’ ЛЕНИНГРАДСКИЙ ОРДЕНА ЛЕНИНА И ОРДЕНА ТРУДОВОГО КРАСНОГО ЗНАМЕНИ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ имени А. А. ЖДАНОВА
А. Я. ДЕГТЯРЕВ
РУССКАЯ ДЕРЕВНЯ В XV—XVII веках
Очерки истории сельского расселения
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ЛЕНИНГРАД, 1980
Печатается по постановлению Редакционно-издательского совета Ленинградского университета
В. работе рассматриваются главные черты и особенности сельского расселения в Русском государстве XV—XVII вв. Даются характеристика и динамика сельского расселения в различных районах, определяются основные этапы эволюции расселения, показывается связь системы поселений с хозяйственным развитием, формами и размерами феодального землевладения, почвенно-географическими условиями.
Для научных работников, преподавателей истории, аспирантов исторических факультетов и всех интересующихся прошлым нашей страны.
Рецензенты: д-р ист. наук, проф. А. Л. Шапиро, д-р ист. наук А. И. Копанев.
10604 — 087
Д------------28—80. 0505010000
© Издательство Ленинградского университета 1980 г.
ВВЕДЕНИЕ
Расселение является формой пространственного бытия людских сообществ. Содержанием этой формы выступают производительные силы — люди и овеществленный труд, функционирующие при соответствующих производственных отношениях, поэтому факторы эволюции систем расселения лежат прежде всего в сфере социально-экономических отношений.
Уже при первом взгляде на совокупность любого большого и достаточно развитого района можно обнаружить целый ряд типов и разновидностей поселений.
Первое из таких типологических делений было обусловлено в свое время крупнейшим актом общественного разделения труда, которое «приводит прежде всего к отделению промышленного и торгового труда от труда земледельческого и, тем самым, к отделению города от деревни».1 После этого все поселения начинают делиться на два больших класса — городские и сельские. Эволюция сельских поселений в Русском государстве XV— XVII вв. и будет предметом нашего рассмотрения.
Сельское расселение выступает как предмет изучения ряда наук — географии, истории, этнографии, демографии. Исследование расселения в зависимости от поставленных задач несет в себе специфические черты и акценты той или иной области знания. Так в исторических и историко-экономических трудах особый упор делается на развитие расселения в связи с этапами хозяйственного освоения территорий и соответственно этапами заселения различных районов. Этнографы акцентируют внимание на этнических аспектах, сопровождающих процесс расселения, географы изучают типы заселения в их временной динамике, пространственное размещение производства, формирование транспортных сетей и т. д.
Основными элементами, которые формировались в процессе расселения, были поселения — города, села, сельца, слободы,
1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., 2-е изд., т. 3, с. 20.
деревни, починки и т. п. Они чаще всего и являются предметом изучения. Любое из них существует как более или менее сложный объект — «целостный и компактный ареал концентрации населения со всеми необходимыми условиями и оборудованием для жизни».2 Однако при изучении проблем расселения отдельные поселения часто рассматриваются как элементарные объекты, из которых формируются системы расселения.
В современной экономико-географической литературе давно установлено, что между отдельными поселениями и точками их размещения на местности существуют определенные зависимости, обусловленные несколькими группами основных причин. Одна из таких групп связана с особенностями самого поселения (прежде всего его функциональной структурой), другая — характером и степенью освоенности территории, на которой оно располагается. Наконец, третья группа причин не относится непосредственно ни к территории, ни к поселению (политические факторы, фактор времени и т. п.). Взаимоувязанная структура этих аргументов выступает как совокупность факторов расселения и обусловливает то или иное направление его эволюции.
Возникновение отдельных поселений в условиях средневековой Руси протекало, как правило, не обособленно от общего процесса формирования региональных систем расселения. Вновь возникшее поселение рано или поздно включалось в одну из подобных систем и, занимая свое место, субординировалось в ней. Формирующиеся региональные системы являли собой единство относительно самостоятельных компонентов (поселений), соединенных между собой связями различной силы и интенсивности. Постепенно, по мере наполнения все новыми элементами, формированием транспортной сети, выделением административных и культовых центров и т. д., подобные системы приобретали более или менее четкую структуру (волостную, по-гостскую, пятинную, уездную и т. п.). Их внутреннюю организацию характеризуют структурность, иерархичность, целостность и автономность.3 Рассмотрим, например, как прилагаются эти характеристики к основной территориально-административной единице новгородских земель — погосту-округу XVI в.
Общая функциональная структурность такого округа обусловливалась набором функций, расположенных на его территории поселений. Сам погост-поселение выполнял кроме земледельческих, культовых, административных иногда торговые и ремесленные функции. Несколько меньшим набором характеризовались села, расположенные на территории погоста-округа. Следующим, еще более простым элементом являлись сельца,
2 Алаев Э. Б. Экономико-географическая терминология. М., 1977, с. 82.
3Марксоо А., Ныммик С. Сущность и динамика региональных систем расселения. — В кн.: Проблемы урбанизации и расселения. М., 1976, с. 139.
как правило, не имевшие церкви. Последними в этом ряду были деревни и починки, формировавшиеся на базе земледелия или промысла.
Функциональная структурность выступала содержанием другого свойства региональных систем расселения — иерархичности. Центром этой небольшой системы выступал погост-селение. В границах погоста^округа обычно объединялся ряд феодальных волосток со своими центрами — селами и сельцами. Кроме такой экономической и административной иерархии существовала иерархия функциональная: центрами торговли или ремесла выступали рядки и села, охватывавшие своим влиянием определенные ареалы и взаимодействовавшие с другими подобными центрами (например, при выборе времени для устройства ярмарок).
Как отдельные компоненты округа, так и весь он в целом обладал известной внутренней целостностью и автономностью по отношению к другим таким же или более крупным системам, в которые они были включены (в данном случае по отношению к уездам, пятинам или новгородским землям в целом).
Вышеочерченное функционально-иерархическое ранжирование поселений внутри отдельного района дает возможность классифицировать уровни субординации (подчинения) поселений в системе расселения. Для XV—XVII вв. первой ступенью подобной классификации выступает починок, выставок или займище— начальный момент формирования элемента расселения, обладающий предельно простой функциональной структурой — земледельческой или промысловой. Зоной тяготения починка являлся его хозяйственный ареал.
Следующая ступень нашей иерархии — деревня. Это уже более устойчивое поселение, хозяйственный ареал и размер которого, как правило, больше, чем у починка. Функциональная структура поселения этой ступени остается в основном той же, иногда расширяясь вследствие ремесленных занятий населения.
Третья ступень — село или сельцо, обычно являвшиеся центром феодального владения. Зона тяготения подобного поселения— феодальная волостка (а иногда и несколько), включающая определенное количество деревень и починков. Функциональная структура таких поселений сложнее, чем в предыдущих случаях, зачастую вследствие наличия в них церквей, лавок, кузниц, владельческих усадищ и т. п.
Четвертая ступень — погост на Северо-Западе Руси или центр стана, волости в других районах. Сфера тяготения поселений этой ступени — более или менее обширный район, включающий ряд феодальных волосток. Погост всегда имеет ряд обслуживающих функций (культовых, административных, фискальных и т. п.).
Пятая ступень — крупный город, выполнявший функции межрайонного (т. е. межпогостского или межволостного) уровня и подчинявший значительное число районов-погостов, станов или
волостей. Часто — это центр уезда. Зона тяготения такого поселения представляла собой группу низовых районов. В подобных центрах резко возрастает роль обслуживающих и организационно-административных функций.
Шестая ступень — центр большого политико-административного района (княжества, феодальной республики). К этому разряду относились крупные древнерусские города, дававшие названия землям — Новгород, Псков, Смоленск, Тверь, Рязань, Нижний Новгород и т. п. Зоной тяготения подобных центров выступала территория «земли» или княжества.
Интерес исследователей к истории поселений в Русском государстве возник более столетия тому назад: работа К. А. Неволина о новгородских пятинах, явившаяся первым примером конкретно-исторического исследования истории поселений, вышла в начале 50-х годов прошлого века.4
Первой публикацией источников историко-географического характера, видимо, следует считать «Обозрение писцовых книг по Нову-городу и Пскову»,5 содержащие алфавитный указатель почти 20 тыс. сел, селец, деревень, пустошей, займищ, погостов и т. п., зафиксированных в ряде писцовых книг новгородских пятин и Псковской земли за 1582—1685 гг.
В начале 60-х годов стали появляться труды А. П. Щапова, носившие характер размышлений о влиянии географической среды на развитие поселений. Географические условия и «свободный разгул» населения выступали в его трудах главными факторами расселения.6 Правда, уже в скором времени вышли работы авторов, критически отнесшихся к таким воззрениям и отмечавших некоторые социально-экономические причины развития поселений.7 Но заслугой А. П. Щапова осталось то, что он поставил вопрос о происхождении русских сельских поселений.
Много внимания проблемам классификации русских поселений уделил В. П. Семенов-Тян-Шанский, разработавший типологию заселения Восточно-Европейской равнины. Он выделил три главных типа заселения: «1. Центральный, нечерноземный и северо-западный, земледельческий по преимуществу, руководимый водораздельным положением удобных почв, при равномерном орошении территории поверхностными и грунтовыми водами; 2. Северный, промысловый по преимуществу и лишь в слабой степени земледельческий, руководимый течениями рек
4 Н ев о л ин К. А. О пятинах и погостах новгородских XVI в. СПб.,
1853.
6 Обозрение писцовых книг по Нову-городу и Пскову. М., 1841.
6 Щапов А. П. 1) О влиянии гор и моря на характер поселений.— Русское слово, 1864, № 3; 2) Историко-географическое распределение русского народонаселения. — Там же, № 8, 9, 10.
7 См., напр.: Соколовский П. А. Очерк истории сельской общины на севере России. СПб., 1877, с. 61.
и берегами озер... 3. Южный, черноземный, исключительно земледельческий, жмущийся к речным долинам, как единственно надежным источникам питьевой воды».8 В основу классификации В. П. Семенов-Тян-Шанский положил досконально изученные им географические факторы, именно ими объясняя в основном развитие расселения в Русском государстве. Эта абсолютизация привела его к недооценке социально-экономических причин. В связи с этим он неправильно определил удельный вес естественно-географических условий в общей структуре факторов расселения. Кроме того, В. П. Семенов-Тян-Шанский, видимо, преуменьшал удельный вес земледельческих функций в северной деревне.9
Недооценивалось им и влияние временного фактора, преобразующего один тип заселения в другой. Так, на Северо-Западе Руси, судя по топографии курганных могильников, в первых веках нашего тысячелетия господствовали приречный и приозерный типы заселения, которые затем трансформировались в водораздельный.
Исследования, связанные с конкретным историко-географическим изучением отдельных районов, были продолжены А. М. Андрияшевым 10 и отчасти А. А. Кауфманом, обобщившим большой статистический материал новгородских писцовых книг.11 Некоторые вопросы эволюции расселения затрагивались в трудах, посвященных проблемам экономической истории Русского государства XV—XVII вв. Как правило, рассмотрение этих сюжетов носило фрагментарный, подчиненный, по отношению к основным целям работ, характер, но в ряде случаев авторы дали более или менее полную картину расселения в некоторых землях.12
Оценивая дореволюционную историографию проблемы в целом, следует прежде всего отметить, что в зависимости от принадлежности к тому или иному теоретическому направлению или даже от специальности исследователи ставили во главу угла самые различные факторы. При этом роль социально-экономических причин, как правило, недооценивалась. Комплексный под
8 Семенов-Тян-Шанский В. П. Город и деревня в Европейской России. СПб., 1910, с. 13.
9 Колесников П. А. Северная деревня в XV — первой половине XIX вв. Вологда, 1976, с. 74.
10 Андрияшев А. М. Материалы по исторической географии новгородской земли. М., 1914. — Подробный разбор этой работы см.: Витов М. В., Власова И. В. География сельского расселения Западного Поморья в XVI—XVIII вв. М., 1974, с. 4—5.
11 Кауфман А. А. Новгородские писцовые книги в статистической обработке. Пг., 1915.
12 См., напр.: Белоцерковский Г. М. Тула и Тульский уезд в XVI и XVII вв. Киев, 1915; Лаппо И. И. Тверской уезд в XVI в. М., 1893; Никитский А. И. История экономического быта Великого Новгорода. М., 1893.
ход к'проблемам расселения отсутствовал, а свойственный буржуазным историкам эмпиризм приводил к тому, что многие труды того времени представляют собой море цифр, по которым свободно дрейфуют исторические концепции авторов.
Крупные работы советских исследователей, посвященные рассматриваемой проблематике, появились в середине 30-х годов, когда увидели свет книги Н. Н. Воронина и С. Б. Веселовского.13 Б. А. Романовым были тогда же написаны обширные, носящие характер самостоятельных исследований рецензии на эти труды.14
С. Б. Веселовский полагал, что на основе изученных им материалов основные этапы эволюции сельских поселений в отличие от главных условий и факторов, обусловивших эту эволюцию, «могут быть намечены довольно уверенно».15 Концепция, разработанная им, сводится к следующему. В середине XV в. села еще невелики и мало чем отличаются от окружающих их малодворных деревень. Со второй половины XV столетия начинается нарастающее укрупнение селений. Основными факторами этого процесса выступают естественный рост населения и действия владельцев, хозяйственная политика которых в изучаемый период претерпевает значительные изменения. Это владельческое укрупнение, по мысли С. Б. Веселовского, имеет базой сначала естественный рост населения, но затем отрывается от него, становится явлением самостоятельным, идущим «независимо от прироста населения, а иногда даже при уменьшении населения».16 Привлеченный исторический материал заставил С. Б. Веселовского сделать ряд оговорок и отступлений от этой строгой схемы. Так, обилие упоминаний о починках в писцовых книгах XVI в. заставило признать, что возникновение новых «деревень-хуторов», несмотря на уже господствующую тенденцию владельческого укрупнения, продолжается. Не найдя удовлетворительного объяснения этому процессу, он приписал его «местным условиям».17
Развитие системы сельского расселения по намеченной линии было прервано событиями третьей четверти XVI в., а затем разрухой смутного времени. Глубокое разорение и убыль насе
13 Воронин Н. Н. К истории сельского" поселения феодальной Руси. — Изв. ГАИМК. 1936, вып. 138; Веселовский С. Б. Село и деревня Северо-Восточной Руси XIV—XVI вв. М.; Л., 1936.
14 Романов Б. А. Изыскания о русском сельском поселении эпохи феодализма (по поводу работ Н. Н. Воронина и С. Б. Веселовского). — В кн.: Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII— XVII вв. М.; Л., 1960, с. 326—446. — Приходится сожалеть, что эта работа Б. А. Романова, написанная сразу после появления книг Н. Н. Воронина и С. Б. Веселовского, не была опубликована тогда же, а увидела свет лишь спустя четверть века. Случись иначе, она несомненно дала бы мощный и своевременный импульс разысканиям на этом важном направлении исторической науки.
15 Веселовский С. Б. Село и деревня... с. 130.
16 Там же, с. 131.
17 Там же.
ления в 80-е годы приводят к тому, что процесс укрупнения селений «во многих местах остановился совсем, а в большинстве местностей значительно замедлился».18 Кроме того, хозяйственный кризис привел — и это бесспорное наблюдение — к исчезновению огромного количества мелких селений.
Хозяйственная реставрация, по выражению С. Б. Веселовского, начинается примерно с 1620 г. и протекает в новых условиях, среди которых главными он считал, во-первых, значительное понижение уровня благосостояния сельского населения, приведшее к росту бобыльства, а, во-вторых, перестройку хозяйства в период полного закрепощения крестьянства.19 В этой обстановке и складывается тот состав селений, который существовал затем в XVIII—XIX вв.20 По мере роста населения идет их естественное укрупнение, но в основном этот процесс уже завершился: его начали в конце XV в. владельцы, а довершило разорение начала XVII в. Таковы в кратком изложении основные моменты концепции С. Б. Веселовского. Она, на наш взгляд, страдает неточностями фактического порядка, но главный ее недостаток в другом — в неудовлетворительном объяснении процессов расселения. Об этом речь ниже.
В противовес построениям С. Б. Веселовского о том, что система поселений в XIV—XVI вв. развивалась под воздействием двух противоположных факторов (с одной стороны, на нее воздействовал так называемый «отселенческий инстинкт» крестьян, а с другой — тяга владельцев к укрупнению селений), Б. А. Романов выдвинул свои соображения об эволюции деревни. Он объяснил непрерывное почкование деревень тем, что «при данных условиях производства и уровне техники вместимость „деревни” в каждой данной местности имеет свой предел».21 Существование подобного предела Б. А. Романов пытался показать на примере села Тургинова с деревнями (Тверской уезд).22 Эта волостка, отданная в поместье С. И. Глинскому, являет, по его мнению, «пример деревень, достигших предела вместимости и массового образования починков: на 52 деревни здесь приходится 50 починков».23
Б. А. Романов не нашел других причин существования этого одинокого тверского феномена. Между тем наиболее вероятным объяснением здесь может служить хозяйственная активность князя-помещика, обосновавшегося в селе. Перед нами явная
18 Там же, с. 140.
19 Там же, с. 147. — Заметим, что фактор, который С. Б. Веселовский поставил вторым, конечно, являлся для данного процесса важнейшим.
20 Там же, с. .'148.
21 Р о м а н о в Б. А. Изыскания о русском сельском поселении эпохи феодализма. — В кн„: Вопросы экономики и классовых отношений в русском государстве XII—XVII вв., М.; Л., 1960, с. 440.
22 ПКМГ, ч. 1, отд. 2, с. 40—42.
23 Романов Б. А. Изыскания... с. 441.
попытка увеличить доходность поместья путем интенсивной внутренней колонизации. Именно поэтому активное возникновение новых поселений идет в рамках одного владения, нимало не затрагивая соседних волосток. Поместье было дано С. И. Глинскому между 1492 и 1540 гг.,24 и он, видимо, имел достаточно времени для проявления своей хозяйственной инициативы. Надо отметить, что случаи такого активного хозяйствования не единичны.
К этому же времени относится, например, деятельность новгородского помещика Ф. Лазарева, который поставил «на лесу» 20 починков и более чем удвоил число поселений в своем поместье.25 Его сосед О. Плещеев сумел выставить 9 починков.26 Это, конечно, только примеры, причем наиболее яркие, владельческого хозяйствования, но его широкий, общерусский масштаб не подлежит сомнению, если вспомнить поощряющую таких владельцев декларацию Грозного на Соборе примирения: «И что на своей земле ни примыслит, то все божье и его».27
Тургиновский феномен выглядел в обширном описании Тверского уезда весьма одиноко, и, обстоятельно изучив ряд других владений, Б. А. Романов вынужден был сделать поправку к своей формуле «предела вместимости»: «.. .Пределы вместимости деревни строго индивидуальны, но в своем среднем выражении поддаются районированию, сохраняя свой индивидуальный характер, однако и в сфере данного района».28 Эта поправка фактически аннулировала и без того осторожно выдвинутое предположение о «пределе вместимости».
С. Б. Веселовский понимал малую эффективность изучения истории сельского расселения через исследование отдельных сел, деревень, погостов или слобод и отмечал в этой связи, что целесообразнее вести исследование «по владениям более или менее крупным».29 Тот же подход осуществил и Б. А. Романов, как анализируя данные С. Б. Веселовского (здесь это было сделано по необходимости), так и при анализе новых материалов. Однако рамки отдельной волости, давая для изучения системы сельского расселения несравненно больше, чем можно получить, исследуя историю отдельных поселений, тем не менее не позволяли увидеть ряд закономерностей, возникающих при взаимодействии отдельных феодальных комплексов. В. И. Ленин специально подчеркивал значение многочисленных «средневековых
24 Во время первого (предыдущего по отношению к 1540 г.) описания, произведенного Ф. Алабышем (см.: Л а п п о И. И. Тверской уезд в XVI в. М., 1894, с. 7), эти земли были дворцовыми (ПКМГ, ч. 1, отд. 2, с. 40).
25 НПК, VI, 295^—297.
26 Там же, 299—300.
27 ПРП, вып. IV, с. 578.
28 Романов Б. А. Изыскания... с. 440.
29 Веселовский С. Б. Село и деревня... с. 11.
перегородок» в хозяйственной жизни феодального общества.30 Развитие отдельных хозяйственных комплексов — сел и деревень — всегда проходило под воздействием ряда естественно-географических и социальных факторов.
С. Б. Веселовский пытался на примере отдельных феодальных волосток выявить закономерности, движущие расселение. В этих скромных пределах он обнаружил двух главных действующих лиц: крестьянина, стремившегося отселиться, и владельца, свозящего крестьянские дворы в одну деревню.
Б. А. Романов иллюстрировал свои утверждения о пределе вместимости, взяв владения, где за промежуток между описаниями наблюдался заметный прирост поселений. Однако он не обратил внимания на то, что пространственными границами изучаемых им явлений также были рубежи феодальной во-лостки. Другими словами, инициатором процесса деления достигших «предела вместимости» поселений у него оказался феодал, который у С. Б. Веселовского, как мы помним, упорно укрупнял поселения.
Н. Н. Воронин на новом уровне продолжил ту линию отечественной историографии, которая делала упор на теоретическое изучение проблемы. Он попытался выделить стадии развития поселений феодальной эпохи и построить классификацию социально-экономических типов сельского поселения. Однако упор на стадиальность привел его к утверждению о том, что типы селений сменяют в процессе исторического развития другие. С этим так же, как с рядом примеров терминологического анализа, предложенных в работе, трудно согласиться.
Многие исследователи не избежали соблазна положить рисунок терминологической эволюции на канву социально-экономических процессов и таким образом построить ту или иную концепцию экономического развития, а вместе с ней реконструировать (часто, впрочем, это не было специальной задачей) историю сельского расселения.
Еще в дореволюционное время подобную попытку предпринял А. И. Никитский. История экономического быта новгородских земель выступила в его исследовании как история наступления деревни на издревле господствовавшие на северо-западе села.31 Это наступление явилось, по его мнению, отражением фундаментального процесса продвижения из освоенных речных и озерных долин в леса и на водоразделы.
Схематическое построение' А. И. Никитского было оспорено В. Н. Вернадским. Исследовав материалы Обонежья конца XV в., последний пришел к выводу, что деревня господствовала
30 См.: Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 2, с. 235—236; т. 3, с. 312— 313, 381—382; т. 17, с. 64—65, 158.
31 Никитский А. И. История экономического быта Великого Новгорода. М., 1893, с. 42.
здесь и в новгородское время, и таким образом нет оснований говорить о существовании крупных сел, исчезнувших с ее появлением.32
Однако, выступив против конструкции, возведенной на терминологических изменениях, В. Н. Вернадский сам вольно или невольно построил свои возражения в той же системе координат. Не найдя термина «село» в Обонежье конца XV в., он сделал вывод об отсутствии здесь сел и в предыдущее время. И напротив, обнаружив во Врудском погосте Водской пятины много сравнительно крупных поселений, которые составители НПК именовали селами и сельцами, он признал этот район издавна «сельским».- В целом, отвергнув идею смены «села» «деревней», В. Н. Вернадский решил, что господство той или иной формы поселений зависело скорее всего от местных особенностей, почвенно-географических условий и т. п.
На характеристике взглядов В. Н. Вернадского подробно остановился Г. Е. Кочин.33 Ему удалось показать, как ошибочность выводов А. И. Никитского, так и неосновательность возражений последнему со стороны В. Н. Вернадского. Сопоставив материалы рядной Федора Акинфовича34 (названия поселений и их статус) и новгородских писцовых книг, он убедительно показал, что поселения, известные из новгородских актов как «села», в позднейшее время в НПК выступают как «деревни», т. е. установил полное тождество новгородского «села» и московской «деревни». Дело, следовательно, в терминологических изменениях, которые отнюдь не имели своей базой изменений в экономической жизни, как полагал А. И. Никитский и в другом плане В. Н. Вернадский.
Термин «деревня» появился в новгородских землях, конечно, ранее составления НПК, хотя и гораздо позднее, чем он, распространился в Северо-Восточной Руси. Г. Е. Кочин полагал, что произошло это в первой четверти XV в.,35 опираясь при этом, насколько можно судить, на присутствие термина в берестяной грамоте № 311, отнесенной при первой публикации36 к 20-м годам XV в. Позднее издатели отнесли ее к рубежу XIV—XV вв.37 Это дает возможность датировать появление термина «деревня» в новгородских землях рубежом XIV—XV столетий.
Дополнительным обоснованием такой датировки служит купчая 1380—1417 гг. о продаже Юрием Онцифоровичем, отцом
32 Вернадский В. Н. Общественное разделение труда и феодальная рента в Новгородской земле XV в. — Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та им. А. И. Герцена, 1955, т. 102, с. 133—134.
33 Кочин Г. Е. Сельское хозяйство на Руси конца XIII — начала XVIв. Л., 1965, с. 124—1127.
34 ГВНП, № 122 (XV в.), с. 179—181.
35 Кочин Г. Е. Сельское хозяйство, с. 119.
36 Советская археология, 1958, № 2, с. 24.
37Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок. 1956—1957. М., 1963, с. 144.
Михаила Юрьевича, адресата грамоты № 311, — волостки, расположенной в районе, прилегавшем к Новгородчине. Согласно купчей у Юрия были куплены село «Мидно з деревнями и пус-тошми».38 Однако потребовалось столетие, чтобы термин «деревня» стал в новгородских пятинах господствующим для обозначения небольших сельских поселений, и сделали это писцы — составители НПК.
Не согласившись ни с А. И. Никитским, ни с В. Н. Вернадским, Г. Е. Кочин дал свою трактовку некоторых процессов сельского расселения. Справедливо отметив, что XIII—XV вв. явились временем напряженного сельского строительства, он выступил с утверждением, что деревня — сельское поселение нового типа, возникшее как результат перехода от подсеки к паровому земледелию.39 Она «пришла на смену селу в изучаемое нами время (т. е. конец XIII — начало XVI в.—А. Д.) и вытеснила (курсив мой.—А. Д.) села» и в Северо-Восточной Руси, и на Северо-Западе.
Таким образом, Г. Е. Кочин, так же как Н. Н. Воронин, полагает, что взаимодействие разных типов поселений носило в определенные периоды своеобразный антагонистический характер: поселения одного вида, распространяясь, вытесняли поселения другого. Думается, что подобный схематизм вряд ли имел место в действительности. Предполагать его позволяет скорее малая изученность эволюции сельского расселения Руси в первой половине нашего тысячелетия, нежели достаточное количество накопленных и обобщенных фактов.
Уникальным образцом исследования поселений отдельного (и весьма обширного) района в этот период является работа В. В. Седова.40
Систематические, продолжавшиеся несколько лет археологические разведки позволили В. В. Седову выявить и исследовать, по его мнению, около 90% древнерусских поселений центрального района Смоленской земли, площадь которого составила около полутора тысяч квадратных километров.
В. В. Седов наметил следующий путь эволюции сельского расселения смоленских земель VIII—XV вв. В первый период (VIII—X вв.) преобладали крупные поселения, что было связано с подсечным земледелием и господством патриархальных отношений. «Селища первого периода, — пишет он, — были, по- , видимому, преимущественно крупными общинными поселения- J ми».41 В XI—XIII вв. общее число поселений в районе значи- i тельно возрастает, а их средний размер уменьшается. Такое
38 Кочин Г. Е. Сельское хозяйство, с. 117.
39 Там же, с. 126.
40 Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли. М., 1960.
41 Седов В. В. Сельские поселения... с. 24.
развитие системы поселений было продиктовано тем, что «подсечное земледелие в основном сошло со сцены», а экстенсивный характер земледелия не позволял селиться более крупными поселениями.42 На это время приходится расцвет Смоленской земли.
С середины XIII в. положение резко меняется. Юго-восточные районы Смоленщины были разграблены татарами, а с запада на Смоленск наступали литовские феодалы, постоянные нападения которых продолжались в течение полутора столетий вплоть до включения смоленских земель в состав Литовского государства. Это не могло не отразиться на сельском расселении. Общее число поселений сокращается примерно в полтора раза, а их средний размер уменьшается почти вдвое.43
Этот последний сдвиг в сельском расселении на Смоленщине представляется бесспорным. Что же касается первого рубежа в истории расселения, намеченного В. В. Седовым, то его существование вызывает большие сомнения. Материалы В. В. Седова не дают, на наш взгляд, права утверждать, что поселения XI—XIII вв. были мельче поселений VIII—X вв. Действительно, им открыты всего три селища, относящиеся к VIII—X вв. и угасшие в конце этого периода. Площадь самого крупного из них около 40 тыс. кв. м, самого маленького — 6,5 тыс. кв. м, а третье обнимало менее 10 тыс. кв. м. Средний размер селищ в этой хронологически «чистой» группе равнялся 18,5 тыс. кв. м. Этот показатель и был положен В. В. Седовым в основу вышеизложенного построения, поскольку средняя площадь селищ последующего времени была несколько меньше. Вряд ли можно при таком разбросе индивидуальных значений и столь небольшом их числе делать ответственный вывод о смене типов поселений. Тем более, что 28 других поселений, возникших в VIII— X вв. и продолжавших существовать во втором (XI—XIII вв., 18 поселений) и даже третьем (XIII—XV вв., 10 поселений) периодах, имели средний размер около 15 тыс. кв. м, т. е. были весьма близки к средним размерам селищ, возникших в XI— XIII вв. (около 14 тыс. кв. м).44
Развитие сельского расселения Смоленщины в VIII—XIII вв. шло, на наш взгляд, по линии неуклонного позитивного развития: росло число поселений, средние размеры которых на протяжении всего периода оставались стабильными. Большего материал, собранный В: В. Седовым, не позволяет утверждать.
В связи с изучением расширения площади пашенного земледелия как одной из основ экономического роста государства на характеристике сельского расселения Северо-Восточной Руси
42 Там же.
43 Там же, с. 25.
44 Там же, с. 22.
XIV—XV вв. остановился Л. В. Черепнин. Он отметил для этого периода увеличение разных видов земледельческих поселений, выделив три основных типа: старые жилые поселения; вновь возникающие починки и деревни; запустевшие поселения — селища и пустоши.45 Вокруг старых сел существовал устойчивый комплекс старопахотных земель, сложившийся «в результате систематического расширения и упорного многолетнего освоения трудовыми народными массами площади, занятой под земледельческими культурами».46
Дальнейшее развитие подобных комплексов выражалось, по мысли Л. В. Черепнина, в том, что старые села обрастали в разных направлениях новыми поселками, которые «тянули» к ним. Эти новые поселки возникали двумя путями: через возобновление жилых поселений на пустошах и основание новых поселений «на лесу», «на дичи». Говоря о связях, действовавших в такой системе расселения, Л. В. Черепнин особо подчеркнул, что возникновение множества починков «предполагает разукрупнение больших жилых поселков», из которых выставляются починки и деревни, «своего рода хутора».47 При этом идет обрастание старых сел «все большим количеством деревень и починков по непрерывно увеличивающимся кругам, иногда смыкавшимся и заходившим друг за друга».48
Здесь Л. В. Черепнин принял догадку, высказанную ранее А. И. Копаневым в комментарии к одной из статей Судебника 1589 г.: «Выражение Судебника „А хто зорет межу” указывает на то, что пахотные земли соседних деревень и сел смыкались... Этот факт указывает на то, что обе разделенные межой деревни когда-то были, вероятно, единым целым».49 Процесс эволюции системы расселения, как его представляет А. И. Копанев, скупо, но ясно очерчен этим комментарием — распадение больших поселений, к которым «тянули» значительные земельные массивы, на множество мелких малодворных деревень. Согласиться с этой схемой так же трудно, как и найти объяснение такому зигзагу в истории сельского расселения.
Предположения, высказанные А. И. Копаневым, и концепция, развитая Л. В. Черепниным, содержат один логически необоснованный элемент. Под влиянием каких причин вдруг на каком-то этапе (Л. В. Черепнин ведет речь о XIV—XV вв., А. И. Копанев о времени, которое в момент составления Судебника 1589 г. было далеким прошлым) начинается «разукрупнение больших жилых поселков»? Если оно существовало, то, конечно, сопро
45 Черепнин Л. В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960, с. 161.
46 Там же, с. 163.
47 Там же, с. 178.
48 Там же.
49 Судебники XV—XVI вв. М.; Л., 1952, с. 530—531.
вождалось уменьшением населения, а это, в свою очередь, должно было вести к запустению части окультуренных земель, входивших в хозяйственные комплексы «старых сел»! Есть ли свидетельства и аргументы, говорящие о существовании (в широком масштабе, эквивалентном интенсивности возникновения новых поселений такого процесса? Низкого «разукрупнения», на наш взгляд, не происходило, хотя крупные поселения и являлись источником людских ресурсов для создания новых единиц расселения. Являясь такими источниками, они не только не разукрупнялись, но и постепенно росли сами, что обеспечивалось увеличившимся естественным приростом населения.
Интерес к теоретической стороне проблемы (прежде всего в трудах Л. В. Черепнина) дополнился в 50—60-е годы углубленной разработкой методики конкретных исследований и новыми результатами изучения истории расселения в ряде районов Русского государства. Эти достижения прежде всего связаны с именем М. В Витова.50 Его работа, посвященная истории расселения в Заонежских погостах, на протяжении полутора десятилетий оставалась едва ли не единственным образцом исследований такого рода.
М. В. Витов проанализировал систему поселений Заонежья по целому ряду важнейших признаков, обрисовав типы заселения и расселения, формы и типы поселений, выявил динамику различных показателей и факторы изменений. Большой вклад внесен им и в методику картографирования историко-географических данных и переписных книг и актов. Разработанные М. В. Витовым принципы всестороннего анализа системы расселения оказали положительное влияние на последующие этнографические исследования в этой области.51
Последние годы характеризуются ростом интереса к проблемам расселения в различных районах Русского государства. В ряде вышедших работ выделяется капитальный труд П. А. Колесникова о северной деревне, где рассмотрены многие характеристики северной региональной системы расселения,52 а также работы М. В. Витова, И. В. Власовой53 и трехтомное коллективное исследование по аграрной истории Северо-Запада России,
50 Витов М. В. 1) Историко-географические очерки Заонежья XVI— XVII вв. М., 1962; 2) О классификации поселений. — Советская этнография, 1953, № 3; 3) Гнездовой тип расселения на Русском Севере и его происхождение. — Советская этнография, 1955, № 2.
51 Пименов В. В. К истории сложения типов поселений в Карелии. — Советская этнография, 1964, № 2; Т а р о е в а Р. Ф. Материальная культура карел. М.; Л., 1965.
52 Колесников П. А. Северная деревня в XV — первой половине XIX вв, Вологда, 1976. — Подробнее об этом труде см. с. 91—94 настоящей книги.
63 В и т о в М. В., Власова И. В. География сельского расселения Западного Поморья в XVI—XVIII вв.; Власова И. В. Сельское расселение в Устюжском крае в XVIII — первой четверти XX вв. М., 1976.
в котором истории поселений уделено значительное внимание.54 Появилось большое число статей и публикаций по рассматриваемой проблематике.55
Изменение характеристик расселения, прежде всего величины сел и деревень, сильно зависело от динамики размеров и состава крестьянской семьи: при одном и том же числе дворов поселения могли значительно разниться по величине, если разным был состав семей во дворах.
В современной исторической литературе нет единства мнений об основных характеристиках крестьянской семьи на протяжении XVI—XVII вв. Были они относительно стабильны или подверглись значительным изменениям? Зафиксировали ли сравнительно «малолюдные» писцовые книги XVI в. действительную ситуацию, или же часть взрослого мужского населения (главы вторых, третьих семей во дворах) оказалась скрытой от нас?
В. О. Ключевский видел в «людях» писцовых книг XVI в. дворохозяев, в отличие от Н. А. Рожкова, считавшего, что писцами составлялся перечень взрослого мужского населения двора. Авторами «Аграрной истории Северо-Запада России» сформулирована третья точка зрения: «люди» писцовых книг — это главы семейств, проживающих во дворе. Признавая достоверность показателей НПК о мужском населении, они пишут о господстве малой семьи на протяжении всего XVI в.56 Сторонники противоположной точки зрения, в целом близкой к точке зрения В. О. Ключевского, склонны считать данные НПК о взрослом
54 Аграрная история Северо-Запада России. Л., 1970 (в дальнейшем: Аграрная история, I); Аграрная история Северо-Запада России в XVI в. Новгородские пятины. Л., 1974 (в дальнейшем: Аграрная история, II); Аграрная история Северо-Запада России. XVI в. Север. Псков. Общие итоги. Л., 1978 (в дальнейшем: Аграрная история, III).
55 См., напр.: Сельские поселения Прибалтики XIII—XX вв. М., 1971; Водарский Я. Е. Вологодский уезд в XII в. (к истории сельских поселений).— В кн.: Аграрная история Европейского Севера СССР. Вологда, 1970, с. 253—366; Воскобойникова Н. П. К истории поселений Ярен-ского уезда в конце XVI—начале XVIII в. — Там же, с. 367—448; Ма матов а Е. П. Писцовые книги Рузского уезда XVI в. — 20-х годов XVII в.: Методы их изучения. Тез. докл. и сообщ. XIV сессии межреспубликанского симпозиума на аграрной истории Восточной Европы. М., 1972, вып. 1; Дегтярев А. Я-, Шапиро А. Л. Демографическая характеристика системы поселений Северо-Запада Руси в XVI в. — В кн.: Проблемы исторической демографии СССР. Таллин, 1977, с. 35—42.
56 Аграрная история, I, с. 18. — Эту точку зрения разделяет в последней работе А. И. Копанев. (Копанев А. И. Крестьянство Русского Севера в XVI в. Л., 1978, с. 120). Им выявлена четкая тенденция увеличения населенности двора на Двине, Пинеге и Мезени от середины XVI в. к концу первой четверти XVII в. Динамика изменений вполне согласуется с данными по другим районам Севера и Северо-Запада: на Двине, например, число «людей» (по писцовым книгам) выросло с 1.2 до 1,7 человека на двор (там же, с. 119).	( Ц Q Q
мужском населении неполным и этой неполнотой объяснить разницу данных писцовых книг XVI и XVII вв.57
И. В. Власова вслед за М. В. Витовым и другими исследователями справедливо пишет о господстве на Севере XV—XVI вв. однодворных деревень, но связывает их существование с большесемейной стадией развития общины. Однодверные поселения были населены, согласно ее утверждению, семьями в шесть— семь человек (мужчин и женщин). Подобные семьи квалифицируются как большие. Мнение это нельзя признать доказанным, так как, обосновывая его, автор ограничился ссылкой на труд М. В. Витова.58 А последний (на соответствующих страницах, к которым отсылает читателя И. В. Власова) привел данные о составе семьи конца XVII в. (по книгам 1678 г.).59 «Опускать» эти показатели на полтора-два столетия вниз нет, конечно, никаких оснований. Не подтверждает тезиса о широком распространении в однодворных деревнях больших семей данные писцовых книг XVI в. Анализ построек крестьянского двора, предпринятый нами (в гл. 1), также не позволяет предположить размещения в них больших семей.
В целом И. В. Власова и некоторые другие этнографы исходят в анализе причин расселения из разработанной М. О. Кос-веном общей схемы эволюции семейной общины. В полном согласии с ней развиваются у этого автора и типы поселений и динамика их размеров. Северная деревня XV—XVI в. согласно такому построению была преимущественно однодворкой, так как в это время господствует большая семья. Как доказано ее господство, мы только что говорили. В XVI в. становится заметным рост поселений. Он объясняется разложением большой семьи: патронимии превращаются в складнические (долевые) деревни, насчитывающие до двух, иногда до трех дворов. Затем со второй половины XVII в. состав крестьянского двора начинает меняться вследствие разложения долевой деревни, в которую проникают чужеродные элементы.60
Думается, неправомерно объяснять все очень верно подмеченные И. В. Власовой и другими исследователями моменты эволюции расселения (господство однодворных поселений в XV в., постепенное укрупнение селений в XVI в., заметные изменения состава двора в XVII в. и др.) эволюцией форм семейной общины, поскольку такая эволюция не может сегодня считаться доказанной.
Помимо всего прочего мнение о неполноте сведений НПК XVI в. о взрослом мужском населении влечет за собой целый
57 См., напр.: Витов М. В. Историко-географические очерки Заонежья XVI—XVII вв., с. 130.
58 В л а с о в а И. В. Сельское расселение в Устюжском крае в XVIII — первой четверти XX вв., с. 76.
59 Витов М. В. Историко-географические очерки Заонежья, с. 129, 142.
60 Власова И. В. Сельское расселение в Устюжском крае, с. 76—77.
ряд кардинальных исправлений, существующих экономических и демографических расчетов. Так, в отношении новгородских земель сразу ставится под сомнение исчисленная на основе писцовых книг общая численность населения новгородских земель, определенная в 0,5 млн человек (конец XV в.).61 Если типичный двор XVI в. был идентичен среднестатистическому двору 1678 г., то общую численность населения новгородских земель следует определять в 0,6—0,8 млн человек. Поправка существенная. Правда, сама по себе она не выглядит как нечто невозможное: разница между различными результатами подсчетов населения Руси XVI в. достигает 10 млн человек.62
Но будучи принятой, такая поправка влечет за собой пересмотр фундаментальных характеристик экономического развития новгородских земель. Так, авторами «Аграрной истории» установлено, что количество хлеба, производившееся в новгородских землях конца XV в. было достаточным, чтобы прокормить сельское и городское население региона (0,5 млн человек): рассчитанный ими зерновой баланс имел лишь небольшой дефицит.63 Предположение о «скрытом» населении двора полностью разрушает эти расчеты, не доверять которым нет решительно никаких оснований. В этом случае, чтобы прокормить свое население Новгород должен был ввозить от четверти до трети потребляемого хлеба. При таких расчетах новгородская деревня была не в состоянии прокормить не только города региона, но и самое себя. Это невероятная ситуация. Но она с неизбежностью вытекает из посылки об идентичности крестьянской семьи начала XVI и конца XVII в. Уже поэтому такое допущение не может быть принято.
Среди исследователей есть расхождения и в оценке веса факторов, воздействовавших на семью в изучаемое время. Ряд авторов, отмечая увеличение ее размеров на протяжении XVII столетия, связывает эти сдвиги с введением подворного обложения.
С 30-х годов XVII в. при раскладке государственных повинностей начинает применяться условная окладная единица — «живущая четверть», включавшая в себя в зависимости от качества угодий и местных особенностей то или иное число крестьянских и бобыльских дворов.64 Введение «живущей четверти» обозначило первый этап перехода от поземельного (посошного) принципа обложения к подворному. Окончательно этот переход завершился после переписи 1678 г.—с этого времени государст
61 Аграрная история, I, с. 322.
62Водарский Я. Е. Население России за 400 лет (XVI — начало XX вв.). М., 1973, с. 24.
63 Аграрная история, I, с. 347—349.
64 Л а пп о - Д а ни л е вский А. С. Организация прямого обложения в Русском государстве со времен смуты до эпохи преобразований. СПб., 1890, с. 241.
венные подати стали раскладываться непосредственно на крестьянские дворы.
Реакция крестьянства и феодальных владельцев на эти новшества фискальной политики проявилась уже в 40-х годах XVII в., когда появляется весьма внушительный массив крестьянских дворов с неразделенными семьями. В пределах одного двора теперь часто живут несколько семей (как родственников по прямой и боковой линиям, так и семей, не связанных узами родства, по крайней мере обозримого).
Иную точку зрения на причины таких изменений отстаивает Е. Н. Бакланова. Проследив на материалах Вологодского уезда процесс увеличения размеров крестьянского двора в последней четверти XVII — первой четверти XVIII в>, она вывела главную причину этого демографического феномена из производственной связи крестьянского и владельческого хозяйства — «повышающаяся норма феодальной ренты, режим мелкопоместного владения. .. явились причинами увеличения двора у помещичьих крестьян».65 Этот же фактор, правда, уже в обличье увеличивающейся барщины действовал, по ее мнению, и на монастырских землях.66 Таким образом, вотчинный режим, который «влиял на структуру крестьянской семьи, оказывая на нее консервирующее воздействие»,67 является у Е. Н. Баклановой самым мощным регулятором происходящих изменений. Следует отметить, что масштаб этих изменений был общегосударственным: тенденции, выявленные автором на вологодских материалах, были в той или иной степени характерны для всей страны и протекали с редкой для феодальных времен синхронностью. Несомненно, здесь действовал какой-то общий фактор.
У Е. Н. Баклановой инициатором и двигателем этого процесса является феодал, который оказывается в ее построении, с одной стороны, сильнее крестьян — их он успешно удерживает в растущих дворах, а с другой стороны, мощнее феодального государства, заинтересованного (в условиях господствующего подворного обложения) как раз в росте числа дворов.
Трудно поверить, что феодал мог достичь такого общероссийского успеха, просто-напросто увеличивая размеры оброков и барщины, а эта повышающаяся норма почти автоматически «обусловливала наиболее рациональные (с точки зрения феодала, крестьянина или автора? — А. Д.) состав и численность семьи, вызывала существование крестьянской семьи с определенным числом работников».68
65 Бакланова Е. Н. Крестьянский двор и община на русском Севере. М„ 1977, с. 17.
66 Там же, с. 102.
67 Там же.
68 Там же.
Этот впечатляющий успех частновладельческой феодальной селекции тем более сомнителен, что увеличение размеров семьи происходило и на землях государственных крестьян.
Для • выяснения действительных факторов очерченного процесса обратимся к анализу данных, которые привела Ег Н. Бакланова.
Характеризуя повинности крестьянского двора в пользу владельца, Е. Н. Бакланова пишет, что в конце XVII — начале XVIII в. крестьянский двор на Лежском волоке платил «в среднем денежного оброка пол-рубля» плюс небольшое количество натуральных поборов.69 Крестьяне Спассо-Прилуцкого монастыря в это же время платили рублевые оброки с небольшими натуральными добавками.70 Показания крестьянских челобитных, приведенные автором, содержат данные об 11—15-алтынных оброках, сопровождаемых небольшими натуральными платежами.71 В первой четверти XVIII в. происходит рост денежных платежей. Так, крестьяне того же Лежского волока стали вносить около 1 р., т. е. в 1,8 раза больше, чем раньше.72 Такова динамика денежных крестьянских платежей феодалам.
Е. Н. Баклановой изучена и динамика государственных платежей в Вологодском уезде ца протяжении изучаемого периода. При этом выяснено, что в расчете на 1 двор «по сравнению с последней четвертью XVII в. их размер вырос с учетом падения курса рубля примерно с 2 р. 25 к. — 2 р. 50 к. до 5—7 р., или более чем в два раза».73 Подобная ситуация существовала и в других районах государства. Непонятно, почему петровский налоговый пресс, в 3—6 раз превышающий владельческие повинности и прямо замыкающийся на крестьянский двор, не остановил на себе должного внимания исследовательницы и не был поставлен в связь с динамикой размеров двора. Сила этого пресса, поддерживаемая мощным полицейским аппаратом, была неимоверной. Именно она, на наш взгляд, и обусловила в первую голову все те скрупулезно зафиксированные Е. Н. Баклановой и многими исследователями до нее структурные изменения крестьянской семьи.
Происходившее на глазах владельца увеличение размеров двора, естественно, не могло не повлиять на норму феодальной ренты. Именно поэтому наблюдается постоянное увеличение приходящихся на двор владельческих повинностей, что отчетливо видно из приведенных Е. Н. Баклановой данных о росте барщины в изучаемом районе: 1670-е годы — 1,28—1,35 десятин на двор, 1702 г. — 1,6—1,7 десятин, 1715 г. — 3,5 десятин.74
69 Там же, с. 87.
70 Там же, с. 88.
71 Там же.
72 Там же, с. 89.
73 Там же, с. 123.
74 Там же, с. 99.
Растут размеры двора — растет и приходящаяся на него барщина. Таким путем владелец приводил норму феодальной ренты в соответствие с изменениями размеров окладной, единицы.
Противодействие фискальной политике правительства было, если отвлечься от множества сопровождавших его частностей, довольно прямолинейным — чем больше росли налоги с двора, тем многолюднее он становился, причем эта многолюдность не всегда отражала реальную ситуацию и часто приобретала искусственный, не порожденный условиями хозяйства характер. Противостояние, напряжение которого непрерывно возрастало, продолжалось до 1724 г., когда вместо уже несоответствующей интересам феодального государства системы обложения была введена подушная подать. После этого на демографическую сцену выступили новые факторы.
Расселение развивалось под постоянным воздействием целого комплекса факторов — особенностей феодального землевладения, податной политики государства, феодальной ренты, вотчинного режима, общинных отношений, миграции населения, почвенно-географических условий и ряда других причин. В то или иное время некоторые из них приобретали доминирующий характер. Так было, например, с государственным обложением в период кризиса конца XVI в. Но и в этих случаях существование и действие других причин не подлежит сомнению. Таковы в кратком изложении некоторые итоги изучения сельского расселения в русском феодальном государстве.
В задачу настоящей работы входит рассмотрение общих для различных районов Русского государства моментов эволюции расселения в XV—XVII вв., некоторых порайонных особенностей этого процесса и основных социально-экономических факторов, двигавших расселение в указанный период. Полностью, как совершенно ясно, задача исследования истории сельского расселения в Русском государстве может быть решена только коллективными усилиями представителей разных наук. Предлагаемая работа — попытка способствовать ее решению.
Автор выражает сердечную признательность за ценные советы и замечания В. В. Мавродину, А. И. Копаневу, И. Я. Фро-янову, Р. Г. Скрынникову, В. М. Воробьеву и приносит особую благодарность А. Л. Шапиро, по совету которого была избрана тема данного исследования.
ИСТОКИ ФОРМИРОВАНИЯ СЕТЕЙ РАССЕЛЕНИЯ XV—XVII вв.
Древнейшие новгородские писцовые книги позволяют с достаточной точностью восстановить картину сельского расселения в новгородских землях на рубеже XV—XVI вв. Господствующий вид поселения в это время — малодворная деревня; 90% поселений состояли из 1—5 дворов.1 Общее число поселений в границах новгородских земель превышало 35 тыс. Среднее расстояние между деревнями в Шелонской, Деревской, Бежецкой и южной части Водской пятин составляло 2—2,5 км.2 В целом система сельского расселения этого района представляла собой срав-нительно однородный массив малодворных, тесно расположенных на местности поселений.
