Ш

23-8

КОШМАРЫ ЦАРИЗМА
И

НАРОДОВЛАСТІЯ.
СЪ ПРЕДИСЛОВІЕМЪ

И. я. АБРАМОВИЧА.
)

г-

)

и hi mim
2024372106

ПРЕДИСЛОВІЕ.
1.

Книга о жестокости царей, деспотовъ, избранниковъ народа и
самой хаотически властвующей толпы—есть документъ о человѣкѣ.
Само собой разумѣется, что-это документъ односторонній, ибо это до­
кументъ только о звѣрѣ въ человѣкѣ.
Но нельзя забывать и того, что жестокости палачей, царствен­
ныхъ и не царственныхъ, не совершались съ той слѣпой, стихійной
покорностью темнымъ инстинктамъ, которая свойственна звѣрю.
Звѣрь-человѣкъ не только звѣрь. Въ лютыя тонкости пытокъ и мучи­
тельствъ онъ привноситъ творчество, привноситъ специфически человѣческі т измышленія, привноситъ свою психологію. Недаромъ со звѣр­
ствами и мучительствами людей связаны неразрывными нитями мно­
гія и очень высокія, по существу, идеи, теоріи и идеологіи людей.
Такъ съ пытками, застѣнками и кострами связаны идеи религіозныя;
такъ кощунственно примѣшано къ нимъ ученіе о любви и добрѣ Хри­
ста. Кромѣ того идеи единодержавія, патріотизма, любви къ родинѣ,
освященія царской власти, и множество другихъ высокихъ и низкихъ
идей привнесено и св/ізано съ тайными пріютами человѣческихъ мукъ
и лютыхъ содроганій.
Никакимъ звѣрямъ и не снились тѣ муки и тѣ ухищре­
нія въ мукахъ, какія придуманы людямъ не ради борьбы за жизнь,
а ради самихъ мукь, для самодовлѣющей жестокости.
— «Изътѣла надо извлечь максимумъ страданій и содроганій мукъ,
какъ изъ музыкальнаго инструмента извлекаютъ максимумъ тоновъ
и звуковъ руки артиста», —сказалъ одинъ изъ утонченныхъ палачей.
Это уже артисты мучительствъ.
Ихъ было множество. Ими были почти всѣ, которые получили
возможность власти надъ безвластными, правъ надъ безправными.
Ибо нѣтъ такой формы правленія, нѣтъ такихъ нормъ народовластія

и свободы, которыя не обезпечивали бы все таки власти однихъ надъ
другими, злоупотребленія властью однихъ и безправія другихъ.
Замѣна однихъ нормъ правленія другими, абсолютизма народо­
властіемъ и, наоборотъ, давала достаточно примѣровъ этого однообра­
зія человѣческой психологіи.
Можно съ увѣренностью сказать, что въ большинствѣ изъ людей
дремлютъ невоплощенными, не проведенными въ жизнь инстинкты
лютѣйшихъ мучителей и палачей. Скованные регулирующими жизнь
нормами, эти люди вращаются среди насъ въ обществѣ и тщательно
добиваются сужденій о нихъ, какъ о гуманныхъ и украшенныхъ всѣ­
ми тѣмй добродѣтелями, которыя въ данной средѣ и при данной об­
становкѣ считаются наиполезнѣйшими для жизненной карьеры и
вообще для жизненнаго утвержденія. Но стоитъ только измѣниться
жизненнымъ нормамъ и взаимоотношеніямъ, —какъ вчерашніе
гуманисты и моралисты превращаются въ апологетовъ рѣзни и мясни­
чества и съ наслажденіемъ вдыхаютъ запахъ человѣческой крови и
рукоплещутъ мясникамъ и убійцамъ.
Я говорю о тѣхъ человѣческихъ душахъ и сознаніяхъ, кото­
рые до времени скрываютъ въ себѣ высоко-талантливыхъ мясниковъ,
профессіональныхъ убійцъ, артистовъ жестокости и палачества. И
которые въ одинъ прекрасный день сбрасываютъ съ себя маску и по­
крывало и открываютъ весело осклабленное и удовлетворенное лицо
мастера заплечныхъ дѣлъ.
Въ обычныхъ теченіяхъ жизни присущую имъ жестокость и сла­
дострастіе они удовлетворяли минимально и съ соображеніями объ
общественномъ позорѣ и судебной'карѣ. Но все же отъ времени де
времени мы слышали о старцахъ, которые истязуютъ и насилуютъ дѣ­
тей, о почтенныхъ членахъ общества, инстинкты которыхъ довели ихъ
до скамьи подсудимыхъ и общественнаго позора.
Во времена, когда «переоцѣниваются цѣнности» и объявляются
съ высоты демагогическихъ кафедръ «буржуазными предразсудками»—
мораль, гуманность, нравственная брезгливость и пр.—выходятъ и
они на «арену общественной, а нерѣдко и политической дѣятельности».
Развѣ маніаки застѣнковъ не захлебывались отъ наслажденій,
суля гильотины, убійства, поминутно вспоминая о радостяхъ лишеній
жизни, всевозможныхъ каръ и Наказаній, вплоть до уничтоженія.
Подумать только,—какой ни будь маленькій и ничтожный червячокъ,
сходящій съ ума, отъ честолюбія, зависти, страсти пронести свое имя
сквозь эпоху и даже дальше,—получаетъ въ свои руки власть
надъ жизнями людей... Развѣ не поспѣшитъ онъ хотя чѣмъ ни будь

— 5 —
«заявить о своемъ существованіи»?... Что ему дано?...—Создать творческійтрудъ онъ не можетъ. Выносить въ душѣ симфонію, романъ,
проектъ храма или зданія, композицію картины, идею, открытіе на­
учное—онъ не въ силахъ. А между тѣмъ какъ яростно злитъ его «ту­
пость» всѣхъ этихъ интеллигентскихъ массъ, которые не хотятъ счи­
таться съ ничтожнымъ существованіемъ какого нибудь червячка партіи
или кружка. Естественно, что, получивъ въ руки хотя бы призракъ
власти, онъ поспѣшитъ задрапироваться какими либо теоріями, чтобы
только поскорѣй и какъ можно чаще обагрить эти руки въ крови.
Есть очень много разновидностей палачей и артистовъ застѣн­
ковъ. Одни идутъ на это изъ дряннаго ничтожнаго самолюбьишка,
другіе по призванію къ содроганію человѣческаго тѣла и къ мясни
честву.
И конечно, ихъ не удовлетворитъ самое ремесло палача. Нѣтъ,
имъ необходимо не только пассивное выполненіе чужихъ приговоровъ,
хотя бы имъ и принадлежал^ иниціативная роль въ затягиваніи горла
жертвы петлей или разстрѣлѣ. Нѣтъ, имъ нужно быть и самимъ источ­
никомъ приговора, имъ нужно, чтобы жертва знала, что участь ея,
жизнь ея въ рукахъ самого мучителя. Чтобы онъ насладился не только
предсмертными содроганіями жертвы, но и невыразимымъ страхомъ
смерти, судорогами мученія и возмущенія жизненнаго инстинкта.
Они одинаково всѣ вызываютъ одно общее чувство отвращенія и
величайшей брезгливости—всѣ эти палачи и царизма и революцій.
Но если психологій казнимыхъ и мучимыхъ вь общемъ—однообразна,
то психологія палачей—таитъ неистощимое разнообразіе оттѣнковъ
отношеній и садическихъ, лютыхъ и подлыхъ удовлетвореній. Вотъ
эта то «Книга о человѣкѣ-звѣрѣ» и интересуетъ насъ въ страницахъ
всевозможныхъ примѣровъ исторіи какъ русской, такъ и иностранной.
Къ этимъ матеріаламъ мы и обратимся.
2.

Но прежде—два слова о тѣхъ, «безусловныхъ», которые всегда и
вездѣ, при всякихъ обстоятельствахъ остаются людьми и сохраняютъ
свою гуманность природную, органическую.
Ихъ очень немного. Но ими спасается все. Культура, красота,
самая цѣнность жизни спасается ими. Кто они, по современной терми­
нологіи: буржуи или пролетаріи; тѣ, кого хватаютъ за горло или тѣ,
кто въ сторонѣ отъ кипящаго злобой дня взыскуетъ вѣчнаго,—но,
во всякомъ случаѣ, они не въ станѣ хватающихъ за горло...

— б —

Въ процессѣ жирной жизни о нихъ, объ этихъ «безусловныхъ»
могли думать все, что угодно. Они могли быть позади другихъ и даже
быть предметами насмѣшекъ или снисхожденія.
Но вотъ рѣзко измѣнились времена, и скрытыйпалачъ можетъ быть
явнымъ палачомъ. Кто же поспѣшитъ воспользоваться этимъ правомъ?.
Такихъ много. И о нихъ не стоитъ распространяться. Это все
«мелко-человѣческое», это черви ежедневнаго кишѣнія злыхъ и отвра­
тительныхъ буденъ. Но зато какъ опредѣленно и рѣзко выдѣлились
тѣ, о которыхъ можно сказать:—вотъ люди, органически, по природѣ
своейдуши и своего одухотвореннаго тѣла не способные быть палачами,
быть убійцами, быть насильниками, быть душителями и держимордами.
Они—всегда и вездѣ вѣрны тѣмъ основнымъ завѣтамъ своего жизненнедуховнаго призванія, которое ведетъ ихъ однойитой же дорогой, что­
бы они творилось вокругъ.
Такіе люди въ смутные времена, когда геній и безуміе, святость
и преступленіе сливаются въ хаотическій клубокъ, могутъ быть жер­
твами, но не могутъ быть палачами.
Такъ кристаллическій чистый, какъ Кастальскій ключъ его клас­
сической поэзіи, Андре Шенье погибъ на революціонной гильотинѣ.
Такъ и погибъ и другой мученикъ духовной культуры, —филоссфъ
Франціи на той же гильотинѣ (Кондорсе).
Такъ у насъ замученъ работникъ народа—Шингаревъ.
Данныя опыта не даются даромъ. Если надо сдѣлать выводъ изъ
того, что совершается, то придется на основаніи жизненныхъ данныхъ
сказать:
— Есть очень мало людей, въ которыхъ подлинная и незыблемая
духовностьи гуманность выдержитъ всѣ испытанія, будучи закаленной
на огнѣ. Какъ и древле,—священный огонь горитъ въ рѣдкихъ избран­
никахъ. И во всякомъ случаѣ, только уникумъ, только отдѣльный че­
ловѣкъ можетъ быть просвѣтленнымъ и свободнымъ отъ стихіи звѣр­
ства и безсмысленной злобы. Коллективъ же—страшнѣйшій изъ звѣ­
рей. До тѣхъ поръ, пока высочайшія побѣды.творческой мысли не про­
свѣтлили отдѣльныя души и отдѣльныя сознанія,—человѣческій кол­
лективъ долженъ быть на желѣзной уздѣ права и законности. Насило­
вать насильника—значитъ ограждать истинную свободу.
Именно въ этомъ смыслѣ мы выразились, что книга о жестокости
царей и народныхъ массъ—есть документъ о человѣкѣ. Длятого, чтобы
идеологіи и отвлеченныя теоріи коммунистовъ, соціалистовъ, анархи­
стовъ, реформаторовъ всякаго толка не толкали народы въ кровавые
тупики,—надо твердо вывести всѣ данныя изъ этого опыта. Не тольк®

— 7 —

конечная цѣль, но и самая линія движенія должна быть учтена. Толь­
ко тогда сократится этотъ ужасный опытъ крови, мучительствъ и
мукъ.
Въ заключеніе мнѣ хочется отмѣтить совершаемое по отношенію
къ русской литературѣ и въ частности къ Пушкину кощунство, кото­
рое стоить въ связи съ современными событіями и съ дѣлаемыми те­
перь, вслѣдствіе совершающихся событій,—грандіозными и чудовищ­
ными переоцѣнками точекъ зрѣнійи утвержденій.

Крушеніе россійскаго велико -державія и тоскливыя мечты объ
этомъ велико-державіи заставили нѣсколькихъ публицистовъ и
журналистовъ выступить съ заявленіемъ о томъ, что Пушкинъ былъ
пѣвцомъ императорской Россіи и великодержавной власти и что дѣло
Пушкина было въ связи съ дѣломъ Петра, т. е., что оба они творили ве­
лико-державную Россію (Бердяевъ, Чулковъ и др).
Аргументація, подтверждающая эти заявленія,—указаніе на
«Стансы» Петру, на «Полтаву» и, наконецъ, на «Мѣдный всадникъ».
Послѣдняя поэма является, какъ будто бынаиболѣе сильнымъ аргумен­
томъ. Не здѣсь ли апоѳеозъ Петра и апологія Петра, сдѣланныя по­
этомъ?
Да, проблема Петра, проблема мощнаго Мѣднаго всадника, ко­
нечно, занимала Пушкина всю жизнь. Онъ ей отдалъ не мало плодовъ
своей мысли и своего дивнаго вдохновенія. Но укажемъ на одну только
частность разрѣшенія этой проблемы Пушкинымъ. Сама по себѣ эта
проблема слишкомъ громадна, чтобы пытаться бѣгло разрѣшить ее
въ нашихъ стр аницахъ, отданныхъ спеціальной темѣ. Укажемъ толь­
ко на то, что проблема эта разрѣшается въ странной и острой парал­
лели мощнаго и неумолимаго, подлинно—«мѣднаго» всадника и—бѣд­
наго мечтателя, лирически настроеннаго влюбленнаго чиновника,
тихаго и кроткаго, который «возсталъ», воспылалъ ненавистью къ это­
му «вздернувшему Россію на дыбы» императору.

Эти—возстаніе человѣчности и общихъ вѣчныхъ человѣческихъ
правъ любви, тихой жизни, лирики и мирной философіи быта противъ
желѣзныхъ законовъ властителей, чья безумная и сверхъ-человѣческая воля поглощаетъ въ безднѣ гибели сотни тысячъ такихъ мирныхъ
существованій...
Вступленіе къ поэмѣ рисуетъ Петра—практика, Петра реалиста,
Петра, охваченнаго мечтами велико-державія. А разрѣшительный
аккордъ—вѣчная неукротимая вражда человѣчности и желѣзныхъ
властелиновъ, «Мѣдныхъ всадниковъ», кто бы они ни были—соціалъ-

— 8 —

ные реформаторы или самодержавные вѣнценосцы, ибо и тѣ и другіе
одинаково презираютъ вѣчныя права на жизнь средняго человѣка,
«обывателя» для монарха, «гражданина» для реформатора.
Ты—средство,—говорятъ обывателю и гражданину вѣнценосецъ
и реформаторъ. Я—цѣль!—вопіетъ онъ и вѣнценосцу и реформатору.
Я и моя жизнь—есть вѣчная цѣль для меня. Я хочу жить, ибо теченіе
моихъ дней и наполняющее ихъ жизненное содержаніе есть для меня
вѣчная и ничѣмъ незамѣнимая цѣнность. Ни прелесть, ни красоту,
ни философскую глубину, ни, наконецъ, вѣчную цѣль моего личнаго
бытія, вы, вѣнценосцы и реформаторы, не заполните ничѣмъ... И Пуш­
кинъ съ необычайной силой и дивной выразительностью своего мѣднаго
стиха отразилъ это возстаніе человѣка на Властелина, кто бы онъ
ни былъ.
Н. Абрамовичъ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Кошиары единивластія.
ГЛАВА

I.

1.
Казалось бы, для чего рыться въ архивной пыли и говорить о
какихъ то тамъ минувшихъ и можетъ быть даже исчезнувшихъ на­
всегда кошмарахъ царизма, когда жуткая современность развернула
передъ всѣмъ человѣчествомъ такой сплошной кошмаръ, передъ кото­
рымъ блекнутъ былые кошмары.
И не получается ли у рядового обывателя такого впечатлѣнія,
что ничего особеннаго не произошло, а только старое насиліе выли­
лось въ новыя формы и по прежнеліу на святой Ручи царятъ, какъ и
раньше, насиліе, гнетъ, произволъ и всѣ тѣ неумирающіе цвѣты без­
отвѣтственнаго самовластія, что было когда то и будетъ продолжаться
до скончанія вѣковъ, пока будутъ существовать невѣжество и тупая
стадность.
И правда, когда робкой рукой перевертываешь страницы исторіи
и съ ©собой внимательностью вдумываешься въ «дѣла давно минув­
шихъ дней»; то иногда въ ужасѣ отшатываешься отъ книги и чуть ли
не готовъ закричать:
— Да позвольте, господа, не ошибка ли это, и не перепутались ли
въ этой книгѣ страницы исторіи, ибото,что случилось за нѣскольке
сотъ лѣтъ, когда люди были такъ неразвиты и некультурны, когда су­
ществовалъ такъ называемый грубый вѣкъ—-все это, какъ двѣ капли

10 —
веды похоже на то, что дѣлается и происходитъ у насъ сейчасъ и чему
мы являемся живыми свидѣтелями.
Исторія ли это въ насмѣшку надъ нами снова повторяется, или,
вообще, на лицѣ человѣчества изъ года въ годъ, изъ вѣка въ вѣкъ, изъ
тысячелѣтія въ тысячелѣтіе появляется одна и таже противная к от­
вратительная гримаса, которая такъ мучительно дто лицо дѣлаетъ
похожимъ на окровавленную пасть звѣря—звѣря страшнаго, рыча­
щаго, который стоитъ надъ вѣчною бездной?
Изъ крови и изъ борьбы произошелъ человѣкъ, по крови ползетъ
все дальше и дальше, оставляя за собой тонкій кровавый слѣдъ, и
если съ недосягаемой высоты посмотрѣть на землю, то вся она предста­
вится покрытой безконечными кровавыми слѣдами. Эти кровавые слѣ­
ды, ии что иное какъ путь человѣка, которымъ онъ такъ гордится,
это тотъ путь, который будто бы ведетъ его къ какому то раю, къ какой
то неизвѣстной и невѣдомой обѣтованной землѣ, очертанія которой
такъ до сихъ поръ и покрыты дымкой тумана.
Но блаженъ, кто вѣруетъ, я не знаю этой обѣтованной земли к,
можетъ быть, даже не вѣрю въ нее. Пусть тысячи лѣтъ кричатъ мнѣ е
томъ, чт» на землѣ возможенъ рай, и что мы стоимъ уже на послѣдней
чёртѣ его. Яне вѣрю. Я знаю, что благими пожеланіями и намѣреніями
вымощенъ адъ, и сознаю, что не въ стѣну рая или черту его уперлось
человѣчество, а уперлось просто въ непроходимый тупикъ, откуда нѣтъ
выхода къ совершенству, а есть только выходъ вспять снова къ крови,
снова къ кошмару и снова къ старымъ проклятымъ формамъ насилія,
которее выливается въ новыя,,усовершенствованныя причудливыя и
извращенныя формы.
Такъ было, такъ будетъ.
Я могу не вѣрить въ существованіе какой то невѣдомой мнѣ ѳтдѣлы’ей человѣческой души, которая имѣется и существуетъ будт»
въ каждомъ отдѣльномъ человѣкѣ. Но я не могу не вѣрить въ без­
смертіе этого человѣка, потому что въ дѣтяхъ и потомкахъ его я
чувствую продолженіе этого человѣка. Я во внукѣ склоненъ видѣть
того же дѣда, въ правнукѣ прадѣда, въ сынѣ отца. Въ Николаѣ вто­
ромъ я могу чувствовать Ивана Грознаго, въ красногвардейцѣ могу
найти Малюту Скуратова. И во всякомъ случаѣ въ каждомъ новомъ
человѣкѣ я вижу стараго человѣка, человѣка прежнихъ вѣковъ с®
всѣми его обычаями, недостатками, щупальцами и нескончаемымъ
эгоизмомъ.
Человѣкъ всегда былъ, есть и будетъ однимъ и тѣмъ же, какимъ онъ
былъ нѣсколько тысячелѣтій назадъ и какимъ онъ представляется

— 11 —

теперь въ своемъ модномъ костюмѣ, съ галстукомъ и жилетомъ. И
звѣрь или животное ни сколько не измѣнится отъ того, если на немъ
вмѣсто прежнихъ шерсти и власяницы будетъ висѣть изъ англійской
матеріи фракъ. Нисколько не измѣнится человѣкъ и отъ того, если
онъ прежде боролся за существованіе когтями или. каменьями, а те­
перь борется за свою мнимую свободу съ усовершенствованными ору­

діями смерти, какъ элегантный пулеметъ или идеальнѣйшая пушка,
которая получила названіе «Колоссаль».
Почему мы можемъ быть увѣрены, что на землѣ умерли и не суще­
ствуютъ больше Неронъ, Калигула, Иванъ Грозный и Малюта Скура­
товъ, нечему мы знаемъ, что откуда то изъ бездны или изъ могилы не
высунулесь лицо Ричарда-Львинаго сердца и не хохочетъ надъ тѣми,
которые думаютъ, что этого Ричарда больше нѣтъ и на землѣ остались
только святые подвижники?
Убы, я никогда не тѣшилъ себя такими иллюзіями, и моимъ ду­
ховнымъ зрѣніемъ, среди сотенъ и тысячъ окружающихъ меня человѣ­
ческихъ лицъ, вижу старое, искаженное гримасами лицо, которое
скользитъ между этими тысячами, лицъ и безмолвно говоритъ мнѣ:
— Не вѣрьникому, что я умеръ, ибо я живъ, есть и я существую,
какъ іуду существовать всегда. И мое имя—безсмертіе.
Такъ вылѣзаютъ изъ старыхъ и забытыхъ могилъ старые и забы­
тые призраки, сливаются съ живыми людьми, и сливаются настолько
тѣсно и такъ неуловимо, что не отличишь, гдѣ кончается старый при­
зракъ и гдѣ начинается—живой человѣкъ.

2.
Ігѣ мы (авторъ этихъ строкъ не дѣлаетъ исключенія и для себя),
всѣ мы въ силу слившейся съ нашей плотью и кровью привычки или
традиціи, не знаю какъ это лучше опредѣлить, смотримъ на любого
представителя любой власти, какъ на личность, окруженную какимъ
то ореоломъ.
Какъ бы тамъ ни было, но мы всѣ до сихъ поръ не отрѣшились
отъ многаго и не забыли многаго. Осталось какое то обаяніе, я бы
сказалъ даже, что у насъ осталась прежнее подлое, можетъ быть неуло­
вимое для насъ самихъ, но сидящее гдѣ то глубоко-глубоко въ насъ
раболѣпіе, если не передъ личностью, то передъ именемъ и названіемъ.
И намъ трудно освоиться съ тѣмъ, что на нашихъ престолахъ
могли сидѣть не только что обыкновенные, такіе же какъ мы всѣ люди,
но и престо уголовные преступники, которые, не будь ограждены без-

— 12 —

наказанностью, то за свои дѣла и провинности должны были бы под­
лежать обыкновенному уголовному суду съ участіемъ или безъ участія
присяжныхъ засѣдателей.
Я лично глубоко убѣжденъ, что вина за всѣ преступленія, кото­
рыя были совершены въ ту или иную эпоху, падаютъ не только на
голову монарха-или народнаго'правителя, а въ большей мѣрѣ и на го­
лову самаго общества. Ибо кто же иной,какъ не то же общество облекло
своего правителя особыми прерогативами на безотвѣтственность.
Если преступленіе совершалось рядовымъ обывателемъ, то общество
изолировало такого преступника изъ своей среды, но если преступле­
ніе совершалъ человѣкъ, который назывался монархомъ, то общество
не привлекало его къ отвѣтственности, потому что считало его лич­
ность священною и неприкосновенною.
На глазахъ всѣхъ проходило то или иное царствованіе. И всѣ на
перечетъ, отъ малаго до великаго, отъ интеллигента до рабочаго,
знали и могли перечесть по пальцамъ преступленія, погромы, разбои
и убійства, которыя были сдѣланы во имя этого властителя. Но гип­
нозъ массового подчиненія, но дисциплина, подчиняющая данной
власти, не только заставляли попустительствовать, но даже давали
примѣры наигранной лойяльности.
Не Калигула ужасенъ, а ужасно римское общество, не Робеспьеръ
и Маратъ страшны, а страшенъ французскій народъ. Не только де­
спотъ преступенъ, а преступенъ, народъ, который, смѣстивъ деспота,
запятналъ себя такими ужасами и кошмарами, которые не имѣли
мѣста даже при абсолютизмѣ.
Одинъ ли Николай первый повиненъ въ умерщвленіи декабри­
стовъ, а не повинна ли въ немъ та интеллигентная часть общества,
которая молчаливо попустительствовала приговору и смерти ихъ?
Ивана ли Грознаго винить въ тѣхъ безчисленныхъ преступленіяхъ,
въ тѣхъ нескончаемыхъ потокахъ крови, которые были пролиты въ
его царствованіе, или надо винить общество, создавшее и воспитав­
шее такого .монарха, который при молчаливомъ согласіи того же
общества могъ пролить потоки крови? Это, конечно, почти безошибочно
рѣшенный вопросъ.
И когда послѣ отрѣшенія отъ престола Николая второго подни­
мался вопросъ о преданіи народному суду сверженнаго м«иарха,
то хотѣлось спросить:
—А русское общество?.. Кто же будетъ судить то общество, ко­
торое являлось пособникомъ и укрывателемъ, а иногда и подстрекалемъ преступленій, въ которыхъ обвиняется можетъ быть дурной,

13 —
а можетъ быть просто слабоумный и безвольный офицеръ, который
кончилъ жечальные дни въ отдаленной ссылкѣ захолустнаго города?
Не какими либо неуловимыми, но очень опредѣленными и ясными
чертами связанъ тотъ или иной деспотъ съ народомъ, молча держа­
щимъ на своей шеѣ попирающую его ногу монарха. О, старая русская
пословица—«каковъ попъ, таковъ и приходъ»,—оправдывается слиш­
комъ ярко въ русской дѣйствительности.
Событія показали—«нашъ приходъ». Не только о пресловутой
безграмотности и невѣжествѣ мы говоримъ, но, главнымъ образомъ,
о страшной безпомощности, о бездѣятельности, мертвомъ духѣ пассив­
ности въ моменты, когда иниціатива дороже всего. Мы безгранично
способны на разрушеніе, и мы почти не созидательны совсѣмъ. Безъ
«варяговъ» со стороны—мы погибаемъ и низвергаемся въ бездну опу­
стошенія и гибели. И въ тѣхъ, кто попиралъ ногами народъ, мы
молчаливо и пассивно поощряли тОтъ же духъ разрушенія, духъ
ломки, духъ животнаго нигилизма, который слишкомъ свойственъ намъ.
И тѣ варварства, о которыхъ придется намъ говорить,—еще
кошмарнѣе развертываются на колоссальномъ ледяномъ фонѣ русскаго
бездѣятельнаго,'сѣраго, еле-живо го .болота пассивнаго прозябанія.

3.
Кошмарнѣйшимъ изъ всѣхъ царствованій было несомнѣнно
царствованіе русскаго царя Ивана ІѴ-го и страшны синодики его
безчисленныхъ жертвъ, но не страшнѣе ли этого царствованія и не
равносильнѣе ли по своимъ ужасамъ и кошмарамъ этому страшному
царствованію хотя бы Великая французская революція и терроръ
Робеспьера, когда рука Дьявола обмакнула тряпку въ теплую кровь,
и подъ лязганье машины Гильсни, провела этой тряпкой по западной
половинѣ Европы?
Не безчеловѣчны ли были расправы Николая второго съ москов­
скими повстанцами эпохи 1905—1906 годовъ, связанныя съ каратель­
ными экспедиціями Мина и Римана, но не тожественны ли этимъ
расправамъ кошмары Севастополя и Ростова, кошмары отъ которыхъ,
навѣрно, въ ужасѣ бы отшатнулся самъ Николай второй, которому
народная молва въ подпольныхъ брошюрахъ торжественно поднесла
титулъ Кроваваго?
Кошмаръ всегда остается кошмаромъ, при какомъ бы образѣ пра­
вленія онъ не имѣлъ мѣста, при самодержавіи или при свободномъ
народовластія.

— 14 —
Дѣло не столько въ кошмарѣ, сколько въ томъ, что человѣкъ
•только думаетъ, что онъ будто бы внутренно мѣняется отъ того, что
онъ переходитъ отъ одного образа правленія къ другому, ине хочетъ
примириться съ тѣмъ, что онъ идетъ къ своему соціальному раю не
обновленный, а прежній, какой онъ былъ раньше, съ той же закрѣ­
пощенной душой, съ той же злостью и жестокостью, съ тѣмъ же эгоиз­
момъ, какія ему были свойственны при старомъ строѣ. И не въ томъ
дѣло, что человѣкъ перемѣнилъ свой ярлыкъ, превратившись изъ
подданнаго въ гражданина, а дѣло въ томъ, что, какъ этотъ человѣкъ
шелъ 9тъ первобытныхъ временъ съ дубинкою въ рукахъ, такъ онъ
и остался съ этой дубинкой, готовый при первомъ же противорѣчіи
съ его прихотями, убѣжденіями и капризами размозжить голову
первому встрѣчному—и въ сущности остался тѣмъ же дикаремъ,
какимъ онъ былъ нѣсколько тысячелѣтій назадъ, нѣсколько отшлифо­
ванный мазками чисто внѣшней, наружной культуры.
Главное же зло всегда было и. будетъ въ томъ, что человѣкъ всюду
и при всѣхъ обстоятельствахъ старается закрѣпить свою власть или
надъ однимъ человѣкомъ или надъ милліонами людей. На этой почвѣ
закрѣпленія зиждется основной фундаментъ всѣхъ ужасовъ и кошма­
ровъ, которыми пестритъ исторія человѣчества.
Кто бы ни былъ виновникъ кошмара, самодержавный монархъ,
жестокій деспотъ или представитель народовластія, это прежде всего
тэтъ же человѣкъ, который уже по инстинкту, по внутреннему по­
бужденію, совершенно непроизвольно, сознательно или безсознательно,
но всѣ свои стремленія направляетъ къ тому, чтобы обезпечить себѣ
ли или своей партіи или своимъ единомышленникамъ существованіе.
Это—работа инстинкта. Это—работа той же маленькой и ничтожной
бѣлки, которая запасливо собираетъ на зиму припасы. Это работа
того же наука, который плететъ паутину, ту паутину, которая является,
какъ бы продолженіемъ его собственнаго тѣла, его собственнаго
инстинкта.
Петръ и Наполеонъ, Робеспьеръ и любой коммунистъ, независимо
отъ своихъ общественныхъ идей и убѣжденій, въ сущности, одно
то же лицо, одни итѣ же закрѣпители власти, носители тожественной
идеи царствовать или властвовать, и не останавливающіеся ни передъ
чѣмъ для вящаго торжества своихъ затаенныхъ цѣлей.
Разница въ разнообразіи методовъ борьбы, разница въ виртуоз­
ности жестокости. Что одинъ творилъ холодно, считаясь, какъ съ
необходимостью и неизбѣжностью, въ томъ другой находилъ исходъ
своему тайно,му вожделѣнію и удовлетвореніе сладострастія. Если

— 15 —
одинъ давилъ людей, вдали отъ человѣческихъ глазъ, за стѣнами
тюремъ и за заборами участковъ, то другой, болѣе откровенный и
циничный, рубилъ головы всенародно, выводя своихъ политическихъ
враговъ на площадь, третій же не только дѣлалъ это всенарода®,
не боясь общественнаго мнѣнія, или не считаясь съ нимъ, или прост®
презирая его, но находя въ казняхъ и мукахъ или даже судорогахъ
своихъ враговъ особое наслажденіе.
Каждому представителю власти свойственны специфическія осо­
бенности въ способахъ умерщвленія своихъ политическихъ противни­
ковъ. И эти особенности кладутъ особый мрачный колоритъ вокругъ
физіономіи того, другого или третьяго коронованнаго или некороне­
ваннаго палача, дополняя его портретъ характерными деталями,
вырисовывающими его тайное внутреннее «я».
Въ своемъ предисловіи къ историческому роману «Князь Сереб­
ряный» гр. А. К. Толстой сознается, что при ознакомленіи съ источ­
никами книга не разъ выпадала изъ его рукъ, но выпадала не отъ
негодованія на то, что могъ существовать Иванъ Грозный, а на те,
что существовало общество, которое могло смотрѣть на него безъ не­
годованія.
Увы, на это авторское негодованіе не хватило бы силъ, ибо об­
щества, которыя смотрѣли безъ негодованія на своихъ самодержцевъ
и представителей террора, существовали во всѣ вѣка и при Иванѣ
Грозномъ и при Николаѣ второмъ, и при французской великой ре­
волюціи.
Общества можетъ быть тайно негодовали, но, оставаясь пассив­
ными, какъ бы содѣйствовали и поощряли произволъ и насиліе и
своимъ молчаніемъ, какъ бы санкціонировали кошмаръ. Это печаль­
ный выводъ, который напрашивается самъ собою.
И если приводимые въ настоящей книгѣ портреты заставятъ со­
дрогнуться читателя, то пусть онъ содрогнется не только отъ мысж,
что могли существовать демагоги и деспоты, но что могли существо­
вать и общества, которыя санкціонировали жестокости и кошмары.
Ибо въ исторіяхъ и портретахъ правителей отражаются и настроенія
общества.

ГЛАВА II.

Иванъ Грозный.
і

і.

Если ребенокъ представляетъ изъ себя кусокъ глины, изъ кото­
раго можно вылѣпить что угодно, то русская исторія можетъ быть
благодарна боярскимъ родамъ Шуйскихъ и Бѣльскихъ, которые
вылѣпили изъ сына царя Василія того деспота, жизнеописаніе кото­
раго читается съ содроганіемъ.
Уже не говоря о томъ, что ребенкомъ Иванъ попалъ въ самую
гущу боярской борьбы за власть, самая обстановка, 'окружающая
дѣтство будущаго властителя государства, была и чудовищной и не­
нормальной
Иванъ былъ отъ природы не глупымъ ребенкомъ, наблюдатель­
нымъ, впечатлительнымъ, памятливымъ. Уже, навѣрное, съ раннихъ
лѣтъ онъ вполнѣ понималъ, что такое онъ есть, и оцѣнивалъ свое по­
ложеніе съ течки зрѣнія будущаго монарха, котораго окружаютъ
лихіе и вороватые людишки.
А болѣзненное самолюбіе было уязвлено тысячами мелкихъ уко­
ловъ, которые удерживались въ памяти, зрѣли, медленно росли,
искали исхода и находили исходъ этотъ впослѣдствіи, выливаясь
въ форму жестокой расправы, пытокъ, казней и цѣлыхъ карательныхъ
экспедицій.
Иванъ, несомнѣнно, былъ озлобленъ съ самаго ранняго дѣтства.
Объ этомъ можно судить по собственному описанію Ивана:

— 17 —«Помню, какъ, бывало, мы съ братомъ Юріемъ играемъ по
дѣтски, а князь Иванъ Шуйскій сидитъ на лавкѣ, локтемъ опершись
на постель отца нашего, да еще ногу на нее положитъ, а съ нами не
по-родительски, а по властелински обращается, какъ съ рабами.
Ни въ одеждѣ, ни въ пищѣ не было намъ воли; а сколько-то казны отца
отца нашего и дѣда они перебрали, да на нашъ счетъ сосуды себѣ
золотые и серебрянные подѣлали и на нихъ имена родителей своихъ
подписали, будто это ихъ родительское достояніе. Всѣмъ людямъ
вѣдомо, какъ при матери нашей, у князя Ивана Шуйскаго была шуба
кунья покрыта зеленымъ мухояромъ, да и та ветха: если бы у нихъ
прежде было столько богатствъ, чтобы сдѣлать сосуды, такъ лучше
было шубу перемѣнить».
Это—впечатлѣніе дѣтства, по которому можно іывести таксе
заключеніе о психикѣ Ивана:
Несмотря на малость лѣтъ, Иванъ все видѣлъ и все примѣчалъ.
Онъ сознавалъ, что онъ будущій царь, которому подвластны всѣ тѣ,
которые сейчасъ пренебрежительно съ нимъ обращаются, осмѣливаются
класть ноги на постель его отца, не даютъ воли въ пищѣ и крадутъ
казну. Они дѣлаютъ все это потому, что онъ, Иванъ, еще малъ и без­
силенъ, а можетъ быть еще потому, что считаютъ даже глугъімъ, а при
случаѣ не прочь и извести.
И то, что запечатлѣвалось въ дѣтскомъ мозгу Ивана, будило
въ немъ естественный гнѣвъ и негодованіе. Отъ него силою удалили
любимую кормилицу, а въ 1543 году его разлучили и съ любимцемъ
его Федоромъ Воронцовымъ. Послѣднее, сопровождавшееся безобраз­
ной сценой насилія, особенно рѣзко закрѣпилось въ памяти Ивана.
Преслѣдуя Федора Воронцова, Шуйскіе ворвались въ одно изъ
помѣщеній дворца. Въ присутствіи Ивана, они били Воронцова по
лицу и грозили ему лютою смертью. И ни просьбы Ивана, а только
заступничество митрополита спасло отъ смерти Верен цсва, онъ не
былъ казненъ, но за то его сослали въ Кострому, отнуда его послѣ
вытребовалъ Иванъ.
Не мудрено, что, росши въ такой обстановкѣ насилія, заражае­
мый чужими примѣрами, Иванъ и забавы то выбиралъ себѣ соотвѣт­
ствующія окружающей обстановкѣ. Не въ силахъ отомстить за все
теперь же, немедленно же, онъ вымѣщалъ зло на чемъ то другомъ,
что было въ его власти.
Любимѣйшей забавой его было бросать съ вышекъ, съ крыльца
или изъ оконъ терема собакъ, а потомъ любоватьсяйхт предсмертными
муками. Тринадцатилѣтнимъ отрокомъ онъ набралъ около себя сверст»
2

— 18 никовъ изъ знатныхъ семействъ, скакалъ съ ними верхомъ по городу,
давилъ и избйвалъ народъ, насиловалъ женщинъ.
Эти забавы не только не были кѣмъ либо останавливаемы, а,
наоборотъ, поощряемы. Опекуны и угодники только приговаривали:
— Вотъ будетъ храбрый и мужественный царь.
Изъ этой фразы можно заключить, .какъ вообще въ ту эпоху
правящія и стоявшіе у власти люди смотрѣли на царскую власть и
какъ смотрѣли на народъ, если въ томъ фактѣ, что какой то необуз­
данный и жестокій мальчикъ давитъ народъ и насилуетъ женщинъ,
видѣли проявленіе мужества и храбрости. И могъ ли самъ Иванъ,
несмотря на свой живой умъ, вдумчивость и несомнѣнную незауряд­
ность, смотрѣть на этотъ народъ иначе.
Не царь существовалъ для народа, а народъ существовалъ для
царя. И не отвѣтствененъ царь за свои дѣйствія передъ народомъ,
а отвѣтствененъ онъ за свои дѣйствія лишь передъ Богомъ. И какимъ бы
ни былъ деспотомъ и самодуромъ царь,, народъ долженъ былъ прини­
мать проявленія его воли, какъ неизбѣжное и посланное отъ Бога.
Тотъ царь и могъ быть хорошимъ, который презиралъ народъ, не
считался съ его волей, и могъ и казнить и миловать кого какъ хотѣлъ
по собственному капризу и прихоти. Здѣсь особенно характерны два
факта изъ жизни Ивана, которые рисуютъ его отношеніе къ народу.
Въ маѣ 1546 года, четырнадцатилѣтнимъ мальчикомъ, Иванъ
охотился со своими любимцами близъ Коломны. Внезапно ему пре­
градили дорогу вооруженные люди. Это были нижегородскіе пищаль­
ники, которые явились къ царю жаловаться на намѣстника. Иванъ,
который былъ страшно трусливъ, перепугался, почувствовалъ заго­
воръ и приказалъ разогнать пищальниковъ. Произошла свалка,
нѣсколько человѣкъ было убито. Взбѣшенный Иванъ приказалъ
произвести разслѣдованіе, которое поручилъ сдѣлать простому дьяку,
Василію Захарову. Въ результатѣ этого пристрастнаго разслѣдова­
нія нѣсколько человѣкъ поплатились жизнью.
Поплатились только потому, что осмѣлились жаловаться царю
и роптать на намѣстника, который, несомнѣнно, ихъ обижалъ.
Второй фактъ тожествененъ.
30 іюня, 1547 года къ царю явились псковичи съ жалобой тоже
на своего намѣстника. Съ ними Иванъ обошелся много хуже, чѣмъ
съ новгородскими пищальниками.
Онъ велѣлъ несчастныхъ псковичей облить спиртомъ и жечь
ихъ, затѣмъ приказалъ раздѣть, очевидно, задумавъ какую то новую
казнь. Псковичи ожидали уже конца, но ихъ спасла случайность.

