/
Author: Готорн Н.
Tags: художественная литература новеллы переводная литература американская литература
Year: 1965
Text
8WS] HAVA ян ель
J) ГОТОРН
Hooexm
ПЕРЕВОД
С АНГЛИЙСКОГО
издательство
«ХУДОЖЕСТВ ЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА»
М0СК8Л-ЛЕНИНГРАД
О»
И (амер.)
Г-74
Составление и предисловие
А. Левинтона
Комментарии
Л. Генина
Редакция перевода
И. Лихачева
Оформление художника
Л. Яценко
ПРЕДИСЛОВИЕ
1
В середине прошлого столетия люди Старого Света, угнетенные
и обездоленные, с жадностью слушали рассказы о далекой замор-
ской стране, которая рисовалась им как край всеобщего процветания.
Рассказывали, что страна эта изобилует золотом и мехами, что по
необозримо просторным землям там бродят бесчисленные стада бизо-
нов — добыча краснокожих охотников. Рассказывали, что американ-
ские пионеры борются с непокорной природой, продвигаются в
своих крытых буйволовой кожей фургонах все дальше на запад,
вырубают леса и закладывают новые поселения, которые со ска-
зочной быстротой превращаются в большие благоустроенные города.
Особенно подкупало в этих рассказах то, что американские фермеры
не платят дани лендлордам и помещикам, что чванливые аристо-
краты с их гербами и родословными, равно как и католические
священники, не пользуются в этой стране никаким влиянием, что
вольнолюбивые американцы свергли колониальное иго английской
короны и опубликовали Декларацию независимости, в которой были
начертаны великие слова о естественных правах человека — свободе,
равенстве и праве на счастье.
Рассказы эти обжигали сердце курляндского крестьянина, пас-
шего коров у остзейского барона, и волновали ум миланского карбо-
нария, преследуемого австрийской полицией. В тавернах и на ба-
зарах, в «гнилых местечках» старой Англии и в нищей польской
деревушке люди мечтали о легендарной земле, где, если верить
слухам, каждый трудолюбивый человек может легко добыть себе
богатство и счастье.
Десятки и сотни тысяч предприимчивых людей пересекли океан
и добрались до Соединенных Штатов. Здесь они работали до седь-
мого пота на заводах Новой Англии и на маисовых полях Орегона,
рыли золото в Калифорнии или били пушного зверя у Великих
озер. Но мало кому из них удалось выбиться в люди. Не говоря уже
5.
о трагическом положении чернокожих рабов, более бесправных, чем
крепостные крестьяне Старого Света, и у белых бедняков в Америке
не было основания хвалить сложившиеся там порядки. Все плоды
их трудолюбия и виергии доставались королям бизнеса, подлинным
хозяевам американского «земного рая», тем, кто управлял всеми
богатствами страны, кто ставил и смещал ее сенаторов и президен-
тов.
Тем не менее не только среди вновь прибывших иммигрантов,
ио и среди коренных жителей Нового Света складывалась легенда
об Америке, в которой утверждалось, что, в отличие от Европы
с ее социальными конфликтами, здесь господствует демократия и
«равенство возможностей», что «любой чистильщик сапог в этой
стране может стать миллионером».
Легенда об Америке возникала на основе тех действительно
грандиозных успехов, которые одержал ее трудолюбивый и энер-
гичный народ. Соединенные Штаты Америки переживали в вти
годы промышленный переворот, масштабы и темпы которого ослеп-
ляли современников. В неслыханно короткие сроки Заселялись целые
области, росли города, строились заводы, железные дороги и мощ-
ные каналы, осваивались гигантские целинные массивы. Страна
быстро превратилась в могучую промышленную державу, и даже
Англия, эта «мастерская мира», была встревожена ростом нового
соперника.
Молодой американский капитализм добивался побед и на между-
народной арене, вытесняя с западного континента традиционных
властителей мирового рынка. Соединенные Штаты вынудили На-
полеона продать им богатую Луизиану, выдворили испанцев из Фло-
риды, купили у русского царя Аляску. Президент Монро провоз-
гласил знаменитую доктрину: «Америка для американцев!» — обра-
зец буржуазного цинизма и лицемерия. По-видимому, эта доктрина
должна была защитить малые страны Латинской Америки от ев-
ропейского колониализма, а по существу, она выражала претензии
Соединенных Штатов на абсолютное господство в западном полу-
шарии. Не случайно уже в сороковые годы США развязывают
Мексиканскую войну, в результате которой Мексика потеряла поло-
вину своей территории. Позднее президент Соединенных Штатов
Грант охарактеризует эту войну как «одну из самых несправедли-
вых войн, которые когда-либо вела сильная нация против слабой».
Таким образом, трудовые усилия американского народа приво-
дили страну ие к торжеству свободы и демократии, а к колониалист-
скому разбою, к захватническим войнам, к расцвету культа наживы,
к неслыханному обогащению правящего класса. И тем не менее
легенда об Америке ие угасала. Этому способствовало то, что бур-
6
жуазная революция в стране все еще ие получила завершения.
В тридцатые и сороковые годы многое еще находилось в брожении.
Оставалось неясным, например, кому достанутся вновь осваиваемые
богатые земельные просторы на Западе. Будет ли владеть землей
спекулянт, которому удалось ее купить, или трудящийся фермер,
которому довелось ее обработать? Вокруг этого шла ожесточенная
борьба. В этот же период назревал неотвратимый конфликт между
промышленным Севером н рабовладельческим Югом. На Юге еще
свистел бич плантатора, тогда как в индустриальных штатах Новой
Англии созрели уже классические формы капиталистической про-
мышленности. Система наемного труда не могла ужиться с рабо-
владельческим правом. Капиталистическое развитие страны требо-
вало освобождения черных невольников. Этот конфликт впоследствии
нарастал и в шестидесятых годах привел к гражданской войне.
Однако в середине века, в тот период, на который падает расцвет
литературной деятельности Натаниеля Готорна, этот конфликт еще
не созрел. В умах людей царила уверенность, что гражданские
войны и революции — удел Старого Света, Америке же суждено
«особое предначертание», предполагающее дальнейший экономиче-
ский расцвет и неслыханное могущество. Подобные мысли, назой-
ливо повторяясь, приобретали характер устойчивого предрассудка.
Однако к середине века многие прогрессивные американцы под-
вергли сомнению справедливость общественного порядка, строящегося
па основе всеобщей конкуренции. Они видели, что отдельные люди
в Америке действительно пробивались к богатству, но это богатство
добывалось кровью и потом тысяч «неудачников». Целый ряд пи-
сателей и философов критикует в этот период капиталистический
строй в его специфическом, американском варианте. К их критике
прислушивается американская интеллигенция. Их голос услышали
и в Старом Свете.
2
Американская литература в сороковые годы прошлого века вы-
двинула целый ряд крупных писателей, которые, правда, еще не
достигли остроты анализа, свойственного их европейским современ-
никам, ио многое сделали, чтобы сокрушить власть легенды об Аме-
рике. Как и всё в этой стране, литература Америки переживала
пору молодости. Еще в начале прошлого столетия она довольствова-
лась известностью внутри своего отечества. Мало кто проявлял
к ней интерес за пределами западного континента. Крупнейший
американский просветитель Бенджамен Франклин (1706—1790) в
глазах европейцев был прежде всего политиком и ученым. Борьба
7
Против Англии и изобретение громоотвода принесли ему больше
славы, чем вся его литературная деятельность, а Вашингтон Ирвинг
(1783—1859), первым из американских писателей завоевавший при-
знание в Европе, отзывался о своей репутации за океаном в следу-
ющих выражениях: «Казалось удивительным, что человек, явившийся
из дебрей Америки, изъясняется правильным английским языком.
На меня смотрели как на нечто новое и странное в литературе —
дикарь с пером в руке, а не на голове: всем было любопытно услы-
шать, что скажет это существо о цивилизованном обществе».
Несколько позже перед европейским читателем предстал воинст-
венный мир героев Феиимора Купера (1789—1851), борьба пионе-
ров-колонистов с суровой природой «границы», трагическая судьба
индейских племен, исчезающих под напором «цивилизации», ознаме-
новавшей свое вторжение в девственные леса и прерии Запада ист-
реблением целых народов.
Следом за Купером целая плеяда американских писателей се-
редины века завоевывает уважение и любовь европейского и всемир-
ного читателя. Это были очень различные писатели, и ие все они
сразу получили признание, но круг исследуемых ими проблем был
характерен именно для данной эпохи, полной оптимистических на-
дежд и иллюзий, и роль их в литературе определялась в зависимо-
сти от их подхода к изображению действительности.
Если в Европе с ее резко очерченными социальными противо-
речиями был уже создай научный социализм Маркса и Энгельса,
то в Америке в эту пору были еще распространены различные ва-
рианты утопического социализма, а многие американские писатели
и вовсе еще не доросли тогда до понимания классовой борьбы.
Если в Европе в художественной литературе уже царили Гоголь,
Бальзак и Диккенс, то в Соединенных Штатах критический реа-
лизм утверждается много позже, во второй половине века, а до
этого критика буржуазных отношений в литературе сводилась
к абстрактному неприятию царства «голого чистогана», в котором
было много морального возмущения и мало точного анализа. Тем
не менее эта литература середины века разрушала легенды аполо-
гетов буржуазии и поэтому была прогрессивной.
Характерной фигурой того времени был выдающийся поэт
Геири Лонгфелло (1807—1882). Романтик, влюбленный в свою ро-
дину, ои писал стихи и баллады о мужественных моряках и искус-
ных кораблестроителях, о тяжкой участи негров-невольников и
о жизни первых американских колоиистов-пуритан. Он создал об-
раз Гайаваты — индейского Прометея, научившего свой народ зем-
леделию и ремеслам, истребившего злых чудовищ и проповедовавшего
мир между племенами. Но, отражая в своих стихах пафос труда и
8
подвига, Лонгфелло был далек от современной ему буржуазной
жизни, той прозаической повседневности, которая окружала его.
Она казалась ему мало поэтичной, и ои стремился увести читателя
в иные страны, в иные эпохи. Ои рисовал скандинавских викингов
и средневековых горожан, фламандцев и итальянцев, и такой выбор
героев имел для Лонгфелло принципиальное значение. Это была его
романтическая форма протеста, его способ отрицания буржуазной со-
временности. Он восхищался героизмом и подвигами народа, осваи-
вающего непокорную природу, ио не принимал результата этого по-
двига — царство рыцарей наживы с их беззастенчивым культом дол-
лара и воинствующим эгоизмом, тот волчий мир дельцов и чинов-
ников, который присваивал плоды чужого труда и пожинал то,
чего никогда не сеял.
Если легенда об Америке безоговорочно сливала героику и
современность, пафос народного подвига и буржуазный образ жизни,
демократию и американский капитализм, то Лонгфелло расчленял
эти категории. Он готов был воспевать подвиги, героику, демократию,
ио ие находил для этого адекватной формы в современности,
в реальной жизни Америки. Отсюда его романтическая «дистан-
ция», которая показывала меру иеириятия поэтом легенды.
Критика того времени игнорировала романтический протест
Лонгфелло и замечала только его оптимистический пафос. Он
сразу же получил признание. Его «Excelsior» заучивали наизусть
школьники. Его «Гайавату» перевели на все языки мира. Ои стал
самым хрестоматийным из всех американских поэтов.
Гораздо более последовательно, чем Лонгфелло, критиковали
«американский образ жизни» писатели бостонского Трансценденталь-
ного клуба: Эмерсон, Торо, Олкот, Маргарет Фуллер и др. Это
было влиятельное литературное н философское течение, весьма
пестрое по своему составу. Школьных учителей и журналистов,
вчерашних священников и завтрашних борцов против рабства негров,
вегетарианцев и квакеров, последователей Карлейля и учеников
Фурье, сторонников отшельничества и строителен фаланги — всех
их объединяла неприязнь к существующим формам жизни, к бес-
принципному практицизму буржуа и уродующей власти денег.
Вождь этого течения Ралф Уолдо Эмерсон (1803—1892), как
и многие другие члены Трансцендентального клуба, был раньше
унитарианским священником. Унитарианство, в религиозной форме
критиковавшее социальные противоречия американского общества н
требовавшее полного равенства всех «сынов Адама», было как бы
идейным предвестником трансцендентализма. Одни из видных уни-
тарианцев Уильям Эллери Чаннинг, друг Эмерсона и Готорна,
протестовал в своих проповедях против того, чтобы «одни человек
9
произвольно распоряжался другим по праву силы, обмана, богат-
ства, ранга илн предрассудка». Однако рамки религиозного учения
стесняли Эмерсона, и в дальнейшем ои развернул свою деятель-
ность как светский писатель. Это был широко образованный поэт,
философ и публицист, хорошо знакомый с европейскими идеалисти-
ческими философскими системами. Его книги «Природа» (1835),
«Опыты» (1841—1844) и «Представители человечества» (1850)
пользовались большим успехом В' Америке и за рубежом. Вопреки
апологетической легенде об Америке, он заявлял, что «страна... в
которой слово не свободно, где взламывается почтовая контора, вскры-
ваются ящики с почтой, а письма распечатываются... где на свободу
посягают в самом первоначальном институте общественной жизни;
где достоинство белой женщины принижается беззаконным положени-
ем, в каком находится черная женщина... где работник не обеспечен
плодами труда своих рук; где всеобщая подача голосов ие свободна и
неравномерно распределена; такая страна во всех отношениях должна
быть признана не цивилизованной, а варварской; и никакие богат-
ства почвы и преимущества климата или берегового положения не в
состоянии оказать сопротивление этим убийственным порокам».
Но дело не только в том, что в Америке не соблюдается сво-
бода личности и тем самым попираются основы буржуазной демо-
кратии. Дело в том, что культ наживы, погоня за прибылью от-
влекают американского гражданина от других, более высоких задач.
«Вам проповедуют только ходячие добродетели, учат, как до-
быть и сохранить собственность, воспитывают в вас капиталиста...
А вокруг сияют звезды, стоят леса и горы, живут звери и люди
и рождаются великие стремления нового строя жизни». Эмерсон
считает, что человек ие должен «отречься от своего права исследо-
вать озаренные сиянием звезд пространства истины ради акра
земли, дома и амбара». Погоне за прибылью ои противопоставляет
освобождение человека от власти вещей и денег.
Эмерсон стоял за дальнейшее развертывание буржуазной демо-
кратии, позднее он призывал к борьбе за освобождение негров. Его
ближайший друг и единомышленник Торо (1817—1862) был посажен
в тюрьму за организацию митинга в защиту Джона Брауна, руко-
водителя антирабовладельческого восстания. Но критика буржуазного
общества у Эмерсона шла главным образом по линии «свободы
индивидуума». Он считает, что капитализм, пришедший на смену фео-
дализму, должен, в свою очередь, уступить место более совершенному
строю, где человек, его красота, добродетель и искусство ие будут
предметом купли и продажи. Однако этот более совершенный мир
придет не в результате революции или социальных реформ, а
в результате нравственного самоусовершенствования людей. По его
10
мнению, над человеком властвует одичавшее, аморальное общество.
Его влияние тлетворно. Но сам человек прекрасен, и прекрасна его
душа, которая, согласно идеалистическим представлениям Эмерсона,
родственна некой сверхдуше, воплощенной в природе. В душе челове-
ческой, внутри нас заключена истина, недоступная суетному внешнему
миру. Надо отрешиться от ложных ценностей традиционной морали
и довериться своей собственной совести. В этом заключается его
принцип «доверия к себе», устанавливающий право человека в оди-
ночку, самому определять, что морально и справедливо, чтобы в соот-
ветствии с этим действовать, ие оглядываясь на общественное миенйе.
Схема Эмерсона в какой-то мере выражала неудовлетворенность
передовых людей того времени американской действительностью,
критиковала мораль буржуазных дельцов и плантаторов, отстаивала
право нравственной личности противостоять предрассудкам своего
времени. В устах Эмерсона и его учеников лозунг «доверия к себе»
означал право разведывать в одиночку путь к «хорошей, правильной
жизни», не надеясь на общество, которое не хочет знать ничего,
кроме бизнеса.
И его друг Генри Торо, этот наивный «бакалавр природы»,
под воздействием доктрины Эмерсона уходит в лесное затворни-
чество и два года живет иа берегу пруда Уолден в окрестностях
Конкорда, почти не общаясь с людьми. Этот пример должен был
убедить его земляков, что человеку совсем просто выйти из-под
власти общества и жить свободно, как живут звери и птицы, не
находясь в зависимости ии от политики, ии от общественного мне-
ния. Так же наивна была попытка другого ученика Эмерсона
Амоса Олкота (отца известной детской писательницы Луизы Олкот)
в одиночку осуществить реформу школьного образования. Достаточно
было ему допустить в свою школу маленькую негритянку, и родители
его учеников, достойные предшественники нынешних расистов Литл-
Рока и Бирмингема, объявили ему бойкот.
По существу, однако, концепция «доверия к себе» была глубоко
буржуазной. Власть общества, построенного иа принципах индиви-
дуализма, отвергалась во имя еще большего индивидуализма. Кро-
ме того, свобода личности понималась как свобода нравственной
личности от порочной, безнравственной среды. Но эта теория легко
могла быть использована для оправдания своеволия безнравственной
личности, которой гражданская мораль мешает развернуть свои
хищнические инстинкты. Кто может поручиться, что человек, рас-
крепостившийся от уз, накладываемых иа него обществом, будет
добродетельным и честным? А как быть, если ои окажется негодяем и
преступником? Тогда для него свобода от морали окажется чистей-
шей находкой!
П
Такого рода возражения рождались и у современников Эмерсона.
Известный поэт-романтик Эдгар По (1809—1849), например, при-
держивался того мнения, что человек исковеркан духовно и в са-
мом себе несет порочность и волю к насилию над другими людьми.
В новеллах Эдгара По его персонажи получают острое наслаждение
от актов жестокости, от вида человеческих страданий. В новелле
«Колодец и маятник» инквизиторы изобретают садистски утончен-
ные способы казни для своего узника; в другой новелле герой из
прихоти вырезает глаз черному коту; в «Бочонке Амонтильядо» Мон-
трезор живьем замуровывает Фортунато в подземных катакомбах; в
новелле «Лягушонок» страшен деспот-король, в кругу своих минист-
ров издевающийся над карликом-шутом, ио страшен и сам этот шут,
который в отместку заживо сжигает короля и его министров.
Этот злобный аморализм героев Эдгара По пришелся по вкусу
позднейшим декадентам, которые, кстати сказать, приняли на воору-
жение и теорию «доверия к себе» Эмерсона. Одиако, в отличие от
декадентов, сам Эдгар По отнюдь ие восхищался своими амораль-
ными героями. Ои видел вокруг себя преступления, эксплуатацию
и мрачную жестокость нравов. Ои не закрывал глаза иа них и ото-
бразил их в своих произведениях. Но он не одобрял, а осуждал
насильников и мучителей. В его новеллах они обычно терпят круше-
ние и получают возмездие за свои преступления. Так, в новелле
«Маска Красной смерти» герцог Просперо, презирающий свой, на-
род, во время эпидемии устраивает пышный пир, ио иа этот пир-
проникает Красная смерть, и гордый герцог со своими гостями ста-
новится ее жертвой. В новеллах, о которых говорится выше, ока-
зываются отмщенными и черный кот и шут Лягушонок, а инквизи-
торы попадают в руки своих противников. Таким образом, показывая
сложный характер человеческого сознания, Эдгар По ие воспе-
вает аморализм. Ои только доказывает, что, вопреки Эмерсону, среда,
в которой живет человек, не является чем-то нейтральным по отно-
шению к его внутреннему миру, что она сама состоит из людей,
творящих жестокие дела, и, в свою очередь, воздействует на созна-
ние других людей, навязывает им «общественные» страсти и пороки,
которые воспринимаются и усваиваются, становясь «индивидуальны-
ми» страстями и пороками. Это дискредитирует всю концепцию «до-
верия к себе», показывает ее надуманность и утопичность, однако
сам Эдгар По ие знает другого рецепта к исправлению современно-
го общества. Ои понимал порочность окружающего мира, порицал
ее, ио ие видел никакого исхода и лишь пессимистически воспроиз-
водил страшные картины моральной опустошенности, ужаса и муче-
ний. Не случайна поэтому та резкая враждебность, которую испыты-
12
вали к По его современники. Американцы узнавали в его новел-
лах свои собственные жестокие страсти, за романтическими пер-
сонажами раскрывались нравы виргинских плантаторов и калифор-
нийских гангстеров. Пессимизм Эдгара По наносил удар ие только по
легенде об Америке, но и по оптимизму Лонгфелло. Если в «Ex-
celsior» Лонгфелло воспевалось несгибаемое мужество путешествен-
ника, не остановившегося перед смертельной опасностью, то Эдгар
По в своем «Эльдорадо» скептически подчеркивает тщетность
человеческих усилий. Рыцарь, всю жизнь искавший легендарную
страну Эльдорадо, обретает ее лишь за гробом, в царстве теней.
Эта недоверие к результатам подвига ие мешало, однако, Эдгару По
ценить самый подвиг, любоваться личным мужеством и изобрета-
тельностью своих героев, умеющих ускользнуть от смерти в воронке
Мальстрема или отсрочить гибель в роковой западне инквизиторов.
Полемика По с оптимизмом Лонгфелло и трансценденталистов ска-
зывается и в его взглядах на природу.
Если Эмерсон и его ученики наделяли природу сверхдушой, род-
ственной человеческой душе, то Эдгар По видит в природе грозное,
таинственное царство, непознанное и опасное. Оно несет человеку
смерть в виде ураганов и водоворотов, морозов и чумы. Человеку
надо держаться настороже, если он хочет выжить в борьбе с сила-
ми природы. Недаром из всех стихов Лонгфелло По хвалил главным
образом «Гибель „Вечерней звезды"», где ураган губит капитана
брига и его красавицу дочь.
Если официальная пропаганда превозносила настоящее, если
Лонгфелло воскрешал прошлое, если Эмерсон мечтал о прекрасном
будущем, то Эдгар По считал, что человечество всегда было не-
счастным, что его жребий ие улучшился в наши дни и нет надеж-
ды на то, что он улучшится когда-либо в будущем.
Таковы были основные направления умственной жизни в Аме-
рике в тот период, когда жил и творил Натаниель Готорн.
3
Большинство американских писателей середины века жило в
Новой Англии — так назывались шесть северо-восточных штатов,
включая Массачусетс с его Гарвардским университетом в Кембридже,
неподалеку от Бостона. Но никто из этих писателей не был так
тесно связан с историей и природой Новой Англии, как Готорн.
Один из его биографов писал, что можно понять Новую Англию
без Готорна, ио нельзя понять Готорна без Новой Англии. Это
была область, самых ранних северных поселений английских коло-
13
нистов-пуритан; в 1630 году на корабле «Арабелла» сюда
прибыла группа Уинтропа, положившая основание колонии Мас-
сачусетс. Вместе с Уинтропом, будущим губернатором этой колонии,
приехал и Уильям Готорн, воин и дипломат, занявший высокие по-
сты в администрации города Салема. Во времена Реставрации этот
дальний предок будущего писателя возглавил первые акты непо-
виновения молодой пуританской колонии английскому королю Кар-
лу II. Его сын Джон Готорн был судьей иа знаменитом ведовском
процессе 1691 —1692 годов, когда, по настоянию священника Котто-
на Мэзера, девятнадцать «салемских колдуний» были осуждены на
смертную казнь. Одна из жер+в этого процесса прокляла изувера-
судью, и суеверные жители Салема видели в этом проклятии при-
чину постепенного оскудения семейства Готорнов. Ближайшие пред-
ки писателя были моряками, как и отец Готорна, который водил
суда в дальние страны и нашел свою смерть в Суринаме, когда его
сыну не минуло еще и четырех лет.
Натаниель Готорн родился в 1804 годуй провел свое детство в
том же пуританском Салеме, где жили его предки. Он постоянно
ощущал свою связь с историческими традициями родного города и
первый в американской литературе воспроизвел мир пуританской
теократической общины XVII века с ее суровой нравственной силой,
упрямым стремлением жить по своим законам, не считаясь ни с
деспотизмом метрополии, ни со страданиями тех, кого давил и угнетал
пуританский фанатизм. Готорн неоднократно возвращается в сво-
ем творчестве к Салему с его деревянными домами, таможней,
Главной улицей и даже городским источником, которому он посвя-
тил специальный очерк, воспевающий веселую и неутомимую струю
воды, одинаково радостно утоляющую жажду богачей и бедняков.
Готорн восхищается этим неумирающим источником жизни, из ко-
торого черпали влагу индейские вожди и первые губернаторы ко-
лонии и который будет по-прежнему жить, когда истлеют в земле
кости современников писателя. Он сравнивает его с миром людей,
полным раздоров, нетерпимости и насилия, и отдает явное пред-
почтение величавому покою природы. В отличие от траисцендеитали-
стов, которые усматривали в природе сходство с человеческим ин-
теллектом и наделяли ее сверхдушой, Готорн усматривает величай-
шее преимущество природы в том, что оиа непохожа на человека,
что в ней нет сложной душевной противоречивости, нет свойствен-
ных человеку предрассудков и заблуждений. С другой стороны, это
и не враждебная коварная стихия, как у Эдгара По. Для Готориа
природа — царство успокоения, свободное от эгоистических страстей
и честолюбивых стремлений. К ней устремляется человек, уставший
от бурь и испытаний своей многотрудной жизни, от моральных мук, от
проклятий и насмешек, от фанатизма и злобы, от тюрьмы и эша-
фота. В природе находит он покой и прибежище от всех своих за-
бот. Сам Готорн еще в раннем детстве приобрел, как он выражал-
ся, «адскую привычку к одиночеству» и, чуждаясь- людей, прово-
дил целые дни в одиноких прогулках по озеру, предпочитая любому
обществу мрак леса или золото солнечного света.
В 1821 году Готорн поступает в Боудойнский колледж, где с
ним вместе учатся будущий поэт Генри Лонгфелло и будущий пре-
зидент Соединенных Штатов Франклин Пирс. При всей своей на-
читанности Готорн не блещет успехами. По окончании колледжа он
возвращается в Салем без малейших надежд на служебную карьеру.
Он пробует свои силы в литературе. В журналах печатаются его
новеллы и входившие тогда в моду небольшие очерки. Сначала по-
явление нового писателя осталось незамеченным, тем более что свои
произведения он публиковал анонимно или под псевдонимом. Слава
пришла к нему поздней, когда в 1837 году они вышли отдельным
сборником под фамилией автора. Книга называлась «Дважды расска-
занные истории». Собранные в одной книге, его новеллы как бы
обрели второе рождение и сразу же обратили на себя всеобщее
внимание. Восторженные рецензии Лонгфелло, По, Мелвила раскры-
ли своеобразие новой книги и возвестили, что жанр новеллы, в ко-
тором американцы впоследствии добьются такого большого успеха,
нашел в лице Готорна одного нз самых ярких своих представителей.
Литературная слава Готорна не принесла ему богатства, и в
начале 1839 года он вынужден был принять пост таможенного чи-
новника в Бостоне. Незадолго перед этим он влюбляется в дочь
салемского зубного врача Софию Пибоди. Сестры Пибоди — Эли-
забет, Мэри и София — широко образованные девушки, были тесно
связаны с литературным миром Бостона. Старшая из них, Элизабет
Пнбоди, автор ряда литературных статей, была владелицей книж-
ной лавки и типографии, где печатался журнал «Дайел» («Цифер-
блат»)— орган Трансцендентального клуба. Этот журнал выпускала
другая столь же одаренная женщина Маргарет Фуллер, виднейший
литературный критик той эпохи, впоследствии участница итальян-
ской революции 1848—1849 годов. В книжной лавке Пибоди, играв-
шей роль литературного салона, Готорн встречался с Эмерсоном,
Торо, Олкотом и другими видными деятелями трансцендентализма.
Его привлекали их гуманные идеи, их неудовлетворенность теми об-
щественными отношениями, которые сложились в Соединенных Шта-
тах Америки. Трансцендентализм оказал на него большое влияние
п отразился в его творчестве. В то же время Готорн не разделял
оптимизма трансценденталистов и не верил в близкое наступление
золотого века.
15
Среди траисценденталистов не все разделяли мнение Эмерсона
о том, что мнр можно исправить путем нравственного самоусовершен-
ствования. Были и такие, которые мечтали перестроить общество
коллективными усилиями многих людей. Они опирались при этом
на учение Фурье и на опыты Роберта Оуэиа по организации социа-
листических трудовых общий в Америке. Бывший унитарианский свя-
щенник Джордж Рипли (1802—1880) утверждал, в отличие от
Эмерсона, что внутренний мир человека складывается под влиянием
окружающей его общественной среды, поэтому нужно создать очаги
воспитания новых людей, где общий труд и общие материальные ин-
тересы будут формировать неэгоистическое мышление. Вместе с дру-
гими трансцеиденталистами Рипли в 1840 году организует сельско-
хозяйственную общину Брук Фарм, которая в дальнейшем приняла
устав фурьеристской фаланги.
Участники Брук Фарм, говорилось в этом уставе, поставили
своей целью «заменить систему эгоистической конкуренции системой
братской кооперации... ослабить страсть к наживе, заставив частную
собственность служить честным, неэгоистическим целям; гарантиро-
вать друг другу средства к физическому существованию и духовному
развитию и придать, таким образом, всей нашей жизни свободу,
простоту, истинность, утонченность и моральное достоинство».
Готорн увлекся этой идеей и вложил в акции Брук Фарм все
свои сбережения. Первое время он с увлечением пахал землю и сеял
пшеницу, ходил за скотом, но затем его все больше охватывало не-
доверие к этой утопической затее. Его трезвое сознание никак
не могло найти ответ на вопрос, каким образом даже процве-
тающая ферма (а Брук Фарм отнюдь не процветала в хозяйствен-
ном отношении!) может изменить социальный строй целой страны.
Он понимал, что разумно организованная клеточка не сможет усто-
ять против окружающего ее неразумного мира. Наоборот, всеобщий
эгоизм непременно подчинит ее своему влиянию и навяжет ей свои
законы. К тому же нелюдимому Готорну непривычно было жить по-
стоянно среди людей, а тяжелая работа земледельца отвлекала его
от литературного творчества, важнейшего дела всей его жизни.
Вскоре ои расстался с Брук Фарм.
В 1841 году выходит «Дедушкино кресло» — книга детских рас-
сказов Готорна из жизни Новой Англии. В июле 1842 года ои
женится на Софии Пибоди и поселяется в Конкорде, в заброшенной
старой усадьбе. Здесь им написан ряд новелл, которые вошли в
сборник «Легенды старой усадьбы» (1846). В этот период он осо-
бенно часто встречается с литературными деятелями трансцендента-
лизма, и новеллы этого сборника испытали влияние тех споров, ка-
кие велись в кружке Эмерсона.
16
В 1846 году Готорн получает пост главного надзирателя тамож-
ни в Салеме и снова возвращается в родной город. В очерке «Та-
можня», который служит предисловием к роману «Алая буква», Го-
торн рассказывает о своей деятельности таможенного чиновника,
когда его имя приобретало известность не благодаря выходу новых
книг, а благодаря тому, что таможенный маркировщик надписывал
его черной краской на ящиках с перцем нли сигарами в знак то-
го, что фискальный сбор за иих взыскан сполна н эти ящики могут
следовать в места, где иикто еще никогда не слышал об авторе
«Дважды рассказанных историй». «После того как я строил несбы-
точные планы н трудился с мечтателями из Брук Фарм, — пишет он
в этом предисловии, — после трех лет жизни, проведенных под тонким
воздействием такого интеллекта, как Эмерсон; после дней безза-
ботной свободы, дней на Асабете, когда, сидя у костра из валежни-
ка, мы вместе с Эллери Чаннингом придумывали фантастические
теории; после бесед с Торо в его уолдеиском уединении о сос-
нах и индейских реликвиях... после того как у очага Лонгфелло я
проникся поэзией, — после всего этого пришло наконец время про-
явить другие свойства моего характера и приняться за пищу, к ко-
торой раньше я почти ие имел охоты».
Новая «пища» — новые знакомства, связанные со службой в
салемской таможне, мир новых интересов, — вопреки мнению самого
Готорна, оказалась полезной для его дальнейшего творческого пути.
Писатель жаловался на то, что этот мир отвлекает его от книг и
от напряженной духовной деятельности, но зато он существенно
обогатил' его новыми житейскими наблюдениями, и не случайно го-
ды работы в салемской таможне предшествуют самому плодотворно-
му периоду в жизни писателя. Когда в результате победы иа выбо-
рах враждебной политической партии Готорну в 1849 году при-
шлось оставить свой пост, он снова обращается к литературе. На
протяжении немногих лет выходят романы «Алая буква» (1850),
«Дом о семи шпилях» (1851), «Роман о Блайтдейле» (1852). К это-
му же периоду относятся и иовеллы, вошедшие в сборник «„Сне-
гурочка и другие дважды рассказанные истории», где усиливаются
черты критики окружающего мира, и даже в мифах древней Эллады,
которые Готорн пересказывал для детей в своей «Книге чудес»
(I том—1852; II том—1853), мы находим множество черт, присущих
современной Готорну американской жизни.
В эти годы Готорн живет сначала в Леиоксе, где он сближается
< Мелвилом, который посвятил Готорну свой лучший роман «Мобн
Дик» (1851), а затем в Конкорде. Здесь он поселяется в доме, ко-
торый носил название «Подорожник».
2 Н. ГоТОр!
17
Первый роман Готорна, «Алая буква», связан с историей ран-
них пуританских поселений в Новой Англии. С точностью историка
воспроизводит он старинный Бостон, пуританскую теократию
XVII века, суровый мир, в котором, однако, можно отыскать черты
сходства с современным обществом. Хотя виешиие формы жизни
стали теперь иными, но и в те далекие годы люди страдали от об-
щественной несправедливости, от вгоистических страстей, от фана-
тизма и предрассудков, от греха н преступлений.
Молодая женщина Тестер Приин была отдана в жены старику
ученому Чиллиигуорту, который уехал на два года, оставив ее в
одиночестве. За это время она полюбила священника Артура Димс-
дейла и родила от него ребенка, маленькую Перл. Суровый бостон-
ский магистрат шельмует жену-изменницу, выставив ее на эшафоте
н заставив всю жизнь носить вышитую на платье букву «А», начало
постыдного слова «adulteress» (прелюбодейка). Вернувшийся в Бостон
Чиллингуорт отрекается от неверной жены и посвящает свою жизнь
розыскам соучастника ее греха, имя которого она отказалась назвать
даже на эшафоте. Обманутый муж постепенно раскрывает тайиу Ар-
тура Димсдейла, который продолжает пользоваться величайшим ува-
жением своих сограждан. Никто ие подозревает, что этот святой че-
ловек— тайный грешиик, никто не знает, как мучается Димсдейл
от двойственности своего положения, от того, что всем ставят в при-
мер его добродетель, тогда как сам он ощущает в себе преступника.
Искусно разжигаемые Чиллингуортом муки раскаяния материализуют-
ся в виде скрытой под одеждой священника буквы «А», которая пы-
лает у него иа теле, жжет его сердце н в конце концов приводит
его к гибели. Перед смертью Димсдейл, взойдя вместе с Тестер и
Перл иа эшафот, приносит публичное покаяние. Скрытая от чужих
взглядов 1буква «А» так же символизирует общественное осуждение
его вины, как видный всем алый знак на груди Тестер. Общество вос-
питало его, навязав ему свои нравственные принципы, свой взгляд на
прелюбодеяние, и, вопреки Эмерсону, бедный священник не находит
в себе силы порвать с этими взглядами. Более мужественная Тестер
Принн, которая, стоя на эшафоте, бросает вызов общественному мне-
нию, окружив алую букву затейливой вышивкой, так что знак по-
зора выглядит нарядным, украшением, казалось бы, живет по принци-
пу «доверия к себе», но она оказывается в изоляции от общества,
н, следовательно, ее прекрасная душа, ее передовые взгляды остают-
ся при ней, не влияя иа других людей. Только вернув себе общест-
венииое уважение, оиа сможет оказать воздействие на своих сограж-
дан. Ее дальнейшая праведная жизнь, самоотверженная помощь боль-
ным и бедным людям изменяет смысл буквы, и люди, дивясь ее
18
подвижничеству, готовы считать, что это начало слова «аЫе» (силь-
ная). Теперь к етой бескорыстной праведнице приходят со своими
горестями несчастные женщины, обуреваемые муками отвергнутой,
оскорбленной или преступной страсти или с тяжкой потребностью
любви в сердце, которым никто ие стремился обладать, и она уте-
шает и успокаивает их, обещая, что «настанет светлое будущее, ког-
да мир обретет свою зрелость и когда небеса сочтут нужным от-
крыть новую истину, утверждающую отношения между мужчиной и
женщиной на незыблемой основе личного счастья». После же ее
смерти над могилами Тестер и Димсдейла воздвигают общую над-
гробную плиту с изображением того же символа общественной не-
справедливости: иа черном поле алая буква «А».
В романе «Дом о семи шпилях» развивается тема неправедно
добытого богатства, которое ие приносит счастья его владельцу. Пол-
ковник Пинчен использует свое высокое положение в магистрате пу-
ританской общииы, чтобы присвоить себе землю бедняка Моула н
выстроить на ней дом о семи шпилях. Он обвиняет Моула в кол-
довстве и добивается его казни. Но предсмертное проклятие невинно
казненного висит над родом Пинченов, родовая вражда коверкает
жизнь последующих поколений, преступления и кары сплетают реа-
листические мотивировки с фантастическими, н исход этих мрачных
событий наступает только тогда, когда гибнет последний преступ-
ный стяжатель н бескорыстная Феба Пиичен выходит замуж за та-
кого же бескорыстного молодого человека, фотографа Холгрейва,
последнего представителя семейства Моулов.
В основу «Романа о Блайтдейле» легли воспомииаиия Готорна о
фурьеристской общиие Брук Фарм. Небольшой мирок энтузиастов
хочет своим примером зажечь сердца сограждан и перестроить мир
на началах всеобщей любви. Но хищная стихия окружающего мира
вторгается в жизнь мирной общииы Блайтдейл. Индивидуализм гу-
бит совместное дело. Образ одного из руководителей общины Гол-
лингуорта несет на себе печать холодной властности и фанатизма.
Любовь к человечеству уживается в нем с равнодушием к человеку.
Готорн тонко показывает, как эгоистична его реформаторская идея и
как он приносит горе и смерть полюбившей его женщине. С другой
стороны, сама эта женщина, блестящая журналистка Зенобия, готова
на предательство и на преступление ради успеха, ради того, чтобы
овладеть сердцем любимого человека. Беззастенчивость в сред-
ствах приводит ее к духовному крушению и самоубийству. Над ней
одерживает верх ее сестра-соперница, кроткая, любящая Присцил-
ла, которую избирает себе в жены Голлингуорт. Романтика Готориа
привлекает энергия сурового мечтателя Голлингуорта и страсть бли-
стательной Зеиобии, ио он осуждает нх, ибо видит, что в конечном
2*
19
счете онн — плоть от плоти того самого аморального мира, который
жаждут перекроить по своему усмотрению Их характеры находятся
в вопиющем противоречии с задуманной в Блайтдейле борьбой
против индивидуализма. На этом противоречии и терпит крушение
фурьеристская общииа.
Эти три романа по своей проблематике перекликаются с новел-
лами Готорна и вращаются в кругу тех же моральных вопросов,
которым посвящено все творчество писателя. В эти же годы Готори
впервые принимает участие в политической жизни страны. В очерке
«Таможня», составившем предисловие к роману «Алая буква», он
разоблачает коварство и беспринципность партии вигов, использо-
вавшей победу на выборах для захвата доходных административных
должностей. Тогда же он пишет предвыборную биографию Пирса,
лидера демократов, которые в этот период, когда еще не разгоре-
лась борьба за свободу негров, группировали вокруг себя широкие
массы мелких фермеров и наемных рабочих Севера и Запада. Эта
партия, основанная еще Томасом Джефферсоном, по традиции счи-
талась тогда «партией масс». Только в пятидесятые годы XIX века
демократическая партия разоблачила себя как орудие реакционных
рабовладельцев Юга. Массы отхлынули от нее, и она распалась
иа отдельные фракции.
Однако в 1852 году политически неискушенный Готорн еще не
мог предвидеть, куда эволюционируют демократы. Он радовался по-
беде на выборах своего старого друга Пирса, тем более что Пирс
сразу разрешил все его финансовые затруднения: Готорн получил
должность американского консула в Ливерпуле, которая не требо-
вала особых хлопот и давала ему прочное материальное положение.
Но, видимо, автор «Алой, буквы» не был создан для политической
карьеры. Уже в 1857 году ои покидает свой пост и в качестве част-
ного лица отправляется в двухлетнее путешествие по Европе. Впе-
чатления от этого путешествия легли в основу нового романа Го-
торна «Мраморный фавн» (1860).
В этом романе много рассуждений об искусстве, об итальянской
скульптуре и живописи, но главной по-прежнему остается традицион-
ная для Готорна проблема вины н раскаяния. Молодой итальянец
Донателло, удивительно похожий иа ожившую статую «Фавн» Пра-
ксителя, символизирует безмятежный покой природы. Его роман
с Мнрнам, одаренной художницей с каким-то загадочным пятном на
совести, выводит его из душевного равновесия. Из любви к Ми-
риам он убивает преследующего ее таинственного незнакомца, и
муки раскаяния преображают близкого к природе, примитивного
юношу Донателло в духовно зрелого мужчину. Характерная для
Готорна антитеза счастливой, но примитивной природы и трагиче--
20
скои сложности человеческого интеллекта дополняется в этом рома-*
не еще и противопоставлением сумрачной, мятущейся души Мнри«
ам светлому духовному миру другой художницы — Гильды.
Готорна-пснхолога привлекают мучительные переживания Ми-
риам и Донателло, тогда как Готорн-моралист демонстрирует в ка-
честве образца добродетели безгрешную Гильду и ее возлюблен-
ного, скульптора Кениона.
В 1860 году Готорн возвращается на родину и поселяется в
Конкорде, все в том же «Подорожнике». Последние годы его жизни
отмечены явным угасанием таланта. Замыслы его романов остаются
невыполненными. Важнейшее событие эпохи — война за освобождение
негров — оставляет его равнодушным. Связи со старыми друзьями
обрываются. В 1864 году он умирает в Плимуте.
4
Новеллы Готорна полны тех же «проклятых вопросов», которые
занимали его в «Алой букве» и других романах. Готорн был враж-
дебен не только официальному оптимизму легенды об Америке,
но и мечтам трансцендеиталистов. Он тревожился, видя, как хаоти-
чен и аморален окружающий его мир, но не находил утешения ни
в сказках об одушевленной природе, которую трансцеиденталисты
назвали сверхдушой, ни в индивидуалистической концепции «доверия
к себе», ии в утопической идее фаланги. Вместе с тем ему был чужд
нигилистический скептицизм Эдгара По. Он пытался рядом с сетова-
ниями на страдания и преступления человечества показать некий по-
ложительный идеал альтруизма, добра, гуманного братства люден.
В частности, он обращался для этого к истории. В новеллах на сю-
жеты из прошлого Новой Англии он полой патриотической гордости
за своих предков — вольнолюбивых пуритаи, обретших за морем но-
вую родину. Он следит за тем, как росло сопротивление английской
короне и как колонисты наконец восстали против ига метрополии,
В новелле «Эндикотт и красный крест» губернатор-пуритаиии в
ярости рвет английский флаг; в новелле «Седой заступник» таин-
ственный старик, символизирующий достоинство и гордость всего
парода, останавливает тирана-губернатора, готового устроить крова-
вую бойню в непокорном Бостоне. В иовелле «Маскарад у генерала
Хоу» шествие маскированных фигур призвано смутить веселость
льстецов и клевретов всесильного английского сатрапа и бросить
ему вызов, подобно тому, как это делает маска Красной смерти у
Эдгара По. Но если Красная смерть несет только ужас и всеобщее
уничтожение, то у Готорна таинственная процессия губернаторов
21
возвещает близкое торжество справедливости и падение британского
владычества. Исторические новеллы Готорна создают целую летопись
сопротивления американских колоний, завершившегося войной за
независимость Соединенных Штатов. Унаследованный американски-
ми колонистами вольнолюбивый дух английской революции, наибо-
лее решительными бойцами которой были пуритане, восхищает Го-
торна, и он поэтизирует эпоху борьбы и становления молодой рес-
публики. Однако даже тогда, в эти героические годы, зоркий взгляд
писателя различает и такие черты общественной жизни, которые уме-
ряют его восторг и настраивают его снова на критический лад.
В первую очередь — вто деспотическая нетерпимость пурнтан. В но-
велле «Эндикотт и красный крест» позорный столб и колодкн пред-
назначены не только для реакционеров (роялиста и католика); гнев
пуритан не миновал и «самовольного проповедника», виновного лишь
в том, что он по-иному трактует Евангелие, чем старейшины теокра-
тической общины, и женщину, ругавшую этих старейшин, и прелюбо-
дейку с вышитой буквой на груди—прообраз Тестер Приии из
«Алой буквы», — и многих других несчастных с отрезанными уша-
ми, вырванными ноздрями и клеймами на щеках. Тюрьма и эша-
фот омрачают самый священный период американской истории.
В новелле «Кроткий мальчик» нетерпимость пуритан сталки-
вается с фанатизмом квакеров, которых преследует и убивает господ-
ствующая церковь. Здесь проповедь пуританского священника, на-
травливающего своих прихожан на инакомыслящих сектантов, сме-
няется не меиее фанатичной позицией квакерской пророчицы Кэтрин.
Готорна возмущает толпа пурнтан, в благочестивом рвении казня-
щая квакера, но он не может одобрить и старика квакера, который,
повинуясь «внушению господа», уходит из дому, оставив на смерт-
ном одре умирающую дочь. Готорн порицает фанатизм обеих враж-
дующих сторон и отдает свои симпатии простой гуманной женщине
Дороти Пирсон, которая приютила гонимого ребенка Кэтрин — ма-
ленького Илбрагнма, и пока его родная мать утверждает правоту
своей секты, Дороти отдает все свое сердечное тепло чужому маль-
чику. Соседи осуждают ее, власти преследуют ее мужа Товия, сам
Товий, возмущаясь этими репрессиями, становится фанатиком ква-
кером, но для Дороти единственно важными остаются добрые дела,
а не сектантские догмы. Этот дух гуманности, терпимости, любви в
конце концов торжествует в иовелле. Борьба религий затухает в ре-
зультате королевского указа, Кэтрии и ее врагн-пуритане живут в
мире, но предшествующие раздоры стоили жизни маленькому Илбра-
гиму, затравленному жестокими сверстниками. Его чувствительность
К радости и страданию делала его легко раинмым в мире, где пре-
успевают жизненно цепкие и бессовестные люди, вроде его ковар.
22
кого приятеля, обдуманной подлостью сокрушившего веру Илбраги-
ма в людей.
Готорн сопоставляет характеры этих двух мальчиков, как бы на-
мекая на то, что и в более зрелом возрасте и даже в более поздние
впохи все преимущества достаются людям наиболее беззастенчивым
и наиболее беспринципным. Причем в разгар религиозной распри
эти люди особенно хорошо себя чувствуют, тогда как гуманисты
именно в этих условиях особенно беззащитны. Любовь к отечеству
сближает людей, делает их менее эгоистичными, создает героев и
делает всю эпоху ранних пуританских колоний поэтичной, близкой
сердцу романтика. Религиознаи же нетерпимость ведет к неоправдан-
ной жестокости, к взаимной ненависти, к преуспеянию демагогов и
карьеристов, к страданиям множества хороших людей.
Таким образом, уже здесь, на примере этой исторической но-
веллы, мы видим основную идею всего творчества Готорна — чело-
век рожден для братства, ои должен повиноваться чувству любви к
ближнему, ио реально, в том обществе, которое создалось в Аме-
рике, господствуют взаимная вражда людей, ожесточенная конкурен-
ция, борьба эгоистов, не стесняющихся в выборе средств, исполь-
зующих в своих целях и религию, и суд, и государственную власть,
и науку, и мечту людей о счастье, и доверчивость тех, кто склонен
верить различным легендам. Новое время в представлении Готорна
лишено тех высоких, патриотических целей, которые вели на подвиг
пуритан. В нем торжествует жажда наслаждений, трезвая, хладно-
кровная безнравственность. Господствующие тенденции этого вре-
мени ие только аморальны, они к тому же н антиэстетичны. В по-
гоне за барышом не сыщешь поэзии. И Готорн сочувствует оску-
девшему старому вамку в Бостоне («Легенды Губернаторского дома»),
воплощавшему величие прежней эпохи, а ныне оттесненному от Ва-
шингтон-стрит кирпичной громадой доходного торгового здания. Он
с грустью замечает, что в парадном вале этого замка, где некогда
с королевской пышностью давались губернаторские приемы, ныне
открыт бар со стойкой дли спиртных напитков. Готорн считает
трудным, почти бевиадежным делом попытку «набросить волшебный
флер старины на то, что так или иначе затронуто живым дыханием
нынешнего дня». В эпоху пуритан коллективное усилие множества
людей было обращено на всенародное благо — борьбу за свободу
и независимость. Сейчас же общество все более распадается на от-
дельные атомы. Рак индивидуализма разъедает общественный строй
Америки. Ои приводит к тому, что человек отвращается от добра,
от общего блага всех людей и попадает под власть дьявола, который
символически выражает у Готорна злое начало — эгоизм, доведенный
до полного аморализма. Неразборчивость в средствах приводит
23
эгоиста к преступлению, к насилиям, к «царству греха». В иовелле
«Молодой Браун» герою удалось постичь скрытый душевный мир
своих респектабельных земляков, и он увидел вокруг себя сплош-
ной порок, повсеместное торжество дьявола. Самые, казалось бы,
безупречные люди поражены моральной порчей. «Вся земля — ие
что иное, как единый сгусток зла, одно огромное пятно крови». Го-
тори говорит о «братстве людей во грехе», связывая воедино греш-
ников разных стран и разных эпох. Оя причисляет к этому брат-
ству даже тех, кто фактически не согрешил, но кто желал согре-
шить и был удержан лишь неблагоприятными обстоятельствами.
В новелле «Волшебная панорама фантазии» он показывает, что все-
ми уважаемый мистер Смит лишь случайно ие стал преступником и
убийцей. Однако в этой же новелле Готорн подчеркивает и глубо-
кое различие между реально свершившимся преступлением н злым
замыслом. Он считает, что только в художественном произведении
замыслы человека целиком совпадают с его поступками. В жизни же
человек нерешителен и непоследователен. До последней минуты ие
знает Он, совершит ли задуманное злодеяние. Только действие со-
здает грань между замыслом и его воплощением. Донателло в ро-
мане «Мраморный фавн» неожиданно для самого себя в одно мгно-
вение становится убийцей. Уэйкфилд в одноименной новелле до са-
мого конца не сознает, что вот сейчас, повинуясь капризу, он уйдет
из дому на двадцать лет. Не предвидит он и того момента, когда
решит прервать свое добровольное изгнание, чтобы возвратиться к
ожидающей его жене. Последние два примера показывают действие
без предварительного раздумья, но есть и обратные случаи, когда
решимость изменяет человеку в последний момент н замысел не
увенчивается исполнением. Мистер Смит все же не стал преступни-
ком. Да и. Брауи под, конец изменяет своему намерению. В страхе
за душу любимой жены он отказывается служить дьяволу и
останавливает бесовский шабаш. Доброе начало в его душе одер-
живает верх, и это означает, что зло не всесильно, что преступле-
ния можно избежать. Страсть к наживе, честолюбивые замыслы
часто подавляют моральное начало, но тем не менее оио живет и
ведет борьбу за человека. Именно оно удерживает его от эгоисти-
ческого своеволия, оно казнит преступника муками совести, оно мог-
ло бы создать истинное братство людей вместо волчьих законов
всеобщей вражды. Беда в том, что в настоящее время человек слиш-
ком занят собой, ему иет дела до других людей, и этот распад об-
щества на отдельные атомы как раз и приводит к торжеству зла.
Представление об общественном долге отступает перед эгоистиче-
скими заботами, гражданские интересы тонут в борьбе за личное
благо. Поэтому истинное братство людей уступает место «братству
24
во грехе». Среди безумцев, жертвующих всем ради наживы, одиноки
те, кто живет ради других, хотя именно оии, эти альтруисты, — цвет
нации, н им отдает Готори свои симпатии. В новелле «Великий Ка-
менный Лик» автор противопоставляет подобному альтруисту Эрнесту
целую галерею честолюбивых индивидуалистов — дельца, генерала,
политика; это наиболее ненавистные для Готорна виды буржуаз-
ной активности. В иовелле «Опыт доктора Хейдеггера» он также
выводит эту троицу, добавив к ним еще развратницу, и показывает,
как неисправимы такого рода люди, погрязшие в стяжательстве,
жажде власти н наслаждений. На опыте своей жизни, полной оши-
бок, оии ничему не научились и ничего не поняли. Стоит вернуть
этим людям молодость, и они снова станут на тот же зловещий
путь, снова обретут те же пороки и совершат те же преступления.
Готорн изливает ftaoe негодование не только на этих «столпов об-
щества», но и на их поклонников, на тех недалеких людей, которые
усматривают сходство между торгашом Греби Золото или генера-
лом Громобоем и символическим Каменным Ликом, полным добра и
мудрости. Эти поклонники не отличаются от своих кумиров, они
идут тем же путем наживы, корысти, крови. Все дело в том, что
успеха добиваются лишь особо удачливые. Остальные же знают
тернии этого пути, но не зиают его лавров. В «Великом карбункуле»
честолюбцы и стяжатели дружно ищут драгоценный камень, ио
счастья им эти поиски не приносят. Они разоряются, слепнут, обма-
нываются, гибнут, — а подлинную мудрость проявляет скромная
супружеская чета, нашедшая в себе силы отказаться от поисков бо-
гатства н уйти прочь от драгоценного камня.
В разгар культа наживы, в эпоху процветающего капитализма
Готорн проповедует отказ от буржуазной активности, зовет чело-
века к простой, неприхотливой жизни, сокрушается о безумцах, ко-
торые в угоду корыстным и честолюбивым мечтам коверкают свою
жизнь и жнзиь окружающих людей.
В новелле «Честолюбивый гость» семейство в горной хижине
испытывает довольство жизнью до тех пор, пока их воображение не
затронуто тщеславными мечтами случайно забредшего путника, ниче-
го еще ие совершившего, но уже мечтающего о вечной славе среди
потомков. Его недовольство судьбой оказывается заразительным.
Хозяин хнжины начинает мечтать о собственной ферме в долине,
ребенок зовет всех отправиться к ручью Флум (вероятно, границе
его детского мира). А у бабушки пробуждается странное желание —
после смерти посмотреться в зеркало, опрятно ли выглядит ее са-
ван. Все взбудоражены, все жаждут перемен, а между тем равно-
душная судьба избрала именно эту минуту для того, чтобы похо-
ронить всех честолюбцев под обрушившейся с горы лавиной. Так
25
Неожиданно обрываются планы, стремления, мечты. Человеку кажется,
что ои сам способен ковать свое счастье, но на самом деле ои в
плену у случайностей, и поэтому избранный нм путь часто оказы-
вается роковым. Если бы честолюбивый гость и приютившие его
хозяева остались в хижине, обвал бы прошел стороной. Но они вы-
бежали наружу, ища спасения в бегстве, и лавина настигла их. Этот
мотив слепоты человека перед лицом случая как бы подтверждает у
Готорна его критику буржуазной активности. Раз человек ие знает,
что его ждет на нзбраииом пути, то стоит ли искать этот путь?
В новелле «Дэвнд Суои» мимо уснувшего у источника юноши про-
ходят люди, символизирующие разные варианты его судьбы. Бога-
тая купеческая чета восхищена его красотой и собирается усыно-
вить его; девушка — может быть, та, о которой ои мечтал всю
жизнь, — готова полюбить его; бродяги-головорезы готовятся убить
и ограбить его. Все эти возможиостн, одиако, по разным причинам
ие реализуются, и проснувшийся Дэвид Суои продолжает свой
путь, даже не подозревая о том, что за время его сиа «Богатство
бросило на воды ручья свой золотой отблеск», что «с журчанием
источника смешались тихие вздохи любви», что «Смерть грозила
обагрить его воды кровью». Смысл этой притчи в том, что человек
слепо идет навстречу неведомому, что сам он ие виает, где ожидает
его богатство, за которое он так усердно борется. Почтовая карета
увозит Дэвида Суоиа от девушки, которая могла бы составить сча-
стье его жизни, а он улыбается, думая, что с каждой минутой при-
ближается к заветной цели. В другой иовелле — «Т ронственная
судьба» — человек долгие годы ищет в чужих странах то, что ему
удается обрести, только вернувшись в родиую деревню, — любовь,
уважение сограждан, счастливую, спокойную жизнь.
Человек не только не может предвидеть будущее, ои слеп н в
отношении того, что происходит в настоящем. В новелле «Жены
умерших» противоречивые версии о судьбе мужа Мэри перекрещи-
ваются с противоречивыми версиями о судьбе мужа Маргарет. Се-
стры то вместе оплакивают погибших, то порознь радуются своему
счастью, печалясь каждая о несчастье сестры. На самом же деле
оказывается, что оба мужа живы н все волнения были напрасны.
В «Гибели мистера Хиггинботема» игра версий об убийстве старого
скряги еще прихотливей. Весть о событии предшествует самому со-
бытию и то подтверждается, то снова опровергается, пока в конце
концов в последний момент Доминикус Пайк не спасает своего бу-
дущего родственника от гибели, предотвращая то самое происше-
ствие, о котором он рассказывал два дия назад.
В упоминавшейся уже иовелле «Уэйкфилд» выясняется, что че-
ловек не может предвидеть не только независимые от него события,
26
ио даже и свои собственные грядущие поступки. В душе человека
заключены отдельные задатки, которые под воздействием различ-
ных обстоятельств могут толкнуть его в ту или иную сторону. Хаос
внешних случайностей усугубляется хаосом мыслей и чувств от-
дельного человека. Где уж тут быть кузнецом своего счастья!
Критически оценивая шансы честолюбца на успех, Готори по-
казывает, что, даже добившись богатства и власти, человек, по су-
ществу, ие обретает счастья. Дом о семи шпилях приносит роду Пнн-
чеиов страдания и взаимную вражду. В «Золоте царя Мидаса» Ми-
дас на вершине богатства ие может утолить свои простейшие челове-
ческие желания. Кроме того, эти любимцы успеха ие защищены от
ударов жизни, ломающих все, чем они жили в своем ослеплении.
Торгаш Греби Золото из «Великого Каменного Лика» утрачивает
свое богатство. Все в прошлом у героев «Опыта доктора Хейдегге-
ра». Леди Элинор поражает черная оспа, таинственно связанная с
той самой мантильей, которая придавала особое очарование этой
надменной красавице («Мантилья леди Элинор»), Гордых губерна-
торов ждет утрата власти. Их заранее пугают зловещие предзнаме-
нования — появление Седого заступника или парад фигур, покидаю-
щих губернаторский дом («Маскарад у генерала Хоу»).
Но если так труден путь к успеху и так мимолетны его плоды,
то стоит ли становитьси на этот путь? Готори отвечает иа этот во-
прос отрицательно. Какие же другие пути существуют в жизни?
С одной стороны, это путь ученого, с другой — путь художника.
Готорн и в этом вопросе сохраняет особую позицию. В «Великом
карбункуле» образы ученого и поэта трактуются иронически. Они
более безобидны, чем стяжатели и честолюбцы, но их наука ложна,
их поэзия пуста. Они помнят о себе и своем деле, ио мало задумы-
ваются над общечеловеческим благом, которое у Готорна является
единственно достойной целью всякой деятельности. Образ ученого
у Готорна фигурирует и в других новеллах («Дочь Рапачнин», «Ро-
димое пятно»). Обычно это маньяк, человек, целиком поглощенный
ложной идеей; он преследует свою цель, не обращая внимания на
препятствия, даже там, где это приносит гибель близким ему лю-
дям. В новелле «Родимое пятно» ученый стремится избавить свою
жену от безобидного пятна на коже. Ему важно решить научную
задачу, и ои не предвидит того, что с исчезновением этого родимо-
го пятна жизнь его жены оборвется. Другой маньяк, Рапачиии, при-
носит иа алтарь науки счастье своей дочери Беатриче. Ради науч-
ного эксперимента он пропитывает ее тело ядовитыми испарениями,
породнив ее со смертоносными цветами и изолировав от людей.
Он готов продолжать этот эксперимент и над влюбленным в Беа-
триче Джованни Гуаскоити, ио тут вмешивается другой ученый,
27
Бальони, который снабжает Джованни противоядием, несущим ги-
бель несчастной Беатриче. Характерно, что эта смерть вызывает у
Бальони «смесь торжества и ужаса». Ценой жизни Беатриче он по-
бедил своего конкурента. Наука становится поприщем борьбы двух
честолюбий, утрачивая свою объективную цель — общественное бла-
го. Таким образом, и в сфере науки Готорн различает того же бур-
жуазного индивидуалиста. Особенно безжалостен он к своему герою
ученому там, где неразборчивость в средствах дополняется эгоисти-
ческой целью исследования. Например, шарлатан Уэстерфельдт из
«Романа о Блайтдейле» использует науку ради обогащения, Чиллииг-
уорт — в целях личной мести. Пропадает последнее оправдание учено-
го — объективная польза его деятельности для общества. Наука пре-
вращается в орудие преступления, порой дающее человеку больше вла-
сти над людьми, чем деньги или политическая карьера. Готорн уже
тогда, в середине девятнадцатого века, понял, что наука в безнравст-
венном обществе может обратиться против человечества, и тем самым
предвосхитил Уэллса и других более поздних писателей-фантастов.
По-иному относится он к искусству. Это противопоставление
двух орудий познания мира было популярно в европейском роман-
тизме со времен Гофмана. Готорн, подобно Гофману и другим
немецким романтикам, ценит в искусстве свободу от узкого практи-
цизма буржуа. В новелле «Поиски красоты» герой пренебрегает кра-
сивой невестой, богатством и комфортом, посвятив свою жизнь из-
готовлению прекрасной искусственной бабочки. Характерно, что эту
бабочку — символ красоты — ломает своим прикосновением рука ре-
бенка из сугубо практического семейства, в котором все заняты
тем, что «делают деньги». Впрочем, обычно у Готорна, как и у Гофма-
на, дети лишены практицизма взрослых. Они близки к природе, как
Перл в «Алой букве», и даже иногда носят имена цветов («Сне-
гурочка», «Крыльцо в Тэнглвуде»). Дети часто наделены у Го-
торна поэтическим воображением. Так, например, в «Снегуроч-
ке» они создают себе из снега «сестричку», которая танцует и
играет с ними, пока отец семейства, трезвый янки, не заставляет ее
погреться у очага в жарко натопленной комнате. Вторжение лишен-
ных фантазии взрослых губит это дитя поэтического вымысла. Сне-
гурочка превращается в лужицу воды у камина. При этом, це-
ликом в духе Гофмана, Готорн сохраняет наряду с поэтическим
объяснением событий, которое вносят дети, и трезвое обыватель-
ское объяснение — забежала в дом соседская девочка, поиграла в
саду, а затем незаметно ушла. Эта двойная мотивировка характерна
и для новеллы «Деревянная статуя Драуна», где грубый ремеслен-
ник на время становится гениальным резчиком и создает, подобно
Пигмалиону, статую, достойную оживления. Героиня этой новеллы
28
может и не быть ожившей статуей. Она может оказаться португаль-
ской леди, приехавшей вместе с заказчиком-капитаном, но весь пафос
рассказа в том, что именно фантастическое объяснение правомерно,
а реалистическая мотивировка придумана для трезвых американцев
и носит почти иронический характер. Художник у Готорна может,
следовательно, не только создавать произведения искусства, он мо-
жет наделять их подлинной жизнью. В новеллах Готорна оживают
картины («Портрет Эдуарда Рэндолфа»), статуи двигаются и живут
(«Деревянная статуя Драуна», «Снегурочка», «Хохолок»), В «Мра-
морном фавне» Донателло таинственным образом напоминает ста-
тую Праксителя, другие персонажи-художники в своих картинах
отображают обуревавшие их страсти. Согласно романтической кон-
цепции Готорна, художник может глубоко проникнуть в характер
человека и иа этой основе предсказать его будущее, как это делает
герой «Пророческих портретов». Только поэт оказывается в силах
раскрыть тайну «Великого Каменного Лика» и узнать в образе Эр-
неста того, кто действительно принесет славу родному краю. Все
это сближает Готорна с Гофманом, но в отличие от немецкого ро-
мантика, целиком поглощенного своей приверженностью к искус-
ству, Готорн даже в «Пророческих портретах» делает истинным ге-
роем не художника, а его самоотверженную жену, готовую пойти иа
верную смерть, лишь бы не бросить в беде своего обреченного
на безумие мужа. Любовь, а не искусство — подлинно абсолютная
сила для Готориа, и не поэт, а Эрнест оказывается героем «Велико-
го Каменного Лика» — Эрнест, посвятивший себя мудрому служению
нюдям. Это и есть главный положительный образ в творчестве Го-
торна. Жертвенная любовь к человечеству, преодоление индивидуа-
лизма, создание всеобщего братства людей — такова программа Готор-
на. Не честолюбивое стремление выделиться, ведущее к аморализму
и преступлению, не эгоистическая борьба всех против всех, характер-
ная для буржуазной цивилизации, а жертвенный подвиг любви
привлекает внимание писателя — любви к одному человеку, любви
к отечеству в пуританских новеллах, любви к людям вообще в
«Великом Каменном Лике». Именно эта жертвенная любовь превра-
щает уродливую старуху, пристрастившуюся к джину, в подлинно
поэтический образ («Розовый бутон Эдуарда Фейна»); именно го-
товность пожертвовать своим благом ради других людей превра-
щает отверженную Тестер Принн в мудрую советчицу многих не-
счастных женщин и парализует то общественное презрение, которое
накладывает на нее алая буква; именно эта забота об общем благе
поднимает сельскохозяйственную работу членов Блайтдейла до уровня
исторически значительного эксперимента, в котором сам Готорн
оказался неважным фермером, но который произвел неизгладимое
29
впечатление иа его идейный мир. Идеалы утопического социализма
были близки Готорну еще в тридцатые годы, в период создания его
первой книги; оии укрепились от общения с траисценденталистами
и от участия в эксперименте на Брук Фарм. Отсюда его неприязнь
к честолюбивому герою легенды об Америке, к аморализму нераз-
борчивого в средствах буржуазного дельца.
Итак, перед нами писатель, весь сотканный из противоречий:
пуританин, критикующий пуританскую нетерпимость, друг Эмерсона,
опровергающий теорию «доверия к себе», романтик и поклонник
красоты, провозглашающий примат этического начала над эстетиче-
ским, современник легенды об Америке, скептически относящийся к
буржуазному успеху, нелюдим и отшельник, пытавшийся строить но-
вое общество в фурьеристской фаланге. И все же во всей этой, ка-
залось бы, хаотичной противоречивости существует своя последова-
тельность. Основным и главным в Готорне была его обостренная
любовь к человеку и ощущение неблагополучия в преуспевающем
американском обществе. Он ие дошел до постижения истинных со-
циальных корней этого неблагополучия и переводил всю проблему
ив сферы социальной в сферу этики — отношений между людьми,
а не между классами. Поэтому обвинения, которые предъявлял Го-
торн американской действительности, при всей их обоснованности и
гуманистической остроте критики, были лишены подлинного знания
общественных противоречий, свойственного критическим реалистам.
Пафос протеста ие был у него к тому же подкреплен собственным
прогрессивным политическим идеалом. Отсюда равнодушие Готорна
к политике вообще и даже к главному вопросу того времени — во-
просу о рабстве негров. Отсюда неуверенность в грядущем исправ-
лении человеческого общества, при всей готовности поддержать уси-
лия людей в этом направлении, отсюда надуманные теории о «брат-
стве во грехе», фантастический уклон в творчестве, отсюда роман-
тическое неприятие несправедливости при полной беспомощности в
выборе рецептов ее исправления. Готори был ограничен своей эпо-
хой, ее легендами, ее предрассудками. Тем не менее это был вдум-
чивый исследователь этических проблем, талантливый психолог и
страстный поборник гуманизма. Советскому читателю полезно будет
ознакомиться с его творчеством, которое ие только занимательно,
ио и в своеобразной художественной форме отражает прогрессивные
идеи своего времени.
А. Левинтон
шттэоон
ИЗ СБОРНИКА
„Дважды
рассказанное
нстпорин“
СЕДОЙ ЗАСТУПНИК
Было время, когда Новая Англия стонала под гнетом
притеснений, более тяжелых, нежели те, угроза которых
вызвала революцию. Лицемерный Иаков II, преемник
Карла Сластолюбивого, отменил хартии всех колоний и по-
слал грубого н бесчестного солдата отнять наши вольности
и нанести удар нашей революции. Правление сэра Эдмун-
да Эндроса носило все отличительные признаки тирании:
губернатор и совет, назначенные королем, были чужды
управляемому краю; законы издавались и налоги устанав-
ливались без какого-либо участия народа, непосредственно
или через представителей; права частных граждан наруша-
лись, и грамоты на владение землею были объявлены не-
действительными; запреты, налагаемые на печать, глушили
голос протеста; и, наконец, недовольство народа было по-
давлено первой же бандой наемников, вступившей на нашу
свободную землю. Два года предков удерживала в хмурой
3 Н. Готорн 33
покорности та самая сыновняя любовь, которая заставляла
их неизменно хранить вассальную верность старой родине,
кто бы ии возглавлял ее — парламент, протектор или
папист-монарх. Однако, покуда не настало это тяжелое
время, то была вассальная верность лишь по названию, и
колонисты сами управляли своим краем, пользуясь свобо-
дой, какой еще и сейчас не знают коренные жители Вели-
кобритании.
Но вот дошел до наших берегов слух о том, что принц
Оранский отважился на предприятие, успех которого озна-
чал бы торжество наших гражданских и религиозных прав
и спасение Новой Англии. Об этом говорилось лишь осто-
рожным шепотом; слух мог оказаться ложным или по-
пытка — неудачной, и в обоих случаях сеявший смуту про-
тив короля Иакова поплатился бы головой. Но все же
вести эти оказали заметное действие. Прохожие на улицах
загадочно усмехались и бросали дерзкие взгляды на своих
притеснителей, повсюду росло сдержанное и безмолвное
волнение, и, казалось, достаточно было малейшего знака,
чтобы вся страна воспрянула от своего сонного уныния.
Видя надвигавшуюся опасность, правители, во избежание
ее, решили явить народу внушительное зрелище силы, а
быть может, подкрепить свою власть и более суровыми
мерами. В один апрельский день 1689 года сэр Эдмунд
Эндрос и его любимые советники, будучи разгорячены ви-
ном, вызвали отряд красных мундиров, составлявший гу-
бернаторскую гвардию, и вышли на улицы Бостона. Солн-
це уже клонилось к западу, когда началось шествие.
Барабанная дробь, раскатившаяся по улицам в этот
беспокойный час, прозвучала не как военная музыка гвар-
дейского отряда, но скорей как призывный сигнал' для жи-
телей города. Со всех концов стекались толпы на Королев-
скую улицу, где столетие спустя суждено было произойти
новому столкновению между солдатами Великобритании и
народом, борющимся против ее ига. Хотя прошло уже более
шестидесяти лет после прибытия пилигримов, новое поколе-
ние сохраняло отличавшую их суровость и силу, и, быть мо-
жет, в час испытаний черты эти выступали даже ярче, чем
в более радостное время. Простотой в одежде, строгостью
всего обличья, суровым, но спокойным взором, библей-
ским складом речи и непоколебимою верой в господнюю по-
мощь правому делу они походили на первых пуритан перед
лицом опасности, подстерегавшей их в неизведанных деб-
т
34
рях. Да и не пришло еще время угаснуть духу старины;
ведь среди собравшихся в тот день на Королевской улице
были люди, некогда молившиеся здесь под открытым не-
бом, потому что не успели еще построить храм для слу-
жения богу, за которого оии пошли в изгнание. Были
здесь и старые солдаты армии парламента, мрачно усме-
хавшиеся при мысли о том, что их дряхлеющей руке еще,
быть может, суждено нанести новый удар дому Стюартов.
Были и ветераны войны с королем Филиппом, которые
с благочестивой жестокостью жгли селения и убивали ста-
рых и малых, в то время как праведные души по всей
стране помогали им своими молитвами. Кое-где попадались
и священники, и толпа, в отличие от всякой другой толпы,
смотрела на них с таким почтением, словно само облаче-
ние придавало им святость. Эти святые люди, пользуясь
своим влиянием, всячески старались успокоить народ, но
не убеждали его разойтись. Между тем повсюду только и го-
ворили о том, что могло заставить губернатора нарушить
спокойствие в городе в такое время, когда малейшая стычка
способна была привести страну в смятение; и всякий
по-своему объяснял это.
— Сатана хочет нанести свой самый страшный удар, —•
кричали одни,— ибо он знает, что часы его сочтены! На-
ших благочестивых пастырей хотят бросить в тюрьму. По-
вторятся дни Смитфилда: мы увидим их на костре посреди
Королевской улицы.
И паства каждого прихода тесней обступала своего свя-
щенника, а тот бестрепетно устремлял взоры к небу, ста-
раясь держаться с апостольским величием, как и пристало
кандидату на величайшую награду священнослужителя —
мученический венец. В то время многие верили, что в
Новой Англии может явиться свой Джон Роджерс, кото-
рый займет место этого достойного человека в Букваре.
— Папа римский дал приказ устроить новую Варфо-
ломеевскую ночь!—кричали другие. — Все мужское насе-
ление перережут, не пощадят ни стариков, ни младенцев.
Эта догадка не была полностью опровергнута, хотя бо-
лее разумные из толпы полагали, что губернатором руко-
водит иной, не столь жестокий замысел. Брэдстрит, его
предшественник, назначенный еще по старой хартии, по-
чтенный сверстник первых, поселенцев, по слухам, нахо-
дился в городе. Можно было предполагать, что сэр Эд-
мунд Эидрос, намереваясь внушить страх зрелищем воору-
3* 35
женнои силы, в то время рассчитывает внести смятение
в ряды противной партии, захватив ее вождя.
— Стой крепче за старую хартию, губернатор! — за-
кричала толпа, проникшись этой мыслью. —За доброго
губернатора Брэдстрита!
Крики эти становились все громче, когда перед тол-
пою неожиданно предстала хорошо знакомая фигура са-
мого губернатора Брэдстрита, почти девяностолетнего стар-
ца, который, взойдя на высокое крыльцо, с присущей ему
кротостью призвал толпу подчиниться властям предер-
жащим.
— Дети мои, — заключил свою речь почтенный ста-
рец, — не будьте безрассудны. Не кричите понапрасну, а
лучше молитесь о благе Новой Англии и терпеливо ожи-
дайте изъявления господней воли.
Исход события должен был решиться очень скоро.
Дробь барабанов все приближалась со стороны Кори-
хилла, звучала все громче и настойчивей и наконец, гулко
отдаваясь в каменных стенах, ворвалась на улицу вместе с
мерным топотом марширующих ног. Появился двойной
ряд солдат, которые шли, заняв всю ширину мостовой, и
тлевшие фитили их мушкетов образовали в сумерках два
ряда огней. Их твердый шаг напоминал неуклонное движе-
ние машины, готовой раздавить все, что окажется на ее
пути. Вслед за ними, сдерживая лошадей, чьи копыта не-
стройно цокали по мостовой, ехало несколько всадников,
во главе их сэр Эдмунд Эидрос, человек уже в летах, ио
еще статный и молодцеватый. Остальные были его люби-
мые советники и злейшие недруги Новой Англии. По пра-
вую его руку ехал Эдуард Рэндолф, заклятый наш враг,
тот самый «мерзостный злодей», названный так Коттоном
Мэзером, который был непосредственным виновником па-
дения прежнего правительства и впоследствии унес с со-
бой в могилу клеймо заслуженных проклятий. С другой
стороны ехал Булливант, сыпавший на ходу насмешками
и злыми шутками. Дадли следовал сзади, не поднимая глаз,
справедливо опасаясь встретить взгляды толпы, увидев-
шей его, единственного их соотечественника, среди угнета-
телей родной страны. Капитан фрегата, стоявшего на якоре
в порту, и два-три чиновника британской короны допол-
няли кавалькаду. Но больше всего привлекал к себе взоры,
исполненные глубочайшего негодования, священник епи-
скопальной церкви, надменно ехавший средн правителей
36
в своем священническом облачении, — достойный предста-
витель власти прелатов, живой символ гонений на веру,
союза церкви с государством и всех тех гнусностей и пре-
ступлений, которые заставили пуритан бежать в безлюд-
ные дебри. Второй отряд гвардейцев так же, сдвоенными
рядами, замыкал шествие.
Зрелище это как бы являло картину положения Но-
вой Англии, наглядно изображая уродливость всякой вла-
сти, не вытекающей из природы вещей и чуждой народ-
ному духу: с одной стороны — толпы благочестивых под-
данных, с печальными лицами и в темных одеждах, с дру-
гой — кучка правителей-деспотов во главе со служителем
Высокой церкви, все пышно разодетые, а иные с распя-
тием на груди, красные от вина, кичащиеся своим непра-
ведным могуществом, насмешливо-равнодушные ко все-
общему горю. А солдаты-наемники, готовые по первому
слову залить улицы кровью, словно показывали, каков
единственный путь к достижению покорности.
— О всемилостивый господь! — воскликнул вдруг кто-
то в толпе. — Пошли заступника народу твоему!
Этот возглас прозвучал так, что все его услыхали, и,
точно клич герольда, возвестил о появлении весьма при-
мечательной фигуры. Толпа все это время отступала назад
и теснилась теперь почти у самого конца улицы; солдаты
успели пройти ие более чем треть ее длины. Между теми
и другими оставалось свободное пространство — мощеная
пустыня среди высоких домов, отбрасывавших на нее гу-
стую тень. Вдруг в этом пространстве показался человек,
как видно, преклонных лет, который будто отделился от
толпы и теперь шел один посредине улицы навстречу во-
оруженному отряду. На нем была одежда первых пури-
тан — темный плащ и шляпа с высокой тульей, какие
носили лет пятьдесят тому назад; он был опоясан тяжелой
рапирой, но опирался на посох, чтоб укрепить дрожащую
поступь старческих ног.
Пройдя несколько шагов, старик остановился и мед-
ленно повернулся к толпе, открыв ей лицо, исполненное
благородного величия и казавшееся еще более почтенным
от белоснежной бороды, спускавшейся иа грудь. Он сделал
жест, одновременно ободряющий и предостерегающий, по-
том снова повернулся и продолжал свой путь.
— Кто этот благородный старец?—спрашивали моло-
дые люди у отцов.
37
— Кто этот почтенный брат?—спрашивали старики
Друг у друга.
Но никто не мог на это ответить. Отцы народа, те,
кому уже перевалило за восемьдесят, были в смущении,
недоумевая, как могли они забыть лицо столь явно значи-
тельное, которое, без сомнения, знавали в прошлом, сорат-
ника Уинтропа и первых советников, одного из тех, что
издавали законы, читали молитвы и вели народ в бои на
дикарей. Их сыновья тоже должны были бы помнить его,
таким же седым в их юношеские годы, какими сами они
были теперь. А молодые! Как могло случиться, что в па-
мяти нх не сохранился образ этого седовласого патриарха,
реликвии давно прошедших дней, чья благословляющая
рука не раз, должно быть, ложилась в детстве иа их не-
покрытые головы?
— Откуда он пришел? Чего он хочет? Кто он такой? —
шептала изумленная толпа.
Меж тем почтенный незнакомец, опираясь на посох,
продолжал свой одинокий путь. Когда марширующие сол-
даты были уже совсем близко и грохот барабана наполнил
его уши, согбенный стан его выпрямился, бремя лет словно
упало с его плеч, и он предстал перед толпой исполненным
старческого, но не сломленного годами величия. Теперь он
шел вперед военным шагом, в такт барабанной дроби. Так
двигались они навстречу друг другу: с одной стороны оди-
нокий старик, с другой — пышная процессия правителей
под военным эскортом; н когда между ними осталось не
более двадцати ярдов, старик схватил свой посох за сере-
дину и поднял его, точно жезл вождя.
— Остановитесь!.— вскричал он.
Взгляд, лицо и повелительный жест, торжественное н
в то же время грозное звучание голоса, созданного, чтобы
устрашить врага иа поле битвы или возноситься в молитве
к небу, исполнены были неотразимой силы. По слову стар-
ца и движению его простертой руки дробь барабана смол-
кла, и ряды солдат замерли иа месте. Восторженный тре-
пет охватил толпу. Этот величавый лик, сочетавший в
себе вождя и святого, эти седины, эти полускрытые вечер-
ней мглой черты, эта старинная одежда могли принадле-
жать лишь какому-нибудь древнему поборнику правого
дела, которого барабан притеснителя заставил встать из
могилы. Народ разразился ликующими и благоговейными
38
возгласами, веря, что час освобождения Новой Англии
наступил.
Губернатор и его свита, столкнувшись со столь неожи-
данным препятствием, поспешили вперед, словно хотели
пустить хрипящих и испуганных коней прямо иа седо-
власого пришельца. Старик, однако, ие отступил ни на шаг,
но, обведя всадников строгим взглядом, остановил его иа
сэре Эдмунде Эндросе. Казалось, что именно ему, этому
безвестному человеку, принадлежит здесь верховная власть
и что для губернатора и советников с их военным эскор-
том, представляющих все могущество британской короны,
нет иного выхода, нежели повиновение.
— Что нужно здесь этому старику? — гневно вскри-
чал Эдуард Рэндолф. — К чему медлить, сэр Эдмунд!
Прикажите солдатам идти вперед и предоставьте этой раз-
валине тот же выбор, который вы предоставляете всем его
соотечественникам, — отойти в сторону или быть раздав-
ленным!
— Нет, нет! Окажем почтение доброму дедушке, =1
со смехом сказал Булливант. — Разве вы не видите, что это
какая-то важная особа из круглоголовых, которая проспала
последние тридцать лет и не знает о том, что времена из-
менились. Без сомнения, он собирается сразить нас воззва-
нием от имени старого Нола.
— В уме ли ты, старик?—спросил сэр Эдмунд Эндрос
громким и резким голосом. — Как смеешь ты останавли-
вать губернатора, назначенного королем Иаковом?
— Случалось, что я останавливал и самого короля,
возразил старец строго и с достоинством. — Я потому здесь,
губернатор, что вопли угнетенного народа достигли моей
тайной обители, и господь, вняв моим смиренным мольбам,
дал мне вновь явиться иа землю ради защиты правого
дела во славу его святых. Но кто тут говорит об Иакове?,
На троне Англии нет больше папистского тирана, и завтра
в полдень имя его станет бранной кличкой в том самом
городе, где в ваших устах оно было угрозой. Прочь, ты,
что был губернатором, прочь! Наступает последняя ночь
твоей власти. Завтра — тюрьма! Прочь, или я предреку
тебе казнь!
Народ подступал все ближе и ближе, жадно ловя слова'
своего заступника. Речь его звучала странно и необычно,
словно он привык говорить с теми, кого давно уже не было
в живых. Но голос его проникал в души стоявших позади.
39
Они смело глядели теперь в лицо солдатам, они уже не
были безоружны, в них зрела готовность самые камни
мостовой превратить в смертоносное оружие. Сэр Эдмунд
Эндрос посмотрел на старика; потом перевел свой злоб-
ный н жестокий взгляд на толпу, почуяв в ией то грозное
пламя гнева, которое одинаково трудно возжечь и угасить,
и снова устремил глаза на фигуру старца, одиноко стояв-
шего посреди свободного пространства, куда не смел всту-
пить ни друг, ни враг. Какие мысли тревожили его в этот
миг — он не выдал ни единым словом, но достоверно
одно: то ли устрашенный взглядом Седого заступника, то
ли опасностью, которой грозил ему воинственный дух тол-
пы, он повернул назад и отдал солдатам приказ начать
медленное и осторожное отступление. Солнце еще не успе-
ло сесть в другой раз, как губернатор и все, так горделиво
ехавшие с ним рядом, оказались в тюрьме, н задолго до
получения вести о том, что король Иаков отрекся, по всей
Новой Англии королем был провозглашен Вильгельм.
Но куда же девался Седой заступник? Одни расска-
зывали, что когда войска покинули Королевскую улицу и
народ шумной толпой устремился им вслед, видели, как
Брэдстрит, престарелый губернатор, обнимал старца, еще
более древнего, нежели он сам. Другие настойчиво утвер-
ждали, что незнакомец растаял у них на глазах, посте-
пенно растворился в сумеречной мгле, и там, где он не-
давно стоял, изумляя их своим благородным величием, сно-
ва стало пусто; но все сошлись на одном — что он исчез.
Долго еще ждали люди того поколения, не появится ли
вновь в сумерках или в сиянии солнца седобородый старец,
но никто его больше не видел и ие узнал, когда и где со-
шел он в могилу.
Кто же был Седой заступник? Быть может, имя его
можно найти в записях того строгого судилища, которое
вынесло приговор, чрезмерный для своего времени, но
прославленный в веках, ибо то был урок смирения для
монархов и возвышающий пример для их подданных? Я
слышал, будто старец появляется всякий раз, когда по-
томкам пуритан должно явить величие духа, некогда
свойственное их отважным предкам. Восемьдесят лет спу-
стя он вновь прошел по Королевской улице. Еще через
пять лет, мглистым апрельским утром, он стоял перед мо-
литвенным домом в Лексингтоне, там, где теперь гранит-
ный обелиск и вделанная в него доска напоминают прохо-
40
жим о первых жертвах революции, А когда наши отцы
трудились у бруствера на Банкер-хилле, старый войн всю
ночь ходил там дозором. Дай бог, чтобы ему долго-долго
не пришлось явиться среди нас! Его час — час испытания,
опасности и мрака. Но если только станет грозить нам ти-
рания или нога захватчика осквернит нашу землю, Седой
заступник снова будет с нами, ибо он есть воплощение
наследственного духа Новой Англии, и таинственное его
появление в роковой час — порука тому, что сыны Новой
Англии сумеют быть достойными своих предков.
КРОТКИЙ МАЛЬЧИК
В течение 1656 года несколько человек из числа так
называемых квакеров, под влиянием, как они уверяли,
внутреннего веления духа, появились в Новой Англии.
Поскольку пуритане уже слышали о них как о привержен-
цах таинственного и пагубного учения, они очень скоро
попытались предупредить н пресечь дальнейшее распро-
странение вновь возникшей секты. Однако все меры, при-
нятые для избавления страны от ереси, несмотря на их
более чем обычную суровость, оказались совершенно без-
успешными. Квакеры считали, что подвергать себя гоне-
нию значит следовать призыву свыше, указующему им
наиболее опасный пост, а потому притязали на священное
мужество, вовсе незнакомое пуританам, которые в свое
время уклонились от мученического креста, предпочтя
переселиться в далекую пустыню, дабы мирно исповедо-
вать там свою религию. Хотя, как это ии странно, все на-
роды отвергали этих странствующих фанатиков, которые,
казалось бы, приходили к любому с самыми мирными на-
мерениями, тем местом, где они чувствовали себя наименее
надежно и подвергали себя наибольшей опасности, была об-
ласть, лежащая возле Массачусетского залива, но именно
поэтому она и представлялась им наиболее желанной.
Штрафы, заключение в тюрьму и бичевание, щедро
применявшиеся нашими набожными предками, а также
всеобщая неприязнь, настолько сильная, что она оказы-
вала свое действие почти сто лет после того, как фактиче-
ское преследование прекратилось, обладали для кваке-
ров такой же притягательной силой, какой безмятежная
жизнь, почести и награды являлись для людей от ми-
ра сего. Каждый прибывавший из Европы корабль прн-
42
возил всё новые партии сектантов, полных горячего же-
лания утвердить свою веру наперекор гонению, от кото-
рого оии надеялись пострадать. А когда, из-за высоких
штрафов, капитаны вынуждены были отказаться от их
перевозки, квакеры стали совершать долгие путешествия
кружным путем через Индию и все равно оказывались
в провинции Массачусетс, точно перенесенные сюда
сверхъестественной силой. Их восторженность, доведен-
ная суровым обращением с ними почти до исступления,
приводила их к поступкам, несовместимым как с благо-
пристойностью, так и с разумными требованиями религии,
представляя удивительный контраст со спокойным и трез-
вым поведением их потомков, нынешних представителей
этой секты. Веление духа, воспринимаемое одной лишь
душой и не подлежащее оценке человеческим разумом, вы-
двигалось в оправдание действий ни с чем не сообразных,
которые, отвлеченно рассуждая, вполне заслуживали уме-
ренного наказания розгами. Это их дикое сумасбродство,
одновременно являвшееся причиной и следствием гоне-
ния, продолжало усиливаться, пока наконец в 1659 году
управление провинции Массачусетского залива не удо-
стоило двух членов квакерской секты мученического венца.
Несмываемые пятна крови загрязнили руки всех тех,
кто дал согласие на этот приговор, но большая часть
страшной ответственности падает иа лицо, стоявшее тогда
во главе управления. Это был человек ограниченного ума
и скудных познаний, причем его твердокаменное ханжество
было распалено и доведено до крайней ожесточенности
бушевавшими в нем страстями. Чтобы добиться казни
фанатиков, ои самым недостойным и непростительным об-
разом оказал давление на суд. Все его поведение в отноше-
нии сектантов было отмечено грубой жестокостью. Ква-
керы, чьи мстительные чувства были не менее сильны
оттого, что они принуждены были их подавлять, запом-
нили этого человека и его соучастников на долгие вре-
мена. Историк секты утверждает, что проклятие божие
пало на соседние с «кровавым городом» Бостоном земли,
так что никакие хлеба не могли на них произрастать.
Затем он обращает взор к могилам прежних гонителей
своей веры и, торжествуя, перечисляет те кары, которые
их постигали иа склоне лет и в их последний час. Ои рас-
сказывает нам, что они умирали — кто внезапно, кто на-
сильственной смертью, а кто и лишившись рассудка. Но
43
ничто не может сравниться с той злобной насмешкой, с
которой он излагает обстоятельства омерзительной болезни
и «гнилой смерти» неукротимо лютого губернатора.
Вечером того осеннего дня, который был свидетелем
мученической кончины двух человек из квакерской секты,
один пуританин-колонист возвращался из главного го-
рода провинции в близлежащий небольшой городок, где
он проживал. Воздух был прохладен, небо чисто, а сгу-
щавшиеся сумерки становились светлее от лучей моло-
дого месяца, который уже почти вышел из-за края гори-
зонта. Путник — человек средних лет, закутанный в серый
фризовый плащ,—ускорил свои шаги, достигнув окраины
города, ибо до дома ему предстояло пройти в темноте еще
примерно четыре мили. Низкие, крытые соломой дома
были разбросаны вдоль дороги на значительном расстоя-
нии друг от друга, а поскольку людские поселения в этой
местности насчитывали всего каких-нибудь тридцать лет,
участки девственных зарослей занимали немалую площадь
по сравнению с возделанными полями. Осенний ветер блу-
ждал по лесу, срывая листья со всех деревьев, кроме
сосен, и при этом жалобно выл, словно оплакивал совер-
шаемые им опустошения. Дорога миновала ближайшую
к городу лесную полосу и только-только вышла на откры-
тое пространство, как до ушей путника донеслись звуки,
еще более унылые, нежели завывание ветра. Было похоже,
что кто-то поблизости в отчаянии рыдает, и звуки эти,
казалось, доносились из-под высокой ели, одиноко воз-
вышавшейся среди неогороженного и невозделанного поля.
Пуританин не мог не вспомнить, что это — то самое ме-
сто, которое несколько часов тому назад было оскверне-
но совершенной на нем казнью квакеров, после чего тела
их были брошены в общую могилу, поспешно вырытую
под деревом, где они прияли смертную муку. Тем не ме-
нее он попытался преодолеть суеверный страх, свойствен-
ный той эпохе, и заставил себя остановиться и прислу-
шаться.
«Этот голос очень похож на голос живого человека, да
и нет мне причины дрожать, если бы это и было иначе, —
подумал он, пытаясь при тусклом свете месяца разглядеть
что происходит. —Сдается мне, что это детский плач.
Возможно, какой-нибудь ребенок убежал от своей матери и
44
случайно оказался здесь, на этом гибельном месте. Узнать
в чем дело мне повелевает совесть».
Поэтому он сошел с тропинки и с некоторым страхом
побрел через поле. Хотя теперь оно и было безлюдно, но
почва его была утоптана и утрамбована тысячью ног тех
любопытных, которые глазели на сегодняшнее зрелище,
а затем удалились, оставив мертвых в их печальном оди-
ночестве. Путник достиг наконец ели, на которой от се-
редины ее до вершины еще сохранились свежие ветви,
несмотря на то, что под ними был сооружен эшафот и
сделаны иные приготовления для страшного дела палача.
Под этим несчастным деревом (впоследствии возникло по-
верье, что с его ветвей вместе с росой стекает яд) сидел
один-единственный печальник о невинно пролитой крови.
Это был худенький, плохо одетый мальчик, который жа-
лобно причитал, уткнувшись лицом в холмик свежевско-
панной и полузамерзшей земли, но при этом причитал ие
слишком громко, точно его горе было преступлением и
могло вызвать возмездие. Пуританин, незаметно подойдя
к ребенку, положил ему руку на плечо и ласково к нему
обратился.
— Ты избрал себе печальный приют, бедный мальчик,
и неудивительно, что ты плачешь, — сказал он. — Но утри
свои слезы и скажи мне, где живет твоя мать. Я обещаю
тебе, если только это не очень далеко, что сегодня же
вечером доставлю тебя в ее объятия.
Мальчик сразу прекратил свои причитания и, подняв
голову, взглянул снизу вверх на незнакомца. У него было
бледное личико с блестящими глазами — личико ребенка
никак не старше шести лет от роду, но горе, страх и ну-
жда очень изменили его детское выражение. Заметив ис-
пуганный взгляд мальчика и почувствовав, что он дрожит
в его руках, пуританин попытался его успокоить.
— Послушай, паренек! Если бы я хотел тебя как-
нибудь обидеть, то мне проще было бы оставить тебя
здесь на месте. Как это так? Ты не боишься сидеть под
виселицей на свежевырытой могиле и в то же время
содрогаешься от прикосновения дружеской руки? Успо-
койся, дитя мое, и скажи мне, как тебя зовут и где на-
ходится твой дом.
— Друг, — отвечал мальчик нежным, хотя и дрожа-
щим голоском, — они называют меня Илбрагимом, а дом
мой — вот здесь.
45
Бледное, одухотворенное лицо, глаза, как будто излу-
чавшие из себя лунный свет, чистый, нежный голос и
диковинное имя чуть не заставили пуританина поверить
в то, что мальчик на самом деле нездешнее существо, вос-
ставшее из могилы, на которой он сидел. Однако, убе-
дившись в том, что видение выдержало испытание ко-
роткой молитвой, которую он прочел про себя, и вспомнив,
что рука, которой он коснулся, была живая, он обратился
к иным, более разумным предположениям. «Бедное дитя
поражено безумием, — подумал ои. — Но поистине его сло-
ва, сказанные здесь, на этом месте, ужасны». Затем ои
начал говорить с мальчиком очень ласково, делая вид, что
верит его фантазии.
— Твой дом едва ли будет уютен, Илбрагим, в эту
холодную осеннюю ночь, и, кроме того, боюсь, тебе ие
хватит еды. Я спешу к горячему ужину и к теплой по-
стели, и если ты пойдешь со мной, я готов их предложить
и тебе.
— Благодарю тебя, друг, но, хоть я и голоден и дрожу
от холода, ты не накормишь меня и не дашь мне ночле-
га, — отвечал мальчик с тем спокойствием, которое ему
было внушено, несмотря на его молодость, отчаянием. —
Мой отец принадлежал к тем людям, которых все нена-
видят. Оии положили его под этим земляным холмом, и
мой дом теперь тут.
Пуританин, который держал в своих руках маленькую
ручку Илбрагима, выпустил ее, как будто бы прикоснулся
к какой-нибудь отвратительной гадине. Но он все же об-
ладал жалостливым сердцем, которое даже религиозные
предрассудки ие могли превратить в камень.
«Боже меня сохрани, чтобы я допустил до погибели
это дитя, хотя оно и происходит из проклятой секты,—
сказал он себе. — А разве все мы не произрастаем из дур-
ного корня? Разве все мы не пребываем во мраке, пока
не осветит нас свет истины? Нет, мальчик этот не должен
погибнуть ии телом, ни душой, если только молитва и сло-
во божие помогут спасти его душу». И он опять громко и
ласково заговорил с Илбрагимом, который снова уткнулся
лицом в холодную землю могилы.
— Неужели же все двери в округе закрылись перед
тобой, дитя мое, что ты стал искать прибежища в этом
страшном месте?.
46
— Меня выгнали из тюрьмы, когда вывели оттуда
моего отца, — сказал мальчик. — Я простоял вдалеке, глядя
на толпу. А когда все разошлись, я пришел сюда и нашел
только эту могилу. Я знаю, что мой отец спит в ней, и я
сказал себе: «Здесь мой дом».
— Нет, дитя мое, нет! Нет, пока у меня есть крыша
над головой и кусок хлеба, который я могу разделить
с тобой! — воскликнул пуританин, чье сострадание было
теперь возбуждено до величайшей степени. — Вставай,
идем со мной и ие бойся ничего.
Мальчик снова зарыдал, припав к земляному холму,
как будто холодное сердце, погребенное в нем, хранило
больше тепла, чем любое иное, бьющееся в живой груди.
И все же путник продолжал с нежным вниманием его уго-
варивать. Видимо, малыш стал постепенно проникаться
к нему доверием, так как он наконец встал. Однако он
зашатался на своих слабых ногах, голова его закружилась,
и ему пришлось, ища опоры, прислониться к дереву
смерти.
— Бедный мой мальчик, неужели же ты так слаб? —
спросил пуританин. — Когда ты ел в последний раз?
— Я ел хлеб н пил воду с моим отцом в тюрьме,—
отвечал Илбрагим. — Они же ему ничего не давали ни
вчера, ии сегодня, говоря, что он достаточно сыт для того,
чтобы дожить до своего конца. Но не тревожься о том,
что я голоден, добрый человек, ибо я много раз и раньше
оставался без еды.
Путник взял ребенка иа руки и завернул его в свой
плащ, в то время как вся душа его преисполнилась сты-
дом и гневом иа бессмысленную жестокость орудий этого
гонения. Под влиянием охватившего его возмущения он
решил, что каков бы ни был риск, он ие бросит это не-
счастное, маленькое, беззащитное существо, которое небо
поручило его заботам. С этим намерением он покинул
проклятое поле, куда был привлечен стонами мальчика, и
вернулся обратно иа тропинку, ведшую домой. Его легкая
и недвижная ноша почти ие мешала ему идти. Вскоре ои
увидел лучи света, льющиеся из окон коттеджа, который
он, уроженец далеких краев, построил себе здесь, на диком
Западе. Жилище это пряталось в укромном уголке у под-
ножия лесистого холма (куда оно как бы заползло за по-
кровительством) и было окружено довольно широкой по-
лосой пахотной земли.
47
— Взгляни сюда, дитя мое, — обратился пуританин к
Илбрагиму, который бессильно склонился головой ему на
плечо, — вот это наш дом.
При слове «дом» дрожь пробежала по телу мальчика,
но он продолжал молчать. Через несколько минут они ока-
зались у двери коттеджа, и хозяин постучал в нее. Надо
сказать, что в те давние годы, когда еще дикие племена
бродили повсюду среди поселенцев, запоры и засовы были
совершенно обязательны для безопасности жилища. На
стук появился слуга — неказисто одетая и унылого вида
личность, — удостоверился, что стучит сам хозяин, отпер
дверь, вооружился горящим сосновым факелом и стал
светить. Красный отблеск пламени озарил в глубине ко-
ридора представительную женщину, но толпа детишек не
выскочила навстречу отцу. Когда пуританин вошел, ои
распахнул плащ и показал лицо Илбрагима своей супруге.
— Дороти,—сказал он, — вот перед тобой маленький
изгнанник, которого провидение поручило нашим заботам.
Будь добра к нему, как будто бы он был одним из тех
самых дорогих и любимых, что ушли от нас.
— Кто этот бледный мальчик с горящими глазами,
Товий? — спросила его жена. — Не украли ли его у хри-
стианской матери дикари?
— Нет, Дороти, — отвечал муж. — Этот несчастный
ребенок не был украден дикарями. Язычник-дикарь поде-
лился бы с ним своей скудной пищей и дал бы ему на-
питься из своей берестяной чашки, но христиане — увы! —
изгнали его из своей среды, чтобы он умер с голоду.
Затем он рассказал ей, как нашел его под виселицей
на отцовской могиле и как внутренний голос, словно из
глубины сердца, подсказал ему взять маленького изгнан-
ника к себе домой и полюбить его. Он признался ей в
своем решении кормить и одевать этого найденыша, как
будто он был его собственным ребенком, и дать ему та-
кое воспитание, которое бы противостояло пагубным за-
блуждениям, до сего времени внедрявшимся в его детское
сознание. Дороти была наделена от природы еще более
нежным сердцем, чем ее супруг, и поэтому она полностью
одобрила все его намерения и действия.
— Есть ли у тебя мать, милое дитя?—спросила она.
Мальчик попытался ей ответить, но не смог — из груди
у него вырывались одни рыдания. Однако Дороти все же
в конце концов поняла, что мать у него была, ио что оиа
48
превратилась в преследуемую изгнанницу. Ее недавно
освободили из тюрьмы и вывезли в дикую местность, где
и оставили, дабы она там погибла от голода или от когтей
диких зверей. Такие действия, предпринимаемые в отно-
шении квакеров, отнюдь не были редкостью, и недаром
они привыкли хвастаться, что дикари были в отношении
их более гостеприимны, чем цивилизованные люди.
— Не бойся, мой мальчик, ты не будешь больше ли-
шен матери, любящей матери, — сказала ему Дороти, когда
узнала от него эти подробности, — Утри свои слезы, Ил-
брагим, ты станешь моим сыном, как и я стану твоей ма-
терью.
Добрая женщина приготовила ему ту самую постельку,
из которой ее собственные дети один за другим были уне-
сены в иное место упокоения. Прежде чем Илбрагим со-
гласился в нее лечь, он опустился перед ней на колени, н
Дороти, прислушиваясь к его бесхитростной и трогатель-
ной молитве, была поражена, как могло случиться, что те
самые родители, которые научили его молиться, могли быть
сочтены достойными смерти. Когда мальчик уснул, она
наклонилась над его бледным и одухотворенным личиком,
запечатлела поцелуй на его чистом лбу, закутала его по
горло в одеяло и отошла от него с задумчивой радостью
в сердце.
Товий Пирсон не был одним из первых эмигрантов из
Старого Света. Он оставался в Англии в течение началь-
ных лет гражданской войны, в которой принял некоторое
участие в качестве драгунского корнета под командованием
Кромвеля. Но когда стали проявляться тщеславные на-
мерения его вождя, он покинул армию парламента и стал
искать прибежища от борьбы, которая уже не могла счи-
таться священной, среди своих единоверцев в колонии
Массачусетс. Впрочем, были еще и иные, более земные ин-
тересы, которые могли побудить его переселиться в эти
края. Надо сказать, что Новая Англия представляла
преимущество не только для недовольных пуритан, но и
для людей, не слишком процветающих в жизни, а как
раз до' самого последнего времени Пирсону было трудно
обеспечить существование жены и все растущего семей-
ства. Это-то его предполагаемое своекорыстие, по мнению
наиболее фанатически настроенных пуритан, и послужило
причиной, что все его дети (о земном благополучии коих
он как отец слишком много заботился) один за другим
4 Н. Готорп
49
отправлялись на тот свет. Они покинули свою родину цве-
тущие, как розы, и, как розы же, погибли на чуждой им
почве. Кстати, эти-то истолкователи путей божественного
провидения, которые некогда осудили брата своего, при-
писав его домашние беды содеянным им грехам, оказались
не более милосердны и теперь, когда узнали, что он и До-
роти хотят заполнить зияющую пустоту своих сердец,
усыновив ребенка из проклятой секты. Они не преминули
сообщить Товию свое мнение, но этот последний только
указал в ответ на маленького, тихого, прелестного маль-
чика, чья внешность и чье поведение из всех возможных
аргументов в его пользу являлись, пожалуй, самыми силь-
ными. Впрочем, даже эта его красота и приветливость
нередко производили на ханжей в конце концов ско-
рее неблагоприятное впечатление. Надо заметить, что фа-
натики, когда поверхность их каменных сердец, размяг-
чившись, снова затвердевала, утверждали, что никакая
естественная причина не могла на них так сильно по-
влиять.
Их неприязнь к несчастному ребенку увеличилась и от
полного неуспеха различного рода богословских дискус-
сий, в которые его вовлекали, пытаясь убедить в оши-
бочности его сектантских верований. Илбрагим, надо ска-
зать правду, был очень неискусным спорщиком; но убе-
жденность в правоте своих верований была в нем от
природы столь сильна, что его никак не могли ни соблаз-
нить, ни отвратить от догматов религии, за которые отец
его заплатил своей жизнью. Озлобление, вызванное его уп-
рямством, в значительной степени распространялось и на
покровителей ребенка, настолько, что Товий и Дороти
очень скоро начали испытывать на себе весьма чувстви-
тельный род гонения, выражающийся в холодности к ним
многих друзей, которых они очень ценили. Простой народ
выражал свое мнение о них еще более откровенно. Пирсон
являлся лицом в какой-то степени значительным, так как
был членом верховного суда и состоял в офицерских чинах
городского ополчения, но через неделю после усыновления
им Илбрагима его встретили на улице свистом и улюлю-
каньем. А однажды, проходя через уединенный лесок, он
услыхал доносившийся откуда-то громкий голос, кричав-
ший: «Как следует поступить с вероотступником? Слушай!
Уже сплетена для него плеть о девяти концах с тремя уз-
лами на каждом!».
50
Такие оскорбления прежде всего выводили Пирсона
из себя. Однако они проникали и в его сердце, незаметно,
но решительно приобщая его к таким мыслям, в которых он
сам себе даже шепотом не посмел бы признаться.
Во второе воскресенье после того, как Илбрагим сделал-
ся членом их семьи, Пирсон с женой решили, что из
приличия необходимо, чтобы ои с ними вместе появился
на богослужении. Они ожидали возражений со стороны
мальчика, но тот, ни слова не говоря, пошел переодеться
и в назначенный час появился в новом траурном костюм-
чике, который Дороти уже сшила ему. Ввиду того, что у
церковной общины в то время (да и в течение многих по-
следующих лет) не было колокола, сигналом для начала
церковных служб был барабанный бой. При первых зву-
ках этого воинственного призыва Товий и Дороти двину-
лись в путь к месту благочестия и тихого раздумья, дер-
жа с двух сторон за руки маленького Илбрагима, подобно
тем родителям, которых ребенок объединяет в их взаим-
ной любви. По дороге через оголенный лес их обо-
гнало большое количество знакомых, но все по возмож-
ности избегали встречи с ними, обходя их стороной. Одна-
ко еще более тяжкое испытание твердости духа ожидало
их, когда они спустились с холма и подошли вплотную
к лишенному всяких украшений молитвенному дому из
сосновых бревен. У входных дверей, около которых бара-
банщик все еще издавал свои громоподобные звуки, со-
бралась очень большая толпа, включавшая в себя неко-
торых старейших членов общины, многих лиц среднего
возраста и почти всех молодых мужчин. Пирсон нашел,
что выдержать их осуждающие взоры очень нелегко, но
Дороти, которая обладала большей твердостью, только
привлекла мальчика поближе к себе и даже не вздрогну-
ла, подходя к ним. Когда муж с женой вошли в двери,
они невольно услыхали приглушенный ропот всего собра-
ния; что же касается Илбрагима, то, когда до его ушей
донеслось улюлюканье мальчишек, он заплакал.
Внутреннее убранство молитвенного дома было скудно
п сурово. Низкий потолок, неоштукатуренные стены, го-
лые скамьи и ничем не задрапированная кафедра никак
не могли вызвать молитвенного настроения, которое, без
соответствующих впечатлений извне, нередко продолжает
дремать в нашем сердце. Все пространство было занято
рядами длинных скамей без подушек, заменявших собою
4
51
резные церковные сиденья, а широкий проход посередине
отделял лиц разного пола друг от друга, причем никто,
кроме детей очень юного возраста, не смел переходить с
одной стороны на другую.
Пирсон и Дороти, войдя в молитвенный дом, разо-
шлись в разные стороны, причем Илбрагим, будучи еще
ребенком, остался на попечении Дороти'. Сморщенные
старухи заворачивались поплотнее в свои порыжелые
плащи, когда он проходил мимо них; даже нежнолицые
девушки взирали на него с опаской, точно боясь, что ои
может их заразить; а из числа суровых, почтенных муж-
чин далеко не один, встав, обращал свое лицо к кроткому
мальчику с выражением такого негодования и отвраще-
ния, точно тот одним своим присутствием осквернял дом
молитвы. Он был безгрешным небожителем, случайно
спустившимся на землю, а все обитатели этого жалкого
мира, затаив злобу в своих отнюдь не чистых сердцах,
отстранялись от него и уберегали свои грязью замаранные
одежды от его прикосновения, как бы желая этим ска-
зать: «Мы более святы, чем ты».
Илбрагим, сидя рядом со своей приемной матерью и
крепко держа ее за руку, имел вид весьма серьезный и
благопристойный, какой приличествует человеку со зре-
лым вкусом и разумом, когда ему приходится быть в
храме, посвященном религии ему чуждой, но к которой
он считает необходимым относиться с уважением. Церков-
ная служба еще не начиналась, когда внимание мальчика
было вдруг привлечено одним, казалось бы малозначи-
тельным, обстоятельством. Какая-то женщина, у которой
лицо было совершенно скрыто капюшоном, а фигура за-
вернута в большой плащ, медленно проследовала по ши-
рокому проходу и заняла место на передней скамье. Блед-
ное личико Илбрагима порозовело, он задрожал от вол-
нения и уже не мог больше оторвать взгляд от закутан-
ной женской фигуры.
Когда отзвучали начальная молитва н гимн, священник
поднялся со своего места и, перевернув песочные часы,
стоявшие рядом с большой Библией, начал свою пропо-
ведь. Это был уже очень немолодой человек с бледным,
худым лицом и седыми волосами, плотно прикрытыми
черной бархатной ермолкой. В юные годы он на собствен-
ном опыте узнал, что представляют собою религиозные
гонения, и не был склонен забыть теперь те уроки, ко-
52
торые он почерпнул от архиепископа Лода и против кото-
рых он когда-то восставал. Коснувшись часто обсуждае-
мой темы квакеров, он рассказал историю этой секты и
разъяснил ее догматы, в которых преобладали ошибки,
а истина была искажена грубыми предрассудками. Он со-
слался на меры пресечения, недавно принятые в их про-
винции, и предостерег своих слушателей, обладающих
сострадательной душой, от сомнений в той справедливой
строгости, к которой богобоязненные судьи принуждены
были в конце концов прибегнуть. Он говорил об опасно-
стях, которые таит'в себе милосердие — добродетель, в не-
которых случаях весьма похвальная и вполне христиан-
ская, но неприменимая к этой вреднейшей секте. Он ука-
зал на то, что квакеры проявляют такое дьявольское
упорство в своих заблуждениях, что даже их малые дети,
еще не вышедшие из пеленок, уже оказываются жестоки-
ми и отчаянными еретиками. Он утверждал, что никто
без особого на то полномочия свыше не должен пытаться
обращать их на путь истинный, ибо тот, кто протягивает
им руку помощи, дабы вытащить из болота, может сам
легко низвергнуться в преисподнюю.
Песок второго часа уже почти заполнил нижнюю часть
часов, когда наконец проповедь окончилась. Последовал
одобрительный шепот аудитории, после чего пастор, дав
указание, какой гимн должен быть исполнен, уселся на
свое место, весьма довольный собой, и принялся опреде-
лять по лицам своих слушателей, какое впечатление про-
извело на них его красноречие. Но в то время как голоса
в разных концах молитвенного дома настраивались иа
подходящий лад, чтобы запеть хором, произошло собы-
тие, хотя и не слишком редкое в ту эпоху в провинции, но
в данной церковной общине еще небывалое.
Закутанная в плащ женщина, которая до той поры си-
дела неподвижно в первом ряду молящихся, теперь вста-
ла и неторопливым, величественно-твердым шагом подня-
лась на ступеньки кафедры. Первые робкие звуки хора
умолкли, и священнослужитель, сидя в безмолвном, по-
чти испуганном изумлении, взирал, как она открыла двер-
цу кафедры и встала во весь рост на том самом святом
песте, откуда только что гремели его проклятия. Затем
она сняла с себя плащ и капюшон и предстала перед со-
бранием в весьма странной одежде. Бесформенное платье
из мешковины было подпоясано на ее талии покрытой
53
узлами веревкой; черные, как вороново крыло, волосы
ниспадали ей на плечи, причем местами чернота их пере-
межалась с серыми полосами пепла, которым она посыпа-
ла себе голову. Ее темные и резко очерченные брови еще
больше подчеркивали смертельную бледность ее лица, ко-
торое, истощенное лишениями и преображенное неисто-
вым восторгом и тайной скорбью, не сохранило никаких
следов былой красоты. Женщина, стоя, строгим взглядом
окинула собрание; никто не двинулся, не произнес ни сло-
ва, и только каждый наблюдал, как содрогается его сосед,
не отдавая себе отчета, что н сам он дрожит мелкой
дрожью. Наконец, когда на нее снизошло вдохновение, она
начала говорить, но поначалу тихо и не совсем внятно. По
речи ее можно было сразу понять, что трезвая мысль й
фантазия безнадежно перепутались в ее сознании. Это
была какая-то неясная и непонятная рапсодия, способная,
однако, погрузить души слушателей в особенное настрое-
ние, действуя на их чувства помимо смысла слов. По мере
того как она говорила, перед их мысленным взором воз-
никали прекрасные, хоть и туманные, образы, словно бле-
стящие предметы, выплывающие из мутного потока; а
иногда яркая, причудливо выраженная мысль вырыва-
лась вперед и сразу же завладевала разумом или чув-
ством слушателей. Но поток вдохновенного красноречия
скоро привел ее к преследованию, которому подвергалась
ее секта, а отсюда недалеко было и до ее собственных горе-
стей. Она от природы была человеком необычайно страст-
ным, почему ненависть и месть проявились в ней теперь
под личиной благочестия. Речь ее стала иной, образы, не-
смотря на всю их неистовость, более четкими, а обвинения
ее приобрели оттенок почти дьявольской злобы.
— Губернатор и его вельможи, — говорила она,—
собрались вкупе и совещались между собой: «Что нам де-
лать с ними, как нам свести счеты с этими людьми, кото-
рые пришли в нашу страну, чтобы заставить нас краснеть
за наши беззакония?» И вот сам дьявол входит к ним в
совещательную палату, хромоногий, низкорослый, весь в
черном, с мрачным, искаженным лицом и горящим взгля-
дом исподлобья. И вот он теперь как свой средн власти-
телей; да, истинно так, вот он ходит среди них и каждому
шепчет что-то на ухо; и каждый приклоняет к нему свое
ухо, ибо говорит он им одно и то же: «Убей! Убей!» Я же
говорю вам: горе тем, кто убьет! Горе тем, кто прольет
54
кровь праведников! Горе тем, кто убил мужа и предал
изгнанию сына, малолетнего ребенка, дабы он бродил по
свету бездомный, холодный и голодный, пока не умрет.
И горе тем, кто в жестокости своего жалкого милосердия
оставил в живых мать! Будь они прокляты на всю жизнь,
прокляты в душевном их веселье и радости. Будь про-
кляты они и в их последний час — все равно, обагрит ли
он их кровью насильственной смерти или настигнет после
долгой и мучительной болезни! Будь прокляты они и в их
последней темной обители, в могильном тлении, когда
дети детей их осквернят прах своих отцов! Горе, горе,
горе им в день Страшного суда, когда все ими изгнанные,
все умерщвленные в этой кровавой стране, и отец, и мать,
и ребенок — все соберутся и будут ждать их в тот послед-
ний час, которого не избежать никому. О вы, в чьи души
запало семя веры, чьи сердца движимы доселе неведомой
вами силой, восстаньте и смойте с ваших рук эту невин-
ную кровь! Возвысьте же ваш голос вы, избранники, кри-
чите громким криком и вслед за мной провозгласите им
проклятие и вечную кару!
Дав таким образом выход приливу своих злобных
чувств, но отнюдь не божественного вдохновения, как она
ошибочно полагала, проповедница умолкла. Вслед за этим
с женской стороны раздалось несколько истерических вы-
криков, но в целом проповеднице так и не удалось захва-
тить и увлечь за собой аудиторию. Слушатели ее были
ошеломлены, как будто они оказались среди бурного по-
тока, оглушившего их своим ревом, но который при всей
своей стремительности унести их за собой все-таки не
смог. Священнослужитель, который до конца ее речи не
мог бы согнать захватчицу со своей кафедры иначе как
при помощи физической силы, теперь, когда к нему вер-
нулся его законный авторитет, обратился к ней в тоне
глубокого и справедливого возмущения.
— Сойди скорее вниз, женщина, с того священного
места, которое ты оскверняешь, — начал он. — Неужто же
в господень дом надо было тебе прийти, чтобы здесь, по
велению дьявола, излить всю грязь, всю мерзость своей
души? Сойди скорее вниз и запомни, что тебя ожидает
смертный приговор. И ты воистину его заслужила, хотя
бы твоими сегодняшними речами.
— Я ухожу, друг, я ухожу, ибо голос во мне высказал
все до конца, — отвечала женщина подавленным и даже
55
кротким тоном. — Я выполнила то, что было возложено
на меня в отношении тебя и тебе подвластных. Вознагра-
ди же меня теперь тем, что тебе будет позволено, — би-
чом, тюрьмой или смертью.
От слабости, которая овладела ею после этого страст-
ного порыва, она едва смогла удержаться на ногах, когда
спускалась по ступенькам, ведшим на кафедру. Между
тем народ в церкви пришел в движение, переходя с одного
места на другое, шепчась между собою и бросая взгляды
в сторону незнакомки. Многие из присутствующих узна-
вали в ней теперь ту женщину, которая осыпала губерна-
тора страшными проклятиями, когда он проезжал мимо
ее тюремного окна. Им было известно также, что она была
приговорена к смерти и спаслась только благодаря на-
сильственному изгнанию в ненаселенные и дикие места.
Ее новый возмутительный поступок, которым она как бы
предопределила свою судьбу, казалось, сделал всякое
дальнейшее проявление мягкости невозможным. Поэтому
джентльмен в военной форме в сопровождении толстого
человека, принадлежавшего к более низкому сословию,
приблизился к дверям молитвенного дома и стал там, до-
жидаясь ее выхода. Но, впрочем, не успела она ступить
на пол, как произошло совершенно неожиданное событие.
В момент самой крайней для нее опасности, когда, казалось,
каждый обращенный на нее взгляд грозил ей смертью,
маленький робкий мальчик выскочил вперед и заключил
в объятия ее, свою мать.
— Я здесь, мама, это я, и я пойду с тобой в тюрь-
му! — воскликнул он.
Она взглянула на него с недоуменным и почти испу-
ганным выражением, ибо знала, что мальчик был отправ-
лен в изгнание на явную гибель, и не надеялась его боль-
ше увидеть. Она, может быть, боялась, что это всего
лишь радостное видение, которым ее горячечное вообра-
жение не раз себя тешнло в одиночестве пустыни или в
тюрьме. Но когда она почувствовала тепло его руки в
своей и услыхала трогательные слова его детской любви,
в ней снова пробудилась мать.
— Да благословит тебя бог, мой сын, — всхлипывала
она. — Сердце мое иссохло, больше того — умерло, вместе
с тобой и твоим отцом. А теперь оно вновь бьется с той
же силой, как тогда, когда я впервые прижала тебя к
своей груди.
56
Она опустилась перед мальчиком на колени, вновь и
вновь обнимая его, и радость ее, для которой она не могла
найти слов, проявлялась в несвязных возгласах, которые
вырывались из недр ее существа наподобие пузырьков
из глубокого источника, устремляющихся на поверхность,
чтобы мгновенно исчезнуть. Ни испытания прошедших
лет, ни нависшая над ней угроза — ничто, казалось, не
могло набросить ни малейшей тени на безоблачное счастье
этой минуты. Впрочем, очень скоро присутствующие заме-
тили, что выражение ее лица изменилось, когда она вновь
осознала тяжесть своего положения, и слезы ее полились
теперь уже не от счастья, а от горя. Судя по некоторым
произнесенным ею словам, естественное чувство любви,
размягчив ее сердце, вдруг довело до ее сознания содеян-
ные ею ошибки и показало ей, как далеко она уклонилась
от своего долга, выполняя веления, продиктованные оже-
сточенным фанатизмом.
— В горестный час ты возвратился ко мне, бедный
мой мальчик! — воскликнула она. — Ибо жизненный путь
твоей матери уходит все дальше во мглу, и теперь ее ожи-
дает смерть. Сын мой, сын мой, я носила тебя на руках,
когда сама шаталась от слабости, и кормила тебя той пи-
щей, в которой сама нуждалась, ибо умирала от голода.
И все же в течение всей твоей жизни я была для тебя
плохой матерью, а теперь я не оставлю тебе никакого ино-
го наследства, кроме стыда и горя. Ты будешь бродить
по свету и найдешь, что всюду сердца людей закрыты для
тебя, любовь их обернулась злобой — и все это из-за
меня. Дитя мое, дитя мое, сколько жестоких ударов падет
на твою бедную голову, и я одна буду тому виною!
Она спрятала свое лицо на плече Илбрагима, и ее
длинные черные волосы с траурными серыми полосами
пепла закрыли его, точно покровом. В долгом замираю-
щем стоне выразила она свою душевную боль, и он не
мог не возбудить сочувствия во многих присутствую-
щих, которые, впрочем, почли это доброе чувство за грех.
В женской половине собрания слышны были всхлипыва-
ния, и каждый мужчина, у которого были дети, вытирал
себе украдкой глаза. Товий Пирсон был глубоко встрево-
жен и взволнован, но какое-то чувство, похожее на созна-
ние вины, связывало его, почему он и не мог выйти впе-
ред и объявить себя покровителем ребенка. Но, впрочем,
Дороти не спускала глаз со своего супруга. Она не ощу-
57
щала того воздействия, которое он начинал на себе ис-
пытывать, почему, подойдя к женщине из квакерской сек-
ты, она громко обратилась к ней перед лицом всех собрав-
шихся.
— Чужестранка, доверь этого мальчика мне, и я буду
ему матерью, — сказала она ей, взяв за руку Илбрагима.—
Само провидение явно избрало моего мужа, чтобы он стал
его покровителем. Ребенок этот теперь уже много дней
ест за нашим столом и спит под нашей крышей, и в
сердцах наших зародилась большая любовь к нему.
Оставь это милое дитя с нами и будь спокойна за его бла-
гополучие.
Женщина из квакерской секты встала с колен, но еще
теснее прижала мальчика к себе, пристально глядя в лицо
Дороти. Это ласковое, хотя несколько грустное лицо и
опрятная внешность пожилой колонистки удивительно
гармонировали друг с другом, вызывая в памяти какие-то
знакомые строки об уюте домашнего очага. Весь ее облик
сразу говорил о том, что она совершенно безгрешна, на-
сколько это доступно смертному, как перед богом, так и
перед людьми. Что же касается одержимой, то было со-
вершенно ясно, что она в своем одеянии из мешковины,
подпоясанном веревкой в узлах, преступила все законы
как настоящей, так и будущей жизни, заботясь только о
небесной. Обе эти женщины, в то время как они с двух
сторон держали Илбрагима за руки, являли собою как бы
живую аллегорию: с одной стороны разумное благочестие,
а с другой — безудержный фанатизм, борющиеся за власть
над юной душой.
— Ты не из наших, — произнесла наконец квакерская
женщина мрачно.
— Ты права, мы не из ваших, — кротко отвечала на это
Дороти. — Но мы христиане и вместе с вами стремимся по-
пасть на небо. Не сомневайся, что твой мальчик встре-
тится там с тобою, если только господь благословит наше
любовное и святое о нем попечение. Я верю, что ту-
да уже ушли до меня мои собственные дети, ибо и я тоже
была матерью. Но я уже теперь больше не мать, — доба-
вила она дрогнувшим голосом, — и всю мою заботу отдам
твоему сыну.
— Но поведешь ли ты его по пути, по которому следо-
вали его родители?—спросила женщина. — Можешь ты
научить его той возвышенной вере, во имя которой отец
58
его пошел на смерть и ради которой я — даже я, недостой-
ная!— скоро приму мученический венец? Мальчик был
крещен кровью; сохранишь ли ты на его челе свежим и
алым этот знак крещения?
— Я не хочу тебя обманывать, — ответила Дороти. —
Если твой ребенок станет нашим ребенком, мы должны
будем воспитывать его в тех заветах, которыми просветил
нас вседержитель; мы должны молиться за него так, как
мы молимся согласно нашей вере; мы должны поступать
с ним по велениям нашей совести, а не вашей. Если бы
нам нужно было действовать иначе, мы не оправдали бы
твоего доверия, даже если бы согласились с твоими же-
ланиями.
Мать в великом смущении взглянула на своего маль-
чика и затем возвела глаза к небу. Казалось, она мыслен-
но молится, и было совершенно ясно, что душа ее разди-
рается сомнениями.
— Друг, — сказала она наконец, обращаясь к Доро-
ти. — Я не сомневаюсь, что мой сын увидит от тебя вся-
кую ласку, возможную на земле. Более того, я уверена,
что и твой несовершенный свет веры может привести его в
лучший мир, ибо нет сомнения, что ты стоишь на пути к
нему. Но ты упомянула о супруге. Находится ли он здесь,
среди этой толпы? Пускай он подойдет ко мне, ибо я дол-
жна знать, чьим рукам я доверяю самое драгоценное, что
у меня есть на свете.
Она обернулась к присутствующим мужчинам, и после
мгновенного колебания Товий Пирсон покинул их ряды
и подошел к ней. Женщина увидала на нем одежду, при-
сущую его воинскому званию, и покачала головой; но за-
тем она отметила его смущение, его глаза, которые он, не
выдержав ее взгляда, отвел в сторону, и то, что он не-
прерывно то краснел, то бледнел. Пока она на него гляде-
ла, безрадостная улыбка вдруг осветила ее лицо, подобно
бледному солнечному лучу, который вдруг озаряет уны-
лую и заброшенную местность. Ее губы беззвучно задви-
гались, и только потом она заговорила:
— Я слышу его, я его слышу. Божественный голос го-
ворит во мне, и вот что он мне велит: «Оставь им свое ди-
тя, Кэтрин, ибо его место здесь, а сама уходи отсюда, ибо
я тебя предназначаю для иного дела. Разорви путы естест-
венной склонности, подвергни жестокому испытанию твою
любовь и знай, что во всем этом проявляется веление выс-
59
шего разума». Я ухожу от вас, друзья, я ухожу. Возьмите
от меня моего мальчика, мое бесценное сокровище. Я ухожу
отсюда, надеясь, что все обойдется к лучшему и что даже
для его детских рук найдется работа в вертограде вседер-
жителя.
Она опустилась на колени и стала что-то шептать.
Илбрагим сначала ничего не хотел слушать и только со
слезами и рыданиями цеплялся за мать, но потом, когда
она поцеловала его в щеку и поднялась на ноги, он вдруг
успокоился. Женщина в безмолвной молитве простерла
руки над его головой и приготовилась идти.
— Прощайте, друзья, обретенные в нужде, — обрати-
лась она к Пирсону и его жене.—Добро, которое вы мне
сделали, — сокровище, которое вы накопили на небесах, и
оно вернется к вам сторицею. Прощайте и вы, мои враги,
которым не дано и волоса тронуть на моей голове, а стопы
мои задержать хотя бы на мгновение. Близится день, когда
вы призовете меня, дабы я свидетельствовала в вашу поль-
зу за этот один несовершенный вами грех, и я встану тог-
да и скажу, что знаю.
Она повернулась и пошла к дверям, а мужчины, кото-
рые стояли на страже перед ними, отошли в сторону и про-
пустили ее. Чувство жалости овладело всеми присутствую-
щими и восторжествовало над неистовством религиозной
нетерпимости. Освященная своей любовью и своими стра-
даниями, она пошла вперед, а весь народ глядел ей вслед,
пока она не поднялась на холм и не скрылась за его вер-
шиной. И она удалилась, пророчица своего собственного
неуемного сердца, для того чтобы возобновить скитания
прошедших лет. Ибо голос ее раздавался во многих хри-
стианских странах и она уже не раз томилась в узилищах
католической инквизиции, до того как испытала на себе
удары бичей и валялась на соломе в тюрьмах пуритан.
Ее миссионерская деятельность распространялась и на
последователен велений пророка, и от них она видела ту
ласку и учтивость, в которой ей отказывали все враждую-
щие секты нашей более возвышенной религии. Вместе
с мужем она много месяцев провела в Турции, где даже
сам султан был к ним благосклонен. В этой-то языческой
стране и родился Илбрагим, и его восточное имя явилось
знаком признательности за добро, оказанное им одним из
неверных.
60
Когда Пирсон и его жена приобрели таким образом на
Илбрагима все права, которые могли быть им предоставле-
ны, их привязанность к нему стала такой же неотъемле-
мой частью их души, как тоска по родной земле или крот-
кая печаль об ушедших близких. Мальчик, со своей сто-
роны, погоревав неделю или две, наконец успокоился и
начал радовать своих покровителей многими неумышлен-
ными доказательствами того, что считает их своими роди-
телями, а их дом — своим родным домом. Еще не успели
растаять зимние снега, как гонимый ребенок, этот малень-
кий пришелец из далекой языческой страны, уже совсем
освоился на новом месте, словно так всю жизнь и прожил
в этом коттедже в Новой Англин, находя у его очага
уют и безопасность. Благодаря ласковому обращению,
а также сознанию, что его любят, Илбрагим стал посте-
пенно терять те черты преждевременной взрослости, кото-
рые были порождены его прошлой жизнью. Он все более
превращался в ребенка, и его природная непосредствен-
ность проявлялась теперь вполне свободно. Во многих от-
ношениях у него была очень здоровая натура, хотя рас-
строенное воображение как его отца, так и матери, может
быть, и внедрило в сознание мальчика некоторую долю бо-
лезненности. По складу своего характера Илбрагим мог по-
лучать удовольствие от самых незначительных явлений и
радоваться всякой мелочи. Казалось, он повсюду находил
богатейшие залежи счастья, подобно тому как волшебная
ветка орешника способна указать в ничем не приметной
местности на скрытое под землей золото. Его бездумная
веселость, возникавшая внезапно по тысяче причин, сооб-
щалась всему семейству, и надо сказать, что Илбрагим у
себя дома был чем-то вроде прирученного солнечного луча,
озарявшего угрюмые лица и изгонявшего мрак из самых
темных уголков коттеджа.
Но необыкновенная чувствительность к радости пред-
полагает и особенную восприимчивость к страданию, по-
чему безудержная веселость, обычно свойственная маль-
чику, сменялась иногда мгновениями глубокой грусти. Его
огорчения не всегда можно было проследить до их перво-
источника, но большею частью они проистекали (хотя,
казалось бы, Илбрагим был для этого слишком молод) от
уязвленной любви. Непостоянство его настроений часто
заставляло его грешить против чинности пуританских по-
рядков, и в этих случаях он далеко не всегда избегал выго-
61
вора. Но малейший оттенок настоящего раздражения, кото-
рый он безошибочно отличал от притворного гнева, про-
никал ему, казалось, в самое сердце и отравлял всякое
удовольствие до той поры, пока он не ощущал, что про-
щен совершенно. Илбрагиму от природы была чужда вся-
кая мстительность, нередко встречающаяся у особо чувст-
вительных натур; если его обижали, он не давал сдачи и
на рану мог лишь ответить собственной смертью. Ему
недоставало способности постоять за себя; это было рас-
тение, которое может процветать, лишь обвившись вокруг
чужого крепкого ствола, но если не дать ему этой опоры
или сорвать с нее, оно никнет и увядает. Проницательный
ум Дороти подсказал ей, что строгостью можно только
искалечить душу этого ребенка, и она поэтому обходилась
с ним так заботливо и осторожно, как будто имела дело
с бабочкой. Ее супруг проявлял к мальчику такую же лю-
бовь, как и она, хотя день ото дня он становился с ним
менее ласков.
Отношение соседей к квакерскому отпрыску и его по-
кровителям не изменилось к лучшему, несмотря на крат-
ковременную победу над их предубеждениями, которую
одержала несчастная мать. Презрение и злоба, которые
они питали к Илбрагиму, были для него чрезвычайно
обидны, в особенности когда какое-либо обстоятельство
напоминало ему, что и дети, его однолетки, разделяют
вражду своих родителей. Его нежная и общительная на-
тура, казалось бы, полностью проявила себя в крепкой
привязанности ко всему его окружающему, и все-таки в
нем оставалась какая-то частица неистраченной любви, и
он стремился наградить ею тех самых детей, которых учи-
ли его ненавидеть. Когда пришли теплые дни весны, Ил-
брагим взял привычку сидеть молча и в бездействии, ча-
сами прислушиваясь к голосам играющих детей; но в то
же время со свойственной ему деликатностью он старался
не попадаться им на глаза, и он немедленно бы убежал и
спрятался от любого из них, даже самого маленького. Все
же в конце концов случай как будто помог ему найти до-
ступ к их сердцам. Это произошло с’ помощью одного маль-
чика, старше его года на два, который сильно ушибся,
упав с дерева по соседству с тем местом, где жили Пирсо-
ны. Поскольку дом пострадавшего находился от них на до-
вольно далеком расстоянии, Дороти с готовностью прию-
62
тила его под своей крышей и превратилась во вниматель-
ную и заботливую сиделку.
