Вопросы
теории
перевода
в зарубежной
лингвистике
СБОРНИК СТАТЕЙ
Роман Якобсон
Джон Р. Фёрс
Жорж Мунэн
Майкл А. К. Хэллидей
К.-Рихард Бауш
Отто Каде
Джон К. Кэтфорд
Юджин А. Найда
Герт Егер
Жан-Поль Вине — Жан Дарбельне
Чарлз Ф. Вёглин
Альбрехт Нойберт
Катарина Райе
МОСКВА
«МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ»
1978

4И
В74
Вступительная статья
и общая редакция
доктора филологических наук
В. Н. КОМИССАРОВА
70104—033
003(00-78 Б3-8-'5-78
© Перевод на русский язык и вступительная статья
«Международные отношения», 1978

ПЕРЕВОД КАК ОБЪЕКТ
ЛИНГВИСТИЧЕСКОГО ИССЛЕДОВАНИЯ
Одной из характерных черт развития языкознания во второй
половине XX века явилось становление нового направления
лингвистических исследований — лингвистики перевода, или
«транслационной лингвистики».* В настоящее время
переводческой проблематике посвящается большое число
монографий, статей и научных докладов, авторами которых
являются как отечественные, так и зарубежные языковеды.**
Результаты лингвопереводческих исследований
свидетельствуют о плодотворности рассмотрения проблем перевода с
языковедческих позиций.
Применение методов лингвистического анализа для
теоретического изучения перевода позволило более полно раскрыть
коммуникативную сущность языка путем описания его
функционирования в условиях особого вида коммуникации,
который долгое время находился вне поля зрения
языковедов.
Исследования последних лет показывают, что изучение
переводческих проблем представляет большой теоретический
и практический интерес и что сомнения некоторых
лингвистов по поводу возможности и целесообразности включения
перевода в сферу интересов языкознания не имеют оснований.
В основе этих сомнений лежит неоправданное стремление
ограничить предмет языкознания рамками
«микролингвистики» и гипертрофировать речевые аспекты перевода в ущерб
его собственно языковому механизму.
Между тем как объект лингвистического исследования
перевод должен рассматриваться и в плане речи, и в плане
языка. Речевые аспекты перевода могут непосредственно на-
Термин «транслация» (Translation) предложен учеными ГДР в
качестве общего названия всех видов перевода как письменного
(Übersetzen), так и устного (Dolmetschen).
Далеко не полную библиографию работ по лингвистике перевода
см. в моей книге «Слово о переводе», М., 1973. После выхода в свет
этой книги был опубликован ряд значительных работ, среди
которых следует особо отметить монографии А. Д. Швейцера
«Перевод и лингвистика», М., 1973; Я. И. Рецкера «Теория перевода и
переводческая практика», М., 1974; Л. С. Бархударова «Язык
и перевод», М., 1975; Л. А. Черняховской «Перевод и смысловая
структура», М. 1976 и мн. др.

блюдаться и служат исходным пунктом анализа. Собственно
языковые аспекты обнаруживаются в результате
теоретического анализа речевых фактов перевода, как бы
«извлекаются» из них.
Традиционно «переводом» называли либо текст,
создаваемый переводчиком, либо сам процесс создания такого текста.
Как и всякий текст, «текст перевода» — это особым способом
зафиксированный результат речевого акта, а процесс его
создания есть процесс речи. Однако речевые аспекты перевода
не сводятся к процессу создания текста перевода.Посредством
перевода осуществляется сложный акт речевой коммуникации,
участники которой пользуются разными языками для обмена
информацией. Речевое общение между такими
коммуникантами оказывается возможным благодаря переводчику-билингву,
который выступает в качестве Рецептора сообщения,
передаваемого на языке оригинала, и в качестве Источника
сообщения, которое он передает на языке перевода*. Таким
образом, в процесс перевода включаются речевые действия и,
соответственно, речевые произведения на двух языках.
Участники акта межъязыковой коммуникации
рассматривают текст оригинала и текст перевода как две формы
существования одного и того же сообщения. Текст перевода
приписывается автору оригинала и используется во всех отношениях
так, как будто он и есть оригинал. Иначе говоря,
пользующиеся переводом исходят из того, что он в
коммуникативном отношении полностью идентичен оригиналу. Подобная
коммуникативная равноценность иноязычному тексту
предполагается у любого перевода, независимо от его реальной
близости к оригиналу. Создавая перевод, переводчик не просто
совершает акт речи на языке перевода, но и устанавливает
отношения коммуникативной равноценности между речевыми
произведениями (текстами) двух разных языков,
отождествляя их в качестве двух ипостасей одного и того же
сообщения. Фактически сущность перевода и состоит в объединении
двух актов речи на разных языках в едином акте общения.
Таким образом, можно говорить о том, что при переводе мы
имеем дело не с одним, а с тремя речевыми актами; в их число
входят: (а) акт общения на одном языке, результатом
которого является восприятие оригинала переводчиком; (б) акт
общения на другом языке, результатом которого является текст
перевода, создаваемый переводчиком для восприятия людьми,
пользующимися языком перевода; (в) акт объединения (ком-
* См. коммуникативную схему перевода в моей книге «Слово о пере
воде», с. 15 — 19.
4

муникативного приравнивания) двух текстов, через
посредство которых осуществлялось общение в актах (а) и (б).
Принадлежность (а) и (б) к актам речи не вызывает
сомнения, хотя тот факт, что они осуществляются в процессе
перевода, обусловливает наличие некоторых специфических черт
как в восприятии и понимании переводчиком оригинала, так
и в выборе им средств в языке перевода.* Менее очевиден
речевой статус акта (в). В процессе перевода переводчик
производит отождествление создаваемого отрезка речи с
соответствующей частью оригинала. При этом он, сознательно или
интуитивно, сопоставляет единицы двух языков, определяя
степень их эквивалентности и коммуникативную
равноценность речевых отрезков, в которых используются эти единицы.
Такие манипуляции языковыми единицами в процессе
коммуникации представляют собой своеобразную лингвистическую
операцию, которую можно рассматривать как особый акт
внутренней речи. Ее нельзя непосредственно наблюдать, но
она является условием объединения оригинала и перевода в
едином акте коммуникации. Мы не видим процесса
сопоставления, но видим его результат: постулирование
коммуникативной равноценности текстов на разных языках.
Таким образом, перевод объединяет в себе три речевых
акта. Известно, что любой акт речи есть функционирование
языка, использование единиц различных уровней его
структуры в соответствии с его нормой и узусом. Изучая акты речи,
языковед делает выводы о лежащем в их основе языковом
механизме, выявляет и описывает языковую систему.
Аналогичным образом в лингвистическом исследовании перевода
речевые манифестации этого процесса дают возможность
обнаружить его собственно языковую основу.
Как и любые акты речи, речевые акты, составляющие
процесс перевода, представляют собой функционирование
языковых систем, использование элементов структуры
языка в акте коммуникации в соответствии с его нормой и
узусом. В актах (а) и (б), создающих отрезки речи на языке
оригинала и на языке перевода, манифестация
соответствующих языковых систем осуществляется обычным путем.
Наиболее важна (хотя и менее очевидна) языковая основа акта (в),
где происходит объединение двух речевых произведений на
разных языках. Такое объединение в едином
коммуникативном акте речевых отрезков, состоящих из единиц разных
языковых систем и построенных по правилам смысловой и
синтаксической организации, специфичных для каждой такой си-
См. «Слово о переводе», с. 162—108.
5

стемы, может осуществляться лишь благодаря каким-то
особенностям этих систем и правил их функционирования. С
одной стороны, объединяемые в акте перевода тексты должны
обладать достаточной общностью, обеспечивающей их
коммуникативную равноценность, несмотря на васГспецифику
формальной и содержательной стороны каждого языка и его речевых
манифестаций. С другой стороны, эта специфика неизбежно
налагает ограничения на характер и степень общности
текстов оригинала и перевода. Иначе говоря, возможность и
особенности реализации акта (в) определяются отношениями
межту единицами двух языков, устанавливаемыми в
процессе их функционирования в речи.
Таким образом, в акте перевода осуществляется
своеобразная триединая манифестация двух языковых систем: в нем
участвуют тексты на двух языках, то есть функционируют две
языковые системы, но они функционируют не независимо
друг от друга, а соотнесенно, с параллельным
использованием коммуникативно равноценных единиц. Другими
словами, мы имеем дело с особым типом использования языка
(языков) в процессе общения. Исходя из этого, перевод может
быть определен в лингвистическом плане как особый вид
соотнесенного функционирования языков.
Система корреляций между структурой, нормой и узусом
двух языков, определяющая возможность и характер такого
функционирования, составляет собственно языковой аспект
перевода, выявляемый с помощью лингвистического анализа.
Переводческая проблематика привлекает внимание многих
зарубежных лингвистов, опубликовавших целый ряд
интересных исследований в области лингвистики перевода. К
сожалению, до сих пор эти работы на русский язык не
переводились и остаются мало доступными для широких кругов
советских читателей. Сборник «Вопросы теории перевода в
зарубежной лингвистике» является первой попыткой в какой-то
степени восполнить этот пробел. Сборник содержит статьи
и извлечения из работ по лингвистической теории перевода,
которые были опубликованы в течение последних двадцати
пяти лет и которые отражают развитие этого направления
лингвистических исследований за рубежом. Ограниченные
размеры сборника не позволяют, конечно, представить
сколько-нибудь полную картину становления и современного
состояния зарубежного переводоведения.* Многие интересные
" В сборник, в частности, не вошли работы по теории
художественного перевода общефилологического или литературоведческого
характера.
G

работы не были включены в сборник, несмотря на их
несомненную научную ценность. По той же причине пришлось
ограничиться лишь одной работой каждого автора.
Некоторые работы подверглись небольшим сокращениям, в
основном, за счет исключения ссылок и цитат. Следует также
указать, что извлечения из монографий, сделанные с целью
проиллюстрировать определенное направление исследований, ни
в коей мере не отражают всего содержания и значимости самих
монографий. Остается лишь надеяться, что за этим
сборником последует ряд других публикаций, которые дадут
возможность нашим читателям более подробно ознакомиться
с работами теоретиков^ перевода в разных странах.
Материалы сборника сгруппированы по четырем разделам,
соответствующим основным направлениям лингвоперевод-
ческих исследований. Они охватывают общелингвистические
аспекты перевода, проблемы эквивалентности в переводе,
методы описания процесса перевода и вопросы прагматики и
стилистики перевода. Распределение материалов сборника по
указанным рубрикам в какой-то степени условно, и в
отдельных работах раздела могут также затрагиваться вопросы,
относящиеся к другим разделам.
Работы первого раздела отражают различные пути,
которые приводят языковедов к пониманию возможности и
необходимости лингвистического анализа перевода, а также
некоторые трудности, связанные с развитием этого нового
направления в языкознании. В целом, усиление внимания
лингвистов к вопросам перевода определялось двумя факторами.
С одной стороны, во многих областях языкознания перевод
начали использовать либо в качестве дополнительного
лингвистического источника, либо как часть лингвистического
метода. Проблемы перевода оказались связанными с
задачами сопоставительного изучения языков, с теориями языковых
контактов и билингвизма, с методикой преподавания
иностранных языков. Все более очевидной становится принципиальная
общность процесса перевода и различного рода формальных
и содержательных преобразований в пределах одного языка.
В то же время использование перевода в различных областях
языкознания осуществляется порой без достаточного учета
особенностей этого вида речевой деятельности, что в
значительной мере обесценивает получаемые результаты.
Необходимо выявить специфику перевода как лингвистического явления
и определить место переводческих исследований в комплексе
лингвистических дисциплин.
С другой стороны, сама переводческая деятельность
поставила перед языкознанием серьезные теоретические и практи-

ческие задачи. Как указывал Дж. Фёрс, существование
перевода является серьезным вызовом лингвистической теории и
философии*. Языкознание должно объяснить и описать
феномен перевода и создать теоретическую основу для
практической деятельности переводчиков и подготовки
переводческих кадров.
Р. Якобсон одним из первых обратил внимание на связь
переводческой проблематики с коренными вопросами общего
языкознания. Он указал, что перевод фактически
представляет собой интерпретацию вербальных знаков и сообщений, и
поэтому он является неотъемлемой частью лингвистического
метода. «Наука о языке не может интерпретировать ни
одного лингвистического явления без перевода его знаков в другие
знаки той же системы или знаки другой системы»**. Большое
значение придает Р. Якобсон и основной проблеме перевода —
эквивалентности,— в которой он усматривает кардинальную
проблему языка в целом. В статье Р. Якобсона этот тезис
полностью не раскрывается, но более поздние исследования
показывают плодотворность использования понятия
«эквивалентность» во многих областях языкознания***. Кроме того,
внимание читателя несомненно привлечет интересный
фактический материал, который приводится в статье для
иллюстрации важной роли значений языковых единиц в общем
содержании текста.
Английский лингвист Дж. Фёрс в статье
«Лингвистический анализ и перевод» показывает неправомерность
использования пословного перевода для выявления значения единиц
языка-источника и особенностей структуры этого языка****.
Он справедливо отмечает, что предварительно необходимо
определить природу и функцию переводческих методов, что
предполагает определение места самой теории перевода в
языкознании.
В помещенном в сборнике небольшом отрывке из
монографии Ж- Мунэна «Теоретические проблемы перевода******
перевод рассматривается как особый вид билингвизма, при
котором контакт двух языков происходит в сознании отдель-
* См. статью Дж. Р. Фёрса^в настоящем сборнике (с. 29).
** См., с. 18.
**■■• См. И.В.Арнольд. Эквивалентность как лингвистическое
понятие. «Иностранные языки в школе», 1976, № 1.
* ** Ср.: Л. С. Бархударов. Общелингвистическое значение теории
перевода. В сб.: «Теория и критика перевода». Л., 1962.
***** См. рецензию В. Аврамова на эту монографию в «Тетрадях
переводчика», № 3, 1966.
8

ных ийдивидов (переводчиков), намеренно избегающих
какой-либо интерференции между двумя языковыми
системами. Разделяя мнение, что изучение перевода не представляет
большого интереса для теории языковых контактов, Ж- Му-
нэн в то же время подчеркивает, что сам по себе перевод как
особая лингвистическая операция и лингвистический факт
нуждается в серьезном теоретическом обосновании.
Следует отметить, что и в плане билингвизма перевод
заслуживает внимания языковедов. Как известно, еще Л. В. Щер-
ба описал два крайних типа двуязычия — «чистое» и
«смешанное». В первом случае две языковые системы существуют
в сознании индивида независимо друг от друга, во втором —
происходит установление стихийных связей между этими
системами, использование элементов одной системы в речи на
другом языке и другие виды интерференции.* Последующие
исследователи языковых контактов описали большое число
разновидностей двуязычия, находящихся между этими
крайними случаями.** Однако тип двуязычия, свойственный
переводчику-профессионалу, еще не был объектом
всестороннего анализа. А это, видимо, совсем особое двуязычие, которое
можно назвать «упорядоченным» и при котором в сознании
индивида ¿ве языковые системы связаны своеобразной сеткой
взаимно эквивалентных единиц.
Отрывок из работы М. А. К. Хэллидея посвящен
использованию перевода как особого вида сопоставления языков.
М. А. К. Хэллидей рассматривает этот Еопрос в плане
обучения иностранным языкам и указывает, что переводческая
эквивалентность является своего рода контекстуальным
сопоставлением языковых единиц, за которым должно
следовать формалыю-языкоЕое сопоставление.
В статье, представленной в сборнике, К.-Р. Бауш
подчеркивает необходимость строго различать три вида
синхронного сопоставления разных языков. Он предлагает
оставить термин «аналитическое» сравнительное языкознание для
обозначения синхронного сопоставления языков,
независимо от наличия или степени родства между ними, а
сопоставления прикладного характера, использующие результаты
синхронного сравнения и изучающие, главным образом,
расхождения между языками, ведущие к ошибкам при изучении
иностранного языка, именовать «контрастивными». От этих
двух видов сопоставления следует отличать сравнение в
рамках науки о переводе, которое рассматривает как общее,
* См. Л. В. Щерба. Преподавание иностранных языков в средней
школе. М.—Л., 1947, с. 54—55.
** См. «Новое в лингвистике», вып. VI, M, 1972.
9

так и различное не только в структурах языков, но и в их
речевом функционировании.
Работа О. Каде охватывает широкий круг вопросов,
связанный с рассмотрением перевода как процесса общения
между коммуникантами, владеющими разными языковыми
кодами. О. Каде показывает, что общность содержания
оригинала и перевода не может пониматься как тождество, и
постулирует, что инвариантная часть этого содержания,
сохраняемая при переводе, представляет собой «информационное
содержание» текста, которое можно описать в лингвистических
терминах. В качестве минимальной основы осуществления
перевода выдвигается обеспечение денотативной
инвариантности. Указывается также возможность сохранения
сигнификативного значения. Соответственно предполагается, что
перевод может представлять парафразу (на базе
денотативного значения), интерпретацию (на базе сигнификативного
значения) или субституцию (непосредственный переход от
формы одного языка к форме другого).
Не без влияния идей машинного перевода О. Каде делает
вывод, что в идеале наилучшим способом перевода является
субституция, а семантические виды перевода, хотя
практически и распространены, но не могут рассматриваться как
равноправные и самостоятельные. Отсюда делается несколько
неожиданный вывод, что наука о переводе относится к числу
наук прикладной лингвистики и что основной задачей
теории перевода является создание условий для
неограниченного применения субституции. Следует заметить, что
последующее развитие лингвистики перевода убедительно
свидетельствует о том, что она включает в себя как прикладные, так
и теоретические аспекты.
Второй раздел сборника посвящен рассмотрению
проблемы переводческой эквивалентности. Он открывается переводом
четырех глав из книги Дж. Кэтфорда «Лингвистическая
теория перевода». Это — одна из немногих работ, в которых
изложена последовательная лингвистическая концепция
перевода.* Справедливо утверждая, что «центральной задачей
теории перевода является описание природы переводческой
эквивалентности и условий ее достижения»**, Дж. Кэтфорд
описывает процедуру выявления эквивалентных единиц двух
языков путем сопоставительного анализа переводов. Сама
эквивалентность определяется как общность части
контекстуально релевантных семантических признаков (сем) в оригина-
* См. рецензию В. Аврамова на эту книгу в «Тетрадях переводчика»,
№ 6, 1969.
** См. настоящий сборник, с» 92.
10

ле и переводе. В работе убедительно доказывается, что
переводческая эквивалентность не означает воспроизведения всего
содержания оригинала и что она представляет собой
семантическое понятие, которое следует отличать от понятия
«формального соответствия» между категориями двух языков.
Отрывок, посвященный понятию «эквивалентность»,
представляет в сборнике и книгу Ю. Найды «К науке переводить»*.
Ю. Найда предлагает различать два типа эквивалентности —
формальную и динамическую. При формальной
эквивалентности «внимание концентрируется на самом сообщении как
на его форме, так и на содержании»**, и переводчик
стремится как можно более точно воспроизвести оригинал. При
динамической эквивалентности переводчик стремится не столько
добиться совпадения сообщения на языке перевода с
сообщением на языке оригинала, сколько получить «эквивалентный
эффект» воздействия на получателя, «вызвать определенный
тип поведения». Симпатии автора явно на стороне
«динамической эквивалентности». Несмотря на то, что в определении
«формальной эквивалентности» говорится о внимании к
содержанию оригинала, в дальнейшем изложении она
трактуется как буквальное копирование формы оригинала, что вряд
ли совместимо с эквивалентной передачей его содержания.
«Динамическая эквивалентность» также иногда трактуется
как «естественный» перевод, то есть полностью отвечающий
норме и узусу языка перевода, что, видимо, не должно
исключать внимания к точной передаче исходного сообщения.
Идея Ю. Найдь(о необходимости особо рассматривать
проблему гоздействия" перевода на получателя несомненно
плодотворна. Эта проблема является предметом обсуждения во
многих работах по прагматике перевода***. Однако термины
«формальная» и «динамическая» эквивалентность
представляются малоудачными. Ориентированность на оригинал имеет
прежде всего не формальный, а содержательный характер,
и стремление наиболее полно воспроизвести исходное
сообщение составляет основную особенность перевода,
обеспечивающую его коммуникативную равноценность оригиналу. Такую
эквивалентность правильнее было бы называть
лингвистической, поскольку ее возможность и ограниченность
определяются лингвистическими факторами. Ориентированность
на оригинал присутствует всегда, и без нее перевод
перестает быть переводом. Что же касается стремления переводчи-
* См. мою рецензию на эту книгу в «Тетрадях переводчика», № 8,
1971.
¿** См. ниже, с. 118.
*** См. статью А. Нойберта в настоящем сборнике.
II

ка добиться определенного поведения получателя вне
связи с переводимым сообщением, то оно не может
рассматриваться как присущее переводу, как таковому. Эго скорее
своего рода прагматическая сверхзадача, осуществляемая в
ходе процесса перевода, но внешняя по отношению к его
лингвистическому механизму.
С иных позиций подходит к проблеме эквивалентности
Г. Егер в монографии «Транслация и транслационная
лингвистика», отрывок из которой включен в сборник. Он различает
«коммуникативную» и «функциональную» эквивалентность.
Первая предусматривает сохранение всего
«коммуникативного эффекта» оригинала, его «коммуникативной ценности»,
которая определяется многими психологическими,
философскими и многими другими, в том числе и лингвистическими
факторами. «Коммуникативную ценность» нельзя
исчерпывающе описать, и поэтому «коммуникативная
эквивалентность» не может быть эксплицирована лингвистически.
Фактически достигаемой и лингвистически релевантной является
лишь передача «функциональной ценности» текста, которая
представляет собой совокупность его «актуального
сигнификативного значения», «актуального членения» и «внутрилинг-
вистического прагматического значения». Некоторые
понятия, которыми оперирует Г. Егер, нуждаются в уточнении, но,
в целом, его концепция представляет несомненный интерес.
В третий раздел включены две работы, связанные с
изучением процесса перевода в узком смысле этого слова, то есть
действий переводчика при переходе от языка оригинала к
языку перевода. Описание этого процесса представляет
значительные трудности, так как он осуществляется в мозгу
переводчика и недоступен для непосредственного
наблюдения. Единственной реальностью, которой располагает
исследователь, остаются исходный и конечный тексты.
Поэтому при описании процесса перевода приходится прибегать
к построению более или менее гипотетических моделей.
Предполагается, что в процессе перевода отрезки текста
оригинала подвергаются некоторым преобразованиям (или
«трансформациям»), в результате которых они
модифицируются в текст перевода. Сопоставляя исходный и конечный
отрезки, исследователь постулирует определенные «шаги»
или «приемы», с помощью которых из первого может быть
получен второй. Такая модель может быть одноступенчатой или
многоступенчатой. В первом случае предполагается
непосредственный «одношаговый» переход от оригинала к переводу,
и все приемы перевода располагаются как бы на одном уровне,
отличаясь друг от друга лишь типом преобразования, то есть
12

характером отношений между соответствующими отрезками в
оригинале и в переводе. Во втором случае каждый
переводимый отрезок подвергается определенным преобразованиям на
ряде последовательных этапов. К этому типу моделей можно
отнести перевод «от ранга к рангу», упоминавшийся в работе
М. А. К. Хэллидея, отрывок из которой приведен в первой
части сборника.
Авторы «Сравнительной стилистики французского и
английского языков»* Ж.-П. Вине и Ж- Дарбельне
предлагают использовать для характеристики процесса перевода
описание технических приемов, к которым, как
предполагается, прибегает переводчик. Фактически и здесь речь идет
о классификации отношений между соотнесенными
единицами оригинала и перевода. Следует отметить, что
предлагаемая классификация строится на нескольких основаниях.
Первые четыре способа выделяются на основе различных
типов связи между языковой формой перевода и формальными
элементами оригинала. Пятый способ — модуляция —
представляет собой один из возможных случаев семантического
варьирования. Шестой способ — эквиваленция,— название
которого нельзя признать удачным, так как оно может
ошибочно отождествляться с «эквивалентностью», не определен
с достаточной четкостью: с одной стороны, авторы указывают,
что речь идет о разных способах описания одной и той же
ситуации, а, с другой стороны, в большинстве примеров,
приводимых для иллюстрации этого приема, трудно обнаружить
единство референции. Какое определение «ситуации»
позволит, например, объединить в качестве указания на одну
ситуацию такие высказывания, как «Слишком много поваров
(наверняка) испортят бульон» и «У семи нянек дитя без глазу».
У обоих высказываний несомненно одинаковый переносный
смысл, но этот смысл выводится из описаний разных фактов
реальной действительности. Подобные случаи ближе к
седьмому способу—адаптации, где изменение описываемой
ситуации вызвано стремлением избежать нежелательных выводов.
Предлагаемая Ж--П. Вине и Ж- Дарбельне
классификация хорошо иллюстрирует принцип одноступенчатых
моделей, поскольку указанные способы перевода применяются
не поэтапно, а либо одновременно, либо в отдельности при
переводе разных отрезков оригинала.
В статье Ч. Ф. Вёглина на основе опыта использования
двуязычных информантов при изучении не известного
исследователю языка предлагается оригинальная схема много-
* См. рецензию В. Г. Гака на эту книгу в «Вопросах языкознания»,
1961, № 3.
13

ступенчатого перевода, в процессе которого каждая единица
исходного текста подвергается ряду операций,
обеспечивающих, по мнению автора, получение эквивалентных единиц
(и отрезков текста) на другом языке. Следует отметить, что
предлагаемая процедура отнюдь не является строго
формальной, несмотря на обилие технических деталей. Из каждой
ситуации исследователь с помощью информанта делает
содержательные выводы о степени эквивалентности
полученного варианта и о необходимых преобразованиях на
следующей ступени. Подобные многоступенчатые модели
представляют несомненный теоретический интерес. Они не ставят
задачи имитировать действия переводчика и не могут быть
рекомендованы переводчику в качестве пути, которым ему
надо следовать на практике. Однако модели такого типа
хорошо демонстрируют различные виды операций, из которых
складывается процесс перевода: они создают базу для
выделения этих операций, их теоретического обоснования и
разработки на их основе приемов перевода, которые уже могут
быть непосредственно рекомендованы переводчикам. Важно
также подчеркнуть,что такие процедуры наглядно
показывают «переводческое своеобразие» языков и могут
использоваться в качестве одного из технических приемов
сопоставительного анализа.
Последний раздел сборника освещает прагматическую и
стилистическую проблематику перевода.
А. Нойберт в статье «Прагматические аспекты перевода»
выделяет 4 типа отношений, составляющих значение знака:
грамматика (отношения между формативами), семантика
(отношения между формативами и отражением объективной
реальности), сигматика (отношения между формативами и
самой реальностью) и прагматика (отношения между
формативами и говорящими). Формулируется понятие
прагматически адекватного перевода, при котором переводчик
обеспечивает сохранение прагматики оригинала. Однако это
достигается путем перестройки исходных прагматических
отношений в соответствии с целями перевода. Таким образом,
прагматические аспекты перевода определяются
соотношением двух факторов: прагматики оригинала и прагматической
целью самого акта перевода. А. Нойберт выделяет четыре типа
таких отношений: (а) общность цели оригинала и перевода
(научно-техническая литература, реклама); (б) полное
расхождение целей (законы, общественно-политическая
литература, объявления и пр.); (в) частичная общность целей,
диалектическое единство общего и специфического
(художественная литература); (г) сведение цели оригинала к цели перевода —
14

исходный текст при его создании уже предназначен для
перевода (специальные издания для зарубежных стран).
А. Нойберт полагает, что указанные типы отношений
определяют и степень прагматической переводимости
исходного текста: высшая степень переводимости приписывается
типу (а), затем идут тип (г), тип (в), а тип (б) считается
прагматически непереводимым.
А. Нойберт затрагивает существенные стороны
переводческой деятельности, хотя его концепция, видимо, будет еще
им уточнена. Вряд ли было бы справедливо, например,
утверждать, что объявление о повышении платы за проезд в метро,
предназначенное для жителей Парижа, не может быть
адекватно переведено на язык жителей Москвы. Прагматика как
часть значения знака подразумевает лишь языковое
обозначение того или иного отношения говорящих к знаку, а не
действительную их реакцию на это обозначение.
Отрывок из книги К. Райе «Возможности и границы
критики переводов», помещенный в сборнике, посвящен проблеме
зависимости методов перевода от стилистического типа текста
оригинала. Автор предлагает собственную классификацию
текстов, релевантную для перевода. Исходя из бюлеровского
понимания трех основных функций языка, К. Райе делит
тексты и, соответственно, переводы на (1) ориентированные на
содержание, (2) ориентированные на форму и (3)
ориентированные на обращение (или призыв). Особо выделяются
«аудио-медиальные» тексты, то есть тексты, предназначенные
для устного восприятия со сцены, с музыкальным
сопровождением или через посредство средств массовой коммуникации.
Следует заметить, что стилистические аспекты перевода
изучены еще недостаточно. Предлагаемые классификации
носят очень общий характер, и в пределах каждого типа можно
предположить большое число подвидов со своими
стилистическими особенностями. Кроме того, термины типа
«ориентированный на содержание» и т. п. указывают, скорее, на
фактор, которому отдается предпочтение при неизбежности
выбора, нежели характеризуют метод перевода в целом.
В заключение, следует подчеркнуть, что хотя эта
небольшая подборка работ зарубежных лингвистов не может
претендовать на всесторонний охват переводческой
проблематики, она все же дает некоторое представление о путях
развития лингвистической теории перевода за рубежом.
Примечания к статьям принадлежат авторам статей.
ß. Комиссаров

I
ОБЩЕЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ
АСПЕКТЫ ПЕРЕВОДА
Роман Якобсон
О ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ АСПЕКТАХ ПЕРЕВОДА*
Бертран Рассел как-то заметил: «Невозможно понять, что
означает слово «сыр», если не обладать нелингвистическим
знакомством с сыром»1.
Однако если, следуя основному философскому положению
того же Рассела, мы будем «в традиционных философских
проблемах обращать особое внимание именно на их
лингвистический аспект», то нам придется признать, что понять
значение слова cheese (сыр) можно, лишь обладая лингвистическим
знанием того значения, которое приписывается этому слову
в английском лексиконе.
Представитель культуры, кулинария которой не знает
сыра, поймет английское слово cheese (сыр) только в том
случае, если он знает, что на этом языке слово cheese означает
«продукт питания, сделанный из свернувшегося молока»,
при условии, что он, хотя бы чисто лигвистически, знаком с
понятием «свернувшееся молоко».
Мы никогда не пробовали ни амброзии, ни нектара и
обладаем только лингвистическим знанием слов «амброзия»,
«нектар», а также слова «боги» — названия мифических
потребителей этих продуктов; однако мы понимаем эти слова и
знаем, в каком контексте они обычно употребляются.
Значение слов «сыр», «яблоко», «нектар», «знакомство»,
«но», «просто» и вообще любого слова и любой фразы
является несомненно лингвистическим или, если выражаться более
точно и обобщенно, — семиотическим фактом.
* R. Jakobson. On Linguistic Aspects of Translation. In: R. A. Brower
(ed). "On Translation". New York, Oxford University Press, 1966,
pp. 232—239.
16

Самым простым и верным аргументом против тех, кто
приписывает значение (signatum) не знаку, а самому предмету,
будет то, что никто никогда не нюхал и не пробовал на вкус
значение слов «сыр» или «яблоко». Не существует signatum
без signum. Значение слова «сыр» невозможно вывести из
нелингвистического знания вкуса чеддера или камамбера без
помощи словесного обозначения. Чтобы ввести незнакомое
слово, требуется некий набор лингвистических знаков. Если
нам просто укажут на предмет, мы не сможем определить,
является ли слово «сыр» названием именно этого конкретного
предмета или же любой коробки камамбера, камамбера
вообще или любого сорта сыра, или любого молочного продукта,
любого продукта вообще или вообще названием коробки,
независимо от ее содержимого. И вообще, означает ли это слово
название неизвестного нам понятия? А может быть, оно
выражает намерение предложить, продать этот предмет, запрет
или, быть может, проклятие? (Кстати, указательный жест
действительно может выражать проклятие; в некоторых
культурах, в частности в Африке, этот жест выражает угрозу.)
Для нас, лингвистов и просто носителей языка, значением
любого лингвистического знака является его перевод в другой
знак, особенно в такой, в котором, как настойчиво
подчеркивал Пирс2, этот тонкий исследователь природы знаков, «оно
более полно развернуто». Так, название «холостяк» можно
преобразовать в более явно выраженное объяснение —
«неженатый человек», в случае если требуется более высокая
степень эксплицитности.
Мы различаем три способа интерпретации вербального
знака: он может быть переведен в другие знаки того же
языка, на другой язык, или же в другую, невербальную систему
символов. Этим трем видам перевода можно дать следующие
названия:
1) Внутриязыковой перевод, или переименование,—
интерпретация вербальных знаков с помощью других знаков
того же языка.
2) Межъязыковой перевод, или собственно перевод, —
интерпретация вербальных знаков посредством какого-либо
иного языка.
3) Межсемиотический перевод, или трансмутация,—
интерпретация вербальных знаков посредством невербальных
знаковых систем.
При внутриязыковом переводе слова используется либо
другое слово, более или менее синонимичное первому, либо
парафраза. Однако синонимы, как правило, не обладают
полной эквивалентностью, например: Every celibáte is a bachelor,
17

out noi every bachelor is a celibáte (Каждый, давший обет
безбрачия,— холостяк, но не каждый холостяк — это
человек, давший обет безбрачия).
Слово или фразеологический оборот (иначе говоря:
единицу кода более высокого уровня) можно полностью
интерпретировать только через эквивалентную комбинацию
кодовых единиц, то есть через сообщение, относящееся
к этой единице. Every bachelor is an unmarried man, and
every unmarried man is a bachelor (Каждый холостяк — это
неженатый человек, и каждый неженатый — холостяк) или:
Every celibáte is bound not to marry, and everyone who is bound
not to marry is a celibáte (Каждый, кто дает обет безбрачия,
обязуется не жениться, и каждый, кто обязуется не
жениться, есть человек, давший обет безбрачия).
Точно так же на уровне межъязыкового перевода обычно
нет полной эквивалентности между единицами кода, но
сообщения, в которых они используются, могут служить
адекватными интерпретациями иностранных кодовых единиц
или целых сообщений. Английское слово cheese не полностью
соответствует своему обычному русскому гетерониму «сыр»,
потому что его разновидность — cottage cheese (творог) на
русском языке не означает «сыр». По-русски можно сказать:
«Принеси сыру и творогу» — Bring cheese and [sic ] cottage
cheese. На литературном русском языке продукт,
сделанный из спрессованного, свернувшегося молока называется
«сыром» только тогда, когда для его производства
используется особый фермент.
Однако чаще всего при переводе с одного языка на
другой происходит не подстановка одних кодовых единиц вместо
других, а замена одного целого сообщения другим. Такой
перевод представляет собой косвенную речь; переводчик
перекодирует и передает сообщение, полученное им из какого-то
источника. Таким образом, в переводе участвуют два
эквивалентных сообщения, в двух различных кодах.
Эквивалентность при существовании различия — это
кардинальная проблема языка и центральная проблема
лингвистики. Как и любой получатель вербального сообщения,
лингвист является его интерпретатором. Наука о языке не может
интерпретировать ни одного лингвистического явления без
перевода его знаков в другие знаки той же системы или в
знаки другой системы. Любое сравнение двух языков
предполагает рассмотрение их взаимной переводимости.
Широко распространенная практика межъязыковой
коммуникации, в частности переводческая деятельность, должна
постоянно находиться под пристальным наблюдением лин-
18

гвистической науки. Трудно переоценить, насколько велика
насущная необходимость, а также какова теоретическая и
практическая ценность двуязычных словарей, которые
давали бы тщательно выполненные сравнительные дефиниции
всех соответственных единиц в отношении их значения и
сферы употребления.
Точно так же необходимы двуязычные грамматики, в
которых указывалось бы, что объединяет и что различает
эту пару языков в выборе и разграничении
грамматических категорий.
И в практике, и в теории перевода предостаточно
запутанных проблем, и время от времени делаются попытки
разрубить Гордиев узел, провозглашая догму непереводимости.
«Господин обыватель, доморощенный логик», так живо
нарисованный Б. Л. Уорфом, по-видимому, должен был
прийти к следующему выводу: «Факты по-разному выглядят в
глазах носителей разных языков, которые дают им различное
языковое выражение»3.
В России, в первые годы после революции, некоторые
фанатичные фантазеры выступали в советской прессе с
предложениями в корне пересмотреть традиционный язык, в
частности, искоренить такие вводящие в заблуждение слова, как
«восход солнца», «заход солнца». Однако мы до сих пор
употребляем эти реликты птолемеевского взгляда на мир, не
отрицая при этом учения Коперника, и нам легко перейти от
обычных разговоров о восходе и заходе солнца к идее
вращения земли, просто потому, что любой знак легко перевести б
другой, такой, который мы находим более точным и более
развернутым.
Способность говорить на каком-то языке подразумевает
способность говорить об этом языке. Такая
«металингвистическая» процедура позволяет пересматривать и заново
описывать используемую языком лексику.
Взаимодополнительность этих уровней — языка-объекта и метаязыка —
впервые отметил Нильс Бор: все хорошо описанные
экспериментальные факты выражаются посредством обычного языка,
«в котором практическое употребление каждого слова
находится в комплементарном отношении к попыткам дать ему
точную дефиницию»4.
Весь познавательный опыт и его классификацию можно
выразить на любом существующем языке. Там, где
отсутствует понятие или слово, можно разнообразить и обогащать
терминологию путем слов-заимствований, калек, неологизмов,
семантических сдвигов и, наконец, с помощью парафраз.
Так, в недавно созданном литературном языке чукчей, живу-
19

щих в Северо-Восточной Сибири, «винт» передается как
«вращающийся гвоздь», «сталь» — «твердое железо», «жесть» —
«тонкое железо», «мел» — «пишущее мыло», «часы» —
«стучащее сердце».
Даже кажущиеся противоречивыми парафразы типа elec-
trical horse-street car (электрическая конка, первоначальное
русское название трамвая) или flying steamship (летающий
пароход) — jena paragot (корякское название самолета)
означают просто электрический аналог конки, летающий
аналог парохода и не мешают коммуникации, точно так же,
как не возникает никаких препятствий и неудобств при
восприятии двойного оксюморона—cold beef-and-pork hot dog —
«бутерброд с холодной сосиской» (букв.: «холодная горячая
собака из говядины со свининой»).
Отсутствие в языке перевода какого-либо
грамматического явления отнюдь не означает невозможности точной
передачи всей понятийной информации, содержащейся в оригинале.
Наряду с традиционными союзами and (и) и or (или) сейчас
стал еще употребляться новый союз and/or (и/или),
применение которого несколько лет назад обсуждалось в
остроумной книге «Федеральная проза. — Как пишут в Вашингтоне
и/или для него».5 В одном из самодийских наречий6 из этих
трех союзов встречается только последний. Несмотря на эти
различия в инвентаре союзов, все три вида сообщений
(отмеченных в языке государственных чиновников) можно точно
воспроизвести как на традиционном английском языке, так и
на этом самодийском наречии.
¡'Американский вариант:
1. John and Peter (Джон и Питер).
2. John or Peter (Джон или Питер).
3. John and/or Peter will come (Придет либо Джон, либо
Питер, либо оба).
На традиционном английском это будет выглядеть так:
3. John and Peter or one of them will come (Придут Джон и
Питер, или один из них).
На самодийском:
1. John and/or Peter both will come (Джон и Питер (или
один из них), придут оба).
2. John and/or Peter, one of them will come (Придут Джон и
Питер, один из них).
Если в данном языке отсутствует какая-либо
грамматическая категория, ее значение может быть передано на этот
язык лексическим путем. Форма двойственного числа, как,
20

например, старорусское «брата» переводится с помощью
числительного: two brothers (два брата). Труднее точно следовать
оригиналу, когда мы переводим на язык, в котором есть
грамматическая категория, отсутствующая в языке оригинала.
Когда мы переводим английское предложение she has
brothers на язык, в котором различаются формы двойственного
и множественного числа, мы вынуждены либо самостоятельно
делать выбор между двумя утверждениями «у нее два брата»
и «у нее больше двух братьев», или предоставить решение
слушателю и сказать: «у нее или два брата, или больше». Точно
так же, переводя на английский с языка, в котором
отсутствует грамматическая категория числа, необходимо выбрать один
из двух возможных вариантов: brother (брат), или brothers
(братья), или поставить получателя этого сообщения в
ситуацию выбора: She has either one or more than one brother (У нее
есть или один брат, или больше чем один).
По точному замечанию Боаса, грамматическая
структура (pattern) языка (в противоположность лексическому
фонду) определяет те аспекты опыта, которые обязательно
выражаются в данном языке: «Мы обязаны сделать выбор, и
нам приходится выбирать тот или иной аспект»7.
Чтобы точно перевести английскую фразу I hired a worker
на русский язык, необходима дополнительная информация —
завершено или не завершено было действие, женского или
мужского пола был worker, потому что переводчику необходимо
делать выбор между глаголами совершенного и
несовершенного вида («нанял» или «нанимал»), а также между
существительными мужского и женского рода («работника» или
«работницу»).
Если спросить англичанина, произнесшего эту фразу,
какого пола работник был нанят, вопрос может показаться не
относящимся к делу, или даже нескромным, тогда как в
русском варианте фразы ответ на этот вопрос обязателен. С
другой стороны, каков бы ни был при переводе выбор русских
грамматических форм, русский перевод этой фразы не дает
ответа, нанят ли этот работник до сих пор или нет (перфектное и
простое время), был ли этот работник (работница) какой-то
определенный или неизвестный (определенный или
неопределенный артикль). Поскольку информация, которой
требуют английская и русская грамматические структуры,
неодинакова, мы имеем два совершенно разных набора
ситуаций с возможностью того или иного выбора; поэтому
цепочка переводов одного и того же изолированного
предложения с английского языка на русский и обратно может
привести к полному искажению исходного смысла.
21

Швейцарский лингвист С. Карцевский как-то сравнил
такую постепенную потерю с процессом циркулярного
обмена валюты по неблагоприятному курсу. Но очевидно, что чем
полнее комплекс сообщения, тем меньше потеря
информации.
Языки различаются между собой главным образом в том,
что в них не может не быть выражено, а не в том, что в них
может быть выражено. С каждым глаголом данного языка
обязательно связан целый ряд вопросов, требующих
утвердительного или отрицательного ответа, как например: было ли
описываемое действие связано с намерением его завершить?
Есть ли указание на то, что описываемое действие совершалось
до момента речи или нет? Естественно, что внимание носителей
языка будет постоянно сосредоточено на таких деталях,
которые обязательны в их вербальном коде.
В своей когнитивной функции язык минимально зависит
от грамматической системы языка, потому что определение
нашего опыта находится в комплементарном отношении к
металингвистическим операциям; когнитивный уровень языка
не только допускает, но и прямо требует перекодирующей
интерпретации, то есть перевода. Предполагать, что
когнитивный материал невозможно выразить и невозможно перевести —
значит впадать в противоречие.
Но в шутках, фантазиях, сказках, то есть в том, что мы
называем «вербальной мифологией», и, конечно, прежде всего в
поэзии, грамматические категории имеют важное
семантическое значение. В таких случаях проблема перевода
становится гораздо более запутанной и противоречивой.
Даже такая категория, как грамматический род, которую
часто приводят как пример формальной категории, играет
большую роль в мифологической стороне деятельности
речевого коллектива.
В русском языке принадлежность к женскому полу
выражается грамматическим женским родом, принадлежность к
мужскому полу — мужским родом. Персонификация и мета-
форизация неодушевленных предметов определяются их
принадлежностью к грамматическому роду. Опыт, проведенный
в Московском психологическом институте (1915) показал, что
носители русского языка, которых просили провести
персонификацию дней недели, представляли понедельник, вторник,
четверг как лиц мужского пола, а среду, пятницу, субботу —
как лиц женского пола, не отдавая себе отчета в том, что
такой выбор был обусловлен принадлежностью первых трех
названий к грамматическому мужскому роду, а трех вторых —
к женскому.
22

Тот факт, что слово «пятница» в некоторых славянских
языках — мужского рода, а в других женского, отражен в
фольклорных традициях этих народов, у которых с этим днем
связаны различные ритуалы.
Известная русская примета о том, что упавший нож
предвещает появление мужчины, а упавшая вилка — появление
женщины, определяется принадлежностью слова «нож» к
мужскому, а слова «вилка» — к женскому роду. В славянских
и других языках, где слово «день» мужского рода, а «ночь»
женского, поэты описывают день как возлюбленного ночи,
русского художника Репина удивило то, что немецкие
художники изображают грех в виде женщины; он не подумал
о том, что слово «грех» в немецком языке — женского рода
(die Sünde), тогда как в русском — мужского. Точно так же
русскому ребенку, читающему немецкие сказки в переводе,
было удивительно, что «смерть» — явная женщина (слово,
имеющее в русском языке женский грамматический род),
была изображена в виде старика (нем. der Tod—мужского
рода). Название книги стихов Бориса Пастернака «Моя сестра
жизнь» вполне естественно на русском языке, где слово
«жизнь» — женского^ рода, но это название привело в
отчаяние чешского поэта Йозефа Хора, когда он пытался перевести
эти стихи, ибо на чешском языке это слово — мужского рода
(život).
Какова была первая проблема, возникшая при самом
зарождении славянской литературы? Как ни странно,
переводческая проблема передачи символики, связанной с
выражением грамматического рода, при когнитивной нерелевантности
этой проблемы, оказалась основной темой самого раннего
оригинального славянского текста — предисловия к первому
переводу Евангелия, сделанному в начале 860-х годов
основателем славянской литературы и церковной обрядности
Константином-Философом. Недавно текст был восстановлен
и прокомментирован А. Вайаном8. «Греческий не всегда
можно передать при переводе на другой язык идентичными
средствами, и на разные языки он передается по-разному,—
пишет этот славянский проповедник — греческие
существительные мужского рода, такие как TtoxajAÓs (река) и <Ьтт|р
(звезда) в каком-нибудь другом языке могут иметь женский
род, например, «р*Ька», «звезда» — в славянском».
Согласно комментарию Вайана, из-за этого расхождения в
славянском переводе Евангелия от Матфея в двух стихах
(7: 25 и 2: 9) стирается символика отождествления рек с
демонами, а звезд — с ангелами.
Но этому поэтическому препятствию Святой Константин
23

решительно противопоставляет учение Дионисия Ареопагита,
который призывал главное внимание уделять когнитивным
ценностям (сил* разуму), а не словам самим по себе.
В поэзии вербальные уравнения стали конструктивным
принципом построения текста. Синтаксические и
морфологические категории, корни, аффиксы, фонемы и их компоненты
(различительные признаки) — короче, любые элементы
вербального кода — противопоставляются, сопоставляются,
помещаются рядом по принципу сходства или контраста и имеют
свое собственное автономное значение. Фонетическое
сходство воспринимается как какая-то семантическая связь. В
поэтическом искусстве царит каламбур или, выражаясь более
ученым языком и, возможно, более точным, парономазия, и
независимо от того, беспредельна эта власть или ограничена,
поэзия по определению является непереводимой. Возможна
только творческая транспозиция, либо внутриязыковая —
из одной поэтической формы в другую, либо межъязыковая—
с одного языка на другой, и, наконец, межсемиотическая
транспозиция — из одной системы знаков в другую, например, из
вербального искусства — в музыку, танец, кино, живопись.
Если бы перевести традиционное итальянское изречение
traduttore, traditore как «переводчик — предатель», мы
лишили бы итальянскую рифмованную эпиграмму всей ее паро-
номастической ценности. Поэтому когнитивный подход к
этой фразе заставил бы нас превратить этот афоризм в более
развернутое высказывание и ответить на вопросы:
«переводчик каких сообщений?», «предатель каких ценностей?».
ПРИМЕЧАНИЯ
J* Bertrand Russell. Logical Positivista, "Revue Internationale de
Philosophie", IV (1950), 18; cf. p. 3.
2. Ср.: John Dewey. Peirce's Theory of Linguistic Signs, Thought and
Meaning. "The Journal of Philosophy", XLIII (1946), 91.
3. Benjamin Lee Whorf. Language, Thought and Reality. (Cambridge,
Mass., 1956), p. 235.
4. Niels Bohr. On the Notions of Causality and Complémentarity. "Dia-
lection", I (1948), 317 f.
5. James R. Masterson and Wendell Brooks Phillips. Federal Prose,
(Chapel Hill, N. С, 1948), p. 40 f.
6. Ср.: Knut Bergsland. Finsk-ugrisk og atmen sprakvitemkap. «Norsk
Tidsskrift for Sprogvidenskap», XV (1949), 374 f.
7. Franz Boas. Language. "General Anthropology". (Boston, 1938),
p. 132 f.
8. André Vaillant. La Préface de VEvangéliaire vieux-slave. «Revue des
Etudes Slaves», XXIV (1948), 5 f.
24

Джон Р. Фёрс
ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ И ПЕРЕВОД*
В свете того необычайно быстрого скачка, который сделала
лингвистика за последние тридцать лет, мало кто рискнет
утверждать, что, в то время как историческое и
сравнительное языкознание являются сложными науками, доступными
лишь посвященным, дескриптивная лингвистика является
сравнительно простым делом. Сорок лет назад Фердинанд
де Соссюр абсолютно правильно сформулировал сложные
проблемы лингвистической науки, когда писал: «D'une façon
générale il est beaucoup plus difficile de faire de la linguistique
statique que de l'histoire»1. Несомненно, он имел в виду все области
синхронной лингвистики, а не только фонологию и фонетику.
С тех пор в области фонологии были сделаны большие успехи
Трубецким, Пражским лингвистическим кружком,
американскими и английскими лингвистами. Область фонем,
морфем и морфофонем разработана в Соединенных Штатах
настолько полно, что можно без преувеличения сказать, что эта
область почти исчерпана. Последние публикации можно даже
рассматривать как показатели конца целой эпохи в
дескриптивной лингвистике, и если рассматривать их в тесной связи
с последними дискуссиями между лингвистами, этнографами,
психологами и даже инженерами, можно считать, что они
являются началом новой фазы поисков, которую Роман
Якобсон назвал как-то «вторым фронтом».
Сейчас мы готовы вернуться к давно известным проблемам
языка и, признавая богатство нашего традиционного
наследия, при создании новых концепций для описания любого
языка наилучшим образом используем накопившийся опыт и
более научно обоснованный язык перевода2. И все это
осуществляется в совершенно ином интеллектуальном климате
наших дней. Насколько ином, станет ясно, если мы
обратимся к девятой лекции Уитни, в которой он делает попытку дать
характеристику «полинезийским языкам»3.
«Их корни, если мы можем их так назвать, или наиболее
примитивные элементы, которые позволяет обнаружить наш
несовершенный метод исторического анализа, бывают
чаще всего двусложными и не имеют ясного статуса как
части речи. Они могут без всяких изменений выступать в роли
* J. R. Firth. Linguistic Anaíysis and Translation. In: "For Roman
Jakobson". The Mague, 1956.
25

глагола, существительного, прилагательного и даже
предлога. Какие-либо окончания отсутствуют: род, падеж,
число, время, залог, лицо не имеют никаких формальных
признаков; вся грамматика представлена местоимениями,
указательными частицами, предлогами и т. п., которые
формируют части речи и выражают связи между ними.
Кроме того, ни в одном из этих языков нет ничего
похожего на глагол. Так называемые «глаголы» в этих языках —
это существительные, употребляемые предикативно. Так,
чтобы выразить фразу he has a white jacket on (на нем
надета белая куртка), даяк скажет буквально следующее:
he with-jacket with-white (он с курткой с белой) или he
jackety whitey (он «белокурточный»)»4.
Как я уже неоднократно отмечал в связи с другими
поводами, лингвистика должна изучать значение на всех
уровнях анализа, в соответствии с интеллектуальным климатом
современности.
Исследований, построенных по принципу, даже
отдаленно напоминающему подход Уитни (проиллюстрированный
выше), в наши дни следует избегать. Корни не следует
отыскивать с помощью несовершенного исторического метода, и
хотя мы по-прежнему пользуемся обычным набором
грамматических терминов, из этого не следует, что мы обязаны
признавать те или иные грамматические универсалии.
Первым необходимым условием является не принимать как
заранее заданные какие-либо грамматические критерии
общего характера: в наши дни утверждать, что «род, падеж, число,
время, залог, лицо не имеют формальных признаков», или что
в языке отсутствуют глаголы — значит противоречить всем
канонам дескриптивизма. Выявлять значение с помощью
пословного подстрочного или буквального перевода в качестве
дополнительного средства анализа равным образом
недопустимо, хотя к этому часто прибегают.
В этой статье я хочу обратить особое внимание лингвистов
на употребление перевода и злоупотребление переводом при
выявлении значения с помощью перевода как вида
лингвистического анализа. Прежде всего необходимо помнить, что
следует с осторожностью применять метод сопоставления двух
языков, основанный на принципе «голых идей». Можно
допустить, что инженеры даже программируют машины для
лингвистической деятельности, опираясь на принцип «голых идей»,
но если какие-либо результаты и будут достигнуты, они не
могут не быть непадежными. И снова пример такого
примитивного образа мышления молено увидеть у Уитни:
26

¿Например, китайские слова в большой степени являются
корнями, выражая идеи в незрелой и несложившейся
форме, и их одинаково легко превратить в существительное,
глагол или наречие. Так, слово ta выражает общую идею
величия, и может в качестве существительного означать
«величие», в качестве прилагательного — «великий», в
качестве глагола — либо «быть великим», либо
«возвеличивать», в качестве наречия — «величественно»5.
Для того чтобы преодолеть пропасть, разделяющую
различные языки, лингвисты, конечно, не могут не пользоваться
общечеловеческим опытом и даже крайне абстрактными
понятиями. Но при этом необходимо помнить, что, например,
английское слово kindness (доброта) не выражает с точки зрения
лингвистики некую «голую идею», и в этом смысле ни в одном
другом языке мира не найдется слова, точно выражающего
это понятие. Точно так же неуместно утверждать, что,
например, в том или ином языке нет слова, обозначающего the
(артикль), lamb (ягненок), или что в нем нет глагола to be
(быть).
В истории английской лингвистики Малиновский был
первым, кто систематически применял перевод для выявления
значения этнографических текстов. Именно к этому методу он
применил термин «лингвистический анализ». Одним из
серьезнейших достоинств метода Малиновского является то,
что он нигде даже не упоминает, что «голые идеи» могут как-
то связывать сопоставляемые им английский язык и язык
Киривина.
В девятой лекции Уитни мы находим пример двойного
перевода с китайского на английский, взятого у Шлейхера.
«Насколько отличается моносиллабизм, завершающийся
флексией, от моносиллабизма, где флективные элементы
отпали, можно до некоторой степени увидеть, сравнивая
китайское предложение с английским. Китайский вариант,
насколько точно его можно воспроизвести, выглядит
следующим образом: King speak: "Sage! Not far ihousand
mile and come; also will hâve use gain me rea Im, hey?"
(Король сказал: «Мудрец! Нет далеко тысяча миль и
приходить также пользовать дарить я царство?»), что
означает: The King spoke: "О sage! since thou dost not count a
thousand miles far to come, wilt thou not, too, have brought
something for the weal of my realm?" — Король сказал:
«О мудрец, ты не посчитал тысячу миль дальним путем
(то есть раз уж ты, дескать, взял на себя труд преодолеть
такое большое расстояние), так не принес ли ты
чего-нибудь для блага моего государства?»6.
27

Такие поиски наощупь, хотя они иногда и дают удачные
результаты, неизбежно являются результатом
неполноценного анализа на грамматическом, лексическом уровнях,
уровне словосочетаний и на ситуационном уровне. Основу для
любого тотального перевода* (а под тотальным я не имею в
виду окончательный или завершенный) следует искать в
лингвистическом анализе на этих уровнях. Но обратный процесс,
процесс использования перевода в качестве основы для
лингвистического анализа на любом уровне, обычно является
источником ошибок. Этому много примеров в современной
лингвистической литературе.
Метод перевода часто используется для изучения языков
американских индейцев, и Уитни опять-таки дает нам один
из ранних примеров этого явления, которое и сейчас
процветает.
«Мексиканское название козы kwa-kwauh tentsone —
буквально «голова — дерево (рог)», «губа — шерсть (борода)»,
или «рогатое и бородатое». С другой стороны, что еще более
важно, вместо предложения с четко выраженными и
согласованными членами используется неуклюжая
глагольная или /связш\лагольная конструкция. Так, мексиканец
скажет: «Я — мясо — есть» (питаться) как одно слово,
составленное из трех элементов, или, если в целях эмфазы,
объект определяется и ставится отдельно, он, по крайней
мере, сначала будет представлен в вербальной
конструкции местоимением, как, например: «я — это — есть, мясо»
или «я это — ему — давать, хлеб, мой сын».
Иллюстрацией предельно полного синтеза может служить
следующая фраза на языке чероки: wi-ni-taw-ti-ge-gi-na-li-skaw-
lung-ta-naw-ne-li-ti-se-sti, что означает «к тому времени они
уже почти закончат дарить (подарки) издали тебе и мне»7.
Насколько мне известно, у мексиканцев, о которых идет
речь, имеется множество названий животных, именуемых
«козами», «козлами», «козочками», «козлятами», «горными
козлами», «дикими козами», не говоря уже о том, что по-английски
называется giddy goats (блудливые козлы), и, по-видимому,
у них вообще нет слова, обозначающего «овцу». И,
например, французское слово mouton имеет совсем не такую
лингвистическую ценность, как английское sheep. Обратите
внимание, что в цитате — две попытки буквального перевода,
включая слова в скобках. Во фразе на языке чероки имеется
* Относительно понятия «тотальный перевод» см. работу Дж. Кэт-
форда в настоящем сборнике. — Прим. ред.
28

семнадцать отдельных слогов, в английском переводе — тоже
семнадцать слов (это могло быть и случайным совпадением).
Отвергать понятие перевода бессмысленно. Перевод —
необходимость как с точки зрения экономики, так и с точки
зрения общечеловеческих принципов. Кроме того, сам факт
существования перевода — это вызов как лингвистической
теории, так и философии. Я не говорю здесь о переводе как о
самоцели или о переводе как искусстве, не собираюсь я и
обсуждать взаимоотношения между внутренней и внешней
языковой формой и другие подобные проблемы немецкой
«Sprachphilosophie». Я занимаюсь проблемой, как
перебросить мостик по многим линиям и даже на многих уровнях
между различными языками с помощью лингвистических
методов и материалов. Может быть, и верно, что, когда мы
изучаем чью-либо или даже ранее произнесенную нами речь, мы,
по сути, занимаемся переводом8. В таком случае лингвисту
необходимо, понимая перевод в самых широких и общих
терминах, включая «перевод» внутри одного и того же языка,
выработать критическое аналитическое отношение ко всем тем
методам и уровням перевода, которые применяются в
лингвистике для выявления значения.
Абсурдность и беспомощность пословного
перевода-подстрочника наглядно иллюстрируется в «Приложении» к книге
Ричардса «Мен-дзе о разуме»9, в котором приводятся отрывки
из «Экскурсов в психологию» древнего китайского философа
Мен-дзе. Например: «With not-bear-others-of-mind, carrying-
out not-bear-others-of-government, rule the world can (be)
turned around its palm-on»10.
Я не вижу пользы в том, чтобы передавать весь объем
значений каждого слова, и когда я говорю о необходимости
тотального перевода (total translation), я имею в виду всего лишь
всестороннее применение всех возможных средств для
передачи значения в лингвистических терминах. Метод
множественных дефиниций, иллюстрируемый в упомянутой работе, резко
отличается от тех путей, по которым обычно идут лингвисты.
Я считаю, что этот метод не имеет отношения к лингвистике.
Сам Ричарде следующим образом кратко формулирует
главную проблему:
«Можем ли мы в своих попытках понять и перевести труд,
выполненный в рамках совершенно иной культуры,
добиться большего, чем просто переносить в эту культуру
свои собственные понятия? Можем ли мы достичь большего,
чем спроецировать в эту культуру свое собственное
мышление? Или мы в своих усилиях неизбежно пытаемся
очутиться сразу по обе стороны зеркала?
29

Для того чтобы понять, например, Мен-дзе, не должны ли
мы забыть свою собственную систему мышления и изучить
другую? И когда мы добьемся этого (если это вообще
возможно), станем ли мы ближе к нашей цели — перевести
один набор мыслительных операций в другой? И не
будет ли такой перевод в лучшем случае искусной
деформацией, похожей на хитрый трюк, с помощью которого
развлекают детей, когда, ловко шевеля пальцами, показывают
им на стене теневое изображение кролика?
Вероятно многие востоковеды, египтологи, этнографы,
специалисты по классическим древностям и по
средневековью, антропологи... немало ломали голову над этой
проблемой. Выражаясь более точно, в состоянии ли мы
удержать в памяти две системы мышления без их
взаимного проникновения и в то же время каким-то образом
связать их между собой? И не потребуется ли для такой
связи третья система мышления, достаточно общая и
полная, чтобы включить в себя обе первые? И как мы избежим
того, чтобы эта третья система не была, по существу, нашей
привычной, знакомой, традиционной системой, только
умело замаскированной с помощью новой терминологии?
В этой проблеме, по-видимому, ничего нет нового»11.
Мне кажется, что ответы на эти вопросы вновь привели бы
нас в смутную область «голых идей».
Вновь повторяя свою мысль о том, что перевод не может
быть ни полным, ни завершенным, я хочу сделать оговорку
о том, что всякий новый перевод хорошо известного текста
добавляет новые интересные лингвистические проблемы. Так,
например, Гита* переводилась множество раз на многие
языки, но совсем недавно появился новый перевод Адельты Ситы
Деви под названием: "The Giitaa, A Sanskrit-English Bridge
with the Barriers Removed" 12 (букв.: «Гита. Мост между
английским и санскритом. Все барьеры сняты»). В предисловии13
объясняется новый принцип перевода. Текст напечатан
шрифтом «деваиагари»** с латинской транслитерацией и
подстрочным переводом с санскритским словопорядком. Читателю
рекомендуется обращаться к оригиналу, чтобы понять
написание слов, их произношение и лингвистическую
структуру, даже если это идет вразрез с английским синтаксисом.
Переводчица, объясняя свой метод, обращает внимание чи-
* Giitaa, или букв: "The Song of the Blessed one" (Песня
Блаженного) — часть Махабхараты. — Прим. пер.
* н Один из рукописных шрифтов санскрита. — Прим. пер.
30

тателя на ритмичность санскрита и подчеркивает, насколько
важно понимать, в чем сходство и в чем различия между
санскритом и английским языком. Для осуществления своих
целей переводчица пользуется круглыми и квадратными
скобками, хотя и не вполне последовательно. Она не старается
подобрать эквивалент каждому слову, и, например, для
передачи слова tapas потребовалась целая фраза. Переводчица
пишет:
«Отрицание всегда переводится как «не + положительное
понятие» и очень редко — антонимически. «Добро» и
«не-добро» это отнюдь не «добро» и «зло» (Evil), и в
санскрите есть соответствующее слово как для понятия «зло»,
так и для понятия «не-добро». Точно так же обстоит дело
со словами «успех» и «неуспех», «победа» и «не-победа» и т. д.
Неуспех — не обязательно провал. Не-победа — не
обязательно поражение»14.
Переводчица добавляет также:
«Мы можем образовывать в английском языке сложные
слова, точно так же, как это происходит в санскрите, и у нас
есть притяжательный падеж с апострофом, который делает
излишним использование предлога of. Мы можем сказать
the God-intoxicated man (букв.: «увлеченный богом»),
The gold-desirer (букв.: «жаждущий золота»), точно так
же, как это говорится на санскрите, и нам не нужно
образовывать целые фразы типа The man who is God-intoxicated
(букв.: «тот, кто увлечен богом»), или the man who desires
gold (букв.: «тот, кто жаждет золота»). Например, в песне
XI—17:
"Diademmed with mace, discus, too, splendrous mass
everywhere flaming, I see Thee, dazzling to be seen from
everywhere, a flaming Fire-Sun-Glory immeasurable"l5.
Вот какой результат получается в английском варианте:
"Material contacts, verily,—of cold, heat, pleasure, sorrow,
the givers, Corning near and vanishing, inconstent — these
endure patiently, O Thou of Bharata's Race. When, in-
deed,' (these), do not distress (that) man, O Man-Bull, The
same is woe and wealdetermined, hefor immortality's nectar
is fit [formed]. Never for the non-ex ist ent istherebeing; never
non-being is there for the existent. Of the two also (has been)
seen the ultímate, verily, of these by the Reality Seers. As
imperishable, verily that know by which ail this [world]
is spread out [as on a loom]. The ruin (of this) undiminish-
able, never (is) anyone to accomplish able. "As having
an end" (are called) these bodies belonging to the constant
31

embodied one, Indestructible, immeasurable. Therefore,
fight, О Son of Bharata Race!"10.
Было бы снято гораздо больше барьеров, если бы
лингвистический анализ на всех уровнях — грамматическом, уровне
словосочетаний и уровне слов—в обоих языках был бы более
систематическим и был бы привязан к переводу.
Лингвистический анализ в совокупности с переводом
предоставил бы обширное поле деятельности как для лингвистов,
так и для социологов. Возведение моста между описываемым
языком и языком перевода требует большого опыта работы в
обеих этих областях и высокой квалификации.
Вполне возможно ожидать вскоре появления работ
ученых из менее развитых стран, в которых эти ученые давали бы
исследования своих собственных языков, прибегая к
английскому в качестве языка описания и перевода. В недавно ог-^-
ликованной работе «Погребальные песни народа акан» ;,
написанной одним молодым западно-африканским ученым,
современный лингвистический анализ во многом
основывается на переводе. Говоря о задачах своей работы, автор пишет:
«В определенных ситуациях, связанных с ценностями,
которые во многом определяют поведение людей или
целых групп людей, лингвистическое поведение людей
часто формируется требованиями, которые предъявляет
к ним общество. Изучать способы выражения в таких
ситуациях важно не только для того, чтобы лучше понять
проблему значения в языке, но также и для того, чтобы
лучше разобраться в образе жизни людей, который в конечном
счете определяет значение выражения18 ... Нашим
основным принципом был синтетический подход. Мы изучали
проблему в контексте ситуации, с позиции ее значения в
общественной жизни, ее развертывания, ее тематики,
языка, структуры, стиля, творческих возможностей, а также
связей с другими текстами фольклора народа акан»19.
Автор посвящает языку погребальных песен раздел,
который он делит на четыре части: «Просодические особенности»,
«Словарь», «Словосочетания» и «Структура предложения», и
делает интересное наблюдение о том, что определенным
линейным вербальным единицам соответствуют определенные
музыкальные особенности. В своих выводах автор снова говорит
о необходимости лингвистического подхода к переводу:
«Чтобы выразить эти темы, в песне прибегают к некоторым
вербальным условностям, расчленяя значение на
просодическом уровне, на уровне слова и на синтаксическом
уровне. Часто используются повторы — от отдельных фонем
до целых высказываний. При построении погребальных
Ъ2

песен осевыми являются такие слова, как имена
собственные, названия степеней родства, географические названия,
а также указания на происхождение и индивидуальные
особенности. Отличительной чертой погребальных песен
являются конструкции, начинающиеся с имени в свободной
или связанной позиции»20.
Проблема изучения значения в терминах лингвистики
упростится, если мы из множества различных подходов
выделим два. Первый из них — подход «лингвиста-инженера»,
который рассчитывает постичь механизм передачи материала
с одного языка, исходного, на другой, язык перевода.
Может случиться так, что вначале покажется заманчивым
прибегнуть к теории «голых идей». Где искать материалы для
подобного мостика? Вероятно, в каком-нибудь специальном
сло^яре аналитического типа, представляющем собой
перечень смысловых единиц, что бы под этим ни понималось.
Может быть, мы и сможем переводить таким путем, но знаем
ли мы в этом случае, как мы переводим? Более того, знаем
ли мы, что именно мы переводим? Второй подход — это метод
лингвистического анализа. Он основывается на
предположении, что язык полисистемен и что различные определения
значения в терминах лингвистики можно давать на ряде
конгруэнтных уровней. Описываемый язык, который должен
представлять собой ограниченный язык (restricted language),
подвергается анализу в терминах лингвистических категорий
на всех уровнях, и в результате получаются описания,
сделанные на «описывающем» языке, которые, как я полагаю,
будут являться описаниями значения.
В «описывающем» языке могут применяться различные
методы перевода, такие как употребление отождествления
(identification ñames), переводческих значений (translation
meanings), и, наконец, некоторые или все тексты в corpus
inscriptionum могут быть переведены с помощью
специального языка перевода, основывающегося на описаниях,
сделанных на «описывающем» языке. При таком подходе описания
значения, сделанные на исходном языке, на грамматическом
и лексическом уровнях, привязаны к языку перевода. Это
дает лингвисту возможность перевести тексты corpus
inscriptionum на специальный язык перевода. Этот второй подход
не требует моста из гипотетических «голых идей». Трудно
представить, каким образом «голые идеи» могли бы составить
мало-мальски сносный промежуточный язык.
Мост лингвистического анализа надо создавать с помощью
различных средств из материалов, которые дают фонетика,
фонология, различные разделы грамматики, лексикографии,
2—юо
33

анализ текста (discourse) и, возможно, даже стилистика.
С этой точки зрения ясно, что фонологические материалы не
составляют основных элементов структуры. Подробное
описание языка, может быть, уже само по себе является мостом,
дающим лингвисту возможность строить то, что я назвал
тотальным переводом. Такой тотальный перевод с точки зрения
теории никак не может быть совершенным переводом.
Начиная с 30-х годов, я всегда считал, что дескриптивная
лингвистика лучше всего выполняет свою задачу, если
рассматривает языковое поведение как значимое во всех
аспектах его взаимоотношений с жизнью общества, и для того, чтобы
справиться с таким обширным предметом, пользуется целым
комплексом различных уровней анализа, постепенно умножая
их количество. Первая попытка сформулировать этот подход
была сделана в 1935 году, и пример его дальнейшей
разработки дает моя работа «Аспекты значения».21 Там я рассматривал
фонологический, фоноэстетический, грамматический и
другие аспекты значения с точки зрения лингвистического
анализа, и я полагаю возможным связать эти аспекты значения
с аспектами перевода, рассматривая их именно в свете
межъязыковых мостов. (
Основной вопрос, который я хочу здесь поставить: каким
образом можно связать чисто техническое лингвистическое
описание с переводом текстов? Если мы сможем ответить на
этот вопрос в специальных лингвистических терминах, мы
начнем понимать, что мы переводим и как мы переводим.
Давайте прежде всего признаем, что все лингвисты
опираются на общечеловеческий опыт, который является
частично их собственным опытом. На основании этого
общечеловеческого опыта мы можем делать обобщения и, я полагаю,
создавать общечеловеческие ситуации отвлеченного
характера, что помогло бы нам создавать мосты между исходным
языком и языком перевода. В такой отвлеченной ситуации,
объединяющей два языка, можно найти множество общих
элементов, за исключением самих текстов.
Если мы намерены предположить, что в такой ситуации/
есть общие, универсальные вербальные элементы, их нельзя '
представить в терминах универсальной грамматики. Такой
грамматики не существует. Но между любыми двумя языками,
особенно если они родственны или подверглись взаимной
ассимиляции, может существовать грамматический мостик, в
целом как-то связанный с общей ситуацией. В таких случаях;
можно утверждать, что в данной ситуации вербальность
можно описать как именную или глагольную (даже если катего-
34

рий имени и глагола в исходном языке и языке перевода не
вполне соответствуют друг другу).
Изречение «переводчик-предатель» чаще всего можно
отнести к тем лингвистам, которые постоянно прибегают к
использованию перевода в лингвистическом анализе, но, как
правило, не давая последовательного определения природы
и функции переводческих методов, к которым они прибегают.
Было множество дискуссий и разногласий по вопросу о
метаязыках, о лингвистической терминологии, но проблема места
перевода в лингвистике пока остается неизученной.
Существование перевода является серьезным вызовом
лингвистической теории и философии. Знаем ли мы, как мы
переводим? Знаем ли мы хотя бы, что мы переводим? Если бы мы
могли ответить на эти вопросы в строго научных терминах, мы
значительно продвинулись бы вперед по пути создания новой
всеобъемлющей общей теории языка и базы для философских
обобщений.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. См. Cours de Linguistique Générale. 3-е édition. Paris, 1931, p. 141.
2. Д-р M. A. К. Хэллидей успешно применил этот тип
лингвистического анализа к исследованию китайского текста The secret History
of the Mongols, написанного в 14 веке. (См. его диссертацию Thesis
¡or the Ph. D., Cambridge, 1955.)
3. Language and the Study of Language. (London, 1870).
4. Ibid., p. 338.
5. Ibid., p. 330.
6. Whitney, p. 331.
7. Ibid., p. 348—349.
8. См. The Spirit of Language in Civilisation, by Karl Vossler (London,
1932).
D. Richards'"Mencius on the mind". London, 1932.
10. Appendix, pp. 12—13.
11. Chapter IV, pp. 86—7.
12. Madras, 1955.
13. Предисловие д-ра Куньян Раджа.
14. Ibid., p. 8.
15. Ibid., p. 9.
16. Ibid., pp. 54—5.
17. Funeral Dirges of the Akan People, by J. H. Nketia, the University
College of the Gold Coast, published at Achimota, 1955.
18. Ibid., p. 1.
19. Ibid., p. 4.
20. Ibid., p. 132.
21. Modes of Meaning. "Essays and Studies." The English Association
(1951).
2*

Жорж Мунэп
ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ПЕРЕВОДА*
ПЕРЕВОД КАК ЯЗЫКОВОЙ КОНТАКТ
1. Согласно Уриелю Вайнрайху, «два или более языков
находятся в контакте, если ими пользуются попеременно одни и
те же люди»1. Явление попеременного использования одним
и тем же человеком двух языков следует во всех случаях
называть билингвизмом.
Вайнрайх приходит также к выводу, что если два языка
находятся в контакте в практике попеременного
использования их одним и тем же индивидом, то в языке данного
индивида обычно можно обнаружить «примеры смещения норм
каждого из двух языков»2, которые являются следствием
пользования более чем одним языком. Такое смещение
представляет собой интерференцию двух языков в речи индивида.
Например, если французский язык является первым и на нем
говорят un simple soldat, то индивид переносит это
словосочетание на английский язык в форме a simple soldier вместо
существующей английской формы: a private.
Вайнрайх настаивает на том факте, что местом контакта
языков, то есть местом, где происходит интерференция
между двумя языками, интерференция, которая может
сохраниться либо исчезнуть, всегда является говорящий индивид.
Наблюдение за поведением языков в ситуации контакта
сквозь призму явления интерференции («и ее влияния на
нормы каждого из двух языков, находящихся в контакте»3)
представляет собой оригинальный метод для изучения
структуры языка; в частности для выявления, являются ли
фонологические, лексические, морфологические, синтаксические
системы в языках действительно системами, то есть такими
устойчивыми единствами во всех своих частях, что любое
изменение одного из элементов (любая интерференция) может
повлечь за собой изменение всего единства4; либо для выявления,
например, является ли та или другая система, или часть
системы, например морфология, действительно непроницаемой
для воздействия одного языка на другой.
* G. Mounin. Les problèmes théoriques de la traduction^ Paris, 1963 „
pp. 3—9.
36

2. Почему перевод следует изучать как языковой контакт?
Прежде всего потому, что перевод является одним из видов
языковых контактов.
Переводчик является билингвом по определению и,
безусловно, он же является местом контакта двух (или более)
языков, попеременно используемых этим индивидом, даже если
способ, каким он «пользуется» попеременно двумя языками,
является несколько специфичным. Тем более является
безусловным тот факт, что влияние языка, с которого он
переводит, на язык, на который он переводит, может быть
обнаружено в связи с особой интерференцией, выявляемой в этом
конкретном случае через ошибки или неточности перевода,6
или через особенности лингвистического поведения самих
переводчиков: приверженности к иностранным неологизмам,
стремлению к заимствованиям, к калькированию, к цитатам
на иностранном языке, сохранению в переведенном тексте
непереведенных слов и выражений.
3. Итак, перевод — это языковой контакт и одновременно
явление билингвизма. Но этот особый случай билингвизма
на первый взгляд может показаться неинтересным, ибо он
далеко отклоняется от нормы. Хотя перевод является
бесспорным случаем языкового контакта, его следовало бы
описывать как предельный случай, редкий со статистической точки
зрения, где сопротивление обычным последствиям
билингвизма более сознательно и более организованно; случай,
когда говорящий билингв сознательно борется против любого
отклонения от лингвистической нормы, против любой
интерференции, что значительно ограничивает сбор интересных
данных такого рода в переведенных текстах.
Мартине, однако, подчеркивает, говоря о билингвах,
которых можно было бы назвать вообще «профессионалами»6,
редкость явления сплошного сопротивления интерференции:
«Основная лингвистическая проблема, которая возникает в
отношении билингвизма, сводится к необходимости знать,
до какой степени две структуры, находящиеся в контакте
могут сохраниться нетронутыми и в какой мере они взаимно
влияют друг на друга (...) Мы можем констатировать, что,
как правило, имеет место определенное число взаимных
влияний и что четкое разделение является исключением. Это
последнее потребовало бы со стороны говорящего билингва
постоянного внимания, на которое мало кто из людей способен,
по крайней мере, в течение длительного периода»7.
Мартине противопоставляет и по другому признаку этот
«профессиональный» билингвизм, который включает пе-
37

реводчиков, обычному билингвизму (который всегда является
коллективной практикой народа). Профессиональный
билингв изолирован в социальной практике: «Представляется,
что целостность двух структур имеет больше возможностей
сохраниться, когда два языка, находящихся в контакте,
являются равными или сравнимыми с точки зрения престижа,
ситуация, которая не является редкой в случаях, которые
мы могли бы именовать индивидуальным билингвизмом или
плюралингвизмом»8.
Та же идея содержится в предисловии к книге Вайнрай-
ха, где он ставит несколько особняком случай «нескольких
лингвистических виртуозов, которые в силу постоянных
упражнений добиваются сохранения четких различий между
двумя (или более) лингвистическими инструментами».
«Конфликт в речи одного и того же индивида между двумя
языками, обладающими схожей социальной и культурной
ценностью, может быть с психологической точки зрения
разительным, но постоянные лингвистические следы этого
конфликта будут равны нулю, если только мы не сталкиваемся
с литературным гением»9.
Итак, исследование перевода как языкового контакта
может оказаться бесполезным, потому что оно дает
незначительные результаты.
Эта точка зрения поддерживается Гансом Фогтом,
специалистом по изучению языковых контактов: «Можно даже
задать себе следующий вопрос: существует ли100%-ный
билингвизм; это означало бы, что один и тот же человек может
использовать каждый из двух языков, которыми он владеет,
в любой ситуации с одинаковой легкостью и с одинаковой
правильностью, присущей говорящим, для которых эти
языки являются родными. Если такие случаи и существуют,
очень трудно понять, каким образом они могут
заинтересовать лингвиста, потому что явление интерференции в этом
случае было бы исключено по определению™.
4. Но хотя Мартине, а вслед за ним и Фогт, умаляет
значение исследования фактов индивидуального билингвизма,
потому что они представляют только вторичный интерес, эта
точка зрения не является единственно возможной, по
крайней мере, она не является той точкой зрения, которую мы
хотели бы здесь изложить.
Обоих лингвистов интересует тот факт, что исследование
билингвизма, кроме того, что этот последний является
лингвистической реальностью, представляет собой особое средство
обнаружить существование и смешение структур в языках.
38

Заметим, что индивидуальный билингвизм, сколь
вторичным бы он ни был, в этом отношении представляет собой, по
мнению Мартине, факт, заслуживающий изучения:
«Исключение подобных ситуаций при рассмотрении проблем,
поднятых в связи с изучением смешения языков, могло бы явиться
серьезной методической ошибкой»11.
Смягчение позиции Мартине в отношении интереса,
который представляет индивидуальный билингвизм,
ограничивается, однако, приводимым им примером: «Тот факт, что
Цицерон был латино-греческим билингвом, оставил
неизгладимый след в нашем современном словаре»12.
Можно допустить, что перевод, рассматриваемый как
языковой контакт в случаях особого билингвизма, может
предоставить в распоряжение лингвиста лишь весьма скупой
урожай примеров интерференции13 по сравнению с тем, что
может предоставить прямое наблюдение любого
двуязычного народа. Но вместо того, чтобы рассматривать
переводческие операции как средство уяснения некоторых
общелингвистических проблем, можно было бы предложить, по
крайней мере, на первых порах, рассмотреть эти операции с другой
стороны, с тем чтобы языкознание и, в частности,
современное языкознание, структурное и функциональное, осветило
для самих переводчиков путь к решению переводческих
проблем. Вместо того чтобы создавать (в соответствующих
рамках) трактат по общей лингвистике исключительно в свете
фактов перевода, можно было бы предложить создание
трактата по переводу в свете наименее спорных достижений
общей лингвистики за последнее время.
Подобное предложение оправдывается, по крайней мере,
тремя соображениями:
1. Объем важной практической переводческой
деятельности быстро увеличивается во всех областях, о чем
свидетельствуют цифры, публикуемые, в частности, Институтом
интеллектуального сотрудничества, начиная с 1932 года, и
ЮНЕСКО, начиная с 1948 года, в его ежегодном указателе
(Index Translationum). Было бы парадоксальным, если
такого рода деятельность, касающаяся языковых операций,
исключалась бы из круга ведения науки о языке под
различными предлогами и продолжала бы оставаться на уровне
ремесленнического эмпиризма.
2. Использование ЭВМ в качестве машин, способных
переводить, ставит и будет ставить лингвистические проблемы,
связанные с анализом всех операций по переводу.
39

3. Переводческая деятельность ставит теоретическую
проблему перед современной лингвистикой: если принять
бытующую точку зрения по поводу структуры лексики, морфологии
и синтаксиса, то можно прийти к выводу, что перевод
невозможен. Но переводчики существуют, они трудятся, и
плодами их труда пользуются многие. Можно было бы даже заявить
что существование перевода является возмутительным
фактом в современной лингвистике. До настоящего времени
рассмотрение этого возмутительного факта всегда
отодвигалось на задний план или им пренебрегали.
Конечно, переводческая деятельность имплицитно всегда
признавалась лингвистикой.14 Действительно, когда
описывается структура одного языка на другом языке и когда мы
занимаемся сравнительным языкознанием, переводческие
операции постоянно присутствуют в скрытом или явном виде;
но эксплицитно перевод как особая лингвистическая
операция и как лингвистический факт sui generis до настоящего
времени не рассматривался языкознанием, о чем
свидетельствуют наши великие лингвистические трактаты15.
Можно считать, что существует лишь следующая
альтернатива: либо отвергнуть возможность теоретически
осмыслить переводческую деятельность с позиций лингвистики
(отнеся ее тем самым к области аппроксимативных операций
ненаучного характера, фактов речевой деятельности); либо
подвергнуть сомнению правильность лингвистических
теорий с позиций переводческой деятельности16.
Мы предложили бы здесь исходить из другой посылки:
невозможно отрицать положения функциональной и
структурной лингвистики, с одной стороны; невозможно также
отрицать то, что делают переводчики, с другой стороны.
Поэтому нужно рассмотреть, что подразумевает и что
утверждает лингвистика, когда она, например, провозглашает, что
«грамматические системы являются непроницаемыми по
отношению друг к другу»17.
Следует рассмотреть также, что именно делают
переводчики, когда они переводят, рассмотреть, когда, как и почему
правильность их переводов не оспаривается социальной
практикой, в то время как в теоретическом плане лингвистика
склонна отрицать эту правильность.
ПРИМЕЧАНИЯ
1* Weinreich, U. Languages in contad, New York, 1953, p. 1.
2. Ibid., p. 1
3. Ibid., p. 1.
4. «Любое обогащение или обеднение системы влечет за собой необ-
40

ходимым образом перестройку прежних дистинктивных
оппозиций системы. Допустить, что тот или иной элемент присоединяется
простым образом к принимающей его системе без последствий для
этой системы, нарушает само понятие системы». (Vogt H., Dans
quelles conditions... Actes du 6e C. I. L. P., 1949, p. 35)
5. Уже Бреаль отметил сходство языковых контактов при
билингвизме и при переводе: «Везде, где два народа на годятся в контакте,
ошибки или неточности, которые совершаются ими с одной и с
другой стороны (...) по существу являются теми же ошибками,
которые делают в школе и которые наши преподаватели
оценивают наугад». (Essai de sémantique. P., 1904, p. 173.)
6. A. Мейе и M. Соважо чувствовали необходимость различать
обычный билингвизм и «билингвизм культурных людей» — таково
название их совместной статьи в: Conférence de Г Institut de
linguistique, II, 1934, pp. 7—9, et 10—13.
7. Martinet, A. Diffusion of language... Romance Philology, 1952, n° lt
p. 7 (Выделено автором статьи.)
8. Ibid., p. 7. (Выделено автором статьи.)
9. Weinreich. Op. cit., p. VIII et VII.
10. Vogt H. Contact of languages, Word, 1954, n° 2-3, p. 369.
(Выделено мной. — Ж. M.)
11. Martinet. Diffusion of language, p. 7.
12. Ibid., p. 7.
13. В особенности, если не забывать, что для специалистов по
языковым контактам интерференция представляет собой единственный
интерес в том плане, что она является начальным моментом
явления, которое может превратиться в заимствование. «Большинство
явлений интерференции эфемерны и индивидуальны», — говорит
Г. Фогт (указ. соч., с. 369). «В языке, — говорит Вайнрайх, —
мы находим явления интерференции, которые часто
воспроизводятся в речи билингвов и становятся привычными и
фиксированными. Их использование уже не зависит от билингвизма. Когда
говорящий на языке х использует форму иностранного
происхождения не как случайную форму, свойственную языку у, а потому
что он слышал, как другие ее применяют в речи на языке х, то
этот заимствованный элемент может рассматриваться с
дескриптивной точки зрения как элемент, ставший составной частью языка
х». (Languages, p. И.)
14. Роман Якобсон поддерживает даже такую точку зрения, что
невозможно осуществить операцию по сравнению между двумя
языками, не прибегая постоянно к переводу. (См. статью в настоящем
сборнике.) Дж. Фёрс, со своей стороны, пытался привлечь
внимание к использованию и злоупотреблению неэксплицированны-
ми операциями по переводу при лингвистическом анализе. (См.
статью в настоящем сборнике.)
15. Насколько нам известно, Ж.-П. Вине и Ж. Дарбельне были
первыми, предложившими написать очерк по переводу, придав ему
строгий научный статус. Но они назвали свою работу
Сравнительная стилистика французского и английского языков.
16. Отражение этой точки зрения (в частности, у некоторых русских
авторов) можно найти у Делавене La machine à traduire, P., 1959,
pp. 13, 17, 18, 19.
17. Meillet, A. Linguistique historique et linguistique générale, t. I,
P., 1926, p. 82.
41

Майкл А. К. Хэллидей
СОПОСТАВЛЕНИЕ ЯЗЫКОВ*
Выше я говорил о формальных уровнях дескриптивной
лингвистики, а также — частично — о фонологическом уровне,
на котором соединяются форма и содержание. При этом
я сделал попытку показать следующее: если фонетические
методы дают описание звуков языка, помогающее
изучающему овладеть им, то аналогично, опираясь на
лингвистическую теорию, исследователь может дать такое описание
языковых форм, которое преподаватели языка использовали
бы в качестве полезного, эффективного инструмента обучения.
Разумеется, изучающему язык важны не фонетика и
лингвистика,** а результаты фонетического и лингвистического
анализа. Большую часть работы я посвятил именно этой теме,
поскольку, по моему мнению, описание изучаемого языка
является основной задачей, для решения которой можно
применить общую лингвистику в преподавании языка.
Но остается еще один важный аспект — сопоставление
языков и, в частности, сопоставление иностранного языка с
родным. По этому вопросу существуют различные точки
зрения. Некоторые преподаватели считают, что родному языку
при изучении иностранного вообще не следует уделять
внимания, что надо сосредоточиться только на изучаемом
языке. (Разумеется, бывают случаи, когда обращение к
родному языку просто невозможно, например, когда в классе
двадцать студентов, говорящих на двадцати различных
языках; такие случаи рассматриваться не,будут.) Нет сомнения,
что такая точка зрения в какой-то степени является
реакцией на некоторые устаревшие методы обучения, которые,
возможно, недостаточно эффективны: перевод изолированных
предложений вне контекста, заучивание слов списком с их
переводческими эквивалентами и т. п.; и если родной язык к
тому же описан плохо, трудно использовать его эффективно.
Однако если создать нужные условия, родной язык студента
можно использовать очень плодотворно, и в таких случаях
пренебрегать им — значит отказываться от одного из прекрас-
* М. А. К. Halliday. The comparison of languages. In: A. Mcintosh,
M.А.К. Halliday. "Patterns of Language." London, 1966, pp. 28—39.
** Автор включает в область лингвистики не фонетику, а фонологию. —
Прим. ред.
42

ных инструментов обучения, который наилучшим образом
отвечает поставленной задаче.
Вопрос в том, что считать главным. Рано или поздно
наступает момент, когда, например, возникает необходимость
объяснить английскому студенту систему времен
французского глагола. Сопоставляя ее с системой времен английского
глагола, концентрируя внимание обучающегося на сходстве
и различиях, мы можем воспользоваться ценной способностью
взрослого человека делать обобщения и прибегать к
абстракциям.
Невозможно указать точно, когда именно следует
прибегать к помощи родного языка; все зависит от того, каких
педагогических принципов придерживаться. С одной
стороны, можно пытаться провести общее сопоставление
грамматических структур родного и иностранного языков; с другой
стороны, можно рассматривать только случаи
эквивалентности, случаи, когда есть значительная вероятность, что
единицу родного языка всегда можно перевести на изучаемый
язык одним и тем же словом. Так или иначе, на какой стадии
преподавания ни предлагалось бы использование родного
языка, необходимы надежные методы сравнения, и эти
методы также связаны с общей лингвистической теорией.
Какова природа межъязыковой эквивалентности? Мы
принимаем как само собой разумеющееся, что такая
эквивалентность существует; что, по крайней мере, в некотором смысле,
несмотря на итальянское изречение traduttore — traditore
(«переводчик — предатель»), высказывание на языке 1
можно перевести на язык 2. Если мы возьмем два текста на двух
различных языках, из которых один является переводом
другого, то на каком ранге (если рассматривать грамматические
единицы) мы обнаружим «эквивалентность»? В целом она
должна присутствовать на ранге * предложения, которое
является контекстуальной единицей языка; в ситуациях
функционирует именно предложение. Другими словами, исходя из
того, как функционирует язык, обычно должно отмечаться
следующее: (1) одному предложению языка 1 соответствует
одно предложение языка 2; иными словами, если есть
английский текст, состоящий из сорока семи предложений, то во
* Автор исходит из концепции, согласно которой в
синтагматическом плане выделяются пять «рангов», соответствующих пяти
единицам: морфеме, слову, группе (член предложения — слово или
словосочетание), клаузе (элементарное простое предложение,
придаточное предложение или приравниваемые к предикативным
единицам обособленные обороты) и предложению (единица,
состоящая из двух и более клауз). — Прим, ред.
43

французском переводе тоже будет сорок семь предложений,
отделяемых друг от друга в одних и тех же местах; (2) одному
предложению языка 1 в языке 2 всегда будет соответствовать
одно и то же предложение.
Но такая эквивалентность единиц исчезает сразу же, как
только мы спускаемся ниже ранга предложения; и чем ниже мы
спускаемся, тем меньше эквивалентности мы обнаруживаем.
Когда мы достигаем ранга самой мелкой единицы, морфемы,
всякие следы эквивалентности исчезают. Морфема
непереводима. О слове нельзя сказать то же, но тем не менее очень
редко у нас имеется возможность утверждать, что
конкретному слову языка 1 всегда соответствует одно и то же слово в
языке 2 (условие (2), описанное выше); для слова не всегда
выполнимо даже условие (1), поскольку одно слово языка 1
часто является эквивалентом части слова или нескольких
слов в языке 2. Чем выше поднимаемся мы к рангу
предложения, тем больше становится вероятность
эквивалентности, и все же справедливо будет утверждать, что
основной единицей перевода является предложение.
В качестве иллюстрации приведем пример французского
предложения, переводимого на английский «ранг за рангом»
(см. таблицу). Вначале переведем на английский язык
каждую морфему французского предложения, подыскивая для
нее наиболее вероятный эквивалент (если таковой
найдется), независимо от окружения этой морфемы. Перевод
получится непонятным и бессмысленным. Затем этот же процесс
повторим на ранге слов: смысла будет больше, но все же
фраза не будет звучать по-английски. Затем последовательно
перейдем к рангам группы, клаузы (clause), предложения;
перевод, который по некоторым причинам называют
«буквальным переводом», окажется приблизительно на уровне
группы1.
Может оказаться полезным привести здесь краткий
комментарий процесса перевода с теоретических позиций; теория
перевода —важный аспект общей лингвистики, хотя этим
аспектом иногда несправедливо пренебрегают. В переводе,
по-моему, следует выделять три стадии. Это, разумеется, не
означает, что переводчик осуществляет эти три стадии в
фиксированном порядке или хотя бы различает их. Заметим,
однако, что при машинном переводе их иногда приходится
разделять: основная проблема при машинном переводе —
выработать на базе определенных аспектов общей
лингвистической теории (описание, сопоставление, перевод) такие
категории, показатели которых дали бы возможность
программировать для машин их узнавание. Во всяком случае,
44

с точки зрения логики четко различимы три стадии
переводческого процесса.
На первой стадии для каждой единицы каждого ранга
(каждой морфемы, каждого слова и т. п.) в языке 2
существует один наиболее вероятный эквивалент, который при
возможно большем количестве примеров был бы наиболее частым.
Например, французская глагольная группа ont été choisis
имеет своим, вероятно, наиболее частым эквивалентом were
chosen (были выбраны). Но при определенных заданных
условиях можно найти и другие эквиваленты, такие как hâve
been chosen (уже выбраны); точно также при переходе от
английского языка к французскому можно установить ряд
эквивалентов, один из которых будет наиболее вероятным. У
переводчика в голове запечатлена, так сказать, шкала
вероятностей.
На второй стадии выбор эквивалента пересматривается
в свете лингвистического окружения. Мы пересматриваем
вышеупомянутые единицы, поднимаясь с одного ранга на
другой, вплоть до полного предложения. Например, в
отрезке les délégués ont été choisis hier soir мы выбираем в
качестве английского эквивалента наиболее вероятное were chosen
(были выбраны), тогда как в отрезке les délégués ont été
déjà choisis его следует заменить вариантом hâve been
chosen (уже выбраны). Возьмем другой пример: самый
вероятный французский эквивалент английского слова head
(голова) — tête, но если именная группа в английском языке была
бы head of the department (руководитель отдела), мы
перевели бы ее: chef de section. И здесь, как в предыдущем случае,
необходимую информацию дает единица следующего ранга.
На третьей стадии мы принимаем во внимание внутренние
грамматические и лексические особенности языка 2:
грамматическое согласование (в роде, числе и пр.), согласование
глагольных времен, устойчивые словосочетания, идиомы и пр.
Интересно отметить, что на этой стадии язык 1 уже не
поставляет больше никакой информации; учитываются лишь
особенности того языка, на который осуществляется перевод.
Таким образом, перевод — это конечный продукт этих
трех стадий процесса. К этому важно также добавить, что
вторую стадию, где мы принимаем во внимание лингвистическое
окружение, можно рассматривать более широко как учет
ситуации. Это стадия, на которой мы рассматриваем полное
окружение, формальное и контекстуальное. Если мы
переводим письменный текст, окружение чисто формальное:
лингвистические сущности, окружающие данную единицу.
45

la jeune fille avait + + raison je vais + lui demand-fer pardon
M
w
G
с
s
X
the
the
young
young
daughter
daughter
girl
have
X
X
had
had
reason
reason
reason
the girl was right
X
I
go
X
am going
X
him
ask for
X
to ask for
I am going to ask him for
pardon
pardon
, pardon
I am going to apologize to him
The girl was right; I am going to apologize to her.
X — грамматическая морфема W — словесные эквиваленты
-| слитная морфема (например, avait G — эквивалентные группы
состоит из трех слитных морфем) С — эквивалентные клаузы
M — морфемные эквиваленты S — эквивалентные предложения

С другой стороны, произносимый текст уже контекстуа-
лизуется, то есть функционирует в ситуации, а это — часть
того окружения, которое мы рассматриваем, чтобы
определить выбор эквивалента. Но коль скоро проговариваемый
текст записан на пленку, ситуации больше не существует:
текст деконтекстуализуется, как и письменный. Именно
поэтому полезен при обучении языку показ отрывков из
фильмов; они дают нам возможность вновь контекстуализи-
ровать текст.
Этот краткий экскурс в природу перевода имеет прямое
отношение к проблеме языкового сопоставления. Тип
сопоставления, который нас интересует,— дескриптивный и ни в
коем случае не исторический. Эго означает, что не
предполагаются исторические связи между сопоставляемыми
языками. Любой язык может сравниваться с любым другим.
Если кто-то преподает французский язык вьетнамцам, можно
с чисто дескриптивных позиций сопоставлять вьетнамский
язык и французский. Цель такого сопоставления — выявить
их сходство и различия. Мы не можем объяснить причины
сходства и различий между языками. Одной из серьезнейших
проблем лингвистической типологии является вопрос о том,
почему так случилось, что языки народов, живущих в одном
географическом районе и обладающих сходными культурами,
не имеют никаких лексических соответствий или иных
следов исторических связей.
Когда мы прибегаем к сопоставительному описанию двух
языков, мы как бы имеем в своем распоряжении два вида
свидетельств. Первый — переводческая эквивалентность;
второй — формальное сопоставление. Переводческие
эквиваленты связаны с категорией грамматической единицы, и они дают
нам возможность утверждать, что каждый конкретный
элемент или категория языка 2 является нормальным (то есть
наиболее вероятным) эквивалентом элемента или категории
языка 1; это означает, или, по крайней мере, дает
возможность предполагать, что эти два элемента или категории
сопоставимы. Возможность переводческой эквивалентности
является, разумеется, предпосылкой сопоставления: если два
элемента никогда друг друга не переводят, совершенно
неинтересно их сравнивать. Таким образом, перевод можно
рассматривать как контекстуальное сопоставление; если мы
утверждаем, что элемент «а (1)» в языке 1 можно перевести
элементом «а (2)» языка 2, это означает, что эти два элемента
играют в ситуации одну и ту же роль. Но нам необходимо
дополнить это наблюдение формальным сравнением. Мы
должны знать не только тот факт, что эти два элемента экви-
47

валентны в своем контекстуальном значении, но также то,
одинаково ли они функционируют в формальной структуре
обоих языков: обладают ли они одинаковым формальным
значением (что является, как я неоднократно старался
подчеркнуть, частью полного лингвистического значения).
Затем нам следует сравнить позиции этих элементов в
пределах рамок грамматических категорий: единиц, структур,
классов и систем. В данном случае следует поинтересоваться,
обладают ли эти два языка сопоставимыми наборами единиц:
если нет (если, например, в языке 1 не различаются слово и
морфема, тогда как в языке 2 они различаются), основные
проблемы будут возникать у учащегося на ранге слова, ибо
слова в его родном языке будут иметь два типа эквивалентов.
С другой стороны, предположим, что у двух языков
одинаковы наборы единиц, как это имеет место в английском и
французском языках; тогда можно ли считать, что одно
французское предложение переводится одним английским, и так
далее? Le médecin est venu — the doctor has come (врач пришел);
в обоих языках мы имеем одно предложение, которое состоит
из двух групп: |Le médecin| est venu II, || the doctor| has
come II ; они идентичны, если говорить о категориях единиц.
А теперь рассмотрим Le médecin de campagne, по-английски —
the country doctor (сельский врач). Обе эти группы именные.
Но в английском языке группа образована просто из слов,
тогда как во французском имеется адвербиальная
обстоятельственная группа de campagne (из села), сдвинутая по
рангу и функционирующая как определитель (qualifier)
именной группы. Для изучающего язык важно, что в
английском языке также есть именные группы с такой
структурой: головное слово (существительное) плюс определитель
(адвербиальная группа, сдвинутая по рангу), например,
the doctor at the hospital (врач в больнице), но эта структура
не используется в конструкциях типа the country doctor и
им подобных.
Такая неэквивалентность в структуре именных групп
двух языков вполне нормальна, и потому к ней следует
относиться как к элементу системы. Аналогичным образом
именные и глагольные группы во фразах Le médecin est venu
и the doctor has come имеют одинаковую структуру; однако
добавление к французской фразе группы ce matin вызовет
структурное изменение в английской глагольной группе:
has come (уже пришел) потребуется изменить на came
(пришел). У этих двух предложений одинаковая структура;
важно отметить, что она остается в обоих языках одинаковой,
но глагольные группы различаются между собой: в англий-
48

ском языке мы имеем простую группу, а во французском —
сложную. В этом нет ничего нового; это просто
подтверждение того, что дескриптивная теория дает возможность точно
установить, что в сопоставляемых высказываниях
идентично, а что различно.
То же самое справедливо и в отношении лексики.
Традиционный способ сопоставления лексики двух языков —
двуязычный словарь: эквивалентность показывается здесь
через перевод, то есть через контекстуальное сопоставление.
Сказать, что французское слово venir переводится на
английский язык словом come (приходить) — значит, что в
контексте, в котором француз употребит venir, англичанин
употребил бы come. В двуязычном словаре вместо дефиниции
одноязычного словаря дается перевод. Но обратите внимание, что
перевод здесь на ранге слов, что, как мы убедились, очень
далеко от собственно перевода; именно потому подробный
словарь может предложить нам около полусотни эквивалентов
для одного слова. Само собой разумеется, что роль цитат, если
их можно привести, здесь еще более существенна,чем водно-
язычном словаре: в двух языках различен не только диапазон
контекстуальных значений слов, различаются и их
возможности сочетаться с другими словами. Рассмотрим,
например, перевод французского слова во
французско-английском словаре. Возьмем слово relever. Один известный словарь
дает следующий перечень значений: raise aga in (снова
поднимать); set up aga in (вновь устанавливать); restore
(восстанавливать); raise (поднимать); také up (приподнимать),
pick up (подхватывать), lift up (поднимать), draw up
(подтягивать вверх), turn up (появляться), curi up (свернуться),
twirl up (закручивать); heighten (возвышать), enhance
(повышать), relieve (облегчать); set off (оттенять); adorn
(украшать); give a relish to (придавать вкус); extol (превозносить),
exalt (возвеличивать); revive (оживлять); notice (замечать);
point out (указывать); criticize (критиковать); reply to
(отвечать); také up (занимать); free (освобождать); reléase
(отпускать); absolve (освобождать от ответственности); collect
(letters) собирать (письма); clear (letter boxes) вынимать
(из почтовых ящиков); remove (a dish) убрать (тарелку);
recover (восстановить силы); dépend, be dépendent (on)
зависеть (от); (law) be amenable (to) (ответственный перед судом);
step high (метить высоко) и некоторые другие. Если затем
перевести английские фразы с этими словами на французский
язык, можно получить, например, такие фразы: je vais (me)
relever (=nť installer, me pelotonner: curl up) dans un coin
avec mon livre; ça a relevé (= occupé: took up) tout l'après-
49

midi; on est en train de relever (= reconstruire: restore) le
château; je relevais le service (= me plaignais du service:
was criticizing the service) de ce restaurant.
Все эти примеры представляют случаи обычного
употребления английских слов, они не являются идиомами.
Ясно, что, для того чтобы объяснить значение французского
слова, формальное или контекстуальное, перевод без цитат
дает мало пользы.
Еще одной проблемой при сравнении лексики является тот
факт, что отношения между словами, формирующими
лексическое гнездо, очень разнообразны. Давайте рассмотрим
лексическое гнездо, которое я называю «транспортным»:
Французский
train
auto
i autobus
taxi
bicyclette
tram
Английский
train
car
bus
taxi
bicycle
tram
Китайский
huoche
qiche
gonggongqiche
sirenqiche i
zixingche
diance
Русский *
поезд
машина (автомобиль)
автобус
такси
велосипед
трамвай
В китайском языке есть еще термин che (до некоторой
степени соответствующий французскому слову voiture, ср.
русск.: «машина»), но не имеющий эквивалента в английском
языке. Слово che в этом гнезде —нейтральный терхмин и
употребляется в ситуациях, где предмет речи очевиден или не
важен. Если автобус остановится прямо перед вами, вы не
скажете: kuai shang gonggongqiche ba! — hurry up and get on
the bus — «входи скорей в автобус», что будет слишком
конкретно. Вы скажете: kuai shang che ba! В английском языке
выбора нет: в этом гнезде есть только конкретные слова и нет
общего, или «нейтрального» термина. Во французском
языке есть слово voiture — частично общее по значению,
частично специальное: француз скажет скорее: voici l'autobus
qui arrive (вот идет автобус), чем voici la voiture qui arrive
(вот идет машина). Здесь важно отметить, что это — обычное
явление, встречающееся в одном из разделов китайской
лексики; многие лексические гнезда образованы именно таким
путем, большей частью из существительных. Что касается
глаголов и их сопоставления, то здесь ситуация совершенно
* Графа «Русский». — Прим* пер*
50

противоположная. В английском языке есть слово eut
(резать), во французском соответственно couper, в китайском в
качестве эквивалентов выступают около пятнадцати терминов:
«резать ножом, ножницами», «рубить топором», «косить
косой» и пр., но нет общего для всех ситуаций слова eut. Короче
говоря, в английском языке те гнезда слов, которые состоят
из глаголов, чаще имеют такое общее слово, чем те гнезда,
которые состоят из существительных, а в китайском языке —
наоборот. Во французском языке больше общих слов, чем в
английском; таким образом, с точки зрения лексики
китайский язык имеет больше сходства с французским, чем
английский или другие индо-европейские языки, хотя по
грамматике французский язык гораздо ближе английскому.
В качестве последнего примера сопоставления рассмотрим
личные местоимения во французском, английском, китайском
и итальянском языках.
Контекстуальное сопоставление
I. Основная система: упоминание участника
(участников) ситуации
1
2
2 2
3
1 2 (2)
1 2 (2) 3(3)
33

Французский
moi
toi/vous
vous
lui/elle
nous
»
eux/elles

Английский
I
you
you
he/she
we
«
they
Китайский
wo
ni/nin
nimen
ta
zamen
wo ma ri
tarnen

Итальянский
io
tu/Lei
voi/Loro
lui/lei
noi
loro
Русский *
я
ты/вы
вы
он/она
мы
вы
они
1 — говорящий 2 2 — два адресата или более
2 — адресат 3 3 — два других участника
3 — другой участник или более
О — по выбору
II. Подсистемы
А. Пол участника/участников
* Графа «Русский». — Прим. пер.
51

M
F

Французский
3 33
lui eux
elle/elles
Английский
3
he
s he

Итальянский
3
lui
lei
Русский *
3
он
она
M = мужчина (а также смешанное обдество, состоящее из двух
человек и более)
F = женщина
Б. Социальные взаимоотношения участника/участников
и говорящего
I
Е
Французский
2
toi
vous
Китайский
2
ni
nin

Итальянский
2 22
tu voi
Lei Loro
Русский
2 22
ты
Вы вы
I — внутри социальной группы
Е— за пределами социальной группы
Формальное сопоставление
Количество различных систем
глагольная . . .
именная ....
В целом ....

Французский
3
1
4

Английский
2
2

Китайский
1
1

Итальянский
toco
5
Русский
А. Глагольные системы: личное местоимение —связанное
слово в структуре глагольной группы (см. в качестве примера
формы I и ЗМ).
* Графа «Русский»* — Прим» пер.
52

Французский
I ЗМ
(a) je il
(b) me le
(d)}(cd) } me lui{
Итальянский
I ЗМ
mi lo
mi gli
me glie-
(a) — субъект глагола
(b) — прямое дополнение к глаголу
(c) — косвенное дополнение (независимое) к
глаголу
(d) — косвенное дополнение (подчиненное) к
глаголу
Во французском языке имеется только одна система (cd),
но она включает и подсистему (cd*), функционирующую в
структуре, где личное местоимение следует за глаголом.
Примеры:
il le lui présentera je te le donne donne-le-moi
a b cd a cd b b cd*
lo conosco gli parlo glielo presento dammelo
b с db db
Б. Именные системы: личное местоимение как именная
группа, функционирующая как подлежащее или дополнение
в предложении или как комплемент в адвербиальной
группе (иллюстрируются формами I и ЗМ).
I Французский
I ЗМ
(хМ 1 f Í
} (xy) > moi lui <
1 (y)J 1 1
Английский
I ЗМ
I he
me him
Китайский
I ЗМ
lwo ta <
Итальянский!
I ЗМ
io lui
me lui 1
(x) — подлежащее предложения
(У) — дополнение в предложении или комплемент адвербиальной группы
Во французском и китайском языках есть только одна
система (ху), во французском местоимения этой системы,
функционирующие в качестве подлежащего или дополнения
в предложении, в большинстве случаев требуют
соответствующего глагольного местоимения. Примеры:
moi je sais bien je le connais lui c'est moi c'est à lui
xy a b xy xy xy
53

В итальянском языке местоимения системы (у),
функционирующие как комплемент предложения, могут
сопровождаться соответствующим глагольным местоимением. Примеры:
io non so non so, io rho visto lui e lui e per me
x x b y x y
В целях упрощения возвратные местоимения в
итальянском и французском языках здесь опускаются, так же как и
итальянские формы egli, ella и т. п., которые редко
встречаются в разговорной речи. Неличные местоимения во
французском, английском и итальянском языках также не
рассматриваются, ибо требуют особого описания.
Различия между итальянскими lei и Lei, loro и Loro —
чисто орфографические. Довольно редкое использование Voi
(Вы) как 2Е (второе лицо, единственное число, вежливая
форма) не рассматривалось.
При сопоставлении языков следует пользоваться тем, что,
как уже упоминалось выше, всегда существует несколько
различных способов описания олного и того же
лингвистического явления; таким образом становится возможным
приспособить описание одного языка к описанию другого. Цель
такого «сопоставления-переноса» — привлечь внимание к
сходным чертам сопоставляемых языков. Например, в китайском
языке нет класса слов, соответствующих английским и
французским предлогам; чтобы перевести на китайский язык
адвербиальные группы со структурой «предлог—комплемент»,
такие как ¡nto the garden (в сад), on the table (на столе), (dao
huayuan li, zai zhuoz shang), необходимо использовать один
или оба подкласса — подкласс глаголов и/или подкласс
существительных. Но контекстуальная эквивалентность этих
подклассов английским предлогам настолько точна, что при
обучении английских студентов китайскому языку их можно
объединить в единый класс, разделенный, разумеется, на
подклассы, и назвать его классом предлогов, подчеркивая этим
регулярность эквивалентности, которую мы обнаруживаем,
переводя с английского языка на китайский.
«Сопоставление-перенос» — это пример описания языка с определенной,
специфической целью, а именно с целью преподавания
иностранного языка.
ПРИМЕЧАНИЕ
I. Описание французской грамматики, на основании которого
строится этот пример и прочие приводимые в статье примеры, взяты
из труда Р. Д. Хаддльстона (R. D. Huddieston).
54

¡(•-Рихард Бауш
СРАВНИТЕЛЬНОЕ ЯЗЫКОЗНАНИЕ,
ПРИКЛАДНАЯ ЛИНГВИСТИКА И ПЕРЕВОД*
I. Мне кажется, что лингвистика наших дней сознательно
или бессознательно стремится построить новую
терминологическую Вавилонскую башню. Даже если ограничиться
сравнительным языкознанием (синхронным, разумеется), которое
фигурирует первым в названии нашей статьи, в настоящее
время чрезвычайно легко, опираясь на работы в данной
области, показать все разнообразие, точнее, путаницу,
царящую там как в отношении используемой терминологии, так
и в отношении методов и понятий, применяемых в этой
отрасли знаний.
Так, там, где современные представители Пражской
школы, такие как Е. Бенеш, В. Фрид и В. Шванцер применяют
термин «аналитическое сравнение» (по-немецки analytischer
Sprachvergleich1), а другие авторы говорят о «типологии»2
или попросту о «сравнительном языкознании» (vergleichende
Sprachwissenschaft3), или даже о «сравнительной
стилистике»4, или о «дифференциальной лингвистике»5, X. А. Хау-
фельд создал термин идиоматология6, другие же лингвисты
говорят даже о «характерологии» (Charakterologie7), X. Л. Куф-
нер написал контрастизный очерк8, В. Ф. Маккей —
несколько страниц о принципах так называемой
дифференциальной грамматики и дифференциальной стилистики9; а
Л. Заброцки различает «конфронтативную типологическую
лингвистику» (typologisch vergleichende Sprachwissenschaft)
и «конфронтативную грамматику» (konfrontative
Grammatik10), понимая под этой последней то, что большинство
американских и европейских авторов называют сегодня
прикладной контрастизной лингвистикой и что М.А.К. Хэллидей
называет, в свою очередь, сравнительной дескриптивной
лингвистикой и контрастизной лингвистикой11. Было бы
очень легко продолжить это перечисление, но, с моей точки
зрения, общее объяснение этому терминологическому и
концептуальному хаосу нужно искать в следующих фактах:
1. В последние годы можно констатировать
лавинообразное нарастание исследований, которые так или иначе
* K.-R. Bausch. Linguistique comparative, linguistique appliquée et
traduction. «Meta», vol. 16, Nos. 1—2, 1971, pp. 45—55.
55

именуются «контрастивными»х 2 и которые подходят к
межъязыковым проблемам с точки зрения синхронии. В
доказательство этого утверждения я могу отметить, не входя в
лишние детали, следующие три явления:
а) Появились на свет различные национальные проекты
создания «контрастивных грамматик». Так, например, центр
прикладной лингвистики в Вашингтоне разрабатывает,
начиная с 1959 года, так называемые «Контрастивные
структурные серии», противопоставляя последовательно английский
язык в его британском и американском вариантах
немецкому, испанскому, итальянскому, французскому и русскому
языкам; недавно приступили и к созданию других
грамматик, в которых английский язык противопоставляется
скандинавским и африканским языкам13. Подобные же работы
были предприняты в 1968 году в Штутгарте для немецкого и
английского языков14, в Загребе также с 1968 года для
сербохорватского и английского языков15, в Познани с 1969
года для польского и английского языков 16 и всего несколько
месяцев назад в Бухаресте ¿ля румынского и английского
языков17.
б) Появились специальные библиографии, посвященные
работам в области контрастивной лингвистики, например,
Дж. Хаммера и Ф. А. Раиса18, которые были дополнены
затем Р. Тимом19.
в) Наконец, следует отметить проведение ряда
международных конгрессов, на которых состоялись дискуссии по
контрастивным методам. Так, например, был проведен 19-й
Круглый стол по контрастивной лингвистике и по
применению методов контрастивной лингвистики в педагогике в
Вашингтоне в 1968 году20, весенние заседания Института
немецкого языка в Мангейме в 1969 году21, заседания секции
контрастивной лингвистики, наиболее важные в рамках
второго Международного конгресса по прикладной
лингвистике в Кембридже в 1969 году22, и, наконец, Тихоокеанская
конференция по контрастивной лингвистике и
лингвистическим универсалиям, которая состоялась недавно на
Гавайях.
2. Другой фактор, объясняющий терминологический хаос,
сводится к тому, что мы можем констатировать наличие
тенденции, игнорирукщей исторические отношения между
понятием «контрастивный» и понятиями и методами,
развитыми другими лингвистами, работающими в области
сравнительного языкознания или контрастивной лингвистики23.
56

В качестве иллюстраций я хотел бы вкратце привести здесь
два следующих примера:
а) Во всех работах и статьях, опубликованных Центром
прикладной лингвистики в Вашингтоне, мы, к примеру,
напрасно будем искать следы дискуссии относительно
теоретической концепции так называемого «аналитического
сравнения», концепции, которую члены Пражской школы expres-
sis verbis противопоставили историко-генетическому методу
неограмматиков и разрабатывали систематически на
протяжении 40 лет. В связи с этим я хотел бы процитировать
Б. Трнка, который в своем докладе на Первом конгрессе
славистики, опубликованном в 1929 году24, писал:
«Метод аналитического или синхронного сравнения
допускает возможность сравнения языковых состояний
между языками далеко родственными или неродственными и
позволяет таким образом констатировать наличие
лингвистических тенденций или грамматических категорий
более общего характера, что не могла бы сделать
историческая грамматика языков одной и той же группы».
В своей основе данный аналитический метод занимается
сравнением в самом строгом смысле этого слова и полностью
относится к области «чистой лингвистики». Удивительно, что
в общем введении к ряду монографий издатель «Контрас-
тивных структурных серий» С. А. Фергюсон ставит ту же самую
цель, но применяет уже термин контрастивный анализ, и
не ссылается на работы Пражской школы (между прочим,
хорошо известные), несмотря на чисто практический
характер излагаемого материала25.
б) Технический термин контрастивная лингвистика
впервые появляется не в «Контрастивных структурных сериях»,
а в маленькой статье Дж. Л. Трейджера, опубликованной
в Оклахоме в 1949 году под названием «Область
лингвистики»26. На нескольких страницах Дж. Л. Трейджер
излагает концепцию общей контрастивной лингвистики, которая,
с одной стороны, противопоставляет дескриптивной
лингвистике, подобно Пражской школе, синхронное сравнение
разных родственных и неродственных языков, представляя
его в качестве ядра своей теории, а с другой стороны,
исключает всякую возможность практического применения этой
теории. По-видимому, ни члены американского центра, ни
представители различных европейских контрастивных школ
не были знакомы с этой концепцией. Это, с моей точки зрения,
единственная гипотеза, которая могла бы объяснить, почему,
несмотря на различные постулаты чисто лингвистического
57

характера, как сам термин, так и понятие «контрастивная
лингвистика», с самого начала были четко ориентированы на
достижение чисто прикладных целей. Влияние идей, которые
Ч. Фриз развил в этом отношении уже в 1945 году в своем
учебнике «Обучение и преподавание английского языка как
иностранного»27 в настоящее время признано всеми.
Равным образом в работе Р. Ладо «Лингвистика через
культуры. Прикладная лингвистика для преподавателей языка»28
мы видим начало систематического развития так
называемой «прикладной» контрастивной лингвистики,
II. В данном разделе я хотел бы попытаться
охарактеризовать и очертить взаимозависимость и наиболее явные
различия, которые можно установить между понятиями и
методами аналитического или синхронного сравнительного
языкознания, с одной стороны, и контрастивной (прикладной)
лингвистикой, с другой стороны29; это мне представляется
необходимым для того, чтобы затем выявить соответствующие
отношения между этими двумя лингвистиками и переводом.
Все, что будет сказано, является частью предпринятого мной
детального эпистемологического исследования, о чем я могу,
разумеется, hic et nunc сказать только вкратце30.
1. Прикладная контрастивная лингвистика
определяется, как я уже указал, экстралингвистическ^ми факторами;
поясню: она предпринимает попытку облегчить и
систематически рационализировать преподавание иностранного языка.
Следовательно, само направление контрастивной
лингвистики выводит ее за пределы аналитического сравнительного
метода, и она должна найти свое место в рамках прикладной
лингвистики. Другими словами, если мы примем положение,
что каждая наука может иметь чисто теоретическую часть и
прикладную, или практическую часть, то окажется, что
контрастивная лингвистика представляет собой использование
результатов синхронного сравнительного языкознания в
практических целях31.
Я хотел бы предложить строгое различение в будущем
двух дисциплин в терминологическом и понятийном планах,
так как это делает Л. Заброцки: исходя из другой точки
зрения, он приходит к следующей классификации —
сопоставительное языкознание, с одной стороны, развиваемое в плане
типологии, и прикладная сопоставительная грамматика, с
другой стороны, для конкретного преподавания английского
языка полякам32.
58

2. Прикладная контрастивная лингвистика занимается
межструктурной интерференцией, то есть негативным переносом
некоторых лингвистических норм родного языка на
иностранный язык33. «Ошибки», которые происходят от этого,
мотивированы лингвистически, хотя, очевидно, что на практике у
учащихся существуют и другие источники ошибок, например,
психологического характера, которые безусловно выходят
за рамки контрастивных исследований. Поэтому, с моей
точки зрения, необходимо, вопреки мнению некоторых
исследователей в области контрастивной лингвистики, признать
тот факт, что термин «ошибки», с одной стороны, и
«интерференция», с другой стороны, являются лишь частичными
синонимами.
Негативная интерференция вызвана частичными или
полными расхождениями между структурами сравниваемых
языков34. Поэтому контрастивный анализ направлен (или,
•по крайней мере, «должен» быть направлен) в
лингвистическом плане на изучение элементов, могущих стать причиной
интерференции; это означает, что он автоматически — и
вполне обоснованно — не занимается сопоставлением
межъязыковых конвергенции и что с дескриптивной точки зрения
он является негодным35.
Очевидно, что синхронное сравнительное языкознание в
строгом смысле слова должно отвергнуть подобный метод.
В самом деле, сравнительное языкознание как раз
стремится в своих выводах учитывать также факты конвергенции,
чтобы описать в малейших деталях лингвистическую
реальность сравниваемых языков.
Поскольку большое число лингвистов называет свои
исследования в этой области недвусмысленным образом,— я
повторяю это,— контрастивными и прикладными, пытаясь
предпринять одновременно в своем анализе «типологические»
изыскания36, то становится очевидным, что в конечном счете
пострадают лингвистические результаты этих исследований.
3. Лингвистическая интерференция происходит в
соответствии с так называемым принципом «односторонности»,
или «однонаправленности»37; другими словами,
конкретная интерференция связана с обучением, которое
динамически направлено от родного языка к языку иностранному,
и в принципе интерференция является необратимой. Так,
например, для англичанина, который учится пользоваться
определенным артиклем в немецком языке, риск спутать
мужской род с женским, средний род с мужским и так далее
крайне велик, потому что между двумя структурами
существует частичная дивергенция; с другой стороны, для немца, кото-
59

рый учится пользоваться английским артиклем, опасности
лингвистических «интерференции» при немецкой исходной
основе не существует. Отсюда следует, что контрастивная
грамматика также должна быть «односторонней» и
учитывать динамический характер процесса38, в то время как так
называемая «двусторонняя», или «обоюдная» грамматика
(a two-way contrastive grammar), разрабатываемая, например,
Загребским центром39, чтобы с одинаковым успехом
использоваться в обоих направлениях, не сможет, с моей точки
зрения, дать ничего, кроме искусственного соединения двух
различных грамматик. Напротив, из всего, что было
сказано выше, с очевидностью вытекает, что при применении
аналитического сравнительного метода «необходимо отводить», —
по словам М. Вандрушки,— «по очереди ...
привилегированное положение оригинала» каждому из соответствующих
языков40. Переводя это в нашу терминологию, можно
сказать следующее: сравнительный анализ должен пренебрегать
динамическим принципом «однонаправленности» и стать
«обоюдным» и «статичным» (two-directional, tri-directional и т. д.).
4. Поскольку процесс обучения строится именно на
нормативном использовании иностранного языка, контрастив-
ный анализ рассматривает в связи с этим устранение априори
интерференции только на уровне речевой практики41, и это,
естественно, на всех языковых ярусах: фонологии,
синтаксисе и т. д. В этом также состоит его отличие от синхронного
сравнительного анализа, который может осуществляться на
уровне речи (и на уровне нормы), как и на уровне системы,
охватывая различные ярусы42.
В этой связи нужно сказать, что любое сопоставление
языков с очевидностью предполагает независимое описание
каждого языка, разумеется по одной и той же
грамматической модели. Я хотел бы указать несколько проблем, которые
вытекают из этого:
а) с моей точки зрения, сопоставление может
основываться на любой модели описания при условии, что эта модель
будет достаточно «эксплицитной»;
б) необходимо отдавать себе отчет в том, что некоторые
модели, как, например, трансформационная модель,
представляют известное преимущество при анализе синтаксиса,
в то время как на других уровнях, например, на
фонологическом уровне можно было бы (я полностью осознаю
деликатный характер своего утверждения) поставить следующий
вопрос — не является ли в этом случае таксономическая
модель более предпочтительной.
60