— 19 —
Изъ /Москвы прибылъ гонецъ съ сообщеніемъ, что съ колокольни упалъ
большой колоколъ. Это считалось, по существующимъ понятіямъ,
дурнымъ предзнаменованіемъ. Забывъ о жертвахъ, Иванъ потребо­
валъ копя и поскакалъ въ /Москву.
Таковъ былъ будущій царь, въ мозгу котораго сложились такія
уродливыя понятія объ его отношеніяхъ къ своему собственному
народу. И вполнѣ можно допустить, что Иванъ смотрѣлъ вообще
то на Русь, какъ на завоеванную страну, и ни какъ отецъ или пред­
ставитель своей страны, а Какъ простой татарскій ставленникъ, ка­
кими ставленниками были его дѣдъ и прадѣдъ.
Самый кремль, самая Александровская слобода, это было ни­
чѣмъ инымъ, какъ разбойничьимъ гнѣздомъ, откуда выскакивалъ
атаманъ съ шайкою удальцовъ, грабилъ мирное населеніе, творилъ
насилія и безчинства и, награбивъ и насытившись досыта, снова до
поры до времени скрывался въ своемъ разбойничьемъ гнѣздѣ вплоть
до новаго грабежа и наѣзда.
По понятіямъ эпохи такія отношенія безусловно считались нор­
мальными, а само общество, даже высшее, не могло смотрѣть иначе
на своего владыку, какъ на «божьяго помазанника», будь даже тотъ,
настоящимъ татемъ и разбойникомъ.
Это отношеніе современниковъ къ Ивану ярко подчеркивается
слѣдующимъ фактомъ. Въ 1576 году Иванъ отправилъ къ императору
Максимиліану князяСугорскаго, который, будучи задержанъ въ пути
тяжелой болѣзнью, все время съ горечью восклицалъ:
— Если бы только я могъ подняться... Жизнь моя ничто, цар­
ствовалъ бы только мой государь...
— Какъ вы можете съ такимъ усердіемъ служить деспоту?—съ
удивленіемъ спросилъ у Су горскаго- герцогъ Курляндскій.
— Мы русскіе,—отвѣтилъ Сугорскій—одинаково служимъ ца­
рямъ милостивымъ и жестокимъ.
И въ поясненіе своей мысли Сугорскій разсказалъ, какъ одинъ
бояринъ былъ по приказу царя посаженъ на колъ, и терпя въ теченіе
24 часовъ ужасную пытку, не переставая говорить съ женой и дѣтьми,
все время повторялъ:—Господи, помилуй царя...
Такъ относился къ Ивану народъ въ лицѣ своего высшаго обще­
ства, не говоря уже о низшемъ, которое благоговѣло передъ Иваномъ.
Психологія «службы царю», исконному, «Богомъ поставленному»,
самодержавному—коренится въ вѣкахъ русскаго быта, и конечно
она сложна и хаотична. Есть что то торжественное въ томъ, какъ
относились къ вѣрности и къ незыблемости этой службы честнѣй2*

- 20 -

шіе изъ бояръ и вообще «служилыхъ людей». Традиціи вѣрности
этой службы, конечно, отслаивались въ русскомъ бытѣ и входили
въ плоть и кровь. И если самъ царь неистовыми проявленіями
самодурства и злобы колебалъ эти принципы и традиціи, то и тутъ
находились экземпляры «служакъ», которые не рѣшались, несмотря
на все, «переступить» эти священныя традиціи вѣрности царю.
Руси было не привыкать стать къ жестокости. Времена татарскаго
владычества укрѣпили въ ней азіатскую покорность и хладнокровіе
передъ лицОіМЪ величайшихъ звѣрствъ. А колебанія почвы подъ но­
гами внушили уваженіе и даже любовь именно къ царю-властителю,
царю грозному, который представляетъ твердый, несокрушимый
оплотъ власти, о который разобьются, какъ о мощную плотину, всѣ
враги и супостаты.
Въ тѣ времена, несмотря на исповѣдуемую религію Христа, не
существовало сантиментальныхъ и мечтательныхъ теорій, какія явля­
лись выводами изъ Евангельскихъ завѣтовъ, въ ихъ приложеніи къ
государственной жизни. Церковь могла проповѣдывать милосердіе
и любовь. И въ праздничный день цари и бояре несли въ тюрьмы къ
узникамъ и заключеннымъ калачи и пироги. Но законы повседнев­
ной и общей государственной жизни требовали для яснаго всѣмъ
равновѣсія желѣза, узды и неколебимой воли къ обузданію. «Тишай­
шіе цари» рождали смуту и повергали страну и народъ въ хаосъ.
Русь хотѣла и любила царя желѣзнаго. И быть Можетъ есть довольно
реальное соотношеніе жестокой грубости рускаго быта и желѣзной
жестокости, если не царя Ивана, то царя Петра.
Царь могъ быть жестокимъ, это -было въ бытѣ и это было въ необ­
ходимости государственной. Слабости и полнаго мягкосердія не
простили бы царю. Его дѣло быть жестокимъ, и его полноправіе, его
самодержавіе обязываютъ его къ жестокости. Но самодурство, но
разнузданность, но садизмъ и величайшія нелѣпицы жестокости—
вотъ что сбивало съ толку лучшихъ изъ царевыхъ слугъ.
Иванъ не уважалъ правдивость и мужество., и раболѣпіе цѣнилъ
выше самоуваженія и твердости характера. Рѣпника, отказавша­
гося плясать въ «машкерѣ» и унизить свое достоинство стараго боя­
рина шутовскими выходками, Иванъ убилъ. Бояринъ Воротынскій,
подвергнутый допросу съ пытками, по обычаямъ того времени,—быль
сжигаемъ на медленномъ огнѣ. По свидѣтельству кн. Курбскаго,
«самъ царь подгребалъ своимъ посохомъ къ его тѣлу горящіе угли».
Абсолютную полноту своей власти Иванъ твердо зналъ и любилъ
ее обосновывать. Ни малѣйшаго сомнѣнія не'могло у.него'быть, что

— 21 —

полноправіе царя и безправіе подданнаго—есть явленіе совершение
нормальное и законное, какъ и нормальны и законны всѣ вытекающія
отсюда слѣдствія. То есть мучимость раба и мучительство подданнаго.

—«Мы,—отвѣчалъ Иванъ Курбскому,—свободны наказывать и
награждать, кого хотимъ, и ни одинъ государь русскій никому не
давалъ отчета въ своихъ дѣйствіяхъ».
Правда, не одинъ Курбскій старался возбудить сомнѣніе въ душѣ
царя относительно его полноправія, простирающагося вплоть д®
мукъ и пытокъ. Мученическое безстрашіе, которое воплощается въ
русскомъ быту, не въ трезвомъ и нормальномъ, а, наоборотъ,—въ
юродивомъ, въ «блаженномъ», особенно поэтому чтущемся «Божьемъ
человѣкѣ»,—заставило выступить противъ палачества юродиваго.
Послѣ Псковскаго погрома юродивый Николай Салосъ поднесъ
къ лицу царя кусокъ сырого мяса.
—«Я христіанинъ,—я не ѣмъ мяса въ постъ»...
Юродивый сказалъ:
—«Ты хуже дѣлаешь,—-ты ѣшь человѣческое мясо».
Послѣ террора опричины въ Успенскомъ соборѣ митрополитъ
Филиппъ отказалъ на просьбу царя Ивана въ благословеніи.
Церковь вступила въ конфликтъ съ царемъ.
Стоящая въ сторонѣ и воздвигающая надъ кровавымъ моремъжестокой государственности свой крестъ и свой корабль спасенія,
аскетическая, суровая церковь знала мѣру, въ коей она могла освя­
щать дѣянія царя и государственныя репрессіи.
Три раза повторилъ царь свою просьбу. И три раза отвѣтилъ
на эту просьбу Филиппъ молчаніемъ.
Когда къ митрополиту обратились бояре, Филиппъ прервалъ
свое молчаніе. Онъ обличилъ преступленія и пороки царя.
—«Камни храма возопіютъ и осудятъ тебя, если души живыя
будутъ молчать»,—сказалъ Филиппъ.
Царь отвѣтилъ, какъ царь: повелѣніемъ.
—«Молчи! Тебѣ я говорю! Молчи и благослови насъ».

На другой день послѣ этого діалога былъ замученъ въ страшныхъ
пыткахъ князь Василій Пронскій. Мстительный царь не забылъ
этого діалога. Склонный къ театральнымъ /эффектамъ, онъ инсцениро­
валъ грубо и жестоко низложеніе митрополита. Во время богослуже­
нія Филиппа опричники ворвались въ соборъ, сорвали съ него обла­
ченіе, надѣли рваную рясу и увезли. Онъ былъ заточенъ въ Тверь.
По двумъ версіямъ конца митрополита—онъ то ли былъ задушенъ

— 22 —

Малютой Скуратовымъ, то ли сожженъ живымъ въ Александровской
слободѣ.
Заподозривъ своего двоюроднаго брата Владимира Андреевича
въ желаніи перейти на службу къ польскому королю, Иванъ заму­
чилъ его и уничтожилъ всю его семью. Есть показанія современни­
ковъ, что царь самъ присутствовалъ при агоніи всей семьи Владимира
Андреевича. Что онъ забавлялся видомъ обнажаемыхъ дворовыхъ
женщинъ, которыхъ выгоняли на улицу ударами плетей, стрѣляли
по нимъ и рубили палашами.
Само собой разумѣется, что правда въ свидѣтельствахъ о жесто­
костяхъ Ивана сплеталась съ легендами, очень обильными. Но самыя
легенды говорятъ краснорѣчиво о той литературѣ, которая создава­
лась, которая могла создаваться вокругъ имени Ивана Грознаго.
«Его карательныя экспедиціи превышаютъ размѣрами все, что
только можетъ нарисовать воображеніе.—Зимой 1570 года царь Иванъ
собрался въ походъ на Новгородъ и взялъ съ собой опричниковъ
и войско. Уже на самой границѣ,—говоритъ , историкъ,—Тверской
губерніи началосьизбіеніе. Послѣдовалъ систематическій разгромъ цѣ­
лой области: отъ Клина до Новгорода царь оставилъ за собой пустыню.
Новгородъ былъ окруженъ со всѣхъ сторонъ. Пригородные монастыри
преданы разграбленію, до 500 монаховъ были уведены. Опричники
проникли въ городъ, собрали всѣхъ священниковъ и дьяконовъ и
поставили ихъ рядомъ съ монахами на «правежъ», то есть битье до
выкупа. Ихъ били съ утра до вечера, требуя по 20 р. выкупа съ каждаго.
Всѣхъ, стоявшихъ на правежѣ и не сумѣвшихъ внести выкупа, царь
велѣлъ забить палками до смерти.
При встрѣчѣ затѣмъ царя и опричины бѣлымъ духовенствомъ,
царь принялъ приглашеніе отобѣдать у архіепископа и во время
©бѣда казался веселымъ и ѣлъ съ аппетитомъ. Во время же обѣда
подалъ условленный знакъ,—громко вскрикнулъ. Это былъ знакъ
смерти. Весь домъ архіепископа немедленно подвергся разграбленію.
Съ него сорвали одежды и бросили въ темницу. На слѣдующій день
начался терроръ: на главной площади было сооружено судилище,
окруженное орудіями пытокъ. Царь приступилъ къ быстрому суду.
Горожанъ приводили сотнями, пытали, жгли на маломъ огнѣ и почти
всѣхъ приговаривали къ смерти, везти топить. Жертвы привязывались
къ санямъ и ихъ по откосу спускали къ быстринѣ, въ Волховъ, гдѣ
енъ никогда не замерзалъ. Младенцевъ топили, привязавъ ихъ къ
матерямъ. На лодкахъ наблюдали опричники, чтобы никто не спасся».
Садичсскому безумію царя нуженъ былъ колоссальный челоьѣ-

— 23 —

ческій матеріалъ. Изступленныя удовлетворенія маркиза Жюля-деРеца, страницы казней и пытокъ западной исторіи блѣднѣютъ передъ
этимъ терроромъ.
Надо еще прибавить, что Иванъ длилъ наслажденіе, созерцая
тысячи пытуемыхъ и приговоренныхъ заранѣе людей, требуя деталь­
наго по тому времени судопроизводства и соблюденія всѣхъ формъ
этого обряда.
Детали его садической фантазіи могутъ привести въ содроганіе.
Дьякъ ВисковатыЙ былъ поьѣшенъ.за ногу и разрубленъ, какъ мясная
туша. Казначея Фуникова обливали поочередно то горячей, то холод­
ной водой, при чемъ съ него совершенно сошла кожа. Взятую изъ дома
Фуникова его жену, молодую и красивую сестру князя Андрея Вязем­
скаго, царь, за то, что она не могла или не хотѣла сказать, гдѣ мужъ
ея пряталъ деньги, велѣлъ раздѣть до гола на глазахъ ея пятнадцати­
лѣтней дочери, посадить верхомъ на веревку, протянутую между
двумя стѣнами, и протащить ее нѣсколько разъ отъ одного конца
до другого. Отправленная послѣ этого въ монастырь, она не вынесла
ужасной пытки и умерла. Бывшій повѣреннымъ въ теченіе нѣсколь­
кихъ лѣтъ царя ея братъ также попалъ въ руки палача.
Палачей должно было быть поразительное обиліе, и работа ихъ
была обширнѣй работы мясниковъ. Между прочимъ нельзя не отмѣ­
тить въ пыткѣ надъ’ Вяземской-Фуниковой элементъ подлиннаго са­
дизма, кровавой эротичности извращеннаго, пресыщеннаго и больного
отъ крови и кошмаровъ царя.
По содрогані я мучимыхъ тѣлъ ему, повидимому, были необходимы,
какъ алкоголь пьяницѣ, какъ табакъ курильщику,'какъ морфій, от­
равленному наркотикомъ. Онъ не могъ жить безъ запаха крови и
вида мучительныхъ корчей и содроганій.
Онъ смотритъ, какъ зачарованный, какъ мучится пятнадцать
часовъ прободенный коломъ, на который его посадили, князь Борисъ
Телепневъ, передъ глазами котораго стрѣльцы насиловали его мать,
пока она не умерла. Быть можетъ и въ этихъ сообщеніяхъ современ­
никовъ есть сгущеніе красокъ, но характерно, что эти легенды созда­
вались только объ Иванѣ Грозномъ, какъ такого же характера легенды
слагались потомъ про царя Петра.
Весьма понятна при этомъ черная меланхолія, тоска, угрызенія и
смутная, неопредѣленная, но тѣмъ болѣе грызущая боязнь, которая
овладѣвала его неустойчивой, мечущейся душой. Онъ чувствовалъ
себя больнымъ и несчастнымъ и любилъ жаловаться и искать виновни­
ковъ своего мученія.

— 24 —

Тутъ же подлѣ него есть высокая несокрушимая стѣна церкви съ
главами колоколенъ надъ ней и могучимъ звономъ, призывающимъ къ
отреченію и къ жизни вѣчной. И въ судорогахъ черной ночной тоски
и душевной неустойчивости, онъ бросался искать нарушеннаго жизнен­
наго равновѣсія къ образамъ и монастырскимъ стѣнамъ.
Но жажда кощунства, жажда противорѣчій, тотъ «демонъ проти­
воестественности, демонъ извращенности», о которомъ говогитъ Эд­
гаръ По,—жилъ въ царѣ Иванѣ. Онъ въ монастырѣ, гдѣ бился съ ры­
даніемъ о полъ у иконъ, гдѣ—
Кромѣшники въ тафтьяхъ и власяницахъ
Послушными являлись чернецами,
А грозный царьигумномъ богомольнымъ,—
заводилъ хмѣльную и бѣшеную попойку и осквернялъ стѣны мо­
настырей и церквей кровью и насиліемъ.
Противоестественность тѣхъ зрѣлищъ, которыя любилъ царь,—
которыя сдѣлались для него необходимостью,—вызывали понятный
протестъ его близкихъ.—Когда въ 1578 году въ Нѣмецкой слободѣ
насиловали дѣвушекъ и убивали ихъ на глазахъ царя, когда самъ
Иванъ поражалъ нѣкоторыхъ копьемъ, послѣ чего ихъ сбрасывали
въ рѣку, изъ присутствовашихъ при этомъ двухъ сыновей Ивана одинъ
не вынесъ ужаснаго зрѣлища.—Послѣ отказа богатымъ нѣмкамъ въ
выкупѣ ихъ близкихъ, когда приведенныя въ отчаяніе женщины стали
поносить и клясть царя,—Иванъ въ гнѣвѣ подвергъ ихъ пыткѣ выры­
ванія ногтей. А когда несчастныя стали молиться,—приказалъ вырвать
имъ языки. Одинъ изъ сыновей царя убѣжалъ отъ этихъ зрѣлищъ, под­
вергая себя риску отцовскаго тяжкаго гнѣва.
Убійство въ запальчивости собственнаго сына и сотни другихъ
злодѣяній, совершенныхъ царемъ Иваномъ, прозваннымъ Грознымъ,
нами не упомянуты. Хроника крови, пролитойимъ, и безъ того красно­
рѣчива.Между прочимъ, сыноубійство Ивана. Грознаго, во всякомъ слу­
чаѣ,—злодѣяніе, гораздо менѣе мрачное и злое, чѣмъ такой же посту­
покъ Петра. Иванъ убилъ сына въ аффектѣ, въ изступленіи, однимъ
ударомъ. Послѣ чего предался отчаянію и скорби. Привязанность къ
сыну, во всякомъ случаѣ, жила въ сердцѣ этого изверга.
Петръ убилъ сына хладнокровно, систематически, присутствуя
не одинъ разъ при пыткѣ, самъ вмѣшиваясь въ процедуру мученія
и самъ нанося удары подвѣшенному на дыбѣ родному сыну.
Среди великихъ а-моралистовъ, которыми столь обильны русскіе
вѣнценосцы, Петръ стоитъ впереди всѣхъ по хладнокровію и отсут­
ствію природныхъ кровныхъ связей.

— 25 —

Мы, современники, читающіе въ книгахъ объ этихъ жестоко­
стяхъ,—склонны не такъ ужъ дивиться имъ, какъ нѣкоему чуду
моральной извращенности. Жестокостью нашъ вѣкъ не менѣе обиленъ,
а способами уничтоженія человѣческихъ массъ онъ, во всякомъ слу­
чаѣ, значительно и даже неизмѣримо превзошелъ эти грубые и техни­
чески безпомощные вѣка.
Конечно, съ нашихъ площадей исчезли лобныя мѣста, мѣста
правежей, исчезли висѣлицы, механизмы для колесованія, четверто­
ванія, дыбы, колы, кобылы, «зеленыя улицы» и пр. Но мы знаемъ
многое другое, что прячетсявъ закоулкахъ культурнаго быта, а совре­
менность злободневная пріучила насъ къ лужамъ крови и къ хроникѣ
кошмарной убійствъ.
Взрывы и эксцессы темныхъ звѣрскихъ инстинктовъ для насъ
непривычны и тѣмъ болѣе ужасны. Мы слишкомъ много говоримъ,
читаемъ и убѣждаемъ себя и другихъ, что въ нашъ вѣкъ культуры,
когда и пр.,—невозможны такіе эксцессы и ужасы.
Но, вѣдь, для современниковъ Ивана Грознаго,—такими естествен­
ными бытовыми были явленія кнута, правежа, пытокъ, палокъ, эша­
фота и пр. Историки справедливо говорятъ о томъ, что татарскій
періодъ исторіи ввелъ настолько прочно въ русскій обиходъ палку,
кнутъ и грубое физическое воздѣйствіе, что только ужъ стихійныя
проявленія каръ и злобы, вродѣ тѣхъ, которыми прославился Иванъ,
могли смутить жителей опустошенныхъ, разоренныхъ, сожженныхъ
и разграбленныхъ городовъ, какъ Псковъ, Новгородъ и др.
Любопытно съ этой хроникой звѣрствъ въ древней царской Россіи
бѣгло окинуть взглядомъ такую же хронику Запада. Что тамъ?..
Вспомнимъ хронику семьи Борджіа, убійства и звѣрства, на­
сыщающія эту хронику; или въ Феррарѣ семьи д'Эсте, гдѣ въ при­
сутствіи одного брата этой фамиліи выкалываютъ глаза другому изъ
за соперничества въ любви. Исторія Швеціи разскажетъ о казненныхъ
Эрикомъ 14-мъ девяноста четырехъ епископовъ и сенаторовъ въ
Стокгольмѣ. О повѣшенныхъ при королѣ Іоаннѣ въ той же Швеціи,
которымъ при этомъ дробятъ руки и ноги и, наконецъ, пронзаютъ
грудь ножомъ.
Во Франціи слѣдуетъ вспомнить при этомъ Варѳоломеевскую
ночь. Въ Англіи Генриха 8-го, его висѣлицы и казематы, сгнившую
на рѣшеткѣ лондонскаго моста голову епископа Фишера, выставлен­
ную въ то время, какъ король велъ къ алтарю Анну Сеймуръ, на дру­
гой день послѣ обезглавленія первой жены—Анны Болейнь.
Жертвы знаменитой инквизиціи и колоссальныя массовыя сожже-

- 26 нія представляютъ не менѣе грандіозное зрѣлище утонченной и кош­
марной жестокости.
Огненныя ямы, костры, пытки, злодѣянія, примѣнявшіяся при
короляхъ Англіи, Испаніи, Германіи отъ 12 до 16 вѣка по отношенію
къ гонимымъ и презираемымъ евреямъ,—не менѣе краснорѣчивая
хроника крови.
А когда перебираешь документы и историческіе зарисовки всѣхъ
этихъ обезглавливаній, экзекуцій, сожженій, копченій, удавливаній,
распятій, четвертованій, сдиранія кожи съ живого, разрыванія ло­
шадьми, закапыванія въ землю, вливанія въ горло раскаленнаго
металла, колесованія и пр. и пр.,—то невольно отдаешь должное
проклятой фантазіи всѣхъ тѣхъ, власть имущихъ, для которыхъ че­
ловѣческое тѣло было лишь благодарнымъ инструментомъ, изъ ко­
тораго необходимо было исторгнуть все обиліе человѣческихъ мукъ.
Въ значительной части своей исторія человѣчества есть истерія
сжигаемаго, разрываемаго и мучимаго человѣческаго мяса.
Исторія пытокъ, исторія казней, исторія мученій можетъ сдѣлаться
настольной книгой самаго убѣдительнѣйшаго и неотразимаго песси­
мизма.

ГЛАВА III.

Петръ Великій.
і.
Колоссальная фигура Петра окружена зловѣщимъ ореоломъ
необычайныхъ звѣрствъ. Но характеръ этихъ зьѣрс въ и кровавыхъ
потѣхъ совершенно иной, чѣмъ жуткія маньячества Ивана Грознаго.
Быть можетъ, въ каждомъ человѣкѣ кроются зародыши сади ческихъ инстинктовъ. Не даромъ у дѣтей мы наблюдаемъ склонность
къ мучительству, проявленному по отношенію къ мухамъ, кошкамъ,
собакамъ, паукамъ... У однихъ.эти склонности ярче, у другихъ сла­
бѣй. Но во всякомъ случаѣ есть общая почва человѣческихъ склон­
ностей,—и когда процессъ игры съ котенкомъ, щенкомъ, съ пойман­
нымъ насѣкомымъ у ребенка незамѣтно переходитъ въ жестокую за­
баву, и ребенокъ начинаетъ слѣдить съ жуткимъ, но разгорающимся
вниманіемъ за страдающимъ существомъ, словно подглядывая тайны
страданій, то это вовсе не признакъ исключительной порочности
ребенка, а это проступающіе наружу общіе признаки, общіе зародыши
инстинктовъ. Ихъ тушатъ и ослабляютъ инстинкты мягкости, сердеч­
ности, добра, путь умственнаго и душевнаго развитія. И только у
кретиновъ, морально извращенныхъ, или у людей, которыхъ развра­
щала безнаказанность такихъ проявленій, они расцвѣтали пышнымъ
цвѣтомъ.
Петръ не былъ такъ безнадежно боленъ жаждой тѣлесныхъ и
кровавыхъ содроганій, хмелемъ чужихъ мукъ, какъ Иванъ Грозный.
Его характеръ жестокихъ потѣхъ былъ болѣе трезвый, болѣе, ecj.ii

— 28

хотите, здоровый, болѣе дневной, въ противоположность кошмарнымъ
«ночнымъ» удовлетвореніямъ Ивана. Но грубая трезвость жестокости
Петра не могла все же не носить, хотя бы и въ небольшей степени,
того же оттѣнка садическаго. Потому что здѣсь путь одинъ и тотъ же.
Вступая въ этотъ проклятый лабиринтъ безнаказаннаго мучительства,
нельзя, въ концѣ концовъ, не опьянѣть отъ этого проклятаго хмеля
и не отравиться наркотикомъ сладострастія палача. Если, конечно,
эти забавы въ самомъ началѣ не внушатъ рѣшительнаго отвращенія.
Историки, впрочемъ, не очень то опредѣленнаго мнѣнія насчетъ
здоровья Петра. Отмѣчаютъ его обостренную нервозность и легкую
возбудимость. Проведенное среди буйствъ, опасностей, криковъ,
крови, звѣрствъ ; безпорядковъ, дѣтство не могло содѣйствовать
укрѣпленію нервовъ мальчика-Петра.
Пьянство, которому онъ предавался съ юности и предавался
съ необычайнымъ излишествомъ, развратъ, а также та свойственная
каждому монарху и властителю вѣчная настороженность, вѣчная воз­
будимость, котора я'есть слѣдствіе понятнаго самосохраненія, опаски,
подглядки, настороженности,—должны были, конечно, сдѣлать его
неуравновѣшеннымъ. Вѣчное подергиваніе лица Петра, подергиваніе
щеки говорятъ о той же больной нервозности.
—«Онъ имѣлъ красивыя черты лица,—говоритъ о немъ СенъСимонъ,—онѣ казались довольно пріятными, и глядя на него, нельзя
было подумать, что онъ въ состояніи снимать головы со своихъ подданыхъ, которыми былъ недоволенъ. Когда онъ былъ не въ духѣ,
внъ ходилъ сгорбившись... Онъ сильно гримасничалъ. Одно движе­
ніе было свойственно ему:—онъ оглядывался на свое плечо, стараясь
при этомъ наклонить голову надъ плечомъ и поднять и вытянуть ногу.
Иногда онъ поворачивалъ голову, какъ будто хотѣлъ взглянуть сверху
посрединѣ своего плеча. Лица, близкія къ нему, говорили, что онъ
былъ подверженъ такого рода судорогамъ, когда задумывался о чемъ
нибудь».
Это уже прямо указаніе на нервную развинченность, на своего
рода уродство.
Штелинь о немъ пишетъ, что онъ съ дѣтства и до самой смерти
былъ подверженъ особаго рода сильнымъ и короткимъ приступамъ
мозговыхъ судорогъ. Судороги эти повергали его на цѣлые часы
въ ужасное состояніе, во время которыхъ онъ не выносилъ ни друзей,
ни близкихъ. «Этотъ приступъ,—говоритъ Штелинъ, сходясь съ СенъСимономъ въ показаніяхъ,—начинался всегда съ сильнаго повора­
чиванія шеи въ лѣвую сторону и непроизвольнаго сокращенія муску­
ловъ лица».

— 29 —

Говорятъ о постоянномъ употребленіи имъ лѣкарства, пользо­
вавшаго отъ этихъ страданій:—какого то порошка, будто бы приго­
товленнаго «изъ крыльевъ и желудка сороки». Характерна его при­
вычка спать, положивши обѣ руки на плечи дежурнаго офицера.
Мотивъ возвеличенія Петра довольно силенъ въ русской лите­
ратурѣ. Въ литературной современности, когда поколеблены основы
русской государственности, многіе изъ поклонниковъ Великой Россіи
любятъ указывать, что Пушкинъ былъ пѣвцомъ зачатой Петромъ
велико-россійской державы, что Пушкинъ былъ поэтомъ самодер­
жавной Россіи и что въ твореніяхъ Пушкина есть подлинный обликъ
Петра-творца, Петра-созидателя, нарисованный съ восторгомъ и по­
клоненіемъ.
Для этого указываютъ на стансы Пушкина къ Петру:—«То ака­
демикъ, то герой, то імореплаватель, то плотникъ,—онъ всеобъемлю­
щей душой, на тронѣ вѣчный былъ работникъ»...«Полтава»—говорятъ,
есть апоѳеозъ Петра. Обликъ Петра, во время полтавской- битвы
и его бурное, блистательное царственное движеніе подлѣ рядовъ
одушевленныхъ войскъ—есть подлинный гимнъ тому преображенію
Россіи царственной волей, которое совершилъ Петръ.
На онецъ—«Мѣдный всадникъ»—есть окончательное довершеніе
той сумрачной и колоссальной проблемы Петра, надъ которой всю
жизнь задумывался нашъ великій поэтъ.
Въ предисловіи къ этой книгѣ Н. Я. Абрамовича есть отвѣтъ
относительно разрѣшенія проблемы Пушкинымъ «Мѣднаго всадника».
Повторимъ его кратко:—по разъясненію критика, «Мѣдный Всадникъ»
не апологія Петру, не гимнъ «вѣчному работнику на тронѣ», а глубоко
и съ необычайной творчесі ой силой взятая и разрѣшенная проблема
отношеній—просто человѣка, желающаго обладать всей полнотой
своей свободной личной жизни, и Вѣнценосца, ломающаго судьбы
и жизни въ колоссальныхъ желѣзныхъ цѣляхъ государственности,
общества, политики, строительства, не принимающаго въ ра четъ
ни личныя судьбы, ни вѣчныя цѣнности этихъ личныхъ судебъ.
Это не гимнъ Петру. Это изумительно, съ Пушкинской философ­
ской глубиной и съ Пушкинской силой неотразимыхъ образовъ вы­
раженная громадная и вѣчная проблема. Въ каши дни эта проблема
не меньшую имѣетъ остроту, чѣмъ въ дни П шкиі а.
Но въ противовѣсъ тѣмъ, кто хочетъ видѣть въ Пушкинѣ апо­
логета Петра и пѣвца велико-державія, надо вспомнить замѣтки Пуш­
кина о Петрѣ, набросанныя имъ, когда онъ принялся за сборы мате­
ріаловъ о Петрѣ. Перо выпадаетъ изъ рукъ,—такъ приблизительна.

— 30 —

писалъ поэтъ—содрогаешься отъ ужаса, и пропадаетъ желаніе писать,
когда читаешь о звѣрствахъ и безуміяхъ царя Петра.
И въ самомъ дѣлѣ,—свою исторію Пушкинъ не кончилъ. Онъ
ограничился замѣтками и матеріалами. Быть можетъ именно исторія
съ сыномъ Петра, исторія хладнокровно-звѣрскаго умучиванія Але­
ксѣя такъ поразила Пушкина; быть можетъ другія поразительныя
злодѣянія. Но, во всякомъ случаѣ, Пушкинъ бы отвергъ, негодуя,
это «почетное» названіе его пѣвцомъ великодержавія, пѣвцомъ Петра,
совершающимъ будто бы вмѣстѣ съ Петромъ одно общее дѣло.

Надо еще вспомнить то отвращеніе Пушкина къ самодержавіи
и ко всѣмъ проявленіямъ .воли вѣнценосцевъ въ Россіи, которыя
заставляли его задыхаться и мечтать о томъ, чтобы просунуть голову
на свѣжій воздухъ и уѣхать изъ Россіи.—«Чортъ догадалъ меня ро­
диться въ Россіи» и пр.
Вспышки грубости, необузданной и жестокой, Петра сказались
во время обѣда у прусскаго короля, когда Петръ схватилъ СофыоШарлоту за руку съ такой силой, что чуть не сломалъ ей кости паль­
цевъ. Когда поспорилъ онъ съ генералиссимусомъ Шеинымъ и во
время ссоры, обнаживъ шпагу, сталъ стучать ею объ столъ и кричать
Шеину:—«Я изрублю въ котлеты весь твой полкъ, а съ тебя самого
сдеру кожу, начиная съ ушей». А когда Ромодановскій и Зотовъ
бросились ихъ разнимать, то у одного оказались на половину отруббленными пальцы руки, а у другого нѣсколько ранъ на головѣ.

На балу у Чемберса онъ повалилъ на полъ своего любимца Ле­
форта и топталъ его ногами. Замѣтивши на другомъ балу, что его лю­
бимецъ Меньшиковъ танцуетъ съ шпагой на боку, онѣ ему разбилъ
пощечиноі въ кровь носъ. По свидѣтельству современника Брыкина,
слугу, слишкомъ медленно снявшаго передъ нимъ шляпу, Петръ убилъ
ударомъ палки.
Грандіозные кутежи и пьянства, конечно, находятся въ связи
съ этими фактами невоздержанности. Валишевскій говоритъ, что
Петръ не жестокъ, но что сама жестокость у него носила характеръ
дѣловитости. Быть можетъ, это психологически во многихъ случаяхъ
и оправдывалось.—Петръ рубилъ самъ головы стрѣльцамъ?,.—Да.
Но онъ былъ и столяромъ и плотникомъ. Онъ рубилъ головы также,
какъ и плотничалъ или столярничалъ, т. е. съ убѣжденіемъ, что это
работа, что это дѣло, что это просто необходимо. Во всякомъ случаѣ,
это могло быть въ духѣ того дикаго времени. Онъ и присутствовалъ
при пыткахъ и казняхъ тоже для «дѣла», ибо наговоры на враговъ

— 31

царя и выдача секретовъ при пыткахъ тоже почиталось государствен­
нымъ и при томъ первостепенной важности дѣломъ.
О томъ, какъ былъ хладнокровенъ Петръ къ человѣческой крови,
къ ранамъ, къ видамъ мученій, видно также изъ того, что онъ любилъ
самъ производить хирургическія операціи. Одной женщинѣ, у кото­
рой была водянка, онъ собственноручно выпустилъ двадцать фунтовъ
жидкости. Несчастная, говоритъ историкъ, защищалась, какъ могла,
и отъ операціи и отъ самого оператора. Кончилось дѣло тѣмъ, что
самъ Петръ шелъ за гробомъ своей паціентки. Въ музеѣ искусствъ
въ Петербургѣ хранится полный мѣшокъ зубовъ, собственноручно
выдернутыхъ Петромъ. Онъ любилъ, когда къ нему обращались съ
просьбой вырвать зубъ.
Забавы у него часто смѣшивались съ жестокостями. Извѣстно,
что Петръ любилъ, также, какъ и Иванъ, оргіи и пьянства, за кото­
рыми его приближенные сидѣли наряженные въ маски, мантіи, тіары
и пр. Только Петръ въ этомъ отношеніи проявлялъ больше изобрѣ­
тательности, чѣмъ Иванъ. Восьмидесятилѣтній старикъ, Матвѣй Го­
ловинъ отказался участвовать въ шествіи, одѣтый чортомъ. Его,
по приказанію Петра, схватили., совершенно раздѣли, надѣли ему
на голову картонный колпакъ съ рожками и въ продолженіи часа
заставили сидѣть во льду на Невѣ. Онъ схватилъ горячку и умеръ.
—«Великій человѣкъ искалъ отдыха для напряженныхъ нер­
вовъ»,—говоритъ по этому поводу хладнокровный историкъ.
А вотъ еще одна забава—«отдыхъ» Петра.
Въ 1714 году, чтобы поразнообразить монотонность своихъ оргій,
Петръ рѣшилъ женить старика Зотова, восьмидесяти четырехлѣтняго
старика. Сыновья князя Зотова тщетно молили Петра избавить ста­
рика отъ позора. Невѣстою была избрана знатная дама, старуха
Анна Пашкова, 60-ти лѣтъ. Несмотря на ужасы свирѣпствовавшей
тогда Сѣверной войны, были сдѣланы большіе расходы для необычай­
ныхъ приготовленій къ. свадебному пиршеству. За четыре мѣсяца
былъ посланъ приказъ всѣмъ придворнымъ дамамъ и кавалерамъ
готовиться къ предстоящей церемоніи и списокъ предполагаемыхъ
костюмовъ. Выставлено было требованіе, чтобы не было больше трехъ
одинаковыхъ костюмовъ. До свадьбы исполнители были подвергнуты
Петромъ, генеральному смотру. Самъ онъ написалъ всѣ правила це­
ремоніальнаго обряда.
Изъ этого можно видѣть, что «царственнымъ забавамъ» Петръ
отдавалъ гораздо больше времени, чѣмъ это можно было бы ожидать
для отдыха. «Вѣчный работникъ на тронѣ» чуть ли не полъ года от-

— 32

давалъ празднымъ и плоскимъ забавамъ, смыслъ которыхъ заклю­
чался въ издѣвательствѣ надъ старыми людьми.
Собравшись въ назначенный день, участвующіе въ шествіи
выстроились передъ царскимъ дворцомъ, перешли по льду Неву на
другой берегъ, гдѣ въ церкви Петра и Павла старый священникъ ожи­
далъ новобрачныхъ передъ алтаремъ. Стиль старчества выдерживался
во всемъ.
Во главѣ шествія шелъ «лже кесарь» князь Ромодановскій, неся
на подобіе Давида гусли, покрытыя медвѣжьей шкурой. Четыре
медвѣдя были впряжены въ его сани, а пятый держался сзади, въ
видѣ лакея. Животныя, которыхъ изо всей силы били, издавали
дикій ревъ. «Молодые» слѣдовали на саняхъ, окруженные купидо­
нами, имѣя впереди себя вмѣсто кучера оленя, украшеннаго огром­
ными рогами, а сзади козла. «Лже-патріархъ»былъ одѣтъ въ костюмъ
верховнаго жреца.
Соль, конечно, заключалась въ томъ, что почтенный, маститый
и не любимый бояринъ былъ предметомъ издѣвательствъ.
Многочисленные любимцы и приближенные царя, одѣтые въ
различные костюмы, играли на разныхъ инструментахъ, свирѣляхъ,
волынкахъ и пр. Даже послы принуждались участвовать въ потѣ­
хахъ. Самъ Петръ въ костюмѣ матроса билъ въ барабанъ. Банкетъ
превратился въ оргію, гдѣ старики исполняли обязанность виночер­
піевъ. Празднество тянулось нѣсколько дней.

2.

Но все это «забавы», хотя и нерѣдко кончавшіяся смертью.
«Настоящія дѣла» начались со стрѣлецкаго дѣла. Какова крѣпость
нервовъ Г|етра, его приближенные узнали тогда, когда брата свсей
жены, Лопухина, онъ, по свидѣтельствамъ современниковъ, собствен­
норучно погрузилъ въ спиртъ, а потомъ приказалъ зажечь въ своемъ
присутствіи.
Бунтъ стрѣльцовъ онъ потопилъ въ морѣ крови. Мѣсто казни,
обширное и сразу заключавшее въ себѣ работу многочисленныхъ
«мастеровъ» заплечнаго дѣла надъ жертвами,—являло видъ настоя­
щей бойни, гдѣ лилась кровь, валялись отрубленныя головы и повер­
женныя тѣла. Петръ наблюдалъ надъ длившейся очень долго карти­
ной обезглавливанія, дыша запахомъ свѣжей крови и всматриваясь,
въ корчи и трепетъ казнимыхъ. Видъ ловкихъ и неловкихъ ударовъ
топоромъ по плечамъ и по шеямъ возбуждалъ его. Онъ «любилъ ра-

- 33 -

боту». И ѳнъ отстранялъ палача к бралъ у пего изъ рукъ тонеръ.
Спокойно и дѣловито, онъ,наловчившись, самъ срубалъ головы стрѣ­
лецкія.
Глѣбова, относительно котораго выяснилась связь его съ сестрой
Софьей, онъ подвергнулъ пыткамъ столь ужаснымъ, что пытуемый
не выдержалъ ихъ и былъ, по свидѣтельству врачей, близокъ къ
смерти. Между тѣмъ Петру еще было необходимо имѣть торжествен­
ную и длительную картину казни. Пётръ выбралъ сажаніе на колъ.
Былъ тридцати-градусный морозъ. Казнимаго, для того, чтобы пре­
дохранить его отъ замерзанія, облачили въ теплую шубу, шапку
и мѣховые сапоги. Начавшаяся въ три часа пополудни, казнь кончи­
лась на другой день въ 7 съ половиной часовъ вечера. Разсказываютъ,
что Петръ приближался къ казненному и пытался вступить съ ними
въ разговоръ, нр получилъ отъ него плевокъ въ лицо.
Уличенной въ зломъ умыслѣ на государыню, Маріи Гамильтонъ,
одной изъ мимолетныхъ любовницъ, Петръ инсценировалъ передъ ея
смертью сцену злорадности подъ видомъ, якобы, милосердія.—Осу­
жденную, приблизившуюся къ эшафоту, онъ увѣщевалъ помолиться
и поддержалъ ее своими руками, когда она зашаталась въ полу-об­
морокѣ. Потомъ Петръ удалился и это было сигналомъ. Палачъ от­
рубилъ ей голову. Шереръ прибавляетъ, что Петръ поднялъ эту от­
рубленную голову и приблизилъ свои губы къ омертвѣвшимъ губамъ.
Наконецъ этотъ кровавый синодикъ жертвъ завершаетъ сынъ
царя Алексѣй Петровичъ.
Въ виду того, что готовилось совершенно безпримѣрное событіе:
возможность убійства сына отцомъ, Петръ обратился къ духовенству,
испрашивая санкцію на то, что было готовящимся сыно-убійствсмъ.
Поставленное въ затруднительное положеніе, духовенство виляло.
Оно указало на прецеденты въ Библіи, какъ суровыхъ каръ, такъ
и милостиваго прощенія. Для этого же спеціальнаго случая—«сенатъ
объявилъ дополненіе къ законамъ». Это было желаніемъ Петра и санк­
ціей гибели Алексѣя.
Царевичъ подвергается первой пыткѣ. Ему даютъ двадцать пять
ударовъ кнута, вырывающихъ у него нужныя признанія. Онъ, кор­
чась отъ боли, готовъ отвѣтить утвердительно на всѣ вопросы пала­
чей.—Желалъ ли онъ смерти отца?.. Да,—желалъ.—Но этого мало.
Нужны были улики для обвиненія царевича въ попыткѣ захвата
власти. Уликъ не было. Пытки продолжались.
Новый «сеансъ», какъ это тогда называлось, въ комнатѣ пытокъ:
пятнадцать ударовъ. Онъ виситъ на дыбѣ и его полосуютъ кнутомъ.
О

— 34 —

Возможно ли допустить, чтобы царевичъ вышелъ изъ тайныхъ
пріютовъ допроса и пытокъ и вынесъ на своей спинѣ слѣды ударовъ,
ранъ и кровавые полосы пытокъ,—доказательство отцовскаго мило­
сердія?.. Надо было скрыть весь этотъ допросъ, всѣ эти пытки. Надо
было уничтожить самого объекта пытокъ.
Кромѣ Алексѣя, пострадали всѣ приближенные къ нему люди.
Уже лилась кровь рѣкой и струились рѣки вынужденной, выбитой,
вымученной клеветы. Двадцать шесть женщинъ и двадцать шесть
мужчинъ стонали подъ ударами кнута и корчились надъ раскален­
ными жаровнями.
И вотъ созданъ «верховный судъ» для произнесенія приговора
надъ Алексѣемъ. Сто двадцать семь судей. Сто двадцать семь рабовъ.
Рѣшеніе было продиктовано властелиномъ. И осмѣлился не подпи­
саться только одинъ: подлинный герой, лейтенантъ гвардіи. Онъ
отказался приложить рабью подпись къ продиктованному приговору.
А приговоръ гласилъ:—смерть.
Есть нѣсколько версій: одна оффиціальная. Она гласитъ, что
Алексѣй былъ поражёнъ апоплексіей, просилъ позвать къ нему отца,
просилъ прощ нія, «сознался въ своихъ проступкахъ» и испустилъ
духъ чуть ли не на рукахъ любящаго папаши. По другимъ версіямъ
современниковъ онъ былъ убитъ. Имперскій посолъ Плейеръ утвер­
ждаетъ, что царевичу отрубили голову въ тюрьмѣ. По другой версіи
дѣвица Крамеръ приглашена была пришивать голову къ туловищу,
для приличныхъ похсройъ. Есть версія съ отравленнымъ питьемъ.
Самыя достовѣрныя свидѣтельства принадлежатъ Лефорту:—«Въ
день смерти принца,—разсказываетъ онъ,—царь въ четыре часа утра
въ сопровожденіи Толстого отправился въ крѣпость въ казематъ,
гдѣ была висѣлица и приборы наказанія кнутомъ. Туда же привели
царевича Алексѣя, подняли его на дыбу и дали нѣсколько ударовъ
кнутомъ, при чемъ увѣряютъ, что первые удары нанесъ отецъ. Въ
десять часовъ утра произвели ту же операцію, а около 4-хъ часовъ
онъ почувствовалъ себя столь дурно подъ ударами, что умеръ».
По другой версіи Петръ нанесъ сыну такой сильный ударъ кну­
томъ, отъ котораго несчастный упалъ безъ сознанія. При чемъ, когда
Алексѣя привели въ сознаніе, Петръ проворчалъ, приведенный въ
ярость тѣмъ, что такъ долго нельзя убрать его,—«его еще самъ чортъ
не Возьметъ». Дневникъ петербургскаго гарнизона показываетъ,
что въ спеціальной комнатѣ пытокъ въ Трубецкомъ бастіонѣ былъ
цѣлый рядъ «сеансовъ» пытокъ. Послѣ послѣдняго царевичъ умеръ.
«На другей же день послѣ смерти царевича были обѣдня и меле-

— 35 —

Ленъ по случаю годовщины битвы подъ Полтавою. Черезъ два дня
именины Его Величества. Спускъ въ Адмиралтействѣ вновь отстроен­
наго корабля. Его Величество присутствовали при спускѣ и были
очень веселы»...
Кошмаръ крови сопутствовалъ ему отъ начала до конца царство­
ванія. Но ему не снились, какъ Ивану, жертвы его жестокости и онъ
не вскакивалъ съ постели отъ образовъ замученныхъ и убіенныхъ.
Ему не представлялся дворъ въ Преображенскомъ, въ которомъ послѣ
стрѣлецкаго бунта ежедневно пылало 30 костровъ для пытокъ, онъ
не видѣлъ вздернутыхъ на перекладины за связанныя сзади руки
стрѣльцовъ, которыхъ били кнутомъ и жгли огнемъ. Не видѣлъ
и не вспоминалъ онъ то го, какъ самъ, свирѣпѣя, рубилъ головы стрѣль­
цамъ и заставлялъ всѣхъ любимцевъ, всѣхъ бояръ быть палачами.
Не видѣлъ картины публичной казни остальныхъ стрѣльцовъ въ
Москвѣ на Красной площади, когда ихъ везли въ телѣгахъ, связан­
ныхъ, со свѣчей горящей, воткнутой въ пальцы. Сто девяносто пять
человѣкъ было повѣшено у Новодѣвичьяго монастыря, противъ
оконъ царевны Софьи, чтобы она глядѣла и терзалась. Пять мѣсяцевъ
трупы казненныхъ висѣли у оконъ кельи Софьи.
Таковы эти слипшіяся отъ крови страницы петровской исторіи
Руси. Поверхностное, внѣшнее преобразованіе было внесено цѣной
очень тяжкой: презрѣнія къ исконной морали и презрѣнія къ человѣку
вообще. Въ тяжелый, прочный, крѣпко улегшійся русскій бытъ вне­
слось чуть ли не анархическое вѣяніе, примѣръ циническаго отрица­
нія завѣщанныхъ отцами и вѣками устоевъ. Это первый налетъ на
русскую жизнь нигилизма, безшабашнаго и въ достаточной степени
безогляднаго, а часто и самодурскаго отрицанія.

ГЛАВА IV.

Аниа Іоаннонна и Павелъ первый,

Сравнительно съ тѣмъ, что творилось при Иванѣ Грозномъ и
Петрѣ, жестокости въ царствованіе Анны Іоанновны не были, такъ
сказать, личнымъ творчествомъ царицы, а просто были въ укладѣ,
въ бытѣ.
Тѣмъ не менѣе, битье кнутомъ и вырываніе ноздрей было въ этомъ
бытѣ, и въ этомъ обиходѣ.
Забавы же драками придворныхъ шутовъ, бившихъ другъ. Друга
въ кровь для забавы Анны Іоанновны и Бирона, были совершенно
обычными явленіями. Забавы эти были подневольны. И когда знаме­
нитый, ставшій легендарнымъ шутъ Балакиревъ однажды отказался
вступить въ такую драку, оговариваясь нездоровьемъ, то его велѣно
было за отказъ потѣшить царскую чету такъ выпороть, что онъ не
могъ ни ходить, ни повернуться въ постели.
Безумно влюбленная въ Бирона, императрица въ одномъ только
случаѣ становилась зла, какъ тигрица,—если непочтительно отзы­
вались о всесильномъ временщикѣ. Обвиненнымъ или оклеветаннымъ
въ этомъ преступленіи пощады не было. Имъ отрѣзали языки, вырывали
ноздри, ссылали въ Сибирь, другихъ зашивали въ мѣшокъ съ камнями
и топили. Закапывали по плечи въ землю и оставляли такъ умирать,
при чемъ многіе мучились по два-три дня, жаждая и прбся воды,
которой имъ не давали.
Жестокостью отличались и начальствующіе люди во времена
Бирона и Анны Іоанновны. Лѣшихъ, принцъ Гессенъ-Гамбургскій,

— 37 —

губернаторъ Эстляндіи Дугласъ. Послѣдній заставлялъ сѣчь людей
въ его присутствіи и приказывалъ изодранныя спины посыпать по­
рохомъ и зажигать.

Тогдашняя литература въ лицѣ Третьяковскаго терпѣла позоръ
и поношеніе. Третьяковскій былъ льстецъ, лишенный самолюбія
•и достоинства, попрошайка, жадный и низкопоклонный. Но у него
была горячая любовь къ литературѣ, были и способности.

Для одной изъ придворныхъ «машкерадныхъ» процессій Волын­
скому понадобились вирши. Онъ послалъ кадета Криницына за ши­
той. Кадетъ поссорился дорогой съ Третьяковскимъ, вернулся безъ
него и нажаловался на поэта Волынскому. Послѣдній велѣлъ нада­
вать Третьяковскому пощечинъ и вручить ему тему для виршей.
Обиженный поэтъ отправился съ жалобой на Волынскаго Бирону.
Въ челобитной, написанной по этому случаю,—«онъ припадалъ къ
стопамъ его высоко-герцогской милости». Однако ему не удалось
припасть къ стопамъ. Въ пріемной временщика поэта встрѣтилъ
тотъ же Волынскій и съ вопросомъ:«ты чего здѣсь», вытолкалъ его
изъ пріемной и приказалъ арестовать и увезти. Въ домѣ Волынскаго
Третьяковскаго раздѣли, разложили и дали семьдесятъ палочныхъ
ударовъ. Послѣ наказанія Волынскій спросилъ:
— Ты что дѣлалъ въ апартаментахъ у герцога?..

Третьяковскій молчалъ.
Его опять положили и дали ему еще тридцать палокъ. Затѣмъ
его заперли и приказали учить стихотвореніе для праздника. На
слѣдующій день въ маскѣ и костюмированный, въ сопровожденіи
конвоя изъ двухъ солдатъ, Третьяковскій былъ отправленъ на празд­
никъ. Тамъ онъ дрожащимъ голосомъ произнесъ приготовленные
стихи и затѣмъ снова былъ отправленъ подъ арестъ. И только на слѣ­
дующій день, послѣ еще одной порціи палокъ, несчастный поэтъ былъ
отпущенъ.
!
Этотъ случай, между прочимъ, характеризуетъ весьма обстоя­
тельно всегда готовый въ каждомъ вельможномъ домѣ аппаратъ для
наказанія. Такъ же, какъ хлѣбосольный хозяинъ могъ по желанію
организовать пиршественный столъ и угостить на славу гостей, такъ
и въ любой моментъ онъ могъ у себя въ апартаментахъ создать «сеансъ»
пытокъ или истязанія, для этого заранѣе все было готово.
Это мелкое обстоятельство очень ярко характеризуетъ эпоху,
тонъ которой, конечно, давали властители.
Но Волынскій вступилъ въ борьбу съ всесильнымъ временщикомъ

— 38 —°

Бирономъ и даже объявилъ влюбленной императрицѣ ультиматумъ:—
или онъ, или я.
Путемъ тщательной организаціи оговоровъ, была обвинена мно­
гочисленная партія сторонниковъ Волынскаго. Приговоръ былъ
таковъ:
Де-ла-Суда обезглавить. Эйжлера бить кнутомъ.—Мусинъ-Пуш­
кина, Соймонова и Еропкина—четвертовать.—Волынскому отрѣзать
языкъ и живымъ посадить на колъ.
Анна Іоанновна не соглашалась дать именно такое мстительнее
удовлетвореніе своему фавориту, несмотря на его сцены и угрозы.
Биронъ грозилъ бросить ее и уѣхать, Анна плакала. Въ концѣ кон­
цовъ временщикъ смягчился.—Волынскому отрѣзали языкъ, отру­
били правую руку и потомъ уже голову.
Въ камерѣ тюрьмы Волынскому былъ отрѣзанъ языкъ. Его надо
было везти на казнь, ко кровъ лилась изъ его рта ручьемъ. Ему надѣли
тяжелый подбородникъ, завязали такъ, чтобы рта нельзя было от­
крыть, и повезли. Несчастный захлебывался. Онъ былъ почти безо
сознанія. Послѣ чтенія приговора ему отрубили вывихнутую правую
руку (во время допроса съ пристрастіемъ вывихнули) и голову.
Въ чемъ же заключалась вина Волынскаго?
Министръ при дворѣ Анны Іоанновны, онъ по ея велѣнію подалъ
проектъ о «поправленіи внутреннихъ государственныхъ дѣлъ». Этимъпроектомъ воспользовались его враги, и въ частности всесильный
Биронъ, для того, чтобы утопить Волынскаго. Въ проектѣ усмотрѣли
«измѣнническій умыселъ», желаніе присвоить себѣ власть государяНа пыткахъ приближенныхъ и слугъ Волынскаго желанныя:
показанія были даны, и Биронъ имѣлъ удовольствіе видѣть своего,
врага, облитаго собственной кровью и умирающаго на плахѣ.

Екатерина начинала кажущейся гуманностью. Она хотѣла быть
гуманной, и не въ примѣръ предшественницамъ и предшественникамъ,
кое что знала объ этой гуманности. Будучи по существу царственной,
невѣждой, вступавшей съ большой самоувѣренностью въ переписку
съ прославленными мыслителями вѣка, Вольтеромъ, Дидро и др.,—
она, тѣмъ не менѣе, научилась уважать просвѣщеніе и великіе прин­
ципы гуманности. Если она»не могла уважать внутренно эти принципы,
то желаніе слѣдовать Западно-европейской просвѣщенности заста­
вляло ее уважать ихъ внѣшне. И этого было много для императрицы
Россіи.

— 39 —
Нѣкоторая сравнительная высота «культуры» и отношеній къ
ея проявленіямъ, во всякомъ случаѣ, выдѣляетъ вѣкъ Екатерины
и кладетъ грани между ею и не только Анной Іоанновной и Елисаве­
той, но и Петромъ. При Екатеринѣ «піитовъ» не сѣкли и не подвер­
гали гнуснымъ издѣвательствамъ. Правда, придворная «піитическая»
лесть была въ такомъ же ходу, и ни Сумароковъ, ни бездарный Пет­
ровъ, ни Херасковъ, ни самъ Державинъ не отказывались отъ поощряе­
мой поэтической лести. Но положеніе Третьяковскаго уже было
невозможно при дворѣ Екатерины.
И если Новиковъ, если въ особенности Радищевъ, пріобщившись
къ источникамъ свободной идеи и высокихъ представленій о человѣ­
ческой личности,—заговорили о правахъ личности въ Россіи и о по­
ложеніи подданныхъ Екатерины,—то самая возможность такихъ
темъ уже говорила о громадномъ шагѣ впередъ отъ рабскихъ и льсти­
выхъ воспѣваній.
Но чѣмъ сильнѣй били въ фанфары вольности и культуры въ
первые годы царствованія Екатерины, тѣмъ позорнѣе было паденіе
съ этихъ театральныхъ подмостковъ въ послѣдніе годы. Славное
начало и безславный конецъ.
Хотя бы и съ цѣлью возвеличить русское самодержавіе—соору­
женіе дивныхъ хранилищъ искусствъ, какъ Эрмитажъ, дворцовъ,
памятниковъ, академій, мостовъ и пр.,—было великолѣпнѣйшей
заслугой Екатерины. Расцвѣтъ вокругъ нея талантовъ, какъ ФонъВикинъ, отчасти можно было приписать новому ^агопріятному
вліянію съ высоты тропа, откуда лились новыя милости и теплота
на служителей музъ. Блещущій гуманностью «Наказъ», попытки
соперничать съ писателями, хотя и обнаружившія чрезвычай­
ную слабость интеллектуальную и отсутствіе творческихъ способ­
ностей, транспортируемые въ Россію—Рубенсъ, Рембрандтъ, Ванъ
Дейкъ, воздвигаемые чудесные линіи дворцовъ и мостовъ,—все это
и сейчасъ представляется блестящимъ началомъ.
Поставленная судьбой на высоту трона,—эта женщина хотѣла
украсить и оправдать свою царственную судьбу. Желаніе было искрен­
нимъ. Но оно висѣло въ воздухѣ, ибо внутри, въ самой Екатеринѣ,
оно не могло быть поддержано ни внутренними, духовными цѣлями,
ни какимъ либо, хотя бы малѣйшимъ, духовнымъ личнымъ содержа­
ніемъ. А извнѣ—со стороны ея фаворитовъ и любимцевъ, оно никѣмъ
не могло быть поддержано, въ силу ничтожествъ, малости этихъ фаі оритовъ.
Она не могла остановить свой взоръ ни на любимцахъ музъ, ни

— 40 -

на людяхъ духовнаго дѣланія, какъ Новиковъ, Радищевъ, Шварцъ.
Бравыя солдатскія фигуры неотразимо магнетизировали ея царствен­
ный взглядъ. И послѣ «Наказа», послѣ переписки съ Вольтеромъ
и Дидро, послѣ хвастливыхъ попытокъ показать Европѣ, что и въ
Россіи можетъ быть проявленіе піетета передъ идеей и дарованіемъ,—
начинается спускъ внизъ, къ гнусностямъ домашняго застѣнка, го­
ненія на мысль изъ за специфическаго страха за бразды правленія.
Характерны черты различія этихъ двухъ періодовъ царствованія.
Въ первый періодъ своего царствованія, между прочимъ, Ека­
терина велѣла принести къ себѣ дѣло Волынскаго, прочитала его и
была возмущена. Она написала на немъ слова, которыя хранятся въ
Государственномъ Архивѣ и которыя свидѣтельствуютъ о владѣв­
шихъ ею гуманныхъ и живыхъ представленіяхъ насчетъ отношеній
власти и подданныхъ.
—«Сыну моему и всѣмъ моимъ потомкамъ поставляю читать сіе
Волынскаго дѣло, дабы они видѣли себя и остерегали отъ такого без­
законнаго примѣра въ производствѣ дѣлъ».
Характерно, что Екатерина въ дальнѣйшемъ горячо протестуетъ
противъ дачи какой либо вѣры словамъ, вырваннымъ пыткой, и вообще
учета «пыточнаго» показанія.
«Странно, какъ роду человѣческому пришло на умъ, лучше ут­
вердительно вѣрить рѣчи въ го;яікѣ бывшаго человѣка, нежели
съ холодной кровью. Всякій пытанный—въ горячкѣ и самъ уже не
знаетъ, что говоритъ. Итакъ, всякому имѣющему чуть разумъ, можно ли
вѣрить пыточнымъ рѣчамъ и на то съ доброй совѣстью полагаться»?...
И дальше:—«Всякій государь имѣетъ неисчислимые способы
кроткіе къ удержанію своихъ подданныхъ въ почтеніи. Если бы Во­
лынскій при мнѣ былъ, и я бы усмотрѣла въ немъ способность къ дѣ­
ламъ государственнымъ и нѣкоторое непочтеніе ко мнѣ,—я бы ста­
ралась всякими неогорчительными для него способами привести
его на путь истинный... Всегда государь виноватъ, если подданные
противъ него огорчены. Изволь мѣриться на сей аршинъ»?..
Въ дальнѣйшемъ Екатерина «мѣриться на сей аршинъ» сама же
не пожелала. И если бы ей попали эти строки въ послѣдній періодъ ея
безславнаго конца царствованія,—можетъ быть ее смутили бы слова
молодости. Домашній палачъ Шешковскій и—«всякій государь вино­
ватъ, если его подданные имъ не довольны»,—это мало вяжется одно
съ другимъ.
Политика страха, террора, диктуемаго страхомъ и неувѣрен­
ностью, ясно опредѣляющаго исключеніе какихъ либо гуманныхъ и

— 41 —
жизненныхъ взаимоотношеній между властью и подданными,—го­
воритъ о томъ, что дорога всякаго властителя, не имѣющаго въ соб­
ственной душѣ родниковъ творческой духовности,—ведетъ внизъ:—
къ возору и террору,—двумъ понятіямъ, почти равнозначущимъ.
Въ Екатерининской Россіи Радищевъ не смѣлъ заговорить о пра­
вахъ мужика-человѣка и напоминать о томъ, что мужикъ—человѣкъ.
Событія, развернувшіяся во Франціи, заставили Екатерину забыть
о своихъ перепискахъ съ вольнодумцами Вольтерами, и скоро самое имя
Вольтера въ Россіи станетъ пугалсмъ цензуры и полиціи. Екатерина
стала дпожать при одномъ звукѣ этихъ рѣчей и увидѣла необходи­
мость свято и неизмѣнно направлять корабль государственнаго пла­
ванія по старому черному руслу, по хлябямъ невѣжества, рабства,
насилія, тьмы физической и духовной, грязи и удушенія.
Открытыя столь широко Петромъ ворота, куда должны были вли­
ваться съ Запада идеи, ремесла, моды, точки зрѣнія, науки и пр.,
были Екатериной въ испугѣ захлопнуты. И вслѣдъ затѣмъ русское
самодержавіе уже неизмѣнно стоитъ на стражѣ у этихъ захлопнутыхъ
воротъ, оставляя лишь узенькую щель и просѣивая все текущее от­
туда.
Но потокъ, просочившійся въ толщу русской жизни однажды,—
уже нельзя было остановить. Оттуда пришелъ къ намъ декабризмъ,
оттуда пришелъ позднѣе зачаточный соціализмъ Петрашевцевъ, ма­
сонство, широкій разливъ революціоннаго соціализма. Слитые съ рус­
скимъ невѣжествомъ, съ русской торопливостью и русскимъ отчая­
ніемъ, эти ученія, по существу, были враждебны русской духовной
культурѣ и расцвѣтали въ значительной степени вопреки ей.
2.

Царствованіе Павла начинаетъ собой знаменитѣйшій періодъ
палки и военной каторги.
И до Павла .военщина была каторгой. Гоубыя и жестокія вре­
мена опредѣляли безправнаго солдата, «низшій чинъ», какъ пассив­
ное орудіе въ рукахъ насадителей дисциплины. Введенные Петроки
капралы не даромъ создали идущую отъ тѣхъ временъ пословицу:
«.Кто палку взялъ, тотъ и капралъ». Палка была символомъ власти.
Ударъ—былъ равносиленъ облеченности властью. Кто бьетъ, тотъ
властенъ.
Послѣ житія вольныхъ стрѣлковъ начинается періодъ вводимой
Петромъ на манеръ прусской военной дисциплины. Конечна,—она

— 42 —

безъ палокъ, зуботычинъ и пр. не существовала. Но еще не было той
сложной и мучительной техники дисциплины, въ основѣ которой на­
мѣренно и неуклонно кладется всяческое подавленіе личности.

Нужны были извѣстныя традиціи, нужно было время, чтобы въ
военныхъ казармахъ отслоилась и прочно укрѣпилась та особая, спе­
цифическая, пропитанная мордобоемъ, махоркой, издѣвательствами
и униженностью атмосфера, которая почему то получила названіе
дисциплины.
ЛІенѣе всего способные къ дисциплинѣ, мы, русскіе, согласились
назвать дисциплиной не сознательное пріученіе къ исполненію долга
и служебнаго труда, не обязательныя рамки, вводящія въ сознатель­
ность работы, а слѣпую, пассивную и мучительную подчиненность,
въ которой наглухо отрицается самая личность.

Само собой разумѣется, что такая дисциплина должна была выро­
диться въ цѣлую систему униженія, мучительства и надругательства
надъ человѣкомъ. Такъ оно и было. И иниціаторомъ и творцомъ, за­
чинателемъ этой системы, по справедливости ^слѣдуетъ считать импе­
ратора Павла.
Замѣчательно, что его пристрастіе’ къ желѣзной дисциплинѣ и
механической правильности строя совпало съ тѣми самодурскими вы­
ходками, которыя опредѣленно обличили въ немъ человѣка ненормаль­
наго, сумасшедшаго.

Первымъ проявленіемъ его воцаренія,—говоритъ Тургеневъ,—
было приказаніе не носить круглыхъ шляпъ, жилетовъ и фраковъ.—
Уже на слѣдующій день (послѣ смерти Екатерины) двѣсти полицей­
скихъ и драгунъ бѣгали по улицамъ и срывали по особому указу
у всѣхъ прохожихъ шляпы, которыя тутъ же уничтожались. Отъ фра­
ковъ отрѣзывали воротники, а жилеты тутъ же разрывались на части.
Въ 12 часовъ дня на улицахъ не было видно ни одной шляпы, тысячи
обывателей Петербурга разбѣгались домой съ непокрытыми головами
и въ изорванномъ платьѣ. Сопротивлявшимся грозили розгами».
Съ другой стороны, не менѣе безумными казались и слѣдующіе
«приказы» императора: «Запрещеніе башмаковъ съ бантами и вязкихъ
сапогъ, а также высокихъ галстуковъ».
— «Запрещеніе носить шубы всѣмъ, состоящимъ на службѣ».
— «Запрещеніе танцевать вальсъ».
— «Цвѣточные горшки должны стоять на окнахъ только за рѣніет ками»— «Никто не долженъ косить бакен бардовъ».

- 43 —
— «Женщинамъ запрещено носить синія юбки съ бѣлыми блузами
и открытыми рукавами».
■— «Ни одинъ портной не долженъ шить мундировъ съ высокими
воротниками».
— «Гражданскимъ чинамъ позволить носить лакированные са­
поги».
И, наконецъ, въ 1800 году военный губернаторъ Свѣчинъ долженъ
былъ опубликовать слѣдующій приказъ Павла:—«Задержать всѣ ан­
глійскіе корабли и наложить арестъ на всѣ англійскіе капиталы».
А черезъ 6 дней послѣ этого былъ данъ новый приказъ—отмѣнить при­
веденный.

Послѣ этого былъ данъ приказъ:—«Выслать изъ Петербурга всѣхъ
«ненужныхъ крестьянъ».

Эти приказы убѣдили военные и гражданскіе чины, что Павелъ—
невмѣняемъ.

Но главнѣйшимъ пунктомъ его было—рабское копированіе прус­
скихъ увлеченій военнымъ строемъ. Къ солдатамъ для достиженія
правильности военнаго строя примѣнялись самыя жестокія тѣлесныя
наказанія, офицеры подвергались строжайшей отвѣтственности. Всѣ
парады въ Гатчинѣ и маневры конались кровавыми экзекуціями.
Старавшіеся «попасть» въ тонъ императору начальники лѣзли
изъ кожи отъ усердія. Таковымъ выказалъ себя уже тогда Аракче­
евъ. Когда на парадѣ въ 1797 году генералъ Паленъ остался недоволенъ
смотромъ, Аракчеевъ велѣлъ засѣчь трехъ лучшихъ солдатъ полка,
которые и умерли послѣ наказанія въ лазаретѣ. Адьютантъ великаго
князя Александра привелъ его посмотрѣть на жертвъ военной палки,
надѣясь, что Александръ будетъ вопіять противъ ужасовъ. Но, и тогда
уже осторожный политикъ, Александръ предпочелъ смолчать,
Во время смотра Павломъ Кирасирскаго полка Павелъ, недоволь­
ный смотромъ, крикнулъ хриплымъ голосомъ:—«Адъютанта Екате­
ринославскаго полка впередъ». Послѣдній выступилъ, поблѣднѣвъ.
Павелъ близко подошелъ къ нему и сталъ его щипать. Справа стоялъ
весь блѣдный Александръ, слѣва—Аракчеевъ. Глаза Павла сверкали
отъ гнѣва.—«Разскажите,—закричалъ онъ,—въ своемъ полку, а тамъ
ужъ разскажутъ дальше, что я выбью изъ васъ потемкинскій духъ и
сошлю туда, куда и воронъ вашихъ костей не занесъ бы». Продолжая
щипать,—«Его Величество» нѣсколько разъ повторилъ эти слова.
Потомъ приказалъ удалиться.

Причина же его гнѣва заключалась въ томъ, что полкъ носилъ

— 44 имя ненавистнаго Павлу по воспоминаніямъ о матеря и ея приближен­
ныхъ Потемкина.
«Каждый день,—разсказываетъ Тургеневъ,—всѣ шли на вахт­
парадъ, начинаясь прапорщиковъ и кончая генераломъ, какъ на эша­
фотъ». Былъ случай, когда заболѣвшихъ ?2 офицеровъ Павелъ разжа­
ловалъ въ солдаты. А не разслышавшій команды императора кава­
лерійскій полкъ былъ отправленъ въ Сибирь и только съ пути возвра­
щенъ обратно.
Каждый мѣсяцъ насчитывали 250 жертвъ военнаго строя павло­
вскаго режима.
Хотя и любятъ, вслѣдствіе пристрастія къ историческимъ, пере­
оцѣнкамъ, разрисовывать потретъ Павла нѣсколько иными кра­
сками, болѣе розовыми, чѣмъ прежде. Но необходимо считаться и съ
исторической правдой, съ правдой того зловѣщаго ореола, который
носилъ Павелъ.
Онъ внушалъ отвращеніе и странный ужасъ не только привиле­
гированнымъ особамъ, но и простымъ солдатамъ. Онъ внушалъ смѣшанн ое ощущеніе, какъ властелинъ не только злой, нои больной, сумасшед­
шій, воля котораго поражала злыми и зловѣщими неожиданностями.
Курносый, худой, нервно-подвижной, болѣзненно-самолюбивый,
трусливый, вѣчно какъ бы оглядывающійся на заговоры, шепоты,
опасности позади него, онъ не былъ направляемъ никакими высокими
идеями. Это была несчастная маріонетка, дергавшаяся нитями стра­
ховъ, болѣзненности, злобы и душевныхъ судорогъ.
Чего онъ достигъ?... Дисциплины въ войскахъ онъ достичь не
могъ. Войска были въ жалкомъ и смѣшномъ положеніи. Забитые и
оболваненные солдаты, дрожащіе отъ злости офицеры, нелѣпые пудрен­
ные парики и косички, введенью Павломъ. Въ государственномъ хо­
зяйствѣ—развалъ и нелѣпица.
Искусства онъ не любилъ, не чувствовалъ и не понималъ. Лите­
ратуру и ея носителей презиралъ. А вмѣстѣ съ тѣмъ, его честолюбіе,
честолюбіе сумасшедшаго, опьяненнаго властью и бездарнаго чело­
вѣка таило въ себѣ зловѣщія и юмористическія черты. Надъ этой кош­
марной каррикатурой можно было бы смѣяться, если бы она не под­
держивала свой престижъ кровью. Но его не боялись. Его не уважали.
Престижа своей императорской власти онъ не достигъ. Не потому
ли такъ споро и такъ механически правильно созрѣлъ вокругъ него
заговоръ. Онъ былъ неудачникъ. И его грубо удалили съ арены жизни
и власти.

ГЛАВА V.