Илбрагим, сам того не ведая, был отличным физионо-
мистом, и при иных обстоятельствах это бы его отвратило
от попытки подружиться с мальчиком. Наружность по-
следнего сразу же, при первом на него взгляде, произ-
водила неблагоприятное впечатление, хотя требовалось
некоторое внимание, чтобы понять, что причиной тому бы-
ло очень легкое искривление рта и неправильная ломаная
линия почти сходящихся бровей. Возможно, что аналогич-
ным этим пустячным недостаткам было и почти непримет-
ное искривление суставов и выдающаяся вперед грудь; од-
ним словом, тело его было достаточно соразмерно, но
очень непропорционально при рассмотрении каждой части
его в отдельности. Нрав у этого мальчика был угрюмый и
скрытный, и деревенский учитель налепил на него ярлык
тупицы; впрочем, в дальнейшем он проявил вместе с често-
любием и очень незаурядную одаренность. Но, каковы бы
ни были его телесные или нравственные недостатки, Илбра-
гим всем сердцем полюбил его и прилепился к нему душой
с того самого момента, как раненого мальчика принесли к
ним в коттедж. Преследуемый ребенок, казалось, сравни-
вал свою судьбу с судьбой пострадавшего и как будто де-
лал вывод, что даже совершенно разные несчастья создали
некую родственную связь между нимй. Пища, отдых и све-
жий воздух, который Илбрагим обожал, — все было им за-
быто; он постоянно сидел у изголовья чужого мальчика
и с ревнивой ласковостью следил за тем, чтобы все за-
боты, проявляемые в отношении его, шли бы через него.
Когда мальчик начал поправляться, Илбрагим стал приду-
мывать подходящие для выздоравливающего игры или
развлекал его при помощи особого дара, сообщенного ему,
возможно, еще на его языческой родине, самим воздухом,
которым он там дышал. Дар этот заключался в неисчер-
паемой способности импровизировать фантастические при-
ключения. Рассказы его были, конечно, нелепы, бестолко-
вы и бессвязны; но любопытно, что в них всегда проявля-
лась некая жилка трогательной человечности, которую
можно было наблюдать в каждом сюжете и которая напо-
минала родное и милое лицо, окруженное дикими и чудо-
вищными образами. Слушатель с большим вниманием сле-
дил за этим занимательным вымыслом, нет-нет да преры-
вая его короткими замечаниями по поводу того или иного
63
эпизода и обнаруживая при этом несвойственную его воз-
расту проницательность, к которой примешивалась, одна-
ко, известная доля моральной неустойчивости, что сильно
оскорбляло присущее Илбрагиму благородство. Впрочем,
ничто не могло остановить рост его привязанности к при-
шельцу, и надо сказать, судя по многим признакам, она
встречала и ответное чувство со стороны той скрытной и
упрямой натуры, на которую любовь эта расточалась.
В конце концов родители мальчика увезли его, чтобы
довершить у себя дома его лечение.
Илбрагим не навещал своего нового друга после его
отъезда. Но он постоянно с беспокойством расспрашивал
о нем и узнал таким образом, когда именно тот должен
вновь появиться среди своих товарищей. В ясный солнеч-
ный день соседские дети собрались в маленькой лесистой
роще за молитвенным домом, и вместе с ними был и опи-
рающийся на палку выздоравливающий.
Беззаботные голоса двух десятков ребят звонко пере-
мешивались под деревьями, словно солнечные лучи, став-
шие звуками. Слыша их, взрослые обитатели этого
мрачного, унылого мира, поражались, почему жизнь,* на-
чавшись так радостно, влачится далее столь тоскливо.
Впрочем, и в сердце своем и в разуме они могли прочесть
ответ, и он гласил, что детство счастливо потому, что оно
невинно. Но случилось так, что неожиданно некто со сто-
роны примкнул к этому невинно-чистому сообществу. Это
был Илбрагим, который подошел к детям с выражением
трогательной доверчивости на своем светлом, открытом ли-
чике, как будто бы, выказав любовь к одному из них, он
уже теперь не должен был опасаться отпора со стороны
всей компании. Их веселые крики умолки, едва они его за-
метили, и, стоя неподвижно, они перешептывались друг
с другом, пока он к ним приближался. Но затем, как буд-
то в них внезапно вселился дьявольский дух безудержного
фанатизма их отцов, они с пронзительным визгом набро-
сились на несчастное квакерское дитя. В одно мгновение
он оказался в центре целого выводка злобных мальчишек,
которые принялись избивать его палками, швырять в него
камнями и вообще проявлять разрушительные инстинкты,
гораздо более отвратительные у детей, чем даже крово-
жадность у взрослого человека.
В это время больной мальчик, стоя в стороне от свалки,
взывал к нему громким голосом: «Не бойся, Илбрагим,
64
иди сюда и держись за мою руку!» Его несчастный друг
попытался последовать его призыву. Следя с холодной ус-
мешкой, как жертва приближается к нему, бесчестный ма-
ленький негодяй замахнулся палкой и ударил Илбрагима
по лицу с такой силой, что кровь хлынула ручьем. Руки
бедного ребенка были подняты над головой, чтобы защи-
тить ее от ударов. Но теперь он их сразу опустил. Его
гонители опрокинули его на землю и стали топтать ногами
и таскать за длинные белокурые кудри, так что Илбрагим
мог вот-вот и впрямь превратиться в одного из тех муче-
ников, которые входили окровавленными в царствие небес-
ное. Впрочем, на шум поспешил кое-кто из соседей, взяв-
ших на себя нелегкий труд вызволить маленького еретика
и доставить его к двери дома Пирсонов. Жестокими были
телесные повреждения, нанесенные Илбрагиму, однако
длительный и заботливый уход поставил его на ноги; го-
раздо серьезнее был вред, нанесенный его впечатлительной
душе, хотя он и не был столь явен. Симптомы этого пора-
жения были преимущественно негативного характера и
могли быть обнаружены лишь теми, кто его раньше знал.
Отныне походка его сделалась медлительной и спокойной,
у него не было больше внезапных вспышек резвости, кото-
рые прежде свидетельствовали об избытке жизнерадостно-
сти. Лицо его стало угрюмее, и отличавшая его прежде по-
стоянная смена выражений, похожая на пляску солнечных
лучей на зыби вод, исчезла, как бы заслоненная нависшей
над ним тучей. Случайные, быстротечные события в го-
раздо меньшей степени занимали его теперь, и, как выяс-
нилось, ему стало гораздо труднее понимать новые для
него явления, чем в прошлые счастливые времена. Посто-
ронний наблюдатель, который бы стал судить о нем на
основании всех этих обстоятельств, сказал бы, вероятно,
что умственная отсталость ребенка состоит в резком про-
тиворечии с тем, что можно было бы вывести из выраже-
ния его лица. Но вся тайна заключалась тут в направле-
нии, которое приняли мысли Илбрагима: они сосредоточи-
лись на внутренней его жизни, тогда как им гораздо
естественнее было бы отзываться на внешние события.
Попытка Дороти вернуть ему прежнюю веселость при-
вела лишь к тому, что он внезапно проявил свое горе
самым бурным образом: он разразился отчаянными рыда-
ниями, убежал и спрятался, ибо внутри у него все так
наболело, что даже самое ласковое прикосновение жгло
5 Н. Готори
65
его, как огонь. Иногда по ночам слышно было, как он
кричал (вероятно, во сне): «Мама! Мама!» — как будто j
ее место, занятое чужим человеком, пока Илбрагим был I
счастлив, теперь, в час его большого горя, не должно было i
быть замещено никем. Возможно, что среди многих несча-
стных, тяготящихся пребыванием на этой земле, не было
ни одного, кто бы сочетал в себе так разительно невин-
ность и страдание, как это убитое горем дитя, так рано
ставшее жертвой своего ангельского характера.
В то время как нрав Илбрагима претерпевал столь пе-
чальные изменения, иная перемена, начавшаяся несколько
ранее и иного свойства, полностью завершилась в харак-
тере его приемного отца. Эпизод, с которого начинается
наш рассказ, застал Пирсона в состоянии религиозного
безразличия и в то же время в душевной тревоге, мечтаю-
щего об иной, более пылкой вере, чем та, которую он испо-
ведовал. Первым следствием его расположения кИлбраги-
му явилось более мягкое отношение и даже растущая сим-
патия ко всей секте, , к которой принадлежал мальчик. Но к ।
этому присоединялось (может быть, потому, что он не был I
уверен в себе) очень самоуверенное и подчеркнутое осуж- ;
дение как их догматов, так и сумасбродных действий. Од-
нако, по мере того как он думал и размышлял (а он не- !
устанно возвращался в мыслях к этому предмету), безрас- 1
судство их учения казалось ему менее очевидным, а те !
частности в нем, которые его особенно возмущали, при- '
обретали иное значение или переставали его раздражать.
Неустанная работа, происходившая в его мозгу, как будто
продолжалась и во время сна, так как то, что возбуждало
его сомнения, когда он ложился спать, зачастую утром, ?
когда он возвращался к этим мыслям, рисовалось уже ;
истиной и подкреплялось каким-либо забытым доказатель- j
ством. Но в то время как он таким образом сближался с j
фанатиками, его презрение к ним отнюдь не уменьшалось, !
а презрение к самому себе росло с неудержимой силой.
Ему, в частности, казалось, что на каждом знакомом лице !
он читает усмешку, а в каждом обращенном к нему слове
слышит презрительный укор. Таково было его умона-
строение в тот момент, когда с Илбрагимом случилось
несчастье; вызванное этим событием душевное состояние .
довершило ту перемену, которая в нем впервые зароди- |
лась, когда он нашел ребенка.
бб
Между тем ни суровость преследователей, ни ослеп-1
ление их жертв нисколько не уменьшались. Тюрьмы ни-
когда не пустовали; на площадях почти в каждой дерева
не ежедневно раздавался свист бича; одна женщина, чью
кроткую и истинно христианскую душу не могли смутить
никакие жестокости, была осуждена на казнь; и новые
потоки невинной крови готовы были обагрить те руки,
что так часто складывались для молитвы. Вскоре после
Реставрации английские квакеры обратились к Карлу II
с заявлением, что «в его владениях не перестает кровото-
чить живая рана». Однако, хотя это заявление и возбу-
дило негодование короля-сластолюбца, вмешательство
его последовало не так уж скоро. Поэтому наше повество-
вание должно шагнуть вперед сразу на много месяцев и
отвлечься на время от Пирсона, предоставив ему бороть-
ся с позором и несчастьем, его жене — переносить с
твердостью тысячи огорчений, бедному Илбрагиму —
чахнуть и вянуть, подобно нежной почке цветка, пора-
женного червем, а матери его — блуждать по неверному
пути, пренебрегая самой святой обязанностью, выпадаю-
щей на долю женщины.
Зимний вечер, а затем бурная ночь спустилась на
жилье Пирсона, н не было веселых лиц у его широкого
очага, чтобы разогнать этот мрак. Правда, дрова в нем
жарко горели, отбрасывая в комнату яркий красноватый
свет, и большие поленья, с которых капал полурастаяв-
ший снег, ждали своей очереди, чтобы лечь на горячую
золу. Но печальным казалось само жилище, так как мно-
гих привычных вещей, когда-то его украшавших, в нем
уже недоставало. Хозяин дома сильно обеднел из-за мно-
гочисленных денежных взысканий и собственного небреже-
ния к мирским делам. А с предметами обстановки мирного
времени исчезли также и орудия войны — меч был сломан,
а шлем и кираса отвергнуты навеки. Солдат навсегда по-
кончил с битвами и не смел даже поднять безоружной ру-
ки, чтобы защитить свою голову. Однако священная книга
оставалась на месте, и стол, на котором она покоилась,
был придвинут к огню, дабы двое членов преследуемой
секты могли вычитать из ее страниц некое для себя уте-
шение.
5*
67
Тот из них, который слушал чтение другого, был хо-
зяин дома, сильно исхудавший и изменившийся из-за бо-
лезненного и страдальческого выражения лица. Недаром
дух его долго блуждал среди призрачных видений, а те-
ло было измучено тюремным заключением и бичеванием.
Впрочем, крепкий и загорелый старик, сидевший рядом
с ним, пострадал значительно меньше от таких же, и
притом более длительных, испытаний. Он был высок ро-
стом и обладал благородной осанкой, что одно уже могло
сделать его ненавистным пуританам, — причем седые пряди
волос, выбивавшиеся из-под полей его широкополой шляпы,
падали ему прямо на плечи. В то время как старик читал
священные страницы, снег заносил окна и, бешено крутясь,
пытался проникнуть сквозь дверные щели, а ветер хохотал
высоко в трубе, где на него свирепо бросались длинные
языки пламени. По временам, когда ветер менял направле-
ние и начинал дуть на холм под определенным углом,
проносясь мимо коттеджа через всю покрытую снегом
равнину, нельзя было представить себе ничего печальнее
его завывания. Казалось, будто это голос самого прошлого,
сложенный из шепота бесчисленных усопших, и вся скорбь
веков изливается в одном этом жалобном звуке.
Квакер закрыл наконец книгу (заложив палец между
страницами, где он читал) и пристально посмотрел на Пир-
сона. Поза и лицо последнего могли свидетельствовать
о том, что он стойко может перенести телесную боль, — он
подпирал голову руками, зубы его были крепко стиснуты,
а все тело по временам сотрясалось, точно от нервной
дрожи.
— Друг Товий! — сочувственно обратился к нему ста-
рик. — Неужто ты не нашел утешения в этих благословен-
ных страницах священного писания?
— Твой голос доносился до меня не явственно, как
будто издалека, — отвечал Пирсон, не поднимая глаз. —
А когда я начинал к нему прислушиваться, все слова каза-
лись мне безжизненными, холодными и предназначенными
для иного, меньшего горя, чем мое. Убери эту книгу,—
добавил он с безнадежной горечью, — не для меня ее уте-
шения, они только еще больше растравляют мои раны.
— Нет, ослабевший духом брат, не уподобляйся
тому, кто никогда не знал света истинной веры, — крот-
ко, но проникновенно отвечал ему на это пожилой ква-
68
кер. — Разве не был бы ты рад отдать все и все пре-
терпеть, чтобы последовать велению совести? Разве ты
не жаждал бы особенных испытаний, дабы вера твоя под-
верглась очищению, а душа отвратилась от мирских со-
блазнов? И неужели ты склонишь голову перед несча-
стьем, которое случается как с теми, кто собирает в жит-
ницы здесь, на земле, так и с теми, кто накапливает со-
кровища на небесах? Не падай духом, ибо бремя твое
еще легко!
— Ох, тяжко оно! Тяжелее, чем я могу снести! —
воскликнул Пирсон с нетерпеливостью, свойственной не-
постоянным людям. — С юности поразила меня печать
гнева божьего. Год за годом — какое там, день за днем —
переносил я такие несчастья, каких другим людям не
познать и за всю их жизнь. Но теперь я хочу говорить
не о любви, что превратилась в ненависть, не о чести,
которая стала бесчестьем, но о спокойствии и достатке, ко-
торые обернулись тревогой, бедностью и наготой. Все
это я мог бы перенести и считать себя счастливым. Но
когда душа моя исстрадалась от многих потерь, я при-
лепился сердцем к чужому ребенку, и он стал мне до-
роже всех собственных детей, мною погребенных. И теперь
он тоже должен умереть, точно моя любовь — смертельная
отрава. Истинно говорю тебе — я проклят навеки, и я те-
перь лягу ничком во прах и не подниму больше головы.
— Ты грешишь, брат мой, но не мне тебя упрекать,
ибо у меня тоже были свои часы ослепления, когда я
роптал на тяжесть креста, — промолвил пожилой ква-
кер. И он продолжал, может быть, в надежде отвлечь
мысли своего приятеля от его горестей:—Поведаю тебе,
что еще совсем недавно потускнел во мне свет веры, ко-
гда эти кровопийцы выслали меня из места, где я жил,
и запретили под страхом смерти возвращаться, а кон-
стебли поволокли меня за собой от деревни к деревне в
безлюдную пустыню. Суровая и сильная рука тянула меня
за покрытые узлами веревки — они глубоко впивались мие
и тело, и ты мог бы увидеть по каплям крови, которые я
оставлял на дороге, как я скользил и шатался. И вот, когда
мы так шли...
— А разве я не испытывал того же? И разве я
роптал? — нетерпеливо прервал его Пирсон.
— Не возражай, друг мой, а сперва выслушай ме-
ня,— продолжал старик. — Когда мы таким образом про-
69
должали свой путь, начало смеркаться, так что никто
уже не мог увидеть ни ярости моих гонителей, ни моего
долготерпения, хотя избави боже, чтобы я им хвастался.
Огоньки замерцали в окнах коттеджей, и я уже мог раз-
личить, как их обитатели всей семьей — муж, жена и де-
ти— собирались в спокойствии и уюте у камелька. На-
конец мы дошли до места, где расстилались обширные
поля; в тусклом вечернем свете не было видно окружаю-
щего их леса. И вот — поверишь ли — на краю поля
стояла крытая соломой хижина, как две капли воды по-
хожая на мой собственный дом там, далеко, за суровым
океаном, в нашей милой Англии. И горькие мысли овла-
дели мной — воспоминания, которые оказались подобны
смерти для моей души. Счастливая пора юности возник-
ла передо мной; затем волнения и тревоги зрелых лет и, j
наконец, вера, вновь обретенная в преклонные годы. Я вспо- -
мнил, как я был подвигнут на скитания, когда моя дочь,
младшее и самое любимое чадо мое, лежала на смертном
одре и...
— И ты мог последовать велению свыше в такое
страшное мгновение? — воскликнул потрясенный Пирсон. '
— Да, да, — поспешно отвечал старик.—Когда вну-
тренний голос громко заговорил во мне, я стоял на ко-
ленях у ее изголовья. И я немедленно встал, взял свой
посох и пошел. О, если бы мне дано было забыть ее пе- j
чальный взгляд, когда я отнял тогда у нее мою руку и
бросил ее блуждать одну по сумрачной долине скорби! J
Ибо душа ее изнемогала в томлении, и опорой ей слу- j
жили мои молитвы. И вот в ту ужасную ночь меня неот- ]
ступно преследовала мысль? что я оказался дурным хри- j
стианином и жестоким отцом; да, даже моя дочь с ее j
бледным, помертвелым личиком, казалось, вставала пе- j
редо мной и шептала: «Отец, ты обманут. Возвращайся |
в свой дом и укрой под сенью его свою седую голову». ''
О ты, к кому я взывал в своих самых жестоких заблу- i
ждениях, — продолжал квакер, возводя в глубоком волне- -
нии свои глаза к небу, — не налагай на самого крово- <
жадного из наших гонителей тех жесточайших мук, ко- 1
торые перенесла моя душа, когда я решил, что все, что
я делал и терпел во имя твое, было совершено мною по 1
наущению гнусного врага рода человеческого! Но я не
сдался. Я пал на колени и вступил в борьбу с искуси- •
70 ".
1
телем, в то время как плеть все сильнее рассекала мое
тело. И вот молитва моя была услышана, и я в мире и
в радости пошел искать приюта в пустыне.
Хотя фанатичность старика обычно и отличалась спо-
койной рассудочностью, теперь, когда он рассказывал
свою повесть, он был глубоко взволнован. Однако, как
ни сильно было его невольное возбуждение, оно, по-ви-
димому, до известной степени успокоило его собеседника.
Они продолжали сидеть молча, смотря на огонь и, воз-
можно, представляя себе в мерцании пламенеющих углей
новые картины гонений, которые их ожидают. Снег по-
прежнему упорно бился в окна, а иногда, так как пламя
больших поленьев постепенно угасало, забирался в широ-
кий дымоход и шипел, упав на очаг. По временам за
стенкой слышались осторожные шаги, и звук их неиз-
менно заставлял обоих квакеров обращать свои взоры к
двери в соседнюю комнату. Наконец, когда неистово-ди-
кий порыв ветра по естественной связи мыслей побудил
Пирсона вспомнить о бесприютных путешественниках, блу-
ждающих в такую ночь, он подвел итог их разговору.
— Я чут*ь было не изнемог под тяжестью выпавших мне
иа долю испытаний, — промолвил он, тяжко вздыхая, —
и все-таки я бы предпочел, чтобы груз этот был в два
раза тяжелее, только бы мать мальчика была от них из-
бавлена. Много тяжких ран ее поразило, но эта была бы
всех страшнее.
— Не бойся за Кэтрин, — отвечал старый квакер, —
я хорошо знаю эту мужественную женщину и видел, что
ина умеет нести свой крест. Материнская любовь в ней,
правда, очень сильна, и порою может казаться, что если
она вступит в противоречие с ее верой, любовь одержит
верх, но Кэтрин очень скоро воспрянет духом и готова
будет вознести благодарение создателю, что сын ее удо-
стоился стать так рано угодной небесам жертвой. Маль-
чик выполнил свое назначение здесь, на земле, и она
поймет, что и для него и для нее лучше, чтобы он почил
в мире. Блаженны, воистину блаженны те, кто после
столь малых страданий могут обрести вечный покой.
Прерывистый, но однообразный шум ветра был вдруг
нарушен громким звуком — в наружную дверь часто и
настойчиво стучали. Бледное лицо Пирсона стало еще
бледнее, ибо нередкие посещения его гонителей научили,
что добра от них ожидать не приходится. Старик квакер
71
выпрямился во весь рост, и его взгляд был тверд, как
взгляд испытанного солдата, ожидающего врага.
— Люди, обагренные кровью, пришли за мной, — спо-
койно заметил он. — Они слышали, что я получил указа-
ние вернуться из ссылки. И теперь они меня повлекут в
тюрьму, а оттуда на казнь. Это конец, о котором я дав-
но мечтал. Я им открою, дабы они не сказали: «Смотри-
те— он нас боится!»
— Нет, пойду им навстречу я, — сказал Пирсон, к
которому вернулась сила духа. — Возможно, что они
ищут только меня и не знают, что ты находишься здесь.
— Пойдем же смело вперед оба, — отозвался его
друг. — Ни мне, ни тебе не подобает отступать.
Они прошли таким образом через сени к входной
двери и, открыв ее, обратились к пришельцу со словами:
«Входи, во имя божье!»
Бешеный порыв ветра ударил им прямо в лицо и по-
тушил лампу. Они едва успели разглядеть человеческую
фигуру, до такой степени с йог до головы запорошен-
ную снегом, что она походила на самое воплощение зи-
мы, пришедшее искать приюта среди ею самой содеян-
ного опустошения.
— Входи, друг, и исполни порученное тебе, что бы это
ни было, — сказал Пирсон. — Должно быть, у тебя дело
очень срочное, раз ты пришел в такую бурную ночь.
— Мир дому сему, — произнес чужестранец, когда они
вошли внутрь и остановились посреди комнаты.
Пирсон вздрогнул, а старый квакер стал в очаге воро-
шить затухающие угли, пока из них не вскинулось вверх
высокое яркое пламя. Голос, только что говоривший с ни-
ми, принадлежал женщине, и перед ними в озарении этого
теплого света стояла женская фигура, холодная и застыв-
шая.
— Боже, Кэтрин!—воскликнул старик. — Ты опять
вернулась в эту погрязшую в заблуждениях страну? Ты,
может быть, снова, как в прошлые дни, хочешь стать
бесстрашной защитницей веры? Плеть над тобой не имела
власти, и торжествующей вышла ты из темницы. Но
укрепи свое сердце, Кэтрин, укрепи его теперь, ибо’ го-
сподь хочет испытать тебя еще раз, прежде чем воздать
тебе по заслугам.
— Возрадуйтесь, братья!—отвечала она. — Тот, кто
был с нами всегда, и тот, кого к нам привел малый ре-
72
белок, — возрадуйтесь! Слышите! Я пришла сюда счастли-
вой вестницей, ибо дни наших гонений пришли к концу.
Сердце короля, даже такого, как Карл, смягчилось, и он
прислал свой указ, который сдержит обагренную кровью
руку наших гонителей. Целое сообщество наших друзей
направилось морем в здешний порт, и я, преисполненная
радости, прибыла вместе с ними.
В то время как Кэтрин говорила, ее глаза блуждали
по комнате, разыскивая то существо, только во имя кото-
рого она и искала спокойной обители. Пирсон молча обра-
тил умоляющий взгляд к старцу, но тот и не думал укло-
няться от тяжкой обязанности, выпавшей на его долю.
— Сестра, — начал он несколько более мягким, но со-
вершенно спокойным тоном, — ты говоришь нам о любви
нашего создателя, проявленной в том, что он даровал нам
некое земное благо. А теперь мы должны сказать, что та
же самая любовь выразилась и в суровом испытании. До
сих пор, Кэтрин, ты была подобна той, кто идет по за-
темненной и опасной тропе, ведя малого ребенка за руку;
если бы ты могла, ты бы с радостью беспрерывно взирала
на небеса, но все же забота о ребенке и любовь к нему
заставляли тебя опускать глаза долу. Сестра! Возрадуйся
же в сердце своем, ибо его неуверенные шажки не будут
больше служить помехой твоему шагу.
Но несчастную мать нельзя было таким образом уте-
шить. Она затрепетала, как лист, и сделалась такой же
белой, как снег, забившийся ей в волосы. Суровый старик
простер свою руку и поддержал ее, не сводя с нее глаз,
словно для того, чтобы остановить бурное проявление
горя.
— Я женщина, я всего только женщина, неужто же ои
будет испытывать меня свыше моих сил?—заговорила
Кэтрин очень быстро и почти шепотом.—Я была жестоко
изранена и очень страдала; много перенесла я телесных
мук и много душевных; меня самое возвели на Голгофу и
всех- тех, кто был мне всего дороже. Не может быть, —
добавила она, содрогаясь всем телом, — не может быть,
чтобы он не пощадил меня, погубив единственно дорогое
мне существо. — И тут слова ее вдруг полились с неудер-
жимой силой:—Скажи мне, человек с холодным сердцем,
что сделал со мной бог? Поверг ли он меня иа землю, что-
бы я никогда больше не могла подняться? Раздавил ли он
мое сердце в деснице своей? А ты, кому я поручила свое
73
дитя, как оправдал ты мое доверие? Отдай мне обратно
моего мальчика бодрым, здоровым, живым, иначе небо и1
земля отмстят тебе за меня!
Слабый, очень слабый детский голосок отозвался на
отчаянный вопль Кэтрин.
В этот именно день и Пирсону, и его почтенному го-
стю, и Дороти стало ясно, что короткий и беспокойный
жизненный путь Илбрагима близится к концу. Оба муж-
чины охотно бы остались при нем, чтобы предаться мо-
литве и утешить умирающего благочестивыми речами, ко-
торые, по их мнению, были особенно необходимы именно
теперь, ибо если им и не было дано подготовить путнику
достойный прием в том месте, куда ои направлялся, все
же они могли поддержать его дух при прощании с землей.
Но, хотя Илбрагим нисколько не жаловался, наклоненные
над ним лица его беспокоили. Поэтому, принимая во вни-
мание просьбы Дороти и их собственное убеждение в том,
что мальчик достаточно безгрешен и чист, чтобы не
осквернить стонами своими райской обители, оба квакера
отошли от него. Тогда Илбрагим закрыл глаза и затих, и
если бы только он время от времени не шептал ласкового
словечка своей сиделке, можно было подумать, что он
дремлет. Впрочем, когда ночь спустилась иа землю и стала
надвигаться буря, что-то как будто начало тревожить его
душевный покой, оживив и обострив его слух. Когда на-
летевший порыв ветра начинал сотрясать окна, он пы-
тался повернуть к ним голову. Когда дверь раскачивало на
петлях, он следил за ней долгим и беспокойным взглядом.
Когда глухой голос старика, читавшего священное писа-
ние, становился вдруг хоть немного громче, мальчик едва
удерживал свое замирающее дыхание, чтобы прислу-
шаться. Когда метель проносилась мимо коттеджа с шур-
шанием длинной, волочащейся по земле одежды, Илбра-
гим, казалось, ждал, что в комнату вот-вот войдет неждан-
ный посетитель.
Одиако через некоторое время он, видимо, отбросил
от себя ту тайную надежду, которая его волновала, и с
тихим, жалобным шепотом повернул голову иа подушке.
Потом со своей обычной ласковостью он обратился к До-
роти и попросил ее наклониться к нему поближе. Она сде-
лала это, и Илбрагим, захватив ее руку в свои, нежно
пожал ее, как будто желая убедиться, что он все еще дер-
жит ее. По временам, нисколько не тревожа спокойного
74
выражения на его лице, по всему его телу с ног до головы
пробегала легкая дрожь, точно нежный, но несколько про-
хладный ветерок дохнул на него и заставил затрепе-
тать. В то время как мальчик как бы вел Дороти за
руку, спокойно направляясь к той бездне, за которой на-
чиналась вечность, ей, со своей стороны, почти отчетливо
рисовалось блаженство той обители, которой он вот-вот
должен был достичь. Она бы не стала соблазнять малень-
кого путешественника возвращением, хотя сама горько
скорбела, что должна оставить его и пойти назад. Но в то
мгновение, когда Илбрагим, казалось, уже совсем подо-
шел к райским пределам, он услыхал за собой голос, за-
ставивший его на несколько, всего лишь на несколько ша-
гов повернуть вспять на той унылой тропе, по которой
он следовал. Когда Дороти взглянула ему в лицо, она
увидала, что спокойное его выражение нарушено. Ее соб-
ственные мысли были настолько поглощены им, что ей
недоступны были все посторонние звуки — как бури, так и
человеческих голосов. Но когда крик Кэтрин проник к
ним в комнату, мальчик сделал усилие, чтобы подняться.
— Друг, она пришла! Открой ей!—крикнул он.
Еще одно мгновение—и мать уже стояла на ко-
ленях у его изголовья. Она притянула Илбрагима к себе
на грудь, и он приютился на ней без бурных проявлений
радости, но с чувством глубокого удовлетворения, точно
готовясь тихо отойти ко сну. Он взглянул ей в лицо и,
видя ее отчаяние, сказал хотя й слабым голосом, но
серьезно:
— Не плачь, милая мама! Теперь я счастлив.
И с этими словами кроткий мальчик испустил дух.
Королевский указ об обуздании гонителей веры в Но-
вой Англии положил наконец предел дальнейшему муче-
ничеству. Но колониальное начальство, в расчете на
отдаленность свою от метрополии, а возможно, и на пред-
полагаемую непрочность королевской власти, вскоре возоб-
новило жестокие преследования во всех иных отношениях.
Фанатизм Кэтрин стал еще более необузданным после
того, как она порвала все узы, которые связывали ее с
людьми. Где бы теперь ни вздымался бич, она была тут
как тут, чтобы принять удар. И где бы ни открывались
тюремные засовы, она устремлялась туда, чтобы броситься
75
в темницу. Но с течением времени более христианские
чувства — терпимости, если ие сердечности и благожела-
тельства,— вошли в обиход в отношении преследуемой
секты. И когда суровые старики пилигримы стали взи-
рать на несчастную женщину скорее с жалостью, чем с
раздражением, когда матери начали ее подкармливать
остатками пищи со стола своих детей и предлагать ей ноч-
лег на убогой и жесткой постели, когда толпы мальчишек-
школьников уже не оставляли своих игр, чтобы кидать
камнями в одержимую странницу, — тогда именно Кэтрин
вновь пришла в дом Пирсонов и поселилась в нем на-
всегда.
Как будто кроткий дух Илбрагима спустился с неба,
чтобы научить свою мать истинной вере, как будто его
ласковость продолжала оказывать свое действие и из мо-
гилы, ее неукротимый и мстительный нрав значительно
смягчился под влиянием того самого горя, которое когда-
то доводило ее до исступления. Но годы шли, и к образу
ненавязчивой печальницы привыкли под конец настолько,
что жители селения стали проявлять к ней, правда, ие
очень глубокий, но всеобщий интерес; она превратилась
в существо, на которое каждый мог тратить свой неисполь-
зованный запас сочувствия. О ней говорили с той сте-
пенью жалости, которую приятно испытывать, и каждый
был готов проявлять по отношению к ней то скромное
внимание, которое почти ничего не стоит, но свидетель-
ствует о добрых намерениях. И когда она в конце концов
умерла, длинная вереница ее прежних жестоких гонителей
проводила ее с благопристойной печалью и с не слишком
горькими слезами до места ее последнего упокоения рядом
с уже осевшей зеленой могилкой Илбрагима.
ГИБЕЛЬ МИСТЕРА ХИГГИНБОТЕМА
Однажды из Морристауна ехал молодой парень, по
ремеслу табачный торговец. Он только что продал боль-
шую партию товара старейшине морристауиской общины
шейкеров и теперь направлялся в городок Паркер Фоллз,
что иа Сэмон-ривер. Ехал он в небольшой крытой повоз-
ке, выкрашенной в зеленый цвет, на боковых стенках ко-
торой изображено было по коробке сигар, а на задке —
индейский вождь с трубкой в руке и золотой табачный
лист. Торговец, сам правивший резвой кобылкой, был
молодой человек весьма приятного нрава и хотя умел
блюсти свою выгоду, пользовался неизменным располо-
жением янки, от которых я не раз слыхал, что уж если
быть бритым, так лучше острой бритвой, чем тупой. Осо-
бенно любили его хорошенькие девушки с берегов Коннек-
тикута, чью благосклонность он умел снискать, щедро уго-
щая их лучшими образчиками своего товара, так как знал,
что сельские красотки Новой Англии — завзятые куриль-
щицы табака. Ко всему тому, как будет видно из моего
рассказа, торговец был крайне любопытен и даже болт-
лив, его всегда так и подзуживало разузнать побольше
новостей и поскорее пересказать их другим.
Позавтракав на рассвете в Морристауне, табачный тор-
говец— его звали Доминикус Пайк — тотчас же тронулся
в путь и семь миль проехал глухой лесной дорогой, не
имея иных собеседников, кроме самого себя и своей серой
кобылы. Был уже седьмой час, и он испытывал та-
кую же потребность в утренней порции сплетен, как го-
родской лавочник—в утренней газете. Случай как будто
не замедлил представиться. Только что он с помощью за-
жигательного стекла закурил сигару, как на вершине
77
холма, у подножия которого он остановил свою зеленую
повозку, показался одинокий путник. Покуда тот спускался
с холма, Доминикус успел разглядеть, что он несет на
плече надетый на палку узелок н что шаг у него усталый,
но решительный. Так едва ли шагал бы человек, начав-
ший свой путь в свежей прохладе утра; скорее можно бы-
ло заключить, что он шел всю ночь напролет и ему еще
предстоит идти весь день.
— Доброе утро, мистер, — сказал Доминикус, когда
путник почти поравнялся с ним. — Сразу видно хорошего
ходока. Что новенького в Паркер Фоллзе?
Спрошенный торопливо надвинул на глаза широкопо-
лую серую шляпу и отвечал довольно угрюмо, что идет не
из Паркер Фоллза, который, впрочем, торговец назвал
лишь потому, что сам туда направлялся.
— Нужды нет, — возразил Доминикус Пайк, — послу-
шаем, что новенького там, откуда вы идете. Мне что Пар-
кер Фоллз, что другое какое место. Были бы новости, а
откуда — не важно.
Видя Подобную настойчивость, прохожий — был он на
вид, кстати сказать, не из тех, с кем приятно повстре-
чаться один иа один в глухом лесу, — заколебался, то ли
отыскивая в памяти какие-нибудь новости, то ли разду-
мывая, рассказать ли их. Наконец, ступив на подножку,
он стал шептать Доминикусу на ухо, хотя даже кричи он
во все горло, и то ни одна живая душа не услышала бы
его в этой глуши.
— Вот есть одна маленькая новость,—сказал он.—1
Вчера в восемь часов вечера мистера Хиггинботема из
Кимболтона повесили в его собственном фруктовом саду
ирландец с негром. Они вздернули его на сук груши свя-
того Михаила, зная, что там его до утра никому не найти-
Сообщив это страшное известие, незнакомец тотчас же
вновь пустился в путь, шагая еще быстрее прежнего, и
даже не оглянулся на уговоры Доминикуса выкурить ис-
панскую сигару и поподробнее рассказать о происшествии.
Торговец свистнул своей кобыле и стал подниматься в
гору, размышляя о горестной судьбе мистера Хиггинботе-
ма, который был в числе его клиентов и перебрал у него
немало Девятицентовых сигар и скрученного жгутом листо-
вого табаку. Несколько удивило его, как быстро распро-
странилась новость. До Кимболтона было добрых шестьде-
сят миль прямого пути; убийство совершилось только в
78
восемь часов вечера накануне, однако он, Доминикус, уз-
нал об этом уже в семь утра, в тот самый час, когда, по
всей вероятности, близкие бедного мистера Хиггинботема
только что обнаружили его труп, болтающийся на груше
святого Михаила. Чтобы пешком покрыть такое расстоя-
ние за столь короткий срок, незнакомец должен был иметь
семимильные сапоги.
«Говорят, худая весть без крыльев летит, — подумал
Доминикус Пайк. — Это выходит даже почище железной
дороги. Вот бы президенту нанять этого молодчика в свои
личные курьеры».
Вернее всего было предположить, что незнакомец по-
просту ошибся на один день, говоря о совершившемся зло-
действе; поэтому наш друг без колебаний стал рассказы-
вать новость во всех встречных харчевнях и мелочных лав-
ках и до вечера успел повторить ее не менее чем перед
двадцатью сборищами потрясенных слушателей, раздав
целую пачку испанских сигар в виде угощения. Повсюду
он оказывался первым вестником случившегося несчастья,
и его так осаждали расспросами, что он не устоял перед
искушением заполнить некоторые пробелы в рассказе и
мало-помалу составил вполне связную и правдоподоб-
ную историю. Один раз ему даже представился случай
подкрепить свой рассказ свидетельскими показаниями. Ми-
стер Хиггинботем был купцом, и в одном кабачке, где
Доминикус рассказывал о происшедшем, случился быв-
ший его конторщик, который подтвердил, что почтенный
джентльмен имел обыкновение под вечер возвращаться из
лавки домой через фруктовый сад с дневной выручкой в
карманах. Конторщик не слишком огорчился вестью о ги-
бели мистера Хиггинботема, намекнув—впрочем, торго-
вец знал это и по личному опыту, — что покойный был
прескверный старикашка, кремень и скряга. Все его состоя-
ние должно было теперь перейти к хорошенькой племян-
нице, школьной учительнице в Кимболтоне.
Проводя время в рассказах и торговле с пользой для
других и с выгодой для себя, Доминикус так задержался
в пути, что решил остановиться на ночлег в придорожной
харчевне, не доезжая миль пять до Паркер Фоллза. После
ужина он уселся у стойки, закурил одну из своих лучших
сигар и начал рассказ об убийстве, который к этому вре-
мени обогатился уже столькими подробностями, что по-
надобилось не менее получаса, чтобы досказать его до
79
конца. В комнате находилось человек двадцать, и девят-
надцать из них принимали каждое слово торговца за свя-
тую истину. Двадцатый же был пожилой фермер, который
незадолго до того приехал верхом в харчевню и сидел те-
перь в уголке, молча покуривая трубку. Когда рассказ
был окончен, он с вызывающим видом поднялся иа иоги,
взял свой стул, поставил его напротив Доминикуса, сел,
пристально взглянул на него и пустил ему прямо в лицо
струю такого отвратительного табачного дыма, какого то-
му никогда не доводилось нюхать.
— Беретесь ли вы подтвердить под присягой, — спро-
сил он тоном судьи, учиняющего допрос, — что старый
сквайр Хиггинботем из Кимболтона был убит позавчера
вечером в своем фруктовом саду и вчера утром найден ви-
сящим на большой груше?
— Я только рассказываю, что сам слышал от других,
мистер, — отвечал Доминикус, уронив недокуренную си-
гару.— Я не говорю, что видел это своими глазами, и ие
стал бы присягать, что дело произошло в точности так,
как мне передавали.
— Но зато я, — сказал фермер, — готов присягнуть,
что если сквайр Хиггинботем был убит позавчера вечером,
то, значит, нынче утром я пропустил стаканчик горькой в
обществе его духа. Мы соседи, и когда я проезжал мимо
его лавки, он зазвал меня к себе, угостил и просил испол-
нить небольшое поручение. О своей смерти он, видимо,
знал не больше меня.
— Так, значит, его ие убили!—вскричал Доминикус
Пайк.
— Должно быть, не то он бы мне, верно, сказал об
этом, — ответил старый фермер и отодвинул свой стул
на прежнее место, не глядя на обескураженного Доми-
никуса.
Некстати воскрес старый мистер Хиггинботем! У на-
шего торговца пропала всякая охота продолжать разговор;
выпив в утешение стакан джину с водой, он отправился
спать, и всю ночь ему снилось, что это он висит на груше
святого Михаила. Чтобы не встречаться больше со ста-
рым фермером (которого он так возненавидел, что был бы
очень рад, если б его повесили вместо мистера Хиггннбо-
тема), Доминикус встал до зари, запряг свою кобылу в
зеленую повозку и рысцой погнал ее к Паркер Фоллзу.
Свежий ветерок, блеск росы на траве, розовый летний
80
восход вернули ему хорошее расположение духа, й, быть
может, он даже решился бы повторить вчерашний рассказ,
подвернись ему в этот ранний час какой-нибудь слуша-
тель; но по дороге не попадалось ни одной упряжки во-
лов, ни одного возка, коляски, всадника или пешехода, и
только уже на мосту через Сэмон-ривер повстречался ему
человек с надетым на палку узелком на плече.
— Доброе утро, мистер, — сказал торговец, натягивая
вожжи. — Если вы из Кимболтона или откуда-нибудь по-
близости, не расскажете ли вы мне толком, что там стряс-
лось с мистером Хиггинботемом? Правда ли, что его не то
два, ие то три дня тому назад убили негр с ирландцем?
Второпях Доминикус не успел разглядеть, что в незна-
комце заметна изрядная прнмесь негритянской крови.
Услышав этот неожиданный вопрос, африканец сильно пе-
ременился в лице. Желтоватый оттенок его кожи уступил
место мертвенной бледности, и, запинаясь и весь дрожа,
он ответил так:
— Нет, нет! Никакого негра не было. Старика пове-
сил ирландец вчера, в восемь часов вечера, а я вышел в
семь. Его еще, верно, и не нашли там; в фруктовом саду.
На этом прохожий оборвал свою речь и, несмотря на
то, что казался усталым, зашагал дальше с такой быстро-
той, что кобыле торговца пришлось бы показать всю свою
прыть, чтобы за ним угнаться. Доминикус поглядел ему
вслед, окончательно сбитый с толку. Если убийство со-
вершилось только во вторник вечером, кто же был тот
провидец, который предсказал его еще во вторник утром?
Если родные мистера Хиггинботема до сих пор не обна-
ружили его трупа, откуда же этот мулат, находясь за
тридцать миль, мог знать, что он висит на груше в фрук-
товом саду, особенно если принять во внимание, что сам
он вышел из Кимболтона за час до того, как несчастный
был повешен. Эти загадочные обстоятельства и, с другой
стороны, испуг и смущение незнакомца заставили Домини-
куса подумать, что, пожалуй, следовало бы пуститься за
ним в погоню, как за соучастником преступления, посколь-
ку, видимо, преступление все же было совершено.
«Да нет, бог с ним! — решил, пораздумав, торговец.—
Не хочу я, чтобы его черная кровь пала на мою голову,
да к тому же, если негра и повесят, мистера Хиггин-
ботема это не воскресит. Воскресить мистера Хиггиибо-
тема?! Хоть это и грешно, но мне вовсе не хочется,
6 н. Готорн gj
чтобы старикашка во второй раз ожил и снова выставил
меня лжецом».
С такими мыслями Доминикус Пайк въезжал в Паркер
Фоллз — городок процветающий, как и надлежит городку,
где есть три бумагопрядильные фабрики и лесопилка.
Фабрики еще не работали и только кое-где открывались
двери лавок, когда он подъехал к постоялому двору и
первым долгом приказал засыпать кобыле четыре кварты
овса. Вторым его делом, как нетрудно было догадаться,
было рассказать хозяину постоялого двора о гибели ми-
стера Хиггинботема. Однако он счел благоразумным не
называть точно день этого прискорбного события, а также
не вдаваться в подробности насчет того, кто совершил
убийство — негр ли с ирландцем или сын Эрина один.
Остерегся он также рассказывать всю историю от своего
имени нли от чьего-либо еще и просто сослался на то, что
так, мол, говорят в округе.
Новость распространилась по городу, как огонь по су-
хостою, и столько народу подхватило этот слух, что скоро
уже нельзя было дознаться, кто первый пустил его. Ми-
стера Хиггинботема в Паркер Фоллзе знал стар и млад,
потому что он имел долю в лесопилке и держал солидный
пакет акций бумагопрядильных фабрик. Жители городка
считали, что собственное их благосостояние связано с его
судьбой. Поднялась такая кутерьма, что паркер-фоллз-
ский «Вестник» вышел на два дня раньше срока, причем
одна полоса была пустая, а другую занимало сообщение,
набранное самым крупным шрифтом со множеством про-
писных, под заголовком: «Зверское Убийство Мистера
Хиггинботема!» Среди прочих устрашающих подробностей
в этом печатном отчете описывался след веревки на шее по-
койника и приводилось точное число тысяч долларов, по-
хищенных грабителями; в весьма трогательных выраже-
ниях говорилось также о горе племянницы, которая с той
самой минуты, как дядю ее нашли висящим с вывернуты-
ми карманами на груше святого Михаила, переходила от
обморока к обмороку, всякий раз более глубокому. Мест-
ный поэт увековечил скорбь юной девы балладой в семна-
дцать строф. Члены муниципалитета спешно собрались на
заседание и постановили, ввиду особых заслуг мистера
Хиггинботема перед городом, выпустить афиши с объявле-
нием награды в пять тысяч долларов тому, кто поймает
убийц и вернет похищенное имущество.
82
Между тем все население Паркер Фоллза, состоявшее
из лавочников, содержательниц пансионов, фабричных ра-
ботниц, рабочих с лесопилки и школьников, толпилось на
улице, без умолку треща, чем с лихвой возмещалось мол-
чание прядильных Машин, которые прекратили свой гро-
хот из уважения к памяти покойного. Если безвременно
погибший мистер Хиггинботем заботился о посмертной
славе, его дух должен был наслаждаться этой суматохой.
Наш друг Доминикус, движимый праздным тщеславием,
позабыл всю свою осторожность и, взобравшись иа город-
скую водокачку, во всеуслышание объявил, что именно он
первый принес в город достоверное известие, которое про-
извело такой необычайный эффект. Это сразу же сделало
его героем дня, но только что он громовым голосом бро-
дячего проповедника начал новый вариант своего расска-
за, как на главную улицу Паркер Фоллза въехала почто-
вая карета. Она пробыла в пути всю ночь и в три часа
утра должна была менять лошадей в Кимболтоне.
— Сейчас мы узнаем все подробности!—закричали в
толпе.
Карета с грохотом подкатила к постоялому двору, и ее
тотчас же окружило не меньше тысячи человек, ибо если
до этой минуты кто-нибудь в городе и занимался еще
своим делом, то тут уж все побросали всякие занятия,
торопясь услышать новость. Торговец, бежавший впереди
всех, разглядел в карете двух пассажиров, которые, очнув-
шись от приятной дремоты, вдруг увидели себя среди бу-
шующей толпы. Каждый о чем-то спрашивал, все кричали
разом, и оба пассажира от растерянности не могли вы-
молвить ни слова, несмотря иа то, что одни из них был
адвокат, а другой — женщина.
— Мистер Хиггинботем! Мистер Хиггинботем! Рас-
скажите нам про мистера Хиггинботема! — ревела толпа. —
Что говорит следователь? Пойманы ли преступники? Пе-
рестала ли племянница мистера Хиггинботема падать в
обморок? Мистер Хиггинботем! Мистер Хиггинботем!
Кучер не отвечал ни слова, только крепко обругал хо-
зяина за то, что тот медлит с лошадьми. Адвокат, сидев-
ший в карете, не терял сообразительности даже во сне:
узнав о причине волнения, он первым делом достал из
кармана большой сафьяновый бумажник. Тем временем
Доминикус Пайк, будучи весьма учтивым молодым чело-
веком и рассудив, кроме того, что женщине развязать
6*
83
язык не труднее, чем адвокату, помог путешественнице
выйтн из кареты. Это была красивая молодая девушка;
она уже совсем проснулась и была свежа, как роза; глядя
на ее хорошенькие губки, Доминикус подумал, что охот-
нее выслушал бы нз них признание в любви, чем рассказ
о кровавом преступлении.
— Леди и джентльмены, — обратился адвокат к лавоч-
никам, школьникам н фабричным работницам. — Смею за-
верить вас, что причиной вашего чрезвычайного волнения
послужила какая-то необъяснимая ошибка или, что более
вероятно, ложные слухи, умышленно распространяемые с
целью подорвать кредит мистера Хиггинботема. Мы оста-
навливались в Кимболтоне сегодня в три часа утра и, не-
сомненно, услыхали бы об убийстве, если бы таковое
имело место. Но я могу представить вам доказательство
противного, почти столь же неоспоримое, как если бы это
было личное показание самого мистера Хиггинботема. Вот
записка, полученная мною от вышеупомянутого джентль-
мена в связи с одним его делом, назначенным к слушанию
в коннектикутском суде. Она помечена вчерашним числом,
десятью часами вечера,
С этими словами адвокат поднял над головой записку,
дата и подпись на которой не оставляли никаких сомнений
в том, что либо зловредный мистер Хиггинботем был жи-
вехонек, когда писал ее, либо — и это многим показалось
более вероятным — мирские дела настолько волновали его,
что даже после смерти он продолжал ими заниматься. Но
тут явились доказательства еще более неожиданные. Мо-
лодая девушка, выслушав объяснение торговца, улучила
минутку, чтобы оправить складки платья и привести в
порядок локоны, и затем, взойдя на крыльцо дома, скром-
но попросила внимания.
— Добрые люди, — сказала она. — Я — племянница
мистера Хиггинботема.
Ропот удивления прошел в толпе при виде розового и
сияющего личика той, которая, по уверению паркер-фоллз-
ского «Вестника», лежала почти без признаков жизни. Не-
которые здравомыслящие люди с самого начала сомнева-
лись, станет ли молоденькая племянница так безудержно
горевать по поводу смерти богатого старого дядюшки.
— Как видите, — с улыбкой продолжала мисс Хиггин-
ботем, — в том, что касается меня, эта странная история
лишена всяких оснований, и я беру на себя смелость утвер-
84
ждать, что так же обстоит дело и с моим дорогим дядюш-
кой Хиггинботемом. По доброте сердца он предоставляет
мне кров у себя в доме, хоть я зарабатываю на свое со-
держание уроками в местной школе. Я выехала из Ким-
болтона сегодня утром, намереваясь перед началом семе-
стра погостить неделю у подруги, живущей в пяти милях
от Паркер Фоллза. Мой великодушный дядя, услыхав, как
я спускаюсь по лестнице, подозвал меня к своей постели
и дал мне два доллара н пятьдесят центов на проезд и еще
доллар на непредвиденные расходы. После этого он поло-
жил бумажник под подушку, пожал мне руку и посовето-
вал положить в сумочку немного печенья, чтобы не тра-
титься на завтрак в дороге. Поэтому я с уверенностью го-
ворю, что оставила своего нежно любимого родственника
живым и здоровым, каким надеюсь и застать его по воз-
вращении.
Тут мисс Хиггинботем сделала небольшой реверанс и
тем закончила свою речь, которая была так разумна и
складна н с таким тактом и изяществом произнесена, что
все сочли эту молодую даму достойною места наставницы
в лучшем учебном заведении штата. Однако человеку по-
стороннему могло бы показаться, что мистер Хиггинботем
был в Паркер Фоллзе предметом всеобщей ненависти и что
гибель его рассматривалась как особое благодеяние судь-
бы, — столь велика была ярость жителей города, когда они
обнаружили свою ошибку. Рабочие с лесопилки тут же ре-
шили воздать Доминикусу Пайку заслуженные почести
и только спорили, вымазать ли его смолой и обвалять в
перьях, прокатить ли по городу верхом на жерди или под-
вергнуть освежающему омовению у той самой водокачки,
с высоты которой он недавно похвалялся тем, что первым
сообщил новость. Члены муниципалитета, по наущению
адвоката, обсуждали, не привлечь ли его к суду за нару-
шение общественного порядка, выразившееся в злостном
распространении непроверенных слухов. Ничто не спасло
бы Домнникуса Пайка от расправы толпы или от скамьи
подсудимых, если бы не красноречивое заступничество мо-
лодой девушки. Сказав несколько прочувственных слов
своей благодетельнице, он уселся в зеленую повозку и вы-
ехал из города под обстрелом артиллерии школьников,
черпавших боевые припасы в глиняных карьерах и напол-
ненных грязью ямах. Когда он повернул голову, чтобы
обменяться с племянницей мистера Хиггинботема про-
85
щальным взглядом, прямо в лицо ему шлепнулась при-
горшня какой-то жижи, похожей на саламату, что придало
ему весьма мрачный вид. Вскоре он был облеплен грязью
с ног до головы, и у него даже мелькнула мысль повернуть
назад и умолять об обещанном омовении под водокачкой,
ибо, задуманное как кара, оно явилось бы теперь актом
милосердия.
Но вот солнце пригрело бедного Доминикуса, и
грязь — как всякое пятно незаслуженного позора — высох-
ла и легко счистилась. Весельчак по природе, он скоро
ободрился и утешился и даже не мог удержаться от гром-
кого смеха при мысли о той кутерьме, которую наделал
своим рассказом. Афишки городских властей заставят пе-
реловить всех бродяг штата; статья паркер-фоллзского
«Вестника» будет перепечатана всеми газетами от Мэйна
до Флориды, а может быть, попадет и в лондонскую пе-
чать; и не один скряга станет дрожать за свою жизнь и
денежный мешок, узнав об ужасной гибели мистера Хиг-
гинботема. О прелестной молодой учительнице торговец
вспоминал с восторгом и готов был поклясться, что сам
Дэниел Уэбстер речами и видом не походил так на ангела,
как мисс Хиггинботем, когда она защищала его от разъ-
яренной черни.
Доминикус теперь держал путь к Кимболтонской за-
ставе, приняв твердое решение побывать в Кимболтоне
несмотря на то, что это заставляло его значительно укло-
ниться от своего пути. Приближаясь к месту несостояв-
шегбся убийства, он продолжал размышлять надо всем
происшедшим и пришел к выводу, что дело все-таки вы-
глядит более чем странно. Если б рассказ первого путника
не получил никакого подтверждения, можно было бы
счесть его за досужий вымысел; но ведь н мулату извест-
но было если не само событие, то по крайней мере слух
о нем, и разве не загадочны были его испуг и смятение при
неожиданном вопросе торговца? Если же к этому удиви-
тельному стечению обстоятельств прибавить еще и то, что
пущенный слух в точности соответствовал склонностям и
привычкам мистера Хиггинботема, что у него действитель-
но имелся фруктовый сад, а в саду груша святого Михаи-
ла, мимо которой он всегда проходил с наступлением тем-
ноты,— улики становились столь вескими, что Доминикус
начинал сомневаться, можно ли противопоставить им соб-
ственноручную подпись, на которую ссылался адвокат, или
86
даже показания племянницы. Дорогою ему также удалось
узнать нз осторожных расспросов, что у мистера Хиггин-
ботема был слуга ирландец, сомнительная личность, кото-
рого он нанял без всяких рекомендаций, польстившись на
дешевизну.
— Пусть меня самого повесят, — вскричал Доминикус
Пайк, въезжая на вершину одинокого холма, — но я по-
верю, что старый Хиггинботем не повешен, только когда
увижу его собственными глазами и услышу об этом из его
собственных уст! А так как он известный плут, то я еще
потребую, чтобы священник или другой почтенный чело-
век поручился за его слова.
Уже темнело, когда он подъехал к сторожке у Кимбол-
тонской заставы, отстоявшей примерно на четверть мили
от самого городка. Серая кобылка бежала резво и почти
нагнала трусившего впереди верхового, который миновал
шлагбаум на несколько минут раньше Пайка, кивнул сто-
рожу и продолжал свой путь. Доминикус знавал сторожа
и раньше н, покуда тот отсчитывал сдачу, обменялся с
ним обычными замечаниями о погоде.
— Скажите-ка, — спросил торговец, занося кнут, что-
бы легче перышка коснуться им крутого бока кобылки, —
не видали вы за последние день-два старого мистера Хиг-
гинботема?
— Как же!—отвечал сторож. — Он только что перед
вами проехал заставу, вон и сейчас еще маячит в темноте.
Он нынче ездил в Вудфилд на торги. Обычно старик
останавливается потолковать со мною о том о сем, но се-
годня он только кивнул, точно хотел сказать: «Запиши за
мной что следует», — и проехал дальше. Он, видите ли, где
бы ни был, к восьми часам непременно возвращается домой.
— Да, я слыхал об этом, — сказал Доминикус.
— Никогда не видел, чтобы человек был так желт и
худ, как этот старый сквайр, — продолжал сторож. — Се-
годня я как увидел его, так сейчас же подумал: старик
больше похож на привидение или на мумию египетскую,
чем на живого человека из плоти и крови.
Торговец вгляделся, напрягая глаза, и далеко впереди
смутно различил фигуру одинокого всадника. Ему пока-
залось, что он узнал спину мистера Хиггинботема, но ве-
черние тени вкупе с облаком пыли из-под копыт лошади
делали его очертания такими расплывчатыми и туманны-
87
ми, что казалось, будто вся фигура таинственного старика
вылеплена из серой сумеречной мглы.
Доминикус вздрогнул.
«Это он с того света возвращается через Кимболтон-
скую заставу», — подумал он.
Потом он дернул вожжи и поехал вперед, все на том
же расстоянии следуя за серой тенью, покуда та ие ис-
чезла за поворотом дороги. Когда торговец, в свою оче-
редь, доехал до поворота, ни лошади, ни всадника уже
не было видно, но зато перед ним открылась главная
улица городка и невдалеке площадь, где несколько ла-
вок и две харчевни сбились в кучу вокруг молитвенного
дома. Слева тянулась каменная стена, огораживавшая
лесной участок, дальше за воротами виднелся фруктовый
сад, потом луг и, наконец, дом. То были владения ми-
стера Хиггинботема; прежде его дом стоял у самой про-
езжей дороги, но когда в Кимболтоне устроили заставу,
он оказался в стороне.
Доминикусу не раз случалось бывать в этих местах,
и серая кобылка сама остановилась, потому что, думая
о своем, он позабыл натянуть вожжи. «Будь я неладен,
если проеду мимо этих ворот, — сказал он себе, весь дро-
жа. — Не знать мне покоя, покуда не погляжу, висит ми-
стер Хиггинботем' на груше святого Михаила или не ви-
сит». Он соскочил с зеленой повозки, накинул вожжи на
столб у ворот и пустился бежать по лесному участку
так, словно нечистая сила гналась за ним по пятам.
В это самое время часы на башне начали бить восемь, и
с каждым ударом Доминикус прибавлял ходу, пока на-
конец на открытой поляне посреди фруктового сада не
обрисовалось в полумраке роковое дерево. Огромный сук,
отделяясь от узловатого искривленного ствола, торчал по-
перек дорожки, отбрасывая густую тень. Внизу под суком
происходила какая-то возня.
Наш торговец никогда не приписывал себе большей
храбрости, чем полагается мирным людям его промысла,
и сам не мог бы объяснить, откуда взялась у него такая
прыть в этот решительный миг. Достоверно однако, что
он бросился вперед, ударом кнутовища сшиб с ног здо-
ровенного ирландца и увидел перед собой мистера Хиг-
гинботема собственной персоной, который, правда, не
висел на груше святого Михаила, но стоял под ней весь
дрожа, с веревкой на шее.
«8
— Мистер Хиггинботем, — сказал Доминикус сры-
вающимся голосом. — Вы честный человек, и я поверю
вам на слово. Скажите мне, повесили вас или нет?
Если читатель до сих пор не разгадал еще секрета,
достаточно будет нескольких слов, чтобы объяснить ему
несложную механику, благодаря которой это грядущее со-
бытие заранее возвестило о себе. Трое людей сговорились
убить и ограбить мистера Хиггинботема; двое из них
струсили и бежали один за другим, тем самым оттянув
преступление каждый на один день; а третий уже начал
приводить замысел в исполнение, когда был застигнут
неожиданным возмездием в лице Домииикуса Пайка, ко-
торый, подобно героям старинных преданий, явился, по-
винуясь слепо зову судьбы.
Остается только сказать, что с этого дня старый ми-
стер Хиггинботем проникся необыкновенным расположе-
нием к табачному торговцу, благословил его сердечную
склонность к хорошенькой учительнице и весь свой капи-
тал завещал их детям, оговорив за родителями право
пользования процентами. В надлежащий срок он оказал
им последнее благодеяние и умер христианской смертью
в своей постели, после какового прискорбного события
Доминикус Пайк с семьей покинул Кимболтон и открыл
крупную табачную фабрику в моем родном городе.
УЭИКФИЛД
В каком-то старом журнале или в газете я, помнится,
прочел историю, выдававшуюся за истину, о том, что не-
кий человек — назовем его Уэйкфилдом — долгое время
скрывался от своей жены.
Самый поступок, отвлеченно рассуждая, не так уж уди-
вителен, и нет основания, не разобравшись внимательно во
всех обстоятельствах, считать его безнравственным или
безрассудным. Тем не менее этот пример, хотя и далеко
не самый худший, может быть, самый странный из всех
известных случаев нарушения супружеского долга. Более
того, его можно рассматривать в качестве самой порази-
тельной причуды, какую только можно встретить среди
бесконечного списка человеческих странностей. Супруже-
ская пара жила в Лондоне. Муж под предлогом того, что
он уезжает по делам, нанял помещение на соседней с его
домом улице и там, не показываясь на глаза ни жене, ни
друзьям (при том, что он не имел для такого рода добро-
вольной ссылки ни малейшего основания), прожил свыше
двадцати лет. В течение этого времени он каждый день
взирал на свой дом и очень часто видел покинутую мис-
сис Уэйкфилд. И после такого долгого перерыва в своем
супружеском счастье — уже после того, как он считался
умершим и его имущество было передано наследникам,
когда имя его было всеми забыто, а жена его уже дав-
ным-давно примирилась со своим преждевременным вдов-
ством, — он в один прекрасный вечер вошел в дверь со-
вершенно спокойно, точно после однодневной отлучки, и
вновь сделался любящим супругом уже до самой своей
смерти.
90
Это все, что я запомнил из рассказа. Но этот случай,
хотя и ни с чем не сообразный, беспримерный и, вероятно,
неповторимый, все же, по-моему, таков, что он вызовет
сочувственный интерес у очень многих. Мы великолепно
знаем, что никогда не совершили бы такого безумия, и
все же подозреваем, что кто-нибудь другой был бы на не-
го способен. Во всяком случае, мне лично неоднократно
приходилось размышлять над этим происшествием, и я
каждый раз ему удивлялся, чувствуя при этом, что оно
обязательно должно быть правдиво, и живо представляя
себе характер героя. Когда какая-либо тема так сильно
овладевает вашим воображением, самое правильное — про-
думать ее до конца. Если читателю захочется размышлять
по этому поводу самому, пусть он это и делает; если же
он предпочитает следовать за мнрй по пути двадцатилет-
ней причуды Уэйкфилда, я скажу ему — милости просим.
Я уверен, что в этой истории отыщутся и определенный
смысл и мораль — даже если нам нх трудно заметить, —
изящно в нее вплетенные и сжато выраженные в послед-
ней, заключительной фразе. Раздумье всегда плодотворно,
а каждый из ряда вон выходящий случай таит в себе со-
ответствующее назидание.
Что за человек был Уэйкфилд? Мы можем вообразить
его себе каким угодно и окрестить его именем созданный
нами образ. Он уже прошел половину своего жизненного
пути. Его супружеская любовь, никогда не бывшая слиш-
ком пламенной, охладела и превратилась в тихое, при-
вычное чувство* Впрочем, из всех мужей на свете он, воз-
можно, был бы одним из самых верных, ибо известная
вялость характера не позволила бы ему нарушить покой,
в котором пребывало его сердце. Он был по-своему мы-
слителем, но не очень деятельным. Его мозг был постоян-
но занят долгими и ленивыми размышлениями, которые
ни к чему не приводили, так как для того, чтобы до-
биться определенных результатов, ему не хватало упор-
ства. То, о чем он думал, редко обладало достаточной
определенностью, чтобы вылиться в слова. Воображением,
в истинном смысле этого слова, Уэйкфилд особенно одарен
не был. Кто мог предполагать, что, обладая сердцем хо-
лодным, хотя отнюдь не развращенным или непостоян-
ным, и умом, никогда не отличавшимся лихорадочным ки-
пением мысли или блуждавшим в поисках решений не-
обычных вопросов, наш друг займет одно из первых мест
91
среди чудаков, прославившихся своими эксцентрическими
поступками? Если бы его знакомых спросили, кого они
могли бы назвать в Лондоне, кто наверняка не совершит
сегодня ничего такого, о чем будут говорить завтра, они бы
все подумали об Уэйкфилде. Может быть, только одна
бы его жена поколебалась. Она-то, нисколько не анали-
зируя его характера, отчасти знала о безмятежном эгоиз-
ме, постепенно внедрявшемся ржавчиной в его бездеятель-
ный ум, о своеобразном тщеславии (черте его характера,
наиболее способной внушить опасения), о склонности его
хитрить и скрытничать, не выходившей обычно за пре-
делы утаивания различных пустячных обстоятельств, ко-
торые особенно и не заслуживали огласки, и, наконец, о
том, что она называла «некоторыми странностями», на-
блюдавшимися порой у этого вполне порядочного челове-
ка. Это последнее свойство нельзя определить, и, возмож-
но, оно вообще не существует.
Давайте представим себе Уэйкфилда в тот момент, ко-
гда он прощается со своей женой. Время — сумрачный
октябрьский вечер. На нем коричневое пальто, шляпа
с клеенчатым верхом, высокие сапоги, в одной руке у него
зонтик, в другой — маленький саквояж. Он предупредил
миссис Уэйкфилд, что уедет за город с ночным дилижан-
сом. Она бы охотно спросила его о длительности его пу-
тешествия, о его цели и о примерном сроке возвращения.
Но, снисходя к его невинной любви к таинственности, она
вопрошает его только взглядом. Он говорит ей, чтобы
она его не ждала обязательно с обратным дилижансом, и
советует ей не волноваться, буде он задержится на
лишних трое или четверо суток. Однако, во всяком слу-
чае, он просит ее дожидаться его к ужину в пятницу. Сам
Уэйкфилд — и это следует подчеркнуть — не имеет ни ма-
лейшего представления о том, что его ожидает. Он про-
тягивает ей руку, она кладет в нее свою и принимает его
прощальный поцелуй как нечто само собой разумею-
щееся, к чему приучили ее десять лет их совместной жиз-
ни. И вот пожилой мистер Уэйкфилд уходит, и в душе у
него уже почти созрел замысел смутить покой своей лю-
безной супруги недельным отсутствием. Дверь за ним
затворяется, но затем приоткрывается вновь, и в образо-
вавшуюся щель миссис Уэйкфилд успевает разглядеть улы-
бающееся лицо своего супруга, которое исчезает в следую-
щее же мгновение. Тогда она не обращает внимания на это
92
маленькое обстоятельство, считая его несущественным. Но
много позже, когда она уже проживет вдовой больше лет,
чем была замужем, улыбка эта вновь и вновь всплывет,
вплетаясь во все ее представления об Уэйкфилде. Она по-
стоянно думает о нем и разукрашивает эту прощальную
улыбку множеством фантазий, придающих ей странный
и даже зловещий оттенок. Так, например, она видит его
в гробу с этой улыбкой, застывшей на бледном лице,
а если вообразит встречу на небесах, то и там его блажен-
ный дух улыбается ей тихо и загадочно. Порой под впечат-
лением этой улыбки она начинает думать, что она не вдова,
хотя все кругом давно считают ее мужа умершим.
Но нас, собственно, интересует муж. Мы должны по-
спешить за ним вдоль улицы, пока он еще не утратил са-
мостоятельного бытия и не растворился в шумном потоке
лондонской жизни. Потом было бы тщетно его где-либо
разыскивать. Поэтому давайте поспешим за ним, не от-
ступая от него ни на шаг, пока, сделав несколько со-
вершенно излишних поворотов и заставив нас изрядно
попетлять, он не предстанет перед нами весьма уютно
устроившимся у камина в уже ранее упомянутой нами
маленькой квартирке. Он теперь находится на соседней
с его собственной улице и достиг цели своего путеше-
ствия. Он едва может поверить своей удаче, что попал
сюда незамеченным, вспоминая, что один раз его задер-
жала толпа в тот момент, когда его осветил уличный фо-
нарь; в другой раз он как будто слышал чьи-то шаги, ко-
торые преследовали его, явственно отличаясь от других
бесчисленных шагов вокруг него; и, наконец, ему раз
даже как будто послышался вдали чей-то голос, и голос
этот звал его по имени. Несомненно, дюжина каких-то до-
сужих людей следила за ним и доложила обо всем его
жене. Бедный Уэйкфилд! Ты очень плохо представляешь
себе свое собственное ничтожество в этом огромном мире.
Ни один смертный, за исключением меня, ие следил за
тобой. Спи спокойно, глупец! А если ты захочешь по-
ступить мудро, вернись завтра же утром домой к доброй
миссис Уэйкфилд н расскажи ей всю правду. Не покидай
даже на какую-нибудь неделю чистой обители ее сердца.
Если бы она поверила хотя бы на мгновение, что ты умер,
или пропал, или надолго разлучен с нею, ты бы тут же
с горечью убедился в перемене, произошедшей с твоей
верной женой с этого момента и навсегда. Чрезвычайно
93
опасно разделять пропастью человеческие отношения. Не
потому, что зияющая бездна с течением времени стано-
вится все шире, а потому, что она очень быстро затяги-
вается!
Почти раскаиваясь в своем озорстве (если только его
поступок может быть назван озорством), Уэйкфилд по-
рою ложится в постель и, просыпаясь после первого сна,
широко раскидывает руки поперек одинокой и неприют-
ной постели. «Нет, — думает он, натягивая на себя одея-
ло,— не буду я спать один больше ни одной ночи».
Наутро он встает раньше обыкновенного и прини-
мается соображать, что же ему, собственно, теперь де-
лать. Он привык думать так нерешительно и бессвязно,
что, совершая этот удивительный поступок, он не в со-
стоянии определить, какую цель он перед собой ставил.
Смутность намерения, равно как и судорожная поспеш-
ность его выполнения, одинаково типичны для слабоха-
рактерного человека. Все же Уэйкфилд пытается как мо-
жно тщательнее разобраться в своих дальнейших планах
и устанавливает, что ему очень любопытно узнать, как
пойдут дела у него дома, как его примерная жена перене-
сет свое недельное вдовство и как вообще тот небольшой
кружок людей, в центре которого он находился, обойдется
без него. Таким образом, ясно, что в основе всего этого
происшествия лежит непомерно раздутое тщеславие. Но
как же все-таки он сумеет добиться своих целей? Не
тем же, в самом деле, что он просто запрется в своей
квартире, где он хотя и спит и просыпается по соседству
со своим домом, но, в сущности, находится от него очень
далеко, точно на целую ночь пути в дилижансе. В то же
время, если он вернется, весь его план сразу разлетится
прахом. Его бедный мозг безнадежно путается в этих про-
тиворечиях, и, чтобы выбраться из них, он наконец
рискует выйти, почти решившись дойти до перекрестка,
чтобы оттуда одним глазком взглянуть на свое покинутое
жилище. Привычка — а он человек привычки — как бы
берет его за руку и подводит совершенно невольно к его
собственной двери, где в самую последнюю минуту он
вдруг приходит в себя, услышав шарканье своих ног о
ступени у входа. У&йкфнлд! Куда же тебя несет?
В этот Именно момент судьба его решительно повора-
чивается вокруг своей оси. Не задумываясь о том, на что
обрекает его этот первый шаг отступления, он устрем-
ляется прочь, задыхаясь от никогда еще не испытанного
волнения, не смея даже обернуться, пока не добежит до
конца улицы. Может ли быть, что его ннкто не заметил?
Неужели же за ним не бросится в погоню весь его дом,
начиная от благовоспитанной миссис Уэйкфилд и наряд-
ной горничной и кончая грязноватым мальчишкой-слугой,
преследуя с криками «Держи!» по всем лондонским ули-
цам своего сбежавшего господина и повелителя? Чудес-
ное спасение! Он собирается с духом, чтобы остановиться
и взглянуть на свой дом, но приведен в замешательство
переменой, как будто происшедшей со столь знакомым
ему зданием, той переменой, которая поражает нас всех,
когда после нескольких месяцев или лет мы снова видим
какой-нибудь холм, или озеро, или предмет искусства, из-
давна нам знакомые. В обыкновенных случаях причиной
этого непередаваемого ощущения является контраст ме-
жду нашими несовершенными воспоминаниями и реаль-
ностью. В случае же с Уэйкфилдом магическое воздей-
ствие одной ночи приводит к такой же трансформации,
ибо в этот кратчайший срок с иим произошла большая
моральная перемена. Но это еще пока секрет для него
самого. Перед тем как покинуть свой наблюдательный
пост, он на мгновение издали видит свою жену, проходя-
щую мимо центрального окна фасада с лицом, обращен-
ным в его сторону. Наш бесхарактерный хитрец бежит
со всех ног, насмерть перепуганный от одной мысли, что
среди тысячи живых существ она сразу остановит свой
взор на нем. И с радостью в сердце, хотя и с несколько
затуманенным мозгом, он оказывается опять перед горя-
щими угольями у себя на квартире.
Так вот и потянулась эта бесконечная канитель. Вслед
за начальным замыслом, родившимся в мозгу этого че-
ловека, и после того, как его вялый темперамент нака-
лился до такой степени, что он перешел к действию, вся
эта история пошла развиваться самым естественным че-
редом. Мы легко можем себе представить, как он в ре-
зультате глубоких размышлений покупает новый парик
рыжеватого оттеика и обзаводится из мешка еврея-старь-
евщика разным платьем, возможно менее похожим по
своему фасону на его обычную коричневую пару. Наконец
дело сделано — Уэйкфилд превратился в другого чело-
века. Поскольку его новый образ жизни теперь опреде-
лился, вернуться к прежнему ему было бы столь же
95
трудно, как в свое время решиться на шаг, приведший его
к такому ни с чем не сообразному положению. Ко всему
примешивается еще и обида: по свойственной ему под-
час раздражительности он в данном случае недоволен
тем, что миссис Уэйкфилд, по его мнению, недостаточно
поражена его уходом. Он не вернется, пока она не из-
ведется до полусмерти. Ну что же, два или три раза она
уже проходила мимо него, он видел при каждой новой
встрече, насколько тяжелее становилась ее походка, как
бледнело ее лицо и как на нем все сильнее отражалась
тревога. А на третью неделю его исчезновения он обна-
руживает, что к нему в дом проникает некий зловещий
посетитель в лице аптекаря. На следующий день дверной
молоток уже обмотан тряпкой. К вечеру к дверям дома
Уэйкфилда подкатывает колесница врача, и из нее выле-
зает торжественная, украшенная большим париком фи-
гура, которая, пробыв с визитом четверть часа, выходит
обратно, может быть, теперь уже в качестве вестника бу-
дущих. похорон. Драгоценная супруга! Неужели же она
умрет? На этот раз Уэйкфилд преисполнен чем-то похо-
жим на сильное чувство, и все-таки он медлит и не спе-
шит к одру больной, оправдываясь перед своей совестью
тем, что в такой критический момент ее нельзя трево-
жить. А если его и удерживает что-то другое, то он не
отдает себе в этом отчета. В течение нескольких следующих
недель миссис Уэйкфилд постепенно поправляется. Кри-
зис миновал. Сердце ее, может быть, и полно горечи, но
спокойно. Когда бы он теперь ни вернулся, рано или позд-
но, оно больше уж никогда не забьется из-за него так
сильно. Такие мысли пробиваются сквозь туман, обвола-
кивающий сознание Уэйкфилда, и рождают в нем смут-
ное ощущение, что почти непроходимая пропасть отде-
ляет теперь его наемную квартиру от его дома. «Но ведь
дом мой находится на соседней улице!» — говорит он себе
иногда. Глупец! Дом твой находится в ином мире! До
сего времени Уэйкфилд мог вернуться к себе в любой
день, он только всякий раз откладывал свое решение. От-
ныне он вообще не определяет точного срока. Нет, не за-
втра... Может быть, на будущей неделе... Вероятно, скоро.
Бедняга! Мертвецы имеют примерно такую же возмож-
ность вновь посетить свой родной дом, как сам себя из
него изгнавший Уэйкфилд.
96
Ах, если бы я мог написать целый фолиант вместо
того, чтобы сочинить статью в дюжину страничек! То-
гда я мог бы. привести примеры того, как некая сила вне на-
шей власти накладывает свою тяжелую руку на каждый наш
поступок и вплетает последствия наших деяний в желез-
ную ткань необходимости. Уэйкфилд точно околдован.
Мы принуждены оставить его на десять лет или около
того. Все это время он неотступно бродит вокруг своего до-
ма, ни разу не переступив его порога, и при этом продол-
жает быть верен своей жене, питая к ней самую горячую
любовь на которую он только способен, в то время как ее
любовь к нему постепенно все больше остывает. Впрочем,
нужно заметить, что он уже давно потерял ощущение стран-
ности своего поведения.
А теперь полюбуемся на такую сценку. Среди тол-
пы, снующей по одной из лондонских улиц, мы замечаем
человека, теперь уже немолодого, наружность которого не
обладает резкими чертами, способными привлечь внима-
ние случайного наблюдателя, но всем своим видом (если
только уметь в нем разобраться) обличает необычную
судьбу. Он очень худ; его узкий и низкий лоб изборо-
жден глубокими морщинами; его глаза, небольшие и ту-
склые, порой озираются с тревогой, но большей частью
как бы обращены внутрь себя. Опустив голову, он дви-
гается как-то странно, боком, точно ему неудобно развер-
нуться и идти прямо. Понаблюдайте за ним достаточно
долго, и, убедившись в точности нашего описания, вы
должны будете согласиться, что особенные обстоятельства,
которые нередко помогают выработать замечательные
личности из дюжинных людей, создали такого чело-
века и в данном случае. А затем, оставя его брести боч-
ком по тротуару, обратите ваши глаза в противополож-
ную сторону и поглядите на представительную, уже не
слишком молодую женщину, направляющуюся с молит-
венником в руке вон в ту церковь. У нее умиротворенное
выражение лица весьма почтенной вдовы. Ее горе или
совершенно утихло, или сделалось настолько для нее
привычным и даже необходимым, что она не обменяла
бы его и на радость. Как раз когда тощий мужчина и
полная женщина должны поравняться, в движении на
улице происходит мгновенная задержка, которая их стал-
кивает. Их руки соприкасаются. Под напором толпы ее
грудь упирается ему в плечо; они стоят теперь лицом
7 Н. ГоТОр!
97
к лицу, смотря друг другу в глаза. После десятилетней
разлуки Уэйкфилд наконец встречается со своей женой!
Толпа расходится, увлекая их за собой в разные стороны.
Степенная вдова, вновь перейдя к своему размеренному ша-
гу, направляется к церкви, но останавливается на пороге
и с недоумением окидывает взглядом улицу. И все же она
входит внутрь, открывая на ходу свой молитвенник.
А что тем временем сделалось с мужчиной? Его ли-
цо настолько искажено, что даже поглощенные своими
делами себялюбивые лондонцы останавливаются, чтобы
проводить его взглядом. Он спешит к своей квартире, за-
пирает за собой дверь и бросается на кровать. Чувства,
подавляемые в течение стольких лет, наконец выходят на-
ружу. Под их напором присущее ему слабодушие сме-
няется недолгой вспышкой энергии. Все жалкое уродство
его жизни в одно мгновение становится для него ясным,
и он восклицает со страстной силой: «Уэйкфилд! Уэйк-
филд! Ты сумасшедший!»
Может быть, он им и был. Странность его положения
должна была настолько извратить всю его сущность, что
если судить по его отношению к ближним и к целям че-
ловеческого существования, он и впрямь был безумцем. Ему
удалось — или, вернее, ему пришлось — порвать со всем
окружающим миром, исчезнуть, покинуть свое место (и
связанные с ним преимущества) среди живых, хоть он и
не был допущен к мертвым. Жизнь отшельника никак не
идет в сравнение с его жизнью. Он, как и прежде, был
окружен городской сутолокой, но толпа проходила мимо,
не замечая его. Он был, выражаясь фигурально, по-преж-
нему рядом с женой и со своим очагом, но уже никогда
не ощущал более никакого тепла — ни от огня, ни от люб-
ви. Глубокое своеобразие судьбы Уэйкфилда заключалось
в том, что он сохранил отпущенную ему долю человече-
ских привязанностей и интересов, будучи сам лишен воз-
можности воздействовать на них. Было бы чрезвычайно
любопытно проследить за влиянием, оказываемым подоб-
ными обстоятельствами как на его чувства, так и на ра-
зум, порознь и совокупно. И все-таки, хотя он и сильно
изменился, он лишь редко отдавал себе в этом отчет и
считал себя совсем таким же, как прежде. Проблески
истины, правда, иногда его и озаряли, но только на мгно-
вение. И, несмотря ни на что, он продолжал повторять:
98
«Я скоро вернусь!» — забывая, что ои это говорит уже
двадцать лет.
Я, впрочем, могу себе представить, что задним числом
эти двадцать лет казались Уэйкфилду не более долгим
сроком, чем та неделя, которою он сначала ограничил
свое отсутствие. Он, вероятно, рассматривал это проис-
шествие как своего рода интермедию среди основных дел
его жизни. Пройдет еще немного времени, думал он, и он
решит, что теперь настал срок снова войти в свою гости-
ную; его жена всплеснет руками от радости, увидав того
же, средних лет, мистера Уэйкфилда. Какая жестокая
ошибка! Если бы время стало дожидаться конца наших
милых дурачеств, мы бы все оставались молодыми людь-
ми, все до единого, до дня Страшного суда.
Однажды вечером, на двадцатый год исчезновения,
Уэйкфилд выходит на свою обычную вечернюю прогулку,
направляясь к тому зданию, которое он по-прежнему име-
нует своим домом. На улице бурная осенняя ночь с ча-
стыми короткими ливнями, которые как из ведра окаты-
вают мостовую и кончаются так быстро, что прохожий не
успевает раскрыть зонтик. Остановившись около сво-
его дома, Уэйкфилд замечает сквозь окна гостиной в
третьем этаже красноватый отблеск мерцающего, а иногда
ярко вспыхивающего уютного камелька. На потолке ком-
наты движется причудливо-нелепая тень доброй миссис
Уэйкфилд. Ее чепец вместе с носом, подбородком и об-
ширными формами составляют замечательную карикатуру,
которая танцует, по мере того как разгорается и вновь по-
никает пламя, даже слишком весело для тени почтенной
вдовы. Как раз в этот момент внезапно обрушивается на
землю ливень, и бесцеремонный порыв ветра окатывает
сильной струей лицо и грудь Уэйкфилда. Этот холодный
душ пронизывает его насквозь. Неужели же он останется
стоять здесь, мокрый и дрожащий, когда жаркий огонь
в его собственном камине может его высушить, а его соб-
ственная жена с готовностью побежит за его домашним
серым сюртуком и короткими штанами, которые она, без
сомнения, заботливо хранит в стенном шкафу их спальни?
Нет уж! Уэйкфилд не такой дурак. Он тяжело поды-
мается по ступеням, ибо за двадцать лет ноги его поте-
ряли свою гибкость, хотя он этого и не сознает. Остано-
вись, Уэйкфилд! Неужели ты по своей охоте вошел бы
7*
99
в единственный дом, который у тебя остался? Ну что же,
ступай в свой могильный склеп!
Дверь отворяется. Пока он проходит внутрь, мы в по-
следний раз глядим ему в лицо и замечаем на нем ту же
лукавую усмешку, что была предшественницей маленького
розыгрыша, которым он так долго забавлялся за счет
своей жены. Как безжалостно насмехался он над этой
бедной женщиной! Впрочем, пора прощаться, пожелаем
доброй ночи Уэйкфилду.
Это счастливое событие (предположим, что оно тако-
вым окажется) могло произойти только непредумышлен-
но. Мы не переступим с нашим другом порога его дома.
Он дал нам много пищи для размышлений, в них заклю-
чена была известная доля мудрости, которая позволит
нам извлечь из этого случая мораль и преподнести ее в
образной форме. Среди кажущейся хаотичности нашего
таинственного мира отдельная личность так крепко связана
со всей общественной системой, а все системы — между
собой и с окружающим миром, что, отступив в сторону хо-
тя бы на мгновение, человек подвергает себя страшному
риску навсегда потерять свое место в жизни. Подобно
Уэйкфилду, он может оказаться, если позволено будет так
выразиться, отверженным вселенной.
ВЕЛИКИЙ КАРБУНКУЛ
(Тайиа Белых гор)
В давно минувшие времена на скалистом склоне одной
нз Хрустальных гор расположились как-то вечерней по-
рой несколько путников, решивших отдохнуть после изну-
рительных и бесплодных поисков Великого карбункула.
Они не были ни друзьями, ни товарищами по общему
делу — каждого из них, если не считать одну юную чету,
привело сюда страстное себялюбивое стремление найти
этот чудесный камень. И все же, по-видимому, они счи-
тали себя связанными узами братства, так как совмест-
ными усилиями сложили из веток грубое подобие шалаша
и развели огромный костер из обломков сосен, увлечен-
ных вниз по течению бурным Амонусаком, на пологом
берегу которого они намеревались провести ночь. Пожа-
луй, лишь один из путников был настолько одержим все-
поглощающей страстью к поискам, что, чуждый всем есте-
ственным чувствам, не выказал ни малейших признаков
радости, увидев в этом глухом и пустынном месте, куда
они забрели, человеческие лица. Огромное безлюдное про-
странство отделяло их от ближайшего поселения, а не
больше чем в миле над их головами проходила та суро-
вая граница, где горы сбрасывают косматый покров леса
и вершины их либо кутаются в облака, либо, обнажен-
ные, четко вырисовываются высоко в небе. Рев Амонуса-
ка показался бы невыносимым одинокому страннику, слу-
чись ему подслушать беседу горного потока с ветром.
Путешественники обменялись радушными приветствия-
ми и пригласили друг друга в шалаш, где все были хо-
зяевами и каждый гостем всех остальных. Выложив ка-
ждый свои припасы на плоскую скалу, они принялись за
101
общую трапезу, к концу которой почувствовали себя до-
брыми друзьями, хотя это сознание омрачалось предчув- '
ствием того, что наутро, возобновив поиски Великого кар-
бункула, они снова станут чужими друг другу. Семеро
мужчин и одна молодая женщина сидели рядом, греясь
у костра, который пылающей стеной вырастал у входа в
шалаш. Неверный отблеск пламени освещал несхожие и
разноликие фигуры собравшихся, которые в пляшущих
бликах огня казались карикатурами на самих себя, и,
глядя друг на друга, путники единодушно пришли к за-
ключению, что более странное общество никогда еще не
собиралось ни в городе, ни в глуши, нн в горах, ни на
равнинах.
Старший из них, человек лет шестидесяти, высокий и
сухощавый, с обветренным лицом, был закутан в шкуры
диких зверей, обличью которых он, должно быть, подра-
жал, поскольку олеии, волки и медведи давно уже стали
самыми близкими его друзьями. По рассказам индейцев,
это был один из тех несчастных, в которых Великий кар-
бункул породил с самой ранней юности своего рода безумие
и для кого единственным смыслом жизни стали исступлен-
ные поиски этого камня. Все, кому пришлось побывать
в этих краях, называли его Искателем, и настоящего
имени его никто не знал. Никто уже не мог вспом-
нить, когда он принялся разыскивать драгоценность, и
в долине Сако даже сложили легенду о том, что за свою не-
утолимую страсть он осужден вечно скитаться в горах в по-
исках Великого карбункула, встречая каждый восход солн-
ца лихорадочной надеждой, а каждый закат — безутешным
отчаянием. Рядом со злополучным Искателем сидел по-
жилой человечек в шляпе с высокой тульей, несколь-
ко напоминавшей тигель. Это был некий доктор Ка-
кафодель из далеких заморских стран, который за время
своих занятий химией и алхимией иссох и прокоптился,
как мумия, потому что ни на минуту не отходил от горна,
вдыхая вредоносные пары. Трудно сказать, справедливо
или нет, но про него говорили, рто в начале своих
исследований он, выпустив из собственного тела самую
драгоценную часть своей крови, израсходовал ее вместе
с другими неоценимыми ингредиентами на один неудав-
шийся опыт и с тех пор навсегда потерял здоровье.
Третьим был господин Икебод Пигснорт — богатый ку-
пец и член бостонского городского управления, старейши-
102
на церкви знаменитого мистера Нортона. Враги мистера,
Пигснорта распространяли о нем нелепые слухи, утвер-
ждая, будто он любил после утренней и вечерней молит-
вы, раздевшись донага, часами валяться в груде шил-
лингов с изображением сосны — первых серебряных
денег в Массачусетсе. Имени четвертого, о ком нам
следует сказать, никто из присутствующих не знал, и оц
отличался главным образом желчной усмешкой, все времЯ|
кривившей его худое лицо, да огромными очками, благо-
даря которым все окружающее воспринималось этим
джентльменом в искаженном, утратившем естественные!
краски виде. Имя пятого тоже осталось неизвестным, и,
это тем более досадно, что, как выяснилось, он был по-
этом. Глаза у него сияли, но сам он казался весьма за-
моренным, что, впрочем, являлось более чем понятным,
принимая во внимание его обычный рацион, состоявший,
по утверждению некоторых, из туманов, утренней мглы и
клочка первой попавшейся тучки, иногда сдобренной при-
правой из лунного света, если его удавалось раздобыть.
Немудрено, что его поэтические излияния изрядно отда-
вали всеми этими деликатесами. Шестым был сидевший
в стороне от остальных молодой человек с надменным ли-
цом, в украшенной перьями шляпе, которую он не поже-
лал снять, хотя здесь были люди постарше его; в свете
костра поблескивала богатая вышивка на его одежде и
вспыхивали драгоценные камни на эфесе шпаги. Это был
лорд де Вир, про которого рассказывали, что у себя в
замке он проводил все время в фамильном склепе, тре-
вожа бренные останки своих предков и отыскивая среди
костей и праха свидетельства их земной славы и могуще-
ства, чтобы помимо собственного тщеславия он мог бы
похвалиться всем тщеславием своего рода.
И, наконец, в числе путников был красивый и скромно
одетый молодой человек, а рядом с ним сидела юная осо-
ба; нежный бутон ее девичьей скромности едва начал рас-
пускаться в пышный цветок женской любви. Его звали
Мэтью, а ее — Хэнна, и эти безыскусственные имена как
нельзя лучше подходили к молодой чете, выглядевшей до
странности неуместно среди причудливого сборища манья-
ков, одержимых безумной мечтой о Великом карбункуле.
Эта пестрая кучка искателей приключений, собрав-
шихся под одной крышей и гревшихся у одного костра,
была настолько захвачена одним стремлением, что, о чем
103
бы ни заходил разговор, он под конец непременно оза-
рялся блеском Великого карбункула. Кое-кто из них рас-
сказал о том, какие обстоятельства привели его сюда.
Один услышал об удивительном камне из уст чужестран-
ца, и тотчас им овладела страстная жажда взглянуть на
это сокровище, утолить которую могло только ослепитель-
ное сияние карбункула. Другой еще в те времена, когда
в этих краях побывал знаменитый капитан Смит, заме-
тил его яркое сверкание далеко в море и не знал покоя
до тех пор, пока не отправился иа поиски. Третий, зано-
чевав однажды во время охоты в сорока милях от Белых
гор, проснулся среди ночи и увидел Великий карбункул,
пылающий словно метеор, так что от его света под де-
ревьями протянулись длинные тени. Путники вспоминали
о бесчисленных попытках найти сокровище и о роковой
силе, которая до сих пор неминуемо вставала на пути
всякого, кто посягал на него, хотя, казалось, не так уж
трудно было обнаружить источник света, почти не усту-
пающий по яркости солнцу и затмевающий луну. При
этом ' каждый из собравшихся презрительно усмехался,
слушая, когда кто-нибудь другой высказывал дерзкую
надежду на то, что в будущем ему посчастливится боль-
ше прежнего, а сам с трудом скрывал затаенную в глу-
бине души уверенность, что судьба улыбнется именно ему.
Словно желая умерить свои слишком пылкие мечты, оии
вспомнили об индейском поверье, по которому за Великим
карбункулом неусыпно следит некий дух. Он сбивает с
пути всякого, кто пытается его отыскать, и то перено-
сит свое сокровище с одной высокой вершины на другую,
то насылает на него туман из заколдованного озера, над
которым хранится драгоценность. Однако все признали,
что рассказы эти вряд ли заслуживают доверия, и пред-
почли объяснить неудачи отсутствием упорства и наход-
чивости у тех, кто пустился на поиски таинственного кам-
ня, а также множеством естественных препятствий, пре-
граждающих путь к цели в этом лабиринте лесов, долин
и гор.
Когда беседа смолкла, обладатель огромных очков по-
очередно оглядел всех присутствующих, подарив каждого
презрительной усмешкой, ие сходившей с его губ.
— Итак, друзья-пилигримы, — сказал он, — здесь со-
шлось семеро мудрецов и одна прелестная дама, несом-
ненно столь же мудрая, как и самый почтенный из нас.
104
Итак, повторяю я, мы собрались здесь, и всех нас связы-
вает одна благородная цель. Думается мне, что было бы
весьма уместно, если б каждый из нас поведал остальным,
как он собирается распорядиться Великим карбункулом,
если ему выпадет счастье набрести на него. Что, напри-
мер, может сказать наш друг, облаченный в медвежью
шкуру? Как вы, уважаемый сэр, предполагаете насла-
диться этой драгоценностью, в поисках которой уже бог
знает сколько времени блуждаете в Хрустальных горах?
— Насладиться! —с горечью воскликнул старый Иска-
тель. — Я не жду никаких наслаждений, с этими глупыми
мечтами я распростился давным-давно. Я продолжаю разы-
скивать этот проклятый камень только потому, что пустое
тщеславие моей юности обратилось для меня на ста-
рости лет в неумолимый рок. Эти поиски вошли в мою
плоть и кровь, они одни сообщают силу моему духу и
моим мышцам и заставляют биться сердце. Стоит мне
отказаться от них, и я в ту же минуту упаду бездыханным
в ущелье, ведущем к выходу из этого горного края. И все
же нн за какие блага, даже если бы мне пообещали вернуть
напрасно прожитые годы, я не отказался бы от мечты о Ве-
ликом карбункуле! Отыскав его, я уйду в уединенную
пещеру, которую давно приглядел, лягу там и умру, прижи-
мая карбункул к груди, и пусть он навеки останется похо-
роненным вместе со мной!
— О неуч, презирающий интересы науки! — гневно
вскричал доктор Какафодель, уязвленный до самой глу-
бины своей ученой души. — Да ты недостоин даже издали
созерцать блеск этого благороднейшего из камней, со-
зданных в лаборатории Природы! Один лишь я поста-
вил перед собой достойную цель, ради которой разумный
человек может стремиться к обладанию Великим карбун-
кулом! Разыскав его — а я, почтенные господа, предчув-
ствую, что мне суждено найти этот камень, дабы увенчать
мою карьеру ученого, — я тотчас вернусь в Европу и все
оставшиеся годы жизни посвящу разложению его на про-
стейшие элементы. Часть камня я разотру в почти неося-
заемую пыль, другую часть обработаю кислотами и ины-
ми растворителями, способными воздействовать на столь
совершенный состав; остальное расплавлю в тигле или
воздействую на него огнем паяльной лампы. С помощью
всех этих методов я получу точный анализ камня и смогу
105
подарить миру толстый фолиант, в котором будут опи-
саны результаты моих трудов.
— Превосходно, наш ученый друг, — заметил человек
в очках, — и пусть ваша рука ие дрогнет, разрушая ка-
мень: ведь, изучив вашу книгу, каждый из нас, простых
смертных, сможет соорудить себе свой собственный Вели-
кий карбункул.
— Ну нет, — возразил мастер Икебод Пигснорт, —
что до меня, так я против этаких подделок; из-за них
упадет рыночная цена настоящей драгоценности. Нет,
господа, я прямо скажу, что заинтересован в сохранении
нынешней цены. Ведь я бросил свою торговлю, передал
склады на попечение конторщиков, поставил под большой
риск все свои капиталы. Да что там, мне самому грозит
опасность смерти или возможность попасть в руки про-
клятых днкарей-язычников, а я даже ие посмел просить
наших прихожан молиться за меня, ибо отправиться иа
поиски карбункула — это почти то же, что связаться с
нечистой силой. Так неужели кто-нибудь из вас вообра-
жает, что я нанес такой ущерб своей душе, репутации
и имуществу, не надеясь получить за все это надлежащую
прибыль?
— Только не я, благочестивый мастер Пигснорт! —
заверил его человек в очках. — Мне бы и в голову не при-
шло, что ты способен на подобную глупость.
— И ты прав,—продолжал купец, — так вот, могу
признаться, что этого Великого карбункула я н в глаза
ие видел, но если он сверкает даже в сто раз слабее, чем
говорят люди, и тогда ои наверняка будет стоить доро-
же лучшего из алмазов Великого Могола, а тот оцени-
вают в неслыханную сумму. Вот я и собираюсь погрузить
Великий карбункул на корабль и пуститься с ним в Ан-
глию или Францию, в Испанию или Италию, хоть к са-
мим язычникам, если провидению будет угодно услать
меня туда. Одним словом, я продам камень тому из зем-
ных царей, кто даст мне за него самую высокую цену,
чтобы он мог поместить его в свою сокровищницу. Пусть-
ка найдется кто-нибудь, у кого есть более разумный план!
— Найдется, низменный скупец! — вскричал поэт. —
Ужели ты не жаждешь ничего, кроме злата, если наме-
рился превратить этот лучезарный светоч в такой же пре-
зренный прах, как тот, в котором ты имеешь обыкнове-
ние валяться? Я же, укрыв драгоценность под плащом,
106
устремлюсь обратно в свою мансарду, в самый темный
переулок Лондона. Там день и ночь я стану созерцать со-
кровище. Душа моя будет упиваться его сиянием, оно на-
поит мой мозг и ярко заиграет в каждой строчке стихов,
которые выйдут из-под моего пера. А когда я покину сей
мир, блеск Великого карбункула еще долгие годы будет
озарять мое имя!
— Неплохо сказано, господин поэт! — воскликнул все
тот же джентльмен в очках. — Укроешь под плащом, гово-
ришь? Но он же будет светить сквозь дыры, и тебя при-
мут за ходячий фонарь!
— Подумать только!—с негодованием проговорил
лорд де Вир, обращаясь скорее к самому себе, чем к окру-
жающим, так как даже самого почтенного из них он считал
недостойным своего внимания. — Да как смеет этот несча-
стный оборванец мечтать о том, чтобы унести карбункул
в свою жалкую конуру на Грэбб-стрит! Разве я не при-
шел уже к мысли, что на земле нет более подходящего
украшения для парадного зала в моем родовом замке?
Там суждено ему сиять из века в век, превращая день
в ночь и озаряя старинные доспехи, знамена и гербы,
украшающие стену, и поддерживать славу героев во
всем ее блеске! Усилия всех искателей потому оказались
тщетными, что камень этот суждено найти мне — и никому
другому, и я сделаю его символом величия нашего слав-
ного рода. Даже в короне Белых гор Великий карбункул
никогда не занимал места столь почетного, какое предназ-
начено для него в замке де Виров!
— Благородная мысль, — произнес циник с подобо-
страстной усмешкой, — однако осмелюсь заметить, что
этот камень мог бы стать отличным погребальным све-
тильником и куда ярче озарил бы славу ваших предков в
родовом склепе, чем в замке.
— Нет, постойте, — вступил в разговор Мэтью, моло-
дой простолюдин, не выпускавший руку своей жены,—
мие кажется, господин неплохо решил, как распорядиться
блестящим камней. Мы с Хэнной надумали поступить
так же.
— Как это так? — воскликнул лорд, не веря своим
ушам. — Да разве у тебя есть замок, где ты мог бы его
поместить?
— Замка у нас, правда, нет, — ответил Мэтью, — ио
зато есть домик, самый уютный в округе Хрустальных
107
гор. Надо вам сказать, друзья, что мы с Хэнной пожени-
лись неделю назад и сразу взялись искать Великий кар-
бункул, потому что в длинные зимние вечера свет его
очень пригодится, и иам приятно будет показывать такую
диковинку соседям, когда они вздумают навестить нас.
Он станет сиять на весь дом, так что в любом углу хоть
иголки собирай, а окна будут светиться так ярко, словно
в очаге пылают крепкие сосновые коряги. А как чу-
десно проснуться ночью и увидеть в его свете друг друга!
Путники улыбнулись наивным мечтам юной четы,
предполагающей подобным образом распорядиться этим
удивительным и бесценным сокровищем, хотя укра-
сить им свой дворец не погнушался бы любой из могуще-
ственных монархов. А лицо человека в очках, который и
раньше награждал каждого из рассказчиков презритель-
ной миной, на этот раз перекосила такая злобная усмеш-
ка, что Мэтью с некоторой обидой спросил его, как же он
сам собирается поступить с Великим карбункулом.
— Великий карбункул! — повторил циник с невырази-
мым презрением. —, Да будет тебе известно, дружище,
что такого камня вообще нет в rerum Naturae.1 Я прошел
три тысячи миль и готов облазить каждую вершину в этих
горах и сунуть свой нос во все расселины с единственной
целью доказать всем, кто не такой осел, каким был я, что
все россказни о Великом карбункуле — чепуха!
Пустыми н тщеславными были побуждения, которые
привели в Хрустальные горы большинство из этих путни-
ков, но ни у кого из них они не были столь пусты, тще-
славны, да и столь нечестивы, как у обладателя огромных
очков. Он был одним из тех злополучных, ничтожных
людей, устремляющих помыслы свои не к небесам, а к
мраку, которые, дай им только возможность потушить
огни, зажженные для нас господом, сочли бы непрогляд-
ную ночь, в которую они ввергли мир, своей величайшей
заслугой.
Пока циник говорил, многие из его слушателей с уди-
влением заметили вдруг отблеск какого-то красноватого
сияния, которое странным светом, непохожим на свет от
их костра, озарило огромные вершины окрестных гор, и
каменистое ложе бурного потока, и стволы, и черные
сучья деревьев. Путники ожидали услышать раскаты
1 Природе вещей (лат).
108
грома и, не услышав их, были рады, что гроза прошла
стороной. Но вот звездное небо — этот циферблат при-
роды— указало сидевшим у огня, что пора отойти ко сиу
и от созерцания пылающих поленьев перейти к грезам
о блеске Великого карбункула.
Юная чета расположилась на ночлег в самом дальнем
углу шалаша и отгородилась от остальных искусно спле-
тенным из веток занавесом, который мог бы в раю сви-
сать гирляндами вокруг брачного ложа Евы. Скромная
молодая женщина сплела этот ковер, пока остальные раз-
говаривали. Она и ее муж заснули, нежно держась за
руки, и пробудились от снов о неземном сиянии, чтобы
встретить еще’более ясный блеск в глазах друг друга. Они
проснулись в одно время, и одинаково счастливая улыбка
озарила их лица, становясь все лучезарнее по мере того,
как они возвращались к жизни и любви. Не понимая, где
они находятся, Хэнна выглянула в щель зеленого зана-
веса и обнаружила, что хижина пуста.
— Вставай, Мэтью, дорогой! — воскликнула она по-
спешно. — Все остальные уже ушли. Вставай сейчас же,
а то не видать нам Великого карбункула.
И правда, эта скромная и наивная пара так мало пред-
ставляла себе невероятную стоимость заманившего их
сюда сокровища, что мирно проспала всю ночь, пока вер-
шины гор не заискрились под лучами солнца, а между
тем остальные путники всю ночь метались, мучимые бес-
сонницей, а если и засыпали, то карабкались во сне по
обрывам, и, едва забрезжил рассвет, отправились пре-
творять свои сны в действительность. А Мэтью и Хэниа,
освеженные безмятежным сном, были легки, как молодые
олени, и лишь на минуту задержались, чтобы прочитать
молитву, умыться студеной водой Амонусака и переку-
сить, прежде чем начать восхождение. Взбираясь по кру-
тому склону, они черпали силы и поддержку друг в дру-
ге и являли собой трогательный символ супружеской
любви. После ряда мелких злоключений, вроде порванной
юбки, потерянного башмака и запутавшихся в ветках во-
лос Хэнны, они достигли верхней границы леса, откуда
им предстоял более опасный путь. До сих пор бесчислен-
ные стволы и густая листва скрывали от них окружаю-
щий мир, почему оии ие задумывались об опасности, но
теперь они содрогнулись при виде уходящего вверх не-
обозримого царства ветра, голых скал, теряющихся в обла-
109
ках, и беспощадно палящего солнца. Не решаясь дове-
риться этой огромной, безжалостной пустыне, они взгля-
нули на оставшуюся позади мрачную громаду леса, и им
захотелось снова укрыться в его густой чаще.
— Ну что, пойдем дальше?—спросил Мэтью и об-
нял Хэнну за талию, чтобы подбодрить ее и самому обрести
уверенность, почувствовав жену рядом с собой.
Но несмотря на всю свою скромность, его молоденькая
жена, как и всякая женщина, питала страсть к драгоцен-
ностям и не могла отказаться от мысли завладеть самым
прекрасным камнем в мире, даже если это было сопря-
жено с опасностями.
— Давай поднимемся еще немного, — прошептала она
и боязливо взглянула иа пустынное небо.
— Тогда идем,—ответил Мэтью, собрав все свое
мужество, н потянул ее за собой, ибо она снова оробела,
едва к нему вернулась храбрость.
И вот пилигримы Великого карбункула устремились
вверх, наступая на верхушки и тесно сплетенные ветви
карликовых сосен, которые не достигали и трех футов в
высоту, хотя насчитывали уже несколько столетий и по-
крылись мохом от старости. Вскоре они добрались до
хаотически нагроможденных друг на друга обломков скал,
похожих на пирамиду, воздвигнутую великанами в честь
своего повелителя. В этом суровом царстве туч и облаков
ничто не дышало, ничто не росло, здесь не было иной
жизни, кроме той, которая заставляла биться их сердца.
Они поднялись на такую высоту, что сама Природа, ка-
залось, вынуждена была отстать от них. Оиа медлила
внизу, на опушке горного леса, и прощальным взглядом
провожала своих детей, пробиравшихся туда, где ей не
доводилось оставлять своих зеленых следов. Но скоро и
ей предстояло потерять путников из виду. Внизу уже на-
чал собираться густой и темный туман, отбрасывая мрач-
ные тени на широко раскинувшийся ландшафт; вот клубы
его стали быстро стягиваться к одному месту, как будто
самый высокий пик созывал на совет подвластные ему
тучи. Постепенно отдельные облака тумана слились в
сплошную плотную массу. Казалось, путники могли бы
ступить на нее, как на твердую почву, но тщетно стали бы
они искать здесь путь к благословенной земле, которую
они покинули. А желание снова увидеть зеленую землю
овладело влюбленными, увы, с такой силой, с какой они
110
никогда ие стремились различить сквозь пелену туч про-
блеск ясного неба. В своем безнадежном одиночестве они
почувствовали даже облегчение, когда туман, медленно
вползая иа гору, постепенно окутал ее угрюмую вершину
и скрыл хотя бы от их глаз все видимое пространство.
Обменявшись взглядом, полным любви и печали, они
теснее прижались друг к другу, страшась, как бы всепо-
глощающее облако не легло между ними и не разлу-
чило их.
И все же оии, вероятно, продолжали бы упорно взби-
раться еще выше к небу, еще дальше уходя от земли,
пока ноги их находили опору, если бы силы Хэнны не на-
чали иссякать, а с ними и ее мужество. Дыхание ее уча-
стилось. Она не соглашалась опереться на руку мужа,
боясь обременить его своей тяжестью, но оступалась все
чаще и чаще и все с большим трудом заставляла себя
идти дальше. В конце концов она опустилась на каменную
ступень утеса.
— Мы погибли, Мэтью, — проговорила она печаль-
но, — нам уже не найти дорогу к земле. А ведь как счаст-
ливы могли бы мы быть в нашем домике!
— Душа моя, мы еще будем счастливы!—отозвался
Мэтью. — Взгляни! Вон солнечный луч пробивается
сквозь туман. Он поможет нам найти дорогу к ущелью.
Давай повернем назад и перестанем мечтать о Великом
карбункуле.
— В той стороне не может быть солнца, — сказала
Хэнна, совсем упав духом, — сейчас, верно, полдень; если
бы солнце светило, оно было бы у нас над головой.
— Но посмотри, — воскликнул Мэтью странно изме-
нившимся голосом, — свет разгорается с каждой минутой!
Если это ие солнце, то что же?
Теперь и молодая женщина ие могла отрицать, что
сквозь облака пробивалось какое-то сияние, отчего серая
мгла принимала тусклый красноватый оттенок, который
становился все ярче и ярче, словно мрак был пронизан
блестящими частицами. А в это время тучи начали спол-
зать с вершины горы, и по мере того как их тяжелые
массы откатывались прочь, из непроницаемой темноты
стал вырисовываться одни предмет за другим, будто иной
мир во всей своей первозданной яркости возникал на
смену прежнему бесформенному хаосу. Вокруг светлело,
и молодые люди вдруг заметили, что у йог их блестит
111
вода. Оказывается, они стояли на берегу горного озера,
глубокого, прозрачного и величаво-прекрасного; его спо-
койная гладь раскинулась от края и до края каменной
чаши, как бы выдолбленной в скалистой породе. Свер-
кающий луч играл на его поверхности. Желая проследить,
откуда он исходит, путники подняли глаза к выступу
скалы, нависшей над волшебным озером; трепет восторга
охватил их, но они вынуждены были зажмуриться, ие
в силах выдержать нестерпимо яркий свет. Дело в том,
что наша наивная пара достигла таинственного озера и
набрела на то самое место, которое тщетно искали столь-
ко людей, — на место, где таился Великий карбункул.
Они обнялись, испуганные собственной удачей, ибо
в эту минуту все легенды о поразительной драгоценно-
сти, когда-либо слышанные ими, всплыли в их памяти
и они почувствовали себя отмеченными судьбой, а это
вселило в них страх. С самого детства карбункул светил
им, как далекая звезда, а теперь его ослепительные лучи
проникали им прямо в сердце. Им казалось, что и они
сами изменились в этом алом сиянии, которое заставляло
пламенеть их щеки и отбрасывало зарево на скалы, небо
и даже на облака тумана, отступавшего перед его могучей
силой. Но, снова взглянув на карбункул, они заметили
фигуру, которая отвлекла их внимание от невиданного
камня. У подножия утеса, под самым Великим карбунку-
лом, застыл человек. Руки его были вытянуты, словно он
карабкался вверх, а лицо запрокинуто, будто человек этот
упивался струившимся со скалы светом. Он был недви-
жим, как мраморное изваяние.
— Это Искатель, — прошептала Хэнна, судорожно
схватив мужа за руку, — Мэтью, посмотри, он мертв!
— Он умер от радости, — ответил Мэтью, весь дро-
жа, — а может быть, сам блеск Великого карбункула при-
нес ему смерть.
— Великий карбункул! — раздался за его спиной
сварливый голос. — Великая чушь! Если вы нашли его,
будьте столь любезны показать его мне.
Они обернулись и увидели циника, который, попра-
вив на носу свои огромные очки, глядел то на озеро и
скалы, то на далекие гряды тумана, то прямо на Великий
карбункул, но, казалось, не замечал его блеска, как будто
все дотоле рассеянные тучи вдруг сгустились, чтобы
скрыть камень от его глаз. И даже когда этот неверую-
112
щий повернулся спиной к скале и у ног его от яркого бле-
ска сокровища пролегла густая тень, он и тогда не пожелал
признать, что видит хоть слабый проблеск света.
— Ну, где же эта ваша Великая чушь? — повторил
он. — Что же вы мне ее не покажете?
— Да вот же карбункул! — закричал Мэтью, разгне-
ванный этой упрямой слепотой, и повернул циника к за-
литому горячим блеском утесу. — Снимите ваши несча-
стные очки, и вы сразу увидите!
А эти темные очки, вероятно, так же скрадывали яр-
кость красок, как закопченные стекла, сквозь которые
люди наблюдают затмение солнца. Однако циник, бра-
вируя своей решимостью, с вызовом стащил очки с пере-
носицы и смело поднял глаза прямо на сверкающий пла-
менем Великий карбункул. Но едва успел он кинуть на
него взор, как с протяжным глухим стоном уронил голову
на грудь и прижал руки к своим бедным глазам. Отны-
не для несчастного циника и в самом деле померк свет
Великого карбункула и вообще всякий свет, земной или
небесный. Он так привык смотреть через очки, лишавшие
все окружающее даже намека на блеск и яркость, что, как
только его незащищенный взор встретился с ослепительно
сверкающим чудесным камнем, он навеки потерял способ-
ность видеть.
— Мэтью, — прошептала Хэнна, прижимаясь к му-
жу, — давай уйдем отсюда.
Увидев, что жена теряет сознание, Мэтью опустился
на колени и, поддерживая ее одной рукой, окропил ей
лицо и грудь ледяной водой из волшебного озера. Это
привело ее в чувство, но не придало мужества.
— Да, моя возлюбленная, — вскричал Мэтью, прижи-
мая ее, дрожащую от страха, к своей груди, — да, мы
уйдем отсюда и вернемся в наш скромный домик! Благо-
словенное солнце и мирная луна будут светить нам в окна,
а по вечерам мы будем разводить веселый огонь в очаге
и, любуясь им, чувствовать себя счастливыми! Но никогда
больше не станем мечтать о таком свете, которого не могут
разделить с нами другие люди.
— Нет, нет, никогда!—ответила Хэнна. — Да и как
бы мы могли днем и ночью выносить неистовое сияние
Великого карбункула?
Зачерпнув в горсть воды, они напились нз озера, не
оскверненного еще устами смертного. Затем, ведя за
8 Н. Готори
113
собой ослепшего циника, который более не произносил ни
слова и старался, чтобы ни один стон не вырвался из его
измученной груди, начали спускаться с горы. Но, поки-
дая берег заколдованного озера, на который доселе не
ступала нога человека, они кинули прощальный взгляд на
утес и увидели, что вокруг него снова начал собираться
густой туман, сквозь который тускло светил Великий кар-
бункул.
Что же до остальных путников, занятых поисками это-
го камня, то, как рассказывает предание, достопочтенный
мастер Икебод Пигснорт вскоре оставил все попытки най-
ти сокровище, сочтя это предприятие безнадежным, и бла-
горазумно решил вернуться к своим складам у бостонской
пристани. Но когда наш незадачливый купец проходил
через ущелье, на него напала шайка воинственных индей-
цев и увела его с собой в Монреаль, где он просидел в
плену до тех пор, пока с болью в сердце не заплатил
огромный выкуп, чем значительно приуменьшил свою кол-
лекцию шиллингов с изображением сосны. Более того, за
время его долгого отсутствия дела его пришли в такое
расстройство, что остаток своих дней он уже не только не
купался в серебре, но не всегда имел и медный грош.
Алхимик доктор Какафодель вернулся к себе в лабора-
торию с большим куском гранита, который он растер в
порошок, растворил в кислоте, расплавил в тигле и раска-
лил на огне паяльной лампы, а результаты его трудов
были опубликованы в самом толстом фолианте того вре-
мени. Ясно, что для подобных экспериментов гранит под-
ходил куда лучше, чем Великий карбункул. Поэт тоже до-
пустил ошибку и, найдя в одной из пещер, куда не загля-
дывало солнце, большой кусок льда, объявил, что он во
всем совпадает с его представлением о Великом карбун-
куле. Критики говорили, что хотя его стихам не хватает
блеска, свойственного драгоценному камню, в них сохра-
нилась вся холодность льда.
Лорд де Вир возвратился в свой родовой замок, где
ему пришлось удовольствоваться светом восковых свечей
в канделябрах, и в положенное время занял предназначен-
ный ему гроб в фамильном склепе. Когда могильные фа-
келы замигали в этом мрачном прибежище, не было нуж-
ды в Великом карбункуле, чтобы убедиться в тщетности
земного блеска.
114
Расставшийся с очками циник бродил по земле, вызы-
вая всеобщую жалость, и, в наказание за добровольную
слепоту, на которую обрекал себя прежде, терзался
страстным желанием увидеть хоть проблеск света. По но-
чам он поднимал выжженные глазницы к луне и звездам,
на рассвете обращал лицо на восток, к восходящему солн-
цу, словно соблюдая ритуал парса-идолопоклонника. Он со-
вершил паломничество в Рим, чтобы оказаться вблизи ты-
сячи огней, освещающих собор Святого Петра, и наконец
погиб во время большого лондонского пожара, в самую гу-
щу которого он ринулся с отчаянной надеждой уловить
хоть слабый отсвет пламени, пожиравшего небо и землю.
Мэтью и его жена мирно прожили многие годы и лю-
били рассказывать предание о Великом карбункуле. Прав-
да, к концу их долгой жизни рассказ этот слушали уже не
с таким доверием, как раньше, когда были живы люди,
слыхавшие о прославленной драгоценности. Ибо утвер-
ждают, что с того момента, как двое смертных проявили
мудрую скромность и отвергли сокровище, блеск которо-
го затмевал все земные богатства, сияние его угасло. Ко-
гда другие путники добрались до утеса, они нашли на
нем лишь темный камень, покрытый блестящими чешуй-
ками слюды. Иные предания гласят, что как только юная
чета пустилась в обратный путь, карбункул упал с утеса
в заколдованное озеро и что в полдень там все еще можно
увидеть Искателя, склонившегося над водой в попытке
разглядеть неугасимое сияние.
Некоторые считают, что этот не имеющий себе равных
камень и сейчас сверкает, как встарь, и клянутся, что из
долины Сако сами видели вспышки его сияния, подобные
зарницам. Должен признаться, что я сам, находясь за
много миль от Хрустальных гор, заметил удивительную
игру света над их вершинами и, повинуясь поэтическому
влечению, сделался последним пилигримом Великого кар-
бункула. •
8*
ПРОРОЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
— Удивительный художник!—с воодушевлением вос-
кликнул Уолтер Ладлоу. — Он достиг необычайных успе-
хов не только в живописи, но обладает обширными по-
знаниями и во всех других искусствах и науках. Он гово-
рит по-древнееврейски с доктором Мэзером и дает уроки
анатомии доктору Бойлстону. Словом, он чувствует себя
на равной ноге даже с самыми образованными людьми
нашего круга. Более того, это светский человек с изыскан-
ными манерами, гражданин мира — да, да, истинный кос-
мополит: о любой из стран, о любом уголке земного шара
он способен рассказывать так, словно он там родился;
это не относится, правда, к нашим лесам, но туда он как
раз собирается. Однако и это еще не все, что восхищает
меня в нем!
— Да что вы!—отозвалась Элинор, которая с чисто
женским любопытством слушала рассказ о таком необык-
новенном человеке. — Уж и этого, казалось бы, доста-
точно!
— Разумеется, — ответил ее возлюбленный, — но го-
раздо удивительнее его природный дар настраиваться на
любой тип характера, так что мужчины, да и женщины,
Элинор, разговаривая с этим необыкновенным художни-
ком, видят себя в нем, как в зеркале. Однако я все еще
не сказал о самом главном!
— Ну, если он обладает другими такими же редкост-
ными свойствами, — засмеялась Элинор, — то, боюсь,
Бостон для него опасен. Да послушайте, о ком вы мне
рассказываете, о живописце или о волшебнике?
— По правде сказать, этот вопрос заслуживает более
серьезного внимания, чем вам кажется, — ответил Уол-
116
тер. — Говорят, этот художник изображает не только чер-
ты лица, но н душу и сердце человека. Он подмечает за-
таенные страсти и чувства, и холсты его озаряются то
солнечным сиянием, то отблесками адского пламени, если
он рисует людей с запятнанной совестью. Это страшный
дар, — добавил Уолтер, и в его голосе уже не слышалось
прежнего восхищения, — я даже побаиваюсь заказывать
ему портрет.
— Неужели вы говорите серьезно, Уолтер? — вос-
кликнула Элинор.
— Ради всего святого, дорогая, когда будете позиро-
вать ему, не глядите так, как вы смотрите сейчас на
меня, — с улыбкой, но несколько озабоченно заметил ее
возлюбленный. — Ну вот, ваш взгляд изменился, а мину-
ту назад вы показались мне смертельно испуганной и в то
же время опечаленной. О чем вы подумали?
— Да ни о чем! — поспешила заверить его Элинор. —
У вас просто разыгралось воображение. Ну что ж, при-
езжайте завтра ко мне, и мы поедем к этому удивитель-
ному художнику.
Следует, однако, заметить, что когда молодой человек
удалился, на прелестном лице его юной возлюбленной
снова возникло то же загадочное выражение. Она каза-
лась встревоженной и грустной, что явно не подобало де-
вушке накануне свадьбы, а ведь Уолтер Ладлоу был из-
бранником ее сердца!
— Взгляд! — прошептала она. — Стоит ли удивлять-
ся, что он поразился моему взгляду, если в нем вырази-
лись ' предчувствия, которые временами одолевают меня.
Я по собственному опыту знаю, каким страшным может
быть взгляд. Однако все это плод воображения. В ту ми-
нуту я ни о чем таком не думала и вообще давно не вспо-
минала об этом. Просто мне все это приснилось.
И она принялась вышивать воротник, в котором соби-
ралась позировать для своего портрета.
Художник, о котором они говорили, не принадлежал
к числу американских живописцев, тех, что в более позд-
ние времена обратились к краскам, заимствованным у ин-
дейцев, и стали изготовлять кисти из меха диких зверей.
Возможно, если бы он был властен начать жизнь сызно-
ва и распоряжаться своей судьбой, то решил бы при-
мкнуть к этой школе, не имеющей главы, в надежде стать
хотя бы оригинальным, ибо тут не требовалось ни копи-
117
ровать старые образцы, ни подчиняться каким-либо пра-
вилам. Но он родился и получил образование в Европе.
Про него рассказывали, что, постигая красоту и величие
замыслов, изучая совершенство мазка знаменитых худож-
ников, он осмотрел все музеи, все картинные галереи,
стенную роспись всех церквей, и в конце концов ничто
уже не могло дать пищу его пытливому уму. Искусству
нечего было добавить к его познаниям, и он обратился
к Природе. Поэтому он отправился в край, где до него
еще не ступала нога его собратьев по профессии, и на-
слаждался созерцанием зрелищ, возвышенных и живопис-
ных, но ни разу не запечатленных на полотне. Америка
была слишком бедна, чтобы соблазнить чем-либо иным
этого видного художника, хотя многие представители
местной знати, заслышав о его приезде, выражали
желание с помощью его искусства увековечить свои
черты для потомства. Когда к нему обращались с подоб-
ной просьбой, он устремлял на посетителя пристальный
взгляд, который, казалось, пронизывал человека на-
сквозь. Если он видел перед собой приятное, но ничем не
примечательное лицо, то пусть даже клиент этот был одет
в расшитый золотом кафтан, который украсил бы карти-
ну, и располагал золотыми гинеями, чтобы заплатить за
портрет, — художник вежливо отклонял заказ и связан-
ное с ним вознаграждение; но если ему попадалось лицо,
говорящее о своеобразии душевного склада, о смелости
ума или о богатстве жизненного опыта, если на улице он
видел нищего с седой бородой и со лбом, изборожденным
морщинами, или если ему удавалось поймать взгляд и
улыбку ребенка, он вкладывал в их портреты все мастер-
ство, в котором отказывал богачам.
Искусство живописи было редкостью в колониях, и по-
тому художник возбуждал всеобщее любопытство. Хотя
лишь немногие или, скорее, даже никто не мог оценить
техническое совершенство его работ, все же в некоторых
отношениях мнение толпы интересовало его не меньше,
чем указания тонких знатоков. Он следил за впечатле-
нием, которое его картины производили на неискушенных
зрителей, и старался извлечь пользу из их замечаний,
между тем как говорившим, пожалуй, скорее пришло бы
в голову поучать саму природу, чем художника, кото-
рый, казалось, с ней соперничал. Следует, однако, при-
знать, что их восхищение несколько умерялось предрас-
113
судками, свойственными этой стране и эпохе. Одни счи-
тали, что столь правдивое изображение созданий божьих
нарушает заповеди Моисея и является самонадеянным
подражанием творцу. Другие, испытывая трепет перед ис-
кусством, способным вызывать к жизни призраки и запе-
чатлевать для живых черты умерших, были склонны при-
нимать художника за колдуна, а быть может, и за Чер-
ного человека, известного со времен охоты за ведьмами,
творящего свои чары в новом обличье. Толпа почти
всерьез принимала эти нелепые слухи. Даже в светских
кругах к художнику относились с некоторым страхом, что
было отчасти отзвуком суеверных подозрений черни, но
в основном вызывалось его обширными познаниями и мно-
гообразными талантами, помогавшими ему в его искусстве.
Собираясь соединиться узами брака, Уолтер Ладлоу
и Элинор хотели поскорее обзавестись своими портрета-
ми, которым, как они, без сомнения, надеялись, предстоя-
ло положить начало целой фамильной галерее. Поэтому
на другой день после описанного выше разговора они от-
правились к художнику. Слуга провел их в комнату, в ко-
торой хозяина не оказалось, но зато они увидели целое
скопление лиц и с трудом удержались, чтобы почти-
тельно не раскланяться с ними. Они понимали, что
это картины, но не могли поверить, что при таком рази-
тельном сходстве с оригиналами портреты совсем лишены
жизни и разума. Кое-кто из людей, изображенных на кар-
тинах, принадлежал к числу их знакомых, другие были
известны им, как выдающиеся деятели того времени.
Среди них находился губернатор Бернет, и казалось, буд-
то он только что усмотрел крамолу в действиях палаты
представителей и обдумывает, как бы резче ее осудить.
Рядом с правителем висел портрет мистера Кука, челове-
ка, возглавлявшего оппозицию. В нем чувствовалась воля
и несколько пуританский склад, как и подобает народному
вождю. Пожилая супруга сэра Уильяма Фиппса, в ворот-
нике с рюшем и фижмах, взирала на них со стены, — вы-
сокомерная старуха, вид которой наводил на мысль, что
она не чужда колдовству. Джон Уинслоу, тогда еще очень
молодой человек, выглядел на портрете исполненным той
боевой решимости, которая много лет спустя помогла ему
стать выдающимся полководцем. Своих друзей Уолтер и
Элинор узнавали с первого взгляда. На большинстве
портретов все свойства ума и сердца их оригиналов были
119
выражены в лицах и сконцентрированы во взглядах с та-
кой силой, что, если говорить парадоксами, живые люди
меньше походили на самих себя, чем написанные с них
портреты.
Среди этих современных знаменитостей висели изо-
бражения двух бородатых святых, едва различимых на
потемневших холстах. Была тут и бледная, ио не поблек-
шая мадонна, верно, некогда почитавшаяся в Риме, кото-
рая теперь с такой добротой и святостью смотрела на
влюбленных, что им, словно католикам, захотелось помо-
литься.
— Как странно подумать, — заметил Уолтер Лад-
лоу, — что это -прекрасное лицо остается прекрасным бо-
лее двухсот лет. Вот если бы земная красота могла со-
храняться так же долго! Вы не завидуете ей, Элинор?
— Будь на земле рай, может н позавидовала бы, —
ответила она, — но там, где все обречено на увядание, как
мучительно было бы сознавать, что ты одна не можешь
постареть.
— Этот потемневший святой Петр хмурится свирепо
и грозно, хоть он и святой, — продолжал Уолтер, — мне
не по себе от его взгляда, а вот мадонна смотрит иа нас
ласково.
— Да, но, по-моему, очень печально, — отозвалась
Элинор.
Под этими тремя старинными картинами стоял моль-
берт с только что начатым холстом. И по мере того, как
они всматривались в едва намеченные черты, изображе-
ние, проступая как бы сквозь дымку, приобретало жи-
вость и ясность, и они узнали своего священника, препо-
добного доктора Колмана.
— Добрый старик! — воскликнула Элинор. — Он смо-
трит на меня так, будто собирается дать отеческое на-
путствие.
— А мне представляется,—подхватил Уолтер,—
будто он вот-вот укоризненно покачает головой, словно
подозревает меня в каком-то проступке. Впрочем, так же
смотрит и оригинал. Знаете, пока он нас не поженит, я не
смогу спокойно выдерживать его взгляд.
В этот момент они услышали чьи-то шаги и, оглянув-
шись, увидели художника, который вошел несколько ми-
нут назад и прислушивался к их разговору. Это был че-
ловек средних лет, с лицом, достойным его собственной
120
кисти. Потому ли, что душой он всегда жил среди картин,
или благодаря живописной небрежности своего яркого
костюма, художник и сам походил на портрет. Это род-
ство между ннм и его работами бросилось в глаза посети-
телям, и им почудилось, будто одна из картин сошла
с полотна, чтобы их приветствовать.
Уолтер Ладлоу, уже немного знакомый с художником,
изложил ему цель их визита. Пока он говорил, косой луч
солнца так удачно осветил влюбленных, что они казались
живыми символами юности и красоты, обласканными сча-
стливой судьбой. Было очевидно, что они произвели впе-
чатление на художника.
— Мой мольберт будет занят еще несколько дней,
к тому же я не могу задерживаться в Бостоне, — произнес
задумчиво художник, затем, внимательно поглядев на них,
добавил:—Но вашу просьбу я все же удовлетворю, хотя
для этого мне придется отказать верховному судье и ма-
дам Оливер. Я не имею права терять такую возможность
ради того, чтобы запечатлеть несколько метров черного
сукна и парчи.
Он выразил желание написать одну большую картину,
изобразив их вместе за каким-нибудь подходящим заня-
тием. Влюбленные рады были бы принять это предложе-
ние, но им пришлось отклонить его, потому что комната,
которую они собирались украсить своими портретами, не
могла вместить полотно таких размеров. Наконец дого-
ворились о двух поясных портретах. Возращаясь до-
мой, Уолтер с улыбкой спросил Элинор, знает ли она,
какое влияние на их судьбу может отныне приобрести
художник.
— Старухи в Бостоне уверяют, — заметил он, — что,
взявшись рисовать чье-нибудь лицо или фигуру, он мо-
жет изобразить этого человека в любой ситуации, и кар-
тина окажется пророческой. Вы верите в это?
— Не совсем, — улыбнулась Элинор. — В нем чув-
ствуется какая-то доброта, так что, если даже он и обла-
дает этим чудесным даром, я уверена, он не употребит его
во зло.
Художник решил писать оба портрета одновременно
и, с характерной для него манерой загадочно выражаться,
объяснил, что их лица освещают друг друга. Поэтому он
накладывал мазки то на портрет Уолтера, то на портрет
Элинор, и черты их стали вырисовываться так живо.
121
словно сила искусства могла заставить их отделиться от
холста. Взорам влюбленных открывались их собственные
двойники, сотворенные из цветных пятен и глубоких те-
ней. Но, хотя сходство и обещало быть безупречным, мо-
лодых людей не совсем удовлетворяло выражение лиц,
ибо оно казалось менее определенным, чем на других кар-
тинах художника. Однако сам художник не сомневался
в успехе и, глубоко заинтересовавшись влюбленными, в
свободное время делал с них карандашные наброски, хотя
онн и не подозревали об этом. Пока они позировали ему,
он старался вовлечь их в разговор и вызвать на их лицах
то характерное, хотя и постоянно меняющееся выражение,
которое он ставил себе целью уловить и запечатлеть. На-
конец он объявил, что к следующему разу портреты будут
готовы и он сможет их отдать.
— Только бы моя кисть осталась послушной моему
замыслу, когда я буду наносить последние мазки, — ска-
зал он, — тогда эти портреты окажутся лучшими из того,
что я создал. Надо признаться, художнику не часто вы-
падает счастье иметь такую натуру.
При этих словах он обратил на них пристальный
взгляд и не сводил его до тех пор, пока они не спустились
с лестницы.
Ничто не затрагивает так человеческое тщеславие, как
возможность запечатлеть себя на портрете. Чем это объ-
яснить? В зеркале, в блестящих металлических украше-
ниях камина, в недвижной глади воды, в любых отра-
жающих поверхностях мы постоянно видим собственные
портреты, точнее говоря — призраки самих себя, и, взгля-
нув на них, тотчас их забываем. Но забываем только пото-
му, что они исчезают. Возможность увековечить себя, при-
обрести бессмертие на земле — вот что вселяет в нас зага-
дочный интерес к собственному портрету. Это чувство не
было чуждо и Уолтеру с Элинор, и потому точно в назна-
ченный час они поспешили к художнику, горя желанием
увидеть свои изображения, предназначенные для взора их
потомков. Солнце ворвалось вместе с ними в мастерскую,
но, закрыв дверь, они оказались в полумраке.
Взгляд их тотчас обратился к портретам, прислонен-
ным к стене в дальнем конце комнаты. В неверном свете
они различили сначала лишь хорошо знакомые им очер-
тания и характерные позы, и оба вскрикнули от во-
сторга.
122
— Посмотрите на нас! — восторженно воскликнул
Уолтер. — Мы навеки освещены солнечными лучами! Ни-
каким темным силам не удастся омрачить наши лица!
— Да, — ответила Элинор более сдержанно, — не кос-
нутся их и печальные перемены.
