ИЗДАТЕЛЬСТВО „ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА"
МОСКВА * 1967
Р2
М80
Памяти ленинградской пионерки
кавалера ордена Отечественной войны
ЮТЫ БОНДАРОВСКОЙ
посвящает автор эту книгу
1941 год. Немецко-фашистские пол-
чища сжигают и разоряют советские го-
рода и села, грабят и убивают мирных
жителей. Над нашей Родиной нависла
смертельная опасность...
В это тяжелое время весь советский
народ в едином порыве поднялся на борь-
бу с ненавистными захватчиками. Повсю-
ду в оккупированных гитлеровцами об-
ластях и селах возникали партизанские
отряды. Ударами с тыла они помогали Со-
ветской Армии громить врага.
В партизанских отрядах наряду со
взрослыми были и юные патриоты. Они
находили свое место в борьбе, проявляя
смелость и бесстрашие, мужество и отвагу.
Немало уже создано повестей и расска-
зов, поэм и баллад о пионерах и комсо-
мольцах, отличившихся в годы Великой
Отечественной войны.
И эта повесть рассказывает о юных
героях-партизанах, которые отважно
сражались за освобождение своей Родины.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
ПОЧЕМУ НЕ ГАСНУТ ЗВЕЗДЫ
Дни стояли тихие, безветренные. Чуть слышно лепетали
пугливые осины. Меж обрывистых берегов, как в люльке,
лениво покачивалась многоводная Шелонь. Палило солнце.
Разморенные собаки дремали в полутемных сенях, не обра-
щая внимания на сонных кошек, примостившихся рядом.
Птицы попрятались.
Раньше в такие дни мальчишки и девчонки поселка бу-
доражили Шелонь — над рекой не умолкали смех и озорной
визг; лишь какой-нибудь терпеливый рыбак, воткнув длин-
ное удилище в берег, смирно сидел на корточках под сенью
пышных кустов ивняка и ждал, когда дрогнет поплавок.
5
А сейчас мальчишки и девчонки не тревожат Шелонь.
Опустел берег, и только забытое кем-то зеленое ведерко, до
половины наполненное песком, да маленький совочек с крас-
ной ручкой напоминают о том, что здесь еще недавно играли
ребятишки.
Но нет покоя над Шелонью. Из-за темного леса, уходяще-
го в сторону Пскова, то и дело выплывают стаи самолетов, и
тогда металлический блеск распластавшихся в небе машин
больно режет глаза, зловещий вой накрывает поселок, леде-
нит душу.
Самолеты пролетают мимо, не замечают маленького по-
селка; они летят на Ленинград.
А по вечерам видно, как где-то, далеко за лесом, пылает
небо; приляжешь на траву, крепко прижмешь ухо к земле
и услышишь, как она стонет. Оттуда, из-за леса, надвигается
война.
Однажды под вечер, когда жара немного спала и солнце
готово было скрыться за облако, на опушке леса показался
всадник. Это был парнишка лет четырнадцати. На вид он
был щуплый, но молодецки сидел в стареньком седле с на-
чищенными до блеска бронзовыми украшениями. Его тон-
кую загорелую руку обвивал кожаный браслет с ременной
плеткой. Длинная прядь вьющихся волос падала на бровь
мальчика, он то и дело вскидывал руку с плеткой, безуспеш-
но пытаясь убрать непослушные волосы, и плетка всякий раз
хлестала его по губам.
Проскакав метров сто по каменистой дороге, он на миг
остановил иссиня-черного коня, глянул из-под ладони на по-
селок и умчался назад. Спустя несколько минут он появил-
ся снова; за ним на дорогу выехали, грохоча и поднимая
пыль, полуоткрытые цыганские кибитки. Кибиток было око-
ло десятка, и за каждой тяжело шагали люди: угрюмые
бронзовые мужчины в вышитых косоворотках и широких
шароварах, черноволосые женщины в цветисто-пестрых коф-
тах и босоногие мальчишки. Девчонки, видимо, устали от
6
долгого пути, поэтому сидели в кибитках и подбодряли ло-
шадей: «Давай, давай, милая-а!»
Маленький всадник какое-то время придерживал своего
горячего коня, но, увидев впереди зеркальную гладь Шело-
ни, вдруг пронзительно свистнул, взмахнул плеткой и по-
мчался к поселку. Перед поселком он остановился и вернул-
ся к табору.
Могучий, словно высеченный из бурого камня, цыган,
шагавший за первой кибиткой, погрозил пальцем парнишке,
покачал широкой бородой и густо пробасил:
— Ой, Мишка, не сносить тебе головы!
Мишка только сверкнул белыми зубами. Понял по тону
отцовского голоса: любуется им отец, хвалится перед род-
ней — смотрите, мол, какой орел растет в семье Романа Чер-
ного!
Перед самым поселком кибитки свернули вправо и скры-
лись за зелеными холмами. Там, на берегу Шелони, в негу-
стом березнячке, кочующие цыгане любили раскидывать
свои становища.
Как только на опушке леса показались цыгане, школь-
ный стадион, за которым проходила каменистая дорога,
ожил. Первыми сюда прибежали мальчишки. Чтобы лучше
видеть, многие вскочили на скамейки, а самые бойкие осед-
лали забор.
Белоголовому стриженому малышу в трусиках никак не
удавалось взобраться на высокую скамейку. Попытки заки-
нуть босую ногу на доску кончались тем, что малыш всякий
раз оказывался под скамейкой. За всем этим долго наблю-
дал с забора длинноногий парнишка. Наконец он спрыгнул
с забора, подсадил малыша на скамейку и, став рядом с ним,
недовольно сказал:
— Я тебе говорил — сиди дома!
Малыш промолчал и ухватился за его штанину:
— Они с войны?
7
Длинноногий парнишка посмотрел на него сверху вниз:
— Не с войны, а оттуда, где наша мама окопы роет, по-
нял?
— А это далеко?
— Далеко.
— А они маму видели?
— Отстань! Смотри!
Но малыш не унимался:
— А зачем окопы?
— Чтобы фашисты не прошли, понял?
— Угу... А зачем они ходят?
Длинноногому парнишке, видимо, надоело отвечать:
— Тебе уши хотят надрать, чтоб нос не совал куда не
надо, понял?
Малыш наморщил лоб, насупился и умолк...
Девчонки опоздали. Они влетели на стадион и загалде-
ли. Мальчишки зацыкали на них. Длинноногий парнишка
требовательно спросил: «А вам что здесь надо?» — будто
сам он и все мальчишки прибежали сюда по какому-то очень
важному делу.
Длинноногий обвел девчонок насмешливым взглядом,
съехидничал:
— Из-за таких красавиц цыганята в Шелонь попры-
гают.
— Они-то попрыгают,— звонко ответила девочка в ко-
ротком ярком платье, сузив удивительно синие глаза,— а
вот прыгни-ка ты! Не выйдет! Слаб в коленках! От берега на
три метра боишься отплыть.— Она шагнула к смущенному
парнишке и смерила его взглядом.— И вырастет же такая...
фабричная труба!
Девчонки прыснули со смеху, а длинноногий, покраснев
до ушей и не найдя что ответить, пробормотал:
— Тоже мне...— И примирительно заговорил: — Сейчас
идти в табор нельзя. У них там знаешь сколько дел? Надо
подождать...
8
Через полчаса ватага ребятишек отправилась к цы-
ганам.
Солнце совсем скрылось. Шелонь влила в душный воздух
немного прохлады. Под прибрежные кусты и в лощинки
вползли синеватые тени; лес вдали тоже подернулся сине-
ватой дымкой и слился в сплошную массу, только вершины
высоких елей выделялись остроконечными шпилями.
Цыгане не стали раскидывать шатры. Не разожгли они
и костра. Не пели, не танцевали, как бывало раньше. Боро-
датые мужчины сидели прямо на траве и, посасывая изогну-
тые трубки, о чем-то тихо говорили. Женщины сновали
между кибитками. На самом берегу спорили цыганята, кри-
чали, размахивали руками. Тут же, на маленьком цветастом
половичке, сидела высохшая старуха, закутанная в черную
шаль. Откинувшись назад и упершись руками в землю,
старуха смотрела, как на небе вспыхивают одна за другой
звезды, и молчала. Увидев, что в таборе праздником и не
пахнет, гости из поселка растерянно остановились. Кое-кто
даже повернул обратно. Гостей, как видно, заметили цыга-
нята; они вдруг примолкли. Несколько мгновений стояли
друг против друга маленькие гости и маленькие хозяева:
одни — уставясь глазами в землю, другие — с любопытством
рассматривая пришедших.
Внезапно наступившая тишина привлекла внимание ста-
рухи: она обернулась и, наклонившись вперед, костлявой
рукой пригласила поселковых ребятишек:
— Идите, идите сюда, дети мои.
Робко, не все сразу, подходили они, а старуха все смот-
рела на них, вытянув острый морщинистый подбородок
и улыбаясь беззубым ртом. Наконец она опять запрокинула
голову, устремив взгляд в небо.
Где-то резко звякнуло ведро. Смачно фыркнул конь, и
тотчас же из куста с шумом выпорхнула потревоженная
птица.
— Послушайте меня, дети мои,— произнесла старая цы-
9
ганка,— я расскажу вам, почему не гаснут звезды, когда
там, на войне, гибнет так много людей... Да вы садитесь, са-
дитесь поближе.
Стараясь не шуметь, рассаживались на траве ребятишки,
и только девочка с удивительно синими глазами продолжа-
ла стоять, прислонившись к березке.
— Вы слышали древнее поверье, будто у каждого чело-
века есть своя звезда,— заговорила цыганка.— Счастливая
звезда или несчастливая. Звезда горит — значит, человек
жив, звезда погасла — значит, человек умер. Отчего же сей-
час не гаснут звезды? Взгляните: все они горят ярко, может
быть, ярче, чем всегда.
Светловолосая девочка невольно посмотрела на небо и
улыбнулась: из глубины темно-синего неба ей весело подми-
гивала сиреневая звездочка. Казалось, она была ярче дру-
гих, и девочка подумала: «Это моя звездочка».
— А вот расскажу я вам, милые, сказку одну,— снова
заговорила старуха.— Слышала я ее не то в Персии, не то в
Болгарии, не то у нас.
Она помедлила.
— Было это давно-давно. В одном царстве-государстве
жил знаменитый мастер со своей дочерью, синеокой краса-
вицей. Она была добра, трудолюбива.
Все парни заглядывались на нее. Люди говорили: «У нее
счастливая звезда»...
Старуха рассказывала, певуче растягивая каждое слово,
останавливалась, и тогда глаза ее отрывались от неба и опу-
скались к реке, будто она читала небесную книгу, а пауза
нужна ей была для того, чтобы открыть следующую стра-
ницу.
— ...Однажды на царство-государство, где жил знаме-
нитый мастер с дочерью, обрушилось несчастье: грозные
враги волчьей стаей налетели на мирные города и села,
разграбили, разрушили их, а многих парней и девушек уве-
ли в неволю.
10
Так повторялось много раз.
Долго думал царь, как победить злых чужестранцев, но
придумать ничего не мог. Призвал он на совет своих царе-
дворцев. И царедворцы ничего не могли придумать. Прика-
зал тогда царь царедворцам:
«Приведите ко мне самого мудрого из мудрецов моего
царства-государства ».
Царедворцы привели к царю самого мудрого из мудре-
цов. Это был древний старец, который знал все тайны земли
и неба. И спросил его царь:
«Тебе известны все тайны, старик. Скажи: как избавить
мое государство от вражеских набегов?»
«Пусть самый знаменитый мастер,— сказал старец,—
отольет такой колокол, который будет самым большим на
земле и звон которого дойдет до самых дальних границ тво-
его царства-государства».
«Найдите и приведите ко мне самого знаменитого масте-
ра»,— повелел царь.
Царедворцы нашли знаменитого мастера. Царь приказал
ему:
«Отлей такой колокол, который будет самым большим
на земле, чтобы звон его доходил до самых дальних границ
моего царства-государства».
Мастер принялся за дело. Вместе с дочерью он отыскал
для колокола самое желтое золото, самое белое серебро, са-
мое черное железо. Много дней и ночей не спали они, наблю-
дая, как бурлит в огненной печи раскаленный металл.
Колокол был отлит. Но не обрадовались, а огорчились
мастер и его дочь — на стенке колокола они увидели боль-
шую трещину. Снова мастер принялся за дело. Снова помо-
гала ему дочь. Но и второй колокол оказался с трещиной.
Когда неудача постигла мастера в третий раз, дочь тай-
ком убежала из дому и разыскала старца, самого мудрого из
мудрецов. Она рассказала ему об отцовском горе и под ко-
нец спросила:
11
«О самый мудрый из мудрецов, скажи мне, что надо сде-
лать, чтобы отлить такой колокол, который избавит народ от
несчастий? »
Долго думал старец, а потом посмотрел в ясные глаза
красавицы и молвил:
«Слушай, дитя мое. Колокол даже из самых твердых, из
самых драгоценных металлов не может родить победу. Надо,
чтобы звон его поднимал весь народ на защиту своей земли,
наполнял сердца мужеством и отвагой. Такой колокол мож-
но отлить только из металла, в котором будет расплавлено
благородное, отважное сердце, сердце человека, готового от-
дать свою жизнь за народ».
Посуровели глаза девушки после этих слов.
«Я знаю такого человека. Спасибо, о самый мудрый из
мудрецов».— Красавица низко поклонилась старцу и мед-
ленно удалилась.
«Прощай, дитя мое. Ты будешь вечно жить! Твоя звезда
не погаснет никогда!»—прошептал старец вслед удалявшей-
ся девушке.
Утром мастер снова принялся за работу. И, как всегда,
рядом с ним была его дочь. Она смотрела, как бушует в печи
огненный металл, и прекрасное лицо ее становилось все стро-
же и все бледнее. Она знала, что колокол опять может быть
с трещиной и тогда враги снова будут разорять города и се-
ла, убивать детей и стариков, уводить в неволю парней и
девушек.
«Нет, не бывать больше этому!» — воскликнула она и на
глазах у отца бросилась в пышущую огнем печь.
Ее отважное, благородное сердце расплавилось в клоко-
чущем металле и смешалось с ним...
Долго безутешно плакал мастер...
Когда он отлил колокол, самый большой на земле, то ни
одной трещины не было на его блестящей поверхности.
На главной площади главного города построили огром-
ную колокольню...
12
Много ли, мало ли прошло с тех пор дней, но вдруг одним
ранним утром раздались громкие звуки набата. Они возве-
щали о том, что враг снова напал на государство. Никто не
ударял в колокол, он звонил сам. И услышали люди в этом
звоне призывный голос храброго сердца прекрасной дочери
мастера. Голос достигал самых далеких границ государства
и наполнял сердца людей мужеством и отвагой. Весь народ
поднялся на защиту своей земли и разбил чужестранцев.
До сих пор звезда отважной девушки горит ярко-ярко. Она
видна всем людям...
Старая цыганка прижала к груди острый подбородок и
закрыла глаза.
Ребятишки долго сидели молча. Они словно ждали про-
должения сказки. Им хотелось, чтобы прекрасная дочь ма-
стера снова ожила...
Но вот внизу, в реке, громко шлепнула хвостом по воде
крупная рыбина. Через мгновение шлепок повторился. По-
том раздался еще шлепок... Еще и еще... Ребятишки зашеве-
лились, зашушукались. И вдруг стоявшая у березки девочка
тихо, будто сама себе, сказала:
— Такую сказку я уже знаю. Эту девочку звали Ютой.
— Ютой? Ютой зовут тебя! — с недоумением произнес
кто-то.
Девочка покачала головой, словно говоря этим: «Зачем
я произнесла вслух то, о чем думала, слушая старую цыган-
ку? Ведь я не хотела, это случилось как-то само по себе».
— Меня звали не Ютой, а Ией,— прошептала она.
Глава вторая
КАК ИЯ СТАЛА ЮТОЙ
Это было шесть лет назад.
Солнечным июньским днем Екатерина Павловна Бонда-
ренко с дочерьми Ией и Лилей переехала из Ленинграда в
Петергоф.
13
Врачи рекомендовали увезти на лето из душного города
шестилетнюю Ию, недавно перенесшую тяжелую болезнь,
еще слабенькую и худенькую. Соседки жалели: «Бедная
крошка, одни кости да синие глаза остались!» Старшую
дочь, Лилю, первоклассницу, тоже надо было отправить ку-
да-то на дачу. А тут совершенно неожиданно Екатерине
Павловне предложили временно поработать в Петергофской
библиотеке. Она обрадовалась: парки, фонтаны, Финский
залив — лучшего места для отдыха и не придумаешь!
Домик, в котором Екатерина Павловна сняла комнату,
стоял на окраине Петергофа.
Хозяйка домика, Василиса Матвеевна, сухонькая, немо-
лодая, но подвижная женщина, встретила жильцов радуш-
но. Она провела их в комнату. Чемоданы и коробки с пожит-
ками, привезенные сюда утром, были аккуратно сложены,
кровати застланы, на окнах висели занавески, а на столе, в
высокой стеклянной банке, красовался пышный букет поле-
вых цветов.
Ие очень понравилась комната. Отбивая такт ладонями,
она весело пропела:
— Хорошо, хорошо, хорошо-красиво!
Озорно повернувшись вокруг себя на одной ноге, она,
пританцовывая, поскакала к веранде.
А на веранде — по стенкам, по полу — гуляли солнечные
зайчики. Они проскакивали сквозь гущу зеленой листвы
огромного дерева, заслонившего стеклянную стену.
— Здесь будет моя больница! — воскликнула Ия.— Ма-
мочка, открой чемодан с Мишкой и Варей.
— Обожди немного,— ответила мать.
— Они ж больные. Они задохнутся. Открой, пожалуйста!
На веранду вышла Лиля.
Ей тоже здесь очень понравилось, потому что она твер-
до заявила:
— И вовсе не больница здесь будет. Я тут буду учить
уроки.
14
— Уроки учить можно в школе и в комнате, там стол,—
возразила Ия.
— А мама стол переставит сюда.
— Нет, не переставит.
— Нет, переставит...
— Больница будет! — Ия сердито топнула ногой.—
Я первая сказала.
— Ну и что, что ты первая...— Лиля открыла сумочку
и вытащила оттуда тоненький зеленый карандаш.— Попро-
буй только возьми.— Она со стуком положила карандаш
на табуретку и убежала в комнату.
— Ну и попробую! — Ия взяла карандаш и повертела
его в руках.— Это будет мой градусник.— Она подумала и
вдруг сломала карандаш пополам.— Два... Один для Миш-
ки, другой для Вари. Вот...
В этот момент на веранду влетела Лиля и выхватила из
рук сестренки обломки карандаша.
— Тебя надо... надо отлупить как следует! Дрянная!
И вообще... Безобразие! Не хочу только драться с такой...
несознательной.
Ия спокойно, будто ничего не случилось, ответила:
— Ты несознательная.— И пожаловалась матери:—Ма-
ма, Лилька несознательная.
Екатерина Павловна строго сказала:
— Не Лилька, а Лиля. А градусники можно делать из
палочек. Попроси Лилю, если сама не умеешь.
Рано утром, когда девочки еще спали, Екатерина Павлов-
на уходила на работу. Днем в библиотеке был трехчасовой
перерыв, и Екатерина Павловна успевала сходить в магазин,
приготовить обед, накормить дочек. Уходя в библиотеку
после обеда, она предупреждала Лилю, чтобы та следила за
своей младшей сестрой, кормила ее ужином, вовремя укла-
дывала спать.
Лиля жаловалась матери: с Ией не справиться — днем
15
она убегает с соседскими ребятами к заливу или к фонта-
нам, а вечером уходит в пионерский лагерь слушать сказки
вожатой, и всегда без нее, без Лили. Однажды июльским
утром Ию разбудил дождь. Она встала и взглянула в окош-
ко. Что стало с двориком? В нем всегда было так уютно!
А сейчас он выглядел унылым, растрепанным. Трава и цве-
ты помялись. Под калиткой и вокруг клумб пузырились
большие грязные лужи. Листочки тополей поникли.
Ие стало жаль дворика. Сестры дома не было. «Наверно,
она у тети Василисы,— подумала Ия.— Опять учится выши-
вать. Пойду к ним». И вдруг она увидела собаку. Вымок-
ший, с поджатым хвостом и отвисшими ушами пес, прихра-
мывая, подбежал к калитке, вскинул на нее грязные перед-
ние лапы и, сунув глазастую морду между планками, за-
смотрелся на Ию.
— Бр-р-р-р!—Ия поежилась, увидев, как собака от озно-
ба дрожит всем своим длинным, тощим телом.— Иди домой!
Пес спустил лапы с калитки, но не ушел. Вытянув шею,
он часто-часто замигал, и Ия решила, что собака пла-
чет и просится к ней,— может быть, у нее и нет своего
дома.
— Ах ты, бедная!.. Сейчас, сейчас...— Ия выскочила под
проливной дождь.
С трудом отодвинув скользкий деревянный засов, она от-
крыла калитку:
— Ну, не бойся!
Трусливо прижимаясь к земле, пес шмыгнул в калитку и,
перемахнув через лужи, юркнул под крыльцо. Ия добралась
до пса и, взяв его за лапу и приговаривая: «Не бойся, песик,
не бойся», потянула к себе. Большого труда стоило втащить
его в комнату—он упирался, визжал, упрямо цеплялся ког-
тистыми лапами за порог. Очутившись в комнате, он вы-
рвался из рук и, оставив за собой грязные следы, скрылся
под кроватью.
Ия приподняла покрывало. Пес прижался к стенке и ско-
16
сил на нее круглый янтарный глаз. И тут Ия увидела на его
правой лапе кровь.
— Ай-ай-ай! У тебя нога болит, тебе больно... Сейчас!
Она побежала на веранду и, вернувшись оттуда с белой
холщовой тряпицей в руках, полезла под кровать.
Пес оказался послушным: когда Ия перевязывала рану,
он лежал на боку и шумно сопел.
Потом Ия взяла из буфета кусок булки.
— На, возьми! Вкусно! — поманила она пса.
Пес мельком взглянул на нее, но с места не тронулся.
— Что ж ты, трусишка!.. Как тебя зовут?.. Бобик? Да?..
Нет?.. Шарик? Джек?..
Пес мотнул головой.
— Джек! — обрадовалась Ия.— Джек... Восьмеркин.
Джек Восьмеркин! На! — И она бросила кусок псу.
Собака на лету цапнула кусок и, лязгнув зубами, про-
глотила его.
— Мало... Джек еще хочет...
Она много раз ходила к буфету. Джек поедал куски бато-
на, колбасу, пил из консервной банки молоко...
Когда пришла Екатерина Павловна, Ия мокрой тряпкой
смывала следы, оставленные Джеком на полу.
— Что это? — удивилась Екатерина Павловна.
— Мамочка, ты ведь не будешь сердиться, правда? —
уронив тряпку на пол и избегая взгляда матери, произнес-
ла Ия.
Екатерина Павловна нахмурилась: было ясно, что дочь
напроказила.
— Ты мне объяснишь, что все это значит? — преувели-
ченно строго спросила она.
— Ты не будешь сердиться, да? — Ия медленно подняла
глаза на мать.
В них было что-то заискивающее, виноватое, и Екатери-
на Павловна промолчала.
— А у меня есть Джек, мамочка! — осмелев, сказала Ия
17
и умоляюще добавила: — Только он больной и его трогать
нельзя.
Екатерина Павловна подошла к кровати, заглянула под
нее и, увидев тощего, кудлатого, еще не обсохшего пса, про-
стонала :
— Ну что мне с тобой делать!
— Он хороший, мама...
— Посмотри, какой он грязный,— возразила Екатерина
Павловна, опуская покрывало.— Может, он заразный. И где
ты его откопала?
— Он сам откопался. Он больной. Я его лечу.
— Нет, нет... Неизвестно, чья собака. Зачем она нам?
— Джек больной, мама! —требовательно сказала Ия.—
Разве можно больного на улицу?
— У тебя все больные! — Екатерина Павловна махнула
рукой и снова взялась за покрывало.
— Мама! — Ия неожиданно юркнула под кровать, решив
защищать своего Джека.
Екатерина Павловна растерялась:
— Что ты, доченька?
Из-под кровати прямо на нее смотрели потемневшие гла-
за дочери. Гнев и страх были в них. По щекам девочки текли
слезы.
— Ну ладно,— уступила Екатерина Павловна.— Только
надо хорошенько вымыть его... этого твоего Джека...
Спустя несколько дней Ия и Джек стали такими друзья-
ми — не разольешь водой: куда она, туда и он. Ия купается,
повизгивая от удовольствия,— Джек ждет ее на берегу, не-
терпеливо гавкает, сует лапы в воду, но плыть за Ией боит-
ся : не нравятся ему озорные волны; Ия вместе с пионерами
слушает сказки вожатой — Джек лежит рядом, положив
морду на лапы, и посматривает на Ию. Ни одна игра не про-
ходит без его участия: разрезвившийся Джек прыгает, ку-
выркается, бегает за ребятишками, оглашая лаем двор.
Однажды во время игры ребят во двор вошел незнако-
18
мый человек в порванной рубахе и измятых грязно-синих
штанах.
— Мальчик?!—хрипло пробасил он и, тряхнув растре-
панной рыжей шевелюрой, нетвердыми шагами направился
к Джеку.— Вот ты где, мерзавец!
Джек как-то сразу съежился, беспокойно замотал во все
стороны головой, а потом, поджав хвост, потрусил к
крыльцу.
— Я тебе сейчас покажу! - Рыжий снял ремень.
Но Джек успел спрятаться под крыльцо.
— Не трогайте моего Джека! — закричала Ия на рыже-
го и преградила ему путь к крыльцу.
Тот от неожиданности отпрянул, не мигая посмотрел на
девочку и вдруг пьяно расхохотался:
— Какой он Джек? Мальчик он. Ясно? — Рыжий гром-
ко икнул.— И по какому праву он твой? По какому?..—
Голос его натужно задребезжал.— Брысь, малявка! Соп-
ливка!
После больших усилий рыжий выволок пса из-под крыль-
ца и, отстегав его ремнем, увел с собой.
Вечером Ия плакала: ей было очень жалко Джека.
А ночью ей приснилось, будто идет она по лесу, крупные
ягоды на ходу срывает и бросает в корзинку. И вдруг из
густого, темного куста навстречу ей выбегает рыжий дядь-
ка, босой, в изодранной рубахе. В руках у него толстая ве-
ревка и суковатая палка. Он захохотал на весь лес так, что
в ушах стало больно, и страшно прошипел: «Вот я тебе сей-
час!..» Хотела она позвать кого-нибудь на помощь, но вместо
крика изо рта вылетел всего лишь слабый комариный писк.
Тогда Ия бросила корзинку и попыталась бежать, но ноги
не слушались ее. А рыжий хохотал, противно шипел и при-
ближался к ней. Вдруг откуда-то появились два милиционе-
ра. Один взял ее на руки, а другой схватил рыжего и верев-
кой привязал его к дереву. Со злости глаза у рыжего выпу-
чились, а грязные ногти превратились в огромные когти. Ры-
19
жий завизжал по-собачьи и стал скрести когтями дерево...
Ия проснулась.
На крыльце кто-то повизгивал. Кто-то скреб дверь.
Ей стало страшно:
— Мама! Мама!
— Ну что, девочка? — Разбуженная Екатерина Павлов-
на погладила Ию по голове.— Спи, еще рано.
— Там рыжий. Я боюсь!
Повизгивание за дверью усилилось.
Екатерина Павловна встала, накинула халат и подошла
к двери.
— Кто там?
В ответ несмело тявкнула собака.
— Это наш Джек!
Екатерина Павловна открыла дверь, и пес пулей влетел
в комнату. От радости он прыгнул так, что достал языком
подбородок Екатерины Павловны, потом, виляя хвостом, по-
бежал к кровати, на которой сидела улыбающаяся Ия.
— Джек, вернулся!..
На следующий день рыжий хозяин явился за собакой.
Джек снова сбежал от него.
Так повторялось несколько раз.
Однажды рыжий пришел, когда Екатерина Павловна бы-
ла дома.
— Приманиваете чужую собаку. Нехорошо делаете, хо-
зяйка,— сказал он, достав из кармана мятую пачку папи-
рос, и уселся на скамейку.
— Да кто ж ее приманивает?
Рыжий не спеша закурил, вдохнул в себя дым и стал
медленно тоненькой струйкой выпускать его. Он не торопил-
ся. Ему надоело возиться с этой, в общем-то, ненужной соба-
кой, но отдавать ее просто так, за здорово живешь, не хоте-
лось.
— Так как же, хозяюшка? — мягко, вкрадчиво произнес
он.— Собака моя, а у вас проживает.
20
— Мы ни в чем не виноваты,— не поняв намека, сказа-
ла Екатерина Павловна.
— Собака ничего... хорошая. Вон вашей дочке по нра-
ву.— Он показал пальцем на Ию, которая стояла у окна и с
интересом наблюдала, как при каждом движении рыжего из
его кармана все больше и больше высовывалось горлышко
бутылки.— Джеком зовет.— Он хохотнул.— А Джек-то со-
всем и не Джек, а Мальчик...
— Все равно Джек,— перебила Ия и неожиданно пред-
ложила : — Дяденька, отдайте его нам.
Рыжий встрепенулся:
— Ишь ты!
— А мы вам вот такую,— Ия развела руки в стороны,—
бутылку вина купим. Правда, мама, купим?
Екатерина Павловна улыбнулась, а рыжий, никак не
ожидавший такого предложения от девчонки, несколько раз
крякнул и нарочито громко закашлял.
Сошлись на тридцати рублях.
Перед уходом рыжий обратился к Ие:
— Как тебя зовут-то, шустрая?
— Ия.
— Ия?.. Не слыхал такого имени.— Он уже открыл
дверь.
— Ия — это фиалка.
— Никакая ты не фиалка! Крапива ты, вот кто! — про-
шипел рыжий и хлопнул дверью.
Ия резко подняла голову и посмотрела на дверь. Ее блед-
ное лицо мгновенно покрылось краской, тонкие ноздри дрог-
нули. Она медленно повернулась и, глядя перед собой, по-
шла на веранду. Екатерина Павловна поняла, что Ия обиде-
лась. Чтобы как-то поддержать дочь, мать сказала:
— Разозлился пьянчужка. Ловко ты его поддела!
Ия ничего не ответила.
В этот день она больше не выходила на улицу. Ночью
долго не спала, о чем-то думала.
21
А утром она неожиданно заявила сестре:
— Не зови меня больше Ией. Я Юта...
С тех пор она откликалась только на имя Юта. Если кто-
нибудь называл ее Ией, она делала вид, будто не слышит.
Как-то Екатерина Павловна спросила:
— Доченька, почему ты выбрала себе такое имя?
— А ты разве не знаешь? Юта была сильной и смелой.
Она ничего не боялась, про Юту вожатая сказку рассказы-
вала,— ответила девочка...
Глава третья
БАРОН ЗИМЛЕР
...Солнце выглянуло из-за леса янтарным краешком и
выплеснуло на сонный поселок слепящие брызги. Одновре-
менно со стороны Пскова послышался ноющий вой. Нара-
стая, он приближался с необыкновенной быстротой, и вдруг—
тр-рах! — неведомая сила вздыбила серой гривой песок на
пляже, забросила искореженное зеленое ведерко в Шелонь.
Через минуту снова послышался вой. Снаряд плюхнулся на
середину Шелони, подняв в воздух огромный столб воды.
Третий снаряд угодил в водонапорную башню. Она как-то
странно подпрыгнула, словно пытаясь скинуть с себя остро-
конечный колпак-крышу, потом медленно поползла вниз,
распуская над поселком рыжий хвост пыли...
Несколько дней назад взрослые вернулись с оборонитель-
ных сооружений. Туда пришли наши воинские части, граж-
данскому населению было приказано разойтись по домам и
готовиться к эвакуации.
Люди были усталые, угрюмые. Днем старались не выхо-
дить из дому. Женщины открывали сундуки, перетряхивали
вещички и не торопясь, нехотя связывали их в узлы. И, если
в этот момент в доме оказывался посторонний, хозяйка то-
ропливо развязывала узел, краснела:
22
— На зиму-то хорошо бы еще нафталинчиком пересы-
пать.
А до зимы было еще очень далеко.
— Да, моль — она не любит нафталина...
Об эвакуации не говорили ни слова.
По вечерам как неприкаянные ходили по поселк^, пока
кто-нибудь не спохватывался:
— Вот ведь разиня—щеколду-то я и не починила! А еще
с утра думала. Пошли, бабоньки, ко мне.
Шли не торопясь. Останавливались у крыльца. И, пока
хозяйка заходила в дом, возвращалась с молотком, деловито
вбивала гвоздь в дверь, ладила щеколду, соседки скупо де-
лились новостями:
— К Порхову подходят.
— Неужели у Пскова наши не остановят?
Тяжело вздыхали.
Ребятишки, чувствуя надвигающуюся беду, не лезли с
расспросами, озабоченно посматривали на взрослых.
С каждым днем гул войны доносился до поселка все яс-
нее, отчетливее, но никто не хотел сознавать это.
— Вчера взрывы были ближе...
— Остановят. Сразу-то трудно.
Об эвакуации не говорили ни слова.
Расходились, успокаивая самих себя, поддерживая в се-
бе надежду: а может быть, все обойдется благополучно и не
надо будет покидать свой домик с зеленым палисадником.
Юта проснулась от резкого, оглушительного треска.
Машинально прижавшись телом к стенке, почувствовала,
как что-то гигантски огромное навалилось на домик и с хру-
стом сдавило его.
— Тетя Варя! — закричала она, вскакивая и сбрасывая
с себя одеяло.
— Одевайся, девочка.
Услышав шепот Варвары Васильевны и увидев ее перед
23
собой, Юта бросилась к ней на шею и, еще дрожа всем телом,
с облегчением повторила:
— Тетя Варя!..
Учительница поселковой школы Варвара Васильевна Ко-
валь давно знала семью Бондаренко и пригласила Юту и
Лилю к себе на лето. Лиля задержалась в Ленинграде —
каникулы у нее начинались позднее, чем у сестры. Юта при-
ехала к Варваре Васильевне в конце мая. Когда началась
война, отправлять Юту домой было нельзя — детей из Ле-
нинграда стали эвакуировать,— и Варвара Васильевна оста-
вила ее у себя...
— Одевайся поскорее,— повторила Варвара Васильевна,
проведя маленькой ладонью по мягким волосам девочки.
Снова послышался разрыв снаряда, но глуше, тише.
— Что же теперь будет? — торопливо застегивая платье,
проронила Юта.
— Уезжать надо, Юточка,— сказала Варвара Василь-
евна.
Последние слова ее были заглушены новым взрывом и
грохотом разваливающейся водонапорной башни.
Юта от страха шарахнулась в угол.
Разлетелось вдребезги оконное стекло. На башенку ста-
ринных часов не вовремя выскочила кукушка да так и оста-
лась сидеть перед открытой дверцей, словно хотелось ей
узнать, что за шум. Она не слышала такого за весь свой
длинный век.
— Як маме хочу! — Юта заплакала, подергивая худень-
кими плечиками.— Тетя Варя, поедем к маме!
Варвара Васильевна поправила тугой узел седых волос
и подошла к Юте. С тех пор как гайдамацкий1 атаман на
ее глазах бросил в горящую хату двухлетнюю дочь и застре-
лил мужа, командира Красной Армии, Варвара Васильевна
1 Гайдамаки — солдаты контрреволюционных отрядов во время
гражданской войны на Украине.
24
не имела своих детей. Но всю жизнь она провела среди ре-
бят, учила их, воспитывала, любила, как своих. Поэтому она
хорошо понимала состояние Юты.
— Успокойся, моя девочка. Ты же знаешь: к маме нель-
зя. Там каждый день вот такое... Еще хуже. Всех детей отту-
да увезли. Да и не пропустят нас с тобой туда.
Юта прерывисто вздохнула и притихла.
Обстрел прекратился.
Но вот где-то уже далеко от поселка с грозным шумом
разорвался новый снаряд, за ним — второй, третий... А за-
тем разрывы слились в сплошное громыхание. Домик загу-
дел, задрожал, словно на его железную крышу обрушились
с неба огромные камни.
Кто-то забренчал щеколдой на крылечке, и дверь в ком-
нату отворилась. Вошла Таня Беляева, круглолицая шест-
надцатилетняя девушка; на ее вздернутом носике удобно
сидели очки.
— Варвара Васильевна, скажите, что мне делать? Ба-
бушка остается здесь. Куда же я? Где папа и мама, не знаю.
До тети Елены тридцать километров, и там уже немцы.
Варвара Васильевна знала, что родители Тани незадолго
до войны уехали на родину матери, оставив дочь у бабушки.
Таня кончала девятый класс, училась хорошо, не было ни-
какой необходимости отрывать ее от занятий.
— Поедешь с нами,— сказала Варвара Васильевна.—
Иди за вещами. Нам здесь тоже оставаться нельзя.
— Спасибо... Не знаю даже...— Таня вдруг торопливо
заговорила: — По Сольцам из пушек стреляют. Что там де-
лается! Ужас! Псков и Порхов наши оставили. Немцы в два-
дцати километрах...
Когда Таня ушла, Варвара Васильевна принялась отби-
рать вещи и складывать их в одеяло.
Едва успела она связать вещи в узел и кое-что уложить
в небольшой чемоданчик, как к дому подъехала груженная
чемоданами и узлами телега, запряженная лошадью, кото-
25
рой правил, сидя на передке, секретарь поселкового Совета
Иван Иванович Лагутин.
— Я за вами, Варвара Васильевна! — крикнул он, бойко
спрыгнув с телеги.
На возу сидели ребятишки и испуганно смотрели туда,
откуда доносился гул рвущихся снарядов.
Пришла Таня Беляева.
Положив чемоданчик и узел на подводу, Иван Иванович
приказал Юте:
— А ну, марш к ребятишкам!
— Я, дядя Ваня, пешком пойду.— Юта показала на та-
почки, одетые на босу ногу.— Лошадке будет легче.
— Лошадь выдюжит, а вот ты смотри: устанешь, идти
далеко.
— А куда?
— Куда? — Иван Иванович помолчал и стиснул зубы.—
Куда все, туда и мы, дочка.— Он подхлестнул лошадь вож-
жой.— Трогай, Серко!..
На дороге появились беженцы. Первыми прошлись дро-
бью по булыжнику и скрылись за горой кибитки цыганского
табора. За ними потянулись цепью автомашины, подводы,
скот, пешеходы с тачками в руках и с котомками за пле-
чами.
Цепь эта становилась длиннее, обрастала новыми звенья-
ми, ее разноголосый звон все громче разносился над Шело-
нью: дорога, словно жадная река, вбирала в себя новые и
новые потоки беженцев.
Поднявшись на гору, люди останавливались и тоскливо
смотрели назад, на зеркальную Шелонь, на поселок, на со-
седнюю деревеньку, что раскинулась левее, на поля волни-
стой колосящейся ржи.
Иван Иванович тоже слез с воза, остановив лошадь на
обочине дороги. Легко перемахнув через канаву, он шагнул
в пахучее клеверище, разгладил, словно перед едой, седые
жесткие усы, снял фуражку и поклонился поселку, в кото-
26
ром прожил пятьдесят лет. Потом тяжело опустился на ко-
лени, прижал жесткими пальцами траву и вырвал комок
теплой, душистой земли. Бережно завернул он землю в чи-
стый носовой платок и неторопливо спрятал во внутренний
карман пиджака.
Внезапно над окрестностью раздался пронзительный
звук.
Через мгновение там, где стоял домик Варвары Васильев-
ны, взметнулась к небу сплошная стена разрыва. Варвара
Васильевна ахнула, сделала несколько неверных шагов под
гору, но, увидев вместо своего домика черную дымящуюся
развалину, зажмурилась и вяло опустилась на обочину.
— Не надо, тетя Варя.— Юте показалось, что Варвара
Васильевна заплакала.— Ехать пора...
Под вечер следующего дня поток беженцев начал втяги-
ваться в большую деревню, расположенную на опушке леса.
Неожиданно поток словно натолкнулся на непреодолимую
преграду и стал растекаться по улицам, нарушая их тиши-
ну человеческими голосами, мычанием скота, скрипом телег.
Иван Иванович со своими спутниками задержался на
площади, недалеко от обшитого свежим тесом здания с яр-
кой вывеской «Клуб». У крыльца шумела толпа.
И вдруг громко сказанные кем-то слова, беспощадные,
как удар, заставили замереть толпу:
— Товарищи! Дальше идти некуда. Впереди, справа и
слева — немцы. В любую минуту они могут быть здесь.
...Устраивались на ночлег у тех, кто не успел или не за-
хотел покидать родную деревню, на сеновалах, на телегах,
прямо под открытым небом.
Юта и Таня сидели рядом на возу, ели хлеб с салом и
смотрели по сторонам.
Над крышами порхали сизые дымки — топились печи.
Взад и вперед сновали женщины с ведрами, с чайниками, с
чугунками. Под курчавой березой, рядом с клубом, старуха,
подоткнув подол, доила бурую корову. Около изгороди, за
27
которой начиналось картофельное поле, стояли цыганские
кибитки. В одной из кибиток кто-то медленно перебирал
струны гитары. Густой бас тихо напевал:
Не гуляют
кони без уздечек.
Красный месяц
встал из-за рябин.
У шатра
над тихой речкой
Парень с песней
был один...
Юта долго искала глазами Мишку — этот смелый цыга-
ненок понравился ей, она даже очень хотела, чтобы он уви-
дел ее и, может быть, подошел к их повозке, но его нигде не
было видно.
Юте стало тоскливо. Почему-то вспомнился вокзал, с ко-
торого мать и сестра провожали ее к тете Варе. И показа-
лось ей, что сидит она сейчас на этом вокзале и ждет поезда,
который увезет ее в Ленинград; люди тоже ждут поезда;
дядя Ваня, тетя Варя и Таня провожают ее; по радио пере-
дают концерт...
— Доберусь как-нибудь до тети Елены,— вдруг произ-
несла Таня.— Куда же мне еще?..
— Да чего там говорить,— заметил Иван Иванович и
предложил: — Поедем обратно к нам; и вы тоже, Варвара
Васильевна, вместе с Ютой; в тесноте, да не в обиде, размес-
тимся. Как-нибудь пока перебьемся, вместе-то даже легче
будет.
Как это всегда бывает у хороших людей, в самые труд-
ные минуты жизни каждый думает не только о себе, но и
о других.
— Спасибо, Иван Иванович, только стеснять вас мы не
можем,— сказала Варвара Васильевна, зная, что сам Иван
Иванович человек больной, хоть и старается никому не по-
казывать этого, семья у него большая — жена, трое своих
28
мальцов да еще один приемыш.— Я вот что думаю, Иван
Иванович... Километрах в двадцати живет мой дальний род-
ственник. Зоотехником на конном заводе работал. Обижал-
ся все, что в гости не приезжала. Вот к нему-то мы и за-
явимся.
— А если он эвакуировался?
— Тогда возвратимся в поселок. К вам.
— Я все-таки, Варвара Васильевна, буду добираться до
тети Елены,— твердо сказала Таня.
Варвара Васильевна поняла: Таня не изменит своего ре-
шения. Учительнице было хорошо известно, что эта на пер-
вый взгляд несмелая, медлительная девушка удивительно
настойчива. Однажды, когда Таня еще училась в восьмом
классе, она никак не могла решить задачу по геометрии.
Можно было обратиться за помощью к брату, наконец, к
однокласснице, что жила напротив — дорогу перебежать, но
она не сделала этого. Просидев над задачей до утра и убе-
дившись в своем бессилии, Таня в отчаянии сломала перо,
изорвала тетрадь и объявила родителям, что в школу она не
пойдет.
Не помогли ни уговоры, ни угрозы — в школу Таня не
пошла, а наплакавшись, заснула. Вечером она снова при-
нялась за задачу и неожиданно для самой себя тут же ре-
шила ее.
На следующий день Таня, веселая и довольная, явилась
в класс и, когда учительница поинтересовалась, почему она
пропустила занятия, рассказала все, как было: вчера она ду-
мала было совсем бросить школу—«коль такая бестолковая,
незачем место в школе зря занимать», да потом опомнилась,
особенно после того, как задачу решила.
— Ладно, Таня, иди к тете,— согласилась Варвара Ва-
сильевна,— но оставь нам ее адрес и запиши наш. В случае
чего... Мы тебя ждем...
Откуда появился на крыльце клуба цыганенок Мишка,
никто не видел.
29
— Немцы едут! — По-мальчишески ломкий голос про-
звенел, как внезапный выстрел.
На какое-то время деревня оцепенела: звуки гитары за-
мерли, разговоры умолкли, даже лошади и коровы насторо-
жились, и лишь безмятежные дымки продолжали струиться
над избами и улетать в безоблачное небо.
Люди особенно остро, до боли в сердце, почувствовали:
на них надвигается что-то чужое и зловещее. Еще вчера это
«что-то» посылало на их дома и на них самих смертоносные
снаряды, но оно было от них далеко, а теперь рядом — вот
уже отчетливо слышен незнакомо высокий рев машин... Как
поведет себя это «что-то», когда встретишься с ним лицом
к лицу?..
Из-за поворота выметнулось облако пыли, его словно вы-
пустили из огромного пульверизатора. Резко пахнуло бензи-
ном. Облако толкнулось в придорожные кусты, завертелось,
заклубилось, и вдруг на дороге появились сначала приземи-
стая легковая автомашина, потом один за другим несколько
тупорылых ядовито-зеленых грузовиков.
Не доезжая площади, машина на миг остановилась —
немцы, вероятно, заметили беженцев,— затем рванулась
вперед и подкатила к клубу.
Молоденький немец в черном плаще, картинным жестом
распахнув дверцу, помог вылезти из лимузина грузному
офицеру.
Из грузовиков, гремя о борта подковами массивных боти-
нок, посыпались на землю грязно-серые фигуры солдат с ав-
томатами.
Грузный офицер рывком снял фуражку и, обтерев белым
платком лобастую голову, огляделся. По его толстым губам
пробежала кривая усмешка. Он что-то сказал молоденькому
немцу, и они оба засмеялись — один неестественно громко,
другой заливчатым тенорком. Офицер оборвал смех неожи-
данно, а тенорок, не успев сразу выключиться, еще заливал-
ся какое-то время, пока лобастый не крякнул сердито; и то-
30
гда молоденький немец сконфуженно замолчал, поперхнул-
ся, и из его глотки вырвалось что-то похожее на козлиное
блеяние.
Юте стало смешно: она прыснула, но сразу же осеклась,
почувствовав, как рука Тани дернула ее за платье.
Офицер стрельнул злыми глазами в Юту и, изобразив на
холеном лице нечто вроде улыбки, заговорил:
— Советские колхозники на собрании...— У него был
почти чистый русский выговор.— О, собрание за чашкой
чая! — Офицер разразился гогочущим смехом.— Мы вам не
помешали? — Он снова загоготал.— Молчание—знак согла-
сия, как говорят русские. В таком случае, приготовьте и мне
чай, лейтенант,— обратился лобастый к молоденькому нем-
цу, повторив приказ по-немецки.
Лейтенант крикнул что-то солдатам, и те, с минуту пого-
ворив между собой, скопом кинулись на крыльцо и приня-
лись колотить ботинками в дверь клуба.
Пока солдаты выламывали дверь, вытаскивали на улицу
столик и скамейку, а лейтенант доставал из машины куль-
ки, бутылки, банки и раскладывал их на столе, лобастый
дымил сигаретой и скользил отсутствующим взглядом по бе-
женцам. Вот он заметил цыганские кибитки, на какой-то мо-
мент в глазах его вспыхнуло оживление, но быстро потухло.
Он скучно продекламировал: «Цыганы шумною толпой по
Бессарабии кочуют...» Потом лениво опустился на скамей-
ку, медленно налил в стакан водки, повертел стакан в руке,
как бы размышляя, пить или не пить, и вдруг, резко запро-
кинув голову, одним духом опорожнил его.
Поморщившись и зычно, на всю площадь, крякнув, офи-
цер воскликнул:
— Вот как! — и положил что-то себе в рот.
Юте показалось, что он подмигнул ей. Совсем он был не
страшен, этот толстый, смешной немецкий офицер. Вот толь-
ко солдаты зачем-то дверь выломали, когда можно было и
не ломать, а найти ключ и отпереть ее; если бы не солдаты,
31
все было бы почти как в театре. И, когда охмелевший офи-
цер вдруг самодовольно спросил: «Вы знаете, кто я есть?»—
и стал рассказывать, кто он, Юте показалось, что лобастый
выдумывает, притворяется, играет комедию.
— Перед вами барон Зимлер! — Отдельные слова он вы-
крикивал, стуча при этом кулаком по столу.— Моего отца
все знали в Петербурге. Он владел большой фабрикой. Я ро-
дился и жил в Петербурге. Эта фабрика стала бы моей, но ее
отняли у меня. Кон-фис-ко-вали!.. И прогнали меня в Эсто-
нию. А потом и оттуда... А я пью с вами. Вот какой я доб-
рый!..
Зимлер снова наполнил стакан водкой и внезапно повы-
сил голос:
— Пью за фюрера, за доблестную немецкую армию, за
новый порядок в Петербурге, во всей России, на всей земле!
Хайль Гитлер!
— Хайль! — взвизгнул лейтенант, вытянувшись в струн-
ку и выбросив вперед правую руку.
— Хайль! — рявкнули солдаты, и тотчас же, словно эхо,
где-то далеко прокатилось раскатистое громыхание.
Юта прижалась щекой к Таниному горячему плечу. Ей
сделалось жутко: нет, она не в театре и толстый фашист
совсем не притворяется, не играет комедию; он может сей-
час приказать солдатам убить ее, и те сделают это не разду-
мывая, равнодушно, бессмысленно — ведь выломали они но-
венькую покрашенную дверь... Что еще взбредет в голову
этому лобастому офицеру?
А Зимлер как будто сник. Подперев ладонью щеку, он
долго обводил блуждающим взглядом беженцев и наконец
остановился на цыганских кибитках.
— «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют...»—
еще раз продекламировал он и вдруг заулыбался.— А я доб-
рый... И парни мои добрые... Цыгане! Я хочу, чтобы вы
пели песни и танцевали для меня. Для меня и для моих
парней.
32
От неожиданности цыгане на какой-то момент замерли,
потом стали растерянно переглядываться, словно спрашивая
друг друга: «Что ему от нас надо?»
— Ах, вы не хотите петь, вы не желаете развлечь немец-
кого офицера? — Улыбка исчезла с лица Зимлера, и он что-
то сказал лейтенанту.
Лейтенант быстро подбежал к солдатам, выхватил у од-
ного из них автомат и выпустил поверх кибиток длинную
очередь.
Шарахнулись кони, срываясь с привязи и оглашая вечер-
нюю тишину тревожным ржанием. Раздался истошный рев
перепуганных малышей.
Зимлер, а за ним и все немцы разразились безудержным
смехом. Пока они смеялись, цыгане немного пришли в себя,
успокоили лошадей, с помощью шлепков и уговоров ути-
хомирили ребятишек.
Мишка отвязал от изгороди лихорадочно вздрагивавшего
иссиня-черного красавца, не сумевшего порвать крепкие ре-
менные поводья, и увел его за кибитку.
Вскоре перед кибитками в яркой полосе предзакатного
солнца появились парень и девушка, нарядные, черноволо-
сые, с гордо поднятыми головами. Парень держал в руках
гитару. Из-под шали, небрежно накинутой на плечи девуш-
ки, виднелся маленький бубен.
Молодой цыган одернул желтую шелковую рубаху, под-
поясанную кушаком с тяжелыми кистями, легко, будто не-
взначай, тронул пальцами струны, и тревожные, печальные
звуки нежными брызгами разлетелись в разные стороны. Ги-
тара замолчала, а люди еще слышали ее звуки. Но вот де-
вушка, плавно поводя плечами, подняла бубен, и тотчас же,
сначала тихо, потом все громче и громче, заговорили бубен-
чики: будто звенящие брызги гитары, на какой-то миг за-
стывшие в воздухе, вдруг дождем обрушились на бубен; а
из-под быстро скользнувших по струнам пальцев уже начали
вылетать новые брызги звуков. И гитара и бубен слились во-
2 Юта
33
едино, родили целый каскад звуков, настороженных, предо-
стерегающих, и, внезапно умолкнув, рассыпали этот каскад
по площади, заставив сердца беженцев сжаться в тревоге.
Вдруг из глубины табора донесся могучий бас.
Зимлер вздрогнул, немцы насторожились.
Песню подхватили десятки голосов, женских и мужских.
Поющие цыгане толпой вышли навстречу девушке и парню,
окружили их и сели на зеленую траву.
О чем говорилось в этой песне, никто, кроме цыган, не
знал. Но беженцы почувствовали, что была эта песня раз-
дольная, вольная, быстрокрылая. Унесла она неприкаянных,
войной прогнанных из отчих домов людей в родные места.
34
Все звонче, все сильнее становилась песня, все быстрее
летела она на своих крыльях. И не было ей дела до того, что
пьяный немецкий офицер свирепо оттолкнул от себя стол
так, что стакан, банки, кулечки полетели на землю, что
мрачной тучей прошел он к машине и, прежде чем сесть в
нее, приказал что-то лейтенанту; не было ей дела до того,
что грязно-серые немцы в нахлобученных пилотках кри-
вились в злобных ухмылках. Песня пелась не для них...
То, что произошло дальше, было кошмарным, невероят-
ным сном, сном, продолжавшимся всего несколько мгнове-
ний...
Юта видела, как, схватившись за грудь, вдруг упала и
35
забилась подстреленной птицей девушка с бубном; как в па-
нике вскакивали и тут же падали, словно подкошенные, цы-
гане; как могучий цыган с широкой бородой выскочил из-
за кибиток, потрясая в воздухе кулаками и разъяренно кри-
ча: «За что? Убийцы!» — и как с тяжелым стоном он рух-
нул на землю; как судорожно корчились в предсмертной
агонии лошади...
Безумные автоматы, конвульсивно пляшущие в руках
дикарей, беспощадно отбивали смертельную дробь...
И вдруг из этого кромешного ада, как в сказке, выскочил
маленький всадник и, перелетев через забор, помчался по
картофельному полю.
Растерявшись, немецкие солдаты не сразу открыли огонь
по Мишке.
Пули не догнали его.
...Яростно взревели моторы. Солдаты молча перемахнули
через ядовито-зеленые борта, и тупорылые машины одна за
другой, убыстряя ход, промчались мимо ошеломленных бе-
женцев.
Когда за деревней скрылась последняя машина, толпа
бросилась к месту расстрела.
А Юта сидела на возу, уставившись огромными синими
глазами куда-то в поле, и все еще не верила в то, что сейчас
видела. Потом она закрыла глаза ладонями и, сжавшись,
уткнулась лицом в узел...
Глава четвертая
КАК БЫТЬ!
Деревня Дубки, в которой жил Николай Алексеевич Во-
ронов, была похожа на большинство деревень Псковщины:
несколько десятков домиков, крытых дранкой или черепи-
цей, с крашеными скамеечками под окнами, обступали с
обеих сторон глинистую дорогу, которая в дождь располза-
лась так, что ни проехать, ни пройти; за домиками — сады,
36
огороды, обнесенные частоколом; а за ними — до самого
леса поля, холмистые, с низкими лощинами, с овражками,
с грядками камней вдоль водосточных канав.
Рядом с деревней был конный завод. Два ряда бревенча-
тых конюшен, окруженных высоким дощатым забором, тя-
нулись от деревенских выездных ворот почти до неглубокой
разливистой речушки, в которой поили и купали орловских
рысаков.
Николая Алексеевича уважали в деревне как умного,
энергичного человека. На конном заводе его считали отлич-
ным специалистом; колхозники, когда речь заходила о зоо-
технике-односельчанине, непременно отмечали: «Николай
Алексеевич умеет говорить по-заграничному»,— он хорошо
знал немецкий язык.
Отец его, Алексей Владимирович Воронов, был разносто-
ронне развитым человеком — увлекался литературой, исто-
рией, театром, музыкой, владел иностранными языками.
Страстью Алексея Владимировича были лошади.
Страсть эта передалась сыну — мальчишкой он вместе с
отцом часами пропадал на конюшне, в двенадцать лет не
уступал отцу в верховой езде.
Больше двух десятков лет своей жизни Николай Алек-
сеевич посвятил выращиванию орловских рысаков.
Давно бы ему можно было уйти на пенсию, да рысаки не
отпускали.
К моменту прихода немцев в районный центр — городок,
расположенный в трех километрах от деревни,— большая
часть лошадей осталась на конном заводе. Их не успели вы-
везти. Остался и Николай Алексеевич — он надеялся, что
сумеет найти транспорт.
Прошла неделя, с тех пор как отгремели бои за городок,
отполыхали пожары; по пустынной деревенской улице, под-
стрелив из пулемета зазевавшегося петуха, проползли, ляз-
гая гусеницами, танки — чудовища с крестами на углова-
тых бронированных плечах, а Николай Алексеевич все еще
37
на что-то надеялся. Он да оставшиеся в деревне рабочие со
своими ребятишками заботились о рысаках — их купали,
чистили, гоняли на выпасы, на водопой.
Целую неделю немцы не появлялись в деревне. Все эти
дни люди были в состоянии крайней растерянности, трево-
ги перед неизвестным. Каждый вдруг почувствовал, что все
то, к чему он стремился раньше в жизни, отнято. Чужими
стали свой дом, сад, картофельное поле, лес, небо... Падала с
крыши сорванная ветром черепица, гнулся в сенях крюк, на
котором обычно висело коромысло, ломала рогами корова
кормушку, и — удивительно! — ничего не хотелось чинить,
исправлять. Только на конном заводе рабочие делали свое
дело — то ли по привычке, то ли из уважения к Николаю
Алексеевичу.
Варвара Васильевна и Юта поселились у Николая Алек-
сеевича.
Юта, после того как на ее глазах расстреляли цыган,
очень изменилась: она осунулась, побледнела, в больших
глазах застыло ожидание опасности. Напрасно Варвара Ва-
сильевна пыталась утешить ее, Юта оставалась серьезной,
молчаливой, ко всему безучастной.
Она привыкла смотреть на мир беззаботными глазами;
где бы она ни жила — в Ленинграде, в Петергофе, в поселке
у Варвары Васильевны,— для нее все было ясно, открыто,
просто. Чудесный, добрый мир! Но вдруг этот мир точно пе-
ревернулся. Юта смотрела на него и не узнавала: он стал
непонятным, холодным, опасным.
Ночью, когда все в доме засыпали, а может быть, делали
вид, что спят, Юте становилось страшно; ее знобило, хотя не
только в доме, но и на улице была теплынь; она с головой
уходила под мягкое одеяло, зябко ежилась, упиралась
остренькими коленями в подбородок и думала... Думала о
своем доме, о матери, о сестре. Иногда плакала, плакала ти-
хо, чтобы никто не слышал. Часто вспоминала цыганенка
Мишку. Когда память рисовала Мишку, скачущего на коне
38
под автоматным огнем, страх исчезал и появлялась неодо-
лимая страсть быть такой же. О, если б она умела так ска-
кать! Она умчалась бы из этого чужого, опасного мира.
Однажды вечером в деревню, урча, ворвался пыльный
мотоцикл с коляской. Вел мотоцикл немец в сером мундире
и двурогой каске. Второй немец, весь в черном, с автоматом
на груди, сидел в коляске и посматривал по сторонам. Поза-
ди водителя вцепился клещом в седло пухлый, круглоголо-
вый человек в синей фуражке.
Мотоцикл остановился у дома Николая Алексеевича.
Пухлый человек сполз с седла, покрутился на месте, кряхтя
и потирая ляжки, и заковылял в дом. За ним, выставив впе-
ред автомат, пошел немец в черном.
Николай Алексеевич удивился, увидев Максима Вороно-
ва, вошедшего в дом в сопровождении вооруженного немца.
Максим был его двоюродным братом. В городке он по-
явился несколько лет назад, один, без семьи, и устроился на
работу в райкоммунотдел. Несмотря на близкое родство, они
были чужими. Дома у Николая Алексеевича Максим был
всего один раз, сразу по приезде; он и не предполагал, что
Максим жив — более двадцати лет не видались! Николай
Алексеевич знал, что их отцы, родные братья, после рево-
люции из-за чего-то поссорились и отец Максима уехал за
границу.
Украдкой скользнув бегающими глазками по столу, на-
крытому к ужину, Максим молча полез во внутренний кар-
ман пиджака. Он долго копался в нем, все ниже и ниже опу-
ская голову, но, видимо, не находил того, что было нужно.
Наконец, досадливо пощелкав языком, Максим расстегнул
пиджак и вытащил из кармана пачку бумаг.
Николай Алексеевич не выдержал, спросил:
— Что это значит, Максим...— и добавил: — Петрович?
— Сейчас, сейчас...— рассеянно пробормотал Максим,
рассматривая бумажку за бумажкой и запихивая их по од-
ной обратно.— Вот она, проклятущая! — Максим развернул
39
тетрадочный лист и подал его Николаю Алексеевичу.— Те-
бе адресована. Прочитай и распишись.
Николай Алексеевич взял листок. Это была повестка.
Ему предлагали завтра к одиннадцати часам явиться в ко-
мендатуру.
— Зачем? — спросил он.
— Не знаю, не знаю...— Максим заторопился.— Вот ка-
рандашик... Распишись. Вот здесь, на уголке... Будьте здо-
ровы!
— Максим, скажи...— Николай Алексеевич хотел спро-
сить брата, почему он, а не кто-нибудь другой привез повест-
ку, но Максим поспешно выскочил за дверь.
— Николай Алексеевич, вас просит к себе господин
майор!
Николай Алексеевич вздрогнул. Он пришел в комендату-
ру за двадцать минут до назначенного часа и все это время
сидел в приемной и думал: «Зачем бы это я понадобился
немцам?»
Николай Алексеевич невольно взглянул на часы, висев-
шие над дверью, ведущей в кабинет коменданта,— было
ровно одиннадцать. И вдруг он увидел... Максима. Не веря
своим глазам — не почудилось ли? — он на миг сжал веки;
нет, ему не почудилось: Максим стоял в дверях и, как-то
странно улыбаясь, рукой приглашал его в кабинет. Он во-
шел, невысокий, худенький, подтянутый, выставив немного
вперед седую, аккуратно подстриженную бородку. Навстре-
чу ему из-за стола поднялся лобастый немецкий офицер с
оттопыренными губами.
— Здравствуйте, Николай Алексеевич! Будем знакомы:
майор Зимлер Карл Иванович, говоря по-русски.— Офицер
указал на стул и любезно предложил: —Садитесь, Николай
Алексеевич!
Николай Алексеевич еще более выпрямился и только по-
ложил на спинку стула руку.
40
— Господин майор, он знает немецкий язык,— вставил
Максим.
Николай Алексеевич поморщился.
— О! Schon! Хорошо! — удовлетворенно сказал Зимлер
и, положив на стол пачку сигарет, предложил: —Закури-
вайте! — Говорил он по-немецки.
— Я не понимаю немецкий! — заявил Николай Алек-
сеевич.
• Из глаз Зимлера выметнулись ледяные искорки.
— Очень понятно: вы забыли... Ну что ж, бывает,—уса-
живаясь в кожаное кресло, продолжал Зимлер,— но беда не
велика — можно вспомнить... можно вспомнить...— И вдруг
он заговорил о другом: — У немецкого командования есть к
вам, Николай Алексеевич, деловое предложение. Мы не на-
стаиваем на ответе сейчас же. Обдумайте... Но...— Сунув в
рот сигарету, майор взял со стола никелированную зажигал-
ку и поднял на Николая Алексеевича прищуренные глаза.
Не вынимая изо рта сигареты, он процедил: — Вы понимае-
те, что со старым порядком покончено.— Зажигалка щелк-
нула.— Навсегда! — Он поднес огонь к сигарете.— Великая
Германия установит новый порядок.— Два его растопырен-
ных пальца, как клешней, схватили сигарету и, вынув изо
рта, положили в пепельницу.— Кто не захочет работать
здесь, тех мы увезем. Далеко увезем...— Майор снова сунул
сигарету в рот и, неожиданно быстро поднявшись с кресла,
закончил: — Так вот, Николай Алексеевич, мы предлагаем
вам быть управляющим конным заводом. Это большая честь!
Германия ценит умных, честных интеллигентов! Мы ждем
вашего ответа через три дня. До свиданья! — Зимлер по-бы-
чьи наклонил голову, дав понять, что разговор окончен, и
приказал Максиму: — Проводите!
Они вышли. В коридоре Николай Алексеевич набросился
на Максима:
— Откуда они меня знают? Уж не твоих ли это рук
дело?
41
— Почему моих? — буркнул Максим и, немного помед-
лив, добавил: — А хоть бы и так. Что в этом плохого?
Николай Алексеевич резко повернулся в его сторону:
— Ты у них работаешь?
— А что делать? Есть-то надо. Это, конечно, хуже, чем
управлять заводом, но...
Николай Алексеевич вспыхнул, приняв последние слова
Максима за оскорбительный намек, и, не попрощавшись,
сбежал с лестницы.
Максим оторопел:
— Обожди, провожу!.. Потолкуем!..
Но Николай Алексеевич, даже не оглянувшись, свернул
за угол...
Предложение Зимлера, предательство Максима — все это
обрушилось на него внезапно. Он не шел, а бежал все эти три
километра, будто дома его ждало успокоение.
Николай Алексеевич издали увидел людей, собравшихся
у его дома. «Ждут меня. Зачем ждут?» — с раздражением
подумал он, но тотчас же понял, что сердится на односель-
чан напрасно: не простое любопытство привело их к его до-
му — они волнуются и за свою и за его судьбу, им не терпит-
ся знать, что делается там, у них, чего от них ждать впе-
реди. Его, видимо, заметили: из дома выбежала Юта, а не-
много погодя на крыльце появились Варвара Васильевна и
Павел Петрович Хрупов, высокий седой человек в украин-
ской рубашке, подпоясанной широким ремнем. Учитель гео-
графии Павел Петрович был давним другом Воронова, по-
этому нередко приходил к нему в гости, однако, увидев его
сейчас, Николай Алексеевич удивился: он знал, что школа
давно эвакуировалась.
Люди встретили Николая Алексеевича молчанием.
— Здравствуйте,— произнес он и, подойдя к крыльцу,
опустился на ступеньку.
К нему подсел Павел Петрович. Закурив, сказал добрым
басом:
42
— Ну вот... Цел и невредим. Слушаем, Николай Алек-
сеевич, говори.
— Ты чего ж это не уехал, Павел Петрович?
— Так получилось,— неопределенно произнес Хрупов.
Николай Алексеевич рассказал о встрече с майором Зим-
лером.
— Зимлер... Уж не тот ли барон Зимлер, который цыган
расстреливал? — спросила Варвара Васильевна.
— Тучный, лысый, толстогубый, хорошо говорит по-рус-
ски.
— Он! Он, дедушка! — воскликнула Юта.
— Выходит, не сегодня-завтра они будут у нас,— сказал
кто-то глухо.
Несколько минут прошло в молчании.
— Ну что ж...— наконец вымолвил Николай Алексеевич
и встал.— Обедать пора. Я что-то проголодался. Идем, Па-
вел Петрович. Посмотрим, чем нас угощать станут.
— От угощения не откажусь,— сказал Хрупов.
За столом разговор зашел о предложении Зимлера. Пер-
вым начал Павел Петрович.
— Что ж ты, Алексеевич, решил? — спросил он и подул
на ложку с обжигающим картофельным супом.— Через три
дня он ответа потребует.
— Я ему отвечу. Так отвечу, что...— Он не договорил,
но и так было ясно: от управления заводом он откажется.
Павел Петрович сделал вид, будто ему это неясно. Он
даже притворно улыбнулся:
— Я чувствую, Юта за то, чтобы не соглашаться. Так,
Юта?
— Ни за что не соглашайтесь, дедушка! — решительно
сказала Юта.
— Что с тобой, Павел Петрович? — удивился Николай
Алексеевич.— Ты думаешь, что я могу... Да нет, ты просто
шутишь!
— Как тебе сказать...— неопределенно произнес Хрупов
43
и вдруг обратился к Юте: —Вот
возьмет этот барон Зимлер да и
угонит тебя в Германию. Что то-
гда?
— А я убегу,— простодушно
ответила Юта.
Павел Петрович усмехнулся:
— Во-первых, это не так про-
сто, как тебе кажется. Поймают...
Поймают, к стенке поставят и... как
тех цыган.
— Ну и пусть! — Лицо Юты
побледнело.
— «Пусть», говоришь? А ка-
кая нам с тобой от этого польза?..
В сенях послышались шаги.
Кто-то долго топал сапогами, буд-
то стряхивал снег. Наконец дверь
отворилась. Вошли мужчина и
женщина. Переглянувшись между собой, извинились.
— Так что мы от общества...— начал было мужчина и
запнулся.
— С просьбой к вам, Николай Алексеевич...— продол-
жала женщина.
Но теперь мужчина перебил ее:
— Может, мы и неверно что решили...
Дальше так они по очереди и говорили — фразу женщи-
на, фразу мужчина:
— Перебиваться ведь как-то надо...
— Не вечно ведь...
— Пришлют на завод какую-нибудь дрянь...
— Наплачешься...
— С вами бы оно покойней было...
— Свой человек. Знаем...
— Мы просим, значит, вас...
44
— Примите директорство над заво-
дом...
— Значит, не немцы, а мы даем вам
эту должность...
— Уважьте, не откажите, Николай
Алексеевич.
Они замолчали и посмотрели на Ни-
колая Алексеевича, а он сидел, совер-
шенно сбитый с толку, не зная, что от-
ветить. Он хорошо знал их, Демьяна и
Марью Спиридоновых, скромных, чест-
ных работников завода, отказавшихся
эвакуироваться только потому, что мать /
Марьи доживала последние дни, лежала
пластом на печи и тревожить ее было
нельзя. Он, наверно, рассердился бы на
них или резко возразил бы им, если бы
не слова Демьяна Спиридонова: «Мы от
общества».
Наступило тягостное молчание, которое привело Николая
Алексеевича в полное замешательство. Как поступить? Хоть
бы кто-нибудь подсказал разумное решение! Павел Петро-
вич мог бы, но он уткнулся в тарелку, всем своим видом го-
воря: «Это меня не касается».
Николай Алексеевич встал, подошел к печке, снова при-
сел к столу, передвинул с места на место тарелку с супом.
Рука машинально потянулась к плетенке с хлебом.
Спиридоновы ушли. За ними тоненько скрипнула дверь,
но Николаю Алексеевичу показалось, что дверь взвизгнула.
— Ну же!.. Павел Петрович! — очнувшись, восклик-
нул он.
— Не знаю, не знаю.— Павел Петрович поднял руки с
растопыренными длинными пальцами и замотал головой.
Он словно нарочно решил сегодня помучить Николая Алек-
сеевича.
45
— Я буду ваших коз пасти, дедушка,— вдруг заявила
Юта.— С утра и до вечера. Можно?
Павел Петрович тяжело вздохнул, затем встал и, побла-
годарив за обед, сказал:
— Через неделю, Алексеевич, приду к тебе наниматься
на работу. Примешь меня чернорабочим. Вот так. А пока
прощайте, люди добрые! — И ушел.
Юта выпустила из хлева коз, легко подтолкнула ладонью
ту, которая пыталась поймать губами кончик ее пояса, и со
словами: «Пошли, Мушка» — направилась к дороге. Козы
последовали за ней.
Кажется, этих двух коз невозможно было отличить одну
от другой: обе черные, лохматые, бокастые, безрогие, длин-
ноногие, обе имели одинаковую кличку — Муха. А вот Юте
даже трудно было сказать, чем они похожи—одна упрямая,
ленивая, нелюдимка, другая ласковая, послушная,— и на-
зывала она их по-разному: первую Мухой, вторую Мушкой.
От ворот Юта погнала коз мимо конного завода, по доро-
ге, идущей к водопою. Третий день после обеда она пасла
коз в ложбине недалеко от водопоя, хотя вряд ли кому мог-
ло понравиться там: трава худосочная, притоптанная, то ли
дело в ее любимом узеньком овражке! А каково все время
видеть густую паутину из колючей проволоки вокруг завод-
ского забора и знать, что где-то там скрыт пулемет!
И все-таки Юта погнала коз к водопою. Через полчаса
она увидела заводских мальчишек, которые всегда после
обеда поили лошадей. Все-таки мальчишки были неважны-
ми наездниками: сидели на конях некрасиво, откинувшись
назад и широко расставив ноги, поэтому мотало их, горемыч-
ных, по лошадиным спинам из стороны в сторону; чтобы не
грохнуться оземь, такой горе-наездник, накрепко вцепив-
шись в поводья, тянул их к себе с силой невероятной, будто
задался целью прикрутить к спине голову бедного коня или,
на худой конец, стащить с его морды уздечку.
Вдруг на дороге, там, где начинался забор, появился бе-
46
логривый конь. Он словно вырос из-под земли и, не задер-
живаясь, ринулся вслед за мальчишками. Юта затаила ды-
хание. Вот почему она здесь, а не в своем любимом овраж-
ке,— на коне сидел Николай Алексеевич.
Бег коня был свободным и ровным, красивые ноги он вы-
кидывал вперед даже с какой-то небрежной легкостью, буд-
то и не нес на себе седока.
Догнав мальчишек, конь неожиданно остановился, круто
вскинул голову и, лязгая удилами, заплясал на месте.
— Ух ты! — невольно воскликнула Юта, а про себя по-
думала: «Совсем как Мишка! — И огорченно вздохнула: —
Я так никогда не научусь».
Успокоив коня, Николай Алексеевич приподнялся на
стременах и помахал Юте рукой. Юта, ответив ему тем же,
повернулась к козам.
— Пошли, Мушки, на наше место,— негромко сказала
она и зашагала по берегу туда, куда текла небыстрая речка.
Она не видела, какой улыбкой провожал ее Николай
Алексеевич. Улыбка была хорошая, теплая, но с хитринкой.
Угадал Николай Алексеевич Ютины мысли. Ему было ясно,
почему девочка после обеда выбирает самый длинный путь
до пастбища.
...Идет Юта по берегу и думает, не дает ей покоя одна
мысль: эх, если бы научиться ездить верхом! Вскочила бы
она в седло, пригнулась к выгнутой шее коня, взмахнула бы
плеткой, как Мишка-цыганенок, и полетела бы по полям,
дорогам, прочь отсюда, домой, к своим... Вот только будет
ли слушаться ее, Юту, сильный конь? Да и кто ее научит...
Попросить разве дедушку? Он скажет: иди на завод. А она,
Юта, не будет работать на тех, кто убивает. Она лучше с го-
лоду умрет. Она не понимает, почему это и дедушка, и тетя
Варя — учительница! — и Павел Петрович — учитель! —
пошли на завод. Не понимает и сердится на них... Вот толь-
ко научиться ездить верхом надо... А что, если... Нет, она
работать на них все равно не будет... Впрочем, пусть думают
47
что угодно... Она-то лучше всех будет знать, зачем пошла на
завод. Вот научится и... Коня самого быстрого с завода уве-
дет— он же наш,— а дома мама скажет, куда его надо
сдать... Подойдя к овражку, Юта остановилась и посмотрела
на коз. Они опередили ее и теперь медленно брели по лугу,
выискивая и на ходу срывая сочную, зеленую траву.
— Убегу! — вслух подумала Юта.
Ей захотелось сейчас же пойти к дедушке и попроситься
на завод. И как это она могла до сих пор сидеть в этом скуч-
ном овраге!.. Чего нашла в нем хорошего... Слева гора, из-за
которой даже деревни не видно. Посредине нелепо торчит
воткнутая в землю голая одинокая жердь с какой-то не-
складной загородкой вокруг — видимо, когда-то здесь стоял
стог сена, но то было когда-то... Справа скучная речка, кото-
рая и шуметь-то по-настоящему не может — бормочет, как
сердитая старуха. А дальше скучнейший лес, в котором и
птиц-то нету, не говоря уж о зайцах или о медведях.
Она медленно подошла к козам, щипавшим траву около
стоговища, рассеянно похлопала ладонью по спине Мушку
и, когда та боднула ее безрогой головой в колени, сказала,
растягивая каждое слово:
— Ничегошеньки ты не понимаешь. Потому что...— Она
постучала пальцем по козьему лбу, а Мушка, решив, видимо,
что с ней играют, стала ловить палец влажными губами.—
Потому что ты глупенькая, неразвитая. Знаешь, что я хо-
чу?.. (Коза коротко проблеяла.) Знаешь? Нет, ты не знаешь...
Сказать, а? Сказать?..— Она помедлила.—Я хочу...—Юта,
подобрав подол ситцевого платья, ловко взгромоздилась на
спину козе и воскликнула: — Вот что я хочу!
От неожиданности коза брыкнула задними ногами, и
Юта чуть не перелетела через ее голову; потом коза будто
успокоилась: повертела головой и, видя, что седок не сле-
зает с ее спины, безразлично уткнулась мордой в траву.
— Давай, Мушка, прокати! Только потихоньку.— Юта
пошлепала козу по холке.— Ну прошу тебя, Мушка!
48
Мушка подняла голову и вдруг засеменила по лугу.
Юта припала к козьей шее и ухватилась за нее.
Коза убыстрила шаги.
Юта, растерявшись, отчаянно заколотила ногами по бо-
кам козы и испуганно заговорила:
— Тихо, Мушка, тихо... Ой, куда же ты? Стой!.. Стой!..
Но на козу словно рой жгучих ос напал: помотав на
ходу головой, она очумело шарахнулась к реке; перед за-
рослями орешника, которым был покрыт берег, она резко по-
вернула назад и, выставив, как бодливый бык, вперед голо-
ву, бросилась к стоговищу. Юта больше не пыталась остано-
вить козу. Вцепившись руками в ее шею, а ногами в бока,
она напрягала все силы, чтобы только не упасть.
Когда до стоговища оставалось несколько шагов, Юта
подумала: «Сейчас остановится. Не кидаться же ей на заго-
родку»,— но перед самой загородкой Юта невольно закрыла
глаза. И вдруг что-то больно ударило ее по рукам и ногам,
а через мгновение она почувствовала, что лежит на траве.
Ст испуга — не увидел бы кто! — она сразу же вскочила, по-
правила сбившиеся волосы, отряхнула платье и посмотрела
на стоговище. К ее немалому удивлению, Мушка мирно по-
щипывала траву за загородкой и косила на нее глазом.
В одном месте сучки на нижней и на верхней жердочках
загородки словно обросли черной козьей шерстью...
— Все равно научусь! Вот! — Юта показала козе кон-
чик языка и потерла ушибленные места ладонью.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
КТО СИЛЬНЕЕ
Третий день ее жгли февральские морозы.
Позади осталось пятьдесят километров нелегкого пути.
Пробиралась она от деревни к деревне, от станции к
станции заснеженными дорогами и дорожками, а то и про-
сто по беспутью — лесами да полями, избегая встреч с не-
мецкими солдатами. Когда переносить лютую стужу стано-
вилось невмоготу, заходила в крайний дом, просилась
погреться; добрые хозяева поили ее горячим чаем с горько-
ватыми от мякины лепешками или с картофельными ола-
дьями.
Так дошла она до нужной деревни. Спросила у встречно-
го, где живет Николай Алексеевич Воронов.
Устало поднявшись на крыльцо, она вытащила иззябшие
50
руки в варежках из карманов рыжей овчинной шубейки и,
стряхнув голиком снег с подшитых войлоком валенок, осто-
рожно постучала в дверь...
А Юта так увлеклась «Оводом», что только повторный
стук в дверь оторвал ее от книги.
Несколько дней Юта, простуженная, сидела дома. Собст-
венно говоря, она не чувствовала себя больной, но домашние
запретили ей выходить на улицу; Николай Алексеевич пре-
дусмотрительно отобрал у нее пропуск, чтобы не вздумала
пойти на завод, а Варвара Васильевна вчера принесла книгу.
«Ты на бюллетене. Должна строго соблюдать режим,— ска-
зала она.— Чтоб не было скучно, вот тебе книга. Павел Пет-
рович дарит». Они знали, какую книгу подарить! От «Ово-
да» не очень-то убежишь! И все-таки на завод тянуло — хо-
телось взглянуть на Волну, потрепать ее по шее, дать сухарь,
еще позавчера спрятанный в карман шаровар...
Наскоро обвязав шею шарфом и накинув на плечи тело-
грейку, Юта выскочила в сени.
— Кто там?
Теперь при стуке в любой дом задают один и тот же
вопрос.
— Я. Можно к вам?..— нерешительно отозвался за
дверью приглушенный женский голос.
Юта выдвинула холодный, как лед, засов, но дверь, как
она ни дергала за такую же холодную ручку, отворить не
смогла.
— Замерзла... Нажимайте оттуда! Сильнее! Сильнее!..
Вот так!
Наконец дверь со скрипом распахнулась, и Юта увиде-
ла девушку, закутанную в серый шерстяной платок так,
что открытыми были только острый вздернутый нос да рес-
ницы, длинные, заиндевелые, будто нарисованные мелом.
И платок был разрисован мелом, особенно в том месте, где
он прикрывал рот, и поднятый воротник шубы, и валенки...
В сени хлынул холод.
51
— Вы к кому? — спросила Юта, но, внезапно почувство-
вав озноб, ответа ждать не стала.— Заходите!
Девушка, шаркая ногами, прошла в переднюю и устало
опустилась на скамейку, приставленную к печке.
Юта остановилась у двери, переспросила:
— А вы к кому?
Девушка не ответила и, как показалось Юте, хихикнула.
Потом она опустила воротник, медленно стащила с ярко-ро-
зовых, одеревеневших рук варежки и, бросив их на лежан-
ку, стала развязывать платок.
— Нет ли у тебя чашки горячего чаю? — спросила де-
вушка, скидывая платок с головы.
— Таня? Ура! — узнав Таню Беляеву, закричала Юта
и бросилась ее целовать.— Ой, у тебя нос как ледышка! Ты
озябла. Надо горячих щей, а потом на печку, там даже
жарко.
— На печку не полезу, а щей хорошо бы.
— Сейчас! — Юта сбросила с себя телогрейку и шарф и
на одной ноге поскакала на кухню.
Скоро оттуда донеслись лязг заслонки, стук ухватов.
— Ты к нам насовсем, Таня?
— Может быть...
— Ой, как хорошо! Тут так скучно! Девчонок совсем и
нет. А мальчишки... что с ними говорить. Уж лучше с Вол-
ной. Знаешь, какая она умная! Все понимает, даром что ло-
шадь. А я знаешь как научилась ездить верхом? Почти как
тот цыганенок Мишка, помнишь? Только в седло сажусь
чуть-чуть плохо. Дедушка говорит, что я ловкая, да не хва-
тает у меня силенок. Ничего... Последний раз я села совсем
даже не плохо, только дедушка не очень-то хвалить любит...
Хочешь, я и тебя научу? И совсем и не трудно. Правда,
один разок я грохнулась. А я и не виновата... Мальчишки
стегнули лошадь, она рванулась, я и не удержалась. Попро-
буй-ка, когда неожиданно...
Первую ложку щей Таня схватила с такой жадностью,
52
что обожглась и поперхнулась. Кашляла она до слез, каш-
ляла и одновременно смеялась — вдруг ей стало тепло, ве-
село, хорошо. Засмеялась и Юта.
— Побегу на завод, скажу нашим!
— Куда? Обожди! — Таня бросила ложку и, выскочив
из-за стола, загородила Юте путь к двери.— Разве можно
так... сразу? — И вдруг решительно заявила: — Я одна тут
не останусь!
— Я же сейчас вернусь,— опешила Юта и присела на
табуретку.
Таня улыбнулась, снова села за стол.
— Ты хоть расскажи, как вы тут живете. Как Варвара
Васильевна? Здорова?
— Все здоровы. Работаем на заводе. И я тоже...— Юта
на миг замялась.— Это так... надо. Ты не думай...
— А немцы как? Лютуют?
— Вчера в соседней деревне у многих коров позабирали.
Одну бабушку схватили за то, что она не хотела отдавать
свою корову. Только у нас пока не лютуют. Которые карау-
лят завод, меняются каждый день. Приезжают из райцентра
на машине и отсюда уезж.ают на машине. В деревню заходят
редко. Павел Петрович говорит, что комендант, наверно, не
велел солдатам баловаться у нас. Комендант нажиться хо-
чет, вот и... заграбастал завод и считает его своим. Он раза
два сам тут был... Да! Ты знаешь, кто этот комендант? Тот
фон-барон, который цыган расстрелял.
Не отрываясь от тарелки, Таня спросила:
— Ты говорила о Павле Петровиче. Кто он?
— Был учителем, а сейчас на заводе конюхом... Хоро-
ший. Вчера о Ленинграде рассказывал. Там голод, блокада...
— Я бы послушала...
— Ой, я болтушка! — спохватилась Юта и таинственно
зашептала: —Ты никому не.говори, о чем я тут болтала.
Ты же своя... Ну, я побегу на завод. Скажу нашим — и об-
ратно.
53
Таня усмехнулась:
— Ты тоже там не очень-
то обо мне рассказывай.
— Тете Варе можно?
— Можно.
— А дедушке?
— Тоже можно.
— А Павлу Петровичу?
— Если, как ты говоришь,
он хороший, то можно.
Через минуту Юта бежа-
ла, размахивая руками и весе-
ло насвистывая, по дороге к
заводу.
Неожиданно она остано-
вилась. Насупила брови и пре-
рвала свист.
Около полосатой будки,
пристроенной к заводским во-
ротам, блестела черным лаком машина. Из нее выходил
майор Зимлер в сероватом пальто с поднятым каракулевым
воротником. Навстречу майору вылетел из будки длинный
сержант — старший в охране. Юта знала его. Она решила
было повернуть обратно, как вдруг увидела свою Волну.
Некрупная, вороной масти лошадь пулей выскочила из
конюшни и, взрывая копытами снег, помчалась вдоль за-
бора.
«Зачем ее выпустили?» — с недоумением подумала Юта
и, забыв о Зимлере, бросилась к заводским воротам.
В этот момент майор и сержант вступили на территорию
завода и, с любопытством взглянув на красивую лошадь,
направились к первой конюшне, справа от которой стоял
кирпичный дом, построенный под склады и канцелярию.
А Волна неожиданно шарахнулась в сторону от забора,
пронзительно заржала и ринулась прямо на немцев; то ли
54
она почувствовала приближение хозяйки, то ли на свежей,
морозной воле сердце молодое взыграло — узнаешь разве!—
только поскакала она во весь опор к заводским воротам,
вскинув голову и выпуская клубы пара из возбужденно раз-
дувшихся розовых ноздрей.
Майор какое-то время постоял в нерешительности, потом
суетливо вытащил из кармана брюк пистолет и дважды вы-
стрелил в воздух.
В этот момент Юта вбежала в заводской двор. Она вих-
рем пронеслась мимо майора и, дико крикнув: «Волна!» —
устремилась навстречу лошади.
Волна ответила ей заливистым ржанием. Покачивая го-
ловой, словно виноватая, она подбежала трусцой к Юте и
ткнулась холодными губами в ее руки.
Из конюшен на шум повыскакивали люди и, озадачен-
но переглянувшись, остались стоять на месте: им было не-
известно, что тут произошло.
55
Из кирпичного дома бойко вынырнула маленькая фи-
гурка Николая Алексеевича. На ходу застегивая пальто, он
побежал прямо по снежной целине, минуя тропинку, про-
топтанную от конюшни до дома.
Майор Зимлер, убрав пистолет, подошел к Юте и вдруг
неестественно захохотал.
Девочка не обернулась на этот хохот; она теребила пыш-
ную гриву укрощенного коня и чуть притрагивалась губами
к его полузакрытым глазам, а конь, покорно склонив голо-
ву, помахивал пушистым хвостом и хрупал сухарь.
— О! Русская Орлеанская Дева! Моя жизнь принадле-
жит вам, мадемуазель! — воскликнул Зимлер и вновь гром-
ко рассмеялся.
Подбежал Николай Алексеевич.
— Ты здесь?! — обратился он к Юте.— Почему ты не
дома?
— Храбрая мадемуазель спасла меня от неминуемой
гибели,— произнес Зимлер.— Позвольте узнать ваше имя,
мадемуазель?
Юта, ни слова не говоря, повела Волну к конюшне.
Вечером пришел Павел Петрович. Увидев незнакомую
девушку в очках, сидевшую у окна, с порога поздоровался.
— Раздевайтесь, Павел Петрович,— предложила Вар-
вара Васильевна и спросила: — Где же Николая Алексееви-
ча оставили?
— Майор увез в комендатуру. Дела какие-то. Скоро
вернется. Меня послал предупредить, чтоб не беспокои-
лись.— Павел Петрович все еще продолжал стоять у порога.
— Да вы раздевайтесь. Чайку попьем. До дому-то не
близко. Замерзнуть можно.
— Коли угостите чайком, так и быть, разденусь.— Па-
вел Петрович скинул пальто и шапку и, потирая широкие
ладони, подошел к столу.— Что это за гостья у вас?
— Таня. Таня Беляева,— сказала Таня и внимательно
посмотрела в добрые глаза Павла Петровича.
56
— Ученица моя,— объяснила Варвара Васильевна.—
Без малого шестьдесят километров прошла, в такой-то моро-
зище! Мы же, когда немцы цыган расстреляли, вместе были.
Звала я ее тогда с собой, да она к тетке захотела. А теперь
вот пришла. Адрес я ей тогда дала. Нашла. Не заблудилась.
Варвара Васильевна ушла на кухню.
Павел Петрович подсел к столу, поправил седую прядь
волос.
— У тетки, видно, не понравилось?
Таня достала из рукава вязаной кофточки платок и дол-
го сморкалась в него. Наконец, сняв очки, она бросила на
Павла Петровича многозначительный взгляд, незаметно
приложила палец к губам и уклончиво ответила:
— Захотелось проведать...
Густые черные брови Павла Петровича осели и тотчас же
поплыли вверх.
— Так, так... Таня Беляева,— растягивая слова, сказал
он и неожиданно обратился к Юте: — Ну, а твои, красави-
ца, как дела? Говорят, ты майору жизнь спасла?
— И не думала спасать,— обидчиво сказала Юта.— Он
Волну чуть не убил.
— Шучу, Юточка, не обижайся.
— «Не обижайся»!.. Какой вы!.. Смеетесь надо мной, а
потом «Юточка, не обижайся»! Вот возьму и обижусь на-
всегда, тогда узнаете!
— Этого я совсем бы не хотел.
Юта улыбнулась. Павел Петрович хороший, и все-таки
его стоит проучить.
— Хотели, хотели, хотели... вот!
— Каюсь! Грешен,— сдался Павел Петрович.— Наказы-
вай! Готов терпеть.
Вошла Варвара Васильевна с сияющим медью самова-
ром.
— Наказание отменяется,— заявила Юта,— иначе у вас
пропадет аппетит...
57
Чай пили молча. Только Варвара Васильевна спросила
Павла Петровича, не расскажет ли он что-нибудь новенькое,
но он ответил, что новенького, к сожалению, ничего не знает.
После чая Таня тайком передала Павлу Петровичу, ка-
кую-то задиску, которую он тотчас же сунул в карман пид-
жака. Через минуту он вытащил записку, без видимого
интереса развернул ее и, успев прочитать: «Дорогой Павел
Петрович!» — небрежно, как пустячную бумажку, сунул ее
обратно в карман. Получилось естественно: нечаянно выта-
щил из кармана бумажку и положил ее обратно. Теперь он
мог сколько угодно раз вытаскивать эту бумажку, словно
играть ею от нечего делать, и, не привлекая внимания Юты
и Варвары Васильевны, постепенно дочитать ее до конца.
Помешала Юта.
— Павел Петрович, кто такая Орлеанская Дева? — спро-
сила она, когда Варвара Васильевна вышла на кухню.
— Орлеанская Дева? — переспросил Павел Петрович.
- Да.
— Орлеанская Дева...— Он помолчал.— Была такая.
Жила во Франции. Звали ее Жанна д’Арк. Простая деревен-
ская девушка. Лет ей было столько же, сколько, пожалуй,
Тане.
— А верхом она умела ездить?
— Отлично умела.
— А Орлеанской Девой ее мальчишки прозвали, да? Она
отчаянная была, да?
Павел Петрович засмеялся:
— Отчаянная была — это верно. Только Девой прозвали
ее не мальчишки и не девчонки, а французский народ.
В шестнадцать лет она командовала целой армией.
— Целой армией! — воскликнула Юта и наморщила
лоб, словно прикидывая в уме, много ли это или мало —
армия.— И там были взрослые? И она не боялась?
— Она была очень храброй девушкой, народной герои-
ней. Тогда шла война. Англичане захватили большую часть
58
Франции. Деревни уничтожались. Мирных жителей граби-
ли и убивали. Вот как сейчас у нас. Жанна ненавидела за-
хватчиков.
— Зачем же ее назвали Орлеанской?
— Есть такой город во Франции — Орлеан, и был он оса-
жден врагами, ну вот как сейчас Ленинград. Армия, кото-
рой командовала Жанна, освободила этот город. С тех пор
и стали ее называть Орлеанской Девой.
— Ну, а потом что было? — загорелась Юта.
— Потом она одержала много побед. Подробностей я
уже и не помню... Я тебе лучше принесу книжку о ней. Хо-
чешь?
— Очень!
— И я с удовольствием прочитаю,— сказала Таня.—
Я об Орлеанской Деве читала, только давно. Ее, кажется, со-
жгли.
— Да,— ответил Павел Петрович.— Девушку схватили
враги и сожгли на костре.
Стало тихо.
Слышно было, как за окном хрустнул снег под чьими-то
тяжелыми сапогами.
...Николай Алексеевич вернулся домой часа через два.
— Ну-с, дорогие мои,— необычайно весело начал он
после того, как поздоровался с Таней,— что бы вы сказали,
если бы узнали, что ваш управляющий обласкан немецким
командованием и получил, так сказать, повышение в окла-
де, а?.. Вы почему-то молчите? Хоть бы спросили, за что
такая милость,— меняя тон с веселого на ехидный и глядя
в упор на Павла Петровича, продолжал Николай Алексее-
вич.— За верную службу фюреру...— Он помолчал, потом
заговорил с какой-то нервной поспешностью: — У Старой
Руссы наши окружили целую немецкую армию! А Москва?!
Бьют фюрера! На четыреста верст откатились... Четыреста!..
У Сольцов партизаны пустили под откос два немецких эше-
лона! А меня, старика, этот боров купить хочет, шпионом
59
числит... «Не появляются ли у вас партизаны?..»—И закон-
чил упавшим голосом: — Никто у нас не появляется. Нико-
го у нас нет. И ничего мы не сделаем. Увезет этот боров на-
ших лошадей к себе в Германию.
— Но, но...— возразил Павел Петрович.
— Вот и будет тебе «но, но»!..— Николай Алексеевич
стянул с головы шапку и бросил ее на стул.— Дайте мне
чашку чаю.
Утром Павел Петрович, не заходя в конюшню, направил-
ся к заводоуправлению. Письмо, привезенное Таней, обрадо-
вало его. Наконец-то о нем вспомнили!
Добровольно оставшись в тылу врага, Хрупов получил
задание райкома: сколотить на заводе группу верных лю-
дей, которая не дала бы немцам вывезти лошадей в Герма-
нию.
С первой половиной задачи Павел Петрович справился
легко: он давно жил в этих местах и всех людей знал по
имени и отчеству,— верных людей было много. Хрупов ото-
брал в свою группу смелых, честных ребят и девчат, тех, кто
когда-то были его учениками.
В последнее время Павел Петрович почувствовал, что в
группе происходит что-то неладное, ребята ворчат, лица у
всех пасмурные. А на днях к нему подошел Борис Рязанов
и сказал:
— Мы так дальше не можем, Павел Петрович. Как пре-
датели какие-то... Там листовки печатают, поезда подрыва-
ют, немца бьют, а мы даже одной паршивой берданки на
всех не имеем.
Павел Петрович успокоил ребят, но знал, что ненадол-
го — молодежь не может долго бездействовать.
А тут письмо-
Павел Петрович встретил Николая Алексеевича на
крыльце:
— Важные новости, Николай Алексеевич. Куда спе-
шишь? Зайдем к тебе на минутку.
60
В маленькой комнатке, которую занимал Николай Алек-
сеевич, было сыро и душно от натопленной времянки.
— Таня пришла к нам не просто так,— тихо сказал Па-
вел Петрович, когда они сели.
— Да? — встрепенулся Николай Алексеевич.
— Не пугайся,— успокоил его Павел Петрович.— Она
умная девушка. Таню послали партизаны. Скоро они будут
и в наших лесах. Отряды растут. В Лужском районе парти-
заны не дают немцам житья.
— То-то Зимлер всполошился.
— Узнает и Зимлер, где раки зимуют!.. Теперь вот что:
подскажи, как быть. Нам дают рацию. Представляешь?
Радио! Каждый день мы будем знать, что происходит на
фронтах, в мире! Да и не только мы... Ее нужно привезти
сюда.
— Откуда?
— Таня знает. Туда будет километров тридцать.
— Тридцать километров! Далековато.
— Далеко,— подтвердил Павел Петрович и достал из
потайного кармана записку.— Послушай, что нам с тобой
пишут: «Мы предлагаем вам свой план. Уговорите Николая
Алексеевича Воронова. Без него ничего не получится. Он
человек честный. Но и немцы ему доверяют. Это проверено.
Пусть он даст лошадь с упряжью, и Таня приедет к нам,
будто за своим домашним скарбом. Хорошо бы найти не
дровни, а сани, да погрубее, пошире, тогда мы смогли бы
положить на них «комод» (рацию, значит), так что ни один
черт не догадается о нем. Впрочем, если саней не будет, не
беда, мы найдем их здесь. Конечно, Таню надо принять на
завод, выдать ей пропуск. Это, наверно, несложно: родст-
венница, сирота... Да не вас учить... Сложнее'будет получить
справку комендатуры о том, что Таня едет за своим скар-
бом. Тут все зависит от Николая Алексеевича. Мы на него
крепко надеемся... Если у вас возникнет другой план, дейст-
вуйте по нему. Но рассчитайте все, обдумайте»..,
61
Минуту они оба молчали.
— Значит, Таня — партизанка,— наконец сказал Нико-
лай Алексеевич, неопределенно покачав головой.
— Совсем не обязательно. Но она связана с ними.
— Отважная девушка. Обнаружат рацию — ее расстре-
ляют. Она же совсем девчонка.
— Николай Алексеевич, добрая душа, понимаю, в чей
огород летят . камушки,— усмехнулся Павел Петрович.—
И в мой. Верно?
— Ив твой, Павел Петрович.
— Знаю: беспокоишься за моих хлопцев, укоряешь ме-
ня. Я ведь тоже раньше думал: стоит ли рисковать моими
милыми ребятишками? А скажи мне, пожалуйста, как же
быть-то? Оставить их в покое? Где же ты найдешь этот по-
кой-то? Сейчас всюду опасно, даже дома. Разве вчера этот
негодяй не мог подстрелить Юту?.. Но им не запретишь де-
лать свое дело даже с риском для жизни. Нет, не запретишь.
Тут на днях имел я один разговор с Борисом Рязановым.
Они не хотят сидеть сложа руки. Им дай хотя бы паршивую
берданку. Горячие головы!.. Что же нам, Николай Алексее-
вич, остается делать? Они без нас такое натворят — беды не
оберешься. А может, лучше помочь им? Как ты думаешь?
Головы у нас прохладнее, рассудка и жизненного опыта по-
больше... Что ты на это скажешь?
— Может быть...
Павел Петрович хорошо понимал Николая Алексеевича.
— Я, пожалуй, пойду,— сказал Павел Петрович, подни-
маясь с табуретки.— А ты подумай.
— Думать тут нечего. План хороший.
Спустя неделю Таня уехала к партизанам. В кармане у
нее лежала справка, в которой было написано по-немецки,
что ей разрешается перевезти свои вещи на новое местожи-
тельство, к своему родственнику, Николаю Алексеевичу Во-
ронову, управляющему опытным конным заводом. Справка
62
была отпечатана на бланке, подписана самим майором Зим-
лером и скреплена розовой печатью. Кроме того, Таня име-
ла черную книжечку-пропуск на завод с собственноручной
подписью и фотокарточкой.
Всю дорогу туда и обратно справка и пропуск оберегали
ее от опасности. Даже полицаи, ничего не смыслившие в не-
мецком языке, и те отпускали ее без проверки вещей, как
только Таня небрежно совала им в руки бумажку с розовой
печатью. Лишь однажды вечером, перед самым концом
опасного путешествия, к Тане пристал красноносый парень
в форме полицая. Произошло это в маленькой деревушке
на глазах у немецких солдат, которые уже проверили ее до-
кументы. Парень нахально схватил лошадь под уздцы и,
когда та остановилась, вразвалку подошел к Тане. Его
оплывшие, пьяные глаза маслено улыбались.
— А ну скажи, красотка, что везешь, куда едешь, поче-
му с нами вечерок не проведешь?
Поведение полицая испугало Таню. Что делать? Если он
сейчас же не отстанет, здесь соберутся немецкие солдаты и
неизвестно, чем все кончится. Стоит кому-нибудь сдернуть с
сиденья цветастый половичок, как обнаружится, что у ста-
рых саней новое сиденье, причем выше обычного. Не придет
ли тогда кому в голову, что сделано это неспроста, что под
сиденье следует заглянуть?
Полицай вдруг грубо схватил ее за плечи, дыхнув в лицо
спиртным перегаром, но отшатнулся от сильного толчка.
Таня вскочила с сиденья и не помня себя с размаху удари-
ла опешившего полицая кнутом по лицу... еще раз и еще...
Полицай заслонил лицо руками, отбежал в сторону и, ути-
рая ладонями выступившие от жгучей боли слезы, злобно
прошипел:
— Бешеная!..
А Таня гневно выкрикнула:
— Ты знаешь, кто я? Погоди, я майору Зимлеру пожа-
луюсь, он тебе покажет, негодяй!
63
Она бросилась на сиденье, поспешно схватила вожжи и
стегнула лошадь.
Было слышно, как позади хохочут над полицаем немцы.
Деревня кончилась.
Начинался лес, мохнатый, густой, вечнозеленый; зима
закидала его пушистым снегом, завязила по пояс в сугробы;
лес русский, свой—что ни дерево, то богатырь, готовый тебя
защитить.
Последний отрезок пути Таня проехала благополучно.
Глава вторая
«ТЫ У НАС МОЛОДЕЦ!»
Немцы замалчивали поражения, которые одно за другим
наносила им Советская Армия. Газетки, выпускаемые окку-
пантами для русского населения, писали о переходе немец-
ких войск на какие-то зимние квартиры, о временном зати-
шье на фронтах в связи с лютой зимой. Даже о крупнейшем
разгроме под Москвой они говорили как-то сбивчиво и раз-
норечиво.
Люди в деревнях посмеивались, читая эти газетки.
Они больше верили написанным от руки сводкам Совин-
формбюро, в которых сообщалось, что к концу февраля на-
ши войска освободили полностью Московскую и Тульскую
области, несколько районов Ленинградской и Калининской
областей; что началось освобождение Украины, Крыма;
что Калинин, Клин, Калуга, Керчь, Феодосия, Елец, Тихвин
снова наши! Павел Петрович сам записывал сообщения Сов-
информбюро, а переписывать и распространять сводки по-
ручал парням и девушкам из своей группы.
Ранней весной, когда солнце подсушило дороги, по де-
ревням поползли немецкие солдаты. Они забирались в ку-
рятники, в клети, в печки, охотились по избам за продукта-
ми и скотом, а тех, кто сопротивлялся этим грабежам, рас-
стреливали. Держать рацию в залавке у Павла Петровича
64
2
дальше было нельзя. Борис Рязанов предложил переправить
ее в лесную сторожку деда Архипа, старого охотника, кото-
рому Борис приходился племянником. Павел Петрович дол-
го думал над этим предложением — уж больно горяч был
Борис,— но потом согласился: другого выхода не было.
Теперь слушал и записывал сводки Совинформбюро Бо-
рис Рязанов.
Весна наполнила Ютино сердце приятным ожиданием
чего-то хорошего. Пряный воздух, пронизанный потоками
солнечного света, тронутые прозрачной зеленью березки,
щемящий душу шум реки — все это приносило обманчивые,
но сладкие надежды. До боли тянуло домой, к маме, к се-
стре.
Немцы, несмотря на строптивый характер Юты, относи-
лись к ней довольно благосклонно, потому ли, что считали
ее дочерью управляющего заводом, или потому, что эта де-
вочка умела управлять лошадью, ездила на ней с завидной
легкостью цирковой наездницы.
О деятельности группы Павла Петровича Юта ничего не
знала.
Однажды утром в книжке, которую ей дала Таня, Юта
обнаружила листок, исписанный Таниной рукой. Это была
сводка Совинформбюро. Прочитав ее, Юта нахмурилась.
«Так вот, значит, почему Таня поздно ложится спать...
«Я еще почитаю, Ютик, а ты ложись...» Обманывала, скры-
вала от меня!» — возмущалась Юта.
После работы они с Таней, как всегда, ушли с завода-
вместе.
— Ты партизанка,— пытливо взглянув на Таню, шепо-
том сказала Юта, когда они уже были дома.
— Тише!..— испугалась Таня и вдруг громко расхохота-
лась.— Вот придумала! Вот так придумала!
Юта видела, как Танино лицо запылало ярким румян-
цем.
— А это что такое? — Юта сунула Тане под нос сводку.
3 Юта
65
— A-а... Я разве тебе не говорила? Вчера нашла настоя-
щую сводку Совинформбюро, печатную. Взяла да и перепи-
сала. Просто забыла тебе сказать,— не растерялась Таня.
— Просто нечестно мне врать! — сердито ответила
Юта.— И ничему я не верю... Теперь я знаю, о чем ты с
мальчишками шепчешься...
— Ютик, ну что ты городишь!..
Таня хотела было урезонить Юту, но та перебила ее:
— По ночам пишет листовки, чтобы я не видела... Ну
ладно... Я еще немного подожду и уеду от вас. Сяду на Вол-
ну и... в Ленинград.
— Совсем глупо.
— Ничуть не глупо.
— До Ленинграда знаешь сколько надо ехать? Сотни
километров. Тебя немцы сорок семь раз схватят.
— А если не схватят?
— Схватят. И через линию фронта тебе не пройти...
Убьют. Вот скоро наши сюда придут, тогда пожалуйста...
— А если не скоро?
— Все равно придут,— ответила Таня.
Юта помолчала, потом, будто сама себе, сказала:
— Может, и обожду, а может, и уеду. Я незаметная, ме-
ня немцы могут и пропустить. Скажу: еду домой, к маме.
После ужина Варвара Васильевна унесла посуду на кух-
ню, а Николай Алексеевич вышел в сени.
Таня и Юта уселись за чтение. Но Юте не давала покоя
мысль, что Таня скрывает от нее какую-то тайну. Она на-
клонилась над Таниным ухом и тихо спросила:
— А кто тебе дает эти... сводки Совинформбюро?
Таня хотела что-то сказать в ответ, но вернулся Николай
Алексеевич.
Внезапно на улице зарычала машина. Через мгновение
в сенях раздался сильный топот. Вошли пятеро с автомата-
ми. Таня и Юта закрыли книги и поднялись.
— В чем дело? — спросил Николай Алексеевич.
66
Вперед выступил полицай, рыжий парень с жирной са-
модовольной физиономией.
— Мы вынуждены произвести у вас обыск,— по-петуши-
ному пропел полицай, щуря злые маленькие глаза.
Пока полицай говорил, Николай Алексеевич мучительно
вспоминал: «Кажется, я видел его на каком-то вечере... Вот
до чего докатился... Чей он сын?..»	х
— На вашем заводе партизаны,— продолжал полицай,
повышая петушиный голос.— У вас работал некий Борис
Рязанов?
— Это что, допрос? — сурово спросил Николай Алек-
сеевич.
— Вы не так меня, извините, поняли,— замявшись, ска-
зал полицай.— Я давно знаю Рязанова. Он работал у вас...
Он всегда был грубым, неотесанным... Но мы сейчас живем
не в то время.— Полицай заговорил увереннее: — Как же
так случилось, что у вас вдруг... партизан? Понимаете, чем
это грозит вам?.. Мы его сейчас поймали, как говорят, с по-
личным. Прятал рацию. В лесу, у старика... Откуда у него
рация? Он партизан...
— Что вам нужно? — перебил его Николай Алексеевич.
— Мы вынуждены произвести у вас обыск,— бесстраст-
но повторил полицай.
— Пожалуйста,— сухо произнес Николай Алексеевич и
добавил по-немецки: — Только предупреждаю — завтра я
скажу майору Зимлеру, что оставаться управляющим заво-
дом после такого унижения я не собираюсь.— Николай
Алексеевич демонстративно повернулся и отошел к окну.
Юта и Таня стояли молча. Обе были взволнованы, но
каждая думала о своем. Таня: «Эх, Борис, Борис! Как же
это ты? Подлюги расстреляют тебя...» А Юта: «Ай да мо-
лодец Борис! И Таня молодец! И дедушка тоже!..»
Девушки сели, как по команде, на стулья, ожидая, что
немцы вот-вот ринутся к шкафу, к кроватям, на кухню, в се-
ни, полезут на чердак, на печку...
67
Юта однажды читала, как еще в старое время полицей-
ские обыскивали комнату революционера: ломали пол,
вспарывали матрацы и подушки, рылись в книгах — искали
оружие, листовки и запрещенную литературу. Она схвати-
ла книжку, которую только что читала, и бросила ее на
край стола — нате, мол, смотрите, нисколечко я вас не
боюсь!
А немцы вдруг раздумали производить обыск. Слова Ни-
колая Алексеевича их насторожили, они потоптались еще
немного, покричали и выпроводили за дверь полицая с пе-
тушиным голосом, а затем, грохоча коваными сапогами, вы-
катились из комнаты сами.
Таня и Юта удивленно переглянулись, пожали плечами.
Николай Алексеевич подмигнул им:
— Продолжайте читать, девочки!
68
Через три дня стало из-
вестно, что деда Архипа гес-
таповцы повесили, а Борису
Рязанову удалось бежать.
Их зверски пытали, доби-
вались от них признания, с
кем они связаны, кто дал. ра-
цию. Убедившись, что вырвать
признание у деда и Бориса не
удастся, гестаповцы решили
повесить их публично, на
главной площади городка.
В последнюю ночь арестован-
ных держали отдельно друг
от друга. Бориса привели в
чью-то заброшенную нетоп-
ленную избу. Для охраны
оставили толстомордого немца в очках и рыжего полицая с
петушиным голосом. Звали полицая Федька Клубень. Борис
выждал, когда на улице смолкли голоса, и попросил поли-
цая провести его в уборную. Клубень вышел в сени и долго
не появлялся: уборной нигде не было, а на дворе стояла не-
проглядная темень и шумел проливной дождь. Вернувшись,
Клубень приказал арестованному:
— Валяй здесь!.. Или лучше в сенях...
Борис молча пожал плечами: дескать, как хочешь, мне-
то теперь все равно.
Немец долго смотрел с недоумением то на Бориса, то на
полицая, а когда наконец понял, в чем дело, сердито про-
лаял:
— Nein! Нет! — И, брезгливо сморщив нос, добавил: —
Russisches Schwein!1
— Он-то? — Борис кивнул в сторону полицая.— Обидно,
что русская. А свинья свиньей, это верно!
1 Русская свинья.
69
— Ну ты, потише! — прикрикнул на него Клубень.— Че-
го стоишь как истукан? Давай с крыльца!
Борис с трудом сдержал радостную улыбку: когда его
вели сюда, он заметил, что у обшитого тесом крыльца раз-
рушена одна стенка.
Клубень пропустил его вперед и взялся за автомат.
Борис ступил на крыльцо и, стремительно подавшись
влево, туда, где был пролом, юркнул в темноту. Полицай,
остолбенев от неожиданности, замешкался и только тогда
выпустил автоматную очередь вслед Борису, когда тот за-
вернул за угол...
Прошло две недели.
О Рязанове ходили разные слухи: одни говорили, будто
он скрывается в Сольцах, у сестры, другие утверждали, что
Борис убежал в лес, к партизанам.
И вдруг он объявился.
Как-то рано утром Юте захотелось проехаться верхом к
реке знакомой тропинкой, той, по которой в прошлом году
она гоняла коз.
Погода была великолепная; еще не жаркое солнце золо-
тило крыши и верхушки деревьев, веселыми зайчиками пры-
гало по воде речки; легкий ветерок набегал со стороны леса,
приносил свежие запахи цветов и, поиграв с листвой берез,
исчезал.
В ложбине трава, умытая маленьким ночным дождич-
ком, не успела просохнуть и поэтому была особенно свежей,
нежной.
Вода в реке спала. В одном месте, где река делала кру-
той поворот, можно было свободно перебраться на другой
берег по выступающим из воды камням.
Юта остановилась у реки и загляделась на ее спокойное
течение. По камням изредка шлепала шустрая рыбешка. Из
лесу тянуло приятной прохладной сыростью, где-то совсем
рядом задорно чирикала проснувшаяся птаха.
70
Вдруг птаха чирикнула коротко, тревожно — чиррик-
чирк! — и, выпорхнув из прибрежного куста, взвилась в
небо.
— Юта! — тотчас же негромко донеслось из кустов.
Девочка вздрогнула, обернулась на голос.
Сквозь густые заросли ивняка прямо на нее смотрели
смеющиеся глаза Бориса Рязанова. Серая блинчатая кепка
Бориса была заломлена, и из-под нее небрежно выбивался
русый чуб; над левой бровью парня полз, уходя к виску,
жгутик заживающего шрама.
Подмигнув Юте, Борис позвал кого-то:
— Давай сюда! Свои!
Через мгновение позади него показалась фигурка маль-
чика в потрепанном пиджачишке и в широких потрепанных
шароварах, которые были заправлены в спущенные гармош-
кой голенища хромовых сапог. Мальчик вскинул голову и
посмотрел сначала на лошадь, потом на Юту. У него был нос
с горбинкой, большие черные глаза и размашистые брови,
такие подвижные, что, казалось, это совсем и не брови, а
крылья вороненка, который присел на нос и вот-вот соби-
рается взлететь.
Мишка!.. Юта от удивления даже рот открыла, затем
улыбнулась:
— Откуда вы?
— Из лесу,— ответил Борис.
— От партизан?
Борис кивнул утвердительно и сразу же приставил к гу-
бам ладонь ребром:
— Тш-ш!..— Он обратился к Мишке: —Это Юта. На-
стоящая... во! — И он выставил вперед большой палец.
— Я ее знаю,— серьезно произнес Мишка.
— Вот и отлично... А мы сидим здесь целый час и не
знаем, что делать. Надо передать Павлу Петровичу письмо,
а как?.. Крутились, крутились около деревни, думали, встре-
тим своих — и никого! Хоть плачь. Самим в деревню идти
71
опасно... Хорошо, что увидели тебя! — Борис вытащил из
кармана письмо.— Подъезжай-ка поближе... Береги, Юта[—•
И доверительно сообщил: — Там мы лошадь просим. Очень
нужна, на новом месте устраиваемся.
— А где это место? — спросила Юта.
— В лесу, в лесу...
—• Ладно.— И вдруг Юта предложила: — Если вам надо
лошадь, возьмите мою Волну.
Борис с Мишкой переглянулись. По лицу Бориса пробе-
жала легкая улыбка.
— Ты у нас молодец, но как же так можно? Тебе же по-
падет! Да и кто же принесет нам ответ? Ты приходи-ка завт-
ра в это же время вон к той сосне.— Борис указал на проти-
воположный берег; там, на мелколесистом пригорке, за ко-
торым начинался настоящий лес, стояла могучая сосна.—
Мишка тебя тут будет ждать. А ты уж ответ от Павла Пет-
ровича обязательно принеси. Хорошо? Будь осторожна. Зна-
ешь, что случилось со мной. Все потому, что был дураком...
Ну, поезжай! Мы и так тебя долго задержали. Передавай
привет Тане. Скажи, что ей шлет привет дядя Коля. Она
знает...
Через несколько минут Юта подъехала к заводским во-
ротам.
— Эй, Фриц, открывай живо! — звонко крикнула она.
Из будки выбежал молоденький немецкий солдат и со
словами: «О! Юта! Гут... Мольёдец, дьевушка!» — стал от-
крывать ворота. Юта нетерпеливо прикрикнула:
— Живо! Schnell!
— О! Schnell...
Юта перебила:
— Не выйдет из тебя порядочного старика, Фриц.
— Фриц не старик, Фриц мольёдой.
— Давай, давай, мольёдой! — передразнила Юта.
Фриц расхохотался и широко распахнул ворота.
-— Гут... Мольёдец, Юта!
72
Девочка шлепнула Волну по крупу. Она торопилась. Ей
не терпелось увидеть Павла Петровича и Таню, особенно
Таню.
Павел Петрович чистил в стойле коня.
— Здравствуйте, Павел Петрович!
— Добрый день, Ютик! Нагулялась?
— Да. Можно к вам?
— А не боишься, что лошадь лягнет?
— Это же Орлик! Он меня знает.
Она вошла в стойло и сунула Павлу Петровичу в руку
письмо.
— Что это? — удивился он.
— Сами увидите. От партизан,— шепнула Юта.
Павел Петрович от неожиданности даже поперхнулся.
Взяв письмо, он быстро пробежал его глазами.
— Ты их... видела?
Юта кивнула головой.
До обеда Юта ни о чем поговорить с Таней не смогла —
оказывается, Николай Алексеевич послал Таню и других де-
вушек убирать помещения складов; Юту от такой тяжелой
работы он освобождал.
Таня задержалась и пришла только после обеда, когда
Николай Алексеевич и Варвара Васильевна собрались на
работу.
— Что так долго? — спросил Николай Алексеевич.
— Зато все прибрали.
Когда Таня села за обед, Юта завертелась по комнате,
обдумывая, е чего бы начать разговор.
— Что это ты сегодня такая непоседливая? — спросила
Таня.
— Просто так! — Юта немного подумала и вдруг спро-
сила : — А партизаны бывают только бородатые?
Таня рассмеялась.
— Чего ты хочешь? В лесу же нет парикмахерских.
73
— Парикмахерских-то нет,— все еще смеясь, ответила
Таня,— но партизаны бывают и не бородатые.
— Откуда ты знаешь?
— Просто... ниоткуда,— засмеялась Таня.— Они же
бритву и зеркальце с собой могут носить.
— А дядя Коля с бородой?
— Какой дядя Коля?
— Который тебе приветы посылает.
— Какие приветы?
Таня покраснела и, чтобы как-то скрыть свое смущение,
сняла очки и, подышав на стекла, стала протирать их носо-
вым платком.
— Ага! — торжествующе воскликнула Юта.— «Какой
дядя»! «Какие приветы»!.. Не знаешь?
— Говори толком,— оправляясь от смущения, сказала
Таня.
— Зачем говорить о дяде Коле, которого ты совсем и не
знаешь? — нарочито безразличным тоном произнесла Юта и
села к окну.
— У меня есть дядя Коля, мамин брат.
•— Он не партизан?
— Нет. Он живет в Москве.
— Тогда это не тот дядя Коля,— лениво промолвила
Юта и, взглянув в окно, заговорила о другом: — Скоро ве-
чер. Наши придут. Может, и Павел Петрович заглянет...
— Откуда ты знаешь дядю Колю? — не утерпела Таня.
— Ага! — вновь раздался торжествующий голос Юты.—
Все-таки вспомнила дядю Колю? А то: «Какой дядя? Какие
приветы?» Ну ладно, слушай, я ведь не ты.
Юте уже надоела эта игра, и она рассказала Тане, как
встретила у реки Бориса Рязанова и Мишку-цыганенка...
Утром Юта поскакала на условленное место. Выехала не-
множко раньше, чтобы не опоздать.
Переправившись бродом через реку, она поднялась на
74
пригорок, оставила Волну в мелколесье и пошла к сосне.
Почему-то в груди стучало сильно.
Почему-то сердце волновалось — от радости ли, от сму-
щения ли, а может, от того и от другого.
Почему-то глаза метались непроизвольно по сторонам,
ища и боясь встречи...
Сосна действительно была великаншей: яркие лучи солн-
ца бесследно терялись в ее пышном хвойном наряде, корич-
невый ствол был могуч и строен и неколебимо стоял, опи-
раясь на силу мускулистых корней, которые, словно бога-
тырские руки, ушли от натуги под землю, приподняв над
нею свои покатые плечи. Юту на какой-то момент поразило
это огромное, удивительно красивое дерево — издали оно ка-
залось чуть-чуть повыше других. И вдруг ее глаза округли-
лись от еще большего изумления: на коричневой коре сосны
она увидела свое имя, вырезанное ножом. Первое, что при-
шло ей в голову,— это: «Значит, Мишка здесь!» Она быст-
ро отвернулась от дерева — ей стало немного как-то не по
себе; не потому, что было стыдно за Мишку, который пор-
тит деревья,— она даже и не подумала об этом,— а потому,
что ее имя было вырезано Мишкой, и потому, что он мог за-
метить, как она смотрит на его «работу».
Юта не заметила, откуда появился Мишка; он вырос пе-
ред ней, будто с сосны свалился,— деловой, озабоченный; не
поздоровавшись, спросил:
— Принесла?
— Вот.— Юта сунула в его смуглую руку свернутую
трубочкой записку.
Мишка развернул ее и возвратил Юте.
— Прочитай!
— Разве можно?
— Мне можно. Приказано.
— Ты и читай!
Мишка хмуро надломил брови, пожевал нижнюю губу
и нерешительно сказал:
75
— Тебе тоже можно... Приказано.
Записка начиналась словами: «Дорогой дядя Коля! Я не-
сказанно рад, что наконец-то вы здесь, рядом с нами...»
Дальше Павел Петрович писал насчет лошади. Он догово-
рился с Николаем Алексеевичем: лошадь можно взять с
завода в любой день. Ему только надо знать, когда и куда
привести ее для передачи партизанам; лучше это сделать
вечером между семью и восемью часами, когда на заводе
меняется караул. В конце записки Павел Петрович просил,
если будет возможность, подбрасывать ему сводки Совин-
формбюро посвежее и вообще не забывать о нем, «а то,—
писал он,— скучно живем. Хорошо бы встретиться».
— Понятно! — проговорил Мишка, выслушав Юту.—
Передай Павлу Петровичу, что сегодня и завтра вечером
буду ждать лошадь здесь. И еще вот...— Он достал из-за го-
ленища продолговатый сверток.— Тут вот сводки... Нам с
самолета сбрасывают. В другой раз я положу их вот сюда...
Иди-ка! — Мишка шагнул за дерево и, присев на корточки,
показал на глубокий тайник, искусно сделанный между дву-
мя толстыми корнями; только нагнув голову почти до са-
мой земли, можно было его заметить.— Это твоя почта,—
продолжал он.— Приходить сюда часто нельзя — засекут.
А теперь иди. Передай, что лошадь жду.
— До вечера? — удивилась Юта.— Это же очень долго!
— Ничего не долго,— все тем же деловым тоном ответил
Мишка.— Так приказано.
Он исчез так же быстро, как и появился, будто взлетел
на сосну и скрылся в хвойной гуще.
Минут через десять Юта нашла Павла Петровича в даль-
нем углу заводской территории. Он складывал в кучу навоз,
который рабочие таскали на носилках из конюшен.
С невысокой караульной вышки, стоящей рядом, на Хру-
пова смотрел молоденький немец. Он был затянут в серый
френч, на голове — пилотка, в руках—автомат. Увидев Юту.
он принялся тихонько насвистывать какой-то бойкий мотив
76
и, так как разговаривать караульному не положено, пома-
хал ей рукой. Она состроила смешную рожицу и показала
ему кончик языка, отчего Фриц прыснул, но негромко, как
кошка чихает. Юта нисколько не боялась этого тощенького
немца, с грехом пополам говорившего по-русски, откровенно
издевалась над ним, и — удивительно! — он не обижался.
— Нашу конюшню тоже будут чистить? — спросила
Юта для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.
— Обязательно,— отозвался Павел Петрович.
— Когда?
— Скоро. И года не пройдет.
— Вот хорошо-то! — Юта засмеялась и, еще раз состроив
немцу рожицу, побежала к своей Волне.
Вскоре Хрупов, оставив вместо себя двух мальчишек, от-
правился к Юте.
— Кто же приведет ему Орлика? — спросил Павел Пет-
рович, когда Юта сказала, что Мишка будет ждать лошадь
сегодня и завтра.
— Я!
Павел Петрович положил свою большую ладонь на ху-
денькое Ютино плечико и сказал:
— Да! Именно об этом надо тебя попросить...
Целый месяц Орлик провел у партизан.
В стойло Орлика временно поставили старую кобылицу
Весну, отданную в личное распоряжение Николая Алексее-
вича самим майором Зимлером. Правда, в отличие от гнедо-
го Орлика, кобылица была серой масти, поэтому обнаружить
подмену лошади мог кто угодно, однако оставлять стойло
Орлика пустым было просто нельзя: во время смены карау-
лов коней подсчитывали.
Юта несколько раз была на своей «почте», приносила
оттуда письма, пачки листовок и сводок Совинформбюро, но
Мишку больше не видела.
Немало листовок и сводок разносили заводские парни и
77
девушки по близлежащим деревням, но большая часть их
передавалась в городок — Таня и Юта ухитрялись проносить
их в корзинах, сумках, кошелках до дома Нади Боковой, ко-
торая работала киоскером и распространяла листовки и
сводки среди населения.
Немцы заметно тревожились: в округе появились парти-
заны. О появлении их говорили не только листовки и свод-
ки. В деревне Федино группа вооруженных людей уничто-
жила немецкий конвой и освободила девушек, которых гит-
леровцы собирались угнать в Германию. Какой-то смельчак
подложил мину под сильно охраняемый мост через реку
Ситню и подорвал его. Двое неизвестных с автоматами по-
могли бежать из-под стражи рабочим, насильно мобилизо-
ванным на строительство шоссейной дороги. Кто-то поджег
трикотажную фабрику в городке.
Немцы усилили охрану завода.
В пустой избе, расположенной на краю деревни, недале-
ко от завода, поселились два полицая — Федька Клубень и
заросший клочковатой щетиной субъект неопределенного
возраста. Никто не знал ни фамилии, ни имени этого субъ-
екта. Деревенские девчонки дали ему кличку: «Псина». Это,
наверно, потому, что от него всегда несло чем-то противным,
и потому, что он не говорил, а рычал, еле разжимая зубы,
как злая собака: «Сударь! (или: «Сударыня!») Вы представ-
ляете, с кем разговариваете?»
Федьку и щетинистого субъекта немцы прислали для
поддержания «нового порядка». Порядок в деревне действи-
тельно как-то сразу изменился: вечерами полицаи шатались
по улице, задирая прохожих, в любое время дня и ночи они
без стеснения вторгались «для проверки» в дома; хозяйки
жаловались, что у них стали пропадать куры и даже яйца
из гнезд.
Нередко в гости к полицаям приходил Максим Воронов,
и тогда в избе на краю деревни допоздна раздавались пья-
ные заунывные песни.
78
Однажды утром Максим, опохмелившись у своих прия-
телей, заявился на завод. Не найдя Николая Алексеевича
в управлении, он направился к конюшням и здесь встретил
Юту.
— А-а-а! Маленькая хозяйка! — насмешливо протянул
он, потом спросил: —Николая Алексеевича не видела?
— Дедушка в городке.
— Ну и отлично! Значит, лошадей покажешь ты!
— Почему я должна показывать вам лошадей?
— Да потому, что мне майор приказал проверить и до-
ложить. Ясно?
— Дедушка придет, тогда...
— А я не желаю ждать вашего дедушку! Ясно? — по-
высил голос Максим.
Подошли рабочие.
— Вот он хочет проверить лошадей,— обратилась к ним
Юта.
— Ну что ж,— сказал Павел Петрович,— хочет, пусть
проверяет... Пошли, мы покажем.
Максим недовольно пробубнил что-то себе под нос и по-
плелся за рабочими. Подойдя к первому стойлу, он нацепил
на нос очки.
— Тэк-с... Перед нами некоторым образом конь...— про-
изнес Максим, выпятив вперед брюхо.— Одним словом, ло-
шадь. Сейчас мы посмотрим...
Рабочие стояли поодаль, глядели на Максима исподло-
бья.
— «Волна»,— прочитал Максим на табличке, прибитой
к стойлу.— Ха-ха!.. Волна!..— Он проделал растопыренной
ладонью волнообразные движения в воздухе и, совсем разве-
селившись, фальшиво пропел: — «И за борт ее бросает в на-
бежавшую волну...» Трижды ха-ха!..—Максим снова поднял
глаза на табличку: — «Масть — вороная». Вороная... Одним
словом, черная... «Черный ворон, я не твой...» «Кобылица»...
Ясно. «Возраст—три года»... Ха-ха!.. Совсем младенчик...
79
Нет, Мла-ден-чи-ха... Трижды ха-ха!.. А такая большая дура.
— Она не дура !— вспыхнув, крикнула Юта.
Подскочив к дверце стойла, она машинально щелкнула
вадвижкой. Максим отступил от стойла.
— Не открывай! Пусть будет по-твоему: не дура. Ло-
шадка паинька...
Юта презрительно улыбнулась.
Следующей лошадью Максим подробно не интересовал-
ся: подошел к стойлу, прочитал вслух табличку и зашагал
дальше. А потом и таблички стал читать не все.
— Лошадь на месте — все в порядке...
Рабочие следовали за ним.
У Павла Петровича полегчало на сердце: если Максим
будет так торопиться, то подмены Орлика не заметит.
Однако перед стойлом Орлика, последним в конюшне,
Максим вдруг остановился, уперся долгим взглядом в таб-
личку, потом перевел взгляд на помахивающую хвостом ко-
былицу. Павлу Петровичу показалось, будто Максим слиш-
ком внимательно и как-то подозрительно смотрит на лошадь.
Он и Юта тревожно переглянулись.
— «Орлик. Гнедой»...— наконец сказал Максим и по-
вернулся к рабочим.— Сивка... Бурка... А тут гнедой. Что
такое гнедой?
— Вот гнедой! — ответила Юта и кивнула головой в сто-
рону серой кобылицы.— Бывают еще каурые...
— Каурые?—переспросил Максим.— Хм!.. Каурые...
Не видел.
— Этакие рыжеватые,— пояснила Юта.
— Ах, рыжеватые? Тогда видел.— Максим снял очки,
сунул их в карман, потом быстро, не оглядываясь, пошел
к дверям.
На пороге он обернулся:
— До свиданья. Дня через два приедет сам проверять.
Вместе с ветеринаром.
Максим ушел.
80
— Табличку-то старую оставили. Горе-конспираторы? —
заметил кто-то.— Сменить надо.
— Ветеринар будет проверять по книге,— сказал Павел
Петрович и подумал, что Орлика надо завтра же возвратить
на место, иначе будет худо.
Утром Юта собиралась в путь.
Ей нужно было дойти до озера Длинного, в районе кото-
рого расположился партизанский отряд дяди Коли, и через
местного рыбака Антипыча получить от партизан Орлика.
А до озера было километров двадцать.
Взглянув в окно, Варвара Васильевна недовольно пока-
чала головой:
— Небо хмурится. Не задождило бы... Достань-ка, Ютик,
свою кофту. Где она у тебя? Да платок возьми.
— Жарко будет, тетя Варя,— начала было противиться
Юта.
— Не жарко, а в самый раз. Доставай, доставай! Про-
студишься — потом отвечай за тебя! — потребовала Варвара
Васильевна.
Юта подчинилась.
Перед дорогой посидели полминуты молча.
Так же молча встали.
Худенькая девочка в шерстяной кофте и короткой юбке
деловито шагнула к двери, на пороге внезапно обернулась и
на прощанье помахала Варваре Васильевне рукой.
Когда дверь захлопнулась за Ютой, Варвара Васильевна
опустилась на табуретку. Что-то сильно кольнуло в сердце...
Юта прошла половину дороги, и ей захотелось отдохнуть
да поесть пирожков, что напекла утром тетя Варя и положи-
ла в маленькую берестяную корзиночку.
Юта свернула с дороги в березнячок, за которым видне-
лись травянистые холмы, сняла кофту и села в тени...
Пирожки были вкусные, душистые...
Отдохнула. Поднялась. Взяла кофту и случайно сунула
81
руку в карман. Нащупала что-то шелковистое. Вынула из
кармана да так и ахнула. Это был ее пионерский галстук.
Кумачовый, почти новенький, купленный мамой накануне
отъезда к Варваре Васильевне.
Юта бережно развернула галстук, разгладила его, не-
сколько раз примерила и даже потерлась о него щекой.
И вспомнился ей Ленинград, школа на Васильевском ост-
рове, пионерская линейка в длинном светлом коридоре, а
еще костер в Мельничьих Ручьях, на берегу тихого озерка,
с песнями, плясками...
На душе было тоскливо. Где-то вы сейчас, мои по-
дружки?..
В этих воспоминаниях дорога прошла незаметно. Когда
солнце поднялось совсем высоко, из-за леса неожиданно по-
казалось голубое озеро, по берегу которого далеко протяну-
лась большая деревня.
В деревне Юте пришлось задержаться часа на три, пока
Антипыч, оказавшийся, к ее изумлению, пятнадцатилетним
мальчишкой, не привел от партизан Орлика, на котором бы-
ло новое отличное седло.
Обратный путь казался Юте чем-то вроде прогулки. Ор-
лик, давно не пробовавший свои силы в быстром беге, види-
мо, решил поразмяться: переходил на галоп и даже пускал-
ся в карьер, так что Юте приходилось не подгонять, а сдер-
живать разрезвившегося коня.
Подъехав к небольшой деревеньке, от которой остава-
лось всего километра три до дома, Юта остановилась. С утра
деревенька казалась совсем пустынной, а сейчас по ней сно-
вали немецкие солдаты. Под громадными кленами, в зелени
которых утопала деревенька, стояли седые от пыли автома-
шины, мотоциклы.
Встречаться с немцами не хотелось, но другого пути не
было, и Юта направила своего коня в деревню.
Ехала она быстро; беззаботно скользила взглядом по сто-
ронам, делая вид, будто ее ничто не интересует.
82
У небольшого крашеного дома с поваленным и разбро-
санным забором ее остановили. Низенький черноусый офи-
цер в очках, став посреди дороги, приказал ей слезть с коня
и следовать за ним.
Юта изобразила на лице наивно-глупую улыбку, недо-
уменно пожала плечами и повернула Орлика к дому.
На крыльце и около него толпились солдаты.
И вдруг Юта увидела среди них девушку лет шестнадца-
ти-семнадцати.
Ее пышные светлые волосы небрежно выбивались из-под
берета; забинтованную руку девушки поддерживала пере-
вязь; на маленьком ухе были следы запекшейся крови. Она
сидела на ступеньке крыльца и безучастно смотрела куда-
то в сторону. Чуть продолговатое лицо ее выглядело уста-
лым.
Когда Юта подъехала к крыльцу, кто-то громко сказал:
— О, партизан...
Солдаты захохотали.
— Слезай с лошади! — повторил приказание офицер.
— Ну и слезу,— недовольно сказала Юта и ловко спрыг-
нула с с^дла на землю.
Черноусый удивленно посмотрел на нее поверх очков:
— Привяжи лошадь!
— Ну и привяжу.
Она подвела коня к крыльцу, заставив посторониться
солдат.
Привязывая Орлика к перилам, она перехватила взгляд
девушки и слегка кивнула ей. Полные губы девушки трону-
ла едва заметная улыбка.
— Где ты выучилась ездить верхом? — спросил офицер,
когда Юта повернулась к нему.
— На заводе, а то где еще...
— На каком заводе?
Юта громко засмеялась.
— Вот еще... не знает на каком.— Обернувшись к сол-
83

датам, она показала пальцем на офицера.— На обыкновен-
ном. На том, на котором я работаю.
— Ты работаешь? Кем же ты работаешь?
— Работаю, и все тут...
Офицер недоверчиво покачал головой:
— Ну, а лошадь чья?
— Известно чья. Наша. С завода. Орликом зовут.
— Зачем же ты здесь ездишь?
— А где же мне ездить? Я всегда здесь езжу. Дорога
хорошая. А то еще в городок. Туда тоже дорога хорошая.
Лошадь ноги не испортит.
— Что это еще за глупости?
84
Юта снова громко рассмеялась и снова показала паль-
цем на офицера.
— Сам не понимает, а я виновата! — обидчиво заговори-
ла она.— Спрашивает, зачем я здесь езжу. Надо, вот и езжу.
Думаешь, кони должны быть все время в конюшне? Они то-
гда и породистыми никогда не будут. Их надо на прогулку
водить. Ясно?.. Спроси майора Зимлера, он все объяснит,
что и как.
— Ты знаешь майора Зимлера?
— У нас каждый его знает. И он меня знает... Вот... На
моем пропуске его подпись стоит. Посмотри! — Она полезла
в карман.— А то, видите, я глупости говорю...
85
Юта достала пропуск и показала его офицеру.
— Ах, это конный завод! — наконец догадался офи-
цер.— И ты, значит, коня на прогулку вывела?
— Ну да! — пряча в карман пропуск, ответила Юта.—
Я ж об этом целый час говорю. А мне некогда. Орлика пора
кормить.
— Хорошо, девочка. Можешь ехать домой и кормить
своего Орлика. Только уезжать далеко от дома я бы тебе не
советовал.
— Вот так далеко! Тут всего-то три километра.
— Я все-таки бы не советовал.
— Ладно...— Юта махнула рукой и вдруг, указав на де-
вушку, простодушно спросила: — Кто это ее так, бедную?
Офицер недовольно крякнул:
— Иди! Не разговаривай! — и отвернулся.
Юта промолчала, подумав, что, пожалуй, не стоит быть
слишком навязчивой.
Через мгновение она была уже на коне.
Орлик вынесся на дорогу и начал было прибавлять ходу,
но Юта придержала его. Ей очень захотелось еще раз взгля-
нуть на девушку.
Старый клен скрыл от Юты немцев, но девушку было
хорошо видно: она сидела в той же позе и, как показалось
Юте, смотрела на нее. Может быть, только показалось, но
Юте хотелось, чтобы это было так. Она привстала, опершись
на стремена, выхватила из кармана галстук и махнула им
над головой.
Девушка встрепенулась. Пугливо оглядевшись по сторо-
нам, она резко встала и подалась вперед, будто хотела что-
то сказать Юте. Юта обрадовалась: «Она смотрит на меня!»
В это время девушка стремительно сбежала с крыльца и
скрылась за кленом...
Юта натянула поводья, и Орлик пошел ровной рысью,
мягко стуча копытами по серой дорожной пыли.
Глава третья
ОПАСНОЕ ПОРУЧЕНИЕ
Еще раз Юта увидела цыганенка в начале июня.
Накануне она пришла на «почту» и обнаружила там ко-
ротенькую записку, адресованную ей. Ее просили от двух до
трех прийти к сосне.
День был жаркий.
После обеда Юта, сказав Тане о записке, с разрешения
Николая Алексеевича пошла купаться.
Купаться она не стала, а, поднявшись на пригорок, села
в высокую траву, под густую сень сосны.
Как и в первый раз, Мишка появился неожиданно. Вы-
шел из-за сосны — как он там очутился? — и одернул на се-
бе гимнастерку, придававшую ему какой-то бравый и в то
же время строгий вид.
— Здравствуй! — обрадовалась Юта.
— Мне надо быстро обратно... Там мой конь ждет,— не
ответив на приветствие, произнес Мишка.— Скажи Павлу
Петровичу: сегодня вечером надо отнести «лук» в городок
и передать тому человеку, который на рынке торгует. Это
очень важно. Так сказал дядя Коля... Пойдем! Покажу.
Юта знала, что «лук» — это тол, а «торгует на рынке» —
распространяет листовки, и хотела было сказать, что Павел
Петрович вот уже два дня, как болен, но потом раздумала:
зачем расстраивать тех, кто послал сюда Мишку? Тол дол-
жен быть сегодня вечером доставлен в городок, и они с Та-
ней придумают, как это сделать.
Мишка подвел Юту к густому молоденькому ельничку и
указал на спрятанную в нем парусиновую сумку. Рядом с
ней лежал большой букет сирени.
— Это лесная. Она долго простоит,— коротко объяснил
Мишка.
— 3-зачем? Мне не надо!..— заикаясь и краснея, про-
изнесла Юта.
87
— Как хочешь,— хмуро сказал Мишка.— До свида-
нья  — и отвернулся.
Сделав несколько нерешительных шагов, он опять повер-
нулся к Юте и добавил:
— Там много счастливых... По пять лепестков... Таких
не найдешь...
Юта рассеянно смотрела на цветы и не знала, что гово-
рить, что делать.
— До свиданья, Юта...
Эти слова вдруг испугали ее: «Зачем я обидела его? За-
чем сказала — мне не надо? Он уйдет обиженный».
Она подняла встревоженные глаза туда, где стоял Миш-
ка, и огорчилась: его уже не было.
Юта вздохнула, взяла из ельничка букет и, на всякий
случай взглянув еще раз в сторону кустарника, побежала
домой.
И, хоть бежала она быстро, заметила: в букете действи-
тельно было много цветочков с пятью лепестками.
Поставив букет в воду, Юта отправилась на завод.
Таню она увидела, когда та выходила из конюшни. В во-
лосах у нее застряли сухие желтоватые травинки.
— Ну что? — тихо спросила она Юту и сразу же верну-
лась в конюшню.
Юта вошла следом за ней, оглянулась. Поблизости нико-
го не было. Шепнула про «лук».
Через полчаса, закончив работу, они ушли домой.
По дороге Юта рассказала Тане о встрече с Мишкой,
умолчав, разумеется, о букете.
Дома, увидев на столе цветы, Таня спросила:
— Какой замечательный букет! Откуда он?
Юта вспыхнула.
— Я... принесла.
— Ты просто прелесть!
Таня отошла к окну и, став вдруг серьезной, сказала:
— Ты покажешь мне, где спрятан «лук», и вернешься
88
домой. Спросят обо мне — скажешь, что скоро приду
Я быстро вернусь. Поняла?
— Не поняла... И это нечестно.— Юта обиженно отвер-
нулась от Тани.
Таня улыбнулась:
— Все ясно. Но, милый Ютик, тебе нельзя.
— Почему? — Юта резко повернулась и впилась насто-
роженными глазами в Таню.
— Потому что это очень опасно. Я уж не говорю о том,
что мне попадет. Мы и так подвергаем тебя опасности.
Юта обиделась:
— Ну и не пойду...
Она взволнованно зашагала по комнате.
— Не обижайся, пожалуйста, прошу тебя! Ты же долж-
на понять...
— Я и не обижаюсь,— нахмурилась Юта.— Просто я
здесь не нужна.— Она вздохнула.
— Ты говоришь ерунду! — возразила Таня.
— А я все-таки уеду от вас,— решительно сказала Юта.
— Я одна прекрасно донесу. Зачем идти вдвоем? Ска-
жи: зачем?
Юта помолчала, и вдруг в ее глазах зажглись огоньки:
— Ты понимаешь, они же все меня знают. Проверять не
станут... Понимаешь — не станут...
Таня задумалась.
— Может, ты и права,— наконец сказала она.
— Ей-богу, права! — оживилась Юта и тут же спроси-
ла : — Возьмешь, а?
— Ладно,— сказала Таня.
...Юта ушла на полчаса раньше. Ей надо было взять сум-
ку с толом, незаметно пробраться с ней по самому опасному
месту, пройти вдоль лесистого берега и выйти к гумну. Здесь
они условились встретиться. Отсюда дорога на городок кру-
то спускалась вниз, в ложбину, и, виляя, уходила в лес.
Идти по лесу было страшно. Треснет ветка под ногами,
Е9
зацепится сучок за лямку сумки, пробежит ветерок по тре-
петной листве осины, уколет иглистая еловая лапка щеку, а
Юте все кажется, что за деревьями спрятался кто-то. Этот
кто-то хочет погубить ее; он перебегает, крадучись, от де-
рева к дереву и не нападает на нее потому, что хочет по-
дольше помучить или заманить поглубже в лес, где темно
и нет никого из своих.
Она пошла так, чтобы чуточку видна была речка, а за
ней — узенький овражек и памятное стоговище.
Но вот Юта внезапно остановилась и даже подалась не-
много назад: из-за овражка вынырнула заводская карауль-
ная вышка. На ней всегда был караульный с биноклем. Око-
ло нее стоял тихий до поры до времени пулемет, а рядом
еще пулемет... Всего их было пять, и три из них смотрели
на лес. Стоило караульному поднять тревогу, как догонять
Юту полетели бы тысячи смертей...
Юте показалось, будто глаза бинокля уже скользнули по
ней двумя острыми лучами. Сердце ее сжалось. Лесные
страхи прошли. Цепляясь за корни, за папоротники, за су-
чья, она, не оглядываясь, побежала в глубь леса. Останови-
лась передохнуть и только тогда почувствовала, как устали
ноги, как ноют плечи от тяжелой ноши... Через час она до-
бралась до гумна. Там ее уже давно поджидала Таня.
— Что случилось? Почему так долго? — спросила Таня
тревожным голосом.
Юта повеселела:
— Да ничего. Просто очень далеко... Сними-ка этот ока-
янный мешок.
— А я уж тут всякую всячину придумывала,— снимая
сумку с Ютиных плеч, сказала Таня.— Устала, наверно?
— Ничуть.
— Скажи кому-нибудь другому,— не поверила Таня.—
Ишь какая тяжеленная! Иди-ка ты домой. Наши волновать-
ся будут.
— А ты записку оставила?
90
— Оставить-то оставила, но беспокоиться они будут.
— Ничего. Мы быстренько... Раз-два — и дома...
Таня покачала головой: теперь Юту не уговоришь! Они
переложили толовые шашки в корзинку, в которой обычно
носили листовки и сводки Совинформбюро, и прикрыли их
кусками хлеба, лепешками, яйцами, вареными картофелина-
ми. Таня внимательно посмотрела на Юту:
— Ну, двинулись...
Долго они шли, не говоря друг другу ни слова.
Когда, миновав ложбину, повернули в лес, солнце зашло
и наступил вечер. В этих краях июльские вечера особенно
хороши... Густо настоенный на цветах и травах воздух све-
жеет. Лес дремлет, и даже птицы боятся нарушить его без-
молвие. Голубое небо немного темнеет, кажется, кто-то взял
да и раскинул наверху огромный прозрачный полог, загоро-
див землю от зноя, ветра, птиц: отдыхай, земля!.. И только
какой-то ловкий кузнечик, проскочив под этот полог, сухо
стрекочет, словно сверчок на печи.
— Тань, а Тань? — наконец раздался тихий голос Юты.
— Что тебе?
— А правда, что цветочки сирени, у которых пять ле-
пестков, счастливые?
— Глупости! Почему они счастливые?
— Если такой цветок съесть, то все будет хорошо.
— Вот так хорошо!.. В нашей школе одна девочка перед
экзаменами по математике двадцать штук съела...
— Ну, и что?
— Ну, и заболела.
— А экзамен?
— Экзамен завалила. Она ж ничего не знала.
Юта замолчала. Конечно, глупо есть цветы перед экза-
менами, когда ничего не знаешь. Не только пять лепестков,
а и десять не помогут.
Но назвать счастливыми такие цветочки все-таки можно,
ведь у всех по четыре лепестка, а тут целых пять!
91
Думает она так и на Таню не смотрит. А Таня идет и
то и дело вверх поглядывает.
— Какое огромное, глубокое небо! — задумчиво произ-
носит она.
Юта поднимает глаза. Да, небо очень большое и... о, на
нем вспыхнула звездочка! Сиреневая звездочка! Как цветок!
Ее звездочка!.. Интересно, сколько у нее лепестков? Может
быть, пять? Раз, два, три... Нет, снова: раз, два, три... Она
никак не может подсчитать; звездочка будто играет с ней:
вертится на месте, подмигивает...
— Когда я смотрю на него, то, знаешь, забываю все пло-
хое,— продолжает думать вслух Таня.— В душе остается
только хорошее, а хорошего на свете гораздо больше!..— Она
чуть медлит, словно подсчитывает, сколько же хорошего на
свете.— Вот закончим войну, и я увижу маму...
— Маму...— задумчиво повторяет Юта.
— Я пойду учиться и буду учительницей...
— А я — врачом.
— Врачом тоже очень хорошо...
Юта берется за ручки корзины, и они несут ее вдвоем.
— А еще знаешь чего мне хочется? — спрашивает Таня
и тут же отвечает: — Лакированные туфли на высоких каб-
луках... Смешно? И чтоб дорогие чулки были. Я бы поехала
в Ленинград, и непременно в Мариинский театр...
— А я была в ТЮЗе и в Театре кукол, а в Мариинский
еще не успела.
Потом они опять умолкают и думают каждая о своем.
Первой нарушает молчание Юта:
— Ты не станешь смеяться, если я спрошу тебя?
— Ну что ты!
Юта долго думает, потом решается:
— А любить — это страшно, да?
— Любить? — Таню на миг озадачивает этот вопрос, но
ей хочется показать себя взрослой, знающей, и поэтому она
с достоинством отвечает: — Конечно...
92
— Тогда лучше совсем любить не надо.
— Нет, надо. Знаешь, как хорошо помогать друг другу,
заботиться... В общем, любить...
Вдруг Таня, с силой вырвав из Ютиной руки корзину,
резко подалась в сторону придорожной канавы. В этот мо-
мент Юта заметила, как из-за поворота им навстречу вышли
двое в немецкой форме. Немного позднее показался Максим
Воронов. Смешно подпрыгивая, он догонял немцев.
Бежать было бессмысленно, и Таня, перекинув корзину
с руки на руку, медленно зашагала вдоль канавы.
До немцев оставалось еще метров двести.
— Слушай меня внимательно! — тихо, но требовательно
сказала Таня.— Захотят проверять — попробуй их загово-
рить. Скажи, что идешь к подружке Наде Боковой — она
пообещала интересную книжку — и у нее останешься ноче-
вать. Если провалимся, ни ты меня, ни я тебя не знаю. Я не
знаю даже, как тебя звать. Максим меня никогда не видел.
Я побирушка, больная, и ты меня только что нагнала. За-
помни: ты меня видишь впервые!
— Но, Таня... Мы же вместе...
— Я тебе приказываю! Делай так, как велю я! Иначе ты
погибнешь сама и погубишь других... Я тебе приказываю!—
жестко повторила Таня.— Приказываю именем командира
партизанского отряда и как старшая! Говорю тебе еще
раз: что бы со мной ни случилось, ты меня видишь впервые!
Все!
— Хорошо,— прошептала Юта, пораженная словами
подруги.— Я сделаю так, как приказываете.
Поравнявшись с девушками, немцы остановились.
— Куда? — басом спросил по-русски высокий немец с
орлиным носом.
Юта подбежала к нему и хотела ответить, но тут появил-
ся Максим.
— А-а-а, маленькая хозяйка! — От него попахивало
спиртным.— Куда так поздно держишь путь?
93
— К подружке Наде Боковой. Книжек хороших обеща-
ла,— весело затараторила Юта.— А вы к нам? Вот хорошо-
то! Увидите дедушку — скажите, что мы встретились у са-
мого городка, а то ведь он, бедный, волнуется...
— Надья Бокова...— перебил ее орлиный нос.— Надью-
ша... Злой, неблагодарный девушка. Дерьется. Передай это...
Пошли, Максим!
Максим в этот момент рассматривал Таню.
— А это кто? — спросил он.
— Идем вот вместе...— без запинки выпалила Юта.—
Так вы уж, дядечка Максим, не забудьте передать дедушке.
Ладно?.. До свиданья!
Но Максим не торопился.
— Откуда такая? Как звать?
Орлиный нос подошел к Тане и, не говоря ни слова, за-
глянул в корзинку.
— Вы, люди добрые, не ко мне ли уж там обрашшае-
тесь? Слепая я, не пойму, чевой-то...— окая и шепелявя,
произнесла Таня.— Откель я?.. Так из-под Луги. С Под-
дубья. Деревня такая... Може, и слыхали? А зовут меня
Манькой... Сирота я круглая. Боляшшая, работать не спо-
собна. Плохо вижу, люди добрые, ой, плохо! Хожу вот по
деревням, собираю, што бог пошлет...
Таня подняла глаза на Максима, который медленно, по-
кошачьи двигался к ней, и запнулась. В устремленных на
нее пристальных глазах Максима она увидела насмешливые,
злые огоньки. И Тане вдруг стало ясно, что сыграла она пло-
хо, фальшиво, что Максим не верит ей. Внезапно ощутив во
всем теле слабость, она с ужасом подумала: «Это конец...»
— Догнала девчушка, ну, я рада-радешенька... Все ж та-
ки живой человек...— Она услышала свой голос, тихий, бес-
цветный, и остановилась, поняв, что играть дальше беспо-
лезно.
— Значит, собираешь, что бог пошлет,— ехидно проце-
дил сквозь зубы Максим и рывком выхватил корзину из
94
Таниных рук.— Посмотрим, что тебе бог посылает.— Он
опрокинул корзину, и на дорогу вместе с яйцами и кусками
хлеба посыпались толовые шашки.
Юта стояла в стороне ни жива ни мертва.
— Ага! — злорадно воскликнул Максим и бросил корзи-
ну в канаву.
— Партизан! — взвизгнул ошарашенный немец, подско-
чив к Тане, и внезапно ударил ее кулаком по голове.
Юта видела, как Таня пошатнулась и, схватившись ру-
кой за голову, опустилась на дорогу, словно присела отдох-
нуть.
— Не смейте! — яростно закричала Юта.
Таня вздрогнула, затем вскочила, словно от испуга, и
медленно, хладнокровно произнесла:
— Что ж вы стоите? Бейте, гады!.. А ты, девчонка! —
98
Она повернулась в сторону Юты и сделала шаг к ней.— Ка-
кое твое дело? Мне не нужны заступники!..
— Молчать!—Немец поднял было снова кулак на Таню,
но бить не стал, а махнул им в воздухе и прокаркал: —
В гестапо!
Юта стояла закусив губу и потупившись: она уже при-
шла в себя и поняла, почему Таня накричала на нее.
— Вы пошель дальше,— сказал орлиный нос Макси-
му.— Я иду с этим партизанки. Прошу капитан Хенке дать
машина. Обмен на партизанки. Я бистро... Собирай тол! Яик
тоже. Клубень будет сказать спасибо. Свой закуска.— Он
хохотнул и приказал девушкам: —Ты и ты, за мной!
— Девчонку-то отпусти.— Максим кивнул в сторону
Юты.— Она родственница управляющего заводом Воронова.
— Капитан Хенке будет отпускать,— возразил немец...
Когда девушек ввели в кабинет начальника отделения
гестапо Хенке, тот разговаривал по телефону. Настроение у
капитана, видимо, было отличное: он то и дело разражался
веселым смехом, отстраняя при этом трубку от уха.
Маленькое лицо старого капитана, сплошь покрытое ка-
навками морщин, было тщательно побрито, редкие седые во-
лосы гладко зачесаны назад. Юте бросилась в глаза манже-
та Хенке, белоснежная, накрахмаленная, с крупной золотой
запонкой. Манжета была такой широкой, что болталась на
худенькой волосатой руке капитана, как большой хомут, из
озорства накинутый на тощую шею сосунка. Она видела
однажды, как ребятишки захомутали сосунка: жеребенок
выглядел нелепо и над ним все смеялись.
Окончив телефонный разговор, Хенке выслушал про-
странное объяснение орлиного носа. Потом он встал, похлоу
пал солдата по плечу и проводил его до двери.
— Ну-с, девочки, долго беседовать мне с вами сегодня
некогда. Сами знаете: субботу предвыходной день,— сказал
он на чистейшем русском языке.— Поэтому помогите мне
разобраться с вами побыстрее. Садитесь, пожалуйста!
96
3
Он указал на два стула, стоящие у массивного, обитого
зеленым сукном стола, а сам сел напротив, в кресло с высо-
кой спинкой.
— Ыу-с...— Капитан посмотрел сначала на Таню, потом
на Юту и вдруг залился веселым смехом.— Нет, вы только
подумайте: передо мной партизанки!.. Ну можно ли пове-
рить в это?..— И он вновь засмеялся.
Хенке было действительно отличное настроение: капи-
тан всего лишь несколько дней назад прибыл из Берлина.
Он сам попросился на Восточный фронт: в Берлине праздно-
вали победу за победой, кричали о великом наступлении гер-
манских войск, и Хенке, старый штабист, незаслуженно
обойденный фюрером — бог ему судья!—испугался: если не
побываешь на фронте, останешься до конца своей жизни не-
заметным капитаном. В первый день приезда в городок Хен-
ке несколько огорчился: он думал, что поезд довезет его
прямо до Ленинграда... Ох, эти берлинские газетчики, они
всегда что-нибудь напутают или приукрасят! Но, собствен-
но, расстраиваться нечего, подумал тогда Хенке, Ленинград
вот-вот будет наш. Если не считать этого огорчения, которое
сразу же и прошло, то настроение Хенке с первого дня пре-
бывания на русской земле было отличное: он еще был под
впечатлением берлинских праздников по случаю побед. Кро-
ме того, на днях официально объявили о взятии Севастополя
и о прорыве обороны Брянского и Юго-западного фронтов.
Немецкие части наступают на Воронеж. Хенке слышал,
будто это наступление служит прикрытием левого фланга
главной ударной группировки. Обход Москвы с востока на-
чался...
Капитан Хенке был в отличном настроении.
Вчера следователь гестапо лейтенант Фогт, мрачный
прыщеватый молодой человек, спросил его:
— А вы, господин капитан, неужели совсем не боитесь
партизан?
— Каких партизан? — удивился Хенке.
4 Юта
97
Лейтенант ничего не ответил. Он как-то странно улыб-
нулся и ушел.
Чудак этот лейтенант! Набил полный подвал какими-то
мальчишками и девчонками, с утра до ночи допрашивает
их... Ну, пусть... Ему это нравится.
Он, капитан Хенке, приехал сюда не для того, чтобы вое-
вать с детьми. Этим девчонкам он уделит полчаса. Посмотрит
на фогтовских партизанок, чтоб над Фогтом же потом и по-
смеяться. С ними по-хорошему поговоришь, они и то распла-
чутся... И Хенке начал говорить по-хорошему.
— Куда ж вы, мои девочки, шли так поздно? — Голос
его звучал добродушно, мягко, прямо-таки по-отечески.
Молчание.
— Хм!..— удивился Хенке, переводя взгляд с Юты на
Таню и с Тани на Юту. Девушки не смотрели на него, девуш-
ки смотрели на окна, между которыми стоял стол.— Ну, вот
ты,— Хенке указал на Юту.— Как тебя звать, куда шла?
— Меня? — Юта смело подняла на капитана большие
синие глаза.— Меня звать Ютой. Я шла к подруге в гости.
Хенке подумал: «Это же наивный ребенок. Зачем было
тащить ее в гестапо?»
— А как звать эту твою подругу, Юта? Где она живет?
Юта ответила.
— Ну, а ты сама где живешь?
Юта снова ответила.
— Видите, как у нас с вами хорошо идет разговор,—
удовлетворенно заметил Хенке и, не меняя мягкого тона,
спросил: — Скажи мне, Юта, где вы нашли тол?
Юта недоуменно пожала плечами.
— При чем здесь она? — резко заговорила Таня.— Дев-
чонка меня догнала, когда...
— Значит, тол несла ты? — перебил ее Хенке.
— Ну, я,— ответила Таня.
«Эта девчонка, кажется, с гонором»,— отметил про себя
Хенке.
98
— Кому же ты его несла?
Молчание.
— Тебе, наверно, кто-нибудь поручил это сделать, обе-
щая награду? Кто? — В голосе Хенке зазвучали металличе-
ские нотки.
И снова молчание.
Хенке увидел, как глаза у Тани зло сощурились. Это
привело его в раздражение: «Еще смеет сердиться, дрянная
девчонка!» Но он все-таки опять попытался заговорить с
Таней:
— Мне совершенно безразлично, кто тебя посылал с то-
лом и кому ты его несла. Можешь не говорить. Только обид-
но, что ты мне не доверяешь. Я к тебе, можно сказать, со
всей душой, а ты упрямишься. Или боишься, что тебя ли-
шат обещанной награды? Да я тебе дам в десять раз боль-
шую!.. Что? Не веришь? Честное слово офицера!.. И сейчас
же домой пойдете.
Таня усмехнулась.
— За конфету, если она будет шоколадная, я, пожалуй,
продамся,— чеканя каждое слово, с издевкой произнесла
она.
Хенке мгновенно побагровел и, как-то странно заморгав
глазами, вскочил с кресла. Зацепившаяся за край стола пу-
говица с сухим треском отскочила от темного мундира и по-
катилась к ногам Тани. Подняв пуговицу, Таня хлопнула
ею по столу.
— Дрянь! Дрянь! — выкрикнул Хенке и нервно несколь-
ко раз нажал кнопку звонка.
На пороге тотчас же появился солдат с автоматом. Капи-
тан что-то приказал ему по-немецки и злобно прошипел,
указывая трясущимся пальцем на дверь:
— В подвал!
— Девчонку-то зачем мучить? — недовольно пробурча-
ла Таня.
Но капитан Хенке больше не желал разговаривать. Он
99
схватил со стола пуговицу и стремительно выбежал за дверь.
Он торопился. Он и так уже опаздывал на торжество, устро-
енное Зимлером по случаю дня рождения. Если он заставит
хозяина и гостей ждать себя, то они могут обвинить его по
меньшей мере в невежливости.
Настроение капитана Хенке было испорчено...
Каждый раз, как только Юта с Таней уходили со сводка-
ми к Наде Боковой, Николай Алексеевич и Варвара Василь-
евка тревожились и не садились ужинать до тех пор, пока
девушки не возвращались.
Сегодня девушки задержались дольше обычного.
Варвара Васильевна ходила по комнате из угла в угол, а
Николай Алексеевич несколько раз выбегал на крыльцо и
подолгу глядел на дорогу.
В десятом часу, изнервничавшись, Николай Алексеевич
решил взять коня и съездить в городок. Неожиданно в дом
ввалился Максим.
— A-а, братец, здравствуй!—с развязной веселостью за-
говорил он.— А я, знаешь, в гости. Не рад? Я сам не рад.
Увязался один немец за мной, отделаться от него было не-
легко... А вы что скучаете? A-а, наверно, по своей девчуш-
ке?.. Так она в гестапо.
— Как?..— в один голос воскликнули Николай Алексее-
вич и Варвара Васильевна.
— А вот так,— равнодушно произнес Максим.— Куда
она направлялась?
— В городок, к Наде Боковой,— растерянно ответил
Николай Алексеевич.— Они подружки... Что ж тут та-
кого?..
— А то, что шла она вместе с какой-то девчонкой, явно
партизанкой... Не делай таких удивленных глаз. Эта дев-
чонка несла в корзине тол...
Николай Алексеевич и Варвара Васильевна стояли перед
Максимом словно окаменелые.
100
— Юта несла тол...
— Да не Юта, а та девчонка. Девчонка шла с толом. Юта
ее догнала. Ну, немцы проверили...
— Какая-то девчонка... тол... немцы проверили... А Юта-
то при чем? — Николай Алексеевич делал вид, что ничего
не понимает.
Было ясно, что девушки попали в огромную беду, попали
сами и могут подвергнуть страшной опасности многих лю-
дей — за помощь партизанам немцы сжигают целые дерев-
ни; надо было подробнее узнать, что случилось на дороге.
— Я же вам и говорю: Юта ни при чем. Они даже не
успели познакомиться. Просил я этого долговязого черта,
чтоб отпустил ее, так разве его уговоришь — потащил в ге-
стапо... Девчонка-то притворилась слепой, нищенкой. Я, го-
ворит, из-под Луги, Манькой звать, круглая сирота, собираю,
что бог пошлет... Я-то сразу понял, что все это вранье, но
промолчал. А немцев-то не проведешь...
...Спустя полчаса Николай Алексеевич, оседлав коня, по-
ехал в городок, чтобы предупредить о случившемся Надю
Бокову.
Глава четвертая
НОВЫЕ ИСПЫТАНИЯ
В понедельник Юту и Таню вызвал к себе капитан
Хенке.
Когда девушки вошли в кабинет, капитан изобразил на
лице нечто вроде улыбки.
— Ну-с, девушки, как провели воскресенье? — издева-
тельски спросил он и тут же ответил сам себе:—Ах, плохо!..
Личики усталые, серые, глазки хмурые... В подвале скучно
и неинтересно. Там крысы, наверно... Брр! Больше вы туда
не хотите... Да вы присаживайтесь... Вот так... Ну-с...— Ка-
питан резко поднялся, сделал несколько шагов по комнате
101
и, остановившись перед девушками, жестко произнес: —
Или вы сейчас же скажете, кто вам дал тол и кому вы
должны были его передать, или вы снова пойдете к
крысам...
Девушки смотрели на сверкающие носки начищенных
сапог Хенке и молчали.
Неожиданно в кабинет с веселым смехом влетела худень-
кая стройная девушка в пестром сарафане и туфлях на вы-
соких каблуках.
Это была Надя Бокова.
— Капитан! — Надя капризно надула полные подкра-
шенные губы.— Ваши солдаты ведут себя неприлично.
Капитан Хенке улыбнулся:
— Что значит неприлично?
— Щиплются...
Хенке рассмеялся:
— Ах, шутники! Ну, я им покажу!..
— Пожалуйста, капитан... А меня вы звали?
Надя, будто нечаянно, обернулась к сидевшим перед сто-
лом девушкам и вдруг бросилась к Юте:
— Ютик! Ты?! Что ты здесь делаешь?.. Капитан...—Она
подняла на Хенке удивленные глаза.
— Эти девушки у меня в гостях.—Капитан хитро улыб-
нулся.
— В гостях?! — недоверчиво воскликнула Надя и кокет-
ливо погрозила капитану пальцем.— Капитан хочет разы-
грать меня. Ай, как нехорошо дурачить девушку! Такой со-
лидный, положительный капитан, и вдруг... Нехорошо!..—
Она отвернулась от него и снова обратилась к Юте: —
Чего ж ты ко мне не пришла? Я весь вечер ждала...
— Когда? Вчера? — перебил ее Хенке.
— В субботу... Она обещала прийти. Я обиделась...
— Изволь. Забирай свою гостью! — неожиданно произ-
нес Хенке, усаживаясь за стол.
В первый момент все три девушки растерялись.
102
— А ко мне какое дело у капитана? — наконец спроси-
ла Надя.
— Я перехватил твою-гостью. Значит, виноват перед
тобой. Вот я и подумал: дай-ка приглашу, чтоб не обиде-
лась.
— Спасибо. Всего доброго, капитан. Заходите как-нибудь
в гости. Пошли, Ютик... До свиданья!
— До свиданья! — ответил Хенке и сразу же обратился
к Тане: — Ас тобой, колючка, разговор у нас только начи-
нается...
До домика, в котором жила Надя и ее отец, Иван Ва-
сильевич Боков, заместитель начальника гражданской ко-
мендатуры, девушки шли молча. А как только они оказа-
лись в маленькой Надиной комнате и уселись прямо на кро-
вать, Надя забросала Юту вопросами.
При каждом Ютином ответе Надя вздыхала, качала го-
ловой, а под конец она закашляла, засморкалась и дрожа-
щим голосом проронила:
— Жаль Таню... И ничего не придумаешь.
— Ей попадет, да?
— Попадет?..— Надя страдальчески наморщила лоб.—
Милый Ютик, нашу Таню расстреляют.
— Как... расстреляют? — Юта широко раскрыла глаза.
— Фогт мучить будет. Это такая сволочь...
— Она не виновата! — почти закричала Юта и вскочила
с кровати.— Не виновата! Это я! Мне дали тол! Я несла его
к дороге! Мы вместе несли корзинку! Она вырвала ее из мо-
их рук! Я пойду и скажу этому немцу...
— Что ты!..— испуганно воскликнула Надя, удерживая
девочку за руку.
— Нет, нет... Это нечестно! Зачем она приказала мне го-
ворить, будто я ее не знаю?..— Юта сильным рывком осво-
бодила руку и стремительно выбежала из комнаты.
— Ютик! Юта! Вернись! — закричала Надя, но, поняв,
что Юта не вернется, кинулась за ней...
103
Юта бежала посередине широкой улицы.
Наде мешали высокие каблуки.
Она еще много раз кричала Юте вдогонку: «Юта, обо-
жди!» — но Юта бежала, не слыша ничего и видя перед со-
бой только красную крышу многоэтажного дома гестапо,
«Скорей, скорей туда, к Тане! — стучало у нее в висках.—
Ее, может быть, уже нет в живых... Нет, нет!.. Как я могла
оставить ее там!» Вдруг чья-то сильная рука схватила ее за
плечо. Она вскинула лихорадочные глаза на того, кто оста-
новил ее, и увидела отца Нади.
— Пустите! — Юта попыталась освободиться.— Ее надо
спасти... Я расскажу ему все, и ее отпустят... Она из-за ме-
ня... Пустите! Надо скорей!..
Иван Васильевич знал об аресте Тани и Юты, поэтому
сразу понял все: и о чем говорит девочка, и куда и зачем
она спешит, и почему следом за ней бежит его дочь.
В глазах Юты было такое горе и отчаяние, что Иван Ва-
сильевич в первый момент растерялся: как удержать девоч-
ку от безрассудного поступка? Она была точно во сне. Как
вывести ее из этого состояния? Обыкновенные слова не дой-
дут до ума и сердца, потрясенного горем, да и разговаривать
посреди улицы опасно — привлечешь любопытных. Попы-
таться увести домой силой? Это, пожалуй, еще опаснее: она
ведь будет вырываться, кричать. Наконец Иван Васильевич
решился на рискованный шаг. Сурово насупив белые брови,
он с нарочитой злостью заговорил:
— Ну что ж, иди! Расскажи все немцу! Предай парти-
зан! Предай тетю Варю и дедушку!.. Думаешь, немцы поща-
дят их? Нет. Расстреляют... Деревню спалят... Из-за тебя, из-
за тебя, девчонка!.. И Таню ты не спасешь... А я-то, дурак,
думал, что ты все понимаешь. Эх!.. Иди! — Иван Васильевич
оттолкнул от себя Юту и быстро зашагал к дому.
Девочка круто обернулась. Кровь бросилась ей в лицо.
Пошатываясь, она побрела следом за Иваном Васильевичем
и Надей, которая нет-нет да и оглядывалась назад.
104
Через минуту после того, как Иван Васильевич и Надя
пришли домой, в дверях показалась Юта. Робко перешагнув
через порог, она вдруг бросилась в угол, закрыла лицо ру-
ками и разрыдалась. Сильно, громко, во весь голос... И были
в этом рыдании боль, обида, а еще мольба о прощении, если
она действительно совершила глупый поступок.
Иван Васильевич не выдержал, подошел к девочке, по-
гладил ее шелковистые волосы:
— Ну... ну... дочка, не надо так...
В час дня Юта проскочила мимо караульного Фрица и,
не обращая внимания на его приветствия, побежала к заво-
де управлению.
Николай Алексеевич обрадовался, увидев девочку. Но
как она за эти дни изменилась! Особенно глаза. Это были не
детские глаза. Это были глаза взрослого человека.
— Дедушка, мне очень нужна лошадь! — с порога вы-
палила Юта, даже не поздоровавшись.
— Зачем? — удивился Николай Алексеевич.
— Надо скорее сообщить партизанам о Тане. Они спа-
сут...
Николай Алексеевич покачал головой:
— Нет, Ютик... Они не смогут помочь Тане. В городке
есть люди, которые постараются освободить ее... Тебе ехать
опасно. Немцы сейчас хватают всякого... А тут на лоша-
ди...— Он пытался говорить как можно спокойнее, убе-
дительнее, но по глазам девочки видел: Юта не понимает
его.
— Я так и знала! — со вздохом произнесла Юта; глаза
ее потухли, плечи опустились.— Почему все вы такие бес-
сердечные?
Юта медленно вышла из комнаты, забыв закрыть за со-
бой дверь. Николай Алексеевич что-то говорил ей вслед, но
она ничего не слышала.
В первый момент Николай Алексеевич готов был бежать
105
за нею... Она ведь могла взять лошадь без спроса... Но, поду-
мав так, он сразу же устыдился: скорее Юта пойдет к пар-
тизанам пешком, чем совершит недозволенный поступок...
Ну конечно, пешком!.. Эта мысль испугала Николая Алек-
сеевича. Он немедленно отправился разыскивать Варвару
Васильевну, чтобы вместе с нею пойти и посмотреть, что де-
лает Юта.
Когда они пришли домой, Юта лежала на печке: ее зно-
било.
Николай Алексеевич и Варвара Васильевна не стали при-
ставать к ней с расспросами, они были довольны уже и тем,
что Юта дома и не собирается никуда уходить. Даже когда
девочка молча отказалась от обеда, они не упрашивали ее;
только уходя, Варвара Васильевна, как бы между прочим,
бросила:
— Обед в печке...
Юта отвернулась и с неприязнью подумала: «Обед... Та-
ня там... А она — обед...»
Она спрыгнула с печки, сунула ноги в туфли, накинула
на плечи кофту и выбежала на крыльцо.
Проводив угрюмым взглядом Николая Алексеевича и
Варвару Васильевну до ворот, откуда они повернули влево
и скрылись за домами, Юта сбежала с крыльца; а вско-
ре она уже шагала по дороге в сторону, противоположную
той, куда ушли Николай Алексеевич и Варвара Василь-
евна.
Часам к четырем девочка подошла к деревне Раменье,
прильнувшей к темно-зеленой зубчатой стене леса. Это была
последняя деревня на ее пути. Дальше дорога до самого
Длинного озера ковыляла по лесистым пригоркам, увиливая
от высоких горок и низких, топких болотец.
Юта не сразу узнала Раменье — на месте, где была окра-
ина деревни, дымилось сплошное пепелище.
У колодца ее вдруг окликнули:
— Стой! Стой!
106
Она обернулась на голос и обрадовалась — к ней бежал
Борис Рязанов.
— Ютик! Жива! — Борис перебросил на спину автомат
и, обняв девочку, прижал к себе.
На крыльце ближайшего дома показались два парня с
автоматами.
— Андрейка! Виктор! Идите-ка сюда! — позвал Борис.
Парни подошли, приветливо поздоровались.
— Это Юта. Танина подруга,— объяснил Борис.
— Таню забрали,— сказала Юта.
— Мы знаем, Ютик,— произнес Борис.
— Вот я к вам... Пока не поздно. Она в подвале, там, где
гестапо...— И вдруг она с надеждой в голосе спросила: —
А вы успеете?
— Мы?..— Борис на какой-то момент замялся, перегля-
нулся с товарищами: парни утвердительно кивнули ему го-
ловой. Тогда он ответил: —Конечно, успеем.— И сразу же
спросил: — А как тебя-то отпустили?
— Таня сказала, что не знает меня, что тол несла она, а
я тут ни при чем. Это ведь нечестно, верно? — Юта впилась
тревожным взглядом в глаза Бориса.
— Честно, Ютик. Очень честно! — делая ударение на
слове «честно», произнес Борис и неожиданно заговорил о
другом: — Ты плохо выглядишь. Осунулась. Устала, да?
А может быть, есть хочешь? Андрейка,— обратился он к од-
ному из товарищей,— открой-ка тушенки баночку.
— Есть открыть баночку!.. Самых лучших! — задорно
ответил Андрейка и, повернувшись, побежал к дому.
— Пошли! — Борис обнял Юту за плечи.
— Я не хочу есть. Я потом. Надо торопиться.
— Успеем, Ютик. Не беспокойся... Как там наши жи-
вут?
— Хорошо...
Ела Юта мало: взяла небольшой кусочек тушенки, по-
додвинула к себе чашку чая, заранее приготовленную Анд-
107
рейкой,— есть действительно не хотелось, во рту почему-то
было горько и сухо.
— Да ты ешь, Ютик! Тушенку-то клади на хлеб. С ча-
ем — вкусно! Дорога дальняя... Да, ты слышала, цыганенок
опять куда-то запропастился. Вот ведь бесенок! — сказал он,
напуская на себя беззаботность и желая как-то занять Юту.
— П-почему запропастился? — заикаясь, произнесла
Юта и медленно отодвинула недопитую чашку.
Борис понял, что совершил ошибку, начав разговор о цы-
ганенке. Девочка совсем перестала есть, но теперь надо было
договаривать.
— Так я о цыганенке. Не сегодня-завтра вернется. Он
всегда так. Ругает его дядя Коля, а с него как с гуся вода...
Тут недавно, бесенок, насмешил нас... Пропадал целых два
дня. Мы уж думали, не случилась ли какая беда. Напрасно
тревожились — явился наш Мишка целым и невредимым и
даже с трофеями: на плече автомат и какая-то сумка, а в
руках генеральский френч и галифе. Привели мы его к дяде
Коле. Командир у нас суровый. «Где ж ты, такой-сякой, сло-
нялся?»— спрашивает. А Мишка спокойненько отвечает:
«Я не слонялся, я был в разведке».— «Кто ж тебя, такого-
сякого, посылал в разведку?» — «Я сам... Вы ж говорили:
хорошо бы узнать, что делается на станции. Вот я и пошел».
Дядя Коля, конечно, нахмурился. Он всегда хмурится, ко-
гда чем-то недоволен. Но что сделаешь с этим чертенком?
Разведчик он хороший: высмотрит, вынюхает, доложит —
ни один взрослый не сможет так. Но вот беда: не признает
никакой дисциплины. Поэтому дядя Коля, вместо того что-
бы похвалить мальчишку, набросился на него: «А это
что?» — и показал рукой на автомат и сумку. «Это автомат,
прихватил на станции, а это вот сумка, пиджак и брюки,
генерал оставил». Мишка разложил перед дядей Колей все
свои трофеи. Тут мы уж не выдержали — покатились со сме-
ху. Дядя Коля тоже улыбнулся. «Как это, говорит, ты сумел
отнять у генерала?» — «Так это ж просто,— ответил Миш-
108
ка.— Иду я домой лесом и вдруг
слышу: тарахтит впереди какая-
то машина. Я в кусты. Притаил-
ся... Затвор назад... Хорошо, что
раньше ребята научили, как
стрелять. Сижу. Смотрю. Ви-
жу — стоит автомобиль, совсем
открытый. В нем два немца: шо-
фер и какой-то офицер. Ну, я да-
вай стрелять. Шофера убил, а
офицера нечем — патроны кон-
чились. Говорю ему: снимай
сумку, бросай сюда! Бросил пря-
мо к ногам. А руки все вверх,
вверх—боится... Потом я пид-
жак и брюки приказал снять—
в карманах всякие документы
могут быть,— в машине и так не-
плохо: в белой рубашке ехать не стыдно, а кальсоны никто
не увидит из-за бортов». На что уж суровый наш дядя Коля,
но и он смеялся, слушая цыганенка. А когда кончил сме-
яться, сказал ему: «Молодец, Мишка! Сейчас ты расска-
жешь мне все, что видел и слышал на станции, а потом пой-
дешь и доложишь своему командиру, что я дал тебе десять
суток домашнего ареста». Маленький чертенок знает, что его
любят и берегут, готовы до конца войны содержать «под
арестом». Да разве ж его удержишь? Ему тогда повезло. Ге-
нерал-то не настоящий был. Профессор. Доктор. Старик.
Только дали ему генерала... Попадись ему настоящий гене-
рал — несдобровать бы цыганенку... Но... Мишка вернется,
попомните мое слово,— закончил Борис.
— Да, да...— думая о чем-то своем, рассеянно произнес-
ла Юта.
— Ты совсем ничего не поела. Разве так можно! — уко-
ризненно сказал Борис.
109
Девочка вздрогнула, качнула головой и торопливо про-
говорила :
— Спасибо. Надо идти...
— Возьми на дорогу тушенки,— предложил Борис.
Юта удивленно подняла брови:
— Вы разве не пойдете?
— Мы?.. Мы, конечно, пойдем,— с запинкой проговорил
Борис (он и не предполагал, что Юта рассчитывает идти с
ними),— только вместе нам никак нельзя. Увидят немцы—
ни тебе, ни нам не поздоровится. Так что ты уж иди... Пере-
дай привет нашим.
— Спасибо. До свиданья!
На улице она почувствовала озноб. Подумала: «Прой-
дет» — и почти бегом пустилась в обратный путь. Озноб дей-
ствительно скоро прошел, зато стали уставать ноги, кружи-
лась голова, и сердце сильно стучало, оттого что нечем было
дышать. Пришлось идти медленнее.
Минут через пятнадцать — двадцать Юту снова стало
знобить. В висках назойливо застучали молоточки.
А тут еще сбоку ударил неведомо откуда взявшийся ве-
тер, словно холодной водой окатил лицо и шею, поднял с
дороги пыль и исчез. Где-то далеко-далеко за лесом прогре-
мело, негромко, но раскатисто, как если бы телега вдали
проехала по каменной мостовой. Снова ударил холодный ве-
тер, теперь уже дважды, с маленьким перерывом.
Юта сунула руки в рукава кофты, взглянула на небо и
невольно съежилась: прямо на нее, клубясь и расплываясь
по небу, ползла огромная туча, будто стена густого черного
дыма грузно подымалась из леса, объятого пожаром. Если
бы Юта посмотрела назад, то увидела бы еще одну тучу, не
очень большую, но зато быструю, нахальную: она неслась
наперерез своей противнице, грозясь остановить ее движе-
ние; спустя минуту она с разгона набросилась на солнце,
утопила его в темно-синей пучине и, развернувшись, подста-
вила свой крутой бок под удар противницы; она даже при-
110
остановилась в ожидании удара, но вдруг решила напасть
сама. В небе сверкнула огненной стрелой молния-меч и
вспорола сверху донизу набухшее брюхо неуклюжей тучи.
Туча взревела, в нее тотчас же вонзилась новая молния,
а потом еще одна и еще, ее утроба разверзлась, и на землю
с шумом хлынул ливень.
Юта кинулась было к сараю, стоявшему слева, в сотне
шагов от дороги, но на полпути остановилась, махнула ру-
кой и направилась обратно: прятаться от ливня было беспо-
лезно — он уже промочил ее до костей.
Весь остаток пути она шла как во сне, не разбирая доро-
ги, не замечая, что вода потоком льется за воротник, хлещет
по лицу, залепляет глаза и проникает даже в рот, что холод-
ный ветер приклеивает мокрое платье к телу. Иногда она,
очнувшись, вдруг останавливалась, терла иззябшей рукой
лоб, испуганно оглядывалась вокруг — в том ли направле-
нии идет? — потом снова шагала, погрузившись в какое-то
полузабытье. Ее бросало то в жар, то в холод.
У самой деревни, ощутив во всем теле непреодолимую
усталость, она свернула к обочине, точно ее толкнули в пле-
чо, съехала в канаву и повалилась на мокрую траву.
Дождь перестал. Из-за разорванной в клочья тучи вы-
нырнуло низкое солнце и облило лицо девочки теплом. Она
слабо улыбнулась солнцу и, закрывая глаза, подумала:
«Только на одну минуточку». Засыпая, Юта почувствовала,
как от лица тепло заструилось по всему телу, словно всю ее
обвернули согревающим компрессом.
Юта почти не сознавала, что с ней было дальше. Смутно
помнила, что кто-то взял ее на руки... Потом кто-то переодел
ее и уложил в кровать... Она слышала чьи-то голоса, но
смысл слов не доходил до ее сознания.
Вдруг она ощутила на своем лбу чью-то холодную руку
и даже услышала, как рядом кто-то дышит. Она с трудом
приоткрыла глаза и, словно в тумане, увидела склонивше-
гося над нею незнакомого старика с узкой бородкой.
111
— Скажите, это очень опасно?
Юта узнала голос тети Вари.
Старик покачал головой и взял Юту за руку. Потом он
бережно положил Ютину руку на одеяло и отошел от кро-
вати.
— Значит, девочка так и не приходила в сознание? —
не отвечая Варваре Васильевне, спросил старик.
— Нет. Вот уже больше часа... Мы не знаем, сколько
времени она пролежала на сырой земле.
— Так, так... Она очень слаба.
Юта поняла, что речь идет о ней, и хотела было сказать
им: «Все пройдет», но сухие губы лишь слабо зашевелились,
ее никто не услышал. Она опять погрузилась в забытье.
Через полчаса Юта очнулась.
— Сегодня какой-то парнишка-цыганенок,— негромко
говорил старик,— бросил гранату в Зимлера...
Юта насторожилась.
— Толстяк остался жив,— продолжал старик,— а пар-
нишку схватили... Расстреляли. Вместе с девушкой. Говорят,
она в городок несла взрывчатку.
— Таня!!! — Юта судорожным усилием приподнялась,
сорвала с себя одеяло, но тут же уронила голову на подушку.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава первая
К ПАРТИЗАНАМ
Болезнь Юты затянулась до глубокой осени.
Много бессонных ночей провела у ее постели Варвара
Васильевна.
Наконец опасность миновала. Девочка стала быстро по-
правляться.
Николай Алексеевич, Варвара Васильевна и Павел Пет-
рович пришли к тайному соглашению: к работе на заводе
Юту не привлекать, Ютину «почту» закрыть, от опасных дел
девочку оберегать.
Но вскоре они убедились, что заставить ее бездействовать
нелегко.
Однажды, когда Хрупов пришел навестить Юту, она
спросила:
— Кто сейчас ходит на «почту»?
113
— Никто, Ютик, не ходит.
— Почему?
— «Почта» давно закрыта.
Павел Петрович сказал, что еще летом партизаны ушли
куда-то далеко и связь с ними прервалась. Это была неправ-
да: в последнее время партизанский отряд дяди Коли пере-
базировался ближе к деревне.
— Зачем ушли? — удивленно и в то же время недовер-
чиво спросила Юта.
— Лагерь обнаружили немцы. Оставаться там было
нельзя. В наших местах появилось много карательных от-
рядов. Во всех деревнях стоят сильные гарнизоны.
Юта, кажется, поверила этому, но, помолчав немного,
сказала:
— Ничего... Связь будет. Вот я поправлюсь, тогда...
— Мы уже пытались. Ничего не вышло.
— У меня выйдет! — убежденно сказала Юта.
— Они сейчас без разбору хватают всякого и вешают.
— Теперь меня не поймают!
К вечеру выпал первый снег. Закоченевшую от холода
землю будто ватой обложили; но обложили небрежно: рас-
теряли пушистые хлопья по деревьям, по верхушкам изго-
родей и в то же время на огородах да на дорогах оставили
черные проплешины. Деревенские прокуренные трубы наде-
ли на себя пышные белые шапки.
Утром, взглянув в окно, Юта заявила:
— Я пойду на завод.
Николай Алексеевич переглянулся с Варварой Васильев-
ной.
— Зачем же? Посмотри: ты еще такая слабенькая!
Варвара Васильевна добавила:
— Мы прекрасно управляемся и без тебя.
— Я соскучилась по Волне. Я только посмотрю.
— Ну ладно,— согласилась Варвара Васильевна.
На улицу Юта выскочила первой. Немного постояла,
114
прислонившись к придорожному тополю: с непривычки за-
кружилась голова. Потом зашагала по дороге, подставив
бледное лицо под прохладные струи легкого ветерка.
Когда она подошла к заводу, из будки выбежал Фриц с
автоматом на груди.
— О-о! Юта! Мольёдец! Guten Tag! — Лицо молоденько-
го немца осветилось неподдельной радостью.
Юта содрогнулась и в ужасе отпрянула: ей показалось,
будто она видит, как этот немец расстреливает Таню и Миш-
ку,— ее глаза отвыкли видеть солдат в немецкой форме с
автоматом.
— Юта! Это есть я, Фриц! — Немец смутился, но шаг-
нул вперед, навстречу девочке.
Юта снова отступила и вдруг гневно спросила:
— Что тебе надо от меня?
— Я есть Фриц,— забормотал сбитый с толку немец.—
Ты больше не больной... Я рад... Почему Юта злой?.. Кри-
чаль меня...
— «Кричаль, кричаль!.. Почему?..»! — со злостью напу-
стилась она на него.
Подошли Николай Алексеевич и Варвара Васильевна.
— Кто это тут так расшумелся? — Почувствовав что-то
неладное, Николай Алексеевич решил превратить все в
шутку.
— Юта злой, кричаль меня. Почему? Я ничшево пльёхо
девочка не делайн.
— Не делал, говоришь?! — воскликнула Юта.
Николай Алексеевич, увидев, как потемнели глаза де-
вочки, попытался увести ее.
— Ну, ну... Довольно вам тут.— Обняв Юту за плечи,
он подтолкнул ее к дверям будки.
Когда дверь будки, в которую вошли Юта и Николай
Алексеевич, захлопнулась, Варвара Васильевна объяснила
немцу:
— Она еще больная.
115
— Да, да... Юта очень больен,— успокаиваясь, сказал
Фриц.— Я жалько Юту. Девочка не надо тут ходить. Холь-
ёдно, снег...
В этот вечер Юта легла рано. Закрыла глаза, однако дол-
го не могла заснуть.
Вот лежит она, а перед глазами откуда-то появляются
Таня и Мишка, как живые: Мишка на коне, в одной руке у
него ременная плетка, а в другой — большой букет сирени;
Таня без очков, она смотрит на небо и чуть-чуть улыбается,
одними только губами, пухлыми, полураскрытыми... Юта
представляет себе, как их ведут на расстрел: руки у них свя-
заны толстыми, грубыми веревками, одежда разорвана и
свисает с плеч клочьями, лица в кровоподтеках... Юта от-
крывает глаза — проступившие слезы жгут их.
Потом Юте вспомнились вечер в цыганском таборе, сказ-
ка старой цыганки о девушке, которая бросилась в кипящий
металл ради спасения своей страны от врагов. Она ясно уви-
дела эту картину. И девушку она узнала: это была Таня;
а когда ее поглотил бурлящий металл, на Танином месте
она увидела себя.
«Пойду к партизанам. Попрошу автомат, такой, как у
Бориса. Без него мне никак нельзя. Вот только где их най-
ти?»
Желание уйти к партизанам не покидало Юту. Наоборот,
оно росло по мере того, как наши войска одерживали на по-
лях сражений победу за победой. Чуть ли не каждый день
становилось известно об освобождении того или иного горо-
да: Великие Луки... Элиста... Моздок... Нальчик... Кисло-
водск... Пятигорск... Новочеркасск... Россошь... Миллерово...
В середине января праздновали радостное событие — завер-
шение прорыва блокады Ленинграда,— а уже 3 февраля
самолеты сбросили листовки, извещавшие население окку-
пированных районов о ликвидации окруженной на Волге
трехсоттридцатитысячной ударной группировки немецко-
фашистских войск.
116
Наступил перелом во всем ходе войны. Началось изгна-
ние врага с нашей земли.
Юта не знала, где партизаны, и с нетерпением ждала ле-
та. «Будет тепло,— решила она,— сама их найду».
С нового года немцы стали еще больше усиливать охрану
завода. На противоположном берегу речки установили зе-
нитную батарею. Вскоре в деревню прибыла воинская часть.
Во многих домах поселились немцы, загнав хозяев в кухни,
клети и сараи. Те, кого захватчики оставили совсем без кро-
ва, вырыли себе землянки.
Весной на стенках домов появился приказ: под угрозой
расстрела запрещалось кому бы то ни было появляться на
улице после восьми часов вечера; отлучаться из деревни
можно было лишь с особого разрешения. Павлу Петровичу,
жившему в соседней деревне, пришлось перебраться в зем-
лянку одного из заводских рабочих.
На Николая Алексеевича этот приказ не распространял-
ся. Ему был выдан специальный пропуск. Теперь новости
доходили в деревню только через него.
В конце мая Николай Алексеевич привез из городка не-
приятную весть: гестапо арестовало большую группу моло-
дежи по подозрению в связи с партизанами.
Через неделю стало известно, что арестована Надя Бо-
кова. Узнав об этом, Юта втайне от Николая Алексеевича и
Варвары Васильевны собрала свои вещи.
На следующий день после обеда Варвара Васильевна не
пустила Юту на завод:
— Убери-ка лучше посуду, а потом почитай.
Юта вымыла посуду, принесла из сарайчика дров и при-
нялась подметать пол. Вдруг она услышала, как кто-то взбе-
жал на крыльцо и нетерпеливо застучал в дверь. Юта вы-
шла в сени. За дверью раздался девичий голос:
— Открой скорей! Это я... Лида.
Юта открыла.
В сени вбежала испуганная Лида Самохина, темноволо-
117
сая девочка с косичками, двоюродная сестра Бориса Ряза-
нова.
— Наших немцы забрали! — со слезами на глазах про-
говорила она, захлопнув за собой дверь, и тут же добави-
ла : — Тебе надо бежать. Они и тебя заберут.
— Кого забрали? — ослабевшим от испуга голосом спро-
сила Юта.
— Павла Петровича, Николая Алексеевича, тетю Варю,
Сережку, Валю... Многих... Беги сейчас.
— А как же они?
— Павел Петрович так велел сказать. И еще сказал,
чтоб ты деревни стороной обходила. Дойдешь до хутора —
там живет бабушка Стеша-
Лида подробно рассказала, как найти бабушку Стешу,
под конец произнесла:
— Она тебя проводит к партизанам.
- Может, их отпустят...
— Какое там отпустят! Один немец знаешь как ударил
Павла Петровича! В лицо... Закричал: «Большевик! Вы все
тут большевики!» Давай скорее! Через огород и... Никто не
увидит: все немцы на заводе, полицаи тоже. Давай!
Юта побледнела. Ее сердце сжалось при мысли, что лю-
дей, которые за это время стали ей такими близкими, род-
ными, может постигнуть участь Тани и Мишки.
Швырнув голичок в угол, она быстро влезла на печку.
— Говорят, они собираются угонять лошадей в Герма-
нию,— сказала Лида.
— Угонять лошадей? Когда?
— Скоро. Может быть, сегодня... Начальником теперь
этот... Максим. Вместо Николая Алексеевича.
Юта, держа в руках котомку, спустилась с печки.
— До хутора восемь километров... Пока я доберусь...—
Юта перекинула котомку через плечо.— Успеть бы сказать
партизанам!
Она первой >зошла в сени и через мгновение проскользну-
118
ла в маленькую дверь, которая вела в хлев, откуда можно
было незаметно проникнуть в огород.
Лида немного постояла в сенях, потом вышла на крыль-
цо, захлопнув за собой дверь.
Солнце стояло еще высоко. В небе парили сизоватые об-
лачка. Стройные тополя лопотали на несильном ветерке. Их
кружевные тени дрожали на зеленом травянистом ковре.
Улица была пустынна и тиха. Только со стороны завода
доносились голоса.
...Около четырех часов шла Юта до хутора, о котором
говорила Лида. Деревни она, помня совет Павла Петровича,
обходила стороной; кустарниковый путь по краю леса ока-
зался очень длинным, утомительным да и небезопасным: из
последней деревни по ней выпустили пулеметную очередь,
и, хотя беды не случилось, Юта впервые почувствовала, как
трепещет в страхе сердце, когда где-то совсем рядом против-
но цвикают пули.
Хутор стоял метрах в трехстах от дороги. Полуразрушен-
ное двухэтажное здание, некогда принадлежавшее помещи-
ку, утопало в густой зелени дубов, кленов, тополей, яблонь
и всякой мелкой заросли. С дороги наблюдательный глаз
мог видеть только уголок бурой от времени железной кры-
ши. До войны это мрачное кирпичное здание пустовало. Ба-
бушка Стеша поселилась в нем, когда немцы сожгли школу,
оставив ее, старую школьную уборщицу, без жилья. Кто-то
отремонтировал для нее одну из многочисленных комнат на
первом этаже заброшенного дома, кто-то вставил новые ра-
мы, прочистил дымоход и обмазал глиной трещины давным-
давно не топившейся печи; кто-то заготовил дрова...
Не успела Юта пройти и сотню шагов по направлению
к зданию, как вдруг увидела старушку, склонившуюся над
вязанкой хвороста. Она сделала еще несколько нерешитель-
ных шагов вперед и остановилась. Старушка подняла на нее
глаза, медленно распрямила спину и, вытерев руки о холщо-
вый передник, спросила:
119
— Чего тебе здесь надо,
девочка?
Старушка была малень-
кая, с худеньким, морщини-
стым лицом, а голос у нее ока-
зался громким и каким-то до
неприятности скрипучим. Юте
очень не понравился ее голос,
она даже подумала, что это,
наверно, не бабушка Стеша;
и все же она ответила как
можно добродушнее:
— Я ищу бабушку Стешу.
— Вот я и буду бабушка
Стеша. Чего ж тебе от меня
надо?
— Меня послал к вам Па-
вел Петрович.
— Павел Петрович? — тем же скрипучим голосом спро-
сила старушка и на миг задумалась, потом отрицательно
покачала головой.— Что-то я не припомню такого. Кто ж он,
этот Павел Петрович?
— Как же!..— в отчаянии воскликнула Юта.— Мне
сказали... Он сказал, что вы отведете меня к партизанам.
— Вот так раз! — От удивления бабушка даже руками
всплеснула.— Сам Павел Петрович, значит, не мог отвести,
а я, старая, могу. Да где ж я найду их?
— Павла Петровича немцы забрали. И дедушку и тетю
Варю.— Девочка горестно вздохнула.— Извините. Я пойду.
— Погодой Куда ж ты пойдешь? — Голос у старушки
неожиданно стал тише, ласковее.
/	— Партизан искать.
— Где ж ты их сыщешь-то?—Старушка подняла вязанку
хвороста на плечо.— Иди-ка за мной! Что-нибудь приду-
маем.
120
До дома они шли молча.
— Сколько ж тебе годков-то? — спросила бабушка Сте-
ша, когда они обогнули дом и оказались перед тесовой лест-
ницей, приставленной к окованной железом массивной две-
ри,— крыльцо, видимо, уже давно сгнило и разрушилось.
— Четырнадцать,— ответила Юта.
Бабушка Стеша сбросила с плеча вязанк^ и не то от
усталости, не то от чего другого вздохнула:
— Охо-хо-хо-хо! — И предложила: — Поднимись-ка по
лестнице. Да возьми камушек. Видишь, они там, на послед-
ней ступеньке. А как возьмешь, так в дверь стукни три раза:
тук-тук-тук... Иди!
На стук тяжелая дверь приотворилась. Показалось, чуть
продолговатое лицо девушки. Юта сразу узнала это лицо,
но, ошарашенная неожиданной встречей, не успела и слова
проронить — девушка, опередив ее, рывком открыла шире
дверь и радостно воскликнула:
— Вот так встреча!.. Бабушка Стеша, знаете, кто это? Та
девочка, что на коне была. Помните, я в прошлый раз рас-
сказывала?
— Ну и хорошо,— отозвалась бабушка Стеша.— Вы тут
потолкуйте, а я пойду.
Девушка, схватив Юту за руку, буквально затащила ее
через темный, пахнущий плесенью коридор в комнату и
скомандовала:
— Бросай свой мешок на лавку и садись! Чай пить бу-
дешь?
— Спасибо. Я недавно обедала.— Юта оглядела ком-
нату.
Она была большая, но пустая: в одном углу русская
печка, в другом — покрытый расписной скатертью стол,
окруженный двумя некрашеными лавками и несколькими
табуретками, да еще фанерный ящик для посуды, прибитый
к стенке около печки,— вот и вся обстановка.
— Значит, чай потом. А ты знаешь, как мне хотелось
121
узнать, кто ты? Так и не узнала. Махала ты мне напрасно.
Немцы могли заметить. Я тогда так перепугалась... Как тебя
звать?
— Юта.
— Меня зови Лилей. А где ты научилась ездить верхом?
Я так не умею.
— На заводе.
— На заводе?
— На конном,— пояснила Юта и подумала: «Говорить
или не говорить ей о заводе? Бабушка сказала: «Вы тут по-
толкуйте». Значит, можно...»
— A-а... Там конный близко.— Лиля на миг задумалась,
потом спросила: — Ты и сейчас оттуда?
— Да...— И Юта рассказала, что произошло на заво-
де.— Я не могу не выполнить приказ Павла Петровича: я
должна найти партизан! — закончила она.
— Давай искать вместе,— с загадочной улыбкой произ-
несла Лиля.
— И ты тоже ищешь? А это верно, что бабушка Стеша
не знает? — Юта испытующе уставилась на Лилю.
Лиля неопределенно пожала плечами. Тогда Юта вско-
чила с лавки; лицо ее вспыхнуло от стыда: стало ясно, что
ни бабушка Стеша, ни Лиля не доверяют ей.
— Ну и не надо! Я и без вас пойду в лес! Все равно они
где-нибудь тут, недалеко!..— задыхаясь от обиды, прогово-
рила она.
— Ну-ну-ну!.. Что такое? Садись! — сердито сказала Ли-
ля и, взяв Юту за плечи, насильно усадила на прежнее ме-
сто. Затем тоном доброжелательного выговора добавила: —
Дуться на меня не надо. Поняла?
Юта ответила не сразу:
— Не верить человеку — это тоже нельзя.
Лиля улыбнулась.
— Человек ты, челове-ек! Кто ж это тебе не верит? Вы-
думываешь ты все... Партизаны сегодня же узнают о заводе.
122
Поняла? Так что давай-ка пей чай и со спокойной совестью
шагай домой.
— Домой?! Нет уж...— Юта покачала головой.
— А куда же! Я ж тебе сказала: о заводе партизаны
узнают сегодня, через полтора-два часа. Не веришь?
— Нет у меня дома. Я иду к партизанам,— глухо про-
говорила девочка, опуская глаза.
Лиля нахмурилась.
— Сожгли, да? — участливо спросила она, садясь рядом
с Ютой.
— Мой дом в Ленинграде.
— Ты ленинградка? — Лиля схватила Юту в охапку и,
усадив на свои колени, трижды чмокнула ее в щеку.— Че-
го ж ты раньше не говорила? Я ведь тоже из Ленинграда!
Теперь настала Ютина очередь удивляться:
— Ты... из нашего города? Вот здорово! — Она крепко
обхватила руками Лилину шею и восторженно закричала: —
Ура-а!
Обрадованные неожиданной встречей, землячки не мог-
ли наговориться. Юта забросала Лилю вопросами о Ленин-
граде. Лилю интересовала Ютина судьба: почему она ока-
залась на оккупированной территории, как жила здесь эти
годы. Вскоре они уже все знали друг о друге...
Когда началась война, Лиля Маслакова недолго разду-
мывала о своем будущем. Однажды утром она достала обер-
нутый в целлофан комсомольский билет и отправилась в
райком.
На площадке второго этажа и в райкомовском коридоре
было столько людей — главным образом мальчишек,— буд-
то шло очередное заседание бюро по приему в комсомол.
В кабинет секретаря Лиля проскочила без очереди. Об-
ширная комната, поделенная надвое столами, поставленны-
ми в виде буквы «Т», тоже была заполнена мальчишками.
Секретарь райкома Толька Дементьев, ее двоюродный брат,
шумно разговаривал с кем-то по телефону, а мальчишки
123
молча смотрели на него и даже не обернулись на вошедшую.
— А тебе чего надо? — закончив разговор, сердито спро-
сил Толька Лилю.
— Посылай на фронт! — коротко ответила она.
— Ха-ха! — насмешливо отозвался Толька и началь-
ственно добавил: — Без сопливых обойдемся!
Лиля обиделась и резко потребовала:
— Собирай бюро!
— И не подумаю.
— Ах, не хочешь? Пойду выше...
И она пошла на третий этаж, к секретарю райкома пар-
тии. Лиля добилась своего: ее направили в специальную
школу, где готовились партизанские разведчики.
Через фронт Лилю и трех ее товарищей переправляли са-
молетом. Их должны были сбросить на парашютах в место
расположения партизан. Но попали они прямо в лапы не-
мецкого карательного отряда. Каратели видели, как от са-
молета отделились один за другим четыре темных комочка,
над которыми почти сразу же вспыхнули голубые облачка
парашютов. Каратели решили взять парашютистов живыми,
но это им не удалось.
Спутники Лили погибли в неравном бою с карателями;
сама она уцелела благодаря тому, что выпрыгнула с самоле-
та на какую-то долю минуты позже и приземлилась на лес-
ной полянке, поодаль от своих товарищей.
Немцы прочесали весь лес, но так и не нашли Лилю.
На следующий день они все-таки схватили ее; однако
никаких доказательств, что эта девушка и есть тот человек,
из-за которого вчера прочесывали лес, у них не было: задер-
жали ее не в лесу, где она спрятала передатчик и другое
свое снаряжение, а в деревне, куда она пробралась в надеж-
де узнать что-нибудь о партизанах. На допросе Лиля расска-
зала о бедах, которые в последнее время свалились на ее го-
лову. Жила с мамой и маленьким братиком в Старорусском
районе. Братик в прошлом году купался в озере и утонул.
124
Недавно от какой-то болезни умерла мама... Сейчас идет под
Псков, в деревню Петровку (название придумано, может, та-
кой деревни вовсе и нет); там живет мамина сестра, тетя Пе-
лагея... Куда же еще? Больше некуда... Может быть, и тети
Пелагеи там не найдет: война... Тогда не знает, что и делать
будет...
Вряд ли немцы поверили Лиле. Во всяком случае, они
для порядка избили ее и отправили в райцентр для выясне-
ния личности...
Тогда-то Юта и видела ее в деревне, в окружении нем-
цев...
В городке один полицай, Анатолий Орлов, помог ей бе-
жать. Он же спрятал ее в своем доме, а потом проводил к
партизанам. Через некоторое время Анатолий и сам ушел
в партизаны. Сейчас они в одном отряде, разведчики.
— В отряде дяди Коли я недавно, поэтому и не знаю
ничего о тебе,— закончила свой рассказ Лиля.— Правда,
наши ребята рассказывали об отважном цыганенке Мишке
да еще о девчонке, по имени Юта. Теперь мне понятно, о ком
они говорили! — Лиля взглянула на часы.— Вот-вот наши
придут... Что-то надо придумать. Дядя Коля может не взять
тебя в отряд.
— Это почему же?
— Одна, вроде тебя, пришла, а он ее посадил в самолет
и отправил на Большую землю. У меня, говорит, здесь не
детский сад.
— Ни в какой самолет он меня не посадит. Я не детский
сад. Мне четырнадцать лет! — твердо заявила Юта.
— О, придумала! — воскликнула Лиля.— Дядю Колю
мы чуть-чуть обманем. Скажем: мы сестры и у нас больше
никого нет. Это даже и не обман, а вроде бы... тактика.
Идет?
Юта утвердительно кивнула головой и благодарно улыб-
нулась Лиле.
В дверь постучали.
125
•— Наши! — Лиля выбежала в коридор.
Звякнула щеколда. Чей-то веселый голос объявил:
«Авот и мы!» Лиля кого-то спросила: «Всё в порядке? —
И немного погодя сказала: — А у меня гостья».
На пороге одновременно появились Борис Рязанов и вы-
сокий круглолицый парень с ямочкой на широком подбород-
ке. Увидев Юту, Борис распростер руки и радостно восклик-
нул:
— Братцы! Да это Юта! Наша Юта!
Лиля захлопнула за собой дверь. Подмигнула Юте.
— Как! Ты знаешь мою сестру? — Ее лицо изобразило
крайнее удивление; это удивление было деланным: Лиля
из Ютиного рассказа знала, что Борис и Юта вместе работа-
ли на конном заводе.
— Какую сестру?!
— Вот ее.— Лиля кивком головы указала на Юту.
— Ничего не понимаю. Юта — твоя сестра? Ты шу-
тишь! — Борис остолбенел.
— Ни капли не шучу. Скажи, Толя.— Лиля обратилась
к парню с ямочкой на подбородке и чуть заметно подмигну-
ла ему.— Я тебе говорила о том, что у меня есть сестра,
что перед самой войной она уехала в деревню к тете? Го-
ворила?
— Конечно, говорила,— отозвался парень.—Значит, она
нашлась?
— Нашлась. Вот она у меня какая, сестренка-то! Зна-
комься.
Парень подошел к Юте, подал ей руку, сказал:
— Анатолий Орлов.
Юта смутилась.
— Я вас знаю,— растерянно проговорила она.
— Правда?
— Лиля рассказала о вас. Вы спасли ее от немцев.
— Лиля преувеличивает. Она сама спаслась.
Во время этого разговора Борис стоял у двери и, недо-
126
верчиво покачивая головой, посматривал то на Лилю, то на
Юту.
Наконец он развел руками и промолвил:
— Ну и ну-у!.. Прямо сказка! — Потом обратился к
Юте: — Как ты очутилась здесь?
Вместо Юты ответила Лиля. Коротко рассказав о том, что
произошло на заводе, она закончила:
— Пора в лагерь. Мы и так долго ждали вас.
— Так...— Лицо Бориса стало угрюмым.— Юту, значит,
берем с собой.
— Я теперь ее никуда не отпущу от себя,— заявила
Лиля.
— Да, но как на это посмотрит дядя Коля? — Борис по-
чесал за ухом.
— В случае чего вы уж, ребята, поддержите меня,— по-
просила Лиля...
По дороге в партизанский лагерь Борис, Анатолий и Ли-
ля несколько раз заводили разговор о том, как им убедить
дядю Колю, чтобы он оставил Юту в отряде. Юта слушала
их рассеянно. Она все время думала об этом таинственном
дяде Коле. Раньше она представляла его себе добрым, ум-
ным, похожим на Павла Петровича, а теперь откуда-то по-
явилось чувство неприязни. Почему это он не возьмет ее в
отряд? Потому что мало лет?.. Во-первых, не так уж и мало.
Во-вторых, разве это так важно, разве она подведет и не
сможет выполнить то, что ей поручат? Может быть, потому,
что не научилась стрелять?.. Да разве это причина? Дайте
винтовку или автомат, и она сразу научится сама, даже по-
мощи не попросит...
Партизанский лагерь поначалу напомнил Юте обычный
табор: в лесу стояло несколько палаток, около которых сно-
вали люди; под деревьями, недалеко от темно-бурого лесно-
го ручья, виднелись повозки, тут же горел неяркий косте-
рок. Вот только землянок, сверху обложенных еловыми ла-
пами, в таборе не строят!
127
А когда они миновали первые землянки и поднялись на
невысокий бугор, Юта убедилась, что это табор необычный:
он уходил далеко в лес — много людей жило в нем!
Сразу за бугром Юта увидела настоящий маленький до-
мик, наверно перевезенный сюда из какой-нибудь соседней
деревни. Он сидел по самые наличники в песчаном котлова-
не и пускал своими подслеповатыми оконцами прямо на
Юту веселые «зайчики». Крыша домика была покрыта густо
уложенными еловыми лапами.
— Наш штаб,— пояснила Лиля, когда они подошли к
домику.
— Там... дядя Коля? — спросила Юта, только сейчас по-
чувствовав, что она боится встречи с командиром.
— Ты не бойся,— сказала Лиля.— Посиди пока тут.—
Она указала на бревно, лежащее в тени домика.
Минут через десять—пятнадцать из штаба вышли Борис
и Лиля. Борис на ходу помахал рукой Юте и, не говоря ни
слова, торопливо завернул за котлован.
— Куда он? — спросила Юта.
— Надо,— неопределенно ответила	Лиля.— Пошли
устраиваться. Будешь жить вместе со мной.
— Принял?! — обрадованно воскликнула Юта.
— Примет. Сейчас ему некогда с тобой говорить. Ска-
зал: «Забирай в свою землянку, потом разберемся». Похва-
лил тебя. А вот в то, что ты моя сестра, может быть, и не по-
верил. Уж очень он подозрительно на меня посмотрел, когда
я сказала об этом...
Маленькая темная землянка напомнила Юте погребок,
в котором Николай Алексеевич хранил картошку.
— Где ж тут жить? — растерянно произнесла Юта, огля-
дев дощатые стены без окон, нары и самодельный столик на
двух вбитых в землю ножках.
Лиля улыбнулась:
— Великолепно будем жить! Вот посмотришь! Представ-
ляешь: весь этот домище теперь принадлежит нам с тобой.
128
4
Жила тут еще одна девушка, санитарка. Позавчера ушла.
Для медиков новый дом построили... Снимай-ка свою котом-
ку, и давай наводить порядок. Потом я сбегаю за ужином.
На следующий день Юта проснулась поздно. Открыв гла-
за, она пошарила рукой по Лилиной подушке и, обнаружив,
<что она пуста, пугливо соскочила с нар.
Тусклый свет проникал в землянку сквозь небольшое
стекло, вставленное в дверь.
— Лиля! — негромко позвала она и огляделась.
Лили в землянке не было.
Юту внезапно охватило холодное, щемящее чувство оди-
ночества. Наспех приведя себя в порядок, она выбежала на
улицу.
От яркого света она невольно закрыла глаза, а когда
открыла их снова, то увидела, что к лагерю по дороге, по
которой они шли вчера, приближается группа вооруженных
людей на лошадях.
Одного Юта узнала — это был Борис Рязанов. Он кому-
то махал кепкой.
Внимание Юты привлекла лошадь, на которой сидел Бо-
рис,— она была удивительно похожа на Волну: некрупная,
вороная, с пышным, как у лисы, хвостом.
Не отводя взгляда от вороного коня, Юта медленно пошла
вниз, к ручью. И, чем больше сокращалось расстояние меж-
ду нею и конем, тем быстрее шла Юта, тем сильнее колоти-
лось ее сердце: «Она! Она! Она!» Наконец Юта побежала.
Партизаны повернули лошадей к деревьям, под которы-
ми стояли повозки. Там их ждало несколько человек. Среди
ожидавших Юта заметила и Лилю.
Юта подбежала к повозкам, когда партизаны спешива-
лись. Теперь она больше не сомневалась: Борис приехал на
ее Волне.
— Волна! — Юта раскинула руки, будто хотела схватить
лошадь в объятия.
Волну словно кнутом хлестнули: она вдруг вскинула пе-
5 Юта
129
редние ноги и, вырвав поводья из рук Бориса, поплясав на
задних ногах, развернулась в сторону девочки...
— Волна моя... Тебя освободили... Ты опять со мной!
Волна слышит горячий шепот девочки, чувствует, как
две теплые руки снизу пытаются обнять ее шею; Волна
осторожно, легко склоняет голову на Ютино плечо.
— Что это за мальчик? — услышала вдруг Юта чей-то
голос позади и, невольно взглянув на свои шаровары, поня-
ла, что вопрос относится к ней.
Она обернулась. Посмотрела на партизан. Все они улы-
бались.
— Я не мальчик, а Юта,— с какой-то укоризной и гор-
достью ответила она.
— Ах, Юта?! — воскликнул стоявший рядом с Лилей
человек в очках.— Это, случайно, не та ли Юта, которая от
немцев убежала? Вчера, говорят, ее к нам привели.
Юта нахмурилась... Этот в очках какой-то странный: не
поймешь, шутит он или говорит серьезно; глаза вроде бы
смеются, а высокий лоб все время наморщен так, словно
мужчина чем-то недоволен. Очень странный!.. А может быть,
это сам дядя Коля?! Ему хочется отправить ее на Большую
землю, вот он и говорит: «Убежала... Привели»,— она, мол,
еще совсем ребенок и всего боится.
— Никто меня к вам не приводил, и ни от каких немцев
я не убегала,— заявила Юта.
— Вот как! Ну, а как же все было?
— Немцы наших забрали, а Зимлер лошадей угоняет в
Германию. Вот я и пришла, чтоб вы знали... Мою Волну он
тоже угнал бы, если б не вы... А потом...— Юта запнулась
и опустила голову.
— Что же потом, Юта? — мягко спросил он.
— А потом... Я сама пришла к партизанам... Нет у меня
теперь ни Тани, ни тети Вари, ни дедушки, ни Павла Петро-
вича... Одна только Лиля.
— Выходит, меня обманули. Я верю тебе, Юта: ты дей-
130
ствительно не убегала и тебя никто не приводил,— прими-
рительно проговорил все тот же мужчина.
— Если вы дядя Коля, то я прошу вас принять меня в
отряд,— сказала вдруг Юта и, вспыхнув от смущения, доба-
вила : — Я не детский сад.
Глава вторая
«ДАЙТЕ МНЕ АВТОМАТ!»
Юта начистила до блеска сапоги и вышла из землянки.
Настроение у нее было сердитое и решительное. Сердитое по-
тому, что она вот уж пять дней как в отряде, а до нее будто
бы и дела никому нет. Решительное потому, что такого от-
ношения к себе она терпеть больше не будет, и об этом она
заявит сейчас дяде Коле... Что ж это такое? Вчера вечером
Лиля с Орловым опять ушли в разведку. Сегодня партизаны
будут готовиться к нападению на карательный отряд, со-
зданный Зимлером после того, как Борис с товарищами от-
бил около двух десятков лошадей, которых перегоняли с за-
вода в городок. А что делать ей? Снова помогать старушкам
кашеварам? Или — еще хуже — слоняться по лагерю без
дела?..
Несмотря на ранний час, солнце было жаркое. Лес ды-
шал ровно и тихо, разноголосо перекликались птицы, где-то
повизгивала пила и гулко стучал топор, но Юта ничего не
слышала,— она обдумывала все, что скажет командиру.
Поднявшись на бугор, Юта направилась прямо к штабу.
У штаба ее остановил часовой:
— Куда?
— К командиру.
— Только что ушел. К медикам. Там Лиля... вернулась.
«Почему к медикам?» —подумала Юта, но спрашивать
часового ни о чем не стала.
Она быстро обогнула штаб, спустилась к небольшому
мшистому болотцу, пересекла его и догнала Николая Нико-
131
лаевича в сосновом бору, недалеко от палаток, разбитых на
лето для раненых и больных. Николай Николаевич на ходу
обернулся к Юте и, сухо ответив на ее приветствие, прибавил
шагу. Юта поняла: что-то там случилось.
За палатками, у домика санитарной службы, построен-
ного из сенного сарая, они увидели молчаливую толпу пар-
тизан. Юта заметила Лилю. Она стояла у крыльца, опустив
голову. В руках у нее был продолговатый сверток, который
она держала так, как держит мать запеленатого ребенка. На
Лилю снизу вверх смотрел не отрываясь босоногий мальчиш-
ка в коротеньких замызганных штанах и широкой рубахе с
дыркой на локте. Он крепко держался за Лилину кофту. Рот
у него был полуоткрыт, а глаза, казалось, хоть и смотрели
на Лилю, но ничего не видели — такими они были затума-
ненными, безучастными, неподвижными. Мальчишка не ото-
рвал взгляда от Лили даже тогда, когда Николай Николае-
вич подошел к ней и тихонько отогнул краешек свертка. Юта
увидела льняные кудри и бледно-синее личико ребенка со
следами крови в уголках рта.
Николай Николаевич торопливо прикрыл личико и тро-
нул за плечо девушку-санитарку:
— Унеси, Катя. Мальчика возьми с собой.
Лиля протянула санитарке сверток. Мальчишка перевел
глаза на Катю и ухватился ручонкой за ее гимнастерку.
Катя и мальчик ушли в избу.
— Орлов где? — спросил Николай Николаевич.
— Ушел.
— Куда ушел?
— Я протестовала, а он отобрал у меня «лимонки» и
ушел. Куда — не сказал, хотя и без этого все ясно... Анато-
лий с этим мальчиком из одной деревни — он знает, куда
идти.
— Что говорил мальчик?
— Сережа? Он не в себе. Мы его встретили ночью в лесу.
Идет посредине дороги, сестренку несет и все на нее смот-
132
рит. Спрашиваем: «Куда ты?» А он молчит. Он, по-моему,
и сам не знал, куда идет... Уж потом нам удалось кое-что
узнать... У них в доме живет немец. Вчера днем куда-то
ушла мать. Сказала: скоро вернусь, но не вернулась и к но-
чи. Ночью, когда немец спал, сестренка заплакала. Сережа
никак не мог успокоить ее, и немец сердито кричал на них.
Потом он встал, подошел к люльке и выстрелил...
...Девочку хоронили в полдень.
Николай Николаевич долго стоял у открытой могилы и
молчал.
— Друзья! — наконец произнес он тихо и остановился,
подбирая нужные слона.— Друзья! — повторил он громче.—
Немало товарищей по оружию похоронили мы здесь, в этой
березовой роще. Вот сколько безмолвных холмиков вокруг!
Сегодня вырастет еще один холмик. Не боец, не партизан,
погибший в схватке с врагом, будет лежать здесь, а малень-
кая девочка. Вот она, наша маленькая девочка... Ее бы баю-
кать в люльке, согревать материнским теплом. Ей бы жить
на радость людям. Но... Каким зверем нужно быть, чтобы
застрелить беспомощное дитя!.. Мы отомстим за тебя! Фа-
шистские преступники, детоубийцы, хорошо знают, что
стоит наша ненависть, наш гнев. И они еще не раз узнают
это!..
Николай Николаевич кончил говорить. Он вынул платок
и вытер капельки пота со лба. Было очень душно. Даже бе-
резы не спасали от палящих лучей высокого солнца.
Но вот по верхушкам деревьев с шумом прошелся ветер.
Вдали послышались глухие раскаты грома.
Надвигалась гроза...
После похорон Юта пошла следом за Николаем Николае-
вичем. Ей хотелось поговорить с командиром без свидетелей,
но несколько партизан провожало его до самого штаба.
У входа они задержались и разговорились. Юта останови-
лась поодаль.
Солнце скрылось за темно-синие тучи, а духота отступа-
133
ла медленно. Над головой одна за другой вспыхнули и тот-
час же погасли две короткие молнии. Тяжелые капли дождя
мягко шлепнулись в белесую дорожную пыль и пробили в
ней черные дырки.
Неожиданно из-за штабного домика появился Анатолий
Орлов. Остановившись перед партизанами, опустил глаза.
— Товарищ командир...— приглушенно начал он.—
Я понимаю, что, может быть, нельзя было...
Николай Николаевич, наморщив лоб, громко кашлянул,
потом недовольным тоном раздельно сказал:
— Ладно, иди!
И вдруг он обратился к Юте:
— А тебе чего надо?
Юта оробела от неожиданности и, не раздумывая, выпа-
лила:
— Дайте мне автомат, товарищ командир!
— Тебе?! Ну скажите... Мало у нас бед...— Николай Ни-
колаевич хотел еще что-то сказать, да раздумал. Неопреде-
ленно махнув рукой, он круто повернулся и ушел в штаб...
В конце лета партизанский отряд дяди Коли начал
«рельсовую войну». Раньше на «железку» (так партизаны
называли железную дорогу) ходили маленькие группки пар-
тизан: спускали под откос вражеские эшелоны, подрывали
рельсы. Это доставляло много неприятностей оккупантам,
однако рельсовые пути быстро восстанавливались, и немцы
снова имели возможность подвозить к фронту живую силу
и технику. Чтобы отнять у них эту возможность, надо было
разрушить железнодорожные пути сразу на многих участ-
ках.
В первый массовый поход на «железку» собрался почти
весь отряд.
Командир отряда Николай Николаевич Денисов и на-
чальник разведки Петр Алексеевич Михайлов, склонившись
над столом, уточняли маршрут похода, когда в штаб тороп-
134
либо вошла Юта. Девочка чем-то была взволнована.
«Опять будет просить автомат»,— с досадой подумал Ни-
колай Николаевич.
— Товарищ командир, разрешите войти?
«Скажу, что сейчас я занят. Может, подействует»,— ре-
шил командир.
— Разве ты еще не вошла?
— А что, нельзя? — растерялась Юта.
— Ну... можно. Только ненадолго,— уступил Николай
Николаевич; уступил потому, что уж очень полюбил эту
маленькую девочку.
— Скоро я не могу, дядя Коля... товарищ командир.
У меня серьезное дело.
«Раз скоро не может, значит, речь пойдет не об автома-
те»,— подумал Николай Николаевич.
— Если серьезное, тогда говори. Садись. Я слушаю.
— У меня к вам очень серьезный вопрос, товарищ
командир. Скажите: вы меня считаете детским садом, да?
«Начало не новое»,— Николай Николаевич вздохнул и
постарался успокоить девочку:
— Откуда ты это взяла? Если бы ты была нам не нуж-
на, я бы тебя давно на самолет — и на Большую землю. Тебя
у нас все любят...
— Детский сад любят все взрослые,— вставила Юта.
— Но ты уже не ребенок. Ты на своей Волне быстрее
всех выполняешь мои поручения. Ты молодец!
— Да-а, молодец... А почему вы сегодня меня с собой не
берете?
— Ах, вот ты о чем! — Николай Николаевич на мгнове-
ние замялся. Потом как можно спокойнее сказал: — Ну по-
думай сама, ты даже стрелять не умеешь, что ты там бу-
дешь делать?
— Ура кричать буду! — Синие глаза Юты вспыхнули.—
Воодушевлять...
Командир и начальник разведки улыбнулись.
135
— А стрелять пока не умею, это правда... Вы же обеща-
ли выдать мне автомат или карабин.
— Дам, обязательно дам. Не все сразу.
Когда же?
— Скоро.
— Спасибо, товарищ командир! А сегодня, пожалуйста,
возьмите меня с собой. Я не подведу. Честное слово! Я же
была на «железке» и не подвела. Вы у Лили спросите. Мы
знаете какой огромный эшелон под откос пустили? Ух ты!
Нам с горы все было хорошо видно: моя мина сработала и
другие тоже — вагоны друг на друга полезли; прыгали, как
живые, и скатывались под гору. Такой был грохот, что даже
страшно.
Юта говорила, а Николай Николаевич бросал мрачные
взгляды на Михайлова; начальник разведки сидел крас-
ный, с опущенной головой.
— Что это значит, Петр Алексеевич? — строго спросил
Николай Николаевич и неожиданно совсем другим тоном
сказал Юте: — Хорошо. Я подумаю. Я сам зайду к тебе.
А сейчас ступай и пошли ко мне Лилю.
Юта ушла, и командир повторил свой вопрос:
— Объясни мне, что это значит, Петр Алексеевич? Раз-
ве ты не знал, что я против?
— Знал, Николай Николаевич. Но я не мог больше...
Лиля просит...
— Что значит просит? — Николай Николаевич встал, су-
нул в рот сигарету и нервно зашагал по комнатке. Потом
будто сам себе сказал: — Я ее понимаю. Она действительно
уже не ребенок. Война рано научила ее ненавидеть и мстить,
лишила детства, заставила смотреть на мир глазами взрос-
лого. Взрослый ребенок — вот кто она... Моя Олечка, навер-
но, тоже такая...
Николай Николаевич сел рядом с Михайловым, закинул
ногу на ногу и, опершись о колено локтем, нервно затеребил
гладко выбритый подбородок.
136
Загорелое лицо командира казалось очень усталым.
«Жива ли она, моя дочка?» — подумал командир.
Как это было?.. Жаркий день. У подъезда стоит грузовая
машина. На ней сидят его жена, дочка Олечка, жены и дети
товарищей по работе. Они эвакуируются — к городу подхо-
дят немцы. В глазах жены слезы. «Ехал бы с нами, Коля».—
«Я же секретарь горкома... Да ты не волнуйся, догоним. По-
грузим горкомовские дела и... наша машина быстрее...»
Нет, он их не догонит. Он остается здесь. А сказать жене
нельзя, не поедет без него... Это было два с лишним года
назад...
В дверь кто-то постучал. Вошла Юта:
— Товарищ командир, я не нашла Лили.
— Спасибо. Она уже не нужна. Можешь идти.
Юта медленно взялась за дверную ручку, так же мед-
ленно открыла дверь и нехотя перешагнула через порог.
Николай Николаевич проводил ее улыбкой: ах, как ей хоте-
лось, чтобы он остановил ее и разрешил идти на «железку»!
Когда дверь за Ютой наконец закрылась, Николай Нико-
лаевич перевел взгляд на начальника разведки:
— Ну что ж... Юта находится в твоем подчинении. Ты
волен ею распоряжаться. Но я предупреждаю, Петр Алек-
сеевич, ты отвечаешь за нее головой. А сейчас иди, готовься
к походу.
— Есть готовиться к походу!
Михайлов встал. Шагнул к двери.
— Да... Петр Алексеевич! — вдруг остановил его коман-
дир и тихо, медленно спросил: — Ты все-таки решил взять
ее с собой?
Михайлов ответил не сразу:
— Нас будет много. Опасности почти никакой нет. Ря-
дом сестра. Я сам буду следить за ней. И потом... Ну вы же
знаете: требует она автомат, и все тут!
— Ну смотри... смотри...— проронил Николай Нико-
лаевич.
1-37
Видя, как из лагеря уходят в одиночку и группами
вооруженные партизаны, Юта нервничала. Когда посылали
на задание Лилю, Юта шла к Михайлову. Упрашивала. Уго-
варивала. Требовала. Даже плакала.
Петр Алексеевич — человек волевой, строгий и даже не-
сколько суровый — при Юте совершенно терялся. Он считал
Юту смелой партизанкой, которой можно бы дать опасное
задание с уверенностью, что она выполнит его. Начальник
разведки вроде бы мог разговаривать с нею, как со взрос-
лым подчиненным, потребовать: «Прекрати слезы!»—и
Юта перестала бы плакать; сказать: «Оружие тебе не поло-
жено»,— и она бы ответила: «Есть оружие мне не положе-
но!» Легко и просто! Но ведь она была еще совсем девчон-
кой, поэтому Петр Алексеевич и не знал, с какой стороны
к ней подступиться.
Наконец он решил прибегнуть к хитрости. Вручил ей
старый, неисправный карабин и сказал: «Нельзя стрелять,
не зная оружия, из которого стреляешь. Изучи его доско-
нально. Научись ухаживать за оружием, быстро разбирать
и собирать его. Экзаменовать я буду строго».
Петр Алексеевич просчитался. Он, по-видимому, забыл
слова песни: «Кто хочет, тот добьется».
А Юта очень хотела получить автомат или карабин.
И она сдала экзамен на «отлично». Петр Алексеевич вы-
нужден был разрешить Юте сделать из карабина несколько
пробных выстрелов, и с этим заданием она справилась
успешно.
— Ты куда?
— Да... тут... недалеко. По кое-каким делам.
— А все-таки скажи: куда?
— Без твоего «куда» теперь и спать не ляжешь! Я же
говорю: недалеко, скоро вернусь.
— А мне с тобой можно?
— Тебе ж там делать нечего.
138
— А тебе что там делать?
— Глупый вопрос! Мне поручили, вот я и иду. Тебе по-
ручат — ты пойдешь. Я же никогда не прошусь с тобой. Уж
если ты очень хочешь знать, то я скажу, куда иду. На вах-
ту. Тут тайны никакой нет.
-— Ты врешь! А еще называешь меня сестрой!
— Думай, что говоришь!
— Думаю, думаю... Ты думаешь, я не вижу, как все вы
меня обманываете? И ваш дядя Коля, и Михайлов, и твой
Орлов, и даже ты! Все такие добренькие, милые... А мне это
не нужно! Мне это противно!
— В последнее время ты стала совсем несносной.
— Ну и пусть! Не я виновата, а вы! И как вам не стыдно
лгать? Думаешь, я не знаю, куда ты идешь? Я лучше тебя
расскажу, куда вы идете и зачем... Сегодня по шоссе прой-
дут немецкие автомашины. В них будут продукты и боепри-
пасы. Ваше дело — подкараулить их и захватить. Я даже
знаю, что командиром у вас будет Михайлов. Зачем же ты
лжешь? «Ва-ах-та»!..
— Я и так каждый раз за тебя вступаюсь.
— На то ты и сестра. Ты и сегодня вступишься.
— Не возьмет Петр Алексеевич.
— А ты сделаешь так, чтобы взял. Для чего же я учи-
лась из карабина стрелять? Может, прикажете бабахать по
воробьям?.. Я долго ждала. Но вот если сегодня он не даст
мне карабин и не возьмет с собой, я такое сделаю, что вы
все ахнете.
— Ну-ну... Что ты еще там надумала? Хватит дурака
валять!
— Вот вам хватит дурака валять!
— Ты, наверно, захотела, чтобы дядя Коля на Большую
землю тебя отправил?
— Да что ты меня пугаешь Большой землей! Насильно
не отправят. Не хочет меня в своем отряде держать — пожа-
луйста, я уйду. Отрядов в лесах много.
139
— Наивная ты.
— Вот и будет вам тогда «наивная»... Если я сегодня
не пойду с вами, завтра я одна уйду в разведку. Как Мишка-
цыганенок когда-то... Уйдет без спросу на какую-нибудь
станцию, все выведает, а потом командиру доложит.
— Ну-ну, ты это брось!
— Сама себе автомат или карабин достану, тогда по-
пробуйте-ка отнимите!
— Ладно. Попытаюсь уговорить Петра Алексеевича...
Этот разговор Юты и Лили происходил октябрьским ут-
ром в землянке, где они жили.
Лиля ушла.
Юта ждала ее больше часа.
В землянке было холодно, сыро, скучно. Ветер порыва-
ми толкался в дощатую дверь, бросал в дребезжащее стекло
горсти песка, мусора...
Наконец Лиля вернулась от начальника разведки. Уви-
дев на ее лице довольную улыбку, Юта вскочила с нар и
трижды подняла над головой свой маленький кулак, вы-
крикивая при этом:
— Ура! Ура! Ура!
— Опять «ура»! — добродушно проворчала Лиля.— Те-
бе бы целым полком командовать.
— Целой армией, как Орлеанская Дева.
— Орлеанская Дева... Партизанская Дева. Одевайся,
быстрее!
Спустя полчаса пятьдесят партизан, отобранных Михай-
ловым, собрались у ручья. Последними пришли Петр Алек-
сеевич, Лиля и Юта: не по-партизански долго снаряжали
Юту, Петр Алексеевич сам следил, тщательно ли Юта чистит
карабин, хорошо ли обматывает ноги портянками. («Кое-
как обмотаешь — натрешь мозоли!»)
Низкорослый парень в стеганых ватных штанах, увидев
Юту, вынул изо рта цигарку и насмешливо заметил:
— Товарищ командир, не потерять бы нам ее в лесу.
140
Он самодовольно засмеялся, поднес к губам цигарку и...
сунул огнем в рот. Незадачливый остряк закашлялся, за-
плевался и, со злостью швырнув цигарку в ручей, выру-
гался :
— Фу, черт!
— Смотри-ка, не потерять бы нам тебя в лесу,— сдержи-
вая смех, сказала Юта.
Партизаны расхохотались...
Шли лесом, вполголоса переговариваясь между собой.
Километра за два до шоссейной дороги остановились. Сгру-
дились вокруг Петра Алексеевича.
— Еще раз напоминаю,— сказал он, обведя всех взгля-
дом и многозначительно посмотрев на Юту,— мы должны
быть осторожны. Немцы, скорее всего, вышлют сначала
разведчиков. Если обнаружим себя, операция провалится.
Поэтому в засаде не должно быть ни движения, ни разго-
воров, ни курения. Замереть и ждать! Залечь у обочины.
Парами. Расстояние между парами — два-три метра. Пер-
вая пара — Рязанов и Орлов. Они свое место знают. Огонь
открывать только после моего выстрела. Только после мое-
го... Понятно? — Он снова обвел всех взглядом.— Никак
не раньше!
Дальше шли молча. Цепочкой по два человека.
Лиля с Ютой следовали за Михайловым. За ними шли
Борис Рязанов и Анатолий Орлов.
Деревья стали заметно редеть. Впереди показались голые
заросли ивняка, ольхи и малинника. За ними была дорога.
Перед зарослями Петр Алексеевич остановился и тихо
скомандовал:
— Борис, Анатолий — на место! А вы,— обратился он к
девушкам,— за мной!
Залегли около каменной глыбы, поросшей бурым мхом.
Петр Алексеевич пристроился справа от камня — это место
он облюбовал вчера вечером, отсюда хорошо видно излучину
дороги, на которой должны были скоро показаться немцы.
141
Юте и Лиле он приказал лечь за камнем. Немного левее,
под кустом вереска, залегли низкорослый парень в стеганых
штанах и бородатый партизан...
Больше двух часов сидят партизаны в засаде, а обоза все
нет и нет. Промозглый порывистый ветер то и дело обшари-
вает кусты, пытается сорвать с людей шапки, забирается в
рукава, за воротники, обжигает лица. Сзади глухо шумит
лес. Люди продрогли — зуб на зуб не попадает. Юта шепо-
том предлагает Лиле:
— Давай немножко потолкаемся.
— Давай. Только не очень шуми.
Они толкают друг друга локтями, но скоро устают.
А тут еще этот камень рядом. От него так и несет холо-
дом, как от льдины. Юта прижимается щекой к стволу ка-
рабина: какой он приятный, даже теплее стало!
Лиля проводит по стволу ладонью и качает головой:
-— Холодный.
— Греет. Честное слово, греет,— возражает Юта.
Она прикладывается к стволу другой щекой. Низкорос-
лый парень подмигивает ей и смешно морщит покрасневший
нос. Юта показывает ему язык — она еще не забыла его
обидных слов. Низкорослый говорит, ни к кому не обра-
щаясь :
— Эх, закурить бы...
Юта ехидничает:
— А к маме не хочешь?
Лиля и бородатый партизан хихикают в кулак. Борода-
тый замечает:
— Ну как, съел, острослов?..
Вдруг Юта услышала тихую команду Петра Алексееви-
ча: «Внимание!» Ее словно кто-то толкнул в грудь. Громко
застучало сердце. Во рту мгновенно пересохло. В руках по-
явилась какая-то непонятная слабость, они мелко-мелко
задрожали. Лиля шепнула:
— Спокойно!
142
Петр Алексеевич повернулся к ним лицом:
— Лиля, передай по цепи: «Внимание!»
Михайлов увидел немцев — значит, ожидали не напрас-
но! Но что это? Из-за леса на дорогу выползало все больше
и больше грязно-серых солдат. Где же обоз?
Солдаты шли строем. Впереди колонны, верхом на ко-
нях, ехало несколько офицеров.
«Может быть, обоз сзади,— подумал Михайлов и ре-
шил : — Пройдет колонна — ударим в хвост. Полсотни авто-
матов, гранаты... Создадим такой шум — немцам тошно ста-
нет. За нами в лес сунуться не посмеют. Не сумеем отбить
обоз, так хоть проучим их». Обоз действительно оказался в
хвосте колонны. Обоз небольшой: четыре телеги, груженные
ящиками и тюками.
Вдруг Петр Алексеевич вспомнил о Юте: «Она совсем
неопытная. А голова горячая. Зачем я ее взял?» — и, повер-
нувшись к ней, приказал:
— Ползи вниз, вон за тот куст! Да живее! Ну!..
Густо-зеленый куст вереска был совсем рядом, но Юта
ползла до него долго: колючий кустарник цеплялся за ка-
рабин, рвал одежду, царапал лицо и руки. За кустом изо мха
выступила холодная вода. Юта попыталась найти место по-
суше, но попала локтем в лужицу. Вода в лужице громко
чавкнула и окатила лицо. Ругнув себя за то, что нашумела,
Юта замерла на месте. Прислушалась: на дороге по камням
стучали кованые сапоги. Дважды фыркнула лошадь.
«Зачем он меня сюда послал? Отсюда же не видно доро-
ги. Как я буду стрелять? — подумала она и решила: —Вста-
ну, когда надо будет».
Из синей проруби в сумрачных тучах вдруг выглянуло
солнце, и в этот момент гулкий треск автомата раздробил
шум леса. И сейчас же сорок девять очередей выплеснули
автоматы на дорогу, по которой шли немцы.
— Ага! — крикнула Юта и вскочила быстрее ваньки-
встаньки.
143
Однако немцев она не увидела.
Юта рванулась к камню, на ходу загоняя патрон в пат-
ронник. И тут она заметила немца, ползущего прямо на нее.
Она припала к прицелу и выстрелила.
«Вот тебе за Таню!» — мелькнуло у Юты.
Шагнув в кустарник и пригнув ногой колючие ветки, она
взглянула на дорогу. Мечущиеся грязно-серые фигурки, бес-
порядочно строча из автоматов, убегали с шоссе, бросались
в придорожную канаву, уползали в поле. Она вновь прице-
лилась и с каким-то странным чувством, похожим на злость,
нажала на спуск.
Это чувство после каждого выстрела все больше и боль-
ше росло и наконец захватило ее всю. Над головой по-воро-
бьиному чирикали вражеские пули, но она стояла, не приги-
баясь, и, сжимая до пота в руках карабин, стреляла в убе-
гающих немцев.
— Ложись! — властно прозвучал голос Петра Алексее-
вича.
Но Юте даже и в голову не пришло, что этот приказ от-
носится к ней. После боя Михайлов подозвал к себе Юту.
При всех начал отчитывать ее:
— Ты что ж это, голубушка, приказы командира не вы-
полняешь? Этак я тебя больше никогда с собой не возьму.
— Какие приказы, товарищ командир? — удивилась
Юта, став перед Петром Алексеевичем по стойке «смирно».
— Какие приказы? Будто сама не знаешь! Где тебе при-
казано было залечь?
— За кустом. Я там и лежала.
— «Лежала»... А потом?
— Оттуда не видно было цели. Как же я могла стрелять?
— Я тебе не давал приказа выходить из-за куста.
— Как же это... товарищ командир? Под кустом, значит,
надо было сидеть?! Как трусиха какая... Это же нечестно,
товарищ командир!
В голосе Юты была обида, и Петр Алексеевич смягчился.
144
— Ладно. Пожалуй, верно, нечестно это.— И неожидан-
но добавил: — Ты, в общем-то, молодчина. Я думаю, пора
тебя в комсомол принимать. У нас все парни и девчата ком-
сомольцы.
— Товарищи! В нашу комсомольскую организацию по-
ступило заявление от партизанки отряда пионерки Юты
Бондаренко. Она просит принять ее в члены Ленинского
комсомола...
Юта сидит в первом ряду между Лилей и Борисом и боит-
ся шелохнуться. Она чувствует: глаза всех, кто сейчас при-
сутствует здесь, направлены на нее. Она знает: каждый из
них думает о ней, решает, принимать или не принимать. Ли-
ля пожимает ей руку — не робей! А она и не робеет, она про-
сто стесняется — много людей сидит сейчас здесь из-за нее,
и всех она просит: поручитесь за меня перед комсомолом.
— Какие вопросы будут к Юте? — спросил председатель
собрания.
— Встань! Повернись лицом к собранию! — шепнула
Лиля.
— Пусть расскажет	автобиографию,— предложил
кто-то.
— Родилась я в Ленинграде шестого января тысяча де-
вятьсот двадцать девятого года,—неуверенно начала Юта.—
Ну... училась в школе...
— Сколько классов окончила? — перебили ее.
— Четыре...
— А как училась? Какие были отметки?
— Товарищи! Давайте соблюдать порядок,— вмешался
председатель собрания.— Пусть Юта расскажет автобиогра-
фию, а вопросы будем задавать потом.
— Ничего... я отвечу,— возразила Юта.— Отметки были
средние...
— Что ж так?
— А потому что неразвитая была. Глупая!
6 Юта
145
Послышался смех.
— Конечно,— совсем осмелев, сказала Юта.— Вот я бы
сейчас... вот бы получала отметки — самые что ни на есть
отличные!
— А ты хочешь учиться?
— Кто ж этого не хочет?!
— Кем же ты хочешь быть?
Юта замялась.
— Думать об этом еще рано,— попытался кто-то выру-
чить ее.
— Почему — рано? Не рано,— возразила Юта и тихо
закончила: — Я буду врачом.
Наступило молчание.
— Я думаю, в биографии Юты все ясно,—наконец ска-
зал председатель.— Дальше мы сами знаем, что и как. У ме-
ня будет вопрос к ней. Скажи нам: ты взыскания какие-ни-
будь имела?
Юта медленно перевела взгляд с председателя в дальний
угол и задумалась. И вдруг она увидела Петра Алексеевича.
Он сидел на последней скамейке и внимательно смотрел на
нее.
— Имела,— ответила она и потупилась.
— За что? Когда?
— Я не выполнила приказ командира... Стоя стрелять
было нельзя, а я цели не видела и... встала.— Юта стала го-
ворить быстрее, она заметила, что Петр Алексеевич то под-
нимает, то опускает руку, порываясь что-то сказать.— Петр
Алексеевич отругал меня. Потом я, правда, больше так не
делала. Скоро Петр Алексеевич пошлет меня на задание —
я уже просилась, и я совсем исправлюсь.
— Разрешите дать собранию справочку? — сразу же
раздался голос Петра Алексеевича.
— Пожалуйста, Петр Алексеевич,— ответил председа-
тель.
— Товарищи! Это недоразумение. Я должен объяснить
146
собранию,— нетерпеливо заговорил Петр Алексеевич.— Де-
ло в том, что никакого взыскания Юта не получала. В том
бою она вела себя как настоящая партизанка. Разве я мог?
Нет, нет! Я прошу вас учесть это.
...С этого дня Юта Бондаренко стала членом Всесоюзного
Ленинского Коммунистического Союза Молодежи.
Снег, выпавший на сырую глинистую дорогу, растаял.
Кажется, ни проехать по ней теперь, ни пройти. А ехать на-
до: этот проклятый заготовитель обвинит в саботаже, доло-
жит немцам... Груженные сеном машины норовят съехать в
придорожную канаву, на ухабах буксуют и глохнут. Холод-
ный ветер воет и свищет так, что заглушает рев машин. Шо-
феры ругают на чем свет стоит и дорогу, и погоду, и свою со-
бачью жизнь. Километра за два до лесной деревни шофер
первой машины заметил на дороге съежившуюся от холода
фигурку подростка с торбой на боку. Парнишка отчаянно
размахивал рукавами длинной фуфайки, с трудом вытаски-
вал из липкой глины то один, то другой сапог; казалось, он
не шел, а полз по грязи. Услышав шум моторов, мальчик
обернулся и поспешил на обочину. Шофер остановил маши-
ну и открыл дверцу кабины.
— Садись! Подвезу,— сказал он глухим басом.
Мальчик обрадованно кинул торбу на спину и, держась
за поданную шофером руку, вскарабкался в кабину.
— Вот спасибо! Я чуть совсем не замерз. Ветрище-то —
ух какой!
— Куда ж это ты, братец, в такую непогодь шагаешь?—
угрюмо спросил шофер.
— В деревню,— невесело ответил парнишка, дыша на
сложенные лодочкой руки.
— А откуда?
— Из-под Луги. Мамка моя умерла. Что ж мне делать?
Вот хожу по деревням...
— Много вас, братец, таких... — Шофер осмотрел маль-
147
чика; плохая, холодная одежонка на нем: фуфайка старая,
вся в дырах, рыжая шапчонка вот-вот развалится.— А в де-
ревнях-то дают чего? Там ведь тоже пусто.
— Мне много не надо, дяденька. Я привыкший.— Маль-
чик доверчиво поднял на него большие, удивительно синие
глаза.
Шофер отвернулся и, со злостью нажав на педаль, при-
гнулся к баранке. Машина дернулась... Сколько таких вот
обездоленных сирот бродит сейчас по стране!.. До самой де-
ревни шофер больше не произнес ни слова.
У первой избы он спросил:
— Тут сойдешь или еще проедешь?
— Лучше тут. А далыпе-то машины ходят?
— Далыпе-то?.. Ходят. Пресованное сено на станцию
возят. Ты попросись — возьмут. В случае чего приходи но-
чевать к нам. До пруда дойдешь — спроси, где живут шофе-
ры из немецкой автобазы. Каждый укажет. Спрашивай дя-
дю Степана. Это я, значит. Запомнишь?
— Угу.
Открывая дверцу кабины, шофер неловко погладил маль-
чика по шапчонке:
— Сирота, значит?
— Да, дяденька.
— Звать-то тебя как?
— Митя.
— Ми-итя,— с нежностью протянул шофер.— Ну, будь
здоров, Митя.
— Спасибо, дяденька,— спрыгивая на землю, сказал
мальчик.
— Чего там... — Шофер махнул рукой и захлопнул двер-
цу-
Шел мальчик от одной избы к другой, милостыню про-
сил. На вопросы хозяев отвечал односложно, скупо, охотнее
слушал, о чем говорят они сами. А разговор всюду об одном
и том же: о немцах, которые заняли деревню и бесчинству-
148
ют; о каком-то заготовителе, немецком прихвостне, который
бесцеремонно отбирает у населения сено и увозит его неиз-
вестно куда... Прощаясь с хозяевами, мальчик спрашивал,
нет ли в соседнем доме немцев или полицаев,— если есть,
то он не пойдет туда.
На улице мальчик все время оглядывался по сторонам,
будто чего-то опасался. Опасность тут действительно подсте-
регала на каждом шагу: по деревне группами и в одиночку
ходили вооруженные немцы и полицаи...
Начиная от небольшого пруда, за которым стояла трех-
главая кирпичная церковь, весь правый край деревни был
опоясан колючей проволокой.
— Туда не ходи,— сказали мальчику в избе у пруда.—
Там живут только немцы. Наших туда загоняют прессовать
сено...
Мальчик подошел к обшитому тесом домику с синими
наличниками и остановился перед калиткой. С минуту он
стоял, отвернувшись от калитки, и смотрел за колючую
проволоку. Но вот мимо него пробежали несколько мальчи-
шек. Он резко повернулся к домику и взялся ва веревочную
петлю калитки. В этот момент на высокое крыльцо выкатил-
ся тучный, круглоголовый человек. Мигая заспанными гла-
зами, он зевнул и потянулся. Увидев мальчика, человек
вдруг округлил глаза и закричал:
— Иди-ка сюда, иди!
Но мальчик, бросив петлю, стремительно зашагал прочь
от домика с синими наличниками.
Пока человек спускался с крыльца и бежал до калитки,
мальчик успел проскользнуть в сени ближайшего дома. Ос-
торожно, как кошка, он залез по лесенке на чердак и там
притаился за стояком. Тучный человек, тяжело дыша, во-
рвался в сени. Навстречу ему вышла сухонькая женщина,
закутанная в серый шерстяной платок.
-— Где она? — выдохнул из себя тучный человек.
— Кто — она?
149
— Ну... такая... в фуфайке, в штанах...
— Никого тут нет и не было.
— Как же не было, когда я сам видел!
~ А раз сам видел, сам и смотри.
— Что ты мне вкручиваешь? Говори: где девчонка?
— А ты не ори на меня! Не очень-то я тебя боюсь! Вхо-
ди в дом и смотри сам, если не веришь?
— Как же так?.. Она стояла у моей калитки. Вроде бы
сюда забежала... Может быть, мне почудилось со сна-то?
— Ванюшка тут только что пробегал. Соседки Марфы
сынишка. Не его ли ты видел?
— В фуфайке?
— Может быть, и в фуфайке.
— Неужели почудилось?
— Хлестать водки надо меньше.
— Ну, ты, поменьше разговаривай!.. А не спряталась ли
она на чердаке?
— Попробуй забраться. Авось лесенка выдержит. Толь-
ко я не глухая — услышала бы.
— Ладно уж... Видно, со сна почудилось...
Тучный человек ушел.
Сухонькая женщина плюнула ему вслед и, войдя в избу,
захлопнула за собой дверь.
Мальчик посидел минут пять за стояком, потом медлен-
но, на цыпочках, прислушиваясь к каждому своему шагу,
подошел к лесенке и спустился вниз.
Скрипнула половица. Мальчик проворно шмыгнул на
крыльцо и, подчеркнуто громко шаркая ногами, снова во-
шел в сени. Постучал в дверь. Робко переступив порог, он
тихо сказал:
— Здравствуйте!
Из-за печки показалась сухонькая женщина с ухватом.
— Здравствуйте! — повторил мальчик.— Подайте ра-
ди...— и вдруг осекся.
Сухонькая женщина удивленно подняла брови, вся по-
150
далась вперед и, уронив ухват, всплеснула руками:
— Юта!
Мальчик быстро-быстро замигал синими глазами, спря-
тал почему-то руки за спину и растерянно сказал:
— Я не Юта... Митя я.
— Ну какая ж ты Митя? Девочка моя... Ты не узнала
меня? Я тетя Василиса. Из Петергофа. Помнишь? Вы с ма-
мой жили у меня.
— В Петергофе я не жила...
— Да как же ты не жила, Юточка! Разве ты забыла
Джека? Джека Восьмеркина... Твоего Джека... Не бойся те-
ти Василисы. Тут тебя никто не тронет. Пусть-ка только су-
нется этот жирный пес, я ему, толсторожему... Вот куда за-
кинула нас проклятая война... Обожди-ка минутку.
Тетя Василиса выбежала в сени и, закрыв дверь на ще-
колду, вернулась.
— Ну вот... Ой, что ж это я, прямо с ума сошла! Глаза-
то у тебя совсем усталые. А я... Снимай-ка с себя торбу-то!—
Она на миг прижала к себе покорную голову в рыжей шап-
чонке.— Отдохни... Вот так... И шапку положи сюда... Вот
так... Скидывай уж и фуфайку. Пусть тело-то часок отдох-
нет... Присаживайся к столу. Я тебе сейчас горяченькой кар-
тошки... Есть-то небось очень хочешь?
— Хочу, тетя Василиса.
К деревне партизаны подошли, когда было уже далеко
за полночь. Темень помогла им незаметно пробраться зарос-
лями ольхи до самой окраины.
Ольховые заросли кончались, и Петр Алексеевич оста-
новил товарищей. Из рассказа Юты он знал: шагах в семи-
десяти будет проволочное заграждение, за ним сразу же на-
чнется немецкая сторона деревни. Он напряженно вглядел-
ся в густой мрак и скорее угадал, чем увидел, крайнюю избу.
— Видите? — шепотом спросил он стоявших рядом Ря-
занова и Орлова, кивнув в сторону деревни.
151
— Чуем,— прошептал Рязанов.
— Давайте!
Рязанов и Орлов, пригнувшись, нырнули в холодную
тьму. Они должны были прорезать проход в проволочном
заграждении около крайней избы, напротив конюшни. Нем-
цы, видимо, не ожидали оттуда нападения: Юте удалось
узнать, что там они не выставляют караула. Она видела
часовых у изб, в которых жили немцы, и там, где днем
прессовалось сено, а ночью стояли автомашины,— около
церкви.
Больше всего немцы боялись леса, который подступал к
огородам, поэтому они вырыли в огородах рвы и установи-
ли в них несколько пулеметов.
Расчет Михайлова был прост: неожиданно напасть на
спящих немцев, перебить их, и тогда пулеметы окажутся
бессильными против партизан.
Когда Рязанов с Орловым ушли, Петр Алексеевич, раз-
личив в темноте Юту, подошел к ней.
— Сиди здесь, пока мы там управляемся с делами. Ты
сегодня и так устала,— прошептал он.
— А можно мне к тете Василисе?..
— Успеешь.
— За проволоку я не пойду. Ее дом рядом, второй
справа.
— Нет, нет! Запрещаю!..
Разведчики вернулись минут через двадцать.
Партизаны, осторожно раздвигая заросли, двинулись
вслед за Рязановым и Орловым.
Для Юты наступило томительное время ожидания. Не
прошло еще, наверно, и минуты, а она уже сгорала от нетер-
пения, сухими губами шептала г
— Скоро ли?.. Ну когда они?.. Почему так долго?.. Вот
сейчас... Вот сейчас... Ну, ну, давайте, миленькие!..
Наконец она не выдержала и пошла к деревне.
Автоматная очередь прошила ночную тишину, когда
152
Юта, потерявшая всякое
терпение, уже подумала:
«Не случилось ли там чего
плохого?»
— Ага! — громко воск-
ликнула она и, забыв о при-
казе Петра Алексеевича,
выскочила на деревенскую
улицу.
Слева трещали автома-
ты, глухо рвались гранаты,
слышались многоголосые
крики, стоны. Над церко-
вью с шуршащим свистом
взвилось несколько ракет.
Повисев мгновение в возду-
хе, они вдруг рассыпались
и полетели вниз разноцвет-
ными брызгами.
На небе вспыхнула бе-
лая луна, словно кто-то
включил ее.
Юта бежала пригнувшись, чувствуя, как кровь гулко и
часто толкает ее в виски. Она бежала к домику с синими на-
личниками. Вот он!.. Она сорвала веревочную петлю с крю-
ка и распахнула калитку. Взбежав по ступенькам на крыль-
цо, Юта ногой толкнула дверь. Стукнув обо что-то твердое,
дверь неожиданно растворилась—от нее со звоном отскочил
тяжелый предмет. В полосе лунного света Юта увидела ис-
пуганное лицо тучного человека и около него, на полу, пис-
толет.
— Ни с места! — Юта направила на него карабин.
Человек мгновенно приподнял руки, вжал голову в пле-
чи и, как рак, задом попятился в избу. Юта, отбросив писто-
лет ногой, последовала за ним.
153
В избе толстяк, шаркая тапочками и наступая на тесем-
ки измятых подштанников, закружился вокруг стола.
— Я не виноват... Ни в чем не виноват... Разве я не за-
ступался за тебя?.. Я знал, что ты партизанка... Юта... — су-
дорожно сглатывая слюну, лепетал человек.
— Не произноси мое имя! — Юта, не опуская карабина,
преследовала его.— Вспомни Таню! Таню Беляеву!
— Разве я думал...
— Что с тетей Варей, где Николай Алексеевич?
— Их куда-то увезли. Честное слово, не знаю...
—- Где наш конный завод?
— В Латвии... В Латвии... Лошадей там совсем мало
осталось... Когда перегоняли на станцию, напали партиза-
ны... Молодцы... — Он трусливо хихикнул.— Половину ло-
шадей разогнали.
154
— Сено для них заготовляешь, управляющий? — ядови-
то спросила Юта.
— Что делать?.. Но я не управляющий... Нет, нет... —
Толстяк постепенно приближался к двери.— Уволили...
Юта презрительно усмехнулась:
— Уволили...
Толстяк неожиданно быстро повернулся и, потеряв одну
тапочку, ринулся в сени.
— Стой! — закричала Юта, вскидывая к плечу кара-
бин.— Стой!
Но толстяк продолжал бежать. Он уже занес босую ногу
за порог входной двери, и тогда Юта нажала на спусковой
крючок. Оглушительно хлопнул выстрел. Толстяк мешком
опустился на порог.
Еще не успел отзвенеть в ушах выстрел, как на крыльце
послышались чьи-то торопливые шаги. Юта очнулась от ми-
нутного оцепенения и, резко загнав в патронник новый пат-
рон, выскочила в сени. На крыльце с автоматом в руках
стояла Лиля. К домику спешили какие-то люди.
— Лиля! — облегченно и в то же время по-детски вино-
вато вскрикнула Юта и, пошатнувшись и закрыв глаза, при-
слонилась к стене.
— Что с тобой, Ютик? — Лиля бросилась к Юте и, под-
хватив ее под мышки, повела на крыльцо.— Ты ранена?
— Ничего, ничего, ничего...
По ступенькам застучали сапоги. Кто-то глухим басом
произнес:
— Заготовитель... Туда ему и дорога.
Юте показался знакомым этот бас. Она открыла глаза и
увидела дядю Степана.
— Максим Воронов. Он Таню предал, дядя Степан,—
словно оправдываясь, сказала Юта.
Дядя Степан, обернувшись к ней, удивленно воскликнул:
— Митя?! — и, немного помедлив, добавил:—Вот ты
какой! А я-то думал...
155
Глава третья
ПЯТЬ ЛЕПЕСТКОВ
Двадцать седьмого января тысяча девятьсот сорок чет-
вертого года город Ленина был полностью освобожден от
вражеской блокады. Войска Ленинградского фронта, зани-
мая города и деревни, безостановочно гнали фашистов с со-
ветской земли. С тыла отступающий враг оказался атако-
ванным партизанами.
Отряд дяди Коли встретился с нашими войсками около
Луги в середине февраля. Неожиданно ворвавшись в боль-
шую деревню, партизаны помогли воинам выбить из нее
упорно сопротивлявшихся гитлеровцев. Войска ушли на за-
пад, а партизанский отряд остался в деревне.
Ожидали приказа из штаба.
В Лугу за пакетом послали Юту. Она ускакала на Волне.
Николай Николаевич вот уже полчаса стоял у окна, под-
жидая Юту. В углу весело потрескивала печурка, но на пле-
чи Николая Николаевича был наброшен полушубок. Время
от времени командир зябко ежился и качал головой: ну и
погодка!.. На улице было тепло, но вьюжно. Пушистые хло-
пья снега бесились на ветру, шлепали в оконные стекла.
Стоит выскочить на улицу — хлопья стаей голодных мух об-
лепят тебя, забьют глаза, нос, уши...
Николай Николаевич увидел Юту издали. Волна вынес-
ла ее из-за сараев и, разрывая снежную паутину, стреми-
тельно понеслась к деревне.
Николай Николаевич отошел к печурке, присел на кор-
точки и, удовлетворенно потерев ладони, загляделся на пы-
лающие поленья.
Через несколько минут в избу влетела Юта. Проведя ла-
донью по мокрому раскрасневшемуся лицу, она ликующе
воскликнула:
— Ух, и хорошо же, товарищ командир!
Николай Николаевич поднялся.
156
Юта достала из полевой сумки, перекинутой через пле-
чо, пакет и подала его командиру:
— Ваше задание выполнено, товарищ командир!
— Спасибо, Юта! — Николай Николаевич вскрыл пакет
и бросил конверт в печку.
— Можно идти? — спросила Юта.
— Потерпи немного,— сказал Николай Николаевич,
развертывая лист бумаги, исписанный от руки.
Прочитав приказ, он положил его в нагрудный карман
гимнастерки, застегнул карман на пуговицу, потом спросил:
— Не замела тебя метель?
— Что вы! Погода очень хорошая! Тепло... И еще знаете
что? — Юта доверчиво посмотрела на Николая Николаеви-
ча ; большие синие глаза девочки были прекрасны: Николай
Николаевич, кажется, впервые увидел в них естественное,
детское выражение.—Едешь, а кругом наши. Ни одного нем-
ца. Это так хорошо! У самой Луги мальчишки закидали ме-
ня снежками. А я ничуть и не рассердилась. Я только кри-
чала: «Валяйте, валяйте!.. Эх вы, мазилы!..» Я б до самого-
самого Ленинграда так доехала!
Николая Николаевича охватила такая нежность к этой
девочке, что он, не скрывая своих чувств, бережно, двумя
руками, снял с Юты кубанку и легонько провел по ее воло-
сам ладонью. Он догадывался, какое чувство сейчас владело
Ютой: чужой, холодный мир, в котором она жила эти годы,
вдруг ушел, ее снова, как это было до войны, окружал чу-
десный, добрый мир, где все ясно, открыто, просто.
— Очень хочешь в Ленинград? — спросил он.
— Очень! — с жаром воскликнула Юта.— А разве вы не
хотите?
— Я тоже хочу домой. Но мне нельзя.— Николай Нико-
лаевич задумался, повернулся к окну и тихо сказал: —
В моем доме немцы... Много наших людей еще там.
— Тетя Варя с дедушкой тоже там,— в задумчивости
произнесла Юта после небольшой паузы.
157
...Лиля и Юта сидели рядом за столом й писали письма
домой, когда в жарко натопленную избу вбежал Борис Ряза-
нов. Подбросив вверх шапку и поймав ее, Борис озорно сви-
стнул и пропел:
А ну-ка, девушки,
А ну, красавицы...
Приблизившись к столу, он скороговоркой спросил:
— Куда мы завтра поедем? Куда мы завтра пойдем?..—
Борис хитро прищурил глаза.— Не знаете? А я знаю.
—• Куда?.. Говори!
В глазах Лили и Юты зажглись нетерпеливые огоньки.
— В Эстонию! Помогать эстонским партизанам! — вы-
палил Борис и обвел девушек взглядом, ожидая, какое впе-
чатление произведет на них эта новость.
Лиля и Юта переглянулись.
— Да ну-у,— сказала Лиля.
— Вот вам и «ну-у»! — Борис зашептал тоном заговор-
щика : — Двинемся по дороге, по которой мы пришли сюда,
свернем направо и... до Чудского озера. Перемахнем озеро,
а там и Эстония.
— И фронт переходить будем? — спросила Лиля.
Никто не заметил, как в избу вошел Николай Николае-
вич.
— Да, будем и фронт переходить,— ответил он за Бо-
риса.
Три пары удивленных от неожиданности глаз поверну-
лись в его сторону.
Николай Николаевич опустил голову, будто смутился, и
заговорил, приближаясь к столу:
— Трудно будет. Очень трудно! Пробиваться будем с бо-
ями. А там снова лесная жизнь, снова бои.— Он снял очки
и, подышав на стекла, протер их.— Пойдут только те, кто
сам захочет. Добровольцы.
— Я пойду,— твердо произнес Борис.
158
— Я тоже пойду,— тихо, но решительно сказала Лиля.
— Мы все пойдем, товарищ командир! — воскликнула
Юта, прямо глядя на Николая Николаевича.
— Я другого ответа от вас и не ждал,— спокойно ска-
зал Николай Николаевич.— Спасибо, друзья! — Он мельком
взглянул в лицо Юты и вдруг стал шарить по карманам.—
Папиросы забыл. Вот ведь...
— Пожалуйста, товарищ командир.— Борис вытащил
пачку папирос.
Николай Николаевич не торопясь закурил, сделал не-
сколько коротких затяжек, потом, словно нехотя, сказал:
— Да... Обидно, что всех вас взять не могу.
— Почему? — растерянно спросила Юта.
— Потому, что не имею права брать с собой несовершен-
нолетних. И, как это ни жаль...
— Детей,— перебила Юта, и какая-то страдальческая,
болезненная улыбка скользнула по ее губам.
— Несовершеннолетних,— как можно спокойнее повто-
рил Николай Николаевич.— Тех, кому еще нет восемнадца-
ти лет.
Юта ничего не сказала. Она взяла карандаш и, придви-
нув к себе неоконченное письмо, небрежно поставила в са-
мом центре исписанного листка крупную, лохматую точку.
— Точка,— наконец произнесла она безразличным то-
ном и стала рисовать рядом еще такую же лохматую точ-
ку.— И еще точка... Тут запятая... А это минус... Вот и ро-
жица кривая... Теперь ручки, ножки, огуречик... Вот и вы-
шел человечек.
— Во-первых, не огуречик, а огурчик,— улыбаясь, по-
правил Николай Николаевич.
— Ну и пусть. Это для рифмы.
— Во-вторых... а зачем письмо портить?
— Оно теперь никому не нужно,— горестно ответила
Юта; сложив листок вчетверо, она разорвала его.
— Ты не должна на меня обижаться.— Николай Нико-
159
лаевич подошел к Юте и чуть дотронулся рукой до ее пле-
ча.— Ты должна понимать. Уже не маленькая... Я не могу
иначе поступить... Ты сделала больше, чем это было в твоих
силах. Спасибо тебе за это. Большое партизанское спасибо.
Я знаю, в Ленинграде живет твоя мама. Она очень ждет те-
бя. Поезжай к ней. Учись. Ну, а названая сестренка твоя,—
он кивнул в сторону Лили,— хочет еще повоевать. И тут мы
с тобой ничего не сможем сделать. Она совершеннолетняя,
большая. Жди ее. Жди нас всех. Поняла меня?
Юта подняла на Николая Николаевича полные слез гла-
за и умоляюще сказала:
— Отдайте мою Волну Борису, товарищ командир...
...Утром Юта прощалась с отрядом.
Она плохо помнила, как вышла на деревенскую улицу,
заполненную людьми, лошадьми, повозками, как ходила
между повозок, а люди, такие знакомые, свои, близкие лю-
ди, обнимали, целовали, говорили ей какие-то хорошие сло-
ва. Она молчала и только кивала им головой; губы, помимо
ее воли, вздрагивали и часто-часто мигали глаза; она боя-
лась одного: как бы не расплакаться.
Наконец она подошла к Борису, который сидел на Вол-
не, опустив поводья, и курил вот уже третью папиросу
подряд.
— Да ты не расстраивайся,— сказал он, отбросив дале-
ко в сторону окурок и виновато улыбнувшись.
Она никак не могла взглянуть в глаза Борису и только
несколько раз легонько хлопнула по его сапогу, пригова-
ривая :
— Хорошо... хорошо...
Волна стояла смирно, повернув опущенную голову в сто-
рону Юты, и глядела на нее влажными, печальными гла-
зами— казалось, конь молча упрекал ее: «Что же ты меня
оставляешь? Это нечестно».
Достав из кармана шаровар кусок хлеба, Юта поднесла
его к губам своей любимицы. Волна какое-то время непо-
160
движно глядела на кусок, потом резким движением верхней
губы смахнула его с Ютиной ладони. Хлеб упал в снег, а
Волна опять уставила большие глаза на Юту.
— Эх, ты... — вздохнула Юта и закрыла ладонями гла-
за коню. Потом она круто повернулась и, не оглядываясь,
побежала к избе...
Партизанская колонна тронулась, вспахивая заметенную
снегом дорогу.
Юта из окна видела, как медленно пустеет улица. В гру-
ди щемило до боли. Из глаз сами собой катились слезы.
Наконец заснеженные холмы скрыли от Ютиного взгля-
да последнюю повозку. Но Юта долго стояла у окна. Она
смотрела вслед удалявшейся колонне, и перед ее глазами
проходили повозки, партизаны, Лиля, Волна, на которой си-
дел, покачиваясь в седле, Борис...
Вечером Юта отказалась от молока, предложенного хо-
зяйкой дома тетей Машей, и легла в постель. Уснула она
быстро.
Разбудили Юту какие-то странные звуки, похожие на
тихое лошадиное ржание. Она открыла глаза и прислуша-
лась. На улице посвистывал ветер. Тетя Маша спала. Может
быть, Юте померещилось?.. Через минуту звуки повтори-
лись. Юта рывком приподнялась и, откинув край тяжелого
половика, которым было замаскировано окно, жадно всмот-
релась в холодную синь зимней ночи.
— Кто там, Юта? — Тетя Маша зашлепала босыми но-
гами по полу.
— Не знаю...— прошептала Юта, и в этот момент она
увидела силуэт лошади с седлом на спине; лошадь стояла
у крыльца и покачивала головой.— Волна! — закричала
Юта.— Зажгите, пожалуйста, коптилку!
Тетя Маша привыкла к потемкам: тотчас же щелкнула
зажигалка, и над столом вспыхнул неяркий шипучий огонек.
Юта, стоя у кровати в одной коротенькой рубашонке,
протерла руками глаза и тревожно произнесла:
161
— А где же Борис?
— Ты ложись-ка. Спи,— за-
ботливо сказала тетя Маша. Она
обещала Николаю Николаевичу
присмотреть за девочкой и най-
ти возможность отправить ее в
Ленинград.— Я сама поставлю
твою Волну в конюшню.
Эти слова Юта пропустила
мимо ушей.
Она подняла с табуретки ша-
ровары, подержала их в руках,
словно раздумывая, надевать
или не надевать, потом, сдвинув
брови, стала торопливо, как по
боевой тревоге, одеваться.
— Сидела бы в тепле,— с
укоризной сказала тетя Маша,
застегнув на себе телогрейку и
накинув на голову платок.—
На холод выскочишь — простудишься.
— Не простужусь...
Они вместе вышли на улицу.
Тетя Маша подошла к хлеву, щелкнула замком, толкну-
ла дверь, и она со скрипом растворилась.
— Вводи! Седло там снимем...— Тетя Маша обернулась
лицом к Юте и вдруг умолкла на полуслове: Юта сидела в
седле и мягко похлопывала коня по шее.
— Ты что это удумала?—опомнившись, испуганно спро-
сила тетя Маша.
— До свиданья, тетя Маша! Спасибо вам! — Юта махну-
ла на прощанье рукой, резко повернула коня и умчалась
дорогой к фронту...
Утром Юта подъехала к какой-то деревне. Деревня лежа-
ла на плече лесистой высотки, опускаясь садами, огородами
162
и банями к озеру с пологими берегами, поросшими ольшани-
ком. Было пасмурно и тепло. Снег под ногами лошади хрус-
тел мягко, сочно, как спелое яблоко на зубах.
Где-то далеко погромыхивали орудия.
Деревня находилась в стороне от дороги, по которой, как
говорил Борис, должны были идти партизаны. Юта свернула
к этой деревне, потому что туда вели следы людей, лошадей,
повозок.
Она была уверена, что в деревне партизаны, и потому да-
же не вздрогнула, когда вдруг услышала раздавшийся из
бани мальчишеский певучий окрик!
— А ну, стой-ка, ты-и!..
На дорогу выскочил мальчишка лет десяти — двенадца-
ти в большой мохнатой ушанке.
— Стой, тебе говоря-ат! — Мальчишка остановился пе-
ред самой мордой лошади и раскинул в стороны руки, ре-
шив, видимо, умереть под копытами лошади, но не пропу-
стить этого незнакомца в деревню.
— Ну, чего тебе?
— Куда едешь? — Мальчишка вытер овчинной рукавич-
кой нос и вскинул на Юту сердитые глаза.
— На Берлин, если дорога тут проходит,— нарочито
серьезно сказала Юта.
— Эк-к куда хватил! Маненько задержаться придется.
Вон в этой деревеньке.— Мальчишка мотнул головой в сто-
рону деревни и громко шмыгнул носом.
— А как маненько-то? — подлаживаясь под тон маль-
чишки, спросила Юта.
— Ишь ты какой! Все скажи ему... А ну, слазь! Пошли
к командиру! Слазь, тебе говорят! — Видя, что Юта и не ду-
мает слезать с лошади, мальчишка уступил.— Ну, поезжай
так. Только тихо.
— Ладно. Поеду тихо,— согласилась Юта.
У крайнего домика Юта увидела Бориса Рязанова и Ана-
толия Орлова. У Бориса была забинтована голова. Они пили-
163
ли дрова на колченогих козлах, покрикивая друг на друга.
Юта не сдержала чувства радости:
— Давай!.Давай! Замерзли, что ли?
Мальчишка сурово взглянул на нее и с достоинством за-
говорил, обращаясь к партизанам:
— Дяденька! Это я его привел. Издалека увидел. В окно
смотрел и увидел. Дай, думаю, в бане схоронюсь и погляжу,
кто на лошади разъезжает. А он говорит: на Берлин еду.
Никто не перебивал его: понимали, что мальчишке очень
хочется, чтобы на него обратили внимание.
— Молодец, Ванюшка! — похвалил мальчишку Борис.
В этот момент из домика выбежала Лиля.
— Боже мой! — воскликнула она и кинулась к Юте.
Юта сползла с седла прямо в объятия подруги.
Лиля несильно поколотила ее по спине кулаком:
— Юта! Ютка! Ты с ума сошла! Что ты наделала?! Тебе
не стыдно?
— Ни капельки! — очень весело ответила Юта, чувст-
вуя, что Лиля не столько осуждает ее, сколько радуется
ьстрече.
— Как же ты через фронт-то?..
— Никакого я фронта и не видела. Где-то рядом палили
из минометов, а я в том месте лесом... Боюсь, Волне ноги
попортила: снегу много, а под ним коряги да пни.
— Тебе повезло. Нашла щелочку. А нас немцы потре-
пали. Не помоги пехота да танки — плохо бы нам при-
шлось.— Лиля вдруг заговорила о другом: —Ой, и попадет
тебе от дяди Коли!
— Наверно, попадет,— сказала Юта.— Пойдем к нему.
— Девчонка! Наша... — вдруг произнес Ванюшка разо-
чарованно и, понурив голову, побрел обратно к бане.
Николай Николаевич встретил Юту подчеркнуто сухо,
как встречает отец напроказившего ребенка. Выслушав ее
объяснения, он поморщился и, досадливо пристукнув кула-
ком по столу, укоризненно произнес:
164
— Зачем ты это сделала?!
— Зачем?.. — Юта подняла на командира удивленные
глаза и ответила с какой-то напряженной серьезностью и да-
же с обидой: — И вы еще меня спрашиваете об этом, това-
рищ командир?
Николай Николаевич вдруг понял: перед ним уже не та
девочка, что была раньше,— она требует, чтобы с нею раз-
говаривали, как со взрослой. И все-таки что-то мешало ему
отказаться от роли рассерженного отца.
— Это не шутки, Юта. Ну что теперь с тобой делать?
— Дайте мне мой карабин, товарищ командир,— тихо,
но решительно сказала Юта.
Партизаны медленно и тяжело двигались по заснежен-
ному торосистому льду Чудского озера. Люди не спали вто-
рую ночь.
Позавчера отряд наткнулся на крупную немецкую часть
и после часового боя, потеряв обоз, прорвался к озеру. Ухо-
дя от преследования, отряд растерял последние остатки про-
довольствия. И вот теперь измученные голодом, холодом и
бессонницей люди еле волочили ноги.
Шагая бок о бок с Михайловым, Николай Николаевич
беспокойно оглядывался назад: партизаны брели молча, ли-
ца их были суровы; казалось, у каждого сейчас только два
желания: есть и спать. Он боялся увидеть в их глазах укор,
словно был виновником всех бед, свалившихся на отряд.
Его не покидало неприятное воспоминание о случае, ко-
торый произошел вчера вечером. Молодой здоровяк-парти-
зан вдруг опустился на лед и, обхватив голову руками, за-
трясся в судорожном рыдании:
— Не могу больше! Не могу!
Николай Николаевич, шагнув было к парню, в сердцах
решил накричать на него, но в последний момент сдержал
себя, подумав: лучше, если это сделают его же товарищи.
Но партизаны не стали ни кричать на парня, ни угова-
165
ривать его. Они остановились в нескольких шагах от него,
молча вздыхали, не то укоризненно, не то сожалеюще, и, как
показалось Николаю Николаевичу, с болью смотрели на
вздрагивающие плечи парня. Николай Николаевич расте-
рялся. Он понимал, что ему, командиру, сейчас нужно что-
то делать, как-то действовать,— нельзя допустить, чтобы лю-
ди поддались губительному чувству безволия. Еще несколь-
ко минут назад казалось: стоит пристыдить парня, и все об-
разуется. Теперь он усомнился в этом и стал лихорадочно
искать другой выход из создавшегося положения.
И вдруг негромкий девичий голос прервал его мысли:
Ну, споемте-ка, ребята-
бята-бята-бята,
Жили в лагере мы как-
как-как
И на солнце, как котята-
тята-тята-тята,
Грелись этак, грелись так-
так-так.
Напевала Юта.
Делала она это как бы для себя — напевала и смотрела
куда-то в сторону.
Наши бедные желудки-
лудки-лудки-лудки
Были вечно голодны-
дны-дны,
И считали мы минутки-
нутки-нутки-нутки
До обеденной поры-
ры-ры.
Вначале эта шуточная пионерская песенка показалась
Николаю Николаевичу какой-то странной нелепостью. Не
сама песенка, а то, что она зазвучала в такой совсем непод-
ходящий момент. Вскоре, однако, сам того не замечая, Ни-
колай Николаевич стал внимательно прислушиваться к
166
каждому ее слову, и слова эти заставили его невольно улыб-
нуться.
Дым костра, углей сиянье-
янье-янье-янье.
Серый пепел и зола-
ла-ла.
Дразнит наше обонянье-
нянье-нянье-нянье
Дух картошки у костра-
ра-ра.
Здравствуй, милая картошка-
тошка-тошка-тошка,
Низко бьем тебе челом-
лом-лом!
Даже дальняя дорожка-
рожка-рожка-рожка
Нам с тобою нипочем-
чем-чем!
Всхлипывания парня раздавались все реже и реже.
Голос Юты становился сильней, бодрей, озорней:
Чем картошечка в мунДире-
дире-дире-дире.
Лучше блюда не найдешь-
дешь-дешь.
Ни в Крыму, ни на Памире-
мире-мире-мире,
Целый свет хоть обойдешь-
дешь-дешь.
Ах, картошка, объеденье-
денье-денье-денье,
Пионеров идеал-
ал-ал!
Тот не знает наслажденья-
денья-денья-денья,
Кто картошки не едал-
дал-дал!
Песенка кончилась, и тогда до сознания Николая Нико-
лаевича дошло, что сам он про себя подпевал Юте. Да и про
себя ли? Не слишком ли громко? Он мельком взглянул в ли-
167
ца партизан — кажется, лица немного подобрели, стали по-
мягче, поприветливее.
Парень перестал всхлипывать. Вытерев глаза рукавом
полушубка, он поднялся, стряхнул с ватных штанов снег и,
не говоря ни слова, зашагал вперед.
Отряд молча двинулся дальше...
К утру подморозило. Над горизонтом, в туманной дали,
появилось мутное солнце.
А скоро впереди показалась тусклая полоска берега.
— Товарищ командир, смотрите, земля! — радостно
воскликнула Юта, первой заметив берег.
Это известие, словно побудка, заставило молчавший от-
ряд вдруг разом заговорить. Оживились партизаны, увидев
долгожданный берег. Николай Николаевич услышал, как по-
зади разговаривали между собой два пожилых партизана:
— Перво-наперво чаек вскипятим. Хозяйка целую
горсть насыпала. Дай бог ей здоровья! Пахучий такой...
— Эх, сахарку бы кусочек! Страсть как чаю хочется.
— Сухарей бы ржаных хорошо. К сухарям и сахару не
надо. Я, бывало, дома...
Николай Николаевич радовался, что люди ожили. Но
сейчас его занимала тревожная мысль: свободен ли берег
от немцев? Отряд обессилел, поэтому вступать в бой с не-
приятелем невозможно.
— Надо бы разведать, что там,— обратился он к Михай-
лову, словно прося у него совета.
- Да, да... — Петр Алексеевич, как видно, думал о том
же.— Я в этих местах когда-то бывал. Может быть, мне са-
мому сходить?
— Не надо! — возразил Николай Николаевич.— Это ни
к чему. Ребята повыносливее тебя. Доберутся быстрее...
Командир остановил отряд. Объяснил партизанам, поче-
му нельзя идти дальше.
— Околеем тут ждамши,— окая, произнес старый пар-
тизан, тот, что мечтал о чае с сухарями.
168
Николай Николаевич ожидал, что кое-кто будет возра-
жать против вынужденной остановки — голод и холод вла-
стно тянули людей к берегу, заставляя пренебрегать опас-
ностью.
— Без паники, товарищи! — жестко сказал он.— Дви-
гаться дальше, не зная, что нас там ждет,— это безумие!..
— Товарищ командир, я мигом слетаю на берег и узнаю,
что там. Пошлите меня,— перебила его Юта.
Николай Николаевич от неожиданности не сказал ниче-
го, только головой помотал.
— Я же не устала. Честно-честно...
— Мы, конечно, можем и обождать,— смущаясь, произ-
нес старый партизан.— А только ты, командир, девчушку
на это дело не посылай. Она, конечно, не подведет, но нель-
зя же... Я тогда лучше сам... Старик я крепкий!..
— Идти должны мы с Анатолием,— перебил Борис Ря-
занов.
...Как ни торопились Борис и Анатолий, а прошло около
пяти часов, прежде чем они вернулись из разведки. Но пар-
тизаны были вознаграждены за долготерпение — разведчики
принесли хорошую весть: путь к берегу безопасен, в несколь-
ких километрах от озера есть хутор, неприятель далеко.
В три часа дня на пути отряда, растянувшегося цепоч-
кой по льду речушки, впадающей в озеро, встретился дере-
вянный мост, под которым чернела большая прорубь.
— Пришли! — объявил Борис и первым ступил на узкую
тропинку, которая сбегала с крутого берега к проруби.
Николай Николаевич взглянул направо и сквозь голые
кусты увидел на пригорке два дома — один большой, другой
поменьше, с пристройками. «Хозяин богатый. Кому война,
а кому мать родна!» — со злостью подумал он, обратив вни-
мание на ярко-зеленые фигурные наличники и свежую тесо-
вую обшивку большого дома.
Дорога от моста шла кустами, рядом с густым лесом, ко-
торый плотным кольцом окружал весь хуторской надел.
169
«Сидит здесь, как медведь в берлоге»,— опять с раздражени-
ем подумал Николай Николаевич.
Поднялись на пригорок.
Из дома донеслись звуки аккордеона и громкие голоса.
— Вот бесстыдники! — вслух выругался Николай Ни-
колаевич и с сердцем сплюнул в сторону.
На крыльце показалась девушка с ведрами. Увидев пар-
тизан, она хотела было возвратиться в дом, но Николай Ни-
колаевич остановил ее:
— Постой, хозяйка! Разреши людям погреться.
— Какая я хозяйка! — недовольно проворчала она.—
Идите у них спрашивайте.— Она махнула рукой на дверь.
— А кто же ты? — поднимаясь на крыльцо, спросил
Николай Николаевич.
— Никто! — И более дружелюбно добавила:—Батрачка.
— Так,— нахмурился Николай Николаевич.— Петр
Алексеевич, зайдем...
Николай Николаевич толкнул дверь, и они оказались в
пустой прихожей. Из-за занавески, прикрывавшей вход в
комнату, неслись плотный гул голосов и густой табачный за-
пах. Пьяный голос из комнаты спросил:
— Кто там? Телка, ты? А ну поди сюда! Выпей!.. Ах,
ты брезгуешь?! — Последовала грубая брань.
Николай Николаевич решительно откинул занавеску и,
скользнув злым взглядом по кирпичным лицам людей, си-
дящих за столом, повелительно спросил:
— Что тут происходит?
Голоса вдруг стихли.
— А вы, простите, кто такой? — после некоторого заме-
шательства спросил маленький, сморщенный мужичонка,
привстав из-за стола и помигав мутно-пьяными глазами.
— Предположим, я партизан. А вы кто такие?
— Ах, партиза-ан,— насмешливо протянул мужичонка,
смелея.— А я вас к себе, знаете ли, не звал.— Мужичонка
ехидно хихикнул. Он, видимо, думал, что перед ним один-
170
единственный партизан, поэтому церемониться с ним нече-
го.— Ходят тут всякие... Черт бы драл!
Николай Николаевич от злости скрипнул зубами:
— А ну-ка, Петр Алексеевич, давай сюда наших! По-
смотрим, кто из нас «всякие»!
Через минуту дом наполнился партизанами.
Пьяная компания вмиг отрезвела.
Мужичонка залебезил:
— Извиняюсь... Спьяна болтнул... Собрались, знаете ли,
по случаю моего дня рождения... Это вот соседи мои... Да вы
присаживайтесь...
— Паспорт! — приказал Николай Николаевич.
— Сейчас, сейчас... — Мужичонка выбежал на кухню, а
соседи тем временем попытались улизнуть из дома.
— Куда?! — грозным окриком остановил их Николай
Николаевич.
Возвратился мужичонка. Подал паспорт, приговаривая с
пьяным лицемерием:
— Пожалуйста, уважаемый товарищ командир! Будьте
любезны.
Взглянув в паспорт, Николай Николаевич едко усмех-
нулся :
— День рождения, говоришь? — Он взял со стола раску-
поренную бутылку и пачку сигарет; понюхав содержимое
бутылки, брезгливо поморщился. — Шнапс.— Повертев в
руках пачку сигарет, швырнул ее на стол.— Немецкие.
Резко повернувшись к мужичонке, Николай Николаевич
заговорил гневно:
— Забыл, когда мать родила? — И обратился к Михай-
лову : — Петр Алексеевич, пока наши люди отдыхают, этой
компании, я думаю, лучше посидеть на кухне или где-ни-
будь...
— Правильно! — подтвердило сразу несколько голосов.
— Заприте их! — приказал Николай Николаевич.
...Пятый час спали партизаны на хуторе.
171
Дозоры, выставленные Петром Алексеевичем на подсту-
пах к хутору и в самом хуторе, менялись каждый час.
Юта проснулась, когда происходила очередная смена до-
зоров. Кто-то громко хлопнул дверью, и она открыла глаза.
На полу, на лавках, даже на столе — всюду спали парти-
заны. В комнате было так душно — дышать нечем. А в окно,
чуть прихваченное морозцем, глядел чудный зимний вечер.
Садовые кусты и деревья, тронутые легкой изморозью, бы-
ли вставлены в серебряную раму снежной пелены, которая
окутывала все вокруг. Темно-голубая небесная даль мигала
звездами. Над неподвижной макушкой высокой ели висел
остророгий месяц; от него снег сверкал яркой белизной, а
весь лес, и сама эта ель, и строения, и забор, и кусты, и де-
ревья бросали на белый снег таинственные тени.
Юта бесшумно вышла на крыльцо и долго смотрела на
172
лес. Безмолвный, настороженный, при лунном освещении он
казался уснувшим сказочным великаном, зубчатая спина
которого поднималась к самому звездному небу.
Неожиданно рядом под чьими-то тяжелыми сапогами за-
скрипел снег. Из-за угла вышел бородатый партизан.
— Не спится, дочка? — Он на минуту остановился, за-
курил.
— Выспалась я, дядя Андрей! Смотрю: на улице так
хорошо! Красиво! — Юта подняла на партизана восхищен-
ные глаза. В этот тихий вечерний час ничто не омрачало ее
открытую душу.— Можно мне с вами в дозор пойти?
— В дозор, дочка, незачем тебе идти. Гляжу я на тебя и
дивлюсь: откуда в тебе сила такая?
— Какая уж во мне сила, дядя Андрей. Маленькая я...
Совсем маленькая...
173
— Дай бог тебе здоровья! — Дядя Андрей бросил папи-
росу в снег, примял ее сапогом, взглянул на небо и зашагал
к реке.
Сразу за рекой начинался лес.
Высоко над лесом ярче всех горела сиреневая звезда,—
она напомнила Юте о Тане.
«Таня, Танечка!» — подумала Юта, вспомнив, как они
вечером шли лесной дорогой с корзинкой тола и говорили о
цветах, о пяти лепестках, о любви...
Потом встал в памяти цыганенок Мишка... Дальше вос-
поминания унесли Юту на берег Шелони, в цыганский табор,
где старая цыганка рассказывала сказку...
И вдруг за мостом, дробя тишину, отрывисто защелкал
автомат. Тотчас же в ответ длинно полоснул другой автомат.
Из леса выметнулся пучок красных трасс и впился в снеж-
ную целину пригорка.
Пока разбуженные выстрелами партизаны выскакивали
на улицу, стрельба прекратилась. И сейчас же у моста за-
мелькали полусогнутые фигуры врагов.
— Укрыться! Не стрелять! — тихо скомандовал Нико-
лай Николаевич.
Юта вбежала в избу, схватила свой карабин и посмот-
рела в окно: немецкие солдаты, прижимаясь к кустам, под-
нимались на пригорок.
«Начнется — буду стрелять из окна»,— подумала Юта.
Но вот за окном пронесся автоматный стрекот, в синем
воздухе скрестились струи смертоносных трасс... Юта, не
выдержав напряжения, выбежала из дома и успокоилась
лишь тогда, когда оказалась возле колодца, рядом с Лилей,
прижимавшей к плечу приклад автомата.
— Ложись! Ухлопают! — возбужденно прошептала Ли-
ля и выпустила длинную очередь по кустам.
Юта легла на холодный снег, положила карабин на ла-
донь и откинула волосы со лба...
Солдат было очень много. Они упорно карабкались по
174
снегу на пригорок, словно клопы по беленой стене, и без-
остановочно стреляли из автоматов. Юте казалось, что все
они ползут на нее, стреляют в нее. Она прицеливалась в са-
мого ближайшего, нажимала на спусковой крючок и чувст-
вовала необычайное облегчение. И вдруг сзади, как будто
совсем рядом, резко застрочил пулемет.
«Обошли!» — кольнула мысль. Юта стремительно при-
поднялась, чтобы увидеть своего нового врага, но в этот мо-
мент что-то тупое толкнуло ее в бок и опрокинуло на спину.
«Неужели все?..» — мелькнуло в голове. Ей захотелось при-
подняться, но сил не хватило. Она услышала далекий-дале-
кий голос Лили:
— Ты ранена?
— Нет... нет... — почему-то ответила она, и свой собст-
венный голос показался ей тоже далеким.
Широкие столбы сиреневого света поднимались к небу,
и там, где они кончались, Юта увидела звезду.
— Моя... — прошептала она.
Звезда дрожала, расплывалась, становилась все больше и
больше — казалось, она летит к ней. Юта прищурилась: она
хотела лучше рассмотреть свою звезду. И тогда она увидела,
что звезда совсем не падает, а, раскрыв на небе пять сирене-
вых лепестков, ярко сияет над ней.
«Счастливая...» — успела подумать Юта.
ОГЛАВЛЕНИЕ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая. Почему не гаснут звезды ...	5
Глава вторая. Как Ия стала Ютой.......13
Глава третья. Барон Зимлер........... 22
Глава четвертая. Как быть?................36
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая. Кто сильнее.................50
Глава вторая. «Ты у нас молодец!».........64
Глава третья. Опасное поручение...........87
Глава четвертая. Новые испытания .... 101
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Глава первая. К партизанам................113
Глававтора я. «Дайте мне автомат!»........131
Глава третья. Пять лепестков..............156
Для среднего школьного возраста
Морозов Николай Антонович
ЮТА
Повесть
Ответственный редактор В. М. Щ у к а р ь. Художественный редактор
М. Д. Су хов це в а. Технический редактор Л. В. К р жиж а невс-
кая. Корректоры М. В. Шв а р ц и Т. Ф. ГО д ич е в а. Сдано в набор
22-XII 1966 г. Подписано к печати 7-П 1967 г. Формат 60X84* 1С. Печ. л.
11. Усл. печ. л. 10,26 (Уч.-изд. л. 8,35). Тираж 75 000 экз. ТП 1967 № 320.
Цена 35 коп. на бум. № 2.
Издательство «Детская литература». Москва, М. Черкасский пер., 1.
Фабрика «Детская книга» № 1 Росглавполиграфпрома Комитета по пе-
чати при Совете Министров РСФСР. Москва, Сущевский вал, 49. Заказ
№ 5591,

Книжная
иллюстрация
СОВЕТСКОГО ВРЕМЕНИ
Музей детских книг DjVu/PDF
sh eba.spb.pu/bi в