5. Преподавание иностранного языка, а, следовательно,
и соответствующий контрастивный анализ, ограничено
двумя языками — родным языком и иностранным языком43.
Это означает:
а) что конкретные результаты, полученные при таком
сопоставлении, ограниченном парой языков, не
транспонируются обязательным образом на другие языки; различия,
которые выявляются, например, при сопоставлении немецкого
и итальянского языков, могут оказаться конвергенциями
при сопоставлении немецкого и английского языков и наоборот.
Конечно, подобное отношение зависит от типологического
сходства между рассматриваемыми языками;
б) что создание «французской грамматики для общего
пользования иностранцами» полностью противоречило бы
этому принципу.
В то же время количество сравниваемых языков при
аналитическом сравнительном анализе является, если повторить,
то, что писал 60 лет назад Ф. Штромайер, неограниченным,
по крайней мере, с теоретической точки зрения44.
Я ограничусь этой первой характеристикой. Однако я
вполне осознаю, что было бы возможно перечислить и другие
различительные черты между прикладной контрастивной
лингвистикой и методом аналитического сравнения. В то же время
хотелось бы высказать скромную надежду, что мне удалось
достигнуть некоторых целей: прежде всего мне удалось
показать, что неправы те, кто считает, что в отношении
указанных двух дисциплин речь идет лишь о синонимичных
терминах;45 а затем, я надеюсь, что мне удалось заложить
основы для описания и рассмотрения отношений между этими
двумя дисциплинами и переводом.
III. Проблема перевода может быть рассмотрена с разных
точек зрения. Я перечислю лишь наиболее важные:
1. Прежде всего следует сказать несколько слов о
положении сравнительной стилистики, разумеется в тех рамках,
которые мною были очерчены выше:
а) А. Мальблан, Ж.-П. Вине и Ж- Дарбельне
рассматривают, как известно, в своих «двусторонних» сравнительных
стилистиках применение перевода для целей обучения, и в
то же время А. Мальблан, например, дает своей работе
следующий подзаголовок: «Очерк сравнительного
лингвистического описания», то есть, наряду с прикладной целью,
ставится также задача и чисто лингвистического сравнения.
Детальное рассмотрение примеров, которые А. Мальблан
61

приводит в разных главах, позволяет констатировать, что он
предпочтительно анализирует различия и пренебрегает
описанием элементов сходства46, то есть он полностью остается
верным принципу, который Ж- Дарбельне развил в
отношении так называемой «дифференциальной семантики»47.
Более того, на протяжении всей своей работы А. Мальблан
предпочтительно сравнивает два языка в направлении
немецкий-французский, что означает, что он остается верным с
полным основанием «однонаправленному» характеру
процесса перевода. Поэтому данная стилистика должна быть
квалифицирована в соответствии с тем, что изложено в разделе II
моей статьи, скорее как «контрастивная», чем
«сравнительная». Итак, если выше утверждалось, что абсолютно
необходимо различать между прикладной контрастивной
лингвистикой, с одной стороны, и сравнительной лингвистикой,
с другой стороны, то я хотел бы это повторить в ином
контексте: поскольку контрастивная стилистика по своей природе
также содержит опасность искажения выводов, получаемых
на основе подлинного синхронно-стилистического сравнения
многих языков48, я позволю себе предложить в будущем
проводить то же различие и в этой области.
б) С этой точки зрения позиция «многосторонней
сравнительной критики», развитая М. Вандрушкой49, является
более ясной: прежде всего М. Вандрушка отказывается от
всяких прикладных целей (слово «интерференция», например,
не появляется в его работах); он признает межструктурные
конвергенции и, наконец, для него перевод представляет
ценность не как процесс, а скорее как «продукт» этого
процесса50. Очевидно, что его многосторонние исследования
остаются полностью в области сравнения.
2. Исходя из другой точки зрения, можно было бы
спросить (и такой вопрос уже задавался), может ли перевод как
продукт, который зависит, как известно, от процесса,
характеризуемого преимущественно субъективными факторами,
действительно предоставить, при всей своей связи с
оригиналом объективную и лингвистически адекватную базу для
соответствующего анализа, того анализа, который Р. Фи-
липович называет дескриптивным переводческим методом?1.
Многие авторы, в частности, Ж- Эллис52, В. Ивир53,
Т. Кшежовски54, М. Мартон55, Л.Спалатин56,М.
Вандрушка57 и ряд других, в том числе и ваш покорный слуга,
позитивно высказались по существу этой проблемы.
Проблема, вызывающая дискуссию, касается условий
отбора совокупности исследуемых переводов с целью устра-
62

нения субъективных факторов, о которых я только что
говорил. С моей точки зрения, основными условиями здесь
являются следующие:
а) необходимо основываться на текстах и
соответствующих переводах этих текстов, используя данные лингвистики
речи, а не основываться на изолированных синтагмах,
лексических единицах и т. д., изолированных от целого текста;
б) переводы должны осуществляться, как сказал Дж.
Эллис, «переводчиками-практиками и не для
металингвистических целей»58;
в) каждый язык перевода должен становиться исходным1
языком, что идентично в целом тому, что Л. Спалатин
называет методом обратного перевода59;
г) переводы должны быть количественно
репрезентативными, то есть соответствовать качественно тому, что я
называю «сравнительной лингвистической нормой»60, которая,
будучи установленной, позволяет не принимать во внимание
не только явно неправильные переводы, но также (и это мне
кажется чрезвычайно важным) так называемые «недоперево-
ды» и «сверхпереводы». Разумеется, для того, чтобы судить о
переводах адекватным образом, мы должны связать
лингвистическую критику с наиболее точным определением типа, или
точнее, различных типов текстов, с которыми мы имеем
дело.
3. С некоторых пор лингвисты, применяющие контрас-
тивные метода, начали расширять сферу своего анализа,
видя в контрастивной лингвистике своеобразный «Сезам,
отворись» для ряда других дисциплин, в частности для
нахождения полнокровного перевода. Я хотел бы процитировать
только точку зрения Е. Кёнига на этот счет:
«...Контрастивные исследования должны
рассматриваться не только в связи с обучением языку, но также в
связи с «наукой перевода», которая начинает развиваться в
самостоятельную дисциплину, наряду с прикладной
лингвистикой. До некоторой степени цели и интересы
контрастивной лингвистики совпадают с целями и
интересами этой новой науки»61.
Однако возникает вопрос, действительно ли контрастив-
ный анализ, осуществляемый в целях обучения иностранному
языку, может одновременно служить прочной основой и быть
достаточным для научного анализа процесса перевода,
разумеется, в его лингвистических аспектах. В ответ я хотел бы
сделать следующие замечания:
63

а) Если сравнить две области исследований, то есть
процесс перевода и процесс обучения иностранному языку, то
мы должны прежде всего признать, что существует некоторое
количество общих характеристик, среди которых наиболее
важными являются: динамический принцип
«однонаправленности»62, тот факт, что перевод берет за ориентир норму
в языке перевода и ограничение количества языков двумя.
Однако, несмотря на совпадение в деталях, имеется
существенное и очевидное различие: перевод «как самоцель, а не как
средство изучения языка»... возможен, разумеется, только
тогда, когда обучение иностранному языку обеспечило, так
сказать, знание этого языка как родного. Когда Е. Кёниг
утверждает, что цели и интересы контрастивной лингвистики
более или менее идентичны целям науки о переводе, то его
суждение на этот счет является, по меньшей мере,
безосновательным.
б) Каждая научная дисциплина, я об этом уже говорил в
первой части своей статьи, может быть поделена на чисто
теоретическую часть и на практическую, или прикладную
часть.
Это положение применимо гакже и к науке перевода.
Видимо, следует еще раз исправить точку зрения Е. Кёнига:
в самом деле, прикладное переводоведение, которое можно,
например, использовать для эффективного обучения
переводу, занимает законное место в прикладной лингвистике.
С другой стороны, включение теории перевода в данную
дисциплину63 предстает как типичное contradictio in objecto**.
в) Повторим, наконец, что контрастивный анализ, а
также контрастивная стилистика, как это подтверждает
рассмотрение работ в данных областях, характеризуется в
основном описанием межструктурных различий. Подчеркнем, что
подобный анализ дает лишь часть необходимого основания и
не учитывает полностью стилистическую сторону, которая
присутствует в каждом переведенном тексте независимо от
типа текста. Поясню: там, где имеют место межструктурные
различия, контрастивный анализ может прекрасно
возделывать эту почву прежде всего лингвистически, то есть
описывать ограничения, автоматизм, обязательные способы
перевода (в этом смысле я полностью согласен с Ж- Дарбельне)
и затем использовать это описание с целью рационализации
и облегчения преподавания перевода. С другой стороны,
выбор стилистических средств, составляющий, так сказать,
изюминку каждого перевода, объясняется, без сомнения, в
большинстве конкретных случаев исключительно в свете межъ-
64

языковых конвергенции, которые, как и различия, являются
объектом сравнительного анализа.
Итак, в заключение мне остается только поддержать
теоретические или практические концепции, которые
рассматривают науку перевода в качестве важной области такого
сравнительного языкознания65, которое соответствует
динамическому характеру двустороннего процесса перевода и в
то же время, разумеется, отвечает тем требованиям, которые
я попытался здесь очертить.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Ср., напр.: Е. Beneš. Das deutsche Passiv im Vergleich mit dem
Tschechischen. „Probleme der kontrastiven Grammatik Schriften des
Instituts für deutsche Sprache in Mannheim", vol. VIII, Jahrbuch
1969, Düsseldorf, 1970, p. 107; V. Fried. Conirastive Linguistics
und analytischer Sprachvergleich. „Linguistische und
methodologische Probleme einer spezialsprachlichen Ausbildung" (J. Schilling,
ed.), Halle, 1967, pp. 24—32; V. Schwanzer. Bemerkungen zur
Konfrontation deutscher und slawischer Vet baiformen und
Verbalstrukturen. „Probleme der kontrastiven Grammatik. Schriften des Instituts
für deutsche Sprache in Mannheim", vol. VIII, Jahrbuch 1969,
Düsseldorf, 1970, p. 126.
2. Ср. в этом отношении критический анализ Г. Егера. (G. Jäger.
Übersetzungswissenschaft und vergleichende Sprachwissenschaft.
„Probleme der strukturellen Grammatik und Semantik", R. Růžička,
ed., Leipzig, 1968, p. 211.)
3. Ср., напр.: M. Wandruszka. Deutsche und romanische
Verbalstrukturen. „Probleme der kontrastiven Grammatik. Schriften des
Instituts für deutsche Sprache in Mannheim", vol. VIII, Jahrbuch 1969,
Düsseldorf, 1970, p. 68.
4. Л. Malblanc. Pour une stylistique comparée du français et de
l'allemand. P., 1944; J.-P. Vinay et J. Darbelnet. Stylistique comparée
du français et de l'anglais. Méthode de traduction. P., 1966; A.
Malblanc. Stylistique camparée du français et de l'allemand. Essai de
représentation linguistique comparée et étude de traduction. P., 1966.
5. Именно Ж- Дарбельне, насколько мне известно, впервые ввел этот
термин во французский язык (ср.: Sémantique différentielle. «The
Canadian Journal of Linguistics/la Revue canadienne de linguistique»,
10 (1964), pp. 7—14).
6. Ср.: "A Critical Bibliography of the New Stylistics Applied to the
Romance Literatuře 1953—1965", Chapel Hill, 1966, p. 157.
7. Ср., напр.: статью Г. Егера (Op. cit., p. 212).
8. Ср.: "The Grammatical Structures of English and Germán. A
Contrastée Sketch". Chicago, 1962.
9. Ср.: "Language Teaching Analysis". Londres, 1965, pp. 88—92 et
pp. 95—96; ср., кроме того, другие главы: Differential Phonetics
и Differential Lexicology.
10. Ср.: Grundfragen der konfrontativen Grammatik. „Probleme der
kontrastiven Grammatik. Schriften des Instituts für deutsche Sprache
in Mannheim", vol. VIII, Jahrbuch 1969, Düsseldorf, 1970, pp. 31—
52.
3—100
65

11. Ср.: Comparison and Translation. "The Linguistic Sciences and Lan-
guage Teaching" (M. A. K. Halliday, A. Mclntosh, P. Strevens,
ed.). Ldn., 1964, pp. 111 — 134.
12. Сегодня поэтому уже нельзя полностью согласиться с тем, что
писал Клейньянс 12 лет назад: "The work of comparing two
languages for the purpose of finding those points in the language being
learned that will cause interference for a speaker of theother language
is of récent origin. There is therefore but a small amount of
literatuře on the subject". (Ср.: A Descriptive-comparative Study Pre-
dicting Interference for Japanese in Learning English Noun-
headed Modification Patterns, перевод и примечания Тадаси Ито,
Токио, 1958, с. 171.)
13. Все необходимые библиографические сведения см.: У. Немзер.
Contrastive Linguistics at the Center for Applied Linguistics (выходит
в 'The Linguistic Reporter").
14. Ср.: "Projekt für angewandte kontrastive Sprachwissenschaft (PAKS)"
(G. Nickel. The Applied Contrastive Linguistics Project of the
University of Stuttgart. "The Linguistic Reporter", 12 (1970), p. 4—7).
15. Ср. обзорную работу Р. Филиповича The Yugoslav Serbo-Croatian-
English Contrastive Project ("2nd International Congress of Applied
Linguistics", Cambridge, 1969); ср. также: "Abstracts du congrès".
Cambridge, 1969, p. 52.
16. Ср.: L. Zabrocki. Grundfragen der Konfrontativen Grammatik.
„Probleme der kontrastiven Grammatik. Schriften des Instituts für
deutsche Sprache in Mannheim'*, vol. VIII, Jahrbuch, 1969,
Düsseldorf, 1970, pp. 31—52.
17. Ср.: W. Nemser. Contrastive Linguistics at the Center for Applied
Linguistics, а также: W. Nemser et T. Slama-Cazacu. A Contribution
to Contrastive Linguistics (A Psycholinguistic Approach: Contact Anal-
ysis), «Revue roumaine de linguistique», vol. XV, (1970), pp. 101 —
128.
18. Ср.: A bibliography of Contrastive Linguistics. Washington, (D. C),
1965.
19. Ср.: Bibliography of Contrastive Linguistics. ,,PAKS-Arbeitsberichť4.
(Stuttgart), 2(1969), pp. 79—96; 3—4 (1969), pp. 93 — 120.
20. См. отчеты, опубликованные в "Monograph Series on Languages and
Linguistics", vol. XXI, (J. E. Alatis, ed.), Washington (D. C),
1968.
21. Ср.: „Probleme der kontrastiven Grammatik. Schriften des Instituts
für deutsche Sprache in Mannheim". Düsseldorf, 1970.
22. Ср.: отчеты 1971 года.
23. Конечно, имеются исключения, напр.: R. Filipovič. Contrastive
Analysis of Serbo-Croatian and English. «Studia Románica et Anglica
Zagrabiensia», 23 (1967), pp. 5—27; или G. Nickel. Bericht über
Ergebnisse der kontrastiven Analyse sprachlicher Phänomene im
Deutschen und Englischen. ,,Deutschunterricht für Ausländer44, 1968,
pp. 140—152.
24. Ср.: Méthode de comparaison analytique et grammaire comparée
historique. «Travaux du Cercle linguistique de Prague», vol. I:
«Mélanges dédiés au premier Congrès de philologues slaves». Prague,
1929, pp. 33—38; ср., особенно: V. Mathesius. On some Problems of
the Systematic Analysis of Grammar. «Travaux du Cercle linguistique
de Prague», vol. VI: «Etudes dédiées au IVe Congrès de linguistes»,
Prague, 1936, pp. 95—107. Именно В. Матезиус впервые
попытался использовать этот метод в целях обучения как родному, так
и иностранному языку; ср. на этот счет анализ В. Фрида. (V. Fried.
66

Comparative Linguistic Analysis in Language Teaching. "Modern
Language Teaching. Papers from the 9th Congress ofthe Fédération
internationale des professeurs des langues vivantes". (H. Jalling, ed.),
Ldn., 1968, pp. 38—46).
25. Разумеется, в данном контексте я говорю о «цели», а не о «методе».
Можно сослаться на разницу в методическом подходе между
двумя школами, фигурирующими у В. Фрида. Der analytische
Sprachvergleich und die Methodik des Fremdsprachenunterrichts.
,,Fremdsprachenunterricht in unserer Zeit, Sonderheft zu Praxis des
neusprachlichen Unterrichts", 1965, p. 67—74.
26. "Studies in Linguistics: Occasional Papers", No. 1, 2e éd.,
Oklahoma, 1950. Эти данные я получил у Э. Косериу на его лекциях в
1970 г. в университете Тюбингена.
27. Ann Arbor, особенно р. 9.
28. Ann Arbor, 1957.
29. Ср. также: W. Nemser et T. Slaiiia-Cazacu. Op. cit., p. 108; "...the
crucial différences between contrastive linguistics and comparative
typology háve not been generally recognized."
30. Я думаю закончить эту работу в 1971 г.
31. Ср. также: L. Spalatin. Contrastive Methods. «Studia Románica et
Anglica Zagrabiensia», 23 (1967); p. 29: "Contrastive linguistics
is conceived hère as primarily concerned with the practical purpose
of making a second language more easily accessible to speakers of
another language. Conceived in this way, contrastive linguistics is
applied comparative descriptive linguistics".
32. Ср.: Grundfragen der konfrontativen Grammatik. "Probleme der
kontrastiven Grammatik. Schriften des Instituts für deutsche Sprache
in Mannheim", vol. VIII, Jahrbuch 1969, Düsseldorf, 1970,
pp. 31—52.
33- В традиционном синтаксисе этот феномен обычно именуют как
«германизмы», «англицизмы» и т. д.
34. Разумеется существует «позитивная» интерференция, вызванная
полными межструктурными конвергенциями, которые не
вызывают никаких проблем при обучении, а, напротив, способствуют
процессу обучения. (См. на этот счет классификацию: W. Nernser ef
V. I v ir. Research Guide for Project Workers: Mor pho logy and Syntax.
"The Yugoslav Serbo-Croatian — English Contrastive Project. A
Reports 1", Zagreb, 1969, p. 64.)
35. В качестве примера я хотел бы прежде всего процитировать
диссертацию: R. Р. Stockwell. A Contrastive Analysis of English and
Tagalog. Los Angeles s. d., оказавшую значительное влияние на
развитие контрастивной лингвистики, ср. р. А-2: "The analysis
itself is a first approximation of what linguists hâve long maintained
should be done, in language teaching: a point by point study of the
structural différences between two languages...". Затем следует
привести доклад R. J. di Pietro, Alcune riflessioni sulla
lingüistica applicata alVinsegnamento на Convegno Internazionale di
Studi sul Tema «L'insegnamento dell'Italiano in Italia, e fuori di
Italia», Roma, 1970, p. 3, где говорится: «Sarebbe inutile in-
segnare alio studente di lingua inglese quelle forme grammaticali
della nuova lingua che a lui sono già note perché presentí nella sua.
(...) Di qui, l'importanza dell'analisi contrastiva della lingua in-
segnata e di quella degli studenti come mezzo per arrivare alia sco-
perta delle differenze tra le compretenze ideali délie due lingue».
36. На этот счет достаточно привести лишь одну точку зрения: J.
Czochralsky, Grundsätzliches zur Theorie der kontrastiven Grammatik.
3*
67

„Linguistics", 24 (1966); p. 25: „Ein kontrastiven Vergleich, (...)
kann eine tiefere Einsicht in das Funktionieren des Systems
gewähren".
37. Ср.: J. Czochralsky. Op. cit., p. 18; ср. также: L. Spalatin. Op. cit.»
p. 28, или R. P. Stockwell et J. D. Bowen. "The sounds of English
and Spanish", Chicago, 1965, p. 7: "...the trip from one language
into another is taken on a one-way strect"; ср. также: Е. A. Leven-
ston. The translation — Paradigma Technique ¡or Contrastive Syntax,
IRAL, vol. III (1965), pp. 221—225.
38. В качестве типичного примера достаточно привести работу: М.
Hashimoto. F tom Japanese to English. "A Contrastive Analysis Based
on a Transformational Model", Ph. D. Dissertation in Linguistics,
Washington, 1966.
39. Ср.: R., Filipovič. Contrastive Analysis..., p. 24; и в особенности
R. Bugarski. Direction and Continua y in Contrastive Analysis. "The
Yugoslav Serbo-Croatian — English Contrastive Project. A. Reports
1", Zagreb, 1969, p. 9.
40. Ср.: Esquisse d'une critique comparée de quelques langues européennes.
«Travaux de linguistique et de littérature», vol. V (1967), p. 169.
41. Ср., напр.: классификацию ошибок на уровне использования и
на уровне знания языка: S. P. Corder. The Signif icance of Lear-
neťs Errors, IRAL, vol. V (1967), pp. 161 — 170.
42. Ср. на этот счет: Е. Coscriu. Über Leistung und Grenzen der
kontrastiven Grammatik. „Probleme der kontrastiven Grammatik. Schriften
des Instituts für deutsche Sprache in Mannheim", vol. VIII,
Jahrbuch 1969, Düsseldorf, 1970, pp. 9—30.
43. Ср., напр.: L. Spalatin. Op. cit., p. 29: "Contrastive linguistics is
concerned with only two languages at a time".
44. Ср.: „Der Stil der franzosischen Sprache". Berlin, 1910, préface.
45. Ср., напр.: J. Lotz. Introductory Remarks. "Contrastive Linguistics
and Its Pedagogical Implications", p. 10.
46. Я попытался доказать это положение, рассмотрев ряд
конкретных примеров в своей небольшой статье: Qualité en traduction et
linguistique dite différentielle. "Babel", vol. XVI (1970), pp. 13—20.
47. Ср.: Sémantique différentielle. «The Canadian Journal of Linguis-
tics/la Revue canadienne de linguistique», 10, (1964), p. 7. «Может
быть термин дифференциальный лучше подходит для подобных
исследований, ибо речь идет о выявлении различий. Кроме того,
мы ближе подходим к понятию контрастивный, определенному в
работах по лингвистике на английском языке».
48. Ср. пример, проанализированный мной в статье: Qualité en
traduction et linguistique dite différentielle.
49. Ср. его opus magnum: "Sprachen vergleichbar und unvergleichlich",
München, 1969.
50. См. подробнее K.-R. Bausch, Übersetzungswissenschaft und
angewandte Sprachwissenschaft. Versuch einer Standortbestimmung; ср. также:
O. Kadě. Zufall und Gesetzmässigkeit in der Übersetzung. „Beihefte
zur Zeitschrift Fremdsprachen", Nr. I, Leipzig, 1968, p. 30; et С
James Deeper Contrastive Study. IRAL, vol. VII, p. 87 SS.
51. Ср.: Contrastive Analysis of Serbo-Groatian and English. «Studia
Románica et Anglica Zagrabiensia», 23 (1967), p. 21.
52. Ср.: '"Towards a Generat Comparative Linguistics". The Hague,
1966.
53. Ср.: Contrasting via Translation: Formal Correspondent vs
Translation Equivalence. "The Yugoslav Serbo-Croatian — English
Contrastive Project. В. Studics". Zagreb, 1969, p. 13—25.
68

54. Ср.: Fundamental Principies of Structural Contrastive Sludies. "Glot-
todidactica", vol. II (1967), pp. 33—39.
55. Ср.: Equivalence and Congruence in Transformational Contrastive
Studies. "Studia Anglica Posnaniensia", vol. I (1968), pp. 53—62.
56. Contrastive Methods. «Studia Románica et Anglica Zagrabiensia»,
23 (1967), p. 29.
57. „Sprachen vergleichbar und unvergleichlich". München, 1969.
58. "Towards a General Comparative Linguistics". The Hague, 1966.
59. Contrastive Methods. «Studia Románica et Anglica Zagrabiensia», 23
(1967), p. 33.
60. Qualité en traduction et linguistique dite différentielle, p. 16ss.
61. Ср.: „PAKS-Arbeitsbericht", 1(1968), pp. 60—61.
62. Ср. омонимичный термин «décision process»: J. Levy. Translation
as a Décision Process. "То Honor Roman Jakobson", vol. II, The
Hague, 1967, pp. 1171—1182.
63. Как предлагает Т. Кшежовский: Fundamental Principies of
Structural Contrastive Studies. "Glottodidactica", vol. II (1967), p. 33;
ср. также: существование секции «Теория перевода» в
Международной ассоциации прикладной лингвистики (AICA).
64. Ср.: J. С. Catford. A Linguistic Theory of Translation. An Essay in
Applied Linguistics. Londres 1965, p. 19; "...the theory of translation
is essentially a theory of applied linguistics", ср. также: M. A. K.
Halliday, Comparison and Translation. "The Linguistic Sciences and
Language Teaching", Londres, 1964, p. 114: "The theory of
translation is an important aspect of general linguistics".
65. Ср., напр.: Е. A. Nida. Science of Translation. "Language", 45 (1969),
pp. 483—498.
Otto Kade
ПРОБЛЕМЫ ПЕРЕВОДА В СВЕТЕ ТЕОРИИ
КОММУНИКАЦИИ*
0. В свете теории коммуникации перевод представляет
собой специфическую форму общения между людьми
средствами языка, особенность которой заключается в
использовании двух языков в рамках коммуникации. В то время как в
микролингвистическом смысле перевод сводится к мене
кода ИЯ—УПЯ, в свете теории коммуникации это понятие
должно быть очерчено несколько шире.
В широком смысле под переводом мы понимаем тот
процесс двуязычной коммуникации, который начинается
восприятием текста ИЯ( = оригинал а, текста на языке Я0 и закан-
* О. Kade. Kommunikationswissenschaftliche Probleme der Translation.
In: Grundfragen der Übersetzungswissenschaft. „Fremdsprachen",
B. II. Leipzig, 1968, SS. 3—19.
69

чивается реализацией текста ПЯ (=транслата, текста на
языке Я2)- Важнейшей фазой этого процесса является мена
кода ИЯ-^ПЯ, подчиняющаяся определенным условиям в
связи со своими специфическими функциями в рамках акта
коммуникации. Эту фазу можно назвать переводом в узком
смысле слова. Обратимся прежде всего к переводу в широком
смысле.
Мы абстрагируемся от всех особенностей, связанных с
графической или звуковой формой восприятия или
реализации текста, а также связанных со специфическими
признаками различных видов текста. Иначе говоря, мы не проводим
разграничения между устным и письменным переводом,
между прагматическим и литературным переводом и т. п.1
Процесс перевода определяется закономерными и
случайными факторами, различными по своей природе. Они могут
корениться или в своеобразии участвующих в коммуникации
индивидуумов, или в специфике используемых при
коммуникации языковых средств, или в особенностях объективной
реальности, являющейся важнейшим параметром
коммуникации. Из различных соотношений между этими параметрами
складывается специфика действующих при переводе
факторов. Познание их является условием выявления
закономерностей перевода.
Именно здесь исследование перевода в аспекте теории
коммуникации обнаруживает свою эффективность. Она дает
возможность исключить отдельные факторы, учитывая их
специфику, и проводить дальнейшие исследования их в других
отраслях науки — в макролингвистическом или
микролингвистическом аспектах, в сфере пейрофизики или психологии
с эвристической или эстетической точки зрения.
Правомерность рассмотрения перевода в свете теории
коммуникации представляется достаточно обоснованной, тем
более, что в достаточной мере известно, что именно неучет
специфики качественно различных факторов перевода
составлял один из крупнейших недостатков предшествующих
исследований, на что многократно указывали различные
авторы2.
Против коммуникативного аспекта исследования можно
было бы возразить, что он слишком выдвигает на передний
план коммуникативную функцию языка, ведет к
отождествлению его с кодом. Коммуникативная функция языка, на
которую указывали крупные мыслители прошлого (Лейбниц,
В. Гумбольдт, К. Маркс, Ф. Энгельс, В. И. Ленин),
является со времен Соссюра центральной проблемой
языкознания. Ее изучению посвящены работы крупнейших ис-
70

следователей: Бюлера, Якобсона, Галле, Кайнца, Звегин-
цева, Порцига, Блумфельда, Мориса, Черри.
Не подлежит сомнению, что коммуникативный подход в
значительной мере способствовал правильному пониманию
явлений языка.3
Намеченное Бодуэном де Куртене4 и обоснованное
впоследствии Фердинандом де Соссюром5 представление о
языке как о системе знаков является основой современного
языкознания.
Поэтому принципиальные возражения против
исследования перевода в коммуникативном аспекте представляются
нам беспредметными, тем более, что в переводе знаковый
характер языка предстает с особой очевидностью. Это, однако,
не освобождает нас от необходимости видеть различия между
языком человека и неязыковыми кодовыми системами и
учитывать их.
Прежде чем попытаться определить особенности
двуязычной коммуникации, являющейся составной частью перевода,
представляется необходимым уточнить в краткой форме
некоторые существенные явления языковой коммуникации.
1. При обычной коммуникации ее участники
(отправитель = 0, получатель =П)6 владеют тождественным кодом,
с помощью которого О кодирует определенное
информационное содержание в форме текста. П декодирует текст и
извлекает из него информационное содержание.
Под информационным содержанием мы, вслед за Харрисом,7
понимаем коммуникативную значимость языкового
высказывания, проявляющуюся в том, что определенная
последовательность знаков способна оказывать определенный
эффект— воздействие на получателя, приблизительно
соответствующий определенному намерению отправителя.
Тождественность кодов О и П является элементарным
условием успешной коммуникации. При этом нельзя не видеть,
что коды участников коммуникации в действительности
никогда не бывают полностью идентичными. Тождественность
кодов следует поэтому понимать относительно.
Абсолютная тождественность противоречит природе
языка, представляющего собой гибкую систему, знаки которой
в определенных границах имеют способность к варьированию.
В естественных языках не бывает одно-однозначного
отношения между материально-физической и семантико-функцио-
нальной сторонами знака.
Кроме того, абсолютной идентичности кодов
препятствуют различия в индивидуальном опыте (как языковом, так и
7!

опыте общения с окружающим миром), варьирующиеся от
индивидуума к индивидууму и ведущие к возникновению
идеолектов8 у отдельных представителей языкового
сообщества. Наконец, против тождественности кода действуют и
диалектальные, региональные и социальные влияния,
которым в рамках языкового сообщества подвержены отдельные
группы говорящих.
Можно считать эмпирически доказанным, что отсутствие
абсолютного тождества между кодами О и П не является
препятствием для взаимопонимания между участниками
коммуникации.
Объяснение этого феномена мы усматриваем в том, что
определенное множество языковых средств, которые в
определенных границах могут варьироваться и являются
индивидуально-дифференцированными, выступает в качестве
инварианта. В равной мере, определенное множество данных
опыта (общих, по меньшей мере, для определенных групп
говорящих) является инвариантом. Поэтому в целом
взаимопонимание обеспечивается, несмотря на относительность
тождества кодов.
Тем не менее погрешности как при кодировании
информации отправителем, так и при декодировании сообщения
получателем являются вполне возможными явлениями
коммуникации. Они могут вести к недопониманию, а иногда и
непониманию, что отрицательно сказывается на
коммуникации и при определенных условиях может нарушать ее. Как
правило, однако, коммуникативные погрешности в' рамках
общения компенсируются ситуативным контекстом,
историческим контекстом и соответствующими реакциями
участников коммуникации. В обычном случае относительного
тождества кодов достаточно для того, чтобы в случае
необходимости договориться о самом коде, то есть модусе
использования отдельных единиц кода.
В результате того, что тождество кодов О и П лишь
относительно, информационное содержание языкового
высказывания всегда является потенциальной величиной, индивит
дуально реализуемой в конкретном акте коммуникации.
Один и тот же текст способен поэтому оказывать
различное воздействие на различных получателей, так же как в
основе одного и того же текста могут лежать различные
коммуникативные намерения отправителей.
Природа языковой коммуникации такова, что намерение
отправителя никогда не оказывается полностью
тождественным воздействию на получателя, и эффекты воздействия,
72

оказываемые на различных получателей, никогда не могут
быть полностью тождественными. Это тривиальное
положение необходимо подчеркнуть потому, что в связи с
вопросами перевода неоднократно выдвигались постулаты,
находившиеся в очевидном противоречии с этим фактом. Частично
это может быть результатом того, что перевод не
рассматривался как составная часть коммуникативного акта.
2. Рассмотрим теперь роль перевода в двуязычной
коммуникации.
В двуязычной коммуникации О и П не владеют
одинаковым кодом. Взаимопонимание между ними возможно лишь
при условии превращения текста на языке #i в текст на
языке Яг, способный оказывать коммуникативное
воздействие сообщения О на получателя П. Именно в этом
заключается функция перевода. Она требует:
а) декодирования текста на Я1 с целью перекодирования;
б) перекодирования, то есть мены кода в узком смысле
(подстановка знаков Яг вместо знаков ЯО ;
в) реализация текста на Яг-
Эти задачи решает переводчик — Т (Translator).
Поскольку предметом нашего исследования является перевод,
осуществляемый человеком, переводчик неизбежно
становится участником двуязычной коммуникации, и на него, как
и на других участников коммуникации, оказывают
воздействие факторы, обычно имеющие место при коммуникации.
Тот факт, что мы ориентируемся на
человека-переводчика, не означает, что относительно машинного перевода, мы
придерживаемся взглядов, полных излишнего скепсиса, как,
например, высказанный в свое время Бар-Хиллелом9. Тем
не менее нужно отчетливо сознавать, что до настоящего
времени машина не смогла дать приемлемого перевода (за
исключением имитированных переводов), несмотря на
значительные материальные и духовные затраты, связанные с
решением этого вопроса. Поэтому оптимистические прогнозы
должны быть трезвыми, чтобы производить впечатление
реалистичных.10 Исходя из того, что машина должна прийти на
смену человеку и в известной мере имитировать его
деятельность, мы хотели бы сослаться на замечание Эттингера,
согласно которому переводчику-машине придется многому
учиться у переводчика-человека
(flesh-and-blood—translater) п. Думается, это высказывание можно интерпретировать
в том смысле, что анализ перевода, осуществляемого
человеком, вскрывает даже самые тривиальные детали и способен
дать весьма существенные данные для машинного перевода.
73

После этого краткого отступления возвратимся к
переводчику со всеми его человеческими слабостями.
Т выступает как промежуточное звено между О и П в
двуязычной коммуникации.
По отношению к О Т является получателем, а по отношению
к адресату, которому в конечном счете предназначено
сообщение, он выступает как косвенный отправитель 0\
Собственно получатель сообщения, формулируемого О,
превращается в акте двуязычной коммуникации во вторичного
получателя П\
Предпосылкой для функционирования Т в качестве (У
является его функционирование в качестве перекодирующего
звена ПЗ. Выполнение функции ПЗ переводчиком Т зависит
от его действий в качестве П.
ПЕРЕВОД
МТЕКСТНАЯ^
/ ТРАНСЛАТОР
П
ПЗ
ТЕКСТ НА Я,
I
тг
ÏÏÎ
Рис. 1. Схема двуязычной коммуникации.
Двуязычная коммуникация включает в себя, таким
образом, три фазы, каждая из которых предполагает успешное
преодоление предыдущих. Этими фазами являются:
1. Коммуникация между О и Т (выступающим в качестве
П);
2. Мена кода #i — Я2> осуществляемая Т (выступающим в
качестве ПЗ);
3. Коммуникация между Т (выступающим в качестве (У) и П\
Перевод распространяется на часть первой фазы
(восприятие и декодирование сообщения, поступающего от О,
переводчиком, выступающим в функции Т/П на Я]), всю вторую
фазу (мена кода переводчиком, выступающим в функции Т/ПЗ)
и часть третьей фазы (реализация сообщения для П* на Я2,
осуществляемая переводчиком в функции Т/О').
При исследовании процесса перевода нельзя
игнорировать его место и функцию в двуязычной коммуникации,
поскольку при переводе действуют факторы, которые могут
быть познаны лишь в рамках акта коммуникации в целом.
Непосредственным участником перевода является лишь
Т, но в своих действиях он связан с О и П и эффективность
74

его действий в качестве О' и П зависит от них. В звене
О — Пив звене О' — ГГ действуют факторы, влияющие на
перевод. На практике это становится очевидным, когда
индивидуальные погрешности участников коммуникации ведут
к нарушениям процесса перевода.
Коммуникативные погрешности отправителя ведут к
получению неправильных данных переводчиком и могут в
значительной мере мешать переводу. Коммуникативные
погрешности ГГ могут сокращать или даже ликвидировать эффект
перевода при коммуникации. Проблема влияний такого рода
погрешностей О и П' на процесс перевода и на переводчика
заслуживает отдельного рассмотрения (см. работы В. Каде).
Выше уже констатировалось, что любое продуктивное и
рецептивное коммуникативное действие является
индивидуальным актом, чем объясняется возможность
погрешностей. В целом из этого следует, что при коммуникации (и,
естественно, при двуязычной коммуникации, включающей
перевод) действуют субъективные факторы, связанные с
индивидуальными чертами коммуникантов, а именно:
отправителя, получателя П' и переводчика.
Коммуникативные действия отправителя зависят от
степени активного владения Яг и связанной с ним способности
оптимально реализовывать средствами языка определенное
коммуникативное намерение.
Коммуникативные действия П' зависят от степени
пассивного владения Я2> от объема и глубины знаний о предмете
и связанной с этим способности понимать информационное
содержание высказывания.
Решающее для процесса перевода действие переводчика
Т определяется степенью владения Ях и Я2> знанием
отношений эквивалентности между Hi и Я2, знанием предмета и
опытом, знанием реалий из языковой среды Ях и Я2> а также
психическо-физическим состоянием переводчика и другими
факторами.
Субъективные факторы в конкретном случае в
значительной мере определяют ход двуязычного акта коммуникации,
и в первую очередь процесс перевода, поскольку
неоспоримо, что квалификация переводчика на практике является
решающим фактором качества его деятельности. Однако
субъективные факторы носят случайный характер. Если мы
стремимся выявить закономерности перевода, то от таких
факторов следует абстрагироваться, ибо в противном случае мы
можем получить лишь данные о пределах человеческих
возможностей в переводе, но не о его сущности. Для выявления
закономерностей перевода релевантны как раз те факторы, ко-
75

торые действуют независимо от индивидуальности О, ГГ и Т.
Мы исходим в дальнейшем исследовании из представления
об идеальных участниках коммуникации и исключаем тем
самым субъективные факторы.
В идеальных условиях двуязычная коммуникация может
быть выражена следующей формулой: i = k^e^ Г = к'«е\
где:
i = намерение О Г = намерение Т (выступающего
к = информационное содержание как О') по реализации в Яг
текста Я\ и коммуникативная к' = информационное содержание
значимость сообщения отпра- текста на Яг и коммуникатив-
вителя (О) ная значимость сообщения О
е = воздействие (эффект) на Т е' = воздействие (эффект) на ГГ
(выступающего как П) (см.
схему 1)
Теперь можно сформулировать основную проблему
перевода, встающую на уровне коммуникации. В
коммуникативном аспекте основная проблема перевода заключается в
соответствии между е и i', обеспечиваемом Т при замене кода
Я\—"Яг- Это соответствие является предпосылкой
эквивалентности к и к\
Поскольку кик' являются потенциальными величинами,
реализующимися в акте коммуникации индивидуально,
эквивалентность между ними также потенциальна.
Из этого следует, что измеримые эффекты,
соответствующие величине k y различных получателей на Я1 и величине
к' на Яг, не могут быть полностью тождественны. В еще
меньшей мере возможно тождество между соотнесенными с к
реальными эффектами ei п У получателей Я1 и
соотнесенными с к' эффектами e'i п У получателей Яг-
Соотнесенные с потенциальными величинами к и к' реальные эффекты
ei п и e'i п могут быть изображены как пересечение
двух множеств:
_ В пределах общей части
должны находиться релевантные для
успеха коммуникации элементы
коммуникативных эффектов. Вне
этой общей части могут
находиться периферийные элементы
коммуникативных эффектов,
например, индивидуальные ассоциации,
связанные с определенными
языковыми знаками, определенная
ис' (выходящая за чисто индивиду-
76

альные рамки) прагматическая информация (например,
связанная с географической локализацией), которые при
общении представителей различных национальностей
неизбежно теряются, не влияя, однако, на успех коммуникации.
Потенциальная эквивалентность между к и к' имеет
место в том случае, когда обеспечивается общее множество
эффектов, вызываемых у получателей Я\ и Яъ необходимое
для успеха коммуникации.
3. Потенциальная эквивалентность коммуникативной
значимости текстов, оформленных в различных кодах,
является инвариантом перевода.
Поскольку коммуникативная значимость определяется
нами как реализуемое языковыми средствами
коммуникативное намерение, предстающее на лингвистическом уровне
как информационное содержание текста, инвариант
перевода может быть истолкован и как потенциальная
эквивалентность информационного содержания текстов на различных
языках.
Коммуникативная значимость к (или к') текста
теоретически может определяться через его отношение к
коммуникативному намерению i (или ť), что кажется
соблазнительным, поскольку i и к, равно как i и к\ при предполагаемых
нами идеальных условиях коммуникации являются
тождественными. На деле же определение коммуникативной
значимости языкового высказывания на базе его отношения к
коммуникативному намерению наталкивается на неразрешимые
трудности, поскольку коммуникативное намерение
представляет собой величину, существующую лишь в сознании.
Именно поэтому важно положение, согласно которому к
(или к') одновременно является информационным
содержанием текста, а именно: текста, в котором соотнесенное с к
(или к') коммуникативное намерение i (или i') реализовано
языковыми средствами. Это положение мы приводим не для
того, чтобы назвать одну и ту же вещь двумя разными
наименованиями, а для того, чтобы показать, что при
определении к (или к') в нашем распоряжении имеется не только
величина i (или Г). Информационное содержание является
свойством текста и, в качестве такового, может быть
описано в терминах лингвистики, то есть без ориентации на
коммуникативное намерение, приведшее к порождению текста.
Именно это позволяет систематизировать и объектировать
представление о потенциальном инварианте перевода.
Сохранение инвариантности является центральной
проблемой перевода, исследование которой, освобожденное от
77

случайностей, одновременно дает нам ключ к рассмотрению
объективных факторов перевода. Прежде чем обратиться к
вопросу, какие компоненты языковых и коммуникативных
действий должны оставаться при переводе инвариантными
и какие факторы дают возможность сохранять инвариантность
и решать тем самым основную проблему перевода,
необходимо упомянуть два важнейших условия, которые мы считаем
априорно данными в науке о переводе.
Сохранение инвариантности при переводе предполагает,
что потенциально в сознании всех индивидуумов могут быть
вызваны в основном тождественные отражения объективной
реальности. Диалектический материализм, наше научное
мировоззрение, учит, что мир для человека неограниченно
познаваем. Из этого мы делаем вывод о том, что в принципе
каждое представление, возникающее в ходе процесса
познания, по сути своей воспроизводимо, хотя и не в каждом
конкретном случае и не каждым индивидуумом.
Сохранение инвариантности при переводе объективно
зависит от того, возможна ли в любом языке передача при
коммуникации любого отражения. В отношении денотата можно
считать это предположение эмпирически доказанным. Тем
самым мы не отрицаем ни наличия связанных с восприятием
различий между отдельными языками, ни обусловленного
языком влияния на мышление.
Оба эти явления, причины которых мы не можем здесь
рассматривать, могут как в грамматической, так и в
лексической сферах эквивалентности привести к отношению 1:0
между данным исходным языком и данным языком перевода,
что в конкретных случаях перевода, как правило, вызывает
значительные трудности. В принципе, однако, мы должны
исходить из того, что способность отражать и выражать
возникающие новые понятия и представления является
имманентной составной частью любой языковой системы. Каждый
язык, выступающий в функции языка перевода, обладает
поэтому необходимыми потенциальными средствами, с помощью
которых при переводе могут быть найдены языковые средства
отражения для любых понятий и представлений,
встречающихся в исходном языке. Даже в тех случаях, когда
отражение оказывается неполным, это нерелевантно, поскольку и
без того природа коммуникации такова, что воздействие,
оказываемое одним сообщением на различных получателей,
не может быть полностью тождественным. Тот факт, что,
несмотря на это, для таких случаев в конкретных условиях
перевода не всегда находятся решения, никоим образом не
отрицает выдвинутого нами принципиального положения.
78

Причины этого заключены не в природе языка, а прежде
всего в социально-экономической сфере.
Проблема инварианта перевода требует более детального
исследования12. Прежде всего подлежит изучению вопрос,
что при переводе может быть инвариантным, а что должно
быть инвариантным. Эта проблема в данной работе может
быть освещена лишь в самом общем виде.
Можно считать определенным, что при переводе
необходимо сохранение денотативной инвариантности.
В коммуникативном аспекте сохранение денотативной
инвариантности представляется достаточным. Через отражение
коммуникация соотносится с объектом в самом широком
смысле, то есть включающим в себя не только материальные
объекты. Место объекта может занимать отношение между
объектами, то есть коммуникация может быть соотнесена с
отражениями и отношениями между отражениями в
сознании участников коммуникации без непосредственного
участия конкретных объектов, например, в качестве повода для
коммуникации. Отношение к объекту в этом случае является
опосредованным. Непосредственное или опосредованное
(данное через межъобъектные отношения) отношение к объекту
является исходным и конечным пунктом акта коммуникации.
Сохранение денотативной инвариантности является
минимальным требованием для того, чтобы считать текст на
языке Я 2 «транслатом текста, существующего на языке Ях», то
есть текст на Я2 может считаться транслатом текста на Я±
только в том случае, если к' отражает то же явление, что и к.
Денотативное отношение является, таким образом,
обязательным инвариантом перевода.
В лингвистическом аспекте инвариантность плана
содержания может включать и сохранение десигната. В то время
как денотативное отношение может быть сохранено в любом
случае, что представляется теоретически выясненным и
эмпирически доказанным, сохранение десигнативного отношения,
видимо, не всегда возможно в полной мере, поскольку
различия в семантических структурах языков могут
представлять собой объективные трудности. Кроме того,
прагматический аспект коммуникации может потребовать
несоблюдения и изменения сигнификативного значения знаков ИЯ при
переводе, то есть сохранение релевантной прагматической
информации ИЯ может потребовать отказа от передачи
сигнификативного значения определенных сегментов текста.
Инварианты на уровне плана выражения могут быть
статистическими (частотность и дистрибуция знаков), структурно-
синтаксическими и стилистическими.
79

Прагматическим инвариантом может считаться
мотивированная психологически и социологически тождественность
реакций получателей текстов на Яь Яг (см. Нойберт).
Сигнификативное значение, инварианты плана
выражения, а также прагматические инварианты, по нашему
мнению, следует считать факультативными инвариантами. Это
представляется обоснованным не только потому, что их не
всегда удается сохранить, но и потому, что они не в любом
случае необходимы для удовлетворения элементарных
потребностей коммуникации, даже если это объективно
возможно.
Какие из факультативных инвариантов в каждом
конкретном случае сохраняются, в значительной мере зависит
от назначения транслата. Оптимальный транслат должен
несомненно характеризоваться сохранением всех объективно
возможных инвариантов.
Из этого становится ясной и тесная взаимосвязь между
решением проблемы инвариантности и точной
формулировкой понятия адекватности.
4. Выше уже указывалось, что в двуязычной
коммуникации, и следовательно, в переводе как ее составной части
существуют три параметра, из которых могут быть выведены
различные факторы, влияющие на процесс перевода, а
именно:
1 ) языковые системы — коды;
2) объективная действительность и ее отражение как
соотнесенная с ней величина;
3) участники коммуникации, использующие знаки.
Объективные процессы перевода в первую очередь
определяются факторами, вытекающими из особенностей
языков, используемых в качестве кодов. В связи с лежащей в их
основе конвенциональностью, языковые знаковые системы
весьма устойчивы, благодаря чему между различными
языками существуют системные отношения эквивалентности, и
действия переводчика в значительной мере носят
закономерный характер. В отличие от этого факторы перевода,
связанные с участниками коммуникации, в значительной мере
носят случайный характер.
Объективная реальность, существующая независимо от
сознания человека, представляется в этом смысле и для
перевода параметром абсолютным. Но поскольку она связана
с коммуникацией (и тем самым с переводом) лишь через
отражение в сознании участников коммуникации и, кроме
того, нередко не объекты, а отношения между объектами явля-
80

ются предметом коммуникации, в этой области также
действуют многочисленные субъективные и социальные факторы.
Между факторами, закономерно встречающимися в
двуязычной коммуникации, имеются определенные отношения,
которые делают объективно возможными перевод и мену
кода Hi—^Яг- Мена кода предполагает сознательное и
подсознательное использование именно этих отношений,
существующих между объективными факторами, действующими
в рамках коммуникации.
Такими отношениями являются отношения между
языковыми формативами, благодаря которым они получают
грамматическое13 значение, превращающее формативы в
знаки (в микролингвистическом смысле), обладающие фор-
мализируемыми различительными признаками,
семантическая интерпретация которых оказывается возможной
благодаря их связи с экстралингвистическими объектами (точнее,
с их отражениями), существующей в сознании людей,
использующих знаки.
Далее, существуют отношения между формативами,
имеющими определенную знаковую функцию, и десигнатами,
а также (через них) денотатами, благодаря которым
микролингвистические знаки получают семантическое значение.
Они превращаются в макролингвистические знаки, то есть
приобретают грамматическое и семантическое значения.
И, наконец, существуют отношения между этими
знаками и теми, кто ими пользуется, на основании чего знаки
приобретают новый компонент — прагматическое значение.
Включая этот третий компонент значения в понятие
знака, мы получаем знак в семиотическом аспекте. Поскольку
в коммуникации (в том числе двуязычной, включающей в
себя перевод) действуют все компоненты знака, приходится
констатировать, что перевод нуждается не только в
лингвистическом, но и в семиотическом исследовании.
В зависимости от того, какое из имеющихся отношений
используется при мене кода, то есть какой путь избирается
для осуществления перехода от кода Я\ к коду Яг,
складываются различные формы осуществления перевода.
В первую очередь закономерности перевода определяют
факторы, вытекающие из особенностей обеих знаковых
систем, и потому существующие между ними отношения
являются наиболее важными. Речь идет об отношениях
знак : знак, которые могут быть различного рода и
по-разному влиять на процесс перевода.
1. Знаки Я\- знаки Я\ in präsentia (то есть между знаками
в тексте).
81

2. Знаки Ях in präsentia: знаки Hi in absentia
3. Знаки Ях in absentia: знаки Я2 in absentia
4. Знаки Я 2 in absentia: знаки Я2 in präsentia
5. Знаки Я2: знаки Я2 ¡n präsentia
Отношения между знаками Я1 и знаками Я2 in absentia,
то есть отношения на уровне языковых систем являются
структурированными, образуют систему потенциальных
отношений эквивалентности между Я1 и Я2 и создают
объективную основу для перехода от Я1К Я2. В этой системе имеется
•большое число типов эквивалентности — от тотальной
эквивалентности (отношение 1 : 1 на всех уровнях, то есть
формальном, семантико-функциональном и стилистическом) до
отношений нулевой эквивалентности (отсутствие соответствия
в ПЯ). Для перехода от Ях к Я2 необходимо потенциальное
отношение 1:1, как правило, являющееся не полным, а
частичным, а иногда лишь приблизительным.
Реализация процесса перевода на основе отношения знак:
знак может быть названа субституцией. Она может быть
связана с трансформациями (в грамматике) и модуляциями
(в лексико-семантической области)14.
Трансформации и модуляции, с одной стороны,
необходимы при идентификации, для того чтобы перевести
определенные единицы Ях в область потенциальных отношений
1:1 между Ях и Я2, что является предпосылкой субституции.
С другой стороны, трансформационные операции
необходимы при синтезе в Я2, для того чтобы полученную в
результате субституции последовательность знаков Я2 превратить
в текст Я2 с необходимой поверхностной структурой15,
поскольку сам по себе перенос частично осуществляется на
уровне глубинных структур.
УСЛОВНЫЕ ОБОЗНАЧЕНИЯ
F = формативы ИЯ in absentia, то есть абстракции фонетически и
графически реализуемых формативов на уровне языка.
F' = формативы ПЯ in präsentia, то есть фонетически или графически
реализованные репрезентации F на уровне речи,
актуализирующие лишь часть потенциальных семантико-функциональ-
ных значимостей F.
f = формативы ПЯ in absentia (см. выше)
f = формативы ПЯ in präsentia (см. выше)
Индекс х обозначает формативы ИЯ, функционирующие как единица
переноса (обычно — цепочка формативов, выступающая как грам-
матико-семантико-прагматический комплекс)
Индекс у обозначает формативы ПЯ, семантико-функционально
эквивалентные с помеченными х формативами ИЯ.
82

rl п
ГРАММАТИКА
И СЛОВАРЬ
(ИЯ)
[ФОРМАЛЬНОЕ ОПИСАНИЕ]
СТРУКТУРНЫХ
ОТНОШЕНИЙ
ЭКВИВАЛЕНТНОСТИ
ИЯ : ПЯ
ЯЗЫКОВОЙ
КОНТЕКСТ (ИЯ)
Ч п
ГРАММАТИКА
И СЛОВАРЬ
(ПЯ)
ЯЗЫКОВОЙ
КОНТЕКСТ (ПЯ)
Рис. 3. Схема субституции.
Отр = отражение, то есть связанное с формативами отражение в
сознании явлений объективной действительности (лингвистический
десигнат)
О = объект, то есть явление, существующее независимо от сознания
коррелат отражения (лингвистически познаваемый как денотат)
■ ► обязательный путь реализации перевода с указанием
направления процесса (для осуществления необходимых операций)
► факультативный путь реализации перевода (для
осуществления иногда необходимых дополнительных операций, например,
трансформаций и модуляций для переноса форхмативов в сферу
отношений 1:1 между ИЯ и ПЯ)
включенный путь обратной связи, функционирующий в
обоих направлениях.
не включенные, но потенциально возможные пути обратной
связи, выключение которых в акте перевода предполагает описа-
83

ние репрезентируемых ими отношений на других уровнях
(например описание отношений F—Отр. на уровне F—F), чем
обеспечивается учет этих отношений, несмотря на выключение
репрезентируемых ими путей обратной связи в акте перевода.
При субституции единицы Яг приводятся в соотношение
с единицами Я\ с помощью чисто формальных критериев.
Перевод осуществляется на уровне грамматики, то есть на
базе лингвистического описания отношений эквивалентности
между формативами Я\ и Яг-
Это, конечно, не означает отказа от семантических
критериев. При исследовании и выявлении отношений
эквивалентности между знаками Я\ и Яг семантическое значение
(как сигнификативное, так и денотативное) играет весьма
важную роль. Однако описание этих отношений
эквивалентности с целью осуществления перевода в форме субституции
должно производиться в терминах и категориях
грамматического значения. По меньшей мере, к этому необходимо
стремиться, причем может оказаться, что не все
релевантные для перевода семантические критерии могут быть
выявлены как дифференциальные признаки формативов (то
есть на грамматическом уровне). В этом случае, который
по всем данным будет иметь место при описании отношений
эквивалентности между естественными языками,
неизбежным и, конечно, правомерным окажется использование при
формальном лингвистическом описании формализованных
семантических категорий.
Формализованные семантические признаки
представляют собой вспомогательную конструкцию типа
языка-посредника, с помощью которого могут быть описаны отношения
эквивалентности между формативами естественных языков,
не поддающиеся выявлению другими способами.
Субституция в основном опирается на грамматические
значения, то есть оперирует знаками в
микролингвистическом смысле и учитывает семантические критерии лишь
постольку, поскольку они в формализованном виде могут
входить в микролингвистическое описание отношений
эквивалентности между ИЯ и ПЯ. С другой стороны, перевод может
осуществляться и на базе семантического значения. Как
сигнификативное значение (соотнесенность отражения в
сознании), так и денотативное значение (соотнесенность с
объектом через сознание) могут быть основой для замены знаков
Я\ знаками Яг при переводе. Таким образом, существуют две
•формы осуществления перевода на семантическом уровне.
Вследствие отражения объективной реальности в
сознании участников коммуникации и связи между познанием и
84

ГРАММАТИКА fe
И СЛОВАРЬ
(ИЯ)
СООТНЕСЕННАЯ
С ОТРАЖЕНИЕМ
ЭМПИРИЧЕСКАЯ СИСТЕМА]
ОТНОШЕНИЙ
ЭКВИВАЛЕНТНОСТИ
МЕЖДУ ИЯ ИПЯ
—-н
ГРАММАТИКА
И СЛОВАРЬ
(ПЯ)
Рис. 4. Схема интерпретации.
языковым опытом в рамках коммуникации действует и
отношение форматив — отражение, которое в качестве
сигнификативного значения превращается в составную часть
языкового знака (в макролингвистическом смысле).
Реализацию перевода на базе сигнификативного
значения мы называем интерпретацией.
При интерпретации единицы Яг приводятся в
соотношение с единицами Я1 на базе семантико-функциональных
признаков, определяемых соотнесенностью с отражениями.
Перевод осуществляется на уровне содержания, то есть на осно-
85

ве эмпирически выявленной семантико-функциональной
эквивалентности между единицами Яг и Я2-
Поскольку в сознании человека языковые знаки
вызывают ассоциации с отражениями, человек осуществляет
перевод преимущественно в форме интерпретации. Это
обосновано тем, что необходимое переводчику для субституции
строго формальное лингвистическое описание структурных
отношений эквивалентности даже применительно к наиболее
частотным языкам, выступающим в качестве И Я и ПЯ, в
настоящее время отсутствует.
Через сознание объективная реальность превращается в
фактор, действующий в рамках коммуникации и, тем самым,
перевода. Через посредство отражения возникает такое
отношение между формативом и объектом, которое входит в
понятие знака как денотативное значение.
Осуществление перевода на базе денотативного значения
мы называем парафразой.
При парафразе единицы Я2 не приводятся в соотношение с
единицами Яь производится не перекодирование, а
свободное кодирование исходя из объекта.
В определенных типах текстов (например, в текстах
лирического содержания, при игре слов, немоносемируемых
текстах) парафраза является единственно возможной формой
перевода.
Интерпретация и парафраза находятся на другом уровне,
нежели субституция. Хотя они в этом аспекте не могут
рассматриваться как равноправные и самостоятельные формы
осуществления перевода, наряду с субституцией, их
выделение представляется необходимым. Хотя и интерпретация, и
парафраза опираются на определенные параметры
семантического уровня, параметры эти качественно различны, в
связи с чем обе эти формы осуществления перевода связаны со
специфическими характеристиками, подлежащими учету. Это
положение не опровергается и тем, что в практике перевода,
осуществляемого человеком, интерпретация и парафраза
редко встречаются в чистой форме, а, как правило, взаимно-
переплетены.
В двуязычной коммуникации, как и в коммуникации
вообще, действует отношение между знаком и человеком,
его использующим, которое в качестве прагматического
значения составляет важный компонент семиотического
понятия знака. Им обусловлены прагматические аспекты
перевода.
Поскольку при исследовании общих процессов
коммуникации нами было установлено, что конкретный коммуника-
86

ГРАММАТИКА
И СЛОВАРЬ
(ИЯ)
ГРАММАТИКА
И СЛОВАРЬ
(ПЯ)
Рис. 5. Схема парафразы
тивный акт представляет собой единичное индивидуальное
действие, отношение между знаком и коммуникантом есть
уровень осуществления, на котором реализуются все
остальные отношения. Любой двуязычный коммуникативный акт
осуществляется на определенном прагматическом уровне.
Отношение между знаком и участником коммуникации
является поэтому релевантным для перевода, независимо от
формы реализации последнего.
5. В начале нами указывалось, что исследование перевода
в свете теории коммуникации делает возможным наиболее
широкий подход к рассматриваемой проблеме, позволяет
87

уточнить аспекты исследования, исходя из самого предмета
исследования. В заключение сформулируем в этой связи в
форме тезисов несколько выводов.
Думается, нам удалось доказать, что исследование
перевода в сфере отношений между знаками представляет собой
центральную проблему науки о переводе. Эта сфера в
значительной мере может быть объективирована.
Из этого следует:
1) что наука о переводе относится к области прикладной
лингвистики, что не исключает того, что она, как всякая
наука, для решения отдельных задач может привлекать
другие дисциплины;
2) что переводчик нуждается в первую очередь в
лингвистическом образовании, включая сюда практическое
владение языками; при этом мы не отрицаем особую важность
знания предмета переводчиком (особенно при современном
уровне развития науки о переводе). Знание предмета и
знание языковой среды (языкового узуса) определенных групп
говорящих часто неотделимы друг от друга и составляют,
таким образом, вместе важную предпосылку правильного
учета прагматического компонента перевода.
Основной задачей теории перевода является создание
условий для неограниченного применения субституции как
формы осуществления перевода.
Эта задача вытекает уже из того, что субституция
является формой перевода, которая представляется наиболее
рациональной для машинного перевода, поскольку она
осуществляется исключительно на базе структурных и потому
сравнительно легко формализуемых отношений.
Хотя теоретически и интерпретация представляется
доступной для машинного перевода, например, с помощью
снабжения машины информационным запоминающим
устройством (Тезаурусом), это, вероятно, потребует больших
затрат. Такую возможность следует, однако, рассматривать
как возможный выход для той сферы перевода, которая не
поддается лингвистическому описанию. Очевидно, эта
сфера в результате прогресса лингвистических наук будет
становиться все более узкой. Еще более узкая сфера перевода
будет и в будущем — по объективным причинам — реализо*
вываться с применением парафразы. Здесь выявляются
абсолютные границы машинного перевода.
Включение перевода в сферу субституции требует
соответствующих этой цели описаний языковых пар или групп
языков с помощью языка-посредника. Успешное решение
88

столь громадной задачи предполагает наличие обоснованной
мета-теории для такого рода описаний, которая до
настоящего времени еще не разработана.
Лингвистические описания действующих при переводе
отношений знак : знак имеют чрезвычайное значение не
только для машинного перевода, но и способны поставить
перевод, осуществляемый человеком, на надежную научную
основу. При этом окажутся необходимыми специфические
формы описания для перевода машинного и перевода,
осуществляемого человеком.
Особую проблему составляет учет прагматического
уровня при исследовании процессов перевода.
Учет потенциального получателя кажется при парафразе
сравнительно простым. Он осуществляется здесь тем же
способом, что и при обычной одноязычной коммуникации. При
интерпретации и особенно при субституции учет
прагматического уровня поднимает ряд проблем. Прежде всего
встают вопросы: (а) возможен ли при субституции вообще учет
прагматических аспектов, так как субституция — это форма
осуществления перевода на базе чисто лингвистических
категорий, (б) каким образом прагматические аспекты могут
быть включены в лингвистическое описание.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. О специфических критериях различных форм перевода см.: Kadě
О. Zufall und Gesetzmäßigkeit in der Übersetzung. „Fremdsprachen",
Beiheft Nr. 1.
2. Ревзин И. И., Розснцвейг В. Ю. К обоснованию лингвистической
теории перевода. ВЯ, № 1, 1962, с. 51—60. Их. же: Основы общего
и машинного перевода. М., 1964; Jumpelt R. W. Die Übersetzung
naturwissenschaftlicher und technischer Literatur. Berlin-Schöneberg,
1961; Savory T. H. The Art of Translation. London, 1957.
3. См. Ammer K. Einführung in die Sprachwissenschaft. Bd. I, Halle/
Saale, 1958, S. 53; Ахманова О. С. и др. О точных методах
исследования языка. М., 1961, с. 5.
4. Виноградов В. В., Бодуэн де Куртене И. А. Избранные труды по
общему языкознанию. Т. I. М., 1963, с. 6—20.
5. См. Ф. де Соссюр. Труды по языкознанию. М., 1977.
6. О и П — не механизмы для передачи знаков, а те, кто в широком
смысле используют знаки (отправитель и получатель знаков).
7. Harris Z. S. Co-occurence and Transformation in linguistic structure.
"Language", vol. 33, No. 3 (P. I.), 1957, SS. 283—340.
8. Cm. Ammer К. Sprache, Mensch und Gesellschaft. Halle/Saale, 1961.
9. Бар-Хиллел И. Будущее машинного перевода. «Филологические
науки», № 4, 1962.
10. См. Reichling A. Möglichkeiten und Grenzen der maschinellen
Übersetzung. „Beiträge zur Sprachkunde und Informationsverarbeitung",-
89

H.1, München und Wien, 1963, SS. 23—32; Schnelle H. Maschinelle
Sprachübersetzung — ein kritischer Überblick. ,,Beiträge zur
Sprachkunde und Informationsverarbeitung", H.3-J-4, 1964, SS. 41 —
61/58—67; Oettinger A. G. The State of the Art of Automatic Language
Translation: An appraisal. ,,Beiträge zur Sprachkunde und
Informationsverarbeitung", H. 2, 1963, SS. 17—29; Ревзин И. И. и
Розенцвейг В. Ю. Основы общего и машинного перевода.
11. Oettinger A. G. Automatic. (Transference, Translation, Remittance,
Shunting). "On Translation". Cambridge/Mass., 1959, pp. 240—
267.
12. См. В. И. Ленин. Поли. собр. соч., т. 18.
13. См. Jäger G. Invariante und Entsprechungstypen bei der Translation.
,»Fremdsprachen«4, H. 4, 1965, S. 241 ff.
14. «Грамматический» здесь и далее употребляется в смысле
«поддающийся формально-лингвистическому описанию». Грамматика в
этом широком смысле охватывает все отношения между
формативами (и в лексической сфере) и исследует их на парадигматическом
и синтагматическом уровнях. Ей противостоит семантика,
исследующая отношения с внеязыковыми объектами в сознании и в
не зависящей от сознания действительности.
15. Ревзин И. И. и Розенцвейг В. Ю. Указ. соч.\ Kadě О. Zu einigen
Grundfragen der allgemeinen Übersetzungstheorie. ,,Fremdsprachen",
H. 3, 1965 S. 163—177.
16. В данной схеме субституции и в диаграммах (интерпретация и
парафраза) в интересах ясности пришлось отказаться от изображения
исследуемого психологией механизма перцепции и отождествления
текста ИЯ, выявления эквивалента ПЯ и кодирования в ПЯ (до фо-
нетико-моторной или графической реализации текста ПЯ). Эти
факторы, присутствующие в каждом акте перевода описывает Meier
G. F. Kybernetik und Sprachwissenschaft. ,,Einige Beiträge zu Fragen
der Kybernetik I", Berlin, 1963, SS., 134—149.

