А. Максимов - Геккель и его «Мировые загадки»
Предисловие к 11-му изданию
Глава I. ПОСТАНОВКА МИРОВЫХ ЗАГАДОК
Наше правосудие
Наше государственное устройство
Наша церковь
Антропизм
Космологическая перспектива
Число мировых загадок
Решение мировых загадок
Разум, чувство и откровение
Философия и естествознание
Материализм и спиритуализм
Троичность субстанции
Глава II. СТРОЕНИЕ НАШЕГО ТЕЛА
Сравнительная анатомия
Черты позвоночных у человека
Черты четвероногих у человека
Черты млекопитающих у человека
Черты плацентарных у человека
Черты обезьян у человека
Черты узконосых у человека
Группа человекообразных
Глава III. НАША ЖИЗНЬ
Сравнительная физиология
Целлюлярная физиология
Целлюлярная патология
Физиология млекопитающих
Неовитализм
Глава IV. ОНТОГЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА
Теория зародышевых листков
Яйцевая клетка и семенная клетка
Теория гастреи
Яйцевая и семенная клетки человека
Зачатие, или оплодотворение
Человеческий зародыш
Зародышевые оболочки у человека
Плацента у человека
Глава V. ИСТОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА
Трансформизм
Теория происхождения
Теория отбора
Основной биогенетический закон
Антропогения
Глава VI. СУЩНОСТЬ ДУШИ
Монистическая психология
Понятия психологии
Психологические метаморфозы
Объективная и субъективная психология
Точная психология
Психофизика
Психология животных
Психология народов
Онтогенетическая психология
психология
Место психологии в ряду биологических наук
Глава VII. ЛЕСТНИЦА ДУШИ
Шкала ощущений
Шкала движений
Шкала рефлексов
Простые и сложные рефлексы
Шкала представлений
Шкала памяти
Ассоциация представлений
Инстинкты
Шкала разума
Речь
Шкала эмоций, или аффектов
Шкала воли
Свобода воли
Обзор главных ступеней в развитии душевной жизни
Глава VIII. ОНТОГЕНИЯ ДУШИ
Мифы о происхождении души
Физиология возникновения души
Наследственность души
Психологический атавизм
Эмбриональная психогения
Постэмбриональная психогения
Глава IX. ГЕНЕАЛОГИЯ ДУШИ
Главные ступени филетической психогении
III. В. Душа безнервных многоклеточных
Губки
Орган души у позвоночных
Филетические ступени развития мозговой трубки
История души млекопитающих
Глава X. СОЗНАНИЕ ДУШИ
Человеческое сознание
II. Неврологическая теория сознания
IV. Биологическая теория сознания
V. Клеточная теория сознания
VI. Атомистическая теория сознания
Трансцендентность сознания
Физиология сознания
Патология сознания
Онтогения сознания
Филогения сознания
Глава XI. БЕССМЕРТИЕ ДУШИ
Бессмертие одноклеточных организмов
Космическое и личное бессмертие
Вторичный танатизм
Происхождение веры в бессмертие
Вечная жизнь
Духовная субстанция
Душа-эфир
Жидкая и твердая душа
Бессмертие души животных
Доказательства в пользу атанизма
Доводы против атанизма
Атавистические иллюзии
Глава XII. ЗАКОН СУБСТАНЦИИ
Закон сохранения силы
Единство закона субстанции
Кинетическое понятие субстанции
Пикнотическое понятие субстанции
Дуалистическое понятие субстанции
Масса, или телесное вещество
Избирательное сродство элементов
Эфир
Сущность эфира
Эфир и масса
Сила и энергия
Всемогущество закона субстанции
Борьба за закон субстанции
Закон субстанции, или универсальный закон, в освещении дуалистической и монистической философии
Глава XIII. ИСТОРИЯ РАЗВИТИЯ МИРА
Сотворение субстанции
Сотворение отдельных вещей
Учение об эволюции
Пространство и время
Universum perpetuum mobile
Энтропия вселенной
II. Монистическая геогения
III. Монистическая биогения
IV. Монистическая антропогения
Глава XIV. ЕДИНСТВО ПРИРОДЫ
Углеродная теория
Телеология и механика
Цель в неорганической природе
Цель в органической природе
Цель в теории естественного отбора
Учение о нецелесообразности
Целеустремленность в органических телах
Нравственный миропорядок
Провидение
Цель, предназначение и случай
Глава XV. БОГ И МИР
Триплотеизм
Амфитеизм
Монотеизм
Натуралистический монотеизм
Мозаизм
Христианство
Ислам
Миксотеизм
Личный антропизм бога
II. Пантеизм
III. Атеизм
Глава XVI. ЗНАНИЕ И ВЕРА
Специфическая, энергия сенсилл
Границы чувственного восприятия
Гипотеза и вера
Теория и вера
Суеверие первобытных народов
Суеверие цивилизованных народов
Вера наших отцов
Спиритизм
Истинное откровение
Глава XVII. НАУКА И ХРИСТИАНСТВО
II. Папизм
Папизм и наука
Папизм и христианство
III. Реформация
IV. Псевдохристианство XIX века
Энциклика и силлабус
Непорочное зачатие девы Марии
Глава ХVIII. НАША МОНИСТИЧЕСКАЯ РЕЛИГИЯ
Идеал красоты
Христианское искусство
Монистическое искусство
Ландшафтная живопись и иллюстрированные издания
Поэзия и музыка
Монистические храмы
Глава XIX. НАША МОНИСТИЧЕСКАЯ МОРАЛЬ
Равноценность эгоизма и альтруизма
Основной этический закон
Христианская мораль
Папистская мораль
Государство и церковь
Церковь и школа
Государство и школа
Параллель основных понятий монистической и дуалистической психологии
Глава XX. РЕШЕНИЕ МИРОВЫХ ЗАГАДОК
II. Успехи геологии
III. Успехи физики и химии
IV. Успехи биологии
V. Успехи антропологии
ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ СООБРАЖЕНИЯ
ПРИМЕЧАНИЯ И РАЗЪЯСНЕНИЯ
3. Бессилие  интроспективной психологии
5. Неовитализм
6. Плазмодомные и плазмоядные
7. Стадии развития клеточной души
8. Главные формы ценобий
9. Психология стрекающих
11. Телеология Канта
12. Критика евангелий
13. Христос и Будда
14. Генеалогия Христа
16. Папская анафема науке
18. Монистическая церковь
20. Взгляд на XX век
Антиномии Иммануила Канта
Теория познания
Послесловие к «Мировым загадкам»
Геккель — Монизм и закон природы
Приложения
Библиография
Именной указатель
Содержание
Text
                    *
АКАДЕМИЯ НАУК СССР. ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ
ЭРНСТ ГЕККЕЛЬ
о**ь
МИРОВЫЕ ЗАГАДКИ
ПЕРЕВОД С НЕМЕЦКОГО
С.Г. ЗАЙМОВСКОГО
С ПРИЛОЖЕНИЕМ
ЭРНСТ ГЕККЕЛЬ
МОНИЗМ И ЗАКОН ПРИРОДЫ
О о к т v /1 а философски* «auk
А-А*МАКСИ MOB А
огиз
ГОСУДАРСТ-ВЯЛНОБ ААТИРЕ ЛПГИОЗ ДОЕ ЯЭДАТ Е«ДЬСТВ#
МОСКВА • «937


ERNST HACKEL DIE WELTRATSEL "p_ oq Д00, «Мировые загадки» Геккеля при.Н'адле- и жат к числу популярных естествен но- на.учных произведений мировой известности. Книга эта является блестящей попыткой подвести итог и дать материа- лшстический синтез всех естественнонаучных знаний XIX в. и по всем вопросам естествознания противопоставить позиции поповщины научное решение, Борьба вогаруг «Мировых загадок» нашла широкий отклик и оценку в марксистской литературе. «Материализм и эмпириокритицизм» (§ 5, гл. 6) Ленина дает руководящую оценку философской и антирелигиозной деятельности Геккеля in его знаменитого произведения. В царское время «Мировые загадки» неизменно запрещались и уничтожалась. Ответственный редактор А. М а к с и м о Техн .ч. редактор М. Смелянов. Сдано в цроизводство 28/VI Ш7 г. По шисани к печати 2/XI 1937 г. Формат 8lxl0s7,e. Об'ем 33.5 п. л. Уч.-авторрких листов 36,45. Тираж 10.200. Индекс Б-2 Изд. .№ 33. За к*, тип. 5624. У полном, Главлита Б 33143. Типо-литография им. Воровского, ул. Дзержинского, 18 Цена 6 р. 15 к. Переплет 1 р. 35 б.
ЭРНСТ ГЕККЕЛЬ (1834-1919)
АМАКСИМОВ ГЕК КЕЛ Ь И ЕГО „МИРОВЫЕ ЗАГАДКИ"
^>ш*г$>*?^г^^ ГЛАВА 1 ГЕККЕЛЬ КАК ЧЕЛОВЕК И УЧЕНЫЙ рнст Геккель, родившийся 100 лет назад (1834 г.) и умерший в 1919 г., был незаурядным человеком во многих отношениях. Ему принадлежит ряд фундаментальнейших исследований и множество журнальных статей, посвященных специальным вопросам. Начав с диссертации о тканях речного рака (;1857 г.), Геккель в 1862 г. выпускает монографию о радиоляриях, в 1863 г. выступает с докладом о теории развития Дарвина, в 1866 г. он выпускает 2-томную «Общую морфологию», в 1868 — «Естественную историю миротворения», в 1872 — монографию об известковых губках, в 1874 — «Ан- тропогению, или историю развития, человека», в 1880 г. — монографию «Система медуз». Затем следуют монографии, посвященные обработке результатов экспедиции на судне «Челленджер». Наконец, если говорить лишь о крупнейших и имевших историческое значение работах, в 1894—1896 гг. Геккель выпускает 3 тома своей «Систематической филогении». Несмотря на эту бурную исследовательскую деятельность, сопровождавшуюся также большой популяризаторской деятельностью, Геккель не был узким ремесленником и кабинетным ученым. Еще в ранние юношеские и студенческие годы он полюбил собирание растений и много странствовал пешком с котомкой за плечами, исходив значительную часть Германии. В ^дальнейшем, когда Геккель вышел на торный путь крупного ученого, он не только не оставил эти склонности, но и развил их до возможных пределов. Природа для Гекке- ля не была только объектом его профессиональных исследований в ее расчлененном виде. Он глубоко любил природу в ее целом, видел ее красоты и умел их вскрыть и изобразить. Талантливый художник, Геккель оставил нам свой альбом «Красота форм в природе», где в рисунках зафиксировал 5
красивейшие природные формы низших животных. Кроме этого ему принадлежит большое количество акварельных картин, изображающих различные ландшафты. Еще студентом (1854 г.) он вместе со знаменитым «отцом современной физиологии» Иоганном Мюллером посещает с целью научных исследований Гельголанд. В 1856 г. в Ницце он изучает медуз. Затем, окончив высшую школу и сделав попытку квалифицироваться по своей медицинской специальности, Геккель снова переходит к своим биологическим исследованиям и едет в Италию — в Неаполь и Мессину, где и исследует (1859 —1860 гг.) радиолярий и других низших морских животных. В дальнейшем, когда Геккель стал профессором, он не упускает ни одних своих каникул, чтобы не использовать их для путешествий, для изучения животных форм в природных условиях. Так, в 1866 г. на о. Тенерифе он исследует медуз и сифонофор. Весною 1867 г. Геккель посещает Марокко, откуда через Мадрид и Париж возвращается в Иену. В 1869 г. он посещает Скандинавию; в 1871 г.— о. Лессину в Далмации; в 1873 г. — Египет, Малую Азию, Афины, Константинополь и побережье Черного моря; в 1875 г.— Корсику и Сардинию; в 1876 -г. — берега Великобритании, вплоть до Ирландии; в 1877 г. он посещает Итаку и Корфу и позднее — Ривьеру; в 1878 г. — Фиуме на Адриатическом море и позднее — Бретань и Нормандию. В 1879 г. он работает в Голландии и Шотландии и т. д. В 1881 — 82 гг. Геккель совершает второе, после Италии, длительное свое путешествие на о. Цейлон. Многие детали этого путешествия Геккель изложил в художественной форме в своих «Письмах из Индии». Весною 1887 г. Геккель посещает Иерусалим, Красное море, Эльбу; в 1890 г. — Алжир. Приключения, связанные с этими путешествиями, изложены в его «Письмах из Алжира». В 1897 г. он объезжает Россию от Финляндии и до Кавказа; в 1899 г. работает на Корсике. Осенью 1900 г., имея за плечами уже 60 лет, Геккель отправляется в третье большое путешествие в южные страны — Сингапур, Яву. В 1901 г. он перебирается из Батавии на Суматру. Это путешествие нашло свое отражение в его «Малайских письмах». Таков был Геккель-ученый — он знал и любил природу. Если к сказанному еще прибавить, что Геккель был спортсменом и участвовал даже в состязаниях, что он любил и ценил физическое развитие, то мы получим образ человека, отличающий Геккеля от «Вагнеров», от кабинетных ученых его времени. Своим характером и общим обликом Геккель напоминает Гете, .который также очень любил природу и считал ее кии- б
гой, открытой для всех, кто только захочет ее читать и изучать. Геккель и в мировоззрении был последователем Гете и натурфилософов. Одним из немногих, кто, отбросив мистицизм и идеализм, продолжал традиции натурфилософии на материалистической почве естествознания XIX в., был Геккель. Этим объясняется то, как он подошел к трактовке крупнейших открытий естествознания XIX в. Любовь к природе, глубокое знание ее наложили отпечаток на все мировоззрение Геккеля и, как увидим, послужили источником одновременно слабой и сильной сторон его. ГЛАВА 2 1 НАУЧНЫЕ ВОЗЗРЕНИЯ ГЕККЕЛЯ Геккель не просто созерцал природу, не только изучал ее формы и красоты, он стремился понять природу, и притом, следуя Гете и Канту, понять в ее развитии. Расчленяя природу на отдельные формы и исследуя в деталях каждую форму в отдельности, Геккель стремился понять связь и переходы различных форм живых существ. Неудивительно поэтому, что «Происхождение видов»'Дарвина было принято им восторженно тотчас же по выходе этой книги. Признав руководящую роль этой работы, Геккель нашел в ней ключ к своим собственным открытиям. В то же время защитой основных положений дарвинизма он создал повод к тем конфликтам, которые, развиваясь и углубляясь, сделали Геккеля для одних трибуном идей эволюции, а для других одиозной фигурой, посягавшей на устои «христианской культуры» и буржуазной «нравственности». Открытие Дарвина Геккель воспринял не как какой-то изолированный факт, оторванный от общего хода развития науки. Наоборот, Геккель понимал, что дарвиново открытие есть венец целого ряда создавших эпоху и связанных между собою открытий. Эти открытия неизмеримо, по сравнению с предшествующим состоянием естествознания, углубили человеческое познание природы и раскрыли наличие естественных, природных причин там, где раньше метафизическое мировоззрение видело их в различных «невесомых» жидкостях и таинственных силах. Это метафизическое мировоззрение неспособно было выяснить происхождение явлений и развитие природы и, смыкаясь с библейскими сказками, укрепляло невежество и предрассудки. Естественно, что Геккель, поклонник природы и ее ярый исследователь, ясно видел величие перспектив развития материалистического (по 7
его терминологии — механического) объяснения природы и всю нелепость и вредность антинаучных, метафизических заблуждений. Поэтому каждое великое открытие служило для Геккеля аргументом против религии, против суеверий, против невежества. Вере в бога Геккель противопоставляет изучение природы, теологии — естествознание. И этим Геккель резко отличался от многих современных ему ученых, не говоря уже о тех из современных нам, которые делают на основе новейших открытий не научные, материалистические выводы, а всякие мистические и поповские выверты. Опираясь на материалистические воззрения древних атомистов — Левкиппа, Демокрита, Эпикура, Лукреция Кара*, на материалистов нового времени — Спинозу, Гоббса и Декарта (его взгляды на животных)2, Геккель начало новейшей и плодотворнейшей эпохи в развитии естествознания видел в возникновении учения об эволюции вселенной, обоснованного Кантом и Лапласом: «Наука, которую мы в настоящее время называем эволюционным учением (в самом широком смысле), — читаем мы в «Мировых загадках» Геккеля,—как в целом, так и в отдельных частях есть порождение XIX столетия; опа принадлежит к важнейшим и самым блестящим завоеваниям этого века. И действительно, это понятие, почти совершенно неизвестное XVIII веку, ныне стало твердыней, краеугольным камнем всего нашего мировоззрения». «Первую попытку возможно проще объяснить устройство и механическое происхождение всего мироздания по ньютоновым «Основным началам», т. е. математическими и физическими законами, — читаем мы далее в «Мировых загадках», — предпринял Иммануил Кант в своем знаменитом юношеском труде, во «Всеобщей естественной истории и теории неба» (1755 г.)». Теория Канта — Лапласа не только дала конкретное объяснение возникновению вселенной и ее отдельных тел и послужила основой дальнейшего плодотворнейшего развития космогонии, но и опровергла метафизические воззрения о начале и конце вселенной. Согласно старым воззрениям, принимавшимся и естествоиспытателями, вселенная была когда- то создана, приведена в движение (ньютонов первый толчок) и должна иметь свой конец. В противовес этому воззрению, смыкавшемуся с библейскими сказками о творении вселенной, Кант показал, что материя сама собою развивается и что это развитие, проходя различные стадии и повторяясь 1 См. «Мировые загадки», стр. 268, 283, 328. Все ссылки даны, как к в дальнейшем, по настоящему изданию. 2 Там же, стр. 223, 262, 268. 8
вновь,—вечно. «Толчок» для движения извне оказался излишним и ненужным. Материя обнаружила способность двигать сама себя, а движение оказалось имманентным материи. Таким образом, материя и движение оказались едиными. Понятно, что развитие естественно-научных воззрений в этом направлении было большим завоеванием науки и устраняло одно из религиозных заблуждений о начале и конце вселенной. «С этих пор, — писал Геккель, — все неорганические естественные науки стали чисто механическими (т. е. материалистическими. — А. Ж.), а вместе с тем и атеист и ч е с к и м и» \ Если в открытии Канта — Лапласа учение о единстве материи и движения и их вечности было одним из основных философских выводов и в то же время предпосылкой космогонической гипотезы, то в открытиях Лавуазье, Роберта Майера и других это положение являлось главным содержанием их естественно-научных открытий. Суть открытия Лавуазье заключалась в том, что «мы нигде в природе не наблюдаем, чтобы имеющаяся в наличности материя исчезала или превращалась в ничто. Это опытное положение считается ныне первейшим и непоколебимым основным законом химии (и всего естествознания. — А. М.) и во всякое время может быть непосредственно доказано с помощью весов. Бессмертная заслуга доказательства этого положения впервые посредством весов принадлежит великому французскому химику Лавуазье. В настоящее время все естествоиспытатели, многие годы занимавшиеся внимательным изучением явлений природы, настолько убеждены в безусловном постоянстве материи, что даже не могут себе представить, как могло бы быть иначе» 2. Так излагал Геккель суть открытия Лавуазье. Такова же была и суть закона сохранения и превращения энергии, или, как раньше говорили, силы, творцами которого были Мор, Фарадэй, Роберт Майер, Гельм- гольц и др. Энергия, или общее — движение материи, тоже постоянна, т. е. не творится из ничего и не исчезает, как и сама материя. Все, что мы наблюдаем во вселенной, есть лишь изменение форм движения материи и ничего больше. Материя и движение вечны, а потому и отпадают всякие антинаучные воззрения об их сотворении и уничтожении. Геккель особенно подчеркивал, что эти два естественнонаучные за-кона, открытые в разное время и разными людь- 1 См. «Мировые загадки», стр. 301 2 Там же, стр. 259—260. 9
ми (Лавуазье —в 1789 г., Майер —в 1842 г.), по существу теснейшим образом связаны друг с другом и представляют единое целое — всеобщий мировой закон вечности, нееотво- римюсти материи и движения. Это объединенное положение Геккель называл в своих работах «великим законом субстанции», понимая под субстанцией единство вещества (массы) и движения. «Для нашей монистической доктрины,— писал Геккель в «Мировых загадках», — необычайно важным является твердое убеждение, что оба великих космологических учения — химический заяон сохранения материи и физический закон сохранения силы — составляют нераздельное целое; обе теории связаны между собою столь же тесно, как и их объекты — вещество и сила, или материя и энергия». «Единство обоих основных законов, еще и ныне сильно оспариваемое, многие убежденные исследователи выражают термином — «закон сохранения силы и вещества». Для большего удобства и краткости обозначения этого основного, составленного из пяти слов, понятия я давно уже предложил назвать его «законом субстанции» или «космологическим основным законом». Его можно также назвать мировым законом, или законом постоянства, или еще «аксиомой постоянства вселенной»1. Таким образом, основные философские мысли Канта, изложенные в его «Естественной истории и теории неба», получили новое подкрепление в законах сохранения и превращения материи и энергии. Однако Геккель подчеркнул не только эту сторону открытий Лавуазье и Майера, он также подчеркивал неразрывную связь этих открытий с законом причинности. «Наше твердое монистическое убеждение, — писал Геккель в «Мировых -загадках», — что космологический основной закон обладает общеобязательной силой для всей природы, имеет огромную важность. Ибо этим не только положительным образом доказывается принципиальное единство космоса и причинная связь всех явлений, доступных нашему познанию, но вместе с тем отрицательным путем достигается высший духовный прогресс, окончательное ниспровержение трех центральных догматов метафизики: «бог, свобода и бессмертие». Вскрывая во всех явлениях их механические причины, закон субстанции сливается с «законом всеобщей причинности»2. Дальнейшее укрепление естественно-научных воззрений, в противовес метафизическим и религиозным, Геккель видел и в 1 «Мировые загадки», стр. 261.^ 2 «Мировые загадки», стр. 275. 10
учении атомистики. Отличая по форме и содержанию древнюю атомистику Левкиппа, Демокрита и Лукреция от современной, Геккель эмпирическое и теоретическое обоснование- современной естественно-научной атомистики видел в открытии Дальтоном закона кратных отношений и в фидоеофской трактовке, данной им этому закону. Геккель придавал колоссальное значение атомистике, потому что она разъясняла суть химических превращений веществ, давала ключ к пониманию- тех явлений, которые до тех пор оставались необъяснимыми. В то же время Геккель критиковал односторонность тех атомистических воззрений, согласно которым принимались во внимание лишь атомы, но игнорировалась окружающая их среда. Геккель видел, что игнорирование этой среды или отрицание связей между этой средой и атомами ведет к антинаучным выводам, дает возможность сохранить кое-что из старых воззрений. Согласно этим воззрениям выходило, что атомы «суть мертвые обособленные частицы вещества, колеблющиеся в пустоте и действующие на расстоянии» \ В противовес этому «кинетическому» воззрению на атомы Геккель выдвинул «пикнотичеекое» понятие материи, т. е. /представление о возникновении атома из всеобщей мировой субстанции. Поэтому он стоял за признание существования мирового эфира и рассматривал атом как сгущение этой мировой материи. Отсюда и возражения Геккеля против кинетического понимания материи. Как мы видим —и здесь принцип естественного возникновения и развития был руководящим для Геккеля. Исходя из этого основного своего воззрения, Геккель склонялся на сторону тех, кто химические элементы, эти неизменные виды химии, рассматривал как естественно возникшие и связанные между собой взаимными переходами. Именно такое понимание и выдвинул Геккель в отношении периодического закона химических элементов, открытого Менделеевым и Лотаром Мейером. «Групповое сродство этих элементов,—писал Геккель в «Мировых загадках», — и замечательные соотношения между их атомными Бесами, наличие которых показали Лотар Мей ер и Менделеев в их «периодической системе элементов», создают много вероятий, что элехменты отнюдь не представляют собою каких-либо абсолютных видов массы, вечно неизменяемых величин». «Групповые соотношения в естественной системе элементов напоминают, с одной стороны, аналогичные со- 1 Там же, стр. 263. И
отношения разнообразных и сложных углеродистых соединений, а с другой стороны, соотношения параллельных групп, существующих в естественной системе животных и растительных видов. Как в этом последнем случае родство аналогичных форм обусловливается общим происхождением от простых родоначальных форм, так и относительно элементов представляется весьма вероятным, что их семейства и порядки обусловливаются общим происхождением. Поэтому мы должны допустить, что нынешние «эмпирические элементы» не представляют собой в действительности простых и неизменных «видов массы», но первоначально были составлены из однородных простых первичных атомов» \ Исходя из этих воззрений, Геккель и склонялся к еще только зарождавшемуся тогда и развитому уже значительно позднее воззрению об образовании атомов из более простых составных частей. Мы уже видели выше на примере с критикой Геккелем «кинетического» понимания материи, что он восставал против сохранения или протаскивания под флагом новых воззрений — старых, метафизических представлений. Другим примером такой борьбы Геккеля против метафизики в новейшей науке о неорганической природе является его борьба против антинаучных выводов из второго закона термодинамики. Клаузиус, творец кинетической теории теплоты, помимо первого закона, тождественного с законом сохранения энергии, выдвинул еще второй закон, согласно которому различные . виды энергии обесцениваются, переходя в тепловую энергию. Это происходит потому, что тепловая энергия при равномерном распределении во вселенной не может быть превращена в другие формы и остается, так сказать, мертвой. Тем самым всякая смена форм движения во вселенной прекращается, и во вселенной наступает смерть, — так называемая «тепловая смерть». Следовательно оказывается, что вселенная имеет конец своего существования. Лри таком воззрении неизбежно приходилось признавать и начало возникновения вселенной. Таким образом получалось, что наука вдруг от успеха канто-лапласовских открытий, от открытий Лавуазье, Майера возвращалась вонять к уже отброшенным библейским воззрениям о том, что мир был сотворен и миру будет конец. При таком выводе трудно было избежать религиозных утверждений, и -попы различных мастей тотчас же ухватились 1 «Мировые загадки», стр. 267. 12
за ту трактовку второго закона термодинамики, которую этому закону дал Клаузиус. Вот против этой-то трактовки и восставал Геккель. «Начала мира так же не существует,-— писал Геккель в «Мировых загадках», — как и конца. Как мир бесконечен, так он пребывает и в ве^шом движении. Превращение живой силы в упругую и наоборот совершается безостановочно, и сумма этой потенциальной и актуальной энергии всегда одна и та же. Второе основоположение механической теории теплоты противоречит первому и должно быть отвергнуто. Защитники же энтропии справедливо ее отстаивают, пока имеют в виду лишь отдельные процессы, при которых в известных условиях связанная теплота не может быть вновь превращена в работу. Возьмем например паровую машину. Здесь теплота может быть превращена в механическую работу лишь в том случае, когда она переходит из более нагретого тела (пар) в менее нагретое (вода), но не обратно.. В огромном же целом мироздания господствуют совершенно иные отношения. Здесь даны условия, в которых может иметь место и Обратное превращение скрытой теплоты в механическую работу» \ И в этом вопросе общая материалистическая позиция Геккеля, как в вопросе о происхождении и взаимном превращении элементов, привела его к выводам, подтвержденным позднейшим развитием науки. Больцман и Смолуховокий, исходя из представлений кинетической теории материи, доказали, что вывод о «тепловой смерти» вселенной не является научно обоснованным. Совершенно новое и более глубокое освещение вопрос о вечном круговороте материи и движения получил на основе новейших представлений о строении и взаимном превращении атомов элементов, о космическом излучении, о строения и эволюции звезд. На основе всех этих представлений учение о «тепловой смерти» отброшено наукой и доказана правильность материалистических представлений, развитых еще Энгельсом2. Таковы были в основном взгляды Геккеля на матершо и движение в области неорганической природы. Эти воззрения Геккель распространял и на происхождение (что уже вытекало из признания канто-лапласовской гипотезы) и на развитие земли. И здесь Геккель подчеркивал значение работ Александра Гумбольдта, Буха, Зюоса и особенно Чарльза Ляйелля. 1 «Мировые загадки>, стр. 290. 2 Маркс и Энгельс, собр. соч., т. XIV, стр. 429, 489—491. 13
Подводя итоги открытиям, сделанным этими исследователями жизни земли, Геккель писал: «Чистой, основанной ла разуме науке они расчистили путь в область истории земли. Они устранили колоссальные препятствия, и здесь нагроможденные мифологической поэзией и религиозной традицией, больше же всего библией и основанной на ней христианской мифологией» \ Доказательство Чарльзом Ляйеллем естественного происхождения строения земли и ее постепенного развития было исторической прелюдией к открытиям Чарльза Дарвина — к доказательству естественного происхождения и развития живых существ. Но и в этой области Геккель не ограничился механическим усвоением того, что было дано Дарвином, а попытался синтезировать учение Дарвина с новейшими данными биологии в одно целое мировоззрение и двинуть дарвинизм далее. Для нас здесь важно подчеркнуть суть воззрений Гекке- ля по двум кардинальнейшим вопросам—по вопросу о происхождении жизни и по вопросу о возникновении ощущения. Доказывая всюду связь и естественное развитие в природе, Геккель не мог не видеть этой связи и естественного возникновения и в отношении органического вещества. Он подчеркивает, что характерной чертой органических веществ является то, что они все содержат углерод, что живое вещество— одна из форм углеродистых соединений. Именно способностью углерода давать бесчисленное множество переходящих друг в друга соединений объясняется одна из специфических черт жизненных явлений — их текучесть, постоянная изменчивость, движение. Отмечая эту сторону реакции углеродистых соединений, Геккель в то ке время подчеркивает, что жизненные свойства присущи не всяким углеродистым соединениям, а белковым углеродистым соединениям, т. е. таким сложным соединениям, в которые входят углерод, водород, кислород и азот. Поэтому процессы жизни в их основе являются формой деятельности белковых веществ-. Так Геккель подытоживает добытые естествознанием данные, устанавливает связь и переход от неорганического мира к органическому. Между ними нет никакой пропасти, а отличаются они лишь характером и формами тех материальных процессов, которые наблюдаются в «мертвой и живой природе». Поэтому неизбежно получался вывод, что жизнь возникла естественным путем из неорганических тел 1 «Мировые загадки», стр. 292. 8 Там же, стр. 295. It
в историческом ходе развития земли. Попытку детализировать картину этого возникновения Геккель дал в своем учении об архигонии, т. е. первичном зарождении \ Развивая это учение о первичном зарождении, Геккель, помимо положения о том, что органическое возникло из неорганического, подчеркивал также положение о наличии ряда переходных ступеней от простых неорганизованных белковых тел до организованной клетки. Так, Геккель принимал существование доклеточной формы, названной им манерой. Подробнее эти взгляды Геккель развил в своей «Естественной истории миротворения». Учение "о первичном естественном зарождении жизни разбивало всякие религиозные предрассудки о сотворении жизни сверхъестественной силой, о непроходимой дропасти между живым и мертвым. Развивая учение о первичном зарождении, Геккель оказался в союзе" с теми учеными, которые боролись против религиозных, антинаучных предрассудков. Поэтому Геккель особенно подчеркивает в «Мировых загадках», что он разделяет положение Негели о том, что «отрицать первичное зарождение значит провозглашать чудо» 2. Наличие чуда отрицал Геккель и в вопросе о возникновении ощущения. И в этом отношении Геккель отрицал наличие непроходимой пропасти между живым и мертвым и указывал на естественное происхождение ощущения. Ощущение не есть какое-то чудесное, необъяснимое свойство живых существ, а развивается из тех задатков, которые надо допустить существующими в основе всякой материи, т. е. в том числе и неорганической. Способность так или иначе воспринимать и реагировать на внешние воздействия и отражать их в известной форме встречается уже в мертвой материи. И в этом вопросе Геккель продолжал линию древних материалистов—гилозоистов, полагавших, что всякая материя, в том числе и так называемая мертвая, есть материя самодвижущаяся, материя, которой движение внутренне присуще. Еще больше соглашался Геккель с новейшими, более развитыми воззрениями по этому вопросу. Так, он разделял взгляды физиолога Ферворна о том, что у простейших животных психические процессы еще бессознательны, что процессы ощущения и движения у них еще совпадают с молекулярными жизненными процессами, совершающимися в плазме, и что конечной причины их сле- 1 «Мировые загадки», стр. 299. 2 Там же, стр. 299. 15
дует искать в свойствах плазмовых молекул. «Психические процессы, — писал Геккель, цитируя Ферворна, — в царстве протистов представляют поэтому мост, связывающий химические процессы неорганической природы с душевной жизнью высших животных. Они представляют собою зародыш высших психических явлений у многоклеточных и человека» \ В этом вопросе, как видим, Геккель искал соответствующих естественных объяснений явлений и стоял на научной, материалистической позиции. Материализм Геккеля в этом вопросе подчеркивал и Ленин в своем «Материализме и эмпириокритицизме». Разоблачая махистов и их идеализм и замаскированную поповщину в вопросе об ощущении, Ленин писал: «Материализм в полном согласии с естествознанием берет зат первичное данное материю, считая вторичным сознание, мышление, ощущение, ибо в ясно выраженной форме ощущение связано только с высшими формами материи (органическая материя), и «в фундаменте самого здания материи» можно лишь предполагать существование способности, сходной с ощущением. Таково предположение, например, известного немецкого естествоиспытателя Эрнста Геккеля, английского биолога Ллойда Моргана и других, не говоря о догадке Дидро, приведенной нами выше. Махизм стоит на противоположной, идеалистической, точке зрения...» 2. Так понимал и объяснял Геккель переход от неорганического к органическому и тем самым основные выводы биологических наук о происхождении живого вещества ставил в непосредственную связь с дарвинизмом. Если учение о происхождении живых веществ, об архи- гонии устанавливало связь между неорганической и органической природой, то дарвинизм разъяснил связь между видами живых существ. Учение о естественном отборе и о борьбе за жизнь, о расхождении признаков (дивергенция) в силу внутренней изменчивости организмов и о схождении признаков (конвергенция) под влиянием внешней среды и т. д. — раскрыло механизм возникновения бесконечного разнообразия живых существ, их целесообразного устройства, приспособления к внешней среде и друг к другу и т. д. В то же время дарвинизм нанес окончательный удар теологическим воззрениям об особом положении человека среди животных, об особом провидении, которое поставила перед человеком особые, божественным духом предначертан- 1 «Мировые загадки», стр. 204. 2 Ленин, собр. соч., т. XIII, стр. 37. 1С
пые цели. В противовес всему этому дарвинизм доказал, что всякая целесообразность в живой природе есть естественная целесообразность и является относительной, что наряду с целесообразным устройством органов, являющимся результатом отмирания 'бесчисленного множества менее приспособленных особей, мы имеем налицо и нецелесообразные, вредные органы. Эти органы .когда-то также играли полезную роль, но в силу дальнейшего развития и изменения условий существования организмов оказались в дальнейшем ненужными или даже вредными, но еще не исчезли. Так был нанесен удар богословским утверждениям о том, что некий божественный дух разумно и целесообразно устроил мир. Геккель подчеркивал относительный характер естественной целесообразности, возникшей у организмов в результате отбора. Эта относительная целесообразность сопровождается наличием нецелесообразных приспособлений. «Как старый, мистический витализм, — писал он, — так и новый, столь же иррациональный неовитализм не в силах были найти объяснение этим и многим другим нецелесообразным приспособлениям в теле животных и растений. Но они очень просто объясняются теорией происхождения»1. Что же касается божественного провидения и предназначения человека к высшим целям, то Геккель с достаточной иронией высмеивал это провидение, 'когда писал в «Мировых загадках» о «нравственном миропорядке» буржуазного общества: «Ежегодно тысячи людей погибают при кораблекрушениях, происходят тысячи несчастий на железных дорогах, тысячи погибают на рудниках и заводах и т. д. Многие тысячи людей избивают друг друга каждый год в войнах, и приготовления к этому массовому убийству поглощают у самых высокоразвитых, исповедующих христианскую любовь цивилизованных народов самую значительную часть их народного богатства. А в число этих сотен тысяч, ежегодно падающих жертвой современной цивилизации, по большей части входят здоровые, сильные, работящие люди. И после этого говорить о нравственном миропорядке!» 2. Как учение Канта — Лапласа о развитии вселенной и основной космологический закон субстанции, «сохранения и превращения вещества и энергии», детализировались в учении атомистики и отдельных физико-химических дисциплинах, так и учение о трансформизме живой природы — дарви- 1 «Мировые загадки», стр. 306. 2 Там же, стр. 811. 2 Геккель. Н. 5Ш. 17
ниам— свое детальное развитие получило в анатомии и физиологии, в эмбриологии и палеонтологии и других биологических дисциплинах. Итоги достижений этих наук Геккель также трактует иод углом зрения учения о развитии. Если дарвинизм объяснил изменчивость видов, то клеточная теория, сравнительная анатомия, сравнительная эмбриология и сравнительная физиология дают ключ к пониманию изменчивости отдельных органов, тканей, -стадий развития организмов и их функций; в то же время эти дисциплины дают новый материал, подтверждающий дарвинизм. Именно изучая эту сторону биологических явлений и установил Геккель свои сыгравшие большую роль в развитии биологии теории — теорию гастреи и основной биогенетический закон. Теория гастреи утверждает, что каждый сложный организм в эмбриональном развитии 1проходит стадию гастру- лы — двуслойного шарообразного мешка, существующего и как, самостоятельный организм в ряду низко организованных животных. Уже в этом положении заключается часть того общего утверждения, которое Геккель выразил в своем основном биогенетическом законе, также сыгравшем большую роль в биологии и явившемся дальнейшим развитием дарвинизма в применении к области эмбриологии. Геккель установил связь между развитием рода (филогенез), объясняемым теорией естественного отбора, и эмбриональным развитием (онтогенез), доказав, что онтогенез есть сокращенное и видоизмененное повторение филогенеза. Основным биогенетическим законом был нанесен еще один мощный удар но старым метафизическим воззрениям и предрассудкам, так как он и в эмбриональном развитии например человека установил стадии низших ступеней развития животного мира (закладка жаберных щелей, ряд особенностей в развитии кровеносной системы ребенка и т. д. и т. п.). Глубоко понимая дарвинизм, Геккель ясно видел анти- дарвинистические тенденции некоторых из современных ему учений. Так, он один из первых вскрыл антидарвинизм вейсманизма, видевшего в «смешении зародышевой плазмы при половом зарождении общую и даже исключительную причину индивидуальной изменчивости». «Этот исключительный взгляд, находящийся в связи с теорией непрерывности зародышевой плазмы, по моему мнению, — писал Геккель, — преувеличен...» \ 1 «Мировые загадки», стр. 193. 18
Для Геккеля дарвинизм служил -путеводной звездой в решении всех биологических проблем. Так, Геккель включил дарвинизм как венец во всю систему открытий, произведших переворот в науке и обусловивших ее бурное развитие в XIX в. Естественным продолжением всех этих воззрений Гек.келя были и его собственно-философские воззрения. Рассматривая человека как природное существо, он не мог рассматривать психику вообще и сознание человека в частности иначе, как нечто исторически возникшее, как нечто природное, подчиненное общим законам природы, и прежде всего его так называемому закону -субстанции. За это говорят данные сравнительной анатомии, физиологии и т. д. Психика человека оказалась переходными ступенями связанной с психикой высших животных, а психика этих последних — с проявлением ощущения и движения у простейших организмов*. «По моему убеждению, то, что называют «д у ш о й», — писал Гек- кель, — в действительности есть явление природы. Поэтому я считаю психологию отраслью естествознания, и именно физиологии» \ Таким образом, самые сложные процессы сознания человека обнаружили свое историческое происхождение и явились усложненными психическими функциями более примитивных животных2. Исходя из этого, Геккель в отношении происхождения наших знаний придерживался исторической, материалистической точки зрения. «Подлинное и имеющее какую-либо цепу знание носит реальный характер и состоит из представлений, соответствующих действительно существующим вещам»3. И дальше о наших представлениях он писал, что они истинны постольку, поскольку «их содержание соответствует познаваемой стороне вещей» 4. Геккель решительно отрицал и идеалистические выводы физиологов, изучавших органы чувств, и прежде ©сего И. Мюллера, что наши органы чувств неспособны давать знания о внешних вещах, а ограничиваются субъективной стороной так называемых специфических энергий. В противовес этому мнению Геккель научно доказывал, что специфические энергии — «нечто возникшее исторически и не являются преградой к познанию внешнего мира». Защищая историческое, ^природное происхождение нашего 1 «Мировые загадки», стр. 147. 2 Там^же, стр. 184, 216—217, 221, 234—235, 276. 3 Там же, стр. ззз. 4 Там же. 2* 19
аппарата познания, Геккель ясно видел, что его позиция является Материалистической, и сам говорит об этом. «В этом смысле, — писал он, — наша концепция материалистична» \ Неудивительно, что Геккель в вопросе о сущности наших чувственных восприятий присоединился ко взглядам Людвига Фейербаха и Альбрехта Pay. Таковы были в самом кратком изложении взгляды Гекке- ля в области науки и философии. Наиболее общее свое выражение они нашли в его решении религиозной проблемы. Геккель был решительно против всякой веры в личного бога. Для Геккеля бог — это природа. Поэтому неудивительно, что так сильно было влияние Спинозы на выработку мировоззрения Геккеля. Он и сам этого не только не отрицал, а прямо заявлял, что «наш очищенный монизм возвращается таким образом на 200 лет назад, к основному представлению Спинозы; и для нас материя («вещество, заполняющее пространство) и энергия (движущая сила) суть два неразделимых атрибута единой субстанции» 2. Свое мировоззрение Геккель в его отношении к религиозной проблеме назвал дтантеизмом. Однако пантеизм Геккеля, как мы (Видели выше, был, собственно говоря, атеизмом, отрицавшим права религии шаг за шагом во всех областях знания. Само же название «пантеизм», употребляющееся им, он, пользуясь выражением Шопенгауера, справедливо называл «вежливым атеизмом». «Н е т ни б о г а, ни богов, если под этим словом разуметь личное, вне природы стоящее существо. Это «б е з б о ж и о е мировоззрение» в существенных чертах совпадает с м онизмом, или пантеизмом, современного естествознания; оно лишь дает ему другое выражение, подчеркивая отрицательную сторону его, несуществование внемирового, или сверхъестественного, божества. В этом смысле вполне справедливо выразился Шопенгауер: «Пантеизм — это лишь вежливый атеизм. Истина пантеизма заключается в устранении дуалистического противоречия между богом и миром, в признании того, что мир существует своей внутренней силой и сам-по-себе. Положение пантеизма: «бог и мир — одно целое», есть просто вежливый способ увольнения господа бога в отставку» 3. Таково было в целом мировоззрение Геккеля. 1 «Мировые загадки», стр. 148. 2 Там же, стр. 262. 3 Там же, стр. 329—330. 20
ГЛАВА 3 БОРЬБА ГЕККЕЛЯ ЗА НАУЧНОЕ РЕШЕНИЕ МИРОВЫХ ЗАГАДОК И БОРЬБА ПРОТИВ РЕЛИГИИ Мировоззрение Геккеля не было случайностью и его индивидуальной особенностью. Оно было 'продуктом революции 1848 года. Воспитавшись на предреволюционных идеях немецкой классической натурфилософии и переработав их на материалистической почве естествознания, Геккель обогатил их результатами новейших открытий. Особенную роль в этом отношении сыграл дарвинизм. Дарвинизм определил мировоззрение Геккеля та ©сю его жизнь. Он остался ему верен до конца своих дней и сделал его своим боевым знаменем. Уже первая попытка защищать дарвинизм столкнула Геккеля с консерватизмом ученых-естественников. Прочтя в I860 г. книгу Дарвина «О 'происхождении видов», Геккель уже тогда понял ее историческое значение. Однако он не встретил в этом отношении сочувствия в ученых кругах, и лишь знаменитый сравнительный анатом и в дальнейшем приверженец дарвинизма Гегенбаур (1826—1903) разделил мнение Геккеля. В открытой форме непонимание и недоброжелательство Геккель встретил на съезде немецких естествоиспытателей и врачей в 1863 г., где он сделал доклад о Дарвине и характеризовал его как Ньютона органического мира. Однако в тот период часть буржуазии Германии еще была прогрессивной силой, и это сказывалось и на кругах ученых. Естественно-научный материализм Бюхнера и Молешотта одерживал тогда большие успехи. Дарвинизм скоро завоевал себе широкое признание, более широкое, чем на родине самого Дарвина. Этому много способствовал сам Геккель. За дарвинизм выступали, 'кроме него, такие видные ученые, как Вирхов, Дюбуа-Реймон, Негели и др. Но обстановка стала решительно меняться о периода франко-прусской войны и Парижской коммуны. Коммуна 1871 г. с достаточной ясностью показала, что теперь речь идет уже об уничтожении господства 'буржуазии и об очистке исторической почвы Ьт классов ъообще. Начиная: с этого момента, буржуазия во всех областях общественной жизни поворачивает в сторону реакции. Этот поворот в сторону реакции сказался и в области философии и науки. Лозунги: «назад к Канту», «назад к Юму», «назад к Беркли», явились призывами к отказу и от того примитивного материализма, «разносчик&миг» которого были Бюхнер и К0 В материализме 21
увидели смертельную опасность устоям буржуазного общества, после того как красные знамена Парижской коммуны показали мощь единственно последовательного материализма — материализма Маркса и Энгельса. В среде ученых поворот к реакции оказался не только в отходе от материализма ряда крупных ученых: Вирхова, Дю- буа-Реймона, Рейнке и некоторых других, но и в движении против дарвинизма, которое с этого времени начинает все более усиливаться. Наиболее печальную известность в этом отношении приобрел Вирхов. Сам крупный ученый и приверженец дарвинизма и материализма, Вирхов, особенно начиная с 70-х годов прошлого столетия, 'круто поворачивает в сторону реакции и делается сторонником антидарвинизма, играя в то же время реакционную политическую роль в качестве члена «прогрессивной» партии. В такой обстановке нужно было иметь немало мужества, чтобы выступать в защиту материализма, в защиту науки, в защиту дарвинизма против реакции, мракобесия и поповщины. И Геккель нашел в себе мужество пойти против течения, пойти против своего учителя Вирхова и других видных ученых. Отсюда та мировая известность Геккеля, которую он -завоевал, отсюда та острая политическая и философская борьба, которая разгорелась вокруг его выступлений. Первое крупное столкновение Геккеля с официальной наукой и казенной философией произошло в 1874 г., после того, как он выпустил свою книгу «Антростогения, или история развития человека». Блестящая защита теории эволюции в применении к человеку, яркий и популярный язык, разоблачение и нападки на.религию и ее вождей и приверженцев, широкая картина общего материалистического мировоззрения, противопоставляемого идеализму и поповщине, — все это вызвало взрыв негодования и кучу нападок на Геккеля. Был поставлен вопрос, -может ли лицо, «развращающее» широкие народные массы разоблачением «таинства» зарождения и эмбриологии человека, нападающее на религию и придерживающееся «безбожного» дарвинизма, быть профессором германского университета. Однако крупный мировой авторитет Геккеля в области его специальности, поддержка, которую он получил в антиклерикальных кругах, спасли Геккеля от изгнания из университета. От разгула реакции не спаслись однако многие другие, преимущественно связанные с социал- демократией, научные работники (Дюринг, Ароне и некоторые другие). Однако вопрос о свободе науки и свободе преподавания стал перед правящими классами во весь рост. Революцион- 22
ные выводы, делаемые из научных открытий, и использование их пролетарским движением испугали не только лагерь реакции и воинствующего «черного интернационала» — церкви, но и значительную часть либеральной буржуазии. Начинают как из рога изобилия сыпаться речи о «свободе» науки и преподавания. Раздаются голоса о необходимости «разумного» использования свободы науки и преподавания. Это движение в философии подкрепляется попытками философов и некоторых естествоиспытателей доказать непознаваемость и неразрешимость тех самых вопросов, вокруг которых шла борьба и которые являлись коренными вопросами мировоззрения. И по той и по другой линии Геккель выступил на защиту науки1. В 1877 г. Геккель на мюнхенском съезде естествоиспытателей и врачей выступает с докладом «О современном учении о развитии и его отношении к науке в целом» 2. В ответ на это выступление на том же съезде Вирхов делает доклад «О свободе науки в современном государстве» 8, направленный против Геккеля. Вирхов в своей речи, ссылаясь на «печальные» события, к которым привели теории, подобные дарвинизму, события, произошедшие «в соседней стране» (Парижская коммуна), предлагает отказаться от свободного изложения перед широкими народными массами «опорных» теорий и ограничить школьные программы «строго установленными» истинами. При этом дарвинизм, учение о происхождении человека и т. п. оказываются в числе «недоказанных» истин. Против этой речи Вирхова Геккель выступил с особой брошюрой «Свободная наука и свободное учение» 4. Несмотря на то, что он в. ней пытался снять с дарвинизма упрек в связи с социалистическим движением, несмотря на все другие его непоследовательности, защита им дарвинизма и науки вообще вызвала вой враждебных голосов. Поповский лагерь требовал ограничения пропаганды и преподавания естествознания. «Новая евангелическая церковная газета», газета «Германия > и ряд других выступили против «догм» науки, против «обезьяньих фанатиков» на стороне Вирхова, Дгобуа-Реймо- на, Негели и других (противников Геккеля. Первая из упомянутых газет писала: «Мы. ничего не требуем от естествоиспы- 1 Н а е с к е 1—Gemeinverstandliche Vortrage und Abhandlungen aus dem Gebiete der Entwicklungslehre, Bd. II, S. 119—146. Bonn 1902. 2 Там же. 3 R, Vir chow—Die Freiheit der Wissenschaf ten im modernen Staat. Berlin 1877. * * Gemeinverstandliche Vortrage und Abhandlungen», etc. Bd. II* S. 199—324. 23
гателей кроме признания, что по ту сторону результатов их научного исследования имеется область невидимого и.неис- следуемого, куда никогда не проникнут ни лупа, ни скальпель, где господствуют только вера и откровение. Если бы эта граница всегда правильно соблюдалась, то теология и исследование природы никогда не стали бы в противоречие, которое вредно для них обоих, и профессорское явление наподобие Геккеля было бы невозможно» \ Но это «кроме» означало отказ от материализма в естествознании, от всех выводов, которые с неизбежностью вытекали из научных открытий, сделанных в XIX в. Навстречу этому требованию и шли те философы и естествоиспытатели, которые выбросили лозунг «назад к Канту» и т. д. Наиболее печальную известность в этом отношении приобрел Дюбуа- Реймон своей речью, произнесенной 14 августа 1872 г. «О границах познания природы», где он выставил свой лозунг «Ignorahimus» (никогда не познаем). В 1880 г. он продолжал свой поход против науки в речи «О мировых загадках», где объявил неразрешимыми или неразрешенными 7 проблем: 1) отношение материи и силы, 2) происхождение движения, S) происхождение жизни, 4) целесообразность в природе, 5) происхождение ощущения и сознания, 6) происхождение мышления и речи и 7) свободу воли. Вот против этого-то попятного движения ученых, против их отказа от вытекавших из новейших открытий материалистических и атеистических выводов и выступил Геккель со своими «Мировыми загадками», являющимися в то же время итогом и суммой его философских воззрений. Геккель отверг лозунг «назад к Канту» как несостоятельный. Он показал, что призыв к возврату % Канту есть призыв к подмене научных выводов такими антинаучными и шаткими воззрениями Канта, которые последний защищал в свой так называемый критический период. В (противовес идеализму и агностицизму «критического» Канта Геккель подчеркивал значение его до-критичеоких работ: «Кант юношеского периода, действительно критический Кант, — писал Геккель, — пришел к убеждению, что три великие дер ж-а вы мй с- тицизма — «бог, свобода и бессмертие» — представляются несостоятельными при свете «чистого разума», а состарившийся, догматический Кант находит, что эти три главных призрака суть «постулаты практического разума.» и, как таковые, представляются необходимыми. И далее, в наши дни, чем больше уважаемая шко- 1 «Gemeinverstandliche Vortrage utid Abhandlungen^'etc. Bd. II, S. 311. 24
ла неокантианцев проповедует «возврат к Канту» как единственное спасение от невообразимого хаоса современной метафизики, тем яснее обнаруживается несомненное и безысходное противоречие между основными воззрениями молодого и старого Канта»1. Разоблачая все шатания реакционных естествоиспытателей в отношении новейших открытий, Геккель в своих «Мировых загадках» выдвинул новое, последовательное решение всех тех мировых загадок, которые неразрешимыми объявил Дюбуа-Реймон. Вся книга Геккеля, более того — вся его научная деятельность были посвящены доказательству того, что «мировые загадки» Дюбуа-Реймона совсем не неразрешимые загадки, а успешно решаются современным естествознанием. Геккель показывает, что первая загадка решается тем, что естествознание раскрывает сущность материи и «силы», изучая смену форм вещества и энергии. Ничто не создается из ничего, и все есть лишь смена форм материи. Основным ответом на первую загадку являются законы сохранения вещества и энергии. Вторая загадка современным естествознанием решается тем, что движение признается основным, нераздельным свойством (атрибутом) материи. Третья загадка решается учением об эволюции и естественном зарождении жизни из неорганических веществ. Четвертая загадка — возникновение целесообразности в природе — объясняется дарвинизмом. Именно Дарвин показал, как появляется целесообразность в мире животных и растений. Пятая 'загадка — появление ощущений и сознания — решается доказательством того, что движение присуща материи изначально, а в первичной форме психического акта, в форме раздражимости, встречается у самых простых живых существ. Шестая загадка—^ возникновение разумного мышления и речи — решается доказательством того, что они развиваются в процессе эволюции животного царства и объясняются учением Дарвина. Что же касается седьмой загадки — свободы воли, то ее Геккель отбрасывает совсем, так как «в качестве чистой догмы она основана на иллюзии и в действительности совсем не существует» 2. Несколько сот страниц своей блестящей популярной кни- 1 «Мировые загадки», стр. 150. ' Там же, стр. 76 25
ги Геккель посвятил доказательству разрешимости «мировых загадок» на основе современного естествознания. Научное мировоззрение, возникающее на основе современного естествознания, Геккель противопоставил суевериям, вере в чудесное, поповщине вообще. «Характернейшую особе и- ность истекшего XIX столетия,—писал юн, — составляет все более возрастающая острота противоречия между наукой и христианством» \ «Либо победит «душеспасительная церковь», и тогда вообще прекратятся «свободная наука» и «свободное преподавание», наши университеты превратятся в католические общежития, а гимназии — в монастыри. И:ш йсе победит современное государство разума, и тогда в XX веке человеческое просвещение, свобода и благосостояние получат «значительно большее развитие, чем в XIX в. Именно для достижения этой высокой цели и представляется крайне важным, чтобы современная наука не только разрушила лживое здание суеверия и убрала с дороги его пыльные развалины, но и воздвигла на освободившемся месте -новое обитаемое строение для человеческого духа, дворец р а з у- м а...» 2. «Действительный мир может наступить лишь тогда, — добавляет Геккель, — когда один из борцов будет повержен наземь». Вскрывая вредную роль церкви, Геккель своей книгой много сделал для разоблачения церковных суеверий о загробной жизни, о непорочном зачатии девы Марии3 и т. д. Не поскупился Геккель и на яркие слова для характеристики современной церкви и ее руководителей. Римских пап он тв своих «Мировых загадках» характеризует следующим образом: «Огромное большинство их было бессовестными шарлатанами и обманщиками, многие же — преступными негодяями» 4. Поэтому величайшую опасность для науки и для распространения научного мировоззрения, особенно в широких массах, Геккель видел в союзе церкви и государства. «Хуже всего то, — писал он, — что современное культурное госу- 1 «Мировые загадки», стр. 347. 2 Там же, стр. 370. 3 В «Мировых загадках», в отделе «Генеалогия Христа», Геккель приводит один интересный случай из его наблюдений над отношением итальянского крестьянства к мифу о непорочном зачатии. Геккель был свидетелем, как обманутого своей женой мужа называли Беппо (Джу- зеппе — Иосиф) в отмять престарелого мужа евангельской .«непорочной» девы Марии — Иосифа. См. также данные из апокрифического евангелия о том, что Иисус был плодом соблазнения девы Марии- римским офицером Пап дера. См. стр. 431 и 361—362. 4 «Мировые загадки», стр. 359. 26
д а р с т в о бросается в объятия враждебной культуре ц е р к в и...» \ Разоблачая воинствующую церковь (ecclesia militans), Геккель одновременно вскрывал предательство и шатания среди ученых, не только не защищавших научных завоеваний, но шедших навстречу «черному интернационалу» — церкви. Геккель. разоблачает отступничество от прежних материалистических и более последовательных взглядов Бир- хова2, Дюбуа-Реймона3, Вундта4, К. Бэра6. Он подчеркивает идеалистический характер устремлений В. Оствальда с его энергетикой6. Он клеймит рецидивы мракобесия в форме спиритизма у видных ученых — Уоллеса, Крукса, Цельнера, Фехнера \ Разоблачает поповский характер виталистических утверждений Рейнке, Агассиса8 и т. д. Все эти шатания и попятные движения Геккель ставит в связь с поворотом к реакции в духовной и политической жизни9. Неудивительно, что борьба Геккеля за научное мировоззрение, 'борьба с темнотой, невежеством и церковью, разоблачение предательства со стороны ряда ученых встретили ожесточенное сопротивление в лагере реакции, в лагере поповщины не только в Германии, но и в ряде других стран. Перевод «Мировых загадок» на многие языки, распространение их в невиданном количестве экземпляров (в Германии к 1906 г. было распространено около 200 тыс. экз., в Англии — около того же количества; всего к этому времени Геккель насчитывал до 1 млн. экз. «Мировых загадок», распространенных в различных странах), превращение борьбы вокруг «Мировых загадок» в массовое движение—все это сделало защиту Геккелем науки предметом классовой борьбы и в то же время доставило ему мировую известность. На Геккеля ополчились и богословы, и философы, и ученые. Написаны были десятки толстых книг и сотни статей, посвященных «опровержению» геккелевской попытки решить мировые загадки. В Германии поповщина выступила в лице Лоофса, Деннерта и др. Лоофс, профессор истории церкви в 1 Мировые загадки», стр. 70. Там же, стр. 78, 150—151. 3 Там же, стр. 151, 230, 281. 4 Там же, стр. 155—156. 5 Там же, стр. 306. 0 Там же, стр. 80. 7 Там же, стр. 342. в Там же. стр. 280, 282, 304, 454. 9 Там же, стр. 415—416. См. также стр. 65, fe8, 70, 150, 304. 27
Галле, выпустил целую книгу «Анти-Геккель», Деннерт написал объемистую книгу «Правда об Эрнсте Геккеле и ого «Мировых загадках» по отзывам его товарищей по специальности» \ В царской России против Геккеля ш «лагеря поповщины выступил Н. М. Соловьев. Этот поборник философского черносотенства написал в свое время ряд статей против Гекке- ля, Мечникова и К. Тимирязева и позднее издал их отдельной «книгой. Так7 как эта книга появилась в свет уже в начале империалистической войны, то Соловьев борьбу против Ге<ккеля сдобрил черносотенно-шовинистической приправой. Он посвятил свою книгу «памяти православных воинов, павших в борьбе с немцами», соответствующим образом разъяснив это посвящение применительно не только к Геккелю, но и к Фейербаху и ряду других немецких мыслителей2. Кроме Соловьева выступали против Геккеля Лопатин и другие. Но мало того, что они сами выступали против Геккеля, они организовывали переводы различных печатных произведений, направленных против Геккеля и появившихся на иностранных языках. Так, Соловьев издал книгу Лоджа против Геккеля. Те же крути обеспечили появление книги Ден- нерта. Сюда же нужно отнести и появление антидарвинистских и виталистических статей Рейнке, тоже направленных против Геккеля3. Во всех этих открыто поповских выступлениях все точки над «i» были поставлены. Геккеля старались смешать с грязью. Его обвиняли в невежестве, подлоге и во всех смертных грехах. Уже упомянутый Лоофс, нагромоздив в своей книге кучу сознательных оскорбительных выражений по адресу Геккеля, закончил свое выступление следующим образом: «Это жестокий приговор. Все мои выводы оскорбительны. Я так писал, что каждый суд мог бы меня обвинить в оскорблении моего коллеги из Иены, если бы я вместе с тем не приводил доказательств справедливости моих утверждений. Я признаю себя побежденным лишь судебным приговором, основанным на предварительной экспертизе сведущих лиц» 4. 1 Русский перевод: Д е н н! е р т — Геккель it его «Мировые загадки» по суждению специалистов, Москва, 1909. 3 Н. М. Соловьев — Научный атеизм. Сборник статей о профессорах Геккеле, Мечникове и Тимирязеве, Москва, 1915 г. 8 Рейнке — Натурфилософия. СПБ. 1909, изд, «Природа» 4 «Мировые загадки», стр. 449. 88
Но Геккель не подал в суд и не вызвал Лоофса на дуэль, Он не поддался на эту гнусную провокацию. Прикрыто и поэтому еще более гнусно выступили против Геккеля философы из рядов кантианства: Адикес, Паульсен и др. I Так, Паульсен изображал собя противником поповщины, он защищал в своей статье кантианство «на два фронта». Он признавал в отличие от открытых попов и апологетов фидеизма заслуги Геккеля в области защиты дарвинизма и в области специальных исследований. Однако критика Пауль- сена, одетая в наукообразный костюм кантианства, по существу та же, что и критика открытой поповщины. Поэтому и вывод, к которому пришел Паульсен в своей статье, тот же, что и у Лоофсов, Деннертов и им подобных. «Я читал эту книгу (Геккеля. — А. М.) с жутким стыдом, — писал он,— со стыдом за состояние общего образования и философского образования нашего народа. Прискорбно, что оказалась возможность издать такую книгу, что она могла быть написана, напечатана, раскуплена, прочитана, удостоена удивлением и доверием народа, «который имеет Канта, Гете, Шопенгауера. Но — познай самого себя»1. Удар в спину нанесен был Геккелю рядом 'ученых, которые вместо защиты науки против поповщины стали на сторону враждебного науке лагеря. В Германии, кроме Вирхова и Дюбуа-Реймона, против Геккеля выступили с «научными» аргументами Рейнке и другие виталисты. В России профессор Хвольсон проявил столько полемического задора, что поехал в Германию и издал в 1906 г. на немецком языке, по оценке Ленина, — «подлую черносотенную брошюрку»: «Гегель, Геккель, Коссут и двенадцатая заповедь», которую- почти целиком и посвятил Геккелю. В Англии против Геккеля выступил Лодж, поборник спиритизма, и т. п. Эти выступления сыграли особенно гнусную роль, так как они исходили от признанных ученых и «опровергали» Геккеля якобы научными аргументами. Поповщина особенно обрадовалась этим выступлениям, и Деннерт, Соловьев и другие, захлебываясь, цитировали «ученых» опровергателей Геккеля. Но каковы были эти «ученые» аргументы, можно показать на выступлениях Рейнке, Лоджа и Хвольсона, появившихся также и на русском языке. Рейнке, как и все «ученые» оппоненты Геккеля, старался 1 Fr. Paulsen—Е. Haeckel als Philosoph. <Preu8sische JahrMcher» 1900, Bd. 101, S. 29—72. 29
особенно подчеркнуть, что он за «Достоверное» знание, против «домыслов», против «искажений» и «непроверенных утверждений». Однако его аргументация сразу же сама себя разоблачала, так как у Рейнке действительно имели место и домыслы, и искажения, и непроверенные утверждения, густо приправленные поповщиной и черносотенством. Действительно, Рейнке выступал в своих статьях за тепловую смерть вселенной1, отрицал происхождение высших животных от низших2, утверждал, что нет ни одного доказательства, которое можно было бы (проверить на опыте, говорящего в пользу гипотезы, будто человек произошел от животного» 3. Вместе с тем Рейнке теорию самозарождения живых существ объявлял «просто научной уткой» 4, основной биогенетический закон характеризовал как выдумку6 и т. д., и т. п. В противовес геккелевским, основанным на итогах новейших открытий, утверждениям Рейнке оперировал такими «глубоко научными» доводами, как напр. следующий: «Сходство человека с человекоподобной обезьяной, например с орангутангом, было явлением конвергенции, а не дивергенции, и не может быть основано на разветвлениях одной общей первичной формы. Сходство между китами и рыбами — явление конвергенции, и никто не станет утверждать, что кит развился непосредственно из ры(5, только потому, что и кит и рыба снабжены плавниками. Достоинство науки,— добавляет Рейнке, — требует заявить лишь то, что на;м ничего не известно о животном происхождении человека» °. И такие аргументы выдвигал биолог, который прекрасно знал, что только для самого поверхностного взгляда кит может напомнить о родстве с рыбой и что наука так же мало может назвать кита рыбой, как Рейнке можно назвать ученым в его полемике с Геккелем! Рейнке «шризнавал» эволюционную теорию, но допускал, что высшим фактором эволюции является «мировой регулирующий дух», т. е., попросту говоря, — бог. Поэтому неудивительно, что к числу первых теоретиков эволюционного 1 И о г. Рейнке — Натурфилософия. Вып. I. «Наше мировоззрение. Истина в теории развития. Геккель как биолог». СПБ. 1909, под ред. и с пред. В. Л. Комарова, стр. 12. 2 Там же, стр. 36. 3 Там же, стр. 49. * Там же, стр. 69. 5 Там же, стр. 73. 6 Там же, стр. 50—51. 30
учения Рейнке относил Моисея, а к числу первых трудов то эволюционной теории — его книгу «Бытия» \ Только прочитав эти и им подобные «высоконаучные» и «опытом проверенные» утверждения Рейнке, можно по достоинству оценить его требования, чтобы у ученых отличали изложение достоверного знания от вымыслов, а в науке — знание фактов от их объяснения. По Рейнке, вообще цель науки—'В описании фактов, а не в объяснении, наука должна ограничиваться областью познаваемого, а за этой областью признавать целое море непознаваемого2. При такой «теории познания» получалось, что Ignorabi- mus (никогда не познаем!) Дюбуа-Реймона являлось для Рейнке «фактом», не требующим объяснения!3. В полном соответствии с глубиной «научных» и «теорети- колошавательных» аргументов' находились и (прочие его выступления против Геккеля, затрагивавшие и политические вопросы. Естественно,* что Рейнке выступал против всей позиции Геккеля в вопросах религии и морали. Предвосхищая 'современных апологетов фашизма, Рейнке целью своих выступлений против Геккеля ставил «борьбу с монистической агитацией, которую, — заявил он, —¦ считаю опасной для нашей культуры»4. Особенно раздражало Рейнке и его хозяев то, что материализм Геккеля находил широкий отклик у трудящихся масс. Об этом же говорит и другой оппонент Геккеля — физик Оливер Додж, поборник спиритизма и мистики. Но то, что Рейнке и другие умели выразить в хитросплетениях специфического «ученого» философско-идеалистического языка, у Лоджа сказано ввиду его наивности и большей откровенности гораздо яснее. Лодж прямо подчеркивает, что «Мировые загадки» в Англии нашли особенно горячий прием среди английских рабочих 5. Но в та время как, по Лоджу, книгу Геккеля образованные могут прочесть с пользой, для необразованных она прямо вредна, и без противоядий ее нельзя разрешить чи- 1 Рейнке, цит. соч., стр. 23. Там же, стр. 5, 4, 20. 3 Там же, стр. 16. 20, 55. 4 Там же, стр. 82. 5 Оливер Лодж—Жизнь и материя. Критика «Мировых загадок» профессора Геккеля. Перевод с английского С. С. Розанова, под Редакцией и с предисловием Н. М. Соловьева. К-во «Творческая мысль*. I Москва, 1908, стр. 15, 16. 31
тать народу. В ка^ест&е такого противоядия Лодж и написал свою книгу1. Неопасной книгу Геккеля для лиц с «законченным образованием» Лодж считал потому, что среди буржуазной интеллигенции он видел налицо отлив симпатий от материализма и голос Геккеля считал «гласом вопиющего в пустыне». «Геккель,—писал он, — был вынесен вперед подступающей волной монистической философии», но теперь оказался «севшим на мель благодаря тому, что лоток мнений стал устремляться в другом направлении». «Голос Геккеля, — продолжал Лодж в своей книге, — есть глас вопиющего в пустыне, но не голос пионера .из авангарда наступающей армии. Это — знаменосец, мужественный и непреклонный, поднимающий крик в отчаянии тогда, когда его сотоварищи отступают и принимают новое направление, приводящее к более идеалистическим доктринам» 2. Что же предлагал Лодж в качестве противоядия от монизма Геккеля, отождествляемого Лоджем с материализмом? Вся книга Лоджа посвящена проблеме отношения духа и материи и проблеме жизни. Материя по нему — нечто неорганизованное, беспорядочное. Процессы, происходящие з ней, не могут итти в каком-либо определенном направлении. Однако, к великому нашему счастью, в действительности дело обстоит не так: вселенная определенным образом организована, процессы в ней протекают по определенным законам. Но эта организованность — результат воздействия мирового духа и его частных проявлений — человеческого духа, жизни и т. п. нематериальных факторов 3. «Материя служит орудием и проводником духа», — вот основной тезис Лоджа4. " Но Лодж—• физик, и пред ним встает проблема согласования его «философии» с естествознанием, с законом сохранения энергии и прочими законами. И он решает эту проблему очень «просто»: дух не нарушает этих законов; он лишь регулирует течение материальных процессов, направляя их к определенной цели6. Такова весьма немудрая основа «философии» Лоджа. Исходя из этой основы, Лодж решает и проблему жизни. Жизнь, по нему, как нечто одухотворяющее материю, — са- 1 Лодж, цит. соч., стр. 11, 15—16. 2 Там же, стр. 51—52. 3 Там же, стр. 85, 89, 92, 94, 122. 4 Там же, стр. 92. 5 Там же, стр. 91, 120 32
ма нематериальна. «Она, как мне кажется, — писал он в своей книге, — принадлежит к особенному порядку бытия, который воздействует на материальный строй вещей и в то же время проявляет руководство и контроль по отношению к уже существующей здесь энергии» \ Но откуда же берется эта регулирующая и контролирующая жизнь? Лодж против теории самозарождения. Жизнь, но нему, не рождается из неорганической материи. Нет! Она привходит к материи из лона всемирного духа, т. е. попросту — бога. Поквартировав некоторое время в материи, она, обогащенная опытом индивидуальной жизни (!), возвращается снова в указанное предвечное божественное лоно2. В соответствии со всем сказанным природа для Лоджа — несовершенное воплощение духа3. Понятно, что для Лоджа материальные вещи преходящи, а дух, жизнь — вечны. Более того, они вневременны. Время— это категория несовершенного. Для мирового же духа и прошлое и будущее, как и настоящее, всегда открыты. Примитивизм и наивность Лоджа особенно курьезный характер принимают при разъяснении последней проблемы — вечности идеи и временности вещей, в которые она воплощается. Например «идея» британского парламента существует вечно. Но тело, в которое воплощается эта идея, может меняться: собираться, разъезжаться и даже совсем распускаться и снова выбираться. «Он (парламент, как идея. — А. М.) пребывает перманентной сущностью даже тогда, когда становится невоплощенным» 4. Если бы мы не знали, что Лодж писал свою книгу всерьез, то мы могли бы приведенный пример считать за остроумную пародию на гегелевскую абсолютную идею. Но такова ирония судьбы, что Лодж, физик по специальности, взял из философского антиквариата напрокат идеалистическую философию абсолютного духа тогда, когда она была уже вдребезги разбита успехами естествознания и того движения, противоядие от которого стряпал Лодж. Отсюда и комизм его аргументации. Столь же комичным и в то же время антинаучным было* решение Лоджем проблемы познания. Считая, что сущность каждой вещи составляет нематериальная душа, что человеческий дух есть частица мирового 1 Лодж, цит. соч., стр. 101. 2 Там же, стр. 101, 143. 3 Там же, стр. 95, 127. 4 Там? же, стр. 105. Такие же мысли Лодж развивает об «идее» армии R Душе всякой вещи, см. стр. 105 и 89. 3. Гекк Н. 5624. 33
разума и т. д., Додж, естественно, допускал помимо научного познания также и откровение. «Геккель, — писал он,—поднимает на смех идею о возможности откровения или о возможности каких-либо знаний, имеющих нечеловеческое происхождение» \ А между тем, добавлял Лодж, Геккель признает возможным существование живых существ на других планетах и в других солнечных системах, притом таких живых существ, которые могут оказаться выше организованными, чем человек. Исказив Геккеля, приписав ему утверждение невозможности нечеловеческого знания, тогда как Геккель отрицал лишь сверхъестественное знание, Лодж так аргументировал свою мысль о возможности общения мирового духа с человеческим духом путем откровения: «Ведь дикари могут же получать «откровение» от цивилизованных людей» 2. И с таким заржавелым и примитивным оружием выступал Лодж против Геккеля! Понятно, что «Мировые загадки» стояли неизмеримо выше писаний Лоджа, Рейнке и К0 и пользовались неизмеримо большим успехом у «не получивших законченного образования» масс трудящихся. Предлагая свои писания вниманию просвещенного читателя, взгляды Геккеля Лодж считал философией, неприемлемой для приличного общества. «Если они, — писал он, — начинают учить других, что монизм обозначает ограничение доха возможностями материи, поскольку она в настоящее время известна; если они учат пантеизму, отождествляющему бога с природой, взятой в этом узком смысле; если они защищают, что дух и то, что они называют материей, так тесно связаны, что трансцендентное невозможно, что без мозговых полушарий сознание, разум, амоции, любовь и все высшие свойства, к которым человечество постепенно приближается, уничтожились бы, что термин «душа» обозначает «сумму движений плазмы в ганглиях», что термин «бог» является продуктом эволюционно познаваемого процесса и может быть выражен как «бесконечная сумма всех сил природы, суммы всех атомных сил и всех колебаний эфира», употребляя цитату из профессора Геккеля («Исповедание веры»), — то такие философы пусть довольствуются аудиторией необразованных людей» 3. Таковы были «научные опровержения» профессоров Рейнке и Лоджа. Не лучше обстояло дело и с книгой Хвольсона 1 Лодж, цит. соч., стр. 49 2 Там же, стр. 50. 3 Там же, стр. 90. 34
«Гегель, Геккель, Коссут и двенадцатая заповедь». Двенадцатая заповедь Хвольсона гласит: «Никогда не пиши о том, чего не знаешь». В другом месте брошюры Хвольсон выразил эту заповедь еще проще: «Сапожник, оставайся при сво ем деле» \ Вывод, который Хвольсон сделал в брошюре относительно Геккеля, гласил следующее: «Результат нашего исследования можно назвать ужасным: при чтении «Мировых загадок» местами волосы дыбом становятся. Все, буквально все, что Геккель говорит, объясняет и утверждает при упоминании вопросов физики, ошибочно, основано на недоразумениях или указывает на почти невероятное незнакомство с самыми элементарными вопросами»2. По аналогии Хвольсон полагал, что и в отношении других дисциплин Геккель все переврал. Получалось, что, как писал сам Геккель о себе по поводу этого заключения Хвольсона, «от моей достойной сожаления личности и моих натурфилософских очерков в конце-концов ничего не остается» 3. Но в действительности защита Хвольсоном Дюбуа-Реймо- на носила ярко партийный и антинаучный характер. Обвиняя Геккеля в невежестве в области физики, Хвольсон выступил против «единства сил природы», против геккелевско- го отрицания всеобщности второго закона термодинамики со всеми нелепыми выводами из него: о тепловой смерти вселенной, божественном предопределении судеб мира и т. п. Геккель писал в «Мировых загадках»: «Если бы это учение об энтропии было правильно, то предполагаемому «к о н ц у» мира должно было бы соответствовать и « н а ч а л о», м и н и- мум энтропии, при котором температурное различие между обособленными частями вселенной было бы наибольшим. На наш монистический и строго последовательный взгляд на вечный космогенетический процесс, оба воззрения представляются одинаково несостоятельными, оба противоречат закону субстанции. Начала мира так же не существует, как и конца. Как мир бесконечен, так он пребывает и в вечном движении; превращение живой силы в упругую и наоборот совершается безостановочно, и сумма этой потенциальной и актуальной энергии всегда одна и та же. Второе основоположение механической теории теплоты противоречит первому и должно быть отвергнуто. Защитники же энтропии справедливо ее отстаивают, пока имеют в виду лишь отдельные процессы, при которых в известных у с л о- птп? Хвольсон — Гегель, Геккель, Коссут и двенадцатая заповедь. Ulb. 1911, стр. 63. 2 Там же, стр. 117. 3 Е. Я а ее k el— Monismus und Naturgesetz. 1906, S. 33.
виях связанная теплота не может быть вновь превращена в работу» \ В противоположность этим философски и научно правильным взглядам Хвольсон писал: «Я утверждаю, что открытие этого закона следует признать наивысшим из всего, что до сих пор было достигнуто человеческим гением во всех областях знания». «Но выше всего, — продолжал он, — мы ценим глубоко философское и космологическое значение этого закона... Материя обесценивается, энергия вырождается» 2. Здесь же Хвольсон защищает представление о вселенной как о чем-то подобном шаровой поверхности, конечном, но безграничном. Мы теперь знаем еще более основательно, чем во времена Геккеля, что прав был именно биолог Геккель, а не физик Хвольсон. Таким образом «научные» аргументы были лишь наукообразной проповедью поповщины, и справедлива была резкая и краткая характеристика выступления Хволь- сона, данная Лениным. Геккель не отступил под натиском врагов, не свернул своего знамени, а, напротив, ответил врагам ударом на удар. По литературной линии Геккель дал ответ и Лоофсу, и Ден- нерту, и Паульсену, и ряду других поборников мракобесия в послесловии к дальнейшим изданиям своих «Мировых загадок». Хвольсону он ответил особой брошюрой «Монизм и закон природы». Отметив, что при писании своих «Мировых загадок» он руководствовался указаниями профессоров физики — Кнора, Винкельмана, Ауэрбаха, Кнопфа, Аббе и др. — и опирался на работы Р. Майера, Тиндаля, Гелымгольца, И. Г, Фогта и др., Геккель рассматривает, как сам Хвольсон решает общие вопросы физики в своем «Курсе физики», и справедливо приходит к выводу, что определения силы, энергии у Хвольсона, «как почти все его общие рассуждения, в высшей степени неясны и недостаточны; они не делаются от того лучше, что они окружаются объемистым аппаратом математических формул» 3. По поводу конечного, но безграничного мира Хвольсона Геккель писал: «Весь этот прекрасный мировой пузырь Хвольсона есть произвольная фикция, догма, которая окутывается в мантию точной физики и богато украшает 1 «Мировые загадки», стр. 290. 2 Хвольсон, цит. соч., стр. 97, 117. 8 Е. Haeckel — Monismus und Naturgesetz. S. 22—23. 36
себя математическими формулами. Его ограниченный мир соответствует его ограниченному мозгу, мысли которого движутся в самых узких эмпирических границах и для того, чтобы возвыситься до вселенной, не обладают ни потребностью к этому, ни способностью. Петербургский физик представляет собой тип ограниченного специалиста, который, стремясь в своей узкой, замкнутой специальной области к высшей точности и математической строгости всех единичных знаний, однако остается совершенно слепым в познании великого целого». Отсюда у таких специалистов, разъяснял Геккель, и ненависть к философии и популяризации науки1. Но не только по литературной линии продолжал Геккель борьбу с противниками науки и научного мировоззрения, но и по линии научной общественности и организации масс. В 1906 г. попочинуГеккеля организуется атеистическое общество «Союз монистов», поставившее себе целью борьбу с религией и пропаганду выхода из церкви. Религиозно настроенные круги естествоиспытателей и философов в противовес этому обществу организуют «Кеплербунд» («Союз Кеплера»). В 1908 г. травля Геккеля поповщиной приводит к попытке покушения на его жизнь. В 1910 г. Геккель официально оформляет свой отход от церкви. Движение, возглавляемое Геккелем, продолжалось и после его смерти, после окончания империалистической войны. «Союз монистов» существовал, издавал журнал (сначала «Монистические ежемесячники», затем «Голос разума»), но, раздираемый противоречиями, без особой борьбы был разрушен фашистами после прихода .к власти Гитлера. Таковы краткие итоги борьбы Геккеля за науку и научное мировоззрение. Им было много сделано для популяризации естествознания, особенно дарвинизма, и его аргументы против поповского мировоззрения сыграли большую положительную роль. И однако движение, возглавлявшееся Геккелем более полустолетия, в настоящее время можно считать, как буржуазное движение, прекратившим свое существование. В чем причины этого? Причины этого кроются в непоследовательности Геккеля в области философии и в том, что он целиком оставался на почве буржуазного мировоззрения, и, наконец, в его реакционной политической позиции. Е. Н а е с к е 1—Monismus und Naturgesetz. S. 22—23. 37
ГЛАВА 4 НЕПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ И ОГРАНИЧЕННОСТЬ МИРО- ВОЗЗРЕНИЯ ГЕККЕЛЯ Непоследовательность философской линии Геккеля выразилась прежде всего в его отношении к материализму. Гек- кель свое мировоззрение называл монизмом и ошибочно полагал, что оно выше материализма, а материализм считал односторонней формой монизма. Под материализмом Геккель понимал учение, которое все сводит к материи, а движение считает чем-то вторичным, производным и чуждым материи. Еще Энгельс отметил нелепость такого представления о материализме. «Где он выкопал свой материализм?» —иронически спрашивал Энгельс1. Геккель видел преимущества своего монизма в том, что он движение считал атрибутом материи и мышление — производным явлением в развитии материального мира. Но уже домарксовские формы материализма решали этот вопрос более основательно, чем Геккель, и именно в смысле единства материи и движения. Не материализм был односторонней формой монизма, а наоборот, монизм был в действительности одной из непоследовательных, примитивных форм материализма. И в этом отношении философские противники Геккеля справа были близки к истине, когда они открыто в своих выступлениях против Геккеля обвиняли его в том, что под флагом монизма скрывается и пропагандируется ненавистный им материализм. Так, Деннерт довольно удачно определил термин «монизм» «салонным названием материализма». Но Геккель не имел смелости назвать свое мировоззрение материалистическим. Второй ограниченностью материализма Геккеля -был его механицизм. Геккель полагал, что объяснение явлений приводы должно считаться полным, когда «мы в состоянии законы природы установить в форме неопровержимых математических формул, а явления выразить при посредстве меры, числа и веса» 2. Исходя из этой точки зрения, Геккель полагал, что объяснение жизненных явлений должно заключаться в сведении их к физико-химическим явлениям. Поэтому аргументация Геккеля против витализма и идеализма, в основном совершенно правильная философски, приобретала, при ее детализации односторонний и примитивный характер. 1 Маркс -и Энгельс, собр. соч., т. XIV, стр. 419. 2 Е. Наеске 1—Monismus undJNaturgesetz. S. 5. 88
Геккель, считая себя последователем Спинозы, нисколько не пошел вперед. Более того, он стоял в философском отношении значительно ниже не только Спинозы, но и многих позднейших мыслителей, напр. Фейербаха. Опираясь на великие успехи естествознания XIX в., Геккель в своей теории познания оставался на примитивных философских позициях. Понятие опыта для него ограничивалось исключительно сферой явлений природы и физиологических процессов. Поэтому он психологию отождествлял с физиологией. Огромная же область социальных явлений и общественного опыта оставалась для Геккеля вне сферы внимания. Но и в области природы Геккель не развил своего материализма далее общих воззрений об эволюции, о последовательном развитии мира от первобытной туманности до самосознающего человека. Переходы от одной формы движения материи к другой он изображал грубо и примитивно, и это было результатом того, что Геккель совершенно не усвоил плодов той же немецкой классической философии, материалистическим интерпретатором натурфилософских воззрений которой он был. Глубокое понимание категорий бытия и мышления было недоступно Геккелю. Поэтому он, видевший все значение великих открытий XIX в., не заметил величайшего открытия — диалектики Маркса — Энгельса. Пропагандируя стихийно нашедшую себе путь в естествознание диа-д. лектику в форме учения Канта, Р. Майера, Дарвина и других, Геккель остался чужд развивавшейся Энгельсом диалектике природы. «Анти-Дюринг» Энгельса для Геккеля не существовал. Не зная диалектики, Геккель не мог последовательно и до конца бороться с идеализмом. Поэтому мы у него находим уступки идеализму (дуализму, по его терминологии). Отвергая наличие мировых загадок, Геккель позволял себе однако утверждать непознаваемость «внутренней сущности субстанции», непознаваемость «вещи в себе» \ Поэтому мы находим в писаниях Геккеля элементы агностицизма. Но самой существенной ограниченностью и непоследовательностью геккелевского материализма было то, что его материализм был исключительно естественно-научным материализмом. Геккель не только не был в состоянии распространить материалистическое воззрение на область общественных явлений, но, более того, — общественные явления сводил к биологическим явлениям. В духе рационалистов и просво- 1 «Мировые загадки», стр. 409, 39
тителей XVIII в. Геккель полагал, что общественные противоречия имеют свой корень в незнании законов отправления человеческого организма. «Строение и жизнь социального тела», т. е. г о с у д а р с т в а, -мы правильно поймем лишь тогда, когда будем обладать, естественно-научным знанием «строения и жизни» личностей, составляющих государство, и клеток, составляющих эти личности. Если бы наши «вожди государства» и сотрудничающие с ними «народные представители» обладали этими драгоценными предварительными сведениями по биологии и антропологии, мы не наталкивались бы каждый день в газетах на ужасающее обилие социологических промахов и политической болтовни, которыми, к несчастью, пестрят наши парламентские отчеты и многие* правительственные акты» \ Поэтому Геккель рекомендовал .правоведам изучение антропологии, психологии и эмбриологии, и тогда-де они не будут делать тех «ошибок», которые они делают. Поэтому Геккель допускал «растворение» гуманитарных наук в естествознании 2. Как видим, сведение общественных явлений к биологическим у Геккеля приводит его по существу к идеализму в понимании общественных явлений («незнание» — причина общественных неустройств) и к реакционным политическим выводам. Неудивительно, что, стоя на этой позиции, Геккель — стихийный революционер в науке — в области политических вопросов оказался самым настоящим филистером реакционного пошиба. Присоединяясь к неоднократно повторяемому положению Уоллеса, что «ino сравнению с нашими изумительными успехами в физических науках и в сфере их практического применения наша система правления, административной юстиции, народного образования и весь наш общественный и моральный уклад пребывают в состоянии варварства», несмотря на неоднократное констатирование все большего разгула реакции, Геккель приходил в восторг от «культур- кампфа» Бисмарка3. Смелый мыслитель в области естествознания, Геккель запутывался при решении политических вопросов в трех соснах и впадал в реакционную, буржуазную апологетику, как только дело заходило о политике. Неудивительно, что в пе- 1 «Мировые загадки», стр. 70. 2 Там же, стр. 71. 8 Там же, стр. 368. 40
риод империалистической войны Геккель, бывший ранее пацифистом, не избежал шовинистического угара. Полная беспомощность и неспособность выйти за границы ходячих буржуазных политических взглядов сказались у Геккеля и на его программе действия в области борьбы с религией. Считая церковь непримиримым врагом науки, считая веру в личного бога несовместимой с научным мировоззрением, Геккель считал возможным говорить о монистической религии и даже пропагандировать ее как разновидность пантеизма. Поэтому Геккель допускал возможность найти путь примирения между несколько подкрашенной религией и наукой. Это примиренчество Геккеля по отношению к религии выразилось в том, что он свой монизм объявлял особой формой пантеистической религии и рассматривал его «как связь между религией и наукой» \ Происходило это оттого, что атеизм Геккеля и всего монистического движения был буржуазным, непоследовательным атеизмом. Стараясь создать себе массовую базу в форме общества монистов, Геккель опирался исключительно на мелкобуржуазные и буржуазные элементы. Пролетариата как исторической силы, единственно способной победить религиозные предрассудки и навсегда выкорчевать их из сознания людей, он не знал и пути к нему не видел. Более того, он сознательно чуждался рабочего движения, открещивался от всякой связи с ним. И это в то время, как действительно массовым читателем «Мировых загадок» был именно рабочий, что видели противники Геккеля, на!пр. Лодж и другие. Геккель не видел, что силу его движению придавали не мелкие чиновники, интеллигенты, мелкие лавочники и т. д., сосредоточившиеся в его Союзе монистов, а те широкие массы трудящихся, которые в успехах науки и их антирелигиозном значении увидели орудие своего собственного освобождения. В то время как Геккель хулил социалистическое движение, его «Мировые загадки», «Чудеса жизни» распространялись с.-д. организациями, а полиция книги Геккеля, напр. в царской России, конфисковывала и сжигала наряду с прочей революционной литературой. Слепота Геккеля была слепотой буржуазного ученого. Показав своими «Мировыми загадками», как подчеркивал Ленин, «неискоренимость естественно-исторического ма- Ге к к е л ь — Монизм, как связь между религией и наукой. Вероисповедание естествоиспытателя. СПБ. 1907. 41
териализма, непримиримость его со всей казенной профессорской философией и теологией», Геккель в то же время выдумывал «свою религию (тоже что-то вроде «атеистической веры» Булгакова или «религиозного атеизма» Луначарского), отстаивая принципиально союз религии с наукой!» \ Так как последовательный атеизм присущ лишь пролетарскому движению, то враги Геккеля видели опасность в «геккелизме» именно потому, что он находил отклик в широких массах. Буржуазное же атеистическое движение, поскольку оно было против диктатуры пролетариата, не имело под собой прочной почвы и должно было распасться, как это и произошло с геккелевским Союзом монистов. Мы видим, таким образом, что если в области философии Геккель не вышел за пределы буржуазного материализма второй половины XIX в., то в области политики он погряз в болоте реакционного мещанства. Непоследовательность мировоззрения Геккеля и была причиной неудачи и крушения всего монистического движения, развивавшегося лишь как буржуазное движение. Мы видели выше, что поповщина критиковала Геккеля справа, пытаясь сбить его с его позиций и заставить отступить под напором реакции. Прямо противоположная критика Геккеля — критика слева — исходила из рядов пролетарского движения, с позиций марксизма. Еще Энгельс критиковал непоследовательность Геккеля, одновременно защищая его от несправедливых и неправильных реакционных нападок Дюринга2. Энгельс подчеркивал, что «благодаря Геккелю, представление об естественном отборе было расширено и изменчивость видов стала рассматриваться как результат взаимодействия приопособления и наследственности, причем приспособление является фактором, производящим изменения, а наследственность —¦ сохраняющим их» 3. По вопросу о соотношении между филогенезом и онтогенезом, следовательно, об основном биогенетическом законе Геккеля, Энгельс писал: «Оказывается, что между последовательным развитием органических зародышей до стадии зрелых организмов и иерархией следующих друг за другом 1 Ленин, собр. соч., т. XIII, стр. 2S5—286. 2 Маркс и Энгельс, собр. соч., т. XIV, стр. 71 и ел, 3 Там же, стр. 70. 42
в истории земли растений и животных обнаруживается своеобразное совпадение. И именно это совпадение является надежнейшей основой теории развития» \ Точно так же Энгельс поддерживал и развивал далее положение Геккеля о том, что имеется целый ряд переходных ступеней от неорганизованного белка к вполне организованным одноклеточным живым существам2. Подчеркивал положительное значение работ Геккеля для дальнейшего развития дарвинизма, Энгельс в то же время видел ограниченность и ошибки в его воззрениях. Помимо непонимания Геккелем материализма, Энгельс отмечал полное незнание им диалектики Гегеля, неправильное противопоставление индукции дедукции, механистичность8. Критиковал Геккеля и И. Дицген. В своих «Экскурсиях социалиста в область теории познания», в главе «Дарвин и Гегель», Дипген решительно возражал против геккелевской «монистической чистейшей формы веры» и доказывал, что Геккель «все еще сидит на... дуалистическом коне», т. е. непоследователен в своей борьбе с религией4. Точно так же возражал Дицген против утвержпений Геккеля о непознаваемости последних, или первых, причин явлений. Источник непоследовательности Геккеля Дицген, повторяя по существу Энгельса, видел в том, что Геккель «недостаточно усвоил себе результаты чуть ли не 3-тысячелетнего развития философии», что «великий Гегель, развивший учение о мышлении, для него так и не существовал» *. Но Энгельс и Дицген были уже в могиле, когда возгорелся ожесточенный бой вокруг геккелевских выступлений, особенно в связи с появлением его «Мировых загадок». В этот период о Геккеле писал ряд авторов, примыкавших к марксистскому лагерю: Унтерман, Кунов, Блажко, Паннекук, Энрико, Геркнер и ряд других. Но все эти авторы, критикуя Геккеля, сами в той или иной степени ревизовали марксизм и нередко подменяли марксизм плохо понятым дарвинизмом. Поэтому они не могли указать правильного пути решения проблем, поднятых Геккелем. Более развернутую марксистскую критику позиции Геккеля в его «Мировых загадках» дал до Леигина Меринг в 1 Маркс и Энгельс, собр. соч., т. XIV, стр. 74. 2 Там же, стр. 412, 425. 3 Там же, стр. 498. 350 и др. 4 И. Дицгечг — Экскурсии социалиста в область теории познания. 1907, стр. 74. 6 Там же, стр. 80—81 43
своей статье «Мировые загадки», помещенной в журнале «Die neue Zeit» \ Меринг свою критику начал с рассмотрения предисловия Геккеля к его «Мировым загадкам»». «Старый план,—писал там Геккель, — лелеявшийся много лет подряд, о том, чтобы построить целую систему монистической философии на основе учения об эволюции, не будет приведен в исполнение. Силы мои не соответствуют такой задаче, и многообразные симптомы надвигающейся старости побуждают кончить работу» 2. Меринг отмечает, что дело совсем не в возрасте Геккеля. Такая же участь постигла и Штрауса. Причины их неудач в создании цельного мировоззрения кроются не в недостатке сил, а имеют более глубокие причины. Им потому не удалось примирить философию и естествознание в едином мировоззрении, пишет Меринг, что «им была неизвестна та область, в которой только и возможно примирить науку о духе и науку о природе, — область общественных взаимоотношений». «Как Штраус, — продолжал Меринг,— решил тайну мифа евангелической истории с тем, чтобы признать мистическую тайну династии Гогенцоллернов, так же и Геккель изгоняет любезного господа-бога из вселенной для того, чтобы торжественно признать Бисмарка могущественным государственным деятелем, который разрешил «политическую мировую загадку» немецкой нации» 3. Причина этого кроется в том, что Геккель — «материалист и монист, но не исторический; он полагает, что законы, которые имеют значение в природе, попросту могут быть перенесены на общество, и получает при этом такие философские выводы, убожество которых почти не поддается никакому описанию». Поэтому Геккель в религиозных суевериях видел причину социальных зол, поэтому он существование партии центра и католической церкви объяснял невежеством людей, поэтому он переоценил «культуркампф» Бисмарка. «Это так же хорошо, как и бессмысленно, и «варево» не станет от того жирнее, если добавится еще пара объяснений такого же калибра» 4. В конце-концов — подводил Меринг итог выяснению причин ошибок Геккеля — «Геккель как философ в конце XIX [века является отсталым в такой степени, в какой трудно себе представить в отношении столь способной и образованной головы, если бы это исчерпывающим образом не объяснялось 1 Mehring—Die Weltratsel. «Die neue Zeit». 1899-1900. 2 «Мировые загадки», стр. 59—60. 3 Mehring-Die Weltratsel, 1. c, S. 418. * Там же, стр. 418. 44
полной неспособностью естественно-научного материализма что-либо сказать в области общественных явлений» \ Так критиковал Меринг Геккеля. Правильно вскрывая непоследовательность и ограниченность его материализма, Меринг однако и сам не свободен был от ошибок. Так, он присоединился к положению Геккеля, что сущность субстанции с каждым новым открытием делается все более загадочной, что «вещь в себе» есть нечто мистическое и непостижимое. Таким образом Меринг, стоявший неизмеримо выше ревизионистов и, по оценке Ленина, не только желавший, но и умевший быть марксистом, сам делал уступку агностицизму и не доводил критики Геккеля до конца. И лишь Лениным были даны всесторонняя критика и оценка Геккеля и всего состояния естествознания конца XIX в., как и отношения оппортунистов и ревизионистов к естествознанию. Замечательная книга Ленина «Материализм и эмпириокритицизм» посвящена выяснению того, как целый ряд писателей, желающих быть марксистами, 'предпринял поход против философии марксизма, как они, опираясь на якобы новейшие учения в естествознании XX в., договариваются до прямого фидеизма и как помог махизм им свихнуться в фидеизм. Последний же, § 5, последней, шестой, главы своей книги Ленин посвятил Геккелю. Вся книга Ленина направлена на разоблачение предательской роли оппортунистов и ревизионистов, разъяснение того, как извращением учения Маркса, некритическим отношением к буржуазной идеологии они прокладывают путь для враждебного пролетариату влияния и протягивают руку враждебному пролетариату лагерю. В то же время Ленин критиковал и тех, кто хотел и мог быть марксистами, напр." Дицгена. Ленин подчеркивал, что Дицген сбивался временами с последовательно материалистической позиции и допускал такие выражения, как «примирение идеализма с материализмом» и т. п., что давало возможность различным путаникам сочинять даже особое учение «натурмонизма», «диц- генизма» и т. д.2. Книга Геккеля, насквозь пронизанная естественно-научным материализмом, могла быть полезна, несмотря на непоследовательности самого автора ее, как помощь в борьбе против уклонов в идеализм, для выяснения непримиримой противоположности материализма и идеализма, замазывавшейся всякими путаниками. Это значение книги Геккеля было сра- 1 Mehring, цит. соч.,стр. 419. 2 Ленин, собр. соч., т. XIII, стр. 202. 45
зу же отмечено Мерингом в его статье и еще раз подчеркнуто Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме». Ленин писал: «Меринг сразу указал на то, что «сочинение Геккеля и своими слабыми и своими сильными сторонами замечательно ценно для того, чтобы помочь прояснению несколько запутавшихся в нашей партии взглядов на то, чем является для нее, с одной стороны, исторический материализм, с другой стороны, исторический материализм»1. Особенностью «Материализма и эмпириокритицизма» Ленина является то, что в отличие от других его сочинений, где он подвергал убийственной критике ревизионизм и оппортунизм и беспощадно вскрывал всякие шатания в связи с политической борьбой, здесь он анализ ревизионизма связал не только с политической борьбой, но и с анализом состояния естествознания в эпоху империализма, с борьбой в области философии. Причиной того, почему отношение ревизионистов к естествознанию привлекло внимание Ленина, являлись те особые процессы, которые стали развиваться в естествознании с конца XIX в. С этого времени появляется особая разновидность физиков-идеалистов, которые вопреки всему опыту всей истории развития естествознания стали пытаться каждое новое крупное открытие в физике истолковывать идеалистически. За этих физиков стали ухватываться философы-идеалисты и откровенно-поповский лагерь. Однако этот поход против науки физики-идеалисты выдавали за поход против метафизики в естествознании, против отживших понятий и законов, за революционную ломку. Именно эта псевдореволюционная словесность и реакционная сущность послужили источником того, что ревизионизм, не видя реакционной сущности, прельстился псевдореволюционной словесностью и предпринял пересмотр якобы «устарелого» учения Маркса на основе новейших «открытий» физиков-идеалистов. Ленин показал, что эти «открытия» есть всего лишь повторения в новой форме идеализма Беркли, Юма и Канта. Однако псевдореволюционная словесность физиков-идеалистов имела и свой жизненный корень в тех новейших открытиях, которые действительно революционизировали все учения физики, начиная с конца XIX в. (радиоактивность, учение об электричестве). Но вместо того, чтобы увидеть в этих открытиях дальнейший шаг в познании нами природы, а в ломке физических понятий — необходимость дальнейшего 1 Ленин, собр. соч., т. XIII, стр 290.
развития и пересмотра понятий физики с целью лучшего отражения при посредстве их познаваемой нами природы, эти физики-идеалисты стали утверждать абсолютную относительность всякого знания, субъективизм всяких понятий физики Отсюда и проистек тот кризис физики, который потрясает ее в капиталистических странах и до настоящего времени. Ленин показал, что борющимися партиями и по теоретическим вопросам естествознания являются те же партии, которые борются в философии, — материализм и идеализм, и что борьба этих партий выражает в последнем счете тенденции и идеологию классов современного .общества. На основе этого глубокого и широкого анализа, на основе последовательной и непримиримой ко всяким уклонам и шатаниям линии и дал Ленин свою оценку борьбы вокруг Геккеля. Ленин прежде всего вакрыл черносотенно-поповекий характер критики Геккеля откровенными идеалистами и фидеистами типа Лопатина. С Лопатиными же идут и махисты, одни—более открыто (напр. Петцольдт), другие — более скрыто, более путанно (Мах). Там, где путают и не договаривают махисты, з<а них договаривают и доводят их рассуждения до конца открытые фидеисты — имманенты. Роль Маха в том и заключается, чтобы, на словах 'отгораживаясь от прямых фидеистических выводов, на деле предавать естествознание фидеизму. Этой предательской роли махизма и противопоставлял Ленин в «Материализме и эмпириокритицизме» роль Геккеля. Он подчеркивал, что «буря, которую вызвали во всех цивилизованных -странах «Мировые загадки» Э. Геккеля, замечательно рельефно обнаружила партийность философии в современном обществе, с одной стороны, и настоящее общественное значение борьбы материализма с идеализмом и агностицизмом, с другой» \ Эта борьба показала истинное значение выступления Геккеля. В то время как он сам отрекался от материализма, выдумывал свою монистическую религию, его честная и смелая защита научных достижений XIX в. и развиваемого им научного мировоззрения не могла не сослужить службу материализму. Поэтому выступление Геккеля было встречено таким звериным воем во всех отрядах идеалистического лагеря, такой бешеной бранью казенных профессоров философии. «Весело смотреть, — писал Ленин, — как у этих высохших на мертвой схоластике мумий — может быть] первый раз в жиз- 1 Л е н и н, собр. соч., т. XIII, стр. 284—285. 47
йй — загораются глаза и розовеют щеки от тех пощечин, которые надавал им Эрнст Геккель. Жрецы чистой науки и самой отвлеченной, казалось бы, теории прямо стонут от бешенства, и во всем этом реве философских зубров (идеалиста Паульсена, имманента Ремке, кантианца Адикеса и прочих, их же имена ты, господи, веси) явственно слышен один основной мотив: против «метафизики» естествознания, против «догматизма», против «преувеличения ценности и значения естествознания», против «естественно-исторического материализма». Он — материалист, ату его, ату материалиста, он обманывает публику, не называя себя прямо материалистом — вот что в особенности доводит почтеннейших господ профессоров до неистовства» 1. Вскрывая классовый характер борьбы поповщины всех мастей против Геккеля, Ленин в то же время показал, почему выступления Геккеля служили и не могли не служить материализму и защите науки от поповщины, несмотря на ограниченность и непоследовательность самого Геккеля. Служа материализму, Геккель служил науке, так как «ход развития естествознания, несмотря на все его шатания и колебания, несмотря на всю бессознательность материализма естественников, несмотря на вчерашнее увлечение модным «физиологическим идеализмом» или сегодняшнее — модным «физическим идеализмом», отбрасывает прочь все системки и все ухищрения, выдвигая снова и снова «метафизику» естественно-исторического материализма»2. Ленин особенно подчеркивал, что естественно-научный материализм враждебен идеализму, в какой бы форме последний ни проявлялся; что укрепление естественно-научного материализма делает бесплодными все усилия, все потуги различных школ и школок идеализма; что «дело основателей новых философских школок, сочинителей новых гносеологических «измов», — проиграно навсегда и безнадежно»3. Подчеркивая ото значение естественно-научного материализма, Ленин в то же время отмечал, что поборники и представители этого материализма зачастую сами не сознают того, что они служат материализму; что они не умеют отчетливо противопоставить материалистическую теорию познания идеалистической. Это положение и иллюстрировал Ленин* на примере Геккеля. «Лично Геккель не желает рвать с филистерами, но то, что он излагает с таким непоколебимо-наивным убеждением, 1 Ленин, собр. соч., т. XIII, стр. 285. 2 Там же, стр. 286—287. 3 Там же, стр. 286, 48
абсолютно не мирится, — писал Ленин, — ни с какими оттенками, господствующего философского идеализма. Все эти оттенки, от самых грубых реакционных теорий какого-нибудь Гартмана вплоть до мнящего себя новейшим, прогрессивным и передовым позитивистом Петцольдта или эмпириокритици- стом Маха, все сходятся на том, что естественно-исторический материализм есть «метафизика», что признание объективной реальности за теориями и выводами естествознания означает самый «наивный реализм» и т. п. И вот в это-то «заветное» учение всей профессорской философии и теологии -бьет в лицо каждая страница Геккеля» \ В другом месте Ленин писал: «Он (Геккель —А. М.) издевается над всеми идеалистическими, шире: всеми специально философскими ухищрениями, с точки зрения естествознания, не допуская и мысли о том, -будто возможна иная теория познания, кроме естественно- исторического материализма. Он издевается над философами с точки зрения материалиста, не видя того., что он стоит на точке зрения материалиста!» 2. Именно то, что Геккель выражал «самые прочные, хотя и неоформленные мнения, настроения и тенденции подавляющего большинства естествоиспытателей конца XIX и начала XX века», бесило представителей различных идеалистических школ и школок, а особенно новейших апологетов беркле- анства, старавшихся всеми силами протащить его в естествознание. Представители этого новоявленного берклеанства видели, как отмечал Ленин, что «естественники издеваются над этим берклеанством и идут за Геккелем» 8. Отсюда их ненависть к Геккелю и естественно-научному материализму вообще. Но еще более бесило представителей современного берклеанства, отмечает Ленин, то, что книги Геккеля, и особенно его «Мировые загадки», находили массового читателя. Это обстоятельство показывало, что материализм, а не поповщина, не идеализм, выражает, как говорит Ленин, «убеждение «наивных реалистов» (т. е. всего человечества) в том, что наши ощущения суть образы объективно реального внешнего мира» Таким образом каждый новый читатель геккелевских книг прибавлял новый удар по идеализму, углублял подрыв поповщины и ее современной разновидности — махизма. «Сто тысяч читателей Геккеля, — писал Ленин, — означают сто 1 Ленин, собр. соч., т. XIII, стр. 2S6. 3 Там же, стр. 287. 3 Там же, стр. 289. 4. Геккель. H. 5д24. 49
тысяч плевков по адресу философии Маха и Авенариуса» \ Доказывая на всем протяжении «Материализма и эмпи* риокритицизма» неразрывность связи естественно-научного материализма с материализмом философским, Ленин в то же время и в отношении Геккеля и всех естествоиспытателей- материалистов (а на стихийно материалистической позиции стоит и не может не стоять большинство их) подчеркивал, что успешной борьба этих естествоиспытателей может быть лишь тогда, когда они выйдут за границы естественно-научного материализма и поднимутся до понимания диалектического материализма, до применения материализма не только к области природы, но и мышления и общества. Незнание диалектического материализма, неумение расширить естественно-научный материализм до исторического материализма-т-вот препятствие в борьбе естествоиспытателей за окончательную победу научного мировоззрения, за победу над поповщиной, невежеством, темнотой. Но требование Ленина к естествоиспытателям, чтобы они поднялись до понимания диалектического- материализма, значило, что естествоиспытатели должны, если они хотят разрешить поставленную перед ними историей задачу преодоления поповщины, подняться до понимания главного в марксизме, а главное в марксизме — учение о диктатуре пролетариата. В области политики — установление диктатуры пролетариата, в области мировоззрения — диалектический материализм — вот два условия окончательной победы науки над поповщиной. Такова была суть ленинского анализа положения естествознания в начале XX в., такова была критика Лениным Геккеля. Почти тридцать лет, прошедшие со времени появления «Материализма и эмпириокритицизма» Ленина, полностью подтвердили марксистский анализ развития науки в условиях империализма. Э. Геккель — тип лучшего из буржуазных ученых. Он был крупнейшим исследователем и вместе с тем честным мыслителем, опиравшимся в своем мировоззрении на успехи естествознания XIX в. Он был естественно-историческим материалистом и буржуазным атеистом и до конца жизни с успехом защищал свои взгляды против жесточайших напа- 1 Ленин, собр. соч., т. XIII, стр. 288. 50
Док взбесившейся идеалистической, черноссгенйой реакций, ополчившейся на него за материализм и атеизм. Геккель — один из немногих ученых, кто имел массовую, миллионную читательскую аудиторию. Борьба Геккеля против черносотенства в науке не кончилась и не могла кончиться поражением. Естественно-исторический материализм, за который он страстно боролся, неистребим. Однако свое последовательное выражение материализм находит лишь в диалектическом материализме Маркса — Энгельса— Ленина — Сталина. Геккель же не мог совершить этого перехода в высший класс материализма. Он остался на позициях непоследовательного материализма и буржуазного атеизма. И организованное им общество буржуазных атеистов и монистов стало давать трещины с дальнейшим углублением кризиса естествознания в связи с гигантским обострением противоречий современной капиталистической системы, современного империализма. Организационное начинание Геккеля кончилось и должно было кончиться развалом потому, что не было и не могло быть у членов этого общества единства и последовательности в борьбе за науку и научное, атеистическое мировоззрение на буржуазных позициях половинчатого материализма. А позиции Геккеля, как мы видели выше, были позициями буржуазными. Геккель не видел и не мог, стоя на буржуазных позициях, видеть исхода своей борьбы и движущих сил этой борьбы. Слепота Геккеля — слепота честного буржуазного ученого, искренне желавшего победы над противниками науки. Но, не видя ничего -за пределами своей специальности и за пределами естествознания вообще, Геккель не видел и той единственной исторической силы, которая способна обеспечить победу научного мировоззрения и дальнейшее беспрепятственное развитие науки, — пролетариата. Не случайно, что геккелевское «монистическое» движение было слабо и много слабее того движения, которое вообще было вызвано появлением его «Мировых загадок» и «Чудес жизни». Это происходило потому, что Союз монистов был узкой, малочисленной буржуазной организацией, в то время как борьба против религии является делом прежде всего пролетариата и широчайших масс трудящихся вообще. Теперь, после победы пролетариата в СССР, когда вопрос «кто кого» в СССР окончательно и бесповоротно решен в пользу социализма, когда уничтожены экоплоататорские классы и достигнуты невиданные успехи и темпы социалистического строительства, а СССР стал страной передовой культуры, «** для всех ясно, что лишь рабочий класс после- 4* 51
довательно и до конца борется за науку, за атеистическое, научное мировоззрение. Правота большевистского пути Ленина и Сталина доказана не только основной массе советских ученых. Великие исторические победы ООСР не остались без влияния и на буржуазных ученых в капиталистических странах. Книга Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», переведенная на европейские языки, медленно, но верна делает свое дело. Все более и более растет число ученых, которые не только борьбу за успехи техники ООСР, но и за философию рабочего класса — диалектический материализм — начинают считать своим кровным делом. Правда, этот процесс совершается медленно: путь, которым идут к диалектическому материализму иностранные ученые, загроможден пережитками буржуазной идеологии. И все же число ученых, встающих или пытающихся встать под знамена диалектического материализма, растет. Все живое тянется к пролетарскому фронту. Если под руководством рабочего класса обеспечены победа науки и расцвет научного мировоззрения, то в лагере буржуазии мракобесие и идеологическое черносотенство вытесняют науку. Лучшие произведения человеческой мысли сжигаются, пропаганда величайших открытий, как например дарвинизма, запрещается, сотнями изгоняются лучшие ученые и лишаются прав гражданства и т. д. Наука превращается в суррогат, служащий для оправдания разгула дубины и топора. Упадок науки особенно ярко сказался в настоящее время на родине Геккеля, в Германии. Не обежавшие от фашистского режима ученые принуждены или молчать, или пресмыкаться перед современными выродками варваров, вознесенными волной последних усилий окончательно озверевшей буржуазии на президентские и министерские кресла. Неудивительно, что подонки научной общественности находят теперь точку приложения своих сил в фашизированных государствах. Геккель родился сто с лишком лет назад, когда капитализм еще расцветал. Теперь капитализм переживает дни своего глубокого упадка. Окончательно ослабевшая буржуазия, отчаянно сопротивляясь наступлению рабочего класса в его борьбе за власть, выбрасывает за борт все либеральное, все буржуазно-демократическое наследство, устанавливая открытую диктатуру дубины и топора. Неудивительно, что наука- попадает в немилость и становится опасной для буржуазии, 52
которая открывает поход против нефальсифицированной науки. И лишь в стране победившего под руководством коммунистической партии рабочего класса атеистическое движение достигло невиданных в истории успехов. Рабочий класс ССОР успешно осуществляет преодоление пережитков капитализма и в сознании людей. Это значит, что религия, корни которой установлением диктатуры пролетариата и завершением фундамента социалистической экономики окончательно вырваны, преодолевается и должна навсегда исчезнуть с исторической сцены, как гнусный пережиток эксдлоататор- ского строя. В то же время высшая форма социалистического соревнования—стахановское движение в области [промышленности, сельского хозяйства и транспорта подымает миллионные массы до все большего и большего овладения наукой и техникой. Наука и научное мировоззрение — орудие широчайших масс трудящихся ООСР в деле строительства социализма. Неудивительно, что наука, имея несокрушимую базу в социалистическом строительстве и движении широчайших масс за овладение техникой, нашла такую почву для своего развития, какой она не имела и не могла иметь ни в какой предшествующий период истории человеческого общества. В СССР открыта новая страница в истории развития науки. В этом причина того, что подавляющее большинство ученых COOP и уже сотни и тысячи иностранных являются честными борцами за социалистическое строительство и идут вместе с другими отрядами трудящихся под общим знаменем победившего пролетариата. У-падок науки и разгул поповщины и мракобесия в капиталистических странах, расцвет науки и победное шествие воинствующего материализма — диалектического материализма— в СССР показывают, что путь, который указал Ленин естествоиспытателям, и Геккелю в том числе, есть единственный правильный путь. Лишь движение рабочего класса имеет в себе силу окончательно победить темноту и невежество и их организатора и проводника — церковь и государство капиталистов — и обеспечить беспрепятственное распространение научного мировоззрения. Вместе с тем лишь диалектический материализм — единственное философское учение, которое является последовательно и до конца научным мировоззрением. Поэтому лишь на основе этого мировоззрения успешно решаются и политические и научные «мировые загадки». 63
** * Издание «Мировых загадок» Геккеля, выпущенное Государственным антирелигиозным издательством в 1935 году, разошлось в короткий срок. Спрос же на всемирно известную популярную книгу Геккеля продолжал расти как оо стороны массового читателя, так и со стороны пропагандистов и пр. Поэтому издательство при содействии Института философии Академии наук предприняло шаги к новому изданию «Мировых загадок». Для настоящего второго издания «Мировых загадок» Геккеля, выпускаемого ГАИЗом, перевод, в свое время учитывав^- ший разные издания оригинала и наиболее полный, еще раз был сверен переводчиком О. Г. Займовским с 14-м немецким изданием (1928 г.), являющимся перепечаткой 11-го издания (1918 г.). Работа по редактированию перевода биологической терминологии и по составлению и редактированию примечаний к биологической части книги Геккеля была для настоящего издания выполнена проф. Б. О. Матвеевым совместно с научным сотрудником Института экспериментальной морфологии Академии наук А. А. Махотиным. Примечания в части неорганической были составлены 3. Цейтлиным. Остальные примечания, кроме небольшого числа примечаний, взятых из издания «Мировых загадок» 1907 г., принадлежащих проф. В. М. Шимкевичу, составлены редактором настоящего издания. " Как и >в предшествующем издании ГАИЗа, тате и в настоящем издании к «Мировым загадкам» Геккеля приложена его статья «Монизм и закон природы», являющаяся ответом на брошюру профессора 0. Д. Хвольсона «Гегель, Геккель, Коссут и двенадцатая заповедь». Перевод этой статьи принадлежит неизвестному переводчику дореволюционного времени и для настоящего издания просмотрен и исправлен С. Г. Займовским. Внесен ряд добавлений и исправлений также и в вступительную статью А. А. Максимова «Геккель и его «Мировые загадки». и
Э.ГЕККЕЛЬ МИРОВЫЕ ЗАГАДКИ
?Ж?/^1 4\V"#<:V ¦>>,>' щшШшгаШеГ *г ^ ' - '' ' *./ " " >Ш» Ли*4»* П*фодг&< ^; ,Л*С' "-¦ о life $&ЫштеЫкгт*п1|} Ьт $|#Ц8л$отш1|1 -,, **' \. > -*Ч L ' ' ч ' /' V '* s & /'V, '*' --x;;%v; -> Титульный лист массового издания «Мировых загадок» Гевкеля
®>^1Г^^^ ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ* (1899) редлагаемые очерки монистической философии предназначаются для мыслящих образованных лиц всех кругов, искренно стремящихся к отысканию истины. Одну из замечательнейших черт девятнадцатого века составляет все усиливающийся рост живого стремления к познанию истины в самых широких слоях общества. С одной стороны, это объясняется невероятными успехами действительного познания природы в этой удивительнейшей главе истории человечества; с другой стороны, явным противоречием, в котором это познание природы находится с преподаваемой истиной откровения; и, наконец, все более широкой и настоятельной потребностью разума в понимании бесчисленных новооткрытых фактов, в ясном уразумении их причин. Этому могучему прогрессу опытных знаний в наш «век естествознания» отнюдь не соответствуют успехи их теоретического истолкования и того высшего знания причинной связи всех отдельных явлений, которое мы обозначаем словом философия. Мы видим, напротив, что та отвлеченная и в значительной мере метафизическая наука, которая столько веков преподается в наших университетах в качестве «философии», весьма далека от того, чтобы воспринимать в себя вновь приобретаемые сокровища опытного знания. С таким же сожалением должны мы, о другой стороны, засвидетельствовать, что большинство представителей так называемой «точной науки» довольствуется обработкой узкого поля своей специальной области наблюдения и опыта, а более глубокое познание общей связи наблюдаемых явлений, т.-е. именно философию, считает излишним. И в то время как эти чистые эмпирики за деревьями не видят леса, метафизики довольствуются голым понятием леса, не видя деревьев, его составляющих. От понятия философии природы, в котором * Как адесь так и в дальнейшем звездочкой обозначены примечаний и разъяснения к тексту, мощенные в конце книги. — Р • д. 57
вполне законным ©бравом еливаютвя оба пути наследования истины, — опытный и умозрительный методы, — еще и поныне с ужасом открещиваются широкие круги двух упомянутых направлений. Это противоестественное и пагубное противоречие между естествознанием и философией, между данными опыта и плодами мысли, без сомнения, все с большей остротой и болезненностью ощущается широкими кругами образованного общества. Об этом свидетельствует необычайный рост популярной «'натурфилософской» литературы, наблюдающийся за вторую половину истекшего столетия. О том же говорит и тот отрадный факт, что, несмотря на взаимное нерасположение, питаемое друг к другу наблюдателями природы и мыслящими философами, выдающиеся ученые обоих лагерей протягивают друг другу руку в знак примирения и соединяют свои усилия для разрешения той высшей задачи исследования, которую мы обозначаем кратким словом «мировые загадки». Исследование «мировых загадок», предлагаемое мною в настоящем сочинении, не может, разумеется, претендовать на полное разрешение их; оно скорее должно дать широкому кругу читателей критическое освещение этих загадок и ответить на вопрос: насколько мы в настоящее время приблизились к решению их, какой ступени познания истины достигли мы в действительности к концу девятнадцатого века, и какие реальные успехи имеем мы на пути к достижению этой бесконечно отдаленной цели в продолжение истекшего столетия? Ответ на эти важные вопросы, поставленные мною здесь, может быть дан, разумеется, лишь субъективный и правильный только отчасти, ибо мое знание действительной природы и способность к суждению об ее объективной сущности ограниченны в той же мере, как и у всех других людей. Единственное, на что я здесь притязаю в полной мере и что должны признать даже самые ярые мои противники, — это то, что моя монистическая философия от начала до конца добросовестна, т.-е. является полным выражением убеждений, составившихся во мне путем многолетнего и ревностного исследования природы и неустанного размышления над истинной причиной явлений. Эта натурфилософская работа мысли тянется вот уже полстолетия, и теперь, на 66-м году своей жизни, я имею право сказать, что она достигла возможной степени зрелости, — в человеческом смысле, конечно; равным образом я вполне убежден, что этот «зрелый плод» древа познания не может подвергнуться значительному усо- 58
КвршвнвызсшАШШ идя дркнщшиальяьш изменениям зд год короткий срок, который мне суждено еще прожить на земле. Все существенные и решающие положения моей монистической и генетической философии я изложил еще 33 года тому назад в своей «Общей морфологии организмов», растянутом и написанном тяжелым слогом сочинении, нашедшем очень немногих читателей. Это была первая попытка применения только-что обоснованной теории эволюции ко всей области учения о формах организмов. Чтобы доставить торжество хотя бы некоторой части новых идей, содержавшихся в книге, и одновременно заинтересовать более широкие круги образованных лиц важнейшими успехами знания в нашем веке, я, два года спустя (1868), обнародовал свою «Естественную историю миротворения». Это более удобопонятно написанное, сочинение, несмотря на свои пробелы выдержавшее девять изданий и переведенное на двенадцать языков, в немалой степени содействовало распространению монистического мировоззрения. То же можно сказать и о менее усердно читаемой «Антропогении», в которой (1874) я пытался разрешить трудную задачу — сделать доступными и понятными для широких кругов образованных читателей важнейшие факты истории развития человека; в 1891 г. вышло четвертое, переработанное издание этой книги. Некоторые значительные и особенно ценные успехи, достигнутые в самое последнее время в этой важнейшей части антропологии, я старался осветить в докладе «О нынешнем состоянии наших знаний о происхождении человека», прочитанном в 1898 г. на четвертом международном зоологическом конгрессе в Кембридже (седьмое издание вышло в 1899 г.). Некоторые частные вопросы нашей современной философии природы, представляющие особенный интерес, я рассмотрел в своем «Сборнике популярных статей из области учения об эволюции» (1878). Наконец, самые общие основоположения своей монистической философии и их особенное отношение к господствующим вероучениям я вкратце резюмировал в «Исповеди натуралиста. Монизм каксвязующеезвено между религией и наукой» (1892, восьмое издание 1899). Предлагаемый труд о «мировых загадках» является дальнейшим изложением, обоснованием и дополнением убеждений, которые я на протяжении целой человеческой жизни высказывал и защищал в вышепоименованных сочинениях. На этом я полагаю закончить свои этюды по монистической философии. Старый план, лелеявшийся много лет подряд, о том, 59
чтобы построить целую систему монистич&окой философии на основе учения об эволюции, не будет приведен в исполнение. Силы мои не соответствуют такой задаче, и многообразные симптомы надвигающейся старости побуждают кончить работу. К тому же я до мозга костей сын девятнадцатого столетия и хотел бы с окончанием его подвести черту под трудом всей моей жизни. Невероятная ширь, которой достигла в наш век человеческая наука благодаря возрастающему разделению труда, уже теперь заставляет предвидеть невозможность охватить с одинаковой глубиной все ее отрасли и установить между ними единую внутреннюю связь. Даже первоклассный гений, который равно" господствовал бы во всех областях науки и в полной мере обладал бы искусным даром их синтетического изложения, все же не был бы в состоянии дать полную картину всего «космоса» в рамках тома средней величины. Лично я, обладая весьма неравными сведениями в различных областях человеческого знания, к тому же нередко и недостаточными, мог взять на себя только такое предприятие: набросать общий план этой картины вселенной и показать единство ее частей, проходящее в них красной нитью. Поэтому предлагаемая книга о мировых загадках и носит характер лишь «книги эскизов», в которой сведены в одно целое очерки весьма различного достоинства. Так как редактирование одной части их производилось в прежние годы, а других — лишь в самое последнее время, то и внешняя форма их, к сожалению, оказалась неравномерного качества; не удалось избегнуть и многократных повторений, за каковые прошу извинения. Каждой из двадцати глав, составляющих эту книгу, предпосылаются краткое содержание главы, эпиграф и библиография. Приводимые здесь библиографические справки не имеют в виду исчерпать предмет. Они просто должны, с одной стороны, указать по каждому вопросу капитальные сочинения, к нему относящиеся, а с другой — отослать читателя к новейшим трудам, наиболее способным облегчить более основательное изучение вопроса и заполнить пробелы моей книги. Расставаясь ныне с моими читателями, я выражаю надежду, что мне удалось своей честной и добросовестной работой — при всех ее сознаваемых мною пробелах — внести свою лепту в разрешение «мировых загадок» и в борьбе мировоз- врений указать добросовестным и стремящимся к чистому во
познанию читателям тот единственный, по моему убеждению, путь, который ведет к истине, — путь эмпирического исследования природы и основанной на ней монистической философия, ЭРНСТ ГЕККЕЛЬ. Иена. 2 апреля 1899 г. 61
1^!^$^^^ ПРЕДИСЛОВИЕ К ОДИННАДЦАТОМУ ИЗДАНИЮ (Октябрь 1918 г.) Предлагаемая книга о мировых загадках дана в первоначальной форме, которая двадцать лет назад вызвала на свет очень много полемических писаний и с которой была сделана большая часть переводов (на 24 различных языках). Появившаяся в 1904 г. моя книга о «Ч у д е с а х жизни» в существенной мере явилась дополнительным томом к ней. В дальнейшем вышло несколько других моих произведений, являющихся дополнением к этой книге. Большой выбор литературных указаний и вместе с тем ценнейшее дополнение к моим натур-философским работам заключает в себе вышедшая недавно «История эволюционной доктрины» д-ра Генриха Шмидта («Geschichte der Entwi- eklungslehre» von Dr. Heinrich Schmidt (Jena). Эта первая попытка показать фундаментальное значение идеи эволюции для всей области наук и внутреннюю связь всех частей человеческой пытливости и мышления заслуживает величайшего уважения, ибо автор преодолевает традиционное мистическое учение о сотворении мира разумной доктриной естественного развития и выводит нас из дуалистических и богословских вымыслов к монистическому и натуралистическому познанию мира. Об этой глубокой реформе философий обстоятельней сказано в моем предисловии к выходящему одновременно с этой книгой новому (16-му) изданию моей альтенбургской речи «Монизм как связующее авено между релишей и наукой». ЭРНСТ ГЕЕКЕЛЪ Иена, 18 октября 1918 г. 62
ГЛАВА ПЕРВАЯ ПОСТАНОВКА МИРОВЫХ ЗАГАДОК ОБЩАЯ КАРТИНА КУЛЬТУРЫ ДЕВЯТНАДЦАТОГО СТОЛЕТИЯ. БОРЬБА МИРОВОЗЗРЕНИЙ. МОНИЗМ И ДУАЛИЗМ. «Й жизнерадостный, и к знанию усердный Все силится мой дух исследовать, понять, Как действует творящая природа. Одно in то ж предвечное Единство Себя различным образом являет; С великим малое сливается, а с малым — Велиокое, согласно роду их; Меняясь непрестанно, но притом И ;н ем змеиным вечно пребывая, В далеком — близким, в близком —- отдаленным; Так, формы создавая, изменяя. На игзумлень8 миру я живу>. Гете. 63
СОДЕРЖАНИЕ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ Состояние человеческой культуры и миропонимания в конце XIX века. — Успехи познания природы, органического и неорганического мира. — Закон субстанции и закон эволюции. — Успехи техники и прикладной химии. — Застой в прочих областях культуры: в отправлении правосудия, в государственном строительстве, в школе, в церкви. — Конфликт между разумом и догмой. —- Антропизм. — Космоляическая перспектива. — Космологические основоположения. — Опровержение антрописти- ческой мании величия. — Число мировых загадок. — Критика семи мировых загадок. — Пути к их разрешению. — Деятельность органов чувств и мозга. — Индукция и дедукция. — Разум, чувство и откровение.— Философия и естествознание. — Опыт и умозрение. — Дуализм и монизм ЛИТЕРАТУРА P. R ё е — Philosophic. Berlin 1903. Otto Granzow — Geschichte der Philosophle seit Kant. Scharlot- tenburg 1906. Fritz Schultze — Stammbaum der Philosophie. 1890. 2. Auflage. Leipzig 1899. Кар у с Ш т e p н e — Эволюция мира. В 3 томах, М. 1909 — 10 гг. Ч. Дарвин — О происхождении* видов путем естественного подбора. G. L a m а г с k — Philosophie zoologique. 1809. Русск. перев. М. 1911. Ernst Haeckel— Die Entwicklungsgeschichte der Organismen in ihrer Bedeutung fiir Anthropologie und Cosmologie. 1866. (7-tes und 8-tes Buch der «Generellen Morphologie»). (Есть новое нем. изд. 1905). С. G. Re use hie — Philosophie und Naturwissensohaffc, 1874. K. Dieterich — Philosophie und Naturwissenschaft, ihr neuestes Bund- nis und die monistische Weltanschauung. 1875. Герберт Спенсер — Система синтетической философии. И б е р в е г-Г е й н ц е — История новой философии. Спб. 1898—99 гг. Fr. Paulsen — Einleitung in die Philosophie. 5. Aufl. 1892. (Есть русское издание 1904 г.) Э. Геккель —Естественная история миротворения. Спб. 1909. 64
онец девятнадцатого столетия, только-что истекшего, представляет мыслящему наблюдателю замечательнейшее (зрелище. Все образованные люди согласно признают, что ото столетие во (многих отношениях неизмеримо превзошло предшествующие, решив задачи, в начале его казавшиеся совершенно неразрешимыми. Всей нашей современной духовной жизни сообщен совершенно новый отпечаток не только поразительными теоретическими успехами в области познания природы, но и необычайно плодотворным практическим применением науки к технике, промышленности, торговле и т. д. Но, с другой стороны, в важных областях духовной жизни и общественных отношений мы должны оженить немногочисленность, а то и полное отсутствие успехов по сравнению с прошлыми веками; нередко же —увы! — приходится констатировать знаменательные шаги назад. Эта явная несообразность не только рождает чувство неловкости, внутреннего разлада, лжи, но и создает для нас опасность тяжелых катастроф в политической и социальной области. Поэтому каждый честный и одушевляемый любовью к человечеству исследователь должен почесть не только своим полным нравом, но и священной обязанностью сколь можно добросовестнее способствовать улаживанию этого разлада и устранению опасностей, из него проистекающих. По нашему убеждению, эта цель может быть достигнута лишь путем отважного стремления к познанию истины и выработки опирающегося на нее ясного и согласного с природой мировоззрения. УСПЕХИ В ПОЗНАНИИ ПРИРОДЫ. — Если мы попробуем представить себе несовершенное состояние познания природы в начале XIX века и сравнить его с блестящим состоянием науки в конце того же столетия, то успехи, сделанные ею, ^должны показаться изумительно огромными всякому, кто смыслит в этом деле. Каждая частная отрасль естествознания может похвастаться экстенсивными и интенсивными завоеваниями величайшей важности, сделанными в этом 5 Геккель. Н. 5G24. (55
столетии, а особенно во второй половине его. Микроскопическое исследование неизмеримо малых, как и телескопическое исследование неизмеримо огромных предметов добыли нам неоценимые данные, о которых сто лет назад и подумать нельзя было. Усовершенствованные приемы микроскопических и биологических изысканий не только открыли нам повсюду в царстве одноклеточных протистов (простейших организмов) «невидимый мир организмов», бесконечно богатый формами, но и показали нам в мельчайшей клеточке общий «элементарный организм» *, составляющий 'путем ассоциации клеток ткани, из которых образовано тело всех многоклеточных растений и животных, так же как и человека. Эти анатомические сведения представляют величайшую важность; они дополняются свидетельством эмбриологии о том, что всякий высший многоклеточный организм развивается ив отдельной простой клетки, «оплодотворенной яйцевой клетки». Основанная на этом важная клеточная теория раскрыла нам, наконец, истинный смысл физических и химических, равно как и психических процессов жизни, этих таинственных явлений, для объяснения которых прежде прибегали к сверхъестественной «жизненной силе» или к «бессмертной духовной сущности». Вместе с тем врачу стала ясна и понятна истинная природа болезней благодаря целлюляр- ной (клеточной) патологии, неразрывно связанной с целлю- лярной теорией *. Не менее замечательны открытия XIX века в области неорганической природы. Физика во всех своих отделах сделала поразительнейшие успехи — и в оптике, и в акустике, в теории магнетизма и электричества, в механике и в теории теплоты; что всего важнее, эта наука показала единство сил природы во всей вселенной. Механическая теория теплоты обнаружила тесную связь, существующую' между этими силами, и показала, как они могут при известных условиях непосредственно превращаться одна в другую. Спектральный анализ учит нас, что вещества, входящие в состав (нашей земли и населяющих ее живых существ, составляют и массу других планет, солнца и самых отдаленных звезд. Астрофизика в огромной степени расширила наше представление о мире, показав нам в бесконечном пространстве миллионы кружащихся тел, превышающих размерами нашу землю, подобно ей непрерывно изменяющихся и переживающих вечную смену «становления и исчезновения». Химия познакомила нас с массой новых, ранее неизвестных веществ, состоящих из соединения немногих неразложимых элементов (около семидесяти) *, часть которых приобрела величайшее 66
практическое значение во всех сферах жизни. Она показала, что один из этих элементов, углерод, есть то удивительное вещество, которое участвует в образовании бесконечно многообразных органических соединений и, в силу этого, представляет собою «химическую основу жизни». Но все частные успехи физики и химии в своей теоретической важности далеко уступают открытию могучего закона, соединяющего их в себе, как в фокусе: закона субстанции. Установив вечное сохранение силы и вещества, общее постоянство энергии и материи во всей вселенной, этот космологический основной закон стал вернейшей путеводной звездой, которая дает возможность нашей монистической философии выбиться из запутанного лабиринта мировых загадок на путь их разрешения. Так как задача наш$, состоит в том, чтобы нарисовать в последующих главах общую картину современного состояния науки о природе и успехов, сделанных ею в истекшем столетии, то мы не будем впредь останавливаться на рассмотрении каждой отдельной отрасли этой науки. Мы хотим лишь отметить величайший успех, достигнутый ею, столь же важный, как закон субстанции, и дополняющий его — учение об эволюции. Несомненно, отдельные исследователи уже много веков тому назад размышляли о развитии, об эволюции вещей; но мысль, что этот закон управляет всем м и- розданием и что самая вселенная есть не что иное, как вечная «эволюция субстанции», — эта могучая мысль есть порождение XIX века. И лишь во второй половине этого века она достигла полной отчетливости и всеобщего применения. Бессмертная заслуга сообщения этой высокой философской идее эмпирической обоснованности и всеобъемлющей важности принадлежит великому английскому естествоиспытателю Чарльзу Дарвину; в 1859 г. он поставил на прочное основание ту теорию происхождения, которую гениальный француз Л а м а р к, философ и естествоиспытатель, установил в общих чертах в 1809 г., а величайший из германских поэтов и мыслителей Вольфганг Гёте провидел еще в 1799 г. Так нам дарован был ключ к разрешению «проблемы всех проблем», великой загадки вселенной, к познанию «места человека в природе» и его естественного происхождения. .Если теперь, в 1899 году, мы в состоянии ясно видеть господство закона эволюции — и «монистического генезиса» — во всем царстве природы и применять его совокупно с законом субстанции к монистическому истолкованию естественных явлений, то этим мы прежде всего обязаны тем трем гениальным натур-философам; они бле- 5* 67
стят, как три звезды первой величины среди других великих людей нашего века \ Этим необычайным успехам нашего теоретического природоведения соответствуют разнообразные практические применения его во всех сферах культурной жизни. Если мы в данное время живем в «эпоху мировой связи», если международная торговля и путешествия получили совершенно непредвиденное широкое значение; если мы победили пространство и время с помощью телеграфа и телефона, то всем этим мы прежде всего обязаны техническому прогрессу физики, особенно же успешному применению пара и электричества. А если с помощью фотографии мы с большою легкостью овладеваем солнечным светом, заставляя его в одно мгновение давать нам точные изображения любых предметов; если мы достигли поразительных практических результатов в сельском хозяйстве и разных отраслях промышленности; если медицина при помощи хлороформа и морфия, антисептики и лечения сывороткой бесконечно облегчила страдания человечества, то этим мы обязаны прикладной химии. Насколько мы опередили этими и другими завоеваниями техники прошлые века, до того общеизвестно, что не приходится об этом более распространяться. ПРОГРЕСС В ОБЛАСТИ ОБЩЕСТВЕННЫХ УСТАНОВЛЕНИЙ. — В то время как мы с законной гордостью взираем на гигантские успехи, сделанные XIX веком в области естествознания и его практических применений, нам, к сожалению, представляется иное и далеко не отрадное зрелище, если мы взглянем на другие, не менее важные стороны 'современной культурной жизни. К несчастью, мы можем лишь подписаться лод нижеследующей фразой Альфреда Уоллеса: «По сравнению -с нашими изумительными успехами в физических науках и в сфере их практического применения, наша система правления, административной юстиции, народного образования — и весь наш общественный и моральный уклад пребывают в состоянии варварства». Чтобы убедиться в справедливости этих тяжелых упреков, нам нужно лишь окинуть беспристрастным оком нашу общественную жизнь или взглянуть в такое зеркало, как ежедневная газета, представляющая собою выражение общественного мнения. НАШЕ ПРАВОСУДИЕ. — Начнем наш обзор с правосудия, этого «fundamentum regnorum», опоры царств. Никто не станет утверждать, что нынешнее его состояние находится в 1 Е. Haeckel—Die Naturanschauung von Darwin, Goethe und Lamarck. (Доклад, читанный в Эйзенахе. Иена 1882). 68
соответствии с нашими передовыми понятиями о человеке и мире. Недели не проходит без того, чтобы мы не читали о приговорах, перед которыми «здравому смыслу» остается лишь многозначительно пожать плечами; многие решения наших низших или высших судов кажутся прямо невероятными. Говоря о мировых загадках, мы оставляем в стороне тот факт, что во многих современных государствах, вопреки писанным на бумаге конституциям, в действительности царит еще абсолютизм и что многие «жреды правосудия» судят не по честному убеждению, а согласно «видам высших сфер». Мы охотно готовы допустить, что большинство судей и чиновников судят по чистой совести и лишь ошибаются по свойственной человеку слабости. Тогда большую часть ошибок приходится отнести на счет недостаточной подготовленности к делу. Без сомнения, ходячее мнение таково, что юристы именно и суть самые образованные люди: по этой-то причине их и назначают на высшие должности. Но это хваленое «юридическое образование» носит почти всецело формальный характер, не заключая в себе ничего реального. Наши юристы лишь поверхностным образом изучают главный и существенный объект своей деятельности: человеческий организм и его важнейшую функцию — душу; об этом свидетельствуют, например, удивительнейшие понятия о «свободе воли», «вменяемости» и т. п., с которыми приходится каждодневно встречаться. Когда я однажды уверял известного юриста, что мельчайшая шаровидная клетка, из которой развивается каждый человек, одарена жизнью, живет в такой же мере, как двух-, семи- и даже девятимесячный плод, он мне ответил недоверчивой улыбкой. Большинство людей, изучающих правоведение, и не думают заняться а н- тр о пологие й, психологией и эмбриологией, составляющими, однако, необходимые предварительные условия правильного представления о природе человека. Правда, для этих занятий «нехватает времени»; это время, к сожалению, отнимается глубоким изучением вина и пива и /благородными» упражнениями на шпагах1; остаток же этого драгоценного времени необходимо посвящать изучению сотен ста" тей законов, знание которых дает юристу возможность занять любую должность в современном цивилизованном государстве. НАШЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ УСТРОЙСТВО. — Печальной области политики мы коснемся лишь слегка, ибо плачевный 1 Разумеется, это относится только к германским студентам конца XIX в., среди которых; были сильно распространены дуэли. — Пере©. 69
строй современной общественной жизни всем известен, и каждый ежедневно может испытать на себе его последствия. Несовершенства его в значительной мере объясняются тем, что в большинстве -государственными чиновниками являются те же юристы, люди высокого формального образования, но лишенные основательного знакомства с природой человека, — каковое может быть приобретено лишь путем сравнительной антропологии и монистической психологии, — и знания социальных отношений, органические прообразы которые нам показывает сравнительная зоология и эмбриология, клеточная теория и изучение простейших. «Отроение и жизнь социального тела», т. е. государства, мы правильно поймем лишь тогда, когда будем обладать естественно-научным знанием «строения и жизни» личностей, составляющих государство, и к л е- т о к, составляющих эти личности \ Если бы наши «вожди государства» и сотрудничающие с ними «народные представители» обладали этими драгоценными предварительными сведениями по биологии и антропологии, мы не наталкивались бы каждый день в газетах на ужасающее обилие социологических промахов и политической болтовни, которыми, к несчастью, пестрят наши парламентские отчеты и многие правительственные акты. А хуже всего, конечно, то, что современное культурное государство бросается в объятия враждебной культуре церкви, и мелкий эгоизм партий, ослепление недальновидных вождей поддерживают существующую иерархию. Так возникают грустные картины, какую представляет, например, германский рейхстаг в конце XIX века: судьбы образованной германской нации находятся в руках католического центра, руководимого римским папизмом, злейшим и опаснейшим врагом культуры. Вместо права и разума царствуют суеверие и тупость. Государственный строй исправится только тогда, когда освободится от оков церкви и поднимет на более высокий уровень познания граждан относительно мира и человека путем всеобщего естественно-научного образования. Та или иная форма правления не имеет при этом существенного значения. Будет ли монархия или республика, аристократическая или демократическая конституция, — все это вопросы второстепенные в сравнении с главным, великим вопросом: должно ли современное культурное государство быть духовным или светским? Должно ли оно управляться теократически, при посредстве бессмысленных символов веры и клери- 1 См. Schaffle— Bau und Leben des sozialen Korpers, 1875. 70
кального произвола, или же номократически, на основе разумных законов и гражданского права? Главная задача заключается в том, чтобы воспитать в нашей молодежи здравомыслящих, свободных от предрассудков граждан, а этого можно достичь лишь путем своевременной школьной реформы. НАША ШКОЛА. — Подобно нашей юстиции и государственному строю, и наше воспитание молодежи далеко не соответствует требованиям, предъявляемым к системе народного образования научными успехами XIX в. Естествознание, так далеко опередившее все другие науки и растворяющее в себе, по ближайшем рассмотрении, и так называемые гуманитарные науки, все еще играет в наших школах роль побочного предмета или какой-то поставленной в угол замарашки. Зато большинство наших преподавателей все еще считает своей главной задачей вколачивание той мертвой учености, которая была заимствована из монастырских школ средневековья; на первом плане стоит грамматический спорт и «основательное изучение» классических языков, отнимающее массу времени, а также и изучение внешней истории народов. Моралью, важнейшим предметом практической философии, совершенно пренебрегают, а на ее место ставится преподавание церковных догматов. Знанию, мол^ должна предшествовать вера — не та научная вера, которая может привести нас к монистической религии, но неразумное суеверие, лежащее в основе искаженного христианства. Между тем как великие учения современной космологии и антропологии, биологии и эмбриологии совсем не находят себе места в наших высших школах или представлены очень слабо, память учащихся обременяется массою филологических и исторических фактов, совершенно бесполезных и для теоретического образования, и для практической жизни. О другой стороны, устарелые учреждения и факультетский строй университетов столь же мало соответствуют современному состоянию монистического мировоззрения, как и постановка преподавания в гимназиях и начальных школах. НАША ЦЕРКОВЬ. — Венцом противоречия с современным образованием и с его основой, глубоким знанием природы, является, бесспорно, церковь. Мы не будем здесь говорить о папском католицизме и о правоверно-евангелических учениях, нисколько не уступающих первому ни в незнании действительности, ни в преподавании величайшего суеверия. Лучше разберемся в проповеди либерального протестантского пастора, обладающего хорошим средним образованием и отводящего разуму должное место рядом с верой. В ней мы 71
встретим наряду с превосходными нравственными правилами, вполне согласующимися с нашею монистическою моралью (см. XIX гл. этой книги) и гуманными воззрениями, к которым мы всецело присоединяемся, такие понятия о существе бога и мира, о человеке и жизни, которые самым положительным образом противоречат всем данным опытного исследования природы. Нечего удивляться, если технологи и химики, врачи и философы, основательно изучавшие природу и глубоко размышлявшие над тем, что им приходилось наблюдать, отказываются слушать подобные проповеди. Нашим богословам, как и филологам, нашим политическим деятелям, как и юристам, недостает необходимого знания природы, которое опирается на монистическое учение об эволюции и которое уже сделалось прочным достоянием современной науки. КОНФЛИКТ МЕЖДУ РАЗУМОМ И ДОГМОЙ. —Из этих печальных, здесь лишь вкратце перечисленных противоречий нашей современной культурной жизни возникают тягостные конфликты, представляющие большую опасность и настоятельно требующие разрешения. Нынешняя наша образованность, являющаяся плодом колоссальных успехов науки, требует права гражданства во всех областях общественной и частной жизни; она желает поднять человечество посредством р а з у м а на ту высшую ступень знания, а следовательно, и близости к счастью, которою мы обязаны высокому развитию естествознания. Но на нее ополчаются всеми своими силами те влиятельные круги, которые хотели бы удержать нашу духовную культуру по важнейшим вопросам на той, давно забытой, стадии, на которой она находилась в средние века; они упорно желают оставаться под игом традиционных д о г м и требуют, чтобы разум склонился перед этим «высшим откровением». Так обстоит дело в широких кругах богословов, филологов, социологов и юристов. Конечно, побуждения этих последних покоятся обычно не на чистом егоизме или своекорыстных желаниях, но частью на незнании фактов действительности, частью же на вошедшей в привычку традиции. Из трех злейших врагов разума и знания самым опасным является не злость, но невежество, а еще больше, пожалуй, леность. О последними двумя силами сами боги тщетно ведут борьбу, даже когда счастливо одолели первую. АНТРОПИЗМ.—'Эта отсталая философия черпает свою главную опору в антропизме, или антропоморфизме (очеловечении). Под этим словом я разумею тот мощный и обширный комплекс ошибочных представлений, ко'торый про- 72
тивопоставляет человеческий организм всей остальной природе, изображает его предустановленной целью органического творения, богоподобным существом, принципиально отличным от природы. При ближайшем ознакомлении с этим влиятельным кругом представлений оказывается, что он складывается, собственно, из трех различных догм, которые мы различаем под названием антропоцентрического, антропоморфического и антрополатриче- ского заблуждения1. I. — В основе антропоцентрической догмы лежит представление, что человек есть центр, предопределенная конечная цель всей земной жизни или, расширяя это понятие, всего мироздания. Так как это заблуждение в высокой степе- пи льстит человеческому эгоизму, а кроме того, находится в тесном родстве с мифами о сотворении мира трех великих средиземных религий — моисеева, христианского и магометанского вероучения, то оно и доныне господствует над большей частью цивилизованного мира. П. — Равным образом и антропоморфическая до- г м а связана с мифами о сотворении мира, встречающимися ¦те только в трех упомянутых вероучениях, по и во многих других. Она уподобляет сотворение и управление мира богом художественному творчеству искусного техника или «ипже- нер-механика» и правлению мудрого главы государства. «Господь бог», создатель, вседержитель и правитель вселенной, своим образом мышления и действий во всех мелочах является, таким образом, подобным человеку. «Бог сотворил человека по образу своему». Древнейшая наивная мифология есть чистый гомотеизм (человекобожие), который сообщает своим божествам человеческий образ, облекает их в плоть и кровь. Еще менее доступна здравому смыслу новейшая мистическая теософия, поклоняющаяся'богу в лице «невидимого»— в сущности газообразного!—существа и заставляющая его тем не менее мыслить, говорить и действовать по-человечески; она вводит таким образом парадоксальное понятие «газообразного позвоночного». III. — Антрополатрическая догма вытекает сама собою из такого сопоставления человеческой и божеской душевной деятельности; она ведет к обожествлению человеческого организма, к «антропистической мании вели чия». Отсюда вытекает, далее, высоко ценимая «вера в личное 1 Е. Ilaeckel — Systematische Phylogenie. 1895, Bd. Ill, S. 646—650: «Anthropogenie und Anthropismus». 73
бессмертие души», равно как и дуалистическая догма о двойственной природе человека, «бессмертная душа» которого лишь временно обитает в смертном теле. Различным образом развивавшиеся и приспособлявшиеся к изменчивым формам различных религий, эти три антропистические догмы с течением времени приобрели огромнейшее значение и сделались источником опаснейших заблуждений. Вытекающее из них ¦ антропистическое мировоззрение находится в непримиримом противоречии с нашим монистическим знанием природы; оно совершенно опровергается космологической перспективой. КОСМОЛОГИЧЕСКАЯ ПЕРСПЕКТИВА. — Не только три .антропистические догмы, но и многие другие положения дуалистической философии и ортодоксальной религии оказываются недопустимыми, как только рассмотришь их под критическим углом зрения монистической космологической перспективы. Под этим словом мы разумеем то широкое воззрение на мировое целое, которое мы получаем, поднявшись на высшую точку монистического познания природы. Тогда мы убеждаемся в справедливости ни- жеследующдх важных и, на наш взгляд, в большинстве теперь доказанных космологических основных начал: 1. Мироздание (вселенная, космос) вечно, бесконечно и безгранично. 2. Его субстанция со своими двумя атрибутами (материей и энергией) заполняет бесконечное пространство и находится в вечном движении. 3. Это движение протекает в бесконечном времени в форме непрерывного развития, с пе риодической сменой появления и исчезания, образования и распадения. 4. Бесчисленные небесные тела, рассеянные в наполняющем пространство эфире, все без исключения подчиняются закону субстанции; в то время как в одной части вселенной вращающиеся тела медленно идут навстречу своему упадку и исчезновению, в другой части мирового пространства происходит новое образование и развитие их. 5. Наше солнце есть одно из этих бесчисленных бренных небесных тел, а земля — одна из бесчисленных недолговечных планет, их окружающих. 6. Земля наша прошла через долгий процесс охлаждения прежде, чем на ней могла появиться вода в капельно-жидком состоянии, т.-е. создаться первое предварительное условие органической жизни. 7. Последовавший затем биогенетический процесс, медленное развитие и преобразование бесчисленных органических форм, потребовал многих миллионов лет (более ста!). 8. Из различных животных групп, развивавшихся на нашей земле в течение биоге- 74
нетического процесса, группа позвоночных далеко опередила все другие в борьбе за развитие. 9. Важнейшая ветвь группы позвоночных, класс млекопитающих, очень поздно (в триасовом периоде) выделилась из низших пресмыкающихся и земноводных*. 10. Совершеннейшей и наивысше развитой ветвью этого класса является порядок приматов, появившийся лишь в начале третичной эпохи (не менее трех миллионов лет тому назад) путем превращения из низших плацентарных * или древних дископлацентарных животных (ррохориа- тов). П. Последним и самым совершенным разветвлением группы приматов является человек, происшедший в конце третичной эпохи из ряда человекообразных обезьян. 12. Следовательно, так называемая «всемирная история», т.-е. короткий промежуток в несколько тысячелетий, на протяжении которых разыгрывалась история человеческой цивилизации, составляет ничтожный эпизод в долгом процессе органической истории земли; эта же последняя, в свою очередь, является крохотным отрывком из истории нашей планетной системы; и подобно тому, как наша мать-земля есть лишь бренная солнечная пылинка в бесконечной вселенной, так и отдельный человек есть ничтожное зернышко плазмы среди тленной органической природы. Ничто не представляется мне в такой мере способным, как эта грандиозная космологическая перспекти- в а, установить для нас с самого начала правильный масштаб и широкую точку зрения, которыми мы должны руководиться при разрешении великих мировых загадок, окружающих нас. Этот путь не только ясно определяет точное «место человека в природе», но и ведет к искоренению столь распространенной антропистической мании величия, этой надменной притязательности, с которою человек противопоставляет себя бесконечной вселенной и возвеличивает себя в качестве важнейшей части мироздания. Это безграничное преувеличение собственного значения привело тщеславного человека к тому, что он стал считать себя «подобием божиим», претендовать на «вечную жизнь» своей тленной особы и воображать, будто он обладает неограниченной «свободой воли». Смешной цезаристский бред, которым был обуян Калшула, есть лишь особая форма этого высокомерного самообожествления человека. Лишь отрешившись от этой непозволительной мании величия и усвоив сообразную с природой космологическую перспективу, мы сможем притти к решению мировых загадок. ЧИСЛО МИРОВЫХ ЗАГАДОК. — Современный человек, не получивший образования, совершенно так же, как грубый 75
первобытный человек, на каждом шагу окружен бесчисленным множеством мировых загадок. По мере того, как растет цивилизация и прогрессирует наука, число их уменьшается. В конечном счете монистическая философия знает только одну всеобъемлющую загадку: «проблему субстанции». Тем не менее, нам кажется полезным удержать для некоторого числа труднейших проблем это название. В знаменитой речи, произнесенной в 1880 г. в заседании в честь Лейбница в Берлинской академии наук, Э м и л ь Д ю- буа-Реймон различает «семь мировых загадок», перечисляя их следующим образом: I. Сущность материи и силы. П. Происхождение движения. III. Первое появление жизни. IV. (Мнимо предустановленная) целесообразность природы. У. Появление простых ощущений и сознания. VI. Разумное мышление и происхождение тесно связанной с ним речи. VII. Вопрос о свободе воли. Из этих семи загадок президент Берлинской академии считает совершенно трансцендентными и неразрешимыми три (первую, вторую и пятую); три других он считает хотя и трудными, но разрешимыми (третью, четвертую и шестую); относительно седьмой, последней «мировой загадки», практически представляющей наибольшую важность, именно о свободе воли, он находится в нерешительности. Так как мой монизм существенно отличается от монизма берлинского оратора и так как, с другой стороны, его трактование «семи мировых загадок» нашло горячее сочувствие в широких слоях общества, то я считаю уместным тут же определенно выяснить свою позицию в данном вопросе. На мой взгляд три «трансцендентных» загадки (I, И, V) устраняются нашим понятием субстанции; три другие трудные, но разрешимые проблемы (III, IV, VI) вполне разрешаются нашим современным учением об эволюции; что же касается седьмой и последней загадки, свободы воли, то она не может быть объектом критического и научного объяснения, ибо в качестве чистой догмы основана на иллюзии и в действительности совсем не существует. РЕШЕНИЕ МИРОВЫХ ЗАГАДОК. — Средства и пути, которыми мы должны следовать при решении великих мировых загадок, те же самые, что и у чистого научного познания вообще, т.-е. прежде -всего о п ы т, а затем рассуждение. Научный опыт мы получаем путем наблюдения и эксперимента, в которых прежде всего участвуют своей деятельностью органы чувств, а затем — «внутренние очаги чувств», расположенные в коре большого мозга. Микроскопическими элементарными органами первых являются чувству- 76
ющие клетки, а вторых — группы ганглиозных клеток. Впечатления, получаемые нами из внешнего мира посредством этих драгоценнейших органов нашей духовной жизни, перерабатываются затем другими частями мозга в представления, а эти, в свою очередь, путем ассоциации сочетаются в суждения. Образование этих суждений происходит двумя различными путями, на мой взгляд одинаково ценными и необходимыми: индукциейи дедукцией. Дальнейшие сложные мозговые операции — образование связных умозаключений, абстрагирование и образование понятий, дополнение познавательной способности рассудка пластической деятельностью фантазии, наконец сознание, мышление и философствование — все это такие же отправления ганглиозных клеток мозговой коры, как и предыдущие, более простые виды душевной деятельности. Все вместе мы их объединяем в высшем понятии разума1. РАЗУМ, ЧУВСТВО И ОТКРОВЕНИЕ. —Только при помощи разума мы можем притти .к истинному познанию природы и решению мировых загадок. Разум — высшее благо человека и то единственное преимущество, которое существенным образом отличает его от животных. Правда, он приобрел эту высокую ценность лишь с успехами цивилизации и духовной культуры, с развитием науки. Человек, не получивший образования, и грубый первобытный дикарь столь же мало (или не более) «разумны», как и близко стоящие к нему млекопитающие (обезьяны, собаки, слоны и т. д.). Но в широких кругах публики до сих пор еще распространен взгляд, что, кроме божественного разума, есть еще два других (и далее более важных) способа познания: «сердце», чувство или душевное настроение (Gemtit) и откровение. Мы должны с первой же минуты самым решительным образом выступить против этого опасного заблуждения. Настроение не имеет ничего общего с познанием истины. То, что мы разумеем и так высоко ценим под названием «настроения», есть сложная деятельность мозга, слагающаяся из ощущений удовольствия и страдания, из представлений влечения и отвращения, вожделения и неохоте. Сюда могут привходить и другие виды деятельности организма, потребности органов чувств и мускулов, желудка и половых органов и т. д. Все эти чувственные состояния и движения отнюдь не содействуют познанию истины; напротив, они часто лишь смущают единственно способный к познанию истины разум и нередко наносят ему весьма чувствительный вред. Ни одна еще «ми- 1 Об индукции и дедукции см. мою «Naturliche Schopfungsge- schichte» (9. Aufl. 1898)). 77
ровая загадка» не была разрешена мозговою функцией настроения, и настроение никогда еще такому решению не способствовало. То же самое можно сказать и относительно так называемого «откровения» и получаемых при его посредстве мнимых религиозных истин; они основаны на сознательном или бессознательном самообмане, что мы покажем в XVI главе. ФИЛОСОФИЯ И ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ. —Благоприятнейшим обстоятельством для решения мировых загадок мы должны считать то, что в последнее время оба ведущие к этому пути — опыт и мышление, или эмпирия и умозрение, —• вое больше признаются за равноправные и взаимно друг друга дополняющие познавательные методы. Философы мало-по-малу убедились, что чистого умозрения, которым, напр., пользовались Платон и Гегель для идеального построения мира, недостаточно для истинного познания. С другой стороны, естествоиспытатели убедились, что чистый опыт, который, напр., Бэкон иМилль клали в основу своего реалистического мировоззрения, недостаточен сам по себе для полноты концепции. Ибо два великих познавательных метода, чувственный опыт и разумное мышление, -суть две различные функции мозга; первая совершается при посредстве органов чувств и центральных очагов чувств; вторая — при посредстве лежащих между ними мыслительных очагов, больших «ассоциативных центров мозговой коры» (ср. главы VII и X). Только из совместной деятельности обеих возникает истинное познание. И теперь еще найдется немало естествоиспытателей, желающих построить мир «от разума» и презирающих опытное познание природы лишь потому, что они не знают действительного мира. С другой стороны, некоторые естествоиспытатели и поныне утверждают, что единственная задача науки заключается «в знании фактов, в объективном исследовании отдельных явлений природы»; что «век философии» миновал, а ее место заняло естествознание (В и р х о в, 189(3) \ Это одностороннее преувеличение роли опыта является столь же опасной ошибкой, как и противоположная преувеличенная оценка умозрения. Оба познавательные метода необходимы друг другу. Величайшие триумфы современного естествознания— целлюлярная теория и учение о теплоте, теория эволюции и закон субстанции — суть философские фак- 1 R. Virchow — Die Grundung der Berliner Universitat und der Uebergang aus dem philosophischen in das naturwissenschaftliche Zeital- ter. Berlin 1893. 78
т ы, а не выводы чистого умозрения; они суть данные предварительного, самого широкого и самого тщательного опыта. В начале девятнадцатого века величайший немецкий поэт-идеалист, III л л л е р, обратился к обоим враждующим станам, к философам и естествоиспытателям, с таким призывом: Вражда да будет между вами! Ваш преждевременен союз! В своих исканьях разделитесь — Сама к вам истина придет! С тех пор, к счастью, картина совершенно переменилась; так как оба лагеря различными путями стремились к одной высшей цели, то они встретились на общей почве и соединен? ными усилиями все более приближаются к познанию истины. В конце столетия мы вернулись к тому монистическому методу п о s н а н и я, который в начале еого был признан единственно сообразным с природой величайшим поэтом-реалистом Гете \ ДУАЛИЗМ И МОНИЗМ. — Различные направления философии с точки зрения 'современного естествознания могут быть разбиты на две противоположных группы: с одной стороны, дуалистическое, двойственное миросозерцание, с другой стороны, монистическое, единое мировоззрение. Первое обыкновенно соединяется с теологическими и идеалистическими догматами, второе —с механистическими и реалистическими принципами. Дуализм <в самом широком смысле) разлагает вселенную на две совершенно различных субстанции, материальный мир и нематериального бога, противопоставляемого ему в качестве создателя, вседержителя и правителя. Монизм же (опять-таки в самом широком смысле) признает во вселенной одну единственную субстанцию, которая — «и бог и природа» в одно и то же время; для него тело и дух (или материя и энергия) неразрывно связаны между собою. В немирный «личный» бог дуализма неизбежно приводит нас к теизму, внутримирный бог монизма — к пантеизму. МАТЕРИАЛИЗМ И СПИРИТУАЛИЗМ. — Еще и в настоящее время публика очень часто смешивает различные понятия монизма и материализма, а равным образом и существенно отличные друг от друга направления теоретического и практического материализма. Так как эти и им подобные смешения понятий оказывают крайне вредное влия- 1 Е. Н а е с к е 1—Generelle Morphologie der Organismen. 1866, гл. 4, ^Критика методов, применяемых в естествознании». 79
ние й порождают бесчисленные заблуждения, то, во избежание всяких недоразумений, мы считаем нужным сделать следующие краткие замечания. I. Наш чистый монизм не тождествен ни с теоретическим материализмом, отрицаю- щдм дух и сводящим мир к сумме мертвых атомов, ни с теоретическим спиритуализмом (недавно окрещенным Оствальдом энергетикой)1, отрицающим материю и считающим мир пространственной группой энергий, или нематериальных сил природы. II. Мы скорей твердо убеждены вместе с Гёте, что «ни материя без духа, ни дух без материи не могут ни существовать, ни действовать». Мы неуклонно придерживаемся чистого и недвусмысленного монизма Спинозы: материя, как разлитая в бесконечности субстанция, и д у х (|или энергия), как чувствующая или мыслящая субстанция, суть оба основные атрибуты или главные свойства всеобъемлющей божественной мировой сущности, всемирной субстанции (см. гл. XII). ТРОИЧНОСТЬ СУБСТАНЦИИ. —Связь моего монизма с цельным пантеистическим мировоззрением Гёте и спино- зовской «философией тождества», какую я пытался установить в 1892 году в альтенбургской лекции о «монизме», а обстоятельнее в 1899 году, в первом издании «Мировых загадок», впоследствии вызвала множество противоречивых высказываний. Мне кажется, что я смогу в большинстве разрешить эти противоречия и недоразумения и дать им удовлетворительное истолкование, если разложу понятие «духа» (или, лучше сказать, «мирового духа») на два атрибута: энергию (или «силу») и ощущение (или «психому»). Тогда и получится та «троичность субстанции» («триединство божественной природы»), о которой я говорил в 1904 году в 19-й главе моих «Чудес природы» (дополнительный том к «Мировым загадкам»). Однако, и «ощущение» можно рассматривать как форму энергии — так поступают и сейчас многие физиологи и большинство монистов; «специфическая энергия» «чувствующих нервов», которую впервые рассмотрел Иоганн Мюллер, есть звено дальнейшего развития понятия энергии. Но наше представление о субстанции будет более ясным, если мы ей припишем три согласованных атрибута: материю (протяженность, заполненность пространства), энергию (или «силу» в старинном значении, «волю» в смысле Шоленгауера) и психому (бессознательное ощущение, восприятие в самом широком смысле). 1 Wilhelm Ostwal d—Die Ueberwindung des wissenschaftlichen Materialismus. 1895. (В русском переводе: «Несостоятельность научного материализма и его устранение». СПБ. 1896). 80
Уже Альбрехт Pay в своем превосходном труде «Ощущение и мышление» («Empfinden und Denken», 1896, S. 372) указывал, что «восприятие или ощущение есть вполне обычный процесс в природе. Но тем самым дана возможность того, что и мышление сводится к тому же всеобщему процессу». Более обстоятельные соображения по этому предмету мы найдем в сочинении Эрнста Маха «Анализ ощущений и отношение физического к психическому». Да и Н е- г е л и приписывает всем атомам и молекулам способность ощущения и говорит при этом: «Человеческий дух есть не что иное, как высшее развитие духовных процессов, повсюду оживляющих и движущих Природу» (;,1877). $ Геккель. Н. 5324,
ГЛАВА ВТОРАЯ СТРОЕНИЕ НАШЕГО ТЕЛА МОНИСТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ АНАТОМИЙ ЧЕЛОВЕКА И СРАВНИТЕЛЬНОЙ АНАТОМИИ. СОВПАДЕНИЕ ГРУБЫХ И ТОНКИХ ПРИЗНАКОВ У ЧЕЛОВЕКА И МЛЕКОПИТАЮЩИХ «Какую бы систему органов мы ни рассматривали, сравнение изменений, которые она гцретерпевает в ряде обезьян, всегда приводит нас ск одному заключению: что анатомические различия, отделяющие человека от гориллы и шимпанзе, ine так велики, как те, котдрые отличают гориллу от" других обезьян». \ Томас Гексли (1Ш). 83
СОДЕРЖАНИЕ ВТОРОЙ ГЛАВЫ Фундаментальное значение анатомии. — Анатомия человека: Гиппо* крат. — Аристотель. — Гален. — Везалий. — Сравнительная анатомия: Жорж Кювье. — Иоганн Мюллер. — Карл Гегенбаур. — Учение о тканях.— Учение о клетке: Шлейден и Шванн. — Кёлликер. — Вирхов. — Черты позвоночных у человека. — Черты четвероногих у человека. — Черты плацентарных у человека. — Черты приматов у человека. — Полуобезьяны и обезьяны. — Узконосые. — Собакообразные и человекообразные. — Несомненное тождество строения тела человека и человекообразных обезьян ЛИТЕРАТУРА С. Gegenbaur — Lehrbuch der Anatomie des Menschen. 1883. R. Virchow- Gesammelte Abhandlungen zur wissenschaftl. Medizinj 1. «Die Einheits-Bestrebungen». 1856. И. Ранке — Человек. Изд. т-ва «Просвещение», Спб. 1897. R. Wiedersheim — Der Bau des Menschen als Zeugnis fiir sein! Vergangenheit. 1893. i R. Hartmann — Die menschlichen Affen und ihre Organisation ii| Vergleich zur menschlichen. 1883. 1 E. Haeckel — Anthropogenie oder Entwicklungsgeschichte des Men! schen. IX. «Die Wirbeltier-Natur des Menschen». 1874. I Th) Schwann — Mikroskoilsche Untersuchungen iiber die UebereiJ stimmung in der Struktur und dem Wachstum der Tiere und Pflanzeil 1839. А. Кб Hiker — Handbuch der Gewebelehre des Menschen. 1889 Ph. S t б h r — Lehrbuch der Histologie und der mikrosk. Anatoml des Menschen. 1898. Гертвиг — Клетка и ткани. Спб. 1894. P. Topinard — Anthropologie. Leipzig 1888, A. Heilborn—Der Mensch. 1904. C. H. S t г a t z — Naturgeschichte des Menschen. Stuttgart 1904. L. Hopf — Das spezifisch menschliche in anatomischer, physiolo scher und pathologischer Beziehung. Stuttgart 1907. 84 I
се биологические изыскания, все исследования формы и жизненных отправлений организмов прежде всего должны направляться на видимое тело, на котором мы можем наблюдать соответственные морфологические и физиологические явления. Это положение в такой же мере касается человека, как и всех других живых предметов природы. При этом исследовании не должно ограничиваться рассмотрением одной только внешней формы, но должно проникать во внутреннюю сущность ее и определять состав целого из крупных и мелких частей. Наука, имеющая целью такое фундаментальное исследование в самом широком объеме, называется анатомией. АНАТОМИЯ ЧЕЛОВЕКА. —Первый толчок к изучению устройства человеческого тела дала, разумеется, медицина. Так как эта последняя у древнейших культурных народов обыкновенно практиковалась жрецами, то мы можем считать, что эти высшие представители тогдашнего просвещения уже во втором тысячелетии до р. х. и раньше обладали некоторыми анатомическими познаниями. Но более точные знания, добытые путем рассечения млекопитающих и от них перенесенные на человека, мы находим лишь у греческих натурфилософов шестого и пятого столетия до р. х., у Э м п е д о к- л а (из Агригента), у Демокрита (из Абдеры), а больше всего у знаменитого врача классической древности Гиппократа (с Коса). Из их сочинений и из других авторов черпал сведения (в четвертом веке до р. х.) и великий Аристотель, прославленный «отец естествознания», одинаково обширный ум как в естествознании, так и в философии. После него древность дала только одного значительного анатома, греческого врача КлавдияГалена(из Пергама); он имел во втором веке по р. х., при императоре Марке Аврелии, огромную практику в Риме. Все эти древние анатомы получали свои знания в большинстве случаев не путем прямого исследования человеческого тела, — это в те времена было строжайше запрещено, — но путем изучения ближайших к человеку млекопитающих, особенно же обезьян; таким об- 85
разом, они все уже были «сравнительными анатомами». Расцвет христианства и связанного с ним мистического мировоззрения ознаменовал собою для анатомии, как и для всех других естественных наук, начало упадка. Римские папы, величайшие шарлатаны всемирной истории, больше всего старались о том, чтобы удерживать человечество б невежестве, и справедливо считали познание человеческого организма опасным средством просвещения умоц, насчет истинной нашей природы. В течение долгого периода, почти тринадцать веков, сочинения Г а л е н а были чуть не единственным источником сведений по анатомии человека, равно как творения Аристотеля — по общему естествознанию. Только когда в шестнадцатом веке по р. х. реформация сокрушила всемирное духовное господство папизма, а новая система мира Коперника разрушила тесно связанное с папизмом геоцентрическое мировоззрение, для науки о человеческом теле наступил новый период расцвета. Великие анатомы В е з а л и й (из Брюсселя), Евстахий и Фалл о- п и й (из Модены) так далеко подвинули своими глубокими исследованиями точное знание устройства нашего тела, что их многочисленным последователям по главным вопросам осталось установить только частности. Столь же смелый, сколь и остроумный и неутомимый, А н- дрей Везалий (род которого, как показывает самое имя, происходил из Везеля) шел впереди всех, пролагая путь; он уже на 28 году своей жизни закончил свой крупный, проникнутый единством труд «De humani corporis fabrica» (1543); он дал всей анатомии человека новое, самостоятельное направление и прочную основу. За это Везалий впоследствии был осужден инквизицией на смерть, как колдун, в Мадриде, где он состоял лейб-медиком Карла У и Филиппа IL Он спасся лишь тем, что предпринял поездку в Иерусалим; на обратном пути он потерпел крушение у острова Занте и здесь умер в болезнях, лишенный всяких средств. СРАВНИТЕЛЬНАЯ АНАТОМИЯ. — Заслуги девятнадцатого столетия в области познания человеческого организма прежде всего -заключаются в создании двух новых и чрезвычайно важных ветвей исследования, сравнительной анатомии и учения о тканях, или «микроскопической анатомии» (она же «гистология»). Что касается первой, то она с самого начала .находилась в тесной связи с анатомией человека; она даже занимала ее место, покуда рассечение человеческих трупов считалось преступлением, достойным смертной казни, — а так обстояло дело еще и в XV веке! Но 86
многочисленные анатомы последующих трех столетий почти все без исключения ограничивались точным наблюдением человеческого организма. Та высоко развитая дисциплина, которую мы называем теперь сравнительной анатомией, зародилась лишь в 1803 году, когда великий французский зоолог Жорж Кювье (родом из Монбельяра, (в Эльзасе) издал свои замечательные «Legons sur TAnatoimie comparee», в которых впервые пытался установить определенные законы строения тела человека и животных. Вто время как его предшественники,—между прочим, и Гёте в 1790 году — обстоятельно сравнивали лишь скелет человека со скелетом остальных млекопитающих, Кювье своим более широким взглядом охватил всю совокупность животной организации; он различал четыре больших самостоятельных главных формы, или типа*: позвоночные (Vertebrata), суставчатые (или членистоногие, Articulata), мягкотелые (Mollusca) и лучистые (Radiata). Для «вопроса вопросов» этот успех сделал эпоху потому, что он ясно установил принадлежность человека к типу позвоночных, а равно и коренное отличие его от всех других типов. Правда, уже проницательный Линней в своей первой «Systema naturae» (1735) сделал значительный шаг вперед, окончательно отведя человеку место в ряду м л е к о п и т а ю- щих (Mammalia); он даже соединял оз порядок приматов (Primates) три группы: полуобезьян, обезьян и человека (Lemur, Simia, Homo). Но этому смелому завоеванию систематики недоставало еще глубокого опытного обоснования посредством сравнительной анатомии, данного впервые Кювье. Эта последняя получила дальнейшее развитие благодаря великим сравнительным анатомам нашего столетия: Фридриху М е к е л ю -ОГалле), Иоганну Мюллеру (Берлин), Р и- чарду Оуэну и Томасу Гек с ли (Англия), К а р л у Гегенбауру (Иена, позже Гейдельберг). Этот последний, в своих «Началах сравнительной анатомии» (1870) впервые приложивший к этой науке вновь основанную Дарвином теорию происхождения, поставил ее на первое место в ряду биологических дисциплин. Многочисленные сравнительно- анатомические работы Гегенбаура наравне с его широко распространенным «Учебником анатомии человека» одинаково замечательны как глубоким эмпирическим знанием невероятного количества фактов, так и широким пониманием и философским истолкованием их в духе теории эволюции. Его недавно вышедшая в свет «Сравнительная анатомия позвоночных» (1898) кладет незыблемый фундамент, на который может опереться наше убеждение во всестороннем сходстве природы человека с природой позвоночных животных. 87
УЧЕНИЕ О ТКАНЯХ (ГИСТОЛОГИЯ) И УЧЕНИЕ О КЛЕТКЕ (ЦИТОЛОГИЯ). — Совсем в другом направлении, чем сравнительная, развивалась в девятнадцатом столетии микроскопическая анатомия. Уже в начале его (1802) французский врач Б и ш а пытался разложить органы человеческого тела при помощи микроскопа на отдельные составные части и выяснить взаимное отношение этих различных тканей (Hista или Tela). Но эта новая попытка не могла дать многого, так как не был еще известен общий элемент многочисленных видов тканей. Он был открыт лишь в 1838 году для растений^ Матиасом Шлейденом (Иена) в клетке, а вслед затем присутствие ее и в теле животных доказано Теодором Ш в а н н о м, учеником и аосистентом Иоганна Мюллера (Берлин). Два других знаменитых ученика этого "великого ученого-пионера, Альберт Кёлликер и Рудольф Вирхов, обстоятельно разработали в шестидесятых годах XIX столетия (в Вюрцбурге) клеточную теорию и основанное на ней учение о тканях здорового и больного человеческого организма; они показали, что у человека, как и у всех других животных, все ткани состоят из одинаковых микроскопических элементов, клеток, и что эти «элементарные организмы» суть настоящие, самостоятельные граждане, которые, соединясь миллиардами, образуют наше тело, «государство клеток». Все эти клетки возникают путем многократно повторяющегося деления из одной простой клетки, из родоначальной клетки,, или «оплодотворенной яйцевой клетки (Cytula)». Общее строение и состав тканей у человека совершенно те же, что и у прочих позвоночных. Из этой группы некоторыми особенными, поздно приобретенными признаками выделяются млекопитающие, младший и наиболее высокоразвитый класс. Напр., микроскопическое образование волос, кожных железок, молочных желез, форменных элементов крови у млекопитающих носит вполне своеобразный характер, отличающий их от прочих позвоночных. По всем этим мельчайшим гистологическим данным ч е- ловек есть настоящее млекопитающее. Микроскопические исследования Альберта Кёлли- кера и Фр анца Лейдига (также из Вюрцбурга) не только всесторонне расширили наши сведения о тончайшем строении тела человека и животных, но и получили особую важность благодаря своей связи с историей развития клетки и тканей; между прочим они подтвердили важную теорию Карла Теодора Зибольда (1845) о том, что низшие животные, инфузории к корненожки, суть одноклеточные организмы. S8
ЧЕРТЫ ПОЗВОНОЧНЫХ У ЧЕЛОВЕКА. —Наше тело как в общих чертах, так и в частностях своего строения представляет характерный тип позвоночного (Vertebrata). Эта важнейшая и совершеннейшая группа животного царства была познана во воем своем единстве лишь в 1801 г. великим Л а- марком; он объединял в этом понятии четыре высших животных класса Линнея: млекопитающих, птиц, земноводных и рыб. Оба низшие класса, насекомых и червей, он помещал в группу беспозвоночных (Invertebrata). Кювье подтвердил (1812) единство типа позвоночных и прочнее обосновал его своей сравнительной анатомией. Действительно, все позвоночные, от рыб до человека, сходны между собою во всех существенных чертах: у всех у них имеется твердый внутренний скелет, хрящевой и костный, у всех он состоит из позвоночного столба и черепа; хотя детали устройства последнего в отдельных случаях весьма разнообразны, но всегда его можно свести к одной и той же первоначальной форме. Далее, у всех позвоночных на спинной стороне этого осевого скелета расположен «орган души», центральная нервная система, в виде спинного и головного мозга; об этом имеющем огромное значение головном мозге — орудии сознания и всех высших душевных функций! — можно сказать то же, что и о покрывающей его костной коробке, черепе: представляя в^отдельных случаях большое разнообразие в степени развития и величине, он в общем имеет одно и то же устройство. То же самое получится, если мы станем сравнивать прочие органы нашего тела с органами других позвоночных: у всех в силу наследственности первоначальное положение и взаимное расположение органов остается одинаковым, хотя величина и степень развития отдельных частей отличаются крайним разнообразием, соответственно приспособлению к изменчивым жизненным условиям. Так, мы видим, что у всех кровь обращается по двум главным сосудам, из которых один (аорта) проходит кад кишечником, другой (главная вена) — под кишечником, и что путем расширения второго возникает на вполне определенном месте сердце; это «брюшное сердце» столь же характерно для всех позвоночных, как спинной сосуд, или «спинное сердце», Для суставчатых или мягкотелых. Не менее характерно для всех позвоночных раннее разделение пищеварительного канала на предназначенную для дыхания горловую трубку (или «жаберную») и предназначенный для переваривания пищи кишечник с печенью; затем расчленение мускульной системы, особое устройство мочевых и половых органов 89
и т. д. Во всех этих анатомических отношениях человек — настоящее позвоночное. ЧЕРТЫ ЧЕТВЕРОНОГИХ У ЧЕЛОВЕКА. — Словом ч е т- вероногие (Tetrapoda) еще Аристотель обозначил всех высших теплокровных животных, обладающих двумя парами ног. Это понятие было впоследствии расширено и заменено латинским названием Quadrupeda после того, как Кювье доказал, что и «двуногие» — птицы и люди — в сущности четвероногие животные; он показал, что внутренний костный остов четырех конечностей у всех высших наземных позвоночных, от земноводных до человека, первоначально также состоял из определенного числа суставов. И «руки» человека, и «крылья» летучих мышей и птиц обнаруживают то же типическое устройство скелета, что и «передние ноги» бегающих животных, четвероногих в собственном смысле. Это анатомическое единство столь сложного скелета четырех конечностей у всех четвероногих представляет величайшую важность. Чтобы убедиться в этом, достаточно внимательно сравнить скелет саламандры или лягушки со скелетом обезьяны или человека. Мы тотчас же увидим, что спереди плечевой, а сзади тазовой пояс составлены из тех же главных частей, что и у остальных «четвероногих». Мы видим, что у всех у них первый отдел конечностей заключает в себе только одну толстую трубчатую кость (спереди плечо, Humerus; сзади бедро, Femur); второй отдел всегда разделяется на две кости (спереди локтевая, Ulna, и лучевая, Radius, сзади малоберцовая, Fibula, и болыпеберцо- вая кость, Tibia); рассмотрев строение стопы, мы с изумлением убеждаемся, что многочисленные косточки, составляющие ее, у всех четвероногих расположены одинаковым образом и в одинаковом количестве; спереди во всех классах четвероногих носят одинаковый характер три группы костей кисти (или «руки»): 1) запястье (Carpus), 2) пясть (Metacarpus) и пять пальцев (Digiti anteriores); в задней стопе им соответствуют: 1) предплюсна (Tarsus), 2) плюсна (Metatarsus) и пять пальцев (Digiti posteriores). Свести к одной первоначальной форме все эти многочисленные косточки, столь различающиеся между собою видом и степенью развития, то срастающиеся, то исчезающие у различных животных, было делом весьма нелегким; не менее трудно было установить соответствие отдельных частей. Эта важная задача была разрешена выдающимся сравнительным анатомом нашего времени, Карлом Гегенбауром. В своих «Исследованиях по сравнительной анатомии позвоночных» он показал (1864), 90
как эта «пятипалая нога», характеризующая наземных четвероногих, произошла первоначально («не ранее каменноугольного периода) из лучевидного «плавника» (грудного или брюшного) древнейших морских рыб. Он же в своих знаменитых «Исследованиях головного скелета позвоночных» (1872) показал, что череп нынешних позвоночных происходит от древнейшей черепной формы рыб, именно акул (Selachii). Особенно же достойно замечания то обстоятельство, что одинаковое число, именно пять, пальцев на каждой из четырех конечностей, появившихся сперва у земноводных каменноугольного периода (так называемая пентадакти- л и я), перешло путем строгой наследственности к современному человеку. Вполне понятно и естественно, что типическое расположение сочленений и связок, мускулов и нервов в общих чертах у человека таково же, как и у других «четвероногих», и во всех этих важных отношениях человек есть настоящее четвероногое. ЧЕРТЫ МЛЕКОПИТАЮЩИХ У ЧЕЛО-ВЕКА. — Среди позвоночных млекопитающие составляют самый молодой и наиболее совершенно развитый класс. Как и птицы и пресмыкающиеся, они, несомненно, произошли от более древней группы земноводных; но от всех этих четвероногих они отличаются некоторыми весьма замечательными анатомическими особенностями. Снаружи прежде всего бросается в глаза волосяной покров кожи, а в коже —¦ присутствие двоякого рода железок: потовых и сальных. Из подвергнувшегося превращению локализованного в коже живота участка этих желез образовался (в течение триасового периода?) орган — молочная или грудная железа (Mammarium), который особенно характерен для этого класса и дал ему его название. Это важное орудие кормления детенышей состоит из млечных желез (Mammae) и «млечных карманов» (складки кожи брюха); дальнейшее развитие их дало «соски» (Masta), из которых молодые млекопитающие сосут материнское молоко. Внутри тела заслуживает особого внимания сплошная грудобрюшная преграда (диафрагма), мускулистая перегородка, совершенно отделяющая у всех млекопитающих — и только у них!—-грудную полость от брюшной; у всех остальных позвоночных эта перегородка отсутствует. Череп млекопитающих также замечателен некоторыми любопытными образованиями, главным образом строением челюстного аппарата (верхняя и нижняя челюсть и слуховые косточки). Кроме того, и мозг, и орган обоняния, сердце, легкие, внутренние и наружные половые органы, почки и другие части тела представляют у млекопитающих много особенностей как об- 91
щего, так и частного свойства; вое они в совокупности с несомненностью свидетельствуют о выделении млекопитающих из более древних родоначальных групп земноводных и пресмыкающихся, совершившемся не позднее триасового периода, — по меньшей мере двенадцать миллионов лет тому назад. Во всех этих важных отношениях человек — настоящее млекопитающее. ЧЕРТЫ ПЛАЦЕНТАРНЫХ У ЧЕЛОВЕКА. — Многочисленные отряды (12—33), на которые «современная зоология разбивает класс млекопитающих, еще в 1816 г. (Бленвил- л е м) располагались б три естественные основные группы, считаемые как бы подклассами: 1) однопроходные (Мо- notremata), 2) сумчатые (Marsupialia) и 3) плацентарные (Macentalia). Эти три подкласса различаются между собою не только важными особенностями строения тела и развития, но и соответствуют трем различным историческим стадиям рассматриваемого класса, как мы увидим позже. За древнейшей группой, за однопроходными триасового периода, последовали в юрскую эпоху сумчатые, а их сменили лишь в меловом периоде плацентарные. К этому младшему подклассу относится и человек, ибо его организация являет все признаки, которыми все плацентарные отличаются от сумчатых и еще более древних однопроходных. На первом месте следует поставить характерный орган, по имени которого названа группа плацентарных, именно — плаценту (placenta). Она служит у млекопитающих для питания молодого плода в течение того времени, когда он еще заключен в матке матери; состоит она из кровеносных ворсинок, вырастающих из ворсистой оболочки (Chorion) околоплодного мешка и внедряющихся в соответственные углубления слизистой оболочки материнского плодохранилища, матки (Uterus). Здесь нежная кожица между обоими образованиями настолько утончается, что питательные вещества пе реходят через нее непосредственно из крови матери в кровь плода. Этот замечательный, поздно появившийся способ питания зародыша создает для него возможность более долгого пребывания и более полного развития в хранительнице-матке; он отсутствует еще у неплацентарных, у более древних подклассов сумчатых и однопроходных *. Но плацентарные животные стоят выше своих предков — неплацентарных— и по другим признакам, особенно же по более высокому развитию мозга и по отсутствию исчезнувшей у них сумочной кости. Во всех этих важных отношениях человек — настоящее плацентарное животное. 92
ЧЕРТЫ ПРИМАТОВ У ЧЕЛОВЕКА. — Подкласс плацей тарных, очень богатый формами, разделяется на много отрядов; обыкновенно их насчитывают 10—16; если же считать и важные вымершие формы, открытые в новейшее время, то отрядов окажется не менее 20—26. Для лучшего обзора этих многочисленных отрядов и более полного уяснения родственной между ними связи очень важно разбить их на более крупные естественные группы, которым я дал наименование легионов. В своем последнем опыте1 филогенетической классификации сложной системы плацентарных я разделил 26 отрядов на 8 таких легионов и показал, что эти последние можно свести на 4 родоначальных группы. Эти последние опять-таки можно свести к общей древнейшей ро- доначальной группе всех плацентарных, к древнепла- центарным (Prochoriata) мелового периода. Они же непосредственно примыкают к сумчатым предкам юрского периода. Важнейшими представителями этих четырех главных групп в современную эпоху мы считаем грызунов, копытных, хищных и приматов (первенствующих животных). К легиону первенствующих (Primates) относятся три порядка: полуобезьян (Prosimiae), обезьян (Si- miae) и людей (Anthropi). Все члены этих трех порядков похожи друг на друга многими важными признаками, которыми отличаются от остальных 23 отрядов плацентарных животных. Особенно же выдаются они своими длинными конечностями, развившимися путем приспособления вследствие беспрерывного лазанья по деревьям. Руки и ноги имеют по пяти пальцев, и длинные пальцы замечательно хорошо приспособлены к хватанию и охватыванию древесных ветвей; на них — либо на некоторых, либо на всех — находятся ногти (но не когти). Зубы развиты полностью, состоят из всех четырех групп (резцов, клыков, малых и больших коренных). Приматы отличаются от остальных плацентарных также и важными особенностями в строении черепа и мозга, и тем сильнее, чем выше они развиты, чем позднее они выступили на арену истории земли. Во всех этих важных анатомических отношениях наш человеческий организм совершенно схож с организмом прочих приматов: человек — настоящий примат. ЧЕРТЫ ОБЕЗЬЯН У ЧЕЛОВЕКА. — Беспристрастное и внимательное сравнение строения тела приматов позволяет различить в этом высокоразвитом легионе млекопитающих Два отряда: полуобезьян (PTosimiae или Hemipitheci) и обезьян (Simiae или Pitheci). Первые во всех отношениях * «Systematische Phylogenie», 1886. Teil III, S. 490. 93
представляются низшей и более древней группой, последние составляют более молодой и высший отряд. У полуобезьян матка еще раздвоена (так называемая двурогая матка), как и у всех, остальных млекопитающих; у обезьян же правая и левая матка совершенно слились; они образуют одну грушевидную матку, каковая имеется еще только у человека. Как у этого последнего, так и у обезьян главная впадина черепа совершенно отделяется от височной костной перегородкой; у полуобезьян же она совсем отсутствует или развита очень слабо. .Наконец, у полуобезьян большой мозг гладок или слабо изрезан извилинами и сравнительно невелик по размерам; у обезьян он гораздо крупнее, и притом серая мозговая кора, орган высшей душевной деятельности, несравненно лучше развита, характерные 'борозды и извилины на ее поверхности тем сильнее выражены, чем более обезьяна приближается к человеку. Во всех этих и других важных отношениях, особенно же в устройстве лица и рук, человек обладает всеми анатомическими признаками настоящей обезьяны. ЧЕРТЫ УЗКОНОСЫХ У ЧЕЛОВЕКА.—Богатый формами отряд обезьян был уже в 1812 г. разделен Жоффруа на два естественных подотряда, еще и ныне принятые в систематике зоологии: западных обезьян (Platyrrhinae) и восточных обезьян (Catarrhinae); первые обитают исключительно в западном, вторые — в восточном полушарии. Американские западные обезьяны называются плосконосыми (Platirrhinae) по той причине, что нос у них плоский, ноздри направлены вбок и разделены широкой перегородкой. Напротив, восточные обезьяны, населяющие Старый Свет, все «узконосы» (Catarrhinae); ноздри их, как и у человека, направлены книзу, и перегородка между ними узкая. Дальнейшее различие меяеду обеими группами заключается в том, что у западных обезьян барабанная перепонка расположена ближе к поверхности скалистого отростка, а у восточных — лежит глубже, внутри ее; здесь развился длинный и узкий костяной слуховой ход, у западных же он широкий и короткий или же вовсе отсутствует. Наконец, очень важное и поразительное различие между обеими группами заключается в том, что у узконосых совершенно такое же образование жевательного аппарата, как и у человека, именно: 20 молочных зубов и 32 постоянных (в каждой половине челюсти 2 резца, 1 клык, 2 малых и 3 больших коренных зуба 1). У плосконосых же в каждой половинке челюсти имеется лишний малый коренной, т.-е. всего 36 зубов. 1 Эти цифры дают так называемую зубную формулу; для чело- 94
Так как эти анатомические отличия обеих групп обезьян носят вполне общий и несомненный характер и соответствуют географическому распространению в каждом из обоих полушарий земли, то они дают право провести между ними строгое систематическое разграничение и сделать вытекающий из него филогенетический вывод о том, что с очень давних пор (больше миллиона лет тому назад) оба подотряда развивались отдельно друг от друга в западном и восточном полушариях. Это крайне важно для родословной нашей расы, ибо человек являет все черты настоящего у з'к о н о с о г о; он развился из древнейших вымерших обезьян этого подотряда в Старом Свете (вероятно, в Южной Азии). ГРУППА ЧЕЛОВЕКООБРАЗНЫХ.— Многочисленные формы узконосых, живущие еще и поныне в Азии и Африке, с давних пор подразделялись на две естественные группы: хвостатых собакообразных (Cynopitheca) и бесхвостых человекообразных (Anthropomorpha). Эти последние стоят гораздо ближе к человеку, чем первые, не только отсутствием хвоста и общим видом тела (особенно головы), но и некоторыми особенными признаками, незначительными по себе, но представляющими важность своим постоянством. Крестец у человекообразных обезьян, как и у человека, состоит из пяти сросшихся позвонков, у собакообразных же — из трех (реже четырех) позвонков. Малые коренные зубы (Ргае- molares) собакообразных обезьян имеют большее протяжение в длину, чем в ширину; у человекообраз- н ы х, наоборот, ширина их больше длины. Первый большой коренной (molaris) у собакообразных имеет четыре, у человекообразных пять бугорков. Далее, на каждой стороне нижней челюсти у человекообразных обезьян, так же как и у человека, крайний резец шире внутреннего; у собакообразных, наоборот, уже. Наконец, особое значение имеет тот важный факт, установленный Зеленкою в 1890 г., что у человекообразных обезьян наблюдаются те же, что и у человека, особенности в образовании дисковидной плаценты (последа), отпадающей оболочки (Decidua reflexa) и п у л о в и- ны (см. гл. IV1). Впрочем, даже поверхностное сравнение формы тела ныне живущих человекообразных показывает, что как азиатские представители 'этой группы (орангутан и века она пишется обыкновенно так: о^^'я7 Т* е' 8 зу(^ов на кажД°^ половине челюсти, всего 32. 1 Е. Haeckel — Anthropogenic. 1891, 4. AufL, S. 599. 95
представляются низшей и более древней группой, последние составляют более молодой и высший отряд. У полуобезьян матка еще раздвоена (так называемая двурогая матка), как и у всех остальных млекопитающих; у обезьян же правая и левая матка совершенно слились; они образуют одну грушевидную матку, каковая имеется еще только у человека. Как у этого последнего, так и у обезьян главная впадина черепа совершенно отделяется от височной костной перегородкой; у полуобезьян же она совсем отсутствует или развита очень слабо. Даконец, у полуобезьян большой мозг гладок или слабо изрезан извилинами и сравнительно невелик по размерам; у обезьян он гораздо крупнее, и притом серая мозговая кора, орган высшей душевной деятельности, несравненно лучше развита, характерные борозды и извилины на ее поверхности тем сильнее выражены, чем более обезьяна приближается к человеку. Во всех этих и других важных отношениях, особенно же в устройстве лица и рук, человек обладает всеми анатомическими признаками настоящей обезьяны. ЧЕРТЫ УЗКОНОСЫХ У ЧЕЛОВЕКА.—Богатый формами отряд обезьян был уже в 1812 г. разделен Жоффруа на два естественных подотряда, еще и ныне принятые в систематике зоологии: западных обезьян (Platyrrhinae) и восточных обезьян (Catarrhinae); первые обитают исключительно в западном, вторые — в восточном полушарии. Американские западные обезьяны называются плосконосыми (Platirrhinae) по той причине, что нос у них плоский, ноздри направлены вбок и разделены широкой перегородкой. Напротив, восточные обезьяны, населяющие Старый Свет, все «узконосы» (Catarrhinae); ноздри их, как и у человека, направлены книзу, и перегородка между ними узкая. Дальнейшее различие между обеими группами заключается в том, что у западных обезьян барабанная перепонка расположена ближе к поверхности скалистого отростка, а у восточных — лежит глубже, внутри ее; здесь развился длинный и узкий костяной слуховой ход, у западных же он широкий и короткий или же вовсе отсутствует. Наконец, очень важное и поразительное различие между обеими группами заключается в том, что у узконосых совершенно такое же образование жевательного аппарата, как и у человека, именно: 20 молочных зубов и 32 постоянных (в каждой половине челюсти 2 резца, 1 клык, 2 малых и 3 больших коренных зуба 1). У плосконосых же в каждой половинке челюсти имеется лишний малый коренной, т.-е. всего 36 зубов. 1 Эти цифры дают так называемую зубную формулу; для чело- 94
Так как эти анатомические отличия обеих групп обезьян носят вполне общий и несомненный характер и соответствуют географическому распространению в каждом из обоих полушарий земли, то они дают право провести между ними строгое систематическое разграничение и сделать вытекающий из него филогенетический вывод о том, что с очень давних пор (больше миллиона лет тому назад) оба подотряда развивались отдельно друг от друга в западном и восточном полушариях. Это крайне важно для родословной нашей расы, ибо человек являет все черты настоящего узконосого; он развился из древнейших вымерших обезьян этого подотряда в Старом Свете (вероятно, в Южной Азии). ГРУППА ЧЕЛОВЕКООБРАЗНЫХ.— Многочисленные формы узконосых, живущие еще и поныне в Азии и Африке, с давних пор подразделялись на две естественные группы: хвостатых собакообразных (Cynopitheca) и бесхвостых человекообразных (Anthropomorpha). Эти последние стоят гораздо ближе к человеку, чем первые, не только отсутствием хвоста и общим видом тела (особенно головы), но и некоторыми особенными признаками, незначительными по себе, но представляющими важность своим постоянством. Крестец у человекообразных обезьян, как и у человека, состоит из пяти сросшихся позвонков, у собакообразных же — из трех (реже четырех) позвонков. Малые коренные зубы (Ргае- molares) собакообразных обезьян имеют большее протяжение в длину, чем в ширину; у человекообраз- н ы х, наоборот, ширина их больше длины. Первый большой коренной (molaris) у собакообразных имеет четыре, у человекообразных пять бугорков. Далее, на каждой стороне нижней челюсти у человекообразных обезьян, так же как и у человека, крайний резец шире внутреннего; у собакообразных, наоборот, уже. Наконец, особое значение имеет тот важный факт, установленный Зеленкою в 1890 г., что у человекообразных обезьян наблюдаются те же, что и у человека, особенности в образовании дисковидной плаценты (последа), отпадающей оболочки (Decidua reflexa) и п у л о в и- ны (см. гл. IV1). Впрочем, даже поверхностное сравнение формы тела ныне живущих человекообразных показывает, что как азиатские представители этой группы (орангутан и века она пишется обыкновенно так: 2'1/2'3' т. е. 8 зубов на каждой половине челюсти, всего 32. 1 Е. Н а е с к е 1 — Anthropogenic. 1891, 4. AufL, S. 599. 95
гиббон), так и африканские (горилла и шимпанзе) стоят ближе к человеку общим строением тела, чем все собакообразные. Из этих последних собакоголовые бабуины (Papio- morpha), павианы и мартышки стоят на крайне низкой ступени развития. Анатомическое различие между этими грубыми павианами и столь высоко развитыми человекообразными обезьянами во всех отношениях — какой бы мы орган ни рассматривали — больше, чем различие между этими последними и человеком. Этот поучительный факт был обстоятельно доказан (1883 г.) анатомом Робертом Гартманном в сочинении о" «Человекообразных обезьянах и их организаций сравнительно с человеческою»; он предложил дать иное деление отряду обезьян и разделить их на две главные группы: приматов (людей и человекообразных обезьян) и собственно обезьян, или и и т е к о в (прочие узконосые и плосконосые). Во всяком случае представляется несомненным теснейшее родство человека с человекообразными обезьянами. Интересные опыты Фриденталя и Уленгута по смешиванию крови принесли и физиологическое доказательство тому, что это есть «кровно* родство» в самом тесном смысле слова. Таким образом -сравнительная анатомия удостоверяет беспристрастному и критически мыслящему исследователю то важное обстоятельство, что строение тела человека и человекообразных обезьян не только в высокой мере аналогично, но и во всех существенных отношениях вполне тождественно. Те же 200 костей, в том же расположении и связи, составляют каш внутренний скелет; те же 300 мускулов участвуют в наших движениях; те же волосы покрывают нашу кожу; те же группы ганглиозных клеток образуют чудесный аппарат нашего мозга; то же четырехкамерное сердце составляет центральный насос нашей системы кровообращения; те же 32 зуба и в том же порядке образуют наш жевательный аппарат; те же слюнные железы, печень и кишки участвуют в нашем пищеварении; те же органы размножения способствуют сохранению нашего рода. Конечно, при точном сравнении мы находим некоторые незначительные различия между человеком и человекообразными обезьянами в величине и форме большей части органов; но эти и подобные различия мы найдем при тщательном сравнении и между высшими и низшими человеческими расами и даже при точном сравнении всех отдельных индивидуумов нашей собственной расы. Мы не найдем в ней и двух лиц, у которых величина и форма носа, ушей, глаз 96
и ?. д. были бы совершенно одинаковы. Достаточно лишь внимательно сравнить в многочисленном собрании эти отдельные части человеческого лица у различных персон, чтобы убедиться в поразительном разнообразии форм, видовых отличий. Нередко даже братья и сестры бывают столь неодинакового сложения, что с трудом верится в то, что они произошли от одной и той же пары родителей. Но все эти индивидуальные различия не умаляют значения основного сходства в строении тела, ибо они обусловливаются незначительными уклонениями в росте отдельных частей. ? Геккель. Н. S624,
ГЛАВА ТРЕТЬЯ НАША ЖИЗВЬ МОНИСТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ ФИЗИОЛОГИИ ЧЕЛОВЕКА И СРАВНИТЕЛЬНОЙ ФИЗИОЛОГИИ. СОВПАДЕНИЕ ВСЕХ ЖИЗНЕННЫХ ФУНКЦИЙ ЧЕЛОВЕКА И МЛЕКОПИТАЮЩИХ *При лзучаатй жизненных явлений одушевленной природы физиология приводит нас лишь к тем принципам об'яснен1Ия, какие допускает физика к химия относительно природы неодушевленной. Существование жизненной силы, во всех формах сохраняющей свои особенности, .не только совершенно |ИЗЛ1ишне, (Но и прямо недопустимо. Очагом всех жизненных процессов я составным элементом всякой живой субстанции* является клетка. Следовательно, если физиология желает дать об'яснение основным >и общим жизненным явлениям, она это может сделать лшшь как целлюлярная физиология». Макс Ферворн (1894).
СОДЕРЖАНИЕ ТРЕТЬЕЙ ГЛАВЫ Развитие физиологии в древности и в средние века: Гален. — Опыты и вивисекции. Открытие кровообращения Гарвеем.—. Жизненная сила (витализм): Галлер. — Телеологическая и виталистическая концепция жизни.— Механистическое и монистическое определение физиологических процессов. — Сравнительная физиология в XIX веке: Иоганн Мюллер.— Целлюлярная физиология: Макс Ферворн. — Целлюлярная патология: Вирхов. — Физиология млекопитающих. — Тождество всех жизненных отправлений у человека и обезьян ЛИТЕРАТУРА М й 11 е г — Handbuch der Physiologie des Menschen. 3. Bd. 4. Aufl. 1844. R. Virchow —Die Cellular-Pathologie in ihrer Begriindung auf physiologische und pathologische Gewebelehre. 4. Aufl. 1871. Имеется несколько русских переводов. I. М о lescho t t —Kreislauf des Lebena. 5. Aufl. 1886. Carl Vogt — Physiologische Briefe fur Gebildete aller Stande. 5. Aufl. 1874. Есть- русское издание. Спб. 1867. Ludwig В ii с h n е г-г-Physiologische Bilder. 3. Aufl. 1886. Есть устарелое русское издание под названием «Круговорот жизни». Спб. 1867. С. Radenhauser — Isis. Der Mensch und die Welt. 4. Bd. 1874. A. Do del — Aus Leben und Wissenschaft (I. «Leben und Tod». II. «Na- tur-Verachtung und Betrachtung». III. «Moses oder Darwin»), Stuttgart 1900. Макс Ферворн — Общая физиология. Изд. «Библиотеки для самообразования». Москва 1897. М. Kassowitz — Allgemeine Biologie. Wien 1899. J. Bernstein —Lehrbuch der Physiologie. Stuttgart 1900. Э. Геккель — Чудеса жизни. Спб. 1908. И. Мечников— Этюды о природе человека. 100
аши сведения о жизни человека лишь в течение XIX в. поднялись на степень самостоятельной, настоящей и а у к и. Лишь в этом столетии они развились в возвышеннейшую, привлекательнейшую и важнейшую область знания. Это «учение о жизненных отправлениях», физиология, правда, давно уже было признано желательной, даже необходимой предпосылкой врачебной науки для успешного исцеления недугов, в тесной связи с анатомией, учением о строении тела. Но оно могло подвергнуться основательному исследованию лишь значительно позднее последней и развивалось медленнее ее, так как встретило больше трудностей. Понятие жизни, как противоположности смерти, естественно, с давних пор служило предметом человеческого мышления. В живом человеке, как и в живых животных, наблюдался ряд характерных изменений, преимущественно же движений, отсутствовавших в «мертвых» предметах природы: самостоятельное передвижение с -места на место, биение сердца, дыхание, речь и т. д. Но отличие таких «органических движений» от подобных же явлений у неорганических тел было нелегко провести, и часто оно не замечалось; бегущая вода, пылающий огонь, дующий ветер, обрушивающаяся скала являли человеку совершенно такие же изменения, и весьма естественно было, что наивный первобытный человек приписывал самостоятельную жизнь и этим «мертвым телам1». В этом последнем случае так же трудно было даты себе отчет о действующих .причинах, как в первом. ФИЗИОЛОГИЯ ЧЕЛОВЕКА.—Древнейшие научные соображения о сущности жизненных отправлений человека (так же как и о строении его тела) мы находим у греческих естествоиспытателей и врачей шестого и пятого столетий до р. х. Богатейшее собрание относящихся сюда известных в то время фактов мы находим в естественной истории Аристотеля; большая часть его данных заимствована, вероятно, еще у Демокрита и Гиппократа. Школа последнего уже пыталась давать объяснения; она считала первопричиной жизни человека и животных текучий «ж и з н е п- 101
н ы й д у х» (Pneuma); а Эразистрат (280 г. до р. х.) различал уже высший и низший лшзненный дух, Pneuma zoticon в сердце и Pneuma psychicon в мозгу. Честь сведения воедино этих разрозненных знаний и попытки создать систему физиологии принадлежит великому греческому врачу Г а л е н у, тому самому, который известен как первый великий анатом древнего мира (см. стр. 87). При своих исследованиях органов человеческого тела он постоянно задавался вопросом и об их жизненных отправлениях, или функциях; здесь он следовал сравнительному методу и прежде всего изучал человекоподобные существа, обезьян. Результаты, которые он таким образом получал, он переносил прямо на человека. Он уже сознавал высокую ценность физиологического эксперимента; он производил различные интересные опыты с вивисекцией (живосечением) обезьян, собак и свиней. Вивисекция* в недавнее время была предметом самых яростных нападок не только со стороны невежественных и ограниченных людей, но и со стороны враждебных науке богословов и сердобольных бар; но она принадлежит к числу необходимых приемов изучения жизни и подарила нас драгоценнейшими данными по важнейшим вопросам; и это признавал еще Г а л е н 1700 лет тому назад. Вое различные отправления тела Гален сводит к трем главным категориям, соответствующим трем формам пнев- мы, жизненного духа, или Spiritus'a. Pneuma psychicon — «душа» — имеет свое пребывание в мозгу и нервах и служит орудием мышления, чувства и воли (волевого движения); Pneuma zoticon— «сердце» — заведует «сфигмическими функциями»: сердцебиением, пульсом и образованием теплоты; наконец, Pneuma physicon, пребывающая в печени, является причиной так называемых растительных жизненных функций: питания и обмена (веществ, роста и размножения. При этом он придавал особое значение обновлению крови в легких и выражал надежду, что со временем удастся выделить из атмосферного воздуха тот элемент, который при дыхании проникает в виде пневмы в кровь. Прошло слишком пятнадцать векоъ, прежде чем эта дыхательная пневма — кислород — была открыта химиком Лавуазье. Как для анатомии, так и для физиологии человека описанная система Г а л е н а долгое время — целых тринадцать веков—-оставалась codex aureus, неприкосновенным источником всякого знания. Враждебное культуре влияние христианства ставило этой науке, как и всем другим отраслям естествознания, непреодолимые препятствия. В промежуток 102
с третьего по шестнадцатое столетие не нашлось ни одного исследователя, который дерзнул бы заново и самостоятельно изучить жизненные отправления организма и перешагнуть пределы Галеновой системы. Лишь в XVI в. было сделано в этом направлении несколько робких попыток выдающимися врачами и анатомами (JI а р а ц е л ь с, С е р в е т, В е- з а л и й и др.). Но только в 1628 г. английский врач Г а р в е й обнародовал свое открытие кровообращения и показал, что сердце есть насос, который непрерывно гонит волну крови по системе сообщающихся между собою трубок, или 'кровеносных сосудов, правильным и бессознательным сокращением своих мускулов. Не меньшую важность представляют и исследования Г а р в е я о размножении животных, в результате которых явилось установленное им знаменитое положение: «Все живое развивается из яйца» (omne vivura ex ovo). Могучий толчок, данный Гарвеем физиологическим наблюдениям и опытам, привел в XVI и XVII вв. к большому числу открытий. Впервые их объединил в середине XVIII в. ученый Альбрехт Галлер; в своем крупном труде «Elementa physiologiae» он утвердил самодовлеющую ценность этой науки, а не только в отношении (практической медицины. Однако, приняв за причину деятельности нервов особую силу восприимчивости, или чувствительности, а движений мускулов— особую возбудимость, «раздражимость», он создал сильную опору ошибочному учению об особенной «жизненной силе» (Vis vital is). ЖИЗНЕННАЯ СИЛА (ВИТАЛИЗМ) *.— Больше ста лет, с половины XVIII до середины XIX в., в медицине и особенно в физиологии господствовало старинное воззрение, что если часть жизненных явлений может быть сведена" к физическим и химическим процессам, то другая часть их обусловливается особой, от первых не зависящей причиной, жизненной силой (Vis vitalis). Сколь различны ни были отдельные представления о ее сущности, особенно же о ее связи с «душою», однако они все согласно признавали, что «жизненная сила» существенным образом отлична и независима от физико-химических сил обыкновенной «материи»: в качестве самостоятельной, отсутствующей в неорганической природе «первичной силы» "(Archaeus) она держит первые у себя в подчинении. Не только деятельность самой души, чувствительность нервов и раздражимость мускулов, но и явления в области чувств, размножения и развития вообще казались столь чудесными и причина их столь загадочной, что считалось невозможным свести их на простые физические и 103
химические естественные процессы. Так как свободная Деятельность жизненной силы (проявлялась как бы целесообразно и сознательно, то в философии это понятие привело к полной телеологии; она казалась особенно неоспоримой ввиду того, что сам «критический» философ Кант в своей знаменитой критике телеологической способности суждения признал, что хотя сила человеческого разума в деле механического объяснения всех явлений безгранична, однако она оказывается беспомощной перед явлениями органической жизни; здесь необходимо прибегнуть к «действующему целесообразно», т. е. сверхъестественному, началу. Конечно, контраст между этими жизненными явлениями и механическими жизненными функциями становился тем разительнее, чем крупней были успехи химико-физического объяснения этих явлений. Кровообращение и часть других движений можно было свести на механические, дыхание и пищеварение на химические процессы, подобные тем, какие совершаются в неорганической природе; но это казалось неприложимым к чудесной деятельности нервов и мускулов, как и -к собственно «душевной жизни», почему представлялось невозможным объяснить и совокупное участие всех этих сил в жизни индивидуума. Так развился полный физиологический дуализм — принципиальная противоположность между органической и неорганической природой, между механическими и жизненными процессами, между материальной силой и жизненной силой, между телом и душою. В начале XIX в. этот витализм был наиболее полно обоснован Луи Дюма во Франции, Р е й л е м в Германии. Прекрасное поэтическое изложение витализма сделано еще в 1795 г. Александром Гумбольдтом -в рассказе о Родосском гении (воспроизведено с критическими замечаниями в его «Картинах природы»). В новейшее же время он вос- жрес в форме абсолютно несостоятельного «неовитализма». МЕХАНИЗМ ЖИЗНИ (МОНИСТИЧЕСКАЯ ФИЗИОЛОГИЯ). — Уже в первой половине XVII в. знаменитый философ Декарт, опираясь на Гарвеево открытие кровообращения, высказал мысль, что тело человека, как и животных, представляет собой сложную машину, движения которой происходят по тем же механическим законам, как и в искусственных машинах, построенных человеком для определенной цели. Тем не менее и Декарт признавал в человеке, в виде исключения, полную самостоятельность нематериальной души и даже считал ее субъективные ощущения, мышление, единственным в мире источником непосредственного и вполне достоверного познания («Cogito, ergo sum!» «Мыслю, следовательно суще- 104
ствую!»). Но этот дуализм не помешал ему разносторонне обогащать в отдельных случаях наши познания о механических жизненных процессах. Вслед затем Б о р е л л и (1660) сводил движения животного организма к чисто физическим законам, а одновременно с -ним Сильвий пытался объяснить явления, совершающиеся при дыхании и пищеварении, чисто химическими процессами; первый основал в медицине иатромеханическую, второй — иатрохимиче- с к у ю школу. Однако эти старания ума отыскать естественное, механическое объяснение жизненным явлениям не могли найти себе общего применения и не получили должной оценки: в течение XVIII в. они были преданы забвению, между тем как теологический витализм получал вее большее развитие. Окончательное низложение последнего и возврат к первому взгляду были подготовлены девятнадцатым веком: а именно, в четвертом десятилетии этого века выступила на сцену сравнительная физиология, получившая значение плодотворнейшей научной дисциплины. СРАВНИТЕЛЬНАЯ ФИЗИОЛОГИЯ. — Первоначально сведения как о строении человеческого тела, так и о его жизненных отправлениях добывались по большей части не прямым наблюдением 'самого человеческого организма, но наблюдением 'ближе всего к нему стоящих высших позвоночных, главным образом млекопитающих. В этом смысле уже древнейшие зачатки анатомии и физиологии человека были «с р а в- нит е л ьными». Но собственно «сравнительная физиология», обнимающая всю область жизненных явлений от низших животных до человека во веей их совокупности, есть приобретение лишь XIX века; великим творцом ее был Иоганн Мюллер из Берлина (сынсапожника, род. 1801 г. в Кобленце). С 1833 по 1858 г., целых двадцать пять лет, этот многосторонний и образованнейший биолог нашего времени развивал ъ Берлинском университете в качестве преподавателя и исследователя свою деятельность, которую можно сравнить разве лишь с совокупною деятельностью" Г а л л е р а и Кювье. Почти все видные биологи, преподающие и работающие в Германии последние 60 лет, были прямо или косвенно учениками Иоганна Мюллера. Исходя первоначально из анатомии и физиологии человека, этот ученый вскоре включил ©се главные группы высших и низших животных в круг своего сравнительного исследования. Сравнивая притом отроение вымерших животных с живущими, здорового человеческого организма с больным, поистине философски стремясь ох" ватить всю совокупность жизненных явлений, он поднялся на недосягаемую дотоле высоту биологического познания. 105
Драгоценнейшим плодом этих всеобъемлющих исследований Иоганна Мюллера было «Руководство к физиологии человека» (в двух томах и восьми книгах, 1833, четвертое издание в 1844). Этот классический труд дал гораздо более того, что обещало заглавие; это — черновой набросок обширной «Сравнительной биологии» *. Еще и теперь он не имеет себе равного по содержанию и объему намеченной к исследованию области. В частности приемы наблюдения и опыта применены в нем с таким же мастерством, как и философские методы индукции и дедукции. Впрочем, первоначально Мюллер, как и все физиологи его эпохи, был виталистом. Но господствующее учение о жизненной силе приняло у него новую форму и постепенно превратилось в совершенно противоположное воззрение. Мюллер стремился во всех областях физиологии давать жизненным явлениям механическое объяснение, его реформированная жизненная сила стоит не н а д физическими и химическими законами остальной природы, но тесно связана с ними; в конце-концов она не что иное, как сама «ж и з н ь», т. е. сумма движений, наблюдаемых нами в живом организме. Он всюду стремился объяснить их механически: в чувственной и душевной жизни, как и в деятельности мускулов, в процессах*кровообращения, дыхания и пищеварения, как и в явлениях размножения и роста. Величайших успехов Мюллер достиг тем, что повсюду стремился исходить из простейших жизненных явлений у низших животных и шаг за шагом прослеживал их постепенный переход в высшие формы, вплоть до наивысшей, человека. И его метод критического' сравнения оправдался как в физиологии, так и в анатомии. Вместе с тем Иоганн Мюллер — единственный великий естествоиспытатель, в равной мере усовершенствовавший эти различные стороны исследования и одинаково блестяще воплотивший цх в себе. Тотчас после его смерти широкая область его любимой науки распалась на четыре различных отдела, почти повсеместно теперь преподаваемые на стольких же или еще большем числе кафедр: анатомия человека и сравнительная анатомия, патологическая анатомия, физиология и эмбриология. Разделение труда в этой исполинской научной области, происшедшее внезапно (1858), уподобляли распаду всемирного царства, некогда собранного воедино Александром Великим. ЦЕЛЛЮЛЯР'НАЯ ФИЗИОЛОГИЯ. — Из многочисленных учеников Иоганна Мюллера, давших могучий толчок развитию различных отраслей биологии отчасти при жизни его, либо после его смерти, одним из самых удачливых (и едва ли не 106
самым выдающимся) был Теодор Ш в а н н *. Когда в 1838 г. гениальный ботаник Ш л е й д е н из Иены признал в к л е т- к е общий элементарный орган растений и доказал, что все разнообразные ткани растительного организма состоят из клеток, то Иоганн Мюллер тотчас же оценил всю необычайную важность этого знаменательного открытия; он сам пытался показать аналогичное строение в различных тканях животного организма, напр., в спинной струне (Chorda dorsalis) * позвоночных, и этим побудил своего ученика Шванна распространить этот взгляд на все животные ткани. Ш в а н н удачно разрешил эту трудную задачу в своих «Микроскопических изысканиях относительно тождества строения и роста животных <и растений» (1839). Этим положен был краеугольный камень клеточной теории, фундаментальное значение которой как для анатомии, так и для физиологии усиливалось с каждым годом, приобретая все более общий характер. Два других ученика Иоганна Мюллера, проницательный физиолог Эрнст Брюккеиз Вены и знаменитый гистолог Альберт Кёлликер из Вюрцбурга, показали, что и жизненная деятельность всех организмов может быть сведена к деятельности их тканевых элементов, микроскопических клеток. Первый правильно назвал клетки «элементарными организмами» и показал, что они являются в теле человека и всех других животных единственным действительным, самостоятельно действующим фактором жизни. Высокая заслуга Кёлликера заключается не только в том обосновании, которое он дал всему учению о' тканях, но и в доказательстве того, что яйцо животных, как и возникающие из него «шары дробления», суть простые клетки. Сколь ни общепризнано было «высокое значение клеточной теории для всех биологических задач, однако основанная на ней целлюлярная физиология получила самостоятельное развитие лишь в самое последнее время. В этой области двойная заслуга принадлежит Максу Ферворну* (из Иены). В своих «Психо-физиологических исследованиях о протистах» (18S9) он показал, опираясь на остроумные экспериментальные изыскания, что предложенная мною * (1866) «теория клеточной души»1 вполне подтверждается точным изучением одноклеточных простейших и что «психические процессы в царстве протистов образуют мост, связывающий химические процессы неорганической природы с душевной жизнью высших животных». Эти взгляды Макс 1 Е. Haeckel — ZHlspelen und Seel^nzell'-n. Gesamm^lte p ори ] are Vortrage. l. Hoft. 1878. Есть русское издание: « Клеточные души и душевные клетки». Киев, изд. Иогансона. 107
Ф е р в о р н развил подробнее и подкрепил данными современной эмбриологии в своей «Общей физиолотии» (второе изд.. 1897 г.) \ Этот замечательный труд впервые воскрешает всеобъемлющую точку зрения Иоганна Мюллера, в противоположность односторонним и узким методам тех современных физиологов, которые считают возможным определить сущность жизненных явлений исключительно путем физических и химических экспериментов. Ф е р в о р н показал, что только помощью сравнительного метода Мюллера и глубокого изучения физиологии клетки можно достигнуть той высшей точки зрения, которая дает нам целостное представление о всей области жизненных явлений, что все жизненные отправления человека подчиняются тем же физико-химическим законам, что и жизненные функции всех других животных. ЦЕЛЛЮЛЯРНАЯ ПАТОЛОГИЯ. — Капитальное значение целлюлярной теории для всех отраслей биологии подтвердилось во вторую половину XIX века не только грандиозными успехами общей морфологии и физиологии, но и е особенности "полным преобразованием той биологической дисциплины, которая своей связью с практической медициной издавна претендовала на видную роль, —• именно патологии, или учения о болезнях. Что болезни человека, как и всех прочих живых существ, суть естественные явле'ния и, подобно другим жизненным функциям, должны изучаться только естественно-научными приемами, в этом были твердо убеждены даже многие врачи древности. Кроме того, еще в XVII столетии некоторые медицинские школы, иатрофизики и и а т р о х и м и к и, пытались свести причины болезней к определенным физическим или химическим изменениям. Но тогдашний низкий уровень естественно-научных знаний препятствовал прочному уопеху этих правильных воззрений. Вот почему до самой середины XIX столетия оставались в силе некоторые устарелые теории, искавшие сущность болезни в сверхъестественных, или мистических, причинах. Лишь около этого времени Рудольфу Вирхову, также ученику Иоганна Мюллера, пришла в голову счастливая мысль перенести учение о клетке со здорового организма на больной; в микроскопических изменениях больных клеток и составляемых ими тканей он искал истинной причины более крупных изменений, которые в качестве определенных «картин болезни» угрожают смертью живому организму. Эту проблему В и р х о в разрабатывал с блестящим 11 Есть русский перевод, изд. «Библиотеки для самообр.», Москва. 108
успехом особенно в течение своей семилетней профессорской деятельности в Вюрцбурге (1849—1856); опубликованная им в 1858 году «Ц е л л ю л я р н а я патология» одним взмахом поставила всю патологию и опирающуюся на нее практическую медицину на новый, в высшей степени плодотворный путь. Для нашей задачи эта реформа -медицины потому имеет огромное значение, что она нас приводит к монистическому, чисто научному определению болезни. Больной человек, так же как и здоровый, подчиняется тем же «вечным, железным законам», что и весь прочий органический мир. ФИЗИОЛОГИЯ МЛЕКОПИТАЮЩИХ. —Среди многочисленных классов животных, которые различает новейшая зоология, млекопитающие (Mammalia) занимают особое положение не только в морфологическом, но и физиологическом отношении. И так как человек по всему строению -своего тела также принадлежит к классу млекопитающих, то мы можем .заранее ожидать, что он разделяет с прочими млекопитающими и особый характер их жизненных функций. Так оно обстоит и в действительности. Кровообращение и дыхание совершаются у человека совершенно в той же характерной форме и по тем же законам, что и у всех других млекопитающих — и только у них; эти особенности обусловлены своеобразным и очень сложным строением их сердца и легких. Только у млекопитающих вся артериальная кровь идет в тело из левого желудочка сердца по одной—- притом левой же — дуге аорты, тогда как у птиц это совершается при участии правой, а у пресмыкающихся — обеих дуг аорты. Кровь млекопитающих отличается от крови всех других позвоночных тем, что в ее красных кровяных клетках исчезло ядро (путем обратного развития). Только у животных этого класса дыхательные движения совершаются при участии грудобрюшной преграды, которая у других классов не составляет полной, сплошной перегородки между грудной и брюшной полостью. Особенно же важным отличием этого высокоразвитого класса является выработка молока -в грудных железах (Mammae) и особый способ вскармливания детенышей —молоком матери. Так как этот процесс вскармливания оказывает сильнейшее влияние и на другие жизненные функции, так как начало материнской любви млекопитающих коренится в этой интимной форме ухода за детьми, то название этого класса правильно указывает на его высокое назначение. В миллионах картин, большей частью первоклассных художников, «Мадонна с Христом-младенцем» превозносится как самый чистый и возвышенный прообраз материнской любви — того самого инстинкта, крайним выражением кото- 109
рого является преувеличенная нежность обезьяньих самок к своим детенышам. ФИЗИОЛОГИЯ ОБЕЗЬЯН. —Так как среди млекопитающих обезьяны наиболее приближаются к человеку всем своим строением, то можно наперед сказать, что это сходство распространяется и на область физиологическую, т. е. жизненные функции; так оно и есть на деле. До какой степени обезьяны походят на человека своими 'привычками, движениями, чувственными функциями, душевной жизнью, уходом за детенышами, известно каждому. Но научная физиология показывает наличность этого многознаменательного тождества и в других, менее общеизвестных явлениях, особенно в деятельности сердца, выделительных органов и половой жизни. В последнем отношении особенно замечательно то, что у многих видов обезьян самки, достигшие половой зрелости, подвержены периодическим кровотечениям из матки, соответствующим менструации (или «месячным очищениям») у женщины. Равным образом выделение молока из грудной железы и кормление грудью происходят у самок обезьян совершенно так же, как и у женщин. Особенный интерес, наконец, представляет тот факт, что звуковой язык обезьян при физиологическом сравнении оказывается предварительной ступенью к членораздельной человеческой речи. Среди живущих ныне человекообразных обезьян есть один индийский вид, который отличается музыкальностью: Hylobates syndactylus на Суматре поет вполне чистым и звонким голосом, в полутонах, целую октаву. Для непредубежденного языковеда теперь уж не «может быть никакого сомнения, что наш высокоразвитый «язык понятий» образовался медленным и постепенным путем из несовершенного «языка звуков» наших плиоценовых предков — обезьян (см. 18-ю главу моей «Anthropogenie»). НЕОВИТАЛИЗМ. — К концу девятнадцатого столетия в физиологии народилось новое направление, стремящееся воскресить учение о «жизненной силе», успешно опровергнутое в середине того же столетия; оно именует себя «неовитализмом», т. е. «новым витализмом». Однако непредубежденная критика этого претенциозного понятия показывает, что мы здесь имеем дело с весьма своеобразными взглядами на «жизнь». Можно с полным правом говорить об особой «жизненной силе», если объединять этим словом те явления, которые на обычный взгляд кажутся своеобразными формами силы, присущими только организмам («качества энергии»), и которые отсутствуют в «неорганических», «неживых телах» 'Природы. Так как ©ти шлания имеют место ис- 110
ключительно в плазме и связаны с ее химическим составом, то ее можно в том же смысле назвать «жизнеродом», «жизненной материей». Но физиологическая химия с несомненностью устанавливает, что эти «жизненные вещества», существующие в бесчисленных изменчивых сочетаниях, построены из таких же элементов, как и вещества, встречающиеся в неорганической природе. Да и физиологическая физика убеждает нас, что все своеобразные «жизненные процессы», исходящие из плазмы, представляют собою лишь особые сочетания и видоизменения тех же физических сил, или форм энергии, которые существуют и в неорганической природе. Эта допустимая механистическая и монистическая концепция «жизненной силы» подлежит ведению физики в самом широком смысле (ом. главу 20-ю моих «Чудес жизни», таб. 21). Но совершенно недопустимым и ненаучным язвляется тот дуалистический и мистический неовитализм, который считает «жизненную силу» сверхъестественным явлением, принципиально отличным от всех других сил природы, или физических форм энергии; тая называемая «целеустремленность», или финальность, этой телеологической гипотезы противоречит «ягриродосообразности» или истинной причинности, которую мы находим в природе повсюду. Бессмысленность этого дуализма тотчас же обнаруживается, как только мы взглянем на него с высшей генетической и космологической точек зрения. Органическая жизнь (которую мы знаем только по нашей планете!) и в отношении времени, и пространственно является лишь крохотной частицей неизмеримой «космической жизни», с незапамятных времен существующей в бесконечном пространстве. Подробней об этом см. в главе 2-й моих «Чудес жизни» (1904) и в 4-й главе моей «Общей морфологии» (1866). В 1906 году была издана часть этого последнего сочинения, давно распроданного, под заголовком «Начала общей морфологии организмов» («Prmzipien der generellen Morphologie der Orgatnsmen»).
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ОНТОГЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА МОНИСТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ ОНТОГЕНИИ ЧЕЛОВЕКА И СРАВНИТЕЛЬНОЙ ОНТОГЕНИИ. ОБЩИЕ ЧЕРТЫ В ОБРАЗОВАНИИ ЗАРОДЫША И В РАЗВИТИИ ЧЕЛОВЕКА И ПОЗВОНОЧНЫХ «Особенное ли существо человек? Произошел ли он иным способом:, чем собака, птица, лягушка или (рыба? Справедливо ли, таюим образом, утверждение, что ему яет места в природе и что он не обретается пи -в каком действительном родстве с низшим миром животной жизни? Или же он возникает из того же зародыша, проходит медленно и постепенно те же изменения, что и все другие существа? Ответ ни на минуту не представляет сомнений и нисколько не возбуждал таковых в течение последних тридцати лет. Да и нет возможности сомневаться: способ образования и первые стадии развития тождественны у человека и у животных, стоящих непосредственно на предшествующей ему ступени зоологической лестницы; и невозможно сомневаться, что в этом отношении он ближе ctoiht к обезьяне, чем обезьяна к собаке>. Томас Гексли (1863 г.). 8. Геккель. Н. 5624. 113
СОДЕРЖАНИЕ ЧЕТВЕРТОЙ ГЛАВЫ Начало эмбриологии. — Учение о преформации. — Теория включения- зачатков.— Галлер и Лейбниц. — Учение об эпигенезисе. — К. Ф. Вольф.— Теория зародышевых листков. — Карл-Эрнст Бэр. — Открытие человеке ского яйца. Ремак. Кёлликер. — Яйцевая клетка и зародышевая клетка.— Теория гастреи. — Протозоа и метазоа. — Яйцевая и семенная клетки человека. — Оскар Гертвиг. — Зачатие, или оплодотворение. — Человеческий зародыш. — Сходство зародышей позвоночных. — Зародышевые оболочки у человека. — Амнион, серозная оболочка и мочевой мешок (аллантоис). — Образование плаценты и послед. — Решетчатая перепонка и пуповина. — Дисковидная плацента человека и обезьян. ЛИТЕРАТУРА С. Е. В а е г — Ueber Eetwicklungsgeschichte der Tiere. 1828. А. Кё л л и к е р — Основы истории развития человека и высших животных. Спб. 1892 г. (2-е нем. изд. 1884 г. «Grundriss der Entwicklungs- geschichte des Menschen und der hoheren Tiere»). E. H ae ckel — Studien zur Gastraea-'l heorie. Jena. 1873 — 1884. О. H er twig — Lehrbuch der Entwicklungsgeschichte des Menschen und der Wirbeltiere (6. Aufl. 1896 Есть русский перевод. Одесса 1889 г.) Н. Locher-Wild— Ueber Familien-Anlage und Erblichkeit. Eine wissenschaftliche Razzia. Zurich 1874. J. Kollmann — Lehrbuch der Entwicklungsgeschichte des Menschen. 1898. Ч. Дарвин — Изменение животных и растений в прирученном состоянии. Е. Haeck el — Anthropogenie. 4. Aufl., 1891. und 5. Aufl. 1903. R. Bonnet — Lehrbuch der Entwicklungsgeschichte. Berlin 1907. 0. Hertwig—El mente der Entvvicklungslehre. Jena 1907. Alexander Gurwitsch — Atlas und Grundriss der Embriologie der Wirbeltiere und des Menschen. Munchen 1907. J. Kollmann — Handatlas der Entwicklungsgeschichte des Menschen. Jena 1907. 114
равнительная онтогения, история развития отдельного животного, или индивидуума, — еще в большей степени детище девятнадцатого века, чем сравнительная анатомия и физиология. Как возникает человек в материнской утробе? И как развиваются животные из яйца? Как развивается растение из семени? Этот чреватый последствиями вопрос на протяжении тысячелетий занимал мыслящее человечество, но лишь в последнее время, не далее семидесяти лет тому назад, эмбриолог Бэр указал надлежащие пути и средства к более глубокому проникновению в таинственные факты развития зародыша; и значительно позднее, всего лет сорок тому назад, Дарвин своей реформой в теории происхождения дал нам ключ, с помощью которого нам удалось отомкнуть плотно запертые двери к уразумению истории зародыша и к познанию причин его происхождения. Так как я уже дал обстоятельное и популярное изложение этих в высокой мере интересных, но и трудно поддающихся усвоению фактов в своей «Эмбриологии человека» (первая часть «Антропогении», пятое немецкое издание 1903 г.), то здесь я ограничусь лишь кратким обзором и объяснением важнейших явлений. При этом мы бросим беглый исторический взгляд на старинную онтогению и находящуюся с нею в связи теорию преформации. УЧЕНИЕ О ПРЕФОРМАЦИИ.—ДРЕВНЕЙШАЯ ЭМБРИОЛОГИЯ (см. 2-ю лекцию моей «Антропогении»). Древнейшим из известных нам научных источников как по сравнительной анатомии, так и по эмбриологии являются классические сочинения Аристотеля, многостороннего «отца естественной истории» (в IV в. до р. х.). Не только в своей великой «Истории животных», но и в особом небольшом сочинении «Пять книг о зарождении и развитии животных» великий философ сообщает массу интересных фактов и высказывает соображения о их значении; многие из них были оценены должным образом лишь в наши дни и в сущности были как бы заново открыты. Конечно, мы находим в этих трудах и множество басен и заблуждений, о сложном же происхождении человеческого за- 8* 115
родыша в ту пору ничего не было известно. Но и в долгий последующий двухтысячелетий промежуток заснувшая наука не сделала никаких шагов вперед. Только в начале XVI в. этим вопросом снова занялись ученые; итальянский анатом Фабриций Аквапенденте (в Падуе) опубликовал в 1600 г. древнейшие из известных нам рисунки и описания зародышей человека и некоторых высших животных; а знаменитый Марче л л о Мальпиги в Болонье, одинаково талантливый пионер как в зоологии, так и в ботанике, дал в 1687 году первое связное изложение развития цыпленка в яйце. Все эти старинные наблюдатели находились во власти представления, будто в яйце животных, равно как и в семени высших растений, находится в готовом виде весь организм со всеми своими частями, но лишь в таком мелком и прозрачном состоянии, что нет возможности распознать его; все развитие поэтому является не чем иным, как ростом или разворачиванием (Evolutio) свернутых частей (Partes invo- lutae). Это ложное воззрение, пользовавшееся почти всеобщим признанием до начала XIX века, лучше всего обозначить словом: учение о предобразовании *, или теория префор- м а ц и и; нередко ее называют и «теорией эволюции», но под этим словом многие кавейшие писатели разумеют нечто совершенно другое — учение о трансформизме. ТЕОРИЯ ВКЛЮЧЕНИЯ ЗАЧАТКОВ (ТЕОРИЯ СКАТУЛЯ- ЦИИ).— В тесной связи с преформационным учением и в виде логического продолжения его возникла в семнадцатом веке еще одна теория, живейшим образом заинтересовавшая мыслящих биологов, — удивительная «шкатулочная теория». Так как предполагалось, что в яйце заключается уже весь законченный организм со всеми мельчайшими частями, то в нем необходимо должен был заключаться и яичник молодого зародыша с яйцами следующего поколения в лреформированном состоянии, а в последнем опять-таки яйца следующего и т. д. до бесконечности. Так, знаменитый физиолог Г а л л е р высчитал, что бог за 6 000 лет—в шестой день сотворения мира— создал разом зародыши 200 000 миллионов людей, искусно заключив их в яичник достопочтенной праматери нашей Евы! К этим взглядам примкнул не больше, не меньше как прославленный философ Лейбниц, пустив их в оборот в своем учении о монадах; а так .как по этому учению душа и тело находятся в вечной неразрывной связи, то он перенес их и на душу: «души людей всегда существовали в форме организованных тел в наших предках с Адама, следовательно, при начале вещей» (!!). и 6
УЧЕНИЕ ОБ ЭПИГЕНЕЗИСЕ *. — В ноябре 1759 г. молодой 26-летний медик Карл-Каспар Вольф (сын берлинского портного) защищал в Галле докторскую диссертацию под заглавием «Theoria generationis». На основании целого ряда утомительнейших и тщательнейших наблюдений он показал, что господствовавшая тогда теория ^реформации и ска- туляции ложна от начала до конца, В снесенном курицею яйце вначале мы не видим еще никаких следов будущего организма и его частей; вместо него мы находим вверху на желтке маленький кругообразный белый диск. Этот тонкий зародышевый диск становится овальным и затем распадается на четыре лежащих друг над другом слоя, представляющих собою вчерне важнейшие четыре системы органов: верхний — нервную систему, ниже — мышечную массу (мускульную систему), далее идет сосудистая система с сердцем и, наконец, кишечный канал. Следовательно, справедливо утверждает Вольф, развитие зародыша состоит не в развертывании предсуществующих органов, но.в цени новообразований, в настоящем «эпи- генезисе»; одна часть .возникает после другой, и все возникает в простой форме, совершенно отличной от той, которая будет образована впоследствии; это образование ее заключается в целом ряде замечательнейших превращений. Хотя это великое открытие — одно из важнейших завоеваний XVIII века — •и было непосредственно подтверждено немедленным исследованием наблюденных фактов и хотя опирающаяся на него теория зарождения есть в сущности и не теория, а просто голый факт, тем не менее она совершенно не пользовалась признанием целых полстолетия. Особенно мешал ей могучий авторитет Г а л л е р а, упрямо воевавшего с нею и утверждавшего с непререкаемой уверенностью: «Нет становления! Ни одна часть животного организма не делается прежде другой, а все создаются одновременно». Вольф, приглашенный в Петербург и там скончавшийся, давно уже покоился в гробу, когда наблюдавшиеся им и забытые факты снова были открыты Лоренцом Океном в Иене (1806). ТЕОРИЯ ЗАРОДЫШЕВЫХ ЛИСТКОВ. —После того как Океп подтвердил теорию эпигенезиса Вольфа, а Мекке ль (1812) перевел ценное сочинение Вольфа о развитии пищеварительного канала с латинского языка на немецкий, очень многие молодые естествоиопытатели в Германии набросились с чрезвычайным усердием на более точное изучение эмбриологии. Наибольших и самых плодотворных результатов в этой области достиг Карл-Эрнст Бэр; его знаменитый главный труд появился в 1828 г. под заглавием Ш
«Эмбриология животных, наблюдения и размышления». В нем не только с необычайной ясностью и полнотой описаны процессы образования зародыша, но приведено и множество остроумных соо-бражений. Хотя главным образом он дает точное изложение развития зародыша человека и позвоночных, однако уделяет место и рассмотрению существенно отличной онтогении и низших, беспозвоночных животных. Два листообразных слоя, которые появляются на круглом зародышевом диске высших позвоночных, затем, по Бэру, прежде В'сего распадаются на два листка,, а эти четыре зародышевых листка превращаются в четыре трубки, в основные органы: кожный слой, мышечный слой, сосудистый слой и слизистый слой. Путем очень сложных эпигенетических процессов из них возникают различные органы, притом существенно одинаковым образом у человека и у всех позвоночных. Совсем иначе обстоит дело с тремя главными группами беспозвоночных животных, в свою очередь резко отличных одна от другой. Из множества отдельных открытий Бэра одним из важнейших является открытие человеческого, яйца. До него у человека, как и у других млекопитающих, принимались за яйца мелкие пузырьки, в большом количестве находящиеся в яичнике. Лишь Бэр показал (1827), что настоящие яйца заключаются аз этих «Граафовых пузырьках», будучи гораздо меньше их и представляя собою шарики диаметром всего лишь в 0,2 миллиметра, которые при благоприятных обстоятельствах делаются доступны невооруженному гла-* зу в виде точек. Он же первый открыл, что из этой крохотной яйцевой клетки млекопитающих развивается затем характерный зародышевый 'пузырь, .полый шар с жидким содержимым, стенки которого образуют тонкий зародышевый слой (Blastoderma). ЯЙЦЕВАЯ КЛЕТКА И СЕМЕННАЯ КЛЕТКА.—Через десять лет после того, как Бэр создал для эмбриологии такой прочный фундамент своим учением о зародышевых листках, перед этой наукой встала новая важная проблема по обоснованию целлюлярной теории (1838). В каком отношении находится яйцо животных и возникающие из него зародышевые листки к тканям и клеткам, составляющим развитой организм? Правильный ответ на этот капитальный вопрос был дан в середине девятнадцатого века двумя выдающимися учениками Иоганна Мюллера: Робертом Рема- ком из Берлина и Альбертом Кёлликером из Вюрц- бурга. Они показали, что яйцо вначале представляет собою не что иное, как простую клетку, и что многочисленные зародышевые ядрышки, или «шары дробления», получающиеся 118
путем повторного деления, суть также простые клетки. Эти «сегментационные клетки» сперва образуют зародышевые листки, а затем уже, путем разделения труда или диференциа- ции, различные органы. Кёлликеру принадлежит еще важная заслуга доказательства того, что слизистая семенная жидкость самцов представляет собою скопление микроскопически мелких клеток. Подвижные булавкообразные «семенные живчики» (Spermatozoa), находящиеся в ней, суть не что иное, как особые жгутиковые клетки, как я показал впервые (1866) относительно семенных нитей губок. Этим было доказано относительно обоих важных воспроизводительных элементов животных, мужской спермы и женского яйца, что и они подчиняются клеточной теории, — открытие, высокое философское значение которого было признано лишь много позднее, при более точном исследовании процессов оплодотворения (1875) «(pp. 6—9 лекции моей «Антропогении», 5-е изд. 1903 г.). ТЕОРИЯ ГАСТРЕИ. — Все старинные исследования относительно образования зародыша касались человека и высших позвоночных, больше же всего птичьего зародыша: куриное яйцо представляет собою крупнейший и удобнейший объект для такого рода исследований и всегда может быть добыто в каком угодно количестве; с помощью аппарата для высиживания цыплят (совершенно так же, как и при естественном высиживании курицей) можно высидеть яйцо и по часам наблюдать в течение трех недель весь ряд превращений, от простой яйцевой клетки до готового организма. Бэру удалось доказать тождество характерного образования зародышевых листков и происхождения из них отдельных «органов только для различных классов позвоночных. У многочисленных же классов беспозвоночных, — следовательно, огромного большинства животных, — развитие зародыша, казалось, происходило совершенно иначе, и большинству ученых представлялось, что зародышевые листки едесь совершенно отсутствуют. Только в середине века доказано было присутствие их у некоторых беспозвоночных животных, напр., в 1Я49 г. Г ек- € л и — у медуз, в 1844 г. Кёлликером — у головоногих. Особую важность представляет в этом отношении открытие Ковалевского (1866), что низшее позвоночное, ланцетник, или Amphioxus, развивается совершенно таким же, притом весьма первобытным способом, что и беспозвоночное, явно очень далеко отстоящее по организации животное — оболочник, «морокой чехол», или Ascidia. Подобное же образование зародышевых листков этот наблюдатель констатировал и у различных червей, иглокожих и членистоногих. Я в ИЗ
ето время (с 1866) занимался эмбриологией губок, кораллов, медуз и сифонофор, и так как нашел и у этих низших классов многоклеточных животных все то же образование двух первичных зародышевых листков, то пришел к убеждению, что этот важный зародышевый процесс одинаков во всем животном царстве. Особенно важным показалось мне при этом то обстоятельство, что у губок и низших кишечнополостных (полипов, медуз) тело состоит долгое время или в течение всей жизни только из двух простых клеточных слоев; у медуз эти слои еще Геке л и (1849) сравнивал с двумя первичными зародышевыми листками позвоночных. Опираясь на эти наблюдения и сравнения, я предложил в 1872 г. в своей «Философии известковых губок» теорию гастреи, основными положениями которой являются следующие: I. Все животное царство распадается на две существенно различных главных группы, одноклеточных простейших (Protozoa) и многоклеточных (Metazoa); весь организм простейших (корненожки и инфузории) в течение всей его жизни состоит из простой клетки (реже — из рыхлого соединения клеток, не образующих ткани, СоепоЫшп'а); организм многоклеточных, напротив, только вначале бывает одноклеточным, а позже составляется из множества клеток, образующих т к а- н и. П. Поэтому размножение и развитие каждой из главных групп носит также совершенно особый характер; простейшие обыкновенно размножаются только бесполым * путем, делением, почкованием и спорообразованием; у них нет настоящих яиц и нет спермы. У многоклеточных же различается мужской и женский пол, и размножаются они половым путем, посредством настоящих "яиц, оплодотворяемых мужским семенем. III. Поэтому только у многоклеточных образуются настоящие зародышевые листки, а из них ткани, вовсе отсутствующие у простейших. IV Далее, у всех тканевых образуются только два первичных зародышевых листка, везде имеющих одно и то же важное назначение: из внешнего, кожного листка развивается внешний, кожный покров и нервная система; внутренний же, брюшной листок дает начало кишечнику и всем прочим органам. V. Зародышу, у всех возникающему из оплодотворенного яйца и состоящему только из этих двух первичных зародышевых листков, я дал название кишечной личинки или зародышевого бокальчика (Gastrula); ее кубкообразное двуслойное тело заключает в себе первоначально простую пищеварительную полость, первичный кишечник (Progaster или Archenteron), а простое отвер- 120
стие его есть первичный рот (Prostoma или Blastoporus). Зто — первичные органы многоклеточного животного тела, а оба клеточные слоя его стенки, простые эпителии, суть его первичные ткани; все другие органы и ткани развиваются из них позднее (вторично). VI. Из этого сходства, или г о м о л о- гии, гаструлы во всех разветвлениях и классах тканевых животных я вывел, согласно основному биогенетическому закону (глава V), то заключение, что все тканевые животные произошли от одной общей родона- чальной формы, гастреи, и что эта древнейшая (лав- рентьевской эпохи), давно вымершая родоначальная форма в существенных чертах имела строение тела и состав нынешней, сохранившейся путем наследственности гаструлы. VII. Этот филогенетический вывод из сравнения онтогенетических фактов подтверждается и тем, что еще и поныне существуют некоторые отдельные гастреады (Orthonec- tida, Cyemaria, 'Physemaria), а равно и древнейшие формы других животных, чуть-чуть возвышающихся над первыми своей организацией (Olynthus у губок; гидра, обыкновенный пресноводный полип у кишечнополостных, Convoluta и другие бескишечные, как простейшие турбеллярии среди пло- скотелых). VIII. При дальнейшем развитии различных тканевых животных из гаструлы выделяются две главных группы: более древние, низшие животные dOoelenteria или Ace- lamia) не образуют еще брюшной полости и не имеют ни крови, ни выводного отверстия: так дело обстоит у гастрсад, губок, кишечнополостных и плоских червей. Более молодые, высшие животные (Ooelomaria или Bilateralia), напротив, обладают настоящей брюшной полостью и в большинстве случаев имеют кровь и выводное отверстие (задний проход); сюда относятся черви (Verm&lia) и высшие типические группы животных, ведущие свое начало от червей: иглокожие, мягкотелые, суставчатые (или членистоногие), плащеносные и позвоночные. Таковы существенные положения моей теории гастреи*, первый набросок которой (1872) я впоследствии расширил и постарался прочнее обосновать в ряде «Исследований по теории гастреи» (1873—1884). Хотя эта теория вначале была отвергнута и на протяжении десятилетия горячо оспаривалась многими авторитетами, однако теперь (почти пятнадцать лет уже) она признается всеми знающими специалистами. Теперь посмотрим, какие широкие выводы вытекают из теории гастреи и вообще эмбриологии для нашего главного вопроса, о «месте человека в природе». ЯЙЦЕВАЯ И СЕМЕННАЯ КЛЕТКИ ЧЕЛОВЕКА. — Яйцо 121
человека, как и всех других многоклеточных животных, представляет собой простую клетку, и эта крохотная шарообразная яйцевая клетка (всего 0,2 мм в диаметре) имеет точно такое же устройство, как и у всех других живородящих млекопитающих. Крохотная плазмовая масса окружена толстой прозрачной яйцевой оболочкой, тонко исчерченной радиальными полосками (Zona pellucida); мелкий шаровидный зародышевый пузырек (клеточное ядро), окруженный плазмой (клеточное тело), представляет ту же величину и строение, что и у других млекопитающих. То же можно сказать и о крайне подвижных сперматозоидах, или семенных нитях мужчины, крохотных нитевидных жгутиковых клетках, миллионами находящихся в каждой капле слизистого мужского семени (Sperma); ввиду их быстрых движений они считались особыми семенными животными (Spermatozoa), на что указывает сохранившееся название: «живчики». Возникновение этих важных категорий половых клеток в половой железе (гонада) совершается одинаково как у человека, так и у прочих млекопитающих; как яйца в яичнике женщины (Ovarium), так и семенные нити в яичке мужчины (Sper- marium) происходят совершенно одинаковым образом из клеток, первоначально возникающих из брюшного эпителия, клеточного слоя, выстилающего брюшную полость *. ЗАЧАТИЕ, ИЛИ ОПЛОДОТВОРЕНИЕ. —Важнейшим моментом в жизни каждого человека, как и всякого другого многоклеточного животного, является тот, в который начинается его индивидуальное существование; это то мгновение, в которое сливаются .половые клетки обоих родителей, образуя одну простую клетку. Эта новая клетка, «оплодотворенная яйцевая клетка», есть индивидуальная родоначальная клет- к a (Cytula), из которой получаются зародышевые листки и гаструла путем повторного деления клеток. Лишь с образования этой ц и т у л ы, следовательно с самого процесса оплодотворения, начинается существование личности, самостоятельного, отдельного существа. Этот онтогенетический факт представляет величайшую важность, ибо уже из него одного вытекают многозначительнейшие следствия. Прежде всего* с очевидностью следует, что человек, подобно всем другим тканевым животным, получил все свои личные, как телесные, так и душевные, свойства путем наследственности от обоих своих родителей; далее, с несомненностью вытекает то знаменательное следствие, что новая, возникшая таким образом личность никоим образом не может претендовать на бессмертие. Поэтому детали процесса зачатия и вообще полового раз- 122
множения представляют величайшую важность; они нам стали известны во всех своих особенностях лишь с 1875 г. благодаря Оскару Гертвигу, моему тогдашнему ученику и спутнику, когда он начал в Аяччио, на Корсике, свои замечательные исследования над .морскими ежами по оплодотворению яиц животных. Прелестная столица острова розмаринов, на котором в 1769 г. родился Наполеон, была также местом, в котором впервые были точно исследованы тайны животного оплодотворения в важнейших деталях. Г е р т «в и г нашел, что единственно существенным событием в оплодотворении является слияние обеих половых клеток и их ядер. Из миллионов мужских бичевидных клеток, кишащих вокруг женской яйцевой клетки, в ее плазмовую массу проникает только одна. Ядра обеих клеток, семенной и* яйцевой, притягиваются друг к другу какой-то таинственной силой, которую мы считаем химической чувственной деятельностью*, родственной обонянию, сближаются и сливаются друг с другом. Так, благодаря чувственному восприятию обоих половых ядер, в силу эротического хемотропизма, возникает новая клетка, соединяющая в себе наследственные качества обоих родителей; семенное ядро переносит отцовские, яйцевое ядро — материнские характерные черты на р о д о- начальную клетку, из которой развивается дитя; это относится столько же к телесным, сколько и к так называемым душевным качествам. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЗАРОДЫШ. — Образование зародышевых листков повторным делением родоначальной клетки, возникновение гаструлы и от нее происходящих зародышевых форм у человека, точно так же как и у прочих высших млекопитающих, сопровождается теми же характерными особенностями, какие отличают эту группу от низших позвоночных. На первых стадиях развития зародыша эти характерные особенности плацентарных еще не заявляют о себе. Очень важная форма х о р д у л ы, или «хордальной личинки», развивающейся непосредственно из гаструлы, представляет у всех позвоночных в существенных чертах одно и то же устройство: простой прямой осевой стержень, хорда, или струна, тянется по большой оси продолговатого щитообразного тела («зародышевого диска»): над струной развивается из внешнего зародышевого листка спинной мозг, под струной — пищеварительная трубка. Лишь тогда по обе стороны осевого стержня, справа и слева, возникают цепи «первичных позвонков», зачатки мускульных пластинок, которыми начинается расчленение позвоночного животного. Опереди на кишечнике появляются по обе стороны жаберные щели, отверстия глотки, че- 123
рез которые у наших предков, рыб, выходит наружу вода, втягиваемая ртом при дыхании. Благодаря стойкой наследственности эти жаберные щели, имевшие смысл лишь у рыбообразных, живших в воде древних форм, появляются еще и теперь у человека и всех других позвоночных; позже они исчезают. После того даже, как в голове станут заметны пять мозговых пузырьков по бокам — зачатки глаз и ушей, после того, как в области туловища выступят зачатки двух пар конечностей в виде круглых 'плоских точек, рыбообразный человеческий зародыш' так сильно похож на зародыш других позвоночных, что нет никакой возможности провести между ними различие. СХОДСТВО ЗАРОДЫШЕЙ ПОЗВОНОЧНЫХ. — Существенное сходство внешнего вида и внутреннего строения, наблюдаемое между зародышами человека и других позвоночных в этот ранний период развития, представляет собою эмбриологический факт первостепенной важности; из него вытекают, согласно основному биогенетическому закону, знаменательнейшие выводы. Ибо его иначе нельзя объяснить как наследованием от общей родоначальной формы. Ковда мы видим, что в определенной стадии зародыши человека и обезьяны, собаки и кролика, свиньи и овцы хотя и определяются как зародыши высших позвоночных животных, однако не могут быть отличены друг от друга, то и этот факт мы можем объяснить только общим происхождением. И это объяснение представляется еще более правдоподобным, когда мы прослеживаем наступающее позже разделение или расхождение этих зародышевых форм. Чем ближе стоят друг к другу две животных формы в отношении общего строения тела, а та.кже и в естественной системе, тем дольше сохраняется сходство и между их зародышами, тем теснее они связаны с генеалогическим деревом соответствующей группы, и тем в более близком друг с другом «генеалогическом родстве» состоят они. Поэтому зародыши человека и человекообразных сохраняют сильнейшее сходство между собой и значительно позже, на очень высокой ступени развития, на которой немедленно распознается отличие их от зародышей других млекопитающих. Этот замечательный факт я иллюстрировал сравнительными таблицами как в «Естественной истории миротворения» (1902, табл. II и III), так и в «Антропогении» (табл. VI—IX), изобразив соответствующие ступени развития различных позвоночных. ЗАРОДЫШЕВЫЕ ОБОЛОЧКИ У ЧЕЛОВЕКА. — Высокий филогенетический смысл только-что упомянутого сходства явствует не только из сравнения самых зародышей позвоноч- 124
ных, но и из сравнения их зародышевых оболочек. А ймеййо, все позвоночные трех высших классов, пресмыкающиеся, птицы и млекопитающие, отличаются от низших классов образованием особых зародышевых оболочек, Amnion'a (водной оболочки) и Serolemm'bi (серозной, или сывороточной, оболочки). В этих наполненных жидкостью мешках и заключается зародыш, защищенный таким образом от толчков и надавливания. Это целесообразное защитительное приспособление возникло, по всей вероятности, лишь в течение пермского периода, когда древнейшие пресмыкающиеся (прорелтилии), общие родона- чальные формы амниот, окончательно приспособились к жизни на суше. У их прямых предков, земноводных, как и у рыб, еще отсутствуют эти оболочки; этим оводным обитателям они были не нужны. В тесной связи о появлением этих предо-, хранительных оболочек находятся у всех амниот еще два других изменения: во-первых, полная потеря жабр (причем жаберная дуга и щели наследуются в качестве «рудиментарных органов»); во-вторых, образование аллантоиса. Этот пу- •зыреобразный, наполненный водою мешок -вырастает у всех зародышей амниот из конечной кишки'и представляет собою не что иное, как увеличенный мочевой пузырь земноводных предков. Из внутренней и нижней части его позднее развивается настоящий мочевой пузырь амниот, более же крупная внешняя часть мешка подвергается обратному развитию. Обыкновенно она долгое время играет важную роль дыхательного органа зародыша, и на ее стенке развивается богатая система кровеносных сосудов. Как возникновение зародышевых оболочек (Amnion и Serolemma), так и аллантоиса у человека происходит совершенно так же, как и у всех других амниот, и путем тех же сложных процессов роста, — человек настоящее амниоиное животное. ПЛАЦЕНТА У ЧЕЛОВЕКА. —Питание человеческого зародыша в материнской утробе, как известно, совершается при посредстве особого, очень богатого кровью органа, так называемой плаценты, или детского места. Этот важный орган питания образует губчатый круглый диск в 16—20 см диаметром, 3—4 ом толщиною и 1—2 фунта весом; он отделяется после рождения плода и извергается в виде так называемого последа. Плацента состоит из двух существенно различных частей: зародышевой, или детской, плаценты (Placenta foetalis) и маточной, или материнской, сосудистой плаценты (P. uterina). Эта последняя заключает в себе сильно развитые кровеносные пазухи, получающие кровь из сосудов матки. Детская же плацента образована многочисленными разветвлениями ворсинок, вырастающих из наружной 125
Поверхности детского мочевого мешка и получающих кровь из сосудов пуповины. Полые, наполненные кровью ворсинки детской плаценты врастают в кровеносные лазухи материнской плаценты, и нежная перегородка между обеими плацентами настолько утончается, что через нее может совершаться непосредственный обмен веществ в питательной кровяной жидкости (посредством осмоса). У древнейших и низших групп плацентарных (Placentalia) вся поверхность наружной околоплодной оболочки (Chorion) покрыта множеством коротких ворсинок; эти «хорионные ворсинки» врастают в ямкообразные углубления слизистой оболочки матки и при родах легко отделяются от нее. Так бывает у большей части копытных (напр. свиньи, верблюда, лошади), у большинства китообразных и полуобезьян; этих «мехоплацентарных» (Malloplacentalia) называют еще Indeciduata (с разветвленной ворсистой оболочкой, не отпадающей). У прочих плацентарных и у человека это образование также имеется вначале. Но вскоре оно подвергается изменению, так как ворсинки на одном участке хориона исчезают; зато они очень сильно развиваются в другой части и крепко срастаются с слизистой оболочкой матки. Вследствие этого срастания часть ее отрывается при родах и извергается с потерей крови. Эта дряблая кожа, или отпадающая оболочка (Decidua), является характерным образованием для высших плацентарных, которых поэтому назвали Deciduata; сюда относятся хищные^ коготные, обезьяны и человек; у хищных и некоторых копытных (напр. слонов) плацента имеет вид пояса (Zonoplacentalia), у коготных же, у насекомоядных (крот, еж), у обезьян и человека она дискообразна (Discoplacentalia) *. Еще десяток лет тому назад большинство эмбриологов думало, что человек характеризуется некоторыми особенностями в образовании своей плаценты, именно присутствием так называемой Decidua reflexa, а также особым образованием — пуповиной, соединяющей ее с зародышем; считалось, что эти особые эмбриональные органы отсутствуют у прочих плацентарных, особенно же у обезьян. Важный орган, пуповина (Funiculus umbilicalis) представляет собою цилиндрический мягкий шнур длиною в 40—60 сантиметров и толщиною с мизинец (11—13 мм). Он образует связь между зародышем и материнской плацентой, проводя кровеносные сосуды, служащие для питания, из тела зародыша в детскую плаценту, кроме того в него же входят окончания мочевого и желточного мешков. Занимая на третьей неделе беременности еще бйль- шую половину человеческого зародышевого пузыря, желточ- 126
ный мешок затем быстро рассасывается, так что прежде его совсем не находили у зрелого плода; но он все время существует в зачаточной форме и даже после рождения в виде крохотного пупочного пузырька CVesicula umbilica- lis). Пузыреобразный зачаток мочевого мешка также скоро исчезает у человека, что находится в связи с некоторыми особенностями в образовании амниона, с 'возникновением так называемого пупка. В сложные анатомо-эмбриологиче- ские отношения этих образований, обрисованные и иллюстрированные мной в «Антропогении» (|23-я лекция), мы здесь не можем входить. Противники учения об эволюции еще десять лет тому назад указывали на эти «совершенно особые обстоятельства» образования плода у человека, которыми он будто бы отличается от всех других млекопитающих. В 1890 г. Эмиль Зеленка показал, что эти особенности имеются и у человекообразных обезьян, особенно у оранга (Satyrus), но отсутствуют у низших обезьян. Так и здесь подтвердился литекометрический принцип Гексли: «Различия между человекОхМ и человекообразными обезьянами слабее, нежели между последними и низшими обезьянами». Мнимые «свидетельства против (кровного родства человека с обезьянами» после точных исследований фактических соотношений и здесь повернулись в обратную сторону, сделавшись доказательствами в пользу этого родства. Каждый естествоиспытатель, который желает, не закрывая глаз, глубже проникнуть в этот темный, но крайне интересный лабиринт нашей эмбриологии и который в состоянии критически сопоставить ее с эмбриологией прочих млекопитающих, найдет в них надежный ключ к выяснению нашего происхождения. Ибо различные ступени образования зародыша в качестве палингенетических явлений наследственности проливают яркий свет на соответствующие ступени лестницы наших предков, согласно основному биогенетическому закону. Но и ценогенетические явления приспособления, образование временных эмбриональных органов — характерных зародышевых оболочек и прежде всего плаценты — приводят нас к совершенно определенным заключениям относительно тесного, в порядке происхождения, родства нашего с приматами.
ГЛАВА ПЯТАЯ ИСТОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА МОНИСТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ ВОЗНИКНОВЕНИЯ И ПРОИСХОЖДЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА ОТ ПОЗВОНОЧНЫХ, БЛИЖАЙШИМ ОБРАЗОМ ОТ ПРИМАТОВ «Общий очерк родословного древа приматов, от древнейших полуобезьян эоценового периода до человека, весь обнимается третичным периодом: здесь нет ни одного сколько-нибудь ваяонюго «недостающего звена». Происхождение человека от ряда п (Р и матов третичного периода, от форм, ныне исчезнувших, теперь представляется уже не смутной гипотезой, но историческим фактом. Огромная важгаость этого достоверного свидетельства происхождения человека ясна всякому беспристрастному и последовательному мыслителю». (Доклад «О современном состоянии наших знаний о происхождении человека», читанный Э. Геккелем на международном зоологическом конгрессе в Кембридже 26 августа 1898 г.). 9. Гетекель. Н. 5624. 129
СОДЕРЖАНИЕ ПЯТОЙ ГЛАВЫ Происхождение человека. — Мифическая история сотворения мира. — Моисей и Линней. — Сотворение неизменяемых видов. — Учение о катастрофах, Кювье. — Трансформизм, Гёте (1790). — Теория происхождения, Ламарк (1809). — Теория подбора, Дарвин (1859). — Генеалогия (филохения. 1866). — Родословные древа. — Общая морфология. — Естественная история миротворения. — Систематическая филогения. — Основной биогенетический закон. — Антропогения. — Происхождение человека от обезьяны. — Питекоидная теория. — Ископаемый питекантроп Дюбуа (1894) ЛИТЕРАТУРА Ч. Дарвин — Происхождение человека и половой подбор. Т. Гексли — 0 положении человека в ряду органических существ. 1864. Е. Haeckel — Anthropogenie (2-ter Teil, «Stammesgeschichte oder Phylogenie») 4. Aufl. 1891 und 5. Aufl. 1903. С Gegenbaur— Vergleichende Anatomie der "Wirbeltiere mit Berucksichtigung der Wirb*41osen. 2. Bd. Leipzig. 1898. C. Zittel — Grundzuge der Paleontologie. 1895. E. Haeckel — Systematische Stammgeschichte des Menschen (7. Ka- pitel der «Systematischen Phylogenie der Wirbeltiere»). Berlin 1895. L. Buchner—-Der Mensch und seine Stellung in der Natur. 3. Aufl. 1889. J. G. V о g t — Die Menschwerdung. Die Entwicklung des Menschen aus der Hauptreihe der Primaten. Leipzig 1892. E. Haeckel — Ueber unsere gegenwartige Kenntnis vom Ursprung des Menschen. 8. Aufl. 1898, Carl Vogt — Vorlesungen iiber den Menschen. Giessen 1863. R. Wiedersheim — Der Bau des Menschen. Freiburg 1888. 3. Aufl. 1902. Gustav Schwalbe — Ueber unsere gegenwartige Kenntnis vom Ursprung des Menschen. Braunschweig 1904. 130
ладшей из больших ветвей живого дерева биологии является та наука, которая называется генеалогической и с т о р и ей, или филогенией1. Она развилась значительно пЪзже и с гораздо б&лыпими затруднениями, чем ее родная сестра, эмбриология, или онтогения. Задача этой последней состоит в познании тех таинственных процессов, путем которых развиваются из яйца органические индивиды, неделимые экземпляры животных и растений. Генеалогии же приходится решать несравненно более темный и трудный вопрос: «каким образом возникли органические виды, отдельные породы животных и растений?». Онтогения (как эмбриология, так и учение о метаморфозе) могла приступить к решению своей ближайшей задачи непосредственно эмпирическим путем наблюдения; ей нужно было лишь следить день за днем и час за часом за теми явными превращениями, -которые -переживает органический зародыш в короткие промежутки своего развития из яйца. Гораздо труднее складывалась с самого начала более отдаленная задача филогении, ибо медленные процессы постепенного превращения, определяющие возникновение растительных и животных видов, протекают незаметно на протяжении тысяч и миллионов лет; непосредственное наблюдение их возможно лишь в очень узких пределах значительно же большая часть этих исторических процессов может быть раскрыта лишь непрямым путем: посредством критического размышления, сравнительного использования эмпирических данных, относящихся к весьма различным областям — палеонтологии, онтогении и морфологии. Установление естественной генеалогии встречалось еще с могучим препятствием в лице предрассудков вообще и в особенности в форме существования тесной связи «истории мироздания» с сверхъестественными мифами и религиозными догматами; неудивительно, что научное существование истинной генеалогии бы- 1 Ее можно назвать историей вида. 9* 131
ло завоевано и обеспечено ценою тяжкой борьбы, длившейся все последние сорок лет. МИФИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ МИРОЗДАНИЯ. — Все серьезные попытки решения вопроса о происхождении организмов, предпринимавшиеся до начала XIX века, запутались в мифо логическом лабиринте легенд о сверхъестественном сотво рении мира. Отдельные попытки выдающихся мыслителей освободиться от них и притти к естественному объяснению не увенчались успехом. Разнообразнейшие мифы о сотворении мира разбивались у всех древних культурных народов в связи с религией; в средние ©ека задачу решения вопроса о мироздании в,зяло на себя, конечно, христианство, достигшее в эту пору полноты своего могущества. Так как библия- считалась незыблемой основой религиозного здания христианства, то вся история мироздания почерпалась из первой книги Моисея. И даже великий шведский естествоиспытатель Карл Линией опирался еще на нее, когда предпринял в 1735 году свою «Systema Naturae», первый опыт систематического определения, обозначения и классификации бесчисленных и разнообразных тел природы. В качестве наилучшего вспомогательного средства он ввел известную двойную номенклатуру: каждую отдельную породу или вид животных и растений он обозначил особым видовым именем, а перед ним ставил 'более общее родовое название. В одном роде (Genus) соединялись наиболее родственные между собою виды (Species); так, Линней соединял в род «собака» (Canis) различные виды: домашнюю собаку (Oanis familiaris), шакала (Oanis aureus), волка (Oanis lupus), лисицу (Canis vulpes) и др. Эта двойная номенклатура оказалась настолько удобной, что вскоре получила о-бщее признание и доныне сохранила свое значение в зоологической и ботанической систематике. Но для науки в высшей степени роковой оказалась теоретическая догма, которою сам Линней сковал свое практическое понятие вида. Первым вопросом, .который должен был озаботить мыслящего систематика, конечно был вопрос об истинной сущности понятия вида *, о содержании и объеме этого понятия. И именно на этот капитальный вопрос автор понятия дал самый наивный ответ, согласно общепризнанному Моисееву мифу о сотворении мира: «Species tot sunt diversae, quot diversas formas ab initio creavit infinitum ens» («Существует столько различных видов, сколько различных форм было сотворено с самого начала бесконечно Сущим»). Этой теософской догмой отрезывался всякий путь к естественному объяснению происхождения видов. Линней знал только ныне живущие растительные и животные формы; он и пред- 132
ставления не имел о гораздо более многочисленных вымерших видах, которые .в сменявших друг друга формах населяли наш земной шар в прежние эпохи истории земли. Только Кювье в начале XIX века ближе познакомился с этими ископаемыми животными. В своем знаменитом сочинении об ископаемых костях четвероногих позвоночных (1812) он дал первое точное описание и верное объяснение многочисленных окаменелостей. Вместе с тем он показал, что в различные периоды истории земли совершенно различные животные населения последовательно сменяли друг друга. Но так как Кювье упорно отстаивал учение Линнея об абсолютной .неизменяемости видов, то он считал возможным объяснить их появление только предположением, что в истории 'земли следовали друг за другом колоссальные катастрофы и повторные акты творения; в начале каждою великого земного переворота гибли все живые существа, а в конце его снова появлялась жизнь. Хотя эта теория катастроф, изобретенная К ю в ь е, вела к самым нелепым выводам и сбивалась на простую веру в чудеса, тем не менее она быстро получила -признание и господствовала в науке вплоть до Д а р- вина (1859). ТРАНСФОРМИЗМ. ГЕТЕ. —Легко понять, что глубоко мыслящих исследователей не могли удовлетворять господствовавшие представления о безусловном постоянстве и сверхъестественном сотворении органических видов. Поэтому мы видим, что уже во второй половине восемнадцатого века отдельные выдающиеся умы заняты попытками притти к сообразному с природой решению великой «проблемы творения». Прежде всех к ясному пониманию внутренней связи всех органических форм и к твердому убеждению в общности их естественного 'происхождения пришел величайший немецкий поэт и мыслитель Вольфганг Гёте, благодаря своим усердным и многолетним морфологическим исследованиям. В своем знаменитом «Метаморфозе растений» (1790) он произъодит все многообразные формы от одного родоначальт ного растения, а все различные органы — от родоначалъного органа, каковым считал лист. В своей позвоночной теории черепа он пытался показать, что черепа всех позвоночных, включая и человека, одинаково состоят из расположенных определенным образом костных групп, а эти последние суть не что иное, как видоизмененные позвонки. Именно глубокие исследования в области сравнительной остеологии привели Гёте к твердому убеждению в единстве- организации; он увидел, что скелет человека построен по тому же типу, что и у всех прочих позвоночных — «построен но 133
первоначальному образцу, который в самых постоянных частях своих уклоняется несколько в ту или другую сторону и ежедневно изменяется и развивается в процессе размножения». Это превращение, или трансформацию, Гёте объясняет постоянным воздействием двух образующих сил: внутренней, центростремительной силы организма, «стремления к спецификации», и внешней, центробежной силы, стремления к вариации, или «идеи метаморфоза»; первая соответствует тому, что мы ныне называем наследственностью, вторая —¦ тому, что мы называем приспособлением. Околь глубоко Гёте проник этими натур-философскими исследованиями об «образовании и превращении органических тел природы» в их сущность и до какой стшени он в силу этого может считаться величайшим предтечей Дарвина и Лама р к а, явствует из интересных мест его сочинений, которые я сгруппировал в четвертой лекции своей «Естественной истории миротворения». В своем докладе «О мировоззрении Дарвина, Гёте и Ламарка» (Эйзенах 1882)1 я подробнее развил свой 'взгляд. Однако эти естественно-научные эволюционные воззрения Гёте, а равно и им подобные (см. названную брошюру) представления Канта, Окена, Тревира- н у с а и других натур-философов начала девятнадцатого века не выходили за пределы некоторых общих мнений. Им недоставало еще могучего рычага, в котором нуждалась «Естественная история миротворения» для своего утверждения путем критики понятия вида, и этот рычаг был создан лишь Л а м а р к о 'м. ТЕОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ. ЛАМАРК* (1809).—Первая серьезная попытка научного обоснования трансформизма предпринята была в начале XIX столетия великим французским натуралистом Жаном Ламарком, сильнейшим противником своего коллеги Кювье в Париже. Он еще в 1802 г. в своих «Соображениях относительно ныне живущих организмов» высказал смелые мысли о непостоянстве и превращениях видов, каковые детально обосновал затем в двух томах своего глубокого сочинения «Philosophie Zoologique», вышедшего в 1809 г. Здесь, в противовес господствовавшему учению о видах, Л ам ар к впервые провел ту верную мысль, что органический «в и д или порода» (Species) представляет -собою искусственную абстракцию, понятие относительной ценности, равно как и более общие понятия рода, семейства, отряда и класса. Далее, он утверждал, что IE. Haeckel—Die Noturansohauung von Darwin. Goethe und Lamarck. Доклад, читанный в Эйзенахе в 1882 г. (Иена, 1882). 134
все виды изменяются и произошли в очень отдаленное время путем медленного превращения более древних видов. Общими родоначальными формами, от которых произошли эти последние, были простейшие низшие организмы; первые и древнейшие из них возникли путем первичного зарождения. Между тем как в силу наследственности тип, с одной стороны, сохраняет свое постоянство в целом ряде поколений, с другой стороны, виды постепенно изменяются под влиянием приспособления, привычки и упражнения органов. Наш человеческий организм также произошел этим естественным путем превращения от целого ряда обезьянообразных млекопитающих. 'За истинную действующую причину всех этих процессов, как и всех вообще явлений в природе и душевной жизни, Л а м а р к принимает исключительно механические, физические и химические процессы. Его глубокая «Philosophie Zoologique» содержит в себе элементы чисто-монистической естественной системы на основе эволюционного учения. Я подробнее указал на эти заслуги Ламарка в четвертой главе моей «Антропогении» и в пятой главе «Естественной истории миротворения». Можно было ожидать, что эта величественная попытка научно обосновать теорию происхождения тотчас же поколеблет господствующий миф о сотворении видов и проложит путь к естественной теории эволюции. Однако Ламарку столь же мало удалось пошатнуть консервативный авторитет своего великого противника Кювье, как двадцатью годами позже его коллеге и единомышленнику Жоффруа Оент-Иле- р у. Знаменитые споры, которые этому естествоиспытателю пришлось выдержать в недрах Парижской академии с Кювье (1830), закончились полной победой последнего. Могучее развитие эмпирического изучения биологии, масса интересных открытий в области сравнительной анатомии и физиологии, установление целлюлярной теории и успехи онтогении давали зоологам и ботаникам того времени такое обилие благодарного материала для работы, что трудный и темный вопрос с происхождении видов был как-то совсем забыт. Ученые успокаивали себя старой догмой сотворения видов. Даже после того, как великий английский естествоиспытатель Чарльз Л я й е л л ь опроверг в 1830 году своими «Началами геологии» чудовищную теорию катастроф Кювье и доказал, что неорганическая природа нашей планеты подчиняется естественному и непрерывному ходу развития, его простой принцип непрерывности не был, однако, принят для органической природы. Зачатки естественной филогении, намечавшиеся в сочинениях Ламарка, были преданы такому же забвению, 135
как и зародыши естественной онтогении, заключавшиеся в предложенной за полвека перед тем (1759) теории зарождения Кае <п ара-Фридриха Вольфа. Ив том и в другом случае протекло целых полстолетия, прежде чем плодотворнейшие идеи об естественном развитии получили заслуженное признание. После того лишь, как в 1859 г. Дарвин совсем с другой стороны подошел к проблеме творения, удачно воспользовавшись для этого богатой сокровищницей накопившихся к тому времени эмпирических знаний, ученые вспомнили о Ламарке как о значительнейшем его предшественнике. ТЕОРИЯ ОТБОРА. ДАРВИН* (1859). —Беспримерный успех Чарльза Дарвина всем известен; он обнаруживает в нем ныне, в конце девятнадцатого века, если и не величайшего, то влиятельнейшего естествоиспытателя своего ьека. Ибо никто другой из многочисленных духовных титанов нашего времени не соединил в одном классическом труде столь могучих, столь глубоких и всеобъемлющих результатов, как Дарвин в 1859 г. своей знаменитой главной работой «О происхождении видов и животном и растительном царстве путем естественного отбора, или сохранения рас, наиболее приспособленных для борьбы за существование». Несомненно, что реформа сравнительной анатомии и физиологии, произведенная Иоганном Мюллером, открыла собою для всей биологии новую плодотворную эпоху; создание клеточной теории Шлейденом и Шванном, реформа онтогении Б э р о м, обоснование закона субстанции Ро б е р- т о м Майером и Гельмгольцем бесспорно являются научными завоеваниями первоклассного достоинства; но ни одно из них по глубине и широте не оказало столь могучего, преобразующего влияния на все человеческое знание, как Дарвипова теория естественного происхождения видов. Ибо ею была решена мистическая «проблема творения», а вместе с тем и важный «вопрос всех вопросов» — проблема об истинной сущности и происхождении самого человека. Если мы проведем параллель между двумя великими основателями трансформизма, то у Ламарка заметим явную наклонность к дедукции и к построению полной монистической системы природы, у Дарвина же, напротив, господствует стремление к индукции и благоразумное старание возможно полнее обосновать отдельные части теории происхождения наблюдением и опытом:. В то время как французский естествоиспытатель далеко перешагнул тогдашний круг эмпирического знания и в сущности набросал программу будущих исследований, английский экспериментатор, напро- 136
тив, создал объединяющий принцип объяснения целой массы эмпирических сведений, до того представлявших собою нагромождение непонятных фактов; в этом огромная его заслуга. В этом и причина того, что успех Дарвина был настолько же прочен, насколько уапех Дамарка был недолговечен. За Даръином, однако, не только та громадная заслуга, что он собрал общие результаты различных биологических областей исследования в едином фокусе теории происхождения и этим, в сущности, объяснил их; он открыл, кроме того, в принципе отбора прямую причину превращения, ускользнувшую от Ламарка. Приложив в качестве практического животновода данные искусственного отбора к организмам в естественном состоянии свободы и открыв в «б о р ь б е за существование» решающий момент естественного отбора, Дарвин создал сво>ю важную теорию отбора, дарвинизм в собственном смысле слова (см. Arnold Lang «Zur Oharakteristik der Forschungswege von Lamarck und Darwin». Jena 1889). ГЕНЕАЛОГИЯ (ФИЛОГЕНИЯ) (1866). —Из многочисленных и важных задач, поставленных Дарвином современной биологии, наиболее неотложной представлялась реформа зоологической и ботанической о и € темы. Если бесчисленные растительные и животные виды не сотворены сверхъестественным «чудом», но «развились» путем естественного превращения, то «е с т е с т в е н н а я система» .их будет р о- дословным древом. Первая попытка обработать систематику в этом смысле была сделана мною (1866) в «Общей морфологии организмов». Первый том этого сочинения (общая анатомия) трактовал о «механической науке о законченных формах», второй том (общая эмбриология)— «об образующихся формах». Систематическое введение в последнюю науку составил «генеалогический обзор естественной системы организмов». До этого времени под «эмбриологией», историей развития, как в зоологии, так и в ботанике разумели исключительно развитие организованных н е- делимых '(или индивидуумов), т. е. собственно эмбриологию и учение о метаморфозе. Я проводил тот взгляд, что рядом с историей 'зародыша (онтогенией) должна быть доставлена в качестве .полноправной и родственной отрасли и родословная организма (филогения). Обе ветви истории развития находятся, на мой взгляд, в теснейшей иричинной связи; эта .последняя отирается на взаимодействие законов наследственности и приспособления; точное и широкое выражение его заключается в моем «основном биогенетическом законе». 137
ЕСТЕСТВЕННАЯ ИСТОРИЯ МИРОТВОРЕНИЯ (1868).— Так как изложенные в «Общей морфологии» новые воззрения, несмотря на свой строго научный характер, обратили на себя очень мало внимания ученых специалистов, а еще меньше получили одобрения, то я попытался открыть до€туп к важнейшей части моих взглядов более широкому кругу образованных читателей посредством менее объемистого, но более популярного сочинения. Я это осуществил в 1868 г. в «Естественной истории миротворения» (общедоступные научные беседы о теории эволющии вообще и о теориях Дарвина, Гёте и Ламарка в частности). Между тем -как слабый успех «Общей морфологии» оказался ниже моих законных чаяний, успех «Естественной истории миротворения» оказался зато превыше всех возможных' ожиданий. На протяжении тридцати четырех лет йышло десять переработанных изданий и двенадцать переводов этого сочинения на разные языки. Несмотря на крупные пробелы, эта книга все же много способствовала распространению в широких слоях общества основных идей современной теории эволюции. Разумеется, свою главную цель, филогенетическое преобразование естественной системы, я мог здесь выполнить лишь в общих чертах. Зато мне удалось предложить невыполненное здесь обоснование филогенетической системы позднее, в более .крупном труде, в «Систематической филогении» (очерк естественной системы организмов на основе их генеалогии). Первый том ее (1894) трактует о простейших и растениях, .второй (1896) — о беспозвоночных животных, третий (1895) — о позвоночных. Родословные древа малых и больших групп представлены здесь в той мере, в какой мне это позволило знакомство с тремя великими «генеалогическими документами»—палеонтологией, онтогенией и морфологией. ОСНОВНОЙ БИОГЕНЕТИЧЕСКИЙ ЗАКОН *. — Тесную причинную связь, существующую, по моему убеждению, между обеими ветвями органической истории развития, я отметил еще в заключении пятой книги «Общей морфологии» в качестве важнейшего понятия трансформизма, а точное выражение ее дал в нескольких «Положениях о причинной связи биогенетического «(индивидуального) и филетического развития»: «Онтогенез есть краткое и быстрое повторение филогенеза, обусловленное физиологическими функциями наследственности (размножения) и приспособления (питания)». Уже Дарвин указал (1859) на важное значение своей теории для объяснения эмбриологии, а Ф р и ц Мюллер разъяснил (1864) эту мысль на примере одного 138
класса животных, именно ракообразных, в небольшом остроумном сочинении, озаглавленном «За Дарвина» (1864). Я сам пытался затем доказать всеобщую приложимость и капитальное значение этого основного биогенетического закона в ряде работ, особенно в биологии известковых губок (1872) и в «Исследованиях ло теории гастреИ» (с 1873 по 1884). Изложенное там учение о гомологии зародышевых листков, а также об отношениях междупалингенией (историей сокращенного развития) и цепогенией (историей нарушений развития) подтверждается еще и многочисленными работами других зоологов; благодаря ему стало возможным установить естественные законы единства в разнообразной истории развития зародышей животных; в области истории рода им доказывается общность их происхождения от простейшей родоначальиой формы. АНТРОПОГЕНИЯ (1874).—Прозорливый творец теории происхождения Лам ар к еще в 1809 г. справедливо полагал, что она имеет всеобщую силу и что, следовательно, человек как наиболее высоко развитое млекопитающее относится к тому же роду, что и все другие млекопитающие, а эти в свою очередь — к той же древней ветви родословного древа, что и все прочие позвоночные. Он также указал на те процессы, посредством -которых может быть научно объяснено происхождение человека от обезьяны, как от наиболее родственного человеку млекопитающего. Дарвин, который пришел, разумеется, к тому же убеждению, в своей главной работе (1859) умышленно обошел молчанием это крайне «скандальное» следствие своего учения и лишь ©последствии (1871) остроумно развил его в своей книге «Происхождение человека и половой отбор». Но еще ранее его друг Г е к с л и * (1863) весьма искусно изложил этот важнейший вывод из теории происхождения в знаменитой небольшой книжке «Факты, свидетельствующие о месте человека в природе». Имея в своем распоряжении сравнительную анатомию и онтогению и опираясь на факты палеонтологии, Гексли показал, что «происхождение человека от обезьяны» составляет необходимое следствие дарвинизма и что другого научного объяснения появления на земле человеческого рода вообще не может быть дано. Это убеждение разделял в то время уже и Карл Геген- б а у р, величайший представитель сравнительной анатомии, (поднявший эту науку на более высокую ступень последовательным и остроумным применением теории происхождения. Дальнейшим следствием этой питекоидной теории (или теории «происхождения человека от обезьяны») явилась трудная задача: исследовать не только наиболее родственных 139
млекопитающих предков человека третичного периода, но и длинный ряд более древних предшественников животного царства, живших в лрежние эпохи истории земли и развивавшихся в течение бесчисленных миллионов лет. К гипотетическому разрешению этой великой исторической задачи я пытался приступить еще в 1866 году в «Общей морфологии»; дальнейшее развитие ему я дал в 1874 г. в моей «Антропоге- нии» (I часть: «Эмбриология»; II часть: «Генеалогия»). Пятое, переработанное издание этой книги (1903) содержит б себе то изложение истории развития человека, которое, -по моему личному убеждению, при нынешнем состоянии нашего знакомства с источниками, всего больше 'приближается к отдаленной цели — истине; при этом я неизменно старался по возможности равномерно и связно пользоваться всеми тремя эмпирическими источниками — палеонтологией, онтогенией и морфологией (или сравнительной анатомией). Несомненно, изложенные здесь гипотезы относительно происхождения человека будут неоднократно дополняемы и подтверждаемы последующими филогенетическими изысканиями; но не менее «крепко во мне убеждение, что начертанный там последовательный ход развития человеческого рода в общих чертах соответствует истине. Ибо историческая последовательность окаменелостей позвоночных животных вполне соответствует морфологическому ряду развития, раскрываемому нам сравнительной анатомией и онтогенией: за рыбами силурийского периода следуют двоякодышащие рыбы (Dipneusta) девонского периода, каменноугольные земноводные, пермские пресмыкающиеся и мезозойские млекопитающие; в триасе из них появляются низшие формы, однопроходные (Monotremata), далее в ioipe сумчатые (Marsupialia), а затем в меловом слое древнейшие плацентарные (Placentalia). Из этих последних в древнейшую третичную эпоху (эоцен) выступают затем низшие приматы, полуобезьяны; далее (в миоценовую эпоху) настоящие обезьяны, из узконосых прежде всего собакообразные (Cynopithoca), позднее человекообразные обезьяны (Anthropomorpha); из ветви этих последних в плиоценовую эпоху возник лишенный способности речи о б е з ь я н о - ч е л о в е к (Pithecanthropus alalus), а от этого последнего наконец произошел человек, наделенный даром слова. Лестница беспозвоночных предков человека гораздо с большим трудом и меньшей достоверностью поддается исследованию, чем этот ряд позвоночных предков; ибо мягкие, бескостные формы не дают окаменелостей; палеонтология не может нам здесь дать решительно никаких указаний. Тем большую 140
важность приобретают зато сравнительная анатомия и онтогения, ибо человеческий зародыш проходит через то же состояние ChorduFbi, что и зародыш всех других позвоночных; так как он подобно им развивается из двух зародышевых листков гаструлы, то мы заключаем, согласно -основному биогенетическому закону, о существовании в прошлом аналогичных ро- доначальных форм (Vermalia, Gastreada). Наибольшую же важность представляет тот факт, что и зародыш человека, подобно зародышам всех других животных, первоначально развивается из простой клетки; эта родоначальная клетка (Cytula) — «оплодотворенная яйцевая клетка» — с несомненностью указывает на соответствующую одноклеточную ро- доначальную форму, на древнейшее (лаврентьевское) первичное животное (jProtozooп). Для нашей монистической философии, впрочем, в высокой мере безразлично, каким образом еще с большей достоверностью может быть установлен в деталях генеалогический ряд наших предков из -мира животных. Для нее составляет неоспоримый исторический факт то чреватое последствиями обстоятельство, что человек происходит непосредственно от обезьяны, следовательно от длинного ряда низших позвоночных. Логическое обоснование этого питскометрического положения я дал еще в 1866 г. в седьмой книге «Общей морфологии» (стр. 427): «Положение, что человек развился из низших позвоночных животных, и прежде всего из настоящей обезьяны, есть частный дедуктивный вывод, следующий с абсолютной необходимостью из общего индуктивного закона теории происхождения». Величайшую важность для окончательного утверждения и признания этого фундаментального литек о метрического положения приобрели палеонтологические открытия последних трех десятилетий; больше же всего способствовали выяснению в главных чертах генеалогии важнейшего класса животных, млекопитающих, от низших, яйцекладущих однопроходных, до человека, поразительные находки многочисленных вымерших млекопитающих третичной эпохи. Четыре главные труппы плацентарных (Placentalia), богатые формами легионы * хищных, грызунов, копытных и приматов, представляются разделенными непроходимой пропастью, если мы станем считаться лишь с ныне живущими представителями этих групп. Но эта пропасть совершенно заполнится, и резкие различия между четырьмя легионами окончательно сотрутся, если мы сравним их с третичными вымершими предками и углубимся до эоценовой зари 141
Древнейшей третичной эпохи (по крайней мере на три миллиона лет назад). Мы увидим, что большой подкласс плацентарных, обнимающий ныне свыше 2 500 видов, представлен здесь лишь небольшим числом мелких и незначительных «древне- плацентарных» животных (Proplacentalia); у этих Prochoriata, как их еще называют, отличительные черты упомянутых четырех легионов наблюдаются в таком смешанном и сглаженном виде, что мы, оставаясь на почве благоразумия, не можем не признать в них общих предков первых. Древнейшие хищные (Ictopsales), древнейшие грызуны (Esthonycha- le.s), древнейшие копытные (Condylarthrales) и древнейшие приматы (Lemuravales) в существенных чертах обладают одинаковым устройством скелета и одинаковым типическим жевательным аппаратом первобытных плацентарных (в каждой получелюсти три резца, один клык, четыре малых и три больших коренных, всего 44 зуба) *; все они отличаются небольшим ростом и неполным развитием мозга (осо- бенно же важнейшей части, коры мозговых полушарий, которая развилась в истинный «орган мышления» лишь значите- тельно позже, у миоценовых и плиоценовых потомков); у всех у них короткие ноги, пятипалая ступня, и при ходьбе они опираются на всю подошву (Plantigrada, стопоходящие). Относительно некоторых из этих плацентарных эоценового периода вначале возникало сомнение, куда их отнести, к хищным или к грызунам, к копытным или приматам: настолько родственны друг другу на этой ступени четыре больших, столь различных впоследствии легиона плацентарных — родственны до полного слияния. А отсюда с несомненностью вытекает общность их происхождения от одной родоначальной группы. Эти Prochoriata жили еще в предыдущий меловой период (свыше чем за три миллиона лет) и возникли, по всей вероятности, в юрском периоде из группы насекомоядных сумчатых (Amphitera, двуутробки), с появлением первобытной Placenta diffusa, простейшей плаценты. Но важнейшие из всех палеонтологических открытий, служащих к объяснению генеалогии плацентарных, касаются нашего собственного рода, легиона первенствующих (Primates). В прежнее время окаменелые остатки их попадались очень редко. Еще К ю в ь е, великий основатель палеонтологии, утверждал до самой своей смерти (1832), что окаменел остей приматов не существует; хотя он сам описал череп эоценовой полуобезьяны (Adapis), но он ошибочно счел ее копытным 1 Зубная формула: зЧЧ'У'* J 42
животным. За последние же десятилетия было открыто немало хорошо сохранившихся окаменелых скелетов полуобезьян и обезьян; среди них отыскались все важнейшие промежуточные звенья, составляющие непрерывную цель предков от древнейших полуобезьян до человека. Самой громкой и интересной находкой такого рода является окаменелый обезьяно-человек с острова Явы, найденный в 1894 г. голландским военным врачом Евгением Дюбуа; это — пресловутый Pithecanthropus erectus. Он и есть в действительности «Missing Link», мнимо недостающее з.вено в цепи приматов, .которая непрерывно тянется от низших узконосых обезьян до наивыоше развитого человека. Огромную важность, представляемую этой замечательной находкой, я обстоятельно оттенил в докладе «О1 наших современных знаниях, касающихся происхождения человека», прочитанном 26 августа 1898 г. в Кембридже на четвертом международном зоологическом конгрессе. Палеонтолог, знакомый с условиями образования и сохранения окаменело- стей, должен видеть в открытии питекантропа особенно счастливую случайность. Живя на деревьях, обезьяны (если случайно не падают в воду) очень редко попадают после смерти в условия, допускающие сохранение и окаменение их скелета. Находкой этого ископаемого обезьянообразного человека с Явы палеонтология с такой же ясностью и достоверностью свидетельствует о «происхождении человека от обезьяны», как это прежде засвидетельствовали источники сравнительной анатомии и онтогении; и ныне мы действительно обладаем всеми существенными материалами к истории нашего происхождения *. За последние десятилетия о «происхождении человека от обезьяны», и в особенности о его родстве с ископаемым питекантропом, опубликована масса работ. В них нередко делаются попытки умалить -высокое значение открытия «обезьяно-чело- века» на Яве; при этом либо отрицается его несомненное морфологическое промежуточное положение между человеком и известными нам человеко-обезьянами, либо оспаривается его существование в третичную эпоху. В то время как одни считают его лишь крупным гиббоном (Hylobates), другие видят в нем останки дилювиальной расы людей, ничего не доказывающие в пользу происхождения человека от обезьяны. Окончательный итог этих противоречивых взглядов сводится к подтверждению нашего взгляда, что Pithecanthropus действительно является одним из искомых «недостающих звеньев» между человеком и обезьяной. О другой стороны, некоторые антропологи пытались отри- 143
цать родство человека не только с обезьянами и полуобезьянами, но и со всеми другими известными нам млекопитающими животными, и отнести его происхождение на счет длинного ряда совершенно неведомых вымерших млекопитающих. Некоторые дилетанты, недостаточно знакомые с анатомией и онтогенией этого класса животных, хотят даже изобразить человека первоначальной формой млекопитающих и произвести от него всех других животных путем обратного развития (не грехопадения ли?). Все эти фантастические гипотезы опровергаются анатомически питекометрией Г е к с л и, а физиологически интересными экспериментами Фриденталя и У л е н г у т а, давшими прямое доказательство подлинно кровного родства человека с человекообразными обезьянами (ом. мои берлинские лекции о «Борьбе за идею эволюции», 1905, стр. 60). Да и ископаемые останки человека дилювиального периода, особенно вызвавший много споров череп из Неандерталя (1856), из бельгийского костняка в Спи (1886) и Крапины (1899), в последнее время получили правильную оценку своего филетического (значения. Отрасбургский анатом Густав Ш в а л ь б е путем очень тщательных и критически поставленных исследований доказал в 1904 году, что в них надо видеть останки (вымершего вида первобытного человека (Н ото primigeni u s), занимающего среднее положение между третичным Pithecanthropus'OM и живущим ныне Homo sapiens. Дальнейшие доказательства этому я привел в 1908 году в своей статье «Наши предки» (Р г о g о п о t а х i s h о m i n i s — юбилейная статья к 350-летию Иенского университета, с 6 таблицами).
ГЛАВА ШЕСТАЯ СУЩНОСТЬ ДУШИ МОНИСТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ ПОНЯТИЯ ДУШИ (РЭУСНЕ). ЗАДАЧИ И МЕТОДЫ НАУЧНОЙ ПСИХОЛОГИИ. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ МЕТАМОРФОЗЫ «Поихолопические различия между человеком и человекообразной обезьяной менее значительны, чем соответствующее различ.ия между человекообразной и самой низшей по развитию обезьяной. И этот психологический факт в точности соответствует данным анатомини относительно мозговой коры, важнейшего органа души. Если же и по настоящий день, почти во всех слоях общества, душа человека принимается за особую субстанцию и выдвигается в качестве важнейшего аргумента против «нечестивого» утверждения, что человек произошел от обезьяны, то это об'яоняется, с одной стороны, весьма отсталым состоянием так называемой «психологии», а с другой — весьма распространенным пред рассудком о бессмертии души». (Доклад о происхождении человека, читанный Э. Геккелем в Кембридже в 1898 г.). Ю. Гекк*ль. Н. 6624. 145
СОДЕРЖАНИЕ ШЕСТОЙ ГЛАВЫ Основное значение психологии. — Понятие и методы этой науки. — Противоречие во взглядах на нее. — Дуалистическая и монистическая психология.—Отношение к закону субстанции. — Смешение понятий. •— Психологические метаморфозы: Каят, Вирхов, Дюбуа-Реймон. — Пути к познанию душевных явлений. — Интроспективный метод (самонаблюдение). — Точный метод (психофизика). — Сравнительный метод (животная психология). — Перемены психологических воззрений, Вундт. — Психология народов и этнография, Бастиан. — Онтогенетическая психология, Прейер. — Филогенетическая психология, Дарвин, Романе ЛИТЕРАТУРА J. Lamettrie — Histoire naturelle de l'ame. На русск. языке имеются «Избранные сочинения Ламеттри». ГИЗ 1925. Г. Спенсер — Начала психологии. W. W u n d t — Grundriss der Psychologie. Leipzig 1898. На русском есть: «Душа человека и животных», изд. Риккера 1895. «Очерк психологии», М. 1897. Т. Ц и г е н — Физиологическая психология. Спб. 1893. Н. Munsterberg — Ueber Aufgaben und Methoden der Psychologie. Leipzig 1891. L. Besser — Was ist Empfindung? Bonn 1891. A. R a u — Empfinden und Denken. Giessen 1896. P. Carus- The soul of Man. An investigation of the facts of physiological and experimental Psychology. Chicago 1891. A, F о г e 1 — Gehirn und Seele (Vortrag in Wien). 4. Aufl. Bonn 1894. A. Swoboda — Der Seelenwahn, Geschichtliches und Philosophi- sches. Leipzig 1886. Johannes Muller — Sinne und Seelenleben. 5. und 6. Buch der «Physiologie des Menschen». Coblenz 1840. Romanes — Die geistige Entwicklung im Tierreich und im Menschen. Leipzig 1885 -1893. P. Flechsig — Gehirn und Seele. Leipzig 1894. H. К roll —Der Aufbau der menschlichen Seele. 1900. Die Seele im Lichte des Monismus. Strassburg 1902. 146
вления, обыкновенно обозначаемые словами ч душевная жизнь, или психическая деятельность, являются, с одной стороны, самыми важными и интересными, а с другой— наиболее сложными и загадочными из всех известных нам явлений. Так как самое познание природы, цель наших предстоящих философских изысканий, есть часть душевной нашей жизни и так как в силу этого и антропология, равно как и космология, предполагает верное познание «псих е» — души, то мы можем считать и психологию, истинно научную теорию души, основой и предпосылкой всех других наук; с другой же стороны, она является частью философии или физиологии, или антропологии. Огромная трудность естественно-научного обоснования этой дисциплины заключается в том, что психология в свою очередь предполагает точное рнание человеческого организма, и прежде всего мозга, важнейшего органа душевной жиз- яи. Большинство же так называемых «психологов» совершенно не располагает, или если располагает, то весьма неполными сведениями об анатомических основах души, и в этом причина того печального факта, что ни в какой другой науке мы не встречаем столь противоречивых и несостоятельных представлений, какие господствуют в психологии по части определения этой науки и ее основных задач. Хаотичность в этой области чувствуется за последние три десятилетия тем сильнее, чем больше поразительные успехи анатомии и физиологии расширяют наши познания о строении и функциях важнейшего органа души. МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ДУШИ. —По моему убеждению то, что называют «душой», в действительности есть явление природы; поэтому я считаю психологию отраслью естествознания, и именно физиологии*. А потому я должен с самого начала подчеркнуть то обстоятельство, что мы не можем принять для психологии никаких иных приемов исследования кроме тех, 1какие допустимы во всех прочих ю* 147
естественных науках, т. е. на первом плане наблюдение и опы т, во-вторых — историю развития, а в-третьих — метафизическое умозрение, пытающееся возможно ближе подойти к неведомой «сущности» явления путем индуктивных и дедуктивных умозаключений. Что же касается принципиального рассмотрения таковой, то мы должны ^прежде всего, и именно здесь, обстоятельно отметить противоречие между дуалистическим и монистическим воззрениями. ДУАЛИСТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ. — Господствующее представление о душевной жизни, с которым мы боремея, считает душу и тело двумя различными «сущностями». Обе эти сущности могут вести независимое одна от другой существование и не являются необходимо связанными друг с другом. Органическое тело есть смертная материальная сущность, химически составленная из живой плазмы и порожденных ею соединений (плазматические продукты). Душа же есть бессмертная нематериальная сущность, духовный агент, загадочная деятельность которого нам совершенно неведома. Этот тривиальный взгляд, как таковой, чисто спиритуалистичен, а принципиально противоположный ему — в известном смысле материалистичен. В то же время это трансцендентная и сверхъестественная концепция, ибо она утверждает наличность сил, существующих и действующих без материальной основы; она опирается на предположение, что вне природы и сверх ее существует «духовный мир», нематериальный мир, о котором из опыта мы ничего не знаем, да по нашей природе и не можем знать. Этот гипотетический «духовный мир», будто бы существующий вполне независимо от материального, телесного мира и на предполагаемом существовании которого построено все искусственное здание дуалистического мировоззрения, есть просто продукт творческой фантазии; то же можно сказать и о мистической, тесно с ним связанной вере в «бессмертие души», научную несостоятельность которой нам еще цридется (в гл. XI) доказывать. Если бы содержащиеся в этом цикле мифов представления действительно имели под собою почву, то соответствующие явления не подчинялись бы закону субстанции; это единственное исключение из высшего космологического основного закона должно было однако появиться лишь очень поздно в органической истории земли, так как оно касается лишь «души» человека и высших животных. Равным образом и догмат «свободной воли», не менее существенная часть дуалистической психологии, совершенно несовместим с мировым законом субстанции. МОНИСТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ. — Естественная же 148
концепция душевной жизни, защищаемая нами, видит в ней сумму жизненных Я1влений, которые подобно всем другим связаны с определенным материальным субстратом. Эту материальную основу всякой психологической деятельности, без которой последняя немыслима, мы пока назовем п с и х о- п л а з м о й, и именно потому, что химический анализ повсюду обнаруживает в ней тело, принадлежащее'к группе плазматических тел, т. е. тех белковых углеродистых соединений, которые лежат в основе всех жизненных процессов. У высших животных, обладающих нервной системой и органами чувств, из психоплазмы путем диференциации образовалась невроплазма, нервное вещество. В этом смысле наша концепция материалистична. Вместе с тем однако она и эмпирична и натуралистична, ибо наш научный опыт не -показал нам еще никаких сил, которые обходились бы без материальной основы, и никакого «духовного мира», который существовал бы над природой и вне ее. Явления душевной жизни, подобно всем другим явлениям природы, подчинены высшему, над всем господствующему закону субстанции, ив этой области лет никаких исключений из этого высшего космологического основного закона (сравни гл. XII). Процессы низшей душевной жизни у одноклеточных простейших и растений, но также и у низших животных, — их раздражимость, их рефлекторные движения, их чувствительность и стремление к самосохранению — прямо обусловлены «психологическими процессами в плазме их клеток, физическими и химическими изменениями, которые могут быть объяснены отчасти наследственностью, отчасти приспособлением. Но совершенно то же самое мы должны оказать и о более высокой душевной деятельности высших животных, об образовании представлений и понятий, о чудесных явлениях разума и сознания, ибо последние филогенетически развились из первых, и только более высокая степень интеграции, или централизации, ассоциации, или соединения, прежде разделенных функций поднимает их на эту изумительную высоту. ПОНЯТИЯ ПСИХОЛОГИИ. —Первейшей задачей каждой науки справедливо почитается ясное определение понятия предмета, подлежащего исследованию. Но ни в какой другой области решение этой первой задачи не представляет таких трудностей, как в науке о душе, и это тем более замечательно, что логика, учение об образовании понятий, сама составляет лишь часть психологии. Если сравнить все когда-либо сказанное наиболее выдающимися философами 149
и естествоведами всех времен об основных понятиях психологии, то мы запутаемся в хаосе самых противоречивых воззрений. Что собственно представляет собою «душа»? В каком отношении она обретается к «духу»? Какой собственно смысл имеет «сознание»? Как мы отличаем «впечатление» от «ощущения»? Что такое «инстинкт»? В чем сущность «свободной вол и»? Что такое «представление»? Какая разница между «рассудком» и «разумом»? И что собственно представляет собою «чувство»? Каково соотношение между всеми этими «душевными явлениями» и телом? Ответы на эти и многие другие смежные с ними вопросы до крайности разнообразны; не только взгляды выдающихся авторитетов сильно расходятся в этом вопросе, но даже один и тот же научный авторитет нередко совершенно меняет свои воззрения в течение собственного психологического развития. Несомненно эта «психологическая метаморфоз а», приключившаяся со -многими мыслителями, не мало способствовала колоссальной путанице понятий, господствующей в психологии больше, чем в какой-нибудь другой отрасли знания. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ МЕТАМОРФОЗЫ. — Любопытнейший пример подобного полного переворота в объективных и субъективных психологических воззрениях представляет влиятельнейший вождь немецкой философии, Иммануил Кант. Кант юношеского периода, действительно критический Кант, пришел к убеждению, что три вели к и е державы мистицизма — «бог, свобода и бессмертие»— 'представляются несостоятельными при свете «чист о- г о разума», а состарившийся догматический Кант находит, что эти три главные призрака суть «постулаты практического разума» и, как таковые, представляются необходимыми. И далее, в наши дни, чем больше уважаемая школа неокантианцев проповедует «возврат к Канту», как единственное спасение от невообразимого хаоса современной метафизики, тем яснее обнаруживается несомнен-в ное и безысходное противоречие между основными воззрениями молодого и старого Канта; ik этой двойственности мы еще вернемся впоследствии. Интересный пример такого же глубокого переворота во взглядах представляют два знаменитейших естествоиспытателя: Р. Вирхов иЭ. Дюбуа-Реймон; метаморфозу, произошедшую в их психологических воззрениях, тем меньше можно обойти молчанием, что оба берлинских биолога свыше 40 лет играли очень видную роль в величайшем университете 150
Германии, прямо и косвенно оказывая глубокое влияние на современную духовную жизнь. Рудольф Вирхов, заслуженный творец целлюлярной патологии, в эпоху расцвета своей ученой деятельности, около середины XIX в. (особенно же во время пребывания в Вюрцбурге, с 1849 по 1856), был чистым монистом; он считался в то время самым выдающимся представителем того вновь народившегося «матери а- л и з м а», который был выдвинут двумя знаменитыми, почти одновременно вышедшими в свет, сочинениями: «Сила и материя» Людвига Бюхнера и «Вера угольщика и наука» Карла Фохта. Свои общие биологические взгляды на жизненные процессы, совершающиеся в человеке, — которые он все считал механическими явлениями природы — Вирхов тогда изложил в целом ряде превосходных статей, помещенных в первых томах издававшегося им «Архива патологической анатомии». Беоспорно, значительнейшей из этих работ и тех, в которых он всего яснее изложил свое тогдашнее м о- нистическое мировоззрение, является работа о «Стремлениях к единству в научной медицине» (;1849). Несомненно, Вирхов вполне обдуманно и с убеждением в философской ценности этого «медицинского исповедания веры» поставил его .в 1856 году во главе своего «Собрания исследований по научной медицине». Он с твердостью и ясностью защищает здесь основные начала нашего современного монизма в том виде, как я их излагаю в связи с решением «мировых загадок»; он отстаивает исключительное полноправие опытной науки, единственно дозволенными источниками которой являются деятельность чувств и мозговые функции; столь же решительно ополчается он против антропологического дуализма, против (всякого так называемого откровения и всякой «трансцендентности» с ее двумя путями: «верой и антропоморфизмом». Прежде всего он подчеркивает монистический характер антропологии, неразрывную связь между духом и материей; в -конце сБоего предисловия (стр. 4) он произносит такую фразу: «Я убежден, что никогда не окажусь б положении, в котором стану отрекаться от принципа единства человеческой природы и его следствий». К сожалению, «убеждение» это было глубоким заблуждением, ибо двадцать восемь лет спустя Вирхов защищал совершенно противоположные принципиальные взгляды, а именно — в вызвавшей много толкоб речи о «Свободе науки в современном государстве», которую он прочел в 1877 г. на собрании естествоиспытателей в Мюнхене, и нападки -которой я отразил в своей статье «Свобода науки и свобода преподавания» (1878). Такую же противоречивость по части важнейших философ- 151
ских основоположений обнаружил, кроме Вирхова, и Э м и л ь Д ю б у а - Р е й м о н, заслужив этим громкое одобрение дуалистической школы, и прежде всего самой Ecclesia militans — воинствующей церкви. Чем больше сей знаменитый оратор Берлинской академии защищал, в общем, основные положения нашего монизма, чем больше он сам содействовал опровержению витализма и трансцендентной концепции жизни, тем громче должен был раздаться торжествующий клик противников, когда в 1872 г. в своей нашумевшей речи Ignorabi- mus он объявил «сознание» неразрешимой мировой загадкой и противопоставил его, в качестве сверхъестественного явления, прочим мозговым функциям. Впоследствии (в гл. X) мы вернемся к этому обстоятельству. ОБЪЕКТИВНАЯ И СУБЪЕКТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ. — Совершенно особый характер многих душевных явлений, и главным образам сознания, обусловливает необходимость некоторых изменений и модификаций в наших приемах научного исследования. Особую важность представляет здесь то обстоятельство, что к обыкновенному, объективному, внешнему наблюдению должен здесь присоединиться интроспективный метод, субъективное, внутреннее наблюдение, обусловливаемое отражением нашего «я» в сознании. Из этой непосредственной достоверности «я» исходила большая часть .психологов: «Cogito, ergo sum» («Я мыслю, следовательно я существу го»). Поэтому мы прежде всего бросим взгляд на этот познавательный метод, а затем и на другие дополняющие его приемы. ИНТРОСПЕКТИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ (САМОНАБЛЮДЕНИЕ ДУШИ). — Огромное большинство всех тех сведений, которые скопились на протяжении тысячелетий в бесчисленном множестве сочинений о душевной жизни человека, опирается на интроспективное исследование души, т. е. на с а м о наблюдение, и на выводы, которые мы почерпаем из ассоциирования и критики этих субъективных «внутренних опытов». Для одной важной части психологии этот интроспективный путь является вообще единственно возможным, и прежде всего для исследования сознания эта функция мозга занимает поэтому особое положение и больше, нежели всякая другая, служила источником бесчисленных философских заблуждений (ср. гл. X). Однако мы пришли бы к весьма недостаточным и ложным заключениям, если бы усмотрели в этом самонаблюдении нашего духа важнейший или вообще единственный источник познания его, как это делали многие весьма почтенные философы. Ибо большая часть важнейших явлений душевной жизни, и прежде всего функции 152
чувств (зреете, слух, обоняние), далее речь могут быть исследованы только тем же путем, что и всякая другая жизненная деятельность организма, а именно, прежде всего, основательным анатомическим изучением органов, а затем — точным физиологическим анализом зависящих от них функций. Но для того, чтобы произвести это «внешнее наблюдение» душевной деятельности и этим дополнить данные «внутреннего наблюдения», необходимо обладать основательным знанием анатомии и гистологии, онтогении и физиологии человека. Об этих необходимых основах антропологии большинство так называемых «психологов» не располагает никакими сведениями или же, если и располагает, то крайне несовершенными; поэтому они не в состоянии получить достаточное представление хотя бы о собственной душе. К этому присоединяется то невыгодное обстоятельство, что высокочтимая собственная душа таких психологов представляет собою обыкновенно односторонне развитую (хотя и очень наупраж- нявшуюся в своем умозрительном спорте) душу культурного человека высшей расы, следовательно последний член длинного ряда филетического развития, для правильного понимания которой необходимо знать многочисленных более древних и низших предшественников ее. Вот почему значительнейшая часть богатой психологической литературы ныне представляет собою никуда негодную макулатуру. Интроспективный метод бесспорно является весьма драгоценным и необходимым средством, но он безусловно нуждается в дополнении другими методами. ТОЧНАЯ ПСИХОЛОГИЯ. — Чем пышнее развивались в течение девятнадцатого века различные ветви человеческого древа познания, чем больше совершенствовались различные методы отдельных наук, тем сильнее росло стремление придавать им точный характер, т. е. подвергать явления возможно более точному исследованию и давать выводимым законам возможно более отчетливое, а если можно, то мат е- •матическое выражение. Последнее однако достижимо лишь в небольшой сфере человеческого знания, преимущественно в тех науках, в которых дело идет главным образом об определении поддающихся измерению величин: прежде всего в математике, затем в астрономии, механике, вообще в значительной части физики и химии. Поэтому перечисленные науки и называются точными дисциплинами в тесном смысле. Напротив, неправильно и ошибочно было бы считать все естественные науки «точными» и противопоставлять их другим, именно историческим и «гуманитарным» наукам. Ибо большая ч&стъ естественных наук столь же мало, 153
как и эти последние, могут рассматриваться как действительно точные знания; особенно же это справедливо для биологии, а в ней — для психологии. Так как эта последняя является лишь частью физиологии, то она вообще должна разделять с нею ее основные приемы исследования. Она должна возможно точнее обосновывать фактические явления душевной жизни эмпирическим путем наблюдения и опыта; затем она должна выводить из них путем индуктивных и дедуктивных умозаключений законы души, формулируя их возможно отчетливее. Но математическая формулировка их, по вполне понятным причинам, возможна -здесь лишь в виде редкого исключения; она успешно применяется лишь в незначительной области физиологии учувств, к огромной же сфере физиологии мозга она совершенно неприложима. ПСИХОФИЗИКА. — Вот уже двадцать лет с величайшим усердием изучается под названием психофизики, поднявшейся на высоту самостоятельной дисциплины, небольшой отдел психологии, повидимому, доступный желаемому «точному» исследованию. Основатели ее, физиологи Теодор Фехнер и Эрнст-Генрих Вебер из Лейпцига, прежде всего точно исследовали зависимость ощущений от внешних, действующих на органы чувств, раздражений, особенно же количественное соотношение между силою раздражения и интенсивностью ощущения. Они нашли, что для возбуждения ощущения необходимо раздражение определенной минимальной силы ц«порог раздражения») и что данное раздражение всегда должно быть изменено на известное количество («порог различения раздражений»), прежде чем в ощущении произойдет заметная перемена. Для важнейших чувственных восприятий (зрение, слух, ощущение давления) имеет силу закон, по 'которому изменение их пропорционально силе раздражения. Из этого эмпирического «Веберова закона» Фехнер вывел математическим путем свой «психофизический основной закон», по которому напряженность ощущения возрастает в арифметической прогрессии, когда сила раздражения возрастает в геометрической прогрессии. Однако этот Фехнеровский закон, равно как и другие психофизические «законы», неоднократно подвергался нападкам и объявлялся «неточным». Во всяком случае, широких надежд, которыми была встречена современная психофизика двадцать лет тому назад, она не оправдала во всей полноте: область ее возможного применения весьма ограничена. Принципиально же она представляет большую ценность постольку, поскольку доказала полную приложимость физических законов к небольшой, правда, области так называемой «душевной жизни», на како- 154
вую приложимость ко всей сфере душевной жизни издавна уже по принципу притязает материалистическая психология. «Точный метод» здесь, как и но многих других отраслях физиологии, оказался недостаточным и мало плодотворным; хотя принципиально к нему повсюду следует стремиться, но в большинстве случаев он, к -сожалению, неприменим. Гораздо плодотворнее сравнительный и генетический метод. СРАВНИТЕЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ.—Поразительное сходство, наблюдающееся между душевной жизнью человека и высших животных, особенно же наиболее близких к нему по организации,—'факт, давно известный. Большинство первобытных народов еще и поныне не делает существенного различия между тем и другим рядом психических явлений, что показывают уже общераспространенные басни о животных, древние саги и представления о переселении душ. В этом была убеждена и большая часть философов классической древности, не находивших между человеческой и звериной душой никакой существенной качественной разницы, а лишь количественную. Даже Платон, первый философ, утверждавший фундаментальное различие между телом и душою, заставляет в своем переселении душ одну и ту же душу (или «идею») поселяться в различных звериных и человеческих телах. Только христианство, теснейшим образом слившее веру б бессмертие с верою в бога, провело принципиальное разграничение между бессмертной человеческой душой и смертной душой животного. В дуалистическую философию оно проникло прежде всего под влиянием Декарта (1643); он утверждал, что только человек обладает истинной «душой», а следовательно чувствительностью и свободной волей, животные же суть автоматы, машины без чувства и воли. С этих пор большинство психологов — а в том числе и Кант — совершенно пренебрегали душенной жизнью животных и ограничивали свои психологические исследования только человеком; человеческая, по большей части чисто интроспективная, психология лишена была оплодотворяющего сравнительного метода и потому пребывала на той же низкой ступени, на которой находилась морфология человека до того, как Кювье созданием сравнительной анатомии вознес ее на высоту «философской естественной науки». ПСИХОЛОГИЯ ЖИВОТНЫХ. —Научный интерес к душевной жизни животных вновь пробудился лишь во второй половине XVIII в., в связи с успехами систематической зоологии и физиологии. Особенно сильное влияние оказало в этом отношении сочинение Реймаруса «Общие соображения об инстинктах животных» (Гамбург, 1760). Однако более глу- 155
боков научное исследование стало возможным лишь с коренной реформой физиологии, которой мы обязаны великому берлинскому естествоиспытателю Иоганну Мюллеру. Этот гениальный биолог, равно владевший всей областью органической науки, морфологией и физиологией, первый ввел точные методы наблюдения и опыта во всю физиологическую область, гениально связав их вместе с тем со сравнительными методами; он приложил их как к душевной жизни в самом широком смысле слова (речь, чувства, деятельность мозга), так и ко всем прочим жизненным явлениям. Шестая книга его «Руководства по физиологии человека» (1840) трактует специально «о душевной жизни» и содержит на 80 страницах массу драгоценных психологических соображений. За последние 50 лет вышло множество сочинений по сравнительной психологии животных, вызванных большей частью могучим толчком, который сообщил научной мысли в 1859 г. Чарльз Дарвин своим сочинением о происхождении видов и введением эволюционной теории в область психологии. Некоторыми важнейшими сочинениями в этой области мы обязаны Ромэнсу и Дж. Леббо'кув Англии, В. Вундту, Л. Бюхнеру, Г. Г. Шнейдеру, Фрицу Шульце и Карлу Гроосу в Германии, Альфреду Эспинасу и Журдану во Франции, Тито Виньо- л и и другим в Италии. В Германии одним из значительнейших психологов считается в настоящее время Вильгельм Вундт из Лейпцига; перед большинством других философов он обладает неоценимым преимуществом в виде основательного зоологического, анатом и чес'К otq и физиологического образования. Бывший ассистент и ученик Гельмгольца, Вундт рано приучился применять основные законы физики и химии ко всей области физиологии, следовательно, в духе Иоганна Мюллера, и к психологии, как к отделу физиологии. Исходя из этой точки зрения, Вундт обнародовал в 1863 г. свои «Лекции о душе человека и животных». Как он сам говорит в предисловии, он даег в них доказательство, что ареной важнейших душевных процессов является бессознательная душа, и дает нам возможность «заглянуть в тот механизм, который перерабатывает в бессознательной подпочве души возбуждения, возникающие от внешних впечатлений». Но мне представляется особенно -важным и ценным в сочинении В у и д т а то, что он «здесь впервые распространяет закон сохранения силы на дсихическую область 156
и при доказательствах пользуется целым рядом фактов электрофизиологии». Тридцать лет спустя (1892) В у н д т выпустил второе, значительно сокращенное и совершенно переработанное издание своих «Лекций о душе человека и животных». Важнейшие начала первого издания во втором совершенно отброшены, и первоначальная монистическая точка зрения заменена чисто дуалистической. Вундт сам говорит в предисловии ко второму изданию, что он лишь постепенно освободился от основных ошибок первого и что он «уже много лет считает эту работу грехом молодости»; она «тяготела над ним как какая-то провинность, которую он, насколько можно было, старался искупить». И действительно, важнейшие основные воззрения психологии в обоих изданиях широко распространенных «Лекций» В у н д т а совершенно противоположны между собою; в первом издании они чисто монистичны и материалистичны, во втором чисто дуалистичпы и спиритуалистичны. Там психология трактуется как естественная наука, на тех же основаниях, как и вся физиология, которой она составляет лишь часть; тридцатью годами позже психология стала для него чисто г у м а к и- тарной наукой, основания и цели которой соъершенно отличны от основ и предмета естествознания. Это превращение ярче всего выражено в его принципе психофизического параллелизма, по которому «всякому психическому явлению соответствует какой-нибудь физический процесс», причем однако оба явления совершенно независимы друг от друга и не находятся в естественной, причинной связи между собою. Этот полный дуализм души и тела, природы и духа, разумеется, встретил живейшее одобрение со стороны господствующей школьной философии, которая приветствовала его как знаменательный шаг вперед, тем более что он исходил от выдающегося естествоиспытателя, который прежде защищал противоположные воззрения нашего современного монизма. Так как сам я уже сорок лет стою на этой последней «ограниченной» точке зрения, от которой меня не освободили даже усилия, сделанные с самыми лучшими намерениями, то я, разумеется, должен считать «грехи молодости» молодого физиолога В у н д т а правильным взглядом на природу и энергично защищать их против новейших воззрений старого философа By н дта. Полный переворот в философских основных воззрениях, с которым мы здесь встречаемся у В у н д т а, как прежде наблюдали у Канта, Вирхова, 157
Дюбуа-Реймона, а также уКарла-Эрнста Бэра и других, представляет величайший интерес. В своей молодости эти смелые и талантливые естествоиспытатели охватывают широким взглядом всю область своего биологического исследования и усердно стремятся к единой, естественной основе познания; в старости они признают, что эта цель недостижима во -всей полноте, и потому предпочитают совершенно от нее отказаться *. В оправдание этой психологической метаморфозы они могут, конечно, сказать, что в молодости проглядели трудности великой задачи и обманулись насчет истинных целей ее; лишь придя к зрелому благоразумию старости и приобретя больше опыта, они убедились в своих заблуждениях и познали настоящий путь к источнику истины. Но можно утверждать и обратное: именно, что великие мужи науки в юности приступают смелее и беспристрастнее к своей трудной задаче, что взгляд их шире, способность суждения чище в это время; опыты последующих лет часто ведут не только к обогащению, но и к помрачению взгляда, и в старческом возрасте с мозгом происходит такое же постеленное вырождение, как и о другими органами. Во всяком случае этот теоретико-познавательный метаморфоз сам по себе представляет поучительный психологический факт, ибо он, как и многие другие формы «перемены мнения», показывает, что высшие душевные функции подвергаются в течение жизни столь же основательным индивидуальным изменениям, как и другие виды жизненной деятельности. ПСИХОЛОГИЯ НАРОДОВ. —Для плодотворного развития сравнительной психологии крайне важно не ограничиваться просто критическим сравнением человека и животных, но и сопоставлять различные ступени их душевной жизни. Лишь таким путем мы можем притти к отчетливому знанию длинной лестницы психического развития, которая непрерывно тянется от низших, одноклеточных жизненных форм до млекопитающих и человека, стоящего на (Вершине ее. Но и в пределах человеческого рода эти ступени очень значительны, и разветвления «родословного древа души» крайне разнообразны. Духовное различие между грубейшим первобытным человеком и стоящим на высшей ступени человеком совершеннейшей культуры прямо колоссально; оно несравненно значительнее, чем обыкновенно принято думать. Справедливое признание этого факта вызвало, особенно во второй половине XIX века, сильное оживление антропологии первобытных народов (Вайц), когда и срашнитель- ная этнография приобрела для психологии ъажное значение. 158
К сожалению, накопившиеся массы сырого материала этой науки еще не получили достаточной критической обработки. Какие неясные и мистические представления еще господствуют здесь, показывает, например, так называемая «Идея народов» известного путешественника Адольфа Бастиа- и а, отличившегося великими заслугами б качестве основателя берлинского «Музея этнографии», но в роли плодовитого писателя являющего собой настоящий монстр некритической компиляции и туманнейшего мудрствования. Зато весьма поучительна критическая сравнительная «Психология первобытных народов» Фрица Шульце (Лейпциг, 1900). ОНТОГЕНЕТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ. — До настоящего дня из всех методов исследования души наибольшим пренебрежением и наименьшим применением пользовалась и с т о- рия развития души; и как-раз этот мало проторенный путь оказывается тем, который всего быстрее и вернее ведет нас через темные дебри психологических предрассудков, догматов и заблуждений к ясному взгляду на многие важнейшие «проблемы души». Как и во всякой другой области органической истории развития, я и здесь противопоставляю две главных ветви ее, которые впервые разграничил в 1866 г.: эмбриологию (онтогению) и генеалогию (филогению). Эмбриология души, индивидуальная, или бионтическая, психогения, исследует медленное и постепенное развитие души отдельного лица и стремится к выяснению законов, которые причинно обусловливают его. Для одного важного отдела душевной жизни человека в этом отношении очень много делается вот уже несколько тысячелетий; рациональная педагогика давно уже должна была поставить своей задачей теоретическое изучение постепенного развития и способности к (воспитанию детской души, к гармоническому сформированию и руководству которой она стремилась на практике. Но в большинстве педагоги были идеалистическими и дуалистическими философами и потому приступали к своей задаче с унаследованными традиционными предрассудками спиритуалистической психологии. Лишь несколько десятилетий тому назад, в противовес этому догматическому направлению, в школе получил признание естественнонаучный метод; теперь больше стараются применять и к суждениям о детской душе основные начала эволюционной теории. Индивидуальный сырой материал детской души качественно уже заранее ведь дан от родителей и прародителей путем наследственности; воспитанию представляется прекрасная задача превратить эту душу в пышный цветок интеллектуальным обучением и нравственным воспитанием, 159
т. е. путем приспособления. Знаниям о самом ранней нашем психическом развитии положил начало Вильгельм П р е й е р (1882) своим интересным трудом «Душа ребенка, наблюдения над духовным развитием человека в первые годы жизни». Для познания позднейших ступеней и метаморфоз индивидуальной души еще остается многое сделать; правильное, критическое применение основного биогенетического закона и здесь начинает играть роль яркой путеводной звезды научного исследования (ср. Hermann Kroll «Der Aufbau der menschlichen Seele», Leipzig 1900). ФИЛОГЕНЕТИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ. — Для психологии, как и для всех других биологических наук, новая плодотворная эра началась с той поры, как Чарльз Дарвин, сорок лет тому назад, применил к ней основные положения эволюционной теории. Седьмая глава его сделавшего эпоху труда «О происхождении видов» (1859) посвящена инстинкту; в ней заключается драгоценное указание, что инстинкты животных, подобно всем другим жизненным отправлениям, подчиняются общим законам исторического развития. Специальные инстинкты отдельных видов животных преобразуются путем приспособления, и эти «приобретенные изменения» передаются путем наследственности потомкам; в сохранении и развитии их естественный отбор путем «борьбы за существование» играет такую же дисциплинирующую роль, как и в преобразовании всякой другой физиологической деятельности. Позже Дарвин полнее развил эти основные воззрения во многих сочинениях и показал, что во всем органическом мире господствуют одни и те же законы «духовного развития», у человека так же, как у животных, у этих последних так же, как у растений. Единство органической природы, объясняющееся их общим происхождением, распространяется и на всю область душевной жизни, от простого одноклеточного организма вплоть до человека. Дальнейшим развитием дарвиновской психологии и ее специальным применением ко всем отдельным областям душевной жизни мы обязаны выдающемуся английскому естествоиспытателю Джорджу Ромэнсу. К сожалению, недавно последовавшая преждевременная кончина его помешала окончанию огромного труда, который должен был перестроить все части сравнительной психологии в духе монистической эволюционной теории. Две части этого труда, вышедшие в свет, составляют драгоценнейший вклад в психологическую литературу. В согласии с началами нашего современного монистического естествознания, здесь, во-первых, собраны 160
и приведены й порядок важнейшие факты, устанавливавшиеся в течение тысячелетий эмпирическим путем наблюдения и опыта в области сравнительной психологии; во-вторых, они проверены объективной критикой и целесообразно расположены; и наконец, из них сделаны те разумные выводы по важнейшим общим вопросам психологии, которые согласуются только с основными положениями нашего современного монистического мировоззрения. Первый том сочинения Ромэнса (440 страниц, 1885) носит заглавие: «Духовная эволюция в животном царстве», и дает в естественной связи всю длинную лестницу психического развития в животном царстве, от простейших восприятий и инстинктов низших животных до совершеннейших явлений сознания и разума у наиболее высокоразвитых животных. Там приведе- дено много выдержек из посмертной рукописи Дарвина «об инстинкте», и вместе с тем «полностью собрано все, что Дарвин надшсал по психологии». Вторая и важнейшая часть сочинения Ромэнса касается «духовной эволюции человека и происхождения человеческих способностей» \ Проницательный психолог приводит здесь убедительные доказательства в пользу того, что «психологическая грань между животным и человеком уничтожена» (!); присущее человеку мышление, понятиями и способность абстрагирования постепенно развились из низшей стадии мышления и представлений ближайших млекопитающих животных, не оперирующих понятиями. Высшие формы душевной деятельности человека, разум, речь и сознание, произошли от низших, предыдущих стадий этих форм, эволюционировавших в целом ряде предков из отряда приматов (обезьян и полуобезьян). У человека нет ни одной «душевной деятельности», которая была бы свойственна исключительно ему; вся его душевная жизнь отличается от душевной жизни близких к нему млекопитающих лишь степенью, а не родом, лишь количественно, а не качественно *. Читателя, интересующегося этими крайне важными «вопросами души», я отсылаю к капитальному сочинению Ромэнса. Почти все взгляды и убеждения его и Дарвина я разделяю целиком; где оказывается видимое различие между этими авторами и моими прежними мнениями, там оно объясняется или несовершенной формой изложения с моей стороны, или же незначительной разницей в применении основных поня- 1 Есть русский перевод этого сочинения в издании московской «Библиотеки для самообразования». Ц. Гоккель. Н, 5624. 161
тий. Впрочем, такова уже характерная особенность этой «науки понятий», что относительно важнейших ее основных понятий выдающиеся философы придерживаются совершенно различных взглядов. В то время как господствующая дуалистическая психология, не считаясь с современными успехами биологии, продолжает трактовать свою «бессмертную душу» как некое особое мистическое создание, еще в 1904 году появилось важное сочинение, ставящее на твердую почву сообразное с.природой Монистическое учение о душе. В обильной мыслями книге о «Мнеме1, как сохраняющем начале в смене органических состояний» Рихард Земон дал физиологическое доказательство тому, что процессы воспроизведения тождественны и в сфере памяти, и в наследственности. Физиолог Эвальд Геринг еще в 1870 году установил, что «память есть всеобщая функция органической материи». Затем я в 1875 году в моей статье о «Перигенезисе пластидулы» пытался объяснить «наследование приобретенных признаков» при помощи этой гениальной мысли Геринга. Но лишь 3 е- м о н у удалось отчетливо доказать идентичность упомянутых процессов воспроизведения путем основательного физиологического анализа. Примечание. После смерти Ромэнса появилось якобы им написанное сочинение: «Мысли о религии»; оно частью Противоречит его прежним трудам. (Психологический метаморфоз?? *). у 1 Мнвма — цо гречески память. Прим. ред. 162
МЕСТО ПСИХОЛОГИИ В РЯДУ БИОЛОГИЧЕСКИХ НАУК Биология (Наука об организмах=естественная история живых существ в широком смысле) I. Протистология. II. Ботаника. III. Зоология. IV. Антропология Морфология Учение о формах Анатомия Учение об органах Гистология Учение о тканях Биогения История развития Онтогения История зародыша Филогения История вида Физиология Наука об отправлениях Физиология животных функций (Ощущение и движение) Эстематика Учение об ощущении Форономия Учение о движении Психология Учение о душе Физиология растительных функций (Питание и размножение) Трохономия Учение об обмене веществ Гониматика Учение о воспроизведении Блерономия Учение о наследственности и*
ГЛАВА СЕДЬМАЯ ЛЕСТНИЦ! ДУШИ МОНИСТИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ СРАВНИТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ, ПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ ШКАЛА. ПОИХОПЛАЗМА И НЕРВНАЯ СИСТЕМА. ИНСТИНКТ И РАЗУМ. «Чудеснейшее из явлений природы, которому мы даем освященное поеданием название духа или д у ш (и, является безусловно общей принадлежностью всего живущего. Во есякой живой материя, во всяжой протоплазме нужно уметь различать присутствие начальных элементов психической жизни, зачаточную форму чувствительности к удовольствию и страданию, зачаточную форму влечения и отвращения. Но различные степени развития и сложности етой души изменяются соответственно многообразию живых существ* они ведут нас от безгласной клеточной души через длинный ряд промежуточных, все более возвышающихся ступеней, к душе человека, сознательной и разумной». Геккель — Клеточные души и душевные клетки. 165
СОДЕРЖАНИЕ СЕДЬМОЙ ГЛАВЫ Психологическое единство органической природы. — Материальная ос- нова души: психоплазма. — Шкала ощущений. — Шкала движений. — Шкала рефлексов. — Простые и сложные рефлексы. — Рефлекторный акт и сознание. — Шкала представлений. — Сознательные и бессознательные представления. — Шкала памяти. — Бессознательная и сознательная память. — Ассоциация представлений. — Инстинкт. — ^Первичные и вторичные инстинкты. — Шкала разума. — Речь. — Эмоционные движения и страсти. — Воля. — Свобода воли ЛИТЕРАТУРА Ч. Дарвин —О выражении ощущений у человека и у животных* B. В у н д т — Лекпии о душе человека и животных. Fritz Schultze — Vergleichende Seeienkunde. Leipzig 1897. L. Biichner — Aus dem Geistesleben der Tiere, oder Staaten und Taten der Kleinen. 4. Aufl. Berlin 1897. А. Эспинас — Социальная жизнь животных. Спб. 1882. Tito Vignoli —Об основном законе разума в животном царстве. (На итальянском). Есть немецкий перевод. C. Lloyd Мог gan—Animal life and intelligence. London 1890. Русский перевод в изд. Сабашниковых. W. Boise he Das Liebesleben in der Natur. Leipzig 1898. Есть русский перевод. Москва 1902. Дж. Ромэнс — Духовная эволюция в животном царстве и у человека. (На английском, немецком и французском яз.). August F о г е 1 — Das Gedachtnis und seine Abnormitaten. Zurich 1905. R. Semon — Die Mneme als erhaltendes Prinzip im Wechsel des organischen Geschehens. Leipzig 1904. 2. Aufl. 1908. 166
. громные успехи, сделанные психологией во второй половине XIX в. с помощью эволюционной теории, увенчались признанием психологического единства органического мира. Сравнительная психология, в союзе с онтогенией и филогенией души, привела нас к убеждению, что органическая жизнь развивается на всех ступенях от одноклеточных, простейших организмов до человека под влиянием одних и тех же элементарных сил природы, складывается из физиологических функций ощущения и движения. Поэтому главная задача будущей научной психологии должна состоять не в исключительно субъективном и интроспективном, как доныне, расчленении высокоразвитой души философа, но в объективном и сравнительном исследовании длинной лестницы, по которой человеческий дух постепенно ёазвивался из длинного ряда низших животных состояний, высокая задача — исследовать отдельные ступени этой психологической лестницы и показать их непрерывную филогенетическую связь — привлекла к себе серьезное внимание лишь в последние десятилетия девятнадцатого века, и первое место в этом отношении занимает превосходный труд Ро- м э н с а ()см. предыдущую главу). Мы ограничимся здесь кратким обсуждением общих вопросов, к которым нас приводит исследование этих ступеней. МАТЕРИАЛЬНАЯ ОСНОВА ДУШИ. — Все без исключения явления душевной жизни связаны с материальными процессами в живом веществе организма, в плазме, или протоплазме. Мы назвали ту часть ее, которая является непременным носителем души, психоплазмой (как «душевную субстанцию» в монистическом смысле), т. е. мы не видим в ней никакой особенной «сущности», но считаем душу коллективным понятием, обнимающим все психические функции плазмы. В этом смысле «душа» есть такая же физиологическая абстракция, как понятие «обмен веществ» или «зарождение». У человека и высших животных псцхоплазма, благодаря довольно совершенному разделению труда органов и тканей, является диференциро- 167
ванной составной частью нервной системы, невроплаз- м о й ганглиозных клеток и их центробежных отростков, нервных волокон. У низших же животных, не обладающих обособленными нервами и органами чувств, психоплазма еще не достигла самостоятельной диференцировки, равно как и у растений. Наконец, у одноклеточных простейших психоплазма или тождественна со всей живою протоплазмой простой клетки, или составляет некоторую часть ее. Во всех случаях, как на этой низшей, так и на той высшей ступени психологической шкалы, неизбежна наличность известного химического состава психоплазмы и известного физического строения ее для того, чтобы «душа» функционировала, или работала. Это в той же мере необходимо для элементарной душевной деятельности, плазматического ощущения и движения простейшего организма, как и для сложных функций органов чувств и мозга у высших животных, и во главе их — у человека. Работа психоплазмы, которую мы называем «душой», всегда 'Сопряжена с обменом веществ. ШКАЛА ОЩУЩЕНИЙ.—Все без исключения живые организмы обладают чувствительностью; они различают состояния окружающего внешнего мира и реагируют на них известными внутренними изменениями. Свет и тепло, давление тяжести и электричество, механические и химические процессы, совершающиеся в окружающей среде, действуют как «раздражители» на чувствительную л с и х о- плазму* и вызывают изменения в ее молекулярном строении. Мы различаем пять главных ступеней такой впечатлительности, или чувствительности. I. На низших ступенях организации вся психоплаз- м а, как таковая, чувствительна и реагирует на раздражения; так обстоит дело у низших протистов, у многих растений и у некоторых весьма несовершенных животных. П. На второй ступени на поверхности тела начинают развиваться простейшие недиференцированные очаги чувств в виде плазматических волосков и пигментных, пятен, — это прототипы органов осязания и зрения; так обстоит дело у некоторой части высших протистов, а также у многих низших животных и растений. III. На третьей ступени из этих простых зачатков развиваются путем диференцировки специфические органы чувств, особенным образом приспособленные к своим функциям: химические орудия обоняния и вкуса, физические органы осязания и температурного чувства, слуха и зрения. «Специфическая энергия» этих высших орудий чувствительности не является их прирожденным свойством, но постепенно приобретается функциональным приспо- 168
соблением и прогрессивным наследованием. IV. На четвертой ступени наступает централизация, или интеграция, нервной системы и вместе с нею ощущений; путем ассоциации обособленных, или локализированных, ощущений воз