С этими словами они направились к портретам, но все
еще не успели их как следует разглядеть. Художник по-
здоровался с ними и склонился над столом, заканчивая
набросок и предоставив посетителям самим судить о его
работе. Время от времени его карандаш застывал в воз-
духе, и он из-под насупленных бровей поглядывал на
лица влюбленных, обращенные к нему в профиль. А они
уже несколько минут, забыв обо всем, стояли перед порт-
ретами, и каждый безмолвно, но с необыкновенным вни-
манием изучал портрет другого. Наконец Уолтер шагнул
ближе, снова отступил, чтобы разглядеть портрет Элинор
с разных расстояний и при разном освещении, а потом
заговорил.
— С портретом что-то произошло, — с недоумением,
будто размышляя вслух, произнес он. — Да, чем больше
я смотрю, тем больше убеждаюсь в перемене. Бесспорно,
это та же самая картина, что и вчера, то же платье, те
же черты, все то же — и, однако, что-то изменилось.
— Значит ли это, что портрет меньше похож на ори-
гинал?— с нескрываемым интересом спросил художник,
подойдя к нему.
— Нет, это точная копия лица Элинор, — ответил
Уолтер, — и на первый взгляд кажется, что и выражение
схвачено правильно, но я готов утверждать, что, пока я
смотрел на портрет, в лице произошла какая-то перемена.
Глаза обращены на меня со странной печалью и тревогой.
Я бы сказал даже, что в них застыли скорбь и ужас.
Разве это похоже на Элинор?
— А вы сравните нарисованное лицо с живым, —
предложил художник.
Уолтер взглянул на свою возлюбленную и вздрогнул.
Элинор неподвижно стояла перед картиной, словно зача-
рованная созерцанием портрета Уолтера, и на лице ее
было то самое выражение, о котором он только что гово-
рил. Если бы она часами репетировала перед зеркалом,
ей и тогда не удалось бы передать это выражение лучше.
Да если бы даже сам портрет стал зеркалом, он не смог
бы более верно сказать печальную правду о выражении,
123
возникшем в эту минуту на ее лице. Казалось, оиа не
слышала слов, которыми обменялись художник и ее же-
них.
— Элинор!—в изумлении вскричал Уолтер. — Что
с вами?
Но она ие слышала его и все не сводила глаз с порт-
рета, пока Уолтер не схватил ее за руку. Только тут она
заметила его; вздрогнув, она перевела взгляд с картины
на оригинал.
— Вам не кажется, что ваш портрет изменился? —
спросила она.
— Мой? Нет, нисколько!—ответил Уолтер, присма-
триваясь к картине. — Хотя постойте, дайте взглянуть.
Да-да, что-то изменилось, и, пожалуй, к лучшему, но
сходство осталось прежним. Выражение стало более ожи-
вленным, чем вчера, словно блеск глаз отражает какую-то
яркую мысль, которая вот-вот сорвется с губ. Да, теперь,
когда я уловил взгляд, он кажется мне весьма реши-
тельным.
Пока он рассматривал портрет, Элинор обернулась
к художнику. Она глядела на него печально и с тревогой
и читала в его глазах сочувствие и сострадание, о причи-
нах которых могла только смутно догадываться.
— Это выражение... — прошептала она с трепетом.—
Откуда оно?
— Сударыня, на этих портретах я изобразил то, что
вижу, — грустно молвил художник и, взяв ее за руку,
отвел в сторону. — Взгляд художника, истинного художни-
ка, должен проникать внутрь человека. В том-то и заклю-
чается его дар, предмет его величайшей гордости, но за-
частую и весьма для него тягостный, что он умеет загля-
нуть в тайники души и, повинуясь какой-то необъяснимой
силе, перенести на холст их мрак или сияние, запечатле-
вая в мгновенном выражении мысли и чувства долгих
лет. Если бы я мог убедить себя, что на этот раз заблу-
ждаюсь!
Они подошли к столу, где в беспорядке лежали набро-
ски гипсовых голов, рук, не менее выразительных, чем
некоторые лица; зарисовки часовен, увитых плющом; хи-
жин, крытых соломой; старых, сраженных молнией де-
ревьев; одеяний, свойственных далеким восточным странам
или древним эпохам, и прочих плодов причудливой
фантазии художника. Перебирая их с кажущейся небреж-
124
ностью, он поднял один карандашный набросок, на кото-
ром были изображены две фигуры.
— Если я ошибаюсь, — продолжал он, — если вы не
видите, что на вашем портрете отразилась ваша душа,
если у вас нет тайной причины опасаться, что и второй
портрет говорит правду, то еще не поздно все изменить.
Я мог бы переделать и этот рисунок. Но разве это по-
влияет на события?
И он показал ей набросок. Дрожь пробежала по телу
Элннор, она едва не вскрикнула, но сдержалась, привык-
нув владеть собой, как все, кому часто приходится танть
в душе подозрения и страх. Оглянувшись, она обнаружи-
ла, что Уолтер подошел к ним и мог увидеть рисунок, но
не поняла, заметил ли он его.
— Мы не хотим ничего менять в этих портретах,—
сказала она поспешно. — Если мой портрет выглядит пе-
чальным, то тем веселее буду казаться рядом с ним я.
— Ну что ж, — поклонился художник, — пусть ваши
горести окажутся воображаемыми и печалиться о них бу-
дет лишь этот портрет! А радости пусть будут столь яр-
кими и глубокими, что запечатлеются на этом прелестном
лице наперекор моему искусству.
После свадьбы Уолтера и Элинор портреты стали луч-
шим украшением их дома. Разделенные только узкой па-
нелью, они висели рядом и, казалось, не сводили друг
с друга глаз, хотя в то же время неизменно провожали
взглядом каждого, кто смотрел на них. Люди, много по-
ездившие на своем веку и утверждавшие, что знают толк
в таких вещах, относили их к числу наиболее совершен-
ных образцов портретного искусства, тогда как неиску-
шенные зрители сличали их черту за чертой с оригинала-
ми и приходили в восторг от удивительного сходства. Но
самое сильное впечатление портреты производили не на
знатоков и не на обычных зрителей, а иа людей, по самой
природе своей наделенных душевной чуткостью. Эти по-
следние могли сначала скользнуть по ним беглым взгля-
дом, но затем в иих пробуждался интерес, и они снова и
снова возвращались к портрета^ и изучали изображения,
словно листы загадочной книги. Прежде всего привлекал
их внимание портрет Уолтера. В отсутствие супругов они
обсуждали иногда, какое выражение художник намеревал-
ся придать его лицу, и все соглашались на том, что
оио исполнено глубокого значения, хотя толковали его
125
различно. Портрет Элинор вызвал меньше споров. Прав-
да, они каждый по-своему объясняли природу печали, омра-
чавшей лицо на портрете, и по-разному оценивали ее глуби-
ну, но ни у кого не возникало сомнений, что это именно
печаль и что она совершенно чужда жизнерадостному
нраву их хозяйки. А один человек, наделенный воображе-
нием, после пристального изучения картин объявил, что
оба портрета следует считать частью одного замысла и
что скорбное выражение Элинор чем-то связано с более
взволнованным или, как он выразился, с искаженным
бурной страстью лицом Уолтера. И хотя сам он дотоле
никогда не занимался рисованием, он даже принялся за
набросок, стараясь объединить обе фигуры такой ситуа-
цией, которая соответствовала бы выражению их лиц.
Вскоре друзья Элинор стали поговаривать о том, что
день ото дня лицо ее начинает заволакиваться какой-то за-
думчивостью и угрожает сделаться слишком похожим на
ее печальный портрет. В лице же Уолтера не только не
было заметно того оживления, которым художник наде-
лил его иа полотне, а напротив, он становился все более
сдержанным и подавленным, и если в душе его и буше-
вали страсти, внешне ои ничем не выдавал этого. Через
некоторое время Элинор заявила, что портреты могут по-
тускнеть от пыли нли выцвести от солнца, н закрыла нх
роскошным занавесом из пурпурного шелка, расшитым
цветами и отделанным тяжелой золотой бахромой. Этого
оказалось достаточно. Друзья ее поняли, что тяжелый за-
навес уже нельзя откидывать от портретов, а о самих
портретах больше не следует упоминать в присутствии
хозяйки дома.
Время шло, и вот художник снова вернулся в их го-
род. Он побывал на далеком севере Америки, и ему уда-
лось увидеть серебристый каскад Хрустальных гор и обо-
зреть с самой высокой вершины Новой Англии плывущие
внизу облака и бескрайние леса. Но он ие дерзнул
осквернить этот пейзаж, изобразив его средствами своего
искусства. Лежа в каноэ, он уплывал на самую середину
озера Георга, и в душе его, словно в зеркале, отражались
красота и величие окружающей природы, которая посте-
пенно вытеснила из его сердца воспоминания о картинах
Ватикана. Он отправился с индейцами-охотниками к Ниа-
гаре и там в отчаянии швырнул свою беспомощную кисть
в пропасть, поняв, что нарисовать этот чудесный водопад
126
так же невозможно, как нельзя изобразить на бумаге рев
низвергающейся воды. Правда, его редко охватывало жела-
ние передавать картины живой природы, потому что она ин-
тересовала его скорее как фон для изображения фигур и
лиц, отмеченных мыслью, страстями или страданием.
А такого рода набросков он скопил за время своих
скитаний великое множество. Гордое достоинство индей-
ских вождей, смуглая красота индианок, мирная жизнь
вигвамов, тайные вылазки, битва под угрюмыми соснами,
гарнизон пограничной крепости, диковинная фигура ста-
рика француза, воспитанного при дворе, обветренного и
поседевшего в этих суровых краях, — вот сюжеты нарисо-
ванных им портретов и картин. Упоение опасностью,
взрывы необузданных страстей, борьба неистовых сил,
любовь, ненависть, скорбь, исступление — словом, весь по-
трепанный арсенал чувств нашей древней земли — пред-
ставился ему в новом свете. В его папках хранились иллю-
страции к книге его памяти, и силою своего гения он дол-
жен был преобразить их в высокие создания искусства
и вдохнуть в них бессмертие. Он ощущал, что та глубо-
кая мудрость, которую он всегда стремился постичь в жи-
вописи, теперь найдена.
Но всюду — среди ласковой и угрюмой природы, в
грозных чащах леса и в убаюкивающем покое рощ за ним
неотступно следовали два образа, два призрачных спут-
ника. Как все люди, захваченные одним всепоглощающим
стремлением, художник стоял в стороне от обычных лю-
дей. Для него не существовало иных надежд, иных радо-
стей, кроме тех, что были в конечном счете связаны с его
искусством. И хотя он отличался мягким обхождением и
искренностью в намерениях и поступках, добрые чувства
были чужды его душе; сердце его было холодно, и ни
одному живому существу не дозволялось приблизиться,
чтобы согреть его. Однако эти два образа сильнее, чем
кто-либо другой, вызывали в нем тот необъяснимый ин-
терес, который всегда привязывал его к увековеченным
его кистью созданиям. Ои с такой проницательностью
заглянул в их душу и с таким неподражаемым мастер-
ством отобразил плоды своих наблюдений на портретах,
что ему уже немного оставалось для достижения того
уровня — его собственного сурового идеала, — до кото-
рого не поднимался еще ни один гений. Ему удалось, во
всяком случае так он полагал, разглядеть во тьме буду-
127
щего страшную тайну и несколькими неясными намеками
воспроизвести ее иа портретах. Столько душевных сил,
столько воображения и ума затратил он на проникнове-
ние в характеры Уолтера и Элинор, что чуть ли не счи-
тал их самих своими творениями, подобно тем тысячам
образов, которыми он населил царство живописи. И по-
тому призраки Уолтера и Элинор неслышно проносились
перед ним в сумраке лесов, парили в облаках брызг над
водопадами, встречали его взор на зеркальной глади озер
и не таяли даже под жаркими лучами полуденного солн-
ца. Они неотступно стояли в его воображении, но не как
навязчивые образы живых, не как бледные духи умер-
ших, — нет, они всегда являлись ему такими, какими он
изобразил нх на портретах, с тем неизменным выражени-
ем, которое его магический дар вызвал на поверхность из
скрытых тайников их души. Он не мог уехать за океан,
не повидав еще раз двойников этих призрачных портре-
тов,— и он отправился к ним.
«О волшебное искусство!—в увлечении размышлял
он по дороге.—Ты подобно самому творцу. Бесчисленное
множество неясных образов возникает из небытия по од-
ному твоему знаку. Мертвые оживают вновь; ты возвра-
щаешь их в прежнее окружение и наделяешь их тусклые
тени блеском новой жизни, даруя им бессмертие на зем-
ле. Ты навсегда запечатлеваешь промелькнувшие истори-
ческие события. Благодаря тебе прошлое перестает быть
прошлым, ибо стоит тебе дотронуться до него — и все ве-
ликое навсегда остается в настоящем, и замечательные
личности живут в веках, изображенные в момент сверше-
ния тех самых деяний, которые их прославили. О всемо-
гущее искусство! Перенося едва различимые тенн про-
шлого в краткий, залитый солнцем миг, называемый на-
стоящим, можешь ли ты вызвать сюда же погруженное
во мрак будущее и дать им встретиться? Разве я не до-
стиг этого? Разве я не пророк твой?»
Охваченный этими гордыми и в то же время печаль-
ными мыслями, художник начал разговаривать вслух, идя
по шумным улицам среди людей, которые не догадыва-
лись о терзавших его думах, а привелись им подслушать
его размышления, не поняли бы их, да и вряд ли захо-
тели бы понять. Плохо, когда человек вынашивает в оди-
ночестве тщеславную мечту. Если вокруг него нет никого,
по кому он мог бы равняться, его стремления, надежды и
128
желания грозят сделаться необузданными, а сам он мо-
жет уподобиться безумцу или даже стать им. Читая в чу-
жих душах с прозорливостью почти сверхъестественной,
художник не видел смятения в своей собственной душе.
— Вот, верно, их дом, — проговорил он и, прежде чем
постучать, внимательно оглядел фасад. — Боже, помоги
мне! Эта картина! Неужели она всегда будет стоять пе-
ред моими глазами? Куда бы я ни смотрел, на дверь ли,
на окна, — в рамке их я постоянно вижу эту картину, сме-
ло написанную, сверкающую сочными красками. Лица —
как на портретах, а позы и жесты — с наброска!
Он постучал.
— Скажите, портреты здесь? — спросил он слугу, а
затем, опомнившись, поправился:—Господин и госпожа
дома?
— Да, сэр, — ответил слуга и, обратив внимание на
живописную внешность художника, которая бросалась в
глаза, добавил: — И портреты тут.
Художника провели в гостиную, дверь из которой
вела в одну из внутренних комнат такой же величины.
Поскольку в первой комнате никого не оказалось, худож-
ник прошел к двери, и здесь взорам его представились н
портреты и сами их живые прототипы, так давно зани-
мавшие его мысли. Невольно он замер у порога.
Его появления не заметили. Супруги стояли перед пор-
третами, с которых Уолтер только что отдернул пышный
шелковый занавес. Одной рукой он еще держал золотой
шнур, а другой сжимал руку жены. Давно скрытые от
глаз, портреты с прежней силой приковывали к себе взор,
поражая совершенством исполнения, и, казалось, ие днев-
ной свет оживлял их, а сами они наполняли комнату ка-
ким-то горестным сиянием. Портрет Элинор выглядел
почти как сбывшееся пророчество. Задумчивость, перешед-
шая потом в легкую печаль, с годами сменилась на ее лице
выражением сдержанной муки. Случись Элинор испытать
страх, ее лицо стало бы точным повторением ее портрета.
Черты Уолтера приняли хмурое и угрюмое выражение:
лишь изредка оии оживлялись, чтобы через минуту стать
еще более мрачными. Он переводил глаза с Элинор на ее
портрет, затем взглянул на свой и погрузился в его со-
зерцание.
Художнику показалось, что он слышит у себя за спи-
ной тяжелую поступь судьбы, приближающейся к своим
9 н, Готорн 129
жертвам. Странная мысль зашевелилась у него в мозгу.
Не в нем ли самом воплотилась судьба, ие его ли избрала
она орудием в том несчастье, которое он когда-то предска-
зал и которое теперь готово было свершиться?
Однако Уолтер все еще молча рассматривал свой порт-
рет, как бы ведя немой разговор с собственной душой, за-
печатленной на холсте, и постепенно отдаваясь роковым
чарам, которыми художник наделил картину. Но вот гла-
за его загорелись, а лицо Элинор, наблюдавшей, как
ярость овладевает им, исказилось от ужаса, и когда, ото-
рвав взгляд от картины, он обернулся к жене, сходство их
с портретами стало совершенным.
— Пусть исполнится воля рока!—неистово завопил
Уолтер. — Умри!
Он выхватил кинжал, бросился к отпрянувшей Эли-
нор и занес его над ней. Их жесты, выражение и вся сцена
в точности воспроизводили набросок художника. Картина
во всей ее трагической яркости была закончена.
— Остановись, безумец! — воскликнул художник.
Кинувшись вперед, он встал- между несчастными, ощу-
щая, что наделен такой же властью распоряжаться их судь-
бами, как изменять композицию своих полотен. Он напо-
минал волшебника, повелевающего духами, которых сам
вызвал.
— Что это?—промолвил Уолтер, и обуревавшая его
ярость уступила место мрачному унынию. — Неужели судь-
ба не даст свершиться своему же велению?
— Несчастная женщина! — обернулся художник к Эли-
нор. — Разве я не предупреждал вас?
— Предупреждали, — ровным голосом отозвалась Эли-
нор, оправившись от испуга, и на лице ее появилось при-
вычное выражение тихой грусти,— но ведь я... я любила
его!
Разве рассказ этот не заключает в себе глубокой мо-
рали? Если бы можно было предугадать и показать нам
последствия всех или хотя бы одного из наших поступков,
некоторые из нас назвали бы это судьбой и устремились
ей навстречу, другие дали бы себя увлечь потоком своих
страстей, — но все равно никого пророческие портреты не
заставили бы свернуть с избранного пути.
ДЭВИД СУОН
(Фантазия)
Подчас мы имеем лишь неясное представление даже о
том, что самым решительным образом сказывается на всем
течении нашей жизни и определяет нашу судьбу. И в то же
время существует бесчисленное множество всяких собы-
тий — если только их можно назвать так, — которые вот-
вот готовы задеть нас, но скользят мимо, не оставляя
никаких ощутимых следов и ничем не выдавая своего при-
ближения — ни отблеском радости, ни тенью печали, мель*
кнувшими в нашем сознании. Знай мы обо всех уготован-
ных нам судьбой неожиданностях, дни наши были бы так
полны страхов и надежд, радостей и разочарований, что
нам не удалось бы испытать и минуты истинного покоя.
Подтверждением этому может служить страница из жизни
Дэвида Суона, неизвестная ему самому.
Нас не интересует, что было с Дэвидом до тех пор,
пока ему не исполнилось двадцать лет и мы не повстре-
чались с ним на проезжей дороге, ведущей в Бостон, куда
он направлялся из своего родного городка к дядюшке, мел-
кому бакалейному торговцу, обещавшему устроить его к
себе в лавку. Скажем только, что Дэвид родился в Ныо-
Хэмпшире, был сыном почтенных родителей, окончил
обычную школу и завершил свое образование, проведя год
в классическом Гилмантонском колледже. Стоял жаркий
полдень, а Дэвид шагал с самого рассвета, так что в конце
концов, истомленный зноем и усталый, он решил присесть
где-нибудь в тени и подождать почтовую карету. Вскоре
перед ним, словно в угоду его желаниям, появилось не-
сколько кленов, под сенью которых в уютной ложбине так
звонко и весело журчал ручеек, что казалось, он сверкал
9*
131
и переливался для одного Дэвида. Не размышляя, так
это или нет, Дэвид приник к нему пересохшими губами,
а потом растянулся на берегу, подложиэ под голову вместо
подушки свои пожитки — несколько рубашек и пару
брюк, — увязанные в простой полосатый платок. Солнеч-
ные лучи к нему не проникали, пыль, прибитая вчерашним
дождем, еще не поднималась с дороги, и ложе из травы ка-
залось молодому человеку приятнее мягкой постели. Рядом
с ним дремотно журчал ручей, над головой в синем небе
тихо покачивались ветви кленов, и Дэвид погрузился в
глубокий сон, быть может, таивший в себе сновидения. Но
мы намереваемся рассказать о том, что произошло наяву.
Пока он крепко спал, лежа в тени, никто кругом не
помышлял о сне, и по залитой солнцем дороге мимо его
убежища взад и вперед шли пешеходы, проезжали верхо-
вые, катились повозки и экипажи. Некоторые из путников
не глядели ии вправо, ни влево и не подозревали о том,
что он спит рядом. Другие только рассеянно скользили по
нему взглядом и, слишком занятые своими мыслями, не
обращали внимания на спящего. Третьи посмеивались,
видя, как крепко он спит, а иные, чьи души были полны
презрения ко всему на свете, изливали на него избыток
своего яда. Вдовушка средних лет, улучив минуту, ко-
гда поблизости не было ни души, заглянула под ветви
деревьев и заметила про себя, что спящий юноша очень
хорош собой. Увидел его и проповедник — поборник трез-
вости— и решил упомянуть о бедном Дэвиде в своей ве-
черней беседе, приведя его в назидание как отвратитель-
ный пример беспробудного пьянства. Но и похвалы, и
осуждение, и насмешки, и равнодушие были одинаково
безразличны Дэвиду Суону — он их не слышал.
Не проспал он и нескольких минут, как на дороге по-
казался быстро приближавшийся коричневый экипаж,
запряженный парой красивых лошадей, который, порав-
нявшись с отдыхающим Дэвидом, внезапно остановился.
Выпала чека, и одно из колес соскочило с оси. Поврежде-
ние оказалось несложным и причинило лишь минутный
испуг пожилому коммерсанту и его жене, возвращавшим-
ся в этом экипаже в Бостон. Пока кучер и слуга прила-
живали колесо на место, супруги укрылись под сенью
кленов и тут увидели журчащий источник и уснувшего на
берегу Дэвида Суона. Испытывая обычную в присут-
ствии спящего (какой бы незначительной ни была его
132
персона) боязнь нарушить его покой, коммерсант начал
ступать как можно осторожнее, насколько позволяла ему
подагра, а его супруга старалась не шуршать шелковыми
юбками, чтобы неожиданно не разбудить Дэвида.
— Как крепко он спит, — прошептал старый джентль-
мен,— и как ровно дышит! Я отдал бы половину своих
доходов, чтобы спать вот так без всякого снотворного —
ведь его сои говорит о здоровье и безмятежном спокой-
ствии!
— И, конечно, о молодости, — добавила его жена. —
Такого здорового сна у нас, стариков, не бывает. У нас
все не так, как у молодых, — н сон другой, и силы не те.
Чем больше смотрела на Дэвида пожилая чета, тем
больший интерес возбуждал в них этот незнакомый юно-
ша, нашедший себе приют у самой дороги в укромной
тени кленов, пышные ветви которых свисали над ним,
словно тяжелые узорчатые занавеси. Заметив, что заблу-
дившийся солнечный луч упал на лицо молодого человека,
старая дама осторожно отогнула ветку, желая заслонить
его. И это маленькое проявление заботы пробудило в ее
душе материнскую нежность.
— Можно подумать, что само провидение привело
сюда этого юношу, — прошептала она мужу, — чтобы мы
нашли его именно сейчас, когда убедились, что сын двою-
родного брата так обманул наши надежды. Мне кажется,
он похож на нашего покойного Генри. Не разбудить ли
его?
— Зачем? — неуверенно спросил муж. — Ведь мы со-
всем ничего о нем не знаем.
— Но у него такое открытое лицо, — горячо, хотя по-
прежнему шепотом, продолжала жена, — и такой невин-
ный сон!
Во время этого тихого разговора сердце спящего не
забилось сильней, дыхание не участилось, на лице не
промелькнуло и тени интереса. А между тем в этот миг
сама судьба склонилась над ним, готовая уронить ему в руки
богатый дар. Старый торговец потерял единственного
сына и не имел наследника, если не считать дальнего род-
ственника, поведение которого он не одобрял. При таких об-
стоятельствах иной человек способен порой и на более
странные поступки, чем, преобразившись в доброго волшеб-
ника. пробудить юношу, заснувшего бедняком, для блеска
н богатства.
133
— Давай разбудим его, — настойчиво повторила леди.
— Коляска готова!—прозвучал позади них голос
слуги.
Старики вздрогнули, покраснели и заспешили прочь,
удивляясь в душе, как это им могла прийти в голову та-
кая нелепая мысль. В экипаже торговец откинулся на
спинку сиденья и принялся размышлять о великолепном
приюте, который он выстроит для разорившихся него-
циантов. А Дэвид Суон в это время продолжал спокойно
спать.
Экипаж не отъехал и двух-трех миль, как на дороге
появилась хорошенькая молодая девушка, которая шла,
словно приплясывая, и казалось, что с каждым шагом ее
сердце весело подпрыгивает в груди. Вероятно, из-за
этой-то резвости у нее — почему бы нам не сказать об
этом? — развязалась подвязка. Почувствовав, что шелко-
вая лента (если то действительно был шелк) вот-вот со-
скользнет, она свернула под прикрытие кленов, и взору
ее представился юноша, спящий у ручья. Зардевшись,
словно роза, от того, что она вторглась в спальню к муж-
чине, да еще по такому поводу, она повернулась на цы-
почках, готовая убежать. Но спящему грозила опасность.
Над его головой вилась огромная пчела. Вз-вз-вз... —
жужжала она, то мелькая среди листвы, то вспыхивая
в солнечном луче, то вдруг исчезая в густой тени, покз
наконец не собралась устроиться на веке Дэвида Суона.
А ведь укус пчелы иногда бывает смертельным. Девушка,
великодушие которой не уступало непосредственности, за-
махнулась на злодейку платком, крепко стегнула ее и
прогнала прочь из-под сени кленов. Как восхитительна
была эта сценка! Совершив такой храбрый поступок, де-
вушка с разгоревшимся лицом и бьющимся сердцем ук-
радкой бросила взгляд на незнакомого юношу, за кото-
рого только что сражалась с летающим чудовищем.
«Какой красивый!» — подумала она и зарумянилась
еще сильней.
Как могло случиться, что в этот миг душа Дэвида не
затрепетала от блаженства, что, потрясенный сладостным
предчувствием, он не сбросил с себя пелены сна и не уви-
дел девушку, пришедшую на смену его грезам? Почему
лицо его хотя бы не озарилось радостной улыбкой? Ведь
она стояла рядом с ним — та девушка, чья душа, по пре-
красному представлению древних, была разлучена с его
134
душой, та, по которой, сам того не сознавая, он страстно
тосковал. Ее одну мог он полюбить настоящей любовью,
и только ему могла она отдать свое сердце. Вот ее отра-
жение неясно розовеет в струях ручья рядом с ним; ис-
чезни оно — и отблеск счастья никогда больше не озарит
его жизнь.
— Как крепко он спит! — прошептала девушка.
И она ушла, но поступь ее уже не была так легка, как
прежде.
Надо вам сказать, что отец этой девушки — богатый
торговец — жил поблизости и как раз в это время поды-
скивал себе в помощники такого молодого человека, как
Дэвид Суон. Случись Дэвиду познакомиться с его доч-
кой, он мог бы стать конторщиком у ее отца, а там, гля-
дишь, и еще более близким человеком. Так и на этот раз
счастье — самое чистое, которое может выпасть челове-
ку!— проскользнуло совсем близко от него и даже задело
его краешком плаща, а он и не подозревал об этом.
Едва девушка скрылась из виду, в тень кленов свер-
нули двое прохожих. Оба смотрели угрюмо, и лица их
казались еще более мрачными нз-за суконных шапок, косо
надвинутых на лоб. Платье на них истрепалось, но еще
хранило следы щегольства. Это были головорезы, промы-
шлявшие чем дьявол пошлет и решившие в перерыве ме-
жду своими грязными делами здесь, в тени кленов, разы-
грать в карты доходы от будущего злодеяния. Однако,
увидев у ручья спящего Дэвида, одни из них прошептал
другому:
— Т-с-с... видишь у него под головой узел?
Второй негодяй, кивнув, криво усмехнулся и под-
мигнул.
— Ставлю флягу бренди, — сказал первый, — что там
у него между рубашек припрятан либо бумажник, либо
изрядный запасец мелких монет. А не найдем их в узле,
так наверняка отыщем в кармане брюк.
— А если он проснется?—спросил второй.
В ответ на это его приятель расстегнул жилет, пока-
зал рукоять кинжала и кивнул на Дэвида.
— Что ж, можно и так, — проговорил второй раз-
бойник.
Они направились к ничего не подозревающему юноше,
и, пока один ощупывал узелок у него под головой, дру-
гой приставил к сердцу Дэвида кинжал. Их мрачные.
135
искаженные от страха и злобы лица, склоненные над жерт-
вой, выглядели так устрашающе, что если бы Дэвид вне-
запно проснулся, он мог бы принять их за выходцев из
преисподней. Да что там — случись грабителям взглянуть
на свое отражение в ручье, они вряд ли узнали бы самих
себя. А Дэвид Суон еще никогда не спал так безмятеж-
но, даже лежа на руках у матери.
— Придется вытащить узел, — прошептал один.
— Если он шевельнется, я всажу в него кинжал, —
отозвался другой.
Но в эту минуту под тень кленов забежала собака,
принюхиваясь к чему-то в траве. Она сначала оглядела
злодеев, потом посмотрела на мирно спящего Дэвида и
принялась лакать воду из ручья.
— Тьфу, — сплюнул один нз негодяев, — теперь ни-
чего не сделаешь. Следом за собакой явится и хозяин.
— Давай выпьем да уберемся отсюда, — предложил
второй.
Грабитель, державший кинжал, спрятал его за пазуху
п вытащил карманный пистолет, но не из тех, что уби-
вают с одного выстрела. Это была фляга спиртного с на-
винченным на горлышко оловянным стаканчиком. Отхлеб-
нув по изрядному глотку, они двинулись дальше с таким
громким смехом и шутками, что, казалось, неудавшееся
злодеяние их сильно развеселило. Через несколько часов
они вовсе забыли это происшествие и не подозревали, что
всевидящий ангел на веки вечные занес в списки их гре-
хов преднамеренное убийство. Что же до Дэвида Суона,
то он продолжал крепко спать, не зная, что над ним иа
какое-то мгновение нависла тень смерти, и не ощутив ра-
дости возвращения к жизни, когда опасность миновала.
Он спал, но уже не так спокойно, как прежде. За вре-
мя короткого отдыха его молодое тело скинуло с себя
груз усталости, вызванной долгой ходьбой. Он то вздра-
гивал, то принимался беззвучно шевелить губами, то бор-
мотал что-то неразборчивое, обращаясь к видениям своего
полуденного сна. Но вот с дороги донесся стук колес, ко-
торый становился все громче и громче, пока наконец не
дошел до затуманенного дремотой сознания Дэвида. Это
приближалась почтовая карета. Юноша вскочил, мгно-
венно придя в себя.
— Эй, хозяин! Не подвезешь ли? — крикнул он.
— Садись наверх, — отозвался кучер.
136
Дэвид вскарабкался на крышу кареты и весело пока-
тил в Бостон, не бросив даже прощального взгляда на
источник, где, подобно веренице снов, промелькнуло столь-
ко событий. Он не знал, что само Богатство бросило на
воды ручья свой золотой отблеск; не знал, что с жур-
чаньем источника смешались тихие вздохи Любви; что
Смерть грозила обагрить его воды кровью — и все это за
тот короткий час, пока он спал на берегу.
Спим мы или бодрствуем, мы не ощущаем неслышной
поступи удивительных событий, вот-вот готовых свершить-
ся. И можно ли сомневаться в существовании всесильного
провидения, если, вопреки тому, что на нашем пути нас
ежечасно подстерегают неожиданные, неведомые нам слу-
чайности, в жизни смертных все-таки царит какой-то
распорядок, позволяющий хотя бы отчасти угадывать бу-
дущее?
ДОЛИНА ТРЕХ ХОЛМОВ
Давным-давно, в те удивительные времена, когда гре-
зы мечтателей и видения безумцев переплетались с дей-
ствительностью и становились явью, в условленном месте
в назначенный час встретились две женщины. Одна из
них, стройная и прекрасная, была бледна и озабоченна, и
казалось, что, несмотря на ее молодость, ее точит жесто-
кий недуг; другая, дряхлая, оборванная и уродливая ста-
руха, была столь скрюченной и иссохшей, будто ее ста-
рость тянулась много дольше обычного срока человече-
ской жизни. Место, где они встретились, было надежно
укрыто от людских глаз. Три невысоких холма стояли,
тесно прижавшись друг к другу, а в середине между ними
уходила вниз, образуя почти правильный круг, долина
шириной не более двухсот — трехсот футов, но такая глу-
бокая, что лишь самый высокий кедр, выросший на ее
дне, мог бы выдаться из-за края холмов. Многочисленные
карликовые сосны покрывали их склоны и местами спу-
скались к самой лощине, но внизу виднелась лишь поры-
жевшая осенняя трава да кое-где валялись стволы деревьев,
которые давно рухнули и теперь постепенно разрушались,
не породив из своих корней ни одного зеленого от-
прыска на смену себе. Одни нз этих громадных гниющнх
стволов, бывший некогда величественным дубом, покоился
на берегу затянутого ряской пруда. Такие места, как гла-
сят старинные предания, издавна были прибежищем не-
чистой силы и ее верных прислужников; рассказывают,
что в полночь или в неясные вечерние сумерки они соби-
рались здесь и, стоя вкруг илистого пруда, мутили его
зловонные воды, совершая кощунственный обряд креще-
ния. Холодные лучи яркого осеннего заката скользили
138
по вершинам холмов, и отблеск их, украдкой стелясь по
склонам, опускался в долину.
— Так вот где суждено было свершиться нашей при-
ятной встрече, — проскрипела старуха, — ты сама того
пожелала. Говори скорей, чего ты хочешь от меня, да не
медли, так как нам отведен лишь короткий час.
При этих словах по сморщенному лицу безобразной
старухи мелькнула улыбка, как будто светильник озарил
стены мрачного склепа. Молодая женщина вздрогнула и
взглянула вверх на вершины холмов, будто размышляя,
не вернуться ли ей назад, так и не выполнив задуманного.
Но судьбе угодно было иначе.
— Я чужая в этих краях, как ты знаешь, — прогово-
рила она наконец, — откуда я родом, не стоит рассказы-
вать. Я покинула тех, с кем меня связывали тесные узы,
и разлучена с ними навеки. Грудь мою теснит печаль, от
которой я не нахожу избавления. Вот я и пришла сюда,
чтобы узнать о моих близких.
— И кто же здесь, у этого зеленого пруда, может до-
быть тебе вести с другого конца земли? — воскликнула
старуха, вглядываясь в лицо молодой женщины. — Не
из моих ли уст ты собираешься их услышать? Впрочем,
коли у тебя достанет смелости, то не успеет дневной свет
угаснуть на вершинах холмов, как твое желание испол-
нится.
— Я сделаю все, что прикажешь, даже если придется
умереть, — в отчаянии заверила ее женщйна.
Старуха уселась на ствол упавшего дерева, сбросила
капюшон, прикрывавший ее седые космы, и знаком ве-
лела своей собеседнице подойти.
— Опустись наземь, — приказала она, — и положи го-
лову ко мне на колени.
С минуту молодая женщина колебалась, но в ней по-
бедило желание избавиться от мучительного чувства не-
известности, которое давно уже тлело в ее душе и теперь
вспыхнуло, словно пламя. Край ее одежды погрузился в
пруд, когда она опустилась на землю; она положила го-
лову на колени старухи, та набросила свой плащ на ее
лицо, и молодая женщина оказалась в полной темноте.
Затем она услышала слова заклинания и, разобрав их,
вздрогнула и рванулась прочь:
— Пусти меня, дай мне уйти, дай спрятаться, чтобы
они не видели меня!
139
Но самообладание вернулось к ней, и она замерла не-
подвижно, ибо ей почудилось, что к бормотанию старухи
стали примешиваться другие голоса, знакомые с детства
и не забытые в скитаниях, несмотря на превратности
судьбы, выпавшие на ее долю. Сначала голоса казались
далекими, а слова — неразборчивыми, но виной тому бы-
ло не расстояние; прислушиваясь к ним, она как бы вгля-
дывалась в едва различимые строки книги при слабом, но
постепенно разгорающемся свете. И по мере того, как за-
клинание продолжалось, голоса становились все громче
и громче, и вот наконец бормотание старухи затихло со-
всем, н тогда стала ясно слышна беседа двух стариков —
дряхлого мужчины и женщины, такой же измученной и
немощной, как и он. Но было очевидно, что люди эти на-
ходятся не в Долине трех холмов. Звук их голосов не раз-
носился вдаль, а отражался стенами комнаты, в окна ко-
торой стучался ветер. Мерное тикание часов, гудение
огня в очаге, едва слышный звон падающих в золу уголь-
ков сообщали этой сцене такую живость, как если бы она
действительно встала перед глазами. У одинокого очага
сидели двое стариков — мужчина, безропотно склонив-
шийся под ударами судьбы, и вечно жалующаяся, слезли-
вая женщина. Невеселы были их слова: они вспоминали
дочь, которая скиталась неизвестно где, преследуемая по-
зором, оставив их на старости лет доживать свои дни в
бесчестье и горе. Потом они заговорили о какой-то новой
беде, но тут голоса их как будто слились с шумом ветра,
уныло шуршавшего осенними листьями, и, подняв голову,
молодая женщина увидела, что по-прежнему находится в
Долине трех холмов.
— Видно, не сладко живется этим одиноким стари-
кам, — заметила старуха, усмехнувшись ей в лицо.
— Неужели ты тоже их слышала? — воскликнула жен-
щина, и чувство невыносимого унижения заставило ее на
миг забыть тревогу и страх.
— Нам и не то еще доведется услышать, — ответила
старуха, — а потому живей закрывай лицо!
И ведьма снова завела свою монотонную молитву,
обращенную к силам тьмы, а не к силам небесным, и
вскоре в те мгновения, когда она замолкала, чтобы пере-
дохнуть, стал доноситься какой-то странный гул, который
делался все громче и громче, так что заглушил заклина-
ния, вызвавшие его. Из мрачного хаоса звуков вырыва-
140
лись крики, сменявшиеся нежным пением женских голо-
сов, оно, в свою очередь, переходило в раскаты хохота,
которые прерывались рыданиями и стонами, и все слива-
лось в безобразную какофонию ужаса, веселья и скорби.
Звенели цепи, раздавались свирепые угрозы, и по коман-
де строгих голосов свистели плети. Шум этот усиливался
и приближался, и скоро, прислушиваясь к нему, молодая
женщина смогла различить каждую ноту томных и мечта-
тельных любовных напевов, которые без всякой видимой
причины превращались в похоронные песнопения. Она
содрогалась, заслышав внезапный взрыв ярости, вспыхнув-
шей словно буйное пламя, и едва не лишалась чувств, ко-
гда вокруг нее заливалось неистовым хохотом обезумев-
шее веселье. Среди этой дикой оргии звуков, где расхо-
дившиеся страсти с пьяной бесшабашностью сменяли одна
другую, выделялся скорбный, торжественный голос — го-
лос, который, верно, был когда-то мужественным и звучным.
Говоривший, видимо, все время переходил с места на место,
что было слышно по его шагам. В каждом нэ этих бесно-
ватых, замкнувшихся в мире своих лихорадочных мыслей,
он пытался найти слушателя, чтобы поведать ему исто-
рию своих горестей, а хохот и слезы их истолковывал как
заслуженное им презрение и сочувствие. Он рассказывал
о женском вероломстве, о жене, нарушившей священные
обеты, о покинутом доме и о сердце, не знающем утеше-
ния. И пока он говорил, крики, визг, рыдания и смех
слились в единый хор и перешли в глухой, заунывный вой
ветра, под порывами которого раскачивались сосны на
склонах этих трех безлюдных холмов. Молодая женщина
подняла голову и увидела над собой усмехающееся смор-
щенное лицо старухи.
— Думала ли ты, что в доме умалишенных царит та-
кое веселье?—спросила старая ведьма.
— Да, да, — прошептала женщина про себя, — в этих
стенах скрыто веселье, но зато за стенами — горе и скорбь.
— Хочешь послушать еще? — предложила старуха.
— Мне бы хотелось услышать еще один голос, — тихо
промолвила женщина.
— Так клади же скорей голову ко мне на колени, и
перенесемся туда, пока не минул час, что нам отведен.
Золотая бахрома уходящего дня еще медлила на скло-
нах холмов, но долина и пруд уже погрузились в глубо-
кую тень, как будто сама ночь поднималась отсюда, чтобы
141
начать свое угрюмое шествие над миром. И снова старая
колдунья принялась творить свои заклинания. Долго ие
находили они ответа, но потом вперемешку с ее словами
начали доноситься слабые удары колокола, и казалось,
этот звон возник где-то далеко-далеко н, пролетев над го-
рами и равнинами, готов был вот-вот замереть в воздухе.
Склонившаяся перед старухой молодая женщина затрепе-
тала, услышав вти зловещие звуки. Все громче станови-
лись они, все печальней, пока наконец не сгустились в
явственный погребальный звон. Колокол мерио раскачи-
вался где-то на увитой плющом часовне и нес поселянам,
обитателям замка н одиноко бредущему по дороге пут-
нику скорбную весть о горе и смерти, чтобы все они
могли оплакать уготованную им участь. Затем раздались
шаги, звучавшие медленно, медленно, словно поступь лю-
дей, несущих гроб, послышался шорох одежды, волочив-
шейся по земле, так что можно было на слух представить
себе длину траурных облачений. Впереди выступал свя-
щенник, читая заупокойную службу, а ветер тихо шеле-
стел страницами молитвенника, и хотя, кроме священника,
все говорили приглушенно, она все-таки услышала произ-
носимые шепотом упреки и проклятия, которыми идущие
за гробом осыпали дочь, разбившую сердца своих пре-
старелых родителей, жеиу, презревшую нежную предан-
ность мужа, и мать, поправшую все естественные чувства
и обрекшую свое дитя на смерть. Скорбные звуки похо-
рон становились все глуше и наконец рассеялись, как лег-
кий туман, и только ветер, который минуту назад, каза-
лось, шевелил покров гроба, горестно вздыхал над Доли-
ной трех холмов. Но когда старуха дотронулась до плеча
молодой женщины, та не подняла головы.
— Веселенький мы провели часок! — пробормотала
с довольным смешком старая карга.
ВОЛШЕБНАЯ ПАНОРАМА ФАНТАЗИИ
Что такое Вина? Запятнанная совесть. И вот что пред-
ставляется крайне интересным — остаются ли на совести
эти безобразные и несмываемые пятна, если преступле-
ния, уже задуманные и выношенные, так и не свершились?
Неужели для того, чтобы злостные замыслы грешника
могли послужить основанием для его осуждения, необхо-
димо воплотить их в реальные поступки, неужели недей-
ствителен обвинительный акт, если он не скреплен печатью
преступления, совершенного рукой из плоти и кровн? Или
в то время, как земному судилищу ведомы одни осуще-
ствленные злодеяния, преступные мысли — мысли, лишь
тенью которых являются преступные дела, — тяжелым гру-
зом лягут на чашу весов при вынесении приговора в вер-
ховном суде вечности? Ведь в полночном уединении
спальни, в пустыне, вдали от людей, или в храме — в то
время, как человек в своем физическом естестве смиренно
преклоняет колена, душа его Способна осквернить себя да-
же такими прегрешениями, которые мы привыкли считать
плотскими. Если все это истина, то истина эта вселяет
страх.
Разрешите пояснить это положение вымышленным при-
мером. Некий почтенный господин — назовем его мистер
Смит, — считавшийся всегда образцом нравственного со-
вершенства, решил однажды согреть свои старые кости
стаканчиком-другим благородного вина. Дети его разо-
шлись по делам, внуки были в школе, и он сидел один за
резным столом красного дерева, удобно расположившись
в глубоком, покойном кресле. В старости иные люди боятся
одиночества и, не располагая другим обществом, радуются
даже дыханию ребенка, заснувшего рядом на ковре. Но
143
мистер Смит, чьи серебряные седины могли бы послужить
символом его безгрешной жизни, не ведающей иных про-
ступков, кроме тех, что неотделимы от человеческой при-
роды, мистер Смит не нуждался ни в детях, могущих за-
щитить его своей чистотой, ни во взрослых, способных
встать между ним и его совестью. И все же старикам не-
обходимы беседы со взрослыми людьми, или тепло жен-
ской ласки, или шум детворы, резвящейся вокруг их кресла,
так как иначе мысли их предательски устремляются в ту-
манную даль прошлого и на душе у старого человека ста-
новится зябко и одиноко. Не поможет тут и вино. По-види-
мому, так случилось и с мистером Смитом, когда сквозь
сверкающий стакан со старой мадерой он вдруг увидел,
что в комнате появились три фигуры. Это была Фанта-
зия; у нее за спиной висел ящик с картинами, она приняла
облик бродячего балаганщика. Следом за ней шла Память,
уподобившаяся конторщ,ику, с пером, заткнутым за ухо, со
старинной чернильницей в петлице и с тяжелым фолиан-
том под мышкой. Позади виднелся еще кто-то, с головы
до ног закутанный в темный плащ, так что нельзя было
различить ни лица, ни фигуры. Но мистер Смит сразу до-
гадался, что это Совесть.
Как трогательно поступили Фантазия, Память и Со-
весть, решив навестить старого джентльмена в тот момент,
когда ему стало казаться, что и вино уже не играет такими
красками в стакане и вкус его не так приятен, как в те дни,
когда и он сам и эта мадера были моложе! Едва различи-
мые в полутемной комнате, куда малиновые занавеси не
впускали солнечный свет, создавая приятный полумрак,
три гостьи медленно приблизились к седовласому джентль-
мену. Память, заложив пальцем какую-то страницу в
огромной книге, остановилась справа от него, Совесть, все
еще пряча лицо под темным плащом, встала слева, поближе
к сердцу, а Фантазия водрузила на стол панораму с кар-
тинами и увеличительным стеклом, установленным по его
глазам.
Мы упомянем здесь лишь несколько картин из мно-
жества тех, которые всякий раз, как дергали за шнурок,
возникали одна за другой в панораме, подобно сценам, вы-
хваченным из действительной жизни.
Одна из них изображала залитый луиой сад; в глубине
виднелся невысокий дом, а на переднем плане, в тени де-
рева, можно было различить две фигуры, освещенные бли-
144
ками луны, — мужчину и женщину. Молодой человек стоял,
скрестив на груди руки, и, надменно улыбаясь, победо-
носно смотрел на склонившуюся перед ним девушку. А она
почти распростерлась у его ног, словно раздавленная сты-
дом и горем, не в силах даже протянуть к нему стиснутые
в мольбе руки. Она не смела поднять глаза. Но ни ее от-
чаяние, ни прелестные черты ее лица, искаженные страда-
нием, ни грация ее склоненной фигуры — ничто, казалось,
не могло смягчить суровость молодого человека. Он олице-
творял собой торжествующее презрение. И, удивительное
дело, по мере того как почтенный мистер Смит вгляды-
вался в эту картину через увеличительное стекло, благо-
даря которому все предметы, словно по волшебству, отде-
лялись от холста, — и этот сельский дом, и дерево, и люди
под ним начали казаться ему знакомыми. Когда-то, в давно
минувшие времена, он частенько встречался взглядом с
этим молодым человеком, когда смотрелся в зеркало; а
девушка была как две капли воды похожа на его первую
любовь, на его идиллическое увлечение — на Марту Бар-
роуз! Мистер Смит был неприятно поражен.
— Что за мерзкая и лживая картина! — воскликнул
он. — Разве я когда-нибудь глумился иад поруганной не-
винностью? Разве Марта не обвенчалась с Дэвидом Том-
кинсом — предметом своей детской любви, когда ей не было
и двадцати, и разве она не стала ему преданной и нежной
женой? А оставшись вдовой, разве не вела она жизнь, до-
стойную уважения?
Между тем Память, раскрыв свой фолиант, рылась в
нем, неуверенно листая страницы, пока наконец где-то в
самом начале не нашла слов, относящихся к этой картине.
Она прочитала их на ухо старому джентльмену. Речь шла
всего лишь о злом умысле, не нашедшем претворения в дей-
ствии; но пока Память читала, Совесть приоткрыла лицо
и вонзила в сердце мистера Смита кинжал. Удар не был
смертельным, но причинил ему жестокую боль.
А представление продолжалось. Одна за другой мель-
кали картины, вызванные к жизни Фантазией, и, казалось,
все они были нарисованы каким-то злонамеренным худож-
ником, задавшимся целью досадить мистеру Смиту. Ни
один земной суд ие нашел бы и тени улик, доказывающих
виновность мистера Смита даже в самом незначительном
из тех преступлений, на которые ему сейчас приходилось
взирать. На одной из картин был изображен накрытый
10 Н. Готоря
145
стол, уставленный бутылками и стаканами с недопитым
вином, в которых отражался слабый свет тусклой лампы.
За столом царило непринужденное веселье, но как только
стрелка часов приблизилась к полуночи, в компанию собу-
тыльников вторглось Убийство. Один из молодых людей
вдруг замертво упал на пол с зияющей раной в виске, а
над ним склонился юный двойник мистера Смита, на лице
которого ярость боролась с ужасом. Убитый же был выли-
тым Эдвардом Спенсером!
Что хотел сказать этот негодяй художник?! — вскри-
чал мистер Смит, выведенный из терпения.— Эдвард Спен-
сер был моим самым лучшим, самым близким приятелем;
больше полувека мы платили друг другу искренней привя-
занностью. Ни я, да и никто другой не думал убивать его.
Разве он не скончался всего пять лет назад и разве, уми-
рая, он не завещал мне в знак нашей дружбы свою трость
с золотым набалдашником и памятное кольцо?
И снова Память принялась листать свою книгу и оста-
новилась наконец на странице, столь неразборчивой, будто
писала она ее, находясь под хмельком. Из прочитанного
следовало, что однажды, разгоряченные вином, мистер
Смит и Эдвард Спенсер затеяли ссору и в порыве ярости
мистер Смит запустил в голову Спенсера бутылкой. Прав-
да, он промахнулся и пострадало лишь зеркало, а наутро
оба друга уже с трудом могли вспомнить это происшествие
и с веселым смехом помирились. И все же, пока Память
разбирала эту запись, Совесть отвела плащ от лица, снова
вонзила кинжал в сердце мистера Смита и, бросив на него
беспощадный взгляд, заставила замереть на его губах сло-
ва оправдания. Боль от раны была невыносимой.
Некоторые картины были написаны так неуверенно,
краски на них так поблекли и выцвели, что об их содер-
жании оставалось только догадываться. Казалось, поверх-
ность холста была подернута полупрозрачной дымкой, кото-
рая как бы поглощала фигуры, пока глаз силился разглядеть
их. Но всякий раз, несмотря на туманность очертаний,
мистер Смит, словно в запыленном зеркале, неизменно
узнавал самого себя в разные периоды своей жизни. Он
уже несколько минут мучительно старался вникнуть в суть
одной из таких расплывчатых и неясных картин, как вдруг
догадался, что художник задумал изобразить его таким,
каким он был сейчас — на склоне лет, а перед ним нарисо-
вал трех жалких детей, с плеч которых он срывал одежду.
146
— Ну, уж это совершенная загадка! — заметил мистер
Смит с иронией человека, уверенного в собственной пра-
воте.— Прошу прощения, но я вынужден заявить, что этот
художник просто глупец и клеветник. Где это видано, что-
бы я, при моем положении в обществе, отбирал последние
лохмотья у маленьких детей! Просто смешно!
Пока он произносил эти слова, Память опять погрузи-
лась в изучение своей книги и, найдя роковую страницу,
спокойным, печальным голосом прочла ее на ухо мистеру
Смиту. Нельзя сказать, что ее содержание не имело каса-
тельства к только что промелькнувшей туманной картине.
В книге рассказывалось, что мистер Смит, как это ни при-
скорбно, не смог устоять перед хитроумными софизмами и
готов был, ухватившись за формальную зацепку, начать
тяжбу с тремя малолетними сиротами — наследниками
весьма внушительного состояния. К счастью, прежде чем
он окончательно решился на этот шаг, выяснилось, что егб
притязания были столь же незаконны, сколь и несправе'д-
ливы. Как только Память дочитала до конца, Совесть
снова отбросила плащ и пронзила бы сердце мистера
Смита своим отравленным кинжалом, если бы он не всту-
пил в борьбу с ней и не прикрыл себе грудь рукой. Не-
смотря на это, он все-таки ощутил жгучую боль.
Но стоит ли иам рассматривать все отвратительные
картины, которые показывала Фантазия? Созданные не-
ким художником, обладающим редким дарованием и не-
обыкновенной способностью проникать в самые потаенные
уголки человеческой души, они облекали в плоть и кровь
тени всех не нашедших воплощения дурных замыслов, ко-
гда-либо скользивших в сознании мистера Смита. Могли
ли эти призрачные создания Фантазии, столь неуловимые,
будто их вовсе и не существовало, дать против него убеди-
тельные показания в день Страшного суда? Как бы то ни
было, есть основания полагать, что одна искренняя слеза
раскаяния могла бы смыть с холста все ненавистные кар-
тины и снова сделать его белым как снег. Но не выдержав
безжалостных уколов Совести, мистер Смит громко засто-
нал от мучительной боли и в то же мгновение увидел, что
три его гостьи исчезли. Он сидел один в уютном полу-
мраке комнаты, затененной малиновыми занавесями, всеми
почитаемый, убеленный благородными сединами старик, и
на столе перед ним стояла уже не панорама, а графин со
10*
147
старой мадерой. И только в сердце его, казалось, все еще
ныда рана, нанесенная отравленным кинжалом.
Разумеется, несчастный мистер Смит мог поспорить с
Совестью и привести множество доводов, на основании ко-
торых она не имела права наказывать его столь безжа-
лостно. А если бы мы выступили в его защиту, мы рас-
суждали бы следующим образом: план преступления, пока
оно еще не совершено, во многом напоминает порядок со-
бытий в задуманном рассказе. Чтобы последний произвел
на читателя впечатление реальности, он должен быть тща-
тельно обдуман и взвешен автором и иметь в воображении
читателя больше сходства с истинными событиями из про-
шлого, настоящего или будущего, чем с вымыслом. Пре-
ступник же тщательно плетет паутину своего злодеяния,
но редко, а то и никогда не испытывает окончательной
уверенности в том, что оио действительно свершится.
Мысли его как бы окутаны туманом, он наносит смертель-
ный удар своей жертве словно во сне и только тогда в ис-
пуге замечает, что кровь навеки обагрила его руки. Итак,
романист или драматург, создающий образ злодея и заста-
вляющий его совершать преступления, и подлинный пре-
ступник, вынашивающий планы будущего злодеяния, мо-
гут встретиться где-то на грани реальности и фантастики.
Только когда преступление совершено, вина железной
хваткой сжимает сердце преступника и утверждает свою
власть над ним. Только тогда, и никак не раньше, до кон-
ца познается грех, и бремя его, если в преступной душе
нет раскаяния, становится в тысячу крат тяжелее, посколь-
ку он постоянно напоминает о себе. Не забывайте при
этом, что человеку свойственно переоценивать свою спо-
собность творить зло. Пока о преступлении размышляют
отвлеченно, не представляя себе в полной мере все сопут-
ствующие ему обстоятельства и только неясно предвидя
его последствия, оно кажется возможным. Человек спосо-
бен даже начать подготовку к преступлению, побуждае-
мый той же силой, какая подстегивает мозг при решении
математической задачи, но в момент развязки руки у него
опускаются под тяжестью раскаяния. Он и не представ-
лял себе раньше, на какое страшное дело он готов был
пойти. По правде говоря, человеческой природе несвой-
ственно до самого последнего мгновения обдуманно и бес-
поворотно решаться ни на добрые, ни на злые дела. А по-
этому будем надеяться, что человеку не придется испыты-
148
вать иа себе всех ужасных последствии греха, если только
задуманное им зло не воплотилось в делах.
И все же в узорах, которые вышивала наша фантазия,
мы можем усмотреть очертания печальной и горькой исти-
ны. Человек не должен отрекаться от братьев своих, даже
совершивших тягчайшие злодеяния, ибо если руки его и
чисты, то сердце непременно осквернено мимолетной тенью
преступных помыслов. Пусть же каждый, когда придет его
час постучаться у врат рая, помнит, что никакая види-
мость безупречной жизни не дает ему права войти туда.
Пусть Покаяние смиренно преклонит колена, тогда Мило-
сердие, стоящее у подножия трона, выйдет к нему на-
встречу, иначе златые врата никогда не откроются.
ОПЫТ ДОКТОРА ХЕЙДЕГГЕРА
Старый доктор Хейдеггер, известный своими причу-
дами, пригласил однажды к себе в кабинет четырех по-
чтенных друзей. То были три седобородых джентльмена,
мистер Медбёрн, полковник Киллигру и мистер Гаскойн,
и давно увядшая леди, вдова Уичерли, как ее все называли.
Все четверо были унылые, скучные старики, которым не
посчастливилось в жизни, и самая большая их беда за-
ключалась в том, что они слишком долго зажились на этом
свете. Мистер Медбёрн когда-то, в цвете лет, был бога-
тым купцом, но потерял все свои деньги на одной риско-
ванной спекуляции и теперь влачил почти нищенское
существование. Полковник Киллигру свои лучшие годы, здо-
ровье и состояние растратил в погоне за греховными насла-
ждениями, которые породили в нем целый выводок телес-
ных и духовных немощей, не говоря уже о таких болезнях,
как подагра. Мистер Гаскойн был скомпрометированный
политический деятель, человек, пользовавшийся дурной
славой = по крайней мере до той поры, покуда время не
скрыло его от глаз нынешнего поколениями теперь он до-
живал свой век в безвестности, спасшей его от позора.
Что же до вдовы Уичерли, она, по слухам, была в моло-
дости прославленной красавицей, но уже много лет жила
уединенной, затворнической жизнью вследствие некоторых
скандальных историй, восстановивших против нее местное
общество. Достойно упоминания то обстоятельство, что все
три названных старых джентльмена, мистер Медбёрн,
полковник Киллигру и мистер Гаскойн, были в свое время
возлюбленными вдовы Уичерли и даже некогда едва не
перерезали из-за нее друг другу горла. И, прежде чем про-
должать свое повествование, замечу вскользь, что как док-
150
тор Хейдеггер, так и все его гости пользовались славой
людей, слегка тронувшихся в уме, как то нередко слу-
чается со стариками, у которых много забот или горестных
воспоминаний.
— Дорогие друзья, — сказал доктор Хейдеггер, же-
стом приглашая их садиться, — я хочу просить вас при-
нять участие в одном из тех небольших опытов, которыми
я забавляюсь подчас здесь, в своем кабинете.
Если верить молве, кабинет доктора Хейдеггера слу-
жил вместилищем многих диковин. Это была полутемная
старомодная комната, увитая паутиной и покрытая много-
летней пылью. Вдоль стен стояло несколько дубовых
книжных шкафов, нижние полки которых были уставлены
рядами огромных фолиантов и покрытых россыпью готи-
ческого шрифта in quarto,1 а верхние — томиками in duo-
decimo 1 2 в пергаментных переплетах. На среднем шкафу
красовался бронзовый бюст Гиппократа, с которым, по
уверению некоторых, доктор Хейдеггер имел обыкновение
советоваться во всех затруднительных случаях своей прак-
тики. В самом темном углу комнаты стоял высокий и
узкий дубовый шкаф, сквозь приоткрытую дверцу которо-
го можно было, хоть и с трудом, разглядеть помещавший-
ся в нем человеческий скелет. В простенке между двумя
шкафами висело зеркало в потускневшей золоченой раме,
покрытое толстым слоем пыли. Об этом зеркале ходило
много удивительных слухов. Рассказывали, например, что
в нем живут духи всех умерших пациентов доктора и гля-
дят ему прямо в глаза, когда бы он в это зеркало ни по-
смотрелся. Противоположную стену украшал портрет мо-
лодой дамы, изображенной во весь рост, в пышном наряде
из шелка, парчи и атласа, краски которого, однако, по-
тускнели от времени, как и краски ее лица. Около полу-
столетия тому назад доктор Хейдеггер должен был соче-
таться браком с этой молодой дамой, но случилось так,
что она, почувствовав легкое недомогание, проглотила ка-
кое-то снадобье, приготовленное по рецепту жениха, и
умерла накануне свадьбы. Остается еще упомянуть глав-
ную достопримечательность кабинета: то был тяжелый,
толстый фолиант, переплетенный в черную кожу, с мас-
сивными серебряными застежками. На корешке не было
1 В четвертую долю листа (лат).
2 В двенадцатую долю листа (лат).
151
надписи, и никто не знал названия книги. Но было из-
вестно, что книга вта волшебная; однажды служанка при-
подняла ее, желая стереть пыль, — и тотчас же скелет за-
стучал костями в своем шкафу, молодая леди с портрета
ступила одной ногой на пол, из зеркала высунулось не-
сколько страшных рож, а бронзовая голова Гиппократа
нахмурилась и сказала: «Берегись!»
Таков был кабинет доктора Хейдеггера. В тот сол-
нечный день, о котором идет рассказ, посреди комнаты
стоял небольшой круглый столик черного дерева, а на
нем — хрустальная чаша благородной формы и искусной
работы. Лучи солнца, проникая между тяжелыми склад-
ками выцветших камчатых драпировок, падали на чашу,
и от нее на пепельные лица пятерых стариков, сидевших
вокруг стола, ложились мягкие отсветы. Тут же, на столе,
стояли четыре бокала.
— Дорогие друзья мои, — повторил доктор Хейдег-
гер, — я собираюсь произвести чрезвычайно любопытный
опыт, для которого мне нужна ваша помощь. Могу ли я
на нее рассчитывать?
Как мы уже говорили, доктор Хейдеггер был весьма
чудаковатый старый джентльмен, и его эксцентричность
послужила поводом к тысячам фантастических толков.
К стыду моему, должен сознаться, что многие из этих
рассказов исходили от меня; и если что-либо в настоящем
повествовании покажется читателю неправдоподобным,
мне ничего не остается, как принять клеймо сочинителя
небылиц.
Услыхав от доктора о предполагаемом опыте, гости ре-
шили, что речь идет о чем-нибудь не более удивительном,
чем умерщвление мыши с помощью воздушного насоса,
исследование под микроскопом обрывка паутины или об
ином подобном же пустяке из тех, какими он имел обык-
новение докучать ближайшим друзьям. Но доктор Хей-
деггер, не дожидаясь ответа, проковылял в дальний угол
комнаты и воротился, держа в руках тот самый тяжелый,
переплетенный в черную кожу фолиант, которому город-
ская молва приписывала волшебные свойства. Щелкнув
серебряными застежками, он раскрыл книгу, перелистал
несколько испещренных готическими письменами страниц
и вынул оттуда розу, или, вернее, то, что некогда было
розой, — ибо теперь зеленые листочки и алые лепестки
приняли одинаковый бурый оттенок, и древний цветок,
152
казалось, готов был рассыпаться в прах под пальцами
доктора.
— Этот цветок, — сказал со вздохом доктор Хейдег-
гер, — эта увядшая и осыпающаяся роза расцвела пять-
десят пять лет тому назад. Ее подарила мне Сйльвия
Уорд, чей портрет висит вон на той стене, и я собирался
вдеть ее в петлицу в день нашей свадьбы. Пятьдесят пять
лет она хранилась между страницами этого древнего фо-
лианта. Теперь скажите: возможно ли, по-вашему, чтобы
эта роза, прожившая полстолетия, зацвела снова?
— Вздор!—сказала вдова Уичерли, сердито тряхнув
головой. — Это все равно что спросить, возможно ли,
чтобы зацвело снова морщинистое лицо старухи.
— Смотрите же!—ответил доктор Хейдеггер.
Он снял крышку с чаши ~и бросил увядшую розу в
жидкость, которой эта чаша была наполнена. Сначала цве-
ток неподвижно лежал на поверхности, как будто не впиты-
вая в себя влагу. Вскоре, однако, стала заметна совер-
шающаяся в нем удивительная перемена. Смятые, высох-
шие лепестки зашевелились и заалели — сначала слегка,
потом все ярче, как будто цветок оживал после глубоко-
го сна, похожего на смерть; тонкий стебель и листья
вновь сделались зелеными, и роза, прожившая полстоле-
тия, предстала перед зрителями такой же свежей, как
была тогда, когда Сильвия Уорд подарила ее своему воз-
любленному. Она едва распустилась, несколько нежных
пунцовых лепестков еще целомудренно прикрывали влаж-
ную сердцевину, в глубине которой блестели две-три
капли росы.
— Очень милый фокус, — сказали друзья доктора —
довольно, впрочем, равнодушно, потому что они и не та-
ких чудес насмотрелись на представлениях заезжего ил-
люзиониста. — Расскажите, как вы это сделали.
— Слыхали вы когда-нибудь об Источнике юно-
сти?— спросил доктор Хейдеггер.—Том самом, который
два или три столетия тому назад искал отважный испанец
Понсе де Леон?
— Но разве Понсе де Леон нашел его? — спросила
вдова Уичерли.
— Нет, — ответил доктор Хейдеггер. — Потому что
он искал не там, где нужно. Знаменитый Источник юно-
сти, насколько мне известно, находится в южной части
полуострова Флориды, неподалеку от озера Макако. Он
153
берет свое начало под сенью нескольких гигантских ма-
гнолий, которые растут там уже много веков, но благодаря
чудесным свойствам воды до сих пор свежи, как фиалки.
Одни мой знакомый, зная мой интерес к подобным ве-
щам, прислал мне то, что вы видите в этой чаше.
— Гм, гм! — сказал полковник Киллигру, не поверив-
ший ни одному слову из рассказа доктора. — А интерес-
но, какое действие оказывает эта жидкость на человече-
ский организм?
— Это вы можете испытать на себе, любезный пол-
ковник, — отвечал доктор Хейдеггер. — Я приглашаю ка-
ждого из вас, мои уважаемые друзья, выпить столько
этой чудотворной влаги, сколько понадобится, чтобы вер-
нуть вам цветение юности. Что до меня, мне стольких тя-
гот стоило состариться, что я не спешу вновь помолодеть.
Поэтому, с вашего разрешения, я буду лишь наблюдать
за ходом опыта.
Говоря это, доктор Хейдеггер в то же время наполнил
все четыре бокала водой Источника юности. По-видимому,
она содержала в себе какой-то шипучий газ, так как со
дна бокалов беспрестанно поднимались мелкие пузырьки
и лопались на поверхности, рассыпая серебристые брызги.
От напитка исходил приятный аромат, суливший бодря-
щее и освежающее действие, и гости, ничуть не веря в
возможность омоложения, тем не менее готовы были тот-
час осушить бокалы. Однако доктор Хейдеггер просил их
повременить.
— Прежде чем пить, уважаемые друзья, — сказал
он, — было бы хорошо, если б каждый из вас вывел из
опыта прожитой жизни кое-какие общие правила, кото-
рыми он мог бы руководствоваться, подвергаясь вторично
всем искушениям молодости. Ведь просто срам и стыд,
если вы не сумеете воспользоваться своеобразными пре-
имуществами своего положения и стать образцом доброде-
тели и благоразумия для всех молодых людей нашего века.
Четверо почтенных друзей доктора в ответ только за-
смеялись слабым дребезжащим смешком — до того неле-
пой показалась им мысль, что теперь, зная, как горько
раскаяние, идущее по пятам за грехом, они могли бы
вновь поддаться соблазну.
— Так пейте же, — с поклоном сказал доктор.—
Я счастлив, что столь удачно выбрал участников своего
опыта,
154
Трясущимися руками все четверо поднесли бокалы к
губам. Если напиток действительно обладал теми свой-
ствами, которые ему приписывал доктор Хейдеггер, труд-
но было найти четырех человеческих существ, которые бо-
лее остро нуждались бы в его живительном воздействии.
Казалось, они никогда не знали молодости и ее наслажде-
ний и, явившись плодом старческого слабоумия природы,
всегда были теми седыми, хилыми, немощными и жалки-
ми созданиями, которые, сгорбившись, сидели теперь во-
круг стола доктора, настолько дряхлые телом и духом,
что даже перспектива вновь обрести юность была бессиль-
на вдохнуть в них жизнь. Они выпили и поставили бока-
лы на стол.
И сразу же что-то изменилось к лучшему в облике
всех четверых, как бывает после бокала доброго вина, —
да к тому же веселый солнечный луч в это мгновение оза-
рил их лица. Здоровый румянец проступил сквозь пе-
пельную бледность щек, придававшую гостям доктора
сходство с мертвецами. Онн взглянули друг на друга, и
им почудилось, будто какая-то волшебная сила в самом
деле принялась стирать глубокие и зловещие знаки, дав-
но уже начертанные временем на их челе. Вдова Уичер-
ли поправила свой чепец, так как в ней снова проснулась
женщина.
— Дайте нам еще этого чудесного напитка! — взволно-
ванно закричали они. — Мы помолодели, но мы все-таки
слишком стары! Скорее дайте нам еще!
— Терпение, терпение! — остановил их доктор Хейдег-
гер, с философской невозмутимостью наблюдавший за хо-
дом опыта. — Вы старились в течение многих лет, а по-
молодеть хотите меньше чем в полчаса! Но, впрочем, во-
да к вашим услугам.
Он снова наполнил бокалы эликсиром юности, кото-
рого еще довольно оставалось в чаше, чтобы половину
стариков города сделать ровесниками собственных вну-
чат. Только что заискрились у краев пузырьки, как гости
доктора уже схватили бокалы со стола и одним духом
осушили их. Но что это — не наваждение ли? Они еще
не успели проглотить волшебное питье, а уже во всем их
существе совершилась перемена. Глаза стали ясными и
блестящими, серебристые кудри потемнели, и за столом
сидели теперь трое джентльменов средних лет и женщина
еще в полном цвету.
155
— Дорогая вдовушка, вы очаровательны! — восклик-
нул полковник Киллигру, не сводивший глаз с ее лица,
от которого тени старости отлетели, как ночной сумрак
перед пурпуром зари.
Хорошенькая вдовушка знала по опыту прошлых лет,
что в своих комплиментах мистер Киллигру не всегда
исходит из верности истине; поэтому она вскочила и бро-
силась к зеркалу, замирая от страха, как бы не увидать в
нем безобразное лицо старухи. Между тем трое джентль-
менов всем своим поведением доказывали, что влага
Источника юности обладала некоторыми опьяняющими
свойствами; впрочем, выказываемая ими легкость в мыс-
лях могла бы быть просто следствием приятного голово-
кружения, которое они почувствовали, внезапно избавив-
шись от бремени лет. Мистер Гаскойн, видимо, был погло-
щен размышлениями на какие-то политические темы, но
относились ли они к прошлому, настоящему или будуще-
му, определить было нелегко, так как на протяжении этих
пятидесяти лет были входу одни н те же идеи и сентенции.
Он то изрекал трескучие фразы о любви к отечеству,
национальной гордости и правах народа, то лукавым, дву-
смысленным шепотком бросал какие-то крамольные наме-
ки, столь, однако, туманные, что даже сам он едва ли
улавливал их сущность; то, наконец, принимался декла-
мировать с верноподданническим пафосом в голосе, слов-
но его отлично слаженным периодам внимало царственное
ухо. Тем временем полковник Киллигру напевал веселую
застольную песню, позванивая бокалом в такт припеву,
причем его взор то и дело возвращался к округлым фор-
мам вдовы Уичерли. Сидевший напротив него мистер
Медбёрн углубился в сложные денежные расчеты, в кото-
рые странным образом вплетался проект снабжения Ост-
Индии льдом с помощью четверки китов, впряженных в
полярный айсберг.
Что до вдовы Уичерли, она стояла перед зеркалом, же-
манно улыбаясь и делая реверансы собственному изобра-
жению, словно старому другу, любимому больше всех на
свете. Она почти вплотную прижимала лицо к стеклу, что-
бы рассмотреть, действительно ли исчезла какая-нибудь
давно знакомая складочка или морщинка. Она проверяла,
весь ли снег растаял в ее волосах и можно ли без всяких
опасений сбросить с головы старушечий чепец. Наконец,
156
круто повернувшись, она танцующей походкой направи-
лась к столу.
— Мой милый доктор! — воскликнула она. — Прошу
вас, налейте мне еще бокал.
— Сделайте милость, сударыня, сделайте милость, —
с готовностью отозвался доктор Хейдеггер.—Взгляните!
Я уже наполнил все бокалы.
И в самом деле, все четыре бокала стояли на столе,
до краев полные чудесной влаги, и на поверхности вска-
кивали пузырьки, переливаясь радужным блеском алма-
зов. День близился к закату, и сумрак в комнате сгу-
стился, но мягкое и ровное сияние, похожее на лунный
свет, исходило от чаши и ложилось на лица гостей н на
почтенные седины самого доктора. Он сидел в дубовом
кресле с высокой спинкой, покрытой замысловатою резь-
бою, похожий в своем величавом благообразии на олице-
творение того самого Времени, могущество которого еще
никто не пытался оспаривать до этой четверки счастлив-
цев. И даже они, торопливо осушая третий бокал с во-
дой Источника юности, почувствовали безотчетный страх
перед загадочным выражением этого лица. Но в следую-
щее мгновение хмельной поток молодых сил хлынул в их
жнлы. Они были теперь в самом расцвете счастливой юно-
сти. Старость с ее унылой свитой забот, печалей и неду-
гов осталась позади, как воспоминание о неприятном сне,
от которого они с облегчением пробудились. Душа вновь
обрела ту недолговечную свежесть, без которой быстро-
летные впечатления жизни кажутся лишь галереей поту-
скневших от времени картин, и мир волшебно заиграл пе-
ред ними всеми своими красками. Они чувствовали себя
подобно первозданным существам в первозданной все-
ленной.
— Мы молоды! Мы молоды!—ликуя, кричали они.
Юность, как ранее глубокая старость, стерла харак-
терные особенности каждого, столь ярко выраженные в
среднюю пору жизни, и сроднила их между собой. То были
теперь четверо шаловливых юнцов, резвившихся со всем
безудержным весельем, присущим их возрасту. Удивитель-
ным образом их задор проявлялся охотнее всего в на-
смешках над той самой немощью преклонных лет, жертва-
ми которой они были еще совсем недавно. Они громко
потешались над своей старомодной одеждой, над долго-
полыми сюртуками и двубортными жилетами молодых
157
людей, над чепцом юной красавицы. Один ковылял по
паркету, подражая походке старого подагрика; другой
оседлал нос очками и с притворным вниманием перелис-
тывал страницы волшебной книги; третий уселся в глубо-
кое кресло, передразнивая исполненную величавого до-
стоинства позу самого доктора. Потом все трое, радостно
крича, стали прыгать и носиться по комнате. Вдова
Уичерли — если только можно назвать этим именем цве-
тущую девушку — подбежала к креслу доктора с лукавой
улыбкой на розовом личике.
— Доктор, милый мой старичок! — воскликнула она.—
Вставайте-ка, я хочу потанцевать с вами!—И все четверо
захохотали пуще прежнего, представляя себе, как смешон
будет старый доктор за этим занятием.
— Прошу извинить меня, — спокойно ответил док-
тор. .— Я стар, у меня ревматизм, и время танцев для
меня давно миновало. Но я думаю, любой из этих моло-
дых джентльменов будет счастлив стать в пару с такой
прелестной дамой.
— Потанцуйте со мной, Клара! — воскликнул полков-
ник Киллигру.
— Нет, нет, со мной! — закричал мистер Гаскойн.
— Она еще пятьдесят лет назад обещала мне свою
руку,—запротестовал мистер Медбёрн.
Все трое окружили ее. Один жал ей руки со страстной
силой, другой обхватил ее за талию, третий погрузил
пальцы в шелковистые локоны, выбивавшиеся из-под
вдовьего чепца. Краснея, вырываясь, смеясь, задыхаясь,
уговаривая, обдавая своим теплым дыханием лица всех тро-
их по очереди, она безуспешно пыталась освободиться из
этих тройных объятий. Трудно было представить себе бо-
лее оживленную картину борьбы юных соперников за
прелестную добычу. Говорят, однако, что в силу какого-
то странного обмана зрения — быть может, из-за старо-
модных костюмов и сумрака, царившего в комнате, — в вы-
соком зеркале отразилась смехотворная драка трех сгорб-
ленных, седых стариков из-за костлявой, морщинистой
и безобразной старухи. Но они были молоды, пыл
их страстей говорил об этом. Распаленные кокетством де-
вушки-вдовы, которая не уступала, но в то же время и не
очень сопротивлялась их ласкам, трое соперников стали
обмениваться грозными взглядами. Не выпуская соблаз-
нительной добычи, они свирепо вцепились в горло друг
158
другу. В суматохе кто-то толкнул стол, он опрокинулся, и
чаша разбилась на тысячу кусков. Драгоценная влага
юности -сверкающим ручьем разлилась по полу и намо-
чила крылья пестрого мотылька, который, состарившись
с приближением осени, уже не мог летать и ждал смерти.
Он тотчас же встрепенулся, порхнул через всю комнату
и опустился на снежные кудри доктора Хейдеггера.
— Полно, полно, джентльмены! Полно, госпожа Уи-
черли!— воскликнул доктор.—Я решительно протестую
против подобного бесчинства.
Они вздрогнули н остановились, ибо в этот миг им
почудилось, что седое Время зовет их из солнечной юно-
сти назад, в холодную и мрачную долину преклонных
лет. Они оглянулись на доктора Хейдеггера, который по-
прежнему сидел в своем резном кресле, держа в руках по-
лустолетнюю розу, подобранную им среди осколков раз-
битой чаши. По его знаку четыре виновника беспорядка
уселись на свои места — довольно, впрочем, охотно, так
как, несмотря на возвращенную молодость, резкие движе-
ния утомили их.
' — Роза моей бедной Сильвии! — вскричал вдруг док-
тор Хейдеггер, разглядывая цветок при свете вечерней
зари. — Она, кажется, вянет опять!
Да, так оно и было. На глазах у склонившихся над
нею людей роза съеживалась все быстрее н быстрее, по-
куда не сделалась снова такой же сморщенной и сухой,
какой была до того, как попала в чашу. Доктор стряхнул
с ее лепестков последние капли влаги.
— Она и такою дорога мне не меньше, чем в своей
утренней свежести, — сказал он, прижимая увядшую розу
к своим увядшим губам.
При этих словах мотылек спорхнул с его седых куд-
рей и бессильно упал на пол. Гости доктора вздрогнули.
Их вдруг стал пробирать какой-то странный холодок, и
трудно было понять, чего он коснулся раньше — души или
тела. Они взглянули друг на друга, и им почудилось, что
каждое отлетающее мгновение крадет у них какую-нибудь
привлекательную черту, оставляет новую морщинку на
коже, которая только что была гладкой и свежей. Не на-
важдение ли это было? Неужели течение целой жизни
уместилось в этот короткий час, и теперь они снова —
четыре старика, гости старого своего друга доктора Хей-
деггера?
159
— Значит, мы опять состарились? Так скоро? — го-
рестно воскликнули они.
Увы, это была правда. Действие влаги юности оказа-
лось более преходящим, чем власть вина. Опьянение рас-
сеялось. Да1 Они снова были стариками. Судорожным
движением, в котором еще сказалась женщина, вдова ко-
стлявыми ладонями закрыла лицо, моля, чтобы гробо-
вая крышка скрыла его навек, раз ему не суждено более
быть прекрасным.
— Да, друзья мои, вы снова стары, — сказал доктор
Хейдеггер, — а влага юности — взгляните!—вся пролита
на пол. Что ж, я не сожалею об этом, ибо если бы даже
источник забил у моего порога, я и тогда не нагнулся бы,
чтоб смочить в нем губы, даже если б опьянение длилось
не минуты, а годы. Таков урок, который вы мне пре-
подали.
Но для четверых друзей доктора это не послужило
уроком. Они тут же решили совершить паломничество
во Флориду, чтобы утром, днем и вечером вкушать от
Источника юности.
ЛЕГЕНДЫ ГУБЕРНАТОРСКОГО ДОМА
МАСКАРАД У ГЕНЕРАЛА ХОУ
Как-то под вечер, минувшим летом, я шел по Вашинг-
тон-стрит, и внимание мое привлекла вывеска, торчащая
над аркой узкого прохода почти напротив Старой Южной
церкви. На вывеске изображено было здание величествен-
ной архитектуры, а рядом значилось: «Гостиница «Губерна-
торский дом», содержатель Томас Уэйт». Слова эти весьма
кстати напомнили мне о моем давнем намерении посетить
и осмотреть былую резиденцию английских правителей
Массачусетса; я нырнул под арку, и несколько шагов по
сводчатому коридору, прорезывающему кирпичное строе-
ние торговых рядов, привели меня из шумного центра
современного Бостона на маленький уединенный двор.
Одну сторону этого двора занимал трехэтажный прямо-
угольный фасад Губернаторского дома, увенчанный ба-
шенкой, на крыше которой можно было разглядеть позо-
лоченную фигуру индейца с натянутым луком, словно
готовящегося пронзить стрелой флюгер на шпиле Старой
Южной церкви. В такой позе индеец пребывает уже семь-
десят с лишком лет, с тех самых пор, как почетный член
церковной общиньТ Драун, искусный резчик по дереву,
поставил его там бессменным городским караульным.
Стены Губернаторского дома сложены из кирпича и,
по-видимому, совсем недавно покрыты слоем краски свет-
лого оттенка. Несколько ступеней из красного песчаника,
окаймленные чугунными перилами с затейливым узором,
ведут к широкому крыльцу, над которым нависает бал-
кон с чугунной балюстрадой, повторяющей тот же узор,
с тем же' мастерством выполненный. Но здесь в него впле-
тены цифры и буквы «16 П. С. 79» — должно быть, год
И Н. Готорн
151
постройки здания и инициалы того, кому оно обязано
своим существованием.
Войдя в высокую двустворчатую дверь, я очутился в
вестибюле, или передней, направо от которой открывается
зал, теперь служащий баром. По всей вероятности, имен-
но в этом зале происходили в старину парадные губерна-
торские приемы, обставлявшиеся с вице-королевской пыш-
ностью; здесь губернатор, окруженный офицерами, совет-
никами, судьями и другими слугами короны, встречал
толпу верноподданных, спешившую оказать им всем долж-
ные почести. Впрочем, сейчас вид у этого помещения та-
кой, что по нему трудно даже судить о былом великоле-
пии. Дубовые панели стен замазаны краской какого-то
грязного цвета, и все кажется еще мрачнее оттого, что на
Губернаторском доме постоянно лежит тень кирпичной
громады, отгородившей его от Вашингтон-стрит. Солнеч-
ный луч никогда не заглядывает теперь в окна парадного
зала, как не озаряют его праздничные факелы, погашен-
ные революцией. Самый величественный и живописный
предмет здесь — это камин, выложенный голландскими
изразцами, на которых синим по белому изображены сце-
ны из священного писания; быть может, когда-нибудь
супруга Паунолла или Бернарда сиживала перед этим ка-
мином со своими детьми и рассказывала' им истории, запе-
чатленные в рисунках каждого такого сине-белого из-
разца. Вдоль одной стены зала тянется вполне современ-
ная стойка, сплошь заставленная графинами, бутылками,
ящиками сигар и корзинками, в которых лежат лимоны,
а также снабженная пивным насосом и резервуаром для
содовой воды.
Войдя, я тотчас заметил пожилого джентльмена, кото-
рый пил, причмокивая губами с удовольствием, сразу вну-
шившим мне уверенность, что в погребах Губернаторского
дома по-прежнему водятся добрые вина, хотя, без сомне-
ния, уже не те, которыми услаждали свой вкус губерна-
торы былых времен. После стакана порт-сангари, при-
готовленного умелыми руками мистера Томаса Уэйта из
портвейна и пряностей, я обратился к этому достойному
преемнику и наместнику стольких прославленных лиц с
просьбой провести меня по всем покоям их былой рези-
денции. Он охотно согласился, но, признаюсь, немало
усилий воображения потребовалось мне, чтобы усмотреть
162
что-либо интересное в доме, который, если позабыть с
его историческом прошлом, представляет собой обыкно-
венную гостиницу, в каких любят проживать одинокие
горожане и заезжие провинциалы со старомодными при-
вычками. Внутренние помещения, некогда, должно быть,
просторные и величественные, теперь разгорожены на тес-
ные каморки, в каждой из которых с трудом помещаются
узкая кровать, стул и туалетный столик. Но вот главная
лестница без преувеличения может быть названа образ-
цом парадной пышности. Расположена она посередине до-
ма и широкими маршами, заканчивающимися каждый
квадратной площадкой, восходит до самой башни. По всей
ее длине снизу доверху тянутся резные перила с баляси-
нами самой мудреной и причудливой формы; в нижних
этажах перила свежевыкрашены, но чем выше, тем они
выглядят более запущенными. Не один губернатор преж-
них лет, в высоких военных сапогах или шаркая мягкими
туфлями подагрика, поднимался по этим пологим ступе-
ням на башню, откуда так хорошо можно было обозреть
столицу штата и все ее окрестности. Башня эта представ-
ляет собой восьмигранник с несколькими окнами и
дверью, выходящей на крышу. Отсюда, быть может, го-
ворил я себе, Гэйдж наблюдал действия своих войск в
день злополучной победы при Банкер-хилле (если только
одна из вершин тригорья не мешала ему), а Хоу следил
за приближением армии Вашингтона, шедшей на осаду
Бостона; впрочем, теперь перспективу со всех сторон заго-
раживают выстроенные за это время дома, и единствен-
ное, что еще видно из окон башни, — это колокольня Ста-
рой Южной церкви, до которой, кажется, рукой подать.
Спускаясь сверху, я задержался, чтобы полюбоваться вну-
шительными дубовыми стропилами, куда более массив-
ными, чем те, на которых покоятся крыши современных
домов; оии напоминают костяк какого-то гигантского до-
потопного животного. Кладка стен, возведенных из при-
возного голландского кирпича, и все балки сохраняют
свою прочность и поныне, но полы прогнили и внутренняя
отделка настолько разрушилась, что возникла мысль вы-
потрошить все здание и построить в старых стенах со-
вершенно новый дом. К числу прочих неудобств, о кото-
рых упоминал мой проводник, относилось то обстоятель-
ство, что при каждом неосторожном шаге или движении
11*
163
в верхнем этаже на головы обитателей нижнего сыпалась
с потолка пыль веков.
Через широкую стеклянную дверь мы вышли на бал-
кон, с которого некогда представители королевской вла-
сти показывались, должно быт^>, верноподданному населе-
нию, благосклонно кивая головой, когда народ бросал
вверх шляпы и кричал «ура». В те дни фасад Губернатор-
ского дома выходил прямо на улицу, и все пространство,
занятое теперь торговыми помещениями, равно как и ны-
нешний двор перед гостиницей, обнесено было кованой чу-
гунной оградой, внутри которой зеленел газон н росли
тенистые деревья. Но теперь старинный аристократиче-
ский особняк прячет свое увядшее лицо за спиной совре-
менного дома-выскочки; я заприметил в окнах этого дома
хорошеньких швеек, которые, сочетая работу со смехом и
болтовней, то н дело без всякой робости поглядывали на
балкон, где мы стояли. Спустившись вниз, мы снова во-
шли в бар, и я увидел, что пожилой джентльмен, упомя-
нутый выше, — тот, чье причмокиванье так красноречиво
свидетельствовало о достоинствах винного погреба мисте-
ра Уэйта, — все еще сидит, развалясь, в своем кресле.
Как видно, он тут был если не постояльцем, то по край-
ней мере завсегдатаем, одним из тех, кто пользуется у хо-
зяина кредитом, за кем закреплено обычаем место у от-
крытого окна летом и у камина — зимою. Предположив
в нем человека общительного, я обратился к нему с за-
мечанием, рассчитанным на то, чтобы побудить его пу-
ститься в воспоминания о старине, если ему есть что
вспомнить; и, к моему удовольствию, оказалось, что по-
чтенный джентльмен в самом деле знает немало любо-
пытных историй, связанных с Губернаторским домом,—
историй, в которых переплелись быль и легенда. Из всего,
что я от него услышал, меня особенно заинтересовало со-
держание нижеследующего рассказа. По словам моего со-
беседника, рассказ этот дошел до него от человека, отец
которого сам был очевидцем событий. Едва ли можно сом-
неваться, что с течением времени н с каждым новым пере-
сказом к истинной сути дела прибавлялось кое-что новое,
а потому, не будучи убежден в достоверной точности слы-
шанного, я не счел зазорным внести и от себя кое-
какие изменения на пользу и к удовольствию моих чи-
тателей.
164
Уже в последние дни осады Бостона на одном из
празднеств в Губернаторском доме случилось странное
происшествие, которому так и не удалось подыскать ра-
зумное объяснение. Офицеры британской армии н те из
окрестных помещиков, которые остались верны короне и
теперь собрались в Бостоне, были приглашены на бал-
маскарад— чем грозней становилась опасность и чем без-
надежней казалось положение осажденного города, тем
больше заботился сэр Уильям Хоу о том, чтобы прятать
уныние и тревогу под личиной показного веселья. И ни-
когда еще, если верить старейшим из тех, кто составлял
избранный круг местного общества, стены Губернаторско-
го дома не видели столь пышного и нарядного зре-
лища, как в этот вечер. По ярко освещенным залам дви-
гались фигуры, которые словно бы сошли с потемневших
от времени полотен старинной портретной галереи, или
спорхнули с волшебных страниц рыцарского романа, или,
наконец, не переменив костюма, явились сюда прямо с
подмостков какого-нибудь лондонского театра. Закован-
ные в сталь рыцари Вильгельма Завоевателя, бородатые
елизаветинские вельможи и придворные дамы той же по-
ры в высоких гофрированных воротниках сталкивались в
толпе с комедийными персонажами, такими, как шут в
пестром наряде и колпаке с бубенчиками, Фальстаф, почти
такой же уморительный, как его прототип, или Дон-Кихот
с шестом вместо копья и с крышкой от кастрюли вместо
щита.
Но наибольшее веселье царило вокруг одной группы
мужчин в нелепейшем военном обмундировании, словно
составленном из обносков, купленных на толкучем рынке
или подобранных где-нибудь на свалке, куда выбрасывали
свое тряпье и французские и английские солдаты. Отдель-
ные части этого обмундирования, должно быть, помнили
еще осаду Луисберга, а все наименее старомодное по по-
крою относилось ко временам победы генерала Вулфа и,
верно, тогда же было обращено в лохмотья вражескими
пулями, саблями и штыками. Один из этих доблестных
воинов, худой, нескладный верзила, размахивавший ржа-
вой саблей невероятной длины, должен был изображать не
кого иного, как генерала Джорджа Вашингтона; прочие
такие же чучела разыгрывали роли других полководцев
американской армии: Гейтса, Ли, Путнэма, Скайлера,
Уорда и Хита. Между мятежными генералами и главноко-
165
мандующим английской армией тут же состоялись пере-
говоры в ироикомическом духе, вызвавшие дружный хо-
хот присутствующих, причем громче всех смеялись мест-
ные лоялисты.
Только один из гостей, державшийся в стороне, смот-
рел на эти кривлянья сурово и в то же время презрительно,
сдвинув брови н горько усмехаясь. Это был человек пре-
клонных лет, некогда занимавший в колониях высокое по-
ложение и пользовавшийся доброй славой, а в моло-
дости отличавшийся и боевыми подвигами. Многие
удивлялись тому, что полковник Джолиф, убежденный
виг — хоть годы и не позволяли ему теперь принимать
деятельное участие в борьбе, — остался в Бостоне во вре-
мя осады, и в особенности тому, что он открыто показы-
вается в резиденции сэра Уильяма Хоу. Но как бы то
ни было, он туда пришел вместе с хорошенькой внучкой,
повисшей у него на руке, и средь общего шума и лико-
вания его суровая старческая фигура казалась наиболее
точно выдержанным образом этого маскарада, настолько
полно она олицетворяла подлинный дух его родины. Не-
которые из гостей утверждали, будто от пуританской
угрюмости полковника Джолифа на все кругом ложится
черная тень, но это ничуть не мешало общему веселью,
становившемуся все более бурным, подобно тому как све-
тильня— зловещее сравнение! — вспыхивает все ярче пе-
ред тем как догореть.
Спустя полчаса после того, как на Старой Южной
церкви пробило одиннадцать, среди гостей распростра-
нился слух о том, что готовится новое представление или
зрелище, которое послужит достойным завершением этого
блистательного праздника.
— Какую еще забаву вы для нас приберегли, ваше
превосходительство?—спросил преподобный Мэдер Байлз,
чье пресвитерианское благочестие не помешало ему при-
сутствовать на празднике. — Право, сэр, я н так уж сме-
ялся больше, чем приличествует моему сану, слушая
бесподобные речи, которыми вы обмениваетесь с этим мя-
тежным генералом в отрепьях. Еще один такой приступ
веселья, и мне придется снять с себя знаки духовного
звания.
— Отнюдь нет, мой добрый доктор Байлз, — отвечал
сэр Уильям Хоу. — Если б веселый нрав считался поро-
ком, не бывать бы вам никогда доктором богословия. Что
166
же до нового развлечения, которое нам будто бы пред-
стоит, я о нем знаю не больше вас, если не меньше. В са-
мом деле, доктор, уж не вы ли подбили своих чопорных
земляков разыграть перед нами какую-то занимательную
маскарадную сцену?
— Быть может, — не без лукавства вставила внучка
полковника Джолифа, задетая за живое всеми этими на-
смешками по адресу Новой Англии, — быть может, мы
увидим шествие аллегорических фигур: Победу с трофея-
ми Лексингтона и Банкер-хилла; Изобилие с переполнен-
ным рогом — символ избытка и благополучия, царящего
ныне в нашем городе; Славу с венком, предназначенным
украсить чело вашего превосходительства.
Сэр Уильям любезно улыбнулся этим словам, на ко-
торые, несомненно, ответил бы самым грозным взглядом,
если бы над губами, произнесшими их, чернели усы. Впро-
чем, в это мгновение произошло нечто, избавившее его
от необходимости отпарировать насмешку. Снаружи вдруг
раздались звуки музыки, словно целый военный оркестр
расположился на улице под окнами; однако то, что он
играл, не было ни веселым, ни праздничным и нисколько
не подходило к случаю, а скорее напоминало медленный
траурный марш. Барабаны звучали приглушенно, а тру-
бы, казалось, изливали протяжную жалобу, которая сразу
заставила умолкнуть шумное веселье собравшихся, одним
внушая изумление, а другим — ужас. Многие подумали,
что, верно, это хоронят какую-нибудь выдающуюся лич-
ность и погребальная процессия остановилась перед зам-
ком, а может быть, в зал вот-вот внесут обитый барха-
том и пышно разукрашенный гроб с телом усопшего. Сэр
Уильям Хоу с минуту прислушивался, затем строгим го-
лосом подозвал к себе капельмейстера оркестра, который
в течение всего вечера оживлял праздник легкой и ра-
достной музыкой. Капельмейстер был тамбур-мажором од-
ного из английских полков.
— Дайтон, — обратился к нему генерал, — что еще за
шутки? Прикажите своим людям прекратить эту похо-
ронную музыку, иначе, клянусь честью, они у меня и
впрямь загрустят! Немедленно прекратить — слышите!
— Помилуйте, ваше превосходительство, — ответил
тамбур-мажор, становясь из румяного мертвенно-блед-
ным,— я тут ни при чем! Все мои музыканты здесь, со
мной, да и вряд ли среди них найдется хотя бы один,
167
кто мог бы сыграть этот марш без нот. Я слышал его
всего один раз — во время погребения покойного короля,
его величества Георга Второго.
— Понятно, понятно!—сказал сэр Уильям Хоу, к ко-
торому вернулось его привычноее хладнокровие. — Это,
верно, вступление к какой-то маскарадной затее. Не бу-
дем вмешиваться.
Тут в парадном зале вдруг обнаружилась новая фи-
гура, хотя откуда она появилась, этого не мог бы сказать
никто из участников пестрого маскарада, заполнивших
комнаты. Это был мужчина, одетый в старомодный ко-
стюм из черной шерстяной материи и всем своим видом
напоминавший мажордома или дворецкого какого-нибудь
английского вельможи илн богатого помещика. Не говоря
ни слова, он проследовал к наружным дверям и, распах-
нув их настежь, встал сбоку, лицом к парадной лестнице,
словно ожидая выхода какой-то важной особы. Тотчас же
музыка на улице зазвучала еще громче, протяжным, го-
рестным призывом. Взоры сэра Уильяма Хоу и его гостей
обратились к лестнице, и вот на верхней ее площадке по-
казались несколько фигур, направлявшихся к выходу. Впе-
реди шел человек с суровым, мрачным лицом, в шляпе с
высокой тульей, надетой поверх черной ермолки, в темном
плаще и ботфортах, доходивших почти до бедер. В правой
руке у него была шпага, в левой — Библия; кроме того,
он локтем прижимал к себе свернутое знамя, все проды-
рявленное и в лохмотьях, в котором, однако, можно было
узнать знамя Англии. За ним следовал другой, обличья
не столь строгого, хоть и исполненный достоинства, в
черном атласном камзоле, штанах в обтяжку и в мантии
тисненого бархата; широкий гофрированный воротник
подпирал его бороду, в руке он держал скатанный в труб-
ку манускрипт. Третьим был молодой человек, сразу при-
ковывавший внимание своей характерной наружностью и
манерами; у него был лоб мыслителя, а в сосредоточенном
взгляде вспыхивал порой восторженный огонь; как и его
спутники, он был одет в платье старинного покроя, а на
воротнике у него виднелось кровавое пятно. За этими тремя
шли еще трое или четверо, все, судя по их осанке, —
люди, облеченные властью и высокопоставленные, держав-
шиеся так, как если бы они привыкли к любопытству
толпы. Зрители, теснившиеся в дверях парадного зала, ре-
шили, что все эти лица спускались вниз, чтобы примкнуть
168
к таинственному погребальному кортежу, остановившемуся
перед замком; этому, однако, противоречило выражение
торжества, с которым они взмахивали руками, перед тем
как переступить порог и скрыться из виду.
— Что означает эта дьявольщина?—пробормотал
сэр Уильям Хоу, обращаясь к джентльмену, стоявшему
рядом.—Шествие цареубийц, осудивших на казнь коро-
ля-мученнка Карла?
— Это, — отозвался полковник Джолнф, едва ли не
в первый раз за весь вечер нарушая молчание, — это,
если я правильно понял, пуританские губернаторы Мас-
сачусетса, правители старой демократической общины — Эн-
дикотт со знаменем, с которого он сорвал эмблему подчи-
нения, и Уинтроп, и сэр Генри Вейн, а также Дадли,
Хейнс, Беллингем и Леверетт.
— А почему у этого молодого человека на воротнике
кровь?—спросила мисс Джолиф.
— Потому, — ответил ей дед, — что в свое время эта
голова, одна из мудрейших в Англии, легла на плаху за
идею свободы.
— Ваше превосходительство, не прикажете ли вы-
звать стражу? — шепотом спросил лорд Перси, подошед-
ший вместе с другими английскими офицерами поближе
к генералу. — Как знать? Может быть, под этим маска-
радом скрывается мятежный заговор.
— Пустое! Нам нечего бояться, — беспечно возразил
сэр Уильям Хоу. — В самом худшем случае это не более
чем дерзкая шутка, и довольно плоская к тому же. Но
будь она даже образцом язвительности и остроумия, са-
мое разумное для нас — ответить на нее смехом. Но смо-
трите! Вон еще идут!
Новая группа фигур спускалась с лестницы. Ее воз-
главлял почтенный седобородый патриарх, посохом на-
щупывающий путь. За ним, вытянув вперед руку в же-
лезной перчатке, словно желая схватить старца за плечо,
торопился высокий воин в шлеме, украшенном перьями, в
блестящем панцире и с длинной шпагой, громыхавшей по
ступеням. Следующим был тучный человек в богатой оде-
жде придворного вельможи, но отнюдь не с вельможной
повадкой; шел он вразвалку, как ходят моряки, а ненаро-
ком споткнувшись на лестнице, сразу рассвирепел и до-
вольно явственно выбранился. Шествие замыкал аристо-
кратического вида джентльмен в завитом парике, каких
169
можно увидеть на портретах времен королевы Анны или
даже более ранней эпохи; на груди его кафтана была вы-
шита звезда. По дороге он беспрестанно отвешивал изы-
сканные и льстивые поклоны во все стороны, но, дойдя
до двери, в отличие от губернаторов-пуритан, заломил ру-
ки в жесте отчаяния.
— Дорогой доктор Байлз, прошу вас взять на себя
роль греческого хора, — сказал сэр Уильям Хоу. — Кто
эти особы?
— Увы, ваше превосходительство, они, видимо, при-
надлежат к более ранним поколениям, чем мое, — ответил
священник. — Но вот наш друг полковник, без сомнения,
был с ними на дружеской ноге.
— Нет, я никого из них не видал при жизни, — ска-
зал полковник Джолиф серьезным тоном, — хотя мне до-
велось беседовать лично со многими правителями этой
страны, и я надеюсь приветствовать своим стариковским
благословением еще одного, прежде чем сойду в могилу.
Но вы спрашиваете об этих лицах. Почтенный старец, как
я полагаю, — Брэдстрит, последний из губернаторов-пу-
ритан, правивший здесь, когда ему было девяносто лет
илн около того. За ним идет сэр Эдмунд Эндрос, жесто-
кий тиран — любой школьник Новой Англин вам это ска-
жет; именно потому он и был свергнут народом с высокого
места, которое занимал, и заточен в темницу. Следую-
щий— сэр Уильям Фиппс, пастух, бочар, шкипер и затем
губернатор. Побольше бы его соотечественников, выйдя
из таких же низов, достигло таких же высот! И, наконец,
последним мы видели любезного графа Белламонта, кото-
рый правил нами при короле Вильгельме.
— Но что вообще все это означает? — спросил лорд
Перси.
— Будь я мятежницей, — вполголоса заметила мисс
Джолиф, — я бы, пожалуй, вообразила, что тени всех преж-
них губернаторов призваны сюда, чтобы составить траурный
кортеж при погребении королевской власти в Новой Англии.
Меж тем на площадке лестницы показалось еще не-
сколько фигур. У того, кто шел впереди, было насторо-
женное, тревожное, какое-то лнсье выражение лица; но,
несмотря на надменную осанку — следствие как природ-
ного честолюбия, так и долгого пребывания на высоких
должностях — чувствовалось, что это человек, способ-
ный раболепствовать перед теми, кто сильнее его. За ним.
170
чуть поодаль, следовал офицер в расшитом пурпурном
мундире старинного покроя, какой, вероятно, носил еще
герцог Марлборо. По румяной окраске его носа и огоньку
в глазах можно было распознать в нем большого охотника
до чаши с вином и веселой компании; однако сейчас он,
видимо, был чем-то встревожен и то и дело поглядывал
по сторонам, словно опасаясь какой-то тайной напасти.
Третьим шел тучный человек в одежде из ворсистого сук-
на, подбитого шелковым бархатом, с толстым фолиантом
под мышкой; в глазах его светился ум, проницательный и
насмешливый, но видно было, что он доведен до полного
изнеможения какими-то неотступными и мучительными
заботами. Он прошел вниз торопливым шагом, а за ним
появился новый персонаж, осанистый джентльмен в пла-
тье из пурпурного бархата, богато украшенном вышив-
кой; поступь его можно было бы назвать величественной,
если бы не подагрические боли, из-за которых при ка-
ждом шаге гримаса искажала его лицо и тело пере-
дергивала судорога. Когда доктор Байлз увидел эту фи-
гуру на лестнице, он весь затрясся, точно в лихорадке,
но продолжал смотреть на подагрического джентльмена,
пока тот не достиг порога и с жестом, выражавшим зло-
бу и отчаяние, не исчез в темноте улицы, куда звала его
траурная музыка.
— Губернатор Белчер, мой покойный покровитель, в
подлинном своем обличье! — прохрипел доктор Байлз.—
Какая ужасная, кощунственная комедия!
— А по-моему, просто скучная и глупая, — с подчерк-
нутым равнодушием возразил сэр Уильям Хоу. — Но кто
же были остальные трое?
— Губернатор Дадли, хитроумный политик, которого
собственное коварство однажды довело до тюрьмы, — от-
ветил ему полковник Джолиф. — Губернатор Шют, пре-
жде командовавший полком в войсках герцога Марлборо;
он вынужден был бежать отсюда из страха перед наро-
дом. И губернатор Бернет, ученый муж; он не выдержал
напряжения своей законодательской деятельности и смер-
тельно заболел.
— Невеселая же у них была жизнь, у всех этих ко-
ролевских губернаторов Массачусетса, — заметила мисс
Джолиф. — Но что это? Отчего вдруг меркнет свет?
И в самом деле, большой фонарь, освещавший лест-
ницу, теперь едва мерцал, так что новые фигуры, тороп-
171
ливо спускавшиеся по ступенькам, казались скорее призра-
ками, нежели созданиями из плоти и крови.
Сэр Уильям Хоу и его гости стояли в дверях апарта-
ментов и молча наблюдали это странное шествие — кто
с гневом, кто с пренебрежением, кто со смутным чувством
страха, но все с- невольным тревожным любопытством.
Узнать ту или иную историческую личность в каждой из
фигур, спешивших примкнуть к таинственной погребаль-
ной процессии, можно было теперь только по особенно-
стям одежды или каким-нибудь характерным повадкам, а
не по портретному сходству, так как все лица тонули в
полутьме. Но у доктора Байлза и других, кто близко знал
многих сменивших друг друга правителей Новой Англии,
то и дело срывались с губ знакомые имена Шерли, Пау-
нолла, сэра Фрэнсиса Бернарда, пресловутого Хатчинсо-
на — подтверждение тому, что неведомые актеры, участво-
вавшие в этой процессии губернаторов-призраков, сумели
придать себе бесспорное сходство с теми, кого изобра-
жали. Как и прежде, каждая тень, переступая порог,
чтобы скрыться в ночном мраке, вскидывала руки в го-
рестном жесте. Вслед за фигурой, изображавшей Хатчин-
сона, появился человек в военной форме; лицо он при-
крывал треуголкой, которую снял со своих пудреных бук-
лей, но по генеральским эполетам и некоторым другим
знакам различия можно было определить его чин, и что-
то в его общем облике сразу напомнило зрителям о чело-
веке, который совсем еще недавно был хозяином Губер-
наторского дома и господином всего края.
— Вылитый Гейдж, похож как две капли воды! —
бледнея, воскликнул лорд Перси.
— О нет! — вскричала мисс Джолиф с истерическим
смешком. — Будь это Гейдж, сэр Уильям не преминул бы
приветствовать своего старого собрата по оружию. Но,
может быть, впредь он будет более внимателен.
— В этом можете ие сомневаться, сударыня, — ото-
звался сэр Уильям Хоу, устремив многозначительный
взгляд на непроницаемое лицо ее деда. — Я слишком дол-
го пренебрегал своими обязанностями хозяина по отно-
шению к гостям, покидающим дом, и следующего, кто за-
хочет выйти отсюда, сумею проводить как должно.
Мрачные, зловещие звуки музыки ворвались в рас-
крытую дверь. Как будто погребальная процессия, стояв-
шая на месте, пока пополнялись ее ряды, приготовилась
172
наконец тронуться в путь, и громкие возгласы труб под
глухой рокот барабанной дроби призывали поторопиться
кого-то, еще замешкавшегося наверху. Многие взоры, сле-
дуя безотчетному побуждению, обратились к сэру Уилья-
му Хоу, словно он и был тем, кого эта зловещая музыка
звала на похороны преставившейся власти.
— Смотрите! Вот и последний!—прошептала мисс
Джолиф, дрожащим пальцем указывая вверх.
По ступеням спускалась еще одна человеческая фигу-
ра, но там, откуда она появилась, царил такой густой
мрак, что некоторым из присутствующих почудилось,
будто она возникла из небытия. Мерным, чеканным ша-
гом спускалась эта фигура вниз, и когда она достигла по-
следней ступени, все увидели, что это мужчина высокого
роста в сапогах и плаще военного покроя, воротник ко-
торого был поднят так, что доходил до самых полей укра-
шенной галуном шляпы; лица не было видно. Англий-
ским офицерам, однако, показался знакомым этот плащ;
они словно бы видели раньше и потертую вышивку на
воротнике, и золоченые ножны шпаги, которые торчали
из-под складок плаща, поблескивая в луче яркого света.
Но, не говоря уже об этих второстепенных признаках, бы-
ло во всей повадке незнакомца и даже в его поступи не-
что такое, что заставило многих поспешно перевести глаза
на сэра Уильяма Хоу, словно в стремлении удостове-
риться, что хозяин дома по-прежнему стоит среди своих
гостей. И тут они увидели, как генерал, залившись тем-
ной краской гнева, выхватил шпагу из ножен и пошел на-
встречу укутанной плащом фигуре, прежде чем она успе-
ла ступить на площадку.
— Ни шагу дальше, негодяй!—крикнул он.—И по-
кажи, кто ты такой!
Острие шпаги почти упиралось в грудь незнакомца,
но он даже не дрогнул; с зловещей медлительностью он
отвернул край плаща и приоткрыл лицо, но не настолько,
чтобы его могли увидеть зрители этой сцены. Однако сэр
Уильям Хоу, должно быть, увидел достаточно. Угроза в
его взгляде сменилась выражением крайнего изумления,
почти ужаса; он отступил назад, и шпага выпала у него
из рук. Между тем незнакомец снова прикрыл лицо пла-
щом и продолжал свой путь к выходу. Но на пороге он
остановился, спиной к зрителям, и, гневно топнув ногой,
173
потряс в воздухе сжатыми кулаками. Говорили потом, что
сэр Уильям Хоу в точности повторил эти движения, ко-
гда он, последний английский губернатор Массачусетса,
в последний раз переступал порог своей резиденции.
— Слышите? Процессия тронулась, — сказала мисс
Джолиф.
Траурная музыка стала затихать, удаляясь от Губер-
наторского дома, и ее скорбные звуки слились с полуноч-
ным боем часов на Старой Южной церкви, а мгновение
спустя к ним присоединился грохот артиллерийской паль-
бы— знак того, что осаждающая армия Вашингтона за-
няла высоты, расположенные еще ближе к городу. Когда
первые пушечные залпы достигли ушей полковника Джо-
лифа, он выпрямился во весь рост, словно сбросив с себя
бремя лет, и с суровой усмешкой посмотрел на англий-
ского генерала.
— Вашему превосходительству все еще угодно проник-
нуть в тайну этого маскарадного зрелища? — спросил он.
— Поберегите свою седую голову!—с угрозой, хоть
и срывающимся голосом крикнул сэр Уильям Хоу. — Она
слишком долго держалась на плечах изменника.
— Если вы хотите отрубить ее, поторопитесь, — спо-
койно возразил полковник, — ибо еще несколько часов —
и всего могущества сэра Уильяма Хоу и его повелителя
не хватит на то, чтобы хоть один седой волос упал с этой
головы по их воле. Сегодня последняя ночь английского
владычества в старых колониях; минуты сочтены, и тени
бывших губернаторов сошлись сюда вовремя, чтобы до-
стойным образом оплакать прах империи.
С этими словами полковник Джолиф закутался в свой
плащ, предложил внучке руку н вместе с ней покинул
последний бал последнего английского правителя Масса-
чусетса. Ходили потом слухи, что старому полковнику и
его спутнице было кое-что известно о тайне представления
на лестнице Губернаторского дома. Но, как бы там ни
было, этой тайны никто другой не узнал. Об участниках
представления известно, пожалуй, даже меньше, нежели о
тех людях, что, переодевшись индейцами, сбросили в вол-
ны океана груз кораблей с чаем, пришедших в бостон-
скую гавань, и стяжали себе славу в истории, но не
оставили ей своих имен. Однако среди прочих легенд, свя-
занных со старинным зданием, о котором идет речь, су-
ществует поверье, будто и поныне в годовщину пораже-
174
ния Англии тени прежних массачусетских губернаторов
чередою спускаются с парадного крыльца. И тот, кто
идет последним, призрак в военном плаще, прежде чем
переступить порог, потрясает в воздухе сжатым кулаком
и, словно бы объятый отчаянием, топает подкованными
железом сапогами о каменные плиты, но ни единый звук
при этом не нарушает тишины.
Когда умолк так искренне звучавший голос рассказчи-
ка, я перевел дух и оглянулся по сторонам, всей силой
своего воображения стремясь увидеть на том, что меня
окружало, хотя бы тень овеянных поэзией и славой со-
бытий прошлого. Но в нос мне ударил запах табачного
дыма, клубы которого усердно пускал пожилой джентль-
мен, должно быть, символически намекая этим на туман-
ную основу своего повествования. Затем полет моей фан-
тазии досаднейшим образом был прерван позвякиванием
ложки в стакане с пуншем, который готовил мистер То-
мас Уэйт для нового посетителя. А обитые дубовой па-
нелью стены ие показались мне романтичнее оттого, что
вместо щита с гербом одного из именитых губернаторов
их украшала аспидная доска с расписанием рейсов бруклин-
ского дилижанса. Тут же у окна сидел и кучер означен-
ного дилижанса, углубись в чтение грошового листка, име-
нуемого «Бостонской почтой», и своим видом нимало не
напоминая тех бравых молодцов, которые доставляли по-
чту в Бостон лет семьдесят или сто тому назад. На подо-
коннике лежал аккуратный сверток в коричневой бумаге,
и праздное любопытство побудило меня прочесть надпи-
санный на нем адрес: «Губернаторский дом, мисс Сьюзен
Хаггинс». «Какая-нибудь хорошенькая горничная», — по-
думал я. Да, правду сказать, трудное это, почти безнадеж-
ное дело — пытаться набросить волшебный флер на то,
что так или иначе затронуто живым дыханием нынешнего
дня. Но все же, когда взгляд мой упал на величественную
лестницу, по которой некогда двигалась процессия губер-
наторов, и когда я шагнул через тот порог, который пере-
ступали их безмолвные тени, дрожь волнения на миг
охватила меня, и мне было приятно почувствовать это.
Но вот я нырнул в уже знакомый узкий проход н через
несколько мгновений оказался в гуще людской толпы, сно-
вавшей^ по Вашингтон-стрит.
175
ПОРТРЕТ ЭДУАРДА РЭНДОЛФА
Почтенный завсегдатай Губернаторского дома, чей
рассказ так поразил мое воображение, с лета до самого
января не выходил у меня из головы. Как-то в середине
зимы, в свободный от всяких дел вечер, я решился нане-
сти ему повторный визит, полагая, что застану его, как
обычно, в самом уютном уголке таверны. Не утаю, что
я при этом льстил себя надеждой заслужить признатель-
ность отчизны, воскресив для потомства еще какой-нибудь
позабытый эпизод ее истории. Погода стояла сырая и хо-
лодная; яростные порывы ветра со свистом проносились
по Вашингтон-стрит, и газовое пламя в фонарях то зами-
рало, то вспыхивало. Я торопливо шел вперед, сравни-
вая в своем воображении нынешний вид этой улицы с
тем, какой она, вероятно, имела в давно минувшие дни,
когда дом, куда я теперь направлялся, был еще офици-
альной резиденцией английских губернаторов. Кирпичные
строения в те времена были чрезвычайно редки; они на-
чали возводиться лишь после того, как большая часть де-
ревянных домов и складов в самой населенной части го-
рода несколько раз подряд выгорела дотла. Здания стоя-
ли тогда далеко друг от друга и строились каждое на
свой манер; их физиономии не сливались, как теперь, в
сплошной ряд утомительно одинаковых фасадов, — нет,
каждый дом обладал своими собственными, неповторимы-
ми чертами, сообразно со вкусом владельца, его построив-
шего; и вся улица являла собою зрелище, пленявшее
живописной прихотливостью, отсутствие которой не
возместится никакими красотами современной архитек-
туры. Как непохожа была улица той поры, окутанная
мглою, сквозь которую лишь кое-где пробивался слабый
луч сальной свечи, мерцавшей за частым оконным пере-
плетом, на нынешнюю Вашингтон-стрит, где было светло,
как днем—столько газовых фонарей горело на перекрест-
ках, столько огней сверкало за огромными стеклами
витрин.
Но, подняв глаза, я решил, что черное, низко навис-
шее небо, должно быть, так же хмуро глядело на обита-
телей Новой Англии колониальной поры, и точно так же
свистел в их ушах пронизывающий зимний ветер. Дере-
вянный шпиль Старой Южной церкви, как и прежде, ухо-
дил в темноту, теряясь между небом и землею; и, прибли-
176
зясь, я услышал бой церковных часов, которые твердили
о бренности земного существования стольким поколениям
до меня, а теперь веско и медленно повторили и мне свою
извечную, столь часто оставляемую без внимания про-
поведь. «Еще только семь часов, — подумал я. — Хоро-
шо, если бы рассказы моего старого приятеля помогли мне
скоротать время до сна».
Я вошел в узкие железные ворота и пересек закрытый
двор, очертания которого едва различались при слабом
свете фонаря, подвешенного над парадным крыльцом Губер-
наторского дома. Как я и ожидал, первый, кого я увидел,
переступив порог, был мой добрый знакомый, хранитель
преданий; он сидел перед камином, в котором ярко пылал
антрацит, и курил внушительных размеров сигару, пуская
огромные клубы дыма. Он приветствовал меня с нескры-
ваемым удовольствием: благодаря моему редкому дару
терпеливого слушателя я неизменно пользуюсь распо-
ложением пожилых дам и джентльменов, склонных к про-
странным излияниям. Придвинув кресло ближе к огню,
я попросил хозяина приготовить нам два стакана крепкого
пунша, каковой напиток и был незамедлительно подан —
почти КИПЯ1ЦИП, с ломтиком лимона на дне, с тонким слоем
темно-красного портпсйна сверху, щедро сдобренный тер-
тым мускатным орехом. Мы чокнулись, и мой рассказчик
наконец представился мне как мистер Бела Тиффани;
странное звучание этого имени пришлось мне по душе —
в моем представлении оно сообщало его облику и харак-
теру нечто весьма своеобразное. Горячий пунш, казалось,
растопил его воспоминания — и полились повести, леген-
ды, истории, связанные с именами знаменитых людей,
давно умерших; некоторые из этих рассказов о былых
временах и нравах были по-детски наивны, как колыбель-
ная песенка, — иные же могли бы оказаться достойными
внимания ученого историка. Сильнее прочих поразила ме-
ня история таинственного черного портрета, висевшего ко-
гда-то в Губернаторском доме, как'раз над той комнатой,
где сидели теперь мы оба. Читатель едва ли отыщет в
других источниках более достоверную версию этой исто-
рии, чем та, которую я решаюсь предложить его благо-
склонному вниманию, — хотя, без сомнения, мой рассказ
может показаться кое-кому чересчур романтическим и чуть
ли не сверхъестественным.
12 Н. ГоТор!
177
В одном из апартаментов Губернаторского дома на
протяжении многих лет находилась старинная картина;
рамы ее казались вырезанными из черного дерева, а кра-
ски так потемнели от времени, дыма и сырости, что на
холсте нельзя было различить даже самого слабого следа
кисти художника. Годы задернули картину непроницаемой
завесой, и лишь полузабытые толки, предания и домыслы
могли бы подсказать, что было когда-то на ней изображе-
но. Губернаторы сменяли друг друга, а картина, словно
в силу какой-то неоспоримой привилегии, висела все там
же, над камином; она продолжала оставаться на прежнем
месте и при губернаторе Хатчинсоне, который принял
управление провинцией после отъезда сэра Фрэнсиса Бер-
нарда, переведенного в Виргинию.
Однажды днем Хатчинсон сидел в своем парадном
кресле, откинувшись на его резную спинку и вперив за-
думчивый взор в черную пустоту картины. Между тем
время для такого бездеятельного созерцания было в выс-
шей степени неподходящее: события величайшей важно-
сти требовали от губернатора самых быстрых решений,
нбо не далее как час назад он получил известие о
том, что в Бостон прибыла флотилия английских кораб-
лей, доставивших из Галифакса три полка солдат для
предупреждения беспорядков среди жителей. Войска ожи-
дали разрешения губернатора, чтобы занять форт Уильям,
а затем и самый город. Однако же вместо того, чтобы
скрепить своею подписью официальный приказ, губерна-
тор продолжал сидеть в кресле и так старательно изу-
чал ровную черную поверхность висевшей против него
картины, что его странное поведение привлекло внима-
ние двух людей, находившихся в той же комнате. Один
из них, молодой человек в кожаной военной форме, был
дальний родственник губернатора, капитан Фрэнсис
Линколн, комендант Уильямского форта; другая, юная
девушка, сидевшая на низкой скамеечке рядом с креслом
Хатчинсона, была его любимая племянница, Элис
Вейн.
В облике этой девушки, бледной, одетой во все белое,
чувствовалось что-то воздушное; уроженка Новой Англии,
она получила образование в Европе и потому теперь ка-
залась не просто гостьей из чужой страны, но почти су-
ществом из иного мира. Много лет, до самой кончины ее
отца, она прожила вместе с ним в солнечной Италии и
178
там приобрела живейшую склонность к изящным искус-
ствам, особенно к скульптуре и живописи, — склонность,
которую не часто можно было удовлетворить в холодной и
аскетической обстановке жилищ местной знати. Говорили,
что первые опыты ее кисти уже выказывали незаурядное
дарование; но суровая атмосфера Новой Англии неизбеж-
но сковывала ей руку и отнимала краски у многоцветной
палитры ее воображения. Однако упорный взгляд губер-
натора, который, казалось, стремился пробиться сквозь
туман долгих лет, окутывавший картину, и открыть пред-
мет, на ней изображенный, возбудил любопытство моло-
дой девушки.
— Известно ли кому нибудь, милый дядюшка, — спро-
сила она, — что это за картина? Быть может, предстань она
перед нашим взором в своем первозданном виде, мы при-
знали бы в ней шедевр великого художника — иначе от-
чего она столько лет занимает такое почетное место?
Видя, что губернатор, против обыкновения, медлит с
ответом (он всегда бывал так внимателен к малейшим
капризам и прихотям Элис, как если бы она приходилась
ему родной дочерью), молодой комендант Уильямского
форта решился прийти ему на помощь.
— Этот старинный холст, любезная кузина, — сказал
он, — перешел в Губернаторский дом по наследству и хра-
нится здесь с незапамятных времен. Имя художника мне
неизвестно; ио если верить хотя бы половине историй,
что ходят об этой картине, ни одному из величайших
итальянских живописцев не удавалось создать произведе-
ние столь прекрасное.
И капитан Линколн тут же рассказал несколько свя-
занных с этой старинной картиной преданий, которые,
поскольку нельзя было воочию убедиться в их неоснова-
тельности, сохранялись и передавались из уст в уста, по-
добно народным поверьям. Одна из самых фантастиче-
ских и в то же время самых распространенных версий
утверждала, что это подлинный и достоверный портрет
самого дьявола, каковой позировал для художника во
время шабаша ведьм близ Салема, и что необычайное,
устрашающее сходство портрета с оригиналом было впо-
следствии публично засвидетельствовано многими чаро-
деями и ведьмами, судимыми по обвинению в колдовстве.
Другая версия гласила, что за черной поверхностью кар-
тины обитает некий дух, нечто вроде фамильного демона
12* 179
Губернаторского дома, который уже не раз являлся ко-
ролевским губернаторам в годину каких-либо грозных
бедствий. Например, губернатору Шерли этот зловещий
призрак показался за день до того, как армия генерала
Эберкромби потерпела позорное поражение у стеи Тикон-
дероги. Многим из слуг Губернаторского дома неодно-
кратно чудилось, будто чье-то мрачное лицо выглядывает
из черных рам: это случалось обычно на рассвете, в су-
мерках или глубокой ночью, когда они ворошили тлеющие
в камине угли; однако же, если который-нибудь из них
отваживался поднести к портрету пылающую головешку,
холст представлялся ему таким же непроницаемо черным,
как всегда. Старейший житель Бостона вспоминал, что
его отец, при жизни которого на холсте еще сохраня-
лись слабые следы изображения, взглянул однажды на
таинственный портрет, но ни единой душе не решился
поведать о том, чье лицо он там увидел. В доверше-
ние всей этой загадочности в верхней части рамы ка-
ким-то чудом сохранились обрывки черного шелка, ука-
зывавшие на то, что некогда портрет был завешен вуалью,
на смену которой потом явилась более надежная завеса
времени. Но самое удивительное было, разумеется, то,
что все важные губернаторы Массачусетса, словно по уго-
вору, сохраняли за этой уже не существующей карти-
ной ее законное место в парадной зале Губернаторского
дома.
— Право же, некоторые из этих историй просто
ужасны, — заметила Элис Вейн, у которой рассказ ее ку-
зена не один раз вызывал то невольное содрогание, то
улыбку. = Было бы, пожалуй, любопытно снять с этого
холста верхний, почерневший от времени слой краски —
ведь подлинная картина наверняка окажется менее устра-
шающей, чем та, которую нарисовало людское воображение.
— Но возможно ли, — осведомился ее кузен, — воз-
вратить этому старому портрету его изначальные цвета?
— Таким искусством владеют в Италии, — отвечала
Элис.
Губернатор меж тем очнулся от раздумья и с улыб-
кой прислушивался к беседе своих юных родственников.
Но когда он предложил им свое объяснение загадки, в
голосе его послышалось что-то странное.
— Мне жаль подвергать сомнению достоверность ле-
генд, которые ты так любишь, Элис, — начал он, — но
180
мои собственные изыскания в архивах Новой Англии дав-
но помогли мне разгадать тайну этой картины — если
только можно назвать ее картиною, ибо лицо, запечат-
ленное на ней, уже никогда не предстанет перед нашим
взором, точно так же как и лицо давно умершего чело-
века, с которого она была писана. Это был портрет Эду-
арда Рэндолфа, построившего этот дом и знаменитого в
истории Новой Англии.
— Портрет того самого Эдуарда Рэндолфа, — вос-
кликнул капитан Линколн, — который добился отмены
первой хартии Массачусетса, дававшей нашим прадедам
почти демократические права? Того самого, который за-
служил прозвище злейшего врага Новой Англии и чье
имя до сего, дня вызывает негодование, как имя человека,
лишившего нас наших законных свобод?
— Это был тот самый Рэидолф, — отвечал Хатчин-
сон, беспокойно приподнявшись в своем кресле. — Ему на
долю выпало отведать горечь всенародного презрения.
— В наших хрониках записано, — продолжал комен-
дант Уильямского форта, — что народное проклятие тя-
готело над Рэндолфом до конца его жизни, что оно на-
влекало на него одно несчастье за другим и наложило
печать даже па его последние мгновения. Говорят также,
будто невыносимые душевные муки, причиняемые этим
проклятием, прорывались наружу и накладывали свой
безжалостный отпечаток на лицо несчастного, вид кото-
рого был настолько ужасен, что немногие осмелились бы
взглянуть на него. Если в действительности все было так
и если висящий здесь портрет верно передавал облик
Рэндолфа, мы можем лишь возблагодарить небо за то,
что теперь его скрывает темнота.
— Все это глупые россказни, — возразил губерна-
тор, — мне ли не знать, как мало общего они имеют с ис-
торической правдой! Что же касается до личности и жиз-
ненного пути Эдуарда Рэндолфа, то здесь мы слишком
безрассудно доверились доктору Коттону Мэзеру, кото-
рый, как мне ни прискорбно говорить об этом (ведь в
моих жилах есть капля его крови), заполнил наши пер-
вые хроники бабушкиными сказками и сплетнями, столь
же неправдоподобными и противоречивыми, как рассказы
о первых веках Греции и Рима.
— Но разве не правда, — шепнула Элис Вейн, — что
в каждой басне есть своя мораль? И если лицо на этом
181
портрете и впрямь так ужасно, мне думается, не зря он
провисел столько лет в зале Губернаторского дома. Пра-
вители могут забыть о своей ответственности перед со-
гражданами, и тогда не мешает напомнить им о тяжком
бремени народного проклятия.
Губернатор вздрогнул и бросил тревожный взгляд
на племянницу: казалось, что ее ребяческие фантазии
задели в его груди какую-то чувствительную струну, ока-
завшуюся сильнее всех его твердых и разумных принци-
пов. Он превосходно понимал, что кроется за этими сло-
вами Элис, которая, невзирая на европейское воспита-
ние, сохранила исконные симпатии уроженки Новой
Англии.
— Замолчи, неразумное дитя! — воскликнул он нако-
нец небывало резким тоном, поразившим его кроткую
племянницу. — Недовольство короля должно быть для
нас страшнее, чем злобный рев сбитой с толку черни. Ка-
питан Линколн, я принял решение. Один полк королев-
ских войск займет форт Уильям, два других частью рас-
квартируются в городе, частью станут лагерем за город-
ской чертой. Давно пора, чтобы наместники его величества,
после стольких лет смут и чуть ли не мятежей, получили
наконец надежную защиту.
— Повремените, сэр, не отвергайте с такой поспешно-
стью веры в преданность народа, — сказал капитан
Линколн, — не отнимайте у людей уверенности в том,
что британские солдаты навсегда останутся им братьями,
что сражаться они будут лишь плечом к плечу, как сра-
жались на полях Французской войны. Не превращайте
улицы своего родного города в военный лагерь. Взвесьте
все еще раз, прежде чем отнять форт Уильям, ключ ко
всей провинции, у его законных владельцев — жителей
Новой Англии — и отдать его в чужие руки.
— Молодой человек, это дело решенное, — повторил
Хатчинсон, вставая с кресла. — Сегодня вечером сюда
прибудет британский офицер, который получит необходи-
мые инструкции касательно размещения войск. Для этого
потребуется и ваше присутствие. Итак, до вечера.
С этими словами губернатор поспешно покинул ком-
нату; молодые люди, переговариваясь вполголоса, -в нере-
шительности последовали за ним и с порога еще раз
оглянулись на таинственный портрет. При этом капитану
Линколну почудилось, что в глазах Элис промелькнуло
182
затаеннее лукавство, сообщившее ей на мгновение сход-
ство с теми сказочными духами — феями или персона-
жами из более древней мифологии,—которые из озорства
вмешивались порою в дела своих смертных соседей, до-
статочно понимая при этом, что такое людские страсти и
напасти. Пока молодой человек открывал дверь, чтобы
пропустить вперед свою кузину, Элис помахала портрету
рукой и с улыбкой воскликнула:
— Явись нам, дьявольская тень! Твой час настал!
Вечером того же дня генерал Хатчинсон снова воссе-
дал в зале, где произошла описанная выше сцена, на этот
раз в окружении людей, которых свела вместе необходи-
мость, хотя их интересы как нельзя больше разнились.
Сюда пришли члены бостонской городской управы —
простые, непритязательные представители патриархальной
власти, достойные наследники первых эмигрантов-пуритан,
чья угрюмая уверенность в своих силах так глубоко
запечатлелась в душевном складе жителей Новой Ан-
глии. Как непохожи были на этих людей члены коло-
ниального совета провинции — разряженные с ног до го-
ловы согласно пышной моде того времени, в напудрен-
ных париках и расшитых камзолах, державшиеся с цере-
монной манерностью придворных. Среди собравшихся
был и майор британской армии; он ждал распоряжения
губернатора относительно высадки войск, которые до сих
пор не сошли с кораблей. Капитан Линколн стоял рядом
с креслом губернатора, скрестив руки на груди и несколь-
ко высокомерно взирая иа британского офицера, своего
будущего преемника на посту коменданта Уильямского
форта. На столе посредине комнаты стоял витой серебря-
ный подсвечник, и пламя полудюжины свечей бросало
яркий отблеск на документ, по всей видимости ожидав-
ший губернаторской подписи.
У одного из высоких окон, наполовину скрытая об-
ширными складками занавесей, ниспадавшими до самого
пола, виднелась женская фигура в воздушном белом пла-
тье. Пребывание Элис Вейн в этой зале в подобный час
могло бы показаться неуместным; но что-то в ее по-дет-
ски своевольной натуре, не стеснявшейся никакими прави-
лами, заставляло снисходительно относиться к ее причу-
дам, и потому присутствие девушки не удивило тех не-
многих, кто заметил ее. Между тем председатель городской
управы продолжал свою пространную речь, в которой
183
он заявлял губернатору торжественный протест против
ввода в город британских войск.
— И если ваша милость, — заключил этот во всех
отношениях достойный, но слегка прозаически настроен-
ный джентльмен, — не придумает ничего лучшего, как
отдать наш мирный городок на разграбление всем этим
рубакам и головорезам, мы снимаем с себя ответствен-
ность. Подумайте, сэр, пока еще не поздно: ведь пролейся
в городе хоть одна капля крови, она навеки запятнает
честное имя вашей милости. Вы сами, сэр, своим искус-
ным пером увековечили в назидание потомкам подвиги
наших прадедов; тем паче следует позаботиться о том,
чтобы собственные ваши деяния, деяния верного патриота
и справедливого правителя, нашли заслуженное упомина-
ние в истории.
— Мой добрый сэр, — отвечал Хатчинсон, с трудом
маскируя свое нетерпение под светской любезностью,—
я отнюдь не чужд естественного желания оставить по
себе достойную память в анналах истории; но именно по-
тому я не нахожу лучшего выхода, как противодействие
временной вспышке бунтарского духа, который, не во гнев
вам будь сказано, обуял даже людей преклонного воз-
раста. Не хотите ли вы, чтобы я сидел сложа руки и
дожидался, пока разбушевавшаяся толпа разграбит рези-
денцию королевских губернаторов так же, как разграбили
мой собственный дом? Поверьте мне, сэр, — придет час,
и вы рады будете найти защиту под знаменем короля,
под тем самым знаменем, вид которого сейчас внушает
вам такое отвращение.
— Совершенно справедливо, — сказал британский
майор, нетерпеливо ожидавший распоряжений губерна-
тора. — Здешние политики-горлодеры заварили тут дья-
вольскую кашу, а теперь и сами не рады. Но мы изгоним
отсюда дух дьявола, во имя бога и короля!