II
ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ ПЕРЕВОДА
Джон К. Кэтфорд
ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ
ТЕОРИЯ ПЕРЕВОДА*
ПЕРЕВОД: ОПРЕДЕЛЕНИЕ, ОБЩИЕ ТИПЫ
2.0. Теория перевода исследует определенный тип
отношений между языками и, следовательно, ее можно
рассматривать как один из разделов компаративной лингвистики.
С точки зрения теории перевода различие между
синхроническим и диахроническим сравнением является
нерелевантным. Можно установить переводческие эквиваленты между
любой парой языков или диалектов и переводить с одного из
них на другой, независимо от того, родственные эти языки
или нет, и какие пространственные, временные и социальные
отношения существуют между ними.
Отношения между языками обычно рассматриваются как
двусторонние, хотя и не всегда симметричные. Перевод как
процесс всегда имеет односторонний характер: он всегда
совершается в каком-то одном заданном направлении, с языка-
источника на язык перевода. Далее будут использованы
сокращения: ИЯ — язык-источник, ПЯ — язык перевода.
2.1. Понятие перевод можно определить следующим
образом: замена текстового материала на одном языке (ИЯ)
эквивалентным текстовым материалом на другом языке ЩЯ)-
Это определение намеренно широкое, но не такое
нечеткое, как может показаться на первый взгляд. Две лексические
группы в нем требуют разъяснения. Это понятия «текстовой
* J. Catford. A Linguistic Theory of Translation. London, 1967, pp. 20 —
42. В настоящем издании публикуются главы 2—5. — Ред.
91

материал» (там, где можно было ожидать понятия «текст»)
и «эквивалентный».
Используя термин «текстовой материал», мы
подчеркиваем, что при обычных условиях переводится, то есть
заменяется эквивалентами ПЯ, не весь текст ИЯ целиком. На
одном или нескольких языковых уровнях может иметь
место простая замена неэквивалентным материалом ПЯ.
Например, если мы переводим английский текст What time is
it? (Который час?) на французский как Quelle heure est-il?,
мы заменяем (английскую) грамматику и лексику
эквивалентными грамматическими и лексическими единицами ПЯ
(французского). Имеет место также замена графики ИЯ
графикой ПЯ, но графическая форма этой фразы в ПЯ ни в
коем случае не является переводческим эквивалентом
графической формы этой фразы в ИЯ.
Кроме того, на одном или более уровнях замена вообще
может не происходить, и имеет место простой перенос мате- „
риала ИЯ в текст ПЯ.
Термин «эквивалент» является, очевидно, ключевым
термином и, как таковой, подробно обсуждается ниже.
Центральной проблемой переводческой практики является
отыскание переводческих эквивалентов в ПЯ. Центральной
задачей теории перевода является описание природы
переводческой эквивалентности и условий ее достижения.
Прежде чем приступить к обсуждению природы
переводческой эквивалентности, будет небесполезным дать
определение некоторым общим типам или категориям перевода в
соответствии с его объемом (2,2), уровнем (2,3) и рангом
(2,4).
2.2. Полный и частичный перевод.
Это различие непосредственно связано с объемом (в
синтагматическом смысле) текста ИЯ, который подвергается
процессу перевода. Под текстом мы понимаем любой
рассматриваемый отрезок речи, письменной или устной. В
зависимости от обстоятельств текст, таким образом, может
представлять собой целую библиотеку, один том, главу,
абзац, предложение и т. д. Это может быть также фрагмент,
не совпадающий ни с одной формальной литературой или
лингвистической единицей.
2.21. При полном переводе (füll translation)
переводческому процессу подвергается весь текст целиком, то есть
каждый компонент текста ИЯ заменяется текстовым
материалом пя.
2.22. При частичном переводе (partial translation)
какая-то часть или несколько частей текста ИЯ остаются непе-
92

реведенными, они просто переносятся и вставляются в текст
ПЯ. При литературном переводе лексические единицы
довольно часто подвергаются этому процессу либо потому, что
они рассматриваются как «непереводимые», либо с
намерением ввести в текст ПЯ «местный колорит». Этот процесс
переноса лексических единиц текста ИЯ в текст ПЯ более
сложен, чем может показаться на первый взгляд, и говорить
о том, что они остаются «непереведеиными», можно только
с некоторой долей условности.
2.23. Различие между полным и частичным переводом
вряд ли является собственно лингвистическим. Однако мы
говорим о нем здесь, поскольку важно употребить четкий
термин частичный именно в этом «полулингвистическом»,
синтагматическом смысле, оставив термин ограниченный
(restricted) для использования его в собственно
лингвистическом смысле, как это делается ниже в разделе 2.3.
2.3. Тотальный и ограниченный перевод (Total and
restricted translation). Это различие связано с понятием
уровней языка, имеющих отношение к переводу.
2.31. Под тотальным переводом мы подразумеваем тот
процесс, который обычно имеют в виду, говоря о «переводе»
вообще: это перевод, при котором все уровни текста ИЯ
заменяются текстовым материалом ПЯ. Строго говоря,
термин «тотальный» перевод может ввести в заблуждение,
поскольку, хотя и имеет место «полная» замена, замены
эквивалентами на всех уровнях не происходит (см. выше 2.1).
При «тотальном» переводе грамматика и лексика ИЯ
заменяются эквивалентными им грамматикой и лексикой ПЯ*
Эта замена влечет за собой замену
фонологической/графической формы ИЯ на фонологическую/графическую форму
ПЯ, но обычно замена осуществляется не эквивалентами
ПЯ, поэтому на этом уровне нет перевода в нашем
понимании1.
Понятию «тотальный» перевод как специальному
термину можно дать следующее определение: это замена грамма-
тики и лексики ИЯ эквивалентной грамматикой и лексикой
ПЯ и, как следствие, замена фонологических!графических
форм ИЯ неэквивалентными
фонологическими!графическими формами ПЯ.
2.32. Под ограниченным переводом мы понимаем:
замену текстового материала ИЯ эквивалентным текстовым
материалом ПЯ на одном уровне, то есть перевод,
осуществленный только на фонологическом или только на
графическом уровне, или же на одном из двух уровней,
грамматическом или лексическом.
93

Следует отметить, что, хотя фонологический и
графический перевод возможен, аналогичного «контекстуального»
перевода быть не может, то есть не может быть перевода,
ограниченного междууровневым контекстом, без включения
перевода на грамматическом или лексическом уровне.
Другими словами, не существует способа, которым мы могли бы
заменить «контекстуальные единицы» ИЯ эквивалентными
«контекстуальными единицами» ПЯ, не осуществляя
одновременно с этим замены грамматических/лексических единиц
ИЯ эквивалентными грамматическими/лексическими
единицами ПЯ, поскольку «контекстуальные единицы» существуют
именно благодаря своему оформлению в формальные
лингвистические единицы. Контекст, по существу, представляет
собой оформление ситуационной субстанции в единицы, опе-
рационно неотделимые от формальных лексических и
грамматических единиц и имеющие с ними одинаковое протяжение
во времени и пространстве.
С промежуточными уровнями дело обстоит иначе. Так,
фонологический уровень — это организация фонетической
субстанции в единицы, которые, комбинируясь,
функционируют как экспоненты единиц грамматики и лексики;
фонологические единицы, как таковые, не привязаны к
грамматическим или лексическим единицам так, как к ним привязаны
контекстуальные единицы. Отсюда — отделимость
фонологии/графики для нужд перевода и, с другой стороны,
неразделимость контекста.
2.321. При фонологическом переводе фонология ИЯ
заменяется эквивалентной фонологией ПЯ, но других замен нет,
если не считать тех случайных грамматических или
лексических изменений, которые могут иметь место при
фонологическом переводе, например, английская форма
множественного числа cats (кошки) может в фонологическом переводе на
язык, где нет конечных скоплений согласных, звучать как
форма единственного числа cat.
2.322. При графическом переводе графика ИЯ заменяется
эквивалентной графикой ПЯ без других замен, если опять-
таки не считать случайных изменений.
2.323. Фонологический перевод используется со
специальными целями, актерами и пародистами, которые
изображают иностранный или диалектный акцент, хотя редко
сознательно или полностью последовательно (то есть за
исключением применения его особо талантливыми пародистами,
фонологический перевод обычно используется только частично).
94

Еще одним примером фонологического перевода (невольного
и зачастую частичного) может служить фонетико-фонологи-
ческая деятельность лиц, изучающих иностранный язык.
Графический перевод иногда осуществляется намеренно для
специального типографского эффекта, а также встречается в
качестве ненамеренного акта у лиц, пишущих на
иностранном языке.
И фонологический, и графический переводы следует
включить в общую теорию перевода, ибо они помогают лучше
понять условия переводческой эквивалентности и, следовательно,
более сложный процесс тотального перевода.
2.324. Графический перевод не следует путать с
транслитерацией. Последняя является сложным процессом,
включающим фонологический перевод с добавлением
фонологической и графической корреляции как в начале, так и в конце
процесса, то есть как в ИЯ, так и в ПЯ. При транслитерации
графические единицы ИЯ вначале заменяются
соответствующими фонологическими единицами ИЯ, эти фонологические
единицы ИЯ переводятся в эквивалентные фонологические
единицы ПЯ; наконец, фонологические единицы ПЯ
заменяются соответствующими графическими единицами ПЯ...
2.325. Ограниченный перевод на грамматическом и
лексическом уровнях означает, соответственно, замену
грамматики ИЯ эквивалентной грамматикой ПЯ без лексических
замен или же замену лексики ИЯ лексическими
эквивалентами ПЯ без грамматических замен. «Чистый» перевод,
ограниченный одним из этих уровней, осуществить трудно,
если не невозможно, благодаря тесным взаимосвязям между
грамматикой и лексикой и благодаря тенденции экспонентов
грамматических категорий быть «сплавленными» с
экспонентами лексики. Поскольку грамматические категории языка
представляют собой абстракции относительно высокого
уровня, «чистые» случаи грамматической эквивалентности лучше
всего можно было бы представить как равенство формул; но
это уже не перевод, который представляет собой операцию,
выполненную на конкретном тексте ИЯ. Грамматический
перевод требует, чтобы текст ИЯ был заменен текстом,
который по своей грамматике был бы полностью текстом ПЯ, но
сохранял бы все лексические компоненты ИЯ. (Об этом см.
ниже.)
2.4. Ранг перевода (Rank of translation).
Третий тип дифференциации переводов связан с рангом в
95

грамматической (или фонологической) иерархии, на которой
устанавливается переводческая эквивалентность.
При обычном тотальном переводе грамматические
единицы, между которыми устанавливается эквивалентность,
могут быть любого ранга, и в длинных текстах ранги, на
которых устанавливается эквивалентность, постоянно меняются:
в одном месте эквивалентность устанавливается между
предложениями, в другом —между словосочетаниями или же
между словами и т. д., не говоря уже об эквивалентах,
«сдвинутых» или «смещенных» по форме (...).
Однако возможен и такой перевод, который является
тотальным в том смысле, как он понимается в разделе 2.31
(см. выше), но при котором выбор эквивалентов в ПЯ
намеренно ограничен одним рангом в иерархии грамматических
единиц (или несколькими, самыми низкими рангами этой
иерархии). Такой перевод можно назвать связанным рангом
(rank-bound translation). В этом смысле связанными обычно
на уровне слова или морфемы являются первые неуклюжие
попытки машинного перевода: в них устанавливаются
эквивалентные соответствия между словами и морфемами, но не
между единицами более высоких рангов, таких как группа,
клауза (clause) или предложение.2 В противоположность
этому виду перевода обычный тотальный перевод, при
котором в поисках эквивалентов переходят с одного уровня на
другой, можно назвать несвязанным переводом (unbounded
translation).
2.41. В связанном переводе, как уже отмечалось, всегда
делаются попытки отыскать эквиваленты ПЯ того же ранга,
например, ранга слова. Перевод, связанный рангом слова,
может быть полезен для некоторых целей, в частности, для
приблизительной иллюстрации расхождений между ИЯ и ПЯ
в структуре более высоких по рангу единиц, как, например,
в буквальных переводах текстов с некоторых «экзотических»
языков. Часто, однако, такой «одноранговый» перевод
является «плохим», так как в нем употребляются такие
эквиваленты ПЯ, появление которых в данном месте текста ПЯ
неуместно и не может быть оправдано взаимозаменяемостью
текстов ИЯ и ПЯ в одной и той же ситуации...
2.42. Популярные термины свободный, буквальный и
пословный перевод, хотя и недостаточно точные, частично
соответствуют проведенному здесь разделению. Свободный
перевод всегда несвязан — эквиваленты могут быть разных
рангов, но при этом имеют тенденцию принадлежать к верхним
рангам—иногда даже единицам большим, чем предложение.
Пословный перевод подразумевает то, что выражает это на-
96

звание, он в основном связан рангом слова (хотя может вклю"
чать и отдельные случаи морфемной эквивалентности). При
буквальном переводе придерживаются середины между этими
двумя крайностями: он может представлять собой пословный
перевод, но в нем будут иметь место изменения в соответствии
с требованиями грамматики ПЯ (например, добавление слов,
изменение структур любого ранга и т. п.); тогда это уже
будет перевод на уровне группы или клаузы. Интересным
моментом, однако, является то, что буквальный перевод имеет
тенденцию быть лексически пословным, то есть для каждой
лексической единицы подыскивается лексический
эквивалент, обладающий наивысшей (безусловной) вероятностью3.
Лексическая адаптация в соответствии с требованиями ПЯ в
области идиоматики и сочетаемости, по-видимому, характерна
для свободного перевода, как в следующем примере:
Текст ИЯ Iť s raining cats and dogs.
Текст ПЯ 1. Il est pleuvant chats et chiens, (пословный)
2. Il pleut des chats et des chiens, (буквальный)
3. Il pleut à verse, (свободный)
Здесь перевод 1 — пословный, 2 — на уровне группы (с
некоторыми структурными перестройками в двух группах для
адаптации к ПЯ). 3 — поскольку в нем происходит
изменение структуры клаузы от SPC к SPA — возможно
рассматривать как перевод на уровне клаузы; кроме того, в нем
производятся и некоторые лексические перестройки для
адаптации к ПЯ. Только перевод 3 — свободный перевод — можно
считать в соответствующей ситуации взаимозаменимым с
текстом ИЯ.
Еще одним примером свободного перевода (подбора
эквивалентов на уровне предложений) может служить
следующий перевод с русского языка на английский.
Текст ИЯ «Бог с ними».
Текст ПЯ 1. God with them! (пословный)
2. God is with them! (буквальный)
3. Never mind about them! (свободный)
И здесь только в переводе 3 (свободный перевод) текст ПЯ
является взаимозаменяемым с текстом ИЯ в ситуации, когда
адресату советуют не обращать внимания на какой-нибудь
пустяк.
4—100
97

ПЕРЕВОДЧЕСКАЯ ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ
Следует различать, с одной стороны, переводческую
эквивалентность как эмпирический феномен, обнаруживаемый ¡ при
сопоставлении текстов ИЯ и ПЯ; и, с другой стороны, те
условия, которые служат предпосылкой, или обоснованием
переводческой экивалентности... Здесь нас будет интересовать
переводческая эквивалентность как эмпирический феномен.
3.1. Следует, далее, различать текстовую эквивалентность
(textual équivalence) и формальное соответствие (formal
correspondent). Текстовой эквивалент — это любой текст ПЯ
или его часть, которая в каком-то конкретном случае
отмечается с помощью описанных ниже методов как эквивалент
данного текста ИЯ или его части. В свою очередь,
формальное соответствие — это любая категория ПЯ (единица, класс,
структура, элемент структуры и пр.), про которую можно
сказать, что она занимает примерно такое же место в
«инвентаре» ПЯ, какое данная категория ИЯ занимает,
соответственно, в ИЯ.
Поскольку каждый язык в конечном счете sui generis, его
категории определяются только в терминах отношений,
существующих внутри самого языка,— ясно, что формальные
соответствия почти всегда приблизительны.
3.2. Текстовой переводческий эквивалент (a textual
translation équivalent), таким образом, есть любое проявление
функционирования ПЯ (текст или часть текста), которое
выступает как эквивалент данному проявлению
функционирования ИЯ (текста или части текста).
3.2.1. Текстовые эквиваленты обнаруживаются на
основе свидетельства компетентного информанта-билингва или
переводчика. Так, чтобы найти французский текстовой
эквивалент английского текста Му son is six (Моему сыну шесть
лет), мы должны просить компетентного переводчика
выразить эту мысль на ПЯ, то есть на французском языке.
Переводчик скажет Mon fils a six ans4. Эта фраза является
текстовым эквивалентом фразы Му son is six. Мы можем повторить
этот процесс для любой части целого текста, например,
потребовать французский эквивалент для отрезка ту son в этом
тексте. Переводчик дает эквивалентное mon fils.
3.22. Вместо того, чтобы спрашивать об эквивалентах,
можно применять более формальную процедуру, а именно
98

коммутацию (commutation) и наблюдение коммутационных
вариантов. Другими словами, мы можем систематически
вносить изменения в текст ИЯ и следить за тем, какие изменения
это вызовет в ПЯ. Тогда можно сказать, что текстовой
эквивалент — это такая часть текста ПЯ> которая
изменяется тогда и только тогда, когда меняется данная часть текста
ИЯ- В нашем примере, получив перевод английского Му
son is six на французский язык, мы могли бы попросить
перевести фразу Your daughter is six (Вашей дочери шесть
лет). Текст ПЯ в этом случае будет Votre fille a six ans.
Изменившуюся часть текста ПЯ (mon fils/votre fille) можно
считать эквивалентной изменившейся части текста ИЯ (ту son/
your daughter).
3.221. В таких простых случаях, как этот, обычно
полагаются на свое собственное знание двух сопоставляемых
языков. Это единственный способ, к которому можно прибегнуть,
работая с зафиксированным устным или письменным
текстом перевода, когда переводчик отсутствует. В таком случае
исследователь сам выступает в роли информанта и находит
текстовые эквиваленты «интуитивно», то есть опираясь на
свой собственный опыт и не обязательно подвергая текст
явному процессу коммутации. Тем не менее коммутация —
наиболее верное средство проверки текстовой эквивалентности
и бывает полезна в случаях, когда эквивалентность
приходится устанавливать между единицами разных уровней и
разных рангов.
3.222. Например, если мы возьмем в качестве текста
ИЯ английское The woman came out of the house и его
эквивалент в русском языке, взятом в качестве ПЯ,— «Женщина
вышла из дома», нам может понадобиться установить русский
эквивалент для английского определенного артикля в
текстовой группе The woman. Коммутация даст следующий
результат:
Текст ИЯ 1. The woman came out of the house.
Текст ПЯ 1. Женщина вышла из дома.
Текст ИЯ 2. A woman came out of the hou§e.
Текст ПЯ 2. Из дома вышла женщина.
Таким образом, мы установим, что в этой конкретной
позиции, в этом конкретном тексте замена английского
определенного артикля the неопределенным а связана с
изменением последовательности элементов в структуре русского
4*
99

предложения. Мы можем сформулировать текстовую
эквивалентность следующим образом:
Англ. The в (N) в (S) = Русск. (SPA)
Англ. а в (N) в (S) = Русск. (SPА)
Эту запись можно расшифровать следующим образом:
«английский определенный артикль (the) в системе именной
группы (N), занимающей в структуре предложения позицию
подлежащего (S), имеет в структуре русского предложения
в качестве переводческого эквивалента указанную
последовательность (Subject, Predicator, Adjunct — подлежащее,
сказуемое, зависимый член)», и, далее, «английский
неопределенный артикль а, ... и т. д. имеет в структуре русского
предложения в качестве переводческого эквивалента
обратную последовательность элементов».
3.223. В некоторых случаях для данной единицы ИЯ не
оказывается переводческого эквивалента в ПЯ, что также
можно продемонстрировать с помощью коммутации. Полезно
отмечать в таких случаях, что переводческий эквивалент здесь
отсутствует, оставляя системе ПЯ термин нулевой для
подобных случаев (если таковые имеются). Так, сравнивая,
например, следующий текст на английском языке в качестве
ИЯ и тексты на французском и русском языках в качестве
ПЯ, мы увидим, каким образом различаются понятия
отсутствует и нулевой.
ИЯ Англ. Му father was a doctor.
ПЯ Франц. Mon père était docteur.
ПЯ Русск. Отец у меня был доктор.
Можно описать систему артиклей во французском и
английском языках как систему, содержащую, в числе прочих,
нулевой артикль. Тогда в нашем примере можно сказать, что
во французском языке переводческий эквивалент
английского неопределенного артикля а —нулевой артикль.
Однако в русском языке система артиклей отсутствует. Поэтому в
русском тексте нет переводческого эквивалента английскому
неопределенному артиклю. Тогда мы скажем, что русский
эквивалент английского а отсутствует. В этом примере
эквивалентность можно установить только на более высоком
уровне — на уровне группы. Английская именная группа
a doctor имеет в качестве эквивалента в русском языке
именную группу «доктор». Вообще отсутствие эквивалентности
100

на одном уровне указывает, что эквивалентность можно
установить на более высоком уровне.
3.3. В более или менее длинном тексте некоторые единицы
ИЯ почти наверняка будут встречаться не один раз. Каждый
раз им будут соответствовать свои переводческие
эквиваленты. Отметив каждый конкретный случай текстовой
эквивалентности, мы можем затем сделать обобщение о
возможных текстовых эквивалентах для каждой единицы ИЯ,
включив в это обобщение все случаи употребления этой
единицы в тексте. Те или иные единицы И Я всегда могут иметь
один и тот же текстовой эквивалент. Обобщенный
текстовой эквивалент в таком случае качественно точно такой же,
как и каждый отдельный случай текстовой эквивалентности
этой единицы. Но разница в том, что здесь можно дать коли-
чественную закономерность. Можно выразить ее в цифрах,
например: Единица X ИЯ выделяется в этом тексте 79 раз, а
ее переводческий эквивалент во всех случаях — «х»; или в
процентах: «Единица X ИЯ = хПЯ, 100%»; или, наконец,
как вероятность в терминах шкалы вероятности, на
которой 1 означает «абсолютная достоверность», а 0 —
«абсолютная невозможность»: «X ИЯ = хПЯ, 1», что означает: «X
текста ИЯ имеет в качестве текстового эквивалента ПЯ
хПЯ, со степенью достоверности 1». Это означает, что, если вы
Еозьмете наугад любой случай, когда в тексте ИЯ
встречается X, ему всегда будет соответствовать вПЯ переводческий
эквивалент х.
3.31. Часто встречающиеся на протяжении длинного
текста И Я единицы обычно имеют в ПЯ более одного
эквивалента. Каждый из этих эквивалентов встречается
определенное количество раз; разделив количество встреченных в
тексте случаев употребления одного и того же эквивалента на
общее количество случаев употребления в тексте данной
единицы ИЯ, мы получим вероятность встречаемости каждого
из этих эквивалентов. Например, в небольшом французском
рассказе примерно из 12 000 слов предлог dans встречается
134 раза. В английском языке текстовой эквивалент в 98
случаях —in, в 26 случаях — into, в 2 случаях — îrom
и по одному разу — about и inside; имеется 6 случаев, когда
dans или не имеет эквивалента, или в качестве эквивалента
употреблен не предлог (в исследовании эти шесть случаев не
анализируются). В вероятностных терминах мы можем
выразить эти данные так: dans = in 0,73; dans = into 0,19;
dans = from 0,015, dans = about/inside 0,0075. Это
означает, что, если в этом тексте наугад выбрать случай употребле-
101

ния dans, вероятность того, что его переводческий
эквивалент в этом случае будет in, составляет 0,73; вероятность
того, что это будет into,— 0,19 и т. д.
3.32. Вероятностные цифры, приводимые выше,
выводились на основании предположения, что в каждохМ случае
встречаемости этой единицы вероятность ее конкретной
эквивалентности точно такова, как и в других случаях
встречаемости этой единицы, иначе говоря, что это вероятность
безусловная. Но на деле вероятностные характеристики
эквивалентности всегда обусловлены контекстуальными и
текстуальными5 факторами. Мы не можем не принять эти
факторы во внимание и поэтому должны рассматривать не
только безусловные, но и условные вероятности различных
случаев эквивалентности. Так, хотя безусловная вероятность
случаев эквивалентности dans = into только 0,19, условная
вероятность такой эквивалентности гораздо выше, когда
dans предшествуют определенные глаголы, например, aller
(идти), и должна достигать 1 (абсолютная достоверность),
когда такой «глагол движения» предшествует предлогу, а
за ним следует «существительное, называющее место».
Если анализируемый текст достаточно длинен,
вероятностные характеристики переводческих эквивалентов можно
обобщить и сформулировать «переводческие правила»,
применимые к другим текстам, а возможно, и к «языку в целом»,
или, выражаясь точнее, ко всем текстам в пределах одной
разновидности этого языка (одного диалекта, регистра и пр).
3.4. Переводческое правило — это экстраполяция
вероятностных характеристик текстовых переводческих
эквивалентов. Такое правило указывает на эквивалент с
наивысшей безусловной вероятностью плюс эквиваленты с
наивысшей условной вероятностью с указанием обусловливающих
факторов. Для переводчиков (людей, а не машин) правила
можно сформулировать применительно к контекстуально-
му значению (например, dans переводится как in, если ему
не предшествует глагол движения и если он не
сопровождается существительным, обозначающим место действия и
т. п.). Для целей машинного перевода правила перевода
можно сформулировать как операционные инструкции для
текстуальных поисков тех единиц, которые помечены в
машинном словаре определенными диакритическими знаками, с
инструкцией печатать в каждом конкретном случае тот или
иной условный эквивалент. Такие операционные инструкции,
выполнение которых с большой долей вероятности
обеспечивает «правильный результат», называют алгоритмами.
102

Более свободные и в большей степени опирающиеся на
контекст инструкции для людей составляют «переводческие
правила». Более жесткие, опирающиеся на текст инструкции
для машинного перевода являются, строго говоря,
«переводческими алгоритмами». Чтобы быть эффективными,
переводческие алгоритмы должны строиться на эквивалентностях
с достоверностью, приближающейся к 1.
ФОРМАЛЬНЫЕ СООТВЕТСТВИЯ
Выше, в разделе 3.1, мы говорили о различии между
текстовой эквивалентностью и формальным соответствием.
Формальным соответствием является любая категория ПЯ, про
которую можно сказать, что она занимает, насколько это
возможно, «такое же» место в инвентаре ПЯ, какое занимает в ИЯ
данная категория ИЯ-
4.1. Ясно, что формальное соответствие может быть
только приблизительным и что легче всего его можно
установить на относительно еысоком уровне абстракции. Так,
если мы обнаружим, что в каждом из двух языков оперируют
с грамматическими единицами пяти рангов (в качестве
примера можно взять английский и французский языки, в
которых, по-Еидимому, есть пять рангов: предложение, клауза,
группа, слово, морфема), у нас есть основание утверждать,
что существует формальное соответствие между двумя
иерархиями единиц: в каждой имеется одно и то же количество
рангов, и как таксономические иерархии они имеют
одинаковый род связи между единицами различных рангов.
Установив такое доеольно абстрактное соотЕетстЕие, мы можем
использоЕать его, чтобы, опираясь на него, установить
приблизительные соответствия на более низких уровнях
абстракции; то есть мы можем говорить о формальном соответствии
между элементами структур ИЯ и ПЯ «соответствующих»
рангов.
4.2. Однако может быть и так, что для некоторых случаев
формальное соответствие окажется еозможным установить
только на основе текстовой эквивалентности. Так, мы
можем утверждать, что единица или класс одного языка
является формальным эквивалентом единицы или класса в
Другом, потому что исследуемая нами категория примерно
одинаково оперирует в структуре единиц более еысокого
Уровня в обоих языках, но это, в свою очередь, означает, что
103

мы уже установили соответствие между этими единицами
более высокого уровня, а это, возможно, было сделано на
основе текстовой эквивалентности наибольшей вероятности.
4.21. Например, мы могли бы сказать, что в английском
и французском языках имеется формальное соответствие
между классом слов «предлоги». Это утверждение
основывается на том факте, что в обоих языках класс слов,
именуемый «предлоги», функционирует вместе с именными группами
в структуре адвербиальных сочетаний, которые, в свою
очередь, функционируют в обоих языках как (1) определение
(qualifier) в структуре именной группы, например, the door
of the house (дверь дома) — la porte de la maison или как (2)
зависимый член (adjunct) в структуре клаузы. Но это ясно
свидетельствует о том, что для оправдания нашего
утверждения о наличии формального соответствия нам следует
подняться выше по шкале рангов; нам необходимо объяснить
соответствие именных групп, зависимых членов и т. д., а это
можно сделать только на основе текстовой эквивалентности.
4.3. Несмотря на приблизительность и теоретическую
трудность такого обоснования, понятие «формальное
соответствие» является полезным; более того, оно дает существенную
основу для того, чтобы обсуждать проблемы, важные для
теории перевода и необходимые для ее применения.
4.31. Формальные соответствия представляют интерес и
с другой точки зрения, а именно с позиций того, что степень
расхождений между текстовой эквивалентностью и
формальным соответствием может, вероятно, быть использована как
мера типологических расхождений между языками. Пример
этому можно видеть, рассматривая формальные соответствия
и текстовую эквивалентность английских предлогов и
определенных формальных классов во французском языке и
кабардинском (один из кавказских языков).
4.311. Во французском тексте, о котором упоминалось
выше, было отмечено 1 220 случаев встречаемости
предлогов. В тексте на английском языке, взятом в качестве ПЯ,
910 из этих предлогов в качестве текстового переводческого
эквивалента имели предлог. Для этого текста безусловная
вероятность эквивалентности франц. предлог — англ. предлог
= 0,75. Мы можем с основанием сказать, что для английских
и французских предлогов существует довольно высокая
степень близости между формальным соответствием и текстовой
эквивалентностью, и это можно рассматривать как признак
типологического сходства.
104

4.312. Установить формальное соответствие между
английским языком и кабардинским труднее. С одной стороны,
вероятно, что в кабардинском языке имеется только четыре
ранга грамматических единиц, а не пять, как в английском
языке. Однако мы можем примерно приравнять нижние
ранги в обоих языках, назвав их одинаково морфемами. В
кабардинском языке имеется класс связанных морфем, которые
можно назвать реляционными предглагольными частицами
(relational preverbs). Эти частицы добавляются в качестве
префиксов к глагольным морфемам, и вместе они (и некоторые
другие морфемы) образуют глагольные единицы, которые
функционируют в структуре придаточных предложений как
сказуемое. С точки зрения формы можно говорить, что эти
реляционные предглагольные частицы больше всего
соответствуют английским связанным морфемам, таким как in-,
ex- и пр., которые обычно встречаются перед глагольными
корнями; другими словами, кабардинские реляционные
предглагольные частицы являются формальными
соответствиями английских глагольных префиксов. Цифровых данных по
текстовой эквивалентности в этом случае не имеется, но можно
почти с уверенностью сказать, что наиболее велика
вероятность того, что английскими текстовыми эквивалентами
кабардинских реляционных предглагольных частиц являются
предлоги. Таким образом, имеются серьезные расхождения
между формальным соответствием и текстовой
эквивалентностью английских предлогов и кабардинских
реляционных предглагольных частиц.
Этого и следовало ожидать, когда сравнивается пара
языков, типологически и генетически очень различных. Эти
расхождения можно считать признаком типологических
различий и отсутствия генетического родства.
ЗНАЧЕНИЕ И ТОТАЛЬНЫЙ ПЕРЕВОД
Общеизвестно, что значение играет важную роль в переводе,
в особенности, в тотальном переводе. Часто перевод даже
определяют через значение: говорят, что перевод должен
иметь «такое же значение», как и оригинал. Достерт
определяет перевод как «ту область прикладной науки о языке,
которая занимается проблемой — или фактом — переноса
значения от одного упорядоченного набора символов к другому
упорядоченному набору символов»6.
105

Теории перевода совершенно необходимо опираться на
теорию значения; без такой теории невозможно обсуждать
ни важнейшие аспекты переводческого процесса, ни
определения, подобные тому, которые дал Достерт. В терхминах
теории значения, которой мы будем здесь пользоваться —
теории, в основном, опирающейся на концепции Дж. Р. Фарса,—
положения о тм, что тексты ИЯ и ПЯ имеют «одно и то же
значение», или о том, что при переводе происходит «перенос
значения», выглядят негозголгельноыя.
5.1. Значение, по нашему мнению, является свойством
языка. Текст ИЯ имеет значение ИЯ, а текст ПЯ — значение
ПЯ, например, русский текст имеет русское значение (так
же, как и русскую фонологию/графику, грамматику и
лексику), а эквивалентный английский текст имеет английское
значение. Это именно так, поскольку, если придерживаться
позиции Фёрса, мы определяем значение как целую серию
отношений, в которые вступает любая лингвистическая форма—
текст, компонент текста, структура, элемент структуры,
класс, элементы системы и все прочее. Можно выделить два
типа отношений, в которые всгупаюг формальные
лингвистические единицы грамматики и лексики, а именно: (1)
формальные отношения, (2) контекстуальные отношения.
5.11. Формальными отношениями мы называем отношелия
между одной формальной единицей и прочими единицами в
одном языке. В грамматике это может быть отношение
между единицами различных рангов грамматической иерархии,
отношение между элементами системы, отношение между
классом и элементом структуры на более высоком уровне,
текстуальные отношения между грамматическими классами
или компонентами в тексте, и т. д. В лексике имеются
формальные отношения между одной лексической единицей и
остальными в одном лексическом ряду и формальные текстуальные
отношения (отношения коллокации) между лексическими
единицами в текстах.
Различные формальные отношения, в которые вступает
та или иная форма, и составляют ее формальное значение.
5.12. Под контекстуальными отношениями мы имеем в
виду связь грамматических или лексических единиц с
лингвистически релевантными элементами в ситуациях, где
эти единицы употребляются, как, например, в текстах. Эги
ситуационные единицы, которые контекстуально «релевантны»
той или иной грамматической, или лексической единице,
определяются (точно так же, как и переводческие эквива-
106

ленты) коммутацией. Следует изменить один элемент в
ситуации и отметить, какое текстуальное изменение это вызовет,
изменить одну единицу в тексте и отметить, какие
ситуационные изменения это вызовет. Набор (the range)
ситуационных элементов, которые таким образом выявляются как
релевантные данной лингвистической форме, представляет
контекстуальное значение этой формы.
5.2. Далее, поскольку каждый язык с точки зрения формы
sui generis и формальные соответствия в лучшем случае
только приблизительны, ясно, что формальные значения единиц
ИЯ и единиц ПЯ редко будут совпадать. Переводческим
эквивалентом множественного числа ИЯ в ПЯ иногда может быть
двойственное число. Например, в арабском языке
эквивалентом английского books (книги) будет kitaabeen, но у
этого слова другое формальное значение. Одно слово —
компонент в двухкомпонентной системе числа, другое—компонент
в трехкомпонентной системе; у каждого есть «значимость»7,
извлекаемая из его взаимоотношений с другими
компонентами системы. Поэтому мы не можем говорить о том, что
формальное значение «переносится» из ИЯ'в^ПЯ.
То же справедливо и в отношении контекстуальных
значений. Контекстуальное значение единицы образуется ее
связью с определенным сочетанием релевантных
ситуационных признаков. Это сочетание варьируется от языка к языку.
Оно редко бывает одинаковым в любой паре языков, и,
более того, оно всегда связано с формальным значением; так,
если у нас есть две системы, содержащие различное
количество компонентов (и поэтому различающиеся по формальному
значению этих компонентов), мы обнаружим, что, по крайней
мере, некоторые из этих компонентов, имеют также
разные контекстуальные значения.
5.3. Рассмотрим, например, две различные системы деик-
тических, или указательных знаков: одна — трехкомпо-
нентная система, существующая в одном из шотландских
диалектов: this — that—yon (этот — тот — бон тот), и другая
система четырехкомпонентная — в английском языке
(Standard English): this—these — that — those (этот — эти — тот
— те). Если мы предположим, что обе системы покрывают
примерно одну контекстуальную область, мы сможем
представить контекстуальные значения компонентов в виде
следующих таблиц (см. стр. 108).
107

(ед. ч.)
this
that
(мн. ч.)
these
those
4-
■ >
this
that
yon
(Английский) (Шотландский)
Система английского языка представлена здесь как
контекстуально двухмерная. В ней есть два деичтических плана
(I и II) и 2 числа (единственное и множественное).
Шотландская система одномерна, в ней есть только деиктические
указатели—их здесь три (1,2, 3). Понятие числа является для
шотландской системы контекстуально нерелевантным признаком.
Ясно, что, если мы будем переводить с английского
языка на шотландский, мы не сможем «переносить значение».
Не существует способа употребить, например, на
шотландском наречии слово that, чтобы оно «обозначало то же самое»,
что английское that или this, или these, или those. В
определенном случае это слово может указывать на тот же самый
признак ситуации, на какой указывает одно из английских
деиктических средств, но его формальное и контекстуальное
значение явно будет не таким, как у английского слова.
5. 4. Поясним свою мысль более подробным примером.
Представим ситуацию, когда входит девушка и говорит:
«Г ve arrived». Ситуация, в которой произносится этот текст,
как и все ситуации, безгранично сложна в том смысле, что,
если попытаться описать ее исчерпывающе, пришлось бы
описывать множество тончайших подробностей, ограниченных
лишь той степенью детализации, которую допускает наш язык.
Мы могли бы начать, например, с указания точного времени,
даты и места события, имени девушки, ее возраста, роста,
веса, цвета глаз и волос, описать ее одежду, профессию,
религию, ее отношение к другим людям, указать число
присутствующих и т. п.
5.41. Однако релевантными являются лишь немногие
признаки этой ситуации, которые как бы встроены в
контекстуальное значение текста и его составных частей. Сюда
входят следующие:
(1) один участник ситуации, обозначенный только как
исполнитель (performer) лингвистического акта (в данном
108

случае говорящий) и обозначенный местоимением I (я) в
противовес другим личным местоимениям или же
обозначенный именем, например, «Мэри»;
(2) факт прибытия (an arrivai) — комплексное событие,
которое не требует здесь дальнейших описаний,
обозначенное лексической единицей arrive (прибывать) в противовес
таким единицам, как, например, leave (покидать), eat (есть)
и пр.;
(3) предшествование события (а prior event), которое
(4) связано (linked) с текущей ситуацией; эти два
компонента обозначены перфектной формой (hâve arrived) в
противовес неперфектным формам (arrive, arrived и пр.);
(5) «текущая ситуация»; в этом случае — настоящее время
(présent), обозначенное непретершпной формой (hâve arrived)
в^противовес претеритной форме (had arrived) и т. д.8.
5.42. Теперь представим, что этот текст перевели на
русский язык как «я пришла».
Релевантные признаки ситуации следующие:
(1) говорящий — выбираем «я» (в противовес к «мы», «ты»
иХпр.);
(2) говорящий — женщина — выбираем «пришла» (в
противовес к «пришел»);
(3) прибытие — выбираем «прийти» (в противовес к
«выйти» и т. д.);
(4) пешком — выбираем «прийти» (в противовес к
«приехать»);
(5) пргдшестзозание действия — выбираем прошедшее
время (в противовес к настоящему и т. д.);
(6) завершенность действия — выбираем совершенный вид
глагола (в противовес к несовершенному и т. д.).
5. 43. Очевидно, что, хотя русский текст и представляет
собой очень хороший переводческий эквивалент английского
текста, он не «означает то же самое», поскольку в нем
выбирается лингвистически (контекстуально) релевантный, но
другой набор элементов ситуации. Мы можем изобразить эти
различия графически следующим образом (см. стр. 110).
Только выделенные в нашей схеме курсивом признаки
контекстуально релевантны и тексту ИЯ, и тексту ПЯ.
Количество таких примеров легко умножить. Дадим еще
Два.
5.5. Бурушанин9 рассказывает о своем брате. В процессе
беседы он часто пользуется компонентом a-cho. Переводчик
109

T ГОВОРЯЩИЙ
ЖЕНЩИНА ^^ ^Ч.
^* ПРИБЫТИЕ *C]^-v^\.
HAVE ARRIVED ^^ ПЕШКОМ ^^^^
^^^ ПРЕДШЕСТВОВАНИЕ СОБЫТИЯ
^ СВЯЗЬ С НАСТОЯЩИМ ^^
ЗАВЕРШЕННОСТЬ "
Рис. 6.
переводит этот компонент как «мой брат» (my brother).
Затем бурушанина сменяет сестра. Она также говорит о том же
самом человеке, который, разумеется, и ей приходится
братом; она употребляет компонент a-yas10. Переводчик и это
переводит как «мой брат».
5.51. Англичанин мог бы возразить: «Переводчик
перевел a-cho — «мой брат». Он хороший переводчик, и можно
предположить, что «мой брат» означает то же самое, что и
a-cho. Но во втором случае переводчик перевел a-yas как
«мой брат». Англичанин, который все еще доверяет
переводчику, вынужден признать, что «мой брат» означает то же
самое, что и a-yas. Далее, он вынужден признать, что «мой
брат» в обоих случаях означает одно и то же. Теперь,
поскольку первое выражение «мой брат» означает то же самое,
что и второе, он должен заключить, что два компонента языка
бурушаски, которые «означают то же самое», что и «мой брат»,
также означают то же самое относительно друг друга.
Тут англичанин, если он путешественник или
коммивояжер, ничуть не смущаясь тем, что существование двух
совершенно равнозначных вариантов маловероятно,
прекратит углубляться в суть дела. Однако лингвист так оставить
этого факта не может.
Если компоненты a-cho и a-yas не свободно
взаимозаменяемые варианты, они не могут оба «означать одно
и то же». Тогда становится понятно, что ни один из них не
означает того же самого, что «мой брат», поскольку ту
brother, как утверждал англичанин, в обоих случаях «означал
то же самое». Это справедливо с точки зрения английского
языка, и это — единственная лингвистически приемлемая
точка зрения, поскольку ту brother, будучи английским
"выражением, имеет английское значение. Точно так же верно,
что a-cho и a-yas, хотя оба компонента, с позиций англичанина,
ПРИШЛА
НО

и означают одно и то же, с позиций языка бурушаски, не
означают одного и того же, и это тоже единственная
лингвистически приемлемая точка зрения, поскольку, будучи
компонентами языка бурушаски, они имеют значения этого
языка.
5.52. На самом деле «брат» и cho не означают «одного
и того же». Здесь нет «переноса значений», но только
подстановка английского эквивалента вместо элемента языка
бурушаски. Ситуационные элементы, которые как бы «вкраплены»
в контекстуальное значение слова brother, можно грубо
охарактеризовать как male (мужчина) и sibling (приблизительно
«единоутробный»). Элементы, «вкрапленные» в
контекстуальное значение cho — «единоутробный», и «того же пола, что и
говорящий». Взаимоотношения лексических единиц
английского языка и языка бурушаски можно представить
графически следующим образом (в нижеследующей таблице +
означает «мужчина»,— означает «женщина»):
Английский Ситуация Бурушаски
brother
sister
ti
говорящий
+
—
+
—
единоутробный
родственник
+
+
—
—
cho
yas
cho
5.6. По случайному совпадению оказывается возможным
точно так же изобразить графически контекстуальное
значение компонентов в (грамматически) закрытой системе
компонентов «согласия — несогласия» (yes — по).
В английском языке выбор «да» или «нет» в ответ на
вопрос (или утверждение) зависит от того, что мы называем
«полярностью ситуации»: позитивная ситуация требует
ответа «да», негативная ситуация — ответа «нет» (независимо от
полярности предыдущего высказывания). Во многих других
111

языках (по крайней мере, в некоторых славянских языках,
арабском, японском, в некоторых языках банту) выбор
нужного ответа зависит от полярности связи между вопросом
(или утверждением) и ситуацией. Одинаковая полярность —
ответ X. Различная полярность — ответ Y. В некоторых
языках (например, французском, где имеется oui, si, non,
норвежском и шведском, где имеется ja, jo, nej) система трехкомпо-
нентная.
В качестве иллюстрации приведем системы английского,
японского и французского языков:
Did you? (Ты делал?) Idid.
(Да, делал.)
Didn't you? (Ты не делал?)
I did. (Да, делал.)
Did you? (Ты делал?)
I didn't. (Нет, не делал.)
Didn't you? (Ты не делал?)
I didn't. (Нет, не делал.)

Вопрос
+
—
+
—

Ситуация
+
+
—
—
Англ.
yes
по
Япон.
hai
iie
hai
Франц.
oui
si
non
Нельзя сказать, что английское yes (да) означает «то же
самое», что японское hai или французское oui, хотя в
некоторых ситуациях hai и oui могут быть подходящими
эквивалентами для yes.
5.7. Еще одно проявление неверного подхода с позиций
«одинакового значения» или «переноса значения»
содержится в точке зрения на перевод как на процесс
«перекодирования»; иллюстрацией может служить хорошо известное
замечание Уивера: «Когда я смотрю на статью, написанную на
русском языке, я говорю: «Это на самом деле написано по-
английски, но закодировано какими-то незнакомыми
символами. Сейчас я буду их раскодировать»11.
Это может означать, что либо между русскими и
английскими грамматическими и лексическими единицами и их
контекстуальными значениями существует отношение «один к
одному», либо отдельно от текста существует какое-то
«сообщение» со своим собственным независимым значением, которое
можно представить или выразить с помощью то одного кода
112

(русского), то другого (английского). Но нельзя забывать,
что каждый «код» (то есть каждый язык) имеет свое
собственное значение, поскольку значение, как уже говорилось выше,
в разделе 5.1, есть «свойство языка».
Единственный процесс, который имеет больше Есего
общего с перекодированием — это всеобщая практика
переключения от устной речи к письменной и наоборот. В этом
процессе одно и то же «сообщение», воплощенное в тех или иных
лексических и грамматических формах, может быть
представлено или выражено попеременно в двух различных
«кодах». Так, «сообщение», рассмотренное Еыше, в разделе 5.4,
можно в письменной форме выразить как Tve arrived, а в
виде устного выражения — в фонологической форме,
представленной здесь транскрипцией ||а! v9 Ira1 vd||. Переход
от одной из этих форм выражения к другой можно с полным
основанием назвать «перекодированием», но это не перевод.
Возможно, точка зрения на перевод как на
«перекодирование» полезна для машинного перевода, по крайней мере,
в его примитивной форме, где основная задача — установить
алгоритмы, которые давали бы более или менее понятные
переводы с высокой степенью вероятности. Но для более
глубокого понимания переводческого процесса точка зрения
на перевод как на «перекодирование» не является
плодотворной.
5.8. Мы возражаем непросто против использования
терминов «перекодирование» и «перенос значения». Существуют
две основные причины, по которым теория перевода не может
опираться на идею «переноса значения».
Во-первых, за этим названием стоит неверное понимание
самого процесса, и это затрудняет выяснение проблемы
переводческой эквивалентности. Во-вторых, такой подход
затушевывает необходимость различать два процесса — пере-
вод и то, что мы называем переносом (transference)12.
При переносе (...) действительно имеет место перенос
значений, но это не перевод в обычном смысле этого слова.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Иногда на фонологическом уровне имеет место намеренная замена
формы ИЯ фонологически эквивалентной или почти
эквивалентной формой ПЯ, когда, напр., японское Не иногда переводится
американцами на английский язык yeah (ara). Когда это имеет
место при тотальном переводе, обычно эти совпадения случайны.
Однако при тотальном переводе бывают, хотя и редко, случаи
намеренных частичных замен фонологическими эквивалентами ПЯ,
113

как, напр., при переводе поэзии или при дубляже фильмов.
2. См. примечание на с. 43.
3. Относительно понятия «вероятность эквивалента» см. ниже, 3.3.
4. Следует отметить, что этот и почти все другие примеры в этой
статье даются вне контекста, следовательно, находимые эквиваленты
имеют разную степень вероятности (в данном примере очень
высокую). Некоторые из них в каких-то контекстах могут быть совсем
иными.
•5. Под «контекстом» мы имеем в виду ситуационный контекст, то
есть те элементы экстралингвистической ситуации, которые
связаны с текстом как лингвистически релевантные, отсюда —
«контекстуальный». Под «текстуальными» мы имеем в виду те
единицы, которые окружают в тексте описываемую единицу.
6. Locke and Booth. Machine Translation of Languages. (New York,
London, 1955), p. 124.
7. В соссюровском смысле, формальное «значение» компонентов в
формальной системе — то же самое, что количественно
измеряется в теории информации как «информация».
8. Этот перечень можно было бы продолжить, чтобы включить в него
контекстуальные значения предложения, клаузы (SP), именной
группы, вербальной группы и т. д., но данного перечня для
наших целей достаточно.
9. Говорящий на языке бурушаски (в северо-западной части
Пакистана).
10. Частица «а-» в этих примерах — обязательный местоименный
префикс. Лексическими единицами здесь являются cho и yas.
11. В кн.: Locke and Booth. Machine Translation of Languages, p. 18.
12. Имеются в виду случаи использования новообразованных или
уже существовавших единиц одного языка в значении, присущем
единицам иного языка, напр., в речи иностранца. Так, русский
может сказать по-английски: My foot hurts, когда у него болит
бедро, перенося тем самым на слово foot значение русского
«нога». — Прим. ред.
Юджин А Найда
К НАУКЕ ПЕРЕВОДИТЬ *
ПРИНЦИПЫ СООТВЕТСТВИЙ
Поскольку не существует двух идентичных языков, ни по
значениям, которые выражают те или иные символы, ни по
правилам организации этих символов в предложениях,
естественно, что между языками не может быть точных
соответствий. Из этого следует, что совершенно точный перевод
невозможен. Общее воздействие перевода может оказаться очень
близким к воздействию оригинала, но идентичности в деталях
* Е. Nida. Toward a Science of Translating. With Special Reference
to Principies and Procédures involved in Bible Translating. Leiden,
1964, pp. 156—171. В настоящем издании публикуется глава 8.—
Ред.
114

быть не может. Констанс Б. Уэст1 четко обрисовывает
проблему: «Тот, кто берется за перевод, берет на себя долг;
чтобы расплатиться, он должен заплатить ту же сумму, но
другой монетой». Процесс перевода невозможно представить
себе без какой-то степени переводческой интерпретации.
И, как заметил в 1874 году Д. Г. Розетта2, «перевод остается,
может быть, наиболее прямой формой комментария».
Различные типы перевода
Нельзя говорить о принципах соответствий при переводе,
не признавая, что существует множество различных типов
перевода3. По традиции мы говорим обычно о свободном
переводе и парафразе, противопоставляя их точному, или
буквальному переводу. На деле, помимо этих крайних случаев,
имеется множество других разновидностей перевода,
например, такой сверхбуквальный перевод, как подстрочник, или
случаи точного согласования, когда, например, какое-либо
слово языка-источника всегда переводится одним и тем же, и
всегда только одним, словом языка перевода. Бывают случаи,
когда искусственные ограничения в передаче форм при
переводе отсутствуют, но зато существуют установившиеся
традиционные соответствия, которые могут быть даже
устаревшими. В некоторых переводах целью является установление
очень точных формальных и семантических соответствий, но
тексты снабжаются при этом множеством переводческих
примечаний и комментариев. В других переводах ставится
задача не столько передать информацию, сколько создать у
читателя перевода приблизительно такое же настроение, как и
у читателя оригинала.
Различия в видах перевода в целом можно объяснить
тремя основными факторами, влияющими на выбор того или
иного вида: (1) характер сообщения, (2) намерения автора, а
отсюда и переводчика как его доверенного лица, (3) тип
аудитории.
Сообщения различаются главным образом по степени
доминирования в тексте либо формы, либо содержания.
Разумеется, содержание сообщения в любом случае неотделимо
от формы и наоборот; но в некоторых сообщениях содержание
является основной целью, а в других наибольшее значение
придается форме. Например, в Нагорной проповеди,
несмотря на целый ряд ее важных стилистических особенностей,
важность содержания значительно превалирует над
соображениями формы. С другой стороны, некоторые стихи
Ветхого Завета, написанные акростихом, явно созданы с наме-
115

рением прежде всего уложиться в строгие формальные
рамки. Кроме того, даже само содержание сообщения может
по-разному восприниматься в различных аудиториях.
Например, народная сказка индейцев племени баура из Боливии о
великане, заставившем животных плясать ритуальный
танец,— интересна для англо-говорящей аудитории, но к
ним она не имеет такого непосредственного отношения, как
Нагорная проповедь. И даже сами индейцы баура считают
Нагорную проповедь более значительной по содержанию, чем
их любимая приключенческая сказка. В то же время
Нагорная проповедь имеет к ним более непосредственное отношение,
чем некоторые отрывки из Книги Левит.
В поэзии формальным элементам уделяется явно больше
внимания, чем обычно в прозе. Нельзя сказать, что при
переводе стихотворения содержание обязательно приносится в
жертву форме, но это содержание втискивается в
определенные формальные рамки. Воспроизвести в переводе и
содержание, и форму удается очень редко, и поэтому обычно
ради содержания жертвуют формой. С другой стороны,
лирическое стихотворение, переведеннное прозой, не является
адекватным эквивалентом оригинала. Хотя такой перевод
и передает понятийное содержание, в нем не
воспроизводится эмоциональная насыщенность и аромат оригинала.
Однако необходимость перевода некоторых видов поэзии прозой
может быть продиктована важными культурными
соображениями. Например, эпическая поэзия Гомера,
передаваемая английскими поэтическими формами, выглядит странной
и устаревшей — в ней нет ничего от живости и спонтанности,
характерной для стиля Гохмера. Одной из причин такого
восприятия является то, что мы не привыкли к изложению
сюжетных историй в поэтической форме. В нашей
западноевропейской культуре такие эпические полотна
развертываются в прозе. Именно по этой причине Е. В. Риу1 для
перевода «Илиады» и «Одиссеи» предпочел не поэтические, а
прозаические средства изложения.
При выборе типа перевода важны также конкретные
намерения переводчика. Конечно, предполагается, что цели
переводчика в целом совпадают с целями автора, или, по
крайней мэре, не расходятся с ними, но это не всегда бывает
именно так. Так, например, балагур из Сан-Бласа имеет целью
лишь развлечь публику, тогда как этнограф, который намерен
перевести его байки, может задаваться целью дать своим
читателям представление об особенностях местного характера
в Сан-Бласе. Однако, поскольку при изучении типов
перевода необходимо прежде всего учитывать, какие цели пре-
116

следовал переводчик, важно определить основные цели,
которые диктуют выбор того или иного типа.
Основной целью переводчика может быть передача
информации и о содержании, и о форме. Одним из аспектов такого
информативного перевода будет познавательный, например,
перевод этнографом текста, полученного у информантов, или
перевод Хайдеггера каким-нибудь философом. С другой
стороны, информативный по своей основной цели перевод может
¿ыгь предназначен для того, чтобы создать у читателя или
слушателя определенный эмоциональный эффект, доставить ему
удовольствие.
Целью переводчика может быть не только передача
информации. С помощью перевода он может, например,
стремиться вызвать определенный тип поведения.
В таких случаях он будет ставить своей целью достичь
как можно более полной понятности текста и будет менять
какие-то мелкие детали, чтобы читатель смог понять все
значение сообщения для его собственных обстоятельств. В такой
ситуации переводчику мало, когда получатель говорит: «Это
понятно». Переводчик стремится, чтобы получатель сказал:
«Это для меня важно». Так, если говорить о переводе Библии,
то выражение «изменить свое мнение о прегрешении» можно
интерпретировать как «раскаяние». Но если у туземцев, для
которых переводится Библия, подразумевая раскаяние,
говорят «плюнь себе под ноги», как, например, на языке шиллук*
в Судане, то переводчик естественно предпочтет эту более
понятную им идиому. Точно так же выражение «белый, как снег»
можно передать как «белый, словно оперение белой цапли»
в том случае, если носителям языка перевода незнаком снег,
и они выражают понятие чего-то очень белого именно этим
оборотом.
Еще большая степень адаптации будет иметь место при
переводе, имеющем императивную цель. В таком случае
переводчик вынужден не просто предлагать возможную линию
поведения, но и сделать так, чтобы она воспринималась как
обязательная. Ему недостаточно перевести так, чтобы это
можно было понять; он стремится сделать перевод настолько
недвусмысленным, чтобы невозможно было ошибиться в его
понимании.
Помимо различных типов сообщений и различных целей у
* Эта идиома возникла в связи с требованием, предъявляемым к истцам
и ответчикам, чтобы они, по окончании разбора дела и по
вынесении приговора, плюнули на землю друг перед другом. Это должно
означать, что дело исчерпано и что обвинения больше
возобновляться не будут.
117

переводчиков, необходимо принять во внимание, насколько
различны могут быть будущие аудитории по своим
способностям понимания и потенциальной заинтересованности.
Способность понимания на любом языке включает, по
меньшей мере, четыре уровня: 1) способность детей, чей словарь и
культурный опыт ограничены; 2) способность людей, едва
овладевших грамотой, которые с легкостью могут понимать
устные сообщения, но не способны понимать письменные
сообщения; 3) способность взрослого человека среднего уровня
грамотности, который относительно легко воспринимает и
письменные, и устные сообщения и 4) необычайно высокая
способность специалистов (врачей, теологов, философов, ученых
и пр.), когда они воспринимают сообщения из области своей
специализации. Очевидно, что перевод для детей не может
быть таким же, как тот, который предназначен для
специалистов, или же для только что овладевшего грамотой
взрослого человека.
Будущая аудитория может различаться не только по
своим способностям понимания, но, может быть, даже в
большей степени по своим интересам. Например, перевод,
предназначенный для развлекательного чтения, будет резко
отличаться от перевода, предназначенного для человека,
который хочет узнать, как собрать сложный прибор. Кроме того,
переводчик, переводящий африканские мифы для людей,
которые просто хотят удовлетворить свое любопытство и узнать
о незнакомых людях и незнакомых краях, создаст
произведение, отличающееся от того, где те же самые мифы
воспроизводятся так, чтобы удовлетворить лингвистов, больше
интересующихся лингвистическими структурами, чем какими-
то новыми сведениями о культуре.
Две основные ориентации при переводе
Поскольку, по словам Беллока, «строго говоря, такой вещи,
как идентичные эквиваленты, просто не существует»5, при
переводе необходимо искать наиболее близкие эквиваленты.
Однако существуют два основных типа эквивалентности:
один можно назвать формальной, а другой — динамической
эквивалентностью.
При соблюдении формальной эквивалентности внимание
концентрируется на самом сообщении, как на его форме, так
и на содержании. При таком переводе необходимо
переводить поэзию поэзией, предложение — предложением,
понятие — понятием.
С позиций такой формальной ориентации необходимо
стремиться к тому, чтобы сообщение на языке перевода как
118

можно ближе соответствовало различным элементам языка-
источника. А это, в частности, означает, что сообщение на
культурном фоне языка перевода постоянно сравнивается с
сообщением на культурном фоне языка оригинала, с целью
определить критерий точности и правильности.
Такой тип перевода, который наиболее полно
олицетворяет эту структурную эквивалентность, можно назвать
перевод-глосса (gloss translation), в нем переводчик пытается
воспроизвести форму и содержание оригинала как можно
более точно и как можно более буквально. Примером такого
перевода может служить перевод на английский язык какого-
нибудь средневекового французского текста,
предназначенного для тех, кто изучает определенные направления во
французской литературе той эпохи, не прибегая к изучению
языка оригинала. Для этой цели необходимо относительно
близкое приближение к структуре средневекового
французского текста, как по форме (синтаксис и идиомы), так и по
содержанию (темы и понятия). Такой перевод потребует
множества примечаний, что,5ы сделать текст полностью
понятным.
Перевод-глосса этого типа предназначен для того, чтобы
читатель как можно более полно отождествил себя с
носителем языка оригинала и почерпнул как можно больше сведений
об обычаях того времени, образе мыслей и манере выражаться.
Например, такое словосочетание, как holý kiss (святое
целование) в переводе-глоссе было бы передано буквально, но,
возможно, снабжено примечанием, объясняющим, что во
времена Нового Завета это был обычный способ приветствия.
Напротив, перевод, цель которого создать не формальную,
а динамическую эквивалентность, базируется на «принципе
эквивалентного эффекта».6. При таком переводе стремятся не
столько добиться совпадения сообщения на языке перевода
с сообщением на языке оригинала, сколько создать
динамическую связь между сообщением и получателем на языке
перевода, которая была бы приблизительно такой же, как
связь, существующая между сообщением и получателем на
языке оригинала.
Перевод по принципу динамической эквивалентности
имеет своей целью полную естественность способов выражения,
и при этом получателю предлагается модус поведения,
релевантный контексту его собственной культуры; от него не
требуется для восприятия сообщения, чтобы он понимал контекст
культуры языка оригинала.
Разумеется, степени такой динамической эквивалентности
при переводе могут быть разными. Один из современных ан-
119

глийских переводов, в котором, вероятно, больше чем в других,
присутствует стремление добиться эквивалентного эффекта,—
это перевод Дж. Б. Филлипсом Нового Завета. Филлипс
вполне естественно переводит greet one another with a holý kiss
(дословно: «приветствовать друг друга святым целованием»),
как give one another a hearty handshake all around
(обменяться сердечным рукопожатием).
Между двумя полюсами перевода (то есть между строгой
формальной экЕИЕалентностью и полной динамической
эквивалентностью) есть целый ряд промежуточных типов,
представляющих различные приемлемые вилы литературного
перевода. Однако за последние пятьдесят лет проявился
довольно ясный крен в сторону динамики. Из недавно
опубликованного обзора переводческих позиций литераторов,
издателей, преподавателей и профессиональных переводчиков
ясно видно, что в настоящий момент Есесбщее мнение
склоняется в пользу динамической эквиЕалентности7.
Лингвистические и культурные различия
Обсуждая проблему экЕивалентнссти, как структурной,
так и динамической, необходимо помнить о трех типах
соотносительности, обусловленных лингвистическими и
культурными различиями между кодами, передающими сообщения.
В некоторых случаях при переводе соотносятся два
относительно тесно связанных языка и относительно близкие
культуры, как, например, при переЕодах с фризского языка на
английский или с древнееврейского на арабский. В других
случаях языки могут не иметь между собой родственных связей,
даже если соответствующие культуры развивались
параллельно, как, например, при переводах с немецкого языка на
венгерский или с ШЕедского на финский (немецкий и
шведский — индоевропейские языки, тогда как венгерский и
финский принадлежат к финно-угорской группе). В третьем
случае при переводе не только отсутствуют родственные связи
между языками, но и соответствующие культуры имеют
глубокие различия, как, например, при переводе с английского
на зулусский, с греческого на малайский*.
* Бывают также, хотя и редко, ситуации, при которых языки имеют
родственные связи, но культуры совершенно несопоставимы. Напр.,
в случае противопоставления хинди и английского мы имеем дело
с двумя языками из одной языковой семьи, но соответствующие
культуры совершенно различны. В подобных случаях родственные
связи между языками настолько слабы, что их лингвистическое
родство, как правило, имеет небольшое значение.
120

В тех случаях, когда лингвистические и культурные
различия между языком оригинала и языком перевода
незначительны, можно было бы ожидать минимального
количества серьезных проблем для перевода; однако в
действительности, имея дело с близкородственными языками, можно
жестоко обмануться поверхностными совпадениями, в
результате чего перевод в подобных случаях часто бывает очень
неудачным. Одна из серьезнейших опасностей — так
называемые «ложные друзья переводчика», то есть заимствованные или
похожие слова, которые выглядят эквивалентными, но не
всегда являются таковыми; так, например, английское
demand (требовать) и французское demander (спрашивать),
английское ignore (не замечать) и испанское ignorar (незнать),
английское virtue (достоинство) и латинское virtus (доблесть),
английское deacon (дьякон) и греческое diakonos (слуга).
Когда две культуры взаимосвязаны, но языки совершенно
различны, переводчику приходится осуществлять при
переводе множество формальных преобразований. Однако в
подобных случаях множество совпадений в сопоставляемых
культурах во многом обеспечивает параллелизм содержания,
и это делает перевод менее трудным, чем когда
несопоставимыми являются и языки, и культуры. Более того,
различия в сопоставляемых культурах вызывают гораздо больше
затруднений при переводе, чем различия в языковых
структурах.
Определения перевода
Определений правильного перевода почти так же много,
как и авторов, занимающихся обсуждением предмета. И это
более или менее понятно, ибо переводятся совершенно
различные материалы, причем при публикации преследуются
самые разные цели и учитываются самые разные нужвд
потенциальных получателей перевода. Кроме того, живые
языки постоянно изменяются, а стилистические предпочтения
постоянно модифицируются. И поэтому перевод,
приемлемый в каком-то одном историческом периоде, может быть
совершенно неприемлемым в другом.
Был предложен целый ряд ёмких и относительно
исчерпывающих определений перевода. Прохазка8 определяет
хороший перевод через требования, предъявляемые
переводчику, а именно: 1) «он должен понимать слово в оригинале и
по смыслу, и по стилю/>, 2) «ол должен преодолеть различия
между двумя лингвистическими структурами», 3) «он до!жен
121

в своем переводе воссоздать стилистическую структуру
оригинала».
В своем определении высококачественного поэтического
перевода Джексон Мэтьюз9 пишет: «ясно одно: перевести
стихотворение полностью — это значит сочинить новое
стихотворение. Перевод в целом должен точно следовать с о -
держанию, и по форме он должен приближаться к
оригиналу; кроме того, в нем должно появиться нечто свое, а
именно — голос переводчика». Ричмонда Латтимора10
занимает та же проблема перевода поэзии. Вот как через
требования, предъявляемые к переводу греческой поэзии, он
описывает фундаментальные принципы перевода: «из греческого
стихотворения нужно сделать стихотворение на английском
языке, чтобы оно, несмотря на переложенное с греческого
содержание, было бы все же новым английским
стихотворением, которое было бы иным, если бы не представляло собою
перевод с греческого».
Ни одно из определений переиода не избежало основных
трудностей. При переводе всегда ощущается столкновение
формы и содержания, конфликт между формальной и
динамической эквивалентностью; особенно это заметно при переводе
поэзии. Однако кажется общепризнанным, что слепое
следование букве перевода может убить сам перевод. Уильям Купер
в своей статье «Перевода стихов Гёте» подходит к этой
проблеме довольно реалистически: «Если в языке оригинала
используются словосочетания, которые создают непреодолимые
трудности для прямого перевода, а также обороты, которые чужлы
и непонятны носителю языка перевода, лучше придерживаться
духа стихотворения и «переодеть» его в такие выражения,
которые не создают неловкости и неясности в понимании. Это
можно назвать переводом из одной культуры в другую»11.
Следует признать, что при переводе поэзии возникают
совершенно специфические проблемы, ибо форма выражения
(ритм, размер, рифма и пр.) является существенным
фактором при передаче аудитории духа сообщения. Но в любом
случае, переводится ли поэзия или проза, необходимо
учитывать реакцию получателя; поэтому конечная цель перевода,
то есть его воздействие на потенциальную аудиторию,
является при оценке перевода одним из основных факторов. Эта
мысль подчеркивается в определении высококачественного
перевода Леонардом Форстером, который пишет: «хороший
перевод — такой, который выполняет ту же задачу в языке
перевода, что и оригинал — в языке, на котором он был
написан»12.
В конфликте между буквальностью формы и эквивалент"
122

ностью реакции предпочтение, по-видимому, отдается
последней, особенно при переводе поэзии. С. В. Орр, например,
описывает перевод как процесс, в каком-то смысле
эквивалентный живописи, ибо, как он говорит, «художник не
воспроизводит все подробности пейзажа» — он выбирает те,
которые ему больше всего подходят. Точно так же и для
переводчика «важен дух, а не буква, и именно его он стремится
воплотить в своем переводе».13 Оливер Эдварде разделяет эту
точку зрения: «Мы ждем от перевода лишь приблизительного
соответствия... Нам нужно как можно более точно чувствовать
оригинал. Характеры, ситуации, размышления должны
восприниматься нами так, как это задумал автор, и не
обязательно точно так, как он это выразил словами»14.
Однако дать обобщенное определение переводу, будь то
перевод поэзии или перевод прозы, — это одно, а совсем
другое — подробно описать существенные характеристики
адекватного перевода. Эго ясно показывает Т. Сэвори15,
противопоставляя диаметрально противоположные мнения по целому
ряду основных принципов перевода. Однако хотя имеются
разногласия практически по всем точкам зрения на то, что именно
составляет перевод, в нем имеется целый ряд существенных
черт, которые не вызывают разногласий даже у самых
компетентных судей.
Эзра Паунд утверждает, что в переводе нужно следовать
принципу «больше смысла и меньше грамматики»16. Но еще
в 1789 году Джордж Кэмпбелл утверждал, что в переводе не
должно быть «неясности смысла»17. Е. Е. Миллиган также
выступает за то, чтобы отдавать предпочтение смыслу, а не
словам, и отмечает, что если перевод не осуществляет
коммуникации, то есть непонятен получателю, он не оправдывает
своего существования18.
Кроме передачи смысла, перевод должен также
передавать «дух и манеру» оригинала (Кэмпбелл)19.
«Для переводчика Библии это означает,— пишет
Кэмпбелл, — что необходимо как можно более точно передать
индивидуальный стиль различных авторов Евангелия»20.
Того Ж2 мнения придерживается Рут М. Андерхилл в
подходе к некоторым проблемам перевода магических
заклинаний индейцев племени папаго, Южная Аризона: «Перевод
можно сделать точным только по духу, но не по букве»21.
Фрэнсис Сторр (1909) даже разделяет переводчиков на две
школы — «буквалистскую» (literalist) и «духовную» (spiritual),
ссылаясь при этом на библейский текст: «Буква убивает, а
дух животворит». В качестве доказательства Сторр приводит
пример расхождений между Библией короля Якова (the
12;

Authorized Version), которая, как он считает, выражает «дух»,
и вторым, пересмотренным изданием (the English Revised
Version), которое придерживается буквы, и потому в нем
потеряно чувство языка (Sprachgefühl)22. В редакционном
комитете второго, пересмотренного издания не было
литературных стилистов, но эта ошибка была исправлена при
выпуске последнего варианта Библии, Новой Английской
Библии (Новый Завет, 1961), когда в совет по редактированию
были специально подобраны люди, обладающие чувством
стиля и тонким языковым чутьем.
Тесно связанной с требованием чувства стиля оригинала
является необходимость «легкой и естественной», как говорит
Кэмпбелл23, формы выражения в языке, на который делается
перевод. Макс Бирбом полагает, что кардинальным
недостатком тех, кто переводит на английский язык пьесы, является
неумение естественно выражаться; такие авторы заставляют
читателя «остро почувствовать, что он читает перевод...
Большей частью их усилия сводятся к нахождению фраз,
которых рядовой англичанин обычно не употребляет»24.
Гудспид разделяет это мнение и полагает, что око
справедливо и для перевода Библии. Он пишет: «Лучший перевод не
тот, который постоянно напоминает читателю, что это не
оригинальное английское произведение, а переводное, но тот,
который заставляет читателя забыть, что перед ним переЕод,
и пробуждает у него ощущение, что он, читатель,
заглядывает в душу древнего писателя точно так же, как это
происходит при чтении современных авторов. Это, конечно, нелегкая
задача, однако именно ее должен ставить перед собой
серьезный переводчик»25.
Дж. Филлипс придерживается такой же позиции:
«Лучшим подтверждением еысокого качества перевода является
то, что он не воспринимается как переЕод»26.
Второе требование, которое он предъявляет к переводу,
подтверждает перЕое: он полагает, что в переводе на
английский язык не должны ощущаться индивидуальные языковые
особенности переводчика (translatons English).
Однако следует признать, что создать полностью
естественный перевод отнюдь нелегко, особенно если стиль автора
оригинала истинно хорош и в нем отражаются и умело
используются вся идиоматичность и ТЕорческий гений языка,
на котором написан оригинал. В таком случае переводчику
приходится не только Еступать в единоборство с особыми
трудностями, возникающими в результате такого искусного
использования автором ресурсов языка, на котором он пишет,
но и стремиться создать в языке перевода хотя бы относитель-
124

но эквивалентные ценности. Юстин О' Брайен цитирует
следующее высказывание Раймонда Герена: «самым
убедительным критерием высокого качества произведения является
то, что его трудно перевести, ибо если его можно без труда
передать на другой язык без потерь в качестве, то это качество,
вероятно, невысоко, или, во всяком случае, не слишком
оригинально»27.
Легкость и естественность стиля при переводе, несмотря
на трудности, с которыми они достигаются,— особенно когда
оригинал отличается высокими качествами,— тем не менее
необходимы для того, чтобы перевод производил на
получателя перевода такое же впечатление, как оригинал на его
читателя. В том или ином виде этот принцип «равнозначности
впечатления» (similar response) формулируется и
отстаивается многими специалистами в области перевода. Даже Мэтью
Арнольд, хотя он, по словам Сэвори28, в своей практике не
признавал принципа «равнозначности впечатления», по
меньшей мере, полагал, что сам воссоздает в переводе такую
равнозначность, ибо он утверждает: «Перевод должен
воздействовать на нас точно так, как оригинал воздействовал на его
первых слушателей». Хотя Арнольд и не признавал некоторых
слишком вольных переводов других переводчиков, он не
разделял и буквалистской позиции, которую занимали такие
авторы, как Ф. Ньюмен29. А вот Джоветт в своей позиции
прямо приближается к современной формулировке принципа
«равнозначности впечатлений». Он писал: «Английский
перевод должен быть идиоматичен и интересен не только для
специалиста, но и для образованного читателя... Переводчик ...
стремится произвести на читателя впечатление точно такое,
или почти такое, какое производит оригинал»30.
Саутер занимает приблизительно такую же позицию.
«Идеальный перевод, по нашему мнению, по возможности должен
вызывать у наших читателей эффект, близкий к эффекту,
который вызывал оригинал у его читателей»31. А Нокс говорит
о том, что перевод должен «читаться с таким же интересом
и доставлять читателю такое же удовольствие, какое он, этот
читатель, получил бы при чтении оригинала»32.
Рассуждая о переводе, в основном, с лингвистических
позиций, Прохазка подкрепляет это мнение, утверждая, что
«перевод должен оказывать такое же воздействие на
читателя, как и оригинал»33.
Если перевод должен удовлетворять четырем основным
требованиям: 1) передавать смысл, 2) передавать дух и стиль
оригинала, 3) обладать легкостью и естественностью
изложения, 4) вызывать равнозначное впечатление,— то, очевидно,
125

в некоторых случаях возникает серьезный конфликт между
содержанием и формой (или между значением и стилем), и
придется жертвовать либо тем, либо другим. В целом переводчики
придерживаются единого мнения: когда успешный
компромисс невозможен, следует отдавать предпочтение
содержанию34.
Однако следует стремиться к эффективному слиянию «сути
и стиля», ибо эти два аспекта любого сообщения неразделимы.
В результате воспроизведения содержания без учета формы
обычно получается посредственная работа, без искры и
очарования оригинала.
С другой стороны, если жертвовать содержанием в угоду
стилю, можно воссоздать нужное впечатление, но при этом не
осуществить передачи самого сообщения. Тем не менее форму
можно изменять более радикально, чем содержание,
добиваясь при этом в целом эквивалентного эффекта.
Следовательно, соответствие в значении более важно, чем стилевые
соответствия. Однако такое распределение степени важности не
должно осуществляться механически, ибо в конце концов,
особенно при переводе поэзии, требуется «творческое
воссоздание, а не репродукция»35.
Любой обзор точек зрения на то, каким должен быть
перевод, подтвердит тот факт, что определения и описания
перевода не могут быть детерминистскими; они скорее зависят от
вероятностных соображений. Поэтому нельзя утверждать,
что тот или иной перевод хорош или плох, не принимая во
внимание множества факторов, которые, в свою очередь,
можно оценивать с разных позиций, получая весьма различные
результаты. И поэтому на вопрос — хороший это перевод или
нет? — всегда будет множество вполне обоснованных ответов.
Принципы ориентации перевода
на формальную эквивалентность
Чтобы лучше понять особенности различных типов
переводов, важно более подробно проанализировать принципы,
которые лежат в основе перевода, имеющего своей целью
достижение формальной эквивалентности. Такой формально
эквивалентный перевод (Ф-Э) в целом ориентируется на
исходный язык, другими словами, он предназначается для того,
чтобы как можно более полно передать форму и содержание
исходного сообщения.
При этом в переводе Ф-Э делаются попытки
воспроизвести целый ряд формальных элементов, включая: 1) граммати-
126

ческие единицы, 2) постоянство в употреблении слов и
3) значение в рамках исходного контекста.
Воспроизведение грамматических единиц может состоять
в следующем: (а) перевод существительного существительным,
глагола — глаголом и т. д., (б) точное воспроизведение всех
оборотов и предложений (то есть такие единицы не членятся
и не перестраиваются), (в) сохранение всех формальных
указателей (знаков пунктуации, абзацев, поэтических форм).
Попытки сохранить постоянство в употреблении слов при
переводе Ф-Э обычно имеют целью так называемую
согласованность в терминологии; это значит, что тот или иной
термин в документе исходного языка Есегда переводится
соответствующим термином в документе языка перевода.
Конечно, если постоянно действовать по этому принципу, можно
дойти до абсурда и получить бессмысленные цепочки слов, как,
например, в так называемом Согласованном варианте Нового
Завета (Concordant Version of the New Testament). С другой
стороны, определенная степень согласованности в некоторых
переводах типа Ф-Э крайне желательна. Например, при
чтении «Диалогов» Платона на английском языке
предпочтительно видеть жесткую систему согласованности при
передаче основных терминов (как, например, в переводе Джоветта),
чтобы получить некоторое представление о том, как Платон
использовал определенные словесные символы для создания
своей философской системы. В переводе Ф-Э прибегают также
к использованию круглых и квадратных скобок и даже
курсива (как, например, в Библии короля ЯкоЕа) для тех слов,
которые добавляются в переводе для расшифровки смысла, но
отсутствуют в оригинале.
Для того чтобы как можно более точно передать значение
оригинала, в переводе Ф-Э обычно стараются не
подыскивать соответствия идиомам, а воспроизводить их более или
менее буквально, чтобы предоставить читателю возможность
получить некоторое представление о том, как в оригинальном
тексте для передачи значений использовались элементы
культуры языка оригинала.
Однако часто бывает просто невозможно воспроизвести
некоторые формальные элементы исходного сообщения.
Например, могут встретиться каламбуры, хиазмы, рифмы;
строки иногда имеют форму акростиха — все это совершенно не
поддается эквивалентной передаче. В таких случаях
приходится давать примечания, если, конечно, не поддающийся
передаче элемент заслуживает пояснений. Иногда, правда,
довольно редко, удается найти эквивалент каламбуру или
построить аналогичную игру слов.
127

Так, например, при переводе на английский язык
древнееврейского текста из Книги Бытия, где древнееврейское слово
issha — англ. woman (женщина) образуется от слова ish —
англ. man (мужчина), можно использовать
соответствующую английскую пару woman и man. Однако такие формальные
соответствия обнаруживаются чрезвычайно редко, ибо
языки чаще всего существенно различаются как по
значениям, так и по формам.
В переводе Ф-Э, в котором последовательно проводится
принцип согласованности, обычно содержится много такого,
что не очень понятно среднему читателю. Поэтому такие
переводы обычно снабжаются примечаниями, не только для того,
чтобы объяснить некоторые формальные элементы, которые
было невозможно адекватно представить в языке перевода, но
и чтобы объяснить те формальные элементы, которые
присутствуют в переводе, но недостаточно понятны читателю, ибо
имеют смысл только в контексте культуры оригинала.
Некоторые типы перевода в строгих рамках Ф-Э, как,
например, подстрочники и предельно пословные переводы,
малоинтересны. Другие имеют большую ценность. Например,
переводы иноязычных текстов, предназначенных специально
для лингвистов, чаще всего представляют собой именно
перевод Ф-Э. Слова при этом воспроизводятся буквально, и
сегменты предложений даже нумеруются, чтобы облегчить
сравнение соответствующих единиц.
Из того, что было сказано, прямо или косвенно, о
переводах Ф-Э в предыдущих разделах, можно было сделать
заключение, что такие переводы крайне нежелательны. Но это
отнюдь не так. Для определенного вида аудитории и для
передачи определенных типов сообщений такие переводы вполне
уместны.
Относительная ценность и эффективность того или иного
вида перевода для той или иной аудитории — это уже другой
вопрос. Здесь речь идет только об описанил различных видов
перевода. При этом нас интересуют их специфические черты, а
не оценка качества.
Принципы ориентации перевода
на динамическую эквивалентность
Наряду с переводами, ориентированными на формальную
эквивалентность, существуют также типы переводов,
ориентированных на динамическую эквивалентность. В таких
переводах внимание направлено не столько на исходное
сообщение, сколько на реакцию получателя. Перевод по принципу
128

динамической эквивалентности (перевод Д-Э) можно описать
как перевод, о котором носитель двух языков, знакомый с
обеими соответствующими культурами, мог бы сказать: «Да,
действительно, именно так мы и говорим». Однако важно
учитывать при этом, что перевод Д-Э — это не просто новое
сообщение, более или менее похожее на исходное. Это именно
перевод и, как таковой, он должен ясно передавать значение
и цели первоисточника.
Можно описать перевод Д-Э как «самый близкий
естественный эквивалент исходного сообщения». Этот тип
определения содержит три основных термина: (1)
«эквивалент»—термин, ориентированный на исходное сообщение, (2)
«естественный» — термин, ориентированный па сообщение на
языке перевода, и (3) «самый близкий» — термин, который
объединяет эти два типа ориентации в максимально возможном
приближении.
Однако, поскольку перевод Д-Э направлен прежде всего
на то, чтобы вызвать эквивалентную реакцию, а не дать
эквивалентную форму, важно дать более точное определение
термину «естественный» применительно к таким переводам.
В принципе, слово «естественный» применимо к трем областям
процесса коммуникации, ибо «естественный» перевод должен
удовлетворять: 1) требованиям языка перевода и всей
культуры этого языка в целом, 2) контексту данного сообщения и
3) аудитории, которой адресуется перевод.
Приспосабливание перевода к языку, на который он
делается, к соответствующей культуре является существенным
компонентом любого стилистически приемлемого перевода.
Практически потребность в этом качестве «лингвистической
уместности» обычно ощущается только тогда, когда это
качество отсутствует. Поэтому перевод перестает быть
естественным, когда мы обнаруживаем в нем именно отсутствие этой
«лингвистической уместности». Дж. X. Фрир так писал об
этом: «Мы полагаем, что язык перевода... должен быть
неощутимым и неосязаемым компонентом, всего лишь средством
передачи мысли и чувства, не более, он сам по себе пи в коем
случае не должен привлекать внимания...36Следует избегать
любых заимствований из других языков».
Такое приспосабливание перевода к языку и культуре
Должно привести к тому, что в нем не будет заметно никаких
следов иностранного происхождения. По словам Дж. А. Бле-
ка, который разбирал перевод произведений Г. Гейне
Джеймсом Томпсоном, такие переводы «воспроизводят оригинал
так, как это сделал бы сам Гейне, если бы он владел в
совершенстве английским языком»37. Приспосабливание перевода
1/2б—loo
129

происходит в двух основных областях — в области
грамматики и в области лексики. В целом легче осуществить
грамматические модификации, поскольку необходимость многих
грамматических преобразований диктуется обязательностью
структур языка перевода. Неизбежно приходится
осуществлять такие перестройки, как изменение порядка слов,
замены существительных глаголами, местоимений
существительными. Лексическая структура исходного языка не так легко
приспосабливается к семантическим требованиям языка
перевода, ибо вместо четких правил имеются многочисленные
альтернативы. Здесь различаются три основные лексические
уровня: 1) названия, для которых легко находятся
параллели, например: river (река), tree (дерево), stone (камень), knife
(нож) и т. д.; 2) названия, обозначающие предметы,
различные в разных культурах, но примерно одинаковые по своим
функциям, например, слово book (книга), которое в
английском языке обозначает предмет, состоящий из множества
скрепленных вместе страниц, но которое во времена Нового
Завета обозначало длинный пергамент или папирус, сверн\
тый свитком; 3) названия различных специфических
атрибутов культуры, например, synagogue (синагога), homer (хомер —
единица объема), ephah (ефа =0,1 хомера), cherubím
(херувим) и jubilee (юбилей — пятидесятый год), если ограничиться
примерами из Библии. Обычно первая группа названий не
вызывает особых проблем; при переводе слов второй груп
пы могут возникнуть некоторые осложнения; поэтому
следует либо выбрать при переводе другое название, которое
отражает форму референта, хотя и имеющего другую функцию
либо такое, которое называет эквивалентную функцию, но
форму имеет совершенно иную.
При переводе названий третьей группы трудно избежать
иностранных ассоциаций. Если между языком оригинала и
языком перевода существуют большие различия в типе
культур, то избежать следов иностранных форм выражения просто
невозможно. Например, при переводе Библии невозможно
избежать упоминания таких «чужих» объектов, как «фарисеи»,
«саддукеи», «храм Соломона», «города-убежища» или таки4
библейских терминов, как «помазание», «род прелюбодейный4
или «агнец божий», ибо эти выражения глубоко укоренились
в мыслительной структуре текста.
Неизбежно также получается, что, когда исходный языь
и язык перевода представляют очень разные культуры, h<
тексте будет множество тем и ситуаций, которые в процесс
перевода невозможно «натурализовать». Например, индейш-1
живаро из Эквадора вряд ли поймут следующий отрывок \^
130

Послания к коринфянам: «Не сама ли природа учит вас, что если
муж растит волосы, то это бесчестье для него?» (11:14), ибо
мужчины живаро обычно носят длинные волосы, а женщины,
наоборот, стригутся коротко. Точно так же многим племенам
Западной Африки может показаться предосудительным
поведение учеников Христа, которые на его пути в Иерусалим
«резали ветви с дерев и постилали их по дороге», потому что у
племен Западной Африки существует иной обычай—дорога, по
которой должен следовать уважаемый человек, должна быть
очищена от всякого мусора, и всякий, кто бросит ветку на
пути такого человека, виновен в нанесении тяжкого
оскорбления. Тем не менее культурные расхождения
представляют меньше трудностей, чем можно было бы ожидать,
особенно если прибегать к помощи примечаний, разъясняющих
случаи культурных расхождений, ибо всем понятно, что у
других народов могут быть иные традиции.
Естественность изложения на языке перевода в основном
связана с проблемой взаимной сочетаемости слов — но на
нескольких уровнях, из которых самыми важными являются
следующие: (1) классы слов (например, если в языке нет
слова, аналогичного существительному «любовь», можно сказать
«Бог любит» вместо «Бог-любовь»); (2) грамматические
категории (в некоторых языках так называемый предикативный
номинатив должен согласоваться с числом субъекта, так что
нельзя сказать «Два будут одна плоть» и, соответственно,
придется сказать: «Двое людей будут действовать так, как если
бы это был один человек»); (3) семантические классы (например,
в одном языке бранные слова могут основываться на
злоупотреблении священными именами, а в другом их
происхождение может быть связано с названиями экскрементов
или с анатомическими названиями); (4) типы дискурса (в
некоторых языках принято приводить прямые цитаты, в
других приняты аллюзии); (5) культурные контексты (в некоторых
обществах кажется странным, даже неприличным, обычай,
описанный в Новом Завете, по которому учитель
проповедует сидя).
Помимо того, что естественный перевод должен отвечать
требованиям языка перевода и соответствующей культуры, он
Должен соответствовать контексту конкретного сообщения.
Таким образом, проблема не ограничивается грамматикой и
лексикой, затрагиваются даже такие тонкие подробности,
Как интонация и ритм предложения 38. Проблема в том, что
«прикованный к словам переводчик теряет дух оригинала»39.
Говоря о естественном переводе, легче описать то, чего в нем
следует избегать, нежели то, что в нем должно быть, ибо чи-
V26*
131

тателю бросаются в глаза именно серьезные отклонения oí
нормы, которых в удачном переводе не бывает. Например,
если предполагается, что стиль дискурса должен быть
возвышенным, то вульгаризмы в изложении будут недопусти
мы и неестественны. Но вульгаризмы представляют собой го
раздо меньшую проблему, чем сленг или коллоквиализмы
Стэнли Ньюмен 40 в своем анализе сленга в языке зуньи,
занимаясь этой проблемой уровней словаря, указывает, что,
например, слово melika, обозначающее «американец»,
непригодно для употребления в религиозной ситуации «кива».
В таких случаях, говоря об американцах, следует
употреблять выражение, означающее на языке зуньи буквально
«широкие шляпы». Для народа зуньи употребление слова melika
в церемонии «кива» так же неуместно, как включить в
подобной ситуации радиоприемник.
В некоторых языках к сленгу приравнивают
звукоподражания. Например, в некоторых языках Африки некоторые
выражения-имитации (иногда их называют идеофонами)
не могут использоваться переводчиком Библии как
неподобающие этому священному тексту. По-видимому, ощущение
многих африканцев, что такие слова неподобающи
применительно к библейским текстам, было вызвано критическим
отношением некоторых миссионеров-переводчиков к этим
живым, но очень разговорным формам экспрессии. Однако в
других языках звукоподражания не только широко развиты,
но и рассматриваются как существенная и необходимая
часть любого дискурса. Например, в языке вайвай в
Британской Гвиане такие выражения употребляются довольно
часто, и без них невозможно эмоциональное изложение, ибо
они представляют собой важнейшие средства выражения
отношения говорящего к излагаемым им событиям.
Некоторым переводчикам удается избегать вульгаризмов
и сленга, но они совершают другую ошибку. Достаточно
простое сообщение исходного языка на языке перевода
звучит у них как сложный юридический документ именно
потому, что они старались во всем избежать
двусмысленности. В итоге такой переводчик дает длинные, искусственно
звучащие фразы. В таком переводе мало что остается от
изящества и естественности оригинала. Р
На совместимость сообщения и контекста оказывает
влияние также и хронологическая неуместность. Например,
перевод библейского текста на английский язык с
использованием выражения «окись железа» вместо слова «ржавчина»
(«ржа») будет формально°правильным, но, конечно, это
хронологически неуместно. С другой стороны, перевести в Книге
132

Бытия выражение «небо и земля» как «вселенная» не так
страшно, как может показаться, поскольку древние мыслили
«небеса и землю» как единую организованную систему,
которую вполне уместно именовать «вселенная». Анахронизмы
связаны с двумя типами ошибок: (1) употребление
современных слов, которые искажают жизненную достоверность
различных исторических периодов, например, употребление
вместо выражения «одержимый бесом» выражения
«страдающий умственным расстройством», (2) использование
устаревших оборотов в языке перевода, что придает ему оттенок
нереальности.
Уместность сообщения в рамках контекста зависит не
только от референционного содержания слов. Общее впечатление
от сообщения складывается не только из объектов, событий,
абстракций и отношений, символизированных словами, но
также и в результате стилистического отбора и размещения
таких символов. Кроме того, в различных языках для
различных типов дискурса существуют различные стилистические
стандарты. То, что полностью уместно сказать на испанском
языке, может выглядеть совершенно неприемлемым
«краснобайством» на английском, а впечатляющая английская
проза, которой мы восхищаемся, на испанском уже будет
звучать бесцветно и плоско. Многие испанские писатели
упиваются цветистой элегантностью своего языка, в то время как
большинство английских писателей предпочитают
реалистическую прямоту, точность, действие.
Важно, чтобы в переводе не только не было ошибок в
приспособлении сообщения к контексту, важно также
ввести в него некоторые стилистические элементы, которые
обеспечили бы соответствующий эмоциональный тон дискурса.
Эмоциональный тон должен точно передавать точку зрения
автора. Такие элементы, как сарказм, ирония, причудливость
манеры — все это должно быть точно отражено в переводе Д-Э.
Существенно также, чтобы каждое действующее в сообщении
лицо было бы представлено очень точно. Речь отдельных
индивидуумов должна характеризоваться соответствующим
подбором слов и соответствующим синтаксисом, чтобы из их речи
сразу были видны черты, характеризующие социальный или
территориальный диалект. Кроме того, каждый персонаж
Должен сохранять точно такую же индивидуальность, какой
наделил его автор оригинала.
Третий элемент естественности при переводе Д-Э — это
степень соответствия сообщения на языке перевода его
аудитории. Об этом соответствии можно судить по уровню опыта и
способности аудитории к декодированию, если, конечно, пре-
5—юо
133

следовать цели истинно динамической эквивалентности.
С другой стороны, не всегда можно быть уверенным, как
именно реагировала (или должна была реагировать)
первоначальная аудитория. Например, переводчики Библии часто
подчеркивали, что язык Нового Завета — это греческое «койнэ»,
простонародный вариант языка, и потому перевод должен быть
адресован простому народу. Но дело в том, что многие тексты
Нового Завета были адресованы не просто народу, но народу
молящемуся. По этой причине такие выражения, как Abba
Father, Maranatha, baptized into Christ могли использоваться
как достаточно понятные.
Перевод, целью которого является динамическая
эквивалентность, неизбежно будет сопровождаться целым рядом
формальных преобразований, ибо невозможно и форму
соблюсти, и динамичность обрести. Чем-то надо жертвовать.
В целом, эти ограничения касаются трех областей: (1)
специальные литературные формы, (2) семантически экзоцентри-
ческие выражения и (3) интраорганические * значения.
Перевод поэзии, несомненно, требует больших изменений в
литературной форме, чем перевод прозы, ибо ритмические
произведения значительно более радикально различаются по
форме и по эстетическому восприятию. В результате часто
приходится заменять одни ритмические модели другими,
например, греческий дактилический гекзаметр передается
ямбическим пентаметром. Кроме того, довольно общепринятым
вариантом перевода рифмованного стиха является белый стих.
При переводе Библии принято передавать возвышенной
прозой те места, где в оригинале — поэтическое изложение,
поскольку содержание Библии считается гораздо более важным,
чем ее форма.
В тех случаях, когда семантически экзоцентрические
фразы в исходном языке оказываются непонятными или
искажают смысл, если их перевести буквально, при переводе Д-Э
необходимо вносить в текст некоторые изменения. Например,
идиома, встречающаяся в семитических языках: «Gird up the
loins of your mind» («Препоясать чресла разума»), если ее
перевести буквально, может просто означать «завязать пояс
вокруг бедер мыслей своих».
В такой ситуации от экзоцентрического типа выражения
надо перейти к эндоцентрическому, например, употребить
фразу «собраться с мыслями».
* Имеются в виду значения, вызывающие определенные процессы
в организме человека, мыслительные или эмоциональные реакции. —
Прим. ред.
134

Иногда идиома не воспринимается в буквальном переводе
как бессмыслица, но может иметь совершенно иной смысл, и
поэтому ее также следует модифицировать. Так, довольно
часто вместо метафоры оригинала в переводе дается
сравнение: например выражение «сыновья грома» заменяется
выражением «громоподобные».
Интраорганические значения при переводе сохранить
труднее всего, ибо они в значительной степени зависят от
культурного контекста языка, в котором они употребляются,
и поэтому их очень трудно перевести в контекст культуры
другого языка.
Например, в Новом Завете слово tapeinos, обычно
переводимое на английский язык как humble (смиренный) или lowly
(низкий), имело в греческой культуре совершенно
определенные эмоциональные коннотации, где оно имело значение
«низкий», «униженный», «подлый», «низменный». Однако
христиане, происходящие в основном из низших слоев общества,
стали употреблять это слово, ранее употреблявшееся
презрительно по отношению к низшим классам, как символ важной
христианской добродетели. В переводах Нового Завета на
английский язык невозможно передать все эти скрытые
оттенки эмоционального значения греческого слова.
Аналогичным образом такие переводы, как «помазанный»,
«Мессия», «Христос» не могут полностью отразить значение
греческого слова Christos, которое непосредственно связано
по ассоциациям с надеждами и чаяниями ранней
христианской общины в Иудее.
Такие эмоциональные оттенки значений не следует
связывать только с областью теологии. Они встречаются на всех
уровнях словаря. Например, во французском языке нет
названия, точно соответствующего английскому home (домашний
очаг), в отличие от house (дом), а в английском нет слова,
которое бы соответствовало французскому foyer по многим
оттенкам совпадающего с английским home, но означающим
также «очаг», «камин», а также «центр» и «фойе театра». С
точки зрения эмоциональности английское слово home близко
французскому слову foyer, но референционно home обычно
является эквивалентным французскому maison (дом), habitation
(жилище) и chez (предлог «у» с последующим местоимением).
ПРИМЕЧАНИЯ
Ь West Constance В. 1932. La théorie de la traduction au XVIIle
siècle. «Revue Littérature Comparée 12», pp. 330—355.
2. Fang Achilles. 1953. Some réélections on the difficulty of translation.
In: Wright, ed. Studies in Chinese Thought (q. v.), pp. 263—285.
5*
135

3. См. об этом: Phillips Herbert Р, 1959* Problems о] translation and
meaning in field work. Human Organization 18, pp. 184—192.
4. Rieu E. V. 1953. Translation. In: Cassell's Encyclopedia of
Literatuře (London), vol. I, pp. 554—559.
5. Belloc H. 1931. On Translation. OUP.
— Il— 1931. On translation. Bookman 74. pp. 32—39.
6. Rieu E. V. and Phillips J. B. 1954. Translating the Gospels. B. T. G.
7. Cary E. 1959. Introduction à la théorie de la traduction. (Review of
Andrei Fedorov. Vvedenije v teoriju perevoda. "Babel", 5. 19—20.)
8. Cm. Garvín P. 1954. Delimitation of syntactic units. "Language",
30, pp. 345—348.
9. Mathews Jackson. 1959. Third thoughts on translating poetry. In:
Brower, éd. "On Translation" (q. v.), pp. 67—77.
10. Lattimore Richmond. 1959. Pradical notes on translating Greek poetry.
In: Brower, éd. "On Translation" (q. v.), pp. 48—56.
11. Cooper William A. 1928. Translating Goethe's poems. "J. English-
Germanic Philology 27", pp. 484—470—485.
12. Forster Leonard, ed. 2. 1958. Aspects of Translation. "Studies in
Communication 2". London, Secker and Warburg, p. 6.
13. Orr С W. 1941. The problém of translation. Music and Letters, 22,
pp. 318—332.
14. Edwards Oliver. 1957. Cynara. LT, July 11, p. 13.
15. Savory Th. 1957. The Art of Translation. London, Jonathan Cape,
pp. 49—50.
16. Pound Ezra. 1954.Literary Essays of Ezra Pound. (Ed. and introduced
by T. S. Eliot). London, Faber and Faber, p. 273.
17. Campbell George. 1789. The Four Gospels. Vol. I. London, Strahan
and Cadell, p. 445 ff.
18. Milligan E. E. 1957. Some principies and techniques of translation.
Mod. Lang. J. 41, pp. 66—71.
19. Campbell G. 1789. Op. cit., vol. I, p. 445 ff.
20. Campbell G. 1789. Op. cit., vol. 1, p. 547.
21. Underhill Ruth. 1938. Singing for Power. Berkeley, Univ.
California Press, p. 16.
22. Sprachgefühl (нем.) — букв.: «чувство языка».
23. Campbell G. 1789. Op. cit., p. 445 ff.
24. Beerbohm Max. 1903. Translation of plays. Sat. Rev. (London),
p. 75-76.
25. Goodspeed E. J. 1945. Problems of New Testament Translation.
Chicago, Univ. Chicago Press, p. 8.
26. Phillips J. B. 1953. Some personal reflections on New Testament
translation. BT 4, pp. 53—59.
27. O'Brien Justin. 1959. From French to English. In: Brower, ed., "On
Translation" (q. v.), pp. 78—92.
28. Savory. Th. 1957. Op. cit., p. 45.
29. Newman F. W. 1861. Homeric Translation in Theory and Practice.
London, Williams and Norgate, p. XIV.
30. Jowett B. 1891. Preface to The Dialogues of Plato. (2d. éd.) OUP.
31. Souter. A. 1920. Hints on Translation from Latin into English.
London, Society for Promoting Christian Knowledge, p. 7.
32. Knox R. A. 1957. On English Translation. OUP, p. 57.
33. Procházka V. 1942 Notes on translating technique. См. Р. Garvin.
1955. A Prague School Reader on Esthetics, Liter ary Structure and
Style. Washington, pp. 108—130.
34. Tancock L. W. 1958. Some problems of style in translation from French.
In: Forster, ed. "Aspects of Translation" (q. v.), pp. 29—51.
136

35. Latt^r<B R. i959e Pradical notes on translating Greek poetry,
36. Frere J. H. 1820. Review of Mitchell*s Aristophanes. "Quart. Rev."
46, pp. 474-505.
37. Black G. A. 1936. James Thomson: His translations of Heine. "Mod.
Lang. Rev. *, 3i} p 50
38. Pound Ezra. 1954. Literary Essays of Ezra Pound. (Ed. and intro-
on SrUce<L bY T*A Eliot-) London, Faber and Faber, p. 298.
dy. Manchester P. т. 1951. Verse translation as an interpretive art.
pp. 68-73.
40. Newman Stanley S. 1955. Vocabulary levéis: Zuni sacred and slang
usage. Southvestern J. Anthropology II, pp. 345-354.
Герт Eeep
КОММУНИКАТИВНАЯ И ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ
ЭКВИВАЛЕНТНОСТЬ *
1.1. Коммуникативная
и функциональная значимость
В связи с изложением вопросов перевода, а также коммуни-
кативно-гетеровалентного межъязыкового общения нами уже
использовались понятия «коммуникативная эквивалентность»
и «коммуникативная гетеровалентность». Они играют
существенную роль, являясь ключевыми понятиями, на основе
которых процессы перекодирования между естественными
языками были определены как различные виды перевода.
До сих пор эти понятия предлагались как более или менее
ясные в интуитивном плане, и попытка уточнить понятие
коммуникативной эквивалентности была предпринята лишь
косвенным путем. Одновременно подчеркивалось, что именно
это понятие и лежащее в его основе понятие коммуникативной
значимости нуждаются в дальнейшем уточнении. К этим
вопросам мы и хотим теперь обратиться. При этом, однако, мы
не будем подробно рассматривать понятие коммуникативной
гетеровалентности, во-первых, потому, что мы прежде всего
ориентируемся па лингвопереводческие проблемы, во-вторых,
по той причине, что коммуникативная гетеровалентность
в упрощенном виде может рассматриваться как коммуника-
Gert Jäger. Translation und Translationslinguistik. Halle (Saale),
1975, SS. 87-95, 100-109.
137

тивная неэквивалентность, хотя такое определение является
явно недостаточным, поскольку остается открытым вопрос,
как следует в уточненном виде понимать отношения
общности или инвариантности коммуникативной значимости
первичного и вторичного текстов.
Коммуникативную эквивалентность мы определяли как
отношение между текстами, имеющее место в том случае,
когда коммуникативная значимость двух текстов одинакова.
В генетическом аспекте это определение может быть
сформулировано таким образом: коммуникативная эквивалентность
представляет собой отношение между текстами, возникающее
в том случае, когда при переходе от исходного текста к
результирующему тексту (то есть при перекодировании), а в
случае межъязыкового общения — при переходе от
оригинала (текста на языке источника Ткя ) к тексту на языке
перевода (Тпя) коммуникативная значимость остается
сохраненной, то есть инвариантной. Коммуникативная значимость
оригинала является, таким образом, инвариантом перевода.
Поэтому необходимо в первую очередь уточнить понятие
коммуникативной значимости, для того чтобы можно было
точнее определить понятие коммуникативной
эквивалентности.
Коммуникативная значимость текста характеризовалась
нами как свойство текста, благодаря которому он вызывает
определенный коммуникативный эффект. Понятие
«коммуникативная значимость» соотнесено с понятием
коммуникативного эффекта, который, в свою очередь, определялся как
возникновение в сознании адресата определенных смыслов
(отражений), которые хотел сообщить ему отправитель.
«Коммуникативная значимость», и тем самым «коммуникативная
эквивалентность», представляются в этой связи скорее
понятиями психологическими (или психолингвистическими), чем
лингвистическими и относятся к общей теории языка,
рассматривающей точки соприкосновения психологии и
лингвистики (а также философии), наук, которые исследуют
различные аспекты феномена языка и тем самым расширяют в
различных направлениях общие границы исследований1.
Бесспорно подобные формулировки указанных понятий слишком
неопределенны для лингвистики (что, однако, ни в коем
случае не следует понимать как отрицание их значения для
лингвистического исследования процессов перевода), и для них
необходимо искать точные лингвистические, то есть
соотнесенные с языковыми фактами, экспликаты.
В работах лингвистического плана, посвященных
научному исследованию процессов перевода, названная нами ком-
138

муникативной значимостью инвариантность понимается по-
разному. Во многих случаях говорят о «содержании», или
«смысле», Федоров называет инвариантом «смысловое
содержание» и определенный функционально-стилистический
компонент2. Все эти довольно расплывчатые понятия лишь
заменяют одно неизвестное другим и не могут поэтому служить
экспликатами понятия коммуникативной значимости.
Напротив, Ревзин и Розенцвейг, считающие, что инвариантом
является смысл (понимаемый как сигнификат), ограничивают
его лишь видом деятельности определяемым ими как перевод3.
Эта точка зрения ближе к нашей постановке вопроса, хотя,
по нашему мнению, экспликация с помощью понятия «смысл»,
описываемого в лингвистических терминах, представляется
нам слишком узкой, охватывающей не все, что составляет
коммуникативную значимость текста в лингвистическом
аспекте. Людсканов исходит из того, что «такими инвариантами
являются функции средств...»4. Он оставляет, однако,
открытым вопрос, какие функции языковых средств имеются
в виду.
В одной из предыдущих работ5 нами предпринималась
попытка поиска лингвистического экспликата инварианта
«коммуникативной значимости» в функциях текста,
состоящих в трех основных отношениях языковых знаков
(синтаксическом, семантическом и прагматическом), которые могут
быть описаны лингвистическими средствами. Мы исходим из
того, что коммуникативная значимость текста опирается на
функциональную значимость, под которой мы понимаем
совокупность функций отдельных знаков (которые мы будем
называть значениями). Иными словами, коммуникативная
значимость текста конституируется языковыми значениями,
которые будут в дальнейшем описаны более подробно.
Экспликация понятия «коммуникативная значимость» (и
тем самым понятия «коммуникативная эквивалентность»)
через конституирующие их языковые значения приводит нас
не только к лингвистической экспликации этого понятия, но
и оказывается полезной в другом плане. Понятия
коммуникативной эквивалентности и коммуникативной гетеровалент-
ности — это понятия классификационные6. Поскольку
лингвистические значения поддаются точному описанию (а
современные попытки, предпринимаемые в области семантики,
хотя и наталкиваются на определенные трудности, дают
основание полагать, что это все же окажется возможным), эти
понятия могут быть соотнесены с квантитативными
понятиями, способными выступать в качестве их лингвистических экс-
пликатов. Таким образом, понятие «коммуникативной зна-
139

чимости текста Тия» может быть эксплицировано как
«определенное множество значений», а коммуникативная
эквивалентность (соответственно и гетеровалентность) двух текстов
может быть эксплицирована как «определенное множество
инвариантов (инвариантных значений)». Тем самым между
«коммуникативной значимостью» и «определенным множеством
значений» или «коммуникативной эквивалентностью (или же
гетеровалентностью)» и «определенным множеством
инвариантов» складывается отношение, соответствующее отношению
информации и объема информации (информационного
множества). Это означает, что значения (являющиеся в каждом отдельном
случае качественно определенными) или инварианты служат
мерилом коммуникативной значимости и коммуникативной
эквивалентности. Одновременно это позволяет более точно
определить проблему условной коммуникативной
эквивалентности (соотношение оптимального и условного перевода*).
Обращаясь в дальнейшем к проблематике значения, мы
делаем это с двумя оговорками: сложность проблемы, с
достаточной очевидностью выявившаяся в последнее время,
заставляет нас при рассмотрении нашего вопроса ограничиться
лишь самыми необходимыми моментами. Кроме того,
рассмотрение языковых значений, конституирующих
коммуникативную значимость, осуществляется не на основе
определенных систем описания, и в целом вопрос, каким образом
могут быть описаны определенные виды значений, нами не
рассматривается. Для нас важно лишь определить, какие
функции языковых знаков следует считать (и в этой связи
описывать) конституирующими коммуникативную значимость
текста.
1.2. К определению семантического значения
Вопрос значений языковых знаков вызывает значительный
интерес не только среди лингвистов, но и среди философов и
психологов. Результатом этого интереса, обращенного в
первую очередь на семантические значения, стало более
глубокое понимание функционирования языка, но он также привел
к возникновению множества различных точек зрения. Уже
в 1923 году Огден и Ричарде составили около двадцати
определений значения, а спустя десятилетие Абрахам привел
пятьдесят дефиниций. До настоящего времени ни одно из существу-
* Имеется в виду перевод, эквивалентный лишь по отношению к
определенной ситуации общения или в связи с определенной
ограниченной целью. — Прим. ред.
МО

ющих определений не получило всеобщего признания, хотя
особенно в последние годы было предпринято немало
попыток выйти за пределы простых дефиниций и получить
значимые результаты в описании, в первую очередь, семантических
значений7. При этом большинство работ, посвященных
конкретному описанию семантических значений того или иного
языкового явления или разработке концепции системы
описания семантических значений, не ставят вопроса о том, что
собственно должно и может быть описано, либо решают этот
вопрос сугубо прагматически. Это в немалой степени связано
с тем, что многочисленные попытки дать определение
семантических значений не привели к удовлетворительным
результатам. В такой ситуации представляется необходимым, по
меньшей мере, в общих чертах изложить концепцию
значения, которую мы кладем в основу нашего исследования (не
претендуя, разумеется, на окончательное или более успешное
решение данных вопросов по сравнению с предшествующими
работами).
Уже упоминалось, что мы исходим из положения, что
значения, конституирующие коммуникативную значимость
текста, следует искать в функциях языковых знаков. Эти
функции связаны с семантическим, синтаксическим и
прагматическим уровнями отношений. Эти три типа отношений,
согласно концепции Черри8, в нормальной языковой
коммуникации находятся в определенных иерархических отношениях:
семантический уровень включает в себя подчиненный ему
синтаксический уровень, и они оба подчинены
прагматическому уровню9. Прежде всего мы обратимся к рассмотрению
семантического уровня, являющегося центральным.
Под семантическим уровнем, как правило, понимается
явление, при котором формативы, то есть «элементы и
комбинации элементов, представляющие собой данные в
наблюдении и доступные фонологическому, морфологическому и
синтаксическому описанию и' классификации структуры,
представляющие собой материальную базу языкового кода»10,
и отражения объектов действительности находятся в
определенном отношении друг к другу, соотнесены друг с другом
таким образом, что определенные формативы вызывают
определенные отражения и в коммуникации репрезентируют их.
Эта функция формативов (или языковых знаков, состоящих из
формативов плюс эта функция) вызывать и
репрезентировать отражение должна быть охарактеризована как значение
языкового знака: то есть отношение между формативом и
отражением (и через последнее — объектом
действительности) г 1.
141

Данное изложение не отличается сколько-нибудь
существенно от описания процесса коммуникации, только
«коммуникативная значимость» заменяется здесь «значением», а
«текст» — «знаками» (или «формативами»). С другой стороны,
мы уже подчеркивали, что коммуникативная значимость
конституируется не только значениями семантического
уровня. Поэтому необходимо уточнение понятия семантического
уровня и отграничение находящегося на этом уровне
семантического значения знака от его значения в целом, то есть
от его значения, соотнесенного с целостным отражением:
отношение Ф-ОТР (—0) может быть названо семантическим
уровнем и соответственно семантической функцией
форматива лишь в том случае, когда объект и отражение не являются
отношениями между языковыми формативами, а объектами
и их отражениями, лежащими вне самого языка. Говоря
точнее: они должны находиться за пределами языка-объекта,
поскольку языковые явления, естественно, в любое время
также могут выступать в качестве объектов (или отражений)
метаязыковых знаков. Второе условие состоит в том, что под
отражением на семантическом уровне или семантическим
значением понимается лишь та часть соответствующего
формативу общего отражения, которая детерминирована объектом,
или точнее, которая соответствует уровню общественного
познания и общественному взгляду на объект (это уточнение
необходимо для того, чтобы за знаками, типа «фея» или
«волшебник», могло закрепляться семантическое значение,
поскольку им соответствует отражение, связанное с
определенным (низким) уровнем общественного познания и
взглядом на действительность). Это ограничение отражения в
семантическом отношении необходимо вытекает из того, что
процесс познания есть процесс активный, в котором, кроме
объекта познания и общественного отношения к объекту,
участвуют дополнительные факторы, формирующие
мыслительное содержание (отражение), что находит языковое
выражение в других типах значений.
В лингвистическом аспекте необходимо различать в
пределах семантического значения сигнификативное и
денотативное значение: «сигнификативное» значение
интенсионально распространяется на отношение между формативом и
отражением (понимаемым с необходимыми для семантического
уровня ограничениями). Речь идет об отношении между
формативом и содержанием понятия (если соответствующим
образом ограниченное отражение есть понятие). Под
«денотативным значением» имеется в виду отношение к объектам,
понимаемым как «объем понятия». Иными словами, отношение
142

форматив-отражение в этом смысле понимается
экстенсионально: отражение рассматривается в плане его соответствия
объекту действительности (упрощенно нередко говорят о том,
что денотативное значение охватывает отношение: форматив —
(отражение) — объект, то есть отношение к объекту). Для
транслационной лингвистики на первом плане бесспорно
должно стоять сигнификативное значение, но учет
денотативного значения также представляется существенным, по
меньшей мере, в плане синонимики (ср., например,
сигнификативно различные, но денотативно тождественные
высказывания «один из основоположников научного коммунизма»
и «автор „Анти-Дюринга"»), что может быть весьма важным
для условно коммуникативно эквивалентного
перекодирования.
1.3. Актуальное сигнификативное значение текста
и так называемое актуальное членение
На синтаксическом уровне отношения между формативами
рассматриваются в двух аспектах: во-первых, как отношения
между формативами (определяемые без учета семантических
значений, как, например, сочетаемость (синтаксическая
валентность и субституируемость), а также в рамках
формативов. С другой стороны, рассматриваются отношения между
формативами, которые обозначают формативы. Отношения
первого типа свойственны каждому формативу (и тем самым
любому знаку): они конституируют оперативный смысл
форматива (знака) и его конституентов. Во втором случае речь
идет о значении определенных формативов, которое мы
называем синтаксическим значением и которое сопоставимо с
семантическим значением в том смысле, что эти формативы
связаны с отражениями и через них — с объектами. Специфика
их состоит лишь в том, что этими объектами являются
языковые отношения.
В коммуникативную значимость текста синтаксические
значения входят вместе с семантическими. В любой знаковой
системе, знаки которой сигнализируют не комплексные
явления или отражения этих явлений, а лишь их дискретные
компоненты, для обозначения всего комплекса необходима
комбинация знаков, обеспечиваемая знаками с
синтаксическими значениями. Тем самым синтаксические значения
служат для сочетания и одновременной иерархизации
семантических значений. Это сочетание одновременно
актуализирует одно из потенциальных значений каждого из знаков, кон-
143

ституирующих текст12: для отдельных знаков и вокруг них
складывается контекст, они . моносемантизируются,
производится отбор определенных значений из множества
потенциально возможных. Это касается как семантических
(сигнификативных), так и синтаксических значений. Совокупность
актуализирующихся сигнификативных значений и
сочетающих их актуализированных синтаксических значений текста
или его отрезки (предложения) мы будем называть
актуальным сигнификативным значением текста или его отрезка
(предложения)13.
Необходимо при этом учитывать, что предполагаемая
семантическим значением знака «объектная
детерминированность» не ведет неизбежно к тому, что явление, о
котором сигнализирует текст (предложение) своим актуальным
сигнификативным значением, является фактом. Это
следствие, во-первых, существования семантических значений,
отражающих низкий уровень познания действительности, а,
во-вторых, того факта, что и знаки, в отношении которых с
полным правом предполагается объективная
детерминированность их семантического значения, могут сочетаться
таким образом, что возникают высказывания, не отвечающие
действительности (например, «Земля вращается вокруг Луны»).
Для актуального сигнификативного значения текста
истинность или ложность высказывания несущественны.
Далее, необходимо учитывать, что аналогично с тем, что
общественное познание и общественный взгляд на объект
составляют семантическое значение знака, в качестве
семантических фактов в актуальное значение текста дходят и
значения текста, касающиеся рационального отношения
отправителя к сообщаемому содержанию, то есть так
называемые модальные значения, равно как и значения
утверждения, вопроса, пожелания, побуждения.
Актуальное сигнификативное значение текста
основывается, следовательно, на семантических и синтаксических
значениях знаков, конституирующих текст, но, с одной
стороны, оно более ограничено, чем последние (отношение
«актуальное: потенциальное»), а, с другой стороны, может
превышать «сумму» актуальных сигнификативных и
синтаксических значений, поскольку в результате сочетания
семантических значений могут возникать «дополнительные»
семантические значения, как в примере, приводимом Хаузен-
бласом: «птицы приветствуют весну щебетанием, а
унтер-офицеры — рычанием»14, в котором дополнительное значение
создается семантическим контрастом. Такие дополнительные
семантические значения, возникающие на базе актуальных
144