Александръ 1 ый и Николай 1-ый,
і.
Обликъ самодержца и «реформатора» Александра І-го можн«ѳ наз­
вать самымъ сложнымъ и интереснымъ среди обликовъ русскаго монар­
хизма. Онъ былъ культурнѣе рахитическихъ или бравыхъ солдатъ, онъ
былъ на уровнѣ не только идей самодержавія и казарменности, но могъ
самостоятельно проникнуться доктринами идеалистическими н мисти­
ческими. Къ этому надо добавить, что на первомъ планѣ въ немъ все
же былъ осторожный и разсчетливый монархъ-политикъ, который ни­
когда не доводилъ увлеченій до крайностей и всегда хладнокровно
приносилъ всѣ идеи и теоріи въ жертву своего монаршаго благополу­
чія.
Онъ воспринялъ впечатлѣнія конца Екатерининскаго вѣка,
вѣка казней и старческаго брюзжанья, разврата и тупого царскаго
мѣщанства. Онъ сумѣлъ подняться надъ позолоченной и попудренной
грязью конца Екатерининскаго вѣка, какъ поднялся и надъ Мрач­
нымъ болотомъ Павловскаго царствованія. Его «Александровская эпо­
ха», несмотря на всѣ ужасы реакціи и холоднаго монархическаго
удушья, была все же импозантной, періодами блестящей и внушитель­
ной. Въ втличіе почти отъ всѣхъ русскихъ монарховъ, онъ имѣетъ свою
личную, внутреннюю исторію, исторію монарха на тронѣ, который
пережилъ смѣну міровоззрѣній.

- 46 —
Историки подчеркиваютъ его умную и подъ-часъ бездушную осто­
рожность, его даръ молчанія во времена Екатерины и Павла. Онъ
умѣлъ хорошо таить свой темпераментъ и свои точки зрѣнія и взгля­
ды. «Его не было», когда царили Екатерина и Павелъ, потому что онъ
умѣлъ хорошо молчать. Но когда онъ вступилъ на царство, онъ далъ
понять, что онъ—самодержецъ.
— «Ты все хочешь учить,—крикнулъ онъ однажды министру юсти­
ціи Державину,—а я самодержавный царь и хочу, чтобы было такъ,
а не иначе».
Среди бурь и треволненій царствованія онъ пытливо й внима­
тельно всматривается въ пути и рельсы государственнаго порядка на
западѣ. Онъ завидуетъ твердости этихъ путей. Историки (Шиманъ и
др.) отмѣчаютъ импонирующее впечатлѣніе, какое получилъ Але­
ксандръ отъ образцовой политической организаціи Наполеона, въ ча­
стности организаціи полиціи. Контрастъ буйнаго революціоннаго
кипѣнія съ тѣмъ твердо налаженнымъ деспотическимъ -порядкомъ,
который Наполеонъ сумѣлъ ввести во Франціи, удивлялъ и восхи­
щалъ Александра. Либералъ и поклонникъ «теоріи всеобщаго благо­
денствія» онъ внимательно присматривается къ «техникѣ абсолютизма».
Онъ увлекается либеральными тенденціями Сперанскаго, онъ
возноситъ его на верхъ государственной карьеры, онъ идетъ съ нимъ
нога въ ногу. Но въ то же время осматривается по сторонамъ и чутко
прислушивается къ впечатлѣніямъ со всѣхъ сторонъ. И взвѣшиваетъ
степень популярности своей въ обществѣ въ зависимости отъ того или
иного направленія своей политики.
Обиженный возвышеніемъ Сперанскаго, старый, «безъ лести пре­
данный» Аракчеевъ уже готовъ подать въ отставку и скрыться въ тѣ­
ни. Но дѣлать это было рано. Какъ замѣчаютъ исторіографы—у Спе­
ранскаго былъ одинъ непоправимый грѣхъ:—онъ не былъ умственно
ниже и морально грубѣй императора, а, наоборотъ, по складу энергич­
наго ума и иниціативнаго духа хотѣлъ руководить царемъ.
И когда возникли признаки недовольства, готовящимися подъ
вліяніемъ Сперанскаго реформами, когда старый Карамзинъ подалъ
царю записку «О древней и новой Россіи», въ которой подчеркивалъ
недовольство общества реформами, ослабляющими принципъ самодер­
жавія, когда хаосъ внѣшней политики (готовящаяся война съ Напо­
леономъ) заставили быть осторожнѣе и осмотрительнѣе,—Александръ
предалъ Сперанскаго.
Послѣдній былъ окруженъ шпіонами, которые должны были дать
матеріалъ для осужденія и отстраненія.

— 47 —

Сперанскій былъ отстраненъ. Аракчеевъ выдвигался. Основой
отношеній стараго генерала съ царемъ была полная кажущаяся пас­
сивность, отказъ отъ собственной воли, приведеніе себя исключительно
въ орудіе послушанія. «Онъ былъ орудіемъ, которому предоставлялось
неограниченное поле дѣйствія и безграничная власть, именно въ силу
того, что онъ безпрекословно выполнялъ то, что приказано». Это было
наилучшимъ путемъ для того, чтобы добиться власти диктаторской.

И это былъ единственный путь, идя по которому можно было
удержать за собой власть, и вліяніе, и дружбу царя. Длительное идей­
ное руководительство Александръ не выносилъ ничье. И не потому,
что онъ его искренно мѣнялъ вмѣстѣ съ пережитыми убѣжденіями.
А потому, что условія момента, соображенія внѣшняго характера,
диктовали ему иныя отношенія.

И такъ же непрочны и поверхностны были у Александра его ми­
стицизмъ, его идеализмъ, какъ и либеральныя воззрѣнія и конститу­
ціонныя мечты.
Онъ съ интересомъ встрѣчается съ зачинателемъ хлыстовъ, Кон­
дратіемъ Селивановымъ и слушаетъ его пророчества, какъ впослѣдствіе
вообще будетъ обращаться за пророчествами и прорицаніями всѣхъ
«отцовъ» и духовниковъ. Освѣдомленный искреннимъ мистикомъ кн.
Голицынымъ о проповѣдяхъ будущаго митрополита московскаго—
Филарета и объ статьяхъ молодого мистика Лабзина въ «Сіонскомъ
Вѣстникѣ», развивавшаго идеи царства Божія внутри насъ,—Але­
ксандръ поощряетъ монаха кольцомъ съ крестомъ и вводитъ обязатель­
ное и первенствующее преподаваніе въ учебныхъ заведеніяхъ Закона
Божьяго.

И вслѣдъ за тѣмъ, по почину монарха, въ Россію вливается ши­
рокимъ потокомъ литература мистиковъ, масоновъ, мартинистовъ,
•сочиненія Экартгаузена, Юнгь-Штилинга, Таулера и др. Александръ
теперь близокъ къ баронессѣ Крюденеръ и къ Юнгъ-Штилингу.

Но, по соображеніямъ государственной необходимости, понятымъ
въ узкомъ и внѣшне-утилитарномъ смыслѣ,—мистицизмъ, первона­
чально широкій и возвышенный, переходитъ въ нѣчто служебное,
реакціонное, охранительное, несущее охрану самодержавія и съужен­
ное до предѣловъ унизительныхъ и жалкихъ.
Голицына предаютъ, какъ и Сперанскаго. Воцаряются надъ на­
уками и религіей въ Россіи—Стурдза, Магницкій и Фотій. Александръ
окружаетъ себя самыми бездарными и тупыми людьми въ Россіи.
Аракчеевъ дополняетъ это созвѣздіе.

И русскій императоръ—либералъ, мистикъ, другъ Лабзина и ІОнгъШтилинга хладнокровной поощряюще смотритъ на то, какъ въ Рос­
сіи, распинаютъ религіозное чувство и идею. Съ одной стороны Магниц­
кій и Стурдза идутъ походомъ на умъ и душу Россіи и ограничиваютъ
ее въ тѣсныхъ предѣлахъ обязательнаго, оффиціальнаго православія
н невѣжества,—съ другой, стороны Аракчеевъ сжимаетъРусь въ желѣз­
ныхъ кольцахъ казармы. Вѣрнѣе и зловѣщіе пути для удушенія духа
въ Россіи и умерщвленія ея нельзя было найти
Это хладнокровіе, съ какимъ Александръ, зтотъ «благословенный»
монархъ, мистикъ, піетистъ, чуть ли не лирикъ,'—предаетъ на жертву
палачу и держимордѣ—душу и жизнь Россіи,—таитъ въ себѣ нѣчт»
иодлинно палаческое Но это уже палачество не только дѣла, но и
духа.
Впрочемъ, о первомъ также не было упущено въ царствованіе
Александра І-го. Онъ возвелъ въ желѣзную, кошмарную систему то,
что зачиналъ Павелъ.
Палки, шпицрутены, «зеленыя улицы», розги, забиваніе на смерть,
—подъ этими знаками жила Россія
Какой невѣроятной насмѣшкой представляется совмѣщеніе въ
•дномъ и томъ же умѣ идей конституціонализма, свободы гражданской
и идей «Военнаго поселенія», превращенія крестьянской Россіи въ
сплошную казарму, перенесеніе каторги ея въ деревенскую Русь.
Эта идея, творчество Аракчеева и Александра І-го, осуществля­
лась взамѣнъ неосуществленныхъ идей конституціонализма
Въ 18’6 году былъ изданъ Александромъ указъ о военныхъ по­
селеніяхъ. Аракчеевъ приступилъ къ выполненію царскаго прика­
занія. Начали съ Новгородской губерніи. Крестьянъ перекисали,
сдѣлали опись имущества, скота и пр. Вслѣдъ за тѣмъ назначены были
въ опредѣленныя деревни солдаты на постой. Начиналась стройка
помѣщеній для нихъ и для начальства. Какимъ либо семи сотнямъ
крестьянъ надо было прокормить тысячу и больше солдатъ.
Штабсъ-капитанъ Мартосъ былъ первоначальнымъ исполните­
лемъ Приказаній Аракчеева, потомъ явился со своимъ батальономъ
Майоръ Фонъ-Фрикенъ. Крестьяне узнали, что они должны обрядить­
ся въ солдатскую одежду и вмѣстѣ съ дѣтьми обратиться въ солдатъ.
Первоначально отъ нихъ это скрывали. Крестьяне отправили въ Пе­
тербургъ къ царю депутацію съ просьбой освободить ихъ отъ этой бѣ­
ды, но Аракчеевъ перехватилъ депутацію и пересѣкъ депутатовъ. Съ
протестантами вообще поступали безжалостно. Остальные, подавлен­
ные желѣзной волей генерала, смирились.

— 49 —
Люда должны были быть превращенными въ машинъ. Большего
издѣвательства надъ людьми исторія не знаетъ.
«Для дѣтей шили мундиры на три роста. Въ одномъ изъ писемъ
Аракчеевъ сообщаетъ царю:—«Дѣти военныхъ поселянъ всѣ обмунди­
рованы. Обмундированіе началось сразу, въ одинъ день, въ б часовъ
утра». Протестовавшихъ Наказывали кнутомъ и ссылали въ Сибирь,
Въ Харьковской губерніи въ двухъ уѣздахъ населеніе превратили
въ «поселенія уланской дивизіи», жителей Чугуевскаго уѣзда припи­
сали къ Чугуевскому уланскому полку. Херсонцевъ—къ Бугской
уланской дивизіи. Новгородцевъ— къ гренадерской дивизіи и т. д.
и т. д.
Выростали длинными рядами казармы. Инвентарь каждаго хо­
зяйства провѣрялся ежедневно. Для каждаго дѣла назначался, какъ
въ тюрьмѣ, опредѣленный часъ. Регулировались выпечка хлѣба,
варка и пр. «Люди жили въ постоянномъ страхѣ, напряженіи и тре­
вогѣ, окруженные со всѣхъ сторонъ начальствомъ и подвергаясь еже­
часно опасности тѣлеснаго наказанія».
«Мужъ и жена никогда не могли остаться вдвоемъ,, и самыя дѣти
ихъ принадлежали полку».
Исчезало понятіе о собственности въ этой казарменной тиранн іи
не только по отношенію къ вещамъ. Ио и самая личность, какъ таковая,
совершенно исчезала. Желѣзное насиліе покрыло собой, какъ корой,
глухую ненависть и жажду отмщенія, которая временами жестоко
прорывалась, несмотря на всѣ ужасы тогдашней дисциплины и каръ.
Жаловаться некому было.—«Я другъ царя,—говорилъ Аракчеевъ,
—и на меня можно жаловаться только Богу».
Когда же въ одной мѣстности возникъ бунтъ и царю былъ посланъ
отчетъ о дѣйствіяхъ къ подавленію безпорядковъ, Александръ отвѣ­
тилъ письмомъ, въ которомъ сѣтовалъ на то, что должна была пере­
нести его «чувствительная душа» и кончая необходимостью дать «дѣй­
ствовать силѣ и строгости законовъ».
Сѣтованія и жалобы на эти военныя поселенія были безконечны.
Но Аракчеевъ и Александръ были упорны. Александру приписываютъ
слѣдующія по этому поводу слова:—«Военныя поселенія будутьво что
бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу отъ Петер­
бурга до Чудова».
Всѣхъ возмущавшихся частью разстрѣливали, частью прогоняли
сквозь строй, гдѣ забивали на смерть.
Что касается дисциплины въ самыхъ войскахъ, то она дѣлала
службу равносильной каторгѣ. Были строго опредѣлены размѣръ
4

— 50 -

шага и количество шаговъ въ минуту. Малѣйшія неисправности по
службѣ карались тѣлесными наказаніями. Солдатъ получалъ сотни
и тысячи ударовъ. И эта служба продолжалась для солдата—25 лѣтъ.
Наказаніе сквозь строй, укрѣпившееся именно въ это время,
состояло въ слѣдующемъ:—«Выстраивали тысячу солдатъ въ два ряда
лицомъ къ лицу. Каждому солдату давали въ руки хлыстъ, шпицру­
тенъ. Затѣмъ выводили обнаженнаго до пояса преступника. Его руки
были привязаны къ двумъ ружейнымъ стволамъ. Преступника вели
между рядами солдатъ. Сзади его везли на дровняхъ гробъ. Наказа­
ніе начиналось подъ трескъ барабановъ. Каждый солдатъ былъ обя­
занъ ударить виновника. Тѣло преступника покрывалось кровопод­
теками, потомъ при дальнѣйшихъ ударахъ уже летѣли кровавыя
брызги. Мѣстами кожа сваливалась клочьями, и на ружейныхъ при­
кладахъ еле двигался «живой мертвецъ, обвѣшанный мясными лоску­
тами, выпятивъ безумно оловянные глаза свои».
Пытки, кровь и тѣ же кошмары встрѣчаютъ насъ и провожаютъ
въ каждомъ царствованіи. Мечты о гражданской свободѣ и общемъ бла­
годенствіи и—сквозь строй,—въ этомъ есть чудовищная и не человѣ­
ческая иронія...
Черезъ этотъ «законъ крови» не переступалъ ни одинъ власти­
тель. «Власть обязываетъ». И можно добавить:—-власть топитъ въ
крови, власть, если она не ограничена мудростью и гуманностью за­
коновъ, дѣйствующихъ съ абсолютной силой,—-тянетъ внизъ, на дно
кошмаровъ и мясничества.
2.
«Я никогда не видѣлъ въ рукахъ Николая книги»,—свидѣтель­
ствуетъ бывшій при дворѣ Жуковскій. Крайнее отвращеніе къ книгѣ,
къ отвлеченной мысли, къ литературѣ, ко всему, что не относилось къ
вахтъ-парадамъ и къ казармѣ, отличало Николая съ дѣтства. Доросшій
самъ только до шагистики и до морали и философіи казарменныхъ
зуботычинъ, онъ «вытягивалъ» всю Россію подъ тотъ же ранжиръ.
Въ разсказѣ, который написалъ Николай І-ый о своемъ вступле­
ніи на престолъ для своихъ дѣтей, онъ говоритъ, что въ годы ученія
науки были въ полномъ забросѣ, а на лекціяхъ онъ и братья дремали
или рисовали каррикатуры. Военныя упражненія исчерпывали все
въ этихъ занятіяхъ.
«Центромъ политической науки Николая,—говоритъ Герценъ,—
были казарма и канцелярія».

— 51 —
До уровня своихъ солдатскихъ интересовъ онъ старательно и
■тираниически тянулъ все живое въ Россіи. И вниманіе.его въ отношеніи
этого инквизиціоннаго регулированія всѣхъ областей жизни было
поразительнымъ по детальности слѣжки. Онъ напоминалъ помѣщи­
камъ, чтобы они въ присутствіи слугъ не употребляли въ разговорѣ
фразъ и словъ, въ которыхъ заключались бы какія либо вольныя идеи.
Онъ неотступно наблюдалъ за тѣмъ, чтобы во всѣхъ учебныхъ заве­
деніяхъ Россіи, а тѣмъ паче въ военныхъ, на первомъ планѣ было слѣ­
пое повиновеніе начальству и полное отсутствіе духа протеста и садгостоятельности. Ему подавали рапорты о всѣхъ провинностяхъ учениковъ
и Николай собственноручно увеличивалъ наказанія тѣмъ, кто про­
являлъ этотъ духъ неповиновенія.
Въ царскихъ приказахъ подтверждалось, чтобы дѣти неимущихъ
сословій не имѣли доступа къ среднему и высшему образованію и та­
кимъ образомъ не заносили вредныхъ идей въ свою среду, откуда
они вышли.
Свой главный жизненный интересъ онъ видѣлъ въ парадахъ и
смотрахъ. Онъ самъ слѣдилъ за фронтовымъ ученіемъ и за ружейны­
ми пріемами. «Наказанныхъ по его приказанію солдатъ уносили на
носилкахъ въ лазаретъ». Ученья, смотры, парады и разводы онъ лю­
билъ неизмѣнно до самой смерти. Россія была въ рукахъ солдата,
который органически не могъ подняться выше «фухтелей», палокъ,
мордобитій и идеала военной выправки. Вытянутый носокъ, пружин­
ное движеніе солдатской фигуры, требованіе «ѣсть начальство глаза­
ми», то есть соединить несоединимое: подобострастіе и бодрость,
молодечество и униженность,—это правило достойно было того
принципа человѣческойтравли, поруганія человѣка, который былъ в,>
основѣ этой «дисциплины».
Четкость и ограниченность военнаго строя казалась ему незыбле­
мой каменной стѣной, за которой твердыни самодержавія и спокой­
ствіе его монаршаго сердца могутъ благополучно укрыться. Все,
что напоминало о солдатѣ и о казармѣ успокаивало его. Все, что
отдавало штатскимъ «вольнымъ» духомъ, тревожило и нервировало.—
Когда на одномъ ,изъ рисунковъ архитектурнаго проекта высоту
цоколя архитекторъ изобразилъ соотвѣтствующей высоты фигурой
-человѣка въ цилиндрѣ, цвѣтномъ фракѣ, жилетѣ и панталонахъ,—
государь зачеркнулъ фигуру и написалъ:
—«Это что за' республиканецъ?»..
Съ тѣхъ поръ всѣ масштабныя фигуры на проектахъ изобража­
лись только въ видѣ, со л датской фигуры въ шинели и фуражкѣ.
4*

— 52 -

Вытянутая солдатская фигура была символомъ его спокойствія.
Войска въ строю, мундиръ и воротникъ, застегнутые на всѣ крючки
и пуговицы мундиры, руки по швамъ,—все это было роднымъ и утѣ­
шительнымъ, наглядно говоря, что все обстоитъ благополучно...
Онъ регулировалъ не только одежды, но и растительность на муж­
скихъ лицахъ. Усы имѣли право при Николаѣ носить только военные.
Даже медицинскій персоналъ военнаго вѣдомства и капельмейстеры
военныхъ оркестровъ лишены были права ношенія усовъ. О штат­
скихъ же нечего и говорить: «на нихъ право ношенія усовъ не рас­
пространялось», и они должны были сбривать усы при переходѣ
съ военной службы на гражданскую.

На все была форма, даже для женщинъ. Лакей долженъ былъ
носить присвоенную ему форму. А купчиха, надѣвшая шляпу, являв­
шуюся привилегіей дворянки,—вызывала репрессіи.
Умы и точки зрѣнія на вещи въ предѣлахъ Николаевской Россіи,
тоже были строго регламентированы. Въ 1828 году былъ изданъ «Цен­
зурный указъ» Николая І-го, по которому—«всякія разсужденія
о правительственныхъ дѣлахъ и мѣрахъ» запрещались.
Вмѣнялось въ обязанность, подъ страхомъ строжайшихъ каръ,—
безпрекословное повиновеніе и слѣпая, механическая подчиненность
«попечительному» начальству.

Когда въ лойяльной выше всякой мѣры и подобрастрастиой
газеткѣ «Сѣверная Пчела» появилась невинная жалоба на то, чт®
царско-сельская полиція плохо смотритъ за ...извозчиками, дерущими
съ пріѣзжающихъ на вокзалъ, то въ этомъ было усмотрѣно зловред­
ное свободомысліе и неповиновеніе начальству. Немедленно былъ
отданъ царскій приказъ:—«Дабы впредь не было допускаемо въ пе­
чати никакихъ, хотя бы и косвенныхъ, порицаній правительства
и установленныхъ властей, къ какой бы степени послѣдніяне принадле­
жали».
Плети, палки и клейма широко примѣнялись въ русскомъ' быту.
Недаромъ Л. Н. Толстой назвалъ Николая І-го «Николаемъ Палки­
нымъ». Велась переписка между начальниками губерній по очень
важному вопросу:—«какимъ образомъ производится въ такой т®
губерніи наказаніе преступниковъ плетьми:—вдоль или поперекъ
спины и по одной ли части тѣла или и по другой».

Для клейменія были спеціальные штемпеля со стальными иг­
лами, образовывавшими буквы. Иглы эти вонзались въ тѣло и произ­
водили ранки, которыя для неизгладимости затирались порохомъ.

— 53 —
Знаменитыми орудіями николаевскихъ казней были—кнутъ, щпицрутены и «кобыла».
Кнутомъ наказывали на кобылѣ, приговоренныхъ къ шпицру­
тенамъ прогоняли сквозь строй.
Кобыла—это доска, длиннѣе человѣческаго роста, дюйма въ три
толщины и въ полъ аршина ширины. На одномъ концѣ доски—вы­
рѣзка для шеи, а по бокамъ—вырѣзки для рукъ; когда преступника
клали на кобылу, то онъ обхватывалъ ее руками и на другой сторонѣ
доски руки скручивались ремнемъ, шея и ноги также притягивались
и связывались ремнемъ. Другимъ концомъ доска крѣпко вбивалась
въ землю.
«Кнутъ состоялъ изъ твердой и толстой рукоятки, къ которой
прикрѣплялся плетенный кнутъ, длиною полтора аршина, на кон­
чикъ кнута навязывался шестивершковый четырехъ-гранный сы­
ромятный ремень, толщиной съ карандашъ».
’’Образецъ шпицрутена, присланный для руководства Клейнми­
хелемъ, для приготовленія столькихъ то тысячъ, представлялъ собой
палку, нѣсколько менѣе вершка въ діаметрѣ, сажень—въ длину.
Это гибкій, гладкій лозовый прутъ. Для казни такихъ прутьевъ на­
рубалось много тысячъ.
Очевидецъ такой казни Сѣряковъ разсказываетъ о своихъ впе­
чатлѣніяхъ:—«Казнь происходила на плацѣ, между штабомъ и цер­
ковью. На плацу была врыта кобыла, близъ нея прохаживались
два палача, отлично сложенные, мускулистые парни, въ красныхъ
рубахахъ, плисовыхъ шароварахъ и въ сапогахъ съ напускомъ. Кру­
гомъ плаца, разставлены были казаки и резервный батальонъ. А за
ними толпились родственники осужденныхъ.
Это былъ финалъ бунта въ военныхъ поселеніяхъ въ 1832 году.
«Около девяти часовъ утра прибыли на мѣсто казни осужденные,
•къ кнуту въ первый день было приговорено 25 человѣкъ. Одни изъ
нихъ были приговорены къ 104 ударамъ кнута, другіе къ 70 или 50.
Приговоренныхъ клали на кобылу по очереди, такъ что въ то время,
какъ одного наказывали, всѣ остальные стояли и смотрѣли, ожидая
своей очереди. Палачъ отходилъ шаговъ на пятнадцать отъ кобылы,
потомъ медленнымъ шагомъ сталъ приближаться къ казнимому, кнутъ
тащился между ногъ палача по снѣгу. Когда палачъ подходилъ на
близкое разстояніе отъ кобылы, то высоко взмахивалъ правою рукою
съ кнутомъ, въ воздухѣ раздавался свистъ, потомъ ударъ. Палачъ
отходилъ и снова приближался для удара.
Первые удары дѣлались крестъ на крестъ, съ праваго плеча по

— 54 —
ребрамъ, подъ лѣвый бокъ и слѣва направо, а потомѣшачинали битъ
вдоль и поперекъ спины. Палачъ прорубалъ кожу и послѣ каждаго
удара лѣвою рукою смахивалъ съ кнута полную горсть крови. При
первыхъ ударахъ слышны были глухіе стоны казнимыхъ, но стонъ
умолкалъ скоро. И потомъ уже впавшихъ въ безпамятство людей,
рубили, какъ мясо. Отсчитавши ударовъ 20 или 30, палачъ отходилъ
къ стоявшему на снѣгу полуштофу, наливалъ стаканъ водки, выпи­
валъ и опять принимался за работу.
При казни присутствовали священникъ и докторъ. Когда нака­
зываемый не издавалъ ни стона, ни звука, ему развязывали руки
и докторъ давалъ ему понюхать спиртъ. Если при этомъ находили,
что человѣкъ еще живъ, то его опять привязывали къ кобылѣ и экзе­
куція снова продолжалась.
Подъ кнутомъ умирали рѣдко, смерть приходила на другой—
на третій день послѣ казни.
Послѣ кнута наказаннаго снимали съ кобылы и сажали на бара­
банъ. На спину, которая походила на высоко вздутое рубленное мясо,,
накидывали полушубокъ. Палачъ бралъ коробочку, вынималъ изъ
нея рукоятку, на которой были сдѣланы буквы изъ стальныхъ шпи­
лекъ, изображавшихъ буквы—К и другія. Палачъ, держа рукоятку
въ лѣвой рукѣ, приставлялъ штемпель ко лбу казнимаго, потомъ
правой рукой со всего размаху ударялъ по другому концу рукоятки,
Шпильки вонзались въ лобъ и получалось требуемое клеймо. Послѣ
отнятія клейма изъ раны сочилась .кровь, палачъ затиралъ кровавыя
буквы порошкомъ, чуть ли не порохомъ и въ каждой прорѣзи оста­
вался черный слѣдъ. Получался знакъ, неуничтожимый.
Наказаніе шпицрутенами заключалось въ слѣдующемъ:—Тысячи
полторы солдатъ строились шеренгами лицомъ къ лицу. Каждый сол­
датъ держалъ въ лѣвой рукѣ ружье у ноги, а въ правой—шпицрутенъ.
Начальство находилось посрединѣ и выкликало наказуемыхъ по оче­
реди. Вызывали человѣкъ по 15 осужденныхъ на 1.000 ударовъ, на
2.000 ударовъ. Съ нихъ спускали рубашки до пояса, голову остав­
ляли открытой. Ставили каждаго одинъ за другимъ гуськомъ: руки
несчастнаго привязывали къ примкнутому Штыку такъ, что штыкъ
находился противъ живота,—бѣжать было невозможно. Спереди тянули
за прикладъ два унтеръ-офицера.
Когда процедура устанавливанія осужденныхъ приходила къ.
концу, звучали флейты и барабаны. И подъ эти звуки начиналось,
кровавое шествіе. Каждый солдатъ дѣлалъ изъ шеренги шагъ
впередъ и наносилъ ударъ, потомъ становился на мѣсто. Наказываемый

— 55 -

получалъ удары съ обѣихъ сторонъ, и голсва его судорожно откидыва­
лась при каждомъ ударѣ то въ одну, то въ другую сторону. Это назы­
валось идти по «зеленой улицѣ».
Кто не выдерживалъ и падалъ, того клали на сани-розвальни
и продолжали везти вдоль фронта и истязать. Мертвыхъ выволаки­
вали вонъ изъ фронта. Начальство зорко наблюдало за солдатами,
чтобы удары были жестокіе подъ страхомъ кары.

Бывали случаи, что между осужденными и солдатами, ихъ истязующими по приказу начальства, существовали близкія родственныя
связи,—братъ бичевалъ брата, сынъ отца.

Давали по 1.000 по 2.000 и по четыре тысячи ударовъ.
Таковы были Николаевскіе кошмары, поддерживавшіе духъ царя
и строй правленія.

Николай любилъ эти «зеленыя улицы» и считалъ ихъ хорошей
замѣной смертной казни, избавлявшей его отъ непріятныхъ словъ
и дававшей тѣ же результаты. Когда въ 1827 году Николаю донесли
въ рапортѣ о двухъ евреяхъ, тайно перешедшихъ границу черезъ
Прутъ, Николай положилъ резолюцію:
—«Виновныхъ прогнать сквозь тысячу человѣкъ 12 разъ. Слава
Богу, смертной казни у насъ не бывало и не мнѣ ее вводить».
Таковъ былъ юморъ Николая І-го.
Порядокъ въ странѣ поддерживался палками и кровью. Николай
тщательно слѣдилъ за всѣми проявленіями жизни въ странѣ. Пода­
вать голосъ самостоятельнаго ума, характера, воли, самолюбія,
достоинства нельзя было подъ страхомъ удушья и кары. Надо было
таиться, дѣлать видъ несуществованія, притворяться спящимъ или
мертвымъ.
Получая рапорты о поведеніи учениковъ военныхъ училищъ,
Николай собственноручно увеличивалъ наказанія. По 200, по 500 уда­
ровъ давали сыновьямъ дворянъ, кадетамъ- за факты непослушанія
или какого либо проявленія'самостоятельности и достоинства.
За разстегнутый воротникъ у куртки, за пѣніе пѣсни, за малѣйшее
возраженіе и даже просто отвѣтъ начальству,—разжаловываніе въ
въ солдаты и удары палками и розгами.
«Хотя поступки сихъ воспитанниковъ,—заключалъ самъ же
Николай,—я и отношу къ дѣтскимъ шалостямъ, но какъ вышеозна­
ченные случаи заключаютъ въ себѣ неповиновеніе подчиненнаго къ
начальству, то предписываю кадета Я. наказать еще 50 ударами
розогъ въ присутствіи всего корпуса» и пр.

— 56 —

Итогъ военному строю очень хорошо подвелъ Н. Кутузовъ въ
своей запискѣ Николаю І-му.
Указывая на полное разрушеніе моральныхъ основъ человѣка
атмосферой николаевскихъ казармъ,—Кутузовъ замѣчаетъ, что изъ
офицеровъ только тѣ служатъ и выносятъ позоръ и поруганіе, кто не
имѣетъ куска хлѣба или не знакомъ съ честью.
—^Четвертая часть арміи,—пишетъ онъ,—исчезаетъ безслѣдно
ежегодно отъ необыкновенной смертности и отъ неспособности къ
службѣ».
Причины смертности и неспособности Кутузовъ справедливо
видитъ въ томъ, что рекрутъ, тотчасъ по приводѣ въ полкъ, подвергаютъ
всѣмъ тягостямъ обученія, каръ, презрительнаго третированія, издѣ­
вательствъ,—вслѣдствіе чего у нихъ развивается болѣзнь, родствен­
ная тоскѣ по отчизнѣ, болѣзнь неизлѣчимая, истощающая душевныя
и тѣлесныя силы.
Самый методъ обученія—гибеленъ для человѣческаго организма.
Солдата тянутъ вверхъ и внизъ въ одно и то же время для фигурной
стойки, для вытяжки ногъ и мускуловъ. Солдатъ долженъ медленно,
съ напряженіемъ всѣхъ нервъ и мускуловъ, вытянуть негу въ поло­
вину человѣческаго роста и потомъ быстро опустить ее, поддавшись
всѣмъ тѣломъ на нее. Это очень вредно для организма. Отъ солдата,
какой длины не имѣлъ бы онъ ноги, требуютъ непремѣнно шага въ
полтора аршина. Получается отъ старанія растяженіе ножныхъ свя­
зокъ.
Розги, палки, шпицрутены, прутья, лозы, кобылы,—вотъ то,
что опредѣляло царствованіе Николая Палкина. Поруганіе человѣка
и палачество было основой поддерживаемаго строя.
Достойно быть отмѣчено то, что самъ Николай, присутствуя на
смотрѣ германскихъ войскъ и отмѣчая наличіе въ себѣ нѣмецкой
крови, такъ любилъ то, что создано было, по существу, прусской
системой казарменнаго быта и прусской техникой дисциплинарной
учебы. Шпицрутенъ—это творчество германскаго, въ частности прус­
скаго фельдфебеля, это гордость и униженіе нѣмецкое, которому
тщательно подражалъ Николай.
И тогда уже германецъ насъ снабжалъ романтизмомъ, отвлечен­
ными идеями съ одной стороны и шпицрутеномъ и прусской казар­
менной вытяжкой съ другой.

ГЛАВА VI.

Николай 2-эй —905-ый годъ.—Начало 1917^

Николай 2-ой являлъ собой поразительный примѣръ угасанія
абсолютистскаго царскаго сознанія.
Въ этомъ смыслѣ Николай 2-ой вообще является исключеніемъ
во всей галлереѣ русскихъ властителей.
Начиная отъ собирателя державы россійской—-Ивана 3-го и
включая Грознаго, Петра, Екатерину, Павла, Николая, трехъ Але­
ксандровъ и даже тишайшихъ Михаила и Алексѣя,—ни у кого не ви­
димъ такого явственнаго и какъ бы вѣщаго пониженія духа абсолю­
тизма, державнаго самосознанія и самочувствія, какъ у Николая 2-го.
Въ его резолюціяхъ, рѣчахъ, манерѣ, во всемъ тонѣ его дѣйствій и
проявленій нѣтъ той крѣпости и цѣльности царскаго самосознанія,
которая явственно и опредѣленно чувствуется у всѣхъ носителей де­
спотической власти, даже у тишайшаго царя. Вспомнимъ, что этотъ
послѣдній въ рѣдкихъ припадкахъ гнѣва напоминалъ Грознаго.
Каждый, кто дастъ себѣ трудъ всмотрѣться въ фигуру Николая 2-го
и вслушается въ явственные психологическіе признаки этой фигуры,
почувствуетъ, что въ рукахъ Николая 2-го никогда, ни на одно мгно­
веніе не было подлинныхъ рычаговъ власти и правленія.
Наличіе власти и волевого устойчиваго и властнаго самодержав­
наго правленія сказывается совершенно опредѣленными чертами
личности. Воля Павла, Александра, Николая, Александровъ 2-го
и 3-го пронизывала весь внѣшній порядокъ современной имъ русское

58 —
дѣйствительности. Ито, что въ ихъ рукахъ совершенно опредѣленно
концентрировалась нѣкая неограниченная и деспотическая власть,—
это было конкретной реальностью.
Мы чувствуемъ, понимаемъ и можемъ формулировать оттѣнки
и различія властвованій и самого державнаго самочувствія всѣхъ
этихъ царствовавшихъ на Руси людей. Но что касается Николая 2-го,
то невозможно опредѣлить характеръ его державнаго самочувствія,
характерныхъ признаковъ его—«воли къ власти» по его дѣйствіямъ
и проявленіямъ.
«Воли къ власти» у Николая 2-го не было, и не потому-ли роко­
вымъ образомъ все его царствованіе было непрерывнымъ и неуклон­
нымъ паденіемъ въ бездну, самоуничтоженіемъ, чѣмъ то таившимъ
въ себѣ начало разложенія и смерти.
Что самъ онъ фатально приближалъ часъ сверженія и переворота,
что этотъ переворотъ совершился въ значительной части благодаря
ему, то есть, не только положительнымъ путемъ народнаго дѣйство­
ванія, но и путемъ гніенія самодержавія,—это ясно для всѣхъ
современниковъ.
По выраженію одного изъ современныхъ русскихъ публици­
стовъ,—система русскаго бюрократическаго правительства сама, какъ
подгнившій плодъ, должна была неизбѣжно свалиться съ древа жизни
и разбиться въ грязь и прахъ.
Надлежитъ отмѣтить еще одну характерную черту свергнутаге
царя, отличающую его отъ его предковъ.—У каждаго изъ нихъ была
та или иная явственная черта личнаго склада, личнаго начала. Въ
самыхъ немощныхъ и слабыхъ изъ русскихъ деспотовъ было ядре
личной цѣльности, отъ котораго и направлялась ихъ маленькая,
узкая и деспотическая воля.
Въ Николаѣ 2-омъ нѣтъ личнаго начала. Онъ правилъ страной
сравнительно очень долго, и въ его царствованіе страна пережила
очень много бурныхъ и страдныхъ дней. Невозможно было не проявить
втеченіе этихъ трудныхъ и опасныхъ дней какого либо специфиче­
скаго личнаго начала, чертъ, заложенныхъ глубоко въ толщѣ натурыи внутренняго склада. Должны же были проявиться воля, темпе­
раментъ, уклонъ симпатій и чувствъ въ ту или иную сторону
Но Николай 2-ой представлялъ собой бѣлый, вялый и рыхлый
листъ бумаги. Онъ былъ безличенъи внутренно пустъ, какъ какой то
сказочный манекенъ, описанный Гофманомъ. Онт не только не проя­
вилъ чертъ царя, но у него очень мало было и простыхъ аппетитовъ
и вкусовъ къ жизни, какъ у человѣка. Деклараціи же его и резолюціи

— 59 —
отдавали деревяннымъ звукомъ повтореній и чужихъ внушеній,,
штамповъ и заученныхъ образцовъ. Двадцать три года мы имѣли
на тронѣ пассивнаго и грустнаго манекена, находившаго, повидимому,
единственныя блѣдныя отрады въ подробностяхъ мелко-интимнаго
быта, въ солдатчинѣ, излюбленной русскими императорами, въ обще­
ніи съ проходимцами-старцами, въ какихъ ни будь будничныхъ при­
вычкахъ и пристрастіяхъ.
Темпераментъ, умъ и воля его не проявились ни въ чемъ. Сравни­
вая отношеніе «подданныхъ» къ Александру 3-ему, носителю злой,
грубой, кали банской власти (какъ это показалъ въ чудесномъ по вы­
разительности изваяніи скульпторъ Трубецкой) съ отношеніемъ къ
Николаю 2-му,—видишь, что по отношенію къ этому послѣднему,
несмотря ни на что, не подымалась такая непосредственная личная
волна раздраженія и отвращенія, какъ къ Александру 3-ему. Въ
послѣднемъ слишкомъ ярко чувствовалась ярая, тупая и мощная
воля душителя, деспота, палача и поработителя народнаго духа.
Николая 2-го этотъ же художникъ, вѣроятно, изобразилъ бы блѣд­
нымъ призракомъ деспотіи, манекеномъ самодержавія, лишеннымъ
крови, хотѣній, упорства, пристрастій, надѣленнымъ лишь пассивной
подчиненностью принятымъ отъ отца и отъ Побѣдоносцева внушеніямъ,
началамъ самодержавія и презрѣнія къ народу.
Что можно сказать о сознаніи какой либо отвѣтственности, о
привнесеніи личнаго начала въ это ощущеніе Николаемъ 2-ымъ абсо­
лютистскихъ полномочій и связанныхъ съ нимъ задачъ и необходи­
мостей?.. Но все же въ проведеніи имъ съ неуклонной механичностью
именно внушенныхъ самодержавныхъ началъ есть какая то маніакаль­
ная слѣпая сила, говорящая явственно о томъ, что Россія въ продол­
женіе 23 лѣтъ имѣла дѣло съ человѣкомъ совершенно атрофированной
волевой и душевной дѣятельности и очень пониженной и ослабленной
умственной. Проявить иниціативу, сдѣлать для этого усиліе,—Нико­
лаю было слишкомъ трудно. Онъ слабо, медленно двигался по создан­
ной инерціи.
Всякій другей на его мѣстѣ, въ связи съ создававшимися совер­
шенно новыми и исключительными условіями времени проявилъ бы
какую-либо иниціативу. Потому что Россія за это время пережила
потрясенія неслыханной силы. Но этотъ автоматъ самодержавія
повторяетъ все тотъ же затверженный казенный мотивъ абсолютизма,
не привнося отъ себя ни тѣни личной мотивировки, не пробуя какъ
ни будь даже лавировать и бороться. Его воля въ этой бор ьбѣ не на­
прягалась, а шла по теченію и въ крайнемъ случаѣ подчинялась ма

— 60 —

ленькимъ дворцовымъ авторитетамъ, разнымъ фельдфебельскаго об­
разца старцамъ, вродѣ Горемыкина, Булыгина, Дурново, твердившимъ
все тотъ же мотивъ.
И до самаго конца своей жизненной трагедіи, даже въ самые
рѣшительные и сильные моменты,—онъ сохранилъ все тотъ же отпе­
чатокъ автоматизма, безкрасочности, безличія и жизненной подавлен­
ности и вялости.
Вокругъ него разыгрывались мірового значенія событія, жизнь
осложнялась неслыханной широты и глубины проблемами. Жизнь же
самого Николая 2-го продолжала сохранять ту же болѣзненную
инертность, поражая какимъ то болѣзненнымъ отвкусомъ, заставляя
вспомнить о трупѣ, котораго событія, какъ щепку на волнахъ, били,
трепали, волочили, вздымали, пока не выбросили вонъ изъ жизненнаго
теченія.

Александру 3-ему пришлось круто поворачивать послѣ событій
перваго марта колесо русской политической исторіи направо, руко­
водясь вдохновляющимъ вліяніемъ Побѣдоносцева. Соединенныя
усилія «Миротворца» и Побѣдоносцева создавали изъ солдатской
Россіи—солдатско-бюрократическую. Приправленная сахаромъ оффи­
ціальнаго славянофильства формула самодержавія была готова и
надо было только повернуть ручку отъ валика механической піа­
нолы, чтобы раздался знакомый россіянамъ мотивъ на тему о «за­
вѣщанномъ Богомъ монархамъ» непоколебимомъ началѣ...
Въ Николаѣ 2-омъ царизмъ какъ бы истощалъ самъ себя и пред­
ставилъ намъ образъ немощи, мертвенности, душевной и нравствен­
ной скудости и все таки злой и кровавой автоматичности.
Тотъ грузъ тяжкой отвѣтственности за всѣ человѣческія жизни
и чинимыя насилія, который падаетъ на «вѣнценосцевъ» и самодер­
жавныхъ угнетателей, совершенно не тяготилъ его совѣсть. Онъ равно­
душно увеличивалъ списокъ жертвъ и равнодушно купался въ океанѣ
крови.
И самое вступленіе его на тронъ было роковымъ образомъ утвер­
ждено на фундаментѣ человѣческой крови.

На Ходынкѣ, гдѣ происходило коронаціонное торжество, вслѣд­
ствіе скопленія тысячныхъ массъ народа и крайней бездарности по­
лиціи, произошла стихійная давка. Напоръ толпы былъ такъ великъ,
что въ толщѣ ея задыхались и оставались въ стоячемъ положеніи
мертвые, задушенные люди. Остальные, изъ переднихъ рядовъ подъ
анпоромѣ валились въ ровъ, удушаемые валившимися на нихъ тол-

— 61 —

нами. Такъ въ апоѳеозѣ народнаго бѣдствія, крови, удушенія н на­
родныхъ мукъ началось царствованіе Николая 2-го.

2.
Одно обстоятельство въ царствованіи Николая 2-го носило, по­
жалуй, характеръ оригинальный.
Это организація своеобразнаго оффиціальнаго патріотизма, из­
вѣстнаго подъ именемъ черносотенства.
Этотъ патріотизмъ полагалъ во главу угла—реакціонность, без­
правіе населенія, невѣжество, абсолютизмъ административный бю­
рократіи, регулированіе всего и вся—полицейскимъ сапогомъ, а надъ
всѣмъ этимъ скипетръ и орелъ неограниченнаго самодержавія.
Исповѣдывать такія убѣжденія значило быть «патріотомъ» и
хотѣть блага родинѣ и народу.
Именно это обстоятельство и сдѣлало то, что понятіе—«патрістизмъ» очень долго было въ сознаніи русскаго интеллигента равно­
сильно черносотенству и мракобѣсію. При чемъ не слѣдуетъ забывать
и о привходящемъ обстоятельствѣ, а именно о томъ, что патріотизмъ
былъ весьма не безвыгоденъ и предполагалъ служеніе не за совѣсть,
а за страхъ и выгоду.
И при Александрѣ 2-омъ и 3-емъ былъ квасной патріотизмъ,
ура-патріотизмъ, патріотизмъ теплаго мѣстечка и страха іудейска.
Но слитый съ подлиннымъ, почвеннымъ крѣпкимъ патріотизмомъ
верхнихъ дворянскихъ слоевъ, средняго чиновничества, купечества
и народныхъ низовъ,—онъ все же носилъ характеръ благообразія
и внушительной силы. Только стоящая у власти бюрократія являла
собой примѣръ рабствующаго и холопствующаго патріотизма, нераз­
рывнаго, слитаго съ жирнымъ пирогомъ.
Русскій патріотизмъ окончательно дискредитировался въ цар­
ствованіе Николая 2-го. Его ввели въ русло опредѣленныхъ черныхъ
организацій, запятнавшихъ себя погромами, разбоями, убійствами,
опредѣленнымъ, не носившимъ никакого сомнѣнія «бутербродствомъ»,
т.-е. существованіемъ исключительно на казенный счетъ. Это былъ
патріотизмъ на казенный счетъ. Но въ то же время воинствующій,
бряцающій ножомъ убійства и топоромъ погромщика.
Въ особенности отъ начала 900-хъ годовъ стали усиливаться эти
организаціи.
Позорной памяти продававшіеся за казенные бутерброды журна­
листы шди въ лагерь, гдѣ сѣяли сѣмена смерти и ненависти, и сбязы-

— 62 —

вались за бутерброды сѣять эти сѣмена и ѣсть свой хлѣбъ съ кровью
травимыхъ людей. Немало было и «преданныхъ безъ лести» Булацелей, Пуришкевичей, Дубровиныхъ, Крушевановъ, Глинокъ-Янчевскихъ, Злотниковыхъ, Меньшиковыхъ, Столыпиныхъ, Ренниковыхъ,
Іозефовичей, Озмидовыхъ, которые шли въ союзы и организаціи и
напитывали своимъ ядомъ газетныя простыни.
До 905 года дѣятельность черныхъ организацій, направленіе
которыхъ, какъ даютъ основаніе полагать матеріалы провокаторства
(въ частности письма Азефа Ратаеву) направлялась самимъ ПлевеЭто его была «блестящая» идея—бороться съ еврействомъ, какъ съ
революціоннымъ элементомъ и дѣйствовать на него системой устраше­
нія, террсфомъ.
По Россіи прокатилась сѣть погромовъ. Факты были слишкомъ
всемірно крупны, чтобы могли ускользнуть отъ августѣйшаго внима­
нія. Однакоже царь имъ попустительствовалъ, а можетъ быть и поощ­
рялъ, потому что самъ носилъ знакъ Союза Русскаго Народа, одной
изъ центральныхъ организацій погромовъ и человѣконенавистниче­
ства.
Когда же разразился послѣ русско-японской войны 905 годъ
и показалъ силы организованной русской демократіи, когда цѣлый
рядъ террористическихъ актовъ (убійство Плеве, Сергія Александров
вича, Мина и др.) внушилъ необходимость считаться болѣе реально
съ назрѣвающей опасностью для царизма,—были организованы по­
громы еврейства вкупѣ съ интеллигенціей и демократіей.
Этимъ погромамъ предшествовало событіе, которое вѣчно будетъ
связано съ именемъ Николая 2-го, какъ кровавый знакъ его или
попустительства или кровожадности, соединенной со страхомъ.
9-го января 905 года «кровавое воскресенье» было страшнымъ
опытомъ установить какія либо человѣческія взаимоотношенія народа
съ царемъ. Въ отвѣтъ на петицію безоружной толпы царь отвѣтилъ
стрѣльбой и смертью многихъ десятковъ и сотенъ людей, въ томъ
числѣ и дѣтей.
Революціонеръ Рутенбергъ такъ описываетъ эту картину шествія:
Когда раздалось послѣднее «Съ Богомъ»! люди стали усердно
креститься. Дрогнули хоругви. Дрогнула толпа. Суетливо сжалась
у мостика. Еще разъ сжалась, стиснутая у воротъ. И вылила на ши­
рокое шоссе.
Мои предупрежденія о возможности стрѣльбы, объ оружіи об­
ратили вниманіе толпы, но не пристали къ ней, не проникли въ душев­
ную глубь ея.

63 —
—Развѣ къ Богу можно итти съ оружіемъ? Развѣ къ царю можно
■итти еъ дурными мыслями?..
—Спа-си, Го-ос-по-ди, л-ю-у-д-и тво-я и бла-го-слови до-стоя-ніе тве-е...—разрѣзало звонкій морозный воздухъ крикомъ послѣд­
ней надежды и вѣры десятковъ тысячъ изстрадавшихся грудей.
— По-бѣ-е-ды бла-а-го-вѣр-но-му импе-ра-то-ру на-ше-му Ни-кола-ю Алек-санд-ро-ци-чу...-—звенѣло фанатической увѣренностью
заклинаніе, которое должно было отвести всякое зло, открыть дорогу
къ лучшему, такъ необходимому, будущему.
Когда за поворотомъ улицы увидѣли выстроившуюся у Нарв­
скихъ воротъ пѣхоту, запѣли еще громче, пошли впередъ еще тверже,
■еще увѣреннѣе. Шедшіе впереди хоругвеносцы смутились было,
хотѣли свернуть въ боковую улицу. Но настроеніе и приказаніе толпы
ихъ успокоило. Они и за ними вся процессія пошли прямо.
Неожиданно изъ-за Нарвскихъ воротъ появился мчавшійся во
весь опоръ кавалерійскій отрядъ, съ шашками наголо, разрѣзалъ
толпу, пронесся во всю его длину.
Толпа дрогнула.
— Впередъ, товарищи! свобода или смерть!—прохрипѣлъ Та­
лонъ ©статкомъ силъ и голоса,
Толпа сомкнулась, двинулась впередъ.
Кавалерія опять врѣзалась въ нее сзади напередъ и промчалась
обратно въ Нарвскія ворота.
Народъ, вооруженный хоругвями и царскими портретами, очу­
тился лицомъ къ лицу съ царскими солдатами, державшими скоро­
стрѣльныя винтовки на перевѣсъ.
Со стороны солдатъ раздался сухой, перекатывавшійся по линій
изъ края въ край, рѣзкій трескъ.
Со стороны народа раздались предсмертные стоны и проклятья.
Передніе ряды падали, задніе убѣгали.
Три раза стрѣляли солдаты. Три раза начинали и долго стрѣляли.
Три раза переставали.
И каждый разъ, когда начинали стрѣлять, всѣ, кто не успѣлъ
убѣжать, бросались на землю, чтобъ какъ-нибудь укрыться отъ пуль.
И каждый разъ, когда переставали стрѣлять, тѣ, кто могъ бѣ­
жать, поднимались и убѣгали. Но солдатскія пули ихъ догоняли
и скашивали.
Революціонеры воочію показали народу, что можно сдѣлать
попыткой соглашенія съ верхами. Этотъ обошедшійся дорого опытъ
»служилъ прологомъ къ бурному 905 году дѣйствованія.

— 64 —

А послѣ вынужденнаго изданія знаменитаго манифеста 17 Ок­
тября по Россіи прокатилась волна погромовъ.
Пропаганда, которая велась, заключалась въ слѣдующемъ:—
«Евреи, забастовщики, студенты—противъ царя, простой народъ—
за него. Истребляйте крамольниковъ».
Начались такъ называемые октябрьскіе погромы. Въ Одессѣ
помощью большого количества портовыхъ босяковъ организація
погромовъ была легко осуществлена. Множество домовъ и магазиновъ
было разгромлено, убитые и раненые переполняли городскія больницы.
Были случаи отвратительныхъ звѣрствъ, совершенныхъ разнуздав­
шейся безнаказанностью толпой, какъ вбиваніе гвоздей въ головы,
распарываніе животовъ женщинъ, выкидываніе дѣтей изъ оконъ
верхнихъ этажей и пр.
Сотни и тысячи убитыхъ вкупѣ должны были заплатить русскому,
поощряемо?/! у свыше, черносотенству свою кровавую плату въ Одессѣ,
Кіевѣ, Кременчугѣ, Ростовѣ на Дону, гдѣ выгорѣли поджигаемые
погромщиками цѣлые кварталы.
Въ докладѣ одного изъ Нахичеванскихъ черносотенныхъ гласныхъ
прямо была поставлена въ связь организація погромовъ «патріоти­
ческими» стараніями бюрократіи» и разнузданныя дѣйствія погром­
щиковъ.
—«Въ дѣйствіяхъ толпы замѣчалась полная планомѣрность,—
цитируетъ гласнаго Обнинскій,—-Толпа вышла съ иконами, національ­
ными флагами и портретами государя и... остановившись у предназна­
ченныхъ разгрому домовъ и магазиновъ, кричала—«ура», шапки
долой, и грабила дома и магазины».
Въ Саратовѣ и Феодосіи поджигались дома съ людьми. Въ Казани
зъ Ярославлѣ, въ Тулѣ, Твери, Архангельскѣ—всюду, етъ конца
въ конецъ Россіи прошла погромная волна и унесла массу невинныхъ
жертвъ. Особнякомъ стоитъ октябрьскій бунтъ въ Кронштадтѣ, при­
нявшій огромные размѣры, но, по свидѣтельству Обнинскаго, онъ
не носилъ характера ни реакціоннаго, ни революціоннаго, а прост©
былъ буйствомъ недисциплинированныхъ морскихъ и армейскихъ
частей.
Но центромъ совершавшихся въ эту достопамятную эпоху кро­
вавыхъ событій были—декабрьскіе дни въ Москвѣ, героемъ которыхъ
былъ Минъ съ семеновцами и непосредственно слѣдующіе за ними
«карательныя экспедиціи».
Такъ называемое московское вооруженное возстаніе въ значи­
тельной степени было инсценировано адмираломъ Дубасовымъ.

— 65 —
На Страстную площадь были вытащены пушки, и гранаты летѣли
вдоль пустынныхъ бульваровъ, поражая случайныхъ прохожихъ.
Примѣнялась и такъ называемая «перекидная стрѣльба», для устра­
шенія, благодаря чему гранаты и пули попадали на поперечныя улицы.
Черезъ нѣсколько дней терроризированный, наглухо заколочен­
ный, парализованный городъ былъ предоставленъ власти пьяныхъ,
озвѣрѣлыхъ отъ водки и натравливанія, отъ кровавыхъ забавъ гвар­
дейцевъ и драгунъ. Особенное ожесточеніе проявлялось на Прѣснѣ.
Рѣзню и бойню на Прѣснѣ, издѣвательства надъ людьми и холод­
ную каменную жестокость побѣдителей хорошо описалъ въ одномъ
изъ сборниковъ «Знаніе» тотъ Серафимовичъ, который уже не въ «де­
кабрьскіе» дни, а въ «октябрскіе» дни былъ въ станѣ побѣдителей,
обстрѣливавшихъ дома, выгонявшихъ оттуда женщинъ и дѣтей подъ
выстрѣлами, въ чудовищной паникѣ, среди озвѣрѣлыхъ и дикихъ
отъ крови человѣческой людей.
Какъ гибка и перемѣнчива человѣческая психологія. И какой,
въ сущности, циничный и голый дикарь таится въ интеллигентахъ
такого рода. Не въ самихъ человѣческихъ страданіяхъ, оказывается,
дѣло и не въ какихъ либо вѣчныхъ завѣтахъ человѣчности и гуман­
ности, а просто въ томъ, кого рѣжутъ—нашихъ или вашихъ. Если
«мы рѣжемъ вашихъ», тогда слава Богу. Если «вы рѣжете нашихъ»—
это кошмаръ и звѣрство.
Во время декабрьскаго усмиренія разстрѣливали походя, сѣкли,
избивали, цѣлую груду арестованныхъ рубили шашками и палашами.
Какъ груда бревенъ, лежали трупы на возахъ, свозимыхъ съ мѣстъ
побоищъ. Въ участкахъ наслаивались такія же груды труповъ.
При обстрѣлахъ домовъ, зажигавшихся отъ снарядовъ (училище
Фидлера, фабрика Прохорова, вся почти Прѣсня) выбѣгавшихъ
и спасавшихся, совершенно не разбирая, кто и что, разстрѣливали.
Съ вышекъ колоколенъ и крышъ разстрѣливали случайныхъ
прохожихъ. Трупы валялись на различныхъ углахъ, гдѣ, обыкновенно,
по вечерамъ, въ зловѣщемъ и оглашаемомъ выстрѣлами безлюдьи,
на перекресткахъ сидѣли у костровъ пьяные драгуны и стрѣляли
въ спины прогнанныхъ прохожихъ.
Послѣ «очищенія» Москвы, принялись за окрестныя станціи.
Были организованы карательные отряды. Въ приказахъ, опредѣляв­
шихъ задачи экспедиціи, прямо говорилось:—«Арестованныхъ не
имѣть»,—«пощады не давать».—
Одинъ изъ начальниковъ такой экспедиціи, полковникъ Риманъ,
собственноручно убивалъ заподозренныхъ. Являясь на станцію, на5

— 65 —
чальникъ такого отряда имѣлъ уже бъ рукахъ проскрипціонные списки
подозрѣваемыхъ, составленные чинами полиціи и жандармами.
Вызываемыя, эти лица, обозначенные въ спискахъ, прямо подвер­
гались тутъ же или разстрѣлу или поднятію на штыки солдатъ. Ко­
нечно, при этомъ не мало убивали совершенно невинныхъ людей.
Начавшіяся послѣ этого планомѣрныя карательныя дѣйствія
въ Прибалтійскомъ краѣ, на Кавказѣ, на югѣ Россіи являлись апеѳеозомъ звѣрствъ и издѣвательствъ надъ людьми. Подвиги Рс-нненкамифовъ, Миновъ, Римановъ, Скалоновъ, Курловыхъ и пр. заставляли
стонать огромныя области Россіи. Разстрѣлы, экзекуціи, издѣватель­
ства, пытки, причемъ не щадили интеллигентныхъ женщинъ, учитель­
ницъ, докторовъ и пр. Изобрѣтательность палачей доходила до того,
что на сѣверѣ по связаннымъ осужденнымъ, положеннымъ на рельсы,
былъ пущенъ поѣздъ. Эти кровавые подвиги во славу патріотизма
утверждали генераловъ, не такъ давно еще показавшихъ полную
боевую неспособность въ Русско-Японской войнѣ.
Начавшійся вслѣдъ затѣмъ тюремный режимъ довелъ цифру
заключенныхъ въ тюрьмахъ до 200.000 человѣкъ. Тюремный режимъ
отличался особенными жестокостями. Въ Варшавѣ, въ Ригѣ, въ Харь­
ковѣ, въ Одессѣ были зарегистрированы случаи допроса съ пытками.
Лишеніе воды, вырываніе волосъ изъ головы, битье по пяткамъ, пры­
ганье на грудь. Авъ Ригѣ, напримѣръ, былъ цѣлый ассортиментъ пы­
точныхъ инструментовъ. Прутовъ, обтянутыхъ пузыремъ, длинныхъ
мѣшковъ, набитыхъ пескомъ и пр.
Когда въ отвѣтъ на протесты заключенныхъ и требованіе соблю­
дать минимумъ правъ .политическаго заключеннаго, «начальство»
отвѣчало новыми издѣвательствами,—объявлялась голодовка. Между
прочимъ, по этому поводу министръ внутр, дѣлъ Дурново замѣтилъ,
что всякій воленъ не ѣсть и что тюремная администрація не должна
употреблять никакихъ мѣръ для поддержанія жизни въ людяхъ, же­
лающихъ умереть.
Полоса смертныхъ казней, повѣшеній и разстрѣловъ, по приго­
вору военно-полевыхъ судовъ дала за два года, 906 и 907—двѣ тысячи
семьсотъ семнадцать человѣкъ, изъ которыхъ казнено 1.780.
Тюрьмы и охранныя отдѣленія—вотъ два оплота царствованія
Николая 2-го. Страна гноилась въ тюрьмахъ и покрывалась гангре­
нозный® пятнами провокаторской заразы.'Систематически живая и
рвущаяся къ активной общественной работѣ молодежь ссылалась въ
края Туруханскій, Нарымскій и тому подобные, гдѣ въ сифилитическихь, голодныхъ селеніяхъ кончали съ собой, или были убиты при

— 67 —

попыткахъ бѣжать. Впрочемъ, надо прибавить, что эмиграція поли­
тическихъ за границу при Николаѣ процвѣтала.

Подгнившая военно-бюрократическая система держалась на ржа­
выхъ и негодныхъ подпоркахъ. Грянувшая новая колоссальная вой­
на окончательно сломила эти подгнившіе устои, и русское самодержа­
віе тяжело рухнуло, осыпая пылью, трухой и грязью провокаторскихъ
списковъ.
При этомъ завершеніи своей жизненной трагедіи царя, послѣдняго
русскаго самодержца, Николай проявилъ тотъ же поражающій авто­
матизмъ, странную пассивность, какъ бы анемическое равнодушіе къ
этой рѣзкой и колоссальной перемѣнѣ своей судьбы. Изъ самодержца
и императора всей Россіи онъ превратился въ Николая Романова,
котораго держали въ строгомъ и опредѣленномъ режимѣ, подъ кон­
воемъ. Правда, вся царская жизнь Николая 2-го была подвержена обя­
зательному и строго детализированному режиму. Онъ и прежде не
былъ предоставленъ самъ себѣ. Теперь же основныя свойства его пас­
сивной натуры берутъ вверхъ и онъ, по газетнымъ свѣдѣніямъ, упорно
повторяющимъ однѣ и тѣ же подробности, предпочитаетъ кропотли­
вую работу физическую, возню въ саду, въ цвѣтникѣ и пр.

Тяжкаго груза человѣческой крови на себѣ этотъ человѣкъ не
•чувствуетъ. Автоматъ на тронѣ, онъ былъ послушенъ кровавой инерціи
самодержавнаго царствованія, диктовавшаго безчеловѣчныя мѣры.
Возвыситься надъ этой инерціей онъ не могъ. Еще разъ власть обязы­
ваетъ, и въ особенности она обязываетъ морально пассивныхъ, лишен­
ныхъ душевной иниціативы людей, которые идутъ по старымъ тропамъ,
• хорошо протоптаннымъ и обильно политымъ кровью и слезами. Свер­
нуть съ эгихъ дорогъ—это внѣ ихъ умственнаго и моральнаго круго­
зора. Они будутъ увеличивать моря крови, пока ихъ не уберутъ. Быть
можетъ, освобожденный отъ необходимости вертѣться, подобно бѣлкѣ
бъ колесѣ, въ тяжкомъ кругу императорскихъ необходимостей, предо-*
предѣленныхъ ему правами рожденія,—онъ и въ самомъ дѣлѣ чув­
ствовалъ большую «распрямленность» и отдыхъ. Ибо прежде всего онъ
былъ средній, рядовой и очень слабый человѣкъ. Вѣроятно, у него
было очень мало вкуса къ императорству. Онъ былъ съ дѣтства въ
шорахъ и въ уздѣ и игралъ неизбѣжно предназначенную ему роль.

И этого то пассивнаго, слабаго, совершенно лишеннаго умствен­
ной самостоятельности человѣка судьба обязала быть палачомъ,
быть душителемъ, гноить людей въ тюрьмахъ, вѣшать и разстрѣливать
яхъ, а всю страну держать подъ сапогомъ жандарма и охранника.
К*

- 68 —
По скольку онъ человѣкъ,—онъ, конечно, вмѣняемъ, и душевное воз­
станіе противъ этихъ ужасовъ и звѣрствъ должно было хоть разъ тро­
нуть его воспріимчивость и совѣсть. Но такого факта среди зареги­
стрированныхъ въ періодъ его царствованія—мы не знаемъ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

Нош мары коллектива.

Объ ужасахъ французской революціи и жертвахъ англійской всѣ
мы читали, поэтизируя героевъ гильотины и террора. Сумрачный и
смутный ореолъ силы, вліяющей на умы, былъ отлитъ въ какой то ка­
зенный штампъ. Безсмысленныя убійства, ненужныя звѣрства, из­
ступленія самыхъ низменныхъ инстинктовъ толпы—все это проходило
мимо загипнотизированнаго русскаго читателя. Онъ видѣлъ только
ореолъ революціонности и народнаго возстанія противъ порабощаю­
щихъ силъ.
Въ процессѣ передвиженія, «раскачки», остановки гигантскаго
колеса старой государственности,—взбадомученное море народной
жизни, выходя изъ береговъ и забывая о границахъ воли и дѣйствій,—
неизбѣжно должно представить страницы незабываемаго ужаса и
кошмара. Не надо для этого понуждать къ звѣрству какими либо рѣ­
шительными и кровожадными лозунгами^ Начатая подъ знаменами
высоко идеалистическихъ ученій французская революція въ процессѣ
своего битоваго житейскаго разлива дала моря безцѣльной пролитой
крови и отвратительную хронику издѣвательства надъ человѣкомъ.
Если же насильственно двигать революціонное движеніе въ русло
кроваваго дѣйствія и развѣвать надъ еще мирной, еще не разожженой
толпой знамена исключительно матеріальныхъ захватныхъ лозунговъ,

я

70 стараясь- какъ можно сильнѣе разжечь пожаръ взаимной ненависти'
не только между классами, но и просто между группами населенія,—
то хроникой кровавыхъ эксцессовъ можно любоваться вдоволь.
Маленькіе Мараты, маленькіе Де-Сады, многочисленные пред­
ставители одержимости садизмомъ и жаждой мучительствъ нашлись и
у насъ. Они если и не обагряли сами руки въ крови, то поплясывали
подлѣ натравленной и звѣрствующей толпы, испытывая моральное
наслажденіе отъ того, что кровавый результатъ явился благодаря ихъ
вдохновляющей и направляющей волѣ.
И всѣ мы воочію увидали, какой неистовый, какой хладнокровнокровавый звѣрьтаится подъ покровомъ скромнаго, смиреннаго, тихаго
человѣка, которому разнуздали страсти и низменные инстинкты, къ
которому воззвали: —Рѣжь... Жги... Убивай...
Мы увидѣли, что моральной неколебимости, прочности А чело­
вѣкѣ нѣтъ, что на человѣка положиться нельзя. Что его почва, его
природа—таитъ въ себѣ зловѣщіе корни побужденій и инстинктовъ,,
побуждающихъ къ звѣрствамъ, которыя свободно можно поставить
рядомъ съ звѣрствами любого опьяненнаго кровью властителя.
Лютые звѣри, вродѣ Ивана Грознаго или Петра, Николая или
Павла, не могутъ быть выдѣлены изъ общей массы: кошмары единовла­
стія и кошмары коллектива—одного и того же характера документъ
о человѣкѣ вообще.
Надо еще добавить, что многіе изъ руководителей нашего рево­
люціоннаго движенія были до такой степени загипнотизированы мель­
чайшими деталями «священной французской революціи», что считали
совершенно необходимымъ перенести все совершавшееся тамъ, хотя'
бы этой было проявленіемъ безумій, ошибокъ, бездарности и хаотич­
ности, на русскую почву. Догматики, буквоѣды революціи,—они не
были способны ввести русло творимой революціи въ тѣ границы.,
которыя диктуются особенностями мѣстныхъ условій и коренными
чертами да наго народа. По мнѣнію этихъ демагоговъ, революція дол-,
жна твориться по штампу, созданному великими предшественниками.
И каждый изъ нихъ мечтаетъ, мучительно и злобно, быть русскимъ
Маратомъ, быть русскимъ Робеспьеромъ, удивить, терроризировать
и запугать.
Недаромъ одинъ изъ маленькихъ современныхъ демагоговъ все
время, захлебываясь, бредилъ гильотиной, какъ будто установка гиль­
отины на Дворцовой площади въ Петербургѣ и груды обезглавленныхъ
труповъ могли дать ему какое то высшее моральное удовлетвореніе...
Но прежде чѣмъ обратиться къ страшной хроникѣ нашего совре--

— 71 —

меннаго революціоннаго кошмара, обратимся къ таковому же во фран­
цузской исторіи.
Въ сентябрѣ 1792 года было массовое избіеніе содержащихся въ
тюрьмахъ заподозрѣнныхъ жертвъ террора. Причиной явилась на­
родная паника. При звукахъ набата и выстрѣлахъ вѣстовой пушки,
когда по словамъ историка—«народъ вообразилъ, что ему угрожаетъ
опасность со стороны могущихъ освободиться аристократовъ и что
жирондисты оставили его на произволъ судьбы»,—парижская чернь
бросилась избивать заключенныхъ. Толпой овладѣло садическое бе­
зуміе, тотъ родъ опьяненія кровью, который свойствененъ и звѣрямъ
и людямъ.
Мыслитель—соціалистъ Бабефъ зарисовываетъ сцену убійства
Фузюна и Бертье.—«Я видѣлъ ихъ головы, которыя несли тысячная
толпа вооруженныхъ людей. Это шествіе занимало всю длину улицы С.Мартен скаго предмѣстья. Двухъ-сотъ тысячная толпа весело прохо­
дила, перебрасываясь шутками съ войсками, подъ звуки барабаннаго
боя. Каксе страданіе причинило мнѣ это веселье народа... Я понимаю,
что народъ совершилъ актъ правосудія, но я могу одобрить правосу­
діе только тогда, когда оно довольствуется простымъ законнымъ на­
казаніемъ виновнаго».
И Бабефъ-сѣтуетъ на свергнутыхъ руководителей народа, которые
своими пытками и казнями внесли чудовищное огрубѣніе нравовъ.—
«...Все это окончится ужасно,—предвидѣлъ Бабефъ,—вѣдь мы только
еще начинаемъ».
Художникъ Раффе изобразилъ то кошмарное, что называлось въ
разгарѣ буйства черни судилищемъ. Героемъ ихъ являлся Мальяръ,
который былъ сентименталенъ и не любилъ дѣйствовашйхъ ему на
нервы раздирающихъ сценъ при объявленіи смертнаго приговора.
Поэтому онъ замѣнялъ приговоры условными словами, которыя хо­
рошо понимали палачи. Такъ вмѣсто слова—смерть онъ провозглашалъ
—«Освободить», или—«Въ аббатство», или—«Въ Кобленцъ». Незна­
комый съ опредѣленіями революціоннаго трибунала обвиняемый могъ
питать иллюзію, что его освобождаютъ. Между тѣмъ, по выходѣ изъ
судилища арестантовъ душили, или закалывали ножами, или изрубали
въ куски саблями. На улицахъ, подлѣ мѣстъ судилищъ, уличныя ка­
навы были полны текущей въ нихъ крови.
Толпа часто искала матеріала для садическихъ и немыслимыхъ
удовлетвореній звѣрствомъ, безстыдствомъ и ужасомъ. Цвѣточница
въ Пале-Роялѣ, арестованная за то, что искалѣчила своего возлюблен­
наго—національнаго гвардейца—по способу, примѣненному къ Абе-

- 72 —

ляру, была подвергнута страшной пыткѣ. Придумали ее женщины.
Опьяненныя безчинствомъ и кровью вѣдьмы, рыскавшія въ поискахъ
«сильныхъ ощущеній» для ихъ нервовъ На цвѣточницу взвели обви­
неніе, что она кастрировала своего возлюбленнаго не изъ ревности,
а изъ роялистскихъ побужденій. И ей, какъ куклѣ, запихиваютъ въ
половой органъ снопъ соломы, а потомъ, извивающуюся отъ адской
боли, привязываютъ голую къ столбу, къ которому прибиваютъ ей
ноги гвоздями. Наконецъ, ей отрѣзали обѣ груди и затѣмъ подожгли
солому.
Эти безчинства—конечно не революціонныя проявленія, а просто
дѣянія разнуздавшихся вѣдьмъ, но это не можетъ не пятнать револю­
цію чумными пятнами.

Дѣвицу Сомбрейль принудили выпить ради спасенія старика отца
стаканъ человѣческой крови. Она его выпила—«за здравіе націи».
Въ этомъ есть нѣчто символическое. Палачи присваивали себѣ права
на освобожденіе народа, считая единственными путями—кровавые
пути.
Одна изъ характерныхъ страничекъ этихъ кошмаровъ—смерть
принцессы Ламбаль.
— «Не возвращайтесь ни за что,—писала Марія Антуанетта
бывшей оберъ-гофмейстеринѣ своей принцессѣ Ламбаль, уѣхавшей
въ Англію,—-не бросайтесь добровольно въ пасть тигра».'..
Тревога за Марію Антуанетту и преданность ей заставили Лам­
баль вернуться во Францію.—«Мой долгъ,—говорила она уговари­
вавшимъ ее не дѣлать безумнаго шага,—при королевѣ житьи умереть».

20 іюня народная толпа ворвалась въ Тюльерійскій дворецъ.
Г-жа Ламбаль въ теченіе дня не оставляла королеву ни на минуту.
Мужчины и женщины, вооруженные ножами, вилами и ішйами, бро­
саются съ криками и ругательствами къ королевѣ. Одинъ показываетъ
пукъ прутьевъ съ надписью:—«Для Маріи Антуанетты». Другой по­
казываетъ ей модель гильотины. Третій суетъ королевѣ въ руки кро­
вавый кусокъ мяса, вырѣзанный въ видѣ сердца, съ котораго каплетъ
кровь» (Гонкуръ).
Когда Людовикъ 16-ый съ семействомъ былъ помѣщенъ въ закры­
тую трибуну, во время обсужденія о судьбѣ королевства примѣни­
тельно къ новой конституціи,—въ узкой, дурно вентилируемой и
душкой комнатѣ г-жа Ламбаль упала въ обморокъ отъ страшнаго
жара и спертаго воздуха. Она была вынесена замертво. Придя въ
себя, она вновь поспѣшила обратно къ королевѣ.

Королевскую семью, послѣ бурнаго засѣданія, перевели въ
Темпль. Принцесса Ламбаль отправилась туда же. Но, согласно
новому декрету, лица, не принадлежавшія къ королевскоглу семей­
ству, не должны были оставаться съ нимъ. И принцессу Ламбаль
перевели въ другую тюрьму. Она называлась Малый Форсъ.

