К. ГОРЮНОВ
ИЗ ПЛЕНА АЛТАРЕЙ
Щ
?
ъ

к. горюнов
ИЗ ПЛЕНА АЛТАРЕЙ
Приволжское книжное издательство
Саратов 1975

Горюнов К.
Г71 Из плена алтарей. [Документальная повесть
бывшего служителя культа]. Изд. 2-е. Саратов,
Приволж. кн. изд-во, 1975.
186 с. с ил.
«Из плена алтарей» — документальная повесть
бывшего служителя культа, публично отрекшегося от веры.
Это правдивый рассказ человека о своих заблуждениях,
о поисках путей освобождения от религиозного дурмана.
Автор адресует свою книгу и верующим и неверующим.
Первым она раскроет глаза на их заблуждения, вторых
вооружит хорошим материалом для пропаганды
научного атеизма.
Книга К. Горюнова выходит вторым изданием, в
которое автор внес существенную правку.
Под общей редакцией кандидата исторических наук
Сидоркина И. Г.
ANTIRELIOIOZNIK.IUI
§ Саратовское книжное издательство, 1963
Приволжское книжное издательство, 1975,
Резерв т. п. 75 г, с дополнением и изменением.

Книга К. Горюнова «Из плена алтарей» интересна тем, что она
написана бывшим священником. Автор рассказывает, какой большой
путь мучительных и бесплодных поисков он прошел, как постепенно
менял свои убеждения.
К тем, кто еще находится под влиянием церкви, кто до сих пор
надеется отыскать в ней цель жизни, в первую очередь обращена эта
книга. Верующий читатель несомненно найдет в ней близкие ему
раздумья и переживания, отголосок своих переживаний и сомнений.
Книга К. Горюнова — хороший материал для тех, кто ведет
научно-атеистическую пропаганду. Она написана в таком же ключе, как
горестные повествования бывших священников, порвавших в свое
время с религией,— А. А. Осипова «Путь к духовной свободе» (М..
«Наука», 1960), Н. Ф. Платонова «Исповедь» («Правда о религии»,
Сб. М., 1959), И. А. Рагаускас «Ступайте, месса окончена!» (М., Гос-
политиздат, 1961), А. Б. Черткова «От бога к людям» (М., Госполит-
издат, 1962), А. Б. Якушева «Раздумья о вере» (Мм Госполитиздат,
1961), Е. Дулумана «Почему я перестал верить в бога. Рассказ
бывшего кандидата богословия» (М., «Молодая гвардия», 1957), П. Дар-
манского «От веры к неверию» («Почему мы порвали с религией».
Сб. М., Госполитиздат, 1958) и других.
После Великого Октября в нашей стране началось мощное
антирелигиозное движение, охватившее значительные- слои рабочих.
крестьян и интеллигенции. Американский писатель-коммунист Джон
Рид, описывая похороны жертв революции в Москве, отмечал, что
3

«набожному русскому народу уже не нужны больше священники,
которые помогли бы ему вымаливать царство небесное. Этот народ
строил на Земле такое светлое царство, за которое умереть —
счастье» К
Убедившись в ложности, антинаучности религии, порвали со
своим прошлым и перешли на позиции атеизма многие
священнослужители. Часть из них сыграла большую роль в антирелигиозной
пропаганде. Так, снявший в 1918 году с себя священнический сан
М. В. Галкин (Горев), стал работать экспертом VIII отдела
наркомата юстиции, наблюдавшего за проведением в жизнь
ленинского декрета об отделении церкви от государства и
школы от церкви.
Характерны и мотивы разрыва с религией и церковью самих
священников: главным фактором здесь выступает притягательная
сила нового общественного строя и марксистско-ленинских идей.
«В свете марксизма-ленинизма, — заявил в «Исповеди» бывший
митрополит Н. Ф. Платонов, снявший с себя сан в 1938 году, — я
пересмотрел все, что знал с юности, и увидел, что правда жизни не в
религиозных вымыслах, а в том великом деле, которое творят народы
нашей страны под руководством Коммунистической партии»2. Более
позднее, но характерное заявление о разрыве с религией и церковью
сделал бывший профессор Ленинградских православных духовной
академии и семинарии, магистр богословия, редактор последнего
издания библии А. А. Осипов: он пришел к атеизму «через честное ис-
торико-критическое изучение библии, через тщательное изучение
истории религии, через наблюдение за развитием естественных наук,
через практическое знакомство со всей мерзостью
капиталистического мира и той то жалкой, то гнусной ролью, которую играет там
религия; через саму нашу советскую действительность, властно
зовущую на свои единственно правильные пути» 3.
1 Джон Рид. 10 дней, которые потрясли мир. М., 1957, стр. 212.
2 Правда о религии. Сб. М., 1959, стр. 368.
9 А. А. Осипов. Отход от религии — единственно правильный
путь. (Открытое письмо.) —«Правда», 1959, 2 декабря.
4

Сложным и тернистым был путь искания истины автора
повести «Из плена алтарей» Константина Николаевича Горюнова. Уже
будучи слушателем Самарской церковноучительской семинарии, он
испытывал двойственность, видя нарушение священниками тайны
исповеди, выдачи ими революционеров в руки полиций, в особенности
после ленского расстрела рабочих. Но верх брала в нем все же
христианская мораль, по окончании учебы он хотел стать «истинным»,
«правильным» священником, которые-де были только в первые века
христианства, когда «они жили, питались, скрывались от римских
властей вместе с мирянами, но не могли копить личного богатства
тайно от своих духовных чад». Фактически на пороге своей
священнической деятельности Горюнов стал на позиции христианского
социализма. Но жизнь полностью опровергла его заблуждения:
священник Горюнов стал таким же сеятелем тьмы, как сотни и тысячи
других представителей духовенства, он не мог «накормить
голодного, одеть нагого, приютить сироту и убогого...». Кстати говоря,
проповедь христианского социализма является и поныне одним из
модернистских приемов защиты религии со стороны богословов,
идеологов антикоммунизма и ревизионизма.
Лишь Великий Октябрь, очистительная сила пролетарской
революции, справедливая священная борьба рабочих и крестьян
против внутренней и внешней контрреволюции в годы гражданской
войны, первые социалистические преобразования, проведенные в
стране под руководством партии большевиков явились решающими
факторами в крушении религиозных взглядов попа Горюнова. Все чаще,
как пишет он сам, «приходят в голову мысли о том, что с религией
надо порвать окончательно. Ведь я уже не раз убеждался, что
догматы церкви противоречивы и лживы, а священники обманывают
народ, думают только о том, чтобы потуже набить собственную
мошну». И как следствие этих исканий — окончательный разрыв с
религией и церковью: в канун шестой годовщины Октября Горюнов
на последней обедне отказался от сана священника, сорвал с себя
парчовые одежды и бросил их в угол.
Вскоре на одном из публичных торжеств он проникновенно
сказал: «Пришло время справедливости. Революция разбудила мою
совесть и указала верный путь. Теперь уж я с этого пути не собьюсь».
5

Эти слова, произнесенные более пятидесяти лет назад, стали
девизом жизни Константина Николаевича: порвав с религией, он стал
работать сельским учителем, а затем после окончания Саратовского
учительского института — преподавателем физики и математики в
старших классах средней школы. Весь свой запас знаний и
жизненный опыт он отдал людям, нашей Родине. Сейчас К. Н. Горюнов
находится на заслуженном отдыхе, но не прекращает идейной
борьбы с религией, помогая верующим в освобождении их от суеверий,
религиозного дурмана.
И. Сидоркин,
кандидат исторических наук, доцент
Саратовского политехнического института

I
НА ДАРОВАННЫХ КУСКАХ
— Разнесчастный ты мой Миколенька! Народила
тебе Катя деточек полну избу! Что делать-то вы с ними
будете?
Бабушка Анна плачет, когда в избе одни малыши.
При мне она молчит. Да разве от меня, такого
смышленого, можно скрыть что-либо?! Я стою в сенях и слушаю
ее причитания. Они больно тревожат мое сердце.
Бабушку я люблю, не обижаюсь на ее горькие слова: она несча-
7

стнее всех на свете! Сиднем сидит много лет в сыром
промерзающем углу избы.
Когда-то давно, еще в молодости, она. вытаскивала
из ледяной воды моченые снопы конопли и
простудилась.
Лечили бабушку «своими» средствами: ворожейка
«отворяла дурную кровь» на шее. С тех пор она и не
может слезать с нар. Все для нее делает мама: кормит,
обмывает, обшивает. И без единого упрека, ласково
называя свекровь мамынькой-страдалицей.
К нам изредка приходит бабушкин брат — дедушка
Вася, приносит ей гостинцы.
И всегда задает один и тот же вопрос:
— Ну как, не выздоровела, Анютка? Не полегчало?
— Молюсь, молюсь, а легче все не становится!
Столько лет молюсь, наверно, и богу-то надоела, — покорно
и как-то равнодушно отвечает бабушка.
— На курорт надо, говорят люди!
— Где уж нам! Муки-то не напасем. Едоков полна
изба.
Как только дедушка Вася уходит, бабушка Анна все
лучшие гостинцы отдает внукам, а сама не ест. И чем
только жива? Бабы шепчутся, будто хочет заморить
себя до смерти, чтобы не быть в тягость родным.
Я не замечал никогда, чтобы дед Борис, муж
бабушки, когда-нибудь поговорил с бабушкой, помог ей
повернуться на другой бок. Нет у него, видно, ни крошки
жалости. Протрусит мимо нар на печку и давай сосать
трубку, душить нас табачным смрадом.
На работу дед не ретивый. Сеял всегда только по
десятине хлеба, отговаривался: зародит бог — и с одной
десятины хлеба не поешь, а не зародит — и с десяти
десятин на год не соберешь!
Но и деда я люблю: зимой за сказки, а летом за
яблоки. Посадил он после женитьбы одну яблоньку и
забыл про нее. Бабушка выходила яблоньку, тогда дед и
8

вспомнил про нее. Теперь он собирает яблоки, прячет к
выдает по праздничным дням внукам.
В доме у нас хозяин отец. Он, кажется, ничем не
напоминает деда. Отец — грамотей и законник. Про него
говорят: Николай Борисыч — голова! И во сне с Библией*
не расстается!
Я во всем верю отцу и восхищаюсь его умением
находить ответы на любые вопросы жизни. Он хорошо
знает, как угождать богу молитвою, постом и смирением.
Отец учит: бога бойтесь, а царя чтите! Но до бога
высоко, а до царя далеко, — значит, надо бояться и слуг
божиих — попов, а почитать слуг царских — урядников.
Терпеть надо! Христос терпел и нам велел.
Мне, большаку, он дает наставления особо:
— Ты, сынок, будь скромен, не гордись, голову вверх,
не задирай. Пустой колос вверх торчит, а наливной, с
тяжелым зерном, всегда гнется к земле. Так и ты
головку держи вниз. Тебя никто и не тронет.
Любит поучать отец. В избе только и слышна era
неторопливая негромкая речь. Мать большей частью
молчит. Но иногда, словно на нее что-то находит, и она
вступает в спор с отцом.
— Ты, Миколенька, говоришь: терпи! А как терпеть?
Все-то на наших детях ползет и рвется, все-то они у нас-
голопузые. Не как у людей! Башкин-лавошник вон как
тебя улещает, дружком называет, по имени-отчеству
величает, товару в долг дает, да все гнилье навязывает..
А разве будешь с ним спорить: мы у него в долгу, как:
в шелку. И пеня напенивается так скоро, что не
поспеваем платить!
— Не осуждай, Катя! Не судите — да несудимы
будете!— уговаривал отец. — Погоди-и-и! За труды и
бедность бог обязательно нас счастьем наградит!
А мать не соглашается, твердит свое:
— Ждем, ждем счастья. А его все нет и нет!
Сколько же ждать?
9

Долго бы пришлось нам ждать обещанного отцом
«счастья», перебиваться с хлеба на квас. Но помог не
бог, а случай.
Старикам богачам казалось «бесчестным» сторожить
по очереди у церкви. На сельской сходке они решили
поставить постоянных сторожей за «пятишницу» в месяц.
Поставить «тверезого» и «чтобы душа лежала к богу».
— Законника, законника! Божественный человек! —
раздались голоса.
Так отец попал в церковные сторожа. Чтобы дома
стало попросторней — а то и ступить негде! — меня отец
.взял жить в сторожку.
— Вот где жизнь-то!
Отец и второй сторож, дядя Кондратий, обязаны
снимать с «кануна» (поминальных столов с приношениями)
пироги, блины, маканцы, яйца, хворост и прочие
«освященные» яства и раскладывать по сортам в мешки и
ящики для попов. А нищим оставлялась только кутья, и
то не вся: половину сгребали из блюд в ведра!
Сердобольные старухи совали и сторожам
приношения, приговаривая обычно:
— Помяни раба божия (имярек) и возьми себе! У
попов-то и так много набрано, поди, и собаки не жрут.
Сторожа складывали приношения. Сами кормились
н домой носили.
Чего только не наслышишься и не насмотришься в
сторожке!
В лютую зимнюю метель здесь ночевали сменные
сигнальные звонари: трое звонили, а трое грелись.
Услышит звон заблудившийся — найдет дорогу, не замерзнет.
Рассказы про леших, ведьм и утопленников, об
удавленниках, ворах и разбойниках продолжались за
полночь. Кажется, что страшные призраки носятся в
воздухе под звуки колокольного буханья и стона, лезут за
шиворот, по спине, а ты летишь, проваливаешься и снова
взвиваешься вверх. Болезненно-сладкая дремота уже
nolo

беждает. Слышится только бульканье. Потом сон,
тяжелый, тревожный...
Но самым интересным в жизни сторожки были
перерывы между утреней и обедней в праздники. На
длинных лавках, поставленных вдоль стен, отдыхали после
многочасового стояния старухи и старики. То вели
благочестивые разговоры, то сплетничали.
Из-за невысокой перегородки с печки мне все видно.
На стариков я не люблю глядеть: все они сердитые и
часто хватают за уши. Я люблю глядеть на парней и
девушек. Мне думается, что они и за обедней-то меньше
молятся, а больше со своими милыми переглядываются.
В сторожке они стоят тесной кучкой, и в их горячем
шепоте тонет благочестивый разговор и сплетни старых.
Вечером в сторожке ни души. Сторожа лежат на
нарах, отдыхают от дневной сутолоки, колки поповских
дров, подметания дворов и прочих бесконечных
обязанностей и повинностей. Крепко поужинав, лежа в
постелях, они долго обсуждают церковную жизнь. В эти часы
они сами себе хозяева и никого не боятся. Дверь
заперта на крючок!
Тут уж меня никакой сон не берет! Слушаю,
стараясь не пропустить ни слова.
Сегодня попы чуть не подрались из-за блинов.
Красный и жирный, как боров, дьякон Жуков всегда делит
доход. По уставу он кассир по блинам, и ему всегда
достается лучшая куча. Пробовали «долгую», тянули и
кричали «кому»? — ничего не помогало. Все равно
отборные блины и самые белые буханки попадали в мешок
дьякона Жукова.
Долго предметом обсуждения сторожей была мать-
благочиниха — молодая, красивая и бойкая женщина.
Отец благочинный долго не женился, все служил
псаломщиком и «ходил в парнях». Потом женился на этой
красавице, стал попом и пошел в гору. Но правит в доме
не благочинный, а его молодая жена.
11

Надумала она беречь летом дорогое приданое и
нажитое имущество в усыпальнице, что стоит за алтарем в
церковной ограде. Усыпальница эта предназначалась
для трехдневного хранения скоропостижно умерших
духовных лиц. Правда, за все время лежал в ней один
лишь спившийся дьякон Соловьев. Сделали ее кладовой
для старых икон и риз. Кладовая удобна для сбережения
матушкина добра — без окон, с железной дверью,
запирается полупудовым замком с секретом. Здесь ни пожар,
ни воры не страшны. Добро под присмотром сторожей,
под сенью «божьего храма»!
Прослышали про нововведения матушки и другие
члены причта, полезли со своим богатством туда же.
Только псаломщику Акулинычу не досталось места. Ну
да у него и прятать-то нечего.
Поповские сундуки стояли один на другом, а под
них на сырой каменный пол заботливые хозяева
подложили всякую рухлядь: старые иконы, изломанные
налойные ножки, списанную по инвентарной книге
плащаницу.
В былое время этой плащанице оказывали великую
честь: клали на середину храма в золоченый гроб —
тогда она изображала умершего Христа. По двое суток
двери церкви не закрывались. К плащанице шли
прикладываться — целовать, как самого умершего Христа, не
забывая положить трудовую копейку в тарелку, которая
стояла тут же, у ног Христа! В полночь под пасху по
звону колокола в церкви собирался народ, и отец
благочинный поднимал плащаницу на голову, выносил ее в
одни двери храма, а вносил в главные двери и при входе
радостно пел: «Христос воскресе!» Плащаницу снова
ставили на виду. С этого момента она изображала уже
воскресшего Христа.
Прошли годы. Плащаница потемнела, износилась.
Купили новую, дорогую. Это была уже не икона, а сшитая
из клеенки, набитая ватой фигура Христа, а старая пла-
12

щаница исчезла, словно вознеслась на небо. И только
попы до сторожа знали, что она валяется в каменной
кладовой.
Лежат мужики-сторожа и вздыхают о правде. Где
она? Какая она? Как это бог терпит такое
надругательство над верой?
Дядя Кондратий сердито сопит и вдруг начинает
беспощадно ругать отца:
— Во-о-от, Миколай, ты говоришь, божий закон
имеет силу и кто его не соблюдает, того бог накажет. А
почему попы на плащаницу поставили сундуки с бабьим
добром?
Законник, тяжело дыша, молчит, не зная, как
опровергнуть слова Кондратия.
В конце концов решают, что «бог долго ждет, да
больно бьет». Он обязательно накажет этих попов и даст
других — хороших, «настоящих». Надо лишь покорно
ждать.
После таких разговоров я хоть и злюсь на попов, но
тоже решаю ждать, пока сам бог их накажет.
По примеру отца и я угождаю поповичам и
купеческим сынкам.
Они мне командуют:
— Костя! Достань мячик из лужи — дам пирожка с
начинкой!
— Слазь под крышу за воробьиными яйцами —
отломлю пряника.
Я соглашаюсь только на целый пряник и достаю
яйца.
— Вези мои санки на гору. Вместе прокатимся.
И я покорно тяну салазки в гору.
Володька, благочиннов сын, чуть поцарапает руку —
и ну орать, как будто его зарезали, а я чувствую себя
героем и лезу в любое опасное дело!
Упал поповский котенок в колодец и жалобно пищит.
Вся ватага кричит:
13

— Садись, Костя, в бадью, достань котенка. Мы тебя,
спустим. Десять копеек дадим!
Ого! Серебряный! Это хорошо... Завертелся
колодезный барабан, и я полетел в бездну. t]
— Эй, ребята! Здесь холодно! Тяните! Достал!
Вытащили. От света я так и ослеп. Упал с котенком
из бадьи на землю.
Вдруг сзади кто-то больно схватил меня за ухо. По:
вернулся — а это отец благочинный.
— Мерза-а-а-вец! — говорит.— Другой раз не
заманивай детей к колодцу!
Побежал я к воротам, вижу: матушка-благочинниха
без памяти на крыльце валяется. Наверное, вообразила,
что это из колодца ее Володечку вытаскивают.
* * *
Мой житейский опыт копился день ото дня. Скоро я
убедился в том, что закон божий «этим» попам
нипочем.
В школе шел экзамен по закону божьему. За столом,
накрытым зеленым сукном, сидели отец благочинный и
земский начальник.
Троих ребят из третьего класса посадили отдельно
впереди — готовиться к ответу. В классе тишина, хотя он
и полон учеников и родителей. Все волнуются, кроме Во-
лодьки, — он беспечно развалился за столом. Ему все
позволено: отец у него — благочинный, а крестный —
земский.
Земский достал золотой портсигар, постукал по
крышке, закурил духовитую папироску и спросил Во-
лодьку-крестника:
— Володечка! Какую ты молитву знаешь? Прочитай!
Володечка подумал, посмотрел на отца и громко ска1-
зал:
— Л-л-ласточка!
14

В задних рядах раздались смешки, а потом и в
передних захохотали. Земский строго глянул на класс,
погладил лысину и пошел Володьке на выручку:
— Ну ничего! Прочитай нам «Ласточку»!
— Травка зеленеет, зеленеет...
— Солнышко, — подсказывал земский.
— Солнышко блестит, солнышко блестит... — унылс>
тянет Володька.
— Ну, довольно!—умилился земский.— Будешь
первым учеником в школе.
* ¦ *
Мы с отцом живем в сторожке третий год. Я
раздобрел, как говорит дядя Кондратий, и настолько осмелел^
что в воскресенье хожу по церкви, как по нашей избе,
безо всякого страха, хотя и должен находиться в рядах
с учениками третьего класса сзади левого клироса.
Особое удовольствие доставляет мне стоять на
правом клиросе, сзади певчих, угощающих меня нередко
подзатыльниками, и смотреть из-за икон на море голов
бородатых мужиков, нарядных баб и на стройные ряды,
моих товарищей-одноклассников, не смеющих
шелохнуться. Они ведь не то, что я: у меня отец служит в
церкви!
Никак не ожидал, что моей гордости за отца будет
нанесен непоправимый удар, а блинам, пышкам и кутье
придет конец...
Случилось это в марте. Колокол по вечерам гудел
тягуче, навевая тоску и уныние. Был великий пост.
Великое «очищение от грехов, больших и малых». Я уже
большой. Говею третий раз в жизни и умею каяться
попу: «Грешен, батюшка!» Исповедуюсь вечером са
взрослыми, как свой человек в церкви. Стою на правом
клиросе за спиной дьячка-псаломщика Акулиныча и на^
блюдаю, как из темноты напирает волна бо^
15

.родатых мужиков и бледных баб с шалями на
плечах. Наверное, в такую темень исповедуются
самые большие грешники.
Мне видно, как исповедует младший батюшка на
левом клиросе, а отец благочинный в приделе. Акулиныч
записывает «очистившихся от грехов» у младшего попа,
а дьякон — у благочинного.
Собранные деньги попадают прямо в поповские
карманы. Акулиныч свои медяки не ссыпает в карман, а
ставит их столбиками на аналое, чтобы записывающиеся
видели, как ему по душе приношения, и не жалели бы
денежек.
Благочинный окончил исповедь, надел подрясник на
лисьем меху, ссыпал деньги в карман и ушел домой.
Младший батюшка всегда тянет исповедь. Видно,
хочет, чтобы ему побольше клали серебра. Дьякон Жуков
ушел в алтарь и на свече, горящей в семисвечнике за
божьим престолом, зачем-то калит большой
старинный пятак.
Вот он несет пятак, зажатый в картоне, подходит к
Акулинычу и громко ему шепчет:
— Егориха велела отдать тебе. Держи!
Акулиныч не глядя подставляет руку. И вдруг дикий
крик разносится по церкви. Исповедники тут же
бросились к нему, но не смогли понять, в чем дело, и глядели
растерянно.
Акулиныч беспомощно машет рукой и корчится от
боли.
Дьякон незаметно вышел из левой двери алтаря,
чинно помолился на икону богоматери и неторопливо пошел
"С амвона к выходу...
На другой день благочинный наложил на Акулиныча
за крик в церкви епитимью — наказание в триста
поклонов, а дьякону все сошло с рук.
Законник-тятя поступил по закону: рассказал
благочинному о невинности Акулиныча. Сторожа и я ждали
16

справедливого возмездия Жукову. Но через неделю отца
выгнали. Наняли другого сторожа.
И снова начались для нас тяжелые годы...
Ранней весной меня отдали в подпаски за двадцать
рублей до белых мух — до снега. Сначала нравилось в
поле — наблюдать пробуждение природы, слушать
щебетание птиц, подкарауливать сусликов у нор. Но
наступила жара. Трава повяла. Овцы ходили кучами,
высунув языки. Собирать их стало трудней. Да и жизнь
впроголодь изнуряла тело и душу.
На другое лето попал я в работники к богатой
старухе. Старшим работником был мужик Аким. Встретил
он меня вопросом:
— Зачем тебя к этой стерве отдали? Пропадешь ты
у нее ни за грош.
Так оно и вышло. Старуха, толстая и низенькая, как
кадушка, до смерти любила попов, таскала им разные
печенья и варенья. Зато на нас, работниках, экономила.
Спать ложились мы с дядей Акимом к полуночи. Будила
нас хозяйка с первыми петухами. С четырех часов, при
сьете фонаря, задавали скоту корм, натаскивали в
конюшню воды, чинили сбрую, подмазывали рыдваны.
В поле я выполнял обязанности погонщика. Если
зазеваешься, то или лошади растопчут, или попадешь под
плуг.
Дядя Аким жалел меня.
Отпросился я у старухи побывать дома.
Отец сообщил:
— Ну теперь ты себе на обувку заработал, готовься
учиться!
— Где?
— В большой школе, на учителя.
Я возвращался к старухе дорабатывать срок, не
помня себя от радости. Шутка ли — в школу, на учителя!
...Но радость моя была преждевременна.
Благочинный нашел зацепку, чтобы придраться, — малолетство.
2 Заказ 3100
17

Мне не хватало до двенадцати лет одного месяца. И
велено было ждать. Ох как не хотелось попу допускать
меня до учения!
Отец огорчился не менее моего. Он мечтал, что мне
удастся достичь того, чего не сумел добиться сам, —
получить образование. Однажды вечером он привел
учителя Николая Федоровича, чтобы тот подсказал мне, как
самостоятельно готовиться к поступлению в школу.
Николай Федорович подружился с отцом и стал
часто бывать в нашем доме, но приходил всегда только
ночью: знал, что благочинный не любит отца и не
одобрит этих посещений. С помощью учителя я вспомнил все,
чему меня учили в третьем классе, и даже вышел за
рамки школьной программы.
Зима тянулась долго. Я хоть и не терял времени зря,
но все терзался мыслью, что отстал от своих
ровесников.
* * *
Второклассная церковноприходская
школа-шестилетка с учительским классом, из которого выпускались
учителя для деревенских школ грамоты, открыта в нашем
селе три года назад.
Святейший синод, заменивший святейшего
патриарха, решил, что деревне не нужна большая грамотность,
хорошие школы и дорогие учителя. Обойдутся мужики
двухлетним курсом. Чтобы гнуть спины в поле, особая
грамотность и не нужна! Скорее вредна: плодит
бунтовщиков. И милостию божией синод повелел: собственных
зданий школ по деревням не строить, а нанимать
пустующие хаты, курс обучения определить в два года, а
учителям назначать жалованье по десять рублей в месяц,
заведование школами возложить на приходских
священников.
Осенью я, хоть и с большим опозданием, поступил в
четвертый класс второклассной школы.
18

Школа, доступ к книжке! Я проникал в жгучую
Африку; скакал с лассо в руках по прериям Южной
Америки; бросался с обрыва в море вместе с графом Мон-
те-Кристо; пересекал океан, вдыхая соленый воздух, с
детьми капитана Гранта; бороздил глубины на
подводной лодке «Наутилус» вместе с капитаном Немо.
Но не только эти книги читал я тогда.
Учитель-библиотекарь Николай Федорович знал, что можно
доверить сыну человека, взятого под подозрение отцом
благочинным. К концу школьного курса я знал об опытах
Ломоносова и ракетах Константинова, о самолете
Можайского, об учении Коперника. Я плакал над
«Хижиной дяди Тома», над рассказами об охоте за неграми, о
Гарибальди и казнях индийских повстанцев-сипаев
англичанами.
* * *
Где-то далеко от моего родного села гремели
сражения русско-японской войны. Накалялась атмосфера в
стране.
Известия о грандиозных событиях просачивались в
деревню. Родная Липовка превратилась в
растревоженный улей. Сведения, поступавшие из городов, обсужда
лись, мгновенно распространялись от дома к дому.
Липовские жители разделились на «своих» и
«чужих». По ночам в окна богачей летели кирпичи и колья.
Когда урожай был стянут на гумна, застучали
каменные катки и загудели барабаны молотилок. В одну из
непроглядных сентябрьских ночей вспыхнула огромным
факелом мельница-ветрянка кулака и обдиралы Михе
ева. Пожарные примчались к мельнице, но качать насо
сы было некому. Михеев бегал кругом мельницы и молил
о помощи:
— Православные, помогите! Ведро водки ставлю!
Православные!..
2*
ш

На гумнах, под плетнями слышались в темноте
разговоры, смех. Но Михеев помощи не дождался.
Мельница догорела, как свеча, и рухнула.
Этот пожар послужил сигналом к мести за грабеж
батраков и временных рабочих. Не прошло и недели,
как мать посреди ночи разбудила нас страшным
возгласом:
— Миколенька! Какой пожар-то. Ба-атюшки! Пожа-
а-ар!
Из-за сарая толчками поднималось огромное зарево.
Не помню, как я вытащил железину — запор из
калитки — и помчался по улице. Не остановили крики
матери и отца.
Бегу по выгону. Что это такое? Появилось другое
зарево на конце села. Из темноты показались ветряки,
дома, сараи. А сзади меня догоняют и кричат:
— Смотрите, и на Юрловских гумнах загорелось.
Только повернулся в сторону Юрловки, слышу новые
возгласы:
— Эй, ребята! И в том конце горит. Вон как
осветило? Побежим обратно, как бы и у нас дома не
загорелись.
Я остановился. Куда же бежать? Четыре гигантских
факела освещают село. На улицах шум и гомон. Но не
видно и не слышно бегущих людей, не гремят^ бочки и
телеги. Горят кулацкие клади.
Хитрые хозяева-богачи предусмотрительно
сложили свой урожай отдельно на выгоне, чтобы в случае
пожара с мужицких гумен не перекинулся огонь и на их
добро. Но эта хитрость и обошлась им дорого! Мужики
не пошли тушить пожары: их гумна были вне опасности.
Хлебные клади богатеев сгорели дотла.
Назавтра ранним утром прискакали в село пристав
и земский начальник. Две недели таскали на допрос
подозреваемых в поджоге, сажали под арест. По ночам
урядник Винокуров порол их в сторожке волости.
20

Но виновники так и не отыскались.
Богачи и начальство насторожились. Лавочники на
ночь закрывали окна деревянными и железными
ставнями. Спускали во дворах сторожевых волкодавов.
Пристав ездил по селам только под охраной взвода
стражников. Благочинный с амвона призывал к
установленному богом порядку, молил о ниспослании гнева божия
на крамольников.
Народный гнев закипал. Не утих он и после того
ноябрьского дня, когда благочинный с амвона прочитал
манифест царя Николая о «свободах». Читал он словно
бы с издевкой: погодите, мол, мужички! Покажут вам
свободу!
Среди молящихся пошел ропот: «Ага! Видно, наша
взяла».
А на улицах в открытую поговаривали:
— Погодите! Еще землю у помещиков отберут и
отдадут крестьянам...
Но ничего подобного не произошло.
Дарованных «свобод» народ так и не дождался. А земли и
подавно.
Вскоре в Липовку приехал земский начальник Сту-
денкин, привез с собой землемеров и стал отводить
лучшие земли под «отруба» богачам. А прежних хозяев
сажали на глину да на солонцы.
Спустя несколько дней у волостного правления
нашли труп Студенкина. Виновного обнаружить не
удалось. Но на место убитого приехал другой земский, а
стражников сменили казаки.
* * *
И вот я — учитель. Второклассная школа-тюрьма —
позади. Да здравствует свобода, радость и лето!
Но что делается на свете?! Меня не принимают в
компанию сельские интеллигенты-гимназисты, реалисты,
21

семинаристы и епархиалки. Они ходят по улицам в
аккуратной форменной одежде, сторонясь остальной
сельской молодежи. Играют в благородные игры: крокет и
теннис. Устраивают вечеринки, гулянья за селом.
Многие из них делают вид, что не узнают меня. А ведь
всего три года назад мы вместе бегали по улицам. Они
охотно пользовались моими услугами, а теперь я для них —
мужик сиволапый. Предел моих возможностей — лишь
поступить в десятирублевые учителя. По дороге
ли нам?
С завистью и неприязнью гляжу на них издалека.
Думаю про себя, что покажу еще этим кислым
интеллигентам, на что способен! Они учатся за большие деньги.
А я выучусь без денег. Поеду вот в Самарскую
учительскую семинарию. Не беда, что она зовется церковноучи-
тельской школой и в ней не заведена форма. Зато в ней
есть пансион и стипендии.
Я полон энергии и надежд...
До уборки хлебов сижу с утра до вечера над
учебниками. Слышу, как в жаркий полдень мои сверстники
купаются на речке, а вечерней порой веселятся на
площадке у амбаров. Мне тоже хочется побыть с ними. Но боюсь
упустить хоть минуту времени. Теперь поступление в
Самарскую семинарию равнозначно для меня битве за
жизнь.
в жизнь
Я чувствую себя богачом с пятью рублями в кармане
и связкой учебников в узелке. В семнадцать лет впервые
в жизни покинул родное село и перешагнул за черту
родного поля в широкий мир. Еду на приемные
экзамены в Самарскую церковноучительскую семинарию.
Пароход отчаливает от пристани небольшого
волжского города Хвалынска.
22

Вот ты какая, матушка-Волга! Знаю тебя по книгам.
Не нагляжусь на твою беспредельную гладь, не
надышусь твоим освежающим ветром. А разве надивиться
тонущими в синей дымке лесами и горами с меловыми
вершинами, зелеными займищами и островами?
Белый лебедь-пароход режет грудью твои тихие воды
и плывет словно по голубому небу. А сердце так и рвется
в сверкающую высь, в загадочную даль.
Деревенька, прилепившаяся к крутому обрыву,
встречные караваны барж, рыбацкие лодки и огромный
плот будто поле с двумя игрушечными свежевыструган-
ными домиками, гудки, сигналы с белыми флажками,
бакены... Все это выбивает из колеи медлительную
деревенскую мысль, заставляет кровь быстрей
пульсировать...
Нижняя палуба, без кают и диванов, без
определенных мест для пассажиров, кажется мне чудным
дворцом. Моего восторга не могут умерить даже
прозаические бочки с мазутом и таранью, кули с воблой, ящики
с машинами и мешки с мукой и фруктами.
Неудержимо хочется увидеть Волгу с верхней
палубы. Я подымаюсь вместе с щегольски одетыми
мужчинами и красивыми дамами по трапу, застланному
ковром, держась за золотистые поручни. Бегу коридором
с множеством дверей по скользкому паркету и врываюсь
в светлый зал за стеклянными стенками. Отсюда видна,
кажется, вся Волга. Вот где рай-то!
Но что это такое? За столиками сидят пышно одетые
дамы, офицеры, купцы и господа. Тут и священник в
малиновой шелковой рясе с золотым наперсным крестом.
Лицо его по-детски полное и холеное. Этого сходства
с ребенком не может нарушить даже пушистая борода.
Дама с дорогим ожерельем над низким вырезом
платья длинными и тонкими пальцами быстро-быстро
бегает по клавишам пианино. А за ее спиной стоит
молодой господин и поет звучным голосом никогда не слы-
23

шанную мной песню. Это неведомый для меня мир. О
таком я лишь читал в книжках.
Официант, гордый и чопорный, в шикарном сюртуке,
белоснежной манишке и перчатках подает на
серебряном подносе судки, дымящиеся блюда с жарким и
большие бутылки с искрящимся вином.
Вот он расставил все по столам, подбежал ко мне и
зашипел, как испуганный гусь:
— Как ты сюда забрался? Покажи твой билет!
Достаю скромный картонный прямоугольник.
Господа с нескрываемой брезгливостью смотрят на
меня.
— Капитан! Скорее капитана!—закричала толстая
барыня. — Каждый бродяга может сюда забежать и
заразить моих детей!
Официант схватил меня за шиворот, могучей рукой
тащит по коридору, приговаривая:
— Ид-ди! Здесь т-тебе не место, ты пал-л-лубный!
Перед люком он рванул меня за воротник так, что
посыпались пуговицы. Потом ловко поддал коленом и
спустил с лестницы.
Но я недаром мастерски катался по скользким
перилам в школе. Благополучно приземлившись на нижнюю
палубу, я оглянулся на обидчика. Официант грозил мне
сверху кулаком.
Над входной дверью читаю: «I и II классы». Вынул
билет и нашел объяснение всем моим злоключениям.
На куске картона карандашом неразборчиво написано:
«палубный».
Ага! Значит, я — палубный пассажир! Первого
класса, только от конца! Ну что ж! Только и беды, что
поменьше комфорта. За восемь-то гривен можно
помириться. А местечко посидеть как-нибудь найду!
Меня чуть-чуть пошатывало от обиды. Некоторое
время я оглядывался по сторонам: боялся, что и здесь
юеня могут схватить. Но скоро убедился, что внизу —
24

моя стихия. Я волен где угодно ходить, где угодно
сидеть или лежать (если найдется свободное место).
Я брожу по купленной за 80 копеек «моей» палубе.
Присматриваю себе место: пора и посидеть. Многие из
«наших», кто не зевал, расположились довольно удобно.
Вот семейка заняла место на тюках с ватой: муж с
женой и ребенком, которого держит на руках бабушка. Дно
бочонка, застланное газеткой, служит им столом. На
1гем обед и кипяток в чайнике. Пожалуй, им не хуже,
чем в каюте. Правда, они порядочно извалялись в
хлопковом пуху и кажутся мне только что вышедшими из
курятника.
Здесь теснятся клетки с курами, кроликами,
поросятами и собаками. Собаки принадлежат тем, кто живет
наверху. Они не только могут ходить сами по «нашей»
территории, за которую не платили, но и помещать
вместе с нами своих собак. Вот и я, как бродячая собака,
ищу свободного кусочка пола, чтобы присесть и
отдохнуть!
В палубной толкучке мне встречаются дети и
женщины в лохмотьях, протягивающие руки за подаянием.
Сюда, на нижнюю палубу, пришел повар в белом
халате, и на виду у всех нас под его огромным ножом
умирали куры, кролики и поросята. Их приносили в жертву
все тем же, кто веселился над нашими головами.
Отворачиваюсь с гневом и завистью и рассматриваю
«свой» угол нищеты и убожества...
Я пять лет уже трудился, как большой, как все
палубные. И что же? Счастье я еще только ищу! И
найду ли?
Для чего человек живет и мучается? Для чего я хочу
учиться? К какой цели я должен стремиться?
И я жду с надеждой, что семинария мне даст ответы
на эти мучительные вопросы...
Смотрю на море огней приближающейся Самары.
Мне и радостен новый неизведанный мир, и страшен.
25

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Вот какая она — семинария! Ее вид превзошел все
мои ожидания.
Огромное красного кирпича четырехэтажное здание
с мрачным, наподобие пещеры подъездом. Выпуклые
кресты-орнаменты на стенах. Огромная икона Иоанна
Златоуста на алтаре домовой церкви.
У многих из приехавших одновременно со мной
экзаменоваться это мрачное здание вызвало уныние и даже
страх.
— Это не семинария, а настоящая крепость. Сделать
только амбразуры и выставить пушки. А я-то ехал,
торопился. Заманили нас сюда пансионом и стипендиями,—
расстраивался парень в очках.
— Она вроде монастыря и построена возле
монастыря, да еще на монастырском участке, — поддержал
второй новичок.
Они постояли с нами и пошли в канцелярию за
своими документами. Решили уехать в Ровнинскую
учительскую семинарию министерства просвещения.
Ну нет! Я этого не сделаю. Пусть эта церковноучи-
тельская школа — не семинария. Но в Самаре все зовут
ее семинарией, и у меня в кармане уже "лежит
завернутый в восковую бумагу золотистый значок «СУС», что
означает «Самарская учительская семинария». Не беда,
что в школе не введена форма и значок выпущен для
женской учительской семинарии.
«Буду образованным учителем и не попаду в сети
дьявола, что могло бы случиться в министерской
учительской семинарии», — думалось мне.
...В списках, вывешенных после экзаменов, я нашел
свою фамилию в числе сдавших и принятых на
стипендию. Теперь-то я имею право прикрепить значок к
фуражке. Пусть все смотрят!
26

Обошел классные комнаты, коридоры, музыкальную,
комодную и курилку. Вдыхаю запах свежей краски,
гкольжу по разноцветным плиткам пола. Меня уже
приметили на кухне, в канцелярии. Знает меня и швейцар
Глдорыч — старик в куртке с позументами.
Первое сентября. После молебна перед началом
занятий в актовом зале с программной речью выступает
новый заведующий семинарии протоиерей Павел
Семенович Архангельский.
Он невысокого роста, тучный. С его серыми прямыми
волосами и бородкой гармонирует серая шелковая ряса,
па которой красуется золотой наперсный крест и
серебряный академический значок. Протоиерей во время речи
руки держит скрещенными поверх большого живота.
Прежде чем произнести фразу, Архангельский
раскрывает рот, наблюдая за слушателями, потом залпом
выпаливает несколько слов и удовлетворенно склоняет
голову набок.
Он поздравляет нас с поступлением. Потом говорит
о себе. Упомянув, что уже не в первой семинарии по
распоряжению святейшего синода исправляет шатания
и беспорядки, сообщает, что и в нашу семинарию
прислан «для насаждения веры и страха божия».
Заключает протоиерей свою речь коротко и
категорично:
— Если, не дай бог и пресвятая богородица,
кто-нибудь из вас совратится с правильного пути и, паче
ожиданий, окажется связанным с крамольниками, вышибу
из состава учащихся и напр-р-равлю туда, куда Макар
телят не гонял!..
Он махнул рукой, и мы с учителями пошли по
классам. То, что Архангельский говорил это не для
острастки, мы вскоре хорошо поняли.
Злую силу и власть заведующего почувствовали не
только семинаристы, но и учителя. Учитель языка и
литературы по прозвищу Юс вылетел из школы «за либе-
27

рализм» с семинаристами. Его сменил новый учитель —
образец благочестия и бездарности.
Были освобождены учителя математики, физики и
химии и тоже заменены «вполне благонадежными».
Нам, первоклассникам, было жаль своих учителей.
Мы долго не могли понять, почему они оказались
неугодными начальству. Ведь их уроки были самыми
интересными.
ПСА
Через неделю я более или менее привык к
установленному распорядку и почувствовал себя заправским
семинаристом.
Вместе со всеми встаю по звонку, заправляю по
форме постель и иду в комодную комнату приводить в
порядок обувь и одежду.
Свои чувяки и хлопчатобумажную тужурку чищу где-
нибудь в уголке или коридоре, чтобы надо мной не
смеялись ученики из богатеньких.
Некоторые из них после бритья пудрятся,
опрыскивают друг друга одеколоном, долго взбивают перед
зеркалом высокие чубы. Курят дешевые папиросы.
На первых порах я испытываю страх перед хорошо
одетыми и надушенными семинаристами, которые мне
кажутся важными, как пассажиры верхней палубы.
И все-таки мне нравится здесь. Приятно заниматься,
приятно думать, что образование, полученное в
семинарии, выведет меня в люди.
Нравится, да не все. Как-то в воскресенье я застал в
классе шумное сборище. Все были чем-то возмущены и
шумели. Оказывается, ребята достали программы
министерской учительской семинарии и сравнивали с нашими.
Мы легко убедились, что наши программы по
общеобразовательным предметам наполовину урезаны, за счет
28

чего прибавлены часы по богословию, истории церк-
нп и церковному пению.
Из физики и химии была вынута их душа — законы
природы, а программа по математике ограничивалась
квадратными уравнениями.
После утренней молитвы делегация от всех классов
обратилась с просьбой к протоиерею о расширении
программы.
Он долго молчал, в гневе оглядывая ряды
семинаристов, словно бы не веря своим ушам. Наконец
разразилась гроза.
— Это что же?! Бунт? Бунт? Надо же докатиться до
такой наглости! Я вам дам такие программы, что век не
забудете! Кто программы составлял? Свя-тей-ший си-
под, имеющий власть святейшего патриарха! Святе-е-е-
ейшего!
Он помолчал и сбавил тон.
— Зачем вам знать в совершенстве физику и химию?
Разве вы в профессора метите? Или в преподаватели
гимназии? Вы готовитесь в учителя сельских начальных
церковноприходских школ. А для этого требуется только
хорошая грамотность, благочестие и верность
престолу.
Гнев Архангельского и его попытка утихомирить нас
результатов не дали. По ночам после обхода дежурного
учителя семинаристы собирались по спальням в кружки
и обсуждали события.
— Попали протоиерею в руки! И учителя-то его
боятся. Он не первую семинарию обрабатывает! Сам же
хвалился.
— Эй, ребята! А вы знаете его имя, отчество и
фамилию?— спросил кто-то в темноте.
— Эх! Вот чудо. Как не знать! Павел Семенович
Архангельский.
— Ну-ка! А по инициалам?
Наступила полная тишина.
29

Рев и хохот взорвали тишину, покатилось по всем
спальням:
— Пса! Пса! Пса!
С той ночи между собой мы и не называли
заведующего по-иному. Только — Пса!
* * *
Как ни оберегал Пса от крамолы вверенную ему
семинарию — заповедник благочестия и верности
монархии, замурованный в каменную крепость с толстыми
стенами и обнесенный трехметровым забором, а все-таки
не уберег ее от вторжения жизни.
Шел ноябрь 1910 года.
В одну из темных, промозглых ночей, когда в
огромные семинарские окна хлестал дождь с ледяной крупой,
после обхода дежурного учителя мы потихоньку
собрались в спальне первоклассников. В мертвой тишине,
затаив дыхание, все слушали рассказы выпускников,
побывавших на бесплатном спектакле единственного в городе
Народного дома.
Там из лекции перед спектаклем они узнали о
смерти великого русского писателя Льва Николаевича
Толстого.
Большинство из нас в первый раз узнали о Толстом
и его великих творениях, которые расхваливали
старшеклассники.
Я слушал с особенно большим интересом, так как
только неделю назад прочитал «Детство, отрочество и
юность». Мне врезались в память названия других его
произведений: «Война и мир», «Анна Каренина»,
«Воскресение».
Вечером следующего дня я первым стоял в очереди у
двери школьной библиотеки, надеясь захватить один из
этих романов. Библиотекарь дьякон Розов весело
встретил меня:
30

— Ну, любитель чтения! Что же вам дать почитать?
«Робинзон Крузо» Даниэля Дефо читали?
— Нет, отец дьякон, дайте мне, пожалуйста, «Войну
и мир» Толстого.
— На руках. «Робинзона» надо?
— Тогда, пожалуйста, роман «Анна Каренина»
писателя Толстого.
— Этой книги совсем у нас нет! Ну, «Робинзона»,
что ль, записать?
— А нет ли у вас, отец дьякон, романа Толстого
«Воскресение»?
Кто-то из ребят зашикал и сильно потянул меня
сзади за пальто.
Я не понял поданного мне знака, оттолкнул руку
товарища и только потом перевел взгляд на дьякона. И не
узнал его. На его багровом лице зло блестели черные
глаза; он, казалось, намеревался просверлить меня.
Дьякон с нескрываемой злобой и ехидством спросил:
— Что это вас тянет на Толстого? Кто вам
рекомендовал эту книгу?
— Никто. Это я сам.
— Сам себе рекомендовал? — в гневе орал Розов.—
Я тебя, тебя спрашиваю, кто тебе посоветовал читать
эту книгу? О ней можно узнать только от людей!
— Я в газетке прочитал.
— В какой газетке? Разве ты забыл школьное
правило: читать только те газеты, какие выписывает школа?
— Мне попался лоскуток газетки...
— Ну что же ты вычитал?
— Там были названы романы, какие я спрашивал.
— Угу!.. — недоверчиво прогудел дьякон.
— Дайте мне, отец дьякон, «Робинзона»!
Пожалуйста!— смекнул я, поняв, что едва не попал в беду.
На этом дело не кончилось. Через два дня после
звонка на сон меня вызвал в учительскую Пса и долго
задавал различные вопросы.
31

Из его хитрых расспросов я понял, что попал в
серьезную историю, что она может кончиться для меня
весьма печально. Пса ничего не стоит вышибить меня
из семинарии. А тогда — прощай надежда на
образование.
Страх сковал все мое существо. Часто просыпаюсь до
рассвета, вскакиваю и сажусь на койке. Сна как и не
бывало. Приходят невеселые думы. Может быть, я спал
среди товарищей последний раз? Может быть, уже
сегодня меня выгонят из школы? Как явлюсь в родное село,
к отцу и матери? Как будут издеваться надо мной
поповские и купеческие сынки и дочки!
Вздумал пастух учиться в семинарии!..
В полумраке я тщательно убираю постель,
разглаживаю все складочки одеяла. Спускаюсь в класс и
зажигаю спиртокалильную лампу. Она вспыхивает белым
ослепительным пламенем и слегка шумит. Ее ровный
шум приносит успокоение.
Читаю богословие и забываю, что Пса ведет
расследование, копает под меня яму, ищет мотивы для моего
исключения.
Комиссар (завхоз) только вчера шепнул мне в
коридоре, что я держусь только благодаря защите учителей.
Да, неспроста, видно, ловлю я часто на себе
испытующий взгляд Пса.
Чтобы не думать об этом, весь день читаю,
пересказываю и делаю выписки.
С отчаянием и дрожью в голосе отвечаю уроки,
кажется, на пятерки, но неизменно получаю — «три».
И только в перерыв между обедом и вечерним чаем,
когда положено гулянье на воздухе, я разрешаю себе
часовой отдых. Но гулять по двору и молодому парку
семинарии не могу. Из обуви у меня есть всего
полуразбитые чувяки да старые подшитые валенки. Чувяки я то и
дело зашиваю нитками или балалаечными струнами, а
валенки берегу для воскресных дней и каникул.
32

Спускаюсь в вестибюль. Иду в полутемный угол,
отбираю ручку помпы у швейцара Сидорыча и качаю воду
в бак для двух верхних этажей.
По вестибюлю мне и товарищу по семинарии Ивану
Абрамову ходить воспрещается: только у нас двоих нет
положенного суконного костюма. А качать помпу
можно. Приходящие в школу будут принимать меня за
рабочего. Пса разъяснил, что мы с Абрамовым «из
милости», поэтому обязаны быть покорными и
примерными.
В тишине вестибюля хорошо думается. Даже за
работой. Исключит ли меня Пса или обойдется? Что делать,
если удастся окончить семинарию? Какой путь избрать
в жизни? Стать учителем? А может, лучше
священником? Разобраться в этих мыслях тяжело, а
посоветоваться не с кем! Учителя не подскажут, а у товарищей такая
же сумятица в голове, как и у меня.
УЧЕБА И СОМНЕН ИЯ
Меня коробит способ изучения восьми церковных гла-
сов (напевов).
Ребята уверяют, что перед изучением всякого гласа
нужно запомнить мотив по особому стишку, а потом на
этот мотив разучить «Господи, воззвах...» и любую
стихиру на этот глас.
За полчаса до конца занятий первоклассники
вынимают обиходы, размахивают руками и поют каждый для
себя, один погромче, другие — чуть слышно:
Ходи-и-л мужик по база-а-а-ру,
Купил мужик разного това-а-а-ару..,
И по этому образцу исполняют:
Го-о-еподи, воззвах тебе, услы-ыши мя,
Услыши мя, го-о-о-споди!
3 Заказ 3100
33

Это мотив седьмого гласа.
В течение тридцати минут дежурный ученик
караулит у двери, и если послышатся шаги учителя, то
должен кашлянуть. Тогда — стишки в сторону!
Сорок различных голосов различной высоты и силы
создают ужасную какофонию. А мне этот гам
напоминает летний жаркий день в поле, когда стадо в несколько
сотен овец и ягнят устремляется с разноголосым
блеянием к пруду на водопой. Кто бы подумал, что здесь в ходу
такое кощунство! Я, как возможный священник, и притом
«правильный», не должен бы применять такой способ
изучения священного напева.
Прислушивался к соседям, когда они пели «Господи,
воззвах», но сам не пел за ними. Регент отец Серафим
на другой день потребовал спеть «Господи, воззвах».
Я начал бодро и осекся... Забыл мотив и получил
двойку по церковному пению.
На очередной подготовке нового гласа я, отбросив
сомнения, со всеми вместо «Господи, воззвах» пел:
Я тебя, сук-кин сын, ка-ди-лом-то
Ры-ло сво-ро-чу на сто-о-о-о-ро-ну!
И безошибочно пропел потом не идущее на память
«Господи, воззвах». За умение петь на мотив этого гласа
я получил «пять».
Теперь по всем предметам у меня пошли хорошие
отметки. Только по богословию — одни тройки. Пса
смотрит на меня исподлобья. Коверкая мою фамилию и не
глядя в мою сторону, вызывает:
— Гуренков! А-а-а... Расскажите урок!
Отвечаю громко, отчетливо, с увлечением, а он
смотрит в окно или роется в журнале...
С левого фланга мне показывают три пальца. Им
хорошо видно, какую отметку он ставит.
34

ЗА СТЕНАМИ СЕМИНАРИИ
Особенно тягостно по воскресеньям. Побродив по
залу, классам, по двору, по избитой дороге около казарм,
я чувствую пустоту на сердце, неудовлетворенность.
Одни и те же лица, разговоры, впечатления.
Чтобы побывать в музеях, на выставках, в театре,
нужны деньги. А у меня их нет. Вот и слоняешься вокруг
семинарии.
Однажды эта тоска воскресного безделья была
нарушена: я получил приглашение одноклассника Лешкм
Иринина зайти к нему.
Одноклассники окрестили его «шкелетом» за
бросающуюся в глаза резкую худобу. Но он на прозвище не
обращал внимания. Учился замечательно, хорошо и
ровно отвечал по всем предметам.
В одну из суббот после уроков он сказал:
— Пойдешь к нам завтра? Я за тобой приду.
— С великим удовольствием.
Подали завтрак после ранней обедни, а Лешка уже
стоял в дверях столовой. Я поманил его к столу и
разделил с ним мою порцию пирога и калача.
* * *
Платить за конку 7 копеек было не по карману, и мы
отправились пешком. Шли по центральным улицам.
Между громадами магазинов, каких-то больших
казенных зданий встречались домики в 3—4 окна с
чистенькими кружевными занавесками. Из коридоров в парадные
выходили богато одетые дамы, важные господа,
выбегали дети, похожие на красивых кукол. За воротами во
дворах лаяли цепные сторожевые собаки.
Мы повернули влево, к окраинам. Дома пошли хуже,
старые, с подставками и заплатами. А мы все
шли, шли.
3*
35

Вот уже вдали завиднелась станция железной
дороги — вокзал, пустырь за последней улицей, а за ним
дымящаяся свалка нечистот. На улицах уже не дома, а не
то ящики, не то коробки.
— Вот мы и пришли! — сказал Лешка, будто
извиняясь.
Хижина Ирининых не могла даже называться и
ящиком. Она состояла из полугнилых бревен с
отвалившимися угловыми шипами и не рушилась только благодаря
столбикам, кольям, нашивкам и поясу из старых
колесных шин. Подопревшие венцы одного из углов были
заменены булыжником и половинками кирпича из
разобранной печи. Окна-глазки находились на
уровне земли.
Войдя боком в покосившуюся дверь, я увидел
внутренность жилья и ужаснулся. В уголке на крохотной
русской печи стонала косматая старуха. Ее ноги не
умещались на печи и лежали на подстроенной полке. Мать
Лешки сидела на кровати и кормила младенца, второй
лежал на рваном, сшитом из клинышков разного цвета
одеяле, видимо, ждал очереди. За столом парнишка лет
двенадцати решал задачи, а отец читал газету и чертил
по ней карандашом.
Отец был такой же большой, с крупными чертами,
как и бабушка. Мать — вылитый Алешка.'Худоба
придавала ее лицу какую-то особую красоту и нежность.
Ей было не более тридцати пяти лет, отцу около сорока.
Мы с другом стояли у двери.
— Что ж, дружки, проходите. Ты, Настёнка, поставь
самовар.
Самовар быстро пустил клубы пара. На столе
появился кусок калача, два яйца и два кусочка пиленого
сахару.
Я съел кусочек хлеба и отколол щипчиками
полкусочка сахару. Меня угощали, но как я мог есть, может быть,
последнее?!
36

Мы играли в шашки, нарезанные из шпулек. Мать
ласково с нами разговаривала, называла меня дружком.
Жаловалась на заводского мастера — хозяйского
лизоблюда. Он, подлец, держит Лешкиного отца на 15
рублях да еще вычитает штрафы. Избенку бы надо другую,
да сил не хватает выстроить.
Она положила детей на разные подушки и покрыла
старенькой вытертой шалью.
— А ты, милок, тоже на учителя учишься, как и
Леша?— спросила меня басом бабка.
— На учителя, бабуся! — соврал я, решив, что в этом
доме не поймут и не оправдают мое намерение стать
священником.
— Жалованья-то сколько будет?
— Двадцать рублей.
— Мало! И в учителях хорошего, видно, не жди!
С этого воскресенья у меня появилось убежище.
Бывая у Ирининых, я заряжался энергией, желанием еще
больше стараться и достигать успеха.
* * *
Самару называют богатым и красивым городом.
Сюда на зимние месяцы съезжаются из степных
дворянских поместий целые семьи, чтобы показать в свете
дочку, подыскать сынку невесту, чтобы размыкать
деревенскую скуку, сбросить излишки жира на танцах, в
бильярдных и у карточных столов, в любовных
интрижках.
К этому в Самаре все по-хозяйски приспособлено:
рестораны, гостиницы, бары, шантаны.
Эти красивые здания с барельефами, узорчатой
кладкой стен, зелеными жалюзи и огромными окнами с
прозрачными шелковыми шторами загадочны и
непроницаемы для людей моего сорта.
Зато я все лучше и лучше узнаю другую Самару. Она
убогая, нищая, грязная, многострадальная, многолюд-
37

ная, многодетная, бессильная создать себе
сколько-нибудь сносное существование.
Мне хорошо знакомы многие улицы, ведущие на
окраины, к дому Ирининых.
Меня волнуют бунтарские мечты Ивана Алексеевича,
но я не могу забыть дядю Ивана Бугрова, который
только недавно вышел из тюрьмы, молчаливый и
придавленный. Вспоминаю стражников и казаков в Липовке,
слова отца: «Плетью обуха не перешибешь».
Я скрываю свои мучительные думы, не хочу, чтобы
друзья заметили эту двойственность.
Наступил великий пост. Семинаристов кормили
горохом и винегретом. Ребята жаловались на упадок сил.
Я простудил ноги в своих чувяках и не выходил
на улицу.
Лешка Иринин почему-то не являлся в школу, и я не
знал, что думать.
Выздоровев, я одолжил у одного парня сапоги и
пошел узнать, в чем дело.
В доме Ирининых было запустение и тоска.
Оказывается, Иван Алексеевич со своими четырьмя друзьями
посажен в тюрьму.
Я отказался от угощения и попросил друга
проводить меня. Бабушка лежала на печи, отвернувшись к
стене.
От Лешки я узнал под честное слово, что рабочий
комитет, в котором был и Иван Алексеевич, случайно
выдали две старухи на исповеди: Лешкина бабушка и ее
подруга.
Тайна исповеди! Разве имел право священник
нарушить ее?
Кто же разрешит мои сомнения, кто поможет
разобраться в этой сложной жизни? К кому пойдешь за
советом?
38

П ЕТР ИВАНОВИЧ
Меня очень заинтересовала история церкви,
зарождения и развития христианства. Наш преподаватель
истории Петр Иванович — большой мастер рассказа.
Говорит он просто, без всяких ораторских приемов. Речь его
спокойна, плавна. Мы слушаем сосредоточенно, боясь
нарушить тишину.
Удивительнее всего, что христианство, оказывается,
появилось не в Иерусалиме, где будто родился, жил и
творил чудеса, умер и воскрес сын божий, а в языческом
Риме среди рабов, люмпен-пролетариев и евреев,
выселенных из завоеванного римлянами Иерусалима и
рассеянных по городам Римской империи.
Угнетенные, разуверившись на опыте восстания
Спартака в возможности освобождения от римского
владычества собственными силами, ожидали они чудесного
избавления.
В ожидании скорого пришествия избавителя —
мессии и установления вечного блаженства в будущем
царстве уверовавшие рабы, вольноотпущенники и немногие
патрицианки приносили в общее пользование свое
имущество в надежде на возмещение вечными благами
будущего царства.
На общих молениях — призывах скорейшего
пришествия мессии устраивались обеды, на которых
насыщались и неимущие. Обеды быстро сошли на нет, от них
осталось только одно название молений — обедня. Вместо
обедов — отщипывание крошек от маленьких хлебцев —
просфор и раздача крошек бедным.
Пришествие спасителя на землю со страшным судом
было отложено на неопределенное время.
Христианство распадалось на секты и течения и
окончило бы свое существование, если бы не пришло
спасение... от «язычника» и братоубийцы — римского
императора Константина.
39

По повелению Константина вымышленному
чудотворцу, сыну человеческому — Христу, было приписано
божеское достоинство и ранг второго лица святой
троицы.
И это совершилось спустя 325 лет после так
называемого рождества Христа! В 381 году в Константинополе
на втором вселенском соборе провозглашено
существование третьего лица троицы — святого духа, а на третьем
соборе, в 431 году, дева Мария была признана
«богородицей»...
...Петр Иванович развертывал перед нами картины
прохождения вселенских соборов. Там бушевали
тщательно скрываемые от верующих земные страсти:
властолюбие, жадность, зависть, злоба, жестокость.
Среди отцов церкви были сторонники и шпионы
императора-язычника, прожженные политики,
преподносящие проекты догматов, угодные императорскому дому,
сочинители театрализованных постановок-молений за
императорскую семью.
Тут же были и их противники, стремившиеся сделать
церковь независимой от государственной власти, не
допускавшие компромисса между язычеством и
христианством.
На заседаниях вселенских соборов слышалась
уличная брань, пересыпанная текстами священного писания
и молитвами. Словопрения и ругань переходили в
кулачные бои и потасовки.
Сам святитель и чудотворец лидер партии «едино-
сущников», предложивший проект обожествления
Христа — Николай Мирликийский, «заушил» своего
противника Ария — дал ему по уху. Предание гласит, что по
молитве чудотворца Николая бог наказал Ария
выпадением внутренностей. Но если учесть обычаи и горячую
кровь жителей Востока, то можно безошибочно
убедиться, что в этом «божьем» наказании не обошлось без
наемных убийц.
40

Посмотрите на иконы, установленные теми же
соборами, и вы увидите многих святых, вооруженных до
зубов. Георгий Победоносец — на коне и с копьем,
Николай Чудотворец — с мечом, святой Христофор — с
собачьей головой и копьем.
Оружие, как известно, не бывает без употребления.
Эти латы, мечи и копья предлагается считать духовным
оружием, предназначенным против козней дьявола.
Урок окончился. Преподаватель записывал задания в
журнал, а мы сидели, забыв о перемене.
Ванька Абрамов вздохнул и негромко сказал:
— Эх, господа, господа! На земле вечная борьба
страстей. Но и в церкви она, оказывается, не менее
жестока. Везде и всюду человеческое. И только...
Мы все смотрим на Петра Ивановича, силясь
угадать, какое впечатление произвели на него слова
Абрамова.
— Поговорите-ка на свою голову! — спокойно и
строго сказал Фотиев и вышел из класса.
До сих пор удивляюсь, вспоминая уроки Петра
Ивановича, как не дознался о них Пса. Может быть,
заведующий и знал, да боялся портить отношения с Фотиевым:
у того была влиятельная родня среди высокого
духовенства.
Не все я тогда понял в рассказах Фотиева, но кое-что
все-таки запало в душу.
БУШУЕТ ЖИТЕЙСКОЕ МОРЕ
Прошло три года. Наш класс стал выпускным. Но
мне кажется, что на свете ничего не изменилось.
Окружающая жизнь для меня по-прежнему — темный лес.
Словно бы кто-то надел мне шоры на глаза.
Из комнаты с высоты четвертого этажа гляжу на
Самару. Море красных и зеленых крыш, печных и
заводских труб, кирпичных стен, глухих и с рядами окон..,.
41

Обеденные гудки, свистящие, звенящие, басовитые, звон
клепальщиков цистернового завода, загородных кузниц
м звонки конок, гомон людей... Сизая мгла стоит над
городом, отделяя меня от многих тысяч людей, едущих,
бегущих, сидящих, работающих, копошащихся в тисках
неумолимого закона — не зевай! Как примирить это с
братством во Христе, милосердием, божественным
провидевшем?
В семинарию доходят слухи о том, что строительные
леса задавили строителей и прохожих, что рабочий
сгорел в разлившемся металле, другого затащило погоном
;в машину.
На место погибших пришли другие люди, чтобы тоже
исчезнуть в пасти неумолимо свирепого Молоха...
Рабочая Самара бушует возмущением и гневом.
На разные лады разносятся печальные вести о
страшных мучениях и ненужной смерти. Говорят о жадности и
бессердечии хозяев.
В семинарии появились листовки, подобранные по
улицам. Суровые и простые строки призывов набегали
одна на другую: «За восьмичасовой рабочий день!»,
«Долой штрафы и произвол!»
Буквально на каждом шагу замаячили фигуры
полицейских...
Это было апрельским утром. Я зашел в «умывалку».
Ребята сгрудились у окна, выходящего на юг, к городу.
— Чего, ребята?
— Тишина-то какая! Аж мороз по коже!
Над городом ни дыма заводских труб, ни гудков.
— Рабочие бастуют. На Ленских приисках стреляли
¦в народ, перебили многих...
После обедни мы побежали вниз в столовую, наспех
проглотили свои порции и толпами устремились в город.
Пса хватился, когда семинария была уже пуста.
Тротуары запружены народом, все движутся в одном
направлении. И мы торопимся туда же. В конце широкой
42

улицы показалась медленно движущаяся колонна
людей.
Над головами демонстрантов реют красные полотна:
«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», «К ответу
злодеев с Лены!», «За восьмичасовой рабочий день», «Да
здравствуют рабочие профсоюзы!»
Перед колонной бегают растерявшиеся городовые.
Они свистят, кричат, пытаются разогнать демонстрацию.
Полицейских как будто никто и не замечает. Ряды, не
дрогнув, движутся вперед. А над колонной песня:
Отречемся от старого мира,
Отряхнем его прах с наших ног...
Мы жмемся к воротам какого-то дома, но волна
людского потока подхватила и нас, увлекая за собой.
Впереди послышался какой-то дробный звук. Он становится
все отчетливей. В рядах замешательство. Только
передние чеканят шаг и поют еще громче.
— Казаки! — понеслось по рядам.
Я подпрыгнул и увидел черную стену скачущих с
гиканьем казаков. Воздух прорезал незнакомый свист,
грохнул залп.
Передние шли и пели, как будто впереди никого не
было.
Снова свист и залп.
Впереди крики, удары, стон, свист плетей, выстрелы.
Меня и моего соседа по парте Мишку Фомина толпа
вынесла в переулок. Схватившись за руки, мы бросились
вдоль улицы, но, заметив впереди городовых, вернулись
назад и поб-ежали в другую сторону. Только на окраине
города мы повернули на север, к семинарии.
Несколько дней семинаристы шептались о страшном
событии минувшего воскресенья. Пошли слухи об
избиениях рабочих, арестах и увольнениях.
О том, добились чего или не добились рабочие,
семинаристы не узнали.
43

Должно быть, как у нас в Липовке, думалось мне,
казаки усмирили бунт. Я не знал тогда и не догадывался,
что подлинная гроза народного гнева еще только
нарастает.
...Весна вступает в свои права. На переменах мы
открываем окна в зале. И сюда, в затхлый наш мирок,
врываются буйные запахи проснувшейся весны, тревожные
и сладкие.
Все устали от занятий и однообразной жизни в
пансионе. Разговоры о демонстрации заглохли. Семинария
живет своей, замкнутой, оторванной от города жизнью.
Ученики не расстаются с книгами: каждому хочется
подтянуться к экзаменам.
Особенно длинными и нудными кажутся уроки
повторения. Окна, обращенные, в парк, тянут, как магнит. С
высоты третьего этажа видно, как садовник делает
обрезку, оформляет деревца. Наконец слышится
спасительный звонок. Можно пройтись, потянуться, сбросить
сонную одурь.
Николаев — ученик в пенсне с шелковым шнурком —
бежит с задней парты, взбирается на кафедру и
приятным басом гремит:
Са-та-на там правит ба-ал,
Там пра-авит бал!
Размахивая руками, как крыльями, разражается
ошеломляющим:
Ха-ха-ха-ха-Ш
Мой сосед Фомин, не обладающий слухом, бледнеет
и кричит недовольно:
— Что тебя так разобрало?!
Николаев прыгает с табурета на пол, подбегает к
Фомину. Дьявольский хохот звучит у уха Мишки: ха-ха-ха-
ха-ха!!!
44

Фомин, ссутулившись, бежит из класса. Сосед
Николаева, Степаньков, дождавшись ухода друга, идет в угол
и, повернувшись к классу, забрасывает свои длинные
волосы назад, нежным слабеньким тенорком выводит
монолог Ленского:
Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Устремив свой взгляд в дальний угол класса,
изливает он неподдельную грусть:
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит...
Большинство из нас не слушали ни одной оперы, .
мы — хористы и певцы по положению школы — не идем
отдыхать, с восторгом слушаем нашего лучшего солиста.
Из дальнего угла вылезают Абрамов и Огнев.
Абрамов подымает огромный кулак и на ходу декламирует:
— Пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Огнев вторит:
— К ответу злодеев с Лены!
Я иду за ребятами, чтобы сделать по залу круга три,
и думаю: «Значит, жива еще память о страшной свалке с
казаками».
Эти четверо — Николаев, Степаньков, Абрамов и
Огнев — привлекают мое внимание больше остальных
товарищей. Если бы меня спросили о других
одноклассниках, как я отношусь к ним, кого уважаю, кем
интересуюсь, я не сумел бы ни о ком сказать, включая даже
соседа по парте, Фомина. Меня интересует только эта
четверка...
Николаев и Степаньков — городские жители.
Первый— уралец, второй — с Нижней Волги. Они из
обеспеченных семей. Не получая стипендии, хорошо
одеваются, посещают театры, держатся независимо. Они не
вызывают подозрений у Пса, как я или Абрамов. Заведую-
45

щий разговаривает с ними уважительно, хотя они иногда
ведут себя вольно.
Я завидую их умению петь светские песни, готов
расплакаться от зависти. Но заняться тем же — для меня
недопустимая роскошь. За стипендию я должен учиться
на «пять», зубрить и зубрить.
Абрамова я ценю за прямолинейность и
самостоятельность. Он не преклоняется перед театралами —
Николаевым и Степаньковым и частенько пародирует их пение
своим деревянным басом. От него достается и мне.
Гнусавым скрипучим дискантом подражает он моим
упражнениям в церковной музыке.
— Горюнов, слушай: «Иже-е хе-е-ру-ви-и-мы...»
Я думаю, что Абрамов уже определил свой путь. Он
будущий борец за правду, за обиженных, против богачей.
Может быть, даже и революционер.
Но следовать его примеру не могу. За эти годы у меня
созрел свой план — стать «истинным» священником.
Пусть моим непобедимым оружием в борьбе с богачами
будет проповедь и убеждение. Я хочу и могу быть
примером братолюбия, кротости, милосердия и
нестяжательства. Перед моим словом и делом, твердо верил я тогда,
не устоит ни одно жестокое сердце богача и насильника.
Свои взгляды и предположениям строил на
исторических сведениях по общей и церковной истории, взятых из
учебников, рекомендованных святейшим синодом.
П С АД РЕССИРОВЩИК
Руководящими предметами педагогического класса в
семинарии установлены богословие, педагогика и
психология. Эти предметы ведет сам протоиерей.
Пса недаром носил на груди академический знак, и не
напрасно святейший синод поручил ему исправлять
«ненадежные» учительские семинарии духовного ведомства.
46

Он задавал тон учебному заведению и создавал ему
«лицо». На своих уроках Пса ретиво доказывал
необходимость подчинения всех наук, постигаемых разумом,
богословию, как «науке» о боге и душе.
Семинаристы только рты разевали от удивления, как
Пса хитро переплетал естественные науки с богословием,
опутывая их паутиной религии. Можно было наблюдать,,
как он без устали битых два часа жонглирует текстами
священного писания, приклеивая их к географическим,
физическим и химическим понятиям. В эти моменты из;
«льва рыкающа» он превращался в добродушнейшего*
деда, поучающего своих внуков разным премудростям.
Пса делал ораторские жесты, артистически рассыпался
дробным смешком, мог отпустить острый каламбур или
даже — о ужас! — повествовать о самых интимных
вопросах жизни семинаристов.
Но за этими гримасами «друга и благодетеля», за
рассыпчатым смехом угадывалось недреманное око
ярого защитника церкви и престола.
Его коньком были повествования о чудесах.
— Что есть чудо? — восклицал Пса патетически,
воздевая руки к небесам.— Чудо — деяние силы божией
вопреки умствованиям человеческим, непостижимое
проявление силы божией. Чудо — мост между земным и
небесным, неопровержимое доказательство бытия божия и еп>
святых ангелов.
Протоиерей ложился животом на кафедру, обводил
взглядом класс и поучал:
— Находятся такие умники (они теперь в моде!),
которые отрицают господни чудеса и подкапываются, таким
образом, под святую церковь. Но мы утверждаем: есть,
чудеса! Следы совершившихся в древние времена чудес
сохранились и до нас. Вам известно Красное море. Это
большой и в верховье сравнительно мелководный залив
Индийского океана. Ранее это море называлось Чермным.
При благоприятном ветре с суши залив мелеет, a npib
47

ветре с океана заливается. Названное явление осушения
ветром, как гласит предание, начало совершаться с того
дня, как Моисей рассек морские волны залива жезлом,
перевел евреев по морскому дну, яко по суху, а египтян
с помощью божией потопил.
Пса не спускает глаз со своих воспитанников. Не
обнаружится ли тайный крамольник! Но лица
семинаристов выражают смирение и благоговение. Каждый из нас
понимает, чем грозит ему даже малейший намек на
неверие!
— Старая лиса! — зло бросает после ухода богослова
Абрамов.— Как ловко подделал обыкновенные пассаты
и муссоны под божье чудо!
Да. Мы знали об этих явлениях. Но в
рекомендованных святейшим синодом учебниках географии не
давалось объяснений причины явлений. Эти пробелы искусно
восполнял богослов! Протоиерей с жаром защищал
существующий строй, а богатство считал милостью божией.
— Находятся люди, — гремел он с кафедры, —
которые утверждают, что все богатые пойдут в ад, не получат
места в раю. Это ложь и зависть! Для всемилостивого
бога все люди равны — богатые и бедные, рабы и
свободные, иудеи и эллины (греки). Хотя иЧжазано в Евангелии
«легче верблюду пролезть сквозь игольное ушко, чем
богатому попасть в царство небесное», но эти слова нужно
понимать и толковать. А это не всякому дано, только
людям, облеченным властью от бога, священникам...
Конечно, через ушко иглы ни один верблюд никогда не
пролезал, но это не значит, что богатый не получит от бога
милости. А теперь представьте себе, что существует
предание: в Иерусалиме одни очень узкие и низкие ворота
назывались «игольными ушами».
Конечно, верблюд если и не мог через них пройти, то
во всяком случае вполне мог проползти. Что же?
Значит, каждый богач может надеяться на райское
блаженство!
48

А разве богатство не богом дается? Каждый должен
быть довольным своим жребием. Бедный должен
безропотно нести крест свой, как спаситель нес свой крест на
Голгофу.
...Приближался день окончания семинарии. И все
чаще и чаще вставал предо мной вопрос: кем быть? Хватит
ли у меня силы воли и терпения быть «правильным»
священником? Я считал, что «правильные» священники были
только в первые века христианства. Они жили, питались,
скрывались от римских властей вместе с мирянами, но
не могли копить личного богатства тайно от своих
духовных чад. А как мне быть теперь? Разве церковное
начальство одобрит мою позицию? Не будет чинить
препятствий? Не запретит мне проповедовать общность бедных
и богатых?
ПО РАЗНЫМ ДОРОГАМ
Остался всего один экзамен — по церковному пению
и музыке. Подготовки нет никакой. Последнее
воскресенье в семинарии.
Непреодолимо тянет к реке, в лес.
Иван позвал меня на дачи, на обрыв над Волгой. Он
так расхвалил знакомое ему местечко, что я не устоял.
Мы дошли до одной из дач. Передние и задние
ворота двора были открыты. Через них возили воду для
поливки сада. Прошли вдоль забора до обрыва над Волгой.
Цепляясь за доски, мы перебрались к краю обрыва. Здесь
редкие развесистые сосны. А под ними плотный газон из
пырея. Залегли на мягкую травяную постель. Тело
ласкал прохладный ветерок. Дышалось глубоко и полно.
Воздух напоен ароматом смятой травы, мелкой
полыни и сохнущих игл сосны. А под обрывом медленно
течет Волга, разлившаяся во всю ширь до села Рожде-
ствена.
С верхов торопился пассажирский пароход. Он при-
4 Заказ 3100
49

ближался к большому плоту с тремя готовыми домами.
Возле одного возится женщина, наверное, готовит обед.
Мужчины усиленно работают огромными
веслами-рулями, отворачивают плот к правому берегу, чтобы дать
проход пароходу. Впереди, надсаживаясь и пуская
черные клубы дыма, тянет плот маленький буксирный катер,
отворачивает плот от самарских пристаней.
Пассажирский пароход выпустил клубы пара, через
несколько секунд послышался короткий гудок. Человек
в белой фуражке с правого борта помахал белым
флажком. С плота и катера ответили тем же.
...Из-за кустов на бугре, как из-под земли, выросли две
девушки в причудливых шляпках. Они увидели нас
только тогда, когда подошли к обрыву.
Девушки замерли от ужаса, а мы смотрели на них с
удивлением и восторгом.
— Кто?! — вырвалось у одной, словно рыдание.
Они попятились и с воплем побежали назад:
— Дядечка! Дядечка!.. На помощь...
Мы растерялись.
А через мгновение на том же месте появился
полковник с седой стриженой головой, потом —девушки в
сопровождении молодого офицера.
— Зачем вы здесь? Весь газон затоптали,—
побагровев, спросил полковник.
— Мы?.. Волгу посмотреть с обрыва,— пролепетал я.
— Очень у вас здесь красиво!—ответил независимо
Абрамов.
— Да, у нас красиво! Но здесь посторонним нельзя
гулять. Уходите немедленно,— приказал полковник.
Словно оплеванные, уходили мы от обрыва.
Мы не хотели возвращаться в надоевшее здание
семинарии, купили у лоточницы по два пирожка и
повернули по узкой улочке в глубину дач. Добравшись до
леса, полежали. Скоро расстанемся, может быть, навсегда.
Интересно, как сложится жизнь.
50

— Ты твердо решил в учителя? — в какой раз
спрашиваю Ивана.
— Странный вопрос! В учителя, конечно. А ты
окончательно— попом?
— Если удастся — да!
— Вот уж не думал, что в попы полезешь! Теперь я
тебя понял: заниматься будешь подаянием, утешением и
прочими добрыми делами, разбогатеешь, растолстеешь, с
женой будешь миловаться. Знаю я этих филаретов
милостивых, которые бедным крошки да корочки бросают
со своего стола. Утонувшего комара для спасения
обсасывают, а верблюдов поедают...
— Я еще ничего чужого никогда не съел. Вот попом
буду, а тебя пришлют ко мне учителем. Будешь под
моим руководством. Я ведь буду не таким, как другие попы»
а настоящим! Буду жалеть народ.
— Пожалел волк кобылу — оставил хвост да гриву.
Блинохват...— Ванька вскочил и пошел в город.
Я поплелся сзади.
Конечно, Ваня по-своему прав. Я на него не
обижаюсь. Но, думается мне, все-таки священник много добра
может сделать в приходе. Не могут же меня выгнать за
добрые дела? Я буду иметь власть от бога и божью
благодать! Добьюсь от богатых помощи бедным, заведу
воскресные чтения с волшебным фонарем...
Дальше мои планы не шли. Откуда я мог знать, что
делают «настоящие» попы. Ни одного такого мне пока
не доводилось видеть, хотя и в детстве и в семинарии
нагляделся я на попов достаточно.
4*

II
ОТЕЦ ПАЛ Л АД И Й
Мои мечты и планы начали сбываться. В сентябре
получил из духовной консистории указ о назначении
псаломщиком Покровской церкви села Малышева
Самарской губернии.
Церковь, куда мне предстояло ехать на работу,
рисовалась в моем воображений каменным храмом
прекрасной архитектуры, а Малышево — селом с широкими
улицами и домами под железной крышей.
52

Подъезжал я к месту назначения сентябрьским
вечером. По небу неслись низкие облака, сыпал мелкий
дождик. Холодные капли ползли за воротник моего
старенького пальто.
Тощая лошаденка старика подводчика едва
вытаскивала ноги из чавкающей жижи. Через сетку дождя
виднелись скучные крестьянские полосы с низким и редким
жнивьем. Урожай, видимо, был неважный.
— Село из беднющих, беднющее! — скрипел
старик.
Теперь в теплую бы избу, переодеться в сухое да
поесть горячего. Я прижался к старику, чтобы согреться,
а он без всякой надобности дергал вожжами и махал
хворостиной над костистым задом лошаденки.
К ночи мы въехали в пустую улицу с покосившимися
и почерневшими от дождя избенками-грибами под
лохматыми соломенными крышами. Кое-где в окнах
мерцали огоньки.
Шлепавшая по грязи баба в зипуне показала вдоль
улицы на избу церковного старосты.
Маленькая деревянная церквушка, похожая на боль- \
шой амбар, прижалась сиротливо к берегу речки Кон-
дурчи, а за церковью показался дом с забором и
воротами, крашенными в дикий землистый цвет.
— Видно, попов,— предположил старик.
Дом смахивал на городской. В таком-то доме и жить
настоятелю.
— Откуда бог несет? — неприветливо встретил у
двора староста.
Узнав, что я присланный сюда псаломщик, староста
проявил большую расторопность.
Все произошло, как я желал. Переоделся в «темнуш-
ке» в рубашку и штаны хозяина и был приглашен за
стол, на котором дымились упрелые щи и возвышалась
горка ломтей душистого ржаного хлеба.
— У нас серебряных ложек нет. Поешьте уж нашими
53

деревянными. От них хоть губы не пожгешь,— пошутила
хозяйка.
Она была очень удивлена, узнав, что я и сам-то
отродясь не видал серебряных ложек. А хозяина Ивана
Савельевича еще больше удивило то, что я родом не из
духовных.
— Вот к нам бы попом-то! Как ни говори — свой
человек, из простых. Все, глядишь, пожалел бы. А то
выписали старики попа, да уж и не рады ему: все норовит
шкуру содрать. Одним домом донял до смерти. Все было
готово — заходи и живи. Нет! Разломать надо середку,
разгородить по-новому, чтобы была кухня, прихожая,
кабинет, спальня и детская. А какая там детская —
младшему сыну семнадцать лет, да и живет он в
городе.
Мы закончили ужин, уселись на широкой лавке и
повели беседу.
Иван Савельевич, плотный и бодрый старик с головой
в черных густых кудрях, мне понравился. Я узнал от него
о трех пожарах, уничтоживших село дотла, о постоянной
нищете.
Перед сном он мне шепотом сообщил под большим
секретом:
— Слышь-ка, батяшка-то Палладий сослан сюда из
города. Там живет наш человек. Он возьми и пропиши
все про отца-то Палладия. Он там строил, слышь, церкву
да тысчонок с тридцать и пригрел у себя. В русскую
банку не положил в рост, а в германскую за большие
процента. Банк-то частный оказался, прогорел, и
денежки пропали. Вот он теперь на всех сердитый. Мекаю, и
вам будет доставаться на калачи.
Он не ждал ведь псаломщика, все сам справляет, а
на обедню нанимает одного нашего мужичка, чтобы
доход весь себе брать. Ну, все равно своих тысяч теперь
не нагонит.
Глаза у меня закрывались от тепла и сытного ужина.
54

— Будет тебе, отец, калякать-то. Видишь, парень
умаялся и спать хочет...
Я уснул в «темнушке» без снов и тревоги...
* * *
Хозяин окликнул меня, когда в окна били уже
крутые лучи солнца.
День разгулялся отличный. Выйдя на улицу, я
глубоко вдыхал чистый бодрящий воздух.
Осторожно, «по одной половичке» прошел в коридор
настоятельского дома и постучался в самую дальнюю
дверь.
Мне отворила матушка, маленькая и сухонькая
старушка с гладко причесанными волосами, в стареньком
фланелевом платье. Узнав, кто я, она вдруг заохала,
запричитала и. повела меня через ряд маленьких
комнатушек с жалобным криком:
— Отец Палладий, отец Палладий, псаломщик к
нам прибыл...
— Что тебе еще нужно? — послышался
раздраженный голос, и из крайней комнаты вышел высокий старик,
одетый в длинную бумазейную рубаху малинового цвета
с цветочками, подпоясанную тесемкой, в мятых брюках,
в поношенных сапожках. Худое кирпично-красное лицо,
маленькие глазки, сверлящие собеседника, большой
крючковатый нос, редкая бороденка, жидкие длинные
усы делали его похожим на турка.
— Что случилось? — спросил он, испытующе
рассматривая меня.— С требой? К кому?
— Псаломщик... пса-лом-щик,— подсказала матушка.
— К нам? Пса-лом-щик? — спросил он дрогнувшим
голосом.— Ну что ж... Так тому, видно, быть. Заходите
в кабинет.
Я подал указ. Палладий повертел его, рассматривая
со всех сторон, потер пальцем по печати и с сожалением
сказал:
56

— Не могли вы сразу пойти в дьяконы или
священники? Псаломщик — это же пария! Здесь настоятелю
впору зубы класть на полку, не то что псаломщику...
Он исподлобья рассматривал меня и ждал ответа. Но
я молчал, и настоятель понял, что я примирюсь с
любыми условиями.
— Дело, конечно, ваше. Оставайтесь, только потом не
плачьте. Откуда вы? Отец у вас дьякон или иерей?
— Я — из крестьян.
— Из му-жи-ков?! Как вы пробрались в духовные
лица? Где учились?
— В церковноучительской школе!
— Ну и шли бы себе с богом в учителя. Гораздо бы
больше получали.
— У меня — призвание!
— О! Призвание... Бред, а не призвание...
Мы помолчали.
— Ну, а как вы насчет субординации? —
экзаменовал настоятель.
— Как это?
— Эх-ма!.. Семинарист, учитель, а главное из
главных не знаете. Субординация — подчинение, послушание.
— Как младший член причта, я обязан уважать
старших,— сказал я в замешательстве.
— М-м-м! Ну, бог благословит! До субботы
устраивайтесь...
Он благословил меня и сунул мне в губы жилистую
руку.
Устраиваться мне нечего. Петровна, квартирная
хозяйка, положила на деревянную кровать большой мешок
с соломой, накрыла его одеялом из клинышков и —
квартира готова. Я хожу по селу и его окрестностям,
знакомлюсь с приходом. Первый раз в жизни вижу такую
бедную постройку: маленькие хатенки, полуразвалившиеся
плетневые хлевушки и мазанки, где каким-то чудом
спасается захудалая живность. Особенно удивила веревоч-
56

ная сбруя на забитых работой лошаденках, рыдваны,,
скрепленные лыком или проволокой, готовые каждую»
минуту развалиться.
Праздничные лапти с онучами у парней и девушек,,
будничные лыковые ступни, мужские домотканые
рубахи и портки, бабьи «рукава» — рубашки из того же
холста, но с кисейными рукавами «напоказ», вызывали у
меня жалость.
У ПРЕСТОЛА ГОСПОДНЯ
Суббота. Все члены причта на своих местах.
Настоятель с громким кряхтеньем надевает облачение, я
торопливо, но безуспешно разыскиваю стихиру дневнога
святого, а сторож держит наготове дымящее кадило,
хотя это и не требуется по уставу службы. По церкви
рассеяны старухи, всего десятка полтора.
Я умею петь высоким тенором, знаю все распевы и
гласы, но насчет порядка служб у меня нет никакого'
опыта. Продолжаю рыться в книгах и листать.
Настоятель кряхтит, показывает мне пальцем куда-то вниз, но-
я не знаю языка его сигналов.
Наконец у него лопается терпение, он достает в шкап-
чике книгу, тычет пальцем и бормочет:
— Ну и причт дал бог! Только учи вас обоих!..
После вечерни Палладий долго меня «инструктиро*
вал», чтобы я не задерживал службу.
Домой мы шли со сторожем Василием Степановичем,
пожилым неграмотным мужиком, прозванным за
суетливость и бестолковость Дрызга. Его «мир» нанял
сторожем за три рубля в месяц. Дрызга жаловался:
— Совсем заел меня батюшка! Службы-де не знаю,,
всегда страх как ругат. Терпения нет, уходить хочу, да»
старики не отпускают...
— Как же вы служите, если не знаете порядка?
57

— А батюшка мне постоянно командоват.
За неделю я освоился, стал чувствовать себя
увереннее. Улучив свободную минуту, могу рассматривать
прихожан. Усердно помолиться им не удается, так как их
внимание привлекает Дрызга, который орудует на левом
клиросе: шумно и торопливо раздувает кадило, то
снимает его, то надевает, то заглядывает в алтарь, то машет
руками кому-то, чтобы затворили или отворили входную
дверь.
Он чувствует себя таким же командиром, как и
Палладий, разве только пониже рангом. У него много
обязанностей: он сторож, звонарь, кадилыцик, свещеносец,
посыльный. Ко мне он проявляет живейшее внимание, я
.для него «свой». Бедный мужик ищет ласки и сочувствия
в его тяжелой и доставляющей столько горя службе.
Городским жителям невдомек, как это на высокой ко-
.локольне точно, вовремя выполняются звоны и трезвоны.
Тут незаметную службу выполняет электрическая
энергия, которую лет сто назад отцы духовные считали
дьявольской силой. Тогда они не допускали мысли
применять в храмах электричество, как и железные гвозди при
•сшивании гробов. Но времена меняются. Гвозди пошли в
употребление, и вместо восковых свеч на паникадилах
горят электрические лампочки, как и в театральных
люстрах. Из алтаря на колокольню звонарю подаются
сигналы электрическими звонками.
Никаких таких приспособлений в малышевской
церквушке не было. Дрызге сигналил настоятель. Сначала
эти сигналы для меня были непонятны. Но когда я в
причте стал своим человеком, то оценил
изобретательность Палладия.
Он одновременно делал возглас, правой рукой
крестился, а левой делал движения, как маятник. Это
означало: «подать кадило».
Дрызга следил за малейшими движениями
священника. Корпус его был всегда в напряжении. Как только он
58

вамечал сигнал Палладия, то со всех ног бросался, гремя
тяжелыми сапогами, в алтарь, подавал кадило, смачно
целуя жилистую руку священника.
Другой сигнал означал: «звонить в большой». Для
его подачи Дрызге отец Палладий поднимал кулак
левой руки вверх, потом опускал и снова поднимал, как
бы дергая за веревку. Василий Степанович бежал сломя
голову, расталкивая молящихся.
— Третий сигнал — «трезвонить в колокола». В этом
случае следовал взмах левой руки, как при прощании.
И последний, самый простой сигнал — «нести
светильник передо мною». Сжав левую руку в кулак, Палладий
выбрасывал ее вперед. Сторож зажигал светильник и
нес его по назначению.
Случалось, и очень часто, что настоятель приходил в
церковь не в духе. В алтаре он все внимательно
оглядывал, водил за собой Дрызгу, указывал на грязь и
пыль. В таких случаях Василий Степанович вместо
«подать кадило» летел «звонить в большой», так как от
страха в его голове все мешалось.
Настоятель прекращал молитву и, стоя в северных
дверях, сокрушенно качал головой в малиновой
камилавке. А если это не помогало, кричал вслед:
— Воротите его!
По церкви летело:
— Василий Степаныч... Степаныч... Василий...
— Ай-я-й! — панически вскрикивал Дрызга и летел
обратно.
А священник в это время нетерпеливо протягивал
назад руку, перебирая пальцами, «вознеся очи горе»,
замирал в ожидании, пока на его палец не надевалось
колечко кадила. И священнодействие снова продолжалось.
Жизнь потекла однообразно и скучно и для меня.
Служба совершалась только по воскресеньям и
праздникам. А в остальные дни я не знал, чем занять себя. В
этом нищенском приходе поле для свершения добрых дел
59

и оказания милосердия бедным и несчастным было
необъятно. Но по своему положению я не имел права
проявлять какую-либо инициативу. И свое пребывание на
должности псаломщика считал временным.
В свободные дни излазил вдоль и поперек казенную
дубраву, катался на лодке по Кондурче, пробовал удить
и охотиться.
Хозяин квартиры постоянно надо мной подтрунивал:
— Житье тебе, Миколаич, умирать не надо.
Оттрезвонил, наелся, напился. Хочешь — спи, хочешь —
гуляй!
Даже настоятель завидует мне и вздыхает:
— Что вам тужить. Одна голова не бедна, а бедна,
так одна!
Кажется, он примирился с потерей четверти дохода»
идущей мне, разговаривает более доверительно, с
оттенком отеческой заботы. В его собеседованиях со мной
сквозит тоска по потерянному раю — прежнему приходу
и погибшим тысячам. Не подозревая, что я знаю его
тайну, Палладий сокрушенно поведал мне о
«мерзавцах» в рясе, которые «съели его», очернив перед «его
преосвященством».
Я видел, что «тысячи» стали его путеводной звездой,
и он стремился к ней, не щадя своих сил. Дома со своей
матушкой жили они на воде и распаренных буханках
полугодичной давности.
Попадья по требованию грозного супруга всегда
озабочена сбором сведений: у кого поминки, где крестины,
свадебные, именинные и прочие обеды, на которые она
добивалась приглашения причта. На обеде она лучшие
куски подсовывала супругу.
За подарки и деньги отец Палладий лечил прихожан
гомеопатическими крупинками, растворяя их и
постепенно доводя «лекарства» по их содержанию до чистейшей
воды из реки Кондурчи. Он строчил прихожанам
всевозможные прошения и кляузы. Скорбь по потерянным ты-
60

сячам иссушила душу настоятеля. В лице своих
духовных чад он видел лишь кровных врагов, грабящих и
утаивающих его доходы.
На просфоры прихожане по договору обязаны класть
три копейки. Не возброняется и больше. Но мужики
норовят отделаться семишником, копейкой, а то и стертым
грошем! А поди проверь, кто смошенничал! На бумажке
написаны только имена о здравии или об упокоении, а
фамилии-то и нет! Богу фамилии-то не нужны!
Стоя у святого жертвенника, настоятель
собственноручно снимал (разве можно доверять сторожам
денежные дела) с просфор деньги, бросал их в «братскую»
кружку, запертую на замок, без всякого усердия
быстро читал имена. Если же случалась на просфоре
серебряная монета — гривенник, он манил меня к себе и
шептал:
— Вот как кладут в других приходах, серебром! А у
нас попадет в кои веки гривенничек-то.
Вспомнив, что совершает богослужение, Палладий
осторожно, с почтением снимает гривенник и медленно
опускает его в отверстие кружки. Обратив
воодушевленный взор на запрестольную икону спасителя, он истово
крестится, поворачивая просфору для прочтения
написанных на ней имен, громогласно и со вздохом
обращается к богу:
— Помяни, господи, о здравии рабов твоих... Э-э-э!..
Иоанна и Дарию со чады их... Э-э-э... и присными их!
Если при дележе дохода оказывалось очень мало
«доброхотных» даяний, настоятель изливал предо мною всю
скорбь своей души, именуя неблагодарных чад хамами,
выжигами, трясунами и прочими далеко не
благозвучными именами.
Поучая меня, неопытного и зеленого, жизненной
мудрости, Палладий говорил:
— Таких прихожан по всей России не сыщешь. И так
несут мало, да еще норовят оторвать некую толику ни-
61

щим, каковых считают тоже ходатаями и
молитвенниками пред богом, хотя они для этой цели не имеют
специального богословского образования! И в церковь-то их
только страх господень гонит. Без страха божия от них,
сук-киных сынов (прости, господи), никакого добра не
жди.
Слова настоятеля меня коробили. Я видел нищету
телесную и духовную наших мирян, в которых еще
чувствовал некоторое родство с собою. Но я успокаивал
себя тем, что служу богу в их интересах, молюсь за их
спасение от греха и проклятия...
Глубокое страдание выражалось на лице
настоятеля, когда он, расставив медяки и редкие серебренники
на четыре равные столбика, отодвигал один из них в
мою сторону и с тоской, дрожью в голосе командовал:
— Берите!
А свои столбики, вздыхая и охая, ссыпал в карман
холщовых штанов, подаренных кем-то после покойника.
Он неотступно соблазнял меня «хорошими»
приходами с большими доходами и советовал отыскать такой и
перебраться в него. Он даже часто под разными
предлогами освобождал меня от исполнения треб, совершая
службу один в двух лицах.
— «Господу помолимся!» — возглашал одним тоном,
а «Господи помилуй!» — другим, пониже и скучнее.
ПЕРЕМЕНЫ
Человек ко всему привыкает. Привык и я к нашим
службам, не замечая, что они больше смахивают на
комедии. Только не нравились богослужения прихожанам.
Если происходила задержка обедни по случаю
«инструктирования» Дрызги настоятелем, то старики и старухи
шумно молились «своими» молитвами в напряженной
тишине:
62

— О, господи! Спаси нас, господи, от такого сраму?
Молодые мужики переговаривались:
— Выкопали старики себе попа!
— Навязался, его и с шеи, наверно, никогда не
скачаем.
Парни выражали свое мнение просто и энергично:
— А ты, батюшка, дай Дрызге по морде!
Девушки и бабы подносили ребятишек к причастию-
с непритворным «страхом божиим», часто от испуга
делали не так, как полагается.
Священник произносил:
— Причащается раб божий младенец...— и поучал: —
Ну ты, неумеха, как держишь младенца-то? Где ты
росла?
Бабы сердито шептались, а мужики качали головами:.
— Ну и поп!
Я думал: «Не судите — да не судимы будете!» Ведь
отец Палладий единственный посредник между
мирянами и богом...
Ко мне настоятель почему-то резко изменил
отношение. Откуда взялась любезность! После дележа
«кружки» он стал приглашать меня то покушать, то «на стакан
чаю». «Наверное, молодому человеку скучно в этой
мерзкой яме, даже не с кем словом перекинуться?» Эту мысль
он внушал мне постоянно. Рассчитывал, очевидно, что я
уеду из села. И тогда все содержимое кружки будет
безраздельно перекочевывать в его бездонные карманы.
Матушка сажала меня на лучшее место и, заботливо
подкладывая пирожок, отдававший тряпками, угощала:
— А вы покушайте, как вкусно! Как будто только-
испеченный... Когда женитесь, всегда так делайте... Это
пирожки-то знаете кто принес? Мамаша Надежды Мы-
синой.
Она посвящала меня в искусство месяцами хранить
приношения и восстанавливать их первоначальную
свежесть.
63

Матушка не на шутку озабочена вопросом моей
женитьбы и раскрывает соблазнительную перспективу: жить
-лучше, дешевле и веселее! Отец Палладий вклинивался
в разговор, но нажимал больше на умение выбрать пару:
— Да-да-а! Жениться — это не сапог на ногу надеть.
Больно уж эти бабы пустой народец. Редко попадают
с умом!
— Что это, отец Палладий, пугаете молодого
человека?!— говорила матушка.
Женить и выпроводить из села! План Палладия и его
жены не очень-то пугал. Одиночество все больше и
больше томило меня. Мысли о семье связывались с
планами дальнейшей жизни уже не в роли псаломщика, а
самостоятельного духовного наставника прихожан.
Петровна — моя хозяйка — тоже усиленно хлопотала,
стараясь подыскать мне невесту. Ей я обязан
знакомством с моей будущей женой — Ольгой.
Однажды Ольга с матерью приехала погостить в
наше село, к своей тетушке. Тут и состоялось наше
знакомство.
А вскоре мы поженились.
И поселились в отдельной избушке на заднем дворе
у Ивана Савельевича, церковного старосты.
Я был беден, как бедны были большинство из моих
односельчан. Теперь надо думать не только о себе, но и
о жене. Но это не омрачало моей радости. Керосин для
лампы можно одолжить у соседей, муку в долг дадут на
мельнице. Я был глубоко убежден, что ничто не омрачит
моего счастья...
Однажды утром нас разбудил страшный шум на
улице, беготня, крики.
Война с Германией...
Навалилась страшная беда. Мужики ходили гурьбой
из дома в дом, разыскивая у запасливых старух и
шинкарок запасы водки. Раскупили в лавке все флаконы
одеколона...
64

А жены и матери собирали белье, сухари, пекли ко-
курки и пышки.
К вечеру все от мала до велика провожали
мобилизованных далеко за село, до ветел у болота.
Надрывались от крика пожилые бабы, молодухи и девки
вешались на шею своим ненаглядным, своим родимым и
милым. Их насильно оттаскивали от мужей, братьев и
женихов, которые, поцеловав последний раз родных,
смахнув слезу, прыгали в телеги и рыдванки.
Толпа людей стояла до тех пор, пока подводы не
скрылись за увалом.
— Скоро могут взять и Константина Николаевича! —
сочувствовали бабы моей молодой жене.
— Не возьмут,— возразил я,— как церковного
служителя.
Разве забыть мне, какими ненавидящими взглядами
провожали нас односельчане, только что насильственно
разлученные с кормильцами.
В воскресенье церковь была набита народом. Никто
не слушал обедню. Не обращали внимания даже на
обычные препирательства между Дрызгой и Палладием.
Молились своими молитвами о здравии рабов божьих
воинов, путешествующих к полю брани. Каждая мать и
отец подсчитывали, доехал ли сынок до войны, не
пришел ли к нему смертный час. В нашу «братскую» кружку,
как никогда, попало много медных и серебряных
монет.
Палладий, прежде чем открывать замок кружки,
взвесил ее на руках и, сильно встряхнув, торжественно
произнес:
— Ну вот! Не я ли говорил, что пока гром не грянет,
русский человек не перекрестится. Вот грянул, и —
видите, какие благие результаты.
Он поручил мне разбирать и сортировать медяки, а
сам разгребал кучу и выбирал серебряные, восклицая
при каждой найденной белой монетке:
5 Заказ 3100 65

— Вот как вам приспичило... И стертых грошей нет,
все денежки настоящие.— Подсчитав выручку, он
засмеялся дробным смехом скряги: — Одна обедня за три
дала.
А еще через неделю к нам приехала Олина мамаша с
гусями, курами и привела корову. И все наши нужды
кончились.
Мать оказалась весьма предприимчивой женщиной.
Сразу оценила свою ошибку: дочь-то отдала за «голым -
голешенького». Но не подала и признаков разочарования.
Племянница тещи жила в Сибири и не раз писала,
что в Рубцовской степи неисчислимое богатство хлеба,
мяса, молока и ягод.
Отважная старушка предлагала своим птенцам
покинуть Малышево и отправиться в Алтайский «рай».
Я пытался отнекиваться, что не могу-де бросить
паству, что это будет изменой односельчанам, с которыми уже
свыкся.
— Что за измена, сынок! — уверяла теща.— В
Малышеве— бог и в Сибири — бог. Тут — православные и
там — то же. Здесь ты — псаломщик, а там, господь
даст, в попы скоро выйдешь! Там, по всему видно,
образованных людей мало.
Ага! Старушка, видно, смекнула, что я хоть и
«голенький», а образование — не шутка.
Тысячи верст до нового местожительства ее не
испугали, и даже продажа коровы не огорчила. Она твердо
верила письмам племянницы, которая сообщала, что в
Сибири за венчание платят коровами и даже...
верблюдами!
Когда Палладий узнал о наших планах, в глазах его
засветилась неподдельная радость. Настоятель даже
прослезился от радости. Как-никак доход его после
нашего отъезда возрастет на одну четвертую!
Поразмыслив как следует, я надумал покинуть с
семьей село Малышево.
66

С увольнением в кармане отправился в родную Ли-
повку попрощаться с близкими.
В жаркий полдень с холма за Липным прудом увидел
родное село. Каким милым оно мне показалось!
До вечера бродил я по селу, посидел в одиночестве на
берегу реки.
Отец с матерью говорили со мной уже как с равным.
Мать даже робела перед «ученым» сыном. Она постелила
мне на нарах, а кошму для всех разостлала на полу.
Да, многое изменилось здесь! Бабушка Анна умерла.
Дед Борис почти не сходил с печи.
Мы не спали. Я все рассказал о своих злоключениях.
— Терпи, сынок! Христос терпел и нам велел,—
утешал отец.— Будь истинным священником. Много не
бери с бедных, помогай нищим и сиротам.
На обратном пути взял билет в каюту III класса.
Находиться на палубе мне показалось неприличным.
Несколько раз прошел по всем закоулкам, чтобы
посмотреть на «палубных» пассажиров, среди которых я
когда-то ехал первый раз в Самару. На корме было так же
людно и грустно.
Думалось: вот я уже кандидат в классные
пассажиры, на малиновую рясу с золотым крестом. Скоро для
меня откроется доступ в кают-компанию со всеми ее
прелестями: богатым обедом, музыкой, блестящей публикой.
Я смотрю на «палубных» пассажиров, и мне кажется,
что я их обокрал, взял принадлежащий им труд,
присвоил себе и стал для них совершенно чуждым —
враждебным существом.
ЛОКТЕВКА
Путешествие наше в «обетованную землю», как я в
шутку называл неведомый Алтайский край, оказалось
долгим и тяжелым.
5* 67

На станциях я ходил за кипятком и продуктами. Оля
отказывалась выходить из вагона: боялась оступиться.
В ее положении это опасно.
На каждой станции перроны забиты народом:
провожают уходящих на войну. Слезы, крик, ругань, визг
гармошек. Все сливается в тысячеголосый гомон.
Женщин после второго звонка оттаскивают от мужей.
Наш поезд пропускают, лишь когда освобождается
путь. С востока на запад через каждые полчаса летят
эшелоны с солдатами, с пушками, пулеметами,
лошадьми и рогатым скотом. Прожорливый бог войны требует
асе больше и больше пищи.
Теща в дороге порядком струсила. Все шептала мне,
чтобы не слышали пассажиры:
— Смотряй, страсть-то кака эта война. Спасибо, что
псаломщиков-то не берут, а то чово стали бы мы с Олей
делать без тебя? Это ведь бог тебя хранит.
Она не догадывается, что меня сжигает стыд. Я сижу
в углу за Олей, чтобы меня не видели пассажиры —
здорового молодого парня. Я-то еду искать богатство, в
то время как мои ровесники в последний раз целуют
плачущих жен...
* * *
Архиерей назначил меня в богатый приход — Локтев-
ку. Село расположено в степи. Земли плодороднейшие,
чернеют дерновые землянки заимок с колодезными
журавлями. В этой степи щедро родится золотая пшеница.
Мой новый настоятель — старик лет под шестьдесят,
высок, широк в плечах и костист. Его продолговатое
лицо со впалыми щеками, узкими водянистыми глазками,
с горбатым сизым носом обрамлено жидкими русыми
косичками и пушистой бородкой. Одет он в порыжевший
замызганный подрясник.
Передний угол его кабинета, расположенного около
входной двери дома, занят большим киотом с иконами,
68

обложенными посеребренной латунью. Портреты,
олеографии и трофеи на стенах говорят о пристрастии
хозяина к рыболовству и охоте, хотя последняя и запрещена
служителям бога (так как связана с пролитием крови
жертвы, а священник должен только творить
бескровную жертву). Но в Сибири действительно были в то
время другие порядки. Павел собственноручно резал
свиней и коров, о чем я вскоре узнал от прихожан.
Павел поставил на стол бутылку кагора, рыбную и
мясную закуску.
Да, жизнь здесь совсем другая.
Отец Павел оказался хорошим собеседником и
гостеприимным хозяином. Матушка мне подкладывала
пирожки и домашнее печенье, посвящая в пекарское
искусство.
После первой рюмки настоятель сделался особенно
разговорчивым и нарисовал очень заманчивые
перспективы моего бытия в приходе, надавал кучу советов по
службе и хозяйству:
— Вы прихожан не очень балуйте, Константин
Николаевич, они любят простоту и строгость. Учитесь у меня,
как с ними жить. Вы поедете скоро в губернию
рукополагаться в священники. Владыка по моей старости
дает мне помощника. Ваш предшественник отец
Гусятников, подлец, вздумал меня отсюда сковырнуть. Да
вот что получил! — Настоятель показал комбинацию из
трех пальцев и продолжал: — Он думал, что я так себе,
ан у меня в губернии-то рука — свояк протоиерей. По
стопам этого мерзавца не идите. А о доходе не
беспокойтесь — не всякий поп в Расее столько имеет, сколько
будете псаломщиком здесь получать! За тридцать-то
лет службы в Локтевке прихожан я воспитал: сами
дадут, и просить не будете!
Я внимательно слушал настоятеля, и моему
воображению рисовалась картина патриархальных нравов
Локтевки.
69

Сытое житье! Для нищего псаломщика оно казалось
вершиной земных благ.
О войне я почти забыл. Правда, в церкви, стоя за
спиной отца Павла, читал много записок об упокоении
воина такого-то и о здравии болящего воина (имярек).
Но кто этот воин, когда упокоился, как он умирал и за
что — таких вопросов и картин совершенно в моем
воображении не возникало.
Моя часть дохода превышала доход Палладия в
Малышеве. За две недели августа половина сусеков в моем
амбаре была засыпана отборным, крупным, как боб,
зерном.
— Не беспокойтесь, Константин Николаевич, кто к
нам ни приедет из.духовных, все разживаются, —
наставлял меня крепкий еще старик Головин.— С нашим
братом-мужиком будь поласковее, тебя хлебушком, ей-богу,
засыплем. Ласковое теля двух маток сосет. Я не скажу
плохого про отца Павла, а немного зажился отец
духовный. С бабами больно баловат — на другом поселке у
сибирячки сын, в уезде — дочь, у мельничихи — дочь!
Только, ради бога, без передачи. Как на духу, —
спохватившись, просил старик. И взявши меня за рукав, он в
порыве откровенности продолжал:
— Я не такой, как некоторые, пришедшие с фронта...
Стали очень умными. Бога-де нет, попов не надо! Я
верно исполняю родителев наказ: отцам духовным давать,
не задерживать!..
Моя теща довольна новым житьем. Часто заходит в
амбар, достает в закроме худой жилистой рукой горсть
тяжелого зерна, трясет его в ладони и, вздыхая, говорит:
— Отродясь такой пшенички не видывала. Это тебе,
Костя, господь дает за твою простоту. Святой ты у нас
человек, бог-от все видит. Услышала мою молитву
владычица мать пресвятая богородица, право-ста...
Старуха не ведает, что растущее богатство по
временам вызывает у меня тоску. Где-то в глубине души я
70

сознаю, что все это нажито нечестным трудом, что все
эти поборы — постыдное дело.
В амбар я захожу, только когда высыпаю собранную
новину.
В «ТИХОЙ» ОБИТЕЛИ
Пришел вызов из консистории на экзамен и
посвящение. Я приехал в губернский город.
Моя мечта стать священником скоро исполнится. По
ходатайству Павла я допущен к сдаче экзаменов на
священника.
В экзаменационной комиссии мне сказали, что я
должен квартировать в монастыре, отправлять церковные
службы хористом и неукоснительно исполнять
монастырский режим.
Тишина, благообразие и святость монастырской
жизни будут способствовать подготовке к экзаменам и
нормальному отдыху.
Отец-вратарь указал мне дверь кельи. Это большая
комната, наполовину заставленная койками для
послушников. Теперь в комнате живут псаломщик — послушник
Николай Иванович, безродный сумасшедший священник
Иван и прибывший на экзамен, как и я, сельский
псаломщик Петр Ласточкин.
Псаломщики, лежа на постелях, курят и весело
беседуют, а косматый огромный старик сидит без движения,
вперив взор в окно кельи.
Меня старожилы приняли радушно, указали койку
рядом со своими. Они — давнишние друзья по семинарии.
Вместе были изгнаны за неуспеваемость и озорство.
Ласточкин десять лет служит псаломщиком в селе с
отцом-священником. Николай Иванович — сирота, лет пять
бродяжил, а потом по ходатайству дяди, келаря
монастыря, был принят в послушники и назначен
псаломщиком в монастырскую церковь.
71

Я чувствовал себя в компании легко и просто. Через
час Ласточкин уже бойко декламировал непристойную
поэму и показывал скабрезные фотографии. Он никогда
с ними не расстается, носит в нагрудном кармане
пиджака.
Николай Иванович, слушая товарища и рассматривая
его карманную «картинную галерею», хохотал до упаду.
А я отошел и особых восторгов не выказал.
Ласточкин заметил и обиделся:
— А ты, Костя, видно, паинька?! Иди, иди поближе
к нам. Хочешь стать духовным отцом, так хорошенько
нагреши, как грешили отцы святые. Блудят с
распутными бабами, да когда уж согнутся крючком, то удалятся
в пустыню и давай рай вымаливать. Тут на земле
сладко жили, да и на небе не хотят упустить. Читал Четьи-
Минеи? Если у тебя еще вера крепкая,— почитай...
Лицо и уши мои как в огне. Я ничего подобного не
видел и не слышал.
Николай Иванович, заметив мое смятение, заступился
за меня:
— Брось, Петька! Видишь, для него это —
небывальщина.
Чтобы скрыть волнение, я объяснил:
— Наверное, я с дороги немножко заболел. Голова
вроде не в порядке.
...С помощью Николая Ивановича и Ласточкина я
быстро освоился с монастырскими порядками.
Отец-будильник рано подымал нас к утрене. На
клиросе при нас постоянно находился пенсионер из
казначейства, крупный и благообразный старик. Вчетвером
мы исполняли квартеты.
После обедни отправляемся в трапезную обедать.
Иеромонахи и иеродиаконы садятся за головной стол.
Старцы — монахи без чинов — размещаются за
длинными столами. Мы занимаем место рядом с
иеродиаконами.
72

Обед начинается чинно. После молитвы и
благословения трапезы келарем все принимаются за еду. Очередной
чтец певуче тянет житие дневного святого. Но его никто
не слушает.
Старцы ревниво подсматривают, что и сколько подано
на поповский стол. Если заметят, что попам подано
лучшее кушанье, то шепот быстро переходит в гам, легкое
постукивание ложек усиливается.
— Эй, отцы, отцы! Перестаньте барабанить!
Послушайте вон, как святые старцы терпели голод и холод!
Будьте довольны своим жребием.
Келарь — заместитель игумена. Старцам не
полагается обсуждать его приказы. На этот счет есть устав. Но
в уставе нет указаний насчет языка деревянных ложек.
И ложки настойчиво требуют.
— Посмотри, отец Иероиим, что там у них! —
приказывает келарь.
Иеродиакон Иероним вылезает из-за стола и идет
вдоль столов старцев. Ложки спокойно лежат на своих
местах.
Иероним сел. Ложки снова требуют. Келарь, красный
как рак, опасливо смотрит в нашу сторону: мы люди из
мира.
Под конец обеда беседа оживляется: старцы
насытились. Разговор разрастается и на головном столе.
Трапезная служит местом свиданий, так как в
свободные часы старцы спят по своим кельям или уходят в.
город. У каждого монаха есть интересы за белыми
стенами монастыря. Сходить к родным, знакомым, в
магазин за сластями и винцом, получить тайное подаяние или
посмотреть на вольных людей — развлечение для
старцев и иеромонахов.
После обеда мы идем па квартиры экзаменаторов
сдавать экзамены.
Наконец и экзамены окончены. Ждем рукоположения...
73

ЕГО ПРЕОСВЯЩЕНСТВО
Начало сентября. Сегодня выдался на редкость
теплый вечер. Тишина. Сидим на крыльце и молчим. Вокруг
-монастыря, за его стенами слышен ровный гул города,
но и он постепенно стихает.
Я думаю о том, как хорошо выбрано место
монастыря. Он построен в центре на небольшом возвышении.
Словно бы сторожит город от дьявольских козней,
мирских соблазнов, стоит между городом и небом, вознося
молитвы за прегрешения горожан...
Из-за соседнего корпуса показалась черная
архиерейская карета, запряженная парой вороных. На козлах
неподвижно и важно восседает угрюмый кучер Филипп.
— Эй, друзья, владыка едет. Встанем! —
скомандовал Николай Иванович.
Стояли, пока карета не скрылась за воротами.
— Садитесь! Он теперь не вернется до трех часов...
Мы взволнованы: не попало бы за прогулку в
поздний час.
— Вот это любовь! Я понимаю,— задумчиво шепчет
Николай Иванович.
— Какая любовь? — удивились мы с Петром.
— У владыки с полковницей!
— Не ври?! — невольно воскликнул Ласточкин.
— А что мне врать. Это я к слову, проболтался.
Смотрите: губы да зубы — два запора!
— Расскажешь, Колька?
— Надеюсь, не предадите?
Мы с Петром в один голос поклялись.
— Пойдемте-ка в келью, а то еще старые псы
подслушают.
Мы легли в постели. Сон совершенно отлетел.
Ребята покурили, и Николай Иванович начал свой рассказ:
— Да-а-а! Любовь...
Они, слышь, с детства были друзьями, а подросли и
74

полюбили друг друга. Он — семинарист, она —
епархиалка. Оба из духовного рода. Родители не посчитались
с их чувствами и отдали ее за полковника уже в годах.
Родилась у нее дочь, а полковник вскоре и умер. Она
нашла своего любимого, а тот уже в мантию замурован,
клобуком запечатан, и имя-то у него уже другое.
— Взял бы да и размуровался,— сочувственно
вздохнул Петр.
— Попробуй-ка сними мантию-то! Жизни нигде не
дадут. Сначала осрамят, обгадят публичным расстрижени-
ем, а потом анафему прокричат. По-моему, законы
церковные и разные предания писали самые ярые
человеконенавистники. Ты, Петька, правду говоришь, что в Четь-
их-Минеях про блуд этих святых написано. Наблудится
досыта, а потом начнет молиться и правила для людей
расписывать. Любовь, мол,— блуд, женщина — нечистая
тварь и рождение человека — отвратительный акт. А
потом рожденного в блуде человека начнут спасать и в рай
тянуть... Сами святые-то как родились? Аист, что ль,
принес?
— Мерзавцы! Ненавижу этих тунеядцев,— с гневом
продолжал Николай Иванович. — Любовь человеческую
охаивают, а сами из поганых поганые. Неспроста
заведены для монахов вопросы на исповеди насчет всякого
рода блуда. На мой манер, напечатать бы эти вопросы в
газетах, чтобы все богомольцы знали, какие мерзости в
монастырях творятся. Я сам наполовину монах и
разогнал бы монастыри поганой метлой!
— В газетах публиковать такие вещи нехорошо! Вся
вера пропадет,— размышляет вслух Петр.
— Нехорошо раскрывать грязь?! А хорошо
женщину-мать чернить? Про детей говорить, что из грязи
вышли! Что же тогда в человеке чистого?
— Почему же, Николай Иванович, ни во что не веря,
сами в монастыре живете? — спросил я в недоумении
рассказчика.
75

— Почему я в монастыре? Петька вон знает. Мне
любимая девушка изменила. С горя забродяжиичал. Дядя
Симеон, келарь наш, нашел меня, уговорил поступить
в монастырь и забыться. Нагляделся я здесь
мерзостей. Готов куда угодно, хоть в попы, хоть к черту в
объятья.
— Ну, а почему другие в монастырь попали? —
интересуюсь я. — Не все же из-за несчастной любви. Иные
и по вере.
— Владыка, я знаю, от любви спасаться ушел.
Бедных ребят мужики в бельцы отдают — в монастырских
работников. Там они в послушники поступают, а потом
в монахи. Кусок хлеба, жилище, безбедное житье тянет.
Есть у нас иеромонах Исайка. Его родной брат упрятал,
заманил, чтобы имение отцовское одному досталось.
А Исайка слабоумный. Захотелось дурачку в ризу
наряжаться. Братец внес жертву. И что же? В попы Исайку
поставили. Деньги-то в монастыре любят.
Мои товарищи вскоре уснули, а я все ворочался с
боку на бок. Эта ночь мне казалась высоким перевалом,
который я преодолел — перешел из одной жизни в
другую. Не доверять Николаю Ивановичу у меня нет
никакого основания. Значит, в церкви не все хорошо.
Монастыри — язва на теле церкви.
Ну, а как священники? Как сама церковь? Не
скопище ли зла?! На эти вопросы я тогда не нашел
ответа...
Сквозь сон я слышал, как отец-будильник подошел к
двери, сотворил молитву и стукнул в дверь три раза.
— Аминь! — отозвался Николай Иванович.
Мы вскочили и начали собираться: звонили к утрене.
...Вечером Яша, служка архиерея, пригласил нас к
владыке побеседовать. Мы почистились, умылись и
пошли.
Владыка благословил нас и усадил полукругом. Был
тут и Октава — пенсионер из казначейства.
76

— Как готовитесь, братие, к принятию таинства
священства?— спросил епископ.
— Готовимся хорошо! — ответил за всех нас
Николай.
— Я вас скоро не отпущу, попойте в монастыре у нас.
Такого квартета у нас давно не было. Как вы, Николай
Иванович, их воспитываете?
— Стараюсь изо всех сил, ваше преосвященство,—
сказал наш большак, как в шутку называл Николая
Ивановича Петр.
Архиерей обратился к нам двоим:
— Вот вам образ для подражания: преодолел
плотскую страсть, любовь к скитанию, как блудный сын, и
готовится принять чин ангельский — монашество. Про
нас, монахов, думают и говорят, что нам легко жить и
спасаться от греха, так как мы близки к богу, ближе, чем
миряне. Это — заблуждение. Мы такие же люди, со
всеми слабостями, грехами и страстями человеческими, как
и миряне, отличаемся от них тем, что на нас почиет
благодать божия, и мы призваны служить мирянам
образом в борьбе с грехами и диаволом...
Весь вечер наша четверка развлекала епископа
церковным пением. Лишь почувствовав, что мы изрядно
устали, владыка отпустил нас в келью.
Закрыв дверь и накинув крючок, Петр расхохотался.
Он стал против Николая Ивановича и начал молиться на
него, кланялся в ноги и обнимал их.
— Что ты, дурень?! Или с ума спятил? — обиделся
не на шутку и большак.
— Правила веры и образ кротости,— продолжал
паясничать Ласточкин.
— Будет тебе!
— Нет, ты только вспомни, как он тебя нам
разрисовал,— смеялся сквозь слезы Петр.
— Это-то пустяки! — серьезно сказал Николай
Иванович.— Вы обратили внимание на его слова: «Мы та-
77

кие же грешные люди, как и миряне, и отличаемся от
них только одной благодатью». Вы понимаете, в чем тут
соль-то?!
— Ничего не понимаю! — отказался Ласточкин.
— А ты? — повернулся ко мне Николай.
— Все понимаю,— грустно прошептал я.
— Да-а-а! То-то и оно! Владыка ведь перед нами
извиняется в своей грешной страсти — любви к
полковнице. Вы думаете, он не догадывается, что мы его тайну
знаем? Все понимает. Это ведь тоже воровство и обман.
ПЕРЕД ПОСВЯЩЕНИЕМ
Во вторник на очередном концерте владыка
предупредил меня, что в воскресенье я буду посвящен в
дьяконы.
Я старался заучить порядок архиерейской службы,
чтобы не напутать и не осрамиться.
Петр мне мешал, уговаривая:
— Не зубри. Тебя под руки схватят и поведут к
епископу, нагнут твою башку, прочитают молитву и
постригут в рабы божьи, как барана. Вот ты — и дьякон.
Пойдем лучше в четверг в гости к моей тетке, выпьем по
рюмочке, сразимся в картишки и... домой.
...У меня еще не куплены ряса и подрясник. У
Ласточкина духовная одежда привезена из дома — отцовская,
новая. Мы собирались с Петром обойти магазины, чтобы
купить такую же и мне.
Постучали в дверь. Показалась плешивая голова с
серо-рыжими остатками волос на висках и затылке. Это
Исай — низенький толстый старичок. Он окинул комнату
взором подслеповатых глаз и запел:
— Кто тута ставленники-та? Ряску с подрясником не
нада ли? Думаю, нету в магазине-та. Людей выручать
нада.
78

— Вот ему нужно, —указал на меня Ласточкин.
— Вот, вот, во-о-от! Бегу, бегу-у! Тутот-ка недале-
ка-а, во втором корпуси-и!
Он грохнул дверью и застучал по плитам коридора.
— Хочется старику поживиться! Дорого не давай!"
У них тут у всех добра больше, чем в магазине.
Скрипнула дверь, и показалась еще одна
физиономия— медно-красная, заросшая почти до глаз черной
бородой.
— Можно, что ль? — прогудел низкий бас. И, не
дожидаясь приглашения, вошел монах дьякон Варсонофий
с одеждой под мышкой.
— Чово, господа, подрясник не купите ли? Вы не
ставленники будете? Можно и ряску показать.
Варсонофий растянул свой подрясник на кровати от
спинки до спинки.
— Ого-го-го!— закатился Петр.— Из этого
подрясника еще брюки можно выгадать. Нет, отец Варсонофий,.
тут нужно к портному.
— Чово к портному! — рассердился дьякон.—Подол,
рукава подвернуть, зашить. Все так делают, а дома
матушка подладит!
— Надевайте! — приставал Варсонофий и хотел
накинуть на меня одежину.
— Надень, посмотрим,— посоветовал Петр.
Когда меня облачили и я прошелся по келье, собирая
подолом пыль и окурки, Ласточкин расхохотался.
— Шлейф-то, шлейф-то, как у императрицы!
Дьякон злобно посмотрел на Петра, но ничего не
сказал, чтобы не расстроить торговли.
Дверь грохнула о кирпичную стену, и в келью
вкатился Исай.
— Наш пострел везде поспел! Чего перебивать-та?
Мы уже сладились-та! Это не подрясник, а мардовский*
сарафан-та.
Дьякон вскипел и загремел на всю келью:
79

— Ты, казанский купча, сам пузатый самовар! Пошто
чужу вещу хоманишь? Люди добры! Это сшито на
пузо, а где у молодого господина живот? А под мышками-
ту подпарины, на его жиру все преет!
Отец Исай подкатился ко мне, как добрый швейцар,
подал камлотовый подрясник. Я снял дьяконову
хламиду.
Дьякон отошел к стене обиженный, по готовый к
новой атаке на покупателя.
Исай с Петром накрыли меня камлотовым
подрясником. Задыхаясь от запаха пота, нафталина и мышей,
источаемого одеждой, я едва продел голову и вздохнул
полной грудью. Полы подрясника обвисли, а зад
вздернулся. Мне явно не хватало живота отца Исая.
Ласточкин с Исаем поднимали одежды за плечи,
подтягивали полы, обжимали по груди, делали складки
на талии, застегивали и расстегивали полы. Убедившись,
что подрясник не годится, монах не давал мне
опомниться, прикладывал рясу к спине, разглаживал и убеждал:
— Хороша ряска-та, пойдешь по церкви, зашумит-та:
;кш-ш-ш!
— Чово курей-та скликаешь, их тут нету! — не
вытерпел Варсонофий, готовясь в наступление со своим
товаром.
Щелкнула дверь, вошел Николай Иванович и строго
лосмотрел на монахов.
— Опять торжище здесь открыли? Владыка идет! —
крикнул он и стал сметать со стола окурки и крошки.
Монахи торопливо засунули под койки рясы и
подрясники, опустили одеяла и стали у постелей, закрывая
своими подолами поклажу.
— Наверное, преосвященный пошел в ваш корпус, а
вы здесь мирским делом занимаетесь!
Стаоики бросились к выходу и исчезли.
— Не останешься без мундира,— утешил меня
Николай Иванович и продолжал:
80

— Присмотрел я для тебя у келаря одежснку
поновей.
Мы втроем сходили к келарю. У него на столе уже
стояла бутылка горькой и закуска. Пара духовной
одежды действительно была отличная, из хорошей материи.
Почти все мои деньги перекочевали к келарю. Теперь у
меня осталось только на билет до станции около Лок-
тевки да еще самые неприкосновенные.
Придя в келью, я надел на себя обнову.
— Ну и шик с гарниром! — расхваливал
Ласточкин.— Еще гимназистки будут на тебя заглядываться...
Я вспомнил толпы гимназисток — поклонниц
самарского протодьякона, окружавших его во время службы.
Не может быть, чтобы я со своей внешностью привлек
женщин! А впрочем, чего на свете не бывает!..
Как ни странно, впервые облачившись в рясу, я не
был настроен на благостные размышления.
ПОЛУЧЕНИЕ «БЛАГОДАТИ»
Надвигалось важное событие в моей жизни, после
которого нет возврата к прежнему. Что произойдет со
мной? Как утверждает архиерей, и в священнике
остаются страсти, греховность, пороки. Как с этими
дьявольскими штучками может уживаться благодать — дар
божий? Не вымысел ли это? Может, лучше уехать домой,
пока не поздно?
На какие-то минуты я забывался в тревожном сне.
И вдруг словно кто-то толкал меня в бок. Я, вздрогнув,
просыпался...
На стук и молитву отца-будильника я истерически
закричал:
— Аминь!
— Что кричишь, — недовольно сказал мне Николай.
Но, заметив мое смятение, смягчился.
— Что, или волнуешься?
6 Заказ 3100
81

— Не спал всю ночь...
Он помог мне собраться. Проинструктировал, кому и
сколько дать, при каких обстоятельствах и каким
способом.
— Не дай, например, ризничему, так он тебе такой
стихарь всучит, что запутаешься в нем и все время
будешь не в своей тарелке. А там дьяконы, которые
поведут тебя к епископу, не подскажут ничего, и будешь ты
соваться, как слепая курица. Оно хоть и говорят, мил
друг, что благодать божья не продается, но и русская
пословица не зря гласит: «сухая ложка рот дерет». Все
люди, все человеки.
Я разложил по карманам деньги, завернутые в
бумажки, и отправился в собор. В узле нес рясу и
подрясник.
В соборе меня встретил служитель, к которому я
обратился с вопросом:
— Я — ставленник. Где мне побыть до начала
службы?
— Ах, здравствуйте, здравствуйте! — Служитель с
восторгом пожал мне руку. Первый конвертик перешел
к нему. Конвертик сделал свое дело: служитель стал
еще любезнее, провел в алтарь, дал табурет. Тут я смогу
отдохнуть. Служитель подробно разъяснил, где я должен
стоять, когда будут приходить духовные, как их
приветствовать.
Я успокоился и осмотрелся. Мною овладело
привычное чувство, родившееся в детстве, когда отец служил
церковным сторожем. Никакой торжественности этих
минут я не испытывал.
Сколько я ни боролся с этим чувством, как ни
призывал на помощь бога и святых, ничего не помогало.
Вот я сижу в алтаре, и он кажется мне очень сходным
с внутренним видом карусели. Много лет вертел я с
товарищами ярмарочную карусель и за свою работу мог
много раз бесплатно кататься на красивом деревянном
82

коне. Весь блеск карусели снаружи: парча, шелк,
стеклярус и мишура — служат для приманивания публики.
Внутренний вид карусели более чем скромен.
Деревянный каркас, разбитый, затасканный, много раз чиненный,
сбитый планками, связанный болтами и проволокой,
недоступен посторонним взорам.
И алтарь имеет круглую форму, и только одна его
сторона заставлена плоским иконостасом, у которого
весь блеск снаружи. Стены внутри алтаря выкрашены
скромной серо-голубой краской. На иконостасе в алтаре
нет никаких украшений. Все украшения сосредоточены
на видных для молящихся предметах — престоле и
жертвеннике. По стенам развешано оборудование алтаря:
кадила, щипцы для углей, умывальник, полотенце,
выносные иконы с ручками, вешалка для верхней одежды
священников. В алтаре видны тыльные стороны икон. Меня
смущает то, что иконы скреплены шпонками и клеем
из телячьих ножек, как самая обыкновенная крышка
стола.
Почему икона в сухое время рассыхается, а в сырое
плесневеет? Я наблюдал, как церковные сторожа,
сметая пыль и обтирая на иконах паутину, мертвых мух,
брезгливо шепчут или ругаются:
— И откуда берется эта гадость? Всю святость
опоганила. Недавно обтирал, и опять засидели!
Если ханжи и кликуши кричат об обновлении
грязных, закопченных и засиженных мухами икон, как о
чуде, то не менее удивительно, что святые архангелы
допускают на иконах пыль, навозных мух, отправляющих на
святых предметах свои потребности, и пауко-в, ткущих
паутину для ловли своих жертв и кровавого пиршества.
Как согласовать это с изречением священного
писания: «всякое дыхание да хвалит господа»?
Бархатный звук колокола заполнял все огромное
пространство собора. Шорохи, топот ног становились
слышнее: собор наполнялся молящимися.
6*
83

Начало собираться и духовенство.
Все справлялись о моем самочувствии, здоровались
за руку, и некоторые получали от меня маленькие
сверточки «со вложением»...
Уханье главного колокола слилось с малиновой
трелью маленьких колоколов — прибыл епископ. Две
шеренги священников потянулись из алтаря и
образовали златотканый коридор от амвона до кафедры —
возвышения в три ступени, на которое под руки ввели
викарного архиерея — настоятеля монастыря.
Протодьякон рокочущей октавой восхвалял владыку.
Во время службы протодьякон кадил на иконы
спасителя и богоматери по три раза, а архиерею девять
раз. Почему богу меньше?
Наконец протодьякон низким голосом возгласил:
— Повели, преосвященнейший владыко!
Меня подхватили два дюжих дьякона и, почти
отрывая от пола, повели по проходу между священниками к
епископу.
Молящиеся ринулись со всех сторон к кафедре,
чтобы наблюдать за моими переживаниями при
вхождении в меня «божьей благодати».
К своему удивлению, я не заметил в себе ни
страха, ни восторга, думал только о том, чтобы не
споткнуться.
Я стоял против епископа, ожидая, что со мной будут
дальше делать. Кто-то грубо нагнул мою голову и
положил на нее тяжелую книгу.
Сняли книгу и наклонили голову, чтобы владыке было
удб,бнее: совершать пострижение.
Перепутал весь порядок службы, и когда меня
толкнули сказать коротенькую ектенью, я автоматически, как
школьник, проговорил ее быстро, почти не отделяя слова
от сЛова...
Иподьяконы и дьяконы меня поздравляли:
— С получением- благодати!
^ы

Как будто я получил что-то реальное, ощутимое,
вроде богатства. В их тоне слышалось пожелание: «С
прибылью торговати!» И странно, что это воображаемое
мною пожелание совпало с вопросом ризничего:
— Что же, приходик ваш доходный? Думаете там
осесть? Настоятель у вас старый?
— Старый,— сказал я, чтобы скорее отвязаться.
— Ну вот, владыка вас посвятит в священники, еще
настоятелем будете, даст бог!
Я распрощался, захватив свой ненужный теперь мир-
ской костюм.
На паперти меня ждал Петр. Зашли на толкучку,
продали пиджак и брюки, купили водки, чтобы отметить
«получение благодати».
НЕ ГРОЗА ЛИ НАДВИГАЕТСЯ?
В понедельник после трапезы нас троих "вне
расписания пригласил к себе архиерей. Благословив всех нас, он
поздравил меня с принятием священного сана и
божьей благодати и обратился к моим сожителям со
словами:
— Вы теперь отца дьякона особо уважайте: он
сподобился принятия божьей благодати.
Друзья промычали что-то нечленораздельное и
поцеловали белую и пышную, как у женщины, руку
архиерея.
На этот раз пели исключительно трио, так как с нами
не было Октавы. Владыка аккомпанировал на
фисгармонии. Служка Яша опять поил нас чаем с мармеладом.
Напоследок архиерей опять выделил меня особым
обращением:
— Вы, отец дьякон, будете поставлены в
священнический сан через две недели, в будущее воскресенье вы
свободны. Обязываю вас помолиться в соборе и непре-
85

менно выслушать проповедь — слово к простому народу,
каковую скажет наш новый Златоуст и вития отец Петр.
Архиерейского служения не будет. Заранее станьте
поближе к амвону, лучше всего на левый клирос, где хор
небольшой. Запечатлейте в своей памяти слова
кандидата богословия протоиерея Петра. На вас, выходца из
крестьян, мы возлагаем особые надежды: вы должны
стать примером веры, кротости и смирения даже для
божьих служителей. Наши родовитые отцы духовные
забыли страх божий, ведут себя вне службы
непристойно, предаются пьянству и страстям человеческим.
Ведите себя, как подобает пастырю.
Да, очевидно на меня у отцов духовных особые
надежды. Мое мужицкое происхождение должно укрепить
в вере простой народ.
...Рано в воскресенье я тихонько собрался и до
прихода отца-будильника ушел из кельи и направился в
собор. Поздоровавшись со старым служителем, занял
крайнее место на клиросе. Наплыв молящихся оказался
очень большим. Впереди накапливалась «чистая»
публика, а у входа задерживались люди попроще.
Протоиерей шел через ряды молящихся с высоко
поднятой головой, устремив немигающий взгляд в одну
точку иконостаса. Как будто видел живого Христа на тайной
вечере. Выйдя на амвон, протоиерей громко
продекламировал:
— Боже, милостив буди мне, гре-е-шному! О, гос-
с-поди!
Толпа старух-салопниц, монашек и кликуш бросилась
по его следу, и все начали наперебой падать ниц на
каменные плиты. Священник артистически повернулся на
высоких сверкающих каблуках и, низко поклонясь на три
стороны, неторопливо направился к алтарю.
Я принуждал себя истово молиться и не мог.
Мне всего единственный раз пришлось слушать оперу
в Самаре «Руслан и Людмила». Казалось, самарский
86

Руслан перекочевал в далекий сибирский город и
воплотился в протоиерея Петра.
Обернувшись назад, из-за икон увидел головы на
вытянутых шеях господ-чиновников и городских тузов.
Черные фраки, белые манишки, стоячие воротники,
режущие подбородки, черные галстуки колыхались
волнами.
И вот настал момент, когда я должен слушать слово,
обращенное к верующим, и запечатлевать его по
указанию архиерея в своей памяти.
Протоиерей призывал всех сомневающихся и отпад-
ших от церкви вернуться в ее лоно. Окидывал грозным
взглядом паству, громил грешников, указывая на них
пальцем, как бы видя их среди молящихся.
Когда проповедник подошел к грехам коллективным,
для совершения которых люди объединяются под
влиянием смутьянов, казалось, из глаз его летели молнии.
Главный такой грех — кра-а-амола! Революция! Люди
ищут какого-то богопротивного счастья. Они не
довольствуются тем жребием, какой судил им отец вселенной
еще до их зачатия во чреве матери. Им нужна власть, так
как они ненавидят власть помазанника божия — нашего
императора!
На лицах богачей, носящих следы пресыщения, лени
и распутства, я отчетливо увидел их животный страх
перед надвигающейся катастрофой, грозящей им
разорением и гибелью.
Проповедь окончена. Протоиерей победоносно
оглядывает своих слушателей. Два молоденьких купчика в
блестящих тройках, позвякивая массивными цепочками
и брелоками часов, подскочили к новому Златоусту и
бережно повели в алтарь.
«Истерик и притворяшка!»— мелькнула догадка в
моем сознании.
За моей спиной в толпе салопниц и кликуш слышался
громкий шепот, слезы и воздыхания.
87

Придя в келью, я без обеда и сна провалялся в
постели до вечера.
О будущем воскресенье, дне моего рукоположения в
священники, я совершенно не думал и не испытывал
страха перед таинством хиротонии.
Рукоположение в священнический сан прошло по
положенному стандарту. Молящиеся по обыкновению
бросились посмотреть на меня, желая заметить в моем лице
перемену и сияние. А я не обращал внимания ни на кого
и ни на что. Даже совесть меня нз тревожила, хотя
залез еще глубже в мир, который казался мне уже чуждым.
Обедня закончилась, я предвкушал отдых. Но вдруг
один из младших священников предупредил меня:
— Не разоблачайтесь, отсюда пойдем в крестном
ходе на соборную площадь. Епископ будет служить
молебен о победе над врагом.
Духовенство позолоченным потоком потекло за
иконами из храма. Меня — именинника-ставленника кто-то
втиснул в ряд позади архиерея.
Только я сделал несколько шагов, как чьи-то сильные
руки раздраженно начали теребить и рвать край моей
ризы, выталкивать меня в задние ряды, на край
блестящего кортежа.
Ага! Здесь, среди этих рыцарей бога с златотканым
бутафорским «духовным» оружием —- набедренниками,
палицами и крестами, нашитыми спереди и сзади, —
важнее всего правила: «всяк сверчок знай свой шесток»
и «не зевай». Теперь иду на «своем» хместе — в левом
заднем углу.
За спиной в ухо какой-то купчина сопит. Чувствую,
как под напором толпы, алчной до зрелищ, меня
притискивают к его огромному животу.
Наконец-то воздух, чистый. Хватаю его легкими и
не могу надышаться. Утренний морозец ослаб, солнышко
светит, посылая последние теплые лучи. Скоро начнется
суровая сибирская зима.
88

Сегодня, наверное, мне не дадут покоя. Опять кто-то
тянет за фалду ризы в массу богомольцев. Я готов уже
рассердиться, но мне шепчут:
— Константин Николаевич, это вы?
От неожиданности рывком повернулся и, позабыв, кто
я и где я, кричу:
— Филя! Кузьма!
— Как это вас угораздило стать попом?
— Поздравьте!—говорю, — только сегодня
сподобился.
— Что вы наделали! Ведь революция на носу! Вот по-
этой причине архиерей и вздумал «митинговать» на
площади.
— Молебствовать! — поправляю их.
— Это все равно, — убеждает Филипп Самсонов. —
Вы думаете, молебен для бога? Это все для настройки
людей, уставших от войны. А больше всего для
проклятья стачек и забастовок рабочих и восстаний мужиков.
— Как вы ошиблись!—вторит Кузьма Баскаков.
Мне обидно слышать их горькие слова, и я свожу речь
на Локтевку:
— Давно из дома?
— Больше двух месяцев.
— Зачем же сюда?
— Учиться в университете. Поступили.
Торопливо, с завистью поздравляю их и ^егу догонять
«своих».
С ужасом убедился, что на молебне больше читались
молитвы о победе над врагами внутренними, чем над
внешними. Первые-то, видно, страшнее! Наверное,
революция уже продвинулась так далеко, что потребовались
такие молебны-митинги!
Да... По краям толпы, за спинами блестящих
господ-богомольцев всюду виднеются группы просто
одетых, суровых, не желающих молиться людей. Это —
рабочие.
89

В монастыре я рассказал Николаю Ивановичу о
разговоре со студентами.
— Брось ты1 Не трусь! — упрекал псаломщик. — Вот
посмотри: вернутся солдаты с фронта, и вся революция
из них быстро выдохнется. Попы будут пугать баб адом,
а бабы насядут на мужей, и как рукой снимет этот угар.
Вверху-то не дураки сидят!
Сердечная боль поутихла, но полное спокойствие уже
никогда больше не возвращалось.
«Нет! Ты, Николай Иванович, еще молод и не знаешь
жизни».

Поезд мчится на юг — из тайги к просторам
алтайского предгорья. За окном вагона мелькают столбы,
сумрачные лиственницы, и пихты, слегка побеленные
инеем. Дым паровоза, смешанный с паром, белыми
кипами стелется по бесснежной земле, обволакивая кусты
и почерневший бурьян. Мороз по-зимнему щиплет лицо
и заставляет поднимать воротник и прятаться в вагоны.
Ноябрьское солнце не в силах пробить лучами белесую
91

дымку, затянувшую небо в тончайшую снежную пыль,
висящую в воздухе. Серый и мутный день накладывает
на всю природу отпечаток однообразия и скуки. Но мое
настроение наперекор природе бодрое, можно сказать,
торжествующее. Меня даже мороз не берет: еду домой
к моей Ольге (она теперь матушка) и к первенцу-сыну
Алеше!
В вагоне третьего класса я захватил нижнюю полку и
расположился весьма удобно. Окна вагона сильно
заморожены. Здесь полумрак, едва различаю лица
пассажиров. Мне бы ехать вторым классом. Но в монастыре
деньги любят не меньше, чем в миру. Карманы мои
пусты.
Сказать, что там меня обобрали, как ставленника,
нельзя. Ведь «благодать божия не продается». Деньги я
отдавал своими руками. Но так или иначе у меня не
осталось ни копейки после бесчисленных подношений «в
конвертиках».
На мою полку никто не садится, хотя в вагоне и
тесновато. Это верный признак уважения к моей особе! Я
заранее предполагал, что поездка из губернского города
до прихода будет триумфальной: всего месяц назад я
рукоположен в священнический сан. На мне новый
шумящий камлотовый подрясник с белоснежным
воротничком.
Лицо еще не обезображено бородой и длинной
гривой, к которой питает такое презрение русский народ;
пострижен в последний раз под польку и чисто выбрит.
Ребята чуть не насильно побрили для встречи с
«матушкой».
Мне всего двадцать семь лет, и я убежден, что имею
довольно привлекательную внешность. Когда проходил
по вагону с вещами, меня встретили пристальным и
красноречивым взглядом две девушки в хорошеньких шубках
и зимних шапочках под пуховыми платками. Суровым
взглядом дал им понять, что моя персона не годится для
92

любования, так как для них я — духовный отец и
наставник.
На пассажиров смотрю нельзя сказать чтобы
свысока, но с некоторой высоты, как заботливая наседка на
своих цыплят или пастух на овец своего стада. Все
сидящие вокруг представляются серой бесформенной
массой, которую я должен воспитывать в духе церкви и
вести к совершенству по Евангелию: к благочестию,
покорности воле божией, надежде на вечное блаженство за
гробом и терпению на сей бренной земле.
Закрыв глаза и покачиваясь в ритм движению
вагона, погружаюсь в мир сладких грез, забыв о скучной
погоде, о монастыре и пассажирах. Под рукой ощущаю
чемодан, в котором лежит «благословенная грамота»,
подтверждающая, что отныне я не простой смертный, а
священник.
— А вот мне и место нашлось! — радостно
вскричала какая-то женщина, стоя в проходе, и возвратила
меня к действительности. Но, взглянув в мой угол, она
испуганно и с сожалением сказала:
— Ах, здесь сидят батюшка!
— Садитесь, садитесь! — пригласил я и отодвинулся
в угол.
¦— Как можно, батюшка! — возразила женщина.—
Вам тогда и прилечь, отдохнуть нельзя будет. Найду
место, где-нибудь пристроюсь!
Она повернулась и стала рассматривать сидящих на
полках.
— Садись, тетка! Куда бежишь? Чай, попу не три
места одному занимать!—ободряюще сказал парень с
противоположной полки.
— Знаю и без тебя, молокосос!—огрызнулась
женщина и пошла по вагону.
Слова парня-—словно ушат холодной воды. Вот так
уважение моей особе! Вот тебе, отец Константин, и три-
93

умф! А я-то думал, что все на меня будут смотреть, как
на человека, обладающего силой божией.
Я выразительно и с сожалением рассматривал парня,
чтобы вызвать его к раскаянию, а он непринужденно
улыбался, нисколько не обращая внимания на мой
уничтожающий взгляд...
На большой станции в вагон ввалилась группа
солдат в потрепанных и замызганных шинелях. По всему
можно было определить, что это были раненые,
отпущенные из лазаретов на поправку домой.
Худенький солдатик что-то спрашивал у парня с
соседней полки.
— Садись, браток, на мое место, а я вот с попом
сяду! — сказал парень и демонстративно развалился
возле меня.
Подошел раненый с клюшкой, посмотрел вокруг и,
остановившись на мне взглядом, раздраженно закричал:
— Это что здесь за чучело сидит? Поп не поп, а
вроде его... За какие это дела тебя так остригли?
— Разве не видишь, что новый, только испеченный!—
пошутил кто-то.
— AI Только испеченный! Горяченький! Чего
расселся, как дома? Чемодану здесь не место, тут место
людям! Ставь его на багажную полку и сам лезь туда!
— Почему вы бранитесь? Кажется, я вам ничего
плохого не сделал! — проговорил я, сбитый с толку
неожиданной и незаслуженной обидой.
— Как это ничего плохого не сделал? А кто нас, как
баранов на бойню, на войну благословлял и кропил
святой водой? Не ваша братия?
За меня вступился старик в крытой сукном борчатке.
— Эй, друг! Нападаешь зря. Этот священник на
войну не провожал. Тебе говорят, что молодой, даже
волосом не успел обрасти!
Солдат прижал меня к чемодану и втиснулся между
мною и парнем.
94

— А ты, старик, — обратился он к моему
заступнику,— чего о попе болеешь? Если не провожал, так будет
провожать. У них с царем да буржуями одна линия —
спайка! Капиталисты разжигают войну, а эти божьим
именем толкают нас в огонь!.. Христолюби-и-и-вое в-воин-
ство придумали! Христа и веру защищаете? А что Христа
защищать, если он сам всемогущий! Пускай сам себя
защищает!.. Ну-ка, батя, лезь на багажную полку со своим
добром. А тут солдаты раненые посидят. Мы за тебя ъ.
окопах жили и вшей кормили, а ты вон как выфрантился.
Тебе винтовку бы в руки да — в окопы!
Я смотрел в окно, намереваясь отмолчаться.
— Лезь! Не раздумывай! — наступал на меня другой,,
пробирающийся с сумкой к моему месту.
Сопротивление было бесполезно. Не помогла бы и
проводница. Я осторожно поднял на полку свой багаж и
под хохот солдат и парня забрался под потолок.
Спертый воздух и махорочный дым захватили
дыхание. Открыл вентилятор, снял с себя и расстелил на
полке новый шумящий подрясник и, оставшись в белой
полотняной рубашке, улегся.
Кто-то снизу пошутил:
— Вот теперь, батюшка, вы совсем на человека
стали похожи!
Пассажиры внимательно посмотрели на меня и
оставили в покое. Словно забыли...
С моего «наблюдательного пункта» видно все, чта
происходит внизу. Вон мой защитник, еще довольно,
крепкий и тучный старик, постриженный в кружок, с
широкой черной бородой. Это либо старообрядческий
начетчик, либо мясник. На его полных щеках румянец.
Кажется, он еще не остыл от схватки с солдатом и не прочь
ее продолжать. Когда все разместились и замолчали, он-
громко сказал солдату:
— Эй, служивый! Ты напрасно на отцов духовных,
нападаешь и Христа задеваешь!
95

— Ну-ну! Какую я неправду сказал? — ощетинился
солдат.
— Ничего нет правильного в твоих словах! Христос
аа нас пострадал, значит, и мы за него душу свою
положить должны. И священники, призывая живот свой
положить за веру, царя и отечество, и сами с крестом
идут впереди вас на врага, на верную смерть!
— Угадал, как в воду глядел! — съязвил солдат.—-
А ты, я смотрю, не из мужиков! Вон какое брюхо-то наел.
Ты не церковный ли староста?
— До этого тебе делов нет! Хоть бы и староста... —
сказал дрогнувшим голосом старик.
Солдаты дружно загоготали.
— Угадал, в самую точку попал!
Проход вагона быстро заполнился любителями
словесного боя. Каждому хотелось занять позицию
поудобнее, чтобы видеть и слышать.
Старика попросили поближе к солдату, он занял
освобожденное ему место. Солдат смачно заплевал
папиросу, приосанился и сказал:
— Забью я тебя!
— Не забьешь, коли на моей стороне правда! Не
хвались вперед! —говорил уверенно старик.
— Ни один поп впереди солдат в бой не ходит,
отсиживается с офицерами в тылу. В бой нас водили только
унтеры да прапорщики!
Слушатели зашумели:
— Солдаты пишут: попов в бою не видать!
— Не ходят в бой!
— Прячутся!
Старик растерянно водил глазами, то ли искал
сочувствия, то ли возможности выбраться из кольца людей.
Я лежал, затаив дыхание, в своем убежище и молил
бога, чтобы обо мне не вспомнили.
Казалось, что после капитуляции старика спор дол-.
96

жен прекратиться, цо болельщикам было мало. Никто
не расходился.
— Эй, дедушка! А ты что не просишь помощи у
попа? Он хоть и молодой, а все-таки ученый, — подсказал
кто-то.
Отступать было невозможно. На миг сжалось сердце,
и по спине поползли мурашки. Мне впервые предстояло
выступить в роли проповедника. Я успокаивал себя: в
споре открывается истина. А она на моей стороне! Я
крепко верю в свое призвание насаждать среди людей
любовь, призывать богатых к милосердию и оказанию
помощи голодным, обиженным. «Посмотрим, — обращался
я мысленно к возможным оппонентам, — что вы найдете
в этом плохого!» Я уже предвкушал радость победы.
Натянул на себя подрясник и ловко спустился в круг
людей.
— Ну, чем могу служить, братцы? — обратился я к
окружающим. — Кто звал меня?
— Я звал!—громко воскликнул хромой солдат.—
Можно пару-тройку вопросов задать?
— Конечно, можно.
— Вот, мужики и бабоньки! Мы гибнем на фронте, а
вам и в тылу не сладко. Всем петля приходит. Все мы
хотим конца войне. Хоть бы ее никогда и не было! В
вагоне с нами отец духовный случился. Пусть нам
скажет (он же к богу ближе нас!), зависит от бога
начало и окончание этого кровопролития или не зависит.
И когда же оно кончится? Нужен вам ответ на такой
вопрос?
— Еще бы! Отвечай, батюшка!
— Все слезынки о мужьях и детях выплакали.
Такого вопроса я не ожидал и смутился.
Помолчав с минуту, я ответил:
— В писании говорится, что все во вселенной
находится в руках божьих; ни один волос не упадет с
головы человека без воли божией, а тем более ему дорог
7 Заказ 3100 97

каждый человек. Сказано: бог есть любовь! Сказать о
конце войны никто ничего не может...
— Значит, те миллионы, какие погибли на войне,
нашли смерть по воле божией? — задал еще вопрос
хромой.
— По писанию выходит так...
— По всему видно, что боженька всеблагой и
всемилостивый! Нет, отец духовный, эта песня устарела. На
фронте мы все узнали: война начата злыми и
беспощадными людьми — царем и капиталистами. Они богатства
земли и нас не поделили. Вот и война. А солдатам она не
нужна! И если ее не прикроют, то солдаты бросят
воевать сами! Вашей проповеди, батя, теперь солдаты не
верят... Еще вопросик разрешите! Скажите, какую пользу
вы, духовные, приносите людям?
К этому вопросу, думалось, я подготовлен!
Отвечал уверенно, с подъемом:
— Христос говорил в своей нагорной проповеди: при-
идите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я
упокою вас. Мы, священники, — исполнители воли божией,
а потому призываем верующих чаще прибегать к церкви
со своими нуждами и бедами. И они получают
облегчение...
— Облегчение?! Надолго? Что-то ни одна мать еще
самой горячей молитвой не вернула с поля битвы своего
убитого сына!
— Бог страдальцев призвал к себе!
— В рай?!
— Да.
— А ты, поп, пожелал бы быть на их месте?
Я молчал. И что можно противопоставить доводам
солдата. Сказать — желаю, значит, бессовестно лгать...
— Эх вы, народные обманщики! Людей
обнадеживаете молитвой, а сами скорее в блиндаж! Пулю и штык
никакая молитва не отведет!
Пассажиры загудели.
98

— Молиться-то спокойнее, чем воевать!
— Пусть другие воюют, лишь бы не я! Скажи, батя,
сколько веков существует религия и ее наставники? А
уничтожили отцы духовные бедность, угнетение,
сиротство? Нет! Уничтожить бедность можно только всем
народом. И ваше милосердие — шкурничество. Не
милостыня нужна несчастным, а всенародная государственная
поддержка.
У меня был еще самый сильный довод в пользу
веры и церкви — чудеса! Я уже собирался его преподнести,
как вдруг в двери вагона человек в форменной фуражке
громко и властно сказал:
— Что здесь за собрание, разойтись! Приготовьте
билеты и документы: идет контроль!
Всех «болельщиков» как корова языком слизнула. Я
остался один между полок. После проверки забрался на
свою скворечню и лег. На душе остался горький осадок,
но я успокаивал себя тем, что из локтевских жителей
никто не видал моего поражения, и среди них, кажется, нет
таких, как эти солдаты и парень. Но как примирить
религию и жизнь? Неужели столько веков одни обманывали,
другие ошибались?
НАЧАЛО ПЕРЕМЕН
Уже около четырех месяцев прошло с тех пор, как я
начал исполнять обязанности священника. Мой
настоятель с удовольствием переложил большую часть своих
обязанностей на мои плечи. Он перестал ездить с
причастием к больным на поселки и возился в своем
обширном хозяйстве.
Я все реже вспоминал злосчастный диспут в вагоне.
Беспокойство и совесть безмятежно дремали. Локтевка
казалась мне тихой и благодатной страной забвения от
мирских тревог.
7*
99

Но слухи о плохих делах на фронте доходили и до нас.
Братание солдат, отказ от войны, дезертирство, измена
родственников царской фамилии, генералов — все это
тревожило воображение, хотя и казалось чем-то далеким-
далеким.
Откуда-то взялись брошюрки о недалеком уме царя
Николая, его беспечности и распутстве.
Настоятель клеймил крамолу, изменников-солдат и
большевиков, а мне вспомнился разговор с фронтовиками
в вагоне.
Трудно мне было разобраться в этой сумятице
слухов. А тут еще сосед — матрос Черноморского флота
Иван Сергеевич Красноглазов, прибывший домой на
поправку, не дает мне отдыха.
— Ваше дело — труба! — говорил он мне с
насмешкой. — Народ, а особенно солдаты, понял ваши
небесные сказки...
Бросало в дрожь от его слов, но я боялся их
принимать на веру. Соглашался с Иваном Сергеевичем для
вида. А сам все проверял и взвешивал. Может быть, после
этой суматохи и жизнь пойдет по-прежнему?
И вдруг однажды в воскресенье настоятель шепнул
мне новость:
— Царь отрекся от престола! Что будем делать?
Ведь он — помазанник божий. Пропали мы!..
С Павлом я не делился своими мыслями: его
монархические взгляды были мне хорошо известны. Нам с
ним не по пути.
Хотя я и не шел в открытую против него, но
настоятель вскоре что-то почувствовал.
Несколько дней спустя я прочитал две листовки.
Одна была большевистская и называлась «Хлеба, мира
и свободы!». Другая была озаглавлена «Кто такие
буржуи?». В последней хитро расхваливалось
учредительное собрание, богатые выставлялись благородными и
полезными революции!
100

Перед голосованием за партии я разъяснил Оле и
теще, чего хотят большевики. Пояснил, что у них
главное— мир, конец войне. Мы все трое подчеркнули слово
«большевики», и перед опусканием я незаметно показал
листочки черноморскому матросу-большевику Красногла-
зову.
— Понимаю!—сказал он весело и похлопал меня по
плечу.
С тех пор наши отношения с Иваном значительно
улучшились. Только я всегда чувствовал себя перед ним
виноватым.
ОД И НОЧЕСТВО
После двухмесячного пребывания в монастыре и
знакомства с тайнами обители я не только не нашел там
«тихого пристанища» от страстей, но и увидел, что
волны «житейского моря» прорываются сквозь толстые
кирпичные стены, тревожат застоявшийся насквозь
разложившийся быт и хоть редко, но все же выносят на
свежий воздух какие-то остатки. Я чувствую себя
опустошенным, без твердой почвы под ногами. И это заставляет
страдать.
У кого искать помощи и совета?
Я не посвящаю жену в мою внутреннюю борьбу,
оберегая ее покой. Моя Ольга весела, деятельна,
простодушна, общительна, и мне жалко дотрагиваться до ее
мирка.
О том, чтобы довериться моему коллеге —
настоятелю Павлу, и речи быть не может. Он никогда меня не
обижает, у нас вроде нет причин для ссор и
недоразумений. Но нет и дружбы.
Нас соединяет только отправление церковных служб
и... доход. Меня нисколько не тревожит, что из дохода
причта я получаю только четвертую часть. Материально
я живу не хуже его.
101

У настоятеля четыре дочери замужем, при нем сын
и дочь — школьники. Да еще он помогает сыну
сибирячки, прижитому им, когда муж ее был на войне. Теперь
муж дома и не забывает ежегодно увозить от отца Павла
воз-другой пшеницы. Еще содержит настоятель дочь от
просвирни в уездном городе. На сына от мельничихи
платить не приходится: у них всего хватает.
У Павла огромное, но безалаберное хозяйство. Он
держит тройку алтайских лошадок. Задний двор его
заполнен стадом коров, овец, свиней, гусей и прочей живности.
Павел сеет двадцать десятин пшеницы, состоит пайщиком
водяной мельницы...
Прихожане никогда не застают его без дела. То
настоятель поправляет вместе со своим кривым свинарем
и конюхом Трофимом покосившийся хлев, то
подмазывает фургон или тарантас колесной мазью, то занят еще
чем-нибудь.
— Благословите, отец Павел! — подходит очередной
проситель.
Священник заворачивает полу подрясника, вытирает
о зад брюк испачканные в глине и дегте пальцы и
размашисто преподносит благословение и добавляет,
поднося руку для поцелуя:
— Вы уж извините меня, Егор Иванович, за руки-то.
Апостолы тоже мазали их на рыбной ловле, но первыми
попали в царство небесное.
— Правда, правда истинная ваша, батюшка! Бог
труды любит, — соглашается Егор Иванович, принимая
почтительную позу.
— С чем же ко мне, Егор Иванович? — спрашивает
священник с видимым недоумением.
— Хочу сына оженить!
— Последнего?
— Да, последнего.
— Неужели уже вырос? Как время-то бежит. Давно
ли мы, Егор Иванович, были сами молодые! А?!
102

— Да, да, да! — вздыхает прихожанин и вынимает
из-под полы «гусенка» — литровую посудину с
самогоном.
— С устатку-то, батюшка. Первеющий — от спички
горит.
Они идут в кабинет священника.
— Груша! Сходи-ка за отцом Константином, —
посылает Павел матушкину помощницу.
В кабинете появляются тарелки с огурчиками и
хлебом, хрустальные рюмочки и «чулок» — высоченная
серебряная с позолотой рюмка емкостью в чайный
стакан. Эту знаменитую рюмку должен выпить первым
прихожанин. Его угощает сам отец Павел! Егор Иванович
знает, что это — закон, и здесь никакие просьбы не
помогут.
— Помилуйте, отец Павел!
— Ну, за начин добрый, — настаивает священник.
Егор Иванович, покачав головой, опрокидывает
«чулок», судорожно втягивает воздух.
— Люблю за чистоту, дорогой друг! У кого же
приглянулась девица?
— Не хватает ей, батюшка, двух месяцев. Настенька
Фирсова Ивана.
— А! Хороша, хороша... Уж кому, кому, а другу
сделам.
— Сколько же, отец Павел, за венчание?
— Не знаю, не знаю. Про то хозяин должен знать.
— Любую овцу, батюшка, с ягненком на выбор, —
предлагает Егор Иванович.
— Не могу знать... Ты нас не обижай. У меня,
знаешь, семья и расход какой, и отцу Константину надо
жить...
— А то, может, бычок-полуторник приглянется. Уж
такой важнецкий!
— Ваша воля, Егор Иванович, ваша! Вот эти два
юз

месяца путают. Наработаешь себе на голову. Еще в
консисторию потянут...
— Знамо, батюшка... Ну, тогда у меня нетель есть,
третьячка... обгулялась... осенью будет молочко, —
бормочет уже деревянным языком прихожанин.
— Ну, и бог благословит, Егор Иванович, — хочет
сделать благословение священник, но «духовное чадо»
едва поднимает веки и не может сложить руки для
получения благословения.
Отец Павел, рассчитывая, что его слова все же
достигнут сознания прихожанина, заканчивает торг:
— Третьячка пойдет. Мы ведь не такие бессовестные,
чтобы худого людям пожелать! А вы прилягте на диван и
отдохните.
Мы подхватываем под руки ослабевшее «чадо»,
доводим до широкого дивана, как будто нарочно
приспособленного для таких случаев.
Настоятель тащит меня за рукав из кабинета,
затворяет за собою дверь, и мы, соучастники выгодной
операции, на цыпочках удаляемся в столовую, где матушка-
настоятельша уже приготовила нам кое-что посолиднее
огурцов.
— Ха-ха-ха, ха-ха-ха! — приглушенно, со
стариковским свистом в груди хохочет настоятель, садясь за
стол. — Теперь до вечера проспит. Слабенький, а весь
«чулок» выпил.
— Удача, вижу, у вас! — воскликнула матушка.—
Садитесь, закусите гуськом! Копченый. Туда-то я не
поставила: мужику лишь бы выпить! А закусить чем
бог пошлет... Чем же вас Иваныч наградил?
•— Стельную третьячку! — хвалится отец Павел.
— Хорошо!—торжествует матушка. — Ну, отец
Константин, с окончанием дела!
Я не отказываюсь еще от одной. Убеждаю себя, что
пью последний раз... Но этот «последний» повторяется
еще и еще...
104

Еще в консистории мне говорили:
— Езжайте в Локтевку, не бойтесь! Тамошний
настоятель, отец Павел, вас научит водочку попивать, и
быстро разбогатеете.
Павел достал из шкафа еще графинчик, а я
придумываю, как бы улизнуть. Меня беспокоят два месяца,
которых недостает невесте до брачного возраста. Мне
чудится расследование, монастырская мукосеиня, куда
направляют провинившихся священников.
Настоятель усаживает меня на прежнее место и
командует:
— Пей! Куда бежишь? У тебя там не семеро по
лавкам? Я тебе давно собираюсь кое-что сказать, да
случая не было!
Настоятельша ушла в кухню, чтобы не мешать
нашему разговору, и Павел продолжает:
— Дорогой друг! А ты в молчанку не играй —
помогай рядиться за свадьбу. А то все делай один
настоятель— за себя и за притч! Или метишь добрым
пастырем прослыть? За моей-то спиной тебе хорошо
выставляться.
Он в волнении свернул огромную самокрутку, жадно-
затянулся и продолжал:
— Думаете залезть в души прихожанам, а потом
меня коленкой под мягкое место? Не на такого
нарвались! Пытался ваш предшественник свинью мне
подложить, да не вышло: сам вылетел из Локтевки.
— У меня, отец Павел, смелости не хватает, не
привык!
— А! Была кума не смела, да двоих принесла?.
А плату за свадебки получать привыкли, не
стесняетесь?
Эх! Была не была: откровенность, так до конца!
— Отец Павел! Я молчу потому, что совестно многа
получать да мало за это давать...
— Как это?!
105

— От нашей деятельности прихожане не делаются
.лучше. Среди них по-прежнему ссоры, насилия,
ограбления. Грешники не убавляются. Богатые только крошки
со своего стола бросают нищим, а тысячи все больше
накапливают. Нищие так и остаются нищими...
— А-а-а! Вон оно что! Отец Константин! Да это
бунтом пахнет! Что же, владыке на вас донести?
Благодарите бога, что я не склочник. Если все будут на
земле воспитываться и делаться лучше, тогда и божье
таинство покаяния не нужно будет! А покаяние нам дано
до второго пришествия Христа. Что же вы богу скажете:
зачем нам покаяние, когда мы и без него хороши? Вы
в ересь впадаете! Наше дело — обвенчать молодых,
окрестить младенца, отпеть умершего. Ну и плати за
это!
А грехов не бойся — один бог без греха. Греши да
мойся — греха не бойся. Тело в бане смывается, а
душа — в покаянии...
Настоятель помолчал, обернулся на кухонную дверь
и продолжал потише:
— Я молодым был видный, а не задавался высокими
вопросами. В Локтевке не было тогда никаких врагов
вроде коммунистов, баптистов. Все верили и боялись. Я,
отец Константин, свое взял! Дай бог кому другому так
пожить... И бабы меня любили, дорогой! Грешник я,
каюсь господу и облегчение получаю. А вы говорите не
надо покаяния!
Меня рассказ настоятеля поразил своим
откровенным цинизмом. Я торопливо простился и ушел,
сказавшись больным.
Иду домой, не чувствуя земли под ногами. Мне до
конца открылся душевный мир настоятеля. «Хвалится,
что пожил и от жизни взял все! Учит жить в свое
удовольствие. Греши, сколько хочешь, только кайся!»
106

ЖИВАЯ ИЛИ МЕРТВАЯ?
Июль 1918 года. Восемь месяцев уже живем при
Советской власти.
Напрасные страхи! Никто нас, духовных, не трогает.
Служим в церкви по-прежнему и живем по-прежнему.
Сокращенное название учреждения новой власти
«совдеп» отец Павел произносит с нескрываемой иронией и
злобой.
Что-то там делается! Мужики в совдеп валом валят.
Не как в прежнюю сельскую управу.
Наверное, для всех интересно! Собираюсь и я туда
сходить, полюбопытствовать.
Все улеглось, пошло своим чередом. Примирился
внешне с новым положением и мой настоятель.
— Подумаешь, велика беда — отделили церковь от
государства! Лишь бы нас не задевали, а на наш век
дураков хватит. Не так-то легко веру из людских голов
выгнать.
И вдруг... извещение от благочинного Переводчико-
ва: ехать на съезд, который состоится в селе
Новеньком.
Отец Павел радуется, потирая руки:
— Вот, вот, хоть нас и отделили от государства, а
съезд-то наш разрешили. Значит, нас признают, с нами
считаются! Только не понятно, про какую такую
«живую» церковь пишет благочинный...
Мы с настоятелем подъезжаем к селу Новенькому,
торопимся узнать новости. Съезд назначен на завтра.
Мой настоятель гадает:
— Власть стала другая, должна быть и другая
церковь, другие порядки в ней. Вот посмотрите, отец
Константин, посадят нас, духовенство, на казенное
жалованье, и будем получать чистые денежки, как и все
чиновники, двадцатого числа. Это даже и лучше! Не
клянчить у верующих.
107

— Отец Павел! — возражаю я. — Церковь-то уж
отделена от государства. О казенном жалованье не может
быть и речи!
— Не долго и опять соединить. Цари и императоры
вон как вертели церковью и патриаршим престолом. Как
хотели! Возьмите Петра Великого: он календарь
церковный сменил, посадил в синод своего мирского доглядчи-
ка обер-прокурора, колокола снимал с церквей и
переливал на пушки... Так и коммунистам захочется через
церковь народом править! А это для нас разве не выгода?
Как думаете?
В Новенькое приехали уже вечером. Открыл ворота
и встретил нас сам хозяин — отец Александр. На его
обширном дворе стояло уже много тарантасов и тележек.
Благочинный не ошибся, избрав место для съезда.
Население Новенького состоит почти из одних
украинцев— богомольных и щедрых прихожан. Они построили
священнику палаты в шесть комнат с отличными
надворными постройками. Чего только нет у отца Александра!
Мягкая мебель, ковры, шифоньеры, трюмо, дорогие копии
картин великих мастеров.
Отец Александр — статный шатен лет сорока, с
красивой шевелюрой и бородой. Он тщательно ухаживает за
своей внешностью: аккуратно подстригает бороду и усы.
Его гладкая, белая, недавно выбритая шея едва
выглядывает из белоснежного стоячего воротничка. Подрясник
сшит в талию и не особенно длинный. Всякий может
разглядеть, что священник обут в лакированные сапоги
на высоком каблуке.
Показное гостеприимство Александра больше
смахивает на хвастовство: глядите-де, как живу, как я богат,
красив и благополучен.
Но ни сытный ужин, ни шутки Александра не могли
заставить забыть о предстоящем съезде.
Как ни допытывались мы о том, ради чего нас
собрали, благочинный упорно отмалчивался.
108

— Внимание! Отцы духовные! — скомандовал
священник Борис Бустылев из Ивановки. — Пора честь
знать и дать отдых хозяину с хозяюшкой. Кш-ш-ши все
на сеновал!..
Расселись на свежем душистом сене и стали
обмениваться приходскими новостями. Все сходились на одном:
навезли солдаты с фронта вольнодумства и безбожия,
хоть отбавляй! Слишком много прихожане стали знать!
Церковь и священников ставят ни во что. Вся надежда
на старых да на баб.
Я слушаю, внимательно разглядывая священников,
многих из которых вижу впервые.
У Бориса Бустылева смуглое продолговатое лицо,
черные жгучие глаза, красные чувственные губы под
черными усиками и прямой греческий нос. Бородка чуть
посветлее придает ему большое сходство с иконописным
Христом. Но — только портретное сходство!
Сегодня он в ударе и утешает павших духом коллег.
Как заправский акробат, он выкидывает удивительные
номера: сгибает в дугу свое тонкое тело, делает мост,
стоит на голове и ходит на руках.
Исчерпав трюки, он стал приставать к своему другу
и соседу Ивану Бормотину:
— Ну, Иван! Сменяемся, что ли?
— Чем, Боря?
— Матушками.
— Твоя плохонькая да косенькая. И сумасшедшая
вдобавок.
— Я не про нее. Ту я смотал.
— Куда?
— В дом умалишенных. У меня теперь
воспитательница моих детей.
— Зачем мне такую? Чтобы прихожане из-за нее меня
в шею выгнали?
— Придачу дам. Иди в мой приход! Приход на все
CTOl
109

Священники слушают не дыша.
Мой настоятель берет на себя обязанности старшего
и внушительно поучает:
— Отец Борис! Отец Борис! На вас, кажется,
благодать божия? ":
— От этого благодать не пострадает, отец Павел! Я
духом не падаю, а вы, отцы, все — паникеры. Чего
киснете? Не умеете подходить к прихожанам. Надо
приспособляться. Жизнь-то теперь новая! Или забыли
Христовы слова: «Будьте просты, как голуби, и мудры, как
змеи». С разными людьми нужно и себя вести
по-разному, говорить по-разному. С солдатами и матросами я
обращаюсь не так, как со стариками и бабами.
Завернешь военный анекдотик про царя и князей, сальца
маленько подпустишь — хохочут до упаду. А мне того и
надо.
Смотришь, и на тебя веселее глядят. Про меня в
приходе говорят: «Батюшка-то наш такой простяк, як
ридный брат». И коммунисты меня не донимают. Жаль,
что наши владыки честные не разрешают принимать
меры для привлечения верующих и неверующих к церкви-!
А надо бы! Протестантские попы поумнее. Там открывают
приходские кафе, кино, театры, танцевальные залы.
Я тихонько спросил у Павла, откуда у Бориса такая
смелость.
Настоятель шепнул:
— У него родной брат уездный протоиерей Николай
Петрович Бустылев. Дорогой отец Константин! Везде
протекция, как и в любом ведомстве.
А Борис тем временем не унимается. В белой ночной
рубашке подходит к семидесятилетнему старцу отцу Си-
вашову, своему родному дяде по матери, тащит его за
сухие ноги, берет за шею и под коленки, колесит с шш
по сараю и поет на церковный мотив:
Со святыми упокой,
ьЧеловек-то был какой!'
ПО

Он при жизни был тощей,
А по смерти стал мощей!
Старик вырывается, корчится.
— Бориска, Бориска! Не хулигань, подлец!
— Брошу, дядюшка! Только напишите завещание,.,
чтобы все движимое и недвижимое после вашей смерти
досталось мне, а всем прочим наследникам — шиш!
Запишу вас на вечное поминание...
— Отцы, отцы! Разве можно так хохотать! Отец
Борис! Ну что за безобразие! — возмущается пришедший
на сеновал благочинный. — Рядом, через пустырь, живет
самарский мужичок, такой законистый, что не дай вам
боже таких духовных чад! Если он услышит наш содом,
весь съезд прахом пойдет. После такого ржания, какое
было здесь, ни мне, ни вам не поздоровится. Может быть,
он уже и подслушивает.
Водворилась глубокая тишина.
— Дорогие отцы!—продолжал благочинный. —
Наша святая православная церковь разделилась. Нашлись
среди пастырей люди с сатанинской гордыней. Они рвут,
как злые волки, тело святой церкви на части. Вот мы
завтра и должны решить, куда нам свои головы приклонить.
Вопрос весьма щекотливый.
Так не лучше ли нам решить его здесь, на сеновале,
келейно, чтобы не всякому мужлану можно было воткнуть
свой нос в наше дело. Перед прихожанами
Новенького и гостями из соседних сел покажем свое
единение.
Все тесным полукругом уселись возле кадки, на
которой устроился благочинный. Два фонаря «летучая
мышь» скудно освещают редкое зрелище. Тридцать
человек, с длинными волосами, бородами и сверкающими
глазами, в ночных рубашках, как в белых саванах,
вызывают у меня представление о монахах-инквизиторах,
обсуждающих судьбу какого-нибудь мученика науки,
приговаривая его к сожжению. Но нет! Это мы, священники^.
111

дрожащие за свои приходы, доходы и личное
благополучие.
— Так вот, — вещает благочинный. — Атеизм
захлестывает наших духовных овец. Чтобы спасти веру в бога
¦и наше бытие, отцы пошли различными путями. Одни
считают более полезным оставить церковную жизнь без
изменения, другие называют прежние порядки в церкви
мертвыми и вводят новшества: служение литургии на
русском языке, вводят второй брак для священников после
смерти первой супруги. За такие изменения
руководителей этой группы называют живоцерковцами, а церковь —
«живой».
Как видите, церковная жизнь меняется. Что же
скажут верующие? Да они скажут, что церковь не от бога,
а является человеческой выдумкой. Я был на съезде
благочинных епархии. Съезд пришел к выводу: примкнуть к
«живой» церкви, а не рассыпаться по группам.
Все молчат, подавленные новостью.
— Отцы! — взывает благочинный. — Спрашивайте,
высказывайтесь, не молчите!
Павел, мой настоятель, набрался смелости:
— Разрешите задать вопрос! Прихожанин скажет:
сам Христос установил церковные правила, а вы ломаете
и делаете новые! Что будем говорить?
Благочинный инструктировал:
— Говорите, что церковные правила установили
святые отцы-архиереи. И теперь святые отцы-архиереи по
повелению божию отменяют старые и дают новые.
— А если скажут: архиереи захотели с бабами спать?
— Отвечайте: лучше с благословения божия быть
архиерею женатому, чем грех!
Павел упорствовал:
— Тогда нас упрекнут, что для нас божий закон, что
дышло: куда повернул — туда и вышло!
Долго обсуждали священники создавшееся положение
.и, не определив, какая группа будет лучше принята веру-
112

ющими, решили все же примкнуть к «живой». Но
договорились: на завтрашнем заседании много не
распространяться о браке архиереев и второбрачии
священников, а также умолчать совсем об ослаблении постов.
С богослужением на русском языке не высовываться
до введения новшества в епархии.
Я думал, что наконец можно будет уснуть. Голова у
меня кружилась от всего услышанного. Но благочинный
не унимался.
— Пора бы, отцы, и кончать нашу беседу. Основное
мы обсудили. Но это все—цветики. У меня есть еще один
вопрос. Вы, наверно, уже слышали, что большевики при
комиссиях и при народе вскрыли гробницы с мощами и
обнаружили там гнилые кости, труху, сухих червей,
поддельные грудные клетки из железа, черепа из воска и
тела из ваты, воска и чулок. По стране началось великое
отступление от веры. Как нам объяснить верующим, если
они будут спрашивать о мощах?
— Спрятать мощи и объявить, что господь их вознес
на небо нетленными. Со временем так и привьется вера
в вознесение мощей! — советовал кто-то.
— Нельзя. В том-то и беда, что этого сделать
невозможно: большевики взяли мощи и поместили их в музеи
навечно, на общее обозрение.
— Ну, тогда и вере православной конец! Стрижем,
отцы, волосы, бреем бороды и — на другую работу! —
воскликнул Федор, священник из села Нельмина.
— Да, отцы! Коль это и не конец, то начало конца,
если мы активно не начнем спасать веру.
Глубокая тоска охватила слушателей. Слышались
тяжелые вздохи. Каждый думал о своей судьбе, может
быть, искал выхода из создавшегося положения.
— Эврика! Стойте!—строго и уверенно сказал
Борис. — Погодите умирать.
Он встал рядом с благочинным.
? Заказ 3100
ИЗ

— Есть одно золотое свойство у людей — забвение.
Пусть мощи в музеях! А наши верующие еще и в музеи-
то не пойдут. Через десять лет никто о мощах и не
вспомнит.
— Верно, отец Борис! — согласился благочинный.—
Вера и забвение — наше спасение! Ну, а теперь, отцы,
пожалуй, и отдохнуть не мешает...
— Стойте, стойте, отец благочинный! — завопил
священник Ксенофонт из села Метелкина.
Про него Борис уже успел распустить слух, что «у
попа из села Метелкина не все дома».
— Что у вас, отец Ксенофонт? — недовольно
спросил благочинный.
— Как быть, если в алтаре нет никакого житья от
мышей?
Дружный, неудержимый хохот сразу прогнал
дремоту. Даже благочинный, закрыв лицо ладонями,
содрогается от еле сдерживаемого хохота.
— Видите ли, отцы, — разъяснял глуповатый
Ксенофонт, — все перепробовали: и мышеловку, и отраву, —
ничто не берет! Под самым престолом гнездо завели и под
жертвенником. Дело-то не шуточное. Оно хоть и
сказано — всякое дыхание да хвалит господа, а все-таки
неприятно, когда мышами пахнет в доме господнем.
— Дайте, что ль, я ему скажу средство! — кряхтел
отец Сивов. — В моей практике было. Отец Ксенофонт,
лучшего средства не найдете — кошка!
— Кошка?!
— Да, да, отец Ксенофонт! Сажайте попозже
кошечку да пораньше убирайте, — поддержал благочинный.
— Я тоже кошку сажаю.
— И я — кошку. Стоит еще о мышах речь заводить.
Глупость какая.
— Извините! Про кошку я, конечно, знаю, — уступал
Ксенофонт. — Но ведь как в предании говорится: да не
войдет во «святая святых жена, познавшая мужа». Что
114

же я женщину-человека не пускаю в алтарь, как
нечистую, а кошку посажу?! Что скажут миряне?!
— Оте-ец Ксено-офонт! — упрекнул благочинный. —
Я же вам русским языком сказал: убирайте из алтаря
кошку раньше, до света, когда все спят еще, чтобы ни
сторож, даже псаломщик ваш не видел. А то вас
прихожане съедят или архиерею пожалуются.
— Это чтобы люди не видали?!
— Ну да, да!
— А как же с преданием?
— О, господи, — шептал во всеуслышание Борис. —
Ставят же таких ослов в священники!
...Заседание съезда началось в 12 часов дня.
Отслужен молебен. Благочинный сказал вступительное слово,
искусно в туманных фразах и намеками обошел опасные
места.
Выступавшие по списку отцы осторожно
перефразировали речь благочинного.
Все шло как по маслу. Прения закончились. Борис
собирался уже зачитать предложение.
— А прихожанам можно слово молвить? — раздался
неожиданно писклявый тенорок, и среди голов прихожан
появилась поднятая рука.
Председатель чуть заметно поморщился, но
разрешил:
— Можно. Учтите: решают вопрос отцы духовные, а
миряне имеют совещательный голос.
— Ничего! Помиримся и на совещательном, —
послышался тот же голос, и на скамейку бойко поднялся
тощенький остроносенький мужичок, стриженный в кружок.
— «Законник»! — шепнул мне отец Андрей.
— Слухали мы вас, отцы духовные, и ничего не
поняли, о чем вы глаголите! Если церковь была и раньше
жива, то с чего же сыр-бор загорелей? К чему ваш съезд
съехалси? Вы что-то от нас скрываете! А мы наслышаны,
что «живая» хочет архиереев женить и вдовым попам
8*
115

вторую матушку разрешить. Что это такое? Не с жиру
ли это? Наши деды и отцы жили по закону, а вы его
ломати...
— Отец благочинный! Пусть оратор ближе к делу
говорит: вопрос-то уже решен! — громко подсказал отец
Борис.
— Чово решен! И не начинался! Тут люди с
головами, а не с кочанами на плечах. Мужик-то сер, а ум-то у
него волк не съел.
— Продолжайте!—разрешил оратору благочинный,
покраснев до корней волос.
— Спасибочки. Мы, православны, мекам: не об эфтим
на съезде нужно речь вести, как церкву называть —
живой, мертвой или обновленной. Главное в том, что в
церкву сатана залез!..
Благочинный умело остановил мужичка, его
выступление квалифицировал как вопрос и без передышки
начал на вопрос отвечать. Он ссылался на вековую
практику.
— Товарищ отец духовный! — звонко прервал речь
благочинного прихожанин. — Нам не прахтика нужна, а
жизня! Или вы в рай не собиратись — живете в
роскоши?
— Чадо духовное! — не своим голосом завопил
благочинный.— Какой я вам товарищ! Я — отец... отец
духовный!
— Значит, вы, отец духовный, нам не товарищ?
Разве плохое слово — товарищ?
Прихожане одобрительно гудели.
Благочинный что-то шепнул священникам, и они
один по одному начали расходиться. Мы с настоятелем
поспешили на двор, быстро заложили в тележку
лошадок-алтаек и понеслись так, что за нами только пыль
столбом поднялась.
К вечеру были дома. Локтевка мне показалась серой
и грустной, чужой.
116

— Слава богу! — перекрестился отец Павел. — У нас
тишь да гладь — божья благодать.
«Надолго ли?» — думал я, направляясь к своему
дому.
СТРАШНАЯ ГОСТЬЯ
В Локтевке появилась страшная гостья — эпидемия
дифтерии. Мы с настоятелем поочередно отпеваем
умерших младенцев.
Жутью веет от слов священника: «Земля еси и в
землю отыдеши...»
Рыдания заглушают надгробное песнопение.
— Зачем плачешь, Лукерья? Грешно! — механически
утешает Павел раз навсегда заученной фразой. — Бог
дал, бог и взял. Все там будем.
Настоятеля не волнуют слезы провожающих в
последний путь близкого человека. Грустная картина обряда
быстро исчезает из его памяти, он только помнит, что
надо немедленно записать в «братскую» тетрадь:
погребение младенца (имярек) — 1 рубль, погребение
взрослого (имярек)—3 рубля (овца), погребение взрослого с
выносом (имярек) — 15 рублей (корова).
Я только еще привыкаю к своим обязанностям
младшего священника. Слезы матерей и скорбные лица
отцов хватают меня за сердце. Я готов сам рыдать на
каждом погребении и едва-едва справляюсь с обрядом.
Матерям не говорю слов утешения. Пусть плачут.
Мне думается, что они повинны в смерти своих детей,
как и мы с настоятелем, но по долгу священника я не
могу им подсказывать меры борьбы с эпидемией.
Как же я, священник, скажу, чтобы они не носили
причащать детей, когда свирепствует заразная болезнь.
Я не знаю, что с собой делать! И очень боюсь за сына.
Уговорил свою Ольгу ввести в доме жесточайший каран-
117

тин. Я, возвращаясь из церкви, не подхожу к ребенку,
рясу и подрясник оставляю в кухне.
А дифтерия уносит одну маленькую жертву за
другой.
Завелась болезнь в курском конце села, где живут
в землянках из дерновых пластов самые поздние
новоселы, не успевшие еще «разжиться», перебравшись из
«Расеи» в безлесную степь Алтайской губернии.
С окраины зараза медленно, но упрямо движется к
центру села.
Бабы испуганно шепчутся:
— Страсть-то какая! У курских ребятишки стали
помирать! Чуть не в каждом доме покойничек. Хочу свово
Миколеньку причастить -в воскресенье, кабы не умер!
— А я, кума, и не слыхала. Горюшко какое! Надоть
и мне послать Наденьку в церкву, пусть причастит Ка-
теньку. Она теперь большенькая, сама дойдет...
Паника охватила все село. Каждое воскресенье
служба затягивается из-за маленьких причастников на час и
больше. Своим разноголосым ревом они заглушают
унылое пение: «тело христово примите, источника
бессмертного вкусите...»
В Локтевке соблюдается старинный обычай —
тяжелобольному уступать очередь к причастию и допускать
раньше, чем здоровых.
— Разве можно ждать больному, когда всех
причастят! А вдруг помрет и останется не причастимши. Не
дай бог!
В церковном хоре участвует любитель пения и регент
местный фельдшер из военных санитаров Буторин, мой
друг. Он шепчет мне на ухо:
— Ну, теперь «дифтерка» прочешет Локтев:ку.
Вакцины нет ни в волости, ни в уезде. Вот сколько опять
приперли ребятишек к причастию.
— А в больницу к тебе ходят?
— С маленькими? Мало. Больше тайком таскают к
118

жене отца Павла. Она их травами и чайной содой
снабжает.
Фельдшер прав: мы с настоятелем —
распространители болезни. Как ни горько сознавать это, но от прав*
ды не уйдешь.
Дифтерия разнесена по селу с курского конца через
церковь, а мы, священники, являемся виновниками
бедствия. Гоню этот ужасный вывод из головы.
Захожу в школу, беру книги по биологии, чтобы как
можно больше узнать о мире микроорганизмов.
В церковноучительской школе мне ни разу не
удалось посмотреть в микроскоп. Он все годы моего
обучения простоял в шкафу, новенький и чистенький, будто
из-за недостатка каких-то стеклышек. Но тогда носился
слух, что пользование микроскопом было под негласным
запретом святейшего синода. Теперь я рассматриваю
рисунки в книгах, которые знакомят с картинами
микромира.
Настойчиво ищу ответы на мучительные вопросы и
как будто приближаюсь к разгадке.
А дифтерия продолжает свое ужасное дело.
Ежедневно тянутся по селу печальные процессии. Отец несет
гробик. Мать с детьми идут сзади.
Но ничто, кажется, не может вывести настоятеля из
состояния душевного равновесия. У него гости —
младшая дочь с мужем. И сам Павел собирается в отъезд —
к мужу старшей дочери, собирать кислицу, которая в
этом году уродилась необыкновенно. На будущей неделе
у меня не будет свободного часа.
...Настоятель служит раннюю обедню, чтобы по
холодочку отправиться в далекий путь. Служба подходит
к концу. Выйдя на амвон с причастием, Павел
провозглашает:
— Со страхом божиим и верою приступите...
И только было хотел удалиться в алтарь, как стена
молящихся расступилась и вдоль церкви вытянулась ве-
119

реница девушек, молодаек и солдаток, несущих к
причастию братишек, сестренок, племянников,
крестников.
В приходе издавна повелось: купили девушке
цветастый платок, сшила молодая тетя племяннице чепчик,
нужно товар лицом показать — нести кого-либо из
маленьких к причастию! А тут еще ужасная болезнь
навязалась.
Впереди всех подходила маленькая смуглая
женщина— жена счетовода молочной артели Вера Петровна с
дочкой.
Стоя наготове с красным шелковым платком в руках,
которым должен вытирать губы причастников, не могу
налюбоваться маленькой Лидой. У девочки полное и
румяное личико, черные глаза весело блестят. Она с
интересом и без всякого страха рассматривает
священника — человека в странной одежде. Лида улыбается мне,
как старому знакомому.
Вдруг цветная цепочка девушек и женщин
всколыхнулась Вперед пролезла рослая солдатка Мария
Феофанова. Оттолкнув Веру Петровну с Лидой, она
заняла первое место и поднесла своего ребенка вплотную к
золоченому сосуду с причастием.
На руках ее умирающий мальчик. Он задыхается.
Я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на
голове. Невольно взгляд мой снова остановился на Лиде,
и из груди неудержимо вырвался крик:
— Маруся! После всех, после всех!
— Что это?! Никак нельзя: он помират!— упрямо
бросила Мария, подалась корпусом вперед и стала
пальцами разжимать ротик ребенка.
Настоятель поднес причастие в ложечке, опустил ее
в рот ребенка. Но тот уже не мог проглотить ни капли!
Зубы его были плотно сжаты.
Ближние женщины зашептались:
— Кончился, видно, миленький.
120

— Отлетела душенька в рай.
Я посмотрел предупреждающе в глаза Вере
Петровне. Она отрицательно покачала головой и поднесла Лиду
к священнику.
Кровь горячей волной прилила в лицо, слезы стыда
затуманили глаза.
Бабы опять высказывали свое мнение:
— Молодой батюшка испугался мертвенького-то!
Настоятель на несколько секунд прекратил подачу
причастия, грозно и брезгливо посмотрел мне в лицо.
Лида раскрыла ротик, и священник тем же приемом
влил ей причастие.
Снимая облачение, настоятель позвал меня и сделал
внушение:
— Что это вы, отец Константин, усумнились в силе
божией! Разве через тело и кровь Христову,
всеисцеляющее божий дары, зараза передается? Забыли, что ни
один волос с головы человека не упадет без воли
божией! Поменьше ходили бы в школу к учителям,
учительницам и санитаришке Буторину. Распустили нюни-
то. Думаете, вы первые открыли, что и причастники
умирают. Убирайте облачение. Я уезжаю, а вы меня
замещайте, только без фокусов.
Я промолчал и пошел домой. Если бы знал Павел,
что делается со мной, ему бы не пришло в голову
дрожать за настоятельскую власть и давно насиженное
место! Не о его месте мои помыслы, а о своем месте в
жизни. Все меньше и меньше у меня в душе веры в бога,
только страх за будущее сдерживает пока меня от
решительного шага.
Вернувшись домой, я не мог ни есть, ни пить. Перед
глазами стояла маленькая Лида. Неужели и ее мы
убили сегодня!
Сходил к куму — начальнику почты — и к
Аржанову— заведующему школой, у которого сидели учителя,
оставшиеся на лето в школе. Куму я рассказал о случив-
121

йиемся, а в школе уже знали. Жена заведующего, Ольга
Ивановна, спросила:
— Что у вас сегодня случилось? Народ шел из
церкви такой возбужденный, бабы расстроенные. Про вас
говорят, что вы неверующий.
Я рассказал о происшедшем.
Учительница Евдокия Васильевна закричала на меня:
— Погубили ребенка! Шаманы вы с отцом Павлом,
бессовестные! Я слыхала, что вакцины от дифтерии нет
нигде. А еще образование имеете. Ну, Павлу
простительно, он — старик, бывший почтальон. А вы, молодой
человек, чего глядели?
Слух о случившемся в церкви быстро
распространился по селу.
В каждой семье, на улицах только и разговоров
было что про молодого попа, который, по одной версии,
испугался мертвенького младенца, по другой — не
пускал солдатку Марьку Феофанову к причастию с
больным ребенком прежде здоровых, чтобы не заразились
ребятишки, чем и открыл свое неверие в силу
причащения.
Досужие бабы шептали на ушко подругам:
«Молодая-то попадья бросила в церкву ходить, как началась
болезня, и сыночка своего не причащает, уберегает от
заразы. Не-е-ет! Не убережешь, коли бог смерть пошлет.
Молодые да ранние они — хитрят! Бога-то не
перехитришь!»
Молодые мужики и фронтовики сурово хранили
молчание.
И пошло по Локтевке разделение. Одни ждали
смерти Лидочки, другие молились, прося у бога чуда.
Первый день прошел благополучно. По улицам
полетела радостная весть:
— Девчонка здоровехонька, играет. Разве бог
допустит сатану к причащенной!
Утром на пятый день передавали шепотом:
122

— Чего-то Лидынька всю ночь не спала,
капризничала. Всегда была спокойненькая.
К вечеру шестого дня, как кнутом, хлестнула по селу
новость: Лидочка слегла, вся в жару и бредит.
Молчавшие до сих пор мужики подхватили
разговоры учителей и настаивали, что зараза не пощадит
причащенного и непричащенного. И эта самая зараза вовсе
не от дьявола, а от природы. Вон когда тиф валит
людей — молись не молись, а если тифозная вошь с
больного переползет на здорового, то и аминь!..
Старые не сдавались, уверяя, что девчонка
выздоровеет, что бог дает испытание, хочет показать свою
святую силу. Непременно будет чудо.
Но чуда не случилось. Шесть дней боролась Лида
и догорела, как свеча.
. Скорбь и уныние окутали Локтевку. Бедную Лиду
провожало все село.
...В следующее воскресенье после обедни Павел зло
отчитывал меня:
— Что, убедились?
— В чем, отец Павел?
— Еще и спрашивает. Вы причинили непоправимый
вред церкви, мне и себе. Видели сегодня: ребятишек-
причастников раз-два — и обчелся! Когда так было в
Локтевке? Самое малое — полсотни. Думаете, теперь это
к нам вернется? Сами отбили народ от церкви с этим
фельдшеришкой-коновалом. Чего вы к ним липните?
Доход начал усыхать. Распустили нюни: жалко, видите,
ему ребятишек!.. А себя и свою семью не жаль? Отец
Константин, мы ведь не солнышко — всех не обогреем.
Глупо, глупо сделали...
Придя через несколько дней к настоятелю, я застал
его танцующим и под хмельком.
Такая быстрая смена настроений меня удивила.
— Пляши, отец Константин, ликуй! Советской
власти конец пришел. Из Барнаула приехал Василий
123

Степанович, рассказывает, что везде поснимали вывески
этих совдепов. Наша взяла, теперь у нас свое, сибирское
правительство в Омске и верховный правитель Колчак.
Уж теперь я высплюсь на шкуре этого Ваньки
Бирюкова! Покажу, как смеяться над духовным отцом.
И других надо пощупать как следует — этого Буторина-
санитаришку, учителишек и прочих...
Я стоял, словно окаменев, не в состоянии проронить
ни слова.

IV
ПЛАНЫ РУШАТСЯ
Все чаще и чаще обращаюсь к осуществлению
планов, вынашивавшихся еще в семинарии. Теперь я
священник и обязан выполнять Христовы заповеди: накормить
голодного, одеть нагого, приютить сироту и убогого,
направить заблудившегося на путь истинный.
С горечью вспоминаются слова моего друга Ивана
Абрамова:
«Знаю, знаю я вас, филаретов милостивых. Вот и ты
125

разбогатеешь, разжиреешь со своей попадьей. Нищим
будете бросать крошки со своего стола, а псу, который
караулит твое богатство, — буханки. Натащишь полок
амбар хлеба, а кругом тебя нищие и голодные будут
просить: подайте, ради хриета, голодному!..
Первый пункт моего плана плохо ли, хорошо ли
выполняется: у меня на кухне ежедневно кто-нибудь да
обедает — круглые сироты Постновы, ребятишки вдовы
Матрены, безродная старуха Фектинья. Все, что
остается после воскресенья и праздников: каша, жирные щи,
сладкие пироги, — съедается в понедельник и вторник.
Но этого мало. Надо еще делать что-либо для
помощи ближним. ]
Как-то теща испекла пять небольших буханок. Я
дождался вечера, взял в кладовке две буханки, завернул
в тряпку и отнес в два дома. Подаяние делал тайно.
Положил буханку на завалинку, сотворил молитву и
стукнул в окно. Ребятишки выбежали на стук, а я спрятался
за угол избы.
Утром теща раз десять прошла из кухни в кладовку
и обратно. И все бормотала про себя:
— Вчерась испекла пять буханок, съели одну, а
остались только две. Где же еще две? Ольгунька! — зовет
она дочь.
— А-а!
— Ты не убирала две буханки из кладовой? Куда-то
запропастились!
Заметив, какой переполох в доме вызвало
исчезновение хлеба, больше не решаюсь повторить свой опыт.
Второй пункт моего плана — одеть нагого — увы,
тоже почти не выполняется. Война принесла невиданную
разруху, Колчак ее добавил. Мануфактуры продается
мало. Достать ее почти невозможно.
Но у меня есть все условия выполнять третий
пункт — защищать обиженных и угнетенных, наставлять
на правильный путь заблудшихся. Теплое слово, доб-
126

рое сердце — главные средства умиротворения,
наставления и утешения людей.
Пришла ко мне вдова Хижнячиха со своим горем»
Богатый сосед Плотников стравил у нее лошадьми кар.т-
тофель и лен.
— Что хочешь, батюшка, теперь делай: все
вытоптали и поели.
— Сходи в земскую управу.
— Была, была! Только смеются там надо мной. Кта
же за нас, сирот, заступится?
Иду к Плотникову уговаривать, чтобы отмерил
вдове полосы из посева картофеля и льна на своем участке .
— Батюшка! Врет Хижнячиха!
— Но она сама видела ваших лошадей на
картофеле.
— Нет, батюшка, ничего не отрежу Хижнячихе:
Пусть подаст в суд! Присудят — отдам. А где она
свидетелей найдет?
Я стоял ошарашенный наглостью богача. А
Плотников наставительно меня увещевал:
— Батюшка! Вы мне отец по духу, а я вам батька-
по годам. Послушайте меня без обиды. Зачем вам, ба<
тюшка, мирским делом заниматься? В ам положено зв
нас, грешных, молиться, к этому вы и приставлены. Не-
мучьте себя, ей-богу!
— А что Христос сказал?
— Что, батюшка?
— Придите ко мне, труждающиеся и обремененные,.
и я упокою вас! Вдова пришла ко мне с просьбой о
защите. Вы ее не только обидели, но и разорили!
— Я, батюшка, конечно, не учен, как вы, но думаю,
слова Христос не к этому сказал. Вот, если я обременен
грехами и приду к вам каяться, тогда вы меня обязаны-
упокоить и простить. Тут уж настоящее ваше дело!"
Поняв, что ничего не добьюсь, я попрощался и пошел*
к выходу.
127

Хозяин догнал меня у ворот.
— Батюшка! Возьмите хоть кавунов матушке. У ме-
<ня добрые уродились. Что же вы, даром сюда прибыли,
да еще и пешком? — Он повесил мне на плечо мешок с
тремя полупудовыми арбузами.
Новая неудача не остудила мой пыл. Чтобы вывести
злого человека на путь добра, я решил сблизиться с
пастухом Михайлой Верещакой, о котором шла дурная
слава как о воре.
В свободный день я с удочками пошел к реке Чары-
шу.
Выйдя за село, свернул в сторону, где должно
находиться стадо Верещаки.
Через час мы с Михайлой сидели на холмике.
Коровы мирно паслись, а мы вели дружескую беседу.
Он оказался человеком общительным и разговорчивым.
Левый рукав его рубахи пуст. Руку оторвало молотилкой
ломещика еще на Дону. Рос в нужде. Теперь он с семьей
сыт и начал поправляться.
Он любит петь. Показывая силу своего голоса, он
прогремел «многие лета» так, что у меня зазвенело в
ушах, а коровы повернули головы в нашу сторону.
У Михаила удивительная память: он прочитал и
пропел целую обедню за попа, дьякона, чтеца и хор.
— Про меня, батюшка, брешут, что Верещака вор и
конокрад. Только истинно я вам скажу: ничего я ни у
кого не воровал. Богач Федот Иванович, мой враг и
лиходей, обговорил, оболгал меня на все село. Одно я,
отче, не пойму: почему у богача всего много, а он еще
хапает. И так бедные люди все богатство сгорнули ему до
кучи, а он все их сосет. — Он молча глядел мне в глаза.
Наверное, испытывал, можно ли мне доверить заветную
мысль. И тихонько продолжал:
— Все равно правда возьмет верх!
Я собирался вывести Михаила на правильный путь,
а он сам преподал мне неожиданный урок.
128

Так, один за другим, жизнь рушила мои наивные
планы стать добрым пастырем, привести к согласию
бедных и богатых.
ГИБЕЛЬ МИХАИЛА ВЕРЕЩАКИ
В степях Алтайского предгорья богатый урожай.
Много хлеба и в Локтевке. Давно появились в селе
жадные и хитрые курские, тамбовские и полтавские
переселенцы-богачи с разными земледельческими машинами
и большими деньгами. Подчинили они себе
безлошадных многосемейных новоселов и старожилов сибиряков,
ковырявших мягкие выработанные земли деревянными
плужками. Пролегла по степи железная дорога.
Заскрипели тысячи телег с хлебом на станции и к элеваторам.
Еще больше забогатели Вареновы, Бугаевы, Титовы,
Емельяновы и Филипповы.
Заела нужда калек и вдов с малыми детьми, не
осилят они спешных работ за короткие сроки, не могут
перевезти урожай с далеких заимок. И идут просители
к «благодетелям» и «кормильцам». А «благодетель»
смотрит, кто лучше угощает, больше дает, чтобы еще
прибавить к своему урожаю. Неплохо выговорить побольше
дешевых рабочих рук, попользоваться подневольной
женской лаской. Благодетели думали, что никогда не
вернутся ненавистные им совдепы, что никто не помешает им
больше сосать кровь из народа. Да вышла осечка.
Закишел Барнаульский бор красными партизанами.
Начались орлиные налеты на станции и белогвардейские
гнезда.
Слушают локтевцы далекие пушечные выстрелы и
спрашивают:
— Чья же сторона берет, наша или ихняя?
У одних «наша» — белые, у других — красные.
Пришла буря и в тихую заводь — Локтевку: за одну
9 Заказ 3100
129

ночь скрылись из села десятка три самых сильных и
здоровых мужиков из «просителей». Подались будто они к
красным на помощь. Ушли добровольцами в белые
отряды купеческие и кулацкие сынки..,
* * *
Рано в Локтевке начинаются морозы. Чуть не
каждым августовским утром трава покрывается серебристым
инеем. Люди еще до света едут на заимки в теплых
куртках и азямах. С восходом солнца в лощинах еще
держится мороз, а наверху уже тепло. Хочется вздремнуть на
куче пустых мешков, пряно пахнущих пшеницей,
полынью. Лошади дорогу знают, довезут.
Все тягло и люди, от мала до велика, подняты на
молотьбу и возку зерна. Только в воскресенье с утра
замолкает клекот фургонов. Старики отстоят раннюю
обедню, а молодежь отоспится досыта. Пообедают, и
снова загремят телеги на целую неделю.
В одно из таких воскресений в конце обедни с
улицы послышался крик: пожа-а-ар! Народ бросился
наружу. Настоятель спешно окончил обедню. Мы выбежали
и увидели над курским краем Локтевки огромный столб
дыма.
— Что горит? — спросил Павел парня, бегущего в
сельскую управу.
— Хлебные клади Плотникова, Расческина и Горла-
нова.
Я только сел за стол пообедать, как вбежала соседка
и взволнованно крикнула:
— Мишку Верещаку привезли к управе и собираются
убивать. Будто он пожег клади. Батюшка, вы бы
заступились, а то убьют его своим судом.
Я набросил подрясник и, вырвавшись из рук
повисших на мне Оли и тещи, побежал к управе, к
бушующей толпе.
130

Только бы успеть! Не убили бы! Михаил не виноват,
я в этом уверен. Я — «пастырь добрый», докажу!
Толпа медленно расступается передо мной. Кто-то
кричит истошно:
— Без суда нельзя! Суд надо, суд надо!
— Где староста? Сюда старосту!
— Ой, господи, мужики! Что же не отымете?
Креста на вас нет, — кричит баба.
Никак не доберусь. Меня не пускают. Вижу только,
как Плотников машет ломом. Слышу глухие удары. Вот
он передает окровавленный лом страшному лохматому
Расческину. Тот изо всей силы бьет лежащего на земле
человека.
— Смотри-ка, какой живучий! А ты его, Степан, пс
башке, по башке!
И снова тишина. Только слышно уханье убийцы и
глухие удары.
Я кричу в беспамятстве:
— Стойте! Стойте! Что вы делаете? — и расталкиваю
последнюю цепь. Наконец кольцо размыкается.
— Бог вас накажет! Христос не велел убивать! —
вырывается истерический выкрик из моей груди. — Он не
виноват...
Расческин на секунду остановился и отвернулся.
— Откуда ты знаешь? Ты с ним вместе поджигал?
— Давайте и попа сюда! — закричал Плотников.
Глаза его вылезали из орбит. Рот в зверином оскале.
Огромный, сгорбленный, с длинными, как у гориллы,
руками, он решительно шагнул ко мне.
Меня схватили сзади чьи-то сильные руки, втянули
в толпу и потащили.
А сзади явственно слышалась мольба:
— Ба-а-а-тюшка! Спаси-и-и-те!
Я бился, упрашивал, чтобы меня отпустили, но люди,
тащившие меня к дому, были неумолимы;
— Михаила убит. Бесполезно...
9*
131

...Настоятель уехал к зятю. Я его заместитель!
— К тебе пришли,— позвала меня Оля с огорода. Я
покрывал ботвой выкопанный картофель.
— С требой?
— Нет, Плотников.
Этого я никак не ожидал. Грозил меня убить, а не
прошло и недели, как сам пришел.
В полумраке коридора он показался мне
придавленным, ниже ростом, худым, с ввалившимися глазами.
— Як вам, батюшка, — уныло сказал он. —
Исповедаться и причаститься. Болею. Благословите, отец!
Я сделал обряд, но не дал руку для поцелуя.
— Руку целовать никому не даю.
— Никому?!
— Никому.
Мы пошли в церковь. За воротами стояла подвода.
— Это, батюшка, я вам привез за труды, — сказал
Плотников, развязывая ноги овцы.
— Не смейте развязывать! Исповедь не продается.
— Ну как подарок.
— Запрещаю!
Плотников тащился сзади меня...
— Се Христос стоит перед нами, чадо! Поведай о
грехах своих, —призвал его к покаянию.
— Простите меня, батюшка, обидел я вас намедни.
— За себя я давно простил тебя, не имею обиды.
— Михаила меня замучил. Неповинного мы убили.
Убийца — я. Простите, Христа ради. А то все в глаза,
как живой, маячит. Сын Расческина сознался, что
курил и с цигаркой заснул. Загубил я невинную
душу...
— Простить тебя, сыне, может только тот, кого ты
обидел. За себя я прощаю. Как же я могу простить за
другого?
132

— Батюшка! Вам от бога дана власть — прощать.
Ну, епитимью наложите, все перетерплю.
— Пять лет без причастия! — сказал я строго. — И
сто поклонов богу ежедневно.
— Пять?!
— Да. Ты убил человека!
Он поклонился мне в ноги, и мы вышли.
Меня звали ужинать, но мне было не до ужина. Что
значит — пять лет! Убийца успокоится, будет считать
себя очищенным.
Значит, таинство покаяния поощряет убийство.
Как же преградить путь вору, обидчику, убийце?
В субботу приехал настоятель. Воскресную службу он
совершал сам.
Оглянувшись назад, я увидел Плотникова,
отбивающего поклоны. Хоть такое «наказание» убийца несет за
Михаила. Но каково было мое удивление, когда в конце
обедни Плотников подошел к причастию и получил
«тело» и «кровь» Христовы!..
Значит, Павел поступил наперекор мне и нарушил
установление церкви. Его поступок для меня —
пощечина.
У дома меня встретила соседка Обутова:
— За подарки, видно, можно и в рай попасть!
Плотников-убивец вчера отцу Павлу привел пару овец, а
сегодня уже причащался. Убил человека — и чйс1.
Убийцы дешево отделались и у колчаковского
«правосудия». После двухнедельной отсидки в Барнаульской
тюрьме без суда и следствия воротились домой.
ФЕДОР МИХАЙЛОВИЧ
Моим частым гостем и собеседником становится мой
ровесник и земляк деревенский портной Федор
Михайлович Теткин. У него прекрасный тенор. Федор Михай-
133

лович лучший чтец апостола и мой добровольный
помощник. Он всегда отлично одет, при галстуке и часах,
по-модному пострижен, побрит и надушен. Говорит не
то вкрадчивым, не то чуть боязливым тоном.
С каждой новой встречей все откровеннее становятся
наши беседы. Он всегда первым затевает их. И мне
начинает казаться, что Теткин умышленно усиливает и без
того тяжелый разлад в моих убеждениях.
— Отец Константин! — часто говорит он. — Давно я
искал такого пастыря, чтобы укрепиться в вере и все
узнать...
Меня смущает сочетание этих слов: верить и знать!
Если уж верить, то зачем знать? Если знать, то при
чем вера? Я чувствовал, что он больше хочет узнать, что
вера его давно поколеблена...
— Скажите, ради бога, почему в церкви окна
заделаны решеткой, а железные двери запираются
огромным замком? Получается, что господь сидит, как в
тюрьме! По писанию выходит — и рай будто на замке,
а ключи у апостола Петра?
Этот щекотливый вопрос и меня часто мучит, но по
долгу службы объясняю:
— В храме дорогие облачения, серебряные сосуды,
платок с зашитыми в него кусочками мощей, которые
являются основой храма, главнейшей и непременной
реликвией.
— Ах, вон что! Даже и в нашей церкви есть мощи!
Какого святого?
— Это неизвестно!
— Как же их взяли у святого? Большая кость? Вы
видели?
— Что вы, Федор Михайлович! Отпилены круглые
плитки от костей величиной и толщиной с
двухкопеечник. Три плитки, два ногтя и сверток волос.
— Что же, за пиление костей бог и не накажет? Как
же святой явится на суд божий, если его всего распили-
134

ли? Церквей-то сколько по России! И все с мощами! А?!
Вопросы моего друга необычны, неожиданны и
ставят меня в тупик. Я поражен ходом его мыслей,
догадок и молчу, как провинившийся школьник.
Я понимаю недоброе отношение Федора
Михайловича к церкви: его захлестывает новая жизнь. А я еще
топчусь на одном месте.
Я не ошибся, думая о настроениях Федора
Михайловича. Через несколько дней он пришел ко мне и
молча протянул книжку. На раскрытой им странице
заголовок статьи «Правда о «нетленных» мощах».
Когда я прочел несколько строк, у меня по телу
побежали мурашки.
— Ну, как же это, отец Константин?.. Вата и воск,
железные ребра, вместо тела и кожи — дамские чулки,
а кости — труха с подохшими червями! И мы
поклоняемся!.. Это жульничество.
— Действительно, — только и мог я сказать. — Где
вы эту книжку взяли? — спросил я несколько погодя. —
Как она попала в Сибирь?
— Тут один из России привез. Только это между
нами.
— Не бойся, друг. Если бы не Колчак, я ушел бы
из попов. Боюсь только попасть в расстриги.
— Подожди, а то еще в самом деле погибнешь! —
согласился Теткин.
Я рассказал другу о своем подсчете.
Мы долго еще беседовали с Федором Михайловичем
о церковных махинациях, о планах на будущее и
простились еще большими друзьями.
Больше он не ходил в церковь!
* * *
На сердце — пустота. Голова занята чем угодно,
только не мыслями о «божественном». Службу выпол-
135

няю механически. С клироса смотрю на молящихся: там
с каждым днем все меньше людей. Служа в алтаре,
смотрю в окна. Люди едут или идут, смотрят на
церковь, а шапки не снимают, не крестятся.
В церкви заметно убавился доход. Настоятель стал
сам отправлять требы, все реже посылает меня
причащать больных на выселки.
А для меня хоть бы и совсем треб не было. Скорее
бы, скорее наступили перемены. Колчак не вечен. В
Локтевке ходят слухи о решительном наступлении
красных войск.
КОНЧИНА ОТЦА НИКАНОРА
Настоятель получил телефонограмму из села
Субботина, стоящего на том же тракте, что и Локтевка: в
телефонограмме сообщалось: «Прошу причт Троицкой
церкви села Локтевки прибыть для совершения
погребения тела настоятеля Успенской церкви иерея Никано-
ра. Добротворская».
Мы спешно собрались с Павлом и выехали на его
маленьких гривастых алтайках в Субботино.
Смерть Никанора повергла Павла в уныние — они
давнишние друзья.
Несколько недель назад распространились
разноречивые слухи о таинственном исчезновении Добротворско-
го. Одни уверяли, что священник утонул, другие
подозревали убийство с целью ограбления. Были и такие,
которые доказывали: священника утащили бесы прямо в ад
за его дьявольскую жадность. Всем было известно, что
его доходы с прихожан умножались прибылями от
собственной мельницы.
И вот теперь нам представлялась возможность
узнать точно причины случившегося.
К вечеру, мы были в Субботине.
136

Окна угловой комнаты большого дома священника
наглухо закрыты ставнями. И все же я ощутил
трупный запах, а Павел, распрягая лошадей, украдкой
плевал им под ноги.
Псаломщик уныло читал псалмы в соседней комнате^.
Старухи торопливо молились, падали ниц и,
отряхнувшись, по очереди покидали комнату, чтобы подышать
свежим воздухом. Они зарабатывали на помине души^
иерея Никанора по ситцевой кофте.
— За этот месяц я выплакала все слезы, — тяжело*
вздыхала вдова, рассказывая настоятелю о
происшедшем. — Вы знаете, как покойник любил изобилие и
порядок. У нас два сусека всегда были засыпаны мукой;
до верха. Один скоту, а другой с сеянкой. На продажу
возили с мельницы прямо в город. Жили спокойно.
Сына и дочь выучили, определили к месту.
— Что и говорить, — подтвердил настоятель, — толь^
ко бы радоваться.
— А как с войны начала возвращаться солдатня-
разбойники, так нд бедного Никашу напал страх. Все
шептал мне, чтобы прислуга-то не слыхала: «Ограбят
нас, Полиночка, или сожгут мерзавцы-фронтовики». Я
успокаиваю, а он и слушать не хочет. С вечера до
полночи все ходит, ходит с вилами около амбара.
Приляжет в полночь и через каждые полчаса вскакивает.
Достал большую собаку. Приковал на цепь к углу амбара.
Двор-то у нас разгорожен забором, чтобы скотина*
не подходила к крыльцу. Закололи в июне свинью,
накоптили и навешали окороков в кладовой, что стоит у
забора на заднем дворе. Собака учуяла мясо,
перепрыгнула через забор и, не достав ногами до земли,
удавилась. Никаша так и ахнул: «Воры удушили!» Урядник,
все успокаивал его. Едва в себя пришел. А тут прислуга
приносит блюдо сеянки из амбара и говорит: «Мука,
вся». «Как, кончилась? Только смолол! Опять, знать,
воры». И в амбар. Прошло полчаса. Хватились — Ника-
137

ши нет. Побежали в амбар. Все в порядке — муки
полно гребло. Значит, отец Никанор подгреб ее вперед
лопатой. Только кадушечка на боку лежит. Покричали
на дворе — нет. Подняли народ, обшарили все овраги и
кустики. Пруд весь избродили неводами. Так и нет! А
он, бедный... — зарыдала попадья.
— В колодце? — вскричал я.
— Повесился? — ужаснулся настоятель.
Женщина махнула рукой и ушла в сени, рыдая.
— Где же он был? — спросил Павел прислугу. Она
окончила рассказ вдовы Никанора :
— Ну, берем мы муку из гребла. Уже и бросили
думать про горюшко. Пошла я третьего дня за мукой,
сунула лотком в муку, а из нее показалась рука. Батюшка,
.видно, залезли на сусек-то, протянули ручки, чтобы
достать муку и пощупать, не удержались, сорвались в
муку головой вниз и задохнулись. Вот какую смертынь-
ку бог послал...
Утром, повязав лицо мокрыми полотенцами, мы с
настоятелем заперлись в комнате, где на столе лежал
труп. Надели на покойника саван, ризы и положили
в разукрашенный гроб. Скрюченные ладони прикрыли
Евангелием. Я заглянул на одну из страниц и прочитал:
«Посмотрите на птиц небесных, которые не сеют, не
жнут, но собирают в житницы свои».
Улыбнувшись, показал Павлу эти строки, а он,
грозно взглянув мне в лицо, перевернул несколько страниц.
П ЕРЕД ГРОЗОЙ
Из Локтевки скрылось еще более двадцати
фронтовиков и молодых мужиков. Вместе с ними ушел и Федор
Михайлович Теткин...
В селе разместился отряд белых под командой
капитана Серенко*
138

К отцу Павлу приехали дочки епархиалки, сын из
духовного училища. Офицеры получили у настоятеля
щедрый приют. В офицерское «общество» потянулась
сынки и дочки Дареновых и Лисиных.
На второй день после прихода белых я стал
свидетелем дикой расправы над местными жителями.
С церковной площади доносились крики. Я взглянул
в окно и увидел кучку людей. В центре толпы кого-то
со свистом хлестали по телу. По звукам можно было
понять, что человек бьется о землю, хочет встать, но
снова и снова его сбрасывают на пыльную дорогу.
— Что там происходит? — спросила меня жена.
— Шомполами, сволочи, секут!
— Что ты?! — вскрикнула Ольга в ужасе.—Не
может быть!
Я сжал до боли зубы...
А с площади доносилось:
— Где брат? Где брат? Засеку, сук-кин сын! Говори,
где брат! Засеку до смерти.
Стоны становились тише и наконец смолкли,
— Засекли до смерти?
— Все может быть! Пойду туда...
— Что ты, Костя! — закричали женщины.
Я вспомнил о судьбе Михаила Верещаки и не
решился вмешиваться.
В тот вечер были зверски избиты четыре наших
односельчанина.
Тревожно и плохо у меня на душе. Стараюсь не
выходить со двора. Особенно — не попадаться на глаза
белому офицерству.
Сижу с книгой с ,утра до вечера и наблюдаю в щель
движение по церковной площади. Мне виден поповский
дом, дома купцов Лисина, двоих Вареновых, земская
управа, .почта. Ни пеших, ни конных локтевцев на этой
части улицы не увидишь. Боясь нарядов, люди делают
крюк по Самарской и Верхней улицам. А здесь ходят
139

только офицеры и солдаты от штаба до почты и обратно.
Ко мне частенько заходит кум — начальник почты,
рассказывает, что белых лихорадит. Серенко не слезает
с телефона. Под «ей-богу» начальник почты шепчет, что
поступают депеши с сообщениями панического
характера...
* * *
Наступил июль с небывало жаркими днями. На
белесом небе палящее солнце и ни единого пятнышка.
Барометр показывает «великую сушь». Куры лежат в
золе, растопырив крылья, с раскрытыми клювами,
жадно хватают воздух. На церковной площади трава
трещит под ногами, сухарь-сухарем. В ней, словно в поле,
зудят сверчки.
Настоятель с сыном и своим кривым работником
отправились косить сено. И мне не мешало бы. Павел
разрешил мне быть свободным три дня в неделю и
косить.
Дождавшись четверга, мы с Олей отправились
полевой дорожкой на свою делянку. У меня коса, у жены
грабли да мешочек с продуктами. Недалеко от покоса
нас встретил прихожанин с поселка:
— Не боитесь, батюшка, красных-то? Третьеводни
отец Павел сложил свои монатки и ускакал домой.
Делянка упирается в протоку Чарыша. За протокой
большой остров, поросший густым лесом.
На закате я поймал язя и пару чебаков. Ольга
сварила уху, и мы готовились поужинать. Вдруг на
повороте Чарыша, где он бьет в огромную глиняную кручу,
что-то зашумело и ахнуло. Ольга испуганно
вскрикнула.
— Это глина обвалилась, — успокаиваю ее. А у
самого сердце бьется, как птица в клетке.
Со стороны протоки послышался шум на воде,
словно кто-то проходил вброд через протоку.
140

— Давай уедем!—испуганно шепнула Ольга.
— Куда теперь на ночь глядя поедешь?
— Слышишь, по гальке вдоль берега кто-то идет! —
не унималась Оля.
Действительно, кто-то шел к нам. Вот он совсем
близко.
— Не пугайтесь, свои! — послышался знакомый
голос.
Из-под берега подымался человек с винтовкой.
— Федор Михайлович! Откуда?
Теткин промолчал.
— Как раз под уху. Садитесь, — сказала успокоенно
Ольга.
— Не откажусь. Я говорю своим: это Горюнов.
Делянка с краю его. Меня и послали. Ну, что там
новенького?
— Серенко чем-то обеспокоен. У белых начинается
паника. Так мне рассказывал начальник почты — кум.
— Тихон?
— Да. А про станцию знаете?
— Нет! Ничего не слышали.
— В прошлое воскресенье прижали белых к бору.
Захватили станцию и около церкви в ряд уложили 40
офицеров и одного генерала.
— А в Локтевке какое настроение? Штаб все у
Павла? Бываете там?
— Ни разу не был. Боюсь — втянут.
— Напрасно. Мы же знаем тебя.
— Потом доказывай, что ты — не верблюд. Вы
знаете, чужие не знают.
— Брось ты, пожалуйста. Когда поедешь домой?
— В субботу.
— В понедельник приедешь?
— Если разрешит, приеду.
— Привези табачку. Может быть, плащишко
захватишь, по ночам сыро. Да посмотри там, что нового?
141

— Обязательно.
— Ну, мне пора. А здесь пока косите и спите
спокойно. Скажем, когда будет опасно.
Мы расстались. Федор Михайлович опять зашумел в
протоке. И вскоре все стихло...
...Раскладываю и разглаживаю облачение настоятеля.
Это входит в мои обязанности. Думаю о том, как
Павел будет со мной разговаривать.
Может быть, в штабе у Серенко есть уже донос?
Войдя в алтарь, настоятель помолился на
запрестольную икону спасителя, поклонился до ковра,
поцеловал край престола и, не здороваясь, процедил сквозь
зубы:
— Косили?
— Почти все скосил.
— И никого не видели?
— Ни души. А что вы, отец Павел, не косите?
Трава-то перестаивает.
— Знаем с ваше. Пропади вся трава пропадом.
Дружка-то, наверное, видали?
— Какого?
— Будет вам притворяться-то. Господь не
потерпит. Дружка не знаете? Михайлыч... Теткин?
— Что он мне за друг! — лгу напропалую. В ушах у
меня звенит свист шомполов. Возможно, и меня ждет
расправа.
Настоятель не может надеть на дрожащие руки
златотканые с крестиками поручи. Краем глаза вижу его
искаженное гримасой злобы лицо.
Помогаю стянуть лоручи и завязать шнуром.
— Странно. Странно. Более чем странно! Три дня
косил — и не видал и не слыхал. «Моя изба с краю,
ничего не знаю», — бормочет он, отталкивая меня и
затягивая зубами непослушный шнурок.
— Отец Павел!
— Ну?!
142

— Разрешите мне с понедельника до четверга
сгрести и скопнить сено, если сами не поедете.
— Коси, коси!
Настоятель только догадывается о моей встрече с:
Теткиным. Но точно ничего не знает. И злость и
волнение его вызваны чем-то другим. Очевидно, чувствует,,
что штаб Серенко недолго задержится в Локтевке.
Читаю псалом наизусть и вижу: настоятель так
взволнован, что не знает, за что браться на
жертвеннике. Он зовет сторожа Ивана, за что-то распекает его,
хватается рукой-за сердце, перекладывает с места на
место просфоры.
Ага! Перед грозой тебе душно!
Механически произношу слова псалма, а мысли о
другом. Скользя взглядом по строчкам, не вижу ни
букв, ни слов. И строчки-то мне кажутся вешками, по
которым сужу, как удалился от начала и сколько
осталось до конца. Скорее бы пришел конец обедни!
Я давно убедился, что и молящиеся не слушают
псалмов, так как слова у любого чтеца вылетают, как
солома из молотильного барабана. Вылетела — и уже нет ее,
а там уже напирает новая...
Дикари вместо молитвы мазали золотым идолам
губы салом, убивали животных, даже людей, а потом
жгли их. Дикари!
Мы, христиане, — просвещенные люди. За нас сам
бог взял да и умер, принес себя в жертву перед самим
собой. А потом и воскрес! Смертью смерть попрал! Клин
клином вышиб!
Вот я, псаломщик, по найму превозношу господа
бога и спасителя: великий, пресвятый, всемогущий,
вездесущий, неизменяемый. И по найму унижаю себя: во
грехах родила меня мать моя, я есть червь, а не
человек.
Где бабам и мужикам успеть вникать в такие
сложные и непонятные молитвы. Они больше молятся своим»
143

самодельными молитвами и пристают к церковным
только на концах, где «аминь», «аллилуйя», «помилуй
*iac» и т. д.
Мне ясно слышится молитва Федора Иваныча
Рудого.
«Спаси меня, господи! Сохрани, господи, моих
пятьдесят пять коров дойных, девяносто две овцы и сто
двадцать ягнят. Мабуть, сто двадцать пять стало!
Сохрани, господи, от падежу, хичного зверя и злого
человека. Защити, господи, мой хлебушко от вора, огня,
;клеща и всякой поганючей твари твоей — мышей, крыс
м сусликов! Прости меня, господи, можа, кого я и
обидел. Аминь!»
Рудый уверен, что никого не обидел. Нажил —
получил дар божий по закону. Он лишь притворяется,
думая, чем ни больше унижайся перед богом, тем больше
-бог тебя возвеличит!
А вот Акулина Пряхина молится своей горячей
молитвой со слезами и отчаянием:
«Прости меня, господи, великую грешницу за кусок
мясца и пирожка, что я украла у Федота Иваныча для
моего Васятки, пожалей его, господи, он дите
несмышленое — есть хочет и все просить! Прости меня, господи,
за побои Васятке, нанесенные до полусмерти, — залез он,
сосподи, к Федоту Иванычу и нарвал кислицы две
горсточки. Аминь!»
Эта молилась искренне.
После обедни Павел отодвинул ко мне с сердцем
-четвертую часть. На мое «до свидания» не ответил ни
слова.
В понедельник мы с Олей выехали до света. Ехали
опять по кривой луговой дорожке подальше от
большака. До нашего сенокоса осталось проехать только
полыми, выросшие в этом году почти в рост человека.
— Смотри-ка, как полынь-то шевелится. Наверное,
там кто-то есть!
144

Я придержал Рыжка. И когда мы проехали, сзади
послышалось осторожное:
— Эй!
Мы обернулись. Нас догонял человек невысокого
роста.
— Горюнов! Обожди.
— Да это Демьян Борисыч, — узнал я.
— Здорово, Константин Николаевич! Здравствуйте,
матушка! — сказал он запыхавшись. — Боялся, как бы
не ошибиться. Федор Михайлович просил вас задержать.
Он вам что-то наказывал?
— Есть, есть. Тут всем хватит. К его Зине все снесли,
а я под утро забрал.
Мы достали из-под соломы завязанный мешок.
Демьян его поставил в полынь.
— Ну, как там?
— В трех дворах тачанки нагружены, закрыты
брезентом и увязаны.
— Чуют, чем пахнет. Значит, пятки смазывают? А как
Павел?
— Не знаю. Кроме как в церкви, не встречаюсь. Не
ладим.
— Убежит. Слыхали: старшего сына-то, Николая,
шлепнули в селе Волкове.
— Расстреляли? — воскликнули мы с Олей.
— Он же доброволец-беляк. А вы куда едете с
граблями и вилами?
— Хотим согрести и скопнить сено.
— Скорее ворочайтесь назад: теперь опасно.
Едва я вернулся в село, как за мной пришел
посыльный с приказом от Серенко — немедленно явиться.
Я надел подрясник и рясу и отправился в дом отца
Павла.
На парадном крыльце сидели Вареновы и
трое-четверо их подпевал.
— Здравствуйте! — сказал я громко и независимо.
ЮУг Заказ 3100 145

— Здравствуйте, товарищ коммунист! — с
язвительной ласковостью отозвался за всех Василий Варе-
нов.
— Во сне, что ли, видали, Василий Степанович, —
отрезал я Варенову и сразу почувствовал себя спокойным
и веселым.
— Болтают про вас, что вы косили целую неделю и
вас никто не трогал.
— На то и язык, чтобы болтать, тем более — он без
костей.
— Шила-то, говорят, в мешке не утаишь.
На крыльцо вышел'капитан Серенко.
— Отец Константин? Я просил бы вас к себе! —
сказал довольно ласково капитан.
Я смело вошел в зал и сел по приглашению
капитана на стул.
— Вы бывали на своем участке на прошлой
неделе? — начал прощупывать меня Серенко.
— Бывал, косил три дня и сегодня поехал, но не
доехал.
— И что же, не боялись?
— Как не боялся! Боялся, но без корму оставаться
не хочется.
— Так никого там и не видали?
— Ни души.
— Ну, а какую связь вы имеете с Теткиным?
— Как и со всяким прихожанином, как и с,
Федотом Иванычем Рудым.
— Вместе они у вас бывали?
— Не один раз, — соврал я на всякий случай.
— Ну хорошо. А вот если бы мы вздумали или
имели необходимость покинуть на короткое время Локтев-
ку, то вы поехали бы с нами, как поедут отец Павел,
Вареновы и вся интеллигенция?
— А как же! Обязательно.
Капитан задумался и добавил:
146

— Сегодня с вечера будьте готовы. Идите.
Уезжать я не собирался. Но как спрятаться от Се-
ренко и сельских богачей!
Старик пчеловод Кузьма Яковлевич — мой друг и
первый учитель по уходу за пчелами. К нему и
обратился я с просьбой на время спрятать меня от глаз бело-
бандитов.
— Чего тебе прятаться! — вскричал старик. —
Красные, слышь, уже на нашем поселке. Стоят
туча-тучей!
— Да я не от красных, а от белых. До утра только,
Кузьма Яковлевич.
— От белых? Ай тянут с собой? Ночью они
обязательно уйдут. Приходите попозже. У меня такое место
есть, днем не сыщешь!
Пасека старика в полуверсте от церкви. В ночной
тишине обостренный слух собирает все ночные звуки:
равнодушный лай собак, перекличку петухов, скрип
калиток... Днем ничего не слышно, а тут так и кажется,
что ничто в природе не спит и чего-то ожидает. Где-то
вверху простонала цапля, ей вдали отозвалась другая,
и снова шорохи и шепот осин...
Едва обозначилась на востоке зорька, мы были уже
дома. Ворота раскрыты, скот разошелся по площади.
Всех собрали, только Рыжка нигде не было.
Подошла заспанная Аксинья Обутова.
— Не ищите Рыжка, он теперь далеко. К вашему
дому около полуночи подходил отец Павел с двумя
солдатами. Сначала били в ставни, а потом открыли
прикладом, стекла-то зазвенели. Отец Павел все кричал:
«Отец Константин! Отец Константин!» Глядим, потом
отошли и Рыжка за собой повели. Хорош мери«-то, вот
зависть-то и взяла!..
Я приказал сторожу Ивану залезть на колокольню
Ю72*
147

и смотреть на юго-восток, при приближении красных к
селу непрерывно трезвонить до самого подхода главной
силы на церковную площадь.
Иван с рвением выполнил мое распоряжение.
Казалось, сегодня самый большой праздник. От дома
к дому бегают бабы и ребятишки. Мужики собираются
в кружки и беседуют о происшедшем. Дружно топятся
избы. В поле на заимках теперь почти никого нет, разве
какие ярые до хозяйства старики сидят, да и те из-под
ладони вглядываются,в далекую Локтевку. Ведь степь
как стол! На двадцать верст видно. Только к Новофо-
кину начинаются бугры Алтая.
О приходе красных еще с вечера знало все село.
Ждали боя за Локтевку, но белые сбежали. Видно,
хотят к горам податься и стрелять из-за камней.
Ровно в 11 часов дня Иван разыгрывал на
колоколах «барыню». По трактовой улице плавно двигалась
колонна с красным знаменем. Под единственный
барабан солдаты пели «Вставай, проклятьем заклейменный».
Партизаны оцепили дома купцов и настоятеля.
Ворота, окна и двери в этих домах были раскрыты настежь.
Все имущество было на месте. Только пустые сундуки
и разбросанное белье свидетельствовали о том, что
хозяева спешно и налегке покинули насиженные гнезда.
К моему двору скакало двое с винтовками. Теща и
Оля забились в страхе.
— За тобой! За тобой!..
Но основания для испуга не было.
— Командир велел передать благодарность за
встречу и приказал не бояться и никуда не бегать! —
бросил на скаку один из парней.
На другой день был бой за Новофокино. К вечеру
привезли раненых и убитого — молодого коммуниста
Сережу Золотарева.
148

04 ИЩЕН ИЕ ГРЕХОВ
В ячейке, в совдепе каждую неделю то собрания, то
лекции. В комитете бедноты, в кассе взаимопомощи, в
товариществе все время толпится народ. Мужики по-
стаскали плуги, бороны, сеялки в одно место,
выставили рядами.
Некоторые бедняки уже и шапки не ломают,
отворачиваются от меня. Я считаю, что они правы, но все же
и обиду чувствую. Я ведь о них, о бедняках, все время
думал и ничем, кажется, не обижал. Теперь я —
настоятель, и у меня руки никем не связаны. Может, теперь
можно осуществить мои планы добрых дел и
насаждения милосердия?
Не знаю, как и быть. Приходят в голову мысли о
том, что с религией надо порвать окончательно. Ведь я
уже не раз убеждался, что догматы церкви
противоречивы и лживы, а священники обманывают народ,
думают только о том, чтобы потуже набить
собственную мошну.
Но не было у меня в ту пору ни
материалистического мировоззрения, ни твердости, ни воли и
решительности.
Путаясь, ошибаясь, строя фантастические планы, я
все медлил и медлил с принятием решения, о котором
еще недавно говорил Федору Михайловичу.
«Посмотрим еще, — думал я, — где правда: у вас,
коммунисты, или у церкви? Может, ничего и не выйдет
без благословения божия?»
Жду, когда настанет великий пост, начнется
покаяние и очищение грехов. Тогда и начну действовать! В
великий пост у каждого человека душа открыта, делай в
ней что хочешь, как в собственном дому. Лепи из
человека что угодно, словно из воска. Что? Слушаться не
будут? Неправда! Припугну богачей адом, так начнут
раздавать свои имения бедным!..
149

Наконец пришел долгожданный великий пост.
Суббота — день очищения от грехов.
Начинать надо с богатых: пусть раздают
награбленное беднякам!
На первой неделе пришел из богачей на исповедь
Тихон Варенов. Чего стоит один его вид! Без малого —
косая сажень в плечах. Лицо багровое — немало попил
людской кровушки. Глаза узенькие, хитрые. Такому
топор в руки и — на большую дорогу. Один быка
режет!
Тихон скупает коров и свиней чуть не даром, за
долги, а продает в Новосибирске втридорога.
Варенов стоит в очереди исповедников последним.
Значит, грехи мучают.
Чтобы прихожане откровеннее каялись в грехах, я
отодвинул ожидающих в задний угол храма. Оттуда не
были слышны признания кающихся.
Тихон долго сморкался, кашлял и, наконец, подошел
ко мне. Сдерживая волнение, я сказал:
— Ну, чадо, исповедуй свои грехи!
— Где нам без грехов быть! Грешны мы во всех
грехах. Прости христа ради! — скороговоркой произнес он
и подставил голову, чтобы я покрыл ее епитрахилью и
отпустил грехи.
Но я был тверд и неумолим:
— Поведай, сыне, грехи свои.
— Это что же, грехи рассказывать? — испуганно
зашептал Тихон.
— Да. Се Христос стоит перед нами.
— Нет уж, вы простите. Что-то запамятовал.
Спрашивайте. Грешен во всех грехах, какие есть на свете1
— Не нажил ли много на скоте?
— Грешен.
— Сколько нажил осенью?
— Это прибыля показывать? Как будто тысячи
четыре получил. Грешен.
150

— Раздай половину тем, с кого нажил, а половину
себе возьми.
— Невозможно это. Расчету не будет вести дело.
— Невозможно богатому попасть в рай.
— Этого сроду не было. Отцы и деды торговали, да
не раздавали.
— Сказано в писании: раздай,имение твое нищим и
иди за мною!
— Дам.полсотню на церкву, бедным четвертную и
вам полтушки свинины.
— Я не о себе пекусь!
— Тогда уж лучше все бросить, чем раздавать
голытьбе...
Варенов глядел на меня с тупым и злобным упрЯхМ-
ством. И я все отчетливей понимал: такой скорее
удавится, но не поступит «по Евангелию».
Вторая неделя великого поста. При смене
исповедников я изредка смотрю из-за икон на очередь
говельщиков.
Важно и непринужденно ожидает своей очереди
купчиха Екатерина Ивановна Иноземцева. С улицы магазин
у нее закрыт, но со двора она приторговывает остатками
товаров.
Этой не грех раскошелиться и вспомнить о нищей
братии. Правда, она жох-баба, но все-таки — женщина.
Сдастся! Тем более, Иноземцева — явная грешница.
Живет невенчанная с молодым приказчиком Евсеем
Федоровичем. Евсею лет 30, а ей побольше 45. Иноземцева родила
от него дочь, подкинула себе самой осенней ночью и
удочерила. Павел всегда превозносил ее за «милосердие».
На амвон купчиха идет уверенно и спокойно. Долго
молится на икону богоматери и подходит, не глядя на
меня.
Ей явно неприятно, что исповедоваться на этот раз
придется не Павлу, а мне.
151

— Покайся, чадо, поведай грехи свои...
Екатерина Ивановна смотрит на икону и произносит
отрывисто:
— Всем грешна, батюшка, всем!
— Не отказывала ли нищим?
— Господь избавил от этого, не отказывала. Всем
подаю от своих трудов.
— Не мало ли давала? Христос сказал: раздай
имение свое нищим и иди за мною.
— Грешна, батюшка, всем грешна. Прости меня.
— Раздай хоть половину имения своего!
— Как можно, батюшка! У нас в Расее подавали
мучки, сколь зачерпнется двумя перстами. Мы там
старообрядцы были. А я ради пресвятой троицы подаю,
сколь можно зачерпнуть тремя перстами. Родимый
тятенька говаривал-учил: не в большой милостыне
спасение, а в малой, чтобы не пришла ты к скудости.
— Нужно так постараться, чтобы нищих не было...
— Спаси, господи, и помилуй! Как это без нищих?
Я захожу к Иноземцевой с другой стороны. Делаю
намек на ее блудную жизнь с Евсеем:
— Грешок-то вам, чадо, надо венцом покрыть. Блуд
не угоден богу...
Екатерина Ивановна с сердцем и обидой отвечает:
— Мы с ним хоть не венчаны, а нас по гроб жизни
благословил отец Павел, спаси его господи! Как с Ев-
сеюшкой мне венчаться? Он молодой, зазнается и с
другими грешить начнет. А то он из моей воли не
выходит и живет как святой... Всем я, батюшка,
грешна, каюся...
Купчиха неприступна, как крепость, с какой стороны
ни зайди.
Еще раз жизнь подтвердила мою неправоту. Добрый
ли священник, «правильный» ли, или еще какой — не
в его власти изменить строй жизни, сделать ее лучше и
чище.
152

Остальных верующих я исповедовал наспех, не
особенно вдумываясь в их ответы.
И вот осталась последняя в очереди — богомольная
старушка, исправно посещающая церковь.
Задав ей несколько односложных вопросов, я накрыл
ее голову и собрался было начать молитву, как вдруг
услышал:
— Ишшо' не все, кормилец батюшка! Я великая
грешница...
Старуха задыхалась от удушья и волнения. Я долго
ждал, пока она придет в себя.
— Умирать пора, кормилец. Да вот двадцать годов
один грех творила, а не каялась.
— Поведай, чадо, без утайки...
Она пожевала губами и как-то просто и спокойно
вымолвила:
— Я, батюшка, семь пожаров зажигала. Много
хлеба, домов и скотинки погубила. Из-за меня и Михаила
Верещака погиб напрасно. Клади у троих хозяев я
сожгла. Обидели они меня больно. Мого хозяина долго не
приписывали на землю. Все по работникам мы ходили.
Он пять лет проработал на людей и умер. До сих пор
бедного забыть не могу. Вот я и жгла их! Прости меня,
господи!
Бедный Михаил! Его мученическую смерть до сих
пор не могу забыть. Значит, убили Верещаку, даже не
выяснив толком, причастен ли он к поджогам.
А виновата ли старуха, отомстившая богачам?
Нет, совесть не позволяет мне винить ее...
НОВАЯ ЖИЗНЬ ПРИХОДИТ В ЛОКТЕВКУ
Сегодня в моем доме печаль и уныние. Теща видела
«вещий» сон: будто упала с горы и вдруг оказалась в
прекрасном саду. Откуда ни возьмись — черная лошадь,
и ну за ней гоняться...
П Заказ 3100
153

Оля хотя и спала без снов, но расколола в волненье
горшок с молоком, когда прочитала извещение на мое
имя из коммунистической ячейки:
«Приглашаем вас, гр. Горюнов, в помещение ячейки
к 6 часам вечера без опоздания. Секретарь (подпись)».
Женщины гадают: гора — горе, лошадь — черная
ложь на нас; горшок разбился — к прибыли. И хорошо,
и плохо! Они шепчутся о сухарях, белье, теплой одежде.
Как бы не было дальней дороги...
Зачем я нужен коммунистам? Целый день слоняюсь
без дела. Все валится у меня из рук. Что хотят со мной
сделать? Судить? Но за что? Одно самое невероятное
предположение сменяется другим, еще более диким.
Я еще не различаю функций совдепа и ячейки. В
совдепе— Советская власть, в ячейке — коммунисты. Но
Советская власть тоже — коммунисты! Ничего не
понимаю! Но все же вызов — не шутка. У меня начинает
ломить голова. Начинает лихорадить! Неужели я боюсь?
Без двадцати шесть. Домашние провожают меня
молитвами. Не оглядываясь, ускоряя шаг от нетерпения,
первый раз иду в ячейку.
Мне показывают дверь. Захожу в помещение, где
некогда был магазин, украшенный аляповатой вывеской
«Варенов В. С. и сын». Магазина не узнать. Полки,
прилавки убраны. Комнаты разгорожены. Зал полон
людьми.
Меня встречает бывший прихожанин. Теперь он,
должно быть, коммунист.
— Вот ваше место. Будет видно и слышно.
Люди оглядывались с интересом. Кто-то спросил:
— Зачем поп-то пришел?
— Да этот поп — ничего вроде человек!
— Все они хорошие, когда спят.
Ну, вот и все в порядке. А то сухари да белье,
дальняя дорога. Я быстро пришел в себя и с огромным
интересом (хотя и не без опаски) наблюдаю. Собра-
154

лось сотни две людей. На маленьком возвышении
появилось несколько человек с папкам'и. Один из них
объявляет:
Открытое партийное собрание считаю открытым.
Все встают. Кто-то впереди затягивает, а за ним
подхватывают все. Поют стройно, мощно, торжественно и
грозно. Мне на всю жизнь врезаются в память слова:
Никто не даст нам избавленья,
Ни бог, ни царь и ни герой!
Добьемся мы освобожденья
Своею собственной рукой!
Как метко и верно! Мы — духовные, и не можем
спасать людей от бедности, зла, насилия, войны.
Как все просто и ясно в песне коммунистов. А мы,
попы, — подручные насильников и злодеев.
Собрание рассматривает производственный план
товарищества по общественной обработке земли. Потом
должна состояться лекция.
Все говорят серьезно и с знанием дела.
Перечисляют рабочих лошадей, инвентарь, площади, количество
семян. Даже Семка Дунькин — вечный нищий —
говорит веско. И его слушают. С подмостков кто-то
объясняет, что не следует надеяться на богов, на поповские
молитвы и молебны, нужно добывать богатство своими
рабочими руками. Многие с улыбочкой посматривают на
меня.
«Не стыдись, заслужил», — думаю я о себе и упорно
хочу вникнуть в то, что происходит.
Мне понятно, что чей-то великий ум направляет эту
великую силу к хорошему. Значит, миллионы
тружеников делают общее дело. Да ведь это наставление Ленина.
А мы?.. Зовем всех к истлевшим сказаниям об
истлевших подвижниках, пустынниках, затворниках и
самоистязателях, ненавидевших жизнь, людей, труд и земное
счастье ради воображаемого рая и вечного блаженства.
Собрание закончилось.
11*
155

С переднего ряда встал человек, одетый во френч,
перешитый из шинели. На груди красный бантик с
каким-то значком. Незнакомец поднялся на помост,
разложил на столе свои бумаги и окинул взглядом
собравшихся.
Смотрю на него с удивлением. Где я его видел? Нет,
не могу вспомнить. Может быть, почудилось. Но когда
он громко и отрывисто сказал: «Моя лекция будет на
тему «Что такое коммунизм», — сразу по голосу узнаю
докладчика. Да это солдат, затеявший со мной некогда
спор в поезде. Вот и пришлось снова встретиться! О чем
он будет рассказывать?
Когда лектор начал говорить о строительстве новой
жизни, я надеялся, что он будет опираться на опыт
жизни первоначальных христиан, соблюдавших правила
общности имущества. К моему удивлению, он и не
думал останавливаться на тех давних временах. Меня
охватил стыд и ужас, когда я услышал об утопистах
Фурье и Сен-Симоне, которых большевик высмеял за
пустые надежды на милость богачей. Разве мои взгляды
на устройство жизни людей основаны не на том же
принципе? Выходит, что Христос — худший из
мечтателей, а Евангелие — худшая утопия.
При новом строе будут господствовать свобода,
равенство и братство, наука и труд. В конце лектор
провозгласил: «Слава свободному труду!»
Предложили задавать докладчику вопросы.
— Разрешите! — осмелился я и поднял руку.
— Пожалуйста! А-а! Старый знакомец?! — сразу
узнал меня солдат. — Мы с ним как-то ехали в одном
вагоне и здорово поспорили о жизни и правде. Давайте
ваш вопрос!
— Вы сказали, что коммунизм для всех. Кто же эти
все? Кто работает физически — крестьяне и рабочие? А
как же интеллигенция? Не могу ли и я быть полезным
156

с моим служением Христу? Ведь и Христос ведет к тому
же, к чему и коммунисты!
Лектор затряс головой и зычно засмеялся:
— Вот вы, батя, чего захотели! Не-ет! Не выйдет!
Для кого строится коммунизм? Для тех, кто участвует
в его строительстве. А вы ничего полезного своими
проповедями людям не даете, только сбиваете их с
толку, обманываете.
— Но в чем состоит мой обман?
— Богом обманываете! Легендами, которые лгут
людям...
— Но многие духовные, — перебил я солдата, —
убеждены в том, что церковь нужна для сдерживания
зла: обмана, грабежей, убийств, вообще для сохранения
порядка между людьми. Как вы на это смотрите?
Наверное, я задал интересующий всех
присутствующих вопрос. Все внимательно слушали, стараясь не
проронить ни слова.
— Отвечаю. Могут ли обманщики сдерживать
обман? Слепой слепого всегда заведет в яму. Все зло на
земле оттого, что на одном полюсе человеческого
общества несметные богатства, а на другом — невыразимая
бедность. Вот мы, коммунисты, и подрубаем зло под
корень: уничтожаем классы, чтобы не было полюсов.
Кроме того, мы воспитываем в людях любовь к труду,
даем каждому специальность, чтобы человек жил да
радовался, стремился к добру и ненавидел зло. А вы,
отцы духовные, только хвалитесь своим милосердием,
а сами за 1920 лет палец о палец не ударили, чтобы
уничтожить бедность. Себя-то вы не забываете! Поэтому
вы не только не нужны народу, но и вредны, тормозите
построение новой жизни!
Проголосовали прекратить подачу вопросов. Жаль,
очень жаль. Мне еще далеко не все понятно. Собрался
было уходить, но сосед сказал, что еще будут «преть»!
Это значит — высказываться по своему желанию.
157

В перерыве я осмотрелся и увидел всю локтевскую
интеллигенцию: председателя и работников артели,
заведующего школой с учителями, почтовиков с
начальником. А меня, наверное, пригласили как представителя
локтевской церкви. Что ни говори, а извещение
прислали.
Я плохо слушал выступающих, обдумывал, что и как
говорить. И наконец получил разрешение.
— А я, граждане, все же думаю, что вера нужна
человеку. Без веры невозможно. Человек надеется на
загробную жизнь, на райское счастье и радость.
Сказано в писании: зерно, посеянное в землю, не воскреснет,
если не умрет. Так и человек: сначала—смерть, а
потом — воскресение!
Я в глубокой тишине окончил выступление,
уверенный в вескости своих доводов.
В заключение лектор по порядку поблагодарил
выступавших. Дошла очередь и до меня:
— Видите, товарищи, как спекулируют богословы на
народной темноте и наживают себе славу! Отец
духовный нам нарисовал, что для райской жизни нужно
на земле мучиться и наконец умереть. В смерти он
находит глубокий смысл жизни. Для неопровержимого
доказательства он приводит пример посеянного в землю
зерна. Вы много раз выдергивали куст пшеницы, ржи
или какого-нибудь другого злака и видели, что маточное
зерно погибло, истлело. От него осталась только
тонкая оболочка. Где же здесь воскресение?
Очевидно, авторы Евангелий были большими
невеждами и по своим знаниям стояли ниже наших школьников
четвертого класса. А отцы духовные стараются вдолбить
евангельское.невежество в головы людей двадцатого
века! Напрасные потуги! Еще берутся показывать людям
смысл жизни! Для жизни смерть не имеет смысла, кроме
страха, прививающего человеку рабскую покорность,
выгодную богачам.,. Где же правда человеческая, утверж-
158

дающая не смерть, а жизнь?.. Только коммунизм утрет
слезы угнетенным, униженным и оскорбленным.
Только коммунизм раскрывает людям смысл жизни
в победе над силами природы, в завоевании ее
богатств...
Я первым вышел после собрания. Не хотелось
показать людям, как огорчен и пристыжен был я, явно
проиграв в споре с лектором.
Правда не на моей стороне! Эта правда все больше
и больше проникает в сознание и сердца людей.
Почему же я испугался этого и упал духом?
Пришел я поздно и застал жену и тещу в панике.
Рассказал им обо всем подробно, указав, сколько наших
прихожан было на собрании и как они дружно
обсуждали дела. Намекнул домашним, что не мешало бы и
мне бросить свою профессию.
Ольга, к моему удивлению, не противоречила,
только произнесла растерянно:
— Не знаю, что и подумать и как поступить,
посоветовать или рассоветовать. Может быть, и правда, что
ни икон, ни церквей, ни попов не надо. Но какая-то сила
все-таки есть, и она всем управляет.
Ей еще труднее, чем мне, разобраться в истине:
воспитанная в предрассудках, не зная всей правды о
церкви, она блуждает в потемках.
...В этом году пасха приходится на теплое время.
Сегодня «вербное воскресенье», а улицы уже черные и
сухие. Снег остался еще кое-где в тени домов и
амбаров.
Надвигается лето, а на душе у меня холодно. В
церкви чувствую себя уже чужим.
Открываю настежь оба окна алтаря, чтобы
вдохнуть хоть немного весеннего живительного воздуха.
Принуждаю себя вести службу, но в окна через
железные решетки врываются звуки, запахи земли, яркий
свет — настоящая жизнь!
159

Как медленно движется время! Утреня, проскомидия,
литургия оглашенных, литургия верных, панихиды,
крестины.
...Сменяя друг друга, службы занимают день.
Я тороплю службу: быстрее произношу возгласы,
молитвы и ектеньи, глотаю слова, обрывки фраз.
Молящиеся, должно быть, судачат между собой:
«Что такое делается с попом? Гонит и гонит обедню;
одному богу кивнул, другому моргнул...» — вот и обедня
вся. Пусть говорят! Лишь бы скорее на волю!
Но что делается за окнами! Еще в начале обедни на
церковной площади появились коммунисты,
комсомольцы, фронтовики, учителя и служащие. Что они
намерены делать?
Ах, вон что! Налаживают приспособление для витья
веревок. Конечно, ТООЗу нужны новые постромки,
недоуздки и тяжи к телегам.
На площади натянуты, как струны, длинные
конопляные нити, из них получается светлая и крепкая
веревка.
Другие члены ТООЗа свозят на площадь плуги,
бороны, сеялки, катки, телеги, все посевное оборудование,
устанавливают все рядами.
Застучал трактор, недавно пришедший своим ходом
со станции.
Коммунисты делают последний смотр силам — скоро
в поле.
Воображение подсказывает мне, как будут вестись
нынче полевые работы. Не потянутся больше в разные
стороны подводы с плугами и боронами отдельных
хозяев. Вся эта хорошо организованная масса дружным
маршем устремится в степь. Запашутся межи, исчезнут
навсегда мелкие клинья многих единоличных наделов.
Сплошной стеной встанут хлеба товарищества.
А я здесь, в храме, запертый, как птица в клетке,
молюсь неизвестно кому, неизвестно для чего? Держу
160

около себя не одну сотню рабочих рук, которым место
на севе. В самую огневую пору на пасхальной неделе
верующие будут встречать меня у ворот с хлебом-солью.
По обязанности и обычаю буду угощаться двадцать раз
в день, а потом целую неделю болеть от неумеренной;
еды!
Пока не пройдет пасха, работать грешно! А
подоспевшая земля не ждет. С моего благословения
запоздалые посевы сгорят от палящего зноя.
Но и эта мужицкая беда принесет церкви пользу.
Крестьяне будут просить помолебствовать о дожде.
После молебна станут поить меня водкой и платить мне
деньги.
О чем это я! Разве забыл, что теперь большинство
крестьян не придет в церковь? Настали другие времена.
Мужики в ТООЗе! Они не потеряют ни дня, ни часа на
бесплодное хождение из дома в дом с попом и иконами.
Не помню, как дотянул обедню! Мысли о новой
жизни, о перерождении людей меня больше тревожат, чем
бесконечное восхваление честолюбивого, капризного и
сердитого бога!
Вот и конец. Богомольцы спешно машут руками
перед иконами, торопясь на площадь к односельчанам.
Я вышел на площадь. На тракторе восседал
председатель ТООЗа коммунист Иван Бирюков. А вокруг
толпились члены товарищества. Чуть поодаль кольцо
прихожан.
Бирюков произносит зычным голосом:
— Дорогие товарищи и граждане! Мы сплотились в
дружную семью, именуемую ТООЗом, по призыву
нашего вели-кого Ленина! Нас соединила Коммунистическая
партия. Мы железным кулаком разбиваем цепи нищеты,
рабства и тьмы. Больше уж никто из нас не станет
кланяться Тит-Титычам. Вдовы и сироты не протянут больше
рук за милостыней.
Я вместе со всеми внимательно слушаю Бирюкова.
161

А он страстно и убежденно говорит о том, что нынче
мужикам не нужны больше молитвы о дожде и урожае,
что сев надо проводить вовремя, без опоздания
закрывать зимнюю влагу.
Молодежь неистово кричит «ура!». За молодыми
тянутся и пожилые, горячо аплодируют.
По команде председателя молодые ребята
запрягают лошадей в телеги и тут же распрягают, внимательно
осматривают сбрую.
Выезд в поле назначен через три дня. Все
расходятся по домам.
Побрел и я, потрясенный несокрушимым могуществом
народа, способным переделать мир.
НЕЖДАННЫЕ ПОМОЩНИКИ
Мне принесли с почты пространное отношение от
благочинного Переводчикова. «Согласно апостольскому
посланию его преосвященства об оживлении борьбы
против распространения среди верующих нашей
епархии,— значилось в отношении, — неверия в бога и в
установления .церкви христовой, а также ввиду усиления
дьявольской агитации безбожников среди наших
пасомых, предписываю: обратить внимание на улучшение
благолепия храмов божиих, проведение соборного
совершения служб, на годовые и престольные праздники.
Обязываю вас, отец настоятель, для проведения
соборного служения на праздник святой Троицы пригласить
ближайших священников, а именно: отца Бориса Бусты-
лева, отца Феодора Рафаэльского и отца дьякона
Пронькина».
Видно, дела церковные обстоят весьма неважно, если
архиерей возлагает надежды только на внешний блеск
м бутафорию!
Мне не очень пришлась по душе затея благочинного,
162

но повидать своих коллег хотелось бы. Узнаю, чем они
дышат — священники Борис и Федор.
Суметь бы только развязать их языки! Но я знаю,
как добиться этого. Обошел все самогонные заводики,
отыскал лучший первак. Ольга приготовила
крепчайшую настойку.
Первым прибыл Борис со своей «бонной», с которой
он сожительствует, спровадив в сумасшедший дом
законную супругу попадью. Вскоре подъехал и Федор с
матушкой.
С колокольни торжественно раздался первый удар
большого колокола.
Договорились о своих ролях в богослужении,
направились в церковь. По пути нас догнал и дьякон.
Служили всенощную вдвоем с дьяконом. Борис и
Федор стояли у меня по бокам, изредка наблюдая за
молящимися через узоры дверей. Молящихся было не
так много. После работы все мечтали об отдыхе.
Крестьянам было не до молитв.
По окончании службы Борис сделал замечание:
— Насчет чистоты у тебя в храме похвально, а что
касается благолепия, не могу отметить ничего хорошего.
Приезжай посмотри у меня. Все иконы украшены
искусственными цветами. На иконостасе тридцать
светильников. А для зажигания свеч паникадила я купил
бикфордов шнур. Пойдем по церкви, дьякон подожжет его —
и пошел огонь по шнуру зажигать свечи. Эффект!
Фейерверк! Вот это благолепие! А у тебя что? Приклеил
сторож на палку огарок и целый час зажигал
паникадило.
Федор сознался, что ничего подобного тоже не делал.
Борис укорил:
— Плохие вы .настоятели.
Неужели он всерьез верит, что с помощью
фейерверков или еще какими-либо ухищрениями можно вернуть
людей в церковь!
163

Когда мы вернулись, попадьи уже хлопотали у стола.
Борис заметно оживился и, порывшись в
чемоданчике, водрузил на стол бутылку спирта.
— Прямо с завода! Был у протоиерея Николая, че^
рез него достал.
Я внимательно слежу за Федором. Настроение
Бориса мне понятно. Этот до конца будет стоять на своем,
не откажется от сана священника до тех пор, пока
можно погреть руки на суеверии людей. А как Федор?
С ним мы знакомы давно. В этом простеньком на
вид священнике кроется большая сила. У нас с ним было
много сходного во взглядах на церковь. Федор окончил
духовную семинарию, а жена его — гимназию. Они еще
при белых собирались уйти в учителя, но боялись пре-
следовния колчаковских властей. Ждали прихода
красных. Я давно не видел Рафаэльских и не понимаю,
почему Федор еще тянет ненавистную ему лямку. А я сам?
Борис торопит с угощением и отвлекает меня от моих
мыслей.
— Ну что же, отец настоятель! Начнем, пожалуй.
Благословите совершить в сей обители возлияние вина
и елея!
И не дождавшись моего приглашения, осенил стол
размашистым крестом, декламируя обычную прибаутку
церковников:
— Благослови, господи, брашна сия и сподоби нас
во здравие ясти и пити! Обрати, господи, гуся и порося
в карася-я-я!..
Жду, пока гости насытятся, пока спирт не развяжет
им языки. Наконец Борис оторвался от рюмки.
— Как живем, Константин? — снисходительно
бросил он.
— Скажу по-совести, жизнью не доволен, —
осторожно начинаю я.
;— Коммунисты, что ль, обижают?
— Нет. Коммунисты своим делом занимаются. Бед-
164

няки и середняки вступают в товарищества по обработке
земли. Прихожане от церкви отпадают. Бабы еще ходят,
но тоже, кажется, приглядываются — не обманщики ли
мы. Но главное даже не в этом! У самого вера
выдыхается. В голове только и гудит: обманщик, обманщик...
Борис возмутился:
— Эх, Константин! Какой ты, батенька, еще
младенец! Верить в бога священнику не обязательно. Зачем
нам верить? Верить нужно в наше святое дело —
сохранение порядка среди людей. Пусть коммунисты
попробуют построить жизнь без нас! Нич-чего не выйдет!
— Это дело не наше, Борис Петрович, — вмешался
Федор.
— Эх! Какие вы, на самом деле, телята! Мы,
священники, призваны контролировать души, сокровенные
помыслы людей. От каждого из нас требуется направление
этих душ на служение святой церкви и престолу.
— Престолу? Да мы кто? Царские шпионы?! Ты
думай, о чем говоришь! — возразил Федор. — И царя-то
давно уже нет.
— А что ты, Федор, не царский слуга? Забыл, что
все мы назначены «по указу его императорского
величества...» Забыл, как расписывался в назначении на
место?!
Борис с ехидством поглядывал на нас. На этот его
довод ответить нам было нечем.
— А еще в коммунисты лезут! Метлой вас поганой
погонят! Мы — люди конченые, у нас всегда будет на
лбу написано: бывший поп!
— Ну что ж! — вскричал Федор. — Лучше камни
ворочать, чем паразитом сидеть на шее мужика! Мы с
Константином Николаевичем давно решили жить по-новому:
Советская власть и народ нас не оттолкнут, если мы
будем со всеми честно работать. А вот вы с такими
убеждениями действительно конченый человек. Вам ждать
нечего! Вы шпион в рясе!
165

— Ну-ка повтори, повтори, приспособленец в рясе! —
вскричал Борис.
Дело едва не дошло до драки, но вовремя вмешались
матушки. Хорошо уже то, что наши позиции
окончательно прояснились.
СБИВАЮ ОКОВЫ!
На пороге новой жизни мне нужно окончательно
освободиться от сомнений.
Революция всколыхнула и массы верующих,
заставила крепко задуматься многих служителей культа над
своим местом в жизни. Одни из них пошли вместе с
народом к свободе, другие с благословения «святейшего»
патриарха всея Руси Тихона начали грязную работу
против трудящихся.
Я пристально присматриваюсь ко всему новому,
восполняю пробелы в знании естественных наук. Подолгу
задерживаюсь в церкви. Здесь полная тишина. Дома
заниматься негде: в нашей маленькой комнатке рядом с
ребятенком трудно сосредоточиться. Можно было бы
работать в любом пустом классе школы. Но я пока еще
держу в строжайшем секрете свои занятия. Часто хожу
за нужными мне книгами к учителям и с завистью
слежу, как они готовятся к поездке на летние месячные
курсы в г. Рубцовск. Готовят доклады, беседуют о
методах преподавания, сшивают и разлиновывают
ученические тетради.
Я бы тоже мог теперь собираться на курсы. Меня
мучит сожаление о потерянном времени. За эти годы я
мог принести пользу людям, научить их разумному, а не
слепой вере.
— Почему вы, отец Константин, берете все учебники,
а не романы?—спрашивает учительница второго класса
Огородова. — Почитали бы хорошенький романчик!
Времени у вас хватит.
16fi

— Меня интересует жизнь растений!
— Поедемте с нами на курсы. — Учителя
переглядываются и улыбаются, а Кривопалова вставляет:
— У них свои курсы бывают! Там они
рассматривают свои методы.
— Какие? — притворно удивляется Огородова.
Кривопалова шепчет подруге. Но я улавливаю:
— Методы объегоривания простаков...
Отвернувшись к шкафу, я низко склонился над
книгой: кровь горячо прилила к лицу. Но от правды
никуда не денешься!
Ухожу в церковь, закрываю двери огромным крюком
и сажусь за книги.
Работа моя идет успешно. С каждым днем все более
убеждаюсь, что иду по верному пути.
. Настолько углублен в чтение, что некогда думать о-
службе.
Но пока я еще не сбросил рясу, трудно совсем
отказаться от просьб прихожан.
Ко мне пришли церковные радетели и попросили
сходить в поле, помолиться о ниспослании дождичка. Это
все друзья Павла: кулаки Екатерина Иноземцева, Тихон
Варенов и Федот Рудый. Пришли с ними и их подпевалы
и угодники Егор Репа и Макар Бугаев.
— Плох у нас хлебушко. Уже пожелтел, — пояснил
цель прихода Репа. — Видно, прогневили мы господа
бога.
— Видно, господь за грехи наши наказывает, —
вторит ему Иноземцева. — Это все за выдумки разные —
товарищества да взаимопомощи.
— Ну, а как хлеба у тоозовцев? — поинтересовался я.
— Сказывают, хороши! — злобно цедит Варенов.—
Но, думаю, брешут.
Порешили начинать молебствие от грани поля, от
посевов товарищества. Разрешение на крестный ход было
уже заранее получено старостой Бочкиным.
167

После обедни я дал знак богомольцам выходить на
площадь.
Икон было «поднято», как в прежние годы, не менее
пятидесяти, но за «богоносцами» тянулось не более двух
десятков ветхих старух, из которых добрая половина по
своей немощи не дойдет до поля.
— Надо, батюшка, постоять и попеть у ограды.
Может, кто еще подойдет, — предлагает Бочкин.
Переминаясь с ноги на ногу, тоскливо перебрали всех
святых по два-три раза. Но желающих принять участие
в крестном ходе не прибавилось.
— Пойдемте! — шепнул мне на ухо Бочкин. — Все
бессовестные сделались! Не выманишь никого.
Иду в центре шеренги по трактовой улице и
осторожно поглядываю по сторонам. Молодежь смеется у
ворот, бабы изредка лениво и больше по привычке
крестятся на иконы.
Вот и степь. Теперь хоть краснеть не перед кем. Идем
по обочине тракта, по низкой хрустящей траве. Еще нет
полдня, а солнце палит нещадно. Справа и слева от
меня растянулся «фронт» богомольцев с иконами. По
краям несут хоругви на длинных древках
долговязый Михайло Фимушкин и восьмипудовый Тихон Ва-
ренов.
Процессия пересекла лощину, в которой трава еще
нежилась, не зная недостатка во влаге, буйно цвела и
источала медовый аромат. Когда мы вышли на косогор,
то нашим взорам представилось необыкновенное
зрелище. Справа, насколько хватал глаз, — без единого
кустика сорняка, без меж хлебное море. Я сразу
догадался, что это посев товарищества. Слева совсем иная
картина: на фоне пожухлой травы мертвые кулиги. Это и
есть предмет наших молитв!
— Даждь дождь земле жаждущей, спасе! — выпеваю
я в последний раз молитву о ниспослании дождя,
совершенно убежденный в бессмысленности обряда!
168

— Даждь дождь земле жаждущей, спасе!
Удивительно, как сохранились языческие молитвы
славян и дошли до нас. В этом вопле о дожде от
христианства только единственное слово «спасе». А в
остальном точно такие же мольбы возносились деревянному
идолу.
• Молебен закончен. Пора возвращаться в село. Но
невольно взгляд задерживается на ровных и дружных
всходах, покрывших изумрудным ковром поле
товарищества.
Богомольцы не менее меня заняты этим. Поднимаясь
с земли после поклонов иконам, прикладывают ко лбу
ладони козырьком, оборачиваются назад, чтобы
посмотреть на чудо — пшеницу безбожников.
— За что ты, господи, награждаешь врагов твоих?—
со злобой бормочет Иноземцева. — Они отказались от
тебя и святого храма твоего. И лба не перекрестят
знамением твоим. Порази, справедливый боже, их посев
дьявольский всяким червием твоим или градом во славу
твою!..
Михайло, передав древко хоругви в дрожащие руки
Рудого и согнувшись в дугу, пробирается за спинами
баб на сгоревшее поле. Он торопливо разгребает комки
заскорузлыми пальцами, достает распыленную землю,
жмет ее в кулаке, высыпает из ладони пыль и, махнув
безнадежно рукой, идет на зеленую полосу товарищест
ва. Он тоже не может скрыть своей зависти.
Женщины разложили на чистых скатертях свою
стряпню, а старики, потрясая бутылками, ударили по
донышкам. Началась тризна, может быть, последняя, по
сгоревшему урожаю. Развязались языки.
Егор Иванович Репа тянется ко мне через скатерть с
рюмкой, чокается и с грустью говорит:
— Эх, батюшка! Обыграли нас товарищи! А мы про-
постились да пасху просправляли: три дня на страстной
неделе да восемь ден на пасхальной! Один-над-нать
12 Заказ 3100
169

денечков упустили, а у товарищества ни одного дня не
пропало. Дождались мы засухи.
Старик опрокинул стопку, заливая крестьянское горе.
И закапали горючие нечастые слезы по потерянному
насущному хлебу.
Я жду команды: куда еще отправимся молебствовать.
Всего полагается молиться в трех местах. Предстоят
еще два больших перехода, а уж потом вернемся в село.
Для бога надо ходить, «трудиться» целый день.
— Эй, мужики, бабы! — вдруг восклицает Екатерина
Иноземцева. — Смотрите, кто-то на двух подводах едет.
Все стихли и повернули голову к большаку.
Подъехали председатель Совета и руководитель
товарищества. Должно быть, решили осмотреть посевы
ТООЗа. Остановились у застолья.
— Здравия желаем! Хлеб да соль вашей милости! —
весело поздоровался Иван Бирюков.
Потом, переменив тон, произнес с сожалением:
— Промолились и пропостились, значит, а теперь
дождика молите.
— Ничего, — огрызнулся Варенов. — Авось, бог даст
не хуже вашей пшеничка будет.
— Зачем себя обманывать, — возразил Бирюков.—
Для доброго урожая не молитвы нужны, а труд.
Подводы тронулись. Лошади затрусили по
заросшей дорожке. Богомольцы долго сидели молча. И
каждый из них в душе хорошо понимал, что правда-то на
стороне ТООЗа.
— Ну, и шабаш! — наконец нарушил молчание Тихон
Варенов. — Пора и по домам.
Богомольцы разобрали иконы и потихоньку
тронулись к селу. Шли понуро и молча. Даже самогон,
выпитый незадолго до этого, не развязал языков.
«Вот остались вы с богом, да без хлеба», —
думалось мне.
170

ПОСЛ ЕДНЯ Я ОБЕДНЯ
Привыкши смотреть на церковь как на дом божий,
дом молитвы, теперь я с особенным чувством
отвращения гляжу на потрескавшиеся, облупленные и
потемневшие иконы, с которых смотрят изможденные лица людей
с неестественно большими глазами и длинными носами.
...Я рассказал Федору Михайловичу о своем
намерении покинуть службу в церкви. Теткин крепко жал мне
руку и обнимал, как родного брата. Он посоветовал,
чтобы я через заведующего двухклассной школы
Аржанова подал заявление о приеме меня в учителя. Может
быть, устроят меня здесь, в Локтевке!
Я попросил Федора Михайловича, чтобы он
подсказал председателю Совета дать письменное распоряжение
о моем выселении из церковного дома и указал мне
другую квартиру.
— Правильно, Константин Николаевич! — согласился
Теткин. — Вас никто не упрекнет, что вы пользуетесь
теми преимуществами, которыми пользовались, служа в
церкви.
Через час распоряжение председателя об
освобождении квартиры было в моих руках. Пришла выделенная
сельским Советом подвода, и я с семьей перебрался в
небольшую комнату на другой улице.
В субботу перед баней зашел к соседу.
— Как живем, Константин Николаевич!
— Всех лучше!
— Вот и хорошо!
— К вам с просьбой.
— Чем могу служить?
— Остригите меня!
— Что? Не пойму...
— О-етри-ги-те меня!
— Смеетесь?!
— Нисколько.
12*
171

— Что ж, архиерей разрешил? Чтобы по-светски,
значит?
— И не спрашивался — все с себя сбрасываю!
— Да неужели? Ну, от души поздравляю,
поздравляю.
Сосед крепко пожал мне руку и спросил, улыбаясь.
— Под польку?
— Под польку!
Он разделил на четыре пряди мои густые и длинные
волосы и отрезал их портняжными ножницами.
Стукнула дверь.
— Скорее, Таня, на помощь!
Жена соседа так и ахнула:
— Да госпыд-ди! Что вы наделали!
— А ты не шуми. Приходи завтра к обедне, еще не
то будет.
— Отец Константин! Правда, будете отрекаться?
...Звонят к утрене. Мне и радостно и жутко. При
моем приближении к церкви Иван, как никогда, хорошо
оттрезвонил на колоколах «барыню».
Под музыку легко идти. Несколько лет я ходил
протоптанной дорожкой. И вот иду по ней в последний
раз.
Несмотря на раннюю пору, церковь набита народом.
До алтаря меня сопровождают аханье, шум и выкрики:
— Ах, батюшки родимые! Поп-то стриженый...
— Вот как! По-светски-та!
— Ды гос-сыпыди милостивый!
— Чуда-то какая: по одежде — поп, а по башке —
мужик-мужиком.
Громче всех по обыкновению вздыхает единственный
в селе иоаннит — старик Черников — и жалуется богу
громко и торжественно:
— Спаси нас, восподи! Идет восподь со своим
страшным судом нас судить! Дракон, зеленый змей, опутал
землю! Восподи, спаси и помилуй!
172

Где-то в углу закричали наперегонки
кликуши-келейницы.
Служил я утреню и обедню с отвращением,
произнося дикарские причитания несуществующему богу. Цель
моей сегодняшней службы — собрать больше народу для
публичного отречения.
Когда рассветало и в церковь проникли лучи солнца,
я увидел, что в задних рядах молящихся много
комсомольцев. Рядом с ними учителя двухклассной школы,
сельповцы, почтовики. Это во мне подняло дух!
Обедня кончилась. Срываю с себя парчовые одежды
и бросаю ворохом в угол.
Настал час!
Я иду последний раз на амвон, с которого произносил
поучения. Стою на этом «лобном месте» ради них, моих
прихожан, с детства обманутых, введенных в
заблуждение.
Кто слышал признания преступника в переполненном
зале суда, тот поймет мое состояние в тот трудный
момент. Вот мой строгий и неподкупный судья — народ.
Давно не было в локтевской церкви столько людей,
как сегодня. На окнах, хорах и лестницах стоят мои
односельчане. Смешались верующие и неверующие. И я
начал свое горькое признание:
— Граждане! Я отслужил последнюю обедню.
Больше я не священник! Умом и сердцем осудил все то, что
выдавал за самое высокое, святое и необходимое в жизни
человека — веру в бога, священное писание, таинства и
чудеса. Из человека, с детства горячо верующего, я
обратился в безбожника, отвергающего религию.
Считаю своей обязанностью признать ненужность,
пагубность и враждебность моей священнической деятельности
для вашей жизни и благополучия.
Приветствую солдат, вернувшихся с фронта в Локтев-
ку неверующими. Им открыла глаза война. Она и мне
173

дала толчок к пробуждению. Но решающую роль в
изменении моих взглядов на религию имела наука.
Вы ждете от меня объяснения, как я, сын бедных
родителей и пастух, стал священником и почему теперь
отрекаюсь от духовного звания.
Я рассказываю о себе все. О своей жизни, о своих
взглядах.
Призывая вас к терпению, повиновению царскому
строю, духовенство показывало вам пример смирения
Христа, родившегося в скотских яслях, его терпения на
кресте и самоотверженности в его мифической жизни.
Все заповеди и правила для вас!..
Но где вы найдете хоть одного священника,
подающего пример бессребреничества, отказа от накопления
имущества, денег, проводящего жизнь в молитве и посте
ради райского блаженства? Не найдете! До революции
они приобретали доходные дома, имения и земельные
участки, были пайщиками в торговых и промышленных
предприятиях и компаниях! Они и теперь не хотят понять
изменений, происшедших в жизни людей после
революции, и цепко держатся за прежний уклад жизни.
В глазах верующих мы, священники, — служители
бога. А если разобраться, мы были такими же слугами
царя, как полиция, войско, тюремная стража. Вознося
молитвы за «благочестивейшего», мы скрывали от вас
продажность царедворцев, распутство «помазанника
бо'жия»...
Сколько горя и бед принесла вам
империалистическая война! Но знайте, что в разжигании ее по заказу
царя главную роль выполняло духовенство, повинное в
смерти ваших близких и дорогих людей!..
Матери и отцы! Я знаю, что на ваших головах
прибавилось немало седых волос с тех пор, как вы более
сотни своих малюток, погибших от страшной болезни —
дифтерии, снесли на кладбище! Помог ли вам бог и его
угодники спасти ваших невинных младенцев от стра-
174

даний и смерти? Вы хорошо приметили, что сами
разнесли заразу через церковь и пожар эпидемии охватил
всю Локтевку. А ведь была полная возможность
затушить эпидемию. Почему мы с настоятелем не сделали
•этого? Вы думаете, по долгу своему и по вере в
целебную силу причащения? Да! Мы так вам говорили и
утешали! А на деле мы, ваши духовные отцы, положили на
одну чашу весов жизнь ваших малюток, а на другую...
наш доход! Перетянула... вторая чаша! Не хочу больше
обманывать, хочу жить своим трудом!
Я на миг умолк, чтобы перевести дыхание и
продолжать. Но сердце вдруг сжалось от неожиданности.
Аплодисменты, начавшиеся от входных дверей и охватившие
заднюю часть церкви, разорвали тишину.
И снова напряженная тишина... Но учащенное
дыхание и горящие взгляды, пронизывающие меня, мрачные,
гневные, строгие, сострадательные, любопытные и
насмешливые, показывали, что люди задеты за живое и
находятся в сильном смятении от правды о религии.
— Ты лучше скажи, как мы будем жить без бога-то?
Кому тогда станем молиться? — выкрикнул кто-то из
стариков.
— В жизни без бога нет ничего страшного. Вы уже
начали такую жизнь. Вот вам доказательство. Ваши
жены с больными детьми теперь спешат не в божий храм
к причастию, а в медицинский пункт к врачу. А
причащение-то теперь оказалось лишним!.. Вы восемь дней
праздновали пасху, а товарищество работало. И что же?
У вас вместо хлеба черная земля и сорняки, а у
товарищества— пшеница! Не бог же помогал безбожникам?
Будете ли теперь ходить по полям с иконами и
вымаливать у бога дождь? Конечно, нет.
...В алтаре, сняв рясу и подрясник, я оделся в костюм
Федора Михайловича. В ограде и за оградой люди
стояли толпами, провожая взглядом добровольного
расстригу.
175

Вдвоем с Ольгой разрезали поперек мою рясу,
сшитую по последней моде. Из верхней части получился
пиджак с готовыми лацканами и бархатным воротником,
а из нижней — брюки.
Обрядившись в эту обычную для всех людей одежду,
я снова впервые за много лет почувствовал себя
человеком.
Пошел в школу. Встретили меня чуть не овациями.
Расспрашивали, одобряли, вертели меня, осматривая
костюм, дивились портняжьему мастерству Ольги.
— Теперь к нам в учителя! Открывается отделение
для первого класса в курском конце села! — сказал
Аржанов.
СЧАСТЬЕ
Прошло несколько дней. Я уже стал думать, что
предложение Аржанова, очевидно, не встретило поддержки
начальства. Невольно приуныл. Вдруг вызвали меня к
секретарю ячейки. Не чуя ног под собой, бегу туда.
— Здравствуйте, здравствуйте! — весело
приветствует меня секретарь. — Собирайтесь немедленно в округ.
С Аржановым договорились о вас. В курское отделение
школы хлопочем учителем. Желаете?
— Еще бы не желать!
Позабыв поблагодарить, без памяти бегу напрямик
через огороды собираться в дорогу.
С Иваном Красноглазовым и Федором Теткиным
отправляемся в окружной город.
...Пока я сидел в коридоре и дожидался окончания
беседы моих друзей с заведующим окроно, кажется,
прошла вечность. Неужели отказ? Наконец позвали и меня.
Заведующий окроно, окинув меня испытующим
взглядом, посадил перед собой и спросил:
— Вы твердо решили бросить свою профессию?
— Расстался навсегда.
176

— Выходит, что вы теперь в некотором роде —
расстрига? Расстригли сами себя без архиерейского
издевательства!
— Если хотите, — да, — произнес я упавшим голосом.
В голову бросилась кровь, стало душно. На лице
выступил пот.
— Э-э-э. Вы что это? Уже и обиделись? —
добродушно и участливо спросил заведующий. — Я ведь не
хотел вас обидеть! Это вам похвала! Вы не первый. Ну,„
успокойтесь же, наберитесь мужества. У вас еще
непочатый край жестокой борьбы с темнотою.
Я поднял глаза и сквозь слезы увидел доброе лицо.
— Спасибо, — только и мог пролепетать я.
— А вы знаете, что учителя сейчас получают крохи —
десять рублей в месяц!
— Буду жить, как и все.
— Мы вас можем назначить в отделение школы в
Локтевке, где вы были попом. Согласны?
— Да!
— Как, товарищи, а нашего нового учителя не
съедят в Локтевке его бывшие «духовные дети»? —
обратился заведующий к Красноглазову и Теткину. — Можно
будет ему там работать?
— Ничего плохого не случится, — заверил Федор
Михайлович. — Поможем.
— Не бросим. Мы его давно знаем! — подтвердил и
Красноглазое.
— Ну хорошо!
Через час мы ехали домой. Я то и дело ощупывал
карман, где лежала маленькая бумажка со штампом
окроно. На ней сверху было напечатано: «учителю Го-
рюнову К.»
Дома меня ожидала другая большая радость —
родился второй сын.
— Поздравляю с новорожденным! — встретила меня:
жена заведующего школой Ольга Ивановна. — Скорее в:
177

учительскую: вас ждут на совещание. Товарищи!
Встречайте нового учителя. У него еще и сынок родился!
Меня поздравляли, жали руки, усаживали. А я не
мог произнести ни слова.
— Погодите поздравлять-то, товарищи!—остановил
Аржанов. — Давайте лучше на Октябрьский
праздник организуем наречение сына Константина
Николаевича. И уж тогда по-настоящему поздравим.
— Как это? — удивились все.
— Не знаете? А я в Барнауле сам видел. Сделали
советские крестины. То отец Константин (не
обижайтесь, Константин Николаевич) давал имя
новорожденным, а теперь мы всенародно дадим его сыну имя! Беру
на себя обязанности' кума, а кумою предлагаю...
Евдокию Васильевну Огородову.
— Браво! Браво! Как замечательно будет! —
обрадовались необычному предложению молодые
учительницы.
...Итак, я равный среди равных. Встаю до света и
работаю до полуночи. Каждое утро шагаю два
километра до своего отделения, провожу уроки. После обеда
готовлюсь к урокам следующего дня, а вечерами
налаживаю смешанный хор.
Успехи хора меня пока не радуют. Но хористы и
слушатели довольны. Аржанов всеми силами ободряет:
— Вы не сразу требуйте знания всех тонкостей.
Поддержка Аржанова, учителей и интеллигенции мне
очень нужна. Ярые богомольцы не могут простить мне
отступничество, называют изменником и расстригой.
Кликуши распространили слух, что огненный змий
летает в трубу моей квартиры. На мою голову посылаются
проклятия, пожелания страшных болезней,
сумасшествия и скорой смерти.
Каждый мой шаг, поступок, слово переворачиваются
в огне споров и сплетен.
Аржанов успокаивает: моя хорошая работа скоро
178

заткнет горлопанам глотки. Забота о детях, улучшение
обучения, внимание к родителям завоюют мне много
новых друзей.
Накануне праздника ученики расклеили по селу
программы торжественного вечера, посвященного шестой
годовщине Октябрьской революции.
Просторный клуб не вместил всех желающих. Две
пожилые женщины тужили:
— Какая беда-то, опоздали малость. Сказывают,
будто советские хрестины будут после заседания.
— Попенка собираются хрестить. Поп достукался:
то сам хрестил, а теперь у него сына будут хрестить.
Сам-то, видно, разучился!
— Будто АржаноБ берется хрестить!
— А батюшки родимые, советский поп проявился!
Парень, пристроившийся на двери, крикнул бабам:
— Вам бы все хрестины! Человеку будут имя
нарекать всем народом. Вы думаете, поп искупает, рукой
помотает, языком полопочет, то свят будешь? Здесь речи
будут высказывать... чего и как!
Из-за кулис наблюдаю происходящее на сцене и в
зале. Все ново, необыкновенно. В передних рядах старые,
за ними — женщины и молодухи, а сзади, выше всех,—
молодежь. Заметно, что все уже привыкли к клубным
порядкам. На галерке раздаются первые нетерпеливые
хлопки.
Даю сигнал. Шуршит занавес, и хор бодро и звучно
поет «Интернационал». Слышу все голоса, значит, все в
порядке.
Доклад сделал уполномоченный из округа. Затем
завклубом весело объявил:
— А теперь, товарищи, на повестке дня наречение
новорожденного — сына учителя Константина
Николаевича.
Галерка разразилась аплодисментами. В передних
рядах тоже раздались хлопки. Кто-то крикнул:
179

— Ну, давай, давай! Охрестим...
Сдержанный смех, кажется, добрый. Нас с женой
поставили посреди сцены. Аржанов взял у Ольги нашего
сына, осторожно приблизился к авансцене, улыбаясь
прикинул вес ребенка и сказал:
— Ничего себе, увесистый.
Зал дружно отзывается смехом.
— Товарищи!—подождав, пока вновь воцарится
тишина, продолжает Аржанов. — В этот торжественный
день шестой годовщины Октябрьской революции, в
памятный день освобождения от ига капитала, мы
принимаем в среду советских людей свободного от рождения
человека и даем ему имя. Как же мы его назовем?
— Иваном... Петром... Александром, — неслось из
зала. ^
— Сергеем... Федором... Николаем.
— Выбор хороший. Ну как, мамаша?
— Сережей, — смущаясь, отозвалась Ольга.
— Сергей... пиши Сергея! — не умолкал зал,
принимая живейшее участие в церемонии.
Аржанов продолжал:
— Над Сережей не произносились колдовские слова:
«Дуньте, плюньте на сатану». Мы убеждены, что
никакого бога и сатаны нет в природе. Кум с кумой не
поручались его воспитывать в рабстве, покорности богачам.
Мы все даем здесь обещание воспитывать Сережу и
всех наших детей в духе революции, мира, дружбы и
труда. Передаю вашего воспитанника Евдокии Васильевне
Огородовой для высказывания ее обязательств.
Огородова осторожно взяла на руки ребенка.
— Товарищи и подруги, я подписываюсь подо всем,
что сказал Николай Иванович, и от себя еще наказываю
Сереже: не ошибайся, как ошибся твой папка, будь
всегда с народом.
— Молодец, учительница! — бросил кто-то из задних
рядов.
180

Долго не унимался гомон в зале.
— Предоставляется слово отцу ребенка! — объявил
заведующий клубом.
— Товарищи! — начал я. — На справедливые упреки
Евдокии Васильевны не обижаюсь. Пришло время
справедливости. Революция разбудила мою совесть и
указала верный путь. Теперь уж я с этого пути не собьюсь. А
сына выращу настоящим советским человеком.
* * *
На этом мне хочется оборвать нить своего
повествования о самых трудных, самых мрачных годах своей
жизни.
Я старался правдиво рассказать читателю о том, что
привело меня в церковь, и о том, что заставило сбросить
рясу, навсегда отказаться от религиозных
заблуждений.
Я не скрыл от тех, кто прочтет эту книгу, ни своих
ошибок, ни своих заблуждений...
Более пятидесяти лет прошло с той поры. Я окончил
Саратовский учительский институт. Долгие годы работал
учителем физики и математики в старших классах
средней школы. Учителями стали и оба моих сына. Одна из
дочерей — врач, другая — аптечный работник.
Никто из моих детей не переживал того, что выпало
на мою долю. Советский строй дал им все, что нужно
иметь человеку, чтобы быть счастливым. И оба моих
сына в годину тяжких испытаний с оружием в руках
встали на защиту своей Родины.
Да, еще многое можно было бы рассказать о жизни
моей семьи. Но для этого, наверное, нужно написать еще
одну книгу.

ОГЛАВЛЕНИЕ
I
На дарованных кусках 7
В жизнь 4 ? 22
Первые впечатления 26
Пса ,28
Учеба и сомнения 33
За стенами семинарии 35
Петр Иванович 39
Бушует житейское море ...•.« 41
Пса-дрессировщик 46
По разным дорогам 49
II
Отец Палладий .¦....*. 52
У престола господня 57
Перемены 62
Локтевка . . * ...... 67
В «тихой» обители 71
Его преосвященство 74
Перед посвящением .78
Получение «благодати» 81
Не гроза ли надвигается? .-85

Ill
Дебют проповедника .... . . 91
Начало перемен . . 99
Одиночество . . 101
Живая или мертвая? • . . 107
Страшная гостья . . 117
IV
Планы рушатся 125
Гибель Михаила Вереща ки 129
Федор Михайлович .133
Кончина oiua Никанора . . • . • .136
Перед грозой 138
Очищение грехов . . . . • . • .149
Новая жизнь приходит в Локтевку . . . .153
Нежданные помощники 162
Сбиваю оковы! * 166
Последняя обедня 171
Счастье ¦ .176

Горюнов Константин Николаевич
ИЗ ПЛЕНА АЛТАРЕЙ
Редактор 8. Г. Фатеева
Художник В. Н. Челинцева
Художественный редактор В. К. Иванов
Технический редактор Л. И. Борисова
Корректоры И. Д. Дудуева, Н. И. Попова
Сдано в набор 25/XII 1974 г. Подписано в печать
¦25/1II 1975 г. НГ23006. Формат 70Х1087з2- Бумага
типографская № 2. Уч.-изд. л. 8,95. Усл.-печ. л. 8,05. E,75).
Заказ 3100. Тираж 50 000. Цена 37 коп.
Приволжское книжное издательство, Саратов, пл.
Революции, 15. Производственное объединение
«Полиграфист». Саратов, пр. Кирова, 27-

ПРИВОЛЖСКОЕ
КНИЖНОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО
САРАТОВ 1976
87 к.