семантических значений или их сочетаний, должны
включаться в актуальное сигнификативное значение текста.
По нашему мнению, компоненты коммуникативной
значимости, которые Хаузенблас называет
ситуативно-контекстуально обусловленным значением15, не могут быть
отнесены к актуальному сигнификативному значению.
Приводимый Хаузенбласом пример: Tento rukopis je pro pedagogické
účely vhodný содержит либо актуальное сигнификативное
значение «Эта рукопись пригодна для дидактических целей», либо —
бесспорно менее вероятный вариант —актуальное
сигнификативное значение «Этот почерк пригоден для дидактических
целей» (что обусловлено неразрешимой в пределах данного
предложения многозначностью слова rukopis). Связанная с
первым актуальным сигнификативным значением
положительная (например, при ответе на вопрос: «Пригодна ли
рукопись для дидактических целей?») или отрицательная
(звучащая, например, в контексте «Эта рукопись, в лучшем
случае, пригодна для дидактических целей») оценка должна, по
нашему мнению, включаться в коммуникативную значимость
текста, но не в значения текста, которые можно наблюдать
в качестве функций, фактически использованных в тексте
средств. В данном примере содержащаяся в коммуникативной
значимости оценка выходит за рамки актуального
сигнификативного значения и складывается лишь в результате
интерпретации этого значения, то есть в этом смысле является
«метазначением» — выявляемым лишь в определенной
ситуации значением (актуального сигнификативного значения),
которое во всяком случае в настоящее время не поддается
лингвистическому описанию.
Аналогичный вопрос встает и в связи с окказиональными
(нелексикализованными) метафорами и метонимиями типа
«Золотой ореол светился вокруг ее головы» или «Об этом
говорит весь институт», где коммуникативная значимость
бесспорно включает толкование «золотой ореол» = «золотистые
волосы» или «весь институт» = «все люди, связанные с
институтом». Однако в актуальном сигнификативном значении
содержатся лишь далее неинтерпретируемые элементы
«золотой ореол» и «весь институт». Иначе обстоит дело с
устойчивыми (лексикализированными) метафорами и
метонимиями, а также пословицами, которые следует рассматривать в
• широком контексте соотношения между мотивацией и
значением.
Наряду с актуальными сигнификативными значениями,
решающую роль в семантико-синтаксической сфере играет
еще одно языковое значение, характеризующее коммуника-
145

тивную значимость текста,— так называемое актуальное чле
пение, то есть членение актуального сигнификативного
значения текста или его отрезка (предложения) на «тему-переход-
рему». Точное определение этого явления остается весьма
дискуссионным, хотя существование самого членения
бесспорно16. Поэтому мы хотели бы выделить это значение, не
исключая, однако, возможности того, что оно может быть
включено в актуальное сигнификативное значение.
В связи с семантическим и синтаксическим уровнями
следует, кроме актуального сигнификативного значения и
актуального членения, учитывать еще одно обстоятельство:
сочетание формативов или знаков придает тексту новые
характеристики. Так, например, частотность отдельных
формативов или знаков, отношения энтропии и предсказуемость могут
считаться факторами, характеризующими текст с
синтаксической и/или семантической стороны. Приходится, однако,
оставить открытым вопрос, насколько эти свойства или
функции текста входят в его коммуникативную значимость.
Частично все они — особенно частотность определенных
формативов или знаков (определенных актуализированных
сигнификативных и синтаксических значений) как
стилистическая характеристика текста — без сомнения, через
прагматическое значение вливаются в коммуникативную значимость
текста, подобно тому, как синтаксические значения
выполняют не только функцию организации семантики, но
своими функционально-стилистическими характеристиками
маркируют текст и через прагматическое значение входят в
коммуникативную значимость или конституируют ее, и такой
прагматический компонент бесспорно присутствует, а в
случаях, сходных с Schneeglöckchen, которым нет
неметафорических синонимов, он, вероятно, отсутствует.
1.5. Внутриязыковые прагматические значения
Под прагматическим значением обычно понимается
отношение между формативом и пользующимися знаками. Это
отношение связано с весьма сложными проблемами17, в
первую очередь потому, что прагматическая проблематика
весьма многоаспектна, и отграничивание лингвистических
фактов от экстралингвистических явлений представляет здесь
еще более значительные трудности, чем в семантической
сфере. В интересах приближения к решению этого важного
вопроса представляется необходимым прежде всего
разграничить различные прагматические аспекты, связанные с текстом,
и исследовать с большей подробностью специфику
каждого из них.
146

А. Нойберт характеризует прагматику как дисциплину,
изучающую выбор формативов человеком (выступающим в
функции отправителя), а также соответствующую
классификацию формативов человеком (выступающим в качестве
адресата)18. Определение прагматических аспектов текста,
таким образом, подразумевает задачу определения связанных с
текстом и возникающих при его порождении процессов
отбора, обусловленных человеком (то есть отражением объекта
или особенностями структуры соответствующего языка).
Первый отбор (решение) заключен уже в том факте, что
возникает текст, причем одновременно решается вопрос о
виде текста, то есть будет ли это суждение, вопрос, побуждение
или пожелание. Языковая коммуникация бесспорно является
определяющим, но не единственным видом коммуникации.
Реализуется ли определенный процесс общения в рамках
языковой коммуникации и какой из видов текстов при этом
используется, определяется не только фактом сообщения, но
и предметом сообщения, а кроме того, и участниками
коммуникации. Таким образом, тот факт, что текст порождается,
и его специфика не в последнюю очередь определяется
особенностями участников коммуникации, является, в свою
очередь, фактом прагматическим. Первый прагматический аспект
текста заключен, таким образом, уже в самом факте
существования последнего.
При вторичном отборе решается вопрос о том, что должно
быть сообщено через текст (в форме высказывания, вопроса,
побуждения, пожелания). Этот отбор обусловлен, с одной
стороны, объектно-детерминированным отражением, а, с другой
стороны, и тем, что текст в рамках коммуникативной
ситуации и используемых в ней средств коммуникации
представляет собой лишь одно из средств коммуникации,
обеспечивающих общение. Одновременно этот второй отбор в
значительной мере ориентирован на участников коммуникации:
во-первых, потому, что объектно-детерминированные
отражения — то есть отражения определенных явлений — всегда
богаче, чем то, что может быть средствами языка сообщено о
Данном явлении или данном отражении. Языковая
информация тем самым всегда селективна и представляет собой
лишь часть того, что может быть фактически сообщено об
объектно-детерминированном отражении. Она в значительной
мере определяется отправителем или же его оценкой
адресата. Во-вторых, этот отбор ориентирован на участников
коммуникации в том плане, что выражаемое в форме текста
определяется и производимой отправителем оценкой
коммуникативной роли коммуникативных средств неязыкового характера,
147

также участвующих в коммуникации. Мы усматриваем
второй прагматический аспект в том, что производится оценка,
насколько определенный смысл «достоин быть включенным
в коммуникацию» (в связи с первым прагматическим аспектом),
причем осуществляется ориентированный на участников
коммуникации отбор того, что должно быть сообщено средствами
текста. Иными словами, получатель должен классифицировать
текст как результат оценки определенного явления или
соответствующих отражений и сделанного на этой основе отбора.
Прагматические факты в рамках отбора сообщаемого в
тексте заключаются, например в оценке того, является ли
определенное сообщение средств массовой информации,
находящихся на службе империализма, ложью или эвфемизмом,
имеющим своей целью манипуляцию общественным мнением.
И функции текста, которые Хаузенблас называет значениями,
обусловленными ситуацией или контекстом, то есть оценки
сигнификативных значений, должны рассматриваться в рамках
второго отбора, и обнаруживают прагматический характер.
Прагматический характер на этом этапе возникновения текста
в аспекте второго отбора свойствен и тем качествам текста,
которые обусловлены отношением отправителя к
описываемому явлению, идеологией отправителя и/или адресата («идео-
логемы», по терминологии А. Нойберта). При этом отборе
выявляются также те тексты (части текста), которые
определяются общественной конвенцией, традицией, то есть все те
тексты, где у отправителя нет возможности выбирать,
какие компоненты объектно-детерминированных отражений
выразить в языке, когда при описании определенного явления
отправитель должен сделать это так, как это принято в
соответствующей языковой или коммуникативной общности.
Такие тексты имеют прагматический характер. Конвенции такого
рода характерны, например, для некрологов, объявлений в
газетах о желании вступить в брак и т. п.
Первый и второй прагматические аспекты отражаются
в самом тексте, в первую очередь, в его актуальном
сигнификативном значении. Вместе с другими факторами,
действующими при первом и втором отборах, они приводят к тому, что
текст получает определенное актуальное сигнификативное
значение. При отборах весь набор различных условий и
обстоятельств играет решающую роль для актуального членения.
Названные выше прагматические аспекты не представляют
собой, таким образом, особых языковых значений текстов,
а лишь относятся к факторам, обусловливающим актуальное
сигнификативное значение и актуальное членение, и
являющимся, тем самым, составной частью последних. С другой сто-
148

роны, получатель, интерпретируя оба эти значения,
извлекает необходимую для него информацию, как уже
показывалось на примере значений, которые Хаузенблас называет
ситуативно или контекстуально обусловленными.
Приходится оставить открытым вопрос, являются ли (и если да, то в
какой мере) интерпретации такого рода текстовых значений
значением более высокого порядка и следует ли их поэтому
считать составными частями коммуникативной значимости.
Эти аспекты должны будут учитываться в исследованиях
языкового и коммуникативного воздействия. При этом, очевидно,
придется выйти за границы лингвистических исследований, что
представляется неизбежным для целей прикладного
языкознания.
Третий прагматический аспект связан со способом
языкового изложения. Бросающийся в глаза и обусловленный
прагматическими факторами (участниками коммуникации и,
в первую очередь, отправителем) аспект заключается в
выборе языка, на котором излагается текст. Этот бесспорно
прагматический фактор 19 в ситуации обычной коммуникации
не играет особой роли, не входит в коммуникативную
значимость текста и не влечет за собой ее модификации. Когда
отправитель использует обычный для определенной
коммуникативной общности язык обычным общепринятым способом,
это рассматривается как нечто само собой разумеющееся,
естественное. Эта естественность заходит столь далеко, что даже
в литературе соответствующая традиция допускает, что все
персонажи (независимо от того, на каком языке они должны
говорить в действительности) говорят на языке автора и
получателя литературного произведения, и это воспринимается
как нечто естественное. Отбор языка становится релевантным
для коммуникативной значимости лишь тогда, когда
используется не обычный для определенного коммуникативного
сообщества язык или язык используется не традиционным
способом20, или, как это бывает, например в литературе,
текст составляется не только на одном языке, в результате
чего возникает многоязычный текст. Проблематика
многоязычных текстов и текстов с нетрадиционным употреблением
языка весьма сложна и нуждается в углубленном
исследовании (в том числе и в лингвопереводческом аспекте).
Хотелось бы лишь констатировать, что мы считаем многоязычными
также и тексты, в которых наряду с общелитературным
языком используются диалекты. Факты многоязычное™ или
нетрадиционного использования языка, в первую очередь,
порождают прагматическое значение текста, но возможно, что
они способны и сигнализировать дополнительное семанти-
149

ческое значение, которое должно входить в актуальное
сигнификативное значение21. Как мы считаем, такие возможные
значения также следует учитывать в рамках актуальных
сигнификативных значений и (внутрилингвистических)
прагматических значений текстов, о которых речь пойдет ниже.
Многоязычность текста и нетрадиционное употребление
языка как прагматический факт, сигнализирующий о
прагматическом значении, можно сравнить с основным источником
прагматических значений текста — отбором средств языка с
учетом участников коммуникации. После отбора — решения,
что текст порождается, и о предмете сообщения в рамках
третьего прагматического аспекта текста, определяющего способ
языкового изложения, должен осуществляться четвертый
отбор, то есть отбор конкретных средств, на который влияют и
прагматические аспекты предыдущих отборов. В естественных
языках способ изложения не детерминируется однозначно
предметом изложения, то есть названные выше оба значения
текста — актуальное сигнификативное значение и
актуальное членение — в свою очередь, определяемые двумя первыми
отборами — не детерминируют однозначно отбора конкретных
средств, имеющихся для сигнализации актуального
сигнификативного значения и актуального членения, а лишь
очерчивают круг средств, из которых должен осуществляться
отбор. Этот отбор среди средств, тождественных (синонимичных)
по своему актуальному сигнификативному и синтаксическому
значению, происходит на базе критериев, определяемых
спецификой отправителя и/или получателя, а также (в целом
общественно-детерминированной) целью порождения текста.
Тем самым можно утверждать, что текст содержит не
только актуальное сигнификативное значение и значение,
называемое «актуальным членением», но, кроме того, включает
в себя значения, определяемые или возникающие в
результате четвертого (и частично третьего) отбора, и которые
следует называть прагматическими значениями или
внутриязыковыми прагматическими значениями. Эти прагматические
значения следует называть внутриязыковыми, потому что они
непосредственно связаны с языковыми средствами, и их
следует отличать от прагматических функций, возникающих в
рамках второго отбора и являющихся толкованием,
интерпретацией (в результате оценки) актуального
сигнификативного значения, актуального членения и внутриязыкового
прагматического значения текста. Эти прагматические
функции нередко называют прагматическими значениями, но они
не связаны непосредственно с языковыми средствами, а
складываются лишь в результате ситуативной интерпретации и
150

потому представляют собой экстралингвистические
прагматические значения.
К качестве иллюстрации сошлемся вновь на пример Хау-
зенбласа (Tento rukopis je pro pedagogické účely vhodný).
На этапе второго отбора, на котором решается вопрос о
предмете сообщения, это предложение может иметь ситуативную
интерпретацию: «Эта рукопись пригодна в лучшем случае
для дидактических целей, и ее научная ценность невелика».
Мы уже говорили, что такая трактовка является одним из
вариантов актуального сигнификативного значения, можно
даже сказать экстралингвистическим семантическим
вариантом. На этом же этапе отбора предложение Хаузенбласа
может иметь и другое экстралингвистическое прагматическое
значение, заключающееся в том, что экстралингвистическое
семантическое значение, представленное внутрилингвисти-
ческим актуальным сигнификативным значением: «Эта
рукопись пригодна для дидактических целей», является
завуалированной формой вежливости по отношению к автору. Однако
это экстралингвистическое прагматическое значение,
которое может быть извлечено и получателем, не заложено
непосредственно в предложении: Tento rukopis je pro peda-
gogiché účely vhodný.
Что же представляют собой внутрилингвистические
прагматические значения? К ним мы считаем необходимым отнести
определяемые целью и участниками коммуникации такие
факторы, как принадлежность конкретного языкового средства
к определенному функциональному стилю, к определенному
стилистическому уровню и т. д., выражающиеся в наличии
стилистической окраски или определенной (стилистически)
релевантной частотности данного средства. Их обычно
называют эмоциональными (экспрессивными и импрессивными),
эстетическими и оценочными. Таким образом, эти значения
преимущественно исследуются стилистикой, как и значения,
возникающие вследствие аналогичной функции
многозначности текста и нетрадиционного использования языка или
его средств. Это означает, что внутрилингвистические
прагматические значения реализуются преимущественно через
отбор средств, сигнализирующих семантические и
синтаксические значения, что в рамках коммуникации почти нет
средств, сигнализирующих исключительно прагматические
значения22.
Кроме того, как правило, к прагматическим значениям
относят и нечто иное. Общее и индивидуальное в отражении
действительности и в языковом коде находятся в
определенном соотношении друг к другу. В связи с рассмотрением се-
151

мантического уровня и значений языковых знаков
указывалось (см. 1.2), что семантическое значение есть отношение
между формативом и той частью целостного отражения
(соответствующего коммуникативной значимости), которая
соответствует достигнутому уровню общественного познания и
понимания объекта. Однако этим не исчерпывается
индивидуальное в знаковом отношении. При определении
прагматики как отношения, накладывающегося на семантическое
отношение, согласно Черри23 — (meaning to someone), это
индивидуальное должно пониматься как прагматическое
значение. Такие значения, несомненно присутствующие в любой
конкретной коммуникации, с помощью текста
манифестирующиеся как индивидуальный способ употребления языковых
средств и именно таким образом интерпретируемые
получателем, являются нерелевантными для лингвистического
исследования значений текста, поскольку предметом научного
описания может быть лишь закономерное, не
индивидуальное24. Для лингвистики эти «прагматические» значения
релевантны лишь в том случае, когда они становятся
общественными явлениями. Тем самым они, однако, перестают быть
«прагматическими» значениями и могут быть учтены
семантикой. Таковы часто приводимые в качестве примера
прагматических значений или прагматики «побочные значения»
лексических единиц, семантические значения которых относятся
к сфере идеологии (например, «свобода», «демократия»). Это
семантические явления, точнее, семантические значения,
прагматический характер которых возникает при втором отборе,
или, иными словами, прагматический характер которых
становится очевидным при интерпретации сигнификативного
значения в плане отношения определенных классов к данному
семантическому значению. По нашему мнению, текст
представляет собой, таким образом, классово-обусловленный
отбор предмета сообщения, классово-обусловленную норму
отбора семантических (и синтаксических) значений текста,
которые могут быть выявлены получателем при
интерпретации актуального сигнификативного значения.
1.6. Функциональная эквивалентность
Искомый лингвистический экспликат понятия
«коммуникативная значимость» мы усматриваем в изложенных выше трех
видах (внутрилингвистических) значений текста: актуальном
сигнификативном значении, актуальном членении и внутри-
лингвистическом прагматическом значении, которым тем
самым, лишь вместе взятым, соответствует смысл при описании
152

коммуникативного процесса, названный «отражением». При
этом следует учитывать, что этот экспликат не эксплицирует
всего, что составляет коммуникативную значимость текста
лли соответствующее отражение. Из нашего изложения
вопросов семантического и прагматического значения явствует,
что мы стремимся охватить не все, что составляет
коммуникативную значимость текста, а лишь знаковые факторы,
определяющие ее, то есть функции знаков, «регулярно» соотнесенные
в рамках определенной коммуникативной общности
«непосредственно» с языковыми средствами и лежащие в основе
коммуникативной значимости. Это без сомнения определенное
упрощение, которое, как уже подчеркивалось, должно быть
преодолено в рамках исследований языкового воздействия,но,
с другой стороны, оно представляет собой в настоящее время
единственный путь к точному исследованию того, что
определяет коммуникативную значимость текста. Одновременно
представляется весьма вероятным, что коммуникативная
значимость текста (и тем самым отражение) достаточно
характеризуется выявлением функциональной значимости, то есть
его актуального сигнификативного значения, актуального
членения и внутриязыкового прагматического значения.
В этом смысле представляется возможным заменить
понятие коммуникативной значимости понятием
функциональной значимости, понимаемой как совокупность всех
внутриязыковых значений. Следствием этого являлось бы то, что
понятие коммуникативной эквивалентности могло бы быть
эксплицировано через функциональную эквивалентность**.
Функциональная эквивалентность присутствует в том
случае, когда у двух текстов совпадают актуальное
сигнификативное значение, актуальное членение и внутриязыковое
прагматическое значение. Это означает, что актуальное
сигнификативное значение, актуальное членение и
внутриязыковое прагматическое значение текста являются при переводе
(лингвистическими) инвариантами. Иными словами, мы
выдвигаем гипотезу: если при перекодировании текста,
закодированного в исходном языке, в текст на языке перевода
инвариантной, неизменной остается функциональная
значимость, то результирующий текст может считаться переводом
оригинала.
Предполагая отношения функциональной
эквивалентности, мы в известной мере компенсируем упомянутое выше
упрощение, которое влечет за собой экспликация понятия
коммуникативной значимости через понятие функциональной
значимости. Таким образом, понятие функциональной
эквивалентности в большей мере способно эксплицировать понятие
153

коммуникативной эквивалентности, чем понятие
функциональной значимости эксплицирует понятие коммуникативной значп,
мости. Мы предполагали, что составные части
коммуникативной значимости, не входящие в функциональную значимость,
являются интерпретациями внутрилингвистических
значений. Но возможности интерпретации значений,
непосредственно связанных с языковыми средствами, как показывает
уже упоминавшийся пример Хаузенбласа (Tento rukopis je pro
pedagogické účely vhodný), а также значения метафор и мс
тонимий «золотой ореол» и «весь институт», не связаны, по
меньшей мере, изначально с определенным языком, а скорей
вытекают из знаний об определенных отношениях в определенном
обществе, которые могут наличествовать у адресата
(получателя) и независимо от языка, используемого в данном обществе26,
или же могут быть связаны с общепринятыми знаниями или
представлениями. Эти интерпретации одних и тех же
внутриязыковых значений являются поэтому в значительной мере
универсальными и представляют собой «универсалии
понимания» (универсалии интерпретации). Но если это так, то
сохранение актуального сигнификативного значения,
актуального членения и внутриязыкового прагматического значения
при переводе должны приводить к тому, что при переводе
функциональная значимость текста перевода может быть
интерпретирована таким же образом, что и функциональная
значимость оригинала. Отсюда сохранение функциональной
значимости (за счет функциональной эквивалентности) означает
одновременно сохранение коммуникативной значимости в
целом (то есть наличие коммуникативной эквивалентности).
Равные возможности интерпретации являются в этом случае
предпосылкой как первичной инвариантности
внутрилингвистических значений, так и вторичной инвариантности —
инвариантности экстралингвистических значений.
Нельзя, однако, не заметить, что отношение двух текстов,
равное отношению «оригинал : перевод», может наличествовать
не только тогда, когда имеется отношение функциональной
эквивалентности. Хотя мы предполагали, что
коммуникативная значимость текста достаточно характеризуется его
функциональной значимостью, это отношение едва ли можно
считать обратимым. Не только в одном языке возможно наличие
нескольких коммуникативно эквивалентных друг другу
текстов, но и по отношению к оригиналу возможно существование
нескольких переводов. Это означает не что иное, как то, что
и тексты не полностью тождественные по своей
функциональной значимости (по своим значениям) могут быть
коммуникативно эквивалентными, а когда речь идет о текстах на
154

различных языках находиться, следовательно, в отношении
оригинал : перевод. Гипотеза о функциональной
эквивалентности при переводе представляет собой, таким образом, лишь
одну из возможностей, однако, возможность, которую мы
рассматриваем как модель.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Ср.: Жинкин Н. И. Механизмы речи. М., 1958, с. 13;
Леонтьев А. А. Язык, речь, речевая деятельность. М., 1969, с. 22.
2. Федоров А. В. Основы общей теории перевода. М., 1968, с. 151.
3. Ревзин И. И., Розенцвейг В. Ю. Основы общего и машинного пере-
вода. М., 1964.
4. Ljudskanov A. Mensch und Maschine als Übersetzer. Halle (Saale),
1972, S. 129.
5. Jäger G. Invariante und Entsprechungstypen bei der Translation.
In: ,,Fremdsprachen4', 1965, SS. 241—249.
6. Carnap R. und Stegmüller W. Induktive Logik und Wahrscheinlichkeit.
Wien, 1959, 15 ff.; Carnap R. Logical Foundation of Probability.
Chicago, 1950.
7. Апресян Ю. Д. Идеи и методы современной структурной
лингвистики. В сб.: «Проблемы структурной лингвистики». М., 1963,
с. 185.
8. Cherry С. Communication Theory and Human Behaviour. "Studies in
Communication". London, 1955, p. 45 ff.
9. Ружичка характеризует прагматическое отношение как мета(ме-
та)-отношение в сравнении с семантическим (мета) отношением
(см. в: ,,Grundfragen der Übersetzungswissenschaft*'. Beihefte zur
Zeitschrift Fremdsprachen, Nr. II, Leipzig, 1968, S. 152).
10. Neubert A. Pragmatische Aspekte der Übersetzung. In:
,,Grundfragen. ..". Leipzig, 1968, S. 21.
11. „Grundfragen...", S. 156 ff; Lorenz W. und Wotjak G. Versuch
einer Interpretation der Beziehungen zwischen Bedeutungs- und
Abbildsstrukturen. In: ,,Linguistische Arbeitsberichte" (1). Leipzig, 1970,
SS. 15—37.
12. Agrícola E. Semantische Relationen im Text und im System. Halle
(Saale), 1969, S. 18 ff.
13. Jäger G. Translation und Transferier barkeit. In: ,,Neue Beiträge zu
Grundfragen der Übersetzungswissenschaft". Leipzig, 1973.
14. Hausenblas K. Über die Bedeutung sprachlicher Einheiten und Texte.
In: «Travaux linguistiques de Prague 2». Prague, 1966, S. 67.
15. ebenda, S. 62.
16. Benešová E. Symposium o aktuálním členěni výpovědi. In: ,,Slovo a
slovesnost», XXXII (1971) SS. 177—182.
17. Jäger G. Translation und Transferier barkeit.
18. Neubert A. Pragmatische Aspekte der Übersetzung, S. 24.
19. А. Нойберт говорит поэтому, что при переводе происходит
расширение прагматики исходного текста (см. предыдущую сноску,
S. 26).
20. Под нетрадиционным использованием языка следует понимать
нетрадиционное использование средств языка, сводящееся к
нарушению языковых норм (как грамматичности, так и
лексической сочетаемости), а не только ситуативной нетрадиционности.
21 • Прагматическое значение наличествует в том случае, когда ис-
155

пользование диалекта (напр., саксонского) в одном из отрезку
текста отражает определенное отношение к явлению и должис,
вызывать определенную реакцию получателя (напр., комический
эффект). Как семантическое значение выбор диалекта может рас
сматриваться в том случае, когда один из персонажей романа мо
жет быть локально географически охарактеризован тем, что
говорит на диалекте, точно так же как если бы это было выражено
в его текстовой характеристике: он родом из такой-то местности
В обоих случаях мы имеем дело с явлением, близким к «поднятию»,
22. Этот факт вытекает из сущности языка и его основной функции —
служить средством коммуникации. Коммуникативная функция
языка или его использование в коммуникативной функции осно
вывается на том, что К. Бюлер называл «функцией описания»
которая, в основном, конституируется актуальным сигнификатив
ным значением и актуальным членением. Некоммуникативное ис
пользование языка (только в функции «выражения» и «обращения»)
означает, напротив, сокращение возможных значений текста,
сведение возможных значений текста к прагматическому
значению. Однако используемые в экспрессивной функции (напр.,
в междометиях и ругательствах) и в импрессивной функции (напр.
в языке религиозных ритуалов, в которых священник говорит
что-то на языке не понятном общине, языковая магия), средства
могут быть сведены к прагматическому значению только в этой
функции, поскольку и первично экспрессивные и импрессивные
средства типа междометий «ой» или «эй» входят в соответствующий
язык не только в плане структуры соответствующих формативов, но
и уподобляются знакам соответствующего языка с помощью «се-
мантизации», то есть эти средства имеют не только прагматическое
значение, но могут быть использованы и поняты также как знаки
с определенной коммуникативной значимостью.
23. Cherry С. Communication Theory and Human Behaviour. London,
1955, p. 62.
24. Для литературоведения (литературной стилистики) положение
иное: здесь индивидуальное, индивидуальный способ
употребления языковых средств должен учитываться как компонент
художественного решения (напр., при исследовании языка того или
иного писателя).
25. Термин «функциональная эквивалентность» бесспорно не очень
удачен. Возможно следовало бы говорить об «эквивалентности
значений», поскольку слово-функция многозначно и может быть
неправильно истолковано. Если мы тем не менее используем
термин «функциональная эквивалентность», то лишь потому, что оп
уже устоялся и нам хотелось бы избежать изобретения нового
термина.
26. В случае «золотой ореол окружал ее голову» имеются в виду
знания типа того, что есть белокурые люди. Опознание классовой
соотнесенности того или иного значения или употребления
определенной лексической единицы, то есть ее интерпретация на
втором этапе отбора, также не связаны со знаниями об общественных
отношениях вообще или отношениях в определенном обществе.

ш
ПРОЦЕСС ПЕРЕВОДА
Жан-Поль Вине, Жан Дарбельне
ТЕХНИЧЕСКИЕ СПОСОБЫ ПЕРЕВОДА*
§ 30. После того как мы изложили теоретические принципы, на
которых основывается сравнительная стилистика,
необходимо указать технические способы, к которым прибегает
переводчик в процессе перевода.
Напомним, что в момент перевода переводчик сближает две
лингвистические системы, одна из которых эксплицитна и
устойчива, другая потенциальна и адаптируема. У
переводчика перед глазами находится пункт отправления и ему
необходимо создать пункт прибытия; мы говорили, что прежде
всего он, по-видимому, будет исследовать текст оригинала;
оценивать дескриптивное, аффективное и интеллектуальное
содержание единиц перевода, которые он вычленил;
восстанавливать ситуацию, которая описана в сообщении;
взвешивать и оценивать стилистический эффект и т. д. Но переводчик
не может остановиться на этом: он выбирает какое-то одно
решение; в некоторых случаях он достигает этого так быстро,
что у него создается впечатление внезапного и
одновременного решения. Чтение на исходном языке почти автоматически
вызывает сообщение на языке перевода; ему остается только
проконтролировать еще раз исходный текст, чтобы убедиться,
что ни один из элементов исходного языка не забыт, после
чего процесс перевода закончен.
Именно этот процесс нам и следует уточнить. При первом
приближении кажется, что его пути и способы весьма
многочисленны, но по существу их можно свести к семи,
расположив в порядке возрастания трудностей. Эти способы могут
применяться и изолированно, и комбинированно.
* J.-P. Vinay, J. Darbelnet. Stylistique comparée du français et de
Vanglais. «Méthode de traduction». Paris, 1972, pp. 46—55.
157

§ 31. Прямой перевод или перевод
косвенный (непрямой)
Отметим прежде всего, что в общих чертах можно наметим
два пути перевода, по которым следует переводчик: Перевод
прямой или буквальный и перевод косвенный (непрямой)
Действительно, может иметь место случай, когда
сообщение на исходном языке прекрасно переводится в сообщение
на языке перевода, ибо оно основывается либо на
параллельных категориях (структурный параллелизм), либо на пара л
лельных понятиях (металингвистический параллелизм). Но
может случиться и так, что переводчик констатирует
наличие в языке перевода «пробела», который необходимо
заполнить эквивалентными средствами, добиваясь того, чтобы общее
впечатление от двух сообщений было одинаковым. Может
случиться и так, что, вследствие структурных или
металингвистических различий, некоторые стилистические эффекты
невозможно передать на языке перевода, не изменив в той или
иной степени порядок следования элементов или даже
лексические единицы. Понятно, что во втором случае необходимо
прибегать к более изощренным способам, которые на первый
взгляд могут вызвать удивление, но ход которых можно
проследить с целью строгого контроля за достижением
эквивалентности. Это способы косвенного (непрямого) перевода.
Способы 1, 2 и 3 являются прямыми. Остальные способы относятся
к косвенным.
§ 32. Способ № 1: заимствование
Самым простым способом перевода является заимствование,
которое позволяет заполнить пробел, обычно
металингвистического характера (новая техника, неизвестные понятия).
Заимствование даже не было бы таким способом перевода,
который нас может заинтересовать, если бы переводчик не
нуждался в нем порою для того, чтобы создать стилистический
эффект. Например, чтобы привнести так называемый местный
колорит, можно воспользоваться иностранными терминами
и говорить о «верстах» и «пудах» в России, о «долларах» и
«парти» в Америке, о «текиле» и «тортилье» в Мексике и т. д.
Такую фразу, как The coroner spoke лучше перевести
способом заимствования Le coroner prit la parole (Взял слово
коронер), чем подыскивать более или менее эквивалентное
среди званий французских судейских чиновников.
Имеются и старые заимствования, которые по существу
уже таковыми для нас не являются, ибо они фигурируют в
158

лексическом составе нашего языка и стали уже привычными:
alcool, redingote, paquebot, acajou и т. д. Переводчика
прежде всего интересуют новые заимствования и даже
заимствования индивидуального характера. Следует отметить, что
зачастую заимствования входят в язык через перевод, среди них
фигурируют семантические заимствования, или «ложные
друзья переводчика», которых следует особенно опасаться.
Проблема местного колорита, решаемая с помощью
заимствований, затрагивает прежде всего сферу стиля и,
следовательно, самого сообщения.
§ 33. Способ № 2: калькирование
Калькирование является заимствованием особого рода: мы
заимствуем из иностранного языка ту или иную синтагму и
буквально переводим элементы, которые ее составляют. Мы
получаем таким образом либо калькирование выражения,
причем используем синтаксические структуры языка перевода,
привнося в него новые экспрессивные элементы, например,
Compliments de la Saison (букв.: «сезонные поздравления»),
либо калькирование структуры, причем привносим в язык
новые конструкции, например, Science-fiction (букв.:
«наука-фантастика»).
Так же как и в отношении заимствований, существуют
старые устойчивые кальки, которые можно лишь упомянуть
мимоходом, поскольку они, как и заимствования, могут
претерпевать семантическую эволюцию, становясь «ложными
друзьями». Более интересными являются для переводчика новые
кальки, с помощью которых он избегает заимствования,
заполняя пробелы (ср.: франц. économiquement faible —
экономически слабый, калькированное с немецкого языка).
В таких случаях, видимо, лучше прибегать к
словообразованию на основе греко-латинского фонда или использовать
гипостазис*. Этим путем можно было бы избежать таких
вымученных калек, как: Thérapie occupationnelle (Occupational
Therapy); «Banque pour le Commerce et le Développement»,
les quatre Grands, le Premier français и других, им подобных,
которые могут служить, по мнению некоторых переводчиков,
самым наглядным примером крайнего убожества мысли.
* гипостазис — переход одной части речи в другую по конверсии.
Прим. ред.
159

§ 34. Способ № 3: дословный перевод
Дословный перевод, или перевод «слово в слово», обозначас ¡
переход от исходного языка к языку перевода, который
приводит к созданию правильного и идиоматического текста, ;)
переводчик при этом следит только за соблюдением обяза
тельных норм языка, например: I left my spectacles on thu
table downstairs — J'ai laissé mes lunettes sur la table en
bas (Я оставил свои очки на столе внизу); Where are you? -
Où êtes-vous? (Где вы?); This train arrives at Union Station
at ten — Ce train arrive à la gare Centrale à 10 heures
(Этот поезд приходит на Центральный вокзал в 10 часов).
В принципе дословный перевод — это единственное обра
тимое и полное решение вопроса. Тому очень много примеров
в переводах, осуществленных с языков, входящих в одну и
ту же семью (французский — итальянский), и в особенности
между языками, входящими в одну и ту же культурную
орбиту. Если и можно констатировать наличие некоторых случаев
дословного перевода с французского языка на английский,
так это потому, что существуют металингвистические понятия,
которые могут также отражать факты совместного
существования, периоды билингвизма и сознательного или
бессознательного подражания, которое связано с политическим или
интеллектуальным престижем. Это можно объяснить также
своеобразной конвергенцией мыслей, а иногда и структур,
которую можно наблюдать среди языков Европы (ср.,
например, образование определенного артикля, сходство
концепций культуры и цивилизации и т. д.), что вызвало в жизни
появление некоторых интересных статей, принадлежащих
перу сторонников «General Semantics» («Общей семантики»).
§ 35. До способа № 3 можно было осуществлять процесс
перевода, не прибегая к специально стилистическим приемам.
Если бы это было всегда так, то настоящая работа не должна
была бы появиться на свет, а перевод, сведенный к простому
переходу «исходный язык — язык перевода» не представлял
бы никакого интереса. Решения, предложенные группой Мас-
сачусетского технологического института, сводящиеся к тому,
что перевод следует поручить электронным вычислительным
машинам, которые могут осуществлять его на научных
текстах, покоятся в большей мере на существовании в данных
текстах параллельных сегментов, соответствующих
параллельным идеям, которые, как и следовало ожидать,
выявляются во многих случаях в научном языке. Но если, действуя
в соответствии со способом № 3, переводчик признает дослов-
160

ный перевод неприемлемым, то необходимо прибегнуть к
косвенному (непрямому) переводу. Под неприемлемостью
имеется в виду, что сообщение, которое переведено дословно:
(а) дает другой смысл;
(б) не имеет смысла;
(в) невозможно по структурным соображениям;
(г) не соответствует ничему в металингвистике языка
перевода;
(д) соответствует чему-то, но не на том же стилистическом
уровне языка.
Если в качестве примера мы рассмотрим две фразы: (1)
Не looked at the map — (2) He looked the picture of health, то
мы можем перевести первую фразу, применяя правила
дословного перевода: Il regarda la carte (Он посмотрел на
карту), но мы не можем перевести таким же образом вторую II
paraissait l'image de la santé (ср.: «Он выглядел как картина
здоровья»), если только мы не хотим этого сделать из
«экспрессивных соображений» (например, в диалоге с
англичанином, который плохо говорит по-французски).
Если переводчик приходит к тексту вроде II se portait
comme un charme (ср.: «Он великолепно выглядел»), то
таким образом он признает эквивалентность этих сообщений,
занимая особую позицию, внешнюю одновременно и к
исходному языку и к языку перевода. Эквивалентность сообщений
основывается, в конечном счете, на идентичности ситуаций,
которая одна позволяет утверждать, что язык перевода
содержит некоторые характеристики действительности,
которых в исходном языке нет.
Разумеется, если бы мы располагали словарями
означаемых, то достаточно было бы найти наш перевод в статье,
соответствующей ситуации, идентифицируемой сообщением на
исходном языке. Поскольку в действительности таких
словарей нет, то мы исходим из слов или из единиц перевода,
которые мы должны подвергнуть специальным процедурам
для того, чтобы прийти к желаемому сообщению. Поскольку
смысл слова является функцией его места в высказывании,
то иногда возникает необходимость такой перестройки,
которая оказывается слишком удаленной от исходного пункта,
и ни один словарь не может этого учесть. Поскольку
существует бесконечное количество комбинаций между означающими,
нетрудно понять, почему переводчик не может найти в
словарях готовых решений своих проблем. Только он один
полностью владеет смыслом сообщения в целом, для того чтобы,
руководствуясь им, произвести необходимый выбор, и только
161

само сообщение, отражающее ситуацию, позволяет, в
конечном счете, высказать окончательное суждение о
параллельности двух текстов.
§ 36. Способ № 4: транспозиция
Мы называем так способ, который состоит в замене одной
части речи другой частью речи без изменения смысла всего
сообщения. Этот способ может применяться как в пределах
одного языка, так, в частности, и при переводе. Il a annoncé
qu'il reviendrait (Он объявил, что он вернется) — в этой
фразе путем транспозиции мы можем заменить глагол
существительным: Il a annoncé son retour (Он объявил о своем
возвращении). Этот второй оборот мы называем транспонированным
в отличие от первого, который именуется основным оборотом.
В области перевода мы должны будем различать два вида
транспозиции:
(1) обязательную транспозицию и (2) факультативную
транспозицию. Например: выражение dès son lever должно
быть не только переведено (способ № 3), но и обязательно
транспонировано (способ № 4) в As soon as he gets up (или got up)
— (Как только он встал), поскольку в данном случае в
английском языке имеется лишь основная структура. В
обратном направлении у нас будет выбор между калькой и
транспозицией, потому что во французском языке имеются оба
оборота.
С другой стороны, две эквивалентные фразы après qu'il
sera revenu (после того, как он вернется) — after he comes
back могут быть легко переведены с помощью транспозиции:
après son retour — after his return (после его возвращения).
Основной и транспонированный обороты не обязательно
эквивалентны со стилистической точки зрения. Переводчик
должен пользоваться способом транспозиции, если
получаемый оборот лучше вписывается во всю фразу или позволяет
восстановить стилистические нюансы. Следует отметить, что
транспонированный оборот обычно имеет более
литературный характер. Особо частым случаем транспозиции
является «перекрещивание».
§ 37. Способ № 5: модуляция
Модуляция представляет собой варьирование сообщения, чего
можно достичь, изменив угол или точку зрения. К этому
способу можно прибегнуть, когда видно, что дословный или даже
транспонированный перевод приводит в результате к
высказыванию грамматически правильному, но противоречащему
духу языка перевода.
162

Так же как и при транспозиции, мы различаем свободную
или факультативную модуляцию и модуляцию устойчивую
или обязательную. Классическим примером обязательной
модуляции является фраза: The time when ..., которая в
обязательном порядке должна переводиться на французский язык
следующим образом: le moment où; с другой стороны,
модуляция, которая представляет в положительной форме то, что
исходный язык представляет в форме отрицательной,
является чаще всего факультативной, хотя здесь существуют
несомненные предпочтения у каждого языка: It is not difficult to
show ... — Il est facile de démontrer... (ср.: «Не трудно пока-
« зать, что...»).
Разница между устойчивой и свободной модуляцией—это
по существу вопрос степени. Когда мы имеем дело с
устойчивой модуляцией, высокая частотность употребления,
полное принятие узусом, закрепленность в словарях (или в
грамматике) приводит к тому, что любой человек, прекрасно
владеющий двумя языками, не колеблется перед необходимостью
выбора данного способа.
При свободной модуляции устойчивая фиксация
отсутствует, и процесс каждый раз происходит заново. Отметим,
однако, что отсюда не следует, что такая модуляция является
факультативной; она должна привести при правильном
применении к идеальному решению для языка перевода в
соответствии с ситуацией, предложенной исходным языком. В
качестве сравнения можно было бы сказать, что свободная
модуляция приводит к такому решению, которое заставляет
читателя воскликнуть: «Да, именно так это нужно выразить
по-французски»; следовательно, свободная модуляция
направлена на единственное решение. Это единственное решение
покоится на привычном образе мышления, которое обязательно,
а не факультативно. Итак, можно заметить, что между
устойчивой и свободной модуляцией имеется только разница в
степени и что свободная модуляция может в любой момент
стать устойчивой, как только она получит высокую степень
частотности или будет представлена в качестве единственного
решения (это делается обычно на основе анализа двуязычных
текстов в результате дискуссии на двуязычной конференции,
или исходя из известных переводов, которые имеют высокий
литературный престиж).
Превращение свободной модуляции в устойчивую
происходит всегда, когда она фиксируется в словарях или в
грамматиках и становится предметом преподавания. Начиная с
этого момента, отказ от модуляции осуждается как
нарушение узуса.
163

§ 38. Способ № 6: эквиваленция
Мы уже не раз подчеркивали возможность того, что два текста
описывают одну и ту же ситуацию, используя совершенно
разные стилистические и структурные средства. В этом
случае мы говорим об эквиваленции. Классическим примером
эквиваленции является ситуация, когда неловкий человек,
забивающий гвоздь, попадает себе по пальцам —
по-французски он воскликнет Aie, по-английски он воскликнет Ouch.
Этот пример, хотя и является грубым, подчеркивает
особый характер эквиваленции: она носит чаще всего
синтагматический характер и затрагивает все сообщение целиком.
Отсюда следует, что большинство эквиваленции, которыми мы
постоянно пользуемся, являются устойчивыми и входят
в состав идиоматической фразеологии, включая клише,
поговорки, адъективные или субстантивные устойчивые
сочетания и т. д. Пословицы и поговорки представляют собой,
как правило, прекрасную иллюстрацию этого явления:
like a bull in a china shop — comme un chien dans un jeu de
quilles (как слон в посудной лавке), Too many cooks spoil the
broth — Deux patrons font chavirer la barque (ср.: «У семи
нянек дитя без глазу»). То же самое касается идиоматических
выражений: to talk through one's hat, as like as two peas,
которые никоим образом не должны калькироваться; и, однако,
именно это мы наблюдаем у так называемых двуязычных
народов, которые являются жертвами постоянного контакта
их языков, в результате чего они не владеют толком ни тем,
ни другим. Впрочем, может случиться, что некоторые кальки,
в конечном счете, принимаются другим языком, если только
ситуация, которую они обозначают, нова и способна
акклиматизироваться на иностранной почве. Однако переводчик не
должен брать на себя ответственность за введение калек в
хорошо организованный язык: только автор может себе
позволить подобную фантазию, ответственность за успех или
неудачу которой полностью возлагается на него. В переводе
следует придерживаться более классических форм, так как
всякие новшества в калькировании вызывают обвинения во
внесении в язык англицизмов, германизмов или испанизмов.
§ 39. № 7: адаптация
Седьмой способ является крайним пределом в процессе
перевода. Он применим к случаям, когда ситуация, о которой идет
речь в исходном языке, не существует в языке перевода и
должна быть передана через посредство другой ситуации,
164

которую мы считаем эквивалентной. Это представляет собой
особый случай эквивалентности, так сказать, эквивалентность
ситуаций. В качестве примера можно указать на то, что отец
англичанин может поцеловать в губы свою дочь. Это является
фактом культуры английского народа, который не может иметь
места во французском тексте. Перевести: he kissed his daughter
on the mouth французским il embrassa sa fille sur la bouche,
когда речь идет о добром отце семейства, вернувшемся домой
после долгого путешествия, означало бы внести в сообщение
на языке перевода элемент, который не существует в исходном
языке; по существу, это явилось бы своего рода
«сверхпереводом». Правильно будет сказать: il serra tendrement sa fille dans
ses bras (он нежно обнял свою дочь), если только переводчик не
желает придать своему переводу местный колорит дешевым
способом.
Этот способ адаптирования хорошо известен синхронным
переводчикам; рассказывают, что, адаптировав cricket в
Tour de France в контексте, где упоминался особо
популярный вид спорта, переводчик попал в затруднительное
положение в связи с ответом французского делегата, который
поблагодарил оратора за упоминание столь типично
французского спорта. Необходимо было провести реадаптирование,
чтобы вернуться к английскому оригиналу, где упоминался
cricket...
Отказ от адаптирования, которое затрагивает не только
структуры, но также и само развитие идей, мыслей, и
способ их фактического изложения в абзаце приводит к наличию
в «правильном» тексте какой-то неопределенной тональности,
чего-то фальшивого, что неизменно проявляется в переводе.
К сожалению, такое впечатление очень часто производят
тексты, публикуемые современными международными
организациями, члены которых по неведению или из стремления к
неверно понимаемой точности требуют буквальности
переводов, максимального калькирования. Результатом является
«галиматья», которая не имеет названия ни в одном языке, и
которую Ренэ Этьямбль весьма справедливо нарек
«северо-атлантическим сабиром». Текст не должен быть калькой ни в
структурном, ни в металингвистическом плане. Все великие
литературные переводы имплицитно признавали
существование способов, которые мы только что перечислили, как это
прекрасно показал А. Жид в своем предисловии к «Гамлету».
Возникает вопрос, не потому ли американцы отказывались
принимать всерьез Лигу Наций, что большинство ее
материалов были смодулированными и неадаптированными
переводами с французского оригинала, подобно тому, как «лома-
165

ный атлантический язык» является лишь плохо
«переваренными» текстами англо-американских оригиналов. Мы затрагиваем
здесь чрезвычайно серьезную проблему, которую из-за oí
сутствия места мы не можем рассмотреть должным образом,
а именно: вопрос об изменениях в мышлении, в культурном
и лингвистическом планах, которые могут повлечь за собой
в перспективе наличие важных документов, школьных
учебников, журнальных статей, сценариев к фильмам и т. д.,
создаваемых переводчиками, которые не могут или не рискую!
осуществить косвенные (непрямые) переводы. В эпоху, когда
излишняя централизация и отсутствие уважения к культуре
других толкают международные организации к
использованию одного рабочего языка для создания текстов, которые
затем поспешно переводятся переводчиками, чью работа-
мало ценят и которых всегда слишком мало, может создаться
такая ситуация, что 4/5 нашей планеты будут питаться
исключительно переводами и интеллектуально гибнуть из-за
постоянного потребления этого месива.
§ 40. Применение семи вышеуказанных способов
В следующих главах мы покажем, что эти семь способов
перевода применяются, хотя и в разной степени, ко всем трем
разделам нашей работы: лексике, структурной
организации и сообщению. Например, можно прибегнуть к способу
заимствования как в лексическом плане: bulldozer, réaliser,
stopover, так и в плане сообщения: O.K., five o'clock tea
Именно это мы и хотели показать в сводной таблице,
которая дает типичные примеры каждого из рассмотренных
выше способов в трех планах стилистики.
И, наконец, разумеется, можно при переводе одной и
той же фразы использовать разные способы, а в некоторых
переводах мы наблюдаем применение способов, которые даже
трудно определить; например, перевод выражения рарег-
weight через press-papiers является одновременно и
транспозицией, и модуляцией, конечно, устойчивыми. Равным
образом перевод (надписи на двери) Private через Defense d'entrer
(ср.: «Вход воспрещен») является одновременно
транспозицией, модуляцией и эквиваленцией. Это транспозиция,
поскольку прилагательное private переводится через
субстантивное выражение; модуляция, потому что мы переходим от
констатации к предупреждению (ср.: Wet paint через Prenez
garde à la peinture (Осторожно, окрашено) ; и наконец, это
эквиваленция, потому что перевод получается путем
воссоздания ситуации, без обращения к структуре.
166

ОБЩАЯ ТАБЛИЦА СПОСОБОВ ПЕРЕВОДА
1. Заимствование . . .
2. Калькирование . .
3. Дословный перевод
4. Транспозиция . . .
5. Модуляция ....
6. Эквиваленция . . .
{ 7. Адаптация ....
Лексика
англ. Fuselage
франц. Bulldozer
англ. Normal School
франц. Economiquement
1 faible
Í англ. encre
\ франц. ink
f англ. From:
1 франц. Expéditeur
Г англ. Shaliow
\ франц. Peu profond
Í англ. Br. (Milit.) Tea
{ франц. (Milit.) La
soupe
[ англ. Br. cricket
l франц. Cyclisme
1 англ. U. S. baseball
1 Организация
англ. (Pie) à la mode
4ранц. Science-fiction
англ. Governor General
франц. Lutetia Palace
f англ. The ink is on the table
\ франц. L'encre est sur la table
i англ. As timber becomes more val-
l uable
l франц. Depuis la révalorisation du
bois
[ англ. Give a pint of your blood
l франц. Donnez un peu de votre
l sang
( англ. Like a bull in a china shop
< франц. Comme un chien dans un
l jeu de quilles
( англ. Before you could say Jack
{ Robinson
l франц. En un clin d'oeil |
| Сообщение
англ. Bon voyage,
франц. Five o'Clock
Tea.
англ. Take it or leave it.
франц. Compliments de
1 la Saison. |
f англ. What time is it?
< франц. Quelle heure
i est-il?
[ англ. No smoking
l франц. Défense de fu-
1 mer
[ англ. No Vacancies
< франц. Complet
[ англ. Hollow Triumph
| франц. Château de
1 cartes
Г англ. U. S. Hi!
\ франц. Bon appétit!

Чарлз Ф. Вёглин
МНОГОСТУПЕНЧАТЫЙ ПЕРЕВОД*
0. Введение, предваряющее восемь ступеней, перечисленных
ниже, и содержащее резюме к каждой из них.
1. Ступень 1 —узнавание информантом целых слов и их
перевод.
2. Ступень 2 — узнавание переводчиком морфем.
3. Ступень 3 — помещение переводческих контуров в
квадратные скобки с эквивалентами для неясных
мест, метафор и идиом, которые помещаются в фигур
ные скобки.
4. Ступень 4 — выделение курсивом случаев мнимой и
явной избыточности с целью указать, что они не
выносятся за пределы квадратных скобок.
5. Ступень 5 — перенесение переводческих контуров в
круглые скобки. Они отличаются от вариантов в
квадратных скобках изменившимся по правилам ПЯ
порядком слов и добавлениями, необходимыми для
фразы в ПЯ и указанными прописными буквами.
6. Ступень 6 — перенос отдельных слов из одного
переводческого контура в соседний с выделением этих слов
^жирным шрифтом, чтобы показать, что они
перемещены из первоначального контура.
7. Ступень 7 — снятие шероховатостей путем
транспозиции целых отрезков в круглых скобках.
8. Ступень 8 — выведение пунктуации ПЯ частично из
ИЯ путем различных подстановок на стыках
переводческих контуров и частично — из морфологических
данных.
0. Многоступенчатый перевод впервые был применен при
программировании электронных компьютеров, где он возник
как побочная процедура, развившаяся в ряд других
процедур и имевшая своей целью наглядно продемонстрировать
стадии изменений, которым подвергается текст, когда
высказывание с одного языка переносится на другой, причем таким
образом, что перевод контролируется или оценивается с
учетом структуры обоих языков. Многоступенчатый перевод
берет начало от традиционного двухступенчатого деления
* С. F. Voegelin. Multiple Stage Translation. "International Journal
of American Linguistics", vol. 20, No. 4, Oct. 1954, pp. 271—280.
168

перевода на дословный и свободный, деления, которое
проводят этнолингвисты. На первой ступени этого деления
(буквальной передаче текста) структура исходного языка
проступает в переводе довольно часто, однако если рассматривать
перевод как многоступенчатый процесс, в котором
соприкосновение структур двух языков в определенных точках
рассматривается как неотъемлемая часть самого процесса
перевода, влияние структуры исходного языка становится еще
более заметным. В отличие от сопоставительной грамматики,
где отыскиваются сходные черты сравниваемых языков, в
многоступенчатом переводе подчеркиваются различия между
ними. И в том, и в другом методе речь идет о двух языках,
которые считаются изоморфными в тех контекстах, где они
строятся по одним и тем же моделям, и более или менее
эквивалентными там, где этого не происходит. Для любой
такой пары введем краткие обозначения И Я и ПЯ. Ступени
перевода начинаются с исходного языка (ИЯ), и
преобразования осуществляются в направлении к другому языку; с
каждой ступенью этих преобразований текст становится все
ближе и ближе к этому другому языку. Обычное
сокращенное название этого другого языка — ПЯ. Может показаться,
что это — сокращенное название понятия «переводческий
язык», да так практически и бывает на самом деле. Однако,
кроме этого, ПЯ означает «переводящий язык», и это название
указывает на еще одну полезную функцию ПЯ. Это
обозначение показывает, что именно делает переводчик с ИЯ,
например, одним из языков американских индейцев, переводя
не только на свой родной язык (ПЯ), но и на какой-либо
контрастный ему язык, также обозначаемый ПЯ. Так,
англоязычный переводчик может, взяв за ИЯ, например, язык племени
индейцев шауни, переводить с него на два и более ПЯ, например
английский и турецкий, или, может быть, английский и какое-
то другое индейское наречие. Например, в Мексике
говорящий легко может переходить с языка, на котором говорят
американские индейцы, сначала на один ПЯ — испанский —
второй язык двуязычных информантов, а затем на другой ПЯ —
английский — родной язык переводчика. В результате
становится возможным сравнивать английский и испанский
переводы одного и того же текста, написанного на туземном
наречии. Чаще имеет место другое явление: одному переводчику
приходится переводить с нескольких ИЯ на один ПЯ. Эти ИЯ
могут принадлежать даже различным языковым семьям.
Единый ПЯ будет служить для них языком контакта, как
служит английский для множества туземных американских
народов к северу от Рио-Гранде.
7-ЮО
169

1. На первой ступени к традиционному понятию
«пословного» перевода добавляется понятие «контура переводимого
отрезка» (Translation span contour), или, короче,
переводческого контура. Длина такого отрезка определяется узлами
соединений, такими как паузы, падение или повышение тона,
или, например, место, где говорящий переходит на шепот.
Подобные стыки служат указателями границ переводческих
контуров. (Не все стыки служат пограничными указателями
контуров, некоторые из них находятся внутри контура и
указывают границы слов; некоторые находятся внутри «слов»).
Переводческие контуры обычно включают более одного
слова, следовательно, можно сказать, что они обычно
превышают длину «слова» в языке. В тех случаях, когда какой-либо
контур совпадает с каким-либо «словом», можно считать, что
буквальный или пословный перевод этнолингвиста
будет идентичным первой ступени многоступенчатого
перевода.
Теперь представим, что какой-то информант начитал на
магнитофон целый текст. Тот, кто будет слушать запись,
различит в ней такие пограничные указатели контура,
которые укажут ему, в каком месте следует выключить
воспроизведение записи; информанта попросят, прослушав запись
контур за контуром, на втором языке, которым он владеет (то есть
на языке ПЯ), повторить то, что он сейчас из своих
собственных уст услышал на родном языке (ИЯ). Раньше этнолин-
гвисты сами проделывали ту работу, которую теперь
выполняет за них магнитофон: но раньше, когда ученый повторял
текст в своей собственной транскрипции, информант всегда
мог возразить, что он просто не понимает те отрывки, которые
трудны для перевода, и обвинить ученого в том, что он
неверно произносит звуки ИЯ. Иначе говоря, использование в
работе с информантом магнитофона дает следующее
преимущество: он не может сослаться на то, что не понимает
произношение при воспроизведении только что записанного
текста, ибо это — его собственное произношение. В крайнем
случае, информант может попросить, чтобы ему дали послушать
несколько более длинный отрезок того текста, который он
ранее произнес. Здесь мы встречаемся с обычной для работы с
информантами трудностью: всегда есть опасность, что
информант вместо перевода дает нечто вроде упрощенного
пересказа (что практиковалось во времена освоения Запада, и в те
времена этого было вполне достаточно для практических
целей) — резюме общего содержания, а не воспроизведение
текста целиком. Чтобы обеспечить именно такое воспроизведение,
необходимо: 1) воспроизвести для информанта только такой
170

небольшой отрезок текста, который представлял бы собой
контур, 2) попросить его медленно повторить те слова, которые
он только что прослушал на своем собственном языке, так,
чтобы переводчик мог записать их столбиком, и затем 3)
произнести вслух по очереди каждое слово в столбике, после
каждого слова спрашивая информанта: «Что это означает?»
и записывая то, что информант скажет на ПЯ. Если случится
так, что исследователь произнесет слово из колонки
настолько искаженно, что информант его не узнает, достаточно
вернуться, воспроизвести тот же самый контур, попросить
информанта слово за словом повторить то, что он говорил
раньше, как после первого воспроизведения записи, и когда
он дойдет до непонятного слова, сказать: «Вот это слово. Что
оно означает»? (Для того чтобы ускорить многоязычное
исследование, целесообразно записать подобные вопросы и
ответы на второй магнитофон, и в полевых условиях не
пользоваться записями, сделанными от руки).
Внимание информанта постоянно устремлено на «слово» —
1) на его вычленение из сплошного контура ИЯ и 2)
нахождение ему эквивалента в ПЯ. Это дает нам рабочую дефиницию
«слова», а именно: это кратчайший отрезок речи, который
информант стремится (1) выделить из более длинных отрезков
и (2) перевести. Магнитофон дает возможность получить
образец речи, произнесенной со скоростью, с какой обычно
разговаривают люди. Информанта, который диктует не на
магнитофон, а человеку, записывающему его речь, необходимо
обучать отделять при чтении одно слово от другого: по мере того
как записывающий привыкает транскрибировать быстрее,
информант начинает ощущать, что можно не делать
неестественные паузы между «словами». Таким образом, материал,
который диктует информант, уже не обязательно однозначен
относительно того, что именно информант считает отдельными
словами. На первой стадии многоступенчатого перевода
информант слышит свой голос в записи в пределах контура и
затем разбирает отдельные слова, составляющие этот контур.
Поскольку затем переводчик транскрибирует слова под
диктовку информанта, в отборе информантом слов может быть
такая же неточность в разграничении слов, как и при
традиционной пословной диктовке текста. Можно в таких случаях
воспользоваться давно изданными сборниками текстов на
языках американских индейцев, например, текстами племени
омаха, собранными Дж. Оуэном Дорси, и рассматривать
границы между словами ИЯ как определенные информантами, а
слова в подстрочном тексте ПЯ как сделанный информантом
перевод. В нем иногда бывают точно такие же несообраз-
7*
171

ности, как и при реакции информанта на запись его
собственного голоса на современном магнитофоне.
Процедура на ступени 1, которая здесь описана,
показывает, каким образом текст ИЯ делят на переводимые отрезки
(контуры, ограниченные стыками, либо речевые отрезки между
знаками препинания); переводимые отрезки нумеруют в
тексте от первого до последнего, колонки слов, переведенных
информантом, прилагаются к тексту и также подвергаются
нумерации так, чтобы эта нумерация совпадала с нумерацией
переводимых отрезков. Пронумерованные колонки групп
слов, в которых форма ИЯ расположена слева, а
соответствующая форма ПЯ, подобранная информантом,
расположена справа, представляют собой второй вариант текста,
вариант, который информант диктует по кусочкам — слово за
словом, с длинными паузами между словами.
2. В зависимости от структурных типов сопоставляемых
языков и в зависимости от степени билингвизма информанта,
на первой стадии перевода могут иметь место всякого рода
несообразности и неточности. Как должен поступить
переводчик, чтобы свести их до минимума? Прежде всего нужно
постараться опознать морфологические компоненты уже
переведенных слов и воспользоваться ими для корректировки
перевода информанта на ступени 1. На ступени 2 с этой же
целью составляют маленький словарь, в который входят
только компоненты, относящиеся к данному тексту, и который
состоит из компонентов слов, морфема за морфемой.
Одной из несообразностей является такая ситуация, когда
информант передает два или несколько слов ИЯ одним
словом ПЯ. Являются ли эти слова синонимами? Или за этим
кроется какое-то различие? Например, два слова на языке
шауни: wiiwali и konekipwe? вптаН переводятся оба как
«его жена». Если в изучаемом тексте эти слова больше не
встречаются, можно попытаться получить дополнительные
формы. Вместо этого, или в добавление к этому, можно,
конечно, задать известный вопрос: «Какая разница в значениях
этих слов?» В ответ мы получим скорее личное мнение
информанта, нежели истинную информацию о языке ИЯ; некоторые
информанты начинают фантазировать и придумывать такие
различия, которые текстом не подтверждаются, другие,
наоборот, не видят этих различий в тексте (как, например,
когда говорят, что слова house, dwelling place, home — одно
и то же). Вместо того чтобы спрашивать, какое различие
между этими словами, лучше часть перевода оставить неизменной
и получать новые формы, обращаясь к информанту с прось-
172

бой назвать словосочетания «моя жена», «твоя жена» и т. д.
* Кстати, на языке шауни обе приведенные выше формы
выражения могут употребляться с любыми притяжательными
словами. Может ли какая-нибудь из этих форм употребляться
вообще без притяжательного слова? Первое из приведенных
выше выражений — это несамостоятельное существительное,
оно никогда не употребляется без притяжательного слова,
второе выражение без притяжательного слова выглядит
как nekip—we? 0i, что означает скорее «старуха», а не
«жена».
Другим примером несообразности может служить
ситуация, когда информант в разных местах одного и того же
текста передает одно слово И Я двумя или более словами ПЯ.
Одно из уже приводившихся выражений может послужить
иллюстрацией, подобной омонимии в языке шауни: konekipwe?
Gnmali может быть передано в ПЯ сначала как «его жена»,
а затем как «его старуха». Сказывается ли здесь влияние
контекста? Или, независимо от контекста, просто отражается
усилие информанта, плохо владеющего ПЯ, быть как можно более
точным? Ответ можно найти в ситуации, когда информант в
состоянии дать пример употребления слова konekipwe?
Gnmali в двух контекстах, когда в одном «его жена» — юная
девушка, в другом — дряхлая старуха. Такое употребление в
языке шауни возможно: употребление выражения «его
старуха» вместо «его жена» отражает разговорную формулу ПЯ.
Возможно даже, что в языке шауни это — заимствование из
английского языка.
Некоторые затруднения информантов отражают
затруднения переводчиков; решения, к которым приходят информанты
и исследователи, могут совпасть, но могут и быть
различными. Например, они оба могут дать в варианте ПЯ «немного
больше», чем было в варианте ИЯ. Это «немного больше»
может состоять в явно выраженном грамматическом времени
глагола ПЯ там, где вИЯ это время отчетливо не выражено,
или, когда ПЯ — английский, переводчик может поставить
перед существительным определенный или неопределенный
артикль. Информант тут же включает этот артикль в текст, но
так, что невозможно понять, был ли он формально выражен в
ИЯ. Более яркий пример такого «небольшого» включения —
передача информантом языка хидаца двух выражений ИЯ как
some are dark green и some are light green. Переводчик нашел в
языке хидаца морфемы, обозначающие, соответственно, some
are, dark и light, Морфемы, выражающей значение «зеленый»,
по-видимому, в варианте хидаца нет, однако информант
настаивал, что такое добавление только улучшит перевод на ан-
173

глийский язык. Добавления, которые делает информант при
переводе, остаются незамеченными переводчиком, который и
сам может внести подобные добавления, но на более поздних
стадиях и с указанием на то, что в ИЯ они эксплицитно не
выражены, хотя¿в ПЯ это необходимо.
Когда воспроизводится запись текста на ИЯ, информант
не испытывает трудностей при определении границ между
словами. Примечательно, что различные информанты на одном
и том же языке удивительно едины в своих оценках тех
минимальных отрезков речи, которые были выделены одним из них
и.обозначены как «слова». Но часто случается, что переводчик
гвыделяет те или иные морфемы, которые, по его мнению,
отмечают начало и конец слов. Переводчик фиксирует
дистрибуцию таких морфем и включает их в свой словарик. Например,
в языке шауни некоторые глагольные формы ^начинаются
частицей (типа when) и заканчиваются спрягаемым
суффиксом. В восприятии переводчика все морфемы между этой
начальной частицей и суффиксом — компоненты одного слова.
Для информанта первая морфема, частица, соответствующая
when, произносится и переводится как отдельное слово. Здесь,
как и вообще в алгонкинских языках, слово, как его понимает
•информант, соответствует морфеме, которая входит в состав
слова, как его понимает переводчик. При изучении языка
хидаца и вообще языков сиу опасность кроется в
противоположном: информант склонен объединять отдельные слова в
труппу, которую он рассматривает как отдельное слово.
Работа по составлению словаря переводимого текста поможет
выделить слова,'которые информант комбинирует в группы на
манер сиу, или наоборот, соединить в слова морфемы, которые
информант расчленяет на манер алгонкинских языков.
Морфемный анализ, сделанный переводчиком, который
и составляет ступень 2, представлен в двух различных
разделах: а) хрестоматия, то есть отбор^морфем ИЯ, найденных в
тексте; б) приложение переводчика к переводам слов,
сделанных информантом, и сгруппированных в колонки на
ступени 1. В этом приложении приводится поморфемный перевод,
причем морфемы рассматриваются как компонентные
эквиваленты отрезков, переводимых информантами как слова.
На ступени 1 информант подбирает словам ИЯ
соответствующие слова в ПЯ, на ступени 2 переводчик уравнивает эти слова
с их морфемными компонентами. Когда данные,
предложенные информантом, таким образом переработаны
переводчиком, взгляды информанта и переводчика резко расходятся:
у информанта подход синтетический, он рассматривает
каждое слово как цельную единицу и не в состоянии выделить ее
174

компоненты; подход переводчика — аналитический, он
рассматривает слово как последовательность морфем, но в тех
случаях, когда значение целого слова в чем-то отличается от
суммы значений его компонентов, он'^не в состоянии понять
значение всего слова.
Следующие несколько примеров показывают, как
выглядит такой список из трех колонок. Вначале идет форма ИЯ,
затем перевод информанта, затем знак эквивалентности
соединяет этот перевод с выполненным переводчиком перечнем
морфемных составляющих. В следующих ниже примерах
форма ИЯ представлена просто черточкой, ибо формы ИЯ
релевантны только в сочетании с предшествующим контекстом.
, camel (верблюд)—insignificant meat (несъедобное
мясо)
window pane (оконное стекло) = inanimate thing which
is transparent (неодушевленный предмет,
прозрачный)
water-glass (стакан) = anímate thing which is
transparent (одушевленный предмет, прозрачный)
American (американец) = big knife (большой нож)
locomotive (паровоз) = fire wood horse (деревянный
огненный конь)
gun (ружье) = iron arrow (железная стрела)
baptism (крещение) = water to spill over (вода для
окропления)
whooping-coughí(KOiuiioiii)'= howler monkey cold
(насморк обезьяны-ревуна)
3. На ступенях 1 и 2 слова идентифицируются дважды —
информантом и переводчиком,— а затем группируются в
колонки. На ступени 3 эти слова размещаются в линейной
последовательности, каждое слово отделяется от последующего
многоточием, а слова одного переводческого контура
заключаются в квадратные скобки. Контуры нумеруются таким
образом, чтобы каждая заключенная в скобки группа слов
совпадала по номеру с соответствующей колонкой слов в спис-
о ке. Таким образом, нумерация переводческих контуров тек-
° ста ИЯ должна совпадать с нумерацией слов в колонках и
в квадратных скобках, а также, как мы увидим ниже, с
нумерацией в круглых скобках и предложениях.
После того как на ступени 3 специально отобранные
куски текста и их соответствия в ПЯ из вертикальных колонок
перемещаются в горизонтальные строки, становится ясно,
что они часто звучат неестественно и искажены. Иногда ис-
175

кажения в квадратных скобках ведут к неверной
интерпретации, бывает так, что слова в скобках вообще не поддаются
интерпретации.
Причины таких затруднений очевидны: в квадратные
скобки заключены слова ПЯ, но их последовательность и
способы сочетания отражают скорее правила ИЯ, а не правила
ПЯ — сами слова принадлежат ПЯ, а порядок их следования
чужд ПЯ.
¿(Когда слова заключают в квадратные скобки, то
некоторые их цепочки, даже если пробовать делать внутри скобок
кое-какие перемещения, выглядят совершенно
бессмысленными. Такие слова, понятные каждое в отдельности, но
образующие непонятные сочетания, можно назвать проблемной
группой или проблемной последовательностью слов; они часто
оказываются объяснительными парафразами, когда речь идет
о флоре и фауне. Их общий смысл обычно очень туманен, как,
например, [enemy «враг»... his grass «его трава»] на языке
хидаца.
Цепочки слов, имеющих в ИЯ идиоматический или
метафорический смысл, если их буквально переводить на ПЯ,
вводят в заблуждение. Приведу два примера. 1. В
простонародном чешском выражении, звучащем приблизительно как
throwing a trunk at someone «бросить в кого-либо сундуком»,
совсем не имеется в виду агрессивное действие, на деле это
выражение примерно соответствует английскому throwing а
bouquet at someone «сделать комплимент кому-либо», букв.:
«бросить кому-либо цветы». 2. Информант-делавар
отказался искать в своем языке соответствие английскому foot of
the mountain «подножье горы», поскольку, по его словам, всем
известно, что у гор нет ног*. Буквальный перевод метафор на
ПЯ иногда бывает чудовищным (в примере с делаваром в
качестве ПЯ выступал его родной язык), перевод идиом чаще
всего вводит в заблуждение (как в примере с сундуком).
Одним из способов выйти из затруднений может служить
просто замена таких бессмысленных (но на первый взгляд
обладающих каким-то смыслом) цепочек другими, которые
передавали бы подлинный смысл этих выражений. Зачем же
тогда приводить цепочки, не имеющие смысла? Затем, чтобы
представить отрезки речи на ИЯ на такой ступени перевода,
которая в дальнейшем, при переходе к другим ступеням
ощущаться в тексте не будет; отрезки ИЯ, представленные таким
образом и выделенные, как мы увидим ниже, курсивом, не
сохраняются, когда текст на ПЯ на следующей ступени поме-
* Англ. foot буквально^означает «нога». — Прим* пер.
176

щается в круглые скобки. На этой стадии такая цепочка
заменяется близкой ей по смыслу, но понятной цепочкой слов.
Чтобы произвести такую замену, нужно обладать
необходимой для этого информацией. Откуда она берется? В основном
из бесед с информантами. Переводчик обсуждает ситуацию,
в которой встречается непонятный отрезок, и затем заменяет
ее той или иной фразой на ПЯ, подходящей по смыслу.
Орфографические средства, применяемые на ступени 3,
это квадратные скобки, ограничивающие переводческий
контур, и курсив для труднодоступных для понимания цепочек
слов; после этих цепочек следует знак эквивалентности,
затем, в фигурных скобках — слово или несколько слов. Так,
в следующей проблемной группе с очень неопределенным
смыслом слова записаны курсивом и приравнены к выражению
в фигурных скобках: [... епету «враг» ... his grass «его трава» =
{yucca}]. Точно так же, когда встречается идиома,
непонятная цепочка изображается курсивом и приравнивается к
выражению в фигурных скобках: [... he «он» ... threw «бросил»
... a... trunk «сундук» ... at «в»... her «нее» = {throw a
bouquet at her «бросил ей букет»} = {paid her a compliment
«сделал ей комплимент»} ]. То же самое относится и к
метафорам. Если понимание затруднено, буквальный их перевод,
образующий нелепый смысл в ПЯ, пишется курсивом в
квадратных скобках и приравнивается к вставке в фигурных
скобках, как например: [... she «она» ... ¡s «есть»... fire «огонь»...
and «и»... fíame «пламя» = {shows enthusiasm «полна
энтузиазма»} ].
4. Функция слов, выделенных курсивом, после
выявления смысла цепочки уже исчерпана. Курсив появляется
только в квадратных сксбках. На следующие ступени перевода
переносятся не эти выделенные курсивом слова, а их
смысловые замены — объяснения в фигурных скобках. Вводя
двойную запись выражений,— курсивом и в фигурных скобках —
переводчик намеренно ввел в текст мнимую избыточность.
Убрав в дальнейшем слова, записанные курсивом,
переводчик ликвидирует эту избыточность, которая уже сделала свое
дело.
Не всякая избыточность — дело рук переводчика.
Избыточность свойственна любому естественному языку. Например,
когда сопоставляются два алгонкинских языка, в них иногда
обнаруживается одинаковая избыточность. В одном из
алгонкинских языков одушевленность деятеля выражается дважды
(в существительном и в глаголе), с помощью специального
личного маркера: [animate-man... «одушевленныйчеловек»...
177

animate-he «одушевленный-он»... came «пришел»...]. При
переходе к другому алгонкинскому языку двойное указание
одушевленности остается.
Предположим, сопоставляется другая пара языков,
например, алгонкинский язык, как в вышеприведенном
примере, и английский; в этом случае оба формальных указателя
одушевленности алгонкинского языка станут избыточными
при переходе к английскому языку, поскольку man по своей
семантике обозначает одушевленный предмет, так же как и
местоимение he. Поэтому, если ПЯ — английский, то
излишний указатель одушевленности обозначается курсивом, а
позднее убирается. Это означает, что указание на
одушевленность является необходимым в ИЯ, но избыточным в ПЯ. Более
того, в алгонкинском языке и деятель обозначается дважды—
существительным и личным маркером. Такое двойное
указание с точки зрения английского языка является избыточным.
Для указания на то, что такая избыточность не должна
появляться за пределами квадратных скобок, эти двойные
указатели также обозначаются курсивом: [animate-man ... anímate,
he came]. На следующую ступень переносятся только слова
man и came, если ПЯ — английский. Этот способ
использования курсива, который применяется для того, чтобы
показать, что данное соответствие не должно выходить за пределы
данной ступени, можно с пользой применять и на ступени 2,
когда в колонках-списках даются морфемные компоненты слов.
Если бы на этой ступени в списках слов курсивом выделялись
морфемы, которые имплицитно присутствуют в тех группах,
которые останутся в тексте и на последующих ступенях
перевода, как, например, animate-man и animate-he, то двойное
указание одушевленности не пришлось бы переносить в
квадратные скобки, и, ниже, на следующей ступени
перевода был бы только один вид избыточности [man ... he
came].
Некоторые непонятные по оттенкам значения
высказывания и, следовательно, не менее непонятный их перевод,
можно прояснить, если переформулировать их, выделяя
курсивом только те отрезки, которые перенесены из ИЯ
буквально; позднее они отбрасываются, и вД1Я к оставшимся
буквальным соответствиям ИЯ добавляются некоторые мелкие
уточнения (выделяются прописными буквами). Вспомним
комментарии Б. Уорфа к переводу с языка хопи:
«Предикативный косвенный падеж существительных при одушевленном
субъекте выражает цель субъекта», и его пример, сначала
переформулированный в квадратных скобках — [l-animate-
sub jed iood-predicative-object (я — одушевленный субъект —-
178

пища — предикативный объект) ] — а затем — ив круглых
скобках: (Г M AFTER food «я ИЩУ пищу»).
5. Когда порядок слов в квадратных скобках совпадает
с порядком слов в ПЯ — а для некоторых пар ИЯ и ПЯ это
типично,— на ступени 5 не происходит ничего, кроме
простого перенесения слов в том же самом порядке из квадратных
скобок в круглые. В некоторых парах ИЯ и ПЯ, например,
во французском и английском, различия в порядке слов
сводятся к простой транспозиции, например, переход от
порядка «существительное — прилагательное» к порядку
«прилагательное — существительное».
Вне зависимости от того, совпадают или не совпадают
принципы порядка слов в ИЯ и ПЯ, время от времени, когда
в языке, на который делается перевод, встречаются фразы
полнее по объему, чем фразы, помещенные в квадратные
скобки, могут возникнуть затруднения. На ступени 5 во фразу
добавляются слова, которые отсутствовали на ступени 4;
цепочки в квадратных скобках при переносе в круглые скобки
должны быть удлинены. Правила ПЯ требуют добавления;
а цепочки слов в квадратных скобках отражают требования
ИЯ — более лаконичную форму выражения.
Добавления подчеркиваются двумя чертами, чтобы
указать, что их следует выделять прописными буквами. Эти
слова затем будут восприниматься как очевидные добавления,
отсутствующие в ИЯ, но отражающие правила ПЯ. Беглого
взгляда на круглую скобку со словами, выделенными
прописными буквами, будет достаточно, чтобы понять, в чем ПЯ
отличается от ИЯ, где фраза ПЯ включает морфему, слово или
несколько слов, без которых в ней обойтись нельзя, но
которые не входят в модель ИЯ.
Приведу два соображения, по которым добавления и
изменения в порядке слов следует выполнять одновременно.
Рассмотрим такой пример: [water «вода»... edge «край»...
along «вдоль»...]; если порядок слов ИЯ требует
последовательности 1 (water), 2 (edge), 3 (along), то в английском
варианте возможны изменения этого порядка: 3, 1, 2 (along
water edge) или же 3, 2, 1 (along edge water). Выбор зависит
от того, какими добавлениями будут сопровождаться
перестановки. Добавления, необходимые при первом
вышеуказанном варианте порядка слов — это THE и 'S (along THE
water'S edge) («по речному берегу»). Во втором варианте
порядка слов?добавления будут: THE и OF THE (along THE
edge OF THE water) («по берегу реки»).
Невозможно представить себе изменения в порядке слов
по требованиям ПЯ без фразоЕых добавлений; или же, наоборот,
179

изменение порядка слов и добавления слов и морфем следует
рассматривать как неразрывные компоненты одной и той же
операции.
Теперь рассмотрим другой очень близкий пример, в
котором одно слово ИЯ имеет три морфемы, анализируемые в
текстовом словаре [... water edge along...]. Это пример из
языка хидаца. В индейских языках Америки полиморфизм
слов — распространенное явление. Отдельные \слова
образуют при переводе на английский язык целые фразы.
Порядок 1,2,3 (порядок слов в языке хидаца) при переходе к
английскому станет порядком 3, 1, 2 плюс некоторые добавления
(см. выше), или порядком 3, 2, 1 плюс некоторые добавления
(также см. выше).
Различие между перестановками двух или более слов
ИЯ, как показано выше, и перестановками морфемных
компонентов одного слова ИЯ (см. ниже) указывается с помощью
многоточий. Многоточия в квадратных скобках [...]
разделяют отдельные слова ПЯ, чтобы показать, что они являются
соответствиями отдельных слов ИЯ, как в нашем первом
примере: [...water ... edge ... along]. Напротив, многоточия
в квадратных скобках, окаймляющих группу из двух или
более слов ПЯ, показывают, что такие группы соответствуют
одному слову ИЯ, а не группе слов, как в нашем втором
примере: [... water edge along...]. Поскольку многоточия
являются указательным средством в скобках на ступени 4, нет
необходимости переносить их в круглые скобки на ступень 5.
Поэтому на ступени 5 уже не делается таких различий,
например: (along THE water'S edge) или, скорее с учетом
стилистических особенностей второго языка, чем морфологии
первого (along THE edge OF THE water).
Иногда случается, что в ИЯ не придается значения
средствам согласования, которых в ПЯ требуется строго
придерживаться. При переносе в круглые скобки, исходя из
требований ПЯ, добавляют средства согласования. Так, в примере
[... apple «яблоко» ... are red «красные»...] на языке хидаца
не соблюдаются требования согласования, которые
обязательны в английском языке, где число существительного (в
скобках — единственное) и число глагола (в скобках —
множественное) должны быть одинаковыми. Поэтому при
переносе в круглые скобки к существительному прописными
буквами добавляется указатель множественности (appleS are
red «яблоки красные»).
Сравните последний пример со следующей цепочкой слов
в квадратных скобках [...material «материал»... some
«некоторый» ... is red «красный»...]. Эти слова переносятся в
180

круглые скобки без морфемных добавлений и без добавлений
слов, но с изменениями в порядке слов (some material is red
«какой-то материал — красный»). Эти изменения отвечают
требованиям синтаксиса ПЯ, по которым определение
должно предшествовать определяемому. В И Я этого не требуется.
Нельзя сказать, что в ИЯ, в данном случае хидаца,
предпочитается последовательность «определяемое — определение».
Просто в этом высказывании оказался именно такой порядок
слов, и так он был воспроизведен в квадратных скобках и
перестроен в круглых скобках, как показано в примере.
6. После того как в круглых скобках добавлены слова и
произведены перестановки, полученный на этой стадии вариант
перевода по большей части будет отвечать синтаксическим
требованиям ПЯ. Для ступени 6 остается весьма
нерегулярная задача — перенести, если потребуется, слово из одних
скобок в другие. Эта перестановка скорее внешняя, а не
внутренняя. Каждое слово, которое переносится из одних скобок
в другие, подчеркивается волнистой чертой, чтобы потом его
можно было напечатать жирным шрифтом. Переносится ли
слово из предыдущего отрезка или из последующего —
легко проследить, сверяя соответствующие пары квадратных и
круглых скобок. Если слово, выделенное жирным шрифтом,
находится во вторых круглых скобках пары, его
первоначальное местонахождение было внутри первых квадратных
скобок: если такое слово находится в первых круглых
скобках пары, первоначально оно находилось внутри вторых
квадратных скобок. Так, в следующей паре переводческих
контуров мы видим, что язык шауни является менее скованным или
более открытым, чем английский, допуская фразу: [...Oklahoma
«Оклахома»... I «я»...] [...live there «жить там»...]. Во
фразах на ступени 5 отразится манера ИЯ разделять слово,
обозначающее деятеля (I), и слово, обозначающее действие
(live there): (Oklahoma I) (live there). Чтобы показать, что в
английском языке предпочитается тесная цепочка «деятель—
действие», переходим к ступени 6, где осуществляются
перестановки, в результате которых слово, обозначающее деятеля,
переносится в следующие круглые скобки, где оно
изображается жирным шрифтом (Oklahoma) (I live there).
7. Там, где при переходе от ИЯ к ПЯ наблюдается
некоторое отступление от синтаксических норм, эту шероховатость
можно сгладить, прибегнув к метатезе —транспозиции
целых круглых скобок. Это и есть ступень 7. Мы говорим о
шероховатости тогда, когда данный порядок слов возможен
181

в ПЯ и его используют в некоторых контекстах, но он
применим не всегда и не в любой ситуации, как, например, в тексте,
начинающемся фразой Oklahoma! I live there «Оклахома!
Да я там живу». Это эмоциональное высказывание, хотя и
допустимое с точки зрения синтаксиса, стилистически не
подходит к тому контексту, где оно употреблено — повседневная
прозаическая беседа. Оно звучит не то чтобы неестественно,
но слишком эмоционально, для того чтобы именно им начать
по-английски сообщение о том, где находится
местожительство говорящего и, разумеется, совсем неестественно было бы
давать в начале название местности, если оно состоит из двух
или более слов, как, например: Warm Springs, Georgia!
I live there. «Уорм Спрингз, Джорджия! Да, я там живу».)
На языке шауни название местности дается в начале
текста, тогда как в английском языке для названия местности
предпочитается (хотя и не обязательно требуется) конечное
положение. То, какой вариант предпочитается в ПЯ,
показывает транспозиция из (Oklahoma) (I live there) в (I live there)
(Oklahoma), но сразу же становится ясно, что эта
транспозиция не может осуществляться без добавления in «в» в
круглых скобках, которые теперь являются вторыми. Такое
добавление изображается прописными буквами, как на
ступени 5: (I live there) (IN Oklahoma). В результате
транспозиции и добавления слово there «там», отражающее морфему
шауни, оказывается в ПЯ избыточным. Эту избыточность
следует отметить, подчеркнув это слово для его выделения
курсивом, как в квадратных скобках на ступени 3, и затем не
включать его в круглые скобки. В целом этот пример можно
записать следующим образом: стыки между контурами
обозначим буквой Н. В языке шауни- имеется два переводческих
контура, с порядком слов транскрибированного текста 1, 2:1
Oklahoma nila Н2Н očilenawe H. Эти два контура
передаются на ПЯ в том же порядке 1, 2, в квадратных скобках, и,
как было видно из предыдущего анализа, в конце концов
оказывается, что слово there является избыточным: 1. [...
Oklahoma ... I...][2... there live...]. Затем порядок 1, 2
заменяется обратным, и мы получаем транспонированную пару
круглых скобок: 2(1 live) 1 (IN Oklahoma).
8. На ступени 8 вместо различных указателей стыков
переводческих контуров вводятся знаки пунктуации. Если
просто убрать скобки без знаков пунктуации, получится
достаточно гладкий текст ПЯ, но в нем будет не хватать
указателей границ абзацев, предложений и фраз. Дело не только
в том что необходимо указывать, как в ПЯ членятся с помощью
182

пунктуации отрезки речи различной протяженности; и не
только в том, чтобы удовлетворить традиционные требования
пунктуации ПЯ. Дело еще и в том, что, хотя пунктуация ПЯ
и традиционна, и до некоторой степени произвольна, частично
она отражает те стыки, которые отделяли друг от друга
переводческие контуры текста ИЯ. Точно так же как мы
последовательно обозначали стыки сначала квадратными, а затем
круглыми скобками, дальше можно с теми же целями
воспользоваться знаками пунктуации. Знаки пунктуации
будут, главным образом, основываться на окончательных
изменениях в круглых скобках.
В тех местах, где указатели стыков между переводческими
контурами ИЯ требуют знаков пунктуации, которые в ПЯ
невозможны, потребуются специальные правила
погашения.
Правила подстановки знаков препинания вместо скобок
будут различными для разных пар ИЯ и ПЯ. Если ПЯ —
английский, правила погашения должны будут указывать,
какие словосочетания (например, «деятель—действие») не
требуют знаков пунктуации; в таком случае стык ИЯ просто
элиминируется без замены. Так, в вышеприведенном примере
перевода с языка шауни закрывающая скобка в (I-live) и
открывающая (in Oklahoma) просто снимаются, а конечная
закрывающая скобка заменяется точкой : I live in Oklahoma.
В вариантах текста, не подвергавшегося транспозиции, на
месте стыка после (Oklahoma) ставится запятая или, как
стилистическая альтернатива, восклицательный знак:
Oklahoma, I live there или Oklahoma! I live there. Если стык не
уничтожается, скобка заменяется запятой или ее вариантом:
а) (редко) двоеточием, точкой с запятой, восклицательным
знаком; б) (чаще) точкой. В таких языках, как хидаца, в
результате морфемного перевода выявлены суффиксы, которые
показывают либо конец фразы (требуют подстановки запятой),
либо конец предложения (требуют подстановки точки).
Но морфологические данные не всегда представляют такие
указатели выбора между точкой и запятой. Морфологические
данные могут вступать в противоречие с пунктуацией
переводческих контуров или, по крайней мере,
свидетельствовать о серьезных расхождениях с ней. Так, последняя
морфема во многих переводческих контурах индейских языков
часто является морфологическим указателем начала
следующего контура, где она может и повториться, но не
обязательно. Эффект получается тот же, что в некоторых стихах из
«Алисы в стране чудес».
183

На языке хидаца последнее слово фразы служит
практически введением следующей, так как повторяется в ней. Так,
первая фраза будет We arrived «мы прибыли», вторая —аг-
riving in the morning we worked «прибыв утром, мы работали»,
третья —keeping on working we... «продолжая работать,
мы...»
Начало абзаца в английском языке рассматривается как
знак пунктуации. В таких резко различающихся языках как
сахаптин и шауни, отмечается скорее конец абзаца, чем его
начало. Такими указателями конца абзаца можно
воспользоваться, чтобы определить при переводе его начало.

IV
ПРАГМАТИКА И СТИЛИСТИКА
ПЕРЕВОДА
Альбрехт Нойберт
ПРАГМАТИЧЕСКИЕ АСПЕКТЫ ПЕРЕВОДА *
1.0. Человеческая языковая коммуникация представляет
собой комплексный процесс. Для анализа этого процесса можно
выделить, по меньшей мере, 4 компонента:
1.1. коммуниканты (М)
формативы (Ф)
отражение (А)
объективная реальность (О)
1.11. Коммуниканты. Индивидуумы и группы
индивидуумов какой-либо общности, использующие системный код,
имеющий коммуникативную ценность.
1.12. Формативы. Элементы и комбинации элементов,
представляющие собой различимые и поддающиеся
фонологическому, морфологическому и синтаксическому описанию и
классификации структуры, составляющие материальную базу
языкового кода. Они продуцируются говорящим (пишущим)
и воспринимаются слушающим (читающим). Термин
«материальная база» не следует истолковывать лишь как нечто
материальное — звуковые волны или письменные знаки. В
соответствии с марксистским понятием материи, формативы
являются формальными средствами, то есть классами форм и
отношениями, существующими вне сознания коммуниканта.
Следовательно, лингвистическая реальность слагается (как
минимум) из звуков и «возвышающейся» над ними системы
фонологических и грамматических функций. Формативы
*А. Neubert. Pragmatische Aspekte der Übersetzung. In: Grundfragen
der Übersetzungswissenschaft. „Fremdsprachen", B. II, Leipzig,
1968, SS. 21—33.
185

образуют план выражения языка. Термину «форматив» был с
отдано предпочтение перед термином «знак», поскольку эточ
последний охватывает также и смысловую сторону в том слу
чае, когда он, на наш взгляд, верно понимается как
двусторонняя единица. Формативы же составляют лишь часть
знака, то есть они образуют лишь один полюс формально
смысловых отношений, представляют их не полностью, l
являются лишь в некотором роде их «половиной». Формативы
представляют собой собственно различительные признаки
между языками разных сообществ людей.
1.13. Отражение, Абстрактные представления
коммуникантов о существующей в объективных связях реальности
со всеми протекающими в ней процессами и постоянными
изменениями. Сюда же относится и психическая реальность.
Отражение зависит от уровня развития общества и от
положения в нем коммуниканта (его индивидуальный языковой и
жизненный опыт). Оно является продуктом активной
деятельности человека в окружающем его мире, а не просто
«языковой картиной мира». Хотя оно в конечном счете в
значительной, но еще до конца не определенной мере и
оказывается связанным с языковой реальностью формативов, эта
связь в отношении качественной стороны отражения
представляется вторичной. Поэтому различия языков не
обязательно должны иметь следствием различия в отражении.
Отражение характеризуется скорее гораздо большим
единообразием. Это, однако, распространяется не на конкретное
отражение у каждого говорящего и слушающего; общность,
даже тождественность относится к классам отражения.
Индивидуальные элементы отражения представляют собой
субъективную картину результатов восприятия, представления и
мышления членов общества в характерной ситуативно и
эмпирически определенной модификации. Эти элементы служат
базой для «интеллектуальной информации», которая
передается посредством языка.
1.14. Объективная реальность. Предметы, явления, процессы
и отношения, существующие вне нашего сознания. Но к
объективной реальности относится и сознание как совокупность
нервных процессов, которые могут быть исследованы и
описаны сторонним наблюдателем.
1.2. Между отдельными компонентами существуют
характерные связи; внутри тождественных компонентов также
186

имеются внутренние отношения, благодаря которым
отдельные единицы или элементы сводятся в единую систему.
1.21. Системные отношения между формативами мы на
зываем грамматикой: R (Ф,Ф).
1.211. Относительно понятия «грамматика» следует
указать на то, что оно включает в качестве субкомпонента
лексику1. Современное представление о грамматике позволяет
дать цельное языковое описание и преодолеть прежнюю
пропасть между грамматическим и лексическим. Оно открывает
путь для научного описания значения (ср. семантику 1.221)
на основе предварительного четкого анализа комплексных
отношений между формативами (например, в предложении).
В этом смысле в грамматику входят все правила, лежащие в
основе использования языка говорящим и слушающим.
Так, грамматика исключает такие обороты, как pretty
man, the dog scattered и т. п., как аномальные, поскольку,
например, pretty при употреблении в качестве форматива —
здесь не имеется в виду связь с отражением или вообще с
объективной действительностью — отграничивается of females:
goodlooking2. The dog scattered так же «неграмматично»,
как и he goed home или he puts the money, he puts into the
safe. Следует отметить, что далеко не все правила,
определяющие употребление языка у Huent speaker, в своей системе
описаны однозначно и убедительно. Однако здесь речь идет
о принципиальном становлении дисциплины, вскрывающей
отношения между формативами.
1.22. Система отношений между формативами языка и
отражением объективной реальности называется
семантикой: R (Ф, А).
1.221. Центральным предметом семантики служит
понятие, вытекающее из отношения R (Ф, А), то есть понятие
«значение». Если грамматику понимать как
микролингвистику, то с семантики начинается макролингвистика. Однако мы
не считаем, что с вводом отражения как элемента
коммуникации уже, в принципе, ставятся экстралингвистические
вопросы. Хотя понятием «отражение» уже оперируют
философия, психология и другие нелингвистические науки
(например, с точки зрения его отношения к объективной
действительности), тем не менее в качестве полюса смыслового
отношения (с формативом) оно является законным понятием
(макро)лингвистики. Однако оно интересует нас лишь в
рамках этого отношения, а не в качестве философского,
психологического или нейрологического феномена. Признанное в
187

этом смысле отражение уже прочно займет свое место в (мак
ро)лингвистике. Без него лингвистическая наука может
двигаться вперед лишь на отдельных участках, но не может пре
тендовать на исчерпывающую полноту.
Другой проблемой, которой в настоящее время активно
занимаются исследователи, является вопрос о том, в какой мере
явления, первоначально причисляемые к семантике, то ест
к изучению отношения R (Ф, А), могут быть описаны и
объяснены с помощью микролингвистических методов в качестве
связей между формативами. В этой ситуации находится сей
час так называемая «структурная семантика». Стараясь вклю
чить систему отношений R (Ф, А) в правила, лежащие в
основе значения предложений, семантика наталкивается на фе
номены, оказывающиеся отношениями между формативами,
что позволяет отнести их к грамматике (ср. 1.211). На
терминологической путанице «семантика грамматики», происходящеГ
из-за этого, мы сейчас останавливаться не можем. Однако et
следует устранить, если мы не собираемся объявить законное
стремление к раскрытию структуры значений лингвистичес
кими методами бесперспективным, в принципе, делом. До сил
пор мы часто не можем понять друг друга, поскольку неясно,
какое отношение или какой элемент следует рассматривать в
качестве значения :
1. R (Ф,А) или
2. область R (Ф,Ф) или
3. (А)
Из вышесказанного должно быть ясно, что значение для
лингвиста заключено прежде всего в отношении R (Ф, А),
а также частично и в отношении R (Ф,Ф), но отнюдь не
исключительно в А.
1.23. Отношения между формативами и элементами и
классами реальности можно рассматривать как сигматику: R
(Ф, О).
1. 231. Вокруг сигматики ведется больше всего споров.
Здесь она приведена прежде всего как логическое следствие
из 1.1. Что она может дать для изучения коммуникации, пока
еще неясно. Однако мы считаем, что ее возможности, по
сравнению, например, с грамматикой, семантикой или
прагматикой (I. 24), ограничены. При этом мы исходим из того, что в
процессе коммуникации отношение R (Ф,0) всегда
существует в опосредованном виде, а именно через А свойственно М. Это
не должно означать, что отношение R^, О) не существует
объективно: достаточно вспомнить о терминологических сис-
188

темах. Но коммуникативно действенным всегда оказывается
именно комплексное отношение R(0, A, О).
1. 24. Отношения между формативами и говорящими
относятся к сфере прагматики: R(0, M).
1.241. Прагматические отношения (Ф, М) в своих
системных связях пока еще не были исследованы в лингвистике.
В некотором отношении у них есть нечто общее с сигматикой,
что, с другой стороны, отличает их от грамматики и семантики:
R(Ó, M) реализуется как и И(Ф,0) через А. Существует,
конечно же, и прямая реакция M на Ф. Здесь мы имеем в виду
так называемую «силу слова». Однако эта непосредственная
связь чаще всего бывает кажущейся. В действительности
говорящий отбирает слова и выражения, а слушающий
интерпретирует эти языковые элементы в рамках
имеющегося «общего кода». Прагматика изучает отбор Ф человеком
(=говорящим или пишущим) и соответствующее
декодирование Ф человеком (слушающим или читающим). Другими
словами: при практической тождественности А может
варьироваться Ф, поскольку
1. 242. a) M могут быть разными по возрасту,
происхождению, социальной среде, образовательному уровню и т. п.
или поскольку
1. 243. б) M находятся в различных ситуациях, имеют
различные причины для вступления в коммуникацию, а
точнее — обращаются всегда к разным группам М, которые
могут быть и узкими (например, семья), и широкими (например,
жители города, страны), могут пользоваться устной или
письменной коммуникацией, избирают различные
стилистические уровни —от интимности, непринужденности до сухой
официальности,— могут подниматься от вульгарной и
грубой стилистической окраски, от провинциализма через
нейтральную норму до пуризма и эвфемизмов, могут на одном
избранном уровне пользоваться и жаргоном, и
профессиональным языком, а также различными функциональными
стилями. Чтобы закончить этот, далеко неполный, перечень
прагматических возможностей, следует еще сказать, что M с разной
степенью ответственности (по отношению к норме, с
определенной целью, в определенном месте, в рамках определенной
коммуникативной ситуации) может выражаться плохо,
удовлетворительно, хорошо, очень хорошо или отлично3.
1. 244. Как видно из сказанного, мы включаем в
прагматику различные сферы (например, стилистического характе-
189

paj, которые до сего времени рассматривались в другом ас
пекте. Мы считаем, что прагматика может служить общил.
понятием для множества накладывающихся друг на друга от
ношений, в которые вступают коммуниканты с формативам;
в процессе коммуникации.
1. 245. Открытым вопросом остается, конечно, предпола
гаемая нами тождественность отражений. Не говоря уже ос
индивидуальных и ситуативных оттенках отражений (ср. 1.13)
по-видимому, при каждом изменении формативов, то есть npi<
стилистических сдвигах и т. п. (ср. 1.242 и 1.243) не може
быть речи об абсолютном сохранении идентичности А. Тож
дество отражений всегда относительно: достаточно липп
вспомнить проблему синонимов. Однако при всей своей от
носительности интеллектуальная информация достаточно по
стоянна, чтобы считаться инвариантом прагматики. Конеч
но, любой текст и любое устное высказывание так «нагружено)
«прагматической информацией», что — как это, например
убедительно доказывает история языка —из отношения R
(Ф, М) постоянно вытекают модификации и изменения А
(Ср. приводимый Бальдингером пример из истории француз
ского s'habiller.)4
1.25. Помимо этих четырех видов отношений, можно еще
добавить
R (А, О)
R (A, M)
R (О, М)
а также R(A, A), R (M, M), R(0, О). Однако они уже не
имеют прямого отношения к языковой коммуникации, поскольку
отсутствует компонент Ф.
1.3. Эти четыре отношения — R^, Ф), R (Ф, А),
R(0, О) и R (Ф, М) представляют собой четыре важнейшие
параметра языковой коммуникации. Их можно расширить
лишь инверсиями R' (А, Ф), R' (О, Ф), R' (М, Ф).
2.0. В рамках данной статьи мы хотим ограничиться
прагматическим аспектом коммуникации. Прагматика
проистекает из того «второго плана» общественных и
индивидуальных потребностей, намерений и целей, на котором
говорящий и слушающий пользуются языком. Любой языковой
акт имеет прагматический аспект. Прагматику можно не
учитывать только в том случае, когда предметом является
«стилистически совершенно нейтральный текст», дающий всем
членам одной языковой общности в равной степени «чистую
190

информацию», когда любая особенность (М) и его цели в
некотором роде утратили релевантность. Однако на
практике такое почти не встречается. И даже если согласиться с
возможностью этого, то и тогда можно будет сказать, что
прагматика находится в центре системы координат, где оси
представляют собой языковые и ситуативные изменения,
как это было описано в пунктах 1.242 и 1.243.
2.1. Переводу как и каждый вид языковой коммуникации,
протекает внутри системы отношений R(0, M) или R (M, Ф).
Перевод вообще можно описать как характерный случай
коммуникации с прагматикой по образцу 1.242: определенным
образом меняется (на стороне получателя) параметр М.
Для сравнения можно было бы взять схожее в этом общем
смысле прагматическое «смещение»: профессор медицины
читает обычную лекцию, а его слушателями являются ученики
первого класса. Этот пример только кажется абсурдным.
С точки зрения прагматики разница в цели у коммуникантов
примерно такая же, как и в случае непонимания иностранного
языка. (С точки зрения микролингвистики налицо, конечно
же, весьма существенные различия).
2.2. Рассмотрим теперь по отдельности прагматические
отношения при переводе. Вначале не будем указывать в
тексте исходного языка (в дальнейшем ИЯ) каких-либо
особенностей, которые могут его характеризовать как
«предназначенный и порожденный для перевода».
2. 21. Абстрагируемся поначалу от частного случая,
когда текст ИЯ специально создается для перевода и когда не
нужно строить коммуникационного поля ИЯ. Здесь можно
вспомнить ситуацию при последовательном переводе:
говорящий на ИЯ обращается к слушающему на языке перевода
{в дальнейшем ПЯ) и за исключением переводчика, он не
имеет в виду говорящих на ИЯ. В этом случае прагматика в
известном смысле — следует учитывать языкового
посредника —является с самого начала прагматикой перевода.
2.3. В подавляющем большинстве случаев тексты ИЯ,
предназначаемые для перевода, вообще не ориентированы
на аудиторию ПЯ. Прагматически доминирует чистый фон ИЯ.
Потребности, намерения и цели высказываются и
реализуются перед осуществлением перевода. (В этом, кстати,
заключается чисто прагматическая разница между письменным и
устным переводом.)
191

3.0. Коренным образом меняется дело при необходимости
перевода. Понятно, что это изменение не затрагивает грамма
тики и семантики текста ИЯ.
3.1. Но если, с точки зрения говорящего ¡или переводчика,
или третьего лица, принадлежащего к языковой общности
ИЯ или ПЯ, возникает необходимость в переводе, то текст
ИЯ приобретает дополнительное измерение, то есть
расширяется его прагматика. (Вначале она расширяется лишь
потенциально. Теперь текст ИЯ оказывается обращенным i
тому, кто не может понять его per definitionen и для кого он
не предназначался expressis] verbis.)
3.2. с прагматической точки зрения /'процесс перевода
означает расширение аудитории или, еще точнее,
установление потенциальных отношений между говорящими на ИЯ и
ПЯ, а не между исходным языком (или текстом) и языком
(или текстом) перевода. (Теоретически можно допустить, что
между ИЯ и ПЯ вообще нет различий.) Перевод (то есть текст
ПЯ) теоретически в своей грамматике и семантике не
содержит ничего, что характеризовало бы его именно как перевод.
Грамматика и семантика отвечают нормам ПЯ и могли бы,
собственно, первично быть построены говорящим на ПЯ, и
тем самым разделять прагматику «нормального» текста ПЯ-
Здесь мы, конечно, имеем в виду идеального переводчика,
который не вносит по каким-либо причинам грамматику и
семантику ИЯ в текст ПЯ.
3. 21. Кстати, заметим, что — как можно было видеть из
всего сказанного выше — мы не считаем, что перевод должен
читаться как перевод, а не как оригинал. Мы понимаем, что
такая точка зрения требует гораздо более глубокого
обоснования. Как будет видно из последующего, нам постоянно
придется уточнять, о каком переводе идет речь. При этом какой
будет относиться первоначально не к содержанию, а к
прагматически определенному типу.
4.0. Тот факт, что текст ПЯ нельзя определить как
перевод, то есть нельзя судить о его происхождении, лишь
скрывает самое важное в данной связи: перевод обладает как бы
автономной грамматикой и семантикой, но свою прагматику
он заимствовал из прагматики текста ИЯ. Другими словами,
перевод не заставляет сразу вспомнить об оригинале.
Получатель, как правило, и вовсе не знаком с оригиналом или же
не может его понимать. Но и перевод — пусть это звучит
банально — никогда не появился бы, если бы не существовал
оригинал. [В этом смысле он представляет собой вариант ори-
192

гинала в новых условиях ПЯ и его аудитории. Текст ИЯ
расширяет свой радиус предназначения. При этом автор текста
ИЯ уже не сможет предвосхитить того действия, которое
окажет его продукт в иной языковой оболочке.
4.1. Здесь вступает в свои права прагматическая функция
переводчика. Он один может судить о возможности
сохранения эффекта текста ИЯ в тексте ПЯ.
4.2. Тем самым мы затрагиваем вопрос о переводимости,
что нельзя отделить от намерений и целей, стоящих в связи с
необходимостью перевода. В большинстве своем все
дискуссии о переводимости и непереводимости на самом деле идут
вокруг этого прагматического аспекта «передачи эффекта» от
текста ИЯ тексту ПЯ.
4. 21. Далее, мы считаем, что грамматические и
семантические системные связи лишь в определенной, может быть,
даже меньшей мере, ставят под вопрос проблему переводи-
мости. В первую очередь переводимость затрагивает
прагматику текста. По крайней мере, можно утверждать, что
переводимость имеет важный прагматический компонент,
что она не может быть полностью охвачена семантическими
и грамматическими отношениями. (Следствием этого является
также и то, что переводимость нельзя убедительно доказать
лишь ссылкой на грамматическую и
семантическукГэквивалентность.)
5.0. Адекватный перевод предполагает сохранение
прагматики текста А в переводе Б.
5. 1. Но что значит сохранить прагматику^ По-видимому,
прагматика в А основывается прежде всего на его грамматике
и семантике, представляющих своего рода остов и элементы
конструкции. Этот остов и элементы должны быть построены
по существующим нормам (в том числе и в Б).
5. 2. В качестве примера можно привести руководство по
эксплуатации какой-либо машины. (Этот пример весьма
характерен, так как то, что он должен продемонстрировать,
поддается непосредственной проверке.) Изготовитель создает
для потребителя «текст», грамматика и семантика которого
гарантируют оптимальное выполнение определенных
операций, предписаний по уходу и т. д. Если потребитель правильно
прочитает это руководство по эксплуатации, то есть
постигнет прагматику, содержащуюся в конструкциях и значениях,
0 то тогда он сможет с успехом пользоваться машиной.
193

5. 21. Чтобы нас правильно поняли, уточним: здесь мы"н<.
собираемся опираться на бихевиористскую схему «раздраже
ние — реакция», которая известна из зоопсихологии. Решаю
щим отличием любого языкового акта человека является то,
что прагматика не обязательно должна быть привязана ко
времени и месту коммуникационного процесса. Язык в опре
деленном смысле «нелокален», и коммуникативный эффекп
потенциален. Применительно к нашему примеру это означает
читающий руководство по эксплуатации понимает «семан
тическую информацию», но ему не надо сразу реагировать
то, что он узнал, он может использовать на практике и череь
несколько дней, недель, теоретически вообще после неогра
ниченно долгого времени, и ему вовсе незачем на это
реагировать, если он не хочет или не может.
5. 22. Таким образом, прагматика^текста,
фигурирующая при его составлении, выраженная в нем, может быть ней-
трализована или может оставаться скрытой. Это очень
характерно для использования языка человеком — и тем
самым характерно для прагматики — что, по-видимому, за
исключением прямых команд, значения лишь накапливаются
и интерпретируются; люди говорят друг с другом, пишут и
читают, но немедленной (или хотя бы прямо следующей)
реализации намерений и целей не бывает.
Причины и следствия использования языка'не обязательно
должны совпадать с декодированием. Семантика и
прагматика сложным образом переплетены друг с другом.
5. 23. Язык, который с момента своего возникновения был
тесно связан с трудом, постепенно обретал все большую
независимость от него. Можно даже говорить и писать почти
«несообразно цели», то есть независимо от конкретных
потребностей в какой-либо ситуации. Семантика и прагматика в
разговоре также могут иметь различную направленность.
В таком случае язык будет обладать лишь симптомной
функцией. В ничего не значащем разговоре он может явиться
своеобразным «клеем». Не то, что именно говорят, а сам факт
разговора может иметь прагматическую ценность, может
разрядить напряженную обстановку, устранить скованность.
Строго говоря, здесь тоже нет истинной нейтрализации
прагматики. Именно это изменение целевой установки и
является прагматикой. (Ср., например, английское: How
ďyou do? и русское «Добрый день!» Английский оборот не
обессмыслился оттого, что утерял изначальный смысл. Он
просто стал формой приветствия.)
194

5. 3. Подобных примеров можно привести много.
Решающим является укладывание грамматико-семантического
(относительно) однозначного текста в сеть прагматических
отношений. В нашем примере с руководством по эксплуатации
«алицо четкое прагматическое назначение — успешная
работа является, так сказать, опытной проверкой. Отправитель
и получатель текста А могут практическим путем установить,
поняли ли они друг друга.
5.4. Столь же прозрачным и наглядным является и
процесс перевода. Переводамость проверяется буквально на
»практике. Освоение практики, правильное обслуживание ма-
опины является, таким образом, мерилом формы и
содержания перевода.
6. 0. Если мы признаем это требование, то отсюда
следует важный вывод: свобода, даже обязанность переводчика
¡предпринимать такие «изменения», чтобы получился текст Б,
который ориентирует получателя руководства по
эксплуатации машины, говорящего на ПЯ, так же, как текст А —
говорящего наИЯ. В результате будут пропуски, дополнения,
перестановки, перенесение акцентов и т. д., которые, если их
дословно перевести обратно, могут показаться говорящему на
ИЯ коверканием, искажением, недопустимыми добавлениями,
многословием, пропусками, изменением привычной
классификации.
6. 1. В традиционной терминологии известны выражения:
»вольный перевод и буквальный перевод. Однако для нашего
различия прагматически адекватный и неадекватный они
годятся лишь ограниченно. Ведь «буквально» означает, что
конструкция и слова ИЯ переносятся в текст Б и легко в нем
распознаются. «Свободно» или «вольно» означает, что
переводчик грамматически и семантически сделал свой вариант —
в соответствии с ожиданием читающего на ПЯ — более
«читабельным». Из 6. 0 следует, что мы можем иметь дело с 2
типами переводов, которые могут быть безупречными с точки
зрения грамматических и семантических норм ПЯ.
6. 2. Точный по слагаемым перевод (полностью
адекватный по отношению к ПЯ) отличается от точного по образу
перевода тем, что он прямо перенимает отношения R(M, Ф),
характерные для ИЯ. «Точный по образу» перевод с его
«пропусками», «добавлениями», «перестановками» заменяет эти
прагматические отношения ИЯ таковыми в ПЯ, то есть он
сохраняет его прагматику, приспосабливаясь к
прагматическим правилам ПЯ.
195

6. 3. Говоря еще точнее: точный по образу, то есть npa¿.
матически адекватный перевод, реконструирует
направленную прагматику А средствами ПЯ в Б. Он создает новый текс
ПЯ не просто посредством грамматико-семантической замены
а посредством прагматической реконструкции.
6. 4. Эта реконструкция находится в тесной связи с не
обходимостью перевода. Следует стремиться к такой праг
матике, которая лучше всего служит достижению цели пере
вода.
6. 41. То, что здесь возможны альтернативные решения
показывает следующий пример. Для случая 5.2 существуем
и иное решение, нежели 5.3: важно не обслуживание машинь*
говорящим на ПЯ, а интерес отдельных читателей ПЯ к тому
как пишутся руководства по эксплуатации на ИЯ (этот слу
чай, конечно, встречается очень редко). Или, например, изу
чение языка рекламы ИЯ лицами, говорящими на ПЯ.
6.5. Таким образом, вопрос о прагматической,
реконструкции в определенных случаях предоставляется решать как
говорящим на ИЯ, так и говорящим на ПЯ. Необходимость
перевода может диктоваться и теми, и другими. В этом случае
переводчик должен знать, какая цель преследуется и для кого
предназначен его перевод.
6. 51. Здесь наша проблема, естественно, соприкасается с
вопросом о так называемых «качественных степенях» или,
точнее, степенях обработки. Мы лишь укажем на этот очень
важный для практики факт, который, безусловно, относится
к области прагматики, но не будем на нем подробно
останавливаться5.
7.0. Чтобы переводчик мог создать прагматически
адекватный перевод, ему должны быть известны отношения R
(М, Фия) и R (М,ФПЯ). Ему нужно охватить их порядок,
распределение, их систему. Та литература, которая имеется на
эту тему в данное время, носит фрагментарный и разрозненный
характер (например, отраслевые, толковые словари,
письмовники, словари стиля, книги типа How to write effective
business English, How to write scientific English,
руководства по составлению деловой корреспонденции и т. п.).
7. 1. Прагматические отношения проявляются в форме
лексических и стилистических селективных правил
использования языка в определенных целях. Однако они являются не
только правилами употребления, но и — с точки зрения вос-
196

принимающего — вариантами прочтения. Если, например,
специалист правильно поймет «точный по слагаемым» перевод,
если перевод все же позволит ему действовать правильно, то
это произойдет вследствие «вычитывания» прагматики ПЯ.
«Точный по слагаемым» текст будет правильно
интерпретирован с помощью явственной прагматики ИЯ и благодаря
знакомству с объектом, поскольку однозначна цель6.
8. 0. Не всегда можно легко определить цель. Пример с
руководством по эксплуатации был подобран специально
(в качестве подобных примеров могут служить рекламный
проспект, научная литература и т. д.). Знаменательно, что
проблемы переводимости возникают не из-за степени отступ-
ления от прагматических отношений, а из-за отсутствия общих
точек соприкосновения, то есть фактора внелингвистического
per definitionem. В примере с рекламным проспектом
существует общая цель, общая точка: деловой интерес.
Говорящие на ИЯ должны покупать, и говорящие на ПЯ должны
покупать. Тексты ИЯ и ПЯ отвечают имеющейся или
возможной потребности. В корне отличные правила употребления
и варианты прочтения не являются принципиальными
препятствиями для говорящих на ИЯ и ПЯ. Соответствующие
прагматические отношения в ПЯ существуют, и их нужно
только знать.
В порядке эксперимента прагматические отношения можно
разделить на четыре основных типа, из которых вытекают
весьма определенные следствия для перевода. Поэтому
различия прагматических отношений в текстах ИЯ и ПЯ мы
расположили так, чтобы выделить четыре типа перевода. Мы
считаем, что эти типы точнее отражают прагматические проблемы,
чем общепринятое деление на литературные и L
прагматические переводы.
8. 1. Тип L У текстов ИЯ и ПЯ сходные цели,
основывающиеся на общих или потенциально общих потребностях.
Текст И Я не предназначен специально для аудитории ИЯ-
Он, с прагматической точки зрения, в равной мере интересует
и аудиторию ПЯ. Это не означает, что этот текст не имеет
грамматико-семантических особенностей ИЯ и что в тексте
ПЯ можно не делать никаких языковых и стилистических
изменений. Однако решающим является наличие общих целей,
общая направленность ИЯ ti ПЯ-
Примеры: научная, техническая литература, рекламные
тексты (если, конечно, в арсенале ПЯ реклама есть явление
обычное).
197

8. 2. Tun II. Текст ИЯ содержит информацию (наста!
ления, официальные распоряжения, развлекательные мати
риалы и т. д.), отвечающую специфическим потребностя <
аудитории ИЯ в какой-либо особой исторической, экономь
ческой, политической, культурной и географической
ситуации. Общих точек для аудитории ПЯ изначально не существу
ет. Здесь налицо специфический текст ИЯ-
Примеры: тексты законов, значительная часть актуальной
литературы по общественной, политической и экономическо
тематике, листовки, местная пресса, объявления.
8. 3. Тип III. Художественная литература. Тексты этого
прагматического типа изначально имеют много общего с теь
стами типа II. Они возникают и интерпретируются в опре
деленной общественной ситуации и отражают «фон ИЯ»
Однако, с другой стороны, они существенно отличаются о
типа II тем, что они преодолевают эту «ограниченность ИЯ».
оказываются вне времени и обретают ценность для всех
людей. Как продукты художественного творчества они выража
ют общечеловеческие потребности. Они становятся (или мо
гут становиться) частью всемирной литературы, не
утрачивая национальной особенности ИЯ и его специфики, и это от
личает их от текстов типа I. Они диалектически одновременно
направлены и не направлены на ИЯ-
8. 4. Тип IV. Текст был создан на ИЯ и предназначается
прежде всего для перевода на ПЯ. Он вытекает из потреб-
ности информировать аудиторию ПЯ о событиях в сфере ИЯ
или же в сфере ПЯ, но в этом случае с точки зрения
аудитории ИЯ. Здесь налицо текст ИЯ, изначально направленный
на ПЯ.
Примеры: литература для зарубежных стран (журнал
«ГДР» и т. д.)
8. 5. Трудно заранее сказать, имеются ли еще
самостоятельные типы переводов или существуют лишь
промежуточные формы.
9. 0. При выполнении конкретного перевода
необходимой предпосылкой для адекватности является определение
прагматически заданного типа перевода. При этом
обязательно придется столкнуться со степенями переводимости.
Они не эквивалентны необходимой затрате труда при
осуществлении перевода. Один перевод может стоить больших
усилий, доставить много трудностей, может потребовать
обширных языковых и специальных знаний, чтобы, в конечном счете,
198

стать абсолютно адекватным. Другой перевод даст лишь ш -
раниченные результаты, несмотря на самую тщательную
работу. Под степенью переводимости мы понимаем
принципиальную возможность реализации перевода. (Не следует
путать эти прагматически заданные степени переводимости с
качественными степенями и степенями обработки. Ср. 6.51).
9. 1. Высшая степень переводимости с прагматической
точки зрения достижима у типа I (8.1). Это может
восприниматься как парадокс, поскольку именно в отдельных
характерных текстах этого типа переводчик может и должен
прибегать к многочисленным изменениям (сокращения,
перестановки и т. д.). Однако схожесть целей и возможность
практической проверки делают тип I столь «действенным». (Тут мы,
конечно, предполагаем «идеального» переводчика, обладающего
максимумом языковых и специальных знаний. Это допущение
оправдано, поскольку речь идет о принципиальной
переводимости.)
^*9.2. Следующая степень достигается типом IV. Это также
может показаться странным. Поэтому следует добавить: эта
относительно высокая степень переводимости предполагает
отлаженный механизм «обратной связи» между переводчиком,
с одной стороны, и заказчиком или автором — с другой. Если
они работают в сотрудничестве, базирующемся на знании
предмета и доверии, то тип IV, по нашему мнению, может быть
хорошо реализован вплоть до реалий, которые придется
описывать.
9.21. Неуверенность при переводе реалий зачастую
проистекает от недостаточно ясного представления о цели
перевода. Определенное решение в варианте ПЯ — заимствование
значения, неологизм, описание, прямое заимствование —
может быть принято только с учетом прагматики.
9. 3. Реализуемым — хотя и со значительным
ограничением с точки зрения компонента формы — нам кажется
также и тип III, приведенный в пункте 8.3. Компонент формы
|в этом типе, в художественном произведении, выполняет не
¡только посредническую функцию. Он является частью
содержания, что сразу становится очевидным в лирике.
Беллетристика и драматургия обладают более высокой степенью
[переводимости. Переход к публицистике не имеет четко
определенных границ. Многое ценное из того, что в прошлом было
сказано и написано о переводимости, в первую очередь
касалось этой «литературной переводимости». Но здесь мы хотим
199

подчеркнуть, что проблема литературного перевода
представляет собой лишь частный, хотя и немаловажный вопрос,
который в нашей прагматической схеме четырех типов может
занять определенное место.
9. 4. Остается еще тип II. Об этих текстах можно сказать,
что их, собственно, нельзя перевести. Это утверждение не
следует понимать так, будто тип II непереводим. Решающим, как
нам кажется, является то, что (см. 8.2) прагматические общие
точки для перевода типа II, по меньшей мере, трудно
локализовать. Если же перевод осуществляется, то тогда могут
иметься, по-видимому, разнородные интересы. Так, например,
в тексте ПЯ может возникнуть тип I или тип IV, или даже тип
III прагматических отношений. Это превращение может
наступить в зависимости от частной цели перевода. Проще
говоря, переводчик должен знать, для чего нужен текст,
который prima facie написан не для аудитории ПЯ.
10. 0. Все, сказанное выше, относится к целым текстам и
типам текстов. В действительности, в конкретном тексте
имеются напластования и пограничные области. Тем самым
проблематика сводится к единице перевода в тексте в смысле
минимальных инвариантов значения, которые подлежат
переводу.
10.1. Единицу перевода можно определить как грамма-
тико-лексический комплекс с семантической доминантой. Эта
лингвистическая единица является функцией прагматики.
Другими словами, прагматические отношения, или
конкретно тип текста, определяют объем и характер единицы
перевода. Поэтому не существует однозначного
лингвистического определения единицы перевода. И нам кажется, что
искать его — праздное занятие. Единица перевода — это,
скорее, прагматико-лингвистическая величина1.
10.2. Попробуем представить этот инвариант процесса
перевода с помощью следующей формулы:
10.21. Единица перевода Елингв. = 2Ф = Е (грамм, леке.)
10.22. Единица перевода Епрагм. = Ф (тип перевода)
10 23 Елингв- — S (грамм, леке.)
Епрагм. ф (тип перевода)
И.О. В заключение мы хотим сказать о новом аспекте
рассмотрения прагматических отношений. Существует опас-
200

ность, что комплексный характер прагматики заставит
переводчика отказаться от своей лингвистической функции и
заставит заниматься как будто только внелингвистическими
проблемами. Может даже показаться, что его грамматико-син-
таксический арсенал помогает ему лишь частично. Однако
такой вывод был бы неверным. В нашей статье мы хотели лишь
подчеркнуть недостаточность грамматико-семантических
компонентов для перевода.
11.1. Но существует еще обратная связь прагматики,
с одной стороны, с грамматикой и семантикой — с другой,
которая пока еще слабо изучалась в систематических
исследованиях.
Эта возможность лингвистического подхода к единице
перевода заключается в лингвистическом описании типов
перевода после того, как они будут подвергнуты серьезному
прагматическому анализу. Теоретически, в знаменателе
формулы, приведенной в 10.23, появятся лингвистические
величины грамматического и прежде всего лексического свойства.
S (грамм, леке.)
S (грамм, леке.)
Их совпадение с элементами единицы перевода Елингв#,
определенной микролингвистически (числитель), означало бы,
что соблюдены грамматико-лексические правила и варианты
прочтения адекватного текста ПЯ. То, что не обязательно
должно быть выражено в определенном типе перевода,
исключается из лингвистического комплекса в числителе. Иначе
говоря, используется не больше (но и не меньше)
грамматических и лексических средств Елингв#, сколько соответствует
лингвистическому узусу типа перевода Е. Таким образом,
значительная часть прагматических проблем перевода может
быть решена с помощью лингвистических средств.
ПРИМЕЧАНИЯ
1. Ср.: Weinreich U. Explorations in Semantic Theory (Prepublication
Version). New York, 1965, p. 63: "The grammar with which the
présent semantic theory is to be compatible contains a categorial
component and lexicón. Both... havebeen postulated as subcomponents
of the base. The categorial component générâtes preterminal strings:
lexical entries from the lexicón are then inserted into appropriate
positions of a preterminal string, yielding a Generalized Phrase-Mar-
ker. A Generalized Phrase-Marker which meets the conditions for
the obligatory transformations is the deep structure of a sentence."
2. Ibidem, p. 60.
3. Ср.: Jóos M. The Five Clocks. Bloomington, 1962 (UAL, 28,2 Part V).
8—100
201

4. Baidinger K. Die Semasiologie. ,,Forschungen und Fortschritte", 5
6, 1956.
5. Ср.: Kadě O. Qualitätsstufen der Übersetzung. „Fremdsprachen", H. 4
1964.
6. В качестве аналогии можно привести пример «перекодировки» но
мера телефона. (Если кто-то запомнил номер 37195, как З(три) -
7 (семь) — 1 (один) — 9 (девять) — 5 (пять), то он может сразу
и не понять, если услышит этот номер, как 37 (тридцать семь) -
195 (сто девяносто пять) или 37 (тридцать семь) — 1 (один) — 9;
(девяносто пять), или 3 (три) — 71 (семьдесят один) —95 (девяностч
пять). Хотя «интеллектуальная информация» идентична, слушаю
щий знает, что имеется в виду номер телефона, а не какая-то ариф
метическая задача — наблюдаются трудности понимания или за
медленное восприятие. Но тем не менее слушающий может бла
годаря единому порядку набора, то есть, ориентируясь на объек
тивную цель, реконструировать из «точного по слагаемым» поряди,
цифр свой собственный «точный по образу» порядок.
7. Пример из романа John Braine, Room at the Тор. Текст ИЯ. (Первая
фраза романа): "I came to Warley on a wet September morning witL
the sky the grey of Guiseley sandstone. I was alone in the compart
ment..."
Перевод типа III: «Было дождливое сентябрьское утро, и небо
словно из серого песчаника, когда я приехал в Варли. В купе я ехал
один...»
Перевод типа I: «...песчаник из Гвисли...»
«...гвислинский песчаник...»
Катарина Райе
КЛАССИФИКАЦИЯ ТЕКСТОВ
И МЕТОДЫ ПЕРЕВОДА*
Перед началом работы переводчик с помощью анализа текста
должен установить, какой из видов текста ему предстоит
переводить. Точно также и при оценке перевода прежде
всего необходимо получить ясное представление о том, к какому
типу текстов относится оригинал, чтобы избежать опасности
оценки перевода по неверным критериям.
Было бы, например, в принципе неверно оценивать
перевод детективного романа и перевод художественного романа,
перевод оперного либретто и патентного описания по одним
и тем же критериям. В отношении этой, в принципе,
абсолютно ясной методической предпосылки тем не менее нет
достаточной ясности.
Типология текстов, отвечающая требованиям процесса
перевода и распространяющаяся на все типы текстов, встре-
* Katharina Reiß. Möglichkeiten und Grenzen der Übersetzungskritik.
München, 1971, SS. 24—52.
202

чающихся в практике, является, таким образом,
непреложной предпосылкой объективной оценки переводов. В
литературе можно встретить немало попыток разработать такую
типологию текстов, которая позволяла бы сделать выводы
о принципах перевода или о выборе специальных методов
перевода. В этом проявляется понимание того, что методы
перевода определяются не только кругом читателей и
специальным назначением перевода (о чем говорят весьма часто).
Представляется важным исследовать «обычный случай»
перевода, при котором предпринимается попытка без потерь,
добавлений и искажений «перелить» оригинал в форму другого
языка, с тем, чтобы создать в нем текст, эквивалентный
исходному. В этом «обычном» случае, по-видимому, именно тип
текста наиболее надежно подсказывает, как следует
переводить; именно тип текста, в первую очередь, определяет выбор
средств перевода.
В исследованиях проблем перевода уже давно
учитывается принципиальное различие между прагматическим и
художественным переводом, хотя это различие — как нам
представляется, несправедливо— истолковывалось большей частью
так, будто прагматический перевод вызывает меньше
проблем и потому не требует специальных исследований, тогда
как теория литературно-художественного перевода
разрабатывалась, совершенствовалась и интенсивно обсуждалась.
. Сама дифференциация безусловно правомерна, и является,
в основном, общепринятой. Так, например, В. Е. Зюскинд
считает, что, в отличие от прагматического переводчика,
которого он именует «специальным переводчиком»,
литературный переводчик должен обладать писательским талантом1.
С этим можно безоговорочно согласиться, поскольку в
прагматических текстах язык в первую очередь является средством
коммуникации, средством передачи информации, тогда как в
текстах художественной прозы или поэзии, кроме того,
служит средством художественного воплощения, носителем
эстетической значимости произведения2.
Однако этого упрощенного деления на два типа текстов
явно недостаточно, поскольку в обеих группах могут быть
выделены многочисленные виды текстов, ставящие абсолютно
• разные проблемы и требующие разных методов перевода, и,
следовательно, подчиняющиеся совершенно различным
закономерностям. У прагматических текстов есть много общего,
но все же небезразлично, осуществляется ли перевод и
оценка перевода спецификации товаров, юридического
документа или философского исследования. С другой стороны, и при
художественном переводе, наряду с общими факторами, дей-
8*
203

ствуют многочисленные дифференцирующие факторы: перевод
стилистически отшлифованного эссе определяется иными
законами, нежели перевод лирического стихотворения. При
переводе пьес на первый план выдвигаются требования, вообщ(
не подлежащие учету при других видах так называемой
художественного перевода.
Это важное положение в течение последних десятилетии
все более утверждалось. Однако во всех имевших место до
сих пор попытках добиться дифференциации типов текстов
на базе специфических признаков наблюдалось удивительное
отсутствие единой концепции.
Эльза Таберниг де Пуккиарелли3 в своей работе «Aspectos-
técnicos у literarios de la traducción» выделяет три типа текстов
1) технические тексты и тексты естественных наук,
характеризуемые тем, что в них знание предмета является более
важным, чем знание языка, которое, в свою очередь, прежде всего
должно распространяться на знание специальных терминов;
2) философские тексты, в которых, кроме знания специальной
терминологии, от переводчика требуется способность
следовать за ходом мыслей автора; 3) литературные тексты, в
которых, кроме содержания, выявлению подлежит и
художественная форма, которая должна быть воссоздана в языке
перевода.
Но и эта классификация представляется
неудовлетворительной. Выделение дополнительного типа «философские
тексты» кажется недостаточно обоснованным. Прежде всего условие,
что переводчик должен владеть философскими терминами, не
представляет собой нового критерия, по сравнению с любыми
специальными текстами. Что же касается требования
следовать мысли автора, то, думается, этот принцип применим ко
всем видам текстов: без понимания не может быть перевода.
Приведем еще один пример классификации текстов,
возникшей на Иберийском полуострове. Речь идет о классификации
Франсиско Айялы4, также считающего необходимым
дифференцировать тексты, особенно с учетом различий в
методах перевода: «Поразительное разнообразие текстов, в
которых воплощена письменная культура, требует постоянно
меняющегося подхода к решению задач, какие ставит перед
нами перевод: нельзя одинаковым образом переводить
математический трактат, политическую речь, комедию или
лирическую поэму». Следует подчеркнуть, что Айяла учитывает
различия между прагматическими текстами, однако его
наблюдение, в конечном счете, сводится к обычному делению на два
типа и, несмотря на обилие интересных деталей, остается в
целом слишком запутанным.
204

В статье Петера Бранга «Советские ученые о проблемах
перевода», опубликованной в сборнике «Проблемы перевода»
под редакцией Г. Штёрига, мы также сталкиваемся с тремя
типами текстов. Бранг рассматривает работы одного из
ведущих советских исследователей проблем языка и перевода
А. Федорова. В основе его классификации также лежат
различия в характере переводимого материала, и он выделяет:
1) информационные тексты, документальные тексты
(торгового и делового характера) и научные тексты; 2) общественно-
политические тексты (в том числе работы классиков
марксизма, передовые статьи и речи); 3) (художественно)
литературные тексты.
Общей характеристикой первой группы текстов5 считается
наличие специальных терминов и специальной фразеологии6.
Важнейшим требованием адекватности перевода является
требование выбора переводчиком наиболее неброских, не
отвлекающих от содержания синтаксических конструкций
письменной речи.
Когда стиль автора высказывания не существенен, то есть,
когда учитывается лишь предмет сообщения, а не способ
изложения, это требование можно принять. Особенно важным
представляется, однако, не встречающееся нигде более
указание на необходимость владения дифференцированной
специальной фразеологией, без которой любой переводной текст
должен быть признан недостаточно качественным, поскольку
читателю текста перевода он будет казаться неестественным
или, по меньшей мере, непрофессиональным.
Общей характеристикой второй группы текстов —
общественно-политических — Федоров считает свойственное им
смешение элементов научного (использование терминологии)
и художественного языка (использование риторических
фигур, метафор и т. д.). При этом он, однако, не учитывает, что
то же смешение может встречаться в романах и пьесах.
Федоров требует здесь учета синтаксических особенностей с
целью сохранения ритма, особенно при переводе речей. В
качестве примеров приводятся отрывки из работ классиков
марксизма.
Выделение такой группы представляется ни в коей мере не
правомерным. Общественно-политические тексты должны
быть отнесены либо к прагматическим —в тех случаях, когда
на первом плане стоит передача информации, — либо к
литературно-художественным текстам, когда с помощью
художественных средств языка достигается определенное
эстетическое воздействие, которое, естественно, должно быть
сохранено в переводе. Доказать с достаточной убедительностью
205

наличие собственных закономерностей в переводе текстов
общественно-политического типа, по сравнению с текстами
первой и третьей группы, Федорову не удается. Эту группу
следует поэтому считать не самостоятельным типом текстов,
а, в лучшем случае, промежуточной формой, являющейся
следствием встречающегося повсеместно взаимопереплетения
различных видов текстов.
И, наконец, третья группа текстов — художественная
литература — характеризуется, согласно Федорову, в
стилистическом отношении многообразием лексических
(диалектальных, профессиональных, архаических, экзотических) и
синтаксических языковых средств, а также интенсивным
применением элементов разговорной речи. Не говоря уже о
том, что эта характеристика может быть справедливой и для
других видов текстов, например для комментариев прессы,
не относящихся к текстам литературно-художественного
типа, она представляется слишком односторонней и
выделяющей лишь второстепенные моменты, а главное —
преобладание эстетических аспектов в языковом оформлении этих
текстов и необходимость сохранения их эстетической значимости
при переводе — вообще не упоминается. Напротив, и
художественная проза, и драматические произведения, и лирика
меряются одной меркой, хотя именно здесь следовало бы
выявить специфические закономерности, которые
оправдывали бы выделение отдельных типов текстов.
О. Каде считает, что широкая шкала различных «жанров
текстов»7 определяется содержанием, назначением и
формой текста. Уже многообразие различных по своему
характеру текстов, как он утверждает, заставляет сделать
вывод, что не может быть единой схемы или модели перевода для
всех жанров текста. Проводя наиболее характерное
разграничение между прагматическими, то есть специфическими по
своему предмету текстами, с одной стороны, и литературными
(художественной прозой и поэзией), с другой стороны,
О. Каде так же, как и Р. В. Юмпельт8, рассматривает
различные попытки классификации. Так, например,
американский лингвист Дж. Касагранде предлагает следующую
классификацию: 1) прагматические, 2) эстетико-художественные,
3) лингвистические, 4) этнографические переводы. Эту
классификацию и Каде, и Юмпельт принимают, хотя выделение
последних двух групп кажется мало убедительным. Еще одна,
также упоминаемая и Каде, и Юмпельтом попытка
классификации, была предпринята Карлом Тиме, который выделяет
четыре «идеальных» типа, а именно: тексты религиозного,
литературного, делового и официального характера, которые
206

ориентированы на различные группы получателей и должны
переводиться в каждом из случаев по-разному9. Если О. Каде
после рассмотрения обеих этих попыток классификации
переходит к исследованию проблем перевода исключительно
на материале прагматических текстов, то Р. Юмпельт
развивает схему Касагранде до весьма детальной классификации,
в которой он выделяет «жанры перевода» и которая, однако,
также ни в коей мере не представляется удовлетворительной.
Дело не только в том, что у него отсутствует какая-либо
аргументация в пользу выделения отдельных так называемых
«жанров». Предлагаемая схема слишком углубляется в
детали такой крупной группы, как прагматические тексты (в
своей работе Юмпельт специально обращается к проблемам
перевода технических текстов и текстов естественных наук),
а «эстетические (художественные) тексты» рассматриваются
лишь в общих чертах. Слишком детальная классификация
прагматических текстов противоречит прежде всего ясно
сформулированному требованию «в каждом высказывании по
вопросам перевода проверять, не является ли то или иное
положение специфическим лишь для одного из типов
перевода», а также недвусмысленному предостережению «избегать
для явлений одного жанра разработки особых категорий,
которые могут встречаться и в других жанрах»10.
Новейшей классификацией типов перевода является
попытка Жоржа Мунэна11, предпринятая с глубоким
проникновением в проблемы перевода. Но и здесь, к сожалению,
наблюдается отсутствие стройной концепции. Первая группа,
выделяемая им, — религиозные переводы —выделяется по
признаку содержания; вторая группа —художественный перевод —
по языку; третья группа — перевод стихов — выделяется по
признаку формы; четвертая группа — перевод детской
литературы— по ориентации на получателя; пятая группа —
переводы сценических произведений — по способу
использования текстов; шестая группа —перевод и кино (перевод
фильмов) —выделяется с точки зрения специфических
технических условий и седьмая группа —технический перевод —
вновь по признаку содержания.
Эти группы дают достаточную основу для выделения
различных видов текстов. Но для разумного выделения типов
текстов эти группы представляются слишком неоднородными
и многочисленными.
Изложенные нами попытки классифицировать все
многообразные тексты, встречающиеся в практике, в рамках одной
схемы с целью получить определенные выводы для выбора
методов и средств перевода со всей очевидностью доказыва-
207

ют два положения. 1. Уже не отрицается специальная
функция вида текста как основного фактора и критерия процесса
перевода, и тем самым —оценки перевода. Разработка
типологии текстов представляется не только обоснованной, но и
необходимой в свете исследования требований адекватности
перевода и обоснованности оценок перевода. 2.
Предпринятые до сих пор попытки классификаций неудовлетворительны
прежде всего потому, что в них отсутствует единая
концепция выделения типов текстов и аргументация их
разграничения. А в тех случаях, когда аргументы приводятся, они
оказываются весьма разнородными и уязвимыми.
В исследовании о выборе метода перевода (а исследования
о методически обоснованных оценках перевода встречаются
редко и никогда не бывают главным предметом исследований)
постоянно ставится лишь вопрос о выборе между «дословным»
и «вольным» переводом, хотя мера «дословности» или граница
«свобод» никогда не была в достаточной мере уточнена. Эрнст
Мериан-Генастх 2, который, как и Ортега-и-Гассет, ссылается
на Шлейермахера и —что показательно —также обсуждает
лишь проблему художественного перевода, признает в
конечном счете исключительно два этих метода. Он пишет:
«(Переводчик) переводит, то есть осуществляет перенос в двух
направлениях: или он переносит иностранного автора к
своему читателю, или переносит своего читателя к иностранному
автору. Отсюда —два совершенно различных метода
перевода. В первом случае переводчик видит свою задачу в том, чтобы
приблизить оригинал к методу мышления и к языку своих
соотечественников, чтобы заставить иностранного автора
говорить так, как говорил бы его соотечественник. Во втором
случае читатель должен явственно ощущать, что к нему
обращается иностранец. Он должен познать новые, незнакомые ему
мысли и средства выражения, он должен чувствовать себя не
дома, а на чужбине...». Обоснование выбора того или иного
метода открывает, однако, простор для переводческого
своеволия. Мериан-Генаст солидарен с рядом авторов в том, что
выбор метода зависит от различных обстоятельств: «С одной
стороны — от цели, которую он преследует, от того, что
важнее для него —содержание или форма оригинала; затем —от
особенностей языка, на который он переводит, — насколько
он способен изменяться,приспособляться к методам выражения
другого языка; но прежде всего отдуха нации и эпохи, в
которой он живет, от его самосознания, самобытности,
способности воспринимать.»13 Эти соображения бесспорно ценны в
историческом смысле, они определяли в свое время
исключительно и почти полностью так называемые художественные
208

переводы и отношение к выбору методов перевода. При
определенных условиях они и сегодня могут быть существенными.
Однако в такой радикальной форме они не могут быть
приемлемы в настоящее время.
Жесткая схема «или—или» при выборе метода перевода не
может служить интересам дела и быть примененной на
практике. Метод перевода должен, напротив, соответствовать типу
текста. Естественно, чтобы классификация текста
осуществлялась путем отнесения конкретного текста к тому или иному
типу, к которому применим тот или иной метод перевода.
Главная цель при этом — сохранить при переводе наиболее
существенное, определяющее тип текста. Только специальная
цель, которой перевод должен служить в конкретном случае,
или специфика круга читателей, которому он предназначается,
могут быть обоснованием для отступления от этого требования.
Но такого рода отступления касаются уже не переводов
«обычного» типа, а других форм переноса содержания,
изложенного на исходном языке, в текст на языке перевода.
2. Типология текстов, релевантная для перевода
Рассмотрение попыток создания классификации типов
текстов, приемлемой для решения задач перевода, приводит к
неизбежному выводу, что при анализе типа текста и
переводчик, и критик должны исходить из одинакового критерия.
В качестве такового скорее всего способен выступать
материал, из которого состоит текст: язык. Поскольку текст может
быть создан лишь средствами языка (для математических
формул перевод не нужен), при анализе необходимо исследовать,
какие функции выполняет язык в данном тексте. Карл Бю-
лер14 указывал, что язык —это одновременно «описание»
(репрезентирующее информацию.— Прим. ред.), «выражение»
(символизирующее эмоциональные или эстетические
переживания.— Прим. ред.) и «обращение» (призывающее к
действию или реакции. — Прим. ред.). Эти три функции
могут быть качественно неравноправными в различных
языковых высказываниях. В одном тексте (или его отрезке)
может стоять на первом плане описание, в другом —
важнейшей может быть функция выражения, а третий может быть по
сути своей обращением к слушателю или читателю.
Естественно, не всегда целый текст отражает лишь одну из функций
языка. На практике существуют многочисленные
переплетения и смешения форм. Однако в зависимости от преобладания
той или иной функции в конкретном тексте можно выделить
три основных типа: по описательной функции языка — тексты,
ориентированные на содержание; по выразительной функции
209

языка —тексты, ориентированные на форму; по функции
обращения —тексты, ориентированные на обращение15. При
этом под текстами, ориентированными на содержание,
следует понимать такие, основная задача которых состоит в
передаче содержания, информации. Тексты, ориентированные
на форму, также передают содержание, но в них
доминирующим компонентом является языковая форма.
До этих пор классификация в целом сходна с обычной
основной дифференциацией прагматических (ориентированных
на содержание) и, художественных (ориентированных на
форму) текстов. Однако, как будет показано ниже,
распределение текстов в рамках этой классификации нуждается в
дополнении и уточнении. Так, например, агитационные
тексты не могут быть отнесены к содержательному типу только
потому, что при их переводе необходима эквивалентность
информации. Агитация и реклама опираются, в первую
очередь, на функцию обращения, и она должна передаваться при
переводе, наряду с описательной функцией, и более того, ее
передача является основной задачей. Детективные и бульварные
романы, несмотря на их более низкое качество, тем не
менее, по жанру должны быть отнесены к «литературным»
текстам. Но было бы неправомерно в аспекте выбора метода
перевода и критериев его оценки относить их к текстам,
ориентированным на форму, так как читателей интересует в них лишь
захватывающее содержание, что отражается и в количестве
их переводов. Поскольку читатель проявляет лишь
незначительный интерес к эстетическим качествам (как правило
чрезвычайно низким) такой литературы, было бы необоснованным
требовать от переводчика увеличения затрат времени, которое
понадобилось бы для учета и передачи элементов формы.
Бенедетто Кроче настоятельно указывает на то, что при
теоретическом рассмотрении проблем перевода логические
параметры языка не отграничивались от эстетических,
прозаические от поэтических и что это вело к «пустому
теоретизированию» 16. Поскольку в дискуссии о переводе
разграничение логических и эстетических параметров языка вполне
может быть аргументировано, упущенным оказался скорее
третий параметр языка —диалогический. Очевидно, это было
основной причиной того, что тексты, в которых доминирует
функция обращения, не выделялись в отдельный тип.
Схематически такая классификация выглядела бы следующим
образом (см. стр. 211).
Как явствует из этой схемы, наряду с выделявшимися до
настоящего времени типами текстов следует отграничить
третий тип — тексты, ориентированные на обращение.
210

функция описание выражение [обращение
языка I I I
параметр логиче- эстети- диалоги-
языка ский ческий ческий
тип текста ориентиро ориентиро
ориентированный ванный ванный
на содер- на форму на обра-
жание щение
Как и всякий текст, текст, ориентированный на обращение,
передает информацию в определенной языковой форме.
Однако его оформление преследует'особую, более или менее
очевидную, цель. В таких текстах релевантным оказывается прежде
всего достижение экстра лингвистического эффекта,
сохранению подлежит явственное обращение к слушателю или
читателю текста.
Эти три типа текстов, выделяемые по критерию функции
языка, могут быть дополнены четвертой группой текстов,
которые можно было бы назвать аудиомедиальными. Речь
идет о текстах, зафиксированных в письменной форме, но
поступающих к получателю через неязыковую среду в устной
форме (речевой или песенной), воспринимаемой им на слух,
причем экстралингвистические вспомогательные средства в
различной степени способствуют реализации смешанной
литературной формы.
2.1. Тексты, ориентированные на содержание
Попытки классифицировать встречающееся в практике
многообразие текстов в рамках четырех типов текстов должны
исходить из того, что каждый тип текстов в зависимости от
роли вышеизложенных главных признаков сам может
подразделяться на значительное число видов текстов. В то время как
тип текста в значительной мере определяет выбор метода и
степень важности того, что подлежит сохранению при
переводе, вид текста определяет, какие внутриязыковые
закономерности должны прежде всего учитываться переводчиком.
Исходя из этого, к типу текстов, ориентированных на
содержание, могут быть отнесены: сообщения и комментарии прессы,
репортажи, коммерческая корреспонденция, спецификации
товаров, инструкции по эксплуатации технических прибо-
211

ров, патентные описания, грамоты, официальные документы,
учебная и специальная литература всех видов, исследования,
отчеты, трактаты, специальные тексты гуманитарных,
естественных и технических наук.
Следовало бы уточнить, однако, еще один момент. Если мы
различаем тексты, ориентированные на содержание и
ориентированные на форму, то это не означает, что тексты,
ориентированные на содержание, не имеют формы. Как не может быть
языковой формы без содержания, так не может быть
содержания без формы. Следовательно, и в текстах,
ориентированных на содержание, следует учитывать, что, поскольку
форма и содержание нераздельно связаны друг с другом,
способ выражения мысли в языке является не менее важным,
чем ее предметное содержание. Лишь правильно
сформулированные тексты действительно отражают описываемый в них
предмет.
В этом смысле мы не согласны с односторонним
функционально-стилистическим подходом к языку лишь как к средству
коммуникации, приспособленному к изложению того или
иного содержания высказывания. Этот подход оказывается
полностью несостоятельным при рассмотрении видов текстов,
ориентированных на обращение: здесь важно не только то, что
человек выражает свои мысли, но и то, что он использует
средства языка в коммуникации для того, чтобы обратиться
к своим собеседникам, то есть пользуется языком как
инструментом, для того чтобы привести в движение неязыковые
процессы.
В текстах, ориентированных на содержание, важна прежде
всего приемлемость формы для выражения данного
содержания, ее способность оказывать необходимое воздействие, а для
текстов, ориентированных на форму, прежде всего важна
форма, учитывающая эстетические и
художественно-творческие аспекты. Текст, ориентированный на содержание,
анализируется в плане формальных отношений, задаваемых
семантикой, грамматикой и стилистикой, и с учетом их
переводится на другой язык. Текст, ориентированный на форму,
анализируется прежде всего с точки зрения воплощения его
формы, определяемого эстетическими, стилистическими,
семантическими и грамматическими параметрами, и
переводится в соответствии с этим.
Отнесение информационных материалов, учебников,
спецификаций и т. п. к текстам, ориентированным на содержание,
очевидно и без дополнительной аргументации. Они являются
более или менее анонимными и, в общем и целом, создаются
с целью быстрой, верной и обширной информации об опреде-
212

ленном предмете. Несколько иначе обстоит дело с
комментариями. Часто они пишутся авторитетными комментаторами,
склонными демонстрировать свои литературные способности
и нередко обладающими своеобразным литературным
почерком. Хотя эти тексты характеризуются весьма
индивидуальным стилем, который при переводе, насколько это возможно,
учитывается, и при оценке этот аспект должен приниматься
во внимание, тем не менее, комментарии следует отнести к
типу текстов, ориентированных на содержание, поскольку
главным остается комментируемый предмет. Юлиус Вирль 17
в этой связи говорит: «Подсознательная или
полусознательная любовь автора к определенным средствам выражения или
стилистическим средствам не меняет
предметно-специфического характера текста, если творческое внимание автора
полностью сосредоточено на содержании, материале, на «идее», а
на форму выражения внимание обращается лишь постольку,
поскольку она важна для обеспечения полного понимания
содержания. Даже в тех случаях, когда автор, исполненный
сознания ответственности за свои переживания, тщательно
выбирает форму, то есть отдельные языковые средства
выражения, форма остается подчиненной содержанию. Функция
формы исчерпывается ее службой содержанию».
Следовательно, когда тема и аргументы (то есть информационное
содержание) полностью передаются в переводе, можно считать,
что комментарий переведен адекватно.
В отношении официальных документов и материалов
аналогичного характера можно выдвинуть возражение, что у них,
как правило, вполне определенная форма, и даже нередко
весьма строгие предписания относительно формы, соблюдение
которых необходимо, чтобы документ был принят. Против
этого аргумента можно возразить; что языковую форму не
следует путать с языковым формализмом, поскольку в данном
случае речь идет о чисто внешних формальных предписаниях
графического порядка или касающихся определенных
языковых клише18.
Именно это связывает такие тексты со специальными
текстами гуманитарного, научно-естественного и технического
характера (исследования, выступления, отчеты), для
адекватного воспроизведения содержания которых необходимо
владение специальной терминологией и фразеологией.
Для уточнения понятия научно-популярной литературы и
отнесения соответствующих текстов к текстам, ориентированным
на содержание, а также и для проведения границы между этими
текстами и специальными текстами необходимо
определить научно-популярную литературу как общедоступное из-
213

ложение материала по различным отраслям знания. Авторы
популярной литературы временами также имеют склонность
к «литературному творчеству». Решающей характеристикой
популярных текстов является, однако, следующее:
предметная правильность, достоверность информации и современность
языка. Правда, авторы таких текстов используют и
специальную терминологию и фразеологию (с различной частотностью).
Однако решающим для дифференциации и для их языкового
оформления является в конечном счете круг читателей, на
который ориентируется автор. Если он обращается к
специалистам (в учебниках или специальных изданиях), то при
переводе главное —точная передача предметных значений.
Если же он обращается к широкому кругу непрофессионалов,
интересующихся определенным предметом
(научно-популярные книги, журналы широкого профиля), то повышенное
внимание следует уделять стилистической стороне текста.
Относительно всех этих видов текстов, ориентированных на
содержание, можно сказать, что здесь важно в первую очередь,
хотя и не исключительно, ориентироваться на передачу
информативного содержания.
Когда принадлежность текста к типу текстов,
ориентированных на содержание, установлена, можно сделать первый
существенный вывод относительно методов перевода. Текст,
ориентированный на содержание, требует при переводе
обеспечения инвариантности на уровне плана содержания. При
оценке критику следует в первую очередь убедиться в том,
удалось ли передать полностью содержание и информацию в
тексте перевода. Из этого важнейшего требования следует, что
языковое оформление перевода должно безоговорочно
соответствовать законам языка перевода, иными словами,
языковое оформление перевода ориентировано в первую очередь
на язык перевода.
Однозначная ориентированность на язык перевода является
вторым критерием оценки текстов этого типа. Язык перевода
доминирует, поскольку важнейшим здесь является
информационное содержание, и читатель должен получить его в
переводе в привычной языковой форме19.
2.2. Текст, ориентированный на форму
Для детальной характеристики второго типа текстов и
отнесения к нему различных видов текстов следует в первую
очередь пояснить лежащее в его основе понятие формы.
В общем под «формой» понимается способ выражения
автором определенного содержания, то есть как автор излагает
214

данное содержание, в отличие от случаев, когда на первом
плане стоит предмет, то есть то, что сообщается. Однако, как
выше уже подчеркивалось, эта характеристика справедлива
для любого, в том числе и прагматического текста. Для
определения же типа текстов, «ориентированных на форму», этой
слишком общей характеристики, недостаточно. В этом типе
элементы формы, сознательно или подсознательно
используемые автором, оказывают специфическое эстетическое
воздействие. Элемент формы не только является доминирующим
по отношению к предметно-содержательному компоненту, но,
кроме того, он служит инструментом художественного
воплощения, придающего тексту, ориентированному на форму,
его неповторимую и потому лишь аналогично
воспроизводимую в языке перевода форму. В соответствии с языковой
функцией выражения, стоящей на первом плане в текстах,
ориентированных на форму, при переводе следует достигать
равноценного воздействия с помощью аналогии формы. Только в
этом случае перевод может считаться эквивалентным.
Большое значение может иметь даже единичный звук,
являющийся компонентом формы20. Синтаксические
характеристики также могут отражать художественные намерения
автора21. «Темп» стиля, как и вообще формы стиля и
воздействие рифмы, сравнения и образные выражения, поговорки и
метафоры также подлежат учету, равно как размер и его
эстетическое воздействие. Кроме того, важными факторами не
только в поэзии, но и в художественной прозе являются фоно-
стилистические элементы.
Какой же подход к элементам формы должен ожидать
критик от переводчика? Без сомнения не может быть и речи
о раболепном переносе элементов исходного языка в язык
перевода, что вообще и невозможно в работе с фоностилисти-
ческими элементами, поскольку звуковая структура языков
слишком различна. Нельзя также просто не замечать ее, как
это позволительно в текстах, ориентированных на
содержание, где элементы формы играют лишь второстепенную роль.
Ведь здесь они являются конституирующим элементом
художественного текста. Высшей заповедью должно быть
стремление к достижению равного эстетического воздействия. Путь
к этому — создание эквивалентности путем воссоздания
формы22. В текстах, ориентированных на форму, переводчик не
должен рабски подражать форме исходного языка (то ^ есть
перенимать ее). Напротив, он должен слиться с формой
исходного языка настолько, чтобы вдохновляться ею и по
аналогии с ней избрать форму в языке перевода, способную
произвести аналогичное впечатление и на читателя. По этой при-
215

чине тексты, ориентированные на форму, мы называем
текстами, детерминируемыми исходным языком.
Какие же виды текстов могут быть отнесены к этому типуг
В общем можно сказать —все тексты, языковое оформление
которых отвечает художественным принципам, то есть все
тексты, которые больше выражают, чем сообщают, в которых
языковые и стилистические фигуры подчинены целям эсте
тического воздействия. Короче говоря: тексты, которые
могут быть названы произведениями литературы.
Трудности отнесения отдельных видов текстов к типу
текстов, ориентированных на форму, не удается, в принципе,
преодолеть лишь с помощью указания на характер
литературного жанра, как это обычно делается. Решающей роли не
может играть даже обозначение жанра, данное самим
автором, поскольку в вопросах номенклатуры много неясности,
не говоря уже о претенциозном использовании названия
жанров. Ни переводчик, ни критик не могут обойтись без
собственного анализа. Имея дело, например, с эссе в трактовке
Карла Мута, согласно которой эстетический элемент является
конституирующим для настоящего эссе, поскольку читают
его не столько из-за предметного интереса, сколько ради
наслаждения формой, переводчик должен переводить его по
принципам, применимым к текстам, ориентированным на
форму, а критик оценивать перевод, согласно этим же
критериям. Следует, однако, привести интересное наблюдение
Людвига Ронера: «В современной немецкой «эссеистике»
прослеживается весьма сильная тенденция, чуждая
«эссеистике»: возвращение эссе к трактату, возвращение от языка
чувств к теоретизирующей прозе, возвращение от
откровенного изложения исканий к голому сообщению результатов
размышлений, от разговорной к монологической прозе, в
которой содержание важнее формы»23. Когда переводчик
имеет дело с текстом такого рода, хотя и декларированным
автором как эссе, он, несмотря на это, должен подходить к
нему как к трактату, предметному сообщению, то есть как к
тексту, ориентированному на содержание; а критик должен
исходить из этого при оценке перевода. То же самое можно
сказать о фельетонах.
При претенциозном указании жанра текста переводчик
должен анализировать текст независимо от декларации автора.
Так, например, вся «тривиальная литература» должна быть
отнесена к типу текстов, ориентированных на содержание,
так как эстетические аспекты и элементы формы в ней
отсутствуют или встречаются лишь в клишированном виде. Они
ориентированы, в первую очередь, на информацию (= содер-
216

жание), хотя информация эта вымышленная. Так
называемая развлекательная литература, напротив, должна быть
отнесена к низшему слою текстов, ориентированных на форму.
Она, частично следуя высоколитературной моде, способна
удовлетворять и высоким требованиям. В этом смысле
необходима и оправдана и большая требовательность со стороны
переводчика и критика.
Стихотворения также нельзя глобально, лишь потому, что
они являются литературными произведениями, относить к
текстам, ориентированным на форму. Юмористическое
стихотворение, также, как и сатира, в целом должно быть отнесено
к текстам, ориентированным на обращение, поскольку при
переводе важным является достижение прежде всего
экстралингвистического воздействия с помощью текста на ПЯ.
Обобщая, можно сказать, что с учетом вышеизложенных
принципов ориентированными на форму могут считаться
следующие тексты: (литературная) проза (эссе,
жизнеописания, фельетоны и т. п.); художественная проза (исторические
анекдоты, краткие истории, новеллы, романы), а также все
виды поэзии (от басен и баллад до чистой лирики). Все эти
тексты сообщают содержание, но они теряют свой
специфический характер, если при переводе не сохраняется внешняя
и внутренняя форма, определяемая нормами поэтики, стилем
или художественными устремлениями автора.
Инвариантность на уровне плана содержания, необходимая при переводе
текстов, ориентированных на содержание, отступает здесь на
второй план в большей или меньшей степени, уступая главное
место аналогии формы, требующей эквивалентности
эстетического воздействия.
Следовательно, и критику необходимо убедиться в том,
удалось ли переводчику, говоря словами Жоржа Мунэна24,
«сделать шаг от ступени лингвистических операций до
ступени операций литературных, содержит ли перевод таким
образом «второй качественный компонент» —эстетический
компонент, литературное совершенство».
Из этого требования вытекает неизбежный вывод, что, в
отличие от ориентированных на содержание текстов, перевод
которых детерминируется особенностями языка перевода,
языковое оформление перевода текстов, ориентированных на
форму, детерминируется исходным языком.
Например, при переводе ориентированного на содержание
текста можно оставить без внимания игру слов, не снижая при
этом инвариантность плана содержания. А в тексте,
ориентированном на форму, необходимо было бы найти функцио-
217

нальное соответствие, отвечающее художественной и
эстетической функции стилистической фигуры.
Если различия в структуре языков не позволяют передать
игру слов в том же месте, приходится выбирать между
заменой другой языковой фигурой с аналогичным
эстетическим воздействием или включением игры слов там, где в
исходном тексте ее не было, но в тексте перевода представляется
для этого возможность.
В текстах, ориентированных на содержание, заложенная в
тексте информация должна быть передана в переводе в
полном виде и в соответствии с законами и нормами ПЯ. В
текстах, ориентированных на форму, языковые средства (а не
только информация, репрезентируемая ими) исходного текста
играют решающую роль для выбора формы текста перевода.
Если автор оригинала отклоняется от языковой нормы,—
а это делает практически каждый писатель, — то переводчик
имеет право в тексте, ориентированном на форму, отойти от
нормы и дать простор своему творчеству, особенно если такое
отклонение преследует цели эстетического воздействия. Когда
критик сталкивается с такими отклонениями, он не должен
попросту осуждать их, как якобы нарушения языкового
узуса. Даже в тех случаях, когда отклонения встречаются не
в том же месте, что в оригинале, следует прежде всего
выяснить, не имеет ли место сдвинутый эквивалент, который
должен быть принят хотя бы уже потому, что тем самым
достигается эстетическая компенсация. Обоснование этого приема мы
находим у В. Е. Зюскинда: «Автор оригинала пользовался
всем богатством своего родного языка и имеет поэтому право
требовать, чтобы и в нашем языке были использованы все
имеющиеся возможности выражения, свойственные нашему и
только нашему языку»25.
Критик должен, таким образом, оценить, удалось ли
переводчику перенести читателя в текст оригинала. При этом
последний имеет право «выводить его из привычного мира»,
но не делать текст чуждым читателю, если таковым не было
намерение автора. Именно при использовании этого модного
стилистического средства следует соблюдать ограничения,
предложенные Эрнстом Мериан-Генастом: «Как и принцип
акклиматизации, так и отчуждение может быть утрировано.
Если переводчик, стремясь точно воссоздать образ
выражения оригинала, слишком далеко отходит от привычных для
языка перевода норм, он может дойти до того, что заговорит на
им самим изобретенном жаргоне»26.
Тогда как в текстах, ориентированных на содержание, в
соответствии с требованием детерминированности языком
218

перевода (предполагающим создание текста ПИ в
соответствии с его нормами), вполне законным является передача
пословиц, поговорок, и метафор содержательно-понятийным
способом или с помощью аналогичных языковых фигур
языка перевода, в текстах, ориентированных на форму, задача
состоит в том, чтобы употребить в качестве соответствия
разговорной пословице или поговорке исходного языка
дословный перевод и отходить от этого принципа лишь тогда, когда
дословный перевод оказывается в языке перевода непонятным
или воздействует иначе, чем в исходном языке. В этом случае
его следует передавать с помощью оборота, типичного для ПЯ.
Метафору, типичную для ИЯ, следует переводить таким же
образом, а авторские метафоры передаются дословно.
Так, если например, в английском тексте употребляется
поговорка a storm in a teacup, то в текстах, ориентированных
на содержание, может быть использован понятийный перевод,
например: «ненужное беспокойство», «излишняя суета»
и т. д., и такой перевод будет считаться адекватным. В текстах,
ориентированных на форму, в качестве эквивалента
следовало бы, напротив, употребить столь же привычный для языка
перевода оборот «буря в стакане воды». В тексте,
ориентированном на обращение, в зависимости от контекста возможно
было бы даже решение «искусственное волнение», поскольку
слово «искусственно» имеет яркую эмоциональную окраску.
При оценке перевода в этой связи необходимо учитывать
еще один момент. Стихотворение, переводимое прозой, не
может в строгом смысле считаться переводом. Если
высокохудожественную новеллу исходного языка мы передаем в языке
перевода будничной прозой, то также нельзя в строгом смысле
говорить о переводе. Если при переводе не обеспечивается
аналогия элементов формы, можно говорить о любых формах
или видах передачи содержания от адаптации до свободной
обработки. Поскольку целесообразность таких методов
неоспорима, при оценке перевода следует в достаточной мере
учитывать это обстоятельство.
2.3. Текст, ориентированный на обращение
Третий тип текстов, согласно нашей типологии, составляют
тексты, ориентированные на обращение. Они передают не
только содержание в определенной языковой форме.
Характерно для них то, что с ними всегда связано намерение,
определенная цель, определенный экстралингвистический
эффект. Именно этот эффект и является главным. Поэтому при
переводе необходимо прежде всего сохранять четкое обращение
к слушателю или читателю. Языковое оформление определен-
219,

ного содержания в текстах, ориентированных на обращение,
должно быть подчинено определенным специфическим
экстралингвистическим целеустановкам речи. У читателя или
слушателя должна быть вызвана определенная реакция, иногда
он должен быть побужден к конкретному действию. Здесь
происходит как бы обособление языковой функции обращения,
теоретически присутствующей в любом языковом
высказывании. Так, например, рекламный текст может быть чистым
обращением, не передающим собственно информации, и не
планирующим эстетического воздействия27. Во всяком
случае, чтобы текст мог быть отнесен к аппелятивному типу, ап-
пелятивная функция должна стоять на первом плане.
Следовательно, какие же виды текстов могут быть
отнесены к данному типу? Согласно приведенному выше
определению, все тексты, в которых аппелятивная функция
является доминирующей, в которых реклама,агитация, проповедь,
пропаганда, полемика, демагогия или сатира выступают как
основа или цель языкового высказывания.
В рекламных текстах содержание и форма однозначно
определяются главной целью — возбудить интерес к
покупке. Е. Карнисе де Галлес 28 подчеркивает: «En realidad toda
propaganda comercial se basa en la función apelativa del
lenguaje (Bühler), porque trata de dirigir la conducta interna
y externa del oyente para la adquisición de los productos
recomendados, mueve a la acción».
Агитация в целом определяется как «целенаправленное
воздействие на группу людей с целью повлиять на их
поведение» («Большой Брокгауз»). С. Хаякава 29 подчеркивает, что
«она аппелирует к тщеславию, страху, снобизму или неверно
понятой гордости». И в этом случае текст теряет свой
специфический характер, если неадекватное языковое оформление
перевода не позволяет вызвать аналогичный эффект.
В качестве «миссионерских» текстов-проповедей можно
выделить значительные части Нового и Ветхого Завета30,
а также все религиозные писания, основная цель которых
укрепить людей в вере или «обратить» их в нее. Но и тексты
нерелигиозного содержания могут быть отнесены к этой
группе, если они преследуют цель пропагандировать идеологию
и обращать в нее людей других взглядов.
Агитация в пользу определенных мировоззренческих и
политических целей есть пропаганда. Эти тексты нередко
превращаются в полемические, а используемые в качестве
инструмента политики легко переходят в демагогию. Полемика и
демагогия, как и все формы «отрицательной» пропаганды,
нередко пользуются средствами сатиры.
220

Понятия пропаганды и демагогии близки к идее
риторических текстов. Однако и в отношении текстов,
ориентированных на обращение, можно сказать то же, что говорилось в
отношении всех предыдущих типов текстов: их нельзя
отождествлять с определенными литературными жанрами. Среди
риторических могут быть выделены как тексты,
ориентированные на содержание и форму (доклады, торжественные,
траурные и другие речи), так и тексты, ориентированные на
обращение (предвыборные тексты и пропагандистские речи).
Полемика и сатира со своей стороны, могут быть
использованы в качестве средства необходимой характеристики, как
в речах, так и во многих литературных жанрах (газетные
комментарии, трактаты, полемические заметки, памфлеты,
боевые листки, тенденциозные романы, сатирические стихи).
Для отнесения текста к типу текстов, ориентированных на
обращение, главное определить применимы ли к нему слова
Людвига Ронера о сатире: «Ее сущность —это тенденция,
экстралитературный настрой. Ее целенаправленность
ограничивает внутреннюю свободу сатирика и наносит урон
художественной форме»81.
Черты, которые Ронер приписывает сатире, —
тенденциозность, экстралитературный настрой и целенаправленность —
одновременно характеризуют и все тексты, ориентированные
на обращение. Они не только наносят урон художественной
форме, как подчеркивает Ронер, но и являются для
переводчика необходимым сигналом, что при переводе важнее всего
сохранить именно эти параметры.
Какой же метод перевода следует применять при переводе
текстов этого типа?
Прежде всего следует стремиться к тому, чтобы текст
перевода мог вызывать тот же эффект, что и оригинал. Это
означает, что в определенных обстоятельствах переводчику
дозволено больше, чем при ^переводе других текстов,
отклоняться от содержания и формы оригинала. То, что эти
необходимые отклонения при оценке перевода не следует
рассматривать как нарушение требования «верности тексту»,
разумеется само собой. Подобно тому, как в текстах,
ориентированных на содержание, главным требованием является
i инвариантность содержания, а в текстах, ориентированных
на форму, необходимо обеспечивать сохранение аналогии
формы и эстетического воздействия, верность оригиналу в
текстах, ориентированных на обращение, прежде всего
заключается в достижении намеченного автором эффекта, в
сохранении заложенного в тексте обращения. Покажем на
221

нескольких примерах, как это отражается в переводческое
практике.
Рекламный текст должен возбудить у слушателя или
читателя желание приобрести рекламируемый товар. Однако m-
различные языковые общности одни и те же рекламные сим-
волы воздействуют по-разному. Например, апельсиновый сок
можно рекламировать с помощью призыва
«Концентрированная мощь южного солнца». В жарких южных странах
аналогичного воздействия ожидать не приходится32, и такой пе
ревод в плане ожидаемого эффекта оказался бы бессмыслен
ным. В этом случае необходимым и неизбежным является
«ассимилирующий перевод»33.
При переводе Библии возникают сходные проблемы. Для
того чтобы библейские повествования могли обосновывать и
укреплять веру, необходимо учитывать специфику
культурной ситуации определенного языкового сообщества,
говорящего на ПЯ. Когда переводилась история о путешествии за
море для живущих в пустынях северной Мексики индейцев,
форма рассказа могла быть сохранена. Однако перенос
содержания (то есть рассказа о путешествии по волнам) без
изменений нужного убеждающего эффекта не вызвал бы,
поскольку индейцы в их далекой пустынной родине не имею!
представления о волнах моря. В переводе вместо этого был
использован более близкий индейцам образ болота. Такую
радикальную ассимиляцию к условиям мира, окружающего
языковое сообщество, осуществляемую при переходе к тексту
перевода, Ю. Найда называет «динамической эквивалентностью».
Использование таких динамических эквивалентов в основном
является проблемой текстов, ориентированных на обращение,
и по нашему мнению, находит не столь широкое применение,
как предполагает Ю. Найда.
Необходимость весьма значительных отклонений от
оригинала нередко возникает в риторических текстах,
ориентированных на обращение. Анхел де Лера констатирует, что
хотя и в Испании ораторское искусство становится все более
сухим и все больше отказывается от риторических излишеств,
в целом существует еще весьма значительное различие между
испанским и немецким ораторским искусством. В этом плане
при переводе испанских речей на немецкий язык переводчику
приходится исключать многие атрибуты языковой
красивости, чтобы не вызывать у немецкого читателя отрицательного
эффекта. Там, где испанец, может получить эстетическое
наслаждение от страстности оратора, у немца может легко
сложиться впечатление излишеств и нагромождений, которое
может нарушить общее впечатление. Если в речах такого рода не
222

делать опущений —если не содержательного порядка, то
хотя бы связанных с формой,— то немецкого читателя или
слушателя они не «зажгут».
Обобщая можно сказать, что при оценке перевода текста,
ориентированного на обращение, следует в первую очередь
учитывать, удалось ли переводчику в достаточной мере
проникнуться экстралингвистической и экстралитературной целе-
установкой соответствующего текста и содержит ли его вариант
перевода то же самое обращение, способен ли он оказывать
то же воздействие, какого достиг автор оригинала.
2.4. Аудио-медиальные тексты
Как указывалось выше, аудио-медиальные тексты создаются
не только языковыми средствами, они являются лишь более
или менее важными элементами более крупного целого.
Характерно, что они не могут обходиться без внеязыковой
(технической) среды и неязыковых графических,
акустических и оптических форм выражения. Лишь это единство
создает необходимую смешанную литературную форму как целое.
Какие же виды текстов должны быть отнесены к этому виду?
Практически все тексты, нуждающиеся во внеязыковой среде
для того, чтобы дойти до слушателя, и при языковом
оформлении которых, как в исходном языке, так и в языке перевода,
необходимо учитывать особые условия этой среды. В первую
очередь, это —тексты, распространяемые радио и
телевидением, как, например, радиокомментарии и сообщения,
радиоочерки и радиопьесы. Важную роль в них играют техника
речи и речевой синтаксис, а также дополнительные
акустические (в радиопьесах) и оптические (в телепостановках и
телефильмах) вспомогательные средства. Учет их и владение ими
решают успех как оригинала, так и перевода.
Кроме того, к этому типу следует отнести все тексты,
образующие единство с музыкой, — от простейших шлягеров и
песен до гимнов, хоров, ораторий.
К аудио-медиальным текстам следует далее отнести все
сценические произведения, от мюзикла и оперетты до оперы, от
комедии до драмы и трагедии. При этом необходимо
отграничивать перевод сценариев, либретто и драм от перевода текстов
учебного характера, в которых основное внимание должно
быть уделено языковой стороне, а также от перевода текстов,
предназначаемых для постановок, сценическая действенность
которых обеспечивается в единстве с музыкальным
сопровождением, мимикой и жестами исполнителей, костюмами,
декорациями и акустическими вспомогательными средствами,—
как, например, опер, оперетт и мюзиклов.
223

В принципе, аудио-медиальные тексты могут быть распре -
делены между текстами, ориентированными на содержание
(доклады по радио, документальные фильмы), текстами, ориен
тированными на форму (радиоочерки, постановки), и текста
ми, ориентированными на обращение (комедиями,
трагедиями). Однако для перевода и его оценки такого деления не до
статочно. Поэтому необходимо добавить к трем типам текстов
выделяемым по признаку языковой функции, еще четвертый
тип, в котором язык дополняется другими элементами.
При переводе радиодоклада необходимо сохранять ии
вариантность на уровне плана содержания, но, кроме того,
приспосабливать речевой синтаксис к потребностям языка
перевода. В тексте, предназначенном лишь для чтения, это
делать необязательно34. Дело в том, что в различных языках
ритмика и система ударений намного сильнее отличается
друг от друга в устной форме речи, чем в письменной. Поэтому
долгий и изящно построенный период испанского
радиоочерка в письменной форме еще может быть воспринят немецким
читателем, но в устной репрезентации лишь испанский
слушатель, благодаря высокому темпу испанской устной речи,
способен воспринять такой период, тогда как слушатель
неизмененного немецкого варианта, как правило, скоро
теряет нить изложения. Дополнительное синтаксическое
членение оказывается таким образом абсолютно необходимым
в интересах дела.
В текстах, включающих музыкальное сопровождение,
учета лишь одного языкового компонента также
недостаточно. Просодические элементы различных языков отличаются
друг от друга весьма сильно, а музыкальные элементы
оригинала созвучны просодической системе исходного языка.
Либретто оперы производило бы странное впечатление, если
бы переводчик сохранил инвариантность содержания и формы
вместо того, чтобы руководствоваться мелодикой, ритмикой
и акцентами соответствующей музыки при поиске языкового
воплощения.
В отношении любого сценического произведения может
быть действителен тезис Жоржа Мунэна, независимо от того,
должен ли письменный текст быть отнесен к типу текстов,
ориентированных на содержание, форму или обращение:
«Важнее верности лексике, грамматике, синтаксису и даже
стилю отдельно взятого предложения текста является верность
тому, что обеспечивает произведению сценический успех
на его родине. Переводить следует сценическую
действительность, а уже потом обращаться к воспроизведению
литературных и поэтических свойств. И если при этом возникнут кон-
224

фликты, предпочтение следует отдать сценической
действительности. Как говорил Мериме, переводить следует не
(написанный) текст, а (звучащую) пьесу или оперу»35.
Неудивительно, что при переводе весьма разнородных
видов текстов, относящихся к аудио-медиальному типу, встают
и весьма различные по своему характеру проблемы. Решать
их можно, только полностью учитывая неязыковые элементы,
влияние которых варьируется от одного типа текста к
другому.
Обобщая можно констатировать, что метод перевода аудио-
медиальных текстов должен обеспечить воздействие на
слушателя текста перевода, тождественное тому, которое
оказывал оригинал на слушателя исходного текста. При
определенных обстоятельствах это может служить основанием
для более значительных отклонений от формы и содержания
оригинала, чем постулировалось для перевода текстов,
ориентированных на обращение36. При дубляже фильмов учет этого
критерия иногда столь важен, что перевод приобретает лишь
вспомогательный характер: в этом крайнем случае он служит
лишь канвой для окончательной формулировки синхронного
текста.
Все это должен учитывать не только переводчик, но и
критик. Если от перевода текста, ориентированного на содержание,
он ожидает инвариантности плана содержания, от перевода
текста, ориентированного на форму, — аналогии формы и
эстетического воздействия, от перевода текста,
ориентированного на обращение, — тождества эффекта, отвечающего
обращению, то при переводе аудио-медиальных текстов следует
прежде всего оценивать, насколько удалось учесть условия
неязыковой среды, присутствовавшие в оригинале, и степень
участия дополнительных средств выражения в создании
целостной смешанной литературной формы.

ПРИМЕЧАНИЯ
1. Die Erfahrungen eines literarischen "Übersetzers. LES, № 3, 1S£0
S.^85.
2. В первом случае язык можно охарактеризовать как преимущее.
венно денотативный, во втором —как преимущественно коннота
тивный.
3. In: Boletín de Estudios germánicos. Mendoza, 1964, S. 144 ff.
4. Problemas de la traducción. Madrid, 1965, S. 23 ff.
5. Изложение классификации А. В. Федорова опирается исключитель
но на статью П. Бранга, поскольку русский оригинал был автор\
недоступен.
6. В качестве примеров фразеологии приводятся: «из сказанного
следует...» (научные тексты), «как стало известно из
информированных кругов...» (деловой язык) и т. д.
7. Этот термин представляется несколько неудачным, так как он как
бы навязывает отождествление перевода с различными
литературными жанрами, а именно это для разработки типологии текстов,
релевантной для перевода, представляется скорее вредным, как
будет показано ниже.
8. Jumpelt R. W. Die Übersetzung naturwissenschaftlicher und
technischer Literatur Л Bd. 1, Berlin-Schöneberg, 1961, SS. 24—26.
9. Эту классификацию Юмпельт отвергает как имеющую значение
лишь в историческом смысле, хотя в ней содержится единственно
правильный подход к дифференциации типов текстов, исходящий
из языка, то есть материала, из которого состоят тексты.
10. Jumpelt R. W. Op. cit., S. 26.
Ib Die Übersetzung. Geschichte, Theorie, Anwendung, SS. 113—159.
12. Französische und deutsche Übersetzungskunst. Tübingen, 1958.
13. Ibid.
14. Sprachtheorie, S. 28.
15. Этот термин представляется более однозначным, чем
употреблявшийся нами прежде термин «ориентированный на эффект». Хотя
достижение неязыкового эффекта является главным признаком,
такое название слишком легко запутывает читателя,
отождествляющего «эффект» с (эстетическим) «воздействием» текста.
16. Benedetto Croce. Poesia. Bari, 1953, S* 108, zit. nach Rolf Klopfen
Die Theorie der literarischen Übersetzung, S. 57.
17. Grundsätzliches zur Prob tematik des Dolmetschens und Übersetzens,
S. 53 ff.
18. В двусторонних государственных договорах принято, напр.,
называть первым государство, на языке которого сформулирован
текст. В этой связи следует учитывать и предписания
формального характера, вытекающие из таких дипломатических традиций.
19. Юмпельт пользуется термином «употребительность» и настаивает,
чтобы это требование применялось ко всем специальным текстам.
226

Интересны указания на необходимые при переводе трансформации,
обеспечивающие не только правильное, но и аутентичное
употребление в немецком языке при переводе с английского и романских
языков на примере превосходной степени прилагательных, пасси*
ва и вербальных перифраз. (См. Mario Wandruszka. Sprachen ver»
gleichbar und unvergleichlich, SS. 84, 338, 432).
20. См. R. Klopfer. Die Theorie der literarischen Übersetzung, S. 81.
«Отдельный звук маловажен в рамках элементов языкового
произведения только до тех пор, пока он не находится в отношении
с другими звуками. Как только он становится частью корреляции
(в аллитерациях, ассонансах и вообще в эвфонии, в фонетической,
неструктурной ритмике...), значение его возрастает. Таким
образом, «чувственное», становится важнейшим элементом
художественной формы, но не как отдельно взятое, а как часть целого,
системы».
21. Интересный пример приводит Артур Лютер в «Die Kunst des
Übersetzens», S. 11, оценивая перевод рассказа Л. Толстого:
«Сравниваю перевод с оригиналом и вижу: переводчик разделил
длинные периоды Толстого на сплошные короткие предложения. Из
широкого и спокойного течения могучей равнинной реки
получилась пенистая горная речушка. Содержание рассказа
сохранено, однако форма искажена»*
22. Мартин Бубер подчеркивает: «Под воссозданием формы
понимается не противная духу попытка повторения однажды найденной
формы с помощью другого материала, а стремление в другом языке
с его другими законами найти при переводе достойное
соответствие». Поэтому Бубер подчеркивает, что лишь из «аналогичных
устремлений может возникнуть аналогичное воздействие»
перевода. (См. Zu einer neuen Verdeutschung der Schrift. In: Störig
(Hrsg.), S. 353.)
23. Der deutsche Essay, S. 128.
24. Die Übersetzung, S. 123.
25. Die Kunst der Übersetzung. In: ,,Bayerische Akademie der Schönen
Künste- (Hrsg.), S. 14.
26. A. Merian-Genast. Französiche und deutsche Übersetzungskunst, S. 34.
27. Можно привести в качестве примера модный в 1970 году
рекламный текст: «Только перзиль — стопроцентный перзиль!», не
содержавший вообще информации. Но «стопроцентность» должна
была подчеркивать, что речь идет о чем-то уникальном,
покупатель провоцировался приобретать только лучшее из лучшего.
28. Observaciones sobre el aspecto socio-lingüistico del lenguaje de la radio,
S. 52.
29. Semantik, 2. Aufl. o. J., S. 344.
30. Здесь мы сознательно не приводим всю Библию или все
сакраментальные тексты, поскольку Библия состоит из различных видов
текстов, которые могут быть отнесены к разным типам текстов.
Песнь Песней скорее ориентирована на форму, Деяния Апостолов—
на содержание, а Послания Апостолов, основная задача которых—
укрепить веру в молодых общинах , скорее могут быть отнесены
227

к «миссионерским» текстам, то есть к текстам, ориентированны
на обращение.
31. Der deutsche Essay, S. 324.
32. В Италии в рекламе апельсинов указывается на пользу соде,
жания в них витаминов.
33. Термин Эрнста Мериан-Генаста.
34. В этой связи Иржи Левый (Die Übersetzung von Theaterstücken
in: "Babel", Vol. XIV, 1968, S. 77) говорит о театральном диа
логе так: «Театральный диалог — это устный текст, предназна
ченный для произнесения и восприятия на слух. Из этого на
звуковом уровне следует сделать вывод, что труднопроизносимы
и плохо воспринимаемых сочетаний звуков следует избегать».
35. Die Übersetzung, S. 137, (Zusatz in Paranthese von Verf.)
36. См. Мунэн (Mounin G. Die Übersetzung. Gheschichte, Theorie,
Anwendung. München, 1967, S. 145): «На этот вопрос отвечают опытные
мастера дубляжа, что дозволено все, лишь бы передавался смысл...,
а смысл передан в том случае, когда публика реагирует на дуб-
лированный фильм также, как реагировала публика на оригинал,
даже если ради этого придется заняться фантазированием».
Сказанное Мунэном о дубляже фильмов, в принципе, вполне может
быть распространено на все аудио-медиальные тексты.

СОДЕРЖАНИЕ
Вл fít Комиссаров.
Перевод как объект лингвистического исследования.
(Вступительная статья) 1
I. Общелингвистические аспекты перевода
Роман якобсон. О лингвистических аспектах перевода.
Пер. с англ. Л. Черняховской 16
Джон Р. Фёрс. Лингвистический анализ и перевод.
Пер. с англ. Л. Черняховской 25
Жорж Мунэн. Теоретические проблемы перевода. Перевод как
языковой контакт.
Пер. с франц. Г. Ту ровера 36
Майкл А. К. Хэллидей. Сопоставление языков Пер. с англ.
Л. Черняховской 42
К.-Рихард Бауш. Сравнительное языкознание, прикладная
лингвистика и перевод.
Пер. с франц. Г. Туровера 55
Отто Каде. Проблемы перевода в свете теории коммуникации.
Пер. с нем. А. Батрака , 69
II. Эквивалентность перевода
Джон К. Кэтфорд. Лингвистическая теория перевода Пер. с англ.
Л. Черняховской 91
Юджин А. Найда. К науке переводить. Принципы соответствий.
Пер. с англ. Л. Черняховской 114
Герт Егер. Коммуникативная и функциональная
эквивалентность. Пер. с нем. А. Батрака 137
III. Процесс перевода
Жан-Поль Вине, Жан Дарбельне. Технические способы
перевода.
Пер. с франц. Г. Туровера 157
Чарлз Ф. Вёглин. Многоступенчатый перевод.
Пер. с англ. Л. Черняховской 168
IV. Прагматика и стилистика перевода
Альбрехт Нойберт. Прагматические аспекты перевода.
Пер. с нем. А. Батрака 185
Катарина Райе. Классификация текстов и методы перевода.
Пер. с нем. А. Батрака * . . . * 202

ВОПРОСЫ ТЕОРИИ ПЕРЕВОДА
В ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ
Редактор
В. П. ТОРПАКОВА
Издательский редактор
Н. И. БОЯСАНОВА
Оформление художника
В. С. ГРИГОРЬЕВА
Художественный редактор
В. В. СУРКОВ
Технический редактор
И. Г. МАКАРОВА
ИБ № 284
Сдано в набор 12.01.78. Подписано в печать
16.06.78. Формат 84 X Ю81/з2- Бумага тип. № 1.
Литературная гарнитура. Высокая печать. Усл.
печ. л. 12,18. Уч.-изд. л. 13,73. Тираж 5000 экз.
Зак. 100. Цена 1р. 80 к. Изд. № 49/77 Ф.
Издательство «Международные отношения»
103031» Москва, К-31, Кузнецкий мост, 24.
Ярославский полиграфкомбинат Союзполиграфпрома
при Государственном комитете Совета Министров
СССР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. 150014, Ярославль, ул. Свободы, 97.

Вопросы теории перевода в зарубежной лингвис-
В74 тике: Сборник статей: Пер. с англ., нем., франц.
Вступительная статья и общая ред. перевода
В. Н. Комиссарова. — М: Междунар. отношения,
1978.—232 с.
В книге собраны статьи и выдержки из наиболее значительных
работ зарубежных лингвистов по вопросам теории перевода,
опубликованных за последние 20 лет. Они дают представление о развитии и
современном состоянии лингвистического переводо ведения за рубежом. Все
эти работы до сих пор не переводились. Сборник восполняет
существенные пробелы в этой области.
Издание рассчитано на переводчиков, студентов и преподавателей
языковых вузов.
_ 70104—033 _ л „ „а
БЗ—8—15—78 4И
003(01)—78