Здѣсь содержалось ПО женщинъ, большей мастью проститутокъ,
а также обвиняемыя въ кражѣ бѣлья и столовой посуды изъ дворца.
Свекоръ принцессы, герцогъ Пантьеврвскій, послухамъ, предлагалъ
вліятельному члену Коммуны, Мануэлю, 120.000 ливровъ. Врачъ
принцессы Зейферть обращался къ меру Парижа и президенту кон­
вента съ заявленіемъ, что надъ принцессой готовятся совершить пре­
ступленіе. Трусливый президентъ конвента отвѣтилъ очень харак­
терно для демагоговъ, лижущі^ъ пятки любому деспоту, будь то
монархъ или разнузданная толпа:—«Народонаселеніе Парижа са?,состоятельно вѣдаетъ правосудіе, а я являюсь лишь его рабомъ».—
«Но рѣчь идетъ не о французскомънародѣ,.—возразилъ ему Зейферть,—
а о небольшой кучкѣ столичной черни... Кто далъ право этому сброду
быть судьями и убивать людей подъ предлогомъ, что они государствен­
ные преступники?»..
Петьонъ отвѣтилъ:—«Я не располагаю никакой властью, ялйшь
самъ плѣнникъ народа. Обратитесь лучше къ главарямъ, которые
дѣйствуютъ помимо народнаго контроля». Дантонъ также отвѣтилъ
Зейферту, прикрываясь той маской оффиціальности и формалистики,
которая отличала прокуроровъ и сенаторовъ самодержавія и королев­
ства:—«Всякій, кто станетъ противиться народному правосудію, не
можетъ быть ничѣмъ инымъ, какъ врагомъ народа».
Тѳ есть, иными словами, рѣшенія той или иной кучки людей
являли собой рѣшеніе абсолютное, такое же, какъ рѣшеніе держав­
наго деспота, не контролируемое ни разумомъ, ни совѣстью. Это
тотъ же абсолютизмъ, та же власть деспотіи, перевернутая сверху
внизъ.
Маратъ отвѣтилъ на энергичныя домогательства Зейферта одной
насмѣшкой. Эти главари революціи заранѣе забаррикадировались
отъ всякой жалости и отъ человѣчности. Маньяки политическихъ
замысловъ и своихъ интригъ и честолюбія,—они ни въ грошъ не ста­
вили человѣческую личность по существу.
Робеспьеръ отвѣтилъ лицемѣрно, съ змѣиной сладостью:—«На­
родное правосудіе слишкомъ справедливо,—вамъ остается только
ждать результатовъ этого правосудія. Я замѣчаю, что вы особенно

— 74 —

заинтересованы этой женщиной»,—добавилъ Робеспьеръ старому и
преданному доктору.
—«Я спасъ ей жизнь, какъ врачъ,—сказалъ докторъ, расхваливая
умъ и сердце принцессы,-—и она заслуживаетъ полнаго сочувствія
всѣхъ друзей народа».
Робеспьеръ притворился растроганнымъ. Онъ сказалъ, что тро­
нутъ и что дѣлаетъ все отъ него зависящее. А черезъ часъ слуга
Робеспьера, котораго Зейфертъ вылѣчилъ, забѣжалъ къ доктору
и сообщилъ ему по дружбѣ, что Робеспьеръ нашелъ самого доктора
подозрительнымъ...
Между тѣмъ принцессу Ламбаль перевели изъ тюрьмы Форсъ
въ тюрьму Аббатства. Несмотря на ея просьбу, ее заставили одѣться
и спуститься въ «привратницкую», гдѣ происходило засѣданіе суди­
лища.
«Отъ тѣсноты былотрудно дышать. Народъ, наполнявшій комнату,
спорилъ, кричалъ и курилъ, а тутъ же доносились хрипы умирающихъ
людей. Ослабѣвшая принцесса при этомъ зрѣлищѣ лишилась созна­
нія. Одна изъ горничныхъ привела ее въ чувство, но обморокъ ея
возобновился отъ крика, который тотчасъ же поднялся вокругъ нея.
Геберъ, прокуроръ городской коммуны, предложилъ ей вопросы
о томъ, кто она такая, чѣмъ занимается и прибавилъ:
— «Присягните немедленно свободѣ и равенству и клянитесь,
что вы ненавидите королеву и весь королевскій режимѣ».
— «Я охотно присягну первому,—отвѣтила принцесса,—к® не
могу поклясться въ послѣднемъ. Это противъ моей совѣсти».
Одинъ изъ присутствующихъ сказалъ ей тихо:—«Клянитесь,,
иначе вы погибните».
Принцесса не промолвила ни слова, она только подняла руки,
закрыла ими лицо и сдѣлала шагъ къ выходу.
Судъ произнесъ, условныя фразы:—«Освободить—барыню». Эт®
былъ ея смертный приговоръ.
Между тѣмъ, въ народѣ велѣно было спеціальнымъ гонцамъ рас­
пускать слухи, что принцесса принимала участіе въ дворцовомъ
заговорѣ въ ночь на 10 августа. И съ утра въ толпѣ уже слышались
крики—«Ламбальшу, Ламбальшу».
Смерть принцессы секретарь редакторъ комитета общественной
безопасности описываетъ такъ:
Принцессу узналъ глава палаче й-добровольцевъ. Онъ иол ежилъ
ей руку на голову и закричалъ:—«Товарищи, этотъ клубокъ над®
разметать».

— 75 —

Въ тотъ же моментъ нѣкій парикмахерскій подмастерье, Шарла,..
барабанщикъ милиціоннаго батальона, вздумалъ сорвать съ нея
чепчикъ концомъ своей сабли. Опьянѣвшій отъ вина и крови,'онъ
ткнулъ ей повыше глаза, брызнула кровь и разсыпались ея длинные
волосы. Двое людей подхватили ее подъ руки й потащили по валяв­
шимся тутъ же трупамъ.
дь это время изъ толпы зрителей выдѣлился какой то прилично
одѣтый человѣкъ, который, видя глумленіе убійцъ надъ полу-обнажен­
ной принцессой, и ея неимовѣрныя усилія прикрыться отъ взглядовъ
толпы,—закричалъ:—«Стыдитесь, несчастные, вспомните, что и у васъ
есть жены и матери». Это стоило рмѣльчаку жизни. Десятки копій
пронзили его, а тѣло было истерзано въ клочки.
Зловѣщее шествіе достигло узкаго переулка между С.-Аитуанской улицей и тюрьмой Форсъ. Здѣсь нѣсколько человѣкъ отважились
крикнуть:
— «Помогите... Помогите»...—Толпа отвѣтила ревомъ:—Смерть
переодѣтымъ ПантьеврсккЖь лакеямъ»,—и бросилась на кричав­
шихъ о спасеніи. Двое изъ преданныхъ слугъ были зарублены на мѣстѣ,
остальные спаслись бѣгствомъ.
Таково было это правосудіе, о которомъ съ лицемѣрной почти­
тельностью говорили Дантонъ и Робеспьеръ.
Лежавшую уже безъ чувствъ принцессу на рукахъ у тащившихъ
ее людей ударилъ полѣномъ по головѣ тотъ же Шарла. Она свалилась
замертво на груду труповъ.
Мясникъ Гризонъ отсѣкъ ей голову мяснымъ косаремъ. Обез­
главленный трупъ былъ брошенъ на поруганіе черни. И по мѣрѣ тоге,
какъ кровь струилась изъ ея ранъ и заливала ея тѣло, не насыщенные
безстыдствомъ и поруганіемъ, стирали кровь съ ея членовъ и обращали
злорадно вниманіе на бѣлизну и нѣжность этого тѣла.
У трупа принцессы Ламбаль вырѣзали груди, потомъ вскрыли
животъ и вытащили всѣ внутренности. Одинъ изъ толпы обматываетъ
эти внутренности вокругъ себя... Еще болѣе отвратительные подроб­
ности мы опускаемъ; не было границы изступленію и гнусности.
Голову г-жи Ламбаль парикмахеръ подъ угрозами и требованіями
толпы долженъ былъ завить и напудрить. Эту голову надѣли на пику
и понесли ее къ тюрьмѣ, гдѣ томилась Антуанетта.
Шесть человѣкъ изъ колоссальной толпы, окружавшей шествіе
съ отрубленной головой, были допущены въ замокъ. Но имъ не удалось
показать Маріи Антуанеттѣ отрубленную голову ея любимицы и за­
ставить бывшую королеву подойти къ окну.

— 76 —
Жадность къ насилія?/* была разбужена и требовала все новыхъ
жертвъ. Достаточно было малѣйшаго повода и упоминанія, чтобы на
кого либо обрушился стихійный потокъ злобы. Такъ послѣ рѣчи яко­
бинскаго оратора Варле, обвинявшаго сестеръ милосердія національ­
ной больницы въ укрывательствѣ священника, который будто бы
тайно отслужилъ панихиду по Людовикѣ Іб-омь, вязальщицы, на­
полнявшія хоры якобинскаго клуба, бросились въ больницу и вы­
волокли сестеръ. На площади ихъ пригибаютъ къ землѣ, срываютъ
имъ одежды и хлещутъ розгами и ремнями. Одна изъ нихъ вырвалась
и убѣжала къ мосту; толпа ее настигла и утопила въ Сенѣ.
Въ 1791 году банды мужчинъ, переодѣтыхъ женщинами, врыва­
лись въ монастыри, набрасывались на монахинь и послушницъ и за­
бавлялись ихъ публичнымъ бичеваніемъ и истязаніемъ. Толпа срывала
одежды и сѣкла всѣхъ монашекъ, безъ различія возраста и положе­
нія. Дѣвочки подростки и восемидесятилѣтнія старухи подверга­
лись одинаковой участи. Толпа, обнаживъ ихъ, гоняла ихъ розгами
по длиннымъ корридорамъ, террасамъ и садамъ монастыря, осыпая
ударами и подвергая оскорбленіямъ, болѣе жестокимъ,—говоритъ
Бомонъ—Басси, чѣмъ сама смерть. Не были пощажены и сестры Св.
Винцента, извѣстныя скромностью и самоотверженнымъ служеніемъ
больнымъ и несчастнымъ. Ихъ били тѣ, которыхъ онѣ такъ часто
одѣвали и кормили.
Среди книжонокъ, іил пущенныхъ въ то время и разсчитанныхъ
на рынокъ дня, одна носила такое названіе—«Списокъ монашекъ
и ханжей, высѣченныхъ торговками разныхъ кварталовъ Парижа,
съ обозначеніемъ ихъ именъ и приходовъ и съ точными подробностями
о ихъ любовныхъ сношеніяхъ со священниками, викаріями и посѣ­
тителями ихъ приходовъ». Эго тоже характерный документъ подлости
и пошлости.
•» Революціонный трибуналъ, упразднившій прежній королев­
скій судъ,—силой вещей долженъ былъ сдѣлаться орудіемъ страстей
и вакханалій толпы. Залъ засѣданій былъ раздѣленъ на двѣ части:
одна для суда, другая для публики. На эстрадѣ засѣдали—прези­
дентъ, слѣва судьи, пониже—судебный приставъ. На ступеняхъ
мѣста для подсудимыхъ и кресло для допрашивающаго. Направо—
мѣста для присяжныхъ.
Судьи и прокуроръ были одѣты въ черные фраки, треуголки
съ султаномъ изъ черныхъ перьевъ и трехцвѣтной кокардой. На шеѣ
и на груди висѣла медаль на трехцвѣтной же лентѣ.
Процедура судебная послѣ процесса жирондистовъ была упро-

—п—
щена. Делегаты нашли излишнимъ допросъ и вызовъ свидѣтелей.
Робеспьеръ и Осселенъ добились изданія декрета, запрещающаго
пренія на третій день процесса. Присяжные не имѣли право при­
суждать ни къ какому другому наказанію, кромѣ смертной казни.
Предварительнаго допроса—нѣтъ, защиты и обвинительнаго акта—•
нѣтъ. Свидѣтельскихъ показаній и резюме предсѣдателя тоже нѣтъ.
Еще дальше террористовъ пошли термидористы. Робеспьеръ
и его пособники, сверженные, были объявлены внѣ закона безъ суда.
Трибуналу оставалось только удостовѣрить ихъ личность и отправить
на эшафотъ.
Обвиненія выдвигались въ заговорѣ противъ республики. Доно­
сительство было развито чрезвычайно и многіе погибли жертвами
доносовъ своихъ враговъ, должниковъ, политическихъ противниковъ
и пр.
Въ этомъ упрощенномъ судопроизводствѣ, конечно, царилъ
невообразимый хаосъ. Случалось,—пишетъ Д’ Эпинаръ, что изъ
тюрьмы Консьержи вызывали узниковъ для освобожденія, а они
были давно уже казнены. Однажды въ тюрьму было принесено свыше
восьмидесяти приказовъ объ освобожденіи въ виду оправданности
узниковъ. Но сказалось, что революціонный трибуналъ изъ восьми­
десяти успѣлъ уже 62 казнить.
Дѣятельность главныхъ членовъ трибунала обнаруживаетъ при­
знаки безумія, маніи преслѣдованія, бреда преслѣдованія.
Фукье-Тенвиль, по свидѣтельствамъ историковъ, обнаруживалъ
особенный вкусъ къ казнямъ. Прокуроръ, онъ былъ поставщикомъ
жертвъ для гильотины. Если трибуналъ замедлялъ рѣшеніе, онъ
торопилъ судей и приказывалъ заготавливать заранѣе приговоръ,
колесницы и эшафотъ.
По настоянію Фукье убраны были изъ залы засѣданія мѣста
для адвокатскихъ стульевъ и амфитеатръ былъ расширенъ на пол­
тораста жертвъ.
Въ самой залѣ онъ приказалъ воздвигнуть эшафотъ. Но вмѣшав­
шійся комитетъ общественной безопасности умѣрилъ кровавую фан­
тазію кроваваго прокурора.
Тому же Фукье пришло въ голову пускать передъ казнью осу­
жденнымъ кровь, чтобы умѣрить ихъ мужество передъ казнью и при­
чинить имъ такимъ образомъ болѣе сильныя нравственныя мученія
страха и тоски. Онъ посылалъ на эшафотъ беременныхъ женщинъ,
зажималъ ротъ защитѣ, отказывалъ въ вызовѣ свидѣтелей и пр.
Есть утвержденіе, что Фукье былъ алкоголикомъ. Но страхъ

— 78 —

самому сдѣлаться объектомъ подозрѣнія въ мягкосердечіи и въ не­
благонадежности, страхъ передъ призракомъ бреда и маніи преслѣ­
дованія, заставлялъ его быть безпощаднымъ и все больше входить
во вкусъ тѣхъ своеобразныхъ удовлетвореній и острыхъ чувствъ,
которые давалъ ему видъ ужаса приговоренныхъ и сжиманіе ихъ
нити жизни въ своихъ безпощадныхъ рукахъ.
Говорятъ о его постоянномъ желаніи присутствовать при гильоти­
нированіи, въ особенности молодыхъ женщинъ. О его подверженности
галлюцинаціямъ опредѣленно говорятъ современники.
Его товарищъ, предсѣдатель трибунала Дюма, дѣйствовалъ
такъ же, какъ и Фукье, но при этомъ отличался склонностью острить
и трунитѣ надъ приговоренными. Когда старыя дѣвицы де Нойель
были обвинены въ соучастіи въ заговорѣ, онѣ не отвѣтили на судѣ
пи слова, потому что были глухи.—«Можно быть и глухими заговор.щицами»,—отвѣтилъ на заявленіе объ ихъ глухотѣ Дюма. Старику,
у котораго былъ парализованъ языкъ, вслѣдствіе чего онъ стоялъ
на судѣ, не будучи въ состояніи ничего сказать,—ДюМа сказалъ:
«Намъ нужна голова обвиняемаго, а не его языкъ». Аристократа
Монтіона Дюма съ удовольствіемъ привѣтствовалъ, какъ человѣка
съ «пріятной для рубки головой».
Засѣдалъ на судѣ Дюма всегда съ двумя заряженными писто­
летами, одинъ лежалъ слѣва, другой справа, для запугиванія обви­
няемыхъ.
Его жилище показываетъ, что онъ находился вѣчно въ состояніи
невыразимаго страха, двери его дома походили на тюремныя ворота,
при проходѣ посѣтителя въ нихъ открывалось потайное оконце, за­
щищенное рѣшеткой. Говорить приходилось или со слугой, который
докладывалъ своему господину, или черезъ форточку.
Люди, облеченные полномочіями крови и жизни безпомощныхъ
и терроризированныхъ обитателей «страны свободы», нерѣдко дѣла­
лись маніаками убійствъ, какъ проконсулъ въ Нантѣ, Каррье.
Учрежденная имъ военно-судная комиссія называлась «Товари­
ществомъ Марата» и члены, вступая въ него, приносили такую
клятву:—«Клянусь смертью всѣмъ роялистамъ, всѣмъ фанатикамъ,
всѣмъ щеголямъ, всѣмъ монархамъ, всѣмъ умѣреннымъ, къ
какому бы оттѣнку или партіи они не принадлежали».
Простому народу, было не легче отъ этого трибунала. Булочника
за обвѣсъ онъ присуждаетъ къ смертной казни, за взятку уткой ми­
лиціонеру, за ношеніе жилета съ лиліей и пр. Знаменитымъ убійцей
Каррье сталъ послѣ потопленія сгдеакейскихь гражданъ. Пятьде-

ситъ три священника посадили въ лодку, вывели ее ночью на фар­
ватеръ и пустили ко дну.—еКакъ революціонна наша Луара»,—острилъ
по этому поводу Каррье.
Когда въ городѣ сталъ свирѣпствовать тифъ-и арестанты стали
его первой жертвой,—Каррье приказалъ выводить ихъ цѣлыми пар­
тіями для разстрѣла. Для выполненія массовыхъ разстрѣловъ приш­
лось нанимать волонтеровъ, нѣмцевъ, не понимавшихъ ни слова по
французски и глухихъ къ мольбамъ казнимыхъ.
Между прочимъ, въ Кантѣ возникъ терминъ—«республиканскій
бракъ»,—-обозначавшій, что казнимыхъ связывали по двое, разнаго
пола, и бросали въ воду. Каррье былъ бѣшено честолюбивъ, трусливъ
и одержимъ маніей занять отвѣтственный постъ и выдвинуться цѣ­
ной чего угодно. По ироніи судьбы, а скорѣе по логикѣ событій, въ
разливѣ революціоннаго хаоса выдвигались именно такіе преступ­
ники и ничтожества.
Характерно для выясненія таинственныхъ взаимоотношеній между
такъ называемыми вождями народа и самимъ народомъ, что когда
послѣдовательно вели на казнь одного за другимъ изъ этихъ вождей,
то народъ оставался совершенно безучастнымъ къ ихъ судьбѣ и гро­
зящей имъ смерти. На жестокость они могли пробудить инстинкты
народа, на преданность и вѣрность—нѣтъ. Дантонъ, когда его при­
вязывали къ телѣгѣ, чтобы везти на казнь, вырывался, надѣясь,
что его освободитъ народъ. Нонародъ оставался безучастнымъ «.только
былъ любопытнымъ зрителемъ и его смерти, какъ и тысячъ другихъ.
Слишкомъ пріучили къ смерти и къ казнямъ.
— «Ты покажешь мою голову народу,—сказалъ оправившійся
и поборовшій страхъ смерти Дантонъ палачу,—она стоитъ этого»...
Увы... Народъ не почувствовалъ этой трагедіи. Потому что въ
революціонной гущѣ.не давали мѣста идеализму и высшимъ началамъ
юловѢчйости. Кровавый и мясной клубокъ, гдѣ хаотически слились
элементы мести и все того же хищничества,—таилъ одинаковые законы
безжалостности и деревяннаго равнодушія и къ героямъ и къ врагамъ.
Передъ ямой смерти были равны всѣ.
Ежедневно, въ разгарѣ террора, по улицамъ провозили телѣги
мимо развалинъ Бастиліи, поднимаясь въ Сайтъ-Антуанское пред­
мѣстье до площади «поверженнаго трона». Напиханные стоймя, какъ
рогатый скотъ, въ простую телѣгу, сопровождаемые свистомъ, кри­
ками и бросками черни, осужденные совершали свой послѣдній путь
въ кошмарѣ злобы и въ угарѣ свистопляски.
Дѣти и женщины, молодежь и старики привыкли смотрѣть, какъ

- 80 спускается ножъ гильотины на шеи казнимыхъ, какъ падаютъ подъ
выстрѣлами осужденные, какъ рвутъ на части убійцы изъ толпы тѣла
мужчинъ и женщинъ. Какое всеобщее огрубѣніе' нравовъ принесла,
должна была принесть эта блестящая эпоха равенства, братства и
свободы, какое моральное отупѣніе и бездарность!..
Атмосфера была насыщена кровью, безнадежностью казнимыхъ
и злобой казнящихъ. Какъ они могли дышать этой промозглой, кош­
марной атмосферой,—хочется спросить. Но потомки спросятъ и о
нашемъ поколѣніи, какъ могли дышать въ революціонной Россіи
такимъ же мясничествомъ, тщательно стараясь воспитать будущее
поколѣніе мясниковъ и убійцъ и внѣдрить въ кровь и плоть этог@
поколѣнія презрѣніе къ человѣческой личности, полнѣйшее неува­
женіе къ ея правамъ.
Недаромъ послѣ этихъ расцвѣтовъ террора во Франціи вспых­
нула эпидемія самоубійствъ. Жизнь была обезцѣнена, видъ труповъ
и мертваго человѣческаго мяса долженъ возбудить отвращеніе къ
этой жизни среди Калибановъ и убійцъ.
Единственно чья смерть не внушаетъ ужаса й протеста, это—тѣхъ,
которые были вдохновителями жажды смерти и казней. Есть нѣчто
отъ справедливости самого фатума въ смерти подъ ножомъ гильотины
тѣхъ, кто дышалъ съ наслажденіемъ испареніями крови изъ подъ ножа
гильотины, какъ Маратъ, Дантонъ и Робеспьеръ, кто былъ творцомъ
и насадителемъ смерти въ революціонной Франціи.

2.
Не мало покончило съ собой людей и у насъ въ сгустившейся
атмосферѣ убійствъ. Люди не могли выносить сплошного уклада
насилія. Задыхались отъ отвращенія и тоски. Ибо естественная ат­
мосфера для человѣческаго дыханія исключаетъ мясничество и сплош­
ную злобу.
Терроры и легко воспринимающаяся темными низами демагогія
вражды дѣлаетъ жизненную атмосферу таковой, что длить ее и ды­
шать ею легко и съ удовлетвореніемъ могутъ только чудовища нрав­
ственнаго извращенія, тупые и бездарные Калибаны, которыхъ
жизненнымъ содержаніемъ является эта вражда.
Убиваютъ себя политическіе,, ждущіе ареста, самосуда толпы,
издѣвательствъ трибунала и всей кошмарной обстановки, которая
заставляла лишаться два раза сознанія звѣрски замученную прин­
цессу Ламбаль. Убиваютъ себя просто нервно-чуткіе люди, задыхаю­

щіеся въ атмосферѣ, насыщенной кровью и насиліемъ. Кончаютъ
съ собой родственники тѣхъ, которые обречены на гибель въ рукахъ
толпы или подъ ножомъ гильотины, не будучи въ силахъ пережить
кошмары смертнаго насилія, надъ ихъ близкими.
Какъ это часто бываетъ, времена потрясеній и катастрофъ, насы­
щающихъ атмосферу особой возбужденностью и нервной тревогой, соз­
даютъ, какъ это ни странно, благопріятную почву для болѣзненной,
страстной влюбленности. АІолодежь гибнетъ десятками и сотнями
на эшафотахъ, и часто послѣдняя просьба такого гибнущаго—быть
казненнымъ вмѣстѣ съ любимой. Палачъ Сансонъ соединялъ ихь.
вмѣсто священника не для брачной жизни, а для смерти. .
Наряду съ жаждой убійствъ развивалась и особая страсть къ
выслѣживанію и охотѣ на людей, какъ на звѣрей или на дичь.
Когда крайняя лѣрая Горы преслѣдовала своихъ правыхъ,-«бриссон.тинцевъ», то одинъ изъ этихъ послѣднихъ, Гадэ, былъ опознанъ
въ окрестностяхъ' Либурна. По всѣмъ рвамъ, пещерамъ, каме­
ноломнямъ и подземельямъ, гдѣ заговорщики могли скрыться, разсы­
пались яростныя ищейки. Полномочный "'представитель Комитета,
Жюльесъ, обыскивалъ округъ при содѣйствіи добровольныхъ сыщи­
ковъ, а также большихъ собакъ.
Гадэ и его товарищъ Салль были найдены. Третьяго, Барбару
нашли съ раздробленной отъ выстрѣла челюстью; онъ все же былъ
взятъ и привезенъ въ Парижъ, гдѣ съ нимъ и покончили при помощи
палача.
Трагичны похожденія человѣка, насильственная и мученическая
смерть котораго навсегда чумнымъ и несмываемымъ пятномъ легла
на страницы французской революціи. Это философъ—Кондорсе.
Въ числѣ сорока двухъ жирондистовъ онъ былъ объявленъ приго­
вореннымъ къ смерти. Но ему удалось ускользнуть отъ ищеекъ, и
будучи объявленъ внѣ закона, онъ скрывался. Его пріютилъ мон­
таньяръ Монъ-Бланъ, заботившійся о своемъ политическомъ врагѣ,
видя въ немъ прежде всего блестящее дарованіе философа и матема­
тика. Но вскорѣ Кондорсе получаетъ письмо, въ которомъ ему сооб­
щаютъ, что. его убѣжище открыто и совѣтуютъ укрыться въ Фснтене-о-Розъ, у академика Сюарда.
При первой возможности Кондорсе покидаетъ Парижъ. Ему
грозитъ, если онъ попадется, неминуемая смерть. Потому что при
создавшихся условіяхъ, когда владычествовала слѣпая чернь, для
которой не'были значительны и священны никакія цѣнности духа
и никакіе носители ихъ,—въ поэтахъ, мыслителяхъ, философахъ—
6

— 82 —

сидѣли не тѣхъ, кѣмъ они были по существу, а исключительно людей
тѣхъ или иныхъ политическихъ взглядовъ, а часто даже только сим­
патій.
Есть вѣроятность, что благородный Кондорсе поспѣшилъ уйти
отъ М.-Блана не столько съ цѣлью самому укрыться, сколько изба­
вить своихъ друзей отъ опасности слѣжки и обвиненія въ укрыватель­
ствѣ. Онъ укрывается въ Кламарскомъ лѣсу. Какая иронія судьбы!
Въ годину равенства, свободы и братства лучшіе люди народа, тѣ
о комъ по преимуществу можно сказать—«вотъ это народъ»,—должны,
какъ дикіе звѣри,—скрываться въ лѣсахъ отъ слѣпой и безумной
ярости сапожниковъ и кухарокъ.
«Патріоты» (такъ называли себя тогда добровольные ищейки)
арестовываютъ Кондорсе въ Кламарскомъ лѣсу и заключаютъ въ
тюрьму подъ вымышленнымъ именемъ. На другой день философа,
гордость Франціи, нашли мертвымъ. Кабанисъ далъ ему пилюлю изъ
опіума и белладонн, на случай, когда понадобится избавить достоин­
ство философа и человѣка отъ издѣвательствъ палачей. Кондорсе
принялъ эту пилюлю.
Ужасъ передъ насиліемъ, передъ казнью оффиціальной заставлялъ
цѣлый рядъ осужденныхъ лишать себя жизни. Люди лишаютъ себя
жизни,—говоритъ историкъ,—-лишь бы избавиться отъ гуртоваго
избіенія, отъ организованной рѣзни, которую обезумѣвшая толпа
производитъ съ безсознательной планомѣрностью злобы и ярости, сви­
дѣтельствующей о томъ, какъ легко пробуждаются въ массахъ въ
извѣстные моменты животные инстинкты».

Для того, чтобы судить, съ какой маніакальной и бездарной точ­
ностью русскіе, т.н. крайніе революціонеры, подражаютъ тому, что
было во Франціи въ концѣ восемнадцатаго вѣка, интересно прослѣ­
дить хронику французскаго революціоннаго вандальства, разрушенія
памятниковъ и архитектурныхъ сокровищъ старины.
Такъ какъ многіе памятники являли собой «остатки феодальнаго
строя», то изданы были декреты объ ихъ уничтоженіи. Остается уди­
вляться тому, что на томъ же основаніи не были срыты съ лица земли
Соборъ Парижской Богоматери или соборы Руанскій, Реймскій,
Амьенскій, въ наши дни кощунственно и гнусно разбиваемые ядрами
германцевъ.
Первой была разрушена гробница короля Дагобера. За ней—мав­
золей Генриха 2-го, принадлежавшій рѣзцамъ скульпторовъ Жермена
Пилона и Филиберта Делорма. Этотъ мавзолей былъ раздробленъ мо-

— 83 -

лотами въ куски. Также была уничтожена статуя Генриха 4-го. Боль­
шая часть бронзы была отослана въ Крезо для отливки пушекъ.
Были разрушены памятники въ Партёнеѣ, Анжерѣ, Семхбрѣ, въ
Шинонѣ. Нашлись кретины, вродѣ Генріо, одного изъ «вождей» на­
рода, которые предлагали сжечь Національную библіотеку.
На башенныхъ часахъ парижскаго парламента разбили статую
Благоразумія и Справедливости, работы Германа Пилона. Въ церкви
св. Павла разрушили монументъ, воздвигнутый знаменитому архи­
тектору Мансару. Въ церкви св. Николая Шардонетскаго разбили ве­
ликолѣпную плащаницу работы Путье, по рисункамъ Лебрена. Въ
церкви св. Сюльпиція изуродовали скульптуры Бушардона. Въ Сор­
боннѣ изрѣзали копію Шампаня, изображавшую кардинала Ришелье.
Но особенной силой и настойчивостью отличались преслѣдова­
нія религіозныхъ полотенъ въ церквахъ, варварски уничтожаемыхъ.
Уничтоженію подвергалась и утварь богослуженія, также носившая
характеръ религіознаго искусства и памятника духовной культуры.
Разбивались хоругви, балдахины, свѣтильники, чаши, сосуды и всѣ
предметы католическаго культа. Картины, которыя современной ко­
миссіей по охраненію памятниковъ старины не были признаны шедев­
рами, густо замазывались краской. Нѣкоторыя подвергались преобра­
зованію:—такъ икона Николая чудотворца, покровителя дѣвушекъ,
превратилась въ изображеніе бога свободы. Митру на Николаѣ замѣ­
нили фригійскимъ колпакомъ, а посохъ—ликторской сѣкирой.
Въ Жюай-Мкнадайѣ мэръ общины, чтобы спасти прекрасную
икону Богоматери, велѣлъ приписать ей водяными красками красный
колпакъ, выдавая Мадонну за богиню разума. Этимъ икона была спа­
сена отъ иконоборцевъ, а по миновеніи террора головной уборъ съ
помощью мокрой губки исчезъ, и снова,—говоритъ историкъ,—«появи­
лись на свѣтъ бѣлокурые кудри Пресвятой Дѣвы»,
Маратъ металъ громы и молніи противъ Гобеленовской ковровой
мануфактуры и писалъ, что «всѣ такія фабрики годны только для обо­
гащенія мошенниковъ и интригановъ». При свѣтѣ такихъ мелочей какъ
выясняется калибанская сущность этихъ «героевъ», не подымавшихся
надъ несчастнымъ уровнемъ черни, а можетъ быть и сознательно при­
нижавшихся до этого уровня, какъ мы это видимъ въ наши дни.
Слѣдствіемъ всего этого было уничтоженіе большого числа пре­
красныхъ памятниковъ духовной культуры народа, а также купля и
пересылка въ Англію многихъ художественныхъ сокровищъ Фран­
ціи.
О «пользѣ народа»—здѣсь говорить не приходится.
6*

— 84 —

Въ революціонную эпоху была понижена литература драматур­
гическая и поэтическая. Подслуживаніе народу не могло не выразить­
ся въ самыхъ недостойныхъ и грубыхъ формахъ. Дошло до того, что
въ одной изъ пьесъ излюбленнаго репертуара, называвшейся «Респуб­
ликанскій супругъ», авторъ выводитъ мужа, который доноситъ на
свою жену республиканскому комитету и добивается ея казни. Пьеса
была встрѣчена съ огромнымъ энтузіазмомъ. Автора вызывали, и онъ,
вышедши на сцену, выразилъ свою признательность и заявилъ, что
глубоко убѣжденъ въ томъ, что въ зрительной залѣ нѣтъ ни одного
мужа, который не поступилъ бы такъ же.
Не удивительно, что театръ такъ низко палъ. Литература и въ
особенности журналистика, театръ и поэзія были взяты подъ безпощад­
ный контроль гражданъ, угрожавшихъ дубиной и гильотиной всѣмъ,
кто осмѣлится выразить что либо индивидуальное и какъ либо идущее
вразрѣзъ съ «патріотизмомъ» гражданъ. О подлинной свободѣ умовъ
и идей здѣсь не могло быть и рѣчи. Случалось, что актера заставляли
выйти и «взять свои слова обратно», въ виду того, что зрители запо­
дозрили лойяльность актера и соотвѣтствіе выраженныхъ имъ, согласно
пеьсѣ, взглядовъ съ принципами республики.
Само собой разумѣется, что если бы во Франціи сохранился этотъ
пылъ, называемый почему то «революціоннымъ», который на самомъ
дѣлѣ являлся диктатурой невѣжественныхъ и ограниченныхъ умовъ,
—то во Франціи долженъ былъ бы померкнуть весь цвѣтъ мысли, поэ­
зіи, идей, культуры, и страна погрузилась бы въ безпросвѣтный мракъ
тьмы и калибанства. Но балансъ жизни не можетъ не взять свое. Дикта­
тура невѣжества и безграмотности по естественнымъ условіямъ жизни
не можетъ длиться подъ страхомъ вымиранія самихъ же невѣждъ и
тупицъ, которые, взявшись за руль управленія, заведутъ корабль
страны въ пропасть. Прошло немного времени, и въ республиканской
Франціи снова Калибанъ опускается внизъ, а Просперо подымается
вверхъ, т.-е. носители тьмы и невѣжества отстраняются отъ гибельной
роли регуляторовъ и правителей, а носители Разума и Культуры воз­
вращаются къ обязательной для нихъ роли служебной во имя лучшаго
будущаго того же народа.
Характерной чертой власти калибанства является установленная
имъ цензура, въ которой ревниво охраняется отъ сатиры уже не чинъ
полиціи или жандармеріи, а представитель плебса. Такъ изъ знамени­
таго «тизантропа» иМольера выбросили фразу:
«А камердинеръ мой завѣдуетъ газетой»,
замѣнивъ ее строкой:

— 85 —■*
— «А глупый еловѣкъ завѣ дуетъ газетой»...
И даже самый новь установленный культъ Разума не обошелся
безъ ненужнаго вандальства, проявившагося въ грубомъ оскорбленіи
религіозныхъ чувствъ вѣрующихъ.
Въ Соборѣ Парижской Богоматери представители коммуны и
всѣхъ департаментовъ Франціи отпраздновали торжество Разума при
громадномъ стеченіи народа. Посреди храма была воздвигнута гора,
скрывавшая церковные хоры. На вершинѣ этой горы былъ устроенъ
круглый портикъ въ греческомъ стилѣ, съ надписью на фасадѣ:—«Фи­
лософіи». Съ обѣихъ сторонъ этотъ портикъ украшали бюсты Вольтера,
Руссо, Франклина и Монтескье.
Какъ горько бы улыбнулся скептическій и много-опытный Мон­
тескье, увидѣвши это «торжество» философіи тамъ, гдѣ царствовали
стихіи разнузданныхъ первобытныхъ инстинктовъ, разглядѣвши свой
собственный бюстъ среди этой жалкой комедіи.
На склонѣ горы пылалъ священный огонь истины. Подъ звуки
музыки двѣ группы дѣвушекъ въ трехцвѣтныхъ поясахъ, увѣнчанныя
цвѣтами и съ факелами въ рукахъ пересѣкаютъ гору, встрѣчаются
у алтаря и каждая преклоняется передъ огнемъ. Затѣмъ изъ храма вы­
ходитъ женщина въ бѣломъ платьѣ, голубомъ плащѣ и красномъ го­
ловномъ уборѣ. Это—воплощеніе богини Свободы.
Эту богиню свободы изображала актриса г-жа Мальяръ, самая кра­
сивая актриса парижской оперы. Она была одѣта только въ прозрач­
ный газъ по изображенію г-жи Жанлисъ.
Членъ парижской коммуны Шометтъ въ своей рѣчи по этому пово­
ду сказалъ:—«Для изображенія свободы мы взяли не холодный камень,
а бе зукори зн еі, нѣ йшее прей зведен і е природы»... И мн о гі я пари жскі я цер квц были обращены въ храмы такого же культа, гдѣ голыя или полу­
голыя актрисы становились на мѣста, гдѣ были алтари и являлись
центромъ новаго служенія культу разума. Въ церкви Сенъ-Жерве
была, богиней актриса Жюли Кандейль, въ церкви св. Евстахія—актри­
са г-жа Обри, въ С.-Анде Дезаръ—актриса Софія Марморо и т. д.
Все это было не эстетично, не носило никакой связи съ профа­
нируемой философіей и Разумомъ, а отдавало тѣмъ же разгуломъ калибанства. Культа Разума во Франціи тѣхъ дней не было и не могло
быть. Былъ культъ низменныхъ инстинктовъ и—что опредѣленнѣе все­
го для этихъ дней—культъ черни, еще не успѣвшей превратиться въ
народъ.
Само собой разумѣете/!, что такая эпоха должна была на долго
.задержать развитіе подлинной духовной культуры народа. Ибо вмѣ-

сто одного кроваваго деспота, насиловавшаго совѣсть и умы, былъ по­
ставленъ другей, который съ еще большей яростью и назойливостью
стремился регулировать по своей указкѣ умы и сознанія.

3.

Русская революція началась безкровно.
Это было изумительно, это было почти чудо—и это было все
же такъ.
Но это не могло долго продолжаться.
Потому что намъ, русскимъ, надо было подражать великимъ
урокамъ французской революціи.
Пусть это были ошибки, пусть это были прямо паденія, черныя
страницы великой страны, кошмарные сны великаго народа... Все
равно.
. Вѣдь мы, русскіе, всегда отличались вѣрноподданническимъ
обезьянствомъ передъ западомъ.
Мы подражали ему слѣпо, кропотливо и часто по маньячески
во всемъ.
■у Мы хотѣли быть «культурными», и во имя этой культуры час'о
презирали основныя особенности своего народа, хотя и бухались
въ ноги передъ нимъ, обожествляя и творя изъ него идола во всемъ:
даже и въ его невѣжествѣ. И во имя этой культурности мы всегда
стремились за «послѣдней книжкой запада».
«Что ему книжка послѣдняя скажетъ,
То на умѣ его сверху и ляжетъ»...
Отрывки революціонныхъ идей, вольтерьянство, изуродованное
русскимъ полудикимъ помѣщикомъ, мдатицизмъ, соединяемый съ
травлей крѣпостныхъ, классическій стиль въ транскрипціи Сумаро­
ковыхъ, метафизика Германіи, утопическій соціализмъ, ученіе Маркса,
синдикализмъ, анархизмъ... Съ жадностью голоднаго готентота мы
поглощали все это, не переваривая, но за то стремясь немедленно
провести въ жизнь самую послѣднюю доктрину, прилетѣвшую къ намъ
изъ Германіи или изъ Франціи.
.Въ этомъ смыслѣ можно сказать, что не только милитаристы
нѣмецкіе, изобрѣтатели усовершенствованныхъ орудій, принциповъ
новой стратегіи, открытій техники и пр., но и ученые и теоретики
Германіи принесли громадную военную пользу своей странѣ. Ибо
брошюры и изслѣдованія нѣмецкихъ ученыхъ, которыя мирно лежали
на полкахъ нѣмецкихъ книжныхъ магазинахъ и служили темей ве-

- 87
чернихъ собесѣдованій за вечернимъ чаемъ старыхъ теоретиковъ,—
въ Россіи воспринимались восторженными и механически послѣдова­
тельными учениками, какъ нѣчто, немедленно зовущее на бей. Эти
брошюры намъ стоили десятковъ молодыхъ поколѣній, сгнившихъ
изъ за нихъ въ Туруханскомъ краю, въ тюрьмахъ, пропавшихъ на
висѣлицахъ и пр. Эти же брошюры по существу являлись источникомъ
того хаоса, который создался въ Россіи въ 1917 году къ вящей славѣ
германскаго оружія.
Весь вопросъ былъ въ томъ, можно ли въ полудикой Россіи,
съ совершенно неразвитыми формами промышленности и хозяйства,
съ невѣжественнымъ населеніемъ, гдѣ скрѣпы культуры еле еле
сохраняютъ нормальное движеніе жизни, да еще въ годины неслыхан­
ной войны, окончательно подорвавшей хозяйство страны,—можно ли
броситься, очертя голову, въ безумный рискъ новаго «опыта»—осуще­
ствленія въ этой странѣ соціалистическихъ форлдъ> быта?
Можно или нѣтъ?
Вопросъ рѣшать было некогда. Надо было спѣшить использовать
моментъ. И моментъ былъ использованъ. На специфическомъ языкѣ
партійныхъ органовъ и кружковъ, наводнившихъ всю Россію неимо­
вѣрными комбинаціями иностранныхъ и русскихъ словъ,—это назы­
валось «углублять» революцію.
Углубить революцію значило вырыть пропасть между классами
и между группами населенія и наполнить образовавшіяся пропасти
человѣческой кровью. Вуалировать реальное содержаніе событій
и ихъ простой житейскій смыслъ не станетъ ни одинъ честно мыслящі й
революціонеръ, не боящійся фразъ и въ то время не прячущійся за
ними.
Принципъ классовой вражды въ его революціонномъ значеніи
не можетъ не дорости до той реальной претворенное™ въ жизнь,
когда онъ уже будетъ написанъ въ жизни страны и народа не чернилами
по бумагѣ, а кровью по землѣ.
Но классовая вражда расширилась въ содержаніи своего понятія
и охватывала не только враждующія группы, но совершенно незави­
симыя, существованіе которыхъ совершенно не строится на какихъ
либо экономическихъ привилегіяхъ, а, наоборотъ, все обосновано
на духовномъ трудѣ. Противъ народа стремились возстановить, какъ
враждебную его интересамъ,—интеллигенцію
Если принять во вниманіе, что здѣсь надо было не рабски копироватьидеи французской революціи, а приводить въ жизнь бытовую прак­
тику ненависти и вражды, быстро вспыхивающихъ и принимаю-

■— §8

щихся на любой почвѣ, въ силу жизненнаго неравенства, то можно
не удивляться искусству и силѣ людей, которые могли зажечь такіе
пожары по всему, буквально, лицу русской земли.
— «Кровь прольется»,—говорили зловѣще пророки современ­
ности. Мирная идиллія начала революціи, когда было свергнуто
единодержавіе и были открыты врата передъ народомъ въ безконеч­
ность шествія впередъ, къ культурѣ, праву, свободѣ, расцвѣту,—
быстро нарушилась. Бѣлоснѣжный агнецъ революціи былъ весь
забрызганъ кровью.

Мало по малу, строясь изъ тысячъ фактовъ, русская революці я
обогатилась хроникой кровавыхъ кошмаровъ, трагическихъ курьезовъ
и ужасовъ.
Демагогія была причиной начавшихся варварствъ, а не иниціа­
тива самого народа. Посѣвы демагогіи въ деревнѣ Виктора Чернова,
оказавшагося впослѣдствіи, какъ это ни странно, правѣй Кале гаевыхъ
и Спиридоновой, съ одной стороны, и стремленія къ развалу арміи
братаніемъ и проповѣдью мира—съ другой, а также стремленіе «де­
мократизировать» армію и не только убить въ ней подчиненіе и нор­
мальную дисциплину, но и создать внутри самой арміи нѣчто вродѣ
братоубійственной войны,—дали пышные всходы.

Начались погромы и убійства въ помѣщичьихъ владѣніяхъ и небывалаятравля сухопутныхъ и морскихъ воинскихъ чиновъ. Впослѣдствіе
же проявленія звѣрства охватили все и вся въ Россіи и обнаружились
все разрастающимся кровавымъ кошмаромъ, въ которомъ населеніе
дичало и- устаивало этотъ кошмаръ, какъ нѣкую «соціалистическую
норму» и порядокъ новаго быта.
Само собою разумѣется, что сѣмена демагогіи, проповѣдь взаимной
вражды, система натравливанія, возбужденіе недовѣрія и злобы,
различныхъ и чуждыхъ другъ другу по основному строю группъ
населенія, облегчались прежде всего колоссальной невѣжественностью
и тьмойнарода. Въ этойтьмѣ носили свѣтильники не для самого свѣта,
а для поджоговъ. Естественно,—начались пожары.
Передъ лицомъ неотложныхъ и серьезнѣйшихъ, какъ вопросъ
жизни или смерти, задачъ, предстоявшихъ арміи,—-занялиськоренной
ломкой ея быта не на основѣ подлинной справедливости, а на основѣ
безсмысленной мести. По крайней мѣрѣ, таковыми именно оказались
результаты. Предоставленная самой себѣ и не введенная въ русло
разумной и строгой дисциплины долга и труда, солдатская масса
приняла новыя основы строя демократической арміи, какъ возмож-

ноетъ мстить за старыя обиды. И въ результатѣ—колоссальное число
жертвъ, среди которыхъ столько неповинныхъ.
Кошмары Кронштадта, Гельсингфорса, Выборга, Севастополя—
во флотѣ и длинный списокъ жертвъ въ сухопутной арміи—таковы
результаты, непосредственно послѣдовавшіе за знаменитыми приказами
о демократизаціи арміи. Развалъ ея въ дальнѣйшемъ и признаніе
самими большевиками, иниціаторами развала,—необходимости дис­
циплины, знанія, спеціалистовъ и строгости дисциплинарнаго взы­
сканія обнаружили, трагическую и гибельную ошибочность приня­
тыхъ мѣръ.

Въ средѣ самихъ же большевиковъ, оказавшихся, впрочемъ,
въ дальнѣйшемъ—«правыми» и отстраненными отъ власти, раздались
голоса протеста, когда въ печати оглашались подробности этихъ
кошмаровъ.
Такъ на броненосцѣ «Петропавловскъ» матросы убивали офице­
ровина палубѣ особыми молотами кувалдами на глазахъ всей команды
(«Нов. Жизнь»), Въ Выборгѣ, при извѣстіи о выступленіи генерала
Корнилова, взволнованные слухами объ измѣнахъ команднаго со­
става, солдаты арестовали командира корпуса ген. Орановскаго,
ген. Васильева, коменданта крѣпости ген. Степанова и др. Арестован­
ныхъ отвезли на автомобилѣ на гарнизонную гауптвахту. Вѣсть объ
арестѣ генераловъ стала собирать солдатскія массы, задерживавшійся
у входа въ Саймскій каналъ. Здѣсь собралось человѣкъ 5С0 —600,
среди которыхъ было и нѣсколько штатскихъ.
«Едва отошелъ автомобиль съ членами солдатскаго комитета,
арестовавшаго генераловъ, какъ изъ толпы закричали:—«Нашего
брата за 15 яблокъ разстрѣливали, а тутъ съ измѣнниками церемо­
нятся». Изъ заволновавшейся толпы послышались крики:—«Измѣн­
ники, кровопійцы»... Вооруженныя группы солдатъ съ криками
и бранью бросились къ дверямъ гауптвахты. Гауптвахта охранялась
особымъ вооруженнымъ отрядомъ человѣкъ въ 20, обязаннымъ охра­
нять, во что бы то ни стало, узниковъ отъ всѣхъ посягательствъ. Неиз­
вѣстно, что происходило въ помѣщеніи гауптвахты, но только вскорѣ
оттуда вывели окровавленнаго коменданта крѣпости Степанова.
Кто то ударилъ его по лицу и вслѣдъ затѣмъ посыпались удары. При­
кладомъ винтовки размозжили несчастному голову, онъ упалъ, его схва­
тили и поволокли къ проливу. У разводной части моста окровавлен­
наго и истерзаннаго генерала бросили въ воду, а когда онъ выплылъ,
стали бросать въ него полѣньями дровъ и стрѣлять изъ винтовокъ.

- 90 -

Вода покрылась кровью, а тѣло пошло ко дну. Къ моменту, когда
несчастный былъ уже мертвъ, прибѣжала къ берегу его жена.
Покончивъ съ комендантомъ, толпа вытащила командира корпуса
генерала Орановскаго, котораго истязали, а затѣмъ, полумертваго
бросили бъ воду и обстрѣливали въ водѣ, Слѣдующими погибли ге­
нералъ Васильевъ и полковникъ Кореніусъ.
Вслѣдъ затѣмъ по направленію къ гауптвахтѣ показались группы
солдатъ съ новыми арестованными жертвами. Вели двухъ подполков­
никовъ Глендзича и Карповича, подталкиваемыхъ штыками. При
видѣ ихъ толпа бросилась навстрѣчу съ криками—«Смерть и Ммъ».
Глендзичъ былъ избитъ и сброшенъ въ воду. Карповичъ самъ взошелъ
на мостъ. Какой то солдатъ подошелъ и сдѣлалъ движеніе, желая
толкнуть его въ спину. Въ этотъ моментъ выстрѣломъ, предназначав­
шимся для Карповича, солдатъ былъ убитъ. А Карповичъ, крикнувъ,
что онъ не боится смерти, самъ бросился въ воду. Теченіе вынесло его,
а выстрѣлами и онъ былъ до бит ъ.
Послѣ этого начался самосудъ надъ офицерами въ городѣ. Разбив­
шись на небольшія группы, солдаты разыскивали жертвъ, справля­
лись по телефону, дома ли такой то, вызывали по дѣламъ службы
въ часть, выводили на улицу и разстрѣливали, добивали йітыками
и прикладами, топили въ заливѣ. Нѣкоторыхъ вѣшали въ загородныхъ
паркахъ. Такъ въ паркѣ Монрепо нашли трупы офицеровъ, лица
которыхъ были изуродованы до неузнаваемости. Узнавшійонасиліяхъ,
командиръ минной роты Бородинъ прибылъ на паровомъ катерѣ въ
городъ, но едва вышелъ на берегъ,, какъ былъ убитъ своими же под­
чиненными минерами. Его адъютантъ, получивъ рану въ животъ,
притворился мертвымъ. Когда убійцы ушли, онъ доползъ до домика
сторожа, куда пришла его жена и перевязала рану. Но убійцы бро­
сились разыскивать тѣло адъютанта, нашли его и добили, а потомъ
трупы командира и адъютанта отвезли на катерѣ и спустили въ за­
ливъ.
Командира 1-го крѣпостного полка, Дунина на глазахъ его семьи
избили и сбросили въ заливъ. Трупы убитыхъ не позволили семьямъ
извлечь для погребенія,—«пускай плаваютъ»,—былъ отвѣтъ. Только
на третій день, благодаря вмѣшательству финляндскихъ гражданскихъ
властей послѣдовало разрѣшеніе на погребеніе отъ гарнизоннаго
солдатскаго комитета. При погребеніи никто изъ воинскихъ чиновъ
не смѣлъ присутствовать (<Рѣчь>>).
Въ газетѣ, выходившей въ дѣйствующей арміи—«Нашемъ Вѣст­
никѣ» сообщенъ случай самосуда солдатъ надъ поручикомъ Ванна-

к
- 91 комъ. Солдаты потребовали у него выдачи револьвера и стали его
преслѣдовать. Защищаясь отьнихъ, онъ ранилъ одного солдата. Они
привязали его къ лошади и волокли до полнаго изнуренія лошади,
а затѣмъ бросили трупъ въ кустахъ».
«Сказавшій передъ полкомъ рѣчь батальонный командиръ Мака­
ревичъ, призывавшій къ военнымъ занятіямъ и протестовавшій про­
тивъ безконечныхъ митинговъ, былъ подвергнутъ избіенію. Его спасли
подоспѣвшіе офицеры и помогли сѣсть на лошадь. Но солдаты ста­
щили полковника съ лошади и добили» («Русск. Сл.»).
Полковникъ Церетелли и прапорщикъ Ширяевъ телеграммой
въ «Русск. Сл.» удостовѣряютъ фактъ растерзанія до смерти толпой
солдатъ трехъ офицеровъ на станціи Калин ковичи. Объ истязаніи
генерала Л. солдатами Нешавскаго полка поступило дѣло на разсмот­
рѣніе выборныхъ полковыхъ, бригадныхъ и корпусныхъ комитетов?;.
Въ Екатеринодарѣ хорунжій кубанскаго пластунскаго полка Орловъ,
находившійся на излѣченіи въ мѣстномъ лазаретѣ, былъ растерзанъ
командой служителей.
«Русскія Вѣдомости» перепечатываютъ изъ «Революціонной Евпа­
торіи» слѣдующее извѣстіе отъ военно-революціоннаго .евпаторій­
скаго комитета:
— «Въ виду поступающихъ въ военно-революціонный комитетъ
запросовъ о судьбѣ арестованныхъ, не числящихся въ спискѣ подслѣд­
ственныхъ, военно-революціонный комитетъ объявляетъ во всеобщее
свѣдѣніе, что въ дни гражданской войны въ Евпаторіи военно-рево­
люціоннымъ комитетомъ рядъ лицъ, въ цѣляхъ огражденія отъ само­
суда возбужденныхъ массъ былъ препровожденъ на суда, стоявшія
на рейдѣ, на коихъ, по полученнымъ свѣдѣніемъ, дѣйствующимъ
отрядомъ черноморскаго флота вышеупомянутые арестованные въ
числѣ 42-хъ человѣкъ были преданы смерти («утоплены въ морѣ»).
Такъ арестованные для избавленія отъ самосуда были ограждсі ы
отъ кошмара насильственной смерти.
Въ большевистской «Новой Жизни» находимъ разсказъ очевидца
рабочаго, который выѣхалъ вмѣстѣ съ делегаціей рабочихъ на фронтъ
для передачи подарковъ отъ Сов. раб. деп. Вагоны по назначенію съ
приготовленными подарками для окопныхъ солдатъ не были пущены,
а вскорѣ оказалось, что съ многихъ пломбы были сорваны и 'многое
изъ нихъ было въ пути раскрадено. На станціи Макошино очевидецъ
вмѣстѣ съ товарищами узнали, что должны сдать подарки революціон­
нымъ отрядамъ и вмѣстѣ съ начальникомъ отряда Яковлевымъ отпра­
вились въ Бахмачъ.—«Около 12 часовъ дня,—разсказываетъ въ

- 92 «Новой Жизни» Н. Смирновъ,—въ вагонъ, въ которомъ помѣщался
штабъ Яковлева,ввели двухъ офицеровъ, задержанныхъ въ окрест­
ностяхъ. Приведенныхъ допрашивалъ солдатъ Башмаковъ, который
произвелъ на меня впечатлѣніе не вполнѣ нормальнаго человѣка,
что впослѣдствіе и подтвердилось. Изъ офицеровъ одинъ оказался
по фамиліи Силинымъ, а другой Прохоровымъ. Допросъ снимался
по семейному: никакого протокола не вели, документы, найденные
у офицеровъ, были сожжены. Для меня было ясно, что офицерамъ
угрожаетъ какая то опасность. Въ корридорѣ я обратился къ одному
изъ солдатъ съ вопросомъ, что ожидаетъ офицеровъ. И получилъ
лаконическій отвѣтъ:
— «Отправимъ въ штабъ Духонина».
Еще не соображая, что это за штабъ, но предчувствуя что то
очень недоброе, я просилъ разъяснить, куда же отправятъ офицеровъ.
И я получилъ отвѣтъ, отъ котораго у меня волосы зашевелились:
— «Выведемъ изъ вагона и разстрѣляемъ».
В'ь корридорѣ я встрѣтилъ двухъ человѣкъ, бесѣдовавшихъ до­
вольно громко. Одинъизъ нихъ, красногвардеецъ во время разговора
■ заряжалъ винтовку. Другой былъ матросъ. Изъ ихъ разговора я по­
нялъ, что это были тѣ, которымъ было поручено разстрѣлять офице­
ровъ. Разговоръ же ихъ шелъ о томъ, кому изъ нихъ и какія доста­
нутся вещи еще не убитыхъ людей.
Около 4-хъ часовъ дня Башмаковъ отдалъ приказъ:
— «Ведите ихъ».
Офицеры были выведены изъ вагона. Я прильнулъ къ стеклу
окна и впился глазами въ пространство. Тамъ, черезъ желѣзно-до­
рожные пути, шли два человѣка, обреченные на смерть. Цѣлая вѣч­
ность, казалось, прошла, пока они скрылись изъ виду за насыпью.
Черезъ нѣсколько минутъ я услышалъ восемь или девять выстрѣловъ.
А еще немного погодя на насыпь поднялись два человѣка, въ рукахъ
которыхъ было верхнее офицерское платье. Когда они подошли по­
ближе, я узналъ въ нихъ тѣхъ, кому было поручено убійство. Войдя
въ вагонъ, они тутъ же принялись искать въ карманахъ платья покой­
ныхъ и подѣлили между собой найденныя деньги.
На мой вопросъ, знаетъ ли объ этомъ командующій Муравьевъ,
я получилъ отвѣтъ, что Муравьевъ самъ въ своихъ рѣчахъ предла­
галъ расправляться съ офицерами безпощадно.
вечеромъ того же дня въ вагонъ явилась дама и объяснила, что
она жена офицера Маньковскаго изъ мѣстечка, прозваннаго «Курень
смерти», что мужъ ея, недавно вернувшійся изъ галиційскаго фронта,

- 93 былъ взятъ пришедшими къ нимъ солдатами вмѣстѣ съ жильцомъ
офицеромъ и что они еще не вернулись обратно. Ея взволнованный
видъ и разсказъ объ исчезнувшемъ мужѣ многихъ заставилъ смутиться.
Ей было сказано, что мужа ея еще не приводили. Дама умоляла ука­
зать, гдѣ она можетъ найти мужа, ей отвѣтили:
— Нигдѣ вы его не найдете. Когда его приведутъ къ вамъ, тогда
и узнаете.
Дама ушла. Ей вслѣдь раздались смѣхъ и шутки по поводу того,
что мужъ ея находится въ «штабѣ Духонина».
Таковъ этотъ безхитростный разсказъ объ одномъ изъ многихъ
кошмаровъ «углубленной» революціи, разсказъ, въ которомъ цини­
ческія и отвратительныя бытовыя черты спокойной дѣлежки вещей,
надѣтыхъ на приговоренныхъ неизвѣстно за что людей, пріѣхавшихъ
съ фронта, еще усиливаютъ впечатлѣніе.
По поводу же заявленія упомянутаго въ разсказѣ Башмакова
о кровожадныхъ рѣчахъ отставленнаго, но не мало натворившаго
Муравьева, находимъ отчеты о слѣдующихъ его рѣчахъ; въ которыхъ
хвастовство, маніачество, кровожадность и безуміе слились въ одно
невообразимое цѣлое.
«Сотни генераловъ, можетъ и гысячи,—разсказывалъ Муравьевъ
о своей мести въ Кіевѣ,—убиты безпощадно. Такъ мы мстили. Нашъ
лозунгъ—быть безпощаднымъ. Мы побьемъ и австрійскіе корпуса,
посланные на помощь украинцамъ. Имѣя право на отдыхъ, я первый зову
къ міровой борьбѣ. Говоря у аппарата по прямому проводу съ Вла­
диміромъ Ильичемъ Ленинымъ, я сказалъ ему, что хочу идти со своими
революціонными войсками завоевать весь міръ... Мнѣ не нужны оваціи,
а нужны воины»... («Зар. Росс.»).
Въ это же время военная секція ц. и. к. рабочихъ, солдатскихъ,
матросскихъ и крестьянскихъ депутатовъ, выпустила воззваніе къ
крестьянамъ, въ которомъ были такія заявленія:
«Если вы не придете въ наши ряды, то предателей мы будемъ
вѣшать не собственными руками, а руками униженныхъ ими и при­
мемъ всѣ мѣры, чтобы за каждую голову пролетаріата—легло пять­
десятъ головъ предателей».
Это не особенно грамотно и понятно, но, во всякомъ случат,
свирѣпо.
Самъ же Муравьевъ заявилъ въ своей рѣчи городскимъ представите­
лямъ Одессы, что будетъ оборонять городъ отъ нѣмцевъ и что, если «мы
будемъ побѣждены и вынуждены будемъ оставить Одессу, то пусть
знаютъ, что мы камняна камнѣ не оставимъ. Я превращу Одессу,—

- 94 сказалъ этотъ новый Бонапартъ, вѣрнѣе каррикатура на него,—въ
груду пепла. Это вамъ говоритъ Муравьевъ. И такъ, впередъ, во имя
торжества интернаціональнаго пролетаріата и святой революціи».
Предшествовавшее этимъ кошмарамъ убійство генерала Духо­
нина не менѣе кошмарно по своимъ подробностямъ. За два дня до
своей кончины генералъ Духонинъ говорилъ:—«Я знаю, что меня
ожидаетъ». Но онъ полагалъ, что его, подобно многимъ другимъ,
посадятъ въ Петропавловскую крѣпость и будутъ судить. О дикой
расправѣ вооруженныхъ людей надъ безоружнымъ онъ не могъ думать.
Онъ заявилъ о готовности сдать командованіе назначенному
вмѣсто него Крыленко и ждалъ его пріѣзда въ Могилевъ. Послѣдній
пріѣхалъ и къ нему въ вагонъ былъ доставленъ въ автомобилѣ Духо­
нинъ. Вагонъ стала осаждать возбужденная и возбуждаемая толпа.
Напирали на вагонную дверь. Попытка, очень неувѣренная, Кры­
ленко остановить самосудъ не имѣла успѣха. Его не слушали и лѣзли
въ вагонъ. Убѣжденія Крыленко не дѣйствовали на толпу. Кто то изъ
нея потребовалъ, чтобы толпѣ «показали» Духонина. Эго былъ лукавый
ходъ. Духонина привели, чтобы показать его толпѣ. Она пришла въ
неистовство. Толпа ринулась внезапно на вагонныя двери. Въ вагонъ,
по показанію корреспондента «Р. С.», вскочило нѣсколько красно­
гвардейцевъ. Одинъ изъ нихъ развернулъ бѣлый плакатъ, на кото­
ромъ было написано:—«Военно-революціонный судъ». Другой подалъ
Духонину бумагу, которую тотъ прочелъ и понялъ, что его ожидаетъ.
Въ бумагѣ былъ написанъ смертный приговоръ.
Этому новому напору сторонниковъ самосуда не было дано рѣ­
шительнаго отпора новымъ главнокомандующимъ Крыленко съ его
командой. По свидѣтельству печати, Крыленко только «схватился
за голову и сидѣлъ, не отрывая рукъ отъ лица».
Красногвардейцы стали вытаскивать Духонина изъ вагона. Ге­
нерала держали за плечичи за руки. Онъ стоялъ на площадкѣ. Ему
удалось вырвать правую руку и онъ поднялъ ее въ знакъ своего же­
ланія говорить. Но въ эту минуту какой то матросъ подскочилъ и
поднесъ къ его горлу револьверъ. Раздались два выстрѣла. Трупъ
полетѣлъ на подмостки при крикахъ—«урра»... Трупъ былъ изорванъ
и превращенъ въ кровавую массу.

4.
Таковы кошмары крови и безумія, совершенные въ военномъ
быту. Среди кровавыхъ ужасовъ гражданской хроники вопіютъ

- 95 кровью файы убійства Шин гарева и Кокошкина. Немало легло жертвъ
и результатомъ кровавой недѣли октябрскаго возстанія. Что же ка­
сается безконечной хроники разгромовъ помѣщичьихъ усадебъ, улич­
ныхъ самосудовъ и въ особенности охватившей югъ и сѣверъ граждан­
ской бойни,—то только исторія сможетъ дать общій очеркъ того
хаотически-кроваваго и безумнаго, что происходило.

Москвѣ суждено было два раза постигнуть испытаніе огнемъ
и желѣзомъ, предоставивъ мирныхъ жителей, дѣтей, женщинъ, заня­
тыхъ культурнымъ трудомъ жителей всѣмъ1 ужасамъ обстрѣловъ,
пожаровъ, разрывовъ снарядовъ, пулеметному дождю и винтовоч­
нымъ патронамъ. Въ декабрѣ Дубасовъ—принципу самодержавія
и самодержавнаго порядка пожертвовалъ со спокойной совѣстью
тысячами мирныхъ жителей. Въ октябрѣ-—большевики для устроенія
соціальнаго рая, для опыта съ разсоренной, нищей и безграмотной
страной произвели то же испытаніе огнемъ и желѣзомъ.
Внѣшняя картина поразительно совпадала. Совпаденіе вырази­
лось прежде всего въ полномъ презрѣніи къ жизни и личности гра­
жданина, жителя, обывателя, какъ презрительно третировала напу­
ганныхъ людей газета «Ссціалъ-Демократъ». Какъ и при Дубасовѣ,
Москва гремѣла взрывами снарядовъ и трещала пулеметными уго­
щеніями, какъ и при Дубасовѣ, обстрѣливали дома съ ничѣмъ непо­
винными жителями, которые должны были подъ градомъ выстрѣловъ,
съ дѣтьми и самыми необходимыми вещами перебираться въ дома,
гдѣ не угрожала близкая опасность.
Какъ и въ декабрѣ, господиномъ положенія сталъ не человѣкъ
идеи, а человѣкъ съ винтовкой.
По улицамъ наблюдалось шествіе «бѣженцевъ» и переселенцевъ,
бѣжавшихъ изъ одного обстрѣливаемаго квартала въ другой. Въ
паникѣ и безуміи страха и тоски замеръ весь городъ. Пылали дома,
и разрывались среди улицъ и площадей снаряды. Это было прелю­
діей, первымъ вступленіемъ къ разразившейся потомъ во всей Россіи
гражданской“*войнѣ.
Когда все это кончилось,—-узнали, что были казнены—частично
Кремль, превосходный домъ на Тверскомъ бульварѣ и другой въ концѣ
его. А цѣлыя груды труповъ, какъ бревна, лежали для опознанія
в'ь моргѣ университета. Вслѣдъ затѣмъ одна за другой погребальныя
процессіи являлись какъ бы апоѳеозами того, что происходило.
— «Обыватель, какъ крыса, вылѣзъ изъ своихъ норъ»,—шутилъ

послѣ этого «Ссціалъ-Демс-кратъ». Такъ опредѣленно выразилось
презрѣніе къ человѣку, къ человѣческой жизни, къ судьбѣ дѣтей,
женщинъ, близкихъ со стороны насадителей земного рая.
Послѣ этого началось то отупѣніе несчастнаго обывателя рос­
сійской совѣтской республики, въ которомъ онъ сталъ привыкать,
какъ къ бытовымъ явленіямъ, къ свистопляскѣ крови и насилій на
Руси. Ночи сопровождались разбоями и убійствами, носивщими ха­
рактеръ эпидемическій. Съ утра онъ читалъ о бойняхъ въ городахъ
и селахъ всей Россіи. То одинъ, то другой классъ населенія, то одна,
то другая политическая партія объявлялись врагами народа и пре­
давались на произволъ насильниковъ. Такъ врагами народа были
объявлены представители партіи народной свободы.
Надо ли удивляться послѣ этого тому, что въ январѣ вся мысля­
щая Россія содрогнулась при извѣстіи о звѣрскомъ убійствѣ Шингарева и 'Кокошкина.
Въ Маріинской больницѣ, въ Петербургѣ, въ ночь на 7-ое января
1917 г. были звѣрски убиты бывшіе министры, члены Учредительнаго
собранія, А. И. Шин гаревъ и Ф. Ф. Кокошкинъ.
Оба они были переведены въ больницу 6-го- января, ихъ доста­
вили красногвардейцы, вооруженные- винтовками (четыре человѣка).
Кокошкину была отведена палата № 27, а Шингареву—24.
Ф. Ф. Кокошкинъ, серьезно больной туберкулезомъ; около де­
сяти часовъ вечера легъ спать. Шингаревъ же долге сидѣлъ въ своей
комнатѣ и читалъ «Три мушкетера» Дюма. Около одиннадцати къ
обоимъ заходилъ врачъ Свіяжниковъ и долго бесѣдовалъ. По словамъ
дѣлавшаго обходъ врача, Шингаревъ находился въ возбужденномъ
состояніи, жаловался на тюремный режимъ и высказывалъ опасеніе
за дѣтей, оставшихся безъ призора послѣ смерти жены.
Когда главный врачъ покинулъ лечебницу, во всемъ помѣщеніи
ея, кромѣ тяжело больныхъ, оставалась дежурная сестра милосердія
и двѣ сидѣлки, а внизу у парадной лѣстницы былъ швейцаръ. Вход­
ная дверь была заперта на ключъ. В?» 12 часовъ ночи потухло электри­
чество, и большой корридоръ лечебницы слабо освѣщался керосино­
вой лампочкой.
Въ корридорѣ, за столикомъ, близъ палатъ №№ 24 и 27 располо­
жились два безусыхъ юноши, красногвардейца, вооруженныхъ вин­
товками. Они остались, чтобы, по ихъ словамъ, «охранять» узниковъ.
На вопросъ врача, сколько времени они будутъ оставаться въ боль­
ницѣ, они отвѣтили неопредѣленно, съ улыбкой:—«Сколько нужно
будетъ»,—-а другой отвѣтилъ:—«До смѣны».

- 97 -

Послѣ 12 часовъ ночи въ больницѣ все затихло. Только въ одной
палатѣ у тяжело больной бодрствовала сестра милосердія. Около
часу раздался сильный звонокъ. На вопросъ швейцара, кто идетъ,
звонившіе отвѣтили, что пришелъ караулъ для смѣны охранявшихъ
Шйнгарева и Кокошкина.. Швейцаръ открылъ дверь.—Въ прихожую
ввалилось человѣкъ 10—12 матросовъ, солдатъ и красногвардейцевъ,
вооруженныхъ винтовками и револьверами. Одинъ изъ нихъ, въ
сѣрой солдатское шинели и въ папахѣ, повидимому, старшой, рѣзко
сказалъ швейцару:—«Покажи, гдѣ тутъ у васъ переведенные изъ
Петропавловской крѣпости». Когда швейцаръ замѣшкался, одинъ
изъ вошедшихъ пригрозилъ ему револьверомъ.
Получивъ указаніе отъ швейцара, вошедшіе направились на
3-й этажъ, на площадкѣ котораго ихъ встрѣтила сидѣлка. На вопросъ
ея, куда они идутъ, вошедшіе отвѣтили—смѣнять караулъ. Въ корри­
дорѣ третьяго этажа пришедшіе пошептались съ двумя, несшими
раньше «охрану», послѣ чего послѣдніе удалились или же смѣшались
съ пришедшими, это установлено не было. Неизвѣстный въ папахѣ
направился къ сидѣлкѣ и попросилъ ее дать свѣчу или лампу.
Взявъ изъ рукъ ничего не подозрѣвавшей сидѣлки кухонную лам­
почку. человѣкъ въ папахѣ и солдатской шинели въ сопровожденіи
двухъ-трехъ военныхъ и одного статскаго прямо направился въ пала­
ту Кз 24, въ которой спалъ Шин гаревъ. Оттуда вскорѣ послышались
выстрѣлы.
Выйдя изъ палаты № 24, убійцы поспѣшили въ комнату № 27 и
оттуда также загремѣли выстрѣлы, направленные убійцами въ безо­
ружнаго человѣка.
Затѣмъ вся эта подлая компанія спустилась съ лѣстницы и ушла.
Сбѣжавшіяся па выстрѣлы сидѣлки и сестра нашли Кокошкина
уже мертвымъ. Шингаревъ же, истекавшій кровью, тяжко стоналъ.
Поднятый руками сидѣлокъ и сестры, онъ со стономъ сказалъ:—«Мнѣ
холодно... Мнѣ страшно» .. Около 2 съ половиной ночи скончался и
Шингаревъ.
Этотъ возгласъ:—«Мнѣ холодно, мнѣ страшно»—какъ онъ хо­
рошо передаетъ настроеніе и чувство всѣхъ чуткихъ и духовно живыхъ
людей въ той «соціалистической» Россіи, гдѣ такъ привольно себя чув­
ствовали убійцы, бандиты и еженощно обогащавшіеся разбойники.
У Кокошкина обнаружены двѣ огнестрѣльныя раны:—одна въ
ротъ, другая въ грудь. Профессора и борца за народъ разбудили боль­
ного и выстрѣлили ему въ ротъ и въ грудь. Какая очерчивается кар­
тина хладнокровнаге и подлѣйшаго разбойничества. Кругомъ голо7

- 98 вы—лужа крови, обильно смочившая бѣлье и крестъ на груди. Другая
рана—смертельная, въ сердцѣ.
Шин гарева убійцы застали спящимъ на лѣвомъ боку. Они выпу­
стили въ него три пули. Одна рана навылетъ, бъ обѣ щеки, дала обиль­
ное кровотеченіе, другая рана въ грудь, третья рана въ животъ вызвала
внутреннее кровоизліяніе, которое и было причиной смерти.
Убійцы не были найдены, несмотря на приказы объ ихъ розыскѣ
и арестѣ. Гнуснѣйшее изъ убійствъ осталось безнаказаннымъ, какъ и
многія другія.
Среди поучительныхъ событій углубленной Россійской револю­
ціи не послѣднее мѣсто долженъ занять и разстрѣлъ петроградской
манифестаціи въ день открытія Учредительнаго Собранія. Двигавшіеся
съ различныхъ частей города со знаменами и плакатами безоружные
манифестанты направлялись къ Таврическому дворцу. Въ процессіи
принимали участіе: городскіе и земскіе работники, офицеры, учащіеся,
рабочіе и солдаты. Стрѣляли въ манифестантовъ на Знаменской ул.,
на Бассейной, гдѣ б ли прикладами, штыками. Толпѣ демонстран­
товъ, шедшихъ къ Таврическому дворцу, преградили путь красногвар­
дейцы. Вышедшій для переговоровъ съ ними распорядитель вернулся
съ заявленіемъ, что къ дворцу не пропускаютъ. Когда манифестація
послѣ этого двинулась впередъ, раздались залпы не въ воздухъ, а въ
манифестантовъ, среди которыхъ оказались убитые и раненые. Былъ
убитъ наповалъ членъ исполнительнаго комитета крестьянскихъ де­
путатовъ, Логиновъ,представительница партіис.-р., Горбачевская была
убита со знаменемъ въ рукѣ. Кромѣ того были раненые и убитые.
Среди той волны погромовъ, убійствъ, сожженій домовъ и имѣній,
которая прокатилась по помѣщичьей Россіи и ознаменовалась цѣлымъ
рядомъ ненужныхъ звѣрствъ и безцѣльныхъ жестокостей и вандальствъ, особенно выдѣляется убійство писателя—толстовца Леонида
Семенова, опростившагося интеллигента, который ушелъ въ пародъ про­
повѣдовать миръ и любовь. Онъ былъ убитъ деревней (Рязанской губ.),
несмотря на отличныя отношенія съ крестьянами, убитъ потому, что
изъ «баръ». Въ Тамбовской губ. толпа крестьянъ разгромила одно изъ
культурнѣйшихъ имѣній князя Вяземскаго, послѣ чего арестовала его
и его жену. Условіемъ освобожденія князя толпа поставила немедлен­
ное отправленіе его на фронтъ. Кн язь согласился и подъ конвоемъ былъ
отправленъ на станцію «Грязи» Юго-Востс-чн. жел.дор. для дальнѣй­
шаго отправленія его въ дѣйствующую армію. На станціи «Грязи» на­
ходился въ это Бремя воинскій эшелонъ, солдаты котораго стали издѣ-

- 99 ваться надъ княземъ. Послѣ продолжительныхъ истязаній князь былъ
убитъ озвѣрѣвшими солдатами.
Въ Кіевской губ. безчинства солдатъ запаснаго полка послужили
поводомъ для столкновенія съ отрядомъ драгунъ, вызванныхъ для ох­
раны имѣнія кн. Сангушко. Раздраженные солдаты отправились къ
замку, чтобы отомстить князю. На дорогѣ они встрѣтили четырехъ всад­
никовъ, то были племянникъ князя, его сестра, драгунскій офицеръ и
вѣстовой. Увидѣвъ солдатъ, они повернули обратно. Вслѣдъ имъ раз­
дались выстрѣлы, которыми былъ раненъ племянникъ князя. Всад­
ники скрылись въ замкѣ, толпа съ криками и угрозами бросилась за
ними.
Солдаты ворвались въ замокъ черезъ нѣсколько входовъ. Племян­
никъ и племянница князя въ суматохѣ убѣжали. Ворвавшаяся толпа
приступила къ разрушенію и грабежу. Громили все, что попадалось
подъ руку. Уничтожена была обширная коллекція археологическихъ
древностей, великолѣпная библіотека, содержавшая много рѣдкост­
ныхъ рукописей исторической цѣнности и книгъ, а также богатыя кол­
лекціи художественнаго фарфора. Уничтоженъ золотой шатеръ ко­
роля Яна Собѣсскаго, хранившійся, какъ національная реликвія.
Погибло множество полотенъ художниковъ высокой цѣнности.
Самого князя, 89-лѣтняго старика вытащили солдаты изъ замка
и на дамбѣ, неподалеку отъ замковыхъ воротъ, убили. Князь умолялъ
позвать къ нему ксендза, чтобы исповѣдаться и помолиться передъ
смертью. Его ударили прикладомъ въ грудь. Старикъ былъ настоль­
ко крѣпокъ, что не упалъ. Его вторично ударили прикладомъ по го­
ловѣ. Онъ все стоялъ. Тогда кто то воткнулъ ему штыкъ въ спину.
Князь повалился, какъ снопъ. Лежачаго ударили, штыкомъ въ грудь.
Старикъ схватился руками за штыкъ. На тѣлѣ князя насчитано 30
порѣзовъ и семь штыковыхъ глубокихъ ранъ. Замокъ послѣ раззоренія былъ подожженъ.
Всѣ эти факты тонутъ въ морѣ той кровавой вакханаліи и безу­
держнаго звѣрства, которыя нашли себѣ мѣсто въ дни гражданской
войны въ Саратовѣ, Ростовѣ на Дону, Кіевѣ, въ Крыму и пр. Все со­
вершившееся заставило М. П. Арцыбашева въ своемъ фельетонѣ о
убійствахъ сказать, что—«истинно бытовымъ явленіемъ смертная казнь
сдѣлалась только въ наши дни». Только теперь,—-пишетъ авторъ «За­
писокъ писателя» («Свобода» № 40) смертная казнь потеряла всѣ свои
исключительныя и торжественныя формы, сбросила театральную маску
и стала простой, грязной, будничной, какъ уличная дѣвка.
— «Я помню, какъ въ столыпинскіе дни, несмотря на всѣ строго7*

100 -

сти цензуры, газеты помѣщали на видномъ мѣстѣ телеграммы о смерт­
ныхъ приговорахъ и отдѣльно о приведенныхъ въ исполненіе.
Нынѣ мы о разстрѣлахъ узнаемъ изъ хроники происшествій, на­
печатанныхъ петитомъ на послѣдней страницѣ.
— «... А палачъ!... Прежде это былъ звѣрь, гадъ, исключительное
существо, услугами котораго пользовались, но на котораго смотрѣли
съ ужасомъ и отвращеніемъ.
Теперь это заурядные люди, которые уже не прячутъ лица своего
подъ маской, а убиваютъ среди бѣла дня, на глазахъ у всѣхъ, а послѣ
казни мирно шествуютъ покурить и попить.
— «Въ столыпинскіе дни имена казненныхъ оглашались во все­
общее свѣдѣніе...—Нынѣ имена ихъ Ты, Господи, вѣси, а трупы ва­
ляются по улицамъ, гдѣ нибудьза хлѣбными амбарами, на,дворахъ ко­
миссаріатовъ»...
— «И народъ привыкъ, и дѣти играютъ въ самосудъ»...
И далѣе Арцыбашевъ останавливается на кошмарномъ дѣлѣ убій­
ства семи человѣкъ студентовъ, которые неизвѣстно по чьему постано­
вленію были «казнены»:
Суть дѣла заключалась въ слѣдующемъ:—2-го марта около 3-хъ
часовъ дня въ штабъ перваго партизанскаго рабоче-крестьянскаго крас­
наго соціалистическаго отряда при центральномъ исполнительномъ
комитетѣ (Шпалерная, 44) сообщили, что группа анархистовъ совер­
шила нападеніе на бюро военно-плѣнныхъ при областномъ комит.
союза городовъ. Въ этотъ домъ былъ отправленъ отрядъ партизанъ въ
30-40 человѣкъ, подъ начальствомъ комиссара Понюшкина. Домъ былъ
оцѣпленъ, но анархистовъ тамъ не нашли. Понюшкинъ распорядился
о повальномъ осмотрѣ всѣхъ квартиръ. Во время осмотра матросъ
Черкашинъ открылъ дверь въ квартиру дѣлопроизводительницы бюро
военно-плѣнн., Кирьяновой, гдѣ увидѣлъ компанію молодежи: шесть
человѣкъ студентовъ. Трое изъ нихъ, братья Генглезъ были одѣты въ
офицерскую форму съ погонами. На столѣ стояла бутылка вина. Чер­
кашинъ извинился, закрылъ дверь и ушелъ.
Но спустя нѣсколько минутъ онъ вернулся въ сопровожденіи пар­
тизанъ и замѣтилъ, что на офицерахъ погонъ не оказалось. Это раздра­
жило Черкашина. Онъ кричалъ:
— «Зачѣмъ вы спрятали погоны? Разъ они были на васъ, не нужно
ихъ было прятать. За вашу трусость васъ нужно разстрѣлять!»...
На студентовъ во время объясненія наводилось оружіе. Вошедшій
Понюшкинъ велѣлъ произвести въ квартирѣ обыскъ и арестовать и
увезти студентовъ, обѣщая партизанамъ разстрѣлять ихъ завтра.

— 101 —

Присутствовавшія на вечеринкѣ барышни умоляли на колѣняхъ
не убивать студентовъ. Арестовавъ ихъ, отрядъ Понюшкина увезъ
всѣхъ шестерыхъ. Въ Смольномъ арестованныхъ принялъ комендантъ
и помѣстилъ ихъ въ подвалъ № 1. При комендантѣ матросъ Черка­
шинъ кричалъ арестованнымъ: —«Я васъ все равно убью». Сопрово­
ждавшимъ арестованныхъ дѣвушкамъ велѣли уйти и «въ интересахъ
слѣдствія» ничего не сообщать объ ихъ арестѣ роднымъ и знакомымъ.
На слѣдующій день, около пяти часовъ, въ Смольный явился ма­
тросъ Черкашинъ и предъявилъ бумагу коменданту Смольнаго отъ ко­
мандира партизанскаго отряда Дргира и комиссара Понюшкина съ
требованіемъ выдать шесть арестованныхъ студентовъ подъ расписку
Черкашина. Передъ тѣмъ съ той же бумагой Черкашинъ ѣздилъ въ
помѣщеніе партизанскаго отряда и вызывалъ «добровольцевъ ѣхать
на разстрѣлъ».
Отыскалось восемь или девять палачей. Ихъ имена установили—
Яковлевъ, Федюнинъ, два брата Чернявскихъ, Сесеновъ, Скировъ,
Головкинъ.
Арестованные были выданы комендантомъ Смольнаго, каковымъ
былъ матросъ Мальковъ. Шестерыхъ узниковъ усадили на грузовой
автомобиль и повезли. Студенты были обрадованы, что ихъ такъ ско­
ро увозятъ изъ Смольнаго, предполагая, что ихъ везутъ на допросъ.
Но когда грузовикъ выѣхалъ за городъ, студентамъ стало ясно, что
происходитъ что то неладное. Грузовикъ подъѣхалъ къ лабазамъ Ка­
лашниковскимъ. Студентамъ скомандовалъ матросъ Черкашинъ:—
«Сходи»...
— «Неужели насъ будутъ разстрѣливать?»—сказалъ кто то изъ
студентовъ. Отвѣтъ послѣдовалъ утвердительный.
Студентовъ стащили съ мотора. Въ просьбѣ написать роднымъ за­
писки имъ было отказано. Имъ приказали выстроиться у стѣны. Рань­
ше, чѣмъ они успѣли,Исакъ слѣдуетъ, стать, послѣдовали залпы. Упали
сначала двое, потомъ трое, потомъ послѣдній.
Командовавшій разстрѣломъ Черкашинъ подошелъ къ убитымъ,
осмотрѣлъ ихъ трупы и заглядывалъ въ глаза, чтобы убѣдиться: мертвы
ли. Одинъ изъ студентовъ проявилъ признаки жизни. Черкашинъ въ
упоръ выстрѣлилъ ему въ голову. Послѣ этого Черкашинъ явился въ
помѣщеніе партизанъ на Шпалерную и доложилъ Понюшкину, что
«операція исполнена аккуратно».
— «Кто то взялъ,—пишетъ по этому Арцыбашевъ,—нѣсколькихъ
человѣкъ, отвезъ ихъ на задворки и убилъ, неизвѣстно зачѣмъ и по­
чему. А власть, не знающая ни убійцъ, ни убитыхъ, ни обстоятельствъ

— 102 —
дѣла, все таки равнодушно соглашается, что въ данномъ случаѣ про­
изошла именно—«казнь»—т.-е. актъ серьезнѣйшаго государственнаго
правосуді я».
—«... Какія человѣческія слова метутъ выразить предсмертную
тоску человѣка, который не знаетъ, за что его убиваютъ, который увѣ­
ренъ въ своей невинности, который видитъ, что его казнятъ только по
недоразумѣнію и въ то же время безпомощенъ доказать, ибо его не
слушаютъ, не хотятъ слушать»...
Можно было бы привести еще десятки и сотни случаевъ, отъ кото­
рыхъ шевелятся волосы на головѣ и становится противной жутко жить
послѣ документовъ такой человѣческой гнусности. Но важны не сами
по себѣ отдѣльные факты, а важенъ напрашивающійся изъ нихъ вы­
водъ, что въ концѣ копцевъ мы подошли естественно и неотвратимо, сп­
лою событій, къ неслыханному озвѣрѣнію на Руси.
«Суды народной совѣсти», эти самосуды, какъ бы они не обставля­
лись,—дали рядъ случаевъ неистовой вакханаліи звѣрства при пол­
ной неизвѣстности того, кто былъ объектомъ этого звѣрства: винов­
ный или невинный. Изъ Саратова сообщаютъ газетѣ, что толпа, при­
шедшая въ ярость, пойманному преступнику свернула голову лицемъ
къ спинѣ, такъ что у него изъ горла фонтаномъ хлынула кровь. Дру­
гого превратили въ мѣшокъ костей.
Въ Киренскомъ уѣздѣ народный судъ постановилъ зашить въ мѣ­
шокъ крестьянку, виновную въ выгонкѣ самогонки, и бить о землю
до тѣхъ поръ, пока не умретъ' («Дѣло Народа»), Въ Тверской губерніи
народный судъ приговорилъ парня за кражу къ «морозной смерти».
Въ трескучій морозъ приговореннаго вывели въ одной рубашкѣ на пло­
щадь и начали поливать холодной водой, пока онъ не оледенѣлъ. Кто
то изъ жалости пристрѣлилъ его». («Дѣло Нар».).
«Въ Сарапульскомъ уѣздѣ,—сообщаетъ та же газета,—народный
судъ судилъ муже-убійцу жену. Любовника ея приговорили къ смерти,
а жену къ зарытію въ землю живой. Любовника убили, вырыли для
него могилу, положили туда трупъ, а сверху посадили живую свя­
занную женщину и стали засыпать ее землей. Уже изъ подъ засыпан­
ной земли все еще раздавались заглушенные крики:—«Караулъ...
Батюшки»...
Въ Свіяжскомъ уѣздѣ, по свидѣтельству «Уфимскаго Вѣстника»,—
волостной комитетъ приговорилъ четверыхъ, подозрѣваемыхъ въ грабежѣ, къ сожженію на кострѣ. Среди сожженныхъ была и женщина»,
въ послѣднемъ мѣсяцѣ беременности».
И т. д. и т. д.

— 103 —
Вотъ еще одинъ изъ синодика военныхъ ужасовъ, которымъ мы
закончимъ далеко не полную хронику кошмаровъ, щадя нервы чита­
теля.
«Жена одного изъ разстрѣлянныхъ въ Севастополѣ офицеров:,
Свѣчина, разсказываетъ, что она наняла водолаза для извлеченія бро­
шеннаго въ море вмѣстѣ съ другими разстрѣлянными офицерами трупа
своего супруга. Но едва водолазъ спустился въ море, какъ тотчасъ же г ачалъ сигнализировать, чтобы его подняли наверхъ. Когда онъ снялъ съ
себя аппаратъ, онъ былъ мертвенно блѣденъ и съ ужасомъ повторялъ:—
«Они говорятъ... тамъ—собраніе.Они размахиваютъ руками»...
По просьбѣ г-жи Свѣчивой погрузился въ воду другой водолазъ,
но пробывъ тамъ нѣсколько минутъ поди ялсятакже наверхъ и заявилъ,
что среди множества труповъ, находящихся на днѣ, опознать Свѣчина
невозможно. Что же касается испуга товарища, то водолазъ объяснилъ,
что картина подводнаго царства тамъ дѣйствительно страшная. Уби­
тые офицеры были сброшены въ воду съ привязанными къ ногамъ
камнями. Въ томъ мѣстѣ, гдѣ сии быти сброшены, вода очень глубока
и теченіе настолько значительное, что трупы, хотя и не уносятся ведой,
но находят-сявъ стоячемъ положеніи, благодаря грузу, привязанному къ
ногамъ. Теплое морскоетеченіе производитъ то движеніе рукъ утоплен­
никовъ, которое первый водолазъ принялъ за жестикуляцію. Жертвы
ужаснаго самосуда находятся на очень блйжргАЪразстояніи одинъ отъ
другого, и если окинуть взглядомъ всю группу разомъ, то кажется,
что это своеобразныймитингъпокойниковъ, тамъ, подъ водой, вопію­
щихъ объ ужасахъ ихъ казни. Разсказчица добавляетъ, что первый
изъ водолазовъ сошелъ съ ума.

О разгромѣ культурныхъ цѣнностей здѣсь уже и говорить не
приходится. За 917 годъ значительная часть русской художественной
сокровищницы или погибла или была предметомъ купли и продажи.
Уничтожались промышленные сады, уничтожались зоологическіе
парки, библіотеки, художественныя коллекціи, историческія собра­
нія и пр.
Если прибавить къ этому удушенную печать и терроръ въ области
печатнаго слова, то картина будетъ полная.
Немудрено, что видъ столь опозоренной и столь позорно пав­
шей страны внушилъ поэту Бальмонту его горькія строки:

... Я знадъ поля, желтѣющія рожью,
Высокій трудъ, правдивыя слова.
Я приходилъ и видѣлъ: къ придсрсжью

- 104 Вездѣ склонялась свѣтлая трава.
Я зналъ людей,—ихъ мѣрныя движенья
Съ теченьемъ звѣздъ въ одинъ слагались ладъ.
Въ глазахъ дѣтей свѣтилось отраженье
Цвѣтовъ полей и тѣхъ, что красятъ садъ.
... Я зналъ любовь къ'таинственному краю,
Гдѣ жертвы были сладостью сердецъ.
И вотъ—съ какой теперь я болью знаю,
Что самой яркой сказкѣ есть конецъ.
Среди своихъ, какъ быть мнѣ иновѣрцемъ!..
Густая ночь, спаси, укрой отъ дня!
Нельзя дышать, ни жить съ пробитымъ сердцемъ,
Нѣтъ больше въ мірѣ братьевъ у меня!..

Въ этой Россіи, Россіи крови и кошмаровъ—Плехановъ сдѣлался
старымъ буржуемъ и отсталымъ глупцомъ, Короленко зачисленъ въ
лагерь контръ-революціонеровъ, вся печать радикальная, печать
борцовъ, художниковъ, публицистовъ, ученыхъ—стала травимой,
презираемой и оплевываемой. Только нѣсколько гороховыхъ шутовъ
литературы, лишенныхъ того высшаго, что есть живое духовное
утвержденіе,—побѣжали за колесницей «побѣдителей». Роль этихъ
бѣгущихъ за колесницей—жалка.
5.
И не только объ одномъ темномъ невѣжественномъ народѣ можно
было на основаніи этихъ страшныхъ дней сказать, что мы еще дикари
и еще не приготовлены къ дару свободы, но и про большую часть
той русской интеллигенціи, которая дала себя одѣть въ шоры и на­
мордники партійныхъ завѣтовъ и кромѣ нихъ не видѣла свѣта въ
окошкѣ.
Мы оказались варварами потому, что органически не могли по­
нять того принципа свободы, о которомъ столько говорили и шумѣли.
Не могли понять, что свобода—для всѣхъ, а не только для насъ.
Переворотъ у насъ поняли, какъ возможность душить однихъ
взамѣнъ другихъ. Потому что внѣ насилій у насъ не представляютъ
никакихъ формъ власти и организаціи.'
И самое народоправство насыщено было у насъ атмосферой такой
злобы, такого непримиримаго духа насилія, что святая правда народ­
наго освобожденія была извращена въ корнѣ.
И наиболѣе чуткая часть русской интеллигенціи съ перваго же

— 105 —
дня классовой пропаганды и разжиганія брато-ненавистничества
поняла и почувствовала, что свершается злое, скверное дѣло подъ
флагомъ будто бы народныхъ интересовъ.
И на Руси снова запахло старымъ привычнымъ запахомъ наси­
лія. И старый нашъ знакомый Держиморда лишь немного видоиз­
мѣнился и принялъ чуть-чуть новый ликъ.' И вотъ наконецъ онъ
откинулъ покрывало и явился во всей цинической наготѣ и неприко­
сновенности. — Сыскъ, негласный надзоръ, цензура, обыски, пол­
нѣйшая «прикосновенность» личности, жилища и даже образа мыслей,
умерщвленіе печатнаго слова, угрозы зажатія рта и подлинное за­
жатіе рта, стремленіе всѣхъ, инакомыслящихъ, повалить и наступить
имъ ногой на горло... О, Держиморда, въ той или иной формѣ, но
это снова ты!.. Не узнать тебя нельзя, гдѣ бы ты ни проявился, въ
самодержавной ли Россіи, въ революціонной Франціи или въ рево­
люціонной Россіи. Сущность твоя всегда едина.
И благообразный ликъ народа искаженъ и ему приданы черты
злобнаго животнаго ожесточенія. Когда мы читали о тѣхъ расправахъ
. народнаго возмущенія, которыя совершались въ моменты перепол­
неннаго народнаго гнѣва, при деспотіяхъ, намъ п нятенъ былъ
кошмаръ народныхъ расправъ. Народъ подымался противъ насильни­
ковъ, вооруженныхъ съ ногъ до головы и залитыхъ кровью народа...
Но когда въ свѣтлый часъ дарованія всѣхъ правъ и выхода на
безконечную дорогу свободы и человѣчности народъ подымаетъ руку
на своего же учителя—интеллигенцію и злобно, оскаливаясь, какъ
звѣрь, ворчитъ на пего, убиваетъ, уродуетъ, обливаетъ презрѣніемъ
и враждой!.. Когда безънуждыи вопреки всему вънародѣ возбуждаютъ
ликъ ката, палача, убійцы,—становится страшно и за судьбу самогв
народа и за общіе выводы о человѣкѣ...
Развѣ свободу поняли, какъ свободу отъ права, отъ гуманности, отъ
морали,—отъ всѣхъ этихъ старыхъ «буржуазныхъ предразсудковъ»?..
Тѣ элементы, которые восприняли это передѣланное на чисто
разбойничій ладъ ницшеанство, дали просторъ своему.темпераменту
и своему аппетиту къ жизни и сумѣли прекрасно приспособиться
къ новымъ знаменамъ и къ новымъ пѣснямъ.
Философія множества изъ тѣхъ, которые задавали тонъ времени
-и насыщали его своей грубостью к своей узостью, опредѣлялась!ѣмъ
мудрымъ афоризмомъ, который пишущій эти строки услышалъ отъ
одного чиновника, искренняго черносотенца. Объявивъ о своей при­
надлежности къ самой крайней партіи, онъ торжествующе добавилъ:
— «Держи носъ по вѣтру»...

Этихъ, «держащихъ носъ по вѣтру» въ несчастной Россіи со­
ціализма и коммунизма было столько, что отъ нихъ каждый день и въ
особенности каждую ночь взламывались кассы, и столы, и ящики обы­
вателей, проламывались черепа и пускались пули въ лбы мирныхъ
жителей, виновныхъ въ томъ, что сразу, безъ разговоровъ, не отда­
вали все свое достояніе ночнымъ ницшеанцамъ и практикамъ немед­
леннаго анархизма и коммунизма.
Въ своей сѣрой массѣ Россія звѣрѣла. .Мертвая, сырая, вся по­
груженная въ хлябь нищеты, невѣжества, сна и до революціи лежала
въ летаргіи рабскаго и пассивнаго состоянія. Страшная раскачка
революціи и первобытные лозунги, которыми воздѣйствовали на
темный народъ крайнія партіи, дали логически неибѣжные резуль­
таты въ этой средѣ озвѣрѣнія и тупости. И городъ, и деревня оказа­
лись на одинаковой степени.
Въ Россіи не стало жалости, въ Россіи не стало .милосердія. Въ
Россіи стали на убиваемаго человѣка смотрѣть, какъ на падаль, какъ
на мертвыхъ мухъ. Воцарился самый дикій и грубѣйшій видъ анар­
хизма. Вотъ признаніе одного изъ публицистовъ, передающее само­
чувствіе культурнаго человѣка въ соціалистической Россіи:
— «Основы государственности, обезпечивающія право, закон­
ность, порядокъ, охраненіе жизни, активную культурную работу,—
подрыты и уничтожены. Нѣтъ возможности жить, дышать, работать,
мыслить тамъ, гдѣ царятъ произволъ, бандиты, разбойники, гдѣ
среди бѣла дня грабятъ, гдѣ, наконецъ, одинъ день жизни стоитъ
мѣсячнаго заработка интеллигентнаго труженика.
— «И самая страшная правда,—продолжаетъ публицистъ,—
рѣжущая и горькая, вопіетъ передъ нами человѣческой кровью и
ужасами циническаго, голаго, дикаго звѣрства. Когда читаешь, какъ
эстонецъ-морякъ впился въ горло Шингарева, прежде чѣмъ стали
стрѣлять, и пытался его задушить; какъ убивали въ Севастополѣ
офицеровъ, устроивъ картину планомѣрнаго звѣрскаго избіенія;
какъ во время желѣзно-дорожной катастрофы съѣхавшіеся на телегахъ
крестьяне съ скрестныхъ селъ не только не педали раненымъ во время
крушенія помощи, но стали снимать съ истекающихъ кровью одежду
и грабить;... какъ бандиты въ Москвѣ въ одномъ мѣстѣ подвергаютъ
человѣка долгой пыткѣ, рѣжутъ ему щеку и выкалываютъ глазъ,
требуя денегъ, а въ другомъ—сгоняютъ всѣхъ обитателей меблирован­
ныхъ комнатъ въ одну, велятъ имъ стать спиной къ грабителямъ и
потомъ пускаютъ залпъ въ спину, убивая и раня безоружныхъ, то
невольно скажешь:

— 107 —

— Россія самымъ тяжкимѣ образомъ озвѣрѣла. Ее привели въ
страшное рабье и звѣриное состояніе. И то, что таилось у нея подъ
коростой невѣжества и тьмы:—духовный инстинктъ правды и милости,
убивается въ эти кровавые дни... Съ дьявольскимъ упорствомъ дѣло
взаимней вражды въ Россіи перекидывалось съ мѣста на мѣсто, охва­
тывал© все новые углы страны, дѣля лозунгами вражды и злобы
города и села на враждующія партіи, льющія кровь и убивающія
другъ друга, какъ лютыхъ враговъ. Братья по родинѣ трупами
устилали путь другъ другу».
Къ этому надо прибавить, что въ дни, когда пишется эта книга,
кровавый кошмаръ началъ рѣдѣть на. Руси, и, объятые маревомъ
этого злого навожденія темные люди стали просыпаться и трезвѣть.
Признаки этого отрезвленія уже видны.
Какъ уже было сказано,—принципы насажденія соціализма въ
Россіи были точнымъ сколкомъ мѣропріятій и духа самодержавія.
Соціализмъ инсценировалъ пріемы самодержавнаго фельдфебеля,
найдя, что то, что было позорно въ рукахъ самодержавія, стало необы­
чайно прекрасно въ рукахъ коммуниста.
Вотъ почему по прежнему въ Россіи царили побѣдоносные ло­
зунги: «Тащи и не пущай». А Держиморда задрапировался въ соціали­
стическій плащъ, чувствуя себя гораздо выше и интереснѣе Робе­
спьера и Марата и уже заявляя претензіи на такое то число страницъ
въ исторіи. Тотъ же запахъ махорки, насилія, казармы и удушья
царитъ въ Россіи, за тѣмъ лишь исключеніемъ, что прежде были
области чистой мысли, куда этотъ запахъ не проникалъ. Теперь же его
насильственно внѣдрили всюду.
«Уплотнили ненависть»,—сказалъ по этому поводу одинъ изъ
современныхъ писателей, заимствуя терминъ изъ моднаго словаря,
уснащеннаго такими словами,—какъ совнаркомъ, совдепъ, цикура,
наштаверхъ и пр.
«Отъ взаимной ненависти труда и капитала"родилась ненависть
всѣхъ неимущихъ ко всѣмъ имущимъ и перешла въ ненависть сначала
всѣхъ плохо одѣтыхъ ко всѣмъ хорошо одѣтымъ, а потомъ всѣхъ
невѣжественныхъ ко всѣмъ интеллигентнымъ».
Не только растравили классовую ненависть, но и національную:
украинецъ сталъ ненавидѣть великоросса, казакъ—малоросса, поляки—московитовъ, на Кавказѣ воскресили рѣзню армянъ и татаръ, под­
нялись снова навѣты на евреевъ...
Въ арміи солдаты и офицерство стали въ отношенія травящихъ
и травимыхъ.

108 —
И даже въ самой средѣ соціалистическихъ партій пышно приня­
лись сѣмена гнойнаго разложенія. Большевики возненавидѣли мень­
шевиковъ, лѣвые эсъ-эры правыхъ эсъ-еровъ, анархисты большевиковъ
и пр. и пр.
Спеціалисты по враждѣ и расколу, партіи въ своемъ подпольѣ
вынашивали этотъ ядъ и потомъ распространили ее, какъ ядовитые
газы, по всей землѣ.
Завершительнымъ актомъ этого благодѣянія служитъ натравли­
ваніе города на деревню и обратно.
А голодъ, разруха, фантастическая и грабительская дороговизна,
при свистопляскѣ спекуляціи и всеобщаго грабежа разнуздавшихся
и разведшихся въ необычайномъ количествѣ грабителей и хищниковъ
довершила этотъ рай самочувствія.
Во всѣхъ областяхъ почувствовалось завершеніе и своеобразное
«разрѣшеніе» поставленныхъ углубленной революціей проблемъ.
Проблема мира и интернаціональнаго братства разрѣшилась
колоссальными побѣдами Германіи на Западѣ и занятіемъ обширнѣй­
шихъ и богатѣйшихъ территорій у насъ.
Проблема братства завершилась братской рѣзней и всеобщимъ
дикимъ озвѣрѣніемъ.
Проблема равенства свелась къ равенству голода.
Быть можетъ дѣлу чистаго и истиннаго соціализма и не нанесенъ
уронъ, но въ сознаніи европейскаго пролетаріата примѣръ Россіи,
изодранной, нищей и погруженной въ развалъ и разруху, надолго
явится нагляднымъ изображеніемъ того «Пьянаго Илота», который
у римлянъ являлся иллюстраціей и нагляднымъ урокомъ паденія.
Исторія, конечно, очиститъ страницы пылающей въ огнѣ и крови
современности отъ шлака, нечистотъ и грязи. И освободитъ то не­
многое, что было въ ней прекраснаго красотой духовной, красотой
того неумирающаго идеализма, который всегда игралъ первенствую­
щую роль въ исторіи русскаго освободительнаго движенія и только
въ 1917 году былъ признанъ «буржуазнымъ предразсудкомъ».
Но даже и перевертывая страницы исторіи и судя о томъ, что
было не во вчерашнемъ днѣ нашей жизни, а въ далекомъ прошломъ,
невольно содрогаешься, встрѣчая страницы такого звѣрства, мучи­
тельства и насилія, отъ котораго леденѣетъ кровь. Просвѣтленная
многимъ прекраснымъ и героическимъ, революціонная Россія внесла
на свои страницы многое и такое, отъ чего будетъ въ ужасѣ отвращаться
ея культурный потомокъ.

ОГЛАВЛЕНІЕ.
Стр.

Предисловіе................................................................

3

Часть I.
КОШМАРЫ ЕДИНОВЛАСТІЯ
Глава I.................................................. •...........................................................................

9

Глава II. Иванъ Грозный.............................................................................................

16

Глава III. Петръ Великій.....................................................

27

Глава IV. Анна Іоановна и Петръ І-й ... -..............................................

36

Глава V. Александръ І-й и Николай І-й................... •.........................................

45

Глава VI. Николай ІІ-й.—1905-й годъ.—Начало 1917-го .................................

57

Часть

II.

КОШМАРЫ КОЛЛЕКТИВА.....................................................................................

69

БИБЛІОТЕКА

„РЕВОЛЮЦІЯ и НУМРГ.
библіотека «революція и культура» имѣетъ цѣлью выдвинуть
передъ читателемъ цѣлый рядъ острѣйшихъ и задѣвающихъ каждаго живаго н
мыслящаго человѣка вопросовъ, имѣющихъ глубокую связь съ переживаемыми
событіями.
Возможность иллюстрировать выводы и идеи запретнымъ прежде историче­
скимъ и битовымъ матеріаломъ—застазляеть перечиотрѣть всѣ острые и сущест­
венные вопросы нашей жизни и исторіи пои СЙ'ВТ'Б СВОБОДЫ И ПРАВА.
БИБЛІОТЕКА «РЕВОЛЮЦІЯ и КУЛЬТУРА» заключаетъ въ себѣ 12 ИЗЯЩ­
НО ИЗДАННЫХЪ
БОЛЬШИМЪ ТОМОВЪ СЪ ГРАВЮРАМИ, ПОРТРЕТАМИ,
ИЛЛЮСТРАЦІЯМИ, ВЪ ХУДОЖЕСТВЕННЫХЪ МНОГОКРАСОЧНЫХЪ ОБЛОЖ­
КАХЪ.

ВЪ БИБЛІОТЕКЪ «РЕЗОЛЮЦІЯ и КУЛЬТУРА» принимаетъ участіе:
Преф. В. М. Устинозъ, проф. 8. Ѳ. Татоиіанцъ, Ю. И. Айхёнвальдъ, А." А. Бе­
резой, пр.-доц. В. И. Пикета, А. К. Джизелггввъ, прав.-доц. Л. В. Успенскій,
гірив.'ДоЦ. Н. В. Устрялзвъ, А. К. Топорковъ, Н. Я. Абрамовичъ, С. Шямамеиій и
другія историческія, философскія и критическія силы.

Соціальный рай в» тэт®я? а,—Проф. В. Ѳ. Тохоміазща
и ироф. В. М. Устинова.
Содержаніе:—Утопія, ученія и системы о конечныхъ цѣляхъ коллек­
тивнаго устроительства.— Соціалисты, мэралчеты, проповѣдники, мистики.—
Попытки’практическихъ ус>-рое:г:й: фалапегепіл, общежитія, колоніи и пр.
Книга «СОЦІАЛЬНЫЙ РАЙ НА ЗЕМЛЪ» исчерпываетъ матеріалъ всѣхъ
системъ и попытокъ устроенія соціальнаго рая и являеіея исторіей человѣческаго
стремленія къ справедливости и соціальному счастью.

йд®з?івь» ©®®р0®веэдій:0;й двягзшратіга — А. К. Тзларказа«
С оде ржа ні е,—Что такое свобода?—Что такое равенство?—Что таксе
братство? и пр.
В< зможно-ли то равенство, о которомъ мечтаютъ теорики утопическаго
соціализма, достижимо ли вообще уравненіе людей въ границах-, ихъ жизнен­
но! < бопьбы и
сниженія, какъ понимать подлинное рхзеяство и какъ понимать
подлинную свободу?

1!Ьм ріэволюцая ('Зожда и в &д®аи ы®).—Ю. И. Айхенвальдъ.

боціальная вивисекція. — Бунтъ и бытъ. — Нализанъ.— Конецъ ревслиц.
раиактики и проч.

„Религія зэяян и духа5’—Н. Я. Абрамовича.
Евангеліе челов. жизни.—Святая аеяля и святая яяогь.— Пути священные.—
Осиовлеаіе плоти и духа.—Огненныя крылья.—И пр.

й.тарзшазЕЯ’ъ—А. А. Бэрзвсго.
Содержаніе: Анархизмъ и обсолютный издизядуалнз’лъ. Анархизмъ
ебщестзенность. Анархизмъ и раціонализмъ. Анархизмъ я злономичесній матеріа­
лизмъ. Анархизмъ и политика. Анархизмъ и его средства. Анархизмъ и право.
Анархизмъ и нац'онзлизкъ. Анархизмъ, какъ общественный идеалъ. Анархизмъ и
■ зозреьеииозть. Анар/з-гіезніман:;фзг.ъ

Ксшвдарьв

м нБродовяаотія — С. Шимзнскагз.

Психологія жестокости.—Русскій абсолютизмъ.—Французская революція.—
Русская революція.

Крестьянскіе бунтгьз въ Рсосіи.—Пр.-дсц. В. И. Пичета.
Содержаніе:—Стихія разрушеній,
пожарищъ и разгромовъ.—
Стенька разинъ. — Платовъ. — Идеи крестьянскихъ возстаній. — Звѣриное въ
человѣкѣ и пр.
Въ условіяхъ самодержавія и-безправнаго слова оставалось не освѣщен­
нымъ одно изъ грандіознѣйшихъ явленій русской жизни: стихійные народные
бунты, проявляющіеся при стимулахъ—ЗЕМЛИ и ВОЛИ, самыя глубокія
черты русской психологіи сказались въ этихъ историческихъ страницахъ.

Раотяінімыя

Надеина.

Сѳдержаиі е:—Русская интелигенція и охранное отдѣленіе,—Само­
державный строй и революціонное подполье.—Какъ созидалась и функціони­
ровала охранка.—Знаменитые предатели.—Психологія человѣческой продажно­
сти.—Рѣдкіе документы человѣческой совѣсти.—Геній предательства.—Пятна
гангрены на тѣлѣ русскаго общества и пр.

Диктатур® пролетаріата.—Ю. И. Айхенвальда,
Содержа ні е:— 1. Недорозумѣніе нашей революціонной эпохи. —
2.-Классная вражда и надъ-класовее сознаніе.-—3. Каменная стѣна разъеди­
ненія.—4. Подлинный идеалъ Есе-человѣческаго единенія и пр.

Революція, терроръ и

—А. Н. Дживелегова.

Революція и ея движущія силы.—Этапы революціи.—Терроръ.—Рево­
люціонное управленіе.—Программа террора и пр.

Иеззегжеииы»
Содержа ні е:—Вѣчные изгнанники, лишенные троновъ: Франціи,
Англіи, Португаліи, Турціи, Персіи. — Послѣдній романов-. — Психологія
сверженнаго царизма и пр.

|Ией8адйна. въ револвоціоннеизъ
Со д е р ж а и і е:—1) Вѣчно-женственное и революція.—2) Какое должно
быть подлинное освобожденіе женщины.—3) Омужчиненная женщина—4) Сво­
бода женскаго начала и.его проявленія.—5) Женщина и мужскія иллюзіи.—
б) Какъ добивалась женщина свободы.—7) Тайна гармоніи отношеній и пр.
Борьба женщины за свободу создала не мало уродствъ и ненормально­
стей, съ другой же стороны чрезвычайно ОБОСТРИЛА вопросъ о женско­
мужскихъ отношеніяхъ. Въ этомъ вопрссѣ много скопилось яда, гнили и бо­
лѣзненности.
Въ книгѣ «Женщина въ революціонномъ народоправствѣ»—авторъ призна­
етъ за женщиной безграничное право на полноту всѣхь достиженій въ жизни,
но въ то же время ратуетъ за вѣчное и прекрасное начало женстЕенности.
Подписная цѣна на всѣ 12 томовъ безъ пересылки 48 рублей. Допускается
разсрочка: при подпискѣ 4 руб. 80 н. и при полученіи каждаго тома—3 руб. Bö к.
к за доставку въ г, Москвѣ по 25 коп. съ каждаго тома.

Въ виду

затруднительныхъ условій бумажнаго рынка и типографскихъ работъ,
изданіе печатается въ органиченнонъ количествѣ экземпляровъ.

Москва, Тверская, Благовѣщенскій пер., д. 5. Тел. 3-99-4J.

ПіпііШшсти «ГБВ68ШЦІЯ 8 ШИШ»