библиотека историко-революционных мемуаров
И. ЛАЛАЯНЦ
У ИСТОКОВ БОЛЬШЕВИЗМА
ЗАРОЖДЕНИЕ РСДРП
ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ ПОД РЕДАКЦИЕЙ М. Н. ЛЯДОВА
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
1934


Книга «У истоков большевизма» принадлежит перу старого подпольного работника (ныне покойного), сверстника Ленина, активно участвовавшего под его руководством в социал-демократическом движении России.
Просто и правдиво написанные воспоминания Лалаянца переносят читателя в самый начальный период оформления большевизма и зарождения большевистской партии, рассказывают о встрече и знакомстве с Лениным, о подготовке к первому съезду, участии в съезде «лиги русских социал-демократов», и работе по созданию «Южного бюро ЦК», руководившего большевистскими организациями на юге России, и т. д. вплоть до III (большевистского) съезда РСДРП.
Книга дает представление молодому читателю об ударной работе в нелегальных условиях по созданию большевистской партии, и жестокой борьбе с меньшевизмом и оппортунизмом во всех его видах, неуклонно проводившейся вождем партии — Лениным.


ПРЕДИСЛОВИЕ
Молодежь, для того чтобы научиться думать и действовать по-ленински, по-сталински, научиться быть настоящими большевиками, должна знать историю нашей славной ленинской партии «нового типа», историю ее непримиримой борьбы за чистоту учения Маркса—Энгельса—Ленина—Сталина, историю проведения в жизнь этого учения, историю вовлечения масс в борьбу за свержение царизма, за диктатуру пролетариата, за защиту октябрьских завоеваний, в борьбу за построение социализма, за торжество бесклассового общества.
Вот именно для такого всестороннего изучения истории нашей партии наряду с изучением решений наших съездов, конференций и руководящих органов крайне важно для молодежи по биографиям наших учителей и вождей, по воспоминаниям старых подпольщиков, соратников Ленина и Сталина, по воспоминаниям рядовых исполнителей на местах, участников революций, гражданской войны, борьбы с разрухой, участников социалистического строительства в городе и деревне изучать, как партия претворяла в жизнь каждую директиву вождей, осуществляла на деле ленинскую линию партии.
Всесоюзное общество старых большевиков, которое главной целью своего существования считает передачу молодым поколениям большевиков накопленного старыми большевиками- подпольщиками опыта революционной и большевистской работы, горячо откликнулось на предложение редакции «Молодой гвардии» помочь ей в издании серии такого рода воспоминаний. В помощь «Молодой гвардии» старые большевики охотно мобилизуют свои литературные и редакционные силы.
***
«Молодая гвардия» возобновляет серию воспоминаний с книжки И. Лалаянца «У истоков большевизма». Недавно умерший Иосиф Христофорович Лалаянц был сверстником Ильича. Он учился в том же Казанском университете, из кото-рого был изгнан за участие в студенческих беспорядках Владимир Ильич. Он отбывал свою ссылку в Самаре, в которой в то время жил молодой Ильич. Здесь они близко сошлись в борьбе с народничеством. Здесь Лалаянц стал убежденным сторонником будущего вождя и учителя нашей партии. С тех пор (1893 г.) он долгие
3


годы непрерывно работал по тому плану, который намечался молодым Лениным. Неоднократно арестованный, высылаемый Лалаянц при первой возможности убегал из ссылки и снова начинал работать. За время прерывания Ленина в тюрьме и ссылке Лалаянц развернул широкую социaл-демократическую работу на юге (на Украине), подготовлял созыв I съезда, создал вскоре после I съезда газету «Южный рабочий». По возвращении Ильича из ссылки он горячо откликнулся на его план создания газеты «Искра» и собирания партии вокруг этой газеты. Лалаянц накануне II съезда бежит из сибирской ссылки за границу. Как только он знакомится с происшедшим на съезде расколом, он решительно становится на сторону большевиков, принимает самое горячее участие под руководством Ильича на съезде заграничной Лиги русских социал-демократов. Как известно, на этом съезде Лиги меньшевики организованно подняли бунт против решений II съезда, против большевистского ЦК, против руководимой Лениным «Искры».
По поручению Ленина Лалаянц возвращается нелегально в Россию; Здесь он создает «Южное бюро ЦК», которое руководит большевистскими организациями в таких важных центрах, как Одесса, Екатеринослав, Николаев, Херсон и т. д. После измены Плеханова, и вслед за ним примиренческого ЦК, Лалаянц возглавляет на юге борьбу за III съезд. Новый арест и ссылка прервали эту работу. Опять побег. В Питере он участвует в первой революции. Здесь он уходит на работу в военную организацию. В 1906 г. он был одним из главных организаторов и председателем первой конференции военных и боевых  организаций в Тамерфорсе.
Вскоре после этой конференции он снова был арестован. На этот раз после двухлетнего предварительного заключения приговаривается к шести годам каторги, которую отбывает в Шлиссельбургской крепости. По отбытии каторги высылается на вечное поселение в Восточную Сибирь.
Февральская революция освобождает Лалаянца. Но он надломлен каторгой, сильно болен, не способен на дальнейшую борьбу. В 1921 г. Владимир Ильич помогает ему перебраться в Москву. Он работает в Политпросвете Наркомпроса, но остается вне партии. В 1903 г. после длительной тяжелой болезни он умер.
Воспоминания Лалаянца охватывают первый период его работы. Они дают четкую картину того, как зарождалась наша партия, как происходило оформление большевизма.
М. Лядов
4


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
КАК Я ПОПАЛ ИЗ КАЗАНИ В САМАРУ В 1893 ГОДУ
В конце лета 1889 года, в связи с имевшими место перед тем провалами (захват типографии, арест Н. Е. Федосеева1 и многих других), я был выслан жандармерией из Казани с запрещением на неопределенное время возвращаться в нее. Пробыв около двух лет в разных городах, в том числе последние несколько месяцев в Нижнем-Новгороде, где приходилось вести с.-д. пропаганду в кружках рабочих Сормовского завода, мастерских пароходства Курбатова и др., к началу осени 1892 года я снова очутился в Казани. В то время Казань считалась гнездом народничества, и идеология народничества господствовала в умах тогдашней передовой интеллигенции (радикально настроенного студенчества, курсисток и пр.). Марксистские и социал-демократические идеи лишь очень слабо пробивали себе дорогу. Слаба была у молодых марксистов и теоретическая подготовка, и практические задачи не успели отчетливо выкристаллизоваться. Но зато эти недостатки в полной мере искупились тем молодым пылом, уверен-
1 Н. Е. Федосеев  —  организатор первых марксистских и cоциал-демократических кружков в Казани конца восьмидесятых годов прошлого столетия. Происходя из обеспеченной семьи, он, будучи исключен из гимназии, окунулся в революционную работу. В июле 1889 года был арестован по делу о казанском революционном кружке, просидел больше года в Крестах. В 1892 году переезжает во Владимир, здесь вновь арестовывается, ссылается в Вологодскую губернию, но здесь вновь привлекается по политическому делу и в 1897 году высылается в Восточную Сибирь (Верхоленск), где в июле 1898 года покончил самоубийством, доведенный до этого склочной историей, начавшейся в пересыльной Бутырской тюрьме.
5


ностью и сознанием близкого торжества марксистской идеологии над растерянным и отживающим народничеством, которые проявлялись в постоянных спорах наших с народниками.
Однако эта недостаточность теоретической подготовки нами самими, тогдашними казанскими марксистами, вполне сознавалась, и мы всеми мерами стремились к расширению своих знаний в этой области. Даже такой сильный и глубокий ум, как покойный Николай Евграфович Федосеев1, человек с блестящими дарованиями как в области теории, так и практики,  —  как это обнаружилось впоследствии,  —  в то время (1889 году) еще не был вполне чужд некоторой неясности и спутанности с марксистско-социалистической точки зрения. Беда была однако в том, что даже в таком сравнительно крупном культурном и умственном центре, как Казань, с величайшим трудом можно было раздобыть как теоретически-марксистскую, так и революционно-социал-демократическую литературу, не говоря уже о постоянной опасности где-нибудь провалить ее на обыске; ее  —  этой литературы  —  почти не было: первый том «Капитала» Маркса (еще первое издание) удавалось достать очень немногим, как исключительную редкость; с неменьшим трудом можно было достать «Наши разногласия» Плеханова. «Коммунистического манифеста» и других книг и брошюр Маркса, насколько помнится, не было вовсе. К описываемому времени (1892 году) появились женевские издания: сборник «Социал-демо-
1 Насколько велико было влияние Федосеева на тогдашнюю молодежь, показывают следующие строки В. И. Ленина из его странички воспоминаний, посвященных Федосееву: «Во всяком случае, для Поволжья и для некоторых местностей центральной России роль, сыгранная Федосеевым, была в то время замечательно высоки, и тогдашняя публика в своем повороте к марксизму, несомненно, испытала на себе в очень и очень больших размерах влияние этого необыкновенно талантливого и необыкновенно преданного своему делу революционера».
См. сборник воспоминаний «Федосеев Николай Евграфович», изд. Истпарта, Гиз, 1923 г.  —  Прим. ред.


крат» и одна или две книги журнала «Социал-демократ».
Тут, по-видимому, играло известную роль и отсутствие железнодорожной связи; в Нижнем, например, пишущий эти строки читал «Манифест» и даже размножал его (на гектографе) до своего возвращения в Казань в 1892 году. И вообще Нижний был в то время богаче нелегальной, в частности социал-демократической литературой (близость и удобство сообщения со столицами). Попадались «Русский рабочий в революционном движении» Плеханова и др. Этот недостаток литературы мы старались в Казани всячески восполнить: кому-то удалось достать на немецком языке все три выпуска Каутского «Экономическое учение Карла Маркса»  —  сокращенное изложение первого тома «Капитала»: мне лично удалось получить по почте непосредственно из Штутгарта от Дитца, тоже на немец- ком языке, «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Фр. Энгельса. Благодаря некоторой хитрости Дитца (по моему предупреждению насчет нашей таможенной цензуры) книжка Энгельса была искусно вплетена в какую-то «Двойную бухгалтерию» какого-то Шмидта, вследствие чего и проскочила через нашу границу, как вещь совершенно невинная. Жандармерия захватила ее у меня во время ареста, наполовину уже мною переведенную, и, помню, на допросе жандармский ротмистр очень свирепствовал и возмущался «некорректным» поступком Дитца в отношении «дружественной державы» (так и сказал!). Я скромно заметил, что ведь Дитц  —  не министр иностранных дел Германии, а всего только частный издатель: мой ротмистр совсем уже вышел из себя и со скрежетом заявил:
— Да. ла. конечно, иначе с ним был бы совсем другой разговор!
Пропаганда в эти годы в Казани велась почти исключительно среди учащейся молодежи  —  в кружках из студентов, курсисток и пр. Были кое-какие связи и в рабочей среде, но весьма слабые, что отчасти объясня-
7


ется тем, что крупной промышленности в городе почти не было, за исключением двух заводов: свечного и мыловаренного братьев Крестовниковых и Алафузовского  —  металлического. И все же Казань считалась среди провинциальных центров одним из крупных, особенно благодаря наличию в ней высших учебных заведений.
В таких-то условиях жила и работала в Казани кучка молодых марксистов, пополняя и углубляя, с одной стороны, свои теоретические знания и ведя при этом яростные дискуссии с народниками, с другой  —  создавая пропагандистские кружки среди окружающей передовой интеллигенции.
Перед новым, 1893, годом жандармерия вновь совершила крупный набег на различные подпольные организации, забрав свыше полсотни лиц (предательство студента Острянина). В числе арестованных оказался и я. Продержав в тюрьме месяца два, жандармы большинство из арестованных освободили «впредь до приговора» под негласный надзор полиции; освобожденным таким образом предлагалось в трехдневный срок покинуть Казань. Мне лично было предложено «свободно выбрать» и указать, где именно я намерен поселиться до приговора, «любезно» при этом перечислили города, куда я не должен направляться. Список запретных мест оказался довольно обширным. Достаточно сказать, что в него входили, помимо конечно столиц, все университетские города1, все фабрично-заводские центры и ряд «неблагонадежных» с жандармской точки зрения городов, как-то: Саратов, Нижний, Тверь, Тифлис и т. д. Узнав о такой «свободе» выбора, я было запротестовал, но мне с неизменной улыбкой ответили, что в таком случае я могу продолжать сидеть в тюрьме. Делать нечего, приходилось «выбирать». И в конце концов я остановился на Самаре. Я, правда, не имел в то время ни малейшего представления о житье-бытье в этом городе.
1  То есть города с наличием какого-либо высшего учебного заведения.  —  И. Л.
8


Сборы были не долги. Имевшиеся в моем распоряжении дни ушли на то, чтобы обегать знакомых, разузнавая у них, что представляет собой Самара, и в попытках добыть хоть какие-либо связи и явки, чтобы не чувствовать себя каким-то Робинзоном в новом городе. Правда, информация мне ничего не дала, вернее  —  никакой информации о Самаре я так и не получил. Узнал только, что это губернский город со всеми присвоенными ему как таковому учреждениями, но все же не такая дыра, как Симбирск и т. п.,  —  но это мне и так было известно. Что же касается связей и знакомств, то мне дали два-три адреса, предупредив, что вряд ли что-либо интересное я по этим адресам найду.
Помню, по одному из них я должен был явиться к доктору Португалову (старику) и познакомиться с его семейством; по другому  —  мне предстояло притти к некоему Долгову, тоже старику, бывшему народовольцу, когда-то привлекавшемуся, уже не помню точно  —  по какому именно делу, кажется по долгушинскому.
Заручившись столь «богатыми» сведениями и захватив выданное мне «проходное свидетельство», я двинулся на санях через Волгу до станции, кажется, Рузаевки, откуда по железной дороге в Самару.
МОЕ ЗНАКОМСТВО С В. И. УЛЬЯНОВЫМ И ЖИЗНЬ В САМАРЕ
Невеселые думы кружились у меня в голове: что это за город, куда я еду; удастся ли найти там нужные мне книги, какие знакомства предстоят и прочие в этом роде вопросы неотступно преследовали меня почти всю дорогу. Уж тот факт, что жандарм, услышав мой «выбор», весьма одобрительно воскликнул: «Ага, отлично!», говорил за то, что город считался у них вполне «благонадежным», а стало быть...
Ну, да ладно, бывает ведь и хуже...
Ну, вот и она, эта таинственная Самара.
9


Устроившись наскоро с комнатой, я на другой же день принялся заводить знакомства по данным мне адресам.
В семье Португаловых просидел несколько часов. Был принят довольно радушно, было чаепитие и пр., что в таких случаях полагается. Семья была почти в полном составе. Семья культурная, благовоспитанная, весьма умеренно-либеральная. Все чисто и аккуратно; в зале на стене красовался ряд портретов передовых русских писателей-классиков с надписью: «Соль земли русской». Несмотря однако на эту умеренность, старик уверял меня, что местная жандармерия и до сих пор преследует его своей слежкой и весьма подозрительно относится ко всей семье.
Мы говорили обо всем вообще и ни о чем в частности. Разговоры были достаточно скучны, за исключением рассказа доктора об устройстве парижской канализации и полей орошения за городом, которые он, в бытность свою в Париже, осматривал, как санитарный врач, с особого разрешения парижского мэра. Рассказывал он это довольно подробно и живо, и я слушал его с большим интересом.
На следующий день я отправился к Долгову. Старик-добряк, много перевидавший на своем веку, жил одиноко и принял меня очень ласково и радушно. Сообщив необходимые в таких случаях сведения о себе и последние новости из Казани, я стал слушать его рассказы о прошлых временах и о жизни в Самаре. Во время разговора незаметно появился традиционный чай (прислуживала какая-то женщина). Тут кто-то постучался. Вошел молодой человек лет двадцати двух  — двадцати трех, невысокого роста, но очень крепко и основательно сложенный, с русыми, заметно рыжеватыми, особенно на усах и бороде, волосами. Большая голова при короткой шее упрямо сидела на плечах: немного скуластое лицо, небольшие усы и борода и чуть- чуть косые, но очень острые и живые глаза. Я не знаю, возможно, что, услышав описание этой наружности, но


не видя перед собою живого обладателя ее, я пред¬
ставил бы себе внешность этого человека несколько, пожалуй, уродливой, сопоставляя мысленно молодой возраст, скуластость лица и почтенную лысину. Но это было бы лишь в воображении; в действительности же перед мною стоял человек с необыкновенно умной и глубоко симпатичной физиономией, как-то сразу располагающей к себе. Это был Ульянов Владимир Ильич. Хозяин не назвал нас друг другу, предложив лишь познакомиться. Мы подали руки и, как это часто бывает при знакомстве, буркнули неразборчиво свои фамилии. Разговор возобновился, в нем принял участие и вновь пришедший. Говорил больше хозяин, мы подавали реплики и частенько поглядывали друг на друга. Разговор касался малоинтересных, общеизвестных вещей. Но вот Долгов с серьезным видом заговорил, между прочим. о том, что в последней книжке, кажется, «Вестника Европы» напечатана очень дельная статья о необходимости отмены телесного наказания (порки) вообще и, в частности, в отношении к крестьянству. Мы невольно улыбнулись. Хозяин, заметив это, поспешил добродушно пожурить нас: «Да, да, конечно, для вас, марксистов, это уже неинтересно, да еще насчет мужика,  —  вам все подавай рабочих». Мы окончательно рассмеялись.
Поговорив еще немного, мы простились с Долговым и вышли вместе.
По дороге у нас постепенно завязался интересный разговор, то дало нам возможность ближе ознакомиться друг с другом; я рассказывал все, что мог, о казанской жизни и в свою очередь с большим интересом выслушал все, что В. И. успел передать мне о Самаре в этот первый вечер нашего знакомства. Наша беседа естественно перешла на тему о народниках и марксистах, и мы оба настолько увлеклись, что не заметили, как дошли до дверей его квартиры, и так как это было на самом интересном месте беседы, то В. И. заявил, что проводит меня «немножко» обратно. Дойдя
11


незаметно до моей квартиры, я в свою очередь предложил ему то же самое. И вот таким образом, провожая друг друга каждый раз «еще немножко», мы проделали еще четыре конца! Наконец решили, что все равно нам всего не переговорить, и где-то на полдороге, крепко пожав друг другу руки, разошлись по домам, условившись, что на завтра вечером он поведет меня знакомить с кой-какой публикой и прежде всего со своим близким другом А. В. Поповым (А. П. Скляренко).
Так-то произошло впервые мое знакомство с Владимиром Ильичем. Вернувшись домой, я долго не хотел ложится спать, холил из угла в угол по комнате, чувствовал какой-то радостный подъем в душе, перебирал в голове до мелочей все наши разговоры с ним. Он действительно произвел на меня тогда замечательное впечатление. В этом двадцатитрехлетнем человеке удивительнейшим образом сочетались простота, чуткость, жизнерадостность и задорность, с одной стороны, и солидность и глубина знаний, беспощадная логическая последовательность, ясность и четкость суждений и определений  —  с другой. Самара сразу же перестала мне казаться такой глушью, и я уже после этой первой встречи был рад, что выбрал себе именно ее.
На другой день вечером, как мы уже условились, я зашел к В. И. Все семейство Ульяновых в то время жило в Самаре в одной квартире в доме торговца Рытикова, на углу Почтовой и Сокольничьей улиц, и состояло, кроме Владимира Ильича, из его матери  —  Марии Александровны, сестер: Анны Ильиничны  —  с ее мужем М. Т. Елизаровым  —  и Марии Ильиничны и брата Дмитрия Ильича, в то время учившегося еще в гимназии. Меня тут же В. И. познакомил со всей семьей, после чего, немного посидев, мы с ним отправились к Скляренко. Он жил в том же конце города, что и В. И., но еще ближе к окраине, и занимал маленькую квартирку из двух комнатушек. Между прочим, он находил, что квартирка эта очень удобна в конспиративном отноше-
12


нин; я уже не помню теперь, в чем собственно это удобство заключалось. Жил он вместе со своим другом и товарищем Лебедевой слушательницей местной фельдшерской школы, особой очень неглупой, чрезвычайно застенчивой, молчаливой и прямо благоговевшей перед своим другом. Скажу несколько слов тут же специально о Скляренко. У него были не одна фамилия и отчество, а несколько; самой популярной среди своей публики была его фамилия Попов Алексей Васильевич; другая, более, так сказать, официальная, была Скляренко Алексей Павлович; кроме того он носил фамилию Бальбуциновский. И все это отнюдь не по конспиративным соображениям, а потому, что он имел несчастье, по тем временам, быть «незаконнорожденным»1.
И так мы у А. П. Скляренко, который, по-видимому, уже был предупрежден о предстоящем нашем посещении. Это был молодой человек приблизительно таких же лет, как и Ульянов, высокого роста, статный, гибкий, с прекрасным, умным и выразительным лицом. Очень симпатичный, общительный и остроумный, он пользовался большим влиянием и популярностью среди учащейся молодежи, да и не только среди интеллигенции,  —  рабочие (особенно железнодорожные), среди которых он имел довольно обширное  — по тем временам  —  знакомство, его также очень любили и прежде всего за то, что он умел просто и близко подходить к ним, без заискиваний, подлаживанья и пр.
Ко времени нашего знакомства Скляренко был уже сложившимся марксистом, успел уже посидеть в Крестах (петербургской одиночной тюрьме), сделавшись там ткачом. В противоположность В. И., он не отличался усидчивостью, стремлением к терпеливым и упорным теоретическим занятиям, требующим уединения и настойчивости. Он был главным образом практик и
1  Об этих фамилиях, да и вообще о нем, подробнее можно узнать из сборника статей, вышедшего несколько лет тому назад под заглавием «Старый товарищ Алексей Павлович Скляренко», изд. Истпарта, Гиз, 1922.  —  И. Л.
13


притом с пропагандистско-агитаторским уклоном, ему всегда нужно было общество, нужна была аудитория, внимательно и с интересом прислушивающаяся к его словам и где он чувствовал бы свою руководящую роль.
Встретились мы со Скляренко очень радостно и, дружески-крепко пожав друг другу руки, сразу как-то почувствовали себя старыми знакомыми. Владимир Ильич посидел с нами некоторое время и поговорил о последних журнальных статьях народнического направления, после этого оставил нас одних. А. П. очень интересно и подробно стал рассказывать мне о самарской публике, об организованных им кружках, о борьбе своей совместно с Владимиром Ильичем с местными народниками и о тех диких и смехотворных мнениях о марксистах вообще, в особенности же о русских марксистах, которые нередко приходилось слышать им из уст с виду даже весьма почтенных, побывавших в разных переделках народников. Жаловался на скудость нелегальной литературы. Вскоре однако я убедился, что эти жалобы относительно были несколько несправедливы: у них был целый ряд таких вещей, которых в Казани я не встречал. Правда, многие из книг были только на немецком языке, как-то: «Нищета философии» Маркса, второе издание, «Коммунистический манифест», «Анти-Дюринг» и «Положение рабочего класса в Англии»  —  Энгельса, довольно много книжек журнала «Die Neue Zeit» («Новое время»)1, стенографические отчеты заседаний германского рейхстага и пр. Всеми этими книгами пользовался Владимир Ильич и могли пользоваться и другие, конечно очень близкие к нему лица. Да и женевских изданий группы «Освобождение труда» было несколько больше, чем в Казани. Затем, как оказалось, существовала в Самаре очень богатая и интересная по составу полулегальная библиотека, состоявшая из книг и журналов, в свое время вы-
1  Научный журнал германской социал-демократии, выходил под редакцией Каутского.
14


шедших вполне легально, но впоследствии изъятых из обращения.
За разговорами время прошло совсем незаметно. Было уже очень поздно, когда, поднявшись уходить, я протянул ему руку. Не выпуская ее, он убеждал меня, что еще совсем paно, так как «до рассвета еще далеко».
На первых же порах, бывая часто как у Владимира Ильича, так и у Алексея Васильевича Попова (я позволю себе в дальнейшем именовать А. П. Скляренко именно так, ибо мы все его тогда так звали), в особенности у Попова, я тесно сблизился с ними обоими. Вскоре в городе публика нас иначе и не называла, как тройкой, прибавляя к этому слову тот или иной эпитет в зависимости от «идеологического» отношения к нам говорившего. Наша тройка  —  или, как иные называли, «кружок»  —  была действительно тесно спаяна, и мы всегда появлялись и «выступали» вместе. Говорю «выступали» в том смысле, что если куда-нибудь приходил один или двое из нас, то вскоре появлялся и третий. Впрочем, с начала лета это мы с Поповым изображали нашу тройку, ибо семья Ульяновых, а с ней вместе и В. И., перебралась на лето в свою заимку Алакаевку. Здесь В. И. с неменьшей усидчивостью продолжал свои занятия. Мы не раз с Поповым навещали его
и всю его семью в этой деревне.
Владимир Ильич ко времени моего знакомства с ним состоял помощником присяжного поверенного. Будучи исключен из Казанского университета как один из наиболее активных участников студенческих «беспорядков» в декабре 1887 года, он впоследствии подготовился и сдал в 1891 г. экстерном государственный экзамен при университете. С этой целью он ездил из Самары в Петербург. Состоя, как я сказал, помощником присяжного поверенного, В. И. однако мало занимался в Самаре юридической практикой, и не она влекла его к себе, а революционная работа, работа в области теории и практики революционного марксизма. Он уже решил перебраться с осени того же 1893 года в Петербург,
15


поэтому много времени посвящал в Самаре, помимо чисто теоретических занятий, работам литературным, составлению конспектов статей, рефератов и пр.
В то время, как известно, русские марксисты были совершенно лишены всякой какой бы то ни было возможности проводить или защищать свои хотя бы теоретические взгляды в легальной печати. Этим весьма широко пользовались разные публицисты, экономисты и пр. из народнического лагеря, как Н. К. Михайловский, В. В. (В. Воронцов), Николай—он (Даниэльсон), Кривенко и т. д. и т. д.  —  в своем никем не тревожимом журнале «Русское богатство». До чего свирепствовала в те времена цензура против марксистской литературы, можно судить по таким, например, фактам: в конце восьмидесятых годов был совершенно закрыт совсем невинный специальный юридический журнал «Юридический вестник» из-за одной лишь статьи П. Скворцова1, в которой давался сухой цифровой анализ нашего хозяйства и, кажется, в одном месте было упомянуто имя Маркса. В печати нельзя было произносить слова «русские марксисты» или «русские последователи Маркса», а приходилось говорить: «русские ученики, которые» и пр.; или, например, запрещалось упоминать в печати фамилию Н. Г. Чернышевского2, а говорилось: автор
1 Скворцов П. Н., статистик, один из первых русских марксистов, печатал свои работы в восьмидесятых годах в «Юридическом вестнике». Его работы оказали большое влияние на революционную молодежь, в частности на Н. Е. Федосеева.  — Прим, ред.
2 Чернышевский Николай Гаврилович (1828  —  1889)  —  знаменитый писатель и критик, выдающийся экономист и социалист-утопист. В пятидесятых годах печатал свои произведения в «Отечественных записках» и «Современнике», где, в частности, им и была напечатана работа «Очерки гоголевского периода русской литературы». Был арестован в 1862 году и приговорен к четырнадцати годам каторжных работ в Сибири, откуда вернулся лишь в 1883 году. Ненависть царского правительства к нему была столь велика, что даже имя его запрещалось упоминать в печати. Он оказал огромное влияние на развитие общественной мысли, а его роман «Что делать?» привлекал к себе огромные симпатии молодежи.  —  Прим. ред.
16


«Очерков гоголевского периода русской литературы», и т. д. все в этом же роде.
Уже тогда занимался Владимир Ильич литературной работой. Он уже написал подробный критический разбор книги некоего Постникова «Южнорусское крестьянское хозяйство», дал разбор статей В. В. под заглавием «Судьба капиталистической России», разбор рукописной статьи Н. Е. Федосеева «Экономические причины отмены крепостного права» и др. У него уже были готовы первоначальные наброски его последующих политических статей «Что такое «друзья» народа», «Спор между социал-демократом и народником» и некоторые другие, названия которых я теперь не помню.
Вообще должен сказать, что В. И. в то время, то есть зимой и весной 1893 года, будучи почти всецело поглощен своими занятиями, сравнительно мало показывался среди широкой публики, в особенности среди интеллигентской молодежи, а по возвращении из Алакаевки вскоре же совсем покинул Самару, с тем чтобы в Петербурге с головой уйти в подпольную революционную работу, активнейшим образом участвовать в самых разнообразных отраслях ее.
В Самаре он, в мое время по крайней мере, ни в каких кружках не участвовал, никаких занятий в них не вел. И несмотря на то, что нашу тройку некоторые тогда еще называли «кружком», а теперь, в особенности после смерти Владимира Ильича, нередко говорят о «самарском кружке», имея в виду именно эту нашу тройку, последняя на самом деле кружком не была; по крайней мере, в обычном, организационном смысле мы собою никакого кружка не представляли; определенных, регулярных собраний этот «кружок» не устраивал, и никаких систематических занятий в нем ни Владимиром Ильичем, ни кем-либо другим из нас не велось. Это просто была маленькая группа очень близко сошедшихся между собою товарищей-единомышленников, тесно сплотившихся друг с другом среди моря окружающей нас разномыслящей интеллигенции.


Среди этой интеллигенции были, с одной стороны, представители отжившего направления, как бывшие народовольцы, и народники  —  это были люди более старшего возраста, а подчас и весьма почтенного; с другой, люди молодые  —  учащиеся и исключенные из учебных заведений (университетов и пр.). Молодежь эта колебалась: с одной стороны, она разделяла кое-какие взгляды марксистов, но в то же время не могла расстаться окончательно и с народническими «чувствами», она представляла себе русских марксистов такими, как их рисовали народники. Она верила, что марксисты «совсем не любят мужика», хотят обезземелить крестьян», «радуются разорению деревни», и в прочие нелепости, которые в той или иной форме пресерьезно и щедро приписывались марксистам их противниками из лагеря народников и примыкающих к ним.
Нередко можно было из уст представителей такой молодежи услышать тоскливый вопрос, обращенный к марксистам: «Вот вы конечно и научнее и умнее их, но зачем же вы непременно хотите разорить крестьян, во что бы то ни стало превратить их в пролетариев?»
Помню, как-то Попов готовил реферат о хозяйственном положении крестьян Самарской губернии, делал подсчеты по земским статистическим сборникам и другим источникам. За работой застает его кто-то из таких знакомых народолюбцев и, узнав, что тот как раз в это время подсчитывает количество безлошадных крестьян, укоризненно качает головой: «И вам не жалко их? Вы сидите и спокойно констатируете эти явления?!».
Я уже говорил выше, что каких-либо систематических занятий в нашем «кружке» мы не вели, но в то же время нам очень часто удавалось собраться втроем или у Владимира Ильича или  —  что бывало чаще всего  —  у Попова, а то мы просто отправлялись куда-нибудь за город, например в Аннаевское кумысолечебное заведение или прямо на берег Волги, к паро-
18


ходным пристаням, где можно было в достаточно чистой и уютной комнатке какой-нибудь скромной пристанской пивной вести беседы на интересующие нас темы за кружкой жигулевского пива, чем мы отвлекали от себя внимание посторонних.
У Попова была удивительная способность быстро и наверняка находить чистенькую и спокойную пивную с великолепным жигулевским пивом. За это умение он вскоре же получил от Владимира Ильича почетное звание «доктора пивопития». Эта кличка тут же «единогласно» и «без прений» была нами принята и так основательно привилась за ним, что мы в своем кругу иначе и не называли нашего милого Алексея Васильевича. Почти через тридцать лет, сидя за беседой в кремлевском кабинете у Владимира Ильича  — увы! это была моя последняя встреча и беседа с ним1,  —  после первых же взаимных приветствий, я услышал от него: «А ведь доктора пивопития с нами уже нет!» Это было произнесено им с грустной улыбкой...
Вернусь однако к нити своего рассказа. Итак, собирались мы разно, где придется. Впрочем, если предстоял реферат или разбор какого-либо литературного произведения или заметок, то обычно дело происходило на квартире у Попова; а то бывало и так, что предварительно каждый брал себе на дом ту или иную работу, а затем уже сходились для обсуждения. Вопросы, нас интересовавшие, и темы наших бесед были самые разнообразные: развитие нашего хозяйства, рабочий класс у нас и в странах Западной Европы, теория классовой борьбы, философия истории Маркса—Энгельса, история революционного движения у нас и на Западе и т. п. При этом, будучи во всех этих вопросах в основном вполне согласны между собою, в понимании тех или иных частностей мы иногда расходились, что порождало порою между нами жесточайшие споры, пока путем детального разбора темы не удавалось достиг-
1 13 января 1922 года.  —  И. Л.
19


нуть полного единомыслия. Почти всегда в таких случаях бывал прав конечно В. И. Я теперь совершенно не помню, по каким именно вопросам у нас возникали споры между собою и кто какую позицию защищал, помню только, что то были вопросы, касавшиеся крестьянства до падения крепостного права и после его отмены, характера и оценки крестьянских движений и т. п.
Кстати следует заметить, что преклонение перед народовольцами у Владимира Ильича нисколько не было результатом непосредственного влияния на него его брата  —  А. И. Ульянова. Так, в единственном в Самаре разговоре Владимира Ильича со мной на тему об участии его брата в деле 1 марта 1887 года он мне говорил, что для него,  как и для всей их семьи, это участие явилось полнейшей неожиданностью, тем более что брат, как студент-естественник, всецело ушел в свои научные и практические занятия по естествознанию, к тому же по своим социально-политическим взглядам считал себя марксистом.
Кончилось лето 1893 года; Владимир Ильич уехал в Питер, остальная семья Ульяновых собиралась переселиться в Москву. Мы остались вдвоем с Поповым. Понемногу после летнего перерыва стали вновь организовываться кружки частью из старых членов, частью из молодой, вновь прибывавшей для поступления в фельдшерскую школу, публики. Стала налаживаться кое-какая работа по самообразованию и пропаганде. Началась у публики и «беготня» по кружкам, обычно усиливавшаяся в зимние и ранние весенние месяцы. Лично у меня продолжались и заканчивались некоторые переводные работы с немецкого, я перевел «Нищету философии» и «Речь о свободе торговли» Маркса и упомянутую выше книжку Энгельса «Происхождение семьи», возвращенную мне жандармерией, но уже в Самаре, после дознания.
Не дремали однако и жандармы и уже зимою начали время от времени совершать кое-какие набеги на
20


отдельные квартиры, а иногда и выхватывать кое-кого из «подозрительных». Наконец в начале марта 1894 года были произведены и более крупные обыски и аресты, при которых была забрана и кое-какая литература и арестован, в числе других, А. В. Попов. Спустя некоторое время после того, уже в конце весны, мне удалось все же вместе с двумя товарищами1 наладить на особой, специально нанятой для этой цели квартире небольшую «технику»  —  гектограф, на котором довольно успешно  —  и в конспиративном, и в качественном отношении  —  печатался «Манифест коммунистической партии». Весною и летом того же 1894 года продолжала прибывать в Самару новая публика. Приехали, в числе других, и покойный Циммерман (Гвоздев  —  впоследствии автор «Кулачества  —  ростовщичества») и другие молодые литературные работники марксистского толка. Им удалось впоследствии захватить фактически в свои руки одну из местных газет  —  «Самарский вестник», и они впервые сделали попытку создать легальный марксистский орган, но это было в 1895—1896 годах, когда никого из нашей тройки в Самаре уже не было.
Несколько слов об этом «Самарском вестнике». Была такая черносотенная газетка, влачившая жалкое существование, с ничтожным тиражом: публика называла ее не иначе, как малые «Московские ведомости»2. Редактором ее был некий, помнится, Реутовский  —  уездный предводитель дворянства, человек крайне ограниченный и ленивый, носивший в нашей публике кличку «корнеплод». Он редко и лишь мельком заглядывал в свою газету. Марксисты ловко обошли столь благонамеренного редактора и водворились в редакции. Тираж газеты стал быстро подниматься, ее даже стали выписывать из ряда других городов. Еще бы: в ней стали появляться даже целые выдержки из того самого «Манифеста» Маркса—Энгельса (конечно без указания ис-
1 Ученицами фельдшерской школы П. И. Ельшиной (ныне Кулябко) и В. М. Корнильевой.  —  И. Л.
2 Самая реакционная газета.
21


точника), о котором я выше упоминал. Околпаченный редактор, совершенно не подозревая, в чем дело, только радовался успехам «своей» газеты. Но наконец в один непрекрасный день он был вызван внезапно к губернатору. Последний (которого тоже, видимо, кто-то надоумил) набросился на него с вопросом, читает ли он газету, которую редактирует, и стал говорить ему, что тот не видит, что творится у него под носом, и т. п. любезности. Бедный «корнеплод», будучи совершенно огорошен всем этим, не знал, что и отвечать. Кончилось конечно тем, что марксистов выставили из редакции, а газету захлопнули.
В конце июня 1894 года пришла и моя очередь покинуть Самару: по приговору по казанскому делу я получил десять месяцев отсидки в Крестах и три года гласного надзора полиции. 24 июня 1894 года в самарском полицейском управлении мне и еще одному товарищу  —  покойному М. М. Корнильеву  —  был объявлен приговор, после чего мы тут же были арестованы и препровождены в местную пересыльную тюрьму, а через две недели двинули нас этапным порядком в Петербург.
В день отправки этапа, когда партия выстраивалась во дворе тюрьмы, нам с Поповым удалось через решетку обменяться несколькими веселыми прощальными приветствиями, и когда партия уже подходила к воротам тюрьмы, он, стоя где-то в третьем этаже у окна своей камеры, продолжал махать платком и посылать свои пожелания. Спустя несколько месяцев и он получил приговор и был отправлен в ссылку в глухую Кемь, Архангельской губернии.
Рассеялась наша тройка, и таким образом закончилось существование нашего самарского «кружка».
В ПЕТЕРБУРГСКИХ КРЕСТАХ
Кресты  —  они были построены в виде двух крестовидных корпусов и официально носили название «С.-Петербургская одиночная тюрьма» (СПБ. О. Т.)  —  и
22


по внутреннему своему устройству и по установленному режиму содержания заключенных были тюрьмой новой и «образцовой». Сажали туда только отбывающих по приговору определенный срок сидки. Существовала обязательная Для всех ежедневная урочная работа, которая оплачивалась, но довольно скудно. Да и из этой платы, кажется, шестьдесят процентов казна брала себе, а из остальных арестант мог тратить во время заключения только половину, другая половина копилась ему «на выход». Работы были разнообразные: столярная, сапожная, портняжная, ткацкая, прядильная, выделка папиросных коробок и другие; в виде наказания давали пеньку (старые куски каната) щипать. Рабочий день с 7 часов утра до 6  1/2 часов вечера с полуторочасовым перерывом на обед и отдых. Прогулка и случайные перерывы  —  во время работы. Но урок! Он должен был быть выполнен обязательно в срок, иначе те или иные репрессивные «меры»; в случае же окончания урока раньше срока арестант вовсе не освобождался на остаток рабочего дня от работы, а должен был продолжать работу, приступив к новому «уроку». Политические, кроме всего этого, содержались еще в полной изоляции. Между политическими несколько камер бывали заняты уголовными, потом опять политический, опять несколько уголовных и т. д. Так же рассовывались политические между уголовными и на прогулке во дворе по кругу, при этом ни разговаривать, ни делать какие-либо движения рукой или ногой в сторону1, ни оглядываться назад не разрешалось: молча, на два шага от соседа, иди и гляди в спину впереди идущего. С момента вступления в тюрьму  —  ни имени, ни фамилии, а номер, который пришивался к рукаву,  —  вот и все. Разрешалась лишь передача с воли книг (новых и неразрезанных). Раз в месяц  —  письмо и, кажется, с таким же промежут-
1  Чтобы таким образом не переговаривались между собою политические по тюремной азбуке. По этой же причине в  московской Таганке, например, запретили нам одно время иметь у себя зеркальца в камерах с окнами на солнечную сторону.  —  И. Л.
23


ком свидание с «ближайшими» родственниками. Так как у меня лично, например, таковых не было, то, естественно, я и не думал ни о каких свиданиях.
Но вот однажды, в один из осенних, слякотных петербургских дней, меня зовут с прогулки «домой». «В чем дело?»  —  «На свиданье», «На свиданье?! С кем?»  — «С невестой». Гм... не ошибка ли, думаю себе, и кто же такая моя «невеста»?.. Ну, ладно, иду. Ведут к каким-то «шкафчикам»  —  клеткам с сеткой, решеткой и барьером; полутьма, гул голосов, шум, одних приводят, других уводят, а по ту сторону, через эти заграждения, на расстоянии двух шагов, мелькают лица с воли. Иду и думаю: как бы это узнать свою «невесту» и не забраться в клетку к чужой «невесте»? Но в это время меня выручает мой конвоир  —  возгласом сзади возвращает меня несколько обратно: «Пожалуйте! Вот ваша невеста» и тем «знакомит» нас друг с другом. Стараясь поддержать соответствующий тон и фасон, мы действительно начинаем знакомиться между собою. Узнаю, что передо мною курсистка с высших женских курсов Ольга Ивановна Чачина  —  ныне, как я узнал недавно, уже покойная,  —  которую разыскал Владимир Ильич и живо приспособил в качестве «невесты».
Едва успела она, вперемежку со взаимными вопросами и ответами, сообщить кое-какие обрывки новостей, как уже кончилось наше свидание. Нечего и говорить, какая куча всяческих приветствий была послана мною тому, кто был виновником столь неожиданного свидания. Не помню, при этом или следующем свиданьи, была передана ею мне по поручению В. И. только что вышедшая тогда книжка Струве1 «Критические заметки».
1 Петр Струве был в девяностых годах одним из видных представителей «легального марксизма». Вскоре отошел от марксизма, став одним из организаторов либерально-буржуазного «Союза освобождения», из которого впоследствии выросла кадетская партия. В дальнейшем он докатился до махрового монархизма, после Октябрьской революции участвовал в правительстве Деникина, сейчас в эмиграции, один из самых правых,
24


Она вызвала в свое время известную сенсацию и страстные споры вообще и, в частности, своей заключительной фразой: «Так признаем же свою некультурность и пойдем на выучку к капитализму!». Вслед за Струве, уже в начале весны 1895 года, появился Бельтов (Плеханов)  —  «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». На свидании О. И. Чачина сообщила мне о выходе этой книги и о том, что передала ее уже в контору тюрьмы для меня. Тут же она успела кое-какими намеками дать мне понять, кто скрывается под этой невинной фамилией «Бельтов».
Это блестящее полемическое произведение как кипятком ошпарило тогда всех торжествующих на вольном просторе легальной печати народников во главе с их «властителем дум» Н. К. Михайловским. На меня, совершенно оторванного от живой жизни на воле, в особенности от столичной жизни, этот Бельтов произвел впечатление внезапно взорвавшейся бомбы среди полной тюремной тишины. Не могу умолчать о том возбуждении, которое охватило меня в связи с получением этой книги. Свидание кончено; я уже в камере. Вскоре через форточку показывают мне вновь поступившую книжку, с тем чтобы тотчас же унести ее обратно (а там уже надо «хлопотать», чтобы выдали ее на руки,  — такой был порядок). Прошу к себе кого-либо из «начальства». Является помощник начальника тюрьмы. Спокойным, скучающим тоном заявляю, что вот на мое имя передана книжка, желаю получить ее на руки для прочтения. «А какая?». Называю. «Какого, коммунистического?! Не могу, не могу».  —  «Да нет! монистического».  —  «А это что значит?»  —  «Да это в древности у философов был такой взгляд...»  —  «Ага,  —  перебивает меня помощник,  —  хорошо, я просмотрю, просмотрю и, если ничего там нет такого, насчет политики, пришлю». Не прошло и двадцати минут, опять через форточку подают книгу: «Получите!». Чистенькая, новенькая и неразрезанная, с полдюжиной штемпелей: «Про-
25


смотрено. СПБ. О. Т.». Вот что значит «философия», да еще «древняя»!..
В дальнейшем следовали еще кое-какие литературные новинки. Таким образом благодаря заботливости Владимира Ильича я был немножко в курсе хоть вновь выходящей легальной литературы.
Тем временем приближался срок моего выхода из тюрьмы. Известно было, что в день выхода охранка, в руки которой тюрьма непосредственно передавала освобождаемого политического заключенного, предоставляла, при желании, несколько часов провести в Петербурге. Разумеется, решено было воспользоваться этой возможностью, чтобы нам с В. И. повидаться. И вот на одном из последних свиданий наших О. И. Чачина передала мне, чтобы я, по освобождении из Крестов, прямо из охранки ехал к ней, остальное она устроит сама.
Ну вот, наконец и 24 апреля 1895 года  —  срок моего выхода. Утром, часов в десять, приводят меня в контору тюрьмы. После десятимесячной табачной голодовки я с жадностью закуриваю первую папироску. В сопровождении охранного агента, почему-то напялившего себе на голову цилиндр, еду на Гороховую. Формальности кончены, комедия с «выбором» местожительства проделана: пришлось «выбрать» Пензу. Удается однако выторговать срок отъезда из Питера: с  последним отходящим на Москву поездом, что-то часов в десять или одиннадцать вечера.
Еду прямо на Васильевский остров к Чачиной. В своей чистенькой студенческой комнатке она что-то хлопочет насчет чая и прочего. Весело здороваемся, и О. И. Чачина, наскоро дав мне кое-какие «инструкции» насчет завтрака, покидает меня и бежит за Владимиром Ильичем. Возвращается, а в след за нею приходит и Владимир Ильич. Мы радостно встречаемся. От волнения и долгого почти полного молчания я немножно заикаюсь. Разговор все время перескакивает с одной темы на другую и то и дело прерывается шутками и смехом. Хочется говорить побольше о работе, о положении дел,
26


но это плохо удается. Несколько часов проходят совсем незаметно. Тогда у В. И. возникает такой план: он поедет вместе со мною в Москву, я у них проведу нелегально сутки, а затем направлюсь в «свою» Пензу, а он  —  обратно в Питер; говорит, что он давно собирался по делу съездить в Москву, да и повидаться, кстати, со своими надо. Стало быть, мы в дороге будем вместе, да в Москве целый день. Я, разумеется, с восторгом приветствую его блестящий план. Он думает, что товарищи согласятся на эту его отлучку. Но для всего этого он должен кое с кем повидаться и кое-какие дела обязательно закончить к отходу поезда. Ладно, решено. Весь вопрос только в том, удастся ли ему повидаться с нужными товарищами. Во всяком случае, он зайдет и сообщит мне об окончательном результате. С этими словами, наскоро попрощавшись, он уходит.
Надо сказать, что, как успел мне сообщить В. И., как раз в это время подготовлялся к печати или уже печатался,  —  не помню хорошенько,  —  знаменитый сборник «Материалы для характеристики нашего хозяйственного развитиям. Этот сборник немедленно по выходе из печати был сожжен цензурой из-за статьи Владимира Ильича  —  К. Тулин, «Экономические основы народничества»  —  занимавшей как по содержанию, так и по объему центральное место в книге.
Уже вечером приходит снова В. И. и говорит, что все удалось устроить и он может ехать вместе со мною. Поезд отходит тогда-то. Проверяем свои часы. Конспирации ради уславливаемся, что на вокзал каждый из нас едет отдельно, да и на вокзале  друг к другу не подходим, а садимся как попало: а затем уже. проехав несколько станций, он разыскивает меня и переселяется в мой вагон. На всякий случай он же мне советует выехать на вокзал с некоторым запасом времени на случай, если Дворцовый мост окажется разведенным и придется ехать через Николаевский, так чтобы не опоздать на поезд. Итак, до свидания в поезде.
Спустя некоторое время, следуя доброму совету
27


В. И. и попрощавшись с славной хозяйкой  —  «невестой» своей, товарищем Чаниной, с которой уже больше ни разу с тех пор не привелось мне встретиться, я двинулся на вокзал. Беру билет, сажусь и еду. Вот проехали две-три станции. Жду  —  вот-вот покажется В. И. Нет его. Еще несколько станций, уже глубокая ночь, а его нет и нет! Ну, думаю, завалился, должно быть, спать, набегался за день-то. С утра и весь день то же самое  —  нет его! Ясное дело, что что-то произошло. Но что?  —  не могу понять. Неужели забрали или что-либо в этом роде? Самые тревожные мысли приходят в голову. Но вот и Москва, приехали. По выходе из вагона ищу всюду глазами среди выходящих из вагона пассажиров знакомое лицо  —  нет! Публика начинает быстро расходиться вокзал временно пустеет. Куда же деться?! Ни одного адреса. Я так был уверен, что едем вместе, что не взял даже адреса Ульяновых. Растерянно сажусь на перроне и думаю: если ехать дальше, надо сейчас же перебраться на другой вокзал,  —  а вдруг сейчас что-нибудь выясниться? Оставаться сидеть,  —  но ведь на ночь меня выставят из вокзала, а в гостиницу нечего соваться с моим волчьим билетом  —  «проходным свидетельством».
Вдруг раздается перронный звонок. Подбегаю, спрашиваю, в чем дело. «Поезд идет, вышел с последней станции».  —  «Как поезд, откуда?!»  —  «Из Петербурга, номер такой-то, бис». Оказывается, через пятнадцать минут после того поезда, с которым я выехал, ежедневно отправляется дополнительный (bis) под тем же номером. Оказывается, далее, что этот поезд введен был лишь за несколько дней до того... Гм, любопытно! Явилась надежда: а что если как раз в этом поезде едет В. И.? Ждать и пропустить пензенский поезд, рискуя в конце концов очутиться на улице без ночлега? Рискну!
Вот издали мчится поезд, все ближе и ближе. Наконец он с грохотом подходит и останавливается. Из всех окон видны головы пассажиров. А вот и милая рыжая. лысая голова!.. Что это он? А, еще кулаком грозит!..
28


Среди общей суматохи я ему отвечаю тем же жестом... Не подходя друг к другу и не здороваясь, мы незаметно выходим из вокзала, берем извозчика. Усаживаясь, мы молча друг другу тычем в бок кулаком и наконец, расхохотавшись, от жестов переходим к словам. Дело быстро выясняется: оба правы: я выехал с обычным поездом, а он чуточку опоздал к нему; но, не подозревая этого, наоборот, видя, что у кассы толпится публика за билетами на Москву, преспокойно берет билет, садится и едет, будучи уверен, что едет в одном поезде со мною. С досадой рассказывал, как он и ночью, а затем и днем несколько раз на остановках пытался разыскать меня, но безрезультатно.
Да, мудрено было бы найти меня в том поезде!
Но все хорошо, что хорошо кончается; упущенное в дороге удалось наверстать в Москве. Весь этот вечер и часть следующего дня мы неотлучно находились вместе. Из рассказов В. И. я узнал тогда много чрезвычайно интересного для меня о жизни и работе петербургских кружков, в частности о подпольно-литературной работе Владимира Ильича. Из его слов я мог заключить, что в Питере в то время достаточно прочно и широко была налажена пропагандистская и даже отчасти агитационная работа, в особенности среди рабочих крупных заводов; рассказывал он немало также о подготовлявшихся к выпуску «Материалах» (сборник) и о спорах со Струве, об отношениях к нему. Для меня с достаточной ясностью стала вырисовываться активная и руководящая роль Владимира Ильича во всех этих работах, хотя сам он ее совершенно не подчеркивал.
Время однако шло, и вечером на другой день, горячо простившись с Владимиром Ильичем и его домашними, двинулся я в богоспасаемую Пензу.
Пенза, как я, впрочем, и ожидал, мне сразу же не понравилась: даже для тех времен она была уже очень глухим городишком, так что та же Самара, например, казалась по сравнению с ней чуть ли не крупным центром. Помню, в городе было, кроме уже упомянутого
29


мною товарища по одному делу М. Корнильева, еще несколько поднадзорных да кое-кто из самарской молодежи добровольно переселился из Самары в Пензу. Был еще некий Ф. Теплов  —  определенный марксист  —  социал-демократ, сравнительно уж немолодой человек, больной, незадолго перед тем, кажется, вернувшийся из- за границы, знакомый с Плехановым и с некоторыми другими за границей; беседы с ним были довольно интересны. Была кое-какая нелегальщина, уже знакомая мне по содержанию. В общем же публика была мало интересная, скучающая, частью неопределенного, частью народнического толка. Вспоминается, между прочим, одна почтенная особа, кажется учительница, весьма добрая и хлебосольная. Она не любила ломать голову над серьезными вопросами. Как сейчас, помню ее рассказ, как она «поссорилась с Марксом». «Слышу, кругом все говорят: Маркс, Маркс,  —  рассказывала она как-то,  —  да что же это я за дура за такая, надо же и мне прочитать его! Взяла, засела за него (речь шла о первом томе «Капитала»  —  И. Л.). Читаю, читаю... ничего не понимаю... все «сапоги  —  сюртук  —  холст, холст  — сюртук  —  сапоги»  —  даже голова разболелась... Ка-ак возьму да шваркну книгу на пол  —  да будь ты проклят, если стану дальше читать тебя, что я, с ума, что ли, сошла!».
Мысль о том, что нужно удрать куда-то из этой Пензы, засела мне в голову уже вскоре по прибытии туда. Но куда?  —  вот вопрос. Перейти на нелегальное положение в то время как-то не приходило в голову, не практиковалось это тогда. Перебираю в голове без конца города, не находящиеся под полицейским запретом,  —  ничего отрадного. Лучше всего было бы конечно на юг. Но ведь, например, в Харьков, Ростов, Одессу, Киев и думать нечего! Наконец приходит в голову Екатеринослав. Навожу справки. Ничего определенного: никто никогда там не бывал, абсолютно никаких связей, что он собой представляет  —  никому неизвестно; есть какие-то заводы не то в самом городе, не то близ города. Ну, ладно. Что-то там есть; с другой стороны, он  не  зна-
30


чится в списках запрещенных. Решено. Надо «хлопотать» о разрешении переселиться в Екатеринослав. Посылаю соответствующее заявление в министерство внутренних дел, ссылаясь на расстройство своего здоровья, для восстановления которого мне необходимо поселиться в Екатеринославе. Даже мне самому, довод кажется настолько «неотразимым», что недели через две-три уже опять начинаю думать, куда бы еще попытаться проситься. Но вот в один прекрасный день вызывают меня в полицейское управление и объявляют, что в ответ на мое «ходатайство» из министерства пришло распоряжение подвергнуть меня медицинскому освидетельствованию и о результатах сообщить, а посему чтобы я «потрудился» явиться назавтра к десяти часам утра на предмет одного освидетельствования.
Гм, что-то как будто наклевывается! Но вот беда: как на грех, я в то время был совершенно здоров! Побежал к знакомому врачу из своей публики; так и так, рассказываю, что делать, что за человек этот городовой врач, который должен меня завтра освидетельствовать. «Чиновник,  —  говорит,  —  и притом из весьма нехрабрых». Но все же обещает на всякий случай, повидаться с ним до следующего дня. На другой день городовой врач, в присутствии полицмейстера и еще какого-то чиновника, весьма внимательно и нахмуренно выстукивает, выслушивает меня, задает ряд наводящих вопросов о ночных потах и их частоте, о головокружениях, об отсутствии аппетита и т. д. и т. д. Я слабым голосом «удачно» отвечаю на все эти вопросы. Через несколько времени меня снова вызывают из соседней комнаты, где мне велено было подождать, для заслушания протокола осмотра с заключением врача. Тут даже я, профан в медицине, вижу, что дело мое плохо: форменная чахотка! Меня отпускают. Недели через три меня снова вызывают, и на этот раз для того, чтобы объявить, что к переезду имярек на жительство в Екатеринослав со стороны и т.  д. «препятствий не имеется».
Итак, можно ехать в Екатеринослав... «лечиться»! В
31


связи с этим, естественно, снова возник вопрос о каких-либо связях и явках в Екатеринославе. Должен сказать, что приблизительно к тому же времени (я сейчас не помню, когда именно) подошло другое, весьма приятное для меня событие. Заехал ко мне, по дороге из Москвы куда-то на Волгу, кажется в Самару, покойный М. Т. Елизаров, муж А. И. Ульяновой; привез мне в подарок от В. И. тот самый сборник, выхода которого из печати ожидали с таким нетерпением все знавшие о нем. Но радость тут же была омрачена тем, что новорожденный сборник еще до поступления в продажу, даже до выхода его из стен типографии, был целиком конфискован из-за упомянутой мною выше статьи К. Тулина. Удалось спасти лишь экземпляров сто, которые были «выкрадены» из типографии, как мне передавали, П. Б. Струве. Весь тираж, как известно, был предан огню, и таким образом книга стала библиографической редкостью уже в момент своего выхода из печати. Вот отчасти в связи с получением этой книги и главным образом в поисках каких-либо конкретных сведений об Екатеринославе я решил тайком съездить в Москву к Ульяновым и повидать там Владимира Ильича, который, как я знал из его письма, находился в это время опять в Москве. В. И. весьма горячо отнесся к моему решению перекочевать на жительство в Екатеринослав, сообщил мне, что там, по имеющимся сведениям, сравнительно недавно имели место большие провалы, а до того там существовала социал-демократическая организация, которая вела довольно успешную работу среди рабочих местных заводов, весьма крупных по размерам. Он перечислил несколько товарищей, которые работали там до провала; помню, называл фамилии Винокурова1, Григория Мандельштама2 и Лейтейзена3. Но как
1 А. Н. Винокуров  —  коммунист, работает в Верхсуде.
2 Г Н. Мандельштам был арестован в 1895 году, в 1897 году приговорен в ссылку. Умер в 1901 году в сумасшедшем доме.
3 Лейтейзен  —  партийная кличка Линдов, коммунист, убит в 1919 году белыми.
32


обстоит дело теперь, после провала, кто «жив», кого нет  —  он не знает. Таковы были московские сведения. В этот же день ему удалось достать для меня письмо к одному ответственному работнику в управлении Екатерининской железной дороги,  —  это уже по части предоставления мне какого-либо заработка, что было весьма существенно для меня как поднадзорного, да еще в совершенно незнакомом городе.
Это была моя последняя встреча с Владимиром Ильичем до его ареста и ссылки в Сибирь. Распростившись с Пензой, я и Прасковья Ивановна Лалаянц (ныне Кулябко)1 двинулись в начале сентября того же 1895 года в Екатеринослав.
ЕКАТЕРИНОСЛАВ И ПОПЫТКА СОЗЫВА ВТОРОГО СЪЕЗДА ПАРТИИ
Екатеринослав (ныне Днепропетровск) поразил нас своей кипучей, необычайно быстро развертывающейся жизнью. Он не был крупным культурным, интеллигентным провинциальным центром в обычном в то время смысле, вроде, скажем, Киева; тут ключом била иная жизнь  —  жизнь крупной заводской индустрии: сотни миллионов золота стекались здесь в руки капиталистов; десятки тысяч создающих эти миллионы рабочих были «свободны, как птицы».
Вскоре же по ознакомлении с жизнью города вас уже не тянет в Киев, ни в Харьков, ни в прочие подобные центры.
Начинаем осматриваться, заводить знакомства «вообще», зондируем почву, приглядываемся. Из рассказов периферийной, более или менее сочувствующей и активной публики видно, что происшедший провал был довольно основательный; вся руководящая и наиболее активная группа как интеллигентов, так и рабо-
1 Коммунистка, работает в Ленинграде.
2 Лалаянц 2179
33


чих ликвидирована: большинство арестовано, некоторым удалось перед арестом скрыться, в том числе молодому, но деятельному интеллигенту Лейтейзену, которому удалось уехать за границу. Из арестованных многие продолжают еще сидеть в ожидании приговора, в том числе некий Мазин  —  рабочий одного из местных заводов-гигантов, именно Брянского рельсопрокатного. Брат же его, еще совсем молодой, будучи на воле, поддерживает с ним кое-какие сношения. Эти и подобные сообщения уже дают кое-что. Понемногу то там, то сям на заводах и в железнодорожных мастерских завязываются знакомства, восстанавливаются связи. С другой стороны, среди ремесленников, которых в Екатеринославе оказалась уйма, удается нащупать кое-какие элементы, главным образом через прибывших из Западного края уже распропагандированных рабочих и работниц. Одним из первых, если не первым, явился ко мне с этой стороны, уже не помню, кем направленный, Михаил Франкфурт1, очень умный и развитой молодой человек. Будучи сам полуинтеллигентом, он обладал удивительной способностью «перевоплощаться»: слесарь, например, был уверен, что с ним говорит слесарь; переплетчику казалось, что он переплетчик, папироснику  —  папиросник и т. д., на все руки.
Так-то понемногу началась налаживаться работа, образовывались кружки и на заводах и среди ремесленников. Одновременно, в свою очередь, собирались и сплачивались интеллигентные силы, более или менее, как я сказал, участвовавшие в подпольной работе, с различной степенью близости к движению. Первоначально, да и довольно долго после того, единого (пока еще хотя бы в местном масштабе конечно) центра не было. С одной стороны и, пожалуй, главным образом происходило это по чисто внешним, полицейским причинам— сильна была боязнь быстрых провалов молодых, еще
1  Сейчас коммунист, руководит строительством.
34


не окрепших организаций; с другой  —  отсутствие единого опыта в работе, единой программы, тактики и организационных методов и форм. Уже не говоря о таком «законном» делении сфер или областей работы, как заводско-фабричная масса и ремесленники, бывало, в особенности вначале (конец 1895 и начало 1896 года), независимо от нее другая, а то и третья самостоятельная так, что в каждой из этих двух областей возникала и некоторое время существовала рядом с действующей и группка, организация, кружок. И лишь постепенно изживалась эта дробность, сильно тормозившая рост и расширение движения: рано или поздно сравнительно более слабые кружки или группки поглощались сильными.
Положение ремесленников, как правило, было значительно тяжелее, чем заводских рабочих, в силу более жестокой эксплоатации. Они в массе были еще более забиты и задавлены. Тем не менее среди них удалось все же вскоре провести несколько отдельных забастовок на почве узких, повседневных нужд и интересов в отдельных мастерских путем устной агитации. Поскольку такие стачки кончались успешно, они уже сами по себе действовали оживляющим и возбуждающим образом на других. Что касается заводских рабочих, то здесь хотя и сознавалась необходимость скорейшего перехода к широкой массовой работе, тем не менее приступить к ней сразу не представлялось возможным, пока не были созданы по заводам хоть некоторые кружки как опорные пункты для широкой письменной агитации, вначале хотя бы экономического характера.
Все это потребовало немало времени, и конец 1895 года и 1896 год ушли на организационно-пропагандистские и прочие подготовительные работы. Среди этих работ в декабре 1895 года пришло известие о серьезных провалах в Питере; среди арестованных на этот раз был и Владимир Ильич. У нас, в Екатеринославе, только небольшой круг лиц, на основании некоторых
35


моих рассказов, имел тогда о нем представление. Как именно велики были размеры как по количеству, так и по качеству этих питерских провалов, никто у нас тогда толком не знал, связи были случайные, личные, систематических сношений не было, да еще с каким-то там Екатаринославом! Другое дело  —  Москва, Киев и  т. п. центры.
С начала 1897 года мы стали наконец пробовать выступать перед массами с агитационными листками. Листки обычно заканчивались призывом к дружной, объединенной борьбе рабочих против хозяев за интересы рабочих, выставлялись определенные практические требования. Первые же такие опыты с очевидностью показали нам, что этот путь (путь листков) работы является вполне своевременным: массы чрезвычайно живо откликались на эти листки.
В дальнейшем немало было забастовок, или вызванных такими листками или вначале возникших стихийно, но вскоре же поддержанных этими листками. Таинственная организация, выпускавшая эти листки, вскоре приобрела в глазах массы высокий, непререкаемый авторитет. Листки выпускались от случая к случаю, по мере накопления агитационного материала или по поводу какого-либо из ряда вон выходящего случая.
Тут кстати будет сказать несколько слов о наличии литературы пропагандистско-агитационной. Агитационной литературы в узком смысле слова у нас, в сущности, не было, ее отчасти заменяли наши листки; что же касается литературы пропагандистской, то она представлена была у нас в довольно разнообразном виде. Тут были, с одной стороны, вполне легальные научно-популярные книжки по истории культуры, по истории и современной жизни европейских народов, по рабочему вопросу в западноевропейских странах и т. д.; затем по социальным вопросам, как-то: «Овод», «Спартак», «Углекопы» (Э. Золя) и ряд других, названия которых не помню. С другой стороны, имелась кое-какая нелегальная литература: «Что должен знать и помнить каж-
36


дый «рабочий», «Сон под Первое мая», «Международный праздник рабочих», «Кто чем живет», «Как бельгийские рабочие боролись за свободу», Маркса и Энгельса  — «Манифест», Лассаля «О сущности конституции» и т. п. Всей этой литературы было лишь по одному, в крайнем случае по два экземпляра каждого названия, и большинство ее, при всем бережном отношении со стороны читателей, скоро приобрело весьма ветхий, изжеванный вид, что служило доказательством, что та или иная вещь весьма популярна, читается с захватывающим интересом и быстро переходит из одних рук в другие.
Весть о петербургских стачках весною 1896 года произвела у нас, как, вероятно, и в других городах, огромное впечатление. Все поражались грандиозностью размеров этих стачек (тридцать тысяч!  —  цифра, до того времени, действительно, совершенно неслыханная у нас в России), организованностью и сплоченностью участников и царившей среди них дисциплиной.
Эти стачки, так же как и последовавшие за ними в том же Питере зимние стачки, вырвавшие наконец у правительства  —  хоть и куцый, с бесчисленными оговорками и исключениями в пользу капиталистов  —  закон 2 июня 1897 года о одиннадцати с половиной часовом рабочем дне послужили нам в свое время прекрасным агитационным материалом при составлении листков.
Тем временем организация наша продолжала крепнуть, связи ее на заводах расширялись и упрочивались; во второй половине 1897 года она, по примеру Петербурга и Киева, приняла наименование: «Екатеринославский союз борьбы за освобождение рабочего класса». Листки, выходившие отныне от имени и за подписью «Союза», определенно импонировали массам. Наряду и в связи с постепенным ростом влияния на массы увеличивался вообще удельный вес екатеринославской организации. Об Екатеринославе заговорили уже кое-где в других местах. Активные революционные работники, преследуемые и высылаемые из других городов, стремились попасть именно в Екатеринослав. С Киевом
37


установилась тесная связь. Кое-какие связи наладились с некоторыми западными городами, как Вильна, Витебск, Минск.
Деятельность нашего «Союза» с течением времени (конец 1897 и начало 1898 года) все более и более усиливалась. Наряду со многими мелкими мастерскими организацией были охвачены в той или иной степени все крупные предприятия, в том числе такие гиганты, как Брянский и Каменский заводы, а также депо и мастерские Екатерининской железной дороги. А между тем почти полная оторванность от других центров движения  —  от Питера, Москвы, Иваново-Вознесенска, не говоря уже о загранице, отсутствие литературы не только периодической, но и непериодической, отсутствие общих руководящих указаний и т. п.  —  все это отнюдь еще неизжитое и теперь, в связи с быстро растущим движением, давало о себе знать в несравненно большей степени, чем год или полтора тому назад.
И если тогда чувствовалась потребность хотя бы в местном объединении отдельных самостоятельных групп и кружков, то теперь уже все настойчивее выдвигался самой жизнью вопрос об объединении во всероссийском масштабе и притом в смысле не только организационном, но и идейном и программно-тактическом.
Мысль о съезде и необходимости оформления впервые партии как таковой назревала одновременно в нескольких организациях. На долю Киева выпала инициатива созыва этого съезда. На съезде участвовали, кроме представителей «Киевского союза борьбы» (в том числе и от группы «Рабочей газеты», незадолго до того начавшей издаваться в Киеве) и Бунда, еще представители трех организаций: петербургского, московского и екатеринославского «Союзов борьбы за освобождение рабочего класса». Съезд состоялся в Минске в начале марта 1898 года.
Я не буду здесь входить в подробную оценку значения этого первого, учредительного съезда, провоз-
38


гласившего возникновение Российской социал-демократической рабочей партии. Нечего и говорить, что ни сами участники съезда, ни организации, пославшие их, ни на минуту не создавали себе иллюзий, что съезд немедленно, уже самым фактом своего созыва, решит те громадные задачи, которые стояли перед ним. Таким волшебством он не обладал; он не был способен на это и по скромности представительства (не считая Бунда, были представлены всего четыре города!), и по составу и продолжительности своих работ (несколько дней), и наконец по месту созыва (в России!). Не надо кроме того забывать, что съезд созывался без особой длительной подготовки, без предварительного обсуждения первоочередных вопросов. Даже известный «Манифест» об образовании партии не только не был обсужден съездам, но даже составлен не на съезде и не участниками съезда, а на стороне и. после съезда, правда, при участии, по поручению съезда, одного из участников его1. И все же, невзирая на все это, есть полное основание утверждать, что значение этого первого съезда для того времени было огромно: им впервые была провозглашена партия. Вскоре же после съезда провалились центральные органы ее в лице центрального комитета и «Рабочей газеты», которую съезд, решил превратить в центральный орган партии. Фактически самое название партии превратилось только в фирму, в вывеску, но все же под этой вывеской начали собираться и от ее единого имени начали выступать все местные организации  —  комитеты партии. Эта фирма была как бы точкой приложения местных активных сил. Но, с другой стороны, в силу фактической оторванности друг от друга, раздробленности под этой же единой оболочкой быстрее стали нарастать и зреть те шатания, разброд и извращения идеи классовой борьбы и революционного марксизма, вскрыть и изжить которые стало первейшей и насущнейшей задачей нового этапа, нового периода
1 С. И. Радченко.
39


в сложном и болезненном процессе создавания действительно единой революционной партии. Таким образом первый съезд объективно способствовал быстрейшему прохождению очередного этапа в историческом развитии той самой партии, которая впервые была им провозглашена, и в одном этом уже его большая заслуга.
Итак, первый съезд кончился. Наш екатеринославский делегат К. А. Петрусевич, едва успев вернуться в Екатеринослав, был арестован в тот же вечер у себя на квартире, где его уже ждали жандармы. Подходя к своей квартире и заметив поблизости от нее каких-то подозрительных субъектов, он решил, прежде чем возвращаться к себе, забежать к нам и хоть в нескольких словах рассказать о съезде. Между тем, как потом оказалось, жандармы в этот вечер мобилизовали все свои силы для производства обысков и арестов. Как они сами потом заявляли, все эти обыски и аресты они производили по предписанию из Киева,  —  стало быть, не очень старались. Вообще в те времена у жандармерии каждого города было свое, местное «самолюбие», и такого рода предписания извне, особенно если они исходили не из центра, а из какого-либо тоже губернского города, весьма задевали ее, и тогда она пускалась либеральничать. Так и в этот раз: обысков было много, а арестовывали только тех, кого персонально, вне зависимости от результатов обыска, предписано было забрать или у кого находили что-нибудь нелегальное.
Не прошло и получаса после ухода от нас Петрусевича, как жандармы нагрянули и к нам, но, тщательно обыскав и не найдя «ничего предосудительного», «пока» убрались с пустыми руками.
Месяца через полтора после этого кончился наконец и срок моего гласного надзора. После почти трехлетнего пребывания и работы в Екатеринославе необходимо было временно выбраться из этого города. Вновь удалось вернуться в Екатеринослав лишь в конце лета следующего, 1899 года.
40


Помнится, перед тем происходил там суд над рабочими Брянского завода, участвовавшими в бунте, вспыхнувшем на этом заводе летом 1898 года. Выведенная из терпения чрезмерно тяжелыми материальными условиями работы, бесправностью, бесчисленными штрафами, варварским обращением, переходившим в прямое издевательство со стороны представителей заводской администрации, при полном безучастии и попустительстве местных агентов правительства в лице губернских властей и фабричной инспекции, рабочая масса этого завода поднялась наконец стихийно. Восьмитысячная масса, сначала хоть слабо, но все же руководимая сравнительно малочисленной в то время группой сознательных рабочих, вскоре вышла из-под влияния организации, разгромила винные лавки-«монопольки», ненавистную «потребительскую» заводскую лавку, контору и некоторые другие помещения.
На суде в числе защитников выступали даже такие светила буржуазной столичной адвокатуры, как Плева- ко, Муравьев, Маклаков, которые, конечно, ничего общего не имея с рабочим движением, а тем более с революционным движением, были все же глубоко возмущены порядками, царившими на заводе и приведшими в конце концов к бунту. А каковы были эти порядки, можно судить хотя бы по такому заявлению одного из свидетелей  —  администраторов завода, считавшего себя чуть ли не другом рабочих и возмущавшегося на суде бесчеловечным отношением к рабочим со стороны некоторых своих коллег. Так вот этот самый администратор в одном из своих показаний на суде, либерально нападая на существовавшие до него порядки, с гордостью заявил, что он сразу же ввел в своем цехе железную дисциплину. На вопрос одного из защитников, что он понимает под «железной дисциплиной», он не менее гордо ответил: «Чтобы дышать свободно нельзя было!».
Ко времени моего возвращения Екатеринославский комитет партии, от имени которого выпускались лист-
41


ки, успел развить наряду с организационной деятельностью довольно широкую агитационную работу, тесно связывая вопросы экономические с политическими и разъясняя всю бесплодность экономической борьбы с отдельными хозяевами без одновременной широкой политической борьбы всего рабочего класса. С усилением этой работы в дальнейшем, к концу 1899 года, комитету удалось распространить свое влияние за пределы Екатеринослава и Каменского. Ряд других крупных заводских пунктов, как, например, Луганск, Юзовка, Дебальцево и другие, связался с екатеринославской организацией. Но взаимная разобщенность отдельных центров движения между собою, отсутствие единого центра как организационного, так и идейного теперь, когда работа, все более усиливаясь, принимала массовый характер и территориально раздвигалась за пределы Екатерино- слава,  —  именно теперь эта оторванность стала чувствоваться особенно остро. Естественно поэтому, что именно у нас в комитете окончательно созрела мысль о создании своего печатного органа. С этой целью в начале зимы 1899 года из состава комитета была выделена особая редакционная группа, которой и было поручено создание такого органа. Первый номер его под именем «Южный рабочий» вышел в январе 1900 года. Газета составлялась достаточно популярно, приняла в то же время характер ярко классовый, политический и предназначалась для обслуживания нужд не только екатеринославского движения, но и других городов промышленного юга.
Помимо тех причин, на которые я только что указал, создание такого органа настоятельно вызывалось необходимостью борьбы с теми оппортунистическими течениями в вопросах классовой борьбы и рабочего движения, которые с той или иной степенью яркости и откровенности находили свое выражение в известном «Credo» и на страницах периодических нелегальных органов, как «Рабочая мысль» и «Рабочее дело», и в ряде брошюр, листовок и прокламаций мест-
42


ного характера1. Идеи «Рабочей мысли», «Рабочего дела»  —  идеи «экономизма»  —  несомненно, находили известный отклик, шли навстречу известным настроениям среди наиболее темной части рабочей массы, а главным образом среди ремесленников и рабочих мелких промышленных предприятий. Слабо, но просачивались эти идеи и в городах юга (Киев, Харьков, Ростов), в частности у нас в Екатеринославе  —  среди городских ремесленников. Появление после двухлетнего перерыва (провал киевской «Рабочей газеты») нового революционного печатного органа произвело огромную Сенсацию. Прием, оказанный первому номеру «Южного рабочего» не только в самом Екатеринославе, но и в ряде других мест промышленного юга, вполне удовлетворял нас; обращения к нам за литературой, а также всякого рода иной помощью со стороны отдельных южных организаций сразу же возросли и усилились; усилился наряду со всем этим и приток денежных средств от различных организаций. Екатеринослав быстро и явно становился центром революционного рабочего движения на юге России.
Мы конечно прекрасно сознавали, что даже с точки зрения отдельного района или области, как бы ни были велики его успехи, его размах работы, а может
1 Газета «Рабочая мысль» стала выходить с октября 1897 года, проповедывала взгляды так называемого экономизма, сущность которого заключалась в том, что борьба за экономическое улучшение рабочего класса выдвигалась в качестве самоцели, разрешение же политических задач предоставляли буржуазии. Наиболее яркое свое выражение точка зрения экономистов нашла в брошюре, выпущенной Кусковой (ныне докатившейся до контрреволюции) под названием «Кредо», что значит «верую». В ней доказывалась несвоевременность организации политической партии в России и задача социал-демократов сводилась лишь к экономической борьбе рабочего класса. Журнал «Рабочее дело», выводивший с 1898 года за границей, проводил пресловутую хвостистскую теорию о приспособлении социал-демократии к уровню сознания самых отсталых масс. Газета «Искра», в особенности Ленин, подвергла взгляды экономистов и хвостистов уничтожающей критике.  —  Прим. ред.
43


быть, именно в силу этих успехов и этого размаха, нельзя рассчитывать на сколько-нибудь продолжительное и прочное существование печатного органа в России. Благодаря частым арестам нельзя было установить преемственности определенно взятой линии. Прежде всего надо было сделать все попытки реального объединения в той или иной форме всех партийных организаций в России, то есть восстановления партии. Нам тогда казалось, первым шагом к этому восстановлению должен быть созыв второго съезда партии, который изберет руководящий центральный комитет и создаст центральный орган.
Таким образом с выходом в свет первого номера «Южного рабочего» созыв второго съезда и связанное с ним восстановление партии стали для нас главнейшей, неотложной задачей. Мы считали, что от успешного разрешения этой задачи зависели дальнейший рост и развитие революционного рабочего движения в России. Почти полная оторванность от заграницы (от плехановской группы «Освобождение труда» и других социал-демократических групп), смутное представление о том, что, собственно, там происходит, чрезвычайная затрудненность установления сколько-нибудь правильных и быстрых сношений с этими организациями и наконец, как нам думалось, недостаточная осведомленность и оторванность заграничников от русской действительности  —  все это приводило нас к мысли, что было бы целесообразнее устроить съезд в пределах России, а не за границей.
С другой стороны, мы находили тогда более разумным и в интересах сохранения преемственности в области идейной и организационной работы, и в целях конспирации, и по ряду других практических соображений строить наше объединение, восстановить партию путем, так сказать, двустепенной централизации: местные организации, возглавляемые своими комитетами, объединяются в районном (областном) комитете, и уже эти районные комитеты объединяются об-
44


щероссийским центром  —  центральным комитетом партии1.
Таким образом между местными комитетами и центральным создаются промежуточные, которые поддерживают все сношения с местами и с ЦК, выбирая делегатов на съезды партии, и в промежутки между съездами в случае провала ЦК восстанавливают его до ближайшего съезда. В этом смысле было выработано и принято особое положение о съезде («Статут»), с тем чтобы, размножив его в необходимом количестве, разослать его в виде проекта по комитетам с предложением высказаться по вопросу о созыве съезда и организации его. Кроме того решено было кое-кому из редакционной группы «Южного рабочего» поручить лично объездить некоторые города, ознакомиться, по возможности, с положением дел в этих городах и подробно переговорить с местными комитетами о созыве съезда. Намечены были для личного посещения такие города, как Питер, Москва, Киев, Харьков, и два-три города в Западном крае, как Вильно, Витебск и, кажется, Минск.
На выработку и обсуждение этих планов и предположений нами самими,  —  то есть редакционной группой и Екатеринославским комитетом,  —  наряду с другими работами ушли январь-февраль 1900 года.
Должен заметить, что как раз к этому времени Владимир Ильич успел отбыть свой срок ссылки в Сибири, о чем мне было известно из писем. Нам было чрезвычайно важно привлечь его в той или иной форме к участию в работах съезда; правда, нам вообще, в частности мне, не было известно, каковы его намерения по возвращении из ссылки: в редких письмах, которыми он со мною обменивался, ничего мы друг другу о подпольной работе, по чисто полицейским условиям, не
1 Как раз по всем этим вопросам Владимир Ильич придерживался совершенно другого взгляда. Он еще в ссылке разработал план строительства партии вокруг газеты, издаваемой за границей. Только так можно было изжить кустарщину и идейный разброд.
45


сообщали; дело обычно ограничивалось с его стороны просьбой прислать ему некоторые статистические сборники по Екатеринославской губернии, а если возможно, и по Таврической и Херсонской губерниям. Я, разумеется, что можно было, доставал и пересылал. Эти материалы нужны были ему, как мне помнится, для его книги «Развитие капитализма в России».
На мою долю выпали, согласно решению нашей редакционной группы, поездка в Москву и переговоры с Владимиром Ильичем об его участии в съезде. Дело было в конце февраля или в начале марта. Мы уже готовились к проведению первомайского праздника по европейскому стилю, то есть 18 апреля по старому; наша типография наряду со вторым номером «Южного рабочего» должна была выпустить к этому времени (и действительно выпустила) нашу первомайскую прокламацию, брошюру «Сон под Первое мая», и, кажется, еще что-то, и притом с учетом нужд не только екатеринославской организации, но и ряда организаций других южных городов.
Но готовились к встрече Первого мая не только мы  —  подпольная Россия,  —  готовилась к «встрече» и другая сторона: жандармерия к этому дню мобилизовывала обычно, особенно со второй половины девяностых годов, все свои видимые и «невидимые» силы с целью «предупреждений», «пресечений» и всяческой ликвидации крамолы. Поэтому мы предполагали устроить съезд уже после первомайского праздника, чтобы учесть уцелевшие от возможных провалов свои силы.
Приблизительно в середине марта, кажется, предварительно списавшись, я двинулся в Москву, прямо к Ульяновым. Владимира Ильича я застал дома у родных; в эти дни он проживал в Москве, в своей семье, и, кажется, по особому разрешению, так как после ссылки проживание в Москве и Питере ему было запрещено. Нечего говорить, как радостно было нам встретиться вновь после почти пятилетней нашей оторванности. За это время так много накопилось, что
46


было о чем порассказать, не говоря уже о главном деле, с которым я приехал. Двое суток, проведенных мною с ним в его семье, пролетели для меня совершенно незаметно. Владимир Ильич отнесся чрезвычайно внимательно к моей информации о положении дел у нас на юге вообще и в особенности в Екатеринославе. Что касается вопроса об участии его на съезде, то он высказался так: он не один, а их небольшая группа из трех человек  —  он и ещё двое: Мартов и Потресов; он снесется с ними и подробно ознакомит их с моей информацией и с нашим проектом положения о съезде («Статутом»), но что он находит нужным, чтобы их группа, поскольку она согласится, участвовала на съезде как особая самостоятельная группа, не связывающая себя заранее решениями съезда; если почему-либо группа как таковая найдет нужным уклониться от участия в съезде, то он лично будет участвовать в нем персонально, но на тех же условиях, то есть не связывая себя заранее его решениями1.
Далее, что касается центрального органа  —  газеты, издание и руководство которой предполагалось на съезде передать в его руки совместно с ближайшими его товарищами, то он ответил, что конечно они это дело охотно взяли бы в свои руки, но опять-таки при условии, что они его будут вести в таком духе и направлении, в каком, по их мнению, следовало бы вести это дело, предварительно подробно изложив перед съездом свои взгляды на этот счет. Не отказываясь, как это было сказано мною выше, от участия на данном съезде, он находил однако, что, по его мнению, съезду и действительному восстановлению
1  Очевидно, автор не совсем точно передает отношение Владимира Ильича к предполагаемому съезду. Владимир Ильич считал созыв съезда раньше, чем будет окончательно разоблачен экономизм и хвостизм и громадное большинство партийных организаций не проникнется идеями революционной социал-демократии, преждевременным. Съезд мог дать случайно большинство оппортунистам и узаконить их течение как партийное.
47


партии должна предшествовать длительная подготовительная работа по выработке и установлению основных принципов в области организационных, программных и тактических вопросов, на которых должна быть построена партия, и тогда, по завершении такой работы, следовало бы созвать съезд и создать действительно единую партию, то есть, что не со съезда начать восстановление партии, а как бы закончить им. В заключение он высказался за желательность созыва проектировавшегося нами съезда за границей, а не в России, дабы его не постигла участь первого съезда.
Я, разумеется, полностью принял условия, выставленные Владимиром Ильичем относительно участия на предстоящем съезде. К сожалению1, последний не состоялся ни в России, ни за границей,  — и в этом смысле его не постигла участь первого съезда.
Когда я вернулся обратно в Екатеринослав, оставалось лишь несколько недель до праздника (18 апреля). Шла самая горячая работа по подготовке к Первому мая. По мере приближения этого дня полицейская атмосфера все более и более сгущалась. Чувствовалось, что жандармская охрана напрягает все свои силы, чтобы нанести нам на этот раз более или менее основательный удар; шпики буквально следовали за нами по пятам, всюду разнюхивали, где можно было, заглядывали даже в окна квартир. В то же время бросалась в глаза и некоторая перемена: наряду с более или менее знакомыми нам шпиковскими фигурами местного, так сказать, провинциального образца, появилась масса новых субъектов какого-то особого фасона. Оказывается, как потом это выяснилось, с конца 1899 года и особенно с выходом первого номера «Южного рабочего» и ряда прокламаций департамент полиции окончательно взбесился и, махнув рукой на екатеринославское жандармское управление как на совершенно недееспособное, по
1  Автор зря жалеет, что этот съезд не состоялся. Руководящую роль на нем играли бы бундовцы и экономисты, а не Ленин, если бы он даже участвовал в нем.
48


его мнению, решил организовать «пресечение и искоренение» столь мощно и дерзко развернувшейся деятельности екатеринославской организации прямо из центра. «Честь» выполнить сие высокое задание выпала на этот раз на долю московской жандармерии и охранки, возглавлявшейся тогда Зубатовым, который и двинул на это дело из Москвы нескольких из лучших своих соратников в сопровождении многочисленной свиты. Вот этот-то отряд, в течение последних месяцев тщательно подготовившись, приурочил свое выступление к кануну первомайского праздника.
Повторяю, многими из нас чувствовалась приближающаяся опасность, но ничего нельзя было поделать: слишком горячая шла работа, и бросить ее и скрыться нечего было и думать.
Ночь с 16 на 17 апреля ознаменовалась у нас крупным провалом. Лишь немногие из арестованных были заключены в местную тюрьму. Громадное большинство было отправлено в более «благоустроенные» в смысле полной изоляции тюрьмы: киевскую и харьковскую. Я очутился в киевской.
ДВА ГОДА ПО ТЮРЬМАМ
Киевская тюрьма («Лукояновка»), где я вместе с некоторыми другими товарищами по делу очутился весною 1900 года после указанного выше большого апрельского провала в Екатеринославе, считалась одной из наиболее «благоустроенных», с жандармской точки зрения, провинциальных тюрем. Столь «высокого» мнения о ней держался, в числе других, например, такой матерый жандарм, как генерал Новицкий  —  начальник киевского жандармского управления. Он нередко с гордостью говорил про эту тюрьму, что у него «не тюрьма, а могила!»  —  в смысле как строгой изоляции политзаключенных от внешнего мира, так и полной разобщенности их друг от друга. Но тут генерал, быстро тог-
4 Лалаянц 2179
49


да старевший, а потому легко поддававшийся околпачиванию, очевидно, жил всецело в прошлом, мысленно переносясь в народовольческую эпоху семидесятых и начала восьмидесятых годов минувшего столетия.
В действительности же мы, екатеринославцы, застали там в то время отнюдь не такие уж «могильные» порядки. Кстати, состав политзаключенных там в это время состоял из социал-демократов, местных рабочих и интеллигентов-студентов. Были, кажется, также один или два «папуаса», то есть члены Польской партии социалистической. Среди социал-демократов был один рабочемысленец. Ясно выраженных Экономистов, хвостистов и т. п. не было. Подавляющее большинство было настроено, насколько помнится, в пользу широкой, массовой политической борьбы рабочего класса. Киевляне, и в том числе группа привлеченных по делу первого съезда партии, не без борьбы конечно сумели добиться от тюремной администрации некоторого ослабления тюремного режима, кое-каких свобод во внутреннем распорядке жизни тюрьмы. Так, по соглашению с начальником тюрьмы, политические добились права иметь своего старосту, который в сопровождении надзирателя мог ходить по всей тюрьме (в том числе обходить и женские политические камеры), свой отдельный котел, совместные прогулки и т. д., камеры-одиночки днем обычно могли не запираться. Но об этих порядках за стенами тюрьмы никто из властей не знал и не должен был знать; не знал и не подозревал о существовании их конечно и Новицкий. Старостой ко времени нашего приезда был там покойный Урицкий  —  «малый», как ласково звали его близкие товарищи. Но его спустя некоторое время после того перевезли в местную военную тюрьму. После него старостой был избран некий Скаржинский, тоже из киевских товарищей. В это время в тюрьме ждала отправки в ссылку часть первосъездовцев и связанных с ними лиц, уже получивших приговор. Но и после их отправки тюрьма оставалась переполненной, ибо, помимо нас, екатеринославцев, Новиц-
50


кий, поусердствовав накануне русского Первого мая (старого стиля), нагнал в тюрьму массу народа, среди которого было немало лиц, не имевших никакого отношения ни к Первому мая, ни к революционному движению вообще. Некоторые из них, очень уж избалованные барышни, на другой же день после своего ареста встречали нашего милого старосту целым потоком жалоб и плаксиво-капризным тоном возмущались, что-де дома им утром обязательно к завтраку подавали шоколад и печенье, а тут им чорт знает что дают. Урицкий, едва сдерживая хохот, старался всячески успокоить их, утешая, что их на-днях, наверное, выпустят. И, действительно, даже Новицкий сообразил, что хватил уж через край, и через день, через два стал таких и подобных им освобождать. При этом он указывал, что, совершая такие сплошные аресты, он руководится самыми гуманными целями: дескать, ввиду Первого мая собирается уличная толпа, среди нее могут очутиться и беременные женщины, — давка, толкотня, смотришь  — какая-нибудь упала и... трах  —  и родила!.. Это «трах и родила!» было прямо неподражаемо.
Многие были задержаны на каком-то реферате об Ибсене1, имевшем место как раз накануне Первого мая, и их в тюрьме окрестили в шутку «ибсеновцами» или «по делу Ибсена».
Ввиду переполнения тюрьмы пришлось в одиночки сажать по-двое, но так однако, чтобы вместе сидели не по одному делу; так, екатеринославцы были перемешаны с киевлянами. Это было сделано, кажется, по распоряжению Новицкого или, во всяком случае, с его ведома. Обо всем прочем, в том числе о совместных прогулках, незапирании камер и пр., как я говорил уже выше, он не знал и был убежден, что где-где, а уж у него-то в тюрьме царит образцовый порядок в смысле полной разобщенности политических. Желая однако показать себя многоопытным жандармом, перед бди-
1  Генрих Ибсен  —  знаменитый норвежский драматург.
51


тельностью которого должно трепетать все и вся, он время от времени совершал «внезапные» визиты и тюрьму, изредка же даже ночью и конечно «без всякого предупреждения». Но случалось всегда так, что, пока грозный и грузный генерал собирался в путь, некий голос по телефону неизменно сообщал в контору тюрьмы: «к вам едет». Этого уже было достаточно, чтобы в течение каких-нибудь пяти-десяти минут тюрьма совершенно преобразилась: лекции, беседы, игры и пр. на нашем «политическом» дворике моментально прекращались, все поспешно удалялись в свои камеры, двери захлопывались, двор пустел, в коридорах воцарялась мертвая тишина.
И вот, спустя некоторое время после того, среди этой тишины слышались шаги и пыхтение Новицкого, поднимавшегося по узким и крутым лестницам с этажа на этаж в сопровождении соответствующего тюремного персонала. Иногда при этом открывались двери той или другой камеры, слышался вопрос: не имеется ли заявлений, жалоб, претензий, на что получался отрицательный ответ. Вновь и вновь убеждаясь таким образом, какой образцовый порядок у него здесь, Новицкий, по-видимому довольный своим «внезапным» посещением, мирно покидал тюрьму. Вскоре после того заключенные вновь высыпали во двор, чтобы возобновить свои прерванные занятия.
Неизвестно, как долго продолжалось бы сие мирное благополучие старого жандарма, если бы... если бы опять-таки не беспокойная Москва.
Как я уже говорил выше, за наше дело взялась московская охранка во главе с Зубатовым. И вот в один прекрасный осенний солнечный день, во время послеобеденной прогулки, в то время как более солидная наша публика, разбившись на кучки, мирно беседовала или спорила между собою, а молодежь во-всю жарила  —  одни в лапту, другие в чехарду,  —  вдруг открывается калитка, ведущая из общего двора к нам, и среди общего шума и веселья внезапно перед нами вырастает
52


фигура жандармского офицера  —  того самого штаб-ротмистра Петерсона, который вел наше, екатеринославское дело. Произошло это столь неожиданно и быстро, что почти никто не заметил его появления. Некоторые из товарищей так увлеклись чехардой, что, прыгнув через последнего очередного, чуть не сбили с ног опешившего «гостя».
Петерсон, стоя как вкопанный, несколько мгновений не в силах был ничего произнести; наконец, то бледнея, то краснея от бешенства, прошипел со злобной улыбкой: «Весело тут у вас!.. Да это не тюрьма, а клуб, настоящий клуб!..». Быстро затем забежав в корпус, в верхних этажах он заглянул в одну-две камеры. Услышав оживленную беседу из окон между мужским и женским отделениями, расположенными друг против друга, через весь уголовный двор, произнес Тем же злобным тоном: «Да, да, и здесь хорошо. Вот так тюрьма!». После того он быстро покинул тюрьму.
Как могло однако все это случиться? Вскоре все выяснилось: оказывается, Петерсон подъехал к воротам тюрьмы и, очутившись тотчас же на главном дворе, прямо направился к нашей калитке, минуя контору и не предупредив никого из тюремной администрации. Ошеломленный караульный, услышав лаконическое требование «блестящего» офицера, немедленно открыл ему калитку. Вот и все.
Тотчас же после описанной выше сцены Петерсон помчался в жандармское управление, прямо к Новицкому.
Впоследствии передавали нам, что, приехав туда, он, отбросив чины и субординацию, резко напал на Новицкого, заметив ему, что тот ничего не видит, что творится у него под носом. Тот конечно сразу вломился в амбицию, что вот какой-то там штаб-ротмистр  —  мальчишка, пижон  —  делает ему, генералу Новицкому, дерзкие замечания, да еще повышенным тоном.
Результатом всей этой истории было то, что, спустя несколько недель после этого «скандала», всех екатеринославцев перевели в Москву и поместили в Таганке.
53


Приблизительно в это же время туда же были доставлены из Харькова товарищи, сидевшие там по нашему делу.
Кроме того слетел с места начальник киевской тюрьмы, и сгоряча пошли кое-какие ограничения в режиме политзаключенных, но, кажется, не надолго, и через некоторое время снова все пошло попрежнему.
В Таганке (одиночная тюрьма на Таганке) мне пришлось пробыть несколько больше года  —  с осени 1900 до конца 1901 года.
Тюремный режим здесь был достаточно свирепый, изолированность и оторванность наша от воли полная. И все же благодаря поездкам на допросы, перестукиваниям и прочим сугубо тайным способам сношений политических между собою удавалось кое-что узнавать о том, что творилось на воле вообще.
Оказалось, что как раз в это время была в Москве  — да и не только в Москве  —  в полном разгаре пресловутая зубатовщина. Она поставила своей целью наряду с грубым полицейским подавлением и пресечением все возрастающего революционного рабочего движения, которое обычно приводит к обратным результатам, прибегать к методам разложения и развращения рабочих. Революционной работе зубатовцы противопоставили совращение на путь старого трэд-юнионизма, к узкой экономической борьбе на отдельных заводах с отдельными хозяевами, с благословения и даже при поддержке некоторых «справедливых» требований рабочих самодержавно-царским начальством.
На открытиях, вполне легальных рабочих собраниях, провокационно устраиваемых самой охранкой, агенты последней и одураченные ею отдельные рабочие убеждали массы рабочих не иметь никакого дела с подпольными организациями, не заниматься политикой, которая-де им совершенно не нужна, не связываться с революционной интеллигенцией, преследующей свои собственные корыстные цели,
54


Увы! все эти и подобные старания никакой пользы не принесли самодержавию: развертывающуюся революционную борьбу пролетариата уже ничем нельзя было остановить  —  ни волчьей свирепостью, ни лисьей лаской.
В это же время (1901 год)  —  весной или летом, не помню хорошенько,  —  произошли новые большие аресты в самой Москве. К нам в Таганку пригнали немало свежего народа с воли. В числе других оказались и мои старые знакомые: М. И. Ульянова и М. Т. Елизаров, от которых удалось, посредством «зеркальных зайчиков», узнать кое-какие отрывочные, но весьма важные новости. Так, оказалось, что Владимир Ильич и кое-кто из его ближайших товарищей уже около года за границей, что им удалось в конце концов добиться соглашения с Плехановым и вообще с группой «Освобождение труда» и совместно начать два печатных органа:  газету «Искра» и журнал «Заря», что первый пробный номер этой «Искры» с извещением вышел в декабре 1900 года и т. п.
Было чрезвычайно любопытно узнать поподробнее, что это за «Искра», просмотреть хоть один номерочек ее.
Между тем следствие по нашему делу сильно затянулось. К концу 1901 года, кроме меня, кажется, уже никого из наших не оставалось в тюрьме: многие были просто освобождены под негласный надзор полиции впредь до приговора, другие были выпущены на поруки или под залог, тоже до приговора, или наконец кое- кто совсем освобожден за прекращением дела. В частности, моя жена, Прасковья Ивановна, тоже была выпущена из Таганки летом 1901 года и водворена до приговора на родине в Саратове у своих родителей.
Состояние моего здоровья к этому времени стало весьма неважным. На все ходатайства жены  —  со ссылкой на это обстоятельство  —  об освобождении меня хотя бы под крупный залог или солидное поручительство (по словам жены, изъявлял согласие взять меня на по-
55


руки даже некий либеральный член Государственного совета граф Нессельроде, усердно читавший «Искру» и даже хранивший у себя много нелегальщины) неизменно получался отказ.
Но вот наконец приходит из департамента полиции распоряжение подвергнуть меня освидетельствованию в особой медицинской комиссии. Происходит самое тщательное и разнообразное обследование состояния моего здоровья. По прошествии нескольких недель после того последовало новое распоряжение  —  отправить меня, до объявления приговора, в Восточную Сибирь. Это было в начале 1902 года.
Меня переводят в Бутырки, сажают в так называемую Северную башню. Здесь, в этой башне, состоящей из одиночек по пяти камер в каждом этаже, так же как и в двух других  —  Часовой и Полицейской, содержались только политические. В Полицейской в то время помещались только женщины, а в Часовой были устроены общие камеры  —  каждый этаж состоял из одной обширной камеры. Наконец четвертая, Пугачевская башня была отведена под амбулаторию и небольшую временную больничку.
Маленькие окна башенных камер устроены высоко от пола, почти у потолка. Никогда не открывавшиеся грязные двойные рамы забраны толстой старинной решеткой, к тому же окна эти сделаны в глубокой наружной нише стены. Таким образом даже в ясные солнечные дни свет проникал в наши одиночки весьма скупо, и камеры находились всегда в полутьме.
Вся же огромная тюрьма на обширном главном дворе была наполнена уголовными.
Условия сидения в Бутырках были более или менее сносные; была некоторая связь не только с другими башнями, но и с волей. Удавалось получать кое-какую свежую нелегальную литературу. Так, мне, например, попала в руки книжка «Зари»  —  не помню уж какой номер, кажется первый  —  и еще кое-что. Но «Искры» так и не удавалось получить ни одного номера.
56


Однажды у нас в тюрьме произошло событие, несколько оживившее нашу монотонную тюремную жизнь. Просыпаюсь как-то среди глубокой ночи (это было в начале февраля 1902 года), слышится с улицы какой-то глухой гул голосов, шум, выкрики отдельных слов команды; в темноте камеры мелькают отражения каких- то огней. Вскакиваю с койки, карабкаюсь к окошку. Окно мое выходило в Тюремный переулок, где находятся как раз главные ворота тюрьмы. Вижу необычайную картину: весь переулок, насколько глаз может охватить, сплошь запружен народом; кругом конный и пеший конвой, какие-то офицеры гарцуют на конях, а в середине целое море голов, покрытых шапками, фуражками, шляпками, платками. При колеблющемся свете факелов кое-где удается заметить студенческие фуражки. Все очень волнуются, размахивают руками, кричат, но разобрать ничего нельзя, не слышно.
Гм! Что все это означает? Ясно, что это не обычный этап: в такое время этапа не бывает, да и внешний вид и поведение толпы не этапного свойства. Между тем ворота открываются, и ненасытная пасть тюрьмы толпами поглощает приведенных. Делать нечего, приходится ждать наступления дня.
Утром, уже после раздачи нам кипятка, все постепенно стало выясняться путем переговоров с самими арестованными. Оказывается, в городе происходили студенческие волнения. В актовом зале университета была многолюдная сходка с участием студентов и курсисток университета и других высших учебных заведений. Сходка продолжалась более суток. На неоднократные требования администрации университета прекратить сходку и разойтись собравшиеся отвечали отказом. Сходка наряду с чисто студенческими требованиями выдвинула также некоторые политические, как-то: свобода собраний, слова, печати и др. Столь «скандальные беспорядки» начальство уже не могло конечно спокойно снести. Прибегли для прекращения их к вооруженной силе в лице конных и пеших полицейских и, кажется,
57


казаков. Всех находившихся в университете, а также поблизости его задержали и в числе многих Сотен человек повели в Манеж. Всех попадавшихся по дороге «подозрительных», а то и просто останавливающихся поглазеть на это любопытное шествие, также забирали и присоединяли к арестованным студентам. В Манеже освободили лишь небольшую часть арестованных, уж вовсе нелепо задержанных: вроде старух, шедших «к иверской помолиться», художника, направлявшегося в магазин за красками, молочницу, зазевавшуюся на паровую кухню на колесах, уличного зеваку, желавшего взглянуть на эмира бухарского, приехавшего в гости к царю и в этот день действительно проезжавшего по некоторым улицам Москвы, и т. д. и т. д. Во всех этих сражениях с «внутренними врагами» у пьяного полицейского пристава был лишь один приказ: «Взять!». И хватали.
Всю остальную массу «пленных», продержав весь остаток дня и вечер во избежание сенсации в Манеже, ночью огромной толпой с факелами двинули в Бутырки и разместили во временно освобожденных от уголовных камерах  —  в так называемых «двадцатках», «сороковках» и «шестидесятках».
Вот чем объяснялось это ночное «нашествие», наблюдавшееся мною в такое необычное время из моего окошечка через решетку.
Как я уже выше говорил, с утра следующего дня мы, заключенные в Северной башне, стали делать попытки связаться и ознакомиться с этой вновь прибывшей публикой, узнать, как и что, что все сие означает и что делается вообще на воле. Оказалось, что для студентов с самого начала администрация Бутырок установила вполне свободный режим тюремного содержания: камеры не запирались ни днем, ни даже, кажется, ночью; они могли проводить хоть целые дни на дворе, устраивать на своих прогулках какие угодно игры; иметь с воли даже музыкальные инструменты, устраивать себе лекции и спектакли и получать свидания с воли с кем угодно; позже, при широком попуститель-
58


стве тюремного начальства, стали ими издаваться несколько рукописных газет, выходивших довольно аккуратно, почти каждый день, как-то «Бутырский вестник», «Февральские дни», «Женский вестник», обильно снабженных, между прочим порою довольно остроумными, политическими анекдотами о царе, министрах и пр.
Все это мы постепенно узнавали от самих же студентов, которые, живописно расположившись на гребне стенки нашего дворика, отделяющей его от общеуголовного двора, бывало часто вступали с нами в продолжительные беседы. Но надо тут же сказать, что многие, если не большинство, в этой студенческой массе были политически довольно-таки безграмотны, не говоря уже о теории, даже в отношении знакомства с элементарными фактами из истории нашего ревдвижения. Так, например, когда один из них спросил было нас, не здесь ли (в Бутырках) сидит Вера Засулич, другой вполне авторитетно тут же «поправил» его: «Что ты, ведь она же была казнена, а здесь сидит Вера Фигнер». Таких и подобных случаев было немало, особенно на первых порах.
Вначале очень туго завязывался у нас с ними разговор. Вот они высыпали целой толпой гулять на свой двор. Наблюдая за ними из коридорного окна своей башни, мы начинаем окликать их, здороваться. Останавливаются группами, спрашивают, кто такие. Отвечаем  —  политические, по разным делам, ждем отправки в Сибирь. Смотрят на нас, о чем-то переговариваются между собою; наконец кто-то из них спрашивает: «Значит, вы тоже студенты?». Услышав наш отрицательный ответ, с полным недоумением поворачиваются и уходят дальше. Наконец один из наших товарищей, бывший студент, некий Бобков, неожиданно вспомнив, что у него в корзине валяются его старая студенческая тужурка со светлыми пуговицами и такая же фуражка, стремительно бросается к себе в камеру, быстро напяливает и ту и другую на себя и, снова появившись в окне, солидным басом гудит: «Кол-леги!». Эффект превзошел
59


все наши ожидания: студенты радостно встрепенулись, лица их моментально просияли, языки развязались, посыпались расспросы; завязался оживленный разговор, пока наконец дежурный надзиратель, потеряв всякое терпение, не стал настойчиво просить, чтобы мы прекратили разговор и отошли от окна.
В первые дни после того, как окончательно не наладились отношения, нередко тот или иной из нас напяливал на себя этот ставший столь ценным костюм, чтобы сразу завоевать доверие и симпатии сих молодых людей.
Незадолго до нашей отправки в Сибирь, в начале марта 1902 года в Бутырках, в частности у нас в Северной башне, произошло другое интересное событие. Однажды рано утром, слышим, внизу нашей башни происходит какая-то таинственная возня: кого-то привели, посадили в одну из пустующих в это время камер нижнего этажа, заперли и ушли. Что сие могло означать? Кто бы это мог быть? Если политический, то почему вниз, когда там никого не держали? Уголовный? Но почему тогда к нам в башню? Едва дождавшись нашего милейшего Петра Акимыча1, бросаемся к нему с расспросами. Он сначала, как всегда, отмахивается, отшучивается, всячески увиливает, но наконец кое-кому из нас по секрету сообщает, что это с этапом из Шлиссельбурга через Петербург прибыл один из старых шлиссельбуржцев и сегодня же вечером будет с сахалинским этапом двинут отсюда на Одессу для отправки на Сахалин.
Ну, этого нам было уже достаточно. На просьбу пустить нас к нему в камеру получили отказ, но дверная форточка все ж в нашем распоряжении. Не прошло и двух минут, как мы очутились уже у этой форточки. Перед нами за откинутой форточкой стоял высокий,
1  Был в Бутырках такой старый, давнишний надзиратель, весьма неглупый и тактичный, от которого можно было узнавать все важные тюремные новости и который предупреждал политических о разных нашествиях «начальства», внезапных обысках и т. п.  —  И. Л.
60


красивый, на вид хорошо сохранившийся старик с сильной проседью на голове и в бороде, но с бодрым и энергичным выражением лица и живыми черными глазами. Это был Михаил Николаевич Тригони  —  старый народоволец, член Одесской боевой дружины, осужденный, после 1 марта 1881 года, по процессу двадцати, один из старых шлиссельбургских узников, отправляемый теперь на Сахалин. Ласковым, радостным голосом приветствуя нас, он стал, торопливо и сильно волнуясь, засыпать нас вопросами и расспросами о жизни на воле, о России вообще, о революционном движении у нас и на Западе, о существующих у нас партиях, о нас самих и т. д. Мы же, не менее волнуясь и отвечая на его вопросы, понятно, в свою очередь спешили узнать как можно больше о нем самом, о товарищах, продолжающих еще томиться в Шлиссельбурге, и многом-многом другом из потустороннего мира.
В промежутках мы спохватывались, предлагали ему прервать на время нашу оживленную нервную беседу, чтобы дать ему немного покоя и отдыха, но он и слышать не хотел об этом. Тут же выяснилась, что с момента отъезда из Шлиссельбурга и до встречи с нами он не видел и не слышал живых людей, были только конвой и тюремщики.
В Петербурге, где он провел сутки, держали его очень конспиративно и совершенно изолированно.
Мы притащили ему по части съестного все, что у нас нашлось вкусного и лакомого, но он, не прикасаясь, откладывал все в сторону, чтобы не сокращать время, Предоставленное для беседы.
Весть о пребывании в нашей башне шлиссельбуржца быстро разошлась по тюрьме. Из прочих башен и от студентов из общего корпуса массами стали поступать самые горячие приветствия М. Н. и наилучшие пожелания ему. Наконец, по обоюдному решению, наше бурное свидание на время прекратилось, чтобы дать нашему гостю возможность спокойно пообедать, передохнуть и хоть немного просмотреть кое-какую литера-
61


туру которую успехи мы ему передать и которую он должен был вернуть обратно, не имея возможности забрать ее с собою.
Этап отходил в Одессу поздно ночью, и Тригони должны были забрать от нас на приемку конвоем часов в двенадцать. Забрали однако на несколько часов раньше; начальство, оказывается, схитрило: не добившись успеха  —  мирно, путем уговоров, отогнать нас от камеры М. Н., оно решило было изъять его из нашей среды, отведя его значительно раньше, чем нужно, в приемный зал. Но здесь произошел казус, не предвиденный тюремщиками: появление среди массы каторжан, будущих сахалинцев, заблаговременно выстраиваемых на приемку, почтенного старика, импонирующего всей своей внешностью, без кандалов и в своем белье, сразу же вызвало недоумение и живейший интерес в окружающих. Надо заметить, что в данной партии, кроме Тригони, не оказалось ни одного политического. Пошли толки и расспросы  —  что, как, почему? Сообщение же Тригони, что он уже отбыл почти два десятка лет каторги и теперь его отправляют на Сахалин, вызвало сенсацию. Все как-то прониклись уважением и почтительностью к нему; его ответы и объяснения, за какие дела судили и сажали в Шлиссельбург его и других, стали привлекать все новых слушателей, со вниманием и интересом следивших за его рассказом. Толпа вокруг него все увеличивалась. Получался не то митинг, не то широкая лекция. С этим уж никак не могло примириться начальство: пришлось отвести обратно в башню столь неудобного арестанта, и хитрость таким образом не помогла начальству. Только перед самым выходом партии из ворот взяли вторично М. Н. от нас и, посадив в специально нанятую карету, повезли шагом вслед за партией, направлявшейся на вокзал. Это шествие, наблюдавшееся мною из окна моей камеры, с его факелами, звоном кандалов, шумом и криками, представляло собой, среди ночной тишины, странную и грустную картину.
62


ОТПРАВКА В СИБИРЬ
В марте 1902 года началась отправка студентов в Сибирь отдельными партиями с промежутками по нескольку дней. В один из таких промежутков двинули наконец и нас  —  целый арестантский вагон из одних только политических. Из числа ехавших в этом вагоне товарищей помню: покойного Урицкого, старика Бонч-Осмоловского с сыном, упомянутого уже мною выше бывшего студента Бобкова; фамилий целого ряда других товарищей теперь, к сожалению, не помню. В соседнем вольном вагоне  —  без решеток  — ехали жены и ближайшие родственники некоторых из ссылаемых товарищей, добровольно следовавшие за ними в ссылку.
Сначала путешествие наше было обставлено очень строго, особенно до Урала и, в частности, на Остановках у крупных станций; конвойный офицер свирепствовал вовсю: отдавал конвойным солдатам свирепые, грозные инструкции и распоряжения в смысле всякого рода «тащить и не пущать».
На платформе к окнам нашего вагона не подпускались не только посторонние, но даже, в первое время, и те родственники, которые ехали, как я уже говорил, в соседнем с нами вагоне. Строгости эти однако по мере приближения к Уралу постепенно ослабевали, часто помимо воли конвойного офицера.
Дело в том, что мы с первых же дней всячески противились стеснениям конвойного начальника и шумно протестовали против его мероприятий и в то же время старались избегать каких-либо резких столкновений с конвойными солдатами; мы пытались мирно воздействовать на них путем убеждения и политического просвещения и вообще старались сблизиться с ними. Мы заметили, что они интересовались распеваемыми нами революционными песнями,  —  мы и стали обучать их. в отсутствие офицера этим песням; некоторые стихотворения заучивались ими изустно с наших слов; далее, стали они брать у нас и некоторые книжечки для про-
63


чтения. Параллельно с этим велись у нас и беседы на разные темы, главным образом хозяйственные и политические.
У нас не было оснований быть недовольными своей аудиторией. Пропаганда не была бесплодной: уже начиная с Урала, наши ребята-конвойные с воодушевлением подпевали нам и «Отречемся», и «Вставай, проклятьем заклейменный» и некоторые другие. Занятно было смотреть, как они, стоя вооруженные на посту в вагоне и сохраняя внешнюю свирепость («воинский вид»), с увлечением отчеканивали, например: «царь-вампир пьет народную кровь» и т. д.
Родственников стали не только к окнам подпускать, но даже впускали в самый вагон, в гости к нам, на несколько часов, на полдня,  —  но это уже с разрешения начальника конвоя. Офицер, сопровождавший нас уже по Сибири,  —  откуда-то с Урала и до самого  Красноярска непрерывно,  —  в чине не то подполковника, не то полковника, держался с нами сначала довольно свирепо, но вскоре размяк, стал либеральничать, а в последние дни перед Красноярском стал нас даже выпускать из вагона на прогулку  —  «промяться». Для этого на больших остановках наш вагон отводился куда-то на глухой запасный путь, место сбоку вагона предварительно оцеплялось конвоем, и мы до звонка прогуливались всей партией на свежем воздухе.
Он оказался страстным охотником и, будучи сам сибирякам, большим патриотом Сибири. Как охотник он был большой любитель рассказов о необычайных и удивительных историях из жизни охотников. Как сибиряк он любил прославлять необыкновенные качества сибирского населения, в частности сибирского крестьянина. Слушая его, можно было подумать, что по силе, крепости, выносливости и прочим свойствам сибиряка нет ему равного в мире.
Помню, раза два этот наш конвоир даже обед по телеграфу заказывал для всех нас за счет наших средств, хранившихся у него, что давало нам возмож-
64


ность после долгой сухомятины и бесконечных чаепитий сравнительно недорого и весьма сносно пообедать. В таких случаях едва успевал наш поезд прибыть на соответствующую станцию, как из станционного буфета по направлению к нашему арестантскому вагону плыли на подносах кучи тарелок, вилок, ножей, салфеток и прочей обеденной сервировки, что вызывало немало любопытства и недоумения у публики, толпившейся на платформе.
Но Урал преподнес нам и другого рода сюрприз. В один прекрасный день, когда поезд, выйдя со станции (кажется Златоуст), стал пробираться между вереницами стоящих на запасных путях товарных вагонов, двери последних одни за другими стали внезапно раздвигаться, и глазам нашим представилась преоригинальная и довольно внушительная манифестация, весьма остроумно и удачно организованная: из битком набитых рабочими-блузниками товарных вагонов неслось к нам могучим хором: «Товарищи! Ура!.. Ур-ра!.. Ур-ра-аа!!! Да здравствует...»  —  дальше слов нельзя было разобрать, все сливалось с грохотом все ускоряющего ход нашего поезда; одновременно мелькало в воздухе множество красных флажков и подбрасываемых шапок. Мы отвечали им пением революционных песен и махали чем попало. По мере прохождения нашего поезда двери товарных вагонов так же быстро задвигались, как отодвигались. Эта неожиданная демонстрация произвела на всех нас чрезвычайно бодрое, волнующее впечатление.
В Красноярской пересыльной тюрьме нам пришлось вместе со студентами пробыть довольно долго, что-то с месяц: ждали вскрытия Ангары. Впрочем, некоторая, небольшая часть из подлежащих водворению в Енисейской губернии была разослана на места до этого срока.
Жизнь в Красноярской пересылке протекала очень однообразно, хотя довольно шумно и безалаберно: слишком много народу и притом разнохарактерного было сбито в одну кучу. Известное и притом кратко-
5 Лалаянц 2179 65


временное оживление, и то больше среди студентов, вызвало известие об убийстве студентом Балмашевым министра внутренних дел Сипягина. Вожаки студентов придавали этому событию очень большое социальнореволюционное значение, что и подчеркивалось ими в своих выступлениях на устроенном по этому поводу вечере.
Но вот вскрылась наконец и Ангара, и нас всех двинули из Красноярска дальше к Иркутску: кого в Балаганский уезд, кого  —  дальше, более на восток и на север.
В Балаганск, тогда уездный город Иркутской губернии, я был доставлен, кажется, в начале мая, вместе с некоторыми другими, в том числе студентами. Этот город немногим отличался тогда от обычного сибирского большого села, ну, хотя бы той же Малышевки, расположенной на противоположном берегу Ангары, как раз против Балаганска. Балаганск отстоит от ближайшей железнодорожной станции Тырсти на шестьдесят верст. Но мне предстояло ехать еще дальше, в глубь уезда, на север, верст тридцать  —  тридцать пять от Балагайска, совсем уже в глушь, в некую Усть-Уду, замечательную, как мне сообщили товарищи в Балаганске, обилием сибирской мошкары вследствие сырой и лесистой местности. Это мне было уготовлено пока, так сказать, предварительно, до приговора, вследствие моего плохого здоровья, о чем я уже говорил выше.
На мою просьбу разрешить мне остаться в Балаганске мне было разрешено пробыть в нем лишь неделю, с тем чтобы тотчас после того отправиться «сельским этапом» на место своего временного водворения.
Мысль о побеге из ссылки по прибытии в Сибирь засела мне в голову еще в пути, вопрос был лишь в том, как и когда ее осуществить; конкретного решения еще не было, требовалась некоторая подготовительная работа: знакомство с местной обстановкой, помощь из России и пр. Перспектива быть водворенным в такой дыре, как эта самая Усть-Уда, отстоящая еще дальше от железной дороги, чем Балаганск, совсем не соответ-
66


ствовала поэтому моим планам. Я решил пока что задержаться в Балаганске как можно дольше и всеми мерами противиться отправке меня в назначенное место. Поселившись в одной квартире вместе с одним из ссыльных студентов, товарищем Вайнштоком, человеком в высшей степени симпатичным и серьезно работавшим над своим самообразованием, я перезнакомился с остальной колонией и стал ждать известий из России. Тем временем данная мне неделя уже истекла, я как бы забыл о ней, но исправник к концу второй недели напоминает мне о необходимости уехать. В ответ я ему заявляю, что решил послать прошение в Иркутск, чтобы мне разрешили поселиться в Балаганске или в Малышевке вместо Усть-Уды, и до получения ответа от губернатора не думаю двигаться отсюда. Исправник и слушать ничего не хочет, предлагает мне прошение немедленно составить и передать ему; он сам его, со своим заключением («вполне благоприятным!»), в тот же день отправит, но чтобы я завтра же утром отправился в путь: «велю дать великолепную лошадь и повозку, а десятский будет вам в пути прямо нянькой, а не конвоиром!».
Однако это меня не соблазняет. Завязывается горячий спор. Наконец он предлагает послать официальную телеграмму на мой счет. Отказываюсь: много ли скажешь в телеграмме, а необходима подробная мотивировка... Тем временем присутствие начинает наполняться студентами, забежавшими по разным своим делам. Узнав, в чем дело, молодежь хором убеждает меня: «Плюньте вы на это дело, чего с ним спорить, живите здесь, и все тут!». Исправник в отчаянии разводит руками.
Часа через два захожу опять в полицию и подаю исправнику чисто переписанное прошение об оставлении меня в Балаганске до приговора, с просьбой переслать его в Иркутск губернатору. Опять происходят между нами довольно долгие пререкания, каждый настаивает на своем; исправник явно нервничает, но угроз пока избегает и прошение мое он все же принимает.
67


Дальше события развертываются удивительно быстро и удачно: по возвращении домой получаю телеграмму откуда-то с Урала  —  не то из Уфы, не то из Екатеринбурга, якобы от жены,  —  помнится, такого содержания: «Еду, встречай Балаганске». Вечером того же дня ко мне заходит мой старый знакомый, товарищ по работе в Екатеринославе еще в первый период, Михаил Франкфурт, попавший в ссылку по другому делу задолго до меня и проживавший в то время в Балаганске. И вот он таинственно сообщает мне, что к нему приезжал по поручению иркутской организации товарищ и привез для меня деньги, паспорт и необходимую одежду, что товарищ уже уехал обратно, а привезенное находится у него... Отлично! дело было ясно. Подумав, решаем, по моему настоянию, что Михаил, лично оставаясь в курсе дела, никакого участия в дальнейшем не принимает, дабы не навлечь впоследствии на себя ни малейшего подозрения. Оставшись один, я в конце концов принимаю такое основное решение: привлечь к делу кое-кого из самых надежных в смысле конспирации студентов и для этого перво-наперво поделиться кое в чем с моим славным сожителем  —  товарищем Вайнштоком. Обсудив в ту же ночь все как следует, решаем мы с ним так: кто-то пускает мысль среди скучающей студенческой молодежи отправиться пешком на недельку целой компанией на охоту за дичью куда-то за окрестные сопки1, верст за сорок  —  пятьдесят, под конец якобы и меня это соблазняет, и, присоединившись к ним, я тоже от нечего делать «отправляюсь на охоту». В план этот должны быть посвящены еще только два человека  —  из числа товарищей Вайнштока. Остальная компания, отправляющаяся на охоту, ничего не должна знать, так же как и вся местная ссылка. Решив с утра же приступить к осуществлению намеченного плана, тотчас же ложимся и засыпаем сном праведников.
Но вот наутро, едва успели мы подняться, неожи-
1 Название невысоких гор Сибири, покрытых зеленью.
68


данно является десятский из Малышевки и просит меня, по требованию старшины, явиться в волостное правление. Отправляюсь. В волости мне объявляют, что накануне получено распоряжение исправника отправить меня сегодня в Усть-Уду, а посему просят меня собираться в дорогу, а пока они будут составлять пакет, приготовлять повозку и пр. Я заявил, что распоряжение я выслушал, принимаю его к сведению, но что должен переговорить с исправником, а они пусть делают пока свое дело.
Дома, условившись обо всем с Вайнштоком, отправляюсь к исправнику. Заранее напускаю на себя возмущенный вид и держу в руках полученную накануне телеграмму. Предъявив ему последнюю, я с первых же слов перехожу в наступление, говорю, что никак не ожидал с его стороны такого шага, что он, очевидно, непременно хочет добиться скандала и т. п., и все это из-за какой-нибудь лишней недели! Исправник явно смущен, в особенности телеграммой; начинает оправдываться, что он бы и рад и т. д. и что теперь конечно, раз телеграмма...
На улице уже встречаются студенты; они направляются в наш балаганский «универмаг»  —  лавку Щелкунова и Метелева  —  запасаться разною снедью, папиросами, порохом, дробью. «В чем дело?» спрашиваю. «Да вот собираемся на охоту... хотим завтра же с утра, чуть свет... Хотите с нами? Веселее будет...»  —  «Куда же мне,  —  говорю,  —  я не охотник».  —  «Эка важность, мы тоже не все охотники, так пошляемся, осмотрим окрестности»...  —  «Гм, как же это так, неожиданно. Надо подумать...»  —  «А чего там раздумывать-то, валите, и все тут!».
Через несколько часов целая толпа студентов вваливается в полицейское управление  —  взять разрешение на отлучку этак дней на семь-восемь После долгой торговли исправник наконец соглашается выдать письменные разрешения лишь на три дня, согласно уставу, и сверх того разрешает  —  неофициально «опоздать» возвращением на день, на два, но не больше. Ладно, дого-
69


ворились. Тут же вдруг, заметив среди студентов и меня, удивленно и шутливо спрашивает меня: уж не на охоту ли я тоже собрался? Получив утвердительный ответ, исправник недоумевает: «Да как же так, ведь вам тут семью надо встречать?»  —  «Вот именно, чтобы как- нибудь скоротать дни томительного ожидания. Не беспокойтесь, уж я-то вернусь во-время, не опоздаю».  — «Ну, ну, как знаете...».
Остаток дня и вся ночь у нас уходят на разного рода приготовления... «тоже на охоту». Вайншток оказался недурным цирюльником. Он придал, моей физиономии, умышленно приведенной до того долгим небритием в достаточно дикообразное состояние, вполне цивилизованный вид. Между прочим, из осмотра привезенных мне вещей и документов выясняется, что мне предстоит превратиться в ветеринарного врача, да притом в «правительственного»; об этом ясно свидетельствовали также и форменная фуражка с кокардой и такая же тужурка с кантами, светлые пуговицы с орлами и все такое прочее.
Кстати скажу тут же, как все это было доставлено мне. Подробно об этом я узнал лишь впоследствии из беседы со старым моим добрым знакомым  —  товарищем Шестерниным Сергеем Павловичем1. Мысль об устройстве мне побега из Сибири возникла в Саратове, где проживала в то время моя жена (ныне Кулябко П. И.), и была поддержана Самарой (где находилась тогда главная искровская организация) и Воронежом, работавшим в тесном контакте с Самарой. Когда удалось раздобыть все необходимое  —  паспорт, деньги, вещи и пр., а также адреса и явки, то возник вопрос, как все это переправить благополучно ко мне. Ясно было одно: что послать все это добро по почте было бы весьма легкомысленно. Стало быть, кто-то должен повезти. Но тогда  —  кому поручить? Нужен был человек чистый, солидный и вполне свой. Выбор пал на С. П. Шестернина, который служил
1 Старый большевик,
70


в то время городским судьей в Бобровске (Воронежской губернии) и был связан с рядом товарищей из воронежской организации. С. П., обдумав все дело, принял на себя данную миссию. До Иркутска, как предполагалось, ему ехать не пришлось: в Красноярске его отговорила местная организация, которая сочла это неудобным и сама взялась доставить все в Иркутск. Последний же свой этап, Иркутск  —  Балаганск, вещи совершили уже с помощью иркутских товарищей, связанных с М. Франкфуртом. А С. П. на обратном пути должен был устроить мне в некоторых городах по дороге «убежища», или «островки спасения», на случай, если бы я заметил по пути что-либо подозрительное.
ПОБЕГ ЗА ГРАНИЦУ
Согласовав свой отъезд со временем отхода поезда, я и мои товарищи еще до рассвета двинулись в Малышевку со всеми вещами. Как нарочно, разбушевавшаяся за ночь Ангара порядком-таки мотала нашу лодочку, и минутами казалось, что не добраться нам до противоположного берега.
Мы подняли со сна одного из малышевских ямщиков, ни о чем до того не предупрежденного и мирно храпевшего у себя на печи, быстро с ним договорились насчет условий и тут же велели ему приготовиться в дорогу. Его добрая хозяйка проворно взялась за самовар и прочие приготовления.
Не прошло и часа, как все уже было готово. Сердечно попрощавшись с Вайнштоком (остальные двое товарищей простились со мной еще на берегу), я покатил на станцию Черемхово, а он двинулся на другой конец села, где, как условились, должна была собраться к этому времени вся наша охотничья компания...
Рассвет застал нас с ямщиком уже далеко-далеко за селом. Великолепное, безмолвное утро!
Маршрут был у меня таков: со станции Черемхово до Красноярска  —  на почтовом поезде; к отходу его на-
71


до было поспеть во что бы то ни стало, но и приехать туда не очень-то рано. Из Красноярска, пересев на сибирский экспресс, ехать до Самары, оттуда на пароходе до Саратова и далее через Вильну за границу.
До Красноярска все прошло совершенно гладко. Здесь предстояло мне пожить сутки в ожидании экспресса  —  он ходил тогда лишь два раза в неделю между Москвой и не то Читой, не то Владивостоком и останавливался в пути лишь на самых крупных станциях. В его состав входили для пассажиров лишь два вагона первого класса, один первого-второго (микст) и один второго класса. Остановившись в Красноярске в какой-то гостинице, я на другой день вечером окончательно преобразился в «правительственного ветеринара» и двинулся на вокзал ко времени прихода поезда. Открывается касса, вот-вот должен подойти экспресс. Но... вот горе! билетов не продают: Иркутск сообщил, что все места уже заняты. Гм... перспектива проторчать еще три дня в Красноярске совсем не входит в мои планы, да еще без всякой гарантии, что и тогда не повторится та же история. Ехать же с почтовым  —  опасно так тихо подвигаться по Сибири... Как быть, чорт возьми!? Тем временем поезд загромыхал и остановился уже у станции. В отчаянии я снова бросаюсь к кассе; там советуют обратиться к начальнику поезда, так как единственно он, может быть, что-нибудь придумает. Бросаюсь отыскивать начальника поезда. Нашел! Так и так, говорю, необходимо во что бы то ни стало... иначе  — крупные неприятности. Начальник пожал плечами, развел руками  —  «собственное место уступил уже одному господину». Раздается звонок. Я все же настаиваю и буквально цепляюсь за него, чтобы не удрал от меня. Моя кокарда и прочие атрибуты, по-видимому, производят на него некоторое впечатление. Чтобы как-нибудь отвязаться от меня, он приводит «убийственный» довод: «Не могу же я посадить вас в вагон-ресторан? Вы сами откажетесь от такой чести» (откажусь! когда я готов ехать хоть на крыше!!). Я моментально изъ-


являю свою готовность ехать даже в ресторане. Начальник не унимается: ресторан закрывается в час ночи, и до того он никому не может разрешать там укладываться спать... Пустяки, раньше двух часов все равно я никогда не ложусь спать... Второй звонок... «В таком случае вам все же придется купить полный билет, а уж денька через два только я сумею перевести вас в купе, когда...»  —  «Я готов,  —  перебиваю его,  —  но ведь поезд может уйти, пока я беру билет». Он снисходительно улыбается моей простоте: поезд без него не уйдет, а он еще на платформе... Наконец все готово; поезд помчался дальше  —  и я еду!!
Дальнейшее путешествие мое в экспрессе совершается без всяких препятствий. В связи с моим положением «Правительственного ветеринара» мне приходится в дороге быть все время начеку в беседе со своими случайными спутниками. Однако через день или два я уже вполне спокойно разыгрываю свою новую роль, тем более, что мои соседи по купе, куда я, действительно, попал из «своего» ресторана, кажется, через сутки, оказались людьми, не имевшими ни малейшего отношения к ветеринарии и вообще к медицине: со мной в жупе оказались генерал, возвращавшийся с Дальнего Востока, где ему «сильно наскучили глупые япошки», писатель-беллетрист, ездивший в Сибирь, главным образом полюбоваться «священным Байкалом», и наконец какой-то довольно крупный чиновник министерства внутренних дел, возвращавшийся из командировки в Иркутск. Последний под конец так расчувствовался, что предлагал, если только я пожелаю, устроить меня на хорошей должности в самом Петербурге, так как он хорошо знаком с товарищем министра; дает мне тут же свой адрес. Я, разумеется, рассыпался в благодарностях и сказал ему, что по всей вероятности воспользуюсь его любезным предложением. Все трое ехали дальше  —  кто в Москву, кто в Питер, и по прибытии нашем в Самару мне пришлось, покидая поезд, «дружески» с ними попрощаться.
73


Самара за последние восемь лет, как я уехал из нее, или, вернее, как «меня уехали» оттуда, мало изменилась, но это лишь наружно; в подпольи жизнь кипела, невидимому, вовсю: здесь был, как вскоре я узнал, штаб молодой, полной жизни, русской искровской организации, тесно связанной с редакцией «Искры», в частности с В. И, Лениным и его ближайшими товарищами.
В Самаре я пробыл что-то около суток. Встретила там меня Мария Ильинична Ульянова, которая дала мне дополнительные необходимые указания, инструкции и пр. по части дальнейшего следования до границы и за границей; она же устроила меня на ночевку где-то, помнится на даче под Самарой, у своих хороших знакомых. Больше там, кажется, ни с кем не встречался, по чисто конспиративным соображениям.
В Саратове, куда я приехал на пароходе из Самары, чтобы встретиться там с женой и дальнейший путь совершать уже совместно с ней, пробыл я недолго. Я успел однако на всякий случай переоблачиться в «вольный» костюм, и чуть ли не в тот же день направились мы оттуда вместе с Прасковьей Ивановной прямо в Вильну. Не только в поезде, но и в самой Вильне мы с П. И., из предосторожности, решили держаться отдельно друг от друга. Поэтому вскоре по прибытии нашем на явочную квартиру нас развели по разным квартирам «на стоянку», пока соответствующая организация не подготовит нам «границу», то есть нелегальную переправу через границу.
В то время этим делом ведал Бунд, а именно его союз щетинщиков. Щетинщики с этой целью держали связь с контрабандистами, которые и переправляли через границу, в обе стороны, людей, литературу и пр. Я, разумеется, не хочу сказать, что этим делом занимался в те времена исключительно союз щетинщиков и даже Бунд в целом, вероятно действовали и другие организации.
На мою долю выпало с явки направиться на ночлег к некоему Гершуни  —  брату известного террориста, чле-
74


на «Боевой организации» партии социалистов-революционеров. Сам же этот Гершуни  —  по профессии врач  — считал себя достаточно чистым с точки зрения охранки, но полагал, что слежка за ним все же имеется, а посему считал свою квартиру не совсем безопасной для меня в смысле пребывания, особенно для ночевок там. Кроме того, получив наконец после долгих хлопот разрешение на поездку за границу, он собирался как раз в эти же дни двинуться в дорогу. Предоставив мне самому окончательное решение вопроса, он тут же выразил готовность, если я пожелаю, тотчас же найти квартиру, хозяин которой, он уверен, не откажется принять меня как гостя на неопределенное время, а в смысле благонадежности  —  лучше, пожалуй, и не найти во всей Вильне: инспектор еврейских училищ, сам еврей, правительственный чиновник  —  редкий случай! Я дал немедленно свое согласие. Предоставив мне всякую телесную и духовную пищу на время своего отсутствия, мой доктор тотчас же отправился к своему приятелю.
Через час возвращается торжествующий и со смехом передает презабавную историю. Заехав к своему приятелю проститься перед отъездом за границу, он с досадой рассказывает ему, между прочим, какое нелепое совпадение обстоятельств у него получилось: приехал-де сюда сегодня, к великой его радости, на день, на два старый университетский товарищ, у которого какое-то дело здесь в суде, в опекунском совете, что-ли, и вот он лишен возможности  —  чорт возьми совсем!  —  из-за этого отъезда предложить ему поселиться у себя, тогда как... Приятель, не дав договорить фразу, вдруг схватывает его руку: «Послушайте, а что если попросить вашего товарища поселиться у меня на эти несколько дней, которые нужно будет ему провести у нас в Вильне? право, а? согласны?»  —  «Н...  не знаю,  —  говорю,  —  вряд ли согласится... Он, знаете, немножко диковат в незнакомом обществе: страшно стесняется, да и вам все-таки беспокойство...»  —  «Да что за ерунда!
75


Ведь я сейчас один-одинешенек  —  семья вся на даче, я здесь еще почти месяц должен проторчать из-за службы, кроме прислуги никого нет, скучища... Да он будет здесь полным хозяином, я ничем решительно не стесню: только и будем видеться, что за обедом да за чаем; у меня тоже весь день занят... Что за охота селиться где- то там в гостинице? Право, уговорите его. Я буду только чрезвычайно рад этому... Непременно привозите его сегодня же вечером ко мне с вещами!..».
Как «застенчив» я ни был, «уговаривать» меня все же пришлось доктору недолго. К вечеру покатили к гостеприимному чиновнику. Уже по дороге Гершуни мне случайно сообщает, что он в разговоре с знакомым назвал меня юристом. «Ничего?»  —  спрашивает меня.  — «Как юристом? Я же ветеринар!». Гершуни смутился. «Ну да ладно,  —  говорю,  —  юрист  —  так юрист, сойдет как-нибудь,  —  успокаиваю я его.  —  Хорошо, что предупредили».
Хозяин встретил нас весьма радушно. За столом был весьма любезен и предупредителен, даже чересчур; не раз благодарил Гершуни за успех порученного ему дела и горячо жал ему руку.
В дальнейших беседах наших в тот вечер и на другой день он успел, между прочим, сообщить мне, что он очень не любит разных там социалистов: пустые они какие-то люди, болтуны, и в то же время он считает очень опасным иметь с ними какое бы то ни  было соприкосновение и т. п. Заметив однако из редких моих реплик и по выражению моего лица, как мало интересуют меня подобные вопросы, он наконец спохватился: «Впрочем, я вижу, вы совсем далеко стоите от этого мира; поговорим лучше о чем-нибудь другом, шут с ними, с этими заговорщиками...».
Как-то за столом, немного помявшись, мой любезный хозяин заговорил однажды о том, что он хотел бы меня немного «поэксплоатировать», как юриста, для одного маленького личного его дела. («Вот оно,  — подумал я.  —  Ну подвел же меня этот Гершуни»): вот
76


уже несколько лет, как один из здешних Жителей, человек вполне состоятельный, сына которого он подготовил в гимназию, не платит ему условленного гонорара. Конечно его интересуют не деньги совсем: он не нуждается в них, а так просто, принципиальный вопрос: может ли он взыскать судом причитающуюся ему с должника сумму? Собрав все свои «юридические» познания, я ответил ему, что может, если на суде сумеет доказать все то, что он мне сообщил об этом. На это он тотчас же храбро заявил, что сумеет вполне. Тогда я ему посоветовал подать оплаченное гербовым сбором исковое прошение судье по месту жительства ответчика и ждать вызова на разбор дела; в прошении обязательно указать сумму иска, адрес и пр. Все эти мелочи  —  форму и т. п.  —  ему укажут охотно (!) в канцелярии судьи (я до сих пор не уверен, ладно ли все это я наговорил ему). Хозяин был совершенно растроган столь мудрой моей консультацией, горячо благодарил и несколько раз воскликнул: «Ведь вот, как это просто! Что значит специалист!». Выражение лица при этом у него было такое, что заяви тут ему кто-либо, что перед ним сидит не юрист, а доподлинный самозванец, он стал бы лезть на стену, доказывая, что я один из лучших цивилистов в мире!
Когда пришло время двигаться дальше, мой хозяин, видимо, был весьма огорчен, что я так мало гостил у него и что из-за службы он лишен возможности проехать со мной на вокзал провожать меня...
Из Вильны нам пришлось еще куда-то проехать по железной дороге, кажется в Суваки, откуда нас в тот же день, еще засветло, повезли уже на простой таратайке в какую-то деревушку или местечко, расположенное совсем близко от границы. Там нас  —  меня и П. И.  —  сдали наши возчики, каких-то два парня, весьма веселых и без устали трещавших между собою по- еврейски, контрабандисту  —  человеку неопределенной наружности и национальности, говорившему на нескольких языках, но одинаково скверно на всех.
77


Дело было уж к вечеру, спускались сумерки. Наш хранитель-контрабандист, в руки которого перешла наша ближайшая судьба, очень долго нам что-то толковал. Из его объяснений, изложенных с помощью его лингвистической смеси, мы наконец уразумели: 1) что переход границы в эту ночь никак невозможен и что поэтому до утра придется пробыть здесь, в ожидании смены цепи часовых; 2) что оставить нас на ночь у себя в помещении он не может, так как это было бы очень опасно для нас, ибо ночью обычно проходит патруль и почти всегда осматривает квартиры с целью захватить все незаконное, в том числе и возможных беглецов; 3) что до рассвета нам придется поэтому пробыть в его хлевушке вместе со свиньями. Он предупредил нас при этом, что огня нам туда, тоже из предосторожности, дать не может, курить должны очень осторожно, а говорить между собою лишь шопотом, чтобы извне не было ничего заметно, и что наконец 4) дверь он замкнет на замок снаружи.
Действительно ли все эти меры были так уже необходимы, или он немного потешался над нашей неопытностью  —  судить не берусь; нам тогда ничего не оставалось, как покорно подчиниться его «директивам». Впрочем, нужно отдать ему справедливость: до водворения нас в хлев он пригласил нас спокойно поужинать у него в квартире  —  «по-человечески», так сказать.
Оно бы конечно ничего все это, ведь свинья тоже «тварь божья», тем более, что иногда двуногие бывают куда хуже своих четвероногих собратьев... Смущал нас немного особый «уют» этого помещения: дело в том, что мы с П. И., не имея при себе никаких личных документов, решили взять перед европейцами своим сравнительно приличным нарядом и посему не то в Вильне, не то в Сувалках переоделись, придав себе вполне культурный европейский вид; я, например, помню, надел на себя крахмальную манишку, галстук, а П. И.  —  шляпу, перчатки и пр. И вот этаким джентльменам вдруг говорят: пожалуйте ночевать в хлеву!
78


Ну, вот, наконец мы вселились; захлопнулась дверь, щелкнул замок. Сначала тихо, но вскоре свиньи  —  малые и большие  —  начинают выражать, невидимому, свое недовольство появлением у них столь неожиданных гостей: подходят, хрюкают, визжат... В конце концов однако постепенно все успокаиваются. Лишь один громадный боров почти всю ночь не оставляет нас своим вниманием, подходит близко-близко, как бы справляясь каждый раз, живы ли мы, удобно ли нам. Очень надоедал нам. Уж не знаю  —  то ли страдал он вообще бессонницей, то ли больше других был возмущен нашим вторжением в его обитель, во всяком случае он так же, по-видимому, провел эту ночь без сна, как и мы. А нам, действительно, было не до сна. Время тянулось безобразно медленно. Но вот в самую глубокую полночь послышались откуда-то издалека смутные голоса и шум шагов. Мы, натурально, насторожились. Голоса заметно приближаются; по размеренному топоту ног и некоторым другим звукам можно было догадываться, что это идут именно патрульные; шаги, видимо, направлялись к квартире нашего хозяина; затем на короткое время все затихло, только наш несносный боров продолжал напоминать о своем существовании и как бы философствовал: хрюкаю  —  стало быть, существую.
Но вот опять шум, говор, среди которого слышен и голос хозяина; слов однако не разберешь. Вдруг явственно доносится до нас недалеко от двери грубовато-строгий голос: «Эго что, кладовка ваша?»  —  и тотчас же предупредительно-ласковый голос нашего хозяина: «Нет, это хлев у меня, там свиньи находятся... (гм, гм, чорт возьми, каково это нам слушать!!) хотите  —  открою?», на что последовал уже у самой нашей двери презрительно-небрежное: «Не надо», брошенное на ходу. Легко представить, что мы переживали при этом диалоге. Даже боров, затаивший было сначала дыхание, как раз в подтверждение слов хозяина так захрюкал, что у начальства и капли сомнения не могло
79


остаться, кто именно там находится. Что ж, быть мо¬
жет, своим опасением мы, хоть отчасти, обязаны и
ему...
Едва забрезжил рассвет, как наш проводник, открыв дверь, предложил нам итти спокойно, без всяких вещей, к границе, неизменно следуя за ним на некотором расстоянии и не смущаясь ничем на пути.
Последние слова, как оказалось вскоре, были не лишни. Шли больше межой, меж хлебами, минут  так десять-пятнадцать; вдруг, словно из земли выросла, показалась слева у дороги серая шинель со штыком; мы было смутились, но, памятуя инструкцию нашего проводника, продолжали итти вперед; поровнявшись с часовым, мы услышали, как он, добродушно улыбаясь, сказал нам вполголоса: «Ничего, ничего, можно...». Вот наконец мы у «черты»  —  на берегу узенькой речушки, по ту сторону которой уже Германия (Пруссия). Проводник негромко свистнул, и через минуту с противоположной стороны, из-за прибрежных кустов, показалась лодка с гребцом. Садимся в лодку  —  и еще несколько минут и... мы уже за границей! Просто и быстро.
Это было в конце июня или в начале июля 1902 года; городишко или село, куда мы попали, называлось, кажется, Сталюпенен или что-то в этом роде. Нас отвели тут же недалеко в какой-то дешевенький трактирчик или столовую, впрочем вполне скромную и чистенькую; дали возможность пообчиститься и вообще привести себя в порядок и хорошенько подкрепиться. Тем временем наш проводник и двое «немецких» парнишек отправились в Россию за нашими вещами, и через какой-нибудь час, когда мы с П. И. еще благодушествовали за завтраком, последние были нам доставлены в полной сохранности. После еды и небольшого отдыха мы отправились осматривать «город»  — первое заграничное населенное место. А после обеда по железнодорожной ветке отправились в Кенигсберг и уже здесь сели на поезд, помчавший нас «nach Berlin».
80


Из Берлина взяли курс на Цюрих, где мы должны были повидаться с П. Б. Аксельродом и некоторыми другими товарищами и описаться с Владимиром Ильичем.
Вся эта часть пути в общем прошла для нас вполне благополучно, если конечно не считать тех мелких затруднений и курьезов, которые, естественно, нам пришлось испытать, впервые попав за границу, при скудном нашем запасе знаний разговорного немецкого языка.
Так, однажды утром из разговоров соседей разобрали, что подъезжаем к Мюнхену и что там будет большая остановка. Ну, думаем себе, уж наверное минут пятнадцать-двадцать простоим, надо кое-чем съестным запастись. Но, увы, тут же узнаем, что немецкое «большая» в данном случае означает минут пять-шесть. Делать нечего, покажем немцам, что мы тоже умеем быть проворными. Едва успел поезд остановиться, как я, оставив жену в вагоне, ринулся на вокзал. Вокзал громадный, с непривычки кажется каким-то запутанным, бегаю, волнуюсь.
Ну, вот и буфет. Торопливо покупаю все нужные мне припасы и лечу обратно на платформу. Но... что это такое? Платформа та же, и поезд стоит, но доступ к нему прегражден. Думая, что посадка уже кончилась и я опоздал, я всячески словами и жестами стараюсь объяснить немцу, ограждающему проход, что я еду с этим поездом, что в вагоне осталась моя жена, показываю ему наши билеты. Взглянув на билеты, немец спокойно буркнул что-то и опять стоит, как пень. В эту же минуту поезд без всякого звонка (как уж у них принято) тронулся с места. Я в отчаянии... Но вот, видимо, немец сжалился надо мной и стал быстро и отрывисто мне что-то объяснять, указывая на мои билеты и на вокзальные часы. Понял я наконец кое-как.
Оказывается, платформа эта (как и другие, впрочем, переходит, что называется, «из рук в руки»: наш поезд, подходя к станции, вытеснил какой-то другой
6 Лалаянц 2179 81


и затем, в свою очередь, уступил место другому перед его отходом, чтобы снова после него самому вернуться на это место. И действительно, едва успел тот убраться, как снова подошел наш поезд, и немец на этот раз величественно пропустил меня к нему вместе с толпой других, вполне спокойных пассажиров. Нечего и говорить, что П. И. волновалась не меньше меня, пока не сообразила, в чем дело. Зато тем вкуснее показался нам тот обильный завтрак, который я так «героически» раздобыл на мюнхенском вокзале.
По прибытии в Цюрих мы направились, согласно данной нам в Самаре «инструкции», прямо к старику Аксельроду. П. Б. принял нас весьма тепло и просто, чисто по-товарищески, так что у нас быстро как-то рассеялось то чувство неловкости и стесненности, которое нам, естественно, приходилось испытывать при знакомстве с заграничными стариками  —  членами группы «Освобождение труда». С самого начала и во все время нашего пребывания там он проявлял большую заботливость и внимание по устройству нас в Цюрихе. Но прожили мы здесь все же очень недолго: что-то недели две или три, не больше.
Из товарищей, проживавших там в то время, я помню Носкова1 и Цилю Зеликсон2, впоследствии Бобровскую. Кроме того я там встретил, в лице зятя Аксельрода, того самого рабочего  —  товарища Абрама (Гуревича), который ровно десять лет перед тем, в 1892 году в Нижнем, будучи тогда сам там поднадзорным после Крестов, свел меня с кружками рабочих Сормова и мастерских пароходства Курбатова. Теперь он был активным искровцем и членом заграничной Лиги революционной социал-демократии.
У П. Б. Аксельрода же тогда состоялось впервые и наше знакомство с Г. В. Плехановым. Он как раз тогда
1 Выбран на втором съезде членом ЦК, после стал примиренцем. В годы реакции покончил с собой.
2 Зеликсон-Бобровская, старая большевичка.
82


возвращался, не помню откуда, к себе в Женеву и по дороге заехал повидаться с Аксельродом.
Плеханов показался нам при этом первом знакомстве несколько сухим, сдержанным, я бы сказал  —  не столь чутким и отзывчивым, не столь простым, как Аксельрод, но зато он был несравненно живее, бодрее и интереснее (об остроумии нечего и говорить), особенно когда разговор шел на темы не личного, а общественного характера.
Еще до отъезда нашего из Цюриха там стало известно об удачном побеге из киевской тюрьмы целой группы (человек одиннадцать) искровцев: Литвинова, Пятницкого, Бобровского, Баумана и других, которые, благополучно перебравшись за границу, рассеялись по разным городам Европы. Некоторые из них скоро появились в Цюрихе.
Сколько-нибудь долго оставаться в Цюрихе мы однако не предполагали: слишком глухим, монотонным и скучным показался он нам с самого начала нашего приезда. Правда, чуть ли не с первого же дня нас обильно снабдили всевозможной революционной литературой, главным образом искровской, и нам хотелось возможно скорее ознакомиться и усвоить ее: ведь я, например, больше чем два года был оторван от вольной жизни,  —  но все же нам хотелось перебраться в другое место, где сильнее чувствовался бы пульс жизни, где была бы живее связь с Россией. Да и в материальном отношении нам тут не представлялось никаких перспектив, между тем это был для нас вопрос тоже весьма и весьма существенный. Но вот  —  куда? Хотелось бы конечно съездить в Лондон, повидаться с Владимиром Ильичем, а может быть и остаться там, да далёко, особенно вдвоем...
Ленин, собственно, тоже полагал, что я, по приезде за границу, направлюсь в Лондон. Это видно из его письма к Аксельроду от 19 августа (нового стиля) 1902 года в ответ на телеграмму последнего о прибытии моем в Цюрих, начинавшегося так: «Дорогой П. Б.
83


Сию минуту получил телеграмму, что Колумб у вас. Тысячу приветов старому другу! Прилагаю ему письмо1. Он, вероятно, отдохнет и осмотрится несколько у вас, а уж затем к нам, вместе с Б. Н. (Носковым)?»2.
В конце концов пришлось выбрать Женеву. Я уже не помню теперь, какие именно соображения окончательно заставили нас остановить свой выбор именно на этом городе. Думаю, что одной из главных причин, повлиявших на это решение, было возможное переселение в более или менее близком будущем редакции «Искры», а стало быть и Ленина, из Лондона в Женеву, которая являлась в то же время и резиденцией Плеханова  —  этого хребта группы «Освобождение труда»; далее, нахождение там собственной типографии этой группы; наконец наличие громадной колонии русской учащейся молодежи, над которой можно было бы с известной пользой поработать, и пр.
В Женеве нам быстро удалось, благодаря содействию Плеханова и некоего социал-демократического депутата швейцарского парламента Сига, достать себе permis de séjour (разрешение на жительство), и я начал с того, что засел за изучение партийной и прочей литературы, накопившейся за последние два года, чтобы возможно скорее войти в курс жизни.
Перед отъездом из Балаганска товарищ Вайншток очень просил меня непременно сообщить ему об исходе моего путешествия, и я в свою очередь интересовался, не будут ли предприняты властями какие-либо репрессии против тех или иных товарищей в связи с моим побегом. Поэтому, устроившись в Женеве, я в первые же дни постарался удовлетворить его желание  —  послал по условленному адресу письмо с некоторыми невин-
1 Ни этого письма В. И., ни каких-либо других писем его ко мне и вообще писем, адресованных мне, к сожалению, у меня не сохранилось.  —  И. Л.
2 Приведенная в тексте цитата из письма В. И. Ленина к П. Б. Аксельроду взята мною из Ленинского сборника IV, стр. 155.  —  И. Л.
84


ными подробностями этого путешествия. В ответ получил от него довольно веселое послание, где, между прочим, сообщалось, как исправник сначала растерялся, обнаружив мое исчезновение, повторял все: «А ведь какой казался серьезный, солидный человек, и вдруг решился на побег!», а затем, рассвирепев, воскликнул: «Ну, решил бежать, приди, так и скажи: хочу бежать... Слова бы не сказал, беги, чорт с тобой!.. А то телеграмму какую-то показывал, жену, говорил, ждет, прошение подавал...». А затем, вновь обращаясь к Вайнштоку и другим: «Вы ответите за это. Ведь вы устроили ему побег, на охоту взяли с собой...». Ему ответили, что на охоту с ними я совсем не ходил. «Как не ходил!? Ведь он же вместе с вами просился у меня!». Отвечают: «Да, просился и даже совсем собрался, а в последние минуты захандрил что-то, отказался итти с нами и остался дома. Вероятно где-нибудь здесь у товарищей гостит, чтобы не скучать одному у себя на квартире».  —  «Как? вы думаете, он еще здесь, не бежал?!».  —  «Вероятно, здесь, куда же ему деваться? Подождите поднимать тревогу-то...».
Разговор происходил спустя уже семь дней после моего исчезновения из Балаганска!!


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ПЕРЕД ВТОРЫМ СЪЕЗДОМ ПАРТИИ
Я говорил, уже какие соображения и обстоятельства заставили меня по приезде за границу поселиться в конце концов в Женеве. В те годы в Женеве жила масса русских всех возрастов и всех направлений и взглядов, начиная от радикально-демократических и кончая эсеровскими анархическими и социал-демократическими элементами. Преобладала конечно молодежь, преимущественно учащаяся, социалистически-революционно настроенная. Обилие русских (точнее  —  россиян) придавало даже особый отпечаток всему городу, и «русские» (сами швейцарцы-женевцы валили всех выходцев из России, независимо от их национальности, в одну кучу  —  «русские»), раз попав в Женеву, действительно вскоре начинали чувствовать себя «как дома». Недаром некоторые шутники предлагали переименовать Женеву в «город Женевск, Швейцарской губернии». В самом деле, где бы вы ни шли по городу или в окрестностях его, всюду могли встретить толпы людей, оживленно и шумно болтающих или спорящих между собою по- русски. Это и другие подобные «расейские» привычки делали то, что многие из нашей рядовой эмиграции даже не испытывали необходимости научиться иностранному (французскому) языку, чтобы объясняться с местным населением. С другой стороны, уже в то время именно Женева становилась наиболее крупным и оживленным центром русской заграничной политической жизни по сравнению с другими европейскими городами,
86


Итак, я в Женеве. Предстояло ознакомиться возможно полнее и подробнее с новейшей русской политической литературой, в частности и главным образом с «Искрой» и «Зарей»  —  с их направлением и взглядами по вопросам программы, тактики и организации нашей партии. К этому времени уже была издана и получила широкое распространение книжка Ленина «Что делать», а незадолго перед моим приездом был опубликован проект программы партии, разработанный редакцией «Искры» и «Зари».
Книжка Ленина «Что делать», десятка два вышедших уже номеров «Искры», две книжки журнала «Зари» и некоторые другие вещи и наконец упомянутый проект партийной программы «Искры» и «Зари», с одной стороны, с другой  —  довольно частые беседы с Плехановым на разные темы и переписка с Лениным дали мне, до этого оторванному от живой жизни в продолжение более чем двух лет, возможность в сравнительно короткий срок освоиться с положением дел, ознакомиться детально с направлением «Искры» и ее взглядами по вопросам программы, тактики и организации.
К этому времени издание «Рабочего дела» с его «Листками» уже фактически прекратилось; попытка Акимова с Мартыновым воскресить его в виде какого-то органа  —  что-то вроде «Красное знамя» или «Наше знамя», что ли, хорошенько не помню  —  тоже потерпела неудачу: вышли два  или три номера, кажется, и наши «экономисты» в этом смысле остались «безработными». Это ли обстоятельство или обида какая на Ленина за его «Что делать» (за главу, например, «Как Мартынов углубил товарища Плеханова»), только долго Мартынов не мог тогда успокоиться. Он не упускал ни одного случая, чтобы в своих выступлениях на рефератах снова и снова не уделить должного внимания Ленину. Большей частью его речи обычно начинались: «Ленин в своей книжке «Что делать»... В конце концов публика так привыкла к, этому, что бывало только успеет он медленно произнести: «Ленин», как кто-нибудь
87


из слушателей спешил громко подсказать: «в своей книжке «Что делать», чем вызывал добродушный смех аудитории.
К описываемому времени (осень и затем зима 1902 года) в России стало сильно расширяться массовое революционное движение рабочих в крупных городах и фабрично-заводских центрах, и особенно на юге, рабочее движение принимает под руководством местных социал-демократических комитетов и организаций все более политический, организованный характер. Знаменитые ростовские забастовки, происходившие в ноябре того года и превратившиеся в длительные, массово-политические митинги-демонстрации, представляли собою явление, по своим размерам и выдержанности не имевшее себе равного во всей истории революционного движения в России. Я помню, с каким напряженным и неослабевающим вниманием слушала наша женевская публика простые, безыскусные доклады двух рабочих из числа непосредственных участников и руководителей ростовских стачек  —  Ставского и Мочалова; тотчас по окончании этих грандиозных забастовок им счастливо удалось скрыться и вскоре после того прибыть за границу. Эти ростовские события явились тогда как бы поворотным пунктом и сигналом к подобным же выступлениям в других городах.
Наряду с этим росло и ширилось, судя по всему, влияние «Искры» на местные социал-демократические комитеты и организации, а через них  —  на передовые слои пролетарской массы. Популярность «Искры» уже в это время была огромна; к началу 1903 года она бесспорно стала тем, чем она должна была, по плану Ленина, стать  —  общерусской политической газетой, строящей партию. Ее направление  —  программа, тактика и организационные принципы  —  с каждым месяцем, с каждым новым очередным номером получало более широкое признание, отвоевывало себе все новые и новые комитеты.
Появившиеся еще в первой половине 1902 года ор-
88


таны народившихся уже тогда партий: социалистов-революционеров  —  «Революционная Россия» и либералов  — «Освобождение», не только не могли ослабить эту роль «Искры», но, наоборот, еще более усиливали ее, давая прекрасный материал для разоблачения буржуазно-классовой сущности этих партий.
Спустя некоторое время по прибытии нашем в Женеву я и Прасковья Ивановна были приняты, по предложению Владимира Ильича, в члены лиги русской революционной социал-демократии, о чем сообщил нам, кажется из Парижа, один из администраторов лиги  — Дейч1. Мы вступили в местную группу содействия организации «Искры». В зиму и весну 1902/03 года у меня было несколько кружков самообразования и пропаганды, состоявших главным образом из русской учащейся молодежи, очень революционно настроенной и весьма сочувствующей социал-демократии искровского направления; многие члены этих кружков мечтали о том, чтобы, получше подготовившись теоретически  и практически, вернуться в Россию на подпольную практическую работу. Помню, в один из этих кружков Плеханов очень просил меня принять обеих его дочерей-студенток, но беда в том, что одна из них совсем не говорила по-русски, и дома, даже с родителями, объяснялась не иначе, как по-французски, а другая при нужде хоть и говорила по-русски, но весьма плохо,  —  это во-первых, а во-вторых, что-то не замечалось у них соответствующего настроения и интереса. Так у нас из этих переговоров ничего и не вышло.
Зато, когда однажды Плеханов зашел ко мне рассказать об упомянутых выше ростовских товарищах, только что прибывших в Женеву, прося об их «духовном снабжении» и пр., я весьма охотно взялся выполнять его предложение.
1  Лига же организована Лениным. Она должна была объединить живущих за границей искровцев и руководить всей работой местных групп содействия «Искре»,
89


Приблизительно в эту же пору мне пришлось на короткое время взять на себя заведование лиговской типографией в Женеве. Как раз в этот промежуток времени поступили в набор рукопись брошюры Ленина «К деревенской бедноте», присланная им из Лондона, затем брошюра К. Каутского «Социальная революция и на другой день после социальной революции», А. Тун  —  «История революционных движений в России» с предисловием Плеханова и некоторые другие вещи.
С социалистами-революционерами, пытавшимися своей трескучей революционной фразеологией по вопросам о крестьянстве и аграрной программы и своей тактикой «эксцитативного»1 террора повлиять на отсталые элементы из рабочей массы и на кое-какие местные организации, велась ожесточенная полемика не только на страницах «Искры», но и путем рефератов, устраиваемых главным образом в Женеве, а иногда в Париже, в Берлине. С этими рефератами или на этих рефератах выступали со стороны социал-демократов Ленин и Плеханов. Воевать с эсерами, и не только по аграрному вопросу, но и вообще, это был, положительно, конек Плеханова; от эсеров выступали Чернов и Гоц-Рафаилов. Эти рефераты привлекали не только всю массу местной публики, переполнявшей собою огромное помещение; специально послушать их приезжали «гости» из других городов  —  Берна, Цюриха, Лозанны, а бывало иногда и из Парижа или Берлина. Помимо таких рефератов бывали доклады, так сказать, и общего характера  —  по поводу каких-либо крупных событий в России. Об одном из таких докладов  —  о ноябрьских забастовках в Ростове-на-Дону  —  я уже говорил выше. Вспоминается мне также реферат Плеханова по поводу еврейского погрома в Кишиневе. Председательствует Дейч. Народу видимо-невидимо, страшная теснота. В конце зала у выходных дверей стоит на всякий случай «стра-
1 Социалисты-революционеры рассчитывали систематическим террором напугать правительство и заставить царя пойти на уступки.
90


жа» из своих же весьма дюжих товарищей. Среди общей тишины слышится только взволнованный голос докладчика, излагающего ход событий. Вдруг у дверей слабый шум, и тотчас вслед за тем раздается громко, на весь зал, голос с сильным восточным акцентом: «Георги Валэнтыныч, замолчи». Плеханов, ни капельки не смутившись, продолжает как ни в чем не бывало. Тут же вновь повторяется тот же голос: «Георги Валэнтыныч, прэкрати, да, ва!». Все, невольно оглянувшись, видят в в конце зала здоровенного детину с поднятым в руке револьвером, направленным прямо на Плеханова. Это  — «известный» в то время в Женеве анархист, одноглазый верзила, охотник в пьяном виде похулиганить на разных собраниях; на этот раз, подвыпивши, незаметно как-то он прошел к нам со своими собутыльниками; они особенно не любили эсдеков и, в частности, Плеханова. После короткой возни «стража» наша и другие близстоящие обезоруживают анархиста и выставляют его с его кампанией за дверь. Однако, как ни быстро происходит все это, возмущение и волнение охватывают весь зал; особенно нервничают женщины: слышатся истерические выкрики, с кем-то дурно, возня... И вот в этот момент общей суматохи вдруг зал погружается во тьму. «Остроумный» хозяин кафе, услыхав шум и крики наверху, решил «для восстановления спокойствия», как он потом объяснял, выключить свет, что конечно только усилило кутерьму. Свет снова появился, и на услужливое предложение того же хозяина  —  не вызвать ли жандармов (полицейских), обращенное к Плеханову, последний иронически поблагодарил его, просил только оставить нас в покое. Тут же все успокоились, и продолжение и конец реферата прошли уже без всяких инцидентов.
Тем временем в жизни партии наступали важные» решающие события: вопрос о созыве второго очередного съезда партии уже с конца 1902 и начала нового года стал первоочередной, неотложной задачей. Огромные завоевания «Искры» во всех областях внутрипартийной
91


жизни, ее блестящие успехи в деле строительства и объединения партии все больше и шире получали признание на местах; эти бесспорные фактические успехи надо было торжественно, юридически, так оказать, закрепить в интересах дальнейшего и более мощного роста партии и революционного движения в России. Это закрепление, это «увенчание» (да простится мне это либеральное словечко) результатов более чем двухлетней упорнейшей работы предстояло завершить съезду.
Таким «собирателем» партии, таким своего рода коллективным «калигою» были «Искра» вообще и, в частности. и главным образом, Ленин, которому благодаря его  —  помимо всего прочего  —  блестящим организаторским способностям и энергии удалось довести дело до конца.
Как известно, создан был организационный комитет (ОК) по созыву второго съезда, куда входили представители различных организаций, в том числе и организации «Искры». Вся тяжесть постоянного и напряженного руководства действиями этого ОК фактически, как можно было тогда уже догадываться и как впоследствии подтвердилось это, легла на плечи Ленина. Тот, кто вел в те времена более или менее ответственную партийную работу в российском подпольи, может легко себе представить, какие громадные трудности приходилось преодолевать почти на каждом шагу ОК в своей работе по подготовке съезда. Немало было ухлопано средств и людских сил на эту работу. Однако после девятимесячной (ноябрь 1902  —  июль 1903 года), упорнейшей работы ОК наконец блестяще выполнил возложенную на него задачу, съезд был созван на 30 июля 1903 года, торжественно открыт при наибольшей, при тогдашних условиях, полноте представительства действовавших на местах комитетов и организаций.
Следует однако заметить при этом, что по мере приближения срока созыва съезда кое-какие неискровские и антиискровские остаточки и осколочки стали обнаруживать некоторые признаки жизни, Среди них относи-
92


тельно наиболее «солидные»  —  рабочедельцы (экономисты тож) с возглавляемым ими «Союзом русских социал-демократов» за границей не на шутку зашевелились и прилагали все усилия к тому, чтобы где можно оторвать от местных комитетов какие-нибудь группы с целью добиться представительства этих групп на съезде. Но все эти старания имели в конце концов весьма мизерный успех: в одном только Питере им удалось временно отколоть от комитета группу с рабочедельческим направлением; этой-то группе, называвшей себя петербургской рабочей организацией, и был тогда предоставлен один из двух голосов Петербургского комитета (каждому комитету или заменяющему его союзу было предоставлено ОК два голоса), при этом  —  любопытная деталь: Петербургский комитет послал на съезд рабочего А. Шотмана1  —  рабочего-металлиста (на съезде  —  Горский); названная же рабочая организация — интеллигентку Л. Махновец (на съезде Брукер). Таким образом этот один голос вместе с двумя голосами заграничного «Союза русских социал-демократов» (Мартынов и в В. Махновец) и составили те три рабочедельческих голоса, которые фигурировали на съезде. Да плюс к ним пять антиискровских голосов Бунда  —  вот всего восемь неискровских голосов из общего числа пятьдесят одного решающего голоса на втором съезде партии.
Но здесь я несколько забежал вперед. Вопрос о переселении «Искры» в Женеву ставился не раз уже с 1902 года некоторою частью редакции, особенно горячо стоял за это Плеханов; помню высказывавшееся им иногда недовольство и раздражение территориальной оторванностью от «Искры», а более или менее частые поездки его в Лондон представлялись ему неудобными. Ленин был всегда против такого переезда. Наконец столь долгожданное переселение состоялось: в конце апреля 1903 года «Искра» с лондонской частью редак-
1 Сейчас видный работник, старый большевик.
93


ции переехала в Женеву, и печатание газеты продолжалось уже здесь. Кроме Ленина и Крупской, переехали сюда также Мартов и Засулич; Старовер же (Потресов) прибыл еще раньше, зимою, из какого-то санатория, где он лечился. Только П. Аксельрод продолжал оставаться в своем Цюрихе.
Владимир Ильич приехал в Женеву совсем больной. У него была на груди какая-то сыпь, видимо довольно мучительная, раздражающая штука; по-французски называлась она «Feu sacré»  —  «святой огонь»; и в минуты спокойствия В. И., помню, сам же посмеивался над этим наименованием  —  «святой огонь». Во время болезни он помещался в каких-то меблированных комнатах на Рон Пуан. По выздоровлении Владимир Ильич поселился в одной из окрестностей Женевы.
С этого же времени начинается последний период подготовки к съезду  —  самый интенсивный и горячий. Приблизительно месяца за полтора до съезда понемножку стали съезжаться в Женеву делегаты. Все с нетерпением стали ожидать открытия съезда. Ленин особенно волновался, тормошил и подгонял искровскую часть ОК и русский отдел организации «Искры».
ИСКРОВСКОЕ БОЛЬШИНСТВО И МЕНЬШИНСТВО НА ВТОРОМ СЪЕЗДЕ
Наконец он открылся  —  этот так долго ожидавшийся и так тщательно подготовлявшийся съезд. Почти пять с половиной лет отделяли его от первого съезда. Все придавали ему особое значение как важнейшему событию в жизни партии. Всеми чувствовался какой-то подъем, и ничто, решительно ничто не предвещало каких-либо непредвиденных печальных событий. Разумеется, никто и не думал, что на съезде все пройдет как по нотам  —  без сучка и задоринки; нет, таких наивных чудаков не было. Все думали, что вероятно, будет борьба, а временами, быть может, и ожесточенная, но... съезд!  — верховный орган, его воля общеобязательна для всех
94


членов партии снизу доверху, его решения непререкаемы, они могут быть изменены или вовсе отменены только съездом же. Следовательно, какие бы там бои ни происходили, или, вернее, именно в результате этих боев возродится единая партия с единой программой, тактикой и организационными формами. Так казалось всем нам  —  не участникам съезда, да так, вероятно, думали и сами съездовцы. К сожалению, на деле вышло не совсем так...
Однако, судя по некоторым сведениям, вначале все шло хорошо, как впоследствии и подтвердилось. Вся первая половина съезда прошла достаточно дружно: бундовскую федерацию с треском провалили, проект программы «Искры» с незначительными поправками был утвержден, «Искра» как таковая, то есть как орган определенного направления, была признана центральным органом партии (ЦО), принят был организационный устав партии, хотя с большой «трещиной» (по выражению Ленина): параграф первый его прошел в
формулировке Мартова, а не Ленина.
Бунд, обидевшись, что его «федерацию» съезд отверг, демонстративно заявил, что он выходит из состава РСДРП, и тут же покинул съезд. Вскоре после того, когда за роспуском таких самостоятельных групп, как организация «Искры», «Южный рабочий», «Освобождение труда», очередь дошла до заграничного «Союза русских социал-демократов», представители его, рабочедельцы Мартынов и Акимов—Махновец обидевшись тоже за роспуск их «Союза», также демонстративно покинули съезд. Таким образом из восьми антиискровских голосов семь выбыло (пять бундовских и двое из трех рабочедельческих). Вслед за тем, при обсуждении вопроса о центрах (ЦК и ЦО), о выборе личного состава их и пр., уже часть самих искровцев повела себя так, что создала угрозу раскола.
Такого рода поведение со стороны части искровцев казалось нам тем более странным, что ее возглавляли люди, которые, как мы думали, ни в каком случае не
95


должны были взять на себя эту печальную роль. Но обо всем этом, мы, члены лиги, узнали позже, когда съезд уже закрылся, а до того нам казалось  —  мы даже уверены были в том,  —  что все его работы шли и закончились во вполне благоприятном «искризму» направлении.
Вскоре по окончании съезда участники его стали разъезжаться. Многие из них двинулись в Женеву. В это время, если не ошибаюсь, набирался сорок седьмой номер «Искры». В числе первых приехал и Ленин  —  это было в конце августа. Помню, однажды, вернувшись домой после обеда, я нашел на столе его записку, где он писал, что посылает эту записку с Vertrauensmann (доверенное лицо  —  это был, кажется, Павлович-Красиков), что тот должен сообщить мне кое-что и что наконец он сам хочет поскорее повидаться и поподробнее поговорить со мной, для чего рассчитывает зайти к нам на другой день утром. Мы с П. И. были, разумеется, чрезвычайно рады этому и с нетерпением стали ожидать его. На другой день утром Владимир Ильич действительно зашел к нам (познакомившись тут же впервые с П. И.), и вскоре мы с ним вдвоем ушли «на часок» пройтись и потолковать. Этот «часок» длился довольно долго, и я вернулся домой что-то к вечеру. П. И. терялась в догадках, куда я пропал на целый день, а я и не замечал, как время летело.
Отправились мы с ним куда-то за город, и Владимир Ильич оживленно, но не горячась, не разбрасываясь, стал передавать, в самых существенных чертах конечно, все, что происходило, день за днем, на самом съезде и около съезда  —  до ухода Бунда и после того; рассказывал также и об условиях работы еще до съезда внутри редакционной шестерки, о взаимоотношениях между членами редакции, об удельном весе и работоспособности того или другого из этих членов. Временами я останавливал и переспрашивал его в наиболее запутанных местах, и он подробнее освещал отдельные моменты борьбы, характерные группировки при различных голосованиях на съезде и т. п.
96


Нечего и говорить, с каким напряженным, неослабным вниманием следил я все время до самого конца за рассказом Владимира Ильича. Меня, как вскоре многих и многих других, поразило, ошеломило и глубока огорчило своей полной неожиданностью не то конечно, что состав искровцев на съезде оказался далеко не однородным, не первосортным, так сказать, что одни из них оказались более сильными, последовательными, выдержанными, а другие  —  слабыми, непоследовательными, колеблющимися,  —  нет конечно, это было в порядке вещей; точно так же не было ничего удивительного в том, что между мягкотелыми искровцами, с одной стороны, и рабочедельцами и бундовцами, с другой, часто бывало при голосованиях некоторое «родство душ», что ли, трогательное взаимное притяжение  —  нет, и не это, поразило меня, а вот факт такого резкого расхождения, раскола перед лицом съезда среди самих руководителей «Искры». При этом  —  подумать только!  —  не по какому- либо принципиальному вопросу  —  таких уже не было, а по вопросу о личном составе центров: ЦО и ЦК. Но что уже совершенно было дико  —  это то, что возглавил-то эту оппозицию никто другой, как... Мартов  — друг Ленина, ближайший товарищ и соратник его по работе за все время существования «Искры» и до нее. Между тем как ранее, еще до съезда, поскольку бывали конфликты, трения, размолвки внутри редакционной шестерки по различным существенным вопросам, как, например, по поводу проекта аграрной программы Ленина и другим; разделение поскольку оно имело место, происходило главным образом, если не всегда, между «молодыми» (Ленин, Мартов и Старовер-Потресов), с одной стороны, и «стариками» (Плеханов, П. Аксельрод, Засулич)  —  с другой, не говоря уже о столкновении с Плехановым (группой «Освобождение труда») при самом основании газеты, благодаря чему, как известно, чуть не потухла «Искра». И все это только потому, что съезд выбрал не всю редакционную шестерку, а лишь троих из них...
7 Лалаяни 2179  97


Нет, это было слишком. Прямо не верилось, не хотелось верить этому! Ленин говорил тогда об этом шаге Мартова с чрезвычайным сожалением, высоко ценя его блестящие публицистические способности и вообще считая его крайне необходимым членом в редакционной коллегии. Многие из нас, в том числе и сам Ленин, не теряли надежду, что дело еще поправится, что Мартов не станет по каким-то семейно-психологическим мотивам дальше упорствовать в своем отказе принять избрание его съездом в редакцию, что воля съезда, интересы партии и политические соображения превозмогут в конце концов в нем его неприятные личные переживания  —  «измену» (sic) по отношению к неизбранным товарищам по редакции.
Позднее, месяца два-три спустя, я не без горечи смеялся в душе над собственной наивностью, когда я рассчитывал добиться от Мартова примирения с Лениным и работе его в редакции. В тот момент я еще не знал и не подозревал, что такого рода поведение Мартова и ближайших его товарищей из съездовского меньшинства искровцев  —  это только первая страница из истории партии на данном этапе ее развития, что это пока лишь цветики, а ягодки будут впереди...
А теперь посмотрим, как эти «ягодки» созревали. Я уже говорил, что многие российские делегаты, прежде чем вернуться в «родное» подполье, двинулись предварительно в Женеву; с другой стороны, что было вполне естественно, все наши члены лиги бросились узнавать о делах съезда; все с жадностью и напряженно выслушивали отдельные рассказы о съездовских событиях. Но, несмотря на эти отдельные более или менее отрывочные рассказы, первое время среди членов лиги еще не было полного разделения на сторонников съездовского большинства и меньшинства, и на некоторые частные собрания, устраиваемые лидерами того или другого крыла, ходили не одни лишь определенные сторонники данного лагеря. Так, на одном из собраний, созванном Лениным в конце августа или начале сентяб-
98


ря, в числе присутствующих были некоторые, в то время еще не успевшие стать определенно на сторону мартовцев. На собрании присутствовал и выступал рядом с Лениным в полном согласии с ним и Плеханов, который держался как-то более воинственно по отношению к Мартову и его сторонникам, чем Ленин. Последний без свирепости, но очень живо и отчетливо, с огоньками в глазах и часто с тонкой иронической усмешкой излагал различные этапы борьбы, особенно обострившейся во второй половине съезда и окончившейся отказом мартовцев от участия в голосовании при выборах и пр. Помню, с каким боевым вдохновением говорил Владимир Ильич о протестах меньшинства после того или иного неприятного для них решения съезда: обсуждается тот или другой вопрос, говорил он, разгорается борьба, страсти кипят. Но вот мнения высказаны, вопрос голосуется, руки поднялись, решение состоялось, борьба кончилась. Переходим к следующему вопросу. О чем еще тут толковать?!
Не о мире думало в это время меньшинство. Оно мобилизовало свои силы и лихорадочно готовилось... к проведению в жизнь постановления съезда, к живой положительной работе на местах,  —  думает читатель? Как бы не так! Что съезд, если не все его решения «нам» по душе, если с некоторыми из них «мы» не согласны, как бы говорили нам мартовцы. «Мы» устроим другой, свой съезд; на нем нас, заграничных наверное, будет большинство, и тогда, дескать, посмотрим, чья возьмет... И всюду начали мартовцы говорить о необходимости скорейшего созыва съезда заграничной лиги и усиленно готовиться к нему. Тут кстати же для них прибыл в Женеву бежавший из ссылки Дан, который быстро после того стал на сторону меньшинства, сделавшись с тех пор одним из его лидеров.
Приблизительно в начале второй половины сентября прибыл из России в Женеву член ЦК Ленгник (Курц)1  —
1 Сейчас старый большевик, активный работник.
99


на смену Носкову, уехавшему «домой» еще из Лондона, тотчас после съезда. Этот член ЦК был, так же как и прочие рядовые члены лиги  —  сторонники большинства, против немедленного созыва съезда лиги, справедливо полагая, что этот съезд, в данное время ничем не содействуя делу объединения партии и налаживанию практической работы на местах, поведет лишь к дальнейшему усилению и обострению борьбы меньшинства с большинством, являясь ничем иным, как ареной для сведения счетов «обиженных», «опозоренных», «заезжаемых», «казнимых» и пр. и т. п. с «обидчиками», «заезжателями», «бюрократами» и пр. Это с одной стороны, с другой  —  на основании одного из параграфов организованного устава партии, принятого съездом (тринадцатого), лига должна была существенно преобразовываться. От нее отпадал ряд функций, как-то: издательство, непосредственные сношения с русскими организациями, транспорт и пр., она сводилась на положение одного из местных комитетов партии. Да, в сущности, это «преобразование» в действительности было не чем иным, как уставным закреплением, юридическим выражением того, что существовало de facto задолго до съезда. Пробыв год с лишним за границей, я что-то не заметил особой активности и размаха в деятельности лиги вообще и ее администрации как таковой в частности. В этом я убедился еще больше из доклада Шарко (Крупской), о деятельности лиги на съезде последней, да наконец некоторые члены администрации лиги как бы даже забыли, что они  —  члены администрации, и им пришлось срочно напомнить об этом.
Указанные выше функции лиги уже давно перешли фактически и непосредственно к «Искре», к лондонской части ее редакции, где сосредоточились все связи и сношения с Россией, посылка людей, налаживание транспорта и т. п. И если ряд членов лиги очень энергично и успешно работал по разным отраслям организации «Искры», то уж конечно не потому, что они были членами лиги. Таким образом партийный устав, приравняв-
100


ший лигу к местной организации, требовал тем самым внесения соответствующих изменений и в существовавший до того устав лиги. В силу этих соображений и обстоятельств член ЦК в своем «Циркуляре ЦК РСДРП членам заграничной лиги русской революционной социал-демократии», сообщая кратко о важнейших решениях съезда, о перемене в положении лиги и указывая, что делегатом лиги готовится подробный письменный отчет о съезде для членов ее, извещал, что ЦК приступает к разработке нового устава лиги и приглашает всех членов, и в особенности администрацию ее, содействовать ему в этом деле в той или иной форме своими советами, указаниями, что по выработке нового устава он будет предложен на рассмотрение лиге, для чего и будет созван съезд.
Член администрации Дейч единолично также обратился с «Открытым письмом» к членам лиги, уверяя, что изменения в положении незначительны, что лига и без ЦК сама внесет в свой устав нужные поправки, что ЦК тут делать нечего, а посему полагает с своей стороны, что «члены лиги должны возможно скорее собраться на съезд».
В ответ на эти два обращения (ЦК и Дейча) группа лигистов, сторонников большинства партийного съезда, в числе двенадцати, со своей стороны обратилась ко всем остальным членам лиги также с «Открытым письмом», в котором, вполне присоединяясь к предложениям ЦК, резко протестует против содержания и тона обращения Дейча, который к тому же как член администрации лиги не имел, по мнению авторов письма, никакого права на подобное единоличное выступление без ведома и согласия остальных членов администрации. На заседании же администрации, которая фактически тогда состояла из трех членов  —  Дейча, Крупской и Литвинова, предложение Дейча о немедленном созыве съезда лиги торжественно проваливается двумя голосами против Дейча. Тогда Дейч, вспомнив, что в администрации формально числятся еще два члена: Лейтейзен  —  в Па-
101


риже и Вечеслов  —  в Берлине, которые к тому времени уже с год, если не больше, фактически не принимали никакого активного участия в делах администрации, запрашивает их относительно своего предложения. Те, с давних пор живущие за границей и не успевшие хорошенько разобраться, в чем дело, поддерживают Дейча, высказываются за созыв съезда. И вот последний, вопреки желанию ЦК и указанному выше протесту большевистской части лиги, созывается...
Но еще за месяц и более до него лигисты  —  члены оппозиции, строго следуя «лояльному» примеру Мартова и бывших членов редакции «Искры» (недаром все твердил Мартов  —  «строго придерживаясь рамок партийного устава»), неизменно отвечали отказом на все приглашения ЦК принять на себя те или иные ответственные функции, приступить к той или иной работе. Таким образом еще задолго до съезда лиги тактика бойкота центральных учреждений партии проводилась всеми членами оппозиции: литераторы бойкотировали ЦО, практики  —  ЦК, но в то же время литераторы создавали и распространяли свою литературу, всячески подрывая авторитет ЦО и осыпая, главным образом и специально, Ленина обвинениями в сверхцентрализме, бюрократизме, робеспьеровщине, самодержавии, введении осадного положения в партии и т. д. А практики, возвращаясь в Россию, разъезжали по комитетам, старались в них всячески скомпрометировать ЦК, подорвать доверие к нему, рассказывая всякие небылицы о том, что ЦК смотрит на местных работников как на пешек, слепых и безгласных исполнителей своей воли и т. п., всемерно добиваясь перехода этих комитетов на сторону оппозиции...
И все это называлось действовать, «не переходя за рамки партийного устава».


СЪЕЗД ЗАГРАНИЧНОЙ ЛИГИ
Итак, съезд лиги. Он назывался вторым очередным съездом «Заграничной лиги русской революционной социал-демократии»; открылся 26 октября 1903 года в Женеве, имел шесть заседаний и закрылся 31 октября. Мартовцы, или меньшевики, по предварительным подсчетам увидали, что они здесь будут в большинстве и сумеют взять реванш за свое поражение на партийном съезде, что вершить дела на нем будут именно они. Поэтому они старались придать съезду особую торжественность: бюро съезда  —  председатель, вице-председатели, секретари, регламент, проверка мандатов и пр.,  — словом, как «в больших домах». Состав съезда на первом заседании  —  тридцать четыре члена с сорока двумя голосами (это последнее число и показывало количество членов лиги, проживавших в это время за границей). Эти сорок два голоса, как в дальнейшем выяснилось при всех существенных голосованиях, распределились так: восемнадцать большевистских, двадцать два меньшевистских и два голоса нейтральных, воздерживавшихся все время при голосованиях, то есть меньшевики оказались в большинстве на четыре голоса.
Учитывая это обстоятельство и желая использовать его с самого начала занятий съезда, меньшевики, внезапно прониклись якобы миролюбием и горячо возражали против предложения большевиков о. пофракционном построении президиума (бюро) съезда. Они предлагали «выбрать бюро из трех лиц вне зависимости от взвешивания их качеств», то есть невзирая на то  —  большевик или меньшевик данный кандидат. Например, Троцкий, оспаривая предложения сторонников съездовского большинства, горячо убеждает собравшихся отклонить это предложение, «потому что,  —  видите ли,  — сюда собралось не какое-то «большинство» и «меньшинство», а просто (это «просто» было прямо восхитительно в устах «щекотливого» и «заезжаемого» Троцкого.  —  И. Л.) члены лиги... Мы не должны заранее и и с-
103


кусственно (sic!  —  И. Л.) делить наш съезд на какое-то «большинство» и «меньшинство»... И это говорилось после уже двухмесячной яростной борьбы меньшинства, одним из лидеров которого был сам же Троцкий, против большинства. В председатели прошел конечно меньшевик (Гинзбург-Кольцов), в вицы  — один меньшевик (Дан), один большевик (Л. Аксельрод-Ортодокс); секретари выбирались по одному с каждой стороны на каждое заседание. Порядок дня: 1) отчет администрации, 2) доклад делегата лиги на втором съезде партии, 3) устав лиги, 4) выборы. Предложение большевиков о признании правомочными тех членов лиги, которые лишь недавно выехали в Россию на работу, и об утверждении присланных некоторыми из них мандатов,  —  это предложение меньшевики, опасаясь увеличения голосов своих противников, после довольно оживленных дебатов проваливают. Оглашается письменное приветствие съезду представителя ЦК, который благодарит за приглашение его на съезд, напоминает о необходимости пересмотра устава лиги в соответствии с решением партии и выражает пожелание успехов в работах съезда. После того съезд переходит к порядку дня. Отчеты членов администрации  —  Дейча и Шарко (Крупской)  —  о деятельности лиги проходят, насколько помнится, без особых инцидентов.
Дальше... дальше атмосфера сразу начинает накаляться: предстоит доклад делегата лиги о втором партийном съезде. Тут я должен предварительно напомнить об одном обстоятельстве. Лига делегировала на съезд двоих: Ленина и Мартова, но, ввиду неприбытия из России делегатов от организации «Искры», перед самым съездом уже на собрании искровцев решено было поделить между ними представительства лиги и организации «Искры». Но, чтобы никому не было обидно, так как  —  как говорил Ленин на съезде лиги  —  каждый из них предпочитал быть представителем организации «Искры», то бросили жребий, по которому организация «Искры» с ее двумя голосами досталась Мартову, а два
104


голоса лиги остались за Лениным, который и стал с тех пор ее единственным делегатом.
Ленин в своем докладе говорит, что по признании съездом правильности программы и тактики «Искры» предстояло в определенных формах закрепить достигнутые результаты и в области организационных задач партии, обеспечивающих дальнейший рост и единство ее, и предупредить всякую опасность возвращения к прежнему кустарничеству и кружковщине; идея организационного централизма, так настойчиво проводившаяся «Искрой», должна была наконец получить свое практическое осуществление. Давая анализ различных политических группировок на съезде до ухода Бунда и рабочедельцев и после того, Ленин говорит о политических ошибках Мартова, возглавившего все непоследовательные, «мягкие», неустойчивые элементы среди съездовских искровцев, которые чем дальше, тем глубже тянули его в «болото». Вместо того чтобы исправить свою первую ошибку (при обсуждении и решении первого параграфа партийного устава) и быстро выбраться из «болота», Мартов стал свои последующие ошибки возводить уже в принцип и тем самым сильнее погружаться в это «болото». Постепенно накопляясь, эти политические ошибки Мартова и его друзей привели к тому, что они резко разошлись с твердыми, выдержанными искровцами, ставшими большинством съезда с момента ухода бундовцев и рабочедельцев. Это резкое расхождение достигло своего апогея на съезде к концу его при обсуждении вопроса о личном составе партийных центров и выборе в них. Вл. Лениным, еще задолго до съезда был составлен проект выбора съездом двух троек  —  в редакцию ЦО и в ЦК.  Эти шесть лиц вместе по большинству двух третей голосов дополняют, если это необходимо, состав редакции ЦО и ЦК кооптацией и делают о том соответствующий доклад съезду.
С этим планом были ознакомлены еще до съезда все редакторы, и Мартов, конечно в том числе, причем последний тогда не только не возражал, но вполне согла-
105


шалея с ним. Об этом же знали многие съездовцы еще до открытия съезда, а в начале съезда этот проект ходил по рукам у делегатов. Точно так же он, Ленин, говорил Мартову, что если кто-либо предложит на съезде утвердить прежнюю редакционную шестерку, то он все равно поставит формально на обсуждение съезда свой проект о тройках и об избрании не только ЦК, но и редакции ЦО. Так что со стороны Мартова, знавшего об этом, было, по мнению Ленина, большой бестактностью выдвигать на съезде вопрос об утверждении старой редакции. Что касается состава ЦК, то еще задолго до наступления выборов, на частных заседаниях организации «Искры» шла борьба между большинством и меньшинством из-за списка кандидатов в ЦК. Большинство сначала предлагает на этих заседаниях пятерку из трех большевиков и двух меньшевиков. Меньшинстве  — против и предлагает пятерку: трех меньшевиков  и двух большевиков, и проваливается на этом. Большинство тогда все же предлагает тройку из двух большевиков и одного меньшевика. И только после формального отказа меньшевистского кандидата  —  видимо, по примеру Мартова  —  его кандидатура заменяется третьим большевиком, и съезд выбирает в ЦК всех троих большевиков.
Мартов свой содоклад, или, как он сам называл его, корреферат, начал тотчас вслед за окончанием доклада Ленина на втором же заседании и закончил на третьем. В течение всего своего доклада он был в крайне нервном состоянии, сильно волновался; временами его речь превращалась в какие-то почти истерические вопли, в которых слышались отдельные отрывистые фразы, очень резкие по форме и совершенно не идущие к делу.
В чем же дело? Беда Мартова была в том, что он свои политические ошибки на втором съезде, на которые настойчиво указывал ему Ленин в своем докладе на лиге, сам же превратил в какие-то «позорящие» его личную нравственность обвинения. Вообразив себе дело именно так, он яростно набрасывается на своего политического противника с разного рода ос
106


корбительными контробвинениями. Короче: чисто политический спор сводится к вопросу о личной нравственности.
На другой день четвертое заседание начинается со следующего устного заявления Ленина: «Я заявляю, что после того, как вчерашний так называемый корреферат Мартова перенес прения на недостойную почву, я считаю ненужным и невозможным участвовать в каких бы то ни было прениях по этому пункту Tagesordnung’a (порядка дня.  —  И. Л.), а следовательно, отказываюсь и от своего заключительного слова. Тем более, что если Мартов имеет мужество выдвигать определенные и открытые обвинения, то он обязан сделать это перед всей партией в той брошюре, на составление которой я вызвал вчера Мартова формально» (протоколы).
Вслед за этим председатель, выразив протест против выражения Ленина о перенесении прений на недостойную почву, оглашает письменное заявление, поступившее в бюро съезда и подписанное всеми наличными большевиками  — членами лиги  —  в знак их солидарности с Лениным и Плехановым: «Нижеподписавшиеся, выслушав заявление товарищей Плеханова и Ленина о том, что после недостойного поведения товарища Мартова во время его так называемого корреферата они не считают возможным продолжать прения по поводу доклада лиге о втором съезде партии, видят себя обязанными довести до сведения съезда лиги, что это заявление вполне соответствует тому впечатлению, которое было произведено на них указанным поведением. Продолжение прений по указанному пункту было бы несогласно с достоинством настоящего съезда и партии. Поэтому мы ограничиваемся выражением своего полного сочувствия решениям второго очередного съезда РСДРП и строгого осуждения тем товарищам, которые, не одобряя этих решений, позволили бы себе мешать работе центральных органов партии» (протоколы, четвертое заседание). Следуют двенадцать подписей, кото-
107


рые я привожу здесь с указанием в скобках подлинных фамилий или широко распространенных псевдонимов: Ортодокс (Л. Аксельрод), Конягин (Гальперин), Литвинов, Таг (Пятницкий), Бонч-Бруевич, Эммануилов (Кореневский), Инсарова (П. Лалаянц), Н. Инсаров (И. Лалаянц), Шарко (Крупская), Исакович (И. Аксельрод), Сарафский (Бауман), Перова (Величкина).
По прочтении этого заявления все подписавшие его (за исключением вице-председателя Ортодокса, Конягина  —  секретаря, и Эммануилова) вместе с Лениным и Плехановым спокойно направились к двери и покинули зал заседания. Но оппозиции это не нравится, она явно нервничает.
Конягин (секретарь) встает и заявляет, что об’яснения будут даны на следующем заседании.
После ухода большевиков продолжаются и оканчиваются на этом заседании прения по докладам Ленина и Мартова; принимаются резолюции. Исчерпав таким образом данный пункт порядка дня и устроив небольшой перерыв, оппозиции намеревается перейти к следующему пункту  — к проекту нового устава лиги, составленному самой оппозицией, но ввиду отсутствия большевистской части съезда, откладывает обсуждение его до следующего дня, и заседание закрывается.
На пятом заседании большевики присутствуют в полном составе. Начинается обсуждение проекта устава лиги; докладчик  —  Троцкий. Тут оппозиция уже совсем не постеснялась с решениями партийного съезда; проект составлен в духе полной автономии лиги, превращения ее как бы в партию в партии. Тут и самостоятельная литературно-издательская и распространительская деятельность лиги, и отсутствие права ЦК вводить в лигу вообще и в администрацию ее в частности новых членов и вообще контроля со стороны ЦК, и непризнание за ЦК права изменения и утверждения устава и т. д. и т. п. Предварительно обсуждается вопрос об обязанности лиги представить свой проект устава по обсуждении и принятии его съездом лиги на утверждение ЦК.
108


Прения принимают довольно бурный характер. Оппозиция изощряется в этих прениях в ехидных шуточках и насмешечках по адресу ЦК.
В конце концов со стороны большевиков предлагается резолюция (предложение Конягина): «Устав лиги- вступает в силу лишь с момента утверждения его ЦК». Производится именное голосование с таким результатом: за  —  восемнадцать (большевики), против  —  двадцать два (оппозиция), воздержалось двое (Тахтарев1 с двумя голосами). В противоположном духе, то есть против представления устава на утверждение ЦК, предлагает резолюцию Мартов. Вновь происходит поименное голосование с обратной группировкой голосов; против  —  восемнадцать, за  —  двадцать два, воздержались те же два голоса. Меньшевики торжествуют свою «победу» над... решение партийного съезда. Ленин от имени большинства сторонников этого съезда протестует тут же против непредставления устава лиги на утверждение ЦК, считая это вопиющим нарушением партийного устава.
Дальше идет обсуждение проекта по пунктам, которое занимает всю вторую половину этого заседания и часть следующего, шестого.
Перед закрытием пятого заседания Конягин получает наконец слово, которого он просил еще в начале его, для оглашения письменного заявления, подписанного теми же двенадцатью большевиками, что и предыдущее их заявление на четвертом заседании съезда лиги:
«В бюро съезда лиги РРСД.
Мы, нижеподписавшиеся, крайне возмущены тем недостойным поведением товарища Мартова и большинства лиги, которое выразилось в предыдущем заседании перенесением принципиальных дебатов на почву сплетен, темных намеков, ругательств (крики «позор» и
1 Бывший редактор «Рабочей мысли», тогда беспартийный  — профессор.
109


т. п.), заподозреваний и пр. Мы обвиняем большинство лиги в создании и допущении этой недостойной атмосферы, которая лишила нас всякой нравственной возможности участвовать в заседании, которая сорвала прения по существу. Например, товарищ Плеханов вынужден отказаться от приготовленной уже им принципиальной речи, считая недостойным для себя становиться на ту почву, на которую перешли дебаты.
Мы заявляем, что в поведении большинства лиги мы видим лишь попытку меньшинства партийного съезда найти арену для борьбы с большинством партийного съезда путем охарактеризованных выше недостойных приемов. Мы обращаемся с этим заявлением в Центральный комитет нашей партии и просим его, во-первых, разобрать наш конфликт с большинством лиги (согласно параграфа шестого устава партии) и вынести свое решение по вопросу о том, кто виноват в срыве принципиальных споров по второму пункту порядка дня лиговского съезда. Во-вторых, мы просим ЦК принять меры к тому, чтобы превратить лигу из арены сведения счетов партийного меньшинства с партийным большинством в арену дружной практической работы под руководством созданных партийным съездом центральных учреждений» (протокол, стр. 112).
Обсуждение по пунктам проекта устава лиги, начавшееся, как я уже сказал, еще накануне, продолжается на шестом заседании. Все идет «как по маслу»: все принципиальные поправки и изменения, предлагаемые большинством к тому или другому параграфу, оппозицией дружно проваливаются. Наконец детальное обсуждение окончено, и устав в целом той же оппозицией, вопреки уставу партии и против голосов большевиков, принимается. По требованию большевиков объявляется перерыв на полчаса, после чего тотчас берет слово присутствовавший на заседании член ЦК Ленгник и читает от имени ЦК заявление о антипартийном характере принятого съездом лиги решении.
110


По окончании чтения этого заявления оппозицией разыгрывается заключительный аккорд лиговских скандалов, устраивавшихся ею на съезде.
«Председатель. По поводу сейчас прочитанного заявления члена ЦК X. предлагаю перейти к очередным делам и обжаловать его действия через нашу администрацию, как не соответствующие уставу партии, в Центральный комитет. (Громкие аплодисменты большинства съезда.)
Член ЦК X. Я прошу принять резолюцию по поводу моего заявления.
Председатель. Я не считаю возможным ставить на голосование резолюцию по этому поводу. Мы переходим к очередным делам.
Член ЦК X. В таком случае я объявляю...
Председатель (звонит). Вы не имеете слова.
Член ЦК X... объявляю это собрание незаконным, как не исполнившее распоряжения ЦК, удаляюсь с него и предлагаю желающим последовать за мной» (протоколы).
После этих слов все присутствовавшие на заседании большевики  —  на этот раз нет исключая и вице-председателя Ортодокса и секретаря Эммануилова,  —  возмущенные до последней степени поведением оппозиции, поднимаются с мест и вместе с членам ЦК направляются к выходу, чтобы вовсе покинуть съезд. Оппозиция, уже окончательно распоясавшись, стоя, хором вопит вслед нам: «Долой полицию! Долой жандармов!!! Долой немецких шуцманов!!».
По уходе большевиков оппозиция завершает свои подвиги утверждением своего устава и выбором администрации, вопреки прямым указаниям представителя ЦК.
Так закончил свои занятия этот печальной памяти «съезд» обиженных редакторов и литераторов, «смело» попиравших неугодные им решения партийного съезда и открыто шедших на раскол.


РАСКОЛ. ВОЗВРАЩЕНИЕ В РОССИЮ
На другой день, 1 ноября, совет партии на своем заседании признал действия представителя ЦК на съезде лиги правильным и предоставил ему реорганизовать лигу путем ввода в нее новых членов. Особенно горячо стоял за эго Плеханов. Это решение совета однако не было осуществлено.
Но еще накануне этого заседания совета, вечером дня закрытия лиговского съезда, большевиками  —  членами лиги  —  было устроено частное совещание. Все уже были, когда пришел Плеханов. Вид у всех хмурый, удрученный, настроение подавленное всем происшедшим, но решительное. Но вот входит и Георгий Валентинович  —  мрачнее осенней тучи, глубоко взволнован, никогда раньше я его таким не видел. Входит и молча садится. Молчат и остальные. Наконец кто-то предлагает открыть заседание, выбрать председателя. Выбираем, помнится, Плеханова. И вот Г. В. вдруг, совершенно неожиданно и отрывисто заявляет: «Надо мириться!». Все поражены; снова молчание. Наконец я не выдерживаю и, обращаясь к нему, спрашиваю: «Георгий Валентинович, как же так, после всего происшедшего мириться!? Что это значит?». После небольшой паузы он, пристально глядя на меня, говорит: «Николай Иванович1, я вам сейчас объяснить этого не могу, я вам после скажу». К сожалению, мне так и не пришлось больше после того с ним увидеться и услышать от него объяснения: я через несколько дней срочно выехал в Россию. Тогда мы были все в полном недоумении от его слов. А он начал говорить о том, что надо наконец покончить с этими вечными расколами в нашей партии, что мы начинаем напоминать собою Екатерину вторую, которая одно время так часто прогоняла своих министров, что на это обратили внимание наконец ее друзья  —  корреспонденты, иностранные ученые, которые в письмах
1 Это была моя кличка за границей, а потом в России.  —  И. Л.
112


спрашивали ее, что за монстры (уроды, чудовища.  — И. Л.) у нее министры, что она никак не может с ними ужиться, а она каждый раз отвечала им, что уж это последний раз, что больше ей уж не придется их менять. Затем Плеханов, тут же обращаясь к Владимиру Ильичу, стал уверять его, что принятие обиженных, бунтующих редакторов в редакцию  —  «лучший способ успокоить и обезвредить их», что «мы (то есть Плеханов и Ленин.  —  И. Л.) их задушим в своих объятиях» и пр. и т. д.
Так мы и разошлись в тот вечер, насколько помнится, ни о чем толком не поговоривши.
Столь крутой поворот со стороны Плеханова нас тем более поразил, что именно он особенно воинственно был настроен по отношению к мартовцам после съезда партии, как до лиговского съезда  —  об этом я уже упоминал выше,  —  так и во время этого съезда. Тут он все время, что называется, кипел, принимал очень близкое и активное участие в выработке тех или иных мероприятий со стороны заграничного представителя ЦК (проект ввода новых членов в липу, преобразование ее, заявление ЦК на съезде и пр.).
Итак, Плеханов, вдруг испугавшись надвинувшегося раскола, «сдал», как говорил тогда Ленин. Да, Плеханов не выдержал натиска заграничных литераторов. Здесь, как я себе объясняю поведение Плеханова в то время, в последний момент он, не сознавая сам того, отдал дань слишком долгому своему пребыванию за границей, слишком большой оторванности от подлинного движения в тогдашней России. Группа заграничных интеллигентов, солидных литераторов, заслонила собой в его глазах подлинную Россию; он увидел в этой группе «соль» движения и считал необходимым во что бы то ни стало помириться с экс-редакторами, надеясь успокоить их раздраженное самолюбие.
Ленин не верил в благотворность этого шага Плеханова и тогда же (1 ноября) заявил ему о своем выходе из редакции.
8 Лалаянц 2179 113


Каковы же были те «свои» организационные принципы, в торжестве которых меньшинство тогда не сомневалось и которые так упорно оно отказывалось излагать и защищать на страницах ЦО, на чем не переставал настаивать Ленин?
Все, что мы слышали от меньшинства до лиговского съезда и на нем, сводилось, в сущности, к нападкам на тот централизм, который защищался как организационный принцип еще до партийного съезда и который получил свое признание на самом этом съезде; этот централизм стал именоваться теперь меньшинством не иначе, как централизм механический, помпадурский, полицейский и пр. все в этом же роде; в резолюции, предложенной съезду лиги Аксельродом, Мартовым, Засулич и Потресовым, централизму «бюрократическому» противопоставлялся централизм «истинно социал-демократический», за который и призывались бороться все «сознательные товарищи», конечно «в рамках партийного устава».
Но это был набор пустых слов, никому ничего не объясняющих, ничего не обосновывающих. Мартовцы сами это, видимо, сознавали. Поэтому с переходом ЦО в их руки, в частности тотчас после письма Ленина «Почему я вышел из редакции «Искры»1, Мартов, по поручению остальных своих товарищей по редакции, взялся наконец по-настоящему, так сказать, «обосновать» организационные принципы меньшинства, в результате чего и явилась тогда его брошюра «Борьба с «осадным положением» в партии».
Вот что, между прочим, мы узнали тогда (я лично был в это время уже в России и читал ее в Одессе) из этой брошюры (привожу две-три выдержки): «Политика «осадного положения» потерпела очевидное крушение. Переход «Искры» в руки старой редакции (нако-
1 «Новая», меньшевистская редакция отказалась напечатать это письмо и «Искре», Ленину пришлось тогда выпустить его отдельным листком; перепечатано в Соч., т. VI, изд. 1929 г.  —  И. Л.
114


нец-то!  —  И. Л.) показал всю ее нежизнеспособность; поход на лигу (меньшевики тут немножечко спутали: свой поход на партию они назвали «походом» большинства «на лигу».  —  И. Л.) доставил носителям системы неизлечимые раны. Система, в сущности уже убита, ее следует только похоронить, чтобы по возможности скорее забыть о ней» (стр. 66 брош. Мартова).
Поспешность порою бывает весьма гибельна: вот не послушались тогда совета «мудрого змия»  —  Плеханова и торопливо повесили «кота» за лапку, а тот взял да ожил и всех смертельно перекусал (см. иллюстрацию Лепешинского «Как мыши кота хоронили»).
Извиняюсь за отступление, послушаем дальше Мартова: «Дело в том, что искровство представляло собою определенную форму применения основных и в этом смысле «неизменных» принципов революционной социал-демократии к меняющимся задачам практической политики непрерывно развивающейся партии» стр. 67). «К моменту партийного съезда искровство положительно стало задерживать дальнейшее развитие партии (курсив мой.  —  И. Л.). Раскол внутри искровцев неожиданно для них самих обнаружил, что искровство как особая форма революционного социал-демократизма пережило себя» (стр. 67—68). «Никакие бюрократически соображения о «поддержании престижа власти», никакие бонапартистские аргументы в пользу неизменности решений, в которых-де съезд воплотил «волю партии» иметь таких-то «вождей» (в самом деле: чем «мы» хуже других!  —  И. Л.), не должны отклонять его (ЦК.  —  И. Л.) от этих шагов диктуемых ему интересами партии» (стр. 73 брош. Мартова).
Вот в чем, оказывается, состояли «организационные принципы» оппозиции, и вот чего она желала добиться «чисто идейной пропагандой внутри партии»!
Оппозиция явно стремилась к расколу: да он, этот раскол, в сущности, был уже налицо. Надежды Плеханова на мир не оправдались: Ленин, как я уже говорил, вышел уже из редакции ЦО. События партийной жизни
115


у нас в Женеве неслись с такой стремительностью, что за ними не успевали следить наши даже в других заграничных городах, не только что в России с ее подпольными условиями. А между тем вся надежда была на ЦК  —  на русскую часть его: за границей был в это время лишь один его представитель  —  Ленгник. Ленин по выходе своем из ЦО хотел «окопаться» в ЦК. Предстояло принять быстрые и серьезные решения... Полный контакт со всем составом ЦК являлся настоятельной необходимостью...
Тогда на меня была Лениным и Ленгником возложена миссия  —  немедленно выехать в Россию, ознакомить возможно подробнее ЦК со всем ходом событий, происходивших перед открытием съезда лиги, на самом этом съезде и в первые дни по закрытии его, и всячески настаивать на скорейшем выезде в Женеву Кржижановского и еще какого-либо другого члена ЦК. Отъезд мой из Женевы состоялся дня через четыре или пять по окончании съезда лиги и поворота Плеханова  —  числа 4 или 5 ноября 1903 года.
Покойный Кнуньянц (Рубен-Русов), один из кавказских делегатов на втором съезде партии, снабдил меня «своим» паспортом на имя какого-то персидского подданного Жан Жакоб Леон; документ оказался, как я сам убедился потом, очень хорошим, с персидским и французским текстом; паспорт был выдан персидским генеральным консульством в Париже на имя представителя какой-то французской торговой фирмы; в нем, между прочим, была обращена просьба ко всем гражданским и военным властям иностранных государств оказывать возможное содействие владельцу сего паспорта при исполнении им своих обязанностей. Правда, я старался как-то избегать этого «содействия» русских властей при исполнении моих обязанностей...
Выехав из Женевы рано утром на пароходе до Лозанны (чтобы не обратить на себя внимание русских шпионов в Женеве), я здесь уже сел на поезд и через Лион, Париж, Берлин и др. быстро и благополучно при-
116


катил в Россию. Впрочем, имел остановку в Париже на один только день, где моим «гидом» явилась студентка Шустова (ныне по мужу Шаповалова). С ней мы весь день летали по Парижу как угорелые: побывали на кладбище Père lachaise  —  у Стены коммунаров, испещренной надписями на разных языках и увешанной венками с красными и траурными лентами; там же осмотрели и крематорий. Побывали в Лувре, в восковом музее революции, в Ботаническом саду и т. д. и т. п. А вечером удалось нам даже попасть на оперу «Отелло» в La Grande Opéra (Большой опере).
Резиденция ЦК, или его бюро, находилась тогда в Киеве и обставлена была, как и следовало конечно, очень конспиративно. У меня была явка на Политический институт к профессору Тихвинскому1, который должен был связать меня с Кржижановским. Пока он налаживал мне эту встречу, я остаток дня (дело было к вечеру) побродил по городу и, подкормившись, явился, как было между нами условлено, к тому же Тихвинскому на ночевку. Ночевал я в том же институте  —  в какой-то лаборатории, очень богато обставленной, среди каких-то машин и приборов, куда он меня таинственно провел и, кажется, без огня, чтобы не привлечь внимание сторожей и вообще посторонних. Впрочем, чьими-то заботливыми руками была там  — на этот случай, по-видимому  —  «устроена достаточно удобная постель.
На другой день утром по данному мне адресу я отправился к Кржижановским. Я им рассказал в нескольких словах о цели моего приезда. Условились о встрече в тот же вечер на заседании совместно с остальными наличными членами ЦК, на котором я сделаю подробную информацию. Расставшись до вечера, я отправился с подобающими предосторожностями разыскивать семью Ульяновых, которая тоже в то время жила в Киеве и с которой я не виделся до того около четырех лет (со времени моих переговоров с Владимиром Ильичем
1 Расстрелян ВЧК за участие в белогвардейском заговоре.
117


в Москве, в марте 1900 года, о предлагавшемся тогда созыве второго съезда). Застал дома только Марию Александровну и Анну Ильиничну. После оживленной беседы, расставаясь, мы с Анной Ильиничной уславливаемся еще раз до моего отъезда из Киева встретиться и местом встречи, по ее предложению, назначаем Владимирский собор.
Вечером, как было условлено с Кржижановским, я явился в назначенное место; собралось человек пять или шесть совершенно в то время мне незнакомых. Я рассказал самым подробным образом о событиях последнего времени за границей, ответил на ряд вопросов, заданных мне в связи с моей информацией, не переставая вновь и вновь указывать на важность и необходимость скорейшего отъезда в Женеву двоих членов ЦК, в том числе обязательно Кржижановского. С самого начала я не мог не обратить внимания на некоторое благодушное настроение у собравшихся в отношении к развернувшимся в конце партийного съезда и после него событиям. У меня получалось впечатление  —  да это отчасти и не скрывалось слушателями,  —  что здесь все еще склонны приписывать известной нервной взвинченности и горячности отдельных лиц с той и другой стороны, считают преувеличенной тревожность положения и допускают возможность, что дело все еще может быть вполне улажено путем мирных переговоров. Но по мере ознакомления с ходом последних событий, с фактами в конце лиговского съезда и тотчас после него это настроение заметно менялось.
К концу собрания решено было, что Кржижановский во всяком случае двинется за границу и, по возможности, в ближайшие же дни. В отношении меня решено было так: я закрепляюсь в Одесском комитете, как месте постоянной работы, а оттуда, глядя по обстоятельством, время от времени заглядываю в тот или иной из южных комитетов.


ОДЕССКИЙ КОМИТЕТ И БЮКБ. БОРЬБА ЗА ТРЕТИЙ СЪЕЗД
Переночевав на этот раз у Кржижановского, я на другой же день двинулся в Одессу, предварительно повидавшись официально, так сказать, с Дмитрием Ильичем, от которого получил цекистскую явку в Одесский комитет через ветеринарного врача Валянтовича; неофициально с Анной Ильиничной. Зная по опыту, как часто явки «шалят», я при получении явки спросил Д. И., уверен ли он, что явка вполне действительна и без всяких «сюрпризов». Он решительно заявил мне, что на этот счет я могу быть вполне спокоен и что он сам был на  днях в Одессе и мог лично убедиться, что явка действует безукоризненно. Прекрасно. Затем повидался с Анной Ильиничной. При прощании, мимоходом, она сообщила, что в Одессе проживает одна ее знакомая, очень хороший человек, не революционерка, но сочувствующая, и при случае вполне может сказать какую- либо конспиративную услугу: пр профессии  —  акушерка, проживает там-то: назвала фамилию ее  —  Каган или что-то в этом роде, теперь уже точно не помню; предложила когда-нибудь зайти познакомиться и передать той от нее привет. Повторяю, это было сказано между прочим, наспех, и я особенно не старался зафиксировать в памяти адрес этого человека, никак не предвидя в тот момент, что он окажется очень скоро для меня спасительным.
Приехал я в Одессу вечером. Темно уже. Города не знал я тогда совершенно, очутился в нем впервые: знакомых ни души.  Сдав вещи тут же на вокзале, направился я с видом беззаботно прогуливающегося человека на данную мне Д. И. явку. Валянтович, судя по адресу, должен был жить где-то на другом конце города, ближе к морю.
Прошел всю Ришельевскую, нашел наконец нужную мне улицу и дом: уверенно поднимаюсь и звоню. Открывают и на мой вопрос отвечают, что здесь такого нет и никогда не жил, быть может этажом ниже или
119


выше; двигаюсь вверх, вниз по лестнице; везде пучат на меня глаза, качают головой и захлопывают дверь. Тычусь в соседние дома, справа и слева, но уже не так уверенно... Нет нигде! Вновь и вновь в голове перебираю название улицы, номер дома  —  все так, а человека вот нет, точно заговор какой-то. Натурально, огорчен и зол. Куда деться? В гостиницу, в крайнем случае, но ведь назавтра опять та же история. Вернуться в Киев? Но ведь это же скандал! Решил в конце концов пока что зайти в ресторанчик, подкрепиться кое чем и спокойно вновь обдумать свое положение. Недалеко от набережной захожу в какое-то «кафе Франкони». За столиком, ища какого-либо выхода из неприятного положения, вдруг вспоминаю про знакомую Анны Ильиничны, но опять беда: все помню, а номер дома забыл! Но тут, действительно, оказалось, что «нет худа без добра»: помни я номер, опять ни черта бы не добился. Как? Да так! Представьте себе, читатель, что бывают случаи, когда лучше не знать номера дома, который ищешь.
Иду по нужной мне улице (это была та же Решильевская), надо было ближе к вокзалу, по нечетной стороне  —  это я сообразил по некоторым имевшимся у меня данным. Ищу на воротах и подъездах табличку: акушерка такая-то. Нашел! Звоню и действительно попадаю к тому, кого ищу, знакомлюсь и передаю привет; принимают очень приветливо и просто; кругом шум, пение, веселье. Масса молодежи. Оказывается, я попал на какое-то семейное торжество: не то день рождения, не то свадьба: меня тут же подхватывают и без всяких разговоров волокут в столовую, где за большим столом идет прямо пир горой. Сажают, и тут же одни накладывают мне кушанье на тарелку, другие наполняют стакан. И я положительно оказываюсь в положении человека, попавшего «с корабля на бал».
Наконец, опомнившись от всей это неожиданности, я отзываю незаметно в сторонку свою «незнакомую знакомку» и, кое-что объяснив насчет себя, спрашиваю,
120


нс знает ли она такого-то врача. Оказывается, прекрасно знает и очень часто видится с ним и с женой его. «А где он живет?» спрашиваю. Называет тот же самый адрес, который дан был мне в Киеве. На мое замечание, что таких там нет, она поднимает меня насмех, говорит, что еще в этот день утром была у них, и уверяет меня, что я не на той улице искал. Каждый из нас из кожи лезет, доказывая свою правоту. В конце концов решаем так: я остаюсь до утра у них или, ради наилучшей безопасности, у одного из их гостей, который с удовольствием заберет меня к себе на ночевку, а утром она самолично доставит меня к этому самому Малянтовичу, и я тогда позорно проиграю пари. На утро отправляемся вместе, и она прямехонько приводит меня туда, куда мне нужно, и тут же, торжествующе обращаясь ко мне, опрашивает, здесь ли я был. Отвечаю, что нет,  ибо номер дома совсем не тот. Как?! Поднимает голову, и в самом деле номер вовсе не тот. Тут уж я посмеялся вдоволь над ней. Возвращаясь к себе домой, она не без удивления «открыла», что и она живет «не там»; а Малянтович, узнав о моих мытарствах, тут же устремился на улицу, чтобы самому удостовериться в происшедшем «чуде». Однако хорошо хоть то, что все кончилось благополучно. Искомый врач оказался на своем месте, и все прочее дальше пошло великолепно.
В чем же все-таки дело? Этого никто не мог сразу объяснить. Лишь спустя несколько дней изумленные одесситы узнали, что все это  —  шалости игривого начальства. В городе, видите ли, постепенно накопилось по главным улицам очень много домов под одними и теми же номерами, но с прибавлением, для отличия, букв «а» и «б». Неизвестно взор ли начальства стали возмущать сии невинные литеры или соображения «высшей» охранной политики  —  только в один прекрасный день на градоначальника (кажется, генерал Нейдгарт был там в то время) нашло административное вдохновение: уничтожить буквы и заменить последующими порядковыми номерами, Сказано  —  сделано, И чуть ли
121


не в одну ночь, с чисто военной стремительностью, «реформа» была совершена, и притом без всякого предварительного или последующего оповещения о том населения. Впрочем, одесские градоначальники всегда отличались какой-то особенною восторженностью.
Малянтович направил меня к одному из членов комитета  —  врачу Богомольцу; сам же он в комитете не состоял, но был в общем в курсе дел и считался своим человеком, оказывал комитету немало ценных услуг. Через Богомольца познакомился я с остальными членами комитета и в первую голову с Левицким Константином Осиповичем, ныне уже покойным, прекрасным человеком во всех отношениях, скромным, но весьма выдержанным и ценным работником. Жена его Е. Г., ныне коммунистка, не состоя в то время членом комитета, была посвящена, несомненно, в его дела, оказывала ему постоянное, активное содействие, будучи верным помощником своего супруга  —  словом, была как бы техническим секретарем комитета.
По рассказам, Одесский комитет перед вторым партийным съездом был не однородным, его состав по своему духу и направлению целиком не был искровским или во всяком случае выдержанно искровским  — был наполовину шатким, расплывчатым. Из двух делегатов его на съезде один  —  Землячка, другой  —  Зборовский, который примкнул на съезде к меньшинству. По окончании съезда, как мне передавали, доклад о нем в Одесском комитете был, именно Землячка будто бы делала этот доклад: делал ли кроме того доклад Ло- керман (Царев), которого я там застал, или кто-либо другой из меньшевиков, я не знаю. Ко времени моего приезда в Одессу комитет был в общем большевистским, за исключением Локермана  —  довольно добродушного, как мне показалось, меньшевика. Среди большевиков вначале некоторые оттенки все же были: Левицкий занимал вполне определенную и решительную позицию в отношении меньшинства съезда, остальные  — один или двое, не помню, примыкали к ним; Богомолец
122


же держался немножко вяло, миролюбиво, что ли, уж не знаю, как сказать.
На одном из первых же заседаний комитета я сделал подробнейший доклад о положении в партии за время с окончания второго съезда и до своего отъезда из Женевы. Тактика бойкота со стороны мартовцев за это время, их поведение на лиговском съезде и все прочее вызвали общее возмущение. Даже Локерман не пытался защищать их действия, а только старался смягчить и объяснить как-нибудь все происшедшее раздражением и прочими психологическими причинами. После подробного и продолжительного обсуждения моего сообщения была принята резолюция, резко осуждающая поведение мартовцев и протестующая против попыток их нарушить постановление съезда. Тут же решено было на закрытых собраниях членов организации, в пропагандистских кружках, сделать сообщение о партийном съезде и последовавших вслед за тем событиях, но на открытых широких собраниях, ввиду отсутствия еще со стороны ЦК официального извещения о состоявшемся втором съезде партии и принятых им решениях, с таким сообщением не выступать. Это дало повод какому-то досужему «собственному» корреспонденту сообщить в новую «Искру», что Одесский комитет-де всячески, старается скрыть от широких кругов сознательных рабочих действительное положение вещей в партии. Повидимому, это сообщение послужило новой «Искре» основанием к враждебному обращению ее к Одесскому комитету с демагогическим призывом к рабочим «ломать все интеллигентские перегородки» и потребовать от комитета сообщения «всей правды».
Однако на этой демагогической выходке «Искра» ничего не заработала: рабочим ничего не пришлось «ломать», ибо они уже до того были прекрасно осведомлены обо всем и, ознакомившись с этим обращением, весело посмеялись над «Искрой»: они уже прочно стояли на стороне своего большевистского комитета. Подобающий ответ, посланный впоследствии комитетом в
123


форме «письма в редакцию», в «Искре», насколько помнится, не был помещен.
Связь наша с заграницей в это и в последующее время поддерживалась по тем временам довольно аккуратно; в то же время меньшевики нас не забывали своей литературой; мы своевременно получали номера новой «Искры», отдельные брошюры вроде «Борьба с «осадным положением», «О заезжаемых и заезжателях» и пр., что держало нас в общем курсе дел и давало комитету возможность соответственно реагировать в своих выступлениях устно и в листках. Мы видели, что борьба в центрах не только не приостановилась, не говоря уже о прекращении ее, о чем мечтал Плеханов, но все сильнее и сильнее разгоралась: аппетиты оппозиции росли с каждой новой уступкой. Она требует (требует!) от съездовского большинства полной капитуляции, на меньшее она не согласна никак!..
Между тем вся эта возня с оппозицией, эта «кооптационная» канитель, по-видимому, поглощала все силы нашего ЦК: на местах не видно никакой помощи от него ни людьми, ни литературой, не говоря уже о руководстве. По крайней мере наш Одесский комитет совершенно предоставлен самому себе; постепенно «кустарными» способами приходится убеждаться, что и в других ближайших к нам местах та же история. Действительно, полная... «автономия»!.. Мы делали все, что могли: отзывались на местные и общерусские события, выпускали листки, расширяли связи и кружки пропаганды. Позднее, уже в 1904 году, мы старались поддерживать связь с соседями (например, с Симферополем, Севастополем, Ялтой, Николаевом, сносились с Екатеринославом), иногда делились листками, в самые же острые моменты, случалось, и людей временно посылали на поддержку  —  после жандармских набегов. Наша местная «техника»  —  типография  —  работала с полным напряжением.
А тем временем развернулись внешние события; в конце января (старого стиля) 1904 года грянула рус-
124


ско-японская война: империалистические хищники не поладили между собой, кучка русских титулованных и нетитулованных грабителей, при поддержке царского правительства, уже чересчур глубоко запустила свою, лапу в лесные концессии на реке Ялу в Корее,
Был выкинут лозунг  —  немедленное приостановление военных действий и созыв учредительного собрания, которое решит вопрос о способах и условиях скорейшего прекращения войны. В развитие этого положения велась пропаганда в кружках, и на «массовках», выпускались агитационные листки с разъяснением смысла и характера этой войны, причин, вызвавших ее, и с призывом к низвержению самодержавия.
Ну, а как обстояли дела в это время в партии? Весьма печально. Кризис дошел до высшей точки своего развития, что подтверждалось сведениями, дошедшими до нас приблизительно в конце февраля 1904 года. Благодаря широко раскрытым Плехановым дверям редакции ЦО, туда хлынули все старые редакторы «Искры». Утвердившись там, они забрали в совете оба места от ЦО. Вместе с Плехановым, к тому времени окончательно перекочевавшим в лагерь мартовцев, последние и тут получили большинство в три голоса против двух голосов представителей от ЦК. Таким образом оппозиции оставалось теперь забрать в свои руки для своего полного торжества лишь ЦК, что ей и удалось сравнительно совсем легко. Ленин, видя, что оппозиция ведет войну «до победного конца», что недавний съезд партии с его решениями идет насмарку во славу лиговского съезда, вместе с другим членом ЦК поставил в совете партии вопрос о необходимости срочного созыва третьего съезда. Предложение это тут же было провалено тремя голосами против двух.
Приблизительно в это же время или несколько позже в составе самого ЦК происходят некие перемены (еще до кооптации представителей оппозиции). Кое-кто сам устраняется, кое-кого забирают. Более или менее скрытое примиренческое настроение у некоторых из
125


оставшихся начинает явно проступать наружу. По вопросу о созыве третьего съезда начинается расхождение внутри ЦК: одни  —  за созыв его, другие  —  против этого и за мир с оппозицией во что бы то ни стало, ценой чего угодно, вплоть до полной капитуляции перед мартовцами. Особенно далеко пошел в этом отношении Носков (Нил—Глебов)  —  тот самый, который был единственным наличным кандидатом в ЦК в большевистском списке и который там же на съезде и был избран в члены ЦК. Теперь он стал лидером примиренцев и ярым противником тех, кто стоял за созыв третьего съезда. За ним следовали Гальперин (Валентин—Конягин) и Красин (Никитич). Они стали вершить теперь дела в русской части ЦК.
Одесский комитет в числе первых на своем заседании решительно и единогласно (меньшевика Локермана—Адама  —  уже давно не было у нас, он как-то вскоре после моего приезда ушел совсем) высказался за необходимость созыва третьего съезда и стал с тех пор активно бороться за него. Это очень не нравилось ЦК (названной выше группе). Носков (Нил) при мне несколько раз приезжал в Одессу  —  у него тут была поставлена одно время своя типография для цекистских нужд. Ради нее он и приезжал очень таинственно в Одессу. Он особенно косился на наш комитет из-за борьбы его за третий съезд. В один из таких приездов пожаловал даже к нам в комитет перед отъездом на вокзал. Сообщил о последних событиях, Говорил, что все хорошо налаживается, что все спасение теперь в достигнутом внутреннем мире, что надо решительно бросить эту затею с созывом третьего съезда, а приналечь возможно сильнее на текущую работу и пр. Вид у него был при этом достаточно важный и суровый.
А места не слушались: комитеты и организации чем дальше, тем дружнее стали один за другим высказываться за созыв третьего съезда. С этих пор окончательно привились и получили право гражданства названия: большевики, меньшевики.
126


Одесский комитет тем временем, не ослабляя местной работы, старался, где возможно, теснее связаться с некоторыми из южных комитетов. А тут кстати приехал Воровский  —  это было, помнится, в марте; откуда он прибыл к нам, я теперь уже не помню. В комитет он не входил. Я лично знал его еще по загранице, в последний период моего пребывания там.
С целью еще более усилить и объединить борьбу за третий съезд за пределами одесской организации мы решили с ним образовать вне комитета, но в полном контакте с ним конечно, особую группу, так сказать, для внешних сношений. Группа составилась из Воровского, меня и Левицкого, причем мы с Левицким не только не выделились из комитета, но продолжали работу и там, насколько хватало времени и сил.
В целях наиболее широкой пропаганды идеи о необходимости созыва третьего съезда мы решили составить от имени Одесского комитета обоснованную подробную резолюцию с изложением всех существенных моментов в ходе событий, имевших место в жизни партии, начиная с созыва второго съезда и кончая «приходом к власти» меньшевиков, с призывом к другим комитетам присоединиться к требованию созыва третьего съезда.
Первоначальный набросок предложено было составить Воровскому, после чего этот набросок подвергся длительному рассмотрению на ряде заседаний нашей группы, детально прорабатывался, со внесением множества изменений, дополнений, поправок. При этом решено было так: после того как резолюция эта будет принята Одесским комитетом, ее отпечатать в виде отдельной брошюры, по возможности четко и крупно, в массовом количестве для широкого распространения и через другие комитеты, помимо Одесского. Но предварительно, до отпечатания ее, решили ознакомить с  этой резолюцией Ленина и вообще заграничную часть ЦК, согласовать с ними и предложить утвердить нашу группу как бюро южных комитетов большинства (БЮКБ);
127


заодно считали нужным ознакомить их подробнее с положением дел в некоторых южных комитетах, с которыми к тому времени мы были более или менее связаны. Поездка была возложена на меня. Мне удалось совершить ее вполне благополучно и достаточно быстро  —  что-то в неделю с чем-то, так что по возвращении моем в комитете шутили, что точно в Питер съездил я.
Засадили жену Левицкого мелко переписать резолюцию на тонкой мягкой бумаге, чтобы при ощупывании не шуршала. Та с вечера и всю ночь напролет просидела над ней и успешно выполнила задание; затем она же зашила ее мне очень искусно в плече пальто, под подкладкой. Тем временем я успел побывать у «нашего», сиречь персидского, консула в Одессе, который принял меня очень любезно (видимо, мое парижское пальто, котелок и пр. произвели на него некоторое впечатление) и тотчас же поставил мне на паспорте визу на выезд из России, заметив при этом, что я, вероятно, не раз еще побываю в этой стране. Я с восторгом отозвался о России и сказал, что рассчитываю опять заглянуть как-нибудь сюда. Границу  —  через Австрию  — проехал в поезде с полным удобством, на этот раз без всяких свиных хлевушек.
В Женеву прибыл днем и через какой-нибудь час уже сидел у Владимира Ильича. После горячих приветствий началась тотчас, еще в частном порядке, подробная взаимная информация. В. И. конечно хотелось как можно скорее и подробнее узнать, что происходит «там»; разумеется, у меня было такое же нетерпение относительно «здешнего». Вечером того же дня в каком-то кафе мы снова сошлись, как бы официально, было несколько человек, в том числе была, помнится, член ЦК Зверь (М. Эссен1) и, кажется, Н. К. Крупская. Я вновь порассказал обо всем мне известном, о положении дел у нас на юге, жаловался на недостаток ли-
1 Сейчас активная работница-большевичка.
128


тературы и людей, с которыми у нас было очень напряженное положение; к нам обращались из других мест, и мы с трудом изворачивались, кроили «тришкин кафтан». Затем прочитал нашу резолюцию. Во время ее чтения Владимир Ильич не раз постукивал кулаком по столу, сопровождая каждый раз свой жест восклицанием «sehr richtig!» (совершенно верно).
По окончании чтения и внесении в нее незначительных поправок и изменений резолюция тут же была одобрена и получила «благословение» на размножение путем отпечатания. Потом она была переписана, а подлинный экземпляр я тем же порядком повез обратно на другой день «домой». Предложение об образовании БЮКБ также получило одобрение. Под конец Зверю было поручено выдать мне из кассы для нужд организации некую сумму  —  что-то около ста рублей, хорошенько не помню теперь.
Обратный путь совершен был в общем тоже благополучно, если не считать маленькой «заминки» у той же австрийской границы.
Возвращался я через Волочиск  —  Подволочиск. Австрийский поезд перешел нашу границу и остановился у станции. Прибывшие с поездом пассажиры проходят в помещение вокзала, выход из которого сейчас же запирается. Паспорта отбираются и уносятся в дежурную жандармскую комнату для просмотра. Пассажиры, в ожидании возвращения им паспортов, нетерпеливо толпятся у барьера перед дежурной комнатой. На другой стороне вокзала стоит наготове русский поезд. Из дежурной комнаты то и дело показывается жандарм с пачками паспортов в руках и раздает их. Получивших пропускают к русскому поезду. Толпа у барьера редеет. Наконец все получили свои документы и ушли. Остался я один. Даны уже первый и второй звонок к отходу, а моего паспорта нет! Наконец появляется «сам» офицер, в руках  —  мой паспорт. Видя, что я с трудом говорю по-русски, становится любезным и старается объяснить, что у меня просрочена виза для въезда в
9 Лалаянц 2179 129


Россию1  —  уже полгода прошло  —  и он, к сожалению, ничего не может сделать и вынужден попросить меня вернуться во Львов (Лемберг), где проживает ближайший русский консул, который сейчас же поставит визу. Я спорю (а у самого точно гора с плеч свалилась, готов хоть к чорту на кулички ехать за этой самой визой!), говорю, что мне каждый день дорог, торговые дела... и если нужны какие-либо сборы  —  я готов... Он снова рассыпается в любезностях, говорит, что к величайшей своей досаде он ничего не может сделать, «знаете, наши русские законы очень строги на этот счет», что он сам не рад, но... и начинает успокаивать меня, что на это потребуются только сутки, и завтра в это же время, с этим же поездом я буду здесь... Делать нечего, еду в Лемберг, ночую там (была уже ночь), а на утро, быстро получив визу, приезжаю, действительно, в тот же час обратно. Жандарм встречает меня вновь с бесконечными извинениями и моментально пропускает паспорт. Дальнейший путь совершается без всяких препятствий, и на другой день я был уже в Одессе. Весть о том, что все сошло великолепно и резолюция наша вполне одобрена Ильичем и его друзьями, встречается нашими с большой радостью; да и деньги конечно оказались весьма и весьма кстати.
Я считаю небезынтересным привести здесь полностью эту резолюцию, заимствуя ее из брошюры Шахова «Борьба за съезд», появившейся в Женеве в 1904 году.
«Резолюция Одесского комитета.
Наша партия в настоящее время переживает тяжелый внутренний кризис. Обязанность как отдельных сознательных членов партии, так и каждой партийной организации  —  всеми силами содействовать скорейшему устранению этого кризиса. Одесский комитет, признавая это и видя, что положение вещей с каждым днем становится все более и более невыносимым, после тщательного и всестороннего обсуждения вопроса единогласно пришел к определенному его решению.
130


Однако прежде, чем изложить свое заключение, Одесский комитет считает необходимым, хотя бы в кратких чертах, указать на те обстоятельства, которые, по его глубокому убеждению, привели партию к такому положению. В период расцвета так называемого «экономизма» в теории и «кустарничества» с «демократизмом» на практике в области организационной, в период всеобщего разброда, шатания и оппортунизма возникла «Искра», с ясно и твердо установленными принципами революционной социал-демократии в теории, не менее ясными определенными началами партийной организации в области практической.
С первого же дня своего существования «Искра» вступила  — и не могла не вступить  —  в борьбу со старыми, указанными выше, направлениями нашей партии. Борьба эта была упорная, непрерывная, страстная, в течение двух с половиной лет она велась дружно и неутомимо. В конце этого периода всем стало казаться, что идеи «Искры», в том числе и организационные, восторжествовали в нашей партии и что момент ликвидации третьего периода наконец настал. Говоря точнее, казалось, настал момент санкционировать эту ликвидацию и формально провозгласить идейное и организационное единство партии, выработать строго определенные нормы для дальнейшего существования и функционирования партии на новых началах. Совершить и завершить это мог только съезд как верховный орган и выразитель воли партии.
Необходимость самого съезда и его значение как высшего органа партии, постановления которого безусловно обязательны для всей партии, признавались опять-таки всеми и были ясно и отчетливо выражены в
уставе второго съезда, выработанном Организационным комитетом и принятом всеми организациями. Съезд этот наконец состоялся. Он дружно принял программу партии, ряд практических резолюций, утвердил все основные черты организационного плана «Искры» в виде устава партии, осуществляя этот план распущенном от-
131


дельных местных групп (группа «Борьба», группа «Южный рабочий» и др. Но при обсуждении параграфа первого устава оказалось, что среди искровцев было небольшое, правда, число людей, плохо понимавших организационные принципы «Искры», способных защищать оппортунистическими рассуждениями весьма ошибочные взгляды. Когда дошло до выборов в центральные учреждения партии, то из этих непоследовательных и неустойчивых искровцев, которых поспешили поддержать все неискровцы и принципиально наименее выдержанные социал-демократы, и образовалось меньшинство. Большинство (ставшее большинством после ухода Бунда) составили те, кто последовательно отстаивал воззрения революционной социал-демократии и боролся со всякой узкой кружковщиной, в каких бы «высокопоставленных» коллегиях она ни таилась.
Продолжая свою работу, съезд принял целый ряд постановлений, которые  —  все равно принимаются ли единогласно или только большинством голосов  —  обязательны для всей партии, для всех членов ее. Это наконец было категорически выражено в уставе ОК, но оказывается, что меньшинство участников съезда с того времени, как оно сделалось меньшинством, смотрит на это дело совсем иначе. И вот, тотчас же после съезда оно начинает неслыханную, недостойную по своему характеру, антипартийную борьбу против постановлений съезда, против установленных им центральных учреждений партии, стараясь дискредитировать как эти учреждения, так и значение всего съезда как выразителя верховной воли партии. Прикрывая сначала, свое дезорганизаторское поведение такими фразами, как «лойяльный бойкот», «в рамках партийного устава» и т. п., меньшинство само срывает с себя эту «лойяльную» маску на съезде лиги, где уже открыто попирает постановления съезда, издевается над уставом партии и ее ЦК. Так кончается, так сказать, первый период столь славной борьбы, период преимущественно подсиживаний, сплетен, интриг и прочих достойных приемов, завер-
132


шившийся бешеными криками: «жандармы», «казаки» и пр. по адресу защитников постановлений партийного съезда и ЦК в том числе. После этого один из членов ЦО, Плеханов, исходя, по-видимому, из самых лучших намерений и во избежание, по его мнению, раскола в партии, совершает печальную, чтобы не сказать больше, ошибку и ценою выхода Ленина из редакции, с одной стороны, и вопреки воле съезда, с другой, кооптирует всю четверку, из которой трое были не выбраны съездом. Вместе с тем и несмотря на прежние свои ожесточенные нападки на меньшинство, Плеханов становится на сторону последнего и помещает в № 52 «Искры» статью, которая, из каких бы благих намерений автор ее ни исходил и какие бы исключительные обстоятельства он ни имел в виду, во всяком случае дает повод к различным толкованиям, до оппортунизма включительно. С момента перехода «Искры» в руки вождей меньшинства начинается второй («литературный») период борьбы меньшинства с решениями съезда, с организационными принципами «Искры», получившими торжественное призвание на съезде, и наряду с этим  —  заигрывание с так называемыми «экономистами», без единой попытки ясно и определенно изложить, какие именно воззрения и каких именно «экономистов» признала вдруг правильными новая «Искра». Появляется,  с одной стороны, довольно разнообразная литература, сначала в рукописном виде и предназначенная лишь для определенного круга читателей, для «своих»1, с другой  — серия статей в самой «Искре», так, например, в № 53 статья «Наш съезд», совершенно ложно освещающая происходившее на съезде, фельетоны П. Аксельрода в №№ 55 и 56, разносящие централизм «Искры» и проводящие под флагом социал-демократии обрывки анархи-
1  Впоследствии литература эта появилась в печати, но, сожалению, в некоторых произведениях были сделаны изменения, выпущены или переделаны некоторые ставшие неудобными места и пр.
133


ческих идей, оппортунистических фраз против «якобинства», буржуазно-индивидуалистических рассуждений, долженствующих оправдать недостойное поведение меньшинства, и т. п.; в том же № 53  —  заигрывание с «экономистами», в № 58  —  статья Мартова против Ленина и вообще большинства, статья, хлесткости стиля которой мог бы позавидовать сам Виктор Буренин... И это после того, как редакция торжественно заявила в ответ на непропущенное письмо Ленина, что она прибережет страницы «Искры» для объективной принципиальной полемики! Каков объективизм! Какова принципиальность! Ожидаемый мир, которого так жаждал «мудрый змий» Плеханов и не менее его ожидали остальные члены большинства, не настал. Сделанные вопреки воле съезда уступки не удовлетворяли меньшинство. Напротив. Оно меньше всего думало о мире и удовлетворении именно в этот момент, то есть после получения этих уступок. Водворившись в лице своих вождей в редакции ЦО и в совете, меньшинство возобновило свою борьбу с ЦК с новой силой. То, что ему было дано ради мира и в устранение партийного раскола, оно немедленно пустило в ход как орудие дальнейшей борьбы с ЦК. Стремясь дискредитировать и подавить избранный съездом ЦК, меньшинство произвольно вторгается в область функций, возложенных съездом исключительно на ЦК, с каковой целью посылает из ЦО особого делегата по комитетам для завязывания непосредственных сношений с ЦО по части не только составления и издания листков и брошюр, но и транспорта литературы и пр. Смысл предложения этих непосредственных услуг слишком ясен, чтобы останавливаться здесь на нем.
Не ограничиваясь этим, редакция рассылает циркулярное письмо по комитетам, в котором наряду с грязными нападками на Ленина силится расшатать принципы централизма, те самые принципы, за которые «Искра» так упорно боролась с самого начала своего существования и которые съезд признал и постановил
134


проводить в жизнь. Наконец в совете тотчас после заявления членов из меньшинства партии, что они не будут пользоваться своим преобладанием там для давления на ЦК, принимается, несмотря на протесты членов из большинства, резолюция о кооптации в ЦК представителей меньшинства. Таково положение дел в настоящий момент.
Резюмируя свое отношение к нему, Одесский комитет заявляет: 1) съезд есть высшее учреждение партии, все решения которого безусловно обязательные для всех членов и организаций партии, независимо от того  — приняты ли эти решения единогласно или простым большинством голосов; 2) оставшиеся в меньшинстве участники второго съезда, упорно отказываясь разъяснить и защищать свою принципиальную позицию на страницах ЦО партии, затеяли вместо того мелкую личную борьбу против избранных съездом центральных учреждений, не останавливаясь перед решениями съезда; 3) борьба эта, сопровождаемая всякими «бойкотами», интригами, подсиживаниями, внося раскол и взаимное недоверие внутри партии, направлена была к подрыву доверия ко вновь избранным центральным учреждениям: она имела в виду затормозить и парализовать положительную работу этих учреждений; 4) этим путем меньшинство стремилось и стремится переделать решения съезда прежде всего по вопросу о составе центральных учреждений, добиваясь введения туда лиц, забаллотированных съездом при выборах; 5) достигнув (и притом не путем убеждения товарищей, а путем дрязг и прямой подготовки раскола) в значительной мере своих целей, а именно  —  водворившись в редакции ЦО и совете, меньшинство не только не успокаивается на этом, но пользуется своим новым положением для дальнейшего переделывания результатов съезда, то есть попросту ставит себя выше съезда, открыто издеваясь над «божественностью» его  —  другими словами, над обязательностью его решений для партии,  —  тут кончается борьба меньшинства за власть
135


и начинается его борьба при помощи власти; 6) продолжая еще более усиленную борьбу против ЦК, еще не попавшего в их руки, меньшинство немедленно по своем водворении в редакции Открыло поход по всей линии против организационных принципов старой «Искры», принятых съездом; 7) помимо области организационной, поворот делается также (хотя и не так решительно) в области теоретической, как, например, заигрывание с экономизмом, оппортунизмом, повторение анархических фраз, обвинение в «односторонности», «буржуазности» нынешнего направления нашей социал-демократической политической борьбы; 8) предпринимая все эти нападки, нынешняя «Искра» нигде ни разу не выставила своей положительной позиции в разбираемых вопросах.
Ввиду всего этого Одесский комитет, считая поведение и действия меньшинства противоречащими постановлениям съезда, вредными для интересов общепартийного дела, резко осуждает как самый характер борьбы меньшинства, так и те приемы, которыми оно пользуется в этой борьбе, с глубоким сожалением констатируя, что «Искра», признанная съездом в виду ее вполне определенного и испытанного направления центральным органом партии, с момента своего перехода в руки меньшинства сильно стала менять свою физиономию, все более переставая походить на ту старую «Искру», которая была утверждена съездом. Все это вместе взятое вносит в нашу партию полную деморализацию и дезорганизацию, ответственность за которую всецело падает на так называемое «меньшинство».
Единственный же выход из этого невыносимого положения, по глубокому убеждению Одесского комитета,  —  это скорейший созыв третьего съезда, который только и может положить конец этому совершенно ненормальному состоянию.
Одесский комитет призывает остальные комитеты партии примкнуть к его требованию созыва третьего съезда.
136


Одесский комитет Российской социал-демократической рабочей партии. Март 1904 года».
Теперь надо было озаботиться, чтобы возможно скорее отпечатать эту резолюцию в большом количестве, а это было не так-то просто. Наша скромная «техника» и так была сильно загружена, да и бумаги требовалось немало... О цекистской, «ниловской», технике нечего было и думать...
Помимо обычных листков, требовались, так сказать, «военные листки», то есть по поводу событий в связи с войной. Война была в полном разгаре. «Мы», то есть русское правительство, стали уже получать от японцев ряд весьма ощутительных «щелчков», не говоря уже о жестоких ударах по флоту в ночь начала войны, когда сразу были надолго выбиты из строя два лучших броненосца  —  «Ретвизан» и «Цесаревич» и крейсер «Паллада». Первого апреля взлетел на воздух броненосец «Петропавловск» вместе с командующим флотом адмиралом Макаровым и тотчас же погрузился на дно и т. д.
У правительства все же выходило как-то так, что «наша берет»... Стали устраиваться всякие манифестации, началась «патриотическая» свистопляска. Черносотенцы, возглавляя толпы всякого рода хулиганья, стали время от времени шествовать по улицам с хоругвями, портретами «августейшего», с музыкой на страх... содержателям крупных ресторанов, ибо всегда, после посещения этих «манифестантов», там неизменно обнаруживалось исчезновение серебряных ложек, вилок, ножей и прочей ценной сервировки: велик был патриотический «подъем», руки «пылко» тянулись к этим предметам, которые тут же быстро и совсем не «демонстративно» опускались в карманы...
Наша тройка, превратившаяся уже в БЮКБ, при ближайшей горячей поддержке Одесского комитета, делала все, что была в силах, по части снабжения добрых соседей литературой, поддержки их людьми  —  последним можно сказать делилась! Зато как приятно было получать от посланных товарищей, после более или
137


менее длительной борьбы, первые лаконические сообщения вроде: «Симферополь наш», или «Севастополь взят» и пр. 1. Бывали конечно и неудачи: проваливалась литература, едва успевал ускользнуть от ареста посланный человек или налетал на обыск и т. д.
По всем этим причинам печатание нашей брошюры- резолюции, несмотря на все принятые меры, несколько затянулось, но все же благополучно было закончено.
К началу лета удалось даже завести у себя маленькое паспортное бюро для приезжающих или отъезжающих работников. Помню, приезжали, но не вместе, братья Эссен: сначала Барон, позже Бур, кажется, откуда-то спасаясь. Оба конечно были немедленно пущены в оборот.
Но, увы, мои собственные дни, оказывается, были уже сочтены: 8 июня 1904 года в городе были обыски и аресты. На  одной из квартир, куда явились с арестом, случайно застали и меня; «на всякий случай» забрали, несмотря на все мои протесты: я все еще «очень плохо» говорил по-русски. Продержав дня два в Бульварном участке, меня тоже вместе с другими арестованными отправили на «Чумную гору», то есть одесскую одиночную тюрьму. Дома при обыске (уже после моего ареста и без меня) ничего не нашли, кроме кипы иллюстрированных каталогов, проспектов и пр. разных иностранных торговых фирм. Продержав до зимы без всякого результата, меня хотели было уже освободить и выпроводить за границу, как о том мне передавал потом жандармский ротмистр, производивший дознание, но случайно среди прочих фотографических карточек, присланных из департамента полиции
1  Крымские организации как-то все переходили из рук в руки; шла отчаянная борьба из-за них с меньшевиками. Они так рыскали тут кругом в ожидании какого-либо провала. Да и к нам в Одессу они заглядывали; помнится, приезжал как-то, кажется, Крохмаль (Загорский), где-то на Фонтане даже дискуссию устраивали, но здесь у них ничего не выгорело; так и уехали они от нас ни с чем.
138


для установления личности одного нелегального, попалась этому ротмистру в руки и моя карточка, которая и раскрыла ему все относительно меня. В конце января 1905 года я неожиданно был вызван в контору тюрьмы, где этот жандарм с нескрываемым торжеством предъявил мне мою фотографию и тут же, галантно звякнув шпорами, назвал меня по настоящему имени и отчеству. Затем прибавил: «Мы конечно уверены, что вы тут, в Одессе, не баклуши били, но у нас нет относительно вас никаких данных, и потому отправим отбывать тот приговор, от которого вы бежали в 1902 году из Сибири за границу; для этого вы будете на  днях переданы в распоряжение градоначальника».
Ссылка в Сибирь, по случаю русско-японской войны, была в это время отменена, и всех, подлежавших ссылке туда, отправляли в северные губернии Европейской России, причем так (какова изобретательность!): евреев  —  в Архангельскую, а всех неевреев  —  в Вологодскую. Я был назначен в один из глухих уездов Вологодской губернии для отбывания своей пятилетки, куда и был двинут этапным порядком через Москву 11 февраля 1905 года.
Таким образом и разгром царской армии и флота, и «весну» князя Святополк-Мирского1, и банкетную шумиху либералов, и «земскую кампанию» меньшевиков, и кровавое воскресенье 9 января в Питере, и многое другое я просидел в тюрьме. Проходя в Москве через Бутырки, я что-то день, кажется, пробыл в них и как раз в той самой Северной башне, где сидел три года назад, перед отправкой в Сибирь. Выходя на этап из своей камеры, я мельком через форточку камеры видел Каляева, бомба которого за несколько дней перед тем разнесла на куски московского генерал-губернато-
1 Минвнудел, при котором в ноябре 1904 года царь, под влиянием военного разгрома, впервые трусливо забормотал в либеральном духе в своих «указах» и «рескриптах». Либералы поспешили назвать это политической «весной» и приписали ее Святополк-Мирскому.
139


ра великого князя Сергея. Но подойти к нему, протянуть ему руку мне не удалось: у открытой форточки его камеры день и ночь стоял жандарм, почти не спуская с него глаз, другой жандарм, держа в руках револьвер, охранял форточку, предупреждая малейшую попытку подойти к ней снаружи. Мы успели только кивнуть головой друг другу...
По прибытии в вологодскую тюрьму я с вечера того же дня почувствовал сильный жар, всю ночь горел, как в огне. Ввиду этого по распоряжению губернатора я был на трое суток освобожден в самой Вологде. Не зная абсолютно никого в городе, я поселился в гостинице, куда я дошел с трудом. Ночью потерял сознание, а наутро служители нашли меня на полу. Вызванный немедленно врач сразу же определил у меня сыпной тиф, который я, очевидно, схватил уже в этапе. Тотчас же доставили меня на носилках в земскую больницу, где я и провалялся целый месяц. По выходе из больницы мне напомнили, что пора ехать на место назначения, да еще этапным порядком, то есть заарестоваться.
Плохо еще держась на ногах, я отправился к губернатору и, протестуя против такого распоряжения, заявил, что чувствую себя настолько слабым после тифа, что не в силах буду перенести этапа, и вообще было бы для меня чрезвычайно тяжело куда-либо в настоящее время переселяться. Он извинился, свалил все на полицмейстера, говоря, что тот «слишком формально» его понял, разрешил мне остаться в Вологде на неопределенное время до полного выздоровления. После этого я еще с месяц пробыл в Вологде, перезнакомился с местной ссыльной публикой.
Из ссыльных я сейчас помню хорошо только О. А. Варенцову1, доктора Ченыкаева, оказавшего мне первую помощь еще до перенесения меня в больницу, затем Клышко.
1 Старейшая большевичка, основательница «Северного союза».
140


Вполне оправившись от перенесенного тифа, я двинулся из Вологды и... опять «перепутав» маршрут, уехал в Петербург; впрочем, не прямо, а несколько кружным путем из-за нового паспорта. В Питере, куда прибыл в конце весны, я вскоре же узнал подробно, что за несколько недель до того состоялся наконец третий (большевистский) съезд РСДРП.


СОДЕРЖАНИЕ
Предисловие 3
Часть первая
Как я попал из Казани в Самару в 1893 г. 5
Мое знакомство с В. И. Ульяновым и жизнь в Самаре 9
В Петербургских Крестах 22
Екатеринослав и попытка созыва II съезда партии 33
Два года по тюрьмам 49
Отправка в Сибирь 63
Побег за границу 71
Часть вторая
Перед вторым съездом партии 86
Искровское большинство и меньшинство на втором съезде 	94
Съезд заграничной лиги 103
Раскол. Возвращение в Россию 112
Одесский комитет и БЮКБ. Борьба за третий съезд 119


Редактор Михельсон
Техред. Зильберов
Обложка Б. Титова
Сдано в проиэв. 1/VIII-34 г.
Подписано к печ. 16/IХ-34 г.
МГ 4393. ИНД. Д-1 Формат
72x105 1/32. 4  1/2 п. л. 6,57 авт. л.
Уполномочен. Главлита Б-39488
Тираж 25 000 экз. Зак. тип. 2179
5-я тип. «Пролетарское слово» Трансжелдориздат НКПС, Москва, Коланчевский туп., д. 3/5


Цена 1 руб.
Продажа во всех магазинах, отделениях и киосках КОГИЗа.
Почтовые заказы направлять без задатка по адресу: Москва, Могиз, „Книга-почтой“.