.  Ко  мне  протянулись  руки,  что¬
бы  помочь  снять  аппарат.  Странно  как-то:  мы  в  доме,
который  стоит  на  морском  дне...
 Кусто  часто  спрашивают:  «А  почему,  собственно
говоря,  вас  так  привлекает  море?»  Он  отвечает:  «Нам
не  дают  покоя  огромные  толщи  океанов,  ожидающие
своего  изучения...»
 Я  не  спрашивал  об  этом  донецких  ребят,  но  ду¬
маю,  что  они  сказали  бы  что-нибудь  очень  похожее.
Володя  Песок  может  часами  сидеть  возле  иллюмина¬
тора,  глядя  в  ночную  жизнь  моря:  «Знаешь,  ночью  во¬
доросли  мерцают  и  светятся  —  ну  прямо  как  звез¬
ды...»  Саша  Хаес  любит  следить  за  жизнью  в  водах,
обычно  скрытой  от  глаз:  «Одно  окно  в  нашем  доме
как  раз  напротив  скалы.  Там,  в  водорослях  и  расще¬
линах  между  камней,  кипит  бурная  жизнь...»
 Они  все  тут  такие  —  неравнодушные  к  морю.
 Именно  желание  видеть  и  узнавать  помогло  им
поднять  такое  тяжелое  дело.  Сначала  у  них  ничего  не
было,  теперь  же  это  хорошо  оснащенная  экспеди¬
ция,  работающая  по  научной  программе.
 42

Дом  у  подножия  отвесной  бурой  скалы  издали  по¬
хож  на  сказочный  терем,  поставленный  в  дремучем
лесу  где-то  в  горах.  Из  клапана  в  кровле  вырывается
мощный  поток  пузырей  —  это  выходит  отработанный
воздух.  Рыбы,  видно,  привыкли  к  нему  и  совсем  не
боятся.
 Командир  второго  экипажа  Жора  Тунин  помога¬
ет  мне  снять  акваланг  и  поудобней  усесться  с  краю,  у
люка.  Я  осмотрелся.
 В  доме  три  комнаты.  В  каждой  по  три  больших
прямоугольных  иллюминатора.  И  хоть  я  и  был  готов
к  тому,  что  за  окном  должны  плавать  рыбы,  все  лее
поразительно  странно  видеть  их  возле  стекла.  Рыбы
шевелили  недоуменно  губами,  глядя  на  нас.
 В  центральной  части  дома,  где  люк,  сходятся  все
три  комнаты.  Дверей  нет.  Справа  кубрик,  в  котором
четыре  лелсачих  места,  слева  склад  аквалангов,  прямо
лаборатория,  стены  ее  уставлены  сплошь  приборами.
Под  потолком,  в  самом  углу,  передающая  телекамера.
Две  другие  —  в  воде  подле  дома,  одна  из  них  нацеле¬
на  на  входной  люк,  так  что  наверху,  на  пульте  управ¬
ления,  в  любую  секунду  можно  увидеть  обитателей
подводного  дома  и  чем  они  в  данный  момент  заняты.
 Сейчас  все  пятеро  в  кубрике.  Командир  экипажа
представляет  мне  их.  Это  врач  Борис  Песок,  инженер
Николай  Гаркуша,  Евгений  Спинов  —  председатель
запорожской  секции  подводников  и  Анатолий  Кар-
даш  —  еще  один  врач.  Сам  Тунин  —  научный  сотруд¬
ник  в  одном  из  НИИ.
 Они  пришли  сюда  как  на  работу.  И  хотя  все  у  них
делалось  весело,  работа  для  них  осталась  работой.
Они  все  эти  дни  были  спокойны  и  даже  в  минуты,
когда  грозила  опасность,  сохраняли  спокойствие  и
рассудительность.  Таких  опасных  минут  было  много.
 ...В  «Диогене»  Кусто  жизнь  текла  ровно  и  гладко.
Акванавтам  ни  разу  не  грозила  опасность.  И  все  же
один  из  них,  Фалько,  записал  в  своем  дневнике:  «Ло¬
жусь  спать,  но  не  могу  уснуть.  Я  одинок,  заперт  в  ло¬
вушке.  Нас  приговорили  жить  неделю  под  водой...
Меня  преследует  нелепая  мысль:  что,  если  давление
воздуха  упадет  и  ворвется  вода?  С  какой  скоростью
она  будет  подниматься?»  Кусто,  удивленный  тем,  ка¬
кой  трудной  оказалась  жизнь  под  водой,  восклицает:
«И  это  Альбер  Фалько  —  невозмутимый  Фалько,
укротитель  акул,  навигатор  водных  путей!»
 43

Я  не  знаю,  не  могу  предсказать,  как  вел  бы  себя
Фалько,  если  бы  в  «Диоген»  действительно  ворвалась
вода.  Зато  я  знаю,  как  вели  себя  ихтиандровцы.  Ког¬
да  в  трубе,  подающей  воздух,  соскочила  муфта  и  воз¬
дух  в  дом  перестал  поступать,  давление  упало,  и  сра¬
зу  вода  вошла  в  дом.  Толя  Кардаш  сказал  в  микрофон:
«Это  хорошо,  что  вода  пошла:  пол  мыть  не  надо».
Акванавты  шутили  и  были  спокойны.  Другой  случай:
в  доме  была  пятерка  Советова,  когда  отключили
электричество  на  берегу.  Погас  свет,  остановился  ком¬
прессор.  На  этот  раз  вода  ворвалась  в  дом  резко  и  с
шумом.  Настал  тот  самый  момент,  которого  ждал  и
боялся  Фалько.  В  доме  ихтиандровцев  вода  почти
мгновенно  вздулась  огромным  пузырем  и  заполнила
все  пространство  от  пола  до  коек.  Из  дома  в  это  вре¬
мя  передали  наверх:  «Аварийно  прибывает  вода!»
Хаес  быстро  собрал  ящики  с  кроликами,  морскими
свинками  и  белыми  крысами  и  забрался  на  верхнюю
койку.  А  потом  отвернулся  к  стене  и  заявил:  «Раз¬
будите  меня  завтра  утром».  Вода  в  это  время  дошла
до  пояса.  Ведь  можно  же  было  дрогнуть  и  отступить?
Юрий  Качуро  сказал  потом  мне:  «Мы  договорились
тогда:  покинем  дом,  если  вода  дойдет  до  уровня  шеи».
Ток  дали,  эксперимент  продолжался.
 Я  вовсе  не  хочу  бросить  тень  на  Фалько  —  он  шел
первым,  а  первым  всегда  тяжелее.  Я  просто  хочу  по¬
казать,  что  эти  ребята  оказались  на  высоте  положе¬
ния  в  такой  ситуации  —  случайной,  но  грозной,  кото¬
рая  обошла,  к  счастью,  тех,  кто  жил  в  «Диогене».
 ...Постепенно  мы  к  шуму  привыкли.  Я  снова  стал
разглядывать  дом.  Под  потолком  сплетение  труб  и
проводов.  В  ящиках  на  полу  возится  что-то  живое.
Заглядываю  в  один  из  них  и  вижу  длинные  уши  кро¬
лика,  в  другом  —  морские  свинки,  в  третьем  —  кры¬
сы.  Это  хозяйство  микробиолога  Саши  Сахно.  Он  вхо¬
дит  в  этот  дом  четыре  раза  в  день,  приносит  своим
питомцам  пищу,  берет  анализы.
 В  доме  тепло.  Акванавты  сидят  в  одних  плавках  —
воздух  здесь  влажный.  Надувные  матрацы,  правда,  су¬
хие.  Не  знаю,  как  их  удалось  сохранить  от  воды.  Кое-
где  с  потолка  и  со  стен  даже  капает.  Но  это  не  мор¬
ская  вода,  а  влага,  сконденсировавшаяся  на  металли¬
ческих  стенах.  Глядя  на  влажные  стены,  я  вспомнил
строки  из  дневника,  который  вели  на  «Диогене»,  —
там  была  точно  такая  картина.
 44

Командир  экипажа  Георгий  Тунин  угощает  нас  с
Леней  Яйленко  шоколадом.  Это  традиция.  Сами  аква¬
навты,  судя  по  всему,  не  сладкоежки.  Аквалангисты,
обслуживающие  дом,  рассказали,  что  в  то  время,  ког¬
да  в  доме  жила  первая  пятерка,  они  раза  два  возле
люка  находили  целые  плитки  шоколада.  Неизвестно,
сколько  эти  плитки  провалялись  на  дне,  только  шоко¬
лад  оказался  вполне  съедобным.
 Я  смотрю,  чем  заняты  сейчас  акванавты.  Николай
Гаркуша  сидит  в  кубрике,  возле  окна,  и  прилаживает
бокс  для  подводной  съемки.  Напротив  него  Толя  Кар-
даш.  По-моему,  он  пишет  кому-то  письмо.  Почта  от¬
сюда  уходит  в  специальных  контейнерах.  Борис  Пе¬
сок  читает  газету.  Женя  Спинов  и  Жора  Тунин  —  в
лаборатории,  склонились  над  каким-то  прибором.
 А  у  нас  под  ногами,  прямо  в  широком  отверстии
люка,  суетятся  пестрые  рыбы.  Они  тянутся  к  жилью
человека,  совсем  как  птицы  на  земле.  Морские  лас¬
точки  —  небольшие  черные  рыбки  с  бочками  будто
из  бархата,  часто  подплывают  к  иллюминаторам.
Акванавты  продемонстрировали  мне  эффект  Советова.
Юрий  первым  обратил  на  это  внимание:  если  сильно
постучатъ  ладонью  по  стеклу,  рыбы  стремительно
кидаются  прочь,  а  потом  медленно,  словно  гонимые
мучительным  для  них  любопытством,  возвращаются
в  прямоугольник  окна.
 Я  достаю  из  контейнера,  который  мы  привезли  с
собой,  аппарат  и,  стараясь  уберечь  его  от  сырости,  де¬
лаю  в  доме  несколько  снимков.  Один  кадр  —  наце¬
лив  объектив  прямо  в  люк  (потом  получилась  какая-
то  фантастическая  картинка:  яркие,  размытые  блики
в  воде,  трап,  словно  погнутый,  уходящий  на  дно,  и  не¬
сколько  рыбок,  будто  мазки,  нанесенные  кистью  им¬
прессиониста).  А  в  другом  иллюминаторе,  что  в  ла¬
боратории,  видна  прямая  стена  скалы.  Она  сплошь
покрыта  водорослями.  Они  степенно  качаются  в  лег¬
ком  набеге  волн,  а  меж  стеблей  иногда  проскальзы¬
вают  гибкие  тела  мелкой  рыбешки.  Интересно  поси¬
деть  здесь,  возле  окна,  поздно  вечером,  когда  из  дома
струится  электрический  свет.
 Впрочем,  возле  окна  интересно  и  ночью,  когда  в
доме  все  спят.  Об  этом  говорил  Владимир  Песок.
Однажды  поздним  вечером  Владимир,  сидя  подле  ил¬
люминатора,  наблюдал  даже  отсветы  зарницы.  Это  бы¬
ли  бледные  розоватые  вспышки,  озарявшие  большое
 45

пространство  в  воде.  Я  ему  позавидовал:  наблюдать
зарницы  с  морского  дна  —  это  нечасто  можно  позво¬
лить  себе...
 Потом  сверху  раздался  звонок,  и  оператор  на  пуль¬
те  сообщил  экипажу,  что  в  дом  отправили  контейнер
с  ужином.
 —  Вам  надо  скорей  уходить,  —  сказал  Тунин,  —
придет  контейнер  и  весь  люк  целиком  закроет.  На  час,
не  меньше...
 Мы  с  Яйленко  стали  поспешно  надевать  свое  сна¬
ряжение.  В  воде  совсем  стемнело,  и  в  доме  зажгли
свет.  Сразу  сделалось  светло  и  уютно  и  расхотелось
лезть  в  холодную  воду...
 Потом  в  пространство  под  люком  заплыла  боль¬
шая  темная  тень,  и  я  догадался,  что  это  пришел  кон¬
тейнер.  Аквалангисты,  которые  его  привезли,  увидев
нас,  задержались  у  входа,  чтобы  дать  нам  возмож¬
ность  выйти.
 А  в  кубрике  Кардаш  рассказывает  что-то  веселое.
Женя  Спинов  улыбается  сдержанно;  все  равно  видно,
что  он  вот-вот  рассмеется.  У  Тунина,  когда  он  смеется,
топорщатся  густые  черные  брови.  Песок  смеется,  при¬
крывшись  «Неделей»,  потом  кладет  газету  на  голый
живот  и  берет  со  столика  возле  окошка  небольшой
букетик  из  астр  (и  где  только  ихтиандровцы  взяли  их
в  этой  пустынной  бухте?)  и  с  удовольствием  нюхает.
Николай  Григорьевич  Гаркуша  (его  все  тут  зовут  по
отчеству,  потому  что  он  самый  старший)  улыбается
открыто  и  весело,  показывая  ровные  белые  зубы.
 Мне  не  слышно,  о  чем  они  сейчас  говорят,  —  заглу¬
шает  компрессор.  Леня  Яйленко  защелкнул  пряжку
на  ремне  акваланга.  Я  тоже  укрепляю  за  спиной  тя¬
желые  баллоны  и  спускаю  ноги  в  широкий  люк.  Ры¬
бы  —  «черные  ласточки»  —  в  страхе  бегут  у  меня  из-
под  ног  и  вскоре  возвращаются,  привлеченные,  види¬
мо,  светом.
 Потом  мы  с  Леней  пожимаем  руки  всем  акванав¬
там  и  опускаемся  в  люк.  Краски  давно  уж  поблекли.
Сейчас  здесь  настоящие  сумерки.  Видимость  метров
пять,  никак  не  больше.  В  воде  делается  до  странности
тихо.  Мы  подплываем  к  иллюминатору  и  видим,  что
все  улеглись.  По  распорядку  сейчас  им  положен  от¬
дых.  Мы  смотрим,  приставив  маски  к  стеклу,  и
мне  кажется,  что  мы  заглядываем  в  странный,  на¬
половину  сказочный  мир.  В  мир,  к  которому  мы
 46

пока  еще  не  привыкли.  И  неизвестно  еще,  привык¬
нем  ли...
 Пульт  управления  подводного  дома  стоит  на  са¬
мом  обрыве.  Отсюда  хорошо  видно  всю  бухту,  в  кото¬
рой  горы  сбегают  к  самому  морю,  и  кажется,  будто
они  не  смогли  утолить  своей  вечной  жажды  да  так
и  застыли  в  истоме  подле  воды.  Отсюда  виден  и  мыс
Сарыч,  до  него  морем  не  более  часа  ходу,  а  это  са¬
мая  южная  точка  на  карте  Крыма.
 Возле  пульта  всегда  много  народу.  Не  потому,  что
гонит  сюда  людей  простое  и  вполне  оправданное  лю¬
бопытство,  и  не  потому,  что  каждый  из  тех,  кто  сто¬
ял  здесь,  чем-то  занят,  просто  хочется  всем  услышать
голос  из  дома  или  увидеть  тех,  кто  в  нем,  если  опера¬
тор  позволит  включить  телевизионную  установку.  За¬
канчивается  последний  день  первого  этапа  экспери¬
мента,  который  длился  ровно  семь  суток  час  в  час.
 Семь  дней  —  это  очень  много.  Семь  дней  и  ночей
пятеро  из  подводного  экипажа  не  видели  солнца.
Семь  дней  они  не  могли  вдохнуть  свежий  и  чистый
воздух,  наполненный  запахом  травы  и  леса.
 Это  нелегко  —  столько  времени  прожить  в  подвод¬
ном  доме.
 Главный  оператор  на  пульте  —  инженер  Юрий
Барац.  Говорит  он  устало,  негромко,  кажется  даже,  с
трудом.  Юрий  все  это  время  —  с  начала  эксперимен¬
та  —  не  отходит  от  пульта,  и  только  ночью  его  сменя¬
ют  дежурные  операторы.  Сюда  же,  я  видел,  ему  при¬
носят  обед.
 Юрий  щелкает  тумблером  и  подносит  ко  рту  мик¬
рофон.
 — 	Юра!  Советов!  Включи  аварийную  сигнали¬
зацию.
 Через  секунду  на  пульте  загорается  красная  лам¬
почка  и  раздается  резкий  сигнал.  Это  проверка.  Что
ж,  все  системы,  как  говорится,  работают  нормально.
 Главный  оператор  разрешает  мне  поговорить  с  ак¬
ванавтами.  Беру  микрофон  и  сажусь  на  стул  операто¬
ра  перед  пультом.
 — 	Были  ли  какие-нибудь  особенно  интересные  со¬
бытия  за  эти  дни?
 Александр  Хаес:
 — 	Были.  Но  об  этом  лучше  расскажет  Юра
Качуро.
 Ю.  Качуро:
 47

— 	Я  тогда  работал  на  дне  —  возился  со  шнуром,
участок  которого  нужно  было  сменить.  Когда  я  под¬
нял  голову,  то  увидел  огромную  тень.  Тень  неслась
прямо  ко  мне,  и  с  огромной  скоростью.  Я  даже  не
понял,  что  это  дельфин.  Вот  уж  кого  никак  не  ожидал
увидеть  возле  нашего  дома!  И  потом,  я  первый  раз
видел  его  в  воде,  да  еще  с  такой  позиции,  когда  я  был
гораздо  глубже.  Возле  меня  дельфин  вдруг  резко  свер¬
нул,  и  я  увидел  за  ним  человека.  Это  был  наш  общий
знакомый  —  Володя  Иванов,  а  дельфин  оказался  руч¬
ным,  его  подопечным.  И  звали  этого  подопечного  Ним¬
фой.  Тогда  мы  еще  не  знали,  что  неподалеку  снимал¬
ся  фильм  о  жизни  дельфинов,  и  потому  эта  встреча
была  для  нас  неожиданной.  Потом  Володя  садился  на
Нимфу  верхом  и  демонстрировал  разные  трюки.
 Голос  Советова:
 — 	Да,  это  все  показалось  нам  цирковым  представ¬
лением.  Из  иллюминаторов  все  хорошо  было  видно...
 — 	Сейчас,  когда  до  выхода  из  дома  осталось  всего
несколько  часов,  у  каждого  из  вас,  вероятно,  есть  ка¬
кие-нибудь  особые  желания?
 А.  Хаес:
 — 	Конечно,  есть.  О  них,  правда,  мы  стараемся  не
говорить,  но  они  иногда  сами  собой  проскальзывают.
Юра  Советов  сказал:  «Знаешь,  я  бы  сейчас  с  удоволь¬
ствием  немного  поспал  в  палатке».  Сережка  Гуляр  про
лес  что-то  сказал...  А  Володя  Песок  так  вообще  уви¬
дел  сон  наяву.  Он  лежал  на  койке  и  смотрел  в  ил¬
люминатор,  возле  которого  гуляла  стая  рыб.  Потом  он
сказал  мне,  что  в  какую-то  минуту  ему  показалось,
что  это  сон  и  что  на  самом  деле  он  дома,  смотрит  в
окно  и  видит  в  небе  птиц...
 — 	В  общем,  у  вас  стали  появляться,  если  так  мож¬
но  сказать,  вполне  «земные»  желания.  Наверное,  вам
очень  хочется  скорее  выйти?
 Ю.  Советов:
 — 	Ну,  я  этого  сказать  не  могу.  Нам  здесь  не  скуч¬
но.  Свободного  времени  почти  нет  —  мы  работаем  по
насыщенной  программе.  И  еще  эти  фантастические
пейзажи...  Их  можно  сколько  угодно  разглядывать...
 А.  Хаес:
 — 	До  сих  пор  не  привыкну  к  такой  красоте.
 С.  Гуляр:
 — 	По  правде  сказать,  из  дома  совсем  не  хочется
выходить...
 48

— 	Я  знаю,  что  у  каждого  из  членов  экипажа  мно¬
го  обязанностей  в  доме.  Какая  самая  приятная?..
 В.  Песок:
 — 	Самая  приятная,  пожалуй,  как  раз  вне  дома  —
это  работа  на  дне.  Мы  бурим  геологическую  скважи¬
ну,  собираем  интересные  образцы  пород,  ведем  биоло¬
гические  исследования.
 — 	...а  самое  неприятное?
 В.  Песок:
 — 	Отдавать  кровь  на  анализы.  Правда,  делаем  мы
это  всего  один  раз  в  сутки,  но  все  равно  неприятно.
Да  только  от  наших  медиков  никак  не  отделаться.
 — 	Были  ли  какие-нибудь  интересные  находки  во
время  подводных  прогулок?
 А.  Хаес:
 — 	Конечно,  были.  Например,  неподалеку  от  дома,
несколько  ниже  того  уровня,  где  он  стоит,  мы  нашли
огромную  колонию  устриц.  Мне  кажется,  здесь  вполне
можно  было  бы  их  добывать.  А  потом  мы  открыли
несколько  живописнейших  подводных  пещер  и  гротов.
 — 	Вы  провели  семь  ночей  в  доме.  Все  ли  из  них
были  спокойными?
 А.  Хаес:
 — 	В  первую  мы  немного  поволновались,  когда  на¬
верху  на  нашем  участке  побережья  отключили  на
время  ток.  И  свет  в  доме  неожиданно  для  всех  вдруг
погас.  А  уровень  воды  тут  же  поднялся,  и  весь  пол
был  ею  покрыт.  Особенно  мы  не  волновались  —  у  нас
под  рукой  всегда  есть  акваланги.  И  кроме  того,  мы
знали,  что  наверху  у  пульта  полный  порядок.  Но,  на¬
до  сказать,  это  была  первая  и  самая  неприятная
ночь.  Правда,  ток  вскоре  включили.  И  все  остальные
ночи  мы  спали  крепко.
 — 	Есть  ли  у  вас  книги,  газеты?
 Ю.  Советов:
 — 	Конечно,  есть.  А  на  книгах  капитана  Кусто
«В  мире  безмолвия»  и  «Живое  море»  весь  экипаж  на
память  поставил  автографы...
 В  это  время  меня  кто-то  осторожно  потягивает  за
рукав.  Я  поворачиваюсь  и  вижу  оператора.  Осторож¬
но,  чтобы  не  услышали  внизу,  он  говорит,  что  надо
заканчивать,  потому  что  у  акванавтов  сегодня  самый
тяжелый  день  —  близится  выход.
 Потом  я  иду  к  морю,  надеваю  маску  и  ла¬
сты,  беру  трубку  и  спускаюсь  по  лестнице  в  воду.
 4  Л.  Регтик
 49

Возле  дома  нет  никого.  Я  ныряю  и  прохожу  совсем
близко  от  его  ярких  «шахматных»  стен,  пытаясь  стук¬
нуть  сильнее  рукой,  но  громкого  звука  не  получается.
И  в  доме  скорее  всего  не  слышат  меня.
 Потом  я  прислушиваюсь.  Нет,  из  дома  действи¬
тельно  не  доносится  ни  звука,  ни  шороха.  И  я  воз¬
вращаюсь.
 Подумалось  тут  же:  как  бы  человек  ни  любил  мо¬
ре,  как  бы  он  ни  скучал  без  него,  он  все  равно  всегда
будет  возвращаться  на  землю.  Потому  что  истинный
дом  для  него  —  это  земля.
 РЫБЫ  УСТУПАЮТ  ДОРОГУ
 Идея  была  великолепна:  загнать  на  дно  моря  воз¬
душный  шар,  закрепить  его  там,  чтобы  не  вырвался  в
родную  стихию,  а  в  самом  шаре  устроить  жилище.
Получается  подводный  дом  нового  типа.  Удобный  —
его  можно  сложить,  как  мешок;  легкий  —  если  срав¬
нивать  с  обычными,  стальными  домами;  и  не  менее
надежный,  чем  всякие  другие  дома.  Но,  как  известно,
от  идеи  до  ее  воплощения  пролегает  солидная  дистан¬
ция,  и  сделать  надувной  подводный  дом  долгое  время
не  удавалось.
 Года  полтора  я  наблюдал  за  москвичами  аквалан¬
гистами,  которые  потихоньку,  не  привлекая  к  себе
внимания,  возились  с  таким  домом:  варьировали  кон¬
струкцию,  подбирали  разные  материалы  для  оболоч¬
ки,  строили  модели  и,  как  говорят,  в  натуре  испыты¬
вали.  Потом  они  сами  нашли  меня  —  позвонили,  ска¬
зали,  что  дом  готов,  и  позвали  с  собой  в  Крым  в
экспедицию.  Вполне  понятно,  что  упрашивать  меня
не  пришлось,  я  поехал,  правда,  чуть  позже,  чем  они
сами,  и  там,  на  берегу  Черного  моря,  у  подножия
Карадага,  мы  познакомились  и  сразу  стали  друзьями.
 Едва  устроившись,  я  выпросил  у  них  акваланг  и
уговорил  проводить  к  дому.  До  сумерек  оставалось
еще  часа  полтора,  так  что  можно  было  обернуться  ту¬
да  и  обратно,  да  еще  и  дом  осмотреть  не  спеша.
 С  аквалангом  за  плечами  и  в  мутной  воде  чув¬
ствуешь  себя  уверенней.  Шторм,  разгулявшийся  где-
то  за  горизонтом,  затуманил  воду,  понагнал  к  берегу
стаи  медуз,  и  мы  попадали  иногда  в  их  бледную,  сту¬
денистую  массу  —  мутное  облако,  которое  качалось
на  волнах.  Шабалин  пошел  в  воду  раньше  нас  с  Му-
 50

равьевым  и  сейчас,  наверное,  уже  находился  подле
дома:  мы  давно  уже  не  видели  его  черно-желтой
фигуры.
 Вот  и  он.  Муравьев  ложится  неподвижно  в  воде,
раскинув  ноги  и  руки,  потом  показывает  большим
пальцем  книзу  —  и  мы  ныряем.  Где-то  здесь,  совсем
близко,  подводное  жилище,  и  я  скоро  увижу  его.
 До  этого  у  них  тоже  был  надувной,  пневматиче¬
ский  дом  —  похожий,  потому  что  идея  его  конструк¬
ции  —  использовать  под  водой  аэростат  —  та  же,  и
непохожий:  тот,  первый,  опыт  —  маленькое,  несклад¬
ное  еще  детище.  В  том  доме  и  встать  во  весь  рост
было  нельзя.  Этот  дом  сделан  по  их  чертежам  на  за¬
воде,  а  тот  шили  сами,  засиживаясь  по  ночам.  Любо¬
пытно  было  бы  тогда  на  них  поглядеть:  жены  едва
успевали  наметывать,  а  мужья  дружно  строчили  на
швейных  машинках.  Ткань  была  многослойной,  тяже¬
лой,  и  женские  руки  с  ней  ни  за  что  бы  не
справились.
 Виноватым  во  всем  был  Королев.  Это  он  задумал
построить  надувную  подводную  лабораторию.  Удоб¬
ную,  легкую,  которую  можно  быстро  поставить  на  дне.
Биолог  по  образованию,  он  вместе  со  своими  друзьями
Вильямом  Муравьевым  и  Виктором  Шабалиным  при¬
сматривался  даже  к  тому,  что  встречалось  на  улице:
к  телефонным  будкам,  квасным  бочкам  —  вдруг  да
придет  в  голову  что-то  неожиданное  и  уже  потому
интересное.
 Идея,  за  которую  они  ухватились,  и  впрямь  была
неожиданной:  закрепить  под  водой  аэростат  так,  что¬
бы  давление  воздуха  в  нем  уравновешивало  давление
толщи  воды.  Тогда  через  люк  в  нижней  части  аэроста¬
та  можно  будет  входить  и  выходить.  Так  и  сделали.
Дом  получился  легким,  удобным  и,  как  это  ни  стран¬
но,  очень  устойчивым  при  сильном  волнении  моря.
 Полностью  мягкий  дом  —  без  единого  кусочка  ме¬
талла  и  дерева  —  это  уже  что-то  новое.  Таких  подвод¬
ных  лабораторий  до  них  и  не  пытались  построить.
 Мы  опускались  почти  вертикально,  и  тьма  рассту¬
палась  под  нами.  Вскоре  я  увидел  прямо  перед  собой
большое  светлое  пятно  и  понял,  что  это  и  есть  наша
цель.  У  дна  мы  с  Муравьевым  задержались  немного,
чтобы  со  стороны  получше  разглядеть  дом.
 Да,  это  воздушный  шар.  Шар,  неведомо  как  по¬
павший  на  дно  и  пойманный  ловко  наброшенной  се-
 4* 	51

тью.  Концы  сети  прочно  закреплены  возле  дна,  и  шар,
с  огромной  силой  их  натянув,  казался  неподвижно
парящим  в  воде.
 Я  поплыл  вокруг  дома,  увидел  иллюминаторы  —
два  крупных  глаза  —  и  понял  все:  почему  дом  на¬
звали  «Спрутом»  и  почему  у  всех  в  экспедиции  на
левом  рукаве  зеленой  штормовки  вышит  такой  же
спрут.  Мне  дом  показался  похожим  на  шар,  ну  а  им,
не  забывающим  о  море  даже  в  Москве,  он  напомнил
очертания  спрута.
 Когда  я  поднырнул  под  самый  дом,  то  сразу  уви¬
дел  недлинный  отросток.  Это  вход.  Муравьев  помогает
мне  снять  акваланг  и  подать  его  в  люк,  внутрь  до¬
ма,  где  нас  уже  ждал  Шабалин.  Последний  раз
взмахнув  ластами,  я  протиснулся  в  люк  и  оказался
внутри  подводного  дома.  Следом  вошел  Муравьев.
 Трудно  поверить,  что  в  экспедиции,  взявшейся  за
столь  трудное  дело,  всего  восемь  человек.  Самому
старшему  —  Виктору  Шульгину  был  тогда  31  год.
Самому  младшему  —  руководителю  группы  Алек¬
сандру  Королеву  —  24.
 Как-то  раз,  когда  нас  застал  дождь,  вся  экспеди¬
ция  и  я  в  придачу  разместились  на  обед  в  одной  двух¬
местной  палатке.  Прижавшись  друг  к  другу,  мы  ели
суп,  который  варить  доверяют  одному  Шульгину,  и  я,
глядя  на  них,  думал,  что  им  вместе  никогда  и  нигде
не  станет  тесно.  Они  долго  выбирали  друг  друга,  по¬
тому  что  знали:  впереди  будет  много  трудных  минут,
и  вот  тогда  как  раз  понадобится  особая  уверенность
в  друге.
 В  прошлый  раз  они  были  в  том  же  составе,  толь¬
ко  сейчас  прибавились  двое  —  опытный  аквалангист,
техник  с  завода  «Серп  и  молот»  Владимир  Комаров
и  инженер-транспортник  Борис  Иванов.  Муравьев,
один  из  первых  трех  спрутовцев,  рассказывал  мне:
«Комарова  мы  долго  присматривали...  И  не  ошиб¬
лись...»  А  я,  слушая  его,  не  мог  представить,  как  это
они  сумели  в  прошлом  году  обойтись  без  Комара,  как
тут  его  называют,  непрестанно  рассказывающего  что-
то  веселое.  Комара,  который  старается  всюду  успеть
и,  конечно,  не  успевает.
 Когда  меня  снаряжали  в  дом,  Комар  растолкал
всех,  заставил  надеть  его  личный  суперкалипсо,  при¬
ладил  его  с  довольной  улыбкой,  как  будто  сам  одел¬
ся,  пристегнул  к  моей  правой  ноге  свой  самый  люби-
 52

мый  нож,  сделанный,  кстати,  собственноручно,  и  ска¬
зал:  «Теперь  —  полный  порядок».
 Подводных  домов  и  до  них  построили  много.  Все
они  были  металлическими,  очень  неудобными  для  пе¬
ревозки,  да  и  установить  их  на  месте  —  задача  тоже
далеко  не  из  легких.  Много  часов,  а  то  и  сутки  прихо¬
дилось  работать  под  водой  аквалангистам,  чтобы  по¬
ставить  многотонное  подводное  жилище,  десятки  лю¬
дей  требовались  для  этой  операции.  «Спрут»  же  три
человека  поставили  всего  за  час  двадцать.  Сюда  вхо¬
дит  и  время,  нужное  для  подстыковки  всех  кабелей.
Быстро  до  удивления.  Королев  говорил:  «В  принципе
это  может  быть  даже  полностью  автоматическая  кон¬
струкция,  которая  в  считанные  минуты  опускается  на
дно  и  превращается  в  убежище  для  подводных  геоло¬
гов,  биологов,  океанографов...»
 Кстати,  научная  программа  эксперимента  —  это  в
основном  океанографическая  программа.  Гидрохими¬
ки  экспедиции  —  Людмила  Айвазова  и  Вера  Муравье¬
ва  —  анализировали  пробы  морской  воды  на  содер¬
жание  в  ней  различных  растворимых  газов  и  в  осо¬
бенности  кислорода.  Знать  это  важно,  потому  что  уча¬
сток  моря  с  повышенным  содержанием  кислорода  в
конечном  итоге  оказывается  и  самым  продуктивным.
 Океанографическая  комиссия  дала  высокую  оцен¬
ку  их  работе.  Результаты  тогда  получились  несколь¬
ко  странные:  количество  кислорода  в  пробе,  взятой
в  одном  и  том  же  месте,  оказывалось  одним,  если  его
измеряли,  как  обычно,  —  на  берегу,  и  совсем  иным,
если  анализ  делали  в  «Спруте».  Естественно,  что  луч¬
ше  всего  делать  подобные  измерения  прямо  на  месте,
а  не  тащить  пробу  из  глубины  на  поверхность.  В  этом
одно  из  значений  подводных  лабораторий.
 ...Сначала  мне  показалось,  что  в  доме  темно.
Но,  как  только  снял  маску,  света  как  бы  прибавилось
и  все  хорошо  стало  видно.  Шабалин  сидел,  уже  сбро¬
сив  с  себя  все  доспехи  и  оставшись  в  одном  гидроко¬
стюме.  Улыбаясь,  он  глядел  на  нас  с  Муравьевым.
Внизу,  у  пола,  светлели  иллюминаторы,  через  которые
сочился  свет  и  виднелась  тонкая  белая  капроновая
сеть,  накинутая  на  купол.  Изнутри  тоже  можно  было
проследить  все  ячейки  этой  сети:  давление  воздуха
так  плотно  обжало  оболочку,  вдавив  ее  в  сетку,  что  я
отчетливо  видел  ее  правильный  рельефный  рисунок.
 В  доме  сухо.  Лишь  кое-где  на  куполе  виднелись
 53

влажные  следы  от  сбегающих  капель.  Муравьев  взял
телефонную  трубку  и,  пока  я  снимал  облачение,  со¬
общил  наверх,  что  прибыли  все  благополучно.  Време¬
ни  на  дорогу,  как  оказалось,  ушло  довольно  много:
♦Спрут»  установлен  более  чем  в  ста  метрах  от  бере¬
га,  и  плыли  мы  медленно  из-за  плохой  видимости.
 Очень  интересно  чувствуешь  себя  внутри  воздуш¬
ного  шара.  В  других  подводных  лабораториях  испы¬
тываешь  совсем  иное  ощущение,  быть  может,  из-за
того,  что  человеку  как-то  надежней  в  прочной  из
стали  коробке,  быть  может,  оттого,  что  те  лаборато¬
рии,  если  не  думать  о  том,  что  ты  на  дне  моря,  очень
похожи  на  обжитой  человеческий  дом  —  с  вертикаль¬
ными  стенами,  прямыми  углами  и  ровными  плитами
под  ногами  и  над  головой.  Здесь  же  все  было  не  так:
я  оказался  внутри  огромного  шара.  И  странным  каза¬
лось,  что  вот  за  этой  тонкой  оболочкой,  сделанной  из
прорезиненного  капрона,  плавают  рыбы  и  простирает¬
ся  мир,  чуждый  пока  человеку.  Мир,  гораздо  более
опасный  и  более  враждебный,  чем  космос.
 По  правде  сказать,  меня  удивило  немного,  как  в
прошлом  году  они  провели  испытание:  приехали,  сде¬
лали  молча  дело  и  так  же  тихо  уехали.  Без  шума,  без
лишних  слов.  Зимой  был  специальный  семинар,  на
котором  спрутовцам  порекомендовали  разработать  но¬
вую  конструкцию  автоматизированной  пневматиче¬
ской  глубинной  лаборатории,  —  они  выслушали  все
советы  специалистов  и  так  же  сосредоточенно  взялись
за  новое  дело.
 Это  стиль  их  работы,  который  задают  Королев,
Муравьев  и  Шабалин.  И  в  этот  стиль  отлично  вписа¬
лись  все  остальные.  Да,  конечно,  они  разные,  но  сколь
же  много  у  них  и  общего,  и  не  только  в  работе,  а  да¬
же  в  том,  как  они  живут  дома.  У  Королева  дома  под
кроватью  стальные  баллоны  —  в  них  возят  обычно
сжатые  газы.  У  стены  акваланг,  три  рюкзака,  вечно
чем-то  набитые,  и  куча  всевозможных  приспособле¬
ний  для  подводного  плавания.  Однажды  Александр
огорошил  жену:  «Буду  делать  машину.  Ведь  надо  же
«Спрут»  как-то  возить...»
 Жена  думала  —  сказал  и  забыл,  а  он  в  эту  же  де¬
вятиметровую  комнатку  взял  да  притащил  автомо¬
бильную  раму.  Еле  уговорила  потом  собирать  маши¬
ну  за  городом.  У  Муравьева  дома  тоже  не  легче:  и
баллоны,  и  акваланг,  и  принадлежности  для  подвод-
 54

ной  охоты  за  редкими  снимками.  Купил  бокс  для  фо¬
токамеры,  поставил  рядом  с  книгами,  сказал  жене:
«Не  трогай».  И  каждый  день  подходил,  чтобы  сдуть
пылинки.  А  в  экспедиции  я  видел  этот  бокс  на  кам¬
нях  и  в  палатке  —  в  самом  неожиданном  месте.
 Но  здесь  дело  другое,  здесь  бокс  на  работе.
 Долгое  время  мечтали  о  гидрокостюмах,  чтобы
работать  и  в  холодной  воде.  Гидрокостюмы  стоят
столько  же,  сколько  и  выходные.  Купили  все-таки  и,
несмотря  на  активный  протест  своих  жен,  повесили  на
лучшие  плечики  в  шкаф.
 У  спрутовцев  действительно  много  общего.  И  это,
безусловно,  помогло  осилить  столь  необычное  сложное
дело.  Планы  у  них  многообещающие  и  интересные.
 Любопытно  ходить  по  полу  «Спрута»:  он  очень
упругий,  но  под  тяжестью  тела  прогибается  все  же
немного.  Такое  впечатление,  что  ты  на  плотном  гим¬
настическом  мате.  Здесь,  в  доме,  все  необычно:  дав¬
ление  —  две  атмосферы,  такое  же,  как  рядом  в  воде,
так  что  приходится  иногда  продувать  уши,  как  при
нырянии.  И  голоса  наши  звучат  необычно:  они  при¬
обрели  какой-то  резкий,  дребезжащий  и  в  то  же  время
гулкий  оттенок.  И  здесь,  в  доме,  мы  впервые  наблю¬
дали  необычную  картину:  на  наших  глазах  возникал
и  тут  же  распадался  туман.  Он  появлялся  неожиданно
и  был  таким  плотным,  что  мы  не  различали  друг  дру¬
га  и  не  видели  люка  —  глаза  застилала  мутная  беле¬
сая  пелена.  И  вдруг  он  пропадал,  как  будто  его  и  не
было,  как  будто  это  явление  —  результат  нашей  ми¬
нутной  слабости.
 Мы  долго  сидели  в  подводном  доме.  Вода  за  ил¬
люминаторами  совсем  потемнела,  и  мы  различали
лишь  тех  рыб,  которые  подплывали  к  стеклу.  Королев
сказал  сверху,  что  уже  наступили  сумерки  и  нам  по¬
ра  подниматься.  Я  подсел  к  Шабалину  и  Муравьеву,
чтобы  взять  свой  акваланг,  и  вдруг  раздался  очень
резкий  и  громкий  рокот.  Очень  похоже  на  звук  мото¬
цикла,  когда  он  несется  по  улице.  Я  с  беспокойством
посмотрел  на  люк  —  звук  шел  из  него.  Сев  рядом,  мы
совместили  нагрузку,  люк  выгнулся  под  нашей  тяже¬
стью,  и  из  дома  вырвался  воздух,  уступив  место  воде.
 ...Мы  медленно  поднимались  к  поверхности,  и  я  ви¬
дел,  как  «Спрут»  долго  глядел  нам  вслед  большими
немигающими  глазами  и,  как  мне  показалось,  донель¬
зя  удивленными.

пустынника
 Тяжелая  железная  кро¬
вать  довоенного  производ¬
ства  стояла  где-то  посреди
песков  Каракумов,  на  ней
в  потертом  спальном  меш¬
ке  лежал  я  и  любовался
звездами,  из  века  в  век
безвозмездно  дарившими
свой  свет  пустыне.  Кругом
было  так  тихо,  что  мне  ка¬
залось,  будто  я  слышу,  как
легкий  прохладный  ветер
всколыхнул  сонный  куст
астрагала  и  унесся  с  шоро¬
хом  в  пустынную  даль.
 Тихо  ночью  в  пустыне.
В  такую  ночь  забывается,
что  ты  на  земле.  Она  ка¬
жется  гораздо  дальше,  чем
вот  эти  голубые  дрожащие
звезды.  Самое  реальное,  что
есть  в  человеческой  жиз¬
ни,  —  земля  —  в  такие
минуты  перестает  быть
реальной.  Что  ж  удиви¬
тельного?  Ночь  —  время
чудес...
 Чем-то  сходна  пустыня
с  морем.  Возможно,  тем,
что  и  в  пустыне  и  в  море
человек  ощущает  себя  оди¬
ноким  и  в  то  же  время  не¬
отъемлемой  частью  всего,
что  окружает  его.  И  пусты¬
ня  и  море  неминуемо  за¬
ставляют  человека  заду¬
маться  о  себе  самом,  о
жизни  вообще,  о  земле  —
своем  доме.
 Пустыня  не  всегда  была
пустыней.  Семь-восемь  ты-
 56

сяч  лет  назад  и  Сахара  являла  собою  плодородный,
цветущий  край.  Около  трех  тысяч  лет  назад  склоны
гор  и  равнины  Ливана,  Сирии,  Туниса  покрывали
буйные  леса.  Отсюда  в  Рим  везли  зерно,  оливы,  ви¬
но,  знаменитый  ливанский  кедр.
 Нет  теперь  здесь  лесов,  нет  кедра...  Только  и  оста¬
лось  несколько  кедровых  рощ,  в  самой  большой  из  них
всего  сотни  четыре  деревьев.  И  еще  один  кедр  остал¬
ся  —  как  символ  —  изображение  на  флаге  Ливана.
А  ведь  были  времена,  когда  кедр  рос  в  изобилии,  но
его  разрешалось  рубить  только  для  строительства  цар¬
ских  дворцов  и  храмов.
 Да,  природа  так  устроена,  что  бесконечно  брать
у  нее  невозможно.  И  вот  оголились  склоны,  стала  без¬
защитной  земля,  высохли  травы,  иссушен  был  и  вы¬
дут  хищными  ветрами  плодородный  слой.  Голая  пу¬
стыня  уже  предстает  глазам  человека.  Он  сам,  своими
руками  создал  ее.  Это  случилось  не  внезапно.  Когда
человек  стал  заниматься  скотоводством  и  земледели¬
ем,  ему  для  полей  и  пастбищ  стала  нужна  земля.
И  он,  взяв  в  руки  топор  и  призвав  в  помощь  огонь,  на¬
чал  теснить  леса.  И  до  сих  пор  делает  это.  Ученые
арабских  стран  пришли  к  заключению,  что  естествен¬
ная  природа  Аравийского  полуострова  и  Северной
Африки  почти  полностью  замещена  ландшафтами,  со¬
зданными  человеком.  Большая  часть  Соноранской
пустыни,  что  в  Аризоне,  в  Америке,  как,  кстати,  и
пустыня  в  штате  Нью-Мексико,  возникла  из-за  того,
что  фермеры  не  смогли  предвидеть  последствия  не¬
уемного  выпаса.  Несколько  сотен  лет  —  и  на  месте
плодородных  пастбищ  образовалась  пустыня.  А  те¬
перь  ученые  пользуются  даже  таким  термином  —
«■скотобой  пастбищ»  —  редкий  случай,  когда  научный
термин  коротко  и  емко  выражает  самую  сущность.
Это  ведь  действительно  скотобой...
 Появившись  на  свет,  пустыня  живет  уже  самостоя¬
тельной  жизнью.  Человек  не  властен  над  нею.  Она
растет,  движется,  развивается.  В  Судане  пустыня  про¬
двигает  свою  границу  на  юг  от  Хартума  со  средней
скоростью  до  пяти  километров  в  год.  Южная  граница
Сахары  отодвигается  со  скоростью  семь-восемь  кило¬
метров  в  год.  Очень  просто  подсчитать,  где  может  ока¬
заться  эта  граница,  скажем,  лет  через  десять.
 Так  что  же,  покорно  уступать,  отдавая  пустыне
пядь  за  пядью  плодородные  земли?
 57

Обо  всех  этих  проблемах  мы  говорили  с  Никола¬
ем  Сергеевичем  Орловским,  заместителем  директора
Института  пустынь  Академии  наук  Туркменской  ССР,
потом  —  с  Гельды  Мухаммедовичем  Мухаммедовым,
заведующим  лабораторией  экологии  растений  этого  же
института,  и  Орловский  спросил  меня:  «Хотите  уви¬
деть,  что  можно  сделать  с  пустыней,  если  относиться
к  ней  разумно  и  бережно?»  Ну  как  не  хотеть?  «Тогда
поезжайте  в  наш  Центральный  каракумский  стацио¬
нар.  Туда  на  днях  машина  пойдет».
 И  вот  вездеход,  ведомый  рукой  веселого  парня
Хангельды,  мчится  между  барханами,  приводя  в  смя¬
тение  ящериц,  стрелами  выскакивающих  из-под  колес.
Взгляд  у  Хангельды  быстрый  и  цепкий  —  каждую
выбоину  на  дороге  успевает  увидеть.  Уму  непостижи¬
мо,  как  Хангельды  удается  не  сбиться  с  дороги:  тыся¬
чи  ответвлений,  похожих  друг  на  друга  как  близне¬
цы,  и  ни  одного  указателя.  За  год  до  моего  приезда
где-то  неподалеку,  в  этих  местах,  случилась  трагедия:
водитель  заблудился,  ушел  в  сторону  от  нужной  доро¬
ги.  Бензин  и  вода  кончились,  водитель  и  его  товарищ
оставили  машину  и  пошли  в  ту  сторону,  где,  им  каза¬
лось,  они  слышали  шум  поездов  на  железной  дороге.
А  без  воды  в  пустыне  и  дня  не  прожить.  Оба  по¬
гибли...
 Я  посмотрел  на  Хангельды,  изучая  его:  так  ли  хо¬
рошо  он  знает  дорогу  или  только  делает  вид?  А  потом
понял,  что  он  и  ночью  здесь  не  заблудится:  это  его
дом.  Он  живет  среди  этих  барханов.
 В  кабине  машины  было  так  же  жарко,  как  в  хо¬
рошо  протопленной  бане.  Жаром  дышал  двигатель,  до
которого  не  дай  бог  рукой  дотронуться,  а  иногда  при¬
ходилось  —  машину  кидало,  как  лодку  на  волнах,  жа¬
ром  дышал  песок,  хотя  день  и  выдался  по  здешним
меркам  прохладным  —  всего-то  сорок  два  градуса.
Трудно  вести  машину  в  такую  жару.  А  Хангельды  все
нипочем:  сосредоточенно  крутит  баранку,  разгоняя
вездеход  на  ровных  такырах,  словно  бы  разбегаясь
перед  склоном  бархана  и  лихо  взлетая  на  гребень.
Хангельды  за  рулем  словно  джигит  в  седле  нетерпе¬
ливого  ахалтекинского  скакуна.
 Хангельды  уже  несколько  лет  работает  на  стацио¬
наре.  Как  пришел  после  армии,  так  и  остался.  Непо¬
далеку,  в  барханах,  его  аул,  и  всякий  вечер,  если  вы¬
падет  свободное  время,  он  спешит  повидаться  с  женой
 58

и  маленькой  дочкой.  А  утром,  пока  солнце  не  жарит
нещадно,  вновь  за  баранку.  Сюда,  за  сто  километров,
и  воду  возить  приходится.  Человек  ко  всему  привы¬
кает,  и  то  обстоятельство,  что  воду  надо  везти  из  го¬
рода,  Хангельды  воспринимает  в  порядке  вещей.
 Вместе  со  мной  ехал  Сарыджа  Байрамов,  канди¬
дат  биологических  наук,  заведующий  стационаром.
Ему  надо  было  собрать  какие-то  семена,  да  и  другие
дела  тоже  были.  Ему  часто  сюда  приходится  ездить:
хочешь  не  хочешь,  а  десять  месяцев  в  году  пустыне
отдай.
 «Уже  приехали»,  —  констатировал  Сарыджа,  ука¬
зав  на  белые  домики,  кровля  и  стены  которых  были
покрыты  шифером.  «Сейчас  чай  пить  будем,  а  утром
все  покажу».  Я  уже  привык  к  тому,  что  в  Туркмении
многие  проблемы  решаются  с  помощью  зеленого  чая.
Вынужденная  и  очень  приятная  необходимость,  а  во¬
все  не  прихрть:  горячий  чай  хорошо  помогает  в  жа¬
ру.  Выпьешь  две-три  пиалушки  —  и  вроде  бы  не  так
уж  жарко  на  улице...
 Место  для  этого  стационара  выбирали  долго,  при¬
дирчиво.  Зато  здесь,  в  Карры-Куль,  вдалеке  от  оази¬
сов,  пустыня  предстала  во  всем  своем  многообразии.
Тут  и  барханы,  и  мелкогрядовые  пески,  и  солончаки,  и
такыры.  Отличное  место  для  заповедника,  превосход¬
ный  полигон  для  исследований.  Когда  сюда  пришли
сотрудники  института  пустынь,  а  было  это  лет  шест¬
надцать  назад,  голый  песок  покрывали  лишь  чахлые
кустики  верблюжьей  колючки,  кандыма  да  астрагала.
Саксаул  был  весь  вырублен  еще  до  войны  —  город
зимой  замерзал,  вот  и  пошел  саксаул  на  дрова.  Разве
думали  тогда,  что  потом,  много  лет  спустя,  пустыне
придется  вернуть  эти  деревья...
 Одна  из  главных  задач,  которые  решают  сотруд¬
ники  лаборатории  экологии  растений  здесь,  в  пес¬
ках,  —  восстановление  и  улучшение  естественных
пастбищ.  Видные  ученые  страны  взялись  за  решение
этой  проблемы:  академик  Н.  Т.  Нечаева  разработала
теорию  и  методику  восстановления  пастбищ,  член-кор¬
респондент  Академии  наук  А.  Г.  Бабаев  многое  сделал
для  внедрения  нового  метода  в  жизнь.  Эксперименты,
которые  длились  годами...  Да  и  сейчас  они  про¬
должаются.
 Во  время  этой  работы  выяснился  ряд  интересных
закономерностей.  Например,  удалось  проследить,  что
 59

растительность  на  песках,  если  не  допускать  выпаса,
восстанавливается  за  шесть  лет.  И  потом  на  пустынные
пастбища  нужно  выпустить  скот,  иначе  они  начина¬
ют  сами  собой  вырождаться.  Единственное  спасение  —
умеренный  выпас.  А  нет  —  так  неведомо  откуда  по¬
является  черный  пустынный  мох,  покрывающий  пес¬
ки  почти  сплошным  ковром  и  забирающий  всю
скудную  влагу.  И  пустыня  мертвеет...  Недаром  же  ее
назвали  Каракумы  —  «черные  пески»,  они  действи¬
тельно  бывают  черными  вот  от  этого  мрачного  мха.
 Пятнадцать  лет  назад  здесь  начали  первые  опыты
по  созданию  искусственных  пастбищ.  Начали  с  под¬
сева  семян  саксаула,  разработали  агротехнику  для  та-
кыров.  Казалось  бы,  что  может  расти  на  сухой  глини¬
стой  почве,  потрескавшейся  от  непомерной  жары  и
плотной,  будто  асфальт...  Но  нет,  оказывается,  и  такы-
ры  можно  сделать  зелеными.  А  семена  саксаула  ни
в  какую  не  приживались,  пока  не  додумались  смешать
их  с  глиной,  песком  и  водой.  Только  тогда  появились
первые  всходы  —  робкое  обещание  успеха.
 ...А  утром  мы  с  Сарыджой  пошли  по  барханам  к
молодым  зеленым  деревьям,  посаженным  рукой  чело¬
века.  Замирали  при  нашем  появлении  суетливые  сус¬
лики,  а  опомнившись,  молниеносно  исчезали  в  норах.
Цри  виде  их  Сарыджа  чертыхался:  изрыли  барханы
бессчетными  норами,  поедают  траву  —  беда,  да  и
только.
 Пустынные  черепахи  с  невозмутимым  видом  во¬
локлись  по  своим  неспешным  делам.  Не  видя  их,  а
встретив  только  следы,  можно  было  бы  подумать,  что
по  песку  протащили  на  поводке  отчаянно  упиравшую¬
ся  малюсенькую  собачонку.  «Вот,  смотри,  —  сказал
Сарыджа,  —  где  растет  саксаул,  всегда  всякие  живот¬
ные  жить  будут.  У  нас  тут  все  виды  ядовитых  змей
водятся,  какие  только  есть  в  пустыне»,  —  добавил  он
с  гордостью  за  полный  ассортимент  пресмыкающихся.
После  такой  справки  я  стал  более  внимательно  смот¬
реть  себе  под  ноги.
 Налетевший  ветер  шевельнул  кусты  саксаула  —
окрепшие  уже  деревца,  и,  глядя  на  них,  с  трудом  ве¬
рилось,  что  не  так  давно  здесь  лежал  голый  песок,
кое-где  покрытый  кустиками  верблюжьей  колючки.
Сарыджа  бережно  провел  рукой  по  сухим  ветвям  де¬
ревца  и  сказал:  «Через  двадцать  лет  настоящий  лес
будет.  Вот  тогда  еще  приезжай  —  сам  увидишь».
 60

Я  внимательно  на  него  посмотрел,  ожидая  увидеть
улыбку,  но  лицо  его  было  непроницаемо.  Нет,  Сарыд-
жа  не  шутил.
 Невдалеке,  из-за  высокого  куста  саксаула  показа¬
лись  клубы  сизого  дыма.  Я  обратил  внимание  Сарыд-
жи  на  это,  предположив,  не  горит  ли  что.  Под  таким
солнцем  ничего  удивительного.  Сарыджа  пригля¬
делся  и  успокоил  меня:  «Ничего  не  горит.  Это  Бек-
дурды  идет».
 Бекдурды  Абдураимов,  крупный  сильный  мужчина
с  лицом,  загорелым  до  такой  степени,  больше  которой
человеку  загореть  уже  не  дано,  появился  из-за  кустов,
затягиваясь  на  ходу  сигаретой,  вставленной  в  само¬
дельный  мундштук.  Дым,  который  он  выпускал,  и  на¬
водил  на  мысль  о  пожаре  или,  по  крайней  мере,  о
близости  железной  дороги  с  интенсивным  паровозным
движением.  Бекдурды  —  лаборант  и  по  совместитель¬
ству  сторож.  Практически  он  единственный  обитатель
стационара.  Семья  его  в  городе,  а  он  прижился  среди
этих  песков  и  в  городе  бывает  редко.  Съездит  дня  на
два-три,  и  уж  обратно  в  пески  тянет.
 Что  влечет  его  в  эти  края?..  Возможно,  тишина,
какой  в  городе  нет.  Возможно,  спокойная,  неторопли¬
вая  жизнь,  которую  город  отнял  у  человека.  В  пусты¬
не  же  все  свершается  размеренно,  неторопливо.  А  мо¬
жет,  он  просто  лучше  себя  чувствует  здесь,  на  песках:
многим  людям  совершенно  необходимо  ощущать  свою
постоянную  близость  с  землей.
 Бекдурды  любит  землю.  Он  знает  ее  холодной  и
горячей,  затихшей  к  дрожащей  от  взрывов.  Старший
сержант  пулеметного  расчета  Бекдурды  Абдураимов
воевал  на  Курской  дуге,  на  Балтике.  Двенадцать  раз
был  ранен  и  не  без  оснований  считает,  что  ему  повез¬
ло  —  он-то  вернулся.  А  последний  осколок  долго  но¬
сил  в  себе:  врачи  считали,  что  его  лучше  не  тро¬
гать  —  может,  сам  выйдет.  Он  и  вышел.  Через  не¬
сколько  лет  после  войны.
 Жизнерадостный  человек  Бекдурды.  Мне  почему-то
казалось,  что  люди,  которые  долго  живут  в  одиноче¬
стве,  становятся  замкнутыми,  неразговорчивыми.
А  Бекдурды  не  таков.  Он  рад,  когда  на  стационаре
появляются  люди.  Вот  и  сейчас  он  расспрашивал  Са-
рыджу,  выпытывая  последние  новости.
 Мы  шли  потихоньку  вдоль  борозды,  на  которой
пробивались  молодые  ростки  саксаула.  Сарыджа  иног-
 61

да  накланялся,  измерял  их  и  что-то  записывал.  «Вот,
смотри,  —  обернулся  он  ко  мне,  —  этот  саксаул  из
семян  вырос.  Раньше  здесь  только  песок  был».
 Возле  большой  ямы  —  метров  шесть  глубиной  и
диаметром  метра  два  с  половиной  —  мы  останови¬
лись,  и  Сарыджа  с  Бекдурды  принялись  оживленно
обсуждать  что-то.  Говорили  они  по-туркменски.  По¬
том  оба  сразу  замолчали,  и  Сарыджа,  вздохнув,  ска¬
зал:  «Мало  копали.  Еще  надо  копать».  И  я  узнал,  что
такие  ямы  они  роют  для  того,  чтобы  посадить  кусты
саксаула.  Не  представляю,  как  под  таким  солнцем,  да
еще  в  песке,  можно  выкопать  такую  вот  яму...
 «Хочешь,  давай  вместе  копать?»  —  хитро  пршцу-
рясь,  спросил  Бекдурды  и  тут  же  весело  рассмеялся.
 Трудно  сажать  деревья  в  пустыне.  И  как  же  лег¬
ко  было  их  брать  у  нее...
 Ночью  я  проснулся,  ощутив,  как  что-то  живое  от¬
чаянно  копошится  в  ногах,  в  спальном  мешке.  Успев
спросонья  только  подумать  —  не  дай  бог  скорпион,  —
я  схватил  что-то  трепещущее  и  с  отвращением  выки¬
нул.  Больше  оно  не  приходило.
 Но  уже  не  спалось.  Я  лежал,  смотрел  в  черное  не¬
бо  —  такое  же  черное,  как  и  ночная  пустыня,  и  ду¬
мал  о  лесе,  который  посадил  и  выхаживает  здесь  че¬
ловек.  Сарыджа  и  Бекдурды  дождутся  его.  И  я  почти
уже  видел,  как  Сарыджа,  укрываясь  от  жаркого  вет¬
ра,  бережно  поднимает  зеленые  ветви  и  входит  в
лесную  прохладную  сень.  А  следом  за  ним,  дымно  по¬
пыхивая,  неспешно  идет  Бекдурды.

испытатели
 Это  особые  люди.  И  де¬
ло  даже  вовсе  не  в  том,  что
по  роду  своей  работы  они
всегда  идут  впереди  —
первыми  садятся  за  штур¬
вал  нового  самолета,  за  ба¬
ранку  автомобиля,  кото¬
рый  только-только  сошел  с
конвейера,  испытывают  но¬
вые  приборы  и  установки.
Дело  в  том,  что,  находясь
всегда  впереди,  они  по¬
стоянно  ощущают  груз  осо¬
бой  ответственности.  Они
подвергают  себя  испыта¬
нию,  через  которое  не  про¬
ходил  прежде  ни  один  че¬
ловек,  —  и  все  это  для  то¬
го,  чтобы  ученые  или  ин¬
женеры  могли  точно  ска¬
зать,  где  тот  рубеж,  огра¬
ничивающий  возможности
новой  машины,  где  тот  ру¬
беж,  за  который  природа
запретила  ступать  чело¬
веку.
 Это  они,  испытатели,
первыми  до  космонавтов
прошли  барокамеры  и
центрифуги,  они  первыми
отдавались  железным  объ¬
ятиям  перегрузок,  первы¬
ми  парили  в  летающих  ла¬
бораториях  невесомости.
 У  меня  много  друзей
среди  них.  С  большин¬
ством  из  них  я  познако¬
мился  во  время  экспери¬
ментов,  потому  что  только
в  работе,  в  деле  можно  по-
настоящему  понять  челове-
 63

ка.  И  я  магу  сказать,  что  они  просто  не  могут  жить
без  эксперимента,  без  того  внутреннего  накала,  кото¬
рый  он  несет  с  собой,  и  без  того  самого  «чуть-чуть»,
возле  которого  всегда  соседствует  риск.  Не  будь  в  их
работе  риска,  наверное,  они  бы  избрали  для  себя  что-
то  другое.
 ДОСПЕХИ  ЗВЕЗДНЫХ  ЛЮДЕЙ
 Скафандр  был  упруг  и  тяжел,  и  те  несколько  сту¬
пеней,  которые  вели  в  вакуумную  камеру,  мне  показа¬
лись  заметным  препятствием.  Я  вошел  в  камеру  и,
преодолевая  силы,  обжимавшие  со  всех  сторон,  опу¬
стился  в  кресло  с  высокой  спинкой.  И  снова  почув¬
ствовал  тесные  объятия  скафандра.  Вспомнились  слова
Нейла  Армстронга,  которые  он  произнес,  вернувшись
на  Землю:  «Пятьдесят  процентов  энергии  я  потра¬
тил  на  борьбу  со  своим  скафандром...»
 Мне  сказали,  как  удобнее  поправить  фал,  соеди¬
нивший  в  себе  шланги  и  кабели  систем  жизнеобеспе¬
чения,  и  все  вышли,  оставив  меня  одного.  Стальная
дверь  камеры  бесшумно  закрылась.
 Руководитель  эксперимента,  стоявший  с  микрофо¬
ном  в  руках  возле  пульта  управления,  спросил:  «Как
себя  чувствуете?»  Услышав  мой  ответ,  добавил:  «На¬
чинаем  подъем».
 Я  не  чувствовал,  да  и  не  мог  почувствовать,  как
уходил  из  камеры  воздух:  в  скафандре  было  свежо,и
кислород  лился  чистой,  холодящей  струей.
 А  Леонову,  первому  человеку,  вышедшему  в  ска¬
фандре  в  открытый  космос,  было  жарко.  За  десять
минут,  проведенных  за  бортом,  космонавт  отдал
столько  сил  и  энергии,  что,  вернувшись  в  корабль,
выглядел  так,  словно  проделал  большую  и  сложную
работу.  Так,  конечно,  и  было.
 Это  было  испытание  человека  и  испытание  ска¬
фандра.  Потому  что  если  на  человека,  прошедшего
все  испытания  на  Земле,  можно  вполне  положиться,
то  еще  неизвестно  было,  как  поведет  себя  в  открытом
космосе  скафандр  —  эта  сложнейшая  инженерная
конструкция,  соединившая  в  себе  новейшие  достиже¬
ния  современной  науки,  но  опробованная  до  того  по¬
лета  лишь  на  Земле  —  в  условиях,  имитирующих
открытый  космос.  Конечно,  каждый  из  тех,  кто  созда¬
вал  тот  самый  первый  скафандр,  был  уверен  в  безуп-
 64

речной  работе  своей  системы,  или  узла,  или  прибора  и
мог  поручиться  в  том,  что  предусмотрел  все  неожи¬
данное  и  все  случайное.
 Гагарин  был  первым,  кто,  надев  космический  ска¬
фандр,  покинул  Землю.  Те  сто  восемь  минут  ста¬
ли  и  первым  испытанием  скафандра  —  испытанием
скорее  моральным,  психологическим,  чем  физическим.
В  кабине  «Востока»  был,  можно  сказать,  полный  ком¬
форт,  и  скафандр  понадобился  больше,  пожалуй,  как
средство  предосторожности  и  средство  спасения.
Скафандр  —  это  космическое  убежище,  которое,
если  придет  необходимость,  надежно  защитит
человека  от  неумолимого,  истребляющего  все  живое
дыхания  открытого  космоса.
 Это  было  прежде.  Теперь  же  скафандр  —  это  ма¬
ленькая  кабина  для  космонавта.
 Космический  скафандр  —  это  детище  второй  по¬
ловины  двадцатого  века.  Сначала  он  появился  в  авиа¬
ции,  а  потом  пришел  и  в  космос.  Космический  ска¬
фандр  просто  не  мог  появиться  раньше.  Наука  долж¬
на  была  еще  собрать  по  крупицам  знания  о  том,  как
влияют  на  организм  человека  условия,  царящие  в
космосе.  До  того  как  появился  первый  скафандр,  нуж¬
ны  были  полет  первого  спутника  и  запуски  живот¬
ных  на  околоземную  орбиту,  нужно  было,  чтобы
успела  набрать  силы  электроника,  чтобы  химия  на¬
училась  создавать  необходимые  материалы.  Науке
нужно  было  сделать  еще  очень  и  очень  многое  для
того,  чтобы  появился  первый  скафандр.  Вот  почему
он  был  создан  именно  к  тому  часу,  когда  в  нем  воз¬
никла  необходимость.  Многие  поколения  ученых  со¬
единили  свои  усилия,  чтобы  приблизить  этот  час.
 Сначала  люди  вообще  не  знали,  где,  на  какой  вы¬
соте  лежит  та  граница,  за  которую  они  могут  ступить
безнаказанно.  Человек  родился  и  вырос  на  Земле,  и
каждый  шаг  в  сторону  —  в  глубину  океана  или  ат¬
мосферы  —  был  ему  заказан  природой.  Только  на
ощупь  наука  определяла  эту  границу:  монгольфьеры
поднимали  людей  все  выше  и  выше,  пока  они  не  до¬
стигли  высоты  восьми  тысяч  восьмисот  метров.
В  1862  году  это  сделали  директор  Гринвичской  об¬
серватории  Джемс  Глешер  и  его  коллега  Коксвилл.
Ученые  достигли  этой  высоты  без  кислородных  при¬
боров;  совершенно  беззащитные  перед  пустотой,  они
много  раз  теряли  сознание,  и  их  спасение  можно  счи-
 5  Л.  Репин
 65

тать  чистой  случайностью.  Великий  наш  соотечествен¬
ник  Д.  И.  Менделеев  тоже  поднимался  на  воздушном
шаре  и  первым  предложил  создать  герметичную  ка¬
бину.  Такую  кабину  через  несколько  десятков  лет  по¬
строил  Огюст  Пиккар.  И  все  это  делалось  для  того,
чтобы  человек  мог  подняться  выше,  чтобы  он  мог
возможно  дальше  уйти  от  Земли.  Наверное,  в  этом
стремлении  было  и  что-то  от  не  вполне  осознанного
желания  ощутить  полную  свободу,  избавиться  от  веч¬
ных  и  неодолимых  —  так  раньше  казалось  —  объ¬
ятий  земного  тяготения.
 Юрий  Гагарин  осуществил  эту  мечту.
 Когда  человек  вышел  в  открытый  космос,  ему
стал  нужен  скафандр  не  только  для  защиты,  но  и  для
того,  чтобы  вдалеке  от  Земли  можно  было  работать.
 Когда  я  вошел  в  комнату,  где  мне  предстояло  об¬
лачиться  в  скафандр,  то  невольно  остановился  в  две¬
рях:  в  самолетном  кресле,  прислонившись  к  спин¬
ке,  сидел  человек  в  скафандре,  неестественно  раски¬
нув  руки.  Что-то  неуловимое  говорило  о  том,  что  он
не  был  живым,  —  возможно,  поза  человека,  который
готовился  встать,  да  так  и  замер,  опираясь  о  ложе
руками,  возможно,  что-то  еще.  И,  только  вглядевшись,
я  понял,  что  человека  здесь  нет,  а  есть  оболочка  —
скафандр,  который  только  что  снял  испытатель.
 Потом  меня  добросовестно  обклеили  датчиками,
помогли  натянуть  ажурный  костюм  охлаждения,  наде¬
ли  белую  шапочку  с  наушниками,  укрепили  ларинго¬
фоны  и  облачили  в  доспехи.  И  только  после  этого,  с
улыбкой  глядя  на  мои  неловкие  движения,  повели  к
камере.
 Шапочка  с  наушниками  сбилась  немного,  и  я,  за¬
хотев  ее  поправить,  поднял  к  голове  руку.  Но  рука
мягко  ткнулась  в  прозрачное  стекло  шлема.  Совсем
забыл  про  него...
 В  голове  промелькнуло:  а  что,  если  в  таком  виде
выйти  на  улицу  и  молча  встать  в  очередь  на  автобус?
Интересно  было  бы  посмотреть  на  лица  людей.  Ко¬
нечно,  за  марсианина  вряд  ли  примут:  не  те  времена.
 Это  было  всего  несколько  минут  назад,  а  теперь
в  кресле,  стоящем  в  камере,  я  возносился  вертикально
вверх  со  скоростью  курьерского  поезда.
 Движения,  конечно,  никакого  не  было,  просто  с
такой  скоростью  менялось  давление  в  камере,  по  мере
того  как  из  нее  выходил  воздух.
 66

—  Высота  три  тысячи  метров!  —  звучал  голос  в
наушниках.  —  Пять.  Семь  тысяч  метров...
 Нет,  в  скафандре  просто  уютно.  И  странным  мне
казалось,  что  одна  из  главных  забот  ученых  и  инже¬
неров  —  это  отвод  тепла  из  скафандра.  Мне  было  в
нем  даже  свежо.
 Эксперименты,  однако,  убеждали  в  другом:  если
тепло,  которое  выделяет  организм,  не  отводить  нару¬
жу,  то  всего  через  несколько  десятков  минут  может
произойти  тепловой  удар.  А  если  человек  работает,
то  перегрев  может  наступить  значительно  раньше.
От  тепла  ухудшается  память,  внимание,  человек  хуже
воспринимает  пространство.  Так  тепло  самого  че¬
ловека  может  стать  едва  ли  не  самым  главным  вра¬
гом  космонавта,  работающего  вне  стен  корабля.
Однако  только  отводить  тепло  еще  мало,  надо  охла¬
ждать  тело  человека.  Это  делается  двумя  способами:
можно  обдувать  газовым  потоком  или  применить  ко¬
стюм  водяного  охлаждения.  Это  тонкий  сетчатый  ком¬
бинезон,  который  надевается  прямо  на  тело  и  в  кото¬
рый  вмонтирована  целая  система  полихлорвиниловых
трубок.  Их  общая  длина  что-то  около  девяноста  мет¬
ров.  По  этим  трубкам  циркулирует  холодная  вода,
поглощающая  тепло  тела  и  выводящая  его  в  холо¬
дильник.  Кстати,  теперь  подобные  костюмы  с  успехом
служат  и  людям  земных  профессий,  например  метал¬
лургам.
 Такой  костюм  был  сейчас  на  мне,  но  его  присут¬
ствие,  поскольку  он  не  работал,  совершенно  не  ощу¬
щалось.  Я  подумал  о  том,  что  создание  костюма,  ре¬
шавшего  только  часть  одной  из  многих  проблем,  с  кото¬
рыми  сталкиваются  создатели  космических  скафанд¬
ров,  потребовало  участия  многих  людей  и  бесчислен¬
ных  экспериментов.  Сначала  считали,  что  нужно
охлаждать  мышцы,  поскольку  они  представляют  собой
массив,  сосредоточивший  в  себе  наибольшее  количе¬
ство  тепла.  Но  испытатели  утверждали,  что  наиболь¬
ший  эффект  дали  костюмы,  в  которых  трубки  охлаж¬
дения  соприкасаются  с  сухожилиями.  Тогда  попробо¬
вали  охлаждать  сухожилия.  И  тут  наконец  попали  —
дело  пошло  на  лад.
 Я  вспомнил,  как  испытатель,  который  работал  в
вакуумной  камере  до  меня,  после  нескольких  часов  не¬
прерывной  тяжелой  работы  в  скафандре  бессильно
опустился  в  кресло.  Сквозь  стекло  шлема  я  увидел
 5+
 67

его  усталое  лицо.  Он  часто  дышал,  возле  рта  обозна¬
чились  глубокие  складки.  Едва  сев,  он  сказал  погром¬
ной  связи:  «Дайте  воду...»  Как  только  в  костюм
охлаждения  пошла  вода,  он  блаженно  вздохнул,  вы¬
прямился  в  кресле  и  с  наслаждением  вытянул  ноги.
А  еще  минут  через  пятнадцать,  когда  он  мылся  в  ду¬
ше,  вовсе  не  производил  впечатление  человека,  силь¬
но  уставшего  после  работы.
 Потом  он  говорил  мне:  «Понимаете,  когда  воду
дают,  усталость  будто  рукой  снимает.  Отличная  это
штука  —  костюм  охлаждения...»
 Ну  что  ж,  посмотрим.  Мне  пока  еще  не  пришлось
его  испытать.
 Таким  образом,  человек,  заключенный  в  микро¬
объем,  сам  себе  угрожает  больше  всего.  О  тепле  мы
говорили.  Но  нельзя  забывать  и  о  веществах,  которые
человек  выдыхает,  а  также  выделяет  через  кожу.  Че¬
го  тут  только  нет:  углекислый  газ  —  это  ладно.  Но
вот  что  еще:  ацетон,  аммиак,  фенол,  амины,  серово¬
дород.  На  Земле  эта  проблема  нас  не  волнует  —  во¬
круг  свежий,  приятно  омывающий  тело  воздух.  А  ког¬
да  человек  находится  в  микрообъеме  скафандра,  пре¬
небрежение  к  этой  опасности  может  быть  жестоко  на¬
казано.  Вот  почему  очистка  дыхательной  смеси  нахо¬
дится  в  центре  внимания  врачей-гигиенистов  и  инже¬
неров.
 Но  и  это  еще  не  все.  В  открытом  космосе  внутрен¬
нее  давление  стремится  раздуть  скафандр  и  напря¬
гает  его  конструкцию,  и  он  становится  столь  же
упругим,  как  хорошо  накачанная  автомобильная  ши¬
на.  Двигаться  в  нем  было  бы  просто-напросто  невоз¬
можно,  не  позаботься  конструкторы  о  подвижности
звездных  доспехов.
 Доспехи  рыцарей...  А  с  них  ведь  и  начинали.  Мно¬
го  лет  назад  двое  молодых  конструкторов  днями  про¬
сиживали  в  историческом  музее  подле  сверкающей
сталью  скорлупы  средневековых  воинов  —  изучали
жесткие  сочленения,  смотрели,  как  достигалась  гиб¬
кость.  А  потом  кто-то  подал  идею  —  и  они  направи¬
лись  в  зоологический  музей  наблюдать  жуков  и
прочих  букашек,  которых  предусмотрительная  приро¬
да  наградила  прочным  хитиновым  панцирем.
 Те  дни  не  пропали  даром:  доспехи  звездных  лю¬
дей  по  сагдой  сути  своей  стали  логичным  завершени-
ем  древних  конструкций,  созданных  для  защиты  че-
 68

ловека.  Космос  остался  последней  стихией,  в  которую
вошел  человек.  Нам  повезло,  что  именно  мы  смогли
это  увидеть  своими  глазами.
 Но  гибкость  скафандра  не  достигалась  лишь  с  по¬
мощью  истории  и  зоологии.  Скафандр  —  сооружение,
с  инженерной  точки  зрения,  сложное,  многослойное.
Два  наружных  слоя  —  это  защита  от  температурных
воздействий  —  от  космического  холода  и  тепла  солн¬
ца.  На  сгибах,  там,  где  ткань  истирается  больше  все¬
го,  на  нее  накладывают  усиливающий  слой  металли¬
зированной  ткани.  Между  этими  двумя  слоями  про¬
ложено  несколько  чередующихся  слоев  алюминизи-
рованного  пластика,  назначение  которых  —  защитить
космонавта  от  микрометеоритов.  По  счастью,  случаев
столкновения  с  микрометеоритом  у  космонавтов  не
было.
 Под  всеми  этими  оболочками  скафандра  находит¬
ся  еще  гермокостюм  и  силовая  оболочка,  сде¬
ланная  из  прочной  синтетической  ткани.  Она  не
дает  гермокостюму  сильно  раздуваться,  когда  в  ска¬
фандре  достигается  рабочее  давление.  Но  и  это  не  все:
есть  еще  один  легкий  костюм,  защищающий  кожу  от
раздражения.  Ну  конечно,  костюм  охлаждения.  Вот
уж  действительно  сто  одежек,  и  все  без  застежек...
 Представьте  на  минуту  на  себе  столько  одежды,
вспомните,  что  все  эти  оболочки  напряжены,  и  вы
поймете,  сколь  трудно  было  сделать  эти  многослой¬
ные  доспехи  подвижными.  Помимо  гибких  сочлене¬
ний,  в  скафандре  есть  еще  целая  система  силового
подтяга  —  это  тонкие  тросы  и  блоки,  связывающие
верхнюю  и  нижнюю  части  скафандра,  предназначен¬
ные  для  увеличения  его  подвижности  и  помогающие
космонавту  наклоняться.  И  все  равно,  несмотря  на
все  ухищрения  конструкторов,  космонавты,  работая
за  порогом  своих  кораблей,  пока  еще  не  могут  ощу¬
щать  полную  свободу  и,  наверное,  еще  долго  не
смогут.
 Американский  космонавт  Юджин  Сернан  расска¬
зывал,  что  ему  приходилось  сражаться  со  своим  ска¬
фандром.  Частота  пульса,  когда  он  надевал  приспо¬
собление  для  маневрирования  в  космосе,  достигала
180  ударов  в  минуту.  Как  у  спринтера,  только-только
закончившего  стометровку.  И  Алексей  Леонов  и  Алек¬
сей  Елисеев  тоже  говорили  о  том,  как  это  трудно  —
работать  в  космосе.  Физически  трудно.  Вот  почему
 69

вновь  и  вновь  склоняются  над  чертежами  создатели
космических  скафандров.  Вот  почему  испытываются
все  новые  и  новые  конструкции,  и  вот  почему  входят
в  стальные  коробки  вакуумных  камер  испытатели  и
первыми  надевают  доспехи  звездных  людей.
 ...Изменение  давления  по  мере  подъема  в  скафанд¬
ре,  естественно,  не  ощущается.  Руководитель  экспе¬
римента  сообщает  мне,  что  пульс  хороший,  заданная
высота  достигнута,  можно  начинать  работать.
 Работа,  которую  мне  предстояло  выполнить,  пре¬
дельно  проста:  по  световому  сигналу  нужно  подни¬
мать  и  опускать  це  слишком  тяжелую  штангу.  Но,
во-первых,  делать  это  приходилось  в  скафандре  и,  во-
вторых,  на  высоте  семи  километров.
 Очень  скоро  сделалось  жарко,  и  легкая  штанга
уже  не  казалась  такой  легкой,  как  в  самом  начале.
Я  подумал  об  испытателе,  работавшем  здесь  до  меня,
и  удивился:  он  работал  несколько  часов,  не  останав¬
ливаясь.
 По  правде  сказать,  я  не  собирался  повторить  его
достижение,  да  и  вряд  ли  бы  мог  сделать  это.
Тренировка  есть  тренировка,  но  я  лучше  понял,  что
это  такое  —  быть  испытателем.
 Когда  мне  разрешили  сесть  в  кресло,  я  чувство¬
вал  себя  точно  в  парилке.  И  тут  вспомнил  про  костюм
охлаждения.  Воду  нарочно  в  него  не  давали  —  для
того  чтобы  выяснить,  сколько  может  работать  чело¬
век  без  охлаждения,  где  лежит  предел  его  работоспо¬
собности.
 Когда  в  костюм  дали  воду,  появилось  такое  ощуще¬
ние,  будто  тысячи  маленьких  ледяных  рук  прикосну¬
лись  к  разгоряченному  телу,  снимая  жар.  И  я  сразу
почувствовал,  как  быстро  возвращаются  силы  и  бод¬
рость.  Нет,  костюм  охлаждения  —  это  действительно
великая  вещь...
 Когда  я  покидал  институт,  рабочий  день  кончился,
и  врачи,  конструкторы,  испытатели  расходились  в
разные  стороны.
 Среди  многих  лиц  я  увидел  знакомого  врача.  Час
назад  он  сидел  возле  пульта  с  приборами.  Потом  ме¬
ня  обогнал  ведущий  инженер  по  скафандрам.  А  вот
пошел  к  автобусной  остановке  специалист  по  испыта¬
нию  узлов  скафандра  на  прочность.
 Еще  минута  —  и  все  они  затерялись  в  толпе...
 70

ЩИТ  ПРОТИВ
НЕВИДИМЫХ  ВИХРЕЙ
 В  этом  институте  я  увидел  и  услышал  много  инте¬
ресного  и  удивительного.  Но  почему-то  не  раз  ловил
себя  на  том,  что  мысленно  возвращался  к  тому  дале¬
кому  дню,  когда  еще  на  школьной  экскурсии  в  теат¬
ральный  музей  Бахрушина  обратил  внимание  на  пер¬
чатку  Марии  Ермоловой.
 Испачканная  гримом  перчатка  лежала,  да  и  сей¬
час,  наверное,  лежит,  на  своем  месте  под  стеклом  стен¬
да,  и  вы  можете  увидеть  ее.
 Позже  я  понял,  почему  мне  вспоминалась  эта  пер¬
чатка:  она  напоминала  о  том,  что  на  Всемирной  вы¬
ставке  в  Брюсселе  точно  так  —  под  стеклом  —  лежа¬
ли  перчатки  другой  великой  женщины,  Марии  Кюри,
в  которых  она  прятала  руки,  облученные  радием.  Эти
перчатки  тоже  были  испачканы,  хотя  эту  грязь  и
невозможно  было  увидеть:  она  давала  о  себе  знать,
когда  к  перчаткам  подносили  счетчик  Гейгера.  Бо¬
лее  полувека  прошло  с  тех  пор,  как  Мария  Кюри
надевала  эти  перчатки,  но  и  сейчас  радий,  который
они  хранят  на  себе,  заставляет  отзываться  трескучий
прибор.
 Полвека...  Это  очень  много  с  точки  зрения  жизни
одного  человека.  И  это  бесконечно  мало,  если  мерить
масштабами  другой  жизни  —  долгоживущих  радио¬
активных  изотопов.  Период  их  полураспада  длится
тысячелетиями,  десятками  и  сотнями  тысячелетий,
миллионами  лет.
 И  сейчас  еще  ученые  скрещивают  копья  в  спорах
о  том,  почему  так  внезапно  и  быстро  исчезло  с  лика
нашей  планеты  многообразное  семейство  могучих  ди¬
нозавров.  Исчезло  так,  будто  во  время  волшебного  кино-
сеанса  вдруг  оборвалась  пленка,  рассказывающая  о
победном  шествии  этих  допотопных  гигантов  по  изви¬
листой  дороге  эволюции,  а  когда  экран  вновь  засветил¬
ся,  на  нем  кипела  уже  иная  жизнь.  Жизнь  млекопи¬
тающих.  Так  вот,  одна  из  гипотез,  объясняющих
столь  неожиданный  поворот  в  судьбе  динозавров,  го¬
ворит  о  том,  что,  возможно,  причиной  их  гибели  по¬
служило  сильное  увеличение  естественной  радиации.
Ископаемые  останки  гигантов,  пролежавшие  в  земле
около  семидесяти  миллионов  лет,  несут  в  себе  следы
очень  высокой  радиоактивности.
 71

Не  станем  вдаваться  в  подробности,  спорить,  так
это  было  или  не  так,  но  разве  не  удивительно,  что
спустя  десятки  миллионов  лет,  когда  неузнаваемо  из¬
менился  самый  облик  планеты,  когда  на  ней  все  ста¬
ло  не  так,  радиоактивность  оставила  поистине  веч¬
ный,  неизгладимый  след...
 А  человек?  Человек  тоже  появился  на  Земле  в  не¬
скончаемых  потоках  естественной  радиации,  он  му¬
жал,  шагая  из  эпохи  в  эпоху,  и  организм  его  при¬
выкал  к  той  радиации,  которую  несут  в  себе  космиче¬
ские  лучи,  излучает  Солнце  и  которая  таит¬
ся  в  почве  у  него  под  ногами.  За  шестьдесят  лет  жиз¬
ни  человек  получает  около  шести  рентген  —  доза  ни¬
чтожная.  Такова  естественная  радиация.  Но  она  мо¬
жет  быть  и  искусственной.
 Физика  несколько  десятилетий  упорно  выбивалась
в  науку  номер  один...-  На  рубеже  девятнадцатого  и
двадцатого  веков  она  удивила  мир  рядом  блестящих
открытий,  и  наступление  нового  века  тоже  ознаменовала
такими  открытиями,  которые  теперь  уже  навсегда
войдут  в  историю  человечества.  Ядерная  физика  в  са¬
мом  начале  века  утвердилась  на  высшей  ступени
пьедестала  науки.  За  каждый  шаг  ядерной  физики  к
этому  пьедесталу,  за  каждое  из  ее  новых  открытий
приходилось  иногда  расплачиваться  неимоверно  доро¬
го:  ценою  жизни  ученых.  Ценой  жизни  тех,  кто  шел
впереди  по  дороге  открытий.  Их  влекла  сама  идея,  и
многие  из  них  не  представляли,  иной  раз  просто  не
успевали  подумать  о  том,  сколь  опасно  это  вторжение
в  незнакомый  и  хотя  бы  поэтому  влекущий  мир  —
мир  радиации.
 Человек  был  готов  к  тому,  чтобы  проникнуть  в
тайны  строения  атома,  в  почти  алхимические  тайны
(а  как  еще  можно  назвать  превращение  урана  в  радий
и  дальше  —  в  свинец?)  превращения  одного  элемента
в  другой  —  превращения  естественного,  без  всякого
вмешательства  человека,  и  он  оказался  совершенно  не¬
готовым  к  тому,  чтобы  экспериментировать,  работать
с  радиоактивными  веществами.
 Да,  верно:  химия  к  тому  времени  накопила  из¬
рядный  опыт  обращения  с  ядовитыми  веществами  и
научилась  воздвигать  барьеры,  ограждающие  жизнь
человека,  но  все  эти  барьеры,  все  традиционные  ме¬
тоды  химии  оказались  совершенно  негодными  для  за¬
щиты  человека  от  радиации.  И  не  только  методы:  ма-
 72

териалы,  испытанные  химиками  как  надежный  щит,
за  которым  можно  укрыть  человека,  тоже  не  годились
как  заслон  против  радиации.  Самые  ничтожные  кон¬
центрации  радиоактивного  вещества  проникали  внутрь
человека  вместе  с  вдыхаемым  воздухом,  проникали
сквозь  кожу  и  вызывали  тяжелые  последствия,  попра¬
вить  которые  удавалось  далеко  не  всегда.  Химики
просто  не  имели  дела  с  такими  ничтожными  кон¬
центрациями  и  потому  первое  время  не  могли  ничего
предложить  для  защиты  от  них  человека.
 Излучение  кобальта-60.  Для  защиты  от  него  тогда
можно  было  предложить  очки  из  свинцового  стекла
весом  в  три  килограмма.
 Руки  Марии  Кюри  можно  было  спасти  перчатками
из  просвинцованной  резины  весом  в  семнадцать  ки¬
лограммов...
 Я  рассказываю  все  это  лишь  для  того,  чтобы  по¬
казать,  в  каком  невероятно  сложном  положении  ока¬
зались  медики,  биологи  и  инженеры-специалисты  по
радиационной  безопасности,  когда  стала  бурно  про¬
двигаться  вперед  атомная  техника,  когда  стала  наби¬
рать  силу  ядерная  энергетика.  Это  было  суровое,  пол¬
ное  противоречий  время:  физики  ошеломляли  свои¬
ми  достижениями  мир,  а  медики  с  тревогой  встречали
каждое  очередное  сообщение  об  аварии  ядерного  ре¬
актора.
 Так  было  чуть  более  двух  десятков  лет  назад.  Ме¬
дики  самоотверженно  пытались  лечить  —  они  мед¬
ленно  продвигались  вперед,  совершая  ошибки,  но  и
добиваясь  успеха,  а  биофизики  —  специалисты  по  ра¬
диационной  защите  напряженно  искали  новые,  надеж¬
ные  методы  защиты  человека  от  радиации.  Времени
для  биологических  экспериментов  было  немного,  вы¬
бирать  путь,  который  казался  наиболее  правильным,
тоже  было  некогда  —  возможно,  поэтому  специали¬
сты  по  радиационной  защите  (они  говорят  о  себе:
«Мы  —  защитники»)  начали  разрабатывать  сразу  не¬
сколько  направлений.  Этот  путь  оказался  единственно
верным.
 Во-первых,  радиоактивное  вещество  надо  упря¬
тать  в  контейнер,  капсулу.  Во-вторых,  для  управле¬
ния  радиоактивным  процессом  нужно  ввести  дистан¬
ционное  управление.  В-третьих,  нужны  новые  строи¬
тельные  материалы,  способные  ослабить  действие  ра¬
диации.  В-четвертых,  необходимо  полностью  изолиро-
 73

вать  самого  человека.  Так  подошли  к  идее  скафандра,
защищающего  от  радиоактивных  веществ.
 Правда,  сами  защитники  называют  его  как-то
очень  обыденно,  просто:  «пневмокостюм».  И  знаете,
что  оказалось?  Многие  чисто  биологические  пробле¬
мы,  с  которыми  столкнулись  создатели  первых  пнев¬
мокостюмов,  были  во  многом  похожи  на  те,  над  ко¬
торыми  несколько  лет  спустя  бились  конструк¬
торы  космических  скафандров.
 Первый  пневмокостюм  был  создан  у  нас  в  пятьде¬
сят  третьем  году.  Через  два-три  года  подобные  доспе¬
хи  появились  в  Америке,  в  Англии.  Доктор  медицин¬
ских  наук  С.  М.  Городинский,  один  из  ведущих  совет¬
ских  специалистов  по  радиационной  гигиене  и  инди¬
видуальной  защите,  вместе  с  академиком  А.  А.  Лета-
ветом  и  3.  С.  Четверяковой  был  автором  первого  ра¬
диационного  скафандра  и  целой  серии  новых,  более
совершенных  и  удобных.
 Когда  я  был  в  лаборатории,  которой  руководил
профессор  С.  М.  Городинский,  институт  готовился  к
своему  юбилею,  и  вдоль  стены,  как  на  параде,  стояли
манекены,  облаченные  в  разноцветные  скафандры.
«Вот  смотрите,  —  говорил  ученый,  —  какие  были
самые  первые  и  какие  стали...»  И  все  это  очень  напо¬
минало  сцену  из  какого-то  еще  не  вышедшего  фантас¬
тического  фильма.  Для  меня  этот  яркий  ряд  скафанд¬
ров  был  рядом  интересных  экспонатов,  для  ученого,
который  их  создавал  долгие  годы,  за  каждым  из  них
своя  история.  Ученый  рассказывал,  как  испытывали
десятки  материалов  для  первых  скафандров  и  как  от¬
кладывали  в  сторону  один  за  другим,  пока  не  пришли
к  современному  синтетическому  материалу  —  много¬
слойному,  прочному  необычайно  и  вместе  с  тем  очень
легкому.  Он  говорил  о  том,  какая  это  была  пробле¬
ма  —  соединить  части  костюма.  О  шитье  не  могло
быть  и  речи:  если  поры  на  нашей  коже  для  многих
радиоактивных  веществ  —  это  просторные  каналы,  то
что  же  говорить  об  отверстиях,  которые  оставляет
игла...  Клеить  тоже  нельзя  было:  как  оказалось,  клее¬
ные  швы  собирают  и  накапливают  радиоактивные  ве¬
щества.  Пришлось  разработать  метод  высокочастотной
сварки,  и  установку  для  этой  сварки  тоже,  конечно,
пришлось  сделать  самим.
 А  сколько  неодолимых,  так  казалось  тогда,  пре¬
пятствий  пришлось  обойти,  когда  работали  над  новы-
 74

ми  респираторами...  Старые,  созданные  для  химии,
естественно,  не  годились.  Они  мешали  спокойно,  ровно
дышать,  давили  на  лицо,  были  тяжелы  и  неудобны.
Случалось,  что  ремонтники,  работая  в  таких  респи¬
раторах,  с  досадой  срывали  их...  Это  только  недавно
появились  знаменитые  советские  «лепестки»,  создан¬
ные  академиком  И.  В.  Петряновым  и  С.  М.  Городин¬
ским,  С.  Н.  Шатским  и  П.  И.  Басмановым.  Эти  «ле¬
пестки»  заменили  дорогие  и  сложные  респираторы,
которые  применяли  раньше  на  ремонтных  работах  в
радиационной  зоне.  А  новые  респираторы,  разработан¬
ные  в  лаборатории,  оказались  лучше,  надежней  но¬
вейших  зарубежных  образцов.  Испытывали  их,  кста¬
ти,  не  люди,  а  манекены.  На  гипсовую  голову  наклеи¬
вали  искусственный  материал,  имитирующий  кожу
человека  (тоже  была  задача  —  подобрать  такой  мате¬
риал),  потом  надевали  новый  респиратор,  подсоеди¬
няли  к  аппарату  искусственное  дыхание  и  ставили  в
специальную  камеру,  через  которую  пропускали  рас¬
пыленное  радиоактивное  вещество.
 Это  были  тщательные,  красивые  эксперименты.
Охота  велась  за  каждой  отдельной  радиоактивной  ча¬
стицей,  которой  удавалось  просочиться  сквозь  фильтры
респиратора.  Зато  и  результат  получен  отличный  —
это  новый  респиратор,  очень  легкий,  надежный,  поч¬
ти  без  всякого  сопротивления  дыханию.  Позже  его
вмонтировали  в  пневмокостюм  —  «на  всякий  пожар¬
ный  случай».  В  принципе  респиратор  в  пневмокостю¬
ме  не  нужен:  воздух  в  него  попадает  либо  по  шлан¬
гу,  либо  его  гонит  миниатюрный  нагнетатель,  уста¬
новленный  за  спиной.
 Вот  те  несколько  ступеней,  по  которым  приходи¬
лось  подниматься  создателям  пневмокостюмов.
 Наконец  скафандр  готов.  Его  создатели  уверены,
что  слабых  мест  нет,  что  он  не  подведет  в  трудную
минуту.  Но  прежде  чем  новый  костюм  будет  запущен
в  серию,  нужно  еще  провести  серию  физиологических
испытаний  в  микроклиматической  камере,  еще  пред¬
стоит  выяснить,  сколько  времени  человек  сможет  ра¬
ботать  в  нем,  как  быстро  наступит  усталость.  Новый
скафандр  должны  еще  проверить  на  себе  испытатели.
Они  должны  войти  в  вихрь  радиации,  веря  в  то,  что
их  не  коснется  ее  дыхание.  Им  нужно  быть  также  го¬
товыми  к  любой  неожиданности.
 Я  спрашивал  одного  испытателя:  «Скажи,  когда
 75

ты  входишь  в  камеру,  зная,  что  через  несколько  се¬
кунд  в  ней  появится  радиация,  бывает  такое  чувство,
что  не  хочется  переступать  через  порог?  Бывает  же¬
лание,  чтобы  испытание  перенесли  на  другой  день?»
Он  ответил:  «Нет.  У  меня  так  никогда  не  бывало.
И  потом  какая  разница  —  завтра  или  послезавтра?
Все  равно  это  должен  кто-то  делать.  Я  стал  испыта¬
телем,  потому  что  мне  нравится  быть  испытателем.
Риск?  Он  минимален».
 Я  видел,  как  испытатель  вошел  в  камеру  и  как  за
ним  плотно  закрыли  дверь,  потом  —  уже  на  теле¬
экране,  —  как  он  открыл  бокс,  достал  ампулу  с  ка¬
кой-то  бесцветной  жидкостью,  одним  движением  раз¬
бил  ее.  Испытание  началось...
 Эта  камера  тоже  гордость  института.  Сконструиро¬
вали  ее  специально  для  испытаний  новых  средств  ин¬
дивидуальной  защиты:  ультразвуковой  генератор  по¬
дает  в  камеру  распыленное  радиоактивное  вещество  —
аэрозоль,  и  воздух  в  ней  застилает  маслянистая  ра¬
диоактивная  мгла.
 Я  уговорил  руководителя  лаборатории,  и  мне  раз¬
решили  надеть  новый  оранжевый  пневмокостюм,
очень  легкий,  почти  невесомый,  и  через  шлюз  прово¬
дили  в  аэрозольную  камеру.  Потом  заработал  гене¬
ратор,  и  я  услышал,  как  разом  сработали  счетчики
Гейгера,  и,  должен  сознаться,  их  бодрый  треск  не  вы¬
звал  во  мне  особого  энтузиазма.  Зато  я  заметил,  что
мне  почему-то  захотелось  двигаться  очень  медленно
и  осторожно,  как  будто  это  поможет  обойти  нечто  не¬
видимое  и  опасное,  что  здесь  всюду,  вокруг.  А  потом,
уже  вне  камеры,  мы  испытывали  жизненный  ресурс
нового  пневмокостюма.  Воздух  в  него  перестали  пода¬
вать,  но  некоторое  время  дышалось  легко.  Я  знал,
что  воздуха,  который  оставался  внутри  пневмокостю¬
ма,  вполне  достаточно,  чтобы  человек  мог  в  нем  ра¬
ботать  три-пять  минут.  Потом  начало  потеть  стекло
шлема,  и  воздух  сделался  липким,  кислым,  тягучим.
Мне  очень  хотелось  просидеть  без  воздуха  десять  ми¬
нут  —  столько,  сколько  сидели  самые  терпеливые  из
испытателей.
 Скоро  сделалось  очень  жарко,  я  хватал  ртом  воз¬
дух,  как  после  долгого  и  сильного  бега,  но,  право  же,
это  было  уже  что  угодно,  но  только  не  воздух.  В  го¬
лове  сильно  шумело,  в  глазах  наслаивались  друг  на
друга  цветные  круги.  Когда  десять  минут  истекли,  я
 76

нажал  кнопку  автономного  нагнетателя,  и  он  сразу
же  ласково  заурчал  у  меня  за  спиной,  и  до  лица  до¬
неслось  его  первое  освежающее  дыхание...
 До  конца  этого  дня  я  чувствовал  себя  не  то  немно¬
го  опьяненным,  не  то  просто  больным  —  кружилась
голова,  хотелось  лечь  и  долго  лежать.  Наверное,  это
было  оттого,  что  я  надышался  углекислым  газом,  ко¬
торый  сам  же  и  выдыхал.
 В  тот  день  я  думал  не  раз:  «Ну  ладно:  ты  попро¬
бовал,  и  след  твой  простыл.  А  у  испытателей  это  ра¬
бота.  Это  их  жизнь...»
 «СОЮЗ»  С  «АПОЛЛОНОМ»
 «Может  быть,  мне  все-таки  удастся  вырваться!
За  несколько  часов  до  неминуемой  смерти...»
 Он  внимательно  разглядывает  русский  корабль.
Тусклые  струйки  вылетают  из  носовых  сопел  —  это
автопилот  корректирует  ориентацию.
 «Я  обниму  этого  парня  как  брата  после  долгой
разлуки,  едва  только  он  втащит  меня  в  свою  махину.
И  с  удовольствием  отправлюсь  с  ним  домой  кружным
путем!»
 Чувство  избавления  теплой  волной  захлестывает
его.  Нервный  смех  срывается  с  губ.  «И  вообще,  мне
всегда  хотелось  посмотреть,  как  выглядят  их  корабли
изнутри...»
 —  Ну,  может  быть,  хватит?  —  тронул  меня  за
плечо  Межевикин.  —  Пора  идти.  За  нами  приехали.
 Я  с  сожалением  закрыл  книгу  «В  плену  орбиты»
Мартина  Кэйдина,  подумал:  «На  самом  интересном
месте...»
 Фантастический  роман  Кэйдина,  известного  аме¬
риканского  летчика-испытателя,  затем  правитель¬
ственного  консультанта  по  вопросам  космонавтики,  был
опубликован  в  1964  году.  Потом  книга  вышла  у
нас.
 Прошло  девять  лет.  То,  о  чем  писал  фантаст,  ста¬
ло  реальностью.  Совместный  полет  советского  и  аме¬
риканского  космических  кораблей  готовили  ученые,
инженеры,  конструкторы.  Перед  их  космическими
стартами  шли  в  эксперимент  испытатели.  Сначала
испытатели  —  таков  их  удел,  а  потом  космонавты.
 ...Машина  мчала  нас  по  улицам  спящего  города.
Они  были  пустынны,  спокойны.  Мы  с  Межев^кпным
 77

молча  покачивались  в  такт  движению,  сидя  напротив
друг  друга.  Глядя  на  Олега,  я  вспоминал,  как  весь
день  накануне  мы  ходили  вместе  с  ним  по  врачам,
лежали  на  столах,  опутанные  разноцветными  прово¬
дами,  —  в  общем,  достаточно  терпеливо  сносили  все,
что  нас  заставляли  делать  врачи.  Перед  эксперимен¬
том  мы  проходили  детальнейшее  обследование.  Здо¬
ровье  у  испытателя  должно  быть  безукоризненным.
 Потом  машина  свернула  в  один  переулок,  в  дру¬
гой,  и  прямо  перед  нами  восстали  вдруг  широкие,  яр¬
ко  освещенные  окна  исследовательского  центра.  Нас
встретили,  проводили  в  лабораторию.
 Обклеенный  датчиками  и  опутанный  проводами
системы  телеметрии,  в  шлемофоне  с  ларингофонами,
Олег  стал  похож  на  космонавта  перед  стартом.  Он
был  серьезен,  сосредоточен  и  усердно  прилаживал
очередной  датчик,  который  почему-то  отклеивался.
Это  противоборство  несколько  затянулось,  и  я  с  инте¬
ресом  за  ним  наблюдаю:  вот  Олег  попросил  у  кого-то
из  врачей  ножницы,  сам  аккуратно  вырезал  ровнень¬
кую  прокладку,  приладил  ее,  прижал  ладонью  и  удо¬
влетворенно  все  оглядел.  Я  сразу  вспомнил,  как  он  ме¬
ня  наставлял:  «К  датчикам  надо  относиться  серьез¬
но,  а  не  то  во  время  эксперимента,  не  дай  бог,  отва¬
лятся  —  вот  тогда  и  намучаешься...»
 Он  перехватил  взгляд  и  подошел  ближе  —  про¬
верил,  хорошо  ли  сидят  мои  датчики.  Потом  мы  на¬
дели  тонкие  тренировочные  костюмы  и  подошли  к  ка¬
мере.  От  каждого  из  нас  тянулся  длинный  толстый
кабель,  конец  которого  исчезал  где-то  в  соседней  ком¬
нате.  Каждую  секунду,  каждое  мгновение  эксперимен¬
та  —  и  днем  и  ночью  —  врачи  будут  сидеть  возле
приборов,  следя  за  их  показаниями,  записывая  в  жур¬
нал  эксперимента  нашу  температуру,  частоту  дыха¬
ния,  пульса,  кровяное  давление  и  еще  многие  данные.
 Здесь,  у  порога  термобарокамеры,  последний  ин¬
структаж.  Ведущий  исполнитель  эксперимента,  как
полагается,  в  белоснежном  халате  подходит  к  нам  и
произносит  короткую  речь:  «Товарищи  испытатели...
Сегодня  мы  начинаем  эксперимент  по  теме  «Переход».
Из  космического  корабля  «Союз»  вы  будете  перехо¬
дить  в  космический  корабль  «Аполлон»,  где  давление
составляет...»
 Ну  вот,  теперь  о  сути  эксперимента.  Главная  за¬
дача  ученых  —  выяснить,  может  ли  у  космонавтов
 78

во  время  перехода  из  одного  корабля  в  другой  воз¬
никнуть  декомпрессионная  болезнь.  Опасения  такие,
по  правде  сказать,  были,  и  не  без  основания.  В  наших
«Союзах»  атмосфера  состоит  из  смеси  азота  и  кисло¬
рода,  а  давление  внутри  корабля  поддерживается  нор¬
мальным,  почти  таким  же,  как  на  уровне  моря.  А  в
«Аполлонах»  космонавты  дышат  чистым  кислородом
при  давлении  около  300  миллиметров.  Это  соответ¬
ствует  высоте  около  семи-восьми  километров.
 Как  видите,  перепад  давления  довольно  значитель¬
ный.  У  каждой  искусственной  атмосферы  свои  досто¬
инства  и  свои  недостатки.  Наша,  скажем,  более  надеж¬
на.  Американская  проще  —  чистый  ведь  кислород...
Но  малейшая  искра  —  и  можно  представить  себе,  что
случится.
 Американцы  провели  специальные  работы  по  по¬
жаробезопасности  —  длились  эти  эксперименты  бо¬
лее  года,  и  теперь  все  в  кабине  «Аполлона»  сделано
из  негорючих  материалов.
 Но  вернемся  к  декомпрессионной  болезни.  Водола¬
зы  давно  с  ней  знакомы.  Сколько  бывало  случаев,  ког¬
да  после  работы  на  дне  при  переходе  от  высокого  дав¬
ления  к  низкому  «кессонка»  (так  прозвали  эту  болезнь
водолазы)  заставала  врасплох  человека,  и  оставалось
только  одно  средство,  чтобы  спасти  его,  —  немедлен¬
но  отправить  на  ту  глубину,  где  он  работал.
 Потом  врачи  составили  специальные  таблицы,  поль¬
зуясь  которыми  можно  было  вполне  безопасно  под¬
нять  водолаза,  а  сначала-то  все  приходилось  познавать
на  собственном  опыте.  Впрочем,  так  бывает  всегда,  ког¬
да  человек  вторгается  в  мир,  чуждый  и  незнако¬
мый  ему.
 Биологический  механизм  «кессонки»  прост  и  одно¬
временно  же  покрыт  мраком  тайны.  Ясно,  что  это  та¬
кое:  при  переходе  от  нормального  (или  высокого)  дав¬
ления  к  низкому  в  крови  человека,  в  его  мышцах,  су¬
ставах  возникают  пузырьки  азота.  Кровь  как  бы  вски¬
пает.  В  суставах  и  мышцах  появляется  порой  невыно¬
симая  боль.  Иногда  достаточно  одного  такого  крошеч¬
ного  пузырька,  чтобы  человек  был  обречен,  а  их,  как
правило,  при  декомпрессионных  расстройствах  обра¬
зуется  бесчисленное  множество.  Само  по  себе  это  еще
не  опасно  —  от  них  можно  избавиться,  а  вот  как  обра¬
зовываются  эти  пузырьки,  как  раз  и  неясно,  хотя  на
этот  счет  есть  разные  мнения.
 79

Обо  всем  этом  мне  рассказывал  научный  руководи¬
тель  эксперимента.  Я  внимательно  его  слушал  и  иног¬
да,  когда  возникала  пауза,  думал  о  превратностях
судьбы  человека.  На  дне  моря  он  поставил  дома  и
живет  в  них,  как  на  суше.  Вырвался  из  неодолимых,
казалось,  объятий  планетарного  тяготения,  а  что  де¬
лается  внутри  его  самого  —  этого  всесильного  и  одно¬
временно  такого  физически  слабого  в  сравнении  с  мощ¬
ной  силой  природы  человека,  —  об  этом  он  знает  так
мало...
 Ученый  рассказывал  мне,  что  люди  имеют  индиви¬
дуальную  чувствительность  к  декомпрессионной  болез¬
ни  и  что,  судя  по  всему,  это  как-то  связано  и  с  возра¬
стом  человека.  Он  говорил,  что  наш  эксперимент  име¬
ет  большое  практическое  значение,  так  как  направлен
на  решение  конкретной  программы.
 Все  предстоит  «проиграть»  перед  космическим  стар¬
том  здесь,  на  Земле.
 Мы  с  Межевикиным  поднимаемся  по  ступеням  в
камеру,  за  нами  закрывают  тяжелую  массивную
дверь,  и  мы  остаемся  одни.  Сразу  становится  тихо  —
неестественно  тихо  оттого  еще,  наверное,  что  уши
наши  закрыты  наушниками,  вделанными  в  шлемофон.
Мы  не  успеваем  еще  как  следует  оглядеться,  когда  в
наушниках  раздается  отчетливый  сухой  голос:  «Объ¬
является  пятиминутная  готовность.  Ответственному  за
кислородное  обеспечение  доложить  о  готовности  си¬
стемы!»
 Снова  серия  команд  и  такие  же  четкие,  краткие
ответы.  Все  это  нас  не  касается.  Там,  за  стенами  баро¬
камеры,  идут  последние  приготовления  к  эксперименту.
 Вахта  врачей  и  инженеров  уже  началась.  Мы  с
Межевикиным  ждем  последней  команды,  после  кото¬
рой  эксперимент  начнется  и  для  нас.
 Вот  она.  «Оператору  включить  вентиль  номер  один!
Включить  вакуумный  агрегат  номер  один!»  Сразу  же
раздалось  сильное  шипение,  гул.  И  мы  с  Межевики¬
ным,  не  покидая  нашей  бренной  Земли,  стали  возно¬
ситься  в  небо  со  скоростью  пятьдесят  метров  в  секун¬
ду.  С  такой  скоростью  вакуумные  агрегаты  откачивали
воздух  из  камеры.  Подъем  будет  продолжаться  недол¬
го  —  всего  две-три  минуты  —  ровно  столько,  сколько
надо,  чтобы  достигнуть  той  степени  разрежения  атмо¬
сферы,  которая  царит  в  наших  космических  кораблях.
 И  вот  мы  в  «Союзе».  Инженер  объявил  по  громкой
 80

связи:  «Достигнута  высота  режима  «С»!»  Режим
«С»  —  это  и  есть  условия  жизни  в  «Союзе».  Теперь
мы  можем  располагаться.  Эксперимент  начался.
 Пока  Олег  раскладывает  по  местам  наше  нехитрое
снаряжение  —  кое-какие  медицинские  приборы,  таб¬
лицы  для  тестов  и  еще  всякую  всячину  из  вещей,  кото¬
рые  нам  разрешили  взять  с  собой,  я  пытаюсь  получше
разглядеть  наше  временное  жилище.
 Справа  в  углу  двухэтажные  нары.  Построены  они
очень  аккуратно,  даже  изящно,  но  при  взгляде  на  них
мне  становится  сразу  же  ясно,  что  наверху  спать  при¬
дется  именно  мне:  Межевикин,  если  взгромоздится  на
второй  этаж,  при  своем  весе  в  сто  килограммов  будет
представлять  достаточно  серьезную  угрозу  для  жизни
того,  кто  разместится  внизу.
 В  сверкающих  стенах  из  нержавеющей  стали  не¬
сколько  иллюминаторов.  В  каждом  шесть  рядов  сте¬
кол.  Одно  стекло  толщиной  около  двух  сантиметров.
В  углу  над  дверью  холодный  внимательный  глаз  теле¬
камеры.  Каждый  наш  шаг,  каждое  движение  повторят¬
ся  на  экранах  телевизоров,  установленных  в  зале,  где
несет  вахту  дежурная  бригада  врачей  и  инженеров.
 Хотя  ходить-то  особенно  негде:  три  шага  от
двери  до  противоположной  стены  и  обратно  —  вот  и
все.  Но,  честно  говоря,  тесноты  мы  не  чувствуем,
только  вот  кабель  за  собой  всюду  таскать  приходится.
И  когда  ложишься,  тоже  о  нем  нельзя  забывать:  при¬
ходится  заботливо  укладывать  рядом  как  некое  живое
беспомощное  существо.  Этот  кабель  —  наш  страж.
 Потом,  выполняя  приказы  врачей,  мы  с  Олегом  из¬
меряем  друг  другу  кровяное  давление  —  сидя,  лежа  и
стоя,  дружно  суем  под  мышку  температурные  датчики
и  после  этого  получаем  разрешение  ложиться  спать.
Уже  поздно.  Основная  работа  завтра.  Я  забираюсь  на
свою  верхотуру,  а  Межевикин  укладывается  внизу.
Он  долго  ворочается,  отчего  все  легкое  строение  нар
ходит  ходуном.
 Яркие  лампы  над  нами  гаснут,  остается  только
мягкий,  спокойный  свет,  сочащийся  из  иллюминаторов.
Там,  в  зале,  всю  ночь  будет  светло.  Иногда  мимо  иллю¬
минаторов  проходят  люди  в  белых  халатах.  Они  дви¬
жутся  словно  светлые  тени  —  извне  до  нас  не  доне¬
сется  ни  звука.  Но  шума  у  нас  достаточно  —  гул  сис¬
тем  регенерации  и  вакуумирования  нам  долго  не  поз¬
воляет  заснуть...
 6  Л.  Репин
 81

...Спал  я  плохо  —  мешал  свет,  под  бок  то  и  дело
попадал  толстый  кабель,  периодически  включались
вентиляторы,  наполняя  все  пространство  сильным  шу¬
мом...
 Утром  нас  разбудил  голос  ведущего  врача.  По  гром¬
кой  связи  он  произнес:  «Доброе  утро,  товарищи  испы¬
татели!  Подъем!»  Снова  ослепительным  светом  вспых¬
нули  лампы,  и  снова  мы  с  Олегом,  как  самые  завзятые
эскулапы,  вооружившись  фонендоскопом,  принялись
измерять  друг  другу  давление,  потом,  отыскав  в  ворохе
проводов  температурные  датчики,  водрузили  их  на  ме¬
сто,  под  мышку.
 Хорошо  бы  размяться,  да  негде.  Главная  заповедь
испытателя  во  время  эксперимента  —  ничего  не  делать
без  команды  и  уж  тем  более  ничего  без  коман¬
ды  не  трогать.  Включишь  нечаянно  аварийный  регу¬
лятор  давления  —  вот  он,  возле  двери,  —  и  мигом,  в
считанные  секунды,  с  высоты  трех  километров
окажешься  на  уровне  моря.  Гиблое  дело...  Лучше  не
пробовать.
 —  А  теперь  запишем  ваши  голоса  для  истории,  —
шутит  ведущий  врач.  И  сразу  же  произносит  строгим,
официальным  голосом:  —  ...Оперативное  время  восемь
часов.  Товарищи  испытатели,  доложите  о  самочув¬
ствии.
 И  мы  с  Олегом  по  очереди  сообщаем  сжато,  лако¬
нично,  только  самое  главное.  Наши  доклады,  как,  впро¬
чем,  и  все  команды  с  самого  начала  эксперимента,  за¬
писывают  магнитофоны.  Контроль  есть  контроль.  Маг¬
нитная  лента  становится  документом.
 До  обеда  мы  проводим  несколько  специальных  пси¬
хологических  тестов,  множество  измерений.  Некоторые
тесты  очень  напоминают  игру,  но  игру,  требующую
максимального  внимания,  сосредоточенности  и  быстрой
реакции.  Все  тесты  на  время.  Углом  глаза  я  успеваю
взглянуть  на  Олега:  он  склонился  над  таблицами  и  не
спеша,  старательно  колдует  над  ними.  Мне  кажется,
что  я  гораздо  быстрее  его  выполняю  задание,  но,  когда
следует  команда  «Стоп!»,  оказывается,  что  Межевикин
успел  больше  меня.  Что  поделаешь  —  опыт  профес¬
сионала!..
 Главный  опыт  Межевикина,  разумеется,  вовсе  не  в
этом.  Он  в  расчетливости  и  хладнокровии,  в  умении
владеть  собой,  отрешиться  от  всего,  что  касается  тебя
самого,  ради  успеха  эксперимента.  Я  уверен:  в  самой
 82

сложной,  рискованной  ситуации  Олег  не  потеряет  при¬
сутствия  духа.
 Ему  тридцать  три  года.  Испытателем  работает  с  де¬
вятнадцати  лет.  Испытательский  опыт,  как  видите,  у
Олега  огромный.  Мама  его  долгое  время  не  догадыва¬
лась,  где  и  кем  сын  работает,  —  нарочно  не  говорил,
чтобы  она  не  волновалась.  Она  знает  только,  что  сын
очень  часто  ездит  в  командировки  на  день,  на  два,  на
три,  на  несколько  месяцев.-Мать  думала,  что  сын  бог
весть  как  далеко  от  дома,  а  он  совсем  рядом  сидит  в
эксперименте  или  после  него  лежит  на  обследовании  в
клинике.  Возвращался  всегда  усталый,  как  человек
после  долгой  и  дальней  поездки,  спрашивал:  «Ну  как
дела,  мама?»,  как  будто  это  у  нее,  а  не  у  него  могло
что-то  случиться.  О  себе  не  рассказывал:  незачем  ей
зря  беспокоиться.  Работа  как  любая  другая.  Так,  по
крайней  мере,  он  говорит.
 Он  очень  любит  эту  работу.  За  то,  что  она  каждый
день  разная.  За  то,  что  она  дает  почувствовать  себя
особенно  нужным.  За  то,  что  она  обостряет  чувства  и
требует  постоянной,  ежесекундной  готовности  к  дей¬
ствию.  За  то,  что  благодаря  ей  чувствуешь  себя  пер¬
вым.  За  тот  особый  вкус  эксперимента,  который  сна¬
чала  наполняет  волнующим  ожиданием,  а  потом  на¬
пряженной  сосредоточенностью.  И  еще  за  многое  дру¬
гое.  Это  работа  настоящих  мужчин.  Об  этом  я  думаю
всякий  раз,  глядя  на  Межевикина.
 Наше  время  пребывания  в  «Союзе»  подходит  к  кон¬
цу.  Мы  получаем  команду  приготовиться  к  переходу.
Собираем  все  вещи,  приготавливаем  шлемофоны.  При¬
каз:  «Перейти  в  шлюз!»  В  шлюзе  сумрачно,  прохлад¬
но.  Свет  проникает  через  единственный  иллюминатор  в
двери.  Зато  отсюда,  через  это  круглое  окошко,  хорошо
видно  почти  все,  что  делается  в  зале.  Люди  сидят  возле
пультов,  считывают  показания  приборов,  время  от  вре¬
мени  кто-нибудь  подходит  к  самописцам,  берет  широ¬
кую  бумажную  ленту,  испещренную  аккуратно  выпи¬
санными  кривыми,  и  внимательно  изучает  ее.  Дверь  в
наш  «корабль»  не  заперта,  но  при  всем  желании  мы
не  смогли  бы  открыть  ее:  давление  снаружи  больше,
чем  у  нас,  благодаря  чему  она  словно  прижата  могу¬
чим  прессом.  Трудно  представить  силу,  которая  могла
бы  открыть  дверь,  преодолев  это  давление.
 Мы  с  Олегом  помогаем  друг  другу  поплотнее  при¬
ладить  кислородные  маски:  они  должны  сидеть  ровно,
 6* 	83

не  оставляя  щелей  возле  носа  и  рта,  но  и  слишком
сильно  давить  на  лицо  не  должны.  Потом  застегиваем
под  подбородком  ремешки  шлемофонов  и  по  очереди
докладываем:  «Испытатель  к  переходу  готов!»
 Ведущий  инженер  отдает  приказ  оператору:  «На¬
чать  подъем!»  Когда  раздался  мощный  шум  вакуум¬
ных  агрегатов,  мне  показалось,  что  пол  камеры  должен
вот-вот  дрогнуть  и  мы  начнем  подниматься.  Почему-то
я  инстинктивно  ждал  —  секунда-другая,  и  ноги  ощу¬
тят  это  давление.  Но  камера  незыблемо  покоилась  на
своем  прежнем  месте,  хотя  воздух  и  уходил  из  нее  с
большой  скоростью.
 Я  посмотрел  на  Олега.  Лица  не  было  видно  —  его
закрывала  маска.  От  нее  к  кислородным  приборам  на
пульте  шлюза  тянулся  длинный  гофрированный  хобот.
Этими  хоботами  мы  были  словно  привязаны  к  пульту,
на  котором  при  каждом  нашем  вдохе  с  легким  щелч¬
ком  сходились  и  расходились  клапаны,  похожие  на  ле¬
пестки.  Сильно  шипят  выравниватели  давления,  поми¬
нутно  закладывает  уши:  мы  поднимаемся  быстро.
 А  в  это  время  за  дверью,  отделяющей  шлюз  от  ка¬
меры,  из  которой  мы  вышли,  создается  вакуум  —  вы¬
мывается  атмосфера  «Союза».  Потом  туда  дадут  чи¬
стый  кислород,  и,  когда  давление  в  камере  и  в  шлюзе
сравняется,  дверь  должна  открыться  без  труда.
 И  вот  наконец  команда,  которую  мы  с  Межевики-
ным  ждем:  «Шлюз  на  режиме!  Испытатели,  доложите
о  самочувствии».
 Мы  докладываем,  что  у  нас  все  в  порядке.
 Последняя  команда:  «Совершить  переход!»  И  мы  с
Олегом,  отворив  пошире  массивную  дверь,  переступаем
через  порог  в  «Аполлон».  А  еще  можно  сказать,  что
мы  шагаем  сразу  на  вершину  самой  высокой  горы  на¬
шей  планеты,  потому  что  давление  в  камере  теперь
почти  такое,  как  на  макушке  заоблачного  Эвереста.
Здесь  нам  предстоит  выполнить  вторую  половину  экс¬
перимента.
 Пока,  стоя  в  шлюзе,  мы  дышали  кислородом,  азот
вымывался  из  нашей  крови.  Мы  приготовились  к  жиз¬
ни  при  более  низком  давлении.
 Руководитель  эксперимента:  «В  разреженной
атмосфере  декомпрессионные  расстройства  могут  про¬
текать  в  двух  формах.  Первая,  наиболее  опасная,  если
человек  попадает  в  декомпрессию  без  десатурации  —
€  зз  очищения  кислородом  от  азота.  Тут  может  резко
 84

падать  кровяное  давление,  появиться  боль  в  области
сердца,  возникнет  одышка.  Все  это  приводит  к  быстро¬
му  ухудшению  состояния  человека  и  даже  представ¬
ляет  собой  опасность  для  жизни.  Вторая  форма  —  по¬
явление  суставных  болей».  Вот  почему  совершенно  не¬
обходимо  перед  переходом  дышать  кислородом...
 В  «Аполлоне»  свежо  и  прохладно.  Олег  говорит:
«Попробуй  посвистеть».  —  «Что?»  —  не  понял  я.  «По¬
свисти».  Как  ни  старался,  свист  не  получался  —  мел¬
кие  каверзы  из-за  кислорода  и  очень  низкого  давле¬
ния,  легкое  шипение  —  и  только.  Снова  тесты,  снова
различные  измерения.  Каждый  час  голос  врача:  «Ре¬
бята,  поставьте  термисторы  и  посидите  десять  минут
спокойно».
 Приятная  пауза:  обед  на  высоте  почти  девяти  ки¬
лометров.  Это  совсем  не  то,  что  обед  в  самолете:  там-то
давление  в  кабине  нормальное,  и  вкус  у  нашей  пищи
особый:  каждый  глоток  сопровождается  изрядной  пор¬
цией  кислорода.  Получается  вроде  как  первое,  второе  и
третье  с  кислородом  вприкуску.
 Получить  обед  —  это  тоже  целая  процедура.  Нуж¬
но  проделать  ряд  обязательных  манипуляций  с  рукоя¬
тями  передаточного  люка  и  обязательно  в  строгой  по¬
следовательности  и  только  потом,  после  всех  этих  мер
предосторожности,  откинув  крышку,  получить,  как  на¬
граду,  обед.
 День  клонился  к  концу,  и  время,  казалось,  то  убы¬
стряло  свой  бег,  когда  мы  работали,  то  вдруг  тащи¬
лось,  словно  бы  устав  от  своего  вечного  бега,  когда  мы
были  свободны.
 Поздно  вечером  нам  велели  приготовиться  к  спуску.
Последние  часы,  по  правде  сказать,  были  довольно  то¬
мительны.  И  я  с  трудом  мог  представить  себе  тот  мно¬
гомесячный  эксперимент,  в  котором  Олег  участвовал
несколько  лет  назад.  Это  действительно  тяжелое  испы¬
тание.  Далеко  не  каждый  может  пройти  через  него.
Но,  оказывается,  как  говорил  Межевикин,  последние
часы  перед  выходом  очень  похожи...
 Как  только  давление  в  камере  сравнялось  с  нор¬
мальным,  дверь  с  легким  шипением  отворилась,  и  мы
вышли  из  камеры,  которая  ровно  сутки  была  нашим
домом.  Руководитель  эксперимента,  когда  мы  еще
стояли  в  шлюзе,  сказал  нам:  «С  прибытием  на  Зем¬
лю!»  —  и  мы  почувствовали  себя  как  космонавты  пос¬
ле  полета...
 85

Потом  мы  отклеили  осточертевшие  датчики,  и  сно¬
ва  нас  повели  к  ожидающей  машине.  Воздух  на  улице
мне  показался  каким-то  особенным,  вкусным.  И  как,
оказывается,  хорошо  пахнет  снег!  Нет,  не  свежий,
только  что  выпавший,  а  даже  старый,  давно  лежащий
на  улицах  снег...
 В  клинике  усталые  врачи  ждали  нас,  невзирая  на
ночь.  И  сразу  же  принялись  за  обследование.  Им  очень
важно  сравнить  результаты  измерений,  полученные  до
и  после  эксперимента.  Только  потом  нам  разрешили
умыться,  поесть.
 И  какое  же  эго  огромное  удовольствие  —  мыться
под  краном  с  водой,  глядя,  как  она  льется  на  руки,
заливает  лицо,  холодная,  чистая,  свежая  и  ароматная,
эта  обыкновенная,  живая  вода...
 Мы  легли  спать  на  мягкие  пружинные  кровати,  на
которых  тоже  было  непривычно  удобно,  и,  пока  сон
еще  не  охватил  уставшее  тело,  я  вспоминал  светлое
здание  экспериментального  корпуса  с  высокими,  всегда
освещенными  окнами.  Только  раз  я  видел  их  черными:
когда  мы  садились  в  «Скорую»  после  эксперимента.
 А  потом,  через  два  года  после  этого  эксперимента,
когда  «Союз»  и  «Аполлон»,  стартовав  с  разных  конти¬
нентов,  встретились  в  космосе  и  соединились,  я,  глядя
на  экран  телевизора,  на  котором  Алексей  Леонов  вплы¬
вал  в  американский  корабль,  не  мог  не  вспомнить  тот
уже  далекий  эксперимент,  Олега,  прилаживающего  в
шлюзе  кислородную  маску,  надоевшие  датчики  и  мощ¬
ный  гул  могучих  компрессоров...
 Испытателям  всегда  труднее  других.  Хотя  бы  пото¬
му,  что  они  идут  первыми,  идут,  не  зная  всего,  что
потом  благодаря  им  узнают  другие.  Это  трудно  —
быть  впереди.  Но  никто  из  них  не  представляет,  что
можно  жить  как-то  иначе.

спасатели
 Скафандр...  Помните,
когда  вы  впервые  встрети¬
лись  с  этим  словом?  Скорее
всего  когда  взяли  в  руки
«Двадцать  тысяч  лье  под
водой».  И  может  быть,  вы
помните  то  волнение,  кото¬
рое  испытали,  когда  люк
«Наутилуса»  отворился  и
капитан  Немо,  облаченный
в  скафандр,  ступил  на  дно
неподалеку  от  затонувших
испанских  галеонов,  гру¬
женных  золотом.  Впрочем,
в  наше  время  мальчишки
читают  и  книги  Кусто.
 В  романе  Жюля  Верна
есть  абсолютно  точное  опи¬
сание  современного  водо¬
лазного  скафандра,  хотя,
возможно,  несколько  изыс¬
канное,  которое  дал  капи¬
тан  Немо:  «Рабочие-водо¬
лазы,  одетые  в  непромокае¬
мое  платье  и  защищающий
голову 	металлический
 шлем,  получают  воздух  с
поверхности  через  специ¬
альный  шланг,  соединен¬
ный  с  насосом.  «Эта
одежда  называется  ска¬
фандром»,  —  сказал  про¬
фессор  Аронакс».
 Роман  вышел  в  1870  го¬
ду,  и  Жюль  Верн,  конечно
же,  знал  о  том,  что  еще  в
1810  году  лейтенант  немец¬
кой  артиллерии  Август  Зи-
бе,  осевший  в  Англии  пос¬
ле  того,  как  его  орудия  от¬
стрелялись  при  Ватерлоо,

сконструировал  и  сделал  первый  закрытый  водолаз¬
ный  скафандр.  Но  самое  интересное  в  том,  что  о  ска¬
фандре  Жюль  Верн  устами  капитана  Немо  говорит
как  об  устаревшей  конструкции  и  рассказывает  о  дру¬
гой,  которую  вполне  можно  считать  прообразом  совре¬
менного  акваланга.
 До  Зибе  было  много  попыток  сделать  скафандр,
но  неудачных.  Ему  же  удалось  предвосхитить  глав¬
ное:  медный  шлем  он  наглухо  присоединил  к  гидро¬
комбинезону.  Он  нащупал  тот  единственно  правиль¬
ный  путь,  которым  пошли  за  ним  все  последующие
поколения  создателей  водолазных  скафандров.
 Чего  же  человек  сумел  достичь,  вооружившись
этим  скафандром?  Он  спустился  на  такую  глубину*  о
которой  мог  прежде  только  мечтать.  Он  научился  под¬
нимать  затонувшие  корабли.  Со  дна  моря  он  поднял
бесценные  скульптуры,  созданные  мастерами  антично¬
го  мира,  и  бессчетное  количество  амфор,  покрытых
тонким  рисунком.  В  водолазном  скафандре  он  прошел
по  улицам  древнего  Херсонеса  —  города,  который
поглотило  море.  Теперь  человек  в  водолазном  скафанд¬
ре  стал  еще  и  строителем:  он  бетонирует  опоры  ги¬
гантских  мостов,  укладывает  фундамент  электростан¬
ций.  У  человека  в  скафандре  обнаружилось  вдруг
столько  профессий  вполне  земных  и  обычных,  что  ста¬
ло  странным,  как  это  прежде  люди  могли  работать  в
море,  не  зная  скафандра.
 ...Я  очень  часто  вспоминаю  этот  корабль.  Он  ка¬
чался  высоко  надо  мной  как  большое  черное  облако,
и  мне  иногда  казалось,  что  он  парит  в  воздухе.
А  иногда  приходила  мысль,  что  его  огромная,  много¬
тонная  туша  уступит  все-таки  законам  тяготения  и
рухнет  вниз,  на  меня...  И  вообще  все  это  было  очень
похоже  на  сон.
 Но  какой  же  это  сон,  если  мы  целую  неделю  рыс¬
кали  по  морю,  ожидая,  пока  улягутся  волны,  потому
что  штормило,  а  водолазы  работать  в  такой  шторм  не
могли.
 Теперь  море  было  спокойно  —  шла  только  крупная
зыбь  балла  в  три  или  четыре,  и  водолазы  начали  про¬
верять  свое  снаряжение,  готовясь  к  глубоководным
спускам.
 Черное  море  совсем  другое  зимой,  в  январе.  Волны
свинцовой  грядой  тяжело  катятся  к  берегу,  а  иногда
закипают,  и  ледяной  ветер  срывает  с  них  пену,  не-
 88

сет  ее  над  водой,  смешивая  с  колючей  снежной  кру¬
пой.  Водолазы  очень  не  любят  такую  погоду:  на  зим¬
нем  влажном  ветру  дубеет  лицо  и  стынет  так,  что  ло¬
мит  виски  и  сводит  скулы,  деревенеют  пальцы,  и  кре¬
нящаяся  палуба  становится  мокрой  и  скользкой.
И  сколько  раз  в  те  дни  мне  вспоминались  слова  моло¬
дого  водолаза  Валерия  Островерхова,  который  расска¬
зывал  о  своих  первых  впечатлениях  от  новой  профес¬
сии:  «Я  сначала  не  думал,  что  это  так  трудно  —  быть
водолазом.  Я  думал,  буду  спускаться,  и  все.  А  мы  все
время  работаем  на  ветру,  в  любую  погоду...»
 Я  видел,  как  Валерий  вместе  с  товарищами  готовил
к  спуску  других  водолазов,  а  потом,  когда  наступила
его  очередь,  побежал  переодеваться  и  вскоре  вышел  на
ют  в  вязаном  коричневом  свитере  верблюжьей  шер¬
сти,  и  в  таких  же  рейтузах,  и  в  черном  берете  с  прико¬
лотой  красной  звездой.  Его  напарник  одет  в  точности
так  же,  и  оттого,  что  оба  они  крупные  и  одного  почти
роста,  становятся  похожими,  как  близнецы.  Потом
они  садятся  на  скамейки,  берут  водолазные  костюмы,
одинаковым  ловким  движением  просовывают  в  ворот¬
ник  ноги.  К  каждому  из  них  подходят  четверо  и,
дружно  встряхивая,  почти  отрывая  от  палубы,  помо¬
гают  натянуть  этот  костюм,  как  натягивают  на  пальцы
перчатки.
 А  я  смотрел  на  кипящую  холодную  воду  и  думал  о
том,  как,  должно  быть,  неуютно  влезать  в  нее  и,  на¬
верное,  нельзя  в  такие  минуты  не  думать  о  том,  что
кто-то  сидит  в  теплом  кубрике,  куда  не  доносятся
свист  ветра  и  шум  волн.
 У  каждого  из  глубоководников  участь  такая:  жить
в  определенном  режиме.  Хочешь  не  хочешь,  а  для  то¬
го  чтобы  организм  всегда  был  готов  к  работе  на  боль¬
шой  глубине,  нужно  совершить  на  эту  глубину  задан¬
ное  количество  спусков.  Это  тренировка.  Но  зато,  если
возникнет  необходимость,  водолаз  сможет  вести  спа¬
сательные  работы  на  «своей»  глубине.  И  тут  его  уже
никто  не  заменит.
 Когда  этот  корабль  становится  посреди  моря  на
бочки,  заменяющие  ему  якорь,  и  вывешивает  два  фла¬
га  —  «два  нуля»,  как  все  тут  говорят,  другие  суда  об¬
ходят  его  стороной.  Эти  два  ярких  флага  на  языке  мо¬
ряков  означают:  «Веду  водолазно-спасательные  рабо¬
ты».  В  эти  часы  водолазный  специалист  Ким  Николае¬
вич  Красильников  становится  главным  на  юте.  Ею
 89

слова  —  закон.  Команды,  которые  он  отдает  по  мега¬
фону,  звучат  громко,  коротко,  четко.  Глядя  в  лицо
Красильникову,  невольно  думаешь  о  том,  что  этому
человеку  незнакома  растерянность.  У  него  красивое
лицо  с  немного  раскосыми  глазами  и  очень  подвиж¬
ные  густые  черные  брови.  Если  во  время  работы  на
дне  возникает  опасность,  от  того,  как  этот  человек  по¬
ведет  себя,  зависит  многое.  Поэтому,  когда  Красильни¬
ков  выходит  на  ют,  он  спокоен  и  собран  и  его  уже
ничем  не  отвлечь  от  того  дела,  которым  он  занят.
 Когда  я  спросил  его,  каким  должен  быть  водолаз,
Красильников  начал  четко,  как  по  инструкции:  «Во¬
долаз  должен  в  совершенстве  знать  свое  снаряжение...»
Потом  замолчал,  улыбнулся  и  сказал  совсем  другим
уже  голосом:  «Это  так,  конечно.  Но  главное  для  водо¬
лаза  —  всегда  быть  спокойным.  Если  что  случится  на
грунте,  он  должен  быть  уверен:  товарищи  всегда  при¬
дут  на  помощь.  А  вообще,  конечно,  водолазом  не  каж¬
дый  может  быть».
 На  этом  корабле  мне  рассказывали  много  всяких
историй,  и  я  понял,  что  воспитанники  Красильникова
действительно  никогда  не  теряются.  Сам  он  тоже  попа¬
дал  в  такие  истории,  что  казалось,  уже  не  выберется,
а  помогало  всегда  вот  это:  «Спокойно...  не  торопись...»
 Раз  поднимали  затонувший  корабль.  Под  него  про¬
рыли  узкий  тоннель,  и,  поскольку  рыли  с  двух  сторон,
тоннель  этот  получился  в  сечении  похожим  на  песоч¬
ные  часы.  Красильников,  подводя  конец,  полез  и  в  са¬
мом  узком  месте  застрял.  Да  так,  что  не  мог  шевель¬
нуться.  Он  лежал  глубоко  на  дне,  тесно  сжатый  со
всех  сторон,  и,  казалось,  всем  своим  телом  ощущал,
как  давит  на  него,  вжимает  в  песок  этот  огромный  ко¬
рабль.  Красильников  попытался  освободиться  —  рва¬
нулся,  и  о  какой-то  кусок  металла  порвал  скафандр,
и  сразу  ощутил,  как  проникла  к  телу  вода.  Наверное,
в  те  минуты  можно  было  потерять  голову...  А  он  лежал
и  думал  о  том,  что  можно  еще  предпринять,  чтобы
высвободиться.  Он  понял,  что  снаружи  к  нему  никто
не  сможет  пролезть  и  что  выбираться  он  должен  сам.
Он  извивался  как  червь  в  земле  —  и  высвободился.
 Водолазы  чаще  всего  неохотно  вспоминают  такие
истории.
 ...Когда  на  меня  натянули  скафандр,  он  не  пока¬
зался  тяжелым.  Лишь  металлический  воротник  давил
на  плечи.  Но  когда  на  меня  надели  массивные  свинцо¬

вые  галоши,  похожие  на  сабо,  в  которых  в  детских
книжках  изображают  Красную  Шапочку,  я  почув¬
ствовал,  что  буквально  прирос  к  палубе.  Потом  меня
усадили  в  стальную  беседку,  подвешенную  к  крану,  и
опустили  на  голову  стальной  шар  шлема.  Я  сразу  же
почувствовал  себя  далеко  от  этих  людей,  которые  оде¬
вали  меня,  —  я  видел  их,  но  уже  не  слышал.  А  когда
к  моему  поясу  прикрепили  огромный  нож  в  свинцовых
ножнах  —  просто  так,  для  порядка,  для  полной
комплектности,  мне  стало  так  тяжело,  будто  на  плечи
взгромоздился  увесистый  дядька.  Потом  оказалось,  что
я  не  слишком  ошибся:  вес  моей  амуниции  восемьде¬
сят  килограммов.  Меня  попросили  сделать  несколько
шагов  по  палубе,  и  я  почувствовал,  что  сидеть  все-та¬
ки  лучше.
 Кран  поднял  беседку  над  палубой,  пронес  ее  над
бортом  и  стал  спускать  в  море.  Когда  до  воды  оста¬
лось  совсем  уж  немного,  вдруг  захотелось  поджать
ноги,  чтобы  не  замочить  их,  —  сухопутные  инстинкты
оказались  сильнее  здравого  смысла.
 Потом  меня  окунули  в  ледяное  море,  и  беседка
плавно  пошла  на  погружение.  Под  шлемом  звучал
ровный  голос  Красильникова  —  он  справлялся  о  том,
как  я  себя  чувствую  и  не  слишком  ли  много  дают
мне  воздуха.  Тут  я  вспомнил,  что  надо  время  от  вре¬
мени  давить  затылком  травящий  клапан,  чтобы  сбро¬
сить  излишний  воздух,  —  надавил,  и  сразу  воздух  вы¬
рвался  с  сильным  шипением  и  устремился  к  поверх¬
ности  серебряным  сверкающим  шлейфом,  напоминаю¬
щим  букет  страусовых  перьев  на  шлемах  средневеко¬
вых  рыцарей.  Я  посмотрел  ему  вслед  и  вот  тогда  уви¬
дел  высоко  над  собой  корабль.  Это  было  так  странно  и
неожиданно,  и  он  —  такой  большой,  до  блеска  начи¬
щенный,  казался  снизу,  со  дна,  совсем  небольшим,  и
днище  его  выдавало,  что  это  уже  видавший  виды  ко¬
рабль.  Он  был  игрушкой  на  волнах,  и  они  качали  его,
наслаждаясь  своей  властью  и  силой...
 Когда  я  уезжал,  Слава  Сушич  —  молодой  водолаз,
наставлявший  меня  вместе  с  другими,  подарил  на
прощание  амфору  с  обломанным  горлом.  Он  на¬
шел  ее,  когда  работал  на  дне.  На  амфоре  были  следы
водорослей,  и  окаменевшие  мидии  навечно  к  ней  при¬
росли.  А  еще,  пока  Слава  держал  ее  в  руках,  я  увидел
на  ней  следы  огня  —  наверное,  древний  корабль,  ко¬
торый  вез  ее,  был  весь  в  пламени  и  затонул  вот  здесь,
 91

на  этом  самом  месте,  куда  через  много-много  веков
пришли  люди  в  скафандрах.
 Я  бережно  вез  эту  большую  тяжелую  амфору  в  са¬
молете,  потом  в  метро  и  автобусе,  и  люди  всюду  огля¬
дывались  на  нее,  как  будто  она  обладала  гипнотиче¬
ской  силой.
 Она  стоит  у  меня  дома,  и,  глядя  на  нее,  я  всегда
вспоминаю  тот  корабль  и  всех,  кто  живет  и  работает
на  нем,  для  кого  море  стало  таким  же  домом,  как  для
всех  прочих  земля.
 ДЕЖУРНЫЙ  по  морю
 Это  корабль.  Военный  корабль  —  спасатель  под¬
водных  лодок.  Весь  обратившись  в  слух,  он  ждет  по¬
стоянно,  когда  его  позовут  на  помощь.
 ...Меня  разбудил  громкий  и  резкий  голос,  внезапно
нагрянувший  из  репродуктора  боевой  трансляции:
«Боевая  тревога!  Боевая  тревога!»  И  я  сразу  почув¬
ствовал,  как  корабль  стряхнул  с  себя  ночное  оцепене¬
ние,  ожил,  заполнился  звуками.
 Я  только-только  оделся,  как  прозвучала  команда:
«Баковых  на  бак!  С  якоря  сниматься!»  И  тут  же:  «Ко¬
рабль  к  оказанию  помощи  личному  составу  затонув¬
шей  подводной  лодки  изготовить!»
 Над  головой  раздались  частые  и  гулкие  удары  бе¬
гущих  ног.  Стальная  палуба,  казалось,  задрожала  от
нетерпения,  от  переполнившего  корабль  напряжения.
Потом  раздался  шум  включенных  лебедок,  и  я  дога¬
дался,  что  уже  выбирают  якорь.  Еще  минута,  быть
может,  две,  и  корабль,  ударяя  носом  о  волны,  пошел
туда,  откуда  раздался  призыв  о  помощи.
 Все.  Началось.
 На  этом  военном  корабле  нет  ракет  и  торпедных
аппаратов,  нет  пушек  и  пулеметов,  потому  что  у  него
сугубо  мирная  профессия:  спасать.  Быть  может,  по¬
этому  на  его  борту  нет  и  номера,  столь  привычного
для  военных  кораблей,  а  есть  имя,  как  у  обыкновен¬
ного  гражданского  судна.  Его  оружие  —  водолазное
снаряжение,  специальное  глубоководное  оборудование,
необходимое  для  того,  чтобы  вывести  из  аварийной
подводной  лодки  весь  экипаж.  Но  главная  сила  этого
корабля,  конечно  же,  в  людях.
 На  спасателе  большой  экипаж:  офицеры,  матро¬
сы  —  те,  кто  водит  корабль  и  им  управляет,  и  водо-
 92

лазы,  чье  призвание  помогать  тем,  кто  в  беде.  Я  жил
с  ними  вместе  несколько  дней  под  одной  крышей,  ес¬
ли  так  только  можно  назвать  палубу  судна,  спускал¬
ся  вместе  с  ними  на  дно.  И  хотел  бы  о  них  расска¬
зать  —  о  том,  каковы  они  в  деле.
 Командир  корабля  давно  уже  в  рубке.  Отсюда,  с
высокого  мостика,  хорошо  виден  нос  корабля,  взлета¬
ющий  мерно  на  волнах  и  высекающий  из  них  целые
снопы  сверкающих  холодом  искр.  Так  странно  видеть
это  южное  море  зимой:  свинцовое,  исхлестанное  колю¬
чей  снежной  крупой,  которую  ветер  мешает  с  мелки¬
ми  брызгами  пены,  сорванной  с  волн.  Этот  белесый
пар  из  снега  и  брызг  заставляет  подумать:  море
кипит.
 Командир  ждет,  наверное,  вот-вот  доложат,  что
замечен  сигнальный  буй,  отмечающий  точное  место
аварии,  но  в  рубке  по-прежнему  тихо.  Потом  я  слышу,
как  рядом  совсем  говорят,  что  гидроакустические  при¬
боры  обнаружили  что-то  очень  похожее  на  подводную
лодку,  и  вскоре  доклад  командиру:  цель  найдена!
И  снова  по  всему  кораблю,  по  всем  закуткам  и  отсе¬
кам  разносится  громкий  и  четкий  голос:  «Корабль  го¬
товить  к  глубоководным  водолазным  спускам!»
 Спасатель  становится  носом  к  волне,  закрепляется
так,  чтобы  его  корпус  пришелся  как  раз  над  корпусом
лодки,  лежащей  на  дне.  Она  где-то  здесь,  совсем  близ¬
ко,  прямо  под  нами...  Мне  разрешено  посмотреть,  как
будут  работать  на  дне  водолазы.  Для  этого  снарядят
специальный  глубоководный  аппарат.  Я  видел  его
еще  раньше  под  брезентом  на  палубе:  сооружение  со¬
вершенно  необычное  внешне.  Этакий  маленький  «мар¬
сианский»  корабль.
 Через  люк  я  забираюсь  внутрь  аппарата,  удобно
сажусь.  Люк  задраивают,  и  я  остаюсь  один  в  такой
тишине,  что  даже  свое  дыхание  кажется  громким.
 О  водолазах  говорят,  что  у  них  всегда  есть  исто¬
рии,  которые  так  интересно  слушать,  сидя  в  тепле  и
уюте.
 Истории...  Правильнее  их  было  бы  назвать  испы¬
танием.  Испытанием  людей  на  надежность.
 Вот  некоторые  из  этих  людей.
 Ким  Николаевич  Красильников,  капитан-лейте¬
нант,  водолазный  специалист.  Воевать  Красильникову
не  пришлось:  направили  его,  молодого  матроса,  в  шко¬
лу  водолазов,  а  закончил  ее  уже  после  Победы.  Впро-
 93

чем,  он  знал,  что  для  него  война  не  окончилась:  водо¬
лазы  охотились  за  подводными  минами,  находили  за¬
таившиеся  торпеды,  снаряды  и  целые  склады  их  на
кораблях,  ушедших  ко  дну.  Потом  поднимал  крупные
немецкие  лайнеры,  затонувшие  во  время  войны,  та¬
кие,  как  «Гамбург»,  «Берлин»,  «Ганза».  Многие  из
них  еще  и  сейчас  ходят  по  разным  морям,  но  уж,  ко¬
нечно,  не  со  старым  названием:  корабль,  восставший
со  дна,  —  это  заново  рожденный  корабль.
 Был  недавно  такой  случай:  Красильников  увидел
в  Одессе  судно,  которое  он  поднимал,  подошел  ближе,
взошел  на  палубу,  сверкающую  образцовым  поряд¬
ком,  ухоженностью  и  чистотой;  как  непохожа  была
эта  палуба  на  ту,  что  он  видел  прежде...
 Его  окружили  матросы,  узнали,  кто  он,  стали  рас¬
спрашивать.  Красильников  рассказывал  им  и  сам  ве¬
рил  с  трудом,  что  это  именно  то  судно,  которое  он
знал.  А  люди,  его  окружавшие,  наверное,  с  таким  же
трудом  верили  в  то,  что  этот  красивый,  сильный  ко¬
рабль  лежал  когда-то  на  дне  и  был  всего  лишь  гигант¬
ской  грудой  ржавеющей  стали...
 Неожиданно  в  аппарате  раздается  громкий  голос:
 — 	Как  самочувствие?
 — 	Нормально.
 — 	Приготовиться  к  спуску!
 Аппарат  сильно  качнулся,  и  я  почувствовал,  как
кран  его  поднимает,  разворачивает,  несет  над  водой.
И  вот  плавный  спуск.  Мгновение  —  ив  иллюмина¬
торах  заплескалась  вода,  еще  секунда  —  и  я  под  водой.
Потом  аппарат,  в  котором  я  сижу,  ведут  вдоль  борта
спасателя  —  ближе  к  корме,  откуда  будут  спускать
водолазов.  Над  моей  головой  медленно  проплывают
покачивающийся  корпус  корабля,  огромные  пластины
его  рулей,  мощные  лопасти  винтов.  Потом  я  вижу,  как
в  воду  погружают  металлические  беседки,  в  которых
сидят  водолазы,  они  на  палубе  медлительны  и  неуклю¬
жи  из-за  большого  веса  самого  снаряжения.  Под  водой
же,  где  им  несравненно  легче  двигаться,  водолазы  по¬
кинут  беседки  и  перейдут  на  платформу  водолазного
колокола.  На  этой  платформе  они  и  будут  спускаться.
Задача  первой  пары  —  подключить  к  аварийной  под¬
водной  лодке  системы  жизнеобеспечения.
 Стрелка  глубиномера  в  моей  кабине  дрогнула  и
медленно,  очень  медленно  поползла  кверху.  Начался
спуск.
 94

Владимир  Федорович  Романов,  капитан  3-го  ран¬
га.  Человек,  который  в  водолазном  костюме  спускался
на  предельную  глубину.  В  то  время,  когда  он  это  сде¬
лал,  далеко  не  каждый  мог  на  такое  решиться.  Да  и
сейчас  та  глубина  гигантская  для  водолаза.  Большое
давление  испытывает  тело  человека  на  ней.
 О  себе  Романов  говорит  с  неизменной  иронией.  Че¬
го  только  с  ним  не  бывало...  Однажды,  еще  по  неопыт¬
ности,  его  завалило  под  водой  в  тоннеле  песком.  Тя¬
жесть  сдавила  грудь.  Дышать  можно  было  только  ма¬
ленькими,  судорожными  глотками.  И  самое  страшное,
он  не  мог  шевельнуться.  Восемь  часов  лежал  он  так
на  дне,  даже  ниже  дна  —  под  кораблем,  пока  не  при¬
шли  на  помощь  товарищи.  «Но  это  еще  ничего,  —  го¬
ворит  Романов,  —  один  раз  я  действительно  здорово
испугался.  Под  Феодосией  дело  было...  Спускался  на
дно  и,  когда  до  него  осталось  рукой  подать,  вижу  пря¬
мо  под  собой  мину,  наполовину  засыпанную  песком.
Смотрю  на  нее  почти  в  упор,  и  она  на  меня  рога  наста¬
вила.  Как  сейчас  помню:  шапка  под  шлемом  на  воло¬
сах  приподнялась  —  мина  ударного  действия.  Опус¬
тился  на  дно  точненько  рядом  с  ней...»  Я  спросил:  «На¬
верное,  то  место  потом  стороной  обходили?»
 «Ну  да!  Моя  мина.  Я  ее  обнаружил  —  разве  отдам
кому-нибудь?  Сам  потом  ее  обмывал  как  дитя  родное,
обвязывал  тросами  и  поднимал».
 Очень  любит  Романов  шутку  и  отлично  ее  пони¬
мает.  О  нем  на  корабле  все  говорят  с  большим  ува¬
жением.
 Странное  дело:  под  водой  мертво  и  пустынно.  Па¬
ра  медуз,  одна  рыбешка  —  больше  я  ничего  не  увидел.
Быть  может,  оттого,  что  вода  стала  студеной?  Я  смот¬
рю  на  глубиномер:  десять  метров,  двадцать,  тридцать...
Спуск  продолжается.  Водолазы  сидят  на  платформе,
ждут,  когда  она  встанет  на  дно.  Лиц  их,  конечно,  мне
не  увидеть:  подводный  сумрак  сгущается  с  каждым
десятком  метров.  Вода  мутноватая.  Ни  признака  жиз¬
ни.  Уже  сто  метров...  И  вдруг,  вижу,  показывается  ог¬
ромное  черное  тело.  Оно  неподвижно,  надвигается  все
ближе  и  ближе...  Это  лодка.
 Платформа  ложится  ей  точно  на  спину.  Водолазы
переходят  на  подводный  корабль,  подключают  шланги
жизнеобеспечения.  Потом  они  возвращаются  и  один
за  одним  заходят  в  колокол.  Колокол  нужен  для  того,
чтобы  водолазы  могли  без  задержки  вернуться  обрат-
 95

но.  На  корабле  прямо  из  колокола  они  перейдут  в  де¬
компрессионную  камеру,  где  им  предстоит  провести
много  часов.
 Платформа  с  колоколом  уходит  наверх.  Я  остаюсь
один  среди  этой  вечной  подводной  ночи.  Скоро  должен
появиться  спасательный  колокол.
 Яков  Животовский,  старший  матрос.  Водолаз-глу¬
боководник.  Иной  раз  удивишься:  откуда  в  человеке,
который  никогда  в  жизни  не  видел  моря,  вдруг  появ¬
ляется  любовь  к  нему?  Может  быть,  она  приходит  из
книг?  Или,  может,  виноват  во  всем  ветер,  несущий
издалека  странные,  непривычные  звуки  и  запахи?
 Животовский  родом  из  Днепропетровска.  С  четыр¬
надцати  лет  работал  на  заводе,  но  школу  закончил.
Еще  в  школе  узнал  он,  что  такое  гидробиология,  и  с
тех  пор  твердо  решил  заняться  этой  наукой  о  морских
животных  и  море.  Поступал  в  университет  на  биофак,
но  не  прошел  по  конкурсу.  Подошло  время  идти  в  ар¬
мию.  Сам  явился  к  военкому  и  попросился  в  водола¬
зы  —  все-таки  ближе  к  морю  и  рыбам.  Военком  ска¬
зал:  «Насчет  водолазов  ничего  обещать  не  могу.
Во  флот  зачислим,  а  дальше  все  от  тебя  самого  будет
зависеть».  Яков  стал  водолазом.
 Незадолго  до  моего  приезда  он  пережил  настоящее
боевое  крещение.  Работал  он  в  тот  день  вместе  со  стар¬
шиной  Нетребой.  Видимость  как  зимой,  полдевятого
вечера...  И  тишина  кругом.  Приятная  такая  тишина...
Внезапно  платформу  качнуло,  и  она,  словно  тяжелый
колун,  обрубила  шланг.  Только  в  эту  минуту  он  по¬
нял,  что  такое  настоящая  тишина.  Раньше  шум  возду¬
ха  был  незаметен  для  привычного  уха.  А  теперь  ста¬
ло  пугающе  тихо.  Яков  показал  обрывок  каната  стар¬
шине  и  увидел,  как  у  того  округлились  глаза.  Глуби¬
на  более  ста  метров...  Не  знаю,  помнил  ли  Яков  глав¬
ную  заповедь  Красильникова:  «На  грунте  главное  —
быть  абсолютно  спокойным»,  но  действовал  он  в  точ¬
ном  соответствии  с  ней.  Думаю,  именно  хладнокровие
и  умелые  действия  спасли  ему  жизнь.  Да,  конечно,  это
ЧП,  но  конструкторы  водолазного  снаряжения  пред¬
усмотрели  и  такой  случай.
 Я  спросил:  «Что  ты  будешь  делать  после  демоби¬
лизации?»  Яков  ответил:  «Снова  буду  в  университет
поступать».  —  «Значит,  с  водолазным  делом  поконче¬
но?»  —  «Нет,  нет.  Скорее  наоборот.  Гидробиолог  и  во¬
долаз,  по-моему,  совсем  неплохое  сочетание...  Знаете,
 96

я,  когда  думаю  о  будущем,  вижу  почему-то  коралло¬
вый  остров,  рыбы  кругом,  и  я  с  аквалангом...»
 Колокол  появился  как  тень  —  безмолвно  и  быстро.
Он  тяжело  оперся  о  лодку  и  замер.  Массивное,  внуши¬
тельных  размеров  сооружение.  Сейчас  в  лодке  откроет¬
ся  люк,  и  люди  по  одному  начнут  подниматься  в  коло¬
кол.  Впрочем...
 Настало  время  сознаться:  в  лодке  никого  сейчас
нет.  Тревога  была  учебной.  Это  макет  подводного  ко¬
рабля,  на  котором  тренируются  глубоководники.  Но  в
жизни,  если  случится  авария,  все  будет  происходить  в
точности  так,  как  я  увидел  в  иллюминаторы  «марси¬
анского»  корабля.
 По  телефону  мне  сообщили,  что  пора  подниматься.
 Пора  возвращаться  из  ночи  в  день.  Подводный  ап¬
парат  начал  плавно  стремиться  к  поверхности  —  туда,
где  качалось  гибкое  зеркало  из  серебра.  Скоро  в
верхний  иллюминатор  я  увидел  дно  корабля.
 Этот  корабль  —  дежурный  по  морю.  Он  и  люди  на
нем  ждут  постоянно,  когда  их  позовут.  И  в  ту  же  ми¬
нуту  они  выйдут  на  помощь.
 Однажды  случилось  так,  что  и  сам  я  нуждался  в
помощи,  а  ждать  ее  было  неоткуда,  поскольку  помочь
мне  могли  только  советом.  В  иных  обстоятельствах  и
совет  многое  значил,  но  только  не  в  этот  раз.
 Меня  довольно  долго  инструктировали  перед  спус¬
ком  в  одноместной  наблюдательной  камере.  Я  соби¬
рался  написать  репортаж  о  работе  водолазов-спасате-
лей.  Объяснили  мне,  кажется,  все  —  устройство  и
управление  камерой  на  всякий  «пожарный»  случай,
разъяснили,  как  устроены  приборы,  как  снимать  с  них
показания,  как  в  случае  крайней  необходимости  сбро¬
сить  балласт,  чтобы  немедленно  всплыть.
 Потом  я  забрался  внутрь  камеры,  люк  закрыли  мас¬
сивной  крышкой,  завинтили  болты,  бортовой  кран  под¬
нял  меня  над  кораблем,  пронес  вдоль  борта  и  стал
спускать  на  воду.
 Шла  довольно  крупная  зыбь,  набрасывался  шкваль¬
ный  ветер  со  снегом,  стояла,  в  общем,  погода,  к  про¬
гулкам  не  особенно  располагающая.  До  берега  пять
миль,  но  его  совсем  не  было  видно,  а  мне  предстояло
опуститься  на  глубину  ста  двадцати  метров  и  наблю¬
дать  за  работой  водолазов  на  дне.
 Зрелище  было  потрясающе  интересное.  Мне  каза¬
лось,  что  я  веду  наблюдение  из  космического  корабля,
 7  Л.  Репин
 97

а  водолазы  в  своих  тяжелых  «трехболтовках»  удиви¬
тельно  напоминали  космонавтов,  высадившихся  на
пустынной  планете.  Движения  их  были  плавны  и  мед¬
лительны...
 По  радиотелефону  внутри  моей  камеры  прозвучало
сообщение,  что  сейчас  меня  станут  поднимать,  по¬
скольку  волнение  на  море  заметно  усилилось.  Конеч¬
но,  на  такой  глубине,  где  я  сидел,  никакого  волнения
не  было,  да  и  быть  не  могло  —  слишком  уж  глубоко,
но  я  подумал,  что  там,  наверху,  корабль,  наверное,
сильно  качает.
 Подъем  шел  плавно,  довольно  быстро,  и  скоро  в
верхние  иллюминаторы  я  увидел  высоко  над  собой
огромное,  ржавое,  покрытое  ракушками  корабельное
днище.
 Вода  посветлела,  и,  когда  до  поверхности  осталось
меньше  трех  метров,  подъем  вдруг  резко  прекратился.
Я  спросил,  почему  прекратился  подъем,  но  меня  вряд
ли  услышали,  потому  что  в  этот  самый  момент  каме¬
ра  под  водой  сильно  ударилась  о  борт  корабля.  Раз¬
дался  глухой  колокольный  звон,  и  я  невольно  поду¬
мал,  что  было  бы  лучше,  если  бы  меня  в  камере  уже
не  было:  еще  два-три  таких  удара  —  и  камера  мо¬
жет  лопнуть,  как  яичная  скорлупа.  Так,  по  крайней
мере,  мне  показалось.
 Стараясь  говорить  как  можно  спокойнее,  я  спро¬
сил,  почему  же  все-таки  прекратили  подъем.
 Сквозь  громкий  треск  и  непрерывный  фоновый
шум  я  смог  разобрать  только  одно  слово:  «Трос».
Это  мне  ровным  счетом  ничего  не  говорило.
 Корабль  меж  тем  раскачивался  на  волнах,  кран,
который  держал  камеру,  резко  подергивал  трос,  и
моя  темница  то  и  дело  ударялась  о  подводную  часть
корабля.
 В  камере  было  множество  иллюминаторов  из  тол¬
стого  плексигласа,  расположенных  по  всей  окружности
камеры,  и  она  в  любое  мгновение  могла  удариться  од¬
ним  из  иллюминаторов.  О  последствиях  догадаться  не¬
трудно.  И  тут  я  понял,  что  меня  по  какой-то  причине
не  могут  поднять.  Тогда  я  стал  думать,  что  стану  де¬
лать,  если  один  из  иллюминаторов  лопнет.  Можно  по¬
пытаться  закрыть  его  спиной:  они  довольно  широкие,
рукой  не  закроешь.  Кроме  того,  меня  вдохновлял  при¬
мер  отважных  моряков  из  книжек,  прочитанных  в
детстве,  когда  герои  в  трюме  закрывали  своим  телом
 98

пробоину  в  судне.  Потом  я  подумал  и  понял,  что  это
вряд  ли  меня  спасет:  вся  беда  в  том,  что  камера  вра¬
щается  вокруг  оси  и  совершенно  свободно  может  уда¬
риться  другим  иллюминатором.  Что  делать  тогда?
Вот  тут  воображение  мое  иссякло.
 И  я  стал  думать,  пытаясь  разобраться,  почему  ме¬
ня  не  могут  поднять,  —  быть  может,  я  сам  смогу  что-
нибудь  сделать...  Инструкции,  кстати,  шли  с  борта  не¬
прерывно,  но  я  по-прежнему  ни  слова  понять  не  мог.
Разобрал  что-то  только  однажды:  «Поверни  верхнюю
ручку...»  Но  какую  из  них?  Их  наверху  три,  и  ни  од¬
ной  из  них  во  время  инструктажа,  столь  подробного  и
обстоятельного,  не  касались.  Наоборот,  подчеркнули,
что  их  трогать  нельзя.  А  тут:  «Поверни  верхнюю  руч¬
ку».  Это  меня  вконец  озадачило.
 И  тут  я  увидел  тонкий  стальной  трос,  тянущийся
от  камеры  к  направляющим,  вдоль  которых  поднимал¬
ся  водолазный  колокол.  И  я  понял,  в  чем  дело.  Этот
трос  зацепился  за  узел  на  направляющей  и  не  пускал
дальше  камеру.  И  еще  я  понял,  что  помочь  мне  тут
никто  не  сможет.
 Перспектива  задохнуться  или  захлебнуться  на  глу¬
бине  чуть  более  двух  метров,  по  правде  сказать,  вовсе
не  показалась  мне  привлекательной,  и  я  стал  лихора¬
дочно  соображать,  как  освободиться  от  троса.  Как...
Видимо,  мне  сообщили  сверху,  как  именно,  но  понять
хоть  что-то  было  совершенно  невозможно.  Одна  из  ру¬
чек,  расположенных  в  верхней  части  камеры,  ве¬
роятно,  должна  была  сбросить  трос.  Но  опять  же  —
какая?
 Камера  по-прежнему  вращалась  и  билась  о  судно,
а  иллюминаторы,  по  счастью,  каким-то  чудом  увора¬
чивались.  Я  попытался  проследить,  к  какой  приблизи¬
тельно  точке  камеры  прикреплен  трос,  а  потом  найти
самую  близкую  к  этой  точке  рукоять.  Кажется,  мне
это  удалось,  хотя  расстояние  между  рукоятями  было
сантиметров  по  двадцать,  не  более.  Я  взялся  за  эту  са¬
мую  рукоять,  решив,  будь  что  будет,  и  повернул  ее.
Трос  сразу  упал  в  воду.  Камера  освободилась  и  тут  же
выскочила  из  воды.
 Когда  крышку  люка  отвернули  и  я  вылез  из  каме¬
ры,  я  понял,  какая  напряженная  обстановка  сложи¬
лась  на  борту  корабля.  По-моему,  все  свободные  от
вахты  собрались  возле  меня...  Было  тогда  минус  сем¬
надцать,  дул  сильный  ветер,  а  я  стоял  и  дымился  как
 7*
 99

факел:  толстый  водолазный  свитер  из  верблюжьей
шерсти  был  мокрым  насквозь.
 С  тех  пор,  если  уж  мне  приходилось  садиться  в  не¬
знакомый  аппарат  или  машину,  я  старался  разузнать
о  них  все.  Мало  ли  что  может  случиться...  Ну  и  ко¬
нечно,  я  надолго  запомнил  ту  командировку  к  водола-
зам-спасателям.
 ЛЮДИ  и  льды
 Однажды  в  жизни  мне  довелось  походить  по  Чер¬
ному  морю  пешком.  Зима  разразилась  над  ним  необы¬
чайно  холодная,  море  сковало  льдом,  и  оно  стало  по¬
хожим  на  Ледовитый  океан,  таким  же  белым  и  торо¬
систым.
 В  Одесском  заливе  толщина  ледового  поля  достиг¬
ла  тогда  60—70  сантиметров.  Корабли,  застигнутые
морозом  врасплох,  застыли.  Их  якорные  цепи  обросли
белой  бахромой.  Кое-где  торосящийся  лед  поднялся  до
высоты  около  трех  метров  и  добрался  до  палубы.  Та¬
кого  здесь  не  случалось  почти  двадцать  лет.  Но  и  два¬
дцать  лет  назад  лед  в  море  не  был  столь  мощным.  Ан¬
тициклон  с  редчайшей  для  этих  краев  силой  ворвался
в  залив,  прижал  лед  к  берегу  и  уплотнил  ледовое  поле.
 И  все  же  порты  работали.  С  огромным  напряжени¬
ем,  усилием,  но  работали.  Потому,  что  если  лед  может
сковать  море,  то  сковать  волю  человека  не  могут  да¬
же  самые  мощные  льды.
 Вот  вкратце  та  информация,  которую  я  получил
от  А.  Г.  Третьяка,  начальника  ледового  штаба,  создан¬
ного  по  случаю  чрезвычайного  положения.  Он  выгля¬
дел  очень  усталым,  и  с  людьми,  которые  то  и  дело  вхо¬
дили  к  нему  с  коротким  докладом,  он  был  краток.
Иногда  даже  нетерпелив.  Дорога  каждая  минута,  де¬
сятки  судов  ждут  помощи  от  ледоколов,  а  их  всего
только  два.  Особенно  тяжелое  положение  сложилось  в
Ильичевском  порту.  Там  вмерзло  в  лед  несколько
крупных  иностранных  судов,  а  гигантские  ледяные
поля  пришли  в  движение,  и  некоторые  из  судов  со  ско¬
ростью  около  двух  узлов  в  час  неуклонно  потащило  на
мель.  Вся  надежда  на  ледокол  «Владимир  Русанов».
Ильичевск  сейчас,  пожалуй,  самое  горячее  место  в  этом
холодном  южном  заливе.
 Третьяк  связывается  по  рации  с  Ильичевском,  спра¬
шивает:  «Как  там  дела  у  «Русанова»?»  Потом  го-
 100

ворит  мне:  «За  всю  ночь  «Русанов»  прошел  две
мили».
 Всего  только  две  мили...  Три  километра  шестьсот
метров.  А  до  чистой  воды  по  такому  льду  почти  два¬
дцать  километров  надо  идти.
 В  Ильичевск  я  поехал  почти  без  всякой  надежды
попасть  на  «Русанов».  И  все  же  мне  повезло.  Ледо¬
кол  зашел  в  порт,  чтобы  взять  продовольствие.  За  все
эти  долгие  недели  его  увидели  у  пирса  впервые,  ледо¬
кол  работал  круглые  сутки.  И  никто  не  знал,  сколько
в  таком  напряжении  придется  работать  еще.  Вот  и
этот  свой  путь  к  причалу  ледокол  не  прошел  вхоло¬
стую:  он  привел  в  порт  болгарское  судно  «Преслав».
Над  ним  сразу  же  склонились  клювы  портовых  кранов.
 Ледокол  очень  скоро  отчалил  —  только  взял  про¬
дукты  и  воду.  С  его  кормы  я  долго  еще  видел  несколь¬
ко  одиноких  женских  фигурок.  Жены  моряков  прихо¬
дили  на  эту  случайную  и  такую  короткую  встречу...
 Из  ходовой  рубки  «Русанова»  были  хорошо  видны
суда,  застывшие  на  подходах  к  порту.  Их  четкие  про¬
фили  ясно  рисовались  на  белой  равнине  до  самого  го¬
ризонта.  И  всем  им  нужна  помощь  «Русанова».
 Вот  наш  «Краснодар»,  а  рядом  другое  советское
судно  —  «Жан  Жорес».  На  его  борту  десятки  само¬
свалов.  Очень  странно  видеть  эти  машины  чуть  ли  не
посередине  моря.  Другие  суда  везут  к  себе  домой  мине¬
ральные  удобрения,  фрукты  из  Африки  —  нам,  обору¬
дование  для  заводов,  которые  мы  строим  за  рубежом.
 Старший  помощник  капитана  Георгий  Тихонов  до¬
кладывает  кому-то  по  рации:  «Следуем  в  район  стоян¬
ки  судна  с  Кипра  «Грегориос».
 Капитана  в  рубке  нет.  Он  отсюда  целые  сутки  не
уходил,  и  только  недавно  его  уговорили  пойти  отдох¬
нуть.  И  все-то  здесь  так  —  работают  с  полной  отда¬
чей.  Весь  экипаж  ледокола,  все  пятьдесят  человек.
 Народ  на  «Русанове»  в  основном  молодой,  старпо¬
му  нет  еще  тридцати,  два  других  помощника  капи¬
тана  —  комсомольцы,  ну  а  о  рядовом  составе  и  го¬
ворить  не  приходится  —  большинство  комсомольцы.
Все  они  работают,  позабыв  о  себе,  отлично  понимая,
что  именно  от  них  зависит  сейчас  работа  всего
огромного  порта.
 Суда  скованы  льдом,  но  трудовой  ритм  на  пирсах
не  ослабевает:  движутся  по  путям  составы  с  грузами,
ворочают  клювами  краны,  суда  принимают  и  отдают
 101

свои  грузы.  Всех  их  провел  через  льды  «Владимир  Ру¬
санов».
 Сильный  ледокол  с  трудом  пробивает  дорогу  сквозь
льды.  Иногда  он  застревает  посреди  целины,  дрожит
всем  корпусом  в  напряжении,  пытаясь  тщетно  продви¬
нуться,  и  тогда  сменный  капитан  Николай  Желобов
отдает  команду  включить  креновую  систему.  Ледокол
тут  же  начинает  валиться  на  один  борт,  и  лед  под  ним
лопается  и  уходит  под  воду.  Потом  крен  на  другой
борт,  и  снова  лед  крошится,  уступая  давлению  стали.
 Ледокол  сейчас  очень  похож  на  человека,  который,
в  нетерпении  передернув  плечами,  сбрасывает  с  себя
тяжелые  путы.  Тихонов  говорит,  что  все  это  еще  ниче¬
го.  Вот  на  буксире  тащить  через  лед  —  это  действи¬
тельно  трудно.
 Только  когда  мы  подошли  к  «Грегориосу»,  я  понял,
насколько  это  напряженная,  нервная  работа  —  вытас¬
кивать  судно  из  льдов.  Киприоты,  завидев  ледокол,  на
радостях  высыпали  на  палубу  кто  в  чем  был:  кто  повя¬
зав  голову  полотенцем,  чтобы  защититься  от  снега  и
ветра,  кто  даже  в  шортах  и  шлепанцах  на  босу  ногу.
Впрочем,  у  них,  наверное,  и  не  было  с  собой  ничего  по¬
теплее  —  таких  морозов  никто  не  ждал  в  южном  пор¬
ту.  Пять  суток  дымил  на  одном  месте  «Грегориос»,
Можно  понять,  как  устали  на  нем  люди  ждать  и  как
угнетает  их  сознание  полной  беспомощности.
 Сначала  «Русанов»  начал  осторожно  обкалывать
лед  вокруг  застрявшего  судна.  Три  круга  —  и  каждый
все  уже  и  уже.  Вот  в  эти  минуты  в  ходовой  рубке  ле¬
докола  действительно  становится  жарко.  Нужно  по¬
дойти  как  можно  ближе,  иначе  лед  не  выпустит  судно,
и  совсем  близко  подходить  тоже  нельзя,  ничего  не  сто¬
ит  столкнуться.  Таких  случаев  сколько  угодно,  совре¬
менный  ледокол  —  большое,  тяжелое  судно.  Его  мно¬
готысячетонную  тушу  не  остановишь,  даже  если  дать
полный  назад.  Инерция  долго  еще  тащит  судно  вперед.
 На  «Грегориосе»  во  всех  иллюминаторах  лица.  На¬
блюдают  за  маневром  «Русанова».  Потом  ледокол  за¬
ходит  кормой  под  самый  форштевень  кипрского  суд¬
на  —  так,  что  его  рукой  можно  достать,  и  матросы  с
«Русанова»  заводят  на  него  буксирный  конец.  Теперь
самое  сложное.  Ледокол  должен  двигаться  медленно  и
осторожно,  потому  что  «Грегориос»  тяжело  гружен,  а
расстояние  между  судами  —  длина  троса,  всего-то
метров  двадцать,  не  более,  и,  если  ледокол  застрянет,
 102

судно  всей  своей  массой  может  тяжело  ударить  в  кор¬
му.  В  эти  минуты  все  напряжение,  вся  ответственность
и  весь  риск  —  он  есть  —  ложатся  на  плечи  одного  че¬
ловека,  который  стоит  на  мостике  ледокола.  На  плечи
капитана.
 Ночь.  Прожекторы  «Русанова»  желтым  светом  кра¬
сят  вплотную  идущее  судно.  В  ходовой  рубке  ледокола
почти  непрестанно  звучат  команды  на  английском
языке:  «Грегориос»,  малый  вперед!»,  «Грегориос»,
стоп  машины!»,  «Грегориос»,  полный  вперед!»  И  ка¬
питан  иностранного  судна  тут  же  отвечает,  что  понял
команду,  и  в  точности  ее  выполняет.  Из  них  двоих
только  капитан  ледокола  знает,  с  какой  скоростью  на¬
до  идти.
 А  льды  становятся  все  плотнее  и  крепче.  Белое
крошево  с  холодным  шорохом  трется  о  борта  ледокола
и  сразу  же  смыкается  у  него  за  кормой.
 Вскоре  движение  совсем  прекращается.  Тогда  капи¬
тан  ледокола  приказал  обрубить  буксирный  конец,
отошел  немного  вперед  и  с  ходу  стал  брать  лед  атакой.
Он  пробил  себе  путь,  потом  вернулся  к  терпеливо  жду¬
щему  судну,  и  снова  закрепили  буксир,  и  снова  медлен¬
но  стал  продвигаться  вперед.
 «Русанов»  провел  кипрское  судно  до  края  подвижки
льдов,  где  течение  несет  одно  ледовое  поле  вдоль  дру¬
гого,  и  здесь  оставил.  До  конца  ночи  его  должно  вы¬
нести  на  чистую  воду.  Дольше  ледокол  просто  не  мог
оставаться  —  теперь  он  больше  нужен  другим.  На  эк¬
ране  локатора  я  насчитал  около  трех  десятков  судов.
И  все  ждали  «Русанова».
 Ночью  на  вахту  заступил  капитан  ледокола  Алек¬
сей  Никитин.  У  него  были  воспаленные  глаза,  и  даже
после  отдыха  он  выглядел  сильно  усталым.  Усталость,
которая  копится  долгие  дни  и  недели,  за  одну  ночь  ни¬
когда  не  проходит.
 Капитан  был  зол  на  эти  небывалые  льды,  застиг¬
шие  всех  врасплох.  На  капитанов  иностранных  судов,
вошедших  в  лед  и  не  знающих,  что  это  такое,  не  знаю¬
щих  ледовых  сигналов,  с  минимальным  запасом  топ¬
лива  и  продовольствия.  И  все  же  Никитин  и  собран  и
сосредоточен.  Сейчас  главное  —  это  работа.
 А  ночью  «Русанов»  и  сам  сел  на  лед.  Полтора  ча¬
са  бился,  ложился  на  один  борт  и  на  другой,  но  упру¬
гие  льды  его  цепко  держали.  Полтора  часа  люди  в  его
ходовой  рубке  делали  все  возможное,  чтобы  вырвать-
 103

ся  из  ледового  плена.  Они  воспринимали  это  как  ред¬
кий  досадный  случай,  который  выбивает  из  рабочего
ритма  и  мешает  двигаться  к  цели.  И  все-таки  до  на¬
ступления  утра  ледокол  привел  в  порт  три  больших  ко¬
рабля.
 Когда  я  вошел  в  каюту  старпома,  Тихонов,  только
что  сменившийся  с  вахты,  уже  крепко  спал.  Видно,  он
прилег  на  минуту,  не  раздеваясь,  да  так  и  уснул.  Его
рука  лежала  на  раскрытом  учебнике  английского  язы¬
ка.  Хотел  почитать  —  и  не  смог.
 Ранним  утром  мне  разрешили  выйти  на  лед  —  сде¬
лать  несколько  снимков:  «Русанов»  во  льдах.
 С  борта  спустили  металлический  трап,  и  я  ступил
на  лед  Черного  моря.  Берег  скрылся  в  тумане,  и  было
полное  ощущение  того,  что  ты  стоишь  чуть  ли  не  посе¬
редине  моря.
 Вскоре  Никитин  получил  приказ  идти  вытаскивать
два  греческих  судна.  На  этих  судах  кончались  топливо
и  продовольствие,  и  их  тащило  льдами  на  мель.  «Ру¬
санов»,  распарывая  лед,  сразу  пошел  на  помощь.
 За  все  эти  морозные  дни,  когда  бухта  заросла  тол¬
стыми  льдами,  «Русанов»  провел  около  сотни  судов.
Таких,  как  «Грегориос»,  и  крупнее.
 В  Одесском  порту  такую  же  вахту  нес  второй  ледо¬
кол  —  «Сибиряков».  Из  Балтики  спешили  на  помощь
черноморцам  еще  два  ледокола.  Ледовый  бой  продол¬
жался,  порты  работали.

аэронавты
 Об  этом  полете  я  мечтал
с  самого  детства.  И  конеч¬
но,  если  говорить  честно,
не  думал,  что  мечта  сбу¬
дется.  Я  читал  и  перечиты¬
вал  «Пять  недель  на  воз¬
душном  шаре»,  мысленно
летел  в  гондоле  над  Афри¬
кой  вместе  с  героями  Жю¬
ля  Верна,  потом  пересек  на
шаре  всю  Америку  с  героя¬
ми  романа  Луи  Буссенара
«Из  Парижа  в  Бразилию»,
и  не  было  для  меня  в  то
время  ничего  желаннее,  ни¬
чего  притягательнее,  чем
вот  такое  путешествие.
 На  ракетах  в  те  времена
еще  не  летали,  о  них  толь¬
ко  писали  в  книгах,  а  ша¬
ры  были  реальные,  они  су¬
ществовали  и  будоражили
воображение  мальчишек.
Да  не  только  мальчишек...
 Как-то  раз  я  попробовал
склеить  маленький  мон¬
гольфьер  из  папиросной  бу¬
маги  и  наполнить  его  горя¬
чим  воздухом.  Это  оказа¬
лось  для  мальчишки  труд¬
ной  задачей: 	если  шар
 держать  далеко  от  огня,  воз¬
дух  быстро  остывал,  и
подъемной  силы  не  хвата¬
ло.  А  если  его  приблизить  к
огню,  он  загорался.  И  тогда
впервые  я  подумал  о  том,
что,  наверное,  не  так-то
просто  и  не  вполне  безопас¬
но  совершить  путешествие
на  монгольфьере.
 105

А  потом,  как  и  большинство  моих  сверстников,  я
заболел  почтовыми  марками  и  вновь  повстречался  с
шарами.  Не  с  самими  шарами  как  таковыми,  а  со
стратостатами.  Подошло  время  высотных  полетов,  и
ничто,  ни  одно  создание  рук  человеческих  не  могло
человека  поднять  так  высоко,  как  стратостат.  На  мар¬
ках  —  больших,  красивых  —  печатались  изображения
наших  первых  кораблей  стратосферы...  И  снова  пробу¬
дилась  мечта,  уносящая  в  голубую  небесную  даль...
 Мне  кажется,  стоит  сейчас  вспомнить  о  тех  дале¬
ких,  прекрасных  днях,  когда  человек  стал  штурмовать
небо.  Потому  что  это  не  просто  история  —  это  на¬
чало  нового,  большого  пути.  Пути,  который  стал  уже
бесконечным.  А  разве  может  быть  другим  путь  от
Земли?
 ИДУЩИЕ  В  НЕБО
 Тридцатого  октября  1933  года  в  8  часов  41  минуту
стартовал  в  небо  первый  советский  стратостат  «СССР».
Во  время  полета  был  установлен  мировой  рекорд  высо¬
ты.  Советские  стратонавты  достигли  высоты  девятна¬
дцати  километров  и  оставались  на  ней  несколько  ча¬
сов,  ведя  научные  исследования.  Экипаж  стратоста¬
та  —  командир  корабля  Георгий  Прокофьев,  Эрнст
Бирнбаум  и  Константин  Годунов  —  был  коллективным
корреспондентом  «Комсомольской  правды».
 Желтые,  ветхие  газетные  страницы...  Посеревшая,
выцветшая  типографская  краска,  поблекшие  фотогра¬
фии...  С  этих  страниц  веет  неудержимым  энтузиазмом
тех  далеких  от  нас  лет.  Нет,  не  желты  они,  только
внешне  их  тронуло  время,  они  и  сейчас  и  всегда  будут
хранить  жгучий  накал  созидательных  дней.
 Шел  первый  год  второй  пятилетки.
 Рекордные  плавки  сталеваров,  успешный  пробег
первых  советских  автомобилей  через  пустыню,  тракто¬
ристы,  ведущие  бой  на  хлебных  полях,  летчики,  совер¬
шающие  невиданные  перелеты,  и  всюду  —  стройки  и
стройки...  Мог  ли  быть  другим  полет  в  такие  дни  —
тренировочным,  пробным  —  первый  полет  в  страто¬
сферу?  Нет.  Мы  хотели  быть  первыми,  мы  не  могли
не  быть  первыми.
 Вся  страна,  весь  мир  следили  за  этим  событием.
Задолго  до  дня  старта  газета  вела  репортажи  о  стро¬
ительстве  стратостата,  о  работе  его  конструкторов;  фо-
 106

тографии  тех,  кто  его  создавал,  печатались  так  же
крупно,  как  фотографии  героев  труда.  Зная  о  том,  как
идет  дело,  люди  с  разных  концов  страны  все  равно  при¬
сылали  в  редакцию  письма,  спрашивая,  когда  страто¬
стат  будет  готов.  И  с  гордостью  скажет  потом  Георгий
Прокофьев:  «Гондола  и  оболочка  построены  исключи¬
тельно  из  отечественных  материалов!»  И  сам  этот
факт  был  тогда  нашим  большим  достижением.
 Но  стратостат  строили  не  ради  рекорда.  Он  был
нужен  науке.  Академик  Иоффе  сказал  тогда:  «Наряду
с  изучением  самой  стратосферы  уже  в  первом  полете
предусмотрено  научное  изучение  космических  лучей».
В  те  годы  космические  лучи  были  едва  ли  не  центром
внимания  физики.  О  них  знали,  что  они  непрестанно
приходят  на  Землю,  но  не  знали  откуда,  не  знали,
что  именно  они  собой  представляют.  И  знали  еще:  на
большой  высоте,  за  атмосферным  экраном,  эти  лучи
интенсивней.  Вот  зачем  были  нужны  стратостаты.
 И  еще  стратостат  был  первым  реальным  шагом  к
мечте.  Тогда  был  жив  еще  удивительный  человек  Ци¬
олковский,  все  его  поразительные  проекты  и  предска¬
зания  казались  и  фантастичными  и  близкими  одновре¬
менно.  Когда  строился  первый  наш  стратостат,  дума¬
ли:  «Вот  оно,  начинается...»
 Так  это  и  было.
 ...Они  долго  ждали  погоды.  Московская  осень  не¬
устанно  стлала  туманы,  моросили  затяжные  дожди.
Приготовления  закончились,  но  снова  и  снова  все  про¬
веряли.  Оболочка...  Конструктор  ее  —  Константин  Го¬
дунов  —  изучает  свою  работу  придирчиво,  тщательно.
Голубой  шар  гондолы  осмотрен  с  особым  вниманием  —
главное,  проверить  на  герметичность  крышки  обоих
лазов  и  все  девять  иллюминаторов.  Нет,  они  не  текут.
Приборы  в  полном  порядке.  В  баллонах  под  сиденья¬
ми  кислород,  кислородные  маски.  Прокофьев  про¬
веряет  НЗ:  шоколад,  печенье,  консервы,  сгущенное  мо¬
локо  и  галеты  —  на  случай,  если  придется  сесть  дале¬
ко  от  людей.
 И  вот  утро  тридцатого.  Метеорологи  приходят  с  по¬
следней  сводкой  погоды.  Прокофьев  внимательно  ее
изучает,  потом  радостно  восклицает:  «Ну,  сегодня
обязательно  полетим!»  Раннее  утро  обещает  солнеч¬
ный  день.
 В  семь  часов  пятнадцать  минут  гондола  прикрепле¬
на  к  оболочке,  и  стартер  отдает  команду:  «На  поясных
 107

и  гондольных  —  дать  слабину!»  На  аэродроме  имени
М.  Фрунзе  множество  зрителей,  кинокамеры  операто¬
ров  нацелены  на  алюминиевый  шар  с  алыми  буквами
«СССР».  Советские  и  иностранные  журналисты  уже
начали  писать  свои  репортажи.  Строки,  написанные  в
эти  часы,  стали  строками  истории.
 Старт!
 Стратостат  торжественно,  плавно  возносится  в  не¬
бо.  Голубое  ядро  гондолы  становится  горошиной,  по¬
том  точкой,  потом  совсем  исчезает,  но  люди  долго  еще
остаются  на  старте.  Не  было  тогда  телевидения,  и  уви¬
деть  это  можно  было  только  здесь,  на  этом  вот  осеннем
поле  аэродрома.
 В  полете  у  экипажа  было  много  работы.  Все  время
отнимали  приборы,  приходилось  много  писать  в  борт¬
журнале.  На  высоте  двух  километров  они  задраили
люк  —  температура  за  бортом  резко  падала.  А  внутри
сделалось  жарко  —  плюс  тридцать,  они  уже  давно
сбросили  шубы:  «В  кабине  мы  зверски  потели...»  Про¬
кофьев:  «Одиннадцать  тысяч!  Москва  видна  велико¬
лепно.  И  мы  уже  в  стратосфере!»
 Через  четыре  часа  после  старта  «СССР»  достиг  вы¬
соты  девятнадцать  тысяч  метров.  Никогда  прежде  че¬
ловек  не  был  на  такой  высоте.
 Радиограмма  с  земли:  «Сообщите,  как  работают
кислородные  приборы,  какая  температура  в  кабине?
Рекорд  побит,  не  особенно  увлекайтесь.  Ваши  успехи
переданы  по  радио  всей  стране  и  за  рубеж».
 Радиограмма  с  борта  стратостата  «Комсомольской
правде»:  «Комсомольцы,  рабочие,  колхозники  и  тру¬
дящиеся  Советского  Союза!  Мы  счастливы,  что  стра¬
тостат  «СССР»  30  сентября  в  12  часов  45  минут  достиг
19  тысяч  метров.  Вперед,  к  новым  стартам!»
 Несколько  часов  они  висели  на  рекордной  отметке.
Впервые  здесь  были  взяты  пробы  воздуха  за  бортом,
впервые  на  такой  высоте  человек  работал  с  приборами
для  изучения  космических  лучей.  Потом  они  подсчиты¬
вают  оставшийся  балласт  и  решают:  выше  поднимать¬
ся  нельзя,  балласт  остался  только  для  спуска.  Про¬
кофьев:  «19  тысяч  метров  —  результат  неплохой!
Останавливаемся  и,  чтобы  не  расходовать  балласт,
ждем  естественного  снижения,  когда  охладится  газ».
 Теперь  у  них  есть  время  заглянуть  в  иллюминато¬
ры.  Прокофьев:  «...Невиданное,  потрясающе  краси¬
вое  зрелище.  В  кабине  сумерки,  но  достаточно  светло,
 108

чтобы  читать  и  ясно  видеть  приборы.  Когда  гондола
поворачивается  к  солнцу,  в  кабину  бьет  ослепитель¬
ный  пук  лучей,  и  через  иллюминаторы  мы  с  изумле¬
нием  видим  темно-фиолетовое  небо».
 Через  двадцать  восемь  лет  такое  небо  увидел  Га¬
гарин.
 Приземлились  они  в  пять  часов  вечера  под  Колом¬
ной,  недалеко  от  станции  Голутвино.  Отовсюду  бежали
люди  —  все  ждали,  что  повезет  именно  им,  что  стра¬
тостат  сядет  у  них...
 В  «Комсомольскую  правду»  потоком  пошли  теле¬
граммы:  колхозники,  рабочие,  инженеры...  Алексей
Толстой,  Немирович-Данченко,  президент  Академии
наук  Карпинский.
 Восторженный  Циолковский:  «Москва  —  «Комсо¬
мольской  правде»:  Калуга,  30,  19  часов  10  мин.  От  ра¬
дости  захлопал  в  ладоши.  Ура,  «СССР»!»
 Максим  Горький:  «Победителям  высот,  товарищам
Прокофьеву,  Бирнбауму,  Годунову,  инженерам  и  ра¬
бочим  39  завода,  строителям  стратостата.
 Смелым  вашим  полетом  вы  подняли  свою  страну
еще  выше  в  глазах  пролетариата  всего  мира  и  в  гла¬
зах  всех  честных  людей.
 Да  здравствуют  бесстрашные,  мужественные  люди
Союза  Советов  —  победители  пустыни,  победители
высот,  победители  всех  препятствий  по  пути  к  разум¬
ной,  честной,  радостной  жизни!»
 Западные  телеграфные  агентства  и  газеты  понесли
весть  о  советском  достижении  науки  и  техники  по  Есе-
му  миру.
 Само  слово  «стратосфера»  звучало  тогда  так,  как
звучит  сейчас  для  нас  слово  «космос».  Стратонавтов
тогда  провожали  и  встречали  так,  как  провожаем  и
встречаем  мы  сейчас  космонавтов...
 Все  это  было.
 Было!
 И  вот  это  время  ушло...  Время,  когда  воздушный
шар  служил  символом  прогресса  в  науке  и  технике.
Он  был  символом  сначала  потому,  что  только  на  нем
человек  мог  подняться  и  полететь,  потом,  когда  по¬
явились  первые  летающие  «этажерки»,  уже  по  другой
причине:  только  воздушный  шар  открывал  дорогу  к
большим  высотам.  Он  был  тогда  своеобразным  бати¬
скафом  воздушного  океана.  И  наверное,  есть  законо¬
мерность  в  том,  что  профессор  Огюст  Пиккар  —  че-
 109

ловек,  создавший  первые  батискафы  и  опустившийся  в
них  к  океанскому  дну,  был  в  свое  время  первым
человеком,  поднявшимся  в  стратосферу  на  шаре.
 Время  шаров  потихоньку  ушло  в  историю.  Человек
расстался  с  ними  легко  и  вскоре  почти  совсем  предал
забвению.  А  сейчас  запуск  воздушного  шара  стал  та¬
ким  же  редким,  как  и  в  те  времена,  когда  человек
только-только  учился  летать  на  нем.  А  жаль.  Шар  еще
нужен  науке.
 Профессора  Пиккара  уже  после  того,  как  сфера  его
интересов  переместилась  с  небес  в  океан,  спросили  од¬
нажды:  не  потому  ли  он  расстался  с  небом,  что  шар
устарел  и  потерял  свое  былое  значение?  Ученый  от¬
ветил,  что  даже  сейчас,  в  эпоху  бурного  прогресса  ра¬
кетной  техники,  баллоны,  запускаемые  в  стратосферу,
очень  нужны.  Нужны  для  ряда  наблюдений  и  экспери¬
ментов.  Потому  что  только  воздушный  шар  может  со¬
здать  абсолютную  неподвижность,  тишину  и  полное  от*
сутствие  вибрации  —  именно  те  условия,  которые  бы¬
вают  необходимы  для  некоторых  измерений  и  испыта¬
ний  приборов.
 Ученые  Центральной  аэрологической  обсервато¬
рии  —  единственные  в  нашей  стране  люди,  которые
иногда  запускают  в  небо  шары.  Дрейфуя  по  ветру,  ме¬
теорологи  собирают  сведения  о  воздушной  среде,  по¬
том  результаты  их  наблюдений  используются  для  со¬
ставления  различных  метеосводок.  Но  это  бывает
столь  редко,  что  сами  аэронавты  ждут  этих  полетов
как  праздников.
 БУДЕТ  СТАРТ!
 Я  долго  подбирался  к  этой  обсерватории  —  звонил,
выспрашивал  и  выжидал.  Три  года  ушло  на  то,  чтобы
подготовить  полет,  —  дело  нешуточное:  надо  проверить
оболочку,  которую,  как  выяснилось,  последний  раз  на¬
полняли  около  тридцати  лет  назад,  и  с  тех  пор  она  пы¬
лилась  в  подвале;  надо  было  раздобыть  и  доставить  к
месту  старта  —  в  Курскую  область  —  более  трехсот
баллонов  сжатого  газа.  Безопасный  гелий  нам  достать
не  удалось  —  он  слишком  дорог,  так  что  решили  оста¬
новиться  на  водороде.  Невольно  вспомнилась  школь¬
ная  химия:  «...в  смеси  с  воздухом  водород  образует
гремучий  газ...»  Поежился,  представив  себе  такую
смесь.  И  еще:  надо  было  получить  всевозможные  раз¬
 но

решения,  поскольку  в  штабе  ПВО  меня  сразу  же  обна¬
дежили:  «Если  полетите  без  разрешения  —  мы  вас
собьем».  И  это  обещание  заставило  меня  отнестись  к
полету  еще  ответственней.
 Зачем  нужен  был  этот  полет?  Во-первых,  у  нас  на¬
учное  задание,  и  потому  еще,  что  хотели  продолжить
традицию:  ровно  за  двадцать  лет  до  нашего  полета  —
в  сентябре  сорок  восьмого  года  —  со  стартовой  пло¬
щадки  обсерватории  поднялись  три  аэростата,  полет
которых  был  посвящен  тридцатилетию  ВЛКСМ.
Об  этом  полете  писала  «Комсомолка».  Вот  почему  наш
корабль  я  назвал  «Комсомольская  правда».
 Один  из  трех  аэростатов,  «СССР  ВР-52»,  команди¬
ром  которого  был  аэронавт  Аркадий  Николаевич  Но-
водережкин  и  на  борту  находился  научный  сотрудник
обсерватории  Виталий  Кузьмич  Бабарыкин,  нашел
сильное  и  устойчивое  воздушное  течение.  И  Новоде-
режкин  с  Бабарыкиным  стали  вторыми  из  аэронавтов
у  нас,  кому  удалось  перелететь  Уральский  хребет.  Мы
хотели  бы,  но  при  всем  желании  не  смогли  бы  повто¬
рить  этот  маршрут:  трудно  рассчитывать,  что  ветер
будет  точно  таким,  как  двадцать  лет  назад,  да  и  место
старта  у  нас  было  иное.
 Мы  стартовали  из  города  Рыльска,  что  в  Курской
области,  где  находится  база  обсерватории.  Здесь,  в  ме¬
сте,  удаленном  от  всяких  воздушных  трасс,  ученые  за¬
пускают  небольшие  шары  с  радиозондами.
 Рыльск  интересный,  исторический  город.  Он  неве¬
лик:  живет  в  нем  около  двадцати  тысяч  человек,  но
завоевал  свое  место  как  небольшой,  но  памятный  пе¬
рекресток  дорог  русской  истории.  Название  Рыльска
можно  найти  в  «Слове  о  полку  Игореве».  Старый  го¬
род.  Древнее  Москвы.  Да  и  судьба  его  драматична:
сначала  он  противостоял  набегам  половцев,  позже,  в
1240  году,  его  захватил  Батый,  а  в  XV  веке  город  по¬
пал  под  власть  Литвы.  Здесь,  в  Рыльске,  родился  Гри¬
горий  Иванович  Шелехов  —  знаменитый  наш  путе¬
шественник,  открыватель  новых  земель.  Это  о  нем  Дер¬
жавин  сказал:  «Переплыл  моря,  открыл  страны  без¬
вестны...»  Памятник  Шелехову  водрузили  на  Красной
площади  города:  стоит  в  иноземном  парике  и  камзо¬
ле  русский  человек,  сжимает  в  руке  трубу  подзорную...
Дом,  в  котором  жил  некогда  царь  Петр,  низкий,  с  мас¬
сивными  стенами,  толщиной  более  метра,  может  пока¬
зать  в  Рыльске  каждый  мальчишка.  Но  все  это  просто
 111

к  слову,  потому  что  трудно  не  рассказать  о  таком  не¬
большом  открытии,  которое  несет  в  себе,  наверное,
каждый  старый,  стоящий  на  бойком  месте  город.
 Стартовая  площадка  хорошо  видна  с  высокого  бе¬
рега  Сейма.  Два  ряда  маленьких  оранжевых  и  желтых
палаток,  в  которых  живут  метеорологи,  и  рядом  боль¬
шие  брезентовые,  в  них  установлены  аппаратура  и  вся
машинная  часть  нашего  аэростата.  Тут  же  блестит  бо¬
ками  бело-красный  вертолет  сопровождения.  Он  тоже
отправится  с  нами  в  полет.
 Неподалеку  от  пестрого  палаточного  городка  два
огромных  штабеля  тяжелых  баллонов.  Даже  не  верит¬
ся,  что  столько  водорода  нужно,  чтобы  наполнить  одну
оболочку.  Пока  она  свернута  и  так  же,  как  и  голубая
гондола,  на  борту  которой  написано:  «Комсомоль¬
ская  правда»,  ждет  своей  очереди.  Наполнять  обо¬
лочку  будут  часа  за  два  до  полета.
 Наша  стартовая  площадка  —  это  довольно  большой
и  совершенно  плоский  полуостров  на  самой  окраине
Рыльска.  Сейчас  на  этом  зеленом  языке  деловое  ожив¬
ление  —  час  старта  уже  близок.  Я  смотрю  с  высоты  бе¬
рега  вниз  и  с  трудом  представляю  себе,  как  поднимает¬
ся  здесь  огромный  900-кубовый  серебряный  шар.
Для  метеорологов  он  аэростат,  но  его  же  можно  на¬
звать  и  попросту  воздушным  шаром.  А  аэронавты  го¬
ворят  о  нем  с  любовью:  «Корабль».
 У  нас  в  стране  всего  два  аэронавта.  Оба  здесь,  на
площадке.  Огромный,  с  лукавыми  глазами,  в  своем
неизменном  тяжелом  и  плотном  свитере  домашней
вязки  Иван  Александрович  Шагин  —  аэронавт  треть¬
его  класса,  и  Виктор  Васильевич  Трофимов  —  нето¬
ропливый  человек  с  седыми  висками,  пилот-аэронавт
второго  класса.  Поведет  наш  корабль  Трофимов.
 Самое  время  представить  и  второго  члена  экипажа.
Всего  нас  трое.  Помимо  пилота,  место  в  гондоле  займет
старший  инженер  центральной  аэрологической  обсер¬
ватории  Виктор  Богачев.  Я  —  третий  член  экипажа.
Виктор,  как  и  я,  на  шаре  полетит  в  первый  раз.
 Я  спрашивал  у  Трофимова:
 — 	Раз  пятьдесят  летали?
 — 	Летал.
 — 	А  может,  и  семьдесят?
 — 	Может,  и  семьдесят...  Разве  запомнишь...
 Эти  люди  помнят  много  историй,  приключившихся
с  ними  во  время  полетов.  Трофимов  с  улыбкой  расска-
 112

зывал  как-то,  что  аэронавты  очень  часто  попадали  к
местным  жителям  в  плен:  «Опускается  шар,  тут  тебя
окружают,  выясняют,  что  за  люди,  почему  на  шаре
прилетели».
 У  нас  есть  программа  исследований,  в  которую  вхо¬
дит  сбор  метеоданных,  это  забота  Виктора.  Вторая
часть  научной  программы  —  испытание  новых  видов
питания  в  необычных  условиях.  Эта  часть  программы,
как  мы  предполагаем,  должна  быть  очень  приятной  и
вкусной.  Впрочем,  тут  можно  и  ошибиться.  Однако  я
то  и  дело  ловлю  вожделенный  взгляд  Богачева,  кото¬
рый  он  бросает  на  большой  сверток,  врученный  мне  в
одном  из  научно-исследовательских  институтов.
 Но  день  проходит  за  днем,  а  мы  все  сидим  на  земле.
Подвела  нас  таки  погода.  Небо  над  Рыльском  задрапи¬
ровано  плотными,  тяжелыми,  как  портьеры,  тучами.
Дождь,  просто  тропический,  не  переставая  сыплет  уже
который  день.  Наш  аэростат  может  стартовать  даже  в
такую  погоду  —  нам  разрешили,  но  тогда,  к  сожале¬
нию,  не  дадут  вылета  вертолету  сопровождения  —  ви¬
димость  всего  метров  50—75.
 С  надеждой  мы  с  Богачевым  все  чаще  и  чаще  смот¬
рим  на  небо...  По  правде  сказать,  мы  уж  отчаялись
дождаться  хорошего  летного  дня.  Богачев  каждый  час
бегал  к  телефону,  узнавая  сводку  погоды  на  завтра  —
каждый  час  эти  сводки  менялись,  —  и,  наверное,  по¬
рядком  надоел  метеорологам.  Возвращался  Богачев
всегда  с  одним  и  тем  же  выражением  лица,  и  мы,  гля¬
дя  на  него,  уже  ни  о  чем  не  спрашивали.  И  так  все
было  ясно.
 И  вот  сообщение:  облачность  поднимается  до  высо¬
ты  200—300  метров,  выше  будет  слоистой,  ветер  севе¬
ро-западный.  Лететь  можно.
 Особенно,  пожалуй,  обрадовались  командир  верто¬
лета  сопровождения  Станислав  Блох  и  журналисты,
которые  должны  были  лететь  вместе  с  ним,  потому  что
мы  уже  начали  подумывать  о  том,  как  бы  обойтись
без  вертолета,  раз  ему  не  разрешают  лететь.  Стани¬
слав  —  молодой,  но  уже  опытный  вертолетчик  —  ле¬
тал,  наверное,  везде,  где  только  могут  летать  такие  ма¬
шины.  Он  то  и  дело  выглядывал  в  окно,  а  потом  гово¬
рил,  подымая  кверху  большой  палец:  «Увидите  —  вот
такая  завтра  будет  погода!»
 Как  бы  нам  хотелось  верить,  что  он  не  ошибается!
 В  пять  тридцать  утра  за  нами  пришла  машина.  Си-
 8  Л.  Репин
 113

дели  в  кузове,  тесно  прижавшись  друг  к  другу  —
встречный  ветер  с  утра  показался  холодным,  —  и,  за¬
драв  к  небу  головы,  пытались  найти  хотя  бы  проблеск
звезды.  Но  звезд  по-прежнему  не  было.
 На  пункте  слежения  за  нашим  полетом  все  были
уже  на  ногах.  Люди  входили  и  выходили,  и  видно  бы¬
ло,  что  здесь  все  заняты  делом.  И  я  подумал  еще,  что
многие,  наверно,  в  эту  ночь  совсем  не  ложились  спать.
Навстречу  вышел  Трофимов  —  командир  корабля,  под¬
тянутый  и  очень  серьезный.  Руководитель  полета
Масенкис  сидел  за  столом  с  телефонной  трубкой  в  ру¬
ке  и  кого-то  сосредоточенно  слушал.  Потом  встал,  при¬
ветствуя  нас:  «Погода  хорошая...»  Масенкис  тоже
серьезен  и  собран.  Он,  да,  впрочем,  и  все  здесь  очень
похожи  на  людей,  снаряжающих  большой  корабль  в
дальнее  плавание:  плыть  далеко,  а  корабль  этот  давно
уж  не  плавал,  и  что  ждет  впереди  —  неизвестно...
Смотрю  на  них  и  боюсь  поверить:  неужели  сейчас  по¬
летим...
 Эти  люди  сами  давно  не  летали,  и  потому  приго¬
товление  к  полету,  к  тому,  что  все  они,  наверное,  лю¬
бят  больше  всего  на  свете,  захватило  их,  наполнило
ожиданием  старта  и  волнением.
 Было  время,  когда  «старики»  (их  так  с  любовью  зо¬
вут  молодые)  летали  много  и  долго.  Теперь  они  поста¬
рели,  как  постарели  аэростаты  —  их  корабли.
 Эти  люди  очень  жалеют,  что  их  теперь  осталось
очень  немного:  была  война,  да  и  просто  время,  не¬
слышное  течение  времени  незаметно  успело  отмерить
десятилетия...  Да,  верно,  за  истекшие  годы  появились
ракеты,  спутники,  но  разве  может  что-нибудь  заменить
их  корабли?  Воздушный  шар  —  это  тишина,  это
покой...
 Мы  стояли  с  Иваном  Шагиным,  аэронавтом,  подняв¬
шимся  в  корзине  лет  восемнадцать  назад  на  высоту
десяти  километров,  и  он  говорил,  глядя  с  берега  вниз,
где  готовили  к  полету  наш  шар:  «Да...  Гибнет  аэронав¬
тика...  Гибнет,  а  жаль...»
 Шагин  нервно  курил,  и  я  понял,  что  он,  наверное,
много  бы  отдал,  чтобы  полететь  сейчас  вместе  с  нами.
 С  высокого  берега  хорошо  видно  все,  что  происхо¬
дит  на  старте.  Я  увидел  Карамышева  —  главного  че¬
ловека  на  этой  площадке.  Оболочка  ровно  расстелена.
Она  безжизненна  и  напоминает  сейчас  бледную  тень.
От  нее  к  баллонам  тянется  длинный  и  очень  толстый
 114

шланг,  пока  он  тоже  плоский,  похожий  на  огромный
чулок,  брошенный  на  землю  великаншей  неряхой.
 Внезапно  раздалось  резкое  шипение,  «чулок»  дрог-
нул  и  разом  наполнился.  И  оболочка  тут  же  начала
шевелиться,  будто  в  нее  проскользнул  незаметно  мел¬
кий  и  юркий  зверек.  Вскоре  она  начала  раздуваться,
округляясь  местами.
 Шагин  учил  перед  полетом:  «Запомни,  шар  не  на¬
дувают  и  не  накачивают.  Его  наполняют.  Еще  можно
сказать:  «В  оболочку  влито  столько-то  газа».
 Для  него  очень  важно,  чтобы  мы  знали,  как  надо
правильно  говорить.  Потому  что  лишь  немногие  те¬
перь  это  знают.
 Когда  мы  спустились  вниз,  я  не  смог  не  остано¬
виться,  чтобы  не  посмотреть  на  работу  газовой  коман¬
ды.  Тут  всего  двое  и  рядом  никого:  газ  взрывоопасный.
Эти  двое  —  Николай  Кудряшев  и  Степан  Сайко  —  ра¬
ботают  так  споро  руками,  что  я  не  успеваю  даже  за¬
метить,  что  именно  они  делают.  Их  задача  —  побы¬
стрее  опустошить  все  баллоны.
 Оболочка  уже  приняла  форму  шара,  и  ее  приходи¬
лось  удерживать  с  помощью  нескольких  длинных  рем¬
ней  —  их  называют  поясными,  —  которые  обхватили
шар  со  всех  сторон.
 Руководитель  старта  С.  Г.  Карамышев  отошел  в
сторону,  окинул  взглядом  всех  подле  шара  и  крикнул
зычно:  «На  поясных!  Внимание!  Отпускай!  Тихо-ти¬
хо...»  Люди,  держащие  в  руках  поясные,  отпустили
разом  —  и  наконец  шар  оторвался,  повис  над  землей,
опустив  безвольно  концы  такелажа.  К  этим  концам  и
подвесят  нашу  гондолу.
 А  шар  рвется  ввысь,  качается,  обвитый  ремнями,
и  я  вижу,  что  люди  уже  с  трудом  держат  его.  Ожил
шар,  почуял  воздух...  Долго  ждал  он  этой  минуты...
Еще  недавно  он  был  сложен  в  огромный,  тяжелый  па¬
кет,  который  даже  вдесятером  с  трудом  можно  было
поднять,  а  теперь  стал  легким,  подвижным,  способным
вырваться  и  улететь.
 Возле  вертолета  уже  собралась  вся  команда.  Я  по¬
дошел  к  командиру  машины  и  спросил,  нельзя  ли  сде¬
лать  с  воздуха  несколько  снимков,  ведь  снять  шар  в
полете  мне  никак  не  удастся.  В  кабину  сел  на  место
второго  пилота,  рядом  со  Станиславом.
 Мы  поднялись,  сделали  круг-другой,  и  я  фотогра¬
фировал,  любуясь  огромным  серебряным  шаром.  Се-
 8* 	115

ребряный  он  оттого,  что  в  состав  вещества,  покрываю¬
щего  оболочку,  входит  порошок  алюминия,  чтобы  луч¬
ше  отражать  солнечный  свет,  иначе  шар  перегреется.
Сверху  мы  видим,  как  много  народу  собралось,  чтобы
проводить  нас  в  дорогу.
 Гондолу  уже  прицепили.  И  сразу  же  понавешали
сбоку  (по  всем  бортам)  мешки  с  балластом.  Теперь
легче  держать.  Потом  начади  монтировать  рацию,  при¬
борный  щиток,  разложили  по  дну  еще  штук  пятна¬
дцать  мешков  с  балластом,  два  деревянных  ящика  —
аккумуляторы  к  рации  —  и  наши  личные  вещи.  Под¬
ходит  Шагин,  отзывает  весь  экипаж.  Едва  сдерживая
улыбку,  поглядывает  он  на  нас  с  Богачевым,  потом  го¬
ворит,  протягивая  по  маленькому  рюкзаку:  «Вот  это
парашюты.  Пристегивать  их  надо  так...»  —  показы¬
вает.  «А  вот  за  эту  ручку  дергать».  Вокруг  нас  все
улыбаются.
 Парашюты  мы  тоже  кладем  в  корзину.  И  все  это
умещается  на  площади  в  два  квадратных  метра.  Ко¬
гда  я  заглядываю  внутрь,  вижу,  что  места  в  гондоле
осталось  совсем  уж  немного,  только-только  чтобы  нам
встать.
 И  вот  наконец  мы  слышим  слова  долгожданной
команды:  «Внимание!  Экипаж,  в  гондолу!»
 Команда  эта  застигла  нас  как-то  врасплох:  мы  все
были  захвачены  деловой  озабоченностью,  и  я  даже  не
сразу  понял,  что  она  относится  и  ко  мне.
 Подхожу  к  гондоле  —  Трофимов  и  Богачев  уже  в
ней,  —  перелезаю  через  борт  и  встаю  рядом  с  ними.
Теперь  на  нас  нацелены  все  фото-  и  кинокамеры.  Уже
из  гондолы  мы  видим,  как  кинулись  бежать  к  сво¬
ей  стрекозе  вертолетчики:  она  стоит  метрах  в  двух¬
стах.
 Последние  напутствия,  пожелания,  рукопожатия.
Нам  машут  руками,  кричат  что-то  веселое.  И  снова
громкая,  перекрывшая  все  голоса  команда  Карамыше-
ва:  «Внимание  экипажа!  Держаться  за  борт!»
 Пауза.
 «Отдать  поясные!»
 Отпущенные  ремни  разлетелись  в  разные  стороны,
гондола  дрогнула,  метнулась  было  куда-то  в  сторону,
потом  повисла,  сдавшись.
 И  мы  полетели.
 116

ВЕТЕР  НЕСЕТ  НАС
МЕЖ  ОБЛАКОВ
 Шар  поднимался  быстро,  беззвучно,  неумолимо,
как  дикий  зверь,  уносящий  свою  добычу.  Движение
наше  можно  было  заметить  лишь  по  тому,  как  умень¬
шались  фигуры  людей.  Ощущение  это  было  для  меня
столь  непривычным,  что  я  ждал:  вот-вот  воздух  взо¬
рвется  от  грохота  включенных  двигателей,  и  содрог¬
нется  гондола...  Не  можем  же  мы  лететь  просто  так...
Но  было  тихо.  Так  тихо,  что  снизу  слышны  все  голоса.
 Поразительно,  сколь  сильны  в  нас  привычные  пред¬
ставления.  Полет  —  значит,  должны  быть  крылья,  вин¬
ты  или  турбины.  Движение  по  воде  тоже  ассоциирует¬
ся  с  работой  машины  —  глухой  гул,  идущий  из  самого
чрева  судна,  дрожь  палубы  у  тебя  под  ногами.  А  вот
другой  полет  —  на  воздушном  шаре,  подчиненный
лишь  одному,  самому  древнему  и,  пожалуй,  самому
простому  из  всех  открытых  законов  физики.  Или  пла¬
вание  под  парусами...  Все  это  было  забыто  в  двадца¬
том  веке,  и  я  не  знаю,  так  ли  это  уж  хорошо...  Здесь
как  раз  одна  из  тех  связей,  которые  тянутся  из  про¬
шлого  к  нам  и  от  которых  мы  уходим  теперь  все  даль¬
ше  и  дальше.  Как  странно:  ощущения,  которые  были
обычными  для  наших  предков,  не  столь  и  далеких,
обретают  для  нас  новизну  и  неожиданность...
 Город  остался  уже  позади.  И  люди  кажутся  нам
черными  точками.  Очень  забавно:  у  этих  точек  есть
голоса.  И  мы  их  прекрасно  слышим  отсюда,  с  высоты
шестисот  метров.  Видимо,  поверхность  земли  играет
роль  отражателя  звука.
 В  гондоле  каждый  занялся  делом.  Трофимов  на¬
дел  наушники  и,  щелкая  тумблером  рации,  пытается
связаться  с  землей.  Пока  мы  поблизости  от  пункта
слежения,  связь  будет  прямая,  потом  на  помощь  при¬
дет  рация  на  вертолете.
 А  Богачев  —  с  зондами.  Копается  молча  в  откры¬
тых  белых  коробках.  И  все  же  он  не  удерживается,
смотрит  вниз  и  говорит  восхищенно:  «До  чего  же  здо¬
рово!  Разве  с  самолета  увидишь  такое...»
 Из  рации  донесся  голос  Шагина:  «ВР-75,  включите
зонд!»  Богачев  отвел  стрелку  в  коробке  зонда  и  начал
потихоньку  спускать  его  за  борт.  Вскоре  он  повис  не¬
подвижно  на  длинном  тросе.  Зонд  —  это  прибор,  кото¬
рый  автоматически  будет  сообщать  на  землю  различ-
 117

ные  метеоданные.  Их  два,  и  у  каждого  свое  назначение.
 Корабль  наш  медленно,  но  неуклонно  поднимается
выше.  Высоту  нам  ограничили  двумя  километрами.
 Вокруг  сплошная  белесая  пелена,  окутывающая
всю  землю  до  горизонта.  Панорама,  открывшаяся  из
гондолы,  из-за  небольшой  скорости  подъема  и  гори¬
зонтального  перемещения  кажется  застывшей,  какую
можно  увидеть,  лишь  поднявшись  на  очень  высокую
гору.  Но  склоны  горы  обычно  мешают  увидеть  то,  что
находится  прямо  под  ногами,  а  мы  могли  видеть  все.
 Подошло  время  первого  завтрака.  Мы  разрываем
запаянные  полиэтиленовые  пакеты,  достаем  продукты,
которые  предстоит  испытать.  В  основном  они  приго¬
товлены  методом  сублимации  —  из  натуральных  про¬
дуктов,  высушенных  в  вакууме.  Крупные  квадратные
таблетки  творога  с  черносливовой  пастой,  соки  —  пока
еще  они  в  виде  цветных  порошков.  Их  надо  развести
в  воде.  Хлеб  обычный  и  необычный:  в  оригинальной
упаковке,  размером  всего  с  ладонь,  лежат  крошечные
пшеничные  и  ржаные  буханочки.  Каждую  из  них
очень  удобно  отправлять  в  рот  целиком.  Я  смотрю,  как
управляются  с  завтраком  мои  товарищи  по  экипажу:
судя  по  выражению  их  лиц,  испытание  проходит  весь¬
ма  успешно.
 Потом  снова  за  дело.  Богачев  вернулся  к  приборам,
Трофимов  к  рации,  я  хотел  сказать  «на  место  води¬
теля»,  но  понял,  что  это  будет  звучать  по  меньшей  ме¬
ре  нелепо,  хотя  такое  место  в  принципе  есть.
 Было  очень  интересно  наблюдать,  как  Трофимов
управлял  полетом  шара.  Он  стоял  в  углу  гондолы  возле
небольшого  лотка,  заполненного  песком.  В  песок  был
воткнут  совок.  Трофимов  смотрел  на  приборный  щиток
и,  постукивая  пальцем  по  альтиметру,  следил  за  его
показаниями.  Потом  он  переводил  взгляд  на  варио¬
метр  —  прибор,  показывающий  подъем  или  спуск,  и
брался  рукой  за  совок.  Отсыпал  он  песок  небольшими
порциями  —  граммов  по  двести,  не  больше,  удерживая
шар  на  нужной  высоте  или  поднимая  его  повыше.
Движения  Трофимова  —  вот  ведь  странное  дело  —
чем-то  похожи  на  движения  рук  шофера,  сжимающих
руль.  Быть  может,  тем,  что  были  они  так  же  размерен¬
ны,  спокойны  и  безотчетны.  Аэронавт  вел  наш  воздуш¬
ный  корабль,  как  ведет  капитан  судно  под  парусом,
удерживая  его  в  одной  ему  ведомой  воздушной  струе.
Выше  скорость  одна,  ниже  —  другая.  Я  смотрел  на
 118

все,  что  делал  командир  корабля,  и  видел,  как  шар  был
ему  послушен.
 Аэронавт  еще  раньше  говорил  нам  с  Богачевым:
«Песок  —  наше  горючее.  Как  израсходуем,  придется
сразу  садиться...»  Тогда,  на  земле,  это  казалось  стран¬
ным  и  непонятным,  а  теперь,  глядя  на  то,  как  быстро
таяли  мешки  с  балластом,  все  становилось  ясным.  Пе¬
сок  нужен  был  для  того,  чтобы  удерживать  шар  на  за¬
данной  высоте  или,  наоборот,  чтобы  подняться  или
опуститься  в  поисках  ветра.
 Нет,  очень  точно  говорят  аэронавты:  песок  —  это
для  них  действительно  горючее.
 Иногда  Трофимов  склонялся  над  картой  и,  прило¬
жив  к  ней  круговой  транспортир,  высчитывал  курс.
Сейчас  уже  можно  было  сказать,  что  ветер  понес  нас
точно  на  запад  —  по  очень  широкой,  пологой  дуге.
Иногда,  когда  он  стихал,  мы  повисали  почти  непо¬
движно  и,  вглядываясь,  могли  увидеть  людей,  которые
выбегали  на  улицу  при  виде  нашего  шара.  Водители
останавливали  машины,  открывали  дверцы,  выходили
и  замирали,  задрав  кверху  головы.  На  шоссе  даже  за¬
стопорилось  движение.  Ребята  высыпали  из  школы
(надеюсь,  у  них  была  перемена)  и  долго  махали  вслед
нам  руками.  С  небольшой  высоты  мы  все  отчетливо
видели.  Альтиметр  показывал  тогда  метров  семьсот-
восемьсот.
 Странное  это  ощущение,  когда  над  головой  у  тебя
огромный  баллон,  и  сам  ты  в  корзине,  сквозь  прутья
которой  можно  разглядывать  землю.  Серебристый,
очень  сильный  шар  поднял  нас  высоко  и  несет  береж¬
но,  словно  боится  расплескать  полную  чашу.
 В  гондоле  так  было  спокойно,  что,  зажги  мы  свечу,
она,  наверное,  горела  бы  ровным,  незыблемым  пламе¬
нем.  Ветра  наверху,  конечно,  не  ощущалось,  хотя  он  и
нес  шар  с  довольно  приличной  скоростью.
 Когда  стрелка  альтиметра  подобралась  к  отметке
одного  километра,  я  вручил  командиру  нашего  кораб¬
ля  памятный  значок  «Комсомольской  правды»,  и  мы
вдвоем  с  Богачевым  ввиду  отсутствия  более  широ¬
кой  аудитории  поаплодировали.  И  сразу  перестали  —
гондола  наша  начала  ходить  ходуном!
 Позже  мы  привыкли  к  тому,  что  стоит  сунуть  руку
в  карман,  я  уж  не  говорю  о  том,  чтобы  просто  пере¬
ступить  с  ноги  на  ногу,  как  гондола  начинала  качать¬
ся  —  не  сильно,  конечно,  но  вполне  ощутимо.  А  в  пер-
 119

вый  раз  это  очень  нас  удивило,  потому  что  все  время
полета  гондола  висела  над  шаром  совершенно  непо¬
движно.  И  это  стало  главным  моим  ощущением  от  по¬
лета  на  шаре:  неподвижность  гондолы  и  тишина.  Ти¬
шина  удивительная,  какой  я  не  слышал  раньше  нигде:
ни  высоко  в  горах,  ни  в  лесу,  ни  под  водой.  Там,  на
земле,  всегда  есть  какие-то  звуки,  которые,  в  общем-то,
тоже  создают  тишину  —  негромкий  шум  бегущей  во¬
ды,  полет  пчелы,  шорох  ветра  в  ушах  или  звуки  пузы¬
рей,  рвущихся  из  акваланга  к  поверхности.  Здесь  же,
на  высоте  двух  километров,  тишина  была  абсолютная.
 Тайком  от  Трофимова  я  выбросил  за  борт  пустую
бутылку,  которая  осталась  у  нас  после  завтрака.  Мы
пролетали  в  это  время  над  полем,  и  я  видел,  что  на
нем  никого  не  было.  Потом  взглянул  на  приборы:
шар  тут  же  стал  подниматься.  Трофимов  постучал  ног¬
тем  по  стеклу  вариометра,  потом  повернулся  и  стал  во¬
просительно  глядеть  на  меня.  Пришлось  признаться.
За  все  время  полета  я  еще  только  раз  перехватил  его
неодобрительный  взгляд:  когда  вылез  из  гондолы  и,
уцепившись  за  строповку,  сделал  несколько  снимков.
Вылезти  из  гондолы  пришлось  не  из  прихоти,  а  по  не¬
обходимости.  Иначе  оба  они  —  Трофимов  и  Бога¬
чев  —  не  смогли  бы  уместиться  в  кадре:  размеры  гон¬
долы  не  позволяли.
 Час  шел  за  часом.  Появлялось  солнце,  пригревало
наш  шар,  и  он  потихоньку  стремился  кверху.
 День  давно  уже  перевалил  за  вторую  свою  полови¬
ну,  мы  пообедали,  отведав  пищу  из  туб,  и  вскоре  за¬
метили,  что  прочно  зависли  на  месте.  Высота  полто¬
ры  тысячи  метров.  Это  длилось  минут  тридцать,  не  ме¬
нее.  Я  оторвал  кусок  газеты,  смял  его  и  бросил  за
борт.  Он  падал  строго  вертикально  почти  до  самой
земли.  Значит,  и  там,  внизу,  ветра  тоже  нет.  Я  спро¬
сил  у  Трофимова,  не  лучше  ли  нам  повыше  подняться,
может,  ветер  там  есть?  Он  поднял  голову,  долго  смот¬
рел,  потом  отрицательно  покачал  головой.
 Ветер  нашел  мягкой,  плавной  волной.  Она  подхва¬
тила  нас  и  понесла.  Впереди  вскоре  показалась  гряда
облаков,  и  я  заметил,  как  Трофимов  с  беспокойством
стал  поглядывать  на  нее.  Блеснул  вдалеке  где-то  от¬
свет  молнии...  Потом  Трофимов  сказал:  «Если  войдем
в  облако,  будем  садиться...»  Напрасно  мы  с  Богачевым
молили  его  —  аэронавт  был  непреклонен.
 Когда  до  облака  осталось  метров  сто  пятьдесят  и
 по

стало  ясно,  что  мы  никуда  от  него  не  денемся,  Трофи¬
мов  скомандовал:  «Пристегнуть  парашюты!»  Мы  при¬
стегнули.  «Приготовиться  к  прыжку!»
 Я  подумал  тогда:  не  слишком  ли  много  для  перво¬
го  раза?  Полет  на  шаре,  и  не  хватает  еще  испытать
парашюты...  Но  все  обошлось:  облако  задело  нас  толь¬
ко  краем,  и  рваные  клочья  его  беззвучно  просочились
сквозь  нашу  гондолу.  Взглянув  на  приборы,  я  увидел,
что  край  облака  незаметно  отнял  у  нас  метров  160  вы¬
соты.  Мы  продолжали  полет.
 А  солнце  катилось  все  ниже.  Оно  бросало  на  зем¬
лю  яркие  блики,  похожие  на  зайчиков,  которые  лю¬
бят  пускать  зеркалом  дети.  В  этих  пятнах  света  ожи¬
вали  земные  краски,  обнажая  всю  щедрость  осени.
И  мелкие  речки  с  водой,  которая  казалась  сверху  уди¬
вительно  чистой,  просматривались  из  гондолы  до  са¬
мого  дна.  Возле  берега  я  видел  рыжие  водоросли,  чуть
глубже  —  белый  песок.  А  стога  казались  крошечны¬
ми,  удивительно  ровными  и  плоскими  лепешками,  ко¬
торые  кто-то  симметрично  раскидал  по  земле.  С  такой
высоты,  когда  совсем  не  ощущается  скорость,  любо¬
ваться  землей  можно,  наверное,  до  бесконечности  —
впечатление  совершенно  необычное  и  неожиданное.
И  я  не  мог  не  вспомнить:  «Таинственный  остров»
Жюля  Верна,  ставший  обитаемым  из-за  того,  что  ге¬
рои  его  летели  на  шаре,  и  «Пять  недель  на  воздушном
шаре»  —  один  из  лучших  романов  писателя.  Опреде¬
ленно  сам  Верн  был  неравнодушен  к  шарам...
 Трофимов  вытянул  руку  и  показал:  «Вон  там,  на
поле  за  железной  дорогой,  будем  садиться...»  Уже
смеркалось,  и  позже  садиться  было  рискованно.
 Плавно,  чуть  заметно  шар  начал  снижаться.
 Когда  до  земли  осталось  не  более  сотни  метров,
Трофимов  протянул  Богачеву  огромный  тесак:  «Ко¬
гда  скажу,  сразу  руби  гайдроп».  Гайдроп  —  длинный,
толстый  канат.  Его  назначение  —  сориентировать  в
полете  гондолу  так,  чтобы  передний  край  ее  был  не¬
множечко  поднят.  В  таком  положении  удобнее  са¬
диться.  Открывая  клапан  и  выпуская  газ,  Трофимов
очень  точно  снижал  наш  корабль.  Осталось  уже  метров
двадцать.  И  тут  команда:  «Руби  гайдроп!»  Секунда  —
и  канат  ухнул  вниз.  Конец  его  бежал  по  земле,  без¬
звучно  рассекая  траву.  Земля  быстро  стремилась  под
ноги,  и  мне  казалось:  все  это  я  вижу  в  кино.  В  кино,
в  котором  вдруг  пропал  звук.
 121

Трофимов  резко  потянул  за  трос,  открывая  клапан,
и  мы  уже  приготовились  сесть,  как  вдруг  налетел  рез¬
кий  порыв  ветра  и  нас  понесло  в  лес.  Мгновение  —  и
гондола  уже  шаркала  по  верхушкам  деревьев.  Трофи¬
мов  огорченно  махнул  рукой,  еще  потянул  за  трос
клапана  —  и  мы,  скребнув  гондолой  деревья,  верну¬
лись  на  землю.  Вернее,  повисли  метрах  в  двух  от  нее,
зацепившись  за  ветви  деревьев.
 По  полю  навстречу  нам  бежали  и  ехали  люди.  Их
было  так  много,  что  было  странно,  откуда  сразу
столько  взялось?
 Первыми  подбежали  мальчишки,  подпрыгнув,  схва¬
тили  руками  гондолу  и  с  любопытством,  какого  я
прежде  не  видел,  стали  молча  таращиться.
 Взрослые  потянули  шар  за  канат  и  вытащили  на
середину  поляны.  Мы  сели  метрах  в  тридцати  от  того
места,  где  намеревался  опуститься  Трофимов.
 Прилетел  вертолет,  к  восторгу  мальчишек,  призем¬
лился  рядом  с  нами  на  поле.  Из  его  кабины  выскочи¬
ли  вездесущие  тассовцы  Олег  Сизов,  Владимир  Иткин
и  вся  команда  машины  во  главе  с  командиром.
 Нам  были  рады  —  все  знали  о  полете  из  газет,  мно¬
гие  слышали  по  радио  —  и  никак  не  хотели  отпус¬
кать.  Нам  и  самим  хотелось  подольше  побыть  в  госте¬
приимных  Реутинцах,  небольшом  украинском  селе,
но  быстро  темнело,  а  ведь  надо  еще  демонтиро¬
вать  шар.
 Признаться,  очень  приятно  было  нам  тогда  стоять
на  земле.  Не  в  шаткой  гондоле,  сквозь  прутья  которой
светлело  небо,  а  ощущать  под  ногами  плотную  твердь.
 Тогда  же,  в  первые  минуты  на  земле,  я  понял,  по¬
чему  мечтают  о  новых  полетах  старые  аэронавты.
И  почему  они  называют  шары  кораблями  с  любовью
и  уважением,  как  говорят  о  своих  кораблях  капитаны.
 Я  помню  этот  день  очень  подробно,  в  мелких  дета¬
лях,  наверное,  каждый  час,  до  каждой  минуты.
И  всегда  буду  помнить.  Потому  что  невозможно  за¬
быть  полет,  похожий  на  плавание  в  воздухе  под  пару¬
сами,  эту  невероятную  тишину,  это  безмолвное  дви¬
жение,  словно  на  экране  немого  кино,  это  странное
ощущение,  что  ты  летишь  сам,  свободно  паря  и  на¬
правляя  полет  по  желанию.
 Невозможно  все  это  забыть.

перехватчики
 Граница  здесь  делает
большой  и  резкий  выступ.
На  карте  этот  клин  похож
на  остроотточенный  клык,
направленный  к  нам.
 ...Командный  пункт
полка  истребителей.  Здесь
очень  тихо,  довольно  про¬
хладно  и  сумрачно.  Яркий
свет  тут  не  нужен  —  он
только  мешает  различать
огни  индикаторов  и  всевоз¬
можных  табло,  которыми
покрыты  стены  КП.  Соб¬
ственно  говоря,  стен  как
таковых  здесь  не  видно:
все  пространство  разделено
стеклянными  перегородка¬
ми  на  своеобразные  отсеки,
в  которых  работают  люди.
Они  хорошо  видят  друг
друга,  но  не  слышат  и  го¬
ворят  только  по  линиям
связи.
 Здесь,  на  КП,  сосредо¬
точивается  все  напряжение,
которое  возникает  в  момент
сближения  двух  боевых  са¬
молетов.
 В  полку  я  жил  несколь¬
ко  дней.  Сидел  с  летчика¬
ми,  ожидая,  когда  их  при¬
зовет  сигнал  к  учебному
вылету,  и  после  взлета,
уже  на  КП,  наблюдал  за
каждым  шагом  летчиков  в
воздухе.  Они  поднимали  ме¬
ня  на  истребителе  и  с  гор¬
достью  показывали,  какой
он  юркий  и  ловкий  и  как
приятно  направлять  полет
 123

этой  послушной  серебристой  стрелы.  Я  слушал  их
рассказы  и  вглядывался  в  лица,  когда  они  возвраща¬
лись  с  очередного  задания,  стараясь  найти  в  их  выра¬
жении  что-то  такое,  что  отличало  бы  их  от  нас  —
обыкновенных  людей,  которые  не  могут  летать,  —  но
не  находил.  Не  находил,  хотя  и  знал,  что  это  отли¬
чие  есть  и  надо  только  выждать  момент,  чтобы  уви¬
деть  его.
 Те  часы,  которые  я  провел  на  КП,  помогли  найти
то,  что  я  искал.
 Дежурный  по  полетам  —  главный  человек  на
КП.  Он  сидит  за  длинным  столом  с  множеством  пуль¬
тов,  телефонов,  с  радиолокационным  экраном.  Перед
столом  стена  из  стекла,  вся  испещренная  разноцвет¬
ными  линиями,  цифрами.  И  этот  внешний  беспоря¬
док  цифр  и  штрихов  ограничивает  одна  яркая,  четкая
красная  линия.  Это  граница.
 Здесь,  на  этой  прозрачной  стене,  каждую  минуту
отмечаются  положение  поднявшегося  самолета  и  на¬
ведение  его  на  цель.  Достаточно  беглого  взгляда  на
эту  стену,  чтобы  увидеть,  где  именно  в  данный  мо¬
мент  находятся  самолеты,  каковы  их  скорость  и  вы¬
сота.
 Сегодня  дежурный  —  капитан  Виктор  Кудрин.  Ря¬
дом  с  ним  сидит  дежурный  штурман.  Его  задача  —
направлять  полет  поднявшегося  самолета.  Кудрин  и
штурман  сидят  тихо,  изредка  переговариваясь  о  ка¬
ких-то,  казалось  бы,  незначительных  делах,  как  дела¬
ют  иногда  люди,  желающие  хотя  бы  ненадолго  изба¬
виться  от  напряжения.
 Резкий  звонок.  Кудрин  берет  трубку,  слушает  и
тут  же,  щелкнув  тумблером,  дает  команду:
 — 	Экипаж,  приготовиться  на  взлет!
 В  это  мгновение  летчик  очередной  летной  смены,
ждущий  команды,  бежит  к  самолету,  садится  в  него.
Теперь  истребитель  готов  подняться  в  воздух  в  любую
минуту.
 Я  смотрю  на  стеклянную  стену:  на  ней  появилась
отметка,  которой  еще  несколько  секунд  назад  не  было.
 Теперь  все  смотрят  на  схему,  где  отмечается  про¬
движение  самолета.
 И  тут  же  звонок.
 Сняв  трубку,  Кудрин  командует:
 — 	Запуск!  Взлет  экипажу!
 Снова  становится  тихо.  Проходит  минута,  другая,
 124

потом  до  нас  доносится  рев  самолета.  Кудрин  смотрит
на  часы  и  говорит:
 —  Вот  он...  Уже  пошел  Сурмило.
 Я  знаю,  что  сегодня  в  полете  летчик  Эдуард
Сурмило.
 «Скажите,  что  вы  чувствуете,  когда  слышите  коман¬
ду  «На  взлет»?»  —  спросил  я  его.  «Так  просто  не  ска¬
жешь...  —  Эдуард  задумывается.  —  Времени  нет'
разбираться  в  себе...  Ну  а  потом  разбег,  взлет,  и  все,
что  было  минуту  назад,  уже  забывается...  Впрочем,
знаете,  в  это  время  возникает  какой-то  азарт,  возбуж¬
дение,  что  ли...»
 Я  понимаю  его:  он  вылетает  на  цель,  и  времени  у
него  до  встречи  немного.
 Сурмило  опытный  летчик.  Уже  много  лет  летает
он  на  истребителе,  и  все  эти  годы  здесь,  в  этом  пол¬
ку,  на  этой  горячей  точке.  Горячая  из-за  не  в  меру
щедрого  солнца,  жара  тут  —  дело  обычное,  горя¬
чая  и  от  внутреннего  накала  на  той  красной  линии,
которую  называют  границей.  За  те  несколько  дней,
что  я  провел  в  полку,  я  убедился  в  этом.
 «Почему  вы  стали  именно  истребителем?»
 Сурмило  отвечает  не  сразу:
 «Наверное,  потому,  что  люблю  скорости...  Истреби¬
тель  —  маневренный  самолет,  от  этого  испытываешь
какое-то  особое  удовлетворение...  После  полета  дума¬
ешь:  ну  вот,  сегодня  все  было  так,  как  должно
быть...»
 А  что  было?  Резкие,  сухие  слова  команды,  бег  к
самолету,  потом  запуск  двигателя,  стремительный  раз¬
бег  по  серому  полотну  полосы,  взлет  и  напряженное
движение  к  цели.  Иногда  летчик  видит  своего  сопер¬
ника,  идущего  параллельным  курсом,  иногда  нет,
но  он  всегда  готов  к  неожиданности.  Это  главное  со¬
стояние  истребителя.
 Истребитель  один  и  полагается  всегда  на  себя  са¬
мого.  Он  и  машина.  Они  единое  целое.  Они  не  могут
существовать  друг  без  друга.  Вместе  они  совершен¬
ство:  машина  становится  легкой,  послушной,  а  человек
обретает  крылья.  Ради  этого  человек  становится  лет¬
чиком.
 А  на  земле  он  снова  обычен  —  строен,  подтянут,
как  и  подобает  военному  летчику.  Я  смотрю  на  его
сильно  загорелое  лицо,  пышные  волосы,  и  только  в
глазах  есть  что-то  такое,  что  говорит  об  усталости,
 125

которая  остается  после  полета.  Потом,  после  отдыха,
я  видел  другие  глаза  Сурмило  —  такие  глаза  бывают
у  спокойного,  уверенного  в  себе  человека.
 Он  говорит  о  себе:  «В  общем,  я  доволен  своей  судь¬
бой.  Я  стал  истребителем».
 Теперь,  на  этой  стеклянной  стене,  я  вижу  полет
Сурмило.  На  схеме  появляется  желтая  линия,  отмеча¬
ющая  курс  самолета,  своеобразный  трассирующий
след.  А  рядом  другой  след,  тоже  желтый.  Они  все  бли¬
же  и  ближе  друг  к  другу,  и  кажется,  что  их  встреча
обязательно  высечет  молнию.
 Оператор  неотрывно  следит  за  стремлением  само¬
летов  навстречу  друг  другу.
 Вот  они,  настали  минуты  высокого  напряжения...
 Все  службы  настороже...
 Звонок.  Кудрин  снимает  трубку,  слушает,  тут  же
берет  маленький  микрофон  и  вызывает  Сурмило.
Команду,  которую  отдает  Кудрин,  мы  слышим  одно¬
временно  с  летчиком.
 Мне  очень  бы  хотелось  увидеть  в  это  мгновение
лицо  Сурмило.  Я  знаю,  что  оно  почти  целиком  закры¬
то  шлемом  с  наушниками  и  кислородной  маской.
Но  остались  глаза.  Возможно,  над  ними  сейчас  тесно
сдвинутые  брови,  а  может,  они  сузились  и  стали  стро¬
же,  увидев  самолет  противника.
 Эти  двое  сходятся  один  на  один.
 И  вот  конец.  Задача  выполнена.  На  экране  локато¬
ра  я  вижу,  как  второй  самолет  —  яркая  точка  —  ухо¬
дит  на  посадку.
 Все.  Разрядка.
 Кудрин  откинулся  к  спинке  стула  и  положил  руки
на  стол.  Он  был  спокоен,  но  не  расслаблен,  потому  что
в  любую  минуту  все  могло  повториться  сначала.
 А  потом  я  видел,  как  садился  Сурмило.  Его  само¬
лет  выпустил  шасси,  затем,  снизившись,  высек  колеса¬
ми  легкий  дымок,  стрельнул  тормозным  парашюти-
ком,  сбросил  скорость  и  подрулил  к  тому  самому  ме¬
сту,  с  которого  стартовал  совсем  недавно.
 Летчик  отвел  прозрачный  фонарь  кабины,  спрыг¬
нул  на  землю.  Потом  расстегнул  шлем,  снял  маску,  и
я  увидел  его  лицо.  Мне  показалось,  что  это  лицо  чело¬
века,  который  знает  что-то  такое,  что  открылось  ему
одному.  Он  хочет  об  этом  сказать,  но  просто  не  может.
Не  может,  потому  что  бывают  в  жизни  такие  вещи,  о
которых  нельзя  рассказать,  а  можно  лишь  испытать.
 126

Он  испытал.  И  лицо  его,  усталое  внешне,  какое-то  от¬
решенное,  выражающее  еще  и  сосредоточенность  где-
то  в  самом  себе,  говорило  об  этом.
 Он  живет  так,  как  хотел.
 ВЕЗУЧИЙ  ПЕРЕПЕЧКО
 Первый  раз  я  увидел  его  на  земле.  Он  стоял  возле
дома  очень  высокий,  немного  нескладный,  в  огром¬
ных  темных  очках,  закрывающих  более  трети  лица.
Как  и  на  всех,  на  нем  был  голубой  летный  комбине¬
зон.  Офицер,  с  которым  шел  я,  перехватил  мой  взгляд
и  сказал:  «Очень  хороший  летчик.  Только,  знаете,  не¬
много  со  странностями...»  И,  увидев  мое  недоумение,
пояснил:  «Ну,  просто  странный  немного...  Вот  эти  оч¬
ки...  Никогда,  знаете,  их  не  снимает.  И,  обратите  вни¬
мание,  на  левой  руке  двое  часов  носит...  Вообще,  чело¬
век  такой...  трудноконтактный,  что  ли...  Но  парень  что
надо.  Запрети  ему  летать  —  и  страшней  не  нака¬
жешь».
 Потом  я  расспрашивал  многих  и  понял,  что  должен
о  нем  рассказать.
 Его  зовут  Павел  Перепечко.  Когда  мы  с  ним  позна¬
комились,  ему  было  27  лет.  И  больше  всего  на  свете,
больше  собственной  жизни  он  любит  летать.
 Истории,  которые  я  вам  расскажу,  я  услышал  от
разных  людей  —  сам  он  не  словоохотлив,  но  кое-что
выпытал  и  у  него.
 ЧАСЫ
 Эти  часы  теперь  не  идут.  И,  наверное,  уже  не  пой¬
дут  никогда.  Но  было  время,  когда  в  них  что-то  ле¬
гонько  стучало  и  пело  и  они  жили  на  его  руке  незамет¬
ной,  но  хлопотливой  жизнью.  Конечно,  часы  всего-на¬
всего  вещь,  но,  как  это  бывает  в  жизни,  часто  именно
вещи  напоминают  цам  о  чем-то  значительном,  важном.
Эти  часы  —  его  талисман.  Он  никогда  с  ними  не  рас¬
стается.
 В  училище  Павел  влюбился  в  «Элку».  Он  был  с  ней
ласков  и  заботлив,  потому  что  лишь  с  ней  испытывал
настоящее  счастье.  Она  несла  в  себе  то,  что,  он  считал,
наполняет  жизнь  особым,  трепетным  смыслом.  Каждая
встреча  с  ней  была  для  него  откровением.  И  он,  конеч¬
но,  не  думал  тогда,  что  именно  «Элка»  принесет  ему
горе  и  самое  тяжелое  из  испытаний.  Но  «Элка»  не
 127

женщина,  нет.  Так  звали  курсанты  тренировочный  са¬
молет  Л-29.
 В  тот  день  для  Перепечко  все  шло  как  обычно,  и
многое  теперь  уже  стерлось  из  памяти.  Многое,  но  не
все.  Было  в  тот  день  несколько  минут,  в  которые  он
прожил  целую  жизнь  и  память  о  которых  осталась
навсегда.
 Двигатель  отказал,  едва  он  поднялся.  Перепечко
отчаянно  рвал  рукоять  управления,  а  самолет,  теряя
скорость,  стремился  к  земле.
 Павел  увидел,  что  самолет  должен  упасть  прямо  в
лесок,  и  силился  перетянуть  через  него,  надеясь  еще
спасти  себя  и  машину.  Почти  касаясь  верхушек  деревь¬
ев,  самолет  перевалил  через  лес,  и  Перепечко  увидел
впереди  свекольное  поле.  На  поле  было  много  людей.
Павел  навсегда  запомнил  их  руки,  поднятые  в  страхе...
Люди  работали,  ни  о  чем  не  подозревая,  и  вдруг  прямо
на  них  с  воем  и  грохотом  валилась  машина...
 У  Перепечко  был  еще  выбор.  Он  мог  посадить  ма¬
шину  прямо  на  поле  —  и,  будь  что  будет,  сам  он,  по¬
жалуй,  останется  цел.  И  никто  за  это  его  не  осудит:
машина  была  практически  неуправляема.  Перевалить
через  поле  —  чуть  дальше,  где  нет  никого,  —  было
почти  невозможно:  машина,  истратив  остатки  скоро¬
сти,  уже  не  сядет,  а  рухнет,  и  шанс  выжить  для  него
самого  остается  ничтожным.  Перепечко  успел  поду¬
мать  об  этом.  И  выбрал  последнее.
 Еще  мгновение  —  потом  сильный  удар  —  и  тиши¬
на.  Колхозники  подбежали  к  разбитой  машине  и  за¬
мерли  подле,  глядя  на  неподвижную  фигуру  пилота.
Они  не  знали,  что  этот  человек,  бессильно  склонивший¬
ся  под  стеклом  фонаря,  боролся  не  за  свою  —  за  их
жизни.  Они  стояли  и  не  знали,  что  делать.
 Потом  летчик  зашевелился  и...  закурил.
 Он  сказал  мне:  «Здорово  повезло,  что  тогда  на¬
шлись  сигареты...»  Самым  важным  для  него  оказалось
вдруг  то,  что  в  кармане  лежала  помятая  пачка.  «Да,
и  знаете,  что  еще  запомнилось?  Я  не  видел  лиц  этих
людей.  Они  стояли  как  черные  тени,  и  ни  у  кого  не
было  лиц...»
 Чудо,  но  он  не  был  ранен.  Лишь  на  плечах  долгое
время  потом  еще  оставались  кровавые  следы.  Это  от
ремней,  которыми  он  был  привязан  к  сиденью.
 Так  все  закончилось.  Он  победил.
 При  чем  здесь  часы?  Очень  просто:  это  награда.
 128

Вручил  их  командующий.  За  этот  полет,  за  эту  посад¬
ку.  Впрочем,  не  столько  за  это,  как  за  другое  —  «За
мужество  и  отвагу»  —  эти  слова  я  прочитал  на  задней
крышке  часов.
 Сухие  слова,  даже  банальные,  пока  жизнь  не  на¬
полняет  их  конкретным  смыслом  и  содержанием.
На  часах  Перепечко  эти  слова  были  живыми.
 Один  летчик  сказал  мне:  «Да,  повезло  тогда  Пе¬
репечко...»  А  я,  вспоминая  историю,  думал:  нет,  ве¬
зение  здесь  ни  при  чем.  Везение  —  это  другое:  когда
человек  покорно  отдает  себя  на  волю  судьбы  и  она  не¬
ожиданно  —  именно  неожиданно  становится  к  нему
благосклонной.  А  Павел  боролся  до  самой  последней
секунды.  Он  победил,  потому  что  внутренне  был  го¬
тов  к  этой  борьбе.
 ЗАЖИГАЛКА
 Зажигалка  была  не  бог  весть  какая,  невзрачная.
Он  ее  даже  плохо  запомнил.  Таких  сколько  угодно.
Увидев  ее  на  прилавке,  прошел  бы  мимо,  не  подумав
купить.  Но  ему  за  эту  пришлось  заплатить  очень
дорого.
 Во  время  полета  заклинило  рукоять  управления.
Заклинило  при  наборе  высоты  так,  что  тяга  вверх
уравновесилась  левым  креном,  и  самолет,  словно  обе¬
зумевший  скакун,  несся  по  огромному  кругу.  Перепеч¬
ко  со  всей  силой,  что  была  в  нем,  тянул  ручку,  но  она
не  поддавалась.  Сесть  он  не  мог.
 Часы  на  руке  начали  счет  минутам  тревожным  и
очень  опасным.  Они  были  тревожны  и  для  самого  Пе¬
репечко,  и  для  тех,  кто  следил  за  его  полетом  с  земли.
 Тот  день  был  тренировочным,  летным,  и  в  воздух
успели  подняться  многие.  Командир  полка  полковник
Кириллов  тут  же  сел  сам  и  быстро  всех  посадил,
чтобы  расчистить  небо  и  полосу,  и  Перепечко  остался
один.
 Командир  готовился  отдать  приказ  на  катапульти¬
рование.  Перепечко  знал  это  и  с  напряжением  ждал.
Тоже  «везучесть»:  многие  летают  десять,  пятнадцать  и
двадцать  лет,  а  тут  курсант,  начинающий  летчик,  тог¬
да  совсем  еще  мальчишка  и  все  испытал.  Жизнь,  буд¬
то  выбрав  его  и  желая  закалить,  толкала  Перепечко  в
жар  испытаний,  после  которых  человек  либо  бросает
летать,  либо  становится  летчиком.
 Но  в  этот  раз  прыгать  ему  не  пришлось.  Внезапно
 9  Л.  Репин
 129

Павел  ощутил  податливость  ручки,  потянул  ее  и  почти
крикнул:  «Работает!»  Кириллов  тут  же  отдал  команду
садиться.  Когда  Перепечко  сел,  подрулил  к  стоянке,
откинул  фонарь  и  вылез,  кабину  самолета  опечатали  и
приставили  часового:  дело  теперь  за  экспертной  ко¬
миссией.
 Эксперты  приехали,  обошли  со  всех  сторон  самолет,
потом  по  стремянке  поднялись  поближе  к  кабине  и  за¬
глянули  через  стекло.  Первый,  кто  это  сделал,  увидел
на  полу  зажигалку.  Она  попала  между  настилом  и  тя¬
гами  ручки  и  потому  не  пускала  ее,  не  позволяя  сдви¬
нуться  с  места.
 Зажигалку  сфотографировали,  и  с  этой  минуты  она
превратилась  в  вещественное  доказательство.  Ее  пока¬
зали  Перепечко  и  спросили:  «Твоя?»  Он  взглянул  и
сказал:  «Нет.  Не  моя».  —  «А  чья  же?»  Перепечко  по¬
жал  плечами.  Генерал,  председатель  экспертной  комис¬
сии,  подняв  здоровенный  кулак,  тяжело  покачал  им  и
произнес:  «Знаешь,  что  я  с  тобой  сделаю,  если  врать
будешь?»  И  невозможно  было  понять,  шутит  он  или
всерьез  говорит.  Впрочем,  какие  уж  шутки*..
 Все  знали,  что  Перепечко  курил  и  у  него  была
зажигалка,  но,  как  это  водится,  никто  не  помнил
какая.  Его  попросили  ее  показать,  но  он  не  нашел  за¬
жигалку  и  сказал,  что  она  потерялась.  Получилось
вроде  бы,  что  эта  зажигалка  с  неба  свалилась...  Парши¬
вая  зажигалка,  которая  могла  стоить  жизни.
 Перепечко  отрекался  от  нее  еще  сутки,  а  потом
вдруг  сознался.
 Его  строго  наказали.
 Мне  рассказали  эту  историю,  и  стало  обидно  за  Пе¬
репечко.  Потому  что  всегда  бывает  обидно,  когда
человек,  в  которого  веришь,  открывает  в  себе  что-то
такое,  что  ослабит  это  доверие.  И  я  никак  не  мог  по¬
нять,  почему  Павел  не  сказал  сразу,  что  зажигалка
его.  Я  знал,  что  брать  в  кабину  посторонние  вещи
запрещалось  категорически;  да  и  все,  что  случилось
потом,  тоже  надо  учитывать,  но  это  на  него  было  так
непохоже!  Ну  просто  не  мог  Перепечко  отказываться...
А  он  отказался.
 Несколько  дней  я  искал  объяснение.  И  мне  повез¬
ло.  Но...
 Я  прошу  прощения  у  тебя,  Павел,  за  то,  что  рас¬
крываю  тайну,  мне  не  принадлежащую.  И  да  про¬
стят  меня  члены  комиссии.
 130

Пусть  торжествует  истина:  это  была  не  его  зажи¬
галка.
 Об  этом  мне  рассказал  техник,  которого  не  расспра¬
шивали  члены  экспертной  комиссии  и  который  хорошо
понимал  Перепечко.  Зажигалка  принадлежала  солдату-
технику,  одному  из  тех,  кто  готовил  машину  к  полету.
Незаметно  она  выскользнула  у  него  из  кармана...
Я  знаю  имя  солдата,  но  не  стану  его  называть,  пото¬
му  что,  раз  Павел  это  не  сделал,  я  тоже  не  имею
права.
 Теперь:  почему  он  взял  вину  на  себя?  Это  просто:
солдата  за  происшедшее  наказали  бы  значительно
строже.  Он  техник  —  его  обязанность  осмотреть  са¬
молет.  А  у  Павла  была  зажигалка  другая,  англий¬
ская.  Он  ее  выкинул,  чтобы  никто  не  увидел.  А  в  кар¬
мане  летного  комбинезона  для  пущей  убедительности
еще  и  дырку  прокрутил.
 Давайте  не  будем  за  это  его  осуждать:  как  я  уже
говорил,  та  зажигалка  и  так  ему  дорого  стоила.
 И  СНОВА  ЧАСЫ
 Все  поднимаются,  сдвигают  бокалы.  Мелодичный
звон  —  и  сверкающее  шампанское  плещется  через
край.  Шумно  и  весело,  как  бывает  всегда,  если  соби¬
раются  молодые  люди  и  если  к  тому  же  у  одного  из
них  день  рождения...  Сегодня  день  рождения  у  Пере¬
печко.  Ему  двадцать  пять  лет.  Круглая  дата...  Павел
украдкой  смотрит  на  часы.  Нет,  нет,  он  никуда  не  то¬
ропится,  просто  он  хочет  узнать,  наступил  ли  тот  час,
когда  он  родился.  Те  самые  золотые  часы...  А  что
вспоминать?  Что  было,  то  было.  Сейчас  у  него  празд¬
ник.  Четверть  века  уже  живет  человек.
 Но  сегодня  этого  не  было.  Не  было  света,  друзей,
не  было  веселья.  А  были  темная,  холодная  ночь,  и  ре¬
вущее  море,  и  одиночество.  В  эти  часы  своего  дня  рож¬
дения  старший  лейтенант  Перепечко  отчаянно  боролся
за  жизнь.
 Теперь  неважно,  как  это  случилось.  Случай  всего
лишь  случай,  он  слеп.  Важно  другое:  судьба  вновь
бросила  Павла  в  такое  испытание,  какое  редко  кому
выпадает,  и  сделала  это,  когда  он  ощущал  себя  в  пол¬
ной  безопасности.
 По-разному,  конечно,  каждый  человек  ведет  себя
перед  лицом  внезапно  возникшей  опасности.  Кого-то
 9* 	131

страх  парализует  —  и  такой  человек  обречен,  кто-то
находит  в  себе  силы  и  борется  либо  до  победы,  либо
до  последнего  вдоха.
 Мы  много  говорили  с  Павлом  об  этом,  и  я  понял,
что  он,  хотя  впрямую  об  этом  не  скажет,  никогда  не
опустит  безвольно  руки.  То,  что  с  ним  произошло,  до¬
казало  это.  Доказательство,  правда,  оказалось  пре¬
дельно  жестоким.
 ...Он  был  один  в  штормующем  море,  за  много  кило¬
метров  от  берега.  Лодку  унесло  от  земли  далеко,  и
все  его  попытки  удержать  ее  ближе  к  земле  разбива¬
лись  о  жесткую  преграду  ветра  и  волн.
 Уже  много  часов  Павел  боролся  с  волнами.  Высо¬
кие,  хлесткие,  они  выбрасывали  его,  едва  он  успевал
залезть  в  лодку.  И  так  без  конца,  час  за  часом.
 «Это  было  как  сон...  Я  думал,  что  это  никогда  не
кончится...»
 Однажды  он  слышал  шум  вертолета,  но  рокот  его
скоро  умолк  вдали.  Потом  среди  волн  он  увидел
два  рыбацких  судна.  Он  тянулся  к  ним,  звал  —
все  напрасно...  Его  не  слышали.  Да  и  не  могли
услышать.
 На  рассвете  ветер  начал  стихать.  Павла  мучила
жажда,  и  он  пил  морскую  воду.  Было  смертельно  хо¬
лодно.  Он  хотел  посмотреть  на  часы,  но  ничего  не
увидел:  было  сумрачно,  сильно  качало,  приходилось
цепко  держаться,  да  и  под  стекло  часов  проникла
вода.  Те,  кто  их  делал,  не  рассчитывали,  что  часы  ста¬
нут  купаться  в  море.  Впрочем,  это  было  неважно.  Важ¬
но  другое.  Увидев  часы,  Павел  понял:  он  не  один.
С  ним  все,  кто  верил  в  него.  Перепечко  не  мог  сдаться,
потому  что  это  бы  значило  обмануть  всех  и  обмануть
самого  себя.  Ведь  это  были  те,  наградные  часы.
 ...За  ночь  ветер  подогнал  его  к  фарватеру,  которым
часто  ходили  суда.  Море  к  тому  времени  стало  спокой¬
нее,  рев  сделался  тише  и  глуше.  И  Павел  временами
даже  слышал  музыку,  которая  неслась  с  корабля,  про¬
шедшего  близко,  совсем  почти  рядом...  Но  его  не  слы¬
шал  никто!
 Павел  греб  навстречу  судам,  а  они  —  их  было  мно¬
го,  —  высокие,  холодные,  надменно  шли  мимо.  Разве
кто-нибудь  думал  на  тех  кораблях,  что  рядом  мучается
обессиленный  человек  и  что  ему  немедленно  нужно
помочь.  Немедленно,  иначе  будет  поздно.
 Почти  в  забытьи  увидел  он,  как  один  сейнер  вдруг
 132

круто  свернул  и  пошел  прямо  к  нему.  Павел  понял,  что
ждать  осталось  недолго.
 И  тут  его  охватило  странное,  неожиданное  безразли¬
чие.  Безразличие  ко  всему,  что  вокруг,  что  есть  и  что
будет,  и,  наконец,  к  себе  самому.
 Когда  его  подняли  на  палубу,  он  еще  мог  стоять.
Потом,  когда  его  взяли  под  руки  и  повели  в  душ,  ноги
подкосились,  и  он  бы  упал,  если  бы  его  вовремя  не
подхватили.  Он  шел,  вернее,  тащил  ноги,  плохо  сообра¬
жая,  куда  и  зачем.
 Павла  поставили  под  горячие  струи,  и  тут  он  упал.
Несильно,  просто  согнулся  и  опустился  на  пол.  Его
трясли  и  мучили  судороги,  и  правая  нога  совершенно
непостижимо  завернулась  за  шею.  Рыбаки  еле-еле  его
разогнули.
 «Так  узлом  и  завязался.  Сознание?  Нет,  не  терял—
некогда  было».
 Потом  его  отвели  в  каюту,  положили  на  койку,  и
он  отключился.
 Так  Перепечко  отметил  свой  день  рождения.  Чет¬
верть  века.  Круглая  дата...  С  этого  самого  дня  часы  не
идут.
 Но  это  еще  ничего.  Самое  страшное  было  потом.
И  это  было  действительно  страшно.  Его  хотели  списать.
Он  лежал  в  больнице  месяца  полтора-два,  и  врачи
обнаружили,  что  у  него  деформировался  позвоночник.
Павел  чувствовал  себя  хорошо,  боли  не  было,  и  он  ду¬
мать  не  мог,  что  с  ним  приключилось  такое.  И,  что
странно,  он  не  заметил  когда.  Он  просил  врачей,  умо¬
лял,  но  их  решение  было  решением  судей.
 Павла  выписали  и  отправили  в  отпуск,  не  сказав
последнего  слова  в  решении.  И  он  уехал  к  родителям,
так  и  не  зная,  кто  он  теперь:  летчик  или  уже  инвалид.
Для  него  это  был  отпуск  в  кошмаре.
 Перепечко  вернулся  и  узнал,  что  будет  летать.
 По-моему,  он  до  сих  пор  не  знает,  кому  обязан
своим  спасением.  Это  его  командир,  полковник  с  воис¬
тину  рязанским  упрямством,  доказывал  и  убеждал,
что  Перепечко  невозможно  списать.  Я  недолго  наблю¬
дал  за  полковником,  но  понял:  если  он  что-то  ре¬
шил  —  добьется.  Я  спросил  его:  «Почему  вы  так  бо¬
лели  за  Перепечко?»  Он  ответил  коротко,  но  в  этих
немногих  словах  было  все:  «Он  любит  летать».  Пол¬
ковник  не  тратил  слов,  когда  все  и  так  понятно.
 Но  как  Перепечко  любит  летать!  Полет  для  него  —
 133

сама  жизнь,  смысл  жизни.  Он  только  и  живет,  когда
садится  в  свой  истребитель.  И  жизнь  для  него  только
в  полете  обретает  запах  и  краски.
 «Однажды,  на  самом  закате,  я  увидел  перед  собой
вдруг  экран.  На  нем  свой  самолет  и  даже  себя.  Четко
так,  странно,  невероятно  —  как  тушью  на  ватмане...
Это  было  так  неожиданно,  что  я  закричал...  Хорошо,
не  нажал  кнопку  связи...»
 Или  еще:  «Облака  сверху  —  как  капли  ртути.  Ви¬
дели  это?  Они  живые,  блестящие,  а  над  ними  аспидно¬
черное  небо  и  выше  сверкающий  ореол.  И  я  несусь  к
этой  стене  —  ближе  и  ближе,  думаю:  вот  сейчас  будет
удар,  я  сжался,  напрягся...  И  вдруг  —  темнота...  Тем¬
нота  и  спокойствие...»
 Перепечко  неистово  любит  летать.
 Что  он  еще  любит?  Всем  помогать.  Если  кто-то  в
полку  готовится  к  экзаменам  и  что-то  не  получает¬
ся,  идут  к  Перепечко.  Неважно  какие  экзамены  —  в
школе  или  уже  в  институте,  —  он  с  одинаковым  совер¬
шенством  и,  главное,  с  видимым  удовольствием  рас¬
правляется  с  биномом  и  с  интегралом.
 Еще  что  любит?  Рисовать.  Искать  в  лесу  корешки—
причудливые  скульптуры  природы.  Еще?  Читать.
«Библиотека  у  меня  небольшая  осталась  —  томов  все¬
го...  Я  как  книгу  прочту,  у  меня  ее  забирают...  Нет,
просто  я  сам  отдаю».  Все,  что  есть  у  него,  он  отдает.
 ...Мне  от  него  тоже  досталось.  Он  знал,  что  я  дол¬
жен  лететь  на  истребителе,  и  сказал:  «Попросите  по¬
держать  ручку  в  полете.  Попробуйте  в  эту  минуту  по¬
нять  машину,  слиться  с  ней...»
 И  вот  я  держу  эту  ручку.  Пилот  разрешил  поводить
самолет.  Я  вспомнил  слова  Перепечко  и  потянул  ее  на
себя.  Самолет  резко  закинул  нос,  будто  лошадь,  если
на  всем  скаку  резко  дернуть  поводья.  Я  не  знал  еще,
что  летчики  держат  эту  ручку  бережно,  словно  цве¬
ток,  и  обошелся  с  ней  неумело  и  грубо.  Но  я  испытал
все  же  то,  о  чем  говорил  Перепечко,  и,  кажется,  кое-
что  понял.
 Потом,  уже  в  Москве,  ночью  мне  снилось:  я  лечу
один  в  самолете.  И  он,  послушный,  несет  меня  сквозь
облака  и  выше  —  в  небо,  где  чистота  беспредельна  и
где  человек  обретает  свободу  полета.  Мне  снилось,  как
я  едва  заметно  тяну  к  себе  ручку  —  и  самолет  плавно
вздымает  нос,  стремясь  поднять  меня  еще  выше...
 Спасибо  тебе  за  этот  сон,  Павел.

Физики
 Зима  началась  сразу  за
поворотом.  Подул  пронизы¬
вающий,  ледяной  ветер,
вихрем  взметнулись  колкие
снежинки.  А  посмотришь
назад  —  яркие,  залитые
солнцем  долины.  Там  еще
лето  —  здесь  зима.  Не  уви¬
дишь  ни  деревца,  ни  кусти¬
ка  —  только  голые  камни,
причудливо  взгромоздив¬
шиеся  друг  на  друга.  Но  и
камни  —  они  все  разные:
бурые  или  вдруг  зеленые  от
залепивших  их  сплошь  ли¬
шайников.  А  есть  еще  и
желтые  —  тоже  в  лишай¬
нике.  Выглянет  солнце  —  и
камни  эти  вспыхивают
ослепительно  яркой  жел¬
тизной,  и  весь  Арагац  ка¬
жется  облитым  золотой  пе¬
ной.  И  сразу  вспоминаются
картины  Сарьяна...
 Кончается  ли  где-ни¬
будь  дорога?  Эта  кончает¬
ся.  На  высоте  3200  метроз
стоят  несколько  домиков,
сложенных  из  ноздреватого
черного  туфа.  Рядом  не¬
большое,  покрытое  льдом
озеро.  В  этих  домиках  раз¬
мещается  самая  высокая  в
стране  станция  космиче¬
ских  лучей.  Вот  здесь,
уткнувшись  в  один  из  до¬
миков,  и  кончается  дорога.
 Не  так  давно  ее  еще  не
было,  и  люди,  которые  жи¬
ли  здесь  круглый  год  —
летом,  когда  в  конце  каж-
 135

дой  недели  можно  поехать  в  Ереван,  и  зимой,  когда
снегу  наваливает  столько,  что  лыжной  палкой  можно
достать  до  проводов  высоковольтной  линии  и  даже  на
вездеходе  вниз  не  спуститься,  —  в  те  недалекие  еще
времена  все  оборудование  станции  тащили  сюда  на
себе.
 Людей  немного.  Они  хорошо  знают  друг  друга,  по¬
тому  что  живут  здесь  несколько  лет.  Это  физики  —
охотники  за  лучами.  В  дни,  когда  я  был  у  них,  они
монтировали  самую  крупную  в  стране  установку  —  ло¬
вушку  лучей.
 В  комнате,  где  меня  поселили,  нас  трое:  Лев  Глебо¬
вич  Мищенко,  Ашик  Караханян  и  я.  Пока  мы  с  Аши-
ком,  не  вылезая  из-под  одеял,  с  тоской  глядим  на  за¬
мерзшее  окно  —  холодно,  вылезать  жутко  не  хочет¬
ся,  —  Лев  Глебович  выходит  на  улицу.
 Любит  он  встать  пораньше  и  постоять  у  озера,  по¬
смотреть,  как  бегают  по  льду  мохнатые  щенки.  Собак
здесь  уйма.  Стоит  только  выйти  утром  из  дому,  как
они  сразу  сбегаются  и  каждая  норовит  лизнуть  руку.
Лев  Глебович  руки  не  прячет,  старается  всех  погла¬
дить,  чтобы  никого  не  обидеть.  Особенно  он  любит
Дашку  —  здоровую  пегую  собаку  с  большущей,  как  у
ньюфаундленда,  головой.
 Потеревшись  о  ноги  Льва  Глебовича,  Дашка,  как
правило,  заваливается  на  спину  и  откидывает  кверху
Лапы.  Лев  Глебович  чешет  ей  шею  и  пузо,  говорит  ве¬
село:
 —  Дура,  ты  дура,  Дашка...  Вот  отец  у  тебя  солид¬
ный  мужик  был...
 Лев  Глебович  рассказывал,  как  года  три  назад,  ког¬
да  Дашка  рожала,  она  чуть  не  померла.  На  станции
только  и  разговоров  было,  как  ее  выходить.  Лев  Гле¬
бович  давал  ей  тарелку  с  молоком  и  клал  в  нее  бес¬
сильную  собачью  голову.  Дашка  свешивала  набок
язык  и  кое-как  лакала.  Так  же  покорно  принимала  и
биомицин.  А  вот  теперь  бегает.
 Любит  Лев  Глебович  всякую  живность.  В  Москве,
в  институте,  над  ним  посмеиваются:  люди  ставят  мы¬
шеловки,  а  Мищенко  мышей  кормит...
 Может,  потому,  что  люди  здесь  такие  собрались,
собак  на  станции  больше,  чем  в  иной  деревне.  Собаки
большие  и  добрые.  А  самая  большая,  самая  добрая  —
это  волкодав  Рыжий.  Старый  уже,  а  бежит,  как  только
кого  увидит.  Берет  руку  мягкими  деснами  —  зубы
 136

невесть  когда  потерял  —  и  покусывает  легонько,  слов¬
но  здоровается.
 Видно,  так  уж  устроен  человек:  если  приходит  на
новое  голое  и  суровое  место,  обязательно  обзаводится
живностью.  Начальник  станции  и  по  совместительству
врач  —  Самвел  Авакович  Авакян  живет  в  этих  краях
семнадцать  лет.  В  прошлом  году  привез  с  Севана  маль¬
ков  форели,  да  и  выпустил  в  Каралич  —  озерцо,  что
застыло  возле  станции  большой  ровной  льдиной.  Вы¬
пустил,  хоть  и  говорили  знакомые  ихтиологи:  «Зря,
Самвел,  ничего  не  выйдет.  Не  будет  у  тебя  форель
жить».  А  ничего!  Живут  мальки,  подрастают.
 ...В  группе  Льва  Глебовича  четыре  человека.  Все
москвичи:  Жора  Башинджагян,  его  жена  Инна  и  лабо¬
рант  Слава  Заломаев.  Работает  четверка  дружно  и
как-то  очень  по-семейному.  В  их  маленьком  домике
тепло  и  тесно.  Повсюду  свисают  провода  —  не  прой¬
дешь,  не  склонив  головы,  —  уютно  светятся  обшитые
медью  стены.  Сейчас  они  налаживают  счетчики,  кото¬
рые  будут  отсчитывать  космические  частицы.  Жора
сидит  перед  осциллографом  и  говорит  невидимому
Славе:
 — 	Дай  импульс  пятьдесят  восьмой!
 Голос  Славы  с  чердака:
 — 	Дал.
 — 	Ну  разве  это  импульс!  —  досадует  Жора,  уви¬
дев  на  экране  бледную,  едва  светящуюся  линию.  —
Это  мура  какая-то...  —  И  они  продолжают  возиться  с
капризным  счетчиком.
 А  всего  этих  счетчиков  полтораста  штук.
 Лев  Глебович  никого  не  слышит  —  с  отверткой  и
паяльником  копается  в  схеме.  От  паяльника  струится
сизый  тонкий  дымок.  Терпко  пахнет  канифолью.  Инна
стоит  возле  Жоры  у  окна,  в  которое  виден  Арарат,  и
говорит  мне:
 — 	А  знаете,  как  весной  здесь  хорошо...  Кругом
снег,  а  из  долины  цветами  пахнет...
 После  обеда  я  забежал  к  себе  в  комнату  и  неожи¬
данно  увидел  Мищенко.  Он  сидел  напротив  окна  и  ри¬
совал  с  натуры  Арарат.  Честно  говоря,  рисунок  полу¬
чался  неважнецкий,  но,  в  общем,  похожий.  Увидев
меня,  Лев  Глебович  улыбнулся  смущенно:
 — 	Это  я  ребятишкам  своим  —  Надьке  и  Никит¬
ке...  Письмо  с  вами  послать  хочу.  Все  спрашивают,
когда  я  приеду...
 137

— 	А  правда,  когда?
 Лев  Глебович  и  только  что  вошедший  Ашик  удив¬
ленно  смотрят  на  меня:
 — 	Вот  пустим  установку...
 Эта  установка  называется  «ионизационный  кало¬
риметр».  Создана  она  специально  для  изучения  частиц
высоких  энергий.  Таких  частиц  не  получишь  ни  в  од¬
ном  даже  самом  мощном  ускорителе.  Энергия  некото¬
рых  из  них  доходит  до  десяти  в  двадцатой  степени
электрон-вольт  —  по  крайней  мере  на  десять  поряд¬
ков  выше,  чем  давали  тогда  ускорители.  Практиче¬
ски  это  частицы,  обладающие  неограниченной  энер¬
гией.  Как  же  их  изучить,  если  не  в  ионизационном  ка¬
лориметре?  Ведь  и  в  магнитном  поле  они  нисколько  не
отклоняются  —  так  велика  их  мощь.  А  в  калориметре,
наткнувшись  на  толстый  железный  щит,  частицы  те¬
ряют  свою  энергию  и  словно  бы  рассыпаются  искрами,
как  падучие  звезды,  ударившись  о  земную  твердь.
Одна  частица  может  родить  сотни  тысяч  других.  Вот
с  ними-то  и  работают  физики.
 ...Ашик  на  станции  тоже  не  новичок,  уже  шесть
лет.  Техник.  Мы  с  ним  вместе  на  вершину  Арагаца
поднимались.  Про  Ашика  мне  такую  историю  расска¬
зали.
 В  Ереванском  институте  физики  лабораторию  мю-
мезонов  называют  «лабораторией  Ашика».  Потому  что
без  Ашика  не  обойтись.  За  полчаса  можно  сто  раз
услышать: 	«Ашик,  у  тебя  есть  сопротивленьице?»,
 «Ашик,  раздобудь  лампу!»  А  еще  недавно  в  институте
его  мало  кто  знал.  Со  смешного  началось.
 Как-то  под  Новый  год  понадобился  контактный  пе¬
реключатель.  Три  инженера  возились,  так  и  не  собра¬
ли.  Не  работает  переключатель,  и  все  тут.  Ашик  ти¬
хонько  стоял  рядом,  смотрел.  Когда  инженеры,  мах¬
нув  рукой,  ушли,  Ашика  спросили:  «Сделаешь?»  —
«Почему  не  сделаю?»  И  сделал!  Сразу  заметной  фигу¬
рой  стал.  Заведующие  лабораториями  к  себе  перема¬
нивать  начали.  А  лабораторию  мю-мезонов  перекре¬
стили  в  «лабораторию  Ашика».  Вот  так...
 Когда  понадобилось  послать  на  высокогорную  стан¬
цию  человека,  об  Ашике  как-то  и  не  подумали:  недав¬
но  человек  женился.  Ребенок  совсем  маленький...
Но  все  же  спросили,  так  просто:
 — 	Поедешь  на  Арагац?  Там  москвичи  калориметр
сейчас  монтируют.
 138

— 	Почему  не  поеду?  Поеду.
 Тут  мы  с  ним  и  встретились.
 В  поход  на  вершину  Арагаца  нас  пустили  не  осо¬
бенно  охотно.  Дмитрий  Трофимович  Шкарлет,  метеоро¬
лог  и  радист,  посмотрел  на  часы  и  говорит:
 — 	Ладно.  Даем  вам  контрольное  время.  Сейчас  по¬
ловина  десятого.  В  два  вы  должны  спуститься.  Если
в  это  время  вас  здесь  не  будет,  начнем  розыски.  Пой¬
дет  спасательная  группа.  Так  что  лучше  не  опаздывай¬
те.  —  Шкарлет  улыбается.
 Он,  конечно,  шутит.  Сейчас  отличная  погода,  и  с
нами  ничего  не  может  случиться.  Но  он  знает,  как
коварны  бывают  горы.  За  тридцать  лет,  что  он  живет
здесь,  всего  насмотрелся.  Бывали  обвалы,  бывало  так,
что  зимой,  уходя  в  соседний  дом  (всего-то  метров  два¬
дцать!),  люди  не  возвращались.  И  до  цели  не  доходили.
Бывало,  что  и  летом  с  вершины  Арагаца  сдувало  неос¬
торожных.
 А  ветры  на  вершине  оказались  действительно  буй¬
ными.  Холодно.  И  хоть  одеты  мы  были  тепло,  проду¬
вало  насквозь.  Четыре  тысячи  метров.  Голые  камни,
ни  травинки.  Ашик  трет  уши  и  говорит:
 — 	Пятнадцать  лет  назад  последний  раз  здесь  был.
С  братом  лазили.  Только  с  другой  стороны.  Там  лес
есть.  Зато  сейчас  Казбек  видно...
 И  он  показывает  на  самую  высокую  вершину  из
тех,  что  виднеются  слева  на  горизонте.  Справа  —  близ¬
ко-близко  —  Арарат,  гора,  плывущая  в  небе...  А  вни¬
зу  —  вдалеке  —  домики  станции.  Там  работают  люди.
 ...Разбиваясь  при  ударе  о  ядра  атомов  железа,  ча¬
стицы  теряют  энергию.  Появляется  целый  ливень  но¬
вых  частиц  —  осколков,  которые  выбивают  электроны
с  их  «железных»  орбит.  Начинается  ионизация.  В  осо¬
бых  камерах  происходит  измерение  ионизации.  По  ней
и  определяют  ту  энергию,  которой  обладала  прилетев¬
шая  из  космоса  частица.  У  каждой  ионизационной  ка¬
меры  свой  усилитель.  Его  назначение  —  принять,  уси¬
лить  сигнал  о  частице  и  передать  на  запоминающее
устройство.  Здесь  эти  сигналы  автоматически  сумми¬
руются.  И,  что  очень  важно,  только  нужные  сигналы,
о  самых  мощных  частицах.  Четыреста  камер  —  четы¬
реста  усилителей,  в  каждом  из  которых  по  нескольку
радиоламп.  Всего  их  в  установке  около  четырех  тысяч.
 Каждая  лампа,  перед  тем  как  стать  на  место,  мож¬
но  сказать,  побывала  в  руках  двух  Владимиров:  Ше-
 139

стоперова  и  Собинякова.  Шестоперов  —  кандидат  наук,
начальник  экспедиции.  Установка  собрана  на  основе
выводов  его  диссертации.  Собиняков  заканчивает  свою
диссертацию.  Кроме  них,  в  группе  еще  четверо.  Рабо¬
тает  группа  весело  и  внимательно.  И  всегда  вместе  —
в  столовую  или  на  установку,  к  озеру  из  мелкашки
попалить  или  в  бильярд  резаться.  Как  ввалятся  все  ше¬
стеро,  так  сразу  шумно  и  тесно  делается.  В  столовой
во  главе  сдвинутых  столов  сидит  Шестоперов.  С  виду
неприступно  деловой,  серьезный  и  строгий.  Но  это  так
только  кажется.  В  их  группе  нет  начальников  и  под¬
чиненных.  Зачем  это?  Каждый  сам  знает,  что  надо
делать.  А  если  не  знает?  Рядом  Шестоперов  и  Соби¬
няков.
 Работают  они,  не  наблюдая  бегущих  часов,  без  суб¬
бот  и  воскресений.  И  никто  здесь  не  знает,  какой  про¬
должительности  у  них  рабочий  день.  Я  где-то  слышал,
что  высоко  в  горах  рабочий  день  по  закону  короче  —
часов  пять  вроде  бы.
 Спросил  у  Мищенко.
 — 	По-моему,  как  и  везде.
 У  Ашика.
 — 	Говорят,  меньше,  но  я  не  знаю  сколько.
 У  Шестоперова.
 — 	Кажется,  меньше.  Да  только  кто  об  этом  вспо¬
минает?
 Накануне  отъезда  я  застал  их  возле  установки.
 Лев  Глебович  с  Жорой  и  Инной.  В  дверях  тихо
стоит  Аш.ик.  Подошел  Шкарлет  и  тоже  остановился.
От  главного  здания  быстрым  шагом  направился  Сам¬
вел  Авакович  Авакян.  За  ним,  на  ходу  вытирая  руки
о  белоснежный  передник,  спешит  повар  Арам.  На  ули¬
це  возле  открытой  настежь  двери  присел  Рыжий,  ста¬
раясь  разглядеть  сквозь  частокол  человеческих  ног,  что
в  доме  творится.
 Шестоперов  положил  руку  на  тумблер:
 — 	Включаю!
 ДРОЖЬ  ЗЕМЛИ
 В  тот  день,  когда  я  приехал  на  центральную  геофи¬
зическую  обсерваторию  «Москва»,  случилось  сильное
землетрясение.  Даже  очень  сильное.  В  пять  утра  стрела
самописца  дрогнула,  полезла  вверх,  потом  обратно  и
так  же  далеко  вниз.  Сейсмограф  принял  волну.
 140

Директор  геофизической  обсерватории  «Москва»  —
один  из  старейших  наших  сейсмологов  —  Иннокентий
Иванович  Попов  достал  из  стола  линейку  и  начал  счи¬
тать.  Потом  он  поднял  голову  и  сказал:  «А  знаете,  это
катастрофически  сильное  землетрясение.  Приблизи¬
тельно  десять  баллов.  И  на  расстоянии...»  Попов  снова
взглянул  на  линейку:  «...на  расстоянии  около  четыр¬
надцати  тысяч  километров.  Где-то  в  океане,  в  районе
Соломоновых  и  Маршальских  островов...»
 Каждый  час  кто-то  из  жителей  нашей  планеты  ощу¬
щает  заметные  подземные  толчки.  Каждый  час  недра
Земли  содрогаются,  но  к  поверхности  доходят  лишь
слабые  отголоски  могучих  разломов  и  сдвигов.  Планета
наша  еще  и  сейчас  меняет  свой  облик.  И  не  только
мощные  внутренние  процессы  сжимают  и  растягивают
тело  Земли:  Луна  и  Солнце,  стремясь  притянуть  ее  к
себе,  вызывают  «приливы»  и  «отливы»  в  земной  коре.
Даже  ядро  планеты  откликается  на  этот  космический
зов.  И  в  результате  поверхность  Земли,  ее  горные  мас¬
сивы  словно  бы  дышат,  поднимая  и  опуская  моря  и
реки,  огромные  города  вместе  со  зданиями,  вместе  с
сетью  тоннелей  метро.  Москва,  например,  каждые  сут¬
ки  поднимается  и  опускается  на  полметра.  Но  движе¬
ние  это  могут  уловить  лишь  чуткие  стражи  —  при¬
боры.
 На  географической  обсерватории  «Москва»  эти  при¬
боры  несут  бессменную  круглосуточную  вахту.  И  днем
и  ночью  вслушиваются  они  в  земную  твердь  —  не  до¬
несется  ли  откуда-нибудь  слабое  эхо.  Иногда,  примерно
один  раз  в  год,  приборы  регистрируют  очень  сильное
землетрясение,  такое,  как  я  застал  в  тот  день,  и  тогда
автоматы  включают  ревун.  Сирена  зовет  всех  к  прибо¬
рам:  внимание,  в  недрах  катастрофа!
 Сейсмологи  определяют  угол,  под  которым  пришла
волна,  время  ее  прихода  и  вычисляют,  где  находится
очаг.  Однако  сделать  это  непросто,  поскольку  волны,
прежде  чем  дойти  до  приборов,  опояшут  иногда  не¬
сколько  раз  земной  шар.
 Но  волны  говорят  не  только  о  том,  что  где-то  слу¬
чилось  землетрясение.  Они  несут  довольно  подробную
информацию  о  строении  тех  областей  Земли,  которые
встречаются  на  их  пути.  Сейчас  мы  почти  ничего  не
знаем  о  том,  что  творится  уже  на  глубине  десяти  кило¬
метров:  именно  здесь  и  начинается  область  догадок  и
предположений.  Что  же  говорить  о  тех  тысячах  кило-
 141

метров,  которые  отделяют  ядро  Земли  от  поверхности!
И  вот  как  раз  сейсмические  волны  могут  приподнять
завесу  над  тайной  земной  мантии,  над  всем,  что  нахо¬
дится  под  нею.  Ведь  волны  очень  часто  зарождаются
на  огромной  глубине  и  по  дороге  к  поверхности  соби¬
рают  информацию  обо  всем,  что  попадается  им  на  пу¬
ти.  Сейсмологи  расшифровывают  эту  информацию.
 Сначала  пришедшую  волну  надо  зарегистрировать.
Обычная  станция  не  всегда  может  это  сделать:  ведь
колебания  бывают  самого  различного  диапазона  ча¬
стот  и  далеко  не  каждое  из  них  может  уловить  сейсмо¬
граф.  В  обсерватории  «Москва»  работает  множество
приборов,  каждый  из  которых  настроен  на  свой  соб¬
ственный  участок  спектра  сейсмических  колебаний  и
потому  реагирует  только  на  него.
 ...В  кабинет  директора  обсерватории  входит  девуш¬
ка  с  листком  бумаги  в  руках.  Он  весь  покрыт  значка¬
ми  и  цифрами.  Это  депеша  об  океанском  землетря¬
сении.
 Вот  так  же  26  апреля  1966  года  открылась  дверь
и  на  стол  Иннокентия  Ивановича  легла  такая  же  бу¬
мажка.  Волны  пришли  к  «Москве»  совсем  слабыми,  и
их  еле  удалось  записать.  На  обсерватории  еще  не  зна¬
ли,  что  в  тот  самый  момент  в  Ташкенте  многие  лиши¬
лись  крова.  «Только  утром  мы  все  узнали  из  газет...  —
говорит  Попов,  —  землетрясение  действительно  оказа¬
лось  слабым,  но  вся  беда  в  том,  что  эпицентр  его  был
слишком  близок  к  поверхности  —  на  глубине  около
восьми  километров  —  и  находился  прямо  под  горо¬
дом...»
 Всего  в  восьми  километрах  произошел  огромный
сдвиг  массивов,  и  наверху  разыгралась  трагедия.  Слу¬
чись  это  глубже  или  хотя  бы  километрах  в  ста  от  горо¬
да,  в  Ташкенте  этого  и  не  заметили  бы...
 «Такие  толчки,  как  в  Ташкенте,  мы  регистрируем
довольно  часто,  —  продолжает  ученый.  —  И,  как  пра¬
вило,  они  не  причиняли  вреда,  поскольку  очаги  их
бывали  либо  в  океане,  либо  вдалеке  от  городов.  Никто,
собственно,  и  не  догадывался  об  их  существовании...»
 В  тот  день  волны  пришли  совсем  слабыми.  Вот  по¬
чему  молчал  ревун  и  люди  были  спокойны.
 Землетрясение  возникает  в  тот  самый  момент,  ко¬
гда  напряжения  в  породе,  залегающей  где-то  в  глуби¬
не,  превосходят  предел  ее  прочности.  Если  это  моно¬
лит,  он  лопается,  образуется  разрыв  —  и  во  все
 142

стороны  от  очага  землетрясения  пошли  продольные  и
поперечные  волны.  Это  очень  важно,  потому  что
именно  такая  специфика  волн  и  позволяет  сейсмоло¬
гам  находить  положение  очага.  Продольные  —  волны
растяжения  и  сжатия  —  распространяются  гораздо
быстрее  поперечных,  их  скорость  без  всяких  скидок
можно  назвать  «первой  космической»,  около  восьми
километров  в  секунду.  Скорость  поперечных  —  около
пяти  километров  в  секунду.  Поэтому  сейсмограф  все¬
гда  принимает  первой  продольную  волну  и  только  по¬
том  —  поперечную.  Время  прихода  волн  отмечают
кварцевые  часы.  Они  идут  с  точностью  до  одной  сто¬
миллионной  доли  секунды  в  сутки.  Это,  в  общем-то,
гораздо  точнее,  чем  в  данной  ситуации  требуется.
По  разнице  во  времени  их  прихода  и  определяют  рас¬
стояние  до  очага.
 Чаще  всего  очаги  зарождаются  на  большой  глуби¬
не,  порядка  пятидесяти  километров.  Волны  от  них  бе¬
гут  во  всех  направлениях,  проходят  через  кору,  ман¬
тию,  ядро,  вырываются  на  поверхность,  и  здесь  их  вы¬
уживают  сейсмографы.  Но,  поскольку  волны  прониза¬
ли  почти  всю  толщу  планеты,  их  физические  характе¬
ристики  изменились.  По  этим  изменениям  ученые  по¬
лучают  возможность  составить  кое-какое  представле¬
ние  о  коре,  ядре  и  мантии.  «Когда  ничего  не  зна¬
ешь,  —  говорит  Попов,  —  важно  знать  хоть  что-нибудь».
 Именно  таким  способом  удалось  узнать  кое-что  о
вязкости  мантии,  о  ее  строении,  воспользовавшись  пе¬
чально  знаменитым  чилийским  землетрясением
1960  года.  Толчки  были  тогда  настолько  сильными,
что  волны  больше  десятка  раз  обежали  вокруг  пла¬
неты!
 Точно  так,  с  помощью  сейсмических  данных,  «на¬
щупали»  ядро  Земли  и  ее  ядрышко,  да  и  внутри
самой  мантии  как  будто  есть  какие-то  слои.  А  благо¬
даря  поперечным  волнам  ученые  смогли  сделать
предположение  о  том,  что  ядро  находится  в  квази-
жидком  состоянии,  то  есть  в  состоянии,  подобном
жидкому.
 Дело  в  том,  что  поперечные  волны  распространя¬
ются  только  в  твердом  теле,  и  поскольку  дальше  ядра
они  никак  не  могли  проникнуть,  значит,  ядро  нетвер¬
дое.  Другие  приборы  —  гравиметры,  чутко  отзываясь
на  «приливные»  волны,  вызванные  Луной  и  Солнцем,
позволили  определить  вязкость  ядра.
 143

Все  эти  приборы,  как  и  основные  сооружения  обсер¬
ватории,  находятся  глубоко  под  землей.
 ...Лифт  идет  плавно  и  бесшумно.  Сквозь  откинутый
люк  видно,  как  верхний  конец  шахты  делается  меньше
и  меньше,  пока  не  превращается  в  небольшое  оконце.
Кабина  остановилась  на  глубине  тридцати  метров.
Вдвоем  с  заместителем  директора  обсерватории  Викто¬
ром  Феофилактовым  мы  выходим  в  подземный  тон¬
нель.  Наверху  солнце,  здесь  же  всегда  холодно,  всего
восемь  градусов  тепла.  Сквозь  эту  толщу  земли,  в  ко¬
торой  можно  было  бы  поставить  десятиэтажное  зда¬
ние,  сезонные  колебания  температуры  не  проходят.
Это  необходимое  условие  для  работы  сверхточных
приборов.
 Виктор  открывает  дверь,  и  я  вижу  длинный  кори¬
дор.  Здесь  ни  души.  Тихо.  Мы  проходим  до  самого
конца  и  открываем  другую  дверь.  И  снова  длинный  ко¬
ридор,  без  единого  звука,  без  единой  тени.
 —  Мы  с  вами  вошли,  —  говорит  Виктор,  —  а  при¬
боры  уже  отметили  колебания  почвы  от  наших  шагов.
 Да  что  там  наши  шаги!  В  километре  от  обсервато¬
рии  стоит  шлагбаум.  Так  ребята  настолько  натрени¬
ровались,  что  по  кривой  на  барабане  могут  точно  ска¬
зать,  какая  машина  тормозит  у  переезда  —  легковая
или  грузовая.
 Чуткость  современных  сейсмографов  вполне  сораз¬
мерна  с  той,  которой  обладает  электронный  микро¬
скоп:  колебания  в  почве  они  увеличивают  в  пятьдесят
тысяч  раз!
 По-прежнему  пустой  коридор  кажется  бесконеч¬
ным.  Вереница  ламп  на  его  своде  сливается  вдалеке  в
сплошную  сверкающую  линию.  Длина  главного  кори¬
дора  120  метров.
 Наконец  мы  сворачиваем  в  боковой  коридор  и  захо¬
дим  в  одну  из  камер.  Здесь  на  мощных  бетонных  поста¬
ментах  покоятся  безмолвные  приборы.  Свои  показа¬
ния  о  том,  что  им  удалось  услышать  в  земле,  они  сооб¬
щают  наверх,  где  игла  самописца,  послушная  их  при¬
казу,  выписывает  автографы  неведомых  сигналов.
 В  одной  из  камер  мы  неожиданно  застаем  людей.
Это  младший  научный  сотрудник  Андрей  Гельм  и  кан¬
дидат  физико-математических  наук  Михаил  Гостев.
Занятие,  за  которым  мы  их  застали,  заставило  меня
вспомнить  «Девять  дней  одного  года».  Помните:  «Фи¬
зик  обязательно  должен  уметь  паять!»  И  Гельм  и  Го-
 144

стев  —  оба  с  паяльниками.  Рядом  непонятная  кон¬
струкция,  над  которой  они  бережно  колдовали.
 —  А  знаете,  это  очень  любопытная  штука,  —  го¬
ворит  Виктор  Феофилактов,  —  музейная,  так  сказать,
редкость.  Сейсмограф  князя  Голицына.  И  представьте,
до  сих  пор  отлично  работает!
 Князь  был  одним  из  просвещенных  людей  своего
времени,  сейсмологом  с  мировым  именем.  Этот  при¬
бор  —  первый  в  мире  сейсмограф  с  гальванометриче-
ской  регистрацией  сигналов.  Принцип,  который  Голи¬
цын  положил  в  его  основу,  и  сейчас  применяется  в
сейсмологии.  А  подлечивают  прибор  для  того,  чтобы
можно  было  сравнить  показания  современных  приборов
с  теми,  которые  были  получены  полвека  назад.  Это
очень  важно  —  сравнить  записи  тех  лет  с  нынешними,
ведь  так  можно  проследить  историю  во  времени  и  сде¬
лать  выводы,  к  которым  не  прийти,  не  имея  под  рукой
такого  вот  древнего,  но  далеко  не  ветхого  прибора.
 ...Наверху  тепло  и  шумно.  Ударил  звучной  струей
ветер,  с  легким  скрежетом  погнал  по  бетонной  дорож¬
ке  сосновые  шишки.  Когда  привыкаешь,  эти  звуки  ка¬
жутся  тишиной.  Но  настоящей  тишины  здесь  не  бы¬
вает.  Ее  можно  услышать  там,  под  землей.
 ИДЕМ  НА  ЦИКЛОН
 Несколько  десятков  человек  работало  в  этой  пер¬
вой  советско-американской  экспедиции  ученых  и  инже¬
неров,  американский  спутник  «Нимбус-5»,  два  кораб¬
ля  научного  флота  —  советский  «Прибой»  и  амери¬
канский  «Стэйтен  Айлэнд»,  два  больших  самолета  —
Ил-18  и  «Конвейор-990»,  оснащенные  новейшей  иссле¬
довательской  аппаратурой,  и  еще  один  самолет  —  наш
Ан-24  —  тоже  с  уникальным  комплексом  приборов  и
плюс  ко  всему  два  вертолета,  базировавшиеся  на  аме¬
риканском  ледоколе.  Таково  научное  вооружение  и
состав  экспедиции.
 Сначала  о  целях  экспедиции  и  задачах,  которые
стояли  перед  учеными.
 Как  ни  странно,  на  нашей  планете  еще  очень  много
«белых  пятен».  На  картах  они  покрыты  голубой,  зеле¬
ной  и  коричневой  краской  —  это  так,  но  тем  не  менее
это  места,  где  никогда  не  ступала  и,  похоже,  долго
еще  не  ступит  нога  человека.  Районы  эти,  часто  до¬
вольно  обширные,  оказывают  большое  влияние  на  фор-
 1  )  Л.  Репин
 145

мирование  погоды,  а  о  том,  каково  именно  это  влия¬
ние,  остается  только  догадываться:  метеоинформация,
которая,  если  и  поступает  из  тех  районов,  случайна,
прерывиста.  Вот  океан.  Сколько  здесь  мест,  лежащих
в  стороне  от  проложенных  трасс,  куда  корабли  захо¬
дят  лишь  от  случая  к  случаю...  Один  из  таких  райо¬
нов  и  выбран  для  эксперимента.
 Это  Берингово  море,  омывающее  берега  советской
Чукотки  и  американской  Аляски.  В  водах  этого  моря
работали  два  корабля  под  разными  флагами,  над  ко¬
раблями  прокладывали  свой  путь  самолеты,  прилетев¬
шие  с  противоположных  морских  берегов.  Они  встре¬
тились,  чтобы  закрасить  одно  из  «белых  пятен».
 Если  говорить  коротко,  у  экспедиции  три  главные
задачи.
 Начнем  с  моря.  Ученых  интересует  его  волнение,
каковы  физические  характеристики  открытой  морской
поверхности.  Это  физика.  Но  у  биологов  тоже  есть
свой  интерес.  По  пене  волн  можно  судить,  например,
о  биологической  продукции  моря.
 Вторая  задача  —  морской  лед.  Тут  важно  знать
условия  образования  разводий,  возраст  льда,  его
структуру.  Это  тоже  забота  физиков.
 Ну  а  третья  задача  уготовлена  специально  для  ме¬
теорологов  —  дождь  и  снег,  то,  что  ниспосылает  на  нас
атмосфера.  Древняя,  как  сама  наука,  эта  задача  ре¬
шается  сейчас  на  уровне  точнейших  исследований  с
помощью  приборов,  которых  совсем  недавно  у  метео¬
рологов  не  было.
 В  своем  общем  эксперименте  ученые  измеряют  со¬
держание  в  толще  атмосферы  воды  и  пара.  По  данным
этих  измерений  можно  построить  пространственную  и
временную  картину  возникновения  осадков,  их  распро¬
странения.  А  это  уже  обещает  точность  прогнозам
погоды.
 Теперь  о  том,  как  это  делается.
 В  эксперименте  ученые  охотятся  за  тем  удручающе
малым  количеством  тепла,  что  излучают  зимой  волны
моря,  за  тем  неуловимым  почти  теплом,  которое  ис¬
пускает  в  пространство  лед.  Звучит  это,  правда,  до¬
вольно  странно:  тепловое  излучение  льда.  Тут  есть  и
другие  странности:  к  примеру,  у  моря,  свободного  ото
льда,  тепловое  излучение  гораздо  меньше,  чем  излуче¬
ние  моря,  покрытого  толстым  ледовым  панцирем.  Ка¬
залось  бы,  должно  быть  наоборот.  Да  и  сам  лед  в  за-
 146

висимости  от  возраста  по-разному  излучает  тепло:  мо¬
лодой  в  этом  смысле  гораздо  активнее  старого.
 Теперь  становится  понятным  весь  смысл  тепловой
охоты:  измеряя  тепловое  излучение,  а  делать  это  мож¬
но  с  самолета  и  даже  со  спутника,  удается  узнать  мно¬
го  ценнейших  данных:  каково  волнение  моря,  какова
толщина  льда,  его  структура,  прочность,  есть  ли  раз¬
воды.
 А  сейчас  давайте  представим  —  это  будет  уже  те¬
мой  эксперимента,  —  на  какой-то  условной  площад¬
ке  два  корабля  ведут  измерение.  Точно  в  это  же  время
и  точно  такие  же  измерения  ведутся  на  самолетах.
И  потом  все  это  сравнивается  с  теми  данными,  кото¬
рые  передал  по  тому  же  району  спутник.  Мозаичная
картина,  сложенная  из  многих  результатов,  получен¬
ных  на  море,  в  атмосфере  и  в  космосе,  обещает  быть
полной,  даже  исчерпывающей.  Это  только  начало,
только  эксперимент.  В  будущем  такие  комплексы  ис¬
следований  должны  стать  обычным  делом  в  метеоро¬
логии.
 Итак,  главное  направление  в  работе  ученых  двух
стран,  участвующих  в  экспедиции  «Беринг»,  —  изуче¬
ние  всех  тепловых  радиоизлучений  микроволнового
диапазона.  Задача  тонкая.
 Давайте  посмотрим  теперь,  как  распределились  ро¬
ли  в  этой  научной  пьесе:  какие  именно  исследова¬
ния  выпали  на  долю  кораблей  и  какие  из  них  само¬
летам.
 «Прибой»  работал  в  открытом  море  и  в  районе
кромки  льда.  Целый  месяц  советский  научный  ко¬
рабль  вел  исследования  в  суровых  водах  Берингова
моря.  Резкие  ветры,  мороз  —  и  так  изо  дня  в  день.
Иногда,  чтобы  укрыться  от  сильных  штормов,  капитан
«Прибоя»  Павел  Григорьевич  Кабанков  заводил  свой
корабль  во  льды.  А  после  шторма  ученые  продолжали
работу:  собирали  данные  о  состоянии  открытой  по¬
верхности  моря,  о  состоянии  льда  на  границе  с  чистой
водой,  запускали  аэрозонды.
 То  же  самое  делал  «Стэйтен  Айленд»,  только  ле¬
докол  работал  во  льдах.  Мощный  американский  ко¬
рабль  внедрился  в  ледовое  поле  и  вел  исследования  с
помощью  своих  вертолетов  и  десанта  на  лед.
 Самолеты  собирали  данные  об  изучении  поверхно¬
сти  океана  и  атмосферы.  Они  вели  съемку  океана  и
льдов  —  обычную  съемку  в  инфракрасных  лучах.  При-
 10*
 147

боры,  установленные  на  борту  летающих  лаборато¬
рий,  измеряли  содержание  в  облаках  воды  и  пара,  раз¬
меры  облачных  капель  —  все  эти  сведения  для  физи¬
ков  поистине  неоценимые.
 Советская  экспедиция  базировалась  за  Полярным
кругом,  на  мысе  Шмидта  —  первом  советском  насе¬
ленном  пункте  в  западном  полушарии.  Американские
ученые  обосновались  на  Аляске,  в  Анкоридже.  А  их
центр  радиосвязи,  откуда  они  и  вели  переговоры,  рас¬
полагался  в  400  километрах  от  Анкориджа,  ближе  к
нам  —  на  острове  Кадьяк.  Руководитель  эксперимен¬
та  с  советской  стороны  —  член-корреспондент  Акаде¬
мии  наук  СССР  Кирилл  Яковлевич  Кондратьев.  Аме¬
риканскими  учеными  руководил  известный  физик  —
доктор  У.  Нордберг.
 Ну  а  в  будущем,  в  случае  удачи,  успеха,  что  тогда
могут  дать  эксперименты,  подобные  тому,  о  котором
я  говорил?  Они  сулят  помощь  не  только  навигаторам,
корабли  которых  могут  увереннее  ходить  по  Северно¬
му  морскому  пути,  начав  навигацию  раньше  принятых
сроков.  Данные  таких  исследований  неоценимы  для
сельского  хозяйства:  микроволновые  измерения,  про¬
водимые  со  спутников,  позволят  определить  темпера¬
туру  и  влажность  почвы  до  глубины  в  один  метр.
И,  что  особенно  важно,  полученные  данные  дадут  воз¬
можность  характеризовать  состояние  почвы  на  боль¬
шой  площади  за  конкретный  отрезок  времени.  Все  это
поможет  назначить  точные  сроки  сева.  И  наконец,  ис¬
следования,  подобные  этим,  определят  запасы  влаги  в
атмосфере,  а  это  не  что  иное,  как  дополнительный  при¬
родный  ресурс  нашей  планеты  —  водный  ресурс.  Во¬
да  в  атмосфере,  ее  запасы  не  менее  ценны,  чем  вода  в
озерах  и  реках.
 Вот  ради  чего  был  поставлен  эксперимент.
 Не  случайно  мыс  Шмидта  избран  базой  советских
ученых.  Не  только  потому,  что  это  географически
очень  удобно  и  погода  в  это  время  года  более  или  ме¬
нее  устойчива.  Здесь  в  тридцатых  годах  были  первые
зимовки  наших  полярников.  Отсюда  весной  1934  года
вместе  с  товарищами  отправлялись  отважные  совет¬
ские  летчики  Молоков,  Водопьянов,  Каманин  на  по¬
мощь  челюскинцам.
 Когда  я  передавал  по  радио  свой  первый  репортаж
в  газету,  на  мысе  Шмидта  была  пурга.  Скорость  ветра
около  30  метров  в  секунду.  Температура  минус  40.
 148

Впрочем,  как  говорят  метеорологи,  «баллы  жёсткости»
здесь  бывают  и  выше.
 ...По  правде  сказать,  мы  не  охотились  за  циклоном
и  даже  не  ждали  его.  Он  остался  верен  своим  повадкам
и  появился  неожиданно,  неслышно  подкравшись  на
«мягких  тигровых  лапах».  Бывают  циклоны  тихие,
спокойные,  бывают  дикие  и  неукротимые.  В  мгновение
ока  они  могут  смести  города,  бросить  океанские  воды
на  сушу.  Забредая  на  север,  циклоны  теряют  злость  и
энергию,  словно  бы  утомившись  собственным  буй¬
ством.  Но  все  равно  это  циклон.  Может  быть,  он  ино¬
гда  делается  похожим  на  укрощенного,  усталого  хищ¬
ника,  который  кажется  зрителям  спокойным  и  равно¬
душным,  но  в  какой-то  момент,  в  припадке  внезапной
ярости,  обретающий  вновь  свой  настоящий  харак¬
тер  —  характер  независимого,  сильного  зверя.
 Здесь,  на  мысе  Шмидта,  было  глубокое  синее  не¬
бо,  океан  до  самого  горизонта  расставил  свои  ледяные
торосы  —  мертвый,  кажется,  лунный  пейзаж,  а  с  дру¬
гой  стороны  горизонт  окаймлен  плавной  линией  со¬
пок,  залитых  жемчужным  светом.  И,  глядя  на  все  это,
с  трудом  представляешь  себе,  что  где-то  в  Беринговом
море,  неподалеку  от  островов  Прибылова,  штормит  и
небо  сплошь  затянуто  тучами:  там  властвует  мощный
циклон.
 Пока  мы  ехали  к  самолету,  Виктор  Толкачев  и  Во¬
лодя  Иванов  рассказали  мне,  что  циклон  этот  —  по¬
ток  теплого  воздуха,  идущий  с  юга  на  север,  —  обна¬
ружил  только  что  спутник  и  что  пролететь  нам  для
встречи  с  ним  предстоит  около  полутора  тысяч  кило¬
метров.  Всего  в  полтора  раза  дальше,  чем  от  Москвы
до  Симферополя.
 А  в  это  время  неподалеку  от  аэродрома,  на  радио¬
метеоцентре,  Миша  Прокофьев  заряжает  в  телетайп
перфорированную  ленту  с  закодированным  вызовом
американского  радиста  Джима  Колля.  Телетайп  бой¬
ко  пощелкивает,  посылая  в  эфир  несколько  легкомыс¬
ленную  фразу  на  английском  языке:  «Рыжая  лиса
прыгает  через  ленивую  собаку».  Фраза  эта  хороша
тем,  что  в  нее  входят  все  буквы  английского  алфавита.
Для  настройки  очень  удобно.  Джим,  получивший
столь  содержательное  послание,  тут  же  отправляет
«собаку»  в  обратный  путь  через  океан,  и  она  в  цело¬
сти  и  сохранности  выскакивает  возле  Михаила  на  вто¬
ром  телетайпе.  Связь  в  порядке.
 149

Прокофьев,  быстро  перебирая  пальцами  клавиату¬
ру  телетайпа,  посылает  первую  телеграмму:
 — 	Добрый  день,  Джим.  Как  у  вас  с  погодой?
 Колль  тут  же  отвечает:
 — 	Привет,  Майкл.  У  нас  порядок.  А  что  у  вас?
 Ну  вот,  теперь  можно  работать.
 Самолеты  —  советский  Ил-18  и  американский
«Конвейор-990»,  —  разделенные  двумя  тысячами  ки¬
лометров,  взлетают  одновременно  и  направляются  в
один  квартал  Берингова  моря.  Там,  во  льдах,  их  ждут
корабли  «Стэйтен  Айленд»  и  «Прибой».  На  борту  Ила
связь  с  американским  самолетом  будет  поддерживать
Володя  Иванов.
 Мне  показалось,  что  они  с  Мишей  как-то  особенно
тепло  говорят  друг  о  друге,  и  я  осторожно  осведомил¬
ся  у  Володи,  давно  ли  они  знакомы.  Им  обоим  тогда
было  по  двадцать  шесть  лет,  они  старые  друзья,  старее
в  их  возрасте,  наверное,  и  быть  не  может:  с  первого
класса  дружат,  с  семи  лет.  Редкий  все-таки  случай,
когда  за  столь  долгое  время  удается  сохранить  вер¬
ность  самому  первому  другу.  Жизнь  перед  каждым
ставит  проблемы,  воздвигает  свои  заботы.  Люди,  взрос¬
лея  незаметно,  невольно  расходятся  и,  встретившись
потом  через  несколько  лет,  бывает,  смотрят  друг  на
друга  с  чувством  странной  неловкости,  узнавая  и  не
узнавая  бывшего  друга.
 Прокофьев  с  Ивановым  не  расставались.  И  похоже,
теперь  вряд  ли  когда-либо  расстанутся.  Разумеется,
может  случиться  так,  что  жизнь  разбросает  их  в  раз¬
ные  стороны,  возможно,  когда-нибудь  и  они  окажутся
далеко  друг  от  друга,  но  все  равно  они  будут  вместе.
Двадцать  лет  —  большой  срок,  за  это  время  они  име¬
ли  возможность  много  раз  испытать  верность  в  раз¬
ных  делах.  Тут  странно  другое:  люди  они  —  внешне,
да  и  по  характеру  тоже  ■  совсем  непохожие,  а  по¬
лучилось  так,  что  почти  каждый  шаг  в  их  жизни  был
параллельным,  если  не  совсем  одинаковым.
 ...Внутри  самолет  весь  уставлен  приборами.  Это
большая  современная  геофизическая  обсерватория,
предназначенная  для  очень  широкого  фронта  исследо¬
ваний.  Такие  же  приборы  установлены  на  американ¬
ском  самолете,  так  что  сравнивать  полученные  резуль¬
таты  будет,  в  общем,  нетрудно.  Труднее  их  получить.
 150

Циклон,  на  свидание  с  которым  мы  вылетели,  —
исследование,  в  общем,  незапланированное.  Визит
этого  бродяги  всегда  интересен  для  ученых.
 Слушая  сводку  погоды,  мы  часто  слышим  «ци¬
клон»,  «антициклон»  и  даже  посмеиваемся,  если  мете¬
орологи,  просчитавшись  с  прогнозом,  объясняют  свою
неудачу  проделкой  циклона.  Но  все  дело  в  том,  что
действительно  циклоны  возникают  часто  внезапно  и,
распространяясь  иногда  с  огромной  скоростью  —  до
трехсот  километров  в  час,  —  нередко  застают  стражей
погоды  врасплох.  Циклон  —  это  поток  теплого  или  хо¬
лодного  воздуха,  или,  как  говорят  физики,  центры
низкого  давления.
 Сейчас-то  мы  часто  слышим  термин  «циклон»,  а
ведь  сравнительно  недавно  его  еще  не  было.  Его  изо¬
брел  и  ввел  в  конце  прошлого  века  некто  Пиддинг-
тон,  председатель  морского  суда  в  Калькутте.  Этот  че¬
ловек  был  страстным  коллекционером.  Он  самозаб¬
венно  «собирал»  тайфуны.  В  его  коллекции  было  не¬
сколько  сот  описаний  тайфунов.  Однажды,  наблюдая
поединок  мангусты  и  кобры,  он  и  придумал  свой  тер¬
мин  «циклон».  По-гречески  это  значит  «извивы  змеи».
И  подумал,  что  лучшего  описания,  лучший  образ  для
тайфуна  навряд  ли  можно  найти.  Тем  более  что  была
здесь  раньше  великая  путаница  и  в  каждой  стране
тайфуны  звали  по-своему.
 Через  два  с  половиной  часа  полета  мы  приблизи¬
лись  к  зоне,  в  которой  продвигался  циклон.  Володя
Иванов  вышел  на  связь  с  американским  «Конвейо-
ром».  Скоро  можно  будет  начать  измерения.
 ...Одинаковых  шагов  и  решений  в  жизни  Иванова  и
Прокофьева  было  действительно  много.  Еще  в  школе
увлеклись  изучением  языка,  и  до  сих  пор  это  увлечение
осталось.  Оба  теперь  знают  язык  в  совершенстве.  Ива¬
нов  в  экспедиции  поддерживает  связь  и  ведет  перего¬
воры  с  американцами  в  воздухе,  Прокофьев  —  на  зем¬
ле,  в  штабе  экспедиции,  делает  то  же  самое.  Выпадает
свободная  минута,  достают  из  кармана  какой-нибудь
детектив  на  английском  и,  погрузившись  в  чтение,
как-то  очень  похоже  отключаются  от  всего,  что  вокруг.
 Вместе  учцдись  в  школе  —  все  десять  лет  —  и
вместе  же  стали  поступать  на  физфак  в  университет.
Поступили.  Окончив  университет,  стали  вместе  рабо¬
тать  в  ГГО  —  Государственной  геофизической  обсер¬
ватории.
 151

Ну  что  еще...  Женились  одновременно  почти,  с  раз¬
ницей  в  месяц.  Это  обстоятельство  уже  могло  бы  и  на¬
сторожить:  что-то  действительно  уж  очень  похоже,
но  именно  здесь  одна  деликатность.  Оба  друга  ухажи¬
вали  за  одной  девушкой,  но  она-то  могла  выбрать
лишь  одного.  Что  и  случилось.  Ситуация,  честно  гово¬
ря,  довольно  тривиальная,  но,  в  общем,  как  говорит
Володя,  это  стало  еще  одним  испытанием  дружбы.
Потом  они  стали  работать  вместе,  но  живут  в  разных
концах  Ленинграда,  поэтому  после  работы  видеться
стали  значительно  реже.  Но  все  равно  любят  наез¬
жать  с  женами  в  гости  друг  к  другу,  иногда  вырыва¬
ются  вместе  в  театр.  Володя  Иванов:  «Каждая  такая
встреча  получается  вроде  бы  как  маленький  празд¬
ник».
 Праздник,  который  они  сами  сотворили  себе.
 За  глаза  они  очень  тепло  говорят  друг  о  друге,  да¬
же  как-то  особенно  бережно,  хотя  при  случае  не  упус¬
кают  возможность  смеха  ради  легонько  поддеть.  Про¬
кофьев  нет-нет  выпустит  из-за  угла  отравленную  стре¬
лу  в  рыжую  бороду  Иванова,  а  тот  не  упускает  случая,
чтобы  пройтись  по  поводу  непробиваемого  спокойствия
Михаила.  В  общем  же,  они  совершенно  серьезно  счи¬
тают  друг  друга  лишенными  всяческих  недостатков.
«А  что  такое  недостатки?  —  говорит  Иванов.  —  Когда
человека  хорошо  знаешь  и  любишь,  они  очень  часто
переходят  в  достоинства...  Разве  не  так?  Ну  вот,  бы¬
вает,  дел  по  горло,  дергаешься,  а  Мишка  сидит,  молчи!
как  статуя...  Честное  слово,  раздражает  иной  раз...  За¬
то  если  уж  он  возьмется  за  дело,  ни  на  что  не  реаги¬
рует,  не  встанет,  пока  не  поставит  последней  точки».
 А  в  принципе  отношение  к  делу  у  них  одинаковое:
добросовестное,  с  полной  отдачей.  В  экспедиции  это
было  заметно  особенно.  Впрочем,  в  экспедиции  все  ра¬
ботали  именно  так.  Потому  что  каждый  знал,  что  ра¬
бота  скрупулезная,  точная,  в  ней  от  каждого,  от  его
добросовестности,  тщательности,  зависит  результат,
общий  успех.
 ...Если  бы  не  гудели  двигатели,  в  самолете,  навер¬
ное,  воцарилась  бы  мертвая  тишина.  Все  сидели  у  сво¬
их  приборов,  внимательно  следя  за  их  показаниями
(вспомнилось,  как  мы  шутили  вместе  с  Прокофьевым
и  Ивановым:  «Вздрогнули  стрелки  показометров,  за¬
светились  экраны  смотрографов...»).  И  вообще,  если  бы
не  этот  шум  да  вибрация,  можно  было  бы  подумать,
 152

что  мы  сидим  в  обыкновенной  лаборатории,  что  вот-
вот  зазвонит  телефон  или  кто-нибудь  встанет  и,  от¬
ворив  дверь,  выйдет  в  коридор  покурить.  А  высота
меж  тем  десять  тысяч  метров,  под  нами  —  далеко
внизу  —  океан,  скрытый  сплошной  пеленой  облаков,
а  до  ближайшего  берега  лететь  часа  полтора,  не
менее.
 Потом  в  иллюминаторы  правого  борта  мы  увидели
американский  «Конвейор».  Он  подходил  в  район  ис¬
следований  с  другой  стороны,  был  сейчас  далеко  и
в  светлом,  бездонно  синем  небе  казался  яркой  звез¬
дой,  летящей  чуть  выше  нас.  Как-то  раз,  в  один
из  предыдущих  полетов,  самолеты  сблизились  и,
как  водится,  покачали,  приветствуя  друг  друга,  кры¬
льями.
 Небо  померкло,  когда  мы  снизились  и  вошли  в  ци¬
клон.  Самолет  дрожал  в  напряжении,  а  иногда,  в  ка¬
кое-то  мгновение,  он  свободно  падал,  проваливался,
но  мощные  двигатели  подхватывали  это  падение  и
увлекали  машину  вперед.  Прорезав  тучи,  мы  увидели
внизу  океан.  Летели  мы  низко  —  здесь,  на  высоте  ста
пятидесяти  метров,  предстояло  сделать  замеры,  и  мы
хорошо  видели  огромные,  казалось,  ленивые  волны.
Они  были  увенчаны  белыми  гребнями,  которые  свире¬
пый  ветер  срывал  и  на  глазах  растворял.  Океан  был
похож  на  бескрайнюю  грифельную  доску,  покрытую
изящными  арабскими  письменами.  Белые  строки  ше¬
велились  и  изгибались...  Приборы  показывали  волне¬
ние  восемь-девять  баллов.
 —  Начинаем  площадку!  —  раздался  в  репродукто¬
рах  голос  научного  руководителя  полета.
 И  снова  измерения,  измерения.
 Весь  полет  —  все  семь  часов  —  почти  непрерывные
измерения.
 Потом  мы  вошли  в  полосу  густого,  плотного  снега,
температура  воздуха  за  бортом  резко  уменьшилась,  на¬
чалось  оледенение.  Тоже  большой  подарок  циклона.
Подумал  невольно:  а  до  ближайшего  берега  лететь  и
лететь...  На  сообщение  о  начале  оледенения  никто  ни¬
коим  образом  не  прореагировал:  было  и  пройдет  —
дело  обычное.
 Ко  мне  подсел  Владимир  Мелентьев,  заместитель
научного  руководителя  экспедиции,  возбужденный,
чем-то  очень  довольный:  «Понимаете,  только  что  нам
впервые  удалось  замерить  тепловое  излучение  мокро-
 ш

го  снега!»  —  и  Мелентьев  сразу  же  убежал  обратно  к
приборам.
 Это  большая  удача.  До  сих  пор  этого  сделать  не
удавалось  еще  никому.
 Наш  Ил  несся  над  волнами,  весь  содрогаясь  и  то  и
дело  подскакивая,  как  автобус  на  неровной,  плохо  мо¬
щенной  дороге.  На  всякий  случай,  чтобы  не  было  из¬
лишних  сомнений,  кто-то  объявил  в  репродукторы:
«Болтанка  умеренная...»  Это  точно,  поумерить  ее  не
мешало  бы...
 Снова  вернулся  Мелентьев:  «Видите  ли,  в  чем  глав¬
ный  смысл  подобных  экспериментов,  —  метеорологи
сейчас  более  уверенный  прогноз  погоды  дают  на  три
дня.  А  в  работе  со  спутниками  можно  выйти  на  точ¬
ный  долгосрочный  прогноз.  Качественно  новый  ска¬
чок  получается...»  Потом  обращается  к  Иванову:  «Во¬
лодя,  спроси,  как  там  у  американцев,  и  скажи,  что  мы
сделали  все  площадки  и  сейчас  будем  заканчивать...»
 Я  пытался  понять,  так  что  же  все-таки  роднит  Про¬
кофьева  и  Иванова?  Ну,  разумеется,  не  только  то,  что
они  в  школе  вместе  учились.  Наверное,  одинаковое  от¬
ношение  к  жизни:  жить  надо  содержательно,  беспо¬
койно  и  интересно.  Надо,  чтобы  польза  от  тебя  была
максимальная.  Оба  сейчас  работают  над  диссерта¬
циями.
 Тема  Иванова  —  «Загрязнение  атмосферы».  Про¬
кофьев  занимается  изучением  энергетики  атмосферы.
Обе  задачи  имеют  огромное  значение  в  практике.  Так
что  помыслы  у  них  не  расходятся  с  делом.  Ну  и  конеч¬
но,  общие  увлечения.  Сначала  —  язык,  потом  —  кни¬
ги,  оба  занимаются  йогой.  И  заметьте,  увлечение,  раз
приобретенное,  остается  у  них.  В  общем,  это  очень
важно,  когда  друг  твой  не  только  знает  все  о  тебе,  не
только  разделяет  все  твои  взгляды,  но  и  помогает
обрести  уверенность  в  том,  что  все,  что  ты  делаешь,  —
делаешь  правильно.  А  если  неправильно  —  он  помо¬
жет  и  это  понять.
 ...На  мысе  Шмидта  мы  садились  уже  под  вечер.
Темнело,  дул  резкий  с  поземкой  ветер.  Начиналась
пурга.  Из  самолета  все  выходили  усталые  и  молча,
по  очереди  откидывая  брезентовый  полог,  залезали  в
кузов  машины.  Тут  хоть  не  дует.
 Корпуса  радиометеоцентра  не  видно,  хоть  он  и  по¬
близости  —  с  километр,  вряд  ли  больше.  Вероятно,
все,  кто  работал  там,  стояли  возле  окон,  пытаясь  раз-
 154

глядеть,  как  возвращается  Ил.  Наверное,  Прокофьев,
вглядываясь  в  густеющий  сумрак,  думает  о  том,  что
осталось  жить  здесь  всего  день  или  два  —  последние
дни  экспедиции,  а  они  с  Володей  пока  еще  так  и  не
сходили  на  самый  мыс.  Времени  все  не  хватает...  Гово¬
рят,  места  там  удивительно  живописные...
 А  потом  пришел  день  последнего  полета.  Навер¬
ное,  нельзя  сказать,  что  к  нему  готовились  особенно
тщательно,  так  готовились  к  каждому  вылету.  Совет¬
ский  Ил  стоял  «под  парами»  (это  надо  понимать  в
буквальном  смысле,  поскольку  на  большом  морозе  его
приходилось  обогревать  теплым  воздухом)  и  ждал,
когда  приготовится  к  вылету  американский  «Конвей-
ор»  —  весь  смысл  эксперимента  в  совместной,  одно¬
временной  работе.
 Иногда,  когда,  как  говорят,  бывало  «непрохожде-
ние»,  то  есть  не  было  никакой  радиосвязи  с  Москвой
и  Ленинградом,  телеграммы  советских  ученых  переда¬
вали  на  остров  Кадьяк  американскому  радисту  Джиму
Коллю,  он  передавал  их  в  Вашингтон,  а  уже  оттуда
они  приходили  в  Москву.  Так  телеграммы  с  пометкой
«Вниманию  Гидрометцентра  СССР,  весьма  срочно!»
совершали  кругосветное  путешествие.
 Последний  полет,  последняя  телеграмма.  Вот  она.
Ее  подписал  один  из  руководителей  американской
экспедиции,  В.  Смит:  «Нам  было  очень  приятно  с  ва¬
ми  работать.  Надеемся,  что  наш  эксперимент  положит
начало  новым  совместным  исследованиям  океана  и
атмосферы,  начало  серии  общих  исследований  в  кос¬
мосе».  Наши  ученые  тоже  ответили  приветственной
телеграммой.
 МАГНИТНЫЙ  МЕРИДИАН
 С  профессором  Тулузского  университета  Франси¬
сом  Комбу  я  познакомился  в  Архангельской  области,
в  старом  и,  наверное,  очень  экзотичном  для  францу¬
зов  селе  Карпогоры.  Стояла  зима,  снега  было  много,  и
старые  деревенские  избы  почти  целиком  упрятали  в
нем  свои  куриные  ноги.  Молодой  французский  про¬
фессор  с  интересом  разглядывал  хитроумные  построй¬
ки  северян  и  с  удовольствием  возле  них  фотографиро¬
вался.  Через  три  года  в  Москве  я  подарил  ему  эти
снимки.  В  большой  русской  шапке-ушанке,  в  унтах  и
черном  овчинном  полушубке  профессор  выглядел  до-
 155

вольно  экзотично,  но,  иначе  одевшись,  на  улицу  тогда
было  выйти  рискованно:  минус  тридцать,  а  то  и  по¬
более,  сильный  ветер...  Для  южанина  русская  зима  не
могла  не  показаться  суровой.
 Вместе  с  группой  французских  ученых  и  специали¬
стов  Франсис  Комбу  был  участником  совместного  со¬
ветско-французского  геофизического  эксперимента
«Омега».  Это  был  удивительный  опыт,  которого  преж¬
де  не  знала  история  науки,  —  глобально  масштабный
и  в  то  же  время  поразительно  тонкий.  Здесь,  в  Карпо-
горах,  и  на  далеком  скалистом  острове  Кергелен,  за¬
терянном  в  Индийском  океане,  работали  две  экспеди¬
ции.  Работали  одновременно,  с  математически  точной
синхронностью.  Этого  требовали  условия  экспери¬
мента.
 Советский  Союз  и  Франция  оказались  совместны¬
ми  владельцами  редкостной  пары  точек  на  земном  ша¬
ре.  Эти  точки  в  Карпогорах  и  на  Кергелене  геофизики
называют  «точками  сопряжения»,  потому  что  они
обозначают  начало  и  конец  магнитной  дуги  —  грубо
говоря,  пучка  магнитных  силовых  линий  магнитного
поля  Земли.  Вообще-то  таких  точек,  естественно,  мно¬
го,  но  почти  все  они  лежат  в  океанах,  поэтому  ученые
особенно  дорожат,  как  бесценным  подарком,  вот  этой
единственной  сухопутной  парой.
 Работая  на  разных  концах  одной  магнитной  сило¬
вой  линии,  можно  вглядеться  в  тончайшую  механику
сложнейших  физических  процессов,  происходящих  в
космосе,  —  ведь  все  частицы,  пришедшие  к  Земле  из
мрака  космоса,  тотчас  устремляются  вдоль  магнит¬
ных  силовых  линий!  На  сопряженные  точки  ученые
возлагают  большие  надежды,  потому  что  они  помо¬
гут  лучше  понять  природу  полярных  сияний,  магнит¬
ных  бурь  да  и  некоторых  других  пока  еще  во  многом
загадочных  явлений  в  ионосфере  и  магнитосфере
Земли.
 Работа  эта,  однако,  непростая.  Частицы  быстры,
легки  в  своем  стремительном,  почти  неуловимом
скольжении.  И  потом  —  это  ведь  только  частицы...
Поймать,  отметить  финал  их  порой  бесконечно  долго¬
го  бега  могут  лишь  чувствительнейшие  из  приборов.
Но  не  у  самой  Земли.  Приборы  нужно  поднять  высоко
в  атмосферу  на  аэростатах.  Плавно  двигаясь  вдоль
магнитной  силовой  линии,  они  выловят  космических
гостей  и  по  радио  сообщат  об  этом  на  Землю.
 156

Такова  суть  эксперимента  «Омега».  Теперь  этот
эксперимент  стал  историей,  хотя  и  закончился  он,  в
общем,  недавно.  Получены  ценнейшие  результаты,  в
измерениях  достигнута  небывалая  прежде  точность.
Советские  и  французские  коллеги  опубликовали  десят¬
ки  научных  статей.  Это  то,  что  можно  было  бы  на¬
звать  научной  ценностью  эксперимента.  Но  он  принес
и  иной  результат,  ценность  которого  не  менее  велика:
дружбу  и  сотрудничество  ученых  двух  стран,  несколь¬
ко  лет  деливших  хлеб  в  экспедиции.  Я  помню,  с  каким
нетерпением  профессор  Комбу,  руководитель  француз¬
ских  ученых,  и  Игорь  Алексеевич  Жулин,  заместитель
директора  нашего  института  ИЗМИР  АН  и  начальник
всей  экспедиции,  ждали  тихой  погоды,  потому  что  мно¬
го  дней  подряд  дули  сильные  ветры,  а  при  ветре  аэро¬
стат  не  запустишь.  Вместе  они  склонялись  над  лентой,
со  стрекотом  выползающей  из  телетайпа,  чтобы
узнать,  как  идут  дела  на  острове  Кергелен.  Там  ура¬
ган.  Скорость  ветра  150  километров  в  час...
 По  многу  раз  в  день  Комбу  и  Жулин  подходили  к
телетайпу,  чтобы  снова  и  снова  запросить  из  Москвы
сводку  погоды,  что-то  выяснить,  что-то  спросить.  С  Кер¬
геленом,  находящимся  почти  на  противоположном  кон¬
це  земного  диаметра,  тоже  была  телетайпная  связь:  из
экспедиции  запрос  шел  в  Архангельск,  потом  в  Моск¬
ву,  в  институт,  оттуда  в  Париж,  дальше  по  радио  на
Кергелен.
 Жулин  вновь  и  вновь  садится  за  телетайп  и  от¬
стукивает  в  Москву:  «Какой  прогноз?  Нам  надо
бурю...»
 Как  много  нужно  успеть...  И  магнитная  буря  нуж¬
на,  чтобы  можно  было  начать  измерения.
 Когда  приходит  ответ,  Жулин  разочарованно  отки¬
дывается  к  спинке  стула,  и  Комбу,  который  стоит  тут
же  и  не  знает  русского,  прекрасно  все  понимает  без
слов:  «Опять  надо  ждать...»
 Профессор  Комбу  читает  в  Тулузском  университете
лекции  по  общей  ядерной  и  космической  физике  и  к
тому  же  руководит  Центром  исследования  космических
излучений.  Этот  Центр  ведет  совместные  исследования
по  советско-французской  программе.  Сотрудники  Цент¬
ра  готовят  приборы  для  изучения  солнечного  ветра,
которые  будут  установлены  на  советском  космическом
аппарате.  Не  в  первый  раз  приборы,  сделанные  во
Франции,  поставят  на  наш  спутник  —  они  поднима-
 157

лись  в  космос  во  время  ряда  советско-французских
экспериментов.
 ...Утро  было  раннее,  а  потому  темное  и  холодное,  и
мы  чувствовали  себя  очень  неуютно  в  тесном  автобусе,
покрытом  внутри  серебристой  эмалью  инея.  В  такое
зябкое  время  хочется  сидеть  неподвижно  и  молча,
чтобы  не  растерять  остатки  тепла,  которое  удалось
унести  с  собой  из-под  теплого  крова.  Наверное,  поэтому
в  автобусе  было  тихо.
 А  потом  кто-то  из  французов  негромко  запел.  Это
был  Арман  Субрие,  директор  Национального  центра
высотных  аэростатов.  Погоды  долго  не  было,  сильные
ветры  возле  земли  не  позволяли  запускать  аэростаты,
и,  подозреваю,  мосье  Субрие  начал  скучать  без  рабо¬
ты.  А  вот  сегодня  погоду  наобещали,  и  настроение  мо¬
сье  Субрие  сразу  улучшилось.
 На  стартовой  площадке  он  отошел  в  сторону,  что¬
бы  никто  ему  не  мешал,  наскреб  ногой  снег  и  взял  его
в  руку.  Некоторое  время  он  стоял  неподвижно,  вытя¬
нув  руку  со  снегом,  выжидая  порыва  ветра.  Потом,
когда  ветер  пришел,  Субрие  резко  подбросил  снег
вверх.  Подхваченный  воздушной  волной  снег  тут  же
исчез  в  темноте.
 Эту  несложную  операцию  он  проделал  еще  два-три
раза,  потом  сказал  по-русски:  «Скорость  ветра  шесть-
восемь  метров  в  секунду.  А  скоро  будет  десять-двена¬
дцать...  Нельзя  пускать».  Мы  уже  знали,  что  такой
сильный  ветер  может  сорвать  оболочку  аэростата  при
наполнении.
 И  мы  снова  полезли  в  автобус.  На  обратном  пути
мосье  Субрие  петь  не  хотелось.
 Нам  просто  не  повезло:  из  Арктики  на  континент
нагрянул  мощный  циклон,  испортил  погоду  и  спутал
все  карты  ученым.  Такого  грозного  циклона  не  было
бог  знает  сколько  лет.
 Да,  погода  на  магнитном  меридиане  оказалась
очень  капризной.
 Наша  земля  —  гигантский  магнит.  Ее  магнитное
поле  направляет  многие  физические  процессы,  происхо¬
дящие  в  окрестностях  нашей  планеты.  Но  и  само  маг¬
нитное  поле,  вернее  его  состояние,  зависит  от  тех  мощ¬
ных  потоков  плазмы,  которые  называют  «солнечным
ветром».  Этот  палящий  ветер  несется  со  сверхзвуковой
скоростью,  а  впереди  него  движется  фронт  ударной  вол¬
ны,  которая  обжимает  магнитное  поле  Земли.  Вот  тут-
 158

то  и  возникает  множество  странных,  порой  еще  необъ¬
яснимых  явлений,  невидимых  и  необыкновенно  пре¬
красных.  Протоны  и  электроны  солнечного  ветра,
сталкиваясь  с  молекулами  воздуха,  вызывают  рентге¬
новское  излучение  —  его  мы  не  видим.  Но  они  же  рож¬
дают  и  полярные  сияния  —  зрелище  яркое  и  удиви¬
тельное.  Впрочем,  не  только  это:  когда  дует  солнечный
ветер,  разыгрываются  жесточайшие  магнитные  бури,
во  многих  районах  Земли  нарушается  радиосвязь,  отка¬
зываются  работать  локаторы.  Естественно,  что  ученые
давно  уже  пытаются  проникнуть  в  суть  всех  этих  явле¬
ний,  чтобы  научиться  хотя  бы  предсказывать  их.
 Сначала  о  них  знали  только  то,  что  причина  кроет¬
ся  где-то  возле  Земли.  На  спутники  начали  ставить
специальную  аппаратуру  в  надежде,  что  она  поможет
собрать  информацию,  столь  желанную  и  необходимую.
Но  спутники  и  геофизические  ракеты  почти  мгновенно
пронизывали  область,  которая  казалась  ученым  достой¬
ной  внимания,  и  информация,  полученная  с  таким
трудом,  оказывалась  лишь  мимолетной.
 А  потом  выяснилось:  те  самые  частицы,  за  кото¬
рыми  охотятся  ракеты  и  спутники,  можно  ловить  возле
Земли.  Попадая  в  магнитное  поле  планеты,  они  мчатся
из  космоса  по  своеобразному  коридору  вдоль  магнит¬
ных  силовых  линий  до  самой  Земли.  И  необходимо
лишь  в  нужном  месте  поставить  приборы,  чтобы  полу¬
чить  ту,  можно  сказать,  исчерпывающую  информацию,
которую  пытались  собрать  в  космосе.  Еще  более  инте¬
ресными  и  точными  обещали  стать  результаты,  если
бы  удалось  поставить  приборы  в  магнитно-сопряжен¬
ных  точках.
 Вот  почему  особенно  ценен  магнитный  меридиан
Кергелен  —  Карпогоры.  А  еще  лучше,  если  бы  можно
было  в  этих  точках  поднять  приборы  на  высоту  в  30—
40  километров,  чтобы  поймать  фотоны  рентгеновского
излучения,  потому  что  именно  они,  эти  фотоны,  могут
рассказать  обо  всем,  что  интересует  ученых.  Но  ракеты
стремительно  проходят  эти  высоты,  а  самолетам  они
недоступны.
 Тут-то  и  пригодились  высотные  аэростаты.  Так  ро¬
дился  план  совместных  действий  советских  и  француз¬
ских  ученых  —  план  «Омега»,
 Теперь  на  разных  концах  магнитной  дуги,  уходя¬
щей  в  космос  и  вновь  возвращающейся,  —  на  голом
скалистом  острове  и  в  отдаленном  русском  селе  —
 159

стали  работать  ученые,  объединенные  общей  работой  и
целью.
 ...А  погоды  все  не  было.  Правда,  метеорологи  обе¬
щают:  на  два  часа  ветер  утихнет.  Но  этого  мало:
нужна  еще  буря.  Магнитная  буря.  Только  в  невидимые
и  неслышные  магнитные  волны  бури  имеет  смысл  вы¬
пускать  аэростаты.  Только  в  это  время  частицы  сып¬
лются  будто  из  рога  изобилия.  Иначе  охота  за  при¬
шельцами  из  космоса  превратится  в  охоту  за  неуло¬
вимым.
 В  тесной  комнатке,  где  живет  руководитель  объеди¬
ненной  советско-французской  экспедиции  Ю.  М.  Копы¬
лов,  стоит  телетайп.  Это  связь  с  Архангельском,  Моск¬
вой,  Кергеленом.  Всего  около  двадцати  минут  требует¬
ся  для  того,  чтобы  послать  телеграмму  на  далекий
французский  остров  и  получить  полный  ответ.  Когда
телетайп  оживает  и  начинает  стрекотать,  отбивая  текст
телеграмм,  все,  кто  есть  в  комнате,  подходят  к  нему.
Иногда  в  этой  комнате  собирается  много  народу:
участники  экспедиции  —  французы  и  русские  —  встре¬
чаются  здесь  каждый  день,  каждый  вечер,  чтобы  обсу¬
дить  план  работы  на  завтра.  Вместе  они  склоняются
над  метеокартой,  потому  что  от  нее  во  многом  зависит
то,  как  сложится  их  завтрашний  день.  Впрочем,  сюда
заходят  и  просто  так,  выпить  кофе.
 Телетайп  молчит.  Игорь  Алексеевич  Жулин  подхо¬
дит  к  нему  и  вызывает  Москву.  Потом  он  шлет  теле¬
грамму,  в  коротком  тексте  которой  есть  и  усталость
от  напряженного  ожидания  (командировка  у  него  уже
кончается,  и  надо  возвращаться  домой),  и  надежда
тоже  есть,  потому  что  вместе  с  ним  прилетел  руково¬
дитель  французских  ученых  профессор  Франсис  Ком-
бу,  и  как-то  неудобно,  обидно  получится,  если  гость  не
увидит  начала  большой  серии  эксперимента.
 Перегнувшись  через  плечо  Жулина,  я  читаю:  «Ка¬
кой  сейчас  можете  дать  прогноз?  Нам  надо  бурю  или
хотя  бы  небольшое  возмущение  в  ближайшие  два
часа...»
 Да,  нам  очень  нужна  буря...
 Ответ  приходит  через  четыре  минуты:  «Магнитное
поле  Земли  спокойно.  Ближайшие  два-три  часа  откло¬
нения  —  до  сорока  процентов».  Это  уже  что-то!  Рабо¬
тать  молено.
 И  снова  мы  садимся  в  автобус,  и  снова  кавалькада
машин  направляется  к  старту.

Глядя  на  Субрие,  мне  иногда  хочется  спросить:
«Скажите,  мосье,  хотелось  ли  вам  когда-нибудь  самому
подняться  на  вашем  монгольфьере  на  такую  огромную
высоту?»  Но  я  не  спрашиваю.  Неловко  как-то  задавать
вопросы  человеку,  который  занят  своими  мыслями.
И  еще  мне  хочется  спросить  у  него:  как  случилось,  что
аэростат,  воздушный  шар  —  детище  ушедшего  века,
стал  незаменимым  оружием  геофизиков  —  ученых  ве¬
ка  двадцатого,  располагающих  и  мощными  ракетами,
и  спутниками...
 Доктор  Арман  Субрие,  директор  французского
центра  высотных  аэростатов:  «Автоматически  управ¬
ляемые  аэростаты  —  самый  дешевый  способ  для  иссле¬
дования  явлений  в  космосе.  Должен  сказать,  что  инте¬
рес  к  ним  особенно  усилился  в  последние  годы  —  и  не
только  во  Франции,  но  и  во  многих  других  странах.
Объясняется  это  просто:  аэростаты  очень  удобны  для
наблюдения  космических  излучений  Солнца,  звезд.
Удобны  потому,  что  приборы,  которые  они  поднимают,
находятся  в  идеальных  условиях:  они  не  подвергаются
тряске,  вибрации,  перегрузкам  —  неизбежным  поме¬
хам,  возникающим  при  запуске  ракеты.  Кроме  того,
аэростат  в  отличие  от  ракеты  и  самолета  может  долгое
время  дрейфовать  в  том  районе,  который  нас  интере¬
сует.  Современный  высотный  аэростат  —  сооружение
сложное,  оснащенное  автоматической  аппаратурой,
благодаря  которой  мы  можем  управлять  его  полетом.
Самый  большой  из  наших  аэростатов  имеет  объем  в  сто
тысяч  кубических  метров.  Если  полиэтиленовую  плен¬
ку  его  оболочки  расстелить  по  земле,  она  сможет  по¬
крыть  два  футбольных  поля,  а  внутри  такого  гиганта
вполне  могли  бы  уместиться  две  Триумфальные  арки.
 Конкретные  возможности  аэростатов?  Груз  весом  в
сто  килограммов  они  поднимают  на  высоту  сорок  ки¬
лометров».
 Юрий  Иванович  Спирин,  советский  специалист  по
запуску  аэростатов:  «Наши  аэростаты  гораздо  круп¬
нее.  Естественно,  поэтому  возможности  их  значитель¬
но  больше.  На  высоту  40—45  километров  они  под¬
нимают  научную  аппаратуру  весом  в  несколько
тонн».
 Несколько  тонн...  Прибавьте  к  этому,  что  отпадают
всякие  требования  габаритов  и  формы  —  препятствия,
с  которыми  совершенно  необходимо  считаться,  готовя
приборы  к  старту  в  ракете.  Такой  супераэростат  в  на-
 1  I  Л.  Гении
 161

чале  подъема  представляет  собой  сложнейшее  соору¬
жение  высотой  почти  в  Останкинскую  башню.
 Вопрос  Ю.  М.  Копылову:  «Как  управляют  полетом
аэростата?»
 «Аэростаты  обычно  дрейфуют  на  высотах,  где  ско¬
рость  ветра  достигает  150  километров  в  час.  Дрейфо¬
вать  они  могут  много  дней,  автоматически  поддержи¬
вая  запрограммированную  высоту.  Если  аэростат  сни¬
зится  до  того  предела,  где  он  может  стать  угрозой  для
самолетов,  автоматическое  устройство  —  таймер  взры¬
вает  оболочку,  а  научная  аппаратура  спускается  на
парашюте.  Поисковая  авиация  по  сигналам  радиомая¬
ка  находит  ее.  Но  это  еще  не  все:  в  течение  всего  по¬
лета  за  аэростатом  следят  наземные  станции,  и  мы
можем  прекратить  полет  в  любое  нужное  время».
 Первые  результаты,  полученные  советскими  и
французскими  учеными,  оказались  интересными  и
озадачивающими.  Геофизикам  удалось  зарегистриро¬
вать  не  только  целый  спектр  частиц,  но  и  поток  элек¬
тронов  с  одной  энергией.  Случай,  можно  сказать,  сов¬
сем  неожиданный.  О  происхождении  этого  потока  и
сейчас  строят  догадки.  Впрочем,  догадки  как  раз  во
время  вторжения  в  новую  область  исследований  —  де¬
ло  обычное.
 ...Итак,  мы  на  магнитном  меридиане.  Сейчас  здесь
идут  последние  приготовления  к  старту.  Сегодня  будет
запущен  французский  аэростат,  и  поэтому  место  само¬
го  главного  человека  на  старте  Юрий  Иванович  Спирин
уступил  своему  коллеге  —  мосье  Субрие.
 Субрие  очень  подвижен  и  успевает  буквально  всю¬
ду.  Он  помогает  сгружать  с  машины  стартовую  уста¬
новку,  следит,  достаточно  ли  аккуратно  распаковы¬
вают  оболочку,  не  изменилось  ли  направление  ветра,
правильно  ли  крепят  к  аэростату  приборы.  Мороз,  но,
видно,  мосье  Субрие  сделалось  жарко:  он  сбрасывает
ушанку.  Потом,  спохватившись,  снова  надевает  ее.
 Окинув  стартовую  площадку  внимательным  взгля¬
дом,  Субрие  отдает  команду:  «Приготовиться  к  напол¬
нению!»  Момент  очень  ответственный:  вообще  эта  опе¬
рация  тонкая,  требующая  всего  внимания.  Оболочка
наполняется  водородом,  который  в  смеси  с  воздухом
образует  гремучий  газ.  Достаточно  искры  —  и  может
случиться  взрыв.
 Другая  команда:  «Дать  газ!»
 Сильное  шипение  —  и  полиэтиленовый  рукав,  кото-
 162

рый  тянется  от  баллонов  с  газом  к  оболочке,  вдруг
резко  вздувается,  словно  гигантская  вена.  Оболочка
вздрогнула  и  начала  полнеть  на  глазах.  Вскоре  она
приняла  расчетный  объем  газа.  Пока  он  заполняет
только  часть  оболочки,  и,  лишь  поднявшись  в  верхние
слои  атмосферы,  туда,  где  давление  воздуха  всего  три-
пять  тысячных  от  давления  здесь,  на  поверхности,  газ
расширится  и  займет  весь  объем  оболочки.  И  тогда
этот  огромный  гриб  на  тоненькой  ножке  превратится
в  гигантский  сверкающий  шар.
 «Старт!»  Движение  рукоятки  на  стартовой  установ¬
ке,  и  аэростат  стремительным  скачком  вознесся  к  небу.
 На  что  он  похож,  взлетающий  аэростат?..  На  елоч¬
ную  игрушку  из  тонкого,  полупрозрачного  стекла,  не¬
стерпимо  блестящую  в  свете  дня?  Или  на  гигантского
змея  из  сказки  —  с  большой  головой,  с  извивающимся
хвостом  —  этакий  Змей  Горыныч  в  четверть  километ¬
ра  длиной...
 Я  взглянул  на  Субрие.  Прикрыв  глаза  от  солнца
ладонью,  он  смотрел  вслед  этому  змею.
 Он  очень  долго  так  стоял.  Много  лет  запускает  он
аэростаты,  но,  похоже,  старт  до  сих  пор  волнует  его.

гляциологи
 Прошло  уж  много  вре¬
мени,  как  я  вернулся  из
этой  экспедиции.  Но  и  сей¬
час  я  вспоминаю  все,  что
тогда  увидел  и  испытал,  и,
конечно,  людей.
 Часто  я  думаю,  вспоми¬
ная  о  них: 	неужели  и
 вправду  все  это  было?
 На  огромной  высоте  в
горах,  на  старом  леднике
стояли  наши 	палатки...
 Грозный  грохот  лавин  по
ночам,  от  которого  просы¬
паешься  в  тревоге  и  долго
лежишь,  прислушиваясь...
Работа  на  леднике,  когда
каждый  десяток  пройден¬
ных  метров 	вызывает
 одышку  и  желание  сесть  и
не  двигаться...  Потом  дол¬
гий,  мучительный  спуск  с
гор  —  все  время  в  одном
положении:  левая  нога  сту¬
пает  выше,  чем  правая,  —
и  так  час  за  часом  двое  су¬
ток,  и  уж  кажется,  что
дальше  идти  невозможно,
потому  что  сводит  болью
мышцы  икр  и  бедер.
 И  на  всем  этом  долгом  и
трудном  пути  камни,  сып¬
лющиеся  на  каждом  шагу.
И  льды.  Вечные  льды.  Зе¬
леные,  как  чистое  бутылоч¬
ное  стекло,  и  голубые,  как
морская  вода  на  большой
глубине,  а  то  вдруг  черные,
ноздреватые,  как  старый,
изъеденный  временем  мра¬
мор...
 164

И,  вспоминая,  я  в  самом  деле  иной  раз  не  знаю,
было  ли  это  все...
 Вертолет  долго  не  мог  подняться  на  этот  крутой
ледовый  бугор.  Высота  более  четырех  тысяч  метров,
сильный  встречный  ветер  под  шестьдесят  километров  в
час.  С  первого  захода  вообще  ничего  не  получилось,  на
втором  заходе  резкий  порыв  ветра  с  такой  силой  мет¬
нул  машину  хвостом  вперед,  что  за  считанные  секунды
мы  сразу  потеряли  около  четырехсот  метров  высоты.
По  существу,  это  было  падение.
 Только  на  третий  раз  вертолет  удалось  посадить  на
ледник.  Машина  стояла  на  трех  точках  —  поверхность
оказалась  неровной,  и  можно  было  подумать,  что  одну
свою  ногу  вертолет  поджал  в  некоем  нетерпении,  слов¬
но  бы  от  желания  поскорее  покинуть  это  неуютное  ме¬
сто,  где  гуляют  озверевшие  ветры.
 Начальник  экспедиции  Константин  Рототаев  кри¬
чал  что-то,  но  его  слова  были  почти  не  слышны,  пото¬
му  что  ветер  тут  же  срывал  их  и  вместе  со  снегом
метал  в  белую  пропасть,  неподалеку  от  края  которой
стоял  вертолет.  Рототаев  очень  волновался,  потому  что
хотел  побыстрее  отпустить  вертолет,  и  первый  пилот
Александр  Рудяшко,  настоящий  ас,  лет  пятнадцать
летающий  в  горах,  кричал,  надрываясь,  что  оставаться
здесь  дольше  опасно.  А  мы,  следя,  по  правде  гово¬
ря,  больше  за  тем,  чтобы  нас  самих  не  унесло,  ки¬
дали  из  вертолета  на  лед  рюкзаки,  горные  лыжи,
связанные  в  тяжелый  сноп  рейки  для  измерений,  при¬
боры.
 Рудяшко  жестами  все  торопил  нас,  и  когда  нако¬
нец  машина  опустела,  а  мы  присели  возле  кучи  вещей
словно  беженцы,  вертолет  взревел  громче,  и  его,  как
ненужную  вещь,  тут  же  сдуло  с  обрыва.  Через  не¬
сколько  секунд  он  выровнялся  и  летел  уже  далеко
внизу  под  нами.  Сразу  сделалось  пустынно,  как  и  по¬
добает  быть  в  заоблачном  царстве  снега  и  льда.
 Мы  разобрали  все  вещи  —  часть  погрузили  на  себя,
а  остальные,  связав  веревкой,  потащили  волоком  —
сначала  по  голому  льду,  а  потом  по  глубокому  снегу
и  стали  подниматься  вверх  по  пологому  склону  —  ту¬
да,  где  Рототаев  облюбовал  место  для  лагеря.
 Так  вышла  в  свой  очередной  маршрут  высокогор¬
ная  гляциологическая  экспедиция  Института  геогра¬
фии  Академии  наук  СССР.  Нас  шесть  человек.  Глядя
на  всех,  на  то,  как  привычно  они  управляются  с  не-
 165

удобной,  тяжелой  ношей,  я  думал:  «Вот  идут  силь¬
ные,  выносливые  люди.  Настоящие  мужчины.  Только
такие  и  могут  работать  зимой  в  горах  на  большой
высоте».
 Внизу,  в  долинах,  уже  веет  весной,  а  здесь,  на¬
верху,  еще  долго  будет  зима...
 Вот  они,  я  хорошо  всех  их  вижу.
 Константин  Рототаев.  Москвич.  Темноволос,  смугл
так,  что  кажется,  будто  за  все  четырнадцать  лет,  кото¬
рые  он  занимается  гляциологией,  закоптился  на  солн¬
це  уже  навсегда.  Он  невысок,  коренаст,  плотен.  Идет
как-то  очень  прочно,  уверенно.  Мастер  спорта  по  аль¬
пинизму,  обладатель  двух  серебряных  медалей  на  пер¬
венстве  Союза.  Как  я  уже  сказал,  гляциологией  зани¬
мается  почти  полтора  десятка  лет.
 Алексей  Филимонов  —  заместитель  начальника
экспедиции.  Тоже  из  Москвы.  У  него  светлые  курчавые
волосы  и  ярко-голубые  глаза.  Главный  носитель  бодро¬
сти  и  оптимизма  в  экспедиции  —  этого  у  него  на  всех
с  избытком  хватает.  В  деле  серьезен,  неутомим.  Если
надо,  может  токарить,  слесарить,  фрезеровать,  что,
впрочем,  ему  частенько  приходится  делать,  когда  экс¬
педиция  готовится  выйти  в  маршрут.  Волейболист,  пер¬
воразрядник.  Горы  для  него  —  любовь,  и,  кажется,
любовь  на  всю  жизнь.
 Виктор  Чепига  —  геодезист,  студент-заочник  инсти¬
тута  геодезии.  Он  из  Северодонецка.  Высок,  строен.
Окладистая  русая  борода,  которую  он  отрастил,  веро¬
ятно  для  солидности,  и  в  самом  деле  делала  его  значи¬
тельно  старше  законных  двадцати  семи  лет.  А  усы
совсем  белые.  У  Чепиги,  по-моему,  самая  тяжелая
ноша:  большой  рюкзак,  как  у  всех,  да  еще  теодолит  с
громоздким  штативом.  Теодолит  —  главное  орудие
Чепиги.  Он  тоже  спортсмен-волейболист.  По  альпиниз¬
му  —  первый  разряд.
 Валера  Рындин  —  старший  лаборант  и  младший
член  экспедиции.  Из  Орджоникидзе.  Двадцать  четыре
года.  По  профессии  токарь,  но  родился  и  вырос  рядом
с  горами,  и  это  определило  его  дальнейшую  жизнь.
Кажется,  он  твердо  решил  стать  гляциологом.  Когда
экспедиция  выходит  в  маршрут,  он  работает  с  метео¬
приборами,  бурит  на  леднике,  короче,  делает  все,  что
надо  делать.  Излишне  говорить,  что  и  он  занимается
альпинизмом.  Без  этого  в  такой  экспедиции  и  делать
нечего.
 166

Аслан  Царахов  —  старший  лаборант,  буровой  мас¬
тер.  Иногда  друзья  его  в  шутку  называют  «дитя  гор».
Аслан  веселый  человек  и  никогда  не  обижается.  Он  и
в  самом  деле  горец,  живет  в  горном  селении  неподале¬
ку  от  базы  экспедиции.  Особых  шуток  удостаивается
транспорт  Аслана.  Когда  экспедиция  на  базе,  на  рабо¬
ту  он  спускается  пешком,  ну  а  вечером  поднимается  в
гору  на  ишаке  —  все-таки  почти  три  километра  вверх.
Дед  Аслана  —  знаменитый  в  Осетии  человек.  Во-пер¬
вых,  это  он  открыл  известные  по  всей  стране  кармадон-
ские  целебные  источники,  вокруг  которых  сейчас  рас¬
положился  курорт,  и,  во-вторых,  это  он,  Тепсарико
Царахов,  вместе  с  известным  русским  картографом
Пастуховым  в  1889  году  совершил  восхождение  на
Казбек  с  севера.  Аслан  очень  гордится  дедом.
 Как  видите,  в  экспедиции  нет  случайных  людей.
Горы  для  каждого  из  них  —  это  работа,  это  любовь,
это  жизнь.  Дома  они  бывают  редко,  иной  раз  по  во¬
семь  месяцев  в  году,  правда,  с  небольшими  перерыва¬
ми,  они  проводят  на  маршруте,  в  горах,  спят  долгие
недели  на  голом  льду  или  снегу,  а  возвращаясь  на  ба¬
зу,  подолгу  стоят  у  приколотых  к  стенке  картинок
своих  ребятишек.
 Над  нарами  Рототаева  такая  картинка:  черные  вы¬
сокие  горы,  желтое  жгучее  солнце,  а  над  всем  этим
в  голубом  вертолете  всемогущий,  всевидящий  папа.
И  весьма  корявая  подпись:  «Папе  от  Пети».
 Они  шли  впереди  меня,  ступая  след  в  след,  —  та¬
ков  у  альпинистов  закон,  обходя  поприсыпанные  сне¬
гом  глубокие  трещины,  и  я  невольно  думал  о  том,  что
от  долгой  и  трудной  работы  эти  пятеро  —  совершенно
разные  люди  —  накрепко  притерлись  друг  к  другу  и
что  такая  вот  жизнь  в  горах,  когда  каждый  из  них
вынужден  думать  о  себе  не  больше,  чем  о  товарище,
такая  жизнь  заставляет  их  смирять  свои  недостатки  и
учит  не  видеть  недостатки  товарищей.
 В  мужской  компании  свои  законы  —  о  них  не  го¬
ворят,  не  напоминают,  но  каждый  из  них  знает:  он  не
один  здесь,  и  всем,  кто  рядом  с  ним,  так  же  трудно,
как  и  ему.  Впрочем,  к  трудностям  у  них  отношение
тоже  особое:  явление  это  временное,  без  них  никак
нельзя.  Можно  сказать,  без  них  даже  скучно.
 Рототаев  мне  рассказал,  как  однажды  они  с  Фили¬
моновым  несколько  недель  вдвоем  были  в  маршруте,
умучились  —  дальше  некуда.  Сели  рядом  на  обрыве,
 167

бессильно  свесив  ноги  в  пропасть.  День  был  ясный,  и
далеко  впереди  внизу  виднелось  селение,  куда  им  надо
было  идти.  Но  идти  надо  было  сначала  вниз,  потом
подниматься  на  хребет,  преградивший  дорогу,  потом
снова  спускаться  и  затем  опять  подниматься.  А  груз,
как  всегда,  немалый.  В  общем,  выходило  дня  два  пу¬
ти,  хотя  с  того  места,  где  они  сидели,  и  казалось  все
близким.  Филимонов  вздохнул  и  произнес:  «Хорошо
бы  вот  так  взять  да  и  полететь...  Сидя».  И  он  для  пу¬
щей  убедительности  раскинул  руки.
 Рототаев  объяснил  мне,  что  это  был  акт  беспример¬
ной  филимоновской  наглости  (сказал  он  это,  конечно,
шутя):  мало  того,  что  он  хотел  полететь,  он  еще  хотел
полететь  сидя.
 Отдохнули,  помечтали  и  стали  спускаться.  Все-таки
спускаться  легче,  чем  подниматься.  И  дело  не  только
в  нагрузке,  физической  трудности.  Спуск  —  это  воз¬
вращение,  дорога  домой,  а  дорога  домой  всегда  легче,
короче.
 Теперь  немного  о  самой  экспедиции,  о  том,  зачем
эти  люди  здесь  оказались.
 Гляциологи  часто  говорят  о  том,  что  лед  —  это
горная  порода.  И  нет,  пожалуй,  менее  изученной  гор¬
ной  породы,  чем  лед.  Жизнь  ледника,  который  перед
глазами  человека  столетиями,  даже  тысячелетиями
остается  мертвым  и  неподвижным,  на  самом  деле
сложна,  полна  скрытых  движений.  Нет  таких  ледни¬
ков,  которые  в  полном  смысле  этого  слова  были  бы
неподвижны.  Медленно,  но  неуклонно  они  сползают  с
гор,  и  движение  это  для  нас  так  же  незаметно,  как
стремительный  бег  нашей  планеты  вокруг  светила.
Двадцать-тридцать  сантиметров  в  сутки  —  обычная
скорость  наступления  ледника.  Продвинулся  ледовый
язык  на  два-три  десятка  сантиметров,  и  столько  же
льда  стаяло.  Вот  почему  иногда  и  кажется,  что  ледник
неподвижен,  как  и  горы,  склоны  которых  он  покры¬
вает.
 А  иногда  вдруг  ледник  пробуждается.  Со  ско¬
ростью  прорвавшей  плотину  реки  он  устремляется
вниз  по  ущельям,  стирая  с  лица  земли  все,  что  человек
долгие  годы  заботливо  растил  и  сооружал.  В  1967  году
ледник  уничтожил  в  Перу  сразу  три  города,  погибло
около  пятидесяти  тысяч  человек.  Там,  где  кипела
жизнь,  осталось  ровное,  гладкое  пространство,  как  буд¬
то  здесь  никогда  ничего  не  было...
 168

Гляциологи  и  сейчас  далеко  не  всегда  могут  ска¬
зать,  когда  начнет  ледник  наступать.  Что  поделаешь,
иногда  и  наука  бывает  бессильна.
 Чуть  более  двух  лет  назад  —  незадолго  до  нашей
экспедиции  —  Колка,  один  из  ледников  Северной  Осе¬
тии,  ожил  вдруг  и  всего  за  два  с  небольшим  месяца
продвинулся  на  пять  километров,  соединился  со  своим
соседом  —  ледником  Майли  и  создал  реальную  угрозу
людям,  живущим  в  долинах  рек  Геналдон  и  Гизельдон.
 Рототаев  тогда  прежде  всего  обратился  к  истории.
Оказалось,  что  и  в  1902  году  Колка  неожиданно  ри¬
нулся  вниз,  снес  селение,  мельницы.  Тогда  погибло
около  сорока  человек.  Скорость  наступления  была  не¬
постижимо  велика:  как  сообщили  тогда  газеты,  лед¬
ник  всего  за  четыре  минуты  прошел  двенадцать  верст.
Силой  воздушной  ударной  волны  людей  сметало  со
склонов.  Это  была  нашумевшая  на  всю  Россию  исто¬
рия,  про  которую  писали  в  газетах.
 А  что  касается  объяснения...  В  классической  науке
о  ледниках  и  сейчас  нет  конкретных,  на  все  случаи
жизни,  теорий,  объясняющих  такое  движение.
 Главная  задача  гляциологической  экспедиции  —
наблюдение  за  «беспокойными»  ледниками,  измерение
и  расчет  водного  баланса  ледникового  бассейна  Колки,
изучение  возможности  водно-ледового  селя  и  вообще
прогноз  изменений  ледника  и  селевых  явлений.
 От  работы  этой  экспедиции  зависит  очень  многое:
жизнь  людей,  плоды  их  труда.  Слово  гляциологов  иной
раз  позволяет  сэкономить  миллионы  рублей,  по  их
совету  в  глухих  местах  начинают  строить  целые  си¬
стемы  оборонительных  сооружений,  чтобы  защитить
жителей  гор  и  долин  от  капризов  природы.
 Все  это  мне  рассказывал  Рототаев  еще  внизу,  пока
мы  сидели  на  базе  и  ждали  погоды.  Потому  что,  пока
горы  затянуты  облаками,  на  вертолет  нечего  было  рас¬
считывать.
 И  вот  теперь  мы  здесь,  на  могучем  горбу  древнего
Колки,  смиренного  вроде  бы,  а  на  деле  коварного.
Осторожно  мы  продвигаемся  вперед,  выбирая  место
для  каждого  шага.  Здесь  много  трещин,  глубоких,  опас¬
ных,  иные  мы  видим,  другие,  припорошенные  снегом,
предательски  прячутся.  В  таких  местах  Рототаев  оста¬
навливается  и  тычет  в  снег  острым  концом  лыжной
палки.  я,  честно  говоря,  и  думать  не  мог,  что  вот
сейчас,  всего  через  несколько  шагов,  что-то  случится...
 169

Аслан  провалился  в  трещину  в  какое-то  мгновение
ока,  не  успев  ни  испугаться,  ни  крикнуть.  Было  очень
похоже  на  то,  как  в  театре  проваливаются  под  сцену
злодеи:  раз  —  и  нет  человека.  Аслан  добрый,  веселый
парень,  но  исчез  он  действительно  с  какой-то  злодей¬
ской  поспешностью.
 Он  шел  впереди  на  связке  с  Рындиным,  и  тот  во¬
время  среагировал:  уперся,  лег  на  снег  и  приготовился
к  тому,  что  упавший  Аслан  всем  весом  своего  тела
дернет  веревку.
 Происшествие  обнаружилось  как-то  не  сразу:  про¬
сто  Рототаев  заметил,  что  Аслана  нигде  не  видать,  а
Рындин  тихонько  лежит  себе  на  снегу  и  держит  натя¬
нутую,  будто  струна,  веревку.  Когда  Рототаев  подбе¬
жал  к  открывшейся  трещине,  из  нее  поднимался  сизый
дымок  совершенно  непонятного  происхождения.  Рото¬
таев  осторожно  заглянул  вниз  и  увидел  висящего  на
глубине  шести-восьми  метров  Аслана.  Тот  уперся  спи¬
ной  и  ногами  в  стены  расщелины  и  спокойно,  даже
демонстративно  курил.
 Чуть  позже  я  спросил  его:  «Испугался?»  Он  отве¬
тил:  «Нет,  что  ты!»  И  все  рассмеялись:  «Разве  горец
когда-нибудь  скажет,  что  испугался!»  Впрочем,  я  уве¬
рен,  Аслан  говорил  вполне  искренне.  Отделался  он
просто  счастливо:  даже  ушибов  нет.  А  ведь  трещина
была  бог  знает  как  глубока.  По  существу,  Рындин  спас
ему  жизнь.  Звучит  это,  конечно,  несколько  выспренне,
к  тому  же  в  жизни  альпинистов  такой  эпизод  —  дело
вполне  обычное,  но  факт  остается  фактом.
 Позже  я  наблюдал,  как  вел  себя  Аслан  по  отноше¬
нию  к  Рындину:  никаких  слов  благодарности,  зато  они
много  вместе  шутили,  как  будто  ничего  не  случилось.
Иногда  Аслан  подходил  к  Рындину,  словно  желая,
чтобы  тот  его  лучше  услышал,  наклонялся  ближе  и
как  бы  невзначай,  подчеркнуто-безразлично  обнимал
его  за  плечи.  В  мужской  компании  не  говорят  громких
слов.
 ...Мы  поднялись  по  леднику,  потом  немного  спусти¬
лись,  и  здесь,  в  небольшом  естественном  углублении,
где  ветра  уже  почти  не  было,  Рототаев  решил  поста¬
вить  лагерь.  Высота  четыре  тысячи  двести  метров.
Мы  вырубили  в  плотном  снегу  ровную  площадку,  что¬
бы  поставить  палатки,  а  снежные  кирпичи  сложили
вокруг,  чтобы  защитить  палатки  от  ветра.  Пока  все
укладь|рались  —  темнело  быстро,  как  в  кино  перед
 170

началом  сеанса,  надо  было  спешить,  —  Филимонов  за¬
брался  в  палатку  и  уже  разводил  примус,  напевая  что-
то  веселое.  Я  не  переставал  удивляться:  что  бы  Фили¬
монов  ни  делал,  обязательно  песни  поет,  импровизи¬
рует,  нарочно  путая  слова  и  переставляя  куплеты  из
одних  песен  в  другие.  Это  о  нем  Аслан  сказал  как-то
мне:  «Послушай,  мы  бы,  наверно,  со  скуки  померли,
если  бы  у  нас  не  было  такого  человека,  как  Филимо¬
нов.  Как  может  он  все  время  петь?»
 А  пока  Алексей  самозабвенно  готовил  ужин  на
всех.  Высыпал  из  целлофановых  пакетиков  картофель¬
ные  хлопья,  превращая  их  в  кастрюле  в  пюре,  поре¬
зал  лук  —  «витамины»,  опрокинул  туда  же  банку  ту¬
шенки,  и  мы  все  умяли  за  милую  душу,  не  успев
понять,  вкусно  или  невкусно  было.
 Ночью  с  непривычки  к  большой  высоте  я  спал  пло¬
хо,  было  холодно  —  мороз  что-то  около  тридцати,  па¬
латка  на  ветру  хлопала,  как  туго  натянутый  парус,  и
иногда,  заглушая  сразу  все  звуки,  неожиданно  разда¬
валась  где-то  вокруг  нас  орудийная  канонада  —  руши¬
лись  многотонные  глыбы  льда,  и  начинали  свой  бег
лавины.
 Утром,  выйдя  на  свет,  в  полукилометре  от  лагеря
я  увидел  огромные  голубые  глыбы  —  это  они  ночью
обрушились  с  грохотом.  Вот  тут  я  и  понял,  как  это
важно  —  уметь  выбрать  место,  где  можно  поставить
палатки.  Сколько  было  несчастных  случаев  из-за  того,
что  люди  относились  к  этому  если  и  не  с  легкомысли¬
ем,  то  уж,  по  крайней  мере,  без  нужного  знания  дела.
Ну  а  Рототаев  выбрал  место  отменное.
 Работа  началась  сразу,  как  только  проснулись  и
как  только  филимоновский  примус  приготовил  завтрак
по  скрупулезно  точному  рецепту  ужина.  Потом  Аслан,
Рындин  и  Филимонов  начали  копать  в  снегу  шурф  —
нужно  было  вырыть  колодец  два  метра  на  два  и  глу¬
биной  метров  в  десять-двенадцать.  Мы  с  Чепигой  по¬
шли  километров  за  пять  от  лагеря,  на  вершину  Чач-
хоха:  нам  предстояло  заняться  теодолитной  съемкой
на  точках.
 Самое  тяжелое,  конечно,  копать  шурф.  Это  могут
только  молодые  и  сильные.  Иной  раз  приходится  рыть
до  глубины  восемнадцать  метров.  Высота  шестиэтаж¬
ного  дома.  Работа  тем  более  трудная,  что  делать  ее
приходится  в  разреженном  воздухе,  когда  кислорода  и
без  того  не  хватает.  Эти  шурфы  для  гляциологов  —
 171

неотъемлемая  часть  их  работы.  Самая  трудоемкая  и,
пожалуй,  самая  важная.  Потому  что  шурф  вскрывает
сезонные  накопления  снега,  в  шурфе  гляциологи  опре¬
деляют  структуру,  кристаллический  состав  снега  и
льда,  а  уж  потом  по  всем  собранным  данным  судят  о
содержании  в  снеге  воды.  Вот  почему  еще  внизу,  в
ожидании  вертолета,  Рототаев  нервничал  и  в  день  по
два  раза  звонил  на  станцию  метеорологам,  чтобы
узнать  их  прогноз  на  завтра  и  на  ближайшие  дни.
«Эти  шурфы,  —  говорил  он,  —  нужны  именно  сейчас.
Не  раньше,  не  позже,  понимаешь?  Только  сейчас
можно  судить  о  максимуме  сезонных  накоплений...»
 Всего  им  нужно  было  вырыть  три  пятнадцатиметро¬
вых  шурфа  в  разных  местах.  Мне  говорили,  что  обыч¬
но  один  такой  шурф  копают  месяц,  а  то  и  два.  Ребята
Рототаева  делают  эту  работу  всего  за  неделю.
 ...А  мы  с  Чепигой,  надев  на  ноги  «кошки»,  шли  по
гладкому  стеклянному  льду,  и  Виктор  показывал  мне
ледорубом  на  трещины,  замаскированные  так,  что  сра¬
зу  и  не  увидишь,  и  мы  обходили  их,  а  иногда  переша¬
гивали,  помня  недавнюю  историю  с  Асланом  и  Рынди¬
ным.  Потом  лед  кончился,  мы  сняли  «кошки»  и  стали
подниматься  еще  выше  —  к  вершинке,  где  мне  надо
было  остаться  с  рейкой.  Рейка  большая  —  более  че¬
тырех  метров  длиной,  оправленная  металлом,  и  Рото¬
таев  на  базе  долго  глядел  на  нее,  колебался,  брать  —
не  брать,  даже  предлагал  Чепиге  сделать  другую,  по¬
легче,  но  тот  покачал  головой:  «Нет,  лучше  эту  возь¬
мем».  —  «Так  ведь  тяжелая»,  —  сказал  Рототаев.
«Зато  ведь  это  рейка»,  —  Чепига  ответил  с  каким-то
особым  уважением  в  голосе,  как  говорят  о  необходи¬
мой,  незаменимой  вещи.
 Рейки  —  самый  простой  инструмент  гляциологов,
хотя  работа  с  ними  и  требует  изысканной  точности.
Рейки  вбивают  в  снег  в  разных  местах  ледника,  с  мак¬
симальной  точностью  отмечают  их  положение  в  трех¬
мерном  пространстве  и  оставляют.  Через  некоторое  вре¬
мя,  иногда  через  несколько  месяцев,  снова  отмечают  их
положение,  определяют,  насколько  и  в  каком  направ¬
лении  сместился  ледник.
 Отсюда,  с  вершины  Чач-хоха,  казалось,  можно  уви¬
деть  все  горы  Кавказа.  Вот  он,  Казбек,  до  его  макуш¬
ки  не  более  четырех  километров  пути.  А  вдалеке  снеж¬
ная  шапка  Эльбруса,  а  прямо  внизу,  под  нами,  долины,
валитые  солнцем.  Здесь  ветер,  мороз,  на  снегу  остав-
 т

ляют  следы  одни  гляциологи,  а  там  приближается  ле¬
то.  С  этой  вершины  в  ясный  день  можно  увидеть  земли
километров  за  сто  вокруг.
 Часа  через  три  Чепига  вернулся  немного  усталый
и  злой.  Чертыхаясь,  он  рассказал,  что  засек  только
мою  рейку,  а  две  другие  даже  и  не  увидел.  День  его
работы  пропал.  Когда  мы  вернулись  в  лагерь,  Виктор,
раздевшись  до  пояса,  спрыгнул  в  шурф  и  присоединил¬
ся  к  товарищам.  Он  поворчал  о  чем-то  немного,  видно
по  поводу  реек,  и  замолчал  недовольно.  И  Рототаев
был  недоволен  и  не  скрывал  своего  недовольства  Чепи-
гой,  поскольку  на  другой  день  приходилось  начинать
все  сначала,  а  надо  бы  делать  другое,  потому  что  каж¬
дый  день  на  леднике  расписан,  оставаться  дольше  про¬
сто  времени  нет,  да  и  продуктов  мы  взяли  на  опреде¬
ленное  количество  дней.
 ...Утром  меня  разбудил  голос  Филимонова.  Забивая
в  алюминиевый  чайник  вырезанный  из  снега  кирпич,
он  бодро  напевал:  «У  самовара  я  и  моя  Маша,  а  на
дворе  давно  уже  темно...»  А  «на  дворе»  и  правда  с
раннего  утра  было  пасмурно.  Нас  накрыли  не  то  тучи,
не  то  плотный  туман.  Видимость  —  метров  сто  —  сто
пятьдесят,  не  более.  Гор  вокруг  нас  как  будто  и  не
было.
 Алексей  поставил  чайник  на  свой  волшебный,  «ни¬
когда  не  подводящий»  примус  и,  высунувшись  из  па¬
латки,  крикнул:  «Валерик,  посмотри,  сколько  у  нас
пакетов  картошки  осталось?»  Выслушал  ответ  Рындина
и  записал  в  своем  блокноте:  шесть  пакетов  картофель¬
ных  хлопьев.  Еще  осталось  три  банки  тушенки,  две
пачки  рафинада.  Филимонов  педантично  записал  все—
даже  сколько  осталось  головок  лука.  Все  это  на  шесть
человек.  А  жить  нам  здесь  еще  дня  три  или  четыре.
Я  спросил,  почему  они  взяли  так  мало  продуктов.
Филимонов  усмехнулся:  «А  больше  на  себе  не  потя¬
нешь».
 ...Как-то  вечером,  уже  перед  сном,  мы  лежали  в  па¬
латках,  завернувшись  поглубже  в  мешки,  стараясь  не
позволить  затечь  внутрь  холодному  воздуху,  и  Рото¬
таев  негромко  рассказывал,  как  они  с  Филимоновым
работали  в  спасотряде.  Потом,  как  водится,  разговор
стал  перескакивать  на  что  придется,  пока  я  не  попро¬
сил  его  рассказать  о  ребятах.  Кто  знает  их  лучше,  чем
Рототаев!  Столько  времени  работают  вместе...
 Рототаев  говорил  о  каждом  в  отдельности,  и  я  чув-
 ш

ствовал,  что  он  говорит  как  человек  заинтересованный,
которого  волнует  и  заботит  все,  что  касается  этих  лю¬
дей.  Говорил  он,  по  правде  сказать,  резковато  и  откро¬
венно,  что  думал;  просто  он  сам  такой  человек,  требо¬
вательный,  болеющий  за  работу  и  потому  ждущий  та¬
кого  же  отношения  к  ней  от  других.
 О  Рототаеве  в  институте  можно  услышать  разные
мнения,  но  суть  их  будет  одна:  да,  человек  знающий,
опытный  специалист,  правда,  бывает  резок,  когда  речь
заходит  о  деле  и  о  работе,  вспыльчив  даже,  но  он  всег¬
да  старается  быть  справедливым.
 Его  иногда  не  понимают  и  осуждают  поспешно  про¬
сто  потому,  что  привыкли  считать  таким  человеком,  с
которым  трудно  найти  общий  язык,  —  вечно  он  шу¬
мит,  требует  что-то.
 ...Для  себя  Рототаев  никаких  благ  не  искал  и  не
ищет.  Дома  вдоль  стен  —  рюкзаки  и  всевозможное
альпинистское  снаряжение.  Жена  хоть  и  привыкла,  а
все  равно  —  что  за  жизнь,  когда  дома  перешагивать
надо  через  разные  вещи?  А  тут  еще  появились  доски.
Обыкновенные  необструганные  доски,  которые  Рототаев
собирал  возле  мебельных  магазинов,  чтобы  построить
дома  полки.  Да  все  некогда  строить  —  года  два  стоят
в  комнате.  В  общем,  ни  уюта  тебе,  ни  покоя.
 Гляциологи,  как  я  уже  говорил,  дома  бывают  ред¬
ко.  Жена  Константина  тоже  гляциолог  и  тоже  месяца¬
ми  работает  в  экспедиции,  только  в  другой,  на  Памире.
Сына  своего  они  почти  что  не  видят,  и  Рототаев  очень
беспокоится  из-за  этого,  понимая,  что  сын  растет  без
него,  и  все  ломает  голову,  как  бы  это  все  устроить,
чтобы  быть  к  сыну  поближе,  ведь  надо  же  парня  вос¬
питывать...
 Когда  мы  спускались  с  гор,  к  концу  дня  случилось
ЧП.  Снега  мы  давно  уж  прошли  и  теперь  шли  по  скло¬
нам,  покрытым  каменной  чешуей.  Мы  присели  отдох¬
нуть,  и  Рототаев  поставил  рюкзак  рядом  с  собой.
Я  только  увидел,  как  рюкзак  внезапно  качнулся  —
видно,  подтаял  лед  под  камнями,  и  полетел  вниз  со
склона.  Рототаев  пытался  догнать  его,  но  куда  там  —
рюкзак,  прыгая  словно  резиновый  мяч,  лопаясь  и  раз¬
рываясь,  летел  в  глубокую  пропасть.  Из  него  вылетали
фотоаппараты  и  вещи,  ударяясь  о  скалы  и  разбиваясь.
Рототаев  в  ртчаянии  махнул  рукой  и  тут  же  начал
спускаться,  чтобы  хоть  что-нибудь  подобрать.  Я  ви¬
дел,  как  далеко  внизу,  на  дне  пропасти  копошилась  его
 174

фигурка.  Подумал:  а  ведь  ему  еще  к  нам  подниматься
придется...
 Аппараты  он  нашел,  зато  не  нашел  объективы  и
очень  сокрушался  о  пленках,  отснятых  на  леднике.
Там  были  сняты  лавины...  «Ничего  так  не  жалко,  как
пленку  с  лавинами...»
 Ночь  застала  нас  на  крутом  склоне,  где,  мне  каза¬
лось,  и  сесть-то  некуда,  не  то  что  поставить  палатку.
А  они  ухитрились,  поставили.
 Утром  нас  разбудили  гортанные  крики  горных
индеек  —  уларов.  Они  летали  над  нами,  насвистывая
начало  какой-то  мелодии,  сочиненной  ими  раз  и  на¬
всегда...  Так  приятно  было  слышать  их  голоса...  Ведь
на  ледник,  где  мы  жили,  птицы  не  залетали...
 Потом  мы  спускались  еще  целый  день  по  руслу
реки,  карабкались  по  скалам,  прятались  от  летящих
сверху,  словно  ядра  старинных  пушек,  камней.  Неко¬
торые  летели  по  высокой,  крутой  траектории,  медлен¬
но  вращаясь,  как  астероиды.  И  мы  тогда  прижимались
к  скалам,  выжидая,  когда  канонада  утихнет.  Гляцио¬
логи  с  удивительным  чутьем  определяли,  откуда  мо¬
гут  лететь  такие  камни,  и  старались  побыстрее  пройти
эти  места.
 Мы  вышли  к  Военно-Грузинской  дороге  километрах
в  ста  от  базы  и  в  пятидесяти  километрах  от  места,  где
ждал  нас  водитель  с  экспедиционной  машиной.
 Когда  я  обернулся  и  увидел  вдалеке,  выше  всех
остальных  окружающих  гор  и  выше  слоя  облаков,
опоясавших  горы,  вершину  Чач-хоха,  с  которой  мы
спускались  и  рядом  с  которой  жили  на  леднике,  мне
не  поверилось,  что  все  это  было:  слишком  красивой,
далекой  и  неприступной  казалась  снизу  вершина.
Ее  снежная  макушка  царила  рядом  с  Казбеком.
 Подошел  Рындин  и  сказал,  словно  бы  спрашивая:
 — 	А  ведь  стоило  все-таки  помучиться,  чтобы  все
это  увидеть...
 — 	Почему  все-таки?  —  спросил  Рототаев.  —  Про¬
сто  стоило.
 — 	Да,  конечно,  —  согласился  Рындин.  —  Стоило.
Без  «все-таки».
 На  следующий  день  я  улетел  в  Москву,  а  еще  через
два  дня  они  вышли  в  новый  маршрут.

Репин  Л.  Б.
 Р41  Иду  вместе  с  вами.  —  М.:  Мол.  гвардия,  1981.—
175  с.,  ил.
 В  книге  собраны  очерки,  написанные  в  разные  годы.
В  них  рассказывается  о  людях  мужественных  профессий:
спелеологах,  акванавтах,  спасателях,  аэронавтах  и  др.  Все
герои  очерков  молоды,  и  объединяет  их  беспредельная  увле¬
ченность  своим  делом  и  верность  ему.
 ИБ  №  2727
 Леонид  Борисович  Репин
 ИДУ  ВМЕСТЕ  С  ВАМИ
 Редактор  Н.  Смирнова
 Художественный  редактор  Н.  Коробейников
Технический  редактор  Е.  Брауде
Корректоры  И.  Тарасова,  Е.  Сахарова
 Сдано  в  набор  03.10.80.  Подписано  в  печать  09.06.81.  А07826.
Формат  84Х108‘/з2.  Бумага  типографская  №  2.  Гарнитура
«Школьная».  Печать  высокая.  Условн.  печ.  л.  9,24.  Учетно-
изд.  л.  9,5.  Тираж  100  000  экз.  Цена  30  коп.  Зак.  1060.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва.  К-30,  Сущевская  21.
 30  к.  100  000  экз.
 4700000000
 ББК84Р7
 Р2
 176