— Поведешься с дьяволом — берегись его когтей! —
возразил комендант Уильямского форта, задетый за жи-
вое оскорбительными словами англичанина.
— С вашего милостивого позволения, сэр, — произнес
почтенный председатель управы, — не поминайте дьявола
всуе. Мы станем бороться с угнетателем постом и молит-
вой, как боролись бы наши отцы и деды, и, как они, по-
коримся судьбе, которую ниспошлет нам всеблагое прови-
184
деиие — но, конечно, не раньше, чем мы приложим все
усилия, чтобы изменить ее.
— Вот тут-то дьявол и покажет свои когти! — пробор-
мотал Хатчинсон, хорошо знавший, что такое пуритан-
ская покорность. — С этим медлить нельзя. Когда на ка-
ждом перекрестке поставят часового, а перед ратушей вы-
строится караул гвардейцев, — только тогда человек,
преданный своему королю, сможет решиться выйти из
дому. Что мие вой мятежной толпы здесь, на этой дале-
кой окраине империи! Я знаю одно: мой господин — ко-
роль, мое отечество — Британия! Опираясь на силу коро-
левского оружия, я наступлю ногой на весь этот жалкий
сброд и не убоюсь его!
Он схватил перо и уже собирался скрепить своею под-
писью лежавший на столе документ, как вдруг комендант
Уильямского форта опустил руку ему на плечо. Этот
вольный жест, столь не вязавшийся с церемонным почте-
нием, которое в те времена было принято оказывать высо-
копоставленным особам, поверг в изумление присутствую-
щих, и более всех самого губернатора. В негодовании
пскппув голову, он увидел, что его юный родственник
указывает рукою на противоположную стену. Хатчинсон
перевел туда свой взгляд—и увидел то, чего никто до сих
поо нс заметил: таинственный портрет был весь закутан
черным шелковым покрывалом. Ему тотчас припомнились
события минувшего дня; охваченный странным смятени-
ем, он почувствовал, что ко всему этому каким-то образом
причастна его племянница, и громко позвал ее:
— Элис! Подойди сюда, Элис!
Едва эти слова успели слететь с его губ, как Элис
Вейн бесшумно скользнула прочь от окна и, заслонив
глаза одной рукой, другою отдернула черное покрывало,
окутывавшее портрет. Раздался общий возглас изумления;
но в голосе губернатора послышался смертельный ужас.
— Клянусь небом, — прошептал он, обращаясь ско-
рее к самому себе, чем к окружающим, — если бы при-
зрак Эдуарда Рэндолфа явился к нам прямо оттуда, где
его душа расплачивается за земные прегрешения, — и то-
гда все ужасы ада не смогли бы явственнее отобразиться
на его лице!
— Провидение, — торжественно произнес старый пред-
седатель управы, — с благою целью рассеяло туман вре-
мени, столько лет скрывавший этот чудовищный лик. Ни
185
единой живой душе не дано было узреть того, что ныне
видим мы!
В старинных рамах, еще недавно заключавших только
черную пустоту, теперь возникло изображение, необычай-
но рельефное, несмотря на темный колорит. Это был по-
ясной портрет бородатого мужчины, одетого в бархатный,
расшитый по старинному обычаю наряд с широким стоя-
чим воротником; на нем была широкополая шляпа, зате-
нявшая лоб. Глаза из-под полей шляпы сверкали необы-
чайным блеском и создавали впечатление живого человече-
ского взгляда. Вся его фигура резко контрастировала с
фоном картины, она словно вырывалась из рам, и похоже
было, что кто-то глядит со стены на собравшихся в зале
людей, скованных ужасом. Лицо на портрете, если только
можно словами передать его выражение, было лицом че-
ловека, уличенного в каком-то позорном преступлении и
преданного на поругание огромной безжалостной толпе,
глумящейся над ним и изливающей на него свою нена-
висть и презрение. Дерзкий вызов словно боролся в ием
с подавляющим сознанием собственной низости — и по-
следнее одержало верх. Терзания души отразились на его
лице, как в зеркале. Казалось, будто за те несчетные
годы, пока картина была скрыта от людского взора, кра-
ски ее продолжали сгущаться, изображение становилось
все более мрачным — и наконец теперь оно вспыхнуло но-
вым, зловещим огнем. Таков был портрет Эдуарда Рэн-
долфа, на котором, если верить жестокому преданию, за-
печатлелся тот миг, когда несчастный познал всю тяжесть
народного проклятия.
— О, какое ужасное лицо — оно сведет меня с ума!—
пробормотал Хатчинсон, словно завороженный этим зре-
лищем.
— Смотрите же! — шепнула Элис. — Он захотел по-
сягнуть на права народа. Пусть кара, которая его постиг-
ла, послужит вам предупреждением — и да охранит вас
небо от подобного шага!
Губернатор тщетно пытался совладать с дрожью; но,
призвав на помощь всю силу воли — эта черта харак-
тера была ему не слишком свойственна, — он стрях-
нул с себя оцепенение, в которое его поверг вид Эдуарда
Рэндолфа.
— Безумная девчонка!—воскликнул он с горьким
смехом, повернувшись к Элис. — Ты пустила в ход свое
186
искусство с беззастенчивостью, достойной твоих учителей»
итальянцев; ты достигла пошлого театрального эффек-
та — не думаешь ли ты, что с помощью таких жалких
ухищрений можно изменять волю правителей и вмеши-
ваться в судьбы народов? Смотри же!
— Одумайтесь, ваша милость, — вмешался председа-
тель управы, увидев, что Хатчинсон опять схватился за
перо, — ведь если какому-нибудь смертному довелось по-
лучить предостережение от души, страждущей на том
свете, то этот смертный — вы!
— Ни слова! — гневно перебил его Хатчинсон. —
Даже если бы этот кусок холста закричал мне: «Остано-
вись!»— я не переменил бы своего решения!
И, метнув полный презрения взгляд в сторону Эду-
арда Рэндолфа (в жестоких и измученных чертах кото-
рого, как почудилось всем в этот момент, изобразилась
крайняя степень ужаса), он нацарапал на бумаге нетвер-
дым почерком, выдававшим его смятение, два слова: То-
мас Хатчинсон. После этого, как рассказывают, он содрог-
нулся, словно собственная подпись отняла у него послед-
нюю надежду на спасение.
tra Кончено,— проговорил он и обхватил руками го-
лову.
— Да будет небо милосердно к вам,—тихо отозва-
лась Элнс Вейн, и ее грустный голос прозвучал как про-
щальный привет доброго духа, покидавшего дом.
Когда наступило утро, по дому поползли слухи, рас-
пространившиеся затем по всему городу, будто темный
таинственный человек на портрете ночью сходил со
стены и с глазу на глаз беседовал с самим губернатором.
Если это чудо и произошло в действительности, от него
не осталось никаких видимых следов, потому что в ста-
ринных рамах снова ничего нельзя было различить, кроме
плотного облака тьмы, которое издавна окутывало порт-
рет. Если Эдуард Рэндолф и отлучался из рам, то с пер-
вым лучом солнца он, как и полагается привидениям, во-
ротился на свое место и укрылся за вековою завесой.
Скорее всего разгадка заключалась в том, что средство
обновления красок, которое употребила Элис Вейн, дей-
ствовало лишь непродолжительное время. Но и этого ока-
залось достаточно: те, кому суждено было увидеть на
краткое мгновение ужасный образ Эдуарда Рэндолфа, ни
за что на свете не согласились бы повторить опыт и до
137
конца дней своих с содроганием вспоминали об этой
страшной сцене, словно они повстречались с самим дьяво-
лом. Что же сталось с Хатчинсоном? Когда далеко за
океаном бывший губернатор почувствовал приближение
своего смертного часа, он, задыхаясь, прохрипел, что в
горле у него клокочет кровь невинных жертв Бостонской
бойни; и Фрэнсис Линколн, бывший комендант Уильям-
ского форта, стоя у изголовья умирающего, был потрясен
сходством его безумного взгляда со взглядом Эдуарда
Рэндолфа. Кто знает — может быть, его сломленный дух
почувствовал наконец в этот страшный час, как невыно-
симо бремя народного проклятия?
Когда эта удивительная история подошла к концу, я
осведомился у моего рассказчика, по-прежнему ли зага-
дочная картина продолжает висеть в зале, о которой шла
речь. На это мистер Тиффани сообщил мне, что ее давно
увезли и, как он слышал, запрятали в какой-то дальний
закоулок в музее Новой Англии. Вполне возможно, что
какой-нибудь любитель древностей еще откопает ее и
с помощью мистера Хоуорта, тамошнего реставратора
картин, доставит миру отнюдь не лишнее доказательство
правдивости изложенных здесь фактов.
Пока я слушал эту легенду, на дворе разбушевалась
метель,, и у нас над головою поднялся такой треск и гро-
хот, что казалось, будто наверху собрались и бесчин-
ствуют все прежние обитатели Губернаторского дома—
те губернаторы и прочие знаменитости, о которых здесь
распространялся мистер Тиффани. Если в старинном
доме прожили свою жизнь многие поколения людей, то
с течением времени свист ветра в щелях, скрип балок и
стропил делаются до странности похожими на звуки че-
ловеческого голоса, на раскаты хриплого смеха, на тяже-
лые шаги, гулко отдающиеся в заброшенных комнатах.
В доме словно пробуждается эхо столетней давности.
Именно такой фантастический хохот и невнятное бормо-
тание доносились до нас, когда я прощался с моими собе-
седниками у камина Губернаторского дома; и этот шум
все еще звучал у меня в ушах, пока я спускался с крыль-
ца в темноту и шел домой навстречу хлеставшей мне в
лицо метели.
188
МАНТИЛЬЯ ЛЕДИ ЭЛИНОР ,
Несколько дней тому назад мой досточтимый друг,
содержатель таверны в Губернаторском доме, любеано
пригласил мистера Тиффани и меня отведать устриц за
его скромным столом. При этом он великодушно объявил,
что такой незначительный знак внимания — ничто в срав-
нении с наградою, которую по справедливости заслужили
мы оба: мистер Тиффани — своими непревзойденными
рассказами, а я — скромной попыткой записать их; так
или иначе, но последствия нашей счастливой встречи при-
несли заведению мистера Томаса Уэйта небывалую попу-
лярность. Не одна сигара была там выкурена; не один
стакан вина, а то и более крепкой aqua vitae,1 был там
осушен до дна, не один обед исчез в желудке новых посе-
тителей таверны, которым никогда не пришло бы на ум
пуститься поздно вечером по глухим улицам к исто-
рическому зданию Губернаторского дома, не вступи мы
с мистером Тиффани в столь плодотворное сотрудни-
чество. Короче говоря, если заверения мистера Уэйта
не были простой данью светской любезности, мы так же
убедительно напомнили публике о существовании все-
ми забытого Губернаторского дома, как если бы сне-
сли иа Вашингтон-стрит все сапожные и мясные лавки
и открыли бы миру его аристократический фасад. Впро-
чем, соблюдая интересы мистера Уэйта, не будем черес-
чур распространяться о его расширившейся клиентуре:
чего доброго, ему не удастся возобновить аренду Губерна-
торского дома на столь же выгодных условиях, как до
сих пор.
Встретив такой радушный прием, мы с мистером
Тиффани в роли благодетелей без дальнейших церемоний
воздали должное превосходному ужину. Быть может, тра-
пеза выглядела менее великолепно, чем те пиры, безмолв-
ными свидетелями которых бывали в минувшие времена
обшитые панелями стены Губернаторского дома; быть
может, и хозяин наш выполнял обязанности председателя
с меньшей торжественностью, чем подобало бы человеку,
сменившему на этом почетном месте королевских губерна-
торов; быть может, и гости являли собою меиее внуши-
тельное зрелище, чем высокопоставленные особы в напуд-
1 Водки (леи).
189
репных париках и расшитых камзолах, пировавшие во
время био за губернаторским столом, а ныне мирно спя-
щие в своих украшенных гербами склепах иа кладбище
Конпс-хилл или вокруг Королевской часовни; и все же я
осмелюсь утверждать, что никогда, со времен королевы
Анны до самой Войны за независимость, в этом доме не
собиралось столь приятное общество. Особый интерес со-
общило нашей дружеской вечеринке присутствие одного
почтенного джентльмена, живо помнившего далекие собы-
тия, связанные с именами Гейджа и Хоу, и даже знавшего
две-три не слишком достоверные истории из жизни Хат-
чинсона. Он принадлежал к той небольшой, в наши дни
почти исчезнувшей, группе людей, чья приверженность
монархии и колониальной системе управления со всеми ее
атрибутами выдержала испытание временем и устояла
против всех демократических ересей. Юная королева Бри-
тании имеет в лице этого достойного старца самого вер-
ного своего подданного; нет на земле человека, который
склонился бы перед ее троном с таким благоговением, как
он; и хотя голова его поседела уже при Республике, он до
сих пор, особенно под хмельком, именует эту гуманную
форму правления узурпацией. Сказать по правде, старый
монархист немало повидал на своем веку; жизнь его не
баловала — зачастую он оставался совсем без друзей, а
если такие и находились, то в выборе их нельзя было
проявлять особой щепетильности, — и потому он вряд
ли отказался бы от стакана вина в доброй компании, будь
его собутыльником сам Оливер Кромвель или даже Джон
Хэнкок — я уж не говорю о ныне здравствующих демо-
кратических деятелях. Может статься, я еще вернусь к это-
му человеку и более подробно познакомлю с ним читателя
в одном из следующих рассказов о Губернаторском доме.
В положенный час наш хозяин откупорил бутылку
мадеры, отличавшейся столь восхитительным вкусом и
таким тонким ароматом, что происхождение ее не остав-
ляло никаких сомнений: перед тем как попасть к нам
на стол, бутылка, надо полагать, пролежала долгие годы
в сокровеннейшем тайнике губернаторского погреба, куда
предусмотрительно прятал лучшие вина какой-нибудь не-
унывающий старый дворецкий, который позабыл пере-
дать свою тайну потомству на смертном одре. Совершим
же возлияние в память его, и да почиет в мире красноно-
сая тень нашего безвестного благодетеля! Мистер Тиф-
190
фани проявил незаурядное рвение, поглощая этот драго-
ценный напнток, и после третьего стакана поведал нам
одну из самых странных историй, которые ему случалось
откопать на чердаке своей памяти, где хранятся сокрови-
ща старины. Я осмелился лишь слегка приукрасить эту
легенду, которая была примерно такова.
Вскоре после того, как полковник Шют взял в свои
руки бразды правления Массачусетсом, то есть лет сто
двадцать тому назад, в Бостон приехала из Англии знат-
ная молодая дама, опекуном которой он был. Полковник
состоял с нею в весьма отдаленном родстве; но после того,
как она лишилась всех своих родных одного за другим,
он оказался единственным близким ей человеком; и пото-
му леди Элинор Рочклиф, принадлежавшая к самым бога-
тым и аристократическим кругам Англии, решилась пере-
сечь океан, чтобы навсегда поселиться в Губернаторском
доме. Добавим к этому, что супруга губернатора, когда
леди Элинор еще в младенчестве осиротела, долгое время
заменяла ей мать и теперь с нетерпением ожидала приез-
да своей воспитанницы, полагая, что красивая молодая
женщина, живя в непритязательном обществе Новой Анг-
лии, окажется в несравненно большей безопасности, чем
у себя на родине, где она каждодневно подвергалась бы па-
губному влиянию придворной суеты. Правда, если бы гу-
бернатор и его супруга превыше всего пеклись о собствен-
ном спокойствии, они постарались бы избавиться от че-
сти предоставить кров леди Элинор, ибо в характере
последней черты благородные и привлекательные соеди-
нялись с неслыханным высокомерием и надменным созна-
нием собственного превосходства: она так гордилась своим
происхождением и наружностью, что даже не пыталась
скрывать этого. Судя по многочисленным дошедшим до
нас толкам, поведение ледн Элинор граничило чуть ли не
с мономанией; будь ее поступки совершенно здравыми,
оставалось только ждать, что провидение рано или поздно
жестоко покарает столь непомерную гордыню. Так или
иначе, оттенок таинственности, окрашивающий полузабы-
тые легенды, связанные с ее именем, еще более способ-
ствовал странному впечатлению, которое произвела рас-
сказанная в тот вечер история.
191
Корабль, доставивший леди Элинор, бросил якорь в
Ньюпорте, откуда она проследовала в Бостон в губерна-
торской карете, под охраной небольшой свиты из шести
всадников. На пути через Корн-хилл тяжелый громыхаю-
щий экипаж, запряженный четверкой вороных, привлекал
всеобщее внимание; не меньшее любопытство возбуждали
гарцующие скакуны и блестящие кавалеры; нх шпаги све-
шивались до самого стремени, а за поясами торчали писто-
леты в кобуре. С дороги сквозь большие стекла кареты
можно было различить силуэт леди Элинор, у которой
царственная величавость осанки удивительным образом
сочеталась с нежной прелестью совсем еще юной девушки.
Среди местных дам некоторое время ходил фантастиче-
ский рассказ о том, что их прекрасная соперница якобы
обязана своим неотразимым очарованием некоей мантилье,
вышитой искуснейшей рукодельницей Лондона и таящей
в себе магические силы. Как бы то ни было, в день своего
приезда леди Элинор обошлась без всякого волшебства —
она была одета в бархатный дорожный костюм, который
показался бы стесняющим и неизящным на любой другой
фигуре.
Кучер натянул вожжи, и карета, а за нею и вся ка-
валькада остановилась перед кованой узорчатой оградой,
отделявшей Губернаторский дом от остальной части ули-
цы. Случилось так, что именно в этот момент колокол
Старой Южной церкви ударил к похоронной службе; и
таким образом, вместо радостного звона, которым обычно
знаменовалось прибытие именитого гостя, леди Элинор
встретил погребальный гул, словно возвещавший о том,
что вместе с нею на землю Новой Англии пришла беда.
— Какая неучтивость!—воскликнул капитан Лэнг-
форд, английский офицер, доставивший незадолго перед
тем депешу губернатору. — Следовало бы повременить
с похоронами и не омрачать приезд леди Элинор столь
неподходящим приветствием.
— С вашего позволения, сэр, — возразил доктор
Кларк, местный врач и ярый приверженец народной пар-
тии,— что бы там ни говорили церемониймейстеры, пер-
вым должен пройти мертвый нищий, даже если он оттес-
няет назад живую королеву. Смерть дарует неоспоримые
привилегии.
Такими замечаниями обменялись эти два джентльме- *
на, ожидая, пока расчистится путь через толпу, сгрудив-
192
шуюся по обе стороны от ворот Губернаторского дома,
так что свободным оставался лишь узкий коридор от ка-
реты до парадного входа. Чернокожий лакей в ливрее со-
скочил с запяток и распахнул дверцу как раз в тот мо-
мент, когда губернатор Шют, спустившись с крыльца
своей резиденции, приготовился было подать руку леди
Элинор, чтобы помочь ей выйти из кареты. Но эта тор-
жественная сцена была вдруг прервана самым неожидан-
ным образом. Молодой человек с бледным лицом и раз-
метавшимися черными волосами внезапно отделился от
толпы и распростерся на земле перед раскрытой дверцей
кареты, безмолвно предлагая леди Элинор воспользовать-
ся им как подножкой. Какое-то мгновение она колебалась,
но нерешительность ее, казалось, была вызвана скорее со-
мнением в том, достоин ли молодой человек оказать ей
подобную услугу, нежели смущением при виде столь без-
мерных почестей, воздаваемых ей — простой смертной.
— Встаньте, сэр!—сурово приказал губернатор, за-
нося иад наглецом свою трость. — Что за безумная вы-
ходка!
— О нет, ваша светлость! — возразила леди Элинор
тоном, в котором насмешка преобладала над жалостью. —
Не трогайте его! Коль скоро люди мечтают лишь о том,
чтобы их попирали ногами, было бы жестоко отказывать
им в этой ничтожной милости, к тому же вполне заслу-
женной!
Сказавши это, она легко, как солнечный луч касается
облачка, ступила на свою живую подножку и протянула
руку губернатору. На какой-то миг оНа задержалась в
этой позе; и трудно было бы найти более выразительное
воплощение аристократической гордости, безжалостно по-
давляющей душевные порывы и попирающей святые узы
братства между людьми. Однако же зрители были так
ослеплены красотой леди Элинор, что гордость ее пока-
залась им непременной принадлежностью создания столь
прекрасного, и из толпы раздался единодушный возглас
восторга.
— Кто этот дерзкий юнец?—спросил капитан Лэнг-
форд, по-прежнему стоявший рядом с доктором Клар-
ком.— Если он в здравом уме, его наглость заслуживает
палок; если же это помешанный, следует оградить леди
Элинор от подобных выходок в будущем, посадив его
за решетку.
13 Н. Готорн
193
— Этого юношу зовут Джервис Хелуайз, — отвечал
доктор, — он не может похвалиться ни богатством, ни
знатностью — словом, ничем, кроме ума и души, которыми
наделила его природа. Он служил одно время секретарем
при нашем колониальном посреднике в Лондоне и там
имел несчастье повстречать ледн Элинор Рочклиф. Он
влюбился в эту бессердечную красавицу и совершенно
потерял голову.
— Надобно было с самого начала не иметь головы на
плечах, чтобы позволить себе питать хоть малейшую на-
дежду, — заметил английский офицер.
— Быть может, и так, — произнес доктор, нахму-
рясь. — Но скажу вам искренне — я усомнюсь в справед-
ливости небесного судьи, если эта женщина, так гордели-
во вступающая теперь в дом губернатора, не познает ког-
да-нибудь самое жестокое унижение. Сейчас она стремится
показать, что она выше человеческих чувств; отвергая
то, что создает между людьми общность, она идет напе-
рекор велениям природы. Увидим, не предъявит ли эта
самая природа в один прекрасный день своих законных
прав на нее и не сравняет ли ее долю с долей самых
жалких!
— Этого не случится!—в негодовании вскричал ка-
питан Лэнгфорд. — Ни при жизни ее, ни после того, как
она обретет покой на кладбище своих предков!
Спустя несколько дней губернатор давал обед в честь
леди Элинор Рочклиф. Самым именитым особам в коло-
нии были составлены письменные приглашения, и послан-
ные губернатора поскакали во все концы, чтобы вручить
адресатам пакеты, запечатанные сургучом на манер офи-
циальных донесений. Приглашенные не замедлили при-
быть, и Губернаторский дом гостеприимно распахнул
свои двери богатству, знатности и красоте, которые в тот
вечер были представлены столь обильно, что едва ли
стенам старинного здания доводилось когда-либо видеть
такое многочисленное и притом такое избранное общество.
Без боязни удариться в дифирамбы это собрание можно
было бы назвать блистательным, потому что, в согласии
с модой того времени, дамы красовались в обширных
фижмах из богатейших шелков и атласов, а мужчины
сверкали золотым шитьем, щедро украшавшим пунцовый,
алый или небесно-голубой бархат нх кафтанов н камзо-
лов. Последнему виду одежды придавалось чрезвычайно
194
важное значение: он почти достигал колен и обычно бы-
вал расшит таким множеством золотых цветов и листьев,
что на изготовление одного такого камзола порой ухо-
дил целый годовой доход его владельца. С нашей нынеш-
ней точки зрения — точки зрения, отразившей глубокие
изменения в общественном устройстве, — любая из этих
разряженных фигур показалась бы просто нелепой; но
в тот вечер гости не без тщеславия ловили свои отраже-
ния в высоких зеркалах, любуясь собственным блеском на
фоне блестящей толпы. Как жаль, что в одном из зеркал
не застыла навеки картина этого бала! Именно тем, что
было в нем преходящего, такое зрелище могло бы научить
нас многому, о чем не следовало бы забывать.
И не досадно ли, что ни зеркало, ни кисть художника
не донесли до нас хотя бы бледного подобия того, о чем
уже упоминалось в этой истории, — вышитой мантильи
леди Элинор, наделенной, по слухам, волшебной властью
и всякий раз придававшей ее владелице новое, невиданное
очарование. Пусть виной этому мое праздное воображе-
ние, но загадочная мантилья внушила мне благоговейный
страх — отчасти из-за магической силы, которую ей при-
писывали, отчасти же потому, что она вышивалась смер-
тельно больной женщиной и в фантастически сплетаю-
щихся узорах мне чудились лихорадочные видения, пре-
следовавшие умирающую.
Как только был закончен ритуал представления, леди
Элинор удалилась от толпы и осталась в немногочислен-
ном кругу избранных, которым она выказывала более
благосклонности, чем прочим. Сотни восковых свечей
ярко озаряли эту картину, выгодно подчеркивая ее живо-
писность; но леди Элинор, казалось, не замечала ничего;
порой в ее взгляде мелькало скучающее и презрительное
выражение; однако от собеседников оно скрывалось за
личиной женского обаяния и грации, и в ее глазах они
неспособны были прочесть порочность ее души. А про-
честь в них можно было не просто насмешливость ари-
стократки, которую забавляет жалкое провинциальное
подражание придворному балу, но то более глубокое пре-
зрение, что заставляет человека гнушаться общества себе
подобных и не допускает даже мысли о том, чтобы можно
было разделить их веселье. Не знаю, в какой мере позд-
нейшие рассказы о леди Элинор подверглись влиянию
ужасных событий, вскоре последовавших; так или иначе.
13*
195
тем, кто видел ее на балу, она запомнилась страшно возбу-
жденной и неестественной, хотя в тот вечер только и раз-
говоров было, что о ее несравненной красоте и неописуе-
мом очаровании, которое придавала ей знаменитая ман-
тилья. Более того, от внимательных наблюдателей не
ускользнуло, что лицо ее то вспыхивало жарким румян-
цем, то покрывалось бледностью, и оживленное выраже-
ние сменялось на нем подавленным; раз или два она даже
не смогла скрыть внезапно охватившей ее слабости, и ка-
залось, что она вот-вот лишится чувств. Однако всякий
раз она, нервически вздрогнув, овладевала собою и тут
же вставляла в разговор какое-нибудь живое и остроум-
ное, но весьма ядовитое замечание. Слова ее и поведение
были настолько необъяснимыми, что должны были насто-
рожить всякого мало-мальски разумного слушателя; в са-
мом деле, при виде ее странного, бегающего взгляда и
непонятной улыбки трудно было удержаться от сомнения
в том, действительно ли она говорит то, что думает,
а если так, то в здравом ли она уме. Понемногу кружок
гостей, центром которого была леди Элинор, начал ре-
деть, и скоро там осталось только четверо мужчин. Эти
четверо были капитан Лэнгфорд, уже знакомый нам офи-
цер; плантатор из Виргинии, прибывший в Массачусетс
по каким-то политическим делам; молодой англиканский
священник, внук британского графа; н, наконец, личный
секретарь губернатора, чье подобострастие снискало ему
некоторую благосклонность леди Элинор.
Время от времени в зале появлялись губернаторские
слугн в богатых ливреях, разносившие на огромных под-
носах французские и испанские вина и легкие закуски.
Ледн Элинор, отказавшись даже от капли шампанского,
опустилась в глубокое, обитое узорчатой тканью кресло
с видом крайнего утомления, причиненного то ли царя-
щей вокруг суетой, то ли тем, что все это зрелище ей
смертельно наскучило. На мгновение она забылась и не
слышала ни смеха, ни музыки, ни голосов; и в это время
какой-то молодой человек приблизился к ней и прекло-
нил перед ней колено. В руках он держал поднос, на ко-
тором стоял серебряный кубок чеканной работы, до краев
наполненный вином; и юноша преподнес ей этот кубок
с таким благоговением, словно перед ним была сама ко-
ролева, или, вернее, с таким молитвенным трепетом, как
если бы он был жрецом, творящим жертвоприношение
196
своему идолу. Почувствовав, что кто-то прикоснулся к ее
одежде, леди Элинор вздрогнула, открыла глаза и уви-
дала юношу с бледным, искаженным лицом и спутанны-
ми волосами. Это был Джервис Хелуайз.
— Отчего вы докучаете мне своими преследования-
ми?— сказала она усталым голосом, но с меньшею холод-
ностью, чем обыкновенно. — Говорят, я виновата перед
вами — я заставила вас страдать.
— Пусть небо судит об этом, — отвечал Хелуайз тор-
жественно. — Но во искупление вашей вины, леди Эли-
нор, если вы можете быть виновны передо мною, и во
имя вашего блага на этом и на том свете умоляю вас
отпить глоток священного вина и передать кубок по
кругу. Пусть это послужит символом того, что вы не от-
рекаетесь от своих смертных братьев и сестер: ведь вся-
кого, кто презрит себе подобных, ждет участь падших
ангелов!
— Где этот безумец украл священный сосуд?—вос-
кликнул молодой пастор.
Внимание гостей немедленно обратилось на серебря-
ный кубок; тотчас признали в нем сосуд для причастия,
принадлежащий Старой Южной церкви; и, разумеется,
он был наполнен до краев не чем иным, как священным
вином!
— Уж не отравлено ли оно? —произнес вполголоса
секретарь губернатора.
— Выплесните его в глотку этому негодяю!—свире-
по вскричал виргинец.
— Вышвырните его вон! — воскликнул капитан Лэнг-
форд, грубо хватая за плечо Джервиса Хелуайза; от его
резкого движения священный кубок опрокинулся, и вино
брызнуло на мантилью леди Элинор. — Вор он, глупец
или безумец, невозможно долее оставлять его на сво-
боде!
— Прошу вас, джентльмены, не будьте жестоки к
моему бедному поклоннику, — произнесла леди Элинор с
чуть заметной утомленной улыбкой. — Можете удалить
его отсюда, если вам непременно этого хочется; он не вы-
зывает в моем сердце никаких чувств, кроме одного толь-
ко желания смеяться, — а ведь, по совести говоря, мне
полагалось бы проливать слезы при виде зла, которое я
причинила!
197
Но пока окружающие пытались увести несчастного
юношу, он вырвался от них и бросился к леди Элинор с
новой, не менее странной просьбой. С безумной страстно-
стью он стал заклинать ее сбросить со своих плеч ман-
тилью, в которую она после происшествия с вином заку-
талась еще плотнее, как бы желая совершенно спрятаться
в ней.
— Сорвите ее, сорвите!—кричал Джервис Хелуайз,
сжимая руки в исступленной мольбе. — Быть может, еще
не поздно! Предайте проклятую ткань огню!
Но леди Элинор с презрительным смехом набросила
вышитую мантилью на голову, и от этого ее прекрасное
лицо, наполовину скрытое пышными складками, показа-
лось вдруг лицом какого-то чужого, таинственного и зло-
козненного существа.
— Прощайте, Джервис Хелуайз!—промолвила
она. — Сохраните меня в своей памяти такою, как сейчас.
— Увы!—отвечал он голосом уже не безумным, но
полным скорби, как похоронный звон. — Нам суждено
еще свидеться; бог весть, какою вы явитесь мне тогда,—
но в памяти моей останется не нынешний, а будущий ваш
образ.
Он более не сопротивлялся соединенным усилиям го-
стей и слуг, которые чуть ли не волоком вытащили его
из залы и вышвырнули за железные ворота Губернатор-
ского дома. Капитан Лэнгфорд, особенно усердствовав-
ший в этом предприятии, собрался было вновь предстать
перед его вдохновительницей, как вдруг его внимание при-
влек доктор Кларк, с которым капитан перемолвился не-
сколькими словами в день приезда леди Элинор Рочклиф.
Стоя на противоположном конце залы, доктор не сводил
с ледн Элинор проницательного взгляда, и его многозна-
чительная мина невольно навела капитана Лэнгфорда на
мысль о том, что доктор открыл какую-то глубокую
тайну.
— Кажется, даже вы, любезный доктор, не устояли
против чар нашей королевы?—обратился к нему капи-
тан, надеясь вызвать доктора на откровенность.
— Боже сохрани!—отвечал доктор Кларк с невеселой
улыбкой. — Молите небо, чтобы оно избавило и вас от
такого безумия. Горе тому, кто будет ранен стрелами этой
красавицы! Но я вижу губернатора — мне надо сказать
ему несколько слов наедине. Всего доброго!
198
И доктор Кларк, подойдя к губернатору, заговорил с
ним так тихо, что даже стоявшие поблизости не могли
уловить ни слова из его речи; но, очевидно, сообщение
было не слишком приятного свойства, потому что губер-
натор, до того добродушно улыбавшийся, вдруг переме-
нился в лице. Вскоре гостям было объявлено, что непред-
виденные обстоятельства вынуждают прежде времени за-
кончить празднество.
Бал в Губернаторском доме несколько дней кряду да-
вал пищу для разговоров в столице Массачусетса и мог
бы еще долго оставаться в центре общего внимания, если
бы событие всепоглощающей важности не изгладило его
совершенно из памяти бостонцев. Событием этим была
вспышка страшной болезни, которая в те времена, равно
как в предшествующие и последующие десятилетия, уно-
сила сотни и тысячи жертв .по обеим сторонам Атланти-
ческого океана. На этот раз эпидемия отличалась особен-
ной беспощадностью; она оставила свои следы, вернее,
глубокие шрамы — это будет наиболее подходящая мета-
фора,— в истории страны, совершенно расстроив весь
уклад жизни. Поначалу болезнь, отклоняясь от своего
обычного течения, сосредоточилась в высших кругах, из-
брав первые жертвы среди гордых, богатых и знатных;
она без церемоний являлась в роскошные спальни и про-
скальзывала под шелковые одеяла сладко дремавших бо-
гачей. Многие именитые гости Губернаторского дома, н
между ними те, кого леди Элинор удостоила своим распо-
ложением, прежде других были, поражены этим роковым
бедствием. Не без горького злорадства было замечено,
что четверо молодых людей, которые ни на шаг не отхо-
дили от леди Элинор в продолжение всего вечера — вир-
гинец, английский офицер, священник и секретарь губер-
натора, — первыми приняли на себя ужасный удар. Но
болезнь распространялась все дальше и вскоре перестала
быть прерогативой аристократии. Ее пылающее клеймо не
было уже знаком отлцчия избранных, подобно военному
ордену или дворянскому титулу. Смерть пробралась че-
рез узкие, извилистые улицы, постучалась в темные ни-
щие лачуги и протянула свои костлявые пальцы к город-
ским рабочим и ремесленникам; в то время богачи и бед-
няки волей-неволей почувствовали себя братьями. И она
шествовала по городу, уверенная в своей непобедимости,
неумолимая и наводящая почти такой же ужас, как чума, —«
199
смертельная болезнь, бич и казнь наших предков — Чер-
ная Оспа!
Мы бессильны представить себе, какой страх сеяла она
в былые времена, — ведь ныне оспа превратилась в без-
зубое, обезвреженное чудовище. Скорее подойдет для срав-
нения гигантское шествие азиатской холеры, которая пере-
кинулась через Атлантический океан на нашей памяти и с
беспощадностью судьбы завоевывала все новые и новые
города, уже наполовину опустевшие, потому что весть о ней
обращала горожан в паническое бегство. Есть ли что-ни-
будь ужаснее и унизительнее состояния, когда человек
боится полной грудью вдохнуть благодатный воздух, опа-
саясь, что он может оказаться ядом, и не решается протя-
нуть руку брату или другу, потому что в пожатии может
таиться смертоносная зараза? Именно такое смятение охва-
тило город; оно было глашатаем эпидемии н следовало
по ее стопам. Поспешно рылись могилы; поспешно зака-
пывались останки умерших, потому что теперь мертвые
стали врагами живых и словно норовили увлечь их за со-
бой в сырую землю. Заседания Совета провинции были
приостановлены, как будто человеческая мудрость призна-
ла бессилие своих ухищрений перед властью неземного
узурпатора. Если бы в Массачусетском заливе появился
флот неприятеля или его полчища устремились на нашу
страну, народ, надо думать, доверил бы свою защиту тому
же грозному завоевателю, который принес ему столько
бед и не потерпел бы никаких посягательств на свою дер-
жавную власть. У полководца появилось даже знамя, отме-
чавшее все его победы. Это был кроваво-красный флаг,
полыхавший над каждым домом, куда проникла Черная
Оспа.
Уже много дней такой флаг развевался над парадным
крыльцом Губернаторского дома, ибо именно оттуда, как
выяснилось, когда стали изучать истоки страшной болезни,
начала она свое победное шествие. Ее следы вели в рос-
кошно убранную комнату — в опочивальню надменнейшей
из надменных — к той, которая была так нежна, что каза-
лась неземным созданием, — к гордячке, для которой не
существовало человеческих привязанностей — к леди Эли-
нор! Теперь уже не сомневались в том, что источник за-
разы таился в складках нарядной мантильи, придававшей
ей на балу столь необъяснимое очарование. Фантастиче-
ские узоры мантильи были отражением предсмертных ви-
200
дений женщины, посвятившей этой работе последние часы
своей жизни; стынущими пальцами она вплела нити соб-
ственной злосчастной судьбы в золото, которым вышивала.
Эта зловещая история, раньше передававшаяся только ше-
потом, разнеслась по всему городу. Народ неистовствовал;
везде кричали о том, что леди Элинор своей гордыней и
высокомерием накликала дьявола и что чудовищная бо-
лезнь — не что иное, как плод их союза. Порою гиев и ис-
ступление толпы прорывались в каком-то жестоком веселье,
и когда еще над одной крышей взвивался красный флаг,
люди на улицах хлопали в ладоши и восклицали с насмеш-
кой отчаяния: «Глядите! Леди Элинор может праздновать
новую победу!»
Однажды, в самый разгар эпидемии, к Губернаторскому
дому приблизился некий странного вида человек; он оста-
новился перед входом и, скрестив руки на груди, долго
смотрел на кроваво-красное знамя, бившееся на ветру,
словно в конвульсиях той самой болезни, которую оно
символизировало. Затем, уцепившись за кованую ограду,
он взобрался на одну из колонн, сорвал ужасный флаг и
вошел внутрь, размахивая им над головою. Навстречу ему
по лестнице спускался губернатор в дорожном плаще и
в сапогах со шпорами; он явно намеревался пуститься в
дальний путь.
— Несчастный безумец, чего ты ищешь здесь? —
вскричал Шют, выбрасывая вперед свою трость, чтобы
избежать соприкосновения с пришельцем. — Этот дом -—
обитель Смерти. Назад, или ты встретишься с нею!
— Смерть не посмеет коснуться меня, знаменосца гроз-
ного поветрия! — воскликнул Джервис Хелуайз, потрясая
своим красным флагом. — Смерть и болезнь, принявшая
обличье леди Элинор, пройдут сегодня ночью по улицам,
и я возглавлю их шествие с этим стягом!
— К чему тратить слова на какого-то помешанного? —
пробормотал губернатор, закутывая лицо свое плащом. —
Кого может тронуть, выживет или погибнет это жалкое
существо, если никто' из нас не может быть уверен, что
проживает еще двенадцать часов? Иди, глупец, — иди на-
встречу своей гибели!
Он шагнул в сторону, и Джервис Хелуайз поспешно
взбежал по лестнице, но едва он ступил на площадку, чья-
то тяжелая рука опустилась ему на плечо. Он вскинул го-
лову, повинуясь внутреннему побуждению безумца, кото-
201
рыи готов сокрушить все на своем пути и растерзать вся-
кого, кто осмелится ему препятствовать, — но тут же за-
стыл, обессиленный, встретив спокойный и твердый взгляд,
обладавший таинственною властью смирять самое яростное
безумие. Перед ним стоял доктор Кларк, чьи печальные
обязанности врачевателя привели его в Губернаторский
дом, где в более благополучные времена он бывал лишь
редким гостем.
— Для чего вы явились сюда? — спросил он юношу.
— Я должен увидеть леди Элинор, — отвечал Джер-
вис Хелуайз упавшим голосом;
— Все покинули ее, — сказал врач. — Зачем вам ви-
деть ее? Даже сиделка — и та была поражена смертью на
пороге ее роковой опочивальни. Знаете ли вы, что страну
нашу никогда не постигало более ужасное проклятие?
Знаете ли вы, что дыхание этой красавицы наполнило
ядом наш воздух, что она привезла черную смерть в склад-
ках своей адской мантильи?
— Дайте мне взглянуть на нее! — с жаром взмолился
безумец. — Дайте мне еще раз увидеть печать дьявольской
красоты на ее лице, дайте мне увидеть королевские
одежды, в которые облачила ее Смерть. Теперь они
вдвоем восседают на троне —дайте мне склониться перед
ними!
— Бедняга!—проронил доктор Кларк, у которого
столь разительный пример человеческой слабости вызвал
даже в этот момент горькую усмешку. — Неужели ты все
еще способен преклоняться перед той, которая является ис-
точником стольких бедствий, и окружаешь ее ореолом тем
более ярким, чем большее зло она нам причинила? Так
люди вечно обожествляют своих тиранов! Что ж, ступай
к ней! Безумие, как мне приходилось видеть, имеет ту
хорошую сторону, что уберегает от заразы, а возможно —
ты излечишься и от безумия там, куда так стремишься!
Сказавши это, он поднялся по лестнице, распахнул
дверь, выходившую на площадку, и сделал Джервису знак
войти. По-видимому, бедный помешанный все еще ду-
мал, что его надменной возлюбленной не коснулось страш-
ное поветрие, которое она силой какого-то злого волшеб-
ства рассеивала вокруг себя. Ему грезилось, что она в
пышном одеянии восседает на троне, что прежняя красота
ее не только не померкла, ио сверкает новым, нечелове-
ческим блеском. Исполненный этих иллюзий, он с затаен-
202
ным дыханием приблизился к двери и замер на пороге,
со страхом вглядываясь в темноту опочивальни.
— Но где же она? Где леди Элинор?—прошептал он.
— Позовите ее! — отвечал врач.
— Леди Элинор! Госпожа моя! Королева Смерти! —
крикнул Джервис Хелуайз, сделав несколько нерешитель-
ных шагов вперед. — Ее здесь нет! Но что это блестит на
столе? Я вижу алмаз, еще недавно украшавший ее грудь!
А вот, — он содрогнулся, — вон висит мантилья, на кото-
рой мертвые пальцы вышили убийственный узор... Но где
же сама леди Элинор?
Что-то зашевелилось за шелковыми занавесками кро-
вати; раздался тихий стон, и, прислушавшись, Джервис
Хелуайз различил жалобный женский голос, просивший
пить. Он даже показался ему знакомым.
— Горло... горло горит... — шептал голос. — Каплю
воды!
— Кто ты, ничтожное создание? — промолвил бедный
помешанный, приблизясь к кровати и отдергивая зана-
вески. — Это не твой голос. Как похитила ты голос леди
Элинор для своих жалких просьб и стенаний? Уж не ду-
маешь ли ты, что моя госпожа наравне с прочими под-
властна земным недугам? Ответь, мерзкая куча гнили, как
попала ты в ее опочивальню?
— О Джервис Хелуайз! — промолвил голос, и лежав-
шая в постели судорожно попыталась прикрыть свое обе-
зображенное лицо. — Не смотри на ту, кого ты когда-то
любил! Небесное проклятие поразило меня за то, что я
гнушалась братьев и сестер своих. Я окутала себя гор-
достью, как мантильей; я презрела узы родства, дарован-
ные нам природою, — и природа связала меня с людьми
новыми, страшными узами, обратив это бренное тело в
источник смертоносной заразы. Природа отомстила мне
за себя, за тебя и за всех остальных людей: знай же, я —
Элииор Рочклиф!
Безумная злоба, и долго копившаяся в его сердце
горечь от сознания того, что жизнь его погублена безвоз-
вратно, что наградой за любовь ему было жестокое пре-
зрение, — все эти чувства вдруг просились в груди Джер-
виса Хелуайза. Он погрозил пальцем несчастной умираю-
щей, и занавески всколыхнулись от дикого хохота, жутким
эхом раскатившегося по комнате.
203
— Еще одна победа леди Элинор!—вскричал он.—•
Все стали ее жертвами! Кто же заслужил почетное право
быть последней жертвой, если не она сама?
Внезапно, словно в его воспаленном мозгу возникла
какая-то новая фантазия, он схватил роковую мантилью
и бросился прочь из Губернаторского дома.
В тот же вечер через город прошла странная процес-
сия; участники ее несли факелы, и над головами их рас-
качивалось подобие женской фигуры в роскошно выши^
том одеянии. Джервис Хелуайз шел во главе процессии,
размахивая зловещим красным флагом. Дойдя до Губер-
наторского дома, толпа сожгла изображение, и налетевший
Ветер тут же развеял золу. Говорят, что с того самого часа
эпидемия начала стихать, точно от первой вспышки до
последней она была соединена таинственными связями с
мантильей леди Элинор. О судьбе ее злополучной владе-
лицы ходят иа редкость смутные слухи. До сих пор пого-
варивают о том, что в одной из комнат Губернаторского
дома появляется время от времени бледный призрак жен-
щины; она прячется в самых темных углах и прикрывает
лицо вышитой мантильей. И если правдива рассказанная
выше история, этот призрак не может быть ничем иным,
как тенью надменной леди Элинор.
Хозяин таверны, наш новый знакомый — почтенный
приверженец монархии — и я сам встретили окончание
глубоко захватившей нас повести горячими рукоплеска-
ниями. Представьте себе, любезный читатель, как неизме-
римо увеличивается воздействие такого предания, если мы
можем, как в настоящем случае, всецело поручиться за то,
что рассказчик ни в чем не погрешил против исторической
правды. Что касается до меня лично, то я знаю, с какой
придирчивой тщательностью мистер Тиффани всегда про-
веряет достоверность фактов, прежде чем предать их глас-
ности; и потому его история показалась бы мне ничуть не
более правдивой, будь он на деле очевидцем жизни и
страданий несчастной леди Элинор. Конечно, могут най-
тись скептики, которые потребуют вещественных доказа-
тельств— например, предложат мистеру Тиффанн предъ-
явить вышитую мантилью, позабыв о том, что, благодаре-
ние богу, она сгорела дотла!
Итак, история была досказана; и тут старый монар-
204
хист, у которого в веселой компании заметно улучшилось
расположение духа, в свою очередь пустился в воспомина-
ния о Губернаторском доме и вызвался, если никто ие
возражает, пополнить наш запас легенд некоторыми ин-
тересными эпизодами. Мистер Тиффани, у которого нет
причин опасаться соперников, немедленно попросил его
доставить нам это удовольствие; я, со своей стороны, с
жаром к нему присоединился; и наш уважаемый гость,
весьма польщенный вниманием, уже готов был начать свой
рассказ и ожидал только возвращения мистера Томаса
Уэйта, который отлучился, чтобы обслужить вновь при-
бывших. Быть может, читатель — впрочем, это в равной
степени зависит от его и нашего желания — найдет рассказ
моего знакомого в одной из следующих легенд Губерна-
торского дома.
ЧЕСТОЛЮБИВЫЙ ГОСТЬ
Однажды в сентябрьский вечер вокруг очага собрался
семейный кружок. Очаг наполнили доверху плавником,
выловленным из горных потоков, сухими сосновыми шиш-
ками и обломками огромных деревьев, обрушившихся в
пропасть. Пламя гудело в трубе и озаряло комнату яр-
ким светом. Лица отца и матери выражали спокойное до-
вольство; дети смеялись. Старшая дочь казалась живым
олицетворением Счастья семнадцатилетней юности, а пре-
старелая бабушка, сидевшая с вязанием в самом теплом
углу, походила на Счастье состарившееся. Они нашли вол-
шебный «корень счастья» в самом неприютном месте Но-
вой Англии. Семья поселилась в ущелье на перевале Бе-
лых холмов, где круглый год дул пронзительный ветер.
Зимой этот безжалостно холодный ветер срывал на их
доме всю свою нерастраченную ярость, прежде чем обру-
шиться на долину Сако. Место, где они жили, было холод-
ное и опасное, ибо гора, высившаяся над их головами, была
столь крута, что со склонов ее часто срывались камни и
пугали их среди ночи.
Как раз в тот момент, когда дочь несколькими незамыс-
ловатыми шутками вызвала всеобщее веселье, через пе-
ревал подул ветер и, перед тем как перенестись в долину,
казалось, остановился у дома и застучал в дверь, завывая
и жалуясь. На мгновение все приуныли, хотя в звуках
этих и не было ничего необычного. Но вскоре обитатели
дома повеселели, поняв, что дверную щеколду приподнял
путешественник, чьих шагов они не расслышали за тоскли-
выми порывами ветра, который возвестил о приближении
путника, оплакивал его, когда тот входил в дом, и со сто-
нами удалился от двери.
206
Хотя эти люди и жили в таком уединенном месте, они,
однако, поддерживали ежедневное общение с внешним ми-
ром. Романтическая дорога через перевал представляет со-
бой большую артерию, сквозь которую постоянно пульси-
рует кровь торговли между Мэном, с одной стороны, и
Зелеными горами и берегами Св. Лаврентия — с другой.
Почтовый дилижаис всегда останавливался перед дверями
дома. Прохожий, которому единственным спутником слу-
жила его палка, задерживался здесь, чтобы перемолвиться
словечком и не оказаться в полной власти одиночества до
того, как он пересечет горную расселину или доберется до
первого дома в долине. Возница, направлявшийся на порт-
лендский рынок, останавливался здесь переночевать, а если
это был холостяк, то он мог позволить себе посидеть часок
позже обычного перед отходом ко сну и сорвать на проща-
нье поцелуй с губ служанки, жительницы гор. Это был
один из непритязательных постоялых дворов, где путеше-
ственник платит лишь за еду и жилье, но находит еще тот
уют и ласку, которым нет цены. Поэтому, когда у дверей
послышались шаги, вся семья— бабушка, дети и осталь-
ные домочадцы — поднялись, как если бы они собрались
принять кого-то родного, чья судьба была связана с их
собственной судьбой.
Дверь открыл молодой человек. В первый момент лицо
его выражало меланхолию, почти отчаяние, как у того,
кто в полном одиночестве среди сгущающихся суме-
рек путешествует по необитаемой и унылой стране, но
вскоре оио просветлело, когда он увидел, с каким радушием
его принимают. Он почувствовал, как сердце его устреми-
лось навстречу им всем, начиная от старой женщины, кото-
рая обтирала своим фартуком стул для него, до младенца,
протягивавшего к нему свои ручонки. Достаточно было од-
ного взгляда и улыбки, чтобы между незнакомцем и стар-
шей дочкой установились отношения невинной близости.
— А! Этот огонь — как раз то, что мне нужно, — вос-
кликнул он, — особенно когда вокруг него собралось та-
кое приятное общество! Я просто окоченел от холода —
ведь этот перевал—настоящая труба, сквозь которую так
и тянет, как из огромных мехов. Всю дорогу от Бартлета
в лицо мне дул ужаснейший ветер.
— Так вы держите путь в Вермонт? — спросил хозяин
дома, помогая молодому человеку снять с плеч легкий
рюкзак.
207
— Да, я направляюсь в Берлингтон, и даже гораздо
дальше, — отвечал он. — Я рассчитывал сегодня вечером
попасть в Итан Кроуфорд, но на такой дороге пешеход всег-
да застрянет. Однако это не имеет значения — когда я уви-
дел этот добрый огонь и ваши веселые лица, мне показа-
лось, что огонь зажжен нарочно для меня и что вы ждете
Моего прибытия. Поэтому я сяду здесь с вами и буду чув-
ствовать себя как дома.
Едва прямодушный незнакомец успел пододвинуть свой
стул к огню, как снаружи послышался шум, похожий на
тяжелую поступь кого-то, кто большими и быстрыми ша-
гами мчится вниз по крутому склону горы; у самого дома
он сделал огромный прыжок и обрушился уже по ту сто-
рону пропасти. Вся семья затаила дыхание, ибо знала,
что означает этот звук, гость же сделал то же самое
инстинктивно.
— Старая гора бросила в нас камень, боясь, как бы
мы о ней не забыли, — сказал хозяин дома, приходя в се-
бя.— Она иногда качает головой и грозит сойти вниз, но
мы старые соседи и, в общем, недурно ладим друг с дру-
гом. Кроме того, у нас есть рядом надежное убежище на
тот случай, если она и впрямь явится к нам.
Давайте теперь представим себе, что незнакомец окон-
чил свой ужин, состоявший из медвежатины, и благодаря
природному своему дару сумел настолько стать на друже-
скую ногу со всеми членами семейства, что сейчас оии бе-
седуют с ним так же свободно, как если бы он был таким
же прирожденным горцем, как они сами. Он был гордо-
го, но мягкого нрава, надменный и сдержанный с богатыми
и сильными мира сего, но всегда готовый склонить голову,
чтобы войти в низкую дверь скромной лачуги и держаться
Как брат или сын у домашнего очага бедняка. В семье,
живущей на перевале, он нашел присущие Новой Англии
тепло и простоту чувств, ясный ум и ту поэзию самобыт-
ного существования, которую они бессознательно переняли
у горных вершин и пропастей, на самом пороге своего ро-
мантического и опасного жилища. Ему приходилось пуска-
ться в дальние странствия, и притом в одиночестве, да и
вся его жизнь была одинокой тропой, ибо, по природе
своей требовательный к людям и разборчивый на знаком-
ства, он держался особняком от тех, кто мог бы стать его
спутником на этой тропе. И обитателей дома, при всей их
сердечности и гостеприимстве, также связывало чувство
208
спаянности друг с другом и оторванности от внешнего ми-
ра— то чувство, которому в каждом домашнем кругу
должно быть отведено священное место и куда чужому нет
доступа. Но в этот вечер некая пророческая симпатия побу-
дила утонченного и образованного юношу излить душу
перед простыми жителями гор и заставила их отвечать ему
таким же непринужденным доверием. Так этому и суждено
было быть. Разве узы общей судьбы не прочнее уз род-
ства?
Тайной особенностью юноши было высокое и отвлечен-
ное честолюбие. Он, быть может, и смирился бы с мыслью
прожить незаметную жизнь, но не с мыслью быть забы-
тым в могиле. Горячее желание перешло в надежду, а на-
дежда, долго лелеемая, превратилась почти в уверенность
в том, что пусть он ведет сейчас жизнь безвестного стран-
ника, ио слава рано или поздно должна озарить его стезю,
хотя, быть может, и не в тот момент, когда он ступает
по ней. Но когда будущие поколения вглядятся в тьму
того, что ныне составляет настоящее, они различат
свет его шагов, которые будут светить и тогда, когда по-
меркнут лучи вокруг менее славных имен, и потомки пой-
мут, что наделенный высшими дарами человек прошел свой
путь от колыбели до могилы, не узнанный никем.
— А пока что, — вскричал незнакомец с пылающими
щеками и глазами, в которых горел энтузиазм, — пока что
я еще ничего ие совершил! Исчезни я завтра с лица земли,
никто не будет знать обо мне больше, чем знаете вы, а
именно — что неизвестный юноша пришел в сумерки из
долины Сако, открыл вам вечером свое сердце, с восходом
солнца прошел через перевал, и больше его не видели.
Ни одна душа не спросит: «Кто был этот странник? Куда
он направлялся?» Но я не могу умереть прежде, чем вы-
полню свое предназначение. А там пусть приходит смерть:
я успею воздвигнуть себе памятник.
Неподдельное душевное волнение, беспрестанно про-
рывавшееся сквозь отвлеченные рассуждения, помогло чле-
нам семейства понять чувства молодого человека, хотя
они и .были бесконечно далеки от их собственных. Он жи-
во примечал все смешное и сам смутился от того, что про-
явил такой пыл.
— Вы смеетесь надо мной, — сказал он, взяв за руку
старшую дочку, и сам при этом рассмеялся. — Вы считае-
те мое честолюбие таким же глупым, как если бы я хотел
14 н. Готорн
209
аамерзнуть на вершине горы Вашингтона только ради того,
чтобы меня увидели люди из окрестных деревень. А в са-
мом деле, это было бы превосходным пьедесталом для
памятника человеку!
— Лучше сидеть Здесь, у этого огня, — отвечала де-
вушка, покраснев, — и быть спокойным и довольным, хо-
тя никто и не думает о тебе.
— Мне кажется, — сказал ее отец после некоторого
раздумья, — в том, что говорит молодой человек, есть неч-
то вполне естественное, и если бы мой ум был повернут в
эту сторону, я бы чувствовал то же самое. Странно, жена,
но его рассказ заставил меня размышлять о том, чему на-
верняка никогда не суждено сбыться.
— Может быть, и сбудется, — заметила жена. — Не ду-
мает ли мой муж о том, что он будет делать, когда оста-
нется вдовцом?
— Нет, нет! — воскликнул он, отвергая ее мысль с мяг-
ким упреком.—Когда я думаю о твоей смерти, Эстер, это
значит, что я думаю и о своей тоже. Нет, мне бы хотелось
иметь хорошенькую ферму в Бартлете, Бетлехеме, или
Литлтоне, или любом другом местечке в районе Белых
гор, но не таком, где бы эти горы могли обрушиться нам
на головы. Я бы хотел дружить со своими соседями и на-
зываться сквайром, и чтобы меня послали на срок или два
в Генеральное собрание, ибо простой, честный человек мо-
жет там принести столько же пользы, сколько и законник.
А когда я превращусь в совсем дряхлого старика, а ты —
в старуху, я хотел бы — только чтобы не разлучаться на-
долго,— я хотел бы счастливо умереть на своей постели и
оставить вас всех плачущими обо мне. Графитная могиль-
ная плита меня устроила бы так же, как и мраморная,
лишь бы на ней были высечены мое имя и возраст, строфа
из гимна и какая-нибудь надпись, чтобы люди знали,
что я был честным человеком при жизни и умер христиа-
нином.
— Вот видите! — воскликнул незнакомец. — Всем нам
свойственно мечтать о памятнике, будь он графитный или
мраморный, или колонна из гранита, или, наконец, слав-
ная память в сердцах людей.
— Мы сегодня настроились на странный лад,—ска-
зала жена со слезами на глазах. — Говорят, это не к добру,
когда люди начинают такое выдумывать. Вы только послу-
шайте детей!
210
Все прислушались. Младших детей уложили спать
в другой комнате, но дверь туда была оставлена открытой,
так что было слышно, как они оживленно разговаривают
между собой. Казалось, что все они заразились от кружка,
сидевшего у огня, и теперь старались превзойти друг дру-
га, высказывая самые диковинные желания и строя ре-
бяческие планы на то время, когда станут взрослыми муж-
чинами и женщинами. Наконец маленький мальчик, вместо
того чтобы обратиться к братьям и сестрам, окликнул
мать.
— Я тебе скажу, мама, чего я хочу! — крикнул он. —
Я хочу, чтобы ты, и папа, и бабушка, и все мы, и незнако-
мец тоже, сейчас же отправились попить воды из Флума!
Нельзя было удержаться от смеха, услышав это пред-
ложение ребенка покинуть теплую постель и потащить их
всех от яркого огня к водоему Флум — ручью, пробивав-
шемуся по склону бездны в глубине перевала.
Не успел мальчик кончить, как на дороге загрохотала
повозка и остановилась на минуту, перед дверью. Каза-
лось, в повозке сидели двое или трое мужчин, веселивших
свои души нестройным пением. В то время как обрывки их
песни отдавались эхом между скал, сами певцы колебались,
продолжать ли им свое путешествие или остановиться
здесь на ночь.
— Отец, — сказала девушка, — они зовут тебя по
имени.
Однако добрый человек сомневался в том, что они и
вправду его звали, и не хотел показаться слишком коры-
столюбивым, приглашая к себе постояльцев. Поэтому он
не спешил к двери, и вскоре раздался звук бича и путе-
шественники исчезли на перевале, все еще распевая и
смеясь, хотя их веселое пение звучало печально, доносясь
из сердца гор.
— Ну вот, мама! — снова закричал мальчик. — Они бы
нас довезли до Флума.
Они снова рассмеялись упрямой выдумке ребенка о
ночной прогулке. Но в этот момент легкое облачко грусти
затуманило душу старшей дочери; она печально посмот-
рела на пламя и вздохнула с тоской. Этот вздох вырвался
у нее, несмотря на попытку подавить его. Затем, вздрог-
нув и покраснев, оиа быстро оглядела лица сидевших,
как будто они заглянули ей в сердце. Незнакомец спросил
ее, о чем она думает.
14*
211
— Ни о чем, — отвечала она, опустив глаза с улыб-
кой, — мне просто стало как-то тоскливо.
— О, я всегда обладал даром читать в людских серд-
цах, — сказал он полусерьезно. — Хотите, я открою ваш
секрет? Ибо мне известно, что это значит, когда молодая
девушка дрожит от холода у теплого очага и жалуется на
одиночество, сидя рядом с матерью. Должен ли я назвать
это чувство по имени?
— Это уже не будет девичье чувство, если ему дать
имя, — ответила горная нимфа, смеясь, но, однако, избегая
его взгляда.
Все это было сказано так, что никто их не слышал. Воз-
можно, в их сердцах зародился росток любви столь чистой,
что она могла бы расцвести в раю, поскольку ей не дано
было созреть иа земле, — ибо женщины преклоняются
перед тем мягким чувством собственного достоинства, ко-
торое было присуще этому юноше, а гордая, созерцатель-
ная, но добрая натура чаще всего очаровывается той про-
стотой, которой обладала молодая девушка. Но пока они
тихо разговаривали и он наблюдал, как счастливая грусть
сменяется легкой тенью, робкими желаниями девичьей
души, звук ветра, проносившегося через перевал, стано-
вился все сильнее и мрачнее. Казалось, как заметил наде-
ленный воображением незнакомец, будто пели хором духи
ветра, жившие некогда, еще во времена индейцев, среди
этих гор и нашедшие в их вершинах и расселинах свое свя-
щенное обиталище. На дороге послышались причитания,
как будто шла похоронная процессия. Чтобы рассеять уны-
ние, домочадцы подбросили в огонь сосновых веток, сухая
хвоя затрещала, пламя разгорелось и вновь осветило кар-
тину мирного и скромного счастья. Свет нежио озарял и
ласкал их. Лучи пламени выхватывали из темноты то ма-
ленькие личики детей, выглядывающих из своей кровати,
то могучую фигуру отца, то мягкое, озабоченное лицо ма-
тери, то высокомерного юношу, то цветущую девушку и
добрую старую бабушку, все еще занятую вязанием в своем
теплом углу.
Старая женщина подняла глаза от работы и, продол-
жая вязать, заговорила.
— У стариков, — сказала она, — есть свои думы, как и
у молодых. Вы тут высказывали свои желания и намерения
и толковали о разных вещах, так что и я стала размыш-
лять о том, о сем. Чего же может желать старуха, которой
212
остался один или два шага до могилы? Дети, эта мысль
будет преследовать меня день и ночь, если я не открою
се вам.
— Что же это за мысль, матушка? — воскликнули муж
с женой в один голос.
Старая женщина с таинственным видом, который за-
ставил слушателей теснее сдвинуться у огня, поведала им,
что она несколько лет назад заготовила себе погребальный
наряд — саван из добротного полотна, чепец с рюшем из
муслина, и все это более хорошего качества, чем та одежда,
которую ей приходилось носить со дня венчания. Но в этот
вечер ей странным образом вспомнилось одно старинное
поверье. Когда она была молодой, говаривали, что если
что-нибудь упустишь при обряжении тела, если, например,
рюш недостаточно отглажен или чепец надет неладно, —
труп, в гробу или под землей, будет стараться высвободить
свои ледяные руки, чтобы привести все в порядок. Одна
мысль об этом лиш-ала ее покоя.
— Не говори так, бабушка, — сказала девушка, вздрог-
нув.
— Итак, — продолжала старуха с необычайной серьез-
ностью и вместе с тем улыбаясь собственному безрассуд-
ству, — я хочу, чтобы кто-нибудь из вас, дети мои, когда
вашу мать оденут и положат в гроб, — чтобы кто-нибудь
из вас подержал над моим лицом зеркало. Как знать, быть
может, я смогу взглянуть на себя и проверить, все ли в
порядке.
— Старый и малый — все мы грезим о могилах и па-
мятниках, — пробормотал незнакомый юноша. — Хотелось
бы мне знать, что чувствуют моряки, когда их корабль
тонет и всем им в безвестности и бесславно суждено быть
погребенными в океане, в этой огромной и безымянной
гробнице.
На мгновение страшная фантазия старухи настолько
завладела умами ее слушателей, что в первые минуты, ког-
да звук за окном в ночи, казавшийся сначала ревом ветра,
превратился затем в нечто оглушительное и ужасное, он
не был замечен обреченной кучкой людей. Но вот дом и
все внутри его задрожало; казалось, заколебались сами
земные устои, как будто этот зловещий звук был трубным
гласом Страшного суда. Старые и малые обменялись бе-
зумным взглядом и застыли на минуту, бледные и испу-
ганные, не в состоянии произнести ни слова или сдви-
213
нуться с места. Затем одновременно со всех губ сорвался
один пронзительный крик:
— Обвал! Обвал!
Самыми простыми словами мы постараемся рассказать,
что произошло, хотя никакие слова не в силах передать
неизъяснимый ужас разразившейся катастрофы. Жертвы
ее поспешили из домика, н стали искать спасения там, где,
как им казалось, было более безопасно и где на случай по-
добной беды было сооружено нечто вроде заслона. Увы!
Они покинули безопасное место и кинулись прямо навстре-
чу гибели. Вниз потоком обломков рухнул весь склон го-
ры, но, не достигнув дома, разделился надвое и, не разбив
в нем ни одного окна, завалил все окрестности, преградил
дорогу и уничтожил все на своем страшном пути. Задолго
до того, как гром этого обвала затих в горах, муки не-
счастных закончились и жертвы катастрофы успокоились
навсегда. Их тела так никогда и не были найдены.
На следующее утро виден был легкий дымок, вздымав-
шийся из трубы домика и устремлявшийся к горному
склону. Внутри все еще тлел огонь в очаге и стулья стояли
вокруг него, как будто обитатели дома вышли взглянуть
на опустошения, произведенные обвалом, и вскоре вер-
нутся, чтобы возблагодарить небеса за свое чудесное спа-
сение. Каждый из погибших оставил по себе какой-нибудь
знак, глядя на который те, кто знал эту семью, оплакивали
его судьбу. Кто не слышал их имен? Историю эту расска-
зывают всюду и везде, и она навсегда останется легендой
этих гор. Поэты воспели их гибель.
Некоторые обстоятельства заставили кое-кого предпо-
ложить, что в эту роковую ночь в доме приняли незна-
комца, который разделил участь всех его обитателей; дру-
гие думали, что для такого предположения нет достаточных
оснований. Горе пылкому юноше, мечтавшему о том, что
память о нем сохранится навеки! Имя его и личность
совершенно неизвестны, его история, его жизненный
путь, его планы — тайна, которая никогда не будет от-
крыта; его смерть и его существование одинаково загадоч-
ны, — кто же был он, испытавший ужасы этого смертного
часа?.
СОКРОВИЩЕ ПИТЕРА ГОЛДТУЭЙТА
— Итак, Питер, вы не желаете даже обсудить это
дело, — сказал мистер Джон Браун, застегивая сюртук,
плотно облегавший его дородную фигуру, и натягивая пер-
чатки. — Вы решительно отказываетесь отдать мне этот
старый, нелепый дом вместе с прилегающим к нему уча-
стком за названную мной цену?
— Ни за эту, ни даже за втрое большую, — отвечал
изможденный, седой и бедно одетый Питер Голдтуэйт.—
Дело в том, мистер Браун, что вам нужно подыскать себе
другое место для вашего кирпичного строения и прими-
риться с тем, что мое имущество останется у своего ны-
нешнего владельца. Будущим летом я собираюсь вы-
строить новый, великолепный дом на фундаменте старого.
— Эх, Питер,—вскричал мистер Браун, открывая дверь
в кухню, — строили бы вы ваши замки в воздухе — там
участки дешевле, чем на земле, не говоря уже о цене на
кирпич и известь! Для ваших зданий это достаточно
прочный фундамент, а вот тот, что под нами, — это как
раз то, что нужно для моего, и на этом мы оба можем
сговориться. Ну как? Что вы на это скажете?
— Да то же, что и раньше, мистер Браун, — отвечал
Питер Голдтуэйт. — А что до замков в воздухе, то мое
здание, мо^кет, и не будет таким великолепным, как они,
но, вероятно, будет таким же прочным, мистер Браун, как
и то почтенное кирпичное сооружение с мануфактурным
складом, портновской мастерской и банковским помеще-
нием внизу и с адвокатской конторой во втором этаже,
которое вам так хочется построить вместо моего.
— Ну, а расходы, Питер? А?—спросил несколько
раздраженно мистер Браун, уходя.—Их, я полагаю, сей-
215
час же покроет чек, выписанный на «Банк мыльных пу-
зырей»?
Джон Браун и Питер Голдтуэйт были оба известны
в торговом мире двадцать или тридцать лет назад как
представители фирмы «Голдтуэйт и Браун», однако это
товарищество вскоре распалось из-за внутреннего несоот-
ветствия его составных частей. С тех пор Джон Браун,
обладавший как раз теми качествами, которые присущи
тысячам других Джонов Браунов, и благодаря упорству,
которое всем им свойственно, блестяще преуспел и сде-
лался одним из самых богатых Джонов Браунов на земле.
Наоборот, Питер Голдтуэйт, после крушения бесчислен-
ных планов, которые должны были собрать в его сундуки
бумажные деньги и звонкую монету страны, стал таким
же нищим, как любой бедняк с заплатами на локтях. Раз-
ницу между ним и его прежним компаньоном можно опре-
делить кратко, и состояла она в том, что Браун никогда
не полагался на удачу, но она всегда ему сопутствовала,
а Питер считал удачу главным условием выполнения своих
проектов, но она постоянно изменяла ему. Пока у него
оставались средства, спекуляции его были великолепны,
но в последние годы они ограничивались такими незначи-
тельными делами, как игра в лотерее. Однажды он отпра-
вился в золотоискательскую экспедицию куда-то на юг и
с поразительной изобретательностью умудрился там опу-
стошить свои карманы более основательно, чем когда-
либо прежде, в то время как остальные участники экспеди-
ции полными пригоршнями набивали карманы золотыми
слитками. Несколько позже он истратил наследство в ты-
сячу или две долларов на покупку мексиканских акций
и сделался благодаря этому владельцем целой провинции;
однако эта провинция, насколько Питеру удалось устано-
вить, находилась в тех местах, где он мог бы за те же
деньги приобрести целую империю, а именно — в облаках.
По окончании поисков этой ценной недвижимости Питер
вернулся в Новую Англию таким изможденным и обтре-
панным, что пугала на кукурузных полях кивали ему,
когда он проходил мимо них. «Их всего лишь трепало на
ветру», — возражал Питер Голдтуэйт. Нет, Питер, они
кивали тебе, ибо пугала узнавали своего брата.
В то время, к которому относится наш рассказ, всего
дохода Голдтуэйта едва ли хватило бы на уплату налога
за старый дом, в котором мы его застаем. Это был один
216
из тех запущенных, поросших мхом деревянных домов
с башенками, которые рассеяны по улицам наших старых
городов, с мрачно насупленным вторым этажом, высту-
пающим над фундаментом и как бы хмурящимся на окру-
жающую его новизну. Этот старый отчий дом, хотя и бед-
ный, но расположенный в центре главной улицы города,
мог бы принести еще кругленькую сумму, однако дально-
видный Питер имел свои причины не расставаться с ним
и не продавать его ни на аукционе, ни частным образом.
Казалось, что-то роковое связывает его с местом, где
он родился, ибо, хотя он часто стоял на грани разорения
и ныне находился именно в таком положении, он не делал
шага за эту грань, — того шага, который бы вынудил его
отдать дом своим кредиторам. Здесь он жил, преследуе-
мый неудачами, и здесь он будет жить, пока не придет
к нему удача.
Итак, тут, в его кухне — единственном помещении,
где огонь очага разгонял холод ноябрьского вечера, —
бедного Питера Голдтуэйта посетил его прежний богатый
компаньон. В конце их беседы Питер, охваченный чувством
унижения, взглянул на свою одежду, которая местами вы-
глядела столь же древней, как и времена фирмы «Голд-
туэйт и Браун». Верхнее его одеяние представляло собой
род сюртука, страшно выгоревшего и залатанного на лок-
тях кусками более новой материи; под ним была надета
потертая черная куртка, несколько пуговиц которой, обтя-
нутых шелком, были заменены другими, иного образца;
и наконец, хотя на нем и была пара серых панталон, они
были очень потрепаны и местами приобрели коричневый
оттенок из-за того, что Питер часто грел ноги у скудного
огня. Внешность Питера вполне соответствовала наряд-
ности его одежд. Седой и тощий, с ввалившимися гла-<
зами, бледными щеками, он представлял собой закончен-
ный образец человека, который до тех пор питался вздор-
ными проектами и несбыточными мечтами, пока уже не
мог ни поддерживать долее свое существование подоб-
ными вредными отбросами, ни принимать более питатель-
ную пищу. Но в то же время Питер Голдтуэйт, этот свих-
нувшийся простак, каким он, быть может, и был на самом
деле, мог бы сделать блистательную карьеру в обществе,
используй он свою фантазию в воздушных предприятиях
поэзии, вместо того чтобы сделать ее злым демоном своих
коммерческих дел. В конце концов он был неплохим чело-
217
веком, притом безобидным, как дитя, и в той мере был
честен и благороден и сохранял врожденное джентльмен-
ство, насколько это позволили бы любому беспорядочная
жизнь и стесненные обстоятельства.
Стоя на неровных камнях у своего очага, Питер огля-
дел жалкую, мрачную кухню, и глаза его загорелись энту-
зиазмом, никогда не покидавшим его надолго. Он поднял
руку, сжал кулак и энергично стукнул по закоптелой ка-
минной доске.
— Час настал, — сказал он. — Имея в своем распоря-
жении такое сокровище, было бы глупо оставаться и даль-
ше бедняком. Завтра утром я начну с чердака и не кончу
до тех пор, пока не снесу весь дом.
В глубине, в углу около очага, как колдунья в темной
пещере, сидела маленькая старушка, штопавшая одну из
двух пар чулок, которые спасали ноги Питера Голдтуэйта
от мороза. Так как чулки были порваны до того, что за-
штопать их уже было никак невозможно, она вырезала ку-
сок материи из негодной фланелевой нижней юбки, чтобы
сделать из них новые подошвы. Тэбита Портер была ста-
рой девой, ей было более шестидесяти лет, и из них пять-
десят пять она просидела в том же углу у очага, нбо ровно
столько лет прошло с тех пор, как дед Питера взял ее в
дом из поиюта. У нее не было других друзей, кроме Питера,
точно так же, как у Питера не было ни одного друга,
кроме Тэбиты. Пока у Питера был кров над головой, Тэ-
бита знала, где ей приклонить голову, а если бы она ока-
залась бездомной, она взяла бы своего хозяина за руку
и повела бы его в свой родной дом — в приют. Она лю-
била его настолько, что если бы это когда-нибудь понадо-
билось, она отдала бы ему свой последний кусок хлеба
и укрыла его своей нижней юбкой. Но Тэбита была ста-
рухой со странностями, и хотя она никогда не заража-
лась причудами Питера, тем не менее она настолько при-
выкла к его чудачествам и безрассудствам, что считала их
чем-то совершенно естественным. Услышав его угрозы
снести дом, она спокойно подняла глаза от работы.
— Лучше кухню оставить напоследок, мистер Пи-
тер, — сказала она.
— Чем скорее мы покончим со всем этим, тем луч-
ше,— отвечал Питер Голдтуэйт. — Мне до смерти на-
доело жить в этом холодном, темном, продуваемом ветром,
закопченном, скрипящем, стонущем, мрачном старом доме.
218
Я почувствую себя молодым, когда мы перейдем в мой
великолепный кирпичный дом, что произойдет, если будет
угодно небесам, будущей осенью, как раз в это время.
У тебя, старая моя Тэбби, будет комната на солнечной
стороне, отделанная и обставленная самым лучшим обра-
зом, по твоему собственному вкусу.
— Мне бы хотелось такую комнату, как эта кухня, —
отвечала Тэбита. — Я не буду себя чувствовать там как
дома до тех пор, пока место в углу, у каминной трубы, не
почернеет от дыма так же, как здесь, а этого не случится
и за сто лет. Сколько вы собираетесь потратить на дом,
мистер Питер?
— Какое это имеет значение? — надменно воскликнул
Питер. — Разве мой прапрадед, Питер Голдтуэйт, который
умер семьдесят лет назад и в честь которого я назван, не
оставил сокровище, достаточное, чтобы построить два-
дцать таких домов?
— Этого я не могу сказать, мистер Питер, — заметила
Тэбита, продевая нитку в иголку.
Тэбита прекрасно понимала, что Питер намекает на
огромный клад драгоценных металлов, который, как гово-
рили, спрятан где-то в погребе или в стене, под полом,
или в потайном чулане, или в каком-нибудь другом за-
коулке старого дома. По преданию, богатство это было
скоплено старшим Питером Голдтуэйтом, в характере ко-
торого, по-видимому, было много сходного с характером
нашего Питера. Тот так же, как и этот, был сумасброд-
ным прожектером, стремившимся накапливать золото
мешками и возами, вместо того чтобы копить его монета
за монетой. Как и у Питера-младшего, его проекты неиз-
менно терпели крах и, если бы не блистательный успех
последнего предприятия, едва ли оставили бы этому ху-
дому и седому старику и пару штанов. О его счастливой
спекуляции ходили самые разные слухи: одни намекали,
что старый Питер добыл золото с помощью алхимии, дру-
гие — что он извлек его из чужих карманов с помощью
черной магии, а третьи, уж вовсе без всяких оснований,—
будто дьявол открыл ему свободный доступ к казначей-
ству старой провинции. Однако считалось установленным,
что какое-то тайное препятствие помешало ему насла-
диться своим богатством и что у него были основания
скрыть его от наследников или по крайней мере что он
умер, не открыв места хранения этого богатства. Отец
219
нашего Питера настолько верил в эту историю, что велел
перекопать весь подвал. Что же касается самого Питера,
то он предпочитал принимать это предание за бесспорную
истину, и среди его многочисленных бедствий у него было
единственное утешение: если все другие средства окажутся
безрезультатными, он сможет создать себе состояние,
снеся свой дом. Однако если он не испытывал тайного
недоверия к этой золотой сказке, то трудно объяснить,
почему он позволял отчему крову существовать так долго,
хотя еще ни разу не было случая, когда бы сокровище его
предка не нашло для себя сколько угодно свободного ме-
ста в его сундуке. Но вот наступил критический момент.
Отложи он поиски еще немного — и дом уйдет из рук пря-
мого наследника, а с ним вместе и огромная груда золота,
которая останется лежать там, где ее погребли, пока не
разрушатся древние стены и не откроют ее чужим людям
будущих поколений.
— Да, — воскликнул снова Питер Голдтуэйт,—
завтра же я примусь за дело!
Чем глубже вдумывался Питер в свою затею, тем более
росла его уверенность в успехе. По природе он был столь
жизнерадостен, что даже теперь, в ненастную осень своей
жизни, он смог бы потягаться в веселости с другими
людьми, переживающими свою весну. Воодушевленный
блестящими планами иа будущее, он начал, как бес, пры-
гать по кухне, выделывая причудливые антраша тощими
конечностями и строя диковинные гримасы на изможден-
ном лице. Мало того, в избытке чувств он схватил Тэбиту
за обе руки и принялся кружить старуху по комнате, пока
неуклюжие движения ее ревматических ног не заставили
его разразиться хохотом, отдававшимся эхом во всех ком-
натах, словно в каждой из них смеялся Питер Голдтуэйт.
Наконец он подпрыгнул, почти скрывшись из глаз в дыму,
застилавшем потолок кухни, и, благополучно опустив-
шись вновь на пол, попытался принять свой обычный
серьезный вид.
— Завтра на рассвете, — повторил он, взяв лампу,
чтобы отправиться ко сну, — я проверю, не спрятано ли
это сокровище где-нибудь в стене чердака.
— А так как у нас кончились дрова, мистер Питер, —
сказала Тэбита, пыхтя и отдуваясь после недавних гим-
настических упражнений, — вы будете разбирать дом, а я
пущу на топливо его обломки.
220
И великолепные же сны снились этой ночью ll.nv.py
Голдтуэйту! То он поворачивал увесистый ключ в желез-
ной двери, похожей на дверь склепа, за которой откры-
вался подвал, засыпанный, как амбар золотым зерном,
множеством золотых монет. Кроме того, там были кубки
с чеканными узорами, миски, подносы, блюда и крышки,
которыми накрывают кушанья, из золота или позолочен-
ного серебра, а также цепочки и другие драгоценности
несметной цены, хотя и потускневшие от сырости в под-
вале, ибо все богатства, безвозвратно потерянные для лю-
дей, будь они спрятаны в земле или погребены на дне
океана, Питер Голдтуэйт нашел в одной этой сокровищ-
нице. То он возвращался в старый дом таким же бедным,
как и прежде, и его встречал у двери худой седовласый
человек, которого он мог бы принять за самого себя, если
бы его одежда не была гораздо более старинного покроя.
А дом, не утратив своего прежнего вида, превратился
в дворец из драгоценных металлов. Полы, стены и по-
толки были из полированного серебра; двери, оконные
рамы, карнизы, балюстрады и ступени лестниц — из чи-
стого золота; серебряными были стулья с золотыми си-
деньями, золотыми — высокие комоды на серебряных
ножках и серебряными — кровати с одеялами из золо-
той парчи и простынями — из серебряной. Дом, очевидно,
претерпел это превращение в результате единого прикос-
новения, ибо он сохранил все приметы, памятные Питеру,
только они были теперь на золоте или серебре, а не на де-
реве, и его инициалы, которые он мальчиком вырезал на
дверном косяке, виднелись столь же глубоко на столбе из
золота. Питер Голдтуэйт был бы счастливым человеком,
если бы не своего рода обман зрения, из-за которого вся-
кий раз, когда он оглядывался назад, дом утрачивал свое
сверкающее великолепие и возвращался к унылой мрач-
ности вчерашнего дня.
Рано утром Питер был уже на ногах, схватил топор,
молоток и пилу, которые он положил у кровати, и поспе-
шил на чердак. Чердак был еще скудно освещен холодны-
ми солнечными лучами, которые начинали пробиваться
сквозь почти непроницаемое стекло слухового окна. Мора-
лист мог бы здесь найти богатый материал для высоких
и — увы! — бесполезных размышлений. Что такое чердак?
Обычно это склад минувших мод, всяких устаревших ме-
лочей и побрякушек, которые нравились один какой-то
221
день, — всего того, что имело цену в глазах одного только
поколения и перешло на чердак, когда это поколение со-
шло в могилу, не для сохранения, а только чтобы не пу-
талось под ногами. Питер увидел груду пожелтевших
и покрытых плесенью конторских книг в пергаментных
переплетах, куда давно умершие и погребенные кредиторы
чернилами заносили имена умерших и погребенных долж-
ников, причем чернила эти успели так выцвести, что легче
было бы разобрать надписи на их поросших-мхом над-
гробных плитах. Ои нашел там старые, изъеденные молью
платья, которые он мог бы надеть, если бы они не превра-
тились в тряпье и лохмотья. Здесь лежала обнаженная
ржавая шпага, ио не офицерская, а короткая француз-
ская рапира из тех, что носят джентльмены, никогда не
покидавшая своих ножен, пока не потеряла их. Здесь были
трости двадцати различных видов, но без золотых набал-
дашников, и пряжки для туфель разнообразных фасонов
и из разных материалов, но не из серебра и без драго-
ценных камней. Здесь был большой ящик, доверху наби-
тый башмаками иа высоких каблуках и с острыми носами.
Здесь на полке стояло множество склянок, до половины
наполненных старыми лекарствами, перенесенными сюда
из комнат умерших после того, как другая половина этих
лекарств сделала свое дело для предков Питера. Здесь
был, чтобы покончить с этим перечнем предметов, которые
никогда ие будут выставлены иа аукционе, осколок боль-
шого, в рост человека, зеркала, которое из-за пыли, по-
крывавшей его тусклую поверхность, заставляло отражав-
шиеся в нем вещи выглядеть еще старее, чем они были
в действительности. Когда Питер, не знавший о том, что
здесь имеется зеркало, увидел неясные очертания своей
собственной фигуры, он на минуту вообразил, что преж-
ний Питер Голдтуэйт вернулся, чтобы помочь, а может
быть, и помешать его поискам спрятанного богатства.
В эту минуту в его мозгу промелькнула странная мысль,
что ои и есть тот самый Питер, который спрятал золото
и, следовательно, должен знать, где оно лежит. Однако
именно этого он почему-то не помнил.
— Ну, мистер Питер! — крикнула Тэбита с лестни-
цы. — Достаточно ли вы разломали дом и нарубили дров,
чтобы вскипятить чайник?
— Нет еще, моя старая Тэбби, — отозвался Питер, —
но скоро, увидишь, это будет сделано. — С этими словами
222
он поднял топор и начал так энергично им орудовать, что
пыль поднялась столбом, доски с грохотом рухнули, и фар-
тук старухи в одно мгновение наполнился обломками.
— У нас будут дешевые дрова на зиму, — сказала
Тэбита.
Начав таким образом это благое дело, Питер с ужас-
ным грохотом с утра до ночи крушил все на своем пути,
разбивая и разрубая скрепы и балки, выдергивая гвозди,
вырывая и выламывая доски. Однако он позаботился
оставить в неприкосновенности наружную оболочку дома,
чтобы соседи не подозревали, что там происходит.
Никогда еще ни одна из его причуд не доставляла ему
столько наслаждения, хотя каждая из них и делала его
счастливым на то время, пока она длилась. В конце кон-
цов возможно, что в самом складе ума Питера Голдтуэйта
было нечто такое, что духовно вознаграждало его за все
то материальное зло, которое этот же ум причинял ему.
Если он был беден, плохо одет, даже голоден и в любую
минуту мог быть поглощен пропастью окончательного
разорения, все же в этом плачевном положении пребывало
только его тело, в то время как его устремленная в буду-
щее душа купалась в лучах грядущего благополучия. В его
натуре было заложено искусство оставаться всегда моло-
дым, а его образ жизни помогал ему в этом. Седина не
шла в счет, так же как и морщины и старческие недуги}
он, пожалуй, и выглядел старым, и его облик, возможно,
в какой-то мере связывали, что было довольно неприятно,
с обликом изможденного, дряхлого старика, однако на-
стоящий, подлинный Питер был молодым человеком с воз-
вышенными надеждами, только еще вступающим в жизнь.
Всякий раз теперь, когда в его доме разводили огонь, его
угасшая юность вновь поднималась из потухших углей и
пепла. И вот она опять воспрянула, ликуя. Прожив так
долго — впрочем, не слишком долго, а как раз до подхо-
дящего возраста — чувствительным холостяком с горя-
чими и нежными мечтами, он решил, как только спрятан-
ное золото появится на свет божий и засверкает, посва-
таться к самой красивой девушке в городе и завоевать ее
любовь. Чье сердце смогло бы устоять перед ним? Сча-
стливый Питер Голдтуэйт!
Каждый вечер, так как Питер давно уже оставил преж-
ние свои развлечения, перестав ходить по разным страхо-
вым конторам, читальням и книжным лавкам, а частные
223
лица редко обращались к нему с просьбой почтить их сво-
им посещением, ои и Тэбита усаживались у кухонного очага
и дружески беседовали. Очаг всегда в изобилии напол-
нялся деревянными обломками, плодами его дневных тру-
дов. Чтобы не дать огню быстро прогореть, под дрова не-
изменно подкладывался изрядный обрубок красного дуба,
который, несмотря иа то, что ои свыше ста лет был защи-
щен от дождя и сырости, все еще шипел от жара и источал
из обоих своих концов струи воды, как будто дерево сруби-
ли всего лишь неделю или две назад. Затем шли большие
чурки, крепкие, черные и тяжелые, утратившие способность
к разрушению и не сокрушимые ничем, кроме огня, в кото-
fOM они пылали, как раскаленные докрасна брусья железа.
1а этой прочной основе Тэбита воздвигала более легкое
сооружение, составленное из обломков дверных досок, рез-
ных карнизов и тех легко воспламеняющихся предметов,
которые вспыхивали, как солома, и озаряли ярким светом
широкую дымовую трубу, выставляя напоказ ее закопте-
лые бока почти до самой верхушки. В эти мгновения мрак
старой кухни, изгоняемый из затянутых паутиной углов
и из-под пыльных балок над головой, исчезал неизвестно
куда. Питер радостно улыбался, а Тэбита казалась оли-
цетворением безмятежной старости. Все это было, разу-
меется, лишь символом того светлого счастья, которое раз-
рушение дома должно будет принести его обитателям.
Пока сухая сосна пылала и издавала треск, напоми-
навший беспорядочную стрельбу из сказочных ружей,
Питер только молча смотрел и слушал в приятно припод-
нятом настроении; но когда короткие вспышки и треск
сменялись жарким пыланием углей, уютным теплом и низ-
ким поющим звуком — и это уже до ночи, — он стано-
вился разговорчивым. Однажды вечером в сотый раз он
начал поддразнивать Тэбиту, прося ее рассказать ему что-
нибудь новенькое о его прапрадеде.
— Ты сидишь в этом углу у очага уже пятьдесят пять
лет, моя старая Тэбби, и, должно быть, слышала о нем
много преданий, — сказал Питер. — Не говорила ли ты
мне, что когда ты впервые пришла в этот дом, на том ме-
сте, где ты сейчас сидишь, сидела старуха, которая была
экономкой знаменитого Питера Голдтуэйта?
— Так это и было, мистер Питер, — отвечала Тэ-
бита. — И было ей почти сто лет. Она рассказывала, что
она и старый Питер Голдтуэйт частенько проводили
224
вместе вечера за дружеской беседой у кухонного очага —
совсем как вы и я теперь, мистер Питер.
— Старик должен был походить на меня и во многом
другом, — заявил Питер самодовольно, — иначе он никогда
бы не смог так разбогатеть. Однако, мне кажется, он мог
бы поместить свои деньги более выгодным образом, чем он
это сделал. Без всяких процентов! Ничего, кроме полной
сохранности! И нужно снести дом, чтобы добраться до
них! Что его заставило запрятать их в такое укромное
место, Тэбби?
— Это оттого, что он не мог их тратнть, — сказала
Тэбита, — ибо каждый раз, как он шел, чтобы отпереть
сундук, сзади появлялся нечистый и хватал его за руку.
Говорят, деньги были выплачены Питеру из его казны,
и он хотел, чтобы Питер отказал ему этот дом и землю,
а тот поклялся, что этого не сделает.
— Совсем как я поклялся Джону Брауну, моему ста-
рому компаньону, — заметил Питер. — Но все это глупо-
сти, Тэбби; я не верю в эту историю.
— Что ж, может, это и не совсем правда, — сказала
Тэбита, — так как некоторые говорят, что Питер все же
передал дом нечистому и поэтому-то дом и приносил
всегда несчастье тем, кто в нем жил. А как только Питер
отдал нечистому документ на дом, сундук сразу же от-
крылся, и Питер зачерпнул оттуда полную пригоршню
золота. Но вдруг — о чудо! — в руке его не оказалось ни-
чего, кроме свертка старого тряпья.
— Придержи язык, глупая старуха! — вскричал Цитер
в сильном гневе.—Это были самые настоящие золотые
гинеи, не хуже любых, на которых когда-либо был изобра-
жен английский король. Мне кажется, я припоминаю эту
историю — и как я, или старый Питер, или кто бы то ни
был просунул руку и вытащил целую пригоршню свер-
кающего золота. Старое тряпье; как бы не так!
Нет, старушечья басня не могла обескуражить Питера
Голдтуэйта. Всю ночь он видел приятные сны и про-
снулся на рассвете с радостным трепетом в сердце, кото-
рый удается испытать немногим перешагнувшим порог
своей юности. День за днем он упорно трудился, не отры-
ваясь ни на минуту и делая перерывы лишь для еды,
когда Тэбита приглашала его отведать свинины с капу-
стой или чего-нибудь другого, что ей удалось раздобыть
или что было послано им провидением. Питер, как истинно
15 н. Готорн
225
благочестивый человек, никогда не забывал испросить
благословения перед едой (и тем усерднее, чем хуже была
рища, поскольку это было более необходимо), а также
прочесть благодарственную молитву по окончании тра-
пезы. Если обед был скудным, он благодарил за хороший
аппетит, ибо лучше иметь здоровье и скромную пищу, чем
больной желудок и роскошную еду. Затем он поспешно
возвращался к своим трудам и через минуту исчезал из
виду в облаке пыли, поднимавшейся от старых стен, оста-
ваясь, впрочем, вполне доступным для слуха благодаря то-<
му грохоту, который он при этом производил.
Сколь завидно сознание, что ты трудишься с пользой
для дела! Ничто не беспокоило Питера, — или, вернее,
ничто, за исключением тех возникающих в голове призра-
ков, которые кажутся смутными воспоминаниями, но в
которых есть и нечто от предчувствий. Он часто останав-
ливался с поднятым в воздух топором и говорил сам себе:
«Питер Голдтуэйт, разве ты никогда прежде не наносил
этого удара?» Или: «Питер, к чему сносить весь дом?
Подумай немножко, и ты вспомнишь, где спрятано зо-
лото». Однако проходили дни и недели, а значительных
находок не было. Правда, иногда тощая серая крыса вы-
бегала и смотрела на тощего серого человека, удив-
ляясь, что это за дьявол появился в старом доме, бывшем
до сих пор всегда таким тихим. Иногда Питер сочувство-
вал горю мыши, принесшей пять или шесть хорошеньких,
нежных и хрупких мышат как раз в тот момент, когда им
суждено было погибнуть под развалинами. Но сокровища
все не было.
К этому времени Питер, решительный, как сама
судьба, и усердный, как само время, покончил с самой
верхней частью дома и спустился во второй этаж, где за-
нялся одной из выходивших на улицу комнат. Раньше это
была парадная спальня, которую по традиции чтили как
спальню губернатора Дадли и многих других именитых
гостей. Мебель оттуда исчезла. Тут были остатки выцвет-
ших и висевших клочьями обоев, но большую часть голых
стен украшали сделанные углем наброски — главным об-
разом человеческих голов, изображенных в профиль. Так
как это были образчики его собственного юного гения, то
необходимость уничтожить их опечалила Питера больше,
чем если бы это были церковные фрески работы самого
226
Микеланджело. Однако один из набросков, и притом
самый лучший, произвел на него другое впечатление. На
нем был изображен оборванный мужчина, который, опи-
раясь на лопату, наклонил свое худое тело над ямой
в земле и протянул руку, чтобы схватить что-то, что он
там нашел. Но сзади, совсем рядом, показалась с дьяволь-
ской улыбкой на устах фигура с рогами, хвостом, укра-
шенным кисточкой на конце, и с раздвоенными копытами.
— Прочь, Сатана! — вскричал Питер. — Ои получит
свое золото!
Взмахнув топором, он с такой силой ударил рогатого
джентльмена по голове, что разрубил не только его, но и
искателя сокровищ и заставил всю сцену, изображенную
на рисунке, исчезнуть точно по волшебству. Более того,
его топор прорубил штукатурку и дранку, и под ними от-
крылось углубление.
— Да помилует нас бог, мистер Питер! Вы что, ссо-
ритесь с нечистым?—спросила Тэбита, пришедшая за
топливом, чтобы подбросить его в очаг, на котором ва-
рился обед.
Не отвечая старухе, Питер обрушил еще кусок стены и
обнажил маленькую нишу или шкаф рядом с камином, при-
мерно на высоте груди. В нем не оказалось ничего, кроме
позеленевшей медной лампы и пыльного клочка пергамен-
та. Пока Питер разглядывал последний, Тэбита схватила
лампу и принялась протирать ее своим фартуком.
— Ее нет смысла тереть, Тэбита, — сказал Питер.—
Это не лампа Аладдина, хотя я и считаю ее предвестницей
такой же большой удачи. Посмотри-ка, Тэбби!
Тэбита взяла пергамент и поднесла его к самому носу,
на котором сидели очки в железной оправе. Но она даже
не стала ломать себе над ним голову и разразилась кудах-
тающим смехом, держась за бока обеими руками.
— Вам не удастся одурачить старуху!—вскричала
она. — Это ваша собственная рука, мистер Питер, тот же
почерк, что и в письме, которое вы мне прислали из Ме-
ксики.
— В самом деле, есть большое сходство, — сказал Пи-
тер, вновь рассматривая пергамент. — Но ты ведь сама
знаешь, Тэбби, что этот шкаф, должно быть, был скрыт
под штукатуркой прежде, чем ты появилась в этом доме,
а я появился на свет. Нет, это рука старого Питера
Голдтуэйта. Эти столбцы фунтов, шиллингов и пенсов —
15*
227
это его цифры, обозначающие размеры сокровища, а вот
это, внизу, — несомненно, указание на место, где оио
спрятано. Но чернила выцвели или сошли, так что совер-
шенно невозможно ничего разобрать. Какая жалость!
— А лампа совсем как новая. Это все-таки некоторое
утешение, — сказала Тэбита.
«Лампа! — подумал Питер. — Она осветит мои по-
иски».
В данный момент Питер был более расположен пораз-
мыслить над этой находкой, нежели возобновить свои
труды. Когда Тэбита спустилась вниз, он стоял, разгляды-
вая пергамент у одного из выходящих на улицу окон, та-
кого темного от пыли, что солнце едва отбрасывало на пол
неясную тень оконного переплета. Питер с силой распах-
нул окно и выглянул на большую городскую улицу,
а солнце заглянуло тем временем вовнутрь его старого
дома. Хотя воздух был мягким и даже теплым, он заста-
вил Питера вздрогнуть, как будто на него брызнули хо-
лодной водой.
Был первый день январской оттепели. Снег толстым
слоем лежал на крышах домов, но быстро таял, превра-
щаясь в миллионы водяных капель, которые падали с кар-
низов, сверкая на солнце, и барабанили, как летний ли-
вень. На улице утоптанный снег был тверд и крепок, как
мостовая из белого мрамора, и не успел еще сделаться
мокрым от почти весенней температуры. Но когда Питер
высунул голову, он увидел, что жители, если не сам город,
уже успели оттаять за этот теплый день после двух или
трех недель зимней погоды. Хоть у него при этом и вы-
рвался вздох, ему было радостно смотреть на поток жен-
щин, шедших по скользким тротуарам, на их румяные
лица, которые в обрамлении стеганых капоров, горже-
ток и собольих иакидок казались ему розами, распустив-
шимися среди невиданной листвы. То и дело звенели бу-
бенчики, возвещая либо о прибытии саней из Вермонта,
груженных морожеными тушами свиней или баранов,
а иной раз еще и одного-двух оленей; либо торговца пти-
цей, привезшего с собой всю колонию птичьего двора —
кур, гусей и индюшек; либо фермера и его супруги, при-
ехавших в город отчасти для прогулки, а отчасти чтобы
побегать по магазинам и продать немного яиц и масла.
Такая пара ехала обычно в старомодных квадратных са-
нях, прослуживших им двадцать зим, а в летнее время
228
простоявших двадцать лет на солнце у дверей. Вот легко
пронеслись по снегу господин с дамой в элегантном возке
на полозьях, напоминающем по форме раковину; вот пере-
движной театр на санях с откинутым в сторону, чтобы
дать доступ солнцу, полотняным занавесом промчался по
улице, ныряя в разные стороны между повозками, загоро-
дившими ему дорогу; вот из-за угла показалось некое по-
добие Ноева ковчега на полозьях — огромные открытые
сани с сиденьями на пятьдесят человек, запряженные дю-
жиной лошадей. Это объемистое вместилище было напол-
нено веселыми девушками и веселыми молодыми людьми,
веселыми девочками и мальчиками и веселыми стари-
ками, — и все они шутили и улыбались во весь рот. Слы-
шалось жужжание их голосов и тихий смех, а иногда раз-
давался громкий радостный крик, на который зрители
отвечали троекратным «ура», а ватага проказливых маль-
чишек забрасывала веселящуюся компанию снежками.
Сани проехали, но когда они скрылись за поворотом, из-
далека все еще слышались веселые крики.
Никогда еще Питер ие видел сцеиы более живой, чем
та, которую составили вместе яркое солнце, сверкающие
капли воды, искрящийся снег, веселая толпа, множество
быстрых повозок и перезвон веселых бубенчиков, застав-
лявший сердце плясать под их музыку. И единственным
мрачным пятном тут было это остроконечное древиее
строение — дом Питера Голдтуэйта, который, понятно,
и должен был выглядеть унылым снаружи, поскольку
изнутри его терзала такая разрушительная болезнь.
И вид изможденной фигуры Питера, еле различимой в
окне выступающего вперед второго этажа, не уступал внеш-
нему виду дома.
— Питер! Как дела, друг Питер?—прокричал чей-то
голос через улицу в тот момент, когда Питер уже со-
брался отойти от окна. — Взгляните-ка сюда, Питер!
Питер посмотрел и увидел на противоположном тро-
туаре своего старого компаньона, мистера Джона Брауна,
осанистого и довольного, в распахнутой меховой шубе, под
которой виднелся красивый сюртук. Его голос привлек
внимание всего города к окну Питера Голдтуэйта и к
пыльному чучелу, показавшемуся в нем.
— Послушайте, Питер, — закричал снова мистер
Браун, — какой чертовщиной вы там занимаетесь, что
я слышу такой грохот всякий раз, как прохожу мимо? Вы,
229
вероятно, ремонтируете старый дом и делаете из него
новый? А?
— Боюсь, что уже слишком поздно, мистер Браун, —
отвечал Питер. — Если я сделаю новый, то он будет новым
внутри и снаружи, от подвала до самого верха.
— Не лучше ли было бы передать это дело мне? —
спросил мистер Браун многозначительно.
— Нет еще, — ответил Питер, поспешно закрывая
окно, ибо с тех пор, как он был занят поисками сокро-
вища, он не выносил, когда на него глазели.
Когда он отошел от окна, стыдясь своей внешней бед-
ности, но гордясь тайным богатством, бывшим в его вла-
сти, высокомерная улыбка засияла на лице Питера, точь-
в-точь как луч солнца, проникший сквозь пыльное стекло
в его жалкую комнату. Он попытался придать своим чер-
там такое же выражение, какое было, вероятно, у его
предка, когда тот торжествовал по поводу постройки проч-
ного дома, который должен был стать жилищем для мно-
гих поколений его потомков. Но комната показалась очень
уж темной для его глаз, ослепленных сверканием снега,
и бесконечно унылой по сравнению с той веселой сценой,
на которую он только что смотрел. Мелькнувшая перед
его глазами картина улицы оставила в нем яркий отпеча-
ток того, как мир веселился и процветал, поддерживая
светские и деловые связи, в то время как он в одиночестве
шел к своей цели, быть может призрачной, — шел путем,
который большинство людей назвали бы безумием. Боль-
шое преимущество общественного образа жизни состоит
в том, что при нем каждый человек может приспособить
свои мысли к мыслям других людей и согласовать свое
поведение с поведением ближних, с тем чтобы реже впа-
дать в эксцентричность. Питер Голдтуэйт испытал дей-
ствие этого правила, только выглянув в окно. Он на ми-
нуту усомнился, в самом ли деле существуют спрятанные
сундуки с золотом и так ли уж умно будет разрушить дом
только для того, чтобы убедиться, что их вовсе нет.
Но это сомнение длилось всего какую-нибудь минуту.
Питер Разрушитель вновь приступил к тому делу, которое
предопределила ему Судьба, и продолжал его уже без
колебаний, пока не довел до конца. Во время своих по-
исков он натыкался на множество таких предметов, кото-
рые обычно находят в развалинах старых домов, и таких,
которых там не бывает. Что показалось ему особенно
230
кстати — это найденный им ржавый ключ, засунутый
в щель в стене, с прикрепленной к его головке дощечкой
с инициалами «П. Г.». Другой необычайной находкой
была бутылка вина, замурованная в старой печи. В семье
существовало предание о том, что дед Питера, веселый
офицер, некогда участник Французской войны, отложил
несколько дюжин отменного напитка для будущих пьяниц,
не родившихся еще в то время на свет. Питер не нуж-
дался в крепком напитке для поддержания своих надежд
и поэтому оставил вино, чтобы отпраздновать свой успех.
Ои подобрал много монет в полпенни, затерявшихся в
щелях пола, несколько испанских монет и половинку сло-
манной серебряной монеты в шесть пенсов, видимо по-
деленной на память между двумя влюбленными. Здесь
была также серебряная медаль, выбитая в честь коронации
Георга III. Но сундук старого Питера Голдтуэйта пере-
бегал из одного темного угла в другой или же каким-
нибудь другим способом ускользал из цепких рук второго
Питера, так что, продолжи он поиски еще дальше, ему
пришлось бы врыться в землю.
Мы не будем следовать за ним шаг за шагом в его по-
бедном продвижении вперед. Достаточно сказать, что Пи-
тер работал как паровая машина и успел завершить за
одну эту зиму труд, на выполнение половины которого
всем прежним обитателям дома с помощью времени и сти-
хий понадобилось бы столетие. За исключением кухии,
все помещения были выпотрошены. Дом представлял со-
бой одну лишь оболочку, призрак дома, такой же нереаль-
ный, как здание, написанное на театральной декорации.
Он напоминал цельную корку большой головки сыра,
в которой поселилась мышь, до тех пор вгрызавшаяся
в него, пока ои не перестал быть сыром. И такой мышью
был Питер.
То, что Питер ломал, Тэбита сжигала, ибо она мудро
рассудила, что, не имея дома, они не будут нуждаться
в топливе, чтобы обогревать его, а потому экономить было
бы глупо. Таким образом, можно сказать, весь дом обра-
тился в дым и клубами вылетел на воздух сквозь боль-
шую черную трубу кухонного очага. Это могло служить
прекрасной параллелью ловкости того человека, который
умудрился залезть самому себе в глотку.
В ночь между последним зимним и первым весенним
днем были обысканы все щели и трещины в доме, за
231
исключением кухни. Этот роковой вечер был отврати-
тельным. За несколько часов перед тем поднялась метель,
снежную пыль уносил и крутил в воздухе настоящий ура-
ган, налетавший на дом с такой силой, словно сам сатана
хотел подвести последнюю черту под трудами Питера. Так
как каркас дома был очень ослаблен, а внутренние опоры
убраны, не было ничего удивительного, если бы при более
сильном напоре ветра прогнившие стены здания и его
остроконечная крыша рухнули бы на голову его владельца.
Он, однако, не думал об опасности и был столь же буен
и неистов, как сама ночь или как пламя, трепетавшее в ка-
мине при каждом порыве бурного ветра.
— Вина, Тэбита! — вскричал он. — Старого, доброго,
дедовского вина! Выпьем его сейчас.
Тэбита поднялась со своей почерневшей от дыма
скамьи в углу у очага и поставила бутылку перед Пите-
ром, рядом со старой медной лампой, которая также была
его трофеем. Питер держал бутылку перед глазами
и, глядя сквозь жидкость, видел кухню, озаренную золо-
тым сиянием, которое окутывало также Тэбиту, золотило
ее седые волосы и превращало ее бедное платье в велико-
лепную королевскую мантию. Это напомнило ему о его
золотой мечте.
— Мистер Питер, — спросила Тэбита, — а разве вино
можно выпить прежде, чем будут найдены деньги?
— Деньги найдены! — воскликнул Питер даже с ка-
ким-то ожесточением. — Сундук все равно что у меня
в руках. Я не засну до тех пор, пока не поверну этот
ключ в его ржавом замке. Но прежде всего давай
выпьем.
Так как в доме не было штопора, то он стукнул по бу-
тылке заржавленным ключом старого Питера Голдтуэйта
и одним ударом отбил запечатанное горлышко. Затем он
наполнил две маленькие фарфоровые чашки, которые Тэ-
бита принесла из шкафа. Старое вино было таким про-
зрачным и сверкающим, что оно светилось в чашках,
и веточки алых цветов на дне их виднелись еще яснее, чем
если бы в них не было никакого вина. Его пряный и неж-
ный аромат разносился по кухне.
— Пей, Тэбита! — воскликнул Питер. — Да благосло-
вит господь честного старика, который оставил для нас
с тобой этот прекрасный напиток! Итак, помянем Питера
Голдтуэйта!
232
— В самом деле, есть за что помянуть его добрым
словом, — сказала Тэбита, выпивая вино.
Сколько лет хранила эта бутылка свое шипучее ве-
селье, сквозь какие превратности судьбы пришлось ей
пройти, чтобы в конце концов ее осушили двое таких со-
бутыльников! Судьба сберегла для них долю счастья
прошлых лет и теперь выпустила ее на свободу толпой ра-
достных видений, чтобы они могли повеселиться среди
бури и опустошения этого часа. Пока оии кончают бу-
тылку, давайте переведем наш взгляд в другую сторону.
Случилось так, что в эту бурную ночь мистеру Джону
Брауну было как-то не по себе в его кресле с пружинным
сиденьем у камина, где пылал каменный уголь, согревав-
ший его красивый кабинет. Он был по природе неплохим
человеком, добрым и сострадательным в тех случаях,
когда несчастьям других людей удавалось проникнуть
в его сердце сквозь подбитый ватой жилет его собствен-
ного благополучия. В этот вечер он много думал о своем
старом компаньоне, Питере Голдтуэйте, его странных при-
чудах и постоянных неудачах, о том, каким бедным вы-
глядело его жилище в последний раз, когда мистер Браун
посетил его, и какое безумное и измученное выражение
лица было у Питера, когда Браун разговаривал с ним
с улицы.
«Бедняга!—думал мистер Джон Браун.—Бедный,
свихнувшийся Питер Голдтуэйт! Ради нашего старого зна-
комства я бы должен был позаботиться о том, чтобы
обеспечить его всем необходимым в эту суровую зиму».
Это чувство овладело им с такой силой, что, несмотря
на холодную погоду, он решил тотчас же навестить Пи-
тера Голдтуэйта.
Сила этого порыва была действительно необычайна.
Каждый вопль бури казался зовом или мог бы показаться
зовом мистеру Брауну, если бы тот привык различать в
завываниях ветра отзвуки своей собственной фантазии. Сам
дивясь своей энергии, он завернулся в накидку, закутал
шею и уши шерстяными шарфами и платками и, защищен-
ный таким образом, бросил вызов непогоде. Однако воз-
душные стихии чуть было не одержали победы в этой бит-
ве. В тот момент, когда мистер Браун, сражаясь с бурей,
огибал угол дома Питера Голдтуэйта, ураган сбил его с
ног, бросил лицом вниз в сугроб и стал заносить снегом
его внушительные формы. Казалось, было мало надежд,
233
на то, что он сможет оттуда выбраться раньше, чем насту-
пит следующая оттепель. В ту же минуту с головы его со-
рвало шляпу и унесло вверх, в такую даль, откуда до сих
пор не поступало еще никаких известий.
Тем не менее мистер Браун умудрился прорыть в суг-
робе проход и, пряча от ветра свою непокрытую голову,
с трудом пробрался вперед, к дверям Питера. По всему
этому нелепому зданию раздавались такой скрип, стоны
и треск, все так зловеще тряслось, что те, кто там нахо-
дился, все равно не расслышали бы самого громкого
стука. Поэтому он вошел без церемоний и ощупью напра-
вился в кухню. Даже там его вторжение осталось незаме-
ченным. Питер и Тэбита, стоя спиной к двери, накло-
нились над большим сундуком, который они, по-видимому,
только что извлекли из углубления или тайной ниши по
левую сторону камина. При свете лампы, которую держала
старуха, мистер Браун увидел, что сундук окован желез-
ными полосами, покрыт железными листами и усеян же-
лезными гвоздями, чтобы служить подходящим вмести-
лищем, в котором богатство одного столетия можно было
бы сохранить для нужд следующего.
Питер Голдтуэйт вставлял ключ в замок.
— О, Тэбита! — воскликнул он с трепетным востор-
гом.— Как я вынесу его блеск? Золото! Блестящее, бле-
стящее золото! Мне кажется, я помню, как взглянул иа
него в последний раз в тот момент, когда над ним опусти-
лась эта обитая железом крышка. И с тех пор в течение
семидесяти лет оно сияло в своем тайном укрытии и ко-
пило свое великолепие для этого чудесного мгновения.
Оно вспыхнет перед нами, как солнце в полдень.
— В таком случае заслоните глаза, мистер Питер!—•
сказала Тэбита с несколько меньшим терпением, чем
обычно. — Но ради всего святого — поверните же ключ!
С большим трудом обеими руками Питер протолкнул
ржавый ключ сквозь лабиринт заржавленного замка. Ми-
стер Брауи тем временем подошел ближе и нетерпеливо
просунул свое лицо между ними как раз в тот момент,
когда Питер откинул крышку. Однако кухня не осветилась
внезапным сиянием.
— Что это?—воскликнула Тэбита, поправляя очки и
подняв лампу над открытым сундуком. — Старый Питер
Голдтуэйт хранил старое тряпье!
231
— Похоже на то, Тэбби, — сказал мистер Браун, под-
няв кучку этого сокровища.
О, какого духа мертвого и погребенного богатства вы-
звал Питер Голдтуэйт, чтобы внести смятение в свой и
без того скудный разум! Здесь было подобие несметного
богатства, достаточного, чтобы купить весь город и заново
застроить каждую улицу, но за которое, при всей его зна-
чительности, ни один здравомыслящий человек не дал бы
и гроша. Что же в таком случае, если говорить всерьез,
представляли собой обманчивые сокровища суидука? Тут
были старые как местные кредитные, так и казначейские
билеты, и обязательства земельных банков, и тому подоб-
ные «мыльные пузыри», начиная с первых выпусков —
свыше полутора веков назад — и почти вплоть до времен
Революции. Банковые билеты в тысячу фунтов были
перемешаны с пергаментными пенни и стоили не до-
роже их.
— Так это, значит, и есть сокровище старого Питера
Голдтуэйта! — сказал Джон Браун. — Ваш тезка, Питер,
был в чем-то похож на вас, и когда местные деньги падали
в цене на пятьдесят или семьдесят пять процентов, он
скупал их в расчете на то, что они поднимутся. Я слышал,
как мой отец рассказывал, что старый Питер дал своему
отцу закладную на этот самый дом и землю, чтобы до-
быть деньги для своих нелепых проектов. Но деньги про-
должали падать до тех пор, пока никто не хотел брать
их даже даром, и вот старый Питер Голдтуэйт, как и Пи-
тер-младший, остался с тысячами в своем сундуке, не
имея даже чем прикрыть свою наготу. Он помешался на
их устойчивости. Но ничего, Питер, это как раз самый
подходящий капитал для того, чтобы строить воздушные
замки.
— Дом обрушится нам на головы!—вскричала Тэби-
та, когда ветер потряс его с новой силой.
— Пусть рушится, — сказал Питер, скрестив руки на
груди и садясь на сундук.
— Нет, нет, старый дружище Питер! — воскликнул
Джои Браун. — В моем доме найдется место для вас и для
Тэбби и надежный подвал для сундука с сокровищем. За-
втра мы попытаемся договориться насчет продажи этого
старого дома; недвижимость вздорожала, и я мог бы пред-
ложить вам порядочную цену.
235
— Ay меня, — заметил Питер Голдтуэйт, оживив-
шись,— есть план поместить эти деньги с большой вы-
годой.
— Ну, что касается этого, — пробормотал про себя
Джон Браун, = нам придется обратиться в суд с просьбой
назначить опекуна, который бы позаботился об этих день-
гах, а если Питер будет настаивать на своих спекуляциях,
то он сможет заниматься ими, пустив в ход сокровища
старого Питера Голдтуэйта.
ЭНДИКОТТ И КРАСНЫЙ КРЕСТ
Более двух столетий назад, в один из осенних дней,
в полдень, знаменосец салемского ополчения, собравшегося
для военных учений под командованием Джона Эндикот-
та, вынес английский флаг. Это было время, когда изгнан-
никам, которых преследовали за их религиозные убежде-
ния, часто приходилось надевать доспехи и упражняться в
обращении с оружием. Со времен первого поселения в Но-
вой Англии положение дел здесь никогда еще не было
столь мрачным. Распри между Карлом I и его подданными
в то время и в течение нескольких последующих лет сво-
дились к борьбе в парламенте. Действия короля и духовен-
ства становились все более жестокими по мере того, как
приходилось преодолевать сопротивление со стороны оп-
позиции, которая не обрела еще достаточной уверенности
в собственных силах, чтобы противостоять королевской
несправедливости с мечом в руках. Высокомерный и фана-
тичный примас Лод, архиепископ Кентерберийский, управ-
лял всеми делами церкви в государстве и был в силу этого
облечен властью, которая могла повести к полному уни-
чтожению двух пуританских колоний — Плимута и Масса-
чусетса. Имеются письменные свидетельства, что наши
отцы понимали грозящую опасность, но твердо верили в
то, что их молодая страна не сдастся без борьбы, не усту-
пит даже правой руке короля с его громадной властью.
Таково было положение дел, когда английское знамя
с красным крестом на белом поле взметнулось над вы-
строенной ротой пуритан. Их вождь, знаменитый Эндикотт,
был человек с суровым и решительным выражением лица,
и это выражение еще более подчеркивала седая борода,
закрывавшая верхнюю часть нагрудника его кирасы. Эта
237
часть его доспехов была так великолепно начищена, что
все окружающие предметы отражались в сверкающей ста-
ли, как в зеркале. Центральное место в этой отраженной
картине занимало здание простой архитектуры, на котором
не было ни колокольни, ии колокола, указывающих иа его
назначение, и которое тем не менее было церковью.
Подтверждение тех опасностей, которыми грозили эти ди-
кие места, можно было видеть в страшной голове волка,
только что убитого в окрестностях города и, согласно обы-
чаю требовать за это вознаграждение, прибитой над вхо-
дом в молитвенный дом. Кровь из иее все еще капала на
порог. В этот полдень можно было наблюдать столько дру-
гих характерных черточек времени и обычаев пуритан, что
мы должны попытаться бегло обрисовать их, хотя и зна-
чительно менее живо, нежели они отражались в начищен-
ном нагруднике кирасы Джона Эндикотта.
Вблизи второго здания виднелось важное орудие пури-
танской власти — столб для наказания кнутом; земля во-
круг него была плотно утоптана ногами преступников, ко-
торых здесь наказывали. У одного угла молитвенного дома
высился позорный столб, у другого — колодки, и, по счаст-
ливому для нашего очерка стечению обстоятельств, как
раз в этот момент голова одного приверженца епископаль-
ной церкви и подозреваемого католика была причудливым
образом помещена в первое приспособление, в то время как
другой преступник, осушивший чашу вина за здоровье ко-
роля, был прикован за ноги ко второму. Поблизости, на
ступеньках молитвенного дома, стояли мужчина и женщи-
на. Мужчина, высокий, худой и изможденный, являл со-
бой олицетворение фанатизма. На груди его висела таб-
личка с надписью: «Самовольный проповедник», которая
указывала, что он осмелился давать свое истолкование
священного писания, не санкционированное непогрешимым
судом гражданских и церковных правителей. Вид его гово-
рил о том, что у него хватит рвения отстаивать свою ересь
даже на костре. У женщины язык был зажат в расщеплен-
ной деревянной шпильке в воздаяние за то, что ои осме-
лился сплетничать о старейшинах церкви, и по выражению
ее лица и жестам было совершенно ясно, что в ту минуту,
когда шпильку вынут, преступление будет повторено и
потребует для своего наказания новой изобретательности.
Вышеупомянутые лица должны были подвергнуться
различным видам позорного наказания в течение часа в
238
полдень. Однако среди толпы было несколько человек,
обреченных нести наказание в течение всей жизни; у неко-
торых были обрублены уши, как у щенков, у других на
щеках были выжжены начальные буквы слов, обозначав-
ших их преступления; одному вырвали и прижгли ноздри,
другому надели на шею веревку с петлей и запретили сни-
мать ее или прятать под одеждой. Мне кажется, ему му-
чительно хотелось прикрепить другой конец веревки к
подходящей перекладине или суку. Там находилась и мо-
лодая женщина, довольно красивая, осужденная носить на
груди платья букву П на глазах всего света и собственных
детей. И даже ее дети знали, что обозначает эта буква.
Выставляя напоказ свой позор, несчастное, доведенное
до отчаяния создание вырезало роковой знак из красной
материи и пришило его золотыми нитками, по возможно-
сти изящнее, к платью, так что можно было подумать, что
буква П означает «Прелестная» или что-нибудь в этом
роде, но никак не «Прелюбодейка».
Пусть читатель на основании этих свидетельств испор-
ченности не делает вывода, что времена пуритан были
более порочны, чем наше время, поскольку сейчас, пройдя
по тем же улицам, которые описаны в этом очерке, мы ни
на одном мужчине или женщине не найдем никаких зна-
ков бесчестья. Правилом наших предков было выискивать
даже самые тайные прегрешения и выставлять их на по-
срамление с полным беспристрастием, при ярком солнеч-
ном свете. Если бы таковы же были обычаи и ныне, быть
может, у нас нашлись бы материалы для не менее пикант-
ного очерка, нежели изложенный выше.
За исключением преступников, описанных нами, и боль-
ных или немощных, все мужское население города в воз-
расте от шестнадцати до шестидесяти лет можно было
видеть в рядах ополченцев. Несколько исполненных до-
стоинства и величественных индейцев во всем их перво-
бытном великолепии стояли и внимательно глядели на
зрелище. Их стрелы с кремневыми наконечниками каза-
лись детским оружием в сравнении с мушкетами пуритан.
Они должны были с безобидным треском отскакивать от
стальных шлемов и кованого железа нагрудников, кото-
рыми, как стенами крепости, был защищен каждый сол-
дат. Доблестный Джон Эндикотт с гордостью оглядел
своих стойких последователей и приготовился приступить
к воинским трудам.
239
— Ну, мои смельчаки, — воскликнул он, вытаскивая
свой меч, — покажем этим несчастным язычникам, что мы
умеем обращаться с оружием, как это подобает сильным
людям! Счастье их, если они не заставят нас доказать им
это иа деле!
Закованная в латы рота выровняла строй, и каждый из
солдат приставил тяжелый приклад своего мушкета к ле-
вой ноге, ожидая в этом положении приказаний капитана.
Но когда Эндикотт окинул взглядом весь строй, он уви-
дел невдалеке некую личность, с которой ему надлежало
переговорить. Это был пожилой джентльмен в черном
плаще; две белые полоски спускались у него с воротника;
на нем была высокая шляпа, под которой виднелась бар-
хатная шапочка, — таково было одеяние пуританского свя-
щенника. Это почтенное лицо опиралось на палку, кото-
рую, казалось, только что срезали в лесу, а башмаки его
были в грязи, как будто он шел пешком через дикие бо-
лота. Видом своим он в точности походил на пилигрима,
но при этом держался с апостольским достоинством. Как
раз в тот момент, когда Эндикотт увидел его, он отложил
в сторону свою палку и нагнулся, чтобы напиться из жур-
чащего родника, выбивавшегося на солнечный свет при-
мерно в двух десятках ярдов от угла. молитвенного дома.
Однако, прежде чем напиться, этот достойный человек в
знак благодарности поднял глаза к небу, а затем, придер-
живая одной рукой седую бороду, зачерпнул этого про-
стого питья ладонью другой руки.
— Эй, почтенный мистер Уильямс!—крикнул Энди-
котт.— Приветствуем твое возвращение в наш мирный го-
род. Как поживает наш достойный губернатор Уинтроп?
Какие новости из Бостона?
— Губернатор в добром здравии, уважаемый сэр,—
отвечал Роджер Уильямс, подбирая свою палку и подходя
ближе. А что касается новостей, то вот письмо, которое
мне вручил его превосходительство, узнав, что я сегодня
отправляюсь сюда. Вероятно, в нем содержатся весьма
важные известия, ибо вчера пришел корабль из Англии.
Мистер Уильямс, салемский священник, личность, разу-
меется, известная всем зрителям, подошел теперь к месту,
где под знаменем своей роты стоял Эндикотт, и вручил
ему послание губернатора. На широкой печати был от-
тиснут герб Уинтропа. Эндикотт поспешно развернул
письмо и начал читать, и когда он дошел до конца стра-
240
ницы, его мужественное лицо исказилось от гнева. Кровь
бросилась ему в лицо, так что казалось, оно пылает от
внутреннего жара. Никого бы не удивило, если бы и на-
грудник его кирасы раскалился докрасна от пламени гне-
ва, бушевавшего в груди, которую он прикрывал. Дочитав
до конца, он яростно потряс зажатым в руке письмом,
так что оно зашуршало столь же громко, как знамя над
его головой.
— О скверных делах тут пишут, мистер Уильямс,—
сказал он. — Хуже этого в Новой Англии еще никогда
не бывало. Ты, конечно, знаешь содержание письма?
. — Да, разумеется, — отвечал Роджер Уильямс, — ибо
губернатор советовался по этому делу с моими собратьями
из духовных лиц в Бостоне, и о моем мнении тоже спраши-
вали. И его превосходительство поручил мне просить тебя
от его имени не разглашать эту новость сразу, чтобы не
вызвать возмущения в народе и не дать тем самым королю
и архиепископу предлога выступить против нас.
— Губернатор — мудрый человек, мудрый и притом
мягкий и умеренный, — сказал Эндикотт, мрачно стиски-
вая зубы. — Однако я должен действовать по собствен-
ному разумению. В Новой Англии нет такого мужчины,
женщины или ребенка, которых эта новость не касалась
бы самым живейшим образом, и если голос Эндикотта
будет достаточно громким, его услышат мужчины, жен-
щины и дети. Солдаты, построиться в каре! Эй, добрые
люди! Тут есть новость для всех вас.
Солдаты окружили своего капитана, а он и Роджер
Уильямс стояли вместе под знаменем красного креста,
в то время как женщины и старики проталкивались впе-
ред, а матери поднимали своих детей, чтобы те видели
лицо Эндикотта. Несколько ударов в барабан дали сигнал
к молчанию и всеобщему вниманию.
— Товарищи по оружию, товарищи по изгнанию!—на-
чал Эндикотт, стараясь сдержать охватившее его волне-
ние. — Во имя чего покинули мы свою родину? Во имя
чего, спрашиваю я, покинули мы зеленые и плодородные
поля, дома или, быть может, старые седые храмины, где
мы родились, и воспитывались, кладбища, где погребены
наши предки? Во имя чего прибыли мы сюда и воздвигли
наши собственные надгробные плиты в этих необитаемых
местах? Страшен этот край. Волки и медведи подходят,
к нашим жилищам на расстояние человеческого голоса.
16 Н. Готорн
241
Туземец подстерегает нас в мрачной тени леса. Упрямые
корни деревьев ломают наши плуги, когда мы пашем
землю. Дети наши плачут, прося хлеба, и мы вынуждены
возделывать прибрежные пески, чтобы накормить их. Во
имя чего, снова спрошу я вас, разыскали мы эту страну
с неблагодарной, бедной почвой и неприветливым небом?
Разве не во имя того, чтобы пользоваться нашими граж-
данскими правами? Разве не во имя права свободно слу-
жить господу так, как нам велит наша совесть?
— Ты называешь это свободой совести?—прервал его
голос со ступенек молитвенного дома.
Это был голос «самовольного проповедника». Печаль-
ная и спокойная усмешка мелькнула на кротком лице Род-
жера Уильямса, но Эндикотт, возбужденный всеми собы-
тиями этого дня, с яростью взмахнул мечом в сторону
преступника, — у такого человека, как он, подобный жест,
выглядел весьма зловеще.
— Что ты знаешь о совести, ты, мошенник? — вос-
кликнул он. — Я говорил о свободном служении господу,
а не о своевольном осквернении и осмеянии его. Не пре-
рывай меня, или я велю забить тебе голову и ноги в ко-
лодки до завтрашнего дня. Слушайте меня, друзья, не
обращайте внимания на этого проклятого смутьяна. Как
я уже сказал, мы пожертвовали всем и прибыли в
страну, о которой едва ли слышали в Старом Свете, для
того чтобы превратить ее в Новый Свет и в трудах
искать путь отсюда на небеса. Но что бы вы думали?
Этот сын шотландского тирана, этот внук папистки
и прелюбодейки, шотландки, чья смерть доказала, что
золотая корона не всегда спасает голову помазанника от
плахи...
— Не надо так, брат, не надо, — прервал его мистер
Уильямс.—Такие слова не годится произносить даже при
закрытых дверях, а тем более на улице.
— Замолчи, Роджер Уильямс!—отвечал Эндикотт
высокомерно. — Мой дух прозорливее твоего в этом деле...
Говорю вам, товарищи по изгнанию, что Карл Английский
и архиепископ Кентерберийский Лод, наш злейший гони-
тель, решили преследовать нас и здесь. В этом письме
сообщают, что они сговариваются послать сюда генерал-
губернатора, коему будет поручено вершить суд и спра-
ведливость в стране. Они собираются также учредить
идолопоклоннические церемонии английской епископаль-
242
ной церкви; так что, когда Лод будет целовать, как рим-
ский кардинал, туфлю папы, он сможет отдать Новую
Англию, связанную по рукам и ногам, во власть своего
хозяина.
Глубокий вздох слушателей, выражавший чувства
гнева, страха и скорби, был ответом на это сообщение.
— Смотрите, братья!—продолжал Эндикотт с еще
большей энергией. — Если этот король и этот архиепископ
добьются своего, то мы скоро увидим крест на шпиле этой
молельни, которую мы выстроили, а в ее стенах — высокий
алтарь, вокруг которого и днем будут гореть восковые
свечи. Мы услышим звон колокола при освящении святых
даров и голоса папистских священников, служащих мессу.
Но подумайте только, христиане, — неужели мы позволим
свершиться всем этим мерзостям, не обнажив меча, без
единого выстрела, не пролив ни единой капли крови, —
и все это на самых ступенях церковной кафедры? Нет!
Пусть рука ваша будет тверда и сердце отважно! Здесь
мы стоим на собственной нашей земле, которую мы при-
обрели за свои товары, которую мы завоевали своими
мечами, которую мы расчистили своими топорами, ко-
торую мы возделали в поте лица своего, которую мы
освятили нашими молитвами господу, приведшему нас
сюда! Кто же сможет поработить нас здесь? Что нам до
этого прелата в митре, до этого короля в короне? Что нам
до Англии?
Эндикотт посмотрел на взволнованные лица людей,
которым передалось его настроение, а затем неожиданно
повернулся к знаменосцу, стоявшему рядом с ним.
— Опустите знамя, — сказал ои.
Офицер повиновался, и Эндикотт, взмахнув мечом,
воизил его в ткань знамени и левой рукой вырвал оттуда
красный крест. Затем он потряс над головой изорванным
знаменем.
— Гнусный святотатец!—воскликнул, не в силах бо-
лее сдерживаться, приверженец епископальной церкви,
стоявший у позорного столба.—Ты отверг символ нашей
святой веры!
— Измена! Измена!—завопил роялист, закованный
в колодки.—Он надругался над королевским знаменем!
— Перед богом и людьми я готов подтвердить то, что
я сделал, — отвечал Эндикотт. — Барабанщик, играй туш,
солдаты и все, кто здесь присутствует, кричите ура в честь
16*
243
знамени Новой Англии. Отныне оно не подвластно ни
папе, ни тирану!
Криком торжества народ одобрил один из самых сме-
лых подвигов, увековеченных нашей историей. Да будет
имя Эндикотта славно вовеки! Мы смотрим сквозь мглу
веков и узнаем в красном кресте, сорванном со знамени
Новой Англии, первое предзнаменование того освобожде-
ния, которое наши отцы довели до конца, когда кости
этого сурового пуританина уже более столетия покоились
в земле.
РОЗОВЫЙ БУТОН ЭДУАРДА ФЕЙНА
Нет, пожалуй, более трудной задачи для воображения,
чем, глядя на унылую человеческую фигуру преклонного
возраста, мысленно воссоздавать юность этого человека
и, не забывая о сходстве форм и черт лица, восстанавли-
вать те его привлекательные свойства, которые унесло
с собой время. Некоторые старые люди, в особенности
женщины, выглядят такими усталыми под бременем лет
и такими удрученными, что кажется, будто они никогда
и не были молодыми и веселыми. Легче представить себе,
что эти мрачные призраки были посланы в мир сразу та-
кими увядшими и дряхлыми, какими мы их видим ныне,
умеющими сочувствовать лишь страданию и горю, и что
назначение их — бодрствовать у смертного одра и пла-
кать на похоронах. Даже их траурные вдовьи одежды ка-
жутся неотъемлемой частью их существа; все их свойства
объединились, чтобы превратить их в мрачные тени,
странно бредущие в солнечных лучах человеческой жизни.
И все-таки не такая уж неблагодарная задача — взять
одно из этих печальных существ и заставить фантазию
работать, чтобы прояснить тусклый взгляд, и сделать тем-
ными седые волосы, и окрасить мертвенно-бледные щеки
в розовый цвет, и распрямить сгорбленную дряхлую фи-
гуру, пока в кресле старой матроны не окажется блистаю-
щая утренней свежестью девушка. Когда чудо произойдет,
заставьте годы, один печальнее другого, взять обратно
свое и возложите на плечи юного существа весь груз ста-
рости и горя. Таким путем вам удастся прочесть морщины
и линии, эти меты времени, и обнаружить, что в них за-
ключен глубокий урок для мысли и чувства.
245
Много пользы можно было бы извлечь, внимательно
изучая моего достопочтенного друга, вдову Тутейкер, си-
делку, пользующуюся широкой известностью, проведшую
эти сорок лет в комнатах больных, в атмосфере пред-
смертных вздохов. Посмотрите! Вот она сидит, склонив-
шись к своему одинокому очагу, подоткнув платье и ниж-
нюю юбку, жадно вбирая в себя все тепло от огня, который
теперь, в сумерках, начинает разгонять осенний холод
ее комнаты. Пламя причудливо прыгает перед ней, то
тускло освещая глубокие рытвины ее морщинистого лица,
то призрачной дымкой затуманивая очертания ее дрях-
лой фигуры. В правой руке сиделка Тутейкер держит чай-
ную ложку, а в левой — стакан, содержимое которого она
размешивает и откуда исходит благоухание, ненавистное
обществам трезвости. Вот она отхлебнула, помешала лож-
кой, снова отхлебнула. Ее грустное старое сердце нуж-
дается в том, чтобы его оживили обильным вливанием
джина, наполовину разбавленного горячей водой. Весь
день она сидела у изголовья умирающего и ушла домой
лишь после того, как душа ее пациента покинула тело
и также отправилась к себе домой. Но теперь ее грусть
рассеялась, застывшая кровь разогрелась, а плечи сбро-
сили тяжесть по крайней мере двадцати лет, благодаря
глотку из подлинного источника юности, заключенного во
фляге. Удивительно, что люди считают этот источник вы-
думкой, хотя его влагой наполняют куда большее число
бутылок, чем минеральной водой. Хлебни еще, добрая си-
делка, и посмотри, не снимет ли второй глоток еще два
десятка лет, а то и иа десяток больше, и не покажет ли он
нам в твоем кресле с высокой спинкой цветущую девушку,
которая была обручена с Эдуардом Фейном. Сгиньте вы,
старость и вдовство! Вернись, юность, какой ты была до
венца! Но — увы! — чары не действуют. Несмотря на всю
колдовскую силу воображения, я вижу всего лишь ста-
руху, съежившуюся у огия, одинокую и заброшенную в
этот грустный ноябрьский вечер, когда ветер воет над
ней в трубе, а по стеклам порывисто хлещут струи
дождя.
Однако было время, когда Роза Графтон — таково
было красивое девичье имя сиделки Тутейкер — обладала
красотой, которая могла бы, как солнце, залить светом
эту темную и унылую комнату. Красота завоевала ей
сердце Эдуарда Фейна, который стал с тех пор такой
246
крупной фигурой в обществе и превратился в важного
старого джентльмена с напудренными волосами и подаг-
рой, как у настоящего лорда. Юные влюбленные собира-
лись некогда рука об руку пройти жизненный путь. Они
вместе оплакивали маленькую сестренку Эдуарда Мери,
за которой Роза ухаживала во время ее болезни — отча-
сти потому, что та была самым милым ребенком из всех,
когда-либо бывших на свете, но еще более из любви
к Эдуарду. Мери было всего три года. Смерть не смогла
сделать страшным ее маленький труп, и Роза не боялась
ни дотрагиваться до холодного лба мертвого ребенка, за-
вивая над ним шелковистые волосы, ни брать ее крошеч-
ную руку, чтобы вложить ей цветок между пальцами. Поз-
же, когда она взглянула сквозь стекло, вставленное в крыш-
ку гроба, и увидела лицо Мери, оно показалось ей похожим
не столько на лицо мертвого или живого человека, сколько
на безупречно сделанное восковое изображение спящего ре-
бенка, который видит во сне улыбку матери. Роза считала
это изображение слишком прекрасным, чтобы его положи-
ли в могилу, и удивлялась, почему ангел не выхватит из
гроба маленькую Мери, не унесет спящего младенца на
небо и не пробудит его к бессмертию. Но когда маленькую
Мери засыпали землей, сердце Розы сжалось. Она содрог-
нулась, вообразив, что, прикоснувшись к холодным паль-
цам ребенка, ее девичья рука обменялась первым рукопожа-
тием со смертью и никогда уже не сможет стереть с себя
след этого прикосновения. Сколько подобных рукопожатий
было с тех пор! Но тогда она еще была красивой молодой
девушкой с чистыми, как капли росы, чувствами в сердце,
и ее возлюбленный звал ее не Розой —, это имя казалось
слишком зрелым для ее полурасцветшей красоты, — а Ро-
зовым бутоном.
Этому розовому бутону не суждено было расцвести
для Эдуарда Фейна. Его мать была богатой и надменной
женщиной, со всеми аристократическими предрассудками
колониальных времен. Она презирала скромное происхож-
дение Розы Графтон и заставила сына нарушить слово,
хотя, предоставь она ему свободу выбора, он оценил бы
свой Розовый бутон выше самого дорогого бриллианта.
Влюбленные расстались и с тех пор встречались редко.
Оба, быть может, бывали в одних и тех же домах, но не
в одно и то же время, ибо одного приглашали в празднич-
ный зал, а другую — в комнату больного; он был гостем
247
Удовольствия и Успеха, она — Страдания. Роза после их
разлуки надолго уединилась в доме мистера Тутейкера,
за которого она вышла замуж с мстительной надеждой
разбить этим сердце своего вероломного возлюбленного.
Говорят, она приняла объятия жениха со слезами более
горькими, чем те, которые полагается проливать молодой
девушке на пороге мужнего дома. Однако, хотя голова ее
мужа начинала уже седеть, а сердце охладила осенняя
стужа, Роза вскоре полюбила его и сама удивлялась своей
супружеской привязанности. Он был единственным, кого
она могла любить, — детей у них не было.
Через год или два бедного мистера Тутейкера пора-
зила мучительная болезнь, которая поселилась в его су-
ставах и сделала его слабее ребенка. Он с трудом выпол-
зал по своим делам и возвращался домой к обеду или ве-
чером не той мужественной поступью, которая радует
женино сердце, а медленно, слабыми шагами, отмечая
каждый из них меланхолическим постукиванием палки.
Мы должны извинить его хорошенькую жену, если она
иногда стыдилась признавать его своим мужем. Ее гости,
заслышав его шаги, ожидали, что сейчас появится кто-то
старый-престарый, но этот кто-то, с усилием волоча свои
слабые конечности, входил в комнату — и оказывалось,
что это был мистер Тутейкер! Когда болезнь усилилась,
он не выходил погреться на солнышке иначе, как держа
в правой руке палку, а левой опираясь на плечо жены, —
тяжела была эта рука, словно рука мертвеца. Так эта
хрупкая женщина, все еще похожая на девушку, водила
высокого, широкоплечего мужчину по дорожке их малень-
кого садика, и собирала розы для своего седого супруга,
и ласково разговаривала с ним, как с ребенком, стараясь
его не раздражать. Ум его был поражен, как и его тело;
все его силы уходили на брюзжание. Не прошло и несколь-
ких месяцев, как ей уже пришлось помогать ему, когда он,
останавливаясь на каждой ступеньке и подолгу отдыхая на
площадке, поднимался по лестнице и наконец, бросив тя-
желый взгляд назад, переступал порог своей комнаты. Он
знал, несчастный, что это пространство, заключенное в че-
тырех стенах, станет впредь его миром, его домом, его
могилой, одновременно жилищем и местом погре-
бения, пока его не перенесут в более темное и тесное. Но
Роза была вместе с ним в этой могиле. Он опирался на нее,
совершая свой ежедневный переход от постели к креслу у
248
камина и обратно, от утомлявшего его кресла к безрадост-
ной постели — его и ее постели, их супружескому ложу, —
пока не прекратились даже эти короткие путешествия и его
голова не стала целыми днями покоиться на подушке, по
ночам —, рядом с ее головой. Как долго страдания не отпу-
скала несчастного мистера Тутейкера! Казалось, Смерть
подходила к дверям, и часто поднимала щеколду, и иногда
просовывала свой безобразный череп в комнату, кивала
Розе, и, все еще медля войти, указывала на ее мужа. «Этот
прикованный к постели бедняга не уйдет от меня, — го-
ворила Смерть.—Я пойду дальше, потягаюсь в беге
с быстрыми, сражусь с сильными и вернусь за Тутейке-
ром на досуге». О, когда избавительница подходила так
близко, неужели отупевшей от душевной боли и измучен-
ной состраданием женщине никогда не хотелось крикнуть»
«Смерть, войди»?
Но нет, мы не имеем права приписывать подобные же-
лания нашему другу Розе. Она неуклонно выполняла свой
долг жены по отношению к несчастному больному чело-
веку. Она не роптала, хотя видеть солнечное небо даже
изредка стало для нее столь же непривычным, как и для
него; не раздражалась, когда его жалобы пробуждали ее
от самых приятных грез лишь для того, чтобы заставить
разделить с ним его несчастье. Он знал, что она верна
ему, и все же его грызла мучительная ревность', и когда
болезнь постепенно превратила в лед все его сердце, за
исключением одного теплого местечка, которое отыскивали
замерзшие пальцы Смерти, его последние слова были:
«Что бы сделала моя Роза для своей первой любви, если
и к такому больному старику, как я, она проявила столько
верности и доброты?» А затем его многострадальная
душа незаметно ускользнула из безжизненного тела
(впрочем, едва ли более безжизненного, чем оно уже было
многие годы), и Роза осталась вдовой, хотя, по правде го-
воря, она овдовела еще в свою первую брачную ночь. На-
до признать, что она была рада, когда мистера Тутейкера
похоронили, потому что труп его сохранял такое сходство
с полуживым мужем, что ей все слышался его жалобный
голос, просящий поправить ему подушку. И всю следую-
щую зиму, хотя он уже многие месяцы лежал в могиле,
ей казалось, что он зовет ее с этой холодной постели»
«Роза, Роза!» и просит положить ему на ноги одеяло.
249
Итак, Розовый бутон стал теперь вдовой Тутейкер.
К ней рано пришли заботы, но, как бы тягостны эти
заботы нн были, они успели миновать прежде, чем она
отцвела. Она была все еще достаточно хороша, чтобы
пленить какого-нибудь холостяка; вдова, она своей жизне-
радостной серьезностью могла завоевать и вдовца, про-
кравшись в его сердце в образе его покойной жены. Но
вдова Тутейкер не строила таких планов. За время бодр-
ствований и непрерывных забот ее сердце привязалось
к мужу с постоянством, которое изменило всю ее натуру
и заставило ее любить его за его немощи, а через его не-
мощи полюбить и всякий человеческий недуг. Когда
несчастный парализованный старик, ее муж, покинул ее,
даже ее первый возлюбленный не смог бы занять его ме-
сто. Она так долго жила в комнате больного и так долго
была товарищем полумертвого страдальца, что почти во-
все разучилась дышать свежим воздухом, и ей станови-
лось не по себе со здоровыми и счастливыми людьми. Ей
не хватало запаха лекарств. Она ходила по комнате бес-
шумными шагами. Если к ней приходили гости, она гово-
рила с ними мягким и успокаивающим тоном и ее коро-
били и пугали их громкие голоса. Часто одинокими вече-
рами, сидя у камина, оиа робко поглядывала на постель,
почти надеясь увидеть на подушке мертвенно-бледное лицо
своего мужа. Затем ее мысли печально переходили к его
могиле. Если она хоть раз своей нетерпеливостью обидела
его при жизни, если ей случалось втайне возроптать на
то, что ее жизнерадостная юность заточена в темницу
вместе с его унылой старостью, если когда-нибудь, когда
она дремала, сидя возле него, предательский сон позволил
проникнуть в ее сердце другому, — за все это больной го-
товил ей отмщение, которое ныне суждено было воздать
мертвецу. Лежа на одре болезни, он сумел околдовать ее;
его стоны и страдания обладали большей притягательной
силой, чем веселость и юношеская свежесть; сама Болезнь
в его облике сделала Розовый бутон своей нареченной, и
его смерть не могла разорвать этот брак. Благодаря этим
нерасторжимым узам она чувствовала себя дома в ком-
нате каждого больного, и больше нигде; здесь были ее
братья и сестры; туда звал ее муж, и голос его, казалось,
исходил из могилы Тутейкера. Она поняла наконец свое
призвание.
250
Мы видели ее девушкой, женой, вдовой; теперь мы на-
блюдаем ее в особой роли: в роли сиделки Тутейкер, и
только. И лишь сама сиделка Тутейкер своими увядшими
губами могла бы поведать о том, что ей привелось пере-
жить в этой роли. Какие истории могла бы она рассказать
о великих нашествиях болезней, во время которых она
шла рука об руку с ангелом смерти! Она помнит времена,
когда оспа водрузила свой красный флаг почти над каж-
дым домом на улице. Она была свидетельницей того, как
тиф скосил целую семью, старых и малых, оставив в жи-
вых одинокую мать, и когда болезнь вырвала у нее по-
следнее любимое существо, как несчастная голосила, умо-
ляя Смерть взять и ее. Разве могла бы Смерть торже-
ствовать победу, если бы не осталось в живых никого,
чтобы оплакивать умерших! Сиделка Тутейкер может рас-
сказать о неведомых болезнях, которые вспыхивали как
бы стихийно, но оказывались завезенными из чужих краев
вместе с богатыми шелками и другими драгоценными то-
варами. А однажды, вспоминает она, люди умирали от
болезни, которую считали новой эпидемией чумы, пока
врачи не обнаружили, что источником ее является древ-
няя могила молодой девушки, ставшей, таким образом,
виновницей многих смертей через сотню лет после своего
погребения. Удивительно, что такое страшное зло таилось
в девичьей могиле! Сиделка Тутейкер любит рассказывать,
как сильные мужчины до последнего дыхания борются
с пожирающим их жаром и как чахоточные девы уходят
из жизни почти без сопротивления, как будто это их
возлюбленные зовут их в дальние края. Открой нам,
о страшная женщина, открой нам тайны Смерти! Как
страстно желал бы я проникнуть в значение слов, сры-
вающихся с губ вперемежку с рыданиями и обрывками
фраз, тех слов, которые еле слышно произносят, покидая
землю, чтобы предстать перед престолом вечного судии.
Страшная женщина! Она — святая покровительница
молодых врачей и закадычный друг старых. Обитатели
домов, в которые она входит, запасаются траурными одеж-
дами, следом за ней идет гробовщик, и погребальный звон
извещает нас о том, что она покидает порог дома. Сама
Смерть встречалась с ней у изголовья стольких больных,
что в знак приветствия протягивает сиделке Тутейкер
свою костлявую руку. Это ужасная женщина. И можно ли
себе представить, чтобы эта служанка человеческих немо-
251
щей и несчастии . с ее мрачностью, насквозь пропитанная
всем, что есть самого грустного в участи смертных, — что
она сможет когда-нибудь вновь стать веселой и радостной,
даже если ее омыть в солнечном сиянии вечности? Не
утратила ли она за время долголетнего общения с горем
своих наследственных прав на бессмертную радость? Уце-
лел ли в ее душе хоть единый росток счастья?
Чу! Кто-то нетерпеливо стучится в дверь сиделки Ту-
тейкер. Вздрогнув, она приходит в себя от своих сонных
грез, отодвигает в сторону пустой стакан и чайную ложку
и зажигает лампу от тлеющих в камине углей. Снова раз-
дается: стук, стук, стук!—и она поспешно спускается
с лестницы, размышляя, кто же на этот раз из ее друзей
стоит у врат Смерти, если за сиделкой Тутейкер при-
слали столь настойчивого посыльного. Стук раздается снова
в тот момент, когда ее рука уже коснулась замка. «Бы-
стрей, сиделка Тутейкер!—кричит человек с порога.—
Старому генералу Фейну подагра перекинулась на жи-
вот, и он послал за вами, чтобы вы ухаживали за ним на
его смертном одре. Поторопитесь, нельзя терять ни ми-
нуты».
— «Фейн! Эдуард Фейн! Так он послал за мной на-
конец? Я готова. Сейчас наброшу накидку и иду. Итак, —
говорит эта старуха с мертвенно-бледным лицом, одетая
во все черное, как для похорон, — итак, Эдуард Фейи не
забыл о своем Розовом бутоне».
Мы получили ответ на наш вопрос. В душе ее живет
еще росток счастья. Ее долго хранимая верность, ее па-
мять о радостном прошлом, уцелевшая среди мрака ее по-
следующей жизни, словно благоуханный цветок в гробу,
говорят о том, что к жизни возродить можно все. В более
благоприятном климате Розовый бутон может ожить снова
и вновь собрать в своей сердцевине блестящие капельки
росы.
||||||111Яймаа11И1йаияй1111111иаа№
ИЗ СБОРНИКА
Легендъг
старой
ус ас|ъ (ил"
МОЛОДОЙ БРАУН
Молодой Браун вышел в час заката на улицу Са-
лема, но, переступив порог, обернулся, чтобы поцеловать
на прощание молодую жену. Вера — так звали жену, и это
имя очень ей шло — высунула из дверей свою хорошень-
кую головку, позволяя ветру играть розовыми лентами
чепчика, и склонилась к молодому Брауну.
— Милый мой, — прошептала она тихо и немного
грустно, приблизив губы к самому его уху. — Прошу тебя,
отложи путешествие до восхода солнца и проспи эту ночь
в своей постели. Когда женщина остается одна, ее трево-
жат такие сны и такие мысли, что подчас она самой себя
боится. Исполни мою просьбу, милый муженек, останься
со мной — хотя бы одну только эту ночь из всех ночей
года.
— Вера моя, любовь моя, — возразил молодой
Браун. — Из всех ночей года именно эту ночь я не могу
253
с тобой остаться. Это путешествие, как ты его назы-
ваешь, непременно должно совершиться между закатом и
восходом солнца. Неужели, моя милая, дорогая женушка,
ты уже не доверяешь мне, через три месяца после
свадьбы?
— Если так, иди с миром, — сказала Вера, тряхнув
розовыми лентами. — И дай бог, чтобы, вернувшись, ты
все застал таким, как оставил.
— Аминь! — воскликнул молодой Браун. — Прочитай
молитву, дорогая Вера, и ложись спать, как только стем-
неет; и ничего дурного с тобой не приключится.
Так они расстались, и молодой человек пошел прямой
дорогой до самого молитвенного дома; там, прежде чем
свернуть за угол, он оглянулся и увидел, что Вера все
еще смотрит ему вслед и лицо ее печально, несмотря на
розовые ленты.
«Бедная моя Вера!—подумал он, и сердце у него
дрогнуло. — Не злодей ли я, что покидаю ее ради такого
дела? А тут еще сны, о которых она говорила! Мне пока-
залось, при этих словах в лице ее была тревога, точно ве-
щий сон и вправду открыл ей, что должно свершиться се-
годня ночью. Но нет, нет; она умерла бы от одной по-
добной мысли. Ведь она — ангел во плоти, и после этой
ночи я никогда больше не покину ее и вместе с ней войду
в царствие небесное».
Приняв на будущее столь похвальное решение, моло-
дой Браун считал себя вправе пока что поспешить к не-
доброй цели своего путешествия. Он шел мрачной и пу-
стынной дорогой, в тени самых угрюмых деревьев леса,
которые едва расступались, чтобы пропустить узкую тро-
пинку, и тотчас же снова смыкались позади. Трудно было
вообразить себе более уединенное место; но в подобном
уединении есть та особенность, что путник не знает, не
притаился ли кто-нибудь за бесчисленными стволами и в
сплетении густых ветвей, и, одиноко шагая по дороге, про-
ходит, быть может, в гуще неведомой толпы.
«Тут за каждым деревом может прятаться коварный
индеец, — сказал себе молодой Браун и, боязливо огля-
нувшись, прибавил: — А что, если сам дьявол идет бок
о бок со мной?»
Все еще оглядываясь, он миновал изгиб дороги, потом
снова посмотрел вперед и увидел человека в скромной
и строгой одежде, сидящего под большим, раскидистым
254
деревом. Как только молодой Браун поравнялся с ним,
тот встал и зашагал рядом.
— Поздненько вы собрались, молодой Браун, — ска-
зал он.—Часы на Старой Южной церкви били, когда
я проходил через Бостон, а с тех пор прошло уже не
меньше пятнадцати минут.
— Вера немного задержала меня, — отвечал молодой
человек с легкой дрожью в голосе, которая была вызвана
внезапным появлением спутника, не таким уж, впрочем,
неожиданным.
В лесу теперь стало совсем темно, особенно в той сто-
роне, которою им пришлось идти. Однако можно было раз-
глядеть, что второй путник — человек лет пятидесяти,
видимо принадлежащий к тому же общественному сосло-
вию, что и молодой Браун, и очень с ним схожий, хоть,
пожалуй, не столько чертами, сколько выражением лица.
Их легко было принять за отца и сына. И все же, не-
смотря на то, что старший был одет так же просто, как и
младший, и так же прост в обращении, была в нем какая-
то неизъяснимая уверенность знающего свет человека, ко-
торый не растерялся бы и за столом у губернатора или
даже при дворе короля Вильгельма, если бы обстоятель-
ства привели его туда. Впрочем, единственное, что при
взгляде на него останавливало внимание, был его посох,
напоминавший своим видом большую черную змею и так
причудливо вырезанный, что казалось, будто он изви-
вается и корчится, как живая гадина. Это, разумеется,
был не более как обман зрения, которому способствовал
неверный свет.
— Послушай, молодой Браун! — вскричал старший
путник. — Таким шагом мы не скоро доберемся. Возьми
мой посох, если ты уже успел утомиться.
— Друг, — возразил тот и, вместо того чтобы уско-
рить шаг, круто остановился, — я выполнил наше условие,
встретившись с тобой здесь, но теперь хотел бы вернуться
туда, откуда пришел. У меня возникли сомнения по по-
воду известного тебе дела.
— Вот как? — воскликнул обладатель змеиного по-
соха, незаметно улыбнувшись при этом. — Хорошо, но да-
вай все же за разговором будем продолжать наш путь;
ведь если мне не удастся убедить тебя, ты всегда успеешь
повернуть назад. Мы не так далеко ушли.
255
-— Слишком далеко! Слишком далеко! — воскликнул
молодой человек и, сам того не замечая, снова зашагал
вперед. — Ни мой отец, ни отец моего отца никогда не
пускались ночью в лес за подобным делом. Со времен
первых мучеников в нашем роду все были честными
людьми и добрыми христианами; так мне ли первому
нз носящих имя Браун вступать на этот путь и за-
водить...
—...подобные знакомства, хотел ты сказать, — вставил
старший путник, истолковывая таким образом его минут-
ное замешательство. — Хорошо сказано, молодой Браун!
Ни с кем из пуритан не водил я такой дружбы, как с ва-
шим семейством; это что-нибудь да значит. Я помогал
твоему деду, констеблю, когда он плетьми гнал квакершу
по улицам Салема; и не кто иной, как я, подал твоему
отцу сосновую головню из собственного моего очага, ко-
торой он поджег индейский поселок во время войны с ко-
ролем Филиппом. Оба они были мои добрые друзья; и не
раз мы с ними, совершив приятную прогулку по этой са-
мой дороге, весело возвращались после полуночи домой.
В память их я и с тобой рад подружиться.
— Если то, что ты говоришь, правда, — возразил мо-
лодой Браун, — удивляюсь, отчего они никогда не поми-
нали ни о чем подобном; впрочем, удивляться тут нечему,
ибо, если б только прошел об этом слух, им бы не видать
больше Новой Англии. Мы тут люди богомольные, при-
мерного поведения, и не потерпели бы подобного нечестия.
— Нечестие это или нет, — сказал путник со змеиным
посохом, — а только я могу похвалиться обширным зна-
комством здесь, в Новой Англии. Церковные старосты
многих приходов пили со мной вино причастия; олдермены
многих селений избрали меня своим главой, а среди судей
и советников большинство — верные блюстители моей вы-
годы. Также и губернатор... Однако это уже государствен-
ная тайна.
— Возможно ли!—вскричал молодой Браун.—А впро-
чем, что мне до губернатора и советников! У них своя со-
весть, и они не пример для скромного землепашца. Но
если я пойду с тобой, как мне взглянуть потом в глаза на-
шему салемскому священнику, этому святому человеку?
Ведь дрожь пробирает меня с ног до головы, едва я за-
слышу его голос в день воскресения господня или в день
проповеди.
256
До сих пор старший путник слушал его слова с дол-
жной серьезностью, но тут им овладел приступ неудержи-
мого веселья и весь он так затрясся от смеха, что, каза-
лось, даже змеиный посох корчится в его руке.
— Ха-ха-ха!—покатывался он снова и снова; потом,
немного успокоившись, вымолвил:—Отлично, друг Браун,
продолжай, да только, прошу тебя, не умори меня со
смеху.
— Так вот, чтобы сразу покончить с этим, — сказал
молодой Браун с немалой досадой, — у меня есть жена,
которую я люблю. Это разбило бы ее сердце, а я готов
уж лучше разбить свое.
— Ну, когда так, — сказал его собеседник, — ступай
своим путем, друг Браун. Я не хотел бы огорчить Веру
даже ради двадцати таких старушонок, как вон та, что
бредет перед нами.
Говоря это, он указал своим посохом на женскую фи-
гуру, двигавшуюся по той же тропинке, и молодой Браун
узнал в ней некую весьма благочестивую и добродетель-
ную матрону, которая в детстве учила его катехизису и до
сих пор оставалась его советчицей в делах религии и нрав-
ственности наряду со священиком и церковным старостой
Гукином.
— Удивительно в самом деле, как это тетушка Клойз
очутилась одна в таком глухом месте, да еще в такой
поздиий час, — сказал молодой Браун. — Но если вы
позволите, друг, я пойду прямиком через лес, покуда мы
не обгоним эту добрую христианку. Ведь она вас не знает;
как бы она не стала расспрашивать, с кем это я беседую
и куда направляюсь.
— Пусть будет так, — отвечал его спутник. — Ступай
же сам через лес, а я пойду дальше тропинкой.
Так уговорились; молодой человек свернул в сторону
и пошел лесной чащей, но при этом старался не упустить
из виду своего товарища, который бесшумно шагал по тро-
пинке, покуда расстояние, отделявшее его от старухи, не
уменьшилось до длины дорожного посоха. Она меж тем
продолжала свой путь с удивительной для ее лет быстро-
той и на ходу не переставала бормотать что-то, должно
быть, молитву. Путник протянул посох и тем концом его,
где приходился хвост змеи, дотронулся до морщинистой
старушечьей шеи.
— Что за черт!—взвизгнула благочестивая дама.
17 н. Готор»
257
— Значит, тетушка Клойз признала своего старого
друга?—спросил путник, остановившись перед нею и
опершись на свой извивающийся посох.
— Ах, батюшка, да это и в самом деле ваша ми-
лость!— вскричала добрая старушка. — Вы и есть, да еще
в образе старого моего куманька, констебля Брауна, де-
душки того молодого дурня, который нынче носит это имя.
Поверите ли, ваша милость, моя метла пропала; должно
быть, эта ведьма, тетушка Кори — петли на нее нет! —
стащила ее, а я как раз только что натерлась вся мазью
из настоя дикого сельдерея, лапчатки и волчьего корня...
.—: ...смешанного с просеянной пшеницей и жиром
новорожденного младенца, — вставил двойник старого
Брауна.
— Ах, ваша милость знает этот рецепт! — воскликнула
почтенная особа, подобострастно хихикнув. — Ну вот, при-
готовившись ехать на сбор и не найдя своей лошади, я ре-
шилась отправиться пешком; говорят, нынче будут посвя-
щать новичка, славного молодого человека. Но теперь, если
ваша милость захочет предложить мне руку, мы во мгно-
вение ока будем на месте.
— Вот уж это едва ли, — отвечал ее друг. — Рука моя
занята, тетушка Клойз; но если хотите, вот вам мой
посох.
С этими словами он бросил свой посох на землю, и,
быть может, Тот сразу же ожил, будучи сродни тем жез-
лам, которыми его обладатель некогда снабдил египет-
ских магов. Этого чуда, однако, молодому Брауну не при-
шлось наблюдать. Он в изумлении поднял глаза к небу,
а когда снова опустил их, то не увидел уже ни тетушки
Клойз, ни змеиного посоха; только прежний спутник до-
жидался его иа тропинке, спокойный и равнодушный,
словно ничего не произошло.
— Она учила меня катехизису, — сказал молодой че-
ловек, и эти слова были в его устах полны значения.
Они продолжали свой путь, и старший все уговаривал
младшего не поворачивать назад, а, напротив, прибавить
шагу, так искусно подбирая при этом доводы, что каза-
лось, они не им высказаны, а возникают в мыслях у са-
мого слушателя. По дороге ои отломил большой кленовый
сук, чтобы сделать себе новый посох, и принялся очищать
его от сучков и веточек, еще влажных от вечерней росы.
И странно — как только он прикасался к ним пальцами,
258
листья на них становились сухими и желтыми, словно це-<
лую неделю пробыли под палящим солнцем. Так, широ-
ким бодрым шагом подвигаясь вперед, дошли оба путника
до глухого и темного оврага. Но тут вдруг молодой Браун
уселся на придорожный пень и отказался идти дальше.
— Друг, — сказал он с твердостью, — решение мое не-
преклонно. Больше ты меня не заставишь сделать ни
шагу. Пусть этой глупой старухе угодно было отправить-
ся к дьяволу, когда я думал, что она на пути к вечному
блаженству, — разве это причина, чтобы мне покинуть
милую мою Веру и поспешить туда же?
— Скоро ты переменишь свое мнение, — хладнокровно
ответил его спутник. — Посиди тут, отдохни немного; а
когда явится у тебя желание продолжать путь — вот тебе
мой посох в подмогу.
Не говоря более ни слова, он бросил к его ногам кле-
новый сук и так быстро скрылся из виду, будто растаял
в сгущающейся мгле. Молодой человек еще несколько
времени сидел у дороги, весьма довольный собою, думая
о том, как завтра со спокойной душой встретит он свя-
щенника в час его утренней прогулки и как ему не нужно
будет прятать глаза от доброго старосты Гукина. И как
сладко будет ему спаться в ту ночь, которую он начал так
дурно, но окончит теперь тихо и безмятежно в объятиях
милой Веры! Среди этих приятных и похвальных раз-
мышлений молодой Браун заслышал вдруг конский топот
и, помня о нечестивом замысле, приведшем его на эту до-
рогу, хоть и столь счастливо отвергнутом ныне, счел бла-
горазумным укрыться в лесной чаще.
Все явственнее становился стук копыт и вместе с ним
голоса всадников — два глуховатых старческих голоса,
степенно ведших беседу. Судя по звуку, можно было за-
ключить, что всадники едут по дороге в нескольких ярдах
от того места, где прятался молодой человек, но, должно
быть, тут, у оврага, сильно сгустилась тьма, потому что
нн людей, ни коней не было видно. Слышалось шуршание
задетых ими веток, но ни разу их фигуры не заслонили
полоску слабого света в том месте, где сквозь гущу де-
ревьев проглядывало ночное небо, хотя, проезжая по до-
роге, оии непременно должны были пересечь это место.
Молодой Браун то присаживался на корточки, то припод-
нимался на носки и, раздвинув ветки, насколько позво-
ляла осторожность, вытягивал голову, но не мог ровно
17* 259
ничего разглядеть. Это было тем досаднее, что голоса по-
казались ему знакомыми, и, будь что-либо подобное мыс-
лимо, он мог бы поклясться, что это священник и старо-
ста Гу кин мирно трусят рысцой бок о бок, как то бывало
обычно, когда они ехали на собрание церковного совета.
Миновав молодого Брауна, один из всадников остано-
вился сорвать прутик.
— Что до меня, достопочтенный сэр, — послышался
голос старосты, — я бы лучше согласился пропустить па-
радный обед, чем нынешнее собрание. Говорят, кое-кто из
наших явится сегодня из Фэлмута и его окрестностей, а
иные из Коннектикута и Род-Айленда, и еще будет не-
сколько индейских шаманов, которые на свой лад искусны
в чертовщине не меньше, чем самые опытные из нас.
К тому же будут посвящать одну новенькую, очень бла-
гочестивую молодую женщину.
— Все это отлично, староста Гукин, — возразил гу-
стой бас священника. — Но вы пришпорьте свою кобылу,
а то уже поздно. Ведь вы же знаете, без меня там не мо-
гут начать.
Копыта снова застучали, и голоса, так удивительно
перекликавшиеся в пустом пространстве, затерялись в
лесных чащобах, где никогда не собиралась паства и не
молился одинокий прихожанин. Что же нужно было этим
святым людям в глубине языческого леса? Молодой
Браун схватился за ближнее дерево, чтобы не упасть, по-
тому что ноги у него подкосились от внезапной тяжести,
болезненно сдавившей сердце. Он поднял глаза, сомне-
ваясь в том, есть ли еще небо над его головою. Но синяя
твердь была на своем месте, и на ней уже поблескивали
звезды.
— Нет, всевышний на небе и Вера на земле помогут
мне устоять против дьявола! — воскликнул молодой
Браун.
Все еще глядя в глубину небосвода, он воздел руки,
чтобы прочитать молитву, но тут, хотя ветра не было во-
все, набежала откуда-то туча и застлала сверкающие зве-
зды. Кругом по-прежнему было ясное небо, только прямо
над его головой чернела эта туча, быстро двигавшаяся на
север. Воздух вдруг наполнился смутным и нестройным гу-
лом людских голосов, доносившихся сверху, как будто из
недр тучи. Ему показалось было, что он различает голоса
своих односельчан, мужчин и женщин, праведников и нече-
260
стивцев, добрых людей, вместе с ним ходивших к прича-
стию, и беспутных гуляк, не раз виденных им у дверей
кабака. Но звуки были так неясны, что в следующий миг
его взяло сомнение, не лес ли это зашелестел вдруг лист-
вой. Потом докатилась новая волна знакомых голосов, ко-
торые каждый день при солнечном свете раздавались на
улицах Салема, но никогда еще не звучали ему из ноч-
ного неба. Одни голос выделялся из общего шума, голос
молодой женщины; она как будто жаловалась на что-то,
хотя и не очень горестно, и молила о какой-то милости,
которую, быть может, страшилась заслужить; а весь не-
видимый рой святых и грешников подбадривал ее и то-
ропил вперед.
— Вера! — вскричал молодой Браун голосом, полным
ужаса и отчаяния: и со всех сторон понеслись насмешли-
вые отголоски: «Вера! Вера!» — точно потревоженная не-
чисть искала ее по всему лесу.
Еще не улегся этот крик боли, гнева и страха, про-
нзивший ночную тишину, а несчастный уже затаил дыха-
ние, ожидая ответа. Послышался одинокий вопль, но он
тотчас же затерялся в гомоне множества голосов, который
перешел в хохот и вскоре замер вдали; темная туча про-
неслась мимо, и над молодым Брауном снова засияло без-
молвное чистое небо. Что-то легко спустилось сверху и
повисло, зацепившись за сук. Молодой человек протянул
руку и увидел перед собой розовую ленту.
— Моя Вера погибла! — воскликнул он, когда прошел
первый миг оцепенения. — Нет добра на земле; и грех —
лишь пустое слово. Сюда, дьявол, теперь я вижу, что ты
хозяин в этом мире.
Тут, словно обезумев от отчаяния, молодой Браун
разразился долгим и громким хохотом, а затем ухватил
кленовый посох и зашагал вперед с такой быстротой, что
казалось, он не шел и не бежал по земле, а летел над нею.
Дорога становилась все более мрачной и дикой, тропинка
то и дело терялась в чаще, а под конец и вовсе пропала,
но, следуя тому чутью, которое безошибочно ведет смерт-
ного к дурной цели, он шел напролом сквозь дремучие де-
бри. Со всех сторон лес оживал в страшных звуках — тре-
щали ветки, выли дикие звери, перекликались индейцы; а
ветер то гудел, точно колокол дальней церкви, то подни-
мал вокруг путника рев и хохот, как будто вся природа
решила над ним посмеяться. Но страшней всего этого был
261
сам молодой Браун, и никакие ужасы не могли его напу-
гать.
— Ха-ха-ха! — вторил молодой Браун хохоту ветра. —
Ну-ка, посмотрим, кто громче умеет смеяться. Выходи,
ведьма, выходи, колдун, выходи, индейский шаман! Выхо-
ди хоть сам дьявол — вот я, молодой Браун! Бойтесь меня
так же, как я боюсь вас!
И в самом деле, вся нечисть, кишевшая в лесу, не мо-
гла быть страшней, чем молодой Браун в этот час. Без
устали мчался он среди черных сосен, бешено размахивая
посохом, и то изрыгал потоки неслыханных богохульств,
то разражался смехом, от которого по всему лесу шел тре-
звон, точно стая демонов хохотала с ним вместе. Бес в
подлинном своем образе куда менее страшен, чем когда
он вселяется в человека. Так спешил этот одержимый к
своей цели, покуда не увидел впереди между деревьями
мерцающий красный свет, как бывает, когда на корчевье
жгут срубленные стволы и сучья и зловещие отсветы пла-
мени играют на полночном небе. Буря, гнавшая его впе-
ред, немного утихла, он замедлил шаг, и откуда-то изда-
лека донеслись до него волны торжественных звуков, по-
хожих на пение многоголосого клира. Ои узнал мелодию;
то был гимн, который часто пели у них в молитвенном
доме. Последняя нота стиха тяжело замерла вдали, но ее
тотчас же подхватил хор, состоявший не из человеческих
голосов, а из всех звуков полночного леса, которые слива-
лись в дикой гармонии. Молодой Браун закричал, но даже
сам не услышал своего голоса, прозвучавшего в унисон с
криком дебрей.
В наступившей затем тишине он стал красться вперед,
и вскоре свет ударил ему в глаза. На краю открытой по-
лянки, окруженной темной стеною леса, высилась скала,
которой природа придала некоторое сходство с алтарем
или кафедрой, и вокруг нее, точно свечи на вечерней мо-
литве, стояли четыре горящие сосны, вздымая на черных
стволах объятые пламенем кроны. Густая листва, скры-
вавшая вершину скалы, тоже пылала, и огненные языки
взвивались высоко в ночь, ярко озаряя все кругом. Ка-
ждая веточка, каждый завиток зелени полыхал огнем.
Красные отсветы разгорались и гасли, и многолюдная
толпа, собравшаяся на поляне, то ярко освещалась, то ис-
чезала в тени и снова как будто рождалась из мрака, на-
полняя жизнью лесную глушь.
262
*— Почтенные люди в темных одеждах, — прошептал
молодой Браун.
И это в самом деле было так. Среди толпы, в быстрой
смене тьмы и света, мелькали лица, которые накануне мо-
жно было увидеть в залах ратуши, глаза, которые каждое
воскресенье молитвенно обращались к небу или отечески
ласково взирали на паству с высоты прославленных своей
святостью церковных кафедр. Утверждают, будто и супру-
га губернатора была там. Во всяком случае, были многие
знатные дамы, близко к ней стоящие, и жены почтенных
мужей, и вдовы, целое скопище вдов, и старые девы с не-
запятнанным именем, и юные красотки, трепетавшие от
страха, как бы не попасться на глаза маменькам. И, может
быть, резкие вспышки света среди мглы ослепили моло-
дого Брауна, но только ему показалось, что он узнает де-
сятка два прихожан салемской церкви, славившихся своим
примерным благочестием. Добрый староста Гукин был
уже на месте и не отходил от святого старца, своего до-
стопочтенного пастыря. Но тут же, в неподобающей бли-
зости с этими почтенными, богобоязненными и уважаемы-
ми людьми, столпами церкви, целомудренными матронами
и непорочными девственницами, стояли мужчины, извест-
ные своей беспутной жизнью, женщины, пользовавшиеся
дурной славой, отщепенцы, повинные во всех видах гнус-
ного порока и подозреваемые в страшных преступлениях.
Странно было видеть, что добрые не сторонились злых
и грешников ие смущало соседство праведников. Впере-
межку со своими бледнолицыми врагами попадались в
толпе н индейские жрецы, или шаманы, умевшие держать
в страхе родные леса силой таких заклинаний, каких не
знает ни один колдун в Европе.
«Но где же Вера?» — подумал молодой Браун, и на-
дежда, затеплившаяся в сердце, заставила его вздрогнуть.
Зазвучал новый стих гимна, медленная и скорбная ме-
лодия, отрада благочестивых душ, но в сочетании со сло-
вами, которые выражали все оттенки греха, доступные че-
ловеческому разумению, и смутно намекали на большее.
Премудрость бесовская непостижима для простого смерт-
ного. Стих следовал за стихом; и после каждого гудел
по-прежнему хор лесных голосов, точно мощный бас испо-
линского органа; и последний раскат страшного этого ан-
тифона звучал так, как будто рев ветра, грохот пото-
ка, звериный рык и все нестройные шумы чащи вторили
263
голосу преступного человека, вместе с ним воздавая хвалу
князю тьмы. Четыре сосны разгорелись ярче, и в клубах
дыма, стлавшегося над нечестивым сборищем, обознача-
лись черты чудовищных призраков. В то же мгновение
пламя на скале взвилось багровыми языками кверху и рас-
кинулось огненным шатром, под сенью которого появилась
человеческая фигура. Не прогневайтесь, но фигура эта как
платьем, так и всей осанкой напоминала почтенных священ-
нослужителей Новой Англии.
— Введите новообращенных!—прокричал чей-то го-
лос, и эхо прокатилось по всей поляне и затерялось в
лесу.
При этих словах молодой Браун выступил из тени де-
ревьев и приблизился к греховной общине, в которой не-
вольно чувствовал он собратьев по всему дурному, что на-
ходило отклик в его душе. Он мог бы поклясться, что ви-
дел, как из облака дыма выглянул призрак его покойного
отца и поманил его вперед; но женщина с затуманенными
скорбью чертами протянула руку, как бы предостерегая
его. Быть может, это была его мать? Но он не в силах
был отступить даже на шаг или воспротивиться хотя бы
мысленно, когда священник и добрый староста Гукин под-
хватили его под руки и повели к пылающей скале. Туда
же приблизилась стройная женская фигура под вуалью,
в сопровождении тетушки Клойз, этой благочестивой на-
ставницы юношества, и Марты Кэриер, которой дьявол
давно уже обещал, что она будет королевой ада. И страш-
на же была эта старая ведьма! Оба прозелита дошли до
подножия скалы и остановились под огненным балда-
хином.
— Добро пожаловать, дети мои,—сказала темная фи-
гура,— в час приобщения к родному племени! В расцвете
молодости вам дано познать самих себя и свою судьбу.
Оглянитесь назад, дети мои!
Они обернулись, и в яркой вспышке, словно в пелене
огня, предстала их взорам толпа почитателей дьявола.
Улыбка приветствия зловеще сверкала на каждом лице.
— Здесь, — продолжал черный призрак, — вы видите
всех, к кому с детства привыкли питать уважение. Вы счи-
тали их добродетельнее других и стыдились своих грехов,
думая о жизни этих людей, полной праведных дел и не-
земных устремлений. И вот теперь вы всех их встречаете
здесь, где они собрались для служения мне. В эту ночь
264
откроются вам все их тайные дела; вы узнаете, как седо-
власые пастыри нашептывали слова соблазна молодым
служанкам на кухне; как не одна почтенная матрона, стре-
мясь поскорее украсить себя вдовьим крепом, угощала су-
пруга на ночь питьем, от которого он засыпал последним
сном на ее груди; как безусые юноши торопились стать
наследниками родительского состояния, и как прелестные
девы — не опускайте глаз, красавицы!—рыли маленькие
могилки в саду и меня одного звали гостем на похороны
младенца. Природная тяга человеческой души ко всему
дурному поможет вам учуять грех всюду, где бы он ни
совершился,—в церкви, в спальне, на улице, в лесу или
в поле; и, ликуя, придете вы к мысли, что вся земля —
не что иное, как единый сгусток зла, одно огромное пятно
крови. Более того — вам будет дано проникать в глубь
сердец, туда, где гнездится сокровенная тайна греха, не-
исчерпаемый источник злой силы, рождающей больше дур-
ных побуждений, чем мог бы осуществить человек своей
властью и даже моей! Ну, а теперь, дети мои, взгляните
друг иа друга!
Они взглянули, и при свете факелов ада несчастный
узнал свою Веру, и она увидела мужа, в трепете склонив-
шегося перед неосвященным алтарем.
— Вот вы оба стоите здесь, дети мои, — продолжал
призрак, и голос его, глубокий и торжественный, прозву-
чал почти грустно, как будто падший ангел еще мог скор-
беть о нашем жалком роде. — Сердцем надеясь друг на
друга, вы всё еще верили, что добродетель — не праздная
мечта. Теперь ваше заблуждение рассеялось. Зло лежит
в основе человеческой природы. Зло должно стать един-
ственной вашей радостью. Так добро пожаловать, дети
мои, в час приобщения к родному племени!
— Добро пожаловать! — подхватила вся толпа почита-
телей дьявола, и в крике этом торжество сливалось с от-
чаянием.
А они стояли не двигаясь, единственные две души,
колебавшиеся еще на грани нечестия в этом темном мире.
В скале было углубление, похожее на чашу. Вода ли бле-
стела в нем, покрасневшая в зловещих отблесках пламени,
или то была кровь? Или, может быть, жидкий огонь?
В эту чашу погрузил свои пальцы дух тьмы и пригото-
вился начертать на челе у них знак крещения, посвящая
их в тайну зла, чтобы они узнали о чужих грехах, будь
265
то дела или помыслы, больше, чем знали сейчас о своих
собственных. Муж бросил взгляд на бледное лицо жены,
а жеиа посмотрела на мужа. Еще одно мгновение, и они
предстанут друг другу гнусными тварями, содрогаясь при
виде того, что прежде было сокрыто.
— Вера! Вера!—вскричал молодой Браун. — Обрати
взор к небу и воспротивься злу!
Послушалась она или нет, он так и не узнал. Не успел
он договорить, как очутился один в ночной тиши, нару-
шаемой только ревом ветра, глухо замиравшим в чаще ле-
са. Пошатнувшись, он ухватился за скалу; она была влаж-
ная и прохладная, и свисающая ветка, которую он только
что видел в пламени, окропила щеки его ледяной росой.
На следующее утро молодой Браун медленно шел по
улицам Салема, озираясь вокруг растерянным взглядом.
Добрый старый священник прогуливался на кладбище,
обдумывая новую проповедь и нагоняя аппетит к зав*
траку; увидя молодого Брауна, он ласково благословил его
нз-за ограды. Но молодой Браун отшатнулся от почтен-
ного священнослужителя, словно тот хотел предать его
анафеме. Староста Гукин читал молитву в кругу своих до-
машних, голос его долетал из раскрытого окна. «Какому
богу молится этот колдун?» — прошептал молодой Браун.
Тетушка Клойз, эта примерная христианка, грелась в лу-
чах солнышка на своем крыльце, наставительно поучая
маленькую девочку, принесшую ей кружку парного моло-
ка. Молодой Браун оттащил девочку прочь, словно вы-
рывая ее из когтей самого дьявола. Завернув за угол мо-
литвенного дома, он тотчас же приметил розовые ленты
Веры, которая тревожно всматривалась вдаль и так обра-
довалась, завидя мужа, что вприпрыжку пустилась бежать
по улице и едва не расцеловала его на глазах у всей де-
ревни. Но молодой Браун строго и печально взглянул ей
в лицо и прошел мимо, не сказав ни слова.
Что же, молодой Браун просто заснул в лесу и бесов-
ский шабаш лишь привиделся ему во сне?
Пусть будет так, если угодно; но — увы!—для моло-
дого Брауна то был зловещий сон. Иным человеком стал
он с этой памятной ночи — строгим, печальным, мрачно-
задумчивым, утратившим веру если не в бога, то в людей.
Когда во время воскресной службы запевали в церкви
святой псалом, он не мог слушать; заглушая священную
мелодию, бился у него в ушах кощунственный гимн греху.
266
Когда священник, положив руку на раскрытую Библию,
пылко и красноречиво говорил с кафедры о святых основах
нашей религии, о праведной жизни и смерти, достойной
христианина, о грядущем блаженстве или неизреченных
страданиях, молодой Браун бледнел, ожидая, что вот-вот
своды храма обрушатся на головы седого богохульника и
его слушателей. Часто в полночь он вдруг просыпался и
с содроганием отодвигался от Веры; а когда все домашние
становились на колени во время утренней или вечерней
молитвы, он хмурился, бормотал что-то про себя и, сурово
глянув на жену, отворачивался в сторону. И когда, про-
жив долгую жизнь, седым стариком он сошел в могилу,
когда Вера, и дети, и внуки, и соседи чинной толпой про-
водили его в последний путь, на надгробном камне не вы-
секли слов надежды, ибо мрачен был его смертный час.
ДОЧЬ РАПАЧИНИ
Много лет тому назад молодой человек по имени Джо-
ванни Гуасконти, уроженец юга Италии, прибыл в Па-
дую, чтобы завершить свое образование в тамошнем уни-
верситете. Имея в кармане лишь несколько золотых дука-
тов, он поселился в высокой, мрачной комнате старинного
здания, которое вполне могло принадлежать какому-ни-
будь падуанскому дворянину, да и на самом деле укра-
шено было над входом гербом давно уже угасшего рода.
Молодой человек, хорошо знавший великую поэму своей
родины, вспомнил, что один из предков этого рода, воз-
можно даже один из владельцев дворца, был изображен
Данте терпящим вечные муки в аду среди других грешни-
ков. Это воспоминание, усугубленное печалью, вполне ес-
тественной в человеке, впервые покинувшем родные ме-
ста, исторгло из его груди, когда он осматривал эту запу-
щенную, пустую комнату, невольный вздох.
— Святая мадонна, синьор! — воскликнула покорен-
ная редкой красотой юноши старая Лизабетта, пытав-
шаяся по доброте сердечной придать комнате жилой
вид. — Вам ли, такому молодому, вздыхать столь тяжко?
Неужели этот старый дом кажется вам таким мрачным?
Взгляните, ради бога, в окно, и4 вы увидите то же яркое
солнце, какое оставили в Неаполе.
Гуасконти машинально последовал ее совету, но не
нашел солнце Ломбардии таким же радостным, как солнце
юга Италии. Впрочем, каким бы оно ии было, сейчас его
животворные лучи ярко освещали раскинувшийся за до-
мом сад с множеством растений, за которыми, по-види-
мому, ухаживали с особой тщательностью.
268
— Этот сад принадлежит хозяину вашего дома? —
спросил Джованни.
— Упаси бог, синьор! Вот если бы в нем росло что
другое, а не зелья, которые там разводят, — тогда иное
дело, — ответила старая Лизабетта. — Сад возделан соб-
ственными руками знаменитого доктора Рапачини, о кото-
ром, я уверена, слыхали даже в Неаполе. Говорят, что
сок этих растений он перегоняет в лекарства, обладающие
той же чудодейственной силой, что и амулеты. Вы смо-
жете часто видеть синьора доктора за работой в саду, а
возможно — и синьору, его дочь, когда она собирает дико-
винные цветы, которые там растут.
Сделав все возможное, чтобы придать комнате при-
стойный вид, старуха удалилась, препоручив молодого че-
ловека покровительству всех святых.
Джованни, не зная, чем бы заняться, вернулся к окну,
выходившему в сад доктора. Это был один из тех ботани-
ческих садов, которые возникли в Падуе значительно
раньше, чем где бы то ни было в Италии, а возможно —
и во всем мире. Вероятно, когда-то он служил местом от-
дыха богатой семьи, ибо в центре его находился мрамор-
ный фонтан, скульптурные украшения которого, некогда
выполненные с редким искусством, подверглись столь силь-
ному разрушению, что в хаосе обломков невозможно было
установить его первоначальный вид. Струи воды, однако,
по-прежнему взлетали к небу, весело переливаясь в ярких
лучах солнца. Их нежное журчание доносилось до окна
комнаты, и молодому человеку чудился в нем голос бес-
смертного духа, который поет свою бесконечную песнь,
равнодушный к свершающимся вокруг него переменам, в
то время как одно столетие заключает его в мрамор, а
другое превращает эти тленные украшения в груду об-
ломков.
Бассейн, куда изливалась вода, окружали растения,
нуждавшиеся, по-видимому, в обильной влаге, чтобы на-
поить свои гигантские листья, а иногда и цветы необыкно*
венно яркой окраски и пышности. Особенно замечателен
был куст, росший в мраморной вазе, помещенной посере-
дине бассейна; обсыпанный пурпурными цветами, каждый
из которых горел и переливался подобно драгоценному
камню, он, казалось, зайди солнце, один способен был ос-
ветить весь сад. Каждый клочок земли был покрыт здесь
269
различными растениями и целебными травами, и хотя они
не были столь прекрасны, как тот куст, все же видно было,
что и за ними тщательно ухаживают, как будто все они
обладают особыми свойствами, хорошо известными учено-
му, лелеявшему их. Одни росли в вазах, украшенных ста-
ринными орнаментами, другие — в простых глиняных горш-
ках, третьи, подобно змеям, стелились по земле или взби-
рались вверх, обвивая все, что попадалось им на пути. Од-
но из растений, обвившись вокруг статуи Вертумна, одело
ее в зеленый наряд, так искусно драпированный, что он
мог бы служить моделыб для скульптора.
Чуть заметное колебание зеленой стены и доносив-
шийся оттуда шорох подсказали Джованни, что в саду
кто-то работает. Вскоре из-за стены показалась фигура че-
ловека, совсем не похожего на обычного садовника. Это
был высокий худощавый мужчина болезненного вида, в
черном одеянии ученого. Его седые волосы и редкая се-
дая борода говорили о том, что он оставил позади сред-
нюю полосу жизни; а отмеченное печатью ума и долгих
размышлений лицо, казалось, даже в юные годы неспособ-
но было выражать сердечность и теплоту.
Ученый садовник с необыкновенным вниманием рас-
сматривал каждый встречавшийся на его пути куст, слов-
но желая проникнуть в сокровенные тайны его природы,
понять, почему один лист имеет такую форму, а другой —
иную, а цветы отличаются друг от друга окраской и
ароматом. Однако, несмотря на необыкновенное внимание,
проявляемое ученым к растениям, между ним и ими не
возникало близости. Наоборот, ои старательно избегал
прикасаться к ним или вдыхать их аромат. Его осторож-
ность неприятно поразила Джованни, ибо незнакомец вел
себя так, как будто находился среди враждебных ему су-
ществ — диких зверей, ядовитых змей или злых духов, ко-
торые, предоставь он им возможность, причинили бы ему
непоправимое зло. Юноше показалось странной и оттал-
кивающей эта боязливость в человеке, занимающемся са-
доводством — занятием простым и невинным, приносящим
радости, подобные тем, которые испытывали прародители
рода человеческого до своего падения. Уж не был ли этот
сад современным Эдемом, а человек, так остро ощущавший
зло в растениях, выращенных его собственными руками, —
современным Адамом?.
270
Руки недоверчивого садовника, обрывавшего мертвые
листья или подрезавшего чересчур разросшиеся кусты,
были защищены толстыми перчатками. Но они не были
его единственными доспехами. Подойдя к великолепному
кусту, ронявшему пурпурные цветы на мрамор бассейна,
незнакомец прикрыл рот и ноздри подобием маски, как
будто в этом прекрасном растении таилась смертельная
угроза. И все же, найдя свою задачу слишком опасной,
он отпрянул от куста, снял маску и голосом громким, но
дрожащим, как у человека, пораженного скрытым неду-
гом, позвал: «Беатриче, Беатриче!»
— Я здесь, отец, что вам угодно? — ответил молодой
голос из окна противоположного дома. Джованни и сам
не понимал, почему звуки этого голоса вызвали в нем
представление о тропических закатах, о темно-малиновых
и пурпурных оттенках цветов, о тяжелых пряных аро-
матах.
— Вы в саду?
— Да, Беатриче, — отвечал садовник, — и мне нужна
твоя помощь.
Вслед за тем в украшенном скульптурами портале по-
казалась фигура молодой девушки в одежде, не уступаю-
щей в великолепии самому роскошному из цветов сада,
прекрасной как день, с таким ярким и вместе нежным ру-
мянцем, что еще одна капля его, и он бы показался чрез-
мерным. Вся она дышала здоровьем, энергией и радостью
жизни. Но, верно, пока Джованни рассматривал сад, им
овладела болезненная подозрительность, ибо прелестная
незнакомка показалась ему сестрой этих растений, еще
одним цветком этого сада, только принявшим человеческий
облик, таким же прекрасным — нет, даже более прекрас-
ным, чем самый роскошный из них, но цветком, прибли-
зиться к которому можно было лишь с маской на лице,
а прикоснуться — лишь рукой в перчатке. Молодой чело-
век заметил, что, проходя по саду, Беатриче вдыхала
аромат тех самых растений, прикосновения которых ее
отец так старательно избегал.
— Посмотри, Беатриче, — сказал ученый, — как много
ухода требует самое драгоценное наше сокровище. А ме-
жду тем я так слаб, что если неосторожно приближусь
к нему, могу поплатиться жизнью. Боюсь, что впредь
оно должно быть полностью представлено твоему попе-
чению.
271
— Яс радостью возьму это на себя, — воскликнула
молодая девушка своим грудным голосом, наклоняясь к
великолепному растению, как будто желая заключить его
® свои объятия. — Да, моя сестра, мое сокровище, теперь
Беатриче будет лелеять и охранять тебя, а ты наградишь
ее своими поцелуями и ароматным дыханием, которое для
нее подобно жизни.
Затем с такою же нежностью в движениях, какая зву-
чала в ее словах, она занялась растением. Наблюдавший
эту сцену Джованни протирал глаза, не в состоянии ре-
шить, девушка ли ухаживала за цветами или старшая се-
стра любовно склонялась над младшей. Но внезапно сце-
на оборвалась. Окончил ли доктор Рапачини свою работу
в саду или его внимательный взгляд обнаружил незнако-
мого юношу, ио он, взяв дочь за руку, удалился. Надви-
галась ночь. Растения издавали удушающий аромат, ко-
торый поднимался к тому окну, где жил юноша. Закрыв
его, Джованни опустился на ложе и всю ночь грезил о ве-
ликолепном цветке и прекрасной девушке. В его грезах
цветок и девушка то сливались в единое целое, то стано-
вились отличными друг от друга существами, одинаково
таящими в себе опасность.
Утренний свет обладает способностью исправлять оши-
бочные представления, которые поселились в нашей фан-
тазии, и даже неверные суждения наши, возникшие под
влиянием сгущающихся сумерек, ночной тени или менее
здорового, чем солнечное, сияния луны. Проснувшись на
другое утро, Джованни поспешил прежде всего распах-
нуть окно и взглянуть на сад, представлявшийся таким
таинственным в его сновидениях. Он был несколько удив-
лен и даже смущен при виде обыкновенного сада, осве-
щенного утренними лучами солнца, которые золотили ро-
синки на листьях и лепестках и придавали особое очаро-
вание всем редкостным цветам, — но во всем этом не было
ничего, что бы выходило за пределы обыденных явлений.
Молодой человек обрадовался тому, что, живя в самом
центре одетого в камень города, он вместе с тем имеет воз-
можность любоваться клочком земли с такой пышной и
ласкающей глаз растительностью. «Этот сад, — сказал он
самому себе, — даст мне возможность сохранить общение
с природой». Впрочем, в саду не было видно ни истощен-
ного раздумьями болезненного доктора Джакомо Рапачи-
ии, ии его прекрасной дочери, и Джованни не мог опре-
272
делить, была ли та таинственность, которая окружала эти
существа, свойством их собственной натуры или плодом
его разыгравшегося воображения. По зрелом размышле-
нии он решил, что в них не было ничего необычного или
сверхъестественного.
Днем он отправился засвидетельствовать свое почте-
ние синьору Пьетро Бальони, профессору медицины в
Падуанском университете, известному ученому, к кото-
рому имел рекомендательное письмо. Профессор оказался
человеком преклонного возраста, обладавшим общитель-
ным и даже веселым характером. Он пригласил молодого
человека к обеду, за которым показал себя весьма прият-
ным собеседником, очаровав Джованни непринужденно-
стью и легкостью разговора, особенно оживившегося по-
сле бутылки-другой тосканского вина. Джованни, полагая,
что ученые, живущие в одном городе, должны хорошо
знать друг друга, воспользовался удобной минутой, что-
бы упомянуть о докторе Рапачини. Однако профессор от-
ветил ему без той сердечности, которой можно было от
него ожидать.
— Не подобает служителю божественного искусства
медицины, — ответил профессор Пьетро Бальони на вопрос
Джованни, — отказывать в заслуженной похвале такому
выдающемуся ученому, как доктор Рапачини, но вместе с
тем я бы погрешил против своей совести, если бы позво-
лил столь достойному юноше, как вы, синьор Джованни,
сыну моего старинного друга, проникнуться ложными
представлениями о человеке, который, может случиться,
будет держать в своих руках вашу жизнь и смерть. Дей-
ствительно, наш высокочтимый доктор Рапачини, за ис-
ключением, пожалуй, одного только человека, обладает
большей ученостью, чем все профессора нашего факульте-
та в Падуе или даже во всей Италии. Но характер его дея-
тельности вызывает серьезные возражения.
— Какие же? —спросил молодой человек.
— Уж не страдает ли мой друг Джованни каким-либо
телесным или сердечным недугом, что проявляет такое
любопытство по отношению к врачам? — спросил, улы-
баясь, профессор. — Что касается Рапачини, то утвер-
ждают, и я, хорошо знающий этого человека, отвечаю за
справедливость этого утверждения, что для него наука
важнее всего человечества. Пациенты интересуют его лишь
как объекты для все новых и новых опытов. Он не коле-
18 Н. Готорн
273
блясь пожертвует человеческой жизнью, включая свою
собственную и жизнь самого дорогого ему существа, ради
того, чтобы прибавить еще хоть одну крупицу к груде
приобретенных ранее знаний.
— Поистине, он страшный человек! —воскликнул Джо-
ванни, припомнив холодное, испытующее выражение ли-
ца Рапачини. — А вместе с тем, достопочтенный профес-
сор, не свидетельствует ли все это о благородстве его ду-
ши? Многие ли способны на такую возвышенную любовь
к науке?
— Избави нас боже от них! — ответил профессор не-
сколько раздраженно.—По крайней мере до тех пор,
пока они не станут придерживаться более здравых взгля-
дов на искусство исцеления, чем те, которым следует Ра-
пачини. Его теория состоит в том, что все лечебные свой-
ства заключены в субстанциях, которые мы именуем ра-
стительными ядами. Именно их он и выращивает своими
собственными руками и, как говорят, вывел новые виды
ядов, во много раз опаснее тех, которыми природа и без
помощи этого ученого мужа так досаждает человечеству.
Нельзя отрицать, однако, что синьор доктор приносит
своими смертоносными ядами значительно меньше вреда,
чем можно было от него ожидать. Были случаи, когда он
совершил, или казалось, что совершил, чудесные исце-
ления. Но мое личное мнение, синьор Джованни, состоит
в том, что не следует приписывать его заслугам то, что ве-
роятнее всего было лишь делом случая. Что же касается
неудач, то они должны быть поставлены ему в вину, ибо,
безусловно, являются результатом его собственных дей-
ствий.
Молодой человек принял бы слова Пьетро Бальоии с
некоторой долей скептицизма, знай он, что между ним и
доктором Рапачини существовало многолетнее соперниче-
ство на научном поприще, причем, как все считали, преи-
мущество было на стороне последнего. Желающих лично
в этом удостовериться мы отсылаем к старопечатным
трактатам обоих ученых, до сих пор хранящимся в би-
блиотеке медицинского факультета Падуанского универ-
ситета.
— Мне трудно судить, глубокоуважаемый профессор,—
промолвил Джованни спустя несколько минут, в течение
которых ои размышлял об услышанном, — насколько ве-
лика любовь доктора Рапачини к науке, но, несомненно,
274
у него есть предмет, который он любит еще больше. Это
его дочь.
— Вот как! — воскликнул, смеясь, профессор. — Нако-
нец-то мой друг Джованни выдал свой секрет! И до вас
дошли слухи о его дочери, по которой сходят с ума все
молодые люди Падуи, хотя едва ли среди них найдется и
полдюжины тех, кому посчастливилось ее видеть. Я почти
ничего не знаю о синьоре Беатриче, за исключением разве
того, что, как говорят, Рапачини посвятил эту молодую
и прекрасную девушку во все тайны своей науки, и она
так овладела ею, что способна занять профессорскую ка-
федру. Возможно, ее отец мечтает, чтобы она заняла мою.
Все прочие слухи настолько нелепы, что к ним не стоит
ни прислушиваться, ни повторять их. А потому, синьор
Джованни, допейте-ка свой стакан лакрима кристи.
Джованни отправился домой, несколько разгоряченный
выпитым вином, воскресившим в его мозгу странные фан-
тазии, связанные с доктором Рапачини и прекрасной Беа-
триче. По пути, проходя мимо цветочной лавки, он купил
букет свежих цветов.
Поднявшись в свою комнату, он тотчас же занял ме-
сто у открытого окна в тени, отбрасываемой стеной, что-
бы иметь возможность наблюдать за садом без риска быть
замеченным. Внизу не было ни души. Удивительные ра-
стения купались в лучах солнца, время от времени нежно
кивая друг другу, как будто это были друзья или род-
ственники. В середине, у полуразрушенного фонтана, воз-
вышался великолепный куст, пурпурные цветы которого,
похожие на драгоценные камни, пламенели в лучах солнца
и, отражаясь в воде бассейна, наполняли его алым сия-
нием, которое, казалось, пронизывало воду до самого дна.
Сначала, как мы уже сказали, в саду не было ни души.
Но вскоре, чего Джованни наполовину боялся, а наполо-
вину трепетно ждал, из портала, украшенного античной
скульптурой, вышла молодая девушка. Проходя по дорож-
ке сада между рядами растений, она вдыхала их разнооб-
разные ароматы, подобно одному из тех созданий древ-
ней мифологии, которые питались одним лишь запахом
цветов. Увидев вновь Беатриче, молодой человек был по-
ражен, насколько ее красота превосходила его первое впе-
чатление. Девушка блистала красотой столь ослепитель-
ной, столь яркой, что блеск ее не затмевался даже солн-
цем, и Джованни казалось, что покрытые тенью части
18* 275
Хорожки светлели при ее приближении. Теперь, когда он
смог лучше разглядеть ее лицо, оно удивило его своим
выражением детской наивности и простодушием — качест-
вами, которые, по его мнению, никак не могли соответство-
вать ее образу, каким он его себе представлял; это заста-
вило его еще раз задать себе вопрос: к какому роду смерт-
ных существ принадлежит эта девушка? И иа сей раз
ои заметил, или вообразил, необыкновенное сходство ме-
жду прелестной девушкой и великолепным кустом, сходство,
которое Беатриче, казалось, доставляло удовольствие под-
черкивать цветом и покроем своего платья.
Подойдя к кусту, она со страстной горячностью обняла
его и спрятала на его зеленой груди лицо, смешав свер-
кающие локоны с пурпурными цветами.
— Напои меня своим дыханием, сестра моя! —
воскликнула Беатриче. — Я задыхаюсь от обыкновен-
ного воздуха. И подари мне этот цветок, который я
бережно срываю со стебля и помещаю у самого своего
сердца.
С этими словами прекрасная дочь Рапачини сорвала
один из самых роскошных цветков, росших на кусте, и
готова уже была прикрепить его к своему корсажу. Но тут
случилось странное происшествие, если только и оно не
было плодом фантазии Джованни, одурманенного несколь-
кими бокалами тосканского вина. Маленькое оранжевое
пресмыкающееся — ящерица или хамелеон, — проползав-
шее по тропинке, в эту минуту случайно приблизилось к
Беатриче. И Джованни показалось — впрочем, отделявшее
его расстояние не позволяло рассмотреть такие мелкие
подробности, — Джованни показалось, что капля из сло-
манного стебля упала на голову ящерице, в то же мгно-
вение забившейся в сильных конвульсиях. Секунду спу-
стя маленькое пресмыкающееся лежало бездыханным на
освещенной солнцем тропинке. Беатриче, заметившая это
странное явление, печально перекрестилась, но не выка-
зала никакого удивления. Ойо не помешало ей приколоть
злополучный цветок к своему корсажу. Здесь он алел и
переливался, словно драгоценный камень, внося послед-
нюю и единственно необходимую черту, доводящую до
совершенства прелесть ее лица и платья. Джованни, на-
клонившись вперед, показался было из тени, но снова от-
прянул назад, задрожал и промолвил:
276
— Не сплю ли я? Вполне ли я владею своими чув-
ствами? Кто это существо? Прекрасная женщина или чу-
довище?
Беатриче, беззаботно гулявшая по саду, подошла так
близко к окну Джованни, что он не мог удержаться и вы-
шел из своего укрытия, чтобы удовлетворить то мучи-
тельное и болезненное любопытство, которое она в нем
пробуждала. В эту минуту красивая бабочка перелетела че-
рез стену в сад; она .вероятно, долго порхала по городу, не
находя ни цветов, ни зелени среди старинных каменных
домов, пока тяжелый аромат растений доктора Рапачини не
привлек ее в сад. Прежде чем опуститься на цветы, кры-
латое существо, видимо, привлеченное красотой Беатриче,
стало медленно кружиться над ее головой. И тут, вероят-
но, зрение обмануло Джованни, ибо ему показалось, что
в то время, как Беатриче с детской радостью следила за
насекомым, оно все больше и больше теряло силы, пока
наконец не упало к ее ногам. Его яркие крылышки затре-
петали — бабочка была мертва! Джованни не мог устано-
вить никакой видимой причины ее смерти, кроме разве ды-
хания самой Беатриче, которая опять перекрестилась и с
тяжелым вздохом наклонилась над мертвым насекомым.
Невольное движение Джованни привлекло ее внима-
ние к окну. Она подняла глаза и увидела сверкающую
золотом волос голову юноши, безупречная красота кото-
рого скорее напоминала древнего грека, нежели итальянца,
Джованни, едва сознавая, что он делает, бросил к ее но-
гам букет цветов.
— Синьора, — сказал он, — эти цветы чисты и без-
вредны. Примите их как знак уважения к вам Джованни
Г уасконти.
— Благодарю вас, синьор, — ответила Беатриче голо-
сом, прозвучавшим, как музыка, с лукавым кокетством
полуребенка-полуженщины. — Я с радостью принимаю
ваш дар и хотела бы предложить вам взамен этот пурпур-
ный цветок, но боюсь, что не смогу добросить его до ва-
шего окна. Поэтому синьору Гуасконти придется удоволь-
ствоваться моей благодарностью.
Она подняла букет, упавший в траву, а затем, как бы
устыдившись, что, забыв девичью скромность, ответила
на любезность незнакомца, быстрыми шагами направи-
лась к дому. Хотя все это свершилось в несколько мгно-
вений, Джованни показалось, что, когда молодая девушка
277
подошла к дверям дома, цветы в ее руках уже увяли. Ко-
нечно, это была нелепая мысль, ибо кто может на таком
расстоянии отличить увядший цветок от свежего?
В течение нескольких дней после этого Джованни из-
бегал подходить к окну, выходившему в сад доктора Ра-
пачини, как будто бы ожидая в нем увидеть нечто урод-
ливое и страшное. Юноша почувствовал, что, заговорив
с Беатриче, он в некотором роде отдал себя во власть
какой-то таинственной силы. Самым благоразумным
было бы, зиая об опасности, грозившей его сердцу, тотчас
же покинуть этот дом и даже Падую; менее благоразум-
ным— постараться видеть Беатриче каждый день, чтобы
приучить себя, насколько возможно, к ее облику, возвра-
щая его тем самым жестоко и систематически в границы
обычного. И, наконец, самым неблагоразумным (а именно
так и поступил Джованни) — оставаясь вблизи девушки,
избегать встреч с нею и вместе с тем постоянно занимать
ею свое воображение, давая ему все новую пищу для фан-
тастических и беспорядочных образов. Глубиной чувства
Гуасконти не отличался или по крайней мере глубина эта
была еще не изведана, но у него было живое воображение
и горячий южный темперамент, и от этого лихорадка в
его крови усиливалась с каждой минутой. Обладала ли
Беатриче ужасными свойствами, которые наблюдал Джо-
ванни, — смертоносным дыханием и таинственным срод-
ством с прекрасными, но губительными цветами, — так
или иначе, она отравила все его существо неуловимым, но
жестоким ядом. Это была не любовь, хотя необыкновен-
ная красота девушки сводила Джованни с ума; не ужас,
хотя он и подозревал, что ее душа наполнена такой же
губительной отравой, как и ее тело. Это было чадо любви
и ужаса, сохранившее в себе свойства каждого из родите-
лей, и сжигавшее, подобно огню, и заставлявшее содро-
гаться. Джованни не знал, чего ему бояться, и еще мень-
ше— иа что ему надеяться; в его душе надежда и страх
вели нескончаемую борьбу, попеременно одерживая победу
друг над другом. Благословенны простые чувства, будь
они мрачными или светлыми! Но смешение их в нашей
душе сжигает ее адским огнем.
Иногда, чтобы приглушить лихорадку в крови, он
предпринимал длинные прогулки по улицам Падуи или ее
окрестностям. Но так как шагал он в такт ударам своего
сердца, его прогулки зачастую превращались в стреми-
278
тельиый бег. Однажды, схваченный за руку каким-то до-
родным человеком, он вынужден был остановиться: тол-
стяк, проходя мимо, узнал юношу и, бросившись за ним,
чуть не задохнулся, пытаясь догнать его.
— Синьор Джованни! Мой юный друг! Останови-
тесь!— закричал он. — Разве вы не узнаете меня? Право,
я бы не удивился этому, если бы изменился так же силь-
но, как и вы!
Это был Пьетро Бальони, встреч с которым Джованни
старательно избегал, опасаясь, что проницательный про-
фессор проникнет в его тайну. Молодой человек, с трудом
придя в себя, ответил, словно пробудившись от сна:
— Да, я действительно Джованни, а вы профессор
Пьетро Бальони. А теперь позвольте мне удалиться!
— Одну минуту, синьор Джованни Гуасконти, одну
минутку, — промолвил профессор, улыбаясь, но в то же
время пытливо разглядывая юношу. — Неужели я, друг
детства и юности вашего отца, допущу, чтобы сын его
прошел мимо меня как чужой человек на этих старых
улицах Падуи? Задержитесь еще немного, синьор Джо-
ванни, мне нужно с вами поговорить, прежде чем мы рас-
станемся.
— Тогда поторопитесь, достопочтенный профессор,
поторопитесь!—с лихорадочным нетерпением ответил
Джованни. — Разве вы не видите, что я спешу?
Пока ои говорил, на улице появился человек в чер-
ном— хилый, согбенный, с трудом передвигавший ноги.
Его лицо, покрытое мертвенной бледностью, вместе с тем
поражало такой силой ума, что видевшие его забывали
о физических недостатках этого человека, пораженные
энергией его духа. Проходя мимо, он холодно ответил на
поклон профессора Бальони, устремив иа Джованни на-
стойчивый взгляд, казалось, проникший в самую глубину
существа юноши. Однако в этом взгляде было странное
спокойствие, как будто юноша вызывал в нем не челове-
ческий, а чисто научный интерес.
— Это доктор Рапачини, — прошептал профессор, ко-
гда незнакомец удалился. — Видел ли ои вас когда-либо
прежде?
— Не знаю, — ответил Джованни, вздрогнув при этом
имени.
. — Он видел вас, он определенно видел вас прежде, —
с живостью возразил Бальони. — Не знаю, для какой
279
цели, но этот ученый сделал вас предметом своего изуче-
ния. Мне знаком этот взгляд! Это тот же холодный
взгляд, с каким он рассматривает птичку, мышь или ба-
бочку, убитых ради очередного эксперимента запахом его
цветов; взгляд такой же глубокий, как сама природа, но
лишенный ее теплоты. Готов поклясться жизнью, синьор
Джованни, что вы стали предметом одного из опытов док-
тора Рапачини!
— Не делайте из меня дурака! — вскричал вне себя
Джованни.—Это шутка, недостойная вас, синьор про-
фессор.
— Спокойствие, спокойствие! — ответил невозмутимый
Бальоии. — Я повторяю, мой бедный Джованни, что для
Рапачини ты представляешь научный интерес! Ты попал
в страшные руки. А синьора Беатриче? Какую роль она
играет в этой тайне?
Найдя настойчивость Бальони невыносимой, Гуаскон-
ти вырвался из его рук и исчез прежде, чем тот смог опо-
мниться. Бальони проводил взглядом молодого человека
и, покачивая головой, пробормотал: «Я этого не допущу.
Юноша — сын моего старого друга, и с ним не должно
случиться никакой беды, если ее может отвратить от него
искусство медицины. Кроме того, со стороны доктора Ра-
пачини непростительная дерзость—вырвать юношу из
моих рук, если так можно выразиться, и использовать его
для своих адских опытов. А его дочь? Я должен в это
вмешаться! Кто знает, ученейший синьор Рапачини, не
оставлю ли я вас с носом, когда вы меньше всего этого
ожидаете?»
Между тем, сделав большой круг, Джованни очутился
наконец у дверей своего дома. На пороге его встретила
старая Лизабетта. Ухмыляясь и гримасничая, она пыта-
лась привлечь к себе внимание молодого человека. Но
тщетно, ибо возбуждение юноши сменилось холодным и
глухим равнодушием. Он смотрел в упор на морщинистое
лицо старухи, но, казалось, ие замечал ее.
— Синьор, синьор, — прошептала старуха, схватив его
за полу плаща. Лицо ее, сведенное подобием улыбки, по-
ходило на лица гротескных деревянных скульптур, потем-
невших от времени.
— Послушайте, синьор, в саду есть потайная а дверь.
— Что ты говоришь? — воскликнул Джованни, очнув-
280
шись от своего оцепенения. — Потайная дверь в сад док-
тора Рапачини?
= Шш-шш, не так громко! — пробормотала Лизабетта,
закрыв ему рот рукой. — Да, да, в сад достопочтенного
доктора, где вы сможете любоваться прекрасными цве-
тами. Многие молодые люди Падуи дорого бы заплатили
за то, чтобы проникнуть туда.
Джованни сунул ей в руку золотую монету.
— Проведи меня в сад, — приказал он.
В уме его промелькнуло подозрение, вызванное, ве-
роятно, последним разговором с Бальони, не было ли
посредничество старой Лизабетты связано с тайными за-
мыслами Рапачини, в которых Джованни предназначалась
еще неизвестная ему роль. Эта мысль, хотя и беспокоив-
шая юношу, была не в состоянии удержать его. Как толь-
ко он узнал о возможности приблизиться к Беатриче, он
понял, что именно этого жаждало все его существо. Для
него было безразлично, ангел она или демон. Он был без-
надежно вовлечен в ее орбиту и должен был подчиниться
силе, увлекавшей его по все сужающимся кругам к цели,
которую он не пытался предугадать. Вместе с тем, как
это ни странно, им вдруг овладело сомнение: не был ли
страстный интерес к девушке лишь иллюзией и действи-
тельно ли его чувство было так глубоко, чтобы оправдать
безрассудство, с каким он бросился навстречу опасности.
Уж не было ли все это игрой юношеского воображения,
ничего или почти ничего общего не имеющей с истинным
чувством?
Он остановился, колеблясь, не повернуть ли назад... но
пошел вперед. Старуха провела Джованни по множеству
длинных темных коридоров и наконец подвела к двери.
Приоткрыв ее, он услышал шорох листвы и увидел зелень
деревьев, сквозь которую пробивались лучи солнца.
Джованни сделал шаг вперед и, с трудом раздвинув
цепкие побеги растений, плотно обвивавших потайную
дверь, очутился в саду доктора Рапачини, как раз под
окном своей комнаты.
Как часто, когда невозможное становится возможным
и туманные мечты сгущаются в осязаемую действитель-
ность, мы неожиданно для себя оказываемся спокойными
и хладнокровными среди таких обстоятельств, одна мысль
о которых заставила бы нас раньше от радости или стра-
ха дойти до безумия. Судьба наслаждается, играя с нами
281
таким образом. Если ей заблагорассудится, страсть спо-
собна ворваться на сцену в самый неожиданный момент
и, наоборот, неоправданно медлить с выходом как раз
тогда, когда благоприятное стечение обстоятельств, каза-
лось бы, должно было вызвать ее появление. Так было
И с Джованни. Каждый раз от одной мысли, что он, как
бы невероятно это ни было, может встретиться с Беатри-
че, оказаться с ней лицом к лицу в этом самом саду,
греться в сиянии ее восточной красоты и, наконец, про-
честь в ее взгляде разгадку тайны, от которой, считал он,
зависела вся его жизнь, кровь начинала лихорадочно сту-
чать в его жилах. Сейчас же в его душе царило необыкно-
венное и не подходящее к случаю спокойствие. Бросив
взгляд вокруг себя и не обнаружив ни Беатриче, ни ее
отца, он принялся внимательно разглядывать растения.
Рассматривал ли он каждое из них в отдельности или
все вместе, их вид производил на него одинаково отталки-
вающее впечатление, а их великолепие казалось ему неис-
товым, чрезмерным и даже неестественным. В саду почти
ие было куста, который, попадись он одинокому путнику
в лесу, не заставил бы его вздрогнуть и изумиться, что
такое растение могло встретиться рядом с обыкновенными
деревьями, как будто из чащи глянуло на него какое-то
неземное существо. Другие оскорбили бы впечатлитель-
ную душу своей искусственностью, верным знаком того,
что она являлась противоестественным скрещением раз-
личных пород и своим появлением обязана не богу, а из-
вращенной фантазии человека, кощунственно издевающе-
гося над красотой. Они, вероятно, являлись результатом
опыта, в котором удалось, соединив растения сами по себе
прелестные, создать нечто чудовищное, обладающее зага-
дочными и зловещими свойствами, как и все, что росло
в этом саду. Среди всех растений Джованни нашел толь-
ко два или три знакомых ему, и те, как он знал, были
ядовитыми. В то время, как он рассматривал сад, послы-
шался шелест шелкового платья, и, обернувшись, Джо-
ванни увидел Беатриче, выходившую из-под сводов ста-
ринного портала. Джованни еще не решил, как следует
поступить: извиниться ли перед девушкой за непрошеное
вторжение в сад, или же сделать вид, что он находится
здесь с ведома, если не по желанию, самого доктора Ра-
пачини или его дочери. Но поведение Беатриче позволило
ему обрести непринужденный вид, хотя н не избавило от,
282
сомнений,:—кому он был обязан удовольствием ее видеть.
Заметив его у фонтана, она пошла ему навстречу легкой
походкой, и хотя на лице ее было написано удивление, его
скоро сменило выражение доброты и искренней радости.
— Вы знаток цветов, синьор, — сказала Беатриче с
улыбкой, намекая на букет, брошенный им из окна. — Не-
удивительно поэтому, что вид редкой коллекции растений
моего отца побудил вас увидеть их поближе. Будь он
здесь, он рассказал бы вам много странного и интерес-
ного о свойствах этих растений, изучению которых по-
святил всю свою жизнь. Этот сад — его вселенная.
— Но и вы не отстаете от него, синьора, — заметил
Джованни, — если верить молве, вы обладаете не менее
глубокими познаниями о свойствах всех этих великолеп-
ных цветов и их пряных ароматов. Если бы вы согласи-
лись стать моей наставницей, я, без сомнения, достиг бы
еще больших успехов, чем под руководством самого док-
тора Рапачини.
— Как, неужели обо мне ходят такие нелепые слу-
хи? — спросила Беатриче, заливаясь звонким смехом. —
Меня считают такой же ученой, как мой отец? Какая глу-
пая шутка! Нет, хотя я и выросла среди этих растений,
я различаю только их цвет и запах. А иногда, мне ка-
жется, я с удовольствием бы отказалась и от этих скуд-
ных знаний. Здесь множество цветов, но среди них есть
такие, которые, несмотря на свою красоту, пугают и
оскорбляют мой взгляд. Поэтому прошу вас, синьор, не
придавайте веры всем россказням о моей учености. Верь-
те только тому, что увидите собственными глазами,
— Должен ли я верить всему, что видел?—спросил
Джованни, с явной нарочитостью намекая на некоторые
сцены, свидетелем которых ои был и одно воспоминание
о которых заставило его вздрогнуть. — Нет, синьора, вы
требуете от меня слишком мало. Прикажите мне верить
лишь тому, что произносят ваши уста.
Казалось, Беатриче поняла его. Яркий румянец окра-
сил ее щеки, но, посмотрев прямо в глаза Джованни, она
ответила на его подозрительный взгляд с величием коро-
левы:
— Я приказываю вам это, синьор. Забудьте обо всем,
что могли вы вообразить на мой счет. То, что предста-
вляется верным нашим чувствам, может оказаться лож-
ным в самом своем существе. Слова же, произнесенные
283
Беатриче Рапачини, — это голос ее сердца, и вы можете
ему верить...
Страстная убежденность, прозвучавшая в ее словах,
показалась Джованни светом самой истины. Но пока она
говорила, вокруг нее разлился пряный, упоительный аро-
мат, который молодой человек, вследствие необъяснимого
отвращения, не осмеливался вдохнуть. Возможно, это был
аромат цветов. А впрочем, и дыхание Беатриче могло на-
поить ароматом ее слова, словно они были пропитаны
благоуханием ее души. У Джованни закружилась голова,
по он тотчас же пришел в себя. Заглянув в ясные глаза
прекрасной девушки, ои, казалось, увидел в их прозрач-
ной глубине ее душу и больше уже не испытывал ни стра-
ха, ин сомнений.
Яркий румянец гнева, окрасивший щеки Беатриче,
исчез, она развеселилась. Детская радость, с которой она
слушала юношу, напоминала удовольствие, какое могла
бы испытывать девушка, живущая иа необитаемом остро-
ве, от встречи с путешественником, прибывшим из циви-
лизованного мира. По-видимому, ее жизненный опыт
ограничивался пределами ее сада. Она то говорила о
предметах таких же простых и ясных, как дневной свет
или летние облака, то засыпала Джованни множеством
вопросов о Падуе, о его далекой родине, о друзьях, ма-
тери, сестрах — вопросов, в которых сквозила такая наив-
ность и неведение жизни, что Джованни отвечал на них
так, как отвечают ребенку. Душа ее изливалась перед
ним, подобно прозрачному ручейку, который, пробившись
из недр земли навстречу солнцу, с удивлением взирает на
то, что в его водах отражаются земля и небо. Вместе
с тем из глубин ее существа поднимались мысли, как вер-
ные и глубокие, так и порождения фантазии, изумлявшие
своим блеском. Можно было подумать, что вместе с пу-
зырьками на поверхность прозрачного потока подымаются
сверкающие алмазы и рубины. Время от времени Джованни
не мог удержаться от удивления, что он непринужденно
разгуливает с существом, которое так завладело его вообра-
жением и которое он наделил столь ужасными и губитель-
ными свойствами; что он, Джованни, разговаривает с Бе-
атриче как брат с сестрой и видит в ней столько чело-
веческой доброты и девичьей скромности. Впрочем, эти
мысли только мгновение проносились в его мозгу —г
284
очарование Беатриче полностью захватило и подчинило
его себе.
Разговаривая, они медленно продвигались по саду и,
обойдя несколько раз его аллеи, вышли к разрушенному
фонтану, вблизи которого рос великолепный куст, покры-
тый целой россыпью пурпурных цветов. Вокруг него рас-
пространялся аромат, точно такой же, какой Джованни
приписывал дыханию Беатриче, но во много раз сильнее.
Юноша заметил, что при взгляде на растение Беатриче
прижала руку к сердцу, как если бы оно вдруг мучитель-
но забилось.
— Впервые в жизни, — прошептала она, обращаясь к
кусту, — я забыла о тебе.
— Синьора, — сказал Джованни, — я не забыл, что
вы однажды обещали мне один из этих драгоценных
цветков взамен букета, который я имел счастливую дер-
зость бросить к вашим ногам. Разрешите же мне сорвать
один из них в память о нашем свидании.
Протянув руку, он сделал шаг по направлению к ку-
сту, но Беатриче, бросившись вперед с криком, словно
лезвие кинжала пронзившим его сердце, схватила его
руку и отдернула ее со всей силой, на какую было спо-
собно это нежное существо. Джованни затрепетал от ее
прикосновения.
— Не приближайся к нему! — воскликнула она голо-
сом, в котором слышались тоска и боль. — Заклинаю тебя
твоей жизнью, не тронь его! Оно обладает роковыми
свойствами!
Вслед за тем, закрыв лицо руками, она бросилась
прочь и исчезла в портале дома. Там Джованни, прово-
жавший ее взглядом, заметил изможденную фигуру и
бледное лицо доктора Рапачини, бог знает как долго на-
блюдавшего эту сцену.
Едва Джованни очутился в своей комнате, как его
страстными мечтами снова завладел образ Беатриче, окру-
женный всеми таинственными чарами, которыми он на-
делил ее с первого мгновения знакомства с нею, но сей-
час полный нежной теплоты и юной женственности. Это
была женщина со всеми свойственными ей восхитительны-
ми качествами; она была достойна обожания и, со своей
стороны, способна в любви на героические подвиги. Все
признаки, которые считал он раньше доказательством ро-
ковых свойств ее духовной н телесной природы, были
285
либо забыты, либо софистикой страсти превращены в
драгоценные качества, делавшие Беатриче тем более до-
стойной восхищения, что оиа была единственной в своем
роде. Все, что раньше казалось ему чудовищным, теперь
становилось прекрасным, а то, что неспособно было под-
вергнуться подобному превращению, ускользнуло и сме-
шалось с толпой бесформенных полумыслей, населяющих
сумрачную область, скрытую от яркого света нашего со-
знания.
В этих размышлениях провел Джованни ночь и за-
снул, лишь когда заря пробудила цветы в саду доктора
Рапачини, где витали мечты юноши. Яркие лучи полуден-
ного солнца, коснувшись сомкнутых век Джованни, нару-
шили его сон. Джованни проснулся с ощущением жгучей,
мучительной боли в руке — в той руке, которой коснулась
Беатриче, когда он пытался сорвать драгоценный цветок.
На тыльной стороне руки горело пурпурное пятно — отпе-
чаток пяти нежных пальчиков.
О, как упорно любовь — или даже обманчивое подо-
бие ее, возникающее лишь в воображении, но не имеющее
корней в сердце, — как упорно любовь цепляется за веру
до тех пор, пока не наступит мгновение, когда сама она
исчезнет, как редеющий туман. Обернув руку платком,
Джованни решил, что его укусило какое то насекомое, и,
вернувшись к мечтам о Беатриче, забыл о боли.
За первым свиданием роковым образом последовало
второе, затем третье, четвертое, и вскоре встречи с Беат-
риче сделались ие случайными событиями в его жизни,
а самой жизнью. Ими были поглощены все его мысли:
ожидание свидания, а потом воспоминание о нем запол-
няли все его существование. То же происходило и с до-
черью Рапачини. Едва завидев юношу, она бросалась к
нему с такой непосредственной доверчивостью, как если
бы они с детства были товарищами игр и продолжали
оставаться ими и по сей день. Если же по какой-либо не-
предвиденной причине он не появлялся в условленное
время, она становилась под его окном, и до его слуха до-
летали нежные звуки ее голоса, на которые эхом отзыва-
лось его сердце:
«Джованни, Джованни, почему ты медлишь? Спу-
стись вниз...» И он торопливо спускался в этот Эдем, на-
полненный ядовитыми цветами.
286
Несмотря на нежность н простоту их отношений, в по-
ведении Беатриче было столько суровой сдержанности и
достоинства, что Джованни и в голову не могла прийти
мысль нарушить их какой-либо вольностью. Все говорило
о том, что они любили друг друга: любовь сквозила в их
взглядах, безмолвно обменивавшихся сокровенными тай-
нами двух сердец, слишком священными, чтобы поведать
их даже шепотом, любовь звучала в их речах, в их дыха-
нии, в этих взрывах страсти, когда души их устремлялись
наружу, подобно языкам вырвавшегося иа свободу пла-
мени, — но ни одного поцелуя, ни пожатия рук, ни одной
нежной ласки — ничего,' что любовь требует и освящает.
Он ни разу не коснулся ее сверкающих локонов и даже
одежды — так сильна была невидимая преграда между
ними; никогда платье Беатриче, развеваемое ветерком, не
коснулось Джованни. В те редкие мгновения, когда он,
забывшись, пытался преступить эту грань, лицо Беат-
риче становилось таким печальным и строгим, на нем по-
являлось выражение такого горестного одиночества, что
ие нужны были слова, чтобы юноша опомнился. В эти
мгновения темные подозрения, словно чудовища, выпол-
зали из пещер его сердца и дерзко смотрели ему в лицо.
Любовь его слабела и рассеивалась, как утренний туман.
И по мере того как исчезала любовь, сомнения приобре-
тали все большую и большую реальность. Но стоило лицу
Беатриче проясниться после этой мгновенной, набежав-
шей на него тени, и она из таинственного, внушавшего
тревогу существа, за которым он следил с отвращением
и ужасом, вновь превращалась в прекрасную и наивную
девушку, в которую он верил всей душой, что бы ни гово-
рил ему рассудок.
Между тем прошло уже достаточно времени с тех пор,
как Джованни встретил Пьетро Бальони. Однажды утром
молодой человек был неприятно удивлен посещением про-
фессора, о котором он ни разу не вспомнил в течение этих
недель и охотио бы забыл вовсе. Отдавшись всепогло-
щающей страсти, Джоваини не выносил общества людей,
за исключением тех, кто мог бы понять его и проявить
сочувствие к состоянию его души. Ничего подобного, ра-
зумеется, не мог он ожидать от профессора Бальони.
После нескольких минут непринужденного разговора
о событиях, происшедших в городе и университете, посе-
титель резко переменил тему.
287
— Недавно мне довелось, — сказал он, — прочесть у
одного из классиков древности историю, которая меня
чрезвычайно заинтересовала. Возможно, вы даже ее
помните. Это история об индийском принце, пославшем
в дар Александру Македонскому прекрасную женщину.
Она была свежа, как утренняя заря, и прекрасна, как за-
катное небо. Но что особенно отличало ее — это аромат
ее дыхания, еще более упоительный, чем запах персидских
роз. Александр, как и следовало ожидать от юного завое-
вателя, влюбился в нее с первого взгляда. Но ученый
врач, находившийся случайно подле них, сумел разгадать
роковую тайиу прекрасной женщины.
— И что же это была за тайна?—спросил Джован-
ни, старательно избегая пытливого взгляда профессора.
— Эта прекрасная женщина, — продолжал Бальоии мно-
гозначительно, — со дня своего рождения питалась ядами,
так что в конце концов они пропитали ее всю и она стала
самым смертоносным существом на свете. Яд был ее сти-
хией. Ее ароматное дыхание отравляло воздух, ее любовь
была ядовитой, ее объятия несли смерть. Не правда ли.
удивительная история?
— Сказка, пригодная разве для детей! — воскликну»
Джованни, торопливо поднимаясь со своего места. —•
Я удивляюсь, как ваша милость находит время читать по-
добную чепуху.
— Однако что это? — сказал профессор, с беспокой-
ством озираясь вокруг. — Какими странными духами про-
питан воздух вашей комнаты! Не запах ли это ваших пер-
чаток? Он слабый, но восхитительный, и в то же время
в ием есть что-то неприятное. Случись мне продолжитель-
ное время вдыхать этот аромат, я, кажется, заболел бы...
Он напоминает запах какого-то цветка, но я не вижу цве-
тов в вашей комнате.
— Их здесь нет, — ответил Джованни, лицо которого,
в то время как говорил профессор, покрылось мертвенной
бледностью, — как нет и запаха, который лишь почудился
вашей милости. Обоняние — одно из тех чувств, которые
зависят одинаково как от нашей физической, так и духов-
ной сущности, и часто мы заблуждаемся, принимая мысли
о запахе или воспоминание о нем за самый запах.
— Все это так, — промолвил Бальони, — но мой трез-
вый ум вряд ли способен сыграть со мной такую шутку.
И уж если бы мне почудился запах, то это был бы запах
288
одного из зловонных аптекарских зелий, которые приго-
товлял я сегодня своими руками. Наш почтенный доктор
Рапачини, как говорят, сообщает своим лекарствам аро-
мат более тонкий, чем благовония Аравии. Без сомнения,
прекрасная и ученая синьора Беатриче также готова была
бы лечить своих пациентов лекарствами, благоухающими,
как ее дыхание. Но горе тому, кто прикоснется к ним.
Пока он говорил, на лице Джованни отражались про-
тиворечивые чувства, боровшиеся в его душе. Тон, кото-
рым профессор говорил о чистой и прекрасной дочери Ра-
пачини, был истинной пыткой для его души, но намек
Бальони иа скрытые стороны ее характера внезапно про-
будил в нем тысячи неясных подозрений, которые вновь
отчетливо встали перед его глазами, оскалясь подобно дья-
волам. Но он приложил все старания, чтобы подавить их
и ответить Бальони так, как подобает преданному своей
даме влюбленному: •
— Синьор профессор, вы были другом моего отца и,
быть может, хотите быть другом и его сыну. И мне бы хо-
телось сохранить к вам чувство любви и уважения. Но,
как вы уже заметили, существует предмет, которого мы
не должны касаться. Вы не знаете синьору Беатриче и по-
тому не можете понять, какое зло — нет, святотатство! —
совершают те, кто легкомысленно или оскорбительно отзы-
вается о ней.
— Джованни! Мой бедный Джованни! — промолвил
профессор голосом, полным сочувствия. — Я знаю эту не-
счастную девушку лучше, чем вы. Вы должны выслушать
правду об этом отравителе Рапачини и его ядовитой до-
чери — да, столь же ядовитой, сколь и прекрасной. Слу-
шайте же, и даже если вы станете оскорблять мои седины,
это не заставит меня замолчать. Старинная история об
индийской женщине стала действительностью благодаря
глубоким и смертоносным познаниям Рапачини.
Джованни застонал и закрыл лицо руками.
— Отец Беатриче, — продолжал Бальони, — попрал
естественные чувства любви к своему ребенку и, как это
ни чудовищно, пожертвовал дочерью ради своей безум-
ной страсти к науке. Надо отдать ему справедливость —
он настоящий ученый и настолько предан науке, что спо-
собен был бы и сердце свое поместить в реторту. Какая
же участь ожидает вас? Нет сомнения-— он избрал вас
объектом своего нового опыта, результатом которого, быть
19 н. Готорн 289
может, будет смерть или нечто еще более страшное. Ради
того, что он называет интересами науки, Рапачини не оста-
навливается ни перед чем!
— Это сон... — простонал Джованни. —Только сон!
— Не падайте духом, сын моего друга! Еще не позд-
но спасти вас. Быть может, нам даже удастся вернуть не-
счастную девушку к естественной жизни, которой ее лиши-
ло безумие отца. Взгляните на этот серебряный флакон!
Это работа прославленного Бенвенуто Челлини — он до-
стоин быть даром возлюбленного самой прекрасной жен-
щине Италии. Его содержимое бесценно. Одна капля этой
жидкости была способна обезвредить самые быстродей-
ствующие и стойкие яды Борджа. Не сомневайтесь же в
ее действии иа яды Рапачини. Отдайте этот флакон с бес-
ценной жидкостью Беатриче и с надеждой ждите резуль-
татов.
С этими словами Бальони положил на стол маленький
флакончик удивительной работы и удалился, уверенный,
что его слова произведут желаемое действие на ум моло-
дого человека.
«Мы расстроим планы Рапачини, — думал он, спуска-
ясь по лестнице и усмехаясь про себя. —Но будем беспри-
страстны! Рапачини — удивительный человек... поистине
удивительный! Хоть и неизменный эмпирик и потому не
может быть терпим теми, кто чтит добрые старые правила
искусства медицины».
Как мы уже говорили, на протяжении своего знаком-
ства с Беатриче Джованни иногда терзался мрачными
подозрениями: та ли она, какой он ее видит? Но образ
чистой, искренней и любящей девушки так утвердился в
его сердце, что портрет, нарисованный профессором Баль-
они, казался ему странным и неверным, столь разительно
он не совпадал с тем первоначальным образом Беатриче,
который юноша создал в своем воображении. Правда, в
его памяти шевелились неприятные воспоминания, связан-
ные с первыми впечатлениями от прекрасной девушки.
Он никак не мог вытеснить из памяти букет цветов,
увядший в ее руках, бабочку, непонятно от чего погиб-
шую в воздухе, напоенном лишь солнечным светом, если
не считать дыхания Беатриче. Все эти роковые случайно-
сти затмил чистый образ девушки, они не имели более
силы фактов и рассматривались Джованни как обманчи-
вая игра фантазии, как бы ни свидетельствовали против
290
этого его органы чувств. Существуют доказательства бо-
лее верные и правдивые, чем наши ощущения. На них-то
и опиралась вера юноши в Беатриче, хотя она и питалась
скорее достоинствами самой Беатриче, нежели глубиной
и благородством его чувства. Но по уходе профессора
Джованни был не в состоянии удержаться на той вы-
соте, на какую вознес его восторг первой любви. Он
пал так низко, что разрешил себе черными подозрениями
осквернить чистоту образа Беатриче. Не в силах отка-
заться от Беатриче, он стал не доверять ей! И вот он ре-
шил произвести опыт, который раз и навсегда смог бы дать
ему доказательства того, что эти ужасные свойства суще-
ствовали в ее природе, а следовательно,—и в ее душе, по-
скольку нельзя было предположить, что одно не связано
с другим. Зрение могло обмануть его на большом расстоя-
нии в случае с ящерицей, насекомым и букетом. Но если
бы ему удалось, стоя рядом с Беатриче, заметить, что хотя
бы один свежий и здоровый цветок увянет внезапно в ее
руках, для сомнений не оставалось бы больше места. С
этими мыслями он бросился в цветочную лавку и купил
букет цветов, на лепестках которых еще дрожали алмаз-
ные капельки росы.
Наступил час его обычных свиданий с Беатриче.
Прежде чем спуститься в сад, он не удержался, чтобы не
взглянуть на себя в зеркало. Тщеславие, вполне естествен-
ное в красивом молодом человеке, проявленное в такой
критический момент, невольно свидетельствовало о неко-
торой черствости сердца и непостоянстве натуры. Увидев
себя в зеркале, он нашел, что никогда еще черты лица его
не казались столь привлекательными, глаза не сверкали по-
добным блеском, а щеки не были окрашены так ярко.
«По крайней мере, — подумал он, — ее яд еще ие
успел проникнуть в меня. Я не похож на цветок, который
вянет от ее прикосновения».
Он машинально взглянул на букет, который все это
время держал в руках. Дрожь неизъяснимого ужаса про-
нзила все его существо, когда он увидел, что цветы, еще
недавно свежие и яркие, блестевшие капельками росы,
сникли и стали увядать, как будто сорванные накануне.
Бледный как мел, он застыл перед зеркалом, с ужасом
уставясь на свое изображение, как если бы перед ним
предстало чудовище. Вспомнив слова Бальони о стран-
ном аромате, наполнявшем комнату, который не мог быть
19*
291
не чем иным, как его собственным ядовитым дыханием,
Джованни содрогнулся — содрогнулся от ужаса перед
самим собою. Очнувшись от оцепенения, он увидел паука,
усердно ткавшего свою паутину, затянувшую весь угол
древнего карниза. Трудолюбивый ткач энергично и дело-
вито сновал взад и вперед по искусно переплетенным ни-
тям. Джованни приблизился к насекомому и, набрав по-
больше воздуха, выдохнул его на паука. Тот внезапно пре-
кратил свою работу. Тонкие нити задрожали, сотрясаемые
судорогами крохотного тельца. Джованни вторично дох-
нул на него, послав более сильную струю воздуха, на этот
раз отравленного и ядом его сердца. Он сам не знал, какие
чувства бушуют в нем:. злоба или только отчаяние. Паук
судорожно дернул лапками и повис мертвым в собствен-
ной паутине.
— Проклят! Проклят! — со стоном вырвалось у Джо-
ванни. — Неужели ты уже сделался так ядовит, что твое
дыхание смертельно даже для этого ядовитого существа?
В это мгновение из сада послышался мелодичный го-
лос. полный нежности:
— Джованни, Джованни! Час нашей встречи насту-
пил, а ты медлишь! Спустись вниз — я жду тебя.
— Да, — произнес вполголоса Джовании, — она един-
ственное существо, которое мое дыхание неспособно
убить. Хотел бы я, чтобы это было иначе.
Он поспешил вниз и спустя мгновение смотрел уже в
ясные и любящие глаза Беатриче. Еще минуту назад его
гнев и отчаяние были так велики, что, казалось, он не же-
лал ничего другого, кроме возможности умертвить ее од-
ним своим взглядом. Но в ее присутствии он поддавался
влияниям слишком сильным, чтобы от них можно была
отделаться в одно мгновение. Это были воспоминания о
ее нежности и доброте, которые наполняли его душу ка-
ким-то неземным покоем; воспоминания о святых и стра-
стных порывах ее чувства, когда чистый родник любви
забил из глубин ее сердца, воочию являя умственному
взору Джованни всю свою хрустальную прозрачность,—
воспоминания, которые, умей он их только ценить, пока-
зали бы ему, что все уродливые проявления тайны, оку-
тывавшей девушку, были химерами и какая бы завеса зла
ни окружала ее, Беатриче оставалась ангелом. И все же,
хотя и неспособный на такую возвышенную веру, он не-
вольно подчинялся магическому влиянию ее присутствия.
292
Бешенство Джованни утихло и уступило место глухому
бесчувствию. Беатриче со свойственной ей душевной чут-
костью сразу поняла, что их разделяет мрачная, непрохо-
димая бездна. Они долго бродили по саду, грустные, мол-
чаливые, и наконец подошли к фонтану, посреди которо-
го рос великолепный куст с пурпурными цветами. Джо-
ванни испугался той чувственной радости и даже жадно-
сти, с какой он начал вдыхать его пряный аромат.
— Беатриче, — резко спросил он, — откуда появилось
это растение?
— Его создал мой отец, — спокойно ответила она.
— Создал! Создал!—повторил Джованни. — Что ты
хочешь этим сказать, Беатриче?
— Моему отцу известны многие тайны природы,—
отвечала девушка.—В тот час, когда я появилась иа свет,
из земли родилось и это растение, произведение его ис-
кусства, дитя его ума, в то время как я — лишь его зем-
ное дитя. Не приближайся к нему! — воскликнула она с
ужасом, заметив, что Джованни сделал движение к ку-
сту. — Оно обладает свойствами, о которых ты даже не
подозреваешь! Я же, дорогой Джованни, росла и расцве-
тала вместе с ним и была вскормлена его дыханием. Это
была моя сестра, и я любила ее как человека, ибо — не-
ужели ты не заметил этого? —надо мной тяготеет рок!
Тут Джованни бросил на нее такой мрачный взгляд,
что Беатриче, задрожав, умолкла. Но, веря в его неж-
ность, она покраснела от того, что на мгновение позволила
себе усомниться в нем, и продолжала:
— Моя участь — результат роковой любви моего от-
ца к науке. Она отделила меня от общества мне подобных.
До той поры, пока небо не послало мне тебя, любимый,
о, как одинока была твоя Беатриче!
— Такой ли ужасной была эта участь?—спросил
Джованни, устремив на нее пристальный взгляд.
— Только недавно я поняла, какой ужасной она бы-
ла, — ответила она с нежностью. — До сей поры сердце
мое было в оцепенении и потому спокойно.
Долго сдерживаемая ярость прорвалась сквозь мрач-
ное молчание Джованни, подобно молнии, сверкнувшей на
покрытом тучами небе.
— Проклятая богом, — вскричал он с ядовитым пре-
зрением, — найдя свое одиночество тягостным, ты оттор-
гла меня от жизни и вовлекла в свой адский круг?
293
— Джованни... — только и смогла вымолвить Беатри-
че, устремив на него взгляд своих больших и ясных глаз.
Она еще не осознала всего значения его слов, но тон, ко-
торым он произнес их, как громом поразил ее.
— Да, да, ядовитая гадина!—продолжал он вне себя
от гнева. — Ты добилась своего н заклеймила меня про-
клятием. Ты влила яд в мои жилы, отравила мне кровь и
сделала из меня такое же ненавистное, уродливое и смер-
тоносное существо, как ты сама, отвратительное чудови-
ще! А теперь, если наше дыхание одинаково смертельно
для нас, как и для всех других, — соединим наши уста в
поцелуе ненависти и умрем.
— Что со мной?—со стоном прошептала Беатриче.—
Святая мадонна, сжалься над моим разбитым сердцем!
— И ты еще молишься? — продолжал Джованни все
с тем же дьявольским презрением. — Разве молитвы, сры-
вающиеся с твоих уст, не отравляют воздух дыханием
смерти? Что ж, хорошо, помолимся, пойдем в храм и опу-
стим свои пальцы в чашу со святой водой у входа! Те, кто
придет после нас, падут мертвыми, как от чумы. Мы мо-
жем еще осенить воздух крестным знамением—изобра-
жая рукой своей священный символ, мы посеем вокруг
себя смерть!
— Джованни, — ровным голосом произнесла Беатри-
че, скорбь которой приглушила ее гнев. — Зачем соеди-
няешь ты меня и себя в этих ужасных проклятиях? Ты
прав, я чудовище, но ты? Что тебя держит здесь, почему,
содрогнувшись от ужаса при мысли о моей судьбе, не ос-
тавляешь ты этот сад, чтобы смешаться с себе подобными
и навсегда забыть, что по земле ползает такое чудовище,
как бедная Беатриче?
— И ты еще притворяешься, что ничего не знаешь?—
грозно спросил Джовании. — Взгляни — вот какой силой
наградила меня чистая дочь Рапачини!
Рой мошек носился в воздухе в поисках пищи, обе-
щанной им ароматом цветов рокового сада. Они вились и
вокруг головы Джованни, по-видимому привлеченные тем
же ароматом, какой влек их к кустам. Он дохнул на них
и горько улыбнулся Беатриче, увидев, что по меньшей
мере дюжина маленьких насекомых мертвыми упала на
землю.
— Теперь я вижу, вижу! — воскликнула Беатриче.—
Это все плоды страшной науки моего отца. Я непричастна
294
к этому, нет, нет! Я хотела только одного — любить тебя;
мечтала побыть с тобой хоть недолго, а потом отпустить
тебя, сохранив твой образ в сердце. Верь, мне Джован-
ни, хотя тело мое питалось ядами, душа — создание бога,
и ее пища — любовь. Мой отец соединил нас страшными
узами. Презирай меня, Джованни, растопчи, убей... Что
мне смерть после твоих проклятий? Но не считай меня
виновной! Даже ради вечного блаженства не совершила
бы я этого!
Гнев Джованни, излившись в словах, стих. Печально,
но без теплоты вспомнил он о том, как нежны были их
столь странные и своеобразные отношения. Они стояли
друг против друга в своем глубоком одиночестве, которое
неспособна была нарушить даже кипящая вокруг них
жизнь. Отторгнутые от человечества, не должны ли были
они сблизиться? Если они будут жестоки друг к другу,
кто же проявит доброту к ним? К тому же, думал Джо-
ванни, разве нет у него надежды вернуть девушку к есте-
ственной жизни и вести ее, эту спасенную Беатриче, за
собой! О, слабый, эгоистичный, недостойный человек! Как
смел он мечтать о возможности земного союза и земного
счастья с Беатриче, разрушив так жестоко ее чистую лю-
бовь? Нет, не это было ей суждено. С разбитым сердцем
должна была она преступить границы этого мира, и толь-
ко омыв свои раны в райском источнике, найти успокое-
ние в бессмертии.
Но Джованни ие знал этого.
— Дорогая Беатриче, — сказал он, приблизившись к
девушке, которая отстранилась от него, как она это дела-
ла и раньше, но только движимая теперь другими побуж-
дениями. — Дорогая Беатриче, судьба наша не так уж без-
надежна. Взгляни сюда! В этом флаконе заключено, как
уверил меня ученый доктор, противоядие, обладающее
могущественной, почти божественной силой. Оно состав-
лено из веществ, совершенно противоположных по своим
свойствам тем, с помощью которых твой отец навлек
столько горя на тебя и меня. Оно настояно на освящен-
ных травах. Выпьем его вместе и таким образом очистим-
ся от зла.
— Дай мне его, — сказала Беатриче, протягивая ру-
ку к серебряному флакончику, который Джованни хранил
на своей груди. И добавила странным тоном: —Я выпью
его, но ты подожди последствий!
295
В то мгновение, когда она поднесла флакон Бдльони
к губам, в портале появилась фигура Рапачини, который
медленно направился к мраморному фонтану. При взгля-
де на юношу и девушку на бледном лице его появилось
торжествующее выражение, какое могло появиться на ли-
це художника или скульптора, всю жизнь посвятившего
созданию произведения искусства и наконец удовлетво-
ренного достигнутым. Он остановился, его согбенная фи-
гура выпрямилась от сознания своего могущества, он про-
тянул руки вперед и простер их над молодыми людьми,
как будто испрашивая для них небесное благословение. Это
были те же руки, что отравили чистый родник их жизни.
Джованни затрепетал, Беатриче содрогнулась от ужаса и
прижала руки к сердцу.
— Дочь моя!—произнес Рапачини. — Ты более не
одинока в этом мире. Сорви один из драгоценных цветов
с куста, который ты называешь своей сестрой, и вручи
его твоему жениху. Цветок неспособен больше причинить
ему вред. Моя наука и ваша обоюдная любовь переродили
его, и он так же отличается от всех прочих мужчин, как
ты, дочь моей гордости и торжества, от обыкновенных
женщин. Ступайте же в этот мир, опасные для всех,
кто осмелится к вам приблизиться, но любящие друг
друга.
— Отец мой, — произнесла Беатриче слабым голосон,
все еще прижимая руку к своему сердцу, — зачем навлек-
ли вы на свою дочь такую чудовищную кару? Зачем вы
сделали меня такой несчастной?
— Несчастной? — воскликнул Рапачини. — Что ты хо-
чешь этим сказать, глупое дитя? Разве быть наделен-
ной чудесным даром, перед которым бессильно любое зло,
значит быть несчастной? Несчастье — быть способной од-
ним дыханием сразить самых могущественных? Несча-
стье— быть столь же грозной, сколь и прекрасной? Не-
ужели ты предпочла бы участь слабой женщины, безза-
щитной перед злом?
— Я предпочла бы, чтоб меня любили, а не боялись, —
пролепетала Беатриче, опускаясь на землю, — но теперь
мне все равно. Я ухожу, отец, туда, где зло, которым ты
напитал мое существо, исчезнет как сон, как аромат этих
ядовитых цветов, которые в садах Эдема уже не осквер-
нят моего дыхания. Прощай, Джованни! Твои слова, рож-
денные ненавистью, свинцом лежат у меня на сердце, но
296
я забуду их там, куда иду. О, не было ли с самого нача-
ла в твоей природе больше яда, чем в моей!
Как яд был жизнью для Беатриче, чья телесная при-
рода была изменена искусством Рапачини, так и противо-
ядие стало для нее смертью. И несчастная жертва дерзно-
венного ума, посягнувшего на законы бытия и злого рока,
который всегда преследует замыслы извращенной мудро-
сти, погибла у ног своего отца и своего возлюбленного.
В эту минуту профессор Пьетро Бальони выглянул из
окна и голосом, в котором звучали торжество и ужас,
воззвал к убитому горем ученому:
— Рапачини, Рапачини, этого ли ты ожидал от своего
опыта?
ДЕРЕВЯННАЯ СТАТУЯ ДРАУНА
Как-то раз солнечным утром (дело происходило в го-
роде Бостоне, в добрые старые времена), молодой резчик
по дереву, всем известный под именем Драуна, рассмат-
ривал толстый дубовый чурбан, который он собирался
превратить в резную фигуру на носу корабля. И в то
время как он раздумывал, какую бы форму и сходство
лучше всего придать этому превосходному куску дерева,
к нему в мастерскую вошел некий капитан Ханнеуэлл,
владелец и командир брига «Полярная звезда», недавно
возвратившегося из своего первого плавания на Файал.
— Как раз то, что мне нужно, Драун!—воскликнул
бравый капитан, постукивая по чурбану ротанговой тро-
стью. — Как раз то, что мне нужно! Я заказываю вам из
этого куска дуба носовое украшение для «Полярной звез-
ды». Она показала себя самым быстроходным судном,
когда-либо бороздившим океан, и я хочу украсить ее нос
красивейшей из статуй, какую только может человек соз-
дать из куска дерева. И вы, Драун, как раз тот человек,
который может это сделать лучше кого бы то ни было.
— Вы, право же, преувеличиваете мои способности,
капитан, — промолвил резчик с притворной скромностью,
за которой скрывалась уверенность в своем мастерстве.—
Но ради вашего славного брига я готов сделать все, что
в моих силах. Какую же из этих фигур вы предпочитаете?
Вот, — сказал он, указывая на фигуру в половину челове-
ческого роста с вытаращенными глазами, в белом парике
и алом кафтане, — отличная модель, портрет нашего мило-
стивого короля. А это доблестный адмирал Вернон. Если
же вы предпочитаете женскую фигуру, то что вы скажете
об этой Британии с трезубцем?
298
— Все они отменно хороши, Драун, — ответил капи-
тан,— отменно хороши, но так как на океане нет корабля,
равному моему бригу, я решил, что он должен иметь на
носу такое украшение, какое и старику Нептуну еще не до-
водилось видеть. К тому же в этом деле есть тайна, и вы
должны обещать мне сохранить ее.
— Охотно, — ответил Драун, недоумевая, что за тайна
может быть связана с фигурой на носу корабля — укра-
шением, предназначавшимся для обозрения всего мира.—
Положитесь на меня, капитан, я сохраню вашу тайну, на-
сколько это позволит природа моего ремесла!
Тогда капитан Ханнеуэлл, взяв Драуна за пуговицу
жилета, поведал ему свою тайну таким тихим голосом,
что с нашей стороны было бы нескромным повторить его
слова, совершенно очевидно предназначавшиеся для уха
одного только резчика. Мы же воспользуемся представив-
шимся случаем и познакомим читателя с некоторыми об-
стоятельствами жизни самого Драуна.
Он был первым из известных нам американцев, кто
стал заниматься, правда в весьма скромных пределах, тем
видом искусства, которое в настоящее время насчитывает
столько знаменитых или обещающих прославиться масте-
ров. Уже в раннем детстве проявил он способность — ибо
было бы преувеличением назвать это талантом — способ-
ность, говорю я, воспроизводить человеческие фигуры в
любом из материалов, попадавшихся ему под руку. Каж-
дую зиму снега Новой Англии поставляли ему материал
такой же сверкающей белизны, как мрамор Пароса или
Каррары; правда, прочность этого материала значительно
уступала прочности мрамора, зато находилась в полном
соответствии с притязаниями на бессмертие ледяных ста-
туй юного ваятеля. Как бы то ни было, эти фигуры вы-
зывали восхищение судей даже более зрелых, чем его
школьные товарищи, и были выполнены весьма ловко, но
без той внутренней теплоты, которая одна только спо-
собна заставить снег таять под руками настоящего ма-
стера. Став старше, молодой человек обратился к сосне
и дубу, как материалам, более достойным его мастерства,
которое к этому времени стало приносить ему серебро в
добавление к пустым похвалам, бывшим ранее единствен-
ной, но вполне заслуженной наградой за произведения из
быстро тающего снега. Он приобрел известность своими
маскаронами на фонтанах, деревянными вазами, венчав-
299
шими столбы ворот, и украшениями для каминов, в кото-
рых было больше гротеска, чем подлинной фантазии. Ни
один лекарь не мог и мечтать о солидной клиентуре, не
обзаведясь позолоченной ступкой, а то и бюстом Галена
или Гиппократа искусной работы Драуна. Но больше
всего заказов получал он на изготовление носовых украше-
ний корабля. Было ли это изображение самого короля, зна-
менитого британского адмирала или генерала, губернатора
провинции или любимой дочери судовладельца — все они,
одинаково ярко раскрашенные и густо позолоченные, воз-
вышались на носу корабля и приводили окружающий мир
в замешательство своим надменным взглядом, выражав-
шим их безмерное над ним превосходство. Эти образчики
национальной скульптуры бороздили океаны во всех на-
правлениях и были замечены не только на Темзе, пере-
полненной кораблями, но и во всех других портах, куда
судьба забрасывала отважных моряков Новой Англии.
Следует сознаться, однако, что созданные Драуном поч-
тенные особы отличались необыкновенным фамильным
сходством: милостивый король как две капли воды похо-
дил на своих подданных, а мисс Пегги Хобарт, дочь куп-
ца, удивительно напоминала Британию, Победу й прочих
представительниц аллегорического сословия. И все они
имели в своем облике нечто деревянное, что доказывало
их близкое родство с бесформенными чурбанами в мастер-
ской резчика. В них не было недостатка ни в каких-либо
атрибутах, ни в ловкости исполнения, отсутствовало лишь
то качество ума или сердца, которое одно только и спо-
собно вдохнуть жизнь и тепло в мертвые предметы и ко-
торое (если бы оно присутствовало в статуях Драуна)
превратило бы эти деревянные истуканы в подлинные про-
изведения искусства.
Но вот капитан «Полярной звезды» закончил свои на-
ставления.
— Драун, — сказал он внушительно, — вы должны от-
ложить все в сторону и немедля приняться за дело. Что
касается цены, то выполните свою работу наилучшим об-
разом — и вы сами назначите сумму.
— Отлично, капитан, — ответил резчик, который вы-
глядел смущенным и несколько озабоченным, хотя на лице
его промелькнуло подобие улыбки. — Будьте уверены, я
постараюсь сделать все, чтобы удовлетворить вас.
300
С этого дня те из жителей Бостона, которые считали
себя людьми со вкусом и выражали свою любовь к искус-
ству частыми посещениями мастерской Драуна, где восхи-
щались его деревянными статуями, стали замечать нечто
странное в поведении резчика. Часто в дневное время он
исчезал из мастерской. Иногда, о чем можно было судить
по ярким полоскам света, пробивавшимся сквозь ставни
окон, он работал там до глубокой ночи, но молчание было
ответом на стук всякого, кто пытался проникнуть в ма-
стерскую резчика в это время. Впрочем, в те часы, когда
Двери мастерской были открыты для посетителей, в ней не
замечалось ничего необычного. Большой дубовый чурбан,
который предназначался резчиком для заказа особой важ-
ности, между тем постепенно приобретал форму. Какой
облик намерен был Драун придать этому куску дерева,
оставалось загадкой даже для его друзей, на все вопросы
которых резчик отвечал упорным молчанием. День ото дня,
хотя Драуна редко видели работающим над ним, кусок
дерева приобретал все более отчетливые очертания, и
вскоре всем стало ясно, что в нем нашла свою вторую
жизнь женская фигура. При каждом новом посещении зри-
тели замечали, что, по мере того как вокруг статуи росла
груда щепок, она становилась все прекраснее. Казалось,
гамадриада, спасаясь от прозаического мира, укрылась
в сердцевине дуба, и скульптору оставалось только уда-
лить окутавший ее грубый покров, чтобы взорам открылась
нимфа во всей своей грации и прелести. И хотя замысел
скульптора был еще недостаточно ясен, а поза, лицо и
костюм статуи далеки от совершенства, в ней присутство-
вало нечто такое, что заставляло взгляды посетителей
равнодушно скользить по ранее исполненным изделиям
Драуна и приковывало их к новому произведению, обла-
давшему загадочной привлекательностью.
Однажды мастерскую Драуна посетил знаменитый ху-
дожник Копли, тогда еще молодой человек и житель Бо-
стона. Признавая за Драуном некоторые способности
к искусству, он, за неимением других собратьев по про-
фессии, решил с ним познакомиться. Войдя в мастерскую,
художник окинул взглядом стоявшие там и тут деревянные
изображения короля, адмирала, дамы и аллегорической
фигуры, лучшие из которых можно было удостоить сомни-
тельной похвалы, сказав, что они выполнены так, как
будто бы живой человек в них обратился в дерево, причем
301
подобному превращению подверглись не только его физи-
ческие черты, но и духовная сущность. Однако ни в одной
из них дерево не впитало в себя ни капли настоящей ду-
ховной субстанции. А как бы изменила она их облик и на-
сколько ценнее была бы в них малейшая доля одухотво-
ренности по сравнению с величайшим ремесленным мастер-
ством!
Мой дорогой Драун! — воскликнул Копли, улыбаясь
про себя той механической ловкости воспроизведения, ко-
торая характеризовала все без исключения деревянные из-
делия резчика. — Вы поистине замечательный мастер.
Я редко встречал среди людей вашей профессии человека,
который достиг бы столь многого, ибо еще один маленький
штрих — и фигура генерала Вулфа, например, сразу бы
ожила!
— Вы хотите, чтобы я принял ваши слова за похва-
лу,— отвечал Драун, с явным отвращением поворачиваясь
спиной к статуе генерала Вулфа.—Но С некоторых пор
я прозрел. И теперь я знаю так же хорошо, как и вы, что
последний взмах резца, которого не хватает моим статуям,
и есть тот драгоценный дар, без которого все мои работы
не что иное, как жалкие уродцы. Между ними и произве-
дениями вдохновенного скульптора такая же разница, как
между мазней на вывеске и вашими лучшими картинами.
— Как странно! — воскликнул Копли, вглядываясь в
лицо резчика, поразившее его необычным выражением, ибо
ранее оно мало чем отличалось от лиц всей его семьи дере-
вянных истуканов. — Что произошло с вами? Как случи-
лось, что вы, с такими представлениями об искусстве,
могли создать подобные скульптуры?
Резчик улыбнулся, но ничего не ответил. Копли снова
вернулся к деревянным статуям, понимая, что столь ред-
кое в обыкновенном ремесленнике сознание несовершен-
ства своего мастерства свидетельствует о наличии таланта,
следы которого он, быть может, проглядел. Но нет, ни в
чем нельзя было найти ни малейшего намека на него.
Копли готов был уже удалиться, как взгляд его случайно
упал на неоконченную фигуру, лежавшую в углу мастер-
ской в груде дубовых щепок.
— Что это такое? Кто сделал ее?—вырвалось у него
спустя некоторое время, в течение которого он в немом
изумлении глядел на статую. — Вот он, этот божествен-
ный, дарующий жизнь штрих! Чья вдохновенная рука
302
призвала этот кусок дерева восстать и жить? Кто создал
эту статую?
— Никто, — ответил Драун,—она заключена в этом
куске дерева, и мой долг — освободить ее.
— Драун, — воскликнул художник, сжимая руку рез-
чика, — вы гений!
На пороге, уже собираясь покинуть мастерскую, Копли
обернулся и увидел Драуна, который, наклонясь над не-
оконченной статуей, простирал к ней руки, как будто хо-
тел заключить ее в свои объятия и прижать к сердцу.
Лицо его выражало столько страсти, что, будь чудо воз-
можным, она одна могла бы вдохнуть тепло и жизнь в
этот кусок дерева.
«Нет, это невероятно! — подумал художник. — Кому
бы пришло в голову, что в ремесленнике-янки скрывается
новый Пигмалион!»
В то время внешний облик скульптуры обрисовывался
так же смутно, как очертания облаков в лучах заходящего
солнца, и зритель скорее угадывал, нежели видел, под-
линный замысел художника. Однако день ото дня работа
приобретала все большую законченность, и из неправиль-
ных и туманных очертаний рождались грация и красота.
Вскоре общий замысел художника стал очевидным даже
для обыкновенного зрителя. Это была фигура женщины
в нлатье иностранного покроя, лиф которого был стянут
на груди лентами. Из-под подола открывалось нечто вроде
нижней юбки, складки которой были необыкновенно
верно переданы в дереве. На голове у нее была шляпа
редкого изящества, украшенная цветами, какие никогда
не произрастали на грубой почве Новой Англии. При
всем своем почти фантастическом неправдоподобии они
выглядели столь живыми, что даже самое богатое вооб-
ражение не могло бы создать их, не подражая какому-
либо существующему в действительности образцу. Платье
дополнялось несколькими безделушками: веером, серьга-
ми, часами на золотой цепочке вокруг шеи и, наконец, пер-
стнем на пальце — предметами, воспроизведение которых
считалось недостойным искусства. Однако здесь они были
так же уместны, как на очаровательной женщине, с тон-
ким вкусом подбирающей украшения, и потому могли
оскорбить взгляд лишь человека, чье представление о пре-
красном отравлено мертвыми канонами искусства. Лицо
ее было по-прежнему несовершенным, но с каждым ударом
303
волшебного резца оно становилось все осмысленнее и на-
конец озарилось каким-то внутренним светом и ожило.
Это было прекрасное, хотя и не отличавшееся правиль-
ными чертами лицо, чуть-чуть высокомерное, но с таким
задорным выражением глаз и губ, какое менее всего под-
дается передаче в дереве. И вот скульптура была закон-
чена.
— Драун, — сказал Копли, ежедневно посещавший ма-
стерскую резчика, — будь эта статуя выполнена в мра-
море, она в один день прославила бы вас. Более того, я
почти уверен, она составила бы эпоху в истории искусства.
Она идеальна, как античная статуя, и вместе с тем так же
реальна, как любая прелестная женщина, которую мы
встречаем на улице или в гостиной. Но, надеюсь, вы не
собираетесь совершить святотатство, раскрасив ее так же,
как всех этих королей и адмиралов?
— Не раскрасить ее? — вскричал капитан Ханнеуэлл,
бывший свидетелем этого разговора. — Не раскрасить фи-
гуру для носа «Полярной звезды»? Хорошо же я буду
выглядеть в иностранных портах с простым куском дуба,
торчащим на носу моего корабля! Она должна быть и бу-
дет раскрашена как живая, начиная с цветка на ее шляпке
и кончая серебряными пряжками ее туфелек!
— Мистер Копли, — спокойно заметил Драун, — я ни-
чего не понимаю в мраморных статуях и не знаю, каким
правилам следуют скульпторы, но об этом деревянном
изображении, созданном моими руками, сокровище моего
сердца... — В этом месте голос его странно задрожал
и прервался. — О нем... О ней... мне кажется, я знаю то,
что неизвестно другим. В то время, как я работал над
этим куском дерева, что-то словно пробудилось в моей
душе, и я вложил в него все свои силы, всю душу и веру.
Пускай другие делают с мрамором все, что хотят, и изби-
рают какие им угодно законы. Если я смогу достичь же-
лаемого, раскрасив дерево, эти законы не для меня, и я
имею право пренебречь ими.
— Истинный дух гения, — пробормотал Копли, — ина-
че как бы мог он считать себя вправе попирать законы
ваяния и заставить меня устыдиться того, что я на них
ссылаюсь?
Он внимательно оглядел Драуна, и его вновь поразило
в лице резчика то особое выражение человеческой любви,
которая, если понимать ее в духовном смысле, и объясняла
304
как показалось художнику, тайну той жизни, которую
Драун вдохнул в кусок дерева. Между тем резчик, продол-
жавший хранить в секрете свою работу над загадочным
изображением, принялся раскрашивать одежду приличест-
вующими красками, а лицо — положенным ему от природы
красным и белым. Когда все было закончено, он открыл двери
своей мастерской, и жители Бостона смогли наконец уви-
деть то, что было им создано. Многие из посетителей, пе-
реступив порог мастерской, снимали шляпы и оказывали
прочие подобающие знаки почтения богато одетой, пре-
красной молодой леди, которая почему-то стояла в углу
мастерской посреди разбросанных у ее ног дубовых ще-
пок и стружек. Затем их охватывал страх, ибо быть одно-
временно живым и неживым могло только сверхъестествен-
ное существо. Действительно, в выражении ее лица было
нечто неуловимое, невольно заставлявшее каждого зада-
вать себе вопрос — кто эта женщина, родившаяся из дуба,
откуда и зачем явилась она сюда? Невиданные роскош-
ные цветы Эдема на ее голове, цвет лица, ослепительная
белизна и нежный румянец которого затмевали местных
красавиц, чужеземный и необычный наряд, однако не на-
столько фантастический, чтобы нельзя было появиться
в нем на улице; искусная вышивка на юбке; широкая зо-
лотая цепочка вокруг шеи; редкостный перстень на руке;
веер' ажурной работы, расписанный под черное дерево и
жемчуг, — где мог Драун, обычно такой трезвый в сво-
ем ремесле, встретить это видение и с таки^г непревзой-
денным мастерством воплотить его в дереве? А ее лицо!
В темных глазах и уголках чувственного рта притаилась
улыбка — смерь кокетливой гордости и задорной насмеш-
ки, заставившей Копли предположить, что изображение
как бы наслаждалось растерянностью и восхищением сво-
их зрителей.
— Неужели вы позволите, — сказал он резчику, —
чтобы этот шедевр стал носовым украшением корабля?
Отдайте этому честному капитану вон ту фигуру Брита-
нии— она ему куда больше подходит, и пошлите вашу
королеву фей в Англию. Я уверен, что она принесет вам
не менее тысячи фунтов.
— Я работал над ней не ради денег, — ответил Драун.
«Что за странный человек этот резчик, — подумал
Копли. — Янки, а упускает возможность составить себе
20 Н. Готорн
305
состояние! Он, верно, сошел с ума. Вот откуда у него эти
проблески гения!»
Нашлись и другие доказательства безумия Драуна.
Видели, как он стоял на коленях перед деревянной леди,
со страстным обожанием устремив взгляд на лицо, соз-
данное его собственными руками. Ханжи того времени
утверждали, что для них не будет сюрпризом, если злой
дух, вселившийся в прекрасную статую, станет причиной
гибели резчика.
Слава о статуе распространилась по всему городу, лю-
бопытство зрителей было так велико, что через несколько
дней в городе не оставалось ни одного человека, начиная
от стариков и кончая детьми, которые не запомнили бы
все до мельчайших подробностей в ее облике. Если бы
история деревянной статуи на этом и окончилась, то слава
Драуна сохранилась бы на долгие годы, питаемая воспо-
минаниями тех, кто, увидев статую в детстве, никогда бо-
лее не встречал ничего прекраснее. Но однажды город
был взбудоражен событием, рассказ о котором впослед-
ствии стал одной из странных легенд, какие и сейчас
можно услышать в патриархальных бостонских домах, где
старики и старухи сидят у камелька и погружаются в вос-
поминания о прошлом, неодобрительно качая головой,
как только услышат, что. кто-нибудь размечтался о на-
стоящем или о будущем.
Однажды утром, в тот самый день, когда «Полярная
звезда» должна была отправиться в свое второе плавание
на Файал, жители города увидели, как капитан этого слав-
ного судна выходил из своего дома на Гаиновер-стрит. На
нем были щегольской синий мундир из тонкого сукна
с золотым позументом по швам и иа петлях, расшитый
алый жилет, треуголка с широким золотым галуном и
кортик с серебряной рукояткой. Но, облачись доблест-
ный капитан в пышные одежды принца или, напротив, в
лохмотья нищего попрошайки, ничего бы не изменилось,
ибо все внимание жителей сосредоточилось на спутнице ка-
питана, опиравшейся на его руку. Увидев ее на улице, про-
хожие останавливались и, протирая глаза, либо бросались
в сторону, уступая дорогу, либо застывали на месте от
удивления, словно обратившись в дерево или мрамор.
— Посмотрите, посмотрите! — воскликнул один из них
дрожащим от возбуждения голосом. — Да это же она!
306
— Она?! — удивленно переспросил другой, только на-1
кануне прибывший в город. — Кого вы имеете в виду?
Я вижу только капитана в парадной форме и молодую
леди в чужеземном платье с букетом чудесных цветов на
шляпе. Клянусь честью, я еще не встречал такой прелест-
ной женщины!
— Это она, она самая!—повторял первый.—Статуя
Драуна ожила!
Свершилось чудо! По улице, в одежде, развеваемой
утренним ветерком, шло деревянное изваяние Драуна, то
освещенное солнцем, то скрываемое тенью домов — те же
лицо, фигура, одежда, которыми так недавно любовались
посетители в мастерской резчика! Даже роскошные цветы,
вплоть до самого крохотного лепестка, являлись точной
копией тех, что были на статуе Драуна, только сейчас их
хрупкая красота ожила, и они грациозно покачивались
при каждом ее движении. Широкая золотая цепочка, точь-
в-точь такая, как на статуе, сверкала при каждом вздохе,
вздымавшем грудь, которую она украшала; настоящий
бриллиант сверкал у нее на пальце. В правой руке она
держала инкрустированный жемчугом веер черного де-
рева, которым обмахивалась с чарующим кокетством, так
гармонировавшим с ее красотой и нарядом. Лицо ее, пора-
жавшее белизной кожи и нежным румянцем, имело то же
задорно-насмешливое выражение, что и лицо деревянной
статуи, только сейчас на нем сменялось множество оттен-
ков, напоминавших игру солнечных лучей в струях ключа.
В ее облике было столько неземного и вместе с тем вполне
реального, а кроме того, она так напоминала скульптуру
Драуна, что люди терялись в догадках — превратилось ли
волшебное дерево в некий дух или оно обрело теплоту
и нежность плоти настоящей женщины.
— Одно несомненно, — пробормотал пуританин ста-
рого закала, — Драун продал душу дьяволу, и веселый
капитан Ханнеуэлл принял участие в этой сделке.
— А я, — сказал, услышав его слова, молодой чело-
век, — готов стать третьей жертвой дьявола за один ее
поцелуй.
— Ия, — воскликнул Копли, — за право написать о
нее портрет!
Между тем статуя, или видение, сопровождаемая храб-
рым капитаном, пройдя Ганновер-стрит, углубилась в уз-
кие переулки, которые пересекают эту часть города, и,
20* 307
оставив позади себя Энн-стрит и Док-сквер, направилась
к мастерской Драуна, находившейся на самом берегу моря.
Толпа, следовавшая за ней, все возрастала.
Никогда еще чудо не совершалось при таком ярком
дневном свете и в присутствии такого множества свидете-
лей. Прелестная незнакомка, понимая, что она является
предметом все возрастающего внимания и толков толпы,
была раздражена и несколько смущена этим обстоятель-
ством, но беззаботная живость и насмешливо-задорное
выражение не покидало ее лица. Заметили только, что она
обмахивалась веером с такой лихорадочностью в движе-
ниях, что несколько хрупких пластинок, из которых он был
составлен, не выдержали и сломались.
Добравшись до дверей мастерской, которые капитан
предупредительно распахнул пере.д нею, прекрасное виде-
ние задержалось на мгновение у порога и, приняв позу
статуи, бросило на толпу взгляд, полный задорного кокет-
ства, в котором все узнали выражение фигуры из дерева.
Затем и она и кавалер ее исчезли.
— Ах! — вырвалось у толпы единым вздохом.
— Солнце померкло с ее исчезновением, — промолвил
какой-то молодой человек.
Но старики, чьи воспоминания уходили ко временам
колдуний, только покачивали головами и говорили, что
наши далекие предки сочли бы святым делом предать
огню эту дубовую особу.
— Если только она не плод воображения, я должен
еще раз увидеть ее лицо! — воскликнул Копли, бросившись
в мастерскую Драуна.
Здесь на обычном своем месте, в углу, стояла статуя,
которая, как показалось ему, уставилась на вошедшего
с тем же задорно-насмешливым выражением, с каким ми-
нуту назад рассматривала толпу. Резчик, который нахо-
дился возле своего произведения, чинил прекрасный веер,
по странной случайности оказавшийся сломанным в ее
руках. Никакой женщины в мастерской не было, а статуя,
которая была так похожа на нее, оставалась недвижимой.
Не видно было и солнечных лучей, обманчивая игра кото-
рых могла ввести в заблуждение толпу на улице. Исчез
и капитан Ханнеуэлл. Правда, его огрубевший от морского
ветра голос был слышен за другой дверью, выходившей
прямо на воду:
308
— Садитесь на корму, миледи, а вы, увальни, прина-
лягте на весла и мигом доставьте нас на корабль. — Вслед
за этими словами раздался мерный всплеск весел по воде.
— Драун, — сказал Копли с понимающей улыбкой, —
вы поистине счастливый человек. Какой живописец или
скульптор имел когда-либо подобную модель? Неудиви-
тельно, что она вдохновила вас и вначале создала худож-
ника, чтобы он впоследствии создал ее изображение.
Драун обернулся к нему, на его лице были видны
следы слез, но то выражение одухотворенности, которое
ранее преображало его, исчезло. Перед Копли стоял преж-
ний бесстрастный ремесленник.
— Я плохо понимаю, о чем вы говорите, мистер Коп-
ли,— проговорил он, поднося руку ко лбу. — Эта статуя...
Неужели это моя работа? Если это так, то я создал ее
в каком-то бреду. А сейчас, когда я пришел в себя, мне
необходимо закончить вон ту фигуру адмирала Вернона.
С этими словами он вернулся к работе над лицом
одного из своих деревянных детищ, закончив его с той
бесстрастностью ремесленника, от которой уже не мог
отказаться до конца своих дней.
Все остальные годы жизни он посвятил этому ремеслу,
составив им себе состояние, и к старости стал почетным
членом местной церковной общины, в книгах которой и
упоминается под именем старосты Драуна, резчика. Одно
из его многочисленных произведений, статуя индейского
вождя, раззолоченная сверху донизу, в речение более по-
лувека венчала башню Губернаторского дома, подобно ог-
ненному ангелу ослепляя каждого, кто глядел на нее. Дру-
гое изделие почтенного старосты — статуэтку его друга, ка-
питана Ханнеуэлла, держащего в руке подзорную трубу и
квадрант, можно увидеть и по сей день на углу Брод-стрит
и Стейт-стрит в лавке мастера навигационных инструмен-
тов, где она с успехом заменяет вывеску. Глядя на недо-
статки этой нелепой, потемневшей от времени фигурки,
нельзя понять, как мог ее автором быть человек, некогда
создавший из дуба столь совершенный образ женщины,
если только не предположить, что в каждом из нас зало-
жены способности к творчеству, фантазия и талант, кото-
рые в зависимости от обстоятельств или получают свое раз-
витие, или так и остаются погребенными под маской тупо-
сти вплоть до перехода в иное бытне. Что касается нашего
друга Драуна, в нем этот божественный порыв рожден
309
был любовью; она пробудила в нем гения, но только на
короткий миг, ибо подавленное разочарованием вдохнове-
ние оставило его, и он снова превратился в ремесленника,
неспособного даже оценить произведение, созданное его
руками. Однако кто может усомниться в том, что та выс-
шая ступень, которой человек может достигнуть в минуты
наивысшего душевного подъема, и есть его подлинная сущ-
ность и что Драун был больше самим собой, когда созда-
вал великолепную статую прекрасной леди, чем тогда,
когда мастерил многочисленных членов семьи деревянных
истуканов!
Некоторое время спустя по городу пронесся слух, что
молодая португалка благородного происхождения, вслед-
ствие политических или домашних неурядиц покинула
свой дом на Файалее и отдалась под покровительство капи-
тана Ханнеуэлла, иайдя приют сначала у него на корабле,
а затем в его бостонском доме, где и оставалась до тех
пор, пока обстоятельства не изменились в ее пользу. Эта-то
прекрасная незнакомка, как полагают, и была оригиналом
деревянной статуи Драуна.
МИССИС БУЛФРОГ
Глубокая печаль охватывает меня всякий раз при виде
того, до каких глупостей доходят некоторые весьма ра-
зумные люди, стоит им только заняться вопросом выбора
жены. Они осложняют его чрезмерным вниманием к са-
мым незначительным особенностям внешности, характера,
привычек и прочим пустякам, которые, право же, никого
не должны касаться, кроме интересующей их дамы. Не-
счастный джентльмен, решив взять в жены лишь само
совершенство, хранит свою руку и сердце свободными до
тех пор, пока они не станут такими сморщенными и ста-
рыми, что ни одна сколько-нибудь стоящая женщина не
согласится принять их. Ну не предел ли это глупости!
Милостивое провидение так искусно приспособило пол
к полу и огромное число особей друг к другу, что, за не-
которым уже совершенно очевидным исключением, любые
мужчина и женщина, заключившие брачный союз, могут
быть в нем умеренно счастливы. Главное при этом — убе-
дившись, что в основе ваш брак удачен, принять, как само
собой разумеющееся, что все второстепенные недостатки,
если таковые имеются, исчезнут, как только вы перестанете
обращать на них внимание. Откажитесь от разрешения за-
гадки истинного блаженства в браке, и трудно себе пред-
ставить, какие чудеса начнет творить супружеская любовь,
примиряя несоответствия в характере супругов.
Что касается меня, то, признаюсь откровенно, в быт-
ность свою холостяком я являл собой пример такого же
слишком пытливого простака, каким советую не стано-
виться моему читателю. Уже в ранней юности отличался
я почти женской чувствительностью и изысканной утон-
ченностью. С успехом пройдя курс наук в галантерейном
311
магазине, постоянно угождая капризам прелестных дам —
примеряя шелковые чулки к. изящным нож^ДМ». перекла-
дывая с места на место атлас, ленты, ситец, миткаль,
тесьму, газ и тонкие иголки, я по изощренности вкуса мог
соперничать с самой благородной дамой. Можно сказать
без преувеличения, немногие леди обладали такой щепе-
тильностью, как Томас Булфрог. Я с такой мучительной
остротой ощущал женское несовершенство, таких разно-
образных достоинств требовал от той, которую мог бы
полюбить, что подвергался ужасному риску остаться во-
все без жены или быть вынужденным вступить в брачный
союз с собственным отражением в зеркале. Помимо основ-
ного качества, о котором я уже упомянул, я хотел найти
у своей невесты цветущую свежесть юности, жемчужные
зубы, шелковистые кудри и весь остальной ассортимент
чар, включая предельное благородство привычек и чувств,
кристальную чистоту помыслов и превыше всего — дев-
ственное сердце. Короче говоря, если бы юный ангел,
только спустившийся с небес, но одетый по последней зем-
ной моде, предложил мне свою руку, я бы еще колебался,
принять ли ее. Казалось, мне была уготована участь жал-
кого старого холостяка, как вдруг, по счастливой случайно-
сти, мне довелось уехать в другой штат, где я увлекся не-
коей особой, встретил взаимность, стал добиваться ее руки,
добился своего, наконец сделал юную леди теперешней
миссис Булфрог—.и все это на протяжении двух недель!
Вследствие поспешности предпринятого мною шага я не
только принял на веру некоторые совершенства новобрач-
ной, которым так и не суждено было проявиться, но и
оставил без внимания несколько пустячных недостатков,
которые заявили о своем существовании задолго до окон-
чания медового месяца. Однако, удостоверившись в нали-
чии основной добродетели, я вскоре научился не придавать
слишком большого -значения некоторым особенностям ха-
рактера миссис Булфрог.
В то самое утро, когда миссис Булфрог и я были со-
единены узами брака, мы заняли место в дилижансе, ко-
торый должен был доставить нас туда, где ожидали меня
торговые дела. В карете, кроме нас, не было других пас-
сажиров, и мы, очутившись наедине друг с другом, могли
с такой же легкостью дать волю своим чувствам, как если
бы находились - в .экипаже, специально -нанятом -для сва-
дебного путешествия. Новобрачная была прелестна в своей
312.
зеленой шелковой шляпке н суконной амазонке; каждый
раз, когда ее алые губки раздвигались в улыбке, они от-
крывали ряд зубов, каждый из которых был подобен бес-
ценной жемчужине. И такова была сила моей страсти, что
(мы уже отъехали от деревни, дорогой читатель, и были
так же одиноки, как Адам и Ева в раю), каюсь, я позво-
лил себе ужасную вольность — поцелуй. Нежный взгляд,
который бросила мне миссис Булфрог, едва ли можно было
считать упреком, поэтому, поощренный ее снисходитель-
ностью, я отбросил шляпку с ее белоснежного лба и по-
грузил свои пальцы, такие же белые и нежные, как у нее
самой, в черные блестящие локоны — живое воплощение
моей мечты.
— Любовь моя, — проворковала миссис Булфрог, —•
вы испортите мне прическу.
— О, что вы, дорогая Лора, — возразил я, перебирая
шелковистые пряди, — даже ваши собственные прелестные
ручки не смогли бы с большим вкусом уложить эти ло-
коны. Отныне я предвкушаю удовольствие каждый вечер,
наравне с моими, закручивать в папильотки и ваши во-
лосы.
— Мистер Булфрог, — повторила она,:— оставьте мою
прическу в покое!
Это было сказано таким решительным тоном, какого
мне еще ни разу не приходилось слышать из уст этой
нежнейшей из нежнейших невест. При этом она подняла
свою руку, завладела моей, отвела ее от запретного локона
и тотчас же выпустила. Я по природе человек нервный,
и мне постоянно нужно вертеть что-нибудь в руках; по-
этому, лишенный возможности играть локонами своей
жены, я стал оглядываться по сторонам в поисках другой
игрушки. На переднем сиденье кареты находилась кор-
зинка — одна из тех, в которых путешествующие леди,
слишком деликатные, чтобы появляться за общим столом,
хранят обычно запас имбирных пряников, холодной вет-
чины и прочих легких закусок, долженствующих поддер-
жать их слабые силы до конца путешествия. Подобная
воздушная диета, соблюдаемая иногда на протяжении це-
лой недели, придает им удивительно цветущий вид. За-
владев корзинкой, я просунул руку под газету, в которую
она была тщательно обернута.
— Что это, дорогая?—воскликнул я при виде черного
горлышка бутылки, высунувшегося наружу.
313
— «Калидор», мистер БуЛфрог, — ответила моя ЖеНа
И, отобрав у меня корзинку, хладнокровно водрузила ее
Иа место.
Я не смел сомневаться в правдивости ее слов, но ни*
когда еще туалетная вода «Калидор», которую сам я по*
стоянно употреблял для освежения своего лица, не изда-
вала столь недвусмысленного запаха черри-бренди. Я уже
собирался поделиться с ней своими опасениями, не при-
чинит ли эта жидкость вреда ее коже, когда произошло
событие, грозившее привести к гораздо более тяжелым по-
следствиям. Возница, наехав на кучу щебня, опрокинул
карету вверх тормашками, отчего наши иоги очутились там,
где полагалось быть голове. Я тут же потерял всякую
способность что-либо соображать. Не знаю почему, но дар
соображения имеет скверную привычку покидать меня
именно в тот момент, когда я больше всего в нем нуж-
даюсь. Случилось так, что в суматохе я совершенно забыл
о том, что в мире существует миссис Булфрог. Подобно
многим женам, эта достойная женщина послужила возвы-
шению своего мужа в качестве своего рода ступенек.
С трудом выбравшись из-под кареты, я стал машинально
поправлять свой галстук, как вдруг кто-то, грубо оттолк-
нув меня, промчался мимо, и я услышал звук увесистой
пощечины, доставшейся кучеру.
— Получай, негодяй!—закричал незнакомый мне гру-
бый голос. — Ты погубил меня, разбойник! Что я теперь
буду делать?
За этими словами последовал звук новой оплеухи, ко-
торая предназначалась для другой щеки возницы, но на
сей раз пришлась ему по носу, вызвав сильное Кровотече-
ние. Для меня оставалось непостижимой загадкой, кем
было это видение, учинившее столь жестокую расправу
над бедным малым. Удары наносились существом, вызы-
вавшим почти суеверный страх, с лысым черепом, запав-
шими щеками, по-видимому, женского рода, хотя меньше
всего его можно было отнести к слабому полу. Отсутствие
зубов, придающих звукам членораздельность, сообщало
голосу какую-то шамкающую свирепость, не столько стра-
стную, сколько суровую и зловещую, так что я затрясся
от страха, как холодец нз телячьих ножек. Кем был этот
призрак? Но самую страшную подробность Но всей этой
истории предстоит еще сообщить: эта людоедка, или кто
бы она там ни была, была одета в амазонку миссис Бул-
314
фрог, а ее зеленая шляпка, завязанная тесемками под под-»
бородком, болталась у нее на спине. В моем помутившемся
от страха мозгу промелькнуло ужасное подозрение, что это
дьявол, воспользовавшись моментом, когда карета пере-
вернулась, уничтожил мою жену и влез в ее юбки. Это
предположение казалось тем более вероятным, что, ие видя
миссис Булфрог, я тщательным образом обшарил все
уголки кареты, но не смог обнаружить хотя бы труп лю-
бимой женщины. Я лишился единственного оставшегося
мне утешения — предать тело моей жены христианскому
погребению.
— Ну же, сэр, пошевеливайтесь! Помогите этому мо-
шеннику поднять карету, — обратилось ко мне пугало и
тут же заорало на трех фермеров, стоявших в отдалении: —
Эй, вы! И не стыдно вам стоять сложа руки, когда не-
счастная женщина попала в беду?
Фермеры, вместо того чтобы спасаться бегством, при-
мчались во весь опор и принялись поднимать карету.
Я сам, хотя и был человеком тщедушного сложения, впряг-
ся в работу, как сын Анака. Наш кучер, опасаясь, как бы
следующий удар не проломил ему череп, принялся изо
всех сил трудиться, хотя кровь так н хлестала у него из
носу. Однако покалеченный малый смотрел на меня с та-
ким сожалением, как будто мое положение было во много
раз хуже, нежели его. Лелея надежду, что все происходя-
щее окажется сном, я улучил момент и, когда мы подыма-
ли карету, подсунул два пальца под колесо, полагая, что
боль приведет меня в чувство.
— Слава богу, все кончилось благополучно! — вос-
кликнул позади меня нежный голос. — Благодарю вас за
помощь, джентльмены. Дорогой мистер Булфрог, как вы
вспотели! Разрешите мне обтереть вам лицо. Не прини-
майте так близко к сердцу эту маленькую неприятность,
кучер! Нужно благодарить создателя за то, что мы не
сломали себе шеи!
— Не беда, если б одна и сломалась! — пробормотал
возница, потирая нос и ухо, словно желая удостоверить-
ся, на месте ли они. — Эта женщина — сущая ведьма!
Боюсь, читатель мне не поверит, но тем не менее это
вепреложный факт —передо мной стояла миссис Бул-
фрог, ее шелковистые локоны ниспадали на лоб, на ее гу-
бах, приоткрывших два ряда восточных жемчужин, игра-
ла ангельская улыбка. Она отняла у чудовища свою ама-
315
зонку и шляпку и была во всех отношениях той же пре-
лестной женщиной, которая сидела рядом со мной в эки-
паже, прежде чем он перевернулся. Как случилось, что
она исчезла, кто занял ее место и откуда она сейчас воз-
вратилась, оставалось для меня загадкой, слишком запу-
танной, чтобы я попытался ее разрешить. Передо мной
стояла моя жена. Это был факт — единственный непре-
ложный факт среди груды загадочных происшествий.
Мне ничего не оставалось делать, как посадить ее в
карету и продолжить наше совместное путешествие не
только в дилижансе, но и по жизненной стезе, с возмож-
ным благополучием. В то время как кучер закрывал за
нами дверь кареты, я услышал его слова, обращенные к
трем фермерам:
— Как вы думаете, что должен чувствовать парень,
запертый в одной клетке с тигрицей?
Само собой разумеется, этот вопрос не имел ко мне
никакого отношения, но, как это ни странно, должен со-
знаться, мой восторг несколько уменьшился по сравнению
с тем, что я испытывал, когда первый раз назвал миссис
Булфрог своею. О, она по-прежнему была прелестной жен-
щиной — ангел, а не жена; ну, а если в самый разгар су-
пружеского счастья опять появится горгона и займет ме-
сто ангела? Я вспомнил сказку о волшебнице, которая по-
переменно бывала то прекрасной женщиной, то страшным
чудовищем. Уж не взял лн я в жены эту волшебницу?
В то время как в моем разгоряченном мозгу возникали
эти фантастические представления, я с опаской погляды-
вал на миссис Булфрог в ожидании, что превращение вот->
вот произойдет на моих глазах.
Желая отвлечься, я поднял газету, которая ранее по-
крывала корзинку с закусками, а теперь валялась на дне
кареты, стыдливо алея пятнами пролитого «Калидора»,
издававшими резкий запах спиртного! Газета была двух-
или трехлетней давности, но помещенная в ней на несколь-
ких колонках статья очень скоро вызвала во мне
особый интерес. Это было сообщение из зала суда, где
разбиралось дело о нарушении обещания жениться.
В статье полностью приводились показания сторон и вы-
держки из пылкой любовной переписки джентльмена и
леди. Покинутая девушка лично явилась в суд и, энер-
гично защищая себя, сумела доказать вероломство своего
возлюбленного и силу своих поруганных чувств. Со стооо-
316
ны обвиняемого была сделана попытка, хотя и неудачная,
очернить репутацию истицы и под предлогом того, что
леди отличалась сварливым нравом, снизить сумму убыт-
ков, предъявленных к возмещению. Чудовищное подо-
зрение мелькнуло у меня в голове при виде имени
истицы.
— Сударыня! — вскричал я, потрясая газетой перед
лицом миссис Булфрог, и, хотя я тщедушен и мал ростом,
в этот момент, я уверен, вид у меня был устрашающий. —
Сударыня!—: повторил я, сжав зубы от злости. — Это вы
были истицей в этом процессе?
— Мой дорогой мистер Булфрог, — ответила моя
жена. — Я была уверена, что об этом знает весь свет.
— Ужас! Ужас!—воскликнул я, в изнеможении отки-
нувшись на сиденье.
Закрыв лицо руками, я издал глубокий, душеразди-
рающий стон, как будто бы сердце мое разрывалось на
части. И это я, самый утонченный и разборчивый из муж-
чин, чьей женой должна была стать самая щепетильная
и скромная женщина на свете, с душой, похожей на еще
не распустившийся розовый бутон, омытый утренней ро-
сой!.. Я вспомнил о ее блестящих локонах, жемчужных
зубах, «Калндоре», я вспомнил о рассеченном ухе и раз-
битом носе возницы... Я вспомнил о сокровенных любов-
ных тайнах, которые поведала она судье и присяжным1
под хихиканье тысячи слушателей, и тяжелый стон снова
вырвался нз моей груди.
— Мистер Булфрог, — произнесла моя жена. И так
как я не отвечал, она, взяв в свои ладони мои, отвела их
от моего лица и устремила на меня пристальный взгляд.—
Мистер Булфрог, — повторила она голосом почти добрым,
но со всей решительностью сильной натуры. — Разрешите
мне дать вам совет: постарайтесь превозмочь эту глупую
слабость и докажите, что можете в меру своих способно-
стей стать мне хорошим мужем, как я собираюсь быть
вам хорошей женой. Возможно, вы и открыли какие-то
незначительные несовершенства в своей жене. Но чего же
вы ожидали? Женщины не ангелы. Если бы они были
ими, они бы искали себе мужей на небе или, во всяком
случае, были значительно разборчивее в своем выборе на
земле.
— Но к чему скрывать эти несовершенства? — спро-
сил я дрожащим голосом.
317
— Как вы неразумны, мой друг| — воскликнула мис-
сис Булфрог, потрепав меня по щеке. — Следует ли жен-
щине раскрывать свои недостатки до дня свадьбы? Уве-
ряю вас, редкие мужчины узнают о них так рано, и еще
более редки те, кто жалуется, что их скрывали слишком
долго. Какой вы странный человек! Уж не смеетесь ли вы
надо мной?
— Но этот процесс! — простонал я.
— Ах, так вот что вас огорчает! — сказала моя
жена. — Неужели эта история представляется вам в не-
благоприятном свете? Мистер Булфрог, мне это и во сне
бы не приснилось! Разве вам не приятно, что я с честью
защищала себя от оскорблений и смогла доказать свою
чистоту даже в суде? Или же вас оскорбляет, что ваша
жена проявила подлинную силу духа, какая только свой-
ственна женщине, и наказала негодяя, посмевшего надру-
гаться над ее чувствами?
— Но, — упорствовал я, забившись, однако, из предо-
сторожности в угол кареты, ибо еще не совсем ясно пред-
ставлял себе, допускает ли подлинная сила духа женщины
какие-либо возражения. — Но, любовь моя, не считаете ли
вы, что было бы благороднее наказать преступника молча-
ливым презрением?
— Все это очень мило, мистер Булфрог, — ответила
моя жена с лукавой улыбкой, — но откуда же в таком
случае взялись те пять тысяч долларов, которые должны
оживить торговлю в вашей лавке?
— Миссис Булфрог! — вскричал я так, как будто
жизнь моя зависела от ее слов. — Можете ли вы поклясть-
ся, что эти пять тысяч долларов действительно суще-
ствуют?
— Клянусь честью, — ответила она. — Присяжные от-
дали мне все до последнего цента, что было у этого не-
годяя, а я сохранила их для моего милого Булфрога!
— В таком случае, дражайшая из женщин, — восклик-
нул я в порыве всепоглощающей нежности, — позволь
прижать тебя к своему сердцу! Раз основа супружеского
счастья налицо, все твои мелкие недостатки и слабости
прощены; более того — так как результат оказался таким
удачным, я радуюсь, что обиды заставили тебя затеять
этот благословенный процесс. О Булфрог, ты счастливей-
ший из смертных!
хохолок
(Назидательная сказка)
— Диккон, — крикнула матушка Ригби, — горячий
уголек для моей трубки!
Почтенная матрона произнесла эти слова, держа труб-
ку во рту; она сунула ее туда, предварительно набив та-
баком, но не стала нагибаться, чтобы раскурить ее от огня
в очаге. Да, по правде говоря, не было никаких призна-
ков, чтобы в нем разводили огонь в это утро. Тем не ме-
нее не успела она отдать приказание, как ярко-красный
огонек уже пылал в отверстии головки и струя дыма сле-
тала с уст матушки Ригби. Откуда взялся этот горячий
уголек и чья невидимая рука положила его в трубку —1
этого мне не удалось узнать.
— Ладно, — промолвила матушка Ригби, кивнув голо-
вою.— Спасибо, Диккон! А теперь займемся чучелом. Ты
далеко не уходи, Диккон, на тот случай, если ты мне сно-
ва понадобишься.
Эта славная женщина поднялась в такую рань (ибо
еще едва-едва рассветало), для того чтобы смастерить
чучело, которое она намеревалась водрузить посреди свое-
го кукурузного поля. Май был на исходе, и вороны и
дрозды уже обнаружили маленькие зеленые, закрученные
в трубочки листочки кукурузы, которые только-только
начинали вылезать из земли. Поэтому она решила соору-
дить самое человекоподобное чучело из всех когда-либо
существовавших и при этом смастерить его с ног до го-
ловы тотчас же, дабы оно могло немедленно начать свою
охранную службу. А надо сказать, что матушка Ригби
(что, вероятно, ни для кого не было тайной) являлась
одной из самых ловких ведьм в Новой Англии и обладала
319
самыми могучими чарами, так что ей ничего не стоило
смастерить чучело достаточно безобразное, чтобы напу-
гать самого священника. Но на этот раз, поскольку она
проснулась в необыкновенно добром расположении духа
и настроение это еще смягчилось от выкуренной трубоч-
ки, она решила соорудить нечто весьма изящное, полное
красоты и блеска, а отнюдь ие безобразное и не отврати-
тельное.
— Я вовсе не желаю сажать какое-либо чудище на
собственное кукурузное поле, и притом чуть ли не у са-
мого моего порога, — промолвила матушка Ригби, обра-
щаясь к самой себе и выпуская изо рта струю дыма. —1
Я бы могла сделать так, если бы мие этого захотелось, но
я устала совершать всякие чудеса, и потому для разнооб-
разия я не выйду за пределы привычного и разумного.
И вдобавок нет никакой нужды пугать маленьких де-
тей на целую милю в окружности, хотя бы я и была
ведьмой.
Поэтому она твердо решила, что чучело будет изобра-
жать изящного джентльмена тон поры, насколько имею-
щиеся в ее распоряжении материалы это позволяли.
Пожалуй, полезно было бы перечислить главнейшие
предметы, послужившие к созданию этой фигуры. Из всех
частей ее, вероятно, самой главной, хоть и наименее бро-
сающейся в глаза, являлась некая палка от того помела,
на котором матушке Ригби не раз приходилось летать
по полуночному небу. Палка эта служила чучелу позво-
ночным столбом, или попросту хребтом, как выразился
бы человек непросвещенный. Одной его рукой был сло-
манный цеп, которым в свое время пользовался покойный
мистер Ригби, до того как его сжила с этого грешного
света его любезная супруга. Вторая рука, если я не оши-
баюсь, состояла из кухонной скалки и ломаной перекла-
дины от стула, не слишком крепко связанных как бы в
локте друг с другом. Что же касается ног, то правая пред-
ставляла собой ручку от мотыги, а левая — самую обык-
новенную, ничем не примечательную палку, вытащенную
из кучи хвороста. Легкие, желудок и прочая требуха чу-
чела были представлены мучным мешком, набитым соло-
мой. Таким образом, мы полностью выяснили, из чего
состояли его скелет и тело, за исключением одной лишь
головы. Эта последняя была великолепно представлена
несколько ссохшейся и съежившейся тыквой, в которой
320
матушка Ригби просверлила два^отаерстия для глаз и про-
резала щель вместо рта, оставив торчать посередине
синеватую шишку, которая могла сойти за нос. Все вме-
сте взятое составило, право, очень благопристойное лицо,
— Мне, во всяком случае, приходилось видеть на
людских плечах головы куда хуже, — заметила матушка
Ригби. — Да и у многих благородных джентльменов на
шее сидят не головы, а тыквы, совсем как у моего чучела.
Однако в данном случае самым главным в создании
человека являлась одежда. Посему почтенная старушка
сняла с вешалки старинный, цвета сливы, кафтан лон-
донского покроя с остатками золотого шитья вдоль швов,
на манжетах, на клапанах карманов и на петлях, но при
этом безнадежно изношенный и полинялый, с заплатами
на локтях и разодранными полами и вытертый повсюду
почти до самой основы. Слева на груди кафтана зияла
круглая дыра, вероятно, на том месте, откуда была выдра-
на орденская звезда, или, может быть, там, где пламенное
сердце прежнего владельца прожгло материю насквозь.
Соседи матушки Ригби сплетничали, что этот роскошный
наряд являлся частью гардероба самого дьявола, который
хранил его у нее в хижине, чтобы с удобством переоде-
ваться, когда ему взбредет в голову появиться во всем
блеске за столом губернатора. Под стать кафтану был и
бархатный жилет очень большого размера, некогда выши-
тый золотыми листьями, которые горели на нем, словно
клены в октябре, но уже не сохранивший на своем бар-
хате ни одной золотой нити. Вслед за тем появилась пара
коротких алых штанов, принадлежавших некогда фран-
цузскому губернатору Луисберга, штанов, которым в свое
время даже довелось коленями касаться нижней ступень-
ки трона великого Людовика. Француз подарил их одно-
му индейскому колдуну, который променял их старой
ведьме на четверть пинты водки во время одной из их
плясок в лесу. Далее матушка Ригби вытащила пару шел-
ковых чулок и натянула их на ноги чучелу, причем на них
они казались бесплотными, как сновидения, в то время
как обе деревянные палки, видневшиеся сквозь дыры, вы-
глядели необыкновенно убого в своей низкой веществен-
ности. И наконец, она водрузила парик своего покойного
супруга на гладкую макушку тыквенной головы, увенчав
все сооружение пыльной треуголкой, в которую было во-
ткнуто самое длинное из перьев петушиного хвоста.
21 н. Готорн 321
После этого почтенная матрона прислонила созданную
ею фигуру к углу своей хижины и испустила удовлетво-
ренный смешок, рассматривая ее желтое подобие физио-
номии с изящным маленьким носиком, вздернутым кверху.
Физиономия эта была преисполнена удивительного само-
довольства и, казалось, говорила: «А ну, поглядите-ка на
меня!»
— И очень даже стоит на тебя поглядеть, это уж вер-
но! — промолвила матушка Ригби, восторгаясь делом рук
своих. — Много я соорудила всяких куклят с тех пор, как
стала ведьмой, ио, думается мне, этот всех лучше. Он даже
слишком хорош для чучела. А теперь набьем-ка мы новую
трубочку, а потом отнесем его на кукурузное поле.
Набивая свою трубку, старуха продолжала взирать
с почти материнской нежностью на фигуру, торчащую
в углу. По правде говоря, благодаря ли случайности или
ее мастерству — или попросту ее колдовству, — было что-
то удивительно человеческое в этом нелепом уроде в пест-
рых лохмотьях, а что касается его физиономии, то ее жел-
тая поверхность как будто сморщилась в улыбку, непо-
нятно только — презрительную или веселую, как будто он
прекрасно сознавал, что является не чем иным, как на-
смешкой над человечеством. Чем больше матушка Ригби
на него глядела, тем больше он ей нравился.
— Диккон! — резко крикнула она. — Еще уголек для
моей трубки!
И, как всегда, не успела она вымолвить эти слова,
как пылающий уголек уже горел в ее трубке. Она снача-
ла глубоко затянулась, а затем выпустила из уст мощную
струю табачного дыма, заклубившегося в солнечном луче,
который с трудом пробрался в комнату через пыльное
оконное стекло ее хижины. Матушка Ригби неизменно
любила разжигать свою трубку угольком из горящего оча-
га, и притом непременно оттуда, откуда ей его только что
принесли. Но где находился этот очаг и кто добывал ей
угольки — этого я сказать не могу, и единственное, что
мне известно, — это то, что невидимый слуга как будто
отзывался на имя Диккон.
«Этот кукленок, — подумала матушка Ригби, по-преж-
нему не отрывая глаз от чучела, — право, слишком хорош,
чтобы все лето торчать среди кукурузного поля, пугая во-
рон и дроздов. Он годится и на что-нибудь получше. Да
что говорить, я плясала кое с кем и хуже его на наших
322
ведьминых шабашах в лесу, когда в кавалерах бывал не-
достаток! А что, если я дам ему возможность попытать
счастья среди других людей, таких же пустоголовых и так
же набитых соломой, которые толкутся по белу свету?»
Старая ведьма затянулась еще три или четыре раза и
улыбнулась.
«Он встретит сколько угодно своих собратьев на каж-
дом шагу, — продолжала она размышлять. — Ну что же,
я вовсе не собиралась сегодня колдовать — разве только,
чтобы разжигать мою трубочку, но я все же ведьма, была
ведьмой и ею останусь, и никуда мне от этого не уйти.
Превращу-ка я мое чучело в человека, хотя бы шутки
ради».
Бормоча себе под нос эти слова, матушка Ригби вы-
нула трубку изо рта и суиула ее в то отверстие, которое
изображало рот на тыквенной роже чучела.
— А ну, попыхай-ка теперь из нее, дружок! — сказа-
ла она. — Затянись, красавчик, и выпусти клуб дыма!
Твоя жизнь зависит от этого!
Разумеется, было очень странно обращаться с такими
уговорами к чучелу, то есть к созданию из палок, соломы
и тряпок, да еще со сморщенной тыквой вместо головы.
Все же мы никак не должны упускать из виду, что ма-
тушка Ригби была ведьмой, обладавшей необычайной си-
лой и умением. И если мы будем об этом помнить, то мы
не найдем ничего неправдоподобного в удивительных про-
исшествиях нашей повести. Ведь на самом деле, мы сразу
преодолеем самое главное затруднение, если только смо-
жем заставить себя поверить в то, что стоило почтенной
матроне попросить чучело закурить, как тотчас же струй-
ка дыма вырвалась из его уст. Хотя, по правде говоря,
эта первая струйка была еще очень жидкая, но за ней по-
следовала другая и потом еще другая, и каждая после-
дующая была гуще предыдущей.
— Пыхай, пыхай, радость моя! Затянись поглубже,
милашка!—повторяла матушка Ригби с ласковой улыб-
кой.— Это для тебя дыхание жизни, уж ты мне поверь!
Без всякого сомнения, трубка была заколдована. Кол-
довство должно было таиться или в самом табаке, или
в ярко пылающем угольке, который так таинственно раз-
горался в ее головке, или в едко-ароматном дыме, кото-
рый вздымался над тлеющим зельем. Чучело после не-
скольких неудачных попыток наконец выпустило целый
21*
323
залп табачного дыма, который распространился из тем-
ного угла до самого солнечного луча. В полосе солнечного
света клубы сперва закружились вихрем, а потом растая-
ли среди мерцающих пылинок. Видимо, такой результат
потребовал от курильщика конвульсивного усилия, ибо
следующие выпущенные им струи дыма были уже значи-
тельно слабее, хотя уголек в трубке продолжал гореть,
бросая красный отблеск на его физиономию. Старая ведь-
ма захлопала в высохшие ладоши и поощрительно за-
улыбалась своему детищу. Она убедилась в том, что чары
ее действовали вполне исправно. Сморщенное желтое
лицо, которое еще недавно вовсе нельзя было назвать ли-
цом, фантастически облекалось в какой-то неуловимый
покров человечности, причем сходство с человеческим су-
ществом то усиливалось, то совершенно исчезало и все-
таки после каждого выпущенного клуба дыма становилось
все более и более отчетливым. Да и все тело чучела при-
обретало некую видимость жизни, которую, поддаваясь
игре фантазии, мы порой приписываем смутным образам,
возникающим среди облаков.
Если бы нам пришлось расследовать это дело более
досконально, мы, весьма возможно, не обнаружили бы ни-
какой перемены в жалких, истрепанных, ничего не стоя-
щих и плохо между собой связанных материалах, из ко-
торых было создано чучело. Тут, надо полагать, все сво-
дилось к призрачной иллюзии, к хитроумным эффектам
света и тени, так умело рассчитанным, что они могли
ввести в заблуждение большинство зрителей. Надо ска-
зать, что волшебные чары, по-видимому, никогда особен-
ной тонкостью не отличались, и если это объяснение бу-
дет признано неудовлетворительным, я ничего лучшего
придумать не могу.
— Ладно дымишь, молодец! — продолжала кричать
почтенная матушка Ригби. — А ну-ка, выпусти еще клу-
бочек дыма, погуще, во всю силу твоих легких. Пыхти
так, как если бы дело шло о твоей жизни. Затянись по-
глубже, до самого сердца, до его донышка, коли у тебя
вообще есть сердце, а у него — донышко. Вот так, отлич-
но! Видно, теперь это стало доставлять тебе удовольствие!
И вслед за тем ведьма поманила чучело рукой, вложив
в этот жест такую магическую силу, что, казалось, не
было возможности ее ослушаться, совсем как невозможно
железу не отозваться на таинственный зов магнита.
324
— Зачем ты, лентяй, прячешься в этом углу? — обра-
тилась она к нему. — Выходи вперед! Весь мир тебе те-
перь подвластен.
Честное слово, если бы я не слыхал этой сказки, еще
сидя на коленях у моей бабушки, и если бы тогда же,
до того как я смог проверить ее достоверность своим дет-
ским умом, она не утвердилась в моем сознании как не-
что столь же достоверное, как и самые правдоподобные
вещи, я сомневаюсь, посмел ли бы я ее теперь расска-
зывать.
Повинуясь приказу матушки Ригби и вытянув вперед
свою руку как бы для того, чтобы успеть схватиться за
ее протянутую кисть, чучело сделало шаг вперед, напо-
минавший скорее порывистый скачок, затем зашаталось
и едва не потеряло равновесие. А чего же другого могла
ожидать от него ведьма? В конце концов это было только
чучело, водруженное на две палки вместо ног. Старая ведь-
ма, однако, не унималась и, нахмурив брови, упорно про-
должала его манить и так страстно заражала своей энерги-
ей это жалкое сочетание гнилого дерева, прелой соломы и
рваных тряпок, что ему ничего другого не оставалось, как,
наперекор всякому правдоподобию, проявить себя челове-
ком. И таким-то образом чучело и выступило вперед и
оказалось как раз под солнечным лучом. И так он и стоял
посредине комнаты, этот несчастный урод, жертва слу-
чайной и вздорной прихоти, лишь весьма отдаленно на-
поминая человека, причем через тонкий слой внешнего
сходства проступали нелепые деревянные палки и линя-
лые, рваные, ни на что не годные тряпки его истинной
сущности, — стоял, готовый упасть бесформенной массой
на пол, точно сознавая, что он недостоин передвигаться
на ногах. Решиться ли мне на откровенное признание?
На его теперешней степени оживления это чучело напо-
минает мне некоторые вялые, недоношенные образы, со-
ставленные из разнородных материалов, все вновь н
вновь, в тысячный раз идущих в дело (а в сущности, ни
для какого дела непригодных), которыми романисты (и,
надо полагать, и я в том числе) перенаселили весь мир
художественного вымысла. Между тем свирепая старая
ведьма уже начинала сердиться, обнаруживая при этом са-
мые неприглядные стороны своей дьявольской натуры
(можно было подумать, что змея, шипя, высунула головку
у нее из груди). Она возмущалась малодушным поведением
325
существа, которое она не поленилась соорудить своими
собственными руками.
— Пыхти, подлец! — злобно кричала она. — Знай себе
пыхти, пустоголовый соломенный болван! Ах ты половая
Тряпка! Ах ты мучной мешок! Ах ты тыквенная башка,
ах ты ничтожество! Где мне подыскать для тебя достаточ-
но меткое слово? Пыхти, говорю я тебе, всасывай в себя
призрачную жизнь вместе с табачным дымом, иначе я
вырву трубку у тебя изо рта и брошу тебя туда, откуда
я беру горячие уголья!
При таких угрозах несчастному чучелу ничего другого
не оставалось, как, спасая свою шкуру, дымить что есть
силы. Поэтому, хотя и по необходимости, несчастный стал
затягиваться с таким усердием и выдувать такие клубы
табачного дыма, что вскоре все вещи в маленькой кухонь-
ке приняли смутные очертания. Один только солнечный
луч мог еще кое-как продраться сквозь туман и отобра-
вить на противоположной стене подобие пыльного и по-
трескавшегося стекла.
Между тем матушка Ригби, упершись одной своей ко-
ричневой рукой в бок и протянув другую к чучелу, зло-
веще маячила среди полумрака, всей позой своей и улыб-
кой выражая то торжество, которое она обычно испыты-
вала, когда, навлекши тяжкий кошмар на свои жертвы, она
стояла у изголовья, наслаждаясь их муками. В совер-
шенном испуге, дрожа от страха, чучело продолжало ды-
мить. Впрочем, эти его усилия, надо признать, привели
к совершенно блестящим результатам, ибо после каждого
вдоха и выдоха его фигура постепенно теряла свои смут-
ные, неясные очертания и, казалось, приобретала все боль-
шую плотность. Более того, даже его платье испытывало
на себе то же чудесное превращение, восстановив свой
первоначальный лоск и вновь начав блестеть тем самым
золотым шитьем, которое давным-давно с него осыпалось.
В то же время наполовину скрытое табачным дымом жел-
тое лицо обратило свой тусклый взор в сторону матушки
Ригби.
В конце концов старая ведьма сжала руку в кулак и
погрозила им чучелу. Нельзя сказать, чтобы она была и
впрямь рассержена, однако оиа поступила так из убежде-
ния — может быть, и неверного или не совсем верного,
но, во всяком случае, доступного пониманию матушки Риг-
би, = что на слабые и сонные натуры, если сами они не
326
могут побудить себя к действию, надо влиять страхом. Но
тут дело подошло к критическому моменту. Она решила,
если ей не удастся достичь того, что она сейчас задумала,
безжалостно разъять это жалкое подобие человека на его
составные части.
— Ты приобрел человеческую внешность,-—сказала
она строгим тоном, — так приобрети же намек или хотя бы
пародию на голос. Я приказываю тебе — говори!
Чучело раскрыло рот, с усилием глотнуло воздух и на-
конец выдавило из себя какой-то шепот, который настоль-
ко сливался с его насыщенным табачным дымом дыха-
нием, что трудно было понять, слово ли это сорвалось с
его уст или клуб дыма. Некоторые рассказчики этой сказ-
ки придерживались того мнения, что как колдовские за-
клинания матушки Ригби, так и упорство ее воли заста-
вили какого-то духа вселиться в тело чучела и что говорил
именно он.
— Матушка, — промямлил жалкий приглушенный го-
лос,— не будь со мной так жестока! Я бы охотно загово-
рил, но ежели у меня нет мозгов, что я могу сказать?
— Так ты все-таки можешь говорить, мой голубчик! —
воскликнула матушка Ригби, меняя суровое выражение ли-
ца на приветливое.—Ты спрашиваешь, что тебе можно
сказать? Нашел о чем беспокоиться! Ты принадлежишь к
братству пустоголовых — и еще спрашиваешь, о чем тебе
говорить! Ты будешь говорить о тысяче вещей и тысячу
раз будешь повторять одно и то же, и все для того, чтобы
ровно ничего не сказать. Пожалуйста, ни о чем не беспо-
койся, верь моему слову! Когда ты попадешь в большой
свет, куда я тебя намерена послать незамедлительно, у
тебя не будет недостатка в темах для разговора. Разгова-
ривать! Ты будешь молоть языком, как ветряная мельни-
ца, если только захочешь. На это-то, я уверена, у тебя
мозгов хватит!
— Як вашим услугам, матушка, — ответило чучело.
— Превосходно сказано, красавец! — заметила на это
матушка Рнгби. — Ты сейчас сказал как раз то, что тебе
полагалось сказать, и при этом ничего не выразил. Тебе
надо иметь в запасе сотню таких готовых выражений и
еще пятьсот подобных нм в придачу. А теперь, мой драго-
ценный, я так много вложила в тебя труда и ты так пре-
красен, что, клянусь тебе, я люблю тебя больше всех ведь-
миных куклят на свете. А уж из чего только я не изготов-
327
ляла их на своем веку! И из глины, и из воску, и из со-
ломы, и из палок, и из ночного Тумана, и из утренней
дымки, и из морской пены, и из печного дыма. Но ты-то
из всех самый лучший. Поэтому слушай внимательно, что
я тебе сейчас скажу.
— Непременно, дорогая матушка, — отозвалось чуче-
ло.— Ваши слова мне западут прямо в сердце!
— Прямо в сердце! — вскричала старая ведьма, взяв-
шись руками за бока и громко хохоча. — Как ты изящно
выражаешься! Прямо в сердце! И ты даже приложил ру-
ку к левой стороне камзола, точно у тебя и впрямь есть
сердце!
Итак, будучи чрезвычайно довольна всей этой фанта-
стической затеей, матушка Ригби приказала чучелу отпра-
виться в большой свет и занять в нем подобающее положе-
ние, ибо, уверяла она, в свете едва ли найдется один че-
ловек на сотню, которой был бы более содержателен, чем
он. И для того, чтобы ее подопечный мог с кем угодно
быть на равной ноге, она тут же снабдила его неисчисли-
мым богатством. Оно состояло частично из золотых копей
в Эльдорадо и нз десяти тысяч акций предприятия по
производству мыльных пузырей, затем из полумиллиона
акров виноградников на Северном полюсе, из нескольких
воздушных замков и, наконец, из арендной платы и дохо-
дов со всей указанной выше недвижимости. Далее она пе-
редала ему право на владение грузом кадисской соли, что
везли на некоем судне, которое она сама десять лет назад
при помощи своих магических чар пустила ко дну в самом
глубоком месте океана. Если эта соль еще не растворилась,
ее можно было доставить на рынок и, распродав там ры-
бакам, выручить изрядную сумму. А для того, чтобы ему
не нуждаться в наличных деньгах, она дала ему медный
грош, отчеканенный в Бирмингеме (весь запас разменной
монеты, которым она владела) и вдобавок приложила еще
изрядное количество меди к его лбу, ибо, как известно,
иметь медный лоб — все равно что быть бесстыжим, и
таким образом заставила его лицо пожелтеть еще больше.
— Умно расходуя одну только эту медь, — заявила
матушка Ригби, — ты сможешь оплатить путешествие во-
круг света. Поцелуй меня теперь, мой красавчик. Все, что
было в моих силах, я для тебя сделала.
Но далее, дабы этот удалой молодец мог воспользо-
ваться всеми возможными удобствами и выгодами при
328
начале своей карьеры, достопочтенная старая матрона со-
общила ему секрет, каким образом попасть в милость к
некому члену городского магистрата, судье, оптовому тор-
говцу и церковному старосте (все эти четыре качества от-
носились к одному и тому же лицу), возглавлявшему выс-
шее общество в соседнем городе. Секрет этот сводился к
одному-единственному слову, которое матушка Ригби ше-
потом сообщила чучелу и которое ее посланец должен был,
в свою очередь, тоже шепотом, сказать купцу.
— Хоть он и подагрик, этот уважаемый старец, он со
всех ног побежит исполнять любое твое желание, как толь-
ко ты шепнешь ему это словечко на ухо, — заявила старая
ведьма. — Матушка Ригби хорошо знает достопочтенного
судью Гукина, и достопочтенный судья ее тоже неплохо
знает!
И с этими словами ведьма, вплотную приблизив свое
лицо к лицу чучела, залилась неудержимым смехом, вся
дрожа от радостного возбуждения, что может сообщить
ему пришедшую ей в голову блестящую мысль.
— У достопочтенного судьи Гукина,—шептала стару-
ха, — имеется дочка, весьма недурная собой девица. А те-
перь послушай-ка меня внимательно, моя прелесть. Наруж-
ность у тебя хоть куда, и ума в тебе достаточно. Да не то
что достаточно, а даже больше, чем нужно. Ты сам в
этом убедишься, когда посмотришь, с каким умом жи-
вут на свете иные люди. И вот с твоей наружностью и с
твоим внутренним содержанием ты как раз. тот мужчина,
который может завоевать сердце девушки. Ты в этом
не сомневайся — я говорю тебе, что это так. Ты только
будь смелее, вздыхай, улыбайся, размахивай шляпой, вы-
ставляй вперед ногу, как танцмейстер, почаще приклады-
вай правую руку к левой стороне камзола, и хорошенькая
Полли Гукин будет твоей.
В течение всего этого разговора вновь возникшее соз-
дание, усиленно всасывало в себя и затем выпускало изо
рта ароматный табачный дым и как будто намеревалось
продолжать это занятие и далее, с одной стороны, ради
получаемого им от этого удовольствия, а с другой — пото-
му, что оно являлось главнейшим условием его дальней-
шего существования. Удивительно было наблюдать, как
необыкновенно по-человечески вело себя это существо. Его
глаза (ибо выяснилось, что оно обладает парой глаз) были
обращены к. матушке Ригби, и в нужный момент<лказы-
329
вается, оно умело покачать головой — иногда положитель-
но, иногда отрицательно. И, разумеется, оно неизменно
нападало на подходящие к случаю слова: «Правда?» —
«В самом деле?» — «Скажите!» — «Неужели?» — «Уве-
ряю вас!» — «Ни за что!» — «О!» — «Ах!» — «Гм!» — и
иные столь же глубокомысленные замечания, выражающие
заинтересованность, любопытство или несогласие слуша-
теля. Даже если бы вы были непосредственным свидете-
лем того, как создавалось чучело, то у вас все равно не
возникло бы никаких сомнений, что оно отлично понимает
все коварные советы старой ведьмы, которые она нашеп-
тывала ему в его подобие уха.
Чем энергичнее раскуривало чучело свою трубку, тем
более сходство его с человеком усугублялось: проница-
тельнее делались глаза, живее и естественнее жесты и
движения, а речь звучала громче и вразумительнее. Его
одежда тоже начинала блистать все ярче, приобретая ил-
люзорное великолепие. Даже та самая его трубка, в кото-
рой горело волшебное зелье, совершившее все эти чудеса,
перестала казаться почерневшим от дыма глиняным че-
ренком, а превратилась в богато расписанное пенковое
изделие, которое украшал янтарный мундштук.
Впрочем, поскольку иллюзия жизни в чучеле поддер-
живалась только табачным дымом, можно было опасаться,
что она исчезнет тотчас же, как только табак превратится в
пепел. Однако старая ведьма предусмотрела эту опасность.
— Подержи-ка свою трубку, золотце, — сказала она, —
пока я тебе ее вновь набью.
Грустно было наблюдать, как изящный джентльмен
постепенно бледнел и увядал, вновь превращаясь в чучело,
в то время как матушка Ригби, выколотив пепел из трубки,
набивала ее табаком из своего кисета.
— Диккон! — взвизгнула она. — Еще один уголек!
Не успела она это произнести, как ярко-красная искра
огня загорелась в головке трубки, и Чучело, не ожидая
приглашения со стороны ведьмы, сунуло мундштук в рот
и сделало несколько коротких, судорожных затяжек, ко-
торые, впрочем, скоро сменились нормальным, ровным по-
пыхиванием.
— Итак, моя бесценная душенька, — продолжала ма-
тушка Ригби, — что бы с тобой ни случилось, ты не должен
расставаться с трубкой. Жизнь твоя всецело от этого за-
висит. И это-то по крайней мере ты должен знать твердо,
330
хотя бы ты больше ничего не знал. Придерживайся своей
трубки, я тебе говорю! Кури, дыми, пускай облака дыма
и отвечай людям, ежели они тебя спросят, что ты это
делаешь для здоровья и что тебе так приказали доктора.
А как увидишь, дружок, что трубка гаснет, сейчас же
отойди куда-нибудь в сторонку и, предварительно затя-
нувшись как можно глубже, громко воскликни: «Диккон,
свежую трубку табаку!» и еще: «Диккон, еще один уголек
для моей трубки!» И засунь ее опять как можно быстрее
в свой хорошенький ротик, иначе из галантного кавалера
в камзоле с золотым шитьем ты превратишься в беспоря-
дочное сборище всякой дряни — палок, лохмотьев одежды,
мешка с соломой и ссохшейся тыквы. Ну, а теперь — в
путь, мое сокровище, и желаю тебе всякого счастья!
— Не тревожься за меня, милая матушка, — заявило
чучело решительным тоном, энергично выпуская изо рта
густой клуб дыма. — Если честный человек и джентльмен
не может не процветать, то я буду жить припеваючи.
— Ой, да ты меня просто уморишь! — воскликнула
старая ведьма, задыхаясь от смеха. — Ведь какие слова
говорит! Честный человек и джентльмен не может не про-
цветать! Ты свою роль играешь так, что лучше нельзя.
Попробуй, посоревнуйся с любым модным франтом. Я что
угодно поставлю на тебя, на человека солидного, серьез-
ного, с умом и с тем, что принято называть сердцем (не
говоря уже о других качествах мужчины), против всех
этих чучел иа двух ногах. По твоей милости я с сегодняш-
него дня считаю себя более умелой ведьмой, чем была.
Разве не я тебя сотворила? И я сильно сомневаюсь, чтобы
какая-нибудь другая ведьма в Новой Англии могла со-
здать еще такого, как ты! На вот, возьми с собой еще мой
посох!
Посох (хотя это была всего только обыкновенная ду-
бовая палка) тотчас обратился в трость с золотым на-
балдашником.
— В этом набалдашнике ие меньше ума, чем в твоей
балде, — продолжала матушка Ригби, — и трость тебе ука-
жет прямой путь к дому достопочтенного судьи Гукина.
А теперь уходи отсюда, мой красавчик, мой дружочек, бес-
ценное сокровище! Если кто-нибудь тебя спросит, как
твое имя, отвечай: «Хохолок», потому что иа шляпе у
тебя торчит хохлом петушиное перо, и в твою пустую
331
башку я тоже кинула целую пригоршню перьев. Да и на
парике у тебя спереди локоны тоже завиты по моде, «хо-
холком». Итак, зовись отныне «Хохолок».
На этом Хохолок покинул хижину и широкими шага-
ми направился в город. Матушка Ригби стояла на пороге
своего дома, с удовольствием наблюдая, как ее питомец
весь блестит н сияет в солнечных лучах, точно все его
великолепие самое подлинное, как старательно и любовно
курит он свою трубку и как уверенно шагает, несмотря на
некоторую деревянность походки. Она следила за иим, пока
он не скрылся из глаз, и послала ему вдогонку свое ведь-
мино благословение, когда он исчез за поворотом дороги.
Между тем в соседнем городе около полудня, когда
шум и суета достигли своей высшей точки, на улице по-
явился чужестранец весьма изысканного вида. Как его
наружность, так и его платье говорили о том, что он по
меньшей мере благородного происхождения. На нем был
богато вышитый кафтан цвета сливы, камзол из дорогого
бархата, роскошно украшенный золотым шитьем, пара ве-
ликолепных алых штанов и самые тонкие и блестящие бе-
лые шелковые чулки. На голове его красовался парик,
столь безупречно напудренный и причесанный, что было
бы кощунством растрепать его, надев поверх шляпу. Вот
почему он нес ее (а это была шляпа, обшитая золотым га-
луном и украшенная белоснежным пером) под мышкой.
На груди его кафтана блистала яркая звезда. Он играл
своей тростью с золотым набалдашником с беспечной гра-
цией, характерной для изящных кавалеров той эпохи, и
для того чтобы последним штрихом довершить великолепие
его наряда, руки его были наполовину скрыты тончайшими
кружевными манжетами, которые достаточно ясно свиде-
тельствовали, сколь непривычны эти руки к работе и как
они аристократичны.
Характерной особенностью снаряжения этой блиста-
тельной особы было еще то, что она держала в левой руке
необыкновенного вида трубку, украшенную тонкой живо-
писью и янтарным мундштуком. Этот последний она всо-
вывала себе в рот через каждые пять-шесть шагов, глу-
боко затягивалась табачным дымом и, задержав его одно
мгновение в своих легких, выпускала затем тонкими струй-
ками изо рта и из носа.
Как легко можно себе представить, вся улица пришла
в волнение, желая узнать имя чужестранца.
332
— Это какая-нибудь очень высокопоставленная особа,
в этом нет сомнения, — заявил один из городских жите-
лей.— Вы видите, какая у него на груди звезда?
— Но ее никак не рассмотришь, она так блестит, —
возразил другой городской обыватель. — Ты прав, он дол-
жен быть человеком благородным, но вот скажи мне, каким
образом мог этот лорд прибыть сюда, будь то морем илн
сушей? Ни одно судно из Англии не заходило к нам за
последний месяц. А если он путешествовал сухим путем
с юга, то позвольте спросить, где же его свита и где его
экипаж?
— Ему никакой свиты не нужно, чтобы доказать при-
надлежность к высокому сану, — заметил третий горожа-
нин. — Если бы он появился среди нас даже в лохмотьях,
то его благородство просвечивало бы и через дыру на лок-
те. Ни в ком я не встречал такого достоинства. Ручаюсь,
что в его жилах течет древняя норманская кровь.
— А мне скорее представляется, что он голландец или
какой-нибудь там немец, — вмешался в разговор еще один
горожанин. — У людей из этих стран вечно торчит изо
рта трубка.
— Да и у турок тоже, — отвечал его приятель. — Но,
мне думается, этот чужестранец получил воспитание при
французском дворе и научился там учтивости и прекрас-
ным манерам, которыми никто так хорошо не владеет, как
французское дворянство. Что у него за походка! Какой-
нибудь простак нашел бы, что в ней нет плавности, он мог
бы даже назвать ее деревянной, но, на мой взгляд, она
полна удивительной величавости, и, должно быть, он при-
обрел ее, постоянно наблюдая осанку Великого короля. Кто
этот чужестранец и где он служит, теперь достаточно ясно.
Это французский посланник, прибывший, чтобы догово-
риться с нашими правителями об уступке нам Канады.
— Более вероятно, что он испанец, — сказал на это еще
один человек,— и отсюда желтый цвет лица. Или, еще
вернее, он прибыл к нам из Гаваны или из какого-либо
другого порта на Карибском море, для того чтобы все под-
робно разузнать о пиратстве, которому, говорят, наш гу-
бернатор потворствует. Эти поселенцы из Перу и Мексики
так же желты, как то золото, которое они добывают в
своих копях.
— Желтый или не желтый, — воскликнула одна да-
ма,— а он красивый мужчина! Как он высок и строен! Ка-
333
кие у него тонкие, породистые черты, благородной формы
нос и изысканное выражение рта! Господи ты боже мой!
А как блестит его звезда! Положительно она мечет кру-
гом искры!
— Это делают ваши глаза, прекрасная леди, — ото-
звался чужестранец, обдав ее клубом дыма, так как он в
этот момент проходил мимо нее. — Даю вам слово, они
меня совсем ослепили!
— Слышали ли вы еще когда-нибудь такой оригиналь-
ный, такой очаровательный комплимент? — прошептала
леди наверху блаженства.
Среди всеобщего восхищения, возбужденного наруж-
ностью чужестранца, только два голоса не слились с об-
щим хором. Один из них принадлежал нахальному псу,
который, обнюхав каблуки блистательного джентльмена,
поджал хвост и, скрывшись у хозяина на заднем дворе, за-
выл оттуда самым возмутительным образом. Другим ока-
зался маленький ребенок, который заревел во всю мочь
своих легких, бормоча какую-то малопонятную чепуху от-
носительно тыквы.
Хохолок между тем продолжал идти вперед вдоль по
улице. Если не считать тех нескольких любезных слов,
с которыми он обратился к леди, и порой легкого кивка
головой в ответ на низкие поклоны прохожих, он всецело
был поглощен своей трубкой. Не требовалось никаких
иных доказательств его высокого звания и положения, чем
та спокойная уверенность, с которой он себя вел, в то время
как шумное любопытство и восхищение горожан росло так
быстро, что скоро он оказался окруженным как бы сплош-
ным гулом. С толпой любопытных, следующих за ним по
пятам, он дошел наконец до особняка, занимаемого досто-
почтенным судьей Гукином, вошел в ворота, поднялся по
ступенькам крыльца и постучал во входную дверь. Присут-
ствующие обратили внимание, что, пока на его стук еще не
ответили, чужестранец стал выколачивать пепел из своей
трубки.
— Что это он сказал таким резким тоном? — спросил
один из зрителей.
— Право, не знаю, — отвечал его друг. — Но что это —з
солнечный свет слепит мне глаза? Фигура его милости
лорда стала почему-то вдруг совсем тусклой и блеклой!
Боже милосердный, да что же это со мной делается?
=i Поразительно то, — продолжал его собеседник, —>
334
что его трубка, которую он только что вытряхнул, уже
снова горит, и при этом зажжена она самым ярким уголь-
ком, какой себе только можно представить. Что-то таин-
ственное есть в этом чужестранце. Смотрите, какой клуб
дыма он выпустил! «Тусклый и блеклый», — сказали вы
про него? Помилуйте, вот он повернулся, и звезда на его
груди загорелась, как огонь.
— Что верно, то верно! — согласился его приятель.—
И будьте уверены, что ее блеск того и гляди ослепит хоро-
шенькую Полли Гукин, что выглядывает, как я вижу, из
окна гостиной и смотрит на него.
Когда входную дверь наконец открыли, Хохолок повер-
нулся к толпе и величественно преклонил перед ней свою
голову, совсем так, как это делают власть имущие, прини-
мая знаки уважения от простых смертных, после чего про-
следовал в дом. На его лице появилось некое загадочное
подобие улыбки (если не лучше было бы назвать ее оска-
лом или гримасой), но из всей толпы, на него взиравшей,
ии один человек, видимо, ие обладал достаточной прони-
цательностью, чтобы обнаружить призрачный характер
чужестранца, кроме маленького ребенка и дворового пса.
Наша сказка тут несколько отходит от последователь-
ности своего изложения и, перескакивая через предвари-
тельную встречу Хохолка с купцом, ищет возможности по-
знакомиться с хорошенькой Полли Гукин. Она была деви-
цей, обладавшей округлой фигуркой, белокурыми волосами,
голубыми глазками и прелестным розовым личиком, казав-
шимся не так чтобы уж слишком лукавым, но и не очень
простодушным. Эта молодая особа мельком увидела бли-
стательного чужестранца, когда он стоял на пороге их
двери, и посему, готовясь к свиданию с ним, надела кру-
жевной чепчик, нитку бус, накинула на плечи свой самый
лучший платок и обрядилась в свою самую тугонакрахма-
ленную узорчатую юбку.
Спеша из своей комнаты в гостиную, она увидела себя
в большом зеркале и принялась, как это вошло у нее в
привычку, упражняться перед ним в кокетливых позах.
Она то улыбалась, то принимала вид чопорный и важный,
то вновь улыбалась уже несколько нежнее, то посылала
воздушный поцелуй, а потом гордо вскидывала голову и
обмахивалась веером, а в зеркале в это время призрак
этой юной особы повторял ее ужимки и проделывал всю
ту глупую комедию, которую разыгрывала Полли, однако
335
смутить неразумную кокетку он не смог. Короче говоря;
если ей не удалось превратиться в такое же искусственное
создание, как сам знаменитый Хохолок, то это произошло
скорее по причине ее неспособности, а не из-за отсутствия
у нее желания. И поскольку она явно пыталась извратить
свою природную простоту, сотворенный ведьмой призрак
мог вполне надеяться ее завоевать.
Как только Полли услыхала, что к дверям гостиной
приближаются подагрические шаги ее отца, сопровождае-
мые размеренным стуком, башмаков на высоких каблуках
Хохолка, она уселась на стул и, стараясь сидеть как можно
прямее, с самым невинным видом начала напевать песенку,
— Полли! Дочка Полли! — закричал старый купец.—
Подойди сюда, дитя мое.
Выражение лица судьи Гукина, когда он открыл дверь,
было какое-то смущенное и растерянное.
— Этот вот джентльмен,—продолжал он, представляя
чужестранца, — шевалье Хохолок, то есть, я прошу про-
щения, его милость лорд Хохолок, привез мне привет от
одного моего стариннейшего друга. Приветствуй же его
милость, дитя мое, и окажи ему то уважение, которое при-
личествует его званию.
После этих рекомендательных слов достопочтенный
судья немедленно удалился из комнаты. Но если бы даже
в это краткое мгновение хорошенькая Полли поглядела
сбоку на своего отца, вместо того чтобы всецело отдаться
лицезрению блистательного гостя, она была бы предупре-
ждена о некоей грозящей ей опасности. Старик нервничал,
был суетлив и очень бледен. Намереваясь выразить на
своем лице любезную улыбку, он осклабился судорожной,
кривой усмешкой, которую, как только Хохолок повер-
нулся к нему спиной, он сменил на самое злобное выраже-
ние, потрясая в то же время кулаком и топая подагриче-
ской ногой об пол (невежливость, повлекшая за собой не-
медленное возмездие). По правде говоря, то самое слово
(какое бы оно ни было), которое матушка Ригби велела
передать богатому купцу, возбудило в нем значительно
больше страха, нежели добрых чувств. Более того, будучи
человеком удивительно острой наблюдательности, он за-
метил, что нарисованные на трубке Хохолка фигурки дви-
гаются. Присмотревшись к ним поближе, он убедился, что
фигуркн эти представляют собой чертенят, украшенных,
как им полагалось, рожками и хвостиками, которые, взяв-
336
шись за руки, скакали в веселом дьявольском хороводе во-
круг трубочной головки. Далее, когда судья Гукин прово-
жал своего гостя по коридору из кабинета в гостиную,
звезда на груди Хохолка, как будто для того только, что-
бы подтвердить его подозрения, засверкала настоящим пла-
менем, кидая дрожащие отблески на стены, потолок н пол.
Неудивительно, что при столь мрачных и разнообраз-
ных по своему характеру предзнаменованиях купец не мог
• не почувствовать, что он подвергает свою дочь большому
. риску, знакомя ее с такой сомнительной личностью. Он
проклинал в глубине души те вкрадчиво-элегантные ма-
неры Хохолка, которыми щеголял этот блестящий кавалер,
кланяясь, улыбаясь, кладя руку на сердце, глубоко затяги-
ваясь из трубки и выпуская в воздух напоенные табачным
ароматом клубы дыма. С радостью выкинул бы несчаст-
ный судья Гукин своего опасного гостя на улицу, но что-то
. сдерживало его, внушая ему страх. Нам представляется,
. что этот почтенный старый джентльмен в какой-то началь-
ный период своей жизненной карьеры отдал что-то очень
существенное в заклад Злому началу и, может быть, теперь
наступил срок выкупа, а расплачиваться ему приходилось
собственной дочерью.
Дверь в гостиную купца была сверху остеклена и при-
крыта шелковой занавеской. Случилось так, что складки
этой занавески были несколько сдвинуты в сторону. Так
велико было желание отца видеть, что же произойдет ме-
жду хорошенькой Полли и галантным Хохолком, что,
выйдя из комнаты, он никак не мог устоять от соблазна
подглядеть за ними в образовавшуюся щель. Но ничего
особенно поразительного увидеть было нельзя, ничто (если
не считать вышеупомянутых мелочей) не подтверждало
страха, что хорошенькой Полли грозит какая-то сверхъесте-
ственная опасность. Правда, чужестранец явно принадле-
жал к числу многоопытных людей света, прожженных во-
локит, неуклонных в своих действиях и полных самообла-
дания, а следовательно — тех кавалеров, которым родитель
ни в коем случае не должен был бы доверять скромную
молодую девушку без соответствующего надзора за их
поведением. Почтенный судья, которому приходилось встре-
чаться с людьми всех сортов и рангов, не мог не отме-
тить, что каждое движение, каждый жест изящного Хо-
холка был безупречен. Ни тени чего-либо грубого или пер-
вобытного в нем найти было нельзя. Прекрасно усвоенная
22 Н. Готор!
337
система условностей вошла в его плоть и кровь и превра-»
тила его в своеобразное произведение искусства. Возможно,
что именно эта его особенность и наделяла его оттенком
таинственности и жути. В самом деле, доведенная до со-
вершенства искусственность в облике человека неизменно
производит на нас впечатление иллюзорности, чего-то едва
обладающего достаточной телесностью, чтобы отбросить
от себя тень. Что касается Хохолка, то все о нем сказан-
ное сочеталось в некое дикое, сумасбродное и фантастиче-
ское целое, точно весь он и его действия были подобны
дыму, который, клубясь, подымался из его трубки. Но хо-
рошенькая дочка купца ничего ие замечала. Теперь оба
они, Хохолок и Полли, прохаживались но комнате. Хохо-
лок ступал по полу чрезвычайно изысканно и не менее
изысканно кривил физиономию, а девушка следовала за
ним с естественной девичьей грацией, чуть тронутой, но
не испорченной аффектацией, которую она, по-видимому,
переняла от своего чрезвычайно неестественного спутника.
Чем дольше длилось их свидание, тем более очаровывалась
хорошенькая Полли, пока ровно через четверть часа (что
старый судья отметил по своим карманным часам) она не
начала явно в него влюбляться. В том, что это произошло
так быстро, чары ведьмы были совсем неповинны. Бедная
девушка, видимо, обладала столь пылким сердцем, что оно
растаяло от собственного жара, едва этот жар вернулся к
ней отраженным даже от такого пустого подобия поклон-
ника. Что бы ни говорил Хохолок, его слова звучали в
ее ушах глубокой и созвучной ее душе мелодией; что бы
он ни делал, его поступки представлялись ей героическими.
К этому времени, надо полагать, румянец зарделся на ще-
ках Полли, нежная улыбка заиграла иа ее устах, светлая
роса увлажнила ее глаза, а между тем звезда продолжала
так же нестерпимо ярко сверкать на груди у Хохолка, и
маленькие чертенята еще . разгульнее прыгали вокруг го-
ловки его трубки. О, прелестная Полли Гукин! Почему же
должна эта нечисть так безумно радоваться, что глупое
девичье сердце может достаться бесплотной тени? Разве
уж это такое необыкновенное несчастье, а следовательно —•
и такое редкое торжество?
Но вот Хохолок остановился и, приняв величественную
позу, казалось, вызывал хорошенькую девушку на то, что-
бы она, окинув взглядом его фигуру, попробовала устоять
перед ним, если ей это удастся. Его звезда, его шитье на
338
платье, его пряжки на башмаках сияли в эти мгновения с
невыразимым блеском. Пестрые краски его наряда стано-
вились благороднее и гармоничнее; на всей его особе лежал
отблеск некоего сияния или лоска, порожденного колдов-
ством его безупречных манер. Девушка подняла глаза и
замерла, смотря иа него робким и восхищенным взором.
Затем, как бы желая проверить, какую цену может иметь
ее скромная миловидность рядем с таким великолепием,
она кинула взгляд в огромное, отражавшее иХ <: ног до
головы зеркало, против которого они случаййо останови-
лись. Зеркало это было одним из самых правдивых на
свете, неспособным к лести. И вот стоило только ей уви-
дать отражения их обоих, как она вскрикнула, отпрянула
от чужестранца и, уставясь затем на него с минуту, в ди-
ком ужасе упала без чувств на пол. Хохолок, в свою оче-
редь, взглянул в зеркало и там вдруг узрел не иллюзор-
ный блеск своей внешности, а лоскутное убожество своей
истинной сущности, лишенное всякого волшебства.
Несчастный призрак! Мы почти готовы ему посочув-
ствовать. Ои вскинул руки с таким выражением отчаяния,
что все его прежние проявления эмоций, которыми он хо-
тел доказать свое право на звание человека, не шли ни
в какое сравнение с этой горестной вспышкой. Ибо, воз-
можно, в первый раз с тех пор, как эта столь часто пустая
и обманчивая человеческая жизнь зародилась, иллюзия
увидела себя и познала себя до конца.
В этот богатый событиями день матушка Ригби сумер-
ничала у кухонного очага и только что вытряхнула пепел
из своей новой трубки, как услыхала, что кто-то поспешно
шагает по дороге. И в то же время этот шум казался не
столько топаньем человеческих подошв, сколько стуком де-
ревянных палок или сухих костей друг о друга.
«Ха-ха! —подумала старая ведьма. — Что это за шаги?
Любопытно, чей это скелет вышел вдруг из моТилы?»
Внезапно кто-то опрометью вбежал в хижину. Это был
Хохолок. Его трубка по-прежнему дымилась, звезда по-
прежнему сверкала на его груди, золотое шитье по-преж-
нему сияло на его одежде, и при этом он ни в малейшей
степени не потерял ни того достоинства, ии тех манер, бла-
годаря которым его можно было спутать с нашими смерт-
ными братьями. И все-таки каким-то невыразимым образом
(как это бывает со всяким обманом, когда мы раскусили
22*
339
его) убогая правда проступала сквозь мишурный блеск
подделки.
— Что же это с тобой случилось неладное? — спро-
сила ведьма. — Или этот привередливый лицемер выставил
моего любимца за дверь? Ах он мерзавец! Я пошлю на
него двадцать дьяволов, чтобы они его мучили до тех пор,
пока он не падет на колени и сам не станет предлагать
тебе свою дочь в жены.
— Нет, матушка, — возразил ей Хохолок весьма уны-
ло.— Тут дело совсем в ином.
— Что же это? Неужели сама девица презрела мое со-
кровище? — переспросила его матушка Ригби, в то время
как ее злые глаза запылали, как два адских раскаленных
угля.—Я покрою все ее лицо прыщами! Нос ее станет
так же красен, как этот уголек в моей трубке! Передние
ее зубы выпадут! Не пройдет и недели, как ничего хоро-
шего в ней уже не останется!
— Оставь ее в покое, мать, — отвечал на это бедный
Хохолок. — Девушка была уже наполовину покорена, и,
мне думается, еще один сладкий поцелуй с ее уст — и я бы
стал настоящим человеком. Но,—добавил он после корот-
кой паузы и затем почти завыл в порыве самоуничиже-
ния, — я увидел самого себя, мать! Я увидел, что я за жал-
кое, истрепанное, выхолощенное существо! Я не хочу боль-
ше жить!
Выхватив трубку изо рта, он что есть силы хватил ее
об очаг и в то же мгновение рухнул на пол, превратившись
в кучу соломы и изодранной в клочья одежды с какими-
то палками, торчащими из всей этой рухляди, и лежащей
поверх нее сморщенной тыквой. Проверченные в этой по-
следней дыры, заменявшие глаза, потеряли теперь всякий
блеск, ио грубо вырезанное отверстие, которое еще недавно
было ртом, казалось, продолжало кривиться от отчаяния
и еще не лишилось оттенка человечности.
— Бедняга! — промолвила матушка Ригби, печально
взглянув на остатки своего неудачливого создания.—Бед-
ный мой милый, хорошенький Хохолок! На свете сущест-
ствуют тысячи и тысячи всяких хлыщей и шарлатанов, со-
ставленных, подобно ему, из такой же кучи дряни, из
таких же поношенных, устарелых, ни на что не годных ве-
щей, и все же они живут себе припеваючи и никогда не
видят себя такими, какие они есть. И почему же один
340
только мой кукленок должен был познать себя и от этого
погибнуть?
Продолжая бормотать таким образом, ведьма набила
трубку свежим табаком, но задержала ее между пальцев,
точно раздумывая, сунуть ли трубку себе в рот или опять
в рот Хохолку.
— Бедняга Хохолок, — продолжала она. — Я легко мо-
гла бы предоставить ему еще одну возможность и завтра
же послать его вновь искать счастья. Но нет! Он слишком
впечатлителен и чувствует все слишком глубоко. У него,
видимо, слишком нежное сердце, чтобы бороться и побе-
ждать в этом бесчувственном и бессердечном мире. Я все-
таки сделаю из него пугало. Это невинная и притом по-
лезная профессия, и она подойдет моему сокровищу как
нельзя лучше. Если бы все его братья здесь, на земле, за-
нимались бы, как он, таким же нужным делом, человече-
ство бы от втого только выиграло. А что касается моей
трубочки, то я в ней больше нуждаюсь, чем он!
Сказав это, она сунула мундштук себе в рот.
— Диккон!—крикнула она снова самым пронзитель-
ным тоном. — Еще один уголек для моей трубки!
ИЗ СБОРНИКА
«„Снегурочка"
и другие укажут
рассказанные
истории»
СНЕГУРОЧКА
(Как дети сотворили чудо)
Однажды морозным зимним днем, когда после дол-
гой непогоды холодным блеском засверкало солнце, двое
ребятишек попросили у матери разрешения выбежать на
улицу поиграть на свежевыпавшем снегу. Старшую из де-
тей, маленькую девочку, за скромность, нежную прелесть
и за то, что все ее считали очень красивой, родители и
все близкие называли Фиалкой. Брата же ее за румянец
на пухлых щечках, вызывавший мысли о лучах солнца и
больших алых цветах, называли Пионом. Необходимо ска-
зать, что отец Фиалки и Пиона, некий мистер Линдси,
торговец скобяными товарами, был превосходный чело-
век, но лишенный всякой фантазии, твердо привыкший
иметь, что называется, здравый взгляд на все окружаю-
щее. Сердце у него было почти такое же отзывчивое, как
и у других людей, но нравом он отличался упрямым,
342
и трудно было как-либо на него повлиять; возможно,
поэтому голова мистера Линдси была пуста, как один из
тех чугунных горшков, что продавались в его лавке.
В его жене, напротив, сквозила какая-то поэтичность, черты
духовной, не от мира сего, красоты — нежный цветок, кото-
рый она сберегла с поры своей юности и который продол-
жал цвести в ее душе несмотря на прозу жизни и мате-
ринские заботы.
Итак, Фиалка и Пион, как я уже сказал в начале рас-
сказа, попросились выбежать на улицу поиграть иа свеже-
выпавшем снегу; тусклый и унылый, когда над ним
нависало серое небо, теперь снег сверкал и искрился на
солнце. Дети выросли в городе, и для игр у них не было
более просторного места, чем маленький садик перед до-
мом, где росли груши и две-три сливы, свисавшие через бе-
лый забор на улицу, да несколько кустов роз, посаженных
прямо перед окнами гостиной. Теперь все деревья и кусты
стояли обнаженные, ветви их были слегка припорошены
снегом — как будто покрыты какой-то особенной зимней
листвой, а вместо плодов тут и там висели сосульки.
— Да, Фиалка, да, мой маленький Пион, — сказала
их добрая мать, — вы можете пойти поиграть на снегу.
И заботливая женщина одела малышей в шерстяные
куртки и подбитые ватой пальто, повязала им шерстяные
шарфы, натянула полосатые гамаши на каждую пару ма-
леньких ножек, а шерстяные рукавички — на руки и на-
делила каждого в напутствие поцелуем, словно этим она
хотела наложить заклятие на посягательства Мороза Крас-
ного Носа. Дети пустились бегать и скакать. Это занятие
их сразу же вовлекло в самую середину огромного сугро-
ба. Фиалка вынырнула из него, похожая на белого зяб-
лика, в то время как Пион с раскрасневшимся лицом все
еще в нем барахтался. Ну и весело же им было! Взглянув
на детей, резвящихся в занесенном снегом саду, вы поду-
мали бы, что страшная и безжалостная метель только
для того и разыгралась, чтобы приготовить новую игруш-
ку для Фиалки и Пиона, и что сами они, как полярные
птицы, сотворены, чтобы наслаждаться бурей и радовать-
ся белой пелене, окутавшей всю землю.
Наконец, когда дети забросали друг друга снегом с
ног до головы, Фиалка, добродушно посмеявшись над ви-
дом малыша Пиона, вдруг воскликнула, как бы поражен-
ная внезапной мыслью:
343
— Ты был бы совершенной снегурочкой, если бы толь-
ко твои щеки не были такими красными. Что я придумала!
Давай вылепим из снега человечка, маленькую девочку —
это будет наша сестричка, она будет бегать и играть вме-
сте с нами всю зиму. Правда, чудесно?
— О да! — закричал Пион; он выразил свой восторг
настолько недвусмысленно, насколько мог, ибо он был
еще очень-очень маленьким.—Это будет чудесно! И мы
ее покажем маме!
— Да, — ответила Фиалка, — мы, конечно, покажем
маме незнакомую маленькую девочку, но только пусть она
не заставляет ее входить в теплую гостиную: ты ведь зна-
ешь, наша маленькая снежная сестричка не вынесет тепла.
И тотчас же они приступили к работе и стали лепить
снежную девочку, которая могла бы бегать и играть с
ними; и мать их, которая сидела у окна и невольно под-
слушала их разговор, не могла удержаться от улыбки
при виде той серьезности, с которой дети принялись за
дело. Казалось, они и впрямь думали, что нет ничего
легче, как вылепить из снега живую девочку. По правде
говоря, если когда-нибудь и произойдет чудо, то это
будет только тогда, когда наши рукц возьмутся за работу
под влиянием точно такого же искреннего порыва, в ка-
ком Фиалка и Пион сейчас взялись сотворить это чудо,
даже не подозревая о нем. Мать думала об этом; она ду-
мала и о том, что как раз из такого чистого, только что
с небес упавшего снега и можно было бы создавать новые
существа, если бы он не был таким холодным. Она еще с
минуту понаблюдала за детьми, любуясь их крохотными
фигурками: Фиалка была довольно стройная для своего
возраста девочка, грациозная и проворная, и краски ее ли-
ца были таких нежных тонов, что она скорее походила на
воплощение радостной мечты, чем на живую девочку; а
Пион, наоборот, раздавался скорее в ширину и быстро ко-
вылял на своих коротеньких крепких ножках, такой же зем-
ной, как слоненок, только не такой большой. Мать снова
занялась своей работой. Что это было за шитье — я забыл:
либо она приводила ^в порядок капор Фиалки, либо штопа-
ла чулки для маленьких крепких ножек Пиона. Однако она
все время поворачивалась к окну — посмотреть, как по-
двигается работа у детей.
В самом деле, истинным удовольствием было наблю-
дать, как эти маленькие бесхитростные создания пргло-
344
щены своим занятием. Более того, поражало, с каким за*
мечательным знанием дела и ловкостью они выполняли
его. Всей работой руководила Фиалка и говорила Пиону,
что ему надо делать, между тем как сама нежными паль-
чиками отделывала все более мелкие детали. Казалось да-
же, что фигуру не столько лепят дети, как она сама вы-
растает под их руками, пока они забавляются и болтают
о ней. Мать это очень удивило, и чем дольше она смот-
рела, тем больше удивлялась.
«Какие у меня замечательные дети, — подумала она
не без гордости, и эта материнская слабость вызвала на
ее устах улыбку. — Ну, кто из других детей мог бы сде-
лать что-нибудь подобное? Но я должна дошить кур-
точку Пиону; ведь завтра приезжает его дедушка, и я
хочу, чтобы мальчик выглядел нарядным».
Она занялась курточкой и вскоре была снова так же
поглощена шитьем, как дети — своей снежной девочкой.
Но в то время как иголка сновала взад и вперед по мате-
рии, мать непрерывно прислушивалась к веселому гомону
ребячьих голосов — так ей работалось легко и с удоволь-
ствием. Дети все время болтали между собой, и языки
их так же деятельно работали, как их руки и ноги. Лишь
по временам могла она как следует расслышать, что гово-
рили дети, но ее не покидало впечатление, что они пребы-
вают в самом миролюбивом настроении, довольны, весе-
лы и продолжают лепить снежную девочку. Однако время
от времени, когда Фиалке или Пиону случалось возвы-
сить голос, слова были слышны так отчетливо, как если
бы они произносились в той же самой гостиной, где сиде-
ла мать. О, как радостно отзывались они в ее сердце,
хотя, по существу, в них не было ничего особенно мудре-
ного и удивительного! Но вы должны знать, что мать за-
частую слышит сердцем гораздо больше, чем слухом},
поэтому она наслаждается звуками небесной музыки в то
время, как другие люди не слышат ничего.
— Пион, Пион!—закричала Фиалка брату. — Прине-
си-ка мне свежего снега из самого дальнего конца сада —
там мы еще не затоптали его. Я хочу сделать из этого сне-
га грудку нашей маленькой снежной девочки. Ты знаешь,
для этого нужен самый чистый снег, который только что
упал с неба.
— Тащу, Фиалка, — отозвался Пион грубовато, но в
то же время очень добродушно, пробираясь по полупро-
315
торенным между сугробами тропинкам. — Вот тебе снег!
Ой, Фиалка, и кра-са-ви-ца же она у нас получается!
— Да, — ответила Фиалка спокойно и задумчиво. —
Наша снежная сестричка в самом деле — прелесть! Прямо
не понимаю, Пион, как это нам удалось вылепить такую
славную девочку!
Услышав это, мать подумала, как было бы замечатель-
но, если бы феи, или, еще лучше, ангелочки, прилетели бы
из рая и, незаметно играя с ее малышами, помогли бы им
вылепить из снега девочку с ангельским личиком. Фиалка
и Пион не знали бы о присутствии своих неземных дру-
зей, они бы только видели, что снежная девочка стано-
вится все красивее и красивее, и думали, что все это сде-
лали они сами.
«Уж мои-то малыши достойны иметь таких друзей,
если вообще дети когда-либо удостаивались такой че-
сти», .—; решила про себя мать и снова улыбнулась своей
материнской гордости.
Тем не менее эта мысль овладела ее воображением;
время от времени мать поглядывала в окно, как бы на-
деясь увидеть златокудрых детей рая, играющих с ее бе-
локурой Фиалкой и розовощеким Пионом.
Но вот уже несколько мииут нельзя было разобрать,
что говорят дети. Голоса их слились в неясный шум —
они в счастливом согласии работали серьезно и деловито.
Душою всей затеи была по-прежнему Фиалка, Пион же
действовал скорее как подручный — он таскал снег со
всех концов сада, но и он, видимо, кое-что смыслил в
своем деле.
— Пион, Пион,—кричала Фиалка — брат опять был
в другом конце сада, — принеси-ка мне те хлопья снега,
которые лежат на нижних ветвях груши! Взберись на
сугроб, и тогда тебе нетрудно будет их достать. Они
мне нужны, чтобы сделать локоны нашей снежной сест-
ричке.
— На, Фиалка, — ответил малыш. — Осторожно! Так,
так. Ну и красота!
— Ну, разве она не хорошенькая?—довольным тоном
спросила Фиалка. — Теперь нам нужны маленькие свер-
кающие кусочки льда, чтобы сделать ей блестящие глаз-
ки— девочка еще ие готова... Мама-то поймет, какая она
красивая, а папа скажет: «Фу, какие глупости! Не торчи-
те на холоде!»
346
— Давай позовем маму, пусть посмотрит на нее,—
сказал Пион и громко закричал:—Мама! Мама! Мама!
Посмотри, какую мы делаем славную маленькую девочку!
Мать отложила на мгновение свою работу и выглянула
из окна. Но случилось так, что солнце — ибо это был один
из самых коротких дней в году — стояло так низко над
горизонтом, что его заходящие лучи светили ей прямо в
глаза. Конечно, оно ей мешало, и она не могла отчетливо
разглядеть, что происходит в саду. Однако, несмотря на
весь этот ослепляющий блеск солнца и яркого снега, она
заметила маленькую белую фигурку, которая показалась ей
удивительно похожей на живую девочку. Мать видела,
что дети еще заняты работой; она и в самом деле больше
смотрела на них, чем на снежную девочку. Пион носил
снег, а Фиалка добавляла его к снежной фигурке так уме-
ло, как скульптор добавляет глину к изваянию.
Мать смутно различала фигурку снежной девочки; про
себя она подумала, что никогда раньше не видела такой
искусно сделанной снегурочки и таких прелестных детей.
«Все у них выходит лучше, чем у прочих детей, — само-
довольно подумала мать. — Нет ничего удивительного, что
и эта фигурка у них лучше, чем у других».
И мать снова принялась за работу, она очень торопи-
лась: сумерки наступали очень скоро, курточка Пиона
еще не была закончена, а дедушка должен был приехать
на поезде довольно рано утром. Поэтому все быстрее и
быстрее мелькали ее проворные пальцы. Дети продолжали
хлопотать над снежной девочкой в саду, и мать по-преж-
нему прислушивалась всякий раз, когда до нее долетали
их слова. Ей было забавно наблюдать, как далеко уводит
детей их фантазия, сливаясь с действительностью; они, ка-
залось, и в самом деле верили, что снежная девочка будет
бегать и играть с ними.
— Какая славная подружка будет у нас зимой, — ска-
зала Фиалка. — Я надеюсь, папа не побоится, что она нас
простудит. Ты ведь будешь нежно любить ее, Пион?
— О да! — воскликнул Пион. — Я обниму ее, и она
будет сидеть рядом и пить со мной теплое молочко.
— Нет, Пион, — с важностью возразила сестра. —
Этого никак нельзя делать. Теплое молоко совсем не по-
лезно для нашей сестрички. Такие маленькие снежные че-
ловечки, как она, ничего не едят, кроме сосулек. Нет, нет,
Пион, мы не должны давать ей пить ничего теплого.
347
На какое-то мгновение наступила тишина, ибо Пион,
чьи крепкие ножки никогда не знали усталости, опять от-
правился в другой конец сада. Вдруг Фиалка громко и
радостно закричала:
— Пион! Скорее иди сюда! Розовое облако оставило
свой отблеск на ее щечках. И румянец не исчезает. Как
чудесно!
— Это чу-дес-но, — ответил Пион, произнося эти три
слога особенно отчетливо. — О, Фиалка! Ты только по-
смотри на ее волосы. Они совсем как золотые!
— Ну конечно,—спокойно подтвердила Фиалка, как
будто это было что-то само собой разумеющееся.—Ты
знаешь, это золото на нее спустилось с золотистых обла-
ков, там, на небе. Наша снежная девочка почти готова. Но
еще нужно сделать так, чтобы у нее были красные губы,
краснее, чем румянец. Может быть, Пион, они станут крас-
нее, если мы поцелуем их?
Мать услышала звук двух звонких поцелуев, как будто
дети поцеловали девочку в ее замерзший ротик. Но это
не помогло — губы девочки не стали достаточно красными,
и Фиалка попросила ее самое поцеловать пунцовые щечки
брата.
— Маленькая снежная сестричка, — закричал Пион,—
поцелуй меня!
— Как чудесно! Она поцеловала тебя, .-гт: обрадовалась
Фиалка, — вот теперь губы у нее совсем красные. Она да-
же сама немножко покраснела.
— Какой холодный у нее поцелуй! — воскликнул маль-
чик.
Как раз в это время свежий западный ветер пронесся
через сад. Задребезжали окна в гостиной, и повеяло таким
холодом, что мать уже собиралась постучать наперстком в
окно, чтобы дети шли домой, как вдруг услышала, что они
в один голос зовут ее. В их голосах не слышалось удивле-
ния, хотя, очевидно, дети были чем-то взволнованы; они
вели себя так, как будто были очень обрадованы каким-то
событием, которое только что произошло, но которого они с
твердой уверенностью ждали все это время.
— Мама! Мама! Мы уже вылепили нашу маленькую
снежную сестричку, и она бегает с нами по саду.
«Удивительно, какое воображение у моих детей! — по-
думала мать, делая последний стежок на курточке. —•
Странно, что они и меня заставляют быть таким же ре-
348
бенком, как они сами. Теперь мне трудно не поверить, что
девочка из снега в самом деле ожила».
— Марочка!—закричала Фиалка. — Ну, посмотри, по-
жалуйста, какая чудесная девочка с нами играет!
Мать поддалась на уговоры — она не удержалась и вы-
глянула из окна. Солнце уже зашло, завещав, однако, свой
блеск багряным и золотым облакам, которые придают осо-
бенное великолепие зимним закатам. Но ни на окнах, ни
на снегу не было видно ни малейшего лучика света, ни
единой блестки. Поэтому мать могла оглядеть весь сад и
рассмотреть все и всех в нем. И что же, вы думаете, она
увидела? Конечно, своих дорогих малышей Фиалку и Пио-
на. Да, но что или кого она еще увидела? Поверите
ли вы, если я скажу, что она увидела, как в саду вместе
с ее детьми играет одетая во все белое девочка с румяными
щечками и золотистыми локонами. Мать не знала девочку,
но та, казалось, была хорошо знакома с ее детьми, как
будто они втроем вместе играли всю свою еще недолгую
жизнь. Про себя мать решила, что это, должно быть, дочь
кого-нибудь из соседей и что, увидев Фиалку и Пиона
в саду, девочка перебежала через улицу, чтобы поиграть
с ними. Добрая женщина направилась к двери, намере-
ваясь пригласить маленькую беглянку в свою уютную го-
стиную, ибо теперь, когда солнце село, на улице стало
очень холодно.
Однако, открыв дверь, она помедлила на крыльце, раз-
мышляя, следует ли ей вообще приглашать девочку войти
в дом или даже заговаривать с нею. Миссис Линдси и в
самом деле начала сомневаться, настоящий это ребенок
или хлопья только что выпавшего снега, развеваемого по
саду холодным западным ветром. И в самом деле, было
что-то необыкновенное во внешности маленькой незнаком-
ки. Мать не могла припомнить, чтобы у кого-нибудь из
соседских детей было такое чистое лицо с нежным румян-
цем, такие золотистые локоны, разметавшиеся вокруг лба
и щек. А что касается ее белого, подбитого ветром платья,
никакая благоразумная мать не отправила бы своего ма-
ленького ребенка в самый разгар зимы гулять в чем-то
столь легком и воздушном. Добрая и заботливая миссис
Линдси содрогнулась от одной мысли, что девочка обута
в легкие белые башмачки. И тем не менее, как ни легко
была одета девочка, она, казалось, совсем не чувствовала
холода и так грациозно танцевала на снегу, что кончики ее
349
туфелек едва оставляли след на его поверхности; Фиалка
еле поспевала за нею, а Пион со своими коротенькими
ножками и тем более. Как-то в игре незнакомая девочка
оказалась между Фиалкой и Пионом, она взяла их за
руки, и трое детей весело помчались вперед. Однако почти
сразу же Пион вырвал свою ручку и принялся оттирать
ее, как будто пальцы у него окоченели от холода. То же са-
мое, хотя и не так быстро, проделала и Фиалка — она
высвободила свою руку и важно заметила, что лучше не
держаться за руки. Девочка в белом не сказала ни слова
и продолжала весело танцевать, как и прежде. Если бы
Фиалка и Пион не захотели играть с нею, она точно так
же забавлялась бы с проворным, холодным западным
ветром, который гонялся за нею по всему саду и так не-
принужденно обращался с нею, как будто они были дав-
нишними друзьями. Все это время мать стояла на пороге,
недоумевая, как такая маленькая девочка может быть по-
хожа на снежный вихрь или же снежный вихрь может
быть так поразительно похож на маленькую девочку.
Мать подозвала Фиалку и шепотом спросила ее:
— Фиалка, моя дорогая, как зовут эту девочку? Она —
наша соседка?
- Ну что ты, мамочка!—рассмеялась Фиалка. Ей
было смешно, что мать не может понять такой, на ее
взгляд, простой вещи. — Это наша маленькая сестричка,
которую мы только что вылепили из снега.
— Да, да, мамочка, — закричал Пион, подбегая к ма-
тери и заглядывая ей в лицо, — это наша маленькая снеж-
ная девочка! Правда, она чудесная?
В это время в сад прилетела стайка белых зябликов.
Они, что было вполне естественно, побаивались Фиалки
и Пиона, но, как ни странно,, сразу же подлетели к бело-
снежной девочке, начали весело порхать вокруг нее, са-
диться ей на плечи, и вообще вести себя так, словно это
их старая знакомая. И она, в свою очередь, была рада
видеть этих птичек, внучат старой зимы. Девочка протя-
гивала к ним руки, приглашая их сесть. И они, трепеща
крылышками и оттесняя одна другую, попытались спу-
ститься на ее ладошки и десять крошечных пальчиков.
Одна прелестная птичка прильнула к ее груди, другая —
к ее губам. Они были счастливы и, казалось, чувствовали
себя в родной стихии — такими вы можете видеть этих
птичек, когда они носятся в снежном вихре,
350
Фиалка и Пион улыбались, видя это очаровательное
зрелище; оии так радовались, что их новой подружке ве-
село с этими маленькими гостями, как будто бы сами при-
нимали участие в этом веселье,
— Скажи мне правду, без всяких шуток, кто эта де-
вочка? — в растерянности спросила мать.
— Мамочка, — ответила Фиалка, серьезно глядя в ли-
цо матери и, очевидно, недоумевая, почему та нуждается
еще в каком-то объяснении. — Я же сказала тебе правду.
Это маленькая девочка, которую Пион и я сделали из
снега. Пион скажет тебе то же.
— Да, мама, — подтвердил мальчик. Его маленькая
разрумянившаяся физиономия приняла самое серьезное
выражение. — Это маленькая девочка. Правда, хорошень-
кая? Но, мама, у нее такие холодные ручки!
Мать не знала, что и подумать и что предпринять. В это
время распахнулась калитка и появился отец Фиалки и
Пиона, в пальто из толстого синего сукна, меховой шапке,
надвинутой на уши, и в теплых перчатках. Мистер Линд-
си — человек средних лет, с утомленным, хотя и доволь-
ным выражением на раскрасневшемся от мороза лице —
был безмерно рад вернуться в свой уютный дом после
целого дня работы. Его глаза заблестели радостью при
виде жены и детей, хотя он не мог удержаться от недо-
уменного восклицания, найдя всю свою, семью на улице
в такой холодный день, да еще после захода солнца. Вско-
ре он заметил белоснежную незнакомку, порхающую по
саду, словно маленький снежный вихрь; стайка зябликов
резвилась около нее, летая вокруг ее головы.
г-; Господи боже мой, кто же эта маленькая де-
вочка?— спросил этот весьма благоразумный человек.—
Ее мать, несомненно, сумасшедшая — позволить ребенку
выйти в такую плохую погоду, как сегодня, в одном то-
неньком платьице и таких легких башмачках!
— Мой дорогой, — ответила жена, — я знаю об этой
маленькой девочке не больше, чем ты. Я думаю, что это
чей-то соседский ребенок. Наши Фиалка и Пион, — доба-
вила она, смеясь про себя оттого, что повторяет такую
нелепую выдумку, — уверяют меня, что она — та самая
снежная девочка, которую они вылепили здесь, в саду, из
снега.
Говоря это, она взглянула на то место, где дети ле-
пили снегурочку. Каково же было ее удивление, когда она
351
не увидела там ни малейших следов столь любозно вылеп-
ленной фигурки. Ни кучи снега— ничего! Только следы
маленьких ножек вокруг пустого места.
— Это очень странно, — сказала мать.
— Что же тут странного, мамочка? — спросила Фиал-
ка. — Папа, я все тебе объясню. Это наша снежная де-
вочка, которую мы слепили с Пионом; нам хотелось иметь
подругу, с которой можно было бы играть. Правда, Пион?,
— Да, папа! — подтвердил раскрасневшийся Пион.—<
Это наша маленькая сестричка. Разве, она не кра-са-ви-ца?,
Но мне стало ужасно холодно, когда она меня поцеловала.
— Что за глупости, дети! — воскликнул их добрый и
честный отец, который, как мы уже сказали, склонен был
все рассматривать с точки зрения здравого смысла. — Не
уверяйте меня, что из снега можно делать живых детей.
Пойдем, жена! Эта маленькая незнакомка не должна
оставаться на морозе больше ни секунды. Пойдемте в гос-
тиную; ты дашь ей поужинать хлебом и теплым молоком.
Словом, дай ей все, что нужно, чтобы согреться. А я тем
временем пойду разузнаю у соседей, и если потребуется,
городской глашатай объявит по улицам о пропавшем ре-
бенке.
С самыми лучшими намерениями этот честный и доб-
росердечный человек собрался было подойти к белоснеж-
ной девочке, но Фиалка и Пнон схватили отца за руки и
принялись горячо упрашивать его не заставлять снежную
девочку входить в дом.
— Папочка, — кричала Фиалка, преграждая отцу
дорогу, — я тебе сказала правду — это наша маленькая
снежная девочка, она может жить, только пока она ды-
шит холодным западным ветром. Не заставляй ее входить
в теплую комнату.
— Да, папа! — подхватил Пион, топая своей малень-
кой ножкой, так сильно он был раздосадован. — Это наша
маленькая сиежная девочка! Она не любит тепла!
— Какой вздор вы несете, дети!—воскликнул отец.
Его и смешило и раздражало в них то, что он принимал
за безрассудное упрямство. — Сию же секунду отправ-
ляйтесь домой! Сейчас поздно играть в саду. Я должен
немедленно позаботиться об этой маленькой девочке, не
то она окончательно простудится.
— Дорогой мой, — сказала жена, понизив голос, ибо
она пристально разглядывала снежную девочку и была в
352
большом недоумении,— во всем этом есть что-то очень
необычное. Ты, пожалуй, сочтешь меня глупой после того,
что я тебе скажу, но не может ли это быть какой-нибудь
небесный ангел, которого умилила непосредственность и
доверчивость, с какой наши дети лепили снежную девоч-
ку? Разве не может он провести час своей вечной жизни,
играя с такими милыми маленькими созданиями? И вот
перед нами то, что мы называем чудом. Нет, нет, не смей-
ся надо мной. Я понимаю, что это глупое предположение.
— Моя дорогая, — муж добродушно рассмеялся, — ты
такой же ребенок, как Фиалка и Пион.
В известной мере это так и было, ибо всю жизнь серд-
це этой женщины было полно детской простоты и веры —
веры чистой и ясной, как хрусталь; и, взирая на все пред-
меты сквозь эту хрустальную среду, она иногда видела
истины настолько глубокие, что остальные люди смеялись
над ними, как над бессмыслицей и вздором.
Но вот добрый мистер Линдси вошел в сад, не обра-
щая внимания на протесты детей, чьи взволнованные го-
лоса летели за ним вслед, умоляя позволить снегурочке
остаться в саду и резвиться на холодном западном ветру.
При приближении мистера Линдси зяблики улетели. Ма-
ленькая белоснежная девочка также отбежала от него, ка-
чая головой, как бы предупреждая: «Пожалуйста, не тро-
гайте меня!» и, казалось, шаловливо увлекала его туда, где
снег был всего глубже. Один раз мистер Линдси оступался
и упал лицом в сугроб так, что когда он встал на иоги,
все его пальто из грубого сукна было облеплено снегом, а
сам он стал похож на огромную снежную бабу. Тем вре-
менем некоторые из соседей, увидев его из своих окон, не-
доумевали, что заставило бедного мистера Линдси бегать
за снежным вихрем, носившимся по саду то туда, то
сюда. Наконец после долгих усилий мистер Линдси за-
гнал маленькую незнакомку в угол, откуда она уж никак
не могла убежать. Начинало смеркаться; жена мистера
Линдси наблюдала за ними и была очень удивлена, заме-
тив, что снежная девочка вся сверкает и искрится и, как
ей показалось, излучает какой-то особенный свет; загнан.-
ная в угол, она блестела совсем как звезда! Это был какой-
то морозный блеск, как у льдинки, освещенной луной. Же-
не мистера Линдси казалось странным, что ее муж не ви-
дит ничего необыкновенного во внешности снегурочки.
23 Н. Готори
353
— Пойдем, странное создание! — закричал этот по-
чтенный мужчина, хватая девочку за руку. — Наконец-то
я поймал тебя! Я уведу тебя туда, где тебе будет тепло,
хочешь ты этого или нет! Мы наденем пару чудесных теп-
лых шерстяных чулок на твои замерзшие маленькие нож-
ки и закутаем тебя в пушистую шерстяную шаль. Твой
бедный носик совсем побелел — боюсь, что он совершенно
отморожен. Но все будет в порядке. Идем же!
И вот с самой доброжелательной улыбкой на своем
серьезном лице, покрасневшем от холода, этот исполнен-
ный наилучших намерений джентльмен взял ребенка за
руку и повел его к дому. Вся поникнув, девочка неохотно
ступала за ним; куда девались ее блеск и сверкание, ко-
торые всего минуту назад придавали ей сходство с ясным,
морозным звездным вечером, когда малиновая полоса го-
рит на холодном горизонте! Теперь она выглядела вялой
и унылой, совсем как оттепель. Когда добрый мистер
Линдси подвел девочку к дому, навстречу им вышли
Фиалка и Пион. С глазами, полными слез, которые за-
стыли, прежде чем смогли скатиться по щекам, дети сно-
ва просили отца не заставлять девочку входить в дом.
— Не входить в дом! — вскричал этот добросердеч-
ный человек- — Ты совсем сошла с ума, моя маленькая
Фиалка! И ты тоже, мой крошка Пион! Да она уже так
замерзла, что от ее руки застыла и моя, несмотря на тол-
стые перчатки. Вы что — хотите заморозить ее до смерти?
Пока мистер Линдси поднимался по ступеням крыль-
ца, его жена серьезно смотрела долгим, проницательным,
полным почти благоговейного страха взглядом на малень-
кую снежную незнакомку. Едва ли миссис Линдси пони-
мала, сон это или явь; но она не могла отделаться от мыс-
ли, что видит едва заметные следы пальчиков Фиалки на
шее девочки, как будто ее дочь, пока лепила снегурочку,
слегка прихлопывая снег рукой, забыла сгладить эти не-
ровности.
— И все-таки, мой дорогой, — сказала жена мистера
Лиидси, возвращаясь к своему предположению, что анге-
лы были бы так же рады, как и она, поиграть с Фиалкой
и Пионом, — несмотря ни на что, она поразительно похо-
жа на снежную девочку. Ведь я-то убеждена, что ©на сде-
лана из снега!
Порыв западного ветра пронесся мимо снегурочки, и
снова она засверкала, как звезда.
354
— Из снега, — повторил добрый мистер Линдси, увле-
кая упирающуюся гостью на порог своего гостеприимного
дома. — Нет ничего удивительного, что она белая как
снег. Она почти замерзла, бедное крохотное создание. Но
жаркий огонь поправит дело.
Без долгих разговоров и, как всегда, из самых лучших
побуждений этот здравомыслящий человек повлек малень-
кую белоснежную девочку — а она совсем поникла — с
морозного воздуха в свою уютную гостиную. Чугунная
печка, до отказа набитая антрацитом, посылала яркий от-
свет пламени через слюдяное окошечко в железной дверце
и заставляла воду в горшке, стоящем на печке, булькать
и кипеть. Теплый влажный воздух наполнил всю комнату.
В самом дальнем от печки углу термометр показывал
восемьдесят градусов по Фаренгейту. Гостиная была за-
вешена красными портьерами, а пол покрыт красным ков-
ром, и этот цвет, казалось, вносил в комнату еще больше
тепла. В комнате было так жарко, а за дверью так су-
мрачно и холодно, что попасть в комнату с улицы было
все равно что очутиться сразу же после Новой Земли в
самой знойной части Индии или после Северного полюса
прямо в печке! О! Эта гостиная была поистине самым
неподходящим местом для маленькой белоснежной незна-
комки!
Мистер Линдси, сей здравомыслящий человек, подвел
незнакомку к коврику, как раз прямо перед шипящей
печкой.
— Теперь ей будет тепло! — воскликнул он, потирая
руки и поглядывая вокруг с приятнейшей улыбкой, ка-
кую вы когда-либо видели. — Чувствуйте себя как дома,
дитя мое!
Опечаленной и поникшей' выглядела маленькая бело-
снежная девочка — она стояла на коврике в потоке горя-
чего воздуха, исходившего от печки и поражавшего ее, как
чума. Один только раз девочка бросила тоскливый взгляд
на окна и мельком увидела сквозь красные портьеры свер-
кание заснеженных крыш, морозное поблескивание звезд и
всю удивительную бездонность холодной ночи. Ветер сту-
чал в окна, словно призывал девочку выйти из дому. Снеж-
ная девочка стояла поникшая перед горячей печкой!
Но здравомыслящий человек считал, что все в полном
порядке.
23*
355
— Пойдем, жена, — сказал он, — и немедленно дадим
ей шерстяные носки и теплую шаль или одеяло. Вели
Доре подать девочке горячий ужин, как только вскипит
молоко. Фиалка и Пион, займите свою маленькую го-
стью — вы видите, она чувствует себя неуютно в незнако-
мом месте. А я пойду к соседям узнать, чья она.
Тем временем мать пошла за шалью и носками, ибо,
хоть ее собственные воззрения и отличались деликатно-
стью и утонченностью, она, как всегда, уступила упрямо-
му прозаизму своего мужа. Не обращая внимания на про-
тесты детей, которые еще продолжали шепотом убеждать
его, что их маленькая снежная сестричка не любит тепла,
добрый мистер Линдси ушел, тщательно закрыв за собой
дверь гостиной. Подняв воротник пальто, он вышел из
дому, но едва дошел до садовой калитки, как его остано-
вили крики Фиалки и Пиона и постукивание наперстка
жены по стеклу окна.
Миссис Линдси звала его, высунувшись из окна; лицо
ее было искажено ужасом.
— Незачем ходить за родителями ребенка!
— Мы же говорили тебе, папа! — кричали Фиалка и
Пион, когда мистер Линдси снова возвратился в гости-
ную.— Ты заставил ее войти, и теперь наша бедная... до-
рогая... прелестная снежная сестричка рас-та-я-ла!..
Очаровательные личики детей так были залиты слеза-
ми, что отец, видя, какие странные вещи иногда творятся
в жизни, стал не на шутку опасаться, как бы сам он и его
дети тоже не растаяли. В совершенной растерянности он
потребовал объяснений у своей жены.
Та только смогла ответить, что когда она вошла в гос-
тиную, привлеченная криками детей, то не обнаружила
никаких следов пребывания маленькой девочки, кроме
кучки снега, который, пока она смотрела на него, совер-
шенно растаял на коврике.
— Вот ты видишь все, что осталось от нее, — добави-
ла она, указывая на лужу воды перед печкой.
— Да, папа, — сказала Фиалка, укоризненно глядя на
отца сквозь слезы. — Это все, что осталось от нашей до-
рогой маленькой девочки!
— Гадкий, злой папа! — кричал Пион, топая ножкой
и (мне страшно говорить об этом) потрясая своим ма-
леньким кулачком перед лицом этого здравомыслящего
356
человека. — Мы же сказали тебе, что так и случится. За*
чем же ты привел ее сюда?
И чугунная печь сквозь слюдяной глазок своей двер-
цы, казалось, пристально смотрела на доброго мистера
Линдси, как красноглазый демон, ликующий при виде со-
вершенного им зла.
Заметьте, это был один из тех редких случаев — такие
все же случаются, — когда здравый смысл потерпел крах.
Замечательная история о снегурочке — хотя той ка-
тегории проницательных людей, к которой относится и
добрейший мистер Линдси, все это может показаться все-
го лишь детской забавой — тем не менее таит в себе мно-
го поучительных для них вещей. Один из выводов, кото-
рый можно из нее сделать, состоит в том, что всем лю-
дям, и особенно людям с добрым сердцем, надлежит
обдумывать то, что они собираются делать, прежде чем
браться за осуществление своих филантропических за-
мыслов; что надо быть совершенно уверенным в том, что
ты постиг природу и сложные взаимные связи того дела,
за которое ты берешься. Надо помнить, что то, что здоро-
во одному, может быть совершенно гибельно другому; точ-
но так же как тепло гостиной, подходящее для обычных
детей из плоти и крови — таких, как Фиалка и Пион, хотя,
безусловно, и для них не слишком полезное, не принесло
ничего, кроме вреда, бедной снегурочке.
Но в конце концов ничем не умудришь людей такого
склада, как добрейший мистер Линдси. Они всё знают —
можете быть уверены! Все, что было, все, что есть, и все,
что будет. И случись что-нибудь необычное, что-то такое,
что выходит за пределы их привычных представлений, они
не заметят этого, даже если это произойдет перед самым
их носом.
— Моя дорогая, — сказал мистер Линдси после ми-
нутного молчания, — посмотри, сколько снегу нанесли де-
ти на ногах. Целая лужа перед печкой. Пожалуйста, вели
Доре принести тряпку и вытереть пол.
ВЕЛИКИЙ КАМЕННЫЙ ЛИК
Наступал вечер, солнце уже клонилось к закату. На по-
роге своего дома сидела мать с маленьким сыном и гово-
рила о Великом Каменном Лике. Им стоило только под-
нять глаза, и они могли ясно разглядеть его, хотя он и
находился в нескольких милях от них, так как солнце осве-
щало его и ярко выделяло все его черты.
Что же такое Великий Каменный Лик?
Между высокими грядами гор лежала широкая долина,
столь обширная, что в ней жилось просторно многим ты-
сячам жителей. Одни из них ютились в бедных хижинах,
разбросанных среди мрачного леса, на крутых и трудно-
доступных горных склонах. Другие жили на уютных фер-
мах и обрабатывали плодородную почву на пологих скло-
нах или в самой долине. Третьи объединялись в многолюд-
ные деревни и селились вдоль быстрой и бурной речки.
Речку эту при падении ее с гор перехватила и приручила
человеческая хитрость, заставив этот свободный поток вра-
щать машины бумагопрядильни. Короче говоря, жителей
было очень много, и все они занимались самыми разно-
образными промыслами. Но все взрослые и дети были хо-
рошо знакомы с Великим Каменным Ликом, а некоторые
из них знали это величественное творение природы лучше,
нежели многих своих соседей.
На отвесном склоне горы несколько огромных камен-
ных глыб волею природы были сдвинуты таким образом,
что издали в точности походили на человеческое лицо.
Эта-то величественная забава природы и называлась Вели-
ким Каменным Ликом. Казалось, какой-то великан изваял
свое собственное изображение на той отвесной скале.
Широкий купол лба, возвышавшийся на сотню футов, ве-
358
личественный нос, рот с обширными губами, который, если
бы мог заговорить, произнес бы громоподобные звуки,
способные разнестись из конца в конец долины. Правда,
при приближении к горе очертания гигантского лица
исчезали и вместо него можно было различить только
груду огромных каменных глыб, беспорядочно нагромож-
денных одна на другую. Но стоило отойти назад, и не-
обыкновенные черты отчетливо вырисовывались; и чем
дальше вы отходили от этих каменных глыб, тем больше
они напоминали человеческое лицо во всей его первоздан-
ной красоте; и до тех пор, пока еще можно было разли-
чить эти черты, несмотря на увеличивающееся расстоя-
ние, облака и светлую дымку, подымавшуюся с окрестных
гор, Великий Каменный Лик действительно казался жи-
вым.
Счастливая судьба выпадала на долю тех мальчиков
и девочек, которые, становясь мужчинами и женщинами,
все время видели перед собой Великий Каменный Лик, ибо
все черты его отличались благородством и были исполнены
величия и доброты, словно в них отражалось сердце не-
обыкновенно большое и горячее, охватывающее своей лю-
бовью все человечество. Уже один взгляд, брошенный на
Великий Каменный Лик, был своего рода уроком. Многие
верили, что именно ему обязана долина своим плодородием,
ибо его милостивый взор, постоянно сиявший над жите-
лями долины, сообщал лучезарность облакам и пропиты-
вал благостью сами лучи солнца. >
Как мы сказали в начале нашего рассказа, мать и ‘ее
маленький сын сидели у дверей своего дома; они внима-
тельно смотрели на Каменный Лик и говорили о нем.
— Мама!—сказал мальчик (его звали Эрнестом), и
гигантское лицо титана, казалось, улыбнулось мне. — Я хо-
тел бы, чтобы он заговорил: он кажется таким добрым, и
у него непременно должен быть приятный голос. Если бы
я увидел человека с таким лицом, я бы очень полюбил его.
— Если древнее пророчество сбудется, — ответила
мать, — иам когда-нибудь доведется увидеть человека с та-
ким же точно лицом.
— О каком пророчестве ты говоришь, дорогая мама? —
нетерпеливо спросил Эрнест. — Пожалуйста, расскажи мне
о нем.
И тогда мать поведала мальчику легенду, которую сама
слышала от своей матери, когда была еще моложе, чем
359
Эрнест сейчас; эта легенда была не о минувших днях, а о
том, что должно было случиться; и все-таки это была та-
кая древняя легенда, что даже индейцы, обитавшие прежде
в этой долине, слышали ее от своих предков, которым, как
они утверждали, ее прожурчали ручьи, спускаясь с гор, и
нашептали ветры, колыша верхушки деревьев. Гласила же
эта легенда о том, что в будущем где-то в этой стране
должен родиться ребенок, которому суждено будет стать
величайшим и замечательнейшим человеком своего времени,
и лицо его, когда он возмужает, будет как две капли воды
похоже на Великий Каменный Лик. Немало старых, а
также и молодых людей еще лелеяли мечту о том, что это
древнее пророчество сбудется. Другие же, много повидав-
шие на св<?ем веку, устали ждать. Им так и не удалось
увидеть человека с таким лицом, как у Каменного Лика
или вообще кого-либо, кто величием своим или благород-
ством поднялся бы над своими соседями, и они решили,
что эта легенда — пустая выдумка. Во всяком случае, та-
кой человек еще не появлялся.
О дорогая мама, — вскричал Эрнест, подымая руки
и хлопая в ладоши над своей головой, — я надеюсь, что
доживу до того времени, когда увижу его!
Его мать была любящей и умной женщиной; она по-
няла, что самое мудрое сейчас — не разрушать пылкие
мечты своего маленького сына; и она только сказала:
— Может быть, ты и увидишь его.
И Эрнест на всю жизнь запомнил то, что рассказала
ему мать; эта история всякий раз приходила ему на ум,
когда бы он ни взглянул на Великий Каменный Лик. Дет-
ство Эрнеста протекало в той самой хижине, где он ро-
дился; послушный сын, он старался быть полезным ма-
тери во всем, помогая ей своими крохотными ручонками,
а еще больше — своим любящим сердцем. Вот так из сча-
стливого, хотя временами и задумчивого ребенка он пре-
вратился в кроткого, спокойного и скромного юношу; лицо
его огрубело от полевых работ и покрылось загаром, но в
нем сквозило больше ума, чем в лицах многих из его свер-
стников, учившихся в знаменитых университетах. До сих
пор у Эрнеста не было учителей, и Великий Каменный Лик
стал для мальчика одним из них. Когда тяжелый дневной
труд бывал окончен, Эрнест обычно часами внимательно
смотрел на гигантское лицо до тех пор, пока юноше не на-
чинало казаться, что Каменный Лик узнает его и отвечает
360
доброй, ободряющей улыбкой на его благоговейный взгляд.
Мы не станем утверждать, что это была ошибка,— ведь
Каменный Лик смотрел на Эрнеста не более благосклонно,
чем на все окружающее его. Секрет был в том, что простой
юноша, доверчивый и чуткий, сумел разглядеть в нем то, чего
тщетно некали другие; и, таким образом, любовь, которая
предназначалась всем, выпадала на долю одного Эрнеста.
Как раз в это время по всей долине разнеслась весть,
что похожий на Велнкий Каменный Лик необыкновенный
человек, появление которого было так давно предсказано,
наконец явился. По-видимому, много лет назад этот юно-
ша ушел из долины и поселился в одном из отдаленных
морских портов, где, скопив немного денег, сделался вла-
дельцем небольшой лавки. Я никогда не мог узнать, было
ли имя, которым его называли, настоящим его именем, или
это было прозвище, родившееся вследствие особенностей
его характера или из-за того, что все, им затеваемое, неиз-
менно приносило ему успех. Греби Золото, так называли
его, умный и деятельный, будучи одарен провидением той
непостижимой способностью, которую все называют удач-
ливостью, сделался необыкновенно богатым купцом и вла-
дельцем целой флотилии торговых судов. Все страны мира,
казалось, соединились в едином усилии — умножить огром-
ное богатство этого человека. Холодные страны Севера,
чуть ли не из-за Полярного круга—.этого мрачного цар-
ства вечных льдов — посылали ему свои дары в виде мехов;
жаркая Африка добывала для него золото из песка своих
рек и собирала в своих лесах бивни огромных слонов; Во-
сток приносил ему роскошные шали, пряности, чай, свер-
кание алмазов и мягкий переливчатый блеск огромных
жемчужин. Чтобы не уступить первенство суше, океан от-
давал ему своих могучих китов, для того чтобы Греби Зо-
лото мог продавать их жир и получать от этого большие
доходы. Откуда бы ни приходили к нему товары, он бы-
стро превращал их в тот металл, именем которого он назы-
вался. О нем можно было бы сказать, как о легендарном
Мидасе, что все, к чему он прикасался, мгновенно превра-
щалось в сверкающее золото или что устраивало его еще
больше, в груды золотых монет. Когда Греби Золото стал
таким богатым, что ему потребовалась бы сотня лет только
для того, чтобы сосчитать все свое богатство, он вспом-
нил о родной долине и решил провести остаток дней на
родине. Для осуществления своего замысла он послал
361
в долину искусного архитектора, чтобы воздвигнуть дво-
рец, достойный стать жилищем владельца такого огромного
состояния.
Как я уже сказал, по долине разнеслась весть, что
Греби Золото и есть тот самый человек, о котором говори-
лось в легенде, которого так долго и так тщетно ожидали
и лицо которого должно было обладать полнейшим сход-
ством с Великим Каменным Ликом. Люди с еще большей
готовностью поверили, что так оно и должно быть, когда
увидели великолепное строение, выросшее, словно по вол-
шебству, на месте старого, разрушенного непогодой дома
отца Греби Золото. Этот дворец был построен из такого
ослепительно белого мрамора, что казалось, будто он
может растаять на солнце, совсем как те сооружения из
снега, которые в детстве Греби Золото не гнушался строить
собственными руками, прежде чем его пальцы обрели чу-
додейственный дар. Украшенный красивым орнаментом
портик поддерживали величественные колонны; широкие
двери, сделанные из разноцветных пород заморского де-
рева, были обиты гвоздями с серебряными шляпками.
Во всех комнатах были огромные окна — от потолка
до пола, и каждое сделано из целого стекла такой прозрач-
ности, что вряд ли чистый воздух был прозрачнее, чем
они. Едва ли кому-нибудь разрешалось заглянуть во дво-
рец, но говорили, что внутри он куда роскошнее, чем сна-
ружи, — и это казалось весьма правдоподобным, ибо то,
что в других домах было сделано из железа и меди, здесь
было серебряным или золотым; что касается спальни Греби
Золото, то все в ней так блестело и сверкало, что ни один
простой смертный не сомкнул бы в ней глаз. Но ведь
Греби Золото настолько привык к своему богатству, что,
может быть, он просто не смог бы заснуть, если бы блеск
волота не радовал его взор.
В должное время строительство дворца было закончено
и внутренние покои обставлены великолепной мебелью;
ватем дворец наводнила целая армия черных и белых ла-
кеев; эти предвестники. Греби Золото объявили, что хо-
зяин их прибудет своей собственной персоной под вечер.
Наш друг Эрнест был глубоко взволнован тем, что вели-
кий, необыкновенный человек, приход которого предсказы-
вала легенда, человек, ожидаемый столько лет, наконец-то
должен был появиться в своей родной долиие. Эрнест,
хоть и был всего лишь мальчиком, знал, что существуют
362
тысячи способов, благодаря которым Греби Золото с его
огромным богатством может стать благодетелем для своих
соотечественников и поддерживать их, как это делал Вели-
кий Каменный Лик своей мудрой и доброй улыбкой. Эр-
нест ни минуты не сомневался, что все, о чем говорилось
в легенде, — истинная правда, и теперь он увидит живое
подобие необыкновенного каменного изваяния. Пока маль-
чик пристально глядел на скалу, представляя себе, как он
это всегда делал, что Каменный Лик отвечает ему добро-
желательным взглядом, послышался стук колес экипажа,
приближающегося по извилистой дороге.
— Он едет! Ои едет! — кричали люди, собравшиеся на
дороге, чтобы увидеть торжественный въезд. — Вот он, ве-
ликий Греби Золото!
Из-за поворота дороги появился экипаж, запряженный
четверкой лошадей. В окне его показался маленький тще-
душный старик с таким желтым лицом, словно к нему при-
коснулась рука самого Мидаса. У Греби Золото был низ-
кий лоб, маленькие острые глазки, окруженные многочис-
ленными морщинками, а тонкие губы казались еще тоньше
оттого, что были плотно сжаты.
— Живой Каменный Лик! — кричали люди. — Сбылось
старое пророчество; наконец-то этот великий человек
явился!
Эрнеста очень удивило, что все, казалось, и в самом
деле верили, что перед ними настоящий двойник того, о
ком они говорили. У края дороги стояла дряхлая, пришед-
шая издалека нищенка с двумя маленькими детьми; когда
экипаж поравнялся с ними, все трое протянули руки, сми-
ренно и жалобно прося милостыню. Желтая рука с похо-
жими на когти пальцами гтз та самая, что сгребла так много
богатств, — высунулась из окна экипажа и бросила на зем-
лю несколько медяков; итак, если имя этого великого чело*
века было Греби Золото, то ему очень бы могло подойти
прозвище Разбрасывай Медь. Тем не менее восторженная
толпа настойчиво кричала: «Он—точная копия нашего
Каменного Лика!»
Но Эрнест с грустью отвернулся от этого покрытого
морщинами, жадного, хитрого, жестокого лица, и глаза
его обратились к долине, где в сгущающемся тумане он
еще мог различить те необыкновенные, позолоченные сей-
час последними лучами солнца черты, которые запали ему
363
в душу. Вид Каменного Лика ободрил его. Что говорили
ему эти добрые уста?
«Он придет! Не бойся, Эрнест, этот человек придет!»
Шли годы. Теперь Эрнест стал взрослым юношей.
Внешне он мало чем отличался от остальных обитателей
долины; в его поведении не было ничего примечательного,
за исключением того, что он сохранил привычку по окон-
чании работы уходить куда-нибудь подальше и смотреть
на Великий Каменный Лик, что, по мнению окружающих,
было довольно глупо, но простительно — все-таки Эрнест
был трудолюбивый, добрый человек и хороший сосед; он
никогда не пренебрегал своими обязанностями ради того,
чтобы предаваться этому бессмысленному, с их точки зре-
ния, занятию. Они не знали, что Великий Каменный Лик
стал наставником Эрнеста, возвысил душу юноши и напол-
нил его сердце гораздо более глубокими и сильными чув-
ствами, чем у других людей. Они не знали, что именно из
этого безмолвного созерцания возрастет впоследствии муд-
рость, которая будет много выше той, что черпается из
книг, и жизнь более возвышенная, чем та, которая берет
себе за образец неправедную жизнь других людей. Да и
сам Эрнест вряд ли знал, что мысли и мечты, которые по-
сещали его во время работы в поле или вечером, когда он
сидел у очага, мысли, наполнявшие постоянно все его суще-
ство, были более возвышенного и благородного строя, чем
те, которые другие люди разделяли с ним. Чистая душа —>
такая же чистая и бесхитростная, как в тот день, когда
мать впервые рассказала ему старую легенду, — он по-
прежнему любовался необыкновенными чертами Великого
Каменного Лика, простодушно дивясь тому, что его чело-
веческий двойник заставляет так долго себя ждать.
К этому времени бедный Греби Золото переселился в
иной мир, и, что всего удивительнее, еще до своей кон-
чины он лишился всего богатства, бывшего смыслом его
существования, и от него остался лишь живой скелет, об-
тянутый морщинистой желтой кожей. И вот едва только
его золото исчезло, все единодушно признали, что в конце
концов не было уж такого разительного сходства между
отталкивающим лицом разорившегося торгаша и величе-
ственным ликом на отвесной скале. Таким образом, люди
еще при жизни перестали его почитать, а после смерти
спокойно предали его забвению. Правда, время от времени
об этом человеке вспоминали в связи с построенным им
364
великолепным дворцом, который давным-давно превратили
в гостиницу для путешественников, в огромном количестве
приезжавших каждое лето взглянуть на чудо природы —
Великий Каменный Лик. Таким образом, Греби Золото
канул в вечность, а человеку, предсказанному пророчест-
вом, еще предстояло появиться.
Случилось так, что один из уроженцев долины много
лет назад пошел в солдаты; и вот, после бесчисленных
сражений, он стал прославленным военачальником. Под
каким бы именем он ни сохранился для нас в истории, в
военных лагерях и на полях сражений его звали не иначе,
как Старый Громовой. Этот измученный войной ветеран —
теперь уже состарившийся, со следами многочисленных ран,
уставший от беспорядочной бивачной жизни, дроби бара-
бана и пронзительных звуков трубы, которые так долго
утомляли его слух, в один прекрасный день надумал вер-
нуться в свою родную долину, надеясь найти покойную
жизнь там, где он бросил ее. Обитатели долины, его быв-
шие соседи и их уже выросшие дети, решили отпраздно-
вать возвращение прославленного героя на родину пушеч-
ными залпами и банкетом, и притом с тем большим во-
сторгом, что многие утверждали, будто теперь-то наконец
появится человек, похожий на Великий Каменный Лик.
Ходили слухи, что адъютант старого ветерана, когда про-
езжал по долине, был поражен удивительным сходством
своего начальника с Каменным Ликом. Больше того, школь-
ные товарищи генерала и друзья его детства готовы были
присягнуть, что, по их самым достоверным воспоминаниям,
вышеупомянутый генерал, даже будучи ребенком, являл
собой точную копию этого величественного образа, только
в ту пору им это не приходило в голову. Жители долины
были чрезвычайно возбуждены, и даже те, которые рань-
ше и не думали разглядывать Каменный Лик, теперь ча-
сами всматривались в него ради того, чтобы иметь точное
представление, как выглядит генерал Громовой.
В день торжества Эрнест вместе с другими жителями
долины оставил работу и отправился в рощу, к тому месту,
где все было приготовлено для торжественного приема.
Приблизившись, Эрнест услышал звучный голос его пре-
подобия доктора Бэтлбласта, призывавшего благословение
небес на стоявшие перед ним яства и на друга мира, в
честь которого они собрались. Столы были накрыты на
расчищенном в лесу участке, со всех сторон окруженном
365
деревьями, за исключением восточной стороны — там была
просека, откуда был виден Великий Каменный Лик.
Кресло генерала, бывшее реликвией дома Вашингтона,
стояло род Сводами импровизированной арки из зеленых
веток, переплетенных с лавром; арка была увенчана зна-
менем, под которым генерал одерживал свои победы. Наш
друг Эрнест поднялся на цыпочки в надежде хотя бы мель-
ком увидеть прославленного гостя; но вокруг столов тол-
пилось множество людей, жаждущих услышать тосты и
речи и уловить любое слово, которое могло сорваться с
губ генерала; группа добровольцев, выполняющая роль
охраны, отгойяла толпу и безжалостно колола штыками
любого, попадавшегося ей под руку, особенно же самых
спокойных. А Ернеста, робкого от природы, затолкали в
самый конец, откуда прославленный генерал был ему ви-
ден не лучше, чем если бы тот находился на поле сраже-
ния. Чтобы немного утешиться, Эрнест повернулся к про-
секе и стал смотреть на Каменный Лик, который, как до-
верчивый и преданный друг, отвечал ему улыбкой. А ме-
жду тем до него долетали обрывки фраз из разговора ка-
ких-то людей, которые сравнивали лицо героя с чертами
лица исполина на склоне горы.
— Ну он—точь-в-точь Каменный Лик!—кричал ка-
кой-то старик, подпрыгивая от радости.
— Удивительно похож, — вторил ему другой.
— Да я говорю вам, что Каменный Лик — вылитый
Громовой в огромном зеркале! — кричал третий.
— А почему бы и нет? Он, без сомнения, величайший
человек нашего времени, да и всех времен вообще.
И затем трое собеседников подняли такой шум, что он,
повторенный тысячеголосой толпой и отраженный эхом
окрестных гор, казался громоподобным возгласом самого
Великого Каменного Лика. Эти толки и всеобщий восторг
сильно заинтересовали нашего друга; он больше не со-
мневался, что теперь наконец-то горный лик нашел себе
достойного двойника среди людей. Правда, Эрнест ду-
мал, что этот долгожданный великий человек явится
в образе миротворца, изрекающего мудрость, творящего
добро и несущего людям счастье. Впрочем, при всей своей
простоте Эрнест отличался достаточной широтой взглядов
и утверждал, что провидение само знает, как облагоде-
тельствовать человечество: если бы его непостижимой
366
мудрости это показалось необходимым, его великой цели
мог бы послужить даже воин с окровавленным мечом.
— Генерал! Генерал! — раздался крик.—Тише! Мол-
чите! Старый Громовой сейчас произнесет речь!
И в самом деле, после того как убрали скатерть и сре-
ди оглушительных возгласов одобрения был произнесен
тост за здоровье генерала, поднялся и ои сам, чтобы по-
благодарить собравшихся за столь восторженный прием.
Эрнест увидел его. Генерал возвышался над толпой; были
видны его голова и плечи, начиная с двух сверкающих
эполет и расшитого золотом воротника. Герой стоял под
сводом, увитым зелеными ветвями и лавром, а сверху на
него свисало знамя, как бы для того, чтобы защитить
чело его от солнца. Одним взглядом можно было охва-
тить как его, так и в просвете между деревьями Великий
Каменный Лик! Было ли между ними действительно такое
разительное сходство, как утверждала толпа? Увы, Эр-
нест не мог с этим согласиться. Он видел закаленное в
битвах и непогодах лицо, выражающее непоколебимую
волю; но необыкновенной мудрости, проникновенности,
чуткости, сострадания —- всего этого нельзя было про-
честь в чертах старого генерала; между тем, если бы
Каменный Лик даже принял выражение суровой реши-
мости, в нем проступала бы какая-то мягкость. '.
«Это не тот человек, о котором рассказывала леген-
да, — вэдехнул Эрнест, выбираясь из толпы. — Неужели
придется ждать еще?»
Мгла придвинулась вплотную к склону горы, на кото-
ром были видны огромные, внушающие благоговение чер-
ты Каменного Лика—величественные, но добрые, похо-
жие на черты гигантского ангела, сидящего среди холмов
и одетого в ризы нз золотых и пурпурных облаков. Эр-
нест смотрел на Каменный Лик н не верил своим гла-
зам— ему показалось, что лицо на скале осветилось свер-
кающей, хотя и молчаливой улыбкой. Возможно, это был
мираж, вызванный отблеском закатных лучей, таявших в
прозрачном тумане, который затянул все пространство
между Эрнестом и Каменным Ликом. И, как это всегда
бывало, вид его необыкновенного друга вернул Эрнесту
надежду.
«Не бойся, Эрнест, — подсказало ему сердце, как буд-
то это Каменный Лик шепнул ему. — Не бойся, Эрнест,
он придет».
367
Быстро и безмятежно проносились годы; Эрнест
все еще жил в своей родной долине; он стал уже че-
ловеком средних лет. Неприметно к нему пришла своего
рода известность. Теперь, как н прежде, он работал ради
куска хлеба и оставался таким же чистым душой, как
всегда. Он много прочувствовал и продумал, он отдал
столько часов своей жизни бескорыстным мечтам о луч-
шем будущем человечества, что временами казалось, будто
он разговаривал с ангелами и впитал в себя их мудрость,
даже не подозревая об этом. Это сказывалось в том, как
спокойно и рассудительно он помогал неимущим. Жизнь
его текла спокойно, подобно реке, которая на всем своем
протяжении оставляет по берегам щедро орошенные зе-
мли. Не проходило и дня без того, чтобы не умножалось
добро иа земле, и только оттого, что на ней жил такой
простой и скромный человек. Он никогда не сбивался со
своего пути и учил людей благу. Как-то, сам не замечая
этого, он сделался проповедником. Одним из проявлений
его возвышенных, чистых помыслов были добрые дела,
которые он тайно совершал. Он изрекал истины, которые
изменяли жизнь тех, кто его слушал. А его слушатели
вероятнее всего и не подозревали, что Эрнест, их сосед и
близкий приятель, — нечто большее, чем просто зауряд-
ный человек; меньше всего задумывался над этим сам
Эрнест; как естественно ручейку журчать, так естественно
было и для него высказывать такие мысли, которые никогда
еще не воплощали в слово другие человеческие уста.
Прошло время, восторги утихли, и люди уже готовы
были признать свою ошибку — им только почудилось, что
между свирепой физиономией Старого Громобоя и крот-
ким лицом на склоне горы есть сходство. Но вот снова
появились статьи и сообщения в газетах, утверждающие,
что сходство с Каменным Ликом обнаружено у одного
известного государственного деятеля. Он, как Греби Зо-
лото и генерал Громовой, был уроженцем этой долины,
но в юности покинул ее и занялся юриспруденцией и
политикой. Вместо богатств первого и воинских доблестей
второго, он владел даром красноречия — даром более мо-
гущественным, чем деньги и меч. Этот человек говорил
так убедительно, что все, нм сказанное, принималось за
истину. Виноватый казался правым, а правый — винова-
тым, ибо, когда это было ему угодно, он мог одним своим
дыханием заставить светиться туман и померкнуть днев-
368
ной свет. Его язык был поистине волшебным инструмен-
том: иногда голос его гремел как гром, а иногда журчал
нежно и вкрадчиво. То это был призыв к войне, то гимн
миру; иногда в нем звучала сердечность, хотя ее-то как
раз в нем и не было. В самом деле, он был удивительным
человеком, и когда его красноречие принесло ему тот
успех, который только можно вообразить, и после того
как его голос прозвучал в государственных советах и при
дворах князей и потентатов и приобрел всемирную из-
вестность, как голос человека, звучащий через океаны,—
соотечественники его пришли к убеждению, что необходи-
мо избрать его президентом. Но уже до этого, как только
начала расти его слава, восторженные почитатели обнару-
жили в нем сходство с Великим Каменным Ликом; и что
самое удивительное — этот выдающийся человек был из-
вестен по всей стране под именем Каменная Голова. Счи-
талось, что это прозвище может благоприятно повлиять
на его политическую карьеру, ибо тот же закон, который
обязателен для римских владык, действует и для амери-
канских правителей — никто не становится президентом,
не сменив свое имя на новое.
Пока друзья прилагали все усилия, чтобы избрать его
президентом, Каменная Голова вознамерился посетить до-
лину, в которой родился. Разумеется, у него не было ни-
какой иной цели, кроме бескорыстного желания пожать
руку своим землякам, и ему было совершенно безразлич-
но, какое влияние могла оказать» на выборы его поездка
по стране. К приему прославленного государственного
деятеля были сделаны грандиозные приготовления; ка-
валькада всадников отправилась встречать его на границе
штата. Жители оставили свои дела и расположились
вдоль дороги, чтобы увидеть, как он будет проезжать.
Среди собравшихся был и Эрнест. И хотя, как мы виде-
ли, ему не раз приходилось обманываться, он по природе
своей был так доверчив, что всегда готов был поверить
в то, что казалось добрым и прекрасным. Он жил с от-
крытым сердцем и поэтому был уверен, что благослове-
ние свыше, когда оно снизойдет, не должно его миновать.
Вот почему он сейчас, такой же жизнерадостный, как все-
гда, отправился взглянуть на двойника Каменного Лика.
Кавалькада всадников гарцевала вдоль дороги; цокали
копытами лошади, высоко вздымая облака такой густой
пыли, что Каменный Лик на склоне горы был совершенно
24 Н. Готорн
369
скрыт от глаз Эрнеста. Все именитые люди съехались
сюда — офицеры милиции в роскошных мундирах, члены
конгресса; шериф, издатели газет и даже многие фермеры
в праздничных костюмах восседали на своих выносливых
конях. То было поистине великолепное зрелище, особен-
но когда над кавалькадой взвивались бесчисленные зна-
мена, некоторые — с изображением замечательного госу-
дарственного деятеля и Великого Каменного Лика; они
дружелюбно улыбались друг другу, словно родные братья.
Если верить этим портретам, то приходится признать,
что сходство было необыкновенное. Нам нужно также упо-
мянуть, что торжество не обошлось без духового оркестра,
горное эхо повторяло громкие звуки музыки, и то бод-
рые марши, то легкие, волнующие мелодии разносились по
горам и долинам, словно каждый уголок родного края
внезапно обрел дар речи, чтобы приветствовать высокого
гостя. Но самым поразительным было то, что отвесная
скала, на которой виднелся гигантский образ, тоже от-
кликнулась эхом на эту музыку. Можно было подумать,
что сам Великий Каменный Лик присоединил свой мощ-
ный голос к торжественному хору, как бы подтверждая
этим, что наконец-то явился человек, о котором говорило
пророчество.
Все это время люди бросали вверх шапки и кричали —
восторг их был столь заразителен, что Эрнест не выдер-
жал— сорвал с себя шапку и закричал что было силы:
«Ура великому человеку! Ура Каменной Голове!» Но он
еще и не видел его.
— Вот он, вот он!—кричали те, что стояли рядом
с Эрнестом. — Вон там, там! Посмотрите на него и на Ка-
менный Лик — ну, разве они не похожи, как два близнеца?
Окруженная великолепным кортежем, двигалась коляс-
ка, запряженная четверкой белых лошадей; в коляске вид-
нелась массивная непокрытая голова знаменитого государ-
ственного мужа — Каменной Головы.
— Согласитесь, — обратился к Эрнесту один из стояв-
ших рядом с ним, — накоиец-то Каменный Лик встретил
своего двойника.
Надо признаться, что при первом взгляде на человека,
который улыбался и раскланивался в коляске, Эрнест во-
образил, что он действительно похож на давно знакомое
лицо на скале. Высокий и выпуклый лоб, резко и смело
высеченные черты лица, казалось, созданы были для того,
370
чтобы соперничать с неким даже не героическим, а титани-
ческим образом. Но одухотворенность, величавость и не-
земную проникновенность, которые освещали горный лик и
превращали скопище гранитных глыб в нечто возвышен-
ное, вы тщетно пытались бы найти в лице этого человека.
Что-то неповторимое было упущено при создании или
утрачено впоследствии; поэтому в глазах этого необыкно-
венно одаренного человека всегда таилась печаль и не-
удовлетворенность, как у ребенка, которому кажутся слиш-
ком ребячливыми его прежние забавы, или как у чело-
века больших способностей и ничтожных целей, чья жизнь
со всеми ее возвышенными свершениями была пустой; по-
тому что никакая высокая цель не озаряла ее.
Сосед Эрнеста все еще толкал его в бок, требуя от него
ответа.
— Ну, признайтесь же, он — точная копия нашего Ка-
менного Лика на скале!
— Нет, — резко ответил Эрнест, — я не нахожу между
ними большого сходства!
— Тем хуже для Каменного Лика, — ответил сосед и
снова принялся орать, приветствуя приезжего.
Эрнест отвернулся, грустный и подавленный, ибо это
было самое сильное из всех его разочарований — видеть
человека, который мог бы выполнить предсказание и не
сделал этого. Тем временем всадники, знамена, музыка, ко-
ляски, сопровождаемые горланящей толпой, мчались мимо
пего, вздымая облака пыли; пыль,наконец осела, и снова
стал виден Каменный Лик во всем своем величии, которое
он хранил бесчисленные века.
«Смотри! Я здесь, Эрнест! — казалось, говорил он.—
Я ждал дольше, чем ты, и еще не отчаиваюсь. Не сомне-
вайся, этот человек придет».
Нагоняя друг друга, быстро мчались годы. Теперь
они приносили с собой седины, которые вскоре посеребри-
ли всю голову Эрнеста; время избороздило морщинами
его лоб и щеки. Эрнест стал уже старцем, но не напра-
сно прожил он свою жизнь — глубоких мыслей у него
было больше, чем седин на голове, сами морщины на его
лице были следами, начертанными Временем, которое
вписало в них мудрость, испытанную целой жизнью. Эр-
нест уже не был прежним незаметным человеком. Неждан-
но-негаданно к нему пришла слава, которой добиваются
столь многие, и сделала его известным далеко за преде-
24*
371
лами той долины, в которой он так спокойно жил. Про-
фессора колледжей и самые разнообразные деятели при-
езжали издалека, чтобы повидаться и побеседовать с Эр-
нестом, ибо повсюду распространилась молва о том, что
этот простой земледелец судит обо всем совершенно не
так, как другие, что его мысли не почерпнуты из книг,
что"лэни какого-то более высокого строя, исполнены спо-
койного и скромного величия, словно приобретены от по-
вседневного общения не с людьми, а с ангелами. Эрнест
принимал посетителей, кто бы они ни были — ученые, го-
сударственные деятели или филантропы, — с неизменной
искренностью, которая отличала его с детства; он непри-
нужденно беседовал с ними обо всем, будь то предмет,
случайно пришедший на ум его собеседнику или, наобо-
рот, такой, который глубоко волновал его или их. Во
время разговора лицо Эрнеста помимо его воли неиз-
менно озарялось и как бы освещало всех мягким вечер-
ним светом. В глубокой задумчивости, навеянной бесе-
дой с Эрнестом, гости покидали его и отправлялись в
путь; проходя по долине, они неизменно останавливали
свой взгляд на Каменном Лике, и им казалось, что они
где-то видели человека, очень похожего Hai него, но ни-
как не могли вспомнить где.
Пока Эрнест старел, щедрое провидение подарило миру
нового поэта. Он также был уроженцем этой долины, но
большую часть жизни провел вдали от своей живописной
родины, расточая сладостные напевы среди сутолоки
шумных городов. Однако часто в своих прозрачных и чи-
стых, как горный воздух, стихах он воспевал снежные
гряды гор, знакомые ему с самого детства. Не был забыт
и Каменный Лик, ибо поэт прославил его в одной своей
оде, которая могла бы быть произнесенной могучими
устами того, кому она была посвящена, столько в ней бы-
ло величия. Право, можно было бы сказать, что этот ге-
ниальный человек принес с небес удивительный дар. Если
он воспевал гору, то взору всего человечества она пред-
ставлялась более величественной, чем в действительности-
Если темой он избирал восхитительное озеро, то с этого
момента небесная улыбка освещала его водную гладь, что-
бы уже навсегда сверкать над нею. Если поэт обращался
к древнему безмерному океану, то казалось, что огромная
грудь его вздымается от волнения, внимая этим возвы-
шенным стихам. Таким образом, люди воспринимали
372
всякий предмет, на который поэт обращал свой благодат-
ный взор, в совершенно преображенном виде. Творец да-
ровал этого человека миру как последнее и совершенней-
шее из своих произведений. Никакое творение не могло
считаться законченным, пока поэт не истолковал и тем
самым не завершил его.
Впечатление было не менее значительно и прекрасно,
когда героями его стихов становились его собратья. Пе-
ресекали ли его жизненную стезю мужчина нли женщина,
покрытые грязью и прахом будничных забот, или встре-
чался ему на ней ребенок за своими играми — все они чу-
десным образом преображались, когда он взирал на них
в минуту поэтического вдохновения. Он показывал золо-
тые звенья огромной цепи, которая соединяла их с анге-
лами; благодаря ему становились ясными скрытые черты
их божественного происхождения, которое делало их до-
стойными такого родства. Ведь находились же и такие,
которые, думая показать свой здравый рассудок, утвер-
ждали, что все, что есть в мире прекрасного и достой-
ного, существует только в поэтической фантазии. Очевид-
но, такие люди судят обо всем по себе; нет сомнений, что
Природа породила их в порыве презрительной горечи,
слепив из той глины, которая осталась от сотворения сви-
ней. Во всяком случае, во всем ином идеал поэта был
самой подлинной правдой.
Стихи этого поэта нашли путь к сердцу Эрнеста. Он
читал их каждый день после работы, сидя на скамье пе-
ред дверью своего дома, где в течение столь долгого вре-
мени он в задумчивости проводил свой досуг, вниматель-
но глядя на Великий Каменный Лик. И сейчас, читая
строфы поэта, глубоко волновавшие его душу, он поднял
глаза к огромному лицу, которое как будто благосклонно
взирало на него.
— О могущественный друг, — прошептал Эрнест, об-
ращаясь к Каменному Лику, — разве не достоин этот
поэт быть похожим на тебя?
Каменный Лик, казалось, улыбнулся, но не вымолвил
ни слова.
Случилось так, что этот поэт, хотя он и жил вдали
от родной долины, не только слышал об Эрнесте, но и
много размышлял о нем; это продолжалось до тех пор,
пока самым желанным на свете для него не стала встреча
с человеком, чья природная мудрость не расходилась
373
с удивительной простотой его жизни. Поэтому однажды
летним утром поэт отправился в путь и к концу дня уже
вышел из вагона поезда неподалеку от того места, где
жил Эрнест. Великолепная гостиница, бывшая прежде
дворцом Греби Золото, находилась в нескольких шагах, но
поэт, забрав с собой свою дорожную сумку, стал расспра-
шивать, где живет Эрнест, решившись просить у него
гостеприимства.
Приблизившись к дому, он увидел почтенного старца,
сидевшего с книгой в руках; часто он прерывал чтение и,
заложив палец между страницами, обращал свой полный
любви взор к Каменному Лику.
— Добрый вечер, — обратился к старику поэт, — не
можете ли вы приютить на ночь путника?
— С удовольствием! — ответил Эрнест и добавил,
улыбаясь:—Я никогда еще не видел, чтобы Каменный
Лик так доброжелательно смотрел на незнакомца.
Поэт опустился иа скамью рядом с Эрнестом, и ме-
жду ними завязалась беседа. Часто доводилось поэту об-
щаться с людьми очень умными, но никогда — с такими,
как Эрнест, чьи мысли и чувства изливались так непри-
нужденно, с человеком, который своими объяснениями де-
лал близкими и доступными самые возвышенные истины.
Ангелы, как казалось многим, помогали Эрнесту в работе
на поле, а по вечерам сидели с ним у очага; и, общаясь
с ангелами так, словно это были его друзья, он проникся
их возвышенными мыслями и придал этим мыслям пре-
лесть и скромное очарование обыденных слов. Так
думал поэт. Эрнест, в свою очередь, был растроган и возбу-
жден яркими картинами, которые порождало воображе-
ние поэта, населившее весь мир, окружавший хижнну Эр-
неста, образами красоты, одновременно и радостной и
задумчивой. Взаимные симпатии этих двух людей углубля-
ли их мысли в той мере, которая была бы недоступна ни од-
ному из них, если бы каждый оставался в одиночестве.
Их души были как бы настроены на один тон и создавали
восхитительную музыку, которую ни тот, ни другой не мо-
гли считать целиком своей, не будучи в то же время в со-
стоянии отделить свою долю от доли другого. Увлекая
друг друга все дальше, они поднялись до таких высот мы-
сли, в область настолько туманную, что ннкто дотоле не
отваживался туда проникнуть, но и столь прекрасную, что
теперь они уже не хотели ее покидать.
374
Вдруг Эриесту почудилось, что Каменный Лик слегка
наклонился вперед и тоже слушает его нового друга. Эр-
нест пристально смотрел в сверкающие вдохновением гла-
за поэта.
— Кто вы такой, мой необыкновенно одаренный
гость?—спросил он.
Поэт положил руку на книгу, которую держал Эрнест.
— Раз вы читали эти стихи, вы знаете меня, ибо я
написал их.
Снова, еще более внимательно, чем прежде, принялся
Эрнест разглядывать лицо поэта; затем он повернулся к
Каменному Лику, и снова, с растерянным видом, — к своему
гостю. Лицо его поникло, он опустил голову и вздохнул.
— Почему вы так опечалились?—спросил гость.
— Потому что, — ответил Эрнест, — всю жизнь я
ждал, что сбудется некое пророчество, и, читая эти сти-
хи, я надеялся, что оно могло быть воплощено в вас.
— Вы надеялись, — проговорил поэт, слегка улыбнув-
шись, — найти во мне сходство с Каменным Ликом. И вы
разочарованы в этом, как прежде разочаровались в Греби
Золото, в старом Громобое и в Каменной Голове. Да,
Эрнест, это судьба. Вам придется добавить мое имя к тем
прославленным трем и пережить еще одно разочарова-
ние. Ибо — мне стыдно и грустно говорить это — я не до-
стоин быть похожим на это. доброе и могущественное
лицо.
— Почему же? — спросил Эрнест, указывая на книгу
стихов. — Разве не заключены здесь божественные мы-
сли?
— Вероятно, что-то божественное в них есть, — отве-
тил поэт. — Вы можете в них услышать отдаленное эхо
райских напевов. Но моя жизнь, дорогой Эрнест, не во
всем согласовалась с моими мыслями. У меня были пре-
красные мечты, но они так н остались мечтами — я не су-
мел их осуществить, потому что не пожелал порвать с
окружавшей меня жалкой и низменной средой. Иногда
даже, признаюсь, я терял веру в нравственное величие,
красоту, добро, которые, как говорят, благодаря моим
стихам, стали более ясно зримы в человеке и в природе.
Поэтому не напрасно ли ты, непорочный искатель добра и
истины, надеешься найти во мне подобие этого боже-
ственного образа?—добавил печально поэт, и глаза его
затуманились слезами, как и глаза Эрнеста.
375
На заходе солнца, по своей давнишней привычке, Эр-
нест собирался говорить перед собранием окрестных жи-
телей. Он и поэт, рука об руку, направлялись к назначен-
ному месту, все еще продолжая разговаривать. Это был
укромный уголок в горах, ограниченный сзади серой от-
весной скалой, мрачный вид которой скрашивала листва
многочисленных ползучих растений, перебрасывавших фе-
стоны своих побегов с уступа на уступ и одевавших го-
лый камень радующим глаз покровом. На некотором рас-
стоянии от земли, в роскошной рамке из зелени, видне-
лась в скале ниша. Размеры ее позволяли поместиться в
ней человеку, не стесняя тех его движений, которые слу-
жат у людей непроизвольным выражением серьезной мы-
сли и искреннего чувства. Эрнест взошел на эту создан-
ную самой природой кафедру и окинул доброжелательным
взглядом своих слушателей. Они стояли, сидели или рас-
положились полулежа на траве, как кому было удобнее;
заходящее солнце косо освещало их и, пробиваясь сквозь
листву и под ветвями вековых деревьев, окружавших эту
сцену, оживляло своим мягким золотом их торжественный
сумрак. Обратив взор в противоположную от кафедры
сторону, можно было увидеть Каменный Лик, взгляд ко-
торого выражал все ту же величественную благожела-
тельность.
Эрнест заговорил о том, что было у него на сердце.
В его словах заключалась необыкновенная сила, ибо они
были выражением его мыслей, а мысли, глубокие и яс-
ные, подкреплялись примером всей его жизни. Это не бы-
ли праздные слова проповедника, — в них заключалась
жизненная правда, эТо были слова, исполненные священ-
ной любви и произнесенные человеком, совершившим на
своем веку много хороших дел. В драгоценном напитке
его речей были поистине растворены чистые и прекрасные
жемчужины мудрости. Слушая Эрнеста, поэт почувство-
вал, что вся жизнь этого человека и сама его личность
гораздо значительнее и поэтичнее всего того, что он, поэт,
когда-либо писал. Сверкающими от слез глазами он с
благоговением взирал на этого почтенного старца, говоря
сам себе, что еще не было человека, столь достойного назы-
ваться провидцем и мудрецом, как этот старец с крот-
ким, задумчивым, исполненным любви лицом, в ореоле
снежно-белых седин. В это время, несмотря на расстоя-
ние, в золотых лучах заходящего солнца стал отчетливо
?176
виден Великий Каменный Лик — белый туман вился и во-
круг него, совсем как седина вокруг головы Эрнеста. Его
взгляд, казалось, обнимал весь мир.
В этот самый миг лицо Эрнеста, преображенное
мыслью, которую он собирался высказать, приняло та-
кое величественное и вдохновенное выражение, что поэт
в непреодолимом порыве простер руки к небу и закри-
чал:
— Смотрите! Смотрите! Эрнест сам — подобие Вели-
кого Каменного Лика!
Толпа взглянула и увидела, что сказанное прозорли-
вым поэтом было правдой. Наконец-то пророчество сбы-
лось! А Эрнест, закончив свою речь, взял поэта за руку
и медленно направился к своему жилищу, все еще на-
деясь, что вскоре появится человек лучше и мудрее его
самого, и он-то уж в самом деле будет двойником Великого
Каменного Лика.
ЖЕНЫ ПОГИБШИХ
Эта история, простая и незатейливая, которая едва ли
достойна пересказа по прошествии такого времени, лет сто
назад пробудила значительный интерес в главном морском
порту залива Провинс. Дождливые осенние сумерки, го-
стиная во втором этаже маленького дома, скромно обстав-
ленная, как и подобало среднему достатку ее обитателей,
хотя и украшенная всякими заморскими диковинками и не-
сколькими изящными вещицами работы индейских куста-
рей — вот, пожалуй, и все, чем характерны место и время
действия этой истории. Две миловидные молодые жен-
щины сидели у камина, предаваясь каждая как своему
горю, так и горю другой. Недавно они были женами двух
братьев, один из которых был моряком, и вот в течение
двух последних дней пришли известия о гибели обоих—
одного в Канадской войне, другого в бушующей Атлан-
тике. Чувство глубокого сострадания, вызванное тяжелой
утратой, побудило огромное количество соболезнующих
устремиться к жилищу овдовевших женщин. Некоторые
из гостей, среди которых был и их пастор, оставались
почти до самого вечера; затем, шепча утешительные строки
из священного писания, ответом на которые были еще
более горькие слезы, гости один за другим разошлись по
своим собственным, более счастливым домам. Невесткам,
хотя они и были тронуты отзывчивостью своих друзей,
все же хотелось побыть одним. Связанные свойством, а
теперь еще теснее — смертью своих мужей, обе они пони-
мали, что единственное утешение в таком горе они могут
найти только друг в друге. И, соединив вместе свои серд-
ца, они молча плакали. Прошло около часа, прежде чем
одна из них, чувства которой всегда подчинялись ее
378
мягкому и спокойному, хотя далеко не безвольному харак-
теру, первая вспомнила о смирении и покорности, которым
научило ее благочестие еще тогда, когда она и не предпо-
лагала, что будет нуждаться в них. К тому же известие 0
ее горе пришло к ней раньше, и поэтому ей пристало пер-
вой превозмочь это горе и вернуться к-исполнению своих
домашних обязанностей, и вот, подвинув стол к камину
н поставив на него скромный ужин, она взяла за руку
свою подругу.
— Дорогая сестра, у тебя не было ни крошки во рту
весь день, — сказала она. — Прошу тебя, встань и давай
помолимся о том, чтобы господь благословил нашу тра-
пезу.
Ее невестка отличалась живым и болезненно чувстви-
тельным характером, поэтому первые приступы горя вы-
разились у нее в криках н страстных жалобах. Она вся
как-то сжалась от слов Мери, подобно раненому, страша-
щемуся руки, способной разбередить его рану.
— Нет для меня благословения, и не буду я молиться
о нем! — воскликнула Маргарет, снова разражаясь сле-
зами. — О, если бы он сделал так, чтобы мне никогда
больше не пришлось прикоснуться к еде!
Маргарет все-таки вздрогнула, дав волю своим мятеж-
ным словам. Однако постепенно Мери удалось несколько
успокоить ее. Наконец пришел обычный час их от-
дыха. В свое время братья й их невесты, вступая в брак,
обладали лишь очень скромными средствами для такого
шага и поэтому решили жить одной семьей: у них была
общая гостиная и две спальни, смежные с нею.
Засыпав золой дотлевающие уголья и поставив за-
жженную лампу в камин, овдовевшие женщины отправи-
лись каждая в свою спальню. Двери они оставили откры-
тыми, так что, глядя из каждой спальни, можно было ви-
деть постель под балдахином, стоящую в другой. Уснули
они обе в разное время. Мери находилась в том состоя-
нии, которое зачастую бывает у людей после тяжелого,
терпеливо снесенного горя; она вскоре забь;дась сном;
Маргарет, напротив, страдала и горевала все больше, по
мере того как кругом становилось тише и приближалась
глубокая ночь. Она лежала, прислушиваясь к монотонному
звуку падающих дождевых капель, не нарушаемому дыха-
нием ветра и безотчетное побуждение заставляло ее
то н дело поднимать голову и смотреть в комнату Мери
379
и гостиную. От мебели, освещенной холодным светом лампы,
запечатлелись на стене неподвижные тени, и только из-
редка они начиналй колебаться из-за внезапного мерцания
пламени. По обе стороны камина стояли по-прежнему два
пустых кресла. Еще недавно в них сидели оба брата, лю-
бившие с шутливой важностью изображать глав двух се-
мейств; рядом стояли два более скромных снденья — то
были подлинные троны этой маленькой империи, где Мери
и Маргарет любовно осуществляли ту власть, которую
сами они получили по праву любви. Раньше яркое пламя
камина освещало эти счастливые пары, а сейчас тусклое
мерцание лампы вполне соответствовало настроению оби-
тателей этой комнаты. Маргарет все еще стонала от горя,
когда услышала стук во входную дверь.
«Как забилось бы мое сердце от этого звука еще вче-
ра, — подумала Маргарет, вспоминая, как долго и с каким
волнением ждала она известий от мужа. — Теперь мне все
равно; пусть уходят, я не буду вставать».
Но, хотя почти детская раздражительность и заставила
ее поступить таким образом, она учащенно дышала, на-
прягая слух, чтобы услышать, не повторится ли стук.
Очень трудно поверить в смерть человека, с которым мы
считали себя слитыми нераздельно. Глухой, размеренный
стук повторился — очевидно, стучали кулаком, стук сопро-
вождался словами, едва различимыми сквозь толщу стен.
Маргарет посмотрела в комнату невестки и увидела, что
та погружена в глубокий сон. Она поднялась, спустила
ноги на пол и быстро оделась, дрожа от страха и вол-
нения.
— Господи, помоги мне, — вздохнула она. — Мне уже
нечего бояться, а я, кажется, трушу в десять раз больше,
чем когда-либо.
Подняв лампу с очага, Маргарет поспешила к окну,
чтобы посмотреть на входную дверь. Окно было с решет-
чатыми рамами, навешенными на петлях; распахнув его,
она выглянула в туманную ночь. Красный свет фонаря
освещал фасад дома и отражался в соседних лужах — все
остальное затопила непроглядная тьма. Когда рамы за-
скрежетали на своих петлях, из-под укрытия второго эта-
жа, нависавшего над первым, выступил человек в широко-
полой шляпе и грубой суконной куртке и взглянул вверх,
чтобы узнать, кого он поднял с постели. Маргарет знала
380
его: это был хозяин городской гостиницы, человек весьма
доброжелательный.
— Что случилось, мистер Паркер? — воскликнула
Маргарет.
— Слава богу, это вы, миссис Маргарет!—сказал хо-
зяин гостиницы. — Я боялся, что это может быть ваша
невестка Мери; ужасно видеть молодую женщину, которая
страдает, когда и слова не можешь сказать ей в утешение.
— Ради бога, какие новости вы принесли?—вскри-
чала Маргарет.
— Полчаса назад через наш город проезжал курьер
с востока, — продолжал добрый Паркер, — с письмами от
губернатора и совета. Он остановился у меня, чтобы вы-
пить и закусить, и я спросил его, что нового на границе.
А он и говорит, что мы одержали победу в той схватке,
о которой вы знаете, и что тринадцать человек, считав-
шихся убитыми, живы и здоровы — среди них и ваш муж.
К тому же ему поручено доставить пленных французов и
индейцев в нашу местную тюрьму. Я так рассудил, что
вы не посетуете на меня за то, что я нарушил ваш сон,
и поэтому отправился сообщить вам эту весть. Спокойной
ночи!
Сказав это, достойный человек отправился домой; мер-
цающий свет его фонаря, удаляясь, выхватывал из тьмы
какие-то смутные очертания предметов, разрозненные ча-
сти погруженного во мрак мира, подобно порядку, про-
глядывающему сквозь хаос, или памяти, освещающей тот
или иной образ прошлого. Маргарет все стояла, не обра-
щая внимания на живописную игру света и тени. Радость
хлынула в ее сердце и сразу же овладела ею; задыхаясь,
как на крыльях, устремилась Маргарет к спальне невестки.
Но на пороге она остановилась — горестная мысль при-
шла ей в голову.
«Бедная Мери! — сказала она про себя. — Стоит ли
будить ее, чтобы она еще сильнее почувствовала свое горе,
увидев, как я счастлива? Нет. Пусть это счастье останется
при мне до утра».
Она подошла к постели, чтобы убедиться, спокойно ли
спит Мери. Лицо невестки было наполовину закрыто по-
душкой — она зарылась в нее, чтобы выплакаться. Выра-
жение спокойной удовлетворенности застыло на нем, как
будто ее сердце, подобно глубокому озеру, успокоилось,
так как погребло глубоко на дне своем всех умерших. Как
381
хорошо, хоть и странно, что не самые глубокие печали по-
рождают наши сны.
Маргарет не хотелось будить Мэри; она чувствовала
себя так, как будто ее собственная, более счастливая
судьба невольно сделала ее предательницей по отношению
к невестке; ей казалось, что их взаимная привязанность
будет совсем другой и гораздо меньшей после того при-
знания, которое она должна была сделать Мери. Марга-
рет быстро отошла от постели невестки. Но радость нельзя
долго подавлять даже при таких обстоятельствах, которые
в другое время вызвали бы глубокую печаль. В ее душе
теснились радужные мечты, пока не подкрался сон и не
превратил их в видения более восхитительные и причудли-
вые, чем те фантастические узоры, которые дыхание зимы
(какое холодное сравнение!) способно начертать на окнах.
Глубокой ночью Мери, внезапно вздрогнув, просну-
лась. Только что ей снился совершенно необыкновенный
сон, о котором, однако, она могла вспомнить лишь то, что
он был прерван на самом интересном месте. Сон все еще
окутывал ее, как утренний туман, мешая ей ясно предста-
вить, что происходит кругом. В каком-то полусне она слы-
шала, как несколько раз быстро и настойчиво принима-
лись стучать; сначала ей казалось, что шум этот столь же
естественен, как и шум ее дыхания, затем ей представи-
лось, что он никакого отношения к ней не имеет, и лишь
напоследок она поняла, что это призыв, которому нужно
подчиниться. В этот миг боль воспоминания пронзила ее
сердце; с лица горя был сдернут покров сна; тускло осве-
щенная спальня и все окружающие предметы вернули ее
к действительности — ничто не изменилось, как будто она
и ие закрывала глаз. Снова раздался быстрый стук во
входную дверь. Опасаясь, что стук разбудит сестру, Мери
закуталась в плащ с капюшоном, взяла лампу с очага и
поспешила к окну. Случайно оно не было закрыто на крю-
чок и легко подалось под ее рукой.
— Кто там? — в сильном волнении спросила Мери,
выглянув из окна.
Гроза стихла; в разорванных облаках мелькала луна,
освещая внизу дома, потемневшие от сырости, и образо-
вавшиеся после дождя маленькие озерца, игравшие сереб-
ряной рябью, когда внезапно принимался дуть легкий ве-
терок. Молодой человек в морской одежде, насквозь про-
мокшей, как будто он только что вышел из морских
382
глубин, стоял под окном. Мери узнала его — это был один
из тех людей, которые зарабатывали себе на жизнь, пла-
вая на каботажных судах; она не забыла и о том, что до ее
замужества он был одним из ее неудачливых поклонников.
— Что вам здесь надо, Стивен?—спросила она.
— Не беспокойтесь, Мери: я пришел утешить вас,—
ответил отвергнутый влюбленный. — Не прошло и десяти
минут, как я вернулся домой, и первое, о чем мне сказала
мать, — это о несчастье с вашим мужем; не говоря ей ни
слова, я схватил шляпу и выбежал из дома. Я не мог
уснуть, не поговорив с вами, во имя всего того, что было
раньше.
— Стивен, я была лучшего мнения о вас! — восклик-
нула Мери и разрыдалась. Она собиралась было закрыть
окно, ибо отнюдь не была расположена подражать первой
жене Задига.
— Подождите, выслушайте меня! — воскликнул моло-
дой человек. — Я говорю вам, что вчера днем мы встре-
тили бриг, шедший из Англии; как вы думаете, кого я
увидел на палубе целым и невредимым? Только он ма-
лость похудел. Не то что пять месяцев назад!
Мери высунулась из окна, но не могла вымолвить ни
слова.
— Это был ваш муж, — продолжал славный моряк. —
Он и еще трое других спаслись на обломках мачты, когда
«Благословение» перевернулось. На рассвете с попутным
ветром бриг войдет в бухту, и утром вы увидите своего
мужа. Это и есть утешение, которое я принес вам, Мери,
а теперь — спокойной ночи!
Он поспешил прочь, а Мери смотрела ему вслед, боясь
верить в то, что ей сказали; сомнения ее то усиливались,
то ослабевали, по мере того как человек, принесший изве-
стие, то пропадал в тени домов, то вновь появлялся в по-
лосах лунного света. Однако постепенно уверенность радо-
стным потоком хлынула в ее сердце и наконец переполнила
его.
Ее первой мыслью было разбудить Маргарет и поделить-
ся с нею только что полученным известием. Она открыла
дверь спальни, которая на ночь была прикрыта, но не за-
перта, подошла к постели и собралась положить свою руку
на плечо спящей. Но тут она подумала, что Маргарет,
если ее разбудить, снова вернулась бы к мысли о смерти
и несчастьях, которые не станут менее горькими рядом с ее
383
собственным счастьем. Она осветила лампой спящую фи-
гуру несчастной. Сон Маргарет не был спокойным; про-
стыни сбились; юные щеки порозовели; рот был полу-
открыт в блаженной улыбке; выражение радости, как
фимиам, исходило от всего ее лица, за исключением сме-
женных сном глаз.
«Моя бедная сестра! Ты очень скоро пробудишься от
этих счастливых грез», — подумала Мери.
Прежде чем уйти, она поставила лампу и попыталась
поправить сбившиеся одеяло и простыни, чтобы прохлад-
ный ветерок не мог простудить забывшуюся беспокойным
сном невестку. Но рука Мери вздрогнула, прикоснувшись
к шее спящей, слеза упала на ее щеку, и Маргарет вне-
запно проснулась.
<♦> ч». -ч*>
*-*->* t?^vi » ййз C<*> *Z+**< ScPi **♦*♦ ti£j <♦?*
ИЗ СБОРНИКА
„Книга
чудес"
ГОЛОВА ГОРГОНЫ
КРЫЛЬЦО В Т ЭНГЛВУДЕ — ВВЕДЕНИЕ
Стояло прекрасное осеннее утро, когда на веранде за-
городного дома под названием Тэнглвуд собралась весе-
лая компания детей, и с ними — высокий юноша. Все они
затеяли поход за орехами и с нетерпением ожидали, когда
туман на склонах окрестных холмов рассеется, а солнце
согреет теплом золотой осени поля и пастбища и проникнет
в самые глухие уголки лесов, раскрашенных яркими осен-
ними красками. День обещал быть ясным и солнечным, как
обычно бывает в этих чудесных местах. Пока же легкий
утренний туман окутывал окрестную долину, почти под-
ступая к отлогой возвышенности, на которой и стоял этот
загородный дом.
Клубы белого тумана были уже меньше чем в ста
ярдах от дома, полностью скрывая все, что находилось за
ними; только красноватые и желтые макушки отдельных
25 н. Готоря 385
деревьев выступали тут и там, ярко освещенные, как и вся
широкая завеса тумана, лучами утреннего солнца.
В четырех-пяти милях к югу поднималась вершина
горы Монумент, как бы плававшая в облаках. Примерно
пятнадцатью милями дальше в том же направлении можно
было смутно различить величественный синеватый купол
Тэконика, казавшийся еще более призрачным, чем море об-
лаков, которое как будто перекатывалось через него.
Ближайшие холмы, возвышавшиеся по краям долины,
были до половины затянуты туманом и вплоть до самых
вершин покрыты небольшими гирляндами облаков. Кру-
гом было так много облаков и так мало твердой земли,
что в целом создавалось почти фантастическое впечат-
ление.
У детей, о которых мы говорили, было столько жизнен-
ной энергии, что усидеть на месте им было не под силу.
То и дело они сбегали с веранды и разбегались по дорож-
кам, посыпанным гравием, или принимались носиться по
лужайкам, еще влажным от ночной росы. Не берусь ска-
зать точно, сколько здесь было детей: всех мальчиков и
девочек самого различного вида, роста и возраста было,
пожалуй, не менее девяти-десяти, но и не более дюжины.
Были здесь и родные братья и сестры, были двоюродные,
были н маленькие их друзья, приглашенные мистером и
миссис Прингл провести с их детьми несколько чудесных
дней в Тэнглвуде. Не решаюсь назвать их настоящие
имена, боюсь даже дать им любое другое детское имя.
Мне хорошо известно, какую беду иной раз навлекают на
себя авторы, когда они случайно дают героям своих книг
имена реально существующих людей. Вот почему мне хо-
чется назвать детей так: Примула, Барвинок, Сладкий ко-
рень, Одуванчик, Вероника, Клевер, Черника, Калужница,
Тыквенный цветок, Молочай, Подорожник и Лютик, хотя,
конечно, подобные имена больше подошли бы сказочным
эльфам и феям, чем обыкновенным, земным детям.
Не следует думать, что заботливые родители этих ре-
бят или их дяди и тети, их деды и бабушки разрешили
детям бродить по полям и лесам без присмотра какого-
нибудь отменно серьезного взрослого человека. О, ко-
нечно, нет!.. В первой же фразе, вы помните, я упомянул
о высоком юноше, находившемся среди детей. Его звали
(я сообщу вам его подлинное имя, ибо он считает для себя
большой честью, что публикуемые ниже рассказы напи-
386
саны с его слов), — его звали Юстес Брайт. Он был сту-
дентом колледжа и ко времени, о котором идет речь, уже
достиг, я полагаю, вполне почтенного возраста — восем-
надцати лет. Поэтому он чувствовал себя почти дедушкой
Барвинка, Одуванчика, Черники, Тыквенного цветка, Мо-
лочая и всех остальных ребят, которые были вдвое, а то
и втрое менее почтенного возраста, чем он сам. По слабо-
сти зрения (которое, как полагают многие нынешние сту-
денты, доказывает их усердие в науках) он не посещал за-
нятий в колледже, хотя после начала семестра прошло уже
недели две. Однако мне лично редко приходилось встре-
чать глаза, которые видели бы дальше или лучше, чем
глаза Юстеса Брайта.
Этот ученый муж был, как и все студенты-янки, худо-
щав и чуть бледен, но выглядел вполне здоровым и таким
живым и подвижным, как будто башмаки у него были
с крыльями. Кстати, в этот поход он надел тяжелую обувь из
грубой кожи, так как очень любил переходить вброд ру-
чейки и разгуливать по топким лугам. На нем была хол-
щовая рубашка и суконная шапка, на носу — зеленые очки,
которые, очевидно, не столько защищали его глаза, сколько
придавали, как он считал, его лицу большую солидность.
Во всяком случае, он прекрасно мог обходиться и без
очков, ибо когда озорной Клевер, этот маленький про-
казливый эльф, подкрался сзади к Юстесу, сидевшему на
ступеньках веранды, и, сорвав очки с его носа, водрузил
их на свой, наш студент забыл их отобрать, и очки в конце
концов упали в траву, где и пролежали до следующей
весны.
Юстес Брайт, надо вам сказать, пользовался у детей
большой славой в качестве рассказчика замечательных
историй. И хотя иногда он делал вид, что его раздражают
их настойчивые просьбы рассказать что-нибудь еще, и
еще, и так до бесконечности, все же я не сомневаюсь, что
он и сам при этом получал большое удовольствие. Посмо-
трели бы вы, как блестели у него глаза, когда Клевер,
Сладкий корень, Калужница, Лютик и все их друзья умо-
ляли его рассказать какую-нибудь историю в ожидании,
пока рассеется туман.
— Кузен Юстес!—заявила Примула, живая девочка
лет двенадцати, со смеющимися глазами и чуть вздерну-
тым носиком.—Утро, конечно, самое лучшее время для
рассказов, которыми вы так часто испытываете наше тер-
25*
387
пение. В утренние часы нам грозит меньше опасности оби-
деть вас, уснув на самом интересном месте, как это слу-
чилось вчера вечером со мной и Калужницей.
— Противная Примула! — воскликнула шестилетняя
Калужница. — Я вовсе не спала, только глаза закрыла,
чтобы лучше представить себе то, о чем говорил кузен
Юстес. Его рассказы хорошо слушать на ночь, тогда их
во сне видишь, и утром тоже хорошо, тогда весь день меч-
таешь о них. Наверно, он и сейчас что-нибудь расскажет...
— Спасибо, милая Калужница, — сказал Юстес.—
Конечно, я расскажу самую лучшую историю, какую могу
придумать, хотя бы в благодарность за то, что ты так хо-
рошо защитила меня от этой негодницы Примулы. Но я
рассказал вам, дети, уже столько сказок, что вряд ли най-
дется хоть одна, которую вы не слышали бы по крайней мере
раза два. Боюсь, вы действительно заснете, если я буду
повторять какую-нибудь из них.
— Нет, нет, нет! — закричали Вероника, Барвинок,
Подорожник и полдюжины остальных. — Когда мы слы-
шим один и тот же рассказ два или три раза, он нам нра-
вится еще больше.
Это верно. Ребятам рассказ часто кажется все интерес-
нее не только при двух-трех, но и при бесчисленных повто-
рениях. Однако Брайт, хранивший в памяти уйму сказок,
не пожелал воспользоваться возможностью, за которую
охотно ухватился бы другой, более пожилой рассказчик.
— Было бы очень печально, — сказал он, — если бы
человек с моим образованием (не говоря уже о природном
воображении) не мог для таких вот, как вы, ребят каж-
дый день в течение многих лет придумывать все новые
рассказы. Я расскажу вам одну из детских сказок, которые
были созданы для развлечения нашей великой древней
бабушки Земли, когда она была еще совсем крошкой и
ходила в детском платьице и передничке. Много суще-
ствует таких сказок, и просто удивительно, что их ни-
когда не печатали в книжках с картинками для маленьких
девочек и мальчиков. А вместо этого старые, седые деды
глубокомысленно изучали эти сказки по заплесневелым
греческим книгам и ломали себе головы над вопросом, как
и зачем они были созданы.
— Да полно, полно, кузен Юстес, — закричали дети
хором, — не надо больше говорить о сказках, лучше начи-
найте рассказывать!..
388
— В таком случае все до единого усаживайтесь, —>
сказал Юстес Брайт, — и ни звука!.. Сидите тихо, как
мыши. Чуть помешаете, будь то негодница Примула, или
малыш Одуванчик, или кто другой, я откушу конец сказки
и проглочу его без остатка! Но прежде всего знает ли кто*
нибудь из вас, кто такая Горгона?
— Я знаю, — сказала Примула.
— Тогда помалкивай!—ответил Юстес, который пред-
почел бы, чтобы она ничего не знала о Горгоне. — А вы
тоже сидите тихо, и тогда я расскажу вам прелестную
сказку о голове Горгоны.
Обещание свое он не преминул выполнить, как вы уви-
дите уже на следующей странице.
Используя с большим искусством свою эрудицию сту-
дента второго курса и многое заимствуя у своего профес-
сора древней истории Энтона, Юстес Брайт тем не менее
пренебрегал классическими авторитетами во всех тех ме-
стах, где его к этому побуждала собственная смелая и не-
утомимая фантазия.
ГОЛОВА ГОРГОНЫ
Персей был сыном Данаи — царской дочери. Он был
еще маленьким мальчиком, когда какие-то злые люди за-
ключили его вместе с матерью в большой ящик и бро-
сили в море. Сильный ветер угнал этот ящик прочь от
берега, буйные волны кидали его вверх и вниз. Даная
крепко прижимала ребенка к груди, боясь, что одна из этих
огромных волн обрушит на них свой пенистый гребень. Од-
нако ящик не пошел ко дну и даже не перевернулся, его уно-
сило все дальше и дальше в открытое море, пока к ночи
он не оказался вблизи какого-то острова. Здесь ящик за-
путался в сетях рыбака, который вытащил его на песча-
ный берег. Это был остров Сериф, и им управлял царь
Полидект, брат этого рыбака.
Мне приятно сказать вам, что сам рыбак был
человек справедливый и отзывчивый. Он с Данаей и
ее маленьким сыном обходился очень ласково и помогал
им до тех пор, пока Персей не вырос и не превратился в
красивого юношу, очень сильного и смелого, умевшего
прекрасно владеть оружием. Полидект уже давно заметил
обоих чужеземцев — мать и сына, прибывших в его владе-
ния в плавающем ящике. Царь был совсем не таким хоро-
шим и добрым, как его брат рыбак, а, наоборот, очень злым
и несправедливым. Он решил дать Персею опасное пору-
чение, которое должно было кончиться гибелью юноши.
Тогда царь смог бы расправиться и с его матерью Данаей.
Долго подыскивал жестокий Полидект самое опасное дело,
какое сын Данаи взялся бы выполнить. Наконец, приду-
мав такую задачу, которая, как царь надеялся, должна
была стать роковой для Персея, он послал за юношей.
390
Молодой человек прибыл во дворец. Царь встретил
его, сидя на троне.
— Персей, — коварно улыбаясь, обратился царь По-
лидект к юноше, — ты уже стал настоящим мужчиной. Я
и мой достойный брат рыбак сделали много хорошего те-
бе и твоей почтенной матушке. Теперь, надеюсь, ты не
откажешься отплатить нам за все.
— Ваше величество,—ответил Персей, — ради этого
я не пожалею и жизни.
— Ну что ж, — продолжал царь с той же хитрой
улыбкой на устах, — тогда я хочу предложить тебе одно
дело. Ты юноша храбрый и предприимчивый и, конечно,
поймешь, что тебе на долю выпала необыкновенная удача:
редко представляется такой случай отличиться. Должно
быть, ты знаешь, милый Персей, что я собираюсь же-
ниться на прекрасной принцессе Гипподамии. Обычай
требует, чтобы в этих случаях жених дарил невесте ка-
кую-нибудь изящную заморскую диковинку. Скажу тебе
честно, я не сразу решил, где достать что-нибудь такое,
что удовлетворит изысканный вкус принцессы. Но сегодня
утром — я льщу себя надеждой — мне, кажется, ’удалось
придумать как раз то, что нужно.
— Ия могу помочь вашему величеству добыть этот
подарок?—с живостью воскликнул Персей.
— Можешь, если ты действительно такой храбрый,
каким я тебя считаю, — с изысканной любезностью отве-
тил царь Полидект. — Свадебный подарок, который мне
очень хочется преподнести прелестной Гипподамии, это го-
лова Медузы Горгоны со змеями вместо волос! Я на-
деюсь, мой дорогой Персей, что ты принесешь мне эту
голову. И так как я горю нетерпением ускорить нашу свадь-
бу с принцессой, чем скорей ты отправишься на поиски
Горгоны, тем мне будет приятней.
— Я отправлюсь завтра же утром, — ответил Персей.
— Чудесно, мой храбрый юноша, — сказал царь.—
И вот что, Персей, — добавил он, — когда будешь отру-
бать Горгоне голову, наноси удар точнее, чтобы не по-
страдал ее внешний вид. Ты должен доставить голову
домой в самом лучшем состоянии, иначе не угодить тон-
кому вкусу прелестной принцессы Гипподамии.
Едва Персей успел выйти из дворца, как царь разра-
зился злорадным смехом. Очень уж забавно ему было,
что юноша так легко попал в ловушку. Известие о том,
391
что Персей собирается отрубить Медузе голову со змеи-
ными волосами, быстро распространилось повсюду. Жи-
тели острова радовались — почти все они были не менее
жестоки, чем царь. Им очень хотелось, чтобы с Данаей
и ее сыном приключилось несчастье. Знакомый нам
рыбак был, кажется, единственным хорошим человеком на
этом злосчастном острове. Вот почему, где бы ни проходил
' Персей, люди показывали на юношу пальцами, корчили
рожи за его спиной, подмигивали друг другу и, насколь-
ко позволяла им их трусость, смеялись над ним.
— Ха-ха1—злорадствовали они.— Пусть узнает, что
такое змеи Медузы!
В то время жили на свете три Горгоны. Они были
самыми странными и ужасными чудовищами из всех, ка-
кие когда-либо существовали и будут существовать. Я да-
же не знаю, к какому роду живых существ или нечисти
их можно отнести.
Это были три сестры; они имели отдаленное сходство
с женщинами, на самом же деле были очень страшной и
опаснейшей разновидностью дракона. Трудно себе даже
вообразить существа более отвратительные, чем эти три
сестры. Вместо волос, не знаю, поверите ли вы мне или
нет, у каждой на голове была сотня огромных живых
змей, которые шипели, извивались, сворачивались коль-
цами и то и дело высовывали свои ядовитые языки с
раздвоенными жалами на конце. Вместо зубов у Горгон
были огромные клыки, руки медные, а туловище сплошь
покрыто чешуей, твердой и прочной, как железо. Были
у них и крылья, притом, уверяю вас, изумительной кра-
соты. Каждое перо было из чистого, яркого, блестящего
золота — поэтому, конечно, крылья выглядели ослепитель-
ными, когда Горгоны летали, освещенные лучами солнца.
Но если кому-либо доводилось хоть мельком увидеть
в воздухе сверкающий блеск этих крыльев, никто не ста-
рался разглядеть их получше, а все бросались прочь, что-
бы где-нибудь укрыться. Вы можете подумать, что люди
боялись, как бы их не ужалили змеи, заменявшие Гор-
гонам волосы, или как бы Горгоны не отгрызли кому-
нибудь голову своими огромными клыками и не изорвали
в куски медными когтями? Конечно, и это могло вну-
шить страх, но самая большая опасность заключалась в
том, чего труднее всего было избежать. Было иззестно, что
392
каждый смертный, кто хоть на миг останавливал свои
взгляд на лице Горгоны, в одно мгновение превращался
из существа с живой плотью и кровью в холодный, бездуш-
ный камень!
Теперь вы сами видите, каким опасным было поруче-
ние, придуманное злым царем Полидектом ни в чем не
повинному юноше. Когда Персей обдумал то, что ему пред-
стояло совершить, он не мог не понять, что вряд ли ему
удастся благополучно справиться с этим делом и что не-
сравненно вероятнее, что скорее он будет превращен в ка-
менное изваяние, чем овладеет змееволосой головой Меду-
зы. Ведь, не говоря о других трудностях, была еще одна,
перед которой стали бы в тупик люди и постарше, чем Пер-
сей. Надо было не только одолеть Горгону и убить это
одетое в железо златокрылое, длинногубое, эмеезолосое
чудовище с медными когтями, но сделать это с закрытыми
глазами или, во всяком случае, не глядя на врага, с кото-
рым он будет сражаться. В противном случае не успеет он
и рукой взмахнуть, как превратится в камень и будет сто-
летия стоять с поднятой рукой, пока само время, и ветер, и
дождь не превратят его в прах. Было бы очень грустно,
если бы такая судьба постигла юношу, который надеялся
совершить много храбрых подвигов и наслаждаться пол-
ным счастьем в этом прекрасном и светлом мире.
Эти думы были столь безотрадными, что Персей не
решился сказать матери о предстоящем ему опасном пу-
тешествии. Взял он свой щит, прикрепил к поясу меч н
перебрался с острбва на материк, где забрался в самое
безлюдное место и сел на землю, с трудом удерживаясь от
слез.
Обуреваемый грустными мыслями, он вдруг услышал
чей-то голос, который прозвучал совсем рядом.
— Персей, — произнес голос, — чему ты так печа-
лишься?
Поднял юноша голову — и что же? В этом далеком
от людей месте неожиданно появился какой-то незнако-
мец. Это был очень подвижный, на вид смышленый, с про-
ницательным взглядом, молодой человек, в наброшенном на
плечи плаще и какой-то странной шапочке. В руках у
него была замысловато изогнутая палка, на боку — корот-
кий кривой меч. Необыкновенно проворный и легкий, он
выглядел как человек, который привык заниматься гим-
настикой и, вероятно, умел хорошо бегать и прыгать.
393
У незнакомца ко всему была подкупающая внешность
такого веселого, бывалого, отзывчивого человека (впрочем,
не лишенного известного лукавства), что у Персея, глядя
на него, немного отлегло от сердца. К тому же Персей ведь
был по-настоящему смелым, и ему было стыдно кому-либо
показаться со слезами на глазах, как будто он трусливый
школьник. Да, может, и не было оснований так отчаивать-
ся? Итак, Персей вытер глаза и ответил незнакомцу до-
вольно бодро, стараясь принять самый непринужденный
вид.
— Совсем я не печален, — сказал он, — просто заду-
мался о рискованном деле, которое затеял.
— Ого!—ответил незнакомец. — Расскажи-ка мне о
нем. Может быть, я окажусь полезен тебе. Уже многим юно-
шам помогал я в таких делах, которые сначала казались
очень трудными. Возможно, ты слышал обо мне. У ме-
ня много имен, но Ртутнй подходит мне не меньше лю-
бого другого. Расскажи о своей беде; мы обсудим все и
поглядим, что можно сделать.
Слова незнакомца и весь его вид совершенно изме-
нили настроение 'Персея. Он решил рассказать Ртутию
о своих затруднениях, ибо, думал Персей, хуже ему от
этого не станет, а новый друг, возможно, и даст ему ка-
кой-нибудь совет, который повернет все к лучшему. Ои
коротко изложил незнакомцу свое дело: и то, как царь
Полидект захотел добыть голову Медузы со змеиными
волосами для свадебного подарка прекрасной принцессе
Гипподамии, и то, как он, Персей, взялся сделать это для
царя, но боится быть превращенным в камень.
— Вот было бы жалко, — заметил Ртутий со своей лу-
кавой улыбкой. — Из тебя, конечно, получилась бы очень
красивая мраморная статуя, это верно, и много столетий
прошло бы, прежде чем ты совсем рассыпался бы, но, во-
обще говоря, лучше несколько лет быть юношей, чем много
столетий каменным изваянием.
— Конечно, гораздо лучше! — воскликнул Персей, и
у него опять на глаза навернулись слезы. — А кроме того,
что станется с моей дорогой матерью, если ее любимый
сын превратится в камень?
— Ну-ну, будем надеяться, что до этого дело не дой-
дет,— ободряющим тоном перебил его Ртутий. — Если
кто тебе и с силах помочь, так это я. Мы с сестрой сде-
394
лаем все, что можно, чтобы ты справился с задачей, ко-
торая кажется мне очень опасной.
— С твоей сестрой? — спросил Персей.
— Да, с моей сестрой, — подтвердил Ртутий. — Она
очень умна, уверяю тебя, да и я умею, когда надо, ше-
велить мозгами. Если ты окажешься смелым и разумным
и будешь нас слушаться, то тебе нечего бояться: в ка-
мень тебя не превратят. Но сначала тебе надо так отпо-
лировать свой щит, чтобы ты мог увидеть в нем свое лицо
так же ясно, как в зеркале.
Персею показалось немного странным такое начало.
Он считал более важным, чтобы щит был крепким и за-
щищал от медных когтей Горгоны, чем чтобы он блестел
и хорошо отражал его лицо. Однако, решив, что Ртутий
знает больше, чем он, юноша немедленно принялся за ра-
боту и с таким усердием н энергией начистил свой щит,
что тот скоро засиял, как луна в полнолуние. Ртутий с
улыбкой поглядел на него и одобрительно кивнул голо-
вой. Затем, сняв с себя короткий кривой меч, он прикре-
пил его к поясу Персея вместо того меча, который был иа
юноше прежде.
— Только мой меч подойдет для предстоящего тебе
дела, — заметил он, — его лезвие прекрасной закалки: он
рассечет железо и медь, как хворостинку. Ну, а теперь —
в путь! Прежде всего надо разыскать трех старух, кото-
рые скажут нам, где находятся нимфы.
— Трех старух!—воскликнул Персей, которому это
показалось только лишним препятствием на пути к дости-
жению цели. — Скажи, пожалуйста, кто такие эти три
старухи? Я никогда раньше не слыхал о них.
— Это три очень странные старые особы, — ответил,
смеясь, Ртутий. — На всех трех у них всего один глаз и
•один зуб! Кроме того, искать их ты должен при свете
звезд или в поздние сумерки, ибо они никогда не пока-
зываются при свете солнца или луны.
— Но зачем мне тратить время на этих трех ста-
рух?— возразил Персей. — Не лучше ли нам сразу от-
правиться на поиски страшных Горгон?
— Нет, нет, — сказал его новый друг. — Прежде чем
отправиться к Горгонам, надо еще кое-что сделать. Рань-
ше всего придется отыскать этих старух. Можешь быть
•спокоен — когда мы найдем их, Горгоны будут недалеко.
Поспешим же!
395
Персей, который к этому времени убедился в рассуди-
тельности своего товарища, не стал больше возражать и
заявил, что готов отправиться немедленно. Итак, они пу-
стились в дорогу и пошли очень быстро; вскоре Персей
почувствовал, что ему трудно поспевать за шустрым Рту-
тием. По правде говоря, у него появилась мысль, что на
Ртутии крылатые башмаки, и от этого он, конечно, дви-
жется гораздо быстрее. Кроме того, когда Персей краем
глаза посматривал сбоку на Ртутия, ему казалось, что
у того из-за спины виднеются крылышки. Однако, когда
Персей прямо поворачивался к Ртутию, на нем ничего не
было видно, кроме какой-то странной шапочки. Во вся-
ком случае, Ртутию, несомненно, помогала быстро дви-
гаться и его витая палка, а Персей, хотя и сам был очень
легким и подвижным, начал уже задыхаться от быстрой
ходьбы.
— А ну, — сказал наконец Ртутнй (он прекра-
сно знал, этот плут, как трудно Персею держаться рядом
с ним), — возьми-ка мою палку, тебе она куда нужнее, чем
мне. Что, у вас на острове Серифе нет ходоков получше
тебя?
— Ия ходил бы побыстрей, — возразил Персей, ис-
подтишка бросая взгляд на ноги спутника, — будь у меня
крылатые башмаки.
— Придется подумать, как бы тебе их раздобыть,—•
ответил Ртутий.
Но палка теперь так хорошо помогала Персею, что он
больше не чувствовал ни малейшего утомления. Палка
действительно была как живая в руке Персея и передава-
ла ему часть своей живости. Он и Ртутий спокойно дви-
гались рядом, дружески беседуя. Ртутий рассказал столь-
ко интересного о своих приключениях и о находчивости,
которая помогала ему при самых различных обстоятель-
ствах, что Персей стал считать его просто необыкновен-
ным существом. Ртутий, очевидно, много повидал на све-
те, а для всякого юноши нет ничего более привлекатель-
ного, чем друг, обладающий такими познаниями. Персей
слушал Ртутия с большим вниманием, надеясь извлечь
для себя пользу из его речей.
Тут юноша вспомнил, что Ртутий сказал ему о сестре,
способной помочь им в предприятии, которое они за-
теяли.
396
— Где же она?—спросил Персей. — Скоро мы ее
встретим?
— Всему свое время, — сказал его друг. — Но имей в
виду, — добавил он, — моя сестра совсем на меня непохо-
жа. Она очень серьезна и рассудительна, редко улыбается,
никогда не смеется и ставит себе за правило не говорить
ни о чем зря, если она твердо не уверена в том, что го-
ворит. И слушать она любит только умную речь.
— О! — воскликнул Персей. — Я побоюсь при ней и
слово произнести.
— Уверяю тебя, она действительно очень образован-
на,— продолжал Ртутий, — все науки и искусства она
знает как свои пять пальцев — короче, так умна, что мно-
гие считают ее олицетворением мудрости. Но, честно го-
воря, на мой вкус, сестрице не хватает живости, и вряд ли
она была бы тебе таким приятным попутчиком, как я.
Все же у нее много достоинств, и она окажется тебе очень
полезной, когда тебе придется иметь дело с Горгонами.
Тем временем спустились сумерки. Персей и Ртутий
достигли необитаемой и пустынной местности, поросшей
густым кустарником. Все кругом было так тихо и безжиз-
ненно, что, казалось, нога человека никогда еще здесь не
ступала. Серые сумерки быстро сгущались и придавали
этим местам еще более пустынный и дикий вид. Персей
с грустью поглядел вокруг и спросил Ртутня, далеко лн
им еще идти.
— Тс, тс!—прошептал тот. — Не шуми! Как раз тут
мы и должны встретить трех старух. Смотри, чтобы мы
Их заметили первыми. Хотя у них на всех трех только
Один глаз, он стоит полудюжины обыкновенных.
— А что я должен сделать, — спросил Персей, — ко-
гда мы их встретим?
Ртутий объяснил Персею, как три старухи управ-
ляются со своим единственным глазом. Они обычно пе-
редают его друг другу, как будто это очки, или, еще
лучше, — монокль. После того как. глаз побывает некото-
рое время у одной из трех сестер, она вынимает его из
глазницы, которая у них посредине лба, и передает дру-
гой сестре, по очереди, и та тут же вставляет его на ме-
сто и любуется окружающим миром. Нетрудно понять,
что видеть может только какая-нибудь одна из трех ста-
рух, остальные пребывают в полной слепоте. Больше того,
в тот момент, когда глаз переходит из рук в руки, ни
397
одна из этих несчастных дам не видит ни зги! «О мно-
гих диковинах слышал я в своей жизни, — добавил Рту-
тий, — немало повидал их и сам, но ничто, кажется, не
может сравниться с этими необыкновенными старухами,
которые все три смотрят одним глазом».
Так думал и Персей. Он был очень удивлен и решил,
что его друг просто смеется над ним и таких сестер вообще
не существует.
— Скоро сам увидишь, правду я говорю или нет, —<
заметил Ртутий.—Тс, тс! Чу! Тише! Вот они идут!
Персей стал пристально вглядываться в темноту и
действительно увидел неподалеку трех старух. Было уже
совсем темно, и рассмотреть их как следует ему не уда-
лось. Можно было различить лишь, что у них длинные
седые волосы, а когда они приблизились, он увидел на
лбах двух сестер зияющие глазные впадины. У третьей
же на самой середине лба был большой, блестящий, очень
зоркий глаз, который .сверкал как огромный бриллиант,,
вправленный в кольцо! Взгляд его, казалось, пронизывал
все насквозь. Персей сразу решил, что такой глаз дол-
жен так же хорошо видеть во мраке ночи, как в ясный
полдень. Сила зрения всех трех сестер слилась и вопло-
тилась в этом единственном глазу.
В общем, старые дамы чувствовали себя неплохо, как
будто все оии были зрячими. Та старуха, во лбу кото-
рой в этот момент был глаз, вела двух других за руки„
все время внимательно разглядывая все вокруг себя. Она
смотрела так зорко, что Персей испугался, как бы она
не увидела сквозь густой кустарник, что за ним притаи-
лись они с Ртутием. Силы небесные! Просто жутко ста-
новилось при мысли, что их настигнет этот пронизываю-
щий взгляд!
Не дойдя до кустов, одна из трех старух воскликнула:
— Сестрица! Сестра Пугало! Глаз уже давно у тебя..
Теперь моя очередь!
— Позволь мне, сестра Беда, поносить его еще немно-
го, — ответила Пугало. — Мне кажется, я что-то вижу за
тем большим кустом.
— Ну и что из этого?—заворчала Беда. — А я сама
ие могу разве поглядеть на этот куст? Глаз мой не
меньше, чем твой, и пользоваться им я умею не хуже
тебя, а может, чуточку лучше. Я требую, чтобы ты мне
сейчас же отдала его.
398
Но тут третья сестра, по имени Трясучка, принялась
жаловаться, что теперь ее очередь, что глаз должна полу-
чить она, что Беда и Пугало хотят его присвоить себе.
Чтобы положить конец этим пререканиям, старуха Пуга-
ло вынула глаз из своего лба н протянула руку с ним
вперед.
— Берите глаз, кто хочет, — воскликнула она, — и пре-
кратите эту глупую ссору. Что до меня, я даже буду рада
побыть немного в полной темноте. Берите- его скорей, йе
то мне придется вставить его обратно.
При этих словах Беда и Трясучка протянули руки,
чтобы скорее выхватить глаз из рук Пугала. Но так как
обе были совершенно слепы, им не удалось сразу найти
ее руку. А Пугало, теперь погрузившаяся во мрак, так же
как ее сестры, не могла сразу нащупать руку одной из
них, чтобы вложить в нее глаз.
Таким образом (вы, догадливые мои слушатели, это,
конечно, уже поняли) наши почтенные дамы попали в
очень странное положение. Хотя глаз блестел и сверкал
яркой звездой в протянутой руке Пугала, старухи его
света не видели ни чуточки. Все три сестры потому и
были погружены в полный мрак, что слишком торопи-
лись поскорее стать зрячими.
Вид Беды и Трясучки, которые ощупью тянулись к
глазу и вместо того, чтобы поймать Пугало, натыкались
друг на друга, так рассмешил Ртутия, что он едва удер-
жался от хохота.
— Теперь пора!—шепнул он Персею. — Скорей, ско-
рей, пока кто-нибудь нз них не вставил себе глаз в лоб.
Бросайся смелей вперед и вырви его из рук Пугала!
Три старухи еще переругивались, когда Персей стре-
мительно выскочил из-за кустов и завладел желанным
трофеем. Чудесный глаз ярко блестел в его руке и так
понимающе глядел в лицо юноше, что казалось, будь у
глаза веки, он подмигнул бы молодому человеку. О том,
что произошло, седые старухи и представления не имели.
Каждая решила, что глаз захватила одна из двух других
сестер, и ссора между ними разгорелась с новой силой.
Наконец Персей, не желая без нужды ставить этих по-
чтенных дам в еще более затруднительное положение, ре-
шил объяснить им, что произошло.
— Сударыни, — сказал он. — Прошу не сердиться
друг на друга. Если тут кто и виноват, так это я. Это
399
я HMejp честь держать в руке ваш великолепный сверкаю-
щий глаз.
— Вы?! У вас наш глаз? А кто вы такой?—завопили
в один голос три старухи. Они, конечно, страшно испуга-
лись, когда услыхали незнакомый голос и обнаружили,
что их глаз попал неизвестно в чьи руки. — О, что нам
делать, сестрицы? Что нам делать? Ведь теперь мы ни-
чего не видим! Отдайте наш глаз! Отдайте нам наш бес-
ценный единственный глаз! У вас же есть два своих! От-
дайте наш глаз!
— Скажи им, — прошептал Ртутий Персею, — что они
получат обратно свой глаз, как только скажут тебе, где
находятся нимфы, которые владеют крылатыми башма-
ками, волшебной сумкой и шлемом-невидимкой.
— Дорогие, добрые и достойные восхищения дамы! —
обратился Персей к старухам. — Вам нет ни малейшего
основания приходить в ужас. Не думайте, что я граби-
тель. Как только вы скажете, где находятся нимфы, вы
получите свой чудесный глаз целым и невредимым.
— Нимфы! Милостивые боги! Сестрицы, о каких ним-
фах он спрашивает? — воскликнула Пугало. — Говорят,
на свете есть много разных нимф. Одни только охотятся
в лесах, другие всегда живут в дуплах деревьев, а есть и
такие, что чувствуют себя как дома в водах озер и рек.
Мы ничего о них не знаем. Мы, три несчастные старухи,
бродим в сумерках, и у нас всего один глаз на троих,
тот глаз, который вы у нас похитили. О, верните его, до-
брый незнакомец! Кто бы вы ни были, верните нам об-
ратно наш глаз!
Все три старухи при этом простирали руки вперед, изо
всех сил стараясь ощупью дотянуться до Персея, но он
ловко увертывался.
— Почтенные дамы, — сказал он любезно, нбо мать
учила его всегда быть отменно вежливым, — я крепко дер-
жу ваш глаз, и он будет у меня в полной сохранности до
тех пор, пока вы не соблаговолите сообщить, где мне най-
ти нимф. Я имею в виду нимф, у которых хранятся вол-
шебная сумка, крылатые башмаки н этот... как он назы-
вается... шлем-невидимка!
— Помилуй нас небо, сестрицы! О чем толкует этот,
юноша?—обращаясь друг к другу, восклицали Пугало,
Беда и Трясучка с видом крайнего изумления. — Он ска-
зал — крылатые башмаки! Да он полетел бы вверх
400
ногами, если бы по глупости надел их. А шлем-невидимка!
Как может вообще какой-либо шлем сделать его невиди-
мым, если он не настолько велик, чтобы накрыть его це-
ликом? И еще какая-то волшебная сумка! Не знаю, что
это за выдумка? Нет, нет, добрый незнакомец! Мы ни-
чего не можем сказать вам об этих необыкновенных ве-
щах. У вас два глаза, а у нас всего один на троих. Эти
диковинки вы найдете сами скорее, чем мы — три старых
слепых существа.
Услыхав эти слова, Персей поверил было, что седые
старухи действительно ничего о нимфах не знают; сожа-
лея, что доставил старухам неприятность, он готов был
уже вернуть глаз и попросить у них извинения за то, что
так грубо отнял его. Но тут Ртутий схватил Персея за
руку.
— Не дай им одурачить себя! — сказал он. — На всем
свете только эти три старухи могут сказать, где находятся
нимфы. Если ты не получишь этих сведений, тебе никогда
ие удастся отрубить голову змееволосой Медузе. Крепче
держи глаз, и все будет в порядке!
Оказалось, что Ртутий был прав. Ничем люди так не
дорожат, как своим зрением. Три старухи ценили свой
единственный глаз, словно он воплощал все шесть, кото-
рые им, собственно, полагалось иметь. Увидев, что нет
другого способа получить обратно глаз, старухи в конце
концов сообщили Персею все, что он хотел знать. Юноша
тут же крайне почтительно вставил глаз в пустую впадину
на лбу одной из сестер, поблагодарил их за любезность
и попрощался с ними. Не успел, однако, он отойти, как
старухи снова заспорили, ибо случайно Персей отдал глаз
Пугалу, чья очередь пользоваться им уже прошла, когда
начались их злоключения с Персеем.
Такие перебранки трех старух таили в себе опасность
перейти в привычку, что нарушило бы взаимное согласие,
столь им необходимое. Это было тем более прискорбно,
что обойтись друг без друга они не могли и им пред-
стояло вечно быть неразлучными спутницами. Вообще я
посоветовал бы тем сестрам и братьям — старые они или
молодые, — у кого на всех есть только один глаз, за-
пастись терпением и не пытаться смотреть этим един-
ственным глазом всем сразу.
Ртутий и Персей между тем спешили на поиски нимф.
Старые дамы все так подробно им объяснили, что долго
26 н. Готорн
401
искать не пришлось. Нимфы оказались совсем непохожи-
ми на Беду, Трясучку и Пугало. Они были молодыми и
красивыми, и вместо одного глаза на троих каждая нимфа
имела два собственных, очень блестящих глаза, кото-
рые приветливо смотрели на Персея. Нимфы, очевидно,
были знакомы со Ртутием, и когда тот рассказал о за-
даче, взятой на себя Персеем, оии охотно передали
отважному юноше ценные вещи, которые находились у
них на хранении. Сначала появилась маленькая, при-
чудливо вышитая замшевая сумочка. Нимфы сказали, что
она пригодится Персею, и попросили его бережно ее хра-
нить. Это была волшебная сумка. Потом нимфы снаб-
дили его башмаками — вы можете их назвать туфлями
или сандалиями — с двумя прелестными крылышками у
каблука.
— Надень их, Персей, — сказал Ртутий, — в них твои
ноги станут удивительно быстрыми, и мы скорее одолеем
оставшуюся нам часть пути.
Персей принялся надевать одну туфлю, положив вто-
рую на землю рядом с собой. Совершенно неожиданно
эта вторая туфля распустила свои крылышки, вспорхнула
с земли и, вероятно, улетела бы, если бы, к счастью, Рту-
тий не прыгнул и не поймал ее уже в воздухе.
— Будь осторожней, — сказал он; возвращая ее Пер-
сею. — Все птицы ужасно перепугались бы, если б вдруг
увидели летающую туфлю.
Надев обе чудесные туфли, Персей стал до того лег-
ким, что не мог уже ходить по земле. Не успел он сде-
лать и двух шагов, как взвился в воздух высоко над голо-
вами нимф и Ртутия, и лишь с большим трудом удалось
ему снова спуститься на землю. Крылатыми туфлями,
как и другими летательными приспособлениями, не так-то
легко управлять без привычки. Ртутий рассмеялся над
невольной поспешностью своего спутника и сказал, что
ему ни к чему так отчаянно торопиться, а следует до-
ждаться шлема-невидимки.
Шлем этот украшен был плюмажем из длинных чер-
ных перьев. Добрые нимфы уже держали его наготове,
чтобы возложить на голову Персея. И тут произошло
нечто совершенно удивительное, с чем не может срав-
ниться ничто из рассказанного раньше. Только что перед
нимфами стоял Персей, красивый юноша с золотистыми ло-
конами и румяными щеками, с кривым мечом на боку и до
402
блеска отполированным щитом в руке, как бы созданный
из живости, отваги и сверкающего света, и вдруг, не успел
шлем коснуться его головы, Персей исчез! Растворился
в воздухе! Скрылся даже сам шлем, сделавший его неви-
димкой!
— Где ты, Персей? — воскликнул Ртутий.
— Здесь, конечно! — ответил Персей вполне спокойно,
хотя казалось, что голос его исходил из прозрачного
воздуха. — Там же, где и был. Разве ты ие видишь
меня?
— Разумеется, нет! — ответил его друг.—Ты скрылся
под шлемом. Но если тебя не вижу я, то не увидят и
Горгоны. Следуй же за мной, и мы посмотрим, как ты
управляешься с крылатыми туфлями.
При этих словах крылышки на шапке Ртутия затрепе-
тали так, будто его голова вот-вот слетит с плеч. Однако
он легко поднялся в воздух, и Персей последовал за ним.
Когда они были на высоте нескольких сот футов, юноше
показалось блаженством лететь птицей, оставив где-то да-
леко внизу скучную землю.
Была уже глубокая ночь. Персей взглянул вверх и,
увидев круглую и яркую серебристую луну, подумал, как
было бы хорошо взлететь на нее и остаться там навсегда.
Потом снова поглядел вниз и увидел землю с ее морями
и озерами, серебряными линиями рек и снежными верши-
нами гор, с просторами ее полей и темными пятнами ле-
сов, с целыми городами из белого мрамора; при лун-
ном свете, льющем покой на всю эту картину, земля бы-
ла столь же прекрасна, как луна или какое-либо светило.
И среди всего остального увидел он остров Сериф, где
осталась его любимая мать. Порой он и Ртутий прибли-
жались к облаку, которое издали казалось серебряным
руном, а когда они погружались в него, их пронизывали
холод и влага серого тумана. Полет наших друзей, од-
нако, был так стремителен, что они мгновенно проноси-
лись сквозь облако и вновь оказывались освещенными
лунным сиянием. Как-то раз с невидимым Персеем даже
столкнулся паривший в высоте орел. Самое прекрасное
зрелище представляли собой метеоры, которые внезапно
вспыхивали, словно в небе зажигался костер, и затмевали
лунный свет на сотню миль вокруг.
В то время, как оба спутника продолжали свое воздуш-
ное путешествие, Персею показалось, что рядом с собой
26*
403
он слышит шелест чьей-то одежды. Ртутия с этой стороны
не было, а никого другого Персей не видел.
— Чье это платье все время шелестит на ветру рядом
со мной? — спросил Персей.
— А это моя сестра! — ответил Ртутий. — Она ведь
летит с нами, я же говорил тебе. Без ее помощи нам ни-
чего не сделать. Ты не представляешь себе, что за умни-
ца она. А какое у нее зрение! Вот и сейчас она видит те-
бя совершенно ясно, как будто на тебе нет шлема-неви-
димки. И Горгон, я уверен, она увидит первая!
Между тем в своем стремительном полете друзья до-
стигли безбрежного океана и скоро летели уже над ним.
Далеко внизу непрестанно вздымались волны, или устрем-
лялись на берег белыми грядами бурунов, или кипели и
пенились, разбиваясь с адским ревом и грохотом о скали-
стые утесы. Эти громовые раскаты, доносясь до ушей Пер-
сея, превращались уже в тихое журчание, подобное едва
слышному лепету засыпающего младенца.
Неожиданно рядом с юношей прозвучал чей-то голос.
Это, очевидно, был женский голос, очень мелодичный,
хотя и не слишком нежный, вполне серьезный и спокой-
ный.
— Персей, — произнес голос, — Горгоны здесь.
— Где? — воскликнул Персей. — Я их не вижу.
— Прямо под тобой, на берегу этого острова, — отве-
тил голос. — Камень, выпавший из твоей руки, попал бы
прямо в них.
— Я же говорил тебе, что она первая их увидит, —
сказал Ртутий Персею. — Да вот и они!
Прямо внизу, в двух или трех тысячах футов под со-
бой Персей увидел небольшой остров. Всюду о его скали-
стые берега с силой разбивались волны, превращаясь в
белую пену, и только с одной стороны тянулась полоса
белоснежного песка. Персей стал опускаться на нее. Зорко
вглядывался он в какое-то белое пятно, светлую массу у под-
ножия отвесно обрывавшихся черных скал. Там лежали
страшные Горгоны. Крепко спали они, убаюканные роко-
том моря. Шум прибоя, который оглушил бы любого
смертного, для этих свирепых существ звучал колыбель-
ной песней. Лунный свет блестел на их стальной чешуе
и на золотистых крыльях, бессильно раскинувшихся на
песке. Страшные на вид медные когти были выпущены, и
когда Горгонам снилось, что они разрывают на куски не-
404
счастных смертных, когти с силой впивались в разбитые
волнами обломки скал. Змеи, заменявшие чудовищам
волосы, казалось, тоже спали. Время от времени та или
другая шевелилась н поднимала голову. Издав сонное
шипецие, она высовывала раздвоенный язык, а затем
снова опускалась, укладываясь между своими сестрами-
змеями.
Горгоны были похожи на каких-то чудовищных насе-
комых, гигантских златокрылых жуков или стрекоз,
и безобразных и прекрасных в одно и то же время.
Только были они в тысячу, в миллион раз больше. При
всем том было в них и что-то человеческое. К счастью
для Персея, Горгоны лежали так, что лиц их он не ви-
дел. Если бы юноша взглянул им в лицо хоть на миг,
он сразу превратился бы в бесчувственное каменное
изваяние.
— Скорей, — шепнул Ртутий, паривший рядом с Пер-
сеем,— теперь дело за тобой! Торопись! Если хоть одна
Горгона проснется, будет поздно!
— Какую ударить?—спросил Персей, обнажая меч и
спускаясь еще ниже. — Они все совершенно одинаковы.
И у всех трех вместо волос змеи. Какая же из них Ме-
дуза?
Надо сказать, что Медуза была единственным из этих
чудовищ, чью голову Персей мог бы отсечь. Что касается
остальных двух Горгон, то будь у Персея даже самый
острый меч, он не причинил бы им ни малейшего вреда,
сколько бы их не рубил, хоть часами.
— Будь осторожен, — произнес тот же спокойный
женский голос. — Одна из Горгон шевелится во сне и
вот-вот повернется. Это Медуза. Не смотри на нее! Ее
взгляд превратит тебя в камень! Смотри на отражение ее
лица и туловища в блестящем зеркале твоего щита.
Тут Персей понял, почему Ртутий так настойчиво уго-
варивал его отполировать щит. Теперь он мог спокойно
рассматривать отражение лица Горгоны.
Вот оно, это страшное лицо. На гладко отполирован-
ной поверхности щита, освещенной лунным светом, оно
виднелось во всем своем безобразии; на голове у Ме-
дузы непрерывно извивались змеи, такие злобные, что
они не могли даже успокоиться и уснуть. Никто никогда
не видел, да и представить себе не мог, более свирепого и
ужасного лица; и все-таки в нем была какая-то странная,
405
вселявшая страх, дикая красота. Глаза Горгоны были за-
крыты, она крепко спала, но черты лица чудовища были
искажены, как будто его мучил какой-то кошмар. Горгона
скрежетала белыми клыками, зарываясь медными когтя-
ми в песок.
Змеям, должно быть, снилось то же, что и Медузе,
и они становились все беспокойней. Сплетаясь в беспо-
рядочные клубки, оии злобно извивались и, не раскрывая
глаз, с шипением поднимали свои головы.
— Скорей, скорей!—шептал Ртутий в нетерпении.—
Бросайся на чудовище!
— Но будь хладнокровен, — раздался рядом с юно-
шей тот же певучий голос. — Смотри на свой щит, когда
будешь лететь вниз. Помни, ты должен сразить Медузу
первым же ударом!
Персей осторожно спускался, не сводя глаз с отра-
женного в его щите лица Горгоны. Чем ближе к ней он
подлетал, тем страшнее становилось лицо, обрамленное
змеями, и металлическое туловище чудовища. Когда Пер-
сей был уже над Медузой на расстоянии вытянутой руки,
он занес свой меч. Все змеи в этот момент угрожающе
вытянулись над головой Горгоны, а сама она открыла
глаза. Но Медуза проснулась слишком поздно. Меч был
острый, удар сверкнул как молния, голова свирепого чу-
довища откатилась в сторону!
— Превосходный удар!—воскликнул Ртутий. — Ско-
рей прячь ее голову в волшебный мешок.
К удивлению Персея, маленький расшитый мешочек,
который висел у него на шее и был размером с кошелек,
внезапно так увеличился, что мог свободно вместить го-
лову Медузы. Персей мгновенно схватил ее и швырнул
в мешок. Змеи все еще извивались.
— Дело сделано, — сказал тихий голос.—Теперь уле-
тай! Горгоны постараются отомстить за смерть Ме-
дузы.
Действительно, надо было спешить, ибо, как ни ста-
рался Персей не шуметь, но звон меча, шипение змей,
глухой удар упавшей на плотный прибрежный песок го-
ловы — все это разбудило двух других чудовищ. Они сели
и несколько мгновений сонно протирали глаза медными
пальцами, между тем как все змеи на нх головах, пора-
женные происшедшим, вытянулись во всю длину, злобно
шипя, даже не зная на кого. Но когда Горгоны увидели
406
покрытое чешуей обезглавленное туловище Медузы, взъе-
рошенные перья на ее золотых, безжизненно распростер-
тых на песке крыльях, от их криков и воплей стало по-
истине жутко. А тут еще змеи! Они испускали из всех
своих пастей громкое шипение. И змеи Медузы отвечали
им из волшебной сумки.
Как только Горгоны совсем проснулись, они взмыли в
воздух, обнажив медные когти и скрежеща своими страш-
ными клыками. При этом они так бешено хлопали огром-
ными крыльями, что от них отрывались золотые перья
и падали на берег. Может быть, эти перья все еще лежат
там, разбросанные по песку. Поднявшись, как я уже ска-
зал, в воздух, Горгоны стали свирепо озираться вокруг,
чтобы превратить кого-нибудь в камень. Взгляни Персей
им в лицо или попадись им в лапы, никогда больше его
бедной матери не пришлось бы целовать своего сына. Но
Персей был очень осторожен и не смотрел на чудовищ.
Так как на нем был чудесный шлем-невидимка, Горгоны
не знали, где его искать, а он к тому же не забыл про
крылатые башмаки и взлетел прямо вверх чуть ли не на
милю. С этой высоты, куда едва доносились крики от-
воатительных существ, он прямо направился к острову
Серифу, чтобы доставить голову Медузы царю Поли-
декту.
У меня нет времени рассказывать вам о других удиви-
тельных приключениях, которые на пути домой пришлось
пережить Персею: как он убил ужасное морское чудовище,
собиравшееся проглотить прекрасную девушку, и как он
огромного великана превратил в каменную гору, только
показав ему голову Горгоны. Если вы сомневаетесь в
этом, можете как-нибудь съездить в Африку, вы увидите
там эту гору, которая до сих пор носит имя древнего ги-
ганта.
В конце концов наш храбрый Персей прибыл на
остров, где надеялся встретить свою любимую мать. Но
в его отсутствие злой царь так жестоко обращался с Да-
наей, что она вынуждена была скрыться и нашла убе-
жище в одном храме. Здесь какие-то добрые жрецы очень
хорошо отнеслись к ней. Эти достойные похвал старцы и
великодушный рыбак, первым оказавший гостеприим-
ство Данае и ее малютке-сыну, когда нашел их в плыв-
шем по морю ящике, были, кажется, единственными спра-
ведливыми людьми на всем острове. Все остальные жите-
407
ли острова, как и их царь Полидект, были чрезвычайно
жестоки и сами навлекли, на себя все беды, которые про-
изошли с ними в дальнейшем.
Когда Персей не нашел своей матери дома, он пошел
прямо во дворец и был немедленно отведен к царю. По-
лидект, конечно, совсем не обрадовался Персею. В глубине
своей злой души он был почти уверен, что Горгоны разо-
рвут несчастного юношу на куски и сожрут его. Но увидев
Персея целым и невредимым, он с самым приветливым
видом спросил юношу о его успехах.
— Выполнил ли ты свое обещание? — спросил царь.—•
Принес ли ты мне змееволосую голову Медузы? Если нет,
молодой человек, ты дорого за это заплатишь. Я должен
сделать свадебный подарок прекрасной принцессе Гиппо-
дамин, и ничто другое не способно ее восхитить.
— Да, ваше величество, — ответил Персей спокойно,
как будто в том, что удалось сделать ему, такому моло-
дому человеку, не было ничего удивительного. — Я при-
вез вам голову Горгоны со змеями вместо волос!
— Неужели! Что ж, покажи мне ее, пожалуйста, —
сказал царь Полидект. — Если все, что рассказывают пу-
тешественники, правда, зрелище должно быть очень лю-
бопытным!
— Вы правы, "ваше величество, — ответил Персей. —
От этой головы никто, конечно, не сможет отвести свой
взгляд. И, с позволения вашего величества, я предложил
бы объявить праздник, чтобы все подданные вашего ве-
личества собрались поглядеть на эту диковинку. Я думаю,
немногие из них видели голову Горгоны раньше и вряд
ли кто-нибудь еще раз ее увидит!
Царь хорошо знал, что его подданные не что иное,
как сборище негодяев и бездельников, падких, как и все
бездельники, на любые зрелища. Поэтому он последовал
совету юноши и разослал повсюду гонцов и глашатаев,
чтобы онн на всех углах, базарных площадях и на всех
перекрестках приглашали царских подданных во дво-
рец. Таким образом, туда собралось несметное количество
лентяев и бродяг, которые только из любви к чужому
несчастью радовались бы, случись с Персеем беда при
его схватке с Горгонами.
Если на острове и были хорошие люди (а я надеюсь,
что были, хотя в сказке об этом ничего не говорится),
они спокойно остались дома,- занимаясь хозяйством и уха-
408
живая за малыми детьми. Как бы то ни было, почти все
жители острова со всех ног бросились во дворец. Они
толкались, протискивались и пробивали себе путь локтя-
ми, чтобы пробраться поближе к балкону, на котором по-
явился Персей, держа в руке расшитую узорами сумку.
На помосте, откуда балкон был хорошо виден, сидел
могущественный царь Полидект в окружении своих жесто-
ких советников. Льстивые придворные расположились
возле него полукругом. Сам царь и его советники, все
придворные и подданные с нетерпением глядели на Пер-
сея.
— Покажи нам голову! Покажи нам голову!—крича-
ла толпа, и в криках людей слышалась угроза, как будто
они были готовы растерзать Персея, если он не удовлетво-
рит их любопытство. — Покажи нам голову Медузы со
змеиными волосами!
Грусть и жалость охватили юного Персея.
— О царь Полидект! — воскликнул он. — И вы все,
люди! Мне очень не хочется показывать вам голову Гор-
гоны!
— Негодяй! Трус!—завопили все кругом с еще боль-
шим ожесточением. — Он смеется над нами! У него нет
головы Медузы! Покажи нам голову Горгоны, если ты
отрубил ее, или мы из твоей головы сделаем футбольный
мяч!
Злые придворные шептали на ухо царю жестокие со-
веты, все его приближенные роптали, что Персей прояв-
ляет неуважение к своему господину и повелителю. Могу-
щественный царь Полидект сделал знак рукой и строгим,
властным голосом, на свою беду, приказал Персею до-
стать из мешка голову Горгоны:
— Покажи мне голову Горгоны, или я снесу твою го-
лову!
Персей глубоко вздохнул.
— Сейчас же, — повторил Полидект. — Или ты ум-
решь!
— Что ж, смотрите! — во весь голос крикнул Персей.
Он выхватил из мешка голову Горгоны. В мгновение
ока от бессердечного царя Полидекта и его злых советни-
ков и всех его жестоких подданных остались только ка-
менные изваяния властелина со своими слугами. Все онн
как были, так. навеки и застыли в своих позах! От одного
409
взгляда на страшную голову Медузы они превратились
в белый мрамор! А Персей бросил голову обратно в ме-
шок и пошел сказать любимой матери, что ей нечего
больше бояться злого царя Полидекта.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
— Разве это не замечательная сказка? — спросил
Юстес.
— О да, конечно! — воскликнула, хлопая в ладоши,
Калужница. — И эти смешные старушки с одним глазом
на всех! Я никогда не слышала таких странных вещей.
— Ну, что касается одного зуба, которым они обме-
нивались, тут нет ничего удивительного, — заметила При-
мула. — Я думаю, это был искусственный зуб. Но как это
вы превратили Меркурия в Ртутия и приписали ему се-
стру! Это просто смешно!
— А разве она не была его сестрой?—спросил
Юстес Брайт. — Если бы я знал об этом раньше, то изо-
бразил бы ее старой девой с ручной совой!
— Во всяком случае, — сказала Примула, — ваш рас-
сказ, кажется, разогнал туман.
Действительно, пока дети слушали сказку, туман рас-
сеялся. Перед глазами зрителей открылась совершенно но-
вая, как будто только что созданная картина. В полумиле
от дома, на дне долины, появилось теперь красивое озеро,
в котором отражались великолепные лесистые берега и
вершины отдаленных холмов. На всей его блестящей зер-
кальной глади не было и следа крылатого ветерка. За
противоположным берегом озера гора Монумент возвыша-
лась почти над всей долиной. Юстес Брайт срав-
нивал ее с огромным сфинксом без головы, закутанным
в персидскую шаль. И действительно, осенняя расцветка
лесов была так ярка н разнообразна, что сравнение с
шалью не было преувеличением. В иизине между Тэнгл-
вудом и озером отдельные группы деревьев и опушка леса
были большей частью золотые или темно-коричневые, так
как их сильнее тронуло морозом, чем лиственный наряд
на склонах холмов.
Этот пейзаж был освещен неярким солнечным светом,
пробивавшимся сквозь легкую дымку, что придавало всей
картине невыразимую мягкость и нежность. Каким чудес-
410
ным обещал быть этот день золотой осени! Дети подхва-
тили свои корзинки и двинулись в путь. По дороге они
без устали бегали и играли, прыгали и резвились. А ку-
зен Юстес вполне доказал свою способность руководить
ребятами: он превзошел их в шалостях и выделывал
такие антраша, что никто из детей не мог и надеяться их
повторить. А позади всех выступал почтенный старый пес
по имени Бен — одно из самых солидных и добродушных
четвероногих. Ои, очевидно, считал, что в отсутствие
старших его прямой долг — сопровождать детей, для кото-
рых он несравненно лучший опекун, чем этот легкомыс-
ленный Юстес Брайт.
ЗОЛОТО ЦАРЯ МИДАСА
Жил-был когда-то один очень богатый человек, да не
просто богач, а еще и царь в придачу, и звали его Мидас.
У Мидаса была маленькая дочка, о существовании которой
никто, кроме меня, никогда не слышал; как ее звали, я так
и не узнал, а может быть, просто запамятовал. Я люблю
давать маленьким девочкам необычные имена и поэтому
буду называть ее Мери Золотце.
Больше всего на свете царь Мидас любил золото.
Своей царской короной он дорожил прежде всего потому,
что она была выкована из этого драгоценного металла.
Единственное, что он любил больше или, во всяком слу-
чае, не меньше, чем золото, была его дочурка, которая ве-
село играла вокруг кресла отца, когда тот отдыхал, при-
двинув под ноги скамеечку. Но чем больше Мидас любил
свою дочку, тем больш-е он жаждал и домогался богат-
ства. Он считал (жалкий глупец!), что лучший способ
осчастливить свою любимицу — это накопить и оставить
ей в наследство такую огромную груду сверкающих золо-
тых монет, какой еще свет не видывал. К этой-то цели и
были направлены все его помыслы, только об этом он и
думал денно и нощно. Если ему случалось ненароком бро-
сить взгляд на позолоченные закатом облака, он жалел,
что они не из настоящего золота и что их нельзя втиснуть
в окованный железом сундук, где оии лежали бы в сохран-
ности. Когда маленькая Мери Золотце бежала встречать
его с букетом лютиков и одуванчиков в руках, он говорил
ей: «Фи, детка! Если бы эти цветы были золотые не
только с виду, тогда, пожалуй, их стоило бы рвать!»
А ведь в юности, когда безумная страсть к обогаще-
нию еще не успела безраздельно завладеть царем Мидасом
412
он любил цветы и знал в них толк. Он разбил сад,
где росли розы — самые крупные, самые красивые и самые
душистые на свете. Подобных роз никогда не доводилось
видеть и обонять простым смертным. Эти розы все еще
росли у него в саду, такие же большие, прекрасные и бла-
гоуханные, как в те далекие времена, когда Мидас про-
водил целые часы, любуясь ими и вдыхая их аромат. Те-
перь он на них даже не смотрел, а если смотрел, то только
для того, чтобы подсчитать, сколько стоил бы его сад, если
бы каждый из бесчисленных розовых лепестков превра-
тился в тоненький золотой листик. Было время, когда Ми-
дас очень ,любил слушать музыку (что опровергает все
вздорные россказни о том, будто у него были ослиные
уши); теперь бедняга предпочитал слушать звяканье зо-
лотых монет — другой музыки для него не существовало.
В конце концов (ведь если люди не стараются поумнеть,
они становятся со временем все глупее) Мидас дошел до
такого безрассудства, что гнушался брать в руки вещь,
если она была не из золота, и даже глядеть на нее не же-
лал. Поэтому у него вошло в привычку проводить боль-
шую часть дня в темном и страшном подземелье своего
дворца. Здесь он хранил свое добро. В эту-то мрачную
дыру — в ней было не намного веселее, чем в темнице, —
Мидас отправлялся каждый раз, когда ему хотелось до-
ставить себе особенное удовольствие. Тщательно заперев
за собой дверь, он брал в одном из темных углов подвала
мешок с золотыми монетами, или золотую чашу величи-
ной с. миску,, или тяжелый слиток золота, или меру с зо-
лотым песком и подносил их к единственному тоненькому,
но яркому солнечному лучику, который падал сквозь узкое,
как в тюрьме, окошко. Мидас обошелся бы и совсем без
солнца и дорожил этим лучом только потому, что без его
помощи сокровища не могли сверкать полным блеском.
Затем Мидас принимался пересчитывать монеты в меш-
ках, подбрасывал и ловил на лету тяжелые слитки, по-
долгу процеживал сквозь пальцы золотой песок, разгля-
дывал забавно искаженное отражение своего лица на дне
гладко отполированной чаши и шептал: «О Мидас, бога-
тый царь Мидас, как ты счастлив!» Нельзя было смо-
треть без смеха, как из глубины чаши глядела на него эта
ухмыляющаяся рожа. Казалось, она прекрасно понимала,
как глупо ведет себя Мидас, и не прочь была потешиться
над ним.
413
Мидас называл себя счастливцем, но считал, что мо-
жет стать еще счастливее. Если бы весь мир превратился
в его сокровищницу, наполненную желтым металлом, при-
надлежащим ему одному, — вот тогда бы он действительно
почувствовал себя на вершине счастья.
Таким умницам, как вы, пожалуй, и не стоит напоми-
нать, что в стародавние времена, когда жил царь Мидас,
на свете происходило немало такого, что мы сочли бы чу-
дом. случись это в наши дни и в наших краях. С другой
стороны, и в наши дни тоже творится немало вещей, ко-
торые кажутся чудесными не только для нас: если бы их
показать людям, жившим в те далекие времена, у них
глаза полезли бы на лоб от изумления. На мой взгляд,
более удивительным временем следует считать все-таки
наше... Впрочем, я, кажется, заболтался; буду продолжать
свой рассказ.
Однажды Мидас, по обыкновению, приятно проводил
время в свей сокровищнице; вдруг он заметил, что на
груды золота падает чья-то тень; он поднял голову —
и что же? — в ярком солнечном лучике перед ним стоял
какой-то незнакомец. Это был молодой человек с веселым
румяным лицом. Не берусь сказать отчего — может быть,
оттого, что в воображении царя Мидаса все окружающее
приобретало желтоватый оттенок, — но только ему яв-
ственно показалось, что улыбка незнакомца излучает ка-
кое-то золотистое сияние. И в самом деле, хотя тот и за-
слонял своей фигурой оконце, сваленные на полу груды
драгоценностей, казалось, засверкали еще ярче. Сияние
это проникало даже в самые отдаленные уголки подзе-
мелья, а когда незнакомец улыбался, там на мгновение
становилось совсем светло, словно от мелькнувшей во
тьме искры или от внезапной вспышки пламени.
Так как Мидас твердо помнил, что дверь тщательно
заперта на ключ и ни один смертный не может проникнуть
в его сокровищницу, то он, конечно, сделал вывод, что его
странный гость — не простой смертный. Вам вовсе не обя-
зательно знать, кто он был такой. В те времена, когда
земля была еще довольно необжитым местом, люди ве-
рили, что ее нередко посещают существа, наделенные
сверхъестественной силой и склонные, — порой в шут-
ку, а порой и всерьез, — вмешиваться в людские дела.
Мидас уже встречался раньше с такими существами и не
жалел о том, что судьба опять свела его с одним из них.
414
Вид у незнакомца был такой безобидный и добродушный,
если не сказать — приятный и располагающий к себе, что,
право же, не было никаких причин ожидать от него какой-
нибудь каверзы. Все говорило скорее за то, что он при-
шел, чтобы оказать Мидасу услугу. А в чем могла заклю-
чаться эта услуга, если не в том, чтобы помочь ему при-
умножить свои богатства?
Незнакомец, все еще улыбавшийся своей светоносной
улыбкой, долго разглядывал подвал и, обведя глазами все
находившиеся в нем золотые предметы, снова повернулся
лицом к Мидасу.
— Ты богатый человек, друг мой Мидас, — заметил
ои. — Вряд ли найдется на свете место, где хранилось бы
столько золота, сколько ты умудрился натаскать в свой
подвал.
— Да, я скопил не так уж мало, не так уж мало, —
ответил Мидас недовольным тоном. — Но в конце концов
это сущие пустяки, если подумать, как долго я собирал
свои богатства: на это ушла вся моя жизнь. Вот если бы
человек жил на свете тысячу лет, тогда у него, пожалуй,
хватило бы времени разбогатеть.
— Что я слышу!—воскликнул незнакомец. — Так тебе
все еще мало?
Мидас кивнул головой.
— Но помилуй, сколько же тебе надо, чтобы ты был
доволен?—спросил незнакомец. — Я задаю тебе этот во-
прос из чистого любопытства.
Мидас замолчал и призадумался. У него возникло
предчувствие, что этот незнакомец с его ослепительной,
как золото, улыбкой пришел к нему с намерением испол-
нить его самые заветные желания, что он в силах сделать
это. А значит, Мидасу подворачивается счастливый слу-
чай: стоит ему сказать слово — и все, что он пожелает,
сбудется, даже если ему вздумается попросить что-нибудь
на первый взгляд совсем уж несбыточное.
Мидас думал, думал, думал, громоздил в своих мечтах
одну гору золота на другую, но ни одна из них не каза-
лась ему достаточно высокой. Наконец его осенила по-
истине блестящая мысль, — столь же блестящая,-как и
сверкающий металл, который он так любил.
Подняв голову, он поглядел в лицо светозарному не-
знакомцу.
415
— Ну, Мидас, — сказал тот, — я вижу, ты наконец
придумал нечто, способное разом удовлетворить все твои
желания. Скажи мие, чего ты хочешь.
— У меня только одно желание, — отвечал Мидас. —•
Я устал хлопотать, собирая сокровища по крупинке, мне
надоело смотреть на эту жалкую кучку, которая никак не
прибывает, несмотря на все мои старания. Я хочу, чтобы
все, к чему я прикоснусь, превращалось бы в золото.
Лицо незнакомца расплылось в такой' ослепительной
улыбке, что ее блеск осветил все подземелье, подобно
тому как проглянувшее на минуту солнце заливает своими
лучами тенистую долину: рассыпанные по полу слиткн
и кусочки золота были похожи иа устилающие землю
вороха желтой листвы, пылающей в лучах осеннего
солнца.
— Златотворное Прикосновение! — воскликнул незна-
комец.— Великолепная идея! Она делает честь твоей изо-
бретательности! А ты вполне уверен, что действительно
будешь доволен?
— В этом не может быть сомнений, — сказал Мидас.
— И никогда не пожалеешь о том, что тебе дана эта
волшебная сила?
— Что может меня заставить пожалеть об этом? —
спросил Мидас. — Это сделает меня счастливейшим из
смертных — чего же мне желать еще?
— Будь по-твоему, — молвил незнакомец, махнув ру-
кой на прощание. — Завтра с восходом солнца ты обре-
тешь этот чудодейственный дар.
Тут фигура незнакомца засверкала так ослепительно,
что Мидас невольно закрыл глаза. Когда он открыл их,
он увидел перед собой лишь желтый солнечный луч, а во-
круг — груды блестящего металла, накапливанию кото-
рого он отдал всю свою жизнь.
Провел ли Мидас ту ночь как всегда, об этом история
умалчивает. Но спал он или не спал, так или иначе его
состояние напоминало состояние ребенка, которому обе-
щали подарить на следующее утро красивую новую игруш-
ку. Во всяком случае, едва забрезжил рассвет, у Мидаса
уже не было сна ни в одном глазу, и он принялся при-
трагиваться к предметам, до которых мог дотянуться ру-
кой, не слезая с кровати. Ему ие терпелось проверить,
стал ли он уже обладателем Златотворного Прикоснове-
ния, как ему обещал незнакомец. Он положил палец на
416
стоявший у кровати стул, потом дотронулся до других
вещей, однако был жестоко разочарован, увидев, что мате-
риал, из которого они были сделаны, остался точно таким
же, как и прежде. Мидас начал уже не на шутку опа-
саться, не была ли история с незнакомцем в сияющем
ореоле просто-напросто сном или не вздумал ли тот под-
шутить иад ним. Уж очень было бы обидно, если бы окры-
ленному надеждами Мидасу пришлось в конце концов удо-
вольствоваться тем скромным количеством золота, какое
он мог наскрести с помощью обычных средств, вместо того
чтобы создавать его простым прикосновением к окружаю-
щим предметам.
В этот ранний час только еще начинало светать; на
самом краю небосвода показалась первая узкая полоска
зари, но Мидас пока еще не мог ее заметить. Он лежал
в постели, чувствуя себя весьма несчастным и оплакивая
крушение всех своих надежд; на душе у него становилось
все грустнее и грустнее, но вот наконец первый луч солнца
проник в окно, позолотив потолок у него над головой. Ми-
дасу показалось, что этот ярко-желтый луч как-то не-
обычно играет на‘белых простынях его постели. Он при-
гляделся поближе и обнаружил — представьте себе его
удивление и восторг! — что полотно превратилось в тон-
чайшую парчу, сотканную из самого чистого золота. Не-
знакомец прислал к нему свой дар с первым лучом
солнца!
Мидас вскочил и в каком-то радостном исступлении
забегал по комнате, хватаясь за все, что попадалось ему
под руку. Он ухватился за одну из стоек балдахина, и она
немедленно превратилась в желобчатую колонну из золота.
Он отдернул занавеску на окне, чтобы творимые им чу-
деса предстали в надлежащем освещении, и кисть на
шнуре отяжелела в его руке, став массивным слитком зо-
лота. Затем он взял со стола книгу. При первом прикос-
новении она приняла вид тех роскошно переплетенных из-
даний с золотым обрезом, какие нередко встречаются в
наши дни, но вот Мидас быстро пролистал пальцами стра-
ницы,— и что же?—перед ним лежала стопка тоненьких
золотых пластинок, навеки поглотивших все изложенные
в книге премудрости. Он поспешно оделся и был восхи-
щен, увидев себя в роскошном одеянии из золотой ткани,
сохранившей свою гибкость и мягкость, но несколько обре-
менявшей его своим весом. Он достал из кармана носовой
27 н. Готор]
417
платок, подрубленный для него маленькой Мери Золотце.
Платок тоже стал золотым, и аккуратненькие стежки, еде*
данные рукой его любимицы, превратились в окаймляв-
шую весь платок золотую нитку.
Надо сказать, что это последнее превращение было не
совсем по душе царю Мидасу. Он предпочел бы сохранить
рукоделие своей дочки в точно таком же виде, в каком и
получил, когда Мери взобралась к отцу на колени и су-
нула ему в руку свой подарок.
Но право же, не стоило расстраиваться по таким пу-
стякам. Мидас вынул из кармана очки и надел их на нос,
чтобы лучше разобраться в том, что он делает. В те вре-
мена очки для простых смертных еще не были изобретены,
но цари уже носили их, иначе откуда они взялись бы у
Мидаса? Но каково же было его изумление, когда он обна-
ружил, что ничего в них не видит, хотя стекла были пре-
восходные. Впрочем, ничего удивительного здесь, в сущ-
ности, и не было: сняв их с носа, Мидас увидел, что про-
зрачные стеклышки оказались кружочками из желтого
металла и для очков уже не годились, хотя и представляли
ценность как изделия из золота. Мидас был неприятно по-
ражен, сообразив, какое его ожидает неудобство: всех его
богатств ие хватит иа то, чтобы обзавестись парой очков,
которые соответствовали бы своему назначению.
«И все же это не такая уж большая беда, — сказал он
себе со спокойствием истого философа. — Ни одно благо
не дается нам в чистом виде, всегда приходится брать в
придачу кое-какие мелкие неудобства, иначе и быть не
может. Мой волшебный дар стоит того, чтобы пожертво-
вать ради него парой очков. Да что там очки — за него
не жалко отдать даже и зрение! Для повседневных надоб-
ностей мне будут служить мои собственные глаза, а Мери
скоро подрастет и сможет читать мне вслух».
Счастье, привалившее мудрому царю Мидасу, привело
его в такое возбуждение, что ему показалось тесно в своем
дворце. Он вышел на лестницу и улыбнулся, заметив, что
перила, на которые он опирался, спускаясь вниз, превра-
щаются под его рукой в гладко отшлифованный золотой
брус.
Он откинул дверную щеколду (минуту назад она была
из латуни, но не успели его пальцы отпустить ее, как она
стала золотой) и направил свои стопы в сад. Подойдя к
клумбам, где росли его чудесные розы, он увидел, что
418
многие кусты стоят в полном цвету, а иа других красу-
ются только что распустившиеся или вот-вот готовые рас-
крыться бутоны. Как упоителен был их аромат, струив-
шийся в воздухе вместе со свежим утренним ветерком!
Не было на свете зрелища, более отрадного для взора,
чем румянец, рдевший на лепестках этих роз, такой неж-
ный, скромный и безмятежный.
Но теперь у Мидаса было средство, чтобы сделать их
намного прекраснее, чем все другие розы на свете (конеч-
но, с его собственной точки зрения). И он не поленился
обойти весь сад, прикасаясь к каждому кусту, пока нако-
нец все цветы, каждый отдельный бутон и даже гусеницы,
сидевшие кое-где среди лепестков, не превратились в зо-
лото. К тому времени, когда царь Мидас завершил этот
славный труд, ему доложили, что завтрак готов, и так
как свежий утренний воздух пробудил в нем аппетит, то
он поспешил обратно во дворец.
Я, право же, не знаю, что ели на завтрак коронован-
ные особы во времена царя Мидаса, но готов предполо-
жить, что в то утро, о котором идет речь, на стол были
поданы горячие коржики, форель, жареная картошка, све-
жие яйца всмятку и кофе для самого царя Мидаса и чаш-
ка молока с хлебом — для его дочки Мери. Во всяком
случае, такой завтрак не стыдно подать и царю, и если
Мидас ел что-нибудь другое, то вряд ли его завтрак был
вкуснее.
Маленькая Мери еще не вышла к столу. Отец распо-
рядился, чтобы ее позвали, и сам сел на свое место, но
завтракать не начал, а стал поджидать ее прихода. Надо
отдать Мидасу справедливость — он очень любил свою
дочку, а в то утро, радуясь свалившемуся на него сча-
стью, любил ее еще больше. Ему не пришлось долго ждать;
вскоре он услышал, что Мери идет по коридору и горько
плачет. Это последнее обстоятельство удивило его: ведь
Мери Золотце была девочка на редкость веселая, и сле-
зы, пролитые ею за целый год, уместились бы в напер-
стке. Услыхав, что она плачет, Мидас решил утешить
дочку, сделав ей сюрприз. Приподнявшись с места, он до-
тянулся до чашки Мери (чашка была китайская и сплошь
расписана затейливыми фигурками) и обратил фарфор в
сверкающее золото.
Тем временем Мери тихонько открыла дверь и во-
шла, утирая слезы фартучком и все еще всхлипывая, так
27*
419
громко и безутешно, словно сердце у нее разрывалось
от горя.
— Ну, вот1—воскликнул Мидас. — Что это случи-
лось с моей маленькой хозяйкой в такое чудесное утро?
Не отнимая фартучка от заплаканного лица, Мери
протянула отцу на ладони одну из роз, которые тот ка-
кие-нибудь четверть часа назад обратил в металл.
— Какая красота!—воскликнул он. — Не понимаю,
с чего это ты вдруг расплакалась от вида этой чудесной
золотой розы?
— Ах, папа!—ответила девочка сквозь слезы, ио уже
начиная успокаиваться. — Вовсе она не красивая. Это са-
мый безобразный цветок на свете. Сегодня я, как только
оделась, сразу побежала в сад, чтобы нарвать для тебя
роз: ведь я знаю, как ты их любишь, особенно когда их
приносит твоя дочка. И как ты думаешь, что я там уви-
дела? О боже, боже мой! Вот беда-то! Мои чудные розы,
которые так нежно пахли и так ярко рдели на солнце, все
до единой испорчены и загублены! Они совсем пожелте-
ли — как эта вот, — и у них пропал аромат. Что же это та-
кое с ними случилось?
— Фи, деточка, стоит ли из-за этого плакать?—ска-
зал Мидас, смущенный тем, что он сам был виновником
превращения, которое так огорчило Мери. — Сядь и по-
завтракай. Ты всегда сможешь обменять любую из этих
золотых роз, которые можно хранить сотни лет, на обык-
новенную, которая назавтра завянет.
— Не нужно мне таких цветов! — закричала Мери, с
презрением отбросив золотую розу. — Они не пахнут, а
их колючие лепестки царапают мне нос.
С этими словами девочка села за стол, но была так
поглощена своими грустными мыслями о погибших розах,
что даже не заметила удивительной метаморфозы, проис-
шедшей с ее китайской чашкой. Может быть, это было и
к лучшему: Мери очень любила разглядывать нарисован-
ные на фарфоре изображения забавных человечков и ди-
ковинных домиков и деревьев, а теперь все эти картинки
исчезли в блеске горевшего как жар металла.
Тем временем Мидас налил себе чашку кофе; как и
следовало ожидать, побывав в его руках, кофейник тот-
час же стал золотым, хотя еще несколько мгновений на-
зад, когда Мидас взял его со стола, он был из какого-то
другого металла. Мидасу пришло в голову, что завтра-
420 '
кать на золоте — пожалуй, слишком большая роскошь для
монарха, привыкшего жить так скромно, как он, что это
уже граничит с расточительством; потом его стала трево-
жить мысль о том, как трудно ему будет хранить свои
сокровища. Теперь уже нельзя будет держать посуду в
буфете и на кухне: ведь это явно ненадежное место для
хранения столь ценных предметов, как золотые чашки и
кофейники.
Занятый этими размышлениями, он поднес ко рту ло-
жечку и, отхлебнув немного, с удивлением заметил, что
едва его губы коснулись кофе, как оно превратилось в
расплавленное золото, а спустя еще мгновение затверде-
ло, образовав небольшой слиток.
— Вот тебе и на! — вскричал не на шутку перепугав-
шийся Мидас.
— Что с тобой, папа? — спросила Мери, подняв на
отца глаза, в которых все еще стояли слезы.
— Ничего, доченька, ровно ничего, — сказал Мидас.—
Пей молочко, а то оно совсем остынет.
Он положил себе на тарелку одну из заманчиво вы-
глядевших рыбок и в виде опыта дотронулся пальцем до
ее хвоста. К его ужасу, она тут же превратилась из вос-
хитительно поджареной речной форели в золотую рыбку,
но не из тех, какие держат в стеклянных шарах для укра-
шения гостиной. Нет, она была действительно из металла
и выглядела так изящно, словно ее изготовил искусней-
ший ювелир. Вместо хрупких косточек у нее были золо-
тые проволочки, вместо плавников и хвоста — тоненькие
золотые пластинки, на одной из иих даже виднелись сле-
ды от зубцов вилки, ну, словом, она представляла собой
точный слепок зажаренной по всем правилам искусства
форели, ее копию в металле, передававшую мельчайшие
подробности ее строения.
Можете себе представить, какая тонкая это была ра-
бота! И все же в ту минуту Мидас предпочел бы, чтобы
на его тарелке лежала настоящая форель, а не искусно
выполненная драгоценная подделка.
«Не очень-то себе представляю, — подумал он, — как
я теперь буду завтракать?»
Мидас взял один из горячих, еще дымящихся коржи-
ков, но и тут его ожидало жестокое разочарование: не
успел он отломить кусочек, как коржик, выпеченный из
самой лучшей пшеничной муки и только что радовавший
421
глаз своей белизной, разом пожелтел и стал похож на ку-
курузную лепешку. По правде говоря, если бы лепешка и
в самом деле была из кукурузы, Мидас счел бы ее гораз-
до более ценным приобретением, чем то, каким был ока-
завшийся у него в руках предмет, плотность и вес кото-
рого не оставляли — увы!—никаких сомнений в том, что
это был кусок золота. Совсем почти отчаявшись, Мидас
стал было очищать яйцо, но и с яйцом немедленно про-
изошло такое же точно превращение, как с форелью и с
коржиком. Оно как две капли воды напоминало те золо-
тые яйца, что несла гусыня из всем известной сказки; но
на этот раз гуси здесь были ни при чем, разве что о самом
Мидасе можно было сказать: «Хорош гусь!»
«Вот так история! — подумал он, откинувшись иа спин-
ку стула и с завистью поглядывая на Мери, которая с
большим удовольствием ела свой хлеб с молоком. — Пе-
редо мной такой обильный завтрак, а съесть ничего нель-
зя!»
В надежде на то, что быстрота и натиск помогут ему
обойти уже довольно чувствительно дававшие себя знать
неудобства его положения, Мидас схватил горячую кар-
тофелину и попытался скоренько отправить ее в рот, с
тем чтобы разом проглотить ее. Но где ему было угнать-
ся за Златотворным Прикосновением. Он почувствовал,
что рот его набит, но не мучнистым картофелем, а твер-
дым металлом, который так обжег ему язык, что он взре-
вел от боли и испуга, выскочил из-за стола и забегал по
комнате, пританцовывая и громко топая ногами.
— Папа! Милый папа!—крикнула Мери, которая
очень любила своего отца. — Ради бога, с^ажи, что с то-
бой? Ты обжегся?
— Ах, дочка, — ответил Мидас со вздохом страдаль-
ца, — что-то будет теперь с твоим несчастным отцом!
И в самом деле, вам, дети, наверно, не доводилось слы-
шать, чтобы кто-нибудь попал в такое обидное положение.
Ни одному королю никогда ие подавали на стол более бо-
гатого завтрака, богатого в буквальном смысле слова, но
самая его догоровизна как раз и делала его совершенно
непригодным для еды. Самый бедный поденщик, съедаю-
щий на обед корку хлеба и запивающий ее кружкой во-
ды, был счастливее, чем царь Мидас с его изысканными
блюдами, стоимость которых исчислялась поистине на вес
золота. Что же ему было делать? Уже к завтраку он
422
успел изрядно проголодаться. К обеду он вряд ли почув-
ствует себя менее голодным. А какой волчий аппетит он
нагуляет к ужину, который, несомненно, будет состоять
все из тех же неудобоваримых блюд, что стоят перед ним
сейчас! Как вы думаете, сколько дней он протянул бы иа
столь роскошной пище? j
Эти соображения так беспокоили мудрого царя Мида-
са, что он уже начал сомневаться, можно ли считат^
богатство единственной целью, к которой стоит стремиться?
или, во всяком случае, высшим благом среди прочих жиз-
ненных благ. Но это была лишь мимолетная мысль. Сверг
кание желтого металла совсем заворожило Мидаса, и он
даже и сейчас не расстался бы со своим даром ради тако*
го пустяка, как завтрак. Подумать только, во что это ему
обошлось бы! Ведь это значило бы платить миллионы за
каждую съеденную форель, за каждое яйцо, каждую кар-
тофелину, каждый коржик и каждую чашку кофе — ив
конце концов переплатить столько миллионов, что и веч-
ности не хватило бы подсчитать их.
«Да, это было бы слишком накладно», — подумал
Мидас.
Однако голод и сознание безвыходности своего поло-
жения так мучили его, что он снова громко и горестно
вздохнул. Наша добрая Мери не в силах была больше
слышать эти вздохи. С минуту она вглядывалась в лицо
отца и, напрягая весь свой детский ум, старалась понять,
что с ним происходит; затем, в порыве жалости, почувст-
вовав потребность приласкать и ободрить его, она вскочила
со стула и, подбежав к Мидасу, нежно обняла его колени.
Мидас наклонился и поцеловал ее. Он почувствовал, что
любовь дочери в тысячу раз дороже всего, что он приобрел
с помощью своего магического дара.
— Мери, дорогая моя Мери! — воскликнул он.
Но Мери не отвечала.
Увы! Что он наделал, несчастный! Сколь пагубным
оказался дар незнакомца! Как только губы Мидаса кос-
нулись головки Мери, с девочкой произошло превраще-
ние. Ее миловидное розовое личико, на котором было на-
писано столько нежности к отцу, засверкало ярко-желтым
блеском, катившиеся по щекам слезинки тоже пожелтели
и застыли. Прелестные каштановые локоны приобрели
тот же оттенок. Живое, теплое тело, которое Мидас дер*
жал в объятиях, утратило свою гибкость и окаменело.
423
О горе! Маленькая Мери, жертва его неутолимой алчности,
была уже не ребенком, а золотой статуей!
Вот она стоит перед ним, устремив на него вопроша-
ющий взгляд, полный любви, печали и сострадания, на-
веки запечатлевшийся на ее лице. Никому из смертных не
доводилось видеть столь прекрасного и столь скорбного
зрелища. Ни одна характерная черточка, ни одна приме-
та, отличавшая лицо Мери, не пропала; сохранилась даже
ямочка на подбородке, которую Мидас так любил. Но чем
полнее было сходство, тем горше было отцу смотреть на
это золотое изваяние — все, что осталось от его дочери.
Восторгаясь дочуркой, Мидас частенько называл ее Ме-
ри Золотце. Теперь эти слова обрели буквальный смысл.
Слишком поздно почувствовал Мидас, что тепло, которое
ему дарило это любящее сердце, неизмеримо дороже всех
сокровищ подлунного мира.
Наша история стала бы очень грустной, если бы я
вздумал рассказывать, как Мидас, добившись исполнения
всех самых заветных своих желаний, начал ломать руки и
горько сетовать на свою судьбу, как больно ему было
смотреть на Мери и как трудно не смотреть иа нее. Ког-
да он не глядел на статую, ему просто не верилось, что
Мери действительно превратилась в золото. Но стоило
ему украдкой бросить взгляд в ее сторону, как ее милый
образ с желтой слезинкой на желтой щечке неумолимо
вставал перед иим, и глаза ее так кротко молили о чем-то,
что их выражение, казалось, уже само по себе способно
было размягчить золото и вновь превратить его в живую
плоть. Однако на самом деле это было невозможно. Ми-
дасу оставалось только ломать руки и заклинать судьбу,
чтобы она лишила его всех богатств и сделала самым
бедным человеком на всем белом' свете, если только эта
жертва сможет вернуть нежный румянец на щечки его
дочери.
Он находился уже в полном отчаянии, как вдруг за-
метил, что у двери кто-то стоит. Мидас молча склонил
голову: он узнал того самого незнакомца, который явился
вчера к нему в подземелье и наделил его злосчастным
даром Златотворного Прикосновения.На губах незнаком-
ца по-прежиему играла улыбка, распространявшая по всей
комнате желтое сияние и бросавшая яркие отблески на
золотое изваяние маленькой Мери и на все предметы,
превращенные в золото прикосновением Мидаса.
424
— Ну, друг мой Мидас, — сказал незнакомец, — как
успехи? Доволен ли ты своим волшебным даром?
Мидас покачал головой.
— Плохи мои дела! — сказал он.
— Да, плохи твои дела, очень плохи! — воскликнул
незнакомец. — Но как же это случилось? Разве я не по-
старался честно сдержать данное тебе слово? Разве ты
не получил того, к чему стремился всем сердцем?
— Золото — это еще далеко не все, — отвечал Ми-
дас, — я потерял все то, что по-настоящему дорого моему
сердцу.
— Вот оно что! Я вижу, со вчерашнего дня ты сде-
лал кое-какие открытия?—заметил незнакомец. — Ну
что ж, посмотрим. Скажи-ка, за что, по-твоему, не жалко
отдать все на свете — за твой дар или за кружку чистой
холодной воды?
— О, вода... Это такое благо! — воскликнул Мидас.—
Никогда больше не смогу я смочить мое пересохшее
горло!
— Так что же дороже, — продолжал незнакомец,—
Златотворное Прикосновение или корка черствого хлеба?
— За кусок хлеба, — ответил Мидас, — можно отдать
все золото на свете.
— Златотворное Прикосновение, — спросил незнако-
мец, — или твоя маленькая Мери, ласковая, кроткая, лю-
бящая — такая, какой она была еще час назад?
— О, девочка моя, дорогая моя дочурка! — закричал
несчастный Мидас, ломая руки. — Эту вот ямочку у нее
на подбородке я и то не променял бы ни иа какие сокро-
вища, даже если бы обладал силой, способной обратить
весь необъятный шар земной в глыбу золота!
— А ты поумнел, царь Мидас, — сказал незнакомец,
строго посмотрев на Мидаса. — Сердце у тебя, как видно,
еще не успело омертветь и стать твердым куском металла.
Если бы дело дошло до этого, твое положение было бы
безнадежным. Но ты, кажется, еще способен понять, что
самые обыкновенные вещи, те, что встречаются на каждом
шагу и доступны всякому, куда дороже всех сокровищ,
которыми люди так жаждут обладать и из-за которых они
нередко готовы передраться. Скажи мне, ты и вправду хо-
чешь избавиться от своего волшебного дара?
— Он мне ненавистен! — ответил Мидас.
425
Тут к нему на нос села муха, но тотчас же свалилась
оттуда на пол, так как и она была превращена в золото.
Мидаса бросило в дрожь.
— Тогда ступай, — молвил незнакомец, — н окунись в
речку, что течет по ту сторону твоего сада. Возьми с со-
бой кувшин и, когда выйдешь на берег, набери воды из
той же речки, и окропи ею все предметы, которым ты за-
хочешь вернуть их прежний облик. Если ты проделаешь
все это добросовестно и с искренним желанием, тебе, быть
может, и удастся исправить то, что ты натворил из-за
своей жадности.
Царь Мидас склонился в глубоком поклоне, а когда
он поднял голову, светозарный незнакомец уже исчез.
Нечего и говорить, что Мидас не стал тратить време-
ни попусту и, схватив большой глиняный кувшин (увы,
глиняным он был только до тех пор, пока не попал в руки
Мидаса), поспешил на речку. Он бежал без оглядки, и
там, где ему приходилось пробираться сквозь кусты, лист-
ва— это было удивительное зрелище! — желтела и осы-
палась, как будто следом за ним шла золотая осень, не
трогая, однако, того, что росло в стороне от ее пути. Дой-
дя до речки, Мидас очертя голову бросился с обрыва в
воду, не потрудившись даже снять башмаки.
— Уф, уф, уф! — фыркал Мидас, вынырнув на по-
верхность.— Каким свежим чувствуешь себя после ку-
панья! Должно быть, речка смыла с меня все чары. А те-
перь надо наполнить кувшин.
Он погрузил кувшин в воду и от души обрадовался,
увидев, что он из золотого превращается в прежний бес-
хитростный глиняный сосуд, каким и был, пока Мидас
не прикоснулся к нему. Затем Мидас почувствовал, что
и с ним самим произошли изменения. Он словно освобо-
дился от какого-то холодного, твердого и тяжелого комка,
лежавшего у него в груди. Очевидно, его сердце уже на-
чало понемногу утрачивать свойства живой человеческой
плоти и превращаться в бесчувственный металл, а теперь
снова размягчилось. Заметив растущую на берегу фиал-
ку, он дотронулся до нее пальцем, и когда хрупкий
цветок устоял перед желтой напастью и сохранил свой
естественный цвет, ликование царя Мидаса не знало
границ. Ведь это значило, что он окончательно избавился
от своего волшебного.дара, тяготевшего над ним как прок-
лятие.
426
Царь Мидас не мешкая воротился к себе во дворец, и
нетрудно представить себе, как терялись в догадках слуги
при виде их хозяина, бережно несущего в царские покои
простой глиняный кувшин с водой. Но эта вода, с
помощью которой Мидас собирался поправить все зло, со-
деянное им по собственной глупости, была ему дороже,
чем целый океан расплавленного золота. Вы, наверно, уже
и сами догадались, что первым делом Мидас принялся
черпать эту воду пригоршнями и поливать ею золотую
статую маленькой Мери.
Вы порадовались бы за нашу милую Мери, если бы
могли увидеть, как румянец вновь заиграл на ее щечках,
едва лишь на них брызнули первые капли живительной
влаги, и от души посмеялись бы, глядя, как она чихает и
отплевывается, недоумевая, почему это вдруг платье на
ней насквозь мокрое, а отец продолжает усердно поливать
ее водой.
— Да будет тебе, папа! — врсклицала она. — Посмо-
три, что ты сделал с моим платьицем, а ведь я надела его
только сегодня утром!
Мери не знала, что все это время она была золотой
статуей, и не могла припомнить события, происшедшие
с той минуты, когда она раскрыла отцу свои объятия
и побежала к нему, чтобы утешить несчастного в его
горе.
Царь Мидас ие счел нужным рассказывать любимой
дочери, как далеко он зашел в своей неразумной страсти,
и удовольствовался тем, что показал ей, насколько он те-
перь поумнел. С этой целью он повел Мери в сад и окро-
пил розовые кусты оставшейся в кувшине водой, да так
удачно, что около пяти тысяч роз вновь расцвели самым
пышным цветом.
Но были в этой истории два обстоятельства, которые
все же оставили след в жизни царя Мидаса и до конца
дней его неизменно напоминали ему о роковом даре не-
знакомца. Во-первых, песок иа берегу речки сверкал от-
ныне, как крупинки золота; во-вторых, волосы Мери при-
обрели золотистый оттенок, которого Мидас не- замечал
раньше, до превращения, вызванного его злосчастным по-
целуем. Но Мери только выиграла от того, что цвет ее
волос изменился: теперь они стали еще красивее, чем
раньше.
427
Когда царь Мидас совсем состарился, он частенько са-
жал детей Мери к себе на колени, заставлял подпрыги-
вать их, как на скакуне, и при этом очень любил расска-
зывать им удивительную историю царя Мидаса примерно
в тех же словах, в каких я сейчас рассказал ее вам.
А окончив рассказ, он, бывало, гладил их русые кудри и
напоминал, что и в их волосах нетрудно обнаружить зо-
лотистый оттенок, унаследованный от матери.
— И, по правде сказать, внучатки, — говаривал Ми-
дас, не переставая усердно изображать скакуна, — с того
утра я не могу без отвращения глядеть на золото, и толь-
ко золото ваших кудрей радует мое старое сердце.
ЗУБЫ ДРАКОНА
Кадм, Фойиик и Килик — сыновья финикийского царя
Агенора — и их прелестная сестрица Европа резвились на
берегу моря во владениях своего отца. Они забрели до-
вольно далеко от родительского дворца и оказались на зе-
леной лужайке у самой воды. Волны ласкали прибрежный
песок, и солнечные лучи сверкали и переливались на его
поверхности. Трое мальчиков весело собирали цветы,
сплетая из них гирлянды и украшая ими маленькую
Европу. Девочка, сидевшая на траве, почти исчезала в
этой груде бутонов и распустившихся цветов; виднелось
только ее розовое улыбающееся личико, самое хорошень-
кое из всех цветов, по мнению Кадма.
Вдруг над лужайкой мелькнула ярко раскрашенная ба-
бочка, и Кадм, Фойник и Килик бросились за ней, крича,
что это пролетел крылатый цветок. Европа, нарезвившись
за день, не побежала за братьями, а осталась сидеть ти-
хонечко на месте, прикрыв от усталости глаза. Некоторое
время девочка прислушивалась к баюкавшему ее ласко-
вому шепоту моря. Но если хорошенькая Европа и засну-
ла, то не дольше, чем на мгновение. Едва задремав, она
услыхала где-то рядом топот и, высунув головку из-под
вороха цветов, увидела белоснежного быка.
Откуда он мог появиться в этих местах? Европа и ее
братья играли на лужайке довольно долго, но ии здесь,
ни на окрестных холмах не заметили ни одного живого
существа.
— Братец Кадм! — закричала Европа, выбираясь
из-под вороха роз и лилий. — Фойник! Килик! Где же
вы? Помогите! Помогите! Скорее сюда! Прогоните этого
быка!
429
Но братья были слишком далеко и не слышали ее, тем
более что от страха она совсем лишилась голоса и не мог-
ла кричать громко. Европа так и замерла на месте, при-
открыв свой очаровательный ротик, бледная, как укра-
шавшие ее белые лнлии.
Но в облике быка не было ничего угрожающего, и ис-
пугала девочку только внезапность его появления. При-
глядевшись к нему повнимательней, она убедилась, что
перед ней красивое животное, взирающее на нее, как ей
показалось, чрезвычайно дружелюбно. Дыхание травояд-
ных, как вы знаете, отличается приятным запахом. Дыха-
ние белого быка было таким благоуханным, словно он пи-
тался одними розовыми бутонами или, по крайней мере,
самыми нежными цветами клевера. Никогда Европа не
видела, чтобы у быка были такие блестящие ласковые
глаза и такие гладкие, цвета слоновой кости, рога. Между
тем бык игриво и весело прыгал и резвился вокруг де-
вочки. Она вскоре совсем забыла, что перед ней могучее
и крупное животное — по ласковой игривости нрава он
представился ей существом столь же невинным, как руч-
ной барашек.
И хотя в первую минуту Европа очень испугалась, она
быстро успокоилась, стала гладить быка своей маленькой
белой ручкой и, сняв с себя гирлянды, одевать их ему на
шею и на рога. Потом она сорвала несколько травинок, и
бык взял их у нее прямо из рук, но не потому, что был
голоден, — ему просто хотелось подружиться с девочкой
и доставляло удовольствие есть то, к чему она прикосну-*
лась. Бог мой, приходилось ли вам когда-нибудь наблю-
дать такое ласковое, приветливое и дружелюбное создание,
как этот бык, и видели ли вы, чтобы маленькая девочка
встретила столь подходящего товарища для игр.
Когда бык убедился (удивительно, до чего сообрази-
тельно было это животное!), что Европа его больше не
боится, он пришел в полный восторг и перестал сдержи-
вать свою радость. Он скакал взад и вперед по лужайке,
проделывая это с такой же легкостью, как птичка, пере-
скакивающая с ветки на ветку. Его движения и в самом
деле были так легки, будто он плыл по воздуху. Казалось,
что его копыта не оставляли никаких следов на траве, ко-
торой он касался. Чисто белый, без единого пятнышка,
ои напоминал собой гонимое ветром снежное облако.
Вдруг ои убежал так далеко, что девочка не на шутку,
430
испугалась. Решив, что ои может исчезнуть, Европа за-
кричала изо всех сил:
— Вернись, миленький бычок! У меня есть чудесный
цветочек клевера!
И как приятно было видеть признательность этого
ласкового животного! Бык так радовался и наслаждался
своим счастьем, что подпрыгнул на этот раз еще выше
прежнего. Он подбежал и склонил свою голову перед де-
вочкой, словно знал, что Европа — царская дочь, или
соглашался с важной истиной, что для всех маленькая де-
вочка все равно что царица. И он не просто склонил перед
ней голову, а почтительно улегся у ее ног, выразительно
глядя на нее, кивая головой и как бы приглашая взо-
браться к нему на спину. Европа так ясно поняла это при-
глашение, как если бы бык сказал:
«Поди сюда, прелестное дитя, позволь мне покатать
тебя на спине».
Сначала подобная мысль заставила Европу отшат-
нуться от быка. Но потом она рассудила своей маленькой
головкой, что ничего страшного не случится, если она
прокатится разок на таком послушном и дружелюбном
животном, тем более что бык наверняка позволит ей сой-
ти, как только она сама этого пожелает. А как удивятся
братья, завидев ее скачущей верхом, и как славно они по-
забавятся, когда поочередно будут кататься на быке или,
взобравшись все вместе на спину послушного животного,
понесутся по лужайке с громким криком и веселым сме-
хом, который донесется до самого дворца!
«Пожалуй, я так и сделаю, — подумала про себя девоч-
ка.— А в самом деле, почему бы нет?»
Она еще раз огляделась вокруг и увидела вдалеке
Кадма, Фойника и Килика, которые все еще охотились
за бабочкой по другую сторону лужайки. Доехать до
братьев быстрее всего можно было, взобравшись на быка.
Она подошла к нему, и общительное животное так обра-
довалось ее доверчивости, что девочка перестала колебать-
ся. Одним прыжком (маленькая царевна была ловка, как
белка) взобралась Европа на красавца быка, держась
обеими руками, чтобы не упасть, за его светлые, цвета
слоновой кости, рога.
— Тише, хорошенький бычок, тише!—зашептала оиа,
испугавшись собственной смелости. — Не скачи так
быстро!
431
Почувствовав у себя на спине ребенка, животное легко
взлетело вверх и так же легко, словно перышко, опусти-
лось вниз. Европа даже не заметила, как его копыта кос-
нулись земли. Затем бык помчался на другой конец пест-
ревшей цветами лужайки, где играли ее братья и где им
только что посчастливилось поймать прельстившую их ба-
бочку. Европа вскрикнула от восторга; Фойник, Килик и
Кадм при виде сестры замерли, пораженные, еще не ре-
шив, следует ли им испугаться или позавидовать ей.
Кроткое, безобидное животное (ибо кто мог усомниться
в его кротости?) весело, как котенок, прыгало вокруг де-
тей. Все это время Европа смеялась и кивала головой
своим братьям, но с каким-то оттенком важности на хоро-
шеньком розовом личике. Когда бык повернулся, чтобы
снова проскакать по лужайке, девочка помахала рукой и
крикнула «Прощайте!», делая вид, что теперь она от-
правляется в далекое путешествие и бог знает когда еще
увидит своих братьев.
— До свидания! — в один голос ответили Кадм, Фой-
ник и Килик.
Хотя это развлечение доставляло Европе удоволь-
ствие, в душе у нее таился страх. Потому в последнем ее
взгляде, брошенном на мальчиков, мелькнуло беспокойство.
Им даже почудилось, будто сестра и в самом деле покидает
их. Но что, по-вашему, сделал этот белоснежный бык? Бы-
стрый, как ветер, бросился он к берегу моря, разбежался,
высоко подпрыгнул и опустился прямо в пенящиеся волны.
Белый фонтан брызг взметнулся над ним и маленькой
Европой.
Какой отчаянный вопль вырвался, у бедного ребенка!
Вскрикнули и ее братья, но в голосе их звучала реши-
мость— с Кадмом во главе они со всех ног бросились к
берегу. Увы, было уже поздно. Когда они подбежали к
воде, вероломное животное почти скрылось в открытом
море, виднелись только его белоснежная голова и хвост,
а на спине у него — маленькая Европа. Одну ручку
девочка протягивала к братьям, а другой ухватилась за
белый рог быка. Как вкопанные остановились Кадм, Фой-
ник и Килик, глядя сквозь слезы на эту печальную кар-
тину. Так и глядели они вдаль, пока уже не стало невоз-
можно отличить белоснежную голову быка от белых гре-
бешков вскипавших вокруг него волн. Исчез белый бык,
и вместе с ним исчезла прелестная девочка.
432
Вы сами понимаете, как грустно мальчикам было со-
общить дома об этой истории. Царь Агенор, их отец,
властвовал над целой страной, но маленькую Европу он
любил больше своего царства, больше всех своих детей,
больше всего на свете. Вот почему, когда Кадм и два его
брата, плача, пришли домой и поведали о том, как белый
бык унес их сестру и исчез с нею в море, царь потерял
голову от гнева и горя. Хотя уже наступили сумерки и
быстро темнело, ои приказал им немедленно отправляться
на поиски.
— Не смейте показываться мне на глаза, — восклик-
нул он, — пока вы не приведете маленькую Европу и она
снова не согреет мое сердце своей нежной улыбкой. Сту-
пайте, и чтоб я вас больше не видел, пока вы не вернетесь
вместе с ней.
В то время как царь Агенор говорил это, глаза его
сверкали, потому что это был очень вспыльчивый царь.
Он так грозно смотрел на бедных мальчиков, что те даже
не посмели попросить разрешения поужинать. Послушно
выскользнув из дворца, они задержались лишь на мину-
ту у выхода, чтобы решить, с чего начать поиски. Пока
они стояли там, потрясенные постигшим их несчастьем,
царица Телефасса, их мать, подошла к ним и сказала, что
тоже отправится на поиски Европы.
— Нет, мама! — воскликнули мальчики. — Ночь тем-
на, и никто не знает, какие трудности и испытания нас
ждут впереди.
. — Увы, мои дорогие, — горько рыдая, отвечала бед-
ная царица Телефасса, — это тем более убеждает меня,
что я права, отправляясь вместе с вами. Если я потеряю
и вас, как потеряла свою маленькую Европу, — что станет
тогда со мной?
— Позвольте и мне пойти с вами, — сказал прибежав-
ший ко дворцу товарищ их игр Тазус, сын проживавшего
неподалеку мореходца.
Он рос вместе с царскими детьми, считался их бли-
жайшим другом и очень любил Европу. Посоветовавшись,
они решили, что отправятся в путь все вместе. Кадм,
Фойник, Килик и Тазус окружили царицу Телефассу,
удерживая ее за одежду, и умоляли опереться на них, как
только она почувствует усталость. Так они спустились со
ступенек дворца и отправились в путь, оказавшийся, увы,
куда более длинным, чем они могли предположить. В по-
28 н. Готорн
433
следний раз они увидали царя Агенора в ту минуту, когда
он подходил к дверям в сопровождении слуги с факелом,
чтобы крикнуть им вслед:
— Запомните же — вы никогда не подниметесь по
этим ступенькам без моей любимой Европы!
— Никогда! — ответила, рыдая, царица Телефасса.
И три брата и их друг Тазус ответили хором:
— Никогда! Никогда! Никогда! Никогда!
И они сдержали свое слово. Много лет царь Агенор
пребывал в одиночестве в своем роскошном дворце,
тщетно напрягая слух в надежде услышать шаги возвра-
щающихся путешественников, услышать дорогой ему го-
лос царицы, веселые голоса сыновей и товарища их игр
Тазуса, и в этом общем хоре— милое детское щебетание
Европы. Но прошло столько времени, что, вернись они и
в самом деле, царь все равно не узнал бы ни голоса Те-
лефассы, ни голосов своих детей, весело разносившихся
когда-то под сводами дворца. Но теперь мы должны по-
кинуть царя Агенора на его троне и последовать за цари-
цей Телефассой и четырьмя ее юными спутниками.
Они шли все дальше и дальше, преодолевая горы, пе-
реплывая реки и моря. И на всем протяжении своего пути
они тщетно старались разузнать что-нибудь о маленькой
Европе. Работавшие на полях простые люди, к которым
они обращались с расспросами, бросали работу и смотре-
ли на них с удивлением. Царица, позабывшая второпях
переодеться и снять с головы корону, и четверо ее юных
спутников производили на этих людей впечатление тем
более странное, что они никак не могли поверить в исто-
рию похищения Европы. Никто из них не мог о ней ни-
чего сказать; никто не видел маленькой девочки в пла-
тье царевны на спине белоснежного легкого, как ветер,
быка.
Не знаю, как долго царица Телефасса, трое ее сыно-
вей— Кадм, Фойник и Килик—и товарищ их игр Тазус
бродили по проезжим дорогам, узким тропинкам и непро-
ходимым чащам. Во всяком случае, прежде чем они на-
шли пристанище, их великолепная одежда вконец изно-
силась. На ней видны были следы долгих странствий, и
пыль многих стран покрывала бы их башмаки, если бы ее
не смывали ручьи, которые им приходилось переходить.
После года скитаний Телефасса сбросила с головы корону,
потому что она натерла ей лоб.
434
— От короны у меня только голова болит, — сказала
бедная царица, — а сердцу легче от нее не становится.
Когда роскошное платье наших бедных путешествен-
ников превратилось в лохмотья, они заменили его одеж-
дой, какую носили простые люди. Постепенно они все
больше становились похожими на бездомных бродяг; вид
у них был настолько растерзанный, что вы скорее приня-
ли бы их за цыган, нежели за царицу, окруженную тремя
царевичами и молодым придворным. Трудно было пове-
рить, что когда-то они жили во дворце и множество слуг
готово было мгновенно выполнить любое их приказание.
Четверо мальчиков превратились в статных юношей с об-
ветренными лицами. У каждого на поясе висел меч, слу-
живший защитой от всех опасностей, которые они могли
встретить в пути. Если землепашцам, чьим гостеприим-
ством им нередко приходилось пользоваться, требовалась
помощь, юноши охотно оказывали ее, а царица Телефасса,
которая у себя во дворце никакой работы не делала, раз-
ве только ткала серебряную и золотую пряжу, шла вслед
за ними по полю и вязала снопы. Если нашим путникам
предлагали вознаграждение за труд, они качали головами
и просили только сообщить что-нибудь о Европе.
— На моем пастбище много быков,— замечал обыч-
но какой-нибудь старый крестьянин, — но ни о чем таком,
что вы рассказываете, я никогда не слыхивал. Белоснеж-
ный бык с маленькой царевной на спине! Ха-ха! Уж вы
простите, добрые люди, но здесь такого сроду не виды-
вали.
Прошло.время, и уголки рта Фойника скорбно опусти-
лись; он и сам почувствовал, что устал бродяжничать.
И вот однажды, когда они шли по уединенной и живо-
писной сельской дороге, Фойник опустился на землю.
— Я не могу идти дальше, — сказал он, — глупо так
бесполезно растрачивать свою жизнь, как это делаем мы,
блуждая по свету и даже по ночам не имея пристанища.
Наша сестра исчезла, и мы никогда ее ие найдем. Ско-
рее всего она погибла в морской пучине, а если белый
бык и вынес ее чудом на берег, прошло столько лет, что
нас с ней уже не могут связывать ни любовь, ни дружба.
Отец запретил нам возвращаться во дворец; ну что ж,
я останусь здесь, построю себе хижину из веток и по-
селюсь в ней.
28*
435
— Ну что ж, Фойник, — грустно сказала Телефас-
са,— ты вырос и стал мужчиной. Ты можешь теперь ре-
шать за себя. Что до меня, то я буду продолжать поиски
моей бедной девочки.
— И мы трое не оставим тебя! — закричали Кадм,
Килик и их верный друг Тазус.
Однако, прежде чем двинуться в путь, они все помог-
ли Фойиику выстроить жилище — просторную сельскую
хижину, которую сверху, как крышей, покрывали спле-
тающиеся ветви деревьев. В хижине были две уютные
комнаты. В одной из них устроили постель из мха, а в
другой мебелью служили два-три простых сиденья, уме-
ло сделанных из причудливо изогнутых корней деревьев.
Все это выглядело так заманчиво, что Телефасса и ее
спутники невольно испустили вздох при мысли, что им
придется продолжать свои странствия. А как хотелось бы
им провести оставшиеся дни в таком же уютном и радую-
щем глаз жилище! Но когда настало время прощаться,
Фойник не мог удержаться от слез. Он сожалел, что ему
приходится расставаться со своими спутниками.
Местность, где он решил поселиться, была выбрана
очень удачно. Постепенно сюда начали стекаться бездом-
ные люди и, увидев, как здесь хорошо, стали строить себе
хижины по соседству с жилищем Фойника. Прошло не-
много лет, и в этом краю вырос целый город, посредине
которого возвышался величественный мраморный дворец.
Во дворце теперь жил Фойник, облаченный в пурпурное
платье и увенчанный золотой короной. Жители нового го-
рода, узнав, что в жилах Фойника течет царская кровь,
избрали его своим царем. Прежде всего царь Фойник из-
дал указ, в котором говорилось, что если в его государ-
стве появится девушка верхом на белом быке и назовет
себя Европой, каждый, кто ее увидит, должен отнестись
к ней с величайшим уважением и провести ее во дворец.
Отсюда видно, что Фойника постоянно мучили угрызения
совести из-за того, что он когда-то отказался от поисков
любимой сестры и теперь живет привольно и спокойно, в
то время как его мать и ее спутники продолжают свои
тяжкие странствия.
Все чаще и чаще под конец утомительного дня скита-
ний вспоминался Телефассе, Кадму, Килику и Тазусу чу-
десный уголок, где они оставили Фойника. Усталым пут-
никам становилось грустно от сознания, что наутро они
436
должны снова отправляться в путь и что после всего пе-
режитого они так же далеки от цели, как в начале пути.
Думая об этом, все они временами грустили, но сильнее
всех удручен был Килик. Наконец однажды утром, когда,
взяв в руки палки, они снова собрались в дорогу, Килик
обратился к ним со следующими словами:
— Дорогая матушка, дорогой братец Кадм и друг мой
Тазус! Мне кажется, все мы живем как во сне. Жизнь,
которую мы ведем, лишена всякого смысла. Так много
времени прошло с тех пор, как белый бык похитил мою
сестру Европу, что я совсем забыл, как она выглядит,
как звучит ее голос, и вообще уже начинаю сомневаться,
жила ли когда-либо на свете эта маленькая девочка. Как
бы там ни было, я убежден, что ее давно уже нет в жи-
вых, и просто глупо приносить в жертву бесплодным по-
искам свою жизнь и счастье. Даже если мы и найдем ее,
она окажется взрослой женщиной и никого из нас не
узнает. Итак, откровенно говоря, я решил остаться здесь
и умоляю вас, матушка, брат и друг, последуйте моему
примеру.
— Только ие я, — сказала Телефасса. Хотя бедная ца-
рица произнесла эти слова достаточно твердо, она была
настолько утомлена путешествием, что еле держалась на
ногах. — Только не я. Для меня Европа — все та же ма-
ленькая девочка, какой она бегала собирать цветы много
лет назад. Она не стала взрослой женщиной и не забыла
меня. И днем и ночью, идем ли мы вперед или останав-
ливаемся на отдых, в ушах у меня всегда звучит ее дет-
ский голосок: «Мама! Мама!» Оставайтесь здесь, кто мо-
жет это сделать. Для меня же нет отдыха.
— И для меня, — сказал Кадм.—Я не остановлюсь
до тех пор, пока способна идти моя матушка.
И преданный Тазус тоже решил не покидать их. Но
прежде чем продолжить путь, несколько дней они провели
с Киликом и помогли ему выстроить скромную хижину,
вроде той, какую построили для Фойника. Когда пришло
время прощаться, Килик не удержался от слез и сказал
матери, что, как ни бессмысленны казались ему дальней-
шие странствия, оставаться в одиночестве ему тоже очень
тяжело. Но если его матушка верит, что Европа когда-
нибудь найдется, он и теперь готов продолжить совмест-
ные поиски. Но Телефасса приказала ему остаться и по-
желала жить счастливо, если сможет.
437
Итак, наши путешественники простились с Киликом
и пошли дальше. Не успели они скрыться из виду, как
на месте, облюбованном Киликом, появились какие-то стран-
ники, увидели его жилище и пришли в восхищение от
местности, в которой оно было расположено. По соседству
было много свободной земли, и пришельцы выстроили
себе хижины. Вскоре их примеру последовали другие пе-
рёселенцы, и в короткий срок здесь вырос целый город.
Посреди города возвышался великолепный дворец из
цветного мрамора, на балконе дворца каждый день в пол-
день появлялся Килик в длинной пурпурной одежде и
с усыпанной бриллиантами короной на голове. Дело в том,
что жители, узнав о его царском происхождении, сочли
его достойным стать их царем.
Прежде всего правительство Килика возложило на по-
сла и возглавленных им храбрых, самоотверженных моло-
дых людей особую миссию — посетить важнейшие госу-
дарства на земле и разузнать, не видели ли там молодой
девушки на стремительно мчавшемся белом быке. Из это-
го мне совершенно ясно, что Килик в глубине души пори-
цал себя за то, что отказался, будучи еще в силах дер-
жаться на ногах, от поисков Европы.
Что же касается Телефассы, Кадма и доброго Тазуса,
то, как ни грустно, но их утомительные скитания все еще
продолжались. Юноши делали для бедной царицы все,
что было в их силах, помогали ей ступать по каменистым
тропам и заботливо переносили ее на руках через ручьи.
С наступлением ночи они старались найти для нее убе-
жище даже тогда, когда им самим приходилось спать под
открытым небом. Грустно, очень грустно было слышать,
как спустя столько времени с тех пор, как белый бык унес
Европу, они по-прежнему расспрашивали каждого прохо-
жего, ие встречал ли он похищенной девочки. И несмотря
на то, что Европу и ее родных разделяли долгие и труд-
ные годы и образ девочки потускнел в памяти скитальцев,
ни один из этих трех самоотверженных людей и не по-
мышлял о том, чтобы отказаться от дальнейших поисков.
Однажды утром бедный Тазус обнаружил, что он pac-v
тянул ногу и не может идти дальше.
— Уверяю вас, — сказал он печально, — что через не-
сколько дней, опираясь на палку, я бы смог продолжать
путь. Но это только бы задержало вас и, возможно, по-
мешало вам найти дорогую Европу после стольких
438
мытарств и испытаний. Поэтому идите вперед, мои дорогие
спутникй, а я, насколько мне позволят силы, буду следо-
вать за вами.
— Ты был преданным другом, дорогой Тазус, — ска-
зала царица Телефасса, целуя его в лоб. — Хотя ты и не
мой сын и не брат нашей исчезнувшей Европы, ты про-
явил большую преданность мне и ей, нежели Фойник и
Килик, которых мы оставили позади. Без твоей нежной
заботы и помощи моего сына Кадма ноги ни за что не до-
несли бы меня сюда. А теперь отдыхай и будь спокоен.
Я сама, уже начинаю сомневаться, найдем ли мы когда-
нибудь мою любимую дочь.
Сказав это, царица заплакала. Какое испытание Для
сердца матери признать, что ее надежды тают! С того
дня Кадм стал замечать, что она уже не так сильна ду-
хом, как прежде. Все тяжелее опиралась Телефасса на
плечо сына.
Прежде чем двинуться в путь, Кадм помог Тазусу вы-
строить хижину. Телефасса, уже настолько ослабевшая,
что не. в силах была работать сама, давала советы, как ее
• убрать, обставить и сделать удобной, насколько может
быть удобной простая хижина из веток.
Однако Тазусу не суждено было провести всю жизнь
в этом зеленом жилище. С ним случилось то же, что с
Фойником и Киликом. Сюда пришли другие бездомные
люди, место им понравилось, и они выстроили себе жи-
лища по соседству. И через несколько лет возник здесь
новый процветающий город, посреди которого возвышал-
ся дворец из красного камня, где, восседая на троне, спра-
ведливо вершил дела царь. На плечи Тазуса была наки-
нута пурпурная мантия, в руке он держал скипетр, а
голова его была увенчана короной. Жители избрали его
царем вовсе не из-за царской крови (в его жилах не было
ее ни капли), а потому, что Тазус был прямым, честным,
мужественным человеком, то есть таким, каким должен
быть правитель.
Но когда дела в государстве были улажены, царь Та-
зус отложил в сторону мантию, корону и скипетр и при-
казал самому достойному из его подданных справедливо
вершить дела в его отсутствие. А сам, взяв в руки стран-
нический посох, который так долго служил ему, снова от-
правился в путь, все еще надеясь обнаружить отпечатки
копыт белого быка или какие-нибудь следы пропавшей
439
девочки. Ои вернулся после долгого отсутствия и устало
опустился на трон, сохранив до конца своих дней вер-
ность памяти Европы. По его приказанию во дворце все-
гда поддерживали огонь, ванна была наполнена горячей
водой, Стояли наготове кушанья и постель была застлана
белоснежными простынями. Все это на тот случай, если
неожиданно вернется Европа. И хотя она так и не верну-
лась, множество бедных странников, воспользовавшись
пищей и пристанищем, которые предназначались для ма-
ленькой подруги детских игр царя, благословляли добро-
го Тазуса.
Телефасса и Кадм продолжали вдвоем свой тяжкий
путь. Царица тяжело опиралась на плечо сына, и ей едва
удавалось пройти всего несколько миль в день. Но как ни
слаба, как ни измучена была Телефасса, ее невозможно
было уговорить отказаться от продолжения поисков.
У степенных бородатых мужчин слезы наворачивались на
глаза, когда они слышали, как царица измученным голо-
сом спрашивает каждого встречного, ие знает ли он что-
нибудь об ее исчезнувшем ребенке.
— Не видели ли вы маленькой девочки — нет, нет, я
хочу сказать: взрослой девушки — на спине белоснежного,
быстрого, как ветер, быка?
— Нам никогда не приходилось наблюдать такое уди-
вительное зрелище, — неизменно отвечали люди. И ча-
сто, отведя в сторону Кадма, спрашивали его шепотом: —
Неужели эта величественная и грустная женщина — ваша
мать? Конечно, она не в своем уме; вам следовало бы
увести ее домой и помочь ей излечиться от этого бреда.
— Нет, это ие бред, — отвечал Кадм. — Все может
быть бредом, но только не это!
И вот однажды Телефасса окончательно ослабела. Она
почти повисла на руке Кадма и двигалась еще медленнее,
чем прежде. Наконец царица и ее сын добрались до пу-
стынного места, где Телефасса призналась, что хочет при-
лечь и что ей нужен долгий, долгий отдых.
— Долгий, долгий отдых, — повторила она, ласково
взглянув в глаза Кадма. — Долгий, долгий отдых, Доро-
гой мой.
— Отдыхайте, сколько пожелаете, дорогая матушка, —
ответил Кадм.
Телефасса попросила его сесть на землю рядом с ней и
взяла его за руку.
440
— Сын мой, — сказала она, посмотрев на Кадма зату-
маненным взором, и взгляд ее был полон любви. — Этот
отдых, о котором я говорю, действительно будет очень
долгим. Ты не должен ждать, когда он закончится. Но
ты, кажется, дорогой Кадм, не понимаешь меня. Тебе
придется вырыть здесь могилу и опустить в нее остан-
ки твоей бедной матери. Странствиям моим пришел ко-
нец.
Услышав это, Кадм залился слезами и долго не хо-
тел верить, что его дорогая матушка и в самом деле по-
кинет его.
Но Телефасса, ласково целуя сына, заставила его на-
конец поверить, что усталой ее душе действительно не под
силу более это скорбное, полное горестей и разочарований
земное существование, выпавшее ей на долю после исчез-
новения Европы.
Последние слова матери помогли Кадму пересилить
свою печаль.
Тем временем Телефасса продолжала:
— Дорогой Кадм, ты был для меня таким сыном, ка-
кого только может пожелать себе мать, — преданным и
верным до конца. Кто бы еще на твоем месте стал заботить-
ся обо мне, такой слабой и немощной? Только благодаря
твоим неустанным заботам, дорогое дитя, моя могила не
была уже давным-давно вырыта в какой-нибудь долине
или на склоне холма, оставшегося далеко позади. Теперь
всему пришел конец. Тебе не придется больше бродить в
безнадежных поисках. Но когда ты окажешься один, оста-
вив свою мать покоиться в земле, отправься в Дельфы и
спроси оракула, как тебе поступить дальше.
— О матушка, матушка! — заплакал Кадм. —: Если
бы ты только могла, перед тем как покинуть меня, уви-
деть нашу дорогую Европу!
— Теперь это уже не имеет значения, — отвечала Те-
лефасса с улыбкой. — Я отправляюсь в лучший мир и
рано илн поздно найду свою дочь.
Я не стану печалить вас, маленькие мои слушатели,
рассказом о том, как умирала Телефасса и как хоронил ее
Кадм. Скажу вам только, что улыбка не сходила с ее
лица и в минуту кончины засияла еще ярче; и благодаря
этой светлой улыбке Кадм смог убедиться, что едва толь-
ко его матушка успела попасть в лучший мир, как сразу
же заключила в объятия исчезнувшую дочь. Он посадил
441
несколько цветов на могиле матери, чтобы они цвели,
украшая могилу, когда сам он будет далеко от нее.
Выполнив свой последний печальный долг, Кадм от-
правился в дорогу один, держа путь в Дельфы к знаме-
нитому оракулу, о котором сказала ему Телефасса. По
пути он по-прежнему расспрашивал прохожих, не видел ли
кто-нибудь из них Европы. По правде говоря, Кадм так
привык задавать этот вопрос, что он срывался с его уст
совершенно машинально, как слова о погоде. Ответы он
слышал самые различные. Одни говорили одно, другие —
совсем другое. Нашелся моряк, который заверил Кадма,
что много лет назад в какой-то далекой стране до него
донесся слух о переплывшем море белом быке. На спине
у быка якобы сидел ребенок, весь в цветах, которые увя-
ли от морской воды. Правда, сказать, что сталось дальше
с ребенком и с быком, он не мог. Но Кадм по странному
подмигиванию моряка заподозрил, что тот над ним про-
сто издевается и на самом деле никогда ничего подобного
не слышал.
Путешествие в одиночестве показалось бедному Кадму
еще более утомительным, чем вдвоем с матерью, хоть ему
тогда и приходилось чуть ли не нести ее на руках. На серд-
це у него было очень тяжело, и временами ему казалось,
что он не сможет больше сделать ни шагу. Но ноги у него
были крепкими, выносливыми, а главное — хорошо зака-
ленными. Он быстро шел вперед, вспоминая родителей —
царя Агенора и царицу Телефассу, братьев и предан-
ного Тазуса — словом, всех, кого он раньше или позже
оставил на своем пути и кого уже не надеялся никогда
увидеть. Так, предаваясь воспоминаниям, он очутился
неподалеку от высокой горы, которая, как сказали жи-
тели, называлась Парнасом. На склоне Парнаса был
расположен знаменитый город Дельфы, куда направлялся
Кадм.
Считалось, что город Дельфы стоит на самой середине
земли. Обиталищем оракула служила пещера. Когда Кадм
подошел ближе, он увидел у входа в нее простую, сло-
женную из веток хижину. Она была похожа на те хижины,
что некогда он сам помогал построить Фойнику, Килику,
а затем и Тазусу. Позднее, когда сюда началось палом-
ничество людей, стремившихся выведать у оракула свою
судьбу, на этом месте был воздвигнут величественный,
облицованный мрамором храм. Но во времена Кадма, как
442
уже я вам сказал, вокруг ничего не было, кроме простой
хижины, почти скрытой зеленью колючего кустарника,
буйно разросшегося над таинственной пещерой.
Когда Кадм проложил себе путь через переплетенные
ветки и добрался до хижины, он сначала даже не заметил
почти скрытого от глаз входа. Но вскоре его обдало
струей холодного воздуха, вырвавшегося из пещеры с та-
кой силой, что зашевелились кудри, спадавшие ему на
лицо. Раздвинув кустарник, который прикрывал вход, он
наклонился и заговорил громко, ио почтительно, как бы
обращаясь к кому-то невидимому внутри горы.
— Священный оракул Дельф, — сказал он, — куда мне
теперь идти в поисках моей дорогой сестры Европы?
Сначала последовало глубокое молчание, затем раз-
дался звук, похожий на тяжелый вздох, идущий из самой
глубины земли. Вам следует знать, что пещера считалась
как бы источником истины, которая время от времени
проявлялась в явственно различимых для слуха речениях.
Хотя по большей части слова эти были такой загадкой, что с
тем же успехом могли бы оставаться и в глубине земли.
Кадму посчастливилось больше других, отправлявшихся
в Дельфы за истиной. Мало-помалу прерывистый и не-
внятный гул превратился в нечто похожее на членораз-
дельную речь. Голос несколько раз подряд повторил одни
и те же слова, которые, правда, звучали скорее как не-
внятный шелест воздуха, так что Кадм не был уверен,
имеется ли в них какой-либо смысл.
— Больше не ищи ее. Больше не ищи ее. Больше не
ищи ее.
— Что же мне тогда делать? — спросил Кадм.
Вы ведь знаете, что еще с детских лет главной целью
его жизни стало найти сестру. За время, истекшее с той
минуты, когда, увлеченные погоней за бабочкой, он и его
братья покинули Европу, Кадм сделал все, что было в его
силах, чтобы отыскать сестру. И теперь, если бы при-
шлось отказаться от поисков, жизнь потеряла бы для него
всякий смысл.
И снова легкий, едва уловимый порыв воздуха пре-
вратился в некое подобие хриплого голоса.
— Иди за коровой, — говорил он. — Иди за коровой.
Иди за коровой.
И когда эти слова были повторены столько раз, что
Кадм уже устал слушать их (еще и потому, что он плохо
443
преставлял себе, что это за корова и почему он должен
идти за ней), из пещеры с шумом вырвалась следующая
фраза:
— Где ляжет заблудшая корова, там твой дом.
Слова эти были произнесены всего один раз и, перей-
дя в шепот, совсем затихли, прежде чем Кадм мог окон-
чательно убедиться, что уловил их смысл. Он задал еще
несколько вопросов, но не получил на них ответа; из
пещеры доносилось лишь легкое, порывистое дуновение ве-
терка, от которого только слегка шуршали опавшие
листья.
«В самом ли деле слышал я какие-то слова, — спраши-
вал себя Кадм, — или мне только показалось?»
Он повернулся и пошел прочь от пещеры, размышляя
о том, что оракул мало его умудрил. Что с ним могло слу-
читься теперь, было для него безразлично, и он выбрал
первую попавшуюся дорогу и медленно побрел по ней;
и в самом деле, ему не было смысла торопиться, раз
он не видел перед собой определенной цели и ие имел
ни малейших оснований предпочесть одну дорогу другой.
Встретив кого-нибудь на пути, он задавал все тот же
старый вопрос, непроизвольно срывавшийся с языка:
«Не видали ли вы красивой девушки в царском платье,
сидящей на спине белоснежного, быстрого, как ветер,
быка?»
Но, тут же вспомнив слова оракула, он только наполо-
вину произносил свой вопрос, заканчивая его нечленораз-
дельным бормотанием; и видя его смущение, люди могли
вообразить, что этот красивый молодой человек не в
своем уме.
Я не знаю, далеко ли успел уйти Кадм—да и сам он
не смог бы вам это сказать, — как вдруг он увидел перед со-
бой пеструю корову. Она лежала у дороги и преспокойно
жевала свою жвачку, не замечая молодого человека до
тех пор, пока он ие подошел к ней совсем близко. Тогда,
лениво поднявшись на ноги и слегка тряхнув головой, ко-
рова не торопясь пошла вперед, время от времени оста-
навливаясь, чтобы пощипать травы. Кадм побрел сзади,
беспечно посвистывая и даже ие думая о корове, как
вдруг ему пришло в голову, что это, вероятно, та самая
корова, которая, по словам оракула, должна была повести
его за собой. Он даже улыбнулся при этой мысли, на-
столько неправдоподобной она ему показалась: уж очень
444
спокойно шло животное, да и вело оно себя как самая
обыкновенная корова. Как видно, она ничего не знала
о Кадме и интересовал он ее ие больше, чем пучок сена.
Должно быть, она помышляла лишь о том, чтобы подкре-
питься зеленой и сочной травой, росшей по обочинам до-
роги. Возможно также, что она направлялась в свое стой-
ло, где ее должны были доить.
— Корова, корова, корова, — закричал Кадм, — эй ты,
Пеструха! Остановись, моя милая!
Он хотел догнать корову, чтобы осмотреть ее и про-
верить, знает ли она что-нибудь о нем или по крайней
мере есть ли у нее какие-либо особые приметы, отличаю-
щие ее от тысячи других коров, знающих одну заботу —
наполнять молоком ведра, которые они, впрочем, иной раз1
и опрокидывают. Но пестрая корова продолжала идти
вперед, отгоняя хвостом мух, и, казалось, совершенно не
обращала внимания на Кадма. Когда он замедлял шаг, ко-
рова делала то же самое, пользуясь возможностью пощи-
пать траву. Когда он убыстрял ход, корова ровно на-
столько же шла быстрее. А как-то раз, когда Кадм попы-
тался догнать ее и пустился бежать, она задрала хвост и,
высоко вскидывая копыта, перешла на галоп, выглядя
при этом столь же нелепо, как и всякая другая корова,
пустившаяся вскачь.
Убедившись, что догнать корову невозможно, Кадм
снова двинулся в путь неторопливым шагом, и корова
так же лениво побрела дальше, не оглядываясь. В тех ме-
стах, где трава была особенно сочной и зеленой, она от-
щипывала пучок-другой. Там, где, поблескивая, дорогу
пересекал ручеек, корова опускала голову, пила, удовле-
творенно переводила дух, снова пила и потом шла дальше
со скоростью, наиболее удобной для нее и для Кадма.
«Я и в самом деле начинаю верить, — размышлял
Кадм, — что это и есть та самая корова, о которой гово-
рил оракул. А если это действительно она, надо думать,
и расположится она где-нибудь неподалеку».
Была ли это та самая корова, о которой говорил ора-
кул, или какая-либо другая, в любом случае казалось ма-
ловероятным, что она уйдет куда-нибудь далеко. Поэтому
всякий раз, как они добирались до особенно привлека-
тельного места — был ли то овеваемый прохладным ветер-
ком склон холма, укромная долина, лужайка, усыпанная
цветами, берег ли тихого озера или прозрачного ручья, —
445
Кадм внимательно оглядывался вокруг, прикидывая, по-
дойдет ли это место для его будущего жилища. Но, неза-
висимо от того, нравилось ли ему место или нет, пестрая
корова ни разу не изъявила желания прилечь. Она шла
вперед, медленно переставляя ноги, как корова, которая
идет к себе на скотный двор. Каждую минуту Кадм ожи-
дал, что им навстречу выйдет молочница с ведром или
выбежит пастух, чтобы остановить отбившееся от стада
животное и отправить его обратно на пастбище. Но ни
молочницы, ни пастуха не было видно, и некому было
гнать корову обратно, так что Кадм продолжал идти за
заблудившейся Пеструхой до той поры, пока не почув-
ствовал, что валится с ног от усталости.
— О пестрая корова, — закричал он в отчаянии, — не-
ужели ты так никогда и не остановишься?
Но как ни велика была его усталость и каким бы
длинным ни был путь, который ему предстояло пройти,
Кадм не хотел отступиться — слишком долго он шел за
коровой, чтобы теперь отстать от нее. Казалось, в этом
животном было что-то притягивающее людей. Несколько
человек, увидавших пятнистую корову и Кадма, следовав-
шего за ней по пятам, побрели сзади точно так же, как в
свое время сделал он сам. Кадм был рад случаю с кем-
нибудь поговорить и разоткровенничался с этими добры-
ми людьми. Он поведал им обо всех своих приключениях:
о том, как он покинул дворец царя Агенора, как оставил
Фойника в одном месте, Килика — в другом, Тазуса—
в третьем. Он рассказал о том, как похоронил свою бед-
ную мать, царицу Телефассу, и украсил цветами ее мо-
гилу, рассказал, что он остался теперь один-одинешенек,
без крова и без друзей. Упомянул он и о том, что оракул
приказал ему следовать за коровой, и пытался выяснить
у этих людей, не думают ли они, что это и есть то самое
пятнистое животное.
— Удивительное дело, — отвечал один из его спутни-
ков, — я хорошо знаком с повадками животных, но нико-
гда не видывал, чтобы корова шла так далеко не останав-
ливаясь. Если только мои ноги выдержат, я ни за что от
нее не отстану, пока она не уляжется.
— Ия, — сказал другой.
— Ия, — воскликнул третий. — Если даже она прой-
дет еще сотню миль, я все равно не отстану от нее и по-
смотрю, чем это кончится.
446
А дело-то все в том, что корова эта была заколдован-
ная, и люди даже не подозревали, что колдовство распро-
странялось на всякого, кто пройдет за ней с полдюжииы
шагов. Человек этот уже не мог не следовать за ней, хотя
воображал, что делает это добровольно. При выборе до-
роги корова не отличалась особенной разборчивостью.
Следовавшим за ней приходилось то карабкаться по ска-
лам, то пробираться по колено в грязи — измазанным, до
смерти усталым да и к тому же еще голодным. Что это
было за невыносимое путешествие!
Но все же они стойко брели вперед, изредка перего-
вариваясь друг с другом. Спутники очень полюбили Кад-
ма, решили никогда его не покидать и помочь ему вы-
строить город на том месте, где уляжется корова. В цент-
ре города должен будет возвышаться дворец, в котором
поселится Кадм; он получит в свое распоряжение трон,
корону, скипетр, пурпурное платье — словом, все, чем
должен обладать монарх, ибо в жилах его текла царская
кровь, в груди билось благородное сердце, а на плечах
была мудрая голова.
Между тем путники продолжали идти вперед, строя
различные планы и стараясь скоротать время. Они бесе-
довали о новом городе, который им предстояло создать,
когда один из них, взглянув случайно на корову, за-
кричал:
— Ура, ура! — и захлопал в ладоши. — Наша Пестру-
ха собирается прилечь.
Все посмотрели на корову; она и в самом деле остано-
вилась, лениво озираясь по сторонам, как всякая корова,
когда она собирается опуститься на землю. И ие торопясь
растянулась на мягкой траве, согнув сначала передние,
а затем задние ноги. Когда Кадм и его спутники подошли
к ней, она показалась им самой обыкновенной коровой,
которая прилегла отдохнуть. Продолжая жевать свою
жвачку, Пеструха спокойно глядела на них, словно во
всем этом не было ничего необычного. Наконец-то она на-
шла то место, которое искала.
— Здесь и будет мой дом, — сказал Кадм, осматри-
ваясь вокруг.
Это была плодородная и красивая долина; громадные
деревья отбрасывали на нее прорезанную яркими бликами
тень, а горы защищали от непогоды. Неподалеку видне-
лась искрящаяся в солнечных лучах река. Желание обрес-
417
ти наконец свой дом закралось в сердце бедного Кадма.
И его радовала мысль, что наутро он не должен будет
снова надевать пыльные сандалии и продолжать свое бес-
конечное странствие. Пронесутся, сменяя друг друга, дни
и годы, а он по-прежнему будет здесь, в этом прекрасном
уголке. Если бы еще с ним были его братья и друг Тазус
и под одной с ним крышей находилась его любимая ма-
тушка, счастью Кадма не было бы предела. И когда-ни-
будь, в один прекрасный день, к дверям дома могла бы
подойти и сестра их Европа и улыбнуться, увидев знако-
мые лица. Но Кадм понимал, что у него нет никакой на-
дежды вновь обрести друзей своего детства или увидеть
дорогую сестру Европу. И тогда он решил найти утеше-
ние среди новых друзей, с которыми он сблизился за вре-
мя долгого путешествия.
— Да, друзья мои, — сказал он, — это и будет нашей
новой родиной. Здесь мы выстроим свои жилища. Пест-
рая корова, которая привела нас сюда, будет давать нам
молоко. Мы обработаем соседние поля и заживем просто
и счастливо.
Его спутники с радостью встретили это предложение,
и поскольку все они были голодны и умирали от жажды,
то стали осматриваться вокруг в поисках какой-либо пи-
щи. Неподалеку они увидели заросли деревьев, у подно-
жия которых, судя по всему, должен был протекать ручей.
Они направились туда, чтобы набрать воды, оставив
Кадма отдыхать рядом с пестрой коровой; теперь, ког-
да он нашел пристанище, казалось, вся усталость, накопив-
шаяся в нем с того дня, как он покинул дворец царя
Агенора, дала себя знать. Но оцепенение его продолжа-
лось недолго. Едва только его новые друзья успели отойти,
как Кадм услышал шум — дикие возгласы, крики и вопли
разыгравшегося поблизости сражения. Все это перекры-
валось жутким скрежетом, резавшим слух, как визжание
пилы.
Бросившись к зарослям, Кадм увидел страшную голо-
ву и горящие глаза чудовищного змея или дракона, в
огромных челюстях которого зловеще поблескивали ост-
рые зубы, расположенные в несколько рядов. Прежде
чем Кадм добежал туда, безжалостный гад уже убил
его несчастных спутников и проглатывал их одного за
другим.
Оказывается, родник был заколдован, а дракон поса-
448
жен стеречь его, чтобы ни один из смертных не смог уто-
лить в нем жажду. Обитатели соседних мест избегали под-
ходить сюда, и прошло не меньше сотни лет с тех пор, как
это чудовище последний раз ело. И, вполне естественно,
аппетит его возрос до такой степени, что его и наполовину
не могли удовлетворить те несчастные, которых он только
что проглотил. Увидев Кадма, чудовище издало жуткое
шипение и так широко разинуло свою огромную пасть,
что она сразу стала походить на большую красную пещеру,
в дальнем конце которой виднелись ноги еще не до конца
проглоченной последней жертвы.
Гибель друзей привела Кадма в такую ярость, что он
уже не замечал огромной пасти дракона, усеянной сотнями
острых зубов. Вытащив свой меч, Кадм бросился прямо
в пещерообразную пасть чудовища. Столь отважный спо-
соб нападения застал дракона врасплох, а Кадм между
тем успел так глубоко проникнуть в его глотку, что ряды
ужасных зубов не смогли ни сомкнуться над смельчаком,
ни причинить ему хотя бы малейший вред. И хотя борьба
эта была неслыханно жестокой и от ударов драконьего
хвоста десятки деревьев разлетелись на мелкие щепки,
Кадм продолжал наносить удары мечом до тех пор, пока
чешуйчатый гад не обратился в бегство. Не успел ои сде-
лать и шагу, как храбрый Кадм нанес ему последний удар
мечом, решивший исход сражения. Выбравшись с трудом
из-под челюстей дракона, похожих на ворота, Кадм уви-
дел, что огромное туловище еще продолжало извиваться,
хотя теперь у него не хватило бы сил причинить вред даже
ребенку.
Но не кажется ли вам, что Кадму стало очень грустно
при мысли о печальной судьбе, постигшей этих несчастных,
дружески расположенных к нему людей, которые вместе
с ним следовали за коровой? Казалось, будто он был об-
речен терять всех, кого любил, или, во всяком случае,
быть свидетелем их гибели. И вот он опять остался один,
после стольких мучений и невзгод, в пустынном краю,
где ие было рядом никого, кто помог бы ему выстроить
хижину.
— Что мне делать? — громко воскликнул Кадм. —Луч-
ше бы и меня проглотил этот дракон вместе с моими бед-
ными спутниками.
— Кадм, — произнес неведомый голос, но откуда он
раздавался — сверху, или снизу, или из его собственной
29 Н. Готорв
449
груди, юноша не мог понять. — Кадм, вырви зубы у дра-
кона и посади их в землю.
Выковыривать все эти глубоко сидящие ядовитые зубы
из челюстей дракона было для Кадма занятием необычным
и, я думаю, нелегким. Но Кадм трудился изо всех сил, и
после того, как с помощью большого камня он чуть не раз-
дробил на куски голову чудовища, ему удалось наконец
собрать столько зубов, что он мог бы наполнить ими ме-
шок или два. Теперь оставалось только посадить их в зем-
лю. Эта работа тоже была утомительна, особенно для
Кадма, силы которого окончательно истощились. К тому
же, насколько мне известно, ему нечем было копать землю,
кроме как острием своего меча. Но все же достаточно
большой участок был вспахан и засеян этим новым видом
семян, причем половина зубов дракона осталась еще до
другого раза.
Вконец измученный, Кадм стоял, опершись на меч и
ожидая, что же последует дальше. Прождал он всего не-
сколько минут, как вдруг увидел зрелище столь порази-
тельное, что оно не идет в сравнение со всеми уже описан-
ными мною чудесами.
Косые лучи солнца падали на поле и освещали влаж-
ную и темную почву — такую, какой всегда бывает только
что засеянная земля. Вдруг Кадму почудилось, будто что-
то ярко заблестело сначала в одном месте, затем в другом
и так в сотне и тысяче мест сразу. Вскоре он увидел, что
это были стальные головки копий; они выглядывали из
земли, как многочисленные побеги злаков, и продолжали
подниматься все выше и выше. Затем появилось бесчис-
ленное множество ярко сверкающих клинков, проложивших
себе дорогу таким же образом. А минуту спустя вся зем-
ля вокруг покрылась множеством блестящих медных шле-
мов, похожих на огромные созревшие бобы. И росли они
так быстро, что Кадм под каждым из них мог вскоре раз-
личить свирепое человеческое лицо. Короче говоря, прежде
чем он успел обдумать происшедшее чудо, перед ним уже
был богатый урожай чего-то, напоминавшего человеческие
существа, вооруженные шлемами, латами, щитами, мечами
и копьями. Еще до того, как эти существа окончательно
выбрались из-под земли, они уже бряцали оружием, пола-
гая, очевидно (хотя они едва только успели появиться на
свет), что и так уже потеряли слишком много времени
450
впустую. Каждый зуб дракона породил одного из этих де-
тей зла.
Вслед за ними на поверхность земли выскочила целая
армия трубачей, и, успев только вздохнуть, они приложили
к губам бронзовые трубы и издали ужасный, раздирающий
уши вопль. Теперь все пространство, такое тихое и уеди-
ненное, наполнилось бряцанием и лязгом оружия, резкими
трубными звуками и криками разъяренных людей. Они вы-
глядели такими свирепыми, что Кадму показалось, будто
они собираются истребить весь мир. Для какого-нибудь
завоевателя было бы, наверное, величайшим счастьем раз-
добыть мешок драконовых зубов и посадить их.
— Кадм, — сказал голос, который он уже слышал
раньше, — брось камень в этих воинов.
Кадм схватил большущий камень и тут же запустил
его в самую гущу этой выросшей из земли армии. Он уви-
дел, как камень ударился о нагрудник какого-то огромно-
го, свирепого с виду воина. Почувстврвав удар, тот решил,
что нанес его кто-либо из соседей, поднял меч и хватил
ближайшего с такой силой, что шлем последнего раско-
лолся надвое и он упал на землю. Через минуту те, кто
находился рядом с упавшим, начали разить друга друга
мечами и прокалывать один другого копьями. В рукопаш-
ную схватку вступало все большее количество воинов. Каж-
дый убивал своего брата и оказался сраженным сам,
прежде чем успевал торжествовать победу. Трубачи между
тем трубили все пронзительней и пронзительней; солдаты
испускали воинственные возгласы и тут же падали, сражен-
ные внезапным ударом. Это было удивительное зрелище
беспричинной ярости и не оправданного ничем кровопро-
лития. Но в конце концов оно не было ни более нелепым,
ни более жестоким, чем тысячи других сражений, когда
люди убивали своих братьев, имея на то не больше основа-
ний, чем воины, порожденные драконовыми зубами. Надо
также принять во внимание, что они и не предназначались
ни для чего другого, в отличие от прочих смертных, кото-
рые появляются на свет, чтобы любить друг друга и ока-
зывать друг другу помощь. Итак, эта достопамятная битва
продолжала свирепствовать до тех пор, пока вся земля
не оказалась усеянной отрубленными головами в шлемах.
Из тысячи воинов, начавших сражение, всего пятеро оста-
лись на ногах. Они устремились теперь со всех концов на
29*
451
середину поля и, скрестив мечи, с прежней яростью пыта-
лись уничтожить друг друга.
— Кадм, — снова сказал голос, — прикажи этим пяте-
рым воинам вложить мечи в ножны. Они помогут тебе вы-
строить город.
Ни минуты не колеблясь, Кадм вышел с видом само-
державного властителя вперед и заговорил с воинами стро-
гим и повелительным тоном.
— Спрячьте свое оружие, — приказал он.
И тотчас, почувствовав, что они должны ему повино-
ваться, пять уцелевших сыновей драконовых зубов при-
ветствовали его своими мечами. Затем они вложили мечи
в ножны и выстроились в шеренгу перед Кадмом, глядя
на него как солдаты, ожидающие приказа офицера.
Эти пятеро людей выросли, должно быть, из самых
больших зубов дракона и были самыми храбрыми и силь-
ными во всем войске. Они были почти что великанами,
и это им послужило на пользу, иначе они не смогли бы
уцелеть в таком ужасном побоище. Выражение их лиц было
все еще весьма свирепым, и если Кадму случалось отвер-
нуться, они пожирали друг друга глазами. Очень странно
было видеть, как земля, из которой они только что вышли,
местами облепляла их блестящие доспехи и даже покры-
вала лица, точно так же как она покрывает свеклу и мор-
ковь, когда мы выдергиваем их прямо из грядки. Кадм
даже не знал, считать ли'Их людьми или какими-нибудь
необыкновенными овощами. Впрочем, он в конце концов
пришел к заключению, что в них было не так уж и мало от
человеческой природы — ведь они любили трубные звуки
и сверкающее оружие и всегда были готовы проливать
кровь.
Они послушно смотрели в глаза Кадму, ожидая сле-
дующего приказания и, очевидно, страстно желая только
одного: сопутствовать ему, переходя с одного поля битвы
на другое, и обойти вместе с ним всю землю. Но Кадм был
мудрее этих выросших из земли существ со свирепостью,
унаследованной ими от дракона. Он лучше знал, как ему
использовать их силу и отвагу.
— Вы здоровые парни, — сказал он, — покажите же,
на что вы способны. Наколите мне свойми мечами камней
и помогите выстроить город.
Пятеро солдат ворчливо заметили, что их дело разру-
шать города, а не строить их. Но Кадм взглянул на иих
452
так сурово и заговорил с ними таким властным тоном, что
они окончательно признали его своим повелителем и ни-
когда больше не пытались ослушаться его приказаний.
Тотчас же принявшись за работу, они трудились столь
добросовестно и усердно, что очертания будущего города
вскоре обозначились. Можете не сомневаться, что они не
преминули бы проявить свой вздорный нрав и охотно
растерзали бы друг друга, как дикие звери, если бы Кадм
зорко не следил за ними, подавляя в их сердцах кровожад-
ность змея, которая продолжала в них таиться и злобным
блеском вспыхивала в их глазах. Но с течением времени
они привыкли честно работать и пришли к выводу, что
куда больше удовольствия доставляет жить в мире и де-
лать соседу добро, нежели наносить ему удары обоюдо-
острым мечом. Я думаю, что не возьму на себя слишком
много, если выражу надежду, что со временем остальная
часть человечества постепенно станет такой же мудрой и
миролюбивой, как эти пятеро перепачканных землей вои-
нов, выросших из зубов дракона.
Вскоре город был построен, и каждому из пяти труже-
ников был отведен отдельный дом. Теперь им предстояло
воздвигнуть дворец. Они нарочно оставили его напосле-
док, собираясь внести в эту постройку последние усовер-
шенствования и намереваясь сделать его столь же простор-
ным, сколь величественным и прекрасным. Завершив все
прочие свои труды, все они отправились спать, с тем чтобы
подняться чуть свет и к вечеру заложить хотя бы фунда-
мент здания. Но когда наутро Кадм в сопровождении своих
пятерых воинов подошел к месту, предназначенному для
постройки дворца, что бы, вы думали, он увидел?
Самый величественный дворец, какой когда-либо воз-
двигался на земле! Украшенное резными столбами и ко-
лоннадой, отделанное с фасада мрамором и самоцветами,
увенчанное поднятым в самое небо куполом, здание дворца
вполне соответствовало своим великолепием представлению
о жилище могущественного монарха. Этот дворец появился
из земли почти с такой же быстротой, с какой из зубов
дракона выросло вооруженное войско; и это казалось осо-
бенно удивительным, потому что никаких семян этого вели-
чественного сооружения не было посеяно.
Увидав перед собой купол дворца, позолоченный луча-
ми восходящего солнца, пятеро бывших воинов радостно
воскликнули:
453
— Да здравствует царь Кадм! Многие лета провести
ему в этом прекрасном дворце!
И новый царь в сопровождении пяти преданных ему
воинов, марширующих теперь с кирками на плечах (ибо
они никак не могли отвыкнуть от своих солдатских привы-
чек), поднялся поступенькам дворца. У самого входаКадм
и его спутники остановились, зачарованные открывшейся
им величественной перспективой колонного зала. В даль-
нем конце зала царь увидел приближавшуюся к нему жен-
щину необыкновенной красоты. На ней было роскошное
царское одеяние, нежную шею украшало ожерелье из дра-
гоценных камней, а золотые локоны увенчивала корона,
вся усеянная бриллиантами. Сердце Кадма затрепетало
от радости. Ему показалось, что его давным-давно исчез-
нувшая сестра Европа, теперь уже взрослая женщина,
вернулась, чтобы вознаградить его нежной сестринской
любовью за долгие странствия и пережитые им несча-
стья— за слезы, которые он пролил, прощаясь с Фойни-
ком, Киликом и Тазусом, за отчаяние, охватившее его
на могиле любимой матери, когда весь мир показался ему
таким беспросветно мрачным.
Но как только Кадм приблизился к прекрасной не-
знакомке, он понял, что ошибся, — это не была Европа.
Вместе с тем за короткое время, которое потребовалось
ему, чтобы пересечь зал, он уже почувствовал, что их вле-
чет друг к другу.
— Нет, Кадм, — произнес все тот же неведомый го-
лос, — это не твоя любимая сестра Европа, которую ты так
преданно искал по всему свету. Это Гармония—дочь
неба, посланная заменить тебе матушку, братьев и друга.
В ней одной слились воедино все дорогие тебе существа.
И вот Кадм поселился во дворце со своей подругой
Гармонией. Новое роскошное жилище вознаградило его за
все перенесенные тяготы, но Кадм был не менее, а может
быть, и более счастлив, поселись он с Гармонией в простой
деревенской хижине.
Прошло немного времени, и во дворце появилась целая
ватага розовощеких ребятишек (откуда они взялись, на-
всегда останется для меня загадкой). Дети резвились в
огромных залах и на мраморных ступенях дворца и ра-
достно выбегали навстречу царю. Кадму, если только го-
сударственные дела позволяли ему отлучаться, чтобы по-
играть с ними. Дети называли царя отцом, а царицу —
454
матерью. Пятеро бывших воинов очень привязались к
этим маленьким сорванцам и всегда были готовы научить
их, как носить на плече вместо копий простые палки, раз-
махивать деревянными мечами, маршировать строем, трубя
в грошовую трубу и выстукивая на игрушечном барабане
отвратительную для слуха дробь.
Но царь Кадм, опасаясь, чтобы его дети не переняли
лишнего у существ, выросших из драконовых зубов, на-
шел время для обучения их азбуке. Эту азбуку он приду-
мал сам, за что, впрочем, многие малыши проявляют к не-
му несравненно меньше благодарности, чем он того заслу-
живает.
ПИГМЕИ
Давным-давно, когда мир еще был полон чудес, жили
на нашей планете некий великан по имени Антей и бес-
численное множество забавных крохотных человечков, ко-
торых называли пигмеями.
И великан и пигмеи — дети одной матери, старой,
доброй матушки Земли, были братьями и жили в мире и
согласии далеко-далеко, в самом центре жаркой Африки.
Пигмеи были столь малы и столь высоки были горы и
необъятны пустыни, отделявшие их от остального челове-
чества, что никому не удавалось взглянуть на них чаще,
чем раз в столетие. Великан же, напротив,'был так велик,
что увидеть его не составляло большого труда; только,
конечно, лучше было держаться от него подальше.
Если среди пигмеев появлялся человек ростом в шесть-
восемь дюймов, его, мне кажется, уже должны были счи-
тать невесть каким высоким. А как занятно, верно, было
смотреть на маленькие города пигмеев, где улицы были
трех-четырех футов ширины, мостовые выложены из мел-
кой гальки, а домики — величиной примерно с беличью клет-
ку. Королевский дворец достигал огромного размера ку-
кольного дома Барвинка, и стоял он посредине площади
столь просторной, что ее едва бы удалось прикрыть обык-
новенным каминным ковриком. Главный собор пигмеев по
высоте, пожалуй, не уступал вот той конторке, и пигмеи
считали его самым величественным и грандиозным соору-
жением.
Построены были все эти здания не из камня и не из
дерева, а вылеплены, как птичьи гнезда, из соломинок, пе-
рышек, яичной шелухи и прочего мусора; известку же за-
меняла строителям жирная глина. Когда палящее солнпе
высушивало постройки, они становились такими удобны-
456
ми, прочными и уютными, что о лучших пигмеи и не
мечтали.
Местность вокруг была возделана и разбита на поля,
самое большое из них не уступало размерами одной из
клумб Сладкого Корня. На этих полях пигмеи сеяли пше-
ницу и другие злаки; когда колосья поднимались над зем-
лей, они покрывали пигмеев своею тенью совершенно так
же, как нас покрывают своею тенью сосны, дубы, орехо-
вые деревья и каштаны. Во время жатвы пигмеи воору-
жались крошечными топориками и рубили колосья с не-
меньшими усилиями, чем дровосеки рубят стволы, и когда
стебельку пшеницы, увенчанному налитым колосом, случа-
лось обрушиться на нерасторопного пигмея, печальная про-
исходила история. Если беднягу и не убивало на месте, то,
во всяком случае, катастрофа вызывала у него головную
боль. Но, бог мой, раз такими крохотными были папы и
мамы, то какими же должны были быть у них дети и осо-
бенно младенцы! Целое семейство пигмеев могло бы улечь-
ся спать в туфле или забраться в старую перчатку, где дети
чувствовали бы себя особенно хорошо — им было бы так
удобно играть в прятки, перебираясь из пальца в палец.
Годовалого ребеночка можно было без труда упрятать
под наперсток.
Соседом и родным братом этих уморительных созда-
ний был, как я сказал уже вам, великан. Его огромные
размеры поражали еще больше, если это вообще возможно,
чем. крохотные размеры пигмеев. Великан был так велик,
что вместо трости опирался на сосну, у которой было
восемь футов поперек комля. Уверяю вас, что пигмею с са-
мым острым зрением еле-еле удавалось разглядеть его го-
лову без помощи подзорной трубы. А во время тумана пиг-
меи не могли разглядеть даже верхнюю половину его ту-
ловища; тогда они замечали только его огромные ноги, ша-
гающие как бы сами по себе. Зато в яркий, солнечный пол-
день, когда воздух был чист и прозрачен, Антей являл
собой поистине величественное зрелище. Любил стоять
он, этот настоящий человек-гора, улыбаясь своим малень-
ким братьям и дружески подмигивая одним-единственным
глазом (напоминающим по величине колесо телеги и рас-
положенным как раз посредине лба) всему пигмейскому
народу одновременно.
Пигмеи охотно беседовали с Антеем, и по пятидесяти
раз на день то один, то другой из иих задирал головку
457
и кричал в сложенные трубочкой кулачки: «Здравствуй,
братец Антей! Как поживаешь, дружище?»
И когда еле внятный тонкий голосок достигал уха ве-
ликана, в ответ раздавался громоподобный рев, от кото-
рого могли бы пошатнуться стены самого высокого храма
пигмеев, если бы он не приглушался расстоянием: «Спа-
сибо, братец пигмей, понемножку».
Пигмеям очень повезло, что Антей был так друже-
ски расположен к ним. Ведь в одном его мизинце было
больше силы, чем в десяти миллионах таких крохотных
существ, как они. Вздумай он невзлюбить их так же, как
он невзлюбил весь мир, то мог бы одним ударом уничто-
жить самый большой пигмейский город и едва ли сам бы
это заметил. Ураган, поднятый его дыханием, способен бых
сорвать крыши у сотен домов и закружить в воздухе тыся-
чи и тысячи пигмеев. Ему ничего бы не стоило наступить
своей огромной ножищей на целую толпу таких маленьких
человечков, и когда он убрал бы свою ногу, смею вас уве-
рить, открылась бы весьма жалостная картина. Но вели-
кан этот был тоже сыном матери Земли. Потому-то и
любил своих братьев-пигмеев, любил так сильно, как толь-
ко можно любить столь крошечные существа. А пигмеи,
в свою очередь, платили Антею такой большой привязан-
ностью, на какую только способны были их крошечные
сердца.
Антей с готовностью делал для пигмеев все, что было
в его силах: крылья их мельниц продолжали вертеться и
без ветра, потому что его вполне заменяло дыхание вели-
кана. А когда солнце припекало слишком сильно, он уса-
живался на землю, и тень его падала на все королевство
от одной границы до другой; в то же время он был доста-
точно мудр, чтобы предоставить пигмеям самим решать
свои внутренние дела, и это, пожалуй, самое лучшее, что
большие люди могут сделать для маленьких.
Итак, как я уже сказал, Антей любил пигмеев, и пиг-
меи любили Антея, но так как жизнь великана была столь
же долгой, сколь громадным было его тело, а век пигмеев
соответствовал их крохотным размерам, эта сердечная при-
вязанность передавалась из поколения в поколение на про-
тяжении многих столетий. Об этой привязанности упоми-
налось в летописях и древних преданиях пигмеев. Даже
самые мудрые и древние йз них никогда не слышали о том,
458
чтобы еще во времена их прапрапрадедушек великан не
был им преданным другом. И только однажды, можете мне
поверить (об этом свидетельствует надпись на обелиске
высотой в три фута, воздвигнутом на месте катастрофы),
Антей, усевшись, раздавил пять с лишним тысяч пигмеев,
которые собрались на военный парад. Но это был один из
тех несчастных случаев, когда некого винить, а потому
крохотные человечки не придали этому значения и только
обратились к великану с просьбой — впредь внимательно
оглядываться по сторонам, когда он возымеет желание
где-нибудь расположиться.
Радостно было видеть, как Антей, подобно шпилю са-
мого высокого собора, возвышался над пигмеями, в то
время как они, словно муравьи, сновали у его ног, да еще
знать прн этом, сколь прочна их дружба. В самом деле, мне
всегда казалось, что великану маленький народец был нуж-
нее, чем он, великан, пигмеям. И в самом деле, кроме них,
соседей, доброжелателей и даже, можно сказать, товари-
щей по играм, у Антея во всем свете не было ни единого
друга. Ведь природа никогда еще не создавала существа
такого гигантского роста и никто не говорил с ним таким
громоподобным голосом. Стоя на земле и упираясь голо-
вой в облака, он пребывал в полном одиночестве на протя-
жении многих веков и осужден был оставаться одиноким
навсегда. А если бы Антею и довелось встретить другого
великана, он решил бы, наверное, что мир слишком тесен
для двух гигантов, и, вместо того чтобы подружиться,
вступил бы с ним в борьбу не на жизнь, а на смерть.
Но к пигмеям он никогда не менял своего отношения, ос-
таваясь самым веселым, самым добродушным и жизнера-
достным из всех существ, омывавших свое лицо дождевой
водой.
А между тем его крохотные друзья, как и все маленькие
люди, были очень высокого о себе мнения и относились к
Антею весьма покровительственно.
— Бедняжка! — говорили они друг другу. — Как ему,
должно быть, скучно, ведь он так одинок на белом свете.
Мы должны хоть немного развлекать его. И хотя нам до-
рога каждая минута, мы не пожалеем для него времени.
Конечно, он и наполовину не обладает присущими нам
блестящими способностями, но именно поэтому мы должны
заботиться о его счастье и благополучии. Так проявим
же доброту к нашему старому приятелю. Не будь матушка
459
Земля так снисходительна к нам, мы ведь тоже могли ро-
диться великанами.
По праздникам пигмеи предавались веселым играм с
Антеем. Он во весь рост растягивался на земле, наподобие
длинной гряды холмов, и добрый час уходил у коротконо-
гого пигмея на прогулку от головы до ног великана; Иногда
Антей опускал на траву свою огромную ручищу и пред-
лагал самому высокому из пигмеев влезть на нее и пере-
бираться с пальца на палец. Пигмеи были столь бесстраш-
ны, что им ничего не стоило заползти в складки его одеж-
ды и прогуливаться там. Когда Антей лежал, припав
щекой к земле, они храбро взбирались к нему на голову и
даже отваживались заглядывать в зиющую пещеру его
рта, а когда он внезапно щелкал челюстями, делая вид,
что хочет проглотить полсотни пигмеев зараз, они не сом-
невались, что великан шутит, как это, впрочем, и бывало
иа самом деле. Ох и весело же было смотреть, как ребя-
тишки играют в прятки в его волосах нли, уцепившись за
его бороду, раскачиваются на ней, словно на гигантских
качелях! Невозможно перечислить и половину тех веселых
фокусов, которые они проделывали со своим огромным
приятелем, но я не видел ничего более забавного, чем
скачки, которые мальчишки устраивали у него на лбу, со-
ревнуясь, кто обежит первым его огромный единственный
глаз. Только самым ловким удавалось пройтись у него по
переносице и, добравшись до кончика носа, спрыгнуть от-
туда на верхнюю губу.
По совести говоря, маленькие человечки порой доку-
чали великану, как рой москитов или муравьев, особенно,
когда пытались из озорства проткнуть его кожу своими
крохотными пиками и мечами, чтобы убедиться, какая она
толстая и плотная. Но Антей относился к этому весьма
добродушно, хоть иногда, когда ему хотелось спать, он
что-то бормотал раздраженным голосом, напоминавшим
раскаты грома, и просил прекратить эту возню. Но гораз-
до чаще он наблюдал со стороны за веселыми играми и
проказами своих маленьких друзей, пока сам в конце кон-
цов не заражался их весельем; зато развеселившись, он
начинал так громко хохотать, что всем пигмеям без исклю-
чения приходилось затыкать уши, чтобы, чего доброго, не
оглохнуть.
Хо! Хо! Хо! — ревел великан, сотрясаясь всем своим
необъятным туловищем. — До чего же смешно быть таким
460
маленьким! Не будь я Антеем, я бы согласился стать пиг-
меем — просто так, шутки ради.
Единственное, что мешало пигмеям жить спокойно, —
это постоянная война, которую они вели с журавлями. На-
чалась она с незапамятных времен, и даже проживший бог
знает сколько великан не помнил, почему оиа возникла. Вре-
мя от времени возобновлялись страшные сражения, которые
велись с переменным успехом: то одерживали победу ма-
ленькие человечки, то журавли. Если верить некоторым
историкам, пигмеи выезжали на эти сражения верхом на
козлах и баранах, но мне думается, что эти животные бы-
ли слишком велики для пигмеев, и я скорее склонен пред-
положить, что оии мчались в бой верхом на белках, кро-
ликах или крысах, а возможно — и на ежах, чьи колючие
иглы, несомненно, должны были устрашить врага. Но как
бы то ни было и каких бы животных ни оседлывали пиг-
меи, я не сомневаюсь, что вид у них был в высшей степе-
ни грозный, когда они появлялись, вооруженные до зубов
копьями и мечами, луками и стрелами, трубя в свои кро-
хотные трубы и испуская воинственные крики. Они не
уставали призывать друг друга драться храбро и помнить,
что на них смотрит весь мир, хотя в действительности их
единственным зрителем был великан Антей, наблюдав-
ший за боевыми действиями своим единственным огром-
ным-, нелепым глазом, расположенным посреди лба.
Когда обе армии сходились, журавли сразу же броса-
лись вперед, неистово хлопая крыльями и вытягивая шеи.
Порою длинным клювом им удавалось схватить врага по-
перек туловища. Страшно было видеть, как мужественные
пигмеи болтались в воздухе и в конце концов, проглочен-
ные живьем, исчезали в длинном изогнутом журавлином
горле. Герой, как вам, конечно, известно, всегда должен
быть готов к любым превратностям судьбы; и я не сомне-
ваюсь, что величие совершенного им подвига служило пиг-
мею утешением даже в желудке у журавля. Но едва Антей
узнавал, что его маленьким союзникам приходится туго,
он переставал смеяться и семимильными шагами устрем-
лялся к ним на помощь. Размахивая своей палицей, он
прогонял журавлей, и те, раздосадованные, с громким кри-
ком отправлялись восвояси. Выиграв таким образом сра-
жение, армия пигмеев с триумфом возвращалась домой,
приписывая победу исключительно своей доблести, а также
тактическим и стратегическим талантам того из своих соро-
461
дичей, кому случалось быть их полководцем; после этого
не было конца народным пиршествам, торжественным
шествиям и праздничным иллюминациям. Показывали да-
же восковые фигуры прославивших себя офицеров, сделан-
ные в натуральную величину.
Если в описанных выше военных походах пигмею уда-
валось выдернуть перышко из журавлиного хвоста, оно
служило великолепным украшением на его шляпе и нагляд-
ным свидетельством его мужества. Иногда случалось даже
(правда, вы едва ли поверите мне), что какой-нибудь из
пигмеев объявлялся вождем всей пигмейской нации только
за то, что ему удавалось вернуться из похода с таким
трофеем.
Но я уже рассказал вполне достаточно для того, чтобы
вы сами убедились в доблести этого маленького народца,
жившего, я даже не скажу, сколько поколений подряд, ду-
ша в душу с великаном Антеем. Потерпите немного, скоро
я вам опишу битву куда более удивительную, чем те сра-
жения, которые приходилось вести между собой пигмеям с
журавлями.
Однажды могучий Антей лежал среди своих маленьких
друзей, растянувшись во весь рост. Сосна, служившая ему,
как я уже говорил, тростью, покоилась рядом с ним на
земле. Расположился он со всеми удобствами, так, что го-
лова его находилась в одной части королевства, а ноги
пересекали границы другой; пигмеи тем временем залезали
на него, заглядывали в его громадный, как пещера, рот и
резвились в его волосах. Случалось, что великан ненадол-
го погружался в сон, и тогда раздавался храп, похожий на
рев урагана. И вот как-то раз один из пигмеев взобрался
к нему иа плечо, осмотрелся вокруг, как если бы он под-
нялся на вершину холма, и увидел вдали нечто такое, что
заставило его протереть глаза и уставиться в одну точку.
Сначала ему показалось, что это гора, он удивился, от-
куда она вдруг взялась на ровном месте. Но затем он уви-
дел, что гора движется. Она стала приближаться, и туг
оказалось, что это ие что иное, как фигура человека, прав-
да, ие такого огромного, как Антей, хотя тоже очень боль-
шого по сравнению с пигмеями. Во всяком случае, он был1
намного больше людей, которых мы встречаем в наше
время.
Когда пигмей окончательно убедился, что зрение его
не обманывает, ои бросился со всех ног к уху великана
462
и, нагнувшись над ним, как над пропастью, громко за-
кричал:
— Эй ты, братец Антей! Вставай сию же минуту и
возьми свою дубинку. Сюда приближается какой-то вели-
кан, чтобы помериться с тобой силой.
— Фу, фу, — проворчал Антей, еще окончательно не
проснувшись. — Не говори глупостей, мой маленький друг!
Разве ты не видишь, что я сплю? Еще не родился такой
великан, ради которого я бы не поленился встать.
Пигмей посмотрел снова — не оставалось сомнений, что
незнакомец идет прямо к распростертому на земле Анте.о.
С каждым шагом он все меньше походил на голубую гору
и все больше на неестественно большого человека. Вскоре
он оказался так близко, что ошибиться было невозможно.
А вот и он сам! Солнечные лучи озаряют его золотой
шлем и вспыхивают на ярко начищенных доспехах; на
боку у него меч, а на спине — львиная шкура; на правом
плече он несет палицу, еще более тяжелую и увесистую,
чем дубиика Антея.
К этому времени все пигмеи уже успели разглядеть но-
вое чудо, и миллион писклявых голосов прозвучал доволь-
но внятно:
— Вставай, Антей! Пошевеливайся, старый ленивый
великан! Сюда идет бороться с тобой еще один великан,
такой же сильный, как ты,
— Чепуха, чепуха, — прорычал сонный великан. —
Я должен выспаться, кто бы там ко мне ни шел.
Незнакомец тем временем подходил все ближе и бли-
же, и теперь уже пигмеи могли убедиться, что если ростом
он и не вышел в Антея, то плечи у него были даже поши-
ре. Подумать страшно, какие же у него должны были
быть плечи! А ведь я вам уже говорил, что плечи Антея
когда-то поддерживали небесный свод. Пигмеи, которые
были в десять раз проворнее своего неповоротливого брат-
ца, ие могли примириться с его медлительностью и решили
во что бы то ни стало заставить его подняться. Они про-
должали кричать на него и даже дошли до того, что пыта-
лись уколоть его своими мечами.
— Вставай, вставай, вставай!—кричали они. — Под-
нимайся же ты, лежебока! У этого великана дубинка уве-
систей твоей и плечи шире, да и силы у него, верно,
больше, чем у тебя.
463
Антей не мог спокойно слышать о том, что кто-то из
смертных обладает хоть половиной его силы. Вот почему
последнее замечание пигмеев уязвило его больше, чем их
мечи. Приподнявшись на своем ложе в довольно мрачном
расположении духа, он зевнул так, что рот его открылся
на несколько ярдов, протер глаза и повернул наконец
свою тупую башку в том направлении, куда указали ему
с такой готовностью его маленькие друзья.
Но едва взглянув на незнакомца, он тотчас же вско-
чил на ноги и прошел несколько миль ему навстречу, раз-
махивая по пути своей огромной сосной так, что она со
свистом рассекала воздух.
— Кто ты такой?—прогремел великан. — И что тебе
нужно в моих владениях?
У Антея была одна особенность, о которой я вам еще
не рассказал, боясь, что, если вы сразу услышите о таком
множестве чудес, то едва ли поверите и половине из них.
А вам следует знать, что, когда этот грозный великан
прикасался к земле рукой, ногой, или любой другой ча-
стью тела, он становился еще сильнее прежнего. Его ма-
терью, как вы помните, была Земля, и она его очень лю-
била, так как он был самым рослым нз всех ее сыновей.
Поэтому-то она и придумала такой удивительный способ
всегда поддерживать в ием силу. Иные утверждают, что
с каждым таким прикосновением он становился раз в де-
сять сильнее обычного; другие говорят, что сила его уве-
личивалась только в два раза. Но представьте себе, что
Антей отправился на прогулку, задумав прошагать десять
миль. Предположите, что каждый его шаг был равен ста
ярдам и попробуйте подсчитать, во сколько раз он ста-
новился сильнее, чем до прогулки, после того как опу-
скался на землю. Всякий раз, как он садился отдохнуть
и вновь подымался, силы его удесятерялись. Миру очень
повезло, что Антей был ленив и неповоротлив и любым
физическим движениям предпочитал покой; ведь если бы
он суетился, подобно пигмеям, и так же часто, как они,
прикасался к земле, то давно бы уже обладал достаточ-
ной силой, чтобы надвинуть, что называется, небо на уши
людям. Но неуклюжее, огромное существо вроде Антея
напоминало гору не только своей величиной, ио и полней-
шим нежеланием двигаться.
• Любой из смертных, за исключением того богатыря,
которого встретил сейчас Антей, был бы напуган до полу-
464
смерти свирепым видом великана и его страшным голо-
сом. Но незнакомец, по-видимому, нимало не смутился.
Он поднял свою дубинку и начал ею небрежно помахи-
вать, оглядывая при этом Антея с головы до ног. Каза-
лось, ои нисколько не смущен его гигантской фигурой —
больше того, всем видом своим он показыва’л, что такие
великаны ему не в диковинку, попадались ему и почище —
можно было подумать, что великан ие больше одного из
пигмеев (а оии тем временем навострили уши, вниматель-
но следя за всем происходящим), так мало внушал он не-
знакомцу страха.
— Кто ты такой, я спрашиваю? — вновь зарычал Ан-
тей.— Как тебя зовут? Зачем ты сюда явился? Отвечай
же, разбойник, а не то мне придется проверить дубиной
прочность твоего черепа.
— Ты очень неучтив, великан, — спокойно ответил не-
знакомец. — Прежде чем мы расстанемся, мне придется
немножко поучить тебя вежливости. Зовут меня Герак-
лом. Пришел я сюда потому, что здесь лежит самый удоб-
ный путь в сад Гесперид, куда я направляюсь, чтобы до-
стать три золотых яблока для царя Эврисфея.
— Нет, презренный, ты не сдвинешься с этого ме-
ста!— прогремел Антей и еще больше насупился, так как
ему уже приходилось слышать о могучем Геракле, кото-
рого он возненавидел за то, что тот слыл таким сила-
чом. — Нет, презренный, ты не вернешься туда, откуда
пришел.
— Хотел бы я знать, каким образом ты помеша-
ешь мне идти туда, куда мне вздумается? — спросил
Г еракл.
— Да очень просто, стоит только слегка стукнуть тебя
этой сосной! — закричал Антей, скорчив такую отврати-
тельную рожу, что он сделался похожим на самых безо-
бразных чудовищ, какие только водились в Африке —
Я и так раз в пятьдесят сильнее тебя, а теперь, когда я
топаю ногами по земле от бешенства, я становлюсь силь-
нее тебя в пятьсот раз. Мне даже совестно убивать та-
кого тщедушного и ничтожного карлика, как ты. Я лучше
сделаю тебя своим рабом, а заодно ты будешь рабом и
моих братьев пигмеев. Так что, пока не поздно, брось-ка
лучше на землю свою дубинку и прочее оружие, а из
твоей львиной шкуры я, пожалуй, выкрою себе пару пер-
чаток.
30 Н. Гото pi
465
— Так подойди поближе и сними ее с меня, — ответил
Геракл, поднимая дубинку.
И тогда огромный, как башня, великан, свирепо оска-
лившись, двинулся прямо на противника (с каждым ша-
гом становясь в десять раз сильнее) и обрушил на него
сокрушительный удар сосной. Но Геракл вовремя отразил
его своей палицей и с гораздо большей ловкостью, чем
Антей, в свою очередь так стукнул его по черепу,
что великан с грохотом рухиул наземь. Бедных маленьких
пигмеев охватил ужас: им и в голову не приходило, что
кто-нибудь иа земле может быть и наполовину так могуч,
как их брат Антей. Но едва великан упал на землю,
силы его удесятерились, и он тотчас же вскочил с та-
ким свирепым видом, что иа него было просто страшно
смотреть. Он приготовился отплатить Гераклу тем же,
но, ослепленный бешенством, промахнулся и ударил
ни в чем неповинную матушку Землю, заставив ее засто-
нать и задрожать от боли. Сосна, заменявшая ему ду-
бинку, так глубоко ушла в землю и так прочно застряла
в ней, что прежде, чем Антею удалось ее вытащить, Ге-
ракл с новой силой двинул его по спине. И тут раздался
такой оглушительный крик, будто из необъятных легких
великана исторглись одновременно все самые страшные
звуки, какие он только мог издать, и соединились в не-
переносимый рев. И этот рев пронесся иад горами и рав-
нинами и, насколько мне известно, был услышан на дру-
гом конце африканского континента.
Бедные пигмеи! Только от одного колебания воздуха
их столица превратилась в руины; и, хотя шуму и без
того было достаточно, они завопили в три миллиона
писклявых голосов, воображая, конечно, что кричат в де-
вять раз громче великана. Но Антей тем временем снова
поднялся на ноги и, набравшись новых сил, выдернул из
земли свою сосну. Содрогаясь от ярости, он бросился на
Геракла и нанес ему новый удар.
— На этот раз ты не уйдешь от меня, мерзавец! —
закричал он.
И опять Геракл увернулся, отразив нападение дубин-
кой, а от великановой сосны остались только щепки, раз-
летевшиеся во все стороны и причинившие бедняжкам
пигмеям совсем уж не шуточный ущерб. И прежде, чем
Антею удалось отойти в сторону, Геракл вновь замах-
нулся и еще раз нанес ему удар, от которого он полетел
466
на землю вверх тормашками, что, впрочем, только способ-
ствовало удесятерению его чудовищной и прямо безобраз-
ной силищн. Ярость бушевала в Антее, как огонь в рас-
каленной топке. Его единственный глаз представлял
собою огненно-красное пятно. Теперь, когда у него не оста-
лось никакого другого оружия, он сжал кулаки (каждый
из них был больше любой бочки), постукивая их один
о другой, в бешенстве подпрыгивал и так размахивал
своими огромными ручищами, будто собирался ие только
убить Геракла, но и не оставить камня на камне во всем
мире.
— А ну-ка, подойди!—прорычал громовым голосом
великан. — Я дам тебе такой подзатыльник, что ты на-
всегда избавишься от головной боли.
Но теперь Геракл (хотя, как вы знаете, он был до-
статочно могуч, чтобы удержать небесный свод) начал
понимать, что ему никогда не удастся победить Антея,
если он будет по-прежнему повергать его на землю. Ка-
кие бы сокрушительные удары он ему ни наносил, вели-
кан с помощью матушки Земли с каждым разом стано-
вился все сильнее и сильнее и превосходил мощью даже
самого Геракла; и тогда, бросив на землю свою палицу,
которая помогала ему одерживать победы во многих ужас-
ных битвах, герой решил взять противника голыми
руками.
— Иди сюда!—закричал он. — Раз я сломал твою
сосну, мы будем бороться и посмотрим, кто из нас выйдет
победителем.
— В таком случае ты скоро получишь то, чего
желал!—закричал великан, потому что он ничем так не
гордился, как своим искусством в борьбе. — Несчастный,
сейчас тебе так достанется, что ты и костей не собе-
решь!
Вне себя от ярости, Антей ринулся вперед, подскаки-
вая на ходу и взвиваясь в воздух, как ужаленный. И вся-
кий раз, как он прикасался к земле, сил у него станови-
лось все больше. Но вы сами понимаете, что Геракл был
умнее тупоголового великана и уже придумал, как нужно
драться с этим огромным чудовищем и каким образом
одолеть его, прежде чем мать Земля успеет прийти ему
на помощь. Дождавшись момента, когда великан набро-
сился на него, Геракл обхватил его туловище обеими ру-
ками и поднял Антея высоко над собой.
30*
467
Представьте себе на минуту эту картину, мои малень-
кие друзья. Каково было видеть это чудовище висящим
в воздухе вниз головой и дергающимся всем телом,
точь-в-точь как младенец, подбрасываемый отцом под
потолок.
Но самым удивительным было другое. Как только Ан-
тей отделился от земли, ои сразу утратил силу, которую
только что приобрел, прикоснувшись к ией. Геракл очень
скоро почувствовал, что доставивший ему столько хлопот
противник ослабел. Оторванный от земли Антей уже не
боролся с прежним упорством, все менее чувствительными
становились его удары, да и громоподобный его голос все
больше походил на ворчание. А дело было в том, что если
великан не прикасался к матери Земле хотя бы раз в пять
минут, не только иссякала его сверхъестественная сила,
но н сама жизнь оставляла его. Геракл разведал тайну
великана, и об этом не мешает помнить всем нам на тот
случай, если придется драться с кем-нибудь, похожим на
Антея. Победить этих рожденных землей великанов, ока-
зывается, трудно только тогда, когда они не отрываются
от привычной для них почвы. Зато ничего не стоит с
ними справиться, если сможешь изловчиться и поднять
их в более возвышенную и чистую стихию. Так оно и по-
лучилось с бедным великаном, которого мне, по правде
говоря, немного жаль, даже несмотря иа его неучтивое
обращение с гостем.
Когда силы оставили Антея и у него замерло дыха-
ние, Геракл развернулся и отшвырнул его огромное ту-
ловище на целую милю. Великан тяжело грохнулся оземь
да так и остался лежать, не подавая ни малейших признаков
жизни, словно какой-нибудь песчаный холм. Даже родная
мать великана, всесильная Земля, не могла ему теперь ни-
чем помочь, и я не удивлюсь, если его тяжелые кости и
по сей день лежат на том же месте, и вполне возможно,
что их принимают за кости какого-нибудь гигантского
слона.
А какой вопль отчаяния издали бедные маленькие
пигмеи, когда увидели, как ужасно обошлись с их огром-
ным братом! Но если Геракл и слышал их визг, он не
обратил на него внимания и принял его, надо думать, за
пронзительные и жалобные крики испуганных птичек. Во
всяком случае, его мысли были настолько заняты велика-
ном, что он так ни разу и не взглянул на пигмеев, не
468
подозревая, должно быть, что в мире существует этот
крохотный и смешной народец. Одолев Антея, Геракл
почувствовал, что очень устал от длинной дороги и на-
пряженной борьбы, поэтому он расстелил на земле льви-
ную шкуру и, разлегшись на ней, крепко заснул.
Когда пигмеи увидели, что Геракл готовится вздрем-
нуть, они закивали головками, подмигивая друг другу.
И как только его глубокое, ровное дыхание показало, что
ои заснул, вокруг него собралась огромная толпа, заняв-
шая площадь почти в двадцать семь футов. Один из са-
мых красноречивых ораторов (к тому же н бесстрашный
войн, хотя вряд ли он владел каким-либо другим видом
оружия так' же хорошо, как собственным языком) взо-
брался на поганку и с этого внушительного возвышения
обратился к собравшимся. Чувства, выраженные им в
этой речи, сводились примерно к следующему. Во всяком
случае, вот что он сказал:
— Великие пигмеи, мужественные маленькие люди!
Все вы видели, какое бедствие обрушилось на наш народ
и какое оскорбление было нанесено величию нашей нации.
Вот лежит Аитей, наш великий друг и брат. Он убит на
нашей земле негодяем, заставшим его врасплох и боров-
шимся с ним (если это только можно назвать борьбой)
с помощью таких приемов, какие и в голову не придут ни
человеку, ни пигмею, ни великану. Но этому негодяю по-
казалось мало зла, которое он нам причинил. Он позво-
лил себе заснуть на наших глазах, да еще с таким видом,
будто ему нечего опасаться нашего гнева. Разве он этим
не нанес нам тягчайшее оскорбление? Соотечественники!
Вам надлежит подумать, в каком свете мы предстанем
перед всем миром и каков будет приговор беспристраст-
ной истории, если мы стерпим все эти надругательства и
не отомстим за них.
Антей был нашим братом, сыном той же дорогой ма-
тери, которой мы обязаны нашей плотью и кровью так
же, как и нашими мужественными сердцами, и он не мог
не гордиться этим родством. Он был нашим верным
союзником и пал, сражаясь за нашу независимость и за
наши права в такой же мере, как и за свои собственные.
И мы и наши предки жили с ним в дружбе и поддержи-
вали добрососедские отношения, как может поддерживать
их человек с человеком, и так было в течение многих ве-
ков. Вы помните, как часто все мы отдыхали в тени,
469
которую он отбрасывал в солнечную погоду, и как наши
малыши играли в прятки в его спутанных волосах, и как
он обычно осторожно ставил свои огромные ноги, никому
из нас не наступив и иа палец. И вот он лежит мертвый,
наш дорогой брат... милый и любимый друг... храб-
рый и преданный союзник... добродетельный великан...
непорочный, великолепный Антей. Мертвый! Бездыхан-
ный! Бессильный! Просто глиняная глыба! Простите
мне эти слезы! Но что это? Я вижу ваши тоже!
И посмеет ли вииить нас мир, если мы утопим его в сле-
зах?
Однако продолжаю: неужели мы, дорогие соотечествен-
ники, допустим, чтобы тот злодей ушел невредимым
праздновать свою вероломную победу где-нибудь за пре-
делами нашей родины? Неужели мы не заставим его сло-
жить свои кости на нашей земле, рядом с нашим убитым
братом? С тем чтобы останки одного из них были вечным
памятником нашему горю, а другого — столь же веч-
ным примером страшной мести пигмеев? Вот в чем во-
прос. Я задаю его вам в полной уверенности, что ответ
ваш будет достоин наших национальных традиций
и будет способствовать усилению, а не ослаблению на-
шей доблести, которую мы унаследовали от предков и,
в свою очередь, пронесли через все наши войны с жу-
равлями.
В этом месте оратор был прерван взрывом неудержи-
мого энтузиазма своих соотечественников. Каждый пиг-
мей кричал, что честь нации необходимо отстаивать при
любых обстоятельствах. Он поклонился и, жестом потре-
бовав тишины, закончил свою речь следующей великолеп-
ной тирадой:
— Тогда нам остается только решить, будем ли мы
вести войну, подняв, как у нас принято, весь народ про-
тив общего врага, или же будет избран какой-нибудь ге-
рой, прославившийся в прежних сражениях, чтобы вы-
звать убийцу нашего брата Антея на борьбу один на
один? В последнем случае, хоть я и знаю, что среди вас
могут оказаться люди выше меня ростом, я все-таки
предлагаю свою кандидатуру для этой почетной миссии,
И поверьте мне, дорогие соотечественники, останусь ли
я в живых или умру, я не уроню чести великой державы,
и слава, завещанная нам нашими предками, никогда не
померкнет в моих руках — никогда, слышите вы, покуда
470
я смогу сжимать этот меч, ножны которого я сейчас от-
брасываю от себя, никогда, никогда, никогда, даже если
обагренная кровью рука, сразившая Антея, обрушится и
на меня и я окажусь распростертым на земле, за которую
отдам свою жизнь!
С этими словами наш доблестный пигмей вытащил из
ножен свой меч (на который жутко было смотреть, ибо
по длине он не уступал лезвию перочинного ножа),
а ножны отшвырнул от себя прочь через головы собрав-
шихся. Буря аплодисментов сопровождала его речь, как
того, бесспорно, заслуживали и патриотизм ее и готовность
оратора к самопожертвованию. Долго бы еще не стихали
возгласы и аплодисменты, если бы они не заглушались
глубоким дыханием, или, проще сказать, храпом, спящего
Геракла.
Наконец было решено, что весь народ пигмеев выйдет
на борьбу с Гераклом. Но не поймите только, что не на-
шлось бы героя, способного предать его мечу, просто ои
был их общим врагом, и каждый из них горел желанием
принять участие в торжестве по случаю его поражения.
Разгорелся спор, не требует ли честь нации, чтобы к Ге-
раклу был послан глашатай с трубой, который, стоя над
ухом Геракла и трубя прямо в него, официально вызвал
бы его на борьбу. Но два или три мудрых и почтен-
ных пигмея, сведущих в государственных делах, ска-
зали, что, по их мнению, война уже идет, и захватить
врага врасплох — вполне законная привилегия. Более того,
если его разбудить н дать ему подняться, может случить-
ся, что Геракл причинит им много неприятностей, прежде
чем им удастся вновь повалить его. Ибо, как заметили эти
мудрые советники, дубинка пришельца была действитель-
но очень увесистой и каждый раз с грохотом, напоминаю-
щим раскаты грома, опускалась иа голову Антея.
Итак, пигмеи решили отбросить в сторону все эти глу-
пые формальности и немедленно покончить со своим про-
тивником.
Таким образом, все воины вынули свое оружие и
храбро направились к Гераклу, который крепко спал,
меньше всего помышляя о тех беспокойствах, которые со-
бирались причинить ему пигмеи. Впереди шагало войско
из двадцати тысяч стрелков с натянутыми луками и
стрелами наготове. Такому же количеству воинов было
приказано взобраться на Геракла: одним с лопатами,
471
чтобы выколоть ему глаза, другим с охапками сена и вся-
кого мусора, с помощью которого они собирались заткнуть
ему рот и ноздри так, чтобы он задохнулся от недостатка
воздуха. Этим последним, однако, никак не удавалось вы-
полнить порученную задачу ввиду того, что дыхание про-
тивника, вырывавшееся из его носа с ревом урагана, словно
смерч, отметало пигмеев, как только они подходили к нему
на близкое расстояние. Вот почему необходимо было найти
какой-то другой способ ведения войны.
Посовещавшись, командиры приказали своим войскам
собрать палки, солому, сухую траву и любой воспламе-
няющийся сор, какой только им попадется, и сложить
его в кучу вокруг головы Геракла. Поскольку этим делом
были заняты тысячи и тысячи пигмеев, вскоре они со-
брали несколько бушелей горючего материала и сложили
такую кучу, что, взобравшись иа ее вершину, оказались
как раз на уровне лица спящего. Стрелки тем временем рас-
положились на расстоянии выстрела, получив приказ
начинать стрелять, как только Геракл пошевельнется. Когда
все было готово, к куче поднесли факел. Она вспыхнула
и разгорелась достаточно сильно для того, чтобы поджа-
рить неприятеля, реши он лежать неподвижно. Дело в
том, что каждый пигмей, каким бы он ни был крохотным,
мог бы поджечь мир не хуже любого великана, так что
это был, несомненно, лучший способ борьбы с врагом прн
условии, что ои не шелохнется, когда будет разгораться
пожар.
Но едва огонь опалил Геракла, как ои вскочил на ноги.
Волосы его уже были охвачены пламенем.
— Что все это значит? — закричал он, еще не окон-
чательно проснувшись и оглядываясь вокруг так, как
будто ои ожидал увидеть еще одного великана.
В этот момент двадцать тысяч луков зазвенели тети-
вами, и стрелы полетели прямо в лицо Гераклу, жужжа,
словно рой москитов. Но я думаю, что не более полдю-
жины пробили ему кожу, которая была удивительно вы-
носливой, какой, как вам известно, и должна быть кожа
у героя.
— Негодяй! — хором крикнули пигмеи. — Ты убил ве-
ликана Антея, нашего великого брата и союзника нашего
народа. Мы объявляем тебе кровавую войну и убьем тебя
на месте.
472
Удивленный пронзительным писком, издаваемым мно-
жеством тоненьких голосов, Геракл, затушив огонь в
своих волосах, огляделся вокруг, но ничего не заметил.
Правда, в конце концов, пристально вглядевшись в зем-
лю, он обнаружил у своих ног бесчисленное множество
пигмеев. Он нагнулся и, взяв большим и указательным
пальцем первого попавшегося, поставил его на ладонь ле-
вой руки и поднес поближе, чтобы рассмотреть. Случай-
но это оказался тот самый пигмей, который произносил
речь с погаики и предложил свою кандидатуру для борь-
бы с Гераклом один на один.
— Кто же ты в конце концов, малыш?
— Я твой враг, — ответил мужественный пигмей,
пискнув из последних сил. — Ты убил огромного Антея,
нашего брата со стороны матери и неизменного союзника
нашего доблестного народа. Мы решили убить тебя, а я,
со своей стороны, вызываю тебя на борьбу на равных
условиях.
Геракла так развеселили важные слова и воинственные
жесты пигмея, что он затрясся всем телом от хохота и
чуть не уронил это крохотное существо.
— Честное слово, — воскликнул он, — я думал, что
повидал уже немало чудес — девятиголовых гидр, золото-
рогих оленей, шестиногих людей, трехглавых псов, вели-
канов с горном в животе и бог знает что еще. Но здесь,
у меня на ладони, стоит чудо, которое превосходит все
остальное! Твое тельце, мой маленький друг, величиной
с мизинец обыкновенного человека. Как же велика может
быть твоя душа?
— Она так же велика, как и твоя!—ответил пигмей.
Геракл был так тронут неустрашимым мужеством ма-
ленького человечка, что невольно проникся к нему ува-
жением, как герой к герою.
— Славный маленький народец,—сказал он, низким
поклоном выражая свое уважение к пигмеям, — ни за что
на свете я бы не хотел принести малейший вред таким
храбрым воинам, как вы! Ваши сердца мне представляют-
ся такими огромными, что я поражаюсь, как они могут
умещаться в столь крохотных телах. Я прошу у вас мира,
в доказательство чего сделаю пять шагов и на шестом
окажусь за пределами вашего королевства. До свидания!
Я буду шагать очень осторожно, чтобы не наступить
473
нечаянно на полсотни из вас. Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Наконец-
то Геракл признал себя побежденным!
Некоторые писатели утверждают, что Геракл собрал
весь народ в свою львиную шкуру и отнес их в Грецию —>
в подарок детям царя Эврисфея. Но это неправда. Он
оставил их всех до одного на их собственной земле, где,
насколько мне известно, их потомки живут и по сей день,
сооружая свои крохотные здания, обрабатывая свои ма-
ленькие поля, шлепая своих ребятишек, ведя свои малень-
кие войны с журавлями, занимаясь своими маленькими
делами, каковы бы они ни были, и читая свои маленькие
истории из древних времен. В этих книгах, должно быть,
записано, что много, много лет назад храбрые пигмеи
отомстили за смерть великана Антея, прогнав прочь со
своей земли могучего Геракла.
ПРИМЕЧАНИЯ
«ДВАЖДЫ РАССКАЗАННЫЕ ИСТОРИИ»
(Twice-Told Tales)
Первое издание этого сборника вышло в 1837 году в Бостоне.
В его состав входили н помещенные в настоящем томе рассказы
«Седой заступник», «Кроткий мальчик», «Гибель мистера Хиггин-
ботема», «Уэйкфилд», «Великий карбункул», «Пророческие порт-
реты», «Дэвид Суон», «Долина трех холмов», «Волшебная панорама
фантазии» н «Опыт доктора Хейдеггера».
«Легенды ГубернаторскЛб дома», «Честолюбивый гость», «Со-
кровище Питера Голдтуэйта», «Эндикотт и красный крест» и «Розо-
вый бутои Эдуарда Фейна» взяты из второй серин рассказов, вклю-
ченной Готорном в издание 1842 года и последующие издания
сборника.
СЕДОЙ ЗАСТУПНИК
(The Gray Champion)
Рассказ был опубликован в 1835 году в бостонском ежемесячнике
«New England Magazine». На русском языке впервые — в сборнике
«Американская новелла XIX века», М., 1946.
Стр. 33. Новая Англия — общее название группы северо-восточ-
ных колоний: Мэн, Нью-Хэмпшир, Вермонт, Массачусетс, Род-Ай-
ленд и Коннектикут.
Лицемерный Иаков II, преемник Карла Сластолюбивого. — Иа-
ков И Стюарт (1633—1701) — английский король (1685—1688).
сменивший на престоле Карла И, своего старшего брата.
Эндрос Эдмунд (1637—1714) — королевский губернатор объ-
единенного доминиона Новая Англия, созданного в 1686 году, вскоре
после отмены хартин, которая была дарована Массачусетсу в 1629 го-
ду Иаковом I. Деспотический образ правления Эндроса вызвал
477
резкое недовольство пурнтан, В 1689 году, после того как стало
известно о свержении Иакова II, Эндрос был арестован, а затем
выслан в Англию.
Стр. 34. ...парламент, протектор или. папист-монарх. — Речь идет
о трех периодах в политической жизни Англии XVII века: пе-
риоде Долгого парламента (1640—1653), протекторате Оливера
Кромвеля (1653—1658) н периоде реставрации (1660—1688).
...принц Оранский отважился на предприятие... — В ноябре 1688
года штатгальтер Голландии Вильгельм Оранский, зять Иакова II,
используя голландский флот, вторгся в Англию и в январе 1689
года получил от парламента королевскую власть. В результате это-
го государственного переворота, именовавшегося «славной револю-
цией», в стране была установлена конституционная ограинчеиная
монархия.
...где столетие спустя суждено было произойти новому столкно-
вению...— Имеется в виду так называемая Бостонская бойня 1770 го-
да — столкновение между солдатами английского гарнизона и горо-
жанами, оказавшее значительное влияние на развитие революцион-
ного кризиса в американских колониях.
...после прибытия пилигримов... — Речь идет сб «отцах пилигри-
мах» — пуританах, прибывших в Америку в 1620 году на корабле
«Мейфлауэр».
Стр. 35. ...старые солдаты армии парламента... — Имеются в ви-
ду пуритане, участвовавшие в английской буржуазной революции
XVII века и покинувшие родину после реставрации Стюартов.
...ветераны войны с королем Филиппом... — Имеется в виду вос-
стание индейских племен (1675—1677), во главе которого стоял
вождь вампаногов Метакомет («король Филипп»),
Повторятся дни Смитфилда... — На Смитфилдском поле в Лон-
доне в XV—XVII веках сжигали иа кострах еретиков и противни-
ков папства.
Джон Роджерс (ок. 1500—1555) — английский священник-ре-
формист, за выступление против папской власти был присужден к
сожжению.
...займет место этого достойного человека в Букваре. — По-види-
мому, имеется в виду «Новоанглийский букварь, или Молоко для
младенцев, извлеченное из грудей обоих священных заветов» —
учебник, составленный в 1680-х годах и многократно переиздавав-
шийся.
Брэдетрит Саймон (1603—1697) — губернатор Массачусетса в
1679—1686 годах, один из первых поселенцев, прозванный «Несто-
ром Новой Англин».
478
Стр. 36. Эдуард Рэндолф (ок. 1632 — после 1703) — королев-
ский агент в Новой Англин, надзиратель за таможенными пошли-
нами. Его донесения в Тайный совет о положении дел в колониях
побудили короля отменить хартию Массачусетса (октябрь 1684 года).
Коттон Мэзер (1663—1728) — деятель церкви в Массачусетсе;
воинствующий пуританский богослов, проповедник религиозной не-
терпимости. Готорн имеет в виду исторический труд Мэзера «Вели-
кие деяния Христа в Америке, или Церковная история Новой Ан-
глин» (1702).
Булливант — бостонский аптекарь. В очерке «Доктор Булли-
вант» (нз серии «Tales and Sketches») Готорн ссылается на сви-
детельство Инкрнса Мэзера (отца Коттона Мэзера), упоминающего
Буллнванта в числе приспешников Эндроса.
Дадли Джозеф (1647—1720) — сын губернатора Томаса Дад-
ли, в 1686 году до прибытия Эндроса исполнял обязанности губер-
натора доминиона Новая Англия. В 1689 году вместе с другими
советниками Эндроса был заключен в тюрьму, а затем выслан нз
Америки.
...священник епископальной церкви... — В англиканской церкви
(государственной церкви А^удин) сохраняется сан епископа, и по-
этому она называется также епископальной. Во время буржуазной
революции эта церковь была упразднена и заменена пресвитериан-
ской (1643), однако после реставрации Стюартов вновь заняла в
Англин господствующее положение. Попытки роялистов насадить
англиканскую церковь в Массачусетсе и других североамериканских
колониях успеха не имели, так как основную массу здесь состав-
ляли пресвитериане и конгрегациоиалисты.
Стр. 37. Высокая церковь — наиболее ортодоксальное и близкое
к католицизму течение в англиканской церкви, представители которо-
го отстаивали государственный характер церкви, требовали точного
выполнения обрядности и т. п.
Стр. 38. Уинтроп Джои (1588—1649) — один из основателей
Массачусетса и первый его губернатор.
Стр. 39. ...какая-то важная особа из круглоголовых... — Круг-
логоловыми приверженцы короля называли пуритан, носивших остри-
женные в кружок волосы.
Старый Нол — кличка Оливера Кромвеля.
Стр. 40. ...в записях того строгого судилища... — Имеется в
виду Долгий парламент, вынесший решение о предании Карла I суду
особого верховного трибунала.
Восемьдесят лет спустя... — Речь идет о Бостонской бойне (си,
прим, к стр. 34),
479
Еще через пять лет...— 19 апреля 1775 года в Лексингтоне
произошла вооруженная стычка между королевскими войсками и ко-
лонистами, явившаяся началом Войны за независимость.
Стр. 41. ...у бруствера на Банкер-хилле..— В битве при Банкер-
хилле 17 июня 1775 года необученные отряды добровольцев оказа-
ли стойкое сопротивление английской регулярной армии, которой
удалось добиться победы лишь благодаря численному превосход-
ству.
КРОТКИЙ НАЛЬЧИК
(The Gentle Boy)
Рассказ был опубликован в 1832 году в бостонском журнале
«The Token and Atlantic Souvenir».
На русском языке впервые — в настоящем издании.
Стр. 42. Квакеры (букв. — «дрожащие», «трясуны»), или Об-
щество друзей — христианская протестантская секта, возникшая в
Англии в период буржуазной революции XVII века. Членами секты
в основном являлись представители мелкой буржуазии. «Друзья»
отвергали церковную организацию, таинства и обряды. Единствен-
ным источником веры они признавали «внутренний свет», якобы оза-
ряющий человека и указывающий ему путь. Отношения между
людьми, по мнению квакеров, должны основываться иа безусловном
равенстве, поэтому они ни перед кем нс снимали шляпы и ко всем
обращались иа ты. Гонения иа квакеров имели место как в Англии,
так и в американских колониях. С особенной жестокостью пресле-
довались они в Массачусетсе.
Стр. 43. ...пока... управление провинции... не удостоило Двух
членов квакерской секты мученического венца. — 27 октября 1659 го-
да в Бостоне были повешены квакеры Мармадюк Стивенсон и
Уильям Робинсон.
...большая часть страшной ответственности падает на лицо, сто-
явшее тогда во главе управления. — Губернатором Массачусетса
был в те годы Джон Эндикотт (1589—1665).
Историк секты. — Очевидно, имеется в виду Джордж Бишоп,
автор книги «Новая Англия, судимая не человеческим, а божьим
судом» (Лондон, 1661).
Стр. 49. ...когда стали проявляться тщеславные намерения его
вождя... — В 1653 году Кромвель был избран лордом-протектором
и устаповнл в стране свою единоличную диктатуру.
Стр. 53. Лод Уильям (1573—1645) — архиепископ Кентербе-
рийский, яростный противник пуритан. Во время революции был
арестован и обезглавлен,
480
Стр. 60. ...и на последователей велений пророка... — то есть на
мусульман.
Стр. 67. ...одна женщина... была осуждена на казнь... — Речь идет
о Мэри Дайер, повешенной в Бостоне 1 июня 1660 года. '
Стр. 73. Сердце короля, даже такого, как Карл, смягчилось... —
В 1661 году Карл 11 направил Джону Эндикотту и другим должно-
стным лицам Новой Англии специальный указ, запрещавший приме-
нять по отношению к квакерам телесные наказания и казни.
Г олгофа — холм в окрестностях Иерусалима, где по преда-
нию, был распят Христос.
ГИБЕЛЬ МИСТЕРА ХИГГИНБОТЕМА
(Mr. Higginbotham’s Catastrophe)
Рассказ был опубликован в 1834 году в бостонском ежеме-
сячнике «New England Magazine». На русском языке впервые — в
журнале «Пантеон», 1852, т. 6, кн. 12, под названием «Странное
событие».
Стр. 77. Шейкеры — секта, близкая квакерам.
Стр. 82. Сын Эрина. — Эрин — древнее название Ирландии.
Стр. 86. Саламата — каша или кисель из муки, толокна.
Дэниел Уэбстер (1782—1852) — американский сенатор, по про-
фессии адвокат. Дважды занимал пост государственного секретаря.
УЭЙКФИЛД
(W.btielJ)
Опубликован в 1835 году в ежемесячнике «New England Ma-
gazine».
На русском языке впервые — в журнале «Живописное обозре-
ние», 1897, № 6 под названием «Чудак».
ВЕЛИКИЙ КАРБУНКУЛ
(Таина белых гор)
(The Great Carbnnclt)
(A Mystery of the White Mountains)
Опубликован в 1837 году в журнале «The Token and Atlantic
Souvenir». На русском языке впервые — в книге: Натаниэль Го-
торн. Фантастические рассказы, М., 1900.
31 Н. Готори 481
«Великин карбункул» напнсан Готорном под впечатлением пу-
тешествия к Белым горам (Нью-Хэмпшир), совершенного в 1832 го-
ду. При создании рассказа писатель использовал фольклорные тра-
диции североамериканских индейцев.
Стр. 101. Амонусак— название двух рек в Нью-Хэмпшире,
впадающих в реку Коннектикут.
Стр. 102. Сако — река, берущая начало в Белых горах, Впада-
ет в Атлантический океан, пересекая на своем пути штаты Нью-
Хэмпшир и Мэи.
Стр. 103. Нортон Джон (1606—1663)—деятель пуританской
церкви в Массачусетсе.
Стр. 104. Смит Джон (1580—1631) — мореплаватель и воин,
один из первых англичан, исследовавших Америку.
Стр. 115, ...погиб во время большого лондонского пожара...—<
Имеется в виду пожар 1666 года, во время которого пострадали зда-
ния английского парламента.
ПРОРОЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
(The Prophetic Pictures)
Рассказ опубликован в 1837 году в журнале «The Token and
Allanlic Souvenir». На русском языке впервые — в журнале «Живо-
писное обозрение», 1897, № 3.
Стр. 116. Мэзер — см. прим, к стр 36.
Бойлстон Зэбдил (1679—1766) — бостонский врач; одним из
первых ввел в Америке прививки против оспы.
Стр. 119. Бернет Уильям (1688—1729) — губернатор Массачу-
сетса и Нью-Йорка в Т728—1729 годах.
Кук Илайша (1678—1737) — американский политический дея-
тель, спикер парламента, в течение ряда лет вел борьбу против гу-
бернатора Сэмюела Шюта.
Уильям Фиппс (1651—1695)—губернатор Массачусетса в
1691 —1694 годах.
Джон Уинслоу (1702—1774) — американский генерал, участник
англо-фраицузской колониальной войны 1754—1763 годов.
Стр. 126. Озеро Георга — озеро, расположенное на границе
США и Канады, между озерами Верхнее и Гурон.
482
ДЭВИД СУОН
(Фантазия)
(David Swan)
(A Fantasy)
Опубликован в 1837 году в журнале «The Token and Atlantic
Souvenir». На русском языке впервые — в книге: Натаинэль
Готорн, Фантастические рассказы, М., 1900 (под названием
«Прнчуды судьбы»).
ДОЛИВА ТРЕХ ХОЛМОВ
(The Hollow of the Three Hills)
Рассказ был опубликован в 1837 году в журнале «The Token
and Atlantic Souvenir». На русском языке впервые — в настоящем
Издании.
ВОЛШЕБНАЯ ПАНОРАМА ФАНТАЗИИ
(Fancy's Show Box)
Рассказ был опубликован в 1837 году в журнале «The Token
and Atlantic Souvenir». На русском языке впервые — в настоящем
издании.
01ЫТ ДОКТОРА ХЕЙДЕГГЕРА
(Dr. Heidegger’s Experiment)
Опубликован в 1837 году в нью-йоркском ежемесячнике «Knicker-
bocker» под названием «Источник юности». На русском языке
впервые — в журнале «Библиотека для чтения», 1858, т. 147.
Стр. 151. Гиппократ (ок. 460—377 до н. э.)— знаменитый врач
древней Греции.
Стр. 153. Понсе де Леон Хуан (ок. 1460—1521) — испанский
мореплаватель. В 1513 году ои предпринял экспедицию вдоль по-
бережья Флориды, надеясь найти сказочную страну Бимини, где, по
преданию, должен был находиться источник вечной юности.
ЛЕГЕНДЫ ГУБЕРНАТОРСКОГО ДОМА
(Legends of (he Province House)
Рассказы этого цикла были опубликованы в 1838 году в ва-
шингтонском журнале «Democratic Review». Русские переводы их
помещены в журнале «Библиотека для чтения», 1856, т. 140. Чет-
31* 483
вертый рассказ цикла «Легенды Губернаторского дома», также опуб-
ликованный в «Democratic Review» — «Старая Эстер Дадли» в на-
стоящем издании опущен.
1. Маскарад у генерала Хоу
(Howe’s Masquerade)
Стр. 162. Паунолл Томас (1722—1805) — губернатор Массачу-
сетса в 1757 — 1760 годах. Известен также как автор исследований
о памятниках старины Европы и Америки.
Бернард Фрэнсис (1714—1779) — губернатор Массачусетса в
в 1760—1769 гг.
Порт-сангари — напиток, состоящий из смеси красного вина и
бренди.
Стр. 163. Гейдж Томас (1721 —1787) — английский генерал. В
1774—1775 годах — губернатор Массачусетса. К началу Войны за не-
зависимость был главнокомандующим английскими войсками в Аме-
рике.
Банкер-хилл— см. прим, к стр. 41.
Хоу Уильям (1729—1814) — английский генерал, в октябре
1775 года сменил Гейджа на посту главнокомандующего английски-
ми войсками в Америке.
...следил за приближением армии Вашингтона... — 4 марта
1776 года отряды Вашингтона овладели Дорчестерскими высотами
и установили на них свою артиллерию, после чего Хоу поспешно
эвакуировал гарнизон города.
Стр. 165. Вильгельм Завоеватель (1027—1087) — нормандский
герцог, завоевавший в 1066 году Англию.
Фальстаф — комический персонаж в драмах Шекспира «Ген-
рих IV» и «Виндзорские насмешницы».
Осада Луисберга. — Имеется в виду первая осада Луисберга
(Новая Шотландия) — эпизод аигло-французской колониальной вои-
ны 1740-х годов. Борьба за город продолжалась с конца апреля до
середины июня 1745 года и закончилась капитуляцией французского
гарнизона.
Вулф Джеймс (1727—1759) — английский генерал. Отличился
при второй осаде Луисберга (1758), в сентябре 1759 года командо-
вал войсками при взятии Квебека.
Гейтс Горацио (1728—1806). Ли Чарлз (1721—1782), Путнэм
Израэль (1718—1790), Скайлер Филипп Джои (1733—1804), Уорд
Артемас (1727—1800), Хит Уильям (1737—1814) — руководители
американской армии в период Войны за независимость.
Стр. 166. Лоялисты — американцы, сохранившие во время Вой-
ны за независимость верность английскому королю.
484
Стр. 167. ...Победу с трофеями Лексингтона и Банкер-хилла. —
Намек на неудачные операции английских войск под Бостоном.
Стр. 169. ...короля-мученика Карла? — Имеется в виду Карл I,
казненный в 1649 году по приговору верховного трибунала.
Эндикотт Джон (1589—1665) — основатель пуританского по-
селения в Салеме. Управлял колонией Массачусетского залива до
приезда Джона Уинтропа (см. прим, к стр. 38), избирался губер-
натором в 1649, 1651—1653 и 1655—1664. годах.
Генри Вейн (1613—1662) — английский политический деятель,
один из лидеров индепендентов (независимых). Отстаивал в парла-
менте идеи народовластия. После реставрации Стюартов был обви-
нен в государственной измене и приговорен к смертной казни.
В молодости Вейн жил несколько лет в Новой Англии и избирался
губернатором Массачусетса.
Дадли Томас (1576—1652) — губернатор Массачусетса в 1634—
1635, 1640—1641, 1645—1646 и 1650—1651 годах.
Хейнс Джон (ок. 1594—1654) — губернатор Массачусетса в
1635—1636 годах.
Беллингем Ричард (ок. 1592—1762) — губернатор Массачусетса
в 1641 и 1665—1672 годах.
Леверетт Джон (1616—1679) — губернатор Массачусетса в
1673—1679 годах.
Стр 170. ...времен королевы Анны... — Анна (1665—1714)
царствовала в Англии в 1702—1714 годах.
...взять на себя роль греческого хора... — В древнегреческом те-
атре хор выступал в роли комментатора событий, развертывавших-
ся на сцене, давал оценку поступков героев с точки зрения господ-
ствовавшей морали.
Брэдстрит Саймон — см. прим, к стр. 35.
Эдмунд Эндрос — см. прим, к стр. 33.
Уильям Фиппс — см. прим, к стр. 119.
Белламонт Ричард Кут, граф (1636—1701) — губернатор Нью-
Йорка и Массачусетса в 1699—1700 годах.
...при короле Вильгельме — то есть при Вильгельме Оранском
(см. прим, к стр. 34).
Стр. 171. Марлборо Джон (1650—1722) — английский полково-
дец, командовал войсками в Войне за испанское наследство (1701—
1714).
Белчер Джонатан (1681 —1757)—губернатор Массачусетса и
Нью-Джерси в 1730—1741 годах.
Дадли Джозеф — см. прим, к стр. 36.
Шют Сэмюель (1662—1742) — губернатор Массачусетса в
1716-1727 гг.
485
Бернет Уильям — см. прим, к стр. 119. Называя Бернета уче-
ным мужем, Готорн имеет в виду его занятия астрономией.
Стр. 172. Шерли Уильям (1693—1771) — губернатор Массачу-
сетса в 1741—1756 годах.
Паунолл Томас — см. прим, к стр. 162.
Фрэнсис Бернард — см. прим, к стр. 162.
Хатчинсон Томас (1711—1780) — губернатор Массачусетса в
1769—1774 годах. Рост революционных настроений в Массачусетсе
вынудил его оставить свой пост и уехать в Англию.
Стр. 174. ...о тех людях, что, переодевшись индейцами...— 16 де-
кабря 1773 года жители Бостона в знак протеста против введения
английским парламентом нового налога на чай, захватили три судна
Ост-Индийской компании и выбросили груз с чаем в море. Это собы-
тие получило название «бостонское чаепитие».
Портрет Эдуарда Рэндолфа
(Edward Randolph's Portrait)
Стр. 179. ...во время шабаша ведьм близ Салема... — Речь идет
об «охоте иа ведьм» — религиозно-политических процессах, инспири-
рованных пуританской олигархией Массачусетса в целях укрепления
влияния церкви. В 1692 году в Салеме по подозрению в связи с
«нечистой силой» и в «порче» детей было арестовано около 150 че-
ловек; 19 из них были повешены и одни замучен до смерти. Нема-
лую роль в разжигании этой религиозной истории сыграли сочине-
ния Коттона Мэзера, в частности — его книга «Достопамятное про-
видение касательно ведовства и одержимости» (1689), в которой
доказывалась реальность колдовства.
Стр. 180. Эберкромби Джеймс (1706—1781) — английский ге-
нерал. 8 июля 1758 года атаковал занятую французами крепость
Тикондерога (восточнее озера Онтарио), однако был отбит, понеся
большие потери.
Стр. 181. Хартия Массачусетса. — См. прим, к стр. 33 и 36,
Коттон Мэзер — см. прим, к стр. 36.
Стр. 182. ...на полях Французской войны. — Имеется в виду ан-
гло-французская колониальная война 1754—1763 годов, в результате
которой Франция лишилась своих владений в Северной Америке,
Стр. 184. Вы сами, сэр, своим искусным пером увековечили..,
подвиги наших прадедов. — Речь идет о Хатчиисоие — историке, ав-
торе капитального труда «История колонии Массачусетского зали-
ва», изданного в Бостоне в 1764—1828 годах.
Стр. 188. ...кровь невинных жертв Бостонской бойни. — См.
прим, к стр. 34.
486
Мантилья леди Элинор
(Lady Eleanore's Mantle)
Стр. 190. ...со времен королевы Анны... — См. прим, к стр. 170.
Гейдж Томас, Хоу Уильям — см. прим, к стр. 163.
Юная королева Британии. — Имеется в виду Виктория (1819 —
1901), королева Великобритании в 1837—1901 годах.
Джон Хэнкок (1737—1793) — американский политический де-
ятель, участник Войны за независимость; в 1780—1785 и 1787—
1793 — губернатор Массачусетса.
Стр. 191. Шют Сэмюел — см. прим, к стр. 171.
ЧЕСТОЛЮБИВЫЙ гость
(The Ambition» Guest)
Рассказ, опубликован в 1835 году в ежемесячнике «New Eng-
land Magazine». На русском языке впервые — в журнале «Библиотека
для чтения», 1856, т. 140.
В этом рассказе, как и в рассказе «Великий карбункул», отра-
зились воспоминания Готорна о путешествии к Белым горам.
Стр. 207—210. Бартлет, Берлингтон, Бетлехем, Литлтон —
Города и поселки в Нью-Хэмпшире.
Стр. 210. Генеральное собрание—название Законодательных
органов в Массачусетсе и Нью-Хэмпшире.
СОКРОВИЩЕ ПИТЕРА ГОЛДТУЭЙТА
(Peter Goldthwaitc’s Treasure)
Рассказ был опубликован в 1838 г. в журнале «The Token and
Allantic Souvenir». На русском языке впервые — в журнале «Библио-
тека для чтения», 1857, т. 143.
Стр. 226. Долли Томас — см. прим, к стр. 169.
Стр. 231. Французская война — см. прим, к стр. 182,
ЭНДИКОТТ И КРАСНЫЙ КРЕСТ
(Endicott and the Red Cross)
Опубликован в 1838 году в журнале «The Token and Allanlic
Souvenir». На русском языке впервые — в настоящем издании.
Случай, о котором рассказывает Готори, произошел в 1634 го-
ду. Джон Эндикотт (см. прим, к стр. 169), осмелившийся срезать
487
крест св. Георга с английского знамени, был предан суду и отстра-
нен от должности помощника губернатора Массачусетса.
Стр. 237. Распри между Карлом I и его поддатыми... — Имеет-
ся в виду конфликт между королем и парламентом, достигший край-
ней остроты в каиуи английской буржуазной революции. В марте
1629 года Карл I в третий раз распустил «строптивый» парламент
и одиннадцать лет правил единовластно.
Лод — см. прим, к стр. 53.
Стр. 240. Уинтроп Джон—см. прим, к стр. 38.
Стр. 241. Роджер Уильямс (1607—1684)—проповедник, осно-
ватель штата Род-Айлеид. Был священником в Салеме и Бостоне.
Оспаривал власть пуританской олигархии, за что в 1635 году был
отрешен с поста и выслан из Массачусетса.
Стр. 242. Этот сын шотландского тирана, этот внук папистки
и прелюбодейки... — Речь идет о Карле I — сыне Иакова I (правив-
шего Шотландией под именем Иакова VI), внуке Марии Стюарт,
казненной по приказу английской королевы Елизаветы.
РОЗОВЫЙ БУТОН ЭДУАРДА ФЕЙНА
(Edward Fane's Rosebud)
Опубликован в 1837 году в журнале «Knickerbocker». На рус-
ском языке впервые — в настоящем издании.
«ЛЕГЕНДЫ СТАРОЙ УСАДЬБЫ»
(Mosses from an Old Manse)
Первое издание «Легенд старой усадьбы», из которого в данное
издание взяты рассказы «Молодой Браун», «Дочь Рапачини», «Де-
ревянная статуя Драуна» и «Миссис Булфрог», вышло в 1846 го-
ду в Нью-Йорке. Рассказ «Хохолок» в этом издании еще отсут-
ствовал; он был напечатан во втором издании «Легенд», вышедшем
в 1854 году в Бостоне.
МОЛОДОЙ БРАУИ
(Young Goodman Brown)
Опубликован в 1835 году в еженедельнике «New England Maga-
zine». На русском языке впервые — в настоящем издании.
Стр. 255. ...при дворе короля Вильгельма... — см. прим, к
стр. 34.
488
Стр. 256. ...когда он плетьми гнал квакершу... — В XVII веке в
Новой Англии женщин из секты квакеров привязывали к телеге и
гнали плетьми по улицам.
...во время войны с королем Филиппом. — См. прим, к стр. 35.
Стр. 258. ...сродни тем жезлам, которыми его обладатель не-
когда снабдил египетских магов. — Имеется в виду библейский рас-
сказ о магах и чародеях фараона, пытавшихся с помощью кол-
довства повторять то, что по внушению бога удалось сделать перво-
священнику Аарону: превратить жезлы в змей (Исход, VII,
10-12).
Стр. 260. Фэлмут— город в Массачусетсе, неподалеку от Бо-
стона.
Стр. 263. Антифон—в церковном богослужении — попеременное
пение двух хоров или священника и хора.
Стр. 264, Прозелит — новообращенный.
ДОЧЬ РАПАЧИНИ
(Rappacini's Daughter)
Новелла была опубликована в 1844 году в «Democralic Re-
view». На русском языке впервые — в журнале «Современник»,
1853, Т. 41.
Стр. 268. Великая поэма.,,—Имеется в виду «Божественная
комедия» Данте.
Стр. 270. Вертумн — древнеиталийский бог времен года, изоб-
ражавшийся обычно в виде садовника с садовым ножом и плодами.
В Риме почитался как покровитель торговли.
Стр. 275. Лакрима кристи— правильнее: «лакриме кристи»
(букв.— «слезы Христа») — дорогой сорт итальянского вина, на-
званный по имени монастыря у подножия Везувия.
Стр. 290. Бенвенуто Челлини (1500—1574) — итальянский
скульптор и ювелир.
Яды Борджа. — Имеются в виду папа римский Александр Борд-
жа (1431—1508) и его сын Чезаре (1476—1507). В борьбе со сво-
ими политическими противниками они широко применяли убийства
и отравления.
ДЕРЕВЯННАЯ СТАТУЯ ДРАУНА
(Drowne s Wooden Image)
На русском языке впервые — в книге: Натаниэль Го-
торн. Фантастические рассказы. М., 1900,
489
Стр. 298. Файал — остров, принадлежавший к Азорскому архи»
пелагу.
Вернон Эдуард (1684—1757) — английский адмирал и полити-
ческий деятель.
Стр. 299. ...как мрамор Пароса и Каррары________Остров Парос
в Эгейском море и итальянский город Каррара близ Лигурий-
ского моря славятся месторождениями ценных пород белого
мрамора.
Стр. 300. Гален Клавдий (ок. 130—ок. 200) — древнеримский
врач и естествоиспытатель.
Гиппократ — см. прим, к стр. 151.
Стр. 301. Гамадриада (древнегреч. мифол.)—то же, что и дри-
ада — лесная нимфа, живущая в древесной листве.
Копли Джои Синглтон (1737—1815) — американский худож-
ник, автор исторических полотен и портретист.
Стр. 302. Вулф—см. прим, к стр. 165.
Стр. 303. Пигмалион — по древнегреческому мифу, скульптор,
полюбивший сделанную им самим статую прекрасной девушки Га-
латеи и вдохнувший в нее жизнь.
МИССИС БУЛФРОГ
(Mrs. Bullfrog)
Стр. 315. ...впрягся в работу, как сын Анака... — Имеется в виду
племя гигантов анаким, населявшее, по библейскому преданию, гор-
ные районы Палестины до пришествия евреев.
ХОХОЛОК
(Назидательная сказка)
(Feathertop)
(A Moralized Legend)
Впервые опубликована в 1852 году в журнале «Internationa!
Magazine».
Стр. 321. ...принадлежавших некогда французскому губернатору
Луисберга... — До заключения Утрехтского мира (1713) Луисберг
находился под властью французов.
Великий Людовик — Людовик XIV,
490
«СНЕГУРОЧКА И ДРУГИЕ
ДВАЖДЫ РАССКАЗАННЫЕ ИСТОРИИ»
(The Snow Image and Other Twice-told Tales)
Сборник вышел в 1852 году в Бостоне.
«СНЕГУРОЧКА»
(The Snow (mage)
Первоначально сказка была напечатана в 1851 году в нью-
йоркском сборнике «The Memorial». На русском языке впервые —
в сборнике «Алмазы». СПб., 1868, под названием «Девочка из
снега».
ВЕЛИКИЙ КАМЕННЫЙ ЛИК
(The Great Stone Face)
Сказка была опубликована в 1850 году в журнале «The Natio-
nal Era». На русском языке впервые — в книге Натаниэль Го-
торн, Фантастические рассказы. М., 1900.
Стр. 361 О нем можно было бы сказать, как о легендарном
Мидасе... — Миф о фригийском царе Мидасе положен Готорном в
основу сказки «Золото царя Мидаса» (см. стр. 412 настоящего из-
дания).
Стр. 369. ...закон, который обязателен для римских владык... —
По установившейся в католической церкви традиции папа римский
при избрании на престол должен объявить свое новое имя, которое
он намеревается носить.
ЖЕНЫ ПОГИБШИХ
(The Wives of the Dead)
Рассказ был опубликован в 1832 году в журнале «The Token
and Athlantic Souvenir». На русском языке впервые — в настоящем
издании.
Стр. 378. Канадская война — англо-французская колониальная
война, происходившая на территории Канады.
Стр. 383. ...не была расположена подражать первой жене Зади-
га. — В философской повести Вольтера «Задиг, или Судьба» воз-
любленная героя покидает его из-за случившегося с ним несчастья
и уходит к человеку, который прежде безуспешно добивался ее
любви.
491
«КНИГА ЧУДЕС»
(A Wonder-Book for Girin and Воуя)
Первое издание «Книги чудес», из которой взяты сказки «Го-
лова Горгоны» и «Золото царя Мидаса», вышло в 1852 году в Бо-
стоне и в Нью-Йорке. Сказки «Пигмеи» и «Зубы дракона» были
включены Готорном в книгу «Рассказы в Тэнглвуде» — продолжение
«Книги чудес», вышедшую в Бостоне в 1853 г.
Помещенные в настоящем издании сказки впервые были переве-
дены на русский язык в книге: «Собрание чудес. Повести, заимст-
вованные из мифологии». Сочинение американского писателя Ната-
внеля Готорна. СПб., 1860.
Л. Генин
СОДЕРЖАНИЕ
А. Левинтон. Предисловие ......................... 5
НОВЕЛЛЫ
Из сборника
«ДВАЖДЫ РАССКАЗАННЫЕ ИСТОРИИ»
Седой заступник. Перевод Е. Калашниковой........ 33
Кроткий мальчик. Перевод В. Метальникова ......... 42
Гибель мистера Хиггинботема. Перевод Е. Калашниковой . . . 77
Уэйкфилд. Перевод В. Метальникова . . . ...........90
Великий карбункул (Тайна Белых гор). Перевод И. Разумовского
и С. Самостреловой..............................101
Пророческие портреты. Перевод И. Разумовской и С. Самостре-
ловой ............ . .......................... 116
Дэвид Суон (Фантазия). Перевод И. Разумовской и С. Само-
стреловой ......................................131
Долина трех холмов. Перевод И. Разумовской и С. Самостре-
ловой ........................... 138
Волшебная панорама фантазии. Перевод И. Разумовской и С. Са-
мостреловой ....................................143
Опыт доктора Хейдеггера. Перевод Е. Калашниковой ... . . 150
Легенды Губернаторского дома.
Маскарад у генерала Хоу. Перевод Е. Калашниковой . .161
Портрет Эдуарда Рэндолфа. Перевод И. Комаровой . . .176
Маитнлья леди Элинор. Перевод И. Комаровой....189
Честолюбивый гость. Перевод И. Исакович .......... 206
Сокровище Питера Голдтуэйта. Перевод И. Исакович..215
Эндикотт н красный крест. Перевод И. Исакович ....... 237
Розовый бутон Эдуарда Фейна. Перевод И. Исакович . ... . 245
493
Из сборнккз
«ЛЕГЕНДЫ СТАРОЙ УСАДЬБЫ»
Молодой Браун. Перевод Е. Калашниковой ... .............253
Дочь Рапачини. Перевод Р. Рыбаковой.................. 268
Деревянная статуя Драуна. Перевод Р. Рыбаковой..........298
Миссис Булфрог. Перевод Р. Рыбаковой............... 311
Хохолок (Назидательная сказка). Перевод В. Метальникова . .319
Из сборника
«СНЕГУРОЧКА»
И ДРУГИЕ ДВАЖДЫ РАССКАЗАННЫЕ ИСТОРИИ»
Перевод | Э. Великановой
Снегурочка (Как дети сотворили чудо)...................342
Великий Каменный Лик....................................358
Жены погибших....................................... 378
Из сборника
«КНИГА ЧУДЕС»
Голова Горгоны. Перевод Г. Печерского...................385
Золото царя Мидаса. Перевод Ю. Афонькина................412
Зубы дракона. Перевод И. Цимбал..........................429
Пигмеи, Перевод И. Цимбал................................456
Примечания ........................................... 477.
НАТАНИЕЛЬ ГОТОРН
Новеллы
Редактор Н. Толстая
Художественный редактор Г. Курочкина
Технический редактор В. Алексеева
Корректор В. Урсе
Сдано в набор 21/IX — 1964 г.
Подписано к печати 4/1 — 1955 г.
Бумага 84Х 1О8’/&2 —15,5 печ, л. г=
*=25,42 усл. печ. л. Уч.-изд. л. 26,516
Тираж 100 000 вкз. Заказ № 730. Цена 86 к.
Издательство
«Художественная литература»
Ленинградское отделение
Ленинград, Невский пр., 28
Ленинградская типография № 2 имени
Евгения Соколовой Главполиграфпрома
Государственного комитета Совета
Министров СССР по печати
Измайловский проспект, 29