ИНСТАНЦИЯ

ВКУСА

Виктор Топоров
ПОХОРОНЫ ГУЛЛИВЕРА
В СТРАНЕ ЛИЛИПУТОВ
Литературные фелъетонъt

е
ЛИМБУС ПРЕСС
Санкт-Петербург• Москва
2002

Виктор Топоров

Похороны Гулливера в стране лилипутов: Литератур­
ные фельетоны. - СПб.: ООО "Издательство "Лимбус
Пресс", 2002. - 496 с.
Критик, переводчик, пуб лицист, а в последние годы еще
"
"
и главный редактор издательства Лимбус Пресс , пользу­
ясь служеб ным положением, выпускает книгу свопх литера­
турных

фельетонов.

ISBN 5-8370.0010.()

©

В. Топоров / ООО "Издательство
"Лимбус Пресс", 2002

© А. Веселов, оформление / ООО "Изда­
©

тельство •Лимбус Пресс", 2002
Оригинал-макет / ООО "Издательство
"Лимбус Пресс". 2002

1

П ОХО Р О Н Ы ГУЛЛ И В Е РА

Одна и та же компания в полсотни стариков и
старух то в слякоть, то в гололедицу переползает с
одного мемориального мероприятия на другое, из
последних сил имитируя всенародную славу. Одни
и те же люди - со сцены, с телеэкрана, сидя и стоя,
- по третьему, по четвертому, по пятому разу пере­
сказывают байки даже не в довлатовском, а в не­
произвольно-хармсовском духе. Старухи сладост­
растно вспоминают "чудное мгновенье" ("я помню
нашу свалку на комоде"), старики твердят: "Нас
мало. Нас, может быть, трое", числя в составе ве­
ликой троицы самого себя на пару с "Рыжим" и ка­
тегорически запамятовав имя третьего. Потом они
выезжают на Запад и делятся воспоминаниями с
тамошними стариками и старухами - а у тех свои
воспоминания, точно такие же. Журнал "Знамя"
заводит на своих страницах ежемесячную "будку
Бродского", в которой все те же старики и старухи
как местного, так и эмигрантского розлива несут
ту же самую околесицу. Не допущенные на страни­
цы "Знамени" солируют (а допущенные - бисиру­
ют) в "Звезде". О такой малотиражной мелочевке,
5

как "Литераrурное обозрение" или "Новое литера­
rурное обозрение", и говорить не п риходится.
Общее ощущение неловкости, более того, непри­
стойности происходящего усиливается старания­
ми "интеллигентных" властей. В последние дни
градоначальства в С анкт-Петербурге Анатолий Соб­
чак открывает мемориальную доску на доме Муру­
зи и выписывает покойному поэrу билет почетного
гражданина города. Премьер-министр Черномыр­
дин прибывает на похороны - и по запарке попада­
ет в соседний зал, где отпевают крестного отца нью­
йоркской мафии. Президент расп оряжается в
рамках собственной предвыборной кампании из­
дать массовым тиражом двухтомник поэта. Неистов­
ствуют новые литераrурные "генералы": Евгений
Рейн умолкает только затем, чтобы предоставить
слово Александру Кушнеру. На смену сыновьям лей­
тенанта Шмидта приходят "друзья" и поэтические
соперники Иосифа Бродского.
Парад пошлости. Салют бездарных амикошон­
ских виршей. Триумфальная пляска живых мерт­
вецов над неостывшим прахом. Охранная грамо­
та, задним ч ислом вы писанная литературным
недотыкомкам.
Всего через несколько часов после смерти Брод­
ского в одну питерскую и несколько зарубежных
газет посrупил по факсу многостраничный, дивер­
сифиц ированный, стилистически изощренный
некролог; все в нем (включая некоторые неточно­
сти) свидетельствовало: некролог был заготовлен
в прок, еще при жизни поэта. И расторопного пла­
кальщика трудно упрекнуть: в вирrуальной реаль­
ности нашей литераrуры Бродский умер раньше,
6

чем у себя в Нью-Йорке. Умер - или его убили при­
мазавшиеся к нему пошляки, и чиновные, и бесчин­
ствующие? .. Вопрос риторический. Само по себе
восприятие Бродского как живого классика было
убийственно; классики, по определению, не быва­
ют живыми. Бродского - по меньшей мере с момен­
та присуждения ему Нобелевской премии - в на­
шей стране воспринимали как мертвого. Так было
удобнее всем, кто навязывал подобное восприятие.
Судьба по-настоящему крупного поэта повсюду, а
в России особенно, не только трагична, но парадок­
сальна и в своей парадоксальности (вопреки тра­
гичности) иронична. И прижизненная, и посмерт­
ная. Сколько глупостей наговорено и написано,
например, об Осипе Мандельштаме, изображае­
мом нынешними либеральными борзописц ами
как рьяный тираноборец . Десятилетиями в мутной
пене полощут имя и страсти Марины Цветаевой.
Либеральные приверженц ы существующего режи­
ма и красно-белые патриоты от литературы рвут
друг у друга наследие Клюева и Есенина ... И все же
случай Бродского уникален. Уникален, не в послед­
нюю очередь, и потому, что сомнительная сакра­
лизация и заведомая мифологизац ия (и та и дру­
гая зиждутся и на завышении, и на понижении
одновременно) начались при жизни поэта и мино­
вали станцию Смерть, даже не сбавив (но и не уве­
личив) скорости, - миновали так, словно этой стан­
ции не было вовсе.
Иосиф Бродский нач инал как поэт одной питер­
ской литературной компании. Как самый молодой
и самый сильный поэт компании, что, впрочем,
даже в те годы звучало не слишком комплиментар7

но. Потому что сама компания была если не второ­
сортной, то заведомо заурядной - и на фоне уже
гремевших в стране и в мире "эстрадных" москви­
чей, и в присутствии дебютировавших одновре­
менно с нею Глеба Горбовского и Виктора Сосно­
ры. Так, книжные мальчики, тихие пьяницы и при
случае бабники, умеренные острословы и еще бо­
лее умеренные стихотворцы, искавшие покрови­
тельства старших, что подлинным поэтам не свой­
ственно, неизменно почтительные "ахматовские
сироты". В се они, за исключением, понятно, само­
го Бродского, переросшего их стремительно и бес­
конечно, вели в последующие десятилетия потаен­
ное паралитературное существование (грамотно,
то есть без стыдобищи, приспособленческое) - и
выскочили, как постаревшие черти из табакерки,
лишь заслышав обращенные к ним снисходитель­
но-призывные слова нобелевского лауреата. "Ког­
да я спал без облика и склада, я дружбой был, как
выстрелом, разбужен", - эти мандельштамовские
строки в полной мере относятся к "друзьям" Брод­
ского, спавшим без облика и склада - и разбужен­
ным выстрелами пробок "Клико" на стокгольмской
церемонии, а затем принявшим предложенный им
мизинец за дружеское рукопожатие. Рукопожатие
равных.
Многие из них мало-помалу перебрались за грани­
цу, там же - методом многоступенчатых замужеств
- очутились б ылые собутыльницы и вдохновитель­
ницы, сделавшись за бугром изучательницами твор­
чества Бродского. Возникла некая международная
среда - от Ленинграда и Вильнюса через Париж,
Лондон, Бостон аж до Лос-Анджелеса, - среда, ко8

торую не столько соединяло, сколько собирало во­
едино астральное тело Бродского. Живое или мер­
твое тело - вот это-то никакого значения не имело.
Более того, впоследствии выяснилось, что с мерт­
вым дело иметь даже удобней.
Творческий и жизненный путь Бродского более
или менее достоверно описан и засвидетельство­
ван многими - и повторять общеизвестное нет
смысла. Ограничусь несколькими сопутствующими
наблюдениями и уточнениями.
Во-первых, Бродского откровенно тяготила шу­
миха вокруг суда над ним со всеми последующими
перипетиями. Испытывая естественную благодар­
ность к своим "заступникам" (так, он с каждой ока­
зией передавал привет моей матери, бывшей его
адвокатом на злополучном п роцессе) и к людям,
навещавшим его в Норинском (главным образом
все те же "ахматовские сироты") , он старательно
дистанцировался от гипертрофированного внима­
ния к данной теме. И, соответственно, все стено­
граммы и контрстенограммы, воспоминания о су­
дье Савельевой, Константине Лернере и младшем
Воеводине бесконечно докучали ему. Равно как и
стат ус жертвы режима. Предполагая новый арест,
он, по свидетельству мемуариста, просил ни в коем
случае не хлопотать за него. И едва ли это было
рисовкой.
Во-вторых, отъезд Бродского за рубеж был, во­
преки многим свидетельствам, не совсем вынуж­
денным. Если не считать вынуждающими обстоя­
тельствами нравственный и творческий ригоризм,
присущий самому поэту. Один раз обжегшись, ре­
жим (даже в своей примитивно-жестокой ленин2-3293

9

градской версии) бьш склонен пойти на компро­
мисс. Смерть академика Жирмунского перечерк­
нула надежду на книгу "Поэты-метафизики" в серии
"Литературные памятники", выпуск которой давал
Бродскому шанс полностью легализоваться через
поэтический перевод, но переводную работу он
тем не менее получал. Сборник его стихотворений
под названием "Зимняя почта" был подготовлен в
и з дательстве "Советский писатель"; дело застопо­
рилось лишь из-за того, что в издательстве отказа­
лись печатать большие поэмы, а в их отсутствие
не хотел выпускать сборник сам поэт. И вместо
"З имней почты" Иосифа Бродского вышло "Пись­
мо" Александра Кушнера. Так впервые - но сразу с
пародийной остротой - сопряглись эти два имени.
Компромисс с властью был возможен. Тем более
то
ч на этот компромисс (на куда менее почетных
для себя условиях) пошли остальные члены ком­
пании. И возможно поэтому допустить, что эмиг­
рация представляла собой попытку бегства не толь­
ко от власти , но и от компании, носившейся с
Бродским, как с писаной торбой, но назойливо
водружавшей "торбу" себе на спину.
В-третьих , отъезд Бродского имел своеобразную
ауру. В семидесятые-восьмидесятые, прощаясь с
уе зжающими друзьями, мы прощались с ними на­
всегда (если, конечно, сами не сидели на чемода­
нах), проводы становились поминками, да и сами
отъез жающие испытывали своего рода "малую
смерть", прерывая (казалось, навеки) многолетние
связ и и отбывая словно бы не в другую страну, а в
иной мир. И когда мы потом - с оказией, по зару­
бежному радио или на вороватом свиданье в Вое10

точном Берлине (куда на день без визы пуска ли из
Западного) "встречались" с эмигрантами, а п риме­
нительно к людям пишущим - получали порой пе­
чатную продукцию их, - то воспринималось все это
как не что потустор о ннее. Ну, п рокар тавит п о
"Свободе" Вася Бетаки, ну, перескажут очеред ную
забав ность п ро Володю Соловьева или Наташу
Шарымову, ну, сочинит что-нибудь не поправимо
"та лантливое" Игорь Ефимов ... Да полно, неволь ­
но думали мы, тот ли это Бетаки? тот ли Соловьев ?
та ли Шарымова? тот ли Ефимов? . . Пр израки это,
привидения или, лучше сказать, прислышания.
С Бродским все было иначе, хотя "малую смерть"
он, конечно, тоже пережил. Ранние стихи остава­
лись с нами и - в отрыве от погруженного "в заботы
суетного света" автора - воспринимались в новой
аполлонической красоте. Из-за рубежа поступали
свежие стихи - и, по закону, впервые сформулиро­
ва нному Т. С. Элиотом, п ридавали дополнитель ­
ную глуби ну п р еж ним. А это ( примерно 19721985 гг.) было время высшего поэтического взлета
Бродского, время, когда метафизические и жизне н­
ные порывы пришли в его стихах к подлинной гар­
монии, замешенной на "равенстве". Поэтический
самиздат в семидесятые и тем более в восьмидеся­
тые сошел на нет (самопальные журнальчики не в
счет: интерес к ним б ыл чисто конъюнктурным как к фактам привстающей на корточки контркуль­
туры) , и лишь стихи Бродского имели хождение в
Ленинграде и, во вторую очередь, в Москве. Име­
ли хождение, заучивались наизусть, декламирова­
лись и пелись (в том ч ис ле и те, что для пе ния явно
не были предназначе ны) - поэзия Бродского была
2*

11

востребована, она воспринималась как здешняя и
актуальная. В отличие, например, от стихов Ивана
Елагина, которые (при всем совершенстве лучших
из них) казались все-таки потусторонними. Поэзия
Бродского воспринималась как здешняя, актуальная
- и единственная. Во всяком случае, единственная,
данная нам в развитии. Доступ к стихам Бродского
был в те годы не намного сложнее, чем к творче­
ству Ходасевича или Мандельштама, и аудитория
о казалась широка, может быть, даже чрезвычайно
широка (другой вопрос, сколько это будет в конк­
ретных цифрах). И только самые ленивые и невзыс­
кательные удовлетворялись паллиативами, реrуляр­
но появлявшимися в советской печати за подписью
Александра Кушнера, Г леба Семенова, Владимира
Рецептера и многих других, перенявших нехитрую
манеру адаптировать поэтику и тематику Бродско­
го на проходном в печать уровне.
Поэзия Бродского воспринималась и пережива­
лась сравнительно широким кругом читателей по­
лузапрещенного не в последнюю очередь потому,
что ем у ( и, соответственно, его поэзии) удалось
оторваться от изначально дюжинной компании
сверстни ков , "коллег" и "едино мышленник ов",
обеск ураженно замолчавших на долгие годы или
же принявшихся со чинять в стол нечто рукодель­
ное и запредельное одновременно... Впроче м, я
несколько перебарщиваю в негативных оценках.
Скорее - нечто монотонно-салонное, нечто натуж­
но-ненужное... Наезжал в Ленинград Евгений Рейн,
собирал у кого-нибудь на квартире человек пятьде­
сят знакомых (тогда они еще не были стариками и
старухами); выпив и закусив, громогласно читал
12

целый ве чер стихи и отбывал в Москву. Это были
именины сердца для Рейна - и ритуальная посидел­
ка для всех остальных. А на другой квартире - в
компании поменьше и поискусственней - читал
переводы из франц узских трубадуров Анатолий
Найман. "Но чем я полностью задрочен", - такими
словами изъяснялся у него в любви прекрасной
даме трувер (так, карикатурно, поэтика " Сонетов
к Марии Стюарт" сквозила в ремесленных перево­
дах). Полностью задроченный, но неизменно бла­
годушный, на обеих посиделках тихо мурлыкал
Владимир Уфлянд. У Александра Кушнера были
свои проблемы...
И все же популярность поэзии Бродского имела
ограничения естественные, а вовсе не искусствен­
ные, сводившиеся к непечатанию. Стихи Бродско­
го расходились из круга бесчисленных питерских
стихотворцев непечатного, чуть печатного и - куда
реже - полупечатного разряда (а практически каж­
дый из них в той или иной мере испытал воздей­
ствие Бродского) и попадали в более широкую и
более аморфную, но все же имеющую границы и
контуры среду. Поклонниками и поклонницами
Бродского стали питерские и московские интел­
лигенты , точнее - асоциально настроенные жите­
ли мегаполиса с выраженной литературной жил­
кой и с особо страстной любовью к русской
словесности (по принципу: Пушкин - наше все).
Отсюда проистекают два вывода.
Во-первых, сами эти поклонницы и поклонники,
пребывая в некотором ослеплении, склонны рас­
сматривать поэзию Бродского не только как обще­
национальное духовное достояние (каковым она,
13

бесспорно, является), но как обязательную часть
русской литературы в ее вершинном ряду, как ее
не только онтологическую, но и хрестоматийную
составную, - и фальшивый повтор "Солнце русской
поэзии закатилось", придуманный безвкусными
"сиротами", воспринимается этой публикой как
не что вполне натурально е . Во-вторых , поэ зия
Бродского нашла с воих по к лонников еще в допс­
ч атном или "тампечатном" виде - и никакого ка че­
ственного скачка в с вязи с тем, что се начали изда­
вать в России массовыми тиражами, не произошло
и произойти не могло. Едва ли не каждый из уже
задействованных поклонников Бродского скупил
вес вышедшие книги, включая собрание сочине­
ний, тогда как люди, "бродскома нией" изначально
не охваченные, так и сохранили к поэзии нобеле в­
ского лауреата по чтительный иммунитет. Хотя,
конеч но, славу, тем более заморскую, у нас любят и многие приобрели книги Бродского из голого
снобизма. Приобрели, пролистали, остались ра в­
нодушными - и поскорее поставили на пол ку. Пер­
вый том собрания соч инений вышел тиражом в
пятьдесят тысяч экземпляров, второй - в сорок,
третий - в тридцать, четвертый - в десять. Остав­
ляя в стороне вопрос о качестве издания, отметим,
что при отечественном неравнодушии к собрани­
ям сочинений здесь просматривается вполне отре­
звляющая тенденция!
Вот эти десять тыся ч плюс-минус случ айные
люди и есть, грубо говоря, истинное число поклон­
ников поэзии Бродского. По западным меркам страшно много; по оте чественным - мало; в целом
же, у читыв ая особость, повышенную субъектив14

1-юсть и заведомую усложненность поэзии и поэти­
ки Бродского, - нормально. Но когда мы - высоко­
мерно и справедливо - говорим, что Бродский это пе Евтушенко и пе Высоцкий, стоит помнить,
что это справедливо и в другом плане: его тиражи
никогда не сравняются, да и не должны сравнять­
ся с тиражами указанных авторов. Или - чтобы не
терять уровня - с тиражами Есенина и Блока.
В такой оценке нет умаления. Н о нет и натужной
лести, во многом своекорыстной со стороны льсте­
цов. "Я говорю про всю среду", - как сформулиро­
вал другой великий по эт для немногих - Борис
Пастернак, получивший Нобелевскую премию.
Получил ее и Бродский, но не тот Иосиф Брод­
ский, которого мы знали до эмиграции и стихи ко­
торого воспринимали как адекватные собствен­
ным чувствам и эстетическим представлениям на
протяжении долгих лет.
Н обелевскую премию получили в последнее
время и другие поэты: Дерек Уолкотт, Шимас
Хини, Вислава Шимборская. То ест1, "на на ши день­
ги" примерно Роберт Рождественский, Евгений Ви ­
нокуров, Маргарита Алигер. Ну, еще, правда, Чсс­
лав Милош ... Вполне мог бы ее получить (и чуть
было не получил) Евгений Евтушенко ...
Причисление Бродского к сомнительному сон­
му нобелевских лауреатов стало для него не толь­
ко не возвышением, но разве что пе понижением.
Н обелевских лауреатов сред и по э тов много, а
Бродский - один. Как уникальной оказалась, начи­
ная с какого-то момента, и его роль негласного "ми­
нистра литературы" и, уж во всяком случае, "мини­
стра поэзии" CIIIA, а следовательно , и всего Запада.
15

В России же, с нашим всегдашним чинопочита­
нием и категорическим неумением жить в ситуа­
ции, "когда начал ьство ушло", Нобелевская премия
была воспринята (пользуяс ь забытым клише) как
окончательный и бесповоротный "знак качества".
Более того, возник соблазн ввести Бродского на
роль общенационального поэта - эдакого Пушки­
на и Некрасова в одном лице. Соблазн этот возник
сразу на трех уровнях: у властей ( по их всегдашней
глупости ) ; у старо-нового литературного истеб­
лишмента ( в целях подкрепления собственных
прав и прерогатив; сравни "будку Бродского"); на­
конец - у "сирот", мотивы которых оказались двой­
ственны: слепая любовь к поэту и вполне "зрячее"
стремление обделать под шумок собственные де­
лишки. Все это, взятое вместе, и обусловило катас­
трофический провал легализации и сакрализации
стихов Бродского (именно стихов, потому что за­
очный статус ему придали вон какой - почетного
гражданина! ) ...
При всей разности судеб, творчества, граждан ­
ской позиции и мировоззрения обоих нобелев­
ских лауреатов - Иосифа Бродского и Александра
Солженицына - параллелизм читательского про­
вала и там и тут не только несомненен, но и имеет
во многом общие корни. Двум внесистемным и ан­
тисистемным выходцам из советской литературы
решили придать статус ее даже не "генералов", а
"маршалов" (а сама литература к этому времени
стала постсоветской, не утратив, однако, решаю­
щие родовые черты). И оба - каждый на свой лад и
по своим причинам - в той или иной мере подда­
лись соблазну. Правда, у Бродского, в отличие от
16

Солженицына, хватило силы воли и эстетическо­
го чутья не возвращаться на родину.
Сегодняшняя - посмертная - ситуация объектив­
но постыдна. Генеральство и маршальство Брод­
ского, так согревавшее душу то снисходительно­
ласковыми отзывами поэта о былых друзьях, то
вещами куда более субстанциальными - приглаше­
ния на конференции и конгрессы, гранты, стипен­
дии и т. д., - отныне пресеклось (халявный полет
на похороны и сороковины в Ныо-Йорк стал в этом
плане последним аккордо м оптимистической
симфонии) и оказалось сразу же за исчезновени ­
ем - позабыто; послышались иные голоса, начали
просматриваться, и все отчетливей, другие цели ...
Бродский ушел в б е. ссмертие, а бессмертием он - и
пожелай этого - поделиться пи с кем не может. Как
быть? .. И вот, похоронив Гулливера, лилипуты с
любовью и восхищением вспоминают: о н был
крупным мужчиной. Ну, не крупнее меня, говорит,
например, с телеэкрана Евгений Рейн, но все рав ­
но очень крупным. Мы с ним были одного роста, встревает в разговор Александр Кушнер, - только
он укатил в Блефуску, а я остался на родине, в Ли­
липутии.
". " ощущение личной утраты вызвало, как ни па­
радоксально, желание спастись от этой тяжести, признается на страницах "Часа пик" Виктор Кри­
вулин. - Я начал писать и, оглянувшись вокруг, с
удивлением обнаружил, что смерть Бродского ста­
ла как бы инъекцией творческой энергии. Вдруг
начали писать все мои знакомые".
Подобную "инъекцию творческой энергии" не­
сколько по-другому описали поэты былых десяти17

ле тий: "Во т и все ... смежили очи гении ... Словно в
опус тевшем помещении , с тали слышны наши го­
лоса" (Давид Самойлов); "Загородил полнеба ге­
ний , не по тебе его с тупени , но даже под его с то­
пой ты должен с та ть самим собой" (Арсений
Тарковский) .
Парадокс же, упомянутый Кривулиным, заклю­
чается лишь в том, ч то "гений смежил веки", а ва­
ших голосов все равно не слышно. И "под его с то­
пой" писалось куда луч ше - зато в его о тсу тс тви е
живе тся и дыши тся заме тно комфортней.
А во т - рядом с Кривулиным, - настроившись все
на то т же лилипутский лад (Гулливер уже похоро­
нен ) , умиротворенно рассуждает Владимир Уфлянд:
"Ч то изменилось с его отъездом? В Ленинграде,
нынешнем Петербурге, и сейчас, и тогда было очень
много талан тливых и способных людей, ко торые
были не без амбиций. И когда Бродского, ко торый
явно и заслуженно претендовал па мес то первого
поэ та Пе тербурга, если не всей России, здесь не
с тало, все с тремились заня ть его мес то. (Какое?
Если мес то в цен тре компании, в цен тре "круга",
то да, э то справедливо. Но речь- то иде т о том, ч то
лилипуты решили разыграть между собой роль Гул­
ливера. В. Т). То т же Ви тя Кривулин успешно в
э том продвинулся. Очень хорошо Витя Соснора в
то время писал. Толя Найман, Женя Рейн, правда,
он переехал в Москву. Был Дима Бобышев, он мно­
го позже уехал в Ш таты. Я бы не сказал, ч то с исчез­
новением Иосифа исчезла из Пе тербурга литерату­
ра и ли тература с тихо творная, в час тнос ти".
То ес ть Уфлянд, надо о тдать ему должное, все­
таки счи тае т Гулливера самым высокорослым из
-

18

лилипутов. Правофланговым поэтической Лили­
путии. И выступает - сперва в Америке, потом на
страницах "Звезды" - с сообщением "Традиция и
новаторство в поэзии Иосифа Бродского". (А по
аналогии вспоминается, как на недавнем чествова­
нии академик Фурсенко сказал про академика Ли­
хачева: "Ум, честь и совесть нашей эпохи".)
О том, что дело происходит именно в Лилипу­
тии, свидетельствуют имена: Витя, Витя, Толя ,
Женя, Дима. Всем под, по или за шестьдесят, но у
нас в Лилипутии так принято. Маленькая собачка
до старости щепок.
Хочется подчеркнуть хотя бы применительно к
Уфлянду. Он, вне всякого сомнения, искренне лю­
бил Бродского (и тот платил ему тем же) . Смерть
Бродского для него - "огромный личный удар", как,
с меньшей степенью достоверности, сказал о себе
Кривулин. Откуда же этот пафос: у нас незамени­
мых нет? Откуда убеждение в том, что стая полу­
живых собак лучше мертвого льва?
И, кстати , где в уфляндовском перечне Горбов­
ский (в его терминологии, очевидно, "Глебушка") ?
Поэт, пусть и не оправдавший всех ожиданий, н о
единственный, кто, наряду с Бродским, самые вы­
сокие ожидания вызывал?
И, чтобы покончить с мемориальной страни­
цей "Часа пик", - ария московского гостя: снискав­
ший международную славу своим умением кричать
кикиморой Дмитрий Пригов невольно подытожи­
вает "печали " питерских собратьев:
"Для Ленинграда отъезд Бродского был его ре­
алыюй метафизической смертью и, конечно, в глу­
боко положительном смысле".
19

Н екоторая невнятность рассуждения мешает
понять, кто именно - поэт или город - умер "ре­
альной метафизической смертью" и для кого это
имело "глубоко положительный смысл", а так вро­
де бы все правильно.
А вот (на страницах "Общей газеты") предается
воспоминаниям Андрей Сергеев - переводчик-аме­
риканист, здешний приятель Бродского, извлечен­
ный из литературного небытия нелепым присуж­
дением ему Букеровской премии:
" ".вот новый, ни на кого не похожий, крупный,
замечательный и очень близкий мне поэт''.
Что ни слово, то перл. Особенно если читать
восторженные эпитеты в обратном порядке. Впро­
чем, у Андрея Сергеева можно найти нечто по-ли­
липутски точное:
"От друзей Иосиф почти ничего не требовал.
Даже не всегда искал в них понимающего читате­
ля. Требовал, чтобы они его не предавали, не дела­
ли пакостей".
Или еще такое:
"С одной стороны, Иосифа влекла литературная
Москва, с другой - он не интересовался ни масти­
тыми, ни эстрадными шестидесятниками, ни союз­
писательскими новичками, ни андеграундом. Не
был читателем ни журнальной прозы , ни поэзии
(то есть, по-видимому, общался исключительно с
мемуаристом, у которого, по случайному стечению
обстоятельств, брал заказную переводческую рабо­
ту. - В. Т.) . Самойлов, который ненавидел неэпи­
гонские стихи, стал целоваться с Иосифом: за Иоси­
фом стояла Анна Андреевна. Евтушенко, обладая
гиперразвитым чутьем, сразу зазвал его к себе и
20

стал хвастаться < .. > собой: "Что вы обо мне думаете.?" Иоси ф сказал: "П о-моему, Женя, вы говно " .
Евтушенко в истерике грохнулся на пол: "Как мож­
но такое при моей жене! " Это рассказ Иосифа".
И для сравнения:
"Иосиф говорил со мной с милой открытой ду­
шой, но за словами я ощущал такой опыт, какого у
меня не было. Он сильно возмужал, вырос, за ним
стояла Америка. Но и этот разговор - по -прежне­
му обмен мнений, никоим образом не спор".
То есть опять-таки: высоченный лилипут уехал
в Блефуску, там "сильно возмужал, вырос", а гостю
из заморской Лилипутии по-прежнему поддакива­
ет - ведь идет все тот же "обмен мнений"!
Каждый тянет одеяло на себя. Виленский про ­
фессор-физик Рамунас Катилюс публикует в мемо­
риальном выпуске "Звезды" ( 1997, No 1) воспоми­
нания о том, как поэт гостил у него, на задворках
империи:
"Иосиф Бродский впервые приехал в Литву во
второй половине августа 1966 года - тридцать лет
назад. Об этих днях я впервые рассказывал еще в
мае 1990 года на вечере "Иосиф Александрович
Бродский. Пятидесятая годовщина .. . " в актовом
зале Публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова­
Щедрина на Фонтанке. Текст этого сообщения в
июне того же года опубликовала легендарная тог­
да вильнюсская газета "Согласие" ( 1990, No 24) . Те­
перь, после недопустимо ранней кончины Иоси­
фа, настала пора снова вернуться к этой теме".
Простим автору комическое выражение "недопу­
стимо ранняя кончина" - пеняет он не читателю , а
Господу Богу. Отметим, правда, что главный упор
.

21

сделан не на поэта, а на "легендарную" газету "Со ­
гласие". Воспоминания называются "Иосиф Брод­
ский и Литва" - и важна тут, скорее, опережающая
зоркость Литвы ...
А вот, забравшись в "будку Бродского", берет
слово Петр Вайль. Бродский и Дерек Уолкотт сколько между ними, оказывается, параллелей !
Оба нобелевские лауреаты, это раз; оба выросли
на задворках разваливающихся империй ... Это в
шестидесятые-то? Но Вайля это не смущает: нам,
рижанам . . . что тот нобелевский лауреат, что
этот...
В мемориальном номере "Звезды" помещено и
эссе И . П. Смирнова "Урна для табачного пепла".
Модные сегодня рассуждения о преступной при­
роде творчества в параноидально-пародийной по­
даче могут оттолкнуть читателя (ер.: "Понять фе­
номен Бродского без попытки разобраться в том,
что есть преступление, нельзя ... Бродский стал ве­
ликим поэтом , когда сорвался угон самолета . . .
Творчество Бродского преступно, хотя оно вовсе
не легитимирует презрение к законам, как это
было свойственно демонической поэзии Зла про­
шлого и начала нынешнего столетия ... "). Но име­
ются здес ь и такие строки: "Существует мнение о
том , что Бродский был последним гениальным
поэтом нашего века, человеком, рискнувшим за­
хватить позицию, на которую мало кто в постмо­
дернистскую эпоху покушался. Оно меня подкупа­
ет. В гениальность Бродского я поверил сразу и
бесповоротно, когда услышал от него первые его
стихи. Н о не отвеченным при этом остается во­
прос о том , что такое место гения в постмодер22

низме с присущими таковому: отрицанием субъек­
тности и оригинальности , культом малых групп и
плюрализма ..." и т. д.
"Не отвеченным" остается и другой вопрос: а
постмодернизм ли у нас на дворе или постсовок?
Или, страшно сказать, все тот же совок? И каково
место гения в совке с присущими таковому: трус­
ливой завистью, хамским амикошонством , оголте­
лым "чёсом", желательно на зарубежных гастро­
лях? "О казывается, Александр Семенович тоже
любит конвертируемую валюту", - в сердцах напи­
сал Израилю Меттеру Сергей Давлатов. Именно
они, Бродский и Давлатов, стали чем-то вроде

КПП для устремившихся в США на заработки и за
славой литераторов, никому не нужных и у себя на
родине. Гостей из России в Америке называли "пы­
лесосами": с такой жадностью они всасывали все,
что не было привинчено к полу. Отчитать курс лек­
ций в Мухосранске они не рвались да и не ждал их
никто на этих задворках империи, зато в Мухо­
сранск-сити ... в Мухосранск-вилледж ... в Мухо­
сранск-колледж... Благословения Бродо�ого - а как
отказать в заступничестве лилипуту? - было доста­
точно для одного-двух приглашений, а дальше ли­
тературные "пылесосы" принимались ориентиро­
ваться на местности. Бродский не был их крестным
отцом ни в прямом, ни в мафиозном смысле слова;
они, однако же, кивали на него как на литератур­
ного Мишку-Япончика, а промеж себя, презрев
былые обиды, дружили: американскую глубинку
следовало "бом бить" не столько числом, сколько
порядком. Естественному раздражению поэт дал
выход лишь однажды:

23

Не надо обо мне. Не надо ни о ком.
Заботься о себе, о всаднице матраса.
Я был не лишним ртом, но лишним языком,
подспудным грызуном словарного запаса.
Теперь в твоих глазах амбарного кота,
хранившего зерно от порчи и урона,
читается печаль, дремавшая тогда,
когда за мной гналась секира фараона.
С чего бы это вдруг? Серебряный висок?
Оскомина во рту от сладостей восточных?
Потусторонний звук? Но то шуршит песок,
пустыни талисман, в моих часах песочных.
Помол его жесток, крупицы - тяжелы,
и кости в нем белей, чем просто перемыты.
Но лучше грызть его, чем губы от жары
облизывать в тени осевшей пирамиды.
(Письмо в оазис, 1994)
Адресат стихотворения, заблаговременно - че­
рез б олтливого самтретея - узнав о готовящейся
публикации стихотворения в "Новом мире" (с по­
священием - А. К.), рассвирепел настолько, что
позвонил Бродскому через океан - публикацию
необходимо было остановить. Объяснение выда­
лось заб авным - вдвойне забавно, что его переска­
зал читателю (из "будки Бродского" в журнале "Зна­
мя") сам потерпевший. Он искренне возмутился:
за что? А услышал в ответ: но стишки-то хорошие...
Какие там, к черту, стишки, когда на карту постав­
лена репутация? .. но стишки-то хорошие... Да я за

24

.тебя! .. Да ведь и меня!

..

Я тоже жертва режима! ..

но стишки -то хорошие...
Хорошие "стишки" не могут быть неистинными.
Хорошие "стишки" живут своей жизнью. А их ад­
ресат - цепляется за свое: для него "стишки " не
способ жить, а способ жить хорошо.

Адресат у лома л нобе левского лауреата*: стихо­
творение вылетело из подборки, а впоследствии
бы ло опуб ликовано б ез посвящения. Хотя не
узнать героя нельзя.
"Остановка в пустыне" - универсальная метафо­
ра поэтического бытия; а в оазисе лишь "об лизы­
вают губы от жары ". Прости, старина, но ты н е
поэт, - вот что сказано в этом стихотворении . . С
.

чувством (по-видимому, искренним) глубокого не­
доумения описывая этот эпизод, Александр Куш­
нер вспоминает лестные с лова, сказанные о нем
Бродским по другому поводу. С особым пиететом
приводит отзыв о себе как о "поэте нормы". Хотя
любой ма ло-ма льски значимый поэт выламывает­
ся из норм, и главному редактору "Новой Биб лио­
теки поэта" следовало бы иметь об этом хотя бы
самое общее представление. Он вспоминает о том,
как в шестидесятые, на чтении в Доме композито­
ра, Бродский, прослушав несколько строф Кушне­
ра, выходит из зала. Но и это его не насторажива­
ет. Форма л ьно помирившись с но б е л е в с к и м
лауреатом, о н исподволь готовит контрнаступле­
ние. И, услышав презрительно-прекрасное: "Тень,

* Увы, не так! Автор, как выяснилось, уломал редкол­
легию "Нового мира'', и стихотворение было снято без
согласия Бродского (npuм1?1t. 2002 г.).
25

зн ай свое место! ", с эрудицией золотого медалис­
та и выпускника пединститута отвечает: "Ну, это
мы еще посмотрим, кто из нас тень!" Отвечает до
поры до времени про себя.*
Уже с февраля

1996 года поползли из московских

литературных компани й стра нные слухи. " Роль
Бродского непомерно выпячивается. Один из луч­
ших поэтов поколения, да ... Бывают поэты с судь­
бой и поэты без судьбы, вторые ничуть не хуже.
Бродский уехал, а я остался. Но он читал меня.
Помнил наизусть. Он мне подражал!"
Все это в июле в несколько более витиеватой фор­
ме было изложено из "будки Бродского". Давалось
понять, что вот мертвого Бродского "амбарный кот"
наконец простил окончательно. Ну, написал чело­
век скверные "стишки", так с кем не бывает!..
Меж тем разыгрываемая льстецами при жизни
Бродского партитура: Бродский - Пушкин, Кушнер
- Баратынский, Рейн на пару с Уфляндом - коллек­
тивный Вяземский (на роль Лермонтова скрепя
сердце пригласили Кривулина) теперь преобрази­
лась. Кушнера в Пушкины не произвели, но вот Брод­
ского в Баратынские понизили. Два т аких Баратын­
ских при несуществующем Пушкине. Который из
них лучше? Да, в общем-то, оба Луя в одну цену.
О й ли?
"Бродский и Кушнер" назвал опубликованную в
новом поэтическом журнале "Невский альбом" ста-

*Последний из ответов такого рода - стихотворение,
в котором Кушнер звонит Бродскому в загробный мир
похвастаться тем, что обзавелся сотовым телефоном
( npuмeit. 2002 г.).
26

тью Алексей Машевский. 'Тулливер и лилипут"?
"Моцарт и Сальери "? "Слон и Моська"? .. Как бы не
так! Состоящий в маленькой бандочке (по слову
Юрия Трифонова) поэт и эссеист Машевский зна­
ет место и понимает задачу дня:
"В ыше я говорил о б интеллектуализме стихов
Бродского. Они и в самом деле производят впечат­
ление медитаций, что заставляет сближать их с ме­
тафизической лирикой, скажем, Тютчева или Бара­
тынского.

Здесь,

о д нако,

сразу

всплывает

принципиальное отличие: у тех - мысль показана в
ее развитии и становлении, чему соответствует по­
разительный динамизм каждого стихотворения.
Бродский же, в сущности, не мыслит, а за счет лек­
сики и интонации симулирует процесс раздумий.
<.. .> Если Бродский решает задачу по "скрещению"
русской и английской поэтических традиций, то об­
ласть приложения творческих усилий Александра
Кушнера - выявление и оживление всех потенций,
всех внутренних ресурсов отечественного стиха.
Поэту каким-то чудом удалось соединить виртуоз­
ное владение классическими размерами с современ­
ной разговорной интонацией, с естественным чело­
веческим голосом. Замечательное свойство: каждый
раз, отталкиваясь от Мандельштама, Пастернака,
Феrа, Баратынского, Заболоцкого, Кузмина, Аннен­
ского (причем мы угадываем, ощущаем присутствие
этой глубинной, я бы даже сказал интимной, связи),
Кушнер всегда остается в стихах самим собой. Его
поэтика узнаваема и "прилипчива": начинающие ав­
торы, сами того не замечая, поддаются ее обаянию,
не понимая, чем приходится платить за подобную
классичность и кажущуюся простоту".

27

А дей ствительно, чем платят за подобный ана­
лиз? Отечески добрым словом в "Литературке"?
Подборкой в "Новом мире"? "Причем мы угадыва­
ем, ощущаем присутствие этой глубинной, я бы
даже сказал интимной, связи ". Ведь не может же
такое писаться начистоту и всерьез!
Статье Машевского в "Невском альбоме" предше�
ствуют п я тна дцать стихотворений, написанных в
августе 1995 года ее главным и единственным по­
ложительным героем. Они хорошо корреспонди­
руют со статьей.

Филипа Ларкина бы я любил, коль был
бы англичанином, залог условный мил
тем, что мечтателен. И все-таки заслуга
моя: неплохо я его переводил,
прибегнув к помощи внимательного друга.
Здесь всё на одинаковой "классической" высоте:
стиль, слог, техника, пафос, глубина... Хотя нет,
глубины на высоте не бывает. Значит, стиль, слог
и смысл находя тся на о динаковой глубине. Добав­
лю, немереной.

Человек говорит о жуке - в это время жук
Залетает в окно. Совпаденья такие Юнг
Называет синхронностью. Это смущает разум.
Ложная мотивация (радость или испуг?) ,
С кресла нас поднимая, - и т о и другое - разом.
Виртуозное владение классическими размерами
в очередной раз соединено с живым человеческим
голосом. Правда, чужим. С голосом Бродского,
хотя и и скаженным почти до неузнаваемости. Куш-

28

неру принадлежит разве что рифма "жук-Юнг",
понятно и ее происхождение: человек икнул и пук­
нул одновременно...
Прочтите наконец стихи Кушнера открытыми гла­
зами, по крайней мере, стихи последнего десятиле­
тия! Написанные без б ожества, без вдохновенья, но
с непременной кражей, которую люди поделикатней
назвали бы аллюзией, а люди поподмашистей "ин­
-

тимной связью"...
Кроме вторичности и неподли нности, стихам
Кушнера присущ еще один - метафизический изъян.
В них отсутствует внутреннее напряжение - и в срав­
нительно безобидных, и в совсем никудышных. В
его сознание встроен "маячок" типичного совет­
ского поэта: качество жизни обеспечивается коли ­
чеством строк. Сейчас, когда у Кушнера берут все
подряд, это особенно удручающе заметно: он про­
сто-напросто не может остановиться. Вдохновения
нет - и не надо, поэтический мотив подменен ба­
нальным рассуждением, техника подражательна,
ритм заемен, - но деньги-то платят! Работа идет на
износ - результаты в любом журна ле.
Эта статья посвящена не ф еномену Кушнера,
хотя он, право же, заслуживает отде льного раз­
говора, - и не только литературно-критического,
но и социо-психологического. Смолоду, как са­
мый безоби дный, будучи допущен в круг п ублику­
емых стихотворцев, он затем, когда времена уже­
сточились, ста л казаться засланным казачком де легированным андеграундом в официа льную
литературу. За это ему прощалось многое. Он ста л
Пастернаком д ля бедных, Мандельштамом д ля бе д­
ных, он стал Ахматовой для бедных, но главное -

29

он стал Бродским для бедных. Ведь поэзия класси­
ков была завершенным и, в общем-то, известным
феноменом - подражание ей не создавало иллюзии
развития. Но Бродский жил, правда, по мере того
как о н уходил в сторону умозрительных построе­
ний, подражать ему становилось все труднее...
Кушнер местоблюстительствовал: когда Бродский
бьш здесь, но его не печатали; когда он уехал; когда
прославился за рубежом; когда протянул из-за океа­
на нобелевский палец питерским лилипутам. И те­
перь, когда Бродского не стало, выбор лилипутам
предложен нехитрый: или считать покойного рос­
лым лилипутом, или объявить Гулливером (для на­
чала - вторым) Кушнера. В этом направлении и ве­
дется кропотливая разнообразная работа, точнее,
работа идет сразу на два результата, потому что по­
этическую Лилипутию устраивают оба.
Стыдно, конечно. Стыдно и страшно. Эта статья
написана с некоторым пережимом - прежде всего в
том плане, что многие ее фигуранты, судя по всему,
сами не ведают, что творят; здесь же их поступки и
высказывания интерпретируются как предумыш­
ленные. Вполне готов допустить, что на каком-то
уровне сознания они испытывают истинную боль,
истинное чувство потери, истинное (философское)
одиночество после кончины Бродского. Но есть и
иное, выраженное все тем же Кушнером: "Как чуд­
но без него, а в кронах тьма какая!" То есть: если
Бродского нет, то теперь в поэтической Лилипу­
тии все позволено. И это, второе, во всей своей
отвратительности, набирает силу - и все беспово­
ротней направляет оседланный хриплоголосыми
и безголосыми старцами "Арго" в пучину презре-

30

ния или равнозначного ему забвения. А на челне
их и впрямь было немерено.
Р. S.

Бродский:
"Вся история заключается в том, что взгляд на
мир, который вы обнаруживаете в творчестве этих
поэтов, стал частью нашего восприятия. Если угод­
но, наше· восприятие - это логическое или, может
быть, алогическое завершение того, что изложе­
но в их стихах; это р азвитие принципов, сообр а­
жений, идей, выразителем которых являлось твор ­
чество упомянутых вами авторов. После того как
мы их узнали, ничего столь же существенного в
нашей жизни не произошло, да? То есть я, напри­
мер , ни с чем более значительным не сталкивался.
Свое собственное мышление включая". Эти люди
нас просто создали. И все. Вот что делает их наши­
ми современниками. Ничто так не сформировало
- меня, по кр айней мере, - как Фрост, Цветаева,
Кавафис, Рильке, Ахматова, Пастернак. Поэтому
они наши современники, пока мы дуба не врежем.
Пока мы живы. Я думаю, что влияние поэта - эта
эманация или радиация - растягивается на поко­
ление или два".
("Звезда",

1 997, № 1 )

Александр Кушнер:

смотрел на поэта и думал: счастье,
Что он пишет стихи, а не правит Римом,
Потому что и то и другое властью
Называется, и под его нажимом
Я

31

Мы б и года не прожили - всех бы в строфы
Заключил он железные, с анжамбманом
Жизни в сторону славы и катастрофы,
И, тиранам грозя, он и был тираном,
А уж мне б головы не сносить подавно
За лирический дар и любовь к предметам,
Безразличным успехам его державным
И согретым решительно-мягким светом.
("Звезда", 1 997, № 1 )

Евгений Рей н:

Он говорил: "В шашлычной будет лучше",
но я повел в знакомый "Арарат".
Он рыжеват еще, и на лице
нет той печати, что потом возникла, печати гениальности. Еще
оно сквозит еврейской простотою
и скромностью такого неофита,
что в этом "Арарате" не бывал.
Его преследует подонок Лернер мой профсоюзный босс по Техноложке,
своей идеологией, своей коррупцией.
И впереди процесс, с которого и начался
подъем. Ну, а пока армянское сациви,
сулгуни сыр, чанахи - жирный суп.
Он говорит, что главное - масштаб,
размер замысленный произведенья.
Потом Ахматова все это подтвердит.
Вдвоем за столиком, а третье место пусто.
("Звезда", 1997, № 1 )

Март 1 997
32

11

С Е РА П И О Н Ы П Р И ХО Д ЯТ С С Е В Е РО-ЗА П АДА
В нашей литературе начинается нечто занятное.
Нечто весьма занятное. И самое занятное в том,
что оно уже началось. Просто мы этого еще не за­
метили.
Началось, как почти все в отечественной словес­
ности, у нас, в Питере. На Петроградской сторо­
не, если уж совсем точно. Где, переехав на Карпов­
ку, только что справило собственное двухлетие
молодое издательство "Амфора" - блудная дочь "Аз­
буки", скандальная племянница "Симпозиума", за­
конная внучка почившего в перестроечной бузе
"Северо-Запада".
В "Амфоре" правит бал Вадим Назаров, "лучший
главный редактор страны", как его окрестили на
Московской книжной ярмарке. Согласно одной распространенной - точке зрения, строит очеред­
ную издательскую "пирамиду". Согласно другой,
столь же распространенной, делает трети й,
последний и решающий, подход к штанге. "Севе­
ро-Запад" был, "Азбука" была и остается до сих пор
издательством сугубо коммерческим. "Амфора" ре­
шила развивать и продвигать современную рус-

3-3293

33

скую, питерскую прежде всего, прозу, из которой
шубы, как известно, не сошьешь. С корее уж сам
пой дешь по миру. Меж тем и современную русскую
прозу в "Амфоре" решили запустить как коммер­
ческий проект. Как, сказали бы на театре, пьесу­
самоигралку, которую нет нужды раскручивать,
потому что она раскрутит себя сама. Проект полу­
чил название "Наша марка".
Идеологическое, а отчасти и коммерческое, обо­
снование проекта предельно просто. Это пресло­
вутое импортозамещение, уже доказавшее свою
эффективность в области детектива и "женского ро­
мана". Особенность проекта "Наша марка" в том,
что " замещению" подлежит "проза для продвину­
тых" - от Борхеса до Павича. Доказавшая в послед­
ние два-три года свою рентабельность: иначе гово­
ря, читающей публикой востребованная. Будут ли
востребованы лже-Кортасар, псевдо-Эко, обрусев­
ший Элиаде и все остальные, покажет будущее. Од­
нако сугубо предварительный прогноз скорее опти­
мистичен.
Первотолчком к запуску проекта послужил не­
ожиданный для многих успех романа Павла Круса­
нова "Укус ангела". Журнальная версия романа по­
явилась, была замечена, а затем и отмечена в
"Октябре" (вообще-то "толстые" журналы подоб ­
ную прозу вниманием не б алуют; "Октябрь" в этом
плане отрадное исключение), книжное издание
разошлось двумя пятитысячными тиражами. Павел
Крусанов перешел работать к Назарову в "Амфо­
ру" и возглавил на пару с ним проект "Наша марка"
(в рамках которого, кстати, в ближайшие месяцы
должна вый ти и книга прозы самого Назарова).

34

Чтобы приготовить рагу из кролика, нужен кро­
лик. Современному прозаику, чтобы пробиться к чи­
тателю (не говоря уже о премиях), нужен роман.
Антона Павловича Чехова, появись он сегодня, н а­
печатал бы разве что Александр Михайлов-младший
в журнале "Соло". Блестящая книга рассказов Дмит­
ри я Бакина, получившая престижную премию ,
осталась в значительной мере нераспроданной. Но­
веллистов в издательствах "заворачивают", в "тол­
стых" журналах печатают гомеопатическими порци­
ями, " прокладывая" якобы н икому не нужными
рассказами (как и никому не нужными стихами)
"большую прозу". Оно, конечно, никому не нужна и
"большая проза", печатаемая в журналах и выходя­
щая порой отдельными книгами, но это уж вопрос
особый. Что же касается интеллектуальной (и интел­
лектуалыю-игровой, и интеллектуально-абсурдистс­
кой) новеллистики и микроновеллистики, то они
самым категорическим образом отдыхают. Или, вер­
нее, отдыхали - до запуска проекта "Наша марка".
Новая серия взяла резвый темп - две книги в ме­
сяц - и, думаю, не выдержит его. Да и не надо! К н и­
га в месяц - такое было бы наверняка предпочти­
тельней. Так или иначе, издательский план "Нашей
марки" забит на полгода вперед. "Укус ангела", вы­
шедший еще в другой серии, но в сходном оформ­
лении, служит локомотивом, к которому подцеп­
лен уже десяток вагонов. Романов и тут нс много,
хотя два из них - "Хозяйка истории" и "Голодное
время" Сергея Носова - определенно заслуживают
всяческого внимания.
Авторы "Нашей марки" - люди примерно одного
поколения и сходной литературной судьбы. Все или

3*

35

почти все начали писать "в стол" в годы застоя, про­
шли через прибалтийские раннеперестроечные
жур налы, в особенности - через рижский "Родник"
и через "Митин журнал"; все или почти все живут
литературным трудом, по не на писательские зара­
ботки, - то есть редактируют, переводят, рецензи­
руют и тому подобное; все живут в городе на Неве
или, по меньшей мере, долго и крепко дружат с пи­
шущими петербуржцами. До крусановского успеха
и до запуска проекта "Наша марка" в "Амфоре" мес­
том их обитания, общения и микротиражного - па
правах рукописи - издания был литературно-худо­
жественный магазин-салон "Борей" на Литейном.
Сходны во многом и эстетические пристрастия
этих новых серапионовых братьев. Помимо общей
установки на игровой интеллектуализм западного
толка, - это беспафосность, самоирония, отсут­
ствие выраженной ориентации на читательский
спрос, в том числе - и на тот специфический чита­
тельский спрос, который отличает западную руси­
стику. Тем интереснее коммерческие ожидания
издателей - на мой взгляд, все же небеспочвенные.
В литературе нашей давно не происходило ниче­
го концептуально осмысленного и вместе с тем энер­
гетически-волевого. От аморфных, неуклюжих, в
нелучшем смысле прозрачных попыток "насшибать
баб ок", и хорошо бы - в валюте, подташнивает не
только писателей, но и читателей. Прыткий пост­
модернизм обернулся фикцией. Публика ждет, что­
бы ее - со всей петербургской деликатностью - ткну­
ли носом в какие-то книги и буквально приказали:
"Чи тай! Покупай! Обсуждай! Дари! Давай почитать!
Покупай по новой! " Серия "Наша марка" взывает

36

именно к этому; здесь уместно отметить, что среди
ее авторов - оригинальный (и слывущий в Петер­
бурге культовым) философ Александр Секацкий,
исповедующий и проповедующий именно волевое
начало в рамках русского ницшеанства. С критикой
у новых серапионовых братьев пока не ладится, но,
на худой конец, они могут- по известным образцам
- критиковать друг дружку.
В серии "Наша марка" пока выш ли три книги:
"Бессмертник" Павла Крусанова (малая проза плюс
фрагмент нового романа - успех необходимо раз­
вивать!), " Цыганский роман" Андрея Левкина (ни­
какой это пе роман, а сборник новелл, ориентиро­
ванных по преимуществу на Кортасара) и книга
Виктора Лапицкого с программным названием
"Борхес умер" (в которой борхесовские приемы
утрируются и, пожалуй, сознатель но пародируют­
ся). Предисловие к книге Левкина написал Вяче­
слав Курицын, предисл овие к выходящей со дня на
день книге Сергея Носова - автор этих строк. Уже
вышедшие книги производят неоднозначное впе­
чатление, в котором, однако же, преобладает эле­
мент удивления: не то чтобы мы к такому не при­
выкли, но мы не привыкли к тому, чтобы такое
выходило солидными томами с круглением кореш­
ка тиражом в пять тысяч экземпляров. Это удивле­
ние - просчитанная заранее составляющая ожида­
емого успеха серии. Успеха проекта. Потому что
проект "Наша марка " амбициозен не только явно,
но и скрытно - и скрытые амб иции здесь преобла­
дают над лежащими на поверхности.
Речь идет ни много ни мало об изменении всей
парадигмы современной русской прозы. Умер не

37

только Иван Петрович (и не только Борхес) , умер­
л а п роза толстожу рна льная , она же " вагриусов­
ская", и "Наша марка" вбивает гвоздь в годовые ком­
пл екты и эклектичные книжны е се рии . Уме рло
букеровское-антибукеровское мельтешение не вос­
тре бованных никем, кроме приятеля -критика, со­
чините лей и сочинений. Умерли книги, выпускае­
м ы е п р и подде р жке г о р одской ( в Пите р е )
администр ации и/ или института "Открытое обще­
ство". Писатели-правозащитники из ПЕН-клуба и
пассажир ы " лите ратурного поезда" б о лтаются в
п роруби и околачивают груши на садовом участке
в Переделкине или в поселке В ырица. Фантасты
во главе с Ма лым Братом сове ршают ритуальное
сеппуку Мечом Руматы . Татьяна Толстая травится
дезодор антом, Виктор Пелевин - мухоморами ,
Вл адимир Сорокин становится респектабельны м
к лассиком. Широколобая публика читает Марини­
ну и Акунина, высоколобая - новых серапионов ...
Этого пока, разумеется, нет. Но так, я полагаю,
задумано. А если не задумано, то возжаждано. Энер­
гия удачливого - при всех его "де фолтах" - издате­

ля, энтузиазм и вкус писателя, опубликовавшего
успешны й роман, вол я философ а, полтора-два де­
сятка б о лее или менее та лантливых людей с изряд­
н ы м активом написанного и полунаписанного, чи­
тательский интерес к "прозе для продвинутых",
тенденция импор тозамещепия, - все это счастли­
во сош лось в одно время и в одном месте, - имен­
но так в литер атуре и возникают точки прорыва.
Новые сер апионы, вслед за когдатошними, прихо­
дят с Северо -Запада.

Ноябръ2000
38

Т Ы СЯ Ч А Л ЕТ О Д И Н О Ч Е СТВА
О романе Владимира Шарова "Репетиции"
Нынешней весной с ее псевдореформами, когда
каждый разговор начина лся и заканчивался эконо­
мическими проблемами, а главная экономическая
проб лема сводилась к тому, как выжить, или, в луч­
шем случае, на что выпить, - нынешней весной ,
резко перешедшей в еще бо лее тревожное лето,
беседы на литературные темы были не в моде. А
едва завязавшись, соска льзыва ли на писательские
дряз�:и, дележку и кражу всего, что плохо лежит, и
наконец упирались в глухую стену, именуемую "ли­
тература и рынок".
Приложил к этому руку и я, неоднократно высту­
пая по данному вопросу в петербургской печати,
на Ленинградском радио и по телевидению. Долж­
но быть, поэтому и пригл асили меня питерские
прозаики на заседание своей секции потолковать
о том, что у них получается, что не получается и
почему в общем и це лом у них не получается ниче­
го. То есть не получается сочинить бестселлер. Я
рассказа л им о том, как продуманно, чтобы пе ска­
зать расчетливо, создаются американские, напри­
мер, б естсе ллеры, как на компьютере просчиты­
вается реакция читающей публики буквально на
каждый сюжетный поворот, на каждый характер
и на любо й штрих данного характера, как участву­
ет в этой работе совместно с автором издатель ­
ский редактор, роль которого, в известном смыс­
ле цензорская, оказывается, яв л яется ничуть н е
меньшей, чем у совписовских держиморд застой­
ного времени ...
39

П итер ск ие прозаики мрачно слушали и глухо
возражали. Постепенно я понял причину их недо­
вольства моим рассказом: писатели, помня о том,
что необходимо написать бестселлер и р азб ога­
теть, на самом деле стремились все-таки написать
не бестселлер, а шедевр. Рецептов же создания
шедевров не существует: шедевр всякий р аз уника­
лен. Питер ским прозаикам в глубине души хоте­
лось стать не богатыми, а всенародно любимыми,
за что им, разумеется, честь и хвала, только дело
это, понятно, штучное. Наконец один из них задал
мне люб опытный вопрос: какому по типу художе­
ствеш-юму произведению суждено, на мой взгляд,
овладеть сегодня сердцами и умами людей, запол­
нив тем самым тот безнадежный вакуум, который
образовался после поминок по велико й русской
литературе и после вселенской анафемы, которо й
предана нынче литература советская?

Я

ответил,

что это, ск орее всего, будет нечто вроде "Ста лет
о диночества" на российский лад: творчески мощное
и эпически масштабное произведение, литератур­
ная мистерия, разыгранная на необъятных просто­
рах времени и пространства и призванная - мифо­
логически, если не магически, - снять унизительные
в своей недостоверности поверхностные противо­
речия отечественной истории и действительности,
обнажив глубины, корни и кости и пролив на собы­
тия и судьбы п усть и субъективный, но все же транс­
цендентальный свет... "Нева", к ак и многие журна­
лы , в начале года выходила с запоз д анием, и
опубликованного в ее первых двух номерах романа
московского писателя и историка Владимира Ша­
рова "Репетиции" я, отвечая экспромтом на труд-

40

ный вопрос , к тому времени не читал. Меж тем "Ре­
петиции" - серьезная и во многом удавшаяся попыт­
ка именно в этом направлении .
... Россия 60-х годов XVII века. Эсхатологическ ие
умонастроени я и ожидания. 1 666-й, самое п озднее
1699-й, год будет означать конец света. Опальный
п атриарх Никон, воздвигший в праведном рвении,
граничащем с сатанинской гордыней, Новый Иеру­
салим, вознамеривается п овторить на русской зем­
ле Крестный Путь и Подвиг Христа, инсцениро­
вать, но тем самым и реализовать евангельское
Предание. Он призывает заезжего комедианта п о
имени Сертан и велит ему, набрав из приписанных
к монастырю муж иков и баб исполнителей на все
роли (профессиональных лицедеев привлекать
запрещено), п оставить грандиозную ми стерию .
Благо Сертану, тайному (ныне) католику, доводи­
лось и видеть, и ставить мистерии во Франции. Н о
то были тривиальные постановки, нынче же за­
мышляется нечто небывалое - и по масштабам, и
по высоте помысла.
Начи наются бесконечные репетиции, в ходе ко­
торых исполнители-простолюдины постепенно,
но неизбежно проникаются сознанием того, что
репетиции их равнозначны Священной истории.
Искусственно разделенные на "христиан" , " евре­
ев" и "римлян", причем и тех, и других, и третьих,
как правило, набирают из одних и тех же кресть­
янских семей, о ни жи вут в свое й роли, осознавая
ее как миссию, и в идят в Серта не не режиссера­
постановщика, а самого Христа. Репетиции затя­
г иваются, между Сертаном и Никоном нарастает
конфликт, неуклонно углубляется и оп ала, в кото-

4-3293

41

ро й пребывает сам Никон, - и вот актеров судят,
часть из них приговаривают к смертной казни, но
затем, словно в игру всту пило само Провидение,
наказание смягчают - и весь "ансамбль", всю тр уп­

пу отпр авляют на вечное поселение в Сибирь. В

пути умирает Сертан, и власть берут в свои руки
двенадцать "а постолов ", а старший над ними, как
должно, - " апостол Петр" из крестьянского рода

Скосыревых. После долгих скитаний и мытарств
секта - потому что те пер ь это уже, р азумеется, ре­
лигиозная секта - оседает на затер янном с реди
б олот клочке суши, основывает деревню Мшанни­
ки - и р е пети ции возобновляются. Связь с вне­
ш ним миром подд ерживается - но только че рез
"р имлян". Деревня процветает, население ее по­
стоянно растет, и ролей на всех начинает уже не
хватать. Те, кому не досталось (и не должно достать­
ся по наследству) никакой роли, рассматриваются
как люди второго сорта и именуются "зах ребетни­
ками " . Именно из числа "зах ребетников" постав­
ляет де ревня солдат на царскую службу. В самой де­
ревне они лишены каких бы то ни было прав, их
б езнаказанно можно уб ить, да оно и немудрено:
ведь, не участвуя в репетициях, они живут бессмыс­
ленно и б есцельно (так в православно-католичес­
кую коллизию романа вплетается вос ходящая к
иудаизму пр отестантская идея изб р анности ) .
О пределенный Сертаном возраст "апостолов" - от
двадцати до пятидесяти - программирует борьбу
за власть: пятидесятилетние "апостолы" всякий р аз
не желают уходить и проникаются ревизионистс­
кими настроениями, они призывают пересмотреть
канон С ертана, а столкнувш ись с сопротивлением

42

преемников , стремятся сор вать постановку, р аз
уж им пе судьба осуществить и возглавить ее са­
мим. Они ф орсируют ход событий - и для э того
из поколения в поколение приходят к решению
истребить "евреев" . Часть "евреев" каждый р аз
гибнет, д ругие бегут - Господь неизменно спасает
их, но возвр ащает все в те же Мшанники, где все
повторяется с самого начала и никогда не пр ек ра­
щаются репетиции.
Связь с внешним ми ром становится все же не­
отвр атимой - и тогда сектанты вынужденно п р и­
ходят к двой ному существованию, к гоф манов­
скому "двоемирию"; внешне они ведут себ я как

( христиане - белые, ев­
р имляне - зеленые ) , потом - как

"белые", как " к р асные "

реи - кр асные,
кулаки и голытьба, но пр одолжают р епетиции и
п ридают каждому своему поступку мистический

и сокровенный смысл. Гротескный апофеоз двое­
мирия : превр ащение Мшанников в один из ост ­
ровков ар хипелага ГУЛАГ. "А постол Петр " - на­
чальник лагер я, "апостол Иаков " - кум, "евреи " заключенные, " хр истиане " - ох р анники, " римля­
не " - вольнонаемные; р епетиции в лагер е п ро­
должаются под видом антирелигиозной лагер ной
самодеятельности ...
Строго говоря, история Се ртана и его последо­
вателей ( вплоть до гибели всех, кроме одного "от­
рекшегося") - это роман в романе. Это "докумен­
ты", раздобытые молодым сибирским истор иком.
Но и в современной сюжетной линии - пусть и
выстроенной скорее пунктирно - все та же неук­
ротимость духовного поиска, то же торжество во­
проса " во имя чего жить" н ад "как жить" , та же от-

4*

43

крытость трансцендентальному, то же двоемирие
и двойничество.*
Не буду предлагать интерпретацию романа соро­
калетнего писателя: "Репетиции" при всей своей
выстроенности и простроенности намеренно суг­
гестивны, намеренно многозначны, и если в рома­
не и брезжит какая-то вечная истина, то она прин­
ципиально не вычленяема из текста, из общей ауры
повествов ания. А вот о значении романа скажу:
перед нами едва ли не первая попытка создать ро­
ман-миф, роман-ключ (мифический, повторю, и,
конечно, метафорический) к отечественной исто­
рии. Эвристическое и художественное начала в
"Репетициях" сбалансированы, словесный ряд то­
чен, роман нигде, ни на одном из порой рискован­
ных поворотов и перескоков, не утрачивает убеди­
тельности и аутентичности. Перед нами - проза
почти идеальная.
Почему в предыдущей фразе наличествует ограни­
чительное словечко "почти"? Потому что в сравне­
нии с великим романом Гарсиа Маркеса, с "Иосифом
и его братьями" Томаса Манна - а ряд выстраивает­
ся именно такой - образы, созданные Шаровым, не
обладают завораживающей силой, присущей произ­
ведениям предшественников. Интеллектуальный
напор писателя (заставляющий в свою очередь
вспомнить о Борхесе и о Леме) позволяет ему рас­
крыть мистериальную суть поведения персонажей,
но бессилен передать его (поведения) оргиастичес-

* Десять лет спустя Дмитрий Быков перепишет все это
заново в романе "Оправдание" - и получится у него тоже
неплохо ( примеч. 2002 г.).
44

кую подоплеку. Писателю недостает неистовства в
сочетании с истовостью, которыми, несомненно,
должны были обладать его герои .
Поэтому это не тот великий русский роман, ко­
торого я жду. К сожалению, не тот. Еще не тот. Это
- в таком контексте данное выражение уместно роман-предтеча. За ним пойдет другой, и он будет
сильнее его.
Тот, кто пойдет следом, возьмет у Шарова образ
и дух "соборного одиночества", "соборной забро­
шенности и оставленности" и обогатит его одино­
чеством личностным, одиночеством, так сказать,
гефсиманским. Тот, кто пойдет следом, учтет урок
"Линий судьбы, или Сундука Милашевича" Марка
Харитонова - романа о захолустном философе ро­
зановского типа, который ждет конца света и взыс­
кует истины, находясь в одиночестве фактическом
и экзистенциальчом и пополняя свой сундучок (ро­
зановски й "короб") бессвязно-пронзительными
откровениями. И наконец, он учтет уникальный
духовный опыт Дм. Галковского (Одипокова!), вы­
строившего свое мироздание вокруг Розанова. Ро­
ман Шарова метафорически раскрывает историю,
но не душу; роман Харитонова (исключительно
высоких художественных достоинств) представля­
ет собой попытку их (души и истории) синтеза;
в "Бесконечном тупике" Галковский пристально
вглядывается сквозь призму самопознания в глуби­
ны национального характера. Необходим новый
синтез - это-то и будет великое произведение, ко­
торого я жду. И, кто знает, может быть, оно пишет­
ся уже сейчас.

Май 1 992
45

ГЛА В Н О Е О РУЖ И Е Я З Ы КО В ЕДА
"Звезда" порадовала ч итателя
филологическим рома н ом
Репугация и судьба любого журнала по идее зави­
сит от тиража. Тираж - от количества подписчиков.
Понимая это, в редакциях ежемесячников стремят­
ся делать седьмые-восьмые - предподписные - но­
мера "гвоздевыми" . А в "гвоздевых" номерах поме­
щать наряду с прочим и "гвоздевое" произведение по
жанру прозы. Роман с продолжением - такой роман
и с таким продолжением, что не подписаться на жур­
нал, в котором он помещен, просто невозможно!
Т ак, очевидно, рассуждают и в журнале "Звезда".
"Гвоздевым" произведением предподписных номе­
ров здесь стал роман Владимира Новикова "Сен­
тиментальный дискурс. Роман с языком" (2000,
№ 7/8). Что ж, почитаем...
Владимир Новиков - критик и литературовед,
профессор МГУ, отсюда и несколько замысловатое
название. "Дискурс" - это такая филологическая
фенечка, смысла в ней пет, а ударение плавает. Одни
произносят "дискурс" с ударением на первый слог,
другие - на второй. Именно по этому признаку и те
и другие именуют своих оппонентов невеждами.
Подзаголовок восходит к эмигрантскому "Рома­
ну с кокаином" некоего Агеева. Потом Наталья
Медведева написала " Роман с алкоголем". Потом
наш земляк Александр Мелихов довел ситуацию до
абсурда, издав "Роман с простатитом" . Новиков­
ский "роман с языком" тяготеет именно к мелихов­
скому " дискурсу": герой романа, правда, языковед,
но в виду тут имеется не только филология:
46

- Стыдно мне теперь вспоминать, что когда-то,
да совсем недавно, смотрел на пожилых друзей
молодых подруг и па престарелых мужей юных жен
со снисходительной усмешечкой: мол, понимаю,
товарищи, ваши объективные трудности. Только
теперь уразумел, что главное оружие мужчины язык, а не то, что обычно думают. Владеющий язы­
ком всегда доставит женщине радость.
- В том смысле, что женщина люб ит ушами?
- Ну да, и в этом тоже".
Как вы уже догадались, у пятидесятилетнего мас­
тера языкознания появилась своя Маргарита по
имени Настя. Появилась при таких о б стоятель­
ствах: получив почтовый перевод за переиздание
какого-то учебника, профессор, брошенный очеред­
ной женой, решил с толком потратить шальные
деньги и позвонил в химчистку. Ошибся одной циф­
рой и попал в массажный салон. Куда и отправился.
Г де и "познакомился" с Настей. На которой потом
женился. Одна беда: разок случайно изменил ей с
бывшей женой, а та , стерва, возьми и роди - да не
от нынешнего мужа, а от нашего языковеда. А язы­
ковед возьми и расскажи об этом Насте, ставшей
меж тем преподавательницей в дорогом лицее. И
Н астя позора не стерпела. Ушла. И спутался паш
профессор с журналисткой Аней. А когда ушла Ан я...
Художественный вымысел? Возможно. Хотя б оль­
ше похоже на историю из цикла "Нарочно нс при­
думаешь". Тем более что в целом наш профессор - я
имею в виду не героя романа, а автора, - па выдумку
пе силен. Владимир Новиков - литературовед, его
герой - языковед, лет им одинаково, роста оба, как
сказано в романе, "среднего". Герой романа безус-

47

пешно б орется за пост директора научного инсти­
�уга, в котором служит, обвиняя главного конкурен­
та во многих грехах, а потерпев поражение, из ин­
ститута уходит. Сходную борьбу с идентичным
результатом вел за пост ректора Литинститута про­
фессор Новиков. Да и кто из двоих - герой или ав­
тор - хвастает перед очередной "слушательницей"
книжицей Ефима Эткинда с дарственной надписью,
кто, на пару с Андреем Битовым, морочит голову
австр ийским студентам, кто ходит в гости к пушки­
нисту С. М. Бонди - автор или герой? А кто фило­
соф ствует на ст раницах либер ального жур нала
"Звезда" таким, например, образом:

"Я к мужеложцам достаточно терпимо отношусь,
однако до известного предела : пусть себе сочиня­
ют симфонии, поют, пляшут, играют, философству­
ют, но за климат в России должны отвечать нор­
мальные участники деторождения и семейного
строительства".
Т ак рассуждает автор "романа с языком" - и та­
кой у него язык! А что герой?
Герой, закончив университет, женится на женщи­
не старше себя, но с большими фамильными свя­
зями. (По любви, внушает нам автор, по любви!)
Жена "поступает" его в аспирантуру, избавляет от
офицерской службы в армии, а п ри разводе остав­
ляет ему квартиру. Точно так же ведет себя при раз­
воде и следующая жена - врач скорой помощи . И
даже проститутка из массажного салона ... Поведе­
ние для стар ых и новых москвичек не вполне ти­
пичное. Впрочем, не исключено, что соломенных
вдов ставит в тупик и лишает претензий особая
душевная изысканность нашего языковеда:

48

"Какая старая б оль пронзила в тот миг ее иско­
лотую душу - не знаю. Единственное, чем я мог
помочь, - это достать из кармана пиджака чистую
бумажную салфетку (всегда ношу их с собой в рас­
чете на самый широкий спектр употребления), и
Ира быстро устранила черноту с лица, не испач­
кав кружевного платочка, которым она промокну­
ла последние, уже чистые слезки. Все позади! "
Мм-да. . А вот про другую женщину: "Прямизна
.

широкого шоссе , определявшая ее облик , была
осложнена таким обилием переулков и извивов, что
для всеохватной прогулки требовалась жизнь
очень долгая и счастливая". Умеют писать прозу
претенденты на пост ректора Литинститута и про­
фессора МГУ.
А для чего (кроме любовной лирики, хочется
верить, все же являющейся плодом языческого
воображения) написан роман, в котором невнят­
но описывается борьба за директорско-ректорский
пост и - столь же невнятно - излагаются литера­
турные, политические и этические у беждения и
предпочтения? Казалось бы, всему этому - место в
статьях , благо Владимира Новикова не столько
охотно, сколько машинально печатают в столич­
ных изданиях? Но ...
"Нет, в статьях своих я такого не пишу. Наука дело тонкое, этикетное, и выводить на люди свои
мысли в столь голом виде у нас не принято. А если
всерьез, то на язык я смотрю совсем с другой сто­
роны ..."
Ну, это мы уже знаем. Но кто это говорит? Герой
или автор? И кто эту непонятно чью речь в журна­
ле "Звезда" редактирует?

49

"Оставаясь в постели , я одновременно захожу в
туалет, совершаю некоторые действия не по-муж­
ски - стоя, а не сидя" .
Ребенку или собаке в таких случаях говорят: "Фу,
гадость!" Но что сказать профессору филологии?

А может быть, перед нами сатирическое произве­

дение ? Может быть, этого карьериста, приспособ­
ленца, проныру, унылого бабника и беспросветную
бездарь на любом поприще (в роман вмонтирова­
ны несколько эссе, якобы сочиненных героем) Но­
виков хочет разоблачить? Осмеять? Покарать? Но
нет, героя он любит, жалеет (только его и жалеет),
а дискурс свой именует "сентиментальным":
"Лена выходит из вагона с улыбкой, и я окончатель­
но успокаиваюсь. Как и все, я не в восторге от того,
что делается в стране, но один позитивный момент
должен отметить: красивые женщины в новых исто­
рических условиях становятся еще красивее".
Вот оно все как. И о "биографии нормального
пожилого неудачника" говорится, конечно, с ко­
кетством. Автор доволен жизнью, журнал доволен
автором, а подписчик ...

А главный подписчик, дедушка Сорос, в эту фиш­
ку все равно не врубается!

Сентябръ 2000

Г И П Е Р БО Р Е Й С КАЯ О С Е Н Ь П АТР И А РХА
Роман тридцатидевятилетнего петербуржца

Павла Крусанова "Укус ангела" (Санкт-Петербург,
Амфора, 2000; журнальная версия - "Октябрь",
1 999, № 1 1 ; "Премия года" журнала "Октябрь") на
первый взгляд разочаровывает. Переходящей в
примитивность простотой замысла: переписать со­
лженицьшское "Красное колесо" в духе наб оковс­
кой "Ады" или все ту же "Аду" - в ду хе "Красного
колеса" . С известной поправкой на Сашу Соколо­
ва, Жиля Делеза и Габриэля Гарсиа Маркеса.
И только по мере погружения в кристально чи­
стые воды повествования, в которых плещется се­
ребристая укле йка , выпорхнувшая из перерезан­
ного собственной рукой горла у хунхузки Джан
Третьей - дочери рыботорговца и наследницы
дворянски х владений Некитаевых, - начинаешь
подозревать, что все не так просто, как кажется:
не б есталанный младописьменник из кафе-гале­
реи "Борей" и других злачных мест постандрее­
беловского Петербурга, по-братски инструктиру­
емый отчасти деконструируемым , а отчасти и
дезавуируемым им самим единственным филосо­
фом колыбели тре х революций Александром Се­
кацким (фигурирующим в рецензируемом романе
как напрямую, так и опосредованно - в карнаваль­
ном шествии псевдомногозначительных масок),
вознамерился написать малоформатную энцикло­
педию русской души на фоне не столько русской
истории, сколько русской литературы от первона­
чалыюго разделения на тьму и свет до последней
бутылки "Балтики " № 3. Амбициозный замысел по-

51

т р е б ова л адекватных средств - и за ними дело не
стало:
"Некитаев не обманул. На третий день после
вступления Ивана в должность Петруша забрал из
Кунсткамеры своего деревянного отца, которого
впору было ставить идолищем в капище дремуче­
го лесного народа. В закрытом фургоне Петр пе­
р евез останки родителя в Порх ав, где их заколо­
ти ли в гроб и без огласки сх оронили на кладбище,
р ядом с облысевшей Петрушиной матерью. Случи­
лось это под конец августа, а в сентябре из моги­
лы, с ловно в землю положили не гроб, а чудесное
семечко, п робился небывалый ясень, за неделю
поднявшийся на пять сажен".
Поскольку мы, как читатель наверняка уже по­
нял, находимся в имажинерном, иначе говоря ви­
зионе рном, пространстве, которое в последн ие
годы п р инято именовать виртуальным, наведем
ви ртуальную "мышку" хотя бы на Петрушу, в про­
цити рованном отрывке названного только по име­
ни, а фамилия у него отцовская - Легкоступов. В
р одственники к этому Петруше помимо набоков­
ски х и солженицынских пе рсонажей набиваются
(в нарочито произвольном порядке) Петруша Вер­
ховенский из "Бесов", Саша Секацкий из жизни,
Пьер Безу хов сами знаете откуда, "мальчик, кото­
рого не было" из "Клима Самгина" и Аблеухов-млад­
ший из "Петербурга".
Это если навскидку, без задумчивого анализа.
Потому что и без "группового портрета с дамой",
как выр азил ся бы нобелевский лауреат Ген ри х
Бёлль, здесь тоже не обойтись - группового порт­
рета авторов "Вех " (и и х недавнего сиквела "Вехи

52

вех"). Петруша, впрочем, и сам литературный кри­
тик и вхож в ключевые редакции Петербурга - "Ар­
гус-павлин" и "Сумерки" - именно в таком качестве.
И вообще человек хороший - вот только злодей и
чрезмерно рьяный любитель молдавского вина
"Кодру". Женат он на Татьяне Некитаевой, она же
фея Ван Цзыден, а сын его Нестор кровосмеситель­
но зачат Татьяной от родного и младшего брата
Ивана - будущего российского (и, не исключено,
всемирного) государя. Но удивляться, а тем паче
негодовать, тут нечему: совсем недавно наш новый
правитель произнес вещие слова о "великом кро­
восмешении", раз и навсегда породнившем русский
и украинский пароды.
Овладеть родной сестрой хотелось (и удавалось)
героям Томаса Манна и Роберта Музиля, но у Тать­
яны другая - куда более древняя - генеалогия. В
Египте фараонов, говорит она, понятия "жена" и
"сестра" обозначались одним и тем же словом.
При всей брутальности победоносного воина и
кровавого тирана литературно эрудирован и выше­
упомянутый Иван Некитаев. "Не истязать, не кал е­
чить, не жалеть" - его девиз и наказ (еще в комба­
тах) солдатам - представляет собой полемически
перевернутую аллюзию на знаменитую максиму из
"Архипелага ГУЛАГ". Да и чай он любит пить в саду
под липами - как какая-нибудь чеховская барынька.
Происходит все это (и многое другое) в России,
чудесно воссоединившейся посл е временного рас­
пада на Гесперию и Восток, в России, захватившей
для начала Константинополь (в должности царь­
градского генерал-губернатора баллотируется
Иван Некитаев во всероссийские старосты, то
53

бишь консулы, а конкурентов хитроумно устраняет
неизбывно рогатый Петруша). В мире , о котором
еще известно разве что лишь одно: в ходе Гражданс­
кой войны в CIIIA южные штаты взяли верх над се­
верными. Что, впрочем, произошло не случайно:
уже полтора столетия стенает американская лите­
ратура из-за того, что в действительности такая
фишка не выпала. А задуманное и вымечтанное ли­
тературой осуществиться должно непременно - та­
кова первая из ключевых предпосылок тезиса, фор­
мулируемого в романе "Укус ангела". Укус огненного
ангела, подскажу я не сведущему в эзотерике Сереб­
ряного века русской литературы читателю.
" - Тема все же пока не исчерпана, - отложив за­
писную книжку, заметил один из окуренных по­
этов. - В горизонте нашего интереса оказывается
неважным, кем был некто до того, как он стал им­
ператором. Почему так? Не потому ли, что импе­
рия уже изначально диктует избраннику известные
условия, выносит не подлежащий обжалованию
приговор? То есть Империя - это иное простран­
ство, оно как бы искривлено. И если ты становишь­
ся в нем императором, то ты уже не владеешь со­
бой - ты такой же ее слуга, как последний раб.
Только пространство, куда попал ты, - героично,
и от этого никуда не деться.
- Мы совершаем петлю и путаемся в исходных, бдительно предостерег Чекаме. - То Империя
определяется у нас наличием, так сказать, Шарле­
маня, то трон сам творит себе седока".
В искривленном пространстве сегодняшнего дня
спорят на ту же тему не только Крусанов с Секац­
ким в "Борее" , но и , скажем, Кириенко с Явлин54

ским на телеэкране. А не дать ли этим умникам в
Вольтеры фельдфебеля? Или полковника? Н о
Иван Некитаев н а данный момент уже генерал. И
философствованья в застолье приходят к есте­
ственному финалу:
"Князь Кошкин продолжал расточать восторги,
в то время как Некитаев медленно, с ленцой зага­
сил в пепельнице папиросу, опустил руку в карман
кителя, с самым будничным видом, как спички,
извлек оттуда именной штучный скоропал и со сло­
вами: "Ну что же, пора сдуваться до естественной
величины'' , - в упор - через стол - шарахнул в Фе­
ликса из вороненого ствола. Князь рухнул на пол
вместе со стулом, перевернулся ничком, испустил
сдавленный хрип, как-то странно, одной левой
половиной тела вздрогнул и безжизненно замер ... "
Россия в рецензируемом романе - Россия не толь­
ко литературная (олитературенная) , не только
философская (бесплодно умствующая) , но и мис­
тическая. Прочитан Конфуций, освоена прочая
китайщина, присутствует Беловодье (не путать с
Беловежьем) , россиянам "любопытна драматургия
ссоры Ф рейда с Юнгом", танкисты именуются Во­
инами Ярости, а Некитаев, взойдя на трон, стано­
вится императором Иваном Чумой.
Двойная, тройная и сверх того природа всего
происходящего, "тонкий мир" - и мир идеальный,
- все это перемешано в романе точь-в-точь как в
голове у нормального образованца, точь-в-точь как
в жизни, точь-в-точь как положено в постмодерни­
стской прозе, если за сочинение таковой берется
человек, и сам догадывающийся, с какого конца
едят спаржу.
55

Чем больше наслаивается ассоциаций, аллюзий
и реминисценций, тем очевиднее становится и
вторая ключевая предпосылка авторского тезиса:
Крусанов, в отличие от, например, Владимира Со­
рокина, не пародирует отечественную словес­
ность, - он интерпретирует ее (точнее, копирует
и в процессе копирования интерпретирует) , ин­
терпретирует вдохновенно и предвзято, он прове­
ряет ее "на вшивость" - и крусановской проверки
(по крайней мере, в рамках крусановского романа)
она не выдерживает. Вымечтанное литературой
должно осуществиться в жизни - такова первая
предпосылка. Литература может вымечтать лишь
великое непотребство - вторая предпосылка. Те­
зис: нас в очередной раз ожидает великое непо­
требство . Тезис, он же синтез:
"Уничтожение действующих порядков и упразд­
нение существующей морали есть акт творения".
Убийство и насилие - это существо и душа перево­
рота". На что претендует государство? Сохранить
устои, достигнуть согласия, приумножить благосо­
стояние подданных". Император - фигура боже­
ственной природы, стоящая посреди подвластной
ему сакрализованной вселенной, вселенной-зерка­
ла, в котором не отражается ничего, кроме самого
Императора... Будущее - вещь нежная и скоротеч­
ная. О глянуться не успеешь, как оно провоняет...
В глазах народа Некитаев был истинный солдат,
неприхотливый в еде, чуждый роскоши и всегда
принимающий бесповоротные решения". 1 1 мар­
та, отстояв в Исаакии молебен, Император Иван
Чума двинул войска на запад... Утром следующего
дня, часу в шестом по Пулково, Петра Легкоступо56

ва угопили на тюремном дворе в цинковом коры­
те ... распорядок жизни Императора являлся пред­
метом государственной тайны. Ходили слухи, буд­
то он держит в любовницах собственную сестру,
мужа которой, своего ближайшего сподручника,
казнил в первый день Великой войны по нелепому
обвинению в лжесвидетельстве ... что он, подобно
великому Александру, устраивает грандиозные
оргии с толпами распутниц... будто в этих неисто­
вых вакханалиях принимают участие шугы и уро­
ды, один из которых... способен пожирать людей
живьем, как огромная тля. Но, скорее всего, это
были пустые домыслы стоиков, полагающих, что
всякий баловень судьбы непременно лишается сво­
их природных достоинств ... "
Чума на оба ваши дома - эта шекспировская реп­
лика, естественно, в романе используется тоже. На
оба - но на какие? На дом власти, который зиждет­
ся на крови - и только на крови, и на дом интелли­
генции (она же словесность) , эту власть - как и
любую другую - идеологически и эстетически об­
служивающей, пока власть, как всегда, не угопит
очередного Петрушу (или Никиту, или Марка, или
Мишу) в корыте, освободив тем самым место то­
мящемуся в предбаннике кандидату в фавориты.
"А когда уже ты стала кандидаткой в фаворитки,
ты меня сопровождала каждый вечер на концерт" ,
- пел Северянин.
"Власть отвратительна, как руки брадобрея", сидя в кресле у цирюльника, сообразил Мандель­
штам.
"Других писателей у меня для вас нет", - обидел­
ся Сталин.
57

Вот тол ько Крусанов с Секацким за стол иком в
"Борее" .
И гиперборейская осень патриарха.
А осень у нас - судите по погоде - начинается на
сл едующий день после инаугурации.
Гарсиа Маркес отдыхает.
Франц Кафка отдыхает.
"Крохоборы, мать вашу! " - в сердцах пл юнул Бар­
бович.
Однако деваться был о некуда" ("Укус ангел а " ,
с. 290).

Май 2000

КАК Б О Г Ч Е Р Е П АХУ

Поминки по русской (не говоря уж о советской)
литературе - занятие популярное, но по определе­
нию бессмысленное. Когда такие поминки назна­
чает унылая бездарь или заведомая посредствен­
ность, хоронит и поминает она, конечно же, самое
себя. А когда поминки по литературе затевает яр­
кий и праздничный талант, то становится ясно, что
она (литература) живехонька. Что и происходит в
случае с Владимиром Сорокиным и его вышед­
шим после долгого перерыва романом "Голубое
сало " (Москва, Ад Маргинем, 1 999).
Как бог черепаху уделывает Сорокин в этом ро­
мане немало знаменитых и великих писателей, но
прежде всего - недавнего юбиляра Владимира Вла­
димировича Набокова. Это его вымышленная
Амероссия локализована и конкретизована здесь
с гомерической достоверностью и вместе с тем
вменяемостью. Это его, набоковский, псевдоанг­
лийский ожил здесь и заиграл всеми цветами
матерной радуги. Это его, поздненабоковские, из­
начально безжизненные каламбуры макарониче­
ского свойства оборачиваются здесь полнокров­
ной словесной игрой. Это его беспредметный
сарказм доведен здесь до совершенства, то есть
до абсурда. Это его не чуждая тайной зависти пре­
зрительная нелюбовь к гигантам отечественной
словесности материализовалась целой россыпью
маленьких шедевров в форме вставных новелл и
поэм. Это его подавленно-изощренная сексуаль­
ная фантазия отозвалась уморительным мульти­
сексом ...
59

" Голубое сал о" - это книга, которую несомненно
хотел ось бы написать Набокову, но он не сумел ил и
не посмел , что по бол ьшому счету означает одно и
то же. И Набоков, и Сорокин - писател и кул ьто­
вые, но покл онники Набокова воротят нос от Со­
рокина, а покл онники Сорокина засыпают над вто­
рой ил и третьей страницей Набокова, поэтому
сформул ированное в этих строках положение но­
сит характер револ юционной новации ... Разве что
Вайл ь с Генисом - они читают и л юбят все подряд,
но л юбить мал о - л итература взывает к понима­
нию ...
Во второй пол овине XXI века ученые странно
фашизоидной, во многом л юдоедской, мутант­
ской, есл и и вовсе не засел енной киборгами, все­
мирной державы проводят серию экспериментов
по п ол учению загадочного эл емента " гол убое
сал о ".
Получают голубое сал о так: клонируют вел иких
писател ей; более ил и менее удавшиеся кл он-двой­
ники начинают сочинять литературные произве­
дения, в ходе чего в их тел ах и откладывается голу­
бое сало. Кл он-двойников, или "объектов", здесь,
в засекреченной л аборатории во глубине сибир­
ских руд, с емь: Тол стой-4, Чехов-3, Набоков-7, Па­
стернак- 1 , Достоевский-2, Ахматова-2 и Платонов-3.
Внешне они не похожи на оригинал ы, но тем не
менее. Объекты выдают продукцию обоих видов л итературную и голубое сал о, посл е чего гибнут.
Образчики л итературной продукции - приводят­
ся и они (за исключением разве что Пастернака) поразител ьно хороши . Вот, например, стихи Ахма­
товой-2:
60

Ай-бай!
Снарядил отряд товарищ
Ахмат,
Сел на белого коня товарищ
Ахмат
И повел отряд товарищ
Ахмат,
В селенье Урозлы повел отряд.
Ай-бай!
Похватали кулаков, как
паршивых псов:
Лукмана, Рашида, старика
Фазиева да муллу Бургана.
Испугались кулаки,
Упирались кулаки,
Со страху обмарались кулаки.
Судил кулаков народ,
Покарал кулаков народ На воротах повесил кулаков народ:
Лукмана, Рашида, старика
Фазиева да муллу Бургана.
Ай-бай!

Это длинная поэма, по сюжету которой три мо­
лодые колхозницы с чисто ахматовским кокет­
ством угощают чекиста Ахмата, а когда он просит
любви у любой из них , дружно отвечают:
- Не сердись, товарищ
Ахмат,
Не злись, товарищ Ахмат,
Мы подруги-комсомолки,
товарищ Ахмат,
В семьях бедных росли мы,
товарищ Ахмат,
61

Слезы вместе глотали,
товарищ Ахмат,
Ленину-Сталину вместе
молились, товарищ Ахмат,
В колхоз вместе вступили,
товарищ Ахмат,
Комсомолками стали,
товарищ Ахмат,
Школу строим мы вllll ecтe,
товарищ Ахмат,
Спать с тобой будем вместе,
товарищ Ахмат.
Ай-бай!

Ахматова вместе с Лидией Корнеевной и "сиро­
тами" фигурирует в романе и дальше - и здесь она
произносит, обращаясь к Сталину, удивительный
парафраз знаменитых строк "А если когда-нибудь
в этой стране . . ." :
"Разорви п .. . ду мою сопливую стальными крюками, запри губищи мои стальными замками, посади
на кол медный, заставь жрать порошок вредный,
жги меня углями, бей батогами , запусти пчел в но­
совую полость, сошли в Чертову волость, за сися­
ры потные подвесь, с кислым тестом замесь, наго­
ло о брей, б елены рюмку налей, вервием задуши,
на плахе топором о бтеши, в смоле свари, а рvблсм
не дари!"
Уже из процитированного видно, что "Голубое
сало" - чтение для гурмана. Правда, для гурмана
небрезгливого. Или, скажем так, для гурмана с по­
ниженным порогом шокового восприятия. Вот,
впрочем, проза Платонова-3:

62

"В степи вырыли братскую могилу, в нее положи­
ли двух безногих и беременную. Что-то подсказа­
ло хоронившим, что беременную надо положить
вместе с рельсом, который она продолжала при­
жимать к животу, даже мертвой заботясь о покое
ребенка. Когда стали засыпать тела равнодушной
землей, словоохотливый инвалид расчувствовался:
- Мы же с ними вместе ноги Ломтевозной фло­
тилии "Коминтерн" пожертвовали! Тогда, слышь,
под Бобруйском на пятьдесят верст ни одним лом­
тем не пахло ! Все на фронт кинули! Ломтевозы
стоят! Как раненых вывозить? Ну и три роты отда­
ли нижние конечности в пользу выздоровления
врагов капитала! На своих ногах мы мигом до Юх­
нова доехали!"
Творчество "объектов" подано, разумеется , со
сдвигом - но сам по себе этот сдвиг виртуозен. Так,
Достоевский-2 творит черновиками - с неряшли­
выми повторами, которые не успевает вымары­
вать. А в текст реалистической прозы Толстого-4
вкрадываются требования к "Соне" убрать из шка­
фа топор. Особенно достается, конечно , Набо­
кову: он пародируется не только текстом Набоко­
ва-7, но и письмами героя первой части романа
Бориса Глогера к возлюбленному, в которых слыш­
ны стенания Гумберта Гумберта.
Сдвинут и мир, в котором происходит действие.
Он полон не столько китайцев, сколько китайских
(или псевдокитайских?) слов, их словарик прило­
жен в конце. Глогер пишет возлюбленному: "Мой
узкобедрый ханкун мудень, целую тебя в ЗВЕЗДЫ".
Отвергнув первое подозрение по поводу "муденя" ,
заглядываем в словарик и обнаруживаем, что это
63

значит "авианосец". Впрочем, "мой узкобедрый
авианосец" - тоже недурно.
Голубое сало получено, но его похищают, ликви­
дировав персонал станции, прошу прощения, зем­
леебы. Дальше я буду называть их просто 3. И вот
3. это такие русские националисты двух мастей юго-западные и северо-восточные - делают с ма­
тушкой сырой землей именно то, что зафиксиро­
вано в племенном самоназвании. При этом юго­
западные 3. похваляются податливой мягкостью
тамошних почв, а насельцы вечной мерзлоты крепостью собственных орудий.
Между прочим, по-английски "муж" и "пахарь"
о б означаются одним и тем же существительным.
А образованный от него глагол означает и "пахать",
и "ять" . .. Это и есть набоковский подход к дву- и
многоязычию. Супернабоковский - потому что
Владимир Владимирович выглядит по сравнению
с Сорокиным и пуританином, и пуристом.
Завладев голубым салом, 3. не знают, что с ним
делать. Знают это или, может быть, знают люди,
жившие в прошлом, и 3. засылают гонца с салом в
прошлое - в 1 954 год. Сталин жив и сожительству­
ет с графом Хрущевым, жива и Надежда Аллилуе­
ва - она живет с пасынком Яковом Джугашвили и
поэтом Борисом Пастернаком; Сталин дружит с
Гитлером, вдвоем они поделили Европу, взорвали
водородную бомбу над Лондоном и готовятся на­
пасть на Америку. Это опять-таки Амероссия: пре­
зидент Рузвельт истребил шесть миллионов амери­
к а н с к и х е в реев , а благодарные н е м ецкие и
советские евреи преподнесли атомное оружие на
блюдечке ф юреру и генералиссимусу.
-

64

Мастерство Сорокина не в том, что о п все осме­
ивает, - нынче не осмеивает только ленивый. Мас­
терство его в том, что каждая его - самая фантас­
тическая , если н е поп р осту б р едовая , - идея
представляет собой экстраполяцию чего-то суще­
ствующего, или существовавшего, или потенциаль­
но возможного. Вот появляется (в 1 954 году) , об­
нимается с Ахматовой и п ринимается сокрушаться
по поводу того, что он "всех сдал" , Осип Мандель­
штам. Святотатственная чушь? В какой-то мере. Но
не в большей же, чем "а нам читает у костр а Пет­
р а р ку фартовый па р ень Ос ька Мандельштам" !
Большая ложь государства и большая ложь "масте­
ров культуры" уравновешиваются и, взаимоуничто­
жаясь, становятся правдой, как, например , в такой
по-древнер имски классической р емар ке:
"Зал Большого театра представляет собой главный
отстойник московской канализации" . Дальше пр иво­
дится фантасмаго рическое объяснение: все поют ( и
слушают) в скафандрах, н о ведь и напрямую это вы­
сказывание не лишено смысла, не правда ли?
Или истор ия с ахматовскими " родами". На квар­
ти ре у Ардовых уми рающая Ахматова сносит че р­
ное яйцо. Кто его сожр ет, тот и станет твор ческим
наследником. Собр али мальчиков и девочек - со­
рок штук, - но всех от одно го взгляда на че р ное
яйцо начинает тошнить - и Робе рта, и Андр ея, и
Женю, и Беллу" . И тут."
"Дверь скрипнула, пр иотвор ившись, и в спальню
вполз маленький толстый мальчик.
- Что? - откр ыла глаза ААА.
- О н в тряпках п рятался, - запоздало пояснил
швейцар .
5-3293

65

Мальчик встал. Он был рыжим, с отвратитель­
ным красным лицом; большие водянистые глаза
близко сидели возле толстого мясистого носа; из
отвислых мокрых губ торчали неровные зубы.
- Кто ты, обмылок? - спросила ААА .
- Иосиф, - ответил мальчик неприятным фальцетом.
- Откуда?
- Из Питера.
- Чего тебе надо?
М альчик без признаков страха посмотрел па
яйцо, шмыгнул носом:
- Я хочу" .
Разумеется, это литературный роман - о писа­
телях, для писателей, а главное, все в нем рас­
с мотрено сквозь призму литературы . Вожди - в
том ч исле:
"- Иосиф, я давно тебя хотел спросить, - пере­
бил М орелля жующий Гитлер, - почему в России
никогда не было философов с мировым именем?
Сталин пожал плечами:
- Не знаю. Я никогда профессионально не зани­
мался философией. Спроси моего друга графа Хру­
щева. Он профессиональный философ.
Гитлер посмотрел на графа.
- Вопрос серьезный, господин рейхсканцлер, вытер плотоядные губы граф . - В России не может
быть философии по определению.
- Почему?
- Нет разницы между феноменальным и ноуменальным. В такой ситуации философу делать не­
чего.
<. . .>

66

: - Зато у русских замечательные писатели! - вос­
кликнула Рифеншталь. - И музыка! Музыка! Я обо­
жаю Скрябина!"
Отсутствие разницы между феноменальным и
ноуменальным - это отсутствие разницы между
. словом и делом. Дело есть слово. Слово есть дело.
Эти отношения можно - по Сорокину - "сопли­
вить", "тюрить по-мокрому" или "по-сухому", - и
какие уж тут поминки по литературе, "рипс нима­
да табень!"
(По словарику: рипс - международное ругатель­
ство, нимада - мать твою, таб ень - посмотрите
сами.)

Июнъ 1 999

5*

"Я П ОЖ ЕЛАЮ П Р О КУ Р О Р У СТА Р РУ
П О-Л Е Н И Н СКИ К Р И СТАЛ Ь Н О Й П РЯ М ОТЫ "
П о матово-белой обложке вызывающе алыми
буквами: " Сергей Дроздов. Но будет XXI век
Р оссии" ( название сборника) . Непонятное ка­
кое-то издательство - "М и Р". Санкт-Петербург,
1 999. Третья книга стихов. Дальше фотопортрет
поэта: в усах, в очках и с газетой "Завтра" в ру­
ках . Что за фрукт?
Обосрались наши папы,
Перееnшие побед,
По велюровые шляпы,
По надгробный парапет,
По дубоnую трибуну,
По склерозный ум и по
Родоnую спецкоммуну,
Где гуляет Лимпопо.

Умеют ли так в газете "Завтра"? Считается, что
нет. Впрочем, знакомый с тамошними авторами не
п онаслышке, свидетельствую: кое-кто умеет, но
свое умение самым тщательным образом затушевы­
вает. Как брехтовская Катрин, мазавшая лицо дег­
тем, чтобы на нее не польстились солдаты. Солда­
ты, правда, польстились. А вот на стихи Сергея
Дроздова в газете "Завтра" как раз не льстятся разве что я замолвлю за него словечко по старой
дружбе. Да и как не замолвить?
Прет банкир уnорованный куш в нору,
Пляшет общество, как на плоту,
68

А в поэзии - отдана Кушнеру
Монополия на правоту.
Потому что явлением знаковым,
Словно кукиш в кармане, возник
Нафталинно-булавочный вакуум Комсомольского марша двойник.
�

�

Отчего изначально двухполюсен
Создан мир по задумке Творца Запрокинута ли в чисто поле синь
Очарованного озерца,
Голова ли кружится радарная,
Охраняющая города. ..
Ой, судьбинушка тоталитарная,
Никуда от тебя,
Никуда!

Куда подевались питерские поэты, настоящие
питерские поэты? . . Да и не только питерские . . .
Сейчас, через десять-двенадцать лет, с опоздани­
ем понимаешь, что пришла с так называемой пе­
рестройкой и самая настоящая поэтическая весна.
Или поэтическая волна. Пришла и ушла, как н е
было. Как ветром сдуло . Как корова языком слиза­
ла. А ведь проклюнулись тогда, по весне, поэты тридцатилетние с хвостиком (припозднились, по­
тому что застой) - и Сергей Дроздов был одним из
них. Впрочем, он и из тогдашней компании (Ири­
на Знамепская, Ирина Моисеева, чуть в сторонке
- Николай Голь и Геннадий Григорьев) несколько
выламывался. Потому что в стихах - даже в стихах
- резал правду-матку с придатками. Как он ее, ко­
нечно, понимал - правду-матку. Точно так же он ее
понимает и сегодня .
69

Мохнатобородый социолог,
Ну какой хреновины простой
Олицетворяем все мы сколок
На своей дурной одной шестой?
Банды, управляемой гашеткой?
Ночь. Луна. Мигалки у воды...
Или хитрой лавочки гешефтной,
Ежели клопиные следы?
Гибельная дань великолепью
Компьютеризованной судьбы!
Дьявольскою целью словно цепью
Скованы галерные рабы .
Верткие надсмотЫрщики правят,
Только пошевелишься - распнут.
Что ты тут попишешь? Кнут и пряник.
Кнут и пряник. Кнут и пряник. Кнут...

Чувство , выраженное в концовке процитиро­
ванного стихотворения, ученые люди называют
резинья цией. Или , по другому словарю, фруст­
рацией. Сергея Дроздова оно посещает мимолет­
но. Потому что лейтмотив его творчества - кло­
кочущая, перманентно извергающаяся ярость.
Ярость на всех на свете. И на мать с отцом. И на
матушку-Россию. И на подружку поэзию ( невер­
ную подружку, блин ) . И на сионизм с социализ­
мом. И на онанизм с мастурбацией. И на Ельци­
на с Клинтоном. И на главное мировое зло - вслед
за М аршалом Маклюэном и Виктором Пелеви­
н ы м С ергей Дроздов обнаруживает его , уставив­
шись в экран телевизора:
Когда б имелись телевизоры Не пригодились бы штыки,
70

Поскольку сами бы повызрели
И разорвались гнойники.
Не надо было бы Григорию
Давать отравленных мадер,
И альпинистом в Синегорию
Карабкался бы Меркадер.
<.

.>

Не надо было б курткам кожаным
Бить трехдюймовками в леса...
Тех курток - рожи, рожи, рожи нам!
И голоса! и голоса!
Взамен подвалов тех палаческих
И черепов среди межи Вживую - черных, рыжих, всяческих
Мне ежесуточно - кажи!

За разное, но одинаково крепко достается от
поэта и юбиляру Набокову, и недавнему юбиляру
Солженицыну, и расплодившей и пригревшей ли­
тературных тараканов Анне Ахматовой. О мелочи
косопузой типа Коротича или покойного Окуджа­
вы и говорить нечего. Геополитик Дугин видит
главную опасность в атлантистах, они же мондиа­
листы, но куда ему до Сережи Дроздова! Тот видит
опасность - везде ! И в себе самом в том числе. Аме­
рика, опа, попятное дело, обнаглела, да только м ы
по-прежнему н е постоим з а ценой:
".Много крепче
Микроб фашистский
Вцементирован в плоть страны,
Чем кремированный Вышинский
В кирпичи Кремлевской стены".

71

"... Инквизитор, почивший в бозе ... " Пишуг граждане,
Жаждуг мер. ... Разве место убийцы - возле
Ворошилова, например?"
И глядит, усмехаясь, Клио,
Зря не тратящая слова.
Что расскажет она
Про Клима
Через годик, а может, два?
Что ж, устроим переучеты
По очистке кремлевских ниш?
А оставшиеся пустоты
Чем заложим Не объяснишь?
Бесполезнейшая затея...
Раз попробовали - когда
Выносили из Мавзолея,
Будто знали Нести куда.

В отличие от большинства сегодняшних (если
такие еще водятся) и вчерашних стихотворцев,
Дроздов от литературы не кормится и кормить­
ся н е пытается. О н профессиональный камено­
тес - ремесло в любую эпоху хлебное, хотя к чрез­
м е р н о му о п т и м и з му не р а с п олагающее. И
требующее колоссальной физической силы. Ни­
з енький крепыш, Дроздов и внешне пох ож на
сжатый кулак, который только и ищет, куда бы
заехать. И стихи его похожи не на могильные
камни , которые он обтесывает, а на кирпичи,
которых просят столько морд. А по логике само­
го Дроздова - просит любая морда. Такой вот
72

фашизм и антифашизм в одном флаконе . . . а те ,
кто против, отдыхают. . .
Легче всего объявить поэзию Сергея Дроздова
стихами Грядущего Хама -благо эпитет "грядущий"
был найден в начале века. Но у хамов - во всех трех
грамматических временах - настоящих стихов не
бывает, а стихи Дроздова дышат не только энерги­
ей, но и подлинностью. Так что на "хама" он отве­
тит "козлом" - и будет прав. Строго говоря, все это
уже произошло, все разыгралось задолго до наших
дней. В табунке талантливых поэтов, одним из ко­
торых, бесспорно, был Дроздов, его отметили и
выбраковали как хама. Кто выбраковал? Правиль­
но, козлы. Козлы - а как их по фамилии? Ну если
вы не знаете, какие у наших козлов фамилии, то в
литературе вы и вовсе не разбираетесь.
Сергей Дроздов вступает в "патриотический"
Союз писателей. "Туда и дорога", - скажут козлы. А
он как раз волнуется (и, по-моему, о боснованно) ,
что и к "патриотам" его не примут. Там игроки дру­
гие, а правила те же или почти те же . . .
Талмудистам заскорузлым
Не понятен ни хрена
Тот рычаг, которым Рузвельт
Штаты вытянул со дна,
За мошну схватил делягу,
Посулил ему: "Хорош!
Пропишу тебя в тюрягу,
Если из дому попрешь!"
Чтобы, чугуна и стали
Выдавая до зари,
Р аботяги наверстали,
6--3293

73

Что прожрали упыри.
Чтоб, нахохлясь, как ковбои,
Растопыря буруны,
Молчаливо шли конвои,
Чуя смерть из-под волны.
Чтоб боец тушенкой доброй
Вволю брюхо навивал.
Чтоб Покрышкин "Аэркоброй"
"Мессершмиттов" побивал.
Чтобы два холодных солнца
Покачнули шар земной,
Старый долг взыскав с японца
Под валторны позывной.
Чтоб домой сквозь ливень хлесткий
И родные города
Возвратился Черняховский От посмертного стыда.
Чтобы лысый наш по пьянке
Крым забрал у москаля ...
Чтоб прогрохотали танки
Светлым Маем у Кремля!

На этой оптим истической ноте хочется закон­
ч ить. С Праздн иком Весны и Труда тебя, Сережа!
Кто рано встает - с тем Бог поддает!
Апjш�ъ 1 999

САТИ РА ДЛ Я СЛ А Б О РАЗ В ИТЫХ
Кни га изв естного советского сатир и ка Аркадия
Арканова " От Ильич а до лампочки" с подзаго­
ловком "Учебн ик истории Со ветской и антисов ет­
ской власти для слабо р азв итых детей " в ышла в
популяр ной питерской кн ижной сер ии "Русский
ПЕН-клуб". Отрадно, что наши п равозащитники не
оставляют и книгоиздательской деятельности , п ро­
являя при этом и ум, и вкус. Уже изданы двухтом­
ни к академика Лихачева , однотомник Дан иила Гр а­
н ина , сбор ник публи цистики секретаря правления
одного из союзо в писателей М ихаила Кураева , кн и­
га генерального дир ектора ПЕН-клуба Александр а
Ткаченко , а вот тепер ь очер едь дошла и до сати­
ры. П равда , уже п редыдущее издани е пр авозащит­
ников было по-доброму идиотично , но там это п р о­
изошло скорее не вольно.
Я и мею в виду повесть Александра Ткаченко "Фут­
боль" . Именно так, с " мягким кончи ком " . Ткачен­
ко нап исал об Эдуарде Стрельцове: это он король
футбола и боль футбола, и наче го во р я , " футболь" .
Но ведь следуя той же сло вотво рческой логи ке ,
писателям-п ра возащитн и кам надо было бы пер е­
именовать собственну ю орган изацию в ПЕН Ь-клуб
с генеральным директором Ткаченко во главе. Н у
а с ПЕН Ь-клуба и взятки гладки : нехай издают анон­
с иро ванных Илью Штсмлера и Валер ию Нар б ико­
ву - смеяться так смеяться. Благо у " пней " поя в ил­
ся сво й сатири к - и не худшего разбо р а.
Сочи нив последнюю ф разу, я пр изадумался . Са­
тирико в пе худшего разбо ра, пожалуй, н с бы вает в
п рироде. В советской при роде и в постсоветской .
6*

75

это уж точно. Все они - худшего. Да и не сатирики
они вовсе. Сатириков привязывают к позорному
столбу, как Дефо, объявляют умалишенными, как
Свифта, бьют палками, как Вольтера, сажают в
тюрьму, как Юлия Даниэля. А наших - запускают в
баню с девочками для сильных мира сего, - и они
угодливо докладывают свои хохмы.
Раньше докладывали партработникам и цехови­
кам, теперь докладывают банкирам и бандитам вот и вся разница. Самым знаменитым - Жванец­
кому, Задорнову - стыдно , и они на сцене или на
телеэкране буквально трясутся от ярости и стыда.
Это трясение мы и принимаем за творческий тем­
перамент. Другие - Аркадий Арканов в том числе не стыдятся. "Нам, татарам, что подтаскивать, что
отrаскивать", - как с обильными матерными вкрап­
лениями высказался когда-то Юз Алешковский (не
сатирик, правда, но юморист замечательный).
Аркадий Арканов - сатирик тертый . И выпущен­
ную теперь питерскими правозащитниками книгу
он когда-то "зарядил" грамотно: печатал по главке
в "Литературной газете", которую тогда еще чита­
ли, и декламировал по радио "Свобода", за что уже
не сажали. Всё так, но этот праздник закончился зачем же вытаскивать хорошо проданный шесть
лет назад хлам и подсовывать его доверчивым пи­
терским правозащитникам? Они ведь на радостях
набабахали пять тысяч экземпляров (себя люби­
мых печатая только по тысяче) - и надеются на
этом "подняться". Уж лучше бы академика Лихаче­
ва лишний раз тиснули! .. Правда, Арканов присо­
чинил кое-что и про наше, ельцинское, время. С
этого, пожалуй, и начнем.
76

"В это время назревала большая разб орка с Чеч­
ней. Туда был направлен в качестве президента
бывший советский генерал Дудаев. А он мало того
что провозгласил независимость Чечни, еще и стал
Продавать нефть, не желая делиться с теми, кто
послал его быть президентом. Началась русско-че­
ченская война, в результате которой Чечня была
разрушена, а Россия потеряла несколько десятков
тысяч молодых солдат и офицеров".
Кто объяснит, для чего это написано? А главное,
для чего напечатано? Может быть, в расчете на
ржание читающей публики? Но где - в Чечне?
"В стране тем временем наметился экономичес­
кий подъем, который привел к почти полной оста­
новке производства в военной области, в области
науки, кулыуры, медицины и космической деятель­
ности. Появилось много безработных, пенсионеров
и просто людей, не получающих свою заработную
плату. А поскольку витрины магазинов ломились от
импортных товаров, народ стал возмущаться, пото­
му что денег на покупку этих товаров у него не было.
Вопрос "Где взять бабки?" для всех встал ребром" .
Затрудняюсь даже комментировать. Для тех,
кому еще не смешно, в конце главки припасен та­
кой вопрос: "Ответьте рифмой на вопрос: заработ­
ная плаrа - она где?" Почему, кстати, "рифмой", а
не "в рифму"? Когда автор малограмотен, старают­
ся привлечь грамотного редактора.
Сатирику Арканову не чужд и юмор. В двух ипо­
стасях: анальный юмор (бесконечные "туалеты",
"обсеры" и тому подобное) и еврейский анекдот с
бородой. Иногда Арканову удается совместить два
своих пристрастия:
77

"Так вот, идут два еврея и видят на дороге кучу
дерьма. И один другому говорит: "Послушайте,
Рабинович, вы можете съесть эту кучу, если я вам
дам миллион?" "Конечно! " - отвечает Рабинович,
съедает кучу и получает миллион. Идут они даль­
ше и видят на дороге новую кучу".
Ну и так далее, еще на полстраницы.
О стро шутит Арканов, разумеется, и по поводу
ваучера. То есть по поводу того, куда следует вло­
жить ваучер. На этот вопрос, кстати , тогдашние
молодые реформаторы вполголоса, по однознач­
но отвечали еще осенью 1 992 года. Арканов, понят­
но, идет дальше: "Вкладывали кто куда, в результа­
те чего возникли очереди в гинекологические
кабинеты и в отделения проктологии". Нс прохо­
дит сатирик и мимо монстаризма, который, на его
пристальный взгляд, "многие считали разновидно­
стыо полового извращения и французской любви".
Яростно бичует рекламу гигиенических прокладок
и презервативов. Любит (что для наших сатириков
характерно в принципе) одного Ельцина.
Так автор книги "От Ильича до лампочки" живо­
писует современность. Но, может быть, "большое
видится па расстоянье", и, обратившись к прошло­
му, талант Арканова встает с земли и поднимается
хотя бы на четвереньки? .. Увы, все то же нудное,
унылое бормотанье, адресованное кассиру радио
"Свобода", но никак не отечественному читателю:
" Сначала немецкие войска наступали, а советские
- из глубоко стратегических соображений - бежа­
ли, оставляя один город за другим. И когда Гитлер
уже подошел к Москве, Сталин вспомнил, что еще
не все военные командиры расстреляны. Он вы-

78

звал Жукова, Рокоссовского и других и велел им
разгромить немцев под Москвой, прорвать блока­
ду Ленинграда, окружить врага под Сталинградом,
выгнать его из Восточной Европы и захватить Бер­
лин. Это был гениальный план разгрома гитлеров­
ской Германии. На его выполнение Сталин отпус­
тил четыре года".
Может, про Хрущева будет поостроумней?
"Хрущев был пе очень грамотным или очень не­
грамотным. Смотря в каком порядке эти слова по­
ставить. Поэтому настоящее искусство он любил, а
ненастоящее ненавидел. Солженицына местами
жаловал, а Пастернака не читал и не переваривал.
А пуще всего доставалось абстрактным художникам.
И однажды всех, кого эти художники на своих кар­
тинах нарисовали, Хрущев назвал "пидарасами".
Остановимся, пожалуй. Про "пидарасов" мы слы­
шали раз двести, про Пастернака столько же. И нте­
реснее другое: как все-таки устроена душа челове­
ка, сочиняющего такую тухлятину? Что за человек
этот Арканов? Кажется, врач. Почему же избрал он
пожизненным поприщем унылый пересказ старых
анекдотов, застольных хохмочек и прочих (как вы­
ражаются сами сатирики) "смсхуёчков"? Что это за
профессия такая - смешить? И смешить, даже не
слишком это умея.
Ежегодно профессио нальные потешники съез­
жаются в наш город на праздник пошлости, име ну­
емый "Золотым Остапом". Уже и спонсора у них
убили, а им трын-трава. Веселятся дальше. И ведь
Арканов и впрямь слывет нс худшим из них - како­
вы же остальные? Мы возмущаемся безголосыми
певцами, заполонившими эфир и эстраду, - ну а
79

мастера разговорного жанра - они что, лучше?
Книга Аркадия Арканова - это своего рода "золо­
той диск", только танцевать под такую музыку по­
чему-то не хочется.
В о всей истории с этой книгой по-настоящему
смешон разве что питерский ПЕНЬ-клуб, затеявший
очередное коммерческое предприятие. И вляпав­
шийся в очередную политическую ПОШЛОСТЬ .
И здесь вполне уместно вспомнить уже процитиро­
ванны й "аркановский" анекдот: съели кучу дерьма
в надежде заработать миллион.

Декабрь 1 997

М АЛ Е Н Ь К И Й Б О РД АЛ Ь Е Р О
СО В ЕТС К О Й СЛ О В Е С Н О СТИ
Москвич Виктор Ерофеев - прозаик, филолог,
культуролог, плейбой, шоумен , однофамилец знаме­
нитого писателя - составил и выпустил в свет анто­
логию "Русские цветы зла" . Издательский дом
"Подкова" включил ее в серию "Родная проза кон­
ца ХХ века. Лучшие писатели" . Одновременно со­
стоялась международная премьера антологии , заго­
дя переведенной на несколько основных языков.
"Последняя четверть ХХ века в русской литера­
уре
определилась властью зла, - пишет автор-со­
т
с тави тель и один из учас тн и ков ан тологии . Вспомнив Бодлера, можно сказать , что современ­
ная литературная Россия нарвала целый букет цве­
тов зла. Ни в коем случае я не рассматриваю отдель­
ных авторов этой книги лишь в качестве элементов
такой икебаны, достаточно убежденный в их само­
значимости. Однако сквозь непохожие и порой
враждебные друг другу тексты проступает особая
тема. О на не просто дает представление о том , что
делается сейчас в русской литературе. Важнее, что
сумма текстов складывается в роман о странстви­
ях русской души. Поскольку русская душа крутилась
в последнее время немало, ее опыт превращается
в авантюрный и дерзкий сюжет" .
Так пишет Виктор Ерофеев в качестве состави­
еля
антологии. А так - в качестве одного из ее
т
авторов (рассказ "Сила лобного места" заверша­
ет антологию, то есть на Викторе Ерофееве стран­
ствия русской души, надо полагать , и заканчива­
ются) :
81

"Наконец мы втроем. Дл инная Танька с интере­
сом с мотр ит, как ты делаешь мне м инет. Она н и­
когда не наблюдала м инет со стороны. Она оказа­
лась гораздо свежее тебя. Ты оказалась далека от
совершенства. У тебя оказался вполне обыватель­
ски й лобок. Ты даже задумываешься на секунду над
возможностью несуществующего презервати ва.
Ты больше для меня не существуешь. Ты не суще­
ственна. Я опять накололся. Остается л и шь кон­
ч и ть и прогнать вас пр и первой удобной возмож­
ности ".
Москвич Олег Давыдов, один из лучших современ­
ных критиков, еще в 1992 году, анализируя нашумев­
ш и й тогда (в основном на Западе) роман В иктора
Ерофеева, прони цательно отметил, что соития как
в при митивной, так и в извращенной форме про ис­
ходят у ерофеевского протагон иста не столько с
дамочками , сколько с русской литературой на вер­
бальном, так сказать, уровне. Кто кого по имел, в
данном случае не так уж важно. Существеннее дру­
гое: герои-любовн ики расстались взаимно неудов­
летворенными и с ильно друг на дружку обидевш и­
м и с я . В и ктор Ерофеев справ ил "Пом и нк и по
советской литературе" и объявил, что "Место кри­
тика - в лакейской" (так назывались две его извест­
ные статьи ) . Советская (прошу прощения - постсо­
ветская) л и тература устам и кр и т и ков-лакеев
провозглас ила В и ктора Ерофеева чрезвычайно
скверным п и сателем, хотя и вел и к и м мастером
самораскрутки на Западе.
Отголоски этой свары звучат и в процитирован­
ном рассказе. В групповухе участвуют наряду с ге­
роем "ты" (то есть русская литература со "вполне
82

обывательским лобком" литературной критики и
"несуществующим презервативом" цензуры ) и
длинная Танька (Запад) , которая "оказалась гораз­
до свежее тебя". А ты, русская литература, ты , ты ...
"Ты не столько ебешься, сколько кусаешься. Мне
приходится держать тебя за волосы , чтобы ты не
обкусала меня до костей. Все заканчивается женс­
кой истерикой. < .. > Ты сидишь у кровати и рыда­
ешь. Мне ничего не оставалось, как подрочиться в
твое рыдающее лицо. Посмотри на меня, собака!"
Таков, строго говоря, замысел антологии "Русские
цветы зла" , такова ее сверхзадача. "Посмотри на
меня , собака!" - обращается автор-составитель к
отечественной словесности. А та, неблагодарная,
"ловит все, что надо и не надо". Но только не Вик­
тора Ерофеева!
Виктор Ерофеев - и впрямь непревзойденный
мастер саморекламы. И отказавшей ему во взаим­
ности литературе он грозит вовсе не тем, что "по­
ставит ее на хор" вместе с собратьями-чернушпи­
ками. И ошибется тот, кто подумает, будто "Русские
цветы зла" - это сборник чернухи, столь популяр­
ной (правда, в основном у самих сочинителей) в
последние годы. На свидание с "неблагодарной"
Виктор Ерофеев выходит в знатном обществе по­
койных Варлама Шаламова и Андрея Синявского ,
Венедикта Ерофеева и Сергея Давлатова. Пригла­
сил он на группняк из Красноярска - Виктора Ас­
тафьева, из Берлина - Ф ридриха Горенштейна, и з
Америки аж Татьяну Толстую , назначил в Боло­
гом "стрелку" двум Поповым - Валерию и Евгению,
- заказал попсовый ансамбль в составе Дмитрия
Пригова и Льва Рубинштейна, потревожил в Вер.

-

83

монте сграфомапившегося Сашу Соколова, а в мо­
гиле - гомосексуалиста Евгения Харитонова, ото­
рвал от философских медитаций Юрия М амлеева
и от строительства национал-большевистской
партии - Эдуарда Лимонова, стряхнул пыль с лац­
канов у Вячеслава Пьецуха и только для острастки
прихватил с собой подлинных чернушников - Вла­
димира Сорокина и Игоря Яркевича, да еще пару­
тройку случайных людей типа Анатолия Гаврило­
ва, Юлии Кисиной и Виктора Пелевина. Вот мы
какие! .. Заглянув в оглавление, вижу, что невзначай
перечислил всех участников антологии.
Правда, отбор не только имен, но и произведе­
н и й вызывает серьезное недоумение. Ну ладно бы
Валерий Попов с рассказом о том , как его " кину­
л и " , посулив евроремонт, - он ничего " страшней"
и не пишет. Ладно бы обаятельный в любой сво­
ей строчке Довлатов. Ладно бы никому ни в ка­
ком качестве не интересный Пьецух. Но в "Рус­
ские цветы зла" составитель ухитрился включить
чуть ли не единственные оптимистического зву­
чания вещи Шаламова и Горенштейна, чуть ли не
единственный целомудренный рассказ Лимонова
и уж наверняка самое нематерное сочинение Яр­
кевича. Человеконенавистничество, насилие и
садизм, изощренный и извращенный секс, свобод­
ное парение матерщины и заоблачные пики само­
любования, - все это в " Русских цветах зла " остав­
ляет за собой (и за своей прозой) составитель.
Право первой ночи, право последней ночи и пра­
во каждой ночи. То есть, собрав "для разврата"
п исателей - как знаменитых, так и не слишком, хочет прописаться на этом фоне как самый глав-

84

ный, а для этого приходится "зашить ширинку"
всем остальным.
Рассказы-то собраны меж тем превосходные. "Ти­
фозный карантин" Шаламова, "Людочка" Астафь­
_ева, "Тетрадь индивидуалиста" Мамлеева, "С коше­
лочкой" Горенштейна, "Василий Розанов глазами
эксцентрика" Венедикта Ерофеева, "Духовка" Ха­
ритонова, "Заседание завкома" Сорокина. Вот толь­
ко на цветы зла они не смахивают. Да и на "стран­
ствия русской души" не тянут. "Странствует" и
"злится" в книге лишь ее автор-составитель.
А он , как известно, писатель скверный. Потому
и злится. А почему странствует? Потому что хоро­
шо раскрутился на Западе.
Впрочем , я подозреваю, что в переводе на евро­
пейские языки проза Виктора Ероф еева звучит
лучше, чем в оригинале. Ведь губит этого несом­
ненно талантливого человека (злого, наблюдатель­
ного, остроумного) невыносимая интонационная
фальшь, что в переводе или сознательно убирает­
ся, или бессознательно нивелируется. Поэтому его
зарубежная слава (и помимо гениальной саморас­
крутки) в какой-то мере оправданна. Представьте
себе (напишу в духе Виктора Ерофеева) шоколад­
ный торт, увенчанный фекалиями. Вы его есть н е
станете - и никто не станет. А переводчик смахнет
фекалии - и останется шоколадный торт.
Правда, не все любят и шоколадный торт...
Культурологический замысел "Русских цветов зла"
не только анахронистичен, но и ошибочен. Русские
цветы зла расцвели и отцвели в символистском
саду. Ф едор Сологуб, Зинаида Гиппиус, Вячеслав
Иванов и, конечно, Валерий Брюсов. Не говоря уж

85

о "мелочи пузатой", которой и тогда, в Серебряном
веке, было не меньше, если не больше, чем нынче.
В антологию, составленную вокруг себя любимо­
го Виктором Ерофеевым, не попал (хотя вполне
мог бы) покойный Василий Шукшин. Возможно,
это произошло случайно, но скорее всего не слу­
чайно. Помните, как герой " Калины красной" уст­
раивает в провинциальном городке "маленький
бордальеро"? И что за народ собирается "для раз­
врата"? И замысел, взлелеянный героем фильма в
тюрьме, и исполнение, организованное официан­
том со товарищи, слишком уж похожи на "малень­
кий бордальеро советской словесности", который
вознамерился собрать в "Русских цветах зла" соста­
витель антологии. Ну не получилось, так и в "Ка­
лине красной" ничего хорошего не получилось. И
уж во всяком случае трагическая участь героя кар­
тины Виктору Ерофееву не светит.
Почему я пишу о советской, а не о постсоветской
словесности? Да потому, что Виктор Ерофеев (и не
он один) "искусан" и унижен именно ею. И слава
Шаламова и Астафьева, и контрслава Венедикта
Ерофеева и Ф ридриха Горенштейна, и полуслава
Валерия Попова и Татьяны Толстой - они все отту­
да. И эмигрантская антислава Юрия Мамлеева,
Саши Соколова и Сергея Давлатова - тоже. И даже
чернушники - Сорокин и Я ркевич - подверстались,
паразитируя именно на ней, на любимой. Или на
нелюбимой ... Или, скорее всего, - на нелюбящей ...
Настолько не любящей, что впору объявить ее пе
только умершей, но и никогда не жившей.

Сеmпябръ 1 997
86

В О Р О Б Ь И В С М ЕТА Н Е П О-ШАД РУ Н О В С К И
Знаете, как приготовить воробьев в сметане по­
шадруновски? Надо, служа на железной дороге ,
пристроиться н а "молочную линию" - а " это та­
кая орбита, по которой ходит секция , собирая
дань с молокозаводов в виде молока и сметаны .
Охватывает о н а четыре области : М осковскую,
Тульскую, Липецкую и Рязанскую". Надо воровать,
что везешь, - воровать и продавать, а выручку пропивать; а чтобы тебя не поймали, надо делить­
ся с милицией и мелким начальством на каждом
полустанке. И надо вдобавок влететь в такую ис­
торию:
"На станции Лутошкино пьяные грузчики опусти­
ли бочку со сметаной со сходней прямо на дерево.
Бочка покатилась, ударилась о дерево и лопнула.
Обручи с нее слетели, потекла сметана. Грузчики
набрали себе миску; остальное все разъехалось, рас­
теклось по траве. Образовалась лужа из сметаны.
Неизвестно почему в Лутошкино тогда прожива­
ло несметное количество воробьев. Они заметили
сметану, стали слетаться к луже, осваивать новую
пищу. Тюкали они как-то неумело, окунаясь в сме­
тану прямо с головой . Потом отряхивались, за­
брызгивая друг друга. Потом подрались, борясь за
место по берегу лужи. Некоторые садились прямо
в лужу, немедленно лишаясь летательных свойств.
И тут появились два кота - серый и рыжий. Коты
сначала не понимали, что происходит: стояли и
наблюдали за воробьями. Но когда воробьи опом­
нились, незамазанные улетели, а замазанные побе­
жали по траве, дергая крылышками , коты броси87

лись их догонять. Началась охота на воробьев в
сметане ...
Проворные воробьи еще находили силы взлететь
на дерево и от:rуда с веток смотрели вниз, белые, очу­
мелые; но их невзлетевшим товарищам приходилось
'I)'ГО. Они уворачивались от котов, подпрыгивали,
взлетали, уворачиваясь прямо из-под кошачьих ког­
тей. Особенно свирепствовал рыжий кот. Сега, на­
блюдавший за воробьИ:ной погибелью из дверей ва­
гона, не выдержал, спрыгнул, подбежал к рыжему
коrу, прижавшему лапой очередного воробья, схва­
тил его за шкирку и со словами: "Братан, ты уже об­
наглел! " - швырнул кота через кусты акаций".
Возможно, перед нами притча. Возможно, - про
советскую литераrуру. Не исключено - про постсо­
ветскую литераrурную критику. Однако в преди­
словии к однотомнику прозы Николая Шадрунова
"Психи" (Санкт-Петербург, Лимбус Пресс, 1 998)
председатель секции прозы Союза писателей и пи­
терского ПЕН-центра Валерий Попов рассказывает
другую, собственного сочинения:
" Один мальчик при участии старшего брата пе­
реплыл на катере Ладогу, испытав лишения, кру­
шения , многое пережив и увидев. Оборванный,
измотанный, высаживается он на северный берег.
И в эrу же точку на рейсовом автобусе приезжает
его одноклассник - приезжает намного раньше,
благополучный и преуспевш и й , и удивляется ,
встретив страдальца: зачем все это было нужно
тому - раз они прибыли в одну точку?
Аллегория, я думаю, ясна".
Ясна, Валерий Георгиевич, не только аллегория,
но и сверхзадача. А главное, из сравнения двух притч
88

со всей непреложностью вытекает: на рейсовом ав­
тобусе можно приехать только в ... Впрочем, Сега,
сквозной персонаж прозы Шадрунова, мешает ло­
кализовать конечную точку маршрута: "Страдал в
основном из-за своих странностей, из-за своего не­
умеренного патриотизма и какой-то патологичес­
кой, я бы сказал, брезгливости к матерным словам".
Так что приходится ограничиться одним: на рейсо­
вом автобусе едут с ярмарки. Уже приехали. Только
вьшезать не хотят: в автобусе - сметана, а во дворе
коты, причем один из них обнаглел особенно.
Не так-то он прост, этот Сега. В рассказе " М олоч­
ная линия" знакомится со стариком, знававшим
еще Льва Толстого, и подается в духоборы. И толь­
ко когда проводник угощает его из бочки вином,
украденным у самого Расула Гамзатова - и в честь
его жены названным, а целую канистру вручает в
качестве сувенира, понимает Сега, что до толсто­
вства он еще не дозрел. Да и какое может быть в
северных широтах "непротивление злу насилием"?
Только - водкой или вот, как Сега, вином ... А фило­
соф Иван Ильин со своей антитолстовской отпо­
ведью отдыхает.
Николаю Шадрунову крепко за шестьдесят. Жи­
вет он в Ораниенбауме, который именует Рамбо­
вом и превращает в легендарное царство вроде
фолкнеровской Йокнапатофы. Правят там жули­
ки, а проживают пьяницы. Ф илософствующие пья­
ницы, кстати говоря, а главное, вечно друг дружку
подначивающие. Когда один из них - деликатно
именуемый Писателем - возвращается из М осквы
с Высших литературных курсов, другой объявля­
ет, что тот закончил Высшие пожарные курсы име-

89

ни СоЖЖеницына. Однажды гостит у Писателя
(комнату снимает, что ли) знаменитая киноактри­
са Маргарита Терехова. В ее отсутствие являются
к нему друзья - Петрик и Пончик - и выпивают
"Тройной" одеколон, которым Писатель под влия­
нием актрисы облагораживается. Дальше разыгры­
вается такая история:
"- Пожалуйста, Маргарита Борисовна, меня сут­
ки не будет, отдыхайте на здоровье! Да, вот еще
что". Если позвонят два маленьких и нахальных".
Это Пончик с Петриком, - скажите им: одеколону
нет, весь кончился!
- Так и сказать? - переспросила актриса.
- Так и скажите, а в дверь не впускайте, они
очень липучие.
Часа через два позвонили". Дальше я рассказываю
со слов актрисы. Она открыла: за дверьми стояли,
как я и предсказывал, два маленьких и нахальных".
- Одеколону нет! - объявила актриса громко. Весь кончился!
- А при чем тут одеколон? - спросил один из при­
шедших. - Тут живет мой друг.
- Тут живу я, - сказала актриса. И, видя некото­
рое замешательство на лицах пришедших, спроси­
ла: А разве вы пе Пончики и не Петрики?
- Нет, мы пе Пончики и не Петрики, - ответил
первый , державшийся понахальнее. - Я писатель
. Коняев, а это поэт Кривулин.
- Тем более, - сказала актриса и захлопнула у них
перед носом дверь.
- На Пончика и Петрика я бы еще взглянула, рассказывала она, - а на писателей, на поэтов на­
смотрелась, слава богу"."
-

90

Книга Николая Шадрунова называется "Психи".
Написана она (кроме повести "Медведь" - о ней
разговор отдельный) в сказовой манере. Но дело,
конечно, не в манере: перед нами один за другим
проходят образчики "включенного репортажа" повествователь не дистанцируется ни от своих пер­
сонажей, ни от происходящих с ними событий .
Хотя какие могут быть п о пьянке события?
Оказывается, любые. Во всяком случае, главные.
Вся жизнь проходит от бутылки к бутылке - и про­
жить ее нужно весело, потому что она дается тебе
один раз. В Рамбове - полный бардак, в стране (ге­
рои знают это, они ведь железнодорожники) - пол­
ный бардак, в мире (а Сега в морской пехоте пови­
дал весь мир) - полный бардак, но, как говорится,
разовый пересып - еще не повод для знакомства.
А полный бардак - еще не повод для метафизичес­
кого уныния. Кто это понимает, тот, по Шадруно­
ву, не человек, а псих. Псих - это звучит гордо.
Двум психам - Петрику с отцом (а Петрик - одна
из масок Писателя) - дают участок рядом с гарни­
зонной (Рамбов город морской, военно-морской)
гауптвахтой. Начальник гауптвахты - мичман - эк­
сплуатирует арестантов на личном огороде. Арес­
танты - на этот раз это дембеля - сажают картош­
ку. Петрик предлагает им нс надрываться: "Так ради
чего вы спину гнете на мичмана? Картошка-то все
равно взойдет после вашего дембеля. Продайте ее
какому-нибудь хрену и ложитесь загорать. Только
лунок ложных наделать не забудьте".
Сказано - сделано, Петрику же - за трешку - рас­
саду и продали. А мичман "долго ... в то лето всхо­
дов ждал на своем участке. Даже разгильдяев но-

91

вых присылал поливать землю. Но картошка так и
не взошла, сколько разгильдяи ни старались".
В пересказе получается , будто Шадрунов - писа­
тель вечно комикующий. Но это не так или не со­
всем так. Шадрунов бывает робко, но безнадежно
грустен , как Сергей Давлатов или Венедикт Еро­
феев, - и не уступает ни тому ни другому по лите­
ратурном у качеству!
Последн ий тезис нуждается в некотором уточне­
нии, хотя и не слишком существенном. Оба покой­
ных писателя были певцами своей прослойки : люм­
пенизированной окололитературн ой богемы, они
были ее рупорами (в той мере, в какой это было
возможно в отсутствие публикаций ) - и стали зад­
ним числом ее главным моральным оправданием.
И самоопр авданием. Шадрунов " говорит за всю
среду" - но за среду иную: босяками, алкашами, ту­
неядцами и уголовниками он изображает (и это,
разумеется, художественный прием, имя которо­
му - гипербола) людей нелитературных, но далеко
не безграмотных, - было ведь у нас обязательное
среднее о бразование, были училища, библиотеки,
была - и до поры до времени остается - литератур­
ная подоплека самого бытия. Его героев (за выче­
том , понятно, самого Писателя) роднит редкое в
современной прозе свойство : они самореализуют­
ся и саморазрушаются , обходясь без помощи пись­
менного стола. И, конечно же, зарабатывают себе
на хлеб по-другому.
Вровень с Венедиктом Ерофеевым (и превосхо­
дит Сергея Давлатова) Шадрунов еще в одном от­
ношении: в прозе он абсолютно, не скажу, раскован
( это слово предполагает некоторую расхлябан-

92

ность) , - но свободен. В том числе и потому, что не
ждет - или, по меньшей мер е, долгие десятилетия
не ждал - от литератур ы ни денег, ни славы. Лите­
ра'I)'ра для него - самоопределение и, не в послед­
нюю очередь, самооправдание всей среды.
Повесть "Медведь" - о мальчике, в годы войны
живущем в эвакуации, об эвакуированных и спец­
пе реселенцах, о зверях и тр авах - и вовсе класси­
ка . . . П р и пе р вой (журнальной ) публикации она
пр осто потонула, как тонут поочер едно чуть ли н е
все е е герои - и как тонет все в трясине двух питер­
ских "толстых" жур налов. . У Шадрунова в его-то
годы вышла пе р вая ( ! ) книга. У того же Валер ия
Попова - для ср авнения - недавно вышла двадца­
тая! "Двадцатая" - так и написали о ней в газете,
найдя единственно уместный позитивный эпитет.
"Ко мне в гости из самой глуши Вологодской об­
ласти пр иехал родственник. Мо ря он никогда не
видел, и я повел его на залив, затем на кор абль.
Моряки ему все показали, и, уже на выходе, о н
сп росил:
- Для чего под трапом подвешена сетка?
- Ее подвешивают в дни выдачи зар платы, - пояснил я, - чтобы пьяные моряки не падали в воду.
Иной раз к утру в сетке человек по пятнадцать скап­
ливается ...
- Надо же, - восхитился родственник, - какая во
всем п родуманность, какой по рядок... Нам бы та­
кой порядок в леспромхозе".
К пр озе Шадрунова мое внимание п ривлек две­
надцать лет назад как раз Валер ий Попов, ее, по­
видимому, искренне любящий. Тем парадоксальней
непопадание однотомника Шадрунова хотя бы в
.

93

тройку пресловутой ПЕН-клубовской премии. Не
хочу пророчить, но боюсь, "не заметит" книгу
Шадрунова и "Северная Пальмира" . А почему? . .
Потому что о н , неблагодарный, будучи пятнадцать
лет назад принят в Союз писателей по рукописи,
оказался при расколе "не в той" организации: не в
демократической , а в патриотической. Но и пат­
риоты Шадрунова не больно-то жалуют: писатель
привирает, но не приукрашивает, а у патриотов
принято приукрашивать.
Книга Шадрунова вышла в "Мастер серии" - и ,
наряду с книгой Дмитрия Бакина, это лучшая кни­
га серии .
"Когда в толстом журнале напечатали два моих
рассказа, папаша, узнав об этом, долго и легкомыс­
ленно хихикал и все показывал на меня пальцем:
каков, мол, гусь!
В конце концов мне это надоело , и я заметил, что
ничего смешного тут не вижу.
- Да ты не стесняйся, - успокоил он меня, - ни­
чего зазорного в твоем поступке действительно
н ет. Многие на строительстве коммунизма усерд­
ствуют больше словом, чем делом, не один ты. Су­
ществует целая армия тружеников пера, целый ли­
тературный фронт.""

Январъ 1 999

ЕСТЬ Ж Е Н Щ И Н Ы В М АЛ О Й О Д Е С С Е

С огласно широко распространенному мнению,
в хорошем питерском журнале "З везда" нет про­
зы. Есть отдел публикаций (с корее, отменный ) ,
есть поэзия и эссеистика, есть переводная лите­
ратура, есть - па уровне "сильных губернских голов"
( Ф. М. Достоевский) - публицистика, есть даже - си­
лами нью-йоркцев и москвичей - литературная кри­
тика, а вот прозы нет. Но ведь такого не может быть ,
чтобы ее просто не было ! Что-то все же печатается
по соответствующему - традицио нно главно му в лю­
бом "толстом" журнале - разделу. Рассмотрим роман,
опубликованный в предподписных - ударных! - но­
мерах за нынешний год: в августовском и в сентябрь­
ском. Называется он "Брак по-эмигрантски". Автор
Анна Левина, читаем в сноске, " родилась в Ленин­
граде, окончила Электротехнический институт свя­
зи им. проф. Бонч-Бруевича; с 1987 года живет в Н ью­
Йорке. В 1 2-м номере "З везды" за 1 994 год б ыла
опубликована ее повесть "Приходите свататься" ...
П о-видимо му, появило сь новое крупное литера­
·гурное имя.
"В одно из воскресени й я поехала на Б райтон за
продуктами (курсив здесь и далее мо й. - В. Т.) и :не­
ожиданно столкнулась па улице с Цилей. < .. > Н о
Циля это го уже, к счастью, не видела, она неслась,
не оглядываясь, волача тяжелые сумки. Вечером, по
горячим следам разговора с Цилей, позвонuлГарик. < . >
- Гарик! По милуй б о г! Я не называла Басю суч­
кой! Я ничего не утаивала. Я отно с илась к твоей
маме как к своей. Откуда такая неблагодарность? С
чего ты это взял?
.

..

95

В о твет Гарик с атанински захохотал" .
В ышепроцитированная сцена - одна из наиболее
ярких и лучше вс его написанных - открывает с ен­
тябрьскую книжку журнала. Н о и в августовско й начиная с перво го же аб заца - роман в стилисти­
ческом отношении преподнос ит один сюрприз за
другим.
" Большие красивые машины, одна за другой ,
о тъезжали о т подъезда, увозя с собой новоиспе­
ченных м олодоженов. Мамина голова, уткнутая в
книгу, б ыла вечным укором м оему легкомыслию ...
Сделай порядок на столе ! .. На людях Мила была спо­
кой но й и уравновешенной , на первый взгляд даже
флегматичной , но в постели превращалас ь в нена­
с ытную пантеру... Н а Гарика она смотрела по-хозяй­
ски, а на м еня как на пустое место, и все время улы­
балась... Гарикдержал меня за руку, и я была на десятом
небе о т с частья ... С емей ные пары лежали в шезлонгах, изредка улы бая сь друг другу... первые шесть
часов полета пролетели незаметно ... Забегая вперед,
, хачу отметитъ, что нам н е только всего хватило ,
но б ыло еще и то, что Галина с В иктором купить
или заб ыли, или поскупились. Во всяком случае, они
часто у нас одалживались, а я толъко виутрен:не улъt­
баласъ".
Стилистика повествования уже понятна: это бес­
конечное пис ьмо (бесконечная череда бесконеч­
ных писем) из Ныо-Й орка ( а могло б ыть - из Хай­
ф ы , А в ст рал и и , о б щежи т ия на территории
Герм ании и т. п.) о стающимся в " этой стране" род­
ственникам. В прочем , много ли их осталось? "Н а
м аминой с вадьбе было больше ста человек. Го сти
приехали отовсюду - из других городов и штатов,
96

из Калифорнии и даже из России. В основном все
наши. Со стороны Гарика наб ралось от силы чело­
век пятнадцать" . Поскольку писать всем порознь
хлопотно и накладно, пишется сразу в журнал.
Пишется - и печатается. В двух номерах.
Сюжет ясен из названия. Немолодая эмигрантка
знакомится с немолодым эмигрантом же - зубным
врачом Гариком - и выходит за него замуж, - но из
их брака не получается ничего путного: мешает
враждебное окружение - Циля, Бася, Галина с В ик­
тором, даже воспоминания (в разгар очередного
"душераздирающего объяснения" со смеющимся
" сатанинским смехом " Гариком) о " ненасытной
пантере" и о прочих амурах. И всюду страсти ро­
ковые, и от судеб защиты нет.
"Цилин муж, похожий на коршуна, увидев среди
наших гостей бабушкину подругу, побледнел, схватил
ее, затащил в угол и что-то нервно шептал, отчаян­
но жестикулируя. Как выяснилось, Циля приехала
в Америку много лет назад одна, без мужа, который
остмся в отказе. Через десять лет коршун, наконец,
получил разрешение. По дороге в Америку, в Ита­
лии, < ... > у коршуна был бешеный роман, на кото­
рый он возлагал серьезные надежды. < . . > Коршу­
ну пришлось вернуться к Циле, которая, в свою
очередь, время разлуки с мужем коротала с нашим
Гариком. Теперь Циля со своим коршуном изобра­
жали семейную пару, тихо ненавидя друг друга так,
что это всем было заметно" .
Известный литературный персонаж и не подо­
зревал, что, разговаривая, выражается прозо й .
Анна Л евина, автор романа, напротив, глубоко
убеждена в том, что пишет прозу, а не то, что у нее
.

7-3293

97

получается на самом деле. И журнал "З везда" под­
держивает ее в приятном заблуждении. Впрочем,
пишет она и стихи:
Ты все читал, читал, читал
И много нового узнал
Про то, как нужно жить с женой,
Но все ж не выбрал ни одной !
Любить попробовал - устал ...
Так для чего же ты читал?

Стихи эти повергают Гарика (и прочих слушате­
лей) в естественный трепет. Впрочем, и сам Гарик,
когда нашкодит, не чурается изящной словеснос­
ти. Как признается рассказчица, " по количеству
хороших слов, услышанных мной , я перещеголя­
ла всех литературных героинь, вместе взятых " .
Сильно это напоминает анекдот о том, что Карузо
плохой певец. "А вы что, слышали Карузо? -Да нет,
что вы, но Р абинович напел мне все его арии! "
Хорошие слова в исполнении зубного врача, пяти­
десятилетнего Гарика, похожи, должно б ыть, на
эти арии.
Роману не чужд определенный композиционны й
изыск. Повествование ведется попеременно от
имени мамы и дочки. Дочка хвалит себя, маму, ба­
бушку, кота по имени Киса и ругает Гарика и весь
мир. Мама хвалит себя, дочку, бабушку, кота по име­
ни Киса и ругает Гарика и весь мир. Единственное
стилистическое различие в косноязычной скоро­
говорке двух милей ших новых американок таково:
дочь называет Гарика " козлом" , а мать - нет. Во из­
бежание каких бы то ни было кривотолков , роман
98

Посвящен " маме и дочке с благодарностью за лю­
бовь и поддержку". Ненонятно, почему в посвяще­
нии не нашлось места кастрированному Кисе. Зато
много эпиграфов из Евангелия и Апулея.
Соредакторов журнала "Звезда" Арьева и Гарди­
на зовут все-таки Андрюша и Яша, а не Хрюша и
Степаша (добродушие и всеядность двух последних
общеизвестны) , и о чем они думали , публикуя этот
роман, я сказать затрудняюсь. Журнал-то хороший.
И затрудняюсь вдвойне, читая в той же "Звезде"
( 1 995, № 1 ) архивную публикацию рассказов Сер­
гея Давлатова (писатель ведет повествование от
третьего лица):
"Демократия, - размышлял он, - не только бла­
го. Это еще и бремя. В Союзе такие люди были ча­
стыо пейзажа. Я воспринимал их как статистов.
Здесь они превратились в равноправных действу­
ющих лиц. Впрочем, - спохватывался писатель, это хорошие, добрые люди. О них можно, в прин­
ципе, написать рассказ" .
О них -да. И желательно - Давлатову. Но ведь не
все умеют петь, как сказал поэт, юбилей которого
отмечен "Звездой" в одной книжке с окончанием
романа Анны Л евиной. "Улица корчится б езъязы­
кая", - заметил другой поэт, и справедливость это­
го суждения едва ли можно оспорить, переехав из
Питера в Малую Одессу.
"Мое замужество было ошибкой. Вениамин при­
митивен и груб. Кроме того, его скоро посадят.
Элементарно посадят. Вы меня слушаете? Я обра­
щаюсь к вам с просьбой. Только вы можете нам
помочь
- Кому это нам?
7*

99

- Мне и одному человеку. Есть один человек. Он
гинеколог. Его зовуг Миша. Вернее - Май кл. М ы
знакомы три года. Отношения между нами чисто
патологические.
- Платонические, - равнодушно исправил Григо­
рий Борисович.
- Вот именно. Он гинеколог. Пошлостей ему и
на работе хватает.
П оэтому главное для него - чувство" .
Это опять Довлатов. Тот же рассказ. Строго го­
воря, роман " Б рак по-эмигрантски " - и стиль, и
сюжет - здесь не только намечен , но и исчерпан.
Миша гинеколог, Гарик дантист. " Патологическую"
возлюбленную гинеколога зовуг Фаиной . Созда­
тельн ицу романа - Анной. Напечатано и то, и дру­
гое на страницах "З везды" .
Хороший журнал .
Но странный.

Октябрь 1 995

" РА Б ОТАЮ П О С П Е Ц И АЛ Ь Н О СТ И . ХОТЕЛ Б Ы
П О З Н А К О М ИТЬСЯ С П О Н И М А Ю Щ Е Й "

Книгу эrу - четыреста с лишним квадратных стра­
ниц убористым шрифтом, практически без полей,
:-- только что изданную в Питере, вручил (или всу­
чил) мне в Москве новомировский критик Сергей
Костырко, и я сразу же почуял в этом некий под­
вох. Имя автора - Наум Вайман - ничего не гово­
рило. С фотографии смотрел налысо б ритый уса­
тый ровесник, явно косящий под Розенбаума (все
правильно: из текста выяснилось, что не только
пишет стихи и прозу, но и поет под гитару). И зда­
тельство - "ИНАПРЕСС" , главный редактор Нико­
лай Кононов - человек тертый и не без вкуса, яв­
ную чушь печатать не станет - разве что за счет
автора или имея на него какие-нибудь иные виды
(из текста вытекает, что справедливо и про " счет" ,
и про "виды" , а вот насчет "чуши" - неоднозначно).
Неоднозначно - это, кстати, уже цитата из рецен­
зируемо й книги "Ханаанские хроники":
"Поутру наблюдал половую жизнь козлов. < . >
Вернулся в спальню, жена мух ловит. Ловко. Ну,
спрашивает, что в мире?
- Наблюдал половую жизнь козлов.
- А-а, ну и как?
- Тоже вес неоднозначно.
- Ах ты мой юный наrуралист! - и на себя потянула" .
Эта сценка разыгрывается в Италии. А сам автор
живет с 1 978 года в Израиле. Преподает в школе,
пишет, ведет активную литераrурно-rусовочную и
неоднозначную половую жизнь, наведывается за
..

101

свежими имriульсами в обоих планах и в метропо­
лию, то есть в М оскву. К нига издана тиражом в
2000 экземпляров.
Вообще-то такое у нас давно не печатают: мода
на сочин ителей из э кономической эмиграции
схлынула. Разве что - в "Звезде" . Разве что за свои
деньги - но в расчете на здешнюю славу.
"Арон открылся вдруг симпатягой, в нем была
мальчишеская порывистость, чувствовался богем­
ный кураж и светский опыт, а по мере рассеивания
опасений и естественной первоначальной насто­
роженности он стал вести себя все более по-свой­
ски, проявляя натуру открытую, увлекающуюся и
даже склонную к припадкам саморазоблачений".
Ну куда сдашь такую прозу? Или в " Звезду" , или в рифму, или вот в "ИНАПРЕСС".
"А к Руфе я потом часто ходил, несколько лет,
побеседовать о литературе, пока жена мне скандал
не закатила. В сегда злобно ревновала к музам" .
Автобиографически й роман написан в форме
дневника, обнимающего несколько лет, с 1992-го
по 1 996-й. Пестрит именами знакомых литерато­
ров (московских и отчасти израильских) , регуляр­
но упоминается, например, Михаил Генделев, о
котором прочие израильские авторы за глаза сплет­
н ичают, называя его " мудозвоном" (что соответ­
ствует действительности) . Очно он появляе1 ся
лишь однажды, да и то когда "его всего скривило" .
Другой мой израильский знакомец - критик и куль­
туролог lольдштейн - описан, напротив, с явной
симпатией, но наверняка только потому, что запи­
си о б рываются в 1 996 году. А в 1 997-м lольдштейн
одновременно получил и Малого "Букера" , и "At1102

тибукера" , чего ему па земле обетованной, разуме­
ется, не простили.
Волнуют автора кн иги помимо собствен ного
творчества (и, естественно, собственного места в
пантеоне российской, а во вторую очередь - рус­
скоязычной израильской словесности) судьб ы Из­
раиля (по убеждениям он махровый сионист, н и
пяди земли арабам отдавать нс хочет, министров­
переговорщиков считает " предателями" ) , перспек­
тивы внешней и внутренне й политики России (о
чем он, конечно, имеет веское мнение) , книги (оп
без конца читает книги и покупает новые, оставил
московскому приятелю сумму в СКВ , чтобы тот
покупал для него по дешевке новинки и посылал в
Израиль; почтовые расходы тоже оплачены) и лич­
ная жизнь, - все это сплетается в узор, непроиз­
вольному комизму которого позавидовал бы н е
только Давлатов, но и сам Набоков:
"Рабин в интервью в Америке выразил недоволь­
ство народом, мол, потерял стойкость. < ... > Устро­
ил нам разгул террора, а мы должны проявлять
стой кость. Нс стойкость в бою, пе дай бог, а чтоб
под ножом не суетились. - И парой строк ниже, на
той же странице: - С ночи льет дождь. не переста­
вая. Позвонил утром А., как договорились, но опа
на работе. Думал позвонить Д. , может, подскочить
и трахнуть, но позвонил жене , чтобы пораньше
приехала, надо младшего n консерваторию отвез­
ти. - И еще полстраницы спустя : Я па самом деле
реалист. Даже немного социалистический. И не
против я индивидуализма. Просто шкурничество
не по нутру. Ответ па " вызов " сегодняшнего мира тотальный текст. Путь, указанный Розановым. Во-

103

обще-то Б иблия и есть требуемый тотальный текст.
Но чтоб написать такое, надо верить. В силу сло­
ва. - Пропустим еще три строчки. - Прочитал ста­
тыо Иосифа в "Началах" (№ 1 ) . Слишком торопли­
вая, слишком много в себя включает... Местами блеск (скажем, об Иванове ) , но все вместе разры­
вается, мысль скачет... - П ропустим еще пять строк.
- Представил, как валяется по утрам в постели
одна, думает обо мне, ждет со страхом... Так при­
ди, устрой декадентский пир сладострастия и пре­
дательства, упреков и признаний! Чем ты смущен?
С ило й собственно й похоти? Или ее слабостью?
Что тебе, художнику, рабу Диониса, мешает нару­
шить, преступить, вкусить? (Потянуло на демони­
ческое, как Кузмин бы выразился.) Впрочем, все
это - искушения одиночества, а не сладострастия ...
То, что евреи не реагируют на избиения, даже ког­
да их отстреливают или, как рыбу, бомбами глушат
в своей стране, вызывает желание взрывать их и
убивать все в больших и больших количествах .. .
В чера по русскому ТВ б ыл день Кончаловского .. .
На работе началась травля. Наслали инспектора.
О н нашел, что мой урок оставляет желать лучше­
го. П ридет еще. Злюсь. Ездил в четверг в Иеруса­
лим, в б и блиотеку "Форума" . Попиздели о русских
журналах... Нужна новая эпоха рабства. Ч ернь об­
наглела, тоскуя по подвалам. Вчера с утра поехали
вдвоем грибы собирать. Погода солнечная, полно
маслят... Ночью русские начали войну в Чечне ...
Сама-то война плевая. Грозный быстро возьмут, но
партизанщина ... Отправил все письма и поздрав­
ления с Новым годом ... Утром в лес ездили, гри бов
полно, Клепа ( пудель. - В. Т.) с восторгом носится
104

по хвойному ковру, совокупление ( с сорокапяти­
летней женой. В. Т.) по-собачьи, быстрое, жад­
ное, Клепа рядом, высунув язык, наблюдает. "Это
мы были мерзкие животные?" - жена мяукает. А
вечером опять изнасиловала. Прочитал статью
Мандельштама "О природе слова" ... очень метко о
Белом и Розанове, но никак нельзя согласиться, что
Розанов... "
"Ханаанским хроникам" присущ и некий постмо­
дернистский изыск. Нет, постмодернистов Наум
Вайман как раз терпеть не может, но, сочиняя или
ведя свои хроники, дает почитать отрьшки то дамоч­
ке, то другу, те откликаются , волнуясь, - мол, не за­
бросил ли он свой замечательный дневник, - и сами
эти письма попадают все в тот же текст, фрагмент
из "Хроник" (интересно, какой?) публикует "респек­
табельный русскоязычный израильский журнал
"Зеркало" , автор приходит в гости (в Москве) к Ган­
длевскому и на вечер (в Иерусалиме) к Кибирову,
хочет трахнуть некую Т. , издающую "лучший в Мос­
кве литературный журнал" , но смиряется с благо­
желательной рецензией на собственный стихотвор­
ный сборник, изданный в Москве за свой счет.
Автобиографическая проза Наума В а й мана
сильно смахивает на автобиографическую же про­
зу Анатолия Наймана, прошу прощения за неча­
янную рифму и невольные обертоны, только
еще... нет, не хуже (хуже Наймана - трудно! ) , а про­
винциальней. Но завел я эту речь вовсе пе затем ,
чтобы поглумиться над израильским учителем , со
всей одержимостью бурного гения балующимся
словесностью у себя в глубинке пли, вернее, у себя
в пустыньке.
-

�3293

105

Документальный отчет В ай мана о мелкой и сует­
ной , но исступленной литературно й жизни русско­
говорящего Израиля производит - при всем своем
анекдотизме - сильное впечатление: начитанны;е
и неглупые, но непоправимо бездарные люди (Геы­
делев со своими двумя-тремя мутными каплями та­
ланта среди них и впрямь классик) ходят из вече­
ра в в е ч е р на литератур н ые мероприяти я ,
покупают ( ! ) друг у дружки книги стихов и прозы,
читают их ( ! ) , обсуждают их ( ! ) , анализируют их в
печати ( ! ) и в стол ( ! ) .
Начинали московскими школьниками в классе и
в литературном кружке у какого-то Виктора И саа­
ковича, продолжали во всевозможных ЛИТО, уеха­
ли, вроде бы начали строить собственное государ­
ство по заветам Герцля, а остановиться - как в своей
любви к русской литературе , так и в графоманском
стремлении обновить собственными опусами се
сокровищницу - не сумели. Не захотели. Нет, это
не парижская эмиграция с ее когдатошней трагичес­
кой нотой и позднейшими политическими замороч­
ками - это что-то иное, диковинное и непотребное,
но вместе с тем неподдельно живое. "Бывший наш
народ" ? Нет, такое определение мне не нравится.
Но одержимость литературой, бывшая и у нас ког­
да-то повсеместной, осталась сейчас, не исключено ,
только там. Хранители священного огня? Уж боль­
но страхолюдны (правда, хранителям страхолюд­
ность не помеха, скорее напротив) , а главное, боль­
но б еспомощны:
"Володя звонил. Его статью о Бокштейне напе­
чатали в "Н овостях недели " . Доволен. Грандиоз­
ные планы заполнить все их приложения до при106

Шествия Мессии. Зол, что не взяли статью о Ген­
делеве: не хотят рекламировать конкурентов.
- Суки вонючие! Я поэт! Я пишу о поэтах. "Пи­
'Ill ите о ком угодно, только не о Гепделеве"! А о ком,
о Бараше, что ль, писать? Да не хочу я его топтать!
О Вернике? Б ольше двух строк не напишешь! Кста­
'ГИ, когда твоя книжка выйдет?"
Кому это интересно, вопрос отдельный . С оци­
ологу? Этнопсихологу? Л итературному критику
определенно не интересно, а вот ведь пишу! По й­
мал меня Костырко в ловушку (а в "Хрониках" он,
кстати, и сам упомянут) , хотя имел в виду наверня­
ка другое: "Видишь, какая гадость автобиографи­
ческие книги? Вот и на себя оборотись! " Но это уж
дудки! Когда двое делают одно и то же ... а дальше
сами знаете.
Лучшее в книге - брачные объявления из изра­
ильских газет, помещенные на с. 404-406. Одно из
них я вынес в название; по-моему, оно как раз про
автора "Хроник" : он полагает, будто работает по
специальности (русским писателем) и, несмотря на
изрядны й возраст, жену и неоднозначное количе­
ство любовниц, по-прежнему "хотел бы познако­
миться с понимающей".

Март 2000

8*

Н АР О Д УСТАЛ , или М Ы Р ОЖД Е Н Ы ,
ЧТО Б КАФ КУ СДЕЛАТЬ Б Ы Л Ь Ю

Не громкой литературной сенсацией нынешней
( 1 99 7 г.) осени стал с борни к рассказов Анатолия
Гаврилова "К приезду Н . ". Книга (или, если угод­
н о , к нижи ца) в ышла в Б иблиотеке журнала
" Соло" , выпускаемой , как и сам журнал, Алексан­
дром Михайловым-младшим с декларированной
целью привлечь читательское внимание к авто­
рам и произведениям, по той или иной причине
отвергаемым "толстожурнальной " официалыrой
словесностью. В данном случае скромная награда
нашла героя: книга отмечена и похвалена всеми,
кому положено и кому не положено. Н е без удив­
ления - но и не без удовольствия - присоединяю
голос к общему хору.
Анатолий Гаврилов, владимирский почтальон
неопределенного возраста, не принимает участия
в разухабистых игрищах столичных собратьев по
перу, сколь б ы мелкотравчаты пи были эти игри­
ща... да в основном и собратья ... Живет, на москов­
с кий взгляд, отшельником. Хотя точнее б ыло бы,
воспользовавшись старинным выражением, ска­
зать, что он ушел в народ. Не столько даже ушел,
сколько (за вычетом лет учебы в Литинституте)
никуда из него и не выходил. Возможно, именно
поэтому свидетельство Анатолия Гаврилова - на­
род устал - звучит и достоверно, и грозно.
Ошибется, впрочем, тот, кто причислит Гаври­
лова к писателям почвеннического направления,
хотя почвенникам 0 1 1 , несо!\шенно, бл изок. Прав­
да, онн сами едва ли распознают в этом сухом и
108

беспафосном (без пьяного надрыва даже при на­
личии повода) голосе родного человечка. Распо­
знают в Гаврилове " своего" скорее постмодернис­
!ГЫ - и на это у них имеются серьезные основания.
Хотя творчество Гаврилова не столько разоблача­
ет постмодернизм, сколько (выразимся помягче)
выводит его на чистую воду. В прочем, и с почвен­
ничеством писатель обходится точно так же.
"Когда я стану человеком государствешюй важ­
ности, я сделаю П иявку чистой, глубокой, полно­
водной. Я одену ее в гранит и мрамор. Я соедин ю
е е с крупнейшими центрами страны и мира" .
' Так мечтает деревенский мальчик, вознамерив­
шийся сделать карьеру военного прокурора. Пус­
тые мечты? Но заасфальтировал же президент Ель­
цин дорогу к родной деревне, а губернатор Руцкой
- к дому своей возлюбленной.
"Жара, пыль, мухи. Мать никогда не жарит и не
варит яйца - все па рынок, все на продажу.
Приходится тайком пить яйца в курятнике" .
Реальность развитого социализма.
"Ходил в магазин за хлебом и сахаром. Б ыл под­
вергнут нападению со стороны хулиганов. Домой
прибыл б ез хлеба, сахара и денег, в грязном виде.
Судебный процесс над поселковыми хулиганами.
Расстрел наиболее злостных за уборной " .
М ечты пополам с реальностью.
"Утром вышел по нужде и обнаружил нашу убор­
ную лежащей на б оку. В чем дело? Мо жет быть,
ночью был ветер?"
Жизнь? Фантасмагория?
"Вонь и черви уборной " .
Жизнь?
109

"Подготовка к экзаменам, разработка новых за­
конов, б орьба с глухим "г", работа в огороде, ры­
нок" .
Дело происходит где-то на юге, скорее всего - в1
окрестностях города Жданова, где жили герои зна­
менитого фильма "Маленькая Вера" .
"Уборка угольного сарая. Пыль, паутина. Сарай
граничит с соседским двором. В щель видны ноги
соседки. О на стирает. Платье высоко задралось.
Дрожь. Отойти от щели. Не смотреть в щель.
Щель отвлекает от высоких мыслей и чувств. Бо­
роться с влечением к щели. Бороться с низкими
чувствами и побуждениями. Бороться и побеждать.
Бороться, побеждать и снова оказываться у щели" .
Любовь.
М еж тем верные друзья Р. и В . поступили на за­
вод учениками слесаря и сразу же приступили к из­
готовлению кастетов. На протяжении всей мало­
форматной повести они их вытачивают, потом
полируют, потом на стволе дерева отрабатывают
удары. Поколачивают, разумеется, героя-рассказ­
чика.
"Брат и какая-то красивая женщина. Где оп их
берет? Почему он не женится?
< .. >
Б рат и какая-то красивая женщина. IДе оп их бе­
рет? И почему они соглашаются пить с ним деше­
вое вино под нашим ржавым навесом?"
Б ольшой привет собратьям-постмодернистам и
Анне Андреевне Ахматовой лично.
"Ночью приснилась женщина, у которой ниже
живота б ыла какая-то жаркая духовка с заслонка­
м и".
.

1 10

Томление плоти.
"Читал книгу и нашел в ней одну замечательную
мысль: ОДИН ВИДИТ в луже только лужу, а другой в
луже видит отражение звезд.
Прекрасно! Замечательно!
Сказал об этом брату.
- Теперь ты вооружен и очень опасен, - ответил
он " .
Культура? Или ленинская теория двух культур?
Или другая культура?
О щущение ирреальности и вместе с тем реаль­
ности, ощущение полной безысходности нараста­
ет от эпизода к эпизоду: размазней, соглашателем,
трусом, " шмакодявкой" оказывается в конце кон­
цов и сам юный герой. Маленькая повесть закан­
чивается истошным воплем ...
Ч аще, однако же, крик не вырывается наружу. На­
род устал. Он устал, как пресловутый караул. Но
ведь никому не известно, как повел бы себя караул,
если у депутатов Учредительного собрания хватило
б ы духу не разойтись. История, учили нас, не имеет
сослагательного наклонения. А жизнь - имеет?
"Армейская служба В иктора Петухова прошла в
болотистых лесах, по уходу за свиньями " .
Эта фраза зацитирована как образец неописуе­
мой красоты и своеобразия стиля. Но вот другая,
ничуть нс хуже:
"Ликер был красивы й, вкусный, но после него
было плохо, особенно в районе мебельного ком­
бината" .
П редложение представляет собо й группу слов,
выражающую законченную мысль, сказано в учеб­
нике. Предложение о "вкусном ликере" , вырванное
111

из контекста, производит кафкиански-гротескное
впечатление. В контексте же все понятно: герой
выпил, едет на троллейбусе, в районе мебельного
комбината ему стало плохо. Но предложение, да и
весь рассказ, да и проза Гаврилова в целом суще­
ствуют сразу в двух измерениях: кафкианском н
реальном. Почвенники не знают (или знать не хо­
тят) Франца Кафку, постмодернисты не знают (или
знать не хотят) реальности - в эту " щель" и втиски­
вается твор чество Анатолия Гаврилова.
Родственны ему, хотя и по-разному, ерничество
Даниила Хармса и минимализм Л еонида Добычи­
на (скрытая цитата из которого - в названии сбор­
ника) , Антон Павлович Чехов и Венедикт Ерофе­
ев, а из постмодернистов - Владимир Сорокин; но
и без Владимира М аканина дело тоже не обошлось.
Этот сложный и странный синтез человечески и
б иографически точно скреплен центральным об­
разом "доставщика телеграмм" - гонца, принося­
щего краткие и чаще всего дурные вести. Есть в
прозе у Гаврилова и чисто кафкианские - трактую­
щие реальность сна или бреда - образы. Железная
роза, превращающаяся в мартеновскую печь. Л ед,
сквозь который приходится прорубаться. Жутко­
ватая сказка про кабана, которо й выдавал себя за
золотую рыбку, и про старика без старухи, которо­
го звали Арнольд Мефодьевич Гантенбайн ( " Из
обрусевших немцев, по случайности однофамилец
героя известного романа Макса Ф риша" , - делает
тут примечание простодушный почтальон из Вла­
димира) . Кабан, в отличие от подлинной золотой
рыбки, ничего не исполняет, а только просит. Тре­
бует, наглея день ото дня. Цветно й телевизор смот1 12

реть хочет, и всякое такое. Правда, и ведет со ста­
риком философские беседы:
"- А ответь-ка ты мне, Гантенбай н , что нужно
' сделать для полного торжества первого закона ди­
алектики - закона перехода количества в качество?
- Арендный подряд внедрять, гласность и демо­
кратию, - отвечает Арнольд Мефодьевич.
- Дурак! - захохотал кабан. - Рюриков призвать
нужно" .
В конце сказки кабан травится мышьяком, что­
бы даже мясо его оказалось несъедоб ным. Но и
старик не плошает:
"Обработал он кабана паяльной лампой , разде­
лал тушу, сбрызнул чесночным рассолом, да и по­
вез па рынок" .
И здесь напрашивается еще одна параллель - под­
забытый ныне сумрачный поэт патриотического
направления Юрий Кузнецов с его "Атомной сказ­
кой " и прочими прелестями. Правда, в отличие от
Кузнецова, еврейская проблематика в прозе Гаври­
лова отсутствует напрочь, да и евреи как таковые
поминаются в сборнике лишь единожды, что при­
менителыю к современной прозе, согласитесь,
странно. Может быть (позволю себе столь дерзкую
мысль) , этому писателю хватает персонажей из
числа русских? Они, конечно, вымирают (и кому, как
не Гаврилову, знать об этом?), но миллионов сто с
хвостиком еще осталось. На его век хватит.
"Букера" присудили Анатолию Азольскому за
историко-приключенческий роман средней пар­
шивости. "Антибукера" присудят". нет, не буду
выдавать тайн жюри, тем более что на премию но­
минирован и сборник рассказов Гаврилова. Но не
113

думаю, что ее получит он. Впрочем, как называет­
ся один из его рассказов, "Будут еще парки и рес­
тораны" . А заканчивается этот рассказ так:
"Он поехал домой. У забора стояли поселковые
хулиганы. О н подошел к ним, опустился на колени
и сказал:
- Убейте меня! "
Народ устал.
Парков и ресторанов не будет.
Будет что-то иное.

Декабръ 1 997

Н А П Е П ЕЛ И Щ Е С О В ЕТС К О Й Л ИТ Е РАТУР Ы

Года три назад пара толстых журналов - "Ок­
тябрь" и " Знамя" - одновременно анонсировали
публикацию на своих страницах нового романа
Владимира Войновича "Замысел". Судя по все­
му, дело об стояло так: звонят писателю из одного
журнала, давай, говорят, роман. А у него и романа
нет, и отказываться жалко: не приучен. Нет, отве­
чает со всею многозначительностью , романа
А что есть? Замысел. Потом та же история по­
вторяется с другим журналом - а в результате два
одинаковых анонса.
Но вот роман в муках родился и передан ... ну ко­
нечно, в "Знамя " . Здесь и попрестижней , и к "Бу­
керу" поближе. Да и в руководстве сплошные кри­
тики: отдашь в "О ктябрь" , так в " Знамени" в пух и
прах разнесут. А в "Знамени " напечатаешь - гля­
дишь, и проскочит.
И вот сокращенная версия "Замысла" опублико­
вана в " Знамени " , а во всей полноте предстает он
в издательстве "Вагриус " (Москва, 1 995) . И уже
мелькнул в списке бестселлеров "Огонька" . П рав­
да, при ближайшем рассмотрении оказалось , что
это не роман, да и сам Войнович отказался назвать
его так. Жанровая природа нового произведения
определена самим писателем так: Книга. Про­
стенько , но со вкусом. Как Библия. Впрочем, струк­
тура Книги Войновича тоже весьма прихотлива.
Только люди старшего поколения помнят пре­
восходный рассказ Войновича "Хочу быть чест­
ным" . Напечатанный в " Новом мире" , он сразу же
сделал молодого автора знаменитым. М илые и
...

115

смешные повести " Иванькиада" , " Шапка" , "Путем
взаимной переписки" приходили уже из тамиздата:
п исатель подписантствовал, чуть ли не диссидент-!
ствовал и в конце концов уб ьш - или, по его словам,
б ьш выпихнут - в эмиграцию. Ну и, конечно, "Чон­
кин" . С мешно бьшо (в годы застоя) до слез, в пере­
стройку напечатали в " Юности" - и разразилась
буря: писателя обвинили в граничащей с клеветой
сатире на армию. Потом роман чуть было не экра­
низировал Эльдар Рязанов, потом был какой-то
скандал, потом роман экранизировал "оскаровский"
лауреат из Чехии, потом фильм - уже совсем недав­
но - показали у нас, и прошел он при пустых залах.
Впрочем, что нынче не идет при пустых залах!
Отвлекаясь несколько в сторону, отмечу, что жаль
оставшегося нереализованным замысла Эльдара
Рязанова. Чонкина у него наверняка сыграл б ы
Владимир Стеклов, русскую девушку Нюру - Л ия
Ахеджакова, рокового каб ана Борьку - Никита
М ихалков, а капитана НКВД Милягу, понятно, на­
родный депутат Олег Басилашвили.
Да и обвинения в антиармейско й сатире пред­
ставляются неуместными. Войнович воо б ще не
сатирик, он юморист. Даже в антиутопии "Моск­
ва 2042 " чистого комикования куда больше, чем
истинно ядовитых стрел. Человек по природе сво­
е й до б р , сказано французским Просветителем с
чрезмерной категоричностью, но человек по фа­
милии Войнович добр по природе своей беспре­
дельно. А где природная доб рота, там не сатира,
а юмор. В от как в рецензируемом произведении.
В Книге, в мозаично й композиции которой нахо­
дим, например, и такую блестку:
1 16

"Не имеющий обеих рук инвалид войны поэт Д.
привел к себе на ночь девушку. Насладившись ею
сполна, он в два часа ночи позвонил в дверь свое­
му соседу поэту М., и предложил спящую гостью
ему. М . объяснил своей сонной жене ночное при­
глашение прихотью соседа читать ночью только
что написанные стихи. Д. впустил М . в спал ьню,
сам лег на диванчик на кухне и уже засыпал, когда
вдруг раздался душераздирающи й крик: "Откуда у
тебя руки?"
Если это и сатира, то на что? Н а безруких инва­
лидов вой ны? На нравы Союза писателей? На жа­
лостливых девиц из верхнего буфета UДЛ? Так,
хохма.
А можно ли на таких хохмах - и из них - создать
целый роман? Прошу прощения. Книгу. О казыва­
ется, а почему б ы и нет. И все же - не так просто.
" Замысел" Войновича - произведение постмо­
дернистское. Вообще-то и в этом нет ничего стран­
ного: на постмодернизм теперь мода. Но ведь мода
на него возникла не на пустом месте. Создание про­
изведений в духе постмодернизма не требует от
писателя таланта (его наличие остается факульта­
тивным) , по предполагает некоторую начитан­
ность или хотя бы нахватанность. С Войновичем
же случа й прямо противоположный : талант у
него, несомненно, есть, а вот с эрудицией дело
обстоит похуже. Чукча - не читатель, чукча - писа­
тель. Так сказано в анекдоте, который вполне мог
б ы войти и в текст самой Книги. Как выходит из
трудного положения писатель В о йнович? На мой
взгляд, гениально. В качестве постмодернистских
" стройматериалов " , идущих на реализацию " За117

мысла" , он использует не чужие произведения, как
поступают остальные постмодернисты, а свои соб­
ственные! В ход идет все: варианты и парафразы
"Чонкина" , заготовки к "Иванькиаде" , черновые
наброски к "Путем взаимной переписки" , страстная
"любовь" к Солженицыну, выпестованная еще на
страницах "Москвы 2042 " , даже житейский и трудо­
вой опыт времен рассказа "Хочу быть честным" . И
многие истории - в соответствии с канонами пост­
модернизма - пересказываются в измененном или
переосмысленном виде. Один пример: московски й
поэт-переводчик Яков Козловский, сосед Вой нови­
ча по писательскому дому, представлен мерзким
сплетником, вовсю и совершенно безнаказанно ин­
тригующим против попавшего в жилищную опалу
писателя (повесть "Иванькиада" ). Он же, оказыва­
ется, - и как раз в те дни - был избит Войновичем за
дурной отзыв об академике Сахарове ("Замысел") .
Уж если "Хочу быть честным" , то до конца?
Н ет, кое-что из чужого В о й нович использует
тоже. О н дроб ит главки и меняет ракурсы, как Алек­
сандр Зиновьев, острит, как Сергей Довлатов, не­
годует на несложившуюся литературную судьбу, как
Валерий Попов, матерится с солженицынской де­
ликатностью и с саша-соколовской изощреннос­
тью ("Я тебя вы ... у в попку и поцелую в пипку" ; за­
метим, что употребление вульгаризма " пипка" для
обозначения малых половых губ восходит к Эдуар­
ду Л имонову) . Писатель, судя по всему, видел в Гер­
мани и телепостановку по роману Мартина Вальзе­
ра " Единорог" и позаимствовал оттуда образ
писательницы порнографического направления
и с автобиографической романтической жилкой
1 18

(или - другой вариант - познакомился в перелетах
с Валерией Нар биковой или Дарьей Асламовой ) ,
о н рассуждает о любви с прустовской проникно­
венностыо: "А насчет жены ближнего, что ж ... Если
кому-то очень хочется, и она не против, и ее муж
сам такой, то почему бы и нет? " Или, уже устами
своей героини-писательницы: "А я ей говорю, что
все это чушь по сравнению с искренним чувством ,
когда эрогешю все тело от ногтей до волос и когда
ты кончаешь, едва любимый мужчина коснется
твоего локтя " .
Свой "Замысел" Войнович нс путает с Божествен­
ным Промыслом, хотя о Боге он рассуждает тоже.
С той же пронзительностью, что и о любви. И все же
"За.1\1ысел" - это, как и положено истинно постмодер­
нистскому произведению, Книга о литературе. О
писателе. А о каком Писателе, это вы уже догадались.
Мелькают, правда, на страницах Книги и другие пи­
сатели, но они пе чета нашему. Да и вооб ще ...
"Этот гэ бэшник сказал Антону, что у них разра­
ботана полная программа перестройки в литера­
туре и возвращения запретных тем. Сначала опуб­
ликовать тех, которые здесь, потом мертвых,
которые умерли там. < ... > В то же время следует
распространять кислые мнения о живых. Надо го­
ворить, что они мелкие люди, уехали из шкурных
сооб ражений , теперь кусают локти, оставшихся
п резирают и желают им зла, там ничего хорошего
не написали, сюда возвращаться не собираются " .
А Антон, друг автора, понятно, уши развесил.
"Кагэбэшник сказал Антону, что они свою пря­
мую борьбу с Солженицыным прекратили, будут
теперь подрывать его репугацию неумер енными
119

похвалами и подрывать репутацию других, проти­
вопоставляя им Солженицына" .
П рочитав такое, яснее понимаешь и "Замысел" .
И все менее путаешь е го с Промыслом.
А еще это Книга о том, как писателю перед опе­
рацией на сердце побрили лобок и жена прирев­
новала е го потом к медсестре. И о том, как он вер­
нулс я н а родину - и н а самом дне ч емодана
таможенник обнаружил (и, разумеется, конфиско­
вал) западное издание "Чонкина" . Но не беда: жи­
вые персонажи собственных книг встретили авто­
ра у трапа самолета.
Что правда, то правда. Обитатели писательско­
го кооперативного дома е го и встретили . Но это
не только персонажи - это если и не единственные,
то, безусловно, самые благодарные его читатели.
В тамиздате и в прошлом. Один , как говорится,
пил чай с сахаром, а другой с удовольствием. Писа­
тель Вой нович вернулся на пепелище советской ли­
тературы , в рамках которой ( с забавной , а порой и
вызывающей уважение смелостью из этих рамок
выламываясь) только и мог существовать как писа­
тель. И подоб ная ситуация сама по себе исполнена
постмодернистской иронии, заставляющей авто­
ра, подставного автора и персонажей не раз и не
два меняться местами и парами в Л итературной
Кадрили Наших Дней. Вот такой постмодернизм.

Октя6j1ъ 1 995

П ЕЛ Е В И Н С Ч ЕЛ О В Е Ч Е С К И М Л И Ц О М

Книга неизвестного мне до сих пор и , хочется
вер.ить, молодого Сергея Болмата "Сами по себе "
заинтересовала меня и как читателя (он же кри­
тик) , и как ответственного секретаря оргкомитета
новой литераrурной премии "Национальный бест­
селлер" . Именно в этом качестве мне предстоит
дать членам Малого, оно же - главное, жюри лите­
раrурный завтрак с тем, чтобы объяснить за рюм­
кой чая, чего же мы, учредители премии, ждем, на
что рассчитываем и, мягко говоря, уповаем.
А уповаем мы на то, что выбранное Малым жюри
произведение станет бестселлером 2001 года и на­
печатанные нами к Московской книжной выстав­
ке пятьдесят тысяч тиража разлетятся мгновенно
- и сразу же потребуется допечатка, - а создатель
отмеченного премией романа ( или повести? или
мемуаров? это уж как сложится) проснется одна­
жды знаменитым и станет с тех пор каждое утро
просыпаться все знаменитее и знаменитее. А для
этого (отвлекаясь от наших неизбежных и обяза­
тельных усилий) выбор Малого жюри должен быть
снай перски точен.
Предстоит выбрать не прославленное произве­
дение, но имеющее все шансы быть прославлен­
ным. Обладающее , выражаясь по-деловому, до
поры не востребованным рыночным потенциа­
лом. Предстоящий разговор о романе Балмата,
разумеется, не подсказка М алому жюри (а до него
- Большому) , а скорее разъяснительная иллюстра­
ция: вот вам книга, достойная во всех отношени­
ях, которая напечатана тиражом пять тысяч и име121

ет все ш ансы, если обратить на нее обществеш юе
внимание, быть изданной десятикратно большим ...
Вот вам новый Пелевин, который луч ше - и уж во
всяком случае симпатичне й - прежнего. Так ска­
зать, П елевин с человеческим лицом.
С другой стороны, Болмата можно б ыло бы на­
звать и Пелевиным для бедных, не имей такая кон­
струкция однозначно негативной окраски ... Меж
тем П елевин (настоящи й) все ощутимей и отчет­
л ивей пи шет для богатых. Для хорошо зарабаты­
вающих. Для, как выражается одна газета, " мид­
длов " (то есть представителей среднего класса).
С кромный "форд-эскорт" , плоская фляжка "Джека
Дэниэлса" , пачка белых "Житан " , жюльеп из мухо­
моров, фарш ированных лед , в скромном ресто­
ранчик е клубного разряда.
Болмат пишет для бедных - для тех, кто перемежа­
ет поглощение все тех же мухоморов не зарабатьша­
нием денег, а сугуб о эзо терическими занятиями чтением книг, совокуплением с людьми п ротиво­
положного пола, страданиями вокруг состоявш их­
ся и несостоявшихся совокуплени й и даже, страш­
но сказать, сочинением графоманистых вирш ей
под Бро дско го.
Главный герой этого - откровенно питерского романа , кстати говоря, поэт, зовут его Тимофеем,
и я бы не сильно удивился, если бы он носил фами­
лию Животовский. Впроче м , Тимофею Живото в­
скому * уже за тридцать, а персонажам романа двадцать или едва за двадцать. Тимофей и его по­
друга Марина (как у Бродского) нарекают новорож·

*

Петербургский поэт из мало печатающихся.
122

денного сына, естественно, Иосифом. А вот фраг­
мент из разговора в родильном доме:
" - Как Иосиф? - спросил Тема.
- С пит все время, - сказала М арина, - на него,
наверное, лед еще действует. я вчера ( то есть
перед схватками. - В. Т.) марку съела с утра, ко­
торая в "Евгении О негине" лежала. Я так боялась.
- Я весь вечер ее вчера искал, - сказал Тема не­
довольно " .
Это именно фрагмент беседы. Потому что на са­
мом деле "молодые" (они еще не расписаны, да так и
не распишугся, потомучто попу вздумается "мочить"
их прямо перед аналоем) об суждают совсем иную
коллизию: они взяли заказ на убийство, уже кое-кого
ликвидировали, в том числе и влюбленного в Мари­
ну (и изнасиловавшего ее под воздействием "гри­
бов" , которыми она его угостила) бандита и коммер­
санта Харина, он же Слон. А сейчас их осаждают как
мстители за погибших, так и новые заказчики.
Как интеллигентные молодые люди, балующие­
ся алкоголем и наркотиками , но в остальном куль­
турные, дошли до жизни такой, пересказывать не
стану, отмечу лишь, что М арина совершает свои
подвиги в состоянии " на сносях" (как одна из геро­
инь фолкнеровской трилогии "Деревушка - Город
- О соб няк" ) . Те ма " мочит" одного из бандитов в
сортире, подражая не то Тарантино, не то кому-то
еще, и получает модный совет "Надо работать и
быть востребованным" от собственного отраже­
ния в зеркале и от девушки по вызову. Вот эта оча­
ровательная сценка:
" - Когда она тебя спросила, чем ты занимаешь­
ся, что ты сказал?
123

- Сказал, что я поэт, - героически ответил Тема.
- Вот это здорово, - сказало отражение. - Просто здорово. Поэт-лауреат. Марина никогда к тебе
не вернется, имей в виду. Никогда, понимаешь? Кра­
савица и чудовище, - такое только в кино бывает.
- Дальше что? - спросил Тема нервно.
- Очень просто, - беспечно ответило отражение. - Наркотическая зависимость. Социальная
непригодность. Кожные заболевания. Сумасше­
ствие. Б родяжн ичество. Уличный гомосексуа­
лизм. Э рзац-наркотики: клей, ацетон, средство
для ч и стки ванн. Б ессознательное состояние.
П отеря иммунитета. Кома. Тяжелая, мучительная
с мерть в провинциальной реанимации.
- Н о рмальная биографи я , - хра б ро заявил
Тема, - для поэта, а Марина меня воо б ще больше
не интересует. Если она сегодня ночью с крова­
ти свалится и шею себе сломает, мне это будет
совершенно все равно.
- Ты идиот, - раздраженно ответило отражение
и отвернулось.
Неожиданно за Теминой спиной раздался голос
проститутки Надьки:
- Зря ты так переживаешь. Я тоже сначала думала,
что из меня никогда профессионал не получится. Это
всегда так. Мне все говорили: ну какая из тебя про­
ститутка? П осмотри на себя. - Надька вниматель­
но посмотрела на себя в зеркало. - Все, буквально!
О на наклонилась, оскалилась и кончиком ногтя
поскребла блестящий резец.
- Тут все дело в работе, - заключила она. - У ге­
ниев настоящих всегда только десять процентов
- талант, остальное - раб ота. Труд.
124

- Я знаю, - сказал Тема почему-то виновато" .
Обратите внимание на то, как это вкусно, ще­
гольски и вместе с тем аллюзивно написано. Со
стилем у Болмата вооб ще полный порядок. Вот,
скажем, предмет, по которому русские писатели
чаще всего зарабатывают " пару" , а то и " единицу" :
подключение главного героя к групповому акту с
участием его друга-компьютерщика и уже знако­
мой нам профессионалки Нади:
"В конце концов рутина соития, подобно хими­
ческому препарату, заранее приготовленному кри­
сталлу, который лукавый преподаватель природо­
ведения многозначительно опускает на уроке в
колбу, заставляя таицственный раствор затвердеть
на глазах заскучавших было учеников, вызвала в его
отчаявшемся организме необходимую реакцию.
Е ще несколько мелких движений. Если сосредото­
читься как следует, то ничего. Бум, бум, бум, бум.
О н подумал: стоит начать - не оттащишь. Пошло­
поехало. Хорошему кокаинисту достаточно среди
бела дня на трамвайной остановке слегка прижать
пальцем ноздрю - и все, у него уже мозги звенят" .
А вот - томление души ( в разговоре со случай­
ной знакомой) :
" - Скажи, - спросил Тема, - что бы ты сделала,
если б ы твой любимый вдруг, ни с того ни с сего,
звезданул б ы тебя по физиономии?
- А где мы с ним находимся? - заинтересованно
спросила В ера.
- Дома.
В ера задумалась.
- Представь себе, что ты еще на девятом месяце,
к тому же, - добавил Тема через пятнадцать минут.
125

- Н е знаю, - сказала В ера. - Что значит "люб и­
мый" ?
- Н е важно, - сказал Тема, - что б ы ты сделала?
- П о н имаешь, я в любовь не верю, - сказала
В ера, - я верю только в отношения. А со мной от­
ношений вообще никаких б ыть не м ожет, потому
что у меня на это ни секунды времени нет" .
Роман написан в авантюрном ключе. В духе аван­
тюрной буффонады, если уж точно. Как "Мастер и
Маргарита" , который тут уж никуда не денешься недавно в очередной раз признали " романом века"
посетители серии книжных магазинов "Снарк" . Ро­
ман "Сам и по себе " распластан между литературой
с чуть ли не центонными цитатами и аллюзиями и
кинематографом, используемым по тому же - полу­
пародийному - назначению: от Квентина Таранти­
но и главным образом его европейских последова­
телей до промелькнувше й десять лет назад
отечественной картины "За день до". " , герои кото­
рой - страшно похожие на героев Б олмата - живут,
страдают и б езоб разничают в трущо бных мастерс­
ких, а на жизнь и уколы зарабатывают киллерством.
Н о этот фильм б ыл трагифарсом, а у Болмата,
повторяю, буффонада. Сюжет - про то, как слаб ые
и б едные расправляются с сильными и богатыми,
- разумеется, условен, хотя с учетом этой условно­
сти выстроен достаточно четко.
Главное достоинство романа, наряду со стилем и
чрезвычайно правдоподоб ными в своих чрезвы­
чайно неправдоподобных ситуациях персонажам и
(такой реализм навыворот) , - с блеском построен­
ные причинно-следственные связи между разноха­
рактерным и и разноуровневыми событиями.
-

126

Это, строго говоря, и есть новое слово. Возвра­
щающее нас, правда, к логике дореволюционного
уже анекдота ("Я прогулял первые два урока, пото­
му что гирька на часах над кроватью моей горни ч­
ной сорвалась и, ударив в темя, убила моего батюш­
ку... ) , но настолько забытое - и здесь столь изящно
освоенное, - что уже как бы и новое.
Роман несколько портится к финалу, где писате­
ля захлестывает слишком уж очевидная радость по
поводу сочиненного: ай да Болмат! ай да сукин сын!
Но в целом он превосходен.
Занятно все-таки: кто-то вдруг пишет хорошую
книгу. А те, кто не может, рассуждают о том, что
литература кончилась или (как минимум), что их
книги плохо рекламируют и потому их никто не
покупает. Да ваши книги не покупать, за них при­
плачивать надо!
А вот какой-то Болмат вывесил текст в интерне­
те, заметили в московском издательстве, ну и чи­
татель, надо надеяться , заметит. Правду говорить
легко и приятно, сказано все у того же Булгакова.
"

Декабръ 2000

В И КТО Р П ЕЛ Е В И Н :
К И СЛ ОТН Ы Й ДОЖДЬ О СТ Р ОУ М И Я
Виктор Пелевин - писатель культовы й. В том
смысле, что одни, а именно постмодернистская кри­
тика (Александр Генис, Вячеслав Курицын ) , его куль­
тивируют, а другие - от шестидесятников до младо­
почвенников - этот культ развенчивают. Пелевина
любят по интернету и терпеть не могуг в жюри, при­
суждающих литературные премии. Его новей­
шую книгу "Generation "П" издательство "Вагриус"
выпустило сумасшедшим по нашим временам тира­
жом в тридцать пять тысяч экземпляров - и это при
том , что ее скромные корректоры В. А. Жечков и
С. Ф . Лисовский уже рассчитались с налоговой по­
л и ц и е й, хотя у последнего и возникли новые
сложности с прокуратурой - на предмет сбора комп­
ромата на других высокопоставленных "новых рус­
ских". Как раз в отделе компромата работает и ге­
рой романа Вавилен Татарский. В авилен - так
назвал его отец-шестидесятник в честь Василия Ак­
сенова и Владимира Ильича Л енина одновременно.
Я П елевина не читаю. Прочел когда-то "О мон Ра"
- понравилось, но вместе с тем стало ясно, что даль­
ше неинтересно. Но тут в еженеJ1:ельнике "Коммер­
сант-Власть" попался отрывок из свежего романа и показалось, что недурно. Пришлось читать и всю
книгу. И, конечно же, журналюги из "Коммерсанта"
меня напарили, выб рав, как выяснилось, для публи­
кации лучший фрагмент. Книга о поколении, вы­
б равшем "П" , в целом хуже, хотя по-своему не ли­
шена занятности. "П" - это не " пепси" , а именно то,
что вы подумали. С "Ц" на конце. Полный П-ец.
128

Герой книги Татарский - рекламщик, пиарщик,
или, как он сам выражается, копирайтер. А также
традиционный пьяница и умеренно эксперименти­
рующий кислотник. Именно "под мухомором" ему
открывается суть сегодняшней цивилизации, кото­
рой правит призрачное существо О ранум. Или, как
переводит Пелевин для самых тупых читателей , Ро­
тожопа. Потребление (рот) и расходование денег
(жопа) - двуединый жизненный процесс. Человек,
отдельно взятый человек -всего лишь клетка гигантс­
кой Ротожопы, органами чувств которой работает
телевидение, практикующее как коммерческую, так
и политическую рекламу и антирекламу. Согласно
другому - по тоже кислотному - озарению понимать
происхождение можно и в будп;ийски:х терминах: каж­
дая покупка оборачивается для отдельно взятой Ро­
тожопы мимолетной коррекцией кармы и столь же
скоропортящейся нирваной .
Автор романа неназойливо внушает нам, впро­
чем, и другую мысль, отнюдь пе будди й ского тол­
ка : на самом деле нас пользует во все отверстия
Дьявол. Вставил, вынул, вновь вставил и так далее.
К чести культового писателя, это единственный
эротический мотив во всем трехсотстраничном
романе. Тысячедолларовая "б ... " - не в счет.
Философия на этом заканчивается - а начинает­
ся социальная сатира. Пелевин принадлежит к са­
тирикам, черпающим вдохновение из бытового
анекдота (сравни не читанный мною роман "Чапа­
ев и Пустота" ). "Новые русские" у него берут кре­
дит в банке, заводят офис и джип, покупают ящик
водки и треть денег тратят на рекламу. Потом бе­
рут второй кредит, прикрывая первы й ; покупают
9-3293

129

"мерседес " и ящик "Абсолюта" , тратят треть денег
на рекламу и так далее. Если деньги они берут в
бандитском банке (а все банки - бандитские , спра­
ведливо замечает писатель) , их в конце концов
ликвидируют; если сами " новые русские" из банди­
тов, то они в большинстве случаев успевают сде­
лать ноги. Л юди они простые, и реклама им нужна
соответственно незатейливая: "Наш заказчик урка из Ростова, которому один митрополит по­
крыл водкой долг в два миллиона долларов" .
Р еклама мотоцикла "Харлей-Дэвидсон" звучит:
доколе на наших Харлеях будут ездить Давидсоны?
Ил и в смягченном варианте - "Харлей. Но без Да­
видсона не обошлось" . Хозяева фирмы "Тампако" ,
изготовляющей или якобы изготовляющей прохла­
дительные напитки, выпускают акции и ужасно
обижаются на пиарщиков за совет видоизменить
название, чтобы ни лимонады, ни акции не путали
с гигиеническими прокладками.
Бандит Вова Малый заказывает двум пиарщикам
национальную идею, но не по заданию президен­
та и его команды, а чтобы его самого, бандита, за­
рубежные партнеры не держали за последнее чмо.
У пиарщиков в отведенные им на это сутки ниче­
го не выходит, но, к счастью, в те же самые сутки
успевают замочить самого Вову Малого.
Бытовая сатира постепенно - по мере становле­
ния успешной карьеры копирайтера Татарского переходит в политический план. Попав на телеви­
дение, руководимое вовсе не Березовским, а неким
Азадовским (одноименный питерский филолог, бу­
дучи записным сутягой, наверняка подаст на Пеле­
вина в суд о защите доб рого имени, или, как выра130

ж::tются рекламщики, брэнда) , Татарский обнаружи­
вает, что никаких олигархов, никаких депутатов,
никаких министров на самом деле нет - есть только
их электронные призраки (в романе они называют­
ся " скелетонами " ) , которыми манипулируют теле­
визионщики. Нет, страшно сказать, и самого прези­
дента страны. У манипулирующих скелетонами
телевизионщиков имеется лишь одна, правда не­
шуточная, проблема: частоты, на которых произво­
дится вещание, принадлежат американцам, и те
постоянно снижают их, "опуская " русских за непо­
добающее поведение. Причем, допустим, разреше­
ны максимально 400 МГц, а призрак Ельцина начи­
нает шевелиться только на шестистах ... Отдельный
вопрос о том, кто в таком случае манипулирует ма­
нипулирующими всей страной телевизионщиками
(а Татарский то и дело пристает к окружающим с
этим вопросом) , повисает в воздухе: говорить об
этом то ли нельзя, то ли не принято.
В прочем , призраки, или скелетоны, начинают
подавать признаки самостоятельного существова­
ния. За телекомпромат на призрачных Березов­
ского с Салманом Радуевым Татарскому платят чер­
ным налом и Березовский, и Радуев, и ваххаб иты.
Конверт "от них самый толстый , потому что мел­
кими купюрами. Собирали по аулам" . Этот фраг­
мент как раз и приглянулся мне в еженедельнике
"Власть" .
На этом, строго говоря, заканчивается или, вер­
нее, этим исчерпывается мулька, которую писатель
Пелевин втюхивает Генису с Курицыным и гей-сла­
вянам из интернета. В остальном перед нами ро­
ман о постсоветском литераторе в постсоветских
9*

131

же условиях. И сам литератор, и условия - с мини­
мальными поправками на стиль и сленг эпохи удивительно смахивают на былые советские.
Дело в том, что процесс сочинения рекламных
роликов, слоганов и синопсисов Татарского захва­
тывает. Он испытывает творческие муки, сплошь
и рядом разряжающиеся сполохами вдохновения.
Он прерывает самые неземные ( кислотные) на­
слаждения, чтобы записать очередную " находку" .
И наряду с этим стимулирует вдохновение кисло­
той. Тупость заказчика не помеха, а наоборот - до­
полнительное усложняющее условие это й за­
хватывающе интересно й игры. О дним словом,
Татарский ведет себя с заказчиком как столь пре­
зираемый им (и мною тоже) писатель-шестидесят­
ник с советской властью: вешает лапшу на уши и
наваривает неплохие бабки. Порой ему приходит­
ся делать откровенно грязную работу - и с горя он
пьет, как пили и шестидесятники, а еще и " кислот­
ничает" - да ведь и они в свое время курили травку
И любили ПОЧИТаТеЛЬНИЦ ПОД ЛСД.
Платят нынче только бандиты - и только за рек­
ламу. Значит, надо работать с бандитами и "раб о­
тать " рекламу. Но " работать" ее нужно хорошо:
здесь своя конкуренция, своя иерархия, да и своя
профессиональная этика тоже. В прочем, почему
своя? Та же самая, абсолютно та же самая.
Татарский сочиняет рекламу сигарет "Парла­
мент" . Вид с моста через Москву-реку на Белый
дом. Только вместо Белого дома пачка "Парламен­
та" . Чуть закопченная разрывами танковых сна­
рядов. Подпись: "Дым Отечества нам сладок и
п р иятен " . Надо еще на каждый танк поставить по
132

Ельцину со стаканом в руке, подсказывают ему, но
тогда это уже будет рекламо й виски "Джим Б и м" .
Татарского постоянно обманывают, крадут идеи,
недоплачивают или огран и ч и ваются одними
авансами - но ведь и это распространенная совко­
вая практика. А гениальная идея, пришедшая в го­
лову его первому работодателю ( впоследствии за­
моченному) , и вовсе представляет собой идейный
ключ к так называемой перестрой ке, проведенной
прорабами духа:
" ... Совок уже почти ничего не производит сам.
А людям ведь надо что-то есть и носить? Значит,
сюда скоро пойдут товары с Запада. А одновремен­
но с этим хлынет волна рекламы. Но эту рекламу
нельзя будет просто перевести с английского на
русский ... Короче, рекламу надо будет срочно адап­
тировать для русского потребителя. Теперь смот­
ри, что делаем мы с тобой. Мы с тобой берем и за­
годя - понимаешь? - загодя подготавли в а е м
болванки для всех серьезных брэндов. А потом, как
только наступает время, приходим с папочкой в
представительство и делаем бизнес" .
Это Татарского учит некто Пугин, а вовсе н е
Гайдара с Чубайсом академик А . Н . Яковлев . . .
Сам п о себе творческий процесс Татарского рас­
писан занятно, а где-то и забавно: Пелевин шутит
постоянно, а удачных шуток у него набегает одна
на пять - это совсем недурной процент, примерно
как у Жванецкого ... Подводит писателя разве что
чрезмерная страсть к каламбурам, тогда как дав­
ным-давно известно, что каламбур скорее антисме­
шон, чем смешон. Скажем, рекламный слоган к
импортным презервативам красного цвета звучит:
133

"МАЛ, ДА УД АЛ ! " Или ОМОН переделывается в
ОБЗДОН. А в целом сленг неплох, да и матерок пусть и не частый - почти всегда к месту. Особен­
но хороши диалоги:
"Радуев засмеялся.
- В журнале "Форбс " написали, что ты все схва­
тываешь на лету. Но каждый человек, которы й все
схватывает на лету, пишет дальше "Форбс" , должен
б ыть готов к тому, что когда-нибудь на лету схватят
его самого. Отдыхает твоя пехота.
- В ыписываешь "Форбс "?
- А то. Чечня теперь часть Европы.
- Так если ты такой культурный, чего ты ствол
хватаешь? - сказал Березовский с раздражением. Давай как два европейца перетрем , без этих вол­
чьих пантов" .
Шестидесятники критиковали (и славили) совет­
скую власть, кормясь из ее руки. Татарский крити­
кует (и славит) своих "новых русских" , кормясь из
их руки. А писатель Виктор Пелевин? Печатается
он в издательстве "Вагриус" , скромным корректо­
ром которого числится некто Л исовский". чело­
век, похожий на Азадовского."
Это я, правда, не в упрек - пусть бросит камень тот,
кто по-прежнему сторожит газовую котельную и пи­
шет "в стол" , - а для прояснения общей картины."

Апрелъ 1 999

Н А Ш И Ш П И О Н Ы И ИХ РАЗ В ЕД Ч И КИ

Чем хуже понимаешь настоящее, тем мучительней
сводишь счеты с прошлым. Но и счеты с прошлым
можно сводить по-разному. Случай с Анатолием
Азольским явно выбивается из литературного ряда.
Семидесятилетний ныне писатель тридцать с лиш­
ним лет назад принес первый роман в "Новый мир"
к Твардовскому. И тот принял сочинение дебютан­
та, правда, пробить его в печать так и пе сумел. Ро­
ман появился все в том же "Новом мире" только двад­
цать лет спустя - уже в перестрой ку: добротное
реалистическое - даже соцреалистическое - произ­
ведение, акценты в котором расставлены примерно
так �е , как в рассказе Солженицына "Для пользы
дела" , который Твардовский уже на излете собствен­
ного редакторства напечатать все-таки смог.
Я не знаю, как прожил Азольский двадцать лет
"личного застоя " , оказавшись в последний миг все
же не допущенным в литературный цех, в который
стремился и попадания в который - не на последних
ролях - явно заслуживал. Инженерил, кажется, но
в "инженеры человеческих душ" так и не вышел.
И с тем большим рвением принялся наверсты­
вать упущенное, печатая один роман за другим в
ельцинское десятилетие. В 1 997 году за роман
"Клетка" б ыл удостоен Букеровской премии , но
напора - в отличие от большинства других лауре­
атов - не снизил. Только что напечатанный все в
том же "Новом мире" (2000, № 6) роман "Мона­
хи" - лишнее тому подтверждение.
Густую, вязкую реалистическую ( псевдореалисти­
ческую?) манеру письма Азольски й сохранил с ше1 35

стидесятых годов. Но гротескно, почти пародиii­
но преобразил ее в порядке, на мой взгляд, персо­
нальной мести ненавидимой им (теперь? или все­
гда?) советской действительности. Уже в целом
ряде произведений последних лет писатель об ра­
щается к расхожим темам и сюжетам советской
литераrуры (а также кинематографа и телевиде­
ния) , иронически снижая их и привнося в свою
прозу фантасмагорическое начало.
О н переп ис ывает заново, допустим , "Место
встречи изменить нельзя " (причем не столько ро­
ман братьев В ай неров, сколько знамениrую теле­
версию Говорухина-Высоцкого) , - и привычно
прозрачные, на наш взгляд, персонажи оказыва­
ются всего лишь стеклянными; а там, за стеклом,
маячит демонический и всесильный КГБ. Провин­
ц иальный город сороковых оказывается населен
не милиционерами, бандитами и простыми граж­
данами, как принято в детективе, а исключитель­
но - тайными агентами, секретными сотрудника­
ми и их жертвами.
На фоне реалистически прописанного быта мни­
модостоверное поведение героев Азольского при­
обретает некую убедительность, но это - убедите­
льность страшного сна, убедительность наваждения.
Больше всего писатель, как мне кажется, похож на
не столь уж редкую породу людей , свихнувшихся па
том, что их якобы через стенку облучают "комитет­
чики" . Азольский верит, что облучают, и детально
описывает, как именно облучают. В какой мере это
мизантропическая фантазия, а в какой - душевное
заболевание, судить не возьмусь. Пишет он, одна­
ко, талантливо, а местами - очень талантливо.
136

·

Образцом для пародирования в романе "Мона­
хи " послужил фильм "Мертвый сезон " . Плюс рома­
ны англичанинаДжона Ле Карре о "шпионе со сле­
зой" - особенно поздние, в которых усомнивши йся
в идеалах капитализма (у Азольского, понятно, социализма) шпион внезапно исчезает глуб око в
тылу врага, и за ним - то ли образумить, то ли вы­
зволить, то ли покарать - посылают шпиона пона­
дежней, а он тут же начинает колебаться тоже ...
Плюс "Имя розы" Умберто Эко: охотник и дичь
(присланный из центра спецагент в чине полковни­
ка КГБ и то ли изменивший Родине, то ли сошедший
с ума резидент в чине майора) в ходе словесных по­
единков соскальзывают на уровень бессознательно­
го , а бессознательное у них общее: оба идентифици­
руют себя с монахами-бунтовщиками Средневековья
(соответствующая линия позаимствована у Эко едва
ли не с буквальными совпадениями).
Но "Мертвый сезон " , конечно, главнее. Перепи­
санный , точнее, перевернутый с ног на голову, ис­
каженный, как думается автору, до глубинной прав­
ды, до последней правоты. Вспомним, как в фил�,ме
не хочется персонажу в исполнении Ролана Быко­
ва проститься с детским театром , в котором он
играет. У Азольского " комитетчики " решили бы
проблему кардинально: допустим, взорвав автобус,
в котором театр отправляется на гастроли. Во вся­
ком случае, жену полковника Бузгалина и невесту
майора Кустова в романе "Монахи " ликвидируют
не то по соображениям высоко й целесооб разнос­
ти, не то из чистого садизма.
Действие разворачивается в середине семиде­
сятых - в эпоху, если кто забыл, дейтанта, то есть
10-3293

137

разрядки. Количество советских шпионов - в Е в­
ропе, в США, в Латинской Америке, даже в Авст­
ралии - не поддается исчислению. Да и актив­
ность их описывается с невольным уважением,
как в "Аквариуме" у Суворова (еще один литера­
турный источник "Монахов " ) :
" 680 ( шестьсот восемьдесят) долларов дали Нар­
коману в извинение и признание недооцене:н:нос­
ти в прошлом, к наличным присовокупили круиз
на Гавай и с последующими видами на Фудзияму; в
так и не угасшей страсти всех обращать в свою
веру, одновременно отлучая от нее, американский
товарищ подбросил адресочки, даты, фамилии и
полный маршрут передвижений Кустова в послед­
нюю декаду июля. За сутки до Праги пришел в
Москву его последний отчет, где чересчур совест­
л и в ы й информатор позволил себе некоторую
вольность, презрительно поименовав объект на­
блюдения " пустышкой" и намекая на то, что тот не в своем уме, раз играет на скачках (откуда день­
ги и б есшабашные расходы) , делами фирмы пе
занимается да на манер преуспевающих дельцов
похаживает к одному модному психоаналитику.
Проверив несколько адресов, к нему, мистеру
О дуловичу, и направился Бузгалин - помнились
донесения Жозефины о головных болях , яко б ы
раздиравших Кустова, а поскольку тот их актив­
но отрицал, то поневоле думалось: уж не Мартин
ли тот самый психоаналитик, втершийся к нему в
довери е?"
Сложновато написано, не правда ли? Тем более
что М артин, на несанкционированную связь с ко­
торым то. и дело выходит Кустов (он же игрок на
138

скачках и муж двойной шпионки Жозефины) , - это
его мистически й дво й ник из Средневековья ...
"И Бузгалин боковым зрением посматри вал на
аб солютно преданных об щему делу сотрапезников,
неоднократно проверенных, - рассматривал, мыс­
ли не допуская, что один из них - тот самый преда­
тель, и все же гадал: кто из них предаст его... всего
лишь по той причине, что все разведки мира склон­
ны к саморазоблачению, что как долго плывущему
под водой человеку надо время от времени под­
всплывать для глотка воздуха, так и разведцептру
необходимо допускать провалы. И любой агент,
годами в безвестности собирающий на себя, как на
липкую бумагу, нужные Центру сведения, времена­
ми испытывает то же зудящее желание обозначить
себя, подавляет эти желания, но ... они же водят
твоей рукой, когда составляется донесение, и огуль­
ная вера в нерасшифрованность посланий застав­
ляет включать в текст сведения, по которым чужие
криптологи найдут и тебя, и твоих информаторов" .
М мда ... Приятно познакомиться с человеком,
которы й везде побывал, сказано в известной шут­
ке. Джон Ле Карре был кадровым разведчиком.
Юлиан Семенов работал рука об руку со спецслуж­
бами долгие десятилетия. Умберто Эко - специа­
лист по Средневековью. А у Анатолия Азольского
не сумели своевременно опубликовать в "Н овом
мире " добротный производственный роман. "Чуд­
ны пути твои, Господи! " - восклицают (уже во об­
разе средневековых монахов) шпионы Бузгалин и
Кустов. Наши шпионы и их разведчики, как это
получается у Азольского.
2000
10*

139

П ОЛ Ю Б ИТЕ П И САТЕЛЯ Ч Е Р Н Е Н Ь КИ М

Литераtура о литераtуре, сочинения писателей
о писателях - один из самых распространенных
нынче "брэндов" . И это не столько примета пост­
модерризма, сколько генетический изъян, а точнее
- генетическое следствие социалистического реа­
лизма. В ступив в Союз писателей и профессиона­
лизовавшись на вполне недурном материальном
уровн е , советский сочинитель прозы (и стихов
тоже , но не об этом речь), как правило, бросал служ­
бу и " прописывался" в Дубовом зале ресторана IJДЛ
или в буфете Шереметевского дома, в Комарове и
Переделкине , Дубултах и Пицунде и общаться на­
чинал только с коллегами по пишмашинке. Сочи­
няя , впрочем, про " пламенных революционеров" ,
или про " рабочий класс " , или про какое-нибудь
НИИЧАВО . И поругивая за "литературность" и "не­
знание жизни" молодых.
Н о вот профессиональная халява закончилась писать настало время про жизнь, а жизнь - народ­
ная, и нтеллигентская да какая угодно - подзаб ы­
лась, и весьма основательно. А коллеги - они тут
как тут, и жены их постаревшие и поблекшие тоже , и страсти литературные, страсти-мордасти ,
бушуют на полуголодном пай ке с новой силой. И
писатели принялись сочинять про самих себя - и
про коллег-писателей. И мемуары , понятно, но не
только мемуары - потому что в мемуарах надо при­
держиваться хотя бы некоторого жизнеподобия.
Сочинять про самих себя и про товарищей - теперь
уже по компьютеру - художественную прозу, сводя
счеты с ними и представая на белом коне в белом
140

фраке, что может быть слаще! Или, вернее, какие
иные сласти доступны сегодняшним диабетчикам?
Случайно или нет, "лучший из худших" отече­
ственный журнал "Знамя " опубликовал в двух но­
мерах подряд повести из разряда "писатели про
писателей" . Речь у нас пойдет о второй, но снача­
ла несколько слов о первой. Называется она
"Друг". Автор - известный драматург Леонид Зо­
рин. Опубликована в апрельской книжке.
Живут два писателя. В советское время. О дин талантливый, друго й - нет. Одного (бездарного,
понятно) печатают, другого зато любят женщины.
В том числе и жена бездарного. Но талантливый
одаряет своего "друга" не только рогами , но и
снисходительно й приязнью. А потом он умирает,
посмертно становится знаменитым, а Друг пре­
вращается в главного " воспоминателя " и специа­
листа по творчеству покойного.
Задумка, при всей своей кулуарности, недурная,
кабы пе одно прискорбное обстоятельство: это не
" ахматовских сирот" и Бродского, это не Арьева с
Давлатовым, это не друзей Венички Ерофеева и
самого Веничку описывает популярный советски й
драматург. Читая повесть, понимаешь, что сперва
в непризнанных, потом в знаменитых покой никах­
женолюбах числит Зорин самого себя. А кто такой
Друг? Да какая разница? Друг - это, наверное, тоже
сам Зорин, только в те моменты, когда его пьесы
ставят, а романы печатают. Но его, хочется ему
верить, в основном не ставили и не печатали, а,
наоборот, травили и мучили ... а если не затравили
(в отличие от героя повести) , то только потому, что
он, Зорин, такой живучий. "Спереди костистый , а
141

сзади говнистый " , - как говорил о себе шолохов­
ский дед Щукарь.
Владимир Макании решился на схожую опера­
цию еще два года назад - в романе "Андеграунд, или
Герой нашего времени " . Расщепив себя на писате­
ля, в советские годы преуспевавшего и в постсовет­
ские тоже преуспевшего, и на талантливого (и тоже
в любви неотразимого) изгоя при всех режимах.
Тогда же в двух статьях (в "Смене" и в столичной
"Культуре " ) я указал писателю на ошибку в его по­
строении: всем писателям жилось плохо при совет­
ской власти и плохо живется сейчас, написал я, по
все же одним б ыло хуже тогда, а другим стало хуже
сейчас - и это разные психологические и творчес­
кие типы, не просто разные - противоположные.
Маканин прочитал меня внимательно. Геро й
его новой повести "Удавшийся рассказ о любви"
(" Знамя " , 2000, No 5) писатель Тартасов ведет пре­
стижную телепередачу "Чай " . Ведет с понтами:
"У Тартасова оставался козырем его знаменитый
запазушный вопрос. В самы й пик телевизионной
беседы . Один на один". Миллионы зрителей виде­
ли в этот момент живой пар над чашкой чая. Над
обеими их чашками. А приглашенны й гость, рас­
слабившись, музыкант или художник, уже б ыло
считал, что на ТВ не все так политизировано и гнус­
но. И что можно, оказывается, пооткровенничать.
И в ысказаться достойно, умно." Именитый гость
уже вполне раскрепощенно, свойски протягивал
руку за конфето й . К вазочке за шоколадкой". n этот
самы й момент Тартасов его спрашивал :
- Н о ответьте наконец прямо. Вам (лично вам)
б ыло плохо прежде или вам плохо сейчас?
142

Что и заставало врасплох.
< ... > Зрители колкий вопрос, конечно ж, хоро­
шо знали. Как знали и неответ. (Нам, зрителям ,
все п о нутру. Пусть мелко, жалко, суетно . . . Н о
пусть забавно . M.Pr сами мелки, что поделать! )
М иллионы, не меньше, волновались у экрана уже
загодя. П редвкушали ... "
Ситуация, разумеется, фантасмагорическая. Даже
студент, идя на экзамен, непременно выясняет лю­
'
бимые "дополнительнt1� вопросы" преподавателя,
а уж когда - и регулярно - смотрят миллионы ... Но
на вопрос этот (заданны й , напомню, никаким не
Тартасовым, а мной) не знает ответа и сам Макании.
'И громоздит на ровном месте не виртуальную даже
(оно бы как раз простительно) , а бутафорскую реальность.
Автор и ведущий популярной телепередачи Тарта­
сов мается похотью и безденежьем. О н отправляет­
ся в бордель с характерным названием "Все как дома"
и клянчит у "девочек" в долг, но ему не дают. (А когда
одна наконец даст в долг, возьмет ее дважды и услы­
шит: "Думаю , ты просто жмот, дядя".) О н обещает
им эфирное время 110 плевать "девочкам" и на эфир­
ное время. "Пожалеть" его готова только пожилая
владелица заведения - бапдерша, давняя его знако­
мая и возлюбленная. ("Бандерша и сутенер" назвала,
не мудрствуя лукаво, свою статью о современной
прозе, помещенную в том же номере, зам главного
редактора "Знамени " Нат,urья Иванова.) И бандер­
шей-то она стала только в наше смутное время.
А ранее б ыла литературным цензором, то есть
работала в Главлите. И закрывала глаза на иные
подцензурные шалости (типа "фига в кармане " )
-

143

своего любовника Тартасова. А он ее не любил, но
пользовал. И пользовался, разумеется, ее профес­
сиональными услугами. О на-то, строго говоря, и
вывела его в люди.
И спасла от голодной смерти в начале перестрой­
ки , о б еспечив работой на телевидении. Для чего,
правда, ей пришлось лечь под б ывшего главного
цензора, ставшего главным телевизионщиком.
После чего и пустилась она - уже по новой профес­
сии - во все тяжкие. Но Тартасова своего не раз­
любила. И вот упросил он наконец "девочку" и
пользует ее на халяву, а к отставленной им , но все
равно любящей пожилой банд ерше вновь подкаты­
вается главный телевизионщик и, угрожая уволить
Тартасова с телевидения, настаивает на новом акте.
Но с актами у него нынче плохо - он делает ей кун­
нилингус и радуется ее "легкому, невзрачному
оргазму" . А Тартасов - он хоть нищий , хоть жал­
кий, хоть жадный, но с девочкой еще хоть куда!
Я не стану анализировать символические смыслы
и обертоны описываемых в повести событий и со­
итий. Отмечу лишь , что они - особенно соития описаны хорошо, а у отечественных писателей та­
кое получается редко. М ихаил Золотоносов уже вы­
разил Владимиру Маканину застоявши йся восторг.
П омимо примитивной литературно-эротической
символики есть в повести и эротико-философская,
что ли. Ключевой образ здесь называется узким ме­
стом и отсылает к давней, но уже перестроечной
повести Маканина "Лаз" . Лазом продирается чело­
век из прошлого в будущее , но и у каждого лаза есть
свое узкое место, свое бутылочное горло, где мож­
но застрять или куда порой и вовсе не удается про144

толкнуться. Есть у образа, понятно, и прямой сек­
суальный смысл. Есть и - сказал б ы кто-нибудь дру­
гой - мифо-поэтический: ввинчиваясь в узкое мес­
то (дырку в стене) , Тартасов и бандерша, то вместе,
то порознь, погружаются в общее прошлое. Более
или менее корреспондирует образ узкого места и с
тоннелями (и со светом в конце тоннеля) , :которые
вроде бы открываются человеку в состоянии :кли­
нической смерти. Впрочем, президент Путин ска­
зал, что мы видим в :конце тоннеля не свет, а путь, и
писатели с политологами уже вовсю анализируют
эту не то фрейдистскую оговорку, не то политичес­
кую программу.
А написано хорошо! Чем фантасмагоричней , чем
абсурдней, тем лучше. Вот пара образчиков стиля:
"Чистая светлая комната! И представь, два кли­
ента, два, извини, подмосковных мудака, взяли
себе комнаты рядом. И тотчас сговорились. ( Или
заранее были в сговоре.) Объединились. Да, да, в
этой чудной, но немного гулкой комнате они со­
шлись вместе. Пытались (представь себе ! ) устро­
ить некий сво й секс. С вою малаховскую группо­
вуху, б ессмысленную и б еспощадную" .
"Стоило переноситься, - думал он. - Какую дыр­
ку ни отыщи ... Как глубоко (мысленно) ни ввин­
тись, уже не вынырнешь в далеких днях молодос­
ти. Все только рядом. Все возле той узкой дыры,
свистящей ветром." Ну что? - еще одна попытка? ..
Еще раз попробуем в прошлое? .. Где тут, мать ее,
щель поуже?
Увы и увы. Тартасов в своем прошлом опять ока­
зался в какой-то телефонной будке, где мерз, зво­
нил и :клянчил взаймы денег". бранился!
145

Гадость" .
Беленькими нас всякий полю б ит. Полюбить
черненькими - задача для сильного и небрезгли�
вого. Или для слаб ого и все равно не б резгливого,
возможны варианты. Когда-то в литературе воз­
ник большой скандал по мелкому поводу: писа­
тельница (Татьяна Толстая) назвала писателя (Ва­
с илия Белова) человеконенавистником. В здор,
конечно. Но вот Владимир М акании - как раз че­
ловеконенавистник, он ненавидит всех, кроме
самого себя , да и себ я тоже - разве что с еще боль­
ше й б езысходностью, потому что - от себя никуда
не денешься. От нас же он требует, чтоб ы мы его
полюбили (" пожалели " ) - хотя бы в долг. Что ж,
эстетическая сторона "Удавшегося рассказа о люб­
ви " этого заслуживает. Н е любви, но кредита.
Тем более что у других писателей, требующих
полюбить их черненькими, и вовсе ничего не вы­
ходит.
И�олъ 2000

С Е Р Г Е Й Н ОС О В Л Ю Д Е Й Н Е Е СТ

Роман "Член общества, или Голодное время"
( в журнальном варианте) напечатан в "О ктябре"
(2000, № 5 ) . А действие разворачивается в перелом­
ный сезон 1991-1 992 гг. в Петербурге и его - лите­
ратурных главным образом - окрестностях. Жанр
романа я бы определил так: трагилирическая сати­
ра, при всей неуклюжести этой дефиниции. При
неуклюжести вдвойне неуместной из-за того, что
сам роман написан на диво изящно. Среди литера­
турных первоисточников - М ихаил Булгаков, Вла­
димир Войнович и Валерий Попов; правда, двое
последних так хорошо писать уже не умеют.
Тридцатилетний или около того человек отправ­
ляется в воскресны й день на проспект Огородни­
кова в единственный работающий и по выходным
букинистический магазин сдавать тридцатитомно­
го академического Достоевского, а заодно и случай­
но завалявшуюся у него дореволюционную книгу
вегетарианских кулинарных рецептов. Достоев­
ского у него берут, рецепты - нет. Их-то он и чита­
ет в троллейбусе по дороге на Финляндский вокзал,
откуда надо ехать в Солнечное отдавать долг. В трол­
лейбусе с героем - его зовут Олег Жильцов - заго­
варивает загадочный дьяволоватый персонаж Дол­
мат Фомич Луночаров. Член (а как выясняется
позже, и председатель) Общества друзей книги.
Рассчитавшись с кредитором и купив на остаток
"достоевских" денег две бутылки " Стрелецкой "
(была, ох, была такая! ) , Олег возвращается к себе
на квартиру. К себе, да не совсем, - живет он в од­
ной комнате, а в другой - его законная жена с но147

вым сожителем. А у самого Олега гости - аспирант
с подругой (они впоследствии и оттяпают или, как
выражаются в романе, "схамают" у него и вторую
комнату). На кухне Олег дерется с сожителем жены,
получает собственным медным самоваром (жена
утверждает, впрочем, будто он подарил ей этот са­
мовар на день рождения) по кумполу - и оказывает­
ся в больнице, в небезызвестной больнице имени
25 Октября ("Есть в честь Октябрьского восстанья
поименованный приют, туда венериков везут, как
на последнее закланье; там пьяных, если подберут,
пока они не околеют, как малых детушек, лелеют кому пришьют, кому вошьют, кому, б ывает, и отре­
жут, такой имеется слушок; оттуда слышен страш­
ный скрежет костей, конечностей, кишок... ) . А
происходит дело в воскресенье - 18 августа 1 99 1
года - и на следующий день в стране объявляется
ГКЧП . Объявляется, пото1'4 лопается, на смену при­
ходят другие упыри и фанфароны, а Олег Жильцов
лечится от сотрясения мозга в б ольнице:
"Прежде чем уколоть, сестра сообщала обязатель­
но новость: дан такой-то приказ, ультиматум такой­
то отвергнут, Борис Николаевич почему-то с бро­
невика обратился к народу. Тошнило. С победой
демократии перестало тошнить, и я снова почув­
ствовал желание что-нибудь съесть; но, странное
дело, когда я потом, по прошествии дней, месяцев,
лет, видел на телеэкране лица героев, особенно то,
одутловатое, с выражением отеческой заботы, сра­
зу припоминался нервный , неровный сестрицын
голос и начинало подташнивать" .
С ам о том не подозревая, Олег Жильцов, как и
вся страна, вступил в демократию и в рынок одно"

148

временно. Продал Достоевского, получил по кум­
полу, а его собутыльники отправились " на б арри­
кады" . И как защитники Мариинского дворца, при­
равненные к защитникам Белого дома, " схамали "
жильцовскую комнату, а самого его сплавили на
антресоли к старущке, живущей на Сенной площа­
ди. А Сенная - это, знаете ли, рынок.
"Сенная площадь - вот стихия Екатерины Л ьвов­
ны. Когда узнала она, что я продал книги, очень
обрадовалась и с жаром меня похвалила: "Моло­
дец. Молодец! Так и надо. Надо все продавать. Те­
перь все продается".
Еще весной Екатерина Л ьвовна поделила имуще­
ство по категориям - с таким расчетом, что бы хва­
тило на 500 дней (именно за 500 дней предполага­
лось тогда построить капитализм в России) , и
понесла в соответствии с разработанным графи­
ком личные вещи на знаменитую барахолку...
Я просто снял часы однажды с руки и спустился
вниз, к людям".
Все, что я так подробно и восторженно переска­
зал, - всего лишь экспозиция романа. Или, по-рус­
ски, присказка. Брошенный женой , преданный
другом, безнадежно спивающийся на Сенной не­
удачник вытягивает выигрышный билет - его ра­
зыскивает, вводит в Общество, обеспечивает раб о­
той, кормит, поит и обласкивает уже упомянутый
Луночаров. Время голодное, но члены Общества
друзей книги сыты и пьяны и нос у них в табаке. А
собираются они, разумеется , в Дубовой гостиной
еще не сгоревшего Дома писателя. И, позаседав для
приличия, перебираются оттуда в банкетный зал.
Олег Жильцов с его старинной книгой кулинарных
149

рецептов становится для них настоящей находкой.
Е го принимают в Общество и предлагают вести
колонку литераrурных рецептов в издаваемой Об­
ществом газете. Газета называется "Общий друг";
она, правда, не выходит, но материалы принима­
ет, и платят за них с пугающей регулярностью.
Члены Общества, разумеется, демократы. Или,
точнее, они принадлежат к побt:дившей по итогам
"Августовской революции " касте. Есть подозрение,
переходящее в уверенность, что недурно жилось
и м и при проклятой советской власти. Это писат•�­
ли? В какой-то мере. Это журналисты? В какой-то
мере. ( Сам Н осов несколько лет проработал на
радио.) Это ... Не вдруг, не сразу раскрывается пе·
ред героем подлинный облик хозяев жизни - хозя­
ев, наряду с прочим, и его собственной жизни.
Возникает, естественно, и любовный сюжет - по
булгаковскому лекалу, как же иначе, но с парадок­
сами и сюрпризами, �со бенно ближе к финалу. Ку­
рьер невыходящей газеты "Общий друг" Юлия так зовут в данном случае Маргариrу; в прежней
жизни они с Олегом однажды столкнулись в мас­
терской у какого-то художника, они даже целова­
лись ("Но не б олее того" , - сказала Юлия неуверен­
но " ) ; а сейчас она стала женой ... угадайте с одного
раза, чьей ... да и вообще слишком "много совпаде­
ний в последнее время " .
Ж изнь - с демократией и рынком - продолжает­
ся. Квартиру Олега прива-�:изируют и сдают афри­
канцам, у старушки с Сенной появляется сожитель­
май ор и ведет с нею политические споры:
"При чем rут, скажи, демократия? - слышал я
сквозь сон, как она мозмущалась среди ночи внизу.
150

- Разве собаки до путча не гадили?" - "Еще как га­
дили" , - соглашался майор, уже изрядно подвыпив­
ший. "А он говорит, что не так. Что только сейчас ...
А ведь путч был когда? .. В конце лета был путч. А
собак вывозят на лето. Вот и не гадили ... С обаки
на дачах летом живут... В отпусках ... Их после пут­
"Срут", ча уже привезли ... вот и гадят... а он ...
сказал компаньон " .
Собаки гадят, а члены Общества друзей книги,
рассуждая о высоком и не забывая осыпать Олега
все новыми комплиментами, едят и пьют, едят и
пьют... И вот, вслед за первой инициацией, проис­
ходит вторая, но далеко не последняя:
"Да, - произнес торжественно Долмат Фомич. Мы и есть гастрономы. Мы Общество гастроно­
мов. Это не значит, что мы не библиофилы, о нет.
Мы все, как один, библиофилы. Но прежде всего
мы Общество гастрономов. Это наша маленькая
тайна, и вы с нами" .
Библиофилы-гастрономы едят много мяса - тем
неожиданней для Олега второе откровение, оно
же третья инициация:
"Так знайте, мы не просто Общество Кулинаров,
мы Общество Вегетарианцев! (А что касается мяс­
ных блюд) ... это вынужденно. Чтобы не выделять­
ся из общей среды. Из общей среды кулинаров. А
шире - из общей среды б и блиофилов. Наконец,
всех смертных, из их общей среды ... М ы едим
мясо, не изменяя нашим вегетарианским убежде­
ниям. Едим без всякого удовольствия , с отвраще­
нием. - Что же вас заставляет скрывать свои убеж­
дения? - спросил я. - Устав и Традиция , - б ыл мне
ответ".
"

151

�

В ерите вы этим вегетарианцам? М ногие верят.
А на самом деле они людоеды. Съели всех ярких,
всех талантливых, постепенно подъели всех моло­
дых. И Олега раскармливают (даже на весах взве­
ш ивают) на убой.
Старческий или, точнее, кланово-поколенческий
вампиризм ( названный в романе каннибализмом)
присуш творческой (в особенности литераrурной)
среде: старые, бездарные, жалкие объединяются и
идут на хитрости и подлости (и нет таких хитро­
стей, нет таких подлостей, на которые они не по­
шли бы), лишь бы полакомиться свежей человечин­
кой. А именуют себя б и блиофилами, кулинарами,
вегетарианцами - или, скажем, членами жюри ка­
кой-ни будь петербургской премии - роли это не иг­
рает. Действие в романе разворачивается, как гла­
сит его второе название, в "Голодное время " , но для
людоедов на дворе всегда голодное время. Не пото­
му, что не хватает еды, а потому, что непомерны ап­
петиты ...
А что же Олег Жильцов? Что же Сергей Носов?
"Я никого не ем. Не ел и не буду, не буду", - произ­
носят они в унисон.
А им никто и не предлагает. Разве только - для
виду. Л овят, так сказать, на живца. Роман заканчи­
вается печально.

И10нъ 2000

Г Е Н Е РАЛ И Е ГО С О П Е Р Н И К И

Роман Георгия Владимова "Генерал и его ар­
мия" ( "З намя'' , 1 994, No 4/5) долго Шел к читате­
лю; в частности , и журнал объявил о его публика­
ции на своих страницах несколько лет назад, еще
при главном редакторе Гри гории Б акланове. Я не
знаю литераrурную кухню "З намени" , но, так или
иначе, роман Владимова о войне при военном пи­
сателе Бакланове не вышел, - а вышел только при
нынешнем литературно-критическом руководстве
журнала ( Сергей Чупринин, Наталья Иванова,
Александр Агеев) , поспешившем объявить его ве­
ликим произведением литераrуры. З ная актив­
ность " знаменских" критиков-начальников, пред­
вижу, что роман Владимова станет главн ы м
претендентом н а следующую Букеровскую премию.
Конечно, и другие не сдаются без боя: сколь яро­
стно " знаменцы " возвеличивают долгожданный
роман Владимова, столь же гневно его - со всех
сторон - и развенчивают. Меж тем роман не заслу­
живает ни хвалы, ни хулы - это добротное, места­
ми талантливо написанное сочинение в сугубо ре­
ал истичес ко й манере, с одержащей крайне
любопытную (и неназойливо поданную) филосо­
фию войны в ее генеральском аспекте (напомню,
что тот же Бакланов был одним из лидеров так на­
зываемой "лейтенантской " прозы). Амбиции Вла­
димова, конечно, куда выше - в романе действуют
маршал Жуков, генерал Власов и многие другие,
имеющие право - и возможность - следить за во­
енными действиями и руководить ими, так сказать,
с птичьего полета. Как у Симонова, Гроссмана, как
153

- применительно к Первой мирово й - у Солжени­
цына. Как, шутка сказать, у Толстого. От всех под­
разумеваемых в последнем перечне произведени й
роман Владимова отличается лаконизмом, компакт­
ностью, даже динамикой. Но не будем спешить с
выводами - перед нами , как указано, всего лишь
журнальный (то есть сокращенный) вариант.
Несколько слов о самом В ладимовс . О н ярко де­
бютировал в годы хрущевской оттепели повестью
"Большая руда" : вполне в русле тогдашней "моло­
дежной" прозы, но без хохмачества и с куда более
достоверно прописанным "трудовым" ф оном. Его
большо й роман "Три минуты молчания " был опуб­
ликован в " Новом мире " с навязанным автору цен­
зурой ( вопреки заглавию) благополучным концом.
Наибольшую известность - сперва подпольную принесла Владимову повесть "Верный Руслан", вос­
принимавшаяся как гневное антисталинское обли­
чение. (Просматривая список официально реко­
мендованно й в этом году школьникам средних
классов литературы, я обнаружил пове сть о лагер­
ной овчарке через запятую с другими произведе­
ниями о животных - с " Белым клыком " Джека Л он­
дона, с Бульвер-Л иттоном и Сеттон-Томпсоном. Любопытная гримаса наших дней . Не хватало в
этом списке разве что "Превращения " Франца Каф­
ки.) Владимов получил известность как " подпи­
сант" , что в б режневскую пору приводило к запре­
ту на публикации и, как правило, служило перво й
ступенько й в эмиграцию. Так и произошло с Вла­
димовым: он поселился в ФРГ, возглавил нелучши й
по репутации эмигрантский журнал (правда, вско­
ре простился с ним) , без ложно й спешки сочинил
154

"Генерала... " . Душевное и творческое благородство,
несомненно присущее писателю, лелеемый и раз­
дуваемый в эмигрантской среде антисталинский и
антисоветски й пафос, тщательное изучение немец­
ких мемуарных и военно-теоретических источни­
ков (с присущими им внешним осознанием со б­
ственной вины, глубинным стыдом за военное
поражение и подспудно й гордостью за своих не­
превзойденных, хотя почему-то и разбитых Крас­
ной Армией генералов) , - все это вошло в роман и
отразилось в нем порой самым курьезным образом.
IЛавные события в романе развиваются вокруг
предстоящего и неминуемого взятия Красной Ар­
мией Киева (пятидесятилетнюю годовщину этого
события как раз недавно шумно и двусмысленно
отпраздновали). К этому времени достигнуто уже
колоссальное превосходство над вермахтом в жи­
вой силе и в технике (шестикратное, уверяет Вла­
димов, при меньшем превосходстве немецкий "по­
рядок" бьет русское "число" ). Осуществив блестящий
маневр, владимовски й Генерал вышел на Киев, но
взять город ему не дают - во-первых, он неблаго­
надежен (и, соответственно, все его окружение
состоит из стукачей) , во-вторых, существует мне­
ние, что "жемчужину Украины " должен взять ук­
раинец. Запомним оба эти обстоятельства: недо­
верие политического руководства и его же
(руководства) недальнозоркость, мешающая Гене­
ралу одержать заслуженную победу, - это н ам по­
надоб ится для понимания того, что в романе, стро­
го говоря, сказано.
Генерал Владимова - полководец выдающийся,
но не легендарный. Л егендо й - у него на глазах 155

становится его главный ( на первый взгляд) сопер­
ник и антагонист: " командарм наступления" (тысяч
двести своих солдат надо положить , чтобы заслу­
жить такое прозвище , - мрачно думает владимов­
ский Генерал , воюя сам мужественно , но скупо ценя каждую солдатскую жизнь) , проводящий рис­
кованные , а порой и бессмысленные , но чрезвы­
чайно э ффектные операции. Действует в романе
и "антилегенда" - генерал Власов , но персонаж он
здесь, скорее , эпизодический: присутствие генера­
ла Власова обозначает иную альтернативу поведе­
нию владимовского Генерала - предательство пусть
и объяснимое , но тем не менее непростительное.
Владимовский Генерал хранит верность присяге ,
оставаясь , наряду с этим , верным своей воинской
ф илософии - и не уповая поэтому на кровавые лав­
р ы "командарма наступления " (хотя , как всякий
военачальник , конечно , жаждая славы). Упреки
Владимову в том , что он написал роман про Власо­
ва или даже роман во славу Власова , на мой взгляд ,
совершенно беспочвенны.
Дело в другом , и оно гораздо серьезней. Георгий
Владимов написал антижуковски й роман. Конеч­
но , писатель ставит своей целью не осмеяние на­
ционального геро я , но его - развенчание. Образ
Жукова для этого в романе расщеплен на два - с
одной стороны , это исторически достоверный
маршал Жуков (обрисованный , кстати , не б ез сим­
патии , с эдаким жутковатым обаянием: Откуда я вас
знаю , спрашивает он у владимовского Генерала; как
же , вы меня несколько лет назад к расстрелу при­
говорили , откликается тот; ну, я ни к чему, кроме
расстрела , никого и не приговариваю , - меланхо156

лически подытоживает маршал ) , а с другой - все
тот же " командарм наступления " , приносящи й
молоху войны неискупимые и непростительно ог­
ромные жертвы. Вот ему-то, маршалу Жукову, и
противопоставлен в философском смысле герой
романа.
Однако здесь произошла нелепая - и возможная
только в эмиграции - подмена. Владимовски й Ге­
нерал, нося старооб рядческое имя Ф отий И вано­
вич и командуя армией в составе Красной, изо­
бражен тем не менее ... немцем. Он ненавидит и
презирает политорганы (см. выше), он ведет вой­
ну по Мольтке и Клаузевицу, он и в б ыту - москов­
ском, налаженном, - и в философии войны (по Бис­
марку) - немец. Владимову хочется сказать, что
война по Жукову - с двадцатимиллионными поте­
рями - была излишней, что вой ну следовало вести
по Фотию Ивановичу Кобрисову: поб еждая не чис­
лом, а уменьем (Суворов, строго говоря, никого не
победил, кроме Пугачева, да и собственного зна­
менитого кредо придерживался только на словах) ,
- а для этого он " назначает" командиром одного
из соединений Красной Армии типичного немец­
кого генерала, почему-то носящего имя Фотий Ива­
нович!
Конечно, это не столько творческий просчет,
сколько художественный прием ( пусть и проведен­
ны й , скорее, бессознательно). Россия проигрыва­
ла все конвенциональные ( ведущиеся по правилам
стратегии) вой ны и выигрывала все тотальные - и
не в последнюю очередь потому, что "за цено й не
стояла" и, соответственно, отдавала судьбу армии
и страны в руки военачальников типа Жукова - и
157

конкретно Жукова. И гитлеровские - вернее, вер­
махтовские - генералы легко переиграли бы сопер­
ников. вздумай те вести войну по Клаузевицу. Здесь
не столько национальный характер, сколько наци­
ональная судьба; здесь во й на становится Отече­
ственной именно потому, что на карту поставлено
существование самого Отечества. Поэтому влади­
мовский Генерал - свой среди чужих или чужой
среди своих - образ, по большому счету, все-таки
ф альш ивый. А роман - обаятельный и талантли­
вый. Такое бывает...

Октябръ 1 994

Л ЕТЯТ П Е Р ЕЛ ЕТН Ы Е КУР Ы

Первый роман нашей бывшей землячки и заяд­
лой путешественницы Татьяны Толстой (Татьяна
Никитична из той , немалой ныне, когорты интел­
лектуалов, которым жить нравится в Москве, а за­
рабатывать - в Америке) , едва появившись, наде­
лал шуму. В основном усилиями представителей все
той же когорты: Александр Генис, Борис Парамо­
нов, Лев Рубинштейн ... Роман называется "Кысь",
вышел он в Москве, в издательствах "Подкова" и
"И ностранка" , и по жанру это антиутопия. Годы на­
писания 1986-2000-й. Место написания обозначе­
но так: "М осква - Принстон - О ксфорд - остров
Тайри - Афины - Панормо - Федор-Кузьмичск Москва". Федор-Кузьмичск - это та же Москва че­
рез пару лет после Взрыва, повлекшего за собой
разнообразные, но равноужасные Последствия. В
романе 33 главы - по числу букв алфавита, так гла­
вы и названы - "Аз", "Буки", "В еди " и так далее, - и
380 страниц скромного формата. Кысь - это мифо­
логическое животное нового странного мира,
объект страха и поклонения, рысь со сдвигом.
Последствия у всех разные: у кого ноздри на ко­
лене, у кого голова в петушиных гребнях, а у Иван
Говядича, например, " голова, руки, плечи - это все
крепкое такое, ладное, могучее, в три дня, как го­
ворится, не обгадишь, а из-под мышек - сразу ступ­
ни, а посередке - вымя". Люди ловят и едят мышей,
толкут в ступе и используют как приправу червы­
рей, курят ржавь, напиваются яичным квасом, за­
пасая яйца на зиму, потому что осенью куры сни­
маются с насиженных мест и, распевая веселые
159

песни, улетают невесть куда. Есть их нельзя. А вот
черных зайцев - можно, если " как следует вымо­
чить, да проварить в семи водах, да на недельку­
друrую на солнышко выставить, да упарить в печи,
- оно, глядишь, и не ядовитое. Понятно, если попа­
дется самочка. Потому как самец, его вари не вари,
- он все такой же" . Правда, черные зай цы живут на
деревьях, "с верхушки на верхушку перепархива­
ют" , и с б и ть их оттуда можно только камнем.
Социальное устрой ство этого мира таково. Пра­
вит " набольший мурза" Федор Кузьмич, под нача­
лом у него малые мурзы. Есть еще санитары, разъез­
жающие на Красных Санях, и главный санитар
Кудеяр Кудеярович - это КГБ. Есть хранители огня
- истопники. Есть писцы - главный герой Бенедикт
как раз писец. Ес ть перерожденцы - на этих ездят
в упряжках. Есть Бывшие - те, кто выжил после
В зрыва и в результате обрел бессмертие. Есть Чеч­
ня, подпирающая город Ф едор-Кузьмичск с юга.
Е сть о б щественные столовые, хотя мышиный суп­
чик там пожиже, чем дома, но и дома-то жидковат...
П ожиже, зато острей приправлен толчеными чер­
вырями. Есть Склады - с них тех же мышей и мы­
шиную колбасу раздают, особенно по праздникам.
Матушка Б енедикта - она из Бывших - вспомина­
ет, что б ыл раньше такой МОГОЗИН. А на Мурки­
ной горке с тоял МОЗЕЙ . И жаждет она РИНИ­
САН СА духовного. Но помирае т, о бъевшись
ложными огнецами. А главны й истопник, ее друг,
тоже из Б ывших, и вовсе ест М ЁТ. А " голубчики "
( так именуются граждане Федор-Кузьмичска) воз­
мущаются: "Ну да. Пчела гадит, а мы ешь за ней" .
Кипит и культурная жизнь: переписанные Бенедик160

том со товарищи с тихи и сказки (автором их, как и
автором всех изо б ре тени й , включая открыт ие
огня, считается Федор Кузьмич) выменивают на
мышей . Кое у кого остались и настоящие книги. А
у Кудеяра Кудеяровича аж целая библиотека. Ее и
инвентаризует, женившись на Кудеяровой дочке,
Бенедикт. Есть даже диссиденты, рассуждающие о
Пушкине , славянофилах и западниках , цитирую­
щие Пастернака и Мандельштама.
И нтонация, как видно из приведенных цитат,
сказовая. От Ремизова и Замятина, как указал один
из рецензентов. От Набокова, уточнил друго й . О т
Войновича и б ратьев Стругацких ("Улитка на скло­
не" ) - подброшу я дровишек в тот же костер. Но и
без Владимира Сорокина с "Голубым салом" дело
не обошлось. Да и "Укус ангела" Павла Крусанова
Татьяна Никитична, видимо, успела прочесть - в
журнальной версии, но весьма внимательно ...
"Роман не глуб ок, но блестящ" , - справедливо
замечает критик Алла Л атынина. " ... Русская исто­
рия наконец опра вдала себя в литературе" , - ут вер­
ждает Борис Парамонов, в меру своего умения эту
историю и эту литературу уж нс первое десятиле­
тие изничтожающий . Такие похвалы провоцируют
на отповедь, и Латынина спешит дать сбалансиро­
ванную оценку, прежде чем подобная от поведь
прозвучала. Не надо " грузить" Толстую идеологи­
ей, пишет она в "Л итературной газете " : "Толстая
писатель пе пафосны й" . Так-то оно так, и роман не
пафосный, но на пафосные отклики несомненно
рассчитанный . Н апример, на тако й , вынесенны й
на обложку и принадлежащий популярному Б ори­
су Акунину: "Татьяна Толстая побрызгала на похоl l --3293

161

роненный и оплаканный жанр романа волшебной
водой , привезла его из Америки домой, и оказался
он совершенно живой " . С чего это прозаикАкунив
заговорил стихами?
Или вот Генис: "Взгляд Толстой обладает сюже­
торождающей силой : все, что попадает в авторское
поле зрения, шевелится и одушевляется. Ее щед­
рая проза кишит той причудливой живностью, что
заполняет картины Босха" .
Пишет Толстая действительно вкусно. И с пер­
цем - или с этими, как их там, червырями, - чтобы
перешибить исходящий от этой вкуснятины несве­
жий дух:
"Жизнь наша, юноша, есть поиск этой книги,
бессонный путь в глухом лесу, блуждание на ощупь,
нечаянное обретение! И наш поэт, скромный ал­
тарь коему мы с тобой воздвигаем; знал это, юно­
ша! Все он знал! Пушкин - наше все: и звездное
небо, и закон в груди!
- Л адно, - сказал Бенедикт. Б росил окурок, затер
лаптем.
- Хрен с вами, Никита Иваныч. Рубите хвост. - И
лег поперек лавки" .
Тот же Борис Парамонов, которому случается
говорить дельные вещи, однажды назвал Татьяну
Толстую певцом застоя. И действительно, ее твор­
чество соприродно брежневским временам, жить
в которые - теперь это осознается с особенной
остротой - было хорошо, но скучно. Потом, понят­
но, стало не лучше, а веселее. Так - хорошо, но
с кучно - жилось, должно быть, и Татьяне Толстой,
так живется ей по сей день. Толстая певец не за­
стоя, но застойной скуки. Скука - это имманентное
162

ее состояние, ее, но нс ее прозы. Бывает, что пис а­
тель, сочиняя , с меетс я во вс е горло, а читатель за­
сыпает над первой или над второй страницей. У
Толстой же наоборот: ее небольшими вещицами
мы упиваемся , но чувствуем , что написаны они от
скуки. "А мы играем не из денег, а только б вечность
проводить".
Ко гда отправляешься в долгую добровольную
ссылку в и без того скучные США, хочется от ску­
ки изобразить что-нибудь долгоиграющее - и , ко­
нечно же, про Россию. П ро Россию вчерашнюю?
Се годняшнюю? З автрашнюю? Н о ведь скука в
душе - это навс егда , и пишешь, соответственно,
про Россию вечную. В ечную, скучную, страшную
и". любимую? Н ет, любви Татьяна Н икитичн а, по­
лагаю, не имеет; а имеет она литературный дар пе глубокий, но блестящий, как уже было с казано.
Строго говоря , талант в отсутствие любви и не
может быть глубок. Роману "Кысь" суждено стать
визитно й карточкой наше й нынешней эми грации
(или, вернее , с езонной миграции) . В изитно й кар­
точкой, но никак не охранной грамотой.
Летят перелетн ые куры ...

Декабръ 2000

11•

П Р И Ч УД Ы Р Е К И З А Б В Е Н ИЯ

Река забвения выкидывает порой причудливые
коленца... Имя русского поэта Владимира Мотри­
ч а не говорит даже слуху ценителей почти ничего.
Кое-кто из прочитавших в последние годы роман
Эдуарда Л имонова "Молодой негодяй" , мучительно
задумавшись, скажет: ага, М отрич ... эдакий харьков­
ский поэт, пьяница и повеса, не то ветеран, не то
инвалид сексуальной революции шестидесятых вро­
де нашего Ширали ... Но ведь Мотрич - образ соби­
рательный. Выдуманный литературный персонаж!
На худой конец, под этим ироническим именем ост­
роумец и насмешник Лимонов изобразил кого-то дру­
гого. Знать мы не знаем никакого Мотрича!
А М отрич не только б ыл в самом деле; он есть.
Живет нынче в Киеве. Живет, забытый уже на ис­
ходе оттепели. Живет, так и не напечатав до послед­
него времени ни единой строчки и уже давно, судя
по отзывам, ничего ни в столбик, ни в строчку не
сочиняя. Из Харькова уехали - в Москву, потом за
рубеж - ставшие знаменитыми Эдуард Л имонов и
Юрий М илославский. В годы перестройки высоко
взошла звезда еще одного харьковчанина - Бориса
Чичибабина. "Гениальный графоман" ( как ехидно
назвал его эмигрировавший нынче в Америку поэт­
коммунист и бильярдист Александр Межиров; впро­
чем, сам Чичибабин с удовольствием цитирует эту
убийственно меткую характеристику) , жертва поли­
тических репрессий в годы застоя, подписант самых
отчаянных писем, благороднейшей души человек,
Чичибабин излагает свои возвышенные мысли и
чувствования простодушно-складными виршами,
164

что по неразвитости общего поэтического вкуса схо­
дит за поэзию и даже б ыло отмечено Государствен­
ной премией. В прочем, тот, первый - и премирован­
ный - сборник Чичибабину еще пришлось " издать
за счет автора" . Мотрич же - его тай ный соперник ничего не говорил, ничего не подписывал, ничего
не издавал, - однако же он поэт Божьей милостью.
Рукопись Мотрича годами ходила в харьковском
самиздате. Пока еще один харьковский поэт Вла­
димир Родионов, став главным редактором загадоч­
ного А/О "ЭНГРАМ-УНИ-АП-Харьков-Вена" , не
решил напечатать ее. Да сразу - на роскошной ме­
лованной бумаге, в полукожаном переплете, с ил­
люстрациями ... "Чтобы Чичибабин лопнул от за­
висти? " - спросил я у редактора. "И Лимонов", достойно ответил он.
Стихи, опубликованные в книге, написаны три­
четыре десятилетия назад. В поэзии линейны й
прогресс, правда, не наблюдается, но многое не­
избежно стареет. Интонационно, образно ... И чи­
тать стихи Мотрича следует с определенной по­
правко й на это. То есть выборочно. П отому что
лучшее - старению как раз не подвластно. И когда
читаешь лучшие стихи Мотрича, мысленно соот­
носишь их с молодым Бродским и ранним Гор б ов­
ским. Впрочем, пора, пожалуй, уже предъявлять
доказательства. В сем памятен "Рождественский
романс " Бродского. А вот примерно тогда же на­
писанное стихотворение Мотрича на ту же тему.
Оно называется "Крещенский мороз" .
"Трещал мороз. Хотя, в который раз, казалось
мне, что трескается кровля. Полночный свет
огня у изголовья качался, с тишиной соединясь.
165

М о р о з креп чал . Пр оклятое к реще ндо , не зати­
хая , холодил о дух. И те ни расползал ись на виду,
пугли во изб егая освещ ен ья.
Д ы шал мор оз н евинной чистотою , н и зла , ни
отвраще н ья н е тая , сгонял люде й сереющей тол­
пою к дымящимся купелям б ытия .
М о р о з терзал и верн ых и неверных и поднимал
к в ершине че р ный к рест." Рычали псы , в голодном
откровении готовые один другого съесть.
М ороз гл аголил неразумной черни о высоте рас­
пятого Христа. И в воду гнал , и совершал кр еще­
н ье , н о в питывал а веру пустота.
Трещал мор оз . Столетия трещали и исчезали в
трещинах зе мли . А с высоты, задумч и в и печале н ,
спокойно сереб рился Божий лик".
Процитированн ые стихи редкостно с ветл ы - и
для поэзии в целом , и для самого Мотри ча. В едь
буквал ьно рядом у него ч итаем :
"Я лен ь з емли , е е огромны й нуль, стою на пе­
рекрестке двух столетий , тепла и холода, надежды
и тоски И лапа памяти царапает нутро , а в горо­
де гудит набатом вре мя . Стою на перекрестке, буд­
то голы й " . Прожить полвека, в сущности , пустяк,
дв ойная суть и двойстве нно о блич ье". Пр иметы
страха - яркие п риметы".
Цитируя стихотворение "Ма рт" , из которого
в зяты эти строки, я намеренно выпускал по одной
в каждом четвер ости ш и и . На этих , п ропущен н ых
строках - определенн ый нал ет п р о винциал ьнос­
ти . В оправдани е с еб е отме чу, что , по с видетель­
ству Катаева , именно так - с пропусками слабых
строк - Бунин читал ему Ф ета. Впрочем , любо в­
ная лирика Мотри ча , в отлич ие от м едитативной,
-

...

166

спонтанна, и здесь уже " из песни слова не выки­
нешь" :
"Весна ворвалась девкой пьяной в мое угрюмое
жилье. Сперва я не узнал ее, потом, прислушавшись
случайно к ее зеленым голосам, мгновенно пьяны м
стал и сам, вернее, спятил моментально о т шоро­
ха ее плаща...
Мы полночь пили соо бща до дна из звездного
стакана. . И ветер тоже с нами пил...
А город в неизвестность плыл и тоже был, навер­
но, пьяным " .
Один из лучших циклов Мотрича называется
"Безносый ревизор " . Б езносый ревизор - это и
смерть, и память одновременно: ключевой образ
намеренно поставлен в амфиб олическую (то есть
прочитываемую двояко) позицию:
"Творчества крутое ремесло, старые, ущербные
ступени ... П рожит день - и значит - повезло, зна­
чит, прошлый день - благословенный. Проще вниз, а вверх - один разор. Шаг вперед - и можно
оступиться . . И листает медленно страницы памя­
ти безносый ревизор".
А рядом - лучшее, на мой взгляд, стихотворени е
Мотрича, которое, в ущерб объему цитирования ,
приведу " в столбик" :
.

.

Исто чник надежды еще не иссяк,
Его дароносицы вымя п е морщится .
И хищная полноч ь летит на рысях,
Полынь подсыпая в бидоны молоч ницам.
И горькому пойлу земную хвалу
Рожок пастушонка ч ирикает весело.
И сытого неба сырую халву
Рассвет превращает в тягучее месиво.
167

А в доме моем отпевалы-часы,
Потерь и находок сподвижники страстные,
На хмурые окна глазища скосив .
Пугают меня изуверской гримасою.
И, двери в простор изначальный рванув,
Несусь по спиралям заплеванной лестницы,
И следом за мной, разбудив тишину,
Несется бессонниц моих околесица.

Напомню, что все это сочинялось в полном по­
этическом одиночестве, в провинции и без малей­
шей надежды на напечатание ... Чистый дар, чис­
тый мелос, чистое голосоведение. И река забвения.
Или Мотрич догадывался, или прозревал, что нс
ему, так стихам его суждено будет вырваться из ле­
дяных летейских вод? Поэтам даны такие предчув­
ствия, и мы находим их в стихотворениях книги.
"Память моя - лихорадка колючая - мучает про­
шлым в б реду и во сне. Время свернулось змеею
гремучею - Случая жало кошмара страшней.
С красной строки роковое мгновение властно
диктует забавный сюжет: грязная лестница - поле
сражения. И без конца рубежи этажей.
Звонкому эху веселой баталии внемлет покорная
дура луна. Сколько мы ночью обид нашептали ей,
сколько предательств помнит она!
Но, тишиною высокой поправшая нашей побе­
ды слепую тщету, благословляет безумного марша­
ла на унижение и нищету.
И , об ретая второе дыхание, в спешке колпак ду­
рака позабыв , я ухожу на глухие окраины, опровер­
гая запретов столб ы " .
... Е сть общеизвестны й литературный диалог ма­
стера и ученика. Стоит ли мне писать, - спраши168

вает ученик, показывая свои первые опыты. Если можешь не писать, не пиши , - отвечает мас­
тер. Невозможность неписания есть первый и
главный залог писания. А река забвения - одна на
всех, хотя, повторяю , и выкидывает порой при­
чудливые коленца. Как в случае с Владимиром
Мотричем , великая поэтическая надежда которо­
го с б ылась с таким непоправимым опозданием.
Но все-таки сбылась.
"Кричу - одно движен ье губ - бесплотен звук. На
гроб окованный в углу похож сундук. Старуха воз­
ле сундука ... Коптит ночник. Коса белеет, а в руках
дрожат ключи. Мгновение - зловещий жар и холо/\
вещий ... Сундук распахнут, в нем лежат чужие вещи.
Холодный отблеск серебрит слой нафталина. Два
знака или две судьбы на ленте синей".
А что за человек Мотрич , чем жив , на что живет
- это все пустое. Поэзия ведет игру по своим пра­
вилам , забвение - по своим, - и выигрывают в ито­
ге все.

Февралъ 1 994

12-3293

ОТ П Л АТО Н О В А Д О П Л АТО Н О ВА

Для кого как, а для меня литературная " пере­
стройка" началась с Андрея Платонова. Не с мос­
ковских шепотков о том, что А. Н. Яковлев вызвал
к себе Коротича и приказал ему превратить "О го­
нек" в советский " Шпигель" . Не с сенсационных
назначени й - беспарти й ного Залыгина - в "Новый
мир " , а вполне партийного, но непоправимо " рус­
с коязычного " Бакланова - в " Знамя " . Не с литера­
турной , а потом и политической реабилитации
Н иколая Гумилева, припоздавшей лет на двадцать
из-за неудержимого полета фантазии покойной
Одоевцевой. Не с "Белых одежд" , "Зубра" и "Детей
Арбата" , и уж подавно не с "Нового назначения " .
Все это б ыли факты хотя и отрадные, но доста­
точно двусмысленные. И только публикация в бак­
лановском уже " Знамени " повести Платонова
"Ювенильное море" ' показала и доказала, что в об­
щественном сознании начинаются необратимые
сдви ги .
С Платонова " перестройка" началась, н а Плато­
нове и закончилась. Публикация восстановленно­
го по черновикам романа "Счастливая Москва" в
девято й книжке залыгинского " Нового мира" за
прошлый год подвела черту: пятилетни й план вы­
полнен, литература возвращена - и оказалась ни­
кому не нужной. Как не нужны никому оказались к
этому времени и сами "толстые " журналы. " Знамя "
закупил на корню Константин Боровой, "Новый
мир" держится на плаву за счет СКВ , получаемой
от зарубежных подписчиков, в остальных журна­
лах о бстановка сейчас, как в здании ЦК КПСС
1 70

22 августа, - разве что архивов не жгут: где-то слы­
шали, что рукописи не горят.
Солженицын в общем и целом остался пеуслы­
шан и даже нспрочитан по-настоящему, Набоко­
ва читательские массы как-то непроизвольно пе­
репутали с Василием Аксеновым, а что произошло
с Платоновым? Е го издавали и переиздавали , но
книг его по-прежнему не достать. О нем много пи­
сали, но писали далеко пе всегда по делу. Его , ко­
нечно же, прочитали, но он не понравился. Об­
щественный интерес , который , казалось б ы ,
причитался ему и только ему, как-то сперва неза­
метно, потом все очевидней переключился н а
творческое наследие М ихаила Булгакова.
Это было вдвойне несправедливо хотя бы пото­
му, что открывать у Булгакова было уже нечего. Что
Булгаков был прочитан, пережит и разжеван лет
двадцать с лишним назад. Что булгаковским про­
изведениям, при всем иных из них блеске, нечего
сказать современному читателю, тогда как Плато­
нов обжигающе актуален. Что Булгаков со всей сво­
ей буйпокрасочной дьяволиадо й предельно при­
землен , а Платонов, и роясь в земно й грязи, в
высшей степени метафизичен. Что Булгаков - один
из блестящей плеяды фельетонистов и прозаиков
двадцатых годов, но пе более того, а Платонов единствен и в своей единственности недосягаем.
И тем не менее такая подмена произошла - и во­
все пс только усилиями настырных булгаковедов.
Недавно мне попалось на глаза одно из многочис­
ленных ныне интервью Иосифа Бродского, в ко­
тором он признается в нелюбви к Булгакову (за
вычетом " Геатрального романа"). Напротив. пре12*

171

дисловие Бродского к "Котловану" - шедевр рус­
ской эссеистики.
И все же Булгакову не откажешь в определенном
величии. Думаю, не в последнюю очередь пото­
му, что и жизнь его, и литература неразрывно свя­
заны в нашем сознании со зловещим образом Ста­
лина. И , с корее всего, эта связь в сочетании с
антисталинской истерией первых перестроечных
лет и б ыла причино й столь преувеличенного ин­
тереса к Булгакову. И, конечно, элементы масс­
культа: аляповатые образы Христа и сатаны, сен­
тиментальная роковая любовь, клюквенный сок,
которым истекают поверженные литературные
противники. То, чего нет и в помине не было у
Платонова.
Л юбопытные кульбиты проделывает литератур­
ная критика. Если первые публикации Платонова
в середине шестидесятых сопровождались коммен­
тариями на тему о том, какой он по-настоящему
советский писатель, если возвращенные в ходе
" перестройки" "Ювенильное море" , "Чевенгур" и
"Котлован " анализировались более-менее честно и
б олее-менее по делу, то сейчас служивые впали,
естественно, в противоположную крайность - и та
же "Счастливая М осква" предстает в их изображе­
нии острой антисоветской сатирой. Или трагеди­
ей на тему невозможности построения социализ­
м а в одной отдельно в зя той стране. Или
приговором идее социализма в духе, например,
Шафаревича или Авторхапова.
Меж тем у Платонова все и сложнее, и глубже.
Метафизическое отчаяние роднит его и его геро­
ев с западными экзистенциалистами (его, напом172

ню, сверстниками или младшими сверстниками ) .
Метафизическое отчаяние, осознание бессмыслен­
ности и безнадежности бытия (чаще всего - инту­
итивное) кидает персонажей писателя в железные
объятия социалистического эксперимента - и по­
ражение, ожидающее их там, становится послед­
ним в долгом ряду заранее предопределенных по­
ражений. Они изобретают новые весы для того,
чтобы никто никого не обвешивал, а люди умира­
ют с голоду. Они вскрывают трупы и ищут в них
загадочную секрецию жизни, чтоб ы передать ее
живым, а люди все равно умирают. Они начинают
любить, лишь отказавшись от малейшей надежды
на счастье, они любят только б езобразное и увеч­
ное, а прекрасным пытаются завладеть, но терпят
поражение и в этом. Недавно опубликован у нас
прекрасны й роман прекрасного итальянского пи­
сателя М оравиа " Скука" . Все, ради чего и о чем :на­
писан этот роман, Платонов выражает в :несколь­
ких строчках: "Узнав всю М оскву (Москва - это имя
героини. - В. Т ) полностью, все тепло, предап1 юсть и счастье ее тела, Сарториус с удивлением и
ужасом почувствовал, что его любовь не утомилась,
а возросла, и он, в сущности, ничего не достиг, а
остался по-прежнему несчастным. Значит, этим
путем нельзя было добиться человека и действи­
тельно разделить с ним жизнь" . Эпизоды, отдель­
ные фразы "С частливой Москвы" в не меньшой
мере, чем процитированные строки, заменяют и
предвосхищают грядущие произведения Альбера
Камю, Макса Ф риша, Ко бо Абэ. Это, как выразил­
ся бы политолог и режиссер Кургинян, прорыв в
мировое сознание, - тот самый прорыв, который
1 73

не удается нам на технологическом уровне. А вот
на онтологическом - Платонову - удался.
И в то же время это глубоко русская книга. Здесь
б ьется - и вязнет, и гаснет - мысль изобретателей
вечного двигателя и космической ракеты, мысль
тех, кто не хочет смириться со смертью и верует
поэтому во всечеловеческое воскресение во пло­
ти и подводит под эту веру "теоретическую базу".
Ф едоров, Циолковский, Даниил Андреев думают
и страждут где-то рядом.
Так, на стыке европейского экзистенциализма и
российской метафизики, возникает удивительный
феномен Платонова, сопоставимый , пожалуй ,
только с набоковским, но безмерно превосходя­
щий и его, потому что Набоков научился изживать
свои " русские" страдания в изощренной артисти­
чес1юй игре. Я не говорю здесь об особом языке
Платонова и потому, что о нем исчерпывающе
сказал в упомянутом эссе Бродский , и потому, что
в романе " Счастливая М осква" , восстановленном
п о , возможно, черновой рукописи, языковое свое­
образие Платонова хоть и ощутимо, но не столь
отчетливо, как в других его произведениях.
И тем не менее "Счастливая Москва" , вероятно,
наиболее совершенное его творение. "Котлован "
и "Чевенгур" тра1·ичн1.:е, "Джан" и "Епифапские
шлюзы " гораздо лучш<: написаны, лучшие расска­
зы Платонова представляют собой нt:превзойден­
ные шедевры, но в этом, вырванном ныне из не­
бытия, романе, философский, эмоциональный и
художественный элементы взаимодействуют с наи­
большей гармоничностью. Платонов предстает в
этом романе Мастером, постигшим последние тай174

ны бытия, последние бездны бытия , - тем самым
Мастеро м , образ кото ро го с о здал, по до со бствен­
но го со здания не п однялся Булгако в . И про р о чес­
кая подлинность это го про изведения соотно сится
с нарастающей катастро фичностью наших дней не
п о зако нам сатиры или антиуто пии, н о скорее - как
приго во р с преступлением. А на земле со вершен о
это преступление или на небесах , - это го не см о г
разгадать и сам писатель.

Февjюлъ 1 992

Л УКАВАЯ В А КА Н С И Я П О ЭТА

М ы делаем вид, что читаем стихи, а они - что
пи шуг.
С недавних пор начали у нас - особенно в связи с
присуждением и неприсуждением заметных лите­
ратурных премий - толковать о том, что поэзия в
стране хороша, а проза - плоха; во всяком случае ,
вторая заметно уступает первой. При всей услов­
ности подобных сопоставлени й и противопостав­
лени й в данном случае мы имеем дело ли бо с чест­
ным заблуждением, либо с мистификацией, а то и
со с пекуляцией, честною быть не могущей по
определению. Хороша проза или плоха, она есть,
она играет свою , пусть изрядно урезанную роль,
она развивается - или, если угодно, мугирует, - она
переживает всплески читательского внимания в
рамках того или иного жанра (сейчас это, допус­
тим, мемуаристика и сочинения на тему о том, что
богатые тоже плачуг) , она прирастает если не не­
сомненными творческими удачами - скорее полу­
удачами, - то все новыми талантами.
Ситуация в прозе, на умеренно оптимистический
взгляд, определяется выражениями вроде " вот­
вот" , " не сегодня, так завтра" , "еще одно, последнее
усилье" . О прозе говорят - хотя б ы в профессио­
нальных кругах. Ее читают - хотя бы в провинции.
О на конвертируется с бульварным чтивом, но воз­
никающие в результате гибриды оказываются по­
ро й прелюбопытны. А отечественная проза для
продвинугых, подчас шокирующая, выдерживает
конкуренцию с западными корифеями жанра. Да
и интерес к самим этим корифеям - Ум берто Э ко,
1 76

М илану Кундере, Милораду Павичу - опосредован­
но свидетельствует все о том же: пациент скорее
жив, чем мертв.
Применительно к поэзии дело обстоит с точнос­
тью до противоположного. Ее нет, она не играет
ни былой, ни какой бы то ни было новой роли; она
застыла в собственном образе десятилетней давно­
сти (в изводах пустописания, хохмачества и хеп­
пенинга) ; она превратилась в :неуловимого Джо ,
который никому не нужен; она кичится одним и
тем же списком (точнее, двумя-тремя обоймами)
опостылевших имен ; ситуация в ней - на самы й
оптимистический взгляд - определяется выраже­
нием " а кому это мешает? " ; современных стихов
не читают ни в профессиональных кругах, ни в
провинции; на стыке " чисто й" поэзии и песенных
шлягеров творится нечто и вовсе невообразимое;
интеллектуальной поэзии нет, кроме явных симу­
лякров; падение - или полное отсутствие - инте­
реса к ней рикошетом бьет и по русской классике,
и по переводной , потому что давным-давно уста­
новлено: если в стране не читают двадцатилетних
поэтов, то не читают вообще никаких. Приговор
этому пациенту безжалостен - доктор сказал: в
морг, значит, в морг!
Самое любопытное, что подобное положен и е
вещей всех устраивает. И поэтов - в первую оче­
редь. Косвенное подтверждение их собиратель­
ному душевному уюту - отсутствие в нашей н ы­
нешней поэзии кулуарных страстей , хотя бы в
маломальском объеме. Все любят всех (что на са­
мом деле означает: никто не любит никого). В се
всех устраивают. Поэтическая ревность, ироничес1 77

ки воспетая Дмитрием Кедриным, уступила место
взаимотерпимости, рядящейся под взаимоприя­
тие. Достаточно почитать поэтическую критику ­
а все поэты у нас теперь стали критиками по со­
вместительству: такого взаимоопыления история
литературы еще не знала. Никто ни разу не напи­
сал ни про кого: исписался". или хотя бы: выпус­
тил неудачную книгу". или хотя бы: поэзия имярек
знавала и лучшие времена".
И вместе с тем сквозит во взаимоопыляющих ре­
цензиях всепобеждающее равнодушие, чувствуется,
что чужие стихи не только не прожиты внутренней
жизнью, но даже не прочитаны внимательно, а так
- просмотрены на предмет цитатоспособных строк.
Плюралистическая эстетика? Но личная эстетика
пишущего -да если он к тому же и сам сочиняет сти­
хи - пе может не быть субъективной, пристрастной,
предвзятой , плюрализм в одной голове - это шизо­
френия, а в одном сердце?" Корпоративная этика?
Н о корпоративная этика в поэзии да и в литературе
в целом не предполагает ничего подоб ного!
В случае с нашими поэтами уместнее завести речь
о внутрицеховой дисциплине. Но как они совме­
щают несовместимое - поэзию и дисциплину? Да
так вот и совмещают: дисциплину крепят, поэзией
жертвуют.
В советское время, когда "поэт в России (был)
больше, чем поэт" , возник уродливы й феномен
массового профессионального стихописания. Ман­
дельштамовская " армия поэтов " оказалась н с
столько преувеличением, сколько предвидением.
Несколько тысяч мужчин и женщин существовали
по принципу: качество жизни зависит от количе178

ства строчек. Напечатанных строчек, разумеется;
и не всех в эту армию пускали , и порой не пускали
лучших, но подлежащие напечатанию строчки
надо б ыло сначала написать! И вот в Домах твор­
чества люди вставали с утра, шли завтракать в сто­
ловую, расходились, позавтракав, по номерам и
принимались стрекотать па машинке, в массовом
порядке сочиняя стихи.
Я помню и конец этого периода: поэты все так
же, позавтракав, стрекотали на машинках, но за
стихи уже не платили или платили копейки, так что
"творческий процесс" шел по инерции. П отом у
поэтов не стало денег на путевку в Дом творчества;
многие строчкогоны, как их тогда называли (и да­
леко не худшие из них, хотя и худшие тоже) , впали
в невероятную нищету. И в рыночных или в как бы.
рыночных условиях это (кроме степени нищеты)
было, в общем-то, справедливо : если твой труд не
востреб ован, значит, и вознаграждения он не за­
служивает. Хуже того. Возникает подозрение: а мо­
жет быть , это и не труд вовсе?
В постсоветское время начались дела еще более
удивительные. Внезапно выяснилось, что суп от­
дельно, а мухи отдельно. Выяснилось, что даже
если стихи не кормят поэта, то это вовсе не озна­
чает, будто ему отюtзано в сравнительно безбедном
профессионалыюм существовании. Не требуя сти­
хов и не востребуя их, общество создало несколь­
ко десятков uаканснй, которые отныне СТ'dЛИ на­
зываться поэтическими. Нет, речь нс о синекурах
"почетного библистекарства", "гостевой профес­
суры " и тому подобных, какими подкармливает
своих поэтов - и не всегда лучших поэтов - Запад.
l i'\J

Несколько десятков человек получили возмож­
ность " работать профессиональными поэтами " ,
попав в ту или иную об ой му - " московских кон­
цептуалистов" , "друзей Бродского" , " иранистов" ...
Стихов они предъявить не могли, но этого и не тре­
бовалось: критика приняла условия игры, западные
слависты, они и в Африке западные слависты. Ев­
тушенко с Вознесенским общество принесло в каче­
стве коллективной искупительной жертвы, между
собой представители различных "обой м" заключили
пакт о ненападении - не в силу взаимной любви, а
скорее по причине общей слаб ости : никто не мог
похвастаться наличием ПРО. То есть противора­
кетной обороны, способной вынести первый смер­
тоносный удар : а стихи-то ваши где? Где, или не в
последнюю очередь, каковы? А раз так, то надо
б ыло захваливать друг дружку, осыпать (а вернее,
конечно, делиться) премиями, грантами, поездка­
ми - хотя б ы по стране, но на приличных услови­
ях. Поэзия тут не ночевала и ночевать не могла,
она, дамочка непутевая, поманила, приласкала,
спать уложила, да и сделала ноги. Впрочем, никто
по гулене и не тоскует. Так, дотосковывают... Без
нее скучнее, но в целом уютней.
Один написал несколько тысяч стихотворений ,
но прославился тем, что кричит кикиморой. Дру­
гой раскладывает каталожные карточки, невнятно
матерясь себе под нос, что в сочетании с сугубо
интеллигентной внешностью производит неизгла­
димо комическое впечатление. Третий сочиняет по
одному посредственному стихотворению в год - и
этим гордится. Четвертый гулким голосом расска­
зывает скучные б айки, умеренно ритмизуя их, что1 80

бы это смахивало на стихи. Пятый сочиняет убо­
го-скаб резные четверостишия. Шестой не сочиня­
ет ничего, но выпускал в свое время самиздатский
журнал. Седьмая называет себя РЫ . Восьмой исте­
кает клюквенным соком с поправкой на пенсион­
ный возраст, изрядно разбавленным. Девятый
строчит хвалебные статейки про восьмерых пер­
вых, а они - про него. Десятый осваивает поэти­
ческую Финляндию - страна сытая, народ благодар­
н ы й , парни горяч и е . И н о гда съезжаются н а
поэтический фестиваль и томятся в паузе между
завтраком и о б едом. Гек Комаров, героический
издатель, выпускает их вирши и полувирши то­
ненькими б рошюрками, и те расходятся столь же
бойко, как железнодорожное расписание на по­
запрошлый год. Но и это никого не печалит: за кни­
жечки полагаются премийки - в порядке живой
очереди ...
Разумеется, все это слишком общо, и попадают­
ся (должны попадаться , не могут не попадаться)
отрадные исключения из об щего правила . Но за­
дача данной статьи не в том, чтоб ы предложить
шорт-лист исключений. Кому нравится поп, кому
- попадья, кому - поповна. Речь о том, что в поэзии
мы пришли, грубо говоря, к тем же результатам,
что в экономике : к недостаткам социалистическо­
го ведения хозяйства добавились недостатки капи­
талистического, достоинства же выродились в не­
что заведомо карикатурное. Свобода писать что
хочешь и издавать что хочешь, свобода, подчерки­
вает б ританский поэт, зиждущаяся на священном
праве читателя пренебречь твоим творчеством
(или "творчеством") , обернулась свободой не пи181

сать ничего - или ничего такого, в чем угадьшалосу,
бы дыхание почвы и судьбы, не писать ничего на
разрыв аорты. И не пишуг. Конкуренция. существо­
вавшая в поэтическом цеху в советское время (в
форме борьбы за власть над умами) , испустила дух.
Или, самое меньшее, ушла в низовое, массовое , за­
ведомо самодеятельное стихописание. Жизнь ушла
из поэзии и п р итворила (осторожно притворила,
чтобы не пугать никого резким стуком) дверь.
Остались некая возня вокруг полад<Jния в "обоймы"
и безмятежное существование для раз и навсегда
попавших.

Март 2000

111

СЛ А В Н Ы Й П ОСЛ ЕД
Литературная жвачка Анатолия Наймана

В автобиографической прозе Анатолия Найма­
на ("Славный конец бесславных поколений", М. ,
Вагриус, 1 998) находим и такой " студенческий "
эпизод - первокурсников Технологического инсти­
тута (в университет медалиста Наймана завалили
на собеседовании - то ли как еврея, то ли - за не­
знание произведений Сталина; эта двусмыслен­
ность, возникнув в ранней юности, остается с ге­
роем-повествователем навсегда) отправили " на
картошку" .
"Колхоз находился в Тихвинском районе, поезд
туда шел не быстро, ехали всю ночь. Всю ночь двое
ребят с механического факультета пытались выцы­
ганить у меня жвачку. Жвачка была самодельная ,
что-то вроде парафина с сахаром и ароматной эссен­
цией, жевал я ее для виду, "с понтом" . Механики пред­
лагали поменяться, просили дать пожевать на в ре­
мя, грозили отнять силой. Однажды, задремав, я
проснулся оттого, что они выковыривали ее у меня
изо рта черенком ложки. На рассвете выгрузились
в мягкую пыль полосы отчуждения - до вокзала па­
ровик почему-то не дотянул - и двинулись к деревян183

ному мосrу через Тихвинку к ждавшим на том бере­

гу колхозным грузовикам. Тут-то я и потерял бди­

тельность. Во-первых ("во-вторых" не ждите, его не
будет. - В. Т), кто-то из сильно выпивших, а таких за
ночь сложилось несколько сообществ, вскарабкал­
ся на перила моста и под регот остальных стал вы­
творять чудеса равновесия. Моя тонкая душевная
организация отозвалась мгновенным головокруже­
нием. Словно угадав момент, один из механиков стук­
нул меня по спине, я с кашлем выплюнул жвачку, вто­
рой подхватил ее из пыли, и они убежали".
Зачем записывать такое? Или почему такое за­
помнилось? .. Не надо быть главой венской делега­
ц и и Зигмундом Ф рейдом или ее постоянным
представителем в "НГ" Олегом Давыдовым, что­
бы по достоинству оценить символические ас­
пекты данного эпизода во всем их многообразии.
Здесь и " моя тонкая душевная организация " на
голуб ом глазу, и " почему-то не дотянувший до вок­
зала паровик" , и невероятная гадость собственно­
го изготовления "с ароматной эссенцией': , которую
и жевать-то можно только для виду и с понтом, и
временная потеря бдительности, а как результат утрата изжеванного тобой сокровища, которое тут
же отнимают, подбирают из пыли и принимаются
с восторгом дожевывать коварные обидчики. Мож­
но подумать, что этой притчей Найман описывает
свою роль (и поведение своих супостатов) в совре­
менном ахматововедении, - но нет, ее он описыва­
ет другими словами и в другом месте, правда, все в
том же смысле. Да и то сказать , когда жуешь "с поп­
том" , непременно находятся охотники отобрать
жвачку.
184

"В доме повешенного не говорят о веревке, в
доме помешанного не говорят о жировке" , - такие
стишки собственного изготовления бормотал
поэт-переводчик с языков народов СССР (с мало­
росского - на еще менее русский или с чечено-ин­
гушского - на сберкнижку, как говорили тогда) в
повести Юрия Трифонова "Предварительные ито­
ги " . Переводчиком с языков народов СССР был в
доперестроечные времена и Анатолий Найман. А
"дом повешенного" вспомнился вот почему: гибнут
сегодня "толстые " журналы, бесприютно болтает­
ся в петле из однотомников современной русской
прозы издательство "Вагриус" , а злорадствовать по
этому поводу, конечно, не хочется. Но тем не ме­
нее "проза" Наймана, щедро печатавшаяся в по­
следние годы в "Октябре" и в "Новом мире" , была
симптомом смертельного недуга, поразившего эти
журналы (потому что в нормальном состоянии та­
кое не печатают) , а шестисотстраничный том
"Славный конец бесславных поколений " был издан
"Вагриусом " непосредственно перед бесславным
дефолтом данного издательства. Конечно, вирту­
альная литературная действительность последних
лет рухнула вместе с рублем вовсе не из-за Анато­
лия Наймана - но и из-за него тоже.
Впрочем, лучшее произведение Наймана - пам­
флет "Б. Б. и другие " ("Новый мир" , 1 997, № 1 0) - в
вагриусовский однотомник не вошло. Памфлет
был написан против б ывшего друга и многолетне­
го литературного покровителя Наймана и дышит
поэтому праведной яростью. И то сказать: М иха­
ил Мейлах п ривлек некондиционного и потому
неконкурентоспособного стихотворца Наймана к
185

переводам поэзии трубадуров; такое, разумеется, не
прощается! Перечисляя свои несчастья Прекрас­
ной Даме, трубадур в переводе Наймана восклица­
ет: "Но чем я полностью задрочен ... " Полностью
задроченный эрудированным Мейлахом, Найман
после ареста и посадки своего "соавтора" выпустил
том поэзии трубадуров под одной фамилией ( соб­
ственной). Особенно комично смотрелись квалифи­
цированные статья и комментарии за подписью,
если выражаться предельно мягко, по-шестидесят­
нически образованного переводчика.
На суд над Мейлахом Найман не пошел. Два ав­
тобиографических персонажа (один носит фами­
лию Н айман, другой - Германцев) объясняют это
по-разному: у Германцева был грипп, а у Наймана срочный перевод. Я бы предложил и третью при­
чину: упомянута выше "бдительность" с буквой "з"
между первой и второй литерами. Так или иначе,
сперва по приговору суда, а потом в памфлете Най­
мана Мейлах получил свое сполна - и поделом!
Л итература не богадельня, и благотворительность
здесь сурово наказывается.
Интересен Германцев. Персонаж этот в прозе
Наймана сквозной. Он по большей части помалки­
вает, а если уж заговаривает, то только затем, что­
бы похвалить поведение Наймана или стихи Най­
мана, а то и со вкусом процитировать последние.
Поскольку поклонников поэзии Н аймана в исто­
рии словесности не зафиксировано, природа дан­
ного персонажа не вызывает сомнений: перед нами
альтер эго. Однако этому альтер эго дана другая фиктивная - биография: с середины шестидесятых
годов он демонстративно и добровольно выпада1 86

ет из литературного ( или окололитературного)
ряда, женится на иностранке, эмигрирует, потом
возвращается, уже на родине садится в тюрьму, в
годы перестройки выходит на своб оду и принима­
ется внушать Найману, что одержал над ним побе­
ду. Правда, и у самого Наймана уже припасены на
сей счет аргументы и контраргументы. Или!"
Анатолий Найман получил некоторую полуофи­
циальную известность как одна из "ахматовских
сирот" . "Сирота" не главная, но особая, " потаен­
ная". После десятилетий поэзии народов СССР он
вошел - если не в литературу, то в "толстые" жур­
налы с рассказами об Ахматово й . Рассказы были
как рассказы, об Ахматовой - так об Ахматовой, и
многим они понравились. Правда, Найман не толь­
ко писал собственные воспоминания, но и покри­
кивал на других мемуаристов и главным образом
мемуаристок, за что и получил насмешливое про­
звище "ахматовская вдова" .Затем он принялся
рассказывать о своих ровеснию1х ( один из которых
успел прославиться и умереть) и о себе само м - это
и стало , строго говоря, его прозой .
Бродский отлучил от себя Наймана давно, еще в
Ленинграде, а полупростил лишь перед смертью.
Мемуары Наймана о Б родском (включенные в од­
нотомник) называются "Великая душа" , но назва­
ние это, разумеется , ироничt:ское. Пересказывать
мелкие завистливые колкости мемуариста не вижу
смысла, важнее остановиться на природе и неуме­
стности самой его зависти. У Ахматовой был неве­
роятной величины кот, которого она называла
Полтора кота. Так - Полтора кота - она якобы од­
нажды назвала и Бродского , а Найман раз и навсег187

да с благодарностью принял эrу гипотезу. То есть
п р изнал лидерство и первенство Б родского в "по­
луторном " объеме. Но Б родский не полтора Най­
мана и не полтора Рейна (сколько Найманов мож­
но настругать из Рейна, пусть судит читатель) . О
принципиальной несоразмерности Б родского сво­
ему окружению, которым он всегда тяготился (а
став нобелеатом, тяготился постоянными просьба­
м и о помощи, хотя в ней никогда не отказывал) , я
подробно написал в статье "Похороны Гулливера" ,
полное название которой "Похороны Гулливера в
стране лилипутов" . Гулливера никак нельзя назвать
П олтора лилипута - Свифт оставил на сей счет
точнейшие указания.
Из своего поколения Найман любит Дмитрия
Б обышева и Игоря Ефимова. У Ефимова он печата­
ется в американском издательстве "Эрмитаж" , при­
чины любви к Бобышеву мне неизвестны. Рейна
изобличает и размазывает по стенке, но на всякий
случай замаскировав до полуузнаваемости. В книге
"Поэзия и неправда" , включенной в однотомник, а
предварительно опубликованной в "Октябре" , тео­
р етизирует о поэзии - но теория это не сплетня, и
здесь у Наймана имеются сильные конкуренты.
О тмечу, кстати, одно поб очное об стоятельство.
Название прославленных мемуаров Гете - "Поэ­
зия и правда" , на которое ориентируется Найман,
представляет собой ошибочный перевод, хотя и
закрепленный в русской традиции. Гете не проти­
вопоставлял (и не мог противопоставлять) поэзию
и правду; в оригинальном названии играет внутрен­
няя форма обоих противопоставляемых слов: по­
эзия (Dichtung) как сгущение смыслов и правда
188

(Warheit) как лежащее на поверхности и воспри­
нимаемое взглядом. Естественным (хотя и ослаб­
ленным) переводом б ыло б ы "Поэзия и действи­
тельность" , что косвенно подтвердил, в частности,
известный германист покойный В. Г. Адмони, на­
звав сборник статей с явной оглядкой на Гете "По­
этика и действительность" . Н о теоретику Найма­
ну, разумеется, не до таких тонкостей - эрудиция ,
повторяю, шестидесятническая.
Так что теоретические рассуждения Наймана о
поэзии лучше пропустить. А вот на его богослов­
ских инвективах и на практике выкреста ( из евре­
ев или, конечно же, из арелигиозных агностиков)
стоит остановиться. Собственное о б ращение в
православие Найман сравнивает с гипотетическим
вступлением в Союз писателе� (членство в обеих
" организациях " привлекает его определенными
благами) , но в СП его не приняли (" провалили" ) , а
РПЦ отвертеться от назойливого неофита не уда­
лось. А вот, словами самого Наймана, мотивация
сделанного им выбора:
" ... представление, порой вызывающе тупое, о себе
как об избранном, о принадлежащем к "лучшим" , о ,
выходит, умном н а фоне, выходит, дураков : были бы
умные, крестились бы. Потому что центральное-то
что? - крещение во оставлеиие грехов! Никакой боль­
ше "змеи сердечных угрызений" , никаких "с отвра­
щением читая жизнь мою"! С отвращением прочел,
отрекся - начинай с белого листа. А что старые при­
ятели что-то могут напомнить, то от всего, что они
помнят, отказался и всiiв купели смыл" .
Сказано со всевозможными оговорками (" наи­
вно, высокомерно, глуповато" , как аттестует сам
1 89

Найман ) , но сказано. Уместна ли такая позиция для
автора развернутых воспоминаний? Про себя все
дурное и позорное "смыл" , а про других помню так, что ли?
Но п ытливая мысль начинающего богослова на
этом не останавливается: "Еврею трудно крестить­
ся, невероятно трудно. Еврей может верить в Бога,
как никто другой , он создан длн веры, он ее ката­
логизировал , расписал каждый ее атом. И , как
часть своего народа, от начала он жил и хочет жить
ожидаиием Мессии, это условие его веры. Христп­
анство отнимает у него это ожидание. < ."> И прак­
тически тоже еврею креститься трудно. Родители,
погромы, государство Израиль". Американская жур­
налистка, которая познакомилась со мной в 70-е
годы, описала в своей газете мой случай как "по­
п ытку еврея компенсировать дискриминацию" ,
хотя я битый час объяснял ей, что крещение ев­
рея в России - это дискриминация на дискримина­
цию".
Ну, что такое "дискриминация на дискримина­
цию", этого не только американская журналистка,
этого и я не понимаю, потому что не по-русски ска­
зано. Но "практически" в семидесятые годы "ев­
рею" было действительно "креститься трудно";
правда, вступить в Союз писателей ему было еще
труднее. Однако многие евреи туда все равно всту­
пали - и как раз в те годы. Преодолевая это логи­
ческое противоречие, Найман рассуждает дальше:
"Поэт - изгой; это по определению, это общее
место. (По чьему определению - Платона или Ма­
рины Цвет::�.евой? И то1· и другая выразились не­
сколr_,ко иначе. В. Т.) <... > Изгой - это поэт среди
-

190

литсраrуры, это нс-член секции поэзии в компании
ее председателей и секретарей. Это не еврей сре­
ди евреев, не русский среди русских - презренный
"выкрест" для тех и других. Для него нет утешения,
кроме единственного, - что был уже до него один
такой, и это был Бог, Он Самый".
Данной сентенцией заканчивается книга "Слав­
ный конец бесславных поколений". Найман не упо­
добил, а приравн.ял себя к Христу (а заодно уж - к
Поэrу) . Впрочем, возможно, он согласится с мыс­
лью о том, что Христос - это Полтора Наймана,
но уж никак не более. Может быть, лучше было и
впрямь принять его в Союз писателей? Подумаешь,
одним больше ... Куда ж вы смотрели, юдофобы из
бюро секции перевода во главе с покойным Львом
Гинзбургом?
Проза Анатолия Наймана пестрит фамилиями артист Козаков, поэтесса Ахмадулина, прозаик
Нагибин, поэт Тарковский и многие другие. Жен­
ские имена (и узнаваемые псевдонимы) поданы,
впрочем, вполне по-христиански, с неизменным
намеком. Ты, lснрихович, жену утром будишь? Бужу! - Впрочем, кого не "будит" Найман, ту хоть
разок, да разбудил Германцев. Мы с Тамарой ходим
парой. В церковь в том числе. Мужчины же - что
Нагибин, что Тарковский, что дюжина прочих, употреблены н с по Фрейду, а по Юнгу, сиречь сим­
волически. Собственно говоря, сиюминутное упо­
требление знаменитых мужчин - сквозной сюжет
в православной прозе Наймана.
Название книги и титульной вещЙ - "Славный
конец бесславных поколений" - расшифровывает­
ся так: долго нас в тюрьмах томили, но Найма1ч
191

удалось в конце концов выбиться в люди, что и за­
свидетельствовали двое бесп ристрастных очевид­
цев - сам Найман и его альтер эго Германцев. Ну и,
п онятно, пробились Полтора Наймана в обеих
и п остасях: и с Христом, и с Бродским можно скре­
пя сердце счесться славuю - потому что свои же
люди. А вот Ахматову, естественно, не замай! Фон
и оружие - литературная с плетня, порой (как в слу­
чае с Мейлахом) не без злобного остроумия изоб­
ретенная или пересказанная. Задача и сверхзада­
ча - автоап ология в форме ис поведи. Задача, не
разрешимая в принци пе , а уж в конкретном случае
(см. выше) - и подавно. Парафин с сахаром и с да­
леко не ароматной эссенцией.
Иное дело, почему такая - и конкретно эта - про­
за вошла в о п ределенную моду. Перед самым кон­
цом "застоя на развалинах", даже чуть раньше. Есть
в бытовой гинекологии такое понятие - послед. Эпо­
ха кончилась (перейдя в историю; таким образом со­
стоялись своеобразные " роды"); речь не о нынеш­
ней эпохе, а о советской, к которой принадлежат все
упомянутые в настоящей статье литераторы , кроме
Платона, Гете и - в ней просто-напросто отсутство­
вавшего - Наймана. Потом пошел послед. Кажущий­
ся сам себе чрезвычайно соблазнительной для окру­
жающих жвачкой. Но вот сошел и он - и о нем,
понятно , пора забыть. Займемся младенцем, чтобы
понять - мертворожденный он или нет.
А "толстым" журналам - поделом. И издательству
"Вагриус" - поделом. Повивальные бабки из них сами видите, какие. Младенца выплеснули , а по­
след оставили.
Ноябръ 1 998
192

В Д ВА С М Ы Ч КА, и л и В Л ИТ Е РАТУР Е
Н Е К Р О Ф И Л И Я Н Е Н А КАЗ У Е М А ?

В рецензируемой книге достигнуто редкое даже
для культурного слоя единство: паскудство замыс­
ла полностью соответствует паскудству исполне­
ния. Начать хотя бы с титула: " Сергей Довлатов,
- значится там. - Эпистолярный роман с Игорем
Ефимовым". Довлатов, разумеется, не писал такой
книги - ее состряпали американец Игорь Ефимов
с москвичом Игорем Захаровым, не ему принад­
лежит и безграмотное, с похабными коннотация­
ми, жанровое определение (оно же название или
часть названия) "Эпистолярный роман"; много гре­
хов было у покойного Сергея Донатовича, но вот
"голубизна" в этом списке не числилась и числить­
ся не могла, даже латентная или, сказали бы под­
линные авторы книги, эпистолярная ... Тщательно,
всем семейством, вычитывавший каждую коррек­
туру, подолгу ломав ш ий голову над выбором и со­
отнесением шрифтов, величиной полей и форма­
том издания, Довлатов, разумеется, и помыслить
не мог, что на пике всероссийской посмертной сла­
вы, после выхода двух претендующих на полноту
Собраний сочинений, книгу, связанную с его име­
нем, да вдобавок ему приписанную, издадут с пя­
тью опечатками практически на каждой странице,
с нелепыми примечаниями, в которых Александр
Сергеевич Пушкин назван "поэтом", а некто Мил­
тон (по-видимому, все-таки не автор "Потерянного
рая") пе охарактеризован никак, зато многолетний
сотрудник журнала "Нева" и один из интеллек­
туальных "маяков" для Довлатова Самуил Лурье
-

1 3-3293

1 93

перекрещен в Соломона и превращен в редактора
вышеупомянутого журнала (должность, которую
он, несомненно, давно заслужил, но, увы, так и не
получ ил). Даже когда та или иная справка случай­
но оказывается правильной, она поражает непол­
нотой: скажем, Татьяна Яковлева названа здесь
" возлюбленной В . Маяковского"; в американском,
да и общекультурном контексте куда важнее другое
обстоятельство: Татьяна Яковлева была женой зна­
менитого скульптора и мецената Либермана, да и
звали ее Татьяной Либерман, но ни то ни другое
не упомянуто. Шекспир назван "англ. драматургом"
- и в целом это правильно, вот только зовут его в рус­
ской традиции "Вильямом" , а не "Уильямом". Скру­
пулезно, хотя и с фактическими ошибками, упоми­
ная , кто в каком году отправился в эмиграцию,
авторы книги почему-то превращают в вечных "от­
казников" Михаила Барышникова и Дмитрия Бобы­
шева: о первом сказано расплывчато: "артист бале­
та", о втором - недвусмысленно: "ленингр. поэт".
Бродский, как и Пушкин, поименован "поэтом" без
каких бы то ни было уточнений и, подобно Бобы­
шеву, лишен права на эмиграцию.
О том , как возникла книга, оба Игоря - Ефимов
и Захаров - пишут без предрассудков: "Трудно по­
верить, но два с лишним года эта книга не могла
найти своего издателя" (Захаров) . Не моrла, в част­
ности, потому, что вдова писателя ЕленаДовлатова
категорически запретила публикацию паскудной и
фальсифицированной книги. " Но причина отка­
зов , имевших место, была не морального свойства,
а юридического. Российские издатели поверили,
что " по закону" копирайт на письма умершего че1 94

ловека принадлежит наследникам. Однако это не
соответствует реальному положению дел " (Ефи­
мов). То есть юридических препятствий нет, а мо­
ральные". блин, да не Ефимову с Захаровым гово­
рить о морали. Им оставалось только найти друг
друга - и они друг друга нашли.
Моральные принципы подлинных авторов этой
книги лучше всего характеризует такой сюжет (на
с. 427-428):
" ... прошу Вас не давать это письмо посторонним
людям, хотя мне самому и случалось показывать
кому-то чьи-то письма, рисующие моего корреспон­
дента в смешном или невыгодном свете, Вас же я
прошу этого не делать. Во всяком случае, мне для
того, чтобы писать совершенно открыто, нужно
ощущение, что никто посторонний этого не про­
чтет", - пишет Довлатов Ефимову. Ефимов (на
пару с Захаровым) публикует этот пассаж , снабдив
его бесстыдным подстрочным примечанием: "Эта
просьба была выполнена (И. Е.)".
Разумеется, расписываться в шкурничестве и не­
годяйстве не хочется никому. Подлинные авторы
"Эпистолярного романа с Ефимовым" озабочены
обеспечением более или менее сносного алиби.
· "".Более чем десятилетняя ( 1978-1989) американ­
ская переписка - настоящий эпистолярный роман,
"ошеломительная книга" , "читаю1цаяся на одном
дыхании", причем "стилистически, художественно
материя писем неотличима от лучших страниц дов­
латовской прозы", а "его блистательный, безжалост­
ный юмор сверкает в каждом письме" - пишет Заха­
ров на с. 3, загодя оправдьшаясь перед читателем
по пр�-шципу "нельзя, но если очень хочt.:1Уя, то
13*

195

можно". Но обратите внимание на двойные кавыч­
ки в цитате: на чьи это авторитетные оценки Заха­
ров ссылается? А вот на чьи: "Это самое крупное
произведение Давлатова и, по мнению многих чи­
тателей рукописи, самое искреннее и драматичное,
- пишет Игорь Ефимов Игорю Захарову на с. 444. Переписка покрывает годы 1978-1989 и, по сути,
представляет собой эпистолярно-автобиографичес­
кий роман. Вот отзывы некоторых читателей: "оше­
ломительная книга"; "лучшее из написанного Дов­
латовым" ; "не мог заснуть всю ночь"; "читаешь на
одном дыхании"; "стилистически, художественно
материя писем неотличима от лучших страниц дов­
латовской прозы." заставляет заново ( ! ! ! - В. Т.)
полюб ит ь творчество Давлат ова, расширяет
представление о нем''.
И так, Захаров ссылается на Ефимова, а тот - на
безымянных "читателей рукописи", ухитряясь од­
новременно записать себя в соавторы "лучшего из
написанного Довлатовым" и намекнуть на то, что
Довлатова уже разлюбили, зато теперь полюбят
"заново" . Благородство Игоря Ефимова достигает
пика в пассаже: "Авторские отчисления за россий­
ское издание должны выплачиваться наследникам
Сергея Довлатова" (с. 445). Запретившим, напом­
ню, издание фальсифицированной книги: "адвока­
ты, представляющие интересы наследников Дов­
латова, уже прислали мне угрожающее письмо"
(с. 446) . А сами наследники, понятно, с благодар­
ностью примут деньги. И отдельная "шутка юмора":
авторские отчисления в издательстве "Захаров"
можно получить, только прибегнув к "народному
арбитражу". Спросите у любого, кто там печатался.
196

Игорь Ефимов на с. 4 1 5-424 выговаривает Дав­
латову: тот-де, растрачивает свой дар по пустякам,
а надо бы ему написать саморазоблачительный
шедевр: "Олеша прославился повестью "Зависть".
У Вас есть все данные, чтобы написать на том же
уровне повесть "Раздражение" < ... > 50 лет - какой­
то рубеж, на котором многих бросало в нежданный
водоворот, переворачивало всю жизнь", - пишет
он 6 января 1989 года уже стоящему одной ногой в мо­
гиле Давлатову! Ну хорошо, знать этого Ефимов
тогда не мог, но публикует свою выволочку в 2001-м:
паршивая захаровская бумага все стерпит!
" ... Правдивую повесть о себе я написать не в со­
стоянии, - честно и горько отвечает Давлатов. - Я
готовлю сейчас сборник рассказов, как бы - избран­
ное за 20 лет, но это я попытаюсь выпустить года
через два - к пятидесяти годам, если доживу, а если
не доживу, тем более" (с. 425).
Яснее, казалось бы , некуда. Но на с. 424 Ефимов
сопровождает собственный совет, Довлатовъtм от­
вергнутъtй, очередным подстрочным примечанием :
"Сейчас мне кажется, что издание , которое чита­
тель держит в руках, и есть та книга, которую я
призывал Давлатова написать" (а получилось, по­
вторю, что он написал ее в соавторстве с Ефимо­
вым ... да и с Захаровым тоже) ... Но дело даже не в
этом: Давлатову пытаются приписать не только
гнусную по замыслу и исполнению, но и бездаjmую
книгу. А почему бездарную , это я покажу и докажу
дальше.
С писательской перепиской всегда возникает
множество вопросов : печатать ли? (порой и в на­
рушение авторской воли, как в Собрании сочине197

н ий А. П. Чехова) . Печатать ли полностью или в
существенных отрывках? Или, наоборот, с суще­
ственными купюрами? Какая временная дистанция
уместна для такого рода публикаций? Каковы зада­
чи публикатора и комментатора? Применительно
к довлатовскому наследию все эти вопросы вста­
ют с особенной остротой: усердный и аккуратный
корреспондент, многие письма он писал едва ли
не под копирку, по нескольку раз " обкатывая" в
н их одни и те же истории, одни и те же сплетни,
одни и те же шутки ... Но не только это: те же са­
мые истории, сплетни и шутки попадали затем в
художественную прозу писателя, о н и составляют
ее корпус и во многом определяют ее обаяние. При
превращении в художественную прозу истории
Давлатова, разумеется, претерпевали некоторые
изменения, проходя через своего рода внутрен­
нюю редактуру как по эстетическим соображени­
ям, так и по этическим. Отзывы Давлатова о близ­
ких и далеких в письмах и в прозе несколько
разнятся, но О'КО'Н'Чаmелъкы, понятно, оценки, дан­
н ые в прозе, хотя бы потому, что в письмах то и
дело находили отражение то минутная хандра, то
раздражение по конкретному поводу, то, наоборот,
мимолетное умиление чем-либо или кем-либо. Но
проза - повторю это еще раз - важней; читателю
Давлатов представал как прозаик, а не как мемуа­
рист и уж тем более не как злоязычный и по време­
нам злорадный автор бессчетных писем . . . От­
дельные письма Давлатова - при наличии в н их
эксклюзивной информации или оценок, - навер­
ное, можно осторожно и вдумчиво публиковать, но
делать это стоит лишь в порядке исключения. Все
1 98

лучшее сказано в прозе, а все прочее - прозой угоч­
нено, опровергнуго или, в лучшем случае, по боль­
шому счету никому не интересно.
Есть ли эксклюзивные оценки в довлатовских
письмах к Игорю Ефимову? Кстати, Ефимов, по
собственному признанию, печатает эти письма с
купюрами, чтобы "не дать прорваться в книгу
обидной неправде про живых людей, порой - и
обидной правде, а иногда - прямой клевете, на ко­
торую Давлатов в художественном азарте был
вполне способен. (Мне ли не знать, коли я сам
стал жертвой этой его страсти) " (с. 446) . Ну, "кле­
вета" на Ефимова, понятно, изъята - а на кого
еще? И если уж изымаешь из книги "обидную не­
правду", то как быть, например, с такой оценкой:
"алкоголик Вайль и мудак lенис" (с. 1 25 ) или с та­
ким свидетельством: "Есть у нас такая новость повредился в рассудке Соломон Волков. У него
от психического перенапряжения совсем разла­
дился организм - кровь идет из носа, не действу­
ет желудок. Ему запрещено докторами - работать.
Вообще, Соломон и был человеком нездоровым.
Года два назад он предлагал мне и Вайлю занять­
ся коллективными половыми утехами, меняться
женами и т. д." (с. 3 1 5 ) ? Чтобы "правильно сори­
ентировать читателя" , Захаров с Ефимовым пуб­
ликуют в книге, на вклейке, фотографию актив­
но работающего и по сей день Соломона Волкова
с супругой ... Разыскивая цитаты, обратил внима­
ние на еще одну "новеллу" издателя Захарова:
многие страницы (иногда по три-четыре подряд)
в книге не пронумерованы. Педантичному Дав­
латову это понравилось бы.
1 99

Десятилетняя переписка с Ефимовым посвяще­
на главным образом издательской деятельности,
включая копеечные взаиморасчеты: "копия стоит
50-60 центов ... нельзя ли долларов за 1 2 купить
альбом"." (с. 205) и т. п. Игорь Ефимов - сначала
сотрудник издательства "Ардис", потом основатель
и владелец конкурирующего с "Ардисом" "Эрмита­
жа" - покровительствует начинающему писателю
Довлатову, слегка (как это выяснится позже) его
обжуливая. Довлатов постепенно входит в призрач­
ную эмигрантскую славу, его возможности расши­
ряются, теперь уже он пытается покровительство­
вать былому патрону - но безуспешно: сочинения
Игоря Ефимова, включая публицистику, категори­
чески никому не нужны. "Не тащи за собой эту без­
дарь" , - судя по всему, советуют Довлатову со всех
сторон, но он до поры до времени отчаянно сопро­
тивляется. Наконец начинает демонстративно
уклоняться от общения со все еще питающим на­
. дежду "счесться славою, ведь мы свои же люди" неугомонным просителем. Тот требует письменных
объяснений. Получает в ответ явно надуманные:
пить, мол, бросил, а что за общение без пития?"
Но Вы же общаетесь, Вы же пьете с другими? И
Ваша мизантропия на них не распространяется?"
Игорь Ефимов атакует Сергея Довлатова, как бро­
шенная женщина, разве что алиментов не требует.
Хотя почему не требует? "Посылаю свой новый
рассказ со странной просьбой никому, кроме Лены,
не показывать и по прочтении выбросить в помой­
ку" (с. 388 ) . "Любая книжка, задуманная и состав­
ленная Волковым и Давлатовым , меня интересу­
ет, и я готов обсуждать ее на любой стадии
200

готовности и в любой ф орме " (с. 396). "Послал
Кеннеди и Жемчужную (каталог)" (с. 403). Одно­
временно и параллельно Игорь Ефимов пишет
Сергею Давлатову "страшные вещи " (вспоминает­
ся двустишие Блейка: "Правду гадкую скажи, вый­
дет хуже гадкой лжи " ) , провоцируя его на откро­
венность; откровенности этой как бы добивается
- и бьет еще раз У одного питерского писателя есть
воспоминания о том, как он, низкорослый, но тре­
нированный спортсмен, боксировал с гигантом
Давлатовым: тот закрыл лицо обеими руками в
перчатках и получил, естественно, удар в оставлен­
ный беззащитным живот, после чего согнулся по­
полам и уныло выдохнул: "В сборную СССР мне,
пожалуй, не войти! " Игорь Ефимов публикует свой
"удар в живот" на 463 страницах не только после
кончины писателя, но и после бесспорного вхож­
дения его в "сборную России по литературе" . Что
ж, тем сладостней, должно быть , эта запоздалая
месть. Впрочем, для Ефимова это, наверное, н е
столько .местъ, сколько претензии н а собственное
.место в литературе. Претензии я вно несостоятель­
ные.
К книге приложены список сочинений Ефимова
и хвалебная статья о нем Якова Гардина, опубли­
кованная в 1 992 году как предисловие к россий­
скому изданию романа Ефимова "Архивы Страш­
ного суда". И тогда же, рецензируя эту книгу, я
написал о патологической бездарности сочините­
ля и указал на одну, поистине уникал ьную, особен­
ность его прозы: о чем бы Ефимов ни писал (даже
об убийстве Кеннеди) , читатель засыпает на 3-й,
самое позднее - на 5-й странице. lордин в 1 992 году
...

1 4-3293

201

предсказал Ефимову бурную всероссийскую славу,
я - презрительное забвение; прошло девять лет и читатель может судить, кто из нас оказался прав.
Если отвлечься от "Эпистолярного романа" , Игорь
Ефимов печатается только в "Звезде" - все у того
же Якова Гардина.
Патологическая бездарность Игоря Ефимова про­
является в рецен зируемой книге нс только прямо в его собственных текстах, но и опосредованно :
подстраиваясь под собеседника, беспомощно ску­
чен (если вычесть все шутки, повторенные и дру­
гим адресатам и позднее вошедшие в корпус прозы)
становится и остроумец Давлатов: "В слове транс­
цендентальный второе " н " кажется таким же лиш­
ним, как и в слове "инциНдент" , но существует бре­
мя казе нной грамматики , и н адо его смиренно
нести" (с. 1 99) и т. п. И в этом смысле разговоры о
"с амом искреннем и драматичном произведении"
Давлатова оказываются обманом, да и подлогом.
Книга скучна, как все , к чему имеет касательство
Игорь Ефимов, - Игорь Захаров добавляет ей свое­
го всегдашнего полиграфического и текстологичес­
кого изящества, - так, в два смъt'Ч1Ш, пользуют они
доброе имя и заслуженную славу писателя, фамилию
и фотографию которого вынесли на обложку. Это
некрофилия, неназойливо переходящая в некрофа­
гию.
(Я был бы несправедлив, не написав о том, что
два "разоблачительных" письма Ефимова к Довла­
тову сами по себе хороши : "дрожащее от ярости
перо" превращает - н а два мгновенья - унылого и
завистливого графомана в средней руки фельето­
ниста; для Ефимова это штурм Эвереста, пусть вы202

сота и крутизна этого Эвереста соответствуют ка­
кой-нибудь крымской горке.)
И в заключение вот такой сюжет. Довлатов - куль­
товый автор журнала "Звезда" , идол, кумир, свя­
щенная корова. Игорь Ефимов - постоянный ав­
тор того же журнала и лауреат журнальной премии.
Паскудная книга Ефимова-Захарова издана вопре­
ки категорическому протесту наследников Давла­
това; в "Звезде" анонсирован новый роман Ефимо­
ва. Конечно, у "Звезды" два соредактора, Арьев и
Гардин, - но извилина-то у них на двоих одна - ин­
тересно, что она думает?

Март 2001

1 4*

Г И Б ЕЛ Ь Н А Г И Б И НА

В ранней юности услышал я от приятеля жутко­
ватый афоризм: "Жизнь - это форма распада мер­
твой материи ... " Так и не знаю, кто автор; идея, что
называется, носится в воздухе, с парафразами до­
велось за минувшие меж тем три с половиной де­
сятилетия сталкиваться неоднократно, с подтвер­
ждениями - тем более. И, пожалуй, немногие из
подтверждений правоты то ли подслушанного
моим сверстником, то ли изящно сформулирован­
ного им самим присловья обладают такой же на­
глядной неопровержимостью, как судьба советско­
го писателя Юрия Нагибина. Судьба, равнозначная
гибели ...
Толстая, добротная, в твердом переплете, бога­
то иллюстрированная фотоматериалами и дорогая
книга Юрий Нагибин. "Дневник " (Москва,
Книжный сад, 1 996) - вышла уже вторым, допол­
ненным и сверенным изданием (тираж 35 тысяч
экземпляров); первое, выпущенное несколькими
месяцами ранее, расхватали, как горячие пирож­
ки на осеннем стадионе. Читатель, пресытивший­
ся вроде бы и разоблачениями, и чернухой, и даже
литературой как таковой , накинулся, как муха на
мед, на чернуху писательских разоблачений и глав­
ным образом саморазоблачений. Саморазоблаче­
ние, впрочем, получилось у покойного Юрия На­
гибина (он сдал подготовленную к печати рукопись
"Дневника" за неделю до смерти) скорее неволь­
ным: он, без сомнения, полагал, что речь идет все­
го лишь о предельной искренности; он играл на
разрыв аорты, не осознавая, что во рту у него -

-

204

порой припахивающая паленой шерстью кошачья
голова.
Странная судьба, странная - глухая, хотя и на
миру - гибель, странная при всем внешнем благо­
получии драма. Гибель физическая? или метафизи­
ческая? или всего лишь (всего лишь!) литератур­
ная? .. Пьяный порыв к бессмертию (и прорыв в
бессмертие?) , последний кураж - как последний
вираж на обледенелом проселке -так гибнут кино­
шники , а Нагибин как раз киношник, он был и слыл
оскорбительно (для других, но и для себя самого)
преуспевающим киношником, - или смерть у себя
в постели, причем в изрядном для мужчины семи­
десятичетырехлетнем возрасте, когда от былой
бури осталась лишь так и не изжитая ярость ко все­
му, буквально ко всему на свете? ..
Читател1Сi "Дневника" стоит запастись нравствен­
ной смелостью и интеллектуальной непредвзятос­
тью. Вы любите, скажем, Виктора Конецкого и его
- пусть и подцензурную, но с юморком и прибам­
басами - маринистическую прозу? Вот и отлично!
" ... Хороши очерки злобного Конецкого, но он мо­
жет не развиться в писателя по причине узости
души", - прочтете вы в "Дневнике" . Вам случалось
ездить в Святые Горы , вам доводилось с трепетом
бродить по аллеям, вопреки всем доводам рассуд­
ка уп овая на встречу то ли с ученым котом, то ли с
призраком Анны Керн? .. А там, знаете ли, такой
бардак , что никакому Пушкину и не снилось! "Сев­
ка Смирнов подсчитал, что после праздника по­
эзии в день рождения Пушкина на территории за­
поведника остается 13- 1 5 тонн говна". И "вся эта
нездоровая шумиха творится Семеном Степанови205

чем (Гейченко. - В. Т.; впрочем, в "Дневнике" он
постоянно поминается и по фамилии) на потребу
собственному честолюбию и тщеславию". Но, мо­
жет быть, от после- и околопушкинского разврата
можно отдохнуть душой и телом хотя бы в Печер­
ском монастыре? "Настоятель отец Гавриил нас не
принял, хотя мы передали ему письмо от Гейчен­
ко. В монастыре противно: шизофренические слю­
нявые монахи, какие-то бабы разного возраста и
назначения. Настоятеля, кстати, тоже обслужива­
ет нестарая баба ... " Если уж такое в монастыре, что
творится в миру? Константин Симонов - мафио­
зи. Евтушенко? "Такого бесстыдства не позволял
себе прежде даже этот пакостник". Лимонов - ну,
это понятно. "Неожиданно приехал Булат Окуджа­
ва с невменяемым В. Максимовым". Впрочем, вот
и точное наблюдение: "Все, кого я ни читаю, - Тр и­
фоновы разного калибра. Грекова - Трифонов
(наилучший). Маканин - Трифонов, Щербакова Трифонов, Амлинский - Трифонов, и мой друг Ка­
р елии - Трифонов ... "
Рука тянется пополнить этот ряд именем самого
'
Нагибина... Ан нет, он явно "был задуман" для чего­
то большего, как выразился о себе один из персо­
нажей того же Трифонова.
А вот портрет многолетней и поныне здравству­
ющей сотрудницы питерской писательской органи­
зации (причем и работает она на том же месте и в
том же качестве, что и в год дневниковой записи 1 972-й) : " Одни считают ее стукачкой Шестинского,
другие - стукачкой второго секретаря, а сам Шес­
тинский - стукачкой Большого дома. Наверное, все
понемножку правы ... " Вас удивляет состояние со206

временного кинематографа? Не удивляйтесь! Ведь
еще в 1 969 году "меня попросили провести семинар
кинодраматургов. Я пришел и вместо юных довер­
чивых комсомольцев увидел старых евреев, полит­
каторжан и цареубийц".
Но, может быть, пока сценаристом был сам На­
гибин, дела в отечественном кинематографе обсто­
яли иначе? Как бы не так!
"Из несчастий третьего сорта жуткий рас пад
Салтыкова. Ничего подобного по внезапности и
неоправданности человеческого падения я не ви­
дел и даже не предполагал, что подобное возмож­
но. "Председатель" свихнул его слабую душу и ку­
цые мозги, н е о м ытые ни культуро й , н и
врожденной интеллигентностью, ни образовани­
ем. По самоуверенности , глупости, ослиной тупос­
ти, копеечному вероломству, дикарской хитрости
и ледяному охамлению он мировой уникум".
Так что же, полный и окончательный разрыв с
постановщиком "лучшего в отечественной исто­
рии, если не считать "Броненосец "Потемкин",
фильма"? Ничуть не бывало! Позднее Салтыков
снимает по сценариям Нагибина еще с полдюжи­
ны фильмов, выпивает с ним и закусывает, делит­
ся даже "своим личным гаремом " , - и все это
мемуарист с величайшим омерзением ( порой
перерастающим в, сказал бы какой-нибудь акимов­
лавров, чрезмерный натурализм) запечатлевает
тоже. Не лучше выглядят и другие кинорежиссе­
ры ( Таланкин и прочие): они заставляют писате­
ля делиться гонорарами, набиваясь в соавторы;
"перехватывают" у него зарубежные поездки и
прочее.
207

А что, неправда? Наверное, правда. Хотя слуша­
ем мы лишь одну сторону и изъясняется она более
чем образно.
И чтобы закончить сюжет о кино. Пару лет на­
зад в журнале "Огонек" были помещены отрыв­
ки из нагибинского "Дневника" . Видимо, соглас­
но предварительной договоренности, отрывки
б ыл и взяты на кинематографическую тему. Точ­
нее, на тему итальянского кинематографа. И в
редакции их, не читая, решили проиллюстриро­
вать фотографиями Ф еллини и Пазолини. Так и
поступили. Нагибинский же анализ вкратце сво­
дился к тому, что Феллини, конечно, жалкий им­
потент, но все же не такой омерзительный педе­
раст, как Пазолини. Фотографии оказались более
чем к месту.
Нравственные головоломки поджидают читате­
ля с первых - еще фронтовых - страниц "Дневни­
ка". Вот "разбомбило нашу редакцию. Бомба хряст­
нула метрах в тридцати, большого калибра. Я пил
вино с Борисовым, когда это произошло, и видел
из окна своей комнаты сноп искр, взлетевший над
местом разрыва. Побежали туда. Высадило рамы ,
стекло, перевернуло столы, загасило электриче­
ство. Жертв, ?С сожалению, нет, а в комнате находи­
лись Верцман, Могилевер и др.".
Выделенное в предыдущей цитате место можно,
конечно, провести по ведомству висельного юмо­
ра, но я сильно сомневаюсь в том, что дело обсто­
ит именно так. А вот очередная - и, как будет пока­
зано дальше, весьма характерная - развернутая
самоаттестация методом от противного с исполь­
зованием техники контраста:
208

" Очередное проявление администр ативной гра­
ции: меня вычеркнули в последний момент из
списка едущих на летнюю Олимпиаду. Причина
все та же: морально неустойчив. Как же, потерял
жену и посмел жить с другой бабой. Да ведь стар
я, ребята, заниматься рукоблудием. Сами бросают
жен с маленькими и большими детьми и живут с
секретаршами и сотрудницами "Литературки",
врут отчаянно на каждом шагу, доносят, предают,
подсиживают друг друга, давят людей в прямом и
переносном смысле слова, но пользуются всеми ра­
достями международного туризма, спецпоездок и т. п .
А меня, не совершившего даже малой подлости и
сделавшего не так уж мало хорошего окружающим,
преследуют, как волка, травят и убивают. И не вид­
но этому конца. Каждый раз все начинается снача­
ла, будто я сроду не вышагивал за рубеж. А ведъ я
обоездил двадцатъ пятъ стран, написал на основе уви­
денного две книги и вел себя безукоризненно во
всех поездках".
Согласитесь, недурно?
С вышеприведенной цитатой корреспондирует
(или все-таки тоже контрастирует) такая:
"Успех Михалкова, Симонова, даже такой мелочи,
как Юлиан Семенов, понятен, закономерен и обо­
дряющ для окружающих. Таланта почти не нужно,
но нужна решимость на любую пакость, причаст­
ность "святому делу сыска", неоглядный подхалимаж
и беспощадность в достижении поставленных це­
лей. Этими качествами, включая, разумеется, ску­
дость дарования, наделены почти все лица, желаю­
щие преуспеть на ниве искусств. В п обедах
вышепоименованных кор ифеев они видят залог
209

собственного успеха. А мое поведение, моя жизнен­
ная линия им органически противопоказаны. Не
хочется признать, что можно приобрести имя, день­
ги да к тому же мора.лъпъtй комфорт, брезгливо избе­
гая всяких бесовских игр, отвергая причастие дья­
вола. Это приводит в ярость, а ярость толкает к
доносам. Да, друг мой, ты поставил себе непосиль­
ную цель: прожить жизнь, оставаясь порядочным
человеком. Именно прожить, а не протлеть, послед­
нее куда проще. Порядочным человеком ты, Бог
даст, останешься, а вот сможешь ли жить? .. "
Если отвлечься от последней - кокетливой, но и
только , хотя и чрезвычайно типичной для Наги­
бина - фразы, то в процитированном отрывке на­
мечены весьма важные положения. Жить или
тлеть? Последнее означает, очевидно, потаенное
существование во "внутренней эмиграции" или и
вовсе вдали от разухабистых игрищ удачливых со­
братьев по перу - вдали от литературы как тако­
вой. "Приобрести имя и деньги" на этом поприще
нельзя, приобрести "моральный комфорт" - за
чаем с сушками и палочкой карандаша, вставлен­
ной в номеронабиратель, чтобы не подслушал все­
сильный КГБ , - более чем возможно. Задача же Юрий Нагибин формулирует ее как им лично ре­
шенную - заключается в совмещении "имени, де­
нег да к тому же морального комфорта". Формули­
рует, веря в то, что ему удалось решить ее, или всего
лишь надеясь на это в рамках, как бы сказали анг­
личане , "желательного думания"? Однозначного
ответа на этот вопрос нет, ответ неоднозначный
можно найти и в "Дневнике", и в поздней прозе
"отвергнувшего причастие дьявола" писателя.
210

Несколько отвлекаясь в сторону, отметим, что
именно на этой развилке не столько остановились,
сколько заплутались в трех соснах многие ныне
действующие писатели из числа поздних шестиде­
сятников. Хотя у них (речь идет прежде всего о б
Андрее Битове и Валерии Попове) дело обстоит не­
сколько по-иному: приобретя в ходе перестройки
кое-какие деньги и упрочив - прежде не то чтобы
полулегальное, но с привкусом запретного плода имя, они попытались сохранить и когдатошний "мо­
ральный комфорт", что в изменившихся обстоя­
тельствах привело со всей неизбежностью к твор­
ческому оскудению.
Главная и сквозная тема "Дневника" Нагибина плач над собой (и по себе). Плач, в котором то при­
чудливым, то отталкивающим образом сливаются
две сквозные (не взаимозаменяемые, но сплошь и
рядом друг друга подмен яющие) жалобы - "Не
дано" и "Недодано"". Нагибин оплакивает себя
двадцатилетним, тридцатилетним , сорокалетним
и так далее. Оплакивает в первом браке, во втором,
в третьем, в четвертом и в пятом (доволен жизнью
только в шестом) , если считать лишь законные.
Оплакивает во всех случившихся и неслучивших­
ся загранкомандировках , во всех написанных и
поставленных (а также во всех ненаписанных и/
или непоставленных) киносценариях, во всех кни­
гах и хоромах, на каждых блядках и на любой охо­
те, в случайной драке в ЦДЛ (а дерется он посто­
янно) и в томительной проработке у ненавистного
генерала Ильина - оргсекретаря МО Союза писа­
телей (а прорабатывают его хотя и по "бытовухе",
зато часто) , оплакивает из-за каждого негативно211

го отклика в прессе (их было за полвека его лите­
ратурной деятельности, кажется, три) , оплакива­
ет в дурном, без умывальника, номере отеля и в
приемной у ветеринара, к которому отвез кошку
или собачку (животных Нагибин любит и жалеет,
а из людей хорошо отзывается лишь о последней
жене, об одной из домработниц и о покойном Анд­
рее Платонове). Оплакивает себя на полном серь­
езе и на страшном надрыве (см. и выше, и ниже),
оплакивает без тени самоиронии, а если за что и
казнит себя, то лишь за излишнюю доверчивость
к людям, точнее, как сказал бы ранний Глеб Гор­
бовский (в "Дневнике" тоже, хотя и без расшиф­
ровки фамилии, охаянный) , к "женским людям".
Оплакивает яростно, оплакивает талантливо, опла­
кивает порой на грани гениальности, оплакивает
с неизменным самозабвением. Если бы "Дневник"
был сатирическим романом, написанным от пер­
вого лица, он, несомненно, стал бы шедевром.
Но и сам текст, и способ его создания ("перечень
болей, бед и обид") постоянно издеваются над пи­
сателем. Стоит посетовать, что тебя не пустили в
поездку, а глядь, пускают - и приходится делиться
хотя бы о той же летней Олимпиаде презритель­
ными впечатлениями. Стоит поиздеваться, напри­
мер, над Николаем Атаровым, как оп публикует о
тебе " отличную статью". Стоит отметить, как по­
дурнела (или спилась, или пошла по рукам, или
сошла с ума) очередная бывшая жена, как тут же
сходишься с нею вновь. .. Начинаешь год такой,
положим, записью: "Преторианцы обнаглели и
охамели до последней степени. Они забрали себе
всю бумагу, весь шрифт, всю типографскую краску
212

и весь ледерин, забрали все зарубежные поездки,
все санаторные путевки, все автомобили, все по­
хвалы, все ордена, все премии и все должности" (а
списочек-то каков. - В. Т), а заканчиваешь тот же
- 1 973-й - на такой ноте: "Съездили (в Японию. В. Т), погрезили и вернулись. И опять уезжаем. Те­
перь в Польшу. Зачем? Наверное, надо. За время,
минувшее с нашего возвращения, был мосфильмов­
ский бред, положительная, но какая-то скверная,
недобрая рецензия О. Смирнова на мой двухтом­
ник, были т. н. "друзья", люди из другого измере­
ния, много-много печали. Посмотрим, что даст нам
Польша ... "
Впрочем, итоги 1 973-го - взятого наугад - года
подведены здесь (опять чертов Трифонов! ) лишь
предварительно. Вот полное резюме - в записи от
26 января 1 974-го:
"Прежде всего, это был первый год без больницы.
Во-вторых, семьдесят третий исправил то, что ис­
портил его предшественник. Я получил компенса­
цию за тот ущерб - деловой и моральный, который
мне нанесла "Литературка". Роскошная статья Л. Фо­
менко в "Знамени", статьи в "Лит. России", "Огонь­
ке" и "Новом мире" хорошо отметили и выход мое­
го двухтомника, и повесть о Чайковском. Вышла
толстая книга военных рассказов. Напечатаны: "Где­
то возле консерватории", "Сон о Тютчеве", "Надгро­
бье Кристофера Марло", "Сентиментальное путеше­
ствие". Я съездил в Италию , Чехословакию ,
Японию и дважды в Польшу. Я вытащил Аллу (шес­
тая жена. - В. Т) за кордон, а это чего-нибудь да
стоит. Была чудесная поездка в Японию, а два с лиш­
ним месяца в Польше так значительны, что об этом
213

стоило бы написать отдельно. Написаны два новых
сценария: "Дерсу Узала" , "Иван да Марья " и вторая
серия "Домбровского " , оживленного моим упор­
ством и счастливым явлением Богдана Порембы.
Опубликован сценарий "Октябрь-44" . < ... > *
. . . выражение из вышеприведенно го отрывка "оживленно го моим упорством" . Это проговорка.
Как раз упорство свое (пробивание книг, сценари­
ев, положительных рецензий, наконец, тех же "благ
международного туризма" ) Нагибин самым тщатель­
ным образом - от самого себя, ведь пишется все в
дневник, - скрывает. Отсюда и многочисленные
нестыковки: когда его вновь и вновь "травят и уби­
вают" , а в следующей записи он почему-то оказыва­
ется на коне. Характерна история с фильмом об
Имре Кальмане, не нужным ни венграм ( соотече­
ственникам композитора и постановщикам филь­
ма), ни вдове Кальмана, но позарез нужным сцена­
ристу Нагибину. Постановка фильма бьша не только
"оживлена" упорством писателя, но и дожата им же.
Конечно, читая "Дневник" , нельзя упускать из
виду то, что все мало-мальски "печабельное" Н аги­
бин изымал из него и публиковал по мере написа­
ния . То есть все оптимистическое, жизнеутверж­
дающее, человеко- и природолюбивое и так далее.
Отсюда и явный перекос в сторону "чернухи " в са­
мом "Дневнике" . Да ведь и впрямь не в советской
же печати застойных лет публиковать такие, на­
пример, миниатюры: "Девчонка жила с собствен­
ным отцом; ей интересно было, как он себя при
этом ведет. Когда он, сделав свое дело, но не в дочь,
* Единственная купюра в книге В. Топорова (ред. ).
214

а в тряпочку, поднялся, то сказал: "Видишь, как папа
о тебе заботится. Не то что твои испорченные
мальчишки "" . И не для "Знамени'', пусть и опубли­
ковавшего "роскошную" статью о писателе, пред­
назначались такие строки, восходящие, положим ,
к Андрею Амальрику, скорее всего, н е читанному:
"У нас идет естественный отбор навыворот: вы­
живают самые бездарные, никчемные, вонючие,
неумелые и бездушные, гибнут самые сильные, ода­
ренные, умные, заряженные на свежую и творя­
щую жизнь. Все дело в том, что это не естествен­
ный, а искусственный отбор, хотя внешние формы
его порой стихийны " . Все так; здесь уместно даже
- эксперимента ради - ненадолго забыть о том, с
каким моральным и прочим комфортом обустро­
ился в жизни сам писатель; но понятно и другое:
компендиум забракованных цензурой (пусть и внут­
ренней) мыслей, наблюдений, зарисовок, размыш­
лений и, главным образом, сетований никак не
вправе представительствовать за художника слова,
изъятые выжимки в своей совокупности оказыва­
ются явно не равны его личности ; человек, каким
был Нагибин, и чудовище, каким он представлен в
собственном дневнике, - это разные люди. Или все­
таки один и тот же? А если нет, то стоило ли пре­
вращать дневник в "Дневник" , отдавая его в печать?
Ответ на этот вопрос - и на многие другие воз­
никающие при чтении "Дневника" вопросы - сто­
ит поискать в поздней прозе писателя. Но сначала
несколько итоговых соображений по поводу ( не
автора, а) героя "Дневника" - заглавного и един­
ственного персонажа так и не написанного сати­
рического романа.
215

Этот человек болезненно мнителен, мнительно
тщеславен и тщеславно одинок. Людей он за редчай­
шими (да и то временными, так сказать, скоропор­
тящимися) исключениями ненавидит. Талантливо
подмечая в каждом любой изъян: физического, пси­
хологического, нравственного, творческого, нако­
нец, свойства. Люди - все люди - виноваты в глав­
ном: ему недодано и постоянно недодается.
Ненавидя людей (и любя себя) , этот человек по­
настоящему ценит две вещи: жизн ь и творчество.
Жизнь - пьянка, охота, драка, соитие, имуществен­
ное приобретение или "халявное" путешествие восп ринимается им не как "грабастанье" (каковым
его дела и стремления, по сути дела, и являются) ,
н о как "получение причитающегося по праву" , при­
чем, как п оказано выше, с усушкой и утруской, ко­
торые не перестают героя "Дневника" бесить. На
современном сленге можно было бы сказать: это
герой "Дневника" (повторяю, э то не Нагибин или
не весь Нагибин, а значит, и не совсем Нагибин)
все время - с сороковых роковых по девяностые
включительно - п ытается "включить счетчик" жиз­
ни. Более того - включает, только "навар" неизмен­
но оказывается (или кажется) ме н ьше назначенно­
го (сговоренного).
О творчестве разговор особый.
Но сначала еще один - связанный с самооценкой
- эп изод. На нем, кстати, "Дневник" и заканчива­
ется (запись от 13 декабря 1 986 г.) .
"Недавно был у меня творческий вечер в Доме
архитекторов. Я читал из своей статьи о Мандель­
штаме. О его исходе и антисталинских стихах. Ухо­
дя с эстрады, я буквально на минуту забыл рукопис ь
216

на столике, за которым сидел, а когда спохватился,
ее уже прибрал к рукам местный стукачишка. Ско­
рее всего, сам директор Дома. Мне, кстати, подали
записку: какой журнал собирается печатать эту ста­
тью? Из ложной щепетил:ьности я не назвал "Смену",
где статья идет, а уклончиво ответил: вот выйдет,
тогда узнаете. Бдительные люди сразу решили, что
статья - "подпольная". Хорошо это вяжется с при­
зывами учиться жить при демократии. До чего же
испорченный, безнадежно испорченный народ! " "
Итак, это последняя запись в отданной самим ав­
тором в печать рукописи "Дневника". И, кстати , ее
полностью приводит в прочувствованном, чтобы не
сказать - восторженном послесловии и здатель
"Дневника". Испорченный, безнадежно испорчен­
ный народ - это мы с вами, понимаемые как русские
(советские) люди, как "публика" или, точнее, как
"читающая публика" , - то есть та категория граж­
дан и жителей страны, которую Юрий Нагибин и
обслуживал своим творчеством, своим талантом,
своим, страшно сказать, вдохновением на протяже­
нии полувека. Хотя, конечно, в качестве заключи­
тельного пассажа всей книги сказанное следует вос­
п р и ни мать макс имально расширительно. М ы
(народ) испорчены, причем испорчены безнадеж­
но (стоит ли такому народу служить, с одной сторо­
ны, но другого народа у меня для вас нет, не правда
ли, с другой) , а он, писатель, в белом фраке на бе­
лом коне. А что, собственно, происходит в приве­
денном отрывке? Нагибин читает эссе о Мандель­
штаме и Сталине (Мандельштам уже разрешен, уже
дана негласная, но внятная команда спускать всех
собак на Сталина, а главное, уже чувствуется - де217

кабрь 1 986-го, - куда дует ветер; предварительная
цензура еще не отменена, но нагибинское эссе уже
печатается в - не самом дерзком по тем временам журнале " Смена") , его спрашивают, где оно будет
напечатано , а он " из ложной щепетильности" (то
есть по-русски - то ли из трусости, то ли из суевер­
ного " чтобы нс сглазить") отказывается ответить
на заданный вопрос и обвиняет - в безнадежной
испорченности - народ , без ложной щепетильнос­
ти исключая из него себя самого. Классический
образец "двойного стандарта", самым искренним
и естественным образом перетекающего в двое­
мыслие!
"Как испохабился мир! Разве так выглядели
страны Европы, когда четверть века назад я стал
ездить за границу?"
"- Группу сократили, и вас , как не имеющего от­
ношения к ССОДу, отвели .
Группу сократили только на меня, но я-то как раз
имею прямое отношение к ССОДу, в отличие от
прочно оставшегося в группе Холендро (вопрос на
засыпку: включит ли Нагибин косвенный донос на
Холендро в непременную жалобу, а если да , то как
быть с " не доносил"? - В. Т.). Я активный член Прав­
ления Общества СССР-Нигерия и всего лишь три
дня назад провел там литературный вечер для аф­
риканских студентов".
И еще один вопрос: африканские студенты - на­
род безнадежно испорченный или всего лишь
просто испорченный? . .
П ереходим к разговору о позднем творчестве
писателя - о том, что он сочинял и - теперь уже
беспрепятственно и бесцензурно - публиковал с
218

момента завершения работы над "Дневником " и
вплоть до предоставления его в издательство з а
десять дней до смерти. ПредваритеАьно зададим­
ся двумя вопросами: 1 ) достигнута ли здесь - в по­
вестях "Любовь вождей" , "Тьма в конце туннеля" и
"Моя золотая теща" - искусственно нарушенная в
"Д невнике " (методом и з влечения и печатания
"проходимых'' его фрагментов) целостность и ка­
кое место суждено занять этим произведениям в
отечественной литературе? Отдельно оговорив,
что наличие яркого творческого дара у покойного
Юрия Нагибина не может быть оспорено даже са­
мыми оголтелыми злопыхателями (в число кото­
рых автор данной статьи, хочется верить, не вхо­
дит) и что его политические воззрения последнего
десятилетия (приверженность идеалам демокра­
тии " апрелевского " розлива - от умеренной радос­
ти по поводу "воз вращенной литературы" до безу­
держного ликования по случаю расстрела Белого
дома) иррелевантны: нормальная интеллигент­
ская каша в голове, сумбур вместо музыки, пони­
маемой как музыка мысли, нравственный реляти­
визм и все в том же духе. Политические взгляды
Нагибина совпадали процентов на сто с политичес­
кими взглядами, скажем, Анатолия Приставкина
или Валентина Оскоцкого, н о писатель при жиз­
ни, бесспорно, полез бы в драку, услышав такое
сравнение. Причислявший себя к духовной элите
и - не особенно таясь - воспринимавший себя в ка­
честве сверхчеловека, Юрий Нагибин придерживал­
r,я демакраmи'Ческих убеждений - и одно это доказыва­
ет, что тут он чего-то недодумал (или не захотел
додумать) , а следовательно, его политические
219

взгляды - пусть и последовательно прослеживае­
мые в поздних произведениях - иррелевантны. И
даже ненавис'Гь к тиранам ( как и ненависть к анти­
семитам, мирно уживавшаяся в его душе с бытовой
и интеллектуальной юдофобией) - это всего лишь
частное проявление человеконенавистничества
как универсального подхода к окружающим: тира­
ны плохи не тем, что они тираны, а тем, что они
" безнадежно испорчены" - как и весь народ.
В оттепельные и застойные годы у Юрия Нагиби­
на были две, существовавшие практически парал­
лельно, литературные репутации: удачливого и
чрезвычайно плодовитого киносценариста (этим
обеспечивалось качество жизни) и тонкого лири­
ческого писателя, с годами все более и более тяго­
тевшего к историко-литературным и культурологи­
ческим с южетам (этим обеспечивалась любовь
безнадежно испорченной публики, о существова­
нии с ценаристов, как правило, даже не догадываю­
щейся). Кулуарной славы - кроме пьяно-разводно­
драчливо-скандальной - у него не было. (Парадокс?
Но не столь уж редкий: тихий питерский писатель­
природолюб однажды взял да и зарезал соседа по
столику в столовой Дома творчества.) Потом был
рассказ "Терпение", вокруг которого пошли споры.
Сейчас, задним числом, понимаешь , что в этом рас­
сказе (про калек с острова Валаам) писатель впер­
вые дал волю своей мизантропии, для начала замас­
кировав ее под сострадание к ближнему.
Повесть "Любовь вождей" (строго говоря, "По­
весть о том, как не ссорились Иван Сергеевич с
Иваном Афанасьевичем" и примыкающие к ней
рассказы, замкнутые на один сюжет и в итоге вы220

шедшие сборником "Любовь вождей ") приходила
к читателю достаточно прихотливо, осторожно
или, как сформулировал бы сам писатель, нс без
ложной щепетильности. Сперва (в перестроив­
шемся " Огоньке" ) бьш напечатан рассказ "Афана­
сьич" - о подручном палаче министра Щелокова,
якобы порешившем сперва (по заданию министра
и его супруги) знаменитую актрису, долгие годы
отсидевшую в сталинском лагере (прототип поня­
тен), а затем - уже по собственной инициативе - и
самое супругу могущественного министра. Рассказ
при всей своей тогдашней (антибрежневской)
конъюнктурности был психологически и тексту­
ально добротен. Составляя и предваряя собствен­
ным предисловием сборник детективов в издатель­
стве " Молодая гвардия " , я не без удовольствия
включил туда "Афанасьича" . Человек более любо­
пытный (или более ухватистый) на моем месте
непременно воспользовался бы этой историей
для личного знакомства со знаменитым Нагиби­
ным, но мне как-то "было в лом" . Не противно (тог­
да для подобного подхода не было никаких осно­
ван ий ) , не безразл и ч н о , а именно " в л о м " .
Писатель пописывает, читатель почитывает. Я по­
читывал Нагибина и даже ухитрился переиздать
один из его рассказов.
Но уже следующий рассказ "Последняя любовь"
- про умирающего Брежнева, который совокупля­
ется с медсестрой при помощи чужого тела, - по­
разил и оттолкнул меня интеллектуальной, да и
моральной разнузданностью. И, конечно, теперь
уже шибающей в нос конъюнктурой. Последовали
рассказы про Берия (он руками Сергеича, который
221

поздн ее всплывет в повести, убивал использован­
ных им девочек, если они оказывались н е девствен­
н ицами ) , про Стали на (он, употребляя балеринку,
о н а н ировал в то же самое время на фотографию
Гитлера) , про самого Гитлера (у которого и вовсе
н е оказалось мужских достоинств) .. . Справедли­
вости ради следует отметить, что в ту же серию по­
пал прелестн ый рассказ " Интернационалист" - о
писателе-почвеннике, одержимом маниакальнuй
юдофобией . И о заразительности, чтобы не сказать
- заразности этой ман ии. Прибыв вслед за поч­
вен ником в Финляндию, Нагибин обнаруживает,
что писатели Суоми обвиняют друг друга в (пого­
ловной) принадлежности к " малому народу". А сам
почвенник, срывая похмельную злобу на другом
почвенн ике, внушает тому, что он - коренной си­
биряк - никакой не русский, а чукча. За прозрач­
н ыми псевдонимами угадывались Василий Белов
и Валентин Распутин, но главное, это было хоро­
шо - со сбалансированной (а потому и убийствен­
ной) иронией - н аписано. И настораживала в рас­
сказе лишь последняя фраза:
"Н едалек и неизбежен этот (всесоюзного холо­
коста. В. Т.) ден ь , залогом тому - интернациона­
лист Морошкин, прошедший на парламентских вы­
борах по списку ЦК".
Внимательный читатель "Дн евника" Нагибина
н е может н е заметить удивительной способнос­
ти этого человека завидовать кому угодно и из-за
чего угодн о. Не раз и н е два скиозит в "Дневнике"
даже мотив зависти к умирающему: он (она) окру­
жен( а) состраданием и заботой, а вот меня, по-на
стоящему несчастного, н икто н е любит, не жал е-

222

ст... Памятуя об этом , заключительный пассаж рас­
сказа "Интернационалист" можно списать на оби­
ду из-за того, что никому не вздумалось звать в пар­
л амент самого Нагибина. И на Съезде народных
депугатов СССР все места расхватали обнаглевшие
преторианцы! А памфлет (чрез вычайно, повто­
ряю, остроумный) против Василия Белова вырос
уже из этой обиды.
В завершающей цикл "Повести о том, как... " смрад
стоит уже труднопереносимый. Скаж ем, академика
Шафаревича (здесь он назван Запасевичем) сперва
возят мордой по столу за антисемитизм, а в заклю­
чение объявляют замаскированным евреем. Двое
палачей - подручные, соответственно, Берия и
Щелокова - Сергеич и Афанасьич, оказавшись не у
дел, вливаются в народно-патриотическое движе­
ние, а заодно уж и приканчивают едва не изобли­
чившего их интеллигента-демократа. Дело заканчи­
вается апофеозом в аду, где Стал ин, наконец-то
милуясь с Гитлером, обсуждает с ним перспективы
Горбачева с Полозковым и переименования КПРФ
в национал-социалистическую или национал-комму­
нистическую партию. На этом "капризно" настаи­
вает Гитлер.
"- Ты этого хочешь? - Сталин пощекотал ему шею
усами. Я дам указание. А тепер ь помолчи , бал а­
болка".
Откровенный художественный и моральный
крах: змея, жалящая себя в хвост. В некоторое
оправдание или хотя бы объя снение данного про­
вала стоит отметить как отсугствие сатирических
произведений во всей советской литературе (по­
сле Ильфа с Петровым и Булгакова вплоть до Гр<•·
-

223

нина и Злобина уже в перестройку) , так и беспо­
мощность (мягко говоря) сатиры перестроечного
и постперестроечного периода. Почему так проис­
ходит, понятно : изолгавшиеся или хотя бы ( ! ) уме­
ренно ( ! ) лгавшие люди, даже встав с головы на
ноги (правда, строго говоря, дело обстоит прямо
наоборот), не годятся в моралисты, а сатирик всегда моралист (а если даже имморалист, то при­
держивается морали всеобщего отрицания); нрав­
ственный релятивизм с литературной сатирой не­
совместим в принципе; единственная достойная
сатира последних десятилетий - некоторые глав­
ки солженицынского романа "В круге первом " замешена на морали "жить не по лжи " . То есть уди­
вителен не провал повести "Любовь вождей " , а сам
факт ее написания. И, естественно, творческую и
нравственную несостоятельность собственного
замысла писатель пытается возместить (тоже,
впрочем, конъюнктурными) сексуальными вывер­
тами сиятельных персонажей - и, опять-таки, терпит творческое фиаско и в этом плане. "Наги­
бин сошел с ума, - подумал я, читая повесть. И
главное, он кончился как писатель ... " Я ошибался.
Я о шибался - и повести "Тьма в конце туннеля "
и "Моя золотая теща" , будучи в определенных от­
ношениях еще отвратительней, чем "Любовь вож­
дей" и самые распоясанные страницы "Дневника" ,
в творческом плане являются едва ли не шедевра­
ми. А может быть, черт его знает, и шедеврами. Во
всяком случае, это замечательная русская проза и хотя бы поэтому явный и неоспоримый "мандат"
Н агибина на все высокое, что он пишет, а главное,
думает о себе в "Дневнике" . Последнее уточнение
-

224

необходимо, потому что, даже исповедуясь, писа­
тель (любой писатель) волей-неволей лукавит.
Обе повести имеют автобиографический харак­
тер. Материал, вошедший в них, скорее всего, так
же в той или иной мере "изъят" из дневника, одна­
ко он, разумеется, подвергся переработке по зако­
нам художественной литературы, причем степень
переплавки "правды в поэзию" остается загадоч­
ной. Понятно, что герой повестей писатель Калу­
гин и их автор писатель Нагибин - это не одно
лицо, но оба они, однако же, одним из браков
оказываются женаты на некоей Гелле - и если в
"Дневнике " это однозначно Белла Ахмадулина, то
в повестях (точнее, в одной из них) она должна
восприниматься как литературный персонаж.
Другим браком писатель был женат на дочери ди­
ректора знаменитого автозавода (и министра) Ли­
хачева , его герой женится на дочери директора за­
вода мотоциклов и тоже министра Звягинцева.
Поскольку сюжет в повести "Моя золотая теща"
строится вокруг с облазнения зятем-писателем суп­
руги министра, вопрос об идентичности литера­
турных персонажей и их прототипов и об аутен­
тичности опис ываемых ситуаций и меет
определенное значение. И еще острей оказывает­
ся проблема " поэзии и правды" применительно к
повести "Тьма в конце туннеля".
Повесть посвящена роковой теме (в той мере, в
какой конкретной теме может быть посвящено
автобиографическое произведение) - русско-ев­
рейской или, если угодно, еврейско-русской. С пер­
вых школьных лет (в конце двадцатых) герой по­
вести будущий писател ь Калугин разрыв ается
15-3293

225

между чинным времяпрепровождением "хороших
мальчиков из хороших еврейских семей" и буйны­
ми забавами дворовых ребят - футболом, орлянкой
и прочим. Дворовые хулиганы нравятся ему куда
больше (хотя на свой лад нравятся и "хорошие
мальчики" ) , беда, однако, в том, что и сам Калугин
из "хорошей еврейской семьи", и друзья родителей
- писатели, музыканты, актеры - сплошь евреи.
Правда, мать Калугина - барыня из "бывших" - не
придает значения подобным пустякам.
До поры до времени даже не подозревает о соб­
ственном (полу-) еврействе и сам Калугин со сво­
им злосчастным отчеством (самого Нагибина зва­
ли Юрием Марковичем ) . Но вот, почувствовав
юную прыть, начинает он колошматить одного за
другим представителей местной шпаны и тут же
нарывается на презрительное: "Ты чего развоевал­
ся, жид?" И сразу же пасует - перед сплоченной
собственным нееврейством ватагой.
Впоследствии Калугин переживает свое еврей­
ство то более, то менее остро. В доме у министра
его за еврея почему-то не держат, зато на подруге­
еврейке жениться оп категорически отказыва­
ется: хватит с меня, мол, и того креста, который
приходится нести самому. В литературе? .. Ну да там
все евреи -даже в годы гонений на "безродных кос­
мополитов" продолжающие сводить друг с друж­
кой личные счеты. В быту? . . Нет, пе ощущает оп применительно к себе - антисемитизма и в быту;
напротив, позволяет себе выражения типа "старый
гнусный еврей", а то и похлестче. Но остро про­
чувствованная и пережитая в детстве ущербность
никуда не девается и - так ему кажется, да так оно,
226

конечно, и есть - накладывает отпечаток и на бы­
товое поведение, и на гражданское (или, вернее,
на отсутствие такового) , и на творчество...
Читателю может показаться, будто я пересказы­
ваю "Исповедь еврея" питерского писателя Алек­
сандра Мелихова. Сходство, разумеется, есть: та­
кое же, как между пал ьцем и мужским детородным
органом, причем пальчик (не столько шаловли­
вый, сколько ковыряющийся в носу) принадлежит
Мелихову. Как раз в сравнении "Исповеди еврея " ,
представляющей собой дюжин но талантливое про­
изведение дюжинно тал антливого писателя, с
"Тьмой в конце туннеля" наглядно проступает под­
линный масштаб нагибинского дарования, пусть и
не сумевшего реализоваться в полной мере:
"Антисемитизм приносили из дома, как бутер­
брод с колбасой. В школе нас до отвал а пичкали
дружбой народов. Однажды меня заставили уча­
ствовать в праздничном представлении, посвящен­
ном угнетенным народам. Я должен был изобра­
жать индейца. <."> Мы принялись скандировать
ужасные вирши о страданиях обитателей резерва­
ций, и я заметил, что на реснице Боброва повисла
слеза. Почему он может так искренне и глубоко
сочувствовать дал еким краснокожим братьям , но
не чувствует и тени сострадания к более близким
территориально бледнолицым братьям, которым
тоже приходится несладко?"
Конечно, Нагибин не был бы Нагибиным (или ,
допустим, Калугиным) , если бы тут же не пожалел
и не оплакал себя и в этой - еврейской - ипостаси:
"И еще мне хотелось понять, почему другие ев­
рейские мальчики, а наш класс уступал разве что
1 5*

227

синагоге по чистоте неарийской крови, живут при­
певаючи, их никто не преследует, не шпыняет, и
если Агапеша порой напоминает о Бердичеве или
Жмеринке, то как рачительный городовой для
порядка, а на меня все шишки валятся? Наверное,
все дело в том, что они смирились со своим поло­
жением, надели желтую повязку на рукав и обрели
в этом известную свободу. А я не надел повязки,
мешает другая моя половинка, пусть я никогда не
вспоминаю о ней, она не забывает меня. Самому
мне кажется, что я тих и незаметен, но это самооб­
ман. Я слишком заметен и на Агапешу с присными
действую как тряпка на быка. Повторялась дворо­
вая история, и не было выхода... "
Любопытно, что всегдашний "плач над собой",
обретая в повести пусть и утрированную, но все же
естественную мотивацию, волшебным образом
облагораживается сам и преображает фактуру по­
вествования, превращая ее в прозу высокой про­
бы. Однако сюжет повести уготавливает нам то ли
документально-биографический, то ли морально­
этический сюрприз.
Начинающему писателю пора получать паспорт.
Материнская фамилия почему-то не годится. От­
цовская тоже - она еврейская. Фамилия нынешне­
го отчима не подходит, потому что в семье нс дол­
жно быть двух писателей-однофамильцев. Мать с
улыбкой предлагает юноше записаться Калугиным.
И уже в зрелом возрасте (после тридцати) узна­
ет он о том, что это фамилия его подлинного отца
- мелкопоместного дворянина, расстрелянного
красными на исходе Гражданской, и, следователь­
но, еврейское отчество - и клеймо еврейства - он,
228

дворянин Калугин , носит не по праву и издеватель­
ствам подвергается (если подвергается) понапрас­
ну. А много позже, уже после смерти матери на ис­
ходе семидесятых , находит своей, сказали б ы
горе-патриоты, стопроцентной русскости докумен­
тальное подтверждение ...
Тридцатилетний Калугин реагирует на раскры­
тие (лично для него) тайны своего происхождения
с облегчением, правда, своеобразным. Он прини­
мается пить (но запивал он то и дело и раньше) , он
начинает драться и буянить в ЦДЛ (как когда-то ,
пока его не осадили словечком "жид" , в родном
дворе и в школе) , но главное , он ощущает внутрен­
нюю цельность, отсутствием которой до сих пор
тяготился. Правда, и это тоже необходимо отме­
тить, по-прежнему ненавидит и презирает антисе­
митов , уже не будучи лично задетым их подходом
(или подходами) к роковому вопросу. А на исходе
восьмидесятых писатель Нагибин, напомню, при­
нимается возражать черносотенцам на их языке и,
главное , на их уровне ... Но речь в повести идет о
писателе Калугине - и мы вправе задаться вопро­
сом , разыгралась ли подобная история с Нагиби­
ным в жизни или имела место только в его твор­
ческой фантазии. Вероятность и того, и другого
представляется одинаковой. Важней, однако, дру­
гое - душевная раздвоенность, которой, строго го­
воря, и посвящена повесть, присуща, как правило,
как раз "полукровкам": выбор, который за Нагиби­
на сделала судьба (или который волевым творчес­
ким усилием сделал он сам) , этой раздвоенности
устранить не смог. А повесть получилась замеча­
тельная.
229

Материал, на котором написана повесть "Тьма в
конце туннеля" , в "Дневнике" отражен лишь опо­
средованно (хотя, возможно, он был изъят оттуда).
То же самое - но не в той же мере - относится к
материалу, на котором написана повесть "Моя зо­
л отая теща" . Потому что если конкретная тема ее
- влюбленность в жену министра, ухаживание, ро­
ман со своеобразными, сугубо натуралистически­
ми, подробностями - в "Дневнике" даже не наме­
чена, то общий грубо мужской - вирильный - дух
присущ обоим произведениям - автобиографичес­
кому и художественному. Сексуальность писателя
трудно отнести к одному из известных в сексоло­
гии типов; она замешена на нарциссизме и, соче­
тая стремление овладеть " всем, что шевел ится" , со
способностью к высокой страсти (или высокому
любовному страданию, или, как минимум, к любов­
ному страданию, субъективно воспринимаемому
как высокое) , ближе всего, как ни странно, к пуш­
кинской. Разве что без присущей великому поэту
веселой удали и скабрезности. Нагибин и скабрез­
ничает на полном серьезе, чтобы не сказать над­
рыве. Вот его герой стоит над гробом "золотой
тещи" (это финальные строки повести):
"О на не уступила смерти ни грана своей живой
прелести. Стоящие у гроба были куда сильнее отме­
чены грядущим небытием, нежели она, уже ступив­
шая в него. О на, а не я, повинна в том кощунстве ,
которое сотворил у гробового входа мой спутник и
однолеток, почтив вставанием память усопшей".
А повесть опять-таки бл истательна. Редкостно
бл истательна на фоне анемичной - или омерзи­
тельной - эротики, выливающейся из-под пера у
230

отечественных борзописцев (особенно в послед­
ние годы, когда этого якобы требует рынок). И
можно понять автора этих двух блистательных
повестей, когда он, возмущаясь, завидовал чужой
литературной славе и ужасался полупочтительно­
му-полупрезрительному отношению публики к соб­
ственным произведениям. То есть причина для
черной меланхолии у Нагибина все-таки была, а
напитавшим и напоившим ее человеконенавистни­
чеством он успел проникнуться еще смолоду.
На вопрос "иметь или не иметь"? Нагибин одно­
значно отвечал: "Иметь". На вопрос "быть или
иметь" отвечал: "И иметь, и быть" ("жить, а не
тлеть") . Он, упиваясь, овладевал жизнью и, овла­
девая, упивался собою. Получалась разомкнутая
геометрическая фигура, в рамки которой не вме­
щались ни подлинная литература, ни подлинная
жизнь, ни подлинное бессмертие. Зато вполне впи­
сьшалас ь гибель - отсюда и многодесятилетний
надрывный и непрерывный плач над собой (по
себе). Отсюда и неизбывное ощущение, будто тебе
недодали.
Юноша из хорошей литературной семьи, обла­
дающий блистательными задатками и неуемной
тягой вкусить вес радости бытия, Юрий Нагибин
умел смолоду уравновешивать проблемы "духов­
ного верха" и "телесного низа" нс в плане самоо­
граничения (к каковому призывал писателей Гете) ,
но, наоборот, ставя перед собой высочайшие твор­
ческие задачи; " ревнуя" к Гамсуну, а вовсе не к како­
му-нибудь Эмилю Брагинскому, с которым его в те
годы (к его великой досаде) сравнивали. Позднее,
однако, "телесный низ" (пьянство, стремление и
231

умение жить на широкую ногу, необходимость ма­
териально подпитывать подобный стиль жизни
откровенным и осатанелым ремесленничеством)
расцвел махровым цветом, тогда как восхождение
на Эверест литературы (и литературной славы)
оказал ось подменено союзписательской и цэдээль­
ской суетой. Осталась обида (плач над собой) ,
осталась злость чуть ли не ко всем на свете, оста­
лась потаенная (лишь на страницах дневника) не­
нависть к советской власти и - шире - к советской
жизни, на которые писатель с омерзением перело­
жил ответственность за свою творческую несосто­
ятельность (несостоятельность, в которой он,
впрочем, никоим образом не пожелал себе самому
признаться) . Да и несостоятельности на самом
деле не было: Нагибин - при всех своих задатках не состоялся как большой писатель, но как боль­
шой советский писатель он состоялся несомненно.
Остал ась и ненависть к жизни - обманувшей и
недодавшей хотя бы в силу собственной конечнос­
ти. И все это в совокупности обеспечило и твор­
ческий взлет-падение в двух последних повестях,
и моральное саморазоблачение-самооговор "Днев­
ника" . Жизнь, как всякая жизнь, сумела обеспечить
лишь одно-единственное - смерть. Но примени­
тельно к Юрию Нагиб и ну - да и ему самому, несом­
ненно, пришлось бы по вкусу - уместней употре­
бить слово гибель.

Август 1996

"Ж Е Н А, Т Ы Д Е ВУШ К О Й СЛ Ы Л А
И Н СТИТУТ Л ИТ Е РАТУ Р Н О ГО В Д О В СТ В А
• • • "

"

... ты близкая спугница большого русско­

го творчества, лирического в годы социа­
листического строительства,

внутренне
"
страшно на него похожая, - сестра его .

Б. Пасrпернак.
Из 1тсъма " 3. Н. Нейгауз-Пасrпернак.
14мая 1 931 г.

В августе 1 987 года я впервые на законном осно­
вании (контрабандой доводилось проникать туда
и раньше) попал на писательский пляж в Коктебе­
ле, тщательно тогда охранявшийся и полномасш­
табно привилегированный. С только что обретен­
ным по этому поводу душевным равновесием
огляделся по сторонам и огорчился увиденному:
правда, перелезая через навес, в двух, а то и в од­
ной полоске полупрозрачной материи, с "тnлстым"
журналом в одной руке и пачкой импортных сига­
рет в другой, на пляж сигали юные, стройные,
иногда прелестные и непремен но очкастые люби­
тельницы изящной словесности, но писательские
жены ... писательские жены, все без исключения,
были не просто некрасивы , но откровенно безоб­
разны, хотя и разнообразно безобразны, да про­
стится мне этот каламбур . . . "Почему же советские
писатели женятся исключительно на уродинах?" уныло подумал я. И тут же пришел ответ: нет, вов­
се не на уродинах они женятся_ Просто человек,
женившийся на уродине, быстрее становится со­
ветским писателем .. _
16-3293

233

Некоторые писательские вдовы, правда, от семи­
десяти и старше, - сохраняли и в расхристанном
виде следы былой красоты. Так что установленная
закономерность явно относилась лишь к позднс­
советским - или, вернее, послесталинским - деся­
тилетиям. Просматривалась здесь какая-то "тонкая
властительная связь" с террором, тем более что на
большинстве нежащихся на пляже писательских
дам (они, впрочем, не столько нежились, сколько
защищали свои прерогативы, следя за " нслегалка­
ми" и требуя у смотрителя изгонять тех из святи­
лища по мере пенетрации) жениться можно было
разве что по приговору "тройки " .
Жены и вдовы советских писателей увесистых
мемуаров, правда, нс пишут. Или, во всяком случае,
нс писали до самых последних лет, когда на голову
встало и все остальное. Сочинение мемуаров да и
сам статус литературной вдовы - такое оставляли
ж енам, покидая сей мир, писатели не советские, а,
согласно остроте, приписанной Сергеем Давлато­
вым Анатолию Найману, - антисоветские.
Если отвлечься от Лили Брик с ее своеобразны­
ми ресурсами, мотивациями и апелляциями , то
славу первой вдовы литературного королевства по
праву делят третья жена Михаила Булгакова и един­
ственная Осипа Мандельштама. Они же обозначи­
ли контуры мифа противостояния - Вождю, сис­
теме, литературной среде, общей банальности и
рутинности бытия, не овеянного дыханием Гения,
- и создали как аналог храма - культовый литера­
турный салон , в случае Надежды Яковлевны с осо­
бо резким привкусом опасности и подполья. Со­
гласно новейшим подсчетам М. Л. Гаспарова, по
234

частоте появлений стихов на страницах " Правды "
в начале тридцатых первое место занимал Пастер­
нак, а второе - Мандельштам; Булгаков пламенно
и долгое время взаимно любил Стал ина, а "Белая
гвардия" сделана была, как и сам МХАТ, " государ­
ственной" - но что с того! Первые вдовы позаботи­
лись, чтоб ы нам запомнилось нечто прямо проти­
воположное... Да ведь и это не все. Дистиллировав
творческий дар и нравственную недосягаемость
покойн ых мужей , уловив тем сам ым " шум време­
ни", первы е вдов ы , каждая на свой лад, организо­
вали нечто вроде литературной эстафеты , которую
поклонник Фрейда непременно назвал б ы симво­
лическим соитием , предполагающим и острую
конкурентную борьбу за право - опять-таки симво­
лического, разумеется, - допуска на ложе. Это ока­
залось воистину гениальны м ноу-хау - по меньшей
мере, не уступающим литературному творчеству
мужей. И как б ыло тягаться с этим хотя б ы неза­
мысловаты м и конфузн ы м воспоминаниям Ольги
Ивинской (несколько смягченн ы м в вы пущенной
в России версии, но ведь б ыла задолго до того и
полная, "тамиздатская" ) ! Пастернак представал в
них не столько автором гениальной лирики, сколь­
ко простаком, эгоистичн ы м и едва ли не трусова­
тым: выдирал из собственных сборников посвяще­
ния арестованной возлюбленной ; сочинив "Свечу",
тут же обсуждал с "Ларой" возможности пристро­
ить ее в "Новый мир" ... Он б ыл не чета страждуще­
му герою Булгакову и героическому мученику Ман­
дельштаму. И даже если все сказанное вceJ.tu тремя
про всех троих было чистой правдой , правда первых
вдов работала на создание и упрочение мифа, а
"'
Iб

235

правда Ивинской (точно так же, как и правда Эммы
Герштейн в ее воспоминаниях о Мандельштаме,
опять-таки в их парижской, "тамиздатской" версии,
или Натальи Роскиной в мемуарах о Заболоцком)
- на его развенчание. Что и доказывает, что писа­
телю в России следует умереть рано, жить долго, а
главное - женип�ся с умом.
Помимо официальных и полуофициальных
"Лар", "Маргарит" и прочих "вдов поэта" имеется и
великое множество более или менее мимолетных
подруг, в той или иной степени претендующих на
вдовий статус. В юности автор этих строк встре­
чал немало пожилых дам и старых теток, утверж­
давших, будто они в свое время были возлюблен­
ными Есенина, причем каждая претендовала на
особое, чтобы не сказать уникальное место в его
жизни, каждая припасала для знатока и любителя платоническую, разумеется, - эстафетную палочку
"вдовы". А в музее-квартире Пушкина на Мойке ра­
ботала вахтерша, торопившаяся рассказать каждо­
му о своем когдатошнем романе с Маяковским. Да
какой же роман, если Маяковский был импотентом,
- смеялись над ней молодые нахалы. "Ничего себе
импотент, - возмущалась старенькая вахтерша. Пушка у него была во-от такая !" , - показывая рука­
ми, по-видимому, для большего правдоподобия, вну­
шительность "пушки"...
Борьба "вдов" (при наличии нескольких) хорошо
показана в одном из рассказов Андре Моруа: соб­
ственного мужа ("мужа" ) они при этом воспринима­
ют совершенно по-разному, что, впрочем, естествен­
но. Этот же рассказ наводит на мысль о том, что
институт литературного вдовства носит международ236

ный характер. Я и сам помню, как десять лет назад
визит к вдове Генриха Бёлля входил в обязательную
куль-rурную программу поездки по ФРГ. Вдова Бёл­
ля, правда, была писательницей и переводчицей. И
стала бы таковой, надо полагать, независимо от того,
вышла бы в молодости замуж за Бёлля или нет. Пи­
сательский брак (точнее, межписательский) - явле­
ние, распространенное в международном масштабе
и с институтом литера-rурного вдовства связанное
лишь опосредованно. И, допустим, "Курсив мой" это книга воспоминаний писательницы Нины Бер­
беровой, а вовсе не вдовы Владислава Ходасевича.
Да и о мемуарах Ирины Одоевцевой можно сказать
то же самое: слишком уж она бьша влюблена в себя и
в свое собственное творчество, чтобы возводить
"Жоржика" на пьедестал ...
У нас в Советии дело обстоит сплошь и рядом со­
вершенно иначе. Выйдя замуж за писателя - скорее
за действительного, чем за потенциального члена
Союза, - мало-мальски толковая женщина доволь­
но быстро начинает соображать, что сочинитель­
ство вообще-то дело нехитрое и - при наличии
определенных условий (которые как раз в результа­
те замужества и создаются) - прибьшыюе... Полагал
ли Андрей Вознесенский, увидев в Дубне женщину­
физика "Озу", влюбившись в нее, посвятив ей поэму
и женившись на ней, что пройдет какое-то время и собрание сочинений писательницы Зои Богуслав­
ской выйдет гигантским тиражом, а до собрания со­
чинений самого поэта дело так и не дойдет?..
Конечно, все это - дела давно минувших дней,
преданья седины советской. Но их-то - и дела, и
преданья - мы и рассматриваем; да ведь и что про237

ходит сегодня по ведомству литературы с большим
успехом, чем "бабьи звяки", иначе говоря, вдовьи
воспоминания и самостоятельные сочинения ?
В Индии, хороня знатного человека, предавали
вместе с ним огню его жен, наложниц, личных слуг
и любимых домашних животных. Конечно, такие
нравы не для нашего климата, хотя применитель­
но к литературе что-то в этом, согласитесь, есть" .
Вдова писателя - если она в годы брака рассмат­
ривала его творчество не как один из нехудших
способов зарабатывания денег и при том искрен­
не верила ( не обязательно восторженно верила) в
доброкачественность сочиненного для печати и " в
стол " , - похоронив мужа, становится хранительни­
цей его памяти, держательницей и при малейшем
удобном случае публикатором его литературного
наследия (именно литературного наследия, а вовсе
не личного архива, который, как правило, для по­
смертной публикации не предназначается) . Она
может преследовать при этом какие-то личные
цели ( финансовые и , отчасти, амбициозные) , но
смысл ее деятельности раскрывается все-таки как
служение. И примеров подобного служения, слава
Богу, великое множество. Скажем, будучи сама та­
лантливейшим ученым, Н. А. Жирмунская после
смерти му-жа, академика Жирмунского, и вплоть до
собственной гибели в дорожной катастрофе посвя­
щала все время и силы пробиванию, подготовке и
выпуску многотомных сочинений покойного ака­
демика. Столь же самоотверженно ведет себя и
вдова Федора Абрамова. Ш ироко издает стихи и
поэтические переводы мужа, Сергея Владимирови­
ча Петрова, его вдова Александра Петрова."
238

Любопытно, что все эти примеры - питерского
происхождения. Любопытно также, что институт
литературного вдовства, являющийся темой дан­
ной статьи и представляющий собой феномен пря­
мо противоположного свойства, в Питере не при­
жился. Последнее утверждение, правда, не вполне
точно. Рассуждая об институте литературного вдов­
ства, я не касался его учредительницы. Именно что
петербурженки, хоть и зародила она сей институт
в Ленинграде, а на Москву, где он расцвел, пере­
несла в ходе частых наездов туда. Да ведь и впрямь:
для того чтобы разработать, реал изовать и навя­
зать интеллигенции огромной страны парадок­
сальную - внешне ослепительную, внутренне ам­
бивалентную, а объективно - пагубную концепцию
литературного вдовства, дюжинным умом наших
первых вдов (даже при недюжинном злоязычии
одной из них) обладать было мало. Здесь понадо­
билась - и нашлась - вдова великая.
Я, понятно, имею в виду Анну Ахматову. Нет, не
гумилевской вдовой она была в своем - невыгова­
риваемом - статусе великой вдовы, и уж подавно
не шилейкинской. И эти, и многие другие имена
имеют к ее "вдовству" не большее отношение, чем
всякие Орловы-Потемкины (включая и оставших­
ся безымянными) к императорскому статусу Ека­
терины Великой. Атрибутика власти, элементы и
факторы правления - но не более. А и.мператорс­
?Сое достоинство и литературное вдовство легитими­
руются и сакрализуются по-другому.
Сказать, что Анна Андреевна ощущала и подава­
ла себя вдовой Пушкина, значит, выговорить по­
ловину правды. И Пушкина тоже. Конечно, и Пуш239

кина. Но и вдовой Блока - вопреки его явному без­
различию. Впрочем, вдовами Блока, да и Пушкина
ощущали себя с большими или меньшими основа­
ниями многие ( Марина Цветаева в том числе) ,
только у них ничего не вышло. Открытие Ахмато­
вой заключалось в том, чтобы осознать и объявить
себя вдовой всей русской литературы сразу !
Любопытен известный эпизод со "вставанием" и
с апокрифическим вопросом Сталина: "Кто орга­
низовал вставание?" Иосиф Виссарионович со сво­
ей дьявольской проницательностью, вероятно, и
здесь оказался прав: вставание, скорее всего, было
организовано. Технику "организации" легко мож­
но себе представить: "коллективная Лидия Корне­
евна" кому надо позвонила, кто-то прошелся по
рядам, кто-то молча подал пример, одним из пер­
вых поднявшись со стула, - а разработано все это
было, вероятно, самой Анной Андреевной, испод­
воль внушившей мысль о желательности вставания
конфидентам и конфиденткам. Мастерский ход,
который игрок гроссмейстерского класса Сталин
сразу же разгадал. И ответил памятным, слишком
памятным контрударом. Актуальность, однако, со­
храняет иной аспект "вставания": а почему, соб­
ственно говоря, поднялся на ноги весь зал? Поче­
му царские почести далеко не столь популярной на
тот момент как поэт Ахматовой (куда ей было в
этом плане хотя бы до Ольги Берггольц! ) воздала
трусоватая, холуйская и невежественная союзпи­
сательская масса? Ответ напрашивается сам: в ее
лице з ал приветствовал вдову русской литературы.
Еще раз представим себе: Блок и Есенин полуза­
прещены и забыты, о Гумилеве и говорить нечего,
240

Мандельштам, Клюев, множество других уничто­
жены, Маяковский превращен в памятник, Цвета­
еву не читали и знатоки, об иных предшественни­
ках и вовсе никто не слышал, символизм и акмеизм
- ругательства, миф о Серебряном веке еще не за­
родился (или не возобновлен), сама Ахматова вос­
принимается разве что как лирическая героиня
"Четок" ("Все мы бражники здесь, блудницы ... " это чуть спустя и обыграет в своем глумлении Жда­
нов) , - а перед ней писательский зал встает. Вдову
приветствует он, а не поэта, сомнений тут быть не
может. А чью вдову - о том сказано выше.
Восторженные придыхания и экстатические воп­
ли, которыми на протяжении десятилетий сопро­
вождалось едва ли не каждое упоминание имени
Ахматовой, разумеется , не способствуют осмы­
сленному разговору о ней, о ее творчестве и месте
в истории литературы, определяемом не только ее
поэтическими достижениями, при всей их значи­
тельности, но и задуманной, под себя написанной
и на протяжении всей жизни с блеском сыгранной
ролью великой вдовы. И, забегая вперед, отмечу,
что поэтическая "повинная" Ахматовой - при всей
ее шутливости ("Я научила женщин говорить") является в некотором роде приуменьшением соб­
ственных заслуг: Ахматова научила женщин не
только "говорить" (то есть писать стихи в форме
лирического дневника) , она преподала им блестя­
щий урок поведения в статусе литературной вдо­
вы. Великой вдовы, в ее собственном случае.
Лишь в самые последние годы предприняты по­
пытки заговорить об Ахматовой объективно. Я
имею в виду прежде всего статью Александра Жол24 1

ковского, в которой на примере Ахматовой и ее
судьбы с привлечением широкого документально­
го материала развит тезис: диктату сталинизма и
лично Сталина может более или менее успешно
противостоять (а значит, на свой лад адаптировать­
ся к режиму со всеми его ужасами и мерзостями)
только человек сходного со Сталиным личностно­
го типа, то есть не чуждающийся ни в жизни, ни в
профессиональной деятельности сталинских мето­
дов, включая репрессивные, хотя, разумеется, на
собственном - чаще всего символическом - уров­
не. Кстати говоря, то же самое на совершенно
ином материале показал в давнем (и долгое время
остававшемся ненапечатанным из-за противодей­
ствия семьи прототипа главного героя) романе
" Новое назначение" Александр Бек. С яростным
возмущением ахматовских фанатов (иначе, увы , не
назовешь) довелось столкнуться всем, кто загово­
рил об Ахматовой, не вставая на цыпочки и не опус­
каясь на четвереньки. (Доходит до курьеза: Анато­
л и й Найман на страницах журнала "Октябрь"
назвал автора этих строк, американского профес­
сора Жолковского, а заодно и покойную Н. Я. Ман­
дельштам "злыми мальчиками". Вероятно, себя са­
мого Найман считает "доброй девочкой" ... )
Важно подчеркнуть, что никакого антиахматов­
ства нет и в помине: никто не преследует цель раз­
венчания, никто не ставит под сомнение заслу­
женность ахматовской славы и законност ь ее
нынешнего места в истории литературы столетия.
Нет, речь идет лишь о том, чтобы проанализировать
природу этой славы и при'ЧU'Н'Ы достигнутого ею по­
ложения, не сводя ни то ни другое к одному лишь
242

поэтическому дару - бесспорно круп ному, но в пан­
теоне отечественной словесности отнюдь не уни­
кальному. Сто п оэтесс Серебряного века насчи­
тали недавно составители одноименной антологии,
и хотя на поверку три из них оказались мужчинами
(Валерий Брюсов, совсем юные тогда Эдуард Баг­
рицкий и Михаил Слонимский) , но и среди остав­
шихся 97-ми были таланты, яркие несоразмерно
своей относительной безвестности. И здесь хочет­
ся отчасти оспорить, а отчасти развить мысль Жол­
ковского: как внушающий людям ужас и восхищение
дес потизм Сталина зиждился не только на деспоти­
ческом характере и реальном всемогуществе вож­
дя , но и на восприятии его в качестве восстанови­
теля Империи (а значит, и легитимного наследника
государей) , так и Ахматову боготворили не только
потому, что ей хотелось , чтобы ее боготворили, но
потому, что считали ее наследницей и правопреем­
ницей русской литературы. А поскольку русская
литература закончилась и наступила советская, Ах­
матову волей-неволей считали вдовой русской литера­
туръt, перенося естественное обожание и п рекло­
нение с покойного "мужа" на здравствующую "вдову"
(метод "переноса" чувства с одного объекта на дру­
гой широко практиковался советскими психоанали­
тиками и педологами в двадцатые годы - как раз
тогда начинал разрабатываться и институт литера­
турного вдовства) .
Метод "переноса" срабатывал - и не только в слу­
чае с Ахматовой - сразу на нескольких уровнях.
Любя покойного мужа (как писателя) , люби , а луч­
ше боготвори вдову: так п реклоняются католики
перед Папой - наместником Бога на земле, непо243

грешимым уже в силу этого наместничества. Бо­
готворя вдову, воспринимай каждое ее слово как
проявление высшей мудрости, как завет. А уж она
научит тебя адресной любви - к покойному мужу и
к тем из его друзей , которые нравились ей самой ,
равно как и адресной ненависти - к его ( но и к соб­
ственным) недругам и обидчикам. Оказавшись в
салоне ( а расширительно - в духовно-музейном
пространстве, созданном вдовой) , ты воспринима­
ешь ее и как хранительницу, и как эксп·онат одно­
временно - отсюда и зыбкое ощущение , которое
мы чаще всего склонны интерпретировать как свя­
тость. Тем более что и тебя самого вводят в круг
посвященных и допускают к святому причастию (а
где-то вдали таинственно мерцает и эстафетная
палочка) ... Все это многократно описано мемуари­
стами , чаще всего не осознающими, что именно
они описывают, - достаточно вспомнить трехтом­
ные записки все той же Лидии Чуковской.
Обычная ( нормальная) писательская вдова даже
в естественном стремлении идеализировать мужа
- нет-нет да и расскажет о нем что-нибудь полупо­
стыдное. К примеру, недавно опубликованы чест­
ные и отрадно лаконичные дневники покойной
уже вдовы драматурга Штейна. В годы перестрой­
ки знаменитый драматург преклонного возраста
начинает сочинять пьесу о Бунине. Название при­
ходит хорошее - "Господин из России", да и вооб­
ще работа кипит... Но вот, констатирует супруга,
драматург знакомится со злобными высказывани­
ями Ивана Алексеевича по адресу Ленина и , воз­
мущенный, откладывает пьесу в сторону. Его с тру­
дом уговаривают возобновить работу, постепенно
244

он вновь втягивается в нее, но тут в перестроеч­
ном журнале публикуют "Окаянные дни " ...
"Первые вдовы" такого не запоминают - в созда­
нии мифа эти элементы только мешают. Они фик­
сируются лишь у "других" . "Бенедикт Лившиц был
стукачом" , - еще раз приговаривает уже расстре­
лянного на тот момент эгофутуриста Н. Я. Ман­
дельштам (множить такие примеры нет смысла,
достаточно взять "Вторую книгу" да и любые мему­
ары первых вдов). Едва ли не то же обвинение ад­
ресует (или, вернее, переадресует, снимая с себя и
покойного мужа) целому кругу эмигрантских лите­
раторов последняя из претенденток на роль "пер­
вой вдовы " - Мария Васильевна Розанова.
Случай с М. В. Розановой особенно интересен. С
одной стороны, феномен литературного вдовства
находится здесь лишь в стадии становления. С дру­
гой, зародился он, строго говоря, при жизни Анд­
рея Синявского и с его молчаливого согласия . С
третьей же, условия для зарождения мифа о Си­
нявском чрезвычайно неблагоприятны: ветшание
самого института литературных вдов, ослабление
общественного интереса к прозе Синявского ,
утратившей вкус запретного плода, потеря им защит­
ного "зонтика неприкосновенности" после идеоло­
гического разрыва с либеральной интеллигенцией
в связи с событиями 1 993 года. Ко всему этому до­
бавляется и вечная амбивалентность его собствен,­
ных суждений и суждений о нем, самим Синявским
- и в еще большей мере Розановой - сознательно
педалировавшаяся. В этой ситуации Марии Василь­
евне для обретения статуса первой вдовы необходи­
мо совершить некий подвиг, и я не уверен, что ей
245

это удастся, хотя, конечно же, желаю ей в этом и вu
всех иных отношениях всяческого успеха. ..
Как это часто бывает с литературой и вокруг лите­
ратуры, те или иные тенденции с наибольшей на­
глядностью проступают в смежных областях, на со­
предельной, но все же обособленной территории.
Статус первой вдовы в институте литературного
вдовства сегодня несколько парадоксально принад­
лежит Елене Боннэр. Со всею причитающейся, не­
обходимой и неизбежной атрибутикой. Характер­
но стремление вдовы академика Сахарова говорить
не столько от своего, сколько от его имени, харак­
терна выборочная сакрализация (да и публикация)
ею его публицистического наследия, в высшей
степени характерна самоиденти ф икация вдовы с
покойным правозащитником и ученым. (Справед­
ливости ради следует отметить, что у Елены Бон­
нэр имеются на то более чем серьезные основания.
Создается впечатление, что в союзе с академиком
интеллектуально и в особенности психологически
доминировала она, тогда как сам Сахаров - нахо­
дясь, естественно, на авансцене - главным образом
" озвучивал" ее мысли. Если это так, то и ее вечные
" Сахаров стал бы" и " Сахаров не стал бы" обрета­
ют иной смысл: Сахаров стал бы или не стал бы,
потому что она подсказала бы ему соответствую­
щую линию поведения. И если это так, то акаде­
ми к Сахаров пребывал бы сегодня в растерян­
ности, граничащей с отчаянием, потому что именно
эти чувства, судя по всему, обуревают его вдову.)
Разговор об институте литературного вдовства ока­
зался бы не полон, не упомяни мы о кандидатках во
вдовы. При всей деликатности этой темы. Здесь, кро246

ме Наталии Светловой , никого нс видно - н ынеш­
ние писательские жены то ли стесняются светить­
ся, то ли брезгуют. Уж больно поник статус ны неш­
него, постсоветского писателя , а других писателей у
меня для вас нет. И потенциальны м вдовам ны неш­
них сочинителей стихов и прозы придется доволь­
ствоваться служением памяти мужа, что, может быть,
само по себе и неплохо. Тогда как институт вдовства
отойдет (и уже отходит) куда-нибудь в область рок- и
эстрадной музыки. Вот только "не все умеют петь" " .
Опыт советского писател ьства (великий экспери­
мент, при всей его окказиональной постыдности)
завершен, результаты - в истории литератур ы и в
истории как таковой. Опыт противостояния - за­
вершен также, правда, он окончился пшиком. Воз­
никший на сты ке советского писательства и совет­
ского же противостояния советской власти институт
литературного вдовства -при последнем издыхании.
Жены , хорошие и плохие, красивые и безобразны е,
перестают быть пушками заряжённ ыми и становят­
ся просто женами. А затем - и вдовами, если учесть,
что жен щины живут дольше, - но не " первы ми вдо­
вами". Ситуация в целом исчерпана , хотя мы (как и
во многих других отношениях) пытаемся сделать
вид , будто вечный праздник продолжается. Просто
потому, что он, по определению, вечен.
Последние годы - период ельцинского самодер­
жавия, если определять политически , и психологи­
ческого постмодернизма , чтобы не сказать разгил ь­
дяйства, - принесли интелл игенции множество
разочарований , но творческим элитам - вчерашней ,
позавчерашней и суетливой сегодняшней - власть ,
вернее , не столько власть , сколько сама жизнь не247

сколько подсластила пилюлю: все осталось при них
и даже преумножилось, правда, в выхолощенном
и утратившем внутренний драматизм виде. Если,
фигурально говоря, снять очки, то всё - у них - и
впря м ь хорошо. А то , что литература перестала
б ыть сверхлитературой, так это тоже к лучшему.
Н икогда еще у нас не выходило столько книг, ни­
когда не б ыло такого количества литературных
преми й , никогда нас так часто не показывали по
телевизору! Н е говоря уж о презентациях и про­
чей "халяве" . . . Такую монету лучше не брать на зуб ,
такое золото лучше н е скрести пальцем , такие лав­
ры лучше забывать в грим-уборной , - но ведь ни­
кто и не неволит! Лишь иногда, по слову Рильке,
м алеванные кущи рвутся, и сброд актеров, охвачен­
ный паникой , играет жизнь, не жаждая оваци й ...
Институт литературного вдовства, хорош он или
страшен, трансформация этого института в сторону
исчезновения, мутация в сторону пародии и паскуд­
ства - один из моментов истины на сегодняшнем
литературном пиру во время чумы. Валтасаровы
письмена: ешь ананасы, рябчиков жуй ... и далее не
совсем по тексту, но тоже в рифму... И тогда наше
собственное существование в литературе становит­
ся парафразом , метонимией и синекдохой, мы - в сво­
ей совокупности - играем роль, написанную и при­
думанную Ахматовой, - но уже роль вдовы советской
литературы. Только вдову мы играем спившуюся, за­
гулявшую и, пожалуй, самую малость спятившую. И,
глядя в зеркало, повторяем не за Владиславом Хода­
севичем, а за Николаем Заболоцким:
Жена, ты девушкой слыла...
Март 1 998
248

В ОС П О М И Н А Н И Я СА Н Ч О П А Н С Ы

Издатели рецензируемой книги из респектабель­
ного и модного "Лимбус Пресса'' , похоже, не за­
глядывали в Закон о потребителе. Во всяком слу­
чае, им не приходило в голову, что этот закон
можно повернуть против них . Меж тем только что
вышедшая книга Евгения Рейна "Мне скучно б ез
Довлатова. Новые сцены из жизни московской
богемы" может быть возвращена продавцу с закон­

ной рекламацией: нет здесь ни московской богемы,
ни новых сцен, есть старые байки из жизни питер­
ских литераторов пятидесятых-шестидесятых
(двое из которых - Бродский и Довлатов - впо­
следствии стали знаменитостями). Более того, и
вынесенная в заглавие фраза "Мне скучно без Дов­
латова" подтверждения в книге не находит. Без
Довлатова Рейну ни скучно, ни весело - Довлатов
ему определенно до лампочки. И фамилия вынесе­
на в название не на память о давней дружбе и не в
качестве отсылки к "основоположнику жанра", а
исключительно как дань моде (и отдельно - дань
"Лимбусу", выпустившему трехтомник Довлатова).
Именно Сергею Довлатову посвящены в книге Рей­
на самые скучные, самые казенные строки:
"Я сразу же обратил внимание на очень высокий
профессиональный уровен ь этих рассказов. Это
были не смутные раздробленные клочки, нет, сю­
жет проводился изобретательно и отчетливо, харак­
теры обозначались ясно и ярко, реплики стояли на
точных местах, были доведены до афоризма, гро­
теска, пародии. Короче говоря, это были прообра­
зы рукописи, это бьши куски литературного труда".
249

Кто это пишет? Училка из 5-го "Б"? Нет, поэт Ев­
гений Рейн.
"И тут я подумал, как много соединяется в этом
человеке житейского и возвышенного. Ироничес­
кая бравада, огромный человеческий оп ыт и чув­
ствительность художника ... "
Училка поступила на Высшие педагогические
курсы? Или, как сказал бы сам Довлатов, Дунька
Распердяева поменяла фамилию.
Столь же скучны, пресн ы, беспомощны воспоми­
нания об Иосифе Бродском:
"На большом черном "мерседесе" Иосиф повез
меня к себе в Гринвич-Вилледж . В Нью-Йорке сто­
яла п релая осенняя жара. Наконец-то я сбросил
костюм, постоял под душем, влез в белые джинсы,
майку. Через десять минут Иосиф сказал:
- Пойдем, нас уже ждут.
- Куда? Кто нас ждет?
- Ну, вот увидишь. Едем в я понский ресторан.
Сырую рыбу с морковкой любишь?
- Да все равно".
Это первая встреча с другом и "учеником" после
многолетней разлуки. Что зап оминается ? Сырая
рыба с морковкой и белые джинсы. В ресторане,
за столиком, правда, оказывается Михаил Барыш­
ников: "коротко остриженный, очень ладный че­
ловек в темных очках". Больше о нем - ни здесь,
ни во всей книге - не сказано ни слова . Тем не ме­
нее фотография Барышникова помещена в кор пу­
се и даже вынесена на обложку. Вот с кем водимся !
В книге Рейна есть и прелестные - и, на свой
лад, недурно рассказанные - истории: про Евту­
шенко (это единственная сцена из жизни москов250

ской богемы) , про итальянские галстуки, про ро­
зовую сумку за два гульдена. И вообще: съеденное,
выпитое, одетое или каким-нибудь иным образом
употребленное (только не сексуальным - книга
Рейна демонстративно беспола) описы вается
ярко, любовно, вдохновенно. Иногда вспомина­
ет Рейн и о том, что - за стаканом портвейна или
за бокалом шампанского "Мумм" - сказал сам. О с­
тального не помнит, да и не хочет помнить кате­
горически. Сымитировать его манеру можно при­
близительно так:
В октябре шестидесятого зашли мы с Иосифом в
разливов: у Пяти Углов, где были тогда ставрополь­
ский херес и дивные соленые сушки по старой ко­
пейке штука. А у меня с собой две тараньки. Иосиф
говорил о поэзии. К нам подошел мужик и попро­
сил двадцать две копейки на пиво. Двадцать две
копейки были по тем временам большими деньга­
ми. Ужинать мы пошли к Уфлянду. Подали пироги
с яйцом и с луком. Иосиф говорил о поэзии. Кто­
то принес отличных раков. Побежали в такси за
пивом ...
Я нисколько не утрирую. Духовное и метафи­
зическое Рейн не видит, не слышит, не воспри­
нимает начисто - это даже не изъян, а всего лишь
свойство. Как с этим свойством быть поэтом? Н е
знаю. Н о в отсутствие " высокого неба стихов" со­
чинять истории в довлатовском духе не рекомен­
дуется.
Рейн - это общеизвестно - превосходный уст­
ный рассказчик. Но у устных рассказов есть не­
сколько существенных отличий от письменных:
они звучат в компании и главным образом в под25 1

питии , они звучат к месту, они свободны от само­
ц е нзурных купюр и от уважительных реверансов
перед кем бы то ни было ... Воистину в несчастли­
вый день кто-то подсказал Рейну мысль записать
устные рассказы, а потом и издать их. Попав в
русло подражателей Довлатову - он, подобно
большинству, пленился кажущейся простотой
подобной манеры, за которой - в случае с Довлато­
вым, - и боль, и мастерство, и метафизика. У Рейна
- выпитое, съеденное, потребленное. Воспомина­
ния Санчо Пансы, едущего вслед за Дон-Кихотом,
но не понимающего ни куда они едут, ни, главное,
зачем.
Евгений Рейн, как это ни удивительно в свете
всего вышесказанного, хороший поэт. В стихах у
него другая душа, другие - сугубо духовные - за­
просы. Как, почему это происходит, я не знаю , но
это происходит определенно. Правда, между сти­
хами и мемуарами пролегает поле поэм и поэмищ,
составивших, к слову, изрядную часть книги "Мне
скучно без Довлатова" . Поэм ищи - особенно по­
здние, написанные в последние годы, - просто
ужасны. Рифма это, случается, скрадывает, но мно­
гие из них сочинены неуклюжими - в духе Васисуа­
лия Лоханкина - белыми стихами:
Кругом содом армянский. Кто-то слева
Нам присылает вермута бутылку.
Мы отсылаем "Айгешат" - свою.
Но Бродскому не нравится все это,
Ему лишь третий лишний по душе.
А время у двенадцати, и нам
Пора теперь подумать о ночлеге.
"У Ардовых, быть может?" - "Может быть!"
252

Или:
Наблюдатель во фланелевом костюме,
я случайно к ним подсел за столик,
обладатель электронной зажигалки,
что наигрывает буги-вуги.
�

�

Легкое вино с копченым мясом,
зелень, помидоры - все чудесно.
<.

.>

Но и мне матроска любопытна
(впрочем, это вовсе не матроска блузка в модном итальянском вкусе синий воротник на белом поле
и глубокий вырез треугольный).

Зачем такое пишется стихами, в столбик? В этой
связи вспоминается история с корее в довлатов­
ском духе. Дура редактриса обратилась к умн ице
директрисе издательства " Радуга", специализиро­
вавшегося на выпуске зарубежной литературы , - в
том числе, кто не забыл, и поэзии.
- Вот все говорят: свободный стих, свободный
стих. А я не пон имаю, что такое свободный стих?
- Это когда переведено прозой, а платить надо
как за стихи (то есть всемеро больше. В. Т), невозмутимо ответила директриса.
Разумеется, Евгений Рейн , сочиняя свои поэми­
щи, далек от подобной меркантильности. Расчет у
него есть, н о другой: на публичное (эстрадн ое)
и с полн ение. Это те же устные рассказы, только
вдохновенн о , с напором, со вздутием всех жил,
прочитанные. А читает Рейн замечательно. Сред­
няя поэма ис полняется пятнад��ать минут. Первые
..

-

253

пять минут ее слушают, вторые пять минут не слу­
шают, третьи ждут, пока не закончит автор-испол­
нитель. Когда он наконец заканчивает, публика
благодарно хлопает - и они с поэтом расходятся,
вполне довольные друг другом.
Но на бумаге это, конечно, смотрится графома­
нией.
Книга снабжена послесловием Михаила Синель­
никова, полтора года назад прославившегося огол­
телыми нападками на Цветаеву. То же отсутствие
поэтического вкуса или, вернее, наличие антивку­
са демонстрирует он и здесь:
"В общем, Бродский и Рейн близки, немало, од­
нако, и существенных различий ... Наверное, Брод­
ский БОЛЬШИЙ поэт, чем Рейн, но, думаю, Рейн
- БОЛЬШЕ поэт, чем Бродский. Живей!"
Когда такое думаешь, лучше держать свое мнение
при себе. Впрочем, о бесцеремонном обращении
с памятью Иосифа Бродского, перерастающем в
глумление над тенью, я написал в статье "Похоро­
ны Гулливера" .
Лично я не понесу книгу Рейна продавцу с требо­
ванием о возврате денег - есть забавные истории
(правда, все читано, а главное, слышано ранее); хо­
роши фотографии. Разочарование, конечно, испы­
тываю, но зато могу теперь не повторять вслед за
другими, будто Рейн - это помесь Фальстафа с Гам­
летом. Нет, это Санчо Панса, сам не понимая зачем
поспешающий на осле вослед Дон-Кихоту...
-

1 997

М Е М УА Р И СТУ ОТ М Е М УА Р И СТА

Название настоящей статьи - преднамеренный
плагиат. Именно так надписал мне рецензируемую
книгу "Свидетельства и догадки" (Санкт-Петер­
бург, 1 999) ее автор - немецкий профессор, а в про­
шлом аспирант и младший научный сотрудник
Пушкинского Дома Игорь Павлович Смирнов.
Книга, сказано в аннотации, "относится к смешан­
ному жанру" , но, как видите, автор обозначает ее
однозначно как мемуарную. Это, добавлю от себя,
мемуары духа - и мемуары духа мятущегося.
"Когда мое поколение достигло сознательного
возраста, постепенно обнаружилось, что оно не­
обычайно удачливо. Ему не пришлось воевать.
Оно свело бунт, за который в массовом порядке
рискуют головами, до диссидентства, до идеоло­
гических прений с существующим строем, стоив­
ших жизни и несвободы лишь немногим. У нас не
было непреодолимых затруднений при поисках
рабочих мест, если мы сами этому не противились.
Мало кто из нас писал в стол: когда нельзя было
напечататься в родной официальной прессе, свои
услуги предлагали нам самиздат и тамиздат. Госу­
дарство предоставляло нам возможность пользо­
ваться благами научного дискурса - самого бесчув­
ственного к греху из всех дискурсов, снимающего
ответственность с субъекта, чтобы перенести ее
на свойства вещей. По непуганпости мы могли бы
почти стать вровень с самоуверенными прогрес­
систами второй половины XIX века. Почти. < . . . >
В нас присутствовало второе омертвелое " я " , ши­
зоидно раскалывавшее психику одних из нас и
255

заставлявшее других - н а манер Нарцисса - видеть
вовне лишь собственный застылый облик. Как
странно погибали , как быстро исчерпывали свою
б ытийность мои однолетки, попавшие в безмя­
тежнейший период истории!"
Небан альн ая заявка , не правда ли ? И "шизоид­
ный раскол психики", декларированный автором,
ощущается и в этих строках, н е столько раздваи­
вая , сколько производя над сознанием сложную
алгебраическую операцию : с одной стороны,
жизн ь удалась (см. у Валерия Попова, многолетне­
го друга и собутыльника автора мемуаров - и в обо­
их этих качествах их героя) ; с другой стороны, са­
мой этой удаче - и, если угодно, удали - присуще
нечто напускное, нечто вымученное, нечто, мстя­
щее за эту вымученность "омертвелостью"; с тре­
тьей, н арциссизм, оборачивающийся на бытовом
уровне гедонизмом, на гражданственном - эскапиз­
мом, а н а творческом - "эзоповой феней" (в случае
со Смирновым - в ее псевдонаучном литературо­
ведческом изводе) . С четвертой стороны, то вяло,
то явно выраженная воля к смерти, воля к самоис­
треблению, одним из вариантов которого была
эмиграция н а Запад, на что - вопреки блестящим
научным и карьерным перспективам, наличию
могущественных и доброжелательных покровите­
лей и отметая серьезные преграды совсем иного
план а - неожиданно решился мемуарист в конце
семидесятых. И не забудем отметить странный структуралистский, постструктуралистский, пост­
модернистский и всякое такое - говорок, проби­
вающийся сквозь покров пластичной, гибкой, в
меру диверсифицированной прозы. Стиль - это
256

человек, и у человека, пишущего таким стилем,
серьезные проблемы с самовосприятием и само­
оценкой.
Книга разбита на три раздела. Первый - "Стар­
шие" - включает два апологетических очерка - о
покойном академике Лихачеве и об эмигрантском
философе, а теперь и прозаике Александре Пяти­
горском. Один называется " Ненадежный рай. Об
учителе", второй - " Четырехглазый философ". Ин­
тересней, как это ни странно, первый. Я не разде­
ляю общепринятого восхищения жизнью и твор­
чеством покойного академика, во всяком случае
мне претит сусальный восторг, с каким написано
едва ли не все, что написано о нем (да и многое из
написанного им самим). Тем интересней оказалось
прочесть " версию Смирнова" - тоже сусальную, но
вместе с тем собственную сусальность осмысляю­
щую и интерпретирующую.
"Мой учитель элитарен. Суть элитарности состо­
ит вовсе не в том, что элитарный человек облада­
ет языком, недоступным массам, но как раз в том,
что он знает два языка, один из которых понятен
и им. Элитарность сродни искусству, доступному
для сопереживания многим , но никому не дающе­
муся для исчерпывающего постиже н ия. < " .>
Остается сказать, что мои самые спокойные и
светлые годы в Советском Союзе протекли в Сек­
торе древнерусской литературы под защитой его
руководителя. Тот, кто раз и навсегда решил, что
бытие ненадежно, особенно печется о том, что­
бы оно нс стало катастрофой для близких. Я про­
вел часть моей жизни под началом ДеЭса, в обе­
регаемом им Секторе, как у Христа за пазухой".
17-32�3

257

Вот даже как! Здесь, наряду с прочим, любопы­
тен, как выразился бы сам Смирнов, селективный
дискурс. Я плотно общался с Гагой (таково было его
имя для друзей) Смирновым в семидесятые годы
и, как практически все, любил его. Сын крупного
гэбистского начальника, он ворвался в молодую
филологическую среду как бы со стороны - со сто­
роны "золотой молодежи", к которой, собственно,
и принадлежал, - закрепил результаты этого про­
рыва вполне академическим браком и получил воз­
можность заниматься в Питере - в стенах Пушкин­
ского Дома - той подозрительной властям, но
нехотя терпимой ими псевдонаукой, которая под
крылом Юрия Лотмана расцвела в Тарту. Были у
тогдашнего "структурализма" и питерские адепты
(допустим, Гарик Левинтон) , но ни в Пушки нский
Дом, ни, скажем, преподавателями в ЛГУ их пе бра­
ли. Ф ора номенклатурного происхождения, благо­
получие с "пятым пунктом'', вполне карьерный,
хотя и по любви заключенный, брак, выигрышная
внешность и обаяние - всё это плюс покровитель­
ство академика Лихачева (а не только это покро­
вительство само по себе) обеспечило молодому
ученому режим наибольшего благоприятствова­
ния, в котором было отказано многим другим.
К чести Игоря Павловича он своей форой не
только не фигурял, но и - скорее на подсознатель­
ном уровне - тяготился, отсюда и его поразитель­
ное рвение в науке, стремление стать большим ка­
толиком, чем сам тартуский Папа структурализма,
- я, мол, по способностям, а не по блату (тогда как
на самом деле - и по способностям, и по блату);
отсюда же и общее для всех пьянство, в котором
258

Смирнов, впрочем, тоже торопился стать "святее
всех".
Об этом - немало, но как-то глухо, во втором раз­
деле книги, названном "Сверстники": "Когда мы с
Валерой (Поповым. - В. Т ) , напившись, поднялись
на мой этаж, коридорная вначале дала мне ключ
от моей комнаты, где висела Валерина шуба, но
затем, увидев моег о наг рузившегося товарища,
певшего - при попытке осилить лестницу - песню
"Елы-палы", у которой было множество мотивов,
стала отнимать у меня ключ".
Это, впрочем, происходит уже в перестройку,
профессор Смирнов приехал проведать истори­
ческую родину, но мне вспоминается множество
"застойных" сюжетов, куда более колоритных.
Как, скажем, внушили друзья будущему профессо­
ру, будто у женщин в Средней Азии особая анато­
мия, и он, заинтригованный, уехал туда на целое
лето, а потом вернулся, тощий и драный, как по­
моечный кот, и ликующе доложил: многократны­
ми экспериментами ошибочность вашей версии
научно доказана!
Наука, водка, женщины - клас�ическая триада за­
стоя, разве что науку многим заменяло творчество
или потуги на оное, водку - какой-нибудь "сухарь"
за руп ь восемь , а "женских людей" - законная жена
на пару с претенденткой на эту должность. Но Гага
развивал все три таланта с равным неистовством.
Во втором разделе книги, па мой вкус, многовато
о стукачах. Стукачи, конечно, были, но восприни­
мались даже не как неизбежное зло, а как деталь
интерьера. Подразумевалось, что в любой компа­
нии непременно есть стукач (или потенциальный
1 7*

259

сrукач) - и действительно, так оно и бьuю. Ну и пусть
стучат, мы их не боимся! Ни тех, кто стучит, ни тех,
кому стучат... Драматические обстоятельства отъез­
да Игоря Павловича в ФРГ (он о них не пишет, про­
молчу и я) тоже не со стукачами бьши связаны...
Здесь же, естественно, - об Иосифе Бродском и о
Сергее Довлатове: о первом наукообразно, о втором
- поверхностно, хотя любопытные штрихи есть в
обеих новеллах. Впрочем, писать и о Довлатове, и,
в особенности, о Бродском - это нынче дурной тон.
Дайте отдохнуть фонтану. Давайте помолчим о них
хотя бы лет пять. (В конце мая одна иностранка с
ужасом спросила у меня: "А что, они и 65 лет Брод­
ского справлять будут? И 70?" Ты не поняла, возра­
зил я, они будут справлять и 6 1 , и 62, и 63... )
Оказавшись на Западе, Смирнов успешно впи­
сался в тамошнюю филологическую среду. Сделал
это так: распространил на русистику модные двад­
цать лет назад веяния европейского литературове­
дения; русисты из числа западных аборигенов кор­
мились чистой антисоветчиной, разве что изредка
подрабатывая разведывательной и диверсионной
деятельностью в общегуманных целях. Освоив со­
рочьи языки постструктурализма и прочих "измов"
(и - интертекстуальный дискурс - вступив на стра­
ницах рецензируемой книги в переписку с Влади­
миром Сорокиным) , Игорь Павлович и здесь про­
явил всегдашнее рвение вчерашнего неофита и,
наравне с Борисом Гройсом (переписка с ним так­
же есть в книге), был признан московскими кон­
цептуалистами чуть ли не мэтром.
В Петербурге отношение к Гагиным "теорети­
ческим изысканиям" гораздо более ироническое,
260

но зато его здесь любят в других ипостасях. Мемуа­
ры его помимо ностальгически-сентиментального
имеют познавательный смысл: а именно, как позна­
ет себя сознание, владеющее родным языком, не­
сколькими иностранными и полудюжиной (мини­
мум) сорочьих? Лихачев, по С мирнову, элитарен,
"потому что знает два языка, один из которых по­
нятен и массам". В том же смысле элитарен и Ро­
лан Барт. Элитарен ли Игорь С мирнов - отдель­
ный вопрос.
"В романе Сорокина "Роман" герой повествова­
ния по имени Роман впадает в безумие, зверски
уничтожа ет всех жителей идиллического места,
где происходит действие, и сам погибает. Текст Со­
рокина основывается на прозопопее, которая со­
общает читателю о смерти того жанра, к каковому
данный текст принадлежит. Давлатов тоже ради­
кален. Но это радикализм эстета, а не антиэстета.
Давлатов доводит до предела традицию, которая
тянется от самых начал новеллистики. Он остает­
ся в рамках традиции. И в то же время он демонст­
рирует, как она может быть исчерпаема, как она
может обрести свой максимум, которым становит­
ся в "Зоне " превращение рассказывания о новел­
листически релевантных событиях в новеллисти­
чески релевантное рассказывание".
Такие вот мемуары. Важно попять, что это имен­
но мемуары. Так Смирнов о Давлатове думает. Так
он о нем вспоминает. Вспоминает и другое, сугубо
бытовое, резюмируя однако же: "За олитературен­
ной жизнью последовала жизнь в литературе. Но
это другая тема. Страшно доводить воспоминания
до конца".
26 1

Мода на мемуары п ородила и такую их разновид­
ность, которую окрестили "преждевременными
воспоминаниями". Однако что считать преждевре­
менными? Игорю Смирнову - 60, и п о меркам всех
времен, кроме нынешнего, это старость.
Н о сегодня старость молодится и пыжится и
тщится предстать ранней зрелостью - а значит, и
мемуары в 60 писать рановато.
Хотя , с другой сторо н ы , жизнь профессора
Смирнова вроде бы описала полный круг, "исчер­
пав бытийность", но никак не событийность".

И10rtъ 2000

С П РОСРОЧ Е Н Н Ы М В Е Р Н О

Сборник эссе известного питерского литератора
вышел гомеопатическим и по меркам наших дней
тиражом в 1000 экземпляров в рамках альманаха,
издаваемого группой самодеятельных энrузиастов
пера из Санкт-Петербурга и Нижнего Новгорода.
Над подобными сиrуациями иронизировал, впро­
чем умея мастерски их использовать, В. В. Набоков.
Как сделать последнее место за столом первым? За­
ймите его - посоветовал древний мудрец. Так, воз­
можно, и рассудил Самуил Лурье? Нет, не так: дру­
гого издателя книги "Разговоры в п ользу
мертвых" просто-напросто не нашлось.
Самуил Лурье несколько десятилетий работает
в журнале "Нева" (заведуя - с начала перестройки
- отделом прозы) - и никто пе возьмется сосчитать,
сколько чужих рукописей он довел "до ума" или
хотя бы до полуудобоваримой кондиции. Анна Ах­
матова однажды сказала, что поэт, занимающийся
переводом, "ест свой мозг". То же самое справед­
ливо применительно к прозаику и эсссисrу, зани­
мающемуся переписыванием чужих сочинений. Нс
потому ли Лурье пишет скупо - на долгом дыхании,
но немногословно, не потому ли пишет маргиналь­
но в исходном значении этого ·слова, сопровождая
"беспорядочное чтение" (так называлась его колон­
ка на страницах "Невского времени") заметками па
полях, похожими на понятные только профессио­
налу редакторские знаки?
Более или менее развернутые эссе - печатавши­
еся в последние годы под рубрикой "Уроки изящ­
ной словесности" - на страницах "Звезды" образу263

ют ядро рецензируемой книги, всего третьей на
творческом счету пятидесятипятилетнего литера­
тора, репутация которого (правда, по преимуще­
ству только питерская) скорее соответствует ран­
гу живого классика.
Н есколько лет назад пропша шумная презентация
первого - и оставшегося единственным - номера
журнала "Опыты", который, по замыслу редактора
Ивана Толстого, должен бьш быть посвящен исклю­
чительно эссеистике - то есть небольшим прозаи­
ческим произведениям, отличающимся красотой
замысла и/ или изложения. В "Опытах" этого нет.
Характерно, что не бьшо среди авторов журнала и
Самуила Лурье - бесспорно, лучшего питерского
эссеиста (второе место - но на почтительном удале­
нии - я бы отвел Виктору Кривулину).
Н о не будем замыкаться на местном патриотизме:
Ленинград, как известно, город маленький. Ближай­
ший ночной бар, шутили мы в годы застоя, находит­
ся в Копенгагене. А ближайший соперникЛурье? Во
всяком случае, тройной матч-турнир с Петром Вай­
лем и Александром Генисом, организованный на
страницах "Звезды" , выиграл наш земляк. Что осо­
бенно заметно при сравнении рецензируемого сбор­
ника с книгой Вайля и Гениса "Родная речь", сход­
ной по замыслу, но никак не по исполнению.
В книге Лурье три главы, два "пасьянса" и эпилог.
Главы разбиты на монографические эссе, "пасьян­
сы" представляют собой опыты сопоставительного
анализа, эпилог посвящен Иосифу Бродскому. Эссе
из первой главы, посвященные явлениям инозем­
ной и иноязычной культуры, хороши, но и только.
Эпилог, как все, связанное с именем и творчеством
264

Бродского , звучит сегодня несколько двусмыслен­
но : одни уверены , что Бродского можно еще лю­
бить , другие убеждены в том, что его самое время
изучать , третьи рассказывают про него байки , чет­
вертые , расхрабрившись, затевают развенчание
кумира.
Лурье сказал о Бродском несколько ответствен­
ных и внятных слов , но и они , будучи повторены в
сегодняшнем контексте , звучат с искажениями.
Возможно , книга не совсем удачно скомпонована
- так или иначе , два центральных раздела - "Исто­
рия литературы как роман " и "Потайные устрой­
ства" - заметно перевешивают остальное.
"История литературы как роман" - одиннадцать
литературных портретов русских писателей про­
шлого - от Ивана Крылова до Александра Блока.
Портрет, впрочем , жанровое определение в дан­
ном случае не совсем верное: речь идет скорее о
любовно-иронических эпитафиях. Дозы любви и
иронии от эпитафии к эпитафии варьируются ,
порой , как в случае с Тютчевым, доходя до сарказ­
ма; однако любовь и ирония - что в сумме представ­
ляет собой понимание - распространяются на всех.
Причем в отрыве от каких бы то ни было псевдо­
научных школ.
Лурье на площади в несколько печатных стра­
ниц , а иногда и всего в несколько абзацев ухитря­
ется нерасторжимо увязать жизнь и творчество;
это и является историей литературы - прочитан­
ной , а в его случае написанной - как роман. Вот
взятая едва ли не наугад "проба пера":
"Князь Вяземский догадывался , что всему этому
нет цены, что рано или поздно его признают рус18-3293

265

ским Монтенем (одно время хотелось, чтобы Вольтером, но, как шутил в либеральной молодос­
ти Петра Андреевича один из его знаменитых при­
ятелей, эту роль у нас предпочитают доверять
фельдфебелям), - так вот, стихами он все-таки до­
рожил несравненно более.
Метромания - нравилось ему это старинное сло­
во - была, вероятно, его единственной настоящей
страстью. Говорят, что падчерицу сына, графиню
Ламздорф, он в старости любил с такой же болью,
с такой же силой самообмана. От исповеди пред­
смертной отказался, а стихи бормотал чуть ли не
до последнего часа.
* * *

Стихи не удавались почти никогда. Мысли шли
прозой, Петр Андреевич умел заставить их двигать­
ся в такт и держать равненье, но сколько же допол­
нительных слов для этого требовалось, как меша­
ли они друг дружке, как медленно плелись. Каждую
строку он словно вырезал из жести, она скрежета­
ла, дребезжала, цар<щала.
Все слышали какофонию, никто не заблуждался.
Берегитесь, говаривал Петру Андреевичу еще Карам­
зин, нет никого жалче и смешнее худого писачки и
рифмоплета. "Смелость, сила, ум и резкость; но что
за звуки!" - ужасался Пушкин (про себя, в дневнике,
напечатанном посмертно). Гоголь писал об "отсут­
ствии внутреннего гармонического согласования" .
* * *

Это неправда, будто в России надо жить долго, а
то не оцепят. Нигде нельзя. Как же ненавидел он
266

всю эrу литераrуру, в которой десятилетия подряд
как бы не существовал, заживо похороненный!
Про Вяземского так не писал никто. Да и ни про
кого другого тоже. Но помилуйте, разве это про
Вяземского, спросит читатель посмекалистей, это
же про себя любимого писано! .. Но смекалка - не
ум и подавно пе вкус. Разумеется, личный опыт по­
таенных мук растворен в каждом портрете, каждая
эпитафия, любовно-иронически выдохнутая авто­
ром "Разговора в пользу мертвых", является в каком­
то смысле и автоэпитафией - но разве отменяется
этим портретная правда написанного? Более того,
художественная правда.
Новый - принципиально новый - шаг сделан в
следующем разделе книги - "Потайные устрой­
ства". Нет, я имею в виду не парадоксальную сме­
лость прочтения "Капитанской дочки", допустим,
или "Мастера и Маргариты". Такое - применитель­
но к тем же или к другим литера·rурным произве­
дениям - уже бывало. Мы знаем, например, "как
сделана шинель Гоголя". Мы вместе с английскими
исследователями ломали голову над так и остав­
шейся нераскрытой "Тайной Эдвина Друда". Ана­
лизируя классический рассказ Конан-Дойля ''Гло­
рия Скотт", критика выявила умышленное убийство
с предварительным сговором, оставшееся нс рас­
крытым и даже не замеченным самим Шерлоком
Холмсом. Наконец, изрядно поколдовали над все­
возможными потайными устройствами те же
Вайль и Гспис". Принципиальная новизна эсссис­
тики Лурьс из данного раздела книги в другом : он
самоидентифицируется с гсронми анализируемых
произведений.
18*

267

И вновь читатель может недоуменно поморщить­
ся: мол , что за невидаль! В конце концов мы все
играем в эту " комедию переодеваний" с литератур­
ными персонажами ... Играем , но не так. Мы под­
ставляем себя на место героя , мы самоиденти­
фицируемся с ним, а Лурье проникает в него ,
проникается им , мыслит и чувствует (главное , чув­
ствует! ) , исходя из предложенных в том или ином
произведении обстоятельств.
Любя или презирая конкретный персонаж - это
не и меет решающего значения, потому что эссеист
чувствует его изнутри. И уже оттуда, изнутри, и
совершает свои небольшие открытия.
Академическую науку Лурье недолюбливает - и
она, мягко говоря , платит ему тем же. Оно и не
мудрено: анализ, проводимый ученым , неизбежно
сокращает спектр художественных возможностей ,
заложенных в произведении; строго говоря , науч­
ный анализ именно для этого и проводится. Тогда
как эссеист, даже установив конкретную истину,
напротив , приумножает ею наличествующую сово­
купность ... Так в идеале; на практике же - посред­
ственность, подавшаяся в науку (там до недавнего
времени было сытно , но и сейчас остается спокой­
но и безопасно) , просто-напросто завидует талан­
ту с его индивидуальными , разовыми , а то и уни­
кальными подходами , которые она презрительно
(а на самом деле трусливо) именует дилетантски­
ми штучками-дрючками.
У эссе, опубликованных в книге , удивительный
разброс датировок - от 1 969-го до 1 996-го. То , что
Лурье может печатать и перепечатывать вещи чуть
ли не тридцатилетней давности , не меняя в них ни
268

слова, - примета подлинности. То, что он и собра­
ны под одну обложку и , следовательно, мoryr про­
звучать в полный голос только сейчас, когда чита­
ющая публика расхотела и разучилась слушать,
если не прекратила существовать вообще, - знак
откровенного паскудства судьбы. Литературной
судьбы Самуила Лурье - но и читательской судьбы
каждого из нас. Подлинность и паскудство - аль­
тернатива ничуть не менее важная, чем гений и
злодейство. И кому же знать об этом лучше, как не
автору замечательной - и безнадежно опоздавшей
к своему читателю - книги?
Ноябрь 1 997

IV

К О ГДА ТАЙ Н О Е СТА Н О В ИТСЯ

• • •

С КУЧ Н Ы М

В начале 1 970 года - я работал тогда в объедине­
нии, название которого укладывалось в стих четы­
рехстопного ямба, - "Ленмашэлектробытприбор",
- а производили там, наряду с прочим, игрушки, в детские магазины Ленинграда поступила игра
"Юный наборщик". Стоила она приличные по тем
временам деньги - 12 рублей (водка скакнула с трех
до трех шестидесяти двух лишь полгода спустя ) ,
зато и позволяла набрать страницу машинописно­
го текста и снять с нее до ста копий, после чего мож­
но было набирать следующую страницу. Одним сло­
вом, это был гектограф - пламенный привет от
"колыбели трех революций" ее юным и, возмож­
но, не совсем юным обитателям. Подготовка к ле­
нинскому юбилею шла полным ходом, выйдя уже
на уровень бесчисленных анекдотов о вожде, а до
операции "свадьба" (попытка угона самолета еврей­
скими активистами 15 июня 1 970 года, с пресече­
ния которой и началась, как это пи парадоксаль­
но, массовая эмиграция) оставалось несколько
месяцев . Правда, до листовок дело, если я не оши­
баюсь, пс дошло. Но в питерском эфире прозвуча270

ло уникальное объявление: "Шестерых (так ! ) граж­
дан, приобретших в магазинах города игру " Юный
наборщик", просят вернуть ее по месту приобре­
тения. Возврат денег гарантируется". Объявление
было безымянным, однако иллюзий относительно
его подлинного составителя не возникало.
Вернут, спорили мы тогда, или нет? Пари, впро­
чем, не заключали, потому что проверить резуль­
таты представлялось невозможным. Разве что ли­
стовки. Но таковых не воспоследовало.
* * *

В монументальной серии "Итоги века" издатель­
ства " Полифакт", представляющей собой один из
самых амбициозных издательских проектов наших
дней, вышел роскошный том "Самиздат века". Ра­
нее в той же серии вышли "Строфы века", " Сказки
века" и "Фантастика века". Две последние книги
были проглочены рынком спокойно и безболез­
ненно, а вокруг "Строф века" разгорелась ярост­
ная полемика. Вышло в общей сложности свыше
восьмидесяти статей, две из которых принадл ежа­
ли автору этих строк. Одиозное и прославленное
имя составителя антологии - Евгения Евтушенко,
изрядная тенде н циозность отбора и подбора,
субъективистские и порой обидные " врезки", оби­
лие текстуальных и фактических ошибок (Виктор
Кривулин не поленился пролопатить циклопиче с­
кий том с карандашом и клянется, что насчитал
таковых три тысячи , в чем я , правда, сомневаюсь,
зная дотошность и энциклопедическую эрудицию
научного редактора тома Евгения Витковского) ,
наконец естественная обида не включеш1ых в ан271

тологию (или представленных в ней не так, как им
хотелось бы, а ведь хорошего много не бывает)
стихотворцев - все это взывало даже не к спору, а к
бичеванию, незаметно переходящему в колесова­
ние, что и имело место фактически. Но прошла
пара-тройка лет - и книга Евтушенко стала, чем и
должна была стать: подароч ным издание м для от­
рочества и юности, единственным в своем роде
современны м аналогом знаменитой антологии
Ежова и Шамурина, своего рода самоучителем по­
этического мастерства, танцуя от которого каждый
вправе углубиться в заинтересовавший его раздел
поэзии и продолжить самостоятельный поиск.
В ходе дискуссии апологеты "Строф века" , отби­
ваясь от нападок, пришли к разумной и, на мой
взгляд, снимающей большинство вопросов форму­
ле: перед нами не антология, а хрестоматия, ина­
че говоря, книга для чтения. Претензии к антоло­
гии сводятся, в первую очередь, к тому, чего в ней
нет; достоинства хрестоматии , напротив, обуслов­
лены главным образом тем, что в ней есть, она не
претендует на универсальность (с поправкой на
неизбежный и подразумеваемый субъективизм со­
ставителя) , но гарантирует качество... Впрочем,
вздумай мы подойти с теми же критериями к кни­
ге "Самиздат века" - это ни нас, ни ее не спасет:
что такое стихи ("строфы " ) , более или менее по­
н ятно всем; что такое самиздат, остается загадоч­
ным едва ли не во всех ракурсах.
Рассказывали мне, что при генерале Калугине
питерские гэбэшники надумали дружить с земля­
ками-писателями не только втайную (что имело и
имеет место всегда) , но и в открытую , благо так и
272

' не сгоревший Большой дом и, увы, сгоревший в
' 1993 году Дом писателя расположены по подозри­
тельному соседству. Провели совместный банкет,
на котором перевертыш Калугин произнес пламен­
ный спич. Замечательные у нас в Ленинграде пи­
сатели, сказал он, подлинные помощники Партии
и Органов, одно смущает нас, рыцарей плаща и
кинжала: в городе махровым цветом расцвел самиз­
дат. "Протестую ! - вскричал один из участников
пира. - Протестую! У меня у самого ходит по горо­
ду тридцать тысяч строк самиздата! " - "Товарищ
Соснора, - мягко возразил ему генерал , - разве о
ваших стихах речь?"
Не знаю , правда ли это , но если и нет, то приду­
мано замечательно. И уж наверняка правда - со­
здание "Клуба-81 ", подготовка и выпуск альманаха
"Круг" , проведенные представителями "второй
литературной действительности" под отеческим
руководством органов. Примечательно, что в раз­
гар работы над альманахом несколько участников
"Клуба-8 1 " были извлечены органами из общей
массы э нтузиастов словесности, осуждены и поса­
жены , что активность остальных (в том числе и
активность сотрудничества с органами) не снизи­
ло , а скорее, наоборот, подстегнуло. И однознач­
ные оценки здесь неуместны: каждый (в том числе
и многие официальные литераторы) балансировал
на острие ножа; просто нож одному попадался ос­
трый, а другому - тупой, да и чувство равновесия
(оно же чувство опасности) у всех было разное.
Играли все, и заигрывались, строго говоря, тоже
все, но вот результатами это оборачивалось для
каждого отдельными и особыми.
273

Самиздат с самого начала напоминал Ноев ков­
чег - всякой твари там было по паре, а в суровых и тоскливых - условиях плавания пары неодно­
кратно перекомпоновьшались, принцип деления па
чистых и нечистых не соблюдался, происходили
гибридизация и мутация. Но по развалинам ковче­
га, в плавленным в лед на засекреченном турками
с клоне Арарата, судить об этом, конечно, трудно.
* * *

Главный редактор серии "Итоги века" и один из
составителей книги "Самиздат века" Анатолий
Стреляный. Нынешний сотрудник Радио "Свобо­
да", в перестроечные годы - редактор отдела пуб­
лицистики "Нового мира", а до этого - энтузиаст и
пропагандист ( наравне с Юрием Черниченко) сов­
хозного строительства. Одним словом, взгляды
Стреляного - если предположить, что он во всех
обстоятельствах честен и с людьми, и с самим со­
бою, - п ретер пели существенную метаморфозу.
Любопытным комментарием к которой ( как и кос­
венным комментарием к "Самиздату века") послу­
жили недавние воспоминания Ларисы Пияшевой.
Пияшева на заре п ерестройки проснулась зна­
менитой, напечатав в "Новом мире" ( под псевдо­
нимом Попкова) п амфлет " Где пироги пышнее?"
- п о-женски страстную, п о-московски нахальную,
вдохновенно-безграмотную и наивную апологию
капитал изма с неизбежным п осрамлением социа­
лизма. Памфлет был - и п о духу, и п о стилю - сам­
издатским, и п оявление его в знаменитом "тол­
стом" журнале, тираж которого в те блаженные
дни зашкаливал за миллион, стало сенсацией. Но
-

274

с какой стати псевдоним? Как, несколько сбивчи­
во, объясняет сегодня Пияшева, п од нажимо м ак­
тивн о противившегося публикации Анатолия
Стреляного. Стреляный верил в социализм ( и не
верил в свободу печати ) , утверждает сегодня Пи­
яшева. Но если так, то ему ли составлять анто.Ло­
гию политической публицистики самиздата?" На
днях меня пригласили в Немецко е генеральное
кон сульство на презентацию книги "Преодоление
рабства. Фолькло р и язык остарбайтеро в". Анало­
гия, кон ечн о, рискованная, н о тем не менее".
* * *

С чего начинается Родина, ясн о всем. С чего начинается, как разветвляется, где и на чем заканчи­
вается самиздат - вопрос гадательный. И в этом
смысле любая концепция, предложенная состави­
телями книги "Самиздат века", оказалась бы сомни­
тельной или, в лучшем случае, дискуссио нной. Воз­
можн о , здесь и следует искать причину того, что
концепция в книге отсутствует вовсе.
Первым образчиком самиздата, попавшимся мне
на глаза (в десятилетнем возрасте) , была ано ним­
ная иро ническая поэма о приезде Ива Монтана в
Москву: "Кричали женщины "Ура!" и в воздух че­
люсти бросали " - умри, Кибиров, лучше не спост­
модернируешь. Впрочем, Кибиров тогда еще не
успел родиться на свет. Тогда же - ано нимные ( н о
уже приписывавшиеся исподволь входящему в
моду Борису Слуцкому) стихи о государственном
антисемитизме и о том, что для православно й цер­
кви несть ни эллина, ни иудея: "Евреем о н считал­
ся для министра, н о русским счел его митрополит".
275

Распространяли их , впрочем , евреи , ни крестить­
ся, ни тем более рукополагаться не собиравшие­
ся. Тогда ж е - или чуть позже - подлинные стихи
того ж е Слуцкого, Леонида Мартынова, юного Ев­
тушенко. Ариадна Эфрон, которую по возвраще­
нии из ссылки юридически консультировала моя
покойная мать , принесла в наш дом переписанные
от руки стихи Марины Цветаевой.
Тогда, в пятидесятые, в "оттепель" , как это мне
запомнилось в раннем отрочестве, не было (или
по крайней мере казалось, что не было) непреодо­
лимых бар ьеров между не напечатанным , еще не
напечатанным и чудом напечатанным. Саша Чер­
ный в " Большой Библиотеке поэта", два выпуска
"Литературной Москвы" (особенно первый) , а за­
тем и "Тарусские страницы" воспринимались наря­
ду и наравне , скажем , с текстом закрытого доклада
Хрущева, который ходил в откровенно самиздат­
ской форме. Мемуары Эренбурга - и письмо Эрн­
ста Генри Эренбургу (оно как раз попало в " Сам­
издат века") ... То есть исходно послесталинский
самиздат возник не как противопоставление печат­
ному слову, но как предвосхищение. И, наверное ,
не случайно главной формой самиздата на ранней
стадии стали устные выступления поэтов, на кото­
рых напечатанные стихи звучали в не искорежен­
ном редактурой виде и соседствовали с ненапеча­
танными и даже (хотя это выяснилось позднее) - с
теми, которые не могли быть напечатаны ни при
каких обстоятельствах. И точно так же печатаю­
щиеся поэты выступали на знаменитых и не столь
знаменитых вечерах бок о бок с непечатающими­
ся , деление - на чистых и нечистых - еще не было
276

проведено; более того, было совершенно неясно,
где - и по каким параметрам - пройдет разграни­
чительная черта. Куда пойдет, грубо говоря, Инна
Кашежева, а куда - ИннаЛиснянская, как разойдут­
ся пути Иосифа Бродского и Глеба Горбовского, в
ссылку или в Америку отправится Андрей Возне­
сенский, и так далее. Политический же самиздат в
позднейшем значении этого слова существовал
только на уровне подпольных кружков и уже тогда
карался (Огурцов! Револьт Пименов! ) , а главное,
воспринимался самими создателями и распрост­
ранителями (о серьезном распространении его го­
ворить было, впрочем, трудно), независимо от их
политических - чаще всего неомарксистских - взгля­
дов, как конспиративная деятельность. Меж тем
конспирация (в отличие от естественной осторож­
ности) и самиздат - этические, психологические и
практические антонимы .
По контрасту вспоминается, как много лет спустя
чит-ал я первую книгу "Канунов" Василия Белова выпущенную, кажется, издательством "Современ­
ник" по какому-то фатальному недосмотру компе­
тентных инстанций. Акценты в этом талантливом,
чтобы не сказать блистательном политическом ро­
мане были расставлены так, что не раз и не два в
процессе чтения я, не веря собственным глазам,
возвращался к выходным данным - уж не в "ИМКЕ"
ли это издано? А потом однажды, опасаясь обыска
(и имея основания его опасаться) , отнес в комнату
к тете (проживавшей в той же квартире, но имев­
шей отдельный лицевой счет) чемодан с сам- и там­
издатом - и машинально положил в этот чемодан
"Кануны".
277

* * *

В книге "Самиздат века" три литературных раз­
дела (и один изобразительный, которого я здесь
касаться не буду) . Это политический самиздат, ли­
тературный (исключительно поэтический, что
отчасти оправдано, - см. выше, но только отчас­
ти) самиздат и, как это ни странно, самиздат фольк­
лорный. Последний раздел - он называется "Не
сметь думать что попало!" - составленный Влади­
миром Бахтиным, сам по себе, безусловно, хорош,
однако встает вопрос об уместности его включения
в подобную антологию. Ведь главный пафос самиз­
дата заключается в претензии (пусть порой и заве­
домо неосуществимой) на напечатание. Вот что
нужно печатать вместо того дерьма, которое вы
публикуете, - примерно так. Или по меньшей мере
- вот чего вы не печатаете, гады ! Тогда как фольк­
лору подобный пафос чужд, внеположеп и, более
того, пагубен. Анекдот (политический, но не толь­
ко политический) умер после (и вследствие) того,
как были выпущены сборники анекдотов. Частуш­
ка." ну, чего не знаю, того не знаю. " Тюремная и
блатная песня? Они вошли в обиход лишь на уров­
не стилизации, вполне, кстати говоря, авторской
- Ахилл Левинтон, Юз Алешковский, Владимир
Высоцкий, Александр Галич, Александр Розенба­
ум . . . Самиздат - это городская, мещанская, интел­
лигентская, научная и, не в последнюю очередь,
еврейская стихия: можно относиться к этому как
угодно, но из песни слова не выкинешь. Раздел,
составленный Бахтиным, должен был бы войти в
какую-то другую книгу - или выйти отдельной кни­
гой .
278

***
Летом 1 968 года, впервые обзаведшись пишущей
машинкой, я перепечатал в нескольких экземпля­
рах первый том "американского" Мандельштама и
рукописный сборник своих тогдашних стихотворе­
ний примерно того же объема. Четко осознавая
при этом, что к самиздату относится только пер­
вая из моих ремингтонистских работ. Хотя и обла­
дал на тот момент парой-тройкой поклонников и
поклонниц , ожидавших, а затем и с благодарнос­
тью принявших мои сочинения. Но мне было ясно:
самиздат - это когда я перепечатываю Мандель­
штама, или хотя бы когда Маня или Коля по соб­
ственной инициативе перепечатывают мои стихи ,
а когда себя "издаю" я сам - это что-то другое. К
сожалению, это различие - существенное, а на мой
взгляд, и решающее, - начисто проигнорировал
составитель раздела "Непохожие стихи" Генрих
Сапгир. Впрочем, это оказалось далеко не един­
ственным его грехом в роли составителя, хотя ,
пожалуй, самым биографически объяснимым.
Iенрих Сапгир - на протяжении десятилетий колоритная фигура московской ( а затем и париж­
ско-московской) тусовки. Детский поэт. В детские
поэты идут, как правило, самого цинического и
рваческого умонастроения педофилы и (чаще) пе­
дофобы. Лианозовец. В лианозовском кругу тон
задавали талантливые, но официально не признан­
ные художники, тогда как поэты подверстывались
к ним по формал ьному признаку непризнанности,
а вовсе не таланта (эта си1уация - хотя и не столь
контрастно - повторилась в семидесятые годы у
нас в Ленинграде) . На протяжении все тех же де279

сятилетий Сапгир был и остается знаком со все­
ми , дружил и дружит со многими, был мило щедр
(с богатых "детских" денег) с вечно нищими в годы
застоя поэтами-неформалами, проходил как не
лишенный своеобразного юмора стихотворец-шту­
карь (формалистом назвал его Слуцкий, посовето­
вав начать сочинять для детей, - об этом в "Сам­
издате века" пишет сам Сапгир) по ведомству
непризнанных гениев, хотя гением не считался и
с любой натяжкой считаться не мог, - подоспел,
когда литературная ситуация в стране переверну­
лась, к накрытому для вертких столу одним из пер­
вых, но и оттуда его оттерли. Все это замечатель­
но - и, несомненно, дает Сапгиру моральное право
составить поэтическую антологию самиздата (хотя
в самиздате его стихи не ходили, во всяком случае,
не расходились). Не дает это ему права на другое на покровительственное похлопывание по плечу
господ и дам (даже дам ! ) , имеющих неоднозначное
удовольствие состоять в том же поэтическом цеху,
из которого - если посмотреть сквозь пальцы - нс
обязательно изгонять и самого Сапгира. "В одну
звезду макаем мы свои, но в разные обмакиваем
перья" - как с матерной справедливостью отметил
Виктор Ширали - один из самых ярких представи­
телей "звучащего" самиздата, включенный в анто­
логию на правах бедного родственника.
"Помню выступление Елены Ш варц в мастер­
ской Ильи Кабакова на чердаке дома "Россия", что
на Сретенском бульваре. Невысокая , склонная к
полноте женщина с маленькими ручками то и дело
поправляла и зажигала свечи, горящие перед ней
на пюпитре, - свечи падали и гасли. И вообще ме280

шали слушать. Но этот наивный антураж, видимо,
был необходим поэтессе. Что-то чудилось забытое,
провинциальное".
Мило, правда? А главное, очень по-евтушенковс­
ки. Но если хлестаковские фанаберии Евтушенко,
тоже не слишком приятные, хотя бы понятны, то
Сапгир в том же городке не тянет и на Осипа. Ему
ли заказан этот, с позволения сказать, лабардан-с ?
Конечно, и Евтушенко ни в коей мере не направ­
лял и не возглавлял пресловутого литературного
процесса (в отличие от того, как казалось ему са­
мому), но был индикатором, был полюсом притя­
жения и отталкивания, объектом презрительной
зависти и завистливого презрения .. А Сапгир? ..
Он был собутыльником, был приятелем , был ско­
рее коллегой по несчастью, чем просто коллегой,
он не входил в подпольную поэтическую иерархию
(несомненно существовавшую) , оставаясь фигу­
рантом, но никак не фигурой - и естественно, пред­
почитая игнорировать это весьма существенное
различие. Вот и в антологии он не отличает фигу­
рантов от фигур - и , скажем, поэтические подбор­
ки Киры Сапгир и Елены Щаповой не уступают по
объему подборке той же Елены Шварц, да и ска­
зано обо всех трех дамах во " врезках" в одном и
том же тоне.
В щекотливое положение попал в связи с в ыходом
"Самиздата века" Виктор Кривулин, выступивший
здесь не только как автор статьи о поэзии самизда­
та (статьи превосходной и единственного концеп­
туального материала во всей книге), но и как сосо­
ставитель (в питерской части) поэтического раздела.
Со-составитель- но не на равных правах: последнее
.

281

слово во всех случаях осталось за Сапгиром, выбро­
сившим или сократившим многие питерские под­
борки. В результате в книге нет таких активных в
самиздате поэтов, как Елена Игнатова, F.лена Пудов­
кина, покойный Лев Васильев, Евгений Вензель, да
и многие другие представлены куце и неадекватно.
Теперь Кривулин объясняет на пальцах, что оп не
виноват, но с вечностью на пальцах не объяснишься.
И, конечно, основная масса, подавляющее боль­
шинство опубликованных в "Самиздате века" стихов
никакого отношения к самиздату никогда не имело.
Один из участников антологии, поэт Михаил Ере­
мин в разговоре со мной предложил считать "Не­
похожие стихи" антологией не самиздата, но людей,
так или иначе в самиздате участвовавших. Уточне­
ние существенное, но не решающее. Потому что, на
мой взгляд, в "Непохожих стихах" собран не самиз­
дат, а сам-себя-издат, существовавший и существую­
щий по сей день не как параллельный и противопо­
ложный официальному книгоизданию процесс, по
как форма внутрицехового общения : ты мне почи­
таешь, я тебе; ты мне свою подборку, через дыро­
кол и перевитую ленточкой, а я тебе свою, но не
более того. Скажем, в мой архив случайно попало
(и впоследствии, увы, затерялось) машинописное
письмо Иосифа Бродского Евгению Рейну с впеча­
танным в его текст "только что сочиненным стиш­
ком" и предложением напеть его, "потому что он,
кажется, поется" . Это был "Рождественский ро­
манс". В то время стихи Бродского уже широко хо­
дили в самиздате, но понятно, что это письмо сам­
издатом не было. Как поня тно и то, что такое
письмо другу сочинить - и впечатать в него только
282

что сочиненны й стишок - может любой, независи­
мо от того, ходят его стихи в самиздате или нет. В
"Непохожих стихах" эта грань не обозначена, а в ре­
зультате перед нами не столько самиздатская по­
эзия, сколько самодеятельная - не та, которую при
советском режиме нельзя было напечатать, но та,
которую ни при каком режиме пе стоит читать, если
ты , конечно, не психолог, специализирующийся на
литературной графомании как специфической фор­
ме поведенческой активности.
В недавнем романе Владимира Маканина "Анде­
граунд, или Герой нашего времени" некто Петрович
(это отчество) - писатель, не признанны й ни в годы
застоя, ни в перестройку, ни в постперестройку, рассуждает, вспоминая бьuюе, и о самиздате, точнее,
о собственных надеждах (оказавшихся тщетны ми)
на самиздатский успех. Здесь и попытка перепра­
вить рукопись "за бугор" (но это вопрос отдельны й),
и точно сформулированное желание попасть в "хо­
роший самиздат" - то есть в некий самиздатский
центр, обладающий возможностями грамотно по­
ставленной подпольной дистрибуции. То есть и при­
менительно к прозе картина та же самая: одно дело
дать почитать рукопись другу или подруге с целью
ознакомления и - не исключено - помощи в деле на­
печатания, а совсем другое - попасть в "команду" сам­
издатских гениев и удачников. Существовали ли та­
кие центр ы , а если да, то насколько они б ы ли
политизированы и в какой мере (материально в том
числе) инспирированы Западом? Вопрос, не имею­
щий однозначного ответа, а свидетельство другого
писателя - Фридриха Горенштейна (в романе " Мес­
то") - следует признать все же косвенным. Важнее и
283

симптоматичней другое: кто бы ни занимался на са­
мом деле струк:rурированием и распространением
подлинного самиздата, интересовали этих тайных
продюсеров и менеджеров в первую очередь и по­
чти без исключения не потаенные и неведомые до
сих пор миру гении, а советские литераторы - чем
высокопоставленней, тем лучше, - по тем или иным
причинам (сплошь и рядом случайным) пошедшие
на конфликт с властями. Самиздат не открыл ни од­
ного крупного прозаика или поэта, не приобретше­
го ранее официальную или скандальную извест­
ность иным путем. На протяжении десятилетий мне
не дает покоя одна загадка: а что случилось бы в на­
шей литературе (да и в более широком контексте
тоже ) , если бы Солженицыну все-таки дали Ленин­
скую премию (ведь чуть было не дали) , а Юрия Бон­
дарева прилично притравили бы за романы 'Тиши­
на" и "Двое" (а ведь такая травля начиналась тоже)?
Кто очутился бы в таком случае в Вермонте, а кто в
писательском особняке на Комсомольском проспек­
те? И если эта пара кажется кому-то слишком разно­
весовой, то подумаем о борцах одной весовой кате­
гории - о Юрии Бондареве и о Викторе Некрасове
(или о Владимире Максимове).
Георгий Владимов начался с "Большой руды",
Анатолий Кузнецов - с " Продолжения легенды " , и
так далее.
* * *

Я постепенно подвожу читателя к мысли о том,
что литературного самиздата как такового не было
вовсе. Или внутрицеховое обслуживание и глав­
ным образом самообслуживание поэтов, прозаи284

ков, фантастов ( на уровне литературных кружков
и отчасти межкружковое) , не подразумевающее
критериев качества или вырабатывающее "локаль­
ные" критерии (допустим, у поэтов-верлибристов
или у бардов) , - или сознательное и целеустремлен­
ное распространение литературных (в том числе
и литературных) произведений официально или
скандально известных авторов - однако распрост­
ранение, при котором литературная составляющая
(далеко не во всех случаях правомерно) имела под­
чиненное значение, а на первый план выходила
широко понимаемая оппозиционность или, на ху­
дой конец, все та же скандальность. Понятно, что
тамиздат в таких условиях не только приравнивал­
ся к самиздату, но сплошь и рядом задавал тон.
Возьмем, например, "Доктора Живаго". Отнюдь
не литературными достоинствами романа следует
объяснить его широчайшее хождение. Возьмем
самиздатских братьев Стругацких (на весь период
совместного творчества сохранивших восторжен­
ный ужас перед всесилием и высшей мудростью
"космической" охранки) - их не лишенные юмора
и изготовленные по западному лекалу повести вос­
принимались как фантастические ( и , соответ­
ственно, художественные) только фанатами науч­
ной фантастики, тогда как более широкая читающая
публика ценила в этих повестях прежде всего фигу
в кармане. О прозе Тарсиса и Синявского и гово­
рить не приходится; несомненно, более одарен­
ный Даниэль также воспринимался как имя и судь­
ба, но никакая не литература... И во всех случаях
эффект от публикации той или иной вещи в СССР
- будь это псевдолитературоведческий труд Белин285

кова в сибирском журнале, два стихотворения ран­
него Бродского в ленинградском "Дне поэзии" или
искореженная цензурой повесть Трифонова в "Но­
вом мире" - оказывался несоразмерим с любой "по­
пулярностью в бильярдной", как выразился по дру­
гому поводу Пастернак. А все остальное было уже
политикой - или, по меньшей мере, тем, что у нас
слыло политикой. Как ни плоха, как ни отврати­
тельна была во многих отношениях официальная
словесность, литературный самиздат восприни­
мался рядом с нею не то как юношеская, не то как
любительская команда при клубе мастеров. Иног­
да из клуба мастеров (в футболе) временно, а то и
навсегда изгоняли в заводскую команду хорошего
футболиста, бывало, и замечательного - одно вре­
мя, после тюрьмы, за заводскую команду играл ве­
ликий Эдуард Стрельцов, и посмотреть на него
собирались болельщики, - но все понимали , что
настоящий чемпионат происходит в высшей лиге,
а настоящие мастера - вернемся к нашим баранам
- пьют водку в Дубовом зале ЦДЛ и с "тренерами"
скандалят не всерьез - как Евтушенко или (до поры
до времени) Юрий Любимов. И эта иерархия осоз­
навалась всеми - и властями, и органами, и масте­
рами, и подмастерьями, - хотя мастерам нравилось
поиграть во фронду, а подмастерьям (не говоря уж
о тех, кого ни в какую мастерскую не брали) - ма­
терно выбранить (за глаза) и творчески изничто­
жить мастеров.
* * *

Существовали, правда, и промежуточные разно­
видности литературного самиздата. Околожур286

нальный и околоиздательский самотек, в котором,
бывало, попадались жемчужные зерна. Практичес­
ки легализованный драматургический самиздат,
который читали главным образом завлиты и/или
не допущенные к самостоятельным постановкам
режиссеры. Правда, когда их допускали, они чаще
всего брались за Чехова или за lорького. Но, так
или иначе, театральный успех так называемой "но­
вой волны" в начале восьмидесятых (Арро, Галин ,
Злотников, Славкин и др. )-был подготовлен и п ред­
оп ределен "завлитовским" самиздатом. В свое вре­
мя я несколько брутально объяснил талантливой
Людмиле Разумовской природу ее тогдашнего ус­
п еха: "Режиссеру хочется поставить Петрушевс­
кую, он понимает, что ему этого не дадут, и выни­
мает из того же я щика п исьменного стола вашу
пьесу... " Ставили, впрочем, как Марк Захаров, и
Петрушевскую - с голубыми (что тогда еще не от­
сылало к педерастии) ангелами ...
Самая серьезная по пытка создать подлинно лите­
ратурный самиздат была предпринята в Питере , где
один за другим возникли и начали регулярно выхо­
дить несколько рукописных журналов. Рукоп исных
- но их окончательный тираж в несколько десятков,
а то и в несколько сотен экземпляров вполне сопо­
ставим (с поправкой на тогдашнюю интенсивность
чтения) с нынешней десяткой тысяч, которой - на
соросовской подпитке - могут похвастаться сегод­
няшние флагманы Толстой Журпалии. Питерские
рукописные журналы были вынужденно аполитич­
ны (их никому или почти никому не известные со­
трудники прекрасно понимали: начни они писать о
политике - и их тут же посадят!) - и поэтому литера287

rурны; литераrура в них была ни хороша ни плоха , в
чем сегодня , когда она плавно перетекла из "второй"
действительности в "первую" , может убедиться каж­
дый; это было серьезное и осмысленное во всей сво­
ей безнадежности начинание - и можно только по­
жалеть, что последовавшие игры с органами
("Клуб-81 ") сильно смазали общее впечатление.
Этой литераrуре - на стыке самиздата и сам-себя­
издата - посвящена опубликованная в "Самиздате
века" статья Кривулина , и жаль , что места в хрес­
томатии не нашлось если не для самих произведе­
ний, то хотя бы для постатейной росписи "Часов" ,
"37" , "Митиного журнала" и как они там еще назы­
вались. Сам я после издания в 1 967-1968 годах ру­
кописного журнала филфака ЛГУ "Звенья " в этой
деятельности участия не принимал - сегодня уже
и не возьмусь судить, из трусости или из брезгли­
вости, - но, почуяв запашок КГБ , я неизменно спе­
шил покинуть помещение.
Промежуточной формой самиздатской активно­
сти были и старания "архивных юношей" - извлечь!
прокомментировать! опубликовать! лучше здесь, но
если в очередной раз заробеет Зильберштейн, то и
за кордоном! В дурном- и скандально дурном -псев­
доромане Наймана "Б. Б. и другие" имеется одно
здравое суждение: служение литераrуре , как его
понимали "архивные юноши" и примкнувшие к ним
струкrуралисты, объективно работало на истребле­
ние литераrуры текущей, нынешней - и прежде все­
го самиздатской. Правда, Бродского они , прирав­
няв к классикам, изучали и комментировали, но
литераторам-современникам становилось от это­
го еще обидней.
288

Наконец нельзя пройти мимо альманаха "Мет­
рополь" - нашумевшей попытки ряда не послед­
них московских литераторов добиться . . . вот толь­
ко чего они на самом деле собирались добиться?
То ли и вп рямь поп рать п редварительную цензу­
ру и охранительную редактуру явочным п оряд­
ком, как значилось у них на зн аменах? То ли обес­
печить Василию Аксенову лестную шумиху перед
предрешенным уже отьездом на Запад, как с са­
мого начал а заговорили с амые осторожные и по­
тому, не исключено, самые проницательные? Ка­
рательные последствия акции общеизвестны :
задним числом исключили и з Союза писателей
только что принятых Виктора Ерофеева и Евге­
ния Попова (сделав вид, будто не ус пели принять) ,
"замариновали " на несколько лет первую книгу
стихов Евгения Рей на, выкинули из "восточного
перевода" Семена Липкина. Оказавшегося, прав­
да, вместе с Инной Лиснянско й , единственными ,
кто выполнил изначально общее решение: вый­
ти из Союза п исателей, если хотя бы на кого-ни­
будь из участников ал ьманаха обрушатся выбороч­
ные реп рессии. А, скажем, Андрей Вознесенский,
п ри п ервых п ризнаках опасности (для него , ко­
нечно, мнимо й) улетевший в творческую коман­
дировку на полюс , тут же получил не вполне лас­
ковое п розвище "сдрейфившая льдина" .
Были еще проработочное собрание в Москов­
ской п ис ательской организации и многотиражка
"Московский литератор" со стенографическим от­
четом: документ, в самиздат не попавший, хотя
мало чем отличающийся от известных записей о
Зощенко-Ахматовой, Пастернаке и суде над Брод19-3293

289

ским. Произнося разгромно-подобострастные
речи на этом собрании, уронили себя многие.
Правда, я слышал и оправдательную версию, при­
чем по горячим следам: как раз в день выхода мно­
готиражки я оказался за общим столиком с одним
из главных "обвинителей" - известным и уважае­
мым (по крайней мере на тот момент) критиком.
Плача пьяными слезами, он уверял пас в том, что
органы провели с секретарями московского Союза
установочную беседу: или вы сами осуждаете "мет­
ропольцев" - и на этом репрессии против них за­
канчиваются, или упорствуете - и тогда следует ряд
арестов. Не знаю, в какой мере это правда, и не
знаю, как относиться к этой правде, - вспоминаю
данную коллизию как для самиздатских дел в выс­
шей степ ени характерную.
Альманах "Метрополь" был сразу же издан на
Западе - однако в самиздат не пошел. Думаю, па
пятьдесят процентов из-за громоздкости (хотя чи­
тали мы в те дни, допустим, "Зияющие высоты",
еще более объемистые) , а на пятьдесят - из-за низ­
кого, очень низкого и чрезвычайно низкого лите­
ратурного качества. В годы перестройки "Метро­
поль" издали у нас едва ли не в первую очередь - и
провалился он в тартарары, как не было. Причем
характерно, что именитые и даже знаменитые на
тот момент авторы выглядели в альманахе слабее
дебютантов. Впервые (по тем или иным соображе­
ниям) поставив себя во внецензурные условия, они
доказали , что достойно существовать в таковых не
умеют. Подтвердилось это и впоследствии, когда
цензуры не стало. Подтвердилось и в случае с Ва­
силием Аксеновым - и в частности, на примере его
290

романа "Скажи: изюм!", по следам истории с "Мет­
рополем" написанного.
Но вот что интересно: участие в альманахе "Мет­
рополь" в конечном счете пошло на пользу всем.
И Аксенову, реализовавшему изначал ьный замы­
сел. И "пострадавшим" дебютантам Ерофееву, По­
пову и Рейну, живущим на проценты с тогдашнего
морального капитала по сей день (хотя в случае с
Рейном, понятно , удачно подверсталась и дружба
с Бродским). И Липкину, вышедшему из тени мно­
гокилометровых восточных эпосов. И Фридриху
Горенштейну, проза которого оказалась в ал ьмана­
хе лучшей - и только потом выяснилось, сколь
двусмысленно именно это достижение. И Юзу
Алешковскому, которого пустили в приличное об­
щество . И вечному изгою Карабчиевскому, нена­
долго попавшему в пусть и теневой истеблишмент.
Одним словом, "Метрополь" оказался удачно заду­
манным и блестяще реал изованным, как принято
выражаться уже в наши дни, проектом. Проектом
не для читателя, но для писателя - проектом кол­
лективной самораскрутки на опасной черте, но не
переступая через нее. Разумеет<;я, это был проект
из серии "Поэт в России больше, чем поэт", что
означает, наряду с прочим, и то, что "поэту" быть в
России поэтом вовсе не обязательно. Достаточно
играть роль поэта. Или прозаика. Что и доказал и ,
в частности, авторы "Метро поля" уже в годы пере­
стройки: доказали за счет читателя и вопреки ему.
В результате чего (хотя понятно, и не только это­
го) читатель от литературы отвернулся. Так или
иначе, "Метрополь" подвел итоговую черту под
литературным самиздатом - если не хронологичес1!1*

291

ки, то фактически, - окончательно уравняв в пра­
вах два занятия - творить и пудрить мозги - с яв­
ным вектором в сторону последнего. Писателей
потом еще, случалось , сажали (скажем, Леонида
Бородина) или принуждали к эмиграции, но основ­
ная игра была уже сделана: литература сама по себе,
а самиздат сам по себе, котлеты отдельно, а мухи
отдельно, - но ты не писатель, а провокатор и шан­
трапа , если осмелишься заявить об этом вслух.
* * *

Таким образом, применительно к литературе как
таковой имеет смысл говорить не столько о самиз­
дате, сколько об игре в самиздат. Разноцелевой, раз­
нонаправленной, с сильно различающимися степе­
нью серьезности и мерой ответственности, но игре.
Примечательно, что понятие сверхлитературы (ли­
тература как эрзац-ф илософия, эрзац-религия, эр­
зац-политология и эрзац-социология) в случае с ли­
т ературой самиздата не срабаты вало : от нее,
оправданно или нет, ждали чисто литературных
достоинств - и именно в этом плане она разочаро­
вывала. Тогда как философ ии ожидали в самиздате
от ф илософского самиздата, религии - от религи­
озного и так далее (и опять-таки - оправданно или
нет, это вопрос отдельный). Литературный самиз­
дат стремился не столько поравняться с реально
публикуемой литературой (или превзойти ее) ,
сколько в нее - по возможности на серьезных ро­
лях - влиться . Политическая оппозиционность воз­
никала в нем как бы случайно, эстетическая или
отсутствовала вовсе (иногда это был тот же соцреа­
лизм, иногда - соцреализм шиворот-навыворот) ,
292

или была заведомо маргинальным штукарством , как
в прозе у Андрея Синявского или в стихах того же
Сапгира , писавших так, как они писали , просто по­
тому, что писать иначе они не умели. Строго гово­
ря, только самиздат политический ( в самом широ­
ком смысле и во всем спектре течений и оттенков
мысли ) и следовало бы называть самиздатом. Н е
случайно же художественная литература расходи­
лась в самиздате , будучи чаще всего изначально опуб­
ликована за рубежом , тогда как путь политического
самиздата пролегал обычно в противоположную
сторону: изготовляли и распространяли его в СССР ,
а уж потом публиковали на Западе. "Архипелаг ГУ­
Лаг" , если взять самый яркий пример.
* * *

"В подполье можно встретить только крыс" - при­
печатал генерал Григоренко. Это относилось преж­
де всего к публичной правозащитной деятельнос­
ти в противопоставлении ее тайным кружкам и
кружковости как таковой. Но относилос ь это и к
самиздату, который , в соответствии со зловещей
статьей Уголовного кодекса , предлагалось и пред­
полагалос ь "изготовлять , хранить и распростра­
нять" с соблюдением определенных мер предосто­
рожности , но без особой оглядки на практически
неизбежные последствия. По сути дела, диссидент­
ство , правозащита и политический самиздат были
тремя разновидностями пассивного восстания в
духе Ганди. Восстания одиночек и заведомых аут­
сайдеров - "за успех нашего безнадежного дела" , а потому во многом фанатиков , кандидов , психо­
патов, одержимых садомазохистским комплексом
293

карьеристов, азартных - и поэтому часто заигры­
вавшихся - игроков и профессиональных или не­
вольных провокаторов. Иногда многое из этого,
если не все, сочеталось в одной душе, в одном че­
ловеке (Глеб Якунин, Валерия Новодворская, а за
много лет до них - покойный Якир); иногда чело­
век ухитрялся играть все эти роли попеременно
(как Звиад Гамсахурдиа); иногда навеки застывал в
одном образе - как в кандидах академик Сахаров
или в игроках Эдуард Кузнецов; иногда - независи­
мо от конкретных политических взглядов - "рабо­
тал" под академического исследователя , как Рой
Медведев или Шафаревич, а то и под блаженного
(Померанц). И все же это было единым восстани­
ем, только в качестве булыжника этот пролетари­
ат использовал перо. Изготовляя рукописи и засы­
лая их в самиздат.
Понятно, что составителя антологии политичес­
кого самиздата поджидают сегодня немалые труд­
ности. Судьбы многих авторов по-прежнему вызы­
вают восхищение, возмущение, скорбь (Анатолий
Марченко! да и Андрей Амальрик) . Сочинения большинства, если не всех, - кажутся бесконечно
наивными. А публицистические труды Самого Глав­
ного - академика Сахарова - и вовсе нельзя читать
без горького смеха едва ли не над каждой строкой.
Вот, едва ли не наугад, из "Памятной записки" ака­
демика от 5 марта 1 971 года (в годовщину смерти
Сталина, а то как же! ну, и Ахматовой, но это в дан­
ном случае иррелевантно) , воспроизведенной в
книге "Самиздат века":
"Наша страна провозгласила право нации на са­
моопределение вплот1, до отделения. Реализация
294

права на отделение в случае Финляндии была санк­
ционирована Советским правительством. Право
па отделение союзных республик провозглашено
Конституцией СССР. Имеется, однако, неясность
в отношении гарантий права и процедуры, обес­
печивающей подготовку, необходимое обсуждение
и фактическую реализацию права. Фактически
даже обсуждение подобных вопросов нередко пре­
следуется. По моему мнению, юридическая разра­
ботка проблемы и приняти е закона о гарантиях
права на отделение имели бы важное внутреннее
и международное значение как подтверждение
антиимпериалистического и антишовинистичес­
кого характера нашей политики. По всей видимо­
сти, тенденции к выходу какой-либо республики из
СССР не носят массового характера , и они, несом­
ненно, еще более ослабнут со временем в результа­
те дальнейшей демократизации в СССР. С другой
стороны, не подлежит сомнению, что республика,
вышедшая по тем или иным причинам из СССР
мирным конституционным путем, полностью сохра­
нит свои с вязи с с оциалистическим содружеством
наций. Экономические ин тересы и обороноспособ1юсть социалистического лагеря в этом случае нс
пострадают, поскольку сотрудничество социалисти­
ческих стран носит весьма совершенный и всеобъ­
емлющий характер и, несомненно, будет еще более
углубляться в условиях взаимного невмешательства
социалистических стран во внутренние дела друг
друга. По этим причинам обсуждение поставлешю­
го вопроса пе представляется мне опасным" .
Это пишет академик Сахаров генсеку Брежневу,
а тот оставляет "Записку" без внимания и ответа.
295

Один из них слывет гением, мудрецом и пророком,
другой - идиотом и маразматиком. Вопрос на за­
сыпку задайте сами.
***
Публицистический раздел антологии носит за­
имствованное название "Из-под глы б", однако ,
вопреки ему тон здесь задают "демократы" или же
предшественники нынешних "демократов": Люд­
мила Алексеева, Ефим Эткинд, Григорий Поме­
ранц, Лидия Чуковская, Леонид Баткин и тому по­
добное. В какой-то мере это правомерно: историю
всегда пишут победители, а пиррову победу демо­
кратов на данный исторический момент трудно
оспорить. Другая ярко выраженная черта полити­
ческой публицистики, представленной в "Самизда­
те века", - ее подчеркнутая литературоцентрич­
ность: здесь и пис ьмо группы русских писателей
" Писателям мира", и стенограммы судов над Брод­
ским и над Синявским и Даниэлем, и "Открытое
письмо М. Шолохову", и " Письмо в СП СССР" , и
многое другое в том же роде. Что ж, свою пиррову
победу одержал а и литература. "Патриоты" пред­
ставлены выборочно, причем сам по себе выбор
весьма специфичен: заведомо второстепенные име­
на, кроме, разумеется, Солженицына (а у него один-единственный текст "Жить не по лжи! " ) , за­
ведомо непринципиальные, заведомо политкор­
ректные - даже на вегетарианские времена их со­
здания - тексты. Подобная " игра в поддавки " не
передает ни сути, ни хотя бы атмосферы многолет­
него диспута "под глыбами"; история отечествен­
ной неподцензурной мысли оказывается в резуль296

тате сфальсифицированной - очередные " наши" не
столько бьют " не наших", сколько победоносно за­
тыкают им рты. Впрочем, и эту тенденциозную за­
дачу можно было цри желании и некоторой усид­
чивости решuть не столь халтурно, как это сделал
Стреляный: "Открытое письмо Сталину" Федора
Раскольникова - явно из другой оперы; "Описание
событий в Почаевской лавре в наши дни" - текст, и
вовсе к самиздату отношения не имеющий. Не по­
желав (по отчасти обрисованным выше причинам)
представить в антологии краткий курс отечествен­
ной неподцензурной мысли, составитель раздела не
пошел и по другому возможному и перспективно­
му пути с опорой на "Хронику текущих событий". А
в итоге собрал жеваную-пережеваную и утратившую
хотя бы поэтому малейший вкус либерально-пре­
краснодушную жвачку и задал общий тон от­
кровенно пародийной во вcefr своей мнимой побе­
доносности " Историей инакомыслия в России"
(автор ЛюдмилаАлексеева). Это не антология и не
хрестоматия и даже не подготовительные матери­
алы к той или к друг?й. Один из рецензентов "Сам­
издата века" предположил, что Стреляный про­
сто-напросто сгреб весь случайно завалявшийся у
него в архиве самиздатский хлам и заслал его в на­
бор. Что ж , подобная версия нуждается, па мой
взгляд, в хорошо аргументированном опроверже­
нии. Вот только откуда возьмутся аргументы?
Истории свойственна ироническая усмешка.
Точнее, целый набор иронических усмешек - на
каждый день и по всякому поводу и ко всякому
случаю. Парадно-монументальный том на мело­
ванной бумаге за тысячу страниц и с нескольки20-3293

297

ми сотнями цветных иллюстраций - так выглядит
"Самиздат века". Жесткий персональный и идео­
логич еский отбор в разделе политич еского самиз­
дата. Слет графоманов-кружковцев, созванный
хлестаковствующим Осипом, - так выглядит по­
этич еский раздел. Не то чтобы оскопленные, но,
как минимум, стерилизованные частушки, "камер­
ная лирика" и "блатная музыка" завершают анто­
логию - на равных (в том числе и по объему) пред­
ставител ь ствуя за отечественное инакомыслие.
Гора родила мышь - но мышь глянцевую, мышь
огромную, эдакого никому не страшного, но и
никому не нужного Щелкунчика. Грузите апельси­
н ы бочками, братья Карамазовы, одним словом!
Антология неадекватна, а главное, страшно даже
подумать о том, что она может оказаться или по­
казаться адекватной. Неужели итоги века действи­
тельно таковы?
* * *

Я никогда не был "изготовителем" самиздата, с
опаской "хранил" его и с большой оглядкой "распро­
странял". Иногда при вручении какой-нибудь кни­
ги или папки фототекстов меня предупреждали:
экземпляр - грязный * . Случалось, я все равно брал
книгу (помню, так обстояло дело с третьим томом
"Архипелага") , случалось, и нет. Речь, разумеется, о
"тюремном" списке: Авторханов, Джилас и так да­
лее. Хотя за "хранение и распространение" в моем
кругу не сажали; выгоняли с работы, не допускали к
защите диссертации - такое бывало. Сажали тех, кто
* То е сть мечены й .
298

что-то делал, играл, заигрывался (см. выше). Сажа­
ли во многом тех, кто напрашивался на то , чтобы
его (или ее) посадили. С карательной психиатрией
же и вообще вопрос более сложный. История самиз­
дата, она же история инакомыслия, является дале­
ко не в последнюю очередь и историей сумасше­
ствия, латентного и открытого.
И историей тщеславия, историей зазеркальных
(хотя и не только зазеркальных) амбиций. И исто­
рией неудач и ошибок, историей диссидентства
поневоле. И историей разочарований. И истори­
ей, обернувшейся разочарованиями. И разочаро­
ваниями, обернувшимися историей " .
Меж тем эта история не написана. Более того,
даже не начата написанием. Инакомыслие как про­
цесс, а самиздат как его результат - такое понима­
ние представляется сугубо ошибочным. Самиздат
- это пе резулътат, а проц,есс, - и историю процесса
надо писать, а не антологию результатов состав­
лять. Результат смехотворен и оказался бы смехо­
творен в любом случае - в книге "Самиздат века"
лукавство, недомыслие и элементарная неуклю­
жесть составителей только облегчили процесс
превращения тайного в скучное, и за это их в не­
котором смысле можно поблагодарить. Но самиз­
дат как процесс остается таинственным (а ведь в
таинстве всегда сочетаются прозрение и безумие,
таинственны и пропорции этого соотношения) , и, как всегда , мы сначала напишем историю, а уж
потом возьмемся разгадывать ее тайны. И - тоже
как всегда - когда разгадаем, историю придется пе­
реписывать заново.
1 998
20*

299

v

" О СТАВ ЬТЕ СОЛЖЕ Н И Ц Ы Н А В П О КО Е "

Слова, вынесенные в заголовок, взяты из кни­
ги здравствующе го нобелевского лауреата "Уго­
дило зернышко промеж двух жерновов", пуб­
ликация которой начата " Новым миром" ( 1 998,
No 9, No 1 1 ) . Под таким лозун гом митин говали
швейцарские школьники весной 1 974 года, воз­
мущенные тем , что соседнюю виллу, на которой
ненадол го поселился выдворенный из СССР пи­
сатель, осаждают толпы репортеров и иных на­
зойливых посетителей.
Лозунг, мягко говоря, неактуален. По возвраще­
нии на родину и по завершении помпезного вояжа
через всю страну Солженицына оставили в покое
столь фундаменrdЛьно, что ему то и дело приходит­
ся напоминать о себе, высказывая, а чаще даже
выкрикивая самое наболевшее: "Жив я! Жив! Рано
вы меня похоронили!"
Есть у Солженицына , разумеется, и другие сооб­
ражения, но звучат они куда расплывчатей. "Рос­
сия в обвале! " - взывает он самим названием сбор­
ника не столько холодных наблюдений, сколько
горестных замет, а мы поневоле задумываемся над
300

тем, кто ее туда остервененней (какое "солжени­
цынское" словечко! ) всех сталкивал.
"Даешь земство! даешь местное самоуправление!"
- восклицает он, да только не нам - особенно в Пи­
тере - такое слушать. Инвективы против здрав­
ствующего (вопреки прогнозам самого нобелеата)
Запада и против покойного Андрея Синявского
выливаются из-под профетического пера через за­
пятую, старые счеты с академиком Сахаровым за­
ставляют снять с полки том Самуила Маршака: "Три
мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу" вот только непонятно, кто третий, Брежнев, что
ли? .. Пожалуй, лишь один поступок Солженицына
- учреждение премии собственного имени и при­
суждение ее моему однофамильцу-академику - вы­
звал активное общественное приятие. Пожалуй,
лишь одну ошибку изо всех мыслимых и немысли­
мых он по возвращении в Россию не совершил, от­
казавшис ь войти в постыдную подпрезидентскую
элиту в составе из одного академика, одного юмо­
риста, одного виолончелиста и двух режиссеров­
комедиографов. Но перед тем - из заграничного еще
далека -успел-таки поддержать расстрел единствен­
ного за всю историю страны свободно избранного
парламента.
Впрочем, при отечественной нехватке кадров
личную невостребованность целесообразнее все­
го просто перетерпеть - и тогда тебя непременно
опять куда-нибудь позовут или призовут. И вот уже
- в связи с восьмидесятилетним юбилеем, но, ду­
мается, и помимо этого - Владимир Бондаренко на
страницах газеты "Завтра" провозглашает Солже­
ницына истинным лидером непримиримой оппо301

зиции, а Михаил Золотоносов в "Московских но­
востях" возводит нобелеата на литературный пье­
дестал, места на котором ранее резервировал толь­
ко для Николая Кононова и Александра Мелихова.
И это, надо п олагать, еще не вечер ... Взять хотя бы
юбилейные телефильмы.
У Александра Солженицына есть немало черт
п одлинно великого человека. И, пожалуй, самая
в п ечатляющая из них - бесстрашие, с каким он
рискует п редстать перед публикой в самом невы­
игрышном, самом безнадеж но проигрышном виде
- п отому что великому человеку стыдиться нече­
го. Ближайшая напрашивающаяся параллель: ни­
зенький, нескладный, с ж ивотиком, Наполеон Бо­
нап арт, разъезжающий п о п арижским улицам в
голом виде. Ну не Аполлон, внушал он тем самым
пораженным, обескураженным, но, разумеется, и
восхищенным парижанам; ну не Аполлон, а Напо­
леон, но все равно - бог!
Тем же самоощущением проникнуты и солжени­
цьшские книги публицистических воспоминаний
( подобное жанровое определение кажется мне
уместным) и в героической внутрироссийской "Бодался теленок с дубом", - и в амбивалентной
эмигрантской - "Угодило зернышко п ромеж двух
жерновов" - части. Наряду с прочим, и потому, что
амбивалентность, иначе говоря, определенная дву­
смысленность написанного самим автором не осоз­
нается. Более того, сама постановка вопроса об
амбивалентности применительно к собственному
тексту отвергается загодя и п о определению: как­
никак, богом писано. Нет, не Богом - Солженицын,
чай, не какой-нибудь "новый христианин" из чис302

ла тех, кто путает логос с фаллосом (пусть и печа­
тается он в "новохристианском" журнале "Новый
мир", в котором подобная путаница является фир­
менным знаком) , но богом с маленькой буквы. Не­
божителем. Олимпийцем.
Знаете, почему, будучи выдворен из СССР, Со­
лженицын не поселился в приглянувшейся при
знакомстве и вымечтанной заранее Норвегии?
Потому что загодя с математической точностью
просчитал: советские танковые колонны прока­
тятся по Европе до Атлантического океана, на
норвежском побережье будет высажен или сбро­
шен десант, кровожадные морпехи, предводитель­
ствуемые еще более кровожадными особистами,
захватят писателя на берегу фьорда, а ведь "Дра­
кон не выбрасывает из пасти дважды".
Так рассуждал Солженицын в 1974 году. Но с ка­
ким бесстрашием - и с каким риском для репута­
ции геополитического пророка - публикует он эти
рассуждения в 1 998-м, когда норвежские "викинги"
уже разгромили наших "бравых ребятушек" , поне­
ся всего одну - и пренебрежимо малую - потерю в
лице взятого в плен отставного капитана Никити­
на. "Как во времена Второй мировой все с трепе­
том ждали химической войны, а она не разрази­
лась, так я уже двадцать лет уверен, что Третья
мировая не будет атомной. При еще нс готовой
надежной защите от летящих ракет (у Советов она
куда дальще продвинута пока) лидеры благополуч­
ной, наслажденной своим благополучием Амери­
ки <".> никогда не решатся на самоубийство стра­
ны: на первый атомный удар, хотя б Советы напали
на Европу". Опять-таки: чтобы написать такое в
303

1 974 году, выдающимися личными качествами об­
ладать не обязательно, но чтобы напечатать на
исходе 1 998-го - необходимо обескураживающее
бесстрашие. Оно же в данном случае и величие. Как
у Наполеона Бонапарта на парижских улицах.
Вопрос с датировкой - а следовательно, и ве­
рификацией - публикуемых в "Новом мире" глав
достаточно сложен: исходный материал пред­
ставляет собой записи если и не дневниковые, то
сделанные по горячим следам (доказывается это,
в частности, переменой в отношении к людям, на­
пример, доктору Хеебу, и в оценке их деятельнос­
ти от главы к главе, даже от эпизода к эпизоду) в
1 97 4 году, датировано 1 978-м с добавлениями
1 986-го, а опубликовано все в 1 998-м; следователь­
но, все сказанное в книге надо воспринимать не как
памятник (собственным заблуждениям, в том чис­
ле), но как актуальное и сегодня мнение. Что, по­
нятно, несколько сбивает с толку. Когда - в дале­
к о м 1 974 году или сейчас - воспринимал
Солженицын свой спор с Сахаровым в категори­
ях, предложенных в рецензируемой книге? Пото­
му что категории предложены здесь следующие:
Сахаров требует от Запада давить, давить и давить
на СССР (для пущей эффективности давления по­
стоянно наливаясь собственной силой) в основном
в плане еврейской эмиграции , но также и в целях
определенной демократизации внутренней жизни
в Стране Советов. Тогда как Солженицын одновре­
менно и призывает Запад вооружаться (в том чис­
ле и морально вооружаться - в том числе и даже в
первую очередь) , чтобы СССР не победил его, на­
пав врасплох по намеченному выше сценарию, и
304

апеллирует к вождям самого СССР, призывая их
пойти по пути, сегодня именуемому " китайским" .
В таком изложении концы с концами не сходят­
ся у обоих - у Простака и у Продавшегося, как име­
новала их тогда советская пресса. Мы помним, что
оба наши мудреца и пророка действительно зара­
портовывались (хотя, восхищенные их борьбой с
"Софьей Власьевной", старались этого, пока было
можно, не замечать) , но зарапортовывались они
совсем по-иному, чем это изложено в мемуарах. В
солженицынских мемуарах, понятно, хотя и не
только в солженицынских ... Поэтому так трудно
поверить великому писателю, когда он описывает
собственное потрясение: попав в США, Солжени­
цын впервые узнает, что русские не числятся там в
списке порабощенных пародов. Украинцы числят­
ся, прибалты, закавказцы и азиаты числятся, а рус­
ские не числятся. Хуже того, и порабощены-то на­
роды, оказывается, вовсе н е коммунизмом (на чем
настаивал и настаивает Солженицын) , а русскими
и Россией.
Но если ты сам (да простится мне эта чисто ри­
торическая фамильярность) понимаешь, что ком­
мунизм уже не тот, что Брежнев не Сталин, более
того, считаешь возможным улучшение и облагора­
живание социализма (считаешь не только возмож­
ным, но и оптимальным , потому что неизбежная в
ином случае коренная ломка чревата катастро­
фой) , то как ухитряешься не заметить двусторон­
ний характер холодной войны, ведущейся проти­
воборствующими сторонами пусть и под
идеологическим соусом, но с одинаково империа­
листическими целями - за власть над миром? Как
305

не понимаешь, что Россию и русских Запад стре­
мится вовсе не освободить, а победить (а лучше бы
уничтожить! ) ? Неужели ты так наивен?
Да, отвечает Солженицын, я так наивен. Наи­
вность - это единственный изъян, который он за
собой признает. Правда, все же в основном по от­
ношению к людям - втирающимся в доверие, стри­
гущим купоны и платящим писателю черной небла­
годарностью, если не прямым предательством.
Строго говоря, идеологическая проблематика, о
которой шла речь выше, проходит в мемуарах не
более чем пунктиром (заинтересовавшегося ею
читателя лучше переадресовать к трехтомнику со­
лженицынской публицистики, вышедшему в Яро­
славле, и к книге "Россия в обвале"). Да и тема ра­
ЗО'!арования в Западе звучит в книге "Угодило
зернышко ... " (если отвлечься, конечно, от красно­
речивого названия как такового) приглушенно:
разочарован Солженицын главным образом запад­
ными СМИ, постоянно все путающими и извраща­
ющими. Главная история, изложенная в воспоми­
наниях, - становление Солженицына как широко
издающегося и высоко оплачиваемого професси­
онального западного писателя; юридические, иму­
щественные и, понятно, моральные (в плане чело­
веческой непорядочности и неблагодарности)
аспекты этого становления, проблемы выбора из­
дателя, дистрибьютора, переводчика (с последни­
ми Солженицыну, по его словам, не везло особен­
но) и т. п.
Все это, на мой взгляд, не может быть интересно
никому, кроме профессиональных же литерато­
ров, - а любой профессиональный литератор в
306

нашей стране горестно усмехнется - "Господин
учитель, мне бы ваши заботы!" - и предъявит соб­
ственный "перечень болей, бед и обид". В первой
книге воспоминаний (особенно в первоначальной,
опубликованной только на Западе редакции) были
завораживающий азарт, головокружительная сме­
лость - даже в заведомо пристрастных пассажах, неиссякающий дух борьбы (и, кроме того, это был
замечательный биографический роман о Твардов­
ском). Вторую читаешь позевывая. Величие Солже­
ницына и в том, что он может на голубом глазу из­
дать книгу, читая которую поневоле позевываешь
едва ли не над каждой страницей.
Я пишу это без малейшей иронии, повода для
которой не вижу. Солженицын действительно в
том же ряду, что Наполеон или, скажем, Лев Тол­
стой, - рассуждая о них, иронизировать можно
лишь над собою. Да, это неинтересная, незначи­
тельная, ненужная книга. Но чтобы написать ее,
надо было сначала сочинить - и опубликовать гениальный памфлет "Архипелаг ГУЛаг". После
чего можно уже публиковать все что угодно.
Питерский автор милых рассказиков назвал сбор­
ник "Жизнь удалась". Те же слова - чуть по-иному ­
произносит в рецензируемой книге и Александр
Солженицын: "С Божьего благословения - жизнь
уже удалась". Каждый на свой лад, правы оба. Но
не будем заниматься социалистической уравнилов­
кой. Потому что у Солженицына это звучит в та­
ком контексте :
"День ото дня я в Штерненберге здоровел и те­
лом , и духом. И, спрашивается, как же они могли
меня выслать? Сами устроили мне Ноев ковчег 307

переждать их потоп. (Сдали их нервы после сен­
тябрьского встречного боя, после моей январской
контратаки, и все ж - на виду у Запада, а с Западом
нужна разрядка, усумнились они в своем всемогу­
ществе. ) И вот теперь, в 55 лет, я смотрел, смотрел
в эти три чаши: уже прокричал я правду о нашей
послереволюционной истории - и удалось? и даже
выше мечты? Из-под бетонных плит пробился сла­
бенький стебелек, и бетонная хватка могучего на­
силия не смогла его размозжить; и отравные испа­
рения самой настойчивой в мире лжи не смогли
задушить. С Божьего благословения - жизнь уже
удалась".
Справедливо. И правомерно. И, с Божьего бла­
гословения, уцелела от советских десантников
Норвегия - страна, знаменитая тем, что оттуда на
заваленную свежими трупами сцену приходит
Фортинбрас. Но если суждено и это, то с Божьего
ли благословения?

Декабръ 1 998

СЛАВ А И Д ЕЛ О

К 70-лети ю со дня рожде н и я В але н ти н а П и куля

Валентин Пикуль - человек-легенда, но л егенда
эта двусмысленна. Знаменитый писатель, в расцве­
те славы окруженный полным забвением. Чемпи­
он тиражей, презрител ьно окрещенных " макула­
турными". Любимец массового читателя, тайный
любимец интеллигентного и объект иронии эли­
тарного. Русский Дрюон, может быть, русский
Дюма; советский Алданов; страшно сказать, - раз­
решенный Солженицын. Человек, заставивший
народ обратиться к отечественной истории, но
профессиональными историками высмеянный и
многажды уличенный в невежестве. Писатель-пат­
риот в стране, в которой любая власть относится
к патриотизму с самоубийственным недоверием.
Писатель-трудоголик, один за другим выдававший
на-гора пухлые тома неряшливой полужурнал исти­
ки, в которой знатоки отказывались видеть прозу,
но которая была тем не менее прозой. Человек,
подростком сбежавший на фронт и проживший
затем всю жизнь нел юдимом, домоседом, добро­
вольным изгоем. Герой одного-единственного
литературного скандал а, но великого множества
слухов. В святцы современной словесности не вхо­
дящий ни при каком раскладе - вот только изда­
ют его по-прежнему массово, но только в твердом
переплете - как классика. И если правы наши ли­
бералы в вопросе о регул ирующей руке рынка, то
рынок голосует за Пикуля.
Валентин Саввич Пикул ь родился в Ленинграде
13 июля 1 928 года в семье интелл игентов первого
309

поколения. Отец его был инженером-корабельщи­
ком, то есть в годы войны имел "бронь", однако
ушел добровольцем в морскую пехоту и в звании
батальонного комиссара погиб под Сталинградом.
Из Архангельска, куда эвакуировалась семья, три­
надцатилетний ( ! ) Валентин убежал в школу юнг. В
день зачисления ему исполнилось четырнадцать.
Провоевал на Северном флоте до Победы.
Демобилизовавшись в семнадцать лет, приехал
в Ленинград и целиком предался охватившей его
страсти к литературному творчеству. Моя и мно­
гих литературная наставница - питерская поэтес­
са Н. О . Грудинина, ныне восьмидесятилетняя
(заступавшаяся, а точнее, яростно вступавшая в
бой с властями и за Бродского, и за Эткинда, и за
людей, далеко не столь именитых, а то и попросту
неизвестных) , - помогла и юному Пикулю: в труд­
ные послевоенные годы начинающий писатель
бесплатно столовался у нее, сперва сочиняя, а по­
том мучительно пробивая в печать двухтомный
"Океанский патруль" - произведение, которое сам
он позднее сочтет юношеским и хотя бы поэтому
несовершенным, но тем не менее ставшее, возмож­
но, его главным шедевром . Так или иначе, в 1 954
году "Океанский патруль" увидел свет, двадцатише­
стилетний Пикуль был принят в Союз писателей.
Даже по тогдашним меркам это было ранним успе­
хом и ранней славой.
С оветские писатели-баталисты (или военные
маринисты) , оседлав тему войны, уже, как прави­
ло, не слезали с нее десятилетиями . Пикуль пошел
в этом отношении "американским" путем: отстре­
ляться романом о войне (как Норман Мейлер,
310

Джеймс Джоне, да и многие другие) и обратиться
к и ной тематике. Для Пикуля такой тематикой на­
в сегда стала отечеств енная история. Напомню,
что , кроме начальной школы и школы юнг, фор­
мального образо вания он не получил. И хотя само­
учкой ос воил впоследств ии колоссальные пласты
исторической и специал ьной литературы, отсут­
ств ие формал ьного образования не могло не ска­
заться. В случае с Пикулем это дало о себе знать в
одном отношении : он так и не научился критичес­
ки работать с источниками.
Однако нет худа без добра. Не пройдя курса ис­
тории по Емельяну Ярослав скому и его маститым
последователям, Пикуль оказался тем самым избав­
лен и от концептуальной зашоренности, которую
предлагала и в недряла официальная историческая
наука. Он был сов етским писателем-соцреал истом
и, безусловно, сов етским челов еком, но никак не
более того. Патриотизм - как любов ь к русской
слав е , русскому оружию , русским победам , но и как
жгучая ненависть ко в сем и в сяческим в рагам Рос­
сии , ПОДЛИННЫМ или МНИМЫМ, - стал ключом, ко­
торым начинающий исторический писатель при­
нялся отпирать старинные кладов ые. Патриотизм
не столько последнее прибежище негодяя , сколь­
ко стопроцентное лекарство против объектив нос­
ти, и Пикуль (с годами в се откров еннее) принялся
раскладывать исторические пасьянсы в желатель­
ном порядке, где малость подтасов ы в ая колоду, где
и просто передергивая - благо документально под­
твержденных с в идетельств имелось в еликое мно­
жество, в се они друг дружке против оречили, а кри­
тически работать с документами он н е умел, да,
311

пожалуй, и не хотел. В этом отношении его умест­
но сравнить с другим сверхпопулярным писателем
недавних времен - Юлианом Семеновым, для ко­
торого любой факт был всего лишь "информаци­
ей к размышлению", и всегда имелась под рукой
информация прямо противоположная по смыслу.
Ключевой концепцией в творчестве Пикуля стали
слова Александра III: "У России друзей нет. Да ей и
не нужно". С доктриной осажденной крепости,
которую исповедовали кремлевские старцы, пока
у двух последних из них ближе к шестидесяти не
отшибло ум, это рифмовалось, но неточной риф­
мой, - прежде всего потому, что Пикуль писал мно­
гое из того, что подразумевалось, но не произ­
носилос ь вслух, да и пролетарским (и никаким
другим ) интернационализмом в его произведени­
ях не пахло.
Успех Пикуля зиждился на читательском невеже­
стве в вопросах истории. А с какого-то времени и
на всеобщем интересе к истории, но пробуждение
этого интереса - заслуга уже самого Пикуля. Дру­
гих исторических писателей шестидесятых-вось­
мидесятых годов - вплоть до экономиста Николая
Шмелева с его горемычным и явно ублюдочным
"Сильвестром" - интересовали в первую очередь
исторические аллюзии на современность, эзопов
язык, кукиш в кармане. И покойных Юрия Трифо­
нова, и Натана Эйдел ьмана, и Булата Окуджаву, и,
допустим , Юрия Давыдова. Читая у этих (и у дру­
гих исторических) писателей об агентах охранки,
мы, разумеется, догадывались, что речь идет о род­
ной гэбухе. Декабристы (о, сколько же вздора по­
написано в годы застоя про декабристов! ) служи312

ли нам, малодушным интеллигентам, делегировав­
шим на Красную площадь одну Горбаневскую, веч­
ным укором. Декабристам в их идеальной ипоста­
си прощалась даже (а вернее, игнорировалась) их
явная юдофобия.
Один из тогдашних и нынешних исследователей
декабризма, соредактор "Звезды" Яков Гордин не­
давно опубликовал у себя в журнал е план Пестеля
по замирению Кавказа: разделить кавказские на­
роды на мирные и воинственные; мирные поко­
рить, а воинственные выслать и растворить в
Сибири и Средней Азии. Похоже, Иосиф Висса­
рионович ознакомился с этим планом задолго до
Якова Аркадьевича. В неменьшей мере - и по той
же причине - мы идеализировали и народоволь­
цев, сами не бросая никаких бомб. В Пушкине
ценили свободолюбие, а Николая I ненавидели
как его гонителя и возможного убийцу. Убийцу не
только Пушкина, но и Лермонтова. Опальные
шестидесятники успевали перед отбытием за бу­
гор (непременно в каждом случае вынужденным)
тиснуть по паре-тройке романов в политиздатов­
ской серии "Пламенные революционеры", славив­
шейся непомерно щедрыми гонорарами. Евтушен­
ко сочинял стихи, а Окуджава пел песенки "про
царей" - и Всеволод Кочетов в знаменитом анти­
нигилистическом романе утверждал, будто они
делают это по прямому заданию ЦРУ.
На фоне аллюзионной лжи, полу- и четверть­
правды, выдаваемой на-гора приспособленцами из
либерального лагеря, романы Пикуля со всеми сво­
ими натяжками и подтасовками отличались чест­
ностью и уже в силу этой честности антисовет313

скостъю, искомой и с неизменным успехом имити­
руемой писателями-либералами. Массовый чита­
тель интуитивно чувствовал это, хотя, понятно, не
только это. Патриотизм и, если угодно, пангеро­
изм, авантюрность исторической фабулы (чаще
всего в соответствии с фактами, иногда вопреки
им, но всегда - с пережимом), пряные или крова­
вые детали, персонажи знаменитые и безвестные,
а то и фиктивные, - все это преподносилось писа­
телем в одном флаконе и, естественно, пользова­
лось ажиотажным спросом. Русский Дрюон? Да, он
был русским Дрюоном. Русский Дюма? Да, он был
русским Дюма. Недаром же именно под них троих
изначально создали знаменитую "макулатурную"
серию - и только потом стыддиво вписал и в нее
Булгакова и других корифеен якобы высокой сло­
весности.
Несколько сложнее обстоит дело с советским
Алдановым. Самый популярный беллетрист пер­
вой волны эмиграции был не столько запрещен,
сколько неизвестен в СССР. Валентин Пикуль в
какой-то момент, угрохав на это дело все гонора­
ры, купил в Риге неслыханный исторический ар­
хив. Архив был нетранспортируем, и купить его
пришлось вместе с домом, в который Пикуль пе­
реехал и где сидел сиднем практически до самой
смерти. Легенду в этой части подтверждают и не­
многочисленные апологеты писателя, и его бес­
счетные хулители. Да ведь и впрямь наличие таин­
ственного архива с неведомыми документами весомый контраргумент в споре с профессиональ­
ной наукой. Так сказать, засадный полк. Или туз в
рукаве.
314

Но ... фактически подтверждены лишь покупка
дома и переезд в Ригу. Напротив, никаких истори­
ческих документов, ранее не известных, Пикуль в
своих романах не обнародовал (что, конечно, не
исключает возможности размазывания неизвест­
ной фактологии по беллетристической канве). В
то же самое время с переездом в Ригу Пикуль при­
нялся переписывать десятками страниц (разумеет­
ся, с противоположным знаком) исторические
романы либерала и западника, наконец, еврея
Марка Алданова. И даже в отрыве от чисто тексту­
альных совпадений алдановская стилистика и пи­
сательская техника начали проступать в творче­
стве Пикуля. Разумеется , речь не о плагиате:
исторические романы Алданова компилятивны и
сами по себе. Гипотеза такова: архив то ли был, то
ли не был, а вот Алданова Пикуль, перебравшись в
Ригу, прочел и многое у него перенял. Хотя глав­
ное - формулу успеха исторического романиста разработал, несомненно, раньше и совершенно са­
мостоятельно.
Вопрос о "разрешенном Солженицыне" напря­
мую связан с публикацией романа "У последней
черты", ставшей в судьбе писателя переломной.
Именно после этой публикации на Пикуля и обру­
шился либеральный террор, едва ли не первой
жертвой которого он стал. На практике это сложи­
лось в формулу "Пикуль - ужасный человек и ужас­
ный писатель". Поскольку о вкусах не спорят, то
утверждающих такое просили предъявить доказа­
тельства "человеческой ужасности" Пикуля. На это
следовал ответ-разъяснение: "Он антисемит" . А
если вы, не удовлетворившись услышанным, зада315

вали дополн ительный вопрос: "Ну и что?", то тут
же оказывалис ь в антисемитах сами. Поэтому вы
спрашивали иначе: "А в чем это выражается?". И
тут вас отсылали к роману "У последней черты",
одновременно, правда, рекомендуя " ни в коем слу­
чае не читать эту пакость".
Странно все же устроены либеральные мозги! В
романе "У последней черты" не сказано ровным
счетом н ичего (и н и для кого) обидного, чего не
было бы сказано у Солженицына в "Красном коле­
се". Разве что Пикуль оказался - тут уж никуда не
денешься - первооткрывателем темы. Какой темы?
Нет, не пресловутой еврейской, хотя и ее в каком­
то смысле, конечно, тоже. Темы причин падения
империи, которая - не найдис ь этих причин - мог­
ла б ы еще лет двести и простоять. Главной (в само­
оценке) солженицътсхой теми. Но одни и те же
люди жадно припадал и к потрескивающим при­
емникам и слушали, восторженно слушали в ав­
торском исполнении солженицынские главы об
убийце Столыпи н а Богрове и плевались, букваль­
н о плевались при одном упоми на н ии имени Пи­
куля. Но, понятное дело, не только плевались: ли­
беральный террор в годы застоя (когда он, как в
наши дни, не являлся официозом) отличался осо­
бой казуистичностью и изощренностью. А Солже­
ницына они по-настоящему прочли (и тоже при­
обалдели или хотя бы приуныли) позже, уже у себя
в "толстых" журналах, редакторами которых в
с мутное время успели стать.
Правда, Пикуль взял у Солженицына своеобраз­
ный реванш. Провал "Красного колеса" сперва в
"толстых" журналах, а затем и в отдельном издании
316

- провал, погасивший миллионные тиражи журна­
лов и разоривший книжных издателей, - во мно­
гом объяснялся и массовой реакцией на "Красное
колесо": все как у Пикуля, только гораздо скучнее.
Реакцией неверной (у Солженицына скорее все как
у Деникина в "Очерках русской смуты") , но в выс­
шей степени характерной.
Разумеется, "будучи изгнан из приличного обще­
ства" (в которое он , впрочем, никогда и не вхо­
дил) , Пикуль не был обречен на внутрилитератур­
ное одиночество: оставались писатели-патриоты,
или, как их тогда называли, почвенники; и они рас­
крыли опальному (либералы меж тем ухитрились
навлечь на Пикуля и официальную опалу - неиск­
реннюю со стороны властей, но оттого ничуть не
менее эффективную; в частности, книжное изда­
ние скандального по тогдашним меркам романа "У
последней черты" было заблокировано) историо­
графу подобающие объятия. Уже проживая в Риге,
Пикуль поддерживал связи с питерскими писате­
лями-патриотами из будущей областной организа­
ции, но главным образом они в одностороннем
порядке использовали его и без того двусмыслен­
ное имя.
Позднее же, когда интерес к отечественной ис­
тории , разбуженный в массах прежде всего Пику­
лем, стал всеобщим, подошла пора перелиу,о81Сu иста­
рии, и эта неблагодарная работа не прекращается
по сей день. Уже работая над этой статьей, я вклю­
чил телевизор и услышал анонс статьи из популяр­
ной газеты: генералы Корнилов и Деникин и ад­
мирал Колчак рассматриваются там как апологеты
демократической идеи. Показателен и пример с ги317

белью Гумилева: сперва мы ликуя объявили, что
большевики расстреляли его без вины, потому что
ни в каком заговоре он не участвовал , а потом, ли­
куя еще сильнее, провозгласили, что в заговоре он,
конечно, участвовал, потому что как офицер, дво­
рянин и порядочный человек не мог не бороться с
большевизмом. Любой с легкостью наберет еще
сотню примеров того же рода, начиная с трактов­
ки образов самодержцев от Петра I до Николая П * .
Тенденциозность Пикуля (а он был, конечно, тен­
денциозным писателем) меркнет перед безответ­
ственными писаниями сегодняшних реформато­
ров от литературы, да и контрреформаторов тоже:
его подтасовки выглядят столь же невинными , а
истории, рассказываемые им, столь же заниматель­
ными, как у Дюма. Ну не без грязи и крови, конеч­
но, - но уж такая у нас история.
Мне очень нравится такой казус: детский писа­
тель из нашего города, сочинявший и издававший
по дружбе с органами адаптированные для юноше­
ства жизнеописания " пламенных революционе­
ров", сейчас с неменьшим успехом и энтузиазмом
(а уж с кем он теперь дружит, сам Бог не ведает)
перелагает для юношества жития православных
святых. Нравится отечественная история по Алек­
сандру Яковлеву, особенно новейшая. Нравятся
исторические штудии Виктора Суворова и апока­
липтический проект пересмотра всемирной исто­
рии, предложенный математиками. Мир сошел с
* А чего стоят сегодняшние спекуляции на тему Пу­
тин Первый Павел Второй, мои собственные - в том
числе (примеч. 2002 г.)?
=

318

ума, и безумие разнообразно, а рано начавший и
рано ушедший Валентин Пикул ь предсrает в сегод­
н яшнем свете здравомыслящим, серьезным и зани­
мательн ым историческим писателем, - предстает
1(,рuвъ�.м, которого в царстве слепых по всем кано­
нам следует провозгласить 1(,оролем.

Июлъ 1 998

Ю Р И Й Т Р И Ф О Н О В : Д Р У ГАЯ Ж И З Н Ь

Семидесятипятилетний юбилей Юрия Трифоно­
ва, пришедшийся на конец августа, стал заметным
событием в литературной жизни. Так, умершего
девятнадцать лет назад писателя не вспоминали ни
пять лет тому, ни десять, ни пятнадцать. Прочув­
ствованные - наконец-то прочувствованные - ста­
тьи появились едва ли не во всех газетах, а несколь­
кими месяцами ранее - поздней весной - прошла
конференция по творчеству забытого было клас­
сика советской литературы. Впрочем , будем чест­
ны с собой: не столько забытого, сколько не без
натуги вытолкнутого в "коллективное бессозна­
тельное". На то имелись свои причины.
Напомню вкратце детали творческой биогра­
фии. Отпрыск "советской аристократии", юный
обитатель прославленного (и иронически воспе­
того позднее им самим) Дома на набережной, он к
тринадцати годам превратился в "сына врага наро­
да". Не воевал - и никогда впоследствии не писал о
войне. Поступил вопреки происхождению в Лите­
ратурный институт; оттуда, случалось , забирали
прямо из аудиторий (так забрали и отправили в
лагерь Наума Коржавина). С Трифоновым такого
не случилось. В двадцать пять лет он опубликовал
роман "Студенты", за который оказался удостоен
Сталинской премии. Начал жить на широкую ногу,
женился на актрисе, баловался картишками. В ро­
мане "Студенты" разоблачались, в частности, "без­
родные космополиты" из числа литинститутских
преподавателей " . Прошло совсем немного време­
ни - и на Трифонова из-за этого стали коситься " .
320

Дальнейшая проза как-то не складывалась, писа­
тель работал спортивным корреспондентом , писал
какие-то производственные очерки, числился в
лучшем случае в середняках, а рядом - из-за спи­
ны , а потом высоко над головой - вылетали безза­
конные кометы и вспыхивали яркие звезды: Три­
фонова обошли Нагибин , Казаков , "эстр адные
шестидесятники" во главе с Василием Аксеновым;
заговорили о "деревенской" прозе, о "лейтенант­
ской". Ну и конечно - Солженицын и вся его ко­
горта, в которую входили тогда такие разные пи­
сатели, как Юрий Бондарев, Владимир Максимов ,
Александр Яшин".
В год ввода советских войск в Чехословакию по­
явилась в "Новом мире" трифоновская повесть
"Обмен" - и трудно сказать , что обсуждалось н а
московских и питерских интеллигентских кухнях
взволнованней и разноречивей. За "Обменом" по­
следовали "Предварительные итоги" , "Долгое про­
щание" , "Другая жизнь" , "Дом на набережной" , так
называемый "московский цикл", из которого "вы­
шла" чуть ли не вся позднейшая проза: Владимир
Маканин, Руслан Киреев , десятки других, тогда как
идеологом группы учеников Трифонова , имено­
вавших себя " московскими сорокалетними" , стал
нынешний зам главного редактора газеты "Завтра"
Владимир Бондаренко. "Дом на набережной" по­
ставил на Таганке Любимов , за журналами с три­
фоновскими повестями (сперва он печатался в
"Новом мире" , а потом - в "Дружбе народов") го­
нялись , книг нс было - или они н с доходили до
прилавка, критика - о, эта тогдашняя критика в
диапазоне от Юрия Идашкина до Александра Ру21-3293

321

башкина! - толковала почему-то об "антимещан­
ской направленности " , если хвалила Трифонова,
и о "гимне мещанству" , если ругала. "Московский
цикл " завершил большой роман "Время и Место" ,
опубликованный посмертно и, на мой взгляд, не
окончательно автором прописанный ...
В семидесятые Юрий Трифонов стал самым чи­
таемым писателем в СССР. Самым читаемым ин­
теллигенцией, если уж точно. Помимо "москов­
ского цикла" он написал "народовольческий роман
"Нетерпение " , "революционный" (про Граждан­
скую войну) роман "Отблески костра" и "револю­
ционно-интеллигентского" "Старика" . А также де­
сяток рассказов, лучшие из которых - весь сборник
"Опрокинутый дом " - принадлежат к шедеврам
отечественной словесности. Но, конечно, именно
"московские повести" предъявляют главную пре­
тензию Трифонова на творческое бессмертие.
Они же вызывали наибольшие споры, они стали
причиной "вытеснения" Трифонова из перестро­
ечного литературного пантеона, они же становят­
ся по-новому актуальны сегодня.
По не слишком отдаленной аналогии вспомню
такую историю. Юрий Любимов, окончательно,
как ему тогда казалось, рассорившись с властями,
остался на Западе. В Театр на Таганке назначили
главным режиссером Анатолия Эфроса ( альтерна­
тивой чему всерьез рассматривался вопрос о за­
крытии театра) . Эфрос был блестящим режиссе­
ром - куда талантливее "показушника" и мастера
политических и кулуарных спекуляций Любимова.
Но Любимов создал театр - и считал, что тот дол­
жен умереть вместе с ним. То есть умереть из-за
322

того, что создател ь театра остался на Западе. А у
Эфроса никогда не был о своего театра - и он ухва­
тился за этически двусмысл енное предложение. И
пришел на Таганку, и Таганка его не принял а, Та­
ганка его в конце концов и убила. И в те же меся­
цы, выступая по "Свободе" , Любимов матом крыл
"предателя " Эфроса и "перебежчиков" , согл асив­
шихся с Эфросом работать.
Я не морал изирую. Напротив. Я считаю, что
Любимов - при всей непригл ядности его поведе­
ния - был прав. И Эфрос - при всей непригл яднос­
ти его поведения - был прав тоже. И вот эта заме­
шенная на неприглядности амбивал ентная правота
интеллигентского сознания и стал а гл авным твор­
ческим открытием Юрия Трифонова, стала пред­
метом художественного иссл едования в повестях
"московского цикла" . И ею же был о обусл овл ено
временное (а теперь, надо думать, преодол енное)
забвение писателя либо снисходител ьно-неодобри­
тельное отношение и к нему, и к его трудам.
Юрий Трифонов открыл , что можно писать чест­
но ( относител ьно честно , конечно) , не пряча на­
писанное в безнадежно дол гий ящик письменного
стола и не переправл яя его в микрофил ьмах на
Запад с тем , чтобы застол бить себе там местечко
на будущее. Это было еще нс творческое открытие,
но рол евое - Трифонов открыл для себя ( а затем,
понятно, и дл я читателя) рол ь певца и умерснно­
снисходител ьного судии отечественной " совет­
ской" интеллигенции, к которой, несомненно, при­
числял и самого себя, отчего снисходител ьный, но
все же суд спл ошь и рядом оборачивал ся далеко нс
стол ь снисходител ьным самосудом. Дл я того что21*

323

бы писать такое - и так, - надо было разработать
особую технику, и писатель ее разработал.
Нет, его герои рассуждают, разумеется, о культе
личности, а старшие из них порой являются жерт­
вами сопутствующих культу репрессий. Но на со­
временную - шестидесятых-семидесятых годов политическую жизнь ими наложено жестокое табу.
Ни слова ни о Чехословакии, ни о Сахарове с Со­
лженицыным, даже о товарном дефиците как им­
манентном признаке советской экономики или о
товарном дефиците как таковом. Ни слова о пра­
вах человека, об ограничениях на выезд в зарубеж­
ные страны, о бдительности "органов". Даже ка­
кой-нибудь насквозь "партийный" Юлиан Семенов
рассуждал на эти темы, доводя иной раз свои раз­
мышления до рискованно-двусмысленной черты;
Трифонов ипюрировал начисто. На общественно­
политический уровень сознания его герои не под­
нимались (или не опускались) , оставаясь на плато
личных , бытовых, любовно-дружеских, служеб­
ных, наконец, проблем ... Но при этом ощущения
фальши не возникало. Попадая на зарубежный
фильм, мы понимали, что смотрим его в урезанном
виде, и страдали из-за этого, пожалуй, даже излиш­
не; читая Трифонова и понимая, что он "урезан"
тоже (или урезал себя сам - а фактически имело
место и то и другое) , мы ничуть этой "урезаннос­
тью" не тяготились. Почему?
Да потому что Трифонов, не исключено, пер­
вым догадался: как ведет себя человек в скандале
с женой или в ситуации, когда у него, допустим,
просят взаймы, так же он будет вести себя и в по­
ложении , требующем экзистенциального выбо324

ра. * Поэтому не надо, совершенно не о бязательно
показывать, как интеллигент "стучит" на товари­
ща, достаточно показать, как он боится (скажем ,
попасть в двусмысленную переделку) и как о н врет,
потому что боится. Не о бязательно писать о том,
что мы участвуем в фиктивных безальтернативных
выб орах, - достаточно показать, что и сменить
квартиру или место служб ы мы б ессильны ... Дога­
дался Трифонов и о другом: это не хорошие люди
- не исключительно хорошие, но и не исключи­
тельно плохие, а более или менее нормальные.
Писатели - и диссиденты, и несостоявшиеся дис­
сиденты - невзлюбили Трифонова за, как им каза­
лось, незаслуженный успех. Но успех Трифонова
был заслужен - вот этими самыми его ролевыми, а
затем и творческими открытиями. Трифонова - че­
ловека не то чтобы смелого, но внуrренне своб од­
ного - поспешили провести по ведомству при­
способленцев. И поспешили это сделать как раз
приспособленцы. И они же, вытащив в начале (а то
и в середине) перестрой ки из стола "заветное" или
вернувшись с томами " заветного" из-за бугра, зата­
раторили наперебой: вот, мы про ужасы режима!
про тюрьмы! про психушки! про "органы" ! про рас­
тленные нравы С оюза писателей! А он - про что?
Про несостоявшегося поэта, в добровольно-при­
нудительном порядке переводящего чучмеков. Про
архивиста из НИИ, которого подсидели и съели
* "Как женщина на улице жопой вертит, так она и с
мужиком спит", - сказал IОрий Олеша одному питерс­
кому писателю, данный эпизод в письменной версии соб­
ственных воспоминаний из деликатности опустившему.
�25

лучшие друзья. Про знаменитого ныне кинодрама­
турга, в юности " опущенного" лауреатом Сталин­
ской премии. Про каких-то не пойми кого - и тоже,
поди, не от станка и не от сохи.
И Трифонова вычеркнули. Н апрочь. Н а долгие
годы. Благо он вовремя - за несколько лет до нача­
ла перестрой ки - отошел в мир иной. А мертвые,
как известно, сраму не имут.
Н о вот трифоновские герои - и им подоб ные ста.ли прорабами перестрой ки - и безнадежно про­
фукали ее. В от затеяли о б новление литературы и похоронили ее на переделкинско й свалке. В от
разо блачили все, что можно, и все, что нельзя,
оставив себе самим лишь самое заветное - белый
фрак. И вот, кроме отвращения, спосо бны нынче
вызвать только недоумение: интересно все же, по­
чему вы такие поганые?
А почему они такие поганые, можно прочесть у
Ю рия Трифонова. О н описал и разгадал их зара­
нее. То есть, еще раз, он не намекнул на возмож­
ность перестрой ки ни словом, но перечитайте его
поверх перестроечного опыта, перечитайте его
сегодня - и вы всё поймете: эти люди не могли ина­
че. И все, что они сделали с нами, со страной, с
самими собой , не доб авляет ничего к тому, что за­
годя знал о них Ю ри й Трифонов.
Н о знал он, продолжатель традиций великой рус­
ской литературы, еще одно: при всем своем паскуд­
стве, они уж не такие исключительно скверные,
они нормальные.
З нал - и написал о б этом тоже.
Л итературу перестроечного и постперестроеч­
ного пятнадцатилетия надо выплеснуть или, вер326

нее, слить: решетка достаточно частая, чтоб ы в
канализацию не нырнули заслуживающие лучшей
участи литературные "младенцы" .
А Трифонов возвращается. Для него начинается
другая жизнь. Теперь это понимают и те, кто замал­
чивал или о блыжно оговаривал его творческое
наследие. Ведь и самооправдание они могут найти
в трифоновских повестях - и, может б ыть, только
в них.

Сентябръ 2000

Д А Р АД Е К В АТ Н О СТИ
Даниил Гранин и его заслуги перед Отечеством

В осьмидесятилетие ленинградско-петер бургс­
кого писателя Даниила Александровича Гранина
отпраздновали со скромным достоинством. Без
помпезной роскоши солженицынского или мхатов­
ского юбилеев, но и б ез конфузов, которыми со­
провождались о ба. Без искреннего душевного теп­
ла, присущего юб илею Александра Володина, без
пьяного загула "З везды" , приуроченного на этот
раз к семидесятилетию славного разве что жданов­
ским постановлением журнала. Но и без запозда­
лонатужных восторгов, адресованных также до­
стигшему восьмидесятилетнего руб ежа режиссеру
Ю рию Люб имову. В се б ыло тихо, присто й но,
стильно, и разве что правительственная награда орден " За заслуги перед Отечеством " третье й сте­
пени - несколько выбивалась из о бщего ряда не­
вольной каламбурностью: заслуги третьей степе­
ни? Или, страшно подумать, Отечество третьей
степени ? В прочем, и то и другое, при всей скан­
дальности подобных посылов, не лишено опреде­
ленных основани й , так что, может б ыть, кремлев­
с к и е грамотеи, изо б ретшие орден с таким
названием и номенклатуро й , вовсе не такие грамо­
теи, какими кажутся...
Член президентского совета ( сперв·а при Горб а­
чеве, потом при Ельцине ) Даниил Гранин однаж­
ды, отвечая на вопрос, что он там, во власти, поде­
лывает, сказал примерно следующее: надо же
Б орису Н иколаевичу о б щаться с простыми людь­
ми - вот он с ними в моем лице и о б щается. Но,
328

разумеется, Гранин далеко не прост. Из М осквы
этого, не исключено, и не видно, осо бенно в по­
следние годы (хотя писатель завидно б одр, деяте­
лен и творчески активен для своих лет) , а вот в Пи­
тере ... в Питере Гранина, скорее, демонизируют,
приписывая ему невероятное могущество и ( по-мо­
ему, совершенно безосновательно) редкую злокоз­
ненность. Или, выразимся помягче, злопамятность
и мстительность. Причем такое положение сложи­
лось нс сегодня и даже не вчера, а долгие десяти­
летия назад. Мнение Гранина, внимание Гранина,
соде йствие или противодей ствие Гранина - всему
этому придавалось и придается едва ли не во всех
случаях решающее значение.
С пресловугой ( и мнимой) гранинской мститель­
ностью связан и такой эпизод из моего личного
опыта. В едя в 1 99 1 году цикл литературных радио­
передач, я посвятил одну из них уничижительно­
му разбору последне й на тот момент из грани неких
повесте й ( а повесть и впрямь б ыла с душком - не
повесть, а запоздалы й памфлет против перво го
секретаря об кома КПСС Романова). Передача вы­
звала шум - и доб рые знакомые совершенно нео­
жиданно предложили мне охрану. Потому что
"Гранин этого так не оставит" . От охраны я, есте­
ственно, отказался и, как выяснилось, жив до сих
пор - но само по се бе это предложение достаточ­
но показательно. Меж тем в передаче я и впрямь
сказал о б идные ве щи: советская власть и советская
литература "скованы одно й цепью" , и если уж ухо­
дить им, то вместе, дружно взявшись за руки, а нс
предъявляя друг дружке сварливого счета ... Было
это восемь лет назад, в оптимистическую пору по22-3293

329

здней перестрой ки, - и предвидеть, что ни та ни
другая никуда от нас не денутся, а лишь уrвердятся
в новых о б стоятельствах и в слегка о б новленном
качестве, я , увы, не мог.
Что-то - на городском уровне - разладилось и с
гранинским всемогуществом. Последний извест­
ны й мне эпизод относится к весне 1 998 года - но
едва ли с тех пор что-то изменилось, а если и да, то
в откровенно нежелательную сторону. Тогда Союз
писателе й Р оссии (патриотически й , или, в других
оценках, черносотенный) решил провести выезд­
ной пленум правления в Петербурге. Подоб ный
пленум - мероприятие запой ное и, соответствен­
но, затратное, а тут губернатор Я ковлев пообещал
взять на себя основную часть расходов! Тогда как в
демократическом (в других оценках, еврейском)
С оюзе писателей Санкт-Петербурга за неимением
средств и помощи даже единственная библиоте­
карша сидит на полставки! Гранин отправился к
губ ернатору с вежливым, но насто й чивым проте­
стом - и потерпел фиаско. А вместе с ним - и вся
демократическая писательская организация, по­
тому что и теперь, в свои восемьдесят, Гранин
остается ее единственно й б оеголовкой.
Даниил Гранин прожил, несомненно, достойную
жизнь. Фронтовик. Инженер. Автор сразу же про­
гремевших на всю страну " инженерских" романов
(злые языки утверждали, будто гранинский бест­
селлер " Иду на грозу" списан у заб ытого ныне М ит­
чела Уилсона с романа "Живи с молнией " , но речь
должна идти, скорее, о б освоении творческого
метода, как позднее друго й питерски й писатель,
Илья Штемлер, освоил метод Артура Хейли) . Пи330

сатель-функционер, сопредседатель - наравне с
М ихаилом Дудиным - правления Ленинградского
союза писателей.
Этого поста Гранин лишился, заколебавшись (спер­
ва воздержавшись, а потом отозвав свое " воздер­
жание" ) при исключении из Союза писателей Алек­
сандра С олженицына. З а б авно , что вместе с
Граниным пострадал тогда и Дудин - нечаянная
рифма к заключительным эпизодам солженицын­
ского романа "В круге первом" , где, сузив круг по­
дозреваемых до двух человек, "берут" о боих. И не
стоит с позиций сегодняшнего дня иронизировать
над то гдашними гранинскими колебаниями: во
всем секретариате он заколебался единственный.
Утратив официальную власть над писательскими
судьбами ( частично утратив, ведь он оставался чле­
ном всевозможных секретариатов) , Гранин сохра­
нил и даже упрочил власть неформальную. Н о упо­
треблял ее неизменно осторожно и, надо полагать,
в соответствии с соб ственными убеждениями.
И все же я слышал о Гранине: "Страшный чело­
век" . Слышал, что характерно и любопытно, вовсе
не от его врагов или хотя бы тайных недоброжелате­
лей, а от верных и искренне преданных гранинских
вассалов. Меня это, впрочем, скорее привлекало:
"страшные люди" далеко не обязательно талантли­
вы, но талантливые - непременно " страшны" .
А талантлив ли Даниил Гранин? С транный во­
прос, казалось б ы, но далеко не праздный. То есть
по-человечески он, разумеется, талантлив - иначе
откуда б ы взяться успеху, в том числе и литератур­
ному успеху? Но талантлив ли Гранин как писатель?
Да , конечно, его читали миллионы - но сегодня,
22*

331

когда можно читать то, что нравится на самом деле,
те же миллионы голосуют чуть ли не последним
рублем за Дашкову и Маринину, Доценко и Абдул­
лаева. З а заведомо бездарных халтурщиков, пишу­
щих под коллективным псевдонимом Фридрих Не­
знански й. И это - необходимо подчеркнуть - те же
самые миллионы ИТР или б ывших ИТР, которые
некогда составляли читательски й контингент пев­
ца ИТР Даниила Гранина. С егодняшнего Гранина
( как, впрочем, и сегодня - вчерашнего) читать , ра­
зумеется, невозможно; о ком бы он ни писал: о б
американских физиках-переб ежчиках или о Пет­
ре В еликом, - но это, конечно же, ничего не дока­
зывает; сегодня невозможно читать, допустим, и
Евтушенко с Вознесенским, а ведь яркой, празднич­
ной талантливости ни тому ни другому это не убав­
ляет.
Гранин безусловно талантлив как очеркист. Порт­
ретист. Мемуарист. О публицистике говорить слож­
нее - слишком уж он осторожен, - но и такие пер­
лы, как " велики й город с о бластно й судьбой", у
б ездарных публицистов с пера не срываются. Но
талантлив ли Гранин как прозаик? Прозаик ли он
вооб ще? И если все-таки да, то прозаик по призва­
нию или поневоле? Или по случайному стечению
жизненных о б стоятельств?
Прозаики делятся на тех, кто пишет прозу, и тех,
кто пишет прозой. Гранин, конечно же, из вторых.
Н а художественную прозу его суконны й язык ,
упрощенные психологические характеристики,
заунывно линейная композиция никак не тянут. Не­
сколько оживляется Гранин при описании пей за­
жей и воссоздании любовных коллизий - но уж луч332

ше б ы не оживлялся! В место магического кристал­
ла он пользуется простым стеклом - когда тщатель­
но протертым, когда запьтенным, когда совсем муг­
ным, но сама природа этого материала - природа
о быкновенного стекла - сомнени й не вызывает.
Персонажи его прозы бывают узнаваемы, но это
узнаваемость второго порядка: они всегда на кого­
то похожи. В б иографической прозе, будем наде­
яться, на прототип; в прозе про физиков - на геро­
ев Митчела Уилсона и (хоть и пытается писатель
посягать на психологические высоты Джона Ле
Кар ре) покойного Владимира Дудинцева.
В годы ранней перестрой ки имела место забав­
ная рокировка. Во всех московских редакциях не
расшалившиеся еще демократы "завернули" роман
Дудинцева "Белые одежды" - и напечатал его (пред­
варительно " проб ив" , то есть преодолев нешуточ­
ное сопротивление " органов" ) редактор питерской
" Невы" Борис Н икольский, в котором на вчераш­
них партийных дрожжах бурно заб родило чувство
протеста.
А прославленный п итерски й писатель Гранин
сдал своего "Зуб ра" вовсе не в фирменную " Н еву" ,
что было бы только естественно, но в куда более
престижный (на тот момент) "Новый мир" . С амое
же забавное заключалось в другом: вышедшие прак­
тически одновременно и одинаково восторженно
встреченные романы " Зуб р " и " Белые одежды "
б ыли, казалось, нап исаны одной рукой! Крепкой ,
по-прежнему крепкой рукой среднего советского
б еллетриста.
Интересно б ыло и другое: начисто заб ыты й и
несомненно опальный Дудинцев - и широко попу333

лярный , увешанны й всеми советскими регалиями,
как елка на о б комовской даче, Гранин встретили
перестрой ку совершенно одинаковыми выб роса­
ми полуузаконенного вольнодумства: "Софью Вла­
сьевну" , как вдруг выяснилось, о ба ненавидели в
равной мере. Н о все же стилистическое сходство
оказалось еще разительней.
Художественность б ыла в рамках отечественной
словесности уделом сперва "молодежников" шес­
тидесятых, потом "деревенщиков " и "ле йтенан­
тов" , потом Ю рия Трифонова, а вслед за ним - " мос­
ковских сорокалетних" . Даниил Гранин ни в одну
из этих формаций не вписывался, но и к более или
менее героическим одиночкам, вроде В алентина
К атаева или Андрея Битова, приравнять его б ыло
невозможно. Генетически - да и фактически - про­
за Гранина проходила по разряду " секретарской "
(она же "генеральская " ) , выделяясь на этом фоне
вовсе н е стилистическими изысками и даже не
" ф игой в кармане" ( в тех ателье, куда б ыл вхож пи­
сатель, карманы ш или на всякий случай с б ольшим
запасом ) , а лишь - похвальною, правда, - умерен­
ностью и аккуратностью, то есть чувствовалось,
что Гранин - человек далеко не дремучий, далеко
не столь дремучий , каким ему положено б ыть по
рангу, но в то же самое время и не лживый, а толь­
ко осторожный. Ну, выпала человеку судьб а секре­
тарствовать - в самом широком смысле - в лите­
ратуре, вот он и секретарствует. В ыпала судьб а
писать прозу - вот он и пишет.
Художественная проза как жанр подразумевала
и гарантировала куда более высокий уровень сво­
б оды, чем документалистика, по праву слывшая
334

псевдодокументалистикой , чем очеркистика, не
говоря уж о публицистике. Когда Гранин ( на пару с
Алесем Адамовичем ) попробовал наб рать тот же
уровень свободы в как бы документальной "Блокад­
но й книге " , произошел конфуз. Причем конфуз
двой ной: книга не понравилась властям своей яко­
б ы недопустимой откровенностью и оттолкнула
немногих уцелевших блокадников заведомой - а
для них и кощунственной - неправдой. Совсем не­
давно энтузиасты как раз се й час создаваемого Му­
зея блокады Ленинграда столкнулись с поразив­
шим их фактом: с великим трудом выпросив у
Гранина подготовительные материалы к " Блокад­
ной книге" и возрадовавшись этому дару, молодые
учредители музея получили гневную отповедь от
старых блокадников: этого доб ра нам не надо! При­
чем не вызывает сомнени й и такое: Гранин писал
" Блокадную книгу" , руководствуясь лучшими побуж­
дениями, ему явно хотелось произнести или самое
меньшее обозначить и запрещенную, затабуирован­
ную правду, - а получилась все равно в лучшем слу­
чае четвертьправда, воспринимаемая самими блокад­
никами как приукрашивающая ложь... Разумеется,
создатель художественных произведений от таких
недоразумений по большому счету застрахован, при­
чем независимо от меры художественности, ему от­
пущенной ...
Н евысокий - на уровне хрущоб - потолок гра­
нинской художественности о бозначился в романе
" Иду на грозу" и получил подтверждение в лучшем
из поздних - перестроечных - романов писателя.
Речь о романе " Картина" - бесхитростно рассказан­
ной истории внезапно и относительно прозревше335

го партфункционера средней руки, за это (а также
за роман с дамочкой, об еспечившей превращение
С авла в Павла) по карьерной линии поплативше­
гося. Появились в романе "Картина" неформаль­
ные художники и прочие музейщики, из щелей по­
тянуло ладаном. .. Сам писатель не то чтобы прозрел
(думается, он все прекрасно понимал и раньше) , но
( б ез восторга, однако с осторожной симпатией)
о б означил соб ственную готовность к переменам к тем самым переменам, против которых предо­
стерегает старинное китай ское проклятие...
Н овый уровень - не художественности, тут она
как раз низка, а готовности к переменам - б ыл про­
демонстрирован в знаменитом "Зубре" . Солжени­
цынская мысль о том, что и зменники родины во­
все не изменяют родине, а, напротив, она изменяет
им сама, была с чуткой открытостью в сторону За­
пада проинтерпретирована на примере Тимофее­
ва-Р есовского - одного из основоположников
гитлеровской , а затем и сталинской генной инже­
нерии . . . Запад оценил. Открытость писателя о це­
нил прежде всего институт "Открытое о б щество " ,
одним из распорядителе й нешуточных фондов
которого вскоре назначили не столько перестро­
ившегося, сколько настроившегося на новую вол­
ну писателя, что пришлось как нельзя кстати. Тем
б олее что членство в президентском совете пря­
мых материальных выгод не сулит.
( Б ыла, правда, и история с фондом " М илосер­
дие" , начавшаяся за здравие, а закончившаяся гран­
диозным скандалом, но там Гранина вроде б ы про­
сто подставили. Или, как тогда еще не говорили,
" развели" .)
336

Были люди талантливее - и мы их знаем . Б ьши
люди ярче - мы их знаем тоже. Были люди с мелее
- пока не расплескали бьтую смелость в доброволь­
но-восторженном служении властям предержа­
щим. Н о, окидывая мысленным взором жизнен­
ны й путь первых, вторых и третьих ( а также
четвертых, пятых и т. д. ) и сравнивая его с публич­
ным поприщем Даниила Гранина ( именно с пуб­
личным, потому что чужая душа потемки; пис ате­
лям положено раскрываться в творчестве, н о
Гранин никогда н е рас крывается - и , н е и сключе­
но, как раз поэтому он и не совсем писатель} , начи­
наешь понимать подлинный дар этого властного,
самолюбивого и, разумеется, далеко не б есталан­
ного человека - дар адекватности. Адекватности
внешним обстоятельствам, жизненным и литера­
турным. Адекватности застою и адекватности пе­
ременам. Адекватности властям люб ого пошиб а и
розлива. Адекватности массовому читателю - пока
таково й у него имелся. Адекватности успеху - и
даже адекватности сегодняшнему респектаб ельно­
му заб вению. Адекватности недавней награде во
всем ее амфиб оличес ки-амб ивалентном звучании:
орден за заслуги перед О течеством третьей степе­
ни.

Февралъ 1 999

ГЕН И Й И БОГИНЯ
П остмодернистская подоплека
трагических мемуаров

П остмодернизм подустал, как караул Учреди­
тельного соб рания. Подустал, так и не создав или
хотя б ы не сконструировав чего-нибудь мало-маль­
ски путного.
М еж тем вот вам подлинный шедевр постмодер­
низма. Правда, постмодернизма невольного. Я
имею в виду книгу воспоминаний Конкордии Те­
рентьевны Ландау-Дробанцевой ( 1 908- 1 984 ) ,

жены великого физика Л ьва Ландау (Кора Ландау­
Дробанцева. "Как мы жили". Воспоминания. Мос­
ква, Захаров-Аст, 1 999) . В качестве легкой постмо­
дернистско й затравки отмечу, что подлинная
история, в этих мемуарах описанная, предугадана
в давнем романе Олдоса Хаксли ''Гений и б огиня "
(про великого физика и его красавицу жену) , закан­
чивающемся - как, по сути дела, и жизнь Льва Лан­
дау - автокатастрофо й . У Хаксли, правда, ги бнут
жена и сын, тогда как сам физик, оставшись невре­
димым, стремительно женится в очередной раз.
Лев Ландау получил в автокатастрофе множествен­
ные "травмы, не совместимые с жизнью" , хотя и
прожил затем еще несколько лет, а его жена и сын
оказались раздавлены только (только! ) метафори­
чески и метафизически.
У книги воспоминаний странная судьб а. Кора
Ландау "начала писать свои воспоминания после
смерти мужа в 1 968 году и работала над ними бо­
лее десяти лет... Получилось три солидных тома.
Переплетенные, дополненные фотодокументами,
338

они в виде самиздата какое-то время циркулирова­
ли в среде ученых-физиков, но вскоре почти все
экземпляры б ыли уничтожены академиками и их
женами, которые ханжески возмущались этим от­
кровенным текстом, шокирующими подро б нос­
тями личной жизни великих умов СССР и нели­
цеприятными оценками " неприкасаемых" . (Из
издательской аннотации.) И если б ы дело своди­
лось только к "шокирующим подроб ностям" и " не­
лицеприятным оценкам" ... скажем, к такой: вели­
ки й Петр Капица носит в научной среде прозвище
Кентавр. А почему, собственно, Кентавр? Получе­
ловек-полускотина - доверительно поясняет вспо­
минательница. Если б ы все о граничивалось расска­
зами о том, кто с кем спал ( как всегда, все со всеми )
или даже кто у кого что украл - с естественно й для
вдовы Ландау (да и для каждой вдовы) увереннос­
тью в том, что все крадут всё именно у ее мужа! ..
Но нет: Кора Л андау составляет - в юридических
терминах - обвинительное заключение и ( что тоже
понятно) выдает его за истину в последней инстан­
ции. Перед нами, сказал бы М илорад Павич, жен­
ская версия, которой хочется противопоставить
мужскую ( или другую женскую), но таковые отсут­
ствуют - и домыслить их, до б иваясь если не прав­
ды, то хотя б ы мало-мальски взвешенно й оценки,
приходится читателю - благо текст предоставляет
для этого широкие возможности. Таким образом,
воспоминания Коры Ландау становятся интер­
активными!
В пояснение этой мысли, несколько забегая впе­
ред, приведу один-единственны й - шокирующи й и
анекдотический - пример. После автокатастроф ы
339

прикованный к больничной койке Л андау о бъяв­
ляет о внезапно вспыхнувшем желании вступить в
КПСС. Для его коллег, распространяющих слухи о
невменяемости великого физика, данное желание
- лишнее доказательство его посттравматическо­
го б езумия. Для воспоминательницы - совершен­
но естественный порыв человека, смолоду приняв­
шего идеалы марксизма и сохранившего веру в них
вопреки о брушившимся на него и на его близких
репрессиям и вопреки несомненной личной нена­
висти к С талину. Читатель вправе как поверить
мемуаристке, так и встать на точку зрения "к левет­
ников" и "завистников" .
Жизнь Коры Ландау раскрывается в воспомина­
ниях как б еззаветное служение гениальному мужу.
Б еззаветное, многоаспектное и весьма небаналь­
ное, причем за скобки естественного сомнения
можно вывести лишь саму по себ е очевидную ге­
ниальность Льва Ландау. В се остальное подлежит
интерактивному уточнению или, самое меньшее,
осмыслению. Я пе CI<Jioпeп привлекать читатель­
ское внимание к проблемам "телесного низа" , но в
данном случае без этого не о бо йтись. В ерсия Коры
выглядит так: молодая красотка-разведенка, она в
родном Харькове познакомилась с уже всемирно
знаменитым двадцатисемилетним ученым, кото­
ры й принялся за ней бурно и красиво ухаживать.
Однако Л ев Л андау оказался девственником; более
того - понадоб илось определенное хирургическое
вмешательство, чтобы физическая близость с жен­
щиной стала для него возможной . В месте с тем
физик-теоретик предстал перед невестой (женить­
ся на которой, как, впрочем, и вообще жениться,
340

он поначалу никак не соб ирался) одновременно и
теоретиком свободной любви. Он предложил Коре
своего родадоговор, раз и навсегда исключающи й
проявления ревности как нечто заведомо пошлое.
С меясь, она приняла эти сугубо теоретические, как
е й казалось, условия. Но прошло пятнадцать лет и Ландау сорвался с цепи. Н ачались б есчисленные
- длительные и мимолетные - романы, ничуть не
скрываемые от красавицы жены. Н апротив, Л ан­
дау "осваивал " ( по собственному выражению) дам
под семе й ным кровом, заставляя жену готовить и
сервировать любовный ужин. Похождения Ландау
стали о б щемосковской легендой , что, в частности,
отразилось в стихах раннего Вознесенского ( " Ко­
перник , погиб ший в Ландау галантном" ). В месте с
тем Ландау был далек и от банальной мужской асим­
метрии - он предоставил жене столь же полную
свободу, более того, он настаивал на том, чтоб ы она
этой свободой пользовалась, чего ей самой совер­
шенно не хотелось. И дальше, по версии К оры,
она, уступая настой чивым просьбам мужа, разыг­
рала ( ! ) - не имевший места фактически - страст­
ны й роман с одним из записных московских дон­
жуанов, который , будучи сам ученым и стремясь
стать академиком, пошел на эти двусмысленные
отношения в надежде на карьерную помощь со
стороны Л ьва Л андау.
История эта важна вот почему. К моменту авто­
катастрофы у Льва Ландау шел долги й роман с не­
коей радиожурналисткой , которую коллеги-физи­
ки б ыли склонны считать его фактической женой ,
тогда как Кора, по их мнению, была всецело погло­
щена амурами со своими гипотетическими любов341

никами. Физики с радиожурналисткой и оттесни­
ли поначалу Кору от больничного одра Ландау, ко­
торый по всем признакам должен б ыл стать для
него и одром смертным. Частично придя в себя,
Л андау узнал и признал жену, тогда как радиожур­
налистке о бъявил полный " отлуп" , сказав, что он
ее в жизни не видел. И тщетно она - прямо в боль­
ничной палате, на глазах у посторонних - выпрос­
тала некогда столь восхищавшую академика грудь
- Ландау не признал и грудь. "Он окончательно
спятил " , - решили физики. "Он разоб рался в соб­
ственных чувствах, он совершенно нормален " , подумала Кора.
" Беда Ландау в том, что у его постели сцепились
две баб ы - Кора и Женька" , - припечатал академик
Капица, пресловутый Кентавр. "Женька" - это ака­
демик Е вгений Лифшиц ( 19 1 5- 1 985) друг юнос­
ти, ученик и пожизненный соавтор Льва Ландау, а
по версии Коры - б ездарный ученый-прилипала,
завистник, вор не только в научном, но и в быто­
вом смысле: оказывается, именно он стащил из
квартиры Ландау все подарки, преподнесенные
тому на пятидесятилетие. С четы с академиком
Лифшицем Кора свела не только в мемуарах: од­
нажды, уже в довольно преклонном возрасте, она
подстерегла его у подъезда и жестоко изб ила трос­
тью. С разу же после автокатастрофы жена (а по
версии физиков, оставленная жена) и соавтор сце­
пились насмерть: кто, где, как и от чего (и не в по­
следнюю очередь на чьи деньги ) должен лечить
академика Ландау. То есть финансовую сторону, ра­
зумеется, о беспечило государство, а вот приплата
сиделкам, другие по бочные расходы ... По ее вер-

342

сии, ее самое (а значит, и ее мужа) постоянно об­
крадыва ют; по подлежащей реконструкции версии
физиков , должно б ыть, оставленная жена-психо­
патка (психопатию Коры фиксирует и симпатизи­
рующий ей , а также симпатичный е й самой врач,
фрагменты воспоминани й которого включены в
мемуары Коры Л андау) жмется и скаредничает,
стремясь успеть урвать все, что можно урвать.
Столь же амб ивалентны и напрямую не связанные
с финансами перипетии: врачи хотят выписать
Ландау из больницы. Кора категорически отказы­
вается принять его " . Для физиков и медиков это
проявление б еспредельного эгоизма; для нее са­
мо й , напротив, высшая заб ота о больном муже,
которого нельзя выписывать зимой , но только вес­
ной . Врачи все же навязывают Коре свое решение
- по ее версии, тем самым уб ивают Ландау: на зим­
ней прогулке он о бмораживает палец ноги, ткани
которого еще не восстановились; это приводит к
первому тром бу, а умирает Ландау ( несколько лет
спустя) именно от тромб а. Через несколько часов
после удачно проведенной операции, которая, ка­
залось б ы, сулила ему избавление от невыносимых
болей и, значит, возвращение к полноценной на­
учной деятельности.
Медицинская линия, напрямую связанная с науч­
ной , занимает в воспоминаниях огромное место и
при всей утомительности и неаппетитности дета­
лей читается на одном дыхании. Неспециалисту (да
и специалисту вот так, вприглядку) судить о проис­
шедшем, разумеется, трудно. По версии Коры, вра­
чи, пользуясь потворством физиков, не столько
лечили Ландау, сколько тешили соб ственное само343

люб ие, о бъявляя себя его лечащими врачами и от­
чаянно борясь друг с дружкой за право таковыми
считаться. С самого начала они изб рали оши боч­
ный курс лечения и - подавив медицинским авто­
ритетом и кулуарными (они же номенклатурные)
кознями мнение подлинных специалистов - зале­
чили великого физика и в конце концов опосре­
дованно уб или его. К чему, разумеется, приложил
руку и заклятый друг Лифшиц. Как отдельный , но
весьма характерны й штрих: еще прикованны й к
одру академик ухитрился соблазнить и о брюхатить
сиделку - или , по версии Коры, сама сиделка со­
блазнила его в часы ночного б еспамятства. С боль­
шим трудом ее уговорили сделать аб орт.
Постмодернистская двой ственность присуща и
главно й про блеме посттравматического Ландау.
Его преследуют невыносимые боли явно органи­
ческого происхождения ( спай ки в кишечнике ) ,
поэтому он не может работать, поэтому б ессилен
совершать новые открытия - такова версия Коры
и самого Л ьва Ландау. Мозг же его в чудовищной
автокатастрофе никак не пострадал.
М озг Л андау пострадал пагуб ным и непоправи­
мым о б разом, полагают физики, академик потерял
ближнюю память , а следовательно , бессилен что­
ли бо сделать в науке. Боли в животе - чисто фан­
томные, поддакивают физикам медики, - на самом
деле поврежден не кишечник, а мозг. И вместо спе­
циалиста по кишечным болезням к нему присыла­
ют профессора-психолога; Ландау, выслушав пару­
трой ку идиотских вопросов, в гневе прогоняет его,
- а для коллег это лишнее доказательство его не­
вменяемости.
344

В объективно постмодернистское повествование
вкрадывается одна чисто модернистская, чисто
кафкианская и беспредельно жуткая деталь, хотя
значение ее вполне постмодернистично. В первые
дни, недели, месяцы после катастрофы Ландау тре­
буется аппарат "искусственное легкое". С перва тре­
буется, а потом остается в палате на всяки й случай .
Но аппарат " искусственное легкое " один на всю
М оскву. И вот из ночи в ночь в отдельную палату, в
которой лежит академик, привозят (из других кор­
пусов, да и из других больниц) тяжелоб ольных,
которым также требуется этот аппарат; они муча­
ются - а иногда и умирают - на глазах уже пришед­
шего в чувство Ландау; он требует уб рать аппарат
из палаты, а в ответ к нему очередно й раз приво­
дят психолога ...
Как ученого - как действующего ученого - его,
напоминаю, уже никто, кроме жены, не рассмат­
ривает всерьез. (Сам Ландау слово "ученый " , прав­
да, не люб ил. "Ученым б ывает осел, - говорил он. Или человек, если его перед этим долго учить. А я
научны й работник" .) И здесь всплывает еще один
постмодернистски й нюанс: оказывается, традици­
онное профессорское чудачество воспринимается
окружающими как очевидное безумие. "Дважды
два пять" (условны й пример) , - сооб щает Ландау
очередному посетителю. "О н не в своем уме" , - на­
писано на лице у того. "Да нет же, он всегда так счи­
тал " , - в отчаянии восклицает Кора. Но одно дело,
когда парадоксами сыплет теоретический разра­
ботчик водородно й бомб ы, а другое - когда это го­
ворит никому не нужны й б ольной, каждые три
минуты на заплетающихся ногах удаляющи й ся в
345

уб орную. Об академике Сахарове и Кора, и , по ее
версии, сам Ландау отзываются достаточно сни­
сходительно - но ведь и на его "демократическое
б езумие " проливает новы й свет сравнение со
Л ьвом Ландау после автокатастрофы: б езумие вос­
принимается ( или терпится) как высшая мудрость,
лишь пока его носитель остро необходим государ­
ству или людям, государство ( на худой конец, о б­
щественное мнение) репрезентирующим ...
"Д ау был солнечны й человек, - пишет в автор­
ском послесловии к мемуарам Кора. - Уже десять
лет я пишу и пишу о своей счастливой и драмати­
ческой судьб е. Чтобы распутать сложнейший клу­
б ок моей жизни, пришлось залезть в непристой­
н ы е мелочи б ыта, в и нтимные стороны
человеческой жизни, сугубо скрытые от посторон­
них глаз, иногда таящие так много прелести, но и
мерзости тоже ".
А написала она на самом деле постмодернист­
ский роман. М ожет б ыть, единственный постмо­
дернистски й роман, досто й ны й такого жанрового
определения. А означает это наряду с прочим и то,
что постмодернисту стоит зарыться в жизнь со все­
ми ее прелестями и мерзостями, а вовсе не в пре­
лести и мерзости как таковые, самое жизнь только
имитирующие и пародирующие.

1 999

VI

"З В ЕЗ ДА" И " Н Е В А"

Расстояние между двумя прославленными питер­
скими "толстяками " составляет примерно пару
верст. Какой из путей ни выбери - по набережной
или наискосок, мимо С паса-на-Крови и Л етнего
сада. Важен, впрочем, не маршрут, а вектор - из
"Невы" в "Звезду" или наоборот. Чем руководству­
ются, выбирая приоритет, авторы, одному б огу ве­
домо, но любой мало-мальски уважавщи й себя сти­
хотворец, очеркист или прозаик прогуливается в
том или ином направлении, как минимум , раз в не­
делю. А раньше, б ывало, заглядывали в о ба журнала
и ежедневно. У поэтов - с лихвой хватает и туда и
сюда; писали б ы и больше, да только журналы не
резиновые; у очеркистов, в общем-то, - тоже. А вот
прозаик �v�учается: отказав, один завотделом прозы
не преминет сообщить другому, что товар с б рачком.
Самое страшное, когда редактор скажет: пусть, мол,
пока полежит... а у соседа-соперника, может, как раз
нет убойной прозы в уходящий номер ... Но кто не
рискует, тот не пьет шампанского.
С шампанским так: в "Звезде" платят вдвое б оль­
ше, а хорошему человеку могут и втрое. Но деньги
347

в о боих журналах такие, что решают в любом слу­
чае не они. Н аправление? .. Н о какое применитель­
но к питерской литературе может б ыть направле­
ние? Или из " Невы" в "Звезду" , или наоборот.
С шампанским еще так: в "Звезде" пьют постоян­
но. По поводу и в отсутствие. Приходить сюда луч­
ше сразу с бутылкой , хотя сугубо безденежному ав­
тору нальют и сами. В "Неве" раньше полагалось
вывести редактора отдела в распивочную на Малой
М орской , - в доме, который чуть б ыло не прику­
пил Ростропович. Бакинский виолончелист пред­
почел в конце концов друго й дом - княжески й дво­
рец на наб ережной Н евы , - но распивочную все
равно закрыли, и редакторов " Невы" водят теперь
в кафе-мороженое - дешево и сердито. Сердятся
главным о б разом спьяну о бнадеженные авторы.
Оба журнала расположены в знатных хоромах.
О боим в последние годы пришлось потесниться:
заели субарендаторы и собственные компьютер­
щики. Оба журнала со скромным коммерческим
успехом занимаются книгоизданием.
С оредакторы "Звезды" Яков Гордин и Андрей Арь­
ев - либералы, западники, из вчерашних вольнодум­
цев; Арьев - эстет, а Гордин - публицист и политик,
" сильная губ ернская голова" (Достоевски й). В не­
штатные литературные сотрудники застой ных лет
в четыре руки превращают на страницах журнала
желаемое в действительное. Желаемое вчера и осо­
бенно позавчера - в дей ствительное когда угодно,
только не сегодня. Самые бесценные - мемориаль­
ные - номера благоговейно присыпаны нафталином.
Главный редактор "Н евы" Борис Н икольски й сперва маргинальный партократ (второй секре348

тарь правле ния Л енинградско й писательско й
организации) , потом радикальный демократ, де­
путат В ерховного С овета СССР , один из авторов
Закона о печати. Н ачиная примерно с августа 1 9 9 1
года и журнал, и его редактор держат путь на ав­
топилоте. В есной 1 997-го Никольский со б рал ак­
тив журнала в поисках сверхзадачи. Таковых на­
шлось две: закрыть журнал (Н иколай Крыщук) и
сменить главного редактора (Даниил Гранин) .
Борису Никольскому почему-то н е понравилась
ни та ни другая.
Худой мир между журналами не так давно превра­
тился в добрую ссору. Редакторы прекратили друг с
дружкой раскланиваться. З авотделами воровато
о б щаются на нейтрально й территории (каковая
после пожара Дома писателя практически отсутству­
ет) , а пишущий люд пребывает в полном смятении.
Причина размолвки люб опытна. Никольски й
косвенно о б винил "З везду" (не возразив своему
радиособеседнику - дремучему доктору филологи­
ческих наук Владимиру Акимову) в том, что она
является " купленным журналом" . Купленным то ли
мондиалистами, то ли постмодернистами, а может,
и просто сионистами. Что, конечно, несправедли­
во: служение идеалам Зап ада носит в " Звезде " доб­
ровольный, радостный , а следовательно, бескоры­
стны й характер. Д а и сама " Н ева" даже се й час ,
когда пора ее перестроенного колошения минова­
ла, журнал далеко не почвеннически й , с преслову­
тым Александром Яновым в качестве главного гуру.
Кроме того, о боим журналам помогает Фонд С о­
роса ( "Звезде" - впятеро против " Н евы " ). Но о б и ­
да остается об идой.
349

Принципиальное различие, впрочем, и впрямь
имеется, но трудно сказать, в чью оно пользу. В
"Звезде" безоговорочно "заворачивают" усреднен­
ную тетю М отю о боего пола, которая из номера в
номер печатается в "Неве" , выдавая с ебя за петер­
бургс кую литературную критику и эссеистику. Н о
стоит той же тете М оте перебраться, к примеру,
на Брайтон-Бич, - и, прислав свои сооб ражения о
судьбах русской словесности " по Емеле " , она с разу
же становится в "З везде" почитаемым - и регуляр­
но печатаемым - автором. Герои и героини Довла­
това, косноязычие и недоязычие которых он вос­
создавал с таким мастерством, печатаются здесь от
первого лица, да вдоб авок тому же Довлатову и
тщатся подражать. Доморощенная тетя Мотя из
"Невы" попроще: она не скрывает демократичес­
ких уб еждений и речевого недержания, но не бо­
лее. Л итературную критику в о боих журналах луч­
ше всего читать будучи литературным критиком:
поневоле начинаешь чувствовать себя В иссарио­
ном Белинским и двумя-тремя Латыниными сразу.
С ергей Д овлатов и Иосиф Бродский - культовые
авторы журнала "З везда" . С егодня, когда ориги­
нальные тексты о боих полностью или почти пол­
ностью распубликованы, в ход идет "продукт вто­
ричный" , что производит иногда трогательное, но
чаще тягостное впечатление.* К тому же к ним под
шумок подверстываются бесконечный ( и б есконеч* Ср. эпиграмму, адресованную соредакторам "Звезды":
Оставлены по блату вам
две сахарные кости,
но Бродского с Давлатовым
мусолить в миске бросьте!
350

но унылый) Игорь Ефимов и немалочисленные
" ахматовские сироты " , талантом, мягко говоря, не
блещущие. И, разумеется , Александр Кушнер вна­
кладку и вприкуску и - с оттопыренным пальцем с блюдечка.
Антикультовый персонаж в "З везде" ; как это
ни
с
странно, Анна Ахматова. Иерусалимский профессор-паникер уже успел о б винить журнал в жданов­
щине. Не й мется и "ахматовской вдове" Анатолию
Найману. Но в целом нелюбовь к Ахматово й - при
всей своей парадоксальности - один из немногих
признаков того, что журнал скорее жив, чем мертв.
В " Неве" и с культами, и с антикультами - полный
швах. С кладывается впечатление, что, расстреляв
культ Сталина прямой наводкой из тяжелых ору­
дий (Дудинцев, Конквест, Солженицын) , в журна­
ле который год ждут боеприпасов, сами не зная,
откуда они прибудут. Не говоря уж о том, в какую
сторону придется развернуть стволы. Ведь и лите­
ратурная вой на со "Звездой " , буде таковая начнет­
ся , неизб ежно выльется во взаимные психические
атаки: пороха не изобретут ни там ни тут.
Поэзия в о боих журналах респектаб ельно б езли­
ка, что, правда, является имманентным свой ством
всей нынешней поэзии. Имена - одни и те же, под­
борки - лучше в "З везде" , потому что отделом по­
эзии заведует в " З везде " сорокалетни й Алексей
Пурин, тогда как в " Неве" - шестидесятилетни й
Борис Друян. Зато Друян тридцать лет назад издал
прекрасный с б орник Глеб а Гор бовского . . . Пишу
это без малейшей иронии: мне дей ствительно ка­
жется, что выпуск под свою ответственность рис­
кованно-прекрасного поэтического с борника трид351

цать лет назад важнее всего, что можно учудить с
поэзией сегодня.
В разговоре о прозе неизб ежно всплывает инте­
гральное для о боих журналов имя Михаила Чулаки.
У него хватает и на "Н еву" , и на "Звезду" , И еще оста­
ется. А вот отказать ему - председателю правления
С оюза писателей Санкт-Петербурга - не всегда ре­
шается законопослушный и чинопочита:ющи й Бо­
рис Н икольский. Да и верноподданный вольноду­
мец Я ков Гордин чтит Чулаки, правда, в друго й
ипостаси - председателя городской комиссии по
правам человека. Когда же плодовитому автору
дают от ворот поворот и там и тут, член ПЕН-клу­
б а Чулаки может утешиться на "М ансарде " , питер­
ским ПЕН-центром именно ради таких утешени й
и выпускаемой. Тем же путем попроб овал б ыло
пой ти сверхписучи й Александр Мелихов, но не
хватило регалий - и в результате автора " Романа с
простатитом" (на этого мудреца довольно и про­
статы ) отжали в никем не читаемы й " Н овы й мир" .
Но - в отрыве от самых назойливых - проза весь­
ма недурна в " Неве" : Владимир Алексеев, Владимир
Н асущенко, Игорь С мирнов-Охтин, Н иколай Шад­
рунов - " нигде кроме" вы этих даровитых прозаи­
ков не прочтете. Питерские писательницы ( кроме
"антифашистки" Нины Катерли и "уцелевшей жер­
твы геноцида" Марии Рольникайте) также предпо­
читают "Н еву" - или предпочитаются "Невой" . Про­
за - лучшее, что есть в " Неве" , и единственное, чем
" Н ева" превосходит "Звезду" , хотя похвала умест­
на, пожалуй , лишь в форме сравнения.
Архивно-исторические публикации литературо­
ведческого и культурологического плана - лучшее,
352

что есть в "Звезде" . " Нева" отвечает публикация­
ми краеведческими, которые тоже порой б ывают
небезынтересны, как, впрочем, и военно.-истори­
ческая публицистика (в обоих журналах).
Напротив, писания на злободневные политико­
экономические темы и здесь и там уби йственно про­
винциальны. И политкорректны, что в наших усло­
виях, увы, является синонимом провинциальности.
Фирменное блюдо "З везды" - спецвыпуски, це­
ликом посвященные, например, Н абокову, Цвета­
евой , С олженицыну ( пока на него не о б иделись)
и, понятно, Бродскому и Давлатову - не по одному
разу. Ревниво косясь на соседа, нечто сходное за­
теяла и " Н ева" .
"Звезда" - журнал-клуб , журнал-тусовка. Тусуют­
ся здесь вечные шестидесятники и почтительные
семидесятники. Молодежь захаживает, но только
с родителями. Зато здесь пьяно, весело и как б ы
вдохновенно. За это мы и б оролись - таков пусть и
не произносимый вслух здешни й лозунг.
" Н ева" - журнал-учреждение, причем учрежде­
ние сугубо советское, с хорошим и чутким, но стро­
гим и непьющим начальником. С юда и идут, как в
учреждение, - не столько с рукописями, сколько с
жалобами и предложениями. Жалобы выслушива­
ются, предложения принимаются к сведению - и
все остается по-прежнему. Здесь трезво, с кучно,
даже уныло, но хоть в какой-то мере надежно. З а
это ли мы б оролись - написано на лицах. Хотя,
честно говоря, не б ольно-то и боролись: просто так
оно все сложилось.
В " Звезду" и в " Н еву" ходят, напомню, одни и те
же люди - но в разном душевном состоянии, наде23-3293

353

вая на лицо разные выражения. Еженедельно свер­
шая пугь из варяг в греки. Или наоборот. Н о не ища
спасительной истины где-нибудь в третьем месте.
М ожет б ыть, и правильно не ища. В едь так или
иначе питерским писателям с мнимой журнальной
альтернативностью еще подфартило.

Ноябръ 1 997

И Г РА В КЛАССИ К И

Быть знаменитым некрасиво. Но о чень приятно.
И люди пишущие, кажды й на свой лад, стремятся
к славе. А б ывает, что и сама слава стремится к ним.
Ну а если нет? Здесь возможны варианты - и в дан­
ной статье будет рассмотрен питерский. Точнее,
три питерских варианта, один за другим.
* * *

Мы живем на развалинах ·мира, кое-как воздвиг­
нутого, а затем самым бездарным образом разрушен­
но го теми, кому сегодня по шестьдесят или во круг
шестидесяти. Их еще называют шестидесятниками.
В первую оттепель - хрущевскую - они строили "со­
циализм с человеческим лицом " . В годы б режнев­
ского застоя они строили кооперативные кварти­
ры и дачи. В годы второй - горбачевской - оттепели
им захотелось капитализма. В годы ельцинского за­
сто я - любви власте й . Характерно , что эти люди
умеют добиваться своего, правда, ни на миг не пре­
кращая жало ваться. Сейчас о ни жалуются главным
образо м на то , что их недостаточно ценят. Что ж,
пора оценить их по достоинству.
С казать им нечего, но это не мешает им говорить
б ез умолку - с телеэкрана, по радио, со страниц
газет и журналов. Есть такое выражение - "думает
одно , говорит другое, а делает третье" , - о н о не про
них. О ни говорят то, что думают. Думают сегодня
одн о, завтра другое, послезавтра третье. С ами не
помнят, что думали и гово рили вчера. С ами не зна­
ют, что подумают и скажут завтра. М ыслительные
процессы протекают у них коллективно, мнение
23*

355

княгини М арьи Алекс евны имеет решающее и об я­
зательное значение. Приглядевшись, видишь, что
Марье Алексевне девяносто лет, но не надо смеять­
ся над сединами: своего мнения не б ыло у нее и в
сорок. Мненье Марьи Алексевны сводится вот к
чему: е й нравится, когда чешут пятки. И когда че­
шущий е й пятки одновременно читает в голос что­
ни будь из " своего" или подсовывает на подпись
какую-нибудь петицию, М арья Алексевна подписы­
вает. Она знает: это хорошие люди. Потому что
плохие не стали б ы чесать ей пятки.
Шестидесятники в нашем городе - это не столько
поколение, сколько компания. Сложившаяся в пя­
тидесятые-шестидес ятые, потом расползшаяся по
щелям и наконец - со времен примерно " Пятого
колеса " - вновь ощутившая себ я компанией. Более
того, поколением. В едущим литературным поко­
лением. Правящим литературным поколением.
Править в питерской литераrуре особо нечем, но
они пытаются.
В с егодняшней компании просматриваются ру­
диментарные остатки нескольких прежних. В от
"ахматовские сироты". В от довлатовские друганы.
В от поэтические " соперники" Бродского и проза­
ические - Битова. В от б ывшее литобъединение
журнала " З везда" . В от когдатошняя профгруппа
при С оюзе писателей. Вот профессиональные ан­
тифашисты. В от люди, отмотавшие срок по какой­
ни будь позорной статье и теперь строящие из себя
жертв режима. В от лауреат Государственной пре­
мии, допускать которого к се бе б резговала даже
Ахматова. В от автор о строумных рассказов о соб­
ственном юношеском невезении - теперь он сочи356

няет бездарные б оевики. Вот вчерашний сrукач он без устали разоблачает ушедшее начальство. В от
б рат и в каком-то смысле соавтор знаменитого фан­
таста - он у нас за политического оракула. В от по­
хожий на дворника из татар театровед - он редак­
тирует несуществующи й литераrурный журнал.
Вот критик, исключенный из Союза пис ателей за
мошенничество, - сейчас он в том же союзе заве­
дует казной. Вот советски й Артур Хейли, герои его
новых книг говорят про него: сечет, но не вруб ает­
ся. Вот председатель союза - с пуб ертатной фанта­
зией посетителя ночных видеосалонов. Вот остро­
умный в прошлом прозаик: торгует с о Швецией.
В от знаменитый маринист: он пересказывает по
новой с тарые байки (впрочем, видимо, из брезг­
ливости держась от все й компании нес колько в
стороне). А еще к ним подтягиваются и подтягива­
ются из-за руб ежа: и дядя, и тетя, и баба Мотя. Это
и есть ведущая генерация питерской литераrуры.
Клановая взаимовыручка? Не знаю, не пробовал.
Но плановая спайка - несомненно. Если кто-то из
"своих" скажет или напишет что-нибудь нелепое
даже на твой неприхотливый вкус, промолчи. С ка­
жи на ухо жене или по телефону близкому челове­
ку, но предупреди, чтоб ы он ни в коем случае не
передавал твоего мнения дальше. О н, конечно, пе­
редаст - но с теми же необходимыми оговорками.
Если раньше б ыла в ходу знаменитая формула " не
читал, но скажу" , то теперь - в питерской литера­
rуре - она переосмыслена так: " Н е читал, но ска­
жу, что мне очень понравилось" . Кто читал, напри­
мер, " Не мир, но меч" Игоря Ефимова - унылое
сочинение из древнеримской жизни писателя357

эмигранта, некогда подававшего надежды стать
средней руки ленинградским прозаиком? Н икто не
читал и не прочтет, потому что читать это невоз­
можно. Но самую престижную в городе премию
"Северная Пальмира" Ефимов получит: не читая,
подсуетится компания.
Н икто из " своих" давно не читает Кушнера. Пи­
шет он сей час, не скажу, плохо (он всегда писал
плохо) , но, как " в углу угрюмый начинающи й , не
прикупить ему вина еще", пишет массовидно и б ес­
помощно, пишет так, что его стихи заб раковали
б ы в люб о й - даже сегодняшней - редакции. Их,
однако же, не читают - и поэтому печатают. И до­
полнительным доказательством того, что их не чи­
тают, служит то, что одни и те же стихи Кушнер
печатает в двух-трех журналах одновременно.
Я уж не буду касаться столь деликатной темы,
как публицистика. Казалось б ы, у публицистичес­
кого произведения должна б ыть идея. Или, как ми­
нимум, мысль. Наконец, своя точка зрения ... Н о
куда там! О сновная идеология пашей компании либ ерал-идиотизм: вывести войска из Чечни в чи­
стое поле , отменить о бязательную воинскую по­
винность и смертную казнь , о банкротить все мало­
м ал ьс ки остающиеся на плаву предприяти я ,
продать землю и недра тому, у кого есть деньги,
уничтожить ( они говорят: демонополизировать)
Газпром и в очередной ( третий ... четвертый ... пя­
тый . . . ) раз проголосовать за Ельцина, потому что
иного не дано, из двух зол выбирают меньшее, а
загнанных лошадей на переправе не меняют. Глав­
ный идеолог - Яков Гордин, но его взгляды размно­
жаются вегетативным способ ом.
358

Основная эстетическая идея: отсутствует. Или
же заключается в том, что друг дружку надо хва­
лить, на посиделки-презентации друг к другу хо­
дить ( страшно даже представить себ е , что они
презентируют... да и репрезентируют тоже) , о бал­
делых иностранных славистов - передавать друг
другу по цепочке. И ногда слависты ( славистки) из
дурацкой чехарды вырываются и виляют куда-ни­
будь в сторону (скажем, ко мне). Тут и начинается
самое заб авное.
- А что вы скажете про такого-то?
- Идиот!
- А про такого-то?
- Бездарь!
- А про такого-то?
- Бездарь и идиот!
- А про такого-то?
- Идиот и полная бездарь!
- Ну вот, слава б огу, хоть вы мне открыли глаза. А
то я и сама смотрю . . . и вот даже читать проб ова­
ла... у нас такое ни за что не пошло б ы!
- Так и у нас не идет!
- Но печатается же!
- Подумаешь , печатается ! Друг дружку и печатают. Потому что никто со стороны их печатать не
станет.
- В иктор Л еонидович! (Прехорошенькая, лет
двадцати, шотландка. Румянится от смущения.) А
почему почти все питерские поэты евреи?
А и дей ствительно, почему?
Основной метод существования компании - борь­
ба с рыночными условиями. Нет, не выживание в
условиях рынка (такое б ыло б ы как раз понятно) ,
359

а создание нерыночных (антирыночных) условий
себ е самим и себ е подоб ным. То есть если твоя ру­
копись заинтересовала издателя ( одного издате­
ля! Двух и б олее никому не нужно ) , то и издавай­
ся! В б ой! Это и есть рыночная экономика ... А если
не заинтересовала, а издаваться все равно хочет­
ся? Да и гонорар, хоть самый рублевый , не поме­
шал б ы.
Е сть господдержка. М эрия, или как она там те­
перь называется. Один из сыновей лейтенанта
Шмидта требует, чтоб ы мэрия издала его стихи за
государственный счет. Размахивает губернатор­
ским поздравлением. Полагаю, своего доб ьется.
Е сть частные спонсоры, но с ними хуже всего.
И м , блин, литературу подавай , а не старчески й
хрен в целлофане. Что в стихах, что в прозе, что в
монографическом исследовании.
И наконец, "заграница" . Заграница нам поможет.
Сыновья лейтенанта Шмидта прочно обсели Фонд
Сороса и все прочие гранты-субсидии: чужого че­
ловека и на пушечный выстрел не подпустят. Даже
В иктора Кривулина - уж на что ушлый мужик - от
главных кормушек отжали: кормись, мол, с Фин­
ляндии, а в остальном не рыпайся ... Прямые на­
следники традиций Серебряного века!
Организовали лавочку. Называется ПЕН-клуб.
В о всем мире ПЕН-клуб занимается правозащитой
- и только правозащитой. У нас - чем угодно, кро­
ме правозащиты. У нас в Питере ПЕН-клуб стал ма­
лым предприятием при государственной конторе
(то есть при Союзе писателей) , а чем занимаются
малые предприятия при госконторах - всем ведо­
мо: тащат все, что плохо лежит. А что в наше й стра360

не лежит хорошо, это вопрос к сексологам... Самое
заб авное, что в питерском ПЕН-клуб е соб рались
вовсе не жертвы б ылого режима, а самые что ни
на есть благополучные приспособленцы всех вре­
мен - от хрущевских до теперешних. И даже смею сделать такой прогноз - вплоть до завтраш­
них и послезавтрашних включительно. Ну разве
только Кондратий кого хватит или блинов на пре­
зентации объедятся.
Творчески й итог питерских шестидесятников к
исходу столетия и тысячелетия о б означился со
всей удручающей очевидностью: аб солютны й нуль.
Н икто из тех, имена и лица которых мелькают се­
годня в СМИ, произведениями в XXI век не войдет.
Войдут, может б ыть, другие, отжатые компанией
на обочину: Горб овски й ... С оснора... войдет, по­
нятно, Бродский ... войдет, может б ыть, Рид Грачев,
как входит сегодня Леонид Доб ычин ... Во йдет Ра­
ди й Погодив. Войдет В олодин. В о йдет, как это ни
смешно, Даниил Гранин ... А всех остальных - в ком­
пании они или нет - попросят не б еспокоиться.
Сей час, задним числом и суммарно о б озревая
крушение все еще пыжащейся, все еще мнимо по­
бедоносной компании, понимаешь, что погуб или
ее три фактора: 1 ) изначальное отсутствие ума и
таланта: переоцененные самими собо й и друг дру­
гом литературные способности средне й руки;
2) всегдашнее приспособленчество, некогда рядив­
шееся в тогу умеренного либерализма, а ныне окон­
чательно разоблачившееся как угодничество перед
властями; 3) ложная претензия на наследование
неким духовным ценностям и традициям, связан­
ным с высокими именами ( что и заставляет име24-3293

361

новать участников компании сыновьями лейтенан­
та Шмидта) . На самом же деле перед нами крайн,е
типичный и б олее чем посредственный извод ле­
нинградской советской литературы: ни в рот, ни в
компот, ни в Красную Армию. У людей, прошедших
войну, оказался военный опыт, у людей , побывав­
ших в лагерях, -лагерный , у питерских шестидесят­
ников не нашлось за душой ничего, кроме неуемно­
го желания почирикать и поплясать на казенной
веточке.
Чирикают они дурно, так что лучше уж пусть пля­
шут на веточке без слов.

5 марта 1 997

И Г РА В КЛ АССИ К И

-

2

Говоря о судьбах литературного поколения пя­
тидесятилетних или около того, к которому при­
надлежит и пишущий эти строки, как правило,
вспоминают полугероические-полупостыдные
страницы его истории: надежды на излете хрущев­
ской оттепели и крушение этих надежд сразу же
после "пражской весны"; совместный с непризнан­
ными художниками всплеск активности в середи­
не семидесятых; "вторую литературную действитель­
ность" с ее "Часами", "Весами" и прочими трусами
(но и трусами, но и смельчаками тоже); кагэбеш­
но-потешный "Клуб-81"; публикации в "Мулете" и
в "Синтаксисе "; поэтические сборники, вышедшие
в далекой Австралии, и так далее. Ну и, конечно, Ма­
лую Садовую, "Сайгон ", "Ольстер", Академичку и
прочие центровые и университетские места.
Поколение называют "задержанным" - у него не
было шансов пробиться в печать, пока нам всем не
стукнуло примерно по сорок. Пробиться в совет­
скую и по факту, и по духу печать (что удалось шес­
тидесятникам, правда, не всем) - поэтому поколе­
ние можно назвать не только "задержанным" , но и
"удержанным": оно удержалось (или его удержали)
от многих - самого пакостного свойства - соблаз­
нов. Но удержалось ли? Да и можно ли назвать по­
колением несколько десятков некогда юных людей:,
ни с того ни с сего решивших служить человечеству
на литературном (главным образом поэтическом)
поприще, пренебрегая официальными нормами и
формами или же (это точнее) затеяв с ними и с об­
ществом рискованную и чаще всего безвыигрыш24*

363

ную игру? Были же и сразу - и откровенно - скур­
вившиеся; был и и те, кто ( не исключено, ошибоч­
но) полагал, будто советская грязь все же несколь­
ко почище антисоветской.
В се эти вопросы и сомнения правомерны, но,
пожалуй , никому не интересны. Уже десять лет как
поколение самореализовалось, вошло в литерату­
ру, вышло в люди - и, разумеется, перестало вос­
приниматься как поколение. Былое единство даже там, где оно наличествовало, - исчезло. И го­
воря о сегодняшних пятидесятилетних - порознь
и вкупе ( а точнее, порознь и кучками , которыми
они сей час главным о б разом держатся) , - о про­
шлом, по-моему, стоит вспоминать разве что рет­
роспективно. Н е " как мы дошли до жизни такой? " ,
а " из какого сора" выросли сегодняшние " нацио­
нальные достояния "? В прочем, " национальных
достояни й " в среде питерских пятидесятилетних
как раз и не видно. Так, посредственности. Удач­
ливые посредственности и неудачливые посред­
ственности. А мб ициозные - и люб ые ам биции
навсегда оставившие. З анятые литературным
строительством ( применительно к поколению
лишь в редчайших случаях перерастающим в дач­
ное) или изданием пятого, шестого, седьмого сбор­
ника " за сво й счет" . Люмпенизировавшиеся или
ушедшие в демонстративное затворничество. А
также люди, попросту порвавшие с литературой.
Карьерные (в далеком прошлом ) мальчики и девоч­
ки, сильно растерявшиеся десять лет назад, когда
изменился дискурс литературных карьер, но сей­
час сориентировавшиеся по ново й и с б ылыми
" подпольщиками" и " нелегалами" в одну счастли364

вую семью слившиеся. А ведь в каждой с �стливой
семье блевать хочется с одинаковой силой.
"Вторая литературная действительность" оказа­
лась никакой литературной действительностью,
она не дала ощутимых творческих результатов, и в
этом - явном теперь всем и каждому - ничтожестве
благополучнейше породнилась с "первой". В питер­
ской nоэзии неформально сопредседательствуют
Илья Фоняков и Виктор Кривулин - за каждым сто­
ят сопоставимые и по численности, и по творчес­
кому потенциалу орды. В питерской прозе пример­
но одинаковый шум подняли неофициальный
Михаил Берг и официальный Александр Мелихов.
Первый, попробовав себя на издательском, проза­
ическом и публицистическом поприще, пару лет
назад наконец нашел свое место - должность свет­
ского репортера радиостанции "Свобода". Второй,
написав о еврейских корнях собственного творче­
ства и о благодетельности гайдаровских реформ,
пересказывает теперь на десятке страниц каждый
классический роман для придурочной энциклопе­
дии и разводит вокруг этого глубокую философию
релятивистского толка. Оба -дай им такую возмож­
ность - любят порассуждать в печати о собствен­
ном месте в литературе.
Есть карьеры, есть репутации еще более курьез­
ные. Таков примыкающий к поколению (хотя фак­
тически он моложе) Андрей Чернов. Он переска­
зал стихами ( с о б ственными) "Слово о пол ку
Игореве", он нашел на Голодае скотомогильник и выдал его за захоронение казненных декабрис­
тов, он дописал (опять-таки как сумел) "Евгения
Онегина", он написал за Собчака книгу "Хождение
365

во власть" и заставил питерского "Альхена" цити­
ровать московского поэта "дядю Валю" Берестова,
он издал стихотворную азбуку Петербурга ... "А что
там у Андрея Чернова на букву "х"?" - подумал я,
раскрывая роскошно оформленный альбом. На
букву "х" у Андрея Чернова оказалась". Академия
балета (в прошлом именовавшаяся Хореографи­
ческим училищем) ! На букву "а" я уж смотреть по­
стеснялся.
Есть курьезные начинания или, как теперь при­
нято говорить, проекты журнального, издатель­
ского и премиального толка. Журнал "Речитатив"!
Журнал "Невский альбом"! Еврейский альманах
"Ключ"! Возобновленная премия Андрея Белого
(материальное содержание премии - "нотариаль­
но заверенный договор на издание рукописи". В
нашей стране смело можно подтираться не только
"нотариально заверенными", но и государством
гарантированными бумагами). На этом фоне даже
автор романа "Зомби" выглядит не питерско-па­
рижским городским сумасшедшим, а респектабель­
ным литератором и издателем.
Волка кормят ноги, литераторов моего поколе­
ния - в молодости, естественно, - кормили люби­
мые женщины. Время от времени им это надоеда­
ло, и у литераторов появлялись стихи о разрыве,
на которые клевали новые любимые женщины. А
заглотив червячка, исправно кормили стихотвор­
цев в меру собственных кошелька и кошелки.
Теперь литераторов кормит заграница. То есть,
в отличие от шестидесятников, не столько она их
кормит, сколько сулит. И даже не столько сулит,
сколько на нее посматривают голодными (и, соот366

ветственно, жадными) искательными глазками.
Лозунг "Заграница нам поможет" овладел литера­
турными массами пятидесятилетних. Более того ,
вся или почти вся литературная жизнь разверну­
лась в сторону заграницы, демонстрируя черты не
столько живого процесса, сколько потемкинской
деревни. В которой, впрочем, определенная мер­
зость запустения тоже уже чувствуется.
До москвичей нашим землякам в этом плане, по­
нятно, как до звезд. Зато с каким местечковым пи­
ететом принимают в Питере унылого похабника
Виктора Ерофеева, умеющего кричать кикиморой
(и умеющего только это) Дмитрия П ригова, тихую
картотечную зануду Льва Рубинштейна и прочих
"валютных классиков" . Подверстаться в эту обой­
му питерским литераторам, правда, не светит, но
есть кормушки попроще, фестивали повторосорт­
ней, страны позахолустней - та же Финляндия,
которую из числа питерских сочинителей не про­
пахал носом от моря и до моря разве что ленивый.
Есть в Штутгарте (тяжелый, скучный, пропахший
кислой капустой город) "Башня одиночества" страсть как хочется в ней на полгода отметиться!
На фестиваль в Голландии пригласили четверых
питерских стихотворцев - четверо других во гла­
ве с корпулентным Ильей Фоняковым едва не уст­
роили публичную потасовку. Членов Союза писа­
телей посылают на Готланд, на Крит и, кажется, на
Капри. Я бы их тоже куда-нибудь послал, но марш­
рут и состав делегаций определяю не я.
Проблема литературного начальства стоит в тто­
колении с особенной остротою. Казалось бы, на­
чальство ушло, но без начальства, оказывается ,
367

невозможно. Впрочем, это стало ясно еще во вре­
мена "Клуба-8 1", когда всего лишь затем, чтобы
настучать на коллег в официальные инстанции,
выстраивалась длинная иерархическая очередь.
Правда, из участников тогдашних событий об этой
их стороне любит в печати вспоминать один Не­
стеровский. Сегодня же на роль начальника - но
со всевозрастающей активностью - претендует
главным образом Виктор Кривулин, и "секретар­
ское" качество его новых стихов доказывает, что
подобные претензии и правомерны, и своевремен­
ны. Впрочем, как поведал на страницах "Часа пик"
сам Кривулин, после смерти Иосифа Бродского и
ему, и всем его друзьям пишется легче.
В меньшего ранга начальники выбился Аркадий
Драгомощенко, но и у него в руках некий пучок
западных связей. Пучочек, но тем не менее. А в
Союзе писателей пятидесятилетних по-прежнему
держат в черном теле, за исключением разве что
Михаила Яснова, но это тот случай, когда добела
не отмоешь ...
Поколение пятидесятилетних делегировало на
Запад ... кого? Бориса Гройса? Татьяну Горичеву?
Юлию Вознесенскую? Евгения Пазухина? Колкера­
Шмолкера? Или Гагу Смирнова - но он скорее за­
поздалый шестидесятник. Михаила Юппа? .. Ну
разве что.
Кто у поколения в активе? - Не говорю о былых
стихах и былых надеждах; в активе сегодняшнем?
- Две поэтессы (Елена Шварц и Елена Игнатова) ,
более иди менее остающийся на плаву в Мертвом
море Михаил Генделев; парочка неплохих литера­
туроведов академического толка - постаревшие
368

"архивные юноши"; один известный прозаик Михаил Веллер - и несколько малоизвестных, но
вполне кондиционных: Владимир Алексеев, Евге­
ний Звягин , Михаил Кононов, Александр Шадру­
нов. И драматурги - Елена Разумовская и Александр
Образцов. Эссеист Самуил Лурье ... Я кого-нибудь
забыл? Разве что из скромности ...
Можно, конечно, списать убытки на блокадное
и послеблокадное появление на свет, на плохое пи­
тание в детстве и неумеренное пьянство в молодо­
сти и наконец на пресловутую и прославленную за­
держанность. . И все же, по-моему, дело обстоит и
проще, и грустней: бездарно оказались потрач ены
последние десять лет - перестройка и постперест­
ройка, - потрач ены не на литературу и не на ч ита­
теля, а на своекорыстное заискивание перед Запа­
дом, Ведь до сих пор издание никому не нужной
книги в Париже или в Бонне котируется выше, ч ем
выход к отечественному читателю; творческий ве­
чер - не творч еский вечер, если на нем не присут­
ствует парочка атташе; охламонов и охламонок из
третьесортных колледжей и захолустных виллед­
жей даже в нищенских халупах стремятся принять
по-царски: а вдруг те порадеют -да и обломится тебе
Нобелевская премия? Не обломится. А обломится и обломилось уже - лишь одно: поколение пятиде­
сятилетних осталось без ч итателя, без поклонника,
без живого или хотя бы полуживого интереса осталось наедине с несбывшимися надеждами и по­
прежнему горячечными амбициями.
"Заграница нам поможет". Давай Бог. Но она же
вас и погубит. Уже погубила.
12 марта 1 997
.

369

И ГРА В КЛ АС С И К И

-

3

Здравствуй, племя молодое, незнакомое! Лет
эдак сорока восьми, сорока семи, сорока шести - и
так далее , по нисходящей". Нижнего порога не су­
ществует; лет пятнадцать назад жила в Ленингра­
де пятилетняя писуха, слывшая чугь не ..первой по­
этессой города, - интересно, куда подевалась? Но
и Валентин Пикуль написал свой лучший роман в
семнадцать лет. А какие одаренные мальчики и де­
вочки дебютируют прямо в наши дни! Тут тебе и
лауреат Довлатовской премии Наташа Толстая, и
поэт-переводчик Котинька Азадовский, и крити­
кесса Леночка Ушакова, и поэтесса Леночка Не­
взглядова, и публицист Филя (Феликс) Лурье. А ше­
стидесятисчемтолетний Саша Рубашкин служит в
Союзе писателей мальчиком при председателе
правления. Возраст - понятие относительное.
Возраст - понятие относительное, и, как спра­
ведливо заметила Л. Я. Гинзбург, в одном и том же
возрасте можно быть и молодым академиком, и
пожилым доцентом. А можно, добавлю я от себя,
молодым доцентом или пожилым первокурс­
ником - и возраст, что самое любопытное, будет
тем же, что названный (а точнее, не названный)
Л. Я. Гинзбург. Впрочем, учиться никогда не поздно
- и специалистка по детской литературе Е. О. Пу­
тилова защитила докторскую диссертацию в семь­
десят. А Б орис Стругацкий впервые взял перо в
руки в шестьдесят - и обнаружил, что не умеет пи­
сать!
Возраст - понятие относительное, и в этой свя­
зи вспоминаю такой диалог 1 974 года:
370

- Мы не можем принять вас в профессиональный
комитет литераторов, - поведал мне председатель
этого комитета. - У нас была проверка из Москвы,
выяснилось, что средний возраст членов профко­
ма - шестьдесят лет, и нас обязали впредь прини­
мать только молодых. Поэтому вас мы принять не
можем.
- Но мне двадцать семь!
- Тем не менее ...
Возраст - понятие относительное, и тем не ме­
нее. На совещания молодых литераторов брали в
СССР до тридцати пяти лет, потом опустили план­
ку (или подняли?) до сорока, но, главное, брали не
тех, кого надо бы. В суверенной России положение
изменилось: совещания проводятся раз в пять лет
- и берут на них не по возрасту, а по блату. Скоро,
наверное, начнут брать и за большие деньги, когда
дети "новых русских" закончат колледжи и гимна­
зии. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не про­
должало дело отцов.
Впрочем, черт с ними, с совещаниями молодых,
на которые руководителями наезжают бездарные
старперы поваландаться на халяву пару-тройку
деньков в Доме творчества! Черт с ними, с "тол­
стыми" журналами, - те же старперы забили там
очередь, как на дворовом первенстве по игре в
"козла" Черт с ним, с Союзом писателей, - питерс­
кий сгорел, а от московского валом валит тот же
смрадный дым! Пушкина сбрасывать с парохода со­
временности, может, и не стоит; но почему бы не
сбросить с него парочку небитых Поповых, Вале­
рия и Евгения, за которых, как известно, дают од­
ного Битова? Да и самого Битова вместе с Бакла371

новым, Бондаревым, Владимовым, Войновичем и
далее по алфавиту (не забыть начать с Василия
Аксенова)? Это если говорить о прозе, а говорить
о поэзии и вообще не приходится ... Так рассуждал
бы я, будь мне сегодня семнадцать... двадцать... двадцать семь... самое большее, тридцать... а в тридцать
семь я бы просто повесился.
Интересно, почему так не рассуждают молодые?
Вешаться они как раз, бывает, вешаются - но и этот
роковой шаг совершают, не утрачивая пиетета пе­
ред мэтрами, пишущими, как и в юности (да и в
"Юности" тоже) , погонными километрами.*
Оглядитесь по сторонам. Молодые бандиты (не
обязательно отморозки) распугали и расстреляли
воров в законе. Молодые капиталисты грабят стра­
ну, уже получив министерские портфели. Молодые
журналисты учреждают свои издания и попирают
"Правду" с "Известиями". Молодые кинематогра­
фисты смеются над старыми, а молодые кинокри­
тики - над теми и над другими и друг над дружкой.
И даже среди молодых вокалистов не все соглаша­
ются на анальный секс с пожилыми импресарио.
И только у молодых литераторов - тишь да гладь
да такая похабная благодать, что хоть сам волком
вой. Носят портфель за одним, костыль за другим,
смотрят в рот третьему. Зря, кстати, смотрят: сам
все съест, а что не съест, в портфель спрячет, а
начнешь залупаться - тебя же и костылем огреет.
* Повесившийся этой весной талантливый молодой
екатеринбуржец Борис Рыжий при первой же встрече с
восторгом объявил мне о своей любви к творчеству...
Евгения Рейна! (примеч. 2002 г. )
372

Не надо быть ни Жан-Полем Сартром, ни Гербер­
том Маркузе, ни даже Юрием Тыняновым (если уж
говорить о литературе) , чтобы стопроцентно га­
рантировать: здесь вам, ребята, не обломится. А
если обломится, то такое, что самим тошно станет.
В разговоре о молодой литературе уместно прове­
сти историческую параллель несколько зловещего
свойства. Существует мнение, что неудачи Красной
Армии в первые годы войны были обусловлены по­
чти поголовным истреблением высшего и среднего
командного звена в предвоенные годы. Но существу­
ет и другое мнение: именно благодаря (вынужденно­
му и кровавому) обновлению генеральского и офи­
церского корпуса перед войной мы и сумели ее в
конце концов выиграть. Кстати, нечто похожее
(правда, с менее завидными результатами) имело
место и в литературе". Кто прав, кто виноват - черт
его знает, только нынешней литературной молоде­
жи ни на какого Сталина надеяться не приходится:
спасение утопающих - дело рук самих начинающих
(литераторов).
О застойных временах говорить не будем - про­
шло уже десять лет. Литературу забыли, изгнали,
похоронили, пустили на самотек, а главное, оста­
вили в покое. Тут - пусть на искусственно сужен­
ном пятачке, - казалось бы, и развернуться! Ан нет,
куда там. Молодые и не слишком молодые литера­
торы дружно и законопослушно выстроились в
две очереди - в Союз писателей и во "вторую дей­
ствительность". Перед тогдашними сорокалетни­
ми открылась двойная перспектива: податься (на
правах "мальчиков" и "девочек") в официальную
литературу или начать (а для многих - продолжить)
373

"секретарствовать" в полуофициальной. Они и раз­
брелись в разные стороны (конвергенция началась
чуть позже) . А вот у тех, кто был моложе сорока,
выбора не было или, вернее, имелся только фик­
тивный: и к Фонякову, и к Кривулину их ждали на
роль "мальчиков" и "девочек". Грубо говоря, то же
самое продолжается по сей день. Прозаику в такой
ситуации не светит и вовсе ничего: пожилые не­
удачники и полунеудачники забракуют любой ше­
девр еще на дальних подступах к печати. Правда,
молодые литераторы во многом виноваты и сами:
формула "Служить бы рад, прислуживаться тошно"
не про литературу писана. Служить - нельзя. Нис­
провергать нужно, развенчивать, сбрасывать с па­
рохода современности - или сидеть тихо, помал­
кивать в тряпочку, несуетно и достойно заниматься
своим делом.
Некоторые, впрочем, так и поступают. И это на
сегодняшний день лучшие из молодых или относи­
тельно молодых: недавно я с ужасом понял, что од­
ному из интереснейших питерских поэтов - Анд­
жею Иконникову-Галицкому - уже тридцать пять, а
другому замечательному поэту - Валентину Бобре­
цову - крепко за сорок. А кто их - с прекрасными
стихами и нешумным литературным поведением знает? Знают других - назойливо бездарных, а зна­
чит, не знают никого. А ведь есть Евгений Мякишев,
есть Наталья Абельская, есть действительно моло­
дой, хотя тоже уже не очень - Тимофей Животов­
ский, в Германии живет Мария Каменкович. Но они
не горланят, поэту же положено горланить. А те, что
под крылышком у "мэтров", горланят сегодня ... Уж
лучше бы они занялись коммерцией или разбоем.
374

Литературный анекдот. Московские драматурги
обсуждают очередную пьесу Михаила Шатрова.
Председательствующий (Исидор Шток) говорит:
"Давно пора разрешить частную торговлю, что­
бы советские евреи перестали наконец писать пье­
сы про Ленина".
Ау, ребята! Частная торговля давно разрешена.
Несколько лет назад я горько пошутил в печати:
сорокалетний Геннадий Григорьев, пьяница, хули­
ган, замечательный поэт, заменяет двух отсутству­
ющих (хотя пора бы им появиться) двадцатилет­
них ... Прошли годы, замолчал как поэт и ударился
в литературную коммерцию Геннадий Григорьев * ,
а двадцатилетних так и н е появилось.
Есть, правда, в одном из обоих наших крепко
попахивающих мочой "мэйнстримов" постмодер­
низм. Бродят подпору чики Киже в новом наряде
короля и спрашивают друг у друга: а был ли маль­
чик-то? .. На сторонний взгляд ясно, что никакого
мальчика там не было, да и быть не могло. А есть
все та же московская валютная тусовка, к которой
подверстываются петербуржцы и почему-то екате­
ринбуржцы. Видели фильм Хотиненко "Макаров"?
Вот герой этого фильма как раз екатеринбургский
постмодернист. А питерские отличаются от него
лишь большей субтильностью: в нашем городе до
сих пор сказываются последствия блокады.
Когда пишешь о молодых или об относительно
молодых, возникают проблемы как этического, так
* Не пугать с однофамильцем Олегом Григорьевым,
ныне покойным. И не известно, кто из них был талант­
ливее.
375

и тактико-технического порядка. С одной стороны,
вечно кажется, что упустил, не назвал, обидел кого­
нибудь талантливого, а ведь талантливые люди все­
гда ранимы; а в молодости они и ранимы, и талант­
ливы вдвойне. С другой - не хочется пропечатать
имя какой-нибудь бездари - ей, бездари, только
того и надо: она твой отзыв тут же на супероблож­
ку вынесет. Чаще же всего с сегодняшними моло­
дыми бывает примерно такое.
Однажды я извлек из почтового ящика ученичес­
кую тетрадку, исписанную прозой. Вечером мне
позвонил автор и сказал, что, вот, набрался нагло­
сти, но не угодно ли прочесть, и так далее. Я ска­
зал: позвоните через месяц. А тетрадку куда-то за­
сунул. Поэтому через месяц взял еще одну отсрочку,
потом еще одну - и наконец молодой автор от меня
отстал. Через пару лет я случайно обнаружил тет­
радку и теперь уже сразу прочитал ее. Рассказы
были хороши. Но не так хороши, чтобы я, оставив
все дела, кинулся разыскивать автора (тем более
что ни фамилии, ни обратного адреса на тетрад­
ке не значилось) . Так, среднехорошая, но вполне
кондиционная проза. Прочти я ее вовремя - я бы
помог молодому (да и немолодому тоже) автору на­
печататься. Помог бы нехотя. Острой необходимо­
сти помочь с напечатанием его рассказы не вызы­
вали ; потрясения не было (разве что потрясение
собственным хамством по телефону). История, по­
моему, если не символическая, то типичная. Типич­
но и мое поведение в ней. Молодым следует про­
биваться самим - а ко мне относиться точно так
же, как к моим ровесникам, да и к литераторам
пенсионного возраста тоже. А как надо относить376

ся к этим категориям писателей и как бы писате­
лей, в данной статье объяснено достаточ но ч етко.
Закончу "Игру в классики" формулой, которой
обыч но угощаю западных славистов: у нас, в Пите­
ре, есть три поколения писателей и поэтов. Одни
уже разуч ились писать, другие еще не науч ились , а
третьи - срединные - еще не научились , но уже не
науч атся ...
Впрочем , у вч ерашних, сегодняшних и завтраш­
них классиков может на этот счет иметься другое
мнение - у нас плюрализм.

1 9 марта 1 997

И Г РА В КЛАС С И К И

-

4. М астер-класс

Статьи цикла "Игра в классики" наделали шуму.
Что, в общем, естественно. Одни поблагодарили
меня, высказав и претензии, в разной степени ра­
зумные. Другие затаили или приумножили обиду.
Два читателя и две читательницы напечатали воз­
мущенные письма.
Однако дискуссии не возникло, да и возникнуть
не могло. Статья "Игра в классики" не приглаша­
ет на спор, а подводит итоги. Подводит и анали­
зирует их. Итоги обязательные только для тех, кто
разделяет со мной общую оценку литературной си­
туации. И с этими, явными или тайными, едино­
мышленниками можно было бы и поспорить о не­
которых деталях. Поспорить, не забывая, впрочем,
и о том, что на вкус и цвет товарищей нет. Наряду
со сформулированной и защищенной мною точкой
зрения вполне может существовать и другая, про­
тивоположная. Но ее представителю - полагающе­
му, будто литература в нашем городе переживает
небывалый, свободой вызванный и на свободу от­
кликнувшийся, расцвет, ее представителю, откла­
дывающему повторное (или по третьему разу) про­
чтение романа С. Витицкого лишь для того, чтобы
насладиться свежей прозой Чулаки и Берга, соби­
рающему деньги на однотомник Кушнера (сорока­
листное издание, предпринятое за счет города) и
разрывающемуся между палиндромами Фонякова
и стихопрозой Кривулина, ее представителю, ко­
торый год подписывающемуся на "Всемирное сло­
во" и только что радостно открывшему для себя
журналы "Невский альбом" и "Мансарда", ее пред378

ставителю, увлеченному публицистикой Гардина и
мудрыми мыслями академика Лихачева, любовно
отобранными самим академиком, - представителю
этой точки зрения все мои высказывания покажуг­
ся наглым и бессмысленным вздором. И о пять-таки
повода для дискуссии не возникнет. Ну а остальные
читатели - вынужденно - согласятся со мной. И
вопрос даже не в том, кого будет больше, - в лите­
ратуре закон больших чисел не срабатывает, - а в
том, чье восприятие действительности - и литера­
турной, и общественной - окажется острее.
В серии статей "Игра в классики" мною допуще­
ны две непростительные ошибки: писателя Нико­
лая Шадрунова я назвал Александром, а драматур­
га Людмилу Разумовскую - Еленой. Ума не приложу,
как это произошло, и приношу обоим авторам ис­
кренние извинения.
В остальном, однако, всё правильно.
Теперь о читательских письмах. Разговор затруд­
нен и тем, что два из них подписаны женскими
именами. В этой связи, впрочем, вспоминается
такая история. Третьесортный эмигрантский пи­
сатель показал В. В. Набокову свой рассказ, в ко­
тором была и такая фраза: "По железнодорожно­
му полотну валял ись тела дам, изрубле н н ы х
казачьими шашками". Дамы, изрубленные казачь­
ими шашками, это уже не дамы, задумчиво отме­
тил гениальный стилист. И я с ним согласен.
Итак, читательские письма. Сквозь всю "Игру в
классики" проходят аллюзии на знаменитую дило­
гию Ильфа и Петрова. Продолжу и здесь: четверка
читателей накинулась на меня этаким коллектив­
ным Паниковским: "А ты кто такой?" Строго гово379

ря, к этому "А ты кто такой?" и сводятся все возра­
жения и возмущенные вопли.
Мои возмущенные читатели и сами не понимают,
что пишуг. Одна угверждает, что мои публикации
поднимают рейтинг (не тираж, заметьте, а рейтинг)
изданий, на страницах которых появляются, другой
- желая меня оскорбить - называет моим прямым
"предком" Белинского , третья рассказывает о том,
как я унизил поэтов, составив и опубликовав анто­
логию "Поздние петербуржцы", четвертый грозит
мне еврейским погромом, туманно намекая на то,
что еще неизвестно, кто кого будет громить. Заод­
но уж меня упрекают и в политических грехах: не
было, мол, меня на пьяной тусовке у Ленсовета в
августе 1 99 1 г. А еще у меня есть могущественные
покровители - надо полагать, небесные. А влиятель­
ных людей я трусливо не трогаю. А сам я человек
"невлиятельный", и если не пущу кого-нибудь в XXI
век, то они ухитрятся просочиться с черного хода.
Отмечу лишь самое вопиющее. Читатель Скобло
обвиняет меня в антисемитизме. Я происхожу из
обрусевших евреев (отсюда фамилия, националь­
ность в паспорте, крещение в православие), одна­
ко считаю и всегда считал себя евреем. Для меня это
вопрос выбора - трудного, но добровольного. И
пишу я не о еврейском засилье, а об определенной
бестактности, присущей, увы, большинству моих
соплеменников, подвизающихся на литературном
поприще (и не только на нем) . В годы Государствен­
ного антисемитизма дело обстояло по-другому. Те­
перь, когда евреи заговорили о собственном еврей­
стве, но продолжают кричать караул при первых
же признаках критики и неприязни, дальнейшее
380

молчание кажется мне нелепым и вопиющим. Бу­
дучи убежденным интернационалистом и считая
себя евреем, я писал и собираюсь и впредь писать
на односторонне табуированную тему.
Читатель Спасов идет на откровенный подлог, за­
являя о том, будто я обзываю коллег все м скопом
"позорной компанией". Он имеет в виду мое вы­
ступление на писательском собрании 16 мая 1 996
года, когда я призвал коллег "пре кратить позорную
кампанию поддержки Собчака" - и, кстати, добил­
ся отмены уже заготовленной резолюции. Это и к
вопросу о моей "невлиятельности", да и о полити­
ческой трусости тоже.
Далее читатель Спасов утве рждает, будто мы с
ним принадлежим к одному поколению "пятидеся­
тилетних". Это неверно. Возможно, мы с ним ро­
весники, но не более того.
И в письмах читателей, и в вопросах, адресован­
ных мне, довольно часто всплывало имя Б. Н. Стру­
гацкого. Ну что ж поделать ... Стругацкий поста­
вил рискованный эксперимент, выпустив роман
"Поиск предназначе ния ... ". Любому грамотному
читателю ясно, что автор этого романа мог ока­
заться соавтором написанного и опубликованно­
го за коллективной подписью "Аркадий и Борис
Стругацкие " лишь, как я и выразился, "в каком-то
смысле". Моя гилотеза такова: талантливый писа­
тель Аркадий Стругацкий, п ер е водчик и знаток
фантастики заруб ежной, начав сочинять соб­
ственную, укрылся от недоуме нных вопросов за
спиной у брата-астронома - вот и вс е соавторство.
С годами почувствовал себя писателем и Борис
Стругацкий, п о, для то го чтобы сплясать танго,
381

нужны двое. То есть ты - и талант. Или, на худой
конец, ты - и соавтор.
Среди писателей, засланных мною в XXI век, не
оказалось, как справедливо напомнили мне мно­
гие , Олега Стрижака. Это, разумеется , упущение.
Но ведь и весь мой рекомендательный список но­
сит условный характер. С большей мерой ответ­
ственности я могу сказать, кого там не будет. А
впроч ем, уже сказал - смотри всю серию статей.
Осенью 1 993 года в Союзе писателей устроили
судилище над редактором газеты "Петербургский
литератор", рискнувшим опубликовать один из
моих фельетонов. Редактор сперва упирался, по­
том покаялся, но газету все равно передали в дру­
гие руки , а потом и прикрыли. Среди высказыва­
ний целого ряда членов так называемого совета
разумным и достойным оказалось лишь выступле­
ние Бориса Стругацкого:
- Беда наша не в том, что есть такой Топоров, и
даже не в том, что он пишет. Беда в том, что нет
другого Топорова, который объяснил бы, что все
написанное Топоровым неверно.
Могу только посочувствовать. А второго Топоро­
ва так и не появилось - не то бы все сразу об этом
узнали.
30 апреля 1997

Я Н Е ТА КАЯ , Я ЖД У ТРА М В АЯ
П и терская ли тература на конечной остановке

Пожар, разрушивший в ноябре 1 993 г. питерский
Дом писателя, ознаменовал и окончание советско­
го - или союзписательского, что одно и то же, периода петербургской-петроградской-ленинград­
ской литературы. На смену ей должна была прий­
ти (но вроде бы пока не пришла) литература ново­
петербургская. Случайным был пожар или возник
в результате поджога - этот вопрос уже давно пе­
рестал кого бы то ни было волновать. Ясно одно:
сгорели в том пламени не только архивы, но и ли­
тературные репутации. Сложнее обстоит дело с
рукописями: одни утверждают, будто они - вопре­
ки Булгакову - сгорели тоже; другие, кивая на ан­
тимодного Горького , имеют наглость заявлять,
будто никаких рукописей и не было. Будто пожар
уничтожил не столько надежды, сколько улики.
Улики дремучей советскости, вопиющей бездарно­
сти или, в лучшем случае, непроходимой серости.
Конечно, питерские писатели еще какое-то вре­
мя погоношились. Гоношились они, осыпая проше­
ниями на высочайшее имя аж самого Анатолия
Александровича. Дайте нам новое помещение !
Восстановите прежнее! Спасите литературу - и
она, не ровен час, спасет вас. Впрочем, на послед­
нюю фразу у них уже не хватит смелости. А полу­
чив от демократических писателей дармовую
поддержку, бывший мэр отмахнулся от докучных
просьб: чай, не Галина Вишневская с Филиппом
Киркоровым". Мэр выделил казарменного типа
помещение писателям-патриотам, побаловав ман383

сардою (сильно смахивающей на конюшню) домо­
рощенный ПЕН-клуб, а демократич ескому Союзу
писателей Санкт-Петербурга во главе с радикаль­
но-демократи ч еским Михаилом Чулаки сделал
руч кой. Нынешний губернатор писателей-демо­
кратов не любит - да и не за что ему их любить ,
сами понимаете .
В отсутствие Дома писателя литературная жизнь
рассредоточилась чуть ли не по явочным кварти­
рам. Ушла в журнал "Звезда", в музеи Ахматовой и
Достоевского, в магазин "Борей", в Интерьерный
театр. У Союза писателей осталис ь складирован­
ная на территории одной из воинских ч астей
библиотека, две табуретки - одна в издательстве
"Советский писатель", другая - в Агентстве по ав­
торским правам да ч еловек двадцать-тридцать на­
чальства. Нач альство съездило за казенный счет в
Швецию и в Грецию, разумно распределило пре­
зидентские пенсии и стипендии, подписало - ви­
димо, в приступе садизма - меня на "Литературную
газету" и решило - за неимением других задач и
целей - остаться навсегда, на чем и сосредоточило
все усилия. Правда, в Союз писателей кого-то по­
прежнему принимают; более того, кому-то даже
отказывают в приеме!
Постперестроеч ные годы принесли питерской
литературе обескураживающие резул ьтаты: одни
исписались, другие - как не умели писать, так и не
научились , третьи, видать, никогда и не научатся.
И групповые, и индивидуальные наскоки на Пар­
нас и на ту горку, на которой держат прозаиков,
окончились полным пшиком. Началось повсемест­
ное возведение потемкинских деревень, но нигде
384

не видно государыни императрицы. Даже той, со­
мнительной, которую приваживал к городу на Неве
бывший мэр.
Питерские писатели, бывало, всплывали и в
Москве-реке - и утешались разве что тем, что рано
или поздно утонут в ее водах. А ведь из этого следу­
ет!" Но из этого, увы, не следует ничего хотя бы в
вышеописанной мере утешительного. Валерий
Попов потонул в Москве, потому что пишет в по­
следние годы ни в звезду ("Звезда" его, кстати, пе­
чатать отказывается) , ни в Красную Армию. Алек­
сандр Мелихов потонул потому, что начал наряду
с художественными произведениями печатать
публицистику, и все с некоторым опозданием со­
образили, что занудно-агрессивный обыватель, фи­
лософствующий на страницах его прозы, - альтер
эго автора. Михаил Кураев сорвался на переходе
из любителей в профессионалы, хотя и остается
на сегодняшний день все-таки живее всех "живых".
Михаил Берг, испытав свои силы в журнально-из­
дательской, писательской и публицистической де­
ятельности, наконец нашел себя в должности свет­
ского корреспондента радиостанции "Свобода".
Поздний дебют очередной "Никитишны" Толстой
- Натальи, - увенчанный Довлатовской премией,
остается творческим событием сугубо местного
розлива. Илья Штемлер пишет роман "Казино" и нет в Питере своей Сараскиной, которая объяс­
нила бы ему, что "уже написан Всртер". Валерий
Мусаханов оставил литературу. Валерий Сур о в
умер. Продолжают активно работать Михаил Чу­
лаки и Даниил Гранин - и у каждого из них свой
читатель. У Гранина, кажется, даже два.
2.5-3293

385

К серьезной прозе (и к отсутствию таковой) под­
верстывается коммерческая. Триллеров и "фэнте­
зи" не пишет сейчас в Питере только ленивый. А
ленив ых у нас нет, потому что кушать хочется.
Правда, платят за "криминальное чтиво" другим Андрею Кивинову, Андрею Константинову; но и Ва­
лерию Прохватилову с Владимиром Рекшаном и
Николаем Иовлевым какие-то крохи (в издатель­
стве "Азбука") перепадают. Поскучнели и много о
себе возомнившие серьезн ые фантасты (они же
турбореалисты): даже сборник "Братья Дурацкие"
("Миры братьев Стругацких. Бремя учеников") ус­
пехом не пользуется. Об остальной художествен­
ной прозе лучше всего говорит ее стандартный
тираж: от двухсот до пятисот экземпляров.
В Питере закончилась мода на Михаила Веллера.
Так и не возобновилась- вопреки многочисленным
переизданиям - на Андрея Битова. По-прежнему
покупают, читают и цитируют Сергея Давлатова,
но сейчас уже чаще просто цитируют.
В питерской поэзии тишь да гладь да божья благо­
дать. Или, скажем так, продолжительная творчес­
кая пауза в связи с кончиной Иосифа Бродского,
начавшаяся задолго до этого скорбного события.
Правда, как уверяет Виктор Кривулин - главный
тусовщик литературного Питера и его чухонских
о крестностей, - и ему, и "всем вокруг" после смерти
Бродского стало писаться "легче". Но легче не зна­
чит лучше. Скорее уж, прямо напротив. И многочис­
ленные поэтические тусовки, посещаемые главным
образом самими тусовщиками (средний возраст- за
пятьдесят! ) , это доказывают. Конечно, до москов­
ских валютных классиков питерским, как до звезд:
386

кикиморой кричать не умеют, карточки из стопки
в стопку не перекладывают, от литературных пре­
мий не отказываются ... Одним словом, не та сноров­
ка, не тот размах, разве что стихи - в ту же цену.
А что цена? Александр Кушнер выбил из город­
ского правительства деньги на издание собствен­
ного однотомника в издательстве "Художествен­
ная литература". Но с уже практически готовым
однотомником (сорок печатных листиков! ) кате­
горически отказываются "работать" даже в Доме
книги , на шестом этаже которого расположено
издательство. Но , может, в Москве расхватают?
Это у пролетариата оружие - булыжник , а гнилой
интеллигенции сойдет и увесистый однотомник
Кушнера.
Стихи печатать стало легко. Если за свой счет,
даже слишком легко, сетует председатель секции
поэтов Илья Фоняков, выпустивший в советское
время не три, не пять, не шесть, а двадцать шесть
сборников, и все за казенный счет, да еще и с гоно­
раром впридачу.
Что ж это вы, деды, за перестройку такую затея­
ли - себе на голову?
Драматурги . .. не надо о грустном. Один пове­
сился, остальные мылят веревку на питерских глав­
режей, а те предпочитают доморощенным чернуш­
никам Брехта и Птушкину. На худой конец, Коляду.
Константинов умер, Рацер в Германии, Арро в от­
ставке. Безмолвствует, как это ни печально, Алек­
сандр Володин. Последняя пьеса, напечатанная в
питерских журналах ("Постскриптум" , 1 997, № 1 ) ,
сочинена в Москве, предпоследней - не вспомнить.
Кажется, "Жиды города Питера" ...
25*

387

Литературная критика? Здесь мне надо быть по­
с кромнее. Мой "Дневник литератора" в газете
"Смена", колонка Самуила Лурье в "Невском вре­
мени", пристойно скучный Владимир Соболь и не­
пристойно скучный Валерий Шубинский в "Вечер­
ке", запредельная дама в "Санкт-Петербургских
ведомостях". Несколько оживился в последнее вре­
мя "Час пик", появились свежие перья... Из "толстых"
журналов - "Звезда" критику не печатает, а "Нева"
печатает, но уж лучше бы она этого не делала.
Литературные нравы в Питере в целом своеоб­
разны. Даже такого умеренного и эрудированного
литературного критика, как Михаил Золотоносов,
здесь категорически не печатают - и местная пуб­
лика знает его исключительно как радикального и
последовательного оппонента работы ф едераль­
ного правительства и городского пищеторга.
Много историко-литературных работ, много ме­
муаров, много краеведения. Анциферовскую пре­
мию е сть кому присуждать, а вот с той же "Север­
ной Пальмирой" уже напряженка. Теперь решили
возобновить премию Андрея Белого, чтобы дать
подзаработать членам жюри, имена которых, на
всякий случай, сохраняются в глубокой 1айне.
А то мы их на литературной панели не видели,
этих членов ...
Меж тем в широких кругах читающей публики если таковая еще есть - нарастает недоумение,
переходящее в негодование. Лозунг Паниковско­
го "А ты кто такой?" овладевает массами. И действи­
тельно, кредит доверия, выданный в начальные
годы перестройки былым нелегалам и полуофици­
алам, давно-давно исчерпан, а творческой отдачи
388

(как сказали бы в советское время) нет и не пред­
видится. Есть - и несомненная - в музыке , есть кое­
какая в театре , в живописи, нет (но хотя бы понят­
но, почему ее нет) в кинематографе - но зато какая
прекрасная кинокритика, - а вот насчет литерату­
ры ... Похоже, сетуют читатели, нам с самого нача­
ла подсунули фальшивые авизовки.
Питерская литература поделилась не по полити­
ческим убеждениям, не по творческим устремле­
ниям, не по сексуальным предпочтениям, не по
возрастам и поколениям. Пропало былое разделе­
ние на официальную и подпольную - они слились
в немощном объятии. Пропала даже разница меж­
ду талантами и посредственностями, между по­
средственностями и бездарью - ночью все кошки
серы , а белой ночью серы тем более. Почему всех
питерских прозаиков взял да и забил "интердедуш­
ка" Владимир Кунин? Он что, всегда писал лучше
Гранина, лучше Валерия Попова и Александра Жи­
тинского? Почему из поэтов можно читать лишь
тех, кого как раз и не прочтешь, если тебе не пода­
рят практически самиздатский сборничек? Почему
мы делаем вид, будто п итерская литература суще­
ствует? Ведь если она и существует (сие гадатель­
но) , то опять в подполье, а та, что на виду, - и не
литература вовсе, а так ... слезы сиротки Хаси ...
Подлинный водораздел проходит сегодня меж­
ду людьми суетящимися (тусующимися) и несует­
ными, между уповающими на то, что "заграница
нам поможет", и не уповающими уже ни на что
(кроме творческой самоотдачи - бывает ведь и та­
кое) , между навязывающими себя и свои произве­
дения (а теперь уже чаще - отсутствие п роизведе389

ний) публике и не навязывающими. Во второй груп­
пе можно выделить несколько имен - поэтов, про­
заиков , драмаrургов , - но это было бы бездоказа­
тельно , потому что эти имена , не говоря уж о
произведениях , не известны никому даже в Пите­
ре , а уж в Москве и подавно. В первой группе име­
на на слуху - настолько на слуху, что от одного их
упоминания многих начинает трясти. Потому что
их рассуждения , изречения , разглагольствования
не подкреплены собственно литераrурными до­
стоинствами ( в том числе достоинствами хотя бы
самой теле-, радио-, газетной и журнальной эссеи­
стики) , потому что сами эти люди попали (не в ли­
тераrуру; одному богу известно , как они попали в
литераrуру, да и попали ли) в фокус общественно­
го внимания , предъявив фальшивые авизовки. Но
и попав , занялись , на поверку, только одним: ста­
ли свои фальшивые авизовки обналичивать... Чи­
татель отворачивается , покупатель не голосует
рублем , телезритель боится включить Пятый ка­
нал , а по другим их , слава богу, не показывают. Кри­
тик помалкивает в тряпочку (заклюют ведь, гады)
или вопиет в пустыне. И уже не имеет значения ,
что вчерашние начальники оказались приспособ­
ленцами , а вчерашние приспособленцы выбились
в небольшие начальники и всем скопом накинулись
на черствый пирог, невкусный , как и все импортное ,
как все лежалое , и норовят отхватить кус поболь­
ше , если уже не зубами , то заматеревшими беззу­
быми деснами. Впрочем , не зря же у нас демокра­
тия , не зря же плюрализм , не зря же рынок. Не
подмажешь - не поедешь, а все равно не продашь.
Так оно чаще всего и бывает. Только так и бывает.
390

Разумеется, питерская литература не узнает
себя в кривом зеркале этой статьи. У нее великие
традиции, она бережет и приумножает их. У нее
есть печальные страницы в прошлом, но она их му­
жественно вымарывает. У нее замечательное насто­
ящее - и одного только академика Лихачева мож­
но, как рождественскую елку, увешать живыми
классиками. У нее великолепное будущее: подрас­
тает на пепелище Дома писателя и на задворках
Хрен-клуба замечательная смена. Смотрит в рот
старшим - а те все время что-то жуют. Нет, не узна­
ет себя питерская литература в кривом зеркале
этой статьи; не узнает, возмутится, замашет рука­
ми на назойливого приставалу: я, мол, девушка че­
стная! Я не такая, я жду трамвая!
Не такая? А, интересно, какая?
Ждешь трамвая? Но остановка-то конечная.

Весна 1 997

Р Ы Н О Ч Н Ы Е П АЛ О Ч К И
П О Д П Р ЕМ И АЛ Ь Н О Й ЕЛ О Ч К О Й

Читательский, а вслед за ним и издательский
интерес к литературе русского зарубежья возник,
схлынул, сошел на нет, сменился едва ли не брезг­
ливым равнодушием. Да и сами литературные эми­
гранты, которых теперь правильней называть ми­
грантами, потому что они снуют туда-сюда если не
в телесном, то, как минимум, в электронном виде,
уже смекнули: чтобы твое произведение получило
хоть малейший шанс быть замеченным па Западе,
его следует для начала напечатать в России.
Но где? Малую Одессу не больно-то жалуют, в изда­
тельствах в лучшем случае предлагают опубликовать
очередную "нетленку" за счет автора. Подозреваю,
что и загадочное название фирмы, опубликовавшей
роман Татьяны Толстой "Кысь", - а называется эта
фирма так: "Подкова. Иностранка", - означает, что
Татьяна Никитична выпустила книгу за свой счет
(или на половинных паях с реально существующим
издательством "Подкова").*
А ведь Толстая знаменита и явно не утратила свя­
зи с отечеством, да и роман "Кысь" стоит хотя бы
просмотреть - бессмысленный и беспощадный, как
бунт в будуаре. Что же тогда прикажете делать ос­
тальным? А ничего! Границы открыты для "челно­
ков" и "туристов", а в литературе - с глаз долой - из
сердца вон, если ты, конечно, не Герцен. Да ведь и
* Подозрение не подтвердилось, но и слухи о том,
что "Кысь" стала бестселлером, мягко говоря, преуве­
личены ( примеч. 2002 г.).
392

Герцен жил в Лондоне бари ном и выпускал "Коло­
кол" на русские денежки.
Тем парадоксальнее решения нескольких жюри,
объявленные на и сходе литературной осени. Буке­
ровскую преми ю получил определившийся на ПМЖ
в Швейцарии Михаил Шишкин, антибукеровскую в
ном и нации "поэзия" - гражданин Канады Бахыт
Кенжеев. Усердней прочих молились тому же богу в
жюри премии имени Андрея Белого: старые "под­
польщи ки" и новые маргиналы, заручившись под­
держкой влиятельнQЙ дамы из банкирской семьи ,
присудили свою символическую награду аж трем
мигрантам сразу: философу Пятигорскому - за про­
зу, эксцентрику и шоумену Могутину - за поэзи ю,
филологу Сми рнову - за философию. В этом переч­
не удивляет разве что действительно талан1:ли вый
как поэт Ярослав Могутин (таланты у нас, как пра­
вило, отсекают от премий, пусть и символических,
со стопроцентной гарантией).
Впрочем, премия Андрея Белого как раз н а
подъеме. В новых условиях е й удалось нащупать
главное - сти мул для дальнейшего существования
и развития. Стимул бесхитростный, но уж какой
есть. Жюри премии озабочено повышением соб­
ственного статуса, это и есть сти мул. Ведь когда
Солжен ицын награждает Пупки на, это одна карти­
на, а когда Пупки н - Солженицына, совершенно
иная. Солжен и цыну все равно, а Пупкин "подни­
мается", причем круто. Солжени цына андреебелов­
цы пока не награждают (а награждают мигрантов
в этом году и сотрудн иков Радио "Свобода" - в про­
шлом) и да,'Ке не ном и н и руют, но вообще-то в спи с­
ках номинантов фигурируют весьма достойные
2!>-3293

393

литераторы и ученые. Ну и главный редактор
"НЛО" в составе жюри - это вам н е фунт изюма.
Новшество этого года - дискуссия на тему "Лите­
ратура и рынок'' , приуроченная к вручению пре­
мии. Д искуссия, как и само вручение, прошла в
Набоковском доме , что само по себе забавно: и
Пятигорский, и Смирнов, и Могутин сгодились бы
Набокову лишь в качестве подлежащих осмеянию
персонаже й, тогда как жюри и вовсе было бы удо­
стоено только группового сатирического портре­
та (см " например, "Дар") . М еж тем "Набоков и ры­
нок" - тема как раз достойная, хотя и элементарная:
коммерческий успех "Лолиты" позволил писателю
бросить постылое преподавание и сосредоточить­
ся на творчестве. Коммерческий успех именно вер­
шинного произведения - это счастливый, но не
такой уж редкий жребий. И уж во всяком случае, в
коммерческом успехе - при прочих равных - нет
ничего зазорного.
Участники андреебеловской дискуссии, однако
же , в подавляющем большинстве рассуждают по­
другому. Коммерческий успех, да и успех вообще
(это когда твою книгу покупают, читают, дают по­
читать, обсуждают на кухнях и в печати), шутка для
них н е в едомая, а потому крайн е подозрительная.
Апология собственного неуспеха - личного и груп­
пового - апология н енужности и н е возможности
успеха (а поди разберись, где тут яйцо, где курица
и что старше) представляла собой тему многих, по
сути дела дублирующих друг друга выступлений,
тогда как то и дело вспыхивавшая полемика свиде­
тельствовала лишь о том, что и слушать друг друга
участники дискуссии не умеют.
394

Не раз и не два в ходе вечера вспоминался мне
скандал, потрясший питерский Союз писателей
двенадцать лет назад. Тогда писатели, ведомые сек­
ретариатом, выступили с двумя внутренне проти­
воположными требованиями, адресовав их одной
и той же инстанции - издательству "Советский
писатель". Согласно первому требованию издатель­
ство предлагалось акционировать, раздать - или
распродать - акции членам Союза писателей и при­
ступить к дележу прибыли в форме дивидендов. И
это было вполне разумное требование - издатель­
ство приносило немалый доход. Согласно другому
требованию руководство издательства обязывали
выпускать произведения ленинградских писате­
лей, членов Союза, по мере изготовления и неза­
висимо от объективного качества и субъективных
издательских пристрастий. И это тоже было разум­
ное требование.
Беда же заключалась в том, что книги ленинград­
ских писателей обернулись бы коммерческим про­
валом, и о дивидендах, естественно, следовало раз
и навсегда забыть. В результате из издательства
ушел - и основал собственное - Николай Кононов
(финалист нынешнего Букера с романом "Похоро­
ны кузнечика" ) , а само оно впало в многолетню ю
кому и досталось уже в самое последнее время ПЕН­
клубу, а ПЕН-клуб - это такая организация, если кто
помнит мои статьи на данную тему" . Одним словом,
на елку влезть и рыбку съесть в литературе получа­
ется не у всякого.
Дискуссия о рынке пошла по пути поисков выхо­
да из рыночной ситуации. Честнее всех высказался
поэт и журналист Дмитрий Голынко: хорошо бы мне
2G*

395

и моим друзьям найти щедрого спонсора, причем
лучше - сразу нескольких спонсоров, чтобы ни от
кого в отдельности не зависеть. Правда, вымечтан­
ную башенку из слоновой кости Дмитрий несколь­
ко неудачно назвал словом "гетто": в гетто принято
трудиться, зарабатывая хлеб в поте лица своего".
Вообще-то говоря, щедрого спонсора, а лучше
сразу нескольких, можно пожелать всякому. Беда
только в том, что пряников никогда не хватает на
всех. За милость спонсора приходится тем или
иным способом бороться - ничуть не менее ярост­
но, чем борются за выживание и успех не шараха­
ющиеся от рынка писатели. То есть здесь возника­
ет свой рынок - не только несправедливый (всякий
рынок несправедлив), но и искаженный, сильнее
всего смахивающий на так называемый бюрокра­
тический.
Можно, скажем, служить пером или там компь­
ютером властям. Хотя среди желающих услужить
властям своя конкуренция: Михалков - бездарь,
говорит Евтушенко, а вот если бы текст на музы­
ку Александрова сочинил настоящий поэт... Уга­
дайте с одного раза - какой? Можно выпускать не
пользующиеся спросом книги "при поддержке
администрации города", - если, конечно, она со­
изволит оказать тебе эту поддержку, как, допус­
тим, Михаилу Кураеву. Можно искать милости
международных правозащитных организаций, а
на власть отечественную строго потявкивать - эту
тактику использует зарабатывающий по 30 среб­
реников ежегодно ПЕН-клуб. Можно искать лич­
ного благожелателя - ну и расплачиваться с ним,
как и чем положено расплачиваться с благодете396

ле м. Нельзя только, подобно председателю пите р­
ского Союза писателей Михаилу Чулаки, говорить
властям: вы нам дайте денег, а мы взамен н е да­
дим вам ничего. То есть говорить как раз можно ­
только вам ничего н е дадут. Или дадут копе йки как нищему у продуктового магазина.
Какой же рыночный (пусть и извращенно рыноч­
ный) товар могут предложить спонсорам участни­
ки дискуссии, с тем чтобы оттеснить от кормушки
конкуре нтов ? Товара такого у них нет, а задумка
есть , и она тоже была озвучена в ходе дискуссии.
Оказывается, можно объявить свое и своих това­
рищей искусство "актуальным" (Валерий Шубинс­
кий) , а технику "инновационной" (Михаил Б е рг) ,
а новаторов никто из современников ( кроме них
самих) не понимает по о пределению . Актуальность
создаваемой в кружке литературы заключается
именно в том, что она никем н е востребована (ра­
зумей: еще не востребована), а если (не дай бог! )
окажется востребованной, то пер естанет быть ак­
туальной, и тогда тебе останется только стричь
купоны, как Владимиру Сорокину, Виктору Пеле­
вину или - последний приме р, который у всех на
устах, у участников дискуссии в том числе, - Павлу
Крусанову.
Тут, понятно, наличествует колоссальная подме­
на в рамках ницшеанской дихотомии "ищущие нашедшие " . Рынок (читательская публика) взыс­
кует (и финансирует) наш едших, м е це нат может
поддержать и ищущего (если верит, что он в кон­
це концов "найдет" ) , но это его, мецената, сугубо
частное дело. Однако усилия ищуще го оплачива­
ются (метафизически оплачиваются) только зад397

ним числом, когда он "найдет", а ненашедшие от­
дыхают. Наши же умники, ищущие и притворяю­
щиеся ищущими (объясните мне, допустим, чего
ищет Аркадий Драгомощенко) , требуют "оплаты
по факту", а нашедших шельмуют как исхалтурив­
шихся .
Кстати, именно этого - оплаты по факту - требо­
вал лет десять назад Михаил Чулаки. По его мыс­
ли, ты приносил в редакцию повесть или роман и
тебе выписывали гонорар по объему, а захотят этот
роман печатать или нет, это уж не твое дело.
Выступая в прениях (докладчики тут были про­
веренные, свои, человек пять актуальных иннова­
торов) , я позволил себе рискованную аллегорию в
духе знаменитой канадской шутки президента стра­
ны. "Литература - это дама, - сказал я, - одним она
дает, другим - нет. Ошибка ваша (и подмена) в том,
что, руководствуясь личным и групповым опытом,
вы утверждаете, будто она не дает никому. А она
кое-кому дает - просто на собственном примере вам
в этом не убедиться. А раз так, то и все ваши вы­
кладки, общие и частные, неверны тоже".
Меня проводили жиденькими аплодисментами.
А на следующий день, на вручении премий, куда я,
понятно, уже не пошел, в первые же минуты кон­
чилась водка, лишний раз доказав тем самым, что
ресурс меценатства не безграничен. А Ярослав
Могутин, сборник которого я не могу отрецензи­
ровать, не цитируя, и не могу процитировать, не
попав под статью о распространении порногра­
фии, остроумно прGдложил из алкогольного (а точ­
нее, безалкогольно�о) тупика кислотный выход. Да
ведь и впрямь, в новом тысячелетии лауреатам
398

премии Андрея Белого следовало бы вручать не
бутылку, а "марку". Потому что вписавшейся в ус­
ловно-рыночные обстоятельства премии надлежит
поддерживать свою конкурентоспособность и
впредь, а одними мигрантами, даже со "Свободы ",
тут не обойдешься.

Январъ 2001

К А К В П ИТ Е Р Е П ИЛЯТ " П АЛ Ь М И РУ"
Физиология литератур н ой премии

Выраж е ни е "криминальная столица" интелли­
гентного петербуржца обижает; "культурная сто­
лица", естественно, ностальгически радует ему
слух. Тогда как словосочетания "криминальный
Петербург" и "коррумпированный Петербург"
оставляют равнодушным: не про м е ня это сказа­
но! Вон они, бандиты - тамбовские и еще каковс­
кие , вон они, чиновники - губернаторские и мэр­
ские , а те перь, поди, и наместнические, только
я-то тут при чем?
И невдомек е му, бедному, что иное благообраз­
но округлое или творчески изможденное, со впа­
лыми щеками и горящими очами лицо, регуляр­
но всплывающее на телеэкране (всплывающее не
то воздушным шаром, не то мыльным пузырем,
подсказывает старый американский поэт) , - а дру­
гих лиц там по ведомству культуры и н е всплыва­
ет, - это лицо коррумпанта и стяжателя , насмерть
повязанного личными, групповыми и клановыми
интересами.
А ведь иначе не может быть: в пу стыне корруп­
ции н е т оазисов, н е затронутых общей порчей, ни культурного оазиса, ни, если уж на то пошло,
литературного. И пусть игра здесь чаще всего
идет на медные деньги , ни скучн ей, ни честней
она от этого н е становится. И н ет - пусть всего
лишь в символическом плане (но символиче ский
план показательнее всего - как-никак литерато­
ры) - таких прие мов Большой игры, которыми
погнушались или которых у стыдились бы маете400

ра игры Малой. Литературная премия "Северная
Пальмира", присуждаемая 6 июня 2000 года уже
в шестой раз, - едва ли не самое яркое тому под­
тверждение.
Деньги на кону стоят и впрямь смешные: в раз­
ные годы премия победителю в каждой из четы­
рех номинаций (проза, поэзия, критика-эссеисти­
ка, книгоиздательская деятельность) колеблется
от 1 000 до 200 у. е., в годы после дефолта тяготея
к последней цифре *. Правда, вручается еще ста­
туэтка: миниатюрная копия Александрийского
столпа, увенчанная почему-то олимпийскими
кольцами. Но ведь и двадцатисантиметровому
Александрийскому столпу место скорее в секс­
шопе". Тем не менее премия слывет престижной
(самой престижной в городе) , а значит, и вожде­
ленной. Вожделеют ее по определению, а получа­
ют по статусу или по знакомству, проще говоря,
по блату. Впрочем, статус, знакомства, и блат в пе­
тербургской литературной ситуации практически
являются синонимами.
Премия задумана оригинально, хотя и не без не­
лепостей. На первом этапе происходит стихийное
выдвижение имен и названий с единственным
ограничением: выдвигаемое произведение долж­
но быть непременно опубликовано в Петербурге.
Благодаря чему премию может получить, напри* В 2001-м ставки резко возросли: премию финанси­
рует находящийся в предварительном заключении ком­
мерсант, которого обвиняют в похищении людей. Воз­
можно, похищение самого непримиримого критика
тоже входит в смету.
401

мер, Тимур Кибиров, но не может печатающийся
только в Москве петербуржец Александр Эткинд.
Абсурд? Разумеется. Но это еще не коррупция, а че­
стная глупость: мне на полном серьезе объясняли,
что именно так преодолевается провинциализм
премии. На мой взгляд, происходит прямо проти­
воположное. Но это полгоря.
На втором этапе работает номинационная комис­
сия, состоящая из десятка литераторов по возмож­
ности разных направлений (но только в демокра­
тическом изводе, разумеется, - патриотов просят
не беспокоиться) .
Номинационная комиссия встречается несколь­
ко раз, обсуждая и отсеивая произведения, пока не
образует по "семерке" в каждой номинации. Это
наиболее продуктивный и самый прозрачный
(хотя бы внутренне) этап работы, хотя и он не ли­
шен определенного лукавства.
Задача номинационной комиссии - не только
отобрать "семь чистых", но и забраковать по воз­
можности ту сановную или титулованную бездарь,
на имя которой непременно клюнет - и присудит
ей премию - жюри. Пару лет проработав в номи­
национной комиссии, я покинул ее по двум причи­
нам: 1 ) ущербность коллективного вкуса, неизбеж­
но отсеивающего и все эстетически оригинальное,
не говоря уж об экстремальном; 2) минимальность
достигаемых в результате долгих обсуждений це­
лей на фоне того , что непременно - и только в луч­
шем случае сдуру - сотворит жюри.
Жюри премии "Северная Пальмира" сформиро­
вано по номенклатурному принципу. В разные годы
в жюри входили и входят композитор Андрей Пет402

ров, режиссеры Валерий Бортко, Алексей Герман
и Лев Додин, актер Олег Басилашвили, прозаик и
публицист Даниил Гранин, академик Александр
Панченко ... Есть в жюри и чисто литерату рная
группа: литературовед Аверин, журнальные соре­
дактора Арьев и Гардин , поэт Кушнер, прозаики
Попов (Валерий) и Стругацкий. До нынешнего
года входил в жюри и Самуил Лурье, со скандалом
его покину вший по причинам, которые отчасти
будут освещены ниже. Аверин , Арьев и ( в про­
шлом) Лурье входят и в жюри, и в номинационную
комиссию, обеспечивая тем самым своего рода
обратну ю связь. Входит в жюри и переводчик Цы­
вьян - хотели поначалу ввести номинацию "худо­
жественный перевод"; потом раздумали, а как вы­
гонишь человека, если ему не хочется? Только если
он будет плохо себя вести, но этого не дождетесь!
Пикантность - и идиотизм - второго и третьего
этапов , на которых "семерки" сперва превращают­
ся в "тройки", а затем из "троек" вычленяется по­
бедоносная "единица", заключается вот в чем: чле­
ны жюри ни разу не встречаются и произведений
не обсуждают! Мало того - они еще и голосу ют
анонимно! А надо ли в таких условиях читать про­
изведения? Вернее, кому это надо? Члены жюри
имеют полное право ставить свои "палки", как им
заблагорассудится, не давая никаких объяснений
и ни в одном случае не раскрывая результатов ано­
нимного голосования.
И опять-таки это еще не коррупция, а всего лишь
нелепость. Нелепость положения о премии (как и
нелепость иных законов) , для коррупции почву
взрыхляющая и удобряющая. При таком регламен403

те коррупция просто не может не появиться - и
она, разумеется, появляется. Об щегородскую - и
общекультурную - премию "приватизировали" ве­
селые ребята из журнала "Звезда". "Веселые шес­
тидесятилетние", если уж точно.
В жюри от "Звезды" входят, напомню, оба соре­
дактора и три члена редколлегии (Кушнер, Попов,
Стругацкий ) , являющиеся, что также немаловаж­
но, постоянными авторами журнала. От "Невы" для сравнения - входил один Лурье, объявивший
год назад на вручении, что хоть и голосует он еже­
годно , но, судя по результатам, мог бы не голосо­
вать. Что совершенно справедливо: голос Лурье
( как и любого другого члена жюри) стоит три очка
(за первое место). Голоса "Звезды" - пятнадцать
плюс три очка безропотного Цывьяна - итого во­
семнадцать.
Даже если академики и режиссеры сговорятся по
телефону голосовать против "Звезды", голосующей
якобы тайно, но солидарно, - им этого "кворума"
не пересилить. "Звезда", ее авторы, на худой конец,
авторы, угодные "Звезде", - таков ежегодный ком­
плект лауреатов "Северной Пальмиры" (при том,
что у журнала есть и собственная ежегодная пре­
мия ; впрочем, результаты сплошь и рядом совпа­
дают). То есть мнения все тех же - не слишком ав­
торитетных в литературе, чтобы не выразиться
порезче, соредакторов Арьева и Гордина, замаски­
рованное под добровольный, свободный и тайный
выбор новономенклатурного жюри ... Ну и деньги,
конечно, хорошие, но маленькие, как сказал бы
культовый автор "Звезды" Довлатов. Маленькие,
но хорошие ...
404

Из членов редакции премию получил Михаил
Панин (завотделом прозы) и Алексей Пурин (зав­
отделом поэзии). В этом году получил соредактор
lЪрдин, вышедший для этого временно из жюри (а
для чего еще выходят из жюри?) , и вышедший с о
стопроцентной гарантией получения премии . Ра­
нее тот же трюк проделывали Александр Кушнер
(вышел из жюри, получил премию и вернулся в
жюри) и дважды Валерий Попов.
С перво го захода у нашего юмориста не вышло
во все не из-за качества очередной "Разбойницы"
- кого при присуждении "Северной Пальмиры"
волнует качество? - а из-за ссоры, к счастью, вре­
менной, с журналом " Зв езда": Попов то гда с горя
начал печататьс я в "Знамени" и в "Новом мире" ,
но вернулся на круги своя , был прощен , вновь
вышел из жюри - и на с ей раз без о с ечки. И не
беда, что очередная проходная пове стуха Попо­
ва опередила в финале блестящий однотомник
Николая Шадрунова - кого это волнует? И не беда,
что "Северную Пальмиру" нельзя присуждать
дважды одному и тому же человеку - вслед за Куш­
нером премию в прошлом году получила его су­
пруга Елена Невзглядова. Остается гадать, по ка­
кому ведомству - то бишь в какой номинации получит причитающееся по должности Андрей
Арьев: на следующий год определенно наступит
е го черед - пора нанимать "негра", чтобы подсо­
чинил хоть что-нибудь *.
* В 2000 г. Арьев выпустил книгу размышлизмов о по­
эзии Кушнера - премия за 2001 г" можно считать, в кар­
мане.
405

Премию "Северная Пальмира" получили также
член редколлегии "Звезды" Борис Парамонов, по­
стоянные авторы и друзья журнала Андрей Битов
и Лев Лосев.
"Это лучшие литературные силы", - непременно
возразит мне какой-нибудь шулячок... Японский го­
родовой, да с чего вы взяли, что это лучшие лите­
ратурные силы? Потому что они сами твердят об
этом? А вы не верьте! Вы их читайте! Если, конеч­
но, сможете.
Нет, "Северную Пальмиру" присуждают, случает­
ся, и достойным авторам: Елене Шварц, Инге Пет­
кевич, да и тот же Панин получил ее не только по
блату. В этому году нет "своего" человечка "Звез­
ды" в номинации "Поэзия", а значит, присуждение
здесь могло бы быть честным (идиотским, конеч­
но, потому что таков уж регламент, но все-таки че­
стным) . Так оно каждый год и бывает: три жульни­
ческих присуждения и одно честное (чаще всего,
правда, в номинации "Книгоиздание") . Бывает, что
и незаряженное ружье стреляет. Речь о другом.
Читателя, несомненно, покоробит применение
понятия "коррупция" к столь невинным забавам
столь достойных людей, эти люди наверняка и
сами не воспринимают свою деятельность как
коррупционную, но они не правы. Одна из бед
нашей интеллигенции: она не умеет называть
вещи своими именами. Особенно глядя в зеркало.
Если предложить кому-нибудь из фигурантов этой
статьи украсть вагон повидла, он возмутится. Если
офицер Фонда Сороса потребует у него половин­
ного отката, он, может быть, согласится, но будет
возмущен до глубины души. А организовав свою
406

"бандочку", свой ежегодный электоральный пул,
подмигнув партнеру за карточным столом, насту­
пив ему в нужный момент на ногу или позвонив
по телефону, он будет твердо убежден в том, что
поступает правильно. Имея стратегические сооб­
ражения. Или, на худой конец, тактические. На­
конец , руководствуясь интересами общелитера­
турного процесса. С совестью у него все в порядке.
С литературным вкусом, конечно, хуже, но тут уж
ничего не поделаешь.

Май 2000

VII

ОД И Н В П ОЛ Е - Н Е В А Й Н Е Р

"Старый конь боррзды не портит, - гласит народ­
ная сексологическая мудрость, - но и пашет не глу­
боко". И то и другое - и про борозду, и про глубину
вспашки - верно и применительно к литературе.
За немногими исключениями, понятно, - ну а где
их, этих самих исключений, нет? Так что очевид­
ную неудачу романа "Умножающий печаль", напи­
санного (или подписанного?) одним из прославлен­
ных братьев Вайнеров, а именно Георгием, можно
отчасти списать на возраст, на жизненный и лите­
ратурный опыт, специфический и чрезмерный, на
уникальное в сравнительно недавнем прошлом
положение братьев как единственных мэтров де­
тективного жанра в советской литературе (и кино)
брежневского периода.
Ну и конечно, феномен "братского" соавторства.
В двух знаменитых парах - Вайнеров и Стругацких
- творческое начало преобладало у старших, кото­
рых звали Аркадиями, тогда как младшие - Георгий
и, соответственно, Борис - если и были замечены
в автономном литературном плавании, то особых
лавров на этом поприще не снискали. К тому же
408

Георгий Вайнер несколько лет назад исчез из на­
шей жизни, и мне, грешным делом, почему-то ка­
залось, что он умер ... Но то ли я ошибался, то ли
"воскресили" его для собственных нужд умельцы
из издательства "А.СТ". Но даже если верно послед­
н ее предположение, то "воскресили", надо при­
знать, похоже. "Воскресили" узнаваемо. Отдель­
ный вопрос, стоит ли эта овчинка выделки, да ведь
в 'l\CT" наверняка умеют считать лучше моего.
В годы застоя ходил про братьев Вайнеров такой
анекдот, похожий на правду. Для очередной теле­
инсце нировки понадобилось снять "скромно е "
жилище подпольного советского миллионера. "За
чем дело стало! - воскликнул один из братьев. Проводите съемку у меня дома!" "Или у меня", подхватил другой. Одним словом, "место встречи"
свидетельствовало о наступлении личной - на дво­
их - "эры милосердия".
Я столкнулся с братьями Вайнерами летом 1 988
года в Доме творчества в Пицунде. В пицундской
башне, как и в прочих Домах творчества, де йство­
вал принцип: чем выше тебя поселят, тем почет­
н ей. Или наоборот: чем выше твой литературный
статус, тем более высокий этаж тебе полагается,
те м бол ее что номера люкс имелись на каждом.
Братьям Вайнерам, несомненно, причитался три­
надцатый этаж, но поселились они на полувтором:
лифт часто ломался, а младший из братье в, Геор­
гий, был рыхл и туч ен, хотя и появлялся порой на
те ннисном корте. Поэтому я не слишком удивил­
ся, когда до меня дошли сведения о его ранней кон­
чине. Удивился только теперь, обнаружив, что он
жив и даже продолжает писать.
409

В Пицунде за чашкой кофе с хачапури в пляжном
кафе (за спиртным тогда полагалось ездить в абхаз­
ские деревни, к армянам: на правительственной
даче в центре поселка любил коротать отпуск Егор
Кузьмич Лигачев) я познакомился с милой дамой,
но стоило нам уже в конце разговора друг дружке
представиться , как знакомство зашло в тупик: дама
оказалась женой Георгия Вайнера, а я - автором
статьи о последней повести братьев "Потерпевшие
претензий не имеют" ... Статья моя называлась
" Претензии к потерпевшим" , потерпевшими я
именовал самих Вайнеров, угверждая, в частности,
что их добротные в целом детективы по-советски
ходульны, а следовательно, отомруг вместе с дру­
гими ходульными псевдореалиями советского
времени ... Я оказался врагом, покусился на самое
святое - а с врагом хачапури не преломляют!
Потом, по мере "ускорения перестройки", бра­
тья Вайнеры извлекли из потайного ящика пись­
менного стола нечто очень прочувствованное и
абсолютно несъедобное, потом как-то потерялись,
сгинули, хотя ДОЧЬ ОДНОГО из них - с хищным оска­
лом застоявшейся на пресноводье акулы - стала
телезвездой и откусила у Министерства связи де­
циметровый канал ...
"Место встречи изменить нельзя" , "Визит к Ми­
нотавру", "Лекарство против страха". Его книги
читали ВСЕ. Снятые по ним фильмы видели ВСЕ.
Их любят ВСЕ. На них выросли поколения. Над
ними попросту не властно время. После долгого
перерыва к читателям возвращается Георгий Вай­
нер. Писатель, имя которого не нуждается в пояс­
нениях и комментариях (кроме тех, что приведе410

ны выше. - В. Т.) . Откройте эту книгу - и вы не смо­
жете оторваться до самой последней страницы".
В этой издательской аннотации я обнаружил не­
сколько неточностей. Во-первых, "Место встречи
изменить нельзя" - это название телесериала, со­
ответствующий роман называется "Эра милосер­
дия". Во-вторых, сакраментальный вопрос: разве
Георгий Вайнер написал эти книги в одиночку?
Куда, прощу прощения, подевался брат Аркадий?
И в-третьих, насчет "не оторваться" тут, по-мо­
ему, опечатка. На книге "Умножающий печаль" не
оттянуться, что на первой странице, что на послед­
ней. А оторваться от нее можно - и хочется - в
любую минуту. Правда, потом ни за что не вспом­
нишь, на каком месте остановился.
Про кого надо писать современный детектив в
расчете на кассовый успех? Ну, разумеется, про
Березовского! Правда, автор экономических де­
тективов Юлия Латынина разбирается в механиз­
мах теневого (а другого у нас и нет) бизнеса, а ав­
тор "Большой пайки" Дубов и вовсе то ли правая,
то ли еще какая рука демонического телемагната,
тогда как Георгий Вайнер (или те, кто скрывают­
ся под этим именем) пьет тот же чай даже не впри­
куску, а вприглядку, да и приглядка у него, мягко
говоря ... По возрасту и некоторым деталям ком­
мерческой карьеры герой романа больше похож
на Смоленского или Ходорковского, но он, разу­
меется, математик и - опять-таки, разумеется "мыслит системно". Если бы наши олигархи мыс­
лили системно, то президента России звали бы
сегодня Татьяной Борисовной, а не Владимиром
Владимировичем ...
-

411

Итак, трое друзей, примерно 1 96 1 года рожде­
ния. Один, математик, выбился в миллиардеры.
Второй, олимпийский чемпион, поначалу торго­
вал на пару с математиком и его первой женой из
разряда "комсомольских богинь" компьютерами,
потом не поделил с ним чего-то и кого-то (некий
приволжский кредит и роковую красавицу, соб­
ственную возлюбленную, ставшую второй женой
миллиардера) , был отправлен миллиардером в
тюрьму, откуда его вытащили - как "самонаводяще­
еся оружие" - конкуренты миллиардера, чтобы он
этого Смоленско-березовского замочил. Третий
друг - "милицанер", сказал бы Пригов, - полков­
ник Интерпола.
Не слишком полагаясь на собственную службу
безопасности, миллиардер в связи с досрочным
освобождением чемпиона-биатлониста заставляет
Интерпол откомандировать полковника в свое
личное распоряжение, назначает ему царское жа­
лованье, окружает роскошью, подкладывает лич­
ную секретаршу (впрочем, это дочь замминистра
финансов) , которая в бравого и бескорыстного
полковника тут же влюбляется: то есть "дает" по
службе, но как бы и по любви тоже. Ведет свою игру
и полковник: ему хочется спасти биатлониста от
неминуемой гибели и, не исключено, помирить его
с миллиардером: ребята, давайте жить дружно.
Для полноты картины отмечу, что герои имену­
ют самих себя и друг друга кличками школьной
поры. А клички у них в школе были такие: Хит­
рый Пес, Кот Бойко (Бойко - это фамилия олим­
пийского чемпиона) и Верный Конь. Слышали вы
когда-нибудь такие клички? Вот-вот, и я тоже.
412

В романе фигурируют Евгений Киселев, Нико­
лай Сванидзе и другие телеведущие - под своими
именами. Все они берут многочасовые интервью у
Хитрого Пса, внезапно решившего баллотировать­
ся в губернаторы. А вот Джуна Давиташвили, со­
храняя за собой звание генерал-полковника меди­
цинской службы, переименована в Джину Бадаян.
Когда-то она поставила на ноги биатлониста после
тяжелой травмы, а он в порыве благодарности "во­
зил ее по всем знаменитым знакомым, с моей по­
дачи она начала помаленьку врачевать режиссеров,
писателей и генералов ... Потом подлечила дочку
какого-то члена Политбюро - и". превратилась в
культовую фигуру". И вообще, Кот Бойко и Джина
- "одного поля ягодицы" . Так в этом романе шутят.
Шутят, что характерно, в основном на одесский
лад, хотя среди многочисленных героев романа
лишь один "одессит" (да и то - на третьих ролях) ,
что для современного бизнеса и современной - или
недавней - политики далеко не столь характерно.
Чтобы не забыть: Хитрый Пес в сквозной цепи
"культурологических" (фирменный знак братьев
Вайнеров) главок пересказывает сам себе миф о
царе Мидасе, возжелавшем, чтобы все, к чему он
прикасается, превращалось в золото, и "по ито­
гам" умершем с голоду. Хитрый Пес интерпрети­
рует миф чуть по-иному, но столь же многозначи­
тельно.
Воскресший Вайнер или лукавый "негр" строит
сюжетную интригу на основе анекдота, в данном
случае - ковбойского. "Вон там (жест в сторону
пятерки всадников) скачет мой смертельный враг".
- "Который из них?" Следуют четыре метких выст413

рела, и четверо всадников рушатся наземь. "Да вон
тот, что остался в седле!"
Задумав расправиться с Хитрым Псом, Кот Бой­
ко последовательно устраняет приданных ему кон­
курирующей фирмой охранников, пару-тройку
людей Хитрого Пса и, прошу прощения за неволь­
ную тавтологию, любимого пса Хитрого Пса - сви­
репого питбуля. Он также похищает сына Хитро­
го Пса, встречается с матерью и первой женой
Хитрого Пса, умыкает нынешнюю жену Хитрого
Пса - свою бывшую возлюбленную, прострелива­
ет покры ш ки на бронированной "шестисотке"
Хитрого Пса, пересьшает Хитрому Псу кассеты с
разоблачающими того материалами. Гонит волну.
Хитрого Пса он в результате так и не ликвидирует,
зато гибнут лучший друг Кота Б ойко (зовут его
тоже симпатично - Карабасом!) и роковая возлюб­
ленная, она же супруга Хитрого Пса.
Не внакладе остается лишь Верный Конь - под­
ложенная ему секретутка требует продолжения
служебного романа и по завершении бестолково
выполненных профессиональных обязанностей.
Правда, Верный Конь женат, но жена с сыном жи­
вут по месту его основной работы - в Лионе, так
что, видимо, предполагается французская любовь:
иди сюда, Жан, втроем нам будет веселее!
Действие разворачивается в августе 1 998 года, и
попутно в стране происходят девальвация и де­
фолт, в своей совокупности запомнивш иеся насе­
лению как "абзац", а в стилистике рецензируемого
романа как "уши мертвого осла на депозите".
А вот, для разнообразия, разговор Хитрого Пса
с Чубайсом:
414

"Сашка разговаривал по телефону, и его тонкие
змеистые губы стягивало от холодной ненависти.
- Я отдаю себе отчет, Анатолий Борисович, что
мы смотрим на очень многие вещи по-разному... Но
существуют вещи, ради которых мы должны сохра­
нять хотя бы деловую корре ктность. Нет, Анато­
лий Борисович, нам с вами клятвы в дружбе н е
нужны, но простая лояльность предполагает... Да,
Анатолий Борисович , я могу приехать к вам, что­
бы решить раз навсегда эти вопросы. Назначайте,
пожалуйста, срок ... Хорошо, я буду звонить после
вашего возвращения из Вашингтона".
Абсолютно б ессодержательный текст, не так ли?
Особе нно на фон е подлинных распечаток теле­
фонных переговоров Чубайса, которыми н е раз
баловала публику популярная газета. Сколько ни
произноси "Анатолий Борисович", конкретики это
не прибавит. И так в этом романе всё - б ессильная
имитация посвященности, причастности, вовлеч енности ... а также занимательности . . . а также
жизненности ... а также современности .. .
Единстве нная подлинная грань рецензируемого
романа - налет дурашливого советского оптимиз­
ма, вывозившего братьев Вайне ров, да и братьев
Стругацких, если уж на то пошло, в не столь дале­
кие врем ена.
Одни убивают других, те - третьих, третьи первых, но вс е шутят, вс е хохмят, вс е называют
друг друга Карабасами и Конями, а главное , вс е
ребята, в сущности, неплохие. И даже не испорче н­
ные по нашим временам квартирным вопросом, а
просто хороши е . А "мировые финансовые флукту­
ации", "святоотеческая Русь", "обязательная трех415

недельная стажировка в одной из национальных
полиций мира" и даже Лена, которая "села передо
мной на стол, обхватила меня своими длинными
сильными ногами, подтянула вплотную" , - все это
туфта, полная туфта.
Один в поле не воин, Вайнер он или нет, но и
пара Вайнеров (восстановись она вдруг и тоже "вос­
кресни") или "негр", работающий под пару Вайне­
ров, не напишут сегодня ни чего путного: борозды
не испортят, но и вспашут неглубоко.
Оптимисты остались в Пицунде по льготной пу­
тевке на неопределенно длительный срок, знаю­
щие прикуп живут в Соч и, миллиардеры - там, где
им положено или вздумается, а детективщик при­
капливает пару-тройку романов, чтобы слетать в
Анталию, - тоже недурно, но без былого энтузиаз­
ма, присущего писателям-совкам. Впрочем, напи­
сав эти строки, я вспомнил свой недолгий опыт ра­
боты в цеху в конце шестидесятых и ту жидкость,
которую мы задолго до перестройки называли сов­
ковым маслом ...
2000

Г И Б ЕЛ Ь Б ОГОВ,

или

З ОЛ ОТО М АТУШ КИ В ОЛ ГИ

"Сенсация года" - значится на обложке. И чуть
ниже - "Первый настоящий роман о русском бизне­
се". Тираж в переплете 50 тысяч. "Второе издание ,
сокращенная авторская редакция". Издательство
"Вагриус", директор которого в замминистрах, а
простой корректор - в магнатах телебизнеса. Це­
почка эпиграфов: Варлам Шаламов, Маркс с Эн­
гельсом, Эдуард Багрицкий, Михаил Веллер. 650
страниц солидным форматом и мелким шрифтом.
Написано легко, композиционно выстроено недур­
но, читается на одном дыхании.
Как называется? Да какая разница, как называет­
ся! Главное -должность автора: Юлий Дубов, этим
романом как литератор дебютирующий, - генераль­
ный директор "ЛогоВАЗа". Производственная сага,
она же со всей неизбежностью сага гангстерская.
Называется, кстати, "Большая пайка". С отсыл­
кой к эпиграфу из Шаламова: губит, мол, не ма­
ленькая пайка, а большая, губит не в моральном
смысл е (хотя и в нем тоже) - у Шаламова сказано:
"Убивает".
Убивает? Четверо из пяти героев, име нами кото­
рых названы части романа, умирают насильствен­
ной смертью. Гибнут и чуть ли не все их супоста­
ты. О второстепе нных п ерсонажах и "случайных
людях с заднего плана" и говорить неч его - зде сь
счет идет на десятки. Правда жи зни ?
В авторском предисловии, в частности, сказано:
"Что касается персонажей, особо хочу подчерк­
нуть: реально существующих людей в этой книге нет,
- хотя я полностью отдаю себе отчет в том, что каж-

27-3293

417

дый, дочитавший эrу книгу до конца, немедленно
начнет называть фамилии и тыкать пальцами в ·гу
или иную фирму. Кажется, я даже знаю - в какую.
Не надо этого делать".
Последняя рекомендация звучит несколько угро­
жающе. Пожалуй, это предложение, от которого
невозможно отказаться. Но, с другой стороны...
Что делают герои романа, когда им не нравится
какой-нибудь закон? Находят в нем "дырку". А нам
и сам Бог велел. Тем более что жизнь подбросила
формулу "человек, похожий на... ".
Итак, человек, похожий на Березовского, осно­
вывает фирму, похожую на "ЛогоВАЗ", и пытается
полностью взять под свой контроль гигантский
автомобильный завод на Волге, похожий на "Ав­
тоВАЗ". Одновременно ведя долгую изнуритель­
ную - и кровопролитную - войну с человеком, по­
хожим на Коржакова. Сильно кого-то напоминают
и ближайшие помощники обоих супостатов - ска­
жем, правая рука Платона, похожего на Березов­
ского, - роковой грузин по имени Ларри ...
Нет, разумеется, перед нами - художественное
произведение. "Роман с ключом", как выражаются
литературоведы. С ключом - и с "запутками", доба­
вили бы сегодня. Но и такая техника известна дав­
ным-давно. Скажем, четверть века назад написал
"запутку" под названием "Имитатор" Сергей Есин:
одни грешили на Илью Глазунова, другие - на
Александра Шилова. Узнали себя в книге и соби­
рались подать в суд на Есина оба.
"Платон" высокого роста, Березовский - ма­
ленького. Полковник Стрелецкий - правая рука
Коржакова - жив и тоже пишет книги, правда, ме418

муарно-разоблачительные, а в романе "Большая
пайка" полковника Корецкого ликвидируют. Объ­
единенный банк здесь тоже переименован - и со­
вершенно резонно, потому что в быту его называ­
ют не иначе, как Объебанком. Если сравнивать с
жизнью (то есть, конечно, с тем, что нам известно
об их жизни) , имеются и другие отличия. И в лю­
бом случае сказанное в книге "доказательной силы
не имеет", иначе бы она никогда не вышла в свет.
Автор идет по грани с уверенностью искушенного
в самых разных областях человека - и с нес, раз­
умеется, не соскальзывает. Конечно, это информа­
ция из первых рук - "сама лошадь нашептала", го­
ворят англичане, позаимствовав этот оборот у
любителей игры на скачках, - но и "лошадь" порой
лукавит... Гораздо интересней (безотносительно к
фактуре, которая интересна сама по себе) не мера
правды, в романе заложенная, а совершенно иной
вопрос: зачем этот роман вообще написан? Ну, а
во вторую очередь, зачем издан?
Отбросим мотивы заведомо невероятные: ради
гонорара, из желания укрепить свою репутацию в
деловых кругах или, напротив, из мазохистского
стремления ее разрушить; отбросим мотивы мес­
ти и славы - не так на этом уровне мстят и не писа­
тельской славы ищут. Хотя зуд писательства как
побочный фактор отбрасывать все же не стоит самая читающая страна в мире, опа же и самая пи­
шущая, а автор, гепдиректорствующий в "ЛогоВА­
Зе", - человек интеллигентный, начитанный, док­
тор наук, как минимум ...
Но этот фактор, повторяю, побочен. Единствен­
ным правдоподобным мотивом написания "Боль'27 *

419

шой пайк и" является стремление объясниться с
миром, причем в первом лице множественного чис­
ла: вот мы какие! Здесь мы стоим и не могем иначе!
О бъясниться, по возможности - оправдаться
( ничего, однако же, - но тоже только по возмож­
ности - не приукрашивая и не пропуская) , по заод­
но и возвыситься в наших глазах (а уж в собствен­
ных - и подавно).
Книга заканчивается нечаянно пародийной
(хотя и сильно написанной) сценой: на Ленинград­
ский вокзал в Москву прибывает из длительной
( временной, но вынужденной) эмиграции человек ,
похожий на Березовского. Три тысячи сотрудни­
ков фирм, похожих на "ЛогоВАЗ" и на "АWA" ,
включая бандитов, похожих на чеченскую "кры­
шу", съехавшись в Первопрестольную со всех кон­
цов страны, восторженно приветствуют своего
фактического и идейного вождя. Не хватает, прав­
да, броневичка, взобравшись на который смог бы
произнести пламенную речь общепризнанный
лидер к риминально-капиталистической револю­
ции: бронированные джипы вышли из моды с тех
пор, как один из них (по тексту романа) расстре­
лял прямой наводкой танк. Не хватает и павших "в
борьбе за это" соратников, но они обращаются к
"вечно живому" уже из потустороннего мира:
" ... Мы всегда будем вместе. Потому что у нас есть
построенное нами дело. И мы должны быть вмес­
те, если хотим, чтобы это дело продолжало жить".
Становление "дела", прямо-таки по Горькому,
оборачивается постепенным разрушением челове­
ческих связей. Против чего заранее предостерегал
мудрый и благородный чекист Федор Федорович.
420

(На кого он " похож" , я не знаю. Может б ыть, на
Путина? Но нет, вряд ли, хотя некоторые б иогра­
фические детали совпадают.) "Вам не нравится, что
на вашу замечательную и дружную компанию рас­
пространяются законы природы и о б щества.
Кому же может понравиться такое б езобразие?"
Замечательная компания - это несколько специ­
алистов по прикладно й математике и смежным
дисциплинам, с близившиеся еще в студенческие
годы, крест-накрест переспавшие со своими и чу­
жими (а также и с при блудными) "девочками" на
всевозможных конференциях и семинарах ( " Рабо­
та ведется на всех семи нарах" , - острили мы в те
годы) , сделавшие в застойные годы научную карь­
еру с уклоном в производство (внедрение систем
управления на гигантском автозаводе) , ставшие
кто кандидатом, кто доктором, б росившиеся в на­
чале перестрой ки в кооператоры (благо, и наука,
и производство как раз тогда начали разваливать­
ся) , несколько раз жестоко обжегшиеся, но сумев­
шие в конце концов - под руководством гениаль­
ного, хотя и взб алмошного Платона - создать
саморазвивающуюся устойчивую систему успешно­
го ведения б изнеса. "А неустойчивых систем он не
создает", - говорит о Платоне один из его друзе й.
"А неустой чивых систем я не создаю" , - говорит в
одном из интервью Березовский.
Сорокалетним - к началу перестрой ки - ученым,
ударившимся в б изнес, присуща интеллигентская
спесь, что иногда подводит их в о б щении с просты­
ми людьми типа кагэбэшников и бандитов. Н о толь­
ко иногда, - в основном они и с друзьями, и с не­
другами успешно разбираются, прокручивая все
421

более и более хитрые комбинации и вместе с тем
никогда не брезгуя силовым давлением, если в нем
возникает необходимость. Меняют компьютеры на
трусики в начале карьеры, занимаются автомоби­
лями, нефтью и недвижимостью в разгаре, а в кон­
це концов (уже за рамками книги) уходят в телеви­
дение и в большую политику. Платон из романа и
его товарищи проводят в жизнь трехступенчатый
стратегический план, некогда преданный гласнос­
ти все тем же Березовским: на первом этапе при­
ватизируются оборотные средства, на втором директорский и другие ключевые посты, только на
третьем - само предприятие (независимо от его
масштабов) . Или в сокращенном варианте: зачем
приватизировать дело, если можно "приватизиро­
вать" человека, которому это дело поручено?
Ученые, рванувшиеся в бизнес, идут по головам
осмелевших было "цеховиков", туповатых "крас­
ных директоров", старомодных "в законе". Идут пе
одни - но рука об руку с комсомольскими вожака­
ми, продвинутыми офицерами спецслужб и дру­
жественными бандитами "кавказской национально­
сти". Дело ширится, но постоянно висит на волоске.
Ведь вся эта когорта "ровесников победы" и сама
изнашивается морально: тридцатилетние мало­
помалу оттесняют пятидесятилетних. Лишь гений
Платона позволяет удержать от полного уничтоже­
ния совсем недавно образовавшуюся промышлен­
но-финансовую империю ...
Все это рассказывается порциями, рассказывает­
ся увлекательно и компетентно, рассказывается не
без юмора, но и не без нарастающей, по мере того
как роман набирает силу, уверенности в том, что
422

богатые тоже плачут. Или, если угодно, что бога­
тые тоже платят - и платят цену, не сопоставимую
с нашей. Хотя ставки больше, чем жизнь, все-таки
не бывает.
Значительное место в романе уделено житью­
бытью в застойное время, когда героям было по
двадцать-тридцать. При этом предъявляется стро­
гий счет советской власти: и идеология тупая, и
управление неоптимизированное, и такси не взять,
и колбасы нигде, кроме Москвы, нет. А через де­
сять лет, говорит один ученый другому в олимпий­
ском 1 980 году, ее не будет и в Москве. Через де­
сять лет мы с тобой станем членкорами, возражает
тот, и колбасу нам принесут в пайке ... Академичес­
кий паек как предшественник большой пайки.
Платон и его друзья одержимы идеей дела - по­
началу это наука, потом бизнес. А еще тщеслави­
ем. А еще женолюбием. А еще чревоугодием. А еще
"хорошей мужской дружбой". Это, в общем-то,
вполне привлекательные (и весьма жизненно
изображенные) люди технократического склада и
с выраженной авантюристической жилкой. Они
любят друг друга, своих женщин, хорошую выпив­
ку, хорошую кухню, хорошие машины (пусть до
поры до времени мечтают хотя бы о "Жигулях") ,
хорошую - то есть интересную - работу. Советская
власть не хороша - и они ее не любят. Наша страна
- определенно не хороша, и ее они не любят тоже.
Коллективная апология, иначе говоря, самооп­
равдание в комплиментарном ключе, предприня­
тое Юлием Дубовым, начинает пробуксовывать
именно здесь. Ну, опоздал самолет (в советские
времена) на час, ну, чуть не выгнали молодого спе423

циалиста из института за невинный снимок в стен­
газете, ну, не пустили (вернее, не сразу пустили)
Платона в Италию... Понятно, что эту систему мож­
но и даже нужно оптимизировать. А если это не
удается, то менять. А если не удается изменить мир­
ным путем, то ломать... Непонятно другое: почему
надо для этого всем скопом воровать, спекулиро­
вать , "прихватизировать", разрабатывать мошен­
нические схемы уклонения отуплаты налогов и так
далее. ( Потом, со всей неизбежностью, придется
и уб ивать, но дело даже не в этом.) Мне, читателю,
пытаются втолковать, что наживаться на мне не
просто в порядке вещей (я и сам знаю, что это в
порядке вещей) , не просто интересно (я догады­
ваюсь, что это может быть интересно) , но и хоро­
шо! Хорошо-то оно хорошо, вот только для кого?
Для тех, кто на мне наживается, - и только для них.
Почему меня должны волновать судьбы участни­
ков этой пораженной групповым хищническим
эгоизмом компании? Почему я должен им сопере­
живать? Почему я должен ими восхищаться? По­
чему, наконец, я должен их прощать? И если они
честны, как прощают они это себе самим?
То, что выгодно Форду, выгодно всей Америке?
Хорошо, допустим. Но то, что выгодно Березов­
скому - или вот Платону, - определенно не выгод­
но России. И Юлий Дубов наверняка понимает это.
Ведь наряду с лестным для автора упоминанием Ли
Якокки, тоже написавшего автобиографическую
сагу, правда, все-таки не гангстерскую, в романе
наличествует и такой пассаж: "Первые же выявлен­
ные аудитом факты хищений привели к тому, что
руководители Национальной нефтяной корпора424

ции и Центрального банка Нигерии были в пол­
ном составе повешены на центральной площади
Лагоса при большом скоплении торжествующего
народа". А ведь эти люди тоже наверняка считали:
то, что выгодно нам, выгодно всей Нигерии ...
Юлий Дубов - человек, несомненно, эрудирован­
ный . И вздумай он спорить со мной , сослался бы
на Маркса и Вебера. Первоначальное хищническое
накопление капитала, сказал бы он, обладает осо­
бой, только ему присущей, красотой - и красота эта
в нас. Во мне, генеральном директоре "ЛогоВАЗа",
в Борисе Абрамовиче и в той книге, что я про нас
и наши подвиги и, главное, наши страдания напи­
сал. И драйзеровские гении , титаны и финансис­
ты действовали ничуть не деликатней, чем Муса
или Ларри из "Большой пайки".
"А что до безобразия пропорций, то человек за­
висит не от них, а чаще от пропорций безобразья",
- возразил бы я ему словами русско-американско­
го нобелевского лауреата (не Леонтьева, а Брод­
ского) . Страну-то разворовали. И ответ держать
рано или поздно придется. А если и не придется,
как многим сегодня представляется , то единст­
ве шю потому, что окажутся устранены - или, про­
ще, вымрут - все свидетели обвинения.
В самом начале перестройки создали Констан­
тин Боровой с Ириной Хакамадой какой-то фонд
поддержки пенсионеров. Собрали деньги с самих
же пенсионеров . Сели играть в карты с професси­
оналами. "Ничего, - вслух подбадривал себя Боро­
вой после каждого "выловленного" противниками
мизера, - старушки скомпенсируют". Старушки
компенсируют потери и Платону со товарищи, в
28-3293

425

очередях выстаивают, торопясь сдать "гробовые"
в концерн , похожий на "AVVA". Процессом дири­
жирует человек, похожий на нынешнего главу пре­
зидентской администрации Волошина ...
Фактура в романе интересная, и, как ручается
автор, в нем "нет вымышленных событий". Но для
прокурора не подойдет. Впрочем, по-моему, и ад­
вокату пригодиться не сможет. Если только Резни­
ку: он ведь и сам такая же падва...
Книга Юлия Дубова интересна в первую очередь
тем, кто подумывает об амплуа общественного об­
винителя.
А пока суд Да дело, обыски проходят в "Мосте" и
в "АвтоВАЗе". Это не "ЛогоВАЗ", не путайте. Да и
в "Большой пайке" изображен не "ЛогоВАЗ ", а,
прошу прощения, "Инфокар" ... А главное, трудно
понять логику людей, воспринимающих бесхозяй­
ственность как бесхозность и - в масштабе страны
- спешащих оставленным без присмотра имуще­
ством завладеть: ничье, общее - да ведь поди не
ваше?
2000

Н А ЙТИ И ОТ М О Р О З ИТЬ

Двухтомное повествование Бориса Бабкина
"Мы не мафия, мы хуже" (Москва, Локид, 2000) ,
судя по всему, входит в состав циклопической эпо­
пеи о похождениях некоего Артура Б онича, про­
званного Полковником, - десятки, если не сотни
персонажей романа встречаются друг с дружкой
н а его страницах как старые знакомые (иногда добрые з накомые, куда чаще - недобрые) и, чув­
ствуется, встретятся еще не раз, если останутся
живы.
Но, скорее всего, останутся: в романе "мочат"
почти без исключения третьестепенных персона­
жей, зато - без счета. А вот все эти Б оничи, Руси­
чи, Валерии, Родионы, Львы, Кардиналы, Атаманы,
Падишахи, Степаны Раз ины, Стилисты, Смиты,
Волчары, Семены, Шакалы, Хари, Моты, Игори,
Семеновы, Ниндзя, Андреи и прочие первостепен­
ные персонажи, не говоря уж об Алисах, Лолитах,
Жаннах, Ноннах, Ксениях, путаются в нашем со­
знании сразу и бесповоротно: то вроде бы бал пра­
вит Китаец со своей Зоей, то 1у же Зою обхажива­
ет Григорий Яковлевич, то она же - нет, это ее тезка
- ухаживает за мужем-инвалидом и отбивается от
попыток втянуть ее в незаконную предпринима­
тельскую деятельность (отдельно хороша эта "не­
законная деятельность" на фоне десятков трупов,
рассыпанных на каждом десятке страниц, и полно­
го попустительства, если не прямого пособниче­
ства "органов").
Вот отправляется на любовное свидание с на­
чальником надзирательница подпольной каторги
2В*

427

Светлана, она же Бешеная. А е й завидует другая
надзирательница по кличке Я ростная. Но ярост­
ные и б ешеные они все - от Ангелины до Риты, и у
всех черный пояс по карате и кружевные чулочки
крепятся прямо на него ... Мужиков своих они по­
колачивают и, уже поколоченных и покалеченных,
готовят к смертельным поединкам в рамках боев
б ез правил.
"От романов Бориса Бабкина буквально невозмож­
но оторваться" , - сказано в аннотации, и на сей раз
это сущая правда. Оторвешься - и забудешь, где ото­
рвался. Хуже того, даже читая подряд, сплошь и ря­
дом не понимаешь, кто кого избивает, трахает, уби­
вает, о бманывает, шантажирует, обучает собственной
жизненной философии (в порядке убывания).
"Плотны й мужчина нажал кнопку пульта" (с. 3).
" П рохрипел высокий человек" (с. 4). "Куда мы,
Ю ра? .. З ачем ты их убил? - Ты спокой но относишь­
ся к крови, Люда, почему? Ты ведь раньше не уб и­
вала?" ( с . 6 ) . "Под звон ножных кандалов худой на­
чал медленно подтягивать колени к животу" (с. 7).
" Кто знал? ! - взвизгнула первая. - Как будто мы с
тоб о й в первый раз за счет хахалей жили " (с. 8 ) .
"Зоя Андреевна, - с насмешливым участием заме­
тил он, - зачем вы так делаете ?" ( с. 9). "Алиса, пыхнув труб кой, прервал ее полны й невысоки й
мужчина, - Н икита Афанасьевич в какой-то степе­
ни прав" (с. 10). 'Ты по-прежнему в форме, Лола"
( с . 1 3) . "Л иса - молоток б а б ец, - Атлет сменил
тему. - И телом она самое то, - подмигнул он Вале­
рию" ( с. 14). "Но представь, Возин, что будет, если ... "
- "А вот это, Ло бов, - перебил его Возин, - дело пя­
тое " (с . 1 5) . " Я люблю Зойку" (с. 1 6 ) . " Привет, ма428

ман! " - В открытую дверь вош ел молодой плечис­
тый мужчина в красном пиджаке . "Антон ! " Всплеснув руками , к нему ш агнула пожилая женщи­
на в дорогом халате" (с. 1 7 ). "С днем рождения , Ро­
дион! " (с. 18) "А где Василий? Его Гри ш ка вызвал"
(с. 1 9 ) . "Бонжур , - сказал , подойдя к стоящим у
выхода из аэропорта милиционерам , высокий под­
тянутый человек в белом костюме и с ярким плат­
ком на ш ее. - Парле ву франсе?" (с. 2 1 )
Здесь , на появлении франкофонного "полковни­
ка" Бонича, прервемся. В отличие от автора. Но­
вых персонажей он будет вводить (или по-новому
характеризовать прежних) на каждой из 730 стра­
ниц двухтомного повествования. Чем , не в послед­
нюю очередь, обеспечит и обещанный в аннотации
"соверш енно непредсказуемый финал".
Соответственно , сюжет романа пересказать за­
труднительно. Он скорее угадывается или прощу­
пывается , но и то - с трудом. Это война всех со все­
ми по Гоббсу, "война в Крыму, Крым в дыму, ничего
не видно", это , наконец , броуновское движение
десятков и сотен ничем , кроме имен, кличек и вне­
ш них параметров, не отличимых друг от друга осо­
бей мужского и женского пола, а также нескольких
детей , используемых в романе как объект похище­
ния в целях ш антажа, но тоже одинаковых. Изда­
тельская аннотация , наш а всегдаш няя палочка­
в ы ручалочка , здесь тычет вслепую , хотя и
многозначительно:
"Они - последние из "одиноких волков" крими­
нального мира. Последние , кто дерзает противо­
поставить себя всемогущей мафии. Они рискуют,
рискуют отчаянно , ежеминутно. Каждый из них 429

один против всех. Против "крестных отцов" и их
наемных армий. Против представителей закона,
состоящих на службе у мафиозных группировок, и
представителей закона, честно выполняющих свой
долг. И когда они идут па дело, то понимают - в
случае неудачи пощады пе будет. И рассчитывать
придется только на себя" ...
Итак, перед нами роман о борьбе мафии с отмо­
розками, написанный с откровенной симпатией к
отморозкам. Кроме них, автор и его герои симпа­
тизируют только "честной милиции" и отдельно Степашину (очевидно, роман был сочинен в не­
полные сто дней степашинского премьерства). Вот
характерное рассуждение "крестного отца" Карла
в разговоре с родным сыном и престолонаследни­
ком Львом:
"Видишь ли, сынок, - вздохнул отец, - сейчас к
власти пришел наш заклятый враг Степашин. Не­
ясно, как он поведет себя. Сейчас он будет старать­
ся что-то сделать с экономикой страны. Перегово­
ры с МВФ. Попытается договориться об отсрочке
платежей внешнего долга. Если это пе получится,
Россия станет банкротом. А это, как правильно
сказал Степашин, хуже, чем Югославия с ее ненуж­
ной войной, в которой Россия проиграла. И поэто­
му сейчас надо до определенного времени держать­
ся от родины па некотором расстоянии, потому как
сейчас за дело особенно рьяно возьмутся таможен­
ники, налоговики и, разумеется, Управление по
борьбе с оргпреступностью, которую имеем честь
представлять мы".
И это главный из "оргпреступников"! (Да нет, я
не про Степашина) . Коронованный король пре430

сrупного мира или, точнее, пресrупного интерна­
ционала:
"Решение будет принимать Карл, - ответил за
Альберта Абрам. - А что, если женить на ней На­
вруза?
Аркадий ожег его взглядо м.
- Лучше меня, - перебил его Чарли".
Итак, сюжет. Группа отморозков-гастролсров
пытает и убивает московских деляг. В группе
возникает конфликт, и се руководитель Китаец
(IОрий) вместе с любовницей Людмилой прогоня­
ют Волчару (беглого вора): тот, запаниковав, ввя­
зался в перестрелку в кафе, в котором обкуренные
бойцы Падишаха по заданию Кардинала решили
припугнуть Атамана; в результате погибли люди. На
"разбор" выезжает Шакал, но Атаман (он же Сте­
пан Разин) , осерчав, мочит его людей и пускается
в бега. Отправляется он к браrу Валерию с женой
и сыном, честному негоцианrу из Гусь-Хрустально­
го, на которо го наезжают местные пацаны, которых
Атаман с помощью Валерия тут же и мочит. Но па1 �аны действуют не по собственной инициативе: они
выполняют приказ другого Валерия и Родиона вожаков местной мафии, обеспечивающих, наряду
с прочим, и охрану подпольной каторги, на кото­
рой трудятся силком или обманом завлеченные
туда бомжи. Разветвленный провинциальный биз­
нес - от кирпичей с подпольной каторги до хрус­
таля мирового класса - курирует Совет директо­
ров, .на самом деле подчиненный Кардиналу, а
через него - Карлу. В ту же мясорубку попадают и
Стилист с лжесестрой Зоей - скромные специали­
сты по приватизации старушечьих квартир с по431

следую щим умерщвлением самих старушек... В Зою
влюблен член Совета директоров, с женой кото­
рого спит Кардинал, тогда как сын пожилого Ро­
мео - тот Валерик, который из мафии, - всячески
запутивает папашку. Валерий похи щает у другого
Валерия (брата Атамана) сына с тем, чтобы тот
выдал Степана Разина. А приятель "полковника"
Русич попадает сперва в любовники, а потом - в
рабы к Ангелине; после того как он отказался по
заказу любовницы убить ее мужа (я так и не понял,
кто это из персонажей романа) , его начали гото­
вить к боям без правил, которые мафиози практи­
куют в свободное время - в свободное от торговли
хрусталем, кирпичом, наркотиками и оружием.
Знакомство Русича с Ангелиной состоялось в кафе,
куда он пришел вместе с Боничем и откуда ушел с
нею за несколько минуг до перестрелки, в которую
встрял Волчара. Когда же Волчара, на которого от­
крьши охоту, поселился у полковника КГБ в отстав­
ке Иванова, к которому перебрался и Артур Бонич,
а сам Артур, познакомившись в другом кафе с пред­
принимательницей Жанной и проведя с ней ночь,
вызвал тем самым гнев Аркадия, в Жанну влюблен­
ного и женитьбой на ней надеющегося покрыть дав­
ний грех соучастия в убийстве ее отца, адвоката
Малкина, деньги которого лежат в Женеве ... А Али­
са, соблазнив Семенова, дала его жене повод ото­
мстить ... А Ксения, которую спас от насильников
Артур, поселилась в Гусь-Хрустальном у честной
Зои и ее парализованного мужа ... А старый бандит
и отшельник Робинзон вышел из лесу и отправился
на стрелку со своим ровесником Топориком, родной
внук которого по Кличке Бугор или Костолом...
432

Вот на Топорике я , пожалуй, пересказ сюжета и
прерву - так меня звали в младших классах. Кому
интересно дальше - пусть читает Бориса Бабкина.
Чем привлек мое внимание этот беспомощный
опус на семистах страницах с гаком? Да вот как раз
главной сюжетообразующей пружиной - борьбой
отморозков с организованной преступностью. Не
то чтобы я разбирался в таких вещах (и, похоже,
не то чтобы в них разбирался Борис Бабкин), но
борьба эта - если понимать ее расширительно выходит далеко за рамки преступного мира; более
того, является одной из универсалий обществен­
ного развития - про весь мир не скажу, а про совет­
ское и постсоветское общество - это уж точно.
Несколько лет назад я даже вступил по этому
поводу в литературную полемику. Известн ы й
московский критик обозвал другого, куда менее из­
вестного, отморозком: тот, дескать, наезжает на ли­
тературные авторитеты, заставляя тех поневоле
поделиться с ним своей славой. Это верно, возра­
зил я известному критику (точнее, критикессе), но
верно не до конца: если молодой критик, наезжая
на знаменитости, и впрямь является отморозком,
то вы, уважаемая, защищая этих знаменитостей ,
выполняете роль бандитской (или милицейской)
"крыши"." На любых уровнях нашего общества
происходит одно и то же: структурируется мафия,
вовлекающая в свои дела и подминающая под себя
молодежь. Не желающие смириться с этим или
просто не взятые в игру становятся (зачастую тоже
вынужденно) отморозками.
Строго говоря, когда дон Вито назначает дона
Майкла, а дон Майкл - дона Винцента, это ничем
433

не отл и ч ается от поведения дона Бори и дона
Вовы ( кроме пресловутой не предсказуемости пер­
вого ) . Да и когда дон Майкл Горбачев отверг пре­
тензии будущего дона Бори, он заставил того пре­
вратиться в отморозка. То же самое происходит в
науке, в бизнесе, в искусстве - где угодно. Ты без
правил рве шься к власти (к пе рвенству) - и если
захватывае шь ее , то нач инаешь жить по понятинм
и новых отморозков безжалостно истреблять...
Но если все так, то почему бы не изуч ать это по
литературным и кинопроизведениям Марио Пыо­
зо, зачем нам лаптем щи хлебающий Борис Бабкин?
Ну, вообще-то действительно н е зачем, но все же . "
Наша мафия - в расширительном смысле, разуме­
ется, - от большого БЕНа до последнего Антибио­
тика - изменяет "понятия" всякий раз, когда они
становятся ей невыгодными, "проигрывая в шах­
маты, бьет тебя доской по голове", - как заметил о
Ельцине его когдатошний соперник Хасбулатов.
То е сть у нас - если отвлеч ься от реального пре­
ступного мира - одинаково отморожены вес: и ма­
фия в законе , и собственно закон, и только в по­
следнюю очередь - сами так называемые отморозки.
А про это Борис Бабкин, похоже, кое-что знает,
только сказать не умеет. Но на название его лите­
ратурных талантов хватило:
"Мы не мафия, мы хуже".
Хватило е го и на симпатию к отморозкам - к от­
морозкам поневоле. "Вернулась с одностволкой.
Потом достала из шкафа двустволку. Сын удивлен­
но смотрел на решительные действия мате ри. Она
достала патронташ. Переломила ствол одноствол­
ки, вставила патрон. Щелкнув, сложила ружье и
434

поставила его к стене. То же проделала с двуствол­
кой.
- Пусть только явятся, - сказала она. - Стрелять
я умею, отец твой научил.
- Мама, ты действительно будешь стрелять?
- Не раздумывая.
- Мне дядя Степа пистолет дал, - признался
мальчик".

2000

А КТО ОТВ ЕТИТ ? П УШ К И Н ?

Недавно вышедший роман петербуржца Алексея
Яковлева "Прощание славянки" можно было бы
провести по ведомству патриотического детекти­
ва: русские парни французских девушек на персид­
ских коврах и так далее ... А можно - и по ведом­
ству детектива конспирологического: согласно
неким "Философическим таблицам", отчасти под­
твержденным изречениями Нострадамуса, в мире
через каждые 78 лет происходят великие потрясе­
ния, а через каждые 39,5 - создаются для этих по­
трясений необходимые предпосылки.
Можно скомбинировать первое со вторым: ведь,
как выясняется из текста романа, вся эта мистика
замкнута на Россию: это она, матушка, раз в 78 лет
получает мессианскую возможность спасти (или
облагодетельствовать, тут я не до конца разобрал­
ся) весь мир, это ее раз в 39 лет сбивают с пути ис­
тинного. А кто сбивает? Как бы это помягче выра­
зиться ... масоны! Просто масоны! .. Правда, среди
просто масонов подозрительно много "лиц еврейс­
кой национальности" ...
Но вообще-то перед нами детектив уникальный.
Потому что - пушкиноведческий. К событиям во­
круг прошлогоднего юбилея намертво (чередой
трупов) привязанный. Как всегда, бесхитростно
красноречива издательская аннотация:
"Во время недавнего пушкинского юбилея в Пи­
тере происходит целая серия загадочных убийств.
Как выясняет герой романа, конспиролог Слава
Пименов, борьба идет за бумаги, когда-то принад­
лежавшие А. С. Пушкину. В старинных масонских
436

документах, которые поэт называл "Философичес­
кими таблицами", на много лет вперед рассчитана
судьба России, предсказаны смуты, цареубийства
и революции. Слава считает, что из-за этих бумаг
и был убит на дуэли Пушкин.
"Философические таблицы" не потеряли своего
значения и сегодня.
Перед пушкинским юбилеем в один день в горо­
де обнаружены сразу четыре трупа".
Ммда... "Наутро там нашли три трупа", - сказано
в анонимном сочинении, которое иные знатоки
приписывают пушкинскому перу. Нет, не Слава
Пименов, у него на уме другое: враги России убили
не только Пушкина, но и Лермонтова (чтоб Данте­
са не обижал) , а затем и "Сережу Есенина". Оче­
видно, для комплекту. Впрочем, в книге дело вертит­
ся вокруг другого комплекта, а точнее - мебельного
гарнитура, как в романе "Двенадцать стульев". Толь­
ко в стульях спрятаны пе драгоценности, а пушкин­
ские бумаги, и принадлежит он не теще Кисы Во­
робьянинова, а барону Геккерну.
* * *

О том, что занятия пушкинистикой кормят, впер­
вые догадались лет сто назад - и пошло-поехало.
Особенно - в советское время. На пушкинистике
кормятся целыми семейными кланами, причем из
поколения в поколение. Нет такой пошлости, ко­
торой не было бы сказано, написано, сделано, по­
вторено, опровергнуто в интересах улучшения соб­
ственного качества жизни. Так почему бы и впрямь
не написать о Пушкине детектив с "мочиловым"?
4:17

Лет пятнадцать назад я, в порядке литературной
провокации, придумал и запустил - через жену про­
фессора-пушкиниста (благо, дело было в Комаро­
ве) - такую версию: Пушкин сожительствовал с
Дантесом, ревновал его к барону Геккерну, отсюда
и все страсти-мордасти ... Сегодня это одно из ма­
гистральных направлений в пушкинистике, об­
суждается эта идея и в рецензируемом романе. Но,
разумеется, отвергается: Дантес и Натали-то не
л юбил, ему (с Геккерном) надо было натравить
Пушкина на Николая I ...
* * *

Прошлогодний пушкинский юбилей вспоминает­
ся тягостным кошмаром: Кривулин с копытом,
Кушнер с клешней, питерский Березовский на по­
меле, губернатор Яковлев с Беллой Ахмадулиной ...
Президент Ельцин, во всеуслышание объявивший,
что Пушкин является его любимым литературным
героем...
Так вот, к этому юбилею - по роману - в Питер
прибывает французский профессор с двумя учени­
ками: его зовут Жорж Дантес (он потомок пушки­
ноубийцы), а ее - Натали. Ему хочется поженить
их в знак вечного примирения между Россией и
Францией. Поженить прямо здесь, на Мойке. Хотя
вообще-то все трое - шпионы, только работают
каждый на своего заказчика.
А главного бандита зовут Белый Медведь. Хотя
главный он только с виду, а вот "по жизни" шесте­
рит на собственного советника по культуре - пуш­
киниста, масона, и прочая, и прочая . .. А другой
бандит - еще главнее - шестерит на начальника
438

собственной службы безопасности и генерала КГБ
Багирова. А па кого на самом деле шестерит некий
майор, правая рука Багирова , объяснять не буду:
детективы до конца не рассказывают.
* * *

В романе четыре роковые женщины : бывшая
жена конспиролога, француженка Натали , секре­
тарша Белого Медведя и таинственная Людмила.
Секса не много, но он пугающе изыскан: тут навер­
няка пе обошлось без французского влияния. Да и
Пушкин, знаете ли:
"Я бросился на колени между ее раздвинутых ног,
обнял за шею, поцеловал в губы" (с. 288 ).
Да и одеваются героини соответственно:
"В кабинет вошла высокая, элегантная, гладко
причесанная на прямой пробор секретарша в чер­
ных ажурных чулках" (с. 66) .
Вспоминается пародия начала века: обе барыш­
ни были в чулочках, а одна, кокетка , вдобавок и в
шляпке.
Натали, правда, любит переодеваться мальчиком
и разъезжать по Питеру на роликах , в отличие от
убийц, пользующихся мотоциклом и джипом, при­
чем мотоцикл стоит дороже джипа, а джип принад­
лежит роковой Людмиле, которая любит прямого
потомка не то Бенкендорфа, пе то Дубельта. ..
А конспиролог носит скромное, но гордое имя
Ярослав. Хазарам (знаем мы этих хазар!) мстит, как
вещий Олег, происки Запада разоблачает похлеще ,
чем генерал Багиров, а с норманнской теорией раз­
бирается так: жили, мол, на острове Руг славяне, и
вождя их звали вовсе пе Рюриком, а Руг-Юриком.
439

* * *

Бывает так: серьезный писатель пишет, как ему
представляется, серьезный роман, а потом - жри,
издатель! - маскирует его под детектив: в начале
труп подложит, посередине машину взорвет или
девку ссильничает, в конце такой хеппи-энд пропи­
шет, что впору выть. К чести автора нескольких
пьес и одного романа Алексея Яковлева, он прора­
батывает детективную линию на полном серьезе:
брошенный женой пьяница-конспиролог стано­
вится зиц-председателем (точнее, зиц-советником
по культуре) какой-то фирмы, на него "переводят
стрелки", его "мочат", но, чудесно избежав первой
опасности, он бросается из огня в полымя.
То есть буквально: бросается с набережной Мой­
ки (в доме по которой по соседству с французским
консульством и напротив квартиры Пушкина и
живет) в воду и попадает на прогулочный катер к
уголовнику Котяре. Уголовник Котяра арендует
этот катер, некогда принадлежавший маршалу Ге­
рингу, у племянника советского адмирала, который
(племянник, а не адмирал; в романе его зовут "ёкну­
тый Коля") изобрел волшебное зеркало, проще
говоря, машину времени, являющуюся одновре­
менно и самым страшным на свете оружием. Одна
беда: без "Философических таблиц" А. С. Пушкина
"зеркало" способно фурычить только вполсилы. А
дело начинается 1 июня 1 999 года (а заканчивает­
ся 7 июня) - и сам же конспиролог, оказывается,
во всем виноват: зря он разоткровенничался с ан­
тикваром, оценившим мебель барона Геккерна при
купле-продаже квартиры на Большой Морской.
Антиквара в этом романе убивают первым.
440

(Кстати, о Большой Морской, где в старой про­
фессорской квартире напротив набоковского дома
живет мой друг. Живет, но без воды - как горячей,
так и холодной. Без воды живет и весь подъезд после того, как из одной пустующей квартиры зато­
пили остальные, пришлось перекрыть. А почему не
взломали дверь пустующей квартиры? Потому что
она (как и соседняя) приобретена на черный день
Мстиславом Ростроповичем - с великокняжеским
дворцом на набережной попрошу не путать.)
* * *

Итак, убивают антиквара, владельца фирмы, в
которой работал конспиролог, его телохранителя
Мангуста, двух работников службы охраны Бело­
го Медведя, самого Белого Медведя (что, впрочем,
сомнительно) , внука Бенкендорфа и еще не помню
кого. Но юбилейных торжеств это не отменяет:
"Следующий выступающий бьш директор (чего
- я прослушал) . Высокий седой человек в золотых
очках (директор Пушкинского дома Н. И. Скатов.
В. Т.) с виноватой улыбкой тоже говорил о Пуш­
кине ... человек, удивительно похожий на литов­
ского бомжа, набросился, не стесняясь в выра­
жениях, на несчастного директора... Ему бурно
аплодировали ... Бомж, оскалив гнилозубый рот,
устало отмахивался с трибуны от своих поклонни­
ков ... Счастливо улыбающийся профессор поя­
вился на освещенной трибуне под дружное скан­
дирование ... Потому что интеллектуальная Россия
ничем не отличается от интеллектуальной Европы.
И поэтому Пушкин - первый российский интелли­
гент - является общеевропейским достоянием".
-

441

Но не -�уг-то было. Слово берет конспиролог:
"Уже несколько лет ходят слухи о каких-то неиз­
вестных масонских бумагах Пушкина. Увидеть их
воочию не удалось никому. .. Если бы все произо­
шло так, как задумал Пушкин, мы бы не мусолили
до сих пор фальшивую легенду о семейной траге­
дии! . . Перед 184 1 годом, накануне важнейших для
России событий, убит на дуэли Пушкин. Лермон­
тов по счастливой случайности избегает сначала
смерти в феврале 1840 года, а 1 5 июля 1 841 года,
как раз во время Лондонской конференции, его
все-таки добивают... По библейским еще понятиям
("понятия" здесь следовало бы закавычить. В. Т. ) ,
чтобы повлиять н а событие, требуются великие
кровавые жертвы. Они влияли на судьбу России".
После такой речи патриота-конспиролога Ната­
ли , естественно, раздвигает ноги настолько, что ее
можно поцеловать прямо в губы ...
Но не долго играет музыка, не долго танцует кон­
спиролог: его похищают, бросают в камеру, потом
переводят в карцер к ёкнутому Коле, тот, "обжи­
гая " язву, выпивает, и начинается русский спор о
главном: по пушкинским таблицам можно высчи­
тать время второго пришествия Христа, а придет
он в Россию, вот Запад и тщится этому помешать...
-

* * *

Справедливости ради отмечу, что конспиролог
постоянно пребывает в сильном подпитии, а в кон­
це книги оказывается в психушке. Масоны подсуе­
тились.
И ёкнутый Коля тоже. Ухитрившийся, в частно­
сти, между делом оживить Григория Распутина.
442

Натали улетает во Францию (ее выдворяют) ,
условно-досрочно освобожденный Котяра возвра­
щается в "Кресты", Людмилу, по-видимому, тоже вы­
водят в расход, Белому Медведю дают напоследок
покататься на водных лыжах за катером по Финско­
му заливу (только без лыж), убивают и отвратитель­
ного мужаЛюдмилы, а ёкнутый Коля и пьяница-кон­
спиролог вещают из стен частной психиатрической
лечебницы исконным двухголосьем:
"И Европа со времен средневековья начала про­
тив России войну. То, что мы сейчас называем Рос­
сией - Новгород, Киев, Москва - тогда были всего
лишь ее окраины. (Чьи, блин, окраины? Европы или
России? - В. Т.) Россия располагалась в Европе от
Адриатики до Балтики ... Крестоносцы огнем и ме­
чом разгромили Венеду, называвшуюся "славянской
Атлантидой". Поруссия - стала Пруссией... Новое
Русское государство возникло на последних рубежах
России ... Почти тысячу лет Европа борется с Росси­
ей и никак не может ее победить. Наша земля - Сер­
дцевина - обладает невиданной биоэнергетикой ...
Завоевать нас военной силой Европа не может. В
ход были пущены "средневековые технологии" . . .
Но это не помогло. Сейчас разрабатывается новей­
шее оружие, чтобы уничтожить нас".
Страшно, правда? Но и у нас есть оружие. А как
оно называется?
Оно называется Пушкин!
Последнее придумал уже не Алексей Яковлев, а
я - автор рецензии , но я дарю ему вытекающую из
всей его логики находку для последующих изда­
ний "Прощания славянки". Пушкин наше всё, зна­
чит, и наше сверхоружие тоже.
443

* * *

Все же не забудем: персонажи глаголют из сума­
сшедшего дома или по дороге туда. Глаголют не в
основном, а практически всегда за бутылкой, как
правило, не за первой. Автор оставляет себе путь к
отступлению: не может же он верить во всю эту
чушь!
А так, почему бы не наварить бабки на Пушкине?
Или на фоне Пушкина? Если это, конечно, бабки.
Тираж семь тысяч, отпускная цена - рублей двад­
цать, роялти процентов шесть. Долларов триста,
если Геращенко возьмет верх над Касьяновым.
"Константин достал бумажник и ловко, как бан­
комат, выщелкал из него три сотенные зеленые
бумажки. Котяра тут же протянул к ним пухлую
ладонь. Константин звонко шлепнул по ней новень­
кими банкнотами.
- Отскочи. Не тебе. Историку, - он протянул мне
банкноты. - Аванс. Вечером получишь больше.
Если постараешься. Хорошенько подготовься к
теме. Понял?"
Понять-то понял, да и подготовился недурно, но
аванс в таких случаях оборачивается окончатель­
ным расчетом.
"А мы играем не из денег, а только б вечность
проводить", - как говорил п рошлогодний юбиляр
А. С. Пушкин.
2000

САН ИТА Р Ы Л Е СА И САН ИТА Р Ы С О РТ И РА

Два художественных образа овладели массами.
Один предложен Путиным, тогда всего лишь пре­
мьер-министром: "Мочить в сортире! " Другой озву­
чили телевизионные менты: "Мы не волкИ, мы са­
нитары леса!" При всем, на первый взгляд, разбросе
означают они практически одно и то же. (Правда,
Путин говорил и про "диктатуру закона", и про
"борьбу с коррупцией", и про вступление России в
НАТО, но все три раза публика сообразила, что вы­
пускник юрфака и полковник запаса так шугит.)
Волк - это символ "свободной Ичкерии". Вол­
кодав прав, а волк - нет. Это уже Солженицын идеалист, да, впрочем, и лицемер. "Менты" рассуж­
дают практичнее: волк прав, потому что он - сани­
тар леса, а ведь никто, кроме волка, эту роль сыг­
рать не может. А "мочить в сортире" означает
наводить санитарный порядок в сортире, ликви­
дируя тамошнюю разруху, столь ненавистную Ми­
хаилу Булгакову и профессору Преображенскому.
Разруху, которая не в сортирах, а в головах, - мы
по-прежнему в литературоцентрической цивили­
зации: литература описывает и отражает жизнь, а
та ориентируется на литературные персонажи.
Круг таким образом замыкается. Детективщики по­
чувствовали это одними из первых.
Вот многотомная эпопея Владимира Угрюмова
"Его звали Герасим" (первые две книги вышли в
Санкт-Петербурге, в "Издательском цеху "Балти­
ка", в 1 999 году; продолжение следует) . По изда­
тельской аннотации может показаться, будто речь
идет об очередной за,�:�епухе:
445

"Майор одной из спецслужб, Олег Веселов, полу­
чает задание внедриться в мафиозную структуру меж­
дународного масштаба и выявить ее руководителей.
Выполняя задание, майор в то же время не мо­
жет пройти мимо отвратительных фактов нынеш­
ней обыденной жизни и вступает в борьбу с пре­
ступниками на всех уровнях : от "лотерейщиков" у
метро и до "крутых бандитов".
Случайно ему становится известно, где находит­
ся пропавшая после революции царская казна ... "
Многоточие поставлено составителем аннота­
ции, да и продолжение эпопеи обещано. Так что
если майор "случайно" предотвратит атомную вой­
ну между Россией и США, войдет в "контакты тре­
тьего типа" или сконструирует (а лучше - спасет от
уничтожения) вечный двигатель рыночной эконо­
мики и Грааль всенародного счастья, удивляться
тоже не стоит. Разумеется, перед нами сказка, а сказ­
ка - ложь. Но в ней намек. На что же "намекает" ав­
тор выпущенной пятнадцатитысячным тиражом
эпопеи?
"На столе генерала лежала книга А. Воронина
"Муму". Генерал посмотрел на обложку, и в глазах
его зажглись озорные огоньки.
- Значит, так... Отныне ты больше не Олег Дмит­
риевич Веселов, а ... отныне ты будешь зваться Ге­
расимом. И чем больше ты этих "муму" уничто­
жишь , тем лучше".
Трогательна здесь отсылка не к И. Тургеневу, а к
А. Воронину: потенциальный читатель обязатель­
ную школьную программу забыл уже начисто. Но
дело не в этом. Майор Веселов (в прежней жизни
носивший мн о гозначительную кличку Хмурый)
446

получает не только оперативный псевдоним, но и ...
лицензию на отстрел. На отстрел правых и вино­
ватых (желательно, конечно, чтобы виноватых
оказалось хотя бы в процентном отношении по­
больше) , на отстрел в порядке самообороны (вы­
нужденной и спровоцированной самим Гераси­
мом), на отстрел инициативный и превентивный.
На отстрел, на взрывы, на ликвидацию голыми
руками и, разумеется, ногами. А получив лицензию,
немедленно откр ывает "охотничий сезон".
Сбылась мечта идиота, говаривал Остап Бендер.
Мечта "прирожденного убийцы" - мочить всех под­
ряд, в сортире и вне его, оставаясь в то же время "хо­
рошим парнем". "Санитаром леса", а вовсе не "вол­
ком". Нравственных сомнений он не испытывает.
А в "санитара леса" - или в "санитара сортира" - пре­
вращается автоматически. Превращается, получив
соответствующее указание от вышестоящего товари­
ща. Он, понятно, и сам - бандит и убийца, но бандит
и убийца на службе Отечеству. На страже Родины.
А все остальное происходит уже по его собственно­
му усмотрению и не всегда осмысленному выбору.
Книги Угрюмова интересны тем, что эта концеп­
ция изложена здесь доказательно и наглядно. По­
лучив лицензию на отстрел, Герасим дебютирует в
барах и борделях Санкт-Петербурга. Помимо ли­
цензии у него имеется еще одно оправдание (впо­
следствии отбрасываемое как явно излишнее): он
должен "легендироваться" как бандит, чтобы насто­
ящие бандиты обратили на него благосклонное
внимание. Действует Герасим - при всей внешней
бесшабашности - достаточно осмысленно : мили­
ционеров, пытающихся пресечь его деятельность,
447

он вырубает ненадолго, всевозможных качков и
быков уродует основательно, а вот "лиц кавказской
национальности" ликвидирует при первой встре­
че ( разве что устроив предварительно очередно­
му "зверьку" допрос с пристрастием ) :
"АПСБ плюется свинцом, две тяжелые пээмовс­
кие пули дырявят грудь любителя шашлыков, он
отлетает на веранду, навеки потеряв аппетит.
Мои намерения теперь явны, кажется, всем при­
сутствующим. Четверка сидит молча, засунув язы­
ки в задницы.
- Кто из вас Бенгал? - спрашиваю их.
В ответ - молчание. За спиной начинает шеве­
литься, приходя в себя, первый охранник. Резко
заведя руку назад, двумя выстрелами успокаиваю
его теперь уже окончательно.
- Говоришь ты! - навожу ствол на дальнего от
меня, сидящего в кресле.
<. . . >
- Я нэ могу сказат... - отвечает он.
"Стечкин" клацает и сплевывает гильзу на пол.
На месте носа у хрипуна теперь зияет приличная
дыра от пули. Не очень эстетично получилось, но
что поделаешь.
- Теперь ты ... - целюсь в следующую жертву, до­
вольно, надо отметить, упитанную. Нервы у пуза­
на не выдерживают, и он указывает пальцем на гос­
подина в сером костюме, сидящего на диване.
< . .. >
Тот глядит на толстяка с ненавистью:
- Я скажу... Этот мраз - сын ишака и сам ишак! И
я его маму... И его сэстра ...
<. . . >
448

Вновь "стечкин" в работе, дырявлю еще двоих, в каждого по три пули.
- Что ты хочэш? - взвизгивает Бенгал. - Дэнэг?"
Гибнет, понятно, и с ам Бенгал: "Я дал зверьку
шанс, но он не сумел его р еализовать".
Все это довольно лихо написано. И даже обязатель­
ные слова о том, что есть, мол, у н его друг-кавказец,
Герасим успевает пробормотать. И , разобравшись с
"черными", теперь уже без зазрения совести прини­
мается мочить и неугодных ему "белых" - на тысяче
страниц, которые мне довелос ь прочитать. Супер­
менствуя, вырубает десятками - бандитов, барыг,
охранников, а затем и омоновцев, и агентов ФСБ,
потому что и ФСБ - вот ведь беда какая - играет в
команде "плохих парней". Ну ничего, скоро фээс­
бешникам дадут нового - хорошего - начальника!
Проф есс иональное описание перестрелок и
единоборств с многократно превосходящими с и­
лами противника соседствует в книге с явной - ки­
ношного типа - абракадаброй: Герас им неуязвим,
победоносен, добр и великодушен (когда ему за­
благорассудится); он одну за другой вызволяет из
сме ртельной опасности неописуемых красавиц и
спит с ними через два раза на третий (то есть спер­
ва три раза спасает, а уж потом позволяет дамоч­
ке отблагодарить его, - так президент Клинтон
лишь на седьмой раз излил душу на платье Мони­
ке и раскаивается в этом до с их пор ) .
Хотя б ы и з кинофильма "Брат" нам известно, что
антикавказская фобия отлично уживается с анти­
семитизмом. Герасиму последний, однако же, чужд;
напротив, единственный мало-мальс ки с импатич­
ный предприниматель в тысячестраничной эпопее
29--3293

449

носит многозначительную фамилию Бродский.
Похоже, собрание сочинений Иосифа Бродского
входит в один джентльменский набор с "Муму",
написанной неким А. Ворониным. А вот почему
антисемитизм отсутствует, я определить затрудня­
юсь. "По жизни" санитары сортира настроены не­
сколько иначе.
Язык эпопеи колоритен:
"- Ты видел, как он дернулся? Я ему, суке, от души
привинтил!
- Ага! А тот пидер с мордой как у моего СААБа,
он только прыгнул, а я ему, бля, полрожка - от яиц
к хавальнику...
- А сучка эта... Бля буду, мужики - ниче коза! говорит самый длинный из четверки, перекидывая
"калаш" за ремень на плечо. - Жаль, Кока не дает, а
то я бы ей вдул по самые гланды!"
Никому эти братки, впрочем, не "вдуют" - ни
дочке коммерсанта Бродского, ни кому-нибудь дру­
гому. Они уже считай что "жмурики" - сейчас всех
порешит Герасим:
"Ударом автомата в блестящий лоб откидываю
его с дороги. Взбегаю на крыльцо, мчусь по кори­
дору. Ногой открываю дверь в гостиную. Там двое.
Один сидит за столом , второй стоит рядом. Пер­
вый хватается за автомат, лежащий у него на коле­
нях. Короткой очередью укладываю его. Второй
бросается на пол, пытаясь в падении перевернуть­
ся и выстрелить из пээма. Выстрелить он успева­
ет, но все его тело и голову уже рвут тяжелые пули
моего автомата".
И так - на сотнях, многих сотнях страниц. Роман
в сексуальном отношении вполне целомудрен (пе450

рссыпы Герасима редки и скупы, хотя, понятно,
доставляют партнершам ни с ч е м н е сравнимое
наслаждение ) , и все же это словесное "мочилово"
похоже на онанизм или, во всяком случае , на соот­
ветствующую реакцию рассчитано. Потому что,
кроме "мочилова", в романе не происходит ничего,
а все остальное - всего лишь связки между сцена­
ми "мочилова", подобно тому, как в порнографи­
ческий кинофильм вплетаются какие-нибудь бес­
хитростные диалоги.
И все же дело н е в этом: п еред нами восторже н­
ный гимн н е просто "мочилову", но "мочилову",
разрешенному вышестоящей инстанцие й , а зна­
чит, никаких иных ограничений, включая мораль­
ные, не имеющему. Второй том "Герасима" подпи­
сан в п е чать 1 О марта 1 999 года; писатель, как
принято в России, оказался провидцем - санита­
ры сортира вышли из леса только полгода спустя.

2000

29*

VIII

М А Г И СТ РАЛ Ь И О Б О Ч И Н А

Маргинал - слово ругательное. Точнее, обзыва­
тельное. Вроде шпиона. Наши разведчики и ваши
шпионы. Это вы мар гиналы, а мы .. А кто мы? .. С
этого, строго говоря, и начинаются трудности вза­
имонепонимания. Да и взаимонеузнавания, как в
анекдоте про бар для "голубых", только с противо­
положным знаком:
- Простите, вы не педераст?
- Я не педераст? Это вы не педераст!
Однажды московский публицист Максим Соко­
лов обозвал маргиналами всех коллег по цеху, пе­
чатающихся там, где мало платят. И впрямь, в "Ком­
мерсанте", куда писал он, тогда платили впятеро
больше, чем в "Независимой газете". Но в "глянце­
вых" журналах платили впятеро по сравнению с
"Коммерсантом". Означало ли это, что журналис­
ты из "глянцевых" имели право третировать того
же Соколова как маргинала? И если я маргинал, то
кто тогда ты? Магистрал?
Но слово "магистрал" имеет только одно значе­
ние: это ключевое стихотворение из венка соне­
тов.
.

452

С маргинальной литературой е ще загадочней.
Кому противопоставляет себя она, понятно. Все й
остальной литературе. Но кто противопоставляет
себя ей? Литературный мэйнстрим? Но и в мэйн­
стрим добровольно не окунаются ... Большая лите­
ратура? Литература великая? .. Но с ними вроде бы
разобрались: обе благополучно (или не очень) ис­
пустили дух где-то в первой трети ХХ века. Помин­
ки по ним регулярно справляются до сих пор.
Маргиналу не хочется откликаться на обидное
прозвище . Он именует себя авангардистом. Или
модернистом. Или постмодернистом. Или е ще как­
нибудь. И порой оказывается прав.
Джеймс Джойс и Гертруда Стайн. Современники
воспринимали их если не как равные, то как одно­
родные литературные фигуры. Но Джойс признан
классиком, а Гертруда Стайн так и осталась марги­
налкой.
В советское время неофициально считалось, что
проза, поэзия и драматургия - магистральные роды
литературы, а все прочие маргинальные . Впрочем ,
и у маргиналов существовала своя и ерархия: Мар­
шак и Барто были великими детскими поэтами , а
Оле г Григорьев слыл маргиналом.
В постсоветское вре мя маргинализовалась сама
литература. Инже неров человеческих душ разжа­
ловали в работников инвалидной артели. Но в ин­
валидной артели та же иерархия: есть крутые ар­
тельщики-магистралы, а есть маргиналы.
Маргиналов, понятно, больше. Их всегда больше.
Они чувствуют себя угнетаемым большинством. Они
бунтуют. Они сплачиваются. Время от време ни они
побеждают. Они переворачивают ситуацию - и тог453

да Пригов становится главней Евrушенко, а Киби­
ров - Бродского. И "НЛО" затмевает "Новый мир".
Затевая о ч ередное восстание, маргиналы хит­
рят: мы, мол, не за новую иерархию, а за равенство.
За плюрализм. Никакой магистральной дороги нет
- сплош ная обоч ина. Вот только по обоч ине им
почему-то непременно хоч ется марш ировать в цен­
тре , оттеснив остальных на самый край. На пра­
вый край или на левый - в этом отнош ении дей­
ствительно проявляется плюрализм.
Маргинал не обязательно означ ает бездарь . В
конце концов все или почти все подлинные талан­
ты успели походить в маргиналах, прежде чем вы­
бились на середину дороги. Не след путать марги­
нала с графоманом: для графомана главное писать, а для маргинала - утверждать свою "твор­
ч ескую" правоrу. Аппетит у него при этом вполне
здоровый.
Литераrурный процесс имеет изрядное сходство
с политич еским. В де вяностые годы литература
оказалась приватизирована вчераш ними маргина­
лами. Пересмотр итогов приватизации (грабитель­
ской и незаконной) - вот ч то страш ит их сегодня
больш е всего. Меж тем именно к пересмотру стре­
мятся те, кто слывет маргиналом в наш и дни.
Реч ь п е о смене поколений (естественной и ес­
тественно болезненной) и даже не о смене пара­
дигмы (сегодняш ние маргиналы не изобрели ни­
ч его нового). Реч ь о том, чтобы устроить кучу-малу
и вытеснить из центра обоч ины нынеш них "куми­
ров". Вытеснить на обоч ину обочины - на обоч и­
ну в квадрате, в кубе, в ч етвертой степени, - смот­
ря откуда начать отс чет.
454

Сегодняшний маргинал не знает трудностей с пе­
чатным станком и в особенности с интернетом. Беда
у него, как, впрочем, и у "магистрала'', другая - нет
читателя. Это Бодрийяра читать можно (хотя и не
нужно) , а попробуйте почитать Сашу Скидана или
Аркадия Драгомощенко! Особенность сегодняшней
ситуации даже не в том , что стихи и романы пре­
вратились в "тексты" (это уж заслуга предыдущего
поколения), а в том, что не нужны - в первую оче­
редь самим творцам - оказались "тексты". Их стало
скучно сочинять. Без них научились - вернее, вот­
вот научатся, - обходиться полностью.
Литература - занятие маргинальное. Поэзия занятие маргинальное в рамках литературы. Сочи­
нение, допустим, "свободных стихов" - занятие
маргинальное в рамках поэзии (отечественной) .
Твои "свободные стихи" заведомо не интересны
никому, да и тебе тоже. Следующий шаг - ты пере­
стаешь их сочинять, декларируя свою привержен­
ность "верлибризму", - и публика тебе за это толь­
ко благодарна.
Публика? Какая такая публика? Откуда она берет­
ся? .. Все правильно, ее нет; пет даже референтной
группы - любителей литературы, любителей по­
эзии, любителей "свободного стиха" (возвращаясь
к предыдущему примеру) , - есть кружок. Кружок
более или менее случайных, более или менее вы­
нужденных единомышленников, - а уж чем в этом
кружке занимаются - японские хайку пишут или
черную мессу служат - не так уж важно. Тем более
что одно вполне сочетается с другим.
Кружки, групповщина, борьба течений и веяний
- все это сопровождает литературу и большую, и
455

малую. И временно маргинальную (до очередного
переворота), и на вечную маргинальность обречен­
ную. Можно обходиться и без сочинения "текстов",
ограничившись перекомпоновкой чужих, - впер­
вые это засвидетельствовано в XVII веке, а в сере­
дине ХХ-го получило название "игры в бисер". Если
уж искать ключевую характеристику истинного
литераrурного маргинала (да, возможно , не толь­
ко литераrурного) , я бы определил ее как несамодо­
статачностъ. "Ты царь, живи один" - это не марги­
налам и не про маргиналов сказано. Поэтому
творившего в заведомо маргинальном жанре "пуб­
личных" дневниковых записей В. В. Розанова не
назовешь маргиналом, а его бесчисленных эпиго­
нов (кроме Дмитрия Галковского) только так и на­
зовешь. Поэтому остро зависевший от чужого мне­
ния - и группового, кланового - Сергей Давлатов
был и остается маргиналом (замечательным писа­
телем, чуть ли не классиком, но все равно марги­
налом) , а его самовлюбленный и самоуверенный
подражатель Михаил Веллер из маргиналов выбил­
ся "в люди". Поэтому маргинальна вся отечествен­
ная фантастика, в который раз перелопачивающая
сделанное братьями Стругацкими с их постоянной
"фигой в кармане" даже теперь, когда руку из кар­
мана вроде бы можно и извлечь. Поэтому марги­
нальна "подбродская" поэзия, "поднабоковская"
проза, "подпетрушевская" драмаrургия - не в силу
подражательности (и не в ее слабость) , а потому,
что все эти авторы вынужденно оглядываются друг
на друга. Ну, а те, что решили обходиться и вовсе
без текстов, - просто обязаны поддерживать еди­
ные для "своих" условия игры.
456

Маргиналы, сбившиеся в стаю, становятся агрес­
сивны. Во-первых, им страшно нападать на старо­
го Акелу, пока он не ослабел окончательно, а ждать
невтерпеж. Во-вторых, они знают: стоит проявить
малейшую слабость самим, и их оттеснят на обо­
чину обочины какие-нибудь шакалы или бесхвос­
тые макаки. Но и те, завистливо поглядывая на вол­
ков, берегутся змей и страшатся хищных птиц.
Закон Джунглей. А другие законы в литературе при всей ее нынешней маргинальности - как-то не
прививаются.

Март 2000

В С Е М Ь Е Н Е Б ЕЗ К О М П РА Д О РА

Отечественную буржуазию часто :называют ком­
прадорской. Имея в виду хищническое бездумье,
с каким грабятся недра, разоряются (в том числе
и градообразующие) предприятия, крадется и пе­
реправляется на Запад все, что плохо лежит, пе­
реводятся деньги в офшоры, покупаются виллы
на Лазурном берегу и замки в Баварии. Массовый
характер компрадорского расхищения не мог не
аукнуться и в литературе, про которую еще недав­
но говорили: "Это наше всё". Литературное ком­
прадорство получило название - или, вернее, са­
моназвание - постмодернизм.
Автор рецензируемой книги * Вячеслав Кури­
цын - один из столпов русского постмодернизма
и вместе с тем белая ворона в этом горласто грая­
щем сборище. Как когдатошний банк "Империал",
он аккумулирует капиталы не для сплава за бугор,
а желая инвестировать в отечественную (в данном
случае литературную) промышленность. "Импери­
ал", впрочем, рухнул, а Курицын объявил недавно
о конце постмодернизма. Что ж, ему виднее. "Кни­
га сочинялась с 1 992 по 1 997 год включительно", а
один из рецензентов теории "конца постмодерниз­
ма" остроумно увязал этот не слишком прискорб­
ный факт с августовским дефолтом 1 998-го. Комп­
радоры, конечно, выжили, но крепко попали на
бабки. Пострадал, понятно, и Курицын, поначалу
наивно мечтавший о том, как хорошо было бы по* Русский литературный постмодернизм. М.: ОГИ,
2000.

458

лучать по доллару за строку, а чуть позже не без
недоум ения констатировавший: сбылась м ечта
идиота. А в "Русском телеграфе" (просуществовал
он недолго, но Курицын успел посотрудничать) за
строчку платили вроде бы по два с половиной.
Русский литературный постмодернизм был изна­
чально ориентирован на Запад. Заговорили о нем
первым и э мигранты: Борис Парамонов , Вайль с
Генисом , Борис Гройс, И. П. С м ирнов. Подхвати­
ли здешние - но на Запад уже нам ылившиеся Безродный, Эпштейн , Ям польский, затем Добрен­
ко. Согласились, почуяв валютную выгоду, Приго­
вы-Рубинштейны. Лишь двое из ко мпрадоров ре­
шили преуспеть здесь и сейчас - "в этой стране" и, надо признать, своего добились. Это Виктор Пе­
левин и его присяжный критик-апологет Вячеслав
Курицын.
Постмодернистский проект им еет у нас и на За­
паде принципиально разный смысл - прим ерно как
Уолл-стрит и вещевой рынок в Лужниках. На Запа­
де литература непрестижна, а наука престижна, и,
соответственно, постмодернизм явился очередной
(не первой, но и не последней) попыткой выдать
литературу за науку. У нас литература была до не­
давнего времени престижна , была первородна - и
до уровня нау ки (псевдонауки) ее пришлось опус­
тить. Или даже "опустить". Что и было проделано
постмодернистам и.
Столкнувшись на улице Петербурга с м юнхен­
ским профессором И. П. С мирновы м , который в
последнее время, в унисон Курицыну, много рас­
суждает о конце теоретического литературоведе­
ния и предлагает целый набор (он говорит и пи459

шет: парадигму) вариантов (он говорит и пишет:
изводов) этого конца, я сказал ему:
- Б еда твоя, Гага, в том, что ты думаешь, будто
теоретическое литературоведение закончилось. А
на самом деле его никогда и не существовало. Про­
сто в разной мере одаренные люди с неодинако­
вым успехом придуривались, объявляя себя то
формалистами, то структуралистами, то еще как.
Придуривается, разумеется, и Курицын. Но при­
дуривается с таким вдохновением, что порой ка­
жется, будто и сам верит в то, что пишет. А может,
они, с Урала, все такие - взять хоть Ельцина.
В первой части рецензируемой книги изложена
курицынская версия западного постмодернизма.
На самом деле это скорее своего рода интеллекту­
альный дневник: вот в таком порядке - от Фидле­
ра к Деррида - и в таких объемах осваивал постмо­
дернистскую политграмоту сам Курицын. Объемы
впечатляющие, но не без лакун: забыл Курицын,
например, об Энди Уорхоле или о западноевропей­
ском болгарине Христо; недодумался поискать чет­
кое концептуальное предвосхищение постмодер­
низма у Хайдеггера; Бахтина и "Бахтина" знает, а
Винокура, похоже, не читывал, и так далее. Я по­
мню по статьям Курицына начала и середины де­
вяностых, как стремительно набирался о п эру­
диции, непременно пуская сегодняшнее лыко в
завтрашнюю строку; учиться никогда не поздно, а
человек он еще далеко не старый. Вот только бы
Интернет п е испортил - игрушка всепоглощаю­
щая ... Значительно интереснее вторая часть кни­
ги, в которой постмодернистский шаблон (как его
понимает сам Курицын) накладывается на творче460

ство современных литераторов - постмодернис­
тов подлинных и сомнительных. Конкретный
анализ у Курицына всегда хорош, особо я бы вы­
делил главки о Владимире Сорокине и Андрее
Битове, но и все остальное весьма н едурно (кро­
ме, увы, главки о Бродском).
Написав последнее предложе ние , я - сознатель­
но - нарушил неписаный, но главный закон пост­
модернизма и многих других -измов: избегать
каких бы то ни было оценок, особенно - сопо­
ставительных. Курицыну и иже с ним милее "гриб­
ница", она же "ризома" - устройство текста или
системы текстов, лишенное внутренней иерархии
и е рархически не сопоставимое ни с чем иным.
и
Хороший писатель, плохой писатель, поср ед­
ственный писатель (и те ж е самые эпитеты при­
менительно к отдельно взятой книге, отдельно
взятому стихотворе нию) , - все это предлагается
начисто исключить из литературного обихода.
Опять-таки игра - вроде "да" и "н ет" н е говорите .
Опять-таки философия: никаких "да" и "нет" не
существует и существовать не должно. И лишь в
этом "не должно" - внутренне противоречащий
самой философии намек на н е кую н е вполне де­
мократическую регламе нтацию.
То есть в принципе постмодернист может напи­
сать или проанализировать любую фигню: поня­
тие "фигня" (и сходные) у него отсутствуют - не в
лексиконе, а в подходе. В м етоде, который, впро­
чем, отсутствует тоже . Да и поняти е "шедевр" бле­
щет все тем же отсутстви ем. Для прозаика или по­
эта тако е удобно: можно играть роль писателя, не
заботясь о каче стве те кстов. Для критика тож е
461

удобно: можно честно писать рецензии - и рецен­
зируемые не перестанут с тобой раскланиваться.
И, конечно, не в последнюю очередь, постмодер­
низм - это брэнд, у Запада подсмотренный, там
же и раскрученный, и туда же - при помощи за­
падных славистов - победоносно втюхиваемый.
Мы не хорошие писатели, мы не плохие писате­
ли, мы постмодернисты. А постмодернизм - это
актуально.
Парадокс, однако, в том, что литературный вкус
у Курицына (очередная оценка! ) хорош, и литера­
тура, востребованная им, действительно актуаль­
на, и разбор полетов производится вполне каче­
ственно. Но эта литература актуальна, потому что
хороша (или не так плоха) , эти разборы интерес­
ны, потому что интересны, этот паразитизм на
теле отечественной словесности, именуемый по­
стмодернизмом, конечно, - грибница, но съедоб­
ных, а тем более лакомых, грибов там совсем
немного. Курицын находит их безошибочно и ма­
ринует аппетитно, а бледными поганками брезгу­
ет, а мухоморы пускает по психоделическому ве­
домству, как норвежские викинги, но славит при
этом всю "ризому", но утверждает, будто находит в
ней съедобные грибы на ощупь, с завязанными гла­
зами. Даже не так: утверждает, будто рвет все под­
ряд...
Но если бы дело обстояло именно так, то даже
этот цветуще здоровый уральский юноша не дожил
бы ни до выхода рецензируемой книги, ни до той
поры , когда он - с сожалением или с радостью объявил о конце постмодернизма.
Апрелъ 2000
462

СОО Б РАЖ Е Н И Я ГОС П ОЖ И ЖУРД Е Н

Премию "Северная Пальм ира" за 1 998 год полу­
чила книга Елены Невзглядовой "Звук и смысл"."
Мольеровский господин Журден - пресловутый
мещанин во дворянстве - говорил, сам того не ве­
дая , прозой. Речи его оказывались прозой един­
ственно потому, что не были стихами ... Напротив ,
супруга известного петербургского поэта лауреата
Государственной (Россия) и Пушкинской (Герм а­
ния) премий Александра Кушнера критик и эссе­
ист Елена Невзглядова (выступающая в печати и с
собственны м и стихам и под псевдони мо м Елена
Ушакова) изрядно озадачена "бинарной альтерна­
цией высказываний" - собственных высказываний,
мужниных и некоторых сугубо избранных треть­
их лиц. Этой проблеме она посвятила ударный раз­
дел книги статей разных лет, выпущенной журна­
ло м "Звезда" в начале года. На титуле, правда,
значится: "Санкт-Петербург, 1 998", - но сделано
это, по-видим о му, с оглядкой на "календарность"
литературных пре мий, одну из которых госпожа
Невзглядова только что получила, выиграв в труд­
ной борьбе с нескольки м и сильны м и соперника­
ми и соперницам и, в том числе - с победительни­
цей "Четвертой прозы" ( 1 998) Э ммой Герштейн.
Значение героической победы нисколько не ум а­
ляется тем факто м , что в жюри "Северной Паль­
м иры" входит муж автора и сквозной герой книги
статей Александр Кушнер: чтобы порадеть родно­
му человечку, одного голоса недостаточно, необхо­
ди мо провести тщательную работу с остальным и
членам и жюри, лишь один из которых - Самуил
463

Лурье - выразил в связи с этим маломотивирован­
ное возмущение и даже сгоряча объявил о выходе
из состава жюри. Ленинград - город маленький, но
незаменимых у нас нет - вот что хотелось бы на­
помнить не вовремя осерчавшему зоилу!
Книге госпожи Невзглядовой присуща непоказ­
ная скромность. И в целом, и в мелочах. Начать
хотя бы с тиража в 300 экземпляров - не каждая
публичная библиотека сможет похвастаться столь
б есценным приобретением! Или взять название
основного раздела - "Теория стихотворной речи"!
Именно так, ни больше и ни меньше. Это уже не
на "Северную Пальмиру" тянет, а, почитай, на но­
белевку. Но скромность, скромность".
Столь же скромно озаглавлены и два остальных
раздела - "О поэзии" и "О прозе". Определенно
сказывается тщательное изучение трудов покой­
ной Лидии Гинзбург, не говоря уж о Бор11се Эйхен­
бауме, имена которых - и тоже, очевидно, из скром­
ности - в книге упоминаются только вскользь.
С ама госпожа Невзглядова с кромно именует
себя интонологом. Я, правда, не знаю, что это та­
кое, но наверняка что-то хорошее. Возможно,
как-то связанное с интонацией. Иитонема- такой
термин вводит госпожа Невзглядова в научный
и стиховедческий обиход, но и его значение (а
тем более назначение) остается для меня загадоч­
ным. Н о не следует думать, будто в своем увлече­
нии интонационной разницей между стихами и
прозой автор книги остается в сиротливом оди­
ночестве: их, интонологов, самое меньшее двое
- и в их интонологической среде кипят шекспи­
ровские страсти:
464

"С удивлением я прочла в упомянугой выше ста­
тье Шапира, будто я воспользовалась его идеями,
касающимися анжамбмана. ("Некоторые мои сооб­
ражения о значимости анжамбмана в оппозиции
стиха и прозы, изложенные в порядке критики
доклада Е. В. Невзглядовой в РПУ... попали впо­
следствии в ее статью ... в качестве одного из осно­
вополагающих и оригинальных ( ? ) моментов ис­
следования" ( Шапир , 1 99 5 , 9 ) . " Сохранилась
магнитофонная запись обсуждения моего доклада,
которая находится в архиве РГТУ у ученого секре­
таря Институга высших гуманитарных исследова­
ний Е. П. Шумиловой (вместе с текстом доклада) ,
и можно убедиться в том, что это сущий вымысел,
затрудняюсь его квалифицировать" (с. 52-53).
Вот даже как! Да и кто такой этот, прости господи ,
Шапир, даже если он носит гордое имя интонолог?
Госпожа Невзглядова строит свою "основополага­
ющую и оригинальную" теорию не на пустом месте;
библиография и примечания обширны и отличают­
ся - как только что показано - несколько повышен­
ной экспрессивностью. Тем удивительнее, что изве­
стную и многократно оспоренную теор и ю
"экспрессивного ореола", присущего якобы стихо­
творным размерам, автор книги, оспаривая вновь,
называет теорией "семантического ореола". Семан­
тический ореол - личное и�обретение госпожи Не­
взглядовой, и только непоказная скромность поме­
шала ей объявить о такой новации или, как принято
выражаться нынче, новелле.
Здесь, как, впрочем, и во многих других местах,
едва ли не на каждой странице, должен был, по
идее, вмешаться редактор. Но увы!
30-3293

465

"Даже при написании статьи без соотнесения и
соизмерения речевых отрезков не обойтись. Если
автор не вполне владеет этими операциями, ему
поможет редактор, который обязан помнить, ка­
кое устойчивое словосочетание было употреблено,
чтобы не дать ему повториться в следующем, на­
пример, абзаце, заодно позаботившись о том, что­
бы не зазвучал непрошеный метр или случайная
рифма", - понапрасну взывает госпожа Невзглядо­
ва на с. 13 - у ее книги редактор отсутствует вовсе!
Но и необходимое в таких случаях уведомление о
том, что книга печатается в авторской редакции,
отсутствует тоже. Остается уповать на "домаш­
нюю" редактуру главного редактора Новой библио­
теки поэта, имеющего квалификацию "учитель рус­
ского языка и литературы в средней школе", но и
она остается, скорее , латентной.
К не упомянутым исключительно из скромности
новациям автора книги я бы причислил и жесткую
избирательность, чтобы не сказать цензуру, приме­
нительно к работам великих предшественников.
Тот раздел теории стихотворной речи, которым,
генерализуя его значение , занимается госпожа
Невзглядова, восходит к работам Осипа Брика о
ритмика-синтаксических фигурах, в дальнейшем
многие из положений Брика развил близкий к нему
в те годы Роман Якобсон. На Якобсона госпожа
Невзглядова охотно ссылается, имени Брика не
упоминает - и поделом! Имя Якобсона звучит для
каждого интеллигентного человека священно , имя
Брика - двусмысленно: то ли исследователь стиха,
то ли следователь ЧеКа. Что ж, разве это не доста­
точный мотив для того, чтобы выбросить имя пер466

вооткрывателя темы из академического исследо­
вания?
Правда , Брика щедро цитирует современный
знаток различий между стихом и прозой, не инто­
нолог, конечно, но где-то рядом , - Михаил Руднев ,
- и автор "Теории стихотворной речи" все с той
же академической беспощадностью элиминирует
заодно имя и работы самого Руднева.
При всем академизме и всей, как не раз уже сказа­
но, непоказной скромности теоретические рассуж­
дения и соображения госпожи Невзглядовой не ли­
шены известной лукавинки. Лукавого юмора, каковой
Шерлок Холме приписывал доктору Ватсону.
"Однако поэзия нашего века прибегает, все бо­
лее тяготея к прозе (как, впрочем , и проза к поэзии,
это взаимное тяготение) , к таким темам и поводам,
которые в прошлом веке в поэзии не встречались.
За примерами далеко ходить не надо , - предосте­
регает читателя госпожа Невзглядова, - стоит толь­
ко вспомнить что-нибудь из современной лирики,
несущее печать современности" (с. 25). Современ­
ная современность - это , разумеется , не описка , а
исполненный непоказной скромности вызов отсут­
ствующему редактору. И тут же "вспоминает" - в
академической сноске за нумером 7 на с. 4 1 . Озна­
комимся заодно и со сноской:
"7. Например , такое стихотворение А. Кушнера
из книги "Живая изгородь":
К римской цифре двенадцать, пометив число декабрем,
Третью, лишнюю палочку я приписал по ошибке.
Что с ней делать теперь? Даже если ее зачеркнем, Все равно избежать нам чужой не удастся улыбки.
<. >
..

30*

467

Стихотворение написано по поводу мелкой опис­
ки при письме. В XIX веке посчитали бы, что это не
пов од для стихов", - с внугрисемейной принципи­
альностью припечатывает мужа госпожа Невзглядо­
ва (одновременно делая ласковый выговор и отсуг­
ствующему р едактору: "написано ... описки . . .
письме") , но туг она как раз н е права! В XIX веке
Пушкин увидел "листок увядший, безуханный, забы­
тый в книге", и тоже откликнулся стихотворением.
Так что, на мой смиренный неакадемический взгляд,
все дело в том, каков поэт, а не повод... И, кстати,
проблема "лишней палочки" волновала еще древне­
греческого поэта Архилоха: "Копишь деньги, ко­
пишь упорно и долго, а потом спускаешь в живот
какой-нибудь шлюхе", - значится в смягченном пе­
реводе советского времени. Завершая разговор об
академизме, приведу два примечания 6 и 8 , - об­
рамляющие вышепроцитированное седьмое:
"б. Книга Песни Песней Соломона. Гл. 4, ст. 2 ;
7. (см. выше)
8. По Левину, это апеллятивный текст".
Кто, кстати говоря, этот Левин? Третий интоно­
лог? Но разве двоих еще не достаточно?
Не слишком подготовленного читателя "Теория
стихотворной речи" может утомить чрезмерной
научностью. Поэтому счастливому обладателю кни­
ги "Звук и смысл" я посоветовал бы сразу же рас­
крыть ее на с. 14 и прочесть небольшой абзац, в
котором вся теория госпожи Невзглядовой изло­
жена с достаточными полнотой и глубиной. Вот он,
этот абзац, прекрасный без извилин, как сказал бы
поэт, страстно любивший всех своих жен и пани­
чески боявшийся каждой:
-

468

"Если механически применять к стихотворной
речи теорию высказывания, созданную на основе
естественно-прозаической речи , то этот тупик в
рассуждениях неустраним".
Умри, Денис, лучше не напишешь. Или, в данном
случае, умри, Шапир ... Отдельно хороша "есте­
ственно-прозаическая речь" - от нее рукой подать
до господина Журдена.
Разделы "О поэзии" и "О прозе" более традицион­
ны. Здесь госпожа Невзглядова блещет прежде все­
го незаурядным мастерством комплиментарного ли­
тератур но го портрета. Читая выданные е ю
характеристики Александра Кушнера и членов его
кружка, не раз вздрагиваешь. Вздрагиваешь, разуме­
ется, от восхищения. Вот, например, о скромном
питерском стихотворце (завотделом поэзии и ответ­
ственном секретаре журнала "Звезда") Алексее Пу­
рине, выпустившем все в том же издательстве книгу
эссе "Воспоминания о Евтерпе" и той же "Северной
Пальмирой" за нее пару лет назад увенчанном:
"В чем прелесть стихов? Чем мы в них наслажда­
емся? Эти ненаучные, несолидные вопросы пред­
ставляются сейчас самыми насущными и волную­
щими. Пурин пишет о самом важном - о том, что
ангажированная критика и законопослушная наука
обходили стороной. О подлинном и мнимом в ис­
кусстве, о даре и бездарности, о живом и мертвом,
о смысле и бессмыслице (зауми) , о гармонии и му­
зыкальности как ипостасях гуманизма, о будущем
искусства (оно экстраполируется из прошлого ) , о
постмодернизме (безвыходности) , о выходе из ту­
пика (он в синтезе, а не в коллаже) , о причинах
хорошего самочувствия русской силлаботоники
469

(она о чень молода) , о поэте как функции стиля, о
стилизации, о прекрасной ясности , о розы заво­
ях (так. - В. Т.) , о военных астрах, о зеркальных
стеклах "роллс-ройсов", о Савойе, о винограде,
что созревал, об изваяниях, которые синели ... "
(с. 1 73).
Уже из этого вдохновенного пересказа (он тянет­
ся еще пять страниц) видно и, более того, очевид­
но, что Пурин пишет полную чепуху, - но ни при­
роды, ни качества вдохновения нашей госпожи это
н е умаляет. Я бы даже сказал, напротив...
Даже на таком фоне выделяется самозабвенное
эссе 1 984 года о поэзии Александра Кушнера, но
разбор этого эссе я из понятной деликатности де­
лать не стану. Приведу лишь заключительные стро­
ки - как доказательство редкого в академической
и литературной среде единства теории и практи­
ки, или , как говорят в ином социальном срезе, ред­
кого умения ответить за базар:
"Читатель Кушнера - его двойник, которому не
нужно ничего внушать и доказывать, настойчиво
убеждая и домогаясь внимания. Его не останавли­
вают на ходу. Наоборот, от него ждут шага навстре­
чу, возможного только в состоянии душевной со­
средоточенности и тишины. Кроме внимания, от
него требуется душевное усилие.
Теплая речевая волна "таинственно-родного", как
сказано, стиха рассчитывает на ответное сердеч­
ное волнение. Его нельзя нич ем заменить. Так же,
как нельзя подцелать", (с. 146-147).
И , конечно, в эссе щедро, без оглядки, цитиру­
ются стихи "таинственно-родного"
Например, такие:
470

"Хорошо ему жить, да, увы, умирать тяжело.
Он боится представить разлуку.
Ему щель не видна, - в нее можно просунуть крыло.
Если можно просунуть крыло, значит, можно и руку.
(с. 1 32)

А что вы, собственно говоря, имеете в виду? Что
имею, то и введу. Я, впрочем, уже пообещал не ком­
ментировать этого - и слово сдержу. Ответного
сердечного волнения все равно не подделаешь.
Часть включенных в книгу статей и эссе публи­
ковалась, естественно, в журнале "Звезда" под руб­
рикой "Уроки изящной словесности", и это служит
обоюдно комплиментарной характеристикой и
самому журналу, и его постоянному автору госпо­
же Невзглядовой.
Я, правда, так и не понял, дают "Звезда" с госпо­
жой Невзглядовой уроки изящной словесности или
берут. Но если и берут - то не иначе, как у самого
господина Журдена.

И1011:ь 1 999

С П О СЛ Е ДУЮ Щ И М РАЗ О Б Л АЧ Е Н И Е М

Рецензируемая книга Михаила Золотоносова
называется "Мастер и Маргарита" как путеводи·
тель по субкультуре русского антисемитизма
( СРА)" и выпущена издательством ИНАПРЕСС в

1 995 году. Непристойная аббревиатура встречает­
ся не только в названии книги, но и (многие сотни
раз! ) в ее тексте. Едва ли столь примитивная шут­
ка может стать лучше от бессчетного повторения,
к тому же автор ( и шутки , и книги ) играет с огнем.
Остается предположить, что Золотоносов не
шутит, а колдует. Изгоняя бесов, подлинных или
мнимых, наш экзорцист магич ески восклицает:
СРА! СРА! СРА! .. Б есы, разумеется, в ужасе разбе­
гаются и дематериализуются.
Есть, кстати, такой анекдот. Ворона со страшного
похмелья смотрится в зеркало. "Брр ! - произносит
она. И тут же спохватывается. - То есть - карр ! карр!"
Золотоносов не пьет и в зе ркало не глядит. Он
говорит: "СРА!"
Михаил Булгаков - писатель культовый и , по са­
моопределению, мистический. Культ Булгакова в
последние годы пошел на убыль, роман "Мастер и
Маргарита" все бесповоротней осознается как
масскульт и соскальзывает в библиотеку даже не
юношеского, а сугубо девического чтения; слово
"булгаковед" становится мало-помалу насмешли­
вым, если не ругательным. Золотоносов, впрочем,
не булгаковед. Он разоблачитель. Разоблачает о н
СРА - и Булгакова как ведущего представителя СРА.
И отнюдь не только знаменитый роман попадает в
поле е го внимания.
472

На заре перестройки особенной популярностью
пользовалась повесть Булгакова "Собачье сердце"
(в театральной постановке и в телеверсии). Демо­
краты называли патриотов Шариковыми, те, огры­
заясь, восклицали: "Сами вы Швондеры!"; небыва­
лого расцвета экономики ждали от прихода во
власть профессора Преображенского на пару с
Борменталем; разруху в головах, а не в клозетах
пытались ликвидировать обустройством платных
общественных туалетов ... Последние аккорды этой
симфонии прозвучали, когда Евгений Киселев из
"Итогов" сравнил коммуниста Виктора Анпилова
с Шариковым, а тот возразил - почти по Энгельсу
- тем, что труд способен сделать человека не толь­
ко из обезьяны, но и из собаки.
По ходу реформ кое-кто усомнился в том, что
Михаил Булгаков относился к профессору Преоб­
раженскому (которого поначалу сочли его двойни­
ком) со стопроцентной симпатией. И все же урав­
нять самого Булгакова с Шариковым пришло в
голову только Золотоносову. Высказал он это, од­
нако, с не свойственной данному исследователю
осторожностью: " . ..можно даже предположить, что
отношение Булгакова и к лозунгу "Все поделить!"
не было столь уж простым и однозначным".
В небольшой по объему книге Золотоносова 275
примечаний, вынесенных в отдельную главу ( по
объему сопоставимую с корпусом) , и, пожалуй, еще
больше "сносок" и "ссылок" в самом тексте. Про­
работан и осмыслен колоссальный материал. Прав­
да, надо всем витает дух не столько глубокомыслия,
"
сколько недомыслия; цитата уж не пародия ли он?"
то и дело приходит в голову применительно не к
31-3293

473

герою книги (с чем Золотоносов, пожалуй, согла­
сился бы) , а к ее автору.
Одного из самых зловещих персонажей "Масте­
ра и Маргариты" зовут барон Майгель. Размышляя
над генезисом этого персонажа, Золотоносов вспо­
минает чрезвычайно зловредного левонапостов­
ского литературного критика Майзеля (естествен­
но , еврея) и некоего барона Майделя. О последнем
же п ишет вот что: "Для человека булгаковского
поколения словосочетание "барон Майдель" было
стереотипным. Майдель - чрезвычайно распрост­
раненная баронская фамилия в России ... "
Не знаешь, плакать или смеяться. Майдель - фа­
милия редкая. Баронов в России не было, кроме
остзейских. Ну, барон Врангель, ну, барон Брамбе­
ус - хотя это уже псевдоним, но чрезвычайно ( ! )
распространенная ( ! ) баронская ( ! ) фамилия в Рос­
сии ! .. Майдель, кстати говоря, в переводе с немец­
кого будет Девушкин, и такую фамилию мог носить
только потомок незаконнорожденного.
Главный тезис книги Золотоносова таков: роман
"Мастер и Маргарита" был задуман как произведе­
ние антисемитское, к традиции антисемитской ли­
тературы начала века вплотную примыкающее и из
нее безоглядно черпающее. В ходе переработки,
однако, и в связи с частичной ликвидацией "еврей­
ского засилья", характерного для двадцатых годов,
замысел претерпел определенные изменения, мо­
тивы борьбы со всемирным еврейским заговором
ушли на задний план, а целый ряд сюжетных линий
и образных цепочек, настоянных на антисемитиз­
ме, в результате "провис" и так и остался бы нерас­
шифрованным, не возьмись задело с привычно уда474

лым возгласом "СРА!" сам Золотоносов ... То, что
Булгакову не был чужд бытовой антисемитизм, до­
казано и его дневником, и воспоминаниями его тре­
тьей жены - Маргариты из романа (к последнему
источнику Золотоносов, впрочем, не обращается) .
То, что Булгакову изрядно досаждали литературные
критики еврейского происхождения и марксист­
ской (главным образом троцкистской) ориентации,
также не подлежит сомнению. Все остальное в кни­
ге Золотоносова - от лукавого.
Захват Москвы евреями во главе с Антихристом­
Воландом: так, по Золотоносову, развиваются собы­
тия в романе. При этом одни евреи расправляются
с другими - с тем же Берлиозом, - но Золотоносова
это не смущает. И композитора Гектора Берлиоза
Булгаков (ошибочно) считал евреем, меланхоличес­
ки замечает исследователь по этому поводу... Моти­
вы черной мессы, она же шабаш, очистительного
купания в крови, отрезанной головы, воскресающих
покойников (и многое-многое другое) , - все это, по
мнению Золотоносова, почерпнуто Булгаковым у
Шабельской, Крыжановской и прочих писатель­
ниц-антисемиток начала ХХ столетия.
Читатель, не обладающий эрудицией Михаила
Золотоносова, вправе предположить, что подоб­
ные мотивы почерпнуты как создателем "Мастера
и Маргариты", так и забытыми всеми, кроме наше­
го исследователя, сочинительницами-юдофобками
у Николая Васильевича IЪголя, - и оп не ошибет­
ся. Дальше этот читатель сможет в своем невеже­
стве подумать, будто Гоголя Золотоносов не читал ;
во всяком случае, имя создателя "Вия" и "Страш­
ной мести" в исследовании не встречается ... Что
31 *

475

ж , и на старуху бывает проруха, как сказал бы (в
соавторстве с Евгени ем Петровым) Илья Ильф бли зки й при ятель Булгакова как раз в двадцатые.
Выход "Мастера и Маргари ты" в конце шестиде­
сятых вдохновил замечательных крити ков на со­
здани е замечательных же статей об этом романе
( и мею в ви ду, прежде всего , Влади м и ра Лакш ина и
Игоря В и ноградова). Булгаковеден и е выродилось
в пароди ю гораздо позже , когда и м заняли сь люди
с редуци рованными умственными способностями
вроде Мари этты Чудаковой ил и покойного А. Ни­
нова. Но даже эти м людям понятно, что Воландом
М и хаил Булгаков и зобразил вовсе не зловещего
Анти хри ста и з колена Данова (ВолАНД=ДАН: так
в своем стиле строи т доказательство Золотоно­
сов) , а Иоси фа В и ссари онови ча Стали на. Именно
Стали н , порази в (вернее , ограни чи в) Булгакова в
творчески х правах , вместе с тем избавил его от
мелочной опеки и травли - даровал покой , - а всех
недругов и зави стни ков отправил туда , где разли­
ла подсолнечное масло Аннушка. К Стали ну Булга­
ков тяготел , к Стали ну апелли ровал; провал пьесы
" Б атум" (о юности Стали на) в конечном счете и
свел п и сателя в могилу. Воланд и мастер , П илат и
Йешуа - оба образных ряда трактуют тему таи н­
ственного (ми сти ческого) взаи мотяготени я влас­
ти теля страны и властителя дум. И это, наряду с
невыноси мой слащавостью ли нии Маргар иты, не­
сомненно , портит остроумную кн и гу п и сателя и
заставляет предпочесть "Мастеру" незаконченный ,
к сожален и ю , "Театральный роман" - прои зведе­
н и е на сходную тему, но без идеологической нагруз­
ки и потому уморительно смешное.
476

Лжеоткрытие, сделанное Михаилом Золотоносо­
вым (и вынесенное им в название книги ) , не пере­
черкивает результатов его титанического труда.
"Путеводитель по суб культуре русского антисеми­
тизма" он все-таки создал, вот только Михаил Бул­
гаков со своим романом тут ни при чем. А так кни­
га Золотоносова представляет собо й занятное и
поучительное чтение. Ну где еще вы, например,
прочтете такое ( 1 81-е примечание на с. 83) :
"Георгий Васильевич Бутми, близкий друг извест­
ного антисемита П . А. Крушевана, первый редак­
тор полного издания "Протоколов сионских муд­
рецов" в 1 905 г. Полная фамилия Бутми де-Кацман.
Евреем не б ыл" .
Бутми - доб авим мы от себя - это чрезвычайно
распространенная баронская фамилия в России. А
Кацман - тем более.
А вот вам и цитата из корпуса книги:
"У Булгакова зло, а заодно и " еврей ство " ( как
форма зла) переносятся с еврея Иешуа на В олан­
да, Иешуа делается демонстративно "доб рым " и
десемитизируется, а Воланд из "семита" вскоре ста­
новится "арийцем" . < . . > В 1 9 1 7 году именно по это­
му поводу - о национальности Христа - возникла
любопытная полемика" .
П родолжается эта полемика и в наши дни . В а­
сили й Б елов - СР А на его голову? - пишет в ро­
мане "В се впереди " : " Странный народ - евре и :
утверждают, что никакого Христа не б ыло , а с ка­
жешь им, что Христос не б ыл евреем, о б ижают­
ся и называют те бя антисемитом! " Н еужели В а­
с или й Белов почерпнул эту мысль у М ихаила
Булгакова?
.

477

Книга Михаила Золотоносова вышла мизерным
- с учетом важности темы - тиражом в пятьсот эк­
земпляров, но несомненно будет переиздана мас­
совым. П ри подготовке к переизданию я б ы посо­
ветовал исследователю русского антисемитизма
ознакомиться со столь же энциклопедическим тру­
дом Элизабет Э ндрес "Желтый цвет. Развитие ан­
тисемитизма из недр христианства " (Мюнхен­
Ц ю р и х , 1 98 9 , на нем. я з. ) , а также с
художественной прозой и публицистикой уже упо­
мянутого в тексте статьи Н. В. Гоголя. Напротив,
книгу Дугласа Рида " Спор о Сионе" Золотоносов
может не читать - ничего нового для себя он из
нее все равно не узнает.
Декабрь 1 996

ГОН Е Ц И З П ИЗ Ы
Бор и с Парамонов и его кн и га "Ко н ец ст иля"

Слушать Бориса Парамонова одно удовольствие.
Мой когдатошний университетский преподаватель
( курс "История философии " ) и земляк, он долгие
годы работает радиокомментатором на "С вободе " ,
волей-неволе й освещая происходящее в наше й
стране и вокруг нее как б ы с философской , как б ы
с культурологической , как бы с культуртрегерской
точки зрения. Вроде бы избирательно, но вместе с
тем чуть ли не подряд откликаясь на каждое соб ы­
тие, подлинное или мнимое, в о бщественной и ду­
ховной жизни России отдельной репликой. Репли­
ки эт и - при всей разноплановости поводов и
сюжетов (от книги стихов забытого ныне с ахалин­
ского губ ернатора до отмены уголовно й ответ­
ственности за гомосексуализм ) - звучат одинаково
назидательски, а если отвлечься от их объективно­
го смысла, то и просветительски, в результате чего
практически сливаются воедино. Вот и книга Б о­
риса Парамонова, выпущенная двумя издательства­
ми - московским "Аграфом " и питерской "Алете й­
ей" - и собранная из радиовыступлений , в основном
уже распечатанных как статьи по журналам ( и , в
частности , как сквозной "философ ски й коммента­
ри й " в журнале "Звезда" ) , представляет собо й , по
сути дела , одну развернутую реплику, лишь при при­
стальном рассмотрении рассыпающуюся на репри­
зы, почти каждой из которых присущ парадоксаль­
ный блеск. Репризы эти не то что бы противоречат
друг другу - скорее несущественность , второ- и тре­
тьестепенность ( не люблю слова " маргинал ь479

ность ") произносимого резко контрастирует с важ­
ной и вдохновенной повадкой выходящего на аван­
с цену актера. "Конец стиля " , - величаво провозгла­
шает Парамонов, претендуя на универсальную (и
первостепенную) значимость своих слов, но про­
писанная ему в пьесе роль сводится к другому - к
тому, чтоб ы известить о приб ытии гон ца из Пизы,
а задача, сформулированная режиссером, - к тому,
чтоб ы не переврать этот незатейливый текст, чре­
ваты й , однако же, определ енно й похаб щиной.
С кромная задача, поставленная режиссером, рез­
ко расходится с актерским ощущением сверхзада­
чи - и реплика, естественно, перевирается. Ко все­
о б щему удовол ьствию и смущению.
С тил ь - это идея, а значит, идеология, - объясня­
ет нам П арамонов . А идеология - это уж непремен­
но или фашизм, или коммунизм. Одним словом,
зло , империя которого повержена безыдейной де­
мократией западного типа. Демократия отвергает
идею, а сл едовател ьно, идеологию, а значит, и
стиль , - и в этом она , безусловно , права. "В России,
как во всякой провин ции, увлекаются модой - и до
сих пор не заметили, что моды нынче не б ывает:
как о б щеоб язател ьной установки, как нормы и сти­
ля. Мода - это для бедных как супермаркет. То, что
на З ападе называют модой , это всегда и только еди­
н ичное самовыражение, предел ьная индивидуа­
ц ия " . ( Например, недавняя мода на Россию, не
правда л и, - заметим мы про себя, чтоб ы не воспа­
рить на вершину Пизанской башни.) "Демократия
о б ращается к само й жизни - к материалу, - пишет
П арамонов, - и в этом она права тем более" . Это и
есть подлинный постмодернизм, понимаемы й Па480

рамоновым как позитивное явление. А постмодер­
низм - это философская универсалия или, если
угодно, универсальная философия современности.
Но, помилуйте, о какой правоте в таком случае
может идти реч ь? О каком, с позволения сказать,
позитиве? Чем парамоновское кредо лучше ( или
хуже, это в его релятивистской трактовке не име­
ет никакого значения) любого другого? Или - по­
чему это кредо не является тем, что оно есть, а
именно кредо? Если отсутствие идеи (и идеологии)
восприн имается как благо, то это само по себ е яв­
ляется идеей. И идеологией. А если произносить
это постоянно и с нажимом, то и стилем. А если
отсутствие идеи, понимаемое как благо, н авязыва­
ется агрессивно - не одним Парамоновым, понят­
но, но всей совокупностью учреждений, которые
о н "озвучивает" , - то не идет ли речь о б идеологи­
ческом и идеократическом диктате? Или , самое
меньшее, о попытке диктата. Разве урок самоуве­
ренно-агрессивной западной демократии сводит­
ся к тезису "пусть цветут все цветы" ? Разве пассив­
ный и толерантн ый плюрализм и впрямь присущ
Западу? Разве Запад действител ьн о отрицает все и
всяческие нормы? Разве н е предписывает - руко­
водствуясь как идейными, так и прагматическими
сооб ражениями - строгие стандарты? Стандарты
и бытового поведения (прежде всего консумации ) ,
и политического реагирования на соб ытия, и о б­
раза мышления как такового? Разве демократичес­
кое об щество Запада не подвергает себ я перманент­
ному зом б ирован ию? И если уж с равн и в ать
демократическое о б щество с недемократическим
(допустим, советским на любой его стадии) , то раз48 1

личие можно усмотреть разве что в длине повод­
ка, на который посажен каждый.
И если безыдеологическая идеология демокра­
тии утверждает первенство материала над идеей ,
то не означает ли это - следуя строго за Парамоно­
вым, - что она манифестирует и первенство чело­
века над Богом? Оно, конечно, Бог умер - но разве
З апад занес именно эту заповедь на скрижаль сво­
его завета ? А если Бога нет, то какой же я штаб с­
капитан, не правда ли? И - разве не " коллективный
ш таб с-капитан" предписывает и проводит в жизнь
политическую , а значит, и идеологическую волю
западной демократии? Или отсутствие стандартов
предписано только нам, о беспечивая тем самым
двой ной стандарт? Н а практике так оно и выходит
( взять хоть расширение НАТО) , но достаточную
л и ф илософскую б азу подводит под очередно й
дранг нах остен (да и под все остальное) Борис
П арамонов?
В и нтерпретации П арамонова, "л ю б овь делать
лучше, чем книги ". Беда, однако, в том, ч то, пока
мы б удем делать л юб овь, нам сделают во й ну, и
весь уче б н ы й курс П арамонова, о блигаторны й
для нас, воспринимается на З ападе в лучшем слу­
чае как ф акультативный: "Там смертоносных пу­
шек зевы черны, / А здесь заряды наши жизне­
творны " (Джон Донн) . В книге "Конец стиля "
нашлось место и для вялой полемики с Фрэнсисом
Фукуямо й : конца истории, по Парамонову, еще
не наступило; окончился только стиль. Н о смысл
исторического процесса - крестовый поход против
России, на ее добивание, как это, по сути дела, форму­
лирует Бжезинский, - не располагает к благоглупо482

стям ( в лучшем случае) типа " простой памяти о
простой жизни, о б ывательс кого подхода, филосо­
фии маленького человека, то есть демократии" , как
это рисуется Парамонову и идеализируется Пара­
моновым.
В прочем, размышляя над книгой Парамонова, не
стоит заб ывать о ее радиогенезисе. Это монолог,
это проповедь, это, если угодно, речь в зале суда,
при произнесении которой главное не проанали­
зировать факты, улики, свидетельские показания,
а произвести должное впечатление на присяжных.
Э моциональным напором, при котором логика
подменяется псевдологикой. Лавиной фактов и ар­
тефактов, друг от дружки - с оглядкой на лавино­
о бразный характер процесса - не б ольно-то отли­
чимых. Конечно , ты в роли радиослушателя ,
прихожанина сомнительной церкви или присяжно­
го понимаешь, что тебе гонят туфту. Вешают лапшу
на уши. И письменная жалоба адвоката в высшую
инстанцию будет разительно отличаться от эмоц и ­
онально произнесенно й речи. Потому что псевдоло­
гиха на письме не срабатывает: суп отдельно, а мухи
отдельно. А солянку и вооб ще, говорят, надо есть
зажмурившись. Слушать П арамонова ( зажмурив­
шись) , повторяю, большое удовольствие. Читать
Парамон о ва не столько приятно, сколько заб авно:
по стоянно ловишь автора на плутовстве. Н а плу­
товстве, впрочем, настолько о бая1ельном, что и
рука к шандалу не тянется ...
Метод, которым работает Парамонов, не с водит­
ся к элементарной подтасовке , хотя на ней в зна­
чительно й мере зиждется. Плутовство Парамоно­
ва - и на макро-, и на микроуровне - базируется на
483

своеобразном дальтонизме: дальтоник не различа­
ет цвета, а Парамонов (сознатель но, разумеется)
не проводит различия между понятиями, употреб­
ляемыми в прямом и в переносном смысле , свобод­
но манипулируя этой разницей, играя на ней - вот
мини-об разец его метода, - чтоб ы доб иться желае­
мого результата. " Глаза на мокром месте " могут
б ыть осмыслены в его тексте и как плач, и как "зря­
чие гениталии" ( остранение по Шкловскому, вос­
ходящее к Толстому, заметил бы сам Парамонов) , а
" молоко , не обсохшее на губах" , свидетельствует
как о молодости персонажа, так и о б акте орально­
го секса ( первый пример сконструирован мною в
учеб ных целях, второй взят из эссе Парамонова
про Чернышевского и Ол ьгу Сократовну с отсыл­
кой к Н абокову). Вот он берется рассуждать о рэпе:
"Это, если хотите, стиль, но стиль, определяемый
началом распада". Это распад атомов, высвоб ож­
дающи й , как и положено, деструктивную энергию.
В о б раз жизни рэппера входят не только призыв к
преступлениям , но и сами преступления . Убий­
ство" . и рэп столь же едины, как "Улисс " и атомная
б омба. Рэп - это Джойс для б едных" .
Блистател ьная реприза, не правда ли? Н е упо­
мянут почему-то Георгий Иванов с "Распадом ато­
ма" ( редкая для П арамонова лакуна) , а так в с е на
месте. И рассуждение замкнуто на изящную коду.
П редоставляю, однако, читателю определитьс я с
тем , б ывает ли Джойс для б огатых, связан ли
" Улисс " с атомной бом бой , при чем тут рэпперы,
а если реч ь идет все же про них, то при чем тут
Д жойс? Если разобраться с прямым и фигураль­
ным словоупотре блением в процитированном
484

пассаже, то он обернется псевдорассуждением, закан­
чивающимся псевдоутверждением. Это и есть схема,
по которой (не скажу: мыслит) говорит и пи шет
Парамонов.
В книгу "Конец стиля" включено некоторое коли­
чество работ по западной тематике. Эссе о Вуди
Аллене. Эссе о Стивене Спилберге. Эссе "В оитель­
ница" - о широко известной в узком кругу Камилле
Палья. Занятно, что здесь Парамонову приходится
полемизировать как б ы с самим соб о й : та же П алья
винит западную культуру в агрессивности и репрес­
сивности ; для Парамонова такова только культура
русская. Интересней , однако, другое: столкнувш ись
с "аборигенами" , П арамонов внезапно теряет голос
и произносит сакраментальную реплику "Гонец из
Пизы" (или что там у него получается вместо это­
го) хриплым шепотом. Здесь чувствуется личная
драма - католика, которому хочется быть святее
Папы; либерала, готового насаждать либеральные
ценности самыми варварскими методами; штатно­
го сотрудника из эмигрантов, на которого до самой
смерти будут коситься как на человека второго сор­
та" . В англоязычном культурологическом и культур­
ном континууме такой величины, как Борис Пара­
монов, не существует, и вовсе не потому, что
ис конные " штатники" пишут лучше или мыслят по­
следовательней - его не существует по определе­
нию. Как - по определению - не существует для За­
пада сегодня шней России, доламывать которую
Парамонова наряду со многими другими "офицеры
и джентльмены" поднаняли. Космополитическая
(якобы) цивилизация Запада поворачивается к сво­
ему ревнителю всеми нормами, формами, препона485

ми и стандартами, наличие которых у нее он столь
яростно отрицает.
Вот вам и Фрейд. В от вам и Юнг. В от вам, про­
шу прошения, Адлер. П ереходя к литературовед­
ческим штудиям Парамонова, нельзя не отметить
б олезненный интерес этого автора к тому, что
скромня га Цвейг назвал " тайной пояса". Для Па­
рамонова, по тому же Цвейгу, это скорее "жгучая
тай на" . Д а и не тай на вовсе, если воспринимать
его текст буквально:
" ...христианство б ыло восстанием иудеев-гомосек­
суалистов, прикровенным, сублимированным вос­
станием, конечно; гомосексуализм б ыл сублимиро­
ван в христианстве, христианство и есть сублимация
пола" . Герцен и Огарев, Чернышевский и Добролю­
б ов просто не поняли, что их гомосексуально тянет
друг к другу. Бисексуалка Цветаева была гулящей
б абенкой, "солдаткой"; гулять в войну стало не с кем,
и она спуталась с родным сыном. Александр П роха­
нов не патриот, а некрофил. Красота не спасет мир,
а уничтожит. Фашизм и коммунизм или литература
( а фашизм, коммунизм и литература - это одно и то
же) любят красных и синих рыбок, но истребляют
серых. А демократия - это серые рыбки, каждая из
них самоценна, самостна, сущностна, индивидуаль­
на и размножается гомосексуальным о б разом . . . "
А может ли забеременеть мужчина от мужчины? Ар­
мянское радио думает, что нет, но по всей Армении
идут опыты. Да и не будем забывать: здесь " реализу­
ется формула Гегеля: истина не только результат, но
и процесс " . А уж от такой литературы удобно пере­
кинуть мостик к жизни, к "материалу", который сказано - превыше всего: " Вот так вестернизиро486

валась Россия - через большевизм, удалением мле­
копитающих грудей. Неудивительно, что прихо­
дится пробавляться молочным порошком, постав­
ляемым тем же Западом. Русская вестернизация
была мазохистична, " по-женски" , в ущерб себе про­
ведена. Россия осталась то й же " б аб о й" , только
хрестоматийная "толстозадость" исчезла - жратвы
стало меньше" .
Нет, это не русофобия, как может показаться по­
клонникам Шафаревича. По форме - это все то же
псевдорассуждение, увенчанное псевдоутверждени­
ем, а по сути... по сути выплеск больного, очень боль­
ного, клинически больного сознания. И не надо
б ыть рьяным фрейдистом, чтоб ы заметить в этом
пассаже оговорку "млекопитающие" (вместо " млеч­
ных" или "молочных") как и в словах о гомосексу­
альности христианства выявить " прикровенное
восстание" . Парамонов, конечно, болен -и хотя сам
он неоднократно твердит, что несколько сеансов у
психоаналитика способны излечить от любой лите­
ратуры, на практике только о ней , родной или не­
родной , и пишет, только ее - литературу - и пишет,
только мазохистической (по его собственной под­
сказке) сублимации и предается. Литературоведчес­
кие эссе Парамонова сами по себ е блистательны.
Блистательны как эссе, как литература, как неотьем­
лемая ее часть. Анализировать их нет смысла - пе­
ред нами эвристические модели, красотой , а вовсе
не правильностью которых следует восхищаться.
Тем менее уместна детальная полемика.
На примере Чехова ( в частности, Чехова) П ара­
монов раскрывает антиномию " сытый буржуа голодны й художник" . Эту антиномию преодолели
487

советские писатели, в особенности писатели-лау­
реаты. П равда, для этого им пришлось кое-чем по­
ступиться. П роменяв, в частности , когда самоза­
б венно и радостно, а когда - со скрежетом зубовным,
личную совесть на "ум, честь и совесть нашей эпо­
хи" . Н аша эпоха кончилась - и для них настали тя­
желые, хотя, конечно, и не голодные времена.
Ту же антиномию преодолел и писатель Борис
П арамонов, пойдя служить на пропагандистскую
радиостанцию. Талантливый писатель - так ведь и
лауреаты Сталинских премий б ывали чаще всего
талантливы. "Умом , честью и совестью" стали для
него неверб ализованные желания хозяев станции,
которые он - наугад и несколько невпопад - рас­
шифровал так, как расшифровал. Мистифициро­
вав собственный выбор с тем, чтобы сакрализовать
его. Что, по дедушке Фрейду, называется замещени­
ем. Замещение же сплошь и рядом оборачивается
оговорками и проговорками. Вот почему, когда
с кромный , но талантливый труженик идео­
логического фронта выходит на авансцену и отвер­
зает уста, каждый раз ждешь от него чего-нибудь
заб авного и забавно предсказуемого. И нет суфле­
ра, который шепнул б ы ему в решающее и конфуз­
ное мгновенье:
"Гонец из Пизы" !
П олный гонец!
Гонец стиля!
Июлъ 1 998

Содержание

Похороны Гулливера . . .
..

...

.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ........

.

.......

.

. .. 5
...

п

Серапионы приходят с Северо-Запада
Тысяча лет одиночества. О романе Влади.мира
Шарова "Репетиции " . .
..
.. .
. .
Главное оружие языковеда. "Звезда" порадовала

..... ...............

.

.....

.

................

.

...........

.

.. . . .

33

.

39

.......

.
.
46
Гиперборейская осень патриарха ................................. 5 1
Как бог черепаху .
. . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . .
59
"Я пожелаю прокурору Старру по-ленински
кристальной прямоты" ................................................... 68
Сатира для слаборазвитых ............................................. 75
Маленький бордальеро советской словесности ......... 8 1
Воробьи в сметане по-шадруновски .............................. 87
Есть женщины в Малой Одессе
.
. 95
"Работаю по специальности. Хотел бы познакомиться с понимающей" ................................................. 1 0 1
Народ устал, или М ы рождены, чтоб Кафку
сделать былью
1 08
На пепелище советской литературы .......................... 1 1 5
Пелевин с человеческим лицом .................................. 1 2 1
Виктор Пелевин: кислотный дождь остроумия . . . . 1 28

читателя филологи11еским ромаиом
..

.......

...

..

.

................

.........

.

..................

.

............

.....

. .......

...................

....

.................................................................

.

489

..

.

Наши шпионы и их разведчики . .
Полюбите писателя черненьким
Сергей Носов людей не ест
.
Генерал и его соперники . . . . . .
Летят перелетные куры . . . . . .
Причуды реки забвения .
.. .
От Платонова до Платонова .
.
Лукавая вакансия поэта
.
.
..

....

....

........

....

....

..

..

...

..

..........

..

.....

. . . . .. . . .. . . . . . . .. . . .. .. .....

....

. . . . . . .. . . . .. .. . .. . . . . . .. ..

.............

.......

.........

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . .

......

...

. . .. .. . . . . . . . . . . . . .. . . . .. . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . .

...

....

.. . . . . . . . . . . . . . . . . .

..... .......................

. . . . . . . . .... . . . . . . . . .. .. . . . . .

1 35
140
147
153
1 59
164
170
1 76

III
Славный послед. Литературная жвачка Анатолия
Най.мана

......................................................................

В два смычка, или В литературе некрофилия
ненаказуема?
.
.
..
.
..
. .
. .
Гибель Нагибина . .
.
.
.
.. .
"Жена, ты девушкой слыла ... " Институт литературного вдовства .
. ..
.
.
Воспоминания Санчо Пансы . . .
.
.
Мемуаристу от мемуариста
. .
С просроченным верно
. .
.
.
.....

...

..........

...

.....

....

.........

................

................

.......

........................

....

....... ..

..........

..

.

...

..

....

........

.

.....

........

..

.

..

....

183
193
204

...

233
249
255
263

. . . . .. . . . . . . . . .. . . . . . .. . .

270

.........

...

.............

. . . . . . . . . . .. . . . . . . .

....

....

..............................

..............

................

IV

Когда тайное становится ... скучным

..

v

"Оставьте Солженицына в покое"
.
Слава и дело. К 70-летию со дня jюждения

. . . . .. . . . . . . . . . . . .

300

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . ... . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ..

309
320

.......

Валентина Пикуля

..

.....

IОрий Трифонов: другая жизнь
.
.
Дар адекватности. Даниил Гранин и его заслуги
..........

перед Отечеством

..

. . . . . . .. . . . .

...........

. .. . . .................. .. .. .. . . . . .. .. . .... ..... ... . .. . .

328

Гений и богиня. Постмодернистская подоплека
трагических мемуаров

. . ......

.. ...... .. .. ............. . ............ .....

490

338

VI
"Звезда" и "Нева"
" ............ 347
Игра в классики
355
Игра в классики 2 ........................................................ 363
Игра в классики 3 ........................................................ 370
Игра в классики 4. Мастер-класс .
.
378
Я не такая, я жду трамвая. ПиrnеjJская литература
..
383
на ко·1wtной останов·ке .
Рыночные палочки под премиальной елочкой
392
Как в Питере пилят "Пальмиру". Физиология
литературной премии
.
..
400
..............................................

..............................................................

-

-

-

..

.

........

.

......

.....................

.....................................

........

..............

...........

.

.....................

VII
Один в поле - не Вайнер ............................................... 408
Гибель богов, или Золото матушки Волги
.
417
Найти и отморозить ...................................................... 427
А кто ответит? Пушкин? .................................... " .... . ..... 436
Санитары леса и санитары сортира
. . . 445
.....

...........

....................

.

..

.

VIII

Магистраль и обочина ................................................... 452
В семье не без компрадора ........................................... 458
Соображения госпожи Журден ................................... 463
С последующим разоблачением .................................. 472
Гонец из Пизы. Борис Паjю.монов и его кuuга
"Копец стиля " " .. . . " " . . " . . . " . . " . " . . . . . . . . " ....... " .. " " . . . . 4 79
.

.

..

.

.

ВИКТОР ТОПОРОВ
ПОХО Р О Н Ы ГУЛЛИВЕРА
В СТРАНЕ ЛИЛИ ПУТОВ
Серия " И нстанция вкуса"
Издатель и учредитель: ООО "Изда­
тельство «Лимбус Пресс))". Лrщензия

ИД № 05808 от 10.09.01 . Общерос­
сийский классификатор продукции
ОК-005-93, том 2; художественная

литература.
Редактор С. Князев. Художест­
венный редактор А. Веселов. Ком­
пьютерная верстка О. Леоновой.

Корректор Е. Коваленка. Компью­
терное обеспечение М. Макушин.
Подписано в печать 06. 1 1 .02. Фор­
мат 84 х 108 '/". Гарнитура "New­
BaskervilleC"'. Бумага офсетная. Пе­
чать офсетная. Усл. печ. л. 1 5 , 5.
Тир. 3000 экз. Зак. 3293.
ООО

" Издательство

"Лимбус

Пресс"". 1 98005, Санкт-Петербург,
Измайловский пр., 14. Тел. 1 1 2-6706.
Отдел маркетинга: тел.: 164-4933,
факс: 3 1 5-2081 . Тел./ факс в Москве:
(095) 291-9605. Отпечатано с ориги­
нала в ОАО "Типография "Правда"".
191 1 1 9 , Санкт-Петербург, Социали­
стическая ул. , 14. Тел. 164-6830.

И

з

д

а

т

е

л

ь

с

т

в

о

11Я и м6ус П р е сс''
преilлагает изilания серии "На оilном ilмхании '�·
Георги й Котло в
Н ЕСКОЛЬКО М Е РТВЕЦОВ И
МОЛОК О ДЛЯ Р О Б ЕРТА
Гордо н Стивенс
П РОКЛЯТИЕ КЕН Н ЕДИ
Брижит О бэр
Л Е С НАЯ С М ЕРТЬ
Патриция Хайсмит
ТАЛАНТЛ И В Ы Й
М ИСТЕР Р И П Л И
Себастьян Жапризо
У Б И Й СТВ Е Н Н О Е Л ЕТО
Себастьян Жапризо
Л Ю Б И М ЕЦ Ж Е Н Щ И Н
Роберт Кэмпбелл
АЛИСА В ХУЛ И ВУД Е
Джон Ле Карре

ш п ио н ,
П Р И Ш ЕД Ш И Й С ХОЛОДА
Адам Холл
М ЕМ О РАНДУМ К В ИЛ Л Е РА

Телефоны отдела маркети нга:
в С анкт-Петербурге

(8 1 2) 1 64-49-33
в М оскве

(095) 2 9 1 -96-05

И

з

д

а

т

е

л

ь

с

т

в

о

11.n и м 6ус П р е сс ''
преолаzает изоания серии "Метро '�·
И рина Денежкина
ДАЙ М Н Е !

(Song for Lovers)

Олег ХХХ
ОДИ Н О К И Й ВОЛ К И САМКА ШАКАЛА
Максим Русси
КРОВЬ НА Я БЛ О К Е
Юри й Вол ко в

P H OTOGRAPH ER
Фил ип Рот
СЛУЧАЙ П О РТНОГО
Ал ександр П реображенски й
П ЕЧАТЬ САТА Н Ы
Й озе

ф Р от

С КАЗКА 1 002-й Н О Ч И
Давид Марки ш
Е В Р Е Й П ЕТРА В ЕЛ И КОГО
А ндре й Кутерницки й
П ЕР ВАЯ Ж Е Н Щ И Н А
Ал ексе й Толстой
ПОХОЖДЕНИЯ Н Е ВЗ О Р О ВА,
или

И Б И КУС

Телефоны отдела маркетинга:
в С анкт-П етербурге

(8 1 2) 1 64-49-33
в М оскве

(095) 29 1 -96-05