Крупных поселений было немного. К ним относилось большинство погостов-мест (один погост приходился на 80—120 поселений), села и сельца, которых в Шелонской, Деревской и южной части Водской пятин насчитывалось 309 (1,6% всех поселений), а также немногие деревни.
При ближайшем изучении размещения крупных поселений на местности обращает на себя внимание следующий факт: из 309 зафиксированных в писцовых книгах конца XV — начала XVI в. сел и селец трех новгородских пятин — Шелонской, Водской и Деревской— 177 (57,3%) приходится на долю Водской пятины. Сам по себе этот факт не вызвал бы большого удивления, если б не еще одно обстоятельство. Подавляющее большинство этих поселений (более 140) сконцентрировано на сравнительно небольшой территории в Копорском и частично Ямском уездах.
И именно здесь располагается крупнейший на Северо-Западе массив курганных могильников.3 Славянская колонизация этого
1 Аграрная история Северо-Запада России. Вторая половина XV — начало XVI в. Л., 1970, с. 324 (в дальнейшем: Аграрная история, I).
2 Дегтярев А. Я., Шапиро А. Л. Демографическая характеристика системы поселений Северо-Запада Руси в XVI в. — В кн.: Проблемы исторической демографии СССР. Таллин, 1977, с. 38.
3 Очерки по истории русской деревни X—XIII вв. М., 1956, с. 186—192.
района началась в IX—X вв.4 В течение X—XI вв. происходит энергичное расселение новгородских словен в пределах Ижорского плато.5 В это же время появляются первые курганные погребения води, втягивающейся в активное культурное взаимодействие со славянами. Славянские курганы XII столетия располагаются внутри курганного массива XI в.6 — идет активная внутренняя колонизация района без расширения его общей территории. В XII—XIII вв. вырастает число водских курганных захоронений на северо-западе плато.
Совпадение ареалов распространения курганных могильников XI—XIV вв. и крупных сельских поселений конца XV — начала XVI в., конечно, не случайно. Топографическое сопоставление курганных групп и поселений конца XV в. дает следующие результаты. В 59 случаях достаточно точно устанавливается совпадение местонахождения курганных могильников и сельских поселений конца XV в. В других случаях подобная идентификация невозможна вследствие изменения названий деревень и трудности точного определения местоположения поселений конца XV в.
Размеры поселений в выделенной таким приемом группе существенно превосходят типичные для новгородских земель того времени (табл. 1). Средний размер сел и деревень, рядом с которыми находились курганные могильники, в 5—7 раз превышает аналогичные показатели для новгородских земель в целом и равняется 16,9 двора на селение. Это несомненное свидетельство сравнительной древности рассматриваемой группы поселений. Вокруг каждого из них к рубежу XV—XVI вв. сложились крупные площади окультуренных земель, достигавшие подчас нескольких сотен гектаров. В среднем на поселение приходилось 67,8 коробьи запашки в одном поле, т. е. около 200 га культурных земель в трех полях.
Еще один значительный массив курганных и жальничпых могильников — 47 групп памятников — располагается в районе верхнего Полужья.7 8 Для 24 из них (51%), расположенных в 11 погостах Шелонской и Водской пятин, удается сделать привязку к поселениям конца XV в. (табл. 2). Временем формирования этого массива являются, как и в предыдущем случае, X—XII вв.®
4 Нижней хронологической границей курганных древностей этого района является, как показали новейшие исследования, X в. — См.: Лебедев Г. С. Археологические памятники Ленинградской области. Л., 1977, с. 140, 142.
5 С е д о в В. В. Этнический состав населения северо-западных земель Великого Новгорода (IX—XVI вв.) — Советская археология, 1953, XVIII, с. 209—210.
6 Там же, с. 212.
7 Очерки по истории русской деревни X—XIII вв., с. 196—198.
8Лебедев Г. С. Археологические памятники Ленинградской области, с. 99—137.
Поселения, располагавшиеся вблизи курганных могильников X—XIV вв. Ижорское плато (конец XV — начало XVI в.)
Современное название поселения	Название XV в. (по НПК)	Хронологические границы памятника (вв.)	Количество	
			дворов в конце XV в.	коробей пашни
Арбонье	Арбоина	XII—XIV	5*	36
Брюховицы	Брыховицы	—	18	72
Будино	Будыни	XI—XIII	16	68
Войносово	Войносола	XII—XIV	32	90
Волгово	Волгуево	—	11	444
Волковицы	Волковицы	XII—XIV	—	——
Волосово	Волосово	XII—XIV	—	—
Воронино	Воронкино	—	7	24
Вруда	Вруда	XI—XII	30	164
Греблово	Греблово	XII—XIII	16	80
Глобицы	Глобицы		9	36
Глумицы	Глумицы	XI—XII	25	84
Глухово	Глухово	—	12	60
Горье	Гора	—	13	52
Горицы	Горицы	XI—XIII	19	86
Горка	хМалая Горка	—	13	42
Городня	Городня	—	22	80
Гостилицы	Гостилицы	—	27	108
Губаницы	Губаницы	XII—XIII	14	60
Домашковицы	Домашковичи	—	21	108
Дятлицы	Дятелицы	XII—XIV	И	27
Именица	Именица	XII—XIII	21	74
Кикерино	Кикерино	XI—XIII	10	30
Клопицы	Клопицы	XI—XIV	25	81
Княжево	Княжа Гора	—	19	72
Коложицы	Коложицы	—	14	52
Конюховицы	Конюховичи	XI—XIII	9	44
Касково	Коскола	—	9	38
Котино	Котино	XI—XIII	—	——
Кошкино	Кошкино	—	4	9
Курско	Курско		4	13
Летошицы	Летошицы	XII—XIII	9	39
Лисино	Лисино	' XII	8	40
Лопец	Лопец	—	5	16
Маклаково	Маклоково	—	5	24
Малое Жабино	Жапино			6	50
Недобылицы	Недобылицы	XI—XIII	17	53
Озертицы	Озеречно Болып.	XI—XIII	17	68
Пиллово	Пилола		66	206
Плещевицы	Плешевичи	XII—XIV	7	28
.Поддубье	Поддубье		21	60
Подлодцы	Полотбицы	XII	13	72
Прологи	Проложки	г— —	10	40
Рабитицы	Робичицы	XII-XIV	22	108
Рогатино	Рогатино	XII—XIV	6	32
Сельцо,	Сельцо	XI—XIII	11	42
Систа	Систь	XI-XIV	31	140
Смедово	Смедово	XII-XIV	16	70
Современное название поселения	Название XV в. (по НПК)	Хронологические границы памятника (вв.)	Количество	
			дворов в конце XV в.	коробей пашни
Смердовицы	Смердовичи	XI—XII	18	80
Смолиговичи	Смолиговичи	XII	47	182
Сумино	Сумско	XI—XIV	17	60
Сяглицы	Сеглицы	XII—XIII	19	100
Терпилицы	Терпеличи	XI—XII	16	75
Ушевицы	Ушья Весь	XII	14	91
Холоповицы	Холопья Весь	—	16	60
Хотыницы	Хотыновичи	XI—XIII	37	145
Черная	Черное	XII—XIII	15	40
Череповицы	Чирковичи	XI—XIII	11	50
Яблоничи	Яблоничи	XI—XII	28	95
Примечание. Составлено по данным: Очерки по истории русской деревни X—XIII вв. М., 1956, с. 186—'192.
* Кроме этого, в сельце было 9 пустых дворов.
Таблица 2
Верхнее Полужьё. Поселения, располагавшиеся вблизи курганных могильников X—XV вв.
(конец XV — начало XVI в.)
Современное название поселения	Название XV в. (по НПК)	Хронологические границы памятника (вв.)	Количество	
			дворов в конце XV в.	коробей пашни
Большой Удрай	Удрай			5	50
Бор	Бор Радлицы	г—	8	14
Боршево	Борщово	XI—XII	2	6
Броды	Брод		—	—
Великое	Великое	—	12	50
Волосковичи	Волосковичи	—	2	12
Городня	Городня	XII—XIII	22	80
Г ородынька	Городнеж	1—	7	54
Заупорье	Заупорья	I—	5	30
Затуленье	Затуленье	—	пуста	
Ивня	Ивна	1		7	20
Кашицы	Кашицы	г—	3	16
Комарове	Комарове	<—	4	20
Косицкое	Косицкий пог.		24	150
Которская	Которский пог.	—	17	37,5
Красовицы	Красовица	•—	5	40
Лучки	Лучки	V—	1	8
Людятино	Людятино	—	5	23
Малый Удрай	Удрай	XI—XII	7	50
Наволок	Наволок	1—	10	—
Подгородье	Подгородье	*—	8	40
Старая Середка	Середка	—	3	15
Хотынь	Хотино		4	45
Хрепле	Хрыпль	XI—XII	2	13
Примечание. Составлено по данным: Очерки по истории русской деревни X—XIII вв., с. 196—198.
Рассмотрим характеристики выделенной группы поселений. На каждую из них в среднем приходилось по 6,9 двора, это в 2—3 раза больше, чем в среднем по пятинам. Каждая из деревень имела, конечно, свою индивидуальную судьбу, определявшуюся множеством причин. 5 деревень имели в конце XV в. скромные размеры в 1—2 двора, а одна — Затуленье — даже запустела;9 писец отметил в ней пустой двор, видимо, крестьянин вышел сравнительно недавно.
Характерно, что в Полужье вокруг рассматриваемых деревень также сложились достаточно значительные, хотя и более скромные (сказывалось различие в качестве почв), чем в районе Ижорского плато, массивы культурных земель — свидетельство труда многих поколений крестьян. В среднем на каждую из деревень приходилось по 36,8 коробьи пашни (около 100 га в трех полях), т. е. по 5 коробей на двор, что также выше показателей по пятинам. Особо следует отметить наличие большой запашки в мелких деревнях. Так, в Волосковичах на двор приходилось 12 коробей,10 в Лучках — 811, в Хрепле — 6,5.12 Соответственно велик и обежный оклад поселений, в среднем по 8 обеж на деревню.
Перед нами, несомненно, один из древнейших плацдармов сельского расселения. Некоторые из этих поселений в процессе формирования иерархической структуры стали административными центрами (Которский и Косицкий погосты-места), другие выросли в центры феодальных волостей — сельца и села.
Мы рассмотрели развитие сельского расселения в районах, где расположены два самых, значительных массива курганных могильников. Аналогичными, хотя и менее мощными, судя по числу выявленных памятников этого типа, были в пределах новгородских земель бассейны рек Плюссы, Шелони, Полисти, Ловати и ряд более мелких районов.
Общая линия развития сельского расселения в новгородских землях от рубежа первого и второго тысячелетий н. э. и до конца XV в. может быть восстановлена путем сопоставления картины распространения могильников с системой поселений новгородских земель на рубеже XV—XVI вв.
Разрастание и внутреннее уплотнение системы поселений в XIII—XIV вв. хорошо отражает топография курганных могильников и сменяющих их в это время жальничных захоронений. Так, Н. В. Хвощинской установлено, что в бассейне Нарвы и северо-восточном Причудье в XIII—XIV вв. функционировали
9 НПК, III, 324.
10 Там же, 339.
11 Там же, IV, 40.
12 Там же, III, 128.
все могильники XII—XIII вв.13 и, следовательно, синхронные с ними поселения. Кроме этого, здесь появился 31 новый жальник, что является свидетельством дальнейшего интенсивного развития системы расселения. Курганная культура северо-восточного Причудья и северной Плюссы характеризуются, по ее мнению, широким сочетанием финно-угорских и славянских элементов.14 Это позволяет утверждать, что система сельского расселения формировалась здесь, как и на Ижорском плато, в процессе активного культурного взаимодействия различных племен.
Постепенное разрастание древнейших плацдармов расселения, совпадающих с ареалами распространения курганных могильников, привело к слиянию некоторых из них и формированию обширных и уже более или менее однородных массивов поселений, среди которых указанные древнейшие выделялись показателями дворности и большей запашкой при деревнях. Так, в междуречье Луги и Плюссы сомкнулись, развиваясь навстречу друг другу, Ижорский и Плюсснинский массивы. Произошло это сравнительно рано, поскольку на территории Ямского и Ивангородского уездов располагалось в конце XV в. значительное число крупных, т. е. уже прошедших длительный путь развития поселений.
Подобным же образом Верхнелужский массив сомкнулся с Шелонским, а последний с массивами бассейнов Полисти и Ловати, которые уже в XI—XII вв. являли практически одно целое.
В конечном итоге к концу XV в. на обширном пространстве Шелонской, южной части Водской, Деревской и Бежецкой пятинах, а также в примыкающей к ним части Псковских земель мы застаем огромный однородный массив поселений, включающий в себя несколько десятков тысяч сел и деревень. Близкими оказываются и средние размеры поселений в этих районах, и средние расстояния между поселениями, и тенденции дальнейшего развития сельского расселения.
Изложенные наблюдения могут быть в небольшой степени дополнены сопоставлением данных писцовых книг и берестяных грамот, в которых упомянуто несколько десятков сельских поселений. Правда, далеко не всегда удается точно идентифицировать поселения, упоминаемые в грамотах с деревнями и селами писцовых книг. Трудно, например, даже предположить, в какой части новгородских земель находилась деревня Злостьицы, упомянутая в челобитье безвестного мельника,15 деревня (мест
13Хвощинская Н. В. Западные районы новгородской земли в начале II тысячелетия н. э. (по материалам погребальных памятников): Автореф. канд. дис. Л., с. 10.
14 Там же, с. 12.
,5Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1955 г. М., 1958, № 167.
ность?) Симовля,16 село Пытарево,17 или пожня Быковщина,18 поселения Гостьмеричи,19 или Рагуйлово.20
Вторая типичная трудность подобного анализа противоположна первой. В ряде случаев возможны (и, добавим, равнозначны) несколько — иногда десятки — вариантов идентификации. Так, упомянутая в грамоте № 15721 и № 31122 местность (поселение) Черенщани допускает по данным новгородских писцовых книг пять различных географических привязок — деревня Погоцы — четыре,23 а село (деревня) Озеры, или Озерцы,24 даже 15! Ясно, что от анализа столь нечетких сведений для наших целей приходится отказываться.
Иногда из текста грамоты неясно, идет ли речь о конкретном поселении или о местности. В грамоте № 178, где речь идет о покупке земли, упомянуто никак не определенное издателями название «Замолмовсови» (Замолмосовье). Ясно, на наш взгляд, что речь идет скорее всего о несколько искаженном автором грамоты названии земли, прилегающей к озеру Молсову (Мол-лосову),25 расположенному рядом с упомянутым в этой же грамоте озеру Хвойно. Но отдельное ли это поселение? В писцовых книгах отмечена расположенная на берегу этого озера однодверная деревня Молсово, имевшая большую распашку — 8 коробей.26 Но утверждать, что речь в грамоте идет о ней, нельзя.
Тем не менее за вычетом всех неясных случаев, некоторое число пунктов, фигурирующих в берестяных грамотах, можно уверенно идентифицировать с поселениями писцовых книг.
Рассмотрим эти немногочисленные сопоставления. Датируемая первой половиной или серединой XIV в. грамота № 324 представляет отрывок с коротким текстом: «... до селу на Княж острове.. .».27 Деревня с таким названием упомянута в писцовой книге Водской пятины (1500 г.). По крайней мере i г
16 Там же, № 178.
17Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1956/57 г. М., 1963, № 243.
*• А р ц и х о в с к и й А. В., Янин В. Л. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1962—1976 гг. М., 1978, № 477.
19 Там же, № 492.
20Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1956/57 г., № 297.
21 Там же.
22 Там же, № 311. — Эта грамота, адресованная Михаилу Юрьевичу, относится к рубежу XIV—XV вв.
23Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1958—4961 гг. М., (1963, № 403.
24Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1952 г. М., 1954, № 53. — Географическое название Озерова упоминается и в грамоте № 509. — См.: Арциховский А. В., Янин В. Л. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1962—1976 гг., с. 104—105.
25 НПК, III, 311.
28 Там же, 286.
27 Арциховский А. В. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1958—1961 гг., № 324.
полуторавековая история этого поселения не наложила большого отпечатка на его размеры. Княжостров выступал в XVI в. скромным однодворным поселением с 3 коробьями запашки в одном поле.28
Почти такая же судьба была у двух деревень в Бежецкой пятине. В грамоте № 494 упоминаются пункты Еремкинское и Кокова. Сходные названия встречаются в различных местах новгородских земель. Но текст грамоты позволяет предполагать, что эти поселения располагались в одной местности: «... осп(оди)не, село Еремкинское и Кокова, осп(оди)не у меня отнял, та ещо, осп(оди)не, напрасно ...» Речь идет, как.совершенно ясно, о земельном конфликте, а земли, которые были отняты у челобитчика, располагались, вероятнее всего, недалеко друг от друга и именно потому были захвачены одновременно. И действительно, в Никольском погосте в Шереховичах в 1501 г. зафиксированы деревни Еремина Горка и Коковино. В первой из них насчитывалось 3 двора (в них отмечено 6 крестьян), 9 коробей пашни, 3 обжи.29 В соседнем Коковино — 2 двора, 8 коробей пашни, 2,5 обжи.30 Перед нами развитые (по новгородским меркам), прочно вставшие на ноги деревни. Это вполне сообразуется с их более чем столетней историей — грамота датируется XIV — первой четвертью XV в. Вместе с тем по своим характеристикам обе деревни не отличаются от окружающих их соседей: средний размер поселений в волости Белой — 3,26 двора,31 средняя запашка — 3 коробьи.32
В грамоте № 516 упомянуты, как установили А. В. Арци-ховский и В. Л. Янин, две деревни Молвятицкого погоста Де-ревской пятины — Озерица и Вельмичи. В Озерицах к началу XVI в. было 5 дворов, 10 коробей пашни, 4 обжи.33 В Вельми-чах — 4 двора, 12 коробей и 6 обеж.34 Характеристики обеих деревень в 1,5—2 раза превосходят средний размер поселений в пятине, равный 2,5 двора.35 Это обстоятельство вполне согласуется с возрастом поселений: грамота № 516 датируется XII в., т. е. история деревень уже насчитывала к моменту составления книг по меньшей мере 250—300 лет.
Относящиеся к рубежу XIV—XV вв. грамоты № 519, 520, 521, представляющие собой единый комплекс документов, упоминают несколько поселений еще одной пятины — Шелонской. Деревня Сосна в Струпинском погосте была в 1539 г. 4—5-двор-
28 НПК, Ш, 34.
29 Там же, VI, 11.
30 Там же, 6.
31 Аграрная история, I, 231.
32 Там же, 249.
33 НПК, I, 682—683.
34 Там же, 659.
35 Аграрная история, I, 80, табл. 16.
ным поселением,36 что в два раза больше средних размеров шелонских деревень в это время. В деревне Кромиско (Кромско) в 1498 г. стояло 2 двора и было 12 коробей пашни.37 При типичных средних размерах запашка в ней на 30% превосходила средние по уезду показатели.38 В следующей из упомянутых деревень— Пожарищах — было в 1498 г. 3 двора, 12 коробей пашни, 100 копен сена и 3 обжи,39 т. е. она была несколько крупнее средней деревни Порховского уезда. В грамоте № 521 упомянуты две расположенные рядом друг с другом деревни с одинаковыми названиями — Горки (или Горка). Комментаторы грамоты убедительно показали, что это деревни того же Дубро-венского погоста.40 Одна из них в конце XV в. была трех-, а другая двухдверной.41 Размеры запашки в первой приближались к средним по уезду (4 коробьи), а во второй значительно их превосходили (6 коробей на двор). В целом размеры этих двух поселений можно оценить как несколько превосходящие среднеуездные.
В грамоте № 10 из Старой Руссы упомянуты населенный пункт Городище, расположенный в верховьях Северы (приток Шелони) в Должинском погосте. В 1539 г. поселение имело статус села. В городище была церковь, 4 церковных, помещичий и 3 холопьих двора. Значительной была запашка — 18 коробей (50—60 га в трех полях) и обежный оклад — 7,5 обжи.42 Стратиграфическая дата старорусской грамоты — XII в. Село Городище, таким образом, имеет не менее чем 250-летнюю историю.
Как видно по приведенным наблюдениям, временной фактор играет в развитии поселений важную роль. Длительное существование поселений обеспечивало постепенное — шаг за шагом— расширение его хозяйственного ареала, окультуривание все большей площади земель. Это достигалось трудом многих поколений крестьян.
Ясно, что фактор времени не был единственным. Как показано, некоторые поселения в течение столетий остаются крайне небольшими. Обусловить такой застой могли как почвенно-географические, так и социально-экономические условия.
Предложенные выводы о начале сельского расселения на Северо-Западе можно проверить с помощью другого рода расче-
зе Нам известны размеры одного из трех жеребьев в этой деревне: 2 двора, 10 коробей запашки, 3 обжи. — НПК, IV, 459.
37 НПК, IV, 186, 198.
38 Аграрная история Северо-Запада России в XVI в.: Новгородские пятины. Л., 1974, с. 90.
39 НПК, IV, 206. — В комментарии к грамоте ошибочно указано, что деревня Пожарища была мелкой деревней с обежным окладом в ’/в обжи.
40 Ар ц и х о в с к и й А. В., Янин В. Л. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1962—1976 гг., с. 121.
41 НПК, IV, 191, 207, 204.
42 Там же, 439—440.
тов. Так, в Деревской пятине за период между «старым» и «новым» письмом конца XV в. общее число поселений возросло с 8106 до 8898.43 Книга Деревской пятины составлена в 1495 г.44 В целом «старое» письмо древнейших НПК датируется концом 1470-х — началом 1490-х годов.45 Верхняя граница этой датировки вряд ли может быть отнесена к Деревской пятине; составление новых книг через 3—4 года после предыдущей переписи было явно нецелесообразно. О более значительном промежутке между переписями говорит и динамика числа поселений, дворов, людей, обеж между «старым» и «новым» письмом — она весьма существенна.46 Наиболее вероятным временем «старого» письма для Деревской пятины является рубеж 70—80-х годов XV в., т. е. между первым и вторым описаниями прошло около 15 лет.
За это время число поселений в пятинах выросло на 9,7%, а их среднегодовой прирост составил 0,6%. Если распространить этот темп на предыдущий период расселения, мы получим следующие данные о числе поселений в пятине: 1400 г. — 4900, 1300 г. —2800, 1200 г.—1100, 1100 г. —590, 1000 г. —270. Таким образом, начало формирования системы сельского расселения следует отнести к X в.
Иная картина наблюдалась на новгородском севере, где сельское расселение в XVI—XVII вв. сохраняло многие архаические черты. В Обонежской пятине за период между «старым» и «новым» письмом число поселений здесь выросло с 691 до 780.47 Если предположить, что между описаниями здесь прошел такой же промежуток времени, как и в Деревской пятине — 15 лет, то темпы прироста здесь окажутся значительнее и составят 0,86% в год. Произведя расчеты, аналогичные тем, что сделаны нами для Деревской пятины, получаем следующие данные о числе поселений в Обонежье: 1400 г. — 340, 1300 г.— 130, 1200 г. — 58. Система сельского расселения района, следовательно, начала формироваться на два-три столетия позже, чем в центральных районах новгородских земель.
С учетом этого обстоятельства получают объяснение неоднократно отмеченные исследователями архаические черты в сельском расселении новгородского севера, в частности существование гнездового типа расселения, изучение которого существенно продвинул М. В. Витов. Обратившись к материалам русского севера — Обонежской пятине, сохранившей многие архаические черты расселения,48 он выделил ряд районов (по
43 Аграрная история, I, с. 82, табл. 18.
44 НПК, I, 2.
45 Аграрная история, I, с. 14.
46 Там же, с. 82, табл. 18.
47 Там же, с. 257, табл. 152.
48 Витов М. В. Гнездовой способ расселения на Русском Севере и его происхождение. — Советская этнография, 1959, № 2, с. 32.
писцовым книгам XVI—XVII вв.), где гнездовой тип расселения прослеживается довольно уверенно. Так, ряд гнезд был выделен им в Шунгском погосте Обонежской пятины. Квалификация групп поселений как гнезд проведена на базе исследования топографии, топонимики края и дополнительно обоснована актовым материалом из сферы феодального землевладения.
Правда, даже северную архаику мы застаем в стадии распада. М. В. Витов на материалах того же Шунгского погоста предположительно выделил несколько сросшихся гнезд поселений. Это срастание — результат дальнейшего довольно длительного развития системы сельского расселения.
Такая качественная оценка расселения как системы срастающихся или сросшихся гнезд может быть дополнена количественным анализом. Четверть века назад в географии были разработаны и успешно опробованы приемы так называемого.
Рис. 1.	Рис. 2.	Рис. 3.
анализа ближайшего соседства. Метод заключается в измерении расстояний от каждого поселения до ближайшего к нему. Полученные величины подставляются в формулу, которая приводит к одному коэффициенту, характеризующему распределение поселений на земной поверхности. Формула имеет следующий вид:
я =-----°
0,5 (1]<A]N)
где 7?— искомый коэффициент, D — среднее расстояние между ближайшими соседями, А — площадь изучаемого района (в тех же единицах, что и D), N — число поселений на изучаемой территории. Значения 7? находятся в пределах от 0 до 2,15. Если поселения скучены (рис. 1), как при гнездовом типе расселения, 7? = 0 или принимает близкие к нему значения; если имеется равномерное (упорядоченное) расположение поселений на поверхности (рис. 3), 7?=2,15; при случайном распределении R = = 1,0 49 (рис. 2). Используя этот метод, мы получаем возможность ранжировать по непрерывной числовой шкале (от 0 до
49 Т о й н б и П., Ньюби П. Методы географических исследований. — В кн.: Экономическая география. М., 1977, вып. 1, с. 177—178.
3 Зак. 2608	за
2,15) степень случайности, скученности или равномерности распределения поселений на земной поверхности. Это позволяет избежать оценки совокупности «на глаз», т. е. уйти от субъективных моментов при описании различных ситуаций расселения.
Анализ ближайшего соседства, проведенный нами для Шунг-ского погоста (по данным М. В. Витова) показал, что сельское расселение этого района уже довольно далеко ушло от чисто гнездового типа. составил 0,88, т. е. распределение селений по территории погоста в XVII в. приближалось к случайному. Гнездовая архаика находилась в стадии распада, характернейшая черта которой — срастание отдельных гнезд, приводящее к их исчезновению и образованию сплошного массива поселений. Однако явления, исчезающие из реальной ситуации расселения, как правило, оставляют своеобразное реликтовое излучение в области топонимики.
М.. В. Витов отметил важность одного обстоятельства: названия гнезд поселений имеют часто патронимические окончания на «ичи», «ицы» или «не». Именно по этому признаку им был выделен ряд сросшихся гнезд.
Примечательно, что и в районе Ижорского плато значительная часть поселений имеет такие же характерные названия. Так, 27 поселений Ижорского плато из тех, рядом с которыми располагаются курганные могильники, имели патронимические окончания на «ичи» или «ицы» (см. табл. 1). Всего же в группе сел и селец этого района Водской пятины 60 из 141 имеют, по данным НПК, подобные явно патронимические окончания. Сходное явление фиксируют и новгородские берестяные грамоты. В нескольких грамотах-челобитных автором выступают группы крестьян из отдельных местностей. Сами названия этих групп весьма примечательны: «хрестяне Черенщани» (грамоты № 157, 311), «хрестяне Избоищане» (№ 307), «поклон ... от всех Паше-зерчевь» (№ 279), «поклон от Шижнян Побратиловиць» (№361), «поклон ... от всех Мрагвици» (№ 273). Помня, что большинство поселений новгородских земель в XIV—XV вв. это мелкие и мельчайшие деревни, мы вправе видеть в этих группах обитателей отдельных гнезд поселений.
Все вышеизложенное позволяет предполагать, что некогда гнездовой тип расселения был ярко выраженной господствующей формой сельского расселения в изучаемых районах. К концу XV в. этот этап расселения оказывается для южной части Водской, Шелонской, Деревской, Бежецкой пятин давно пройденным. Анализ ближайшего соседства, выполненный по картам А. М. Андрияшева, дал коэффициент в пределах от 0,88 до 1,28. М.. В. Витов высказал осторожное предположение о том, не является ли гнездовой тип расселения определенным этапом истории поселений всей Восточно-Европейской равнины.50 Как ви
50 Витов М. В. Гнездовой тип расселения... с. 40.
дим, это его предположение получает подтверждение на наших материалах. Но выделить какие-либо гнезда поселений в рассматриваемых районах новгородских земель в конце XV в. уже нельзя — среднее расстояние между поселениями составляло здесь в это время 2—2,5 км. Произошло полное срастание когда-то существовавших гнезд. Именно поэтому оказались безуспешными попытки М. В. Витова найти подтверждение своим предположениям на рисунках альбома Мейерберга.51
Однако данные археологии, сопоставленные с материалами. НПК, позволяют уверенно выявить многие центры древних патронимических поселений. Как правило, именно к ним прилегают общинные кладбища — курганные могильники, обслуживавшие несколько селений.52 53
Подтверждают существование гнездового типа расселения в различных районах Руси и наблюдения археологов. Так, по данным И. И. Ляпушкина, восточнославянские поселения лесостепной полосы располагались в VIII—IX вв. гнездами по 3— 4 поселения, отстоящими одно от другого на расстояние до 5 км.63
Говорит о гнездовом типе расселения, правда, не употребляя этого термина, и В. В. Седов. В обследованной им части Смоленщины он выделил «несколько небольших районов, где поселения расположены компактно».54 В каждой из этих отделенных одна от другой незаселенной полосой группе поселений В. В. Седовым выделены крупные селища, которым обычно сопутствуют курганные могильники. Их можно рассматривать, по заключению автора, как родоначальные поселения для каждой данной группы деревень. Легко выделяются на карте только несколько подобных групп, а чаще четкой границы между поселениями различных групп провести невозможно.55
Анализ ближайшего соседства в этом районе дал следующие результаты. Для комплекса поселений X в. 7?=0,59. Это самый низкий показатель из всех, полученных нами для различных районов. Однако даже такое значение коэффициента не дает возможности говорить о каком-либо классическом варианте гнездового типа расселения. Перед нами система поселений уже (или сразу) отошедшая от такого образца, хотя число деревень в ней еще невелико — лишь 23 поселения с уверенностью датируются X в.
61 Там же, с. 32. — Эта попытка оказалась безуспешной и еще по одной причине (см. об этом с. 101).
52 Седов В. В. Славяне Верхнего Поднепровья и Подвинья. М., 1970, с. 109.
53 Л я п у ш к и н И. И. Славяне Восточной Европы накануне образования Древнерусского государства (VIII — первая половина IX вв.). Л., 1968, с. 128.
54 Седов В. В. Сельские поселения центральных районов Смоленской земли. М., 1960, с. 31.
55 Там же.
В течение XI в. число поселений в гнездах значительно вырастает и достигает 92. Именно в это время происходит срастание отдельных гнезд, отмеченное В. В. Седовым. Эта ситуация находит отражение в росте значения R, который для XI в. равен 0,7. Идет, как видим, активный распад гнездовой системы; размещение поселений на поверхности Земли все больше приближается к случайному, хотя остатки гнездового типа еще ясно прослеживаются и по карте, и по значению R. В XII в. ситуация .расселения, характерная для XI в., в основном сохраняется, не меняется практически и значение R.
Таковы некоторые наблюдения над развитием сельского расселения в Русском государстве в период, предшествующий XV—XVII вв.
ГЛАВА 2
СЕВЕРО-ЗАПАД В XV — ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЕ XVI вв.
В конце XV в. свыше 70% селений новгородских пятин имели 1—2 двора и почти 90% —менее пяти дворов.1 По наблюдениям С. Б. Веселовского, деревня в 1—3 двора была основным типом поселения XIV—XV вв. и в Северо-Восточной Руси.2
Сравнительно крупные деревни (более 10 дворов) в новгородском регионе составляли лишь 2,5% от всех поселений (табл. 3). Ясно, что такая картина расселения была продуктом длительной эволюции, продолжавшейся несколько столетий.
Динамика расселения в первой половине XVI в. выявляет некоторые тенденции, действие которых можно распространить и на XV в. В этой связи следует особо подчеркнуть неизменность удельного веса мельчайших деревень (1500 г. — 70,6%, 1540 г. — 69,9%). Правда, совокупный показатель отнюдь не свидетельствует о том, что положение оставалось стабильным повсюду.
Наоборот, в отдельных районах Новгородской земли они изменялись довольно сильно. Но поскольку трансформации эти происходили в разных направлениях, они уравновешивали друг друга. Поэтому необходимо обратиться к порайонным и относящимся к строго сопоставимой территории данным. Выясняется, что в Деревской пятине между 1500 и 1540 гг. процент одно-дворных деревень возрос, а среднее число дворов на селение несколько снизилось. Наоборот, в Новгородском и Старорусском уездах Шелонской пятины процент однодворных деревень сократился, а среднее число дворов на селение увеличилось.3
Уменьшение размеров поселений в Деревской пятине объясняется прежде всего не отселениями на починки, а моровыми
1 Аграрная история Северо-Запада России. Л., 1970, с. 324 (в дальнейшем: Аграрная история, I).
2 Веселовский С. Б. Село и деревня Северо-Восточной Руси XIV— XVI вв. М.; Л., 1936, с. 26.
3 Аграрная история Северо-Запада России в XVI в.: Новгородские пятины. Л., 1974, с. 32, 114—115 (в дальнейшем: Аграрная история, II).
поветриями и другими причинами, вызвавшими здесь общее сокращение населения. А увеличение числа дворов на селение в двух уездах Шелонской пятины отчасти было связано с семейными разделами крестьянских хозяйств, которые в начале XVI в. были в этом районе относительно более населенными.
Таблица 3
Новгородские пятины. Распределение селений по числу дворов (конец XV — первая половина XVI в.)
Число дворов в поселении	Количество селений	
	Конец XV — начало XVI в.	1539-1545 гг.
1	6971 (40,6)	2904 (37,6)
2	5148 (30,0)	2576 (32,3)
3—4	3148 (18,5)	1838 (23,1)
5—6	896 (5,2)	366 (4,6)
7—8	374 (2,2)	100 (1,3)
9—10	179 (1,0)	43 (0,5)
11—20	329 (1,9)	47 (0,5)
21—49	86 (0,5)	2 (0,07)
50	18 (0,1)	1 (0,03)
Всего . . . .	17149 (100,0)	(	7967 (100,0)
Примечание. Для конца XV — начала XVI в. учтено 180 погостов, для 1539—1545 гг.— 121; жилых дворов соответственно 46 102 и 18 427, дворов на селение — 2,7 и 2,3 (в скобках указаны данные в процентах).
Таким образом, в первой половине XVI в. в Северо-Западной Руси тенденции к укрупнению селений проявлялись сравнительно слабо. А о сселениях крестьян помещиками или запретах выселяться на починки вообще говорить не приходится.4
Вторая особенность этого времени — активное формирование новых единиц расселения. Так, за первую половину XVI в. в Шелонской пятине, по нашим расчетам, возникло около 700 новых поселений, в 18 Заонежских погостах в период между 1496 и 1563 гг. — 611 новых деревень.5 Значительно выросло число поселений в Тверской половине Бежецкой пятины. За полвека здесь возникло 1637 новых поселений,6 т. е. их общее число возросло на 52,6%, а среднее расстояние между поселениями уменьшилось до 1,9 км. Высокими были темпы возникновения новых поселений в Обонежской пятине. За семь десяти
4 Напомним, что переписи конца 1530-х — первой половины 1540-х годов, по которым мы судили об изменениях в первой половине XVI в., охватывают поместные земли.
5 Аграрная история, II, с. 244.
6 Там же, с. 185.
летий их количество увеличилось на 24% (с 2578 до 3189), в то время как в Шелонской пятине за полвека — примерно на 12— 14%, в Деревской пятине — на 7—8%.7 Эти показатели вполне согласуются с данными о средних расстояниях между поселениями: в районах с меньшей плотностью поселений наблюдаются более высокие темпы их возникновения.
Ряд важных характеристик позволяет получить анализ развития системы поселений какого-либо района с помощью методов математической статистики. Населенные пункты могут быть представлены в виде мцожества размещенных на некоторой площади дискретных точек. Математические зависимости, возникающие в таких точечных множествах, позволяют выявить существенные характеристики изучаемых процессов. Особенно важной для нашей проблемы является связь числа точек на данной площади с расстояниями между точками.
М. К. Бочаровым исследованы возникающие в точечных множествах зависимости между площадью (S), числом точек на ней (N) и средним расстоянием между точками (L).8 Воспользуемся этими результатами для изучения демографических процессов в новгородских землях (табл. 2)..
Таблица 4
Новгородские земли. Система поселений (конец XV — начало XVI в.)
Пятины	Площадь, кма	Число погостов и волостей	Число селений	Среднее число дворов на 1 селение	Среднее расстояние между селениями, км	Среднее расстояние между погостами-местами, км	Площадь, приходящаяся на 1 селение, км2
Шелонская . . .	31800	80	6200	2,65	2,4	22	5„1
Деревская . . .	35700	67	8898	2,50	2,1	25	4,0
Водская ....	80600	43	4385	3,21	4,7	47	18,0i
Обонежская (4 погоста) ....	8055	4	780	1,21	3,5	50	10,3
Бежецкая (Тверская половина)	16300	38	3123	2,30	2,4	22,8	5,1
Как видно из табл. 4, к концу XV в. густота расположения поселений на местности была весьма велика: средние расстояния между поселениями (L) в Шелонской и Бежецкой пятинах составляли 2,4 км, в Деревской пятине — даже 2,1 км. В менее освоенных по сравнению с ними четырех заонежских погостах
7 Там же, с. 31.
8 Бочаров М. К. Методы математической статистики в географии. М., 1971, с. 119—126.
Обонежской пятины среднее расстояние между селениями равнялось 3,5 км. В Водской пятине этот показатель был равен 4,7 км, но следует отметить, что эта пятина состояла из двух отличающихся друг от друга частей: хорошо освоенной территории Ладожского, Копорского, Ореховского и Новгородского уездов и малонаселенной карельской части. В первом районе L приближалось, вероятно, к L соседней Шелонской пятины (2,4 км), в то время как в Карелии поселения были разбросаны чрезвычайно редко.
Мы оперируем только средним расстоянием между поселениями и, к сожалению, лишены возможности получить такие существенные характеристики изучаемых множеств, как среднее квадратическое отклонение, коэффициент вариации и другие, так как для их вычисления требуется локализовать зафиксированные в писцовых книгах поселения на карте, что далеко не всегда возможно.
Исследователи отмечали, что для севера европейской части СССР характерен гнездовой тип расселения: мелкие деревни разбросаны группами на значительном расстоянии, и такие гнезда разделены малонаселенными территориями.9 М. В. Витов предположительно связал такие гнезда с древними патронимиями, сложившимися в процессе распадения «печищ».10 Не останавливаясь на разборе этого предположения, отметим только, что подобный тип расселения часто можно объяснить почвенно-географическими факторами — возникновению близко расположенных поселений способствовало неравномерное расположение удобных для заселения мест.11 Поэтому при рассмотрении выведенных нами характеристик (L) следует помнить, что в пятинах существовали районы, где среднее расстояние между поселениями было меньше среднего по пятине в целом (гнезда поселений), и районы, где оно было больше среднего по пятине— здесь поселения располагались на больших расстояниях друг от друга. Эта вполне естественная неравномерность нашла отражение в источниках.
Так, по свидетельству современника (XVII в.), в Заонежье «деревня от деревни на переездах версты по 2 и по 3, и по 5, и по 10, и по 15, и по 20, и по 30, и по 40 и болыпи». 20, 30 и 40 верст между деревнями, возможно, встречались и редко, автор документа дворянин В. Золотарев, посланный для производства переписи и сыска беглых крестьян, привел их скорее всего для иллюстрации сложности и накладности порученного ему дела. По свидетельству крестьян волости Большая Шалга (1628 г.),
9 Витов М. В. Историко-географические очерки Заонежья XVI—XVII вв. М., 1962, с. 18.
10 Там же, с. 184.
11 В пользу этого предположения говорит и то, что на степном юге Восточной Европы поселения более или менее равномерно покрывают всю территорию.
деревни стояли «врозне от деревни до деревни версты по 2 и по 3 и больши». Встречались и обратные случаи, когда в силу почвенно-географических или иных (близость монастыря, погоста и пр.) причин деревни стояли «смежно, однодворки и по два двора».
Важным элементом системы поселений новгородских земель наряду с городами, деревнями и погостами являлись села и сельца. Писцовые книги конца XV в. содержат описания нескольких сотен поселений этого статуса. Больше всего их было в Водской пятине (свыше 200), в Деревской пятине( немногим более 100). В Шелонской же отмечено менее 50.
Суть различий между разными типами сельских поселений (селом, сельцом, деревней) давно интересовала исследователей. Первое, что бросалось в глаза и было сразу отмечено, — наличие в сельце владельческого двора. Ю. В. Готье полагал даже, что сельцо это «двор помещика или вотчинника, расположенный отдельно от тянущей к нему деревни».12 С разными оговорками высказывали это же мнение К- А. Неволин, А. С. Лаппо-Дани-левский, В. О. Ключевский и другие авторы.13 К. А. Неволин считал сельцо также и генетическим центром округи («первоначальное поселение для известной округи», по его выражению). Это суждение поддержал П. А. Соколовский.14
Сравнительно рано было выделено главное, хотя, может быть, и не столь заметное, — отличие сельца от села и деревни. Н. И. Костомаров еще в 1860 г. писал, что «различие между селом и сельцом состоит только в величине их».15 Это утверждение встретило возражения со стороны некоторых дореволюционных авторов, полагавших подобный признак неопределенным, поскольку размеры поселений разных типов бывали самые различные.16
Однако впоследствии устойчивое существование различий между средними размерами поселений разных типов были вполне доказано. Такое положение подтверждается и на массовом материале Северо-Запада Руси. Другие признаки разных типов поселений варьируются, и их наличие поддается выявлению только при рассмотрении больших групп поселений. Так, церкви,
12 Готье Ю. В. Замосковный край в XVII веке. М., 1906, с. 129.
13 Ключевский В. О. Курс русской истории. М., 1908, ч. 2, с. 365— 366; Лаппо-Данилевский А. С. Организация прямого обложения в Московском государстве со времен смуты до эпохи преобразований. СПб., 1890, с. 89; Неволин К. А. О пятинах и погостах Новгородских XVI в. СПб., 1853, с. 100—10.1. — К этому мнению как будто склонялся и С. Б. Веселовский, называвший сельца «господскими резиденциями». — См.: Веселовский С. Б. Село и деревня... с. 24.
14 Соколовский П. А. Очерк истории сельской общины на севере России. СПб., 1877, с. 55.
15 Костомаров Н. И. Очерк домашней жизни нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях. СПб., I860, с. 9.
16 Шиманский М. Рязанский уезд в XVI в. Рязань, 1911, с. 33—34.
не являясь постоянным признаком северо-западного села, встречаются в селах гораздо чаще, чем в поселениях других типов. То же можно сказать о владельческих дворах: не являясь обязательным элементом села или сельца, они встречаются в этих поселениях гораздо чаще, чем в деревнях. Крупные поселения — село и сельцо — чаще, чем поселения других типов являлись и генетическими центрами округи, т. е. пунктами, возникшими на начальной стадии расселения. Это хорошо видно на материалах Копорского и Ямского уездов Водской пятины.17
Пятины различались не только по количеству сел и селец, но и по их характеристикам (табл. 5). В Деревской пятине средний размер села не достигал 11 дворов, а средний размер сельца равнялся 5,2 двора. В соседней Шелонской пятине эти показатели были гораздо выше. На одно село в среднем приходилось 39,5 двора, а на сельцо 10,4. Еще крупнее были сельца в Водской пятине—13 дворов в среднем на каждое из 118 селец. Средний размер села здесь равнялся 27 дворам, т. е. села, так же как и в Деревской пятине, были примерно в два раза крупнее селец. Кроме этого, в Водской пятине можно выделить группу поселений неустойчивого статуса, которые в описаниях фигурируют то под названием сельца, то под названием села.18
Основным занятием населения в большинстве сел и селец в новгородских землях было земледелие. Об этом свидетельствуют неотличающиеся от средних по пятинам показатели запашки и сенокосов. Промысловыми были лишь отдельные селения этого типа.
Характерным для сел и селец является частое наличие в них господских дворов (табл. 5). Можно предположить, что нередко превращение деревни в сельцо происходило в результате устройства в ней владельческого двора, которое вызывало рост населения. Господскому двору, как правило, сопутствовали холопьи дворы. Но основную массу населения сел и селец в конце XV в. составляли крестьяне. Количество непашенных дворов было невелико и составляло в Водской пятине около 1:%, в Шелонской— около 3%, в Деревской — чуть больше 4%.
Относительно редко в селах и сельцах встречались церкви. Как видно из табл. 5, в конце XV в. церковь имелась лишь, в одном из десяти таких поселений (31 церковь на 309 поселений), причем в селах они встречались чаще, чем в сельцах.
Число сел и селец значительно разнилось по пятинам (табл. 5). По-видимому, их количество в известной мере зависело от числа волосток в пятине, т. е. от сложившейся картины
17 См. с. 23—24 настоящей книги.
18 НПК, III, 343, 423, 515, 565, 600, 615, 620, 655, 719, 721, 739, 811, 841, 853, 893, 896, 902, 942, 952. — Напр., поселение Удосоль определено писцом сначала как сельцо (НПК, III, 535), а затем как село: «...а непашенных в том сельце». «А по старому письму село да две деревни» (НПК, III, 536).
Таблица 5
Села и сельца Новгородских пятин (конец XV — начало XVI в.)
Пятины	Села									
	Число		Дворы					Коробья пашни	Копны сена	Обжи
	сел	церквей	церковные	помещичьи	холопьи	крестьянские	всего			
Водская . .	38 (1)	3(0,1)	8 (0,2)	26 (0,6)	40 (1,1)	958 (25,3)	1032 (27,2)	4072 (107,2)	17068 (450)	988 (26,0)
Деревская	4 (1)	1 (0,2)	2 (0,5)	3 (0,7)	6 (1,6)	32 (8,0)	43 (10,7)	94 (23,5)	800 (200)	45 (11,2)
Шелонская	2 (1)	1 (0,5)	3 (1,5)	—	—	76 (38)	79 (39,5)	345 (172,5)	4350 (2175)	88,5 (44,2)
Всего . .	44(1)	5(0,1)	13 (0,3)	29 (0,7)	46 (1,0)	1066 (24,2)	1154 (26,2)	4511 (102,5)	22218 (505)	1121,5 (25,5)
Продолжение таблицы 5
Пятины	Сельца									
	Число		Дворы					Коробья пашни	Копна сена	Обжи
	селец	церквей	церковные	помещичьи	холопьи	крестьянские	всего			
Водская . .	118 (1)	3 (0,02)	3 (0,02)	71 (0,6)	76 (0,6)	1402 (11,8)	1552 (13)	6116 (52)	32109 (272)	1513 (12,8)
Деревская	107 (1)	19(0,2)	40 (0,4)	93 (0,9)	163 (1,5)	256 (2,4)	652 (5,2)	938 (9)	11834 (111)	452 (4,2)
Шелонская	19 (1)	4(0,2)	7(0,4)	12 (0,5)	26 (1,4)	148 (7,7)	193 (10,4)	997 (52)	6630 (349)	213,5 (11,2)
Всего . .	244 (1)	26 (0,1)	50 (0,2)	176 (0,7)	265 (1,1)	1806 (7,4)	2297 (9,4)	8051 (33)	50573 (207)	2188 (9,0)
Примечание. Кроме того, в Водской пятине было 21 поселение неустойчивого статуса, которые писцы именовали то селами, то сельцами. В среднем на каждое из этих селений приходилось по 18 дворов и 17,5 обжи. Таким образом, по своим характеристикам они занимали промежуточное положение между селами и сельцами; в скобках указаны средние данные в физических единицах на одно поселение.
феодального землевладения. В Водской пятине, где было наибольшее число сел и селец, по старому письму писцовых книг 1500 г. насчитывалось наибольшее количество волосток (1543), причем их средний размер равнялся всего 9,5 обжи.19 В Деревской пятине, где было почти в два раза меньше сел и селец, чем в Водской, число волосток по старому письму было в полтора раза меньше, чем в Водской пятине .(1089), а их средний размер был почти в два раза больше (17,5).20 В Старорусском и Порховском уездах Шелонской пятины тогда же насчитывалось менее 500 волосток средним размером 15 обеж. Сел и селец здесь также было немного. Весьма неблагоприятной для возникновения сел и селец была структура землевладения в Бежецкой пятине. Здесь на 10,5 тыс. обеж располагалось всего 231 волостка,21 а их средний размер составлял 45 обеж.
Наши предположения находят подтверждение при рассмотрении процессов возникновения селец в XVI в. после изменений, которые принесла на новгородские земли поместная система. В Деревской пятине значительных сдвигов не произошло — число волосток и их средний размер остались по новому письму книг конца XV в. примерно такими же, как по старому письму.22 В Бежецкой пятине в результате введения поместной системы число волосток выросло более чем в два раза, а средний размер их уменьшился с 45 до 18 обеж.23 И не случайно мы застаем здесь в середине XVI в. активный процесс возникновения селец (табл. 6). Перед нами несомненно недавние деревни. В 35 сельцах писцы отметили 26 церквей и о 21 из них они заметили: «стала ново»,24 иногда подробно указав, что строительство предпринял живущий здесь же владелец.25 Барский двор становился центром сельца. В Бежецкой пятине важным элементом, выводящим размеры сельца за средние по пятине показатели размеров поселений, являются в середине XVI в. людские дворы, которыми обросли усадища. Холопьи дворы здесь составляют весьма значительную часть дворов в сельцах (91 из 184, т. е. почти 50%).
Наконец, церковь, которая в конце XV в. редко встречалась в сельцах и даже селах, становится частым спутником господского усадища. Соответственно выросло и число дворов церковного причта.
19 Аграрная история, I, с. 186.
20 Там же, с. 87.
21 Там же, с. 229.
22 Там же, с. 90.
23 Там же, с. 237.
24 НПК, VI, 135, 1'86, 195, 209, 211, 231, 262, 276, 279, 287, 326, 357, 363, 368, 377, 380, 409, 467, 490, 514, 525, 549.
25 НПК, VI, 279: «.. .а ставили церковь Иванов отец Федор да брат его Яков Нечаев своими крестьяны».
Таблица 6
Села и сельца новгородских пятин (середина XVI в.)
Пятины	Села										
	Число		Дворы						Коробьи пашни	Копны сена	Обжи
	сел	церквей	церковные	помещичьи	холопьи	крестьянские	пашенные	всего			
Бежецкая 1545 г.	4 (1)	8 (2)	8 (2)	4 (1)	19 (4,7)		6 (1,5)	37 (9,2)	80,5	870	17,5
Шелонская Пор-ховский у. 1539 г.	з (1)	з (1)	8 (2,7)	3 (1)	7 (2,3)	3 (1)		21 (7)	(20,1) 36 (12)	(217,5) 1400	(4,4) 14,5
Шелонская Новгородский у. середина XVI в. . .	—	—	—		—		—	—	—	(466)	(4,8)
В том числе: старые . . .	—	—	—	—	—	—	—	—	—	—	—
новые . . .	—	—	—	—	—			—	—	—	—
Продолжение таблицы 6
Пятины	Села		Сельца								
	Число		Дворы						Коробьи пашни	Копны сена	Обжи
	селец	церквей	церковные	помещичьи	ХОЛОПЬИ	крестьянские	пашенные	всего			
Бежецкая 1545 г. Шелонская Пор-	35 (1)	26 (0,7)	45 (1,3)	36 (1,0)	91 (2,6)	н (0,3)	2 (0,1)	184 (5,3)	479 (14)	2825 (80)	152 (4,3)
ховский у. 1539 г. Шелонская Новгородский у. сере-	9 (1)	6 (0,7)	18 (2)	9 (1)	16 (1,8)	17 (1,9)	3 (0,3)	63 (7)	246 (27)	4330 (481)	45 (5,0)
дина XVI в. . . В том числе:	68 (1)	17 (0,3)	6 (0,1)	56 (0,8)	35 (0,5)	338 (5,0)	12 (0,2)	447 (6,6)			426 (6,3)
старые . . .	6 (1)	4 (0,7)	4 (0,7)	4 (0,7)	3 (0,5)	7,9 (13,1)	1 (0,2)	91 (15,1)	—	—	106 (17,6)
новые . . .	44 (1)	10 (0,2)	2 (0,1)	35 (0,8)	19 (0,4)	222 (5,0)	3 (0,1)	281 (6,4)			231 (5,2)
Примечание. Под старыми сельцами подразумеваются поселения, имевшие статус сельца уже в XV в., под новыми — получившие такой статус в XVI в. (в скобках указаны средние данные в физических единицах на одно поселение) ..
Активным был процесс возникновения селец в Новгородском уезде Шелонской пятины. На той территории, по которой имеются сопоставимые данные за 1498 и 1582 гг.,26 находилось в 1582 г. 68 пустошей, «что были сельца». О шести из них известно, что они были сельцами уже в 1498 г., статус 18 для 1498 г. неизвестен, а 44 превратились из деревень в сельца в XVI в. (см. табл. 6). Для последней группы характерно, как и в Бежецкой пятине, частое присутствие господских дворов и примерно такой же средний размер (6,4 двора). Интересно, что средний размер старых, существовавших еще в конце XV в. селец был гораздо выше —15,1 двора. Чаще стали встречаться в сельцах церкви.
Л. В. Черепнин полагал, что процесс образования однодверных и двухдверных починков и деревень «предполагает разукрупнение больших жилых поселков и индивидуализацию сельскохозяйственного производства».27 На Северо-Западе Руси об образовании однодверных и двухдверных деревень путем выселения из больших сел говорить не приходится. Наиболее распространенным типом расселения было постоянное деление мелких поселений, от которых отпочковывались и садились на новые места молодые семьи («от отцов дети и от дядь племянники»).
Возникновение поместной системы обозначило новый этап в развитии системы поселений. Помещики быстро укрепились в старых, возникших еще во времена новгородской независимости центрах феодальных волосток. Но число таких центров оказалось недостаточным, так как «бурное массовое развитие поместного землевладения перехлестнуло наличность старых сел».28 Поэтому мы наблюдаем в первой половине XVI в. быстрое увеличение числа сел и селец. Поместное сельцо быстро становилось хозяйственным центром владения. Сюда — в господское усадище — поступали натуральные платежи, прилегающие к сельцу угодья были местом выполнения крестьянского изделья и т. п. Следующим шагом помещика часто было устройство церкви. С ее возникновением возрастала независимость поместья от погоста и «старых сел» как культовых центров.
А. М. Андрияшев определял общее для конца XV в. число поселений в новгородских пятинах в 30 тыс.29 Его расчет был весьма приблизительным: он просто умножил определенное им число поселений в Шелонской пятине (около 6 тыс.) на коли
26 Аграрная история, II, с. 111—112.
27 Черепнин Л, В. Образование Русского централизованного государства. М., 1960, с. 178.
28 Р о м а н о в Б. А. Разыскания о русском сельском поселении эпохи феодализма (по поводу работ Н. Н. Воронина и С. Б. Веселовского).— В кн.: Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII—XVII вв. М.; Л., 1960k, с. 412.
29 Андрияшев А. М. Материалы по исторической географии Новгородской земли. М., 1914, с. LX.
чество пятин. Попытаемся уточнить эти данные. На территориях, охваченных описаниями конца XV — начала XVI вв., находилось около 23 тыс. поселений. Не попали в них поселения Белозерской половины Бежецкой пятины (21 тыс.кв. км)30 и большая часть Обонежской пятины (около 100 тыс. кв. км). Принимая для Белозерской половины такое же среднее расстояние между поселениями, как и для Тверской половины, мы можем определить число существовавших здесь поселений примерно в 4400. А в неучтенной нами части Обонежской пятины существовало (при той же плотности, какая характерна для четырех заонежских погостов, L = 3,5 км) примерно 9800 поселений.
Таким образом, в конце XV в. на обширном пространстве новгородских земель насчитывалось 37—38 тыс. поселений. Как указывалось, за первую половину XVI в. в пятинах возникло большое число новых поселений (по нашим расчетам, охватившим не всю территорию, — около 3,5 тыс.). Следовательно, в середине XVI в. в новгородских землях существовало около 40 тыс. поселений. Это наибольшее их число за всю историю изучаемого района. Затем начинается постоянное сокращение этого показателя, вызванное сначала кризисным потрясением конца XVI в., но имевшее в основе более глубокие причины. А. М. Андрияшев отмечал, что на территории Шелонской пятины к середине XIX в. осталось не более 10—15% поселений, существовавших в XVI в.31 М. В. Витов установил, что количество поселений Заонежских погостов не увеличивалось с XVI в., и на этом основании говорил об окончании процесса колонизации данной местности.32
На XVI в. падает окончание длительного, составившего эпоху в хозяйственном развитии страны процесса массового создания новых поселений. Это не означает, конечно, что возникновение таковых уже не имело места, но их постоянное образование переставало быть ведущим процессом в хозяйственном освоении территории в силу целого комплекса новых социально-экономических факторов. Сосуществование громадного количества поселений приводило к тому, что выбор места для каждого нового починка становился все более затруднительным, во-первых, вследствие того, что множество удобных для поселения мест было уже занято, а, во-вторых, потому что хозяйственные аре
30 Аграрная история, I, с. 322.
31 Андрияшев А. М. Материалы... с. XLI.
32 Витов М. В. Историко-географические очерки Заонежья, с. 184.— Под термином «колонизация» М. В. Витов понимает процесс расширения этнической территории (с. 52). Что же касается хозяйственного освоения территории, часто обозначаемого термином «колонизация» (внутренняя колонизация земель и пр.), оно еще, конечно, далеко не завершилось. В другой работе временем, когда прекратился рост количества поселений в Заонежье, назван XV в. — См.: Витов М. В., Власова И. В. География сельского расселения Западного Поморья в XVI—XVIII вв. М., 1974, с. 182.
алы деревень часто стали соприкасаться, и «вклиниться» между ними становилось делом все более затруднительным, часто приводившим к возникновению конфликтов.
Выразительный пример такого рода споров дает правая грамота, выданная около 1492 г. крестьянину Кирилло-Белозерского монастыря на разделанную им полянку, из-за которой он спорил с крестьянином Мартыном Косяком Сямской волости ’Вологодского уезда.33
М. Косяк, ссылаясь на рассказ отца, утверждал, что между монастырской деревней Левшино и деревней Корчмитово, где жил он сам, существовала четкая межа («поперек тое горки»), через которую «перелез» И. Онисимов, в течение 12 лет пахавший «силою» корчмитовскую землю. Призванный к ответу И. Онисимов утверждал, что деревню эту великий князь Василий Васильевич дал монастырю «без отвода», поскольку в то время был «лес дичь к Корчмитову, а топор с топором не сшелся».34 «Лучшие люди», привлеченные истцом в свидетели, заявили, что «розвод не бывал, розвода не ведаем». Документ рисует яркую картину столкновения хозяйственных ареалов двух растущих поселений, в ходе которого устанавливается граница между ними.
Похожий случай зафиксирован грамотой великого князя Василия Ивановича по спорному делу о землях между властями Кирилло-Белозерского монастыря и Иваном Максимовым, Гридей Максимовым и др.35 Суть конфликта состояла в том, что «Прошка деи Давыдов да его дети Федко да Левуша пожгли осек, да и межу сорали промеж монастырские деревни Колыш-кина на промежи своею деревнею Елданицы».36 Перед нами случай явного «выпирания» хозяйственного ареала деревни. Выросшее за несколько предшествующих лет хозяйство деревни Елданицы (П. Давыдов «да его дети») требовало естественного расширения и в процессе этого расширения сломало «феодальную перегородку», в результате чего и возник спор.
Еще один пример конфликта на границах двух поселений отложился в грамоте, зафиксировавшей спор крестьян села Городищского (Галичский уезд) с Симоновым монастырем. В первой четверти XV в. хозяйственные угодья села сократились из-за уменьшения населения во время мора. Запустевшие выти были захвачены монастырем. Когда спустя четыре десятилетия село восстановилось и подрядившийся на одну из вытей крестьянин стал косить когда-то принадлежавшие волости пожни, это вызвало конфликт с монастырскими властями.37
33 АСЭИ, II, № 287, с. 199—200.
34 Там же, с. 199.
35 Там же, № 305, с. 260—261.
36 Там же, с. 261.
37 Там же, № 383, с. 383—384.
Далеко не всегда, конечно, удается на основании данных актового материала установить, что земельный конфликт происходит на границах того или иного растущего хозяйственного комплекса — села, деревни, слободы или починка. Подобная информация не интересовала составителей и потому, видимо, чаще всего не проникала на страницы документа. Поэтому общее число случаев, подобных вышеописанным, было значительно большим, чем то, что достоверно устанавливается по актам.
Представление о динамике подобных процессов может дать общий ход борьбы за землю на Руси. А. Д. Горским неоспоримо доказано нарастание в Русском государстве борьбы за землю на протяжении почти всего XV в.38 Такая динамика позволяет предположить, что сообразно общему нарастанию выросло и число конфликтов, возникших в результате развития отдельных единиц расселения. Быстрое увеличение общего числа поселений и рост отдельных сел и деревень (то и другое не подлежит сомнению) умножали споры на границах хозяйственных ареалов деревень, способствовали подъему общей интенсивности борьбы за землю, происходившей в условиях растущей плотности населения.
Свидетельство сложности отношений еще одного рода, возникавших в процессе расселения, мы имеем в берестяной грамоте № 311, которую А. В. Арциховский дает в следующей транскрипции: «Господину своему Михаилу Юрьевичу хрестяни твои Че-реншани чело бию, те што39 еси одода деревенку Климецу Опарину. А мы его не хътимо. Не суседнеи человеко. Волено бъ дейты».40
А. В. Арциховский и Л. В. Черепнин считают (с рядом различий в трактовке), что речь здесь идет о переходе деревни от одного феодала к другому.41 А. В. Арциховский при этом полагает, что деревня была отдана Михаилом Юрьевичем своему мелкому вассалу в форме какого-то временного держания, так как в случае полной передачи крестьяне уже не могли бы обратиться к прежнему хозяину. Аргументы, приводимые черенша-нами, А. А. Арциховский истолковывает следующим образом: «Климец Опарин не соседний человек, т. е., очевидно, слишком далеко живет».42 Второй аргумент — «волено бъ дейты» — пере
38 Горский А. Д. Борьба крестьян за землю на Руси в XV — начале XVI вв. М., 1974, с. 191.
39 Предложенное В. И. Борковским чтение «биюте што» представляется более правильным, нежели «бию те што».
40 Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок >1956/57 г. М., 1963, с. Л44—145.
41 Там же, с. 144—'145; Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник. М., 1969, с. 173.
42 Арциховский А. В., Борковский В. И. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок 1956/57 г., с. 145.
водится им как «своевольно поступает».43 Толкование, данное А. В. Арциховским первому аргументу, не кажется убедительным. Отдаленность местожительства феодала не могла вызвать столь резкой реакции крестьян (кстати, далеко от Череншан живет и Михаил Юрьевич). Эта отдаленность часто бывала даже выгодна крестьянам, так как при этом ослабевал контроль со стороны феодала, а это при издольной форме ренты, господствовавшей на Новгородчине, увеличивало возможность утайки части выращенного урожая от феодала.
Л. В. Черепнин дал фразе «не суседний человек» другое толкование. Челобитчики, по его мнению, считают, что Климец Опарин не имеет права владеть деревней в связи с тем, что «он не является совладельцем земли, принадлежащей Михаилу Юрьевичу».44 Такое прочтение вызывает недоумение уже при первом взгляде («не суседний человек» = «не совладелец»?). Оно выглядит еще более неубедительным, если обратиться к предыдущему, помещенному в работе несколькими строками выше утверждению Л. В. Черепнина по адресу этой же грамоты. «Очевидно,— пишет он, комментируя причину появления грамоты,— произошел акт отчуждения крестьян с земли одним феодалом другому, не связанному с ним какими-либо вассальными отношениями».45 О каком же совладении можно говорить, если уже произошел акт отчуждения земли?
Полагаем, что полное и непротиворечивое истолкование грамоты может быть дано, если признать Климеца Опарина крестьянином-новоприходцем, который путем поряда с Михаилом Юрьевичем обосновался в пустовавшей деревеньке. В этом случае обе фразы крестьянской мотивировки выступают как взаимосвязанные части одного целого. Климец Опарин — «не суседний человек» — оказался плохим соседом, т. е. членом общины, поскольку выступил своевольным, не считающимся с интересами других, хозяином. Вероятнее всего, это своеволие касалось вопросов пользования какими-то общинными угодьями.
Таким образом, если принять предположение о том, что Климец крестьянин, у нас останется одно затруднение — то, что деревенька была дана (курсив мой. — А. Д.) Климецу. Но если
43 Считаем этот перевод верным и более предпочтительным, чем тот, на котором настаивал Л. В. Черепнин—1 «волен бог да и ты». Чтобы принять его нужно идти на целый ряд допущений: согласиться на маловероятную орфографическую ошибку («де» вместо «да»); признать существование еще одной (до этого не встреченной в грамотах) формы написания слова «бог» как «бъ»; допустить возможность еще одной ошибки автора — отсутствие титла над этим словом, хотя во всех ясных случаях (грамоты № 138, 148, 244, 317, 419, 481) титло авторами поставлено. Читается титло над этими словами и на прорисях грамот № 128, 503, 519 и 520 (хотя это и не отмечено издателями в комментариях).
44 Черепнин Л. В. Новгородские берестяные грамоты как исторический источник, с. 173.
45 Там же.
помнить, что авторы грамоты крестьяне, владельцы отдельных дворов или однодверных деревень (в новгородских землях XV в. это чаще всего одно и то же), то такое словоупотребление можно признать допустимым. С точки зрения Михаила Юрьевича, Климец, конечно, был «посажен» на участок. С точки зрения крестьян да и самого Климеца, ему этот участок был дан феодалом. При таком прочтении грамоты № 311 «отдал» выступает как элемент, характеризующий взгляд вотчинного крестьянина на вопросы собственности (феодал дает землю во владение крестьянину). Как видим, свой отпечаток на расселение накладывали самые различные факторы, в том числе и социально-психологические, к которым можно отнести коллизию, запечатленную грамотой № 311.
Однако в ряде причин, определявших ход расселения в том или ином районе, существовали главнейшие, влияние которых чувствовалось во всех районах государства. Мы видели, что лицо расселения в XV—XVI вв. определяли мелкие деревни. Ими к середине XVI в. была усеяна вся страна.
Думается, что одним из важнейших факторов, обусловивших такую эволюцию расселения, была природа сложившегося на Руси феодального землевладения, особенностью которого было отмеченное К. Марксом частое сочетание собственности феодала с земельным владением крестьян. Крестьянин, уплачивающий ренту, по словам К. Маркса, «предполагается действительным земледельцем и владельцем земли, неоплаченный прибавочный труд которого непосредственно идет к собственнику земли».46
Черта, отделявшая феодальную собственность от крестьянского владения, не была в средневековой Руси, как и повсюду, проведена раз и навсегда, а представляла собой динамичную границу и, в свою очередь, многое определяла, в частности коррелировала со степенью внеэкономического принуждения. К. Маркс указывал, что несвобода крестьян могла варьироваться от простого оброчного обязательства до крепостничества с барщинным трудом.47 Отсюда ясно, что степень крестьянской несвободы, т. е. степень внеэкономического принуждения, определявшая наличие и масштаб крестьянской инициативы, была и фактором развития любой региональной системы расселения. Крестьянин XIII—XVI вв., активно формирующий путем переходов новые поселения, далеко отстоит от прикованного к земельному участку крепостного XVII в.
Столь же значительна была для формирования систем расселения и широта владельческих прав крестьянина на обрабатываемый земельный участок. Уже ст. 33 Краткой Правды установила 12-гривенный штраф за нарушение межи или «перетес». Речь в ней скорее всего шла о границе между двумя поселе
46 Маркс К«, Энгельс Ф. Соч., изд. 2-е, т. 25, ч. II, с. 367.
47 См. там же, с. 353.
ниями, угодья которых находились во владении разных лиц. Пространная Правда значительно развивает этот сюжет. К меже «ролейной» она добавляет «бортную» и «дворную» (ст. 65). Для наших целей особенно интересна последняя. Законодатель ставит ее в один ряд с границей на поле и в лесу: «Аже межю перетненть бортную, или ролейную разореть, или дворную тыном перегородит межю, то 12 гривен продажи».48 Выясняется, что внутри малодворного поселения могли существовать жесткие границы между отдельными дворами. Угодья разных видов, принадлежащие владельцам дворов (в том числе и дворов одного поселения), также разграничены, разделены на отдельные, охраняемые законом жеребья. Конечно, нормы указанных памятников призваны были прежде всего охранять собственность и владения феодалов. Но под формулу закона — и это совершенно очевидно — подпадало и свободное крестьянское землевладение; удельный вес которого представляется весьма высоким.49 Не эта ли 12-гривенная стена охраняла весь комплекс угодий вновь возникшего однодворного поселения от вторжения пришлых дворохозяев, т. е., другими словами, от быстрого роста?
С развитием вглубь феодальных отношений межа дифференцируется на несколько рангов. Двинская уставная грамота 1397 г. знает уже три ее разновидности: «А друг у друга межу переорет или перекосит на одном поле, — гласит ст. 4, — вины боран; а межы сел межа — тридцать бел; а княжа межа — три сорока бел; а вязбы в том нет».50
Первая клаузула статьи регулирует отношения внутри мно-годворного поселения, вторая — на уровне взаимодействия двух или нескольких поселений любого вида. Селами они именуются, поскольку Русский и Север и Северо-Запад до начала XV в. вообще не знают термина «деревня», а широкое его распространение в этих местностях относится к последней четверти XV в.51 И наконец, третья часть статьи посвящена княжеской меже, которая предстает как самая основательная и появляется на уровне взаимодействия различных волостей.
Не забыл о меже и составитель Белозерской грамоты 1488 г.: «А кто у кого межу переорет или перекосит, то наместники наши и их тиуны возьмут на виноватом за баран восмь денег».52 Здесь, по-видимому, речь идет о границе угодий как относящихся к разным поселениям, так и к разным дворам внутри многодворной деревни.
Ст. 62 Судебника 1497 г. четко разграничила межу феодальную и крестьянскую: «А кто сореть межу или грани ссечет из
48 ПРП, вып. 1, с. 48.
49 Ф р о я н о в И. Я. Киевская Русь: Очерки социально-экономической истории. Л., 1974, с. 158.
50 АСЭИ, т. III, № 7.
51 См. об этом с. 12 настоящей книги.
52 ГВНП, № 88, с. 144.
великого князя земли боярина или монастыря, или боярский и монастырский у великого князя земли, или боярской и монастырской у боярина, или боярский у монастыря, и кто межу сор ал или грани ссек, ино того бити кнутем, да исцу взяти на нем рубль. Аи христиане промежу себя в одной волости или в селе кто у кого межу переорет или перекосит, ино волостелем или поселскому имати на том за боран по два алтына и за рану присудят, посмотря по человеку и по ране и по рассуждению».53 Судебник 1550 г. повторил эти нормы полностью, добавив лишь несколько редакционных уточнений.54
Охраняет межу и составитель Судебника 1589 г. Ст. 172 этого памятника гласит: «А хто зорет межу или грань ссечет меж селы и деревни, и уличят его в том, и его бити кнутом, а исцу за грань и за межу взяти рубль». Следующая статья Судебника говорит о крестьянской меже: «А крестианин у крестианина в одной деревне между подорет или перекосит, ино властелю на нем взять за боран два алтына».55
А. И. Копанев справедливо отметил, что ст. 172 представляет собой коренную переработку первой части ст. 78 Судебника 1550 г. и посвящена «вопросу земельных отношений внутри черной крестьянской волости — охране границ между деревнями и селами».56 Таким образом, законодательство Русского государства XV—XVI вв., охраняя границы отдельных, мелких в массе своей поселений, способствовало сохранению их небольших хозяйственных ареалов в течение длительного времени. Все это в сочетании с поземельным принципом обложения, правом крестьянского выхода, существованием захватного права, борьбой феодалов за крестьянские руки, широко практикуемыми льготами, особенностями движения феодальной ренты (о чем речь ниже) и рядом других обстоятельств обусловило развитие системы поселений в XV—XVI вв. (а возможно, и в более ранний период) по пути массового создания мелких поселений, постоянного почкования существующих деревень. Малодворная деревня — главный элемент сельского расселения Северо-Запада да и, как будет показано ниже, других районов Руси. Непрерывное возникновение новых поселений при крайне медленном росте существующих — ведущий способ хозяйственного освоения территории и главная черта динамики сельского расселения в это время.
* * *
Интересен вопрос о внешнем облике поселений XVI столетия. Составить представление об этом можно, изучив инфраструктуру крестьянского и господского дворов — количество и назначение составлявших их построек.
53 Судебники XV—XVI вв. М.; Л., 1952, с. 28.
54 Там же, с. 172.
55 Там же, с. 404.
56 Там же, с. 451.
По справедливому замечанию знатока русского жилища Е. Э. Бломквист, «наиболее бедны сведениями о жилище материалы времени развитого феодализма (XIV—XVI вв)».57 Такая ситуация обусловлена тем, что известный в настоящее время археологический материал относится преимущественно ко времени до XIV в., а собственно этнографический материал и подробные сообщения письменных источников — к XVII—XIX вв. Правда, до недавнего времени это обстоятельство представлялось большинству исследователей небольшой бедой: в литературе единодушно признавалось верным мнение И. Е. Забелина о крайней консервативности форм русских построек и дворов, а недостаток материала восполнялся перенесением в глубь веков известных для позднейших периодов характеристик жилищ и других построек. Однако в последнее время тезис о древнем формировании основных типов русского жилища подвергнут критике в работах Г. Г. Громова, А. А. Щенникова и особенно Ю. П. Спегальского.58
При изучении усадеб и жилищ феодалов исследователи часто исходили из признания восходящего к И. Е. Забелину положения об отсутствии качественных различий между усадьбами феодалов и крестьян.59 Н. Н. Воронин писал, говоря, правда, о более раннем времени, что жилища высших слоев феодальной аристократии «лишь с большей пышностью повторяли трехчленную схему избы».60 Ю. П. Спегальский не согласился с этим положением и показал его неправильность для IX—XIII вв.61
Для изучения вопросов об облике поселений в XVI в. важно выяснить количественные и качественные характеристики крестьянских и господских дворов — количество построек, жилищ, хозяйственных и прочих помещений, видов строений.
Мы располагаем несколькими описаниями поместных уса-дищ62 Северо-Запада, относящимися ко второй половине XVI в. Географически они располагаются следующим образом: Шелонская пятина — 3, Обонежская пятина — 3, Водская пятина — 2, Псковщина — 4. Характеристика крестьянских дворов сделана
57 Бломквист Е. Э. Крестьянские постройки русских, украинцев и бе-лоруссов. Восточнославянский этнографический сборник. — Труды ин-та этнографии, новая серия. М., 1956, т. 31, с. 24.
58 Г р о м о в Г. Г. Альбом Мейерберга как источник по истории русского крестьянского жилища. — Советская этнография, 1955, № 1, с. 171; Щенников А. А. О русских крестьянских усадьбах XVI в.: Географическое об-во СССР. Доклады отделения этнографии. Л., 1966, вып. 2; Спегальский Ю. П. Жилище Северо-Западной Руси IX—XIII вв. Л., 1972.
59 3 а б е л и н И. Е. Домашний быт русских царей прежнего времени. — Отечественные записки, 1861, № 1, с. 150'.
60 Воронин Н. Н. Жилище. — В кн.: История культуры Древней Руси. М.; Л., 1948, т. 1, с. 219—220.
61 Спегальский Ю. П. Жилище Северо-Западной Руси, с. 238.
62 В источниках эти комплексы именуются по-разному: усадище, большой двор, двор помещиков и т. п. Мы считаем эти определения равнозначными.
на материалах, относящихся к Тверской области,63 Кирьяж-скому погосту Водской пятины (1571 г.),64 слободке Выползово Грузинского погоста Водской пятины (1589 г.)65 (табл. 7). Основным жилым помещением крестьянского двора была изба (0,90—0,97 на двор), а дополнительным, имевшимся примерно в половине дворов — клеть. На господском дворе наиболее рас-
Та блица 7
Состав крестьянских и господских дворов Северо-Запада Руси XVI в.
Виды строений	Количество дворов			
	крестьянских			господских
	Тверская область	Кирьяжский погост	Выползово	
Дворы	317	77	9	12
Избы		309 (0,97)	66 (0,9)	13 (0,1)	9 (0,75)
Горницы		—	—	—	18 (1,5)
Комнаты		—	—	—	9 (0,75)
Повалуши		2 (0,01)	—	—	9 (0,75)
Клети		15 (0,6)	30 (0,4)	13 (0,4)	Н (0,9)
Сени		—	—	—	15 (1,25)
Житницы		21 (0,7)	—	—	13 (1,1)
Сенники 		163 (0,7)	—	1 (0,1)	5 (0,4)
Овины		21 (0,7)	—		—
Риги . 		—	9 (0,1)	1 (0,1)	—
Амбары		1 (0,01)			—
Подклеты		13 (0,04)	—	1 (0,1)	8 (0,66)
Пристены		Г5 (0,05)			—
Мшанники		11 (0,03)	—	1 (0,1)	1 (0,08)
Ледники 		—	—	—	7 (0,6)
Погреба		—	—	—	6 (0,5)
Напогребицы		37 (0,12)	—	—	1 (0,08)
Сушила		—	—	—	4 (0,3)
Половни		9 (0,03)		—	
Поварни 		8 (0,03)	—	—	9 (0,8)
Хлебни		4 (0,01)		—	
Пивоварни		—	—	—	1 (0,08)
Хлева 		5 (0,02)	30 (0,04)	13 (1,4)	3 (0,25)
Конюшни		7 (0,02)	—	1 (ОД)	6 (0,5)
Стая		—	1 (0,02)		—
Мыльни		54 (0,16)	5 (0,08)	7 (0,8)	4 (0,33)
Избы холопов ....	—	—	—	9 (0,75)
Чуланы		—	—	—	1 (0,8)
Всего. . .	885 (2,80)	141 (1,83)	51 (5,66)	149 (12,42)
Примечание. В скобках указано среднее число построек на 1 двор.
63 Чечулин Н. Г. Русские деревянные жилые постройки в XVI в. СПб., 1893.
мСамоквасов Д. Я. Архивный материал. Новооткрытые документы поместно-вотчинных учреждений Московского государства XV—XVII столетий. М., 1905, т. 1, отд. 2.
65 Там же, т. 2, с. 470—471.
пространенным жилищем были горницы (1,5 на усадище), из которых каждая вторая включала в себя комнаты. Вторым жилым помещением поместных усадищ была повалуша (0,75), практически не встречающаяся в крестьянских дворах (2 пова-луши на 403 двора). Столь же часто в больших помещичьих дворах встречались избы (0,75). Непременным элементом помещичьих хором были сени (1,25 на усадьбу). Следует отметить, что при описании крестьянских дворов сени не упомянуты ни разу. Это подтверждает установленное Г. Г. Громовым отсутствие сеней на рисунках альбома Мейерберга.66 Г. Г. Громов высказал мнение, что «появление сеней как обязательного элемента двух- и трехкамерного жилища русских относится к более позднему времени, чем считалось до сих пор».67 С этим утверждением можно согласиться, но с существенной поправкой — не жилища русских вообще, а жилища русских крестьян на Северо-Западе.
А. А. Шенников связал отсутствие сеней в крестьянских жилищах этого времени с открытым зимним содержанием скота, при котором его ежедневное кормление, доение коров и т. п. производились в избе, бывшей по той же причине преимущественно наземной.68
Описания крестьянских дворов действительно содержат мало указаний на постройки для скота (Тверская область — 0,18, Водская пятина — 0,4). Они упоминаются гораздо реже, чем указывающие на наличие скота хранилища для сена — сенники. Эти обстоятельства как будто говорят в пользу утверждений А. А. Щенникова. Однако такое положение могло быть обусловлено бытованием легких (плетневых, обмазанных глиной, а зимой утепленных снегом) построек для скота. По замечанию А. Л. Шапиро, они быстро разрушались и ценились недорого (вспомним, что описания Тверского уезда и Кирьяж-ского погоста приходятся на время хозяйственного кризиса) и потому могли не попасть в описания.69
В отличие от крестьянских жилища феодалов почти всегда были двухъярусными: горницы и избы располагались на взмостьях, подклетах и т. п. Двухъярусными бывали и помещения хозяйственного назначения.70 Гораздо чаще встречаются при описании господских дворов и упоминания о постройках для скота (0,83). Скот, кроме того, мог размещаться в зимнее время — в случае открытого содержания — в жилищах холопов, входивших в состав усадищ.
66 Громов Г. Г. Альбом Мейерберга... с. 171.
67 Там же.
68 Шенников А. А. О русских крестьянских усадьбах в XVI в., с. 9.
69 Ш а п и р о А. Л. Проблемы социально-экономической истории Руси. XIV—XVI вв. Л., 1977, с. 75.
70 Самоквасов Д. Я. Архивный материал..., т. 1, отд. 2, с. 509.
Господские дворы обычно имели в своем составе большое количество хранилищ различного вида и назначения: клетей, житниц, погребов, ледников — в среднем по 4 на каждое уса-дище, в то время как в крестьянских дворах около 1 с учетом клетей, которые часто являлись жилищем. Значительным было в усадищах число помещений различного функционального назначения: мылен, поварен, естовных изб и т. п. — в среднем по 1,2 на усадьбу (в крестьянских дворах от 0,1 до 0,2 на двор).
Нужно заметить, что баня — обязательный элемент северорусского крестьянского двора в XIX в. — в изучаемый период не была таковой, она встречается лишь в каждом двенадцатом (Водская пятина) и шестом (Тверская область) дворе.
Постройки, связанные с производством хлеба, чаще встречаются в крестьянских дворах (0,1 на двор). Следует отметить, что незначительное их число возможно связано с двумя обстоятельствами. Во-первых, их часто заменяла крестьянская изба, а, во-вторых, они могли располагаться вне пределов крестьянского двора, рядом с полями.
Наконец, в составе усадищ имелась структурная часть, которая вовсе отсутствовала в крестьянских дворах — жилища холопов. В описаниях 12 усадищ упомянуто 9 людских и челя-динных изб.
Из приведенных данных видно, что поместное усадище включало в себя в среднем около 13 камер, в то время как крестьянский двор — 2—3. Некоторые из имеющихся в нашем распоряжении описаний дают представление о расположении построек на господском дворе, об их взаимоположении, соединениях и т. п. В 1577 г. помещику Г. Есипову отделили большой двор в селе Жар Никольского погоста Обонежской пятины. Писец так описал большой двор, вероятно, обнесенный забором: «.. .от больших ворот идуче налеве горницу с комнатою да сени да повалуша с розвалы да другие сени против комнаты да у больших ворот горенка, а против тое горенки повалушка да наземных хором ледник, а на леднике сушило, три житницы, две поварни, одна естовная, й другая пивная, да изба поваренная, да на заднем дворе изба челяденная, четыре клетушки людские».71
Все жилые помещения феодала здесь не являются наземными — писец, переходя к описанию хозяйственных помещений, делает специальное замечание о их наземном расположении. Интересно описание первой горницы. Оно, к сожалению, может быть интерпретировано по-разному, но весьма вероятно, что здесь мы сталкиваемся с однорядной четырехкамерной постройкой: сени, из которых можно пройти в комнату горницы, из горницы в другие сени и далее в повалушку.
71 ЦГАДА, ф. 1209, кн. № 16933, л. 355—356.
Н. Д. Чечулин привел относящиеся к XVI в. описания дворов наместника, осадного головы и городового приказчика в Острове.72 Жилые помещения в этих комплексах были схожи друг с другом. Во дворе осадного головы Н. Скудина стояли «изба Р/2 сажени, против нея другая изба 4 сажени, промеж них сени Р/2 сажени, 2 клети по Р/2 сажени ... да 2 клети по Р/2 сажени, да погреб Р/2 сажени». Жилое помещение представляло собой трехкамерную постройку, где два жилых помещения располагались через сени, т. е. так называемую связь или избу с прирубом.73 Общая длина строения достигала 15 м.
Подобные жилые постройки имелись во дворах наместника и городового приказчика.74 Более сложным было жилище из-борского наместника, представляющее из себя двухъярусную многокамерную постройку: «Горница столовая на подклете 372 сажени, да сени, а в них чулан Р/2 сажени, а из тех сеней другие сени да повалушка 3 сажени, а против повалушки другая горница на подклете». Похожим, хотя и несколько иным по составу построек было жилище в усадище С. Безгачева в Бурежском погосте Шелонской пятины: «Горница с комнатой, да горница столовая, да на заднем дворе горенка, да двои сени».75 Сени названы здесь отдельно, но, вероятно, они являлись камерами, примыкавшими к горницам или даже соединявшими их. Кроме этого, в составе двора названы «две повалушки и на подклетах ... мыльня на взмоете с сеньями», 12 хозяйственных построек и челядинная изба.
В Которском погосте той же Шелонской пятины находилось усадище князя И. Бабичева. Жилых построек в составе двора числилось «две горницы с комнаты, да повалуша сени одны».76 Жилище феодала здесь также было многокамерным. В состав большого двора входило еще 9 хозяйственных строений, челя-динный двор с тремя постройками, а непосредственно «за двором» располагались «пять дворов людских».
Мы располагаем лишь единичными описаниями помещичьих дворов, но указания на их существование многочисленны.77
72 Чечулин Н. Д. Русские деревянйые жилые постройки в XVI в., с. 9.
73 Русские. Историко-этнографический атлас. М„ 1967, с. 136—137.
74 Ч е ч у л и н Н. Д. Русские деревянные жилые постройки в XVI в., с. 9.
75 Самоквасов Д. Я. Архивный материал... т. 1, отд. 2, с. 463.
76 Там же, с. 439.
77 Походили на новгородские владельческие дворы в других районах страны. Так, во дворе Т. Кондратьева в Юрьевце на Волге (1579 г.) располагались «горница столовая да против нее сени большие, да против сеней повалуша, да возле повалуши чердак большой да за повалушей горница с сеньми, да хоромы отходные новопоставлены, горница с комнатою, да сени большие и с отходными чердаки, да сруб повалушнбй, да изба поваренная, да сушило, а под сушилом напогребица и погреб, да ледник, а над ледником амбар большой, да поварня пивная большая, да люцкия хоромы, горенки с сенми и повалущкой, люцкие же хоромы, изба с сеньми и с пова-лушкою... да у поварни избушка сытная да поварня вставная на струсе, да две мыльни, да конюшня, да житца розвален в костре» (Ш у м а к о в С. Обзор грамот коллегии экономии. М., 1917, вып. 4, с. 582, № 1603).
В сохранившихся писцовых книгах в трех новгородских пятинах — Водской, Шелонской, Деревской — в конце XV в. отмечено 1296 господских дворов.78 В целом же для середины XVI в. можно говорить о существовании на новгородских землях нескольких тысяч помещичьих усадищ. Насколько позволяет судить приведенный материал, их размеры и структура значительно отличались от размеров и состава крестьянских дворов.
По данным табл. 7, на один крестьянский двор приходилось от 1,83 (Кирьяжский погост) до 5,66 (сл. Выползово) построек. На наш взгляд, наиболее типичен массовый материал, относящийся к Тверским землям (2,8 постройки). На основании этих материалов можно, учитывая примерно одинаковые средние размеры поселений, утверждать, что в XVI в. в новгородских и тверских землях 4/б всех деревень состояли из 3—12 построек, а среднее число построек, приходящихся на одно поселение, составляло 6—8.
Анализом структуры северного крестьянского двора занимался М. В. Витов, полагавший, что в однодворных деревнях севера преобладали большие семьи. Он считал, что по данным писцовых книг их существование неуловимо, так как писцы указывали только дворохозяина,79 а все остальное (мужское) население оказалось скрытым от нас.80 Для доказательства большой размерности заонежской деревни-двора М. В. Витов привлек описания нескольких хозяйств, сохранившиеся в купчих грамотах. Согласно одной из них, относящейся к 1571 г., двор состоял из двух изб, двух клетей и четырех хозяйственных построек. В другой (1578 г.) фигурируют «изба да сени, да клеть, да две клетки, да сенник на двух хлевах, да поварня, да сарай на 9 столбах». Наконец, в последней из привлеченных М. В. Витовым купчих «некий» Дмитрий Андреевич Горлов продает мельницу и двор, в составе которого перечислены «горница с комнатою на подклете, да противо горницы пова-луша на подклете ж, а промеж горницы и повалуши двои сени... да поварня, да байня... да конюшенка, да хлевец коро-вей, да двои ворота дощаные, да 3 вереи».81 Это перечисление весьма напоминает описания помещичьих «усадищ», о которых говорилось выше. М. В. Витов назвал Д. А. Горлова «неким», не определив его социального положения. По всей видимости, перед нами представитель «лучших» людей феодального мира: об этом свидетельствуют и именование его с «вичем», и мельница, и богатый двор. Представлять такой двор типично крестьянским нет никаких оснований. Что касается двух первых дво
78 Аграрная история, I, с. 324.
79 В и т о в М. В. Историко-географические очерки Заонежья... с. 130.
80 Авторами коллективного труда «Аграрная история Северо-Запада России» доказано, что люди писцовых книг — это главы отдельных семей (см.: Аграрная история, I, с. 17—20).
81 Там же, с. 126.
ров, то количество жилых строений в них невелико и ненамного превышает то, что нам известно по массовому материалу других районов. Но главное, нет никакой уверенности в том, что материалы М. В. Витова представительны и типичны для своего времени. Возможно, перед нами дома северных богатеев.
М. В. Витов привлек для доказательства большесемейности двора XVI в. этнографические аналогии. В частности, он утверждал, что северный дом-двор XVI в. «не претерпел существенных изменений ни во внутреннем устройстве, ни в размещении отдельных построек» вплоть до XIX в. Эти восходящие к И. Е. Забелину воззрения вряд ли можно принять. Крестьянский двор на Русском Севере XVI в., конечно, имел свои особенности в сравнении с дворами других районов Руси. Но в целом по структуре он, видимо, еще мало отличался от генетически связанного с ним крестьянского двора Северо-Запада. По крайней мере, утверждение М. В. Витова, что постройки северного двора XVI в. — «это огромные величественные здания, перед которыми избы средней полосы выглядят лачугами»,82 нельзя считать доказанным.
82 Там же. — М. В. Витов предложил без иронии отнестись к тому, что заонежане называли свои дома «хоромами», и увидел в этом дополнительное доказательство больших размеров северного двора. Но термин этот в изучаемое время бытовал повсюду: и на северо-западе, и в тверских землях, и в околомосковских уездах.
ГЛАВА 3
СЕВЕРО-ЗАПАД И ЕВРОПЕЙСКИЙ СЕВЕР В ПОСЛЕДНЕЙ ТРЕТИ XVI—XVII вв.
Последняя треть XVI и первые два десятилетия XVII вв. образуют особый период в истории сельского расселения Руси. Хозяйственный кризис конца XVI в. и военно-политические потрясения смутного времени уничтожили сложившуюся за несколько предшествующих столетий систему поселений. Лишь в третьем десятилетии XVII в. началось ее возрождение. Оно протекало в новых социально-экономических условиях, в силу которых структура расселения приобретала черты, значительно отличавшие ее от той, что существовала до середины XVI столетия.
Рассмотрим в общих чертах эволюцию расселения в новгородских пятинах и на Русском Севере.
Бежецкая пятина
Развитие сельского расселения Бежецкой пятины в первой половине XVI в. характеризовалось бурным процессом создания новых поселений. В Тверской половине пятины их возникло за полвека 1563,1 а общее число приблизилось в этой части пятины к 5 тыс.2 Число дворов в этих деревнях превысило И тыс., а в среднем на поселение приходилось в это время 2,3 двора (в начале XVI в. — 2,2 двора).
Г. В. Абрамовичем выявлен ряд причин, обусловивших такой ход сельского расселения. Большое влияние на него оказала смена центров экономического притяжения после присоединения Новгорода к Москве, когда земли, бывшие далекой окраиной феодальной республики, оказались наиболее близко расположенными к новой столице. Это в сильнейшей степени стимулировало их заселение.3 Другой важной причиной явилась
1 Аграрная история Северо-Запада России в XVI в.: Новгородские пятины. Л., 1974, с. 186 (в дальнейшем: Аграрная история, II).
2 Там же, с. 194.
3 Аграрная история Северо-Запада России. Л., 1970, с. 188 (в дальнейшем: Аграрная история, I).
разница в размерах оброков между отдельными районами. Здесь срабатывал уже знакомый нам механизм: в районах с низкими средними платежами наблюдался активный прирост населения.4 Наконец, сказывались изменения в структуре зависимого населения, в частности рост числа холопов.5
Запустение 70—80-х годов разрушило сложившуюся систему расселения. Число поселений в Тверской половине пятины уменьшилось более чем в 10 раз, здесь осталось лишь 17% населения.6 Помимо общих для новогородских земель причин разорения на Тверской половине пятины особенно сказался опричный разгром — многие погосты оказались на пути М. Скуратова во время похода 1570 г. В Белозерской половине уцелело 767 деревень. Всего, таким образом, в середине 80-х годов в пятине сохранилось 1192 поселения, в которых находился 3921 двор (3,3 двора на поселение).
Сельское расселение пятины испытывало на себе в этот период действие всех факторов, действовавших и во многих других районах. Так же, как и повсюду, влияло на конфигурацию расселения качество угодий: погосты с лучшей землей пустели в меньшей степени.7 Примерно 2/5 населения было потеряно пятиной во время голода и мора 1570/71 г. В сильнейшей степени стимулировал бегство крестьян и способствовал укрупнению поселений растущий гнет государственных повинностей.
Следующие два десятилетия характеризовались некоторым ростом численности крестьян и соответственно восстановлением части существовавшей в середине XVI столетия системы расселения. За 16 лет (1584—1600 гг.) прирост населения составил, по-видимому, около 20%.8 Однако голод и мор 1601 —1603 гг., а затем польско-шведская интервенция положили конец этому позитивному процессу. Ко многим погостам, полностью запустевшим в 80-х годах (тогда только в Тверской половине запустело 17 погостов), прибавились новые, а в целом степень нового потрясения, видимо, превысила размеры разрухи 70—80-х годов XVI в.
На восстановление потребовались многие десятилетия. В середине XVII в. сельское расселение пятины, судя по описанию 1646/47 г.,9 далеко еще не достигло уровня столетней давности. Плотность населения в этом районе уже в начале XVI в. достигала 2,8 человека на кв. км, а к середине XVI в., судя по приросту дворов, возросла примерно до 3,5 человека на кв. км.
В середине XVII в. в 23 погостах и волостях Тверской половины (примерно 0,5 всей половины) располагалось всего 174 се
4 Аграрная история, II, с. 186.
5 Там же.
6 Там же, с. 191.
7 Там же.
8 Там же, с. 194.
э ЦГАДА, ф. 1209, кн. 8660, л. 1—319.
ления, вмещавших 614 дворов (в том числе 100 господских).10 Хотя населенность крестьянского двора несколько возросла — в 514 крестьянских, бобыльских и холопьих дворах отмечено 984 крестьянина мужского пола всех возрастов, — плотность сельского населения в этом районе равнялась 0,2—0,3 человека на кв. км, т. е. была в 10 раз ниже, чем за 100 лет перед этим. Система поселений всей пятины выглядела в это время следующим образом.
Таблица 8.
Бежецкая пятина. Распределение поселений по числу дворов (1646—1647 гг.)
Поселения
Число дворов в поселении
Количество
В них дворов
2 3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
Более 15
179 (24,8)
154 (21,3)
116 (16,1)
92 (12,7)
54 (7,5)
35 (4,8)
33 (4,6)
21 (2,9)
16 (2,3)
6 (0,8)
6 (0,8)
2 (0,3)
3 (0,4)
1 (0,1)
2 (0,3)
2 (0,3)
179 (7,1) 308 (12,2) 348 (13,8) 368 (14,6) 270 (10,7) 210 (8,3) 231 (9,9) 168 (6,7) 144 (5,7)
60 (2,4) 66 (2,6) 24 (1,0)
39 (1,5) 14 (0,5) 30 (1,2) 63 (2,5)
Всего
722* (100,0)
2522** (100,0)
Примечание. * В том числе 10 сел, 48 селец, 5 слобод, 596 деревень, 62 усадьбы (усадища). ** В том числе 487 господских, 92 холопьих, 97 бобыльских, 1846 крестьянских (в скобках указаны данные в процентах).
10 Там же, л. 1—45. — Погосты: Егорьевский в Чудинах, Воскресенский в Осечне, Никольский в Молдине, Покровский в Поддубье и Еванове, Домель-ский, Михайловский Костовский, Лошпанский, Топальский Покровский, Покровский в Мирогожской Дуброве, Никольский Воронежский, Хантельский Тростенский, Богородицкий Рыбинский, Богородицкий в Павске в Слезкине, Спасский в Слезкине, Ильинский в Слезкине, Воскресенский в Венцах, Покровский Сырогожский, Никольский в Смердынях, Егорьевский во Млеве, Никольский на Вышнем Волоке, Никольский в Удомле, Егорьевский в Мо-крынях, волость Осеченская.
Как видим, бежецкая деревня стала крупнее, чем век назад. С учетом возросшей населенности двора средний размер поселений вырос в 1,5—2 раза. Такой рост — выражение общей тенденции, господствующей не только на Северо-Западе, нои в других районах страны.
В 1646/47 г. в терминологии писцов появилось обозначение еще одной разновидности поселений — «усадьба» или «усадище». Для составлявших описание Бежецкой пятины М. Зу-зина и А. Акатова употребление этого термина особенно характерно, в описаниях других пятин (за исключением Шелонской и Обонежской) он встречается реже. В книге Бежецкой пятины 62 поселения обозначены указанным термином. Как ясно уже из названия, им обозначались поселения, обязательным элементом которых выступал большой поместный двор — один (49 случаев) или два (13 случаев). Среднее число дворов в усадьбе было невелико — 2,4, но если учесть, что более половины располагавшихся в них дворов (75 из 147)—это дворы владельцев, значительно превосходившие по размерам крестьянские, то следует признать эти поселения достаточно крупными. Появление термина «усадьба» («усадище»), проникшего, кстати сказать, в топонимику,11 было вызвано процессом развития поместной системы, породившей громадное количество помещичьих гнезд-усадищ.
Книга 1646/47 г. зафиксировала достаточно высокую миграцию населения, правда, не полностью отраженную в описании. 120 человек согласно данным книги прибыли в пятину в 1641— 1646 гг. Направление их миграции угадывается без труда — все они названы «корелянами».12
В этих свидетельствах книги отразился первый этап так называемой третьей волны массового переселения карел на территорию России, являвшегося, по мнению ряда исследователей, формой борьбы карельского народа против гнета шведских феодалов, национального и религиозного порабощения.13 На наш взгляд, уже в этот период (первая половина XVII в.) отмеченное переселение выступало как более или менее значительный процесс и заметный фактор формирования систем расселения в ряде районов. Еще большее значение оно приобрело во второй половине XVII в., когда в связи с русско-шведской войной 1656—1658 гг. масштабы переселения карел возрастают: в это время, например, ими заселяются пустовавшие более полустолетия тверские земли.14
11 В белозерской половине Бежецкой пятины отмечена в 1646 г. деревня Усадище (ЦГАДА, ф. 1209, кн. 8560, л. 194 об.). Деревню Усадищо находим и в Шелонской пятине (НПК, V, 573).
12 ЦГАДА, ф. 1209, кн. 8560, л. 5 (об.), 9, 20, 22, 24, 43, 95, 115, 180, 192 (об.).
13 Жербин А. С. Переселение карел в Россию в XVII в. Петрозаводск, 1956, с. 68; Бернштам Т. А. Поморы. Л., 1978, с. 55.
14 Бернштам Т. А. Поморы, с. 56.
Отток населения был примерно в два раза ниже притока — писцы отметили 68 сбежавших в эти же годы крестьян.15 Этот положительный баланс обусловливал дальнейшее восстановление системы расселения.
Водская пятина
Южная часть Водской пятины (Ямской, Копорский, Новгородский уезды) в середине XVI в. несколько превосходила соседние районы по размерам деревень. В 1540 г. в самом обширном из них — Новгородском уезде — на деревню приходилось 3,1 двора. За следующие 30 лет к 1569 г. размер поселений в уезде вырос до 3,9 двора. В соседнем менее развитом Ладожском уезде этот показатель увеличился с 1,5 до 1,9 двора. Вероятно, все районы новгородских земель превзошел по средним размерам деревень Копорский уезд — в 1569 г. на каждое поселение здесь приходилось по 5,3 двора.16
Ю. Г. Алексеев, на наш взгляд, лишь отчасти прав, определяя причиной роста поселений естественный прирост населения.17 Она не была единственной. В этот же период, во-первых, уменьшилась средняя населенность крестьянского двора — с 1,1 до 1,05 «человека» на двор.18 Такое уменьшение на первый взгляд кажется незначительным, однако в расчете на 1000 дворов эта разница создавала 50 потенциальных дворохозяев, т. е. могла повысить общую среднюю дворность системы расселения на 5%. Таким образом, если в Новгородском уезде за 29 лет (1540—1569 гг.) она возросла на 31,4%, а в Ладожском уезде на 23,7%,19 то до Vs (15—20%) этого прироста было обеспечено за счет деления ранее многосемейных дворов.
Второе важное обстоятельство, обусловившее рост средних размеров деревни, тоже уже знакомо нам: это вполне обозначившееся к 1569 г. значительное запустение, охватившее сотни дворов, например в Копорском уезде каждый четвертый двор.20 К чему приводит рост запустения мы видели выше на примере других пятин — оно вызывает рост средних размеров поселений, порожденный исчезновением массы мельчайших деревень. Еще один фактор, подталкивавший этот процесс — рост «государевых податей», побуждавший крестьянина путем перехода сократить их размер, соответственно уменьшив размер облагаемого
15 ЦГАДА, ф. 1209, кн. 8560, л. 19, 20, 33, 36, 38, 49, 86, 92 (об.), 101 (об.), 106, 106(об.), 110, 114, 121 (об.), 124 (об.), 141, 170, 172, 185, 198, 217, 222 (об.), 226 (об.), 228 (об.), 241 (об.), 245 (об.), 254 (об.), 307, 313.
16 Аграрная история, II, с. 143, табл. 113, 114.
17 Там же, с. 144—145.
18 Там же, с. 142, табл. 112.
19 Там же, с. 144, табл. 115.
20 Там же, с. 168.
налогами участка. Его влияние на систему расселения в 1569 г. представляется несомненным и весьма заметным — от «государевых податей» запустело в Новгородском и Копорском уездах пятины 227 обеж, бывшие владельцы которых скорее всего оседали в соседних деревнях, увеличивая размеры уцелевших поселений. Наконец, сказалось на росте поселений и появление от рубежа XV—XVI вв. к середине столетия прослойки бобылей и увеличение числа холопов на пашне. Бобыль стремился поселиться в более или менее крупном селении, в массе своей способствуя росту средних размеров деревни. Дворы господских «людей», ориентированные на обработку барской запашки, чаще .всего жались к господским «усадищам».
Опричный разгром, сопровождаемый голодом и мором, вверг Пятину 3 жестокий и затяжной хозяйственный кризис. Система расселения претерпевает в связи с этим коренные изменения. Уже в начале 1570-х годов в Новгородском и Ореховском уездах запустело 61,3% обрабатываемых земель.21 Носивший характер взрыва крах хозяйственной системы пятины еще более усугубился в 80-х годах XVI столетия. В 1582—1585 гг. в 31 погосте (Новгородский, Ореховский и Ладожский уезды) осталось «в живущем» менее 1/& части всех поселений — 498 из 2525.22 В них размещалось 1014 дворов, в среднем 2 двора на поселение. Потрясение было настолько глубоким, что поглотило и тот обусловленный рядом причин рост средних размеров поселений, о котором говорилось выше. Сокращение облагаемой запашки достигло крайне низкой отметки — в пятине запустело 93,9% ранее обрабатывавшихся обеж. Как и в других частях новгородского региона, мы встречаем здесь «ножницы» между темпами уменьшения населения и темпами сокращения запашки. Природа этого феномена та же, что и повсюду.23
Фрагментарные источники, относящиеся к рубежу XVI— XVII вв., не позволяют нарисовать общую картину хозяйственной жизни пятины и соответственно реконструировать очередной этап эволюции сельского расселения. В целом они создают, по мнению Ю. Г. Алексеева, впечатление «некоторого оживления хозяйственной деятельности».24
Анализ сельского расселения пятины на протяжении полустолетия (1540—1585 гг.) позволяет сделать следующие выводы. Несомненным является падение удельного веса мелких (1 — 3 двора) деревень. Если в 1540 г. в них размещалось 45,5%, тогда как в крупных (более 5 дворов) деревнях только 33,1%, то в 1582—1585 гг. картина становится обратной: в мелких деревнях теперь проживало только 29,7% крестьян, а в крупных — 51,5% (табл. 9).
21 Там же, с. 169.
22 Там же, с. 171.
23 См. об этом с. 169 настоящей книги.
24 Аграрная история, II, с. 183.
Таблица 9
Новгородский и Ладожский уезды Водской пятины. Распределение поселений по числу дворов (1540—1585 гг.)
Годы		Количество дворов в селении							Итого
		1	2	3	4	5	6-10	более 10	
Селения	1540 1569 1582—1585	359 (36,2) 239 (24,8) 37 (30,8)	263 (26,5) 242 (25,2) 18 (16,0)	124 (12,5) 149 (15,5) 21 (17,5)	85 (8,6) 120 (12,5) 9 (7,5)	50 (5,0) 68 (7,1) 10 (8,3)	93 (9,4) 111 (11,5) 19 (15,8)	18 (1,8) 33 (3,4) 6 (5,1)	992 (100,0) 962 (100,0) 120 (100,0)
Дворы в селениях	1540 1569 1582—1585	359 (13,0) 239 (7,2) 37 (8,1)	526 (19,0) 484 (14,7) 36 (7,8)	372 (13,5) 447 (13,6) 63 (13,8)	340 (12,3) 480 (14,5) 36 (7,8)	250 (9,1) 340 (10,3) 50 (11,0)	665 (24,1) 805 (24,4) 139 (30,7)	248 (9,0) 503 (15,3) 95 (20,8)	2760 (100,0) 3298 (100,0) 456 (100,0)
Примечание. Составлено по данным: Аграрная история, II, табл. 113, 114, В скобках указаны данные § в процентах.
По перемирию 1583 г. плодородные и хорошо освоенные, хотя и подвергшиеся разрухе, районы Копорского, Ямского уездов отошли к Швеции. Через семь лет в 1590 г. по Тявзинскому миру они были возвращены России. Именно поэтому мы и находим здесь на рубеже двух веков признаки некоторого хозяйственного оживления. Однако новая шведская интервенция, начавшаяся в конце первого десятилетия XVII в., привела к полной оккупации не только Водской, но и почти всей Шелонской пятины. О каком-либо возрождении хозяйственной жизни этого района в первой четверти XVII в. говорить не приходится. Стол-бовский мир на столетие рассек веками складывавшийся экономический район — Водскую пятину — новым русско-шведским рубежом. Наиболее освоенная часть — Ямской, Копорский, Ореховский и часть Новгородского уездов — была захвачена Швецией. В оставшейся части пятины восстановление системы сельского расселения начинается лишь со второй четверти XVII в. Согласно данным книги 1646 г.25 в 20 погостах структура сельского расселения выглядела следующим образом (табл. 10).
Таблица 10
Водская пятина. Распределение поселений по числу дворов (1646 г.)
Поселения
Число дворов в поселении	Количество	В них дворов
1	89 (18,7)	89 (3,5)
2	66 (13,8)	132 (5,3)
3	75 (15,7)	225 (9,0)
4	51 (10,7)	204 (8,1)
5	35 (7,3)	175 (7,0)
6	29 (6,1)	174 (6,9)
7	26 (5,4)	182 (7,3)
8	19 (4,0)	152 (6,0)
9	20 (4,2)	180 (7,2)
10	12 (2,5)	120 (4,8)
11	7 (1,4)	77 (3,1)
12	8 (1,6)	96 (3,8)
13	3 (0,6)	39 (1,6)
14	6 (1,2)	84 (3,3)
15	4 (0,8)	60 (2,4)
Более 15	26 (6,0)	520 (20,7)
476 (100,0) I 2509 (100,0)
Всего
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
25 ЦГАДА, ф. 1209, кн. 984, л. 54—446. — В книге представлено описание дворцовых, монастырских и поместно-вотчинных земель Климентъевского, Ивановского, Климецкого, Будковского, Ильинского, Михайловского на р. Волхове, Пречистенского Городенского, Грузинского, Сабельского, Передольского, Хрепельского, Лусского, Спасского, Вдицкого, Ильинского Тигоцкого, Егорьевского Теребужского, Солецкого, Коломенского, Онтоновского на Волхове и Петровского погостов.
Восстановление системы поселений протекало здесь под воздействием тех же основных факторов, что и в других районах Северо-Запада, и поэтому принимало похожие формы. 476 поселений, восстановленных после разрухи и интервенции, вмещали 2509 дворов. В среднем на поселение приходилось 5,3 двора, это больше, чем в других районах. Сказывалась и база, на которой восстанавливалась водская деревня, самая крупная на Новгородчине в середине XVI в.
На формирование возрождающейся системы расселения помимо общих причин (прежде всего совершившегося закрепощения крестьян) влияли различия в формах землевладения. Самые крупные поселения находились на монастырских землях, их средний размер составлял 7,4 двора, на втором месте шла дворцовая деревня — 5,3 двора, чувствовалось влияние охранительных тенденций, возникших еще полстолетия назад,26 а самыми мелкими были поселения в поместьях и вотчинах, по преимуществу маломощных и потому являвших собой слабые центры притяжения крестьян.
Сказались на росте поселений и дальнейшие в сравнении с рубежом двух столетий изменения в структуре зависимого населения. Удельный вес бобылей достиг к 1646 г. 37,5%. Эта беднейшая прослойка крестьянства, сплошь и рядом кормившаяся только «христовым именем»,27 по-прежнему оседала в крупных селениях. Возросло по сравнению с рубежом XVI—XVII вв. и число холопов, составившее 5% от общей массы зависимого населения. Увеличение масштабов барского хозяйства не только подстегивало рост этой категории, но и сказывалось на размещении крестьян — растущая господская пашня требовала концентрации рабочих рук поблизости от нее.
Главным источником людских ресурсов, требуемых для восстановления системы поселений, был естественный прирост населения. Приток крестьян из других районов играл в пятине небольшую роль. Составители книги 1646 г. зафиксировали 76 случаев крестьянских переходов, в которых участвовало около 130 душ мужского пола. Из-за «шведского рубежа» прибыло 30 крестьян, «из-за Онеги» — 8, из Новгорода— 1, из Лоп-ских погостов—1, из Костромы — 2. В то же время сбежали за рубеж 4 человека, сошли в Новгород — 3, «сошли безвестно» — 60. Кроме того, 16 крестьян совершили местные (в пределах пятины) переходы.
Основная масса зафиксированных в книге переходов относится к 1642—1646 гг. и только 7 — к более раннему времени (1635 г. — 1 случай, 1638 — 2, 1639—1, 1641 — 1). Картина, выступающая из приведенных данных, в целом менее утешительна,
26 К о р е ц к и й В. И. Закрепощение крестьянства и классовая борьба в России во второй половине XVI в. М., 1970, с. 72—73.
27 ЦГАДА, ф. 1209, кн. 984, л. 178, 179, 187, 211 (об.), 233.
чем в Бежецкой пятине: приток населения (44 души мужского пола) в целом меньше оттока (67 душ мужского пола). Правда, число крестьян, покинувших свои дворы, состоит в основном из «сшедших безвестно», а в эту категорию могли попасть крестьяне, совершившие местные переходы. Поэтому скорее всего отток и приток населения примерно уравновешивались. Итак, за столетие, прошедшее со времени описания 1540 г., конфигурация сельского расселения Водской пятины изменилась коренным образом.
В 1669 г. три погоста Водской пятины — Сабельский, Хре-пельский и Городенский — были досмотрены писцом А. М. Змеевым, который «переписал всех налицо, которые в возрасте, за кем что вновь сыскано сверх переписных книг» (1646 г.— А. Д.).2& Число сел и деревень в указанных погостах возросло с 28 до 32, т. е. на 14,3%. Средняя дворность в группе сопоставимых поселений возросла за 23 года с 6,8 до 7,7 двора. Все появившиеся после 1646 г. поселения — возобновленные пустоши. Идет завершение длительного, занявшего более полустолетия, процесса восстановления системы поселений. Так же, как в других районах, она восстанавливается в качественно новом виде: общее число поселений на данной территории значительно уменьшилось, резко возросли и продолжают увеличиваться их размеры.
К 1678 г. и далее в Водской пятине первый из отмеченных процессов — возобновление пустошей, т. е. появление новых поселений, идет по затухающей линии. Их количество стабилизируется и в дальнейшем подвергается лишь случайным колебаниям. Размеры существующих поселений продолжают увеличиваться сообразно приросту населения, их хозяйственные ареалы растут, сходятся друг с другом, образуя все более значительные массивы хорошо освоенной в хозяйственном отношении территории. В наиболее плотно заселенных районах возникает относительное крестьянское малоземелье, которое не рассасывается из-за крайне малой, подвижности скованного крепостничеством населения и в конечном итоге приводит к печально известному феодальному застою. «Без создания подвижности населения,— отмечал В. И. Ленин, — не может быть и его развития».28 29
Деревская пятина
Эволюция сельского расселения Деревской пятины в середине XVI в. отличалась от других районов новгородских земель: общее число поселений к середине XVI в. здесь несколько уменьшилось. За полстолетия возникло 116 новых поселений,
28 Там же, л. 447—470.
29 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 3, с. 245—246.
а запустело 177. He наблюдалось и укрупнения деревень.30 Эта остановка была вызвана убылью населения вследствие нескольких «поветрий», а также влиянием политических событий, например мятежа Андрея Старицкого, ареной которого была и Деревская пятина.
Таким образом, негативные тенденции в развитии расселения проглянули в Деревской пятине раньше, чем в соседних районах, а начиная с 50-х годов пятина быстро опережает их по темпам и масштабам запустения. К 1573 г. в ней запустело 93,5% обеж. В некоторых погостах не осталось ни одного человека. Т. И. Осминским составлена сводка причин запустения по данным обыскной книги 1573 г. Чаще других выступают причиной разрухи «государевы подати», от них запустело около трети всех земель. Затем следует «худоба» — 17,2%, обеж, голод — 15,6%, мор—14,6%, опричнина — 8,6%, «дорога» — 8,3% и ряд мелких местных причин.31
Следующее десятилетие усугубило картину разорения, добавив к перечисленным причинам «войну литовских людей». К 1583 г. в пятине осталось менее 2% «живущих» обеж.32 Убыль населения по сравнению с концом XV в. составила 92,9%.33 Уцелевшее население размещалось в 1333 дворах. В Деревской пятине так же, как и в других районах, произошло увеличение средних размеров поселений, вызванное, во-первых, ростом государственных повинностей, сгонявших крестьян на мелкие участки (7,1% уцелевших крестьян обрабатывали только 2% облагаемой запашки). Еще одной причиной укрупнения явились изменения в структуре населения. Удельный вес крестьянских дворов в общей массе на протяжении XVI в. систематически сокращался (1500 г. — 91,1%, 1543 г. — 82,2%, 1582 г. — 58,6%). И напротив, возрастал удельный вес тех категорий населения, которые, как мы знаем, способствовали росту средней дворности системы расселения. Так, удельный вес бобыльских дворов составил в 1582 г. 15%, а в 1500 г. их не было вовсе. Церковных дворов соответственно 8,6% против 0,9% и т. д.34
Середина 80-х годов была высшей точкой разорения. С окончанием Ливонской войны в хозяйственной жизни наблюдается некоторое поступательное движение. Насколько можно судить по сохранившимся описаниям двух волосток Троице-Сергиева монастыря произошел прирост населения, который не привел к увеличению числа поселений, но существенно увеличил их средние размеры. В 1500 г. на одно поселение в этих волостках прихо
30 Аграрная история, II, с. 31.
31 Там же, с. 66.
32 Там же, с. 67.
33 Там же, с. 69.
34 Там же, с. 70'.
дилось 2,6 двора, в 1582 г. — 4, а в 1594 г. — уже по 8,2 двора.35 Писец отметил и первые случаи «припуска» угодий одних деревень к другим. Ситуация во владениях богатого монастыря, конечно, не вполне типична для всей пятины, обстановка в которой характеризуется лишь «слабыми признаками оживления» (Т. И. Осминский). Так, дозором 1595 г., охватившим «пороз-жие» земли в 43 (из 62) погостах, было установлено, что к 75 деревням, существовавшим на этих землях в 1582 г., прибавилось еще 57, возобновленных за прошедшие 13 лет.36
Общее число обеж в Деревской пятине равнялось более чем 20 тыс. Дозором 1595 г. было охвачено около 6,5 тыс. обеж, т. е. около трети территории. Если распространить имеющиеся характеристики на всю пятину, то количество поселений в 1595 г. следует определить примерно в 400 единиц. В действительности их число, видимо, было несколько большим, так как дозор охватил наиболее пораженные кризисом «порозжие» земли.
Деревская пятина вступила в XVII в. в состоянии глубокого экономического упадка. Наметившееся едва заметным пунктиром оживление было прервано военными событиями. Часть пятины — район Приильменья между реками Метой и Ловатью — была «воевана» шведами, а к южным границам пятины почти вплотную придвинулась зона польской интервенции. В этих условиях Деревская пятина начала вновь терять население, а с его уходом и гибелью рушились остатки некогда огромной системы поселений. к концу второго десятилетия XVII в. число деревень в пятине уменьшилось примерно вдвое по сравнению с 1595 г.
20-е годы XVII столетия — время медленного оживления хозяйства, восстановления поселений. К 1628 г. в 53 погостах, описание которых содержит книга 1646 г.,37 насчитывалось 292 поселения. В период от 1628 по 1646 г. было возобновлено еще 70 деревень и 77 селец-усадищ, т. е. за 18 лет число деревень, увеличиваясь на 2—3% в год, выросло в 1,5 раза и составило 439 единиц. Средний размер деревни составил 4,9 двора, т. е. примерно соответствовал показателям соседних пятин. С учетом роста населенности крестьянского двора примерно в 1,5 раза (3,4 души мужского пола) следует признать, что размеры посе
35 Там же, с. 76.
36 Там же, с. 77.
37 ЦГАДА, ф. 1209, кн. 983, л. 1—455. — В книге представлены Сытинский Холынский, Лажинский, Устьинский, Курский, Демянский, Молвятиц-кий, Полоновский, Вельский, Жабенский, Городенский, Посонский, Заборов-ский, Буховский, Налюцкий, Сутоцкий, Борковский, Налесский, Коломенский, Троицкий Млевский, Сеглицкий, Беженский, Морозовский, Ксоцкий, Язвецкий, Полисский, Ситенский, Шепринский, Спасский Боровицкий, Велико-порожский, Пировский, Рютинский, Болоновский, Михайловский, Листвен-ский, Березаевский, Ручьевский, Черенчевский, Устьволомский, Еглинский, Локоцкий, Тухонский, Холовский, Лишуневский, Островский, Бельский, Богородицкий, Теребужский, Крестецкий, Семеновский, Яжелбицкий, Зауглинский, Бронницкий погосты.
лений здесь за полтора века выросли в три раза. В мельчайших деревнях (1—2 двора) размещалось в середине XVII в. только 11,4% населения против 29% в конце XV в.
Таблица 11
Деревская пятина. Распределение поселений по числу дворов (1646 г.)
Поселения
Число дворов в селении
Количество
В них дворов
1
2
3
4 б
6
7 8
9
10
11
12
13
14
15
Более 15
93 (21,2) 77 (17,6) 56 (12,7) 51 (11,6)
37 (8,4) 29 (6,6)
25 (5,7) 13 (3,0)
10 (2,3)
4 (0,9)
6 (1,4)
6 (1,4)
3 (0,7)
2 (0,4) 2 (0,4)
25 (5,7)
93 (4,3)
154 (7,1)
168 (7,8)
204 (9,5)
185 (8,6)
174 (8,1)
175 (8,1)
104 (4,8)
90 (4,2)
40 (1,9)
66 (3,1)
72 (3,3)
39 (1,8)
28 (1,3)
30 (1,4)
533 (24,7)
Всего
439 (100,0)
2155 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Значительно выросла доля крупных (более 10 дворов) де1-ревень. Теперь в них размещалось 35,7% населения. В целом изменения основных характеристик сельских поселений шли в том же направлении, что и в соседних районах. И так же как там, система поселений далеко еще не пришла в состояние, эквивалентное тому, что существовало в конце XV — начале XVI в. Многие погосты-места в 1646 г. еще стоят пустыми, не имея «церквей и церковных причетников, и крестьян, и бобылей, и никаких жильцов».38 Плотность населения составляла примерно 0,4—0,6 человек на кв. км, т. е. была в 5—6 раз ниже показателей конца XV в. Восстановление системы поселений, подобной той, что была в конце XV — начале XVI в. произошло лишь к концу XVII в. Оно завершалось несколько медленнее, чем в других пятинах. В большой мере это было обусловлено тем, что в отличие от них в Деревской пятине, судя по данным книги
38 Там же, с. 85, 132 и др.
1646 г., отток населения превышал его приток из других местностей. Это ограничивало источники людских ресурсов для формирования и укрупнения единиц расселения.
Шелонская пятина
Как было показано выше, в первой половине XVI столетия в Шелонской пятине продолжалось характерное для новгородских земель и в более ранний период интенсивное возникновение новых поселений. По нашим подсчетам, только в Новгородском уезде Шелонской пятины их возникло свыше 400, а во всей пятине около 700. Подавляющее большинство поселений — это починки, поставленные «на лесу».39
Еще одной важной линией развития системы расселения явилось усложнение ее иерархической структуры. В многочисленных центрах «деревенских комплексов»,40 которые пошли в раздачу помещикам, быстро растет число дворов, отстраиваются церкви, и эти поселения получают статус сельца или даже села.
Увеличению числа поселений, явившемуся в первую очередь результатом хозяйственной активности крестьянства, способствовали в это время и устремления многочисленных служилых землевладельцев, в среде которых шла борьба за рабочие руки. Основным средством побуждения крестьян к переходу, который был часто связан с основанием нового поселения, являлась «льгота», т. е. освобождение крестьянина от платежей на ряд лет, пока новое хозяйство становится на ноги. Для мелкого землевладельца наиболее легко и предпочтительно было перезы-вать «от отцов детей и от дядь племянников», так как в этом случае не производилась выплата «пожилого». Правда, Судебником 1497 г. регламентация выплаты «пожилого» была произведена недостаточно строго, поэтому, через полвека, в Судебнике 1550 г. в статье о крестьянском отказе появляется примечательное в этой связи дополнение: «.. .а пожилое имати с ворот», т. е. «независимо от величины, застроенности и личного состава двора».41 Это разъяснение, по-видимому, было порождено многочисленными конфликтами об уплате пожилого при разделении крестьянской семьи, когда часть ее оставалась на месте, а часть переходила. Появление такого дополнения — лишнее свидетельство существования активной практики переходов,42 сильно влиявшей на эволюцию системы поселений.
39 НПК, IV, 2'46, 253, 265, 277, 295, 344 и др.
40 Романов Б. А. Изыскания о русском сельском поселении эпохи феодализма. — В кн.: Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII—XVII вв. М.; Л., I960, с. 412.
41 Романов Б. А. Судебник Ивана Грозного. — Исторические записки. 1949, т. 29, с. 225.
42 О степени распространенности переходов в изучаемом районе см.: Масленникова Н. Н. Помещики и крестьяне Порховского уезда Шелонской пятины к 40-м годам XVI в. — В кн.: Исследования по социально-политической истории России. Л., 1971, с. 127.
Рост количества деревень привел к тому, что к середине XVI в. площадь, приходящаяся на одно поселение, уменьшилась до 4,6 кв. км (с учетом неудобных земель и водных поверхностей). Среднее расстояние между деревнями сократилось до 2,3 км (табл. 12). По-видимому, развитие системы поселений
Таблица 12
Шелонская пятина. Эволюция системы сельского расселения (конец XV — XVII вв.)
Г оды	Количество поселений	Среднее количество дворов в поселении	Среднее количество «людей» (глав семей) во дворе	Среднее количество «людей» (глав семей) в поселении	<у S s S X R К X о Г н V aS °>о Щ с О, .. ч ч О 2 «	Средняя площадь (км3), приходящаяся на		
						V X X ч V о X	двор	человека (главу семьи)
Конец XV в.	‘6200	2,6	1,65	4,4	2,4	5,1	1,9	5 1,17
Середина XVI в.	6S00	2,5	1,65	4,1	2,3	4,6	1,8	1,П
80-е годы XVI в.	607	3,3	1,20	4,6	8,0	52,4	13,8	U 1,40
1646 г.	1070	5,4	2,0	10,8	6,0	29,7	5,5	^2,75
1678 г.	1976	4,3	2,5	10,8	4,4	16,1	3,7	/1,49
Шелонской пятины вплотную подошло к тому рубежу, за которым выставление новых деревень или починков уже не могло быть главным звеном в хозяйственном освоении территории.
Поступательное демографическое развитие Шелонской пятины было прервано в последней трети XVI в. хозяйственным кризисом. Уже в 1570 г. в Новгородском уезде Шелонской пятины запустело 65% облагаемой запашки.43 Доля запустевших поселений была несколько меньшей — запустение полей шло быстрее, нежели исчезновение дворов и деревень, поскольку сокращалась запашка и выживших в условиях разрухи крестьянских хозяйств. К середине 70-х годов, судя по описанию Порхов-ского уезда 1576 г., положение еще более усугубилось. Пустыми к этому времени значились около половины всех дворов и 4/5 всей пашни.44 Прежде всего кризисом было сметено большое число мелких 1—3-дворных деревень, в которых теперь жило лишь 21,5% населения45 против 63% в 1539г.46
К середине 80-х годов в пятине запустело более 90% поселений (табл. 12). Существенно изменились и внутренние характеристики этой региональной системы расселения. Среднее расстояние между деревнями возросло до 8 км, площадь в расчете
43 Аграрная история, II, с. 116.
44 Там же, с. 96.
45 Там же, табл. 60.
46 Там же, с. 81, табл. 46.
иа одно поселение увеличилась в 11 раз, резко уменьшилась плотность населения. Писцовые книги этого времени заполнены описаниями пустошей, «что были деревни и починки», и напоминают, по выражению В. Ф. Загорского, «огромные кладбища, по которым кое-где еще бродят живые люди».
Во второй половине 80-х годов Шелонская пятина прошла высшую точку кризиса, и уже к самому началу XVII в. (1602 г.) здесь отмечается некоторый рост населения.47 Параллельно с этим начинается восстановление поселений, «оживление» пустошей. Правда, в первой четверти XVII в. темпы возрождения были крайне низкими — сказывалась шведская интервенция и общее тяжелое экономическое положение страны. Активизация этого процесса пришлась на двадцатилетие с середины 20-х до середины 40-х годов.
Восстановить историю сельского расселения в пятине на протяжении XVII в. можно на основании писцовой книги Залесской половины 1628/29 г., составленной В. Волконским,48 и переписных книг 40-х и 70-х годов XVII в.49 Переписи 40-х годов охватили всю территорию пятины, но сохранившиеся копии дниги имеют ряд пропусков, возникших при составлении списков. Книга 1678 г. не содержит описания дворцовых земель в Новгородском уезде и Сумерской волости Старорусского уезда. В целом сопоставимыми от 1648 к 1678 г. оказываются районы, охватившие около 84% территории пятины. Это позволяет с уверенностью установить тенденции развития сельского расселения.
В описании 1678 г. зафиксировано 1537 поселений (в 1646 г. во всей пятине было 1070 поселений). Вычислив темпы прироста поселений за 1646—1678 гг. в сопоставимых районах, охвативших более 80% всей территории пятины, мы установили, что он был равен 184,5%. Исходя из этого общее число населенных пунктов в пятине для 1678 г. определено нами в 1976.
За 40 лет — с 90-х годов XVI в. до переписи 1628/29 г.— в пятине было восстановлено около 300 поселений (в среднем по 7—8 в год). За 17 следующих лет (до переписи 1646 г.) возродилось 216 поселений; темпы восстановления увеличились
47 Там же, с. 116, табл. 80.
48 ЦГАДА, ф. 1209, кн. № 307.
49 Там же, кн. № 310.— Переписная книга Новгородского и Порховского уездов 1646 г., составленная С. М. Глебовым. Книга содержит описания 42 погостов, трех сел с присельями (Паозерье, Трясово и Голино) и двух рядков (Пшажский и Ужин); Там же, кн. № 987. — Переписная книга Старой Руссы и Старорусского уезда (с Сумерской волостью) 1647/48 г., составленная С. М. Глебовым. Содержит описания И погостов, г. Старая Русса с посадом Сумерской волости; Там же, кн. 8570. — Переписная книга Новгородского, Порховского и Старорусского уездов 1678 г., составленная С. А. Оничковым. По сравнению с 1646 г. в книге отсутствуют описания дворцовых волостей, но добавились описания погостов, заселенных после 1646 г.: Щирского, Михайловского, Быстревского, Косицкого, Лосского — в Старорусском, Дегожского — в Порховском уездах.
почти в два раза. В середине XVII в. происходит их дальнейшее возрастание. В период между 1646 и 1678 гг. было вновь заселено около 900 пустошей (в среднем по 28 в год).
Основные характеристики шелонской деревни в середине XVII в. выглядели следующим образом. Средний размер поселений составил 5,3 двора. Доля мельчайших деревень (1—3 двора) равнялась 47,2% и в них размещалось 16,6% населения (табл. 13). Это существенно меньше, чем в Бежецкой пятине (соответственно 62,2 и 33,1%), и примерно соответствует ситуации в Водской пятине (48,2 и 17,8%). И напротив, в поселениях с числом дворов более 10 в Шелонской пятине проживало 38,8% населения, в то время как в Деревской пятине — 35,6%, в Водской — 34,9%, Бежецкой — 9,3%.
Таблица 13
Шелонская пятина. Распределение поселений по числу дворов (1646—1648 гг.)
Поселения
Число дворов в селении
Количество
В них дворов
3
4
5
6
7
8
9
10
11—15
16—20
Более 20
176 (17,3)
180 (17,7)
124 (12,2)
127 (12,4)
105 (10,3)
58 (5,7)
43 (4,2)
32 (3,1)
27 (2,6)
25 (2,5)
64 (6,3)
33 (3,2)
25 (2,5)
176 (3,2)
360 (6,6)
372 (6,8)
508 (9,3)
525 (9,6)
348 (6,4)
301 (5,5)
256 (4,7)
243 (4,5)
250 (4,6)
820 (15,1)
510 (9,4)
779 (14,3)
Всего
1019 (100,0)
5448 (100,0)
Примечание. В скобках указаны дачные в процентах.
Как видим, шелонская деревня оказалась в середине XVII в. самой крупной на Новгородчине. Такое положение было порождено несколькими причинами. Во-первых, по-видимому, сказалось то, что Водская пятина оказалась пограничным районом и это вызвало отток населения на юг — в Шелонскую пятину. Во-вторых, на темпах и масштабах восстановления сказалась хозяйственная активность многочисленных шелонских помещиков: к 1646 г. значительно «уплотнилась» иерархическая структура системы расселения. Из 1070 поселений, существовавших в 1646—1648 гг., 35 имели статус села, 220 (! — А. Д.) —сельца,
или уже знакомого нам по материалам Бежецкой пятины «уса-дища», 47 — погоста и 20 — слободы. На каждое из этих поселений приходилось в среднем всего по 2,3 поселений более низкого статуса — деревни. Самыми крупными поселениями были села (12,5 двора), затем шли возрождающиеся после разрухи погосты (10,8 двора), далее — слободы (7,5 двора), деревни (4,8 двора) и сельца — «усадища» (4,6 двора). Низкие средние показатели дворности селец не вполне отражают их реальные размеры. Почти все сельца (97,3%) включали в себя 1—2 владельческих двора, которые, как мы знаем, по количеству построек и по числу проживающих в них людей значительно превосходили крестьянский и тем более бобыльский двор. Поэтому действительный (выраженный числом душ мужского пола) размер селец был выше, нежели деревень.
Следует отметить, что северо-западное сельцо («усадище») этого времени далеко не всегда являло собой «отдельно стоящий двор помещика», как полагал (правда, в отношении Северо-Восточной Руси) Ю. В. Готье.50 Селец, состоявших исключительно из господских дворов, в 40-х годах было только 23,5% от общего числа. К 1678 г. удельный вес таких поселений вырос до 33% —сказалось расширение барской запашки, приводившее к вытеснению крестьян с усадища.
Типичное поселение 40-х годов XVII в. — это поселение крестьян и бобылей. Такой вариант сельского дворосочетания был характерен (в зависимости от района) для 94—99% всех поселений.51
К середине столетия возрождается и вновь на некоторое время приобретает большое значение в иерархической структуре расселения новгородский погост. Причем погосты возрождаются не только как хозяйственные поселения, имеющие, как правило, выгодное географическое положение. Погост не утрачивает и функции церковно-приходского центра вопреки мнению С. Б. Веселовского, который полагал, что уже в XVI в. «огромное большинство погостов не имело приходов».52 И в 40-х и в 70-х годах XVII столетия 96—97% погостов Шелонской пятины имели действующие церкви.
Новым элементом расселения в пятине явились к середине XVII в. монастырские слободы — сравнительно крупные земледельческие поселения. В 1646 г. их насчитывалось 19. Для слобод было характерно сочетание крестьянских дворов с дворами различных категорий монастырских работников. Эволюция слободы шла по линии их полного превращения в поселения мона
50 Готье Ю. В. Замосковный край в XVII веке. М., 1906, с. 129.
51 Воробьев В. М. Сельские поселения Шелонской пятины в XVII в. (Дипломная работа по кафедре истории СССР исторического факультета ЛГУ им. А. А. Жданова). Л., 1976, с. 13.
52 Веселовский С. Б. Село и деревня Северо-Восточной Руси XIV— XVI вв. М.; Л., 1936, с. 20.
стырских слуг: если в 1646 г. крестьянские дворы отсутствовали в 25% слобод, то в 1678 г. — уже в 39%. Распространение таких поселений — порождение крепостнической эпохи.
Дальнейшее движение основных характеристик рассматриваемой системы сельского расселения несколько отличалось от соседних районов, например Водской или Бежецкой пятин. Основным отличием, в значительной мере обусловившим другие, явилось то, что темпы появления новых поселений в Шелонской пятине в третьей четверти XVII в. не только не пошли на спад, как в некоторых других районах новгородских земель, но и возросли. Это в свою очередь определило линию изменения основных показателей сельского расселения (табл. 14).
Таблица 14
Шелонская пятина. Распределение поселений по числу дворов (1678 г.)
Число дворов в селении	Поселения	
	Количество	В них дворов
1	344 (22,8)	344 (5,2)
2 •	333 (22,1)	666 (10,1)
3	210 (13,9)	630 (9,6)
4	174 (11,6)	696 (10,6)
5	101 (6,7)	501 (7,6)
6	78 (5,2)	468 (7,1)
7	71 (4,7)	497 (7,5)
8	58 (3,9)	464 (7,1)
9	39 (2,6)	351 (5,3)
10	21 (1,4)	210 (3,2)
11—15	39 (2,6)	857 (13,0)
16—20	21 (1,4)	377 (5,7)
20,	17 (1,1)	4 523 (8,0)
Всего	1506 (100,0)	6584 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Средняя дворность шелонской деревни на отрезке 1646— 1678 гг. несколько уменьшилась — с 5,3 до 4,4 дворов. Более чем на 10%—до 58,7%—вырос удельный вес мельчайших (1 — 3 двора) деревень, соответственно выросла — с 16,6 до 24,9% — численность размещавшегося в них населения. С крупными деревнями (более 10 дворов) картина была обратная: доля проживавших в них крестьян упала с 38,8 до 26,7%.
Несомненно, этот рецидив падения средней дворности был лишь зигзагом на пути неуклонного укрупнения поселений. Связывать его следует с процессом бурного возобновления пустошей. К 1678 г. восстановление системы расселения в изучаемом
районе завершалось: только 55 поселений обозначены в книге 1678 г. как деревни, «что были пустоши», т. е. поселения, восстановленные недавно и, вероятно, еще сидящие «во льготе».
К 1678 г. было возобновлено в общей сложности около трети поселений (2 тыс. из 6), существовавших в середине предыдущего столетия, Возрождение пустошей продолжалось и далее, но в целом шло по угасающей линии. Н. Н. Нордман сопоставил количество селений в ряде- погостов Новгородского уезда в 1498 г. с количеством деревень в конце XIX в. (табл. 15) .53
Таблица 15
Новгородский уезд. Количество деревень в 1498 г. и в конце XIX в.
Погосты	Количество селений в в 1498 г.	Селения, найденные в XIX в.	Селения XIX в., не указанные в 1498 г.	Разница между 1498 г. и XIX в.
Турский 		62 (100,0)	20 (32,0)	5 (8,0)	37 (60,0)
Фроловский		49 То же	23 (49,0)	3 (6,0)	23 (47,0)
Которский 		186 » »	66 (35,0)	13 (7,0)	107 (58,0)
Хмерский		64	» »	21 (32,0)	2 (3,0)	41 (65,0)
Широкий		89	» »	28 (31,0)	13 (14,0)	48 (55,0)
Логовещенский ....	63	» »	25 (39,0)	9 (14,0)	29 (43,0)
Павский		39	» »	12 (31,0)	5 (13,0)	22 (56,0)
Илеменский . . . . \	144	» »	45 (31,0)	14 (10,0)	85 (59,0)
Бурежский		65	» »	14 (21,0)	5 (8,0)	46 (71,0)
Коростынский ....	17 » »	7 (41,0)	4 (24,0)	6 (35,0)
Голинский 		6	» »	1 (17,0)	1 (17,0)	4 (65,0)
Паозерье		62	» »	16 (26,0)	17 (27,0)	29 (47,0)
Заверяжье		21	» »	7 (33,0)	1 (5,0)	13 (62,0)
Всего . . .	867 (100,0)	285 (32,9)	92 (10,6)	490 (56,5)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Число поселений на сопоставимой части территории уезда в XIX в. составило в общей сложности около 43% от их числа в конце XV в. По сравнению с 1678 г. оно возросло примерно на треть, в то время как прирост населения в районе характеризовался гораздо более высокими показателями. Достаточно сказать, что уже к 1719 г. численность населения в Новгородском уезде составила 207,6% по сравнению с 1678 г.54
Однако восстанавливающаяся, а точнее возникающая вновь, система поселений пятины лишь отдаленно напоминала ту, что
53 Нордман Н. Н. Географическое положение погостов-округов Шелонской пятины по писцовым оброчным новгородским книгам 1498 г. — Изв. русск. имп. географ, об-ва, 1908, XXIV, вып. VIII, с. 591.
54Водарский Я. Е. Население России в конце XVII — начале XVIII в. М., 1977, с. 223.
существовала в середине XVI в. (см. табл. 12). Формирование системы расселения идет в XVII в. под мощным воздействием новых социально-экономических факторов, прежде всего совершившегося закрепощения крестьянства. Утративший свободу перехода крестьянин потерял и значительную часть своей хозяйственной инициативы. Формирование отдельных поселений и всей системы расселения диктуется теперь в первую очередь интересами владельцев. Барское хозяйство, требующее концентрации рабочих рук,55 потребности постоянного надзора за крестьянами и т. п. начинают все более сказываться на развитии поселений.
К 1646 г. число поселений в пятине достигло 1070. Деревня этого времени значительно отличается от деревни середины XVI в. (табл. 13). Поэтому, несмотря на то, что средняя площадь, приходившаяся в пятине на одно поселение и двор, еще значительно превышала аналогичные характеристики XVI столетия, плотность населения в пятине уже приближалась к той, что существовала в XVI в.
К 1678 г. средняя дворность поселений несколько снижается— с 5,4 двора до 4,3. Это следствие, во-первых, запаздывающей во времени реакции на введение подворного обложения, а, во-вторых, свидетельство активного возобновления пустошей, о котором сказано выше. Однако вследствие увеличения размеров крестьянской семьи средние размеры поселений не уменьшаются, а остаются на уровне 1646 г. Плотность населения в 1678 г. почти достигает показателей XVI в. Для этого времени можно говорить о преодолении последствий кризиса конца XVI в. и восстановлении, правда, в качественно новом виде региональной системы расселения.
Обонежская пятина
Южная часть Обонежской пятины, в состав которой входила Нагорная половина (36 погостов) и 27 погостов Заонежской половины, по своим характеристикам приближалась к соседним районам Водской и Деревской пятин. Подобно им в 60-х годах этот район вступил в полосу кризиса. Уже в 1565 и 1568 гг. он пострадал от «поветрия и хлебного недороду», а затем сюда пришел особенно тяжелый мор начала 80-х годов. После него «в живущем» на поместных землях осталось только 56% обеж, а к 1582 г. из 5,5 тыс. поместных обеж обрабатывалось не более 10%. К этому времени в южной части пятины уцелело не более
55 Об этом свидетельствует, в частности, резкое возрастание числа за-дворных людей в поместных хозяйствах. Прирост этой категории зависимого населения за 1646—1678 гг. составил более 60%. Общее число задворных людей в пятине, по подсчетам В. М. Воробьева, достигло к 1678 г. 1378 человек (6% всего зависимого населения против 1,6% в 1646 г.).
600 поселений, средний размер которых равнялся 2,5 двора.56 А в середине XVI в. здесь существовало, по-видимому, 4,5— 5 тыс. поселений.
Однако даже колоссальное разорение 80-х годов не стало высшей точкой кризиса. В 1601 г., по данным А. М. Шабановой, в 16 погостах по Волхову и Свири насчитывалось 49 крестьян и 47 бобылей (по 6 семей на погост!), а 8 погостов стояли совершенно пустые.57 Пятина вступила в новое столетие в состоянии полной разрухи и запустения.
Первые два десятилетия XVII в. не принесли существенных изменений. В 1620 г. система расселения в Нагорной половине Обонежской пятины выглядела следующим образом:
Типы поселений Количество
поселений
Погосты ....	2	(ОД)
Села 		9	(0,2)
Сельца 		46	(1.2)
Усадища ....	45	(1,2)
Деревни ....	284	(7,2)
Починки ....	4	(0,1)
Пустоши ....	3527	(90,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Действующих поселений в 1620 г. насчитывалось 390 — около 10% от общего числа зафиксированных в книге 1620 г. поселений и пустошей.58 Большинство действующих поселений — деревни. Однако почти четверть из них (села, сельца, усадища) являются владельческими центрами и их можно рассматривать как опорные пункты возрождающейся системы. Такая иерархическая плотность (на 1 поселение высокого статуса в 1620 г. приходилось всего 3 поселения более низкого статуса) — лишнее доказательство того, что расселение района находится в начальной стадии возрождения.
Ничтожное количество починков — свидетельство процесса, который нам хорошо знаком. В Обонежье, как и в других районах Северо-Запада, «починковая» форма хозяйственной колонизации оказывается в XVII в. свернутой и уже не играет заметной роли. Начиная с этого времени появляются признаки медленного возрождения поселений. Правда, к середине XVII в. система расселения в этом районе далеко еще не была эквивалентна той, что существовала в середине и даже начале XVI в. В 1647 г. в 62 погостах южной части пятины (17 погостов Заонежья
56 Аграрная история, II, с. 260.
57 Там же, с. 261.
58 Обозрение писцовых книг по Нову-городу и Пскову. М., 1841, с. 83—129.
к этому времени уже выделились в самостоятельный округ) насчитывалось 1238 поселений.59
Средний размер Обонежской деревни 1647 г. — 3,2 двора. Так же, как и повсюду, она укрупнилась, но не достигла показателей других пятин (исключая Бежецкую). Подавляющее число деревень (72,6%) были 1—3-дворными поселениями (табл. 16). В них размещалось 40% населения — больше, чем
Таблица 16
Обонежская пятина. Распределение поселений по числу дворов (1647 г.)
Число дворов в селении	Поселения	
	Количество	В них дворов
1	391 (31,6)	391 (9,9)
2	292 (23,6)	584 (14,8)
3	215 (17,4)	645 (16,3)
4	118 (9,6)	472 (12,0)
5	71 (5,7)	355 (9,0)
6	48 (3,9)	288 (7,3)
7	24 (1,9)	168 (4,2)
8	19 (1,5)	152 (3,8)
9	13 (1,0)	117 (3,0)
1'0	5 (0,4)	50 (1,3)
И	6 (0,5)	66 (1,7)
12	8 (0,6)	96 (2,4)
13	6 (0,5)	78 (2,0)
14	8 (0,6)	112 (2,8)
15	2 (0,2)	30 (0,8)
Более 15	12 (1,0)	343 (8,7)
Всего . . .	1238 (100,0)	3947 (100,0)
Пр имечание. В скобках указаны данные в процентах.
59 ЦГАДА, ф. 1209, кн. № 309, л. 1—511. — Книга содержит описания следующих погостов: Тихвинский, Никольский Волок Хотеславль, Михайловский в Черной, Петровский в Мележичах, Воскресенский Липенский, Петровский на Пшовже, Климецкий в Колбегах, Воскресенский Лученский, Егорьевский в Койвушах, в Ярославинах на Ояти, Архангельский Озерский, Никольский на Явосме, Рождественский на Паше, Дмитреевский на Капше, Михайловский в Гедевицах, Михайловский Тервицкий, Дмитреевский Сотцкий, Вымоченицкий на Ояти, Никольский на Ояти, Спасский, Шугозерский, Никольский на Пашозере, Никольский Пелужский, Онтоньевский на Дымехе, Никольский в Моркиничах, Спасский на Коломне, Покровский на Хубце, Никольский в Моровичах, Устьволомский, Мытенский, Дмитреевский в Креме-ничах, Егорьевский Неболотский, Никольский в Дреглех, Ильинский на Сяси, Ильинский на Волхове, Клименский на Волхове, Васильевский на Волхове, Егорьевский Коженский, Спасский на Шижне, Введенский на Ояти, Рождественский Вороновский, Никольский на Ояти, Пиркинский, Пречистенский на Мете, Петровский на Кунине, Никольский на, Пшаге, Иванский, Онтоньевский на Волхове, Петровский на Волхове, Андреевский Грузинский, Пречистенский в Деревах, Деревяницкий, Введенский Хутынский, Коломенский на Волхове, Болотовский, Никольский Полицкий, Селецкий, Городитский на Волхове, Михайловский на Волхове, Воскресенский на Сяси, Воскресенский на Мосельге, Рождественский на Сяси, Богоявленский на Сяси, Троицкий на Волхове.
где-либо на Северо-Западе. В Шелонской, Деревской и Водской пятинах в подобных селениях проживало от 16 до 19% населения, в Бежецкой — 33%.
Иерархическая структура поселений Обонежской пятины выглядела в середине XVII в. (1647 г.) следующим образом:
Типы поселений	Количество поселений	
Погост		62	(5,0)
Село 		8	(0,8)
Сельцо 		76	(6,2)
Усадище ....	108	(8,4)
Слобода ....	6	(0,5)
Деревня ....	970	(78,3)
Рядок 		4	(0,4)
Починок ....	4	(0,4)
Всего . .	1238	(100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Следует отметить ее значительное уплотнение. На 974 поселения низшего статуса (деревни и починки) приходилось 254 поселения более высокого статуса. Так же как в Бежецкой пятине, в Обонежье быстро множилось число поместных «усадищ», от которых не отличалось и местное сельцо. Между поселениями этих типов в Обонежье практически невозможно определить отличия— и в сельце и в «усадище», близких по размерам, основным элементом является помещичий двор, к которому жались дворы задворных людей и бобылей. Появились в пятине и монастырские слободы.
Бросается в глаза число починков — их 4 в 62 погостах. Это решающее свидетельство того, что в южном Обонежье расселение, восстанавливаясь в части старых очагов, решительно свернуло с того пути, каким оно шло до XVI в., пути непрерыв-, ного почкования деревень и формирования новых единиц расселения.
Книгой 1647 г. отмечена значительная миграция населения. Писцы, как правило, не отмечали случаев миграции более чем 10-летней давности. В целом ими отмечено 66 душ мужского пола, переселившихся в пятину, 220 душ мужского пола, ушедших из пятины, в основном «сшедших безвестно». Кроме того, 25 крестьян совершили местные — из погоста в погост — переходы. Таким образом, даже если допустить, что часть из «сшедших безвестно» осталась в Обонежье, общий миграционный баланс будет для этого района отрицательным. Восстановление системы расселения шло (по крайней мере в 30— 40-х годах XVII в.) только за счет естественного прироста населения.
В южное Обонежье переселялась и оседала корела, шли крестьяне «из-за Онежья», Лопских погостов. Книгой зафиксированы отдельные случаи прихода из Новгорода, Ржева, Вологды, Белоозера. Отток населения был наиболее значителен в Белозерский уезд, Бежецкую, Деревскую и Шелонскую пятины, Вологду, а также «к Москве», «на Кострому», в Псков, Весье-гонск. Интересно, что писцом отмечен всего один случай бегства крестьян «за рубеж» в Ореховский уезд.
Рассматривая зависимость расселения от форм землевладения, можно заметить в Обонежье те же влияния, что были зафиксированы нами на материалах Водской пятины. Монастырская деревня здесь также была наиболее крупной. Например, в вотчине Юрьева монастыря в Псковском погосте на Хубце средний размер поселений (12 деревень) составлял 6,3 двора,60 в вотчине Отня монастыря в Мытенском погосте— 15,7 двора,61 в вотчине Александрово-Свирского монастыря в Пиркинском погосте — 3,5 двора,62 в вотчине Деревяницкого монастыря в Грузинском погосте—11 дворов,63 в вотчине Юрьева монастыря в Городитском погосте— 10,6 двора64 и т. п.
В какой же стадии восстановления находилась в середине XVII в. обонежская деревня? Т. И. Осминский определил численность населения в этом районе на рубеже XV—XVI вв. в 64 тыс. человек.65 К середине XVI в. она, скорее всего, несколько возросла. В 1647 г. писцами было внесено в книги 8115 душ мужского пола. Население района в целом не превышало, видимо, 20 тыс. человек. Соответственно плотность его была в 3 раза ниже, чем полтора века назад, когда она составляла 1,5— 2 человека на км2. Окончательное изживание последствий кризиса было в середине XVII в. делом будущего.
Псковская земля
Изучение сельского расселения Псковской земли возможно на материалах писцовых книг 80-х годов XVI в.,66 обстоятельно исследованных Н. Н. Масленниковой.67 Воспользуемся некоторыми итогами этого исследования для наших целей.
Сохранившиеся писцовые книги содержат подробные данные о расселении лишь в 8 из 15 уездов Псковской земли. Правда, эти 8 уездов занимали большую часть псковской территории.
60 Там же, л. 269—273 (об.).
61 Там же, л. 283—285.
62 Там же, л. 373—'380.
63 Там же, л. 41<0>—420.
64 Там же, л. 470|—472.
65 Аграрная история, I, с. 32'1—322.
66 ЦГАДА, ф. 1209, кн. 355, 830, 837.
67 Аграрная история Северо-Запада России XVI в. Север. Псков. Общие итоги. Л., 1978, с. 87—112. (в дальнейшем: Аграрная история, III).
Ниже приведенные характеристики дают представление о сельском расселении Псковской земли в 1580-е годы.
Типы поселений
Количество
поселений
Села 		11	(0,1)
Сельца 		100	(1,0)
Деревни ....	1283	(12,4)
Починки ....	14	(0,1)
Пустые поселения,		
пустоши, селища	8688	(83,9)
Поселения и пу-		
стоши, припу-		
щенные в пашню	261	(2,5)
Всего . .	10357	(100,0)
Примечание. В таблицу вошли материалы по Псковскому, Гдов-скому, Кобыльскому, Изборскому, Островскому, Вороночскому, Выборному и Дубковскому уездам (см.: Аграрная история, III, с. 92, табл. 35). В скобках указаны данные в процентах.
К 80-м годам XVI в. в Псковской земле уцелело лишь 13,6% поселений, существовавших в середине XVI в. Ситуация здесь сходна с соседними новгородскими землями, например с Шелонской пятиной, где к этому времени сохранялось около 10% поселений.
Средняя дворность псковских деревень была ниже, чем на новгородских—1,9 двора. Отметим, что в северных уездах — Гдовском и Кобыльском, менее пострадавших от войны, дворность поселений была выше — 2,9 и 2,4 двора соответственно.
На сельское расселение псковских земель воздействовал тот же, что и в других районах, комплекс причин. Главной местной особенностью было то, что этот регион явился в ходе Ливонской войны ареной непосредственных и весьма напряженных военных действий. Видимо, поэтому уровень запустения значительно разнился по отдельным местностям. В уездах, которые попали в зону наиболее активного воздействия интервентов, доля «живущих» деревень была гораздо ниже, чем в среднем по всему району и составляла в Дубковском уезде — 7,9%, Выборском — 8,9%, Вороночском — 5,1%, Островском (через Остров войска Батория шли на Псков)—6,6%. Северные и западные уезды Псковщины — Гдовский, Кобыльский и Изборский характеризовались меньшей степенью запустений. В Гдовском уезде уцелело 22,8% деревень, Кобыльском — 17,8%, Изборском — 26,3%. Самый обширный Псковский уезд, занимавший около трети всей территории региона и располагавшийся между районами наименьшего и наибольшего разорения, занимал по степени запусте-88
ния промежуточное положение — в нем сохранилось 13,4% деревень. Таким образом, военное разорение наложило на расселение Псковской земли четкий, хорошо различимый отпечаток.
Отталкиваясь от данных середины 80-х годов, мы можем попытаться восстановить некоторые характеристики расселения, относящиеся к середине XVI в. Сведения из писцовых книг 50-х годов XVI в. фигурируют в качестве «старого письма» в сохранившихся описаниях.68 Следовательно, пустоши 80-х годов были в середине XVI в. в подавляющем большинстве своем (так же, как и в других районах) действующими поселениями. В 8 вышеперечисленных уездах существовало тогда 10,3 поселений. В этих уездах располагалось 77,6% всех окультуренных земель Псковщины, а на долю остальных 7 (сравнительно мелких) уездов приходилось 22,4% пашни.69 Если предположить, что основные характеристики сельских поселений были во всем псковском регионе примерно одинаковы, то по соотношению количества обрабатываемых земель мы можем судить и о количестве деревень. Тогда для 7 оставшихся уездов (Велейского, Володимерец-кого, Вревского, Вышегородского, Красногородского, Опочецкого Себежского) получаем число поселений, равное примерно Зтыс. А всего в Псковской земле существовало в середине XVI в. около 13,3 тыс. сел и деревень.
Этот показатель, в свою очередь, позволяет судить о плотности поселений в районе и сравнить ее с соответствующими характеристиками других районов.
Территория псковской земли равнялась примерно 21,5 тыс. км 2. Следовательно, среднее расстояние между поселениями здесь было в середине XVI в. самым маленьким на Северо-Западе Руси—1,4 км! Такая плотность поселений способствовала сравнительно высокой хозяйственной освоенности края. В соседней Шелонской пятине на долю учтенной пашни приходилось в конце XV в. 7,4% территории70 (к середине XVI в. этот показатель вряд ли превысил 8%). В Псковской земле в 1580-х годах было учтено писцами 125 300 четвертей «живущей» и переложной пашни в одном поле71 (68,7 тыс. га). Таким образом, в середине XVI в. на Псковщине насчитывалось около 206 тыс. га пашни в трех полях — 9,6% всей территории. Если считать, что соотношение пашни и учтенных сенокосов было примерно тем же, что и в Шелонской пятине, то (с учетом усадебных участков) общий удельный вес сельскохозяйственных угодий Псковской земли составлял 13—14% территории и был почти в 1,5 раза выше, чем в соседних новгородских районах. Сравнительно высокая степень
68 Там же, с. 87.
69 Там же, с. 91, табл. 34.
70 Там же, I, с. 127.
71 Там же, III, с. 94.
освоенности обусловливалась большей плотностью населения (более 4 человек на 1 км2), привлекаемого наличием значительных массивов плодородных угодий.72
Псковщина середины XVI в.<—район наиболее высокой на Северо-Западе концентрации сельских населенных пунктов.
Хозяйственное и военное разорение вызвало здесь явления, сходные с теми, что знакомы нам по новгородской земле. Число поселений резко сократилось, соответственно среднее расстояние между ними выросло до 3,7—4 км. Запустело 93,2% пахотных угодий. Высокая плотность поселений, существовавшая в середине века, и близкое расположение угодий отдельных поселений (а также возникшая в условиях такой плотности сравнительно развитая структура транспортных связей) привели к тому, что уже в 80-х годах XVI в. здесь гораздо активнее, чем на Новгородчине, шел знакомый нам процесс «припуска» угодий запустевших деревень к действующим поселениям. На 1408 действующих поселений приходилось в это время 261 «припущенное» в пашню (18,5%).
В начале XVII в. Псковская земля сильно пострадала от шведской интервенции, в ходе которой было предпринято несколько попыток захватить Псков. Лишь после 1617 г., когда закончилось полустолетие непрерывных потрясений, начинается возрождение системы сельского расселения Псковской земли. К 1628 г. население возросло по сравнению с 80-ми годами XVI в. на 42%.73 Однако увеличение количества населенных пунктов не было пропорционально этому приросту вследствие укрупнения средних размеров двора: их число возросло лишь на 16,8%. Ведущей тенденцией стал в этот период рост поселений, выживших в условиях тяжелейшей разрухи и войны. Предпосылки для такой эволюции были на Псковщине наиболее благоприятны, чем где-либо — их создала очень высокая плотность деревенских хозяйственных комплексов, существовавшая в середине XVI в. «Припуск» запустевших угодий к «живущим» деревням не представлял больших трудностей. Лишь позднее, когда возможности этого рода оказались исчерпанными, начинается возвращение к жизни части старых пустошей.
Еще одним уже знакомым нам фактором роста поселений в этой местности явилось преобладающее увеличение бобыльского населения. Его численность к концу 20-х годов XVII в. возросла в сравнении с 80-ми годами XVI в. на 169,4%, в то время как крестьянское население увеличилось лишь на 68,9 %.74
72 Атлас Псковской области. М., 1969, с. 16—17.
73 Аграрная история, III. с. 141, табл. 48.
74 Масленникова Н. Н. Изучение писцовых книг 20-х годов XVII в. в их соотношении с другими документами писцового дела. — В кн.: Советская историография аграрной истории СССР (до 1917 г.). Кишинев, 1978, с. 247.
Север
Отличным от северо-западных районов путем шел процесс расселения на Русском Севере. Главными причинами этого были не только географические условия, но и позднее в сравнении с другими регионами начало активной хозяйственной колонизации, своеобразие форм феодального землевладения, высокий удельный вес промыслов и т. д. Ход расселения в северных уездах основательно изучен в фундаментальном труде П. А. Колесникова,75 поэтому мы ограничимся кратким изложением его наблюдений и сравнением основных характеристик северной деревни с поселениями других местностей.
Господствующими типами заселения на Севере, в меньшей степени затронутом кризисными явлениями, оставались в конце XVI — начале XVII в. речной и озерный, и лишь кое-где прослеживается отрыв от приречных и приозерных равнин и возникновение деревень на водоразделах.76 Такое положение, в значительной степени характерное для Севера и в настоящее время,77 обусловливалось как природными условиями, так и поздним началом сельскохозяйственной колонизации, начало которой М. В. Витов относил к XIV в.
В XVII в. плотность расположения поселений на Севере далеко еще не приблизилась к уровню, известному нам по Северо-Западу, тверской земле или центральным уездам. На одно поселение в среднем, по данным П. А. Колесникова, приходилось в начале XVII в. 46 кв. верст.78
В середине XVI в. — до хозяйственного разорения — поселений было больше: по оценке того же автора, на Европейском Севере тогда насчитывалось 28—30 тыс. деревень. Соответственно на одно поселение приходилось 34—36 кв. версты. Это в 6—7 раз больше, чем было, например, в Шелонской пятине.
К концу первой четверти XVII в. в северных уездах существовало 22;2 тыс. поселений, из которых почти каждое десятое было починком, займищем или выставком, т. е. возникло сравнительно недавно. П. А. Колесников, проанализировав структуру расселения в северном регионе, сделал вывод о том, что «по мере продвижения с востока к центру и в западные уезды Поморья удельный вес новых поселений снижается».79 Эта закономерность в географическом распространении новых поселений представляется весьма интересной и вполне согласуется с нашими данными об угасании такого типа внутренней колонизации в новгородских пятинах: примыкающие к ним районы Се
7Б Колесников П. А. Северная деревня в XV — первой половине XIX вв. Вологда, 1976.
76 Там же, с. 73—75.
77 Атлас Архангельской области. М., 1976, с. 53.
78 Колесников П. А. Северная деревня... с. 86.
79 Там же, с. 83.
вера (Северо-Западное и Центральное Поморье) отличаются невысоким удельным весом починков, который растет по мере продвижения на северо-восток, достигая в приуральских уездах почти 40%, а в Вятской земле даже 52,2% (табл. 17).
Таблица 17
Европейский Север Руси. Система сельского расселения (20-е годы XVII в.)
Районы	Типы поселений		
	села, сельца, слободы	деревни	починки, займища, выставки
	Количество		
Центральное Поморье	 Северо-Западное Поморье	 Северо-Восточное Поморье .... Вятская земля 	 Приуральские уезды		737 (5,5) 0 (0,0’) 2 (0,2) 4 (0,1) 0 (0,0)	12655 (90,4) 3313 (97,6) 1022 (85,9) 1434 (46,4) 306 (56,4)	252 (1,8) 9 (0,3) 94 (7,9) 1616 (52,2) 213 (39,2)
Всего 		743 (3,3) Продол	18730 (84,3) ж е н и е т г	2184 (9,8) 1 б л и ц ы 17
Районы	Типы поселений	Пустоши	Средний размер поселений (дворы)
	погосты-места		
	Количество к		
Центральное Поморье	 Северо-Западное Поморье	 Северо-Восточное Поморье .... Вятская земля 	 Приуральские уезды		361 (2,6) 71 (2,1) 72 (6,0) 41 (1,3) 24 (4,4)	4841 232 165 972	3,8 3,8 4,5 2,3 7,2
Всего 	 Примечание. Составлено по	569 (2,6) данным: К о	6210 лесников	3,7 П. А. Се-
верная деревня в XV — первой половине XIX вв., с. 78—80 (в скобках указаны данные в процентах).
К Центральному Поморью отнесены Вологодский, Тотемский, Устюжский, Сольвычегодский, Двинский, Важский, Турчасов-ский уезды и Устьянские волости; к Северо-Западному По
морью — Каргопольский, Кольский уезды, Чаронда и Заонеж-ские погосты; к Северо-Восточному Поморью — Кеврольский, Мезенский, Яренский и Пустозерский уезды; к Вятской земле — Хлыновский, Орловский, Котельничский, Слободской, Шестаков-ский и Кайгородский уезды; к Приуральским уездам — Чердын-ский, Соликамский.
Общий удельный вес новых поселений на Европейском Севере составил 9,8%, т. е. примерно соответствовал показателям Новгородских земель в середине XVI в. Он расценен П. А. Колесниковым как «прямое указание на то, что процесс внутренней колонизации в конце XVI — начале XVII в. все еще продолжался довольно интенсивно».80 Это верный, но не исчерпывающий вывод, так как внутренняя хозяйственная колонизация не закончилась к этому времени, пожалуй, ни в одном из районов Русского государства и продолжалась в последующие столетия. Но пути этой колонизации на Севере в XVII в. стали отличными от методов, характерных для центральных уездов и Новгородских пятин. Расселение (а вместе с ним и хозяйственное освоение земель) пошло в центре и на Северо-Западе по пути возобновления запустевших во время кризиса поселений и последующего роста их хозяйственных ареалов. На Севере запустение тоже было значительным, хотя, конечно, далеко не достигало чудовищного уровня центральных и северо-западных уездов.81 В конце 20-х годов XVII в. здесь было зафиксировано 6,2 тыс. пустошей, часть из которых уже эксплуатировалась. Почему же наряду с возникновением и возобновлением старых очагов земледелия на Севере продолжает в широких масштабах существовать и «починковая» форма колонизации? Предпосылки такого хода расселения создавались, во-первых, малой плотностью поселений. Во-вторых, на Севере гораздо слабее, нежели в других районах, направляла развитие расселения рука феодального землевладельца. Дольше, чем в других районах, бытовало здесь и крестьянское захватное право, двигавшее расселение именно по пути формирования новых поселений. Наконец, сказывалась неравномерность в развитии расселения отдельных феодальных волостей и владений. Так, северные вотчины Строгановых и некоторых монастырей (Пыскорского, Успенского) выросли с 1579 по 1624 г. в несколько раз. Активное привлечение крестьян перехлестывало вместимость существовавших в них поселений и приводило к активному формированию новых единиц расселения в границах этих вотчин.
Дальнейшая эволюция расселения на Севере показывает постепенное приближение его основных черт к тем, что мы отме
80 Там же, с. 82.
81 Например, по подсчетам Р. Б. Мюллер, к 80-м годам XVI в. в Заонеж-ских погостах запустело около 50% дворов (Аграрная история, II, с. 247). Это значительно меньше, чем в других районах новгородских земель.
чали для новгородских земель. К 80-м годам XVII в. общее число поселений в границах рассматриваемого района выросло до 23,7 тыс.82 Уменьшился удельный вес новых поселений в Центральной, Северо-Западной и Северо-Восточной зонах Поморья. В Вятской земле и Приуральских уездах «починковая» колонизация продолжает оставаться ведущей формой хозяйственного освоения территории.
Причины этого замедления П. А. Колесников видит в преимущественном росте промысловых занятий населения, а также в негативном влиянии фискального гнета и имущественного расслоения в поморской деревне. По его мнению, именно последние обстоятельства привели в это время к росту запустения в некоторых северных уездах.
К концу XVII в. поморская деревня продолжала укрупняться. В среднем на одно поселение в Центральном Поморье приходилось уже 5,1 двора, в Северо-Западном — 5,6 двора, в Северо-Восточном— 5,0 двора, в Вятской земле — 3,0 двора, в приуральских уездах — 9,183 (ср. с данными табл. 17). В целом по Северу этот показатель составил 5,0 двора на поселение, увеличившись за полстолетия на 35%. Все больше структурных элементов расселения Севера начинало соответствовать духу общерусских тенденций.
*
* *
Изменение размеров поселения и структуры крестьянских дворов естественно повлекли за собой изменения в их внешнем облике. От XVII в. сохранились уже не только письменные, но и графические источники по истории поселений. Первым в их ряду стоит альбом А. Мейерберга, содержащий более 40 рисунков русских городов, сел и деревень, располагавшихся на линии Псков — Новгород — Москва.84
Строгая локализация изображенных поселений, большая территория, на которой они располагались, реалистичная манера изображения выполненных с натуры зарисовок «позволяют отнестись к альбому Мейерберга, как к наиболее достоверному и точному материалу среди других графических источников по русскому крестьянскому жилищу XVI—XVII вв.».85
В качестве источника по истории жилища материалы альбома были специально рассмотрены Г. Г. Громовым, который
82 Аграрная история, II, с. 100.
83 Там же, с. 95—98.
84 История посреднической миссии Августина Мейерберга, направленной Леопольдом I для сбдействия примирению России и Польши, а также для заключения союза против Турции, хорошо известна. Помимо всего прочего она примечательна тем, что один из ее участников сделал в пути целый ряд зарисовок, составивших впоследствии знаменитый альбом. — Альбом Мейерберга: Виды и бытовые картины России XVII века. М., 1903.
85 Громов Г. F. Альбом Мейерберга как источник по истории русского крестьянского жилища. — Советская этнография, 1955, № 1, с. 164.
проанализировал ряд изображенных на рисунках построек и сопоставил их с позднейшим этнографическим материалом.
Информационное значение рисунков резко возрастает, если сопоставить их с описаниями изображенных поселений, сохранившимися в писцовых книгах. Такое сопоставление прежде всего позволяет судить о том, насколько полно запечатлен на рисунках облик поселений как цельных объектов, другими словами, насколько полно донесена до нас информация о размерах поселений.
Считается, что небольшие поселения изображены на рисунках альбома полностью. Именно из такой посылки исходил, например, М. В. Витов, когда пытался найти в альбоме «убедительное подтверждение своим предположениям о распространенности гнездового типа расселения в более южных (по отношению к Поморью.—А. Д.) местностях, через которые проехало знаменитое посольство».86 Привлечение писцовых книг существенно меняет подобный взгляд.
Кроме того, сопоставление рисунков и описаний дает дополнительные сведения о структуре крестьянского и помещичьего двора в изучаемое время, в ряде случаев позволяет объяснить те или иные принципы постройки жилищ и т. п.
Путь от Пскова до Новгорода занял у Мейерберга шесть дней: «Выехав из Пскова 28 апреля и сделав 300 верст 1 мая прибыли в деревню Сольцу при реке Шелони; тут сели в лодки и той же рекой приплыли к озеру Ильменю; им около берега густонаселенного сделали до 70 верст и 3 мая пристали в Великом Новгороде».87
Мы располагаем двумя близкими по времени описаниями территории, включающей в себя пункты, через которые следовало посольство на этом отрезке своего пути. Первая из этих переписных книг Шелонской пятины относится к 1646 г.,88 вторая— к 1678 г.89 Посольство Мейерберга проезжало через эти места в 1661 г., т. е. почти точно в середине периода, прошедшего между описаниями, и на рисунках художника изображен какой-то промежуточный момент эволюции поселений между переписями. Сопоставление данных переписной книги 1646 г., рисунков альбома и материалов книги 1678 г. позволяют сделать наблюдения, интересные как для характеристики источника — альбома Мейерберга, так и для истории русских сельских поселений XVII в.
Обратимся к подробному рассмотрению четырех поселений, изображенных в альбоме.
86 Витов М. В. Гнездовой тип расселения на Русском Севере и его происхождение.— Советская этнография, 1955, № 2, с. 32.
87 Донесение Августина Мейерберга императору Леопольду I о своем посольстве в Московию. — ЧОИДР, 1882, кн. 1, с. 9.
88 ЦГАДА, ф. 1200, кн. № 310.
89 Там же, кн. № 8570.
В левой части рисунка (рис. 4), изображающего поселение Дубровна, расположены развалины каменного строения, деревянная церковь и неподалеку от нее три сруба. Развалины — остатки церкви Рождества Св. Богородицы, отмеченной на погосте в 1576 г.90 Действовавшая в середине XVII в. церковь сохранила это посвящение.91
Три сруба рядом с церковью — дворы церковного причта, которых в 1678 г. указано три (в 1646 г. церковные дворы в описании не отмечены).
В 1646 г. на погосте находилось 12 крестьянских и 3 бобыльских двора. В них отмечено писцом 37 душ мужского пола,92 а общая численность населения в этом пункте достигала, по-ви-
Рис. 4. Дубровна
димому, 80 человек. К 1678 г. структура поселения значительно изменилась. К этому времени здесь осталось лишь 2 крестьянских двора (13 душ мужского пола), 1 бобыльский (5 душ мужского пола), 1 двор задворного человека (7 душ мужского пола), 3 двора церковного причта и появился помещичий двор, в котором жили 14 душ дворовых. Численность населения погоста сохранилась на прежнем уровне.
Группа построек, расположенных за церковью (на рисунке видны 5 срубов), объединенная одними воротами, т. е. представляющая отдельный двор, — это скорее всего отмеченное в 1678 г. поместное «усадище», в котором жили 14 дворовых. В пользу такого предположения говорит и большое число срубов (на рисунке их пять, но еще несколько, находящихся в глубине двора, скрыты строениями, выходящими на улицу), и расположение этого комплекса вблизи церкви. На правой стороне деревенской
90 НПК, V, 667. — Эта (или предшествующая ей) церковь существовала уже на рубеже XIV—XV вв. — См.: Арциховский А. В., Янин В. Л. Новгородские грамоты на бересте: Из раскопок 1962—1976 гг. М., 1978, №520.
91 ЦГАДА, ф. 1209, кн. № 310, л. 315.
92 Там же.
улицы изображены четыре срубных постройки, три из которых относятся к одному двору, четвертая же может относиться как к этому, так и к соседнему.
Таким образом, в 1646 г. в Дубровне было 15 дворов, в 1678 г. — 8, правда, гораздо более вместительных. Сохранившееся на прежнем уровне число жителей позволяет говорить о том, что и число построек жилого и хозяйственного назначения тоже должно было оставаться на уровне 1646 г. и составлять 30—40. На рисунке можно насчитать лишь 12 срубов, не считая церкви. Это заставляет полагать, что на рисунке изображена меньшая часть Дубровны.
На рисунке Опоцкого погоста (рис. 5) четко различаются три обособленные группы строений по 4—6 срубов в каждой.
Рис. 5. Опоки
Кроме этого, видны развалины двух каменных сооружений. Об одном из них лаконично сообщает книга 1646 г.: «Храм Николы Чудотворца каменной пуст».93 Второе сооружение — остатки храма Ильи Пророка в располагавшемся на погосте Опоцком монастыре.94
В 1646 г. на погосте располагались два больших помещичьих «усадища» — Матвея Косицкого и Григория Брянцева.95 По-ви-димому, две группы срубов (левая и центральная) как раз и являются этими господскими дворами. В пользу такого предположения свидетельствуют явные различия в принципах постройки. В левой группе преобладает однорядная связь жилища и хозяйственной постройки, а в центральной группе хозяйственные постройки примыкают к жилищам перпендикулярно. Строи
93 Там же, кн. № ЗГО, 308. — Эта церковь была построена на рубеже XV—XVI вв. В 1498 г. писец отметил, что ее вставят и строят всем погостом».— НПК, IV, 162.
94 НПК, V, 680.
95 ЦГАДА, ф. 1209, кн. № 310, 308, 311.
тели комплексов были носителями разных архитектурных традиций.
В целом мы вправе предположить, что Опоки изображены на рисунке полностью. Эволюция этого поселения шла в данный период по угасающей линии. Среди причин, способствовавших этому, не последнюю роль сыграло то, что в одном из соседних сел — Костыжицах — энергичным помещиком была построена церковь, что привело к угасанию погоста как культового центра. К 1678 г. здесь остался лишь один помещичий двор. В отношении остальной части погоста писец кратко заметил: «Погост Опоцкий пуст на реке на Шелони».96
Рис. 6. Сольца
В отличие от других поселений, изображенных в альбоме, к Опокам близко подходил лес, который писец счел нужным отметить в книге 1576 г.: «Лесу пашенного и непашенного вдоль на версту, поперек тоже».97
15-й рисунок альбома посвящен Сольце (рис. 6). В 1582 г. это поселение было превращено в слободу колесных мастеров, которых наделили землей в Мусецком погосте.98
К 1646 г. слобода разрослась. Теперь здесь находился 41 двор колесных мастеров (90 душ мужского пола) и 3 двора церковного причта. Численность населения Сольцы составляла около 200 человек. Еще более внушительным стало поселение к 1678 г., когда в 44 дворах числилось уже 162 души мужского
96 Там же, кн. № 8570, л. 34.
97 НПК, V, 680.
98 Аграрная история, II, с. 32.
пола, в том числе 102 взрослых." Сохранились и 3 церковных двора. Число жителей к этому времени превысило 300 человек.
В момент посещения Сольцы посольством Мейерберга здесь проживало около 250 человек. Ясно, что они не могли разместиться в двух десятках срубов, изображенных на рисунке. Перед нами лишь часть (причем небольшая) этого поселения. На заднем плане рисунка (на излучине реки) изображена церковь пророка Ильи, неоднократно отмеченная в описаниях. По крайней мере часть срубов рядом с ней — дворы церковного причта.
Интересна расположенная в левом углу рисунка группа из пяти примыкающих друг к другу срубов — своеобразная пятирядная связь. Г. Г. Громовым этот комплекс определен как «изба с параллельными пристройками, имеющими каждая вход и одно окошко».99 100 «К сожалению, — отметил он далее, — мы не знаем, одному ли хозяину принадлежали эти избы».101 Полагаем, что перед нами постройки, относящиеся к одному хозяину. В описаниях Сольцы 1646 г. зафиксированы 3 двора, в которых отмечено по 5 душ мужского пола, в пяти дворах — по 4 души.102 В 1678 г. в Сольце было 4 двора, включавших по 7 душ мужского пола,103 причем в одном вместе с отцом жили 4 взрослых сына, из которых по крайней мере 2 имели семьи.104 Во втором — отец с двумя семейными сыновьями, взрослым сыном и наймитом.105 Одному из этих хозяйств, возможно, и принадлежит изображенный на рисунке пятирядный конгломерат.
Появление подобных построек явилось, на наш взгляд, следствием начавшегося в 30-х годах XVII в. перехода к подворному обложению. Такие конгломераты — результат стремления разрастающейся семьи остаться «за одними воротами», уйти от неизбежного в случае отпочкования хозяйств роста платежей. Поэтому постройки новых хозяйств — взрослых женатых сыновей, племянников, наймитов и т. п. — вплотную примыкают к старым. По сути дела, такие изменения структуры крестьянского двора явились формой сопротивления росту повинностей. Это сопротивление было скоро осознано и правительством, поэтому у писцов появилась новая обязанность — следить за тем, что представляет из себя каждый крестьянский двор. Именно поэтому в 1678 г. встречаются частые замечания писцов о разделении таких (или похожих на них) конгломератов на несколько самостоятельных дворов-хозяйств с соответствующей раскладкой государственных повинностей: «.. .да в том же дворе написаны с ним, Яшкой, крестьяне... а живут оне в особых избах
99 ЦГАДА, ф. 1209, кн. № 957, л. 1267.
100 Громов Г. Г. Альбом Мейерберга... с. 166.
101 Там же, с. 167.
102 ЦГАДА, ф. 1209, кн. № 310, л. 116—120.
103 Там же, кн. № 857, 403—405.
104 Там же, 404.
105 Там же, 405.
(курсив мой. — А. Д.), а не с ним, Яшкою, вместе. А по осмотру пригорожены дворы их ныне вновь».106
Таким образом, подобные постройки получили распространение в процессе перехода на подворную систему обложения и явились реакцией крестьянства на новые социально-экономические условия. С исчезновением этих условий (переходом в XVIII в. к подушной подати) исчезает и необходимость в постройках такого типа.
Толино (рис. 7) уже на рубеже XV—XVI вв. было крупным поселением. В 1501 г. на погосте насчитывалось 60—70 дворов.107 В середине XVII в., как и прежде, значительную роль
Рис. 7. Голино
в жизни поселения играл рыбный промысел — свидетельство тому промысловые суда, изображенные на рисунке. Часть небольших строений на берегу озера, вероятно, хранилища для снастей и помещения для обработки рыбы, другая часть — бани. За такое деление говорит и парный характер построек, принадлежавших разным хозяевам.
В 1646 г. в селе Голине стояла церковь Петра и Павла, при которой находились два двора — попа и дьячка. Главной составной частью села выступают в 1646 г. крестьянские дворы (20 дворов, 62 души мужского пола). Население Голина насчитывало в это время 120—130 человек.
На рисунке, если не считать церкви и 10 небольших срубов
106 Там же, кн. № 8570, 368 (об.). — На эту особенность переписи 1678 г. нам указал В. М. Воробьев.
107 НПК, V, 3'00. — 21 крестьянский двор (9 обеж) принадлежал великому князю, 7 обеж (число дворов неизвестно) — Никольскому монастырю. Кроме этого, на погосте было 29 дворов рыболовов и несколько дворов церковного причта.
подсобного назначения на берегу Ильменя, изображено 18 строений. Часть из них объединена в группы по 3—4 сруба. Г. Г. Громов справедливо полагает, что это крестьянские дворы.108 Интересна расположенная перед церковью группа из трех примыкающих друг к другу строений — трехрядная связь, подобная той, которая имеется на рисунке Сольцы. Происхождение ее вызвано теми же причинами — введением подворного обложения, а принадлежать она могла одной из двух больших крестьянских семей, в каждой из которых отмечено в 1646 г. по 6 крестьян мужского пола.
В целом на рисунке можно насчитать 4—5 групп построек, которые мы вслед за Г. Г. Громовым отождествляем с крестьянскими дворами. Таким образом, художником изображена лишь четверть или даже пятая часть села.109
Неполнота изображения поселений на рассмотренных рисунках вызвана, на наш взгляд, рядом причин. Оставляя в стороне чисто технические, например, размер имевшихся в распоряжении художника листов бумаги, отметим, что одна из них могла быть связана с реликтами гнездового типа расселения, подтверждений которому не нашел на рисунках альбома М. В. Витов. Этого не удалось сделать, поскольку на многих рисунках альбома изображены лишь части поселений, обычно центральные, где находились церкви. Не исключено, что другие части этих поселений, выступающих в писцовых книгах в качестве цельных объектов, располагавшихся в непосредственной близости, были раньше элементами гнезд поселений.
Дальнейшее изучение писцовых книг середины и второй половины XVII в., относящихся к районам, через которые проследовало посольство (псковские земли, новгородские пятины, центральные уезды), позволит увеличить число прокомментированных рисунков альбома, и это несомненно расширит наши представления о русском сельском поселении, крестьянском дворе и жилище. Кроме этого, материалы альбома, как ясно даже из разбора нескольких рисунков, дают дополнительные данные для источниковедческой проверки писцовых книг XVII в., степень достоверности которых уже в течение нескольких десятилетий обсуждается в отечественной историографии.
108 Громов Г. Г. Альбом1 Мейерберга... с. 169.
109 Вероятно, на рисунок не попала, во-первых, часть поселения, расположенная в основании изображенного на рисунке мыса, во-вторых, постройки, находившиеся на скрытом от художника и зрителя противоположном его склоне.
ГЛАВА 4
ЦЕНТРАЛЬНЫЕ РАЙОНЫ В XV—XVII вв.
Москва находится в 120 милях от Ярославля. Страна между ними изобилует маленькими деревушками, которые так полны народа, что удивительно смотреть на них.
Ричард Ченслор, 1553 г.
.. .По дороге к Москве, между Вологдою и Ярославлем... встречается, по крайней мере, до пятидесяти деревень. .. совершенно оставленных, так что в них нет ни одного жителя. То же можно видеть и во всех других частях государства, как рассказывают те, которые путешествовали в здешней стране...
Джильс Флетчер, 1588 г.
База, на которой можно рассмотреть динамику сельского расселения центральных районов государства XV — начала XVI вв., значительно уже и фрагментарнее массового новгородского материала. В нашем распоряжении имеется ряд выписей этого периода на митрополичьи и монастырские владения в ряде уездов, обнявшие в общей сложности около 500 поселений, и актовый материал. Полагаем, однако, что главные особенности сельского расселения могут быть установлены на его основании довольно уверенно.
От конца XV в. сохранилось описание митрополичьих земель в Опольском и Боголюбском станах Владимирского уезда, содержащее данные о 38 поселениях.1 Высокое качество земли в этом районе и раннее начало его хозяйственного освоения привели к тому, что к концу XV в. мы застаем здесь развитую, иерархически плотную систему поселений. Средний размер их ,составлял в это время 10,8 двора.
Интересные данные о поселениях Московского уезда содержит перечневая выпись о селах и деревнях Троице-Сергиева монастыря в Радонеже, включающая, по мнению издателей, два хронологических пласта — один, относящийся к 1503/04 г., второй — к рубежу 30—40-х годов XVI столетия.2 Запись содержит сведения о 130 поселениях в двух волостях — Воре и Корзеневе, в том числе о 15 селах, 2 сельцах, 97 деревнях и 16 починках.
1 АФЗХ, 1, с. 149—153.
2 АСЭИ, 1, № 649, с. 565—571.
Большинство поселений (60,8%) являлось в то время 1—3-двор-ными деревнями (табл. 19). Однако размещалось в них лишь 17,2% населения. В отличие от новгородских земель в радонеж-
Таблица 18
Владимирский уезд. Распределение поселений по числу дворов (1498—1499 гг.)
Число дворов в поселении	Поселения	
	Количество	В них дворов
1	18 (47,2)	18 (4,3)
2	2 (5,2)	4 (1,0)
3	—	
4	——-	——-
5	1 (2,9)	5 (1,2)
6—10	6 (15,7)	47 (11,4)
11—15	2 (5,2)	29 (7,0)
16—20		
21—25	1 (2,9)	24 (5,8)
26—30	2 (5,2)	54 (13,1)
Более 30'	6 (15,7)	232 (56,2)
Всего . . .	38 (100,0)	413 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Таблица 19
Московский уезд. Распределение поселений по числу дворов (1503—1540 гг.)
Число дворов в поселении	Поселения	
	Количество	В них дворов
1	28 (21,5)	28 (3,2)
2	31 (23,9)	62 (7,1)
3	20 (15,4)	60 (6,9)
4	16 (12,3)	64 (7,4)
5	7 (5,4)	35 (4,0)
6	4 (3,1)	24 (2,8)
7		
8	2 (1,5)	16 (1,8)
9	2 (1,5)	18 (2,1)
10	2 (1,5)	20 (2,3)
11—15	5 (3,9)	59 (6,8)
Более 16	13 (10,0)	483 (55,6)
Всего . . .	130 (100,0)	869 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
ских волостях существовала относительно небольшая группа поселений (10%), в которых было сосредоточено 55,6% населения. В этой группе встречаем весьма крупные села в 134, 54, 39 дворов, окруженные мелкими поселениями.
Средний размер поселений в рассматриваемой совокупности — 6,7 двора. Это выше, чем в новгородских землях или Тверском уезде. Однако такой высокий показатель в значительной степени обусловлен наличием нескольких больших сел. Поэтому для статистической характеристики данной совокупности необходимо воспользоваться показателем среднего квадратического отклонения.3
Система поселений этого небольшого района находилась в момент (или моменты) описания в состоянии продолжающегося активного развития: 16 поселений (12%) имели статус починков и возникли, следовательно, недавно. Это процент, примерно равный новгородскому для того же времени.
Существование крупных сел обусловлено, вероятно, почвенно-географической ситуацией, наличием сравнительно больших массивов пригодной к обработке земли. Свой отпечаток на картину расселения наложило и то, что волостями длительное время владеет монастырь, который контролировал и направлял расселение, концентрируя население в нужных монастырским властям местах или, напротив, побуждая крестьян к активной внутренней колонизации — выставлению починков. Эти же обстоятельства повлияли и на иерархическую структуру расселения. 15 поселений изучаемого комплекса имели статус сел, 4 были сельцами, 94 — деревнями и 17 — починками. В среднем на 1 село (сельцо) приходилось по 5,8 «тянущих» к нему поселений. Это самый низкий из встреченных нами показателей (для начала XVI в.). Правда, вряд ли можно признать его типичным для всего Московского уезда. К Московскому селу Пушкину, например, в это время «тянули» 15 деревень,4 к селу Сабурову— 16.5.
В целом нужно отметить, что мы имеем дело с достаточно развитой системой расселения, имеющей ясно выраженную иерархию и весьма далеко ушедшей от ситуации первичного расселения, начальной стадии колонизации. Налицо крупные'опорные центры хозяйственного освоения — села, подчиняющие себе довольно значительные районы с тем или иным количеством поселений.
3 Среднее квадратическое отклонение (S^) в данной совокупности равно 195,1, соответственно стандартное отклонение (S*) — 14,0. Такие показатели — свидетельство большого разброса данных внутри совокупности, заставляющее с известной осторожностью отнестись к средним значениям. — Ср., напр., соответствующие показатели для новгородских земель (начало XVI в.: S^ = = 16,41; Sx=4,05).
4 АФЗХ, 1, № 39.
5 Там же, № 45.
Вместе с тем, система поселений в данной местности продолжает активно развиваться — возникают новые поселения. Наиболее вероятный источник людских ресурсов для их основания — крупные села. Для характеристики механизма расселения в данном районе вполне подходит схема, предложенная Л. В. Черепниным.6 Правда, никакого «разукрупнения больших жилых поселков», конечно, не наблюдается. Поселения, создаваемые отпочковавшимися от них хозяйствами, не могут приостановить рост удельного веса крупных поселений в системе расселения.
Впрочем, развитие системы поселений не носит здесь равномерного характера. Наряду с волостками, где велико количество починков, есть волостки, где не наблюдается практически никакого роста числа поселений (будем помнить, что все они принадлежат одному хозяину). Яркий пример подобного рода село Зубачево с прилегающими деревнями. Оно вошло в состав монастырских владений между 1400 и 1410 гг., когда игумен Никон за 32,5 р. купил половину этого села с деревнями Филипково, Водомерово, Плищево, Левонково, Пышковское.7 В эти же годы Никон приобрел и вторую половину села, к которой «тянула» 1 деревня — Лутосенская.8 Видимо, из-за меньшего числа прилегающих деревень покупка обошлась дешевле — в 22,5 р.
Спустя век Зубачево включало в себя 54 двора. Число входящих в его сферу деревень выросло крайне незначительно — теперь их стало 7. Несмотря на то, что названия большинства деревень по сравнению с началом XV в. изменились, мы вправе предполагать, что имеем дело с теми поселениями, которые фигурировали в купчих начала XV в. Уже в то время земли Зубачева со всех сторон были ограничены естественными рубежами или вплотную сошлись с соседними владениями. В отводной грамоте в качестве естественных границ комплекса три раза названы болота, восемь раз участками границ являлись «вода» или «водотечь». В тех местах, где зубачевские земли сошлись с великокйяжескими, границы были обозначены «огородами», подпирающими в нескольких местах владения монастыря, крутой землевладельческий «нрав» которого уже был хорошо известен. По-видимому, возможности эволюции расселения через выставление новых поселений (в частности, наличие удобных мест) были в этой волостке исчерпаны уже к началу XV в. Поэтому развитие небольшого комплекса идет путем роста центрального поселения, достигающего к началу XVI в. значительных размеров. Помимо всего, подобное развитие, воз
6 См. с. 15 настоящей книги.
7 АСЭИ, 1, № 16.
8 Там же, № 16.
можно, диктовалось и монастырем, заинтересованным в заведении массива монастырской пашни.
Дальнейшая эволюция расселения в монастырских владениях, расположенных в волостях Воре и Корзеневе, прослеживается по писцовым книгам 1585/86 и 1593 гг.9 Последняя из них содержит сведения о размерах 19 поселений, значащихся в перечневой выписи: 10 селах и 9 деревнях. Средний размер оставшихся в период кризиса «в живущем» поселениях вырос за 90 лет с 21,3 до 23,3 двора. При внимательном рассмотрении выясняется, что динамика показателей дворности обнаруживает четкую зависимость от статуса поселений. Значительно увеличились размеры уцелевших деревень — с 3,8 до 6,3 двора. А из 10 сел, попавших в описание 1593 г., выросло только Клименть-евское. В 1503 г. в нем было 137 дворов, а теперь — 255 дворов, 22 кельи и 30 торговых «шалашей».10 Рост села яроизошел за счет непашенного населения, а число пашенных дворов уменьшилось со 137 до 125.
В 9 других селах число дворов значительно уменьшилось. В селе Благовещенском с 29 до 13, в Киясове с 11 до 5, в Зубачеве с 54 до 20, в Туркове с 19 до 8 и т. д.11 Некоторые из сел вместе с потерей населения утратили и статус: четыре в 1593 г. именуются сельцами, а 2 — Морозове и Панино — даже деревнями.
Этот странный на первый взгляд зигзаг в развитии расселения— рост деревень и уменьшение сел — отражает уже знакомое нам по новгородским материалам явление, получающее на Северо-Востоке свой оттенок. Стремление феодала в условиях кризиса сохранить доходы на прежнем уровне и резкий рост государственных повинностей приводят к увеличению числа крестьянских переходов. Крестьяне переходят в деревни, где был небольшой повытный расклад. На 6—7 крестьянских хозяйств приходилось в конце XVI в. столько же вытей, сколько 25—30 лет назад в этих же деревнях на 2—4 хозяйства. Ясно, что осуществить подобную концентрацию в селах крестьянство в условиях общей убыли населения не могло. Отсюда резкое сокращения населения сел при одновременном росте в них непашенных категорий крестьянства.
Сходную с той, что мы наблюдали в Радонеже, картину обнаруживаем и в соседнем Переяславском уезде. В двух сохранившихся выписях из писцовых книг 1490/91 и 1519 гг.12 представ
9 ПКМГ, ч. 1, отд. 1, с. 96—290.
10 Там же, с. 286.
11 Там же, с. 285—287.
12 АФЗХ, 1, № 22. — Выпись из писцовых книг кн. В. И. Голенина на митрополичьи села в волости Великой Слободе, Опалеве и Никитском станах Переяславского уезда; № 23, выпись из писцовых книг В. Г. Морозова и 3. А. Постника Сатина на дворы митрополичьего Борисоглебского монастыря на посаде г. Переяславля и на митрополичьи, боярские и боярских детей вотчинные и поместные земли в Переяславском уезде.
лены 139 поселений, принадлежавших митрополиту. Абсолютное большинство их — 68,2% —это 1—3-дворные деревни, в которых размещалось 26,8% населения (табл: 20). Подобное положение было и в других частях уезда. Ю. Г. Алексеев, досконально изучивший аграрную историю уезда на протяжении XV—XVI вв., специально отметил в этой связи: «...хотя феодально зависимая деревня (имеются в виду данные рассматриваемых нами выписей.— А. Д.) была несколько крупнее черной волостной, существенной разницы между ними с точки зрения их размеров не было».13
Таблица 20
Переяславский уезд. Распределение поселений по числу дворов (1490/91—1519 гг.)
Число дворов в поселении	Поселения	
	Количество	В них дворов
1	42 (30,2)	42 (6,8)
2	36 (25,8)	72 (11,7)
3	17 (12,9)	51 (8,3)
4	12 (8,6)	48 (7,9)
5	9 (6,5)	45 (7,4)
6—10	12 (8,6)	96 (15,8)
11—15	4 (2,8)	49 (8,0)
16—20	1 (0,7)	16 (2,6)
21—25	2 (1,4)	47 (7,7)
26—30		
31—35	2 (1,4)	63 (10,2)
36—40	1 (0,7)	40 (6,5)
41—45	1 (0,7)	44 (7,1)
Всего . . .	139 (100,0)	613 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Удельный вес мелких поселений в Переяславском уезде выше, чем в соседнем Московском. Соответственно более низок здесь и средний размер поселений — 4,4 двора. Иерархическая структура поселений сходна с радонежской.
Села и сельца составляют 11,5% всех поселений и на каждое из них в среднем приходится по 7—8 мелких деревень.
Совершенно иной, нежели в Московском или Переяславском уездах, была картина сельского расселения в Костромском уезде. По данным выписи на митрополичьи владения,14 1—3-дворные
13 А л е к с е е в Ю. Г. Аграрная и социальная история Северо-Восточной Руси XV—XVI вв.: Переяславский уезд, М.; Л., 1966, с. 1'09.
14 АФЗХ, 1, № 169. — Выпись из писцовых книг Г. Р. Застолбского на митрополичьи владения в Костромском уезде (1501—1502 гг).
Переяславский уезд. Иерархическая структура сельского расселения (1490/91—1519 гг.)
Тип поселений	Поселения		
	Количество	В них дворов	В среднем на поселение
Села	 Сельца 	 Деревни	 Починки 		10 (7,2) 6 (4,3) 117 (84,2) 6 (4,3)	237 (38,7) 56 (9,1) 312 (50,8) 8 (1,3)	23,7 9,3 2,7 1,3
Всего . . .	139 (100,0)	613 (100,0)	4,4
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
деревни составляли здесь 82,7% от общего числа поселений и размещалось в них 59,7% всего населения (табл. 22). Эти характеристики стоят гораздо ближе к новгородским или тверским, чем к московским, переяславским или тем более владимирским.
Таблица 22
Костромской уезд. Распределение поселений по числу дворов (1501—1502 гг.)
Число дворов в поселении	Поселения	
	Количество	В них дворов
1	38 (38,8)	38 (16,7)
2	31 (31,6)	62 (27,2)
3	12 (12,3)	36 (15,8)
4	7 (7,1)	28 (12,3)
5	5 (5,1)	25 (11,0)
6—10	4 (4,1)	27 (11,8)
11—15	1 (1,0)	12 (5,2)
Всего . . .	98 (100,0)	228 (100,0)
Пр имечание. В скобках указаны данные в процентах.
Более рыхлой, чем в перечисленных уездах, была и иерархическая структура расселения: крупных сел в выписи не отмечено, а 4 сельца (в среднем по 7 дворов в каждом) подчиняли себе 94 мелких поселения по 23 деревни на каждое. Только 2%' поселений обозначены в выписи как починки. Этот низкий показатель, конечно, не свидетельство того, что здесь исчерпаны воз-
можности экстенсивного развития системы поселений. Скорее всего, он обусловлен какими-то местными и временными обстоятельствами в демографической ситуации (возможно, недавней эпидемией) или землевладении.
Сходную картину расселения рисует обнаруженная и прокомментированная С. М. Каштановым выпись из писцовых книг Угличского уезда 1536—1537 гг., содержащая описания 145 действующих и 11 запустевших поселений Городского стана, принадлежавших Троице-Сергиеву монастырю. Согласно итогам выписи в этих поселениях был 491 двор, 518 глав семей. Средний размер поселений, таким образом, составлял 3,4 двора. Главными населенными пунктами вотчины были 3 села (При-лук, Здвиженское и Красное) и 1 сельцо (Васильково). Иерархическая структура этого комплекса была в сравнении с воло-стками других центральных уездов рыхлой — на каждое из перечисленных центров приходилось по 25 деревень.15
Показательный пример изменения иерархической структуры расселения в связи с изменяющимися условиями землевладения находим в Суздальском уезде. Один из суздальских землевладельцев И. Перепеча Посульщиков сумел (вероятнее всего, к рубежу XV—XVI вв.) сколотить путем ряда покупок и мен обширную и компактную вотчину с центром в сельце Дроздо-вичи.16 Сначала вместе с сельцом Посульщиков приобрел 25 «тянущих» к нему деревень, 27 пустошей, из которых одна к моменту составления духовной стала починком. К этому хозяйственному комплексу он позднее путем мены присоединил соседние земли — 6 деревень, 1 починок и 43 пустоши. Всего, таким образом, волостка включала в себя сельцо, 33 деревни и починка и 70 в той или иной мере используемых пустошей. При сыне И. Посулыцикова Борисе произошло дальнейшее разрастание вотчины и в конце второго десятилетия XVI в. к Дроздову (теперь уже селу) «тянули» 76 деревень и 40 пустошей, которые он завещал двум своим сыновьям.
Деловая грамота братьев Перепечиных17 рисует нам выразительную картину того, как от старого села, которое не может удержать в сфере своего притяжения такого числа поселений, целыми островами отпочковываются новые территориально-хозяйственные комплексы. Согласно деловой старший сын получил само село Дроздово с 18 прочно прилегающими к нему деревнями и 1 пустошью. Это, по-видимому, действительная сфера влияния села. Остальная часть вотчины распалась к этому вре
15 Каштанов С. М. Историко-географический комментарий к выписи из писцовых книг Угличского уезда 1636—1537 гг. — В кн.: Историография и источниковедение истории северного крестьянства СССР: Северный археографический сборник. Вологда, 1978, вып. 6, с. 24—28.
16 АФЗХ, 1, № 163.
17 Там же, № 164.
мени на 3 «угла» — Китовский, Кореневский и Шепелевский, которые братья также поделили между собой. Свет на дальнейшую историю одного из этих углов — Кореневского — проливает купчая от 9 апреля 1526 г., согласно которой один из наследников продал эту волостку митрополиту.18 Центром «угла» явственно выступает деревеня Быково, к которой теперь прилегают остальные поселения. Быково доживает в качестве деревни последние дни — здесь уже отстроена церковь, что само по себе свидетельство достаточно больших размеров поселения. И действительно, уже через полгода (!) центр новой митрополичьей волостки именуется в великокняжеской жалованной грамоте селом.19 Формирование иерархической структурной единицы расселения, таким образом, завершилось.
Этот пример достаточно ясно иллюстрирует нам то, что происходило, когда «старые села» (по терминологии Л. В. Черепнина) значительно расширяли свои хозяйственные ареалы.
Начиная с середины XVI в. мы можем оперцровать уже не только новгородским материалом и отрывками описаний северо-восточных уездов. Обширные данные о местностях, расположенных к югу от Новгородчины, представляют книги Тверского уезда 1540, 1548 и 1580 гг. Правда, лишь книга 1548 г. содержит более или менее полное описание земель всех категорий, т. е. всего уезда. В книге 1540 г. представлены только поместные и великокняжеские земли (315 поместий и 2 великокняжеских волости, включавшие 2851 поселение), а в книге 1580 г. представлен сравнительно небольшой конгломерат разбросанных по всем частям уезда дворцовых земель, назначенных на содержание двора Симеона Бекбулатовича. Два последних источника (книги 1540 и 1580 гг.) содержат данные о числе дворов в поселениях, чего нет в описании 1548 г. Поэтому более или менее полное представление о развитии системы поселений уезда в XVI в. можно составить, используя только все три книги.
Картина расселения в Тверском уезде середины XVI в. была сходна с новгородской (табл. 23). 43,7% всех поселений были однодворными деревнями. Вместе с двухдворными они составляли основную массу поселений — 77,5%, и в них размещалось около 55% населения.
Средний размер деревни в Тверском уезде был меньше, чем в большинстве новгородских уездов — 2,05 двора на поселение. Это позволяет утверждать, что система расселения тверских земель находилась в середине XVI в. примерно в той же стадии, что и в новгородских пятинах. Так же, как новгородская, она находится в активном развитии: 11,5% всех населенных пунктов имеют статус починков. В 1548 г. их удельный вес еще более возрастает — из 4779 поселений 654 (13,7%) являются починками.
18 Там же, № 161.
19 Там же, № 162.
Таблица 23
Тверской уезд. Распределение поселений по размерам (1540 г.)
Число дворов в поселении	Поселения		Средний размер поселений (дворы)
	Количество	В них дворов	
1	1247 (43,7)	1247 (21,4)	1
2	963 (33,8)	1926 (33,0)	2
3	350 (12,2)	1050 (18,0)	3
4	155 (5,4)	620 (10,6)	4
5	50 (1,7)	250 (4,3)	5
6	33 (1,3)	198 (3,4)	6
7	17 (0,6)	119 (2,0)	7
8	8 (0,3)	64 (1,1)	8
9	5 (0,2)	45 (0,8)	9
10	5 (0,2)	50 (0,9)	10
11—15	13 (0,4)	Г51 (2,5)	12
16—20	3 (0,1)	55 (0,9)	18
Более 20	2 (0,1)	63 (1,1)	31
Всего . .	2851 (100,0)	5838 (100,0)	2,05
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Предыдущая по отношению к 1540 г. перепись тверских земель производилась Ф. Ф. Алабышем в 1492 г., когда Иван III послал писцов писать Тверскую землю «по-московски, в сохи».20 Ежегодный темп прироста числа поселений составил, следовательно, не менее 0,23% в год.
Последующий экстенсивный рост системы расселения был, видимо, столь же активен. Свидетельство тому—возросшее к 1548 г. число починков. В это время плотность расположения поселений на местности приблизилась к той, что существовала в Шелонской и Деревской пятинах (L = 2—2,5 км).
Сходным с новгородским было и иерархическое строение системы поселений.
На 1 село или сельцо приходилось 21 поселение более низкого статуса. Подобно новгородским, села и сельца были невелики: в каждом селе в среднем было 8,5 двора, в сельце — 4,3. Крупных сел было немного: всего два имели в своем составе более 20 дворов.
В целом по своей структуре сельское расселение Тверского уезда тяготело к северо-западному варианту расселения, для которого характерна большая густота расположения поселений на местности, их небольшие размеры, слабо развитая иерархическая структура системы, отсутствие сравнительно крупных сельских центров, какими были села в уездах Северо-Восточной Руси.
20 Лаппо И. И. Тверской уезд в XVI в. М., 1894, с. 8, прим. 2.
Тверской уезд. Села и сельца (1539/40 г.)
Число дворов в селении	Села		Сельца	
	Количество	В них дворов	Количество	В них дворов
1—3	6	18	40	95
4—6	19	97	24	113
7—9	11	116	10	72
Более 10	16	143	5	57
Всего . .	52	442	79	337
Во второй половине XVI в. история тверской деревни определялась общерусскими причинами и потому сходна с тем, что имело место в большинстве районов государства. В 1580 г. система поселений по своим основных характеристикам резко отличалась от данных 1540г. (см.табл. 23 и 25).Значительно — примерно вполовину — сократилось общее число поселений: в описании земель Симеона Бекбулатовича отмечено 476 пустошей и селищ. Вероятно, на поместных и вотчинных землях удельный вес запустевших поселений был еще выше. Изменился и облик уцелевших поселений.
Таблица 25’
Тверской уезд. Распределение поселений по размерам (1580 г.)
Число дворов в селении	Поселения		Средний размер поселений (дворы)
	Количество	В них дворов	
1	41 (8,4)	41 (1,6)	1
2	100 (20'4)	200 (8,1)	2
3	103 (21,1)	309 (12,4)	3
4	74 (15,1)	296 (11,9)	4
5	49 (10,0)	245 (9,9)	5
6	36 (7,4)	216 (8,7)	6
7	28 (5,8)	196 (7,9)	7
8	16 (3,3)	128 (5,2)	8
9	7 (1,4)	63 (2,5)	9
10	4 (0,8)	40 (1,6)	10
11—15	16 (3,3)	198 (8,0)	1Й
16—20	3 (0,6)	53 (2,1)	18
Более 20	12 (2,4)	500 (20,1)	42
Всего . .	489 (100,0)	2485 (100,0)	5,1
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Прежде всего отметим, что существенно вырос средний размер тверской деревни, теперь он был равен 5,1 двора. На росте этого показателя сказывалось то, что доля мелких деревень значительно уменьшилась, многие из них были сметены кризисом. Если в 1540 г. в 1—3-дворных селениях, составляющих 89,7% (! — Л. Д.) всех деревень, проживало 72,4% населения, то в 1580 г. их доля упала до 49,9%, а удельный вес проживающего в них населения сократился до 22%. Соответственно значительно выросла доля крупных поселений: в селах и деревнях с 10 и более дворами сосредоточилось 31,8% населения. Особенно резко выросли оставшиеся «в живущем» села, их средний размер приблизился к 30 дворам.
Причины таких изменений были сходны с теми, что выявлены нами для новгородских пятин. Рост средних размеров поселений был отчасти спровоцирован исчезновением в годы кризиса большого числа мельчайших поселений. Вследствие этого средние показатели дворности автоматически возросли бы даже без действия каких-либо других факторов. Однако, как видно из сравнения данных таблиц 23 и 25, возросло и абсолютное число крупных поселений.
Этот реальный рост был обусловлен двумя главными обстоятельствами. Во-первых, так же, как и повсюду, гнал крестьян в крупные селения на мелкие участки неумолимый кнут государевых податей. Если в 1540 г. на один двор в Тверском уезде приходилось по 25 десятин пашни в трех полях, то в 1580 г.— только 3,4 десятины. Во-вторых, сказался рост прослойки бобылей. Книга 1540 г. не знает бобылей как особого разряда населения, а в 1580 г. бобыль — обычная и весьма распространенная фигура в тверской деревне.
В первой трети XVII в. Тверской уезд в отличие от других районов Русского государства не вышел из полосы жестокого запустения. Выпись из писцовых книг 1627—1628 гг.,21 охватившая монастырские владения (а они, как известно, обычно были благополучнее земель других категорий), рисуют картину почти полного запустения, за которым не проглядывается даже намека на какое-то оживление. Видимо, практически в течение всего полустолетия — от 1580 г. до конца 20-х годов XVII в. — происходил распад системы расселения в уезде. 49 действующих поселений располагались в 1628 г. в море пустошей — их в описании зафиксировано 876! Соотношение «живущего и пустого», выглядит совершенно удручающе: 5,3% против 94,7. Сохранившиеся деревни при этом стали мельче, чем были в 1580 г.
В отличие от соседних северо-западных районов, где к этому времени уже началось активное восстановление, тверские земли продолжали пребывать в состоянии глубокой разрухи. Возобно-
21 Выпись из тверских писцовых книг письма и меры Федора Игнатьева да подъячего Тимофея Стефанова 135 и 136 (1627—1628 гг.) (Захожский, Суземский и Воловицкий станы). Тверь, 1916, вып. 1.
Тверской уезд. Распределение поселений по размерам (1627/1628 г.)
Поселения
Число дворов в поселении
Количество
В них дворов
2
3 4
5
6
7 8
9
Более 10
8 (16,3) 10 (20,4) 12 (24,6)
6 (12,2)
2 (4,1) 2 (4,1) 5 (10,2) 1 (2,0)
1 (2,0)
2 (4,1)
8 (4,3) 20 (10,5) 36 (18,9) 24 (12,6) 10 (5,3) 12 (6,3) 35 (18,4)
8 (4,3)
9 (4,7) 28 (14,7)
Всего
49 (100,0)
190 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
вить систему расселения не позволял укреплявшийся крепостной режим.
Решающим фактором разорения тверских земель в первые полтора десятилетия XVII в. явилась иностранная интервенция. Отряды захватчиков, действовавшие в околомосковском районе, проникали и в Тверской уезд. Свидетельства их опустошительных набегов сохранились в описании 1627—1628 гг.: «...село Старый Погост... запустело от литовского разорения», «...село Кошелево... запустело от литовского разорения», «...село Ильин-ское, а в нем церковь Ильи Пророка древян верх развалился... запустело от литовской войны» и т. п. Правда, такие указания в книге сравнительно редки. Это объясняется, на наш взгляд, двумя причинами. Во-первых, со времени разорения прошло уже около двух десятилетий и получить в пустом краю свидетельства о причинах запустения было затруднительно. Во-вторых, указания на «литовское разорение» всегда касаются крупных поселений, являвшихся центрами волосток, так же неизбежно страдавших от разорения, как и центральное поселение. Видимо, поэтому составители книги не считали необходимым упоминать о причинах разорения деревень, входивших в волостку.
К концу XVI в. постепенно расширяется источниковая база нашего исследования — а это, прежде всего, писцовые книги. От девятого десятилетия XVI в. до нас дошла Нижегородская дозорная книга 1588 г.22 — единственная книга этого уезда, от-
22 Анпилогов Г. Н. Нижегородские документы XVI в. М., 1977, с. 7—76.
носящаяся к XVI в. В ней содержится описание дворцовых бортных и посопных (т. е. ориентированных исключительно на хлебопашество) сел и деревень. Всего в книге имеются разной полноты сведения с 134 «живущих» и 62 запустевших поселениях. Изучаемое описание составлено после «черемисской войны» конца 70-х — начала 80-х годов XVI в., причинившей уезду большой ущерб.
Сельское расселение в Нижегородском уезде по данным книги выглядит следующим образом:
Типы поселений
Села ................ 12	(6,1)
Сельца................ 1	(0,5)
Деревни	....	118	(60,2)
Починки ....	3	(1,5)
Пустоши, «что бы-
ли деревни»	.	.	39	(19,9)
Пустоши, «что бы-
ли починки»	.	.	9	(4,6)
Пустоши, «что бы-
ли слободы»	.	.	1	(0,5)
Пустоши (без опре-
деления статуса)	13 (6,7)
Всего . .	196 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Система поселений района состояла из 13 сел и селец, 118 деревень и всего 3 починков (2,2%). Небольшое число починков выглядит вполне естественно — мы застаем уезд во время кризиса и сразу после войны. Но и в середине века, во время относительного благополучия, починков было сравнительно немного. Только 9 из отмеченных пустошей обозначены как бывшие починки, что составляло около 4—5% всей совокупности, значительно меньше, чем в Новгороде или Твери.
Размеры поселений в рассматриваемой совокупности превосходят те, что мы встречали на Северо-Западе. 23,5% поселений— это 1—3-дворные деревни, но размещается в них только 6,2% населения (аналогичный показатель в Твери (1580 г.) составлял 22%), в то время как 62,9% дворов размещалось в селениях с 10 и более дворами (в Тверском уезде 31,8%) (табл. 27).
Как уже сказано, мы застаем Нижегородский уезд не только в период хозяйственного кризиса, но и разоренным в результате «черемисской войны». Итоги, подведенные писцами после описания каждой крупной волости, позволяют в общих чертах восстановить картину наступления разрухи и разорения во время кризиса и войны. Древнейший пласт итогов относится, по-видимому, к 1565 г., когда писцом Г. Заболоцким была состав-
Нижегородский уезд. Распределение поселений по числу дворов (1588 г.)
Поселения
Число дворов в поселении
Количество	В них дворов
1—3
7—9 10—12 13—15 16—18 19—21 22—24 25—27 28—30
30>
31 (23,5)
35 (26,5)
23 (17,4)
15 (11,4)
13 (9,8)
7 (5,3)
1 (0,8)
(2,3) (0,7) (2,3)
71 (6,2) 172 (15,1) 181 (15,8) 171 (15,1) 182 (15,8) 117 (10,2)
20 (1,8)
77 (6,7) 28 (2,5)
123 (10,8)
Всего . . .	132(100,0)
1142 (100,0)
3
1
3
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
лена переписная книга уезда. Второй пласт следует отнести к 1578 г. — времени составления приправочных книг П. Буруновым,23 а третий — к 1588 г.
Развитие кризиса и соответственное разрушение системы расселения на основании этой примерной реконструкции выглядит следующим образом:
Таблица 28
Нижегородский уезд. Рост запустения во второй половине XVI в.
Годы	Бортные села и деревни (живущих вытей)	Посопные села и деревни (живущих вытей)	Мордовские села (живущих четвертей)
1565	1117 (100,0)	522,25 (100,0)	6220 (100,0)
1578	337	(30,1)	100,0	(19,2)	—
1588	245,8 (22,0)	46,5	(8,9)	1380 (22,2)
Примечание.
В скобках указаны данные в процентах.
23 Время составления описания П. Бурунова указано в книге 1588 г.: «А по старым книгам письма и дозору Петра Бурунова 86-го (т. е. 1578.— А. Д.) году...». — См.: Анпилогов Г. Н. Нижегородские документы..., с. 52,
В целом в части уезда, представленной описанием 1588 г., к 90-м годам XVI в. запустело более 80% облагаемых земель. Запустение началось давно и носило, по-видимому, многоступенчатый характер, нашедший отражение в структуре записей о запустевшей земле: «А в пусте в тех же селах и деревнях... пашни перелогом добрые земли 369 вытей с четью, да лесом ростет, добрые ж земли 29 вытей с четью, да лесом поросло (курсив мой. — А. Д.) добрые земли 371 выть».24 Убыль дворов была, вероятно, меньшей, подобно тому, как это наблюдается в других районах.
Так же как в Твери и Новгороде, в Нижегородском уезде, по-видимому, выросли в период кризиса показатели дворности. В среднем на одно поселение здесь приходилось 8,6 двора, что существенно выше, чем в Новгороде и Твери. Такая разница порождена рядом причин. Прежде всего на показателях совокупности сказалось то, что большая часть поселений носит промысловый характер — это села и деревни бортников, для которых земледелие играло важную, но не единственную роль. Во-вторых, на размеры поселений несомненно влияло качество земли, которое в данном районе было исключительно высоким — 88% дворов располагались на «доброй» земле.25 В-третьих, на это наложила свой отпечаток весьма развитая иерархическая структура расселения: на каждое село (сельцо) в Нижегородском уезде приходилось всего около 10 деревень и починков.
Касаясь существенных тенденций развития системы расселения в период составления книги, прежде всего нужно отметить, что мы обнаруживаем здесь уже знакомую нам картину широкого «припуска» пустошей к действующим поселениям и «сноса деревень». Так, к деревне Наговицыно припущено селище Покровское,26 к деревне Новая Безводная припущена деревня Старая Безводная,27 к деревне Кожуховской — пустошь Малая Кожухова,28 к деревне Попадьиной — пустошь Давыдовское,29 к деревне Косановой — пустошь Безводное,30 и т. п.
Отмечены в книге и случаи «сноса», т. е. соединения поселений посредством переселения жителей. К селу Бакшееву, например, было «припущено в пашню пустошь Старое Терюшево, а мордвы тое Терюшевские деревни дворы свои снесли на Бак-шеево, а пашня Терюшевская сошлась за Бакшеевско пашнею».31 Последнее замечание рисует одно из условий, при которых становится целесообразным и осуществлялся «снос». Писцом отме
24 Там же, с. 53.
25 См. об этом подробнее с. 165—166 настоящей книги.
26 Анпилогов Г. Н. Нижегородские документы... с. 14.
27 Там же, с. 29.
28 Там же, с. 44.
29 Там же, с. 45.
30 Там же, с. 47.
31 Там же, с. 67.
чен еще один подобный случай: «Деревня Сескино да к ней же снесена мордва, что была на селе на Татарском и с пашнею... а та их пашня Татарского села сошлася с Сескинскою пашней».32
Посмотрим, как обстояло дело в черноземных районах. Г. М. Белоцерковским был исследован комплекс писцовых, переписных и платежных книг Тульского уезда,33 начиная с древнейшей— 1588/89 г.34 Эта книга сохранилась с большими дефектами. Два наиболее значительных из них — отсутствие заключительной части описания Заострожского стана и описания помещичьих земель в Старо-Городищенском стане.35 Кроме этого, в книге имеется ряд менее значительных лакун36 и множество мелких (в несколько слов) пропусков. Указанные недостатки уменьшают возможности исследования системы поселений уезда во всей ее полноте, но все же позволяют обрисовать ее с большой достоверностью.
Для изучения положения в первой четверти XVII в. Г. М. Белоцерковским была привлечена платежница 1620 г.,37 а последующее развитие прослежено по данным общегосударственных переписей 1627—1629 гг., 1646 и 1678 гг.38
Естественно-географические условия в уезде были весьма благоприятны. Почвы состояли преимущественно из черноземов различной тучности,39 и в целом земля была «к земледелию способна и вознаграждала щедро труд земледельца».40 Эта оценка исследователя XIX в. целиком совпадает с определениями писцов XVI в., которые всю землю уезда записали как «добрую». Мы видели выше, что размеры поселений в различных районах выказывают четкую зависимость от качества земли. Несомненно, черноземы, окружавшие Тулу, наложили мощный отпечаток на картину сельского расселения. Именно этим в значительной мере объясняются большие в сравнении с иными уездами размеры поселений.
Из других естественно-географических особенностей, влияющих на ход расселения, нужно отметить разветвленную систему путей сообщения. Близость Дона и Оки, наличие соединявшей их системы мелких рек,41 а также проходившие через Тулу три больших дороги — киевская, дедиловская и чулковская — делали район важным транспортным узлом, а сеть коммуникаций, естественно, влияла на развитие системы расселения.
82 Там же, с. 71.
33 Белоцерковский Г. М. Тула и Тульский уезд в XVI и XVII вв. Киев, 1915.
34 ПКМГ, ч. 1, отд. 2, с. 1073—1260.
85 Там же, с. 1184, 1207.
36 Там же, с. 1149, 1171, 1226.
37 Белоцерковский Г. М. Тула и Тульский уезд... с. 175.
38 Там же, с. 177—202.
39 Докучаев В. В. Картография русских почв. СПб., 1879. с. 61.
40 Белоцерковский Г. М. Тула и Тульский уезд... с. 11.
41 3 а г о с к и н Н. П. Русские водные пути и судовое дело в допетровской Руси. Казань, 1910, с. 220—221.
Говоря о первой половине и середине XVI в., мы вправе предположить, что вплоть до начала последней трети столетия в уезде продолжалась активная хозяйственная колонизация. Если среди «живущих» поселений 1588/89 г. только 3,1% являлись починками, то среди пустошей насчитывалось 20,5% поселений этого статуса. Их удельный вес во всей совокупности населенных пунктов составлял в середине XVI в., по-видимому, 5—7%. Это ниже, чем в Новгороде или Твери, но вполне сопоставимо с центральными уездами.
Система поселений была к этому времени достаточно развита в иерархическом отношении. На каждое село или сельцо приходилось всего по 5,7 поселений более низкого статуса — деревень и починков.
Запустение земель вокруг Тулы началось в 70-х годах XVI в. (табл. 29), когда уезд подвергся нападению татар. В книге 1588/89 г. сохранились указания на это разорение.42 Последующего быстрого восстановления системы поселений в этом плодородном районе не произошло, поскольку возможность притока населения из уездов переживающей хозяйственную разруху Северо-Восточной Руси, была незначительной. Тем не менее такой приток существовал и был относительно активен в 1585—1589 гг.: площадь паханой пашни увеличилась в этот период с 8 до 17,7 тыс. четвертей.43
Таблица 29
Тульский уезд. Соотношение действующих поселений и пустошей в XVI—XVII вв.
Годы	Действующие селения	Пустоши	Всего
1588—1589	445 (61,9)	274 (38,1)	719 (100,0)
1620	263	—	—
1627—1629	317 (48,1)	342 (51,9)	658 (100,0)
1646	324	—	—
1678	337	—	—
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Размерность поселений, исчезнувших на этом этапе, определить трудно, так как число дворовых мест на пустошах в книге 1588/89 г. не указано. Однако у нас все-таки есть возможность приблизительно ответить на вопрос, какие (по размерам) поселения запустели к концу 80-х годов XVI в. Исчезли ли в первую очередь мелкие поселения, как это было, например, в новгородских землях, или военный разгром одинаково отразился на по
42 ПКМГ, ч. 1, отд. 2, с. 1158, 1190, 4191, 1193, 1194 и др.
43 Там же, с. 1260.
селениях разного статуса и величины? Ответить на него помогают данные о размерах запашки в запустевших поселениях. Так, в описании Заупского стана, где находилась четверть всех зафиксированных пустошей, в 1588/89 г. числилось 165 «живущих» и пустых поселений, при которых зарегистрировано писцами 13 078 четвертей паханной, запереложенной или поросшей лесом пашни. Следовательно, в середине XVI в. в среднем на поселение здесь приходилось около 80 четвертей запашки. В то же время средние размеры ее в группе запустевших деревень были гораздо ниже — 57 четвертей (71,2%). Столь ощутимая разница позволяет сделать уверенный вывод о том, что процесс запустения в Тульском уезде коснулся прежде всего мелких деревень и в основных своих чертах был сходен с аналогичными процессами в других районах страны.
Присутствовала в уезде и вторая типичная черта эволюции расселения в период кризиса. Мы отмечали для других районов, что рост показателей средних размеров поселений, помимо того, что он провоцировался массовым исчезновением мелких деревень, был обусловлен переходами крестьян из одних поселений в другие с целью уменьшения размеров облагаемой запашки. Насколько можно судить, подобная концентрация населения имела место и в Тульском уезде. Об этом свидетельствуют два обстоятельства — распространение практики «припуска» к действующим деревням44 и большой удельный вес «наезжей» пашни — 8,5 %.45
Тульский уезд. Распределение
Годы	Размеры				
	1-5	6-10	11-15	16-20	
Селения:					
1588/89 г.	128 (45,2)	88 (31,2)	35 (12,4)	18 (6,4)	
1627—1629 гг.	176 (56,4)	84 (26,9)	32 (10,3)	8 (2,6)	
1646 г.	92 (35,2)	65 (24,9)	42 (16,1)	23 (8,8)	
1678 г.	80 (28,7)	72 (25,8)	48 (17,2)	37 (13,3)	
В них дворов:					
1588/89 г.	354 (16,2)	671 (30,5)	439 (20,0)	318 (14,5)	
1627—1629 гг.	534 (25,3)	632 (29,9)	397 (17,8)	141 (6,7)	
1646 г.	280 (9,3)	522 (17,3)	542 (17,9)	412 (13,6)	
1678 г.	244 (6,9)	561 (16,0)	635 (18,0)	641 (18,2)	
Примечание. В 1588/89 г. на одно поселение приходилось в сред-В таблице учтены поселения, по которым имеются данные о числе дворов, уезд в XVI и XVII в., с. 182—183 (в скобках указаны данные в процентах).
44 Там же, с. 1108, 1113, 1128, 1133, и др.
4В Белоцерковский Г. М. Тула и Тульский уезд..., с. 268.
На основании вышеизложенного можно сделать важный вывод: в период относительного хозяйственного благополучия (в первой половине XVI в.) средний размер поселений в уезде был существенно ниже показателя 1588/89 г. (7,7 двора) и, видимо, ненамного отличался от показателей центральных уездов страны.
В начале XVII в. система сельского расселения в Тульском уезде испытала дальнейшие значительные деформации. К 1620 г. уцелело лишь немногим более половины поселений, существовавших в конце 80-х годов XVI в. (см. табл. 29). Так же как и в предыдущий период, разорение сметало прежде всего деревни и починки — исчезло 163 поселения этих статусов. В связи с этим продолжался дальнейший рост удельного веса крупных поселений — сел и селец: их доля выросла с 20 до 27,7% (табл. 31).
Последующее хозяйственное возрождение уезда произошло достаточно быстро — уже к 1628 г. (всего за 8 лет) число поселений выросло на 21% (табл. 29, 31), причем особенно активно восстанавливались крупные, имевшие большую распашку. Речь может идти именно о восстановлении части существовавшей структуры расселения, поскольку число вновь основанных поселений ничтожно — в описании отмечено всего 5 починков. Средний размер поселений, значительно уменьшившийся в первое двадцатилетие XVII в., почти достигает показателей 1588/89 г. (табл. 30).
поселений по размерам (XVI—XVII вв.)
Таблица 30
поселений (дворы)
21-25	26-30	31-40	41-50	Более 50	Всего
9 (3,2)	2 (0,7)	1 (0,3)		2 (0,7)	283 (100,0)
4 (1,3)	4 (1,3)	3 (0,9)	—	1 (0,3)	312 (100,0)
14 (5,4)	10 (3,8)	Ю (3,8)	2 (0,8)	3 (1,2)	261 (100,0)
14 (5,0)	8 (2,9)	12 (4,3)	6 (2,1)	2 (0,7)	279 (100,0)
195 (8,9)	57 (2,6)	31 (1,4)			129 (5,9)	2194 (100,0)
91 (4,3)	112 (5,3)	112 (5,3)	—	94 (4,4)	2113 (100,0)
328 (10,8)	288 (9,5)	330 (10,9)	91 (3,0)	232 (7,7)	3025 (100,0)
325 (9,2)	231 (6,6)	410 (11,7)	269 (7,7)	201 (5,7)	3517 (100,0)
нем по 7,7 двора, в 1627—1629 гг. — 6,8, в 1646 г.— 11,6, в 1678 г.— 12,6. Составлено по данным: Белоцерковский Г. М. Тула и Тульский
' Можно утверждать, что уже к концу 20-х годов XVII в. в основном сложилась система поселений, которая просущест
вовала по крайней мере до XVIII столетия. За полвека (1628— 1678 гг.) численность поселений в Тульском уезде возросла на 20 единиц (см. табл. 29 и 31). Три четверти из этого числа —
Таблица 31
Тульский уезд. Иерархическая структура сельских поселений (XVI—XVII вв.)
Тип поселений	.	Количество поселений		
	Середина XVI в.*	1588/89 г.	1620 г.
Села		58 (10,5)	53 (11,9)	34 (12,9)
Сельца 		42 (7,6)	40 (9,0)	39 (14,8)
Деревни ....	414 (75,3)	339 (76,0)	189 (72,9)
Починки ....	36 (6,6)	14 (3,1)	1 (0,4)
Всего . .	550 (100,0)	446 (100,0)	263 (100,0)
Продолжение табл. 31
Тип поселений	Количество поселений		
	1627-1629 гг.	1646 г.	1678 г.
Села		44 (13,9)	46 (14,3)	41 (12,2)
Сельца 		51 (15,9)	58 (18,0)	56 (17,2)
Деревни ....	218 (68,8)	213 (66,0)	236 (70,0)
Починки ....	5 (1,4)	5 (1,6)	2 (0,6)
Всего . .	318 (100,0)	324 (100,0)	337 (100,0)
Примечание. В таблицу не включены погосты, которых в 1588/89 г. отмечено 19, в 1627—1629 гг.—'28, 1646 г. — 24, 1678 г. — 49. В отличие от новгородских погостов тульские погосты нельзя рассматривать как административные и хозяйственные центры. Здесь располагались исключительно дворы церковного причта и кельи нищих. Никаких хозяйственных или административных функций тульские погосты не выполняли.
* Учтены поселения, оставшиеся в «живущем» в 1588/89 г., и пустоши, прошлый статус которых обозначен писцом (в скобках указаны данные в процентах).
возвращенные к жизни пустоши, четверть — починки. Таким образом, экстенсивное восстановление системы поселений закончилось в Тульском уезде значительно раньше, чем в других районах страны, и с этого времени сельское расселение начинает развиваться посредством роста деревень и расширения их хозяй-
ственных ареалов. Происходит окончательное поглощение земельных угодий на многих пустошах, и соответственно исчезает возможность их возрождения как отдельных единиц расселения.
Средние размеры сел и деревень возрастают от 1628 к 1646 г. на 70%, т. е. до 11,6 двора (см. табл. 30). В следующее тридцатилетие рост этого показателя замедлился и составил всего 8% (12,6 двора). Причина этого замедления хорошо известна— введение подворного обложения, приостановившее разделение крестьянских хозяйств.
Поэтому показатели дворности применительно к этому времени не отражают действительного роста поселений. Число дворов увеличивалось медленно, но значительно менялась внутренняя структура двора — он объединял теперь больше хозяйств, чем прежде. Если в 1627—1629 гг. на двор приходилось 5,5 душ обоего пола, то в 1646 г. уже 8, а в 1678— 10,5.46
Рассматривая сельское расселение Тульского уезда в целом, примерно за полтора столетия, — нужно отметить, что это движение в основных чертах сходно с тем, что нам уже известно из истории других районов Русского государства. Вплоть до 70-х годов XVI в. хозяйственная колонизация в уезде идет путем активного выставления новых поселений. Г. М. Белоцерковский полагал, что в раннее время (примерно до первой половины XVI в.) колонизация уезда шла путем «выставочной» колонизации из владельческих центров — сел и селец, являвшихся административными, хозяйственными, а подчас и религиозными центрами округов. Эти представления в целом близки к концепции, развитой Л. В. Черепниным.47 Последовавший при Иване Грозном разгром крупного феодального боярства, дробление крупных вотчин и передача их по частям владельцам привели, по его мнению, к нарушению и утрате устойчивых связей. «...Название сельцо, — писал Г. М. Белоцерковский, — для конца XVI и XVII вв. нам представляется анахронизмом, воспоминанием о старом областном центре».48 Полагаем, что стена, воздвигнутая этим исследователем между сельцом боярским и помещичьим, в действительности была не столь капитальной, как он представлял себе. Став центром поместья, старое боярское сельцо сохранило большинство своих функций — хозяйственных, административных, религиозных. Правда, теперь они распространялись не на всю территорию бывшей боярской волостки, а, как правило, на часть ее, доставшуюся тому или иному владельцу. В других частях быстро формировались новые центры. Сохранилось также значение крупных сел и селец как источников населения для продолжавшейся колонизации.
46 Там же, с. 202.
47 См. об этом подробнее с. 44—15 настоящей книги.
48 Белоцерковский Г. М. Тула и Тульский уезд... с. 170.
Средний размер поселений в Тульском уезде был выше, чем в других местностях, что вызвано в известной мере влиянием почвенно-географических факторов, наличием значительных массивов черноземных земель. Но одной из важнейших социальных предпосылок, обусловивших относительно большой размер поселений, явилась структура зависимого населения. Уже в конце 80-х годов XVI в. крестьяне составляли в уезде менее половины зависимого населения, а доля холопов и бобылей достигала 46,8%. В дальнейшем удельный вес крестьян оставался примерно на одном уровне (1627—1629 гг. — 49,6%, 1646 — 57,9%, 1678 — 53,0%) при существенном росте бобылей (1588— 1589 гг. —16,1%, 1627—1629 — 33,5%, 1646 — 37,2%, 1678— 28,0%). Известно, что бобыли стремились селиться в более крупных селениях, так как только там имелись возможности для их существования.
В 70-е годы XVI в. в уезде, как и в других районах государства, произошло запустение большого числа деревень, вызванное в первую очередь военным разорением. Уже в это время наблюдаются характерные практически для всех рассмотренных нами земель черты: распространение практики «припуска», т. е. поглощение угодий на пустошах действующими селами и деревнями, а также тенденция к запустению в первую очередь более мелких поселений.
Дальнейшая эволюция расселения в Тульском уезде диктовалась общерусскими факторами, получившими конкретное преломление в данных условиях. В конце XVI — начале XVII в. происходит, дальнейшее сокращение числа сел и деревень, а затем, начиная с третьего десятилетия, начинается быстрое возрождение системы расселения. Как и повсюду, оно проходило в новых условиях, главным из которых было совершившееся закрепощение крестьянства. Именно поэтому восстановленная система расселения имела качественно новый вид. Общее количество поселений в конечном итоге составило лишь около половины от числа существовавших в середине XVI в. (см. табл. 29). Со второй трети XVII в. развитие системы приобретает интенсивный характер и происходит сначала по пути роста их дворности. Затем этот показатель перестает отражать реальный рост размеров деревни, так как значительно меняется внутренняя структура крестьянского двора.
Наконец, последний вопрос, на который необходимо попытаться ответить: когда была восстановлена в уезде система расселения, эквивалентная той, что существовала в середине XVI в? Итог писца в 1588/89 г. зафиксировал 4053 «живущих» дворов всех видов и 2029 пустых дворов и дворовых мест.49 Таким образом, в середине XVI в. в уезде насчитывалось 6,1 тыс. дворов, в 1646 г. — 3025 дворов, но средняя населенность их
« ПКМГ, ч. 1, отд. 2, с. 1259—1260.
возросла к этому времени по крайней мере в два раза. Следовательно, можно считать, что к середине XVII столетия в Тульском уезде уже существовала система расселения, эквивалентная по мощности той, что была век назад. Более быстрое по сравнению с другими районами восстановление было обусловлено активным приростом населения, которое, по выражению Е. Д. Сташевского, «после великой разрухи неудержимо сползало к югу и юго-востоку».50
Кризис конца XVI в. поразил Северо-Восточную Русь почти так же глубоко, как и Северо-Запад. Н. А. Рожковым приведен обильный материал о некоторых чертах сельского расселения в 34 уездах нечерноземного и черноземного центров (по схеме районирования, предложенной Я- Е. Водарским)51 в последней трети XVI в. (табл. 32).
В большинстве своем данные Н. А. Рожкова относятся к монастырским вотчинам. Их состояние, как показывают материалы Северо-Запада, было много лучше, нежели поместных, вотчинных и даже дворцовых земель. Поэтому соотношение запустевших и действующих поселений было в этих уездах, конечно, гораздо более удручающим. Преобладание пустошей над действующими поселениями, во всяком случае, не подлежит сомнению.
Однако даже сравнительно благополучные монастырские владения обнаруживают в целом весьма регрессивные тенденции расселения в ‘последней трети XVI в. Они схожи с теми, что уже знакомы нам по северо-западным районам и Твери.
Это, во-первых, запустение значительной массы поселений. Их доля по уездам весьма различна, но в целом динамика этого показателя создает мрачную мозаику: из 19 тыс. поселений более 9 тыс. числятся пустошами.
Так же, как и повсюду, угасает в условиях кризиса в центре страны «починковая» колонизация. В 14 из 34 уездов общий удельный вес новых поселений сократился по сравнению с началом XVI в. в несколько раз и составлял лишь 2,8%. Большинство починков возникает на путях миграции населения.
Если попытаться внимательнее вглядеться в расселение этого времени, можно заметить в центре и другие особенности, характерные для северо-западных уездов. Так же, как и там, в центре возрастает средняя дворность уцелевших поселений. В Тверском
50 Сташевский Е. Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Киев, 1913, ч. 1. с. 54. — Правда, Тульский уезд уже к середине XVII в. окончательно утрачивает свое окраинное, «полустепное» положение и сам отчасти становится источником населения для более южных — донских и понизовых — районов. За это говорит, в частности, динамика крестьянских побегов: 1627—1629 гг. — 207, 1646 г. — 718, 1678 г. — 1160 (Белоцерковский Г. М. Тула и Тульский уезд... с. 194).
51Водарский Я. Е. Население России в конце XVII—начале XVIII века. М., 1977, с. 52.
Нечерноземный и черноземный центры. Состояние и тенденции сельского расселения. Последняя треть XVI в.
Уезды	Годы описаний	Количество		
		сел и деревень	починков	пустошей
Московский		1573/74	37 (6,5)	0 (0,0)	515 (93,4)
То же		1576—1578	8 (4,1)	о (0,0)	190 (95,9)
» 			1584—1586	674 (23,6)	3 (0,1)	2183 (76,3)
Рузский		1593/94	17 (48,6)	0 (0,0)	18 (51,4)
Дмитровский		1592/93	164 (45,2)	3 (0,8)	196 (54,0)
Можайский		1595/96	4 (13,8)	0 (0,0)	25 (26,2)
Верейский 		1590-е	36 (42,9)	0 (0,0)	48 (57,1)
Переяславль - Залесский	1592/93	146 (35,2)	3 (0,7)	266 (64,1)
Юрьев-Польский . . .	1592/93	12. (70,6)	0 (0,0)	5 (29,4)
Суздальский		1592/93	135 (67,5)	6 (3,0)	59 (29,5)
Владимирский ....	1570-е	0 (0,0)	о (0,0)	102 (100,0)
То же		1593/94	62 (64,8)	о (0,0)	34 (35,2)
Старицкий 		1593/94	29 (74,1)	о (0,0)	10 (25,9)
Ржевский		1589	1316 (56,7)	122 (5Д)	886 (38,1)
Новоторжский ....	1.580-е	17 (58,7)	0 (0,0)	12 (41,3)
Каширский		1592/93	30 (47,7)	1 (1,5)	32 (50,8)
Бежецкий		1573/74	185 (60,8)	.2 (0,6)	118 (38,6)
Нижегородский ....	1587/88	ПО (60,4)	2 (1,1)	70 (38,5)
Звенигородский ....	1592/93	856 (76,3)	12 (1,2)	125 (12,5)
Коломенский		1576—1578	1059 (52,9)	15 (0,7)	1026 (46,4)
Муромский		1592—1593	51 (65,3)	0 (0,0)	26 (33,7)
Зубцовский 		1587—1596	42 (76,3)	1 (1,7)	12 (21,0)
Угличский 		1595—1597	103 (27,5)	9 (2,4)	263 (70,1)
Ярославский 		1592—1593	52 (63,5)	12 (14,6)	18 (21,9)
Костромской 		1590-е	473 (68,6)	33 (4,8)	184 (26,6)
Малоярославецкий . . .	1593—1594	18 (36,7)	0 (0,0)	31 (63,3)
Оболенский 		1593—1594	17 (26,2)	0 (0,0)	48 (13,8)
Медынский		1586—1587	397 (44,6)	32 (3,4)	465 (52,0)
Дедиловский 		1587—1589	52 (52,6)	0 (0,0)	47 (47,4)
Тульский 		1587—1589	372 (52,6)	15 (2,1)	321 (45,3)
Каширский		1577—1579	474 (69,2)	5 (0,6)	2508 (30,2)
Рязанский,	Пронский,				
Ряжский, Зарайский	1594—1597	120Г (64,5)	15 (0,7)	655 (34,8)
Орловский 		1594—1595	311 (54,9)	106 (18,6)	151 (26,5)
Вяземский		1594—1595	819 (51,5)	129 (8,0)	657 (40,5)
Всего . .		2276 (49,2)	526 (2,8)	9049 (48,0)
Примечание. Составлено по данным: Рожков Н. А. Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в., с. 305—346. В скобках указаны данные в процентах.
уезде она поднялась за полвека с 2,1 до 5,1 двора, в Костромском— с 2,3 до 12,7, в Переяславле-Залесском — с 4,4 до 7,5 двора. В 20 уездах Замосковского края, данные по которым привел Ю. В. Готье, средняя дворность селений составила в конце XVI в. 6,6 двора.52
Выше отмечалось, что фактором расселения, влияние которого значительно выросло к концу XV — началу XVII в., явились изменения в структуре зависимого населения, прежде всего рост бобыльства.
Б. Д. Греков, отталкиваясь от первых известий о бобылях, справедливо полагал, что бобыльство появилось незадолго до XVI в.53 Как показывают многочисленные источники, в XVI в. бобыльство становится все более распространенным,54 а в последней четверти XVI в. удельный вес этой категории зависимого населения скачкообразно вырос в связи с кризисными явлениями в экономике и оставался высоким до середины XVII в.55 Еще Е. Д. Сташевским было выяснено, что удельный вес бобылей, редко превышавший в XVI в. 10%, в 20—30-е годы XVII в. вырос в замосковных и окраинных уездах (Тульский, Белевский, Орловский) до 41,1%, а в Рязанском, Веневском, Калужском и Воротынском уездах даже превышал количество крестьянских дворов.56
Вопрос об удельном весе бобылей в третьей четверти XVII в. с исчерпывающей полнотой выяснен Я. Е. Водарским. Им установлено, что в уездах Нечерноземного центра и Северо-Запада он равнялся 23%, в уездах Черноземного центра — 33%, а в целом бобыли составили около 25% всей массы зависимого населения.57
Наконец, существенное влияние оказывало на расселение качество угодий. Это хорошо видно на примере Владимирского и Суздальского уездов по описаниям 1592—1594 гг. (табл. 33). Средний размер поселений на «худой» земле составил 4,6 двора, на «средней» — 7,6, а на «.доброй» — 25 дворов. Мы сталкиваемся с выразительной общерусской чертой, характерной для всех изученных районов.58 ’
Конец XVI в. был временем, когда закладывались тенденции развития расселения в XVII столетии. Об одной из них мы только что говорили — это свертывание «починковой» колонизации. Вторая важная особенность, сопутствующая росту раз-
52 Готье Ю. В. Замосковный край в XVII веке. М., 1906, с. 117—127.
83 Гр еко в Б. Д. Крестьяне на Руси. М.; Л., 1946, с. 785.
54 Ш а п и р о А. Л. Проблемы социально-экономической истории Руси XIV— XVI вв. Л., 1977, с. 190—192.
55 Там же, с. 196.
86Сташевский Е. Д. Очерки по истории царствования Михаила Федоровича. Киев, 1913, ч. 1, с. 30i—31.
57 Водарский Я. Е. Население России в конце XVII — начале XVIII века, с. 111—115.
58 См. об этом гл. 6 настоящей книги.
Владимирский и Суздальский уезды. Распределение поселений по размерам
	Число дворов			
Качество земли	1	2	3	4
«Худая» ....	12	26	33	12
	(10,2)	(22,3)	(28,0)	(Ю.2)
«Средняя»	6	6	6	9
	(8,1)	(8,1)	(8,1)	(12,0)
«Добрая» ....	—	—	—	—
	—	—	—	—
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
меров деревень и являющаяся верным признаком такого роста, — это распространение «припуска» угодий запустевших поселений к действующим. Так, в 1594 г. в Городском стане Угличского уезда насчитывалось 73 поселения, средний размер которых равнялся 7,3 двора.59 Кроме этого, в книге упомянуто 46 пустошей, «припущенных» в пашню к 27 деревням в 1594 г. Как засвидетельствовал писец, «многие деревни и починки села Прилук в старых книгах написаны, а ныне по роспросу лесом поросли, и селищь не знать: лес на них большой, слывет Илин-ский бор».60 Таким образом, в середине XVI столетия в этом небольшом районе располагалось, по-видимому, до 150 поселений. Треть из них, запустев, уже растворилась в угодьях действующих поселений, исключив возможность возобновления системы расселения в том виде, какой она имела в середине XVI в. Подобную же выразительную картину обнаруживаем и в Вяземском уезде, где в 1594/95 г. значилось «припущенными» к действующим поселениям 67 пустошей.6’
Первые полтора десятилетия XVII в. явились временем новых потрясений. Ю. В. Готье привел данные о соотношении пустошей и действующих поселений, а также их средней дворности по 20 уездам Замосковного края.62 Для 10 из них можно проследить динамику некоторых показателей в трех хронологических точках: 1592/93, 1612—1616 и 1624—1629 гг. (табл. 34). Хотя данные, собранные этим автором, не являются вполне сопоставимыми, тенденции развития расселения выступают из них со всей очевидностью. Прежде всего несомненным является дальнейшее уменьшение числа «живущих» поселений. Если в 1592/93 г.
59 ПКМГ, ч. 1, отд. 2, с. 24—25.
60 Там же, с. 34.
61 Там же, ч. 2, отд. 2, с. 567—822.
62 Готье Ю. В. Замосковный край в XVII в., с. 117—127.
Таблица 33 в зависимости от качества земли (1592—1594 гг.)
в селении
	5	6-10	П-15	16-20	21-25	26-30	30	Всего
	15	10	4	3	2			I	118
	(12,7)	(8,4)	(3,4)	(2,5)	(1,6)	—	(0,7)	(100,0)
	4	27	8	4	3	1			74
	(5,5)	(36,5)	(10,8)	(5,5)	(4,1)	(1,3)	—	(100,0)
			I	1			1	1	2	6
	—	(16,6)	(16,6)	—	(16,6)	(16,6)	(33,6)	(100,0)
действующими были 62% попавших в описания деревень (этот показатель довольно близок к данным Н. А. Рожкова), то к середине второго десятилетия XVII в. соотношение пустошей и деревень стало обратным. Теперь «в живущем» осталось меньше трети поселений. Военно-политические потрясения, интервенция и голод оказались в сумме столь мощным фактором, что приостановили даже рост средних размеров уцелевших поселений, чего не смог сделать кризис 70—80-х годов.
Только в конце второго десятилетия начинается возрождение системы поселений центра, и это тоже сходная с Северо-Западом черта. По книгам 1624—1629 гг. «в живущем» числятся уже почти 38% поселений, т. е. за 10 лет их общее число возросло примерно на четверть. Почти на 30% вырос за это десятилетие и другой важнейший показатель — средняя дворность (с 4,5 до 6,4 двора). Данные Ю. В. Готье относятся к владениям Троице-Сергиева монастыря, землевладельца мощного и активного. Поэтому тенденция расселения в других категориях земель, имея тот же характер, возможно, проявлялась не столь ярко и быстро. Целые волости некоторых уездов оставались пустыми до середины XVII в.63
Возрастающая дворность не была для поселений центра XVII в. исчерпывающим показателем их роста. Для более полной его характеристики необходимо учесть изменения в населенности двора, выросшей к 1678 г. не менее чем в полтора раза.64
63 Тверские земли были только в середине XVII в. заселены карелами. — См.: Бернштам Т. А. Поморы. Л., 1978, с. 56.
64 См. об этом: Водарский Я. Е. Население России в конце XVII — начале XVIII века, с. 46—49.
Замосковные уезды. Динамика сельского расселения (конец XVI—XVII вв.)
Уезды	1592/93 г.				1612-1616 гг.				1624-1629 гг.			
	Селения	S а о С	Дворы	Дворы на одно селение	Селения	Пустоши	Дворы	Дворы на одно селение	Селения	Пустоши	Дворы	Дворы на | одно селение
Звенигородский. .	29	62	118	4,1	0	90	0	0	3	87	25	8,3
Верейский . . .	21	8	287	13,7	6	23	12,0	2,0	7	22	48	7,0
Рузский . . . .	15	23	65	4,3	0	40	0	0	6	33	20	3,3
Московский . . .	280,5	253	1585	5,6	91	278	477	5,2	155,5	412	1528	9,9
Ярославский . . .	61	9	201	3,3	20	44	60	3,0	55	29	190	3,4
Ростовский . . .	81	46	516	6,4	41	76	137	3,3	43	85	364	8,4
Костромской. . .	36	7	456	12,7	32,3	29	129	4,0	42,3	24	489	11,6
Углицкий . . . .	71	7	526	7,4	39	44	162	4,1	56	35	323	5,8
Муромский . . .	51	26	410	8,0	35,5	38	293	8,4	52	28	357	6,9
Суздальский . . .	134	36	554	4,1	78,5	92	266	3,4	108	112	357	3.3
Всего . .	779,5	477	4718	6,05	343,3	754	1535	4,47	528,8	867	3379	6.4
Примечание. Составлено по: Готье Ю. В. Замосковный край в XVII в., с. 117—127.
ГЛАВА 5
ФЕОДАЛЬНАЯ РЕНТА: ВЛИЯНИЕ НА ФОРМИРОВАНИЕ ПОСЕЛЕНИЙ
Расселение мелкими постоянно почкующимися деревнями диктовалось в XIV—XVI вв. ходом взаимодействия антагонистических классов русского феодального общества. Основание каждого нового поселения, даже не сопровождавшееся переходом крестьянина от одного владельца к другому, как правило, позволяло земледельцу получить льготу на несколько лет. Если поселение основывалось крестьянином, перешедшим от другого владельца и особенно явившимся «из иных княжений», срок освобождения от уплаты многих видов повинностей часто измерялся десятками лет.
За примерами далеко ходить не надо, акты XV в. буквально пестрят упоминаниями о льготе. Так, верейский и белозерский князь Михаил Андреевич в жалованной грамоте Кирилло-Белозерскому монастырю (1434 г.) заявлял: «...и тем людем... не надобе моя дань, ни иная никоторая пошлина, ни иные никоторые дела»,1 лишь бы призваны они были «из иных княжений». Можайский князь Иван Андреевич уже в это же время не был столь щедр: «...тем людем, — жаловал он перезываемых на пустоши, — не надобе моя дань на дватцать лет; а кто сядет на лесе, и тем людем не надобе моя дань на тритцать лет...».2 Еще менее щедра Софья Витовтовна, которая в середине XV в. (1448— 1451) определяет срок освобождения от дани садящихся на пустоши пришлых людей в 15 лет.3 Великий князь Василий Васильевич установил льготу для новоприходцев села Ивановского
1 Аналогичны этой и формулы других подобных грамот этого князя. — См.: АСЭИ, II, № 74, 76, 79, 80. — Все эти грамоты датированы годами игуменства Трифона (1435—1447). В жалованной грамоте, данной монастырю зимой 1439/40 г. (Там же, № 92) в рассматриваемой формуле, по-видимому, впервые появляется срок льготы: «.. .и тем людям не надобе моя дань... на 20 лет». Это изменение помогает уточнить датировку грамот № 74, 76, 79, 80, которые теперь можно пометить, правда, с осторожностью, не 1435— 1447 гг., а 1435—1439 гг.
2 Там же, № 67.
3 Там же, № 98.
на Вологде в 10 лет.4 Правда, в данном случае речь шла о пере-зывании «людей из иных княжений» не на «лес» и даже не на пустошь, а в село с деревнями, которое, впрочем, недавно было пустошью5 и, видимо, возродилось благодаря именно такой политике.
Времена менялись, и тот же Михаил Андреевич, покровитель Кириллова монастыря, который в середине 30-х годов XV в. легко и начисто освобождал от дани садящихся на монастырские пустоши крестьян, в 40-х годах ввел срок — 20 лет, а к 70-м годам сильно его сократил: «...и тем людем не надобе моя дань на пять лет».6
Различие, которое усматривалось при этом между пустошью и «лесом» в это время, как и позднее, продолжает существовать. Тот же Михаил Андреевич в 1473 г. освобождал от дани взявшихся за освоение пустошей на 10 лет, а тех, «кого посадят на лесы», — на 20.7 В другой, кстати в тот же день выданной (4 февраля 1473 г.), грамоте он изменил и сроки и пропорцию между ними: первые освобождались от дани на 5 лет, вторые — на 15.8 В 1477 г. этот князь определил срок льготы для пере-зываемых в действующие поселения в 5 лет,9 а в 1485 г. для сажаемых на пустоши — даже в 3 года.10 По отношению к светским владельцам Михаил Андреевич в это время был еще более скуп, определив льготу сажаемым на пустоши вотчинным крестьянам «из иных княжений» всего в 1 год,11 в то время как для черных крестьян она оставалась более или менее значительной — 12 лет.12
Великий князь Василий Васильевич в 1460 г. установил льготу «людем пришлым инокняжцем», садящимся на пустоши Симонова монастыря в Переяславском и Ржевском уездах, в 10 лет.13 Видимо, освоение пустошей шло столь успешно, что через три года Иван III в подтвердительной грамоте определил льготу для тех земель Переяславского уезда только уже в 5 лет,14 уменьшив, таким образом, ее общий срок на 2 года. В 1472 г. Великий князь дал льготу в 10 лет на освоение земель Медвежьего угла в Суздальском уезде.15 Он же в 1473 г. определил льготу для крестьян села Федоровского Суздальского
4 Там же, № 169.
5 Там же, № 170.
6 Там же, № 218.
7 Там же, № 221.
8 Там же, № 222.
9 Там же, № 391.
10 Там же, № 397.
11 Там же, II, № 265.
12 Там же, № 293.
13 Там же, № Э59, 360.
14 Там же, № 373.
15 Там же, № 466.
уезда в 7 лет,16 а в 1479 г. на пустошь, поросшую «лесом великим», льгота была им дана в 10 лет.17
Десятилетняя льгота, судя по сохранившимся грамотам, была наиболее распространена в середине XV в.18
По мере приближения к рубежу XV—XVI в., и особенно в первой половине XVI в., сроки льгот все более сокращались. В 1491 г., например, митрополит Зосима дал на пустоши в Московском уезде всего 4 года льготы.19 Дмитровский князь Юрий Иванович вообще не знал другого срока льготы, кроме 5 лет: в 1512 г. он дал такую льготу на третье поле села Хлябова в Дмитровском уезде,20 в 1517 г. — на деревню Левоново того же уезда,21 в 1524 — на деревню Дроздово Звенигородского уезда и Плетневе Дмитровского уезда,22 в 1526 г. — на село Евсеево Дмитровского уезда.23 Такой же срок льготы определил для сожженного татарами села Румянцева в Боровском уезде Великий князь Василий Иванович в 1525 г.24
Еще более скромные сроки льгот — 3—5 лет — бытовали в это время на Новгородчине.25 В середине XVI в. они оставались здесь такими же26 и только в третьей четверти века вследствие разорения и резкого уменьшения населения возросли до 5—8 лет.27
Рассматривая динамику сроков льгот на протяжении XV— XVI вв., можно выделить, опустив местные особенности, несколько постоянных моментов в ее эволюции. Первый — это большие (при прочих равных условиях) сроки в случае освоения «леса». Таким образом, стимулировалось окультуривание новых земель, создание новых поселений. Каждый феодал был заинтересован в быстрейшем освоении «леса», окружавшего его владения или входившего в них. Окончательно стать собственником земли можно было только «застолбив» ее деревнями, в которых посажены «свои» крестьяне. В противном случае это сделает предприимчивый сосед, «топор и соха» которого могли вдруг выйти
18 Там же, № 473.
17 Там же, № 475.
18 АФЗХ, 1, № 86 (Дмитровский уезд, 1464 г.), № 145 (Юрьевский уезд, 1448—1461 гг.), № 212 (Владимирский уезд, 1474 г.), № 231 (Нижегородский уезд, 1438 г.), № 232 (Нижегородский уезд, 1446 г.).
19 Там же, I, № 34.
20 Там же, № 89.
21 Там же, № 90.
22 Там же, № НО; АРГ, 1505—1526. М., 1975, № 228.
23 АФЗХ, 1, № 94.
24 АРГ, № 252. — На этом фоне явным анахронизмом, вызванным, по-видимому, особыми обстоятельствами, выглядит 10-летняя льгота, установленная митрополитом Даниилом для 4 запустевших «от меженины» деревень Вологодского уезда (АФЗХ, 1, № 314).
25 НПК, IV, 4; V, с. 13, 24, 32, 34, 36, 422.
26 Там же, V, 539.
27 Там же, V, 478, 640, 643, 644, 686.
прямо к вотчинному «усадищу» и здесь «сойтись» с «топором и сохой», незадачливого хозяина.
Второй постоянный момент — это систематическое общее уменьшение сроков льгот на протяжении рассматриваемого периода. Объективно оно имело основанием бурное развитие системы поселений в XV в., особенно после окончания феодальной войны и мощного усиления процесса централизации государства. Именно в условиях устойчивого роста населения и соответственно количества поселений и дворов в них феодалам удается потеснить крестьян на этом участке экономического фронта и существенно уменьшить средние сроки льгот. Решающее слово здесь сказала, конечно, усиливающаяся великокняжеская власть, интересы казны, которые прежде всего и задевала предоставленная крестьянину льгота. Очерченный процесс имел общерусский характер и совершался, как мы видели, во всех частях страны, что также было обусловлено процессом государственной централизации.
Однако стремление крестьянина к получению льготы, т. е. к существенному понижению, а то и полному отсутствию платежей в течение нескольких лет было только одним из элементов сложного экономического взаимодействия антагонистических классов, оказавшего влияние на конфигурацию расселения.
В исторической литературе существует широкий спектр мнений о путях движения ренты в различных частях Русского государства за изучаемый период. В наши цели не входит специальное рассмотрение этой проблемы, тем более что последующее увязывание динамики ее движения с эволюцией расселения соответствующих районов чаще всего невозможно из-за скудности и фрагментарности дошедших источников. Счастливое исключение здесь составляют новгородские земли, для которых сопряженное рассмотрение типов расселения и путей движения феодальной ренты на основании данных писцовых книг может быть прослежено почти за три четверти столетия, начиная с последней четверти XV в.
Большинство дореволюцинных авторов полагало изменения в формах и размерах ренты на новгородских землях явлениями, не выражавшими какой-либо тенденции. Н. А. Рожков говорил о «случайных колебаниях» платежей, вызванных местными и временными обстоятельствами.28 Почти к тому же выводу пришел и В. Ф. Загорский, подсчитавший количество обеж с различными тенденциями в движении ренты.29 О «случайном характере» происходящих сдвигов писал А. И. Никитский.30 Вместе
28 Р о ж к о в Н. А. Сельское хозяйство Московской Руси в XVI в. М., 1899, с. 244.
29 Загорский В. Ф. История землевладения Шелонской пятины. — ЖМЮ, 1909, № 8, с. 320.
30 Никитский А. И. История экономического быта Великого Новгорода. М., 1893, с. 214.
с тем он одним из первых отметил внедрение в новгородскую жизнь «денежного хозяйства», т. е. развития товарно-денежных отношений, которое было им поставлено в связь с «торжеством московского порядка».31 Согласившись с этими наблюдениями, Б. Д. Греков в числе симптомов «наступающего нового» отметил постепенный отказ новгородских землевладельцев со второй половины XV в. от натуральных оброчных приношений и переход к денежным оброкам.32 По мнению Л. В. Даниловой, с конца XV в. эта тенденция продолжала существовать лишь в дворцовых волостях, а на поместных землях она оказалась в значительной мере свернутой, и «в общем удельный вес денежного оброка в составе ренты значительно упал».33
С этим выводом не согласился Р. Г. Скрынников. По его подсчетам, сумма денежных платежей поместных крестьян Новгородского уезда Водской пятины за последнее десятилетие XV в. возросла втрое.34 Правда, он не определил удельного веса денежных платежей во всей сумме феодальных повинностей, а именно о его падении говорит Л. В. Данилова. Этот вопрос исследован в коллективном трехтомном труде ленинградских историков по аграрной истории Северо-Запада России, выполненном под руководством А. Л. Шапиро.35 По мнению его авторов, к началу XVI в. «на поместных землях доля денежных повинностей мало изменилась по сравнению с владениями светских землевладельцев старого письма».36
Попытку обозначить этапы развития феодальной ренты на поместных землях в течение XVI в. предпринял И. И. Полосин.37 38 Проанализировав большой корпус (около 200 единиц) поместных грамот Шелонской пятины, он пришел к ряду выводов, которые осторожно назвал «очередной рабочей гипотезой».33 И. И. Полосин отметил, что «право переоброчки предоставлялось Иваном III не всем служилым людям. Вместе с грамотами, разрушавшими домосковскую «старину», обращались поместные грамоты, которые заботливо эту «старину» охраняли.39
31 Там же, с. 51.
32 Греков Б. Л. Крестьяне на Руси, т. 2. М., 1954, с. 486.
"Данилова Л. В. Очерки по истории землевладения и хозяйства в Новгородской земле в XIV—XV вв. М., 1955, с. 202.
34 Скрынников Р. Г. Экономическое развитие новгородского поместья в конце XV и первой половине XVI в. — Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та им. Герцена, 1961, т. 150, вып. 1, с. 32.
35 Аграрная история Северо-Запада России. Л., 1970 (в дальнейшем: Аграрная история, I); Аграрная история Северо-Запада России в XVI в.: Новгородские пятины. Л., 1974 (в дальнейшем: Аграрная история II); Аграрная история Северо-Запада России XVI в. Север. Псков. Общие итоги. Л., 1978.
36 Аграрная история, I, с. 360'.
37 По л осин И. И. Поместье и крестьянская крепость. — В кн.: Социально-политическая история России в XVI — начале XVII в. М., 1963, с. 34—57.
38 Там же, с. 50.
39 Там же, с. 50—51.
Интересным представляется и вывод автора о том, что за первую половину XVI в. на новгородских землях «успела народиться, вырасти и застареть своя „поместная старина”».40 Это положение не лишено принципиального значения: «старина» не есть нечто неподвижное и данное от века, это явление, испытывающее постоянное обновление. В грамотах 60-х годов И. И. Полосин увидел «интереснейший момент нерешительности московского правительства в отношении к поместным кутюмам».41 В 70-х годах эта нерешительность, по его мнению, сменяется определенным решением — в руки помещиков передаются «неограниченные полномочия по переоброчке поместных крестьян».42
И. И. Полосин рассматривал «старину» как препятствие устремлениям служилых землевладельцев. Вероятнее всего, так оно и было в конце XV в., когда увеличение количества тяглого населения в Новгородских землях43 породило возможность повышения общей суммы повинностей. В этой обстановке право на переоброчку было притягательным в глазах помещика. Но столь ли желанным оно было в 70—80-х годах XVI в. в разгар хозяйственного кризиса?
Не соответствовала ли целям помещика в это время «старина» писцовых книг 40—50-х годов, опираясь на которую можно было выжать из крестьянина больше, чем используя право пере-оброчки оскудевших крестьянских хозяйств?
Дальнейшее развитие гипотезы о переоброчках на новгородских поместных землях мы находим у Р. Г. Скрынникова.44 Он выделяет два периода массовых спонтанных переоброчек новгородских поместных крестьян в первой половине XVI в. За первой переоброчкой 90-х годов XV в., по его мнению, последовал полувековой период, во время которого в размерах оброков не наблюдается существенных перемен и «только в 50—60-х годах XVI в. начинается новая массовая переоброчка».45 Причины этих явлений автор видит в стремлении помещика к повышению нормы эксплуатации, а также «в нарушении замкнутого натурального характера феодального поместья на рубеже XV— XVI вв.46 Но это, как легко заметить, причины общего порядка, а между тем существовали ближайшие причины изменений — период между «старым» и «новым» письмогл конца XV в. число крестьянских дворов в Водской пятине, на материалах которой построил свое исследование Р. Г. Скрынников, выросло на 18,4%, а число крестьян — на 11,6%.47 Вот это, по нашему мнению,
40 Там же, 51.
41 Там же.
42 Там же.
43 Аграрная история, I, с. 323, табл. 175.
44 Скрынников Р. Г. Экономическое развитие..., с. 3—37.
48 Там же, с. 33.
46 Там же, с. 37.
47 Аграрная история, I, с. 323, табл. 175.
и было основой для переоброчки 90-х годов XV в., а пожалованное или произвольно присвоенное право на переоброчку явилось лишь производным от нее явлением. Возможность переоброчки создавалась не столько формулой поместной грамоты, сколько сдвигами в экономической жизни района.
К 50—60-м годам XVI в. Р. Г. Скрынников относит вторую переоброчку поместных крестьян. В отличие от первой ей уделено значительно меньше внимания, она скорее провозглашена, нежели выявлена. Интересным здесь является авторское понимание переоброчки. Р. Г. Скрынников признает ее наличие лишь в случае повышения платежей. По этой причине, анализируя писцовую книгу Водской пятины 1540 г., он отказывается признать какие-либо изменения в размерах доходов. Разбирая историю поместья С. Огарева, Р. Г. Скрынников пишет: «Право на переоброчку, полученное С. Огаревым, вовсе не было реализовано им. Согласно описанию 1540 года помещичий доход не только не возрос, но и, напротив, несколько сократился».48 Пере-оброчка все-таки произошла — доход сократился. Это нужно признать в том случае, если под переоброчкой понимать изменение оброка вообще, без учета того, в какую сторону это изменение произошло. Р. Г. Скрынников принимает термин «переоброчка» только в связи с ростом владельческих платежей, что является сужением его значения.
Уменьшение платежей с крестьян в поместье С. Огарева автор объясняет уменьшением облагаемой крестьянской пашни и потому никакой переоброчки за снижением не усматривает. Но в конце XV в. увеличение платежей в значительной мере обусловлено увеличением населения в Водской пятине и соответствующим ростом запашки. Явления перед нами однородные, а интерпретация их совершенно различна.
Нужно заметить, что «массовые переоброчки» у Р. Г. Скрын-никова в основном совпадают с годами проведения переписей. Исключение составила лишь книга 1540 г., в материалах которой Р. Г. Скрынников переоброчки не нашел, исходя из своего понимания этого явления. Это наводит на мысль о том, что на выработку концепции влиял состав сохранившихся источников. В каждом описании зафиксированы изменения платежей, произошедшие за период между составлением книг. Действительно ли мы имеем дело с массовыми переоброчками, которые к тому же идут «как бы толчками»?49 Скорее всего, имела место медленная эволюция, совершающаяся все время, потому что все время происходят изменения в хозяйственной жизни поместий. Писцовые книги—своеобразные срезы экономической жизни—зафиксировали отдельные моменты этой эволюции. Промежутки между описаниями были достаточно значительными — 20—40
48 Скрынников Р. Г. Экономическое развитие... с. 36.
49 Там же, с. 32.
лет, неудивительно, что за подобный период происходили заметные изменения в компонентах хозяйственной жизни, в частности в размерах и формах ренты по отдельным поместьям, но из этого нельзя делать вывод о спонтанном и толчкообразном характере этих сдвигов.
Спорны и другие элементы этой концепции. Так, Р. Г. Скрынников пишет, что переоброчки носили массовый характер. «При такой переоброчке крестьянин не мог уклониться от повышенного оброка: ему некуда было „выйти”. При переоброчке по отдельному владению землевладелец рисковал потерять в Юрьев день всех своих крестьян».50 Первая переоброчка растянулась, по мнению Р. Г. Скрынникова, с начала 90-х годов до 1503 г., когда она, «по-видимому, завершилась».51 Переоброчка, таким образом, носила если и массовый, то далеко не одновременный характер. А если так, то у крестьянина несомненно были возможности для уклонения от повышения оброков. Кроме того, начало такой переоброчки неизбежно породило бы у большой группы землевладельцев стремление увеличить доходы не с помощью повышения повинностей живущих в поместье крестьян, а путем перезывания крестьян из владений, где производилось повышение платежей. Наконец, поместные земли существовали не в вакууме. С ними соседствовали дворцовые волости, монастырские хозяйства, которые (особенно последние) не преминули бы воспользоваться обстановкой.
Наиболее полно движение форм и размеров ренты на новгородских землях в конце XV в. изучено в упомянутом труде ленинградских историков. Сплошное обследование материалов писцовых книг позволило проанализировать как общие, так и особенные для различных районов Новгородской земли моменты эволюции феодальной ренты,52 в основном совпадающие с нашими собственными наблюдениями на материалах Шелонской пятины, к изложению которых мы и переходим.
Удовлетворительно проследить движение форм и размеров владельческих доходов и затем сопоставить их с формами расселения можно лишь для первой половины XVI столетия. Писцовые книги второй половины не содержат данных о размерах и формах оброков. Для первой половины века данные о крестьянских платежах содержатся для Старорусского уезда в книгах конца XV в. и в переписной книге 1539 г., а для Новгородского уезда — в книгах 1498, 1539 и 1552 гг.
В структуре доходов помещика за это время произошли существенные изменения. Основной формой взимания платежей становится фиксированный хлебно-денежный оброк, изделье же по сравнению с концом XV в. оказывается значительно потесненным. Количество обеж, которые полностью или частично были
50 Там же, с. 36.
51 Там же.
52 Аграрная история, I, с. 358—362.
обложены издельем, значительно падает. За полвека их удельный вес сократился в Новгородском уезде с 63,7 до 25,5%', а в Старорусском за 40 лет (с 1498 по 1539 г.) с 59,5 до 16,9%. Вытеснение издолья шло не только по линии замены другими видами платежей, но и путем отказа владельцев от наиболее тяжелых его форм (табл. 35).
Таблица 35
Новгородский и Старорусский уезды. Виды издолья на поместных землях (первая половина XVI в.)
Виды издолья (обжи)
Годы
половье
треть	четверть
пятина
Всего обеж с издельем
Новгородский уезд
1498
1539
1552
27,5 (1,9)
243
4,5
(16,7)
(2,3)
1179
172
367
(81,2) 3	(0,2)
(97,7)	—
(82,2) 79,5 (17,8)
1452 (100,0)
176,5 (100,0)
446,2 (100,0)
Старорусский уезд
1498
1539
6 (2,6) 219,5 (90,9)	13,5 (5,8)	1,5 (0,7)
8 (8,5) 77 (81,0)	—	10 (10,5)
234,5 (100,0)
95 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Основной формой издолья остается «четверть из хлеба». В Новгородском уезде практически исчезают половье и треть, значительно чаще начинает фигурировать в платежах наиболее легкая форма издолья — пятина.
Следует отметить, что тенденция уменьшения удельного веса издолья во владельческих доходах зародилась не на рубеже XV—XVI вв., а ранее. Уменьшение числа обеж, обложенных издельем, отмечено исследователями уже в период между «старым» и «новым» письмом древнейших новгородских писцовых книг. В первой половине XVI в. мы присутствуем при дальнейшем развитии этого процесса. Постепенное сокращение издолья следует связывать с общим изменением экономической жизни района, но решающим фактором послужило сопротивление со стороны крестьянства. Именно его усилиями изживалась эта тяжелая форма платежей. Недостаточность контроля давала крестьянину возможность в вероятных и, наверное, достаточно частых конфликтных ситуациях между непосредственным производителем и феодалом выходить победителем при определении конкретного размера платежей с обеж, обложенных издольем. Помещику же издолье несомненно было выгодно, и там, где было воз
можно, он сохранял его. Показательно в этом отношении, что в мелких волостках своеземцев издолье преобладало как в начале XVI в.,53 так и в середине его, когда платежи издольем взимались своеземцами Новгородского уезда с 65% обеж.54 Важным аргументом помещика в борьбе за сохранение издолья была и «старина», на которую он опирался при установлении платежей. Однако крестьянство побеждало в этой борьбе медленно, но верно — в этом убеждает непрерывное сокращение издолья на протяжении 60—70 лет. Под напором его сопротивления дала трещину и стала рушиться «новгородская старина», примечательная прежде всего господством издолья в наиболее тяжелых его формах.55
Основным видом платежей, становится к середине XVI в. по-сопный хлеб в сочетании с деньгами и мелким доходом.
За 40 лет доля денежных платежей в крестьянских повинностях поднялась в Старорусском уезде с 26,5 до 41,1%. Столь значительное увеличение доли денег во владельческих доходах трудно переоценить. Количество денег приближается к половине общей суммы всех крестьянских платежей. В Новгородском уезде отмеченный процесс имел более слабое выражение: здесь на увеличение доли денег не сказывалась промысловая специализация Старой Руссы. Доля денег во владельческих доходах здесь к началу 40-х годов составила 32,6%.
Получение денег для уплаты повинностей было для крестьян делом трудным. Прямое этому свидетельство — меньший абсолютный размер платежей при обложении крестьянских обеж чисто денежными платежами. В 1498 г. средние платежи с крестьянской обжи (при всех видах повинностей) составляли 65,2 новгородской деньги, а при чисто денежных платежах только 32,4 деньги, т. е. были в два раза ниже. Соответствующие показатели для Старорусского уезда равнялись 83,2 и 55,5 деньги, здесь чисто денежные платежи были на треть ниже среднеуездных. К середине XVI в. эти ножницы уменьшаются: в Новгородском уезде чисто денежные платежи были лишь на треть ниже среднеуездных, а в Старорусском уезде они даже превзошли средние платежи. Стирание различий в размерах оброков при чисто денежном и натуральном обложении свидетельствуют о расширении связей крестьянина с рынком.56
В пятом десятилетии XVI в. отмеченные тенденции продолжали существовать (табл. 36). Однако в экономическом развитии района в это время начинают проглядывать негативные
53 Там же, с. 140.
54 Д е г т я р е в А. Я. Своеземцы Новгородского уезда в XVI веке. — В кн.: Проблемы комплексного изучения Северо-Запада РСФСР. Л., 1972, с. 30.
55 Аграрная история, I, с. 138, табл. 61; с. 140, табл. 64.
56 Постепенный рост торговых операций новгородских крестьян в XVI в. отмечал еще Н. А. Рожков. — См.: Рожков Н. А. Сельское хозяйство... с. 279, и др.
моменты, появление которых было вызвано неурожаями, началом военных мероприятий Ивана Грозного, а затем большим моровым поветрием 1551—1554 гг. Так, в Новгородском уезде в полтора раза выросло количество пустых земель, увеличилась господская пашня наездом (2,2% всех земель). Запустение и общее ухудшение положения крестьянства сказалось на структуре и размерах владельческих доходов. Это подтверждается данными среднегодовой динамики экономических показателей в этот период, сведенных в следующей таблице:
Таблица 36
Новгородский уезд Шелонской пятины. Динамика основных экономических показателей на поместных землях
Годы	Доля денежности доходов, %	Барская запашка по отношению ко всей пашне, %	Размеры платежей по сравнению с 1498 г. (в деньгах новгородских)
1498	18,8	6,5	65,2 (100,0)
1539	32,6	11,1	64,9 (99,5)
1552	33,8	18,9	59,5 (91,2)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Темп увеличения денежности платежей в пятом десятилетии значительно замедлился. Если на отрезке 1498—1539 гг. его среднегодовой прирост составлял 0,33% всей суммы крестьянских платежей, то в 1539—1552 гг. он едва достиг 0,1%. С барской запашкой наблюдается обратная картина. Среднегодовой темп прироста ее увеличился в пять раз, с 0,11 до 0,51%. Он происходил не из-за роста экспансионистских (в отношении крестьянских земель) устремлений феодалов. Дело здесь в другом — в общей неблагоприятной для помещика ситуации: растет количество «пустоты», однако потребности помещика не сократились, а скорее даже возросли в связи с уменьшением поместных наделов и началом активной военной политики правительства. Это и заставляет служилого землевладельца расширять собственную запашку, шире практиковать «наезд». До известной степени выполнение такой задачи ему облегчало разорение вследствие неурожаев и мора части крестьянских хозяйств, которое в сочетании с открывшимися возможностями похолопления (вспомним ст. 88 Судебника 1550 г.) позволяло увеличивать число «людей» в поместных «усадищах». Правда, подобная практика требовала значительных расходов, для которых у мелкого землевладельца всегда не хватало денег. «Пустота» продолжает расти, увеличиваясь за десять с небольшим лет в полтора раза.
Новгородский уезд Шелонской пятины. Зависимость запустения и структуры землепользования в поместьях от размеров оброка (1539—1552 гг.)
О том, что усилия, подобные вышеописанным, помещиком предпринимались, свидетельствует сокращение удельного веса мелкого дохода в платежах, общий вес его падает с 8,3 до 5,9%. Владельца больше всего интересуют хлеб и деньги. Правительство требовало от помещика увеличения расходов на военные нужды, а благополучное положение поместья безвозвратно уходило в прошлое. Реальная задача мелкого и среднего помещика состояла в это время не столько в увеличении доходов, сколько в сохранении достигнутого уровня. Попытка решить ее рождала новые проблемы и создавала новые причины для ухудшения положения хозяйства. В табл. 37 нами проанализирована наряду с другими показателями динамика размеров дохода с обжи на поместных землях Новгородского уезда в первой половине века. За первые сорок лет размер доходов практически не изменился-
В промежутке же между 1539 и 1552 гг. произошло сокращение средних платежей с одной крестьянской обжи почти на 10%. На сокращении сказались, конечно, те общие негативные явления, о которых уже шла речь. Но несомненно и другое. Возникновение значительного массива пустых земель стимулировало возрастание в среде помещиков борьбы за крестьянские руки. Помещик, поставленный перед задачей заселить запустевшую деревню, пытался решить ее старым и проверенным способом:
«отказать» за себя крестьянина соседнего поместья, владелец которого аналогичную проблему намерен был решить так же. Крестьянство воспользовалось обострением борьбы за его труд, и уменьшение оброка — тому свидетельство. Трудно сказать, насколько облегчила положение крестьянина эта с трудом отвоеванная уступка. Все беды сначала ударяли по крестьянскому двору, а уже потом их чувствовали в господском «усадище». Но то, что обострение борьбы за рабочие руки внутри класса феодалов было использовано крестьянином для борьбы за снижение оброков, вряд ли подлежит сомнению. .
Интересно сопоставить динамику запустения в поместьях, т. е., другими словами, динамику расселения с данными о движении оброков (табл. 37). Из этого сопоставления видно, что наибольшего успеха в перезывании крестьян добилась та группа помещиков, которая пошла на решительное (почти на 22,%) снижение оброка. Этот шаг позволил им почти в полтора раза увеличить количество крестьян в своих поместьях и почти ликвидировать «пустоту» (в 1552 г. в этих поместьях числились пустыми 5% обеж против 27% в 1539 г.).
Другая ситуация сложилась в тех поместьях, где первой реакцией владельцев на запустение было повышение нормы эксплуатации оставшихся крестьян. Здесь запустение вырастает за время между старым и новым письмом с 8 до 21%.
Вынуждены были пойти на снижение оброков и владельцы тех поместий, где запустение отсутствовало как по «старому», так и по «новому» письму. Следует отметить, что их положение кажется стабильным только на первый взгляд. Бурный рост барской запашки в этой группе хозяйств (с 11 до 19% всех обеж) говорит о том, что помещикам удается сохранить все земли «в живущем» лишь с помощью расширения собственной запашки и широкого применения «наезда».
Мы проследили динамику форм и размеров ренты в одном из уездов новгородских земель. Исследования других авторов показали, что процесс понижения средних размеров оброка от начала к середине XVI в. коснулся практически всех частей громадного новгородского региона.57
Ясно, что понижение платежей не было добровольной уступкой со стороны феодальных собственников. Оно было отвоевано крестьянством в ожесточенной экономической борьбе. Причем одним из главных инструментов борьбы крестьян и регулятором экономических отношений являлось в это время право крестьянского «выхода». В этом свете сложившаяся картина расселения — множество мелких и постоянно разделяющихся поселений— выступает как продукт антагонистического взаимодействия двух классов. Социально-экономические факторы, таким
57 Аграрная история, II, с. 287, табл. 225.
Новгородские земли. Динамика платежей в расчете на коробью запашки на поместных землях (первая половина XVI в.)
Пятина, уезд	Платежи на 1 коробью (в деньгах новгородских)		
	Начало XVI в.	1540-е годы	1540-е годы по сравнению с началом XVI в., %
Деревская пятина . . .	17,0	16,9	99,4
Водская пятина ....	22,7	19,2	84,6
Бежецкая пятина . . .	8,6	6,9	80,2
Порховский уезд . . .	18,9	16,6	87,8
Старорусский уезд . .	16,5	18,0	109,1
образом, оказываются важнейшими в формировании расселения, а почвенно-географические и прочие условия выступают лишь канвой, вышивка на которой в зависимости от экономической ситуации может оказаться самой различной.
В своем стремлении к снижению платежей крестьянство выступало единым фронтом, хотя и не сознавало этого. Каждый крестьянин, добившийся путем перехода снижения нормы эксплуатации, фактически действовал одновременно и в своих интересах, и в интересах своего класса, размывая установившийся уровень платежей, создавая прецедент, с которым нужно было считаться, на который ориентировались другие землевладельцы. Крестьянский «отказ» как элемент экономических и классовых отношений связывал единой сетью поселения и хозяйства значительных территорий.
Другой была ситуация внутри правящего класса. Феодалы были заинтересованы в повышении нормы эксплуатации и в этом отношении противостояли крестьянству. Однако этим дело не исчерпывалось. Фронтальное противостояние было изъедено трещинами индивидуальных устремлений, поскольку в среде землевладельцев существовали острейшие противоречия, шла яростная, по выражению Б. Д. Грекова, борьба каждого феодала за рабочие руки против всех остальных с целью заполучения крестьян и последующего их удержания.
Крестьянство использовало эти противоречия в своих интересах. Ощущая противодействие зависимого населения, правящий класс пытался консолидироваться и выступить единым фронтом. Вспомним в этой связи известную уже с начала XVI в. формулу отдельных грамот: «А что прибавит (помещик. — А. Д.) на крестьянех своего доходу, и он в том волен, только бы не было пусто, чтобы великих князей дань и посошная служба не залегла. А доспеет пусто, и ему (помещику.—А. Д.) платити 144
великих князей дань и посошная служба самому, а от великих князей в том быти в опале».58
Правительство заботится здесь, конечно, прежде всего о великокняжеских податях, но одновременно (это ясно проглядывается за фискальным интересом) определяет верхний предел нормы эксплуатации — «только бы не было пусто».
Через полвека, в 1549 г., на соборе примирения молодой Грозный был озабочен этой же проблемой. «И запустошит,— заявил царь, имея в виду нерадивого помещика, — от себе ему 'цришло, а от меня опала, и о том тяжбы не будет ни с кем вперед».59 Н. Е. Носов совершенно справедливо отметил, что «запустоШивший» поместье владелец «не мог рассчитывать ни на какие поблажки».60 Предостережение Грозного выглядело как своеобразное побуждение помещика к хозяйственной деятельности и как забота б сохранении тех результатов, что уже были достигнуты в процессе хозяйственного развития. Особенно примечательно заявление царя о том, что в случае запустения «тяжбы не будет ни с кем вперед». В челобитных о замене запустевших поместий владельцы выдвигали причинами запустения голод, моровое поветрие, «дорогу», а также действия других владельцев, «отказывавших» крестьян за себя. «Объективные», т. е. независящие от данного владельца, причины учитывались властью.
Что же касается ухода крестьян от помещика к другому владельцу, правительство, отказываясь рассматривать тяжбы об этом, становится на сторону последнего, полагая его лучшим хозяином, нежели того, от которого крестьяне ушли. Таким образом, в отказе Грозного зачислить большую группу причин запустения (уход крестьян к другим владельцам) в разряд уважительных можно видеть рекомендацию бережного отношения к пожалованию.
Позднейшие решения по таким делам свидетельствуют, что декларация Грозного стала юридической нормой. Например, при разборе челобитной М. М. Палицына о запустении поместья61 указано было произвести обыск: «...и будет в обыску скажут, что то Матвеево поместье запустело от Матвея и от его небреженья (! — А. Д.), а не от голоду и не от лихого поветрия и ни от кого, и вы б Матвею отдали старое поместье».62 В случае запустения от голода и лихого поветрия (такие причины считались уважительными) указано было отделить новое поместье.
58 С а м окв а со в Д. Я. Архивный материал: Новооткрытые документы поместно-вотчинных учреждений Московского государства XV—XVII столетий. М., 1906, т. 1, отд. 2, с. &—7.
59 ПРП, вып. IV, с. 578.
60 Носов Н. Е. Собор примирения 1549 г. и вопросы местного управления.— В кн.: Внутренняя политика царизма. Л., 1967, с. 19.
61 ДАН, док. 52(VIII), с. 92—93.
82 Там же, с. 93.
Правительство, как видно из конкретных решений по поместным делам, явно отдавало себе отчет в том, что именно устойчивость землевладения служила мощным противодействием устремлениям той части служилых землевладельцев, которые склонны были к хищнической эксплуатации поместья.
С другой стороны, следовало как-то воздействовать на нижнюю границу платежей, стабилизировать и по возможности поднять ее, противодействуя устремлениям крестьянства. Судебник 1497 г. установил такой, причем заведомо высокий барьер. Это — пожилое. Рубль пожилого — для новгородского крестьянина — 3—4-летний оброк, который нужно внести единовременно. В 1550 г. это препятствие дополняется алтыном за повоз и лишением выходящего «земляного хлеба». Еще одним ограничением этого же рода, конечно несравнимо более слабым, явилось распространившееся, а точнее распространявшееся властью, правило, согласно которому перезывать можно было только «от отцов детей, от дядь племянников». Его, правда, чаще всего не выполняли.
В второй половине XVI столетия накал борьбы за крестьянские руки среди землевладельцев нарастает. Обладание полудюжиной крестьян становится для мелкого помещика или вотчинника уже не вопросом благосостояния, а вопросом собственной жизни и смерти. В условиях хозяйственной разрухи и анархии крестьянский «выход» быстро и окончательно выродился в принявший форму разбоя беспошлинный и бессрочный своз, от которого страдали и феодалы и казна. Именно в этих условиях Россию и разбивает «крепостной паралич», после которого сельское расселение начинает развиваться в резко изменившихся условиях.
В последней трети XVI в. система сельского расселения всего Русского государства испытала серьезные деформирующие влияния, обусловленные ростом государственных повинностей. Г. В. Абрамович подробно изучил динамику роста государственных платежей северо-западных крестьян на протяжении XVI в.63 Расчет государственных повинностей с обжи (в номинальном и реальном выражении)64 выглядит следующим образом (см. с. 147).
Ответом крестьянства на безудержный рост эксплуатации со стороны феодального государства было уменьшение размеров облагаемых участков, о чем уже шла речь выше.65
Рассмотрим этот вопрос несколько подробнее. Вот как менялось, например, соотношение основной окладной единицы нов
63 Абрамович Г. В. Государственные повинности владельческих крестьян Северо-Западной Руси в XVI — первой четверти XVII вв. — История СССР, 1972, № 3, с. 66—70.
64 Аграрная история, II, с. 27.
65 См.: с. 68, 77 настоящей книги.
городских земель — обжи и числа приходившихся на нее дворов, а также и размеры повинностей в расчете на один двор.
Годы	По номиналу	В переводе
		на деньги начала XVI в.
Начало XVI в.	4,7—11,9	4,7—11,9
1536—1545	8,7—15,9	8,7—15,9
1551—1553	79,9	40
1563—1566	99,5	62
1572—1574	140,0	84
1582—1585	250,5	63
1588	389,0<	73
1595—1597	389,0	97
Таблица 39
Новгородский уезд. Соотношение обжи и двора. Размер государственных повинностей. Конец XV — начало XVII в.
Годы	Количество дворов, приходившихся на 1 обжу	Гос. повинности на	
		1 обжу	1 двор
1498	0,80	4,7	5,9
1539	1,15	8,7	7,6
1571	1,53	62	40,5
1573	1,66	84	50,6
1580	2,10	87	41,4
1582	2,30	63	27,4
1588	6,5	73	11,2
1612	22,61	144	6,4
Изменения соотношений двора и обжи следовали, как правило, непосредственно за очередным повышением государственных платежей. Одно из таких повышений произошло в 1572— 1574 гг. Сравнение описаний поместья М. Бутурлина в Щепец-ком погосте Шелонской пятины в 1571 и 1573 гг., произведенное 3. А. Тимошенковой, позволяет проследить реакцию крестьян на него.
Таблица 40
Соотношение двора и обжи в поместье М. Бутурлина в 1571—1573 гг.
Годы	Обжи		Дворы	Дворы иа 1 обжу
	„живущие"	пустые		
1571	21,25	9,5	22	1,03
1573	11,87	18,87	20	1,66;
Крестьяне переходили из деревень, где на двор приходилось по одной и более обже, на более мелкие участки в 0,12—0,5 обжи. Так, крестьянин В. Малахов из деревни Над Лужьем и Г. Лукин из деревни Кружково на Каменке перешли с одно-обежных участков в этих деревнях в сельцо Заполье на 0,75 обжи. Крестьяне Г. Иванов и Ф. Григорьев из деревни Горки с полуобежных участков перешли в деревню Заозерье, где втроем (к ним присоединился О. Омосов) заняли участок в 1 обжу.66
Массовые выходы и переходы крестьян вызвали повышение налогов в 1585/86 г. Так, из одного Прибужского погоста Шелонской пятины сошли в это время 112 крестьян.67 В последующие два года крестьянские выходы были подстегнуты неурожаями. В обыске того же Прибужского погоста в 1588 г. отмечено со слов местных крестьян, что «по два годы рожь не родила, а ярь мороз побил».68 Характерно, однако, что при перечислении причин запустения на первое место писцом поставлены государственные платежи: «Крестьяне розбрелись в Псковский уезд от государева тягла, от городового дела и от хлебного недороду».69 Аналогичную крестьянскую реакцию вызывали повышения налогов в 1595—1597 гг. и в последующие годы.
Сходные изменения приведенных показателей наблюдались и в других районах, например в Бежецкой пятине.70 Они также произошли из-за увеличения государственных повинностей и в целом предельно ясны: происходит рост средних размеров поселений, причем он носит уродливый характер. К 1622 г. 22 крестьянских двора обрабатывали поле, которое за век до этого приходилось на 1 двор, т. е., другими словами, довольствовались угодьями однодворной (I — А. Д.) деревни. Ясно, что подобная деформация не могла существовать сколько-нибудь продолжительное время; она вызывает к жизни уже знакомую нам практику «приверстывания» к действующим населенным пунктам угодий соседних чаще всего запустевших (в них недостатка не было) поселений к многодворным конгломератам, которым с самого начала было тесно в границах мелких деревень.
В XVII в. динамика государственных повинностей продолжала оставаться фактором, влиявшим на расселение, но его воздействие приобрело иные формы. Начавшееся в 30-х годах XVII в. введение подворного обложения71 повлияло прежде
66 Ср.: НПК, IV, 442—444; Самоквасов Д. Я. Архивный материал, т. 2, отд. 2, с. 495—496.
67 ЦГАДА, ф. 1209, кн. 16942, л. 1—48.
68 Я н и ц к и й Н. Ф. Экономический кризис в Новгородской области XVI в. Киев, 1915, с. 230.
69 Там же, с. 230.
70 Аграрная история, II, с. 27.
71Лаппо-Данилевский А. С. Организация прямого обложения в Русском государстве со времен смуты до эпохи преобразований. СПб., 1890, с. 241.
всего на состав крестьянского двора, а через него и на облик поселения. Реакцией на него было сокращение семейных разделов, увеличение численного состава крестьянского двора. В конце XV в. на крестьянский двор в среднем приходилось по 1,4—1,6 семьи. К середине XVI в. этот показатель упал до 1,1 — 1,3,72 в 1646 г. на крестьянский двор в Шелонской пятине приходилось уже в среднем по 2 взрослых работника, а в 1678 г.— по 2,5. Разрастание крестьянских хозяйств часто носило искусственный характер. Примечательны в этом отношении заметки писцов о происходивших в период описания «пригораживаниях», т. е. искусственных соединениях двух-трех крестьянских дворов в один. Предписание следить, чтобы помещики «изо многих дворов в один двор не переводили», появилось уже в писцовом наказе 1646 г.73 Во время этой переписи в Шелонской пятине писцами был вскрыт 71 случай записи 2—3 крестьянских хозяйств в один двор. В 1678 г. писцы отметили уже 223 случая «пригораживаний» и записи нескольких крестьян в один двор.
В заключение отметим, что воздействие правительственной политики в области государственных повинностей несомненно оказывало влияние на формирование сельского расселения во всем государстве. Степень этого влияния бывала на протяжении изучаемого периода различной. Для первой половины XVI столетия ее следует признать небольшой. Затем последовало резкое возрастание веса этого фактора в их общей массе, обусловившей конфигурацию расселения. В последней трети XVI в. он становится едва ли не основным и перестает играть главную.роль к концу первой четверти XVII в., но его воздействие остается значительным на протяжении всего XVII в.
72 Аграрная история, II, с. 112.
73 Акты писцового дела (1644—1661 гг.). М., 1977, с. 78.
ГЛАВА 6
ПОЧВЕННО-ГЕОГРАФИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ И РАССЕЛЕНИЕ
В общем плане зависимость систем расселения от естественно-географических условий не вызывает сомнения ни у историков, ни у географов, хотя этот фактор оценивается по-разному. Сельскохозяйственное освоение территории выступает как взаимодействие населения и географической среды, сложенной из различных ландшафтов и определяющих в свою очередь «сумму природных предпосылок развития хозяйства» (В. С. Жекулин). По мере хозяйственного развития эта сумма природных предпосылок испытывает целенаправленное воздействие человека, и в каждый момент существования ландшафт несет в себе следы его прошлой хозяйственной деятельности.
В исторических работах прошлых лет часто наблюдалась недооценка почвенно-географических условий. «У нас, как мне кажется, — отмечал в этой связи Б. А. Рыбаков, — существует некоторая боязнь географического фактора, его значение в теоретическом плане надо как-то переосмыслить, потому что эта боязнь может явиться серьезной помехой в нашей работе».1 За последние годы, уже после того как было высказано это мнение, вышел ряд работ, посвященных полностью или частично изучению географического фактора, почвенно-географических условий в жизни русского феодального государства и эволюции его сельского расселения.2
1 История и социология. М., 1964, с. 59.
2 Кизилов Ю. А. Географический фактор в истории средневековой Руси. Вопросы истории, 1973, с. 51—66; Рабинович М. Г. Древний ландшафт и жилище. — Советская этнография, 1969, № 2; Шарыгин М. Д. Историко-географические особенности заселения северо-востока Кировской области.— Учен. зап. Пермск. ун-та, 1969, № 202; Власова И. В., Витов М. В. География сельского расселения Западного Поморья в XVI— XVIII веках. М., 1974; Власова И. В. Сельское расселение в Устюженском крае в XVIII — первой четверти XX вв. М., 1976; Дулов А. В. 1) Человек и природа на Руси в XIV—XVII вв. — Природа, 1976, № 12, с. 90—105; 2) Природные условия и развитие производительных сил России в XVIII — середине XIX вв. — Вопросы истории, 1979, № 1, и др.
Попытку выявить значение географического фактора в социально-экономической и политической жизни Руси (без отрицания, конечно, первенства социально-экономических факторов) предпринял Ю. А. Кизилов. Ряд положений, сформулированных Ю. А. Кизиловым, непосредственно относится к предмету нашего изучения — сельскому расселению. Рассматривая действие географического фактора в новгородском регионе, он отмечает отсутствие обширных массивов земли (за исключением Прииль-менья), способных удержать высокую концентрацию населения. Это вызывало «широкое распространение принудительной эмиграции (периодическое устройство колоний), сложение коренных территориальных единиц земли по рекам, гипертрофированный рост феодальной экономики вширь... а также исторически устойчивое преобладание густонаселенного и развитого приильмен-ского центра над его „властями"».3 А эти «следствия» географических условий в свою очередь, по мнению Ю. А. Кизилова, «консервировали» раннефеодальные формы феодальной экономики по малодворным деревушкам. «Географический фактор тормозил темпы вызревания развитой феодальной экономики в новгородских провинциях...»4 Неясно, какие раннефеодальные «консерванты» имел в виду Ю. А. Кизилов. Он не приводит каких-либо показателей зрелости (или незрелости) новгородской экономики. Одним из них, причем едва ли не основным, должен быть признан удельный вес денежных платежей в общей массе крестьянских оброков, выступающий как показатель развития товарно-денежных отношений. На рубеже XV—XVI вв. он составлял в новгородских пятинах 20—23%,5 что говорит о сравнительно глубоком проникновении товарно-денежных отношений в новгородское хозяйство.
Несколько иная картина расселения существовала, по мнению Ю. А. Кизилова, во Пскове, успешно поднявшемся до положения суверенного города. Эти успехи феодальной республики не мыслятся автором «вне мощного подъема (!—А. Д.) различных сфер ее экономики, что в определенной мере связано с такими факторами, как наличие у Псковского озера больших массивов плодородной иловатой земли».6 Мы видели выше, что структура сельского расселения Псковской земли, хотя и была плотнее новгородской, в целом была аналогична той, что существовала в соседних районах. Н. Н. Масленникова показала, что и экономика Псковщины была практически однородна с новгородской, обнаруживая «многие черты сходства между аграр
3Кизилов Ю. А. Географический фактор в истории средневековой Руси, с. 57.
4 Там же, с. 57—58.
5 Аграрная история Северо-Запада России. Л., 1970, с. 360 (в дальнейшем: Аграрная история, I).
6 Кизилов Ю. А. Географический фактор в истории средневековой Руси, с. 58.
ными отношениями и положением крестьян»7 с соседними районами. Подобное сходство (с одной стороны, с Новгородчиной, а с другой — с пограничной Тверской землей) объясняется не только общностью социально-экономических процессов, но и влиянием географических условий, прежде всего тем, что и новгородские, и псковские, и тверские земли располагались в Нечерноземной полосе России. Это сходство обусловливалось относительным однообразием природных условий, которое приводило, по справедливому замечанию А. В. Дулова, к монотонности и однообразию хозяйствования.8 Разумеется, бесконечные вариации местных условий накладывали свой отпечаток на расселение и хозяйство, и лучшие почвенно-географические условия Псковщины сыграли свою роль в формировании системы сельского расселения, но их главные черты оказывались сходными на значительных территориях.
Картина расселения в новгородской земле, нарисованная Ю. А. Кизиловым, представляет собой не что иное, как гнездовой тип расселения — это «сгустки селений здешнего славянского и финноугорского населения, разбросанные среди дремучих и топких лесов».9 Поселки, располагаясь на приречных приподнятостях моренного происхождения, за них «обычно не выходили, как не проникали они и в покрытые лесами междуречья».10 Думается, что такое утверждение базируется в основном на восходящей к В. О. Ключевскому историографической традиции,11 а не на исследовании системы сельских поселений новгородских земель.
Изложенные нами в предыдущих главах наблюдения, анализ карт, составленных А. М. Андрияшевым, показывают, что подобные представления должны быть серьезным образом скорректированы. К моменту утраты Новгородом независимости система сельского расселения феодальной республики уже давно сделала решительный шаг на территории водоразделов. Гнездовой тип расселения, для которого характерны «сгустки поселений», тоже отошел в прошлое, оставив более или менее ярко выраженные реликты только на новгородском севере. Новгородские поселения действительно были очень мелки, как, впрочем, и поселения других районов государства в это время, но располагались на местности весьма плотно и сравнительно равномерно, разумеется, если этому не противоречили местные почвенно-географические условия.
Говоря о Северо-Востоке Руси, Ю. А. Кизилов сравнивает сельское расселение Волго-Окского междуречья с леопардовой
7 Аграрная история Северо-Запада России XVI в. Север. Псков. Общие итоги. Л., 1978.
8 Дулов А. В. Человек и природа на Руси в XIV—XVII вв., с. 92.
9 Кизилов Ю. А. Географический фактор в истории средневековой Руси, с. 59.
10 Там же, с. 57.
11 Ключевский В. О. Соч. М., 1956, т. 1, с. 309.
шкурой, «на которой фоном был лес, а сгустки основных поселений— пятнами различной величины и формы».12 Обосновывая это утверждение, он отсылает читателя к соответствующим страницам труда С. Б. Веселовского. Однако аналогичное сравнение у С. Б. Веселовского относится к пашням и покосам, т. е. отдельным деревенским хозяйственным комплексам, вкрапленным в лесные массивы.13 Другими словами, С. Б. Веселовский рисует картину более или менее равномерного распределения поселений. Ю. А. Кизилов, заменив «пашни и покосы» отдельных деревень на уже знакомые нам «сгустки поселений», рисует совершенно иную, нежели у С. Б. Веселовского, картину расселения. Перед нами снова предстает типичный и ярко выраженный гнездовой тип расселения. Оснований для подобного утверждения у автора, на наш взгляд, нет, достаточно проанализировать хотя бы картографический материал, приведенный в работе С. Б. Веселовского.14
К сожалению, Ю. А. Кизилов, рассматривая влияние географического фактора на длительном отрезке времени, с X по XVI в., не вводит какой-либо внутренней периодизации, не выделяет этапов этого влияния и его трансформации во времени. Картины, очерченные Ю. А. Кизиловым (гнездовой тип расселения), характерны лишь для первого этапа рассмотренного им периода. Такой подход, видимо, не случаен, поскольку процессы, происходящие в феодальной экономике, представляются автору крайне медленными и рутинными. Динамика различных систем, в частности системы сельского расселения, явно недооценивается. Шесть веков русской истории, о которых ведет речь Ю. А. Кизилов, это время активного формирования сотен тысяч поселений, распашки гигантских, если говорить о их сумме, массивов земли, возникновения и постоянного расширения транспортной сети, непрерывное усложнение иерархии расселения и т. п.
В. С. Жекулиным на основе комплексного анализа ряда географических и исторических источников исследовано хозяйственное освоение ландшафтов новгородских земель и выделено несколько периодов ее эволюции. К VII—IX вв. он относит начальный период освоения, когда в сферу наиболее активной хозяйственной деятельности попали урочища по Мете, Луге, Шелони, Ловати и ряду небольших рек. Уже в это время выделились три типа освоения ландшафтов: озерно-водораздельный (Валдайская возвышенность), долинный, крупноозерный (При-
12 К и з и л о в Ю. А. Географический фактор в истории средневековой Руси, с. 55.
13 Веселовский С. Б. Село и деревня Северо-Восточной Руси XIV— XVI вв. М.; Л„ 1936, с. 27. ♦
14 Веселовский С. Б. Село и деревня... с. 84 (карта: Селения пограничного района Угличского и Кашинского уездов).
ильмепье, бассейн Ловати) и долинно-водораздельный (в пределах хорошо дренированных равнин).
Распространение в последующие века пашенного земледелия оказало огромное влияние на структуру ландшафтов и привело к освоению озерно-ледниковых песчаных и супесчаных равнин. В этот период (X—XV вв.) формируется ряд районов различной степени освоенности. Высокая степень освоенности ландшафтов отмечается в южном Приильменье, Поозерье, Повол-ховье, в бассейнах Меты, Мшаги и Увери. Средняя степень освоенности характерна в это время для Прилужской части Ильмень-Лужского округа, среднего течения Ловати, низкая — в нижнем течении Меты. Ряд районов отмечен крайне низкой степенью освоенности (Полистовский болотный ландшафт и др.).15 Таким образом, ландшафт, а точнее качество угодий, которые входили в хозяйственные ареалы поселений, — один из важнейших естественно-географических факторов, формировавших систему расселения.
Зависимость облика поселений от рода и качества угодий очевидна, а иногда бросается в глаза, например при сравнении сел, стоящих на черноземных массивах юга, с северными деревнями, чьи угодья состояли из десятков разбросанных по окрестностям земельных лоскутов.
Качество земли влияло на расселение и в рамках отдельных местностей, причем степень этого влияния бывала различной и зависела от многих обстоятельств. Этот вопрос не подвергался в исторической литературе систематическому изучению, поэтому рассмотрим его подробнее.
Записи о качестве земли появились в писцовых книгах лишь в середине XVI в. Это не значит, однако, что только с этого времени могут быть прослежены интересующие нас зависимости, поскольку для предыдущих десятилетий могут быть использованы другие показатели, например данные о размерах сенокосных угодий.
Размеры сенокосных угодий отдельных деревень, которые именно границами сенокосов чаще всего и входили в соприкосновение, позволяют определить относительную плотность населения и выявить тенденции в его размещении. Сенокосы учитывались писцами весьма точно, «без какой-либо условности, тяготения цифр к какой-либо искусственной норме... колебания значащихся в книге чисел чрезвычайно резки и не стоят ни в какой уловимой зависимости от обежного счета».16
При сопоставлении размеров сенных угодий, приходившихся на 1 двор и на 1 человека в начале XVI столетия с приростом
15 Жеку л ин В. С. История сельскохозяйственного освоения ландшафтов Новгородского края. — В кн.: История географии и историческая география. М., 1975, с. 12—14.
16 К а у ф м а н А. А. Новгородские писцовые книги в статистической обработке. СПб., 1914, с. 14.
дворов за его первую половину (табл. 41), обнаруживается интересная зависимость. Так, в Новгородском уезде Шелонской пятины в погостах, где прирост был выше среднего по уезду, на крестьянскую семью приходилось 25 копен сена, а в погостах, где прирост был ниже среднеуездного—16 копен. Изложенное подтверждается конкретным сопоставлением прироста дворов с обеспеченностью покосами.
Таблица 41
Новгородский уезд. Зависимость прироста дворов от обеспеченности покосами (начало XVI — середина XVI в.)
Погосты	До 25 копен на двор			Более 25 копен на двор		
	Селений	Прибыло дворов	Прибыло дворов на 1 селение	Селений	Прибыло дворов	Прибыло дворов на 1 селение
Илеменский . . .	41	34	0,8	47	52	1,1
Павский . . . .	21	3	0,1	11	17	' 1,5
Логовещенский . .	41	15	0,4	13	11	0,8
Боротенский . . .	13	0	0,0	5	2	- 0,4
Шепецкий . . .	3	6	2,0	7	25	3,5
Хмерский . . .	35	11	0,3	20	18	0,9
Широкий . . . .	34	7	0,2	27	15	0,55
Скнятинский . . .	3	—1	—0,3	9	3	0,3
Бельский . . . .	15	5	0,3	8	3	0,4
Сабельский . . .	1	1	1,0	6	4	0,7
Заверяжье . . .	4	6	1,5	11	9	0,8
Лосицкий . . . .	14	7	0,5	1	5	5,0
Бурежский . . .	5	— 1	—0,2	28	25	0,9
Березский . . .	18	—5	—0,3	15	13	0,9
Которский . . .	50	4	0,1	39	56	1,4
Фроловский . . .	7	4	0,6	21	27	1,3
Турский . . . .	8	4	0,5	32	24	0,75
Дремяцкий . . .	22	8	0,3	8	5	0,6
Быстревский . . .	22	1	0,05	10	10	1,0
Лубинский . . .	1	—1	—1,0	5	4	0,8
Всего . . .	358	108	0,3	323	328	1,0
Наибольший прирост дворов происходит в селениях с большими сенными угодьями. Если средний показатель прироста дворов в селениях, где на двор приходилось менее 25 копен сена, составил 0,3 двора, то в селениях, где на двор приходилось более 25 копен,— 1,0.
В демографическом плане очерченный процесс означал перераспределение населения в зависимости от его плотности в различных погостах и соответственные изменения в сельском расселении.
От новгородских времен к середине XVI в. произошло, вероятно, общее повышение степени подвижности населения. В период новгородской независимости ее значительно сдерживала уже сама структура землевладения: 60 крупнейших новгородских феодалов (2,7% всех землевладельцев) владели 52,4% пахотных земель.17 Создание после присоединения Новгорода к Москве массы небольших хозяйств привело к росту числа крестьянских переходов. Уже к началу XVI в. по сравнению с 80-ми годами XV в. в новгородских пятинах отмечается значительный прирост дворов. В первой половине XVI в. эта тенденция продолжает существовать и способствует быстрой внутренней колонизации района. Причем, как видим, интенсивнее растут поселения с лучшими сельскохозяйственными угодьями.
В 50-х годах XVI в. формуляр писцовых книг дополняется характеристикой качества земли. Появление этих записей связано с введением унифицированной «большой сохи», размеры которой зависели от типа земельных владений.18 В социальном плане ее повсеместное введение означало создание благоприятных условий для развития поместного землевладения. Эти бла- • гоприятные условия заключались, во-первых, в наименьшей степени обложения поместных земель в сравнении с монастырскими и черными землями, а во-вторых, в более выгодной, нежели на последних, дифференциации государственных платежей в зависимости от качества земли.
Для поместных земель в соху полагалось 800 четвертей доброй земли в одном поле, средней— 1000 четвертей, худой— 1200 четвертей. Эта компенсация низкого качества через увеличение количества ее, положенного в соху, носила название «©добривания».19 Вероятно, из этого соотношения наиболее верно выводится и соотношение средней урожайности доброй, средней и худой земли (1,5:1,25:1,0), так как установление истинного соотношения именно на поместных землях позволяло способствовать укреплению положения служилых землевладельцев без ущемления интересов казны. Для монастырских и черных земель размеры сохи были установлены меньше, а соответственно более высокой была степень их обложения со стороны государства. Нормы обложения поместных, монастырских и черных земель
17 Аграрная история, I, с. 330.
18 Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Русская метрология. М., 1965, с. 82—83.
19 Е. И. Каменцева и Н. В. Устюгов ошибочно полагают, что «одобри-вание» было еще одной привилегией, приложимой только к поместным землям, и позволяло устанавливать на землях этого рода фантастически выгодное для владельцев соотношение различных по качеству земель: в соху полагалось 800 четвертей доброй, 1250—средней и 1800 — худой земли. Однако одобри-вание как раз и сводилось к установлению на поместных землях указанного соотношения доброй, средней и худой земли: 800:1000:1200. — См.: Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Русская метрология, с. 82—83.
соотносились как 100 : 144 : 166. Это легко видеть, сравнив размеры «большой сохи» для указанных категорий земель.
Представления составителей НПК о «доброте» земли были специально исследованы В. С. Жекулиным. Он сопоставил сведения писцовых книг с данными по ландшафтам и почвам соответствующих районов и установил, что «добрыми» считались земли на легких породах, а также почвы речных долин и рзер-ных котловин. В разряд «добрых» по меркам XVI в. не попали наиболее плодородные дерново-карбонатные и слабоподзолистые почвы южного Приильменья. Плотность и высокая завалунен-ность делали их неудобными для обработки бытовавшими в XVI в. земледельческими орудиями, и они попали в разряд «худых».20
Записи о качестве земли в писцовых книгах позволяют проследить влияние почвенно-географических условий на формирование систем сельского расселения. Попробуем проследить наличие и степень этого влияния на материалах книг Шелонской пятины (1552, 1571 и 1576 гг.),21 исследовав зависимость запустения земель в поместьях от их качества.
Нельзя, конечно, рассчитывать на абсолютную точность записей о качестве земли, определение которого производилось писцами на глаз, зависело от их опыта и различных привходящих обстоятельств. Так, вероятно, имели место случаи заочного определения качества земли на основе показаний владельцев и других лиц, да и сами категории — добрая, средняя, худая — не имели достаточно четких границ. Однако при рассмотрении достаточно большой совокупности такие случайные ошибки уравновешивают друг друга и не могут значительно повлиять на общие результаты исследования.
Выяснить зависимость запустения земель от их качества по книгам 1571 и 1576 гг. достаточно просто, но, по данным книги Шелонской пятины 1552 г., в силу особенностей формуляра невозможно определить, какого качества земля запустела в том или ином поместье, поскольку характеристика земли дана в целом по владению. В описаниях указано количество пустой и «живущей» земли и далее приводятся характеристики качества земли в поместье, имеющие следующую форму: «И в том поместье (количество обеж) земля добрая, а (количество обеж) земля середняя, а (количество обеж) земля худа». Поэтому для изучения поставленных вопросов, по материалам книги 1552 г., мы использовали коэффициент качества земли, который рассчитывается следующим образом.
Как уже указано, добрая, средняя и худая земля в «большой сохе» для поместных земель соотносилась в пропорции
20 Жекулин В. С. Историческая география ландшафтов. Новгород, 1972, с 121_122
21 ЦГАДА, ф. 1209, кн. 17144 (1552 г.); НПК, V, 427—570 (1571 г.); НПК, V, 571—696 (1576 г.).
800: 1000: 1200, т. е. как 4:5:6. Если в хозяйстве было х обеж сырой земли, у обеж средней и z обеж худой, коэффициент можно записать как
= 6х+5у4-4г
• x+y+z
Подставляя в эту формулу количество доброй, средней и худой земли в различных хозяйствах, получим показатели качества земли, принимающие значения от 4,00, если вся земля в хозяйстве худая, до 6,00, если вся земля добрая. Так, например, если в хозяйстве было 10 обеж доброй земли, 2 обжи средней и 6 обеж худой, то
6 . 10+5 • 2+6 • 4 10+2+4
К =
И Т. п.
Распределив по качеству всю совокупность земель, описанных в Новгородском уезде в книге 1552 г., получаем следующую картину (в обжах):
Качество земли Количество обеж (К)
4,00—4,40	218	(10,2)
4,41—4,80	429	(20,1)
4,81—5,20	1040	(48,7)
5,21—5,60	265	(12,4)
5,61—6,00	184	(8,6)
Всего .	.	2136	(100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Качественная структура поместий в Новгородском уезде, имевших в своем составе пустые земли, в это же время имела следующий вид:
Качество земли Количество обеж
(К)
4,00-4,40	50	(21,5)
4,41-4,80	64	(27,5)
4,81—5,20	92	(39,6)
5,21—5,60	24	(10,3)
5,61—6,00	2,5	(1,1)
Всего . . 232,5 (100,0)
Примечание. В скобках указаны данные в процентах.
Если бы качество земли не влияло на запустение, качественная структура поместий этой группы должна была бы совпадать или, по крайней мере, приближаться к качественной структуре всех поместных земель. Здесь же налицо тенденция к запу
стению в первую очередь худых земель. На поместья, качество земли в которых попадает в интервал 4,00—5,00, падает около 80% «пустоты», в то время как удельный вес их в совокупности составляет лишь 59%. И напротив, поместья лучшего качества содержат лишь пятую часть пустых земель, хотя их доля в совокупности равна 41%.
В 1571 г. в Новгородском уезде распределение запустевших земельных угодий по качеству выглядело следующим образом:
Качество земли	Все земли (обжи)	Пустые земли (обжи)
Худая 		238 (21,0-)	134 (20,6)
Средняя . . . .	741 (65,3)	451 (69,5)
Добрая . . . .	156 (13,7)	64	(9,9)
Всего .	1135 (100,0)	649 (100,0)
Примечание.	В скобках указаны	данные в процентах.
Здесь тенденция, выявленная нами для 1552 г., слабо прослеживается в отношении добрых земель, а в целом трудноуловима. Это, по-видимому, вызвано следующими обстоятельствами. Во-первых, пусты уже почти 60% земель, а по мере возрастания доли пустых земель их качественная структура должна все более приближаться к структуре совокупности и в случае полного запустения совпадать с ней. Во-вторых, в книгу 1571 г. указания о качестве земли внесены позднее, уже после того как она была составлена. Можно было бы предположить, что эти позднейшие записи сделаны на основании данных каких-то более ранних писцовых книг и обладают большой достоверностью. Но утверждать это не позволяет следующее обстоятельство: в книге 1571 г. мы не встретим ни одного случая, когда поместье состояло бы из земли разного качества, в то время как, по книгам 1552 и 1576 гг., большинство поместий, и это естественно, состоит из угодий разного качества. В книге 1571 г. записи носят самый краткий характер, поэтому не исключена возможность своеобразного «осреднения» земель в записях, когда за неимением места22 писец ограничивался однозначными определениями: «земля добра», «земля середняя», «земля худа». До известной степени подтверждает высказанное и то, что коэффициент качества всей совокупности земель в 1552 г. был равен 4,85, в 1576 — 4,75, а в 1571 г. приближался к 5,00.
Исследуем теперь в указанном отношении материалы, предоставляемые книгой 1576 г. Как отмечено выше, по мере роста запустения качественная структура пустых земель должна все __________ 1)
22 Записи часто сделаны над строкой на месте вытертых слов и т. п. (см., напр., НПК, V, прим, издателя к стб. 444, 447, 448, 450, 451, 452, 453, 455 и др.).
более приближаться к структуре всей совокупности. По книге 1576 г., в Порховском уезде пусты уже около 70% земель, поэтому представляется более целесообразным сравнить со структурой всех земель качественную структуру «живущих» вытей:
И1ШЭБ ОНХЭЭЬВ}!	Все земли	«Живущие» земли
Худая 		646 (33,6)	84 (15,0)
Средняя . . .	1117 (58,1)	399 (71,1)
Добрая . . . .	160	(8,3)	78 (13,9)
Всего .	1923 (100,0)	561 (100,0)
Примечание.	В скобках указаны	данные в процентах.
Из приведенных данных видно, что доля оставшихся в «живущем» добрых, земель почти в 1,7 раза превышает их процент в совокупности, процент средних здесь также выше (в 1,2 раза), а с худыми землями положение наблюдается обратное. Из 646 вытей худой земли обрабатывалось в 1576 г. только 84 (13%), тогда как из 1117 вытей средней — 399 (35%), из 160 вытей доброй—78 (50%).
Существенно различались и характеристики поселений, расположенных на землях разного качества. Так, большинство деревень (67,2%) Порховского уезда, находившихся на «худых» землях, были малодворны, доля крупных (10 и более дворов) здесь едва превышает 3%, проживало в них лишь 11% населения.
На «средних» землях картина иная. Доля дворов, расположенных в мелких селениях, здесь вдвое ниже, чем на «худых» землях, зато в крупных деревнях сконцентрировано около 40% населения. На «добрых» землях картина почти обратная той, что мы наблюдали на «худых» — 62% населения живет в крупных деревнях.
Показателен разрыв в средних размерах поселений на разных землях: на «худых» он составляет 3,4, на «средних» — 4,0, на «добрых» — 5,8 двора на деревню.23
Концентрация населения на землях лучшего качества происходила, разумеется, потому что «добрая» земля давала лучшие урожаи и ее обработка была более выгодна. В обжу полагалось в зависимости от качества различное количество земли. Так, в книге Деревской пятины 1551 г. «старые обжи положены по старому ж, пашни на обжу по 3 коробьи, по пол- 3 коробьи и по 2 коробьи... А прибыльные пашни положено в обжу по пол- 8
23 Заметим попутно, что эти выразительные различия — еще одно доказательство того, что данные о качестве земли, помещенные в книгах, имеют большую степень достоверности.
коробьи в поле», потому что «земля худа, камениста, песчана, и безсенна, и безлесна, и безводна».24
В условиях кризиса это понятное стремление крестьянина усиливалось желанием уменьшить размеры облагаемой запашки. В 1498 г. на каждый двор Порховского уезда приходилось по 1,06 обжи, в 1539 г. — уже по 0,92.25 Эта невыразительная и медленная тенденция (0,003 обжи в год) в середине века была несколько раз подхлестнута резкими повышениями государственных повинностей.26 Темпы сокращения облагаемой запашки, приходившейся на один двор, резко возросли: в 1576 г. на двор приходится уже по 0,48 обжи.27 Среднегодовой темп сокращения между 1539 и 1576 гг. составил 0,011 обжи, т. е. повысился в три раза. Возрастание продолжалось и в дальнейшем. В 1582 г. на двор приходится только по 0,31 обжи.28 Темпы сокращения облагаемой пашни выросли по сравнению с первой половиной века в 9 раз и составили 0,028 обжи в год.
Обежный оклад подавляющего большинства деревень оставался неизменным в течение десятилетий, это показал еще В. Ф. Загорский.29 Поэтому процесс укрупнения-поселений развивался внутри неподвижной окладной сетки. И владельцу, и крестьянину становится выгодным соединять дворы нескольких поселений в одно, располагая на 1—2 обжах 5—6 дворов. Естественно, что ярче всего подобная практика выявляется в отношении «добрых» земель.
Разница в характеристиках поселений на землях различного качества не была порождена какими-либо конъюнктурными условиями кризиса. Мы видели, что качество угодий влияло на расселение до кризиса. Это влияние сохраняется и после него. В конце 20-х годов XVII в., например, в Старорусском уезде размер поселений на «худых» землях составлял всего 1,5 двора, на «средних» — 3, на «добрых» — 5,7.30
Сходную с новгородской ситуацию обнаруживаем и в Тверском уезде. Данные о качестве земли есть в книге Тверского уезда 1580 г., содержащей описание вотчин Симеона Бекбула-товича.31 Анализ зависимости размеров поселений от качества угодий, входивших в хозяйственные комплексы, дает следующие результаты (табл. 42). >__________
24 Архив ЛОИИ СССР АН СССР, ф. 276, on. 1, д. 12, л. 34.
25 Аграрная история, II, с. 84—85, табл. 48.
26 Абрамович Г. В. Государственные повинности владельческих крестьян Северо-Западной Руси в XVI — первой четверти XVII вв. — История СССР, 1972, № 3, с. 65—70.
27 Аграрная история, II, с. 96—97, табл. 61, 62.
28 Там же, с. 100, табл. 64.
29 Загорский В. Ф. История землевладения Шелонской пятины. — ЖМО, 1909, № 10, с. 214.
30 Тимошенкова 3. А. Деревня Северо-Запада России XVI — начала XVII вв.: Автореф. канд. дис. Л., 1976, с. 12.
31 ПКМГ, ч. 1, отд. 2, с. 291—403.
Таблица 42
Тверской уезд. Зависимость размеров поселений от качества земли (1580 г.)
Качество земли	Количество дворов в поселении					Количество дворов на 1 поселение
	1-3	4-6	7-9	10 и более	Всего	
«Худая» земля поселений . .	185 (58,5)	96 (30,5)	21 (6,6)	14 (4,4)	316 (100,0)	4,0
в них дворов 		409 (31,9)	457 (36,3)	157 (12,2)	258 (20,3)	1281 (100,0)	
«Средняя» земля поселений . .	70 (41,9)	58 (34,7)	24 (14,4)	15 (9,0)	167 (100,0)	5,7
в ннх дворов 		157 (16,8)	282 (30,0)	181 (19,3)	318 (33,9)	938 (100,0)	
Всего поселений 		255 (52,8)	154 (31,9)	45 (9,3)	29 (6,0)	483 (100,0)	4,6
в них дворов 		566 (25,5)	739 (33,3)	338 (15,2)	576 (26,0)	2219 (100,0)	
Примечание. Всего в	книге отмеченс	529 действую!	цих поселений,	качество земли	устанавливаете	я для 483
(в скобках указаны данные в процентах).
Размерность 58,5% поселений, расположенных на «худых» землях (31,9% дворов), не превышала трех дворов. В 30,5% поселений (36,3% дворов) насчитывалось от 4 до 6 дворов и только 11 % содержали 7 и более дворов.
Иная картина на землях лучшего качества — «средних». Здесь лишь 42% деревень (16,8% дворов) относились к разряду мельчайших. В следующую группу (4—6 дворов) попали 34,7% поселений (30% дворов), а доля крупных на «середних» землях в два раза больше — 24,4% поселений (53,2% (!) дворов), нежели на «худых» землях.
Выразителен и разрыв в показателях дворности поселений на «худых» и «средних» землях — 4,0 и 5,7 двора соответственно.32
Материалы, предоставляемые этой книгой, позволяют очертить механизм, действие которого приводило как к возникновению указанных различий, так и к общему росту средней дворности в уезде (вспомним, что в середине XVI в. на деревню в Тверском уезде приходилось 2 двора, а в 1580 г. уже 4,6).
Прежде всего рост поселений становился возможным вследствие активных крестьянских переходов. Книга пестрит замечаниями о них. И. И. Лаппо систематизировал и исследовал эти данные. По его подсчетам, на 2217 отмеченных в книге крестьян приходится 333 перехода. Причем самой распространенной из обозначающих переход формул (вышел, сшел безвестно, выбежал, вывезли, скитается и т. д.) писцы наиболее часто употребляют термин «вывезли» (188 случаев).33 Как видим, инициатива перехода, а точнее своза, в 56,5% случаев принадлежит не крестьянину, а его будущим владельцам — помещику,34 монастырю,35 тверскому владыке36 и т. п. Далеко не всегда вывоз производился с соблюдением определенных Судебником условий. Часто это делалось «без отказу и безпошлинно».37 Иногда с целью быстрейшего устройства на новом месте вместе с крестьянином свозились и хоромы.38
Переход крестьянина — самостоятельный или в форме вывоза— это лишь один элемент рассматриваемого механизма. Он приводился в движение, во-первых, той самой «тягой владельцев к укрупнению», о которой писал С. Б. Веселовский. Целый ряд запустевших поселений оказывается «припущенным» или «приданным» в угодья к растущим деревням.39 Наряду с этим существует и практика укрупнения поселений путем так называемого «сноса», т. е. соединения нескольких «живущих»
32 «Добрых» земель в книге не отмечено.
33 Л аппо И. И. Тверской уезд в XVI в. М., 1894, с. 47.
34 ПКМГ, ч. 1, отд. 2, с. 298—300, 302, 306—309, 311, 314, 316, 319, 322—324, 330, 331, 333, 336—338, 349, 350, 352-^354, 355, 357, 364.
35 Там же, с. 296, 307, 311, 312, 323, 336, 337, 342, 357, 358.
36 Там же, с. 307.
37 Там же, с. 299, 322, 349.
38 Там же, с. 322, 323, 333 и др.
39 Там же, с. 323, 330, 337, 338, 345, 347, 361, 362, 368, 370 и др.
поселений в одно. Сообщения подобного рода лаконичны: «.. .деревня Боровиково, да к ней же принесено Могутова деревня»;40 «деревня Новое, сносная, а снесено к ней починок Климов, починок Денисов Пупов, починок Порыгино, починок Дияков...»41
Возможности «сноса» в условиях массового запустения были многообразны: наличие большого числа вполне годных к эксплуатации, еще не «поросших лесом» пустошей позволяло расширять ареалы хозяйственных комплексов путем отмеченной широко распространившейся практики «припуска» пустошей к «жи-вущцм» селениям.
Инициаторы подобных операций, затрагивавших иногда сразу несколько поселений, несомненно феодалы, побуждаемые к таким действиям сразу несколькими причинами. Во-первых, создание крупных поселений позволяло заводить более или менее значительную и компактную барскую пашню, во-вторых, облегчало контроль за положением дел в волостке, например, с целью препятствия тем же вывозам. В-третьих, возникающая в крупных поселениях община с ее крестьянской взаимопомощью и взаимовыручкой в условиях кризиса и разрухи тоже начинала «работать» на феодала, сохраняя живучесть каждого отдельного крестьянского хозяйства.42
Вынужден был следовать той же дорогой и крестьянин. Переселение он использовал для того, чтобы уменьшить падавшие на двор государственные повинности. Кроме этого, в большинстве случаев переход позволял крестьянину получить на несколько лет льготу и, таким образом, немного ослабить разрушающий процесс хозяйственного кризиса.
В достаточно удаленном и от Новгорода и от Твери Нижегородском уезде прослеживаем те же зависимости. В нижегородской дозорной книге 1588 г.43 имеются данные о 132 поселениях. 24 из них располагались на худой земле, их средний размер составлял 2,8 двора на деревню. 15 селений имели угодья, квалифицированные как «середние». Их средний размер составлял уже 4,7 двора. Основная масса деревень и сел — 93 единицы— располагалась на «добрых» землях, и каждое из них имело в своем составе в среднем по 10,8 двора.
При описании волостки села Толоконцева писец пояснил, почему земля всех деревень этой волостки попала в разряд «худой»: «...земля худа, а поймает тое землю вешнею водою».44
Однако в целом качество земли в данной местности гораздо лучше, чем на Северо-Западе. Подавляющая часть дворов рас-1_________
40	Там же, с. 3'37.
41	Там же, с. 339.
42	Интересно свидетельство книги об одном элементе общинных отношений в селе Андреевском: «В селе ж дворы крестьянские —14 дв., двор без-пашенной, а приходят на него Андреевского села крестьяне на совет ежопят-ниц, а живет в нем дворник...». — ПКМ.Г, ч. 1, отд. 2, с. 3'05.
43	Анпилогов Г. Н. Нижегородские документы XVI в. М., 1977, с. 7—76.
44	Там же, с. 66.
положена на «доброй» земле, а коэффициент качества, подсчитанный по вышеприведенной формуле, оказался очень высок — 5,82, т. е. примерно на 1,0 выше, чем в новгородских землях.
Похоже, что зависимости, выявленные нами для новгородских, тверских и нижегородских земель, существовали и в Ярославском уезде.45
Можно с уверенностью утверждать, что качество угодий, являясь своеобразной природной канвой, на которой развивалось расселение, выступало заметным фактором эволюции последнего на всей территории Русского государства..
Отметим в заключение, что на протяжении изучаемого периода природа этого фактора претерпевает существенные изменения. Они были связаны прежде всего с распространением практики внесения на поля органических удобрений. Упоминания об этом впервые проникают в письменные источники в XVI в., а множество документов следующего столетия говорит о внесении удобрений на поля как обычной крестьянской обязанности.46
Применение органических удобрений способствовало окончательному утверждению паровой зерновой системы с трехпольным севооборотом в качестве господствующей в Нечерноземной полосе России. Оно привело к резкому увеличению фонда земель, используемых ежегодно под посевы хлебов и значительно уменьшило так называемую «клочковатость» угодий, особенно характерную для Русского Севера.47
Вследствие этого на протяжении XVI—XVII столетий качество угодий, не переставая оставаться причиной изменений в расселении, начинает терять свой исключительно естественно-географический характер. Все более заметными в его структуре становится ряд элементов, привнесенных систематическим трудом русского крестьянства. А. Л. Шапиро совершенно справедливо отмечает, что распространение сохи с полицей, утверждение трехполья и применение органических удобрений и другие усовершенствования XIV—XVI вв. «необходимо учитывать при анализе разнообразных экономических, социальных, политических и этнических предпосылок создания единого Русского государства».48 Их влияние на расселение представляется в этой связи несомненным. Сдвиги в земледелии, способствуя изживанию разрозненности пахотных угодий, общему улучшению их качества и плодородности, создавали одну из основ для роста поселений, который с нарастающей скоростью шел в XVI и особенно в XVII вв.
45 Киселев Е. А. Феодальное землевладение Ярославского уезда середины XVI — первой трети XVII вв. (по писцовым книгам): Автореф. канд. дис. М., 1978, табл. II.
46 Ш а пир о А. Л. Проблемы социально-экономической истории Руси XIV—XVI вв. Л., 1977, с. 58.
47 Там же, с. 61.
48 Там же, с. 79.
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В сферу нашего рассмотрения были в той или иной мере вовлечены характеристики более чем 100 000 русских сельских поселений XV—XVII вв. Полагаем, что эта база позволяет сделать уверенные выводы об основных тенденциях расселения.
Массовый материал по истории расселения в XV и первой половине XVI вв., позволяющий восстановить его ход на значительных территориях, сохранился лишь по Северо-Западу Руси — это новгородские писцовые книги. Аналогичные источники по другим районам в лучших случаях представлены отрывками описаний. Актовый материал позволяет реконструировать лишь отдельные фрагменты расселения на небольших территориях (чаще всего в отдельных феодальных владениях). Проследить же развитие расселения во времени удается по этим документам в редчайших случаях. Поэтому, как справедливо отметили недавно Л. В. Черепнин, В. Т. Пашуто и В. Д. Назаров, обобщенные данные по Северо-Западу имеют значение не только для изучения этого региона, но, будучи сопоставлены с отрывочными данными по другим районам, «дают возможность делать более обоснованные (чем ранее) заключения о тех или иных сторонах аграрного строя в иных областях и государстве в целом».1 Такая методика и была использована нами.
Первичным и постоянным фактором расселения являлись естественно-географические условия, служившие канвой, на которой оно развивалось. Без учета природных условий хозяйствования эволюция расселения не может быть объяснена сколь-нибудь удовлетворительно. «Всякая историография, — писал К. Маркс и Ф. Энгельс, — должна исходить из этих природных основ и тех их видоизменений, которым они, благодаря деятельности людей, подвергаются в ходе истории».2 Общая конфи
1 Черепнин Л. В., Пашуто В. Т., Назаров В. Д. Основные проблемы изучения истории СССР периода феодализма. — В кн.: Изучение отечественной истории в СССР между XXIV и XXV съездами КПСС: Дооктябрьский период. М., 1978, с. 22.
2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 3, с. 19.
гурация расселения разных районов Руси испытывала заметное влияние этого фактора. Во всех изученных районах: на Северо-Западе, в центральных уездах и южной окраине, в нечерноземных и черноземных областях выявляется четкая зависимость размеров поселений от качества угодий.3 Несомненно также, что общий (сводный) для какого-либо района коэффициент качества земли кореллировал со средними размерами поселений.
В изучаемый период (XV—XVII вв.) в структуре этого фактора происходит заметное возрастание элементов, привнесенных упорным систематическим трудом русского крестьянства. Особенно велико было в этой связи влияние распространившейся практики навозного удобрения полей.
Постоянное и ровное воздействие на развитие расселения оказывал и еще один фактор — временной. Его влияние подчас трудноуловимо, так как во времени развивается и действие всех других факторов. Тем не менее можно довольно уверенно говорить о том, что при прочих равных условиях влияние временного фактора определяло суть различий между поселениями. В этом убеждает сравнение (на археологических материалах и данных берестяных грамот) размеров древних и сравнительно молодых поселений.
Мы попытались показать (в гл. 1), сколь мощное воздействие и влияние на расселение оказывали особенности феодального землевладения. Вплоть до середины XVI в. природа этих особенностей в сочетании с другими причинами направляла расселение по пути активного формирования новых сел и деревень. Особое значение в этой связи имела природа черного крестьянского землевладения, значительные масштабы которого признают бесспорными многие исследователи.4 Оно постепенно эволюционировало «от безраздельного права общины и общинников на землю через разделенную собственность к ликвидации
3 Бытовавшие в XV—XVII вв. представления о доброте земли не совпадают с современными. В. С. Жекулин, сопоставив оценки новгородских писцов с данными почвенных карт, установил, что «добрыми» считались сравнительно легкие почвы (Ж е к у л и н В. С. Сельскохозяйственная освоенность ландшафтов Новгородского края в XII—XVI вв. — Изв. ВГО, 1972, т. 104, вып. 1). Наиболее плодородные дерново-карбонатные и слабоподзолистые почвы «добрыми» из-за их высокой плотности и большой завалуненности не считались: существовавши уровень сельскохозяйственной техники не позволял вести эффективную обработку таких угодий. С ростом уровня техники менялись и представления о качестве почв.
4 Копанев А. И. История землевладения Белозерского края XV— XVI вв. М.; Л., 1951, с. 36—155; Алексеев Ю. Г. Аграрная и социальная история Северо-Восточной Руси XV—XVI вв. М.; Л., 1966, с. 67; Горский А. Д. Очерки экономического положения крестьян Северо-Восточной Руси XIV—XVI вв. М., 1960, с. 137; Раскин Д. И., Фроянов И. Я., Шапиро А. Л. О формах черного крестьянского землевладения XIV— XVII вв. — В кн.: Проблемы крестьянского землевладения и внутренней политики России. Л., 1972, с. 8—9.
крестьянской земельной собственности».5 Четкий переход от второго к третьему звену этой цепочки обозначили, в частности, сохранившиеся указы первых десятилетий XVII в., которыми вводились запреты и ограничения на продажу и заклад черных земель. Крестьяне постепенно теряют право на производство свободных расчисток «на лесу» — его аннулирует ст. 239 X главы Соборного уложения. Ликвидация захватного права крестьян ограничивала их хозяйственную инициативу даже в пределах отдельного владения или волости, а это, в свою очередь, не могло не повлечь изменений в структуре расселения. Некогда становившаяся границей нового хозяйственного комплекса черта, проведенная крестьянской сохой, перестала быть таковой. После этого практика, составившая эпоху в экономическом развитии государства и формировании сельского расселения, навсегда ушла в прошлое.
На протяжении изучаемого периода полярно меняет свое влияние на расселение податная политика княжеской (для XV в.) и великокняжеской власти. Поземельный принцип обложения в сочетании с широкой практикой предоставления «льготы» способствовал в XV—XVI вв. формированию все новых и новых единиц расселения. Невысокий размер государственных податей в первой половине XVI в. не только не препятствовал, но и поощрял этот процесс. Положение начинает меняться со второй половины XVI в. Резкий рост правительственных платежей породил своеобразный уродливый зигзаг в развитии расселения. Растущий пресс «государевых податей» заставлял крестьян (и этот процесс был общерусским) при помощи переходов занимать все более мелкие облагаемые участки (в 5—10 раз меньше нормальных наделов) в небольших поселениях. Произошел рост дворности селений, не сопровождавшийся соответствующим расширением угодий. Через некоторое время такая ситуация, в свою очередь, вызвала к жизнй широкий процесс приверстывания к действующим поселениям угодий окружавшей их массы пустошей, навсегда упраздняя возможность возобновления последних в качестве «живущих» поселений. С помощью такой практики были ликвидированы деформации расселения, возникшие в период хозяйственного кризиса.
Росту поселений способствовал и начавшийся в первой трети XVII в. переход к подворному обложению. Новый принцип обложения резко уменьшил количество семейных разделов, затормозил отпочкование молодых семей. Средние размеры крестьянского двора по единодушному мнению многих исследователей на протяжении XVII столетия заметно увеличились, а это внесло свою лепту в рост поселений. Сохранился в XVII в. и опережа
5 Раскин Д. И., Фроянов И. Я-, Шапиро А. Л. О формах черного крестьянского землевладения, с. 16.
ющий в сравнении с владельческой эксплуатацией рост податного гнета со стороны феодального государства.6
Мы видели, что хронологическая граница, отделяющая периоды в истории расселения проходит через последнюю треть XVI в. — время закрепощения крестьянства и хозяйственной разрухи. Это, конечно, не случайно. На этом же отрезке меняется действие еще одного фактора расселения, связанного с движением феодальной ренты. На новгородском материале (отметим, что у нас нет оснований считать его исключительным) четко прослеживается динамика борьбы крестьян с феодалами за абсолютное и относительное (в расчете на единицу площади угодий) понижение платежей. Эта борьба отнюдь не всегда была безуспешной. В феодальной истории известны локальные (как в пространственном, так и временном смысле) победы крестьян в борьбе с феодалами.7 Движение феодальной ренты на новгородских землях в конце XV — первой половине XVI в., по-видимому, один из таких эпизодов.
Свой отпечаток на расселение наложила сопряженная с динамикой движения форм и размеров ренты борьба феодалов XVI в. за рабочие руки. Перезывание крестьян, часто принимавшее крайние формы разбойного «своза», в сочетании с особенностями землевладения и крестьянским стремлением получить «льготу» сдерживало рост существующих поселений и способствовало формированию новых. Эти же причины сказались на крестьянской семье, обусловив ее небольшие размеры в XVI в.
Закрепощение крестьянства прекращает, хотя и не сразу, действие этого сложного социально-экономического механизма. По мере свертывания крестьянской инициативы все сильнее выступала на передний план хозяйственная активность феодала, формировавшего в зависимости от собственной силы той или иной степени жестскости вотчинный режим. Влияние последнего на многие компоненты расселения (крестьянскую семью, размеры дворов, поселений и т. п.) признается существенным. Некоторые исследователи даже склонны считать его главным фактором расселения.
Вряд ли это так. Вотчинный режим в том его виде, какой известен нам для XVII в., есть прямое порождение восторжествовавшего крепостничества. В этой связи он лишь один из инструментов, с помощью которых крепостная эпоха перестраивает расселение и хозяйство. Особенности вотчинного режима в разных владениях, зависевшие прежде всего от силы конкретного феодала (вспомним выразительные различия в размерах монастырской, дворцовой и поместной деревни середины XVII в.),
6Горская Н. А. Монастырские крестьяне Центральной России в XVII в. (О сущности и формах феодально-крепостнических отношений): Автореф. док. дис. М., 1977, с. 42.
7 См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 7, с. 385—386.
в целом делают это явление похожим на лоскутное одеяло, прошитое крепкими нитками крепостнических отношений и только благодаря последнему обстоятельству существующее.
Наконец, еще один фактор расселения в изучаемое время — изменения структуры зависимого населения. Первые сдвиги происходят во второй половине XV в., когда в русской деревне появляется новая фигура — холоп на пашне. С распространением вширь поместной системы удельный вес этой категории растет. Холопьи дворы, жмущиеся, как правило, к господским «усадищам», способствовали формированию значительного числа относительно крупных поселений, соответственно общему укрупнению деревень и уплотнению иерархической структуры расселения.
Следом за холопом на пашне в русской деревне появляется бобыль. С момента своего появления это житель многодворного поселения, потому что только в нем он мог найти условия для существования. За полтора века (с начала XVI до середины XVII в.) удельный вес бобылей в общей массе зависимого населения вырос с нуля до 25%, а местами достиг 40—50%. Влияние такого фундаментального изменения на рост размеров русской деревни было несомненно и значительно.
Особую роль в истории сельского расселения сыграл хозяйственный кризис конца XVI — начала XVII в. Не затрагивая его влияния на общерусские социально-экономические процессы (а через них и на расселение), отметим лишь его непосредственное воздействие на систему поселений. Кризис коренным образом изменил характеристики расселения во всех районах государства. Громадное, измеряемое многими десятками тысяч число деревень (от 50 до 90% в разных районах) превратилось в пустоши. Средний размер оставшихся поселений при этом возрос в 2—3 раза (ср. карты 1 и 2). Во много раз выросли средние расстояния между деревнями.
Возрождение системы поселений в XVII в. происходило в условиях совершившегося закрепощения крестьянства и уже поэтому не могло пойти по пути простого возобновления того, что существовало раньше. Из массы поселений XVI столетия было восстановлено в разных районах от 30 до 50% поселений. Это количество, подверженное лишь случайным колебаниям, существовало едва ли не до столыпинской реформы.8
8 Это хорошо видно на примере новгородских земель. В 1785—1790 гг. площадь Новгородского наместничества составляла 118 тыс. км2. На этой площади насчитывалось около 9,5 тыс. поселений (Истомина Э. Г. Границы, население, города Новгородской губернии. Л., 1972, с. 84). Среднее расстояние между ними составляло в это время 3,8—4,0 км. По сравнению с концом XV в. оно выросло в 1,5—2 раза. Подобное увеличение может показаться незначительным, а тенденция к уменьшению числа поселений недостаточно яркой. Однако это обманчивое впечатление. При среднем расстоянии (L) в 2 км (показатель XVI в.) в границах Новгородской губернии должно было располагаться около 35 тыс. поселений. В действительности их было мень-
В. И. Ленин указывал, что примерно с XVII в. начинается новый период русской истории.9 Эта ленинская оценка, выделяющая качественно новый этап развития Русского государства, целиком приложима к истории сельского расселения России. Именно с XVII столетия начинается новый этап его развития. Освоение территории, т. е. включение в систему хозяйства участков, имевших до этого нетронутый ландшафт, с этого времени начинает идти путем, отличным от ранее существовавшего, — через расширение хозяйственных ареалов существующих деревень, а не через формирование новых поселений. Это приводит к нарастающему увеличению средних размеров сел и деревень (карта 3).
Конъюнктурные условия периода хозяйственной разрухи дополнились влиянием уже отнюдь не конъюнктурных условий развития внутреннего рынка. В XVII—XVIII вв. увеличивались количество и размеры государевых и частновладельческих торговых и промышленных сел, которые стягивали население окрестных деревень. В XVI в. во многих рядках были лавки крестьян, проживавших за пределами рядка. Переселение таких крестьян-торговцев в рядки было естественным и понятным.
В связи с увеличением числа «усадищ» в XVI в. ряд деревень превратился в села и сельца. Иногда окрестные деревни «припускались» к ним в пашню, а население переводилось в сельцо.
В XVII и особенно в XVIII вв. получила гораздо большее, чем прежде, распространение кретьянская барщина. В связи с этим увеличились побудительные мотивы, заставлявшие помещиков сселять крестьян.
Значительную роль играло и все шире практикуемое удобрение полей, что открывало возможности вести земледельческое хозяйство на обширных и компактно расположенных площадях. Правда, и в XVIII в. в лесной зоне оставались поля, которые вовсе не удобрялись или удобрялись недостаточно. При таких обстоятельствах процесс преодоления разбросанности и клочко-образности пашен протекал медленно и далеко не везде одновременно. Соответственно и укрупнение селений двигалось не быстрыми темпами. Но оно шло и оказывало свое влияние на все стороны жизни русского крестьянства. В крупных селениях появилась возможность пасти скот под наблюдением пастуха вместо пастьбы в лесу без всякого надзора. Сократились затраты труда на городьбу. В порядных грамотах XVI в. мы на каждом
ше—10 тыс. Таким образом, в новгородских землях исчезло около 20 тыс. поселений. В XIX в. (1857—1864 гг.) в губернии на территории в 117 тыс. км2 располагалось 10 643 поселения (L=3,6 км). Произошло некоторое уплотнение структуры поселений района. Значительное влияние на этот процесс в начале XX в. оказала столыпинская реформа: в течение 1907—1916 гг. здесь возникло свыше 3,5 тыс. хуторов (см.: Истомина Э. Г. Границы, население, города... с. 69). В связи с этим число поселений в губернии приблизилось к 14 тыс.
9 Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 153—154.
Условные обозначения
	
	
	
	
	
	
3-6дворов
7-10 дворов
до 2 дворов
до 3 дворов
Карта 1. Средние размеры сельских поселений Русского государства в первой половине XVI в.
Условные обозначения
	
	
	
	
	
	
от 2 до 3 дворов
3-6 дворов
7-10 дворов
Карта 2. Средние размеры поселений в 80—90-е годы XVI в.
Условные обозначения
Карта 3. Средние размеры поселений во второй четверти XVII в.
шагу встречаем обязательства порядчиков «огороды круг поля ставить».10 В многодворных деревнях число оград значительно сокращалось, особенно если поля соприкасались. Увеличение полей за счет расположения их в одном клину также давало большую выгоду: посевы не так страдали от сорняков, облегчалась борьба с наступлением леса на пашню. При укрупнении поселений легче было поддерживать в порядке дороги и мосты, жизнь в больших деревнях давала много преимуществ в плане оказания взаимопомощи и лучшего устройства быта и т. д.
Как видим, укрупнение поселений было связано .и с совершенствованием многих сторон земледелия и животноводства. Оно оказало воздействие на развитие сельской общины и трансформацию общинного быта русского крестьянства, на его общественное сознание и культурную жизнь.
Исследования советских историков показали, что в некоторые периоды истории России наблюдалось существование альтернативных, по выражению И. Д. Ковальченко, тенденций социально-экономического развития. Так, изучение аграрной истории новгородских земель XV—XVI вв. позволило А. Л. Шапиро с большим основанием утверждать, что в конце XV в. явственно просматривались два пути развития сельского хозяйства Руси. Первый способствовал развитию хозяйственной инициативы непосредственных производителей, вовлечению все более широких масс крестьянства в товарно-денежные отношения, отсутствию мелочной, сковывающей жизнь крестьянина регламентации, развитию расслоения крестьянства. В исторической перспективе этот путь «несомненно должен был привести к более быстрому переходу к капитализму».11 Второй путь — путь роста поместного и вотчинного землевладения, увеличения уровня эксплуатации, закрепощения и неизбежного вслед за этим свертывания хозяйственной инициативы крестьян.
Изучение сельского расселения подтверждает широкий и ответственный вывод о существовании на Руси указанных тенденций. Сельское расселение в каждый период своей истории испытывало влияние меняющихся социально-экономических условий и как в зеркале отразило сначала постепенное, а затем резкое возобладание второй тенденции. Именно фундаментальные сдвиги в структуре русского феодализма привели к изменениям в расселении. Потрясенная событиями конца XVI — начала XVII в. страна уже никогда не вернулась на наметившийся было к середине XVI столетия путь, поскольку двигателем ее стали не сорванные кризисом паруса пробившихся кое-где новых отношений, а бечева, в которую был впряжен русский крепостной.
10 Д ь я к о н о в М. А. Акты, относящиеся к истории тяглого населения. Юрьев, 1895, с. 10, 21, 40 и др.
11 Аграрная история Северо-Запада России. Л., 1970, с. 373.
ОГЛАВЛЕНИЕ
Введение..........................................3
Глава 1. Истоки формирования сетей расселения
XV—XVII вв...................................23
Г л а в а 2. Северо-Запад в XV — первой половине XVI вв. 37
Глава 3. Северо-Запад и Европейский Север в пос-
ледней трети XVI—XVII вв....................63
Бежецкая пятина..............................—
Водская пятина	.	.... 67
Деревская пятина	....	72
Шелонская пятина	....	76
Обонежская пятина	....	83
Псковская земля	....	87
Север.......................................91
Глава 4. Центральные районы в XV—XVII вв.- .	.102
Глава 5. Феодальная рента: влияние на формирование поселений..................................131
Глава 6. Почвенно-географические условия и расселение .....................................150
Заключение	............. ...	166
ИВ № 936
Дегтярев Александр Якимович
Русская деревня в XV—XVII веках Очерки истории сельского расселения Редактор В. В. Макарова Техн, редактор Е. Г. Учаева Корректоры М. В. Унковская, Н. В. Ермолаева
Сдано в набор 26.09.79. Подписано в печать 19.05.80. М-30610. Формат бОхЭО'Дб. Бумага тип. № 1. . Гарнитура литературная. Печать высокая. Уч.-изд. л. 11,74. Печ. л. 1'1. Тираж 2000 экз. Заказ 2608. Цена 1 р. 80 к. Издательство ЛГУ имени А. А. Жданова. 199164, Ленинград, Университетская наб., 7/9.
Типография № 2 Ленуприздата. 192104, Ленинград, Литейный пр., 55.
1 p. 80 k.
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЛЕНИНГРАДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА