Scan Kreyder -01.11.2017 - STERLITAMAK
ВАСИЛИИ БОЧАРНИКОВ
РИСУНКИ
АЖЕЛ ЕЙНИКОВА
МОСКВА «ДЕТСКАЯ
ЛИТЕРАТУРА»
19 7 9
Р2
Б86
Б Z080g-lQ3__
Ml 01 (03)— 79
161—79
© ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА», 1979 г.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Это рассказы о лосях, которые живут на... ферме. Да, да,
на ферме, рядом с человеком и машиной.
«Возможно ли такое?! — спросит юный читатель.— Не пи-
сательский ли вымысел всё это?! Ведь лось — сильное, кра-
сивое и гордое животное, как он мог очутиться на ферме?!»
Нет, не выдумка. Нашлись люди, которые задались смелой
мыслью: приручить, одомашнить скитальца лесов.
Веками человек жестоко преследовал лося стрелой, копь-
ём, петлей, капканом, ямой-ловушкой, трёхзарядным ружьём,
травил собаками по стеклянистому мартовскому насту; потом
появились автомобиль, аэросани, вертолёт—и охота ещё
больше упростилась...
Чем испокон века привлекал к себе лось человека? Вкус-
ным мясом, тёплой шкурой, поддающейся выделке, краси-
выми лопатистыми рогами. А что знал охотник о жизни лося,
о его повадках? Ест ветви и кору деревьев, болотные тра-
вы— таволгу и калужницу, укрывается в лесных чащобах
и топких местах, уклоняется от встречи с человеком (как
правило, она грозила ему только бедой), знал, что молодая
лосиха приносит одного детёныша, а зрелая — двойню, вот,
собственно, и всё.
В бурный, перенасыщенный техникой век лосю грозила
неминуемая гибель. Но наше государство выдало лосю
охранную грамоту и тем спасло от широкого повсеместного
истребления. По последней «переписи» в нашей стране на-
считывается свыше восьмисот тысяч лосей — огромное стадо!
Каждому новому поколению людей всегда хочется знать
чуточку больше, чем знали до него, о земле и морях, о лесах
и реках, об океане, о звёздах, о животных, птицах и рыбах.
Пришла очередь и лося, нашлись по-хорошему охочие до ло-
ся: а не откроет ли он нам свои тайны, нельзя ли его приру-
чить? Отдельные примеры мелькали в истории: в XVII веке в
Скандинавских странах на лосях возили почту, запрягали в
3
санки сохатого и у нас в Сибири. А потом почему-то охладе-
ли к лосю. Видать, хлопот с ним много.
Первая в мире лосиная ферма с новой профессией лосевод
появилась в нашей стране в 1949 году. Лосиную ферму
создали в Печоро-Илычском заповеднике в Коми АССР.
Позже, в начале шестидесятых годов, организована была
и вторая лосиная ферма — Сумароковская, на костромской
земле, близ ключевой речки Покши. Мне повезло: я был
свидетелем рождения этой фермы, не раз оказывал посиль-
ную помощь её работникам в трудную минуту. Знаю «в лицо»
всех лосей Сумароковской фермы, знаю и их «биографии».
Первые лоси фермы — ныне дедушки и бабушки. А их по-
томство сегодня исчисляется пятью десятками голов.
Для чего нужны такие фермы? Здесь лося пристально,
каждодневно изучают. И он уже стал «рассказывать» о себе.
Оказывается, лось доверчив, навсегда привязывается к че-
ловеку, идёт на его зов. Считалось, что он скиталец, бродяга.
А он прекрасно уживается в стаде, пасётся в лесу и сам при-
ходит отдохнуть в загон. Думали, что лось бережно и рев-
ностно растит и охраняет своё потомство. Ничего подобного!
В воспитании своих детей он не участвует, все заботы предо-
ставляет матери.
На ферме у нас впервые стали доить лосих, применили —
и весьма успешно! — даже машинную дойку, исследовали
молоко. И что же оказалось? Лосиное молоко — целебное!
Им можно излечивать желудочные болезни. Жирность лоси-
ного молока превосходит коровье в четыре раза. Из лосиных
пантов можно приготовлять ценный медицинский препарат —
альцесин. Сумароковские лоси стали артистами цирка и кино.
А как лихо они везут на санях и несут на спине по лесным
чащобам и трясинам груз! Там, где конь не проходит и бук-
сует машина, безотказен лось. И корм ему доставлять не нуж-
но — сам найдёт на болоте, в тайге.
Вот так у красавца лося началась новая жизнь.
Автор
Там чудеса...
А. С. Пушкин
СЛУЧАЙ В ЛЕСУ
1
Возле лосиного загона под двумя старыми берёзами стоял
небольшой бревенчатый домик, крытый зеленоватым шифе-
ром. Оранжевые брёвна светились мягко и тепло. Тут была
и лаборатория, и кладовка, и контора лосеводов.
Лёша поднялся на крыльцо. В задней комнате бубнили
мужские голоса. Бубнили, к его удивлению, по-русски и по-
5
немецки. Замешкался: «Вдруг там делегация...» Он крикнул:
«Можно?» Ему ответили: «Заходи».
В комнате за столом друг против друга сидели заведую-
щий лосефермой Михеев и лосевод Привалов, бывший боц-
ман. Вчера познакомились. Они читали какое-то письмо.
Михеев показал на лавку у стены:
— Садись, Алексей. Значит, ты на практику приехал...—
И вдруг спросил: — По-немецки маракуешь?
— В объёме института, но не выше.-—Лёша сел на лавку,
носками кед упёрся в пол. — А что?
— Письмо вот получили. Из Берлинского этнографиче-
ского музея. А я английский изучал. Вот мы с Макарычем
и пыркаем. Погляди, что тут они пишут.— Михеев передал
письмо Лёше.
У Лёши с детства была привычка: читает про себя,
а губы шевелятся. Как только он впился глазами в листок,
губы ожили, зашевелились, что сразу вызвало уважение
боцмана Привалова, он перемигнулся с Михеевым: дескать,
гляди, варит башка у парня.
— Может, водички дать? Ключевая.— Привалов подо-
двинул термос, стал отвинчивать розовый стаканчик.
— Да не нужно. Так... ага... значит, дер элентир —
лось,— соображая, связывая прочитанное, заговорил вспо-
тевший вдруг Лёша.— Ди цене —зубы. И это понятно... Дер
фестанцуг — праздничный костюм... Какой? Индианер —
индейский. Ну, как? — Лёша поглядел на боцмана, но тот
крутнул крупной седой головой — темно; на Михеева —
тот догадливо улыбался, но пока молчал.— Вроде бы, Павел
Петрович и Константин Макарыч,' прояснилось... Товарищи
из ГДР просят лосиные зубы для костюма вождя индейцев.
Зубы лося, пишут они здесь, в костюме индейца — признак
особой храбрости. А у них нет этих зубов, и всё дело
остановилось.
— Охо-хо. Раскумекали-и! Да-а... Во-он оно что-о!—
изумился боцман.— И взаправду, братцы, так: зубы лося
не каждый может добыть. Как бы не наоборот, как бы своих
6
не лишился... А что, Павел Петрович, вышлем. Есть у меня
(у настоящего боцмана всё должно быть!),— стрельнул он
глазом в сторону Лёши,— во-о зубки,— отмерил полпаль-
ца,— матёрого сохатого.
Спустя десять минут втроём прошли они в главный загон.
Лёша крутил головой, надеясь увидеть лосей, но их нигде
не было: ни у лосятника, ни у кормушек с козырьковыми
навесами.
Из-за лосятника неожиданно вышла девушка, голоногая,
в лёгких босоножках, со свободно спадавшими жёлто-
белыми, овсяными волосами и уже загорелым лицом. Она
несла в вёдрах соль. Куски соли то искрились на солнце,
то гасли.
— Зина, что-то я Находку не вижу? — спросил Михеев.
— С лосями на выпас удрала!
— Ну, вот... Я же наказывал Галине: не выпускать! —
рассердился Михеев.— Пусть бы на ферме телилась. Теперь
вот ищи её!
— Можно, я поищу, Павел Петрович? — вызвался Лё-
ша.— Заодно и с лесом познакомлюсь.
2
Лес начинался почти сразу за лосиным загоном.
— Лёша-а, на вырубку загляни! Там стадо-о... На вы-
рубку! Ручей перейдёшь — и направо-о! — кричал вдогон Ма-
карыч.
— Ладно-о...
Май... Широкий, разгульный месяц весны. Алексей шагал
по лесу, пьянел от воздуха, от птичьей разноголосицы,
от цветовых росплесков — на полянах уже выплотнился тра-
востой. Часто встречалась черёмуха в цвету. Её нежно-
белые провисшие кисти задевали руки, лицо. Он приподни-
мал ветви, отводил в стороны, а то просто подныривал, чтобы
не обить лепестки.
Красотища-а! Алексей останавливался, ко всему пригля-
7
дывался или садился на пенёк, на кочку и закрывал глаза,
чувствуя лицом тёплое дыхание леса.
Попадались сосны и ели, высокие, необхватистые в ком-
ле— богатыри. Полосы света падали неровно, иные запуты-
вались в ветвях деревьев, рассеивались, гасли, не достигнув
земли.
Кругом густо, ароматно пахло черёмухой, терпковатым
берёзовым листом и хвоей. Но вот потянуло сыростью.
«К ручью выхожу», — догадался Алексей и тут же вздрог-
нул — где-то совсем рядом неожиданно и сильно ударил
соловей: «Тыр-р-р... Чок-ти... Чок-ти... Чок-чок».
Он машинально нагнулся и замер: прямо у своих ног
увидел ландыш. Широкие зелёные листья, плотнясь один
к другому, стерегли белые горошины. Не будь этих сторо-
жевых листьев, горошины бы давно рассыпались, раскати-
лись по лесу. Запах ландыша струился тонко, заманчиво,
свежо.
Ручей плотно обложили ольхи, тут было прохладно, пас-
мурно. Ручей взбулькивал, нашёптывал что-то своё давнее-
давнее, а натыкаясь на камни, сердито всплёскивал, чмокал.
Алексей сложил ладонь ковшиком и стал пить. Вода была
чистой, студёной, давно он не утолял жажду с таким удо-
вольствием, как сейчас. Пару ковшиков плеснул себе в лицо.
Потом рывком, без разгона, перепрыгнул на другой берег
и не спеша поднялся на взгорок; лес поредел. Лёша позабыл,
что нужно сворачивать направо, и всё забирал и забирал
влево да влево. Местность выровнялась, и начались ельницы.
Сплошняком. Он шёл теперь под густым зелёным навесом.
Минут десять или больше.
Было тихо и жутковато. Как раз в таких чащобах лешим
водиться. А что? Может, какой-нибудь из них и перебегает
от дерева к дереву у него за спиной, давится смешком:
завертел чудака. Резко оглянись, а он уже не леший, а сучок,
или пенёк, или кочка, обтянутая зелёным-зелёным мхом.
Прошелестел сухими иголками ёжик, грибки ищет — рано-
вато. Цокнула сорока.
8

Вдруг впереди кто-то застонал, тяжко, надрывно, страшно:
«Ын... ыи... ыи-и-и...»
— Эй, кто там?
Может, поблазнилось?
Вот опять оттуда, из еловых глубин:
«Ыи-и... ыи-и...»
Алексей стоял в нерешительности. Вслушивался. «Ну и
балда, чего, спрашивается, робеть?!»
Он по-медвежьи, напрямик, ринулся на стон. Ветки ца-
рапали лицо, руки, стегали по плечам; вспотел. Впереди
сразу посветлело.
з
К вечеру из лесу вышли двое — человек, а за ним
огромная серо-рыжая лосиха.
— Глядите, глядите, никак, это Алексей с Находкой! —
удивился боцман Привалов. Он стоял на возу и скидывал
осиновые ветки.
Михеев и Зина выскочили из лаборатории.
— Точно, они! — шумел боцман. И по-молодому соскочил
с телеги.— Айда встретим!
Алексей нёс перед собой на руках что-то тяжёлое, за-
вёрнутое в пегую спортивную куртку, а за ним, почти касаясь
губой плеча, вяло шагала лосиха.
Все трое бежали навстречу им. Зина первой оказалась
возле студента.
— Ух какой великан! Бычок или тёлочка?
— Бык.
После, на ферме, Алексей рассказывал, какие трудные
роды были у Находки и где он наткнулся на неё. Расска-
зывал сухо, безо всякого воодушевления, словно это ему,
зоотехнику, приходилось делать десятки раз.
И то, как это случилось, и простота рассказа подейство-
вали на Михеева необычайно.
— Молодец. Впервые в мировой практике принял роды
ю
у лосихи в лесу. — Михеев сбил на затылок свою крохотную
кепчонку с мятым козырьком. — Вот что: диплом защитишь —
к нам на лосиную ферму. Я сегодня же напишу отношение
в институт.
— Конкретно сказать,— сказал боцман,— этот случай я
занесу в свой вахтенный журнал.
ПАСТУХ И ПАСТУШКА
1
— Труби! — приказал дед, когда они вышли на влажное
от росы крыльцо.
Любаша вскинула горн. Солнце угодило в горн, ослепи-
тельно полыхнуло и слилось на вскинутую руку, на голый
локоток. Девочка облизала губы, привычно-ловко уместила
их в мундштуке. Щёки её округлились, серые, с едва при-
метной зеленцой глаза расширились, повлажнели, синий бе-
ретик закинулся назад, она шумно втянула воздух, кивком
головы скомандовала сама себе.
Та-та-та-та-а-а-а...— голосисто, протяжно-отчётливо вре-
залась труба в утреннюю тишину.
Крупный белый с желтинкой по бокам петух подпрыгнул
от неожиданности, просыпал тревожное «ко-ко-ко» и, недо-
вольный, отскочил от крыльца. Бодрый текучий звук горна
одолел деревню, скатился по угору к Покшинскому плёсу
и, загасая, отозвался там мягко и чисто.
— Ещё? — Любаша с вызовом глянула на деда.— Могу
сыграть «сбор», «на обед», «на зарядку становись», «зорю»
могу.
— Ладно. Хватит пока. Будем считать — сдала экза-
мен.— Дед обнял внучку, прижал к тельняшке.— Айда за-
втракать.
Есть Любаше совсем не хотелось. Дождалась. Вот и
дождалась: теперь-то дедушка возьмёт её пасти лосей. Про-
11
шлым летом слёзно просила-молила, наотрез отказал: «Мы
не только голосом, мы и горном созываем лосей. Подудишь
в трубу, они и бегут к тебе... Как выучишься на горниста,
так обязательно возьму в пастухи».
Всю зиму трубила она в пионерской комнате и наловчи-
лась. Мальчишкам не уступает.
— Творожку со сметанкой возьми... Яичко тёпленькое...
Рыбки жареной попробуй, у нас речная, морская надоела,
поди, тебе... Ешь,— ворковала бабушка Матрёна.— Совсем
ты, как веточка, худенькая.
— Я в плавательный бассейн хожу, стометровку из на-
шего класса быстрее всех проплываю,— похвалилась Люба-
ша, разламывая пышку.
— Молочка налить? — Бабушка Матрёна ладонью обтёр-
ла запотевшее горлышко кринки, вздыхая, подосадовала: —
И к чему таскать дитё по лесу? Этот твой дед выдумщик
из выдумщиков. Сам не живёт покойно и людям не даёт.
— Так его! Так! — крякал дед, подмигивая Любаше.
— Мне самой хочется, баб. Ты же знаешь: лесов у нас
в Мурманске нет. И цветов, таких, как у вас, и птиц, таких,
как у вас, нет.
— Ладно, ладно. Вижу, вы уже с дедом крепко стакну-
лись.— Бабушка отошла к лавке, расшнуровала рюкзак и
совала в него пышки, вкрутую варёные яйца, колбасу.
— Картошек нам с десяток сырых кинь,— смирно попро-
сил дед.
— Оставил бы ты её дома, Константин Макарыч,—
всё ещё не сдавалась бабушка.
— Перестань! — крутым боцманским баском оборвал
её дед. И махнул рукой — кончай завтракать.
2
Проулком дед и внучка вышли за околицу деревни, ко-
торая ещё спала. Тут грязная, страшно расхлёстанная гру-
зовиками и тракторами весенняя дорога с мутными лужами
12
отвернула вправо, и они прямиком подались к старой
лесопилке.
Неожиданно открылась зелёная-зелёная, хоть щекой ло-
жись, луговина. Любаша остановилась: не могла же она
лезть грязными сапожищами на молодую вешнюю травку.
Огляделась, отыскала ямку с талой водой, поболтала ногами,
заблестели резиновые сапожки: в любой глядись, прихора-
шивайся — отражают.
За нею и дед завернул к ямке.
— Поди, скучаешь по отцу, Любаня? — Дед перекинул
рюкзак с одного плеча на другое.
Она шумно вздохнула, вскинула голову к небу:
— Слышишь? Жаворонок... Где-то над нами гремочек,
а не вижу...— Улыбнулась.— Скучать — скучаю, дедушка, да
ведь я морячка. Привыкла. Папа полгода и дольше в море
рыбачит, а дома недельку всего. И каждый раз удивляется:
«Ух ты и выросла у меня!»
«Морячка! Ишь ты... А ведь всё верно говорит: так
я отца её, Колянку, подкидывал на руках, удивлялся: «Вы-
рос ты, парень». И пока стояла подлодка в гавани, всё бе-
гал домой. А потом опять разлука. Эх, морская, морская
жизнь...».
Макарыч зажмурился на миг.
— Их рыбацкий сейнер по телевидению показывали. Не
видел? — Любаша сверху вниз поглядела на деда и удиви-
лась, каким задумчивым было у него лицо.— И я вот
не видела.
Любаша шагала шустро, легко. Дедов горн на шнуре
перекинут через плечо. Горн старый, местами погнут, там
и там из серебра желтеет медь. Дед грузноват в ходу,
выношенный бушлат распахнут, боцманка с «крабом» сбита
на затылок. У пастушки и пастуха приметно оттопырены
карманы: все хлебные корки у бабки выгребли.
Они шли полем, сырым, вязким. За ними оставались
рваные следы. Видна уже была загородь лосефермы.
— Дедушка, а что не любят лоси?
13
Константин Макарыч остановился, раскурил сигарету,
сорвал лист одуванчика и вытер о него пальцы.
— Правильный вопрос, это нам, лосиным пастухам, знать
нужно. Мы с Михеевым выяснили, что не любит лось: запах
табака — раз, я как покурю, так руки о траву вытираю или
мою; запах крепких духов — два; паутов, мух, нет у них
коровьего хвоста для отмашки, так, клочок какой-то,— три;
жару,— голос его звучал мягко,— жару пло-охо-о переносят,
нервничают, волнуются — это сколько уже будет?
— Четыре,— подсказала Любаша с готовностью.
— Не любят лоси, когда их обманывают, это, как ты
знаешь, и людям не нравится. А ещё? — Он придержал
Любашу за локоть, холодной гладкобритой щекой коснулся
её уха: — Ещё... двоешников терпеть не могут. Так что если
у тебя водятся двойки... ха-ха... лучше сразу вернуться, лось
может запросто лягнуть. Спросишь, почему? Так это же... ха-
ха... понятно: двоешник — лентяй, а лось — прирождённый
труженик. Еду добывает себе со всевозможными витаминами,
воду, знает, где укрыться от врагов... Ты, Любаня, лося
не бойся, он друзей сразу узнаёт и не трогает. Я вот
с ними уже двенадцать годов занимаюсь, знаю, что говорю.
Солнце проливалось теперь гуще, утро разгуливалось
весёлое, неохватное, сияло всеми красками весны. Слева,
за взгорком, колыхнул и стал дробить тишину трактор,
и сразу Любаша увидела, как над ними низко потянулись
грачи в сторону работающего трактора: будут взлетать
за плугом и кормиться.
И опять ручейком журчал над головой жаворонок. Лю-
баша думала, что это тот же самый жаворонок, который
запел над луговиной. А это был другой, но ведь она
не могла (это и взрослому не дано) по песне отличить одного
жаворонка от другого.
На лосиную ферму внучка и дед пришли первыми.

3
Сколько раз Любаша бывала на ферме — не сосчитать!
А так и не освоилась. И сейчас вдруг заволновалась, оробело
оглядывается, помаргивает густыми, длинными ресницами,
в серо-зелёных глазах изумление. Вот он, лось! Прямо у
входных воротец. Огромная серая гора. А у этой горы четыре
высоких-высоких тонких ноги с белёсой шерстью, вытянутая
ведром горбоносая голова, верхняя губа с нервно-вздраги-
вающими ямками ноздрей над ней приметно вислая, нижняя
обидчиво поджата, выпуклый тёмный сторожкий глаз, как
озеро в камышах, в ресницах, уши по лопуху, ушная рако-
вина начисто затянута сивой шерстью, грудь — два бугра,
весь корпус поджарый, ловкий, разгонистый.
Лось!..
Увидеть на свободе одного такого живого лося да вблизи
и то, наверное, впечатлений хватит на всю жизнь. А она,
пока дедушка мыл руки, белкой взлетела на изгородь и
повисла локтями и подбородком на верхней слеге. Отсюда
вся ферма как на ладони: за один поворот головы Любаша
видит пятнадцать — двадцать лосей! Картина! Дух захваты-
вает, сердце волнуется, себе не веришь: уж не во сне ли ты,
уж не подшутил ли над тобой какой-нибудь добрый вол-
шебник, взял да и подсунул к глазам невидимые стёклышки,
которые всё увеличивают во много-много раз? Она закрыла
глаза, тряхнула головой (берет свалился на ту сторону
загона — не беда), снова открыла глаза, а лосей и не уба-
вилось и не прибавилось.
Тут она вспомнила про хлеб, достала ржаную корку,
понюхала, откусила сама, вкусно разжевала и проглотила,
потом уж позвала лося, того, что рядом с воротцами грыз
из кучи осиновые ветки:
— Пилот, Пилот, иди, иди скорее ко мне, я тебя хлебцем
угощу. Иди, миленький.
— Это не Пилот, это Малыш,— издали поправил её
дедушка.
16
— Ты — Малыш? Иди, Малышок... у-у-у!— Любаша под-
нялась повыше, перегнулась через ограду и протянула
горбушку.
Малыш шевельнул ноздрями, уловил знакомо-приманчи-
вый хлебный дух, но не рванулся к Любаше, не затряс
башкой от нетерпения, а нехотя развернулся и степенно,
с достоинством приблизился, разрешил маленькой тёплой
руке потрогать свои уши, блестящие шишки на лбу —
будущие рога, — щёку и тогда только накрыл губой ладонь
с хлебом.
Любаша погладила шершавую губу, близко (глаз в глаз)
заглянула своим глазом в лосиный глаз, и, что она там
открыла, и объяснить не смогла бы, смутилась от своего
поступка, надо же — дерзко заглянула в мир лося, и лось
ей дозволил это! И чтобы поправиться, дала ему ещё хлебца.
Лось угощение принял и пустил из ноздри прямо в Люба-
шину щёку доверчиво-тёплую струю, вкуснецки пахнущую
сырым деревом и хлебом.
— Эй, слазь, пошли! — позвал дедушка и, потянувшись
рукою в просвет дверцы, откинул изнутри крючок, а затем
скинул со столба и дверной грядки кольцо из витой алю-
миниевой проволоки.— Иди, не бойся. Раз двоек нет, мои
лоси тебя не тронут.
По всему просторному загону стояли и лежали лоси.
У всех у них на шеях ремённые ободки с колокольцами-
воркунками: тряхнёт головой — и позвонит, разойдётся ход-
ко, разбежится, вещает о себе — тут-то, мол, я. В лесу по
колокольцу лося легко найти. Точно такую же сбрую вешают
на шею и корове-блудне.
У иных лосей головы помечены уздечкой, а на подшейках
шерстистая бородёнка клинышком или кисточкой.
И кормушки не пустовали, возле них что-то жевали
лоси — овёс или картошку.
Как только Любаша и дед вошли в воротца, лоси, как по
команде, повернули головы в их сторону, кидком высторо-
жили уши. Лежащие стали подниматься, потягиваться; вско-
17
ре всё стадо развернулось в сторону главного хозяина и его
помощницы.
— А берет?
— Ох, совсем забыла! — Люба слетала к изгороди.
— Ну, умники-разумники, заждались? Подъём! — гром-
ко, нараспев крикнул дедушка.— Сейчас, сейчас отправля-
емся в лес. Пыжка, ты чего там таишься за лосятником?
А ну, а ну покажись!
Лоси подходили к деду и к Любаше. Он гладил их по
голове, трепал за уши, похлопывал ладонью по холке, по
боку, каждого окликал по имени, справлялся о здоровье,
о самочувствии, будто они слово в слово понимали его
и могли отвечать. И угощал хлебцем, на раз куснуть. Об-
ласканных тут же отстранял, отодвигал, даже силой оттал-
кивал, но, играючи, высвобождал подход опоздавшим.
— Лютик, а ты чего не подходишь? Ай обиделся? —
Дедушка протиснулся меж боками старых лосей и поманил
Лютика, но тот не пошевелился, а понуро стоял у ограды.
Любашу окружили лоси: со всех сторон головы, со всех
сторон глаза, со всех сторон уши. Струхнула. Тут струхнёшь:
дедушка далеко, Лютика прорабатывает, а она осталась од-
на. Ну как поддаст какой-нибудь озорник под зад, свалит с
ног, и тогда уж её затопчут. Насмерть затопчут. А-ах, что
это? Вот уж и толкают, в один бок, в другой. «Дедушка-а,
спасай!» — хотелось крикнуть ей, но глаза лосей по-прежне-
му были добры и доверчивы. Тут вот она и смекнула, почему
её поталкивают в бока: хлебец в карманах чуют. Просят.
Она поспешно выхватывала корки, их прямо из ладони
смахивали лосиные губы. Вот где потеха началась!
— Всё! Больше у меня ничего нет! Да кыш вы, кыш! —
замахала Любаша руками, вырываясь из плотного окружения.
Лоси неохотно выпустили её, не все к тому же и поверили,
что угощение кончилось. Любаша проворно строчила к деду,
а за нею увязались три лося. Провожали, как почётную гостью.
— Стыда у тебя нет, Лютик. Я тебя звал? Звал. А ты
в лесу остался. Ночью уже, можно сказать из самоволки,
18
притащился на ферму. Ворота поломал. Так и записано
дежурным в вахтенном журнале. И выходит, что я, боцман
Привалов, должен дать тебе наряд вне очереди. Все сейчас
в лес тронутся, сам видишь, а ты тут останешься, на ферме.—
Дед повернулся к Любаше:—А эти что увязались за тобой?
Стыдно, ребята, лось — гордое животное, а вы попрошай-
ством занимаетесь.
Дед отбил от стада и выпроводил в отсек загона пять
располневших стельных лосих с крупными влажными гла-
зами, шугнул от ворот Лютика. И распахнул ворота в
сторону леса.
— Считай, внучка, считай вслух. Сколько выпустим, чтоб
столько и пригнать... Не напирайте, все уйдёте.
— Семь... четырнадцать... двадцать два... двадцать
шесть...
Каждая цифра звучала чётко, звучно. И дед одобритель-
но кивал головой. Внучка всё поняла: не телят, не овец,
не коз, не кроликов там или цыплят-гусят, а лосей считала.
И вдруг Любаша оплошала, ляпнула, не подумав:
— А не разбегутся они у нас, деда? — А ляпнув, заго-
релась лицом. И тревожно ждала: вдруг да лоси ударятся
в бег. Лес рядом. Неогороженный лес.
— Что ты сказала? — Дед закрывал ворота.
— Я сказала... Я сказала,— она засмеялась,— всего в
стаде у нас двадцать шесть лосей. Красивые, дедунь, лоси
у тебя!
4
Любаша жадно тянулась глазами то к одному, то к
другому лосю. Больше всего её поражало, как они бегут:
кажется, вовсе и не бегут, а весело, по-свойски играют
с землёй, едва коснутся её лёгкими тонкими ногами —
и снова в воздухе, в полёте.
Ошиблась она, нет, они не ринулись в лес сломя голову.
Перед лесом выстилалась зелёная луговина, тут они и
19
застряли. Луговина была просторной, но как только лоси-
великаны заполнили её, урезалась, тесной стала. Сдержанно,
робко там и там позванивали колокольцы, а Любаше каза-
лось, что это жаворонки спустились на землю и поют, на-
хваливают утро.
— Не прозевай, Люба, какой спектакль сейчас начнёт-
ся.— Дедушка снял фуражку, на ходу пригладил жёсткие
седые волосы, громко высморкался в платок.
Они подвернули к ёлочкам, ровным, солдатским рядком
выстроившимся на лесном закрайке, и тут, на угреве, оста-
новились. Дед, не снимая рюкзака, сел на кочку, а Люба
во все глаза глядела на лосей. Минуту-другую глядела
молча, привстала на носки, потом ахнула, взвизгнула,, за-
хлопала в ладоши и расхохоталась до слёз.
Лось тянется к траве, да ноги-сажени, ноги-ходули на
этот раз мешают, а шея, шея ну до обидного коротка. Драз-
нится, манит первая сладко-сочная весенняя трава, а не
ущипнуть. Видит око, да зуб неймёт... Как тут быть?
И лось приловчился: ходит, выискивает кустики погуще —
и плюх на передние коленки. И так вот, стоя на передних
коленках, выстригает траву перед собой. Снова поднимается
и снова на колени. Будто поклоны бьёт.
Не один лось, не три и даже не пять, а всё стадо било
поклоны. Торопливо, истово. Любаша не знала, как выразить
свою благодарность деду за то, что взял с собой. Шагнула
за его широкую спину, охватила руками шею и прижалась
щекой к его щеке.
— Дедушка-а...— И тут же разорвала обручик, примо-
стилась рядом на колени.
Он всё понял и сказал:
— Иной человек всю жизнь проживёт и так и не увидит
лося, не узнает, как он пасётся. Тебе повезло. Но кланяется
он, пока трава в новину. А нальётся на деревьях соком лист,
перестанет кланяться.
— Правда?
— Конечно. Лосю это, сама видишь, неудобно да и-и...
20
опасно, если одному. Вдруг волчина из-за куста выкинется,
а он на коленях — сомнёт.
— А что едят лоси?
— Пасти будешь, сама увидишь. Харч у них лесной.
К примеру, ветки осины, ивы, ольхи, молодых сосен, кору
гложут, охочи до болотных трав — таволги, калужницы.
А вот что дивно так дивно: ржаным ли, пшеничным ли,
ячменным ли полем бредёт, колоска не сорвёт.
— А хлебец только дай...
— То-то и загадка: солощи до хлеба.— Дед поднялся,
шумнул нараспев: — С-сюда-а, с-сюда-а... Скоррей, скоррей...
Потруби-ка им.
Любаша вскочила, приложилась к горну, и плеснулся,
крутой волной плеснулся бодрый звук на полевой простор
и на утренний лес — долго таяло эхо в ельницах, в ольховых
крепях.
— Теперь мы с тобой поведём их.
Они углубились в лес старой неезженой дорогой; на
берёзах, на ольхах листочки пока с мышиные ушки, про-
долговатые почки черёмух расщепились зелёными клювика-
ми. Иные ветки с левой и с правой стороны дотягивались,
перегораживали дорогу. В старых колдобинах, налитых во-
дой, держался лёд, а по краю зелёный поясок травы с жёлтой
каплей мать-и-мачехи. В густо-затенённом лесу, больше под
ёлками, встречались Снегурочкины белые шапки — островки
снега.
Позади ворковали колокольцы, трещали сухие ветки, слы-
шались шумливые вздохи животных, иногда рыкал звучным
голосом сохатый. Любаша боязливо оглядывалась, прибав-
ляла шаг, догоняла деда.
Они привели стадо к Гремцу, говорливо-певучему лесному
ручью; лоси накинулись на ивняковые заросли. Любаша
теперь с удивлением глядела на другую пастьбу: лось, за-
бившись в серёдку, в гущину куста, вскидывал голову, ше-
велил губой, зубами, как ножницами, срезал длинный прут,
и он, слегка качнувшись влево-вправо, нырял в лосиный рот,
21
молниеносно укладывался там. Никаких лишних движений,
всё предельно просто и разумно: лось только крутил башкой
туда-сюда, целился глазом к ивняковым веткам, дотягивался
до них и стриг, стриг, стриг бесшумно и чисто.
— Ай, ловкач! — шептала Любаша.
А деда, видать, это уже не забавляло, он сидел на пеньке
и курил, сухой ладонью растирая колени.
— День добрый, Константин Макарыч!
Любаша удивлённо повернулась на незнакомый мужской
голос. С дедушкой за руку здоровался крупный мужчина
в лёгком плаще, в фуражке с зелёным околышем и резиновых
сапогах, забрызганных грязью. Откуда взялся?
— Пасём?
— Пасём, Иван Егорыч.
— А отёлы как? Начались?
— Десять лосих отелились, у семерых по двойне. Пять
лесных коровушек на подходе.
— Богатая прибавка.— Мужчина открыл полевую сумку,
достал блокнот, записал что-то.— Выходит, начинаете гро-
зить моему лесу... Прошу, Константин Макарыч, вас и Ми-
хееву передайте: возле деревни Барсуки и выше по ручью
Гремцу лосей не пасите. Карельские берёзы посадили.
— Карельские?! Ого-го-о!— удивился дедушка.
— И по тамошним горельникам не пасите — сосенки
высадили.
— Ладно, запомню, Иван Егорыч. А ты на всякий случай
знай: лоси всегда были и леса были. Не лоси губят лес —
люди.— Дед поднялся.— Тебя, слышь, с сынком поздравить
можно? Какое имя дали?
— Олег...— застеснялся дяденька.— А это твоя внучка?
— Ага. Из Мурманска. Батька её, сынок мой старшой,
Николай, капитанит на рыболовном сейнере, а я вот её
в пастушки принял.
— Свой хлебец отработать — это неплохо. Ну, бывайте
здоровы.— Дядька приподнял густую еловую ветвь, подныр-
нул под неё и пропал.
22

— Кто это? — шёпотом спросила Любаша.
— Лесник Паклин. Мужик с корнем. С якорем мужик.
Этого шалым течением не унесёт. Нашу работу ценит и свою
ведёт толково. Друг лесу, одним словом.
5
Лоси попаслись у ручья сколько хотели и сами, без
команды потянулись в глубь леса. Теперь пастух и пастушка
оказались позади стада. Любаша заволновалась, но дед
успокоил её:
— Ничего. Они знают, куда идти. Для них лес —
дом родной.
То дробно частили, то гасли вещуны-колокольцы, от этих
простых звуков лес казался доступней; на деревья проли-
вался солнечный свет, там и там на земле трепетали рыжие
зайчики.
«Кли-кли-кли!» — слетел с сосны резкий сильный вскрик.
Любаша вздрогнула, подняла голову и на оранжевом
стволе (как же она держалась?) увидела зелёную птицу.
— Кто это? Вон там, дедушка? — показала рукой.
— Дятел.
— Дятел? А почему же он зелёный?
— Пёстрый есть, чёрный есть, так почему не быть ещё
и зелёному?
Долго они шли. Наконец лес разорвался, и пастух с
пастушкой очутились на просторной сечи, где уже вовсю
хозяйничали лоси. Тут была давняя порубка. Возле серых
пеньков, а то и прямо из старых гнёзд взрывчато вымахнулся
осиновый, берёзовый, сосновый и еловый подрост. Сеча вы-
клинивалась из глубины леса и широкой полосой уходила
куда-то далеко-далеко вперёд, где сейчас натужно гудел
трактор, не тот, что они слыхали у фермы, а другой.
По всему вырубу на теплине дружно взялась трава, но
лоси словно забыли о ней: бродили от куста к кусту, при-
страивались поудобней и крушили лесной молодняк.
24
Любаша с интересом огляделась: впереди высился берё-
зовый остров — видно, лесорубы помиловали его. Дневной,
тёплый свет изливали берёзы, зелёные вершины раскудря-
вились на приволье. Над сечей — высокое голубое небо,
от неба, от берёз, от травы, от леса веяло покоем и тишиной.
В отличие от деда она ещё не научилась ценить такие дни,
но ей было хорошо. Никто не мешал, сколько хотела, по-
любовалась берёзами, обежала кочки и вернулась к деду
с пучком зелёных листьев. Один листок она зажала в губах
и по-кроличьи жевала его, втягивая в рот.
— Вкусный щавелёк... Хочешь?
Дед ладил у канавки костёр и отказался. Она свернула
несколько листов в трубку, запихала в рот и, крепясь,
азартно заработала челюстями. Кислый сок перехватил ды-
хание, аж слеза выдавилась.
Помогая деду, Любаша собирала на опушке леса сушняк
и прямо перед собой на берёзе увидела смолисто-чёрного
тетерева и рябую тетёрку; перо на курице было жёлто-
бело-серое. Птицы ничуть не испугались её.
— Сидите, сидите, я вас не трону!
Вкусно запахло дымом. От берёзового островка к костру
шагал дедушка. Она подумала, что он тоже отлучался
за дровами. Но в руках он нёс литровую банку с родниковой
водой.
— Ах ты длинноногий ревизор! — притворно-строго ска-
зал дедушка.— Корму тебе мало! Рюкзак пришёл проверить!
А ну, а ну, Малыш, убирайся подобру! Живо!
Лось недовольно развернулся, встретил Любашу, обню-
хал дрова и, шумно вздохнув, полез в кусты.
Дедушка, запрокинув голову, жадно, шумно пил из бан-
ки. Лицо его блаженствовало, тёмные глаза взблёскивали
лукаво, совсем как у мальчишки.
— А ну-ка, а ну-ка, Любаша,— он оторвался от банки,—
испей да угадай, что за напиток я принёс?
Она свалила дровишки, взяла литровую, до половины
убывшую банку и по берёзовому запаху сразу догадалась:
25
берёзовица. Студёный, ароматный, сладкий сок лился в рот,
в нём были солнце, ветер, духовитость лесного дерева и ещё
что-то непонятное. Непонятное в этом: ты пьёшь, а он веселит
тебя, радует... И весна не весна, если не отведаешь берёзо-
вого сока. Ну и дедушка!
— До донышка, до донышка!—Дед улыбался.
Она ответила глазами: допью.
Принесли елового лапника, постелили у костра, дедушка
подложил рюкзак под голову и уснул. Любаша дежурила:
носила дрова, задабривала костёр, веткой смахивала крас-
ных кузнечиков, когда они скакали на морской бушлат.
А потом она надумала сосчитать своё стадо — пастушка всё
же, доверено. Она шла по вырубке, считала лосей, но они всё
время переходили с места на место и путали её счёт: то их
было на пять—семь голов меньше — она пугалась, то на це-
лый десяток больше, чем требовалось (уж не с дикими ли сме-
шались?), и она не знала, радоваться этому или будить деда.
— Ладно, паситесь и сами разбирайтесь, как знаете, —
совсем как дедушка, сказала она и вернулась к костру.
Слева у лесной стенки что-то затрещало. Она обернулась
и увидела лося. Он выступил из леса и остановился подле
сосны. Светло-рыжий, будто брат сосне. «Так это ж Лю-
тик»,— догадалась Любаша.
— Лютик! Лютик! Иди сюда, Лютик!
— Лютик? — вскочил дед.— Вот стервец, удрал-таки! Не
утерпелось. Придётся мне выломить вицу да похлестать по
круглым бокам.
А Лютик стоял и не шевелился. Это был самый любо-
пытный из всех лосей Журавкинской фермы. Всё он выяснял:
что в пакете у деда, с чем мешки сваливают у лосятника, кто
приехал, кто пришёл... Вот и сейчас ему страшно хотелось
знать, что поделывают у костра хозяин и его внучка?
Тут Любаша углядела, что у Лютика на подшейке что-
то белеет.
— Дедушка, у Лютика что-то к ремешку привязано.
Белое, видишь?
26
— Так... Так...— изумился дед.— Может, его к нам гон-
цом пустили? — Разломил булку.— Ну, подь сюда, подь, лад-
но, забыл я уже твою самоволку.
Подбежав, наторелый лось не потянулся сразу к булке,
сперва ткнулся мордой деду в плечо, а как обласкала родная
ладонь, тут и булка была принята и съедена аппетитно.
Боцман отвязал записку.
— Ай да Лютик, ай да молодчина... Фу-ты, а очки-
то я и не взял. Ну-ка бери ты да читай.
Любаша разгладила листок и стала читать:
— «Макарыч, если тебя найдёт Лютик и ты прочтёшь эту
записку, то вот о чём прошу: к нам киношники приехали.
Будут снимать пригон стада на ферму и вечернюю дойку.
Возвращайся пораньше. Михеев».
— Вот как у нас,— покрутил головой боцман.— Мой на-
чальник Михеев верно рассчитал: Лютик доставит его по-
слание. Другой бы лось, найдя нас, потерялся в стаде.
А Лютик — Лютик, видишь, точно сработал... Давай кар-
тошки печь да обедать. А там через часик-другой и потру-
бишь сбор.
ЧУЖАЯ МАМКА
Песчаная дорога, виляя меж соснами, круто сбегала к лу-
говине. Галина Николаевна притормозила, уронила вело-
сипед набок, слезла с седла и глянула вниз: по луговине рас-
сыпалось совхозное стадо, в разрывах ивняков река осле-
пительно взблёскивала, а в тени она голубела мягко, за-
зывно.
Галина Николаевна, ведя велосипед за руль, спустилась
с угора и узкой луговой тропкой пошла к Покше. От стада
отделилась светло-рыжая крупная корова и двинулась на-
перерез женщине. Та увидела её и остановилась.
— Лузга, Лузга, ну, здравствуй. Не забываешь меня? —
Галина Николаевна пошарила рукой в кармашке рюкзака,
27
притороченного к багажнику, достала несколько кусочков
сахара, протянула корове. Та угощение приняла, живо раз-
молола сахар и облизала губы.— Пойдём, Лузга, водички
попьёшь.
Но тут пастух громко выстрелил кнутом, корова шумно
вздохнула, как бы жалуясь: знакомых встретишь и то по-
стоять не дадут, — развернулась и нехотя подалась к стаду.
Галина Николаевна положила велосипед на траву, села
на тёплый береговой песок, сняла кеды и окунула ноги
в речку: об этом она мечтала ещё в городе. Ополоснула лицо
и, не вытирая, подставила солнцу — в уголках маленьких губ
затеплилась улыбка...
И сразу ей вспомнилось... пять лет тому назад это было.
Проводить опыт с лосятами Михеев поручил ей.
— Не буду! — отрезала она мужу.
— Это почему же? — удивился он.
— Сам знаешь.
Он усмехнулся.
— Боишься? Боишься, потому что до нас никто никогда
не делал этого. Ага? Галя, Галя,— он взял её за руки,
заглянул в глаза,— ты же сама знаешь: никакой технологии,
никаких рекомендаций по лосям у меня нет.— Он молча
походил по комнате и взорвался: — Мы — первые! Понима-
ешь: пер-вые! До всего доходим сами. Да, работы чёрт знает
сколько, да, ошибки делаем, ругаемся, плохо спим, живём,
как кочевники... Но в этом и радость наша. Поняла? Вот
и действуй. Как хочешь, как сумеешь... Я бы Привалова
попросил, но тут дело женское, сердечное... Ну?
— А вдруг корова поднимет лосёнка на рога, тогда что?
Кто отвечать будет?
- Я.
— Ты — отвечать, а я — переживать.
— Так убеди корову, что лосята — детишки, им не гру-
бость— ласка нужна.— Михеев повеселел.— Всё, Галя,
получится.
Она сама выбирала корову-кормилицу и, перебрав всю
28

совхозную ферму, остановилась на Лузге: спокойна, привет-
лива да вдобавок ко всему был у неё Весниной бычок.
Михеев и Привалов спешно взялись за топоры, в полдня
наскоро отгородили в лосятнике закут, прорубили оконце.
Сюда, на новую квартиру, и привела она Лузгу. А тут уже
были квартиранты: Баян, сынок Лузги, и лосята: Пилот
и его сестрёнка Милка. Баян успел обнюхаться и подру-
житься с лосиками: он был пониже их, но плотней и упи-
танней, шёрстка цвета золы переливчато блестела, а лосята
страшно длинноноги, коротки корпусом, но с характерами:
не по нраву что, так и выдробят копытцами по полу, так
и вскинутся свечечками.
Лузгу поставили у стенки, привязали к кормушке, она
удивлённо повёртывала голову: что за оказия! Это ж
её сынок играет в клетушке с какими-то незнакомыми теля-
тами. И когда он очутился здесь?
Привалов советовал Галине:
— Николаевна, ты коровке поставишь пойло да глаза-
то ей и прикрой... Ну, хоть старой шаленкой. Тогда и
подпускай лосят.
— Такая маскировка не пойдёт, дядя Костя,— возражала
она.— Лузга по духу услышит: чужие, лесовики... Я другую
маскировку придумала.
— А ну...
— Малость подою и оботру коровьим молочком лосятам
губы, головки, спинки, чтоб, значит, за телят сходили.
— Разумно, я же говорил, что ты тоньше сработаешь,—
похвалил Михеев.
Так она и поступила. Первым пустила из загородки
Баяна. В два прискока очутился тот возле мамки, был
облизан, обласкан, и только бы ему кинуться к соскам,
Галина Николаевна, придерживая за шейку, подвела к ко-
рове Пилота, подтолкнула к вымени. Не зевай!
— Ты, Лузга,— заговорила она с коровой,— прими моих
лосяток. Прошу: прими, пожалуйста, они сироты. Мамку их
браконьер убил. Кто же их приласкает? Я да вот ещё ты.
30
С одной стороны корову подталкивает телёнок, с другой
к заветному соску сунулся лосёнок. Сунулся, а не получается.
Не достаёт. Ай, беда! Что-то его новая мама больно низко-
росла, коротконога. Но разбираться некогда — молочком
пахнет, чмокают рядом. Корова дотянулась головой, шумно
вздохнула, слюнявым тёплым языком промяла дорогу на
шерстистой щеке лосёнка, ободрила: что же ты такой не-
умелый и оробел, угощайся. Пилот ловчит: растопырил свои
ходули широко-широко, дотянулся, во рту сосок, хлебнул
тёплого сладкого молочка. Ай вкусно! Задрожали ноги,
устали. Всё-таки неудобно.
Как тут быть? Тогда он от отчаяния поднырнул под
корову, бах на коленки и зачмокал жадно, торопливо. Га-
лина Николаевна собой, как щитом, отгородила лосёнка
от Лузги. Так, на всякий случай... А в загородке прыгает -
волнуется Милка. Пустите и меня... Забыли про меня... Жа-
ловаться, попискивать принялась: «И-и-и-и...»
Телок старается, а лосёнок пуще того. Сходятся лбами
у вымени лесовичок и коровушкин бычок. Хоть дальняя,
а всё же родня.
«Кажись, получается»,— у Галины Николаевны на плечи
сползла косынка, волосы рассыпались.
«И-и-и-и-и...» — беспрерывно сигналит Мила.
— Как же это мы Милу забыли? Сейчас, Мила, сейчас,
моя родненькая, и твоя очередь к молочку.— Она нагнулась,
поднимает Пилота. А Пилот вырывается, не даётся, бунтует:
ещё попью, молока много, чего мешаете...
Кое-как затолкала его в загородку, а Милку выпустила.
Пока закрывала воротца, лосишка подбежала к корове, но
угадала не на свободную сторону, а в спехе очутилась возле
телёнка. Раз-два и оттолкнула его от соска. Заняла его
место, сама припала. Баян удивился, но не стал обижаться.
Забежал на другую сторону и стал сосать.
— Сами разобрались. Какие вы у меня молодцы! — по-
хвалила малышей Галина Николаевна.
Михеев ликовал:
31
— Всё записывай и продолжай опыт дальше. Но при
этом, жена, не забывай: после телят выдаивай корову, и
хорошенько выдаивай. А то запустим.
Спустя денька три-четыре она решилась и на такой опыт:
пустила к кормилице лосят, а телёнка оставила — очередь,
так для всех. Корову отвлекла пойлом. Лосята выскочили
из загородки и сами проворно разобрали соски. Пьют, жад-
ничают, молока — ручей. А корова оторвётся от мучнистой
похлёбки и то одного, то другого облизывает шершавым
языком: старайтесь, мол, детки. За своих признаёт. Удивле-
ние из удивлений! Будто ей такое не впервые. Будто и раньше
доводилось поить своим молоком милых доверчивых лесович-
ков.
Милка с Пилотом попили, сколько хотелось, и Баяну
оставили молока. Выпустили его. Баян сосал, а лосята тут же
играли. Потом к ним присоединился и Баян: бегают, пона-
рошку толкаются лбами, теснят друг дружку, трутся о мам-
кины бока. Глядеть радостно: дружная семейка.
Налились, окрепли и лосята возле новой мамки, густо-
коричневая шёрстка больше не топорщилась, шелковисто
прилегла. Гладит их Галина Николаевна, рука, как по ледку,
едет.
Ободрённая, теперь задумала она продолжать то же
самое, что с коровой Лузгой, с дойной лосихой. Что тут
получится? Примет ли лосиха чужих лосят и дальнего род-
ственничка — телёнка?
Выбрала Находку. С неделю сама кормила её, доила,
холила. Одним словом, входила в доверие. Всё в том же
сарайчике, где Лузга жила. А корову на это время отпускала
пастись.
Подоила немного, смазала лосиным молоком Пилоту,
Милке и Баяну губы, головки и спинки — авось сойдут за
Находкиных детишек. И решилась: подвела к лосихе Милку,
уговаривает самыми ласковыми словами, разве что песни не
поёт, и только подтолкнуть бы малышку к вымени, как рва-
нётся Находка, как лягнёт ногой!
32
«Эге-е, не тут-то было»,— сказала сама себе Галина Ни-
колаевна, сразу погрустнев.
— Ладно, Находка, Милка не нравится тебе? Моя кра-
савица? Прими, пожалуйста, её братика Пилота.
Нервно заходила по закутку и опять залягалась лосиха.
Родни не признаёт.
А Баяна — того и близко к себе не подпустила. Этот для
неё совсем чужак.
— Лесовичка! — сокрушался боцман Привалов.— Спаси-
бо ей уже за то, что нас терпит.
...Галина Николаевна очнулась, скоро собралась и пока-
тила на велосипеде рыбацкой тропой. Тропа то жалась к
самому берегу Покши, и были видны песчаное дно, и рыбы,
и белые живые комочки лилий, то отскакивала, обегала кусты
ивняка.
РЫСАК БОЦМАНА ПРИВАЛОВА
Простая ремённая уздечка. Наверное, каждый видел её
и представляет себе на лошади или на осле, на верблюде
или муле.
Но можно ли представить себе эту уздечку на выпукло-
горбатом переносье лося? Ведь лось—сама стихия! Дозво-
лит ли он, чтобы на его голову, увенчанную кустищем рогов,
надели уздечку? Обрывки, жалкие обрывки каких-то ремеш-
ков с двумя кольцами?
Тот день боцман Привалов запомнил навсегда.
В первый раз, волнуясь, с уздечкой в руке подошёл он
к Малышу, своему первенцу и любимцу, и дрогнувшей рукой
надел уздечку на горбылистую шерстистую морду лося, успо-
каивая его своим баском:
— Подумаешь, друг Малыш, на тебя уздечку надели!
Экая невидаль! Никогда не носил? Верно-верно. Не носил.
И батька твой не носил и матка. И деды-лоси и прадеды-
лоси не носили, конкретно сказать, так что из этого? Они,
33
если хорошенько разобраться, были дикари дикарями. А ты?
Ты, браток, просвещённый лось! Привык к рокоту трактора,
повидал ты их, эти трактора, на соседних полях, и к само-
лётному грому привык: гудит, гудит да как гахнет —
по всему лесу дрожь. И главное из главных, милок, ты
к человеку привык, ко мне, стало быть.
В тот день и Малыш, и Шуруп, и Звезда, и Снегурка
щеголяли перед взрослыми лосями и молодняком фермы
уздечками. И в лес с уздечками ходили. И, вполне может
быть, встречались там, обнюхивались с дикими лосями, и
те узнавали и не узнавали своих сородичей, и боязливо
поглядывали, что это у них за ремешки на мордах? Откуда
они взялись? И зачем они лосю — скитальцу лесов?
Потом, когда Малыш обносил уздечку, у неё, у ремённой
лосиной уздечки, вдруг отросли поводья. Малыш не проти-
вился. Боцман захватывал в руку поводья и шагал впереди,
как бы вёл за собою Малыша. Лось шумно дышал в спину
и затылок хозяина, а когда останавливался, поводья
провисали.
Иногда хозяин, к удивлению Малыша, закидывал поводья
через голову на спину, подёргивал их, приговаривал: «Влево,
Малыш... Вправо, Малыш...» — и тянул влево или вправо,
и лось поворачивал голову туда, куда хотел хозяин. Ему
казалось, что это просто забава, игра, а когда ты сыт
и в настроении, то почему бы и не позабавиться. Тем более,
что это радовало хозяина, он весь сиял и говорил ласковые
слова:
— Ты не просто лось, ты — золото. И всё понимаешь,
браток. Хвалю.— И ломал краюху хлеба и угощал с ладони.
Теперь и с лесной пастьбы Малыш возвращался не просто
так, не со стадом, дурачась, забегая за кусты и пугая Звезду
или Снегурку или тесня плечом своего соперника Шурупа,
а рядом с хозяином.
Каждый раз Привалов останавливал его в осиннике,
выхватывал из чехла маленький шустрый топорик, срубал
и давал первые ветки Малышу, а остальные складывал
34
в две кучки. Потом каждую кучку опоясывал несколько раз
проводом, за поводья подводил Малыша, накидывал ему на
спину свой бушлат и негромко говорил одни и те же слова:
«Будем работать» — и на бушлат взваливал два вороха оси-
новых веток.
Ветки холодили лосю спину, от них разливался крепкий
пресновато-горький запах. Малыш уже знал, что привезёт
эти ветки на ферму и их раздадут лосям, а самые крупные
с зелёным, сочным листом достанутся ему.
Однажды заболела кобыла Рона и не на чем было при-
везти картошку на лосеферму.
Привалов наведался в Медвежий лес и не нашёл лосей,
выбрался на Покшинский взгорок, прислушался, посвистел,
покричал: «Малыш! Малыш!» И обдул грудку сахара от та-
бачной пыльцы. Подождал, зябко ёжась от холодного осенне-
го ветра-листодёра. Услышит ли Малыш? Весной и осенью,
привык уже к этому, любят лоси скитаться, бродить по лесам,
пустошам, покшинской пойме и болотам. Видно, чуют боль-
шие перемены в природе, и лосиное сердце, отвечая зову
предков, бьётся мятежно и гонит, гонит, гонит лося куда
глаза глядят.
Затрещали кусты, прибежал Малыш, угощение принял.
— Будем работать,— сказал боцман.— Давай-ка, браток,
покажем, на что ты способен.— Надел уздечку с поводьями
и повёл к овощехранилищу.
Получил картошку и первым делом угостил Малыша.
Лось хрустел картофелиной и глядел, что делает хозяин.
А хозяин рассыпал картошку из одного мешка в два. Мешки
получились неполные, разделил их пополам, чтобы лучше
провисали на лосиной спине. Похлопал Малыша по морде,
потрепал холку и вскинул мешки на спину. Лось нервно
переступил ногами, но Привалов тут как тут:
— Что ты, Малыш? Велика ли, дружок, ноша в шестьде-
сят килограммов? Да ты при твоей богатырской силе два-
дцать— двадцать пять пудов запросто свезёшь! И пудов де-
сять— двенадцать, конкретно сказать,— это для тебя не
35
тяжесть! Надо, Малыш! — погладил лосю верхнюю губу.—
Кто сказал, что лоси бездельники? Да лоси, я это по тебе,
брат, сужу: ра-бо-тя-ги! — И взял в руку поводья, усмех-
нулся:— Одного не разумею пока: с какой командой мне,
моряку, к тебе обращаться прикажешь? Ха-ха... Ведь не «но»
же. Ладно, не будем обижать коня, и так он обижен. Своё
придумаем. — Он потёр щёку, поморгал белёсыми ресницами
и вдруг обрадованно стегнул себя руками по бёдрам.—
А если так: «Ло». Чисто, звучно: «Ло». Подходит, Малышок?
«Ло» — это у нас своё.— И подал рабочую команду: — Ло!
Лось повиновался.
Со стороны поглядеть на такую картину, да не знающе-
му,— ахнет, глаза десять раз протрёт, башкой затрясёт:
не померещилось ли? Не от лешего ли всё это? Впереди
шагает человек и ведёт за поводья лося-великана. Рога
лопатистые, уши — меховые рукавицы. А на спине у лося два
мешка с картошкой... Как рванётся лось, как вырвет поводья,
как стряхнёт разом мешки со спины, как с разгону поддаст
моряку под зад — ив леса, рядом же они, — и был таков.
Ищи-свищи ветра в поле. Эка до чего, непутный, додумал-
ся— дикаря обротал! Никто не мог приручить сохатого,
а тут нашлись, объявились какие-то умники: «Лося сделаем
домашним животным! Исправим ошибку веков!» Как бы
не так! Сколько волка ни корми, он всё в лес глядит. Так
и лось. Чем вы его привяжете к себе? Кормом? За эту
верёвочку корова привязалась, беда заставила, сама пришла
к человеку и попросилась: выручай. Выручил человек коро-
ву — зимой где корму сыщет? А лось? Для него везде корм
припасён, зимой ли, осенью ли, не говоря уже о весне
и лете. Ему не нужно сено. И солома. И силос. И концен-
траты. И разные сенажи. Ничего, ни грамма не просит он
корма у человека! Всё сам себе добывает: завтрак, обед
и ужин. А завтрак, обед и ужин лося поистине великанские:
сорок килограммов листьев, коры древесины, травы умнёт.
Вот он какой, лось! К лесу он был привязан из века в век
и лесу не изменит. Никогда!
36
На это лосевод Привалов (а моряк, заметим себе, зря го-
ворить не любит) отвечал бы скептику так: «Мы лося при-
вораживаем лаской. Любовью. А на любовь, говорят, при-
ходит всё. Всё-всё приходит на чистую да горячую любовь.
Мы с товарищем Михеевым за то, чтобы к лосю относиться,
как к другу. А что касается привязанности лося к лесу, то
мы не отнимаем у лося его лес: гуляй себе на все четыре
стороны. Наш лось домашний, но он свободный. Это он ценит.
Это ему нравится...»
А Малыш между тем с ремённой уздечкой на горбатой
морде доверчиво шагал за Приваловым, на крутых лосиных
боках покачивались два мешка картошки.
У фермы им повстречался Михеев.
— Ого! Наш Малыш делает успехи- Несомненные успе-
хи! — Михеев от волнения снял кепчонку.— Гляди, Привалов,
скоро и поедем. На лесовике, а?
— Стараемся,— скромно отвечал боцман.
И настал этот день, «день дерзости невероятной», как
потом сказал о нём сам Привалов. Принёс он на лосеферму
седлецо лёгкое, байковую попонку, а точнее сказать, старое
одеяльце внучки Любаши, поразговаривал с Малышом, об-
ласкал и прилепил седлецо в лосиную спинную впадину
за холкой, подпоясал подпругой могучий корпус лесовика
(вот она в чём дерзость невероятная!), закинул поводья на
шею, стремена поправил, чтобы шлеи-спуски лежали плаш-
мя, а не становились на ребро, и приготовился, собрался
с морским бесстрашным духом сесть в седло.
Ездил Привалов мальчонкой на конях безо всякого седла
или на старом ватном пиджаке, перепоясанном чересседель-
ником, но давно-давно это было, и все ощущения верховой
езды почти забылись. Море погасило.
Лось — здоровяк, иного коня повыше, да и годы не
дозволяли Привалову поставить левую ногу в стремя, при-
держаться на мгновение левой рукой за луку и молодчиком-
соколиком взлететь в седло, гикнуть, дёрнуть поводья и
с ходу запустить своего рысака в галоп.
37
Рысак... Да от этого рысака ожидай всякого: взовьётся
свечой, скинет седока и отмашисто лягнёт задней ногой —
получай, наглец, за своё надругательство над вековой ло-
синой гордостью... Шишкой не отделаешься, нет, рёбра мо-
жет знатно-памятно пересчитать. Или понесёт. И будет нести
тебя до тех пор, пока не свергнет с себя. Попробуй останови,
когда лосиная ремённая уздечка и без удил, и без трензелей,
и никаких, разумеется, шпор на старых кирзовых сапогах.
Привалов избрал древний, проверенный ещё в детстве,
способ взбираться на коня; этот способ хорош тем, что
надёжен: подведи коня к высокой точке опоры и преспокойно
залезай — с завалинки, с телеги, с пожарной бочки, с крыль-
ца. На лосеферме — не в деревне: большого выбора не было,
и боцман, опять же обласкав лося, подвёл его к смолистому
сосновому пню, залез на пень, прощальным взором окинул
сперва родную лосеферму с берёзовым и осиновым леском,
потом картофельное поле и крыши родной деревни — и — бы-
ла не была! — залез в седло, но так неловко, что чёрная фор-
менная фуражка с «крабом» свалилась. Успел подумать:
«Дурная примета». Но отступать уже было поздно.
Лось качнулся, удивлённо переступил с ноги на ногу,
и, когда боцман чмокнул и задорно огласил: «Ло! Вперёд,
Малыш!» — рысак не тронулся с места, а повернул голову
озабоченно: дескать, ничего не понимаю — зачем хозяину
взбрело в голову забраться на мою спину, так высоко? Что
он там, спрашивается, не видал?
Боцман похлопал ладонью по спине Малыша, дёрнул
за поводья. Не помогло. Потянул лосиную голову поводьями
влево — лось ослушался, вправо потянул — то же самое.
— Слезай, моряк, со своего корабля на сушу. Приеха-
ли! — сам себе сказал лосевод и засмеялся. И слез, что же
прикажете делать? Погладил лосиную голову, говоря: —
Чего, Малыш, растерялся? Иди шагом или беги. Только этого
я и хочу от тебя. Понял?
Боцман провёл лося по кругу под уздцы и вернул на
исходный рубеж, к сосновому пню. Поправил фуражку, сел
38
в седло, тронул поводья. Лось сделал несколько шагов,
боязливо угибаясь. Привалов крикнул ему что-то бодрое,
и тогда он побежал неловко — трюх, трюх, трюх...
— Славно, Малыш! — вскричал боцман и, забыв, совсем
забыв, на каком он рысаке, двинул жёсткими каблуками под
лосиные бока.
Лось вздрогнул от неожиданности и обиды, дал скачка
и рысью понёсся в лес, выбирая места погуще. Ветки хле-
стали наездника по лицу, царапали бока, пришлось при-
жаться к лосиной холке. А Малыш нёс и нёс Привалова,
который что-то кричал ему и дёргал поводья. Нёс во всю
лосиную прыть, пока не врезался в еловую густель; боцмана
сорвало с седла.
Лось ушёл недалеко. Разгорячённый бегом, шумно ды-
шащий, он вернулся к хозяину и глядел на него, повержен-
ного, так, словно спрашивал: «Зачем тебе понадобилась
такая ненужная и опасная игра?» И ждал упрёка.
— Ух ты-ы! — поднялся Привалов, поглаживая бока и
колени. Глаза его светились радостью.— Ух ты-ы! Здорово!
Начало положено! Молодец, дружок!..
Если бы Привалов знал, что езда на Малыше верхом,
в седле, со стременами готовит ему новый удар, он, может
быть, охладел бы к ней — кавалерист из моряка не всегда
получается,— пусть этим лучше займётся Михеев, гляди, у
него и лучше получится, но он этого не знал, не мог знать
и тут же придумал новую программу для бега.
— Теперь мы с тобой, Малыш, выйдем за изгородь и
попробуем пробежаться-проехаться по дороге — раз, и по
луговине — два. Не возражаешь? Угощайся вот хлебцем.
На втором испытании присутствовал Михеев.
— А то, может, сядешь, конкретно сказать, ты, Павел? —
подзадорил Привалов своего дружка, кивнув на осёдланного
лося.
— У тебя опыт, зачем же отнимать мне у тебя первен-
ство? В истории лосефермы так и будет записано: первым
оседлал лесовика-лося Константин Макарыч Привалов...
39
Давай, давай! Я—после.— Михеев улыбнулся, придержал
лося за уздечку, пока дядя Костя усаживался, крикнул: —
Старт разрешаю!
Лось прытко понёсся по тропе, но ему почему-то не
захотелось показывать своё новое искусство — как он везёт
человека в седле — на открытом пространстве, и он круто
развернулся, вопреки командам и усилиям Привалова, на
картофельном поле и полетел к изгороди, к родному лесу.
Чем ближе надвигалась изгородь, тем убыстрялся бег
большого и красивого лося. Не видел ни дядя Костя, ни лось,
как в них целится и щёлкает фотоаппаратом Михеев,
то приседая к земле, то вскакивая. Лось на полном ходу
подкинулся и в великолепном прыжке взял барьер, недо-
40
ступный ни для одной скаковой лошади мира. Казалось, ему
ничего не стоило оторваться от земли, взлететь вверх
и, оставив под собой изгородь, опуститься на землю далеко
за изгородью. Лось не оплошал. Оплошал боцман. Ведь он
и думать не думал, что езда предстоит ему не простая. Не
равнинная, а с барьером. И он, не ожидавший такого по-
ворота, растерялся. Тут растеряешься! Удержись Привалов
в седле, на спине необъезженного лося, его можно было бы
поздравить с мировым рекордом. Но, повторяем, он не был
готов к этому, и, когда лось уже приземлился на «своей
территории», на территории лосефермы, боцман, вылетев
из седла при толчке, продолжил полёт, который, к счастью,
завершился в ольховых кустах. И это его спасло.
41
Михеев вёл боцмана под руку к домику и горячо говорил:
— Ты знаешь, Привалов, я схватил фотоаппаратом этот
кадр — твой прыжок на лосе через изгородь! Великолепно!
Теперь мы можем смело мечтать: лось повезёт человека
и в седле, и на санях, и понесёт вьюки. Лось — вездеход. Ему
не страшны болота, лесные дебри, снежные заносы. Этот
великан, представляешь себе, будет другом геологов. Вместо
лошади, которую в тайге нечем кормить и которая вязнет
в топких местах, пойдёт он, наш лось! Он-то найдёт корм, он-
то везде продерётся!
— Чего ты меня, как барышню, под руку буксируешь! —
покосился на своего начальника Привалов.— Я ведь ничего.
Жив, здоров, готов к выполнению нового задания.
— Поздравляю, Константин Макарыч, с только что одер-
жанной победой! — Он схватил и затряс руку моряка.—
Пусть она местного значения, но мы-то с тобой знаем, как
она важна, эта победа.
Привалов скрывал, что растроган:
— Похоже, что ты меня уговариваешь, Михеев, верить
в лося! А я верил, верю и своей веры в лося не изменю,
конкретно сказать...
ПАССАЖИР САМОЛЕТА АН-2
Жёлто-сиреневая тропинка струной простегнула карто-
фельное поле. По этой тропинке и бежала Любаша на
лосиную ферму, защемив в пальцах белый квадратик.
У прясла крикнула:
— Дедушка-а Константин, тебе-е письмо-о!.. Иди-и ско-
рее... Письмо тебе-е... Из Чухломы... Почтальонша передала.
Любаша уже хотела перелезать через изгородь, но
из лосятника в этот момент выглянул дед в длинном бре-
зентовом фартуке и очках.
— Погоди малость. Я копыта у лосихи обрезаю.
Спустя десять минут дед и внучка сидели на лавочке
42
в тени под берёзой возле дома лосеводов; Константин Ма-
карыч читал про себя письмо.
— Угу... Доброе письмецо ты мне принесла. Спасибо.
— Ав Чухломе кто там у тебя?
Крупными пальцами дед осторожно расправил матрос-
ский воротник на платье внучки, вздохнул:
— В этом платье от тебя морем пахнет. Или я обманыва-
юсь?
— Его папа в Амстердаме купил. Морем вёз. Может,
оттого и пахнет морем,— серьёзно ответила Любаша и под-
няла на деда зеленовато-серые глаза.— Кто в Чухломе-
то, спрашиваю?
— Лесник Булыгин, Сергей Николаич. Добрейший чело-
век. В письме спрашивает про свою крестницу Снегурку.
Приехать сулится.
— Он её знает?
— Он её спас.
— Снегурку?.. Это ведь у неё на верхней губе родимое
пятнышко? У неё? Деда, расскажи про Снегурку!
— У каждого лося, Любаша, тоже своя биография.
Я их записываю в свой вахтенный журнал. Так вот про
Снегурку... Не каждый лось на самолёте летал и на такси
катался. А Снегурке довелось...
За Чухломским озером обходил свой лес Сергей Нико-
лаевич Булыгин. Дело было весной. Птахи разные поют.
Цветы кругом. А только лесник не отвлекается, каждое
дерево видит и понимает. Вдруг слышит: в молодом ельнике
кто-то жалобным, гаснущим голоском постанывает. Раздви-
нул колкий лапник, а там бурый комок. Ворочается комок,
а крупные глаза, смоченные слезой, тревожно-пронзительные,
жгучие, так сразу и заставили человека отступить назад.
Долго стоял лесник, поджидая, не объявится ли мать.
Мать лосёнка не приходила. Тогда он решил сам найти её.
В сотне шагов от лосёнка увидел примятый куст, клочки
шерсти на земле и пятна крови. И ещё — отпечатки резино-
вых сапог. А за кустом поднял войлочный пыж — застрелили
43
лосиху. Заныло сердце у лесника: никогда не дождаться
лосёнку матери. Осиротили, изверги. На смерть обрекли.
— Что бы ты сделала, Любаня? — обнял дед внучку.
— Лосёнка спасла бы, убийц разыскала и ружья их
утопила в речке.
— Правильно говоришь... Вот точно так же поступил
и лесник Булыгин. Пять километров нёс на руках лосёнка.
Дальше хлопотали вместе с женой Паней: согрели молока,
попоили из соски, одеяльцем укутали... Погоди радоваться.
Отказалась от коровьего молока Снегурка. Бились-бились
Сергей Николаевич с Паней — всё бесполезно. Лесник гово-
рит: «Давай, жена, козьего молока добывать. Ну-ка вспо-
минай, у кого есть коза?»
Коза отыскалась в деревне Селищи, аж за тридцать
километров. Съездил туда лесник на мотоцикле, привёз две
бутылки козьего молока. И от него отвернулась Снегурка.
Поглядели расстроенные лесник и его жена друг на друга:
не спасти. И тогда дали телеграмму на нашу ферму: заберите
лосёнка, прилетайте с лосиным молоком...
Подоил я Находку, молоко слил в фляжку и махнул на
аэродром.
— Дедушка, так молоко-то у тебя в дороге могло скис-
нуть!— ахнула Любаша.
— Не-ет. Я уже, Люба, знал, что лосиное молоко держи
хоть восемь, хоть десять дней — не скиснет. Не коровье.
С Михеевым проверяли. На солнышке, на подоконнике стояло.
Прилетел в Чухлому на «аннушке», так самолёт АН-2 все
зовут. Заявляюсь к Булыгиным. Снегурка (имя Булыгины да-
ли ей) совсем слабая: не встаёт, головы не поднимает. Спас-
ло её родное лосиное молочко. Отпоил. А как окрепла Сне-
гурка, мы и махнули с ней на аэродром.
Лётчики и пассажиры окружили нас. Интересно им.
«Куда, дед, лося везёшь?»
«В Кострому,— отвечаю,— а там дальше, на Журавкин-
скую лосиную ферму».
«Слыхали»,— говорят.
44
Снегурка дрожит у меня на руках. Лётчики сокрушаются:
«Простудишь лосёнка».
Пошептались меж собой, тут один снимает с себя лётную
меховую куртку и подаёт мне:
«Укутай, отец».
Славные ребята лётчики. Посадили в самолёт. Устроился
на лавочке, Снегурка в меховом гнезде на коленях у меня.
Самолёт задрожал, разбежался и легко взлетел. А Сне-
гурка, скажи на милость, будто понимает, что потеряла
землю, жмётся, жмётся ко мне.
В дороге самолёт и встряхивало, и болтало. В люк по-
тягивало сквозняками. Кабы не лётчицкая куртка, досталось
бы лосёнку.
Самолёт мне понравился, легкокрылый, унырливый и на-
дёжный. Туча впереди, тучу обошёл сбоку, спустился низко
над лесами: просеки видать, поляны, луга, речки, деревни.
Передо мною — спина лётчика. Время от времени он
оглядывается, глазами спрашивает: «Как, мол, там самочув-
ствие лесного пассажира?» Киваю в ответ головой: дескать,
полный порядок.
На аэродроме взял такси да и прикатил прямо на ферму.
Выходили Снегурку. Вымахала она в такую лосиху-краса-
вицу! Находке не уступит. Приветливая, ласковая, но, скажу
тебе, Люба, и хитрости небывалой. Разных забавных случаев
было с ней... Хочешь, расскажу про один?
Любаша руками всплеснула:
— Давай.
— Шла однажды наша бабушка Матрёна из Больших
Гусей, из магазина. И завернула на ферму. Рюкзак пове-
сила... вон на тот столбик у ворот. А рюкзак неплотно был
завязан, как я после догадался. Бабка нашла меня в ло-
сятнике— как раз малышей поил. Что было дальше? А вот
что: Снегурка учуяла хлебный запах, и, скажи, как по
компасу, вышла на него, и, любопытно же ей, заглянула
в рюкзак. Там нашлось чего поесть. Сама наелась и Пилота
приманила. Тот, надо думать, не ломался, доел, что осталось,
45
и, когда голову-то вынимал из рюкзака, шнур и накинулся,
подцепился на его рог.
Разговариваем мы с бабушкой... И что же я вижу: идут
к лосятнику Снегурка с Пилотом, а у Пилота под шеей
болтается туда-сюда рюкзак. Смекнул я, в чём дело. Сме-
яться, да боязно: обидишь бабушку. Говорю: «Мотя, при-
дётся тебе ещё разик сходить в Большие Гуси».— «Так
я же тебе говорила, что иду оттуда,— удивилась она.—
Хлеба ржаного и белого купила, сахару, вермишельки и
пастилки Любаше». А я опять своё: «Придётся тебе ещё
разик сходить в Большие Гуси». И зову Пилота. Тот
не так охотно, как обычно, но подойти — подошёл. А Сне-
гурка сразу улизнула за лосятник. Снял я с рога лосиного
рюкзак, бабушке подаю. Рассерчать бы ей, да не за что: сама
виновата.
БОЦМАН ПРИВАЛОВ ДАЕТ ИНТЕРВЬЮ
1
С утра небо угрюмилось, собирался дождь, но подул
верховой ветер, отнёс тучи куда-то за речку Покшу, за леса;
проглянуло и разгулялось солнце.
Лоси, изредка позванивая колокольцами, паслись на
Егоршиной сече, не требуя к себе никакого внимания. При-
валов и его гость собирали землянику. Серые растрескав-
шиеся пни были густо обкиданы спелыми, жаром горящими
ягодами, только кружи, только приседай. Тёплый землянич-
ный дух, перебивая запахи леса, витал над порубкой.
— Ух ты-ы! Сроду не видывал столько ягод! — Гость
разгибался, запрокидывал голову и ссыпал землянику из
горсти в широкий рот. Прикрыв глаза, медленно, смакуя,
двигал челюстями, по-мальчишечьи чмокал губами.
«Юнец. Что он поймёт! — неприязненно думал Прива-
лов.— Нет, не стану я ему ничего рассказывать о лосях.
Хочет, так пусть Михеева дожидается».
46
Галина Николаевна, жена Михеева, утром привела на
ферму этого гостя. Сказала, что журналист из газеты инте-
ресуется приручением лосей. Писать намерен об этом.
Все эти дни Привалов думал о Михееве, нервничал: как
он там? Жаль, что не взял его с собой. Уж вдвоём-то они бы
доказали академикам-профессорам, какой он, лось, и чего
от него ожидать. Всю диссертацию Привалов прочитал. За-
щитит Михеев. О лосях да не защитить! Сильнее, чем к
лосям, нет у Михеева любви. Это боцман Привалов точно
знает.
Журналиста зовут Роберт, а фамилия для Роберта совсем
неподходящая — Сидоров. Рубашка на нём ситцевая навы-
пуск, тренировочные шаровары и сандалии с поперечным,
накось, ремешком впереди и таким же тонким ремешком
сзади. Русые волосы зачёсаны набок. Ни авторучек в кар-
манах, ни блокнотов, ни походного магнитофона с чехлом
и нашлёпкой на ремешке для плеча — странный журналист.
Такого на ферме у них ещё не бывало. Другие корреспон-
денты, шумно суетясь, с ходу вытаскивали блокноты, само-
писки— и давай строчить; или совали к самым его губам
микрофон-грушу, как эстрадному певцу, и просили расска-
зать и про то, и про это, шумно восхищаясь лосями, запо-
минали и повторяли их имена... Этот же, пока шли луговиной
и лесом, ни одного газетного вопроса не задал; спраши-
вать— спрашивал: как лес называется, поляны, много ли
километров приходится пройти за день, какая рыба ловится
в Покше, где пекут хлеб, который продают в сельмаге, кто
самый старый человек в деревне Журавкине.
Привалов прислушался, тихонько посвистел лосям —
они всё так же усердно паслись,— вернулся к рюкзаку,
разостлал бушлат, лёг, подложив под голову рюкзак.
И только задремал, голос Роберта:
— Тут ягоды, цветы, деньки солнечные! А я, Константин
Макарыч, неделю тому назад на лыжах катался. Верите или
нет? — Роберт сел рядом, подогнул колени, обхватив их длин-
ными руками.
47
— Где же это? — повернувшись к нему, спросил Привалов.
— Далеко. На Шпицбергене. Может, слыхали?
— На Шпицбергене?! Как же! Его наши поморы Гру-
мантом называли.— Привалов, оживляясь, сел.— Море Ба-
ренцево... Гренландское море... Эхма, даль-то какая! Чего
тебя носило туда?
— Ездили смотреть на овцебыков. Канада дарит нам
овцебыков, на Таймыре разводить будем, вот я и ездил
глядеть, какие они.
— Так-так,— удивился Привалов.— Значит, на Груманте
побывал? Ну и какие же они, овцы-быки?
— Роста невысокого, лось против них Гулливер, но стра-
шно-о мохнатые, шерсть космами свисает. И сильные. Волк
не подходи.
— Морем плыл, Роберт Алексеич, или... — спросил При-
валов, показав рукой на небо.
— Морем. Туда и обратно на ледоколе.
— Ну и как оно... море, конкретно сказать?
Роберт пожал плечом:
— Студеное, ледовое... Обыкновенное, Константин
Макарыч.
Словцо «обыкновенное» прозвучало как-то и неожиданно,
и нарочито буднично. То ли Роберта Галина Николаевна
подучила, то ли он сам смекнул, как лучше подкатиться
к боцману Привалову — ни от чего тот не заводился так
сразу и горячо, как от моря. Знать, всегда оно жило в сердце
моряка, даром что давненько разлучился с ним.
— Море обыкновенное?! — изумился Привалов и стал на
колени, сердясь, сгрёб бушлат, встряхнул и повесил на сучок
сосны. — Море обыкновенное! — вскричал он. — Ха-ха!.. Три-
дцать годов служил ему и не знал, что оно обыкновенное...
Чего же оно мальчишкам снится? Чего они бегут из дому
к чёрту на кулички? Обыкновенное! Так можно дойти до
того, что и лес обыкновенный, и земля обыкновенная, и
космос обыкновенный. Нет, Роберт, нет, дружище. Море —
это всегда море, простор душе...
2
Как неуправляемую шлюпку несёт морской прилив, так
боцмана Привалова понесли воспоминания. Он наглухо по-
забыл, что перед ним журналист. Он видел в своём собе-
седнике другого человека, человека только что вернувшегося
с моря. И не Роберту Сидорову, а тому, другому человеку,
рассказывал он и о том, как стал моряком, и о том, как
воевал на подводной лодке, и о том, как простился с морем.
Теперь они лежали на траве под сосной лицами друг
к другу. Курили.
— Вот бы боевой эпизод вспомнили... Какой угодно,
Константин Макарыч... Прошу вас.— Роберт глядел на боц-
мана не отрываясь, мальчишески-жадно.
Тот долго молчал, усмехнулся чему-то и заговорил
негромко:
— Однажды у берегов Норвегии наша «щука» (это мы
меж собою подводную лодку называли так) выследила не-
мецкую подлодку. Тут всё решал момент: кто первый кого
обнаружит. Мы опередили. И потопили её. Жирок пустили
арийцы: на поверхность моря стали выталкиваться и расте-
каться радужные масляные пятна. Вдруг всплыл какой-
то белый пузырь. Выловили его. А это оказались штаны
из лосиной кожи, снаружи гладкие белые, а внутри мех.
Фашистским офицерам-подводникам выдавали лосиные шта-
ны, чтоб ревматизма не было. Долго, видишь, жить соби-
рались, гады.
— Тогда-то вы впервые и задумались о лосях, Констан-
тин Макарыч? — спросил Роберт.
— Что ты! — отмахнулся Привалов.— Какие там лоси!
Война же ещё шла!
— Да, это я, конечно, сморозил,— сконфузился Роберт.—
Ну а дальше что? Приехали вы в деревню и...
— Вернулись мы с Матрёной, женой моей, сюда, в Жу-
равкино, в батькин дом. Она ведь тоже у меня журавкин-
ская, Матрёна-то. Была у меня, признаться, такая мысль:
49
море лесом заменить. А?.. Леса у нас по-морскому широки,
просторны, разгулисты. Заблудиться можешь. Погибнуть мо-
жешь. Но уж и утешить себя — завсегда утешишь. Самый
вкусный и здоровый воздух — лесной воздух, конкретно ска-
зать.
Да, думал я в лесники податься! Не выгорело. У человека
всегда рядком с удачей — неудача живёт. Как раз на тот
случай конкурент у меня объявился: Иван Егорыч Паклин,
молодой, да зато с лесной академией. Подкован что надо.
И к лучшему, и к лучшему, скажу тебе, что его, а не меня
взяли. Такие сейчас дела заворачивает! Карельскую берёзу
отыскал в костромских лесах! Молодые посадки у него, как
грибы, растут. К лучшему, ещё раз говорю. Стал тогда я
искать себе дело. А оно — рядом...
— Лоси? — не утерпел Роберт.
— Ну, лоси! До лосей ещё далеко. Погоди с лосями.—
Привалов снял с локтя две, рожками, хвоинки и машинально
провёл ими по бритой щеке.— Без людей деревянные дома
и любые постройки во много раз быстрее старятся. Вот
и батькина изба набок осела. Хочешь жить — затевай ре-
монт. Запрягаюсь в плотники. Сам и за бригадира, и
за бригаду, и заготовитель сам. Домкратами поднял сруб,
гнильё повыкидал, а в правом углу, на огрузшем в землю
камне — медяк. Три царских копейки, решкой вверх. Теро-
нул о морское сукно, на медяке и высветились цифры: 1871.
Кричу жене: «Поди сюда, Матрёна Ивановна, клад нашёл!»
Приходит, подаю ей медяк и говорю: «А теперь давай по-
клонимся».— «Кому?» — глядит на меня, как на сумасшед-
шего. «Избе поклонимся за то, что сто с лишним лет людям
служила».
Вот. Четыре венца в срубе заменил, на каменный фун-
дамент посадил сруб, сам и печь переложил. Не печь полу-
чилась, а корабль: гудит при топке, тепло без задержки
отдаёт. И не угарна.
Вагонкой, в ёлочку, обшил хоромы и за наличники при-
нялся. На наличниках — не обратил внимания? — вырезал
50
кораблики, рыбок, морские звёзды, ладьи с парусами да
волны.— Боцман улыбнулся.— На этом и кончилась моя дер-
жащая работа. Спрашиваешь, держащая почему? Держала
в напряжении, старания требовала.
Не успел молодец оглянуться, как бабка Матрёна под-
рядила в огородники: гряды копал, смородину, крыжовник да
яблони сажал. Это дело нужное, но и нудное. На любителя
оно. Живу и чувствую: чего-то не хватает...
— Лосей,— опять поспешил Роберт.
— Нет, до лосей ещё не дошло. Рыбачить принялся да
охотиться. Только скоро понял: рыболовство да охота —
не занятие, а отдых от работы. Если бы это человеку в при-
дачу к работе, тогда другой коленкор... Только я в этом
разобрался, судьба и послала мне...
— Лосей! — не удержался Роберт.
— Не совсем ещё лосей,— улыбнулся Привалов.—
Михеева.
3
У Константина Макаровича потеплели, стали молодыми
глаза, на обветренном загорелом лице проступил лёгкий
румянец. Роберт догадался, что такие лица бывают только
у счастливых людей, догадался и о чём скажет сейчас
Привалов: «Повезло мне. Опору нашёл».
— Повезло мне. Все мои дни по-новому развернул Ми-
хеев... К лосям вывел.
Разве есть другой такой красавец в наших лесах, как
лось?! Нет, Роберт Алексеич, нет ему равных! Или не так?
И что же мы, люди, до последнего времени знали о нём?
Мальчишку спроси про космос, ракету, всё расскажет тебе:
какая она, космическая ракета, с какой скоростью летит.
А лося тот же мальчишка в глаза не видывал, слыхом не
слыхал. Да что мальчишка! Любого из нас спроси, что он
знает про лося? Мясо вкусное — раз, шкура на меховой пид-
жак годится — два, рога на вешалку да на ручку но-
51
жика — три. И всё. И всё. Ну и ну! Да ещё тут же его в гу-
бителя лесов зачислит. Такого же злого губителя, как ветро-
лом, как огонь, как короед. Отсюда клич: бей лося! Бей, не
жалей!
Я вот в учёной работе Михеева вычитал: в Сибири на
камнях нашли рисунки. Ещё человек бронзового века оста-
вил те рисунки: бегут, значит, лоси с коронами рогов на
головах, как есть живые, а охотник на коленях, понимаешь,
на коленях! И молитвенно тянет руки к ним. Сразу видно:
за священное животное почитал лося.
А потом всё круто переменилось. Эх и досталось же
сердяге-лосю от человека! В той же диссертации Михеева —
толково скажу тебе написал, молодец, оно и понятно: лю-
бишь, так найдёшь слово,— вычитал я, как из века в век
истребляли лося: и стрелой, и копьём, и ружьём, и ямой-
ловушкой, и петлей. А в наши дни охотник машину приспо-
собил— с вертолёта щёлкает, с автомобиля.
Ради забавы цари устраивали охоты на лося. Вот как по
летописи было: в 1593 году под Москвой на царской охоте
за два дня повалили сто двадцать одного лося! По-другому
сказать: выбили четыре наших Журавкинских лосиных фер-
мы! Ну не браконьеры цари-то, а?! У одного из тех повер-
женных лосей охотники увидели рога о двадцати двух от-
ростках каждый! Даже Михеев таких сохатых не встречал.
И рядовые охотнички старались. В нашем Ветлужье били
за год по двадцать пять лосей. Собаками травили в мар-
товский наст. В весеннем снегу лось грузнет, а пса тот
снег держит.
А потом вспыхнула вредная мода на лосины. Слыхал ты,
что это такое? «Войну и мир» Толстого читал? Там царь
Александр Первый выезжает на коне в белых, атласно-
светящихся лосинах. Штаны в обтяжку из лосиной кожи —
вот что такое лосины. И эта заразная мода в царских
кавалерийских войсках держалась аж до самой Октябрьской
революции. А сколько лосиной кожи шло на ранцы, на ремни,
на лошадиную сбрую! Охотники — те додумались лосиной
52
шкурой лыжи подбивать — скользят легко, в гору отдачи
не дают.
Ох-хо-хо! Горька же была жизнь лося. Первый его
враг— не медведь, не волк, не голод и болезнь, а человек.
Сторонился он его и не доверял ему. И правильно делал, если
рассудить. Ничего-то хорошего, одно злое, плохое... Лось всё
перенёс. И выжил. Спасли его проворные ноги: и по снегу
пахал, и по трясине мчался; спасли чуткие, как радар, уши
и острые лесные глаза. Спас простой лесной корм: ветки
деревьев, листья, кора. Хитрость спасла: знал, где ходить, где
пастись, чтобы пореже встречаться с человеком. Знал лесные
законы: что схватить в рот на бегу, чтобы силы прибавить,
когда тебя выследили и гонят и час, и два, в каком ручье
попить, в каких крепях укрыться.
А мы и доселе бьём лося бездумно, бьём, вместо того
чтобы сказать лосю спасибо за то, что выжил, что трубит
в наших лесах, показывает в своём беге все прошлые века...
Так и напиши, слышишь? Постой,— изумился Привалов.—
Я тебе рассказываю, а ты посиживаешь и ничего не запи-
сываешь. Как же потом-то?
— Не беспокойтесь, Константин Макарыч. Всё запо-
мню,— улыбнулся Роберт.:— Я напишу свой очерк тут, в Жу-
равкине, дам вам прочесть и только потом напечатаю.
— Твоё дело. У нас на «щуке» радист Мазаев, мой
земляк, из Веж, той деревни, где дед Мазай зайцев спасал,
мог работать ключом и ногами. Да, да. Разуется, меж
пальцами зажмёт ключ и пошёл работать морзянку. Артист!
Председатель колхоза сейчас.
Да, так вот: выжить лось выжил, а к человеку не пришёл.
И ни на вершок не приблизился. Не сумел он его ни приру-
чить, ни приласкать, ни обмануть, как других животных,—
корову, к примеру, овцу, лошадь. Хотя пытался. В той же ру-
кописи Михеева сказано и об этом: ещё при Иване Грозном
на лосях царскую почту возили, а в Сибири в семнадцатом
веке удальцы на лосях ездили. Да вот не привелось...
После молчания он спросил:
53
— Слыхал, что Михеев диссертацию поехал защищать?
— Слыхал.
— Как думаешь, защитит?
Роберт кивнул головой.
— Обязательно. Сейчас к природе поворот.
— Ну, спасибо...
4
Близко треснули сучки, зашелестели потревоженные вет-
ки, кто-то хозяином, не остерегаясь, ломился напрямик.
— Свои, свои,— успокоил гостя Привалов.— Кажись,
Малыш.
Лось, здоровенный и красивый, выступил из лесу, сразу
загородив собой проход между двумя соснами. Малыша
привлёк голос хозяина, так можно было истолковать его
появление. Или он пришёл, чтобы напомнить о себе: «Я здесь,
я пасусь». Или чтобы услышать своё имя из уст человека,
чтобы жёсткая рука провела по загривку, шлёпнула по боку,
почесала щёку.
— Что, Малыш? — Привалов шагнул навстречу, голова
лося легла на его плечо.— Наш первенец. С него и началась
наша ферма.
Рука боцмана легко и бережно скользнула по неохватно-
могучей лосиной груди, а лесовик доверчиво тёрся шеей
о плечо, тыкался вислой губой в щёку.
Привалов легко развернул Малыша за голову, и он
послушно переступал по кругу, всё по кругу белёсыми вы-
сокими и сильными ногами с раздвоенными копытами, по-
ставил грудью к лесу, дружелюбно хлопнул ладонью по
лопатке и раз, и два, и три, сказал:
— Иди, Малыш, пасись. Айда. Не хочешь пастись —
подремли в холодке. Тоже полезно.
Однако лосю это свидание показалось слишком коротким,
он медлил.
— Ло! Ло! — повысил голос боцман.
И Малыш рванулся в лес.
54

— Удивительно! Так понимать и слушаться человека! —
сказал Роберт.— Вот вы обмолвились, что с Малыша нача-
лась ферма. Как это было?
— Я его нашёл первым. Километрах в пяти отсюда. Его
мать бросила.
— Бросила? Почему бросила?
— Это осталось загадкой. Может, кто испугал. Может,
ещё что-то случилось... Еле-еле душа была в теле.
— А отец?
— Отец? Отец у лосят бродяга. Не растит своих сынков
и дочек. Никакой подмоги от него ни мамаше, ни детишкам...
Но это мы забежали вперёд. А остановились...
— На Михееве...
— Да, да, на Михееве. — Привалов кивнул головой. —
Нашёл меня Михеев на весеннем покшинском берегу. Сыро.
Река отыгралась, но мутная, клёв паршивый. Дежурю возле
удочек, слышу, человек остановился за спиной. Страшно
раздражает это рыболовов. Поздоровался, я в ответ буркнул,
дал понять: уматывай. Не уходит, представь себе. Думаю:
ждёт поклёвки, чтоб, значит, самому примоститься рядком.
Оглянулся, а у него в руках, ха-ха-ха, вместо удильников
продуктовая ободранная сумка. Кепочка насунута на лоб,
лицо смущённое, явно не рыболова, сам щуплый и ростом
не добрал.
«Здравствуйте,— говорит,— Константин Макарыч. Лесни-
ка Паклина знаете? Вот он меня к вам послал»,— руку
подаёт, подсаживается, фамилию называет: Михеев. Раз-
говор заводит о здешних лесах, о старых и новых поруб-
ках, о полянах, о болотах и лугах, о покшинских плёсах —
всё, оказывается, обшарил. Тут смекнул я: не рыбой пахнет.
«Говори прямо: зачем понадобился боцман Прива-
лов?»— «Прямо, так прямо: мне тоже так лучше,—
отвечает.— Напарника ищу. Надёжного. Хочу возле Журав-
кина — очень удобные места у вас для этого — лосиную фер-
му открыть». — «Лосиную?» — изумился я. «Да, лосиную.
Лосей будем одомашнивать и изучать».
56
Разные фермы есть на свете, а вот про лосиную впервые
услыхал я от него. Не поверил. Лесной скиталец-лось и чтоб
на ферме! Шалишь, малый! Разыгрывай кого угодно, но
не боцмана Привалова. Однако вида не подаю и спрашиваю:
«Скажи, товарищ Михеев, сколько у тебя лосей?» — «Пока
ни одного, но будут», — отвечает уверенно.
«У тебя ни одного лося да у меня столько же. Ну
и ферма!»
А он мне на это: «Отловим. Только в наших Костромских
лесах свыше четырёх тысяч лосей. Правда, нам нужны ма-
лыши, сосунки. А взрослых лесовиков не нужно. Пустое дело.
Их не приручить. Никакими силами не удержать подле
человека... Сосунки — другое дело. На ласку идут. Вы, Кон-
стантин Макарыч, не сомневайтесь. Я на лосях диплом
защищал в сельхозинституте, на практике был в Печоро-
Илычском заповеднике в Коми АССР. Там лосиная ферма
прижилась... И у нас получится. Уверен. Небывалое дело
затеваем. Хотите быть лосеводом? Во всём мире не было
и нет такой профессии, какая у вас будет: лосевод!.. Богат
русский язык, а вот ни у старика Даля, ни в толковых
словарях Ушакова и Ожегова слова «лосевод» и в помине
нет. Оно с нами, с нашей работой появится, это слово. Ну?»
И что же ты думаешь? Ведь завёл, завёл меня Михеев.
Поднялись мы и тут, на берегу весенней Покши, обнялись
крепко и расхохотались... К одному человеку год пригляды-
ваешься, другого сразу видно. Поверил я в Михеева.
Иду за визой к своей старухе. Ох и взъерепенилась она!
«Всё-то у тебя есть, зачем же тебе лоси?» — «Хочу жить
интересно»,— отвечаю. «На войне жив остался, так лоси
пришибут»,— и в слёзы.
Столько, братец ты мой, прямых атак отбил, а не отвер-
нул от курса, наметил курс на лосиную ферму и не отступился...
Сладили мы с Михеевым на закрайке леска загородь, по-
ставили лосятник, а проще сказать, сарайчик с плоской кры-
шей. Он — заведующий фермой, я — лосевод, а ни одного
лося у нас пока нет... Ха-ха-ха... Вот так оно всё заваривалось.
5
И опять они лежали под сосной лицами друг к другу.
Привалов неторопливо рассказывал:
— Отёлы у лосих всегда в мае. Вот мы и отправились на
поиски лосят. Заходим в одну лесную деревеньку, в другую,
спрашиваем: «Не видали лосиху с лосятами?» — «А она
что — ваша?» — отвечают шутники.
Рыскаем с Михеевым по соснякам, продираемся осино-
выми и ольховыми чащобами. Пусто. А потом, я говорил уже
тебе, наткнулся на Малыша. Принёс его на ферму. Михеев
обрадовался: начало положено.
За ратушинским полем — ельницы. Махнули мы туда
майским деньком и напали на след. Молодая лосиха с
сосунком. Видать, первенец у неё. Зрелые лосихи по двойне
приносят. Но как взять телёнка? Он под защитой да ещё
какой грозной! Только мы подступимся, как она кинется на
нас, ногами замолотит, всхрапывает от ненависти. Того и
гляди, пришибёт копытом.
Кричим, бьём палка о палку, свистим, отгоняем мать
от лосёнка. Попятили. Если бы сразу кинулись к её дитю,
неминуемо была бы беда. Дальше тесним мать. Конечно,
обоим нам жалко разлучать лосиху с малюткой, но что
поделаешь? Как же иначе изучишь и узнаешь лося, если он
не будет перед тобой, перед твоими глазами?
Далеко отогнали лосиху. Вернулись назад. Лежит на
траве у ёлочки рыжий бугорок. Бьёт его дрожь от носа до
куцего хвостика. Мамку потерял. Что теперь будет?.. Ай, ай,
как страшно...
И вот тельца махонького лесовичка коснулась рука че-
ловека. Пискнул он от ужаса жалобно: «И-и-и-и...» Все си-
лёнки собрал, рвётся из рук, брыкается, бунтует. Под плот-
ной шёрсткой, слышу, дрожит от напряжения, бьётся ка-
жинная жилка.
Лосёнку дела нет ни до Михеева, ни до меня, а мы, знал
бы он, тоже волнуемся.
58
Я держу, Михеев из-за пазухи достаёт бутылку с моло-
ком, подносит к губам лосёнка, просит: «Пей, лесовичок,
пей». А он выталкивает, выплёвывает с отвращением резино-
вую соску. Ещё бы! Как не понять малыша: двадцать минут
назад сосал нежный, тёплый материнский сосок, а теперь
суют ему в рот холодную резиновую вонючую дрянь! Не
принимать! Бунтовать! Звать на помощь мамку!
Переглянулись мы с Михеевым, вид у моего начальника
убитый. Да и сам я выглядел не как моряк, чего уж там
скрывать.
Михеев первым приходит в себя (он ведь тоже морячок,
на Балтике служил), успокаивается. Вижу, что-то придумал.
Так и есть. Молодец. Складывает пальцы в ковшик, в ковшик
наливает молока, обмакивает соску, молоком мажет лосиные
губы.
«А ну, дружок, теперь? Пей, пей», — просит он лосёнка.
Лосёнок соску облизал. А удивлён-то как: эти два злых
врага поят его молоком! Поят да ещё чем-то накрыли. Это
я его в бушлат завернул, перестала бить дрожь. Доброволь-
но соглашается ещё разок приложиться губами к странному
красному соску. Он не материнский, это ясно. Но даёт, даёт
молоко. Тёплое, сладкое. Только потягивай. Михеев отнимать
соску, а он, хитрец, прижимает губами, не отдаёт.
«Ишь, наловчился, так и ввинчивается, так и ввинчива-
ется шурупом в бутылку», — радуюсь я.
«Шурупом, говоришь? — переспрашивает повеселевший,
враз ободрившийся Михеев.— Вот, брат,— обращается он
к лосёнку,— и имя у тебя уже есть: Шурупом будешь...
Запоминай...»
Привалов сел, потирая ладони, вздохнул:
— Ни сам Шуруп, ни мы не знали, какая судьба уго-
товлена ему впереди.
— Жестокое что-то случилось? — спросил Роберт.
— Н-нет... Спустя три года забрали у нас Шурупа.
В цирк. И теперь, слышно, знаменитый он артист. Наши
журавкинские лоси доказали, что и в цирке выступать
59
могут... Значит, вот и два лосёнка у нас. А через неделю ещё
двоих привезли лесники. С этого, Алексеич, и началась
Журавкинская лосиная ферма.
И появился у нас ещё один друг — лось...
Ну и работкой наградил меня Михеев! Что я хотел,
то и получил: столько тревог, столько забот, столько хлопот!
Признаюсь тебе: не будь у меня морской закалки, не вы-
держал бы. Нет... Дело новое, сроду небывалое, до всего
своим умом-разумом доходи. Но это как раз то, что
и нужно человеку. Так я считаю... А тут ещё директор
опытной станции взбеленился: «Закрою ферму, а лосей ва-
ших в ресторан «Кострому» на котлеты сдам». А ферме уже
четыре года, а лосей у нас пятнадцать. В газетах пишут
о нас. Ему, видишь, хотелось, чтоб сразу был и опыт,
и результат. Мы с Михеевым в обком партии. Там разобра-
лись во всём и заступились за лосей и за нас.
Привалов поднялся.
— Тут родничок рядом. Пойдём умоемся, а после угощу
я тебя чем-то таким, о чём ты и мечтать не можешь.
6
Привалов флотской финкой резал ржаной чёрствый хлеб
на ломти, ломти передавал в руки Роберту и пел вполголоса
крепким приятным баском:
Дывлюсь я на небо
Тай думку гадаю:
Чому я не сокил,
Чому нэ литаю...
Оборвал песню:
— Хлебец рассуй по карманам, да не скармливай сразу,
а угощай лосиху с выдержкой. И не бойся, и не суетись. До-
говорились?
Привалов приложил ладони ко рту и громко, распевно
позвал:
60

— Находка-а... Находка-а... Находка-а...— Выждал и
снова: — Находка-а, ссюда-а... скоррей!
По сечи громко затопали, из-за ельника вывернулась
лосиха, огромная, крутобокая, шерсть цвета лежалой хвои,
задние ноги до половины ляжек почти белые, на подшейке
смешно качалась крохотная кисточка, глазные бугры резко
выпячены. Распахнула ресницы, уставилась на деда: «Звал?
Вот она я!»
Привалов угостил лосиху коркой, ласково заговорил:
— Вот это у нас Находка. Находка-умница. Находка
первой из лосих отелилась на ферме. А теперь у неё даже
внуки есть. И выходит, что Находка-лосиха бабушка, бабу-
ля... ха-ха-ха.— Погладил ладонью голову, бок, подбрюшье,
потрогал вымя.— Ага, прикопила молочка. Сейчас, милаша,
я тебя подою... Прислонись к сосне. Так... Стой, стой. Смир-
ненько стой, кому говорю. Не впервые, ты же у меня умница.
Привалов помыл руки из котелка и выплеснул воду. Ро-
берт, не шевелясь, онемело глядел на то, что происходило:
вот боцман подошёл с котелком к лосихе, нагнулся, вот пра-
вой рукой дотронулся до вымени, вот лосиха с готовно-
стью чуть раскорячила задние ноги, прогнула спину...
— Дай ей хлебца. Дал? Ну, вот, Роберт, гляди, начинаем
дойку. Ты спроси, спроси-ка хоть вот эту сосну, хоть вон
ту ёлку или вон ту берёзу — видели они, чтобы кто-нибудь,
когда-нибудь доил тут лосиху?! Никто! Никогда! Голову на
отсечение. А если и доил, так только лосёнок. А мы вот будем
с тобой доить.
Звучно-резко, но и приятно дзинькнуло, потом ещё, ещё,
ещё.
Под навесом высокой сосны, осмелев, разгульно пели, пе-
ли, пели тугие, увесистые струи лосиного молока. Кажется,
перед этими звуками притих, затаил дыхание лес...
Минут через пять Привалов разогнулся. Разгоревшееся
лицо улыбчиво. Лосиха сразу повернулась к хозяину, обли-
зала руки и давай тереться головой о плечо, о грудь, норовя
лизнуть языком и потное лицо.
62
— Это она так любовь свою материнскую выказывает.
Я для неё как бы лосёнок. Родной...— Он тепло, нежно
улыбался.— Сейчас, Находка, сейчас, милая, продолжим
дойку... Роберт, представь себе, Роберт, что какая-нибудь
баба-ягодница, да что там баба, и мужик не лучше, ничего
не зная о нашей ферме, наткнётся на меня в лесу, а я —
дою лосиху. За колдуна, за лешего примет, конкретно сказать.
— Примут, Макарыч! — весело отозвался Роберт.—
Я вот готов был к этому, своими глазами всё вижу, а
не укладывается в голове. Прямо ошарашен.
— Эх и дали бы дёру они от меня, колдуна, от меня,
лешего! — усмехнулся боцман Привалов, снова пригибаясь
к лосихе.
Роберт присел перед головой Находки.
— Константин Макарыч, у лосихи сколько сосков?
— Четыре, та же корова.
Дойка продолжалась. На поляне к земляничному запаху
прибавился вкусный запах лосиного молока.
Минут через десять они отпустили обласканную Находку
и вернулись к своему привалу. Макарыч достал из рюкзака
зелёную эмалированную кружку, доверху налил лосиного
молока и протянул Роберту.
— Пей. Хочешь с хлебом, хочешь так.
Кружка как бы застыла в руке Роберта.
— Такая необычность... Такая приятная неожидан-
ность...— забормотал он.
Привалов из котелка сливал в термос ароматистое, гу-
стое, как сливки, молоко.
— В четыре раза жирнее коровьего... Да пей же ты,
пей...— Но вдруг всё понял и заулыбался.— Волнуешься? А?
Ха-ха-ха... Я, признаться, тоже в первый раз волновался.
Больше твоего, хотя и сам подоил Находку....
Роберт отпил глоток. Лосиное лесное молоко показалось
чудесным на вкус. В него, так он подумал, вошли все-
все лесные запахи; пил не торопясь, маленькими короткими
глотками. И только на четвёртом или пятом глотке разгадал
63
и особенность этого молока — сольцой отдаёт, солоноватое.
Сказал Привалову. Тот в ответ:
— Понятно, от чего солоноватое—от кормов. Корма у
лосихи — ветки деревьев, кора, болотные травы... А вооб-
ще— как находишь молочко?
Роберт по-птичьи закинул голову и опрокинул кружку
вверх донышком.
— Может, Макарыч, впервые в жизни мне повезло! Чес-
тно говорю: такой напиток! О-о-о!..
— Да, друг ты мой, молочко-то не простое. Лосиное
молочко целебное: мы его сдаём в санаторий желудочников,
в детскую больницу. Ты, наверно, слыхал: в сказках поми-
налось волшебное птичье молоко. Ошибочка. Волшебное-
то, конкретно сказать, лосиное... Это самое, какое ты пил.
Погоди, такую силу почувствуешь, что по лесу понесёшься,
как лось. Держать тебя буду, не удержу... Ха-ха-ха...
— Константин Макарыч, всё это для меня удивительно,
ново, интересно. Объясните, пожалуйста, сколько даёт ло-
сиха молока? И что вы — практик — скажете о жирности
лосиного молока?
Привалов расправил на колене белый чехол от боцманки,
натянул его на голову.
— Лосиха доится три — три с половиной месяца, четы-
реста пятьдесят — пятьсот литров даёт. А о жирности есть
у меня своя догадка. К слову сказать, Михеев соглашается
со мной. Корова, конкретно сказать, отдаёт своё молоко
телёнку ли, доярке ли — спокойно. Ей никто не грозит, никто
не мешает. Так или не так?.. Так. А лосиха-мать? Она всегда
старается покормить лосёнка по-быстрому. Из-за кажинного
куста, мнится ей, грозит беда. Настороже. Кругом опасности.
И вот веками у неё так и выработалось: молока лосёнку даёт
немного, зато оно здорово питательное, жирное... Хочешь,
ещё налью?
По листьям робко, прицеливаясь, ударил дождик.
— Собрался всё-таки! — Привалов глянул на небо.
КУПАНИЕ ЛОСЕЙ
Полдень... Солнце полыхает отвесно, накалисто, густо.
Хочется прохлады, речной воды. У петухов и то пересохли
глотки, не голосят, примолкли птицы в заовражном берез-
нике и в поле.
Под гору к речке Покше спускается лосиное стадо. Лю-
баше сверху всё видно: вожаком просторно, по-лосиному
гордо вышагивает Пилот, за ним сразу трое: Находка, Лютик
и Милка, потом группа годовиков, их штук двенадцать,
за годовиками — дедушка, в белом чехле от боцманки, в
синей с поперечной (по-морскому) полоской рубашке-
безрукавке, в полотняных мятых, местами вызелененных шта-
нах и чехословацких резных сандалиях; в руке у дедушки
повод от уздечки, а ведёт он на поводу Малыша.
Любаша — верхом на Малыше, в седле. Немыслимо вы-
соко! Икры покалывает жёсткая плотная шерсть. Рукой впи-
лась в густой с проседью лосиный загривок, во рту у Любаши
короткий стебель ромашки, цветок с белыми лепестками
закрывает рот. Дедова придумка: не будешь тараторить...
По бокам лихой наездницы пылит восторженная пехота —
семи-девятилетняя журавкинская детвора, нарочно приуро-
чившая своё сегодняшнее купание к купанию лосей. Пехота
шепчется, вскрикивает, открыто завидует наезднице, но
та делает вид, что ничего этого не замечает.
Изредка Любаша оглядывается и видит других лосей
и замыкающих шествие Зину и Лёшу. «Жених и невеста»,
дразнят их, они босиком, кавалер не вытерпел, уже скинул
рубашку и помахивает ею.
Любаше боязно — высоко всё же, но и радостно: в седле
на лосе катит! Шаг у Малыша великанский, упружистый,
чуть-чуть покачивает седло.
Речка Покша открылась мягкой синью, жёлто-песчаным
островом; лес Кормыш с той, левой стороны, плотным зелё-
ным строем стережёт её по всему плёсу и дальше вниз по
течению до самого Нелидова; направо луг в цветовом узорочье.
65
Лоси поднимают головы, ноздрями шумно втягивают реч-
ной свежий воздух и срываются с торопливого шага на бег.
Ромашка летит в пыль.
— Дедушка, ты меня одну пусти. Дальше речки Малыш
не унесёт. Я не боюсь, деда! — расхрабрилась Любаша, по-
глядывая на ребят.
— Унесёт—не унесёт, а сверзиться можно запросто. Мо-
ряки, Люба, кавалеристы неважнецкие,— улыбнулся боцман,
видимо вспомнив свой полёт через изгородь. Придержал
лося, ссадил внучку, снял седло и уздечку. Шумнул: —
Догоняй, Малыш, своих!
Освободившийся лось рванулся с места так, что пыль
взвихрилась. И сразу всё стадо, будто приняв команду,
устремилось к берегу.
Лоси торопились к реке.
Со дня своего рождения любили они воду.
Вода могла быть бедой: по весне шумно разгуляется,
забурлит, завертит — берегись; а летняя, прогретая солныш-
ком, с запахами лугов и деревьев, туманов и дождей, эта
вода одаривала радостью, успокаивала, ласкала.
Вода утоляла жажду. В воде они спасались от злых, как
огонь, оводов и докучливых мух. Лось, если нет близко реки,
в знойный день полезет в болото и, зарывшись в холодную
жижу по самую шею, будет дремать и блаженствовать...
Красиво, легко вскидывая ноги, лоси летели к реке. Ре-
бята, и Любаша тоже, припустили за ними, но сразу же
отстали. Это их пуще подзадорило. Такая забава начнётся на
Покше — гляди во все глаза.
Любаша на ходу выскочила из платьица и осталась
в одних трусиках.
Лоси вошли в реку, попили. И началось веселье, игры. То
один, то другой поднимет ногу и бьёт отрывисто, сильно,
чтобы бултыхнуло, чтобы вода рассыпалась на тысячи брызг,
взметнулась высоко и окатила и этого лося-шалуна, и его
соседей. А соседи тоже не отстают. Бурлит река, гремит
от всплесков, взлетают брызги, просвечиваются солнцем,
66

кажется, серебряный дождь обдаёт и лосей и ребятишек,
которые тоже все в реке и включились в игру. Ребята
черпают воду ладонями и плещут на серых великанов, отчего
шерсть у них прилегла, залоснилась. А то поворачиваются
к лосям спиной и ладонями извергают водопады. Лоси даже
жмурятся, но терпят.
Не все, однако, храбрецы и среди лосей. Лосихи, забредя
в воду, обвыкаясь, смешно, по-женски приседают, моргают
ресницами. Это длится мгновение: притерпятся, забредут
поглубже и пускаются вплавь или ложатся на песчаное
дно — ванны принимать.
Лёша и Зина, не останавливаясь, подняв над головами
одежонку, перебредают протоку и выходят на песчаный,
местами поросший ивняком остров. И дед за ними. Оттуда
позвали лосей:
— Ссюда-а... Ссюда-а... Скоррей... Скоррей...— Этот при-
зыв известен лосям с детства.
— Малыш, Находка, Лютик, ссюда, ссюда... Скоррей,
скоррей! — Дед застит широкой ладонью солнце.— Любаня,
ребятки, не отвлекайте их, ещё наиграетесь.
Но лоси сами направились на зов к острову. Любаша
сзади подкралась к Лютику (он блаженно растянулся в
воде), упала ему на спину.
— Ло, Лютик, ло! — закричала она.
Лось приподнялся, немного прошёл и поплыл. Любашу
течением откидывало от него. Пришлось ухватиться за ма-
ленькие в плюшевой кожице рожки. Удержалась и зашеп-
тала прямо в ухо:
— Плыви, плыви к острову, Лютик. Я купать тебя буду.
Каждый выбрал себе лося, и кто губкой, кто мочалкой,
кто тряпкой, а детвора — та своими трусами и майками
принялась мыть и оплёскивать водой буро-серую шерсть.
Зина, кроме губки, захватила с собой большую, как грабли,
расчёску и чесала Пилота. Лоси смирно стояли по брюхо
в воде, а те, кому пока хозяина не досталось, ждали своей
очереди.
68
Купание лосей шло своим чередом. Со стороны поглядеть,
картина дух захватывала: два десятка лосей купаются в
солнечной речке. Да лоси ли это? Получше протри, промой
глаза: облака опрокинулись в речку, а выказываются лосями.
Но блестят на солнце мокрые спины и бока, горбылистые
морды, уши, выступы новых рогов у самцов. Лоси. А рядом
с ними — люди. И лосей это ничуть не беспокоит. Наоборот,
разворачиваются грудью, гнут головы, подставляют бока.
Любаша отжала зелёную, всю в дырочках губку и вы-
кинула на берег. Поплескала на Лютика, а когда потянулась
за губкой, спугнула трясогузку. Птичка взлетела и села на
лоб лосю, приняв его за корягу.
Вот уж всласть накупалась-накаталась Любаша! Возили
её по реке и Лютик, и хМалыш, и Милка.
Лёша с Зиной устроили соревнование: кто быстрее пере-
плывёт реку. Лёша сел на Находку, а Зина выбрала Пилота.
Любаша, все ребята и дед — болельщики. Находка плыла
рывками, уверенно, на целый корпус опережала Пилота.
Лёша ликовал.
— Проиграет,— просыпая горячий песок на ноги, сказал
дед.
— Как же проиграет? Пилот-то отстаёт? — удивилась
Любаша.
— А вот увидишь... У Находки своя цель на том берегу...
Знаю я эту ушлую лосиху... Гляди, гляди.
Находка плыла на береговую иву. Ветви дерева свисали
широким навесом над водой. Как только головы лосихи
коснулись узкие, крепко пахнущие листья ивы, так она сразу
и остановилась. Стала срывать и есть листья. Напрасно
кричал на неё Лёша, плескался. А Зину тем временем Пилот
вынес на берег.
— Уррра-а-а! — гаркнули ребята.
Лёша вернулся на остров вплавь. Огляделся, сложил
ладони у рта, громко позвал:
— Гном! Гном!
Шумно приплыл и вылез из воды поджарый лось-годовик.
69
Алексей угостил его из рук ржаной коркой, повёл к обрыву
и скомандовал:
— Прыгай, Гном! Прыгай! Р-р-аз!..
Лось толчком оттолкнулся — и бултых в омут. Так и
раскатились волны к берегу.
— Молодец, Гном! Акробат! — вопила Любаша и хлопа-
ла в ладони.
Ещё дважды Гном поднимался на остров и бросался
в омут.
— Ну, шельма, чистый артист! — качал головой дед.—
Оно и понятно: сынок Малыша и Находки.
Лоси лежали и стояли в воде, высовывая наружу только
головы. На них проливалось солнце, а в глазах за густыми
ресницами трепетала лёгкая синь. Синь отражённой воды.
СНЕГУРКА-АРТИСТКА
1
Этот пятитонный ЗИЛ за свою короткую жизнь видывал
разные виды: с ветерком мчал по асфальтовым трактам,
продавливал колею в снегах, буксовал на размытых дождями
просёлках, мертво сидел в лесных колдобинах, пока не вы-
ручал трактор. Подносился, обшарпался, принял вид безот-
казного работяги. Он возил всё, что можно возить: зерно
и кирпич, картошку и лес, удобрения и велосипеды, сено
и молоко... И вот теперь ЗИЛу предстояло доставить в город
необычнейшего из пассажиров — лосиху Снегурку!
Грузовик вымыли, вычистили, подкрасили. Боцман При-
валов с Лёшей на целых полтора метра надставили бортовую
обшивку — струганые доски тепло светились.
Всё это случилось без Любаши. Нет, не проспала. На-
думала перед дорогой побаловать Снегурку иван-чаем. За-
хочет, пусть тут съест, а нет, так в городе полакомится, ну,
кто там принесёт ей любимую траву! Бегала за огороды, сноп
70
нарвала. Розовые метёлки огнисты, ещё не погасли, и ме-
тёлки, и стебли, и листья обрызнуты росой.
Дедушка с Лёшей на земле прибивали к доскам лесенку
из неокорённых берёзовых половинок. «Трап»,— догадалась
Любаша. Постояла и напомнила о себе:
— А я Снегурке букет принесла.
Любаша положила сноп иван-чая на голубую крышу
кабины и с подножки ЗИЛа огляделась. На траве ещё горела
роса. Ярче всех сверкал лист лопуха. В желобок слилось
несколько капель, образовав одну, величиной с вишню, луч
солнца наткнулся на неё, закончил своё движение и изливал
в крупную каплю огонь. Так она сверкала, глаз не отвести!..
Влажный ствол берёзы, отражая свет, нежно розовел.
Любаша сама пристроилась к бригаде: подносила берё-
зовые поперечины, подавала гвозди, клещи, ножовку.
Вот и готов их трап; откинули задний борт, один конец
трапа подали на площадку грузовика, другой упёрся в землю,
и его закрепили колышками. Первой опробовала помост
Любаша. Дробными лосиными копытцами простучали её
босоножки снизу вверх и обратно.
Дедушка поднимался грузно. В колодце кузова огляделся,
что-то соображая.
— Давай-ка, Алексей, навтыкаем в борта веток, чтоб
уютней Снегурке было! И корм погрузим.
Через полчаса старый ЗИЛ никто не смог бы признать:
осиновые и берёзовые ветки выросли на бортах. Перед вами
не кузов грузовика, а вроде бы поляна в лесу.
Тут и наступил самый ответственный момент: к машине
привели Снегурку. Не на верёвке — позвали, сама пришла.
Ни одного лося на ферме на верёвке никто никогда не водил.
Да разве удержишь на привязи, если взбунтуется!
Со Снегурки сняли ошейник с колокольцем — не в лес,
в город собралась. Лосиха шумно втянула в дрожливые
ноздри воздух, на откосе верхней губы шевельнулось белое,
с пятачок, пятнышко. Любаша пальцем коснулась родимого
пятнышка, зашептала втайне от деда и Лёши:
71
— Снегурка, я тебе завидую... Ты едешь в город на
съёмки фильма. Возьми меня с собой, а?.. Ну, не сейчас —
потом. Ладно?
Лёша крикнул шофёру, лежавшему под берёзой, поднялся
по трапу, показывая лосихе дорогу, и тут же вернулся назад.
За ним полез на грузовик дедушка, взял в руку Любашин
букет иван-чая, ласково позвал:
— Снегурка-а, ссюда-а, ссюда-а... Скоррей, скоррей!
Лосиха удивлённо торчком поставила уши, желобками
вперёд, глядела на деда не моргая.
— Трогай, Снегурка! Давай! — Лёша тихонько подтол-
кнул лосиху под зад.— И я за тобой... Ну! Раз-два...
Лосиха сделала шаг вперёд, стукнула копытом о доску,
будто проверяла — надёжна ли? И уверенно, легко поднялась
по трапу. Лёша за нею. Щуплый совхозный шофёр, кинув
сигарету, подал трап в машину, вдвоём с Лёшей они за-
хлопнули задний борт.. А дедушка в это время занимал
Снегурку, угощал Любашиным иван-чаем.
Мотор загудел, дедушка вылез из машины, поднял руки:
— В добрый путь!
— До свидания, Снегурка-а! — Любаша всё махала, ма-
хала рукой, пока не скрылась машина.
Ветви прохватывало ветром, листва шумно билась.
— Спокойно, Снегурка, спокойно. Я с тобой.— Лёша гла-
дил лосиху.
Снегурка удивлённо поглядывала: она стоит на месте,
прижавшись головой к плечу хозяина, а дорога, дорога
бежит, бежит ей навстречу. И лес сам набегает. И поля. Она
немного струхнула, но хозяин успокоил, сам он нисколечко
не испугался ни бегущей дороги, ни леса, ни полей...
Через час они приехали в город. Как ни высоко подняли
борта, всё же спину лосихи, горбатую и огромную, морду, как
полено, шевелящиеся уши увидели горожане. Останавлива-
лись, провожали машину удивлёнными глазами, изумлялись,
ахали:
— Лося везут!..
72
— Глядите, глядите — лось!
Старый грузовик подкатил к белокаменным Торговым
рядам. И тут, как и полагается артистке, в которой заин-
тересованы, её самолично встречал режиссёр Куперин.
— Как доехали? О, да артистка прекрасно выглядит!
Можем уже сегодня начинать съёмки! Как же звать артистку?
— Снегуркой, — отвечал довольный Лёша.
— Артистическое имя. Чудесно!
Машину загнали во двор старого купеческого особняка.
Тут для Снегурки и её хозяина приготовили отдельные «но-
мера» в каменном прохладном сарае. Прямо — Снегуркина
дверь, слева — Лёшина.
По трапу вслед за хозяином неторопливо и важно сошла
Снегурка. На земле шумно встряхнулась, отфыркнулась —
как же, с дороги полагается отряхнуть пыль, привести себя
в порядок, даже чихнуть разик-другой. Огляделась: полен-
ницы дров, старый серый забор, кустики сирени, посреди
двора какой-то смешной деревянный мухомор, нога мухомора
окружена скамейками, песочек в корыте прямо на земле.
Ничего интересного. Вот людей много.
Вся киногруппа торжественно собралась во дворе и на
довольно-таки почтительном расстоянии разглядывала при-
бывшую артистку, шепотком отмечая все козыри её внешнего
вида.
Куперин проворно взбежал по трапу на грузовик и бе-
режно, чтоб не оборвался и листик, стал передавать ветки
своим товарищам, а те носить в «номер» артистки.
Это сразу сдружило Снегурку с киногруппой.
2
Приключения лося, лося, попавшего в большой город,—
вот что нужно было сейчас режиссёру Алексею Ниловичу Ку-
перину.
Перед тем как выпустить Снегурку с Лёшей в город,
Куперин сказал:
73
— Доверимся лосихе. Она сама... сама... нас поведёт.
И Снегурку пустили по городу. Два оператора стерегли
каждый её шаг. Лёша шагал то чуть впереди Снегурки,
то рядышком, но всё время она была у него под контролем.
Лосиху смущал асфальт: копыта цокают, шагать жёстко.
Кто это всё придумал? И как только предоставлялась воз-
можность, она тут же переходила на мягкую землю. И весе-
лела. Ноги ставила легко и красиво. А то, что повсюду много
людей, много машин, много домов, казалось, её не смущало.
Она же с хозяином, а хозяин не волнуется. Вот только
душновато тут и воздух тяжкий, машинный, угарный, без
запахов цветов, воды, полей, а запах деревьев, хоть он и
есть, слаб, задавлен, поэтому-то она и шумно фыркает, раз-
дувает ноздри.
Пешеходы останавливались, улыбались, ахали удивлённо:
— Лось в городе!
— Смирный!
— И до чего ж красив!
Вышли к центральной улице. Поток машин шумлив, сует-
лив, непрерывен.
— Алексей, как договорились, вы идёте прямо на мили-
ционера. На машины не обращайте внимания.— Куперин
вырвался вперёд и крикнул операторам: — Приготовились!
Уберите из прохода зрителей!
У Лёши концы русых волос мокры, прилипли ко лбу.
А тут ещё Снегурка дышит прямо в шею. Искупаться бы...
— Умница, Снегурка,— подбадривает он лосиху. И на-
правляется прямиком на милиционера, одетого по форме,
с короткой рябой палочкой в руке.
Гудят машины, скрипят тормоза. Лосиха идёт по машин-
ному коридору важно, вроде бы даже с оттенком пренебре-
жения, верхняя губа капризно подрагивает, глаз усмешлив.
На серёдке магистрали остановилась, глянула в одну сто-
рону— машины, в другую — ещё ббльшее стадо машин, цок-
нула копытом: ах, чтоб вас! Стадо на стадо! Потасовки
не было б! Трусцой перелетела на другую сторону.
74
— Даже лосю пробки не нравятся! — удивился милицио-
нер и взял под козырёк.
Однако Снегурка проявила прыть вовсе не поэтому:
за магистралью был скверик с молодыми тополями. Их-то
она и углядела. Не успел Алёша опомниться, как лосиха
очутилась возле деревьев. Вытянула шею и — чик зубом,
ветка с листьями сама соскочила ей в рот и мигом была
упрятана.
— Ловко-о! — раздались восторженные голоса.
— Тюр-р-р-р-р-р!..— посвистел милиционер и шутливо
погрозил лосихе пальцем: — Оштрафую!
Ещё одну тополиную ветку сняла, но съела лишь до
половины*, видать, не понравилась — листья и кора пропы-
лились. Операторы не зевали, старались вовсю. Куперин
повеселел.
Лёша поспешил к Снегурке, но та вдруг насторожила
уши, потом развернулась и побежала по красной из битого
кирпича дорожке скверика. Куда? Зачем? Ещё клумбы вы-
топчет! Лёша — вдогон. Но тревога оказалась напрасной.
Снегурка уловила живой, беспрерывный речной плеск воды.
Ей донельзя захотелось напиться — солнце палит, душно, вот
она и рванулась к «речке». Но до чего странной показалась
ей эта «речка»: она напористо, с треском лилась в небо
и на высоте сламывалась и с розбрызгом падала вниз,
в «озеро» — каменное и круглое. Ни такой «речки», ни такого
«озера» Снегурка ещё не встречала.
Фонтан шумел, брызги попадали лосихе на морду, на
шею, на круп, приятно освежали. Она, шевеля верхней губой
и облизываясь, припала к воде, не обращая внимания ни на
Лёшу, ни на Куперина, который суетился, перебегал с места
на место, показывая операторам, откуда снимать, ни на
самих операторов, стрекотавших, как луговые косилки, ки-
нокамерами, вволю напилась, потом перенесла через низкий
барьер ногу, бултыхнула, опробовала водичку и... и полезла
в «озеро». Оно, к её удивлению, оказалось мелким, по колена.
Снегурка потолкала воду ногой и легла. Из «озера» наружу
75
высовывались лишь голова да уши, тёмные глаза с синева-
тым отливом сияли от удовольствия.
Время от времени купальщица поворачивала голову к
хозяину, и тогда в её глазах сквозило удивление: ты же
любишь воду, полезай, поплавай, покупай меня.
А хозяин держался за живот и пристанывал от смеха,
купаться не хотел, а успокоившись, только ополоснул лицо.
И ждал. И ничуть не торопил её. А из Покши, случалось,
и выгонял, и поругивал.
Снегурка ещё попила, лёжа. Приподнималась, снова ло-
жилась; накупалась досыта, вылезла из озера, отряхнулась,
обдав брызгами не только Лёшу, Куперина, операторов, но
и зевак. То-то хохоту было!
— Теперь — к Торговым рядам, к витрине,— попросил
Лёшу Куперин.
Он не сказал, зачем, не открыл и свою тайную надежду:
хотелось ему, чтобы лосиха, так было предусмотрено сцена-
76
рием и уже обговорено с работниками магазина, увидев себя
и подумав, что это другая лосиха, шагнула к ней и копытом
разбила стекло.
Снегурка и Лёша остановились у огромной зеркальной
витрины. Лосиха покосилась на своё отражение и потянулась
было к нему губой, но натолкнулась на стекло и решительно
отвернулась, отошла прочь. Лёша, уступая просьбам опера-
торов, звал её, подталкивал даже, но она заупрямилась.
— Лось-то умнее! — крикнули из толпы.
Зато следующий режиссёрский замысел полностью удал-
ся. Они привели лосиху на колхозный рынок, вызвав не-
малый переполох среди тёток и дядек, торговавших огур-
цами, луком, помидорами, картофелем, яблоками и прочей
снедью. Хотя они и волновались, и ругались, им повезло.
Никакой порухи от лосихи в их рядах не было.
Снегурка, углубившись в просторы рынка, принюхалась,
всхрапнула, мыкнула и ходко ударилась к павильону, где
77
торговали лесной дичиной. Тут на прилавках уже хозяй-
ственно разложены на кучки по четыре-пять, по пять-
шесть отменные бело-жёлто-смуглые боровики, подосиновики
с малиновыми беретцами, серые, как зайцы, подберёзовики,
сыроеги разных цветов и калибров, мраморно-белые и
со смуглецой грузди, россыпи оранжевых лисичек. У иных
смекалистых грибников корзины прикрыты берёзовыми вет-
ками с привявшим духовитым листом.
Снегурка смело шагнула в царство своих родных запахов,
увидела знакомые грибы и ветки и сразу взыграл у неё
лосиный аппетит, захотелось немедля полакомиться. Да и
чего церемониться, если вся эта леснина давным-давно зна-
кома, близка и желанна ей!
Она напролом ринулась к прилавку с грибами. Но кто-
то замахнулся на неё кулаком, кто-то выругался, чей-
то женский истошный вопль перекрыл шум: «Вот ещё!
В лесу обираешь и сюда припёрлась, сатана!», но Куперин
зычно в мегафон объявил:
— Граждане, не волнуйтесь! Снимаем фильм! Все убытки
оплачиваю! Не кричите, не ругайтесь, не замахивайтесь,
не гоните лосиху! Это наша артистка!
Хохот, весёлые выкрики покрыли его слова.
— Ого-о! Выходит, покупатель-то оптовый заявился! —
колыхнулся чей-то бас.
И всё переменилось в один миг. Каждый старался под-
сунуть лосихе свои грибы, зазывал. Иные расторопные кос-
тромичи уже сумели потрафить лосиному вкусу: переложили
грибы берёзовыми ветками, другие подсовывали к вислой
губе плетюху: дескать, что тут по одному мести губой, хапай
на полный захват! Утреннего сбора, ни одного с червивой
проточкой. Головой ручаюсь!
Какая-то толстая веснушчатая тётка не растерялась —
подсунула блюдо с ядрёной — огонёк к огоньку — земляни-
кой, ласково упрашивала, будто лучшую подружку: «Уго-
щайсь, милая, угощайсь».
Снегурка старалась: сметала с прилавков боровики и
78
лисички, подосиновики и грузди, заедая их даровыми вени-
ками, лакомилась ягодами. Её норовили погладить, ей же-
лали здоровья, наказывали ещё наведаться. Шутили, сме-
ялись — словом, базар был базаром...
Лёша ликовал: всё шло как нужно, то-то рассказов увезут
о лосихе судиславцы и нерехтчане, красносёлы и буевляне,
кадыйцы и сусанинцы. Да и сам он уже представлял, как
удивит Михеева и Зину, и Привалова, и Галину Николаевну,
и, конечно, Любашу своим рассказом о Снегурке, купавшей-
ся в чаше городского фонтана и посетившей колхозный рынок.
Ой, ля-ля! Славно же попаслась лосиха, порядком разо-
рила казну киношников!
Когда актрису привели в «номер» и Лёша подкинул
ей осиновых веток, она и не взглянула на них — сыта-
пресыта. Легла на солому и тут же задремала.
3
Лосиха ходила по улицам большого города, и приклю-
чения продолжались. То она оказывалась у проходной шум-
но дышащего, громыхающего завода, то на взъёмистой лест-
нице кинотеатра, то в центре города, на известной «сково-
родке», где днём сходятся посудачить пенсионеры, а вече-
ром гуляют влюблённые, то в отдалённом рабочем посёлке
за Костромкой-рекой.
Однажды Снегурка, перевесив голову через ограду, уви-
дела ребятишек: словно цыплята вокруг наседки, копошились
они подле воспитательницы, играли, перекликались, пели,
смеялись. Но вот и детишки заметили лосиху, оставили
грузовики, обручи, лопатки, скакалки, мячи, совки. Оробели,
притихли ребята-цыплята, из-под ладоней уставились на Сне-
гурку. В голубых, карих, чёрных и серых глазёнках и ра-
дость, и смущение, и страх: что за чудо-юдо перед ними?
Маленькая ладонь мальчика тут же нервно, рывочками,
обежала шероховатую вислую губу. Под белёсыми бровёнка-
ми полыхнула чистая и трепетная, как радуга, синь. Лёша
79
это видел. И понял: запомнятся, навсегда запомнятся эти
глаза мальчика. А мальчик ликовал: он так близко видел
лося, гладил его. И не испугался.
Долго и старательно киногруппа Куперина готовилась
к съёмкам нового кадра. Был он сложен и необычно смел:
зазевавшийся велосипедист неожиданно сталкивается с ло-
сихой и падает. Вертится колесо, ошеломлённый велосипедист
на земле, а Снегурка... Никто не знал, как поведёт себя
Снегурка: разъярится, брыкнет ногой (этого очень хотелось
Куперину), сокрушит копытами колёса, отскочит пугливо,
побежит, удивлённо уставится на сверзившегося неудачника-
велосипедиста или будет стоять на дороге скала-скалой?
Велосипедист-акробат, пока без лосихи, усердно отрабо-
тал падение на правую сторону дорожки, точно угадывая на
полосу мягких опилок.
Настал день съёмок. Лёша, по знаку Куперина, вывел
Снегурку на исходный рубеж. От куста небрежно подстри-
женной акации они и двинутся.
Велосипедист-акробат тоже изготовился, но ни Лёша, ни
Снегурка его не видели.
Наряд милиции подальше оттеснил зрителей.
Прозвучала команда. Ничего не подозревавшая Снегурка
и готовый ко всему Лёша с походной аптечкой на плече
двинулись по дорожке. И в тот же миг на них, будто вихрем,
выкинуло велосипедиста... Он уже в пяти шагах. Он уже
рядом!.. Удар в левую лопатку лосихи, акробат кубарем
летит в сторону, взметнув опилки, а Снегурка... У Снегурки
вдруг подломились, вяло подогнулись ноги, и она рухнула
наземь. Вытянулись шея, ноги, закрылись глаза.
Перепуганный Лёша кинулся к лосихе. Жива... Обморок.
Не обращая внимания на суетившихся операторов, сорвал
аптечку и быстро сделал укол. Похлопывая по шее, жалобно
звал:
— Снегурка, ну, что же ты, Снегурка...— Вдруг он вско-
чил и гневно крикнул: — Уйдите! Все уйдите! — и ногою зло
отшвырнул велосипед.
80
Ну и простак! Как он, ветеринарный врач, друг Прива-
лова и Михеева, мог допустить, чтобы его лучшую лосиху
свалили на асфальте?!
Прошло несколько минут. Снегурка ожила, шумно вздох-
нула, поднялась и удивлённо огляделась: нигде никого. Вид
у неё был растерянный: старалась понять, что же случилось,
и не могла.
...Лёша позвонил Михееву, настаивая, чтобы его и Сне-
гурку вернули на ферму. Куперин в свою очередь просил
Лёшу не увозить Снегурку. Он клялся, что остались самые
лёгкие кадры.
С этого дня в поведении лосихи наметилась заметная
перемена: она загрустила. Глаза её изливали печаль. Какую
задумчивость несла она в себе? Или вспоминала леса и себя
в них — славно ходить между деревьями, стоять в их про-
хладе, слушать птиц, ветры дня и шорохи вечерней листвы.
Или, может, вспоминала речку Покшу, где прошли её детство
и юность, где так сладка музыка текучей воды. Или вспо-
минала лосей, как они дружно кланялись первой весенней
травке. Или, может, вспоминала своего первенца, рыжего
остроухого бычка с длинными ножками. Куда он делся? Она
так и не знала.
Глазами, всем тихим видом Куперин каялся перед Сне-
гуркой и Лёшей и держал слово.
Лосиху сняли на причале.
Она стояла одна, а теплоход, начинённый музыкой и
голосами' людей, взбурлил воду и поплыл вниз по течению,
и музыка поплыла с ним, и голоса людей. Но не теплоход
поразил Снегурку, а река, её солнечный простор. Река текла
широко и спокойно. В голубой дымке плавился окоём.
Было что-то большое, доброе и родственное и в облике
реки, и в облике лосихи, одиноко застывшей на дощатом
причале...
БАБКА ПЕЛАГЕЯ И МАЛЫШ
1
Самое страшное место в округе —Болтуха, топкое, глухое
болотище. Ни дороги, ни тропы туда. И в Журавкине,
и в Ивашкине, и в Барсуках мамки, когда им досадят неслу-
хи сынки да дочки, выйдя из терпения, возьмут и пригрозят:
«Вот снесу тебя на Болтуху», тут и слезам конец, и капризы
отпадают. Кому хочется с глазу на глаз с лешим остаться,
в змеиное царство попасть.
Даже бывалые грибники и ягодники, к вечеру случись,
далеко обходят Болтуху: всё кажется, будто оттуда долетает
жуткое уханье, бормотание, тяжкое сопение, будто кто-
то ворочается в трясине, кряхтит, а выдраться на твердь сил
нет.
А для лесовухи бабки Пелагеи ничего этого на Болтухе
нет. Издали чутко слышит она журавлиные переклики
(столько гнездовий у них там, никто не мешает), и длин-
ноногая строгая выпь встречается, и совы, и куликовые
выводки. Ещё девчонкой отец провёл Палашку на болото,
велел крепко запомнить ход и никому не открывать: «Будешь
ты тогда горстями обирать клюквицу».
Ход был один — из лесу, шестом промеривался. Опасный
ход: оступишься — ив трясине. От отца она вызнала про
болотные травы: не спутает, где многоголовая пушица, а где
узколистный подбел, какие из себя калужница, багульник,
сабельник, трефоль (трефоль собирала, сушила и раздавала
тем, кто на боли в почках жаловался), познакомилась и
с росянкой. Травка эта тем изумляет, что поедает мелких
мошек. А какие богатые мхи на Болтухе — ровно в перину
вминается, грузнет сапог.
На моховые кочки жаринки просыпаны — клюква ядрё-
ная, огнистая, сочная. Бабка Пелагея не выискивает, а гребёт
руками, ручьисто ссыпает в коробицу. И кажинный раз отца
добром поминает — экое раздолье подарил ей. Да вот стара
82

стала, семьдесят шестой на подходе. Всех журавкинских баб
переводила на Болтуху, только год от года охочих до клюк-
вицы всё меньше. Разные дела держат. Сегодня одна вышла.
Бабка разогнулась и прямо перед собой в солнечном небе
увидела журавлей: кружат, кружат над болотом, старые
готовят молодых к дороге. Всегда в эту пору так. Лицо её,
на котором веснушек так же густо, как на болоте клюквы,
светлеет. Долгим взглядом следит за журавлями — вот и
лето сворачивается. Грустно улыбается бабка, шевелятся
веснушки.
Опомнилась, потрясла грузную коробицу. Хватит. Бабка
пожевала белого хлеба, помазанного коровьим маслицем,
впряглась в лямки, взяла шест в руку и старой утицей,
вперевалку, подалась на свой ход.
И всё бы сошло у неё ладно и на этот раз, уже была на
надёжной земле, как вдруг донёсся стон — не стон, крик —
не крик, а какой-то сиплый, тревожный голос.
2
Боязно стало, но перемогла себя лесовуха. Захотелось
узнать: кто голос подал, что стряслось? Тихо пригляделась:
торчит из болота коряжина, у коряжины той лосиная морда,
два глаза и по большому уху. Сохатый.
Завидев бабку, лось рванулся, передняя нога выпроста-
лась и шумно хлестнула по грязи — не за что зацепиться.
Бабка подошла ближе и узнала лося.
— Так вот это-о кто! Малыш! Поделом тебе. Посиди-
ко, побарахтайся. Тут как раз твоё место, мазурик. А я
тебе всё равно ничем не могу помочь.
Она была зла-презла на Малыша. До слёз обидел.
И как? День-деньской собирала грибы. Почти нагрузила
корзинищу боровиками, рыжиками, груздями да волнухами.
Шныряла по лесу, радость веселила. И как всякий опытный
грибник, чтобы облегчить свою охоту, она не таскала корзину
с собой, а оставляла её у приметного дерева или на полянке.
84
Грибы в фартук брала. Раз отошла, два... Возвращается
назад — батюшки, так и отшатнулась в испуге!—лось. Хоть
они уж и намозолили глаза, а оторопела от неожиданности.
Проморгалась и что же видит: этот самый Малыш уплетает
грибы из её корзины, по дну скребёт.
«Ах ты сатана длинноухая! — охнула бабка.— Смолол,
всё смолол, разбойник!»
С пустой плетюхой, усталая, поплелась она домой, доса-
дуя и на лося, и на его хозяев — Привалова и Михеева.
Обида привела её на ферму, крикнула Привалову, а когда
боцман подошёл, пожаловалась:
— Твой лось, на каком вёрхи ездишь, украл у меня
нонешний день!
— День?! — изумился боцман.— Как так?
— Гляди, — повернула корзину набок. — А была полная.
Грибок к грибку. Всё, окаянный, сожрал.
— Да что ты! — смутился боцман.— Ох уж этот Малыш!
Кстати, Палаша, самый умный из лосей... Давай твою кор-
зину. Завтра же наберу тебе грибов.
— Что ты, Макарыч,—отмахнулась она.—И сама схожу,
чай, свободная птаха...
3
Оставила бабка лося одного. Утешила себя: ничем я ему
не могу помочь. Идёт закрайком леса, дорогой, а всё видится
ей рогастая голова с тоскливо-пронзительными глазами. По-
калывают эти глаза, смущают.
Шажки стали торопливей, тревожно дрогнуло сердце:
«Пропадёт».
Она глянула на крыши домов деревни, свернула с дороги
и прямиком подалась на ферму. Спешит, старается из по-
следних сил, а коробица тянет назад. Чувствует: запалится.
Вошла в берёзовый колок, остановилась дух перевести.
И тут пришла к ней простая догадка: коробицу снять и
схоронить под кустом. Распряглась, ветками скрывает дра-
85
гоценный груз. Да неожиданно как зальётся смешком. Это
ей пришла такая мысль: вдруг да среди лосей найдётся
солощий и до клюквы. Тогда и без ягод оставит. «Ладно,—
успокоила себя.— Живого спасать нужно».
Бабка Пелагея подняла тревогу на ферме. Михеев полетел
на велосипеде за грузовиком в совхоз, Привалов проворно
стал носить жерди, доски, верёвки. Подкатил грузовик. Всё
погрузили. Последним в кузов впрыгнул Лёша с санитарной
сумкой.
— Дай вам бог спасти лося! — сказала бабка, провожая
лихо рванувший с места грузовик.
Ветер свистел в ушах. С боцмана сорвало шляпу, она
обручиком покатилась по стерне. Михеев поднял кулак, но
не успел стукнуть по кабине, его остановил боцман:
— Куда она денется? А ведь лоси, Петрович, на Болтухе
сотни, тыщи раз бывали,— придерживаясь за кабину, кричал
Привалов.— Чтоб не провалиться в трясину, раздвинет свои
раздвоенные копыта и с этакой блямбой на ногах прёт
уверенно. А то... и хитрит: ляжет на брюхо, передние ноги
выкинет во всю длину, а задними толкается. И переезжает
трясину. Диву даёшься: до чего ловки-и! А тут вот оплошал.
Печальная картина открылась им. Лось смертельно устал.
Помутневшими глазами глядел он на людей, голова скло-
нилась набок, одно ухо свесилось в грязь.
Командовал боцман, покрикивая:
— Потерпи, Малыш... Ещё маленько потерпи, сынка.
В болото навстречу лосю просунули жерди. На них по-
ложили доски. Самый лёгкий, Михеев, разделся и полез
в болото с верёвкой и шестом.
Помост оказался короток. Михеев смог дотянуться ше-
стом до Малыша и лишь чуть приподнял его голову. Но это
был нужный сигнал: лось вздрогнул, отфыркнулся и сразу
ожил. Крупные тёмные глаза лучисто блеснули.
Боцман и Алексей ещё просунули вперёд несколько жер-
дей, сменив позицию. Теперь они работали по пояс в вязкой
жиже.
86
— Давай, Михеев! Мы держим. Не робь. Подводи, под-
води ещё верёвку под брюхо... За холку... Э-э, полундра! За
рога не хватайсь! — Боцман оступился, но жердь не выпу-
стил.— А ты какого чёрта щёголем стоишь! — напустился он
на щуплого шофёра.— Жерди подавай, доски... Не просто
лося спасаем, а ветерана фермы... Умницу... Команды пони-
мает... Золотой лось!
Михеев, весь в грязи и в траве, был похож на водяного.
Он ворочался, сопел, отплёвывался, тряс головой.
— Как ты там? — Привалов глядел одним глазом, второй
залепило грязью, а руки были заняты.
— Подвожу. Не мешай... Ага-а! — закричал он.— Есть!
Есть!
— Морским узлом вяжи, как я учил,— прохрипел боцман.
Михеев, опоясав лося верёвкой, вылез на берег, отряхи-
ваясь от тины.
— Ну, работа, скажу я вам!
Четыре мужика ухватились за верёвку, не спеша, не
дёргая, взяли лося на буксир.
— Давай... только осторожненько, братки. Раз-два...
поехали! — Верёвка натянулась. — Ло! Ло! — покрикивал
боцман.
Лось заработал ногами, подался вперёд. Он всё понял:
подмога пришла вовремя, жизнь вернулась.
Шатаясь, весь до неузнаваемости перепачканный, лось
выкарабкался на твердь и лёг.
Алексей расстегнул было сумку с крестом:
— Может, укол ему сделать?
— Не нужно. Ничего не нужно. Минуток пять полежит
и отойдёт.— Михеев, одеваясь на ходу, отошёл к осиновым
кустам, стал шарить там, к чему-то приглядываясь.—
Ага, понятно! Это его на бой соперник-дикарь вызвал. Он вот
здесь стояй. А наш на Болтухе в это время был. И рванулся,
погорячился.
— Не я буду, если бабке Пелагее три корзины одних
боровиков не наберу,— сказал боцман.
ВЫСТРЕЛ В ПОЛЕ
Всё щетнихинское поле в лесной опояске, а южный, изво-
лочный, угол подкатывается к ключевой речке Покше.
Броско, бархатисто чернеет на солнце поднятая зябь.
Пока трактор прогонит новый загон, на свежую пашню
ветерок кинет стайку берёзовых листьев. Кажется, бабочки-
лимонницы присели и пригрелись дремотно.
Припылённый оранжевый трактор, посверкивая на солнце
серебряными, натёртыми землёй гусеницами, ходко водит
за собой плуг и борону. Плуг нажимисто, неутомимо вспа-
рывает землю, на сторону отваливая четыре грузных, крутых
волны, а борона занозистыми зубьями тут же раздирает их.
Щетниху пашет Борька Сизов, плотный парень в замше-
вой замасленной куртке, чёрном берете (Борька прячет под
беретом рано проползшую до самой маковки лысину) и
в лёгких хромовых сапогах, давно не чищенных.
Боковые стёкла кабины утоплены, и Борька время от
времени, приминая веками круглые, как пуговицы, блёкло-
сизые глаза, остро поглядывает влево и вправо. Иногда при
этом вздыхает и ворчит: «Дождусь, не я буду».
Второй год возит с собой Борька охотничий нож, топор,
два мешка, клеёнку и двустволку шестнадцатого калибра,
а пузо опоясывает ремнём-патронташем с боеприпасами на
любой выбор.
Случается, остановит трактор у покшинского откоса,
ружьё в одну руку, ведёрко для маскировки в другую и
скатывается вниз — повыбил на плёсах утиные выводки. Ди-
зельный рокот глушит выстрелы. И потом, кто может запо-
дозрить в браконьерстве работающего тракториста?
Или едет Борька, а на высоковольтных проводах —
сизым монистом лесные голуби. Крадись пеши, ни за что
не подпустят. А машине доверяют. Притормозит и прямо
из кабины — бах, бах. И на зайца у него отработаны приёмы,
и на барсука.
Борька Сизов живёт с матерью и молодой женой Томкой,
88
буфетчицей из санатория. Хозяйственный мужик: пасека, две
коровы, бычок, дюжина овец да ещё поросёнок, гуси. Всё
есть в доме под железной крышей, а кажется — мало: хочется
механизатору на своих «Жигулях» кататься по округе.
И охотничья мечта у него не пустячная — свалить лося,
да не годовика, а чтоб матёрого. Много их шатается тут,
бренчат-дразнят колокольцами. Будто если динькает железо
на шее, так от картечи заговорен. Шалишь!
Ах, лось! Заветная добыча. Борька и на лосиную ферму
дважды наведывался, с боцманом Приваловым познакомил-
ся. Как бы между прочим, справлялся, где пасёт стадо да на
сколько пудов потянет лесовик. Грузны. Молодой — десять
пудов, а Малыш с Пилотом — те, как мамонты, все двадцать
пять вытянут.
Борька приглядывался к Малышу, жмурил левый глаз,
правым целился в голову, в шею, в лопатку. Языком щёлкал,
как курком.
Трактор с лосиной хваткой легко, уверенно прёт по изво-
локу. Глаза-пуговицы шарят по полю.
Пашет Сизов ровно, чисто, не только огреха, ореха
не оставит за собой. Тут он строг. Нормальная работа —
тебе уважение, доверие. И рубль звенит позвончей, повесе-
лей. У нас хорошая работа замечается.
Он разжёг костёр, плотно пообедал у сосны. И на втором
послеобеденном заходе неожиданно увидел лося. Крупный,
с рыжиной по всему корпусу, он пересекал поле, не обращая
внимания на трактор. «Вот оно... сам подвалил!» Зыркнул
глазами туда-сюда: пусто. Рубашка под курткой пропотела.
Двинул рычаг, притормозил, привычно-ловко выхватил
ружьё, в один миг зарядил картечью и, откидываясь спиной
на дверку, до боли упёрся прикладом в плечо.
Целился в голову. Он в горячке не слыхал выстрела. Лось
шагал, шагал и вдруг за что-то запнулся. На ровной пашне.
И с ходу завалился на бок, подрыгал ногами и затих.
Борьку била дрожь от испуга и радости: «Как я его...»
Он не кинулся сразу к лосю, гидравликой приподнял плуг,
89
выпрыгнул из кабины, отцепил борону, кинулся в машину,
развернулся задом и подъехал к лосю.
Рана кровоточила пониже уха. Глаз затёк кровью. «Вот
это шарахнул»,— подумал Борька и одним концом тросика
связал передние лосиные ноги с налипшей на копытах зем-
лёй, а петлю другого конца тросика накинул на отвал.
Трактором отбуксировал добычу в лесок. Прикрывая вет-
ками и листьями, радостно подумал: «Останусь в поле на
вторую смену».
Если бы кто-нибудь видел, что выделывал оранжевый
трактор после этого, подумал бы: пьян тракторист. Трактор
с плугом и бороной, оставив целину, снова пахал вспаханное
поле. Это Борька закапывал место, где сразил лося, закры-
вал его следы до самого берёзового закрайка. Высунувшись
из кабины, долго и строго проверял свою работу. Только
тогда вернулся в борозду.
К вечеру на Щетниху вышел боцман Привалов. Борька
остановил трактор и пошёл ему навстречу.
— Военно-морскому флоту! — приветствовал он При-
валова.
— Здравствуй, Борис. Пашем?
— Ага. Зябь, будущий урожай, как говорится, заклады-
ваю. Закурить не найдётся? — блёкло-сизые глаза-пуговицы
глядят мутно, устало.
«Намаялся парень»,— сочувственно подумал Привалов,
протягивая.папиросы.
— Ты тут лося не видел?
— Лося? Видел... Вон там выглянул из кустов,—
показал Борька в дальний загон вспаханного поля,—
да опять полез назад. Видно, трактора моего испужался.
— Не-не, Лютик не мог испугаться трактора... Наши лоси
ни тракторов, ни автомашин, ни самолётов не боятся. При-
выкли ко всей технике, конкретно сказать.
Борька отвернулся, чувствуя, как нервно задёргались веки.
— Бывай, боцман, пахать надо,— чужим, сдавленным
голосом выдохнул он и торопливо подался к трактору.
РОГАЧ
Полыхает багряным, оранжевым, опаловым. Осень... Све-
жо, запашисто. Над загоном, кувыркаясь, летят листья. Иной
из листков, завершая полёт, угадывает на круп лося. Михеев
видел: лось, отмеченный жёлтой медалькой осени, на мгно-
вение замирал, словно прислушивался к себе, а глаза из-
ливали тревожный блеск.
Но не листопад занимает сейчас Михеева. В предрас-
светный час, сокрушив изгородь, на лосиную ферму вломился
лось-дикарь из Ивашкинских лесов.
Солнце резко высвечивает всё: небо, деревья, пустое кар-
тофельное поле, лосиную ферму, ещё ярко-зелёную луговину
за фермой, деревню Журавкино, но тепла нет в нём. Не греет.
И так славно побаловало, хватит.
Михеев подходит к изгороди загона:
— Ты и сегодня тут? Ну, здравствуй, Рогач, — негромко
говорит он.
Рогач, услыхав голос, вскидывает голову, сторожко на-
пружинивается: готов к бою. Он всего метрах в двадцати.
Рога с выгибом, широки, как еловый лапник, грудь простор-
ная, кованая, шерсть не буро-серая, как у здешних самцов,
а смолистая, гладкая, искрится на солнце. Вся фигура лося,
кажется, отлита в той совершенной форме, какую припасла
ему природа.
— Красив, ой, красив! — восхищается Михеев.— И лося-
та от тебя будут такими же красавцами!
Дикарь сердито шаркает ногой, фыркает. «Сгинь!» —
так понимает его Михеев.
— Я же тебя не гоню. Живи, сколько тебе хочется.—
Михеев торопливо идёт за лосятник, садится на ящик из-
под картошки.
Года два назад, вспоминает Михеев, появился Рогач
возле лосиной фермы. Сильный, гордый, уверенный в себе.
Он перезнакомился со всеми лосями. А когда вечерело,
и в лесную тишину врезался резкий призывный сигнал горна,
91
и стадо собиралось и неспешно двигалось домой, Рогач
приходил в неистовство: забегал наперёд, зло копытил землю,
всхрапывал. Нетрудно было догадаться: он во что бы
то ни стало хотел остановить стадо.
Сын лесов, он никак не мог смириться с тем, что его
сородичи сами, добровольно идут в загородь. Они были
точно такие же лоси, как он, а терпели человека, даже
слушались его! Как могло случиться такое?
И Рогач бунтовал. Открыто выказывал презрение ему,
Михееву, или Привалову, будоражил стадо, стараясь под-
чинить его себе.
Долго бился он, но ничего не добился. Чем же прима-
92
нивает человек не одного, не двух, а всех этих лосей? По-
чему они, точно листья по ветру, послушно идут за ним?
Однажды Рогач забился, затёрся в серёдку стада и вместе
с ним прошёл в загон.
Осиновые ветви в ворохе, соль в корыте, картошка и
тёплая вода — и за эту малую плату отдали они свободу?!
Лось рождён, чтобы жить в просторных лесах, жить как
хочется, ходить где вздумается, ночевать где нравится.
Солнечные и дождливые дни, ветры и морозы, разливы трав
и снега — всё-всё принимает он как есть. Так его учила умная
лосиха-мать, а её тоже кто-то учил. Корм — была б охота, на
то и ноги даны длинные, ходкие, — всегда найдётся и в лесу,
93
и на вырубке, и на берегах рек, и на болотах. А тут —
огороженный загон, грубые строения вокруг, вытоптанная
трава и всегда перед глазами человек, которому нельзя
доверять.
Разгневанный и обиженный, он ринулся на прясло, со-
крушил жерди и вырвался на свободу. Повернулся к загону,
рыкнул призывно, ожидая, что лоси пойдут за ним.
Пятерых увёл в лес. Хоть и маленькая, но это была
победа Рогача. Его поняли, за ним пошли. А там найдутся
и другие лоси — ведь не в загон, а в лес звал он их! Но даже
этой малой победой он не успел насладиться: наутро беглецы
прибились к своему стаду.
Горькая обида захлестнула Рогача. Он скрылся. Михеев
заволновался: неужели этим всё и кончится?
Неделю не показывался Рогач. Но, видать, его тянуло
к лосям, к большому стаду. Вернулся. Вернулся и опять
принялся за своё. Хотелось ему увести этих послушных лосей
в леса, уж там бы они одичали!
В загон он больше не стремился. Да и не пустили бы.
Ходил возле фермы, даже просовывал голову между жер-
дями, но в конце концов убегал в лес.
Михеева чрезвычайно занимал этот поединок: Рогач хо-
тел вернуть природе её детей, испытывал всю их работу.
Он с нескрываемым восхищением поглядывал на лося,
случалось, даже подходил к нему шагов на двадцать —
тридцать (ближе не подпускал) и дружелюбно заговаривал:
— Воюешь? Молодец. Я тебя понимаю. Ты из лесовиков
лесовик.
Рогач, зло косясь на Михеева, минуту-другую терпел его
голос, а затем сердито вламывался в кусты или скрывался
в лесу...
Михеев знал: взрослые лоси, как их ни корми, как их ни
ласкай, к человеку не привыкают.
В БЕГАХ
1
Пропал лось. Пилотом звать. Единственный из лосей
фермы, сумевший ростом догнать Малыша, хотя тот в три
раза старше его. Поставь рядом — богатыри. Силищи у каж-
дого! И красотой не обделены. В санках приучены ходить,
под седлом.
Пропал, можно сказать, учёный лось.
Пилота пестовала Галина Николаевна. Из маток люби-
мица у неё — Вега, из лосей—-Пилот-удалец. И вот теперь он
считается в бегах.
В бегах — это когда лось отбивается от стада. Или од-
ному ему захотелось побродяжить-погулять, разузнать, какие
лесные дебри кругом, болота да речки, ведь тянет же туда,
где не был ещё. Или, может, нечаянно, в поисках свежих,
сочных осиновых веток подался в сторонку, а стадо ушло.
Нет лося на ферме и два, и три дня, и неделю —
в бегах лось. Розыск объявляется, все в тревоге: Михеев
и Зина, Привалов и Лёша, Галина Николаевна и Любаша.
Ищут, расспрашивают у жителей окрестных деревень, не
видели ли, не слыхали ли? С колокольцем-воркунком лось.
Копыта подрезаны — след приметный.
Велик лось, а только в неохватных просторах лесов может
затеряться так же надёжно, как иголка в стогу сена. Вбежал
в ельницу — и пропал...
Что бы ни делала Галина Николаевна, а всё Пилот перед
глазами. То он представлялся ей махоньким: длинные ножки,
круглое брюшко и доверчивые тёмные глаза; то рослым
серым великаном со смелым разлётом рогов и тёмно-шерсти-
стым ленточным простёгом от холки до крестца. Не просто
лось, лось-красавец.
Уже третий день ищет она Пилота по лесам и вырубкам,
смело лазила даже в Болтуху, ходила по зыбким мхам,
перевитым клюквенными шнурами, рубчатым резиновым са-
95
потом давила краснобокие ягоды — нет лося; от Новинок до
Ивашкина обшарила покшинские плёсы — нет лося. И чего-
чего только не передумала! Может, повстречался с дикой
лосихой; может, заблудился, перепутал ходы и махнул в
северные леса, под Чухлому; может, и в живых его уже нет,
подстерёг злой охотник и свалил. Эх, Пилот, Пилот... Где ты
ходишь-бродишь? Отзовись, коли жив, успокой женское
сердце.
2
Рос он смышленым, весёлым, озорным. Сразу и доверился
хозяйке и полюбил её. Полюбил открыто и ревниво. Чуть кто
из лосят подольше задержится возле Галины Николаевны,
норовит отжать. Толкается, драку затевает.
— Ну, озорник! Так же нельзя! — урезонивала она его.
Пилот смиренно слушал да вдруг подскочит и в щёку —
чмок! Выслуживается: на прогулку выскакивает первый.
И всё вертится около хозяйки, всё на глазах.
А как подрос, моду взял: куда хозяйка, туда и он. Она
отбивается, строжит, отговаривает, старается незаметно
уйти — ничего не помогает. Не проворонит. До самого дома
провожает и ходит, ходит часовым, поглядывая на окна да
на дверь. Однажды дверь у Михеевых оказалась открыта.
Пилот удивился, но не растерялся: пожаловал в гости и без
приглашения. Вошёл в комнату, смирно огляделся, хозяйка
на кухне, не стал ей мешать, тихо лёг на домотканую
дорожку и задремал.
Приглядывалась, примечала Галина Николаевна, как ло-
сята ведут себя летом при угревном солнышке и хмурой
осенью. Точь-в-точь как детишки. Тепло, сухо, зелено —
веселы, игривы. Но полетели с тревожным шелестом листья
с деревьев, земля наполнилась тайными шорохами, зачастили
студёные дожди — притихли лосята, жмутся друг к дружке,
не столько пасутся, сколько укрываются в хвойниках.
И бойкий Пилот загрустил.
96
Мокро, грязно, серо. День за днём — осень. Но однажды
крепко тиснул землю мороз, выпал снег и день неожиданно
высветлился. Пилот в первый раз видел снег. Неподдельное
удивление стояло в глазах. Нюхал снег, губой прихватывал
и всё поджимал то одну, то другую ногу — студило или
не решался мять чистый ровный снежок. Потом обвыкся
и давай печатать следы: туда пробежит, сюда пробежит,
оглянется на свою работу. Ну, чем не шалунишка!
Не знал лосёнок, какой бедой обернётся вскоре для него
снег. Уже морозы лютовали, уже ветры-снеговеи вскипали.
Пасла Галина Николаевна молодняк. Отдельно от старых
лосей. И вдруг затревожилась: что-то Пилот долго не под-
ходит, на глаза не показывается. Или обиделся?
— Пило-от! Эй, Пилот! Где ты?
Выждала, ещё покричала. Нет Пилота. Бегает по лесу,
тонет в сугробах, всё зовёт, зовёт лосёнка. Студёный ветер
сминает тревожный голос. Охрипла. Канул в снежных вихрях
её любимец Пилот.
Вечерело. Ещё была надежда: раньше вернулся в загон,
заболел. Но и на ферме его не оказалось.
Темень, жуткая снежная круговерть, а она с фонарём,
ломая сугробы, ходит, зовёт, зовёт.
Уже в полночь вернулась на ферму. Руки ломит, ноги как
чужие, голова горячая. Настудилась. А сердце всё давит, всё
жмёт тревога: погиб лосёнок. Самый лучший...
Всплакнула. Домой пошла. Вдруг видит: возле журав-
кинской изгороди бугорок снежный. Ближе, ближе... Бугорок
постанывает. «Пилотик! Пилот! Ты?!» — рванулась, упала на
колени, голыми руками размела снег, сорвала с себя ватник,
прикрыла вздрагивающего лосёнка, гладит шею, прижимает
голову к груди. Нашёлся...
Кое-как привела малыша в лосятник. И всю ночь ото-
гревала, тёплой водой поила, хлебцем да картошкой кор-
мила.
Спасла.
3
На первом же году Пилот всех своих сверстников обо-
гнал. Такой лосище вымахал, даже Галина Николаевна ди-
вилась. А Привалов, любуясь сохатым, мечтал вслух:
— Этого силача я с Малышом в сани запрягу. Видать,
Николаевна, ты своего Пилота шоколадом подкармливала.
Ай, чуден лось!
А Пилот, будто сознавая, что его отмечают, что на него
возлагают особые надежды, всё не отставал от озорства.
Проявлялось оно так. Кто бы ни заявился на ферму: ки-
ношники, зоотехники опытной станции, лесники, столичные
учёные или ребята из пионерского лагеря, Пилот не преминет
сразу же выяснить с ними свои отношения. Люди ходят,
глядят во все глаза на лосей. А те заняты своим делом
и не обращают на них внимания: гложут осиновые ветки,
лижут в корытцах соль, стоят группками или лежат, неуто-
мимо продолжая жвачку, один Пилот настораживается,
озорные искорки мечутся в тёмных глазах.
Только пришельцы поравняются с ним — у-ух! — резво
встаёт. Кажется, поднялась гора и отрезала дорогу. Гора
из серо-бурой шерсти и мускулов, налитых силой. Шевеля
ноздрями, переставляя высокие костистые ноги, Пилот на-
гибает голову: дескать, если хотите, разрешаю погладить
холку, шею, морду. Огромные полусвёрнутые в жёлоб уши
не шевелятся, за густыми чёрными ресницами сверкают умно-
хитрецкие глаза. Они и зорко глядят и будто бы при этом
ещё и спрашивают: «Кто вы? Зачем пожаловали?..»
Редко кто из пришельцев, сразу оробев перед горой,
не станет приглядываться, куда поближе бежать в случае
чего и где в данную минуту работник фермы, который может
защитить, при этом рука машинально тянется погладить
лося. Пилоту только этого и нужно. Он мгновенно и легко,
вроде бы ненароком, толкает гостя лбом. Если гость —
а среди них случаются и такие, правда довольно редко,—
сопротивляется, не уступает, того Пилот милует. Даже сам
98

отступает перед храбрецом, иногда даже разворачивается
кругом, глядит удивлённо, будто хочет сказать: «В первый
раз видимся, а не оробел!» Тот же, кто отстраняется обеими
руками, пятясь, отступает, совершает ошибку: начинается
игра, потешная для лося. Пилот теснит, упорно и неумолимо,
заставляя гостя повернуться, и как только добивается этого,
поддаёт, шутя, легко в зад разик-другой. Пришелец растерян
и отступает, а его преследуют. И вроде бы безобидно (так
Пилоту кажется, а не гостю) поталкивают головой (хорошо,
хоть рога-лопаты ещё не отросли!) в зад, в бок, в спину
и гонят, гонят, гонят в ольховые кусты.
Изрядно струхнувший гость в кустах, а лось тут же, ря-
дом. Поглядывает насмешливо: «Эх ты, шутки не понима-
ешь!» И, разминаясь, гнёт плечом ольховые стволы, тянется к
человеку. Тот истошно кричит: «Помогите-е!»
Галина Николаевна вздрагивает от вопля, ставит вёдра
с водой на траву и летит на зов. Худенькая, невысокая, она
похожа на школьницу. И голосок звонок, как у школьницы:
— Пилот, перестань! Кому говорю — перестань! Ну, что
ты пристал к человеку?
Огромный лось не только слушает её, но и побаивается —
живо отпрянул от ольховых кустов, куда загнал гостя, по-
корно опустил голову, высокие ноги сами ведут Пилота
к хозяйке. Та жёсткими пальцами берёт его за ухо и, словно
это не громада-лось, а собачонка или котёнок, треплет ухо,
треплет и приговаривает: «Вот тебе, озорник, вот тебе!»
Пилот смиренно терпит и всё тянется вислой губищей
к щеке Галины Николаевны, вымаливая прощение.
— Ведь всё понимаешь, а озорничаешь,— смеётся хозяйка.
Прошлый раз он и туристов, и хозяйку удивил. Приехали
туристы на автобусе. Поглядели, пощёлкали фотоаппаратами
и собрались уезжать. А Галина Николаевна с ними в город
за покупками. Села в пустой автобус нарочно первой. Об-
манула Пилота.
Сидит. Глядь, а Пилот уже за оградой. Глядь, а он уже
у открытой дверки.
100
Не прозевал-таки! Втиснулся в автобус — скрипнули рес-
соры — и стал в проходе. Чинно-смирно, как примерный пас-
сажир.
Шофёр выглядывает со своего места и смеётся:
— Ну, что стесняться, садись! Я тебя, пожалуй, повезу,
товарищ лось. Но при условии, что ты возьмёшь десять
билетов. Хе-хе. Ну и удалец! И как вы с ними работаете? —
Он вздохнул, уж больно невеличка показалась ему лосиная
хозяйка.
Что делать? Вышла Галина Николаевна из автобуса,
и Пилот за нею. В заднюю дверь входил, в переднюю
выбрался. Будто знаком с пассажирскими правилами и про-
делывал это сотни раз.
Случалось Галине Николаевне из лесу от стада уходить
на ферму. Караулит, выжидает, пока зайдёт Пилот за кусты,
и тихо, скрытно бежит. Знает, что ушлый лось примется
искать её. На дерево заберётся и ждёт. Рысит Пилот, дышит
шумно, сердито. Не заметил.
Она слезет, пробежит ещё метров двести и опять на
дерево... Да так, пока из лесу добирается до фермы, раз
пять-шесть влезает на деревья.
— Вот это любовь! — изумляется боцман Привалов. —
Так дальше пойдёт — ты, Николавна, не хуже обезьяны
научишься взбираться на любую ёлку, на любую сосну.
Прыгать с дерева на дерево научишься, конкретно сказать!..
И вот... пропал Пилот. Шестой день нет его на ферме.
Кручинится Галина Николаевна. Всё ходит по лесам да по
полям. Всё ищет.
4
Леший ли попутал, или сова неразумно присоветовала,
или ветер-игрун нашептал в чуткое ухо такое, отчего лось
потерял голову — ударился в бега. Отвернул от стада. И по-
несло шалого.
Десять дней бродяжил Пилот по лесам, пасся на выруб-
101
ках, болотах, не одну речку перебрал-переплыл, да вдруг
защемило лосиное сердце, затосковал по человеку; приню-
хивался— не накинет ли дымком жилья, прислушивался —
не услышит ли голоса людей.
Из лесных крепей выбрался на старую брошенную лесную
дорогу и шагал долго...
Вынесло Пилота аж к Судиславлю, почти сотнягу кило-
метров отмахал от родной фермы. Мощно раздвинул кусты,
огляделся: впереди на взгорке большое, шумное село. По-
стоял. Повеселел. Да к жилью и подался без робости.
А дальше...
Наутро следующего дня в Судиславле из автобуса вышли
102
Галина Николаевна в обношенном плащике и Привалов.
Показали им, в каком дворе лось.
Пилот не винился, не угибал голову, не совался к кар-
ману; стоял, лучистыми глазами глядел на хозяйку, на
Привалова.
Галина Николаевна, привстав на носки, уцепилась за
коряжину-рог, нагнула голову Пилота, прислонилась щекой
к его щеке. И замерла. И лось понимающе затих. Боцман
Привалов, глядя на них, кашлянул и шумно вздохнул.
— Дурачок ты мой, дурачок... Куда тебя занесло! Домой-
то хочется? А? Пойдёшь домой? — Галина Николаевна по-
гладила Пилота по шее.
103
Привалов рукой раздвинул зрителей, распахнул и при-
держал калитку палисадника.
Своей грузовой машины у них тогда ещё не было, совхоз
не дал, уборочная, а на чужую с лосем кто ж пустит. Пешком
пошли.
По обочине дороги с увала на увал. Взберутся на взгорок,
глянут перед собой, по сторонам, дух захватывает: горят
тепло и цветисто леса, воздух хлебный, грибной, лесной,
дышится в полную грудь. Ещё тут журавли, слышны их
вскрики, ещё тепло. Дозревает рябина, смуглятся орехи, рвут
землю грибы. В полях выставлены к зимнему походу скирды
соломы. Иные поля броско черны — вспаханы под зябь. На
лугах заветрились, очесались, уплотнились стога сена.
Отавный разлив зелено-ярок, росисто-холоден. Попадаются
грибники, одни в лес, другие из лесу. Далеко сворачивают,
боязно с лосем повстречаться.
А по тракту — туда-сюда — гонит лето грузовики, трак-
тора с прицепами, лесовозы, легковушки, молоковозы. Как
увидят водители их — далеко приметны!—так и приторма-
живают, останавливаются. Ещё бы: небывалый, хоть глаза
протирай, видок! Худенькая, невысоконькая женщина в клет-
чатом свитере и белом платке, на руке перекинут плащ,
а за нею рогастый махина-лось, лось безо всякой привязи, но
как послушно мотает головой на ходу, а позади в расстёг-
нутом бушлате, в боцманке широко, с притопом двигает
сапоги-кирзачи рослый моряк.
Кабы мужик с тёткой впереди да улепётывали без оглядки
от сохатого, понятно было бы: выскочил лось из лесу, гонится
за ними. Не зевать, спасать бедолаг нужно. Или по-другому:
сохатый бы впереди, а за ним мужик с тёткой, палками ма-
шут, шумят во весь голос — гонят лесовика, вот-вот прыгнет
с дорожной насыпи — ив кусты.
Каждому отвечать да объяснять — даром время терять.
Хозяйка не обращает внимания на приставания, и лось ухом
не ведёт.
То-то россказней будет на Судиславльском шумном
104
тракте! И каких-каких только догадок не выскажет при
этом досужая на выдумку шоферня!
Видит Привалов: приморилась в дороге Галина Никола-
евна, остановил лося, накинул пониже холки, в седловину,
бушлат, позвал:
— Иди, Галя, подсажу. Поедешь. Виноватый, конкретно
сказать, невиноватого повезёт.
И вот уже новые восторги шофёров... Крупным шагом
меряет дорогу моряк, за ним след в след костыляет матёрый
лось, а верхом на сохатом — женщина. Рукой за холку
прихватилась, покачивается. И вроде бы какую-то песенку
поёт.
— Вот это коняга-а! С рогами-и!
— Тёть, а не сверзишься? Вдруг да рогач понесёт: вы-
сокою падать!
— Эй, моряк, махнёмся, что ли: я тебе «Жигули», а ты
мне лося!
И перемешают в своих рассказах шофёры быль с не-
былью. Лось не только побежит, но и полетит. Моряк пре-
вратится в Берендея, женщина в Снегурочку, захотят —
покажутся, удивят — сгинут. И опять появятся, но в ином
месте и уже вдвоём на лосе. А на горбылистой морде
сохатого уздечка, уздечка и поводья из цветных лент,
не иначе лесные волшебники ленты те надрали из зорек да
закатов!
Будут спорить, божиться, ругаться, смеяться... И всё
валить на лося: какой-то он другой, на своих сородичей
непохожий. И тут кто-нибудь самый смекалистый из шофёров
ахнет:
«Стойте, братцы! Про колоколец-то забыли! Это ж лось
с Журавкинской фермы».
«Есть такая, есть!»
На привалах сворачивали в лесок, и Пилот, пока хозяйка
и её напарник пили из термоса чай и разговаривали, даром
времени не терял: глодал ветки осины, смахивал грибы,
скусывал молодые побеги на сосенках.
105
Заночевали в лесной деревеньке. Пилота Галина Нико-
лаевна завела в коровник, сказала, усмехаясь:
— Не обижай хозяйскую бурёнку. Ведь вы с нею как-
никак родичи. Только разошлись давно-давно.
Привалов охапками носил корм из леса — ветки осины
и рябины с жёлтыми неспелыми ягодами.
На второй день к вечеру с горы Катаихи они увидели
за лесами и лугом холм, освещённый красным вечерним
солнцем, а на том холме свою деревню Журавкино.
Первым остановился лось, громко крикнул: «И... а...
а...» — и рванулся. И ходко ринулся под угор, осыпая листья
на кустах.
— Признал родные места,— голос у Галины Николаевны
дрогнул.
— Ишь понёсся. Наскучался,— кивнул головой Прива-
лов.
УШЛА...
1
Михеева разбудил ветер: упруго, настырно толкался в
дверь старой избёнки; дверь дрожала, издавая сухие от-
рывистые звуки.
Он полежал с открытыми глазами, прислушиваясь: ветер
предзимья шумел в деревьях то пронзительным свистом,
то резко, отрывисто, холодно, то, злясь, взвывал, перерастая
в сплошной широкий гул.
Вставать не хотелось, но он вспомнил пропавшую поза-
вчера Вербу и поспешно вылез из-под одеяла. Сдерживаясь,
простуженно покашливая в кулак, оделся.
Землю проморозило до звонкости, от ветрового сердитого
натиска ходила каждая ветка на деревьях. Пряча лицо
в воротник куртки, Михеев пришёл на ферму.
Лосей ещё не выгоняли на пастбище. Походил по загону,
поискал Вербу, хотя отлично знал: обманывает себя. Куда-
106
то запропастился и дежурный рабочий Орлов. Как раз в его
смену и пропала трёхгодовалая лосиха Верба.
Михеев вышел из загона, потоптался на высеребренном
морозцем крыльце, открыл лабораторию. Как никто другой,
он знал своих лосей: когда кто появился на свет, кто ро-
дители, какие привычки, как выглядит. И всё же он раскрыл
«вахтенный журнал» Привалова, отыскал нужную запись,
прочёл:
— «Верба... родилась в лесу, мать Снегурка, отец Рогач,
дикий лось. Мать четыре дня водила дочку с собой по лесу,
а потом сама привела на ферму».
«Ага, стало быть, начальное образование получила лес-
ное,— рассуждал сам с собой Михеев.— Вербу мы у матери
отняли. Стали учить в другой, нашей школе. Но мать,
конечно, она запомнила. И лес. Умница. Гордая. И всё время
нравилось ей уединяться».
Было над чем поломать голову Михееву: неужели тяго-
тила рука человека? Неужели лосиха носила в сердце мечту
о лесе, хотя лес-то никто не отнимал у неё? Неужели хотелось
тревог и других радостей?.. Впереди зима. В лесу и днём ходи
с оглядкой, зри остро, а ночью и того тревожней. А Верба
решилась!
Михеев жалел лосиху и гордился ею.
Орлов на другой день, как пропала Верба, сердитым
голосом объяснял Михееву:
— Как чумная кинулась в лес. Больше я и не видал её.
Убежала, ясное дело. Какой с лосихи спрос, если разобраться.
Орлов знал больше, но таил. Лосиха лизала в корыте
соль, задержалась, а он в это время выгонял из загона стадо.
Разозлился на Вербу, заорал: «Тебе, зараза, ночи было
мало!» — схватил обглоданную осиновую ветку и с маху не-
сколько раз стегнул по тонким точёным ногам.
Верба гневно глянула голубоватыми глазами на человека
и побежала.
2
Самым трудным был первый час побега: казалось, го-
нится, гонится за нею, машет палкой тот крикливо-злой,
заросший белёсой щетиной, пахнущий гнилым осиновым ли-
стом человек-коротышка.
Ветки хлестали по серым бокам — не беда, кусты пре-
граждали путь — проламывала, ручей с заберегами — звонко,
как стекло, била копытами лёд.
В лес... В лес... В лес...
Она бежала по знакомым лесным местам, в которых ещё
жили резко-холодные, нудные перезвоны колокольцев: это
скороходью шло лосиное стадо на пастьбу. Звуки металла
ранили её. Дальше в лес... Дальше...
Остановилась, прислушалась: наконец-то отстали, не звя-
кают колокольцы.
Пошагала — динькает, бесится колоколец. У неё на шее!
Как это она раньше не замечала его?! Сорвать, немедля
освободиться от этого звона.
Пила в ручье и разглядела колоколец: похож на гриб
подосиновик, шляпка загнута книзу, а стерженёк болтается.
Она подошла к ёлке, выбрала сучок, зацепилась ошейником
и рванула сильно и зло. Ушко лопнуло, колоколец, ударясь
о еловый корень, звякнул и онемел. Ошейник из белой
сыромятной кожи остался. Он не мешал.
Она забудет о нём. Но придёт день, и этот ошейник,
аккуратно пригнанный рукой Привалова, спасёт её...
Верба тихо брела лесом. Именно в эту сторону уходили
от стада дикие лоси. Останавливалась, отдыхала, лежа или
стоя, и продолжала путь.
А когда устала и круто завечерело, залегла в ельниках.
Дремалось-спалось чутко, тревожно. В загоне, свернувшись
калачиком на земле, она спала крепко, спокойно — не думала
об опасностях. Лосей кругом была пропасть, и с ними всегда
кто-то находился: хозяйка Галина Николаевна или хозяин
боцман Привалов... Теперь одна. Страшновато без привычки.
108
Знобко. Нет, не одна. Сосны рядышком, ёлки. Небо над
головой. Где-то сбоку глухо и растяжно ухнуло, ещё раз,
ещё... Потом низко прошелестели крылья. Филин, дежурный
ночных лесов. Этого нечего бояться.
Лес, погружаясь в ночь, издавал шорохи, невнятно-
прерывистые вздохи, там шелестело, а там потрескивало,
время от времени раздавались вскрики — птицы или зверя.
Над головой цокала белка. Лосиха вывернула голову, сто-
рожко шевельнула ухом. Увидела: над ельником плотвицей
выплыл из тучи месяц, остановился, выгнулся, словно его
морозец прихватил. Никакого тепла от месяца, весь умес-
тился в лосином глазу. Но светит, светит, как светил фонарик
хозяйки, и с ним всё-таки повеселей.
Кого она боится? Этого Верба ещё не знает. Главный
враг — медведь. Но с медведем она ни разу не встречалась.
Да и где он в эту пору, медведь? Хозяин лесов завалился
в тёплую ямину, похрапывает беспечно, лапу сосёт. До ап-
рельской теплыни, до первых проталин продрыхнет сивола-
пый. Отощает, вылезет, спросонья ринется муравейники
зорить.
Могла бы обернуться для неё бедой встреча с волком —
ох, зубаст, хитёр, дерзок этот зверь и с лосями в постоянной
войне, но один на один не всегда накинется — знает лосиную
мощь! Да и где они, волки? Ни разу ещё не слыхала она
страшного воя, видать, повыбили волков в здешних лесах.
Остаётся человек. Человека она не боится. Но теперь,
когда она убежала с фермы, лучше, конечно, держаться
подальше.
Переночевала. Разбудил тонкий голосок. Голосок сыпался
с еловой ветки. Рябенький петушок, чуть помаргивая веком,
остро взглядывал на неё, раскрывал и закрывал, раскрывал
и закрывал клювик. Не понять: поёт или спрашивает, как
попала сюда, а может, и выговаривает: дескать, это моя
тайная полянка.
Поднялась, потянулась, прогибая спину. Опять голосок
рябчика. Повеселее прежнего, помягче. Обрадовался, что
109
лосиха уходить собралась, справляется, куда путь держит.
А она и сама этого не знает.
Завтракала в молодом, не тронутом лосиным зубом осин-
нике сладко-горькими ветками, а заела их корой, поскоблила
надёжными нижними резцами толстые стволы. Сочная кора.
И повеселела: начался, неплохо начался новый день
её новой жизни.
Смело вошла в редкий сосновый лес. Сосны крупноство-
лы, высоки-высоки, стоят просторно, кора у одних светло-
жёлта, у других ярко-красна. Красивы сосны, растут сами по
себе: чем плоха такая жизнь?
Пока тёрлась лопаткой о шершавый сосновый ствол,
по
углядела возле старого пня серо-чёрный кружок. Костёр
грибник жёг. Полизала золку, поселилась. Попить захоте-
лось. Раздула ноздри, втянула воздух и безошибочно вышла
на болотце, проломила копытом ледок, напилась; водица
вкусно припахивала мхом и клюквицей.
Тут же и позабавилась. К самым ногам Вербы, будто
ветром, кинуло белый ком. Снег — не снег. Уже хотела при-
мять его копытом, да у комка откинулись уши, покатился
ком. Ну, заяц! Ну, ловкач! Новую шубейку показал. И понёс-
ся прочь, то-то расхвастается: сама лосиха похвалила мою
зимнюю дошку.
Похрустывали промороженные мхи под ногами лосихи.
in
На самой кромке болота она выпугнула птицу. Птица с
высокими ногами. Журавль. Одно крыло у журавля повисло,
болтается, как метёлка камыша на ветру. Глаза жалобные.
Отбежал в сторону. Она догадалась: в беде журавль.
А помочь ему ничем не могла.
В середине тусклого осеннего дня лосиха выбрела на
опушку: лес дугой охватывал поле. По всему полю зелёный
шелковистый разлив озими. Человеком пахнуло.
Она собиралась пересечь поле, но вовремя одумалась:
не увидел бы кто. Замешкалась. И вдруг на той стороне поля
в леску затокал мотоцикл. И осекся. И в тот же миг
услыхала громкий призывный знакомый голос — Михеева. Он
звал её:
— Верба-а... Верба-а... Ссюда-а, ссюда-а... Скоррей-
скорей!..
Как она взволновалась! Задержись чуть-чуть подольше,
кинулась бы опрометью на этот родной голос. Да вовремя
удержалась, быстро развернулась и наутёк — лесом, лесом.
От поля. От человека. Ещё раза три взлетал и гас знакомый
голос. Она не останавливалась. И не оборачивалась.
3
Деньки предзимья коротенькие, как серёжки на берёзах.
И летят скоро: смеркается рано, рассветает поздно; темнота
наваливается на землю, на леса. В чащобах ночь и не
выветривается вовсе. Выпадал и таял снег, жалили и отмя-
кали морозы. И не осень, и не зима — глухое, тревожное
время. А в лесу особенно.
И всё-таки Верба пообвыклась: шла, куда хотелось, дне-
вала и ночевала, где нравилось. Сначала, как убежала
с фермы, отощала, но лось — не медведь, не волк, не лисица,
ему корм везде припасён и безо всякой нормы. Поднимай
голову, вытягивай шею и пасись вволю. Телом налилась:
светло-серая с буринкой шерсть натянулась, гладко прилегла,
залоснилась текуче; в каждом мускуле чуяла силу.
112

Ферму она забывала, как-то легко относило вдаль время,
когда она жила с человеком и слушалась его. По лосям,
с которыми выросла, случалось, грустила, но не очень. Дру-
гие лоси — дикие — занимали её, уже несколько раз натыка-
лась она на их следы. Скоро встретится с ними, и тогда зима
совсем не страшна.
За этот месяц она лучше узнала лес, чем за все три года
своей прежней жизни, каждый день он открывался ей своей
потайной стороной. Тут все птицы и звери, исполняя свои
обычные дела — добывая пищу, растя смену, заботясь о
жилищах и убежищах,— жили всегда в постоянном напря-
жении. Любая промашка грозила гибелью. Сильный бил
слабого, и выручить могла только хитрость, ловкость, изво-
ротливость.
Вот и у неё сама собой выработалась иная поступь: тихая,
плавная. И осторожность: шагает или бежит и вдруг разом
остановится и вслушается. Всякий шум чутко ловят и цедят
большие подвижные уши. Крик человека эти умные уши
схватывают за полтора-два километра; ноздри раздуваются
в широкую прореху (чем не карман!), запахи вынюхивают —
звериные, людские, лесные, полевые; нос точно направит, где
осина, где вода, где подмороженный гриб...
Потягивал колкий ветерок. Лосиха шла по его течению.
В густолесье полукруглым озерком открылась поляна с по-
никшей, побитой морозом, бурой жёсткой травой.
Слабая звериная тропа напрямик секла поляну и выво-
дила к двум сторожевым ёлкам, они были как бы воротами
в лес. Хочешь не хочешь, а в эти ворота входи.
Лосиха помедлила, пробежкой взяла поляну и только
сунулась в тесный для неё еловый проход, как сверху,
с дерева, на загривок обвалисто пало что-то живое, цепкое,
сильное. Острые иглы прокололи кожу, над самым ухом
рванулся резкий, устрашающий кошачий крик, и зубы впи-
лись в шею.
Рысь... Пепельно-серым комком жалась на еловом суку
матёрая лесная кошка. Ветер накинул на неё дразнящий
1 14
запах лосиного пота. Рысь загодя изготовилась к прыжку,
выждала, пока лосиха втиснется со света в еловый сумрак,
и прыгнула, успев на лету выпустить из шерстистых лап
когти, острые, дерущие намертво.
Так нежданно-негаданно — ветру глупо доверилась —
на лосихе в одно мгновение очутился страшный, когтистый
наездник. Жизнь уплотнилась до секунд: споткнись она —
и рысь разорвала бы ей горло, побеги от ужаса и боли
вперёд, в незнакомые ельницы, завязалась бы смертельная
борьба, ведь рысь хозяйничала тут, и оставаться на месте
она тоже не могла.
Верба поняла: навалился и когтил её зверь сильный,
неуступчиво-злой; и ещё она поняла: спасение одно —
выскочить на поляну, на простор и там продолжить бой.
Лосиха дерзко, пружинисто вскинулась на дыбы, с силой
развернулась, задела спиной за ветку и веткой сбила, сдёр-
нула хищницу наземь и, сразу поняв, что спасена, с ходу
наотмашь поддала копытом пепельно-серый, краплённый чёр-
ным, ком. Рысь вякнула и шаром отлетела на поляну... Ещё
бы один лосиный удар по тупорылой морде, и хватило бы ей,
задрыгала бы ногами на бурой траве, но кошка увернулась,
отпрянула в сторону от разъярённой, шумно всхрапывающей
лосихи и в два прыжка очутилась возле дерева, сдирая
окровавленными когтями кору, взлетела на ель.
Спина горела. Верба сначала испугалась: всё случилось
так неожиданно и в такой тесноте. Но она не растерялась,
приняла бой и выиграла его. Выиграла! Теперь она стояла
на поляне и радовалась. Передохнув, повернулась и уверенно
пошла в еловый проход, в узкие затенённые ворота. Она
отвоевала их у рыси.
Где-то в отдалении в чащобе зло мяукнула кошка —
ей тоже памятно досталось.
Прошло несколько дней. И Верба, ещё не успев заживить
раны, снова попала в беду. Она выбрела на просеку, стягом
ровно рубившую хвойный лес надвое. И остановилась в нере-
шительности: то ли держаться просеки, тут было полегче, то
115
ли продираться лесом, привыкла уже. И тут неожиданно
сбоку раздался холодный металлический щелчок. Резко мах-
нув ушами, она повернула голову: в неё целился из ружья
плечистый человек в мохнатой рыжей шапке, а рядом был
другой человек, коренастый, в кепке: этот другой сердито
выкрикнул что-то («Стой! Домашняя! С ошейником!» —
вот что он выкрикнул) и успел рукой ударить по ружью. Из
обеих трубок высверкнул огонь, рядом с лосихой страшно
просвистела, срубая ветки, картечь. Верба кинулась в
лес.
Если бы не белый сыромятный ремешок Привалова на
шее, на этом бы и кончился её побег. Все надежды и
волнения навсегда оборвал бы этот короткий выстрел.
...На третий или четвёртый день в лесу возле большой
речки она встретила диких лосей: смолистого Рогача и двух
маток с телятами-двойняшками. Они стояли, повернув к ней
головы, и ждали.
Она страшно обрадовалась, хотела рысью побежать к
ним, но, сдерживая себя, спокойно приблизилась.
Лоси-дикари обнюхали её: запах леса... запах крови...
запах порохового дыма принесла она с собой. О-о! Всё это
было знакомо и им. Взрослым лосям, конечно, а не малышам.
И лоси приняли её.
4
Бабка Пелагея только что отвернула с Ивашкинского
тракта на просёлок, как её догнал на мотоцикле Михеев.
Остановился, пригласил:
— Не забоишься, Пелагея Яковлевна, так садись, под-
везу,— отстегнул брезент на люльке, достал жёлтый без ко-
зыря дорожный шлем, подал старухе.
— Как горшок,— усмехнулась бабка, надвигая шлем на
платок.— Петрович, слыхала, будто бы лосиха сбежала
от тебя... Не нашлась? А?..
— Нет, не нашлась.
не
— Слушай, слушай,— усаживаясь, заговорила бабка,—
а я ведь знаю... знаю, почему лосишка ушла.
— Гм... гм... интересно.
— Не больно интересно: побил её ваш Орлов. Своими
глазами видела... Ты верь, верь! По ногам стегал... Меня,
значит, как раз в Ивашкино вызвали за дочкиным мальцом
приглядеть. Ну, я раненько и подалась. Мимо фермы, чтоб
покороче. Всё было на моих глазах. Побожиться могу...
Жалко стало лосишку, отругала прохиндея. А он меня, тьфу,
окаянный!!!
— Та-ак...— Михеев пятернёй сгрёб бороду.— Значит, по-
бил!.. Вербу помнишь?
— Да я всех ваших лосей знаю. Изба моя, сам знаешь,
с краю, какая экскурсия не наткнётся, веду, показываю...
— Так вот: потеряли Вербу. Э-эх, какая лосиха была! —
тяжко вздохнул.— А Орлов уволился. Сам... Значит, по-
бил...— Сухощавое лицо Михеева сморщилось от боли.
ПОЕДИНОК
1
Волчица была зла. Ещё в начале зимы лобастый матёрый
волк лунной тихой ночью повёл стаю на кордон, намереваясь
зарезать боровка. Лесников пёс поднял тревогу, от крыль-
ца с грохотом выкинулся высверк огня, и вожак навсегда
остался там.
Он был верным другом волчицы: оберегал её, добывал
корм, когда в лесном овраге под корнями сосны в логове
появлялись волчата; он каким-то особым чутьём угадывал,
где их подстерегают капканы, обходил отравленную пищу.
Никто лучше его не знал окрестных лесов.
После его гибели волчица часто закидывала голову к
тёмному небу и выливала свою боль в протяжно-надсадном
вое.
117
Боль не проходила, и волчица решила навсегда уйти
из родных мест.
С собой она увела двух переярков — сына и дочь лоба-
стого. Им шёл всего второй год, но это были крупные
и сильные волчата.
2
Трое суток дороги приморили волчицу с волчатами, да
и голод давал себя знать: перебивались кое-чем. И тут им
повезло: наткнулись на лосиный ход. В заснежье при крутых
морозах и обжигающих ветрах лоси торят .общую тропу на
вырубки, к реке, на большие лесные поляны и там, защи-
щённые от лютых ветров-снеговеев, пасутся: скусывают ветки
сосны, пихты, можжевельника, стригут лозняки.
Лосям в эту пору тревожно, они собираются в стадо
и так стадом и ходят; в голову становится чуткая бывалая
лосиха, за нею молодняк, а прикрывают стадо быки.
Лосиный ход сулил поживу, большую и лакомую. Вол-
чица то и дело останавливалась, принюхивалась: крепко,
дразняще наносило лосиный дух. И сразу в её поведении всё
изменилось: расслабленности не было и в помине, присталь-
ней, острей стал взгляд, каждый мускул напрягался готов-
ностью к жестокой борьбе. Красив зверь, когда он в своей
стихии! Волчица только чуть крупнее переярков, но фигура
отработана безупречно — сила, хитрость, упорство в каждом
движении.
Плотная, светло-серая, местами с сединкой, шерсть,
острая морда с точёными ушами, чуть провисающий хвост,
неутомимые лапы. Она бежит первой, оставляя за собой на
снегу крупный отчётливый след, она словно формует его,
чтобы переяркам было легче. Они уверенно кидают лапы,
точно попадая в след матери... Незнающий, наткнувшись на
этот плотно отпечатанный волчий след, примет его за след
одного зверя.
Бег оборвался. Лоси близко. Что-то смутило волчицу? Что?
118

Оттуда, с поляны, где паслись лоси, нет-нет и раскалы-
вало лесную студёную тишину отрывистое «динь-динь». Это
был плохой, очень плохой звук — звук железа. Она знала
ещё сызмала: железо всегда грозит волку бедой. Откуда он
взялся в зимнем глухом лесу, этот необъяснимый железный
звук? Будь это летом, другое дело: корове или телку на шею
повесили колоколец, чтобы он давал весть пастуху.
Звон колокольцев сбивал волчицу с толку, пугал. А впере-
ди— охота. Разве она не знала, какой должна быть волчья
охота?! Дерзкой, расчётливой, скорой — тогда удача. Смять
врага страхом — только тогда удача.
Опять: «Динь-динь... Динь-динь». Волчица зло трясёт
башкой. Колет, прямо в сердце колет этот проклятый звук...
Может, потеряв лобастого, она сразу постарела, ослабла,
и это от тяжкого перехода у неё зазвенело в ушах? Она
тревожно поглядела на сына и дочь — нет, и они озадачены
странным звуком не меньше, чем она.
3
Откуда было знать пришлой волчице, что они наткнулись
не на диких лосей, а на тех, которые живут на ферме. Таких
лесовиков она ещё никогда не встречала. Она чуяла, как
навстречу накидывало приманчивый запах лосиного пота,
шерсть ощетинилась, кровь горячими толчками пронизала
всё тело.
Волчица вышла из лесу на поляну, сзади тропу перекрыли
переярки. Тут она схватится с лосем.
Вдруг совсем близко раздалось страшное «динь-динь».
Из-за ельника выступил рослый самец. У него уже не было
рогов, страшное оружие лось сам сбросил в снег.
Волчица подобралась вся и броском кинулась на лося.
Вот сейчас вцепится в шею и... Однако опытный лось —
это был Малыш — успел увернуться, подкинул высоко пе-
редние. ноги и, когда волчица, промахнувшись, клацнув зу-
бами взвихрила снег, сверху, с высоты, разгонисто ударил
120
копытами по серому мощному загривку. Последнее, что слы-
шала оглушённая болью волчица, было «динь-динь», она
попыталась отпрянуть в сторону, но лось железным копытом
сокрушил ей ребро. И тут же развернулся к переяркам, но
те метнулись в лес...
4
Боцман Привалов, ни о чём не догадываясь, потрубил
в горн, собирая стадо. На выходе с поляны лоси сгрудились
в кучу, шумно волнуясь. Привалов поспешил туда на лыжах
и на окровавленном снегу увидел волчицу. Он сразу дога-
дался, что тут была схватка, но кто из лосей убил волчицу,
узнал только на ферме: нога у Малыша была оцарапана.
Шкуру волчицы, добытую без выстрела, Константин Ма-
карыч хранит и, случается, показывает гостям.
ЛЕСНОЕ СЕНО
1
— Макарыч, звонил директор совхоза. Сено у них на
Журавкинской ферме кончается. Гусеничный трактор в ре-
монте, а на колеснике на Егоршинскую сечу, сам знаешь,
не продраться. Нас просит: повозите на лосях.— Михеев
отряхнул с бороды иней, стукнул валенком о валенок.
— А лошадок в «Рассвете» ни одной. Вот бы когда она
пригодилась, лошадка-выручалочка.— Привалов в полушуб-
ке и пёстрых собачьих унтах повыше колен казался ещё
крупнее.
— Нужно, Макарыч, помочь! — Михеев тронул Привало-
ва за рукав полушубка.— Корову-кормилицу дают безотказ-
но, и молоко, и картошку, и овёс, и лес. А вместо тебя
Алексей с Зиной попасут сегодня лосей.
— Ладно. Сено возить так сено возить,— боцман склонил
голову набок.— Там, на сече, три стожка.
121
— Все три и перевезёшь.
— Каких лосей в упряжку?
— Малыша да Пилота.
Это были сани — не сани, нарты — не нарты, а какое-
то «комбинированное сооружение», как выразился их кон-
структор и создатель боцман Привалов. Не для коняги,
не для собак предназначались — для лосей. А кто, скажите,
и когда видел лесовиков-лосей в подобной упряжке?..
Не было перед глазами мастера никакого образца — сам
сочинял, как хотел, как мог. Что-то взял и от саней, что-то и
от нарт. Тряхнул стариной плотник Привалов, и вышло,
как хотелось: лосиные сани отличались лёгкостью, прочно-
стью, пригоже гляделись, катились угонисто.
— Ветровые! — похвалил Михеев.
У приваловских саней берёзовые полозья с загнутыми
из корней носами, грядка из старых яблонь, серёдка ре-
шётчато, впритык забрана стругаными берёзовыми планками,
дышлице, на передке и задке дощатые, еловые, козырьки.
Это для лёгкой езды и малого груза. По всему развороту
грядки, то есть по бокам, в передке и в задке, просверлены
дырки: отнюдь не для красы. Когда требуется перевезти
осиновые ветви или солому на подстилку в лосятник, боцман
вставляет в гнёзда двухметровые ореховые колья. Те же
самые сани теперь колючи, как ёж, и уёмисты: грузи да грузи
доверху.
Привалов вывез из-под навеса сани, а затем в поводу
привёл к ним Малыша и Пилота.
— Узнаёте? — весело обратился он к лосям.— Хе-хе-
хе... Не новинка, те,те самые, обкатаны, опробованы не раз
и не два. Недаром говорится: какие сани, такие и сами. Сани
у нас хорошие, а лоси — о-о-о! — лоси ещё лучше! Сегодня,
милки, прогуляемся в лес, да не раз. Поездим, поработаем.
Боцман ровным мягким голосом разговаривал с лосями,
а сам проворно делал своё кучерское дело: накинул на Ма-
лыша и Пилота шлеи, завёл на место, в кольца уздечек ввёл
и защёлкнул лёгкие ремённые вожжи, шнуром приторочил
122
..л
К'
к саням ореховые колья и вилы, заткнул за флотский,
со звездой и якорем, ремень топорик. Пощурился, прикинул,
всё ли так, как нужно, разобрал вожжи, завалился на санки,
крикнул задористо:
— Ло! Ло!
2
У морозного зимнего денька нет праздничных развлече-
ний: ворона пролетит и каркнет, стайка ребятишек пробежит
на лыжах в школу, заяц, покинув лёжку, наискось проме-
режит поле, с дерева сорвётся ком снега и в снег же
плюхнется, тоскливо пискнет мышка (боится лисы), в уро-
чище рыкнет лось, шумно снимутся с берёзы тетерева —
и опять тишина, тишина, тишина. А лоси, запряжённые
в сани, для зимнего денька — из забав забава. Ишь как
легко, сноровисто кидают тонкие длинные ноги, выворачи-
вают снег: кустом вздрагивают, ходят разлапистые рога,
иногда бегуны близко коснутся друг друга, рога сухо пере-
стукнутся; свиристелями, резво свистят санки, две ровные
ленты тянутся за ними.
И лося ноги кормят да берегут, оттого они у него сухие,
жилистые, выносливые, грудь мощная, а зад — обрубом, су-
хой: видать, так нужно для бега.
Распахнитесь, снега. Посторонись, ветер. Отстань, мороз.
Бегут лоси, куда Привалов хочет. Может повернуть вправо,
может и влево, остановить может... Да точно ли это он,
боцман Привалов? Не мнится ли это всё?.. А не тот ли это
мальчонка Костюня, который давней-давней весной босиком
выскочил на зелёный бугор, упал на спину, увидел солнце,
облака и засмеялся, и поплыл вместе с гусиным караваном
над разлившейся Покшей, над пахучими зелёными лесами,
над синими утренними увалами...
Бегут лоси... Привалов, забывшись, поёт песню. Она про-
тяжна и чиста, как ветер.
3
В лесу лоси шли шагом; копытами, грудью пробивали
сугробистую дорогу. Время от времени Привалов останав-
ливал их, давал передохнуть, а сам, утопая в снегу по пояс,
добирался до осины, рубил ветки, складывал на сани. Лоси
одобрительно поглядывали на него: угощение готовит.
Так и пахали дорогу до Егоршиной сечи. На шумный
лосиный дых доверчиво летели рябчики, сороки, синицы да
вдруг оробело шарахались, взмывали к сосновым и еловым
верховьям: не те лоси. Эти лоси делали небывалое, от роду
невиданное: везли сани и человека.
С деревьев на крупы животных, на сани, на ездового
просыпался снег, иногда близко показывалась белка и, пере-
летая с дерева на дерево, провожала их, недовольно цокая,
словно выговаривая: никто не ездил, так лоси тревожат. Ой-ой!
Наконец выбрались на Егоршину сечу. Там и там снега
проломлены лосиными ногами. Объезжая ёлочки, Привалов
развернул своих рысаков к дальнему стожку. Он бокастый,
островерхий, с почернённым стожаром. На покатом сливе
снеговая шапка. Сам косил, сам выложил стожок. Самому
и разбирать довелось. Утешно.
Лоси грызли осиновые ветки. Нижними резцами обдирали
зелёную сочную кору. А к сену и не притронулись. От их спин
вился парок, холки и лопатки заиндевели.
Константин Макарович готовил сани, один за другим
вставлял в дырки ореховые колья. Сани ощетинились, стали
просторными. По двум жердям Привалов взобрался наверх
и раскрыл стожок. Духмяный запах лесного сена перебил
запах и снега, и хвои. Лоси отфыркнулись — вкусно!
Вилы с хрустом уходили в сено, рвали его. Один швырок
вдогон за другим летел на сани. Ай, трава, всё смешано:
иван-чай, анис, зелёный бородач, земляничник; дожди и
росы, ветры и зори...
Привалов работал шумно, весело и уже через несколько
минут водрузил свою меховую шапку на стожар. Раза два
125
прямо со стожка боцман прыгал на сани и ногами уминал
сено, растаскивал его, ровнял по всей площадке.
Порядочный воз навил. Очесал вилами бока, подобрал
сенцо и за уздечку развернул лосей.
— Ну, ребята, вот и с грузом мы! Пудов, поди, по
двенадцати достанется каждому. Трогаем... Ло!
4
Доярки Журавкинской фермы пригорюнились: без сена
сегодня оставили коров. И уже поругивали начальство
совхоза. Вдруг кто-то из них глянул на угор и на белом
снегу увидел зелёную копнищу.
— Сено везут! Сено-о-о!
Выбежали на голос доярки, приглядываются, кто же это
им порадел?
— Вроде бы лоси?
— Лоси! Лоси! — ахнули доярки.
Привалов, не суетясь, с важным видом скидывал сено,
а доярки говорили:
— Спасибо, Макарыч! Выручил!
— Разве я? — довольным баском отвечал боцман. —
Лоси. Вот кому спасибо говорите. — И уж радовать, так ра-
довать: — Целый день буду возить.
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ ....................... 3
СЛУЧАИ В ЛЕСУ...................... 5
ПАСТУХ И ПАСТУШКА................. 11
ЧУЖАЯ МАМКА........................27
РЫСАК БОЦМАНА	ПРИВАЛОВА............33
ПАССАЖИР САМОЛЕТА АН-2.............42
БОЦМАН ПРИВАЛОВ ДАЕТ ИНТЕРВЬЮ ...	46
КУПАНИЕ ЛОСЕЙ......................65
СНЕГУРКА-АРТИСТКА..................70
БАБКА ПЕЛАГЕЯ И МАЛЫШ..............82
ВЫСТРЕЛ В ПОЛЕ.....................88
РОГАЧ............................. 91
В БЕГАХ............................95
УШЛА..............................106
ПОЕДИНОК .........................117
ЛЕСНОЕ СЕНО.......................121
ДЛЯ МЛАДШЕГО ШКОЛЬНОГО ВОЗРАСТА
Василий Алексеевич Бочарников
У НАС ЕЩЕ ОДИН ДРУГ
Рассказы о лосях
И Б № 2563
Ответственный редактор Л. И. Доукша
Художественный редактор Н. И. Комарова
Технические редакторы
В. К. Егорова и М. В. Журавлева
Корректоры Э. Л. Лофенфельд и Г. В. Русакова
Сдано в набор 12.10.78. Подписано к печати
22.05.79. Формат 70x 90/16. Бум. офс. № 1.
Шрифт литературный. Печать офс. Усл. печ.
л. 9,36. Уч.-изд. л. 6,68. Тираж 100 000 экз.
Заказ № 594 Цена 45 коп. Орлена Трудового
Красного Знамени издательство «Детская ли-
тература». Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1.
Калининский ордена Трудового Красного Зна-
мени полиграфкомбинат детской литературы
им. 50-летия СССР Росглавполиграфпрома
Госкомиздата РСФСР. Калинин. проспект
50-летия Октября, 46.
Бочарников В. А.
Б86 У нас ещё один друг: Рассказы о лосях / Рис.
А. Келейникова. — М.: Дет. лит., 1979. — 127 с., ил.
В пер. 45 к.
Рассказы о лосях, о юсиной ферме, о людях, которые приручают лосей.
Б 70802 — 303
М101(03)—79
161—79
Р2
Scan Kreyder -01.11.2017 - STERLITAMAK

ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА»