­ел ѵ

1
Г1

**»j»'j

64­ ' ­У

LLA.

айвM&94 S*A*2a
S*A*2a%%J
KNVVWn

^bW&lMfii

•J.

ш
п.

V ~у

№

J

1

оѳо&е

жаніе:

I. ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. ТЬМА.­ ИВ. БУНИНЪ. АСТМА. ­
БОР. ЗАЙЦЕВЪ. СЕСТРА. — А. КУПРИНЪ. ИЗУМРУДЪ.—

Яинига

А. СЕРАФИМО ?ИЧЪ. ПЕСНИ.

III

И. СТИХИ: АЛЕКСАНДРА Б ЮНЪ. — ГЕОРПЙ ЧУЛНОВЪ.
Ш. ѲЕДОРЪ сологувг , ТВОРИМАЯ легенда.

t

ХГ.

%

ЛИТЕ РАТУРНО^
ѴМ^ОЖЕСТЬЕІННОІИ
2/. УЗ;'/. Зуз
/

АЛЬМАНАХ
АЛЬМАНАХt)
t)
ИЗДАТЕЛЬСТВА

«ш И повн И гѵтэ»

as
САНКТПЕТЕРБУРГТЗ

КНИГА ТРЕТЬЯ.
СОДЕРЖАНІЕ.

I.

ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. тьма.
ИВ. БУНИНЪ. астма.
БОР. ЗАЙЦЕВЪ. сестра.
А. КУПРИНЪ. изумрудъ.
А. СЕРАФИМОВИЧЪ. пески.
И.
СТИХИ.

АЛ. БЛОКЪ.
Г. ЧУЛКОВЪ.
III.

Ѳ. СОЛОГУБЪ. творимая легенда.

(первая часть романа „ кавьи чары" ).

/

ЛЕОНИДЬ АНДРЕЕВ!}

TDMA
РАЗСКАЗІЭ

Л. Андреевъ — Тьма. Право собственности внѣ Россія
закрѣплено за авторомъ во всѣхъ странахъ, гдѣ это допускаете и
существующими законами.
Гг. переводчиковъ просятъ обращаться за разрѣшеніемъ на
переводъ и за справками къ представителю автора И. П. Ладыжни­
кову по слѣдующему адресу: Berlin W 15. Uhland­strasse, 145
Biihnen und Buchverlag russischer Autoren I. Ladyschnikow.

I.
Обычно происходило такъ, что во всѣхъ его дѣлахъ
ему сопутствовала удача; но въ эти три послѣдніе
дня обстоятельства складывались крайне пеблаго­
пріятно, даже враждебно. Какъ человѣкъ, вся недол­
гая жизнь котораго была похожа на огромную, опас­
ную, страшно азартную игру, онъ зналъ эти внезапныя
перемѣны счастья и умѣлъ считаться съ ними — став­
кою въ игрѣ была сама жизнь, своя и чужая, и уже
одно это пріучило его къ вниманію, быстрой сообра­
зительности и холодному, твердому расчету.
Приходилось изворачиваться и теперь. Какая­то
случайность, одна изъ тѣхъ маленькихъ случайностей,
которыхъ нельзя предусмотрѣть, навела на его слѣды
полицію; и вотъ теперь, уже двое сутокъ, за нимъ,
нзвѣстнымъ террористомъ, бомбометателемъ, непре­
рывно охотились сыщики, настойчиво загоняя его въ
тѣсный замкнутый кругъ. Одна за другою были отрѣ­
заны отъ него тѣ конспиративныя квартиры, гдѣ онъ
могъ бы укрыться; оставались еще свободными нѣко­
торыя улицы, бульвары и рестораны, по страшная
усталость отъ двухсуточной безсонницы и крайней
напряженности вниманія представляла новую опасность:
онъ могъ заснуть гдѣ­нибудь на бульварной скамейкѣ,
или даже на извозчикѣ, и самымъ нелѣпымъ обра­
зомъ, какъ пьяный, попасть въ участокъ. Это было
во Вторішкъ. Въ Четвергъ же, черезъ одшіъ только
день, предстояло совершеніе очень крупнаго терро­
ристическаго акта. Подготовкою къ убійству въ тече­
9

ыіе продолжительнаго времени была занята вся ихъ
небольшая организація, и «честь» бросить этупослѣд­
нюю рѣшительную бомбу была предоставлена именно
ему. Необходимо было продержаться во что бы то ни
стало.
И вотъ тогда, октябрьскимъ вечеромъ, стоя на пере­
кресткѣ двухъ людныхъ улицъ, онъ рѣшилъ поѣхать
въ этотъ домъ терпимости въ — омъ переулкѣ. Онъ
уже и раньше прибѣгъ бы къ этому иесовсѣмъ, впро­
чемъ, надежному средству, если бы не нѣкоторое
осложняющее обстоятельство: въ свои двадцать шесть
лѣтъ онъ былъ дѣвственникомъ, совсѣмъ не зналъ
женщинъ, какъ таковыхъ, и никогда не бывалъ въ
публичныхъ домахъ. Когда­то, въ свое время, ему
пришлось выдержать тяжелую и трудную борьбу съ
бунтующей плотью, но постепенно воздержаніе пере­
шло въ привычку, и выработалось спокойное, совер­
шенно безразличное отношеніе къ женщинѣ. И теперь,
поставленный въ необходимость такъ близко столк­
нуться съ женщиной, которая занимается любовью,
какъ ремесломъ, быть можетъ, увидѣть ее голою —
онъ предчувствовалъ цѣлый рядъ своеобразныхъ и
чрезвычайно непріятныхъ неловкостей. Въ крайнемъ
случаѣ, если это окажется необходимымъ, онъ рѣшилъ
сойтись съ проституткой, такъ какъ теперь, когда
плоть уже давно не бунтовала, и предстоялъ такой
важный и огромный шагъ — дѣвственность и борьба
за нее теряли свою цѣну. Но во всякомъ случаѣ это
было непріятно, какъ бываетъ иногда непріятна какая­
нибудь противная мелочь, черезъ которую необходимо
перейти. Однажды при совершеніи важнаго террори­
стическаго акта, при которомъ онъ находился въ каче­
ствѣ запаснаго метальщика, онъ вндѣлъ убитую лошадь
съ изорваннымъ задомъ и выпавшими внутренностями;
и эта грязная, отвратительная, ненужно ­необходимая
мелочь дала тогда ощущеніе въ своемъ родѣ даже
болѣе непріятиое, чѣмъ смерть товарища отъ брошен­
ной бомбы. И насколько спокойно, безтрепетно и даже
10

радостно иредставлялъ оыъ себѣ Четвергъ, когда и
ему придется, вѣроятно, умереть — настолько пред­
стоящая ночь съ проституткой, съ ясенщиной, которая
занимается любовью, какъ ремесломъ, казалась ему
нелѣпой, полной чего­то безтолковаго, воплощеніемъ
маленькаго, сумбурнаго, грязноватаго хаоса.
Но другого выбора не было. И онъ уже шатался
отъ усталости.
II.
Было еще совсѣмъ рано, когда онъ пріѣхалъ, около
десяти часовъ, но большая бѣлая зала съ золочеными
стульями и зеркалами была готова къ принятію гостей,
и всѣ огни горѣли. Возлѣ фортепіано съ поднятой
крышкой сидѣлъ таперъ, молодой, очень приличный
человѣкъ въ черномъ сюртукѣ —домъ былъ изъ доро­
гихъ — курилъ, осторожно сбрасывая пепелъ съ папи­
росы, чтобы не запачкать платье, и перебиралъ ноты;
и въ углу, ближнемъ къ полутемной гостиной, на
трехъ стульяхъ подрядъ, сидели три дѣвушки и о
чемъ­то тихо разговаривали.
Когда онъ вошелъ съ хозяйкой, двѣ дѣвушкн
встали, а третья осталась сидѣть; и тѣ, которыя встали,
были сильно декольтированы, а на сидѣвшей было
глухое черное платье. И тѣ двѣ смотрѣли на него
прямо, съ равнодушиымъ и усталымъ вызовомъ, а эта
отвернулась, и профиль у неябылъ простой и спокой­
ный, какъ у всякой порядочной дѣвушкн, которая
задумалась. Это она, повидимому, что­то разсказывала
подругамъ, а тѣ ее слушали, и теперь она продолжала
думать о разсказанномъ, молча разсказывала дальше. И
потому, что она молчала и думала, и потому, что она
не смотрѣла на него, и потому, что у нея только одной
былъ видъ порядочной женщины — онъ выбралъ ее.
Онъ никогда раньше не бывалъ въ домахъ терпимости
и не зналъ, что въ каждомъ хорошо ноставленномъ
и

доііѢ есть одна, далее двѣ такія женщины — одѣты оиѣ
бываютъ въ черное, какъ монахини или молодыя
вдовы, лица у нихъ блѣдныя, безъ румянъ и далее
строгія; и задача ихъ — давать иллюзію порядочности
тѣмт>, кто ее ищетъ. Но когда онѣ уходятъ въ спальню
съ муяечинами и тамъ напиваются, онѣ становятся,
какъ и всѣ, иногда далее хулее: часто скандалятъ и
колотятъ посуду, иногда пляшутъ, раздѣвшись голыми,
и такъ голыми выскакиваютъ въ залъ, а иногда даже
бьютъ слишкомъ назойливыхъ мужчинъ. Это какъ разъ
тѣ леенщины, въ которыхъ влюбляются пьяные сту­
денты и уговариваютъ начать новую честную жизнь.
Но онъ этого не зналъ. И когда она поднялась
нехотя, и хмуро, съ неудовольствіемъ взглянула па
него подведенными глазами и какъ­то особенно рѣзко
мелькнула блѣднымъ, матово­блѣднымъ лицомт, — онъ
еще разъ подумалъ: «какая она порядочная, однако!» —
и почувствовалъ облегченіе. Но продоляеая то вѣчное
и необходимое притворство, которое двоило его ясизиь
и дѣлало ее похожею на сцену, онъ качнулся какъ­то
очень фатовски на ногахъ, съ носковъ на каблуки,
щелкнулъ пальцами и сказалъ дѣвушкѣ развязнымъ
голосомъ опытнаго развратника:
— Ну, какъ, моя ципочка? Пойдемъ къ тебѣ, а?
Гдѣ тутъ твое гпѣздышко?
— Сейчасъ? — удивилась дѣвушка и подняла брови.
Онъ засмѣялся игриво, открывъ ровные, сплошные,
ьрѣпкіе зубы, густо покраснѣлъ и отвѣтилъ:
— Конечно. Чего лее памъ терять драгоцѣнное
время?
—■ Тутъ музыка будетъ. Танцовать будемъ.
— Но что такое танцы, моя прелесть? Пустое вер­
ченіе, ловля самого себя за хвостъ. А музыку, я думаю,
и оттуда слышно?
Она посмотрѣла на него и улыбнулась:
— Немного слышно.
Онѣ начиналъ ей нравиться. У него было широ­
кое, скуластое лицо, сплошь выбритое; щеки и узкая
12

полоска ыадъ твердыми, четко обрисованными губами
слегка синѣлн, какъ это бываетъ у очень черноволо­
сыхъ бреющихся людей. Были красивы и темные
глаза, хотя во взглядѣ ихъ было что­то слишкомъ
неподвижное, и ворочались они въ своихъ орбитахъ
медленно и тяжело, точно каждый разъ проходили
очень большое разстояиіе. Но хотя и бритый, и очень
развязный, на актера онъ не былъ похожъ, а скорѣе
на обрусѣвшаго иностранца, на англичанина.
— Ты не нѣмецъ? — спросила дѣвушка.
— Немножко. Скорѣе англичанинъ. Ты любишь
англичанъ?
— А какъ хорошо говоришь по­русски. Совсѣмъ
незамѣтно.
Онъ вспомнилъ свой англійскій паспортъ, тотъ ко­
верканный языкъ, которымъ говорилъ все послѣднее
время, и то, что теперь забылъ притвориться, какъ
слѣдуетъ, и снова покраснѣлъ. И уже нахмурившись
нѣсколько, съ сухой дѣловитостью, въ которомъ
чувствовалось утомленіе, взялъ дѣвушку подъ локоть
и быстро повелъ.
— Я русскій, русскій. Ну, куда идти? Показывай.
Сюда?
Въ болыиомъ, до полу зеркалѣ, рѣзко и четко от­
разилась ихъ пара: она, въ черномъ, блѣдная и на
разстояніи очень красивая, и онъ, высокій, широко­
плечій, также въ черномъ и также блѣдный. Особенно
блѣденъ казался подъ верхнпмъ свѣтомъ электриче­
ской люстры его открытый лобъ и твердыя выпуклости
щекъ; а вмѣсто глазъ и у него, и у дѣвушкп были
черные, нѣсколько таинственные, но красивые про­
валы. И такъ необычна была ихъ черная, строгая пара
среди бѣлыхъ стѣнъ, въ широкой, золоченой рамѣ
зеркала, что онъ въ изумленіи остановился и поду­
малъ: какъ женихъ и невѣста. Впрочемъ, отъ безсон­
ницы, вѣроятно, и отъ усталости соображалъ онъ
плохо, и мысли были неожиданныя, нелѣпыя; потому
что въ слѣдующую минуту, взглянувъ на черную, стро­
13

гую, траурную пару, подумалъ: какъ на похоронахъ.
Но и то и другое было одинаково непріятно.
Повидимому, и дѣвушкѣ передалось его чувство:
также молча, съ удивленіемъ она разглядывала его и
себя, себя и его; попробовала прищурить глаза, но
зеркало не отвѣтило на это легкое движеніе и все
также тяжело и упорно продолжало вычерчивать черную
застывшую пару. И показалось ли это дѣвушкѣ кра­
сивымъ, или напомнило что­нибудь свое, немного
грустное — она улыбнулась тихо и слегка полсала его
твердо согнутую руку.
— Какая парочка! — сказала она задумчиво, и по­
чему­то сразу стали замѣтнѣе ея болыиія черно­
лучистыя рѣсницы съ тонко изогнутыми концами.
Но онъ не отвѣтилъ и рѣшительно пошелъ дальше,
увлекая дѣвушку, четко постукивавшую по паркету
высокими, французскими каблуками. Былъ корридоръ,
какъ всегда, темныя, неглубокія комнатки съ открытыми
дверями, и въ одну комнатку, на двери которой было
написано неровнымъ почеркомъ «Люба» — они вошли.
— Ну вотъ что, Люба, — сказалъ онъ, оглядываясь
и привычнымъ жестомъ потирая руки, одна о другую,
такъ, будто старательно мылъ ихъ въ холодной водѣ: —
надобно вина и еще чего тамъ? фруктовъ, что ли.
— Фрукты у насъ дороги.
— Это ничего. А вино вы пьете?
Онъ забылся и сказалъ ей «вы», и хотя замѣтилъ
это, но поправляться не сталъ: было что­то въ не­
давнемъ ея пожатіи, послѣ чего не хотѣлось говорить
«ты», любезничать и притворяться. И это чувство также
какъ будто передалось ей: она пристально взглянула на
пего и, помедливъ, отвѣтила съ нерѣшительностыо въ
голосѣ, но не въ смыслѣ произносимыхъ словъ:
— Да, пью. Погодите, я сейчасъ. Фруктовъ я
велю принести только двѣ груши и два яблока. Вамъ
хватить?
И она говорила теперь «вы», и въ тонѣ, какимъ
произносила это слово, звучала все та же нерѣшитель­
14

ность, легкое колебаніе, вопросъ. Но оыъ не обратилъ
на это вниманія и, оставшись одинъ, принялся за
быстрый и всесторонній осмотръ комнаты. Попробо­
валъ, какъ запирается дверь — она запиралась хорошо,
крючкомъ и на ключъ; подошелъ къ окну, раскрылъ
обѣ рамы — высоко, на третьемъ этажѣ, и выходитъ
во дворъ. Сморщилъ носъ и покачалъ головою. Потомъ
сдѣлалъ опытъ надъ свѣтомъ: двѣ лампочки, и когда
гаснетъ вверху одна, зажигается другая у кровати съ
краснымъ колпачкомъ — какъ въ приличныхъ отеляхъ.
Но кровать!..
Поднялъ высоко плечи — и оскалился, дѣлая видь,
что смѣется, но не смѣясь съ той потребностью двигать
и играть лицомъ, какая бываетъ у людей скрытныхъ и
почему­либо таящихся, когда они остаются, наконецъ,
одни.
Но кровать!
Обошелъ ее, потрогалъ ватное, стеганое, откинутое
одѣяло и съ внезапнымъ желаніемъ созорничать,
радуясь предстоящему сну, по­мальчишески скривилъ
голову, выпятилъ впередъ губы и вытаращилъ глаза,
выражая этимъ высшую степень изумленія. Но тот­
часъ же сдѣлался серьезенъ, сѣлъ и утомленно сталъ
поджидать Любу. Хотѣлъ думать о Четвергѣ, о томъ,
что онъ сейчасъ въ домѣ терпимости, уже въ домѣ
терпимости, но мысли не слушались, щетинились,
кололи другъ друга. Это начиналъ раздражаться оби­
женный сонъ. Такой мягкій тамъ, на улицѣ, теперь
онъ не гладилъ ласково по лицу волосатой шерстистой
ладонью, а крутилъ ноги, руки, растягивалъ тѣло,
точно хотѣлъ разорвать его. Вдругъ началъ зѣвать,
истово, до слезъ. Вынулъ браунингъ, три запасныя
обоймы съ патронами и со злостью подулъ въ стволъ,
какъ въ ключъ — все было въ порядкѣ, и нестерпимо
хотѣлось спать.
Когда принесли вино и фрукты, и пришла запо­
здавшая почему­то Люба, онъ заперъ дверь — сперва
только на одинъ крючокъ — и сказалъ:
15

— Ну вотъ что... вы пейте, Люба. Пожалуйста.
— А вы? — удивилась дѣвушка и искоса, быстро
взглянула на него.
— Я потомъ. Я видите ли, я двѣ ночи кутилъ н
не спалъ совсѣмъ, и теперь... — онъ страшно зѣвнулъ,
выворачивая челюсти.
— Ну?
— Я скоро. Я одинъ только часокъ... Я скоро. Бы
пейте, пожалуйста, не сменяйтесь. И фрукты кушайте.
Отчего вы такъ мало взяли?
— А въ залъ мнѣ можно пойти? Тамъ скоро музыка
будетъ.
Это было неудобно. О немъ, о странномъ посѣти­
телѣ, который улегся спать, начнутъ говорить, догады­
ваться — это было неудобно. И легко сдержавъ зѣвоту,
которая уже сводила челюсти, попросилъ сдержанно
и серьезно:
— Нѣтъ, Люба, я попрошу васъ остаться здѣсь. Я,
видите ли, очень не люблю спать въ комнатѣ одинъ.
Конечно, это прихоть, но вы извините меня...
— Нѣтъ, отчего же. Разъ вы деньги заплатили...
— Да, да, — покраснѣлъ онъ въ третій разъ. — Ко­
нечно. Но не въ этомъ дѣло. И... если вы хотите...
Вы тоже можете лечь. Я оставлю вамъ мѣсто. Только,
пожалуйста, вы уже лягте къ стѣнѣ. Вамъ это ничего?
— Нѣтъ, я спать не хочу. Я такъ посижу.
— Почитайте что­нибудь.
— Здѣсь книгъ нѣту.
— Хотите сегодняшнюю газету? У меня есть, вотъ.
Тутъ есть кое­что интересное.
— Нѣтъ, не хочу.
— Ну, какъ хотите, вамъ виднѣе. А я, если по­
зволите...—и онъ заперъ дверь двойнымъ поворотомъ
ключа и ключъ положилъ въ карманъ. И не замѣтилъ
страннаго взгляда, какимъ дѣвушка провожала его. И
вообще весь этотъ вѣясливый, пристойный разговоръ,
такой дикій въ несчастномъ мѣстѣ, гдѣ самый воз­
духъ мутно густѣлъ отъ винныхъ испареній и руга­
іб

тельствъ — казался ему совершенно естественпымъ и
нростымъ, и вполнѣ убѣдительнымъ. Все съ тою же
вѣжливостыо, точно гдѣ­нибудь на лодкѣ, при катаньи
съ барышнями, оиъ слегка раздвинулъ борты сюртука
и спросилъ:
— Вы мнѣ позволите снять сюртукъ?
Дѣвушка слегка нахмурилась.
— Пожалуйста. Вѣдь вы... но не договорила, что.
— И жилетку? Очень узкая.
Дѣвушка не отвѣтила и незамѣтно пожала плечами.
— Вотъ здѣсь бумажникъ, деньги. Будьте добры,
спрячьте ихъ у себя.
— Вы лучше бы отдали въ контору. У насъ всѣ
отдаютъ въ контору.
— Зачѣмъ это? — но взгянулъ на дѣвушку и сму­
щенно отвелъ глаза... Ахъ, да, да. Ну, пустяки какіе.
— А вы знаете, сколько здѣсь у васъ денегъ? А
то нѣкоторые не знаютъ, а потомъ...
— Знаю, знаю. И охота вамъ...
И легъ, вѣжливо оставивъ одно мѣсто у 'стѣны.
И восхищенный сонъ, широко улыбнувшись, при­
ложился шерстистой щекою своею къ его щекѣ —
одной, другою — обнялъ мягко, пощекоталъ колѣни и
блаженно затихъ, положивъ мягкую, пушистую голову
на его грудь. Онъ засмѣялся.
— Чего вы смѣетесь?—неохотно улыбнулась дѣвушка.
— Такъ. Хорошо очень. Какія у васъ мягкія по­
душки! Теперь можно и поговорить немного. Отчего
вы не пьете?
— А мнѣ можно снять кофточку? Вы позволите? А
то сидѣть­то долго придется — въ ея голосѣ звучала
легкая усмѣшка. Но встрѣтивъ его довѣрчивые глаза
и предупредительное: «конечно, пожалуйста!» серьезно
и просто пояснила: у меня корсетъ очень тугой. На
тѣлѣ потомъ рубцы остаются.
— Конечно, конечно, пожалуйста.
Онъ слегка отвернулся и опять покраснѣлъ. И от­
того ли, что безеонница такъ путала мысли его, оттого
17

ли, что въ свои 26 лѣгь онъ былъ действительно
наивенъ — и это «можно» показалось ему естествен­
нымъ въ домѣ, гдѣ было все позволено, и никто ни
у кого не просилъ разрѣшеиія.
Слышно было, какъ хрустѣлъ шелкъ и потрески­
вали разстегиваемыя кнопки. Потомъ вопросъ:
— Вы не писатель?
— Что? Писатель? Нѣтъ, я не писатель. А что? Вы
любите писателей?
— Нѣтъ. Не люблю.
— Отчего же? Они люди... — онъ сладко и продол­
жительно зѣвнулъ, — ничего себѣ.
— А какъ васъ зовутъ?
Молчаніе и сонный отвѣтъ.
— Зовите меня. И... нѣтъ, Петромъ. Петръ.
И еще вопросъ:
— А кто же вы? Кто вы такой?
Спрашивала дѣвушка тихо, но сторожко и твердо,
и было такое впечатлѣніе отъ ея голоса, будто она
сразу, вся, придвинулась къ лежащему. Но онъ уже
не слышалъ ея, онъ засыпалъ. Вспыхнула на мгно­
веніе угасающая мысль и въ одной картинѣ, гдѣ
время и пространство слились въ одну пеструю груду
тѣней, мрака и свѣта, движенія и покоя, людей и без­
конечныхъ улицъ и безконечно вертящихся колесъ,
вычертила всѣ эти два дня и двѣ ночи бѣшеной
погони. И вдругъ все это затихло, потускнѣло, про­
валилось — и въ мягкомъ полусвѣтѣ, въ глубочайшей
тишинѣ представился одинъ изъ заловъ картинной
галлереи, гдѣ вчера онъ на цѣлыхъ два часа нашелъ
покой отъ сыщиковъ. Будто сидитъ онъ на красномъ
бархатномъ необыкновенно мягкомъ диванѣ и смотритъ
неподвижно на какую­то большую, черную картину;
и такой покой идетъ отъ этой старой, черной, по­
трескавшейся картины, и такъ отдыхаютъ глаза, и такъ
мягко становится мыслямъ, что на нѣсколько минуть,
уже засыпающій, онъ началъ противиться сну, смутно
испугался его, какъ неизвѣстнаго безпокойства
іе

Но заиграла музыка въ залѣ, запрыгали толкачи­
ками коротенькіе, частые звуки съ голыми безволосыми
головками, и онъ подумалъ: «теперь можно спать» —
и сразу крѣпко уснулъ. Торжествующе взвизгиулъ
милый, мохнатый сонъ, обнялъ горячо — и въ глубо­
комъ молчаніи, затаивъ дыханіе, они понеслись въ
прозрачную, тающую глубину.

Такъ спалъ онъ и часъ, и два, навзничь, въ той
вѣжливой позѣ, какую принялъ передъ сномъ; и
правая рука его была въ карманѣ, гдѣ ключъ и револь­
веръ. А она, дѣвушка съ обнаженными руками и шеей,
сидѣла напротивъ, курила, пила неторопливо коньякъ
и глядѣла на него неподвижно; иногда, чтобы лучше
разглядѣть, она вытягивала тонкую, гибкую шею, и
вмѣстѣ съ этимъ движеніемъ у концовъ губъ ея вы­
ростали двѣ глубокія, напряженныя складки. Верхнюю
лампочку онъ забылъ погасить, и при силыюмъ свѣтѣ
ея былъ ни молодой, ни старый, ни чужой, ни близкій,
а весь какой­то неизвѣстный: неизвѣстныя щеки, не­
извѣстный носъ, загнутый клювомъ, какъ у птицы,
неизвѣстное ровное, крѣпкое, сильное дыханіе. Густые
черные волосы на головѣ были острижены коротко,
по­солдатски; и на лѣвомъ вискѣ, ближе къ глазу,
былъ небольшой побѣлѣвшій шрамъ отъ какого­то
стараго ушиба. Креста на шеѣ у него не было.
Музыка въ залѣ то замирала, то вновь разражалась
звуками клавишъ и скрипки, пѣніемъ и топотомъ
танцуюшихъ ногъ, а она все сидѣла,. курила папиросы
и разглядывала спящаго. Внимательно, вытянувъ шею,
разсмотрѣла его лѣвую руку, лежавшую на груди: очень
широкая въ ладони, съ крупными спокойными паль­
цами — на груди она производила впечатлѣніе тяжести,
чего­то давящаго больно; и осторожнымъ движеніемъ
дѣвушка сняла ее и положила вдоль туловища на
кровати, Потомъ встала быстро и шумно, и съ силою,
ю

•­•­

точно желая сломать рожокъ, погасила верхній свѣгъ
и зажгла нижній, подъ краснымъ колпачкомъ.
Но онъ и въ этотъ разъ не пошевелился, и все
тѣмъ же неизвѣстнымъ, пугающимъ своей неподвиж­
ностью и покоемъ осталось его порозовѣвшее лицо.
II отвернувшись, охвативъ колѣна голыми нѣжно
розовѣющими руками, дѣвушка закинула голову и не­
подвижно уставилась въ потолокъ черными прова­
лами немигающихъ глазъ. И въ зубахъ ея, стиснутая
крѣпко, застыла недокурепная, потухшая папироса.
III.
Что­то произошло неожиданное и грозное. Что­то
большое и важное случилось, пока онъ спалъ — онъ
понялъ это сразу, еще не проснувшись какъ слѣдуетъ,
при первыхъ же звукахъ незнакомаго, хриплаго го­
лоса, понялъ тѣмъ изощреннымъ чутьемъ опасности,
которое у него и его товарищей составляла какъ бы
особое, новое чувство. Быстро спустилъ ноги и сѣлъ,
и уже крѣпко сжалъ рукою револьверъ, пока глаза
остро и зорко обыскивали розовый туманъ. И когда
увидѣлъ ее, все въ той же позѣ, съ прозрачно розо­
выми плечами и грудью и загадочно почернѣвшими,
неподвижными глазами, подумалъ: выдала! Посмотрѣлъ
пристальнѣе, передохнулъ глубоко и поправился: еще
не выдала, но выдастъ.
Плохо!
Вздохнулъ еще и коротко спросилъ:
— Ну? Что?
Но она молчала. Улыбалась торжествующе и зло,
смотрѣла на него и молчала — будто уже считала его
своимъ и, не торопясь, никуда не спѣша, хотѣла на­
сладиться своею властью.
— Ты что сказала сейчасъ? — повторилъ онъ на­
хмурившись.
— Что я сказала? Вставай, я сказала, вотъ что. Бу­
20

деть. Поспалъ. Булетъ. Пора и честь знать. Тутъ не
ночлежка, миленькій!
— Зажги лампочку! — приказалъ онъ.
— Не зажгу.
Зажегъ самъ. И увидѣлъ подъ бѣлымъ свѣтомъ
безкоиечно злые, черные, подведенные глаза и ротъ,
сжатый ненавистью и презрѣніемъ. И голыя руки уви­
дѣлъ. И всю ее, чуждую, рѣшительную, на что­то
безповоротно готовую. Отвратительной показалась ему
эта проститутка.
— Что съ тобою — ты пьяна? — спросилъ онъ
серьезно и безпокойно, и протянулъ руку къ своему
высокому крахмальному воротничку. Но она преду­
предила его движеніе, схватила воротничокъ и, не
глядя, бросила куда­то въ уголъ, за комодъ.
— Не дамъ!
— Это еще что? — сдержанно крикнулъ онъ и сти­
снулъ ея руку твердымъ, крѣпкимъ, круглымъ, какъ
желѣзное кольцо, пожатіемъ, и тонкая рука безсильно
распростерла пальцы.
— Пусти, больно! — сказала дѣвушка, и онъ сжалъ
слабѣе, но руки не выпустилъ.
— Ты смотри!
— А что, миленькій? Застрѣлить меня хочешь, да?
Это что у тебя въ карманѣ, — револьверъ? Что же, за­
стрѣли, застрѣли, посмотрю я, какъ это ты меня за­
стрѣлишь. Какъ же, скажите пожалуйста, пришелъ къ
женшинѣ, а самъ спать легъ. Пей, говорить, а я спать
буду. Стриженый, бритый, такъ никто, думаетъ, не
узнаетъ. А въ полицію хочешь? Въ полицію, милень­
кій, хочешь?
Она засмѣялась громко и весело — и дѣйствительно,
онъ съ ужасомъ увидѣлъ это: на ея лицѣ была дикая,
отчаянная радость. Точно она сходила съ ума. И отъ
мысли, что все погибло такъ нелѣпо, что придется
совершить это глупое, жестокое и ненужное убійство,
и все­таки, вѣроятно, погибнуть—стало еще ужаснѣе.
Совсѣмъ бѣлый, но все еще съ виду спокойный, все
2і

feme рѣшиТельный онъ смотрѣлъ на неё, слѣдилъ за
каждымъ движеніемъ и словомъ и соображалъ.
— Ну? Что же молчишь? Языкъ отъ страху
отнялся?
Взять эту гибкую змѣиную шею и сдавить; кри­
кнуть она, конечно, не успѣетъ. И не жалко:—правда,
теперь, когда рукою онъ удерживаетъ ее на мѣстѣ,
еона ворочаетъ головой совершенно по­змѣиному. Н
жалко, но тамъ, внизу?
— А ты знаешь, Люба, кто я?
— Знаю. Ты, — она твердо и нѣсколько торже­
ственно, по слогамъ, произнесла: — ты революціонеръ.
Вотъ кто.
— А откуда это извѣстно?
Она улыбнулась насмѣшливо.
— Не въ лѣсу живемъ.
— Ну, допустимъ...
— То­то, допустимъ. Да руку­то не держи. Надъ
женщиной всѣ вы умѣете силу показывать. Пусти!
Онъ отпустилъ руку и сѣлъ, глядя на дѣвушку съ
тяжелой и упорной задумчивостью. Въ скулахъ у него
что­то двигалось, бѣгалъ безпокойпо какой­то ша­
рикъ, но все лицо было спокойно, серьезно, и не­
много печально. И опять онъ, съ этой задумчивостью
своей и печалью, сталъ неизвѣстный и должно быть
очень хорошій.
— Ну, что уставился! — грубо крикнула дѣвушка и
неожиданно для себя самой прибавила циничное ру­
гательство. Онъ поднялъ удивленно брови, но глазъ
не отвелъ, и заговорилъ спокойно, и нѣсколько глухо
и чуждо, будто съ очень большого разстоянія.
— Вотъ что, Люба. Конечно, ты можешь предать
меня, и не одна ты можешь это сдѣлать, а всякій въ
этомъ домѣ, почти каждый человѣкъ съ улицы. Крик­
нетъ: держи, хватай! — и сейчасъ же соберутся де­
сятки, сотни и постараются схватить, даже убить. А
за что? Только за то, что никому я не сдѣлалъ пло­
хого, только за то, что всю мою жизнь я отдалъ
25

этимъ же лгодямъ. Ты понимаешь, что это значить,
отдалъ всю жизнь?
— Нѣтъ, не понимаю — рѣзко отвѣтила дѣвушка.
Но слушала внимательно.
— И одни сдѣлаютъ это по глупости, другіе по
злобѣ. Потому что, Люба, не выносить плохой хоро­
шаго, не любять злые добрыхъ...
— А за что ихъ любить?
— Не подумай, Люба, что я такъ, нарочно, хвалю
себя. Но посмотри: что такое моя жизнь, вся моя
жизнь? Съ четырнадцати лѣтъ я треплюсь по тюрь­
мамъ. Изъ гимназіи выгнали, изъ дому выгнали — ро­
дители выгнали. Разъ чуть не застрѣлили меня, чудомъ
спасся. И вотъ какъ подумаешь, что всю жизнь такъ,
всю жизнь только для другихъ — и ничего для себя.
Ничего.
— А отчего же это ты такой хорошій? — спросила
дѣвушка насмѣшливо; но онъ серьезно отвѣтилъ:
— Не знаю. Родился, должно быть, такой.
— А я вотъ плохая родилась. А вѣдь тѣмъ же
мѣстомъ на свѣтъ шла, какъ и ты — головою! Поди
жъ ты!
Но онъ какъ будто не слыхалъ. Съ тѣмъ же взгля­
домъ внутрь себя, въ свое прошлое, которое теперь
въ словахъ его вставало передъ нимъ самимъ такъ
неожиданно и просто героичнымъ — онъ продол­
жалъ:
— Ты подумай: мнѣ двадцать шесть лѣтъ, на ви­
скахъ у меня уже сѣдина, а я до сихъ поръ, — онъ
запнулся немного, но окончилъ твердо и даже съ над­
менностью: — я до сихъ поръ не знаю женщинъ. Пони­
маешь, совсѣмъ. И тебя я первую вижу вотъ такъ.
И скажу правду, мнѣ немного стыдно смотрѣть на
твои голыя руки.
Снова отчаянно заиграла музыка, и отъ топота ногъ
въ залѣ задрожалъ слегка полъ. И кто­то, пьяный,
отчаянно гикалъ, какъ будто гналъ табунъ разъяри­
вшихся коней. А въ ихъ комнатѣ было тихо, и слабо
23

колыхался въ розовомъ туманѣ табачный дымъ и
таялъ.
— Такъ вотъ, Люба, какая моя жизнь! — и онъ
задумчиво и строго опустилъ глаза, покоренный во­
споминаниями о жизни, такой чистой и мучительно
прекрасной. А она молчала. Потомъ встала и накинула
на голыя плечи платокъ. Но, встрѣтивъ его удивлен­
ный и словно благодарный взглядъ, усмѣхнулась и
рѣзко сдернула платокъ, и такъ сдѣлала рубашку, что
одна, прозрачно розовая и нѣжная грудь, обнажилась
совсѣмъ. Онъ отвернулся и слегка пожалъ плечами.
— Пей! — сказала дѣвушка. — Будетъ ломаться.
— Я не пью совсѣмъ.
— Не пьешь? А я воть пыо! — и она опять нехо­
рошо засмѣялась.
— Вотъ, если папироски у тебя есть, я возьму.
— У меня плохія.
— А мнѣ все равно.
И когда бралъ папиросу, замѣтилъ съ радостью,
что рубашку Люба поправила — явилась надежда, что
все еще уладится. Курилъ онъ плохо, не затягиваясь,
и папиросу держалъ, какъ женщина, между двумя
напряженно выпрямленными пальцами.
— Ты и курить­то не умѣешь! — сказала дѣвушка
гнѣвно и грубо вырвала папиросу изъ его рукъ.
Брось.
— Вотъ ты опять сердишься...
— Да, сержусь.
— А за что, Люба? Ты подумай: вѣдь я правда
двѣ ночи не спалъ, какъ волкъ бѣгалъ по городу. Ну
и выдашь ты меня, ну и заберутъ меня — тебѣ какая
отъ этого радость. Такъ вѣдь я, Люба, живой­то еще
и не сдамся...
Онъ замолчалъ.
— Стрѣлять будешь?
— Да. Стрѣлять буду.
Музыка оборвалась, но тотъ дикій, обезумѣвшій
отъ вина, продолжалъ еще гикать; видимо кто­то,
24

шутя или серьезно, зажималъ ему ротъ рукою, и сквозь
пальцы звукъ прорывался еще болѣе отчаяннымъ и
страшнымъ. Въ комнаткѣ пахло духами, не то души­
стымъ, дешевымъ мыломъ, и запахъ былъ густой,
влажный, развратный; и на одной стѣнѣ, неприкрытыя,
висѣли смято и плоско какія­то юбки и кофточки. И
такъ все это было противно, и такъ странно было по­
думать, что это — тоже жизнь, и такой жизнью люди
могутъ жить всегда, что онъ съ недоумѣніемъ по­
жалъ плечами и еще разъ медленно оглянулся.
— Какъ тутъ у васъ... — сказалъонъ раздумчиво и
остановился глазами на Любѣ.
— Ну? — спросила она коротко. И взглянувъ на нее,
какъ она стояла, онъ понялъ, что ее надо пожалѣть;
и какъ только понялъ, тотчасъ же искренно пожа­
лѣлъ.
— Бѣдная ты, Люба.
— Ну?
— Дай руку.
И нѣсколько подчеркивая свое отношеніе къ дѣ­
рушкѣ, какъ къ человѣку, взялъ ея руку и почтительно
приложилъ къ губамъ.
— Это ты мнѣ?
— Да, Люба, тебѣ.
И совсѣмъ тихо, точно благодаря его, дѣвушка
произнесла:
— Вонъ! Вонъ отсюда, болванъ!
Онъ понялъ не сразу:
— Что?
— Уходи! Вонъ отсюда. Вонъ.
Молча, крупными шагами, она прошла комнату,
достала изъ угла бѣлый воротничекъ и бросила его
съ такимъ выраженіемъ гадливости, точно была это
самая грязная, загаженная тряпка. И также молча, съ
видомъ высокомѣрія, не удостаивая дѣвушки даже
вглядомъ, онъ началъ спокойно и медлено пристеги­
вать воротничекъ; но уже въ слѣдующую секунду,
взвизгнувъ дико, Люба съ силою ударила его по бри­
2Ь

той щекѣ. Воротничекъ покатился по полу, и самъ
онъ пошатнулся, но устоялъ на ногахъ. И страшно
блѣдный, почти синій, но все такъ же молча, съ тѣмъ
же видомъ высокомѣрія и горделиваго нелоумѣпія,
остановился на Любѣ своими тяжелыми неподвижными
глазами. Она дышала часто и смотрѣла на него съ
ужасомъ.
— Ну!? — выдохнула она. Смотрѣлъ на нее и мол­
чалъ. И совершенно безумная отъ этой надменной
безотвѣтности, ужасаясь, теряя соображеніе, какъ пе­
редъ каменной глухой стѣною, дѣвушка схватила его
за плечи и съ силою посадила на кровать. Наклони­
лась близко, къ самому лицу, къ самымъ глазамъ:
— Ну, что же ты молчишь! Что же со мной дѣ­
лаешь, подлецъ, подлецъ же ты. Руку поцѣловалъ!
Хвастаться сюда пришелъ! Красоту свою показы­
вать! Да что же ты со мною дѣлаешь, да несчастная
же я!
Она трясла его за плечи, и ея тонкіе пальцы, сжи­
маясь и разжимаясь безсознательно, какъ у кошки,
царапали его тѣло сквозь рубашку.
— Женшинъ не зналъ, подлецъ, да? И это миѣ
смѣешь говорить, мнѣ, которую всѣ мужчины... всѣ...
Гдѣ же у тебя совѣсть, что же ты со мной дѣлаешь!
Живой не дамся, да! А я вотъ мертвая—понимаешь,
подлецъ, мертвая я. А я вотъ наплюю въ твое лицо...
На... живой! На, подлецъ, на! Иди теперь, иди!
Съ гнѣвомъ, котораго больше не могъ сдерживать,
онъ отшвырнулъ ее отъ себя, и затылкомъ она удари­
лась о стѣну. Повидимому, онъ уже плохо сообра­
жалъ, потому что слѣдующимъ такимъ же быстрымъ
и рѣшительнымъ движеніемъ онъ выхватилъ револь­
веръ — точно улыбнулся чей­то черный, беззубый про­
валившійся ротъ. Но дѣвушка не видѣла ни его опле­
ваннаго, мокраго, искаженнаго бѣшенымъ гнѣвомъ
лица, ни чернаго револьвера. Закрывъ ладонями глаза,
точно вдавливая ихъ въ самую глубину черепа, она
прошла быстрыми крупными шагами и бросилась въ
26

постель, лйцомъ внизъ. И тотчасъ же беззвучно за­
рыдала.
Выходило все не то, чего онъ ждалъ; получалась
безсмыслица, нелѣпость, вылѣзалъ своей мятой рожей
дикій, пьяный, истерическій хаосъ. Передернувъ пле­
чами, спряталъ ненужный револьверъ и принялся хо­
дить по комнатѣ. Дѣвушка плакала. Прошелся еще и
еще—дѣвушка плакала. Остановился надъ нею, руки
въ карманъ, и сталъ глядѣть. Лежала ничкомъ жен­
щина и рыдала безумно, въ отчаянной нестерпимой
мукѣ, какъ могутъ только рыдать люди надъ поте­
рянной жизнью, надъ чѣмъ­то большимъ жизни, по­
теряннымъ навсегда. Заострившіяся голыя лопатки то
сходились почти вмѣстѣ, точно снизу подъ грудь ей
подкладывали огонь, горячіе уголья; то раздвигались
медленно — словно она уходила куда­то, къ груди при­
жимала свою тоску и горе свое. А музыка опять играла,
и теперь играла она мазурку, и слышно было, какъ
щелкаютъ чьи­то шпоры. Должно быть, пріѣхали
офицеры.
Такихъ слезъ онъ еще не видалъ и смутился. Вы­
нулъ зачѣмъ­то руки изъ кармана и тихо сказалъ:
— Люба!
Плакала.
— Люба, о чемъ ты, Люба!
Отвѣтила что­то, по такъ тихо, что не разслыхалъ.
Сѣлъ возлѣ на кровать, наклонилъ стриженую круп­
ную голову и положилъ руку на плечи — и безумнымъ
трепетомъ отвѣтила рука на дрожь этихъ жалкихъ,
голыхъ женскнхъ плечъ.
— Я не слышу, что ты говоришь... Люба!
И далекое, глухое, налитое слезами:
— Подожди уходить... Тамъ... пріѣхали офицеры.
Они тебя... могутъ... О, Господи, что же это такое!
Она быстро сѣла на кровать и замерла, всплеснувъ
руками, неподвижно съ ужасомъ глядя въ простран­
ство расширенными глазами. Это былъ страшный
взглядъ, и продолжался онъ одно мгновеніе. И опять
27

дѣпутпка лежала ничкомъ и плакала. А тамъ ритмично
щелкали шпоры, и видимо чѣмъ­то возбужденный
или напуганный таперъ старательно отбивалъ такты
стремительной мазурки.
— Выпей воды, Любочка!... Ну выпей, выпей. По­
жалуйста...—шепталъ онъ, наклонившись. Но ухо было
закрыто волосами, и боясь, что она не слышитъ, онъ
осторожно отвелъ эти черныя, слегка выощіяся пряди,
сожженныя завивкой, и открылъ маленькую, красную,
пылавшую раковинку.
— Выпей, пожалуйста, я прошу тебя.
— Нѣтъ, не хочу. Не надо. Пройдетъ и такъ.
Она действительно успокаивалась. Прекратились
рыданія — одно, другое глухое, длительное всхлипы­
ваніе, и плечи перестали дрожать, и стали неподвижны
и задумчивы глубоко. И онъ тихонько гладилъ ее,
отъ шеи къ кружеву рубашки, и опять.
— Тебѣ лучше, Люба?... Любочка?
Она не отвѣтила, ' вздохнула протяжно и, поверну­
вшись, быстро и коротко взглянула на него. Потомъ
спустила ноги и сѣла рядомъ, еще разъ взглянула и
прядями волосъ своихъ вытерла ему лицо, глаза. Еще
разъ вздохнула и мягкимъ простымъ движеніемъ по­
ложила голову ему на плечо, а онъ такъ же просто
обнялъ ее и тихонько прижалъ къ себѣ. И то, что
пальцы его прикасались къ ея голому плечу, теперь
не смущало его; и такъ долго сидѣли они, и молчали,
и неподвижно смотрѣли передъ собою ихъ потемнѣ­
вшіе, сразу окружившіеся глаза. Вздыхали.
Вдругъ въ корридорѣ зазвучали голоса, шаги; за­
звенѣли шпоры, мягко и деликатно, какъ это бываетъ
только у молоден ькихъ офицеровъ, и все это прибли­
жалось — и остановилось у ихъ двери. Онъ быстро
всталъ — а въ дверь уже стучалъ кто­то, сперва паль­
цами, потомъ кулакомъ, и чей­то женскій голосъ
глухо кричалъ:
— Любка, отвори!
28

IV.
Онъ смотрѣлъ на нее и ждагъ.
— Дай платокъ! — сказала она не глядя и протянула
руку. Вытерла крѣпко лицо, громко высморкалась,
бросила ему на колѣни платокъ и пошла къ двери.
Онъ смотрѣлъ и ждалъ. На ходу Люба закрыла элек­
тричество, и сразу стало такъ темно, что онъ услыхалъ
свое дыханіе, нѣсколько затрудненное. И почему­то
снова сѣлъ на слабо скрипнувшую кровать.
— Ну, что тамъ? Чего надо? — спросила Люба сквозь
дверь, не отпирая, и голосъ у нея былъ немного недо­
вольный, но спокойный.
Сразу, перебивая другъ друга, зазвенѣло нѣсколько
женскихъ голосовъ. И также сразу они оборвались, и
мужской голосъ какъ­то странно почтительный, настой­
чиво сталъ просить.
— Нѣтъ, не пойду.
Опять зазвенѣли голоса, и опять, обрѣзая ихъ, какъ
ножницы обрѣзаютъ развившуюся шелковую нить,
заговорилъ мужской голосъ, убѣдительный, молодой,
за которымъ чувствовались бѣлые, крѣпкіе зубы и усы,
и шпоры звякнули отчетливо, точно говорившій кла­
нялся. И странно: Люба засмѣялась.
— Нѣтъ, нѣтъ, не пойду. — Да, хорошо, очень
хорошо. — Ну и пусть зовутъ Любовь, а я все­таки не
пойду.
Еще разъ стукъ въ дверь, смѣхъ, ругательство,
щелканье шпоръ, и все отодвинулось отъ двери и по­
гасло гдѣ­то въ концѣ корридора. Въ темнотѣ, нащу­
павъ рукою его колѣно, Люба сѣла возлѣ, но головы
на плечо класть не стала. И коротко пояснила:
— Офицеры балъ устраиваютъ. Всѣхъ сзываютъ.
Будутъ котильонъ танцовать.
— Люба — попросилъ онъ ласково: — зажги, пожа­
луйста, огонь. Не сердись.
Молча она встала и повернула рожокъ. И уже не
рядомъ съ нимъ сѣла, а по­прежнему на стулъ про­
29

тивъ кровати. И лицо у нся было хмурое, непривѣт­
ливое, но вѣжливое—какъ у хозяйки, которая должна
выждать непріятный, затянувшійся визитъ.
— Вы не сердитесь на меня, Люба?
— Нѣтъ. За что же?
— Я удивился сейчасъ, какъ вы весело смѣялись.
Какъ это вы можете?
Она усмѣхнулась, не глядя.
— Весело, вотъ и смѣюсь. А вамъ нельзя сейчасъ
уходить. Нужно подождать, пока разойдутся офицеры.
Они скоро.
— Хорошо, я подожду. Спасибо вамъ, Люба.
Она опять усмѣхнулась.
— Это за что же? Какой вы вѣжливый.
— Вамъ это нравится?
— Не особенно. Вы кто по рожденію?
— Отецъ — докторъ, военный врачъ. Дѣдъ былъ
мужикъ. Мы изъ старообрядцевъ.
Люба съ нѣкоторымъ интересомъ взглянула на него.
— Вотъ какъ! А креста на шеѣ нѣтъ.
— Креста? — усмѣхнулся онъ. Мы крестъ на спинѣ
несемъ.
Дѣвушка нахмурилась слегка.
— Вы спать хотѣли. Вы бы лучше легли, чѣмъ такъ
время проводить.
— Нѣтъ, я не лягу. Я не хочу теперь спать.
— Какъ хотите.
Было долгое и неловкое молчаніе. Люба смотрѣла
внизъ и сосредоточенно вертѣла на пальцѣ колечко; онъ
обводилъ глазами комнату, каждый разъ старательно
минуя взглядомъ дѣвушку, и остановился на недопитой
маленькой рюмкѣ съ коньякомъ. И вдругъ съ необык­
новенной ясностью, почти осязательностью ему пред­
ставилось, что все это уже было: и эта желтенькая
рюмка, и именно съ коньякомъ, и дѣвушка, внима­
тельно оборачивающая кольио, и онъ самъ — не этотъ,
а какой­то другой, иѣсколько иной, нѣсколько осо­
бенный. И какъ разъ только что кончилась музыка,
30

какъ и теперь, и было тихое позвякиваніе шпорь.
Будто онъ жилъ уже когда­то, — но не въ этомъ домѣ,
а въ мѣстѣ, очень похожемъ на это, и какъ­то дѣй­
ствовалъ, и даже былъ очень важнымъ въ этомъ
смыслѣ лицомъ, вокругъ котораго что­то происходило.
Странное чувство было такъ сильно, что онъ испуганно
тряхнулъ головою; и быстро оно исчезло, но не совсѣмъ:
остался легкій, несглаживающійся слѣдъ потревожен­
ныхъ воспоминаній о томъ, чего не было. И затѣмъ
неразъ вътечеиіеэтой необыкновенной ночи онъ ловилъ
себя на томъ, что глядя на какую­нибудь вещь, или лицо,
старательно припоминалъ ихъ, вызывалъ ихъ изъ глу­
бокой тьмы прошедшаго или даже совсѣмъ не бывшаго.
Если бы не знать навѣрное, онъ сказалъ бы, что
уже былъ здѣсь однажды — такъ минутами начинало
всё это казаться знакомымъ и привычнымъ. И это
было непріятно, такъ какъ слегка отчуждало его отъ
себя и отъ своихъ и странно приближало къ публич­
ному дому съ его дикой, отвратительной жизнью.
Молчать становилось тяжело. Спросилъ:
— Отчего вы не пьете?
Она вздрогнула:
— Что?
— Вы бы выпили, Люба. Отчего вы не пьете?
— Одна я не хочу.
— Къ сожалѣнію, я не пью.
— А одна я не хочу.
— Я лучше грушу съѣмъ.
— ІЗшьте. Для того и брали.
— А вы грушу не хотите?
Дѣвушка не отвѣтила и отвернулась. Но поймала
на своихъ голыхъ и прозрачно розовыхъ плечахъ его
взглядъ и накинула на нихъ сѣрый вязаный платокъ.
— Холодно что­то, — сказала она отрывисто.
— Да, холодновато, — согласился онъ, хотя въ ма­
ленькой комнаткѣ было жарко. И опять стояло долгое
и напряженное молчаніе. Изъ зала донеслись громкіе,
призывные звуки ритурнеля.
31

— Танцуютъ, — сказалъ онъ.
— Танцуютъ, — отвѣтила она.
— За что вы, Люба, такъ разсердились на меня...
и ударили меня?
Дѣвушка помедлила и рѣзко отвѣтила:
— Такъ нужно бы но, вотъ и ударила. Не убила вѣдь,
чего же спрашивать? — Она нехорошо засмѣялась.
Дѣвушка сказала «такъ нужно». Смотрѣла на него
прямо своими черными окружившимися глазами, улы­
балась блѣдно и рѣшительно и говорила: «такъ нужно».
И на подбородкѣ у нея была ямочка. Трудно было
повѣрить, что это ея голова — вотъ эта злая, блѣдная
голова — минуту назадъ лежала на его плечѣ. И ее
онъ ласкалъ.
— Такъ вотъ какъ! — сказалъ онъ мрачно. Про­
шелся нѣсколько разъ по комнатѣ, но шагъ не доходя
до дѣвушки, и когда сѣлъ на прежнее мѣсто — лицо
у него было чужое, суровое и нѣсколько надменное.
Молчалъ и смотрѣлъ, поднявъ брови на потолокъ, на
которомъ играло свѣтлое съ розовыми краями пятно.
Что­то ползло, маленькое и черное, должно быть
ожившая отъ тепла запоздалая, осенняя муха. Просну­
лась она среди ночи и ничего навѣрно не понимаетъ
и умретъ скоро. Вздохнулъ.
Дѣвушка громко разсмѣялась.
— Что васъ радуетъ? — холодно взглянулъ онъ и
отвернулся.
— Да такъ. А вѣдь вы, дѣйствительно, похожи на
писателя. Вы не обижаетесь? Онъ тоже сперва пожа­
лѣетъ, а потомъ начинаетъ сердиться, отчего я не мо­
люсь на него, какъ на икону. Такой обидчивый. Будь
бы онъ Богомъ, ни одной лампадки бы не простилъ... —
она засмѣялась.
— А откуда вы знаете писателей? Вѣдь вы ничего
не читаете.
— Бываетъ одинъ, — коротко отвѣтила Люба.
Онъ задумался, устремивъ надѣвушку неподвижный,
тяяселый, какъ­то слишкомъ спокойно разглядьшающій
32

взоръ. Какъ человѣкъ, проведшій жизнь въ мятежѣ,
онъ и въ дѣвушкѣ смутно почувствовалъ бунтарскую
душу, и это волновало. его и заставляло искать и дога­
дываться: почему именно на него обрушился ея гнѣвъ?
И то, что она имѣла дѣло съ писателями и, вѣроятно,
разговаривала съ ними, и то, что ома могла держать
себя иногда такъ спокойно и съ достой нствомъ, и
говорить такъ зло,—невольно поднимало ее и ея удару
придавало характеръ чего­то значительно болѣе серьез­
наго и важнаго, чѣмъ простая истерическая вспышка
полупьяной и полуголой проститутки. И только раз­
серженпый, но нисколько не оскорбленный впачалѣ,
теперь, когда прошло уже столько времени, онъ вдругъ
минутами начиналъ оскорбляться — и не только умомъ.
— За что вы ударили меня, Люба? Когда человѣка
быотъ по лицу, то должны сказать ему, за что? — по­
вторилъ онъ прежній вопросъ хмуро и настойчиво.
Упрямство и твердость камня были въ его выдавшихся
скулахъ, тяжеломъ лбу, давившемъ глаза.
— Не знаю, — отвѣтила Люба также упрямо, но
избѣгая его взгляда.
Не хотѣла отвѣчать. Передернулъ плечами и снова
съ упорствомъ принялся разглядывать дѣвушку и
соображать. Его мысль въ обычное время была туга и
медленна; но потревоженная однажды, она начинала »
работать съ силою и неуклонностью, почти механи­
ческими, становилась чѣмъ­то вродѣ гидравлическаго
пресса, который, опускаясь медленно, дробить камни,
выгибаетъ желѣзныя балки, давить людей, если они
попадутъ подъ него — равнодушно, медленно и неот­
вратимо. Не оглядываясь ни направо, ни налѣво, равно­
душный къ софизмамъ, полуотвѣтамъ и намекамъ,
онъ двигалъ свою мысль тяжело, даже жестоко — пока
не распылится она или не дойдетъ до того крайпяго,
логическаго предѣла, за которымъ пустота и тайна.
Своей мысли отъ себя онъ не отдѣлялъ, мыслилъ
какъ­то весь, всѣмъ тѣломъ, и каждый логическій
выводъ тотчасъ становился для него и дѣйствен­
зз

г 4г&

SSfi

аымъ, — какъ это бывастъ только у очень здоровыхъ, ■
непосредственныхъ людей, не сдѣлавшихъ еще изъ
своей мысли игрушку.
И теперь, взбудораженный, выбитый изъ колеи,
похожій на большой паровозъ, который среди черной
ночи сошелъ съ рельсовъ и продолжаетъ какимъ­то чу­
домъ прыгать по кочкамъ и буграмъ—онъ искалъ дороги,
во что бы то ни стало хотѣлъ найти ее. Но дѣвушка
молчала и, видимо, вовсе не хотѣла разговаривать.
— Люба! давайте поговоримъ спокойно. Надо же...
— Я не хочу говорить спокойно.
Опять!
— Слушайте, Люба. Вы меня ударили, и такъ я
этого не оставлю.
Дѣвушка усмѣхнулась.
— Да? Что же вы со мной сдѣлаете? Къ мировому
пойдете?
— Нѣтъ. Но я буду ходить къ вамъ, пока вы мнѣ
не объясните.
— Милости просимъ! Хозяйкѣ доходъ.
— Приду завтра. Приду...
И вдругъ, почти одновременно съ мыслью, что ни
завтра, ни послѣзавтра ему придти нельзя, — явилась
догадка, даже увѣренность, почему дѣвушка поступила
такъ. Онъ даже повеселѣлъ.
—■ Ахъ, такъ вотъ какъ! Это вы за то ударили
меня, что я пожалѣлъ васъ, оскорбилъ своею жалостью?
Да, глупо вышло... Правда, я этого не хотѣлъ, но,
быть можетъ, это дѣйствительно оскорбляетъ. Конечно,
разъ вы такой же человѣкъ, какъ и я...
— Такой же? — она усмѣхнулась,
— Ну, будетъ. Давайте руку, помиримся.
Люба опять слегка поблѣднѣла.
— Вы хотите, чтобы я опять вамъ по рожѣ дала?
— Да вѣдь руку, по товарищески! По товари­
щески! — искренно, даже басомъ почему­то, воскликнуть
онъ. Но Люба встала и, уже отойдя нѣсколько, произ­
несла:
М

— Знаете что... Либо вы дуракъ, либо васъ дѣй­
ствительно мало били!
Потомъ взглянула на него и громко расхохоталась:
— Ну, ей Богу же, мой писатель! Совершеннѣйшій
писатель! Да какъ же васъ не бить, голубчикъ вы мой!
Повидимому, слово писатель было для нея бран­
нымъ, и вкладывала она въ него свой особенный, опре­
дѣлегшый смыслъ. И уже съ совершеннымъ, съ пол­
ными презрѣніемъ, не считаясь съ нимъ, какъ съ вещью, >
какъ съ безнадежнымъ идіотомъ или пьянымъ, сво­
бодно прошлась по комнатѣ и кинула вскользь:
— А что я тебя больно ударила? Чего ты хнычешь все?
Онъ не отвѣтилъ.
— Писатель мой говоритъ, что я больно дерусь.
Но можетъ у него лицо поблагороднѣе, а по твоей
мужицкой харѣ сколько ни хлопай, не почувствуешь?
Ахъ, много народу я по' мордѣ била, а никого мнѣ
такъ не жалко, какъ писательчика моего. Бей, гово­.
ритъ, бей, такъ мнѣ и надо. Пьяный, слюнявый, бить­
то даже противно. Такая сволочь. А объ твою рожу
я даже руку ушибла. На — цѣлуй ушибленное.
Она ткнула руку къ его губамъ и снова быстро
заходила. Возбужденіе ея росло, и казалось минутами,
будто она задыхается въ чемъ­то горячемъ: потирала
себѣ грудь, дышала широко открытымъ ртомъ и без­
сознателыю хваталась за оконныя драпри. И уже два
раза на ходу налила и выпила коньяку. Во второй разъ
онъ замѣтилъ ей угрюмо­вопросительно:
— Вы же не хотѣли пить одна?
— Характеру нѣтъ, голубчикъ, — отвѣтила она про­
сто. — Да и отравлена я, не попью нѣкоторое время,
удушье дѣлается. Отъ этого и подохну.
И вдругъ, точно теперь только замѣтивъ его, уди­
вленно вскинула глаза и захохотала.
— А, это ты! Тутъ еще, неушелъ. Посиди, посиди! —
съ дикимъ выраженіемъ глазъ она сдернула вязаный
платокъ, и снова зарозовѣли ея плечи и тонкія, нѣж­
ныя руки.
~5

V*

— И чего­то я закуталась? Тутъ и такъ жарко, а
я... Это я его берегла, какже, нужно... Послушайте,
вы бы сняли штаны. Тутъ таковскіе, тутъ можно безъ
штановъ. Можетъ быть, у васъ грязные кальсоны,
такъ я вамъ дамъ свои. Ничего, что съ разрѣзомъ?
Послушайте, надѣньте! Ну, миленькій, ну, голубчикъ,
ну, что вамъ стоить...
Она хохотала и, захлебываясь отъ хохота, просила
его, протягивала руки. Потомъ быстро соскользнула
на полъ, встала на колѣни и, ловя его руки, умоляла:
— Ну, голубчикъ, ну, миленькій, я вамъ ручки
расцѣлую!..
Онъ отодвинулся и съ угрюмой тоскою сказалъ:
— За что вы меня, Люба? Что я вамъ сдѣлалъ? Я
такъ хорошо къ вамъ отношусь... За что вы меня, за
что? Развѣ я обидѣлъ васъ? Ну, если обидѣлъ, про­
стите. Вѣдь я совсѣмъ въ этомъ, во всѣхъ этихъ
дѣлахъ... несвѣдущъ.
Передернувъ презрительно голыми плечами, Люба
гибко поднялась съ колѣнъ и сѣла. Дышала она
трудно.
— Значить, не надѣнете? А жалко, я бы посмо­
трѣла.
Онъ началъ говорить что­то, запнулся и продол­
жалъ нерѣшительно, растягивая слова:
— Послушайте, Люба... Конечно, я... все это пустяки.
И если вы уже такъ хотите, то... можно потушить
огонь. Потушите огонь, Люба.
— Что? — удивилась дѣвушка и широко открыла
глаза.
— Я хочу сказать, — заторопился онъ, — что вы жен­
щина, и я!.. Конечно, я былъ неправъ... Вы не думайте,
что это жалость, Люба, нѣтъ, вовсе нѣтъ... Я и самъ...
Потушите огонь, Люба.
Смущенно улыбнувшись, онъ протянулъ къ ней
руки съ неуклюжей ласковостью человѣка, который
никогда не имѣлъ дѣла съ женщинами. И увидѣлъ:
сцѣиивъ напряженно пальцы, она поднесла ихъ къ
Зо

подбородку и точно вся вревратилась въ одно огром­
ное, задержанное въ поднятой груди дыханіе. И глаза
у нея стали огромные, и смотрѣли они съ ужасомъ,
съ тоской, съ невыиосимымъ презрѣніемъ.
— Что вы, Люба? — отшатнулся онъ. И съ холод­
нымъ ужасомъ, почти тихо, она произнесла, не разжи­
мая пальцевъ:
— Ахъ, негодяй! Боже мой, какой же ты негодяй!
И багрово­красный отъ стыда, отвергнутый, оскор­
бленный тѣмъ, что самъ оскорбилъ, онъ топнулъ ногою
и бросилъ въ широко открытые глаза, въ ихъ без­
брежный ужасъ и тоску, короткія грубыя слова:
— Проститутка! Дрянь! Молчи!
Но она тихо качала головою и повторяла:
— Боже мой! Боже мой, какой же ты негодяй!
— Молчи, дрянь! Ты пьяна. Ты съ ума сошла. Ты
думаешь, мнѣ нужно твое поганое тѣло. Ты думаешь,
для такой я себя берегъ, какъ ты. Дрянь, бить тебя
надо! — онъ размахнулся рукою, чтобы дать пощечину,
но не ударилъ.
— Боже мой! Боже мой!
— И ихъ еще жалѣютъ! Истреблять ихъ надо, эту
мерзость, эту мерзость. И тѣхъ, кто съ вами, всю эту
сволочь... И это обо мнѣ, обо мнѣ ты смѣла подумать! —
онъ крѣпко сжалъ ея руки и бросилъ ее на стулъ.
— Хорошій! Да? Хорошій? — хохотала она въ во­
сторгѣ, будто обрадовалася безмѣрно.
— Да, хорошій! Честный всю жизнь! Чистый! А ты.
А кто ты дрянь, звѣрюка несчастная?
— Хорошій! — упивалась она восторгомъ.
— Да, хорошій. Послѣ завтра я пойду на смерть,
для людей, а ты — а ты? Ты съ палачами моими спать
будешь. Зови сюда твоихъ офинеровъ. Я брошу имъ
тебя подъ ноги: берите вашу падаль. Зови!
Люба медленно встала. И когда онъ, бурно взвол­
нованный, гордый, съ широко раздувающимися ноз­
дрями взг ляпулъ на нее, то встрѣтилъ такой же гор­
дый и еще болѣе презрительный взглядъ. Даже жалость
37

какъ будто свѣтшіась въ надменныхъ глазахъ про­
ститутки, вдругъ чудомъ поднявшейся на ступень
невидимаго престола и оттуда съ холоднымъ и стро­.
гимъ вниманіемъ разглядывавшей у ногъ своихъ что­
то маленькое, крикливое и жалкое. Уже не смѣялась
она, и волненія не было замѣтно, и глазъ невольно
искалъ ступенекъ, на • которыхъ стоить она — такъ
сверху внизъ умѣла глядѣть эта женщина.
— Ты что? — спросилъ онъ, не отступая, все еще
яростный, но уже поддающійся вліянію спокойнаго,
надменнаго взгляда.
И строго, съ зловѣщей убѣдительностыо, за кото­
рой чувствовались милліоны раздавленныхъ жизней,
и моря горькихъ слезъ, и огненный непрерывный
бунтъ возмущенной справедливости — она спросила:
— Какое же ты имѣешь право быть хорошимъ,
когда я — плохая?
— Что? — не понялъ онъ сразу, вдругъ ужаснув­
шись пропасти, которая у самыхъ ногъ его раскрыла
свой черный зѣвъ.
— Я давно тебя ждала.
— Ты меня ждала?
— Да. Хорошаго ждала. Пять лѣтъ ждала, можетъ
больше. Всѣ они, какіе приходили, жаловались, что
подлецы они. Да подлецы они и есть. Мой писатель
говорилъ сперва, что хорошій, а потомъ сознался, что
тоясе подлецъ. Такихъ мнѣ не нужно.
— Чего же тебѣ нужно?
— Тебя мнѣ нужно, миленькій. Тебя. Да, какъ
разъ такой, — она внимательно и спокойно оглядѣла
его съ ногъ до головы и утвердительно кивнула блѣд­
ной головой. — Да. Спасибо, что пришелъ.
Ему, ничего не боявшемуся, вдругъ стало страшно.
— Чего же тебѣ надо? — повторилъ онъ, отступая.
— Надо было хорошаго ударить, миленькій, настоя­
щаго хорошаго. А тѣхъ слюнтяевъ и бить не стоить,
руки только марать. Ну, вотъ и ударила, можно теперь
и ручку себѣ поцѣловать. Милая ручка, хорошаго ударила!
38

Ов а засмѣялась и, дѣйствителъно, погладила и
трижды поцѣловала свою правую руку Онъ дико смо­
трѣлъ на нее, и мысли его, такія медленный, теперь
бѣжали съ отчаянной быстротою; и уже приближалось,
словно черная туча, то ужасное и непоправимое, какъ
смерть.
— Ты что сказала... Что ты сказала?
— Я сказала: стыдно быть хорошимъ. А ты этого
не зналъ?
— Не зналъ — пробормоталъ онъ, вдругъ глубоко
задумавшись и даже какъ будто забывши про нее.
Сѣлъ.
— Ну вотъ, узнай.
Говорила она спокойно, и только по тому, какъ
ходила подъ рубашкой грудь, замѣтно было глубокое
волненіе, сдушенный тысячеголосый крикъ.
— Ну, узналъ?
— Что? — очнулся онъ.
— Узналъ, говорю?
— Погоди!
— Погожу, миленькій. Пять лѣтъ ждала, а теперь
пять минутокъ да не погодить!
Она опустилась на стулъ и, точно въ предчувствіи
какой­то необыкновенной радости, заломила голыя
руки и закрыла глаза:
— Ахъ, миленькій, миленькій ты мой!..
— Ты сказала: стыдно быть хорошимъ?
— Да, миленькій, стыдно.
— Такъ вѣдь это...!—онъ въ страхѣ остановился.
— То­то и есть. Испугался? Ничего, ничего. Это
сначала только страшно.
— А потомъ?
— Вотъ останешься со мною и узнаешь, что потомъ.
Онъ не понялъ.
— Какъ останусь?
Удивилась, въ свою очередь, дѣвушка:
— Да развѣ теперь, послѣ этого, тебѣ можно куда­
нибудь итти? Смотри, миленькій, не обманывай. Вѣдь
зч

не подлецъ же и ты, какъ другіе. А хорошій—такъ оста­
нешься, никуда не пойдешь. Не даромъ же я тебя ждала.
— Ты съ ума сошла! — сказалъ онъ рѣзко. Она
строго поглядѣла на него и даже погрозила пальцемъ.
— Не хорошо. Не говори такъ. Разъ пришла къ
тебѣ правда, поклонись ей низко, а не говори: ты съ
ума сошла, Это мой писатель говорить: съ ума сошла!
такъ на то онъ и подлецъ. А ты будь честный.
— А вдругъ не останусь? — мрачно усмѣхнулся
онъ побѣлѣвшими искривленными губами.
— Останешься! — сказала она съ увѣрешюстыо. —
Куда тебѣ итти теперь? Тебѣ некуда итти. Ты честный.
Это я еще тогда поняла, какъ ты мнѣ руку поцѣло­
валъ. Дуракъ, думаю, а честный. Ты не обижаешься,
что я дуракомъ тебя сочла? Да ты самъ виповатъ.
Зачѣмъ ты невинность свою мнѣ предлагалъ? Думалъ:
дамъ ей невинность мою, она и отступится. Ахъ, дура­
чекъ, дурачекъ! Сперва я даже обидѣлась: что же это,
думаю, даже за человѣка не считаетъ, а потомъ вижу,
что и это тоже отъ хорошести отъ твоей. И такъ ты
разсчитывалъ: отдамъ ей невинность, и оттого, что
отдалъ, стану я еще невиннѣе, и получится у меня въ
родѣ, какъ бы неразмѣнный рубль. Я его нищему, а
онъ ко мнѣ назадъ. Я его нищему, а онъ ко мнѣ
назадъ. Нѣтъ, миленькій, этотъ номеръ не пройдетъ.
— Не пройдетъ?
—: Нѣ­ѣ­тъ, миленькій, — протянула она, — не на
дуру напалъ. Я купцовъ­то этихъ достаточно насмо­
трелась: награбитъ милліоны, а потомъ дастъ цѣлко­
вый на церковь, да и думаетъ, что правъ. Нѣтъ, милень­
кій, ты мнѣ всю церковь построй. Ты мнѣ самое доро­ *
гое дай, что у тебя есть, а то невинность! Можетъ, и <
невинность­то только потому и отдаешь, что самому
не нужна стала, заплеснѣвѣла. Невѣста у тебя есть?
— Нѣтъ.
— А будь невѣста и жди она тебя завтра съ цвѣ­
тами да съ поцѣлуями, да съ любовью — отдалъ бы
невинность или нѣтъ?

— Не знаю, — сказалъ онъ задумчиво.
— Вотъ то­то и есть. Сказалъ бы: лучше жизнь
мою возьми, а честь мою оставь! Что подешевле, то и
отдаешь. Нѣтъ, ты мнѣ самое дорогое отдай, такое,
безъ чего самъ не можешь жить, вотъ!
— Да зачѣмъ я отдамъ? Зачѣмъ?
— Какъ зачѣмъ? Да все за тѣмъ же, чтобы стыдно
не было.
— Люба! — воскликнулъ онъ въ удивленіи: послу­
шай, да вѣдь ты сама...
— Хорошая, хочешь сказать? Слыхала и это. Отъ
писательчика моего не разъ слыхала. Только это,
миленькій, не правда. Самая я настоящая дѣвка. Вотъ
останешься, узнаешь.
— Да не останусь же я! — крикнулъ онъ сквозь
зубы.
— Не кричи, миленькій. Крикомъ противъ правды
нечего не сдѣлаешь. Правда, какъ смерть — придетъ,
такъ принимай, какая ни на есть. Съ правдой тяжело,
миленькій, встрѣтиться, по себѣ знаю, — и шепотомъ,
глядя ему прямо въ глаза, добавила:—Богъ­то вѣдь то­
же хорошій!
— Ну?
— Больше ничего... Самъ понимай, а я ничего го­
ворить не стану. Только вотъ уже пять лѣтъ, какъ я
въ церкви не была. Вотъ она, правда­то!
Правда — какая правда? Что это еще за новый, не­
извѣданный ужасъ, котораго не зналъ онъ ни передъ
лицомъ смерти, ни передъ лицомъ самой жизни.
Правда!
Скуластый, крѣпкоголовый, знающій только да и
нѣтъ, онъ сидѣлъ, опершись головою о руки, и мед­
ленно переводилъ глаза, будто съ одного края жизни
до другого края ея. И распадалась жизнь, какъ плохо
склеенный запертый ящичекъ, попавшій подъ осенній
дождь, и въ жалкихъ облом кахъ ея нельзя было
узнать недавпяго прекраснаго цѣлаго, чистаго храни­
лища души его. Онъ вспоминалъ милыхъ, родныхъ
«

людей, съ которыми онъ жиль всю жизнь и работалъ
въ дивномъ единеніи радости и горя — и они каза­
лись чужими, и жизнь ихъ непонятной, и работа ихъ
безсмысленной. Точно вдругъ взялъ кто­то его душу
мощными руками, и переломилъ ее, какъ палку о
жесткое колѣно, и далеко разбросилъ концы. Только
несколько часовъ онъ здѣсь, только нѣсколько ча­
совъ онъ оттуда — а кажется, будто всю жизнь онъ
здѣсь, противъ этой полуголой женщины, слушаетъ
далекую музыку и треньканье шпоръ, и не уходилъ
никуда. И не знаетъ вверху онъ или внизу — знаетъ
только, что онъ противъ, мучительно противъ всего
того, что только что, еще сегодня днемъ, составляло
его жизнь и его душу. Стыдно быть хорошимъ...
Вспомнилъ книги, по которымъ учился жить, и
улыбнулся горько. Книги! Вотъ она книга — сидитъ
съ голыми руками, съ закрытыми глазами, съ выра­
женіемъ блаженства на блѣдномъ, измученномъ лицѣ
и ждетъ терпѣливо. Стыдно быть хорошимъ... И вдруг?»
съ тоскою, съ ужасомъ, съ невыносимой болью онъ
почувствовалъ, что та жизнь кончена для него на­
всегда, — что уже не можетъ онъ быть хорошимъ.
Только этимъ и жилъ, что хорошій, только этому и
радовался, только это и противуставлялъ и жизни и
смерти — и этого нѣтъ, и нѣтъ ничего. Тьма. И оста­
нется ли онъ здѣсь, и вернется ли онъ назадъ, къ
своимъ — у него уже нѣтъ своихъ. Зачѣмъ пришелъ
онъ въ этотъ проклятый домъ! Остался бы лучше на
улицѣ, отдался бы въ руки сыщикамъ, пошелъ бы
въ тюрьму — что такое тюрьма, въ которой еще можно,
еще не стыдно быть хорошимъ! А теперь — и въ
тюрьму поздно.
— Ты плачешь? — спросила дѣвушка безпокойно.
— Нѣтъ! — отвѣтилъ онъ рѣзко. — Я никогда не
плачу.
— И не надо, миленькій. Это мы, женщины, мо­
жемъ плакать, а вамъ нельзя. Если и вы заплачете,
кто же тогда отвѣтитъ Богу?
42

Да, своя; вотъ эта — своя.
— Люба,—воскликнулъ онъ съ тоскою: — что же дѣ­
лать! Что же дѣлать!
— Оставайся со мною. Со мною оставайся — ты
вѣдь мой теперь.
— А они?
Дѣвушка нахмурилась:
— Какіе еще они?
— Да люди, люди же! — воскликнулъ онъ въ бѣ­
шенствѣ — люди, для которыхъ работалъ! Вѣдь не для
себя же въ самомь дѣлѣ, не для собственнаго утѣ­
шенія несъ я все это — къ убійству готовился!
— Ты мнѣ о людяхъ не говори! — строго сказала
дѣвушка, и губы ея задрожали. — Ты мнѣ лучше о
людяхъ не говори — опять драться буду! Слышишь!
— Да что ты? —удивился онъ.
— Что я — собака? И всѣ мы — собаки? Миленькій,
поостерегись! Попрятался за людей, и будетъ. Не
прячься отъ правды, миленькій, отъ нея никуда не
спрячешься! А если любишь людей, жалѣешь нашу
горькую братію — таісь вотъ, бери меня. А я, миленькій
мой — тебя возьму!
IV.
Сидѣла, заломивъ руки, вся въ блаженной истомѣ,
вся счастливая безумно — будто помѣшанная. Покачи­
вала головою и, не открывая блаженно грезящихъ
глазъ, говорила медленно, почти пѣла:
— Миленькій мой! Пить съ тобою будемъ. Пла­
кать съ тобою будемъ — охъ, какъ сладко плакать бу­
демъ, миленькій ты мой. За всю жизнь наплачуся!
Остался со мною, не ушелъ. Какъ увидѣла тебя се­
годня, въ зеркалѣ, такъ сразу и метнулося: вотъ онъ,
мой суженый, вотъ онъ, мой миленькій. И не знаю я,
кто ты, брать ли ты мой, или женихъ, а весь родной,
весь близкій, весь желанненькій...
♦

43

Вспомяилъ и онъ эту черную, нѣмую траурную
пару въ золотой рамѣ зеркала, и свое тогдашнее ощу­
щеніе: какъ на похоронахъ — и вдругъ стало такъ
невыносимо больно, такимъ дикимъ кошмаромъ пока­
залось все, что онъ, въ тоскѣ, даже скрип мулъ зубами.
И идя мыслью дальше, назадъ, вспомнилъ милый ре­
вольверъ въ карманѣ — двухдневную погоню — плоскую
дверь безъ ручки, и какъ онъ искалъ звонка, и какъ
вышелъ опухшій лакей, еще не успѣвшій натянуть
фрака, въ одной ситцевой грязной рубашкѣ, и какъ
онъ вошелъ съ хозяйкой въ бѣлый залъ и увидѣлъ
этихъ трехъ, чужихъ.
И все свободнѣе ему становилось — и наконецъ
ясно стало, что онъ такой же, какъ и былъ, и совер­
шенно свободенъ, совершенно свободенъ и можегъ
итти, куда хочеть.
Онъ строго обвелъ глазами незнакомую комнату и
сурово, съ убѣжденностыо человѣка, который очнулся
на мигъ отъ тяжелаго хмѣля и видитъ себя въ чуж­
дой обстановкѣ, осудилъ все увидѣннре:
— Что это! Какая безсмыслица! Какой нелѣпый сонъ!
Но музыка играла. Но женщина сидѣла, заломивъ
руки, смѣялась безсильная говорить, изнемогающая
подъ бременемъ безумнаго невиданнаго счастья. Но
это не былъ сонъ.
— Что же это? Такъ это — правда?
— Правда, миленькій! Неразлучные мы съ тобою.
Это — правда. Правда — вотъ эти плоскія, мятыя
юбки, висящія на стѣпѣ въ своемъ голомъ безобразіи.
Правда — вотъ эта кровать, на которой тысячи пья­
ныхъ мужчинъ бились въ корчахъ гнуснаго сладо­
страстья. Правда — вотъ эта душистая старая, влажная
вонь, которая липпетъ къ лицу и отъ которой про­
тивно жить. Правда — эта музыка и шпоры. Правда —
она, эта женщина съ блѣднымъ, измучеинымъ лицомъ
и жалко счастливою улыбкой.
•14

Опять положилъ на руки тяжелую голову, смо­
трѣлъ исподлобья взглядомъ волка, котораго не то
убиваютъ, не то онъ самъ хочетъ убить, и думалъ
безсвязно:
Такъ вотъ она правда... Это значить: и завтра, и
послѣзавтра не пойду, и всѣ узнаюгь, почему я не
пошелъ, остался съ дѣвкою, запилъ, и назовутъ меня
предателемъ, трусомъ, негодяемъ. Нѣкоторые засту­
пятся, будутъ догадываться... нѣтъ, лучше не надѣ­
яться на это, лучше такъ. Кончено, такъ кончено. Въ
темноту, такъ въ темноту. А что дальше? Не знаю,
темно. Вѣроятно, ужасъ какой­нибудь — вѣдь я еи е
не умѣю по ихнему. Какъ странно: нужно учиться
быть плохимъ. У кого же? У нея?... Нѣтъ, она не го­
дится, она сама ничего не знаетъ, ну да я сумѣю.
Плохимъ нужно быть по настоящему, такъ, чтобы...
Охъ, что­то большое я разрушу! А потомъ? А по­
томъ, когда­нибудь, приду къ ней, или въ кабакъ,
или на каторгу, и скажу: теперь мнѣ не стыдно, те­
перь я ни въ чемъ не виноватъ передъ вами, теперь
я самъ такой же, какъ вы, грязный, падшій, ­несча­
стный. Или выйду на площадь, падшій, и скажу: смо­
трите, какой я! Все у меня было: и умъ, и честь, и
достоинство и даже — страшно подумать — безсмертіе;
и все это я бросилъ подъ ноги проституткѣ, отъ
всего отказался только потому, что она плохая. — Что
они скажутъ? Разинуть рты, удивятся, скажутъ «ду­
ракъ»! Конечно, дуракъ. Развѣ я виноватъ, что я хо­
рошій? Пусть и она, пусть и всѣ стараются быть хо­
рошими... Раздай имѣніе неимушимъ. Но вѣдь это
имѣиіе и это Христосъ, въ котораго я не вѣрю. Или
еще: кто душу свою положить — не жизнь, а душу,
вотъ какъ я хочу. Но развѣ самъ Христосъ грѣшилъ
съ грѣшниками, прелюбодѣйствовалъ, пьянствовалъ?
Нѣтъ, онъ только прощалъ ихъ, любилъ даже. Ну, и
я ее люблю, прощаю, жалѣю — зачѣмъ же самому? Да,
но вѣдь она въ церковь не ходить. И я тоже. Это
не Христосъ, это другое, это страшнѣе.
+ь

— Страшно, Люба!
— Страшно, миленькій. Страшно человѣку встрѣ­
титься съ правдой.
Она опять о правдѣ. Но отчего страшно? Чего я
боюсь? Чего я могу бояться — когда я такъ хочу? Ко­
нечно, бояться нечего. Развѣ тамъ на площади, пе­
редъ этими разинутыми ртами, я не буду выше ихъ
всѣхъ? голый, грязный, оборванный — у меня тогда
будеть ужасное лицо — самъ отлавшій все — развѣ я
не буду грознымъ глашатаемъ вѣчной справедливости,
которой долженъ подчиниться и самъ Богъ — иначе
онъ не Богъ!
— Нѣтъ страшнаго, Люба!
— Нѣтъ, миленькій, есть. Не боишься, и хорошо,
но его не зови. Не надо.
Такъ вотъ, какъ я кончилъ. Не этого я ожидалъ.
Не этого я ожидалъ для моей молодой, красивой
жизни. Боже мой, но вѣдь это безуміе, я съ ума со­
пл елъ! Еще не поздно. Еще не поздно. Еще можно
уйти!
— Миленькій ты мой! — бормотала женщина, зало­
мивъ руки. Онъ хмуро взглянулъ на нее. Въ бла­
женно закрытыхъ глазахъ ея, въ блуждающей сча­
стливой безсмысленной улыбкѣ была неутолимая
жажда, ненасытимый голодъ. Точно уже сожрала она
что­то огромное и сожретъ еще. ] взглянулъ хмуро на
тонкія, нѣжныя руки, на темныя впадины въ подмы­
шкахъ, и неторопливо всталъ. И съ послѣднимъ уси­
ліемъ спасти что­то драгоцѣнное — жизнь, или разсу­
докъ, или старую добрую правду — неторопливо и
серьезно началъ одѣваться. Не можетъ найти гал­
стухъ.
— Послушай, ты не видала моего галстуха?
— Ты куда? — оглянулась женщина. Руки ея упали
съ головы, и вся она потянулась впередъ, къ нему.
— Ухожу..
— Уходишь? — протяжно повторила она. — Ухо­
дишь? Куда?
4«

Усмѣхнулся угрюмо.
— Развѣ мнѣ некуда итти. Къ товарищамъ иду.
— Къ хорошимъ? Ты обманулъ меня?
— Да, къ хорошимъ, — опять усмѣхнулся. Нако­
нецъодѣлся; провелъ ладонями по бокамъ:
— Давай бумажна къ.
Подала.
— А часы?
Подала. Они лежали тутъ же, на столикѣ.
— Прощай.
— Испугался?
Вопросъ былъ спокойный, простой. Онъ взгля­
нулъ: стояла высокая, стройная женщина, съ тонкими,
почти дѣтскими руками, улыбалась блѣдно, побѣлѣ­
вшими губами и спрашивала:
— Испугался?
Какъона мѣнялась странно: то сильная, даже страш­
ная, то вотъ какъ теперь, печальная, и больше на
дѣвушку похожа, чѣмъ на женщину. Но это вѣдь
все равно. Сдѣлалъ шагъ къ двери.
— А я думала, что ты останешься.
— Что?
— А я думала, что останешься. Со мною.
— Зачѣмъ?
— Ключъ у тебя, въ карманѣ. Да такъ: чтобы мнѣ
лучше было.
Уже щелкнулъ замокъ.
— Ну что же. Ступай. Ступай къ своимъ хоро­
шимъ, а я...
... И вотъ тогда, въ эту послѣднюю минуту, когда
оставалось только открыть дверь и за нею вновь найти
товарищей, прекрасную жизнь и героическую смерть—
онъ совершилъ дикій, непонятный поступокъ, погу­
бившій его жизнь. Было ли то безуміе, которое овла­
дѣваетъ иногда такъ внезапно самыми сильными и
спокойными умами, или дѣйствительно — подъ визгъ
пьяной скрипки, въ стѣнахъ публичнаго дома, подъ
дикими чарами подведенныхъ глазъ проститутки —
47

онъ открылъ какую­то послѣднюю ужасную правду
жизни, свою правду, которой не могли и не могутъ
понять другіе люди. Но было ли безуміемъ или здо­
ровьемъ ума, было ли ложью или правдой новое по­
ниманіе его — онъ принялъ его твердо и безповоротно,
съ тою безусловностью факта, которая всю прежнюю
жизнь его вытянула въ одну прямую огненную линію,
оперила ее, какъ стрѣлу.
Провелъ медленно, очень медленно рукою по ще­
тинистому твердому черепу и, даже не закрывъ двери—
просто пошелъ и сѣлъ на старое мѣсто на кровати.
Широкоскулый, блѣдный, похожій съ виду на ино­
странца, на англичанина.
— Что ты? Забылъ что­нибудь? — удивилась жен­
щина: такъ теперь не ожидала она того, что случилось.
— Нѣтъ.
— Что же ты? Почему ты не уходишь?
И спокойно, съ выраженіемъ камня, на которомъ
жизнь тяжелой рукою своею высѣкла новую страшную
последнюю заповѣдь, онъ сказалъ:
— Я не хочу быть хорошимъ.
Она ждала, не смѣя вѣрить — вдругъ ужаснувшаяся
тому, чего искала и жаждала такъ долго. Стала на
колѣни. И слегка улыбнувшись, уже по новому, по
страшному возвышаясь надъ ней, онъ положилъ руку
ей на голову и повторилъ:
— Я не хочу быть хорошимъ.
И радостно засуетилась женщина. Она раздѣвала
его, какъ ребенка, разшнуровывала ботинки, путаясь
въ узлахъ, гладила его по головѣ, по колѣнамъ, и не
смѣялась даже — такъ полно было ея сердце. Вдругъ
взглянула на его лицо и испугалась:
— Какой ты блѣдный! Пей, пей скорѣе. Тебѣ
трудно, Петечка?
— Меня зовутъ Алексѣй.
— Все равно. Хочешь, я налью тебѣ въ стаканъ?
Только смотри, не обожгись, съ непривычки трудно
изъ стакана.
43

И раскрывъ ротъ, смотрѣла, пока оігь пилъ медлен­
ными, слегка неувѣренными глотками. Закашлялся.
— Это ничего, ничего. Ты хорошо будешь пить, это
сразу видно. Молодецъ же ты у меня! До чего же я рада!
Завизжавъ, она вспрыгнула на него и стала душить
короткими, крѣпкими поцѣлуями, на которые онъ не
успѣвалъ отвѣчать. Смѣшно: чужая, а такъ цѣлуетъ!
Крѣпко сжалъ ее руками, вдругъ лишивъ ее воз­
можности двигаться, и нѣкоторое время молча, самъ
не двигаясь, держалъ такъ, точно испытывалъ силу
покоя, силу женщины — силу свою. И женщина — по­
корно и радостно нѣмѣла въ его рукахъ.
— Ну, ладно! — сказалъ и вздохнулъ незамѣтно.
И вновь металась женщина, горя въ дикой радости
своей, какъ въ огнѣ. И такъ наполнила своими дви­
женіями комнатку, какъ будто не одна, а нѣсколько
такихъ полубезумныхъ женщинъ говорило, двигалось,
ходило, цѣловало. Поила его коньякомъ и пила сама.
Вдругъ спохватилась и даже всплеснула руками.
— А револьверъ! А револьверъ­то мы и забыли!
Давай, давай скорѣе, нужно его отнести въ контору.
— Зачѣмъ?
— Ну его, боюсь я этихъ вещей. А вдругъ вы­
стрѣлитъ?
Онъ усмѣхнулся и повторилъ:
— А вдругъ выстрѣлитъ? Да. А вдругъ выстрѣлитъ!
Вынулъ револьверъ и нѣсколько медленно, точно
мѣряя рукою тяжесть спокойнаго, послушнаго оружія,
передалъ его дѣвушкѣ. Досталъ и обоймы.
— Неси.
И когда остался одинъ, безъ револьвера, который
посилъ столько лѣтъ, съ полуоткрытой дверью, въ
которую неслись издали чужіе незнакомые голоса и
тихое позвякиваніе шпоръ — почувствовалъ онъ всю
громаду бремени, которое взвалилъ на плечи свои.
Тихо прошелся по комнатѣ и, обратясь лицомъ въ
сторону, гдѣ должны были находиться тѣ, произнесъ:
— Ну?
49

і

И застылъ, сложивъ руки на груди, обрлтсвъ глаза
въ сторону, гдѣ должны были находиться тѣ. И было
въ этомъ коротепькомъ словѣ много: и послѣднее
прощаніе, и глухой вызовъ, и безповоротная злая
рѣшимость бороться со всѣми, даже со своими, и
немного, совсѣмъ немного тихой жалобы.
Все также стоялъ онъ, когда прибѣжала Люба и
съ порога взволнованно заговорила:
— Миленькій, ты не разсредишься? Не сердись: я
подругъ сюда позвала. Такъ, нѣкоторыхъ. Ничего?
Понимаешь: очень мнѣ захотѣлось имъ тебя показать,
суженаго моего, миленькаго моего. Ничего? Онѣ
славныя, ихъ нынче никто не взялъ, и онѣ однѣ тамъ.
А офицеры по комнатамъ разошлись. А одинъ офи­
церикъ видѣлъ твой револьверъ и похвалилъ: очень
хорошій, говорить. Ничего? Миленькій, ничего? —
душила его дѣвушка короткими, быстрыми, крѣпкими
поцѣлуями.
А тѣ уже входили, повизгивая, жеманясь, и чинно
садились рядкомъ, одна возлѣ другой. Ихъ было пять
или шесть самыхъ некрасивыхъ или старыхъ, накра­
шенныхъ, съ подведенными глазами, съ волосами, на­
вѣсомъ начесанными на лобъ. Нѣкоторыя дѣлали видъ,
что стыдятся, и хихикали, другія спокойно и просто
ожидали коньяку и глядѣли на него серьезно, про­
тягивали руку и здоровались входя. Повидимому, онѣ
уже ложились спать, потому что всѣ были въ легкихъ
капотахъ, а одна, чрезвычайно толстая, лѣнивая и
равнодушная, пришла даже въ одной юбкѣ, съ го­
лыми, невѣооятно толст ыми руками и жирною, словно
распухшею грудью. Эта толстая и еще одна съ злымъ
птичьимъ старымъ лицомъ, на которомъ бѣлила ле­
жали, какъ грязная штукатурка на стѣнѣ, были со­
вершенно пьяны, остиіьныя же сильно навеселѣ. И
все это полуголое, откровенное, хихикающее окружило
его, и сразу нестерпимо запахло тѣломъ, портеромъ,
все тѣми же влажными, мыльными духами. Прибѣжалъ
съ коньякомъ и портеромъ потный лакей въ обтяну­
50

том­ь, кургузомъ фракѣ, и всѣ дѣвицы хоромъ встрѣ
тили его:
— Маркуша! Милый Маркуша! Маркуша!
Повидимому, это было въ обычаѣ — встрѣчать его
такими возгласами, потому что даже и толстая, пьяная,
лѣниво прогудѣла:
— Маркуша!
И все это было необыкновенно. Пили, чокались,
говорили всѣ сразу и о чемъ­то своемъ. Злая, съ
птичьимъ лицомъ, раздраженно и крикливо разсказы­
вала о госте, который бралъ ее на время, и съ кото­
рымъ у нея что­то вышло. Часто ввертывали уличныя
ругательства, но произносили ихъ не равнодушно, какъ
мужчины, а всегда съ особенной ѣдкостью, съ нѣко­
торымъ вызовомъ; всѣ вещи называли своими именами.
На него вначалѣ обращали вниманія мало, да и
самъ онъ упорно молчалъ и выглядывалъ. Счастливая
Люба сидѣла очень тихо рядомъ съ нимъ на постели,
обнимая его рукою за шею, сама пила немного, но
ему постоянно подливала. И часто въ самое ухо шеп­
тала:
— Миленькій!
Пилъ онъ много, но не хмѣлѣлъ, а что­то другое
происходило въ немъ, что производить нерѣдко въ
людяхъ таинственный и сильный алкоголь. Будто —
пока онъ пилъ и молчалъ — внутри его происходила
огромная, разрушительная работа, быстрая и глухая.
Какъ будто все, что онъ узналъ въ теченіе жизни,
полюбилъ и передумалъ, разговоры съ товарищами,
книги, опасная и завлекательная работа — безшумно
сгорало, уничтожалось безслѣдно, но самъ онъ отъ
этого не разрушался, а какъ­то странно крѣпъ и
твердѣлъ. Словно съ каждой выпитой рюмкой онъ
возвращался къ какому­то первоначалу своему —
къ дѣду, къ прадѣду, къ тѣмъ стихійнымъ, перво­
бытнымъ бунтарямъ, для которыхъ бунтъ быль рели­
гіей и религія — бунтомъ. Какъ линючая краска подъ
горячей водой — смывалась и блекла книжная чуждая
51

«•

мудрость, а на мѣсто ея вставало свое, собственное,
дикое и темное, какъ голосъ самой черной земли.
И дикимъ просторомъ, безграничностью дремучихъ
лѣсовъ, безбрежностью полей вѣяло отъ этой по­
слѣдней темной мудрости его; въ ней слышался смя­
тенный крикъ колоколовъ, въ ней видѣлось кровавое
зарево пожаровъ; и звонъ желѣзныхъ кандаловъ, и
изступленная молитва и сатанинскій хохотъ тысячъ
исполинскихъ глотокъ — и черный куполъ неба надъ
непокрытой головою.
Такъ сидѣлъ онъ, широкоскулый, блѣдный, вдругъ
такой родной, такой близкій всѣмъ этимъ несчаст­
нымъ, галдѣвшимъ вкругъ него. И въ опустошенной
выжженной душѣ и въ разрушенномъ мірѣ бѣлымъ
огпемъ расплавленной стали сверкала и свѣтилась ярко
одна его раскаленная воля. Еще слѣпая, еще безцѣльная,
она уже выгибалась жадно; и въ чувствѣ безгранич­
наго могущества, способности все создать и все раз­
рушить, спокойно желѣзнѣло его тѣло.
Вдругъ онъ стукнулъ кулакомъ по столу:
— Любка! Пей!
И когда она, свѣтлая и улыбающаяся, покорно
налила рюмки, онъ поднялъ свою и произнесъ:
— За нашу братію!
— Ты за тѣхъ? — шепнула Люба.
— Нѣтъ, за этихъ. За нашу братію! За подлецовъ,
за мерзавцевъ, за трусовъ, за раздавленныхъ жизнью.
За тѣхъ, кто умираетъ отъ сифилиса...
Дѣвицы разсмѣялись, но толстая лѣниво попрек­
нула:
— Ну это, голубчикъ, уже слишкомъ.
— Молчи! — сказала Люба, блѣднѣя: — онъ мой
суженый!
... За всѣхъ слѣпыхъ отъ рожденія. Зрячіе! вы­
колемъ себѣ глаза, ибо стыдно, — онъ стукнулъ кула­
комъ по столику, — ибо стыдно зрячимъ смотрѣть на
слѣпыхъ отъ рожденія. Если нашими фонариками не
можемъ освѣтить всю тьму, такъ погасимъ же огни и
52

всѣ полѣземъ въ тьму. Если нѣтъ рая для всѣхъ, то ,
и для меня его не надо — это уже не рай; дѣвицы, а
просто­на­просто, свинство. Выпьемъ за то, дѣвицы,
чтобы всѣ огни погасли. Пей, темнота!
Опъ слегка покачнулся и выпилъ. Говорить онъ
нѣсколько туго, но твердо, отчетливо, съ паузами,
выговаривая каждое слово. Никто не понялъ этой
дикой рѣчи, но всѣмъ онъ понравился — понравился
онъ самъ, блѣдный и какъ­то по особенному злой.
Вдругъ быстро заговорила Люба, протягивая руки:
— Онъ мой суженый. Онъ останется со мною Онъ
былъ честный, у него есть товарищи, а теперь онъ
останется со мною.
—■ Поступай къ намъ, на мѣсто Маркуши, — лѣниво
сказала толстая.
— Молчи, Манька, я морду тебѣ побью! Онъ оста­
нется со мною. Онъ былъ честный.
— Мы всѣ были честныя, — сказала злая, старая. И
другія подхватили:
— Я до четырехъ лѣтъ была честная... Я и сейчасъ
честная, ей­Богу! — Люба чуть не плакала:
— Молчите, дряни вы этакія. У васъ честность
отняли, а онъ самъ отдалъ. Взялъ и отдалъ: на мою
честность! Не хочу я честности! Вы всѣ тутъ..., а онъ
еще невинненькій...
Она всхлипнула — и все разразилось хохотомъ. Хо­
хотали, какъ могутъ хохотать только пьяные, со всего
безудержностью ихъ чувствъ; хохотали, какъ можно
только хохотать въ маленькой комнаткѣ, гдѣ воздухъ
уже насытился звуками, уже не принимаетъ ихъ и
гулко выбрасываетъ ыазадъ, оглушая. Плакали отъ
смѣха, валились другъ на друга, стонали; топенькимъ
голоскомъ кудахтала толстая и безсилыю падала со
стула; наконецъ, глядя на нихъ, залился хохотомъ онъ
самъ. Точно весь сатанинскій міръ собрался сюда,
чтобы хохотомъ проводить въ могилу маленькую, не­
винпенькую честность — и хохотала тихо сама умершая
честность. Не смѣялась только Люба. Дрожа отъ воз­
53

мущенія, она ломала руки, кричала что­то и, наконецъ,
бросилась бить кулаками толстую, и та еле­еле безсильно
отводила ее голыми, круглыми, какъ бревна, руками.
— Будеть, — кричалъ онъ, но онѣ не слыхали. На­
конецъ, понемногу стихли.
— Будеть! — еще разъ крикнулъ онъ. — Стойте. Я
вамъ еще штучку покажу.
• ­ Оставь ихъ! — говорила Люба, вытирая кулакомъ
слезы. — Ихъ всѣхъ надо выгнать!
— Испугалась? — повернулъ онъ лицо, еще дро­
жащее отъ хохота. — Честности захотѣлось? Глупая, —
тебѣ все время только ея и хочется! Оставь меня!
И не обращая больше на нее вниманія, онъ обер­
нулся къ тѣмъ, всталъ, высоко поднялъ руки:
— Слушайте. Погодите. Я сейчасъ вамъ покажу.
Смотрите сюда, на мои руки.
И настроенныя весело и любопытно, онѣ смотрѣли
на его руки и послушно, какъ дѣти, ждали, рази­
нувъ рты.
— Вотъ, — онъ потрясъ руками — я держу въ ру­
кахъ мою жизнь. Видите?
— Видимъ! Дальше!
— Она была прекрасна, моя жизнь. Она была чиста
и прелестна, моя жизнь. Она была, знаете, какъ тѣ
красивыя вазы изъ фарфора. И вотъ глядите: я бросаю
ее! — онъ опустилъ руки почти со стономъ, и всѣ глаза
обратились на землю, какъ будто тамъ действительно
лежало что­то хрупкое и нѣжное, разбитое на куски —
прекрасная человѣческая жизнь.
— Топчите же ее, дѣвки! Топчите, чтобы кусочка
не осталось! — топнулъ онъ ногой.
И какъ дѣти, которыя радуются новой шалости,
онѣ всѣ съ визгомъ и хохотомъ вскочили и начали
топтать то мѣсто, гдѣ невидимо лежала разбитая
нѣжная фарфоровая ваза — прекрасная человѣческая
жизнь. И постепенно овладѣвала ими ярость. Смолкъ
хохотъ и визгъ. Только тяжелое дыханіе, густой сапъ
и топотъ ногъ, яростный, безпощадный, неукротимый.
54

Какъ оскорбленная царица, черезъ плечо, глядѣла на
него Люба яростными глазами и вдругъ, точно понявъ,
точно обезумѣвъ — съ радостнымъ стономъ бросилась
въ середину толкущихся женщинъ и быстро затопала
ногами. Если бы не серьезность пьяныхъ лицъ, если бы
не яростность потускыѣвшихъ глазъ, не злоба иска­
женныхъ искривленныхъ ртовъ, можно было бы по­
думать, что это новый особенный танецъ безъ музыки
и безъ ритма.
И сцѣпивъ пальцами твердый, щетинистый черепъ —
спокойно и угрюмо смотрѣлъ онъ.
Говорили въ темнотѣ два голоса.
Голосъ Любы, близкій, внимательный, чуткій, съ
легкими нотками особеннаго страха, какимъ бываетъ
всегда голосъ женщины въ темнотѣ — и его, твердый,
спокойный, далекій. Слова онъ выговаривалъ слиш­
комъ твердо, слишкомъ отчетливо—и только въ этомъ
чувствовался еще не совсѣмъ прошедшій хмѣль.
— У тебя глаза открыты? — спрашивала женщина.
— Открыты.
— Ты думаешь о чемъ­нибудь?
— Думаю.
Молчаніе и темнота и снова внимательный, сто­
рожкій женскій голосъ:
— Разскажи мнѣ еще о твоихъ товарищахъ. Ты
можешь?
— Отчего же? Они были...
Онъ говорилъ «были», — какъ живые говорятъ о
мертвыхъ, или какъ мертвый могъ бы говорить о жи­
вомъ. И разсказывалъ спокойно, почти равнодушно,
съ похоронными отзвуками мѣди въ ровно текущемъ
голосѣ, какъ старикъ, который разсказываетъ дѣтямъ
героическую сказку о давно минувшихъ годахъ. И въ
темнотѣ, безпредѣльно раздвинувшей границы ком­
наты, вставала передъ зачарованными глазами Любы
крохотная горсточка людей, страшно молодыхъ, ли­
55

шенныхъ матери и отца, безнадежно враждебныхъ и
тому міру, съ которымъ борются, и тому—за который
борются они. Ушедшіе мечтою 'въ далекое будущее,
къ людямъ­братьямъ, которые еще не родились, свою
короткую жизнь они проходять блѣдыыми, окровавлен­
ными тѣнями, призраками, которыми люди пугаютъ
другъ друга. И безумно коротка ихъ жизнь: каждаго
изъ нихъ ждетъ висѣлица, или каторга, или сумасше­
ствіе; больше нечего ждать, — каторга, висѣлица, су­
масшествіе. И есть среди нихъ женщины...
Люба охнула и приподнялась на локтяхъ:
— Женщины! Что ты говоришь, миленькій!
... Молоденькія, нѣжпыя дѣвушки, почти под­
ростки, — мужественно и смѣло идутъ онѣ по стопамъ
мужчинъ и гибнуть...
— Гибнуть. Господи! —■ Люба всхлипнула и прижа­
лась къ его плечу.
— Что—растрогалась?
— Ничего, миленькій, я такъ. Разсказывай! Раз­
сказывай! И онъ разсказывалъ дальше. И удивительное
дѣло: ледъ превращался въ огонь, въ похоронныхъ
отзвукахъ его прощальной рѣчи для дѣвушки съ от­
крытыми горящими глазами вдругъ зазвучалъ благо­
вѣстъ новой, радостной, могучей жизни. Слезы быстро
накипали на ея глазахъ и сохли, словно на огнѣ;
взволнованная мятежно, она жадно слушала, и каждое
тяжелое слово, какъ молоть по горячему желѣзу, ко­
вало въ ней новую звонкую душу. Равномѣрно опу­
скался молоть и все звончѣе становилась душа — и
вдругъ въ душномъ смрадѣ комнаты громко прозву­
чалъ новый, незнакомый голосъ — голосъ человѣка:
— Милый! Вѣдь я тоже женщина!
— Чего же ты хочешь?
— Вѣдь я тоже могу пойти къ нимъ!
Онъ молчалъ. И вдругъ въ молчаніи своемъ, въ
томъ, что онъ былъ ихъ товарищемъ, жилъ вмѣстѣ
съ ними — показался ей такимъ особеннымъ и важ­
нымъ, что даже неловко стало лежать съ нимъ, такъ.
56

просто, рядомъ и обнимать его. Отодвинулась немного
и руку положила легко, такъ, чтобы прикосновеніе
чувствовалось какъ можно меньше. И забывая свою
'ненависть къ хорошимъ, всѣ слезы свои и проклятія,
долгіе годы ненарушимаго одиночества въ вертепѣ,
покоренная красотою и самоотреченіемъ ихней жизни—
взволновалась до краски въ лицѣ, почти до слезъ, отъ
страшной мысли, что тѣ могутъ ее не принять.
— Милый! А они примутъ меня? Господи, что это
такое? Какъ ты думаешь, какъ ты думаешь, они при­
мутъ меня, они не побрезгуютъ. Они не скажутъ: тебѣ
нельзя, ты грязная, ты собою торговала? Ну, скажи!
Молчаніе и отвѣтъ, несущій радость:
— Примутъ. Отчего же?
— Миленькій ты мой! Какіе же они...
— Хорошіе, — добавилъ мужской голосъ, словно
поставилъ тупую, круглую точку. И радостно, съ тро­
гательнымъ довѣріемъ дѣвушка повторила:
— Да. Хорошіе.
И такъ свѣтла была ея улыбка, что, казалось, улыб­
нулась сама темнота и какія­то звѣздочки забѣгали —
голубенькія маленькія точечки. Приходила къ жен­
щинѣ новая правда, но не страхъ, а радость несла съ
собою.
• И робкій, просящій голосъ:
— Такъ пойдемъ къ нимъ, милый! Ты отведешь
меня, не постыдишься, что привелъ такую? Вѣдь они
поймуть, какъ ты сюда попалъ. На самомъ дѣлѣ — за
человѣкомъ гонятся, куда ему дѣваться. Тутъ не только
что,—тутъ въ помойную яму полѣзешь. И я... и я... я
уже постараюсь. Что же ты молчишь?
Угрюмое молчаніе, въ которомъ слышно біеніе
двухъ сердецъ — одно частое, торопливое, тревожное —
и твердые, рѣдкіе, странно рѣдкіе удары другого.
— Тебѣ стыдно привести такую?
Угрюмое, длительное молчаніе и отвѣтъ, отъ кото­
раго повѣяло холодомъ и неприклонностью жесткаго
камня.
57

— Я не пойду. Я не хочу быть хорошимъ.
Молчаніе.
— Они господа,—какъ­то странно и одиноко про­
звучала его голосъ.
— Кто?—глухо спросила дѣвушка.
— Тѣ, прежніе.
И опять длительное молчаніе —точно откуда­то
сверху сорвалась птица и падаетъ, безшумно крутясь
въ воздухѣ мягкими крыльями, и никакъ не можетъ
достичь земли, чтобы разбиться о нее и лечь спокойно.
Въ темнотѣ онъ почувствовалъ, какъ Люба, молча и
осторожно, стараясь какъ можно меньше касаться,
перебралась черезъ него и стала возиться съ чѣмъ­то.
— Ты что?
— Я не хочу лежать такъ. Хочу одѣться.
Должно быть одѣлась и сѣла, потому что легонько
скрипнулъ стулъ. И стало такъ тихо, какъ будто въ
комнатѣ не было никого. И долго было тихо; и спо­
койный, серьезный голосъ сказалъ:
— Тамъ, Люба, на столѣ, остался, кажется, еще
коньякъ. Выпей рюмочку и ложись.

У.
Уже совсѣмъ разсвѣтало, и въ домѣ было тихо,
какъ во всякомъ домѣ, — когда явилась полиція. Послѣ
долгихъ сомнѣній и колебаній, боязни скандала и
отвѣтственности—въ полицейскій участокъ былъ пос­
ланъ Маркуша съ подробнымъ и точпымъ докладомъ
о странномъ посѣтителѣ, и даже съ его револьверомъ
и запасными обоймами. И тамъ сразу догадались, кто
это. Уже три дня полиція брелила имъ и чувствовала
его тутъ, возлѣ; и послѣдніе слѣды его терялись, какъ
разъ въ —номъ переулкѣ. Даже предположить былъ
на одно время обходъ всѣхъ публичныхъ домовъ въ
58

участкѣ, но кто­то отыскалъ новый ложный путь, и
туда направились поиски, и про домъ забыли.
Затрещалъ тревожно телефонъ; и уже черезъ пол­
часа, въ октябрьскомъ холодкѣ, сметая подошвами
иней, по пустымъ улицамъ двигалась молча огромная
толпа городовыхъ исыщиковъ. Впереди, всѣмъ тѣломъ
чувствуя свою зловѣщую выброшенность впередъ,
шелъ участковый приставъ, очень высокій полшлой
человѣкъ въ широкомъ, какъ мѣшокъ, форменномъ
пальто. Онъ зѣвалъ, зарывая красноватый, отвислый
носъ въ сѣдѣющихъ усахъ, и думалъ, съ холодной
тоскою, что надо было подождать солдатъ, что без­
смысленно итти на такого человѣка безъ солдатъ, съ
одними сонными, неуклюжими городовыми, не умѣю­
щими стрѣлять. И уже нѣсколько разъ мысленно на­
звалъ себя «жертвою долга» и каждый разъ при этомъ
продолжительно и тяжко зѣвалъ.
Это былъ всегда слегка пьяный, старый приставъ,
развращенный публичными домами, которые находи­
лись въ его участкѣ и платили ему большія деньги за
свое существованіе; и умирать ему вовсе не хотѣлось.
Когда его подняли нынче съ постели, онъ долго пере­
кладывалъ свой револьверъ изъ одной потной ладони
въ другую и, хотя времени было мало, зачѣмъ­то ве­
лѣлъ почистить сюртукъ, точно собирался на смотръ.
Еще наканунѣ въ участкѣ, среди своихъ, вели разго­
воръ о немъ, о которомъ бредила эти дни вся полиція.
и приставъ съ цинизмомъ стараго, пьянаго своего че­
ловѣка называлъ его героемъ, а себя старой полицей­
ской шлюхою. И когда помощники хохотали, серьезно
увѣрялъ, что такіе герои нужньКхотя бы для того,
чтобы ихъ вѣшать:
— Вѣшаешь — и ему пріятно, и тебѣ пріятпо. Ему,
потому что идетъ прямо въ царствіе небесное, а мнѣ,
какъ удостовѣреніе, что есть еще храбрые люди, не
перевелись. Чего зубы скалите — вѣрно­съ!
Правда, онъ и самъ смѣялся при этомъ, такъ какъ

59

давно позабылъ, гдѣ въ его словахъ правда, а гдѣ
ложь, то, что табачнымъ дымомъ обволакивало всю
его безпутную, пьяную жизнь. Но сегодня — въ октябрь­
скомъ утрѣ, идя по холоднымъ улицамъ, онъ ясно
почувствовалъ, что вчерашнее — ложь, и что «онъ»
просто негодяй; и было стыдно вчерашнихъ мальчише­
скихъ словъ.
— Герой! Какъ же! Господи, да если онъ,—изнывалъ
приставъ въ молитвѣ, —да если онъ, мерзавецъ, поше­
вельнется, убыо, какъ собаку. Господи!
И опять думалъ, отчего ему, приставу, уже ста­
рому, уже подагрику, такъ хочется жить? И вдругъ
догадался: это оттого, что на улицахъ иней. Обернулся
назадъ и свирѣпо крикнулъ:
— Въ ногу! Идутъ, какъ бараны... с. .с...
А подъ пальто поддувало, а сюртукъ былъ широкъ,
и все тѣло болталось въ одеждѣ, какъ желтокъ въ
болтнѣ — точно вдругъ сразу похудѣлъ онъ. Ладони
же рукъ, несмотря на холодъ, были потныя.
Домъ окружили такъ, будто не одного спящаго
человѣка собирались взять, а сидѣла тамъ цѣлая рота
непріятелей; и потихоньку, на ципочкахъ, пробрались
по темному корридору, къ той страшной двери. Былъ
отчаянный стукъ, крикъ, трусливыя угрозы застрѣ­
лить сквозь дверь; и когда, почти сбивая съ ногъ
полуголую Любу, ворвались дружной лавой въ ма­
ленькую комнату и наполнили ее сапогами, шинелями,
ружьями, то увидѣли: онъ сидѣлъ на кровати, въ
одной рубашкѣ, спустивъ на полъ голыя, волосатыя
ноіи сидѣлъ и молчалъ. И не было ни бомбы, ни
другого страшнаго. Была только обыкновенная ком­
ната проститутки, грязная и противная при утреннемъ
свѣтѣ, смятая широкая кровать, разбросанное платье,
загаженный и залитый портеромъ столъ; и на кро­
вати сидѣлъ бритый, скуластый мужчина съ заспая­
нымъ, прииухшимъ лицомъ и волосатыми ногами и
молчалъ.
60

— Руки вверхъ!—крикнулъ изъ­за спины приставъ
и крѣпче зажалъ въ потной ладони револьверъ.
Но онъ рукъ не поднялъ и не отвѣтилъ.
— Обыскать! — крикнулъ приставъ.
— Да ничего же нѣту! Да я же револьверъ отнесла!
Господи! — кричала Люба, ляская отъ страха зубами.
И она была въ одной только смятой рубашкѣ; и среди
одѣтыхъ въ шинели людей оба они, полуголый муж­
чина и такая же женщина, вызывали стыдъ, отвра­
щеніе, брезгливую жалость. Обыскали его одежду,
обшарили кровать, заглянули въ углы, въ комодъ,
и не нашли ничего.
— Да я же револьверъ отнесла! — твердила без­
смысленно Люба.
— Молчать, Любка! — крикнулъ приставъ. Онъ
хорошо зналъ дѣвушку, раза два или три ночевалъ
съ нею, и теперь вѣрилъ ей; но такъ неожидаыенъ
былъ этотъ счастливый исходъ, что хотелось отъ радости
кричать, распоряжаться, показывать власть.
— Какъ фамилія?
— Не скажу. И вообще на вопросы отвѣчать не
буду.
— Конечно­съ, конечно! — иронически отвѣтилъ
приставъ, но несколько оробѣлъ. Потомъ взглянулъ
на его голыя, волосатыя ноги, на всю эту мерзость —
на дѣвушку, дрожавшую въ углу, и вдругъ усомнился.
— Да тотъ ли это? — отвелъ онъ сыщика въ сто­
рону. — Что­то какъ будто?..
Сыщикъ, пристально вглядывавшійся въ его лицо,
утвердительно мотнулъ головой:
— Тотъ. Бороду только сбрилъ. По скуламъ узнать
молено.
— Скулы разбойничьи, это вѣрно...
— Да и на глаза гляньте. Я его по глазамъ изъ
тысячи узнаю.
— Глаза, да... Покажи­ка карточку.
Онъ долго разглядывалъ матовую безъ ретуши кар­
61

точку того — и быль онъ на ней очень красивый, какъ­
то особенно чистый молодой человѣкъ съ большой
русской, окладистой бородою. Взглядъ былъ, пожалуй,
тотъ же, но не угрюмый, а очень спокойный и ясный.
Скулъ только не было замѣтно.
— Видишь: скулъ не видать.
— Да подъ бородою же. А ежели прощупать гла­
зомъ...
— Такъ­то оно такъ, но только... Запой что ли
у него бываетъ?
Высокій, худой сыщикъ съ желтымъ лицомъ и
рѣденькой бородкой, самъ запойный пьяница, покро­
вительственно улыбнулся:
— У нихъ запоя не бываетъ­съ.
— Самъ знаю, что не бываетъ. Но только... Послу­
шайте, — подошелъ приставъ: — это вы участвовали въ
убійствѣ...? — онъ назвалъ почтительно очень важную
и извѣстную фамилію.
Но тотъ молчалъ и улыбался. И слегка покачивалъ
одной волосатой ногой съ кривыми, испорченными
обувью, пальцами.
— Васъ спрашиваютъ!..
— Да оставьте. Онъ не будетъ же отвѣчать. Подо­
ждемъ ротмистра и прокурора. Тѣ заставятъ разгово­
риться!
Приставъ засмѣялся, но на душѣ у него станови­
лось почему­то все хуже у хуже. Когда лазили подъ
кровать, розлили что­то, и теперь въ непровѣтренной
комнаткѣ очень дурно пахло. «Мерзость какая!» —
подумалъ приставъ, хотя въ отношеніи чистоты былъ
человѣкъ не требовательный, и съ отвращеніемъ взгля­
нулъ на голую качающуюся ногу. —Еще ногой качаетъ!
Обернулся: молодой, бѣлобрысый, съ совсѣмъ бѣлыми
рѣсиицами городовой глядѣлъ на Любу и ухмылялся,
держа ружье обѣими руками, какъ ночной сторожъ
въ деревнѣ палку.
— Эй, Любка!—крикнулъ приставъ:—ты что же это,
сучья дочь, сразу не донесла, кто у тебя?
62

— Да я же...
Приставъ ловко дважды ударилъ ее по щекѣ, по
одной, по другой.
— Вотъ тебѣ! Вотъ Тсбѣ! Я вамъ тутъ покажу!
У того поднялись брови, и перестала качаться нога.
— Вамъ не нравится это, молодой человѣкъ? —
приставъ все болѣе и болѣе презиралъ его. — Что же
подѣлаешь! Вы эту харю цѣловали, а Мы на этой харѣ...
И засмѣялся, и улыбнулись конфузливо городовые.
И что было всего удивительнѣе: засмѣялась сама поби­
тая Люба. Глядѣла пріятно на стараго пристава, точно
радуясь его шутливости, его веселому характеру, и
смѣялась. На него, съ тѣхъ поръ, какъ пришла поли­
ція, она ни разу не взглянула, предавая его наивно и
откровенно; и онъ видѣлъ это, и молчалъ, и улыбался
странной усмѣшкой, похожей на то, какъ если бы
улыбнулся въ лѣсу сѣрый, вросшій въ землю, заплѣс­
нѣвшій камень. А у дверей уже толпились полуодѣ­
тыя женщины: были среди нихъ и тѣ, что сидѣли
вчера съ ними. Но смотрѣли онѣ равнодушно, съ
тупымъ любопытствомъ, какъ будто въ первый разъ
встрѣчали его; и видно было, что изъ вчерашняго онѣ
ничего не запомнили. Скоро ихъ прогнали.
Разсвѣло совсѣмъ и въ комнатѣ стало еще отвра­
тительнѣе и гаже. Показались два офицера, не.выспа­
вшіеся, съ помятыми физіономіями, но уже одѣтые,
чистые, и вошли въ комнату.
— Нельзя, господа, ей Богу, нельзя, —лѣниво гово­
рилъ приставъ и злобно смотрѣлъ на него. Подхо­
дили, осматривали его съ головы до голыхъ ногъ съ
кривыми пальцами, оглядывали Любу и, не стѣсняясь,
обмѣнивались замѣчаніями.
— Однако, хорошъі — сказалъ молоденькій офи­
церикъ, тотъ, что сзывалъ всѣхъ на котильонъ. У него
действительно были прекрасные бѣлые зубы, пуши­
стые усы и нѣжные глаза съ большими дѣвичьими
рѣсницами. На арестованнаго офицерикъ смотрѣлъ

63

съ брезгливой жалостью и морщился такъ, будто сей­
часъ готовъ былъ заплакать. На лѣвомъ мизинцѣ у
того была мозоль, и было почему­то отвратительно и
страшно смотрѣть на этотъ желтоватый маленькій буго­
рокъ. И ноги были грязноваты. — Какъ же это вы,
сударь, ай­ай­ай! — качалъ головой офицеръ и мучи­
тельно морщился.
— Такъ то­съ, господинъ анархистъ. Не хуже насъ
грѣшныхъ съ дѣвочками. Плоть­то и у васъ, стало
быть, немощна? — засмѣялся другой, постарше.
— Зачѣмъ вы револьверъ свой отдали? Вы бы
могли хоть стрѣлять. Ну я понимаю, ну вы попали
сюда, это можетъ быть со всякимъ, но зачѣмъ же вы
отдали револьверъ? Вѣдь это нехорошо передъ това­
рищами! — горячо говорилъ молоденькій и объяснялъ
старшему офицеру: знаете, Кнорре, у него былъ брау­
нингъ, съ тремя обоймами, представьте! Ахъ, какъ
это нелѣпо.
И улыбаясь насмѣшливо, съ высоты своей новой,
невѣдомой міру и страшной правды, глядѣлъ онъ на
молоденькаго.взволнованнаго офицерика и равнодушно
покачивалъ ногою. И то, что онъ былъ почти голый,
и то, что у него волосатыя, грязноватыя ноги съ испор­
ченными кривыми пальцами—не стыдило его. И если бы
такимъ же вывести его на самую людную площадь
въ городѣ и посадить передъ глазами женщинъ, муж­
чинъ и дѣтей — онъ также равнодушно покачивалъ
бы волосатой ногою и улыбался насмѣшливо.
— Да развѣ они понимаютъ, что такое товарище­
ство! — сказалъ приставъ, свирѣпо косясь на качаю­
щуюся ногу и лѣниво убѣждалъ офицеровъ:—нельзя
разговаривать, господа, ей Богу нельзя. Сами знаете,
инструкціи.
Но свободно входили новые офицеры, осматривали,
переговаривались. Одинъ, очевидно, знакомый, поздо­
ровался съ приставомъ за руку. И Люба уже кокет­
ничала съ офицерами.
64

— Представьте, браунингъ, три обоймы, и онъ,
дуракъ, самъ его отдалъ, — разсказывалъ молодень­
кій. — Не понимаю!
— Ты, Миша, никогда этого не поймешь.
— Да кѣдь не трусы же они!
— Ты, Миша, идеалистъ, у тебя еще молоко на
губахъ не обсохло...
— Самсонъ и Далила! — сказалъ иронически невы­
соки, гнусавый офицеръ съ маленькимъ полупрова­
лившимся носикомъ и высоко зачесанными рѣдкими
усами.
— Не Далила, а просто она его удавила.
Засмѣялись.
Приставъ, улыбавшійся пріятно и нотиравшій
книзу свой красноватый, отвислый носъ, вдругъ подо­
шелъ къ нему, сталъ такъ, чтобы загородить его отъ
офицеровъ своимъ туловищемъ въ широкомъ сви­
савшемъ сюртукѣ — и заговорилъ сдушеннымъ шепо­
томъ, бѣшено ворочая глазами:
— Стыдно­съ!.. Штаны бы надѣли­съ!.. Офицеры­
съ!.. Стыдно­съ. Герой тоже... Съ дѣвкою связался,
съ стервой... Что товарищи твои скажутъ, а?.. У­ухъ,
ска­а­тина...
Напряженно вытянувъ голую шею, слушала его
Люба. И такъ стояли они, другъ возлѣ друга, три
правды, три разныя правды жизни: старый взяточникъ
и пьяница, жаждавшій героевъ, распутная женщина,
въ душу которой были уже заброшены сѣмена подвига
и самоотреченія, — и онъ. Послѣ словъ пристава онъ
несколько поблѣднѣлъ и даже какъ будто хотѣлъ
что­то сказать — но вмѣсто того улыбнулся и вновь
спокойно закачалъ волосатой ногою.
Разошлись понемногу офицеры, городовые при­
выкли къ обстановкѣ, къ двумъ полуголымъ людямъ,
и стояли сонно, съ тѣмъ отсутствіемъ видимой мысли,
какая дѣлаетъ похожими лица всѣхъ сторожей. И
положивъ руки на столъ, задумался приставъ глубоко
и печально,—о томъ, что заснуть сегодня уже не при­
65

Гі

дется, что надо итти въ участокъ и принимать дѣла.
И еще о чемъ­то, еще болѣе печальномъ и скучномъ.
— Можно мнѣ одѣться? — спросила Люба.
■— Ыѣтъ.
— Мнѣ холодно.
— Ничего, посидишь и такъ.
Приставъ не глядѣлъ на нее. И перегнувшись,
вытянувъ тонкую шею, она что­то шепнула тому, нѣжно,
однѣми губами. Онъ поднялъ вопросительно брови,
и она повторила:
— Миленькій! Миленькій мой!..
Онъ кивнулъ головою и улыбнулся ласково. И то,
что онъ улыбнулся ей ласково и, значить, ничего не
забылъ; и то, что онъ, такой гордый и хорошій, былъ
раздѣтъ и всѣми презираемъ, и его грязныя ноги —
вдругъ наполнили ее чувствомъ нестерпимой любви и
бѣшенаго слѣпого гнѣва. Взвизгнувъ, она бросилась
на колѣни, на мокрый полъ, и схватила руками холод­
ныя волосатыя ноги.
— Одѣнься, миленькій!—крикнула она изступленно:—
одѣнься!
— Любка, оставь! — оттаскивалъ ее приставъ. — Не
стоить онъ этого!
Дѣвушка вскочила на ноги.
— Молчи, старый подлецъ! Онъ лучше васъ всѣхъ!
— Онъ скотина!
— Это ты скотина!
— Что? — вдругъ разсвирѣпѣлъ приставъ. — Эй,
Ѳедосѣенко, возьми ее. Да ружье­то поставь, болванъ!
— Миленькій! да зачѣмъ же ты револьверъ отдалъ,—
вопила дѣвушка, отбиваясь отъ городового. — Да за­
чѣмъ же ты бомбу не принесъ... Мы бы ихъ... мы бы
ихъ... всѣхъ...
— Ротъ ей зажми!
Задыхаясь, уже молча, боролась отчаянно женщина
и старалась укусить хватавшіе ее жесткіе пальцы. И
растерянно, не зная, какъ бороться съ женщинами,
хватая ее то за волосы, то за обнажившуюся грудь.
66

валшгь ее на полъ бѣлобрысый городовой и отчаянно
сопѣлъ. А въ корридорѣ уже слышались многочислен­
ные громкіе, развязные голоса и звенѣли шпоры жан­
дарма. И что­то говорилъ сладкій, задушевный поющій
баритонъ, точно приближался это оперный пѣвецъ, точно
теперь только начиналась серьезная, настоящая опера.
Приставъ оправилъ сюртукъ.
20 сентября 1907 г.

67

V

ИВ. БУНИНІЭ

АСТМА
РАЗСКАЗІЭ

Ѵ«:

I.
— А и глухая же сторона наша! — весело сказалъ
землемѣръ своимъ груднымъ, слегка сиплымъ тено­
ромъ.
И, наклонившись, худой волосатой рукой подсунулъ
иодъ сидѣнье телѣжки, стоявшей возлѣ хуторской
конторы, старые пыльные ботики, завернутые въ газету.
Былъ теплый сухой вечеръ конца августа — вечеръ
среди степныхъ полей, такихъ задумчивыхъ и мир­
ныхъ въ засуху поздняго лѣта, послѣ уборки хлѣба.
Солнце только что закатилось за вишневымъ садомъ,
окружавшимъ контору, и не оставило никакихъ кра­
сокъ послѣ себя. Развѣ воть стало блѣднѣе голубое
однотонное небо, яснѣе луна на востокѣ, спокойнѣе
лиловатыя волыистыя равнины, да слышнѣе осторож­
ный тресісь пересохшихъ за лѣто стручковъ акаціи...
Была во всемъ этомъ какая­то большая грусть, но
землемѣру и она была пріятна. Все трогало его нынче,
но почему— Богъ знаетъ. Это чувство, что все хорошо,
все восхитительно, бывало у него послѣ долгихъ том­
леній въ астмѣ... Но астма не душила давно,—уже больше
мѣсяца.
Помѣщикъ Стоцкій, высокій бѣлоглазый блондинъ
въ батистовой косовороткѣ и лакированныхъ сапогахъ,
посмотрѣлъ съ крыльца съ той благодушной и презри­
тельной улыбкой, которая всегда появлялась у него на
лицѣ послѣ двухъ­трехъ рюмокъ. Нынче же ихъ было
выпито пять, и угреватое лицо бывшаго семеновца
стало такъ сизо, что рѣдкіе, бѣлые волосы, тщательно
71

причесанные на косой рядъ, казались льняными, а
глаза—голубовато­оловянными. И глаза эти съ легкой
улыбкой оглядѣли землемѣра — кожаную куртку на
шитой малорусской рубахѣ, лоснящіеся отъ времени
штаны, заправленные въ сапоги, по­цыгански загорѣлое
и волосатое лицо съ добрыми блестящими глазами, чер­
ную съ просѣдью бороду... Кивнувъ работнику, держав­
шему подъ уздцы пару лошадей, помѣщикъ отвѣтилъ:
— Глухая­то глухая, а вотъ голову­то кореннику
надо опустить.
Но землемѣръ замахалъ руками.
— Ни Боже мой! — поспѣшно и весело сказалъ
онъ мягкимъ груднымъ голосомъ.—Люблю, грѣшный
человѣкъ, съ шикомъ проѣхать. Вотъ свсрнсмъ на
дорожку, да и съ Господомъ.
— Да и курите же вы!—вставилъ помѣщикъ равно­
душно.
— И покурить люблю!—отвѣтилъ землемѣръ, при­
вычнымъ жестомъ доставая изъ бокового кармана
камышевый мундштукъ и старый серебряный порт­
сигаръ съ Московскимъ Кремлемъ на крышкѣ.
И, быстро крутя папиросу, еще разъ оглядѣлъ
телѣжку.
Да, все въ исправности! Чуйка на сидѣньѣ, сундукъ
съ причиндалами — подъ козлами, тренога — сзади...
Про лошадей же и говорить нечего. Съ закрученными
въ узлы хвостами и съ задраной мордой коренника—
прямо щеголи: часъ ѣзды до неба!
— И, стало быть, прощенія просимъ! — сказалъ зем­
лемѣръ, снявъ бѣлый пропотѣвшій по околышу картузъ
и по­военному щелкнувъ каблуками. — Тысячу рублей
денегъ и дѣтей кучу! Дай, Боже, и на лѣто то же.
Вынулъ и помѣщикъ свой портсигаръ, — плоскій,
съ оранжевымъ жгутомъ, съ монограммами вкривь и
вкось, — и, постукивая мундштукомъ папиросы о
крышку, мутно усмѣхнулся.
— Живы ли еще будемъ, господинъ хорошій! —
сказалъ онъ.
72

— Что? — воскликнулъ землемѣръ, поднимая боль­
шія черныя брови. — Да ни за что не умру! Вы тамъ
какъ себѣ хотите, а я — пасъ. Нѣтъ на то моего пол­
наго согласія.
— Насъ­то съ ваминеспросятъ,—сказалъ помѣщикъ.
— А безъ спросу — это ужъ не тае... не годится.
— Не годится­то не годится, — сказалъ помѣ­
щикъ, — а признайтесь­ка, потрухиваете, небось? Не
даромъ не любите разныхъ тамъ пятницъ, понедѣль­
никовъ и тому подобнаго...
Землемѣръ сдвинулъ кистью руки картузъ на заты­
локъ и слегка нахмурился.
— По совѣсти сказать, не знаю, — отвѣтилъ онъ,
глядя въ землю. — Боюсь, если говорить правду, всю
жизнь—и весьма основательно боюсь. Въ хорѣ пѣлъ,
по покойникамъ читалъ, а не привыкъ вотъ...
— То есть, какъ по покойникамъ? — спросилъ
помѣщикъ. — Развѣ вы изъ духовныхъ?
— Отчасти,— сказалъ землемѣръ.— Дѣдъ— дьячекъ,
отецъ — землемѣръ, а я, вѣрно, въ дѣда. Въ моло­
дости чуть не всю Библію наизусть зналъ. Теперь
забывать сталъ...
— Стара стала, слаба стала, — вставилъ помѣщикъ
армянскимъ голосомъ.
— Да нѣтъ,—простодушно возразилъ землемѣръ.—
Мнѣ вѣдь всего сорокъ пятый. А вотъ — астма! По­
мните въ Долгомъ коричневато рогатаго чорта на алтар­
ной двери? Л ежить съ высунутымъ языкомъ, а Гав­
ріилъ наступилъ на грудь и копьемъ его... Такъ вотъ
и смерть: наступить, а ты вывертывайся!
— Охъ, какая чертовщина!—прибавилъ онъ, закры­
вая глаза.—Гробъ,свѣчи, вѣнчикъ... А потомъ—погостъ;
ночь, холодъ, темь, лозинки отъ вѣтра гудутъ... А ты
лежишь безъ шапки, въ одномъ сюртучкѣ, весь гнилой,
лиловый... Эхъ, умирать бы по птичьему, по звѣриному!..
— Ну, это ужъ философія, — сказалъ помѣ­
щикъ. — И звѣри тутъ не при чемъ. Звѣрь издохъ —
и дѣло съ концомъ.
73

— Вотъ именно! — воскликпулъ землемѣръ. — По­
проще, понимаете, надо! Я, конечно, въ этихъ шту­
кахъ — какъ крогь въ соломѣ, но что такое смерть?
«Я, Чувиль, веселая...»
Работникъ, державшій лошадей, засмѣялся и дели­
катно отвелъ глаза въ сторону.
Засмѣялся и помѣщикъ.
— Это еще что за Чувиль такой? — спросилъ онъ.
— Да сказка такая есть, — отвѣтилъ землемѣръ съ
разсѣянной улыбкой.—Жилъ­былъ, понимаете, какой­
то Чувиль, и выросли у него на яблонькѣ золотыя
яблоки. Ну, конечно, съ ума сошелъ мужикъ, стере­
жетъ яблоньку пуще зѣницы ока... И вдругъ въ одну
прекрасную ночь — шасть къ нему въ садъ Баба­Яга.
Носъ крючкомъ, голова сучкомъ, но веселая, разве­
селая! «Дай яблочка...» Оробѣлъ мужикъ, тряхнулъ
яблоньку... «Нѣтъ, ты,—говоритъ,—изъ ручки въ ручку
дай!» И цапъ его за руку, да въ лѣсъ, въ избушку. А
въ избушкѣ сидятъ, пошшаете, дѣвки ея простоволосыя:
Аленка и Акулька. Вотъ Яга и говоритъ этакъ без­
печно: «Сжарь­ка мнѣ, Аленушка, Чувиля къ ужину,
а я пока по дѣлу сбѣгаю...» Сейчасъ Аленка къ печкѣ,
разжарила ее — чертямъ тошно, посадила мужика на
лопату — и трахъ его въ огонь. Да не тутъ­то было!
Уперся хитрый мужичишка бокомъ, никакъ не всунетъ
его Аленка. «Что ­ жъ ты, — говоритъ, — не лѣзешь?»
«Да я не умѣю, — ты поучи, какъ сѣсть­то». — «У, ду­
ракъ, да вотъ такъ­то»!.. А Чувиль — шдіыгъ ее въ
печь!
— Да и говорунъ же вы! — сказалъ помѣщикъ. —
Вотъ, у насъ въ полку былъ нѣкто Шаховъ не хуже
васъ: уморительный субъектъ!
— Ну­съ, — не слушая, продолжалъ землемѣръ, —
та же самая исторія происходить и съ Акулькой...
— Позвольте, — перебилъ помѣщикъ, — я не пони­
маю: опять, что ли, мужикъ дѣвку зажарилъ?
— Ну, конечно! — воскликнулъ землемѣръ. — Да
суть­то не въ томъ, а въ томъ, что все­таки добралась
74

Яга до мужика. Посадила на лопату, тащить въ печь,
да еще и посмѣивается: ужъ и легокъ же ты, мужикъ!
«А ты кинь, — говоритъ мужикъ, — авось на вѣкъ не
налопаешься!» — «Да мнѣ и лопать­то не хочется...»
«Вотъ те на! Такъ чего жъ тебѣ хочется?» — «А по­
играть, да силу твою попробовать: я вѣдь, Чувиль,
веселая!..»
— Хороша, стерва, веселая! — сказалъ помѣщикъ,
раздувая ноздри.
Землемѣръ помолчалъ, разсѣяыно глядя въ землю,
и вдругъ засмѣялся.
— Дѣйствительно! —подхватилъ онъ, смѣясь и думая
о чемъ­то своемъ.—Дѣйствителыю! Есть, знаете, у насъ
въ Долгомъ лавочникъ и ростовщикъ, Иванъ Павловъ...
Плутъ первостатейный, но деликатенъ — на рѣдкость.
Ростомъ подъ потолокъ, сюртукъ—по щиколки, глаза
косые, томные... И вотъ умираетъ въ прошломъ году
у нашего попа сынъ... Является Иванъ Павловъ,
краспѣетъ, какъ дѣвица, и говоритъ: «Имѣю честь,
батюшка, поздравить съ новопредставленнымъ!»
— Это великолѣшю! — воскликнулъ помѣщикъ. —
Имѣю честь поздравить съ новопредставленнымъ!
— Такъ вотъ, — докончилъ землемѣръ, — мнѣ все
и лѣзетъ въ голову: задохнешься ночью, а Иванъ
Павловъ войдетъ этакъ вѣжливо, поздоровается со
всѣми за ручку—и радостно поздравить... Но, однако,
пора и честь знать. Добраго здоровья, Николай Нико­
лаевичъ! Спасибо за ласку.
— Прощайте, Егоръ Гаврилычъ, — сказалъ помѣ­
щикъ. — Не забывайте.
— Не прощайте, а до свиданія! — шутливо подчерк­
нулъ землемѣръ, разбирая возжи.
И легко вскочилъ въ телѣжку.
Работникъ посторонился, и лошади сразу тронули
рысью. Помѣщикъ посмотрѣлъ на широкую и слегка
сутулую спину землемѣра и вдругъ, посинѣвъ отъ
натуги, заоралъ не своимъ голосомъ:
— Домой!.. Домой, тебѣ говорятъ!.. Тишка, лови!
75

Землемѣръ обернулся и увидалъ со всѣхъ ногъ
бѣгущаго работника. Оказалось, что пѣгій лягашъ
Кадо выскочилъ изъ окна и кинулся слѣдомъ за
телѣжкой. Но, услыхавъ крикъ, тотчасъ же прижался
къ землѣ и виновато поползъ въ сторону. Землемѣръ
посмотрѣлъ, какъ работникъ ловилъ собаку за ошей­
никъ, и засмѣялся, какъ ребенокъ.
— Боже, что за чудесный песъ! — подумалъ онъ съ
нѣжностыо.
А лошади уже вынесли телѣжку, мимо картофель­
ныхъ ямъ и старыхъ ометовъ, въ поле.
II.
Съ полчаса послѣ этого землемѣръ разсѣянно слу­
шалъ ладный топотъ копытъ по гладкой августовской
дорогѣ.
Еще свѣтло было, и дорога, убѣгавшая на востокъ,
между пожухнувшими картофельными клинами, каза­
лась фіолетовой.
Землемѣръ смотрѣлъ въ даль, гдѣ поля мертво
замыкались линіей узко­колейной чугунки, курилъ и
болѣзненно и пріятио пьянѣлъ отъ какихъ­то пѣву­
чихъ мыслей.
Огромный чистый западъ, чуть тронутый розовымъ
тономъ надъ горизонтомъ, былъ еще свѣтелъ. Но сирот­
ливо было въ поляхъ. Сиротливо дремали на кочкахъ
кроткіе хохлатые жаворонки: услышитъ топотъ копытъ,
сонно побѣжитъ по пашнѣ—и опять замретъ на кочкѣ...
Вяло и терпко пахло картофельной ботвой, горько тя­
нула дымкомъ откуда то издалека: это мальчишки стере­
гутъ въ поляхъ лошадей и отъ скуки жгутъ сухую по­
лынь, суволоку... А по дорогѣ попадались корки мелкихъ
воронежскихъ арбузовъ и напоминали о томъ, что скоро
большая осенняя ярмарка въ городѣ и что надо ѣхать
продавать пристяжную, покупать капусту, поправлять
зимнія рамы—и начинать новый скучный годъ.
76

И землемѣръ съ пѣвучей грустью посмотрѣлъ на­
право, на пустынныя сѣроватыя поля, надъ которыми
уже рѣялъ чуть серебристый и, какъ всегда въ засуху,
разсѣянный лунный свѣтъ.
— Любопытно, однако, знать, — подумалъ онъ, —
что это со мною сегодня? Чего это я разболтался и раз­
веселился?.. Положимъ, не былъ дома уже двѣ недѣли...
дѣлъ передѣлалъ кучу... Но все это не то и не то!..
Можетъ быть, водка? Но много ли было выпито? Сущій
вздоръ, — двѣ­три рюмки... Что же, вътакомъ случаѣ?
Но тутъ лошади стали: шлагбаумъ на переѣздѣ
черезъ линію былъ опущенъ, — значитъ, нужно было
слѣзать и стучать въ будку.
Спокойный безцвѣтный свѣтъ запада, подобный
свѣту бѣлыхъ ночей, еще отражался въ окнѣ будки,
и будка показалась землемѣру необитаемой, почти
страшной съ этимъ тусклымъ блескомъ стеколъ и
тишиной вокругъ...
— Переѣзжать ли? — подумалъ онъ.
Можно было переѣхать тутъ и держать путь на
Пальну, Каменку... Можно и возлѣ слѣдующей будки:
тогда дорога пойдетъ по опушкѣ большой Кастюри­
ной Дубровки, а потОх\іъ по глухимъ лугамъ «Ястре­
бинъ­Колодезь»...
И землемѣръ остановился въ нерѣшительности.
Но послышался ровный медленный скрипъ телѣги.
И, взглянувъ направо, землемѣръ увидалъ въ легкомъ
лунномъ сіяпіи большую бѣлую лошадь, — старую,
сѣдловатую, въ гречкѣ, съ отвислыми губами. Черепъ
ея былъ огроменъ, похожъ на тѣ лошадиные черепа,
что валяются среди бурьяна въ южныхъ степяхъ;
пукъ соломы, засунутый подъ узду, дико торчалъ возлѣ
праваго полуприкрытаго глаза...
— Куда прешь!—крикнулъ землемѣръ, замахиваясь
кнутовищемъ.
Но лошадь точно и не слыхала.
Звонко сипя отъ запала, она прошла возлѣ самаго
плеча землемѣра, а за нею показалась скрипучая телѣга.
77

пахнувшая дегтемъ и рогожей. Лохматый рыжій му­
жикъ, въ распоясанной красной рубахѣ, лежалъ въ
телѣгѣ внизъ лицомъ, какъ убитый. Подолъ рубахи
завернулся у него на спину, и видна была голая пояс­
ница, а ниже — ошкуръ низко спущенныхъ портокъ,
крѣпко врѣзавшійся въ тѣло.
— Эй, дядя! — шутливо крикнулъ землемѣръ дрог­
нувшимъ голосомъ. — Ай померъ?
Но и мужикъ не поднялъ головы, не отозвался
на крикъ.
И землемѣръ, уже не раздумывая, ударилъ правой
возжей. Телѣжка чуть не перевернулась отъ крутого
поворота — и шибко покатила возлѣ линіи, за
которой неясно серебрилось надъ полями лунное
сіяніе.
По прежнему на душѣ было и хорошо, и грустно,
и почему­то тревожно... Все благополучно, все слава
Богу, но чего­то недостаетъ... Людей, можетъ быть,
жилья, пріятеля, съ которымъ проговорилъ бы теперь
до разсвѣта... Хотѣлось пѣть, разсказывать свою жизнь...
Спросить кого­нибудь: что же, наконецъ, будетъ на
томъ свѣтѣ что­нибудь или нѣтъ? Райскія яблочки и
черти въ неугасимомъ пламени, конечно, вздоръ... Но
вѣдь вздоръ и полное исчезновеніе. Зачѣмъ родился?
Зачѣмъ росъ, любилъ, страдалъ, восхищался? Зачѣмъ
такъ жадно думалъ о Богѣ, о смерти, о жизни?
— Зачѣмъ, позвольте васъ спросить? — сказалъ
землемѣръ вслухъ.
Существовать на томъ свѣтѣ въ теперешнемъ видѣ
онъ, конечно, не будетъ. Ибо, если онъ будетъ суще­
ствовать, значить, и эти лошади будутъ существовать...
и миріады миріадъ всѣхъ прочихъ лошадей, звѣрей,
птицъ, жучковъ, несмѣтныхъ мошекъ... Но ибезслѣдно
исчезнуть онъ не можетъ. Онъ этому никогда не вѣрилъ.
Истомленъ заботами, болѣзнью, а жить, сохранить
себя хочетъ жадно. И поминутно трепещетъ за свою
жизнь, во всемъ чуетъ злобу, тайну, враждебность...
Лунный свѣтъ въ пустынныхъ поляхъ, тишина, темный
73

камень вдали, коренникъ, который вдругь насторожить
уши, — все страшно. Днемъ, когда вспоминаешь, просто,
незначительно, а ночью—страшно...
— Какъ васильки, — подумалъ землемѣръ. — Днемъ
синіе, а погляди вечеромъ, при лампѣ: лиловые!
— Пи, пи, пи!— тонко и хищно зазвучало вдругь
гдѣ­то вверху, въ разсѣянномъ лунномъ свѣтѣ.
Землемѣръ оглянулся, увидалъ поле, телеграфные
столбы, тусклый блескъ, бѣгущій на встрѣчу ему по
рельсамъ, — и на душѣ у него стало еще тревожнѣе.
Этотъ пискъ, пискъ кобчика или совки, затерявшійся
въ лунномъ свѣтѣ, напомнилъ ему, что безмолвный
вечеръ кончился и въ поляхъ начинается таинствен­
ная ночная жизнь. Кроткіе хохлатые жаворонки, про­
водящіе свои послѣдніе дни въ осиротѣвшей степи,
теперь спять. Но за то проснулись и всю ночь будутъ
съ жалкимъ пискомъ голода гоняться другъ за дру­
гомъ всѣ эти мелкіе и крупные хищники, дремавшіе
днемъ на телеграфныхъ проводахъ, таившіеся во
рвахъ и на лѣсныхъ опушкахъ... Позѣвывая, выползла
изъ своей норы въ каменистомъ оврагѣ лисица, вышла
на лунный свѣтъ и осторожно потянула по скату, по­
водя пушистымъ правиломъ... Электрическими зеле­
ными огоньками вспыхнули волчьи глаза въ дубовомъ
кустарникѣ... И, представивъ себѣ красоту этихъ глазъ,
землемѣръ почувствовалъ приступъ жуткаго восторга
передъ звѣриной жизнью.
Да, какъ жалко тявкаетъ лисица, если она худа,
тоща, выгнана изъ своей норы болѣе сильнымъ звѣ­
ремъ, — какимъ ­ нибудь угрюмымъ когтистымъ барсу­
комъ! Какъ плаксиво и зло скулить соколокъ голод­
ный! И какъ томно потягивается и улыбается лисица
сытая, съ густой лоснящейся шкурой! Какимъ звон­
кимъ и дерзкимъ смѣхомъ заливается этотъ тонко­
голосый соколокъ, выбивши добычу у другого, сла­
баго!
— Я, Чувиль, веселая! — вспомнилъ землемѣръ,
зорко глядя на дугу, качавшуюся въ звѣздномъ не­
79

босклонѣ, и содрогнулся отъ безпричинной сладостра­
стной жути.
III.
Опять лошади стали передъ будкой на переѣздѣ
черезъ рельсы и опять загородила дорогу перекладина
шлагбаума.
Но на дворѣ уже ночь — блѣдная, сухая, лунная —
и будка не похожа на первую. Эта живая, привѣтли­
вая, манить къ себѣ внутрь, гдѣ горитъ лампа и то­
пится печь: видна яркая пасть печи, пляшущая боль­
шими языками красно­оранжеваго пламени.
— Эй, добрые люди! — слабо и ласково крикнулъ
землемѣръ, обрадованный жильемъ. — Пропустите ста­
ричка за ради Бога!
И тотчасъ же ожесточенно, захлебываясь, залаяла
возлѣ лошадей маленькая лохматая шавка — и босая
дѣвочка, лѣть шести, скромненько и дѣловито подо­
шла къ столбу шлагбаума.
Загремѣла цѣпь, и огромный журавль, медленно и
плавно выростая, потянулся головой къ небу.
— Ты будочникова, дѣвочка? — спросилъ земле­
мѣръ ласково.
— Будочникова, — сдержанно отвѣтила дѣвочка и,
наклонивъ головку и мелко перебирая босыми нож­
ками, пошла поднимать вторую перекладину шлаг­
баума, за которой лунный свѣтъ и пустынное жнивье
сливались во что­то легкое, свѣтлое и серебристое,
какъ далекое море.
— А самъ будочникъ дома? — спросилъ землемѣръ,
чтобы, проболтать нѣсколько лишнихъ минуть съ жи­
вымъ существомъ.
Но дѣвочка, не оборачиваясь, отвѣтила:
— Онъ у городи.
Землемѣръ постоялъ, подумалъ.
— Жалко! — сказалъ онъ. — А что это у васъ печь
топится?
80

— Мать воду грѣетъ, — отвѣтила дѣвочка.
— Ай хлѣбы ставить?
— Нѣтъ, у ыасъ малый померъ.
Землемѣръ широко раскрылъ глаза.
— Какъ померъ? — сказалъ онъ тревожно. — Когда?
— Сичасъ только.
— А великъ малый­то?
— Семой мѣсяцъ пошелъ.
Землемѣръ облегченно вздохнулъ.
— Ну, ничего! — сказалъ онъ. — Мать еще ро­
дить.
— Да намъ его не жалко, — просто отвѣтила дѣ­
вочка. — У насъ ихъ пятеро. Да еще одного недавно
зарѣзало.
— Машиной, что ли?
— Машиной. Мать валяла пироги, а онъ выползъ
изь будки и заснулъ... Насъ судили за него, изъ
могилы его откапывали, думали, что мы нарочно по­
ложили.
Землемѣръ засмѣялся.
— Ахъ, ты, злодѣйка этакая! — сказалъ онъ ве­
село. — Ну, прощай, спасибо за хлопоты!
— Часъ добрый, — сдержанно отвѣтила дѣвочка.
И лошади съ грохотомъ перенесли телѣжку по
деревянной настилкѣ къ тому свѣтлому и легкому, что
было впереди, взяли немного вправо, и опять колеса,
сорвавшись съ настилки, съ мягкимъ шорохомъ по­
катились по сухой ровной дорогѣ.
И опять мысли надолго затерялись въ однообразно­
ладномъ стукѣ копытъ, который безстрастно слу­
шало только блѣдное и все выше поднимавшееся лицо
луны.
— Просто къ перемѣнѣ погоды, — думалъ земле­
мѣръ, подбадривая себя и стараясь опредѣлить при­
чины своего безпокойства. — Эй, эй, милыя, не рано!
Но теперь, когда осталось сзади послѣднее жилье,
бодрыя слова стали безслѣдно теряться въ полѣ.
Тревога возрастала, глаза жадно всматривались въ
81

с

даль... Что это, напримѣръ, натомъ далекомъ кбсогорѣ,
за лощиной, полной свѣтлой дымкой? Что­то длинное,
темное, зубчатое... Стѣна, остатки жилья? Нѣтъ, просто
безхозяйная забытая въ полѣ копна... За ней — опять
косогоръ и опять лужокъ, выходящій въ разлатую
голую долину, серебристо­туманную подъ луной... Но
что это тамъ? Что­то болѣе блестящее, чѣмъ все
остальное... И на немъ что­то двигается... Волкъ?
Землемѣръ вставилъ два пальца въ ротъ, рѣзко
свистнулъ и натянулъ возжи. Постромки пристяжной
обвисли, коренникъ насторожилъ уши и пошелт»
тише... 1эдко и пріятно запахло лошадинымъ потомъ...
Что­то темное, двигавшееся на косогорѣ, блестящемъ
отъ озими, подняло голову... Стало страшно.
Но прошло нѣсколько минуть — и по чему­то ту­
пому, что было въ приближающейся фигурѣ, земле­
мѣръ узналъ, что это — теленокъ... Вѣрно, пѣгій, съ
бѣлыми рѣсницами, глупый... Поднялъ голову и уста­
вился...
Есть что­то глухое, дикое въ этихъ осеннихъ без­
призорныхъ скитаніяхъ телятъ. Какъ только начи­
наютъ проростать озими, они надолго и далеко ухо­
дятъ въ опустѣвшую степь. И по цѣлымъ недѣлямъ
бродятъ въ ней, дичаютъ, пріобщаются къ таинственной
жизни звѣрей и хищныхъ птицъ...
— А свиньи! — подумалъ землемѣръ. — Черные
упрямые борова, съ туго завернутыми винтами хвости­
ковъ! Тѣ совсѣмъ отбиваются осенью отъ дому, Богъ
знаетъ куда уходятъ по лугамъ и косогорамъ... Роютъ
подъ кустами, по пригоркамъ, что­то выкапываютъ,
чавкаютъ и прутъ дальше, повиливая крѣпкой тушей...
Иной разъ обомрешь со страху, когда этакій чортъ
вдругъ хрюкнетъ и выставить изъ куста удивленное
рыло... А какая злоба, силища! Волковъ съ ногъ сши­
баютъ!...
Мелькали серебристые полынки вдоль дороги, про­
ходили темныя равнины пашепъ, полосы радужно­
зеленыхъ озимей, тускло поблескивали подковы при­
82

стяжной, женственно отвернувшей голову огь корен­
ника... Гордо несъ голову могучій коренникъ, шедшій
дробной рысью... Хотѣлось курить, иадоѣло сидѣть,
но землемѣръ все откладывалъ и откладывалъ оста­
новку. Волнуясь все болѣе и болѣе при мысли о томъ
дикомъ, сильномъ, безпощадномъ и красивомъ, что
окружало его со всѣхъ сторонъ и точно вызывало
его на состязаніе, онъ все безпокойнѣе ждалъ чего­то.
Надоѣло и волноваться, — отъ этого безпричиннаго
волненія уже сдавливало виски и холодѣли руки, —
надоѣло и ждать, но безпокойный внутренній голосъ
все настойчивѣе говорилъ, что ожиданія не напрасны.
И, какъ бы подтверждая это, коренникъ вдругъ фырк­
нулъ. Землемѣръ вздрогнулъ, глянулъ на него — и
увидалъ, что онъ идетъ съ чутко и строго поднятыми
ушами, съ какою­то преувеличенною бодростью, почти
■съ наглостью...
Страхъ холодомъ прошелъ по всему тѣлу земле­
мѣра. Но бодрость еще не совсѣмъ покинула его. И
чтобы поскорѣе увидать то, что должно увидать, онъ
откинулся на лѣвый бокъ и пристально взглянулъ
впередъ. Впереди то же, что и было: пустое поле и
лунное сіяніе. Но поле это идетъ слегка подъ изво­
локъ, дальше опять повышается — и замыкается темной,
высокой и такой красивой въ лунномъ свѣтѣ стѣной
старой Кастюринской рощи.
Вотъ она приближается и приближается, темнѣетъ
все гуще... Ясно видна широкая, спокойная тѣнь, па­
дающая отъ ея стѣны на поле... Доносится легкая
лѣсная свѣжесть вмѣстѣ съ сухимъ душистымъ теп­
ломъ дуба... А вотъ роща уже и совсѣмъ близко —
и ночь стала сразу красивѣе: тѣнь рѣзче, лунный свѣтъ
ярче, роща подъ луною чернѣе, выше, значительнее...
Еще минута — и телѣжка въ тѣни, катится по гладкой
и слегка влажной дорогѣ вдоль опушки... Направо —
пашни, налѣво — роща... И . далеко видны свѣтлыя
поляны среди живописныхъ старыхъ дубовъ.
— Ахъ, хорошо! — съ жуткимъ восхищеніемъ хо­
33

*■

тѣлъ сказать землемѣръ — и вдругъ замеръ съ ши­
роко открытыми глазами:
Изъ тѣнистой рощи легко и быстро, прямо на него
бѣжала большая бѣлая лошадь.
IV.
— Та или не та? Та, что съ звонкимъ сипомъ
прошла возлѣ будки, или не та?
Сладострастный трепетъ ужаса еще разъ колючимъ
холодомъ прошелъ отъ корней волосъ по всему тѣлу,—
и землемѣръ крѣпко натянулъ возжи, чтобы раз­
глядѣть шибко бѣгущую къ нему лошадь.
. Но уже ясно было, что не та.
Медленно тащила скрипучую телѣгу большая бѣлая
кобыла, встрѣтившаяся возлѣ будки. Годы, тяжкая
работа, голодъ, неволя сдѣлали ее страшной, костля­
вой, почти съ крикомъ хватающей воздухъ легкими...
Эта же шла бодро, чисто, едва касаясь земли. И такъ
гордо и граціозно несла свою голову, что сразу было
видно, что она молода, породиста, ни одного дня не
знала упряжи...
Но въ этомъ­то и заключался ужасъ. И ошелом­
ленный землемѣръ съ размаху натянулъ возжи.
Коренникъ высоко задралъ морду и заплясалъ,
пристяжная со всего разбѣга осѣла на заднія ноги.
Но тутъ бѣлая лошадь, какъ перышко, перенеслась
черезъ канаву возлѣ опушки и вся выскочила на ея
высокій валъ. И, увидавъ ее, коренникъ дико всхрап­
нулъ, пристяжная такъ шарахнулась къ оглоблѣ, что
она треснула, — и телѣжка вихремъ, въ припрыжку
понеслась по межамъ пашни. Землемѣръ, не
помня себя, вскочилъ на ноги, въ два взмаха замо­
талъ на руки возжи и, откинувшись назадъ, изо всей
силы рванулъ къ себѣ лѣвую возжу. И коренникъ,
мотая головою отъ удилъ, раздирающихъ челюсти,
понесъ обратно, на дорогу, къ лошади, сторожко и
граціозно стоявшей на валу.
84

Она казалась литой изъ серебра. Но какъ только
колеса телѣжки стукнулись о дорогу, тотчасъ же
прыгнула съ вала, дала телѣжкѣ мелькнуть мимо
себя, — землемѣръ близко видѣлъ ея прекрасные бле­
стящіе глаза, — и весело побѣжала слѣдомъ.
— Грабятъ! — крикнулъ землемѣръ альтомъ и бро­
силъ возжи.
Мелькнули послѣдніе дубки рощи, телѣжка, какъ
по рубелю, сдѣлала нѣсколько отчаянныхъ прыжковъ
по перекопамъ — и опять въ глаза глянуло широкое
пустое поле и неясный лунный свѣтъ надъ нимъ.
Землемѣръ обернулся — и увидалъ, что и лошадь уже
въ полѣ — быстро, легко и ровно бѣжитъ за телѣж­
кой по сѣрой дорогѣ. Только поблѣднѣла немного,
какъ поблѣднѣлъ въ полѣ и самый лунный свѣтъ...
— Съ нами крестная сила! — пробормоталъ земле­
мѣръ, съ трудомъ переводя свистящее дыханіе и опять
натягивая возжи.
И опять оглянулся.
Увы, и бѣлая лошадь пошла тише!
И, по­прежнему, выраженіе ея морды было спо­
койно, весело и ласково­вызывающе.
— Ну, притворюсь, что мнѣ все равно, — рѣшилъ
землемѣръ, снова чувствуя приступъ ужаса, но уже
не рѣзкаго и сладостнаго, а холоднаго, безнадежнаго,
какъ въ кошмарѣ.
И какъ въ кошмарѣ погналъ пару подъ изволокъ, въ
безконечный, каменистый Ястребинъ­Колодезь.
Мелкая безымянная рѣчка поблескивала и бѣжала по
его широкой долинѣ, — настолько мелкая и прозрачная,
что можно было сосчитать подъ водою бѣлые камешки
ея днища. Какъ чешуя рыбы, поблескивала она подъ
луною, и красивъ и печаленъ былъ въ эту лунную ночь
каменистый и пустынный Ястребинъ­Колодезь!
Но любоваться было не время.
Нужно было зорко править, чтобы не вылетѣть на
выбоинахъ спуска, нужно было ловко повернуть пол­
ной рысью вправо, а потомъ — въ бродъ, не давъ парѣ
as

заартачиться. Но лошади и сами понимали дѣло — и
цѣпко пронеслась пристяжная по узкой тропочкѣ надъ
обрывомъ косогора, какъ разъ во время вильнулъ влѣво
коренникъ и увѣренно кинулся въ рѣчку... Прѣсно и
тепло пахнуло водой ■— и колеса съ шумомъ заклубились
въ серебрѣ и алмазахъ, сыплющихся въ стороны, глухо
застучали по размытымъ бѣлымъ камнямъ...
— Глянуть или нѣтъ? — подумалъ землемѣръ на
серединѣ. — Нѣтъ, не надо.
И тотчасъ же оглянулся.
Бѣлая лошадь опять была въ двухъ шагахъ отъ неі о!
Она какъ разъ по слѣду телѣжки вбѣжала въ воду —
и почему­то остановилась. Остановилась и, балуясь,
била воду тонкой ногой, поднимая Свлоснѣжную пѣну.
Блѣдное, блестящее лицо луны плавало возлѣ телѣжки
слѣва, а сзади стояла красивая и страшная лошадь съ
темными человѣческими глазами.
— Пропалъ я! — съ радостнымъ отчаяніемъ поду­
малъ землемѣръ и погналъ на берегъ.
И черезъ минуту грохотъ колесъ рѣзко оборвался —
и, блестя мокрыми шинами, ровно покатились они по
мелкому щебню прибрежья въ смутную, слегка сизую
даль безконечнаго луга... Луна осталась сзади.
Чтобъ узнать, цѣла ли тренога, землемѣръ еще разъ
взглянулъ назадъ и, къ удивленію своему, лошади не
увидалъ. Глянулъ влѣво, на скатъ голаго косогора,
глянулъ вправо, на прозрачную воду, бѣгущую по бѣ­
лымъ плитамъ, потомъ опять назадъ... Нѣтъ лошади!
Только широкій лугъ, весь, какъ свѣтлымъ дымомъ,
наполненный луннымъ сіяніемъ... Но зато на дрогахъ
телѣжки, скрестивъ длинныя, тонкія ноги въ разбитыхъ
лаптяхъ и повернувъ къ землемѣру мертвое, беззубое"
лицо, наполовину освѣщенное луною, сидитъ исмотритъ
круглыми глазами нищенка. И землемѣръ, увидавъ ее,
ляскнулъ зубами и сипло засмѣялся безсмысленнымъ
смѣхомъ.
— Хороша! — сказалъ онъ. — Красива! Ты смерть, (
что ли?
I
5t

Нищенка молчала.
— Молчишь? — сказалъ землемѣръ. — Значить, это
правда?
Нищенка молчала и смотрѣла ему въ лицо непо­
движными глазами, положивъ лѣвую руку — большую,
костлявую, лиловатую отъ загара — на привязанную къ
сидѣнью треногу.
И землемѣръ задумался.
— Нашла съ кѣмъ шутки шутить! — сказалъ онъ
горько. — Или мало тебѣ, что ты всю жизнь издѣва­
лась надо мною?
И вдругъ почувствовалъ такую острую боль горя
и обиды, что, не помня себя, взмахнулъ кнутовищемъ.
Сладкія слезы злобы сдавили его горло, но, какъ
только онъ взмахнулъ кнутовищемъ, старуха точно
растаяла въ воздухѣ. И внезапно опять зазвенѣлъ
гдѣ­то въ небѣ тонкій, радостно­хищный смѣхъ какой­
то ночной птицы:
— Пи, пи, пи, пи!
И замирая, затерялся надъ лугами...
Землемѣръ пришелъ въ себя и медленно перекре­
стился.
У.
Въ Долгое онъ пріѣхалъ передъ разсвѣтомъ.
Нищенка исчезла возлѣ подъема на хохлацкіе
выселки Ярёськи. И тотчасъ же послѣ этого онъ
безсильно опустилъ возжи. Рубашка на немъ была
мокрая, сердце билось. Крестясь, онъ снялъ картузъ,
вытеръ рукавомъ потный лобъ и, почувстзовавъ ознобъ,
накинулъ на плечи чуйку.
— Что за чушь! — сказалъ онъ изумленно и по­
смотрѣлъ въ лугъ.
Но въ лугу было пусто.
Онъ посмотрѣлъ съ горы въ поля за лугомъ, къ
юго­востоку—и что­то грозное взглянуло ему въ глаза.
87

А, это поднимается зимнее небо! Уже встаютъ яркія
полуночныя созвѣздія: треугольникъ изъ алмазовъ
Тельца съ рубиномъ Альдебарана по срединѣ, — мисти­
ческое Всевидящее Око... Но воспринимать что­либо
уже не хватало силы.
И землемѣръ сталъ поспѣшно крутить папиросу.
Онъ ничего не чувствовалъ, кромѣ страшной слабости
и долго курилъ съ жадностью, съ упоеніемъ. А доку­
ривъ, почувствовалъ такую жажду сна, какая бываетъ
только въ дѣтствѣ, послѣ долгаго лѣтняго дня.
— Спать, спать! — сказалъ онъ, закрывая глаза и
опуская голову.
Лошади шли шагомъ, темныя, ѣдко пахнущія пот­
ными хомутами и разгоряченнымъ тѣломъ. Землемѣръ
смотрѣлъ на сбитую на бокъ шлею коренника, хотѣлъ
поправить кнутовищемъ—и не могъ.
— Спать, спать! — сумрачно говорилъ онъ, закрывая
глаза. — Я, кажется, съ ума схожу.
И тотчасъ же начинало казаться, что телѣя^ка бѣ­
житъ подъ гору, и отъ этого замирало сердце, пута­
лись мысли — и сознаніе тонуло въ глубокомъ снѣ...
Вотъ чувствуется, что случилось что­то. Онъ слабо
открываетъ глаза и видитъ, что телѣжка стоить — и
коренникъ съ шумомъ дѣлаетъ то, для чего остано­
вился.
Луна поднялась высоко ­высоко, свѣтлая, блѣдная
ночь стала еще блѣднѣе, и далеко вокругъ разсти­
лается равнина, покрытая блѣдной полынью... Степь,
поздно, тишина, свѣжесть...
И опять коренникъ трогаетъ съ мѣста и опять все
путается. Кажется, что низко, низко по землѣ, по по­
лыни, свѣтлой мглою бѣжитъ туманъ, а въ туманѣ, —
бѣлая, легкая лошадь... Мгла становится все гуще, ло­
шадь понемногу теряется въ ней... Землемѣръ откры­
ваетъ глаза — и видитъ, что коренникъ опять стоить:
большой дымчатый волъ лежитъ и дремлетъ посреди
глинистой улицы, половина которой покрыта косой
зубчатой тѣнью, а кругомъ — хаты, хохлацкіе вы­

т

селки, Яреськи. Мѣсто ровное, по степному голое,
улица широкая, а направо и налѣво—блѣдно­голубыя
мазанки съ квадратными глиняными трубами, такія
молчаливыя и грустныя въ этотъ поздній часъ долгой
лунной ночи. И ни звука, точно все вымерло. Только
осторожно и прерывисто трюкаютъ сверчки въ блѣдно­
голубыхъ стѣнахъ съ темными мертвыми окошечками,
слюдой поблескивающими противъ луны.
— Ахъ, дуракъ, дуракъ! — съ ласковой укоризной
говорить землемѣръ кореннику и легонько ударяетъ
его возжей, объѣзжая важно дремлющаго дымчатаго
вола съ огромными рогами.
А въ третій разъ онъ открываетъ глаза уже въ
Долгомъ, упершись оглоблями въ ворота своего по­
мѣстья. Похоже на Яреськи,—только улица еще шире
и длиннѣе, а хаты тонуть въ палисадникахъ. Набѣжалъ
туманъ на луну, стало совсѣмъ прохладно, за воротами
хрипло и бодро кричитъ басомъ огромный красно­зо­
лотой пѣтухъ. Землемѣръ слѣзаетъ съ телѣжки, рас­
правляетъ ноги съ родственнымъ чувствомъ къ своему
помѣстью, съ легкой тревогой — благополучно ли
въ домѣ? — и чуть слышно стучитъ кнутовищемъ въ
кухню, въ крайнее окно длиннаго кирпичнаго дома
подъ желѣзной крышей, почти не виднаго за высо­
кими мальвами.
И черезъ минуту щелкаетъ задвижка, и на крылъцѣ,
ежась и зѣвая, появляется солдатка Василиса, босая,
въ короткой юбкѣ, вся теплая и томная со сна.
— Здоровы? — спрашиваетъ землемѣръ, отводя
глаза отъ ея голыхъ полныхъ плечъ.
— Слава Богу, живы, здоровы, — улыбаясь и по­
чесывая подъ мышками, говорить Василиса.
— Ну, возьми лошадей, вели Кузькѣ распречь...
Дома все было благополучно, жизнь текла обычно,
и, какъ всегда, по воскреснымъ днямъ, утромъ изъ
зала запахло ладаномъ. Землемѣръ, спавшій не разда­
ваясь, плеснулъ на лицо водою изъ умывальника и
вышелъ въ залу. Въ залѣ было солнечно, дѣтски­ве­
89

село. На столѣ, въ простѣнкѣ между окнами, выходя­
щими въ палисадникъ, кипѣлъ зол' той самоваръ. Ку­
сочекъ ладана, брошенный Марьей Яковлевной въ его
трубу —для праздника — распространялъ сладкій цер­
ковный запахъ. Марья Яковлевна, толстая небольшая
женщина лѣтъ сорока, похожая лицомъ на фонъ­Ви­
зина, мыла чашки и стаканы. И, какъ всегда, земле­
мѣръ поздоровался съ ней ласково­иронически и въ
томъ же тонѣ поговорилъ о дѣлахъ.
Новостей было мало: только ссора съИваномъ Пав­
ловымъ, который опять приписалъ въ книжкѣ.
— Такой свинья! — воскликнула Марья Яков­
левна. — Да покаралъ Господь! Помнишь его бланже­
ваго быка? Картошкой подавился!
— Издохъ? — спросилъ землемѣръ.
— И часу не прожилъ! — сказала Марья Яковлевна,
раздувая ноздри. — Покаралъ Господь!
Потомъ помолчала, взглянула въ открытое окно в
взволновалась еще больше.
— Ну, вотъ! Полюбуйтесь! — сказала она. — Боже,
какія мои дѣти пошлыя! Опять босикомъ!
Дѣти были въ палисадникѣ. Толстый, трехлѣтній
Котикъ, одѣтый, какъ дѣвочка, важно ходилъ среди
мальвъ, переваливаясь на кривыхъ ножкахъ. Десяти­
лѣтній Павликъ, худенькій, хорошенькій, съ черными
и всегда гнѣвными глазками, закатавъ до самыхъ па­
ховъ штанишки, цѣлился изъ лука въ воробьевъ.
Таня и Оля, тоже худенькія, но бѣлобрысыя и не­
красивыя, съ замираніемъ сердца слѣдили за нимъ. И
ноги у нихъ были тоже голыя: юбки подняты и за­
вернуты на таліи, панталоны, какъ у Павлика зака­
таны кверху.
Землемѣръ посмотрѣлъ въ окно, ласково и слабо крик­
нулъ: «Здравствуйте, наслѣдники!» и, улыбаясь, сказалъ:
— При чемъ же тутъ пошлость?
— Ну, конечно! — воскликнула Марья Яковлевна. —
У тебя все не при чемъ. Ты ужъ привыкъ во всемъ
потакать имъ!
90

И, видя, что землемѣръ слушаетъ разсѣянно, съ
изумленіемъ прибавила:
— Да что это ты какъ блаженный какой?
— Уморился, — виновато сказалъ землемѣръ и от­
велъ глаза въ сторону...
Передъ обѣдомъ онъ опять спалъ и поднялся съ
тяжелой головой.
'Всть не хотѣлось и, какъ среди мухъ въ жаркій
день, было томительно сидѣть среди густаго терпкаго
запаха картофельнаго супа съ бараниной, среди бало­
вавшихся дѣтей и крика Марьи Яковлевны. «Тоже —
залъ называется!»­— думалъ землемѣръ, съ кислой
улыбкой оглядывая знакомую комнатку, вдругъ по­
казавшуюся нестерпимо тесной, и противныя украше­
нія на ея стѣнахъ: генерала Гурко съ косымъ носомъ,
лихими баками и яростными глазами, Тамару въ гробу,
крещеніе Руси и выцвѣтшіе фотографическіе снимки,
на одномъ изъ которыхъ былъ и онъ самъ — въ сол­
датской позѣ, въ сюртукѣ и бѣломъ галстухѣ, въ
старомодныхъ штанахъ съ раструбами — и Марья
Яковлевна — въ фатѣ и безсмысленно­выпученымъ
взглядомъ. Жадно хотелось пива, и, когда принесли
изъ лавочки холодную бутылку темнаго толстаго стекла,
землемѣръ осушилъ ее почти залпомъ. Потомъ заку­
рилъ и вышелъ за калитку палисадника, на скамейку.
Вечеръ былъ ясный, улица, мирная и красивая отъ
бѣлыхъ мазанокъ и разноцвѣтныхъ мальвъ, вся розо­
вѣла противъ заходящаго солнца, блестѣла стеклалш.
Стрижи весело сверлили воздухъ, кружась надъ пло­
щадью направо, надъ куполомъ деревянной церкви.
И какъ всегда въ хорошій вечеръ, съ площади, изъ
оконъ сидѣльца винной лавки, неслись рѣзкіе, ухаби­
стые басы и альты аристона— звуки краковяка.
Землемѣръ слушалъ, весь наполняясь этими вызы­
вающими и бьющими по нервамъ звуками, и тщетно
заставлялъ себя обдумать что­то.
— Ну, привидѣніе такъ привидѣніе, — тупо гово­
рилъ онъ себѣ, съ болѣзненнымъ наслажденіемъ вспо­
91

миная подъ краковякъ только одно, — что бѣлая ло­
шадь была ловка, сильна, красива, — и возвращался къ
другой мысли.
Мысль эта пришла ему въ голову еще утромъ и
затѣмъ уже не покидала его даже во снѣ.
— Почему, — напряженно думалъ онъ, — почему
дѣти такъ любять игру въ войну, въ охоту и въ какія­
то далекія поѣздки?
Но голова была пуста, вся полна краковякомъ и
ничего не могла отвѣтить на докучный вопросъ. Только
повторяла его все настойчивѣй и настойчивѣй.
Чтобы разсѣяться, землемѣръ всталъ и пошелъ къ
хатѣ о. Нифонта, жившаго черезъ улицу, почти на­
противъ.
Загорѣлый подпасокъ въ старомъ дворянскомъ
картузѣ гналъ по улицѣ кучку темно­лиловыхъ бара­
новъ, тѣснившихся другъ на друга, мелко перебирав­
шихъ ножками и поднимавшихъ золотисто­розовую
пыль. Бѣлоголовые ребятишки въ однѣхъ рубашон­
кахъ катали визгливую телѣжку на деревянныхъ
кружкахъ вмѣсто колесъ. По тропинкамъ возлѣ пали­
садниковъ, среди засохшей глинистой грязи, шли бабы
съ подоткнутыми подолами и съ коромыслами на
плечахъ и низко кланялись поповой хатѣ, не глядя
на нее и виляя кострецами. А попъ, огромный, тучный
лысый, сидѣлъ на лавочкѣ возлѣ палисадника, одной
рукой разбиралъ большую енотовую бороду, а другой
гладилъ ходившаго по его плечу худенькаго котенка
мышинаго цвѣта.
— Здравствуйте, здравствуйте, Юрій Милослав­
скій! — благодушно сказалъ онъ. — Давненько не было
Небось, весь земной шаръ смѣрили?
Землемѣръ подсѣлъ на лавочку и, принужденно
улыбаясь, небрежнымъ тономъ разсказалъ, какая «глу­
пѣйшая» исторія приключилась съ нимъ въ дорогѣ.
Но на о. Нифонта бѣлая лошадь не произвела ни­
какого впечатлѣнія.
— Бываетъ, — сказалъ онъ. — То ли еще бываетъ!
02

Вонъ мои работники недавно жаловались: какъ только
они въ сарай, на боковую, такъ сейчасъ же козелъ за
стѣной: бя­я! А я и козловъ­то отроду не водилъ...
Слышали, какъ бычекъ­то подковалъ Иванъ Павлова?
Землемѣру стало скучно и непріятно. Вспомнилъ
онъ однообразіе зимнихъ и лѣтнихъ дней въ Долгомъ,
вспомнилъ сплетни, сонъ послѣ обѣда, Марью Яко­
влевну, выходящую послѣ сна къ чаю съ желтымъ смя­
тымъ лицомъ, засиженнымъ мухами... И, раздражаясь,
сказалъ:
— А быка жалко, батюшка! Великолѣпный быль
быкъ! Бывало, бѣжитъ — земля дрожитъ... Глаза огнен­
ной кровью налиты... Не намъ чета!
— То­есть, какъ не намъ чета? — удивленно спро­
силъ о. Нифонтъ, опуская руку, гладившую тощаго
головастаго котенка.
— А такъ, — рѣзко сказалъ землемѣръ и почувство­
валъ, что у него похолодѣли руки. — Сила! Я воть
поѣхалъ какъ­то прошлой осенью въ городъ, а въ
городѣ звѣринецъ, а въ звѣринцѣ — левъ. Сижу вече­
ромъ въ номерѣ, а стекла такъ и заливаются! У меня.
понимаете, свѣчка едва коптить, номеришка вонючій,
зеркальце на стѣнѣ отъ духоты и самоварнаго пара
побѣлѣло, а онъ — какъ хватить, хватить! Открылъ я
окно — темь, дождь, всѣ забились въ хибарки, а онъ
такъ и пануетъ надъ городомъ!.. Ахъ, о. Нифонтъ,—
страстно прибавилъ землемѣръ, начиная дрожать отъ
волненія, — все­таки нѣтъ ничего на свѣтѣ хуже без­
силія!
— Ну, это дѣло другое, — сказалъ о. Нифонтъ.—
А то я не понялъ сперва, какую мысль вы хотите
провести. Понятно, страшная сила! Пишутъ, будто
левъ можетъ хвостомъ быка убить.
Землемѣръ закурилъ папиросу и уже хотѣлъ по­
вторить разсказъ о бѣлой лошади, но вдругъ ляскнулъ
зубами. Раскраснѣвшееся солнце только что сѣло за
площадью, и все сразу потускнѣло, поблекло. Непрі­
ятный вѣтеръ, пыля по площади, добѣжалъ до по­
93

повой хаты, зашумѣлъ въ мальвахъ, и землемѣръ
вдругь дернулся и стукнулъ зубами отъ холода. То­
ропливо простившись съ о. Нифонтомъ, онъ торо­
пливо перешелъ улицу, торопливо вошелъ въ домъ и,
не зажигая огня, бросился на постель въ своемъ каби­
нетѣ, узкой комнатѣ возлѣ зала. Въ головѣ, пѣвшей
краковякъ, вертѣлась назойливо­мучительная мысль
о дѣтской любви къ войнѣ, а нывшее тѣло жадно
просило одѣялъ, шубъ, полушубковъ. Перепуганная
Марья Яковлевна бѣгала по темнымъ комнатамъ,
одѣвала его чѣмъ попало, а онъ стукалъ зубами и
просилъ дать ему возжи. Онъ видѣлъ, что со всѣхъ
сторонъ сыплются на него бѣлые лошадиные черепа,
заваливаютъ столы, стулья — и задыхался отъ духоты,
жары и неловкости подъ этими черепами... А стекла
дрожали отъ далекаго льви наго рева... Онъ вспомиилъ,
однако, что это не ревъ, а громъ, и, открывъ глаза,
услыхалъ шумъ вѣтра за окномъ, увидалъ золотой
сполохъ, озарившій комнату...
— Марья Яковлевна! — крикнуть онъ слабо.
— Лампу заправляю, — откликнулась Марья Яко­
влевна изъ зала.
И землемѣръ опять потерялъ сознаніе.
Левъ ревѣлъ, въ комнатѣ сгущался мракъ, все отчет­
ливѣе и дерзче пѣвшій краковякъ, но вѣтеръ распах­
нулъ раму и, взвивая какую­то черную заиавѣску, все
сильнѣе и сильнѣе заливалъ мракъ золотымъ пламенемъ.
Въ ужасѣ передъ начинавшимся пожаромъ землемѣръ
вскочилъ и хотѣлъ бѣжать, но вдругь вспыхнуло
одѣяло. Онъ бросился тушить его руками — и по­
терялъ сознаніе въ черныхъ клубахъ удушающаго
дыма...
Пріѣхавшій на другой день къ вечеру земскій врачъ,
человѣкъ съ изумленными глазами, въ круглыхъ очкахъ,
съ густой огненной бородой и въ парусинномъ бала­
хонѣ, сказалъ, крутя на шекѣ волосы, что у больного
крупозное восиалепіе легкихъ.
94

VI.
Воспаленіе протекло быстро. Но до кризиса земле­
мѣръ пришелъ въ сознаніе только два раза и то не
надолго.
Открывъ глаза въ первый разъ, онъ узналъ Марью
Яковлевну, понялъ, что онъ дома, что на столикѣ
возлѣ кровати горитъ свѣчка. Но бока были такъ
крѣпко скованы острыми, нестерпимо рѣжущими при
каждомъ вздохѣ желѣзными обручами, глазныя яблоки
такъ ломило, а дрожащее пламя свѣчи было окружено
такимъ печальнымъ и большимъ мутно­радужиымъ
шаромъ, что онъ поспѣшилъ повернуть голову къ
стѣнѣ, къ ковру, на которомъ былъ изображенъ очень
прямо сидящій турокъ въ тюрбанѣ, огромныхъ шаль­
варахъ и съ мундштукомъ кальяна въ рукѣ.
— Ну, какъ ты себя чувствуешь? — сдерживая слезы
и стараясь говорить ровнымъ голосомъ, спросила
Марья ЯковлевЕіа.
Но больной не отвѣтилъ.
Все было такъ чуждо ему, такъ скучно, что отвѣ­
тить не хватило силы. Свѣтъ дрожалъ, краснѣлъ,
турокъ въ тюрбанѣ росъ, расплывался, принималъ фан­
тастическія очертанія... И сознаніе опять потонуло въ
кошмарахъ.
Второй разъ оно держалось дольше. Въ первую
минуту показалось даже, что возвратилось здоровье,—
такъ хорошо и просто было самочувствіе. Въ комнатѣ
было темно, Марья Яковлевна всхрапывала въ креслѣ,
за окномъ синѣла лунная ночь. И землемѣръ вспом­
нилъ, какъ, много лѣтъ тому назадъ, когда у него
было первое воспаленіе, онъ вотъ также пришелъ
въ себя поздней ночью, въ темной комнатѣ... И всю
душу его охватила невыразимая тоска. Какъ молодъ
онъ былъ тогда, какъ красива, восхитительна была
даже болѣзпь! Онъ цѣлый годъ жилъ тогда дома,
выгнанный за куреніе изъ пятаго класса реальнаго
95

училища, готовился въ землемѣрное, пропадалъ въ
полѣ съ ружьемъ и собакой... Въ жаркій апрѣльскій
день напился изъ ледяного хрустальнаго ключа въ
голомъ веселомъ лѣсу — и слегъ въ постель. Болѣзнь
была тяяселая, осложненная разлитіемъ я^елчи, по
ночамъ температура доходила до сорока и больше,
но что за ночи стояли тогда! Голова пылаетъ, по тѣлу
идетъ острый колючій холодъ, а лунный свѣтъ такъ
дерзко и ярко сквозить въ щели ставни, и соловьи
наполняютъ весь садъ такимъ дерзкимъ и яркимъ
ликованіемъ, что весь міръ кажется сказочнымъ не­
земнымъ сновидѣніемъ... И во всемъ существѣ была
непоколебимая увѣренность въ выздоровленіи.
Увѣренность, что онъ не умретъ отъ воспаленія,
была, впрочемъ, и теперь. И такъ оно и случилось. На
шестой день былъ кризисъ, а на десятый больной уже
ѣлъ въ постели бульонъ, пилъ чай и просто, спокойно
разговаривалъ.
Былъ онъ желть, слабъ, голова и борода у него
сильно посѣдѣли, — не сдались только однѣ густыя
строгія брови, — но это очень шло къ нему. Лицо
стало чище, красивѣе, утонченнѣе. Марья Яковлевна
съ радостью разсказывала, какъ онъ бредилъ, какую
чепуху говорилъ иногда — и землемѣръ улыбался съ
ласковой снисходительностью съ самому себѣ.
И съ такой же улыбкой, съ грустнымъ и прі­
ятнымъ сознаніемъ своей слабости, вышелъ онъ въ
первый разъ послѣ болѣзни въ залъ, въ прихожую...
Казалось, что онъ уже давно, давно не видалъ знако­
мыхъ комнатъ!
Глаза у него стали темнѣе, больше и смотрѣли на
все удивленно, внимательно. На ногахъ были мягкія
туфли, подъ пиджакомъ и рубашкой ласково грѣлъ
тѣло лифчикъ изъ лисьей шкурки. Никуда не нужно
спѣшить, ни о чемъ не нужно заботиться, — давно не
бывало у него такихъ отрадныхъ и мирныхъ дней!
Но онъ уже твердо зналъ: это его последняя осень.
Изъ головы не выходили воспоминанія о бѣлой ло­
96

шади, — онъ теперь уже не сомнѣвался, что видѣлъ
ее, — и мысль о звѣриной хитрости астмы: не спроста
дала она ему такой долгій отдыхъ!
Положимъ, на то были причины. Астма послѣ вос­
паленія легкихъ всегда отпускаетъ на время. Астма не
уживается съ покоемъ. А онъ жилъ очень покойно.
Дѣтей цѣлый день нѣтъ дома, — почти до вечера
уходятъ въ школу, — Котикъ ребенокъ тихій, Марья
Яковлевна занята по дому. Только и слышишь: «Ахъ,
Господи, куда жъ это я ключи забельшила?..» И дни
текутъ въ тишинѣ, въ беззаботномъ одиночествѣ... Но
почему астма не трогала его почти все лѣто?
Вся его жизнь была связана съ нею. Съ ранней
молодости онъ отдавалъ треть всѣхъ своихъ сильна
борьбу съ нею, на изученіе ея нрава. Жизнь истощила
его, сдѣлала его рабомъ нужды, заботь, мѣщанства.
Астма воплотила съ себѣ всю тяготу и духоту этой
жизни. Она всегда казалась ему живымъ существомъ,
безпощаднымъ, злымъ, внимательнымъ. Малѣйшій
упадокъ силъ, малѣйшее разстройство ихъ, малѣйшая
слабость — и астма уже спѣшитъ обвиться вокругь
сто шеи и радостно начинаетъ сдавливать ее...
— Живая, живая! — подумалъ землемѣръ, волнуясь
и бродя по залу, уже полному сумерками, и, взглянувъ
въ зеркало, со страхомъ увидалъ въ немъ свое худое
волосатое лицо, свои расширенные темные глаза, сурово
сдвинутыя болынія брови, свою чистую гробовую
сѣдину.
И, закрывая оть страха глаза, безпокойно зашагалъ
изъ угла въ уголь.
Онъ вспомнилъ канунъ Ивана Постнаго, — вечерь,
въ который онъ уѣхалъ оть Стоцкаго, — вспомнилъ
свою безпричинную радость, тоску и тревогу въ дорогѣ,
жуткій восторгъ передъ таинственной и злой ночном
жизнью... до осязаемости увидѣлъ внутреннимъ зрѣ­
ніемъ бѣлую лошадь съ прекрасными человѣческими
глазами... заставилъ себя удивиться нелѣпости этого
призрака — и не могъ. Быль въ немъ : теперь только
97

7

холодъ отчаянія, сознаніе, что бѣлая лошадь всѣмъ
существомъ своимъ сказала ему о красотѣ и безпо­
щадности жизни... той живой, той страшной силы, что
со всѣхъ сторонъ окружила его, безсильнаго.
Онъ весь вѣкъ чувствовалъ, что она стережетъ
его, издѣвается надъ нимъ, приходитъ къ нему во­
ровски и внезапно, выжидаетъ ночи. И если онъ былъ
слабъ, ночь не проходила ему даромъ. Томительная
радость, перемѣшанная со смертельной тоской, овла­
дѣвала имъ еще задолго до заката. А это лишало его
и послѣдней бодрости. И какъ только онъ, обезси­
ленный.дрожащій, ложился въ постель и тушилъ свѣчу,
тотчасъ же радостно и безшумно падала ему на грудь
астма. Онъ пытался бороться. Онъ вскакивалъ, зажи­
галъ свѣчу, зеленѣлъ, синѣлъ отъ натуги, отъ жажды
хоть единаго глотка воздуха — и бѣдное сердце тре­
петало и кричало въ немъ дикими беззвучными кри­
ками... Теперь это сердце опять ждало борьбы — мо­
жетъ быть, послѣдней. Его работа кончалась... А съ
какою жаждой начиналось оно, съ какою страстью и
любовью ко всему живому, сильному, — ко всему, что
теперь такъ безпощадно вытѣсняетъ его изъ міра!
Онъ ушелъ въ кабинетъ, снялъ съ полки Библію
и развернулъ давно знакомую книгу Іова. На столѣ
царилъ обычный безпорядокъ: лежали какіе­то гвозди,
старые планы, разсыпанные патроны папиросъ... Онъ
приладился съ краю и долго читалъ, не поднимая
головы.
Потомъ положилъ локти на книгу и загля­
дѣлся на кривую лѣсовку, росшую на пустырѣ за
окномъ.
Да, вотъ былъ человѣкъ непорочный, справедли­
вый, богобоязненный. Былъ онъ богатъ, здоровъ, ра­
достенъ. Но истребилъ сатана, съ изволеиія Господня,
все его имущество, истребилъ всѣхъ чадъ его и по­
разилъ его проказою отъ подошвы по самое темя. И
взялъ человѣкъ черепицу, чтобы скоблить себя ею,
и сѣлъ въ пепелъ внѣ селеиія. И открылъ уста своя
93

и страстно проклялъ день свой. «Погибни, сказалъ
онъ, день, въ который я родился, и ночь, въ которую
сказано: зачался человѣкъ! Дыханіе мое ослабѣло; дни
мои прошли; думы мои — достояніе сердца моего —
разбиты; ночью ноютъ во мнѣ кости мои: ибо лѣтамъ
моимъ приходить конецъ, и отхожу я въ путь невозврат­
ный. — Скажу Богу: за что ты со мною борешься?
За что гонишься за мною, какъ левъ, и нападаешь на
меня, и чуднымъ являешься во снѣ? Но не отвѣтитъ
мпѣ Богъ»!
Было въ простотѣ этихъ словъ, въ образѣ безумно­
вдохновенпаго прокаженнаго, сидящаго въ пустыпѣ
за селеніемъ, скребушаго черепкомъ гнойныя раны и
проклинающаго жизнь отъ колыбели до гроба, что­
то столь древнее и въ то же время столь близкое во
всѣ времена каждому человѣческому сердцу, что
прежде землемѣръ былъ не въ силахъ читать этихъ
■словъ. Но теперь онъ прочелъ ихъ спокойно и мед­
ленно, чувствуя себя почти равнымъ Іову въ безна­
дежности. Потомъ просмотрѣлъ середину книги —
нао никогда не нравилась ему запутаннымъ пустосло­
віемъ друзей Іова, — и остановился только на словахъ
■Сасрара:
«Можешь ли ты постигнуть Вседержителя? Онъ
превыше небесъ: что можешь сдѣлать? Глубже пре­
исподней: что можешь узнать? Но пустой человѣкъ
мудрствуетъ, хотя человѣкъ рождается подобно ди­
кому осленку»...
— Ну, вотъ и отвѣтъ! Вотъ и отвѣтъ дикому
­осленку! — медленно сказалъ землемѣръ, глядя въ
сумерки. — Гдѣ же спасеніе? Только въ нерожденіи —
или въ могилѣ... Тамъ, гдѣ «беззаконные перестаютъ
наводить страхъ, и отдыхаютъ истощившіеся въ си­
лахъ»...
— Ей, Господи, приди и возьми! — вслухъ сказалъ
.землемѣръ, глядя въ сумерки, и брови у него стра­
дальчески сморщились и задрожали.
— Я покоряюсь — сказалъ онъ, восторженно всхли­
99

7*

шіувъ, И, вставъ съ мѣста, трясущимися руками заку­
рилъ папиросу.
Но тутъ изъ прихожей послышались веселые го­
лоса вернувшихся изъ школы дѣтей, потомъ чьи­то
тяжелые шаги, и въ комнату быстро вошла взволно­
ванная, вся пахнущая осенней свѣжестыо Марья
Яковлевна.
— Полюбуйтесь! — воскликнула она. — Иванъ Пав­
ловъ капусту прислалъ! Ну, пря­ямо смотрѣть не на
что! Кочерыжки однѣ!
Землемѣръ сморгнулъ слезы, нѣжно и жалко улыб­
нулся ей и отвернулся къ окну.
VII.
— Это безобразіе! — говорилъ онъ вечеромъ, сидя
за ужиномъ. — Цѣлый день дѣти голодныя! Вѣдь ты
подумай, какъ это вредно!
На столѣ горѣла лампа подъ абажуромъ изъ розо­
вой бумаги и стояла миска со щами. Марья Яковлевна
медленно и аккуратно ѣла, вся поглощенная думами
о капустѣ, а дѣти, пользуясь этимъ, щипали другъ.
друга за ноги, вскрикивали отъ боли, хохотали и хва­
тали другъ у друга изъ тарелокъ, расплескивая по
столу. Землемѣръ, сгорбившись, сидѣлъ съ дымящимся
мундштукомъ въ рукахъ и глубоко затягивался.
Возня дѣтей сильно волновала его, и онъ глядѣлъ
на пихъ почти съ ненавистью. Руки у него слегка
дрожали, глаза лихорадочно блестѣли, темя ломило,
сердце трепетало, въ груди, гдѣ­то глубоко внутри,
чесалось... Было похоже на отравленіе табакомъ, на
угаръ, насморкъ.
— Я коклеты имъ посылаю на завтракъ, — отвѣ­
тила Марья Яковлевна и, отдуваясь, вытерла тонкія
губы салфеткой.
— Посылаю, посылаю! — сипло передразиилъ земле­
мѣръ задрожавшимъ отъ злобныхъ слезъ голосомъ_
100

И, сдѣлавъ надъ собой усиліе, всталъ и уже спо­
койнѣе прибавилъ:
— Я не буду ужинать, лягу спать сейчасъ, вели не
шумѣть дѣтямъ...
И затворился пъ кабинетѣ.
Тамъ онъ бросилъ папиросу на полъ, сѣлъ въ
кресло и долго сидѣлъ безъ движенія, согнувшись и
крѣпко, съ цѣпкостыо сумасшедшаго стиснувъ ледя­
ными пальцами ручки кресла. Ротъ его изрѣдка рас­
крывался, со свистомъ ловя воздухъ, блестящіе глаза
были расширены и съ дикимъ изумленіемъ устремлены
на свѣчку. Лицо посинѣло отъ натуги — и посѣдѣвшая
борода казалась бѣлой, страшной, гробовою.
Потомъ, собравъ всѣ силы, съ поднятыми пле­
чами, онъ приподнялся съ мѣста и сталъ жечь на
свѣчкѣ селитренную бумагу и жадно втягивать ѣдкій
дымъ ртомъ и ноздрями.
Стало немного легче, и тогда онъ поспѣшилъ раз­
дѣться, дунулъ на свѣчку и тотчасъ же забылся въ
наступившей темнотѣ. '
Но темнота начала сгущаться, чериѣть и давить
грудь. Онъ сдѣлалъ усиліе, вздохнулъ и перевернулся
на бокъ. Черная темнота заколебалась, поплыла — и
колокольня, обозначившаяся въ ней, стала накло­
няться, наклоняться — и вдругъ вся рухнула на него.
Онъ барахтался, силясь освободиться отъ сыплю­
щихся на него камней, пыли, известки, — и, накопецъ,
глухо, по животному, заревѣвъ всѣмъ нутромъ, рас­
кинулъ ихъ. Раскинулъ — и, весь въ ледяпомъ поту,
съ трепещущимъ сердцемъ ' порывисто сѣлъ на по­
стели... Нужно было нашарить въ темнотѣ коробку
со спичками, г оскорѣе зажечь свѣчу и закурить чер­
ную, пахнущую горяшимъ вѣникомъ сигару Эспикъ...
По крышѣ шумѣлъ проливной дождь, и этотъ шумъ,
вмѣстѣ съ лихорадочнымъ шумомъ въ ушахъ, съ
каждой минутой становился все пѣвучѣе и все страш­
нѣе, наполняясь вызывающими звуками краковяка.
Подъ утро землемѣръ забылся и, свистя запух­
101

шими бронхами, крѣпко спалъ до десяти часовъ утра.
Мирный величавый гулъ, отъ котораго нѣжно дребез­
жали стекла слышался ему сквозь сонъ. Онъ открылъ
глаза и поиялъ, что это колоколъ: было первое октя­
бря, престольный праздникъ въ Долгомъ. Нѣжно
звенящія стекла были матово­голубыя, — значить, пе­
редъ утромъ былъ крѣпкій морозъ, чистый легкій
воздухъ, яркое небо... Землемѣръ быстро одѣлся и
освѣжилъ водой свое лиловатое, точно заплаканное
лицо съ болѣзненно блестящими глазами. Въ домѣ было
тихо, — всѣ были въ церкви, — на столѣ въ залѣ стоялъ
остывшій самоваръ. Землемѣръ выпилъ стакаиъ теп­
лаго чаю и на минутку вышелъ на крыльцо, — первый
разъ послѣ болѣзпи.
Боже мой, какое невыразимое счастіе—дышать! Ду­
мать, смотрѣть, двигаться — это дивно, сладко, но ды­
шать... люди даже и представить себѣ не могутъ, чего
они лишатся, утративъ блаженство пить этотъ боже­
ственный напитокъ жизни!
И, сладостно слабѣя отъ душистой свѣжести, про­
никавшей до самой глубины наболѣвшей груди, земле­
мѣръ прислонился къ двери.
На крыльцѣ — яркое радостное тепло, изъ палисад­
ника тянетъ холодкомъ сырой земли и вялымъ аро­
матомъ гніющихъ цвѣтовъ и листьевъ. Противопо­
ложная сторона улицы еще въ тѣни, и въ про­
зрачномъ воздухѣ такъ близки кажутся голубовато­
бѣлыя стѣны мазанокъ. Вѣтви лозинъ за ними уже
голы и четко рисуются ­на чистой лазури... Какой
просторъ сіяетъ теперь за селомъ, въ степи,—па мерз­
лыхъ кочковатыхъ дорогахъ, на изумрудныхъ ози­
мяхъ, надъ которыми въ прозрачномъ воздухѣ дро­
жать острыя крылья ястребковъ и кобчиковъ!.. Но
стоять было трудно, воздухъ пьянилъ и рѣзалъ
грудь.
Онъ повернулся и столкнулся съ Василисой, выно­
сившей изъ дому мѣдный подносъ съ самоваромъ и
чашками. «Вотъ здоровье!» острой завистью мелькнуло
102

у него въ головѣ. Не то кукла, не то истуканъ какой­
то! Черные глаза радостно и безсмысленно блестятъ,
лицо сизо отъ густого румянца и цинковыхъ бѣлилъ,
бордовое шерстяное платье, неуклюже сшитое по модѣ
и надушенное «персидской сиренью», чуть не трещитъ
по швамъ, въ черныхъ волосахъ краснѣетъ бумажная
роза, на шеѣ блестятъ разноцвѣтныя бусы...
— Съ праздникомъ, баринъ! — сказала Василиса
бойко. — Чуть было не задавила васъ!
И ловко захлопнула дверь ногою.
А въ залѣ, на высокомъ стулѣ возлѣ стола, сидѣлъ
Котикъ, ѣлъ съ блюдечка яйцо въ смятку и таращилъ
глаза, засовывая въ ротъ чайную ложечку. За сто­
ломъ стояла недавно нанятая нянька, бѣдная мѣгцанка
Пелагея, очень худая и высокая, съ длиннымъ лицомъ,
съ длинными зубами, въ темномъ старушечьемъ платьѣ
горошкомъ, и говорила печально и разсѣянно:
— Вы, батюшка, яичка­то поменьше, а хлѣбца по­
больше, — вотъ и сыти будете...
Въ одиннадцать пришли изъ церкви дѣти и Марья
Яковлевна, нарядныя, церемонныя, — какъ гости.
Марья Яковлевна — въ лиловомъ шелковомъ платьѣ,
маленькой старомодной шляпкѣ, въ митенкахъ и съ
зонтикомъ; дѣвочки, блѣдныя, некрасивыя, — обѣ въ
розовомъ, Павликъ стройный, хорошенькій,—въ темно­
синемъ суконномъ костюмчикѣ, похожемъ на матрос­
скій. И только одинъ Павликъ вошелъ въ комнату
бодро и просто, блестя черными злыми глазками. А
дѣвочки и Марья Яковлевна еле двигались.
— Ахъ, Боже мой! — жеманно сказала Марья Яко­
влевна, поставивъ въ уголъ зонтикъ и развязывая
подъ подбородкомъ ленты черной корзиночки, чуть
державшейся на макушкѣ ея прилизанной головы съ
широкимъ проборомъ.
И дѣвочки, крутя головками, томно повторили въ
одинъ голосъ:
— Ахъ, Боже, какая духота была въ храмѣ!
— Давайте поскорѣе обѣдать,—сказалъ землемѣръ,
юз

вдругъ почувствовавъ отвращеніе ко всему своему
дому и смертельную слабость во всемъ тѣлѣ.
— Не думаю, чтобы было готово, — изнемогаю­
щимъ голосомъ отвѣтила Марья Яковлевна...
И время до обѣда текло мучительно медленно.
ІЗсть не хотѣлось, но чѣмъ, кромѣ ѣды, наполнить
долгій праздничный день въ этомъ скучномъ и про­
тивномъ домишкѣ, гдѣ интересенъ только одинъ чер­
ноглазый Павликъ?
— Я золъ потому, что измучился за ночь, — поду­
малъ землемѣръ и, выпивъ послѣ обѣда бутылку пива,
съ тяжелымъ камнемъ на сердцѣ легъ въ постель.
Но сердце дрожало, замирало, и, какъ только зем­
лемѣръ закрылъ глаза, постель полетѣла въ бездну.
Онъ съ трудомъ приподнялся, снялъ пиджакъ, ситцевую
рубашку и швырнулъ въ уголъ жаркую лисью кур­
точку. Но и рубашка была противна: еще ни разу не
мытая, горячая, съ запахомъ галантерейной лавки. Отъ
этого запаха тошнило и ломило голову... Потомъ
поднялся мучительный затяжной кашель съ насмор­
комъ... И замученнаго землемѣра охватила страстная
жажда смерти, нечеловѣческаго вздоха, отъ котораго
сразу лопнуло бы сердце... Съ этой жаждой онъ и
забылся.
Въ три часа онъ внезапно очнулся, услыхавъ какую­
то возню въ залѣ, и слабо крикнулъ:
— Кто тамъ?
Но никто не отозвался.
Марья Яковлевна ушла съ дѣтьми въ гости къ
становому или сидѣльцу винной лавки. Прислуга была
за воротами. И въ душѣ вдругъ такъ ясно, такъ отчет­
ливо послышались рѣзкіе ухабистые звуки, хриплые
басы и альты аристона, играющаго краковякъ, что на
головѣ зашевелились волосы. И съ ужасающей ярко­
стью представилась бѣлая лошадь, вошедшая въ тем­
нѣющій залъ и съ наслажденіемъ, съ расширенными
темными глазами, слушающая музыку.
— Боже, какой вздоръ!—подумалъ землемѣръ, закры­
104

вая глаза и силясь освободиться отъ этого нестерпимо
живого образа. — Боже, какое издѣвательство!
Вдругъ что­то стукнуло.
Землемѣръ быстро взглянулъ и увидалъ, какъ по
столу мелькнулъ длинный хвостъ большой сѣрой крысы.
Землемѣръ затаилъ дыханіе и сталъ поджидать, что
будетъ дальше.
— Придетъ или нѣтъ?—думалъ онъ, дрожа всѣмъ
тѣломъ. — Если придетъ, — значить, нынче конецъ
мнѣ!
И, не дождавшись, снова заснулъ глубокимъ тяж­
кимъ сномъ. А когда открылъ глаза, весь похолодѣлъ
отъ страха: въ компатѣ почти темно, тишина гробо­
вая, а крыса стоить на столѣ на заднихъ лапкахъ,
задомъ къ окну, и пристально смотритъ на постель...
Ушки подняты и розовѣютъ на свѣтъ... Значить,
конецъ!
Онъ спалъ, какъ спятъ передъ казнью!
И, весь дрожа отъ страха и холода, землемѣръ
уронилъ голову на подушку.
— Помилуй мя, Боже, по велицѣй милости Твоей! —
пробормоталъ онъ умоляюще­безсильно.
Онъ представилъ себѣ свое дѣтство, младенчество
и почувствовалъ невыразимую жалость къ этому бѣд­
ному маленькому осленку, неизвѣстно зачѣмъ пришед­
шему въ міръ и осмѣлившемуся мудрствовать. Что от­
вѣтитъ ему Богъ въ шумѣ бури? Онъ только напом­
нить безумцу его ничтожество, напомнить, что пути
Творца неисповѣдимы, грозны, радостны, и развернетъ
бездну величія Своего, скажетъ только одно: Я—Сила
и Безпощадиость. И ужаснетъ великой красотой про­
явленія этой силы на землѣ, гдѣ отъ вѣка идетъ кро­
вавое состязаніе за каждый глотокъ воздуха ...и гдѣ
безпомощнѣй и несчастнѣй всѣхъ — человѣкъ.
— Кто сей, омрачающій Провидѣніе словами безъ
смысла? — вспомштлъ онъ страшиыя слова, звучавшія
когда­то въ шумѣ бури. — Препояшь нынѣ чресла свои
какъ мужъ: Я буду спрашивать, а ты отвѣчай Мнѣ...
1G5

— О, какая красота! — сказалъ землемѣръ, и го­
рячія слезы выступили изъ­подъ его рѣсницъ.
— Знаешь ли ты время, когда рождаютъ дикія козы
на скалахъ? — Онѣ изгибаются, рождая дѣтей своихъ,
а дѣти ихъ приходятъ въ силу, растутъ въ полѣ и не
возвращаются къ нимъ. Знаешь ли ты, кто разрѣ­
шилъ узы Онагру, которому степь Я назначилъ до­
момъ, а солончаки жилищемъ? Захочетъ ли Единорогь
служить тебѣ и переночуетъ ли у яслей твоихъ? Ты
ли далъ перья и пухъ страусу? Онъ оставляетъ яйца
свои на пескѣ и забываетъ, что полевой звѣрь можетъ
растоптать ихъ. Онъ жестокъ къ дѣтямъ своимъ, какъ
бы не своимъ...
— Все сила, сила и—свобода! — воскликнулъ земле­
мѣръ, садясь на постели и почти на яву видя въ тем­
нотѣ передъ собой свою гибель, свою смерть,—бѣлую
лошадь съ дико­веселымъ, вызывающимъ и безпощад­
нымъ взглядомъ.
— Храпѣніе ноздрей ея — ужасъ, — съ безумнымъ
восторгомъ вспоминалъ онъ стихи о лошади въ книгѣ
Іова. — Роетъ ногою землю и восхищается силою. Въ
порывѣ ярости глотаетъ землю и не можетъ устоять
при звукѣ трубы. При звукѣ трубы издаетъ голосъ:
Гу! Гу! и издалека чуетъ битву, громкіе голоса вождей
и крикъ...
— А верхъ путей Его! — дерзко и громко, точно
въ бреду, сказалъ землемѣръ. — Верхъ путей Его —
быкъ Ивана Павлова... бегемотъ... левіоѳанъ...
— Сила въ чреслахъ бегемота и крѣпость въ му­
скулахъ его. Поворачиваетъ хвостомъ своимъ, какъ
кедромъ. Жилы лее на бедрахъ его переплетены. Ноги у
него, какъ мѣдныя трубы. Кости у него, какъ желѣзныя
прутья. Это — верхъ путей Божіихъ.
— Вотъ и отвѣтъ осленку! — сказалъ землемѣръ,
блестящими бѣшеными глазами глядя въ темноту и
свистя запухшими бронхами.
... Ночью въ тускломъ воздухѣ кабинета тускло го­
рѣла лампа. Тяжело пахло холоднымъ дымомъ сигаръ
106

и жженой бумаги. Землемѣръ, съ опухшимъ пятни­
стымъ лицомъ, съ расширенными черными глазами и
густой бѣлой бородой, въ разорванной сверху до низу
рубашкѣ, полулежалъ на высоко взбитыхъ подушкахъ.
Грудь его, покрытая сѣдѣющими курчавыми волосами,
была въ круглыхъ лиловыхъ кровоподтекахъ: вер­
нувшаяся въ десять часовъ отъ станового Марья
Яковлевна нашла его почти безъ сознанія и поставила
ему банки, зажигая вату и быстро прикрывая стака­
нами... Стало легче, и онъ уговорилъ Марью Яков­
левну итти спать. Марья Яковлевна успокоилась и
ушла. И въ домѣ, послѣ суматохи и бѣготни, насту­
пила мертвая тишина.
Въ полночь землемѣръ привсталъ съ постели, по­
тушилъ лампу и закрылъ глаза въ смертельной жаждѣ
отдыха. Но лампа внезапно зажглась снова — сама
собою. Отъ страха у землемѣра опять заколотилось
сердце, и онъ опять пошелъ тушить ее. И увидалъ,
что онъ въ людномъ дымномъ вагонѣ, бѣгущемъ
среди зыбкихъ снѣжныхъ полей, — лежитъ на диванѣ и
смотритъ на кавалериста офицера, сидящаго напротивъ.
Офицеръ молодъ, красивъ и крѣпко, крѣпко затянуть
въ рейтузы и смѣшно короткій китель. Глаза у него
блестятъ, губы яркія, короткіе курчавые волосы черны,
какъ смоль. Усики маленькіе, нахальные. И, нахально
наклоняясь къ землемѣру, офицеръ глухо кричитъ ему
на ухо: . ■
— Вы все­таки счастливецъ! Скоро и пріѣдете!
И, наклоняясь все ниже и ниже и чувствуя, что
землемѣръ почти не слышитъ его, кричитъ еще громче
и еще невнятнѣе:
— А надо вамъ сказать, что я безумно люблю свою
жену...
Но зсмлемѣръ съ отчаяніемъ чувствуетъ, что не
слышитъ его. По лицу офицера видно, что онъ кри­
читъ, — но голоса не слышно. И, задыхаясь отъ на­
пряжения, землемѣръ вскочилъ и побѣжалъ по широ­
кому выгону къ воротамъ скотнаго двора, упалъ на
107

землю и нырнулъ въ подворотню. Но ворота тотчасъ
лее осѣли — и стопудовой тяжестью притиснули его
къ землѣ. Онъ крикнулъ и сдѣлалъ не человѣческое
усиліе освободиться... И, вскочивъ съ постели, кинулся
къ окну, за которымъ бѣлѣлъ разсвѣтъ, и съ размаху
ударилъ ладонью въ раму. Рама распахнулась, въ ком­
нату ворвался свѣжій сырой воздухъ, по землемѣръ
не успѣлъ глотнуть его: онъ упалъ въ кресло и такъ
и остался на мѣстѣ съ закинутой назадъ головой, вы­
катившимися изъ орбитъ бѣлкамн и раскрытыми по­
синѣвшими губами... И долго тянуло въ эти раскрытыя
губы холодной пахучей сыростью ненастиаго осен­
няго разсвѣта...
А въ полдень, когда землемѣръ уже спокойно ле­
жалъ на столѣ, на сѣнѣ, застлапномъ простынею, вымы­
тый, причесанный, въ сюртукѣ и крахмальной рубашкѣ,
въ залъ на цыпочкахъ вошелъ Иванъ Павловъ, покло­
нился ему до земли, поцѣловалъ въ ледяной лобъ,
въ лиловатыя выпуклости закрытыхъ глазъ и, увидавъ
выходящую изъ кабинета заплаканную Марью Яко­
влевну, вѣжливо, кротко и радостно сказалъ:
— Имѣю честь поздравить съ новопредставлен­
нымъ.

108

&ОРИС1Э ЗАіЯЦЕВТэ

СЕСТРА
РАЗСКАЗЪ

Wi—
Wi——
— ^чпіініі іиіт——
іиіт———
—^и—
^и—іі^мшіш—
іі^мшіш—
іі^мшіш——
—ч — ішіиі ■«■■» ■—■—
■—■——
— і іііііііімииміПі ......... ящтшттшшЯм—іМ—ЩШ

Когда мы съ Машей сошли послѣ ужина съ бал­
кона, насъ охватила сразу такая тьма, что казалось,
мы не найдемъ дороги къ флигелю. Было ужъ поздно,
въ усадьбѣ спали; вблизи деревня тоже дремала, и
только березы на канавѣ ровно шумѣли—тихимъ, без­
предѣльнымъ шумомъ.
Около флигеля пришлось лѣзть за спичками;
вспыхнуло, освѣтилось Машино лицо, и вся ея
фигурка, такъ давно любимая, маленькая и усталая.
«Помнишь этотъ флигель? Тутъ мы спали, когда
были ребятами, и все онъ такъ же вотъ стоить».
Да, конечно, я помню. И эту Машу, что тогда была
дѣвочкой, а теперь у ней самой дѣвочка — тоже
помню.
«Я не хочу еще спать. Только Танечку пойду гляну,
а потомъ выйду къ тебѣ и пройдемся. Ничего, что
темная такая ночь?»
Маша ушла, а я дожидаюсь ее. Она права; надо
намъ пройтись, поговорить, побыть вдвоемъ; ужъ три
года не видались, много за это время воды ушло. А
съ ней мы старые друзья: жили вмѣстѣ дѣтьми, вмѣстѣ
дрались и ревѣли, потомъ учились вмѣстѣ, и когда
приходилось разставаться, все же чувствовалъ, что
откуда­то издали идетъ на твою жизнь ласковый вѣте­
рокъ — любви и дружбы.
«Спитъ моя сердешная, только волосенки растре­
пались. Слава Богу, не хвораетъ давно, это такая вѣдь
мука».
Я беру Машу подъ руку. Ничего, что темно, прой­
демъ до большой дороги, вотъ у меня палка съ на­
ш

балдашникомъ, я буду рыцаремъ этой маленькой
женщины.
Мы идемъ но усадьбѣ; направо людскія—бѣлѣютъ
стѣны, иочникъ свѣтится въ окошкѣ — отдыхаютъ
отъ дня работы рабочіе люди; молочная, гдѣ вечерами
гудитъ сепараторъ, и скотный дворъ; все давно зна­
комое, давно привычное; и одинаково все стелетъ
безбрежная ночь.
Здѣсь когда­то мы встрѣчаіш Костю. Онъ тогда
былъ студентомъ, сидѣлъ въ тюрьмѣ за безпорядки—
и, мы съ красными флагами бѣжали по этому полю
отъ молочной. Какъ тогда чувствовалось! «Маша, по­
мнишь, къ горлу подступали слезы, кажется — вотъ
ѣдетъ герой, и мы тоже герои, бѣжимъ по этому
клеверу какъ­то необычайно, сердце рвется къ вели­
кому. Хороша молодость!»
. Маша молчитъ.
«Хороша, но была. Знаешь, брать, все это было.
А время себѣ идетъ... и ничего не остается отъ нашихъ
съ тобой слезъ, и чувствъ... благородствъ».
Мы попираемъ ногами ту же дорогу, гдѣ не разъ
выходилъ такъ же поздно въ великій храмъ пглей
къ ночи; и молча идешь тогда, ни о чемъ не думая,
лишь касаясь того непонятнаго и темнаго, что стоить
передъ тобой въ молчаніи; и въ усталой душѣ что­то
родимо приникаетъ къ нему, какъ къ вѣчной пра­
матери. А сейчасъ ночь почти жаркая, теплая­теплая:
это іюль, и вдали стали крестцы ржей, а вотъ тутъ,
рядомъ, копны клевера; сладкій и томный духъ идетъ
отъ нихъ.
«Что же, Маша, это правда; какъ тамъ ни верти,
какъ себя ни обманывай и ни выдумывай, — мы ста­
рѣемъ; ничего не подѣлаешь: такъ, перевалило за
какой­то бугорокъ дороги чуть замѣтный, и дорожка
книзу: книзу, книзу, и ничѣмъ ты ее не воротишь».
«А про что же я и говорю? Помнишь, жили мы,
когда учились? Развѣ такіе были? Господи, какъ это
все было давно! Катались на каткѣ— съ гимназистами,
112

гимназистками... Я была влюблена. Помнишь, былъ
такой велосипедистъ отчаянный въ гимназіи? А ты въ
актрису влюбился и даже не былъ знакомь».
Мы смѣемся, и въ нашемъ смѣхѣ есть что­то тро­
гающее насъ самихъ и сжимающее сердце: никогда,
никогда не увидѣть ужъ и не полюбить этого курно­
саго гимназиста­сердцеѣда, и самый этотъ городъ сталъ
другимъ, въ немъ живутъ другіе люди и другіе
актеры и актрисы играютъ; а той уже нѣтъ, или если
есть, такъ теперь покажется она обыкновенной, скуч­
ной барыней.
«А я, брать, кромѣ того, просто очень устала въ
жизни... очень, очень...» Маша смолкаетъ, и въ ея
голосѣ я чувствую щемленіе горла— точно вотъ­вотъ
брызнуть у ней изъ глазъ слезы. «Я за послѣднее
время столько намучилась, столько наплакалась — ка­
жется, домъ можно выстроить на этихъ огорченіяхъ».
Да, это такъ и было, разумѣется; хотя мы и не
видались, но когда любишь, трудно не угадать: и
давно я угадывалъ, какъ сестрѣ туго.
«Брать, ничего, что я ною, можетъ, это тебя раз­
страиваетъ?» Но тутъ же Маша видитъ, что это не­
правда; что настолько близки и любовны наши сердца,
что ея боль тоже и моя, и она продолжаетъ. Много
разсказываетъ она мнѣ о своей жизни этого времени,
о провинціи, городѣ, гдѣ работаетъ. О крахѣ своего
сердца, одиночествѣ и беззащитности; о пропажѣ
личной жизни: «знаешь, все, что есть лучшаго въ суще­
ствованіи для такой, какъ я — ну, хоть женщины, все
это сзади; а и есть оно по правдѣ говоря одно: любовь.
Мнѣ ея ужъ не знать; никогда мнѣ не жить и не
любить, кого еще любила, — а вотъ, буду только рабо­
тать, работать на дѣвочку да прошлое вспоминать».
Эти ея слова осаждаются въ сердцѣ тяжелымъ
туманомъ. Развѣ эта она? И такъ ли, такъ ли должно
было все это сложиться?
» Тяжко, больно и сѣро.
Мы доходимъ, наконецъ, до дороги. Не хочется
из

8

х

4

t

}

итти ыазадъ, лучше бы посидѣть, послушать эту ночь
вдвоемъ, попередумать свои думы: горькія и старыя. На
крестцѣ овса мы расположились довольно удобно: я
верхомъ, Маша въ сторонѣ, протянувшись во весь
ростъ.
«Вотъ ты мнѣ и скажи: такъ, родились мы съ тобой,
жили сестрой и братомъ и любили другъ друга и
люди мы ничего себѣ: а, однако —главнымъ образомъ
страдаемъ... и умремъ, надъ нами все будетъ такая
же ночь, да могила еще сверху. Какъ ты думаешь, къ
чему все это? Такъ себѣ, зря или не зря?» Ахъ, сестра,
сестра, — она мнѣ попадаетъ въ самое больное мѣсто:
да, къ чему все это? И ея печаль, и скорбная жизнь,
данная ей, и смерть, и наша безпомощность?
Она смотритъ на меня и ждетъ. Я вѣдь долженъ
сказать что­нибудь. Но молчу, сижу — какія слова я
могу сказать?
«Какъ, и ты не знаешь? Слушай, брать, неужели
и ты живешь такъ же, тоже и ты въ потемкахъ...
и ничего, ничего?..»
Голосъ Маши срывается и трепещетъ, вдругъ вся
она приникаетъ ко мнѣ въ дрожи и беззащитности,
и сквозь острыя слезы бормочетъ: «брать, брать, не­
ужели же ничего? неужели и ты»? Я молчу, цѣлую
ея лобъ, и ѣдкія слезы стоять въ моемъ сердцѣ: слезы
упадка и гибели.
Такъ мы сидимъ, придавленные и тихіе, какъ два
полевыхъ сурка, прикорнувъ другъ къ другу; и пологь
ночи надъ нами какъ прежде густъ, безмѣреыъ; вся
наша усадьба, дорога, совсѣмъ сгинули въ немъ. И
пока мы раздумываемъ, поле по своему живетъ, въ
немъ стоять его звуки, Богъ знаетъ откуда взявшіеся —
и тихонько иной разъ налетаетъ на насъ вѣтерокъ;
то полынный, то — далекій и тонкій, ржами. Вотъ
шуршитъ что­то на межѣ, все быстрѣе, быстрѣй: чей­
то ровный, сильный скокъ. Въ пятидесяти шагахъ
114

отъ насъ остановился; тихо, непріятно. Мы тоже не
двигаемся, глаза стараются прорѣзать тьму, бьется
сердце, и точно что­то пустое, напряженное появилось
между имъ и нами. И кто онъ? Что ему надо? Волкъ,
собака? Неизвѣстно — снова прыжекъ и снова тотъ
же ровный, прямой галопъ. И черезъ двѣ минуты
такъ же непонятно и безслѣдно исчезъ этотъ стран­
ный путникъ, какъ и появился.
«Пойдемъ, говорить Маша: темно...» Я опираюсь на
палку, мы шагаемъ. «Что это было, какъ ты думаешь?»
«Собака бездомная, вѣрно». Маша молчитъ. И хотя
мы навѣрное знаемъ, что была или собака, или лиса,
волкъ, и ничего въ этомъ нѣтъ особеннаго — все же
тяжкая тѣнь легла на сердце, и не хочется думать,
говорить. Вотъ мы подойдемъ къ усадьбѣ, и тотъ же
мракъ будетъ окутывать ее, какъ и насъ; старится все
въ ней, ветшаетъ, дряхлѣетъ; и въ такую непробуд­
ную ночь вѣрно сама смерть тихо разгуливаетъ по
всѣмъ нашимъ службамъ и старымъ «личардамъ», и
около тети Агніи она гуляетъ и все тянется дать ей
свою чашу: темную чашу гибели.
«Брать, скоро свѣтаетъ?» Вынимаю часы, освѣщаю
папироской. Да, ужъ теперь скоро. Но пока еще на
небѣ грузно и хмуро, березы поютъ свою тьму, и въ
усадьбѣ лаютъ собаки: не воръ ли? Или та, при­
блудная?
Мы ускоряемъ шаги.
Совсѣмъ уже около дома сталъ крапать дожди­
чекъ; какъ­то затихло все, чуть посвѣтлѣло, помутнѣло
предразсвѣтнымъ туманомъ, и когда мы подошли къ
флигелю, на березахъ висѣли свѣтлыя капельки, а
дождикъ уже пересталъ. Снова, и по другому теперь,
тянуло рожью — влажнымъ и нѣжнымъ запахомъ, и
стало такъ слабо и звонко въ воздухѣ, что кажется,
скажи «а», и кто­то, какъ живой, отзовется изъ­за
рѣчки за усадьбой: «а­а»...—точно протянетъ свирѣль.
115

8*

Спать еще не хочется; пускай сестра ушла во фли­
гель, и передъ глазами послѣдній разъ мелькнуло похо­
лодалое лицо, блѣдное въ полусумракѣ утра, съ поте­
мнѣвшими губами—можно еще посидѣть на скамеечкѣ
у ея окна. Старый Полканъ, огромный, похожій на
побурѣвшаго медвѣдя, подошелъ и сѣлъ рядомъ: мы
сидимъ съ нимъ, какъ два нахохлешіыхъ ночныхъ сто­
рожа, передъ этимъ флигелемъ, усадьбой, утромъ. Стало­
• быть, всѣ мы погибнемъ. И онъ, и я, и сестра Маша,
и старая тетя Агнія — въ этотъ тихій утренній часъ
это кажется яснымъ особой, прозрачно ­ спокойной
ясностью. Да будетъ. Намъ дано жить въ тоскѣ и
скорби, но дано и быть твердыми — съ честью и му­
жествомъ пронести свой духъ сквозь эту юдоль,
неугасимымъ пламенемъ — и съ спокойной печалью
умереть; отойти въ вѣчную обитель ясности. Это
непреложно, и это даетъ сердцу миръ и твердость.
И тишина теперь, не есть ли она отображеніе той
вѣчной тишины, что ждетъ насъ?
Боже, Боже, пусть будетъ всегда такъ въ нашемъ
усталомъ сердцѣ.
«Мнѣ не спится все, да и душно тутъ». Окно
остается открытымъ. Въ немъ бѣлѣетъ слабый кон­
туръ сестры. «Знаешь, брать, я никакъ заснуть не
могла. Господи, я смотрѣла на дѣвочку на свою и
такую я къ ней любовь чувствовала... слушай, милый,
не тоскуй — это ничего, что намъ плохо, право это
ничего... я не знаю, я не умѣю говорить, но когда
раскроется такъ сердце... знаешь, я вдругъ такую
любовь къ ней и жалость почувствовала — ну, пусть,
пусть мы умремъ всѣ, но мы такъ любили, такъ любили»...
Можетъ быть, сестра и заплачетъ сейчасъ, но ужъ
не тѣми слезами, и я чувствую это тоже прояснѣвшей
душой — вдругъ изъ дѣтской слабенькій ^искъ. И
черезъ минуту Маша снова выходить—ужъ съ Танеч­
кой. «Гулька ты моя, бѣленькая моя Гулька, что
И6

пищишь? Гулечка ты моя». — И она цѣлуетъ дѣтку
въ лобикъ, въ щечку, а этотъ маленькій человѣкъ
понимаетъ, тянется къ ней лапками, «обымаетъ» за шею,
и вокругь Маши вновь сіяетъ тихое дуновеніе; въ
немъ разбрелись малеиькія морщины и уходитъ чело­
вѣческое, чтобы дать мѣсто божьему, — а Ташоша
снова улыбается, и теперь сразу виденъ божескій тре­
петъ обѣихъ: старшей, что мучилась и любила, спо­
тыкалась впотьмахъ, и лучится сейчасъ новымъ свѣ­
томъ, и младшей — обѣтованія неясной и вѣчной
жизни, что вотъ­вотъ зарѣеть въ зарождающемся
утрѣ.
«Ахъ, братъ, если бъ ты зналъ, что это за чувство...»
Она не договариваетъ. Да, конечно, такъ. Я ничего
не отвѣчаю; но долго смотримъ мы другъ на друга и
читаемъ другъ въ другѣ нѣчто; а потомъ она свѣши­
ваетъ изъ окна бѣлую руку, и я цѣлую ее въ ладонь—
благоговѣйно, будто прикладываюсь къ золотой ризѣ.
Она встаетъ, закрываетъ окно, и еще мгновеніе вижу
я сквозь стекло ея облегченный, какъ бы просвѣ­
тлѣвшій и одухотворенный образъ. Снова все тихо.
Начинаетъ свѣтать. Роса задымилась по травѣ. Пол­
канъ задремалъ. Отойдя къ открытому скату усадьбы,
я негромко кричу «а­у­у!» И съ той стороны кто­то
тоже негромко, протяжно ­ таинственно отвѣчаетъ:
«а­у­у!»

117

Л.КѴПРИНТЗ

ИЗУМРѴф
РАЗСКАЗТ)

Посвящаю памяти несравненнаго
пѣгаго рысака Холстомѣра.

Четырехлѣтній жеребенокъ Изумрудъ—рослая бѣ­
говая лошадь американскаго склада, сѣрой, ровной,
серебристо ­ стальной масти — проснулся по обыкно­
венно около полуночи въ своемъ денникѣ. Рядомъ
съ нимъ, слѣва и справа и напротивъ черезъ корри­
доръ, лошади мѣрно и часто, всѣ точно въ одинъ
тактъ, жевали сѣно, вкусно хрустя зубами и изрѣдка
отфыркиваясь отъ пыли. Въ углу на ворохѣ соломы
храпѣлъ дежурный конюхъ. Изумрудъ по чередованію
дней и по особымъ звукамъ храпа зналъ, что это—
Василій, молодой малый, котораго лошади не любили
за то, что онъ курилъ въ конюшнѣ вонючій табакъ,
часто заходилъ въ денники пьяный, толкалъ колѣномъ
въ животъ, замахивался кулакомъ надъ глазами, грубо
дергалъ за недоуздокъ и всегда кричалъ на лошадей
ненатуральнымъ сиплымъ, угрожающимъ басомъ.
Изумрудъ подошелъкъ дверной рѣшеткѣ. Напротивъ
него, дверь въ дверь, стояла въ своемъ денникѣ мо­
лодая, вороная, еще не сложившаяся кобылка Щеголиха.
Изумрудъ не видѣлъ въ темнотѣ ея тѣла, но каждый
разъ, когда она, отрываясь отъ сѣна, поворачивала
назадъ голову, ея большой глазъ свѣтился на не­
сколько секундъ красивымъ фіолетовымъ огонькомъ.
Расширивъ нѣжныя ноздри, Изумрудъ долго потя­
нулъ въ себя воздухъ, услышалъ чуть замѣтный, но
крѣпкій, волнующій запахъ ея кожи и коротко заржалъ.
121

Быстро обернувшись назадъ, кобыла отвѣтила тонень­
кимъ, дрожащимъ, ласковымъ и игривымъ ржаніемъ.
Тотчасъ же рядомъ съ собою направо, Изумрудъ
услышалъ ревнивое, сердитое дыханіе. Тутъ помѣщался
Онѣгинъ, старый, норовистый бурый жеребецъ, изрѣдка
еще бѣгавшій на призы въ городскихъ одиночкахъ.
Обѣ лошади были раздѣлены легкой дощатой пере­
боркой и не могли видѣть другъ друга, но прило­
жившись храпомъ къ правому краю рѣшетки, Изум­
рудъ ясно чуялъ теплый запахъ пережеваннаго сѣна,
шедшій изъ часто дышащихъ ноздрей Онѣгина...
Такъ жеребцы нѣкоторое время обнюхивали другъ
друга въ темнотѣ, плотно приложивъ уши къ головѣ,
выгнувъ шеи и все больше и больше сердясь. И
вдругъ оба разомъ злобно взвизгнули, закричали и
забили копытами.
— Бал­луй, чортъ!—сонно, съ привычной угрозой,
крикнулъ конюхъ.
Лошади отпрянули отъ рѣшетки и насторожились.
Они давно уже не терпѣли другъ друга, но теперь,
какъ три дня тому назадъ въ ту же конюшню поста­
вили граціозную вороную кобылу, чего обыкновенно
не дѣлается, и что произошло лишь отъ недостатка
мѣстъ при бѣговой спѣшкѣ, то у нихъ не проходило
дня безъ ыѣсколькихъ крупныхъ ссоръ. И здѣсь, и
на кругу, и на водопоѣ, они вызывали другъ друга
на драку. Но Изумрудъ чувствовалъ въ душѣ нѣко­
торую боязнь передъ этимъ длиннымъ, самоувѣрен­
нымъ жеребцомъ, передъ его острымъ запахомъ злой
лошади, крутымъ верблюжьимъ кадыкомъ, мрач­
ными запавшими глазами, и особенно передъ его
крѣпкимъ, точно каменнымъ костякомъ, закаленнымъ
годами, усиленнымъ бѣгомъ и прежними драками.
Дѣлая видъ передъ самимъ собою, что онъ вовсе
не боится, и что сейчасъ ничего не произошло, Изум­
рудъ повернулся, опустилъ голову въ ясли и принялся
ворошить сѣно мягкими, подвижными упругими гу­
бами. Сначала онъ только прикусывалъ капризно
122

отдѣльныя травки, но скоро вкусъ жвачки во рту
увлекъ его, и онъ по настоящему вникъ въ кормъ.
И въ то же время въ его головѣ текли медленный,
равнодушныя мысли, сцѣпляясь воспоминаніями обра­
зовъ, запаховъ и звуковъ и пропадая на вѣки въ
той черной безднѣ, которая была впереди и позади
теперешняго мига.
— Сѣно,—думалъ онъ и вспомнилъ старшаго ко­
нюха Назара, который съ вечера задавалъ сѣно. На­
заръ—хорошій старикъ; отъ него всегда такъ уютно
пахнетъ чернымъ хлѣбомъ и чуть­чуть виномъ; дви­
женія у него неторопливыя и мягкія; овесъ и сѣно
въ его дни кажутся вкуснѣе, и пріятно слушать, когда
онъ, убирая лошадь, разговариваетъ съ ней вполголоса
съ ласковой укоризной и все кряхтитъ. Но нѣтъ въ
кемъ чего­то главнаго, лошадинаго, и во время при­
кидки чувствуется черезъ возжи, что его руки неувѣ­
ренны и неточны.
Въ Васькѣ тоже этого нѣтъ, и хотя онъ кричитъ
и дерется, но всѣ лошади знаютъ, что онъ трусъ, и
не боятся его. И ѣздить онъ не умѣетъ—дергаетъ,
суетится. Третій конюхъ, что съ кривымъ глазомъ,
лучше ихъ обоихъ, но онъ не любить лошадей,
жестокъ и нетерпѣливъ, и руки у него не гибки, точно
деревянныя. А четвертый—Андріяшка, еще совсѣмъ
мальчикъ; онъ играетъ съ лошадьми, какъ жеребенокъ­
сосунокъ, и украдкой цѣлуетъ въ верхнюю губу между
ноздрями,—это не особенно пріятно и смѣшно.
Вотъ тоть, высокій, худой, сгорбленный, у котораго
бритое лицо и золотыя очки—о, это совсѣмъ другое
дѣло. Онъ весь точно какая­то необыкновенная ло­
шадь—мудрая, сильная и безстрашная. Онъ никогда
не сердится, никогда не ударить хлыстомъ, даже не
погрозить, а между тѣмъ, когда онъ сидитъ въ
американкѣ, то такъ радостно, гордо и пріятно­
страшно повиноваться каждому намеку его силыіыхъ,
умныхъ, все понимающихъ пальцевъ. Только онъ
одинъ умѣетъ доводить Изумруда до того счастли­
123

ваго гармоничнаго состоянія, когда всѣ силы тѣла
напрягаются въ быстротѣ бѣга, и это такъ весело
и такъ легко.
И тотчасъ же Изумрудъ увидѣлъ короткую дорогу на
ипподромъ и почти каждый домъ и каждую тумбу на
ней, увидѣлъ песокъ ипподрома, трибуну, бѣгущихъ
лошадей, зелень травы и желтизну ленточки. Вспомнился
вдругъ караковый трехлѣтокъ, который на­дняхъ
вывихнулъ ногу на проминкѣ и захромалъ. И, думая
о немъ, Изумрудъ самъ попробовалъ мысленно похро­
мать немножко.
Одинъ клокъ сѣна, попавшій Изумруду въ ротъ,
отличался особеннымъ необыкновенно нѣжнымъ вку­
сомъ. Жеребецъ долго пережевывалъ его и, когда
проглотилъ, то нѣкоторое время еще слышалъ у себя
во рту тонкій душистый запахъ какихъ­то увядшихъ
цвѣтовъ и пахучей сухой травки. Смутное, совершенно
неопределенное, далекое воспоминаніе скользнуло въ
умѣ лошади. Это было похоже на то, что бываетъ
иногда у курящихъ людей, которымъ случайная за­
тяжка папиросой на улицѣ вдругъ воскресить на
неудержимое мгновеніе полутемный корридоръ, съ ста­
ринными обоями, и одинокую свѣчу на буфетѣ, или
дальнюю ночную дорогу, мѣрный звонъ бубенчиковъ
и томную дремоту, или синій лѣсъ невдалекѣ, снѣгъ,
слѣпящій глаза, шумъ идущей облавы, страстное
нетерпѣніе, заставляющее дрожать колѣни — и вотъ
на мигъ пробѣгутъ по душѣ, ласково, печально и
неясно тронувъ ее, тогдашнія, забытыя, волнующія и
теперь неуловимыя чувства.
Между тѣмъ, черное оконце надъ яслями, до сихъ
поръ невидимое, стало сѣрѣть и слабо выделяться въ
темнотѣ. Лошади жевали лѣнивѣе, и одна за другою
вздыхали тяжело и мягко. На дворѣ закричалъ пѣтухъ,
зиакомымъ крикомъ, звонкимъ, бодрымъ и рѣзкимъ,
какъ труба. И еще долго и далеко кругомъ разлива­
лась въ разныхъ мѣстахъ, не прекращаясь, очередное
пѣніе другихъ пѣтуховъ.
124

Опустивъ голову въ кормушку, Изумрудъ все ста­
рался удержать во рту и вновь вызвать и усилить
странный вкусъ, будившій въ немъ этотъ тонкій,
почти физическій отзвукъ непонятнаго воспоминанія.
Но оживить его не удавалось и, незамѣтно для себя,
Изумрудъ задремалъ.
II.
Ноги и тѣло у него были безупречныя, совершен­
ныхъ формъ, поэтому онъ всегда спалъ стоя, чуть
покачиваясь впередъ и назадъ. Иногда онъ вздраги­
валъ, и тогда крѣпкій сонъ смѣнялся у него на нѣ­
сколько секундъ легкой чуткой дремотой, но недол­
гія минуты сна были такъ глубоки, что въ теченіе
ихъ отдыхали и освѣжались всѣ мускулы, нервы и
кожа.
Передъ самымъ разсвѣтомъ онъ увидѣлъ во снѣ
раннее весеннее утро, красную зарю надъ землей и
низкій, ароматный лугъ. Трава была такъ густа и
сочна, такъ ярко, сказочно­прелестно зелена и такъ
пѣжно розовѣла отъ зари, какъ это видятъ люди и
звѣри только въ раннемъ дѣтствѣ, и всюду на ней
сверкала дрожащими огнями роса. Въ легкомъ рѣд­
комъ воздухѣ всевозможные запахи доносятся уди­
вительно четко. Слышенъ сквозь прохладу утра
запахъ дымка, который сине и прозрачно вьется надъ
трубой въ деревнѣ, всѣ цвѣты на лугу пахнуть по
разному, на колеистой влажной дорогѣ за изгородью
смѣшалось множество запаховъ: пахнетъ и людьми
и дегтемъ, и лошадинымъ навозомъ, и пылью, и пар­
нымъ коровьимъ молокомъ отъ проходящаго стада и
душистой смолой отъ еловыхъ жердей забора.
Изумрудъ, семимѣсячный стригунокъ, носится без­
цѣльно по полю, нагнувъ внизъ голову и взбрыкивая
задними ногами. Весь онъ точно изъ воздуха и со­
всѣмъ не чувствуетъ вѣса своего тѣла. Бѣлые пахучіе
125

цвѣты ромашки бѣгутъ подъ его ногами назадъ, назадъ.
Онъ мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещетъ
по бабкамъ, по колѣнкамъ и холодить и темнить
ихъ. Голубое небо, зеленая трава, золотое солнце,
чудесный воздухъ, пьяный восторгъ молодости, силы
и быстраго бѣга!
Но вотъ онъ слышитъ короткое, безпокойное,
ласковое и призывающее ржаніе, которое такъ ему
знакомо, что онъ всегда узнаетъ его издали, среди
тысячи другихъ голосовъ. Онъ останавливается на
всемъ скаку, прислушивается одну секунду, высоко
поднявъ голову, двигая тонкими ушами и отставивъ
трубой пушистый короткій хвостъ, потомъ отвѣчаетъ
длиннымъ заливчатымъ крикомъ, отъ котораго сотря­
сается все его стройное, худощавое, длинноногое тѣло,
и мчится къ матери.
Она — костлявая, старая, спокойная кобыла — под­
нимаетъ мокрую морду изъ травы, быстро и внима­
тельно обнюхиваетъ ясеребенка и тотчасъ же опять
принимается ѣсть, точно торопится дѣлать неотложное
дѣло. Склонивъ гибкую шею подъ ея животъ и изо­
гнувъ кверху морду, жеребенокъ привычно тычетъ
губами между заднихъ ногъ, находить теплый упругій
сосокъ, весь переполненный сладкимъ, чуть кислова­
тымъ молокомъ, которое брызжетъ ему въ ротъ тон­
кими горячими струйками, и все пьетъ и не можетъ
оторваться. Матка сама убираетъ отъ него задъ и дѣ­
лаетъ видъ, что хочетъ укусить жеребенка за пахъ.
Въ конюшнѣ стало совсѣмъ свѣтло. Бородатый,
старый, вонючій козелъ, жившій между лошадей, подо­
шелъ къ дверямъ, заложеннымъ извнутри брусомъ и
заблеялъ, озираясь назадъ, на конюха. Васька, босой,
чеша лохматую голову, пошелъ отворять ему. Стояло
холодноватое синее, крѣпкое осеннее утро. Правиль­
ный четырехугольникъ отворенной двери тотчасъ же
застлался теплымъ паромъ, повалившимъ изъ конюшни.
Ароматъ инея и опавшей листвы тонко потянуть по
стойламъ.
126

Лошади хорошо знали, что сейчасъ будутъ засы­
пать овесъ, и отъ нетерпѣнія негромко покряхтывали
у рѣшетокъ. Жадный и капризный Онѣгинъ билъ
копытомъ о деревянную настилку и, закусывая, по
дурной привычкѣ, верхними зубами за окованный
желѣзомъ изжеванный борть кормушки, тянулся
шеей, глоталъ воздухъ и рыгалъ. Изумрудъ чесалъ
морду о рѣшетку.
Пришли остальные конюхи — ихъ всѣхъ было
четверо — и стали въ желѣзныхъ мѣркахъ разносить
по денникамъ овесъ. Пока Назаръ сыпалъ тяжелый
шелестящій овесъ въ ясли Изумруда, жеребенокъ
суетливо совался къ корму, то черезъ плечо старика,
то изъ­подъ его рукъ, трепеща теплыми ноздрями.
Конюхъ, которому нравилось это нетерпѣніе кроткой
лошади, нарочно не торопился, загораживалъ ясли
локтями и ворчалъ съ добродушною грубостью:
«Ишь ты, звѣрь жадная... Но­о, успѣешь... А чтобъ
тебя... Потычь мнѣ еще мордой­то. Вотъ я тебя ужотко
потычу».
Изъ оконца надъ яслями тянулся косо внизъ
четырехугольный веселый солнечный столбъ, и въ
немъ клубились милліоны золотыхъ пылинокъ, раз­
дѣленныхъ длинными тѣнями отъ оконнаго переплета.
III.
Изумрудъ только что доѣлъ овесъ, когда за нимъ
пришли, чтобы вывести его на дворъ. Стало теплѣе,
и земля слегка размякла, но стѣны конюшни были
еще бѣлы отъ инея. Отъ навозныхъ кучъ, только что
выгребенныхъ изъ конюшни, шелъ густой паръ, и
воробьи, копошившіеся въ навозѣ, возбужденно кри­
чали, точно ссорясь между собой. Нагнувъ шею въ
дверяхъ и осторожно переступивъ черезъ порогъ,
Изумрудъ съ радостью, долго потянулъ въ себя пря­
ный воздухъ, потомъ затрясся шеей и всѣмъ тѣломъ
127

и зычно зафыркалъ. «Будь здоровъ!» — серьезно ска­
залъ Назаръ. Изумруду не стоялось. Хотѣлось силь­
ныхъ движеній, щекочущаго ощущенія воздуха, быстро
бѣгущаго въ глаза и ноздри, горячихъ толчковъ
сердца, глубокаго дыханія. Привязанный къ коновязи,
онъ ржалъ, плясалъ задними ногами, и, изгибая на
бокъ шею, косилъ назадъ, на вороную кобылу чер­
нымъ большимъ выкатившимся глазомъ съ красными
жилками на бѣлкѣ.
Задыхаясь отъ усилія, Назаръ поднялъ вверхъ,
выше головы ведро съ водой и вылилъ ее на спину
жеребенка отъ холки до хвоста. Это было знакомое
РІзумруду бодрое, пріятное и жуткое своей всегдашней
неожиданностью, ощущеніе. Назаръ прииесъ еще воды
и оплескалъ ему бока, грудь, ноги и подъ рѣпицей.
И каждый разъ онъ плотно проводилъ мозолистой
ладонью вдоль по шерсти, отжимая воду. Оглядываясь
назадъ, Изумрудъ видѣлъ свой высокій, немного
вислозадый крупъ, вдругъ потемнѣвшій и заблестѣвшій
глянцемъ на солыцѣ.
Былъ день бѣговъ. Изумрудъ зналъ это по осо­
бенной нервной спѣшкѣ, съ которой конюхи хлопо­
тали около лошадей; нѣкоторымъ, которыя по корот­
кости туловища имѣли обыкновеніе засѣкаться подко­
вами, надѣвали кожаныя ногавки на бабки, другимъ
забинтовывали ноги полотняными поясами отъ путо­
вого сустава до колѣна, или подвязывали под­ь грудь
за передними ногами широкіе подмышники, оторо­
ченные мѣхомъ. Изъ сарая выкатывали легкія, двуко­
лесныя съ высокими сиденьями американки; ихъ
металлическія спицы весело сверкали на ходу, а красные
ободья и красныя широкія выгнутыя оглобли блестѣли
новымъ лакомъ.
Изумрудъ былъ уже окончательно высушенъ, вы­
чищенъ щетками и вытертъ шерстяной рукавицей,
когда пришелъ главный наѣздникъ конюшни, англи­
чанинъ. Этого высокаго, худого, немного сутуловатаго,
длиннорукаго человѣка одинаково уважали и боялись
128

и лошади и люди. У него было бритое загорѣлое лицо
и твердый, тонкія изогнутыя губы, насмѣшливаго
рисунка. Онъ носилъ золотыя очки; сквозь нихъ его
голубые, свѣтлые глаза глядѣли твердо и упорно­спо­
койно. Онъ слѣдилъ за уборкой, разставивъ длинныя
ноги въ высокихъ сапогахъ, заложивъ руки глубоко
въ карманы панталонъ и пожевывая сигару то однимъ,
то другимъ угломъ рта. На немъ была сѣрая куртка
съ мѣховымъ воротникомъ и черный картузъ съ узкими
полями и прямымъ длиннымъ четырехугольнымъ ко­
зырькомъ. Иногда онъ дѣлалъ короткія замѣчанія
отрывистымъ, небрежнымъ тономъ, и тотчасъ же всѣ
конюхи и рабочіе поворачивали къ нему головы, и
лошади настораживали уши въ его сторону.
Онъ особенно слѣдилъ за запряжкой Изумруда,
оглядывая все тѣло лошади отъ челки до копытъ, и
Изумрудъ, чувствуя на себѣ этотъ точный, вниматель­
ный взглядъ, гордо подымалъ голову, слегка полу­
оборачивалъ гибкую шею и ставилъ неподвижно
торчкомъ тонкія, просвѣчивающія уши. Наѣздникъ
самъ испыталъ крѣпость подпруги, просовывая палецъ
между ней и животомъ. Затѣмъ, на лошадей надѣли
сѣрыя полотняныя попоны съ красными каймами, крас­
ными кругами около глазъ и красными вензелями внизу
у заднихъ ногъ. Два конюха, Назаръ и кривоглазый,
взяли Изумруда съ обѣихъ сторонъ подъ уздцы и повели
на ипподромъ по хорошо знакомой мостовой, между
двумя рядами рѣдкихъ болынихъ каменныхъ зданій.
До бѣгового круга не было и четверти версты.
Во дворѣ ипподрома было уже много лошадей,
ихъ проваживали по кругу, всѣхъ въ одномъ напра­
вленіи въ томъ же, въ которомъ онѣ ходятъ по бѣго­
вому кругу, т.­е. обратномъ движенію часовой стрѣлки.
Внутри двора водили поддужныхъ лошадей, неболь­
шихъ, крѣпконогихъ, съ подстриженными короткими
хвостами. Изумрудъ тотчасъ же узналъ бѣлаго жереб­
чика, всегда скакавшаго съ нимъ рядомъ, и обѣ ло­
шади тихо и ласково поржали въ знакъ привѣтствія.
129

IV.
Па ипподромѣ зазвонили. Конюхи сняли съ Изум­
руда попону. Апгличанинъ, щуря подъ очками глаза
отъ солнца, и оскаливая длинные, желтые лошадиные
зубы, подошелъ, застегивая на ходу перчатки, съ хлы­
стомъ подъ мышкой. Одинъ изъ конюховъ подобралъ
Изумруду пышный, до самыхъ бабокъ хвостъ и бе­
режно уложилъ его на сидѣнье американки, такъ что
его свѣтлый конецъ свѣсился назадъ. Гибкія оглобли
упруго качнулись отъ тяжести тѣла. Изумрдъ поко­
сился назадъ и увидѣлъ наѣздника, сидящаго почти
вплотную за его крупомъ съ ногами, вытянутыми
впередъ и растопыренными по оглоблямъ. Наѣздникъ,
не торопясь, взялъ возжи; односложно крикнулъ коню­
хамъ, и они разомъ отняли руки. Радуясь предстоя­
щему бѣгу, Изумрудъ рванулся было впередъ, но
сдержанный сильными руками, поднялся лишь немного
на заднихъ ногахъ, встряхнулъ шеей и широкой рѣд­
кой рысью выбѣжалъ изъ воротъ на ипподромъ.
Вдоль деревяннаго забора, образуя верстовой
эллипсъ, шла широкая бѣговая дорожка изъ желтаго
песка, который былъ немного влажепъ и плотепъ и
потому пріятно пружинился подъ ногами, возвращая
имъ ихъ давленіе. Острые слѣды копытъ и ровныя,
прямым полосы, оставлмемыя гуттаперчей шипъ, бороз­
дили ленточку.
Мимо протянулась трибуна, высокое деревянное
здапіе, въ двѣсти лошадипыхъ корпусовъ длиною,
гдѣ горой, отъ земли до самой крыши, поддержанной
тонкими столбами, двигалась и гудѣла черпая чело­
веческая толпа. По легкому, чуть слышному шевелеиію
возжей Изуумрдъ понялъ, что ему можно прибавить
ходу и благодарно фыркнулъ.
Онъ шелъ ровной машистой рысью, почти не ко­
леблясь спиной съ вытянутой впередъ и слегка при­
вороченной къ лѣвой оглоблѣ шеей, съ прямо подня­
130

той мордой. Благодаря рѣдкому, хотя необыкновенно
длинному шагу, его бѣгъ издали не производить
впечатлѣнія быстроты: казалось, что рысакъ мѣряетъ,
неторопясь, дорогу прямыми, какъ циркуль, перед­
ними ногами, чуть притрогиваясь концами копытъ къ
землѣ. Это была настоящая американская выѣздка, въ
которой все сводится къ тому, чтобы облегчить лошади
дыханіе и уменьшить сопротивленіе воздуха до послѣд­
ней степени, гдѣ устранены всѣ ненужныя для бѣга
движенія, непроизводительно расходующія силу, и
гдѣ внѣшняя красота формъ приносится въ жертву
легкости, сухости, долгому дыханію и энергіи бѣга,
превращая лошадь въ живую безукоризненную машину.
Теперь, въ антрактѣ между двумя бѣгами, шла
проминка лошадей, которая всегда дѣлается для того,
чтобы открыть рысакамъ дыханіе. Ихъ много бѣ­
жало во внѣшнемъ кругѣ по одному направленію съ
Изумрудомъ, а во внутреннемъ—навстрѣчу. Сѣрый, въ
темныхъ яблокахъ, рослый бѣломордый рысакъ, чистой
Орловской породы, съ крутой собранной шеей и съ
хвостомъ трубой, похожій на ярмарочнаго, прянич­
наго коня, перегналъ Изумруда. Онъ трясся на ходу
жирной, широкой, уже потемнѣвшей отъ пота, грудью
и сырыми пахами, откидывалъ переднія ноги отъ
колѣнъ вбокъ, и при каждомъ шагѣ у него внутри
звучно екала селезенка.
Потомъ подошла сзади стройная длиннотѣлая гнѣ­
дая кобыла метиска, съ жидкой темной гривой. Она
была прекрасно выработана по той же американской
системѣ, какъ,, и Изумрудъ. Короткая холеная шерсть
такъ и блестѣла на ней, переливаясь отъ движенія
мускуловъ подъ кожей. Пока наѣздиики о чемъ­то
говорили, обѣ лошади шли нѣкоторое время рядомъ.
Изумрудъ обпюхалъ кобылу и хотѣлъ было заиграть
на ходу, но англичанинъ не позволилъ, и онъ под­
чинился.
На встрѣчу имъ пронесся полной рысью огромный
вороной жеребецъ, весь обмотанный бинтами, нако­
131

лѣныикаіш и подмышниками. Правая оглобля высту­
пала у него прямо впередъ на полъ­аршина длиннѣе
лѣво;і, а черезъ кольцо укрѣпленное надъ головой,
проходилъ ремень стального оберъ­чека, жестоко охва­
тывапшаго сверху и съ обѣихъ сторонъ нервный храпъ
лошади. Изумрудъ и кобыла одновременно поглядѣлп
на него, и оба мгновенно оцѣнили въ немъ рысака
необыкновенной силы, быстроты и выносливости, но
страшно упрямаго, злого, самолюбиваго и обидчиваго.
Слѣдомъ за воронымъ, пробѣжалъ до смѣшного ма­
ленькій, свѣтлосѣрый нарядный жеребчикъ. Со сто­
роны можно было подумать, что онъ мчится съ невѣ­
роятной скоростью. Такъ часто топоталъ онъ ногами,
такъ высоко вскидывалъ ихъ въ колѣняхъ, и такое
усердное дѣловитое выраженіе было въ его подобран­
ной шеѣ съ красивой маленькой головой. Изумрудъ
только презрительно скосилъ на него свой глазъ и
повелъ однимъ ухомъ въ его сторону.
Другой наѣздникъ окончилъ разговоръ, громко и
коротко засмѣялся, точно проржалъ, и пустилъ ко­
былу свободной рысью. Она безъ всякаго усилія,
спокойно, точно быстрота ея бѣга совсѣмъ отъ нея
не зависѣла, отдѣлилась отъ Изумруда и побѣжала
впередъ, плавно неся ровную, блестящую спину, съ
едва замѣтнымъ темнымъ ремешкомъ вдоль хребта.
Но тотчасъ же и Изумруда и ее обогналъ, и быстро
кинулъ назадъ несшійся галопомт. огненно ­ рыжін
рысакъ съ большимъ бѣлымъ пятномъ на храпѣ. Онъ
скакалъ частыми, длинными прыжками, то растяги­
ваясь и пригибаясь къ землѣ, то почти соединяя на
воздухѣ переднія ноги съ задними. Его наѣздникъ,
откинувшись назадъ всѣмъ тѣломъ, не сидѣлъ, а ле­
жалъ на сидѣньѣ, вѣся на натянутыхъ вожжахъ.
Изумрудъ заволновался и горячо метнулся въ сторону,
но англичанинъ незамѣтно сдержалъ возжи, и его
руки, такія гибкія и чуткія къ каждому движенію
лошади, вдругъ стали точно желѣзными. Около три­
буны рыжій жеребетгъ, успѣвшій проскакать еще одшгъ
132

кругъ, опять обогыадъ Изумруда. Онъ до смхъ поръ
скакалъ, но теперь уже былъ въ пѣнѣ, съ кровавыми
глазами и дышалъ хрипло. Наѣздникъ, перегнувшись
впередъ, стегалъ его изо всѣхъ силъ хлыстомъ вдоль
спины. Наконецъ, конюхамъ удалось близъ воротъ
пересѣчь ему дорогу и схватить за возжи и за узду
у морды. Его свели съ ипподрома мокраго, задыхаю­
щагося, дрожащаго, похудѣвшаго въ одну минуту.
Изумрудъ сдѣлалъ еще полкруга полной рысью,
потомъ свернулъ на дорожку, пересѣкавшую поперекъ
бѣговой плацъ и черезъ ворота въѣхалъ во дворъ.

У.
На ипподромѣ несколько разъ звонили, мимо отво­
ренныхъ воротъ изрѣдка проносились молніей бѣгу­
щіе рысаки, люди на трибунахъ вдругъ принимались
кричать и хлопать въ ладоши. Изумрудъ въ линіи
другихъ рысаковъ часто шагалъ рядомъ съ Назаромъ,
мотая опущенною головой и пошевеливая ушами въ
полотняныхъ футлярахъ. Отъ проминки кровь весело
и горячо струилась въ его жилахъ, дыханіе станови­
лось все глубже и свободнѣе, по мѣрѣ того, какъ
отдыхало и охлаждалось его тѣло, и во всѣхъ муску­
лахъ чувствовалось нетерпѣливое желаніе бѣжать еще.
Прошло съ полчаса. На ипподромѣ опять зазвонили.
Теперь наѣздникъ сѣлъ на американку безъ иерча­
токъ. У него были бѣлыя, широкія, волшебныя руки,
внушавшія Изумруду привязанность и страхъ.
Англичанинъ неторопливо выѣхалъ на ипподромъ,
откуда одна за другой съѣзжали во дворъ окончившія
проминку лошади. На кругу остались только Изумрудъ
и тотъ огромный вороной жеребецъ, который по­
встрѣчался съ нимъ на проѣздкѣ. Трибуны сплошь
отъ низу до верху чернѣли густой человѣческой тол­
пой, и въ этой черной массѣ безчисленно весело и
беспорядочно свѣтлѣли лица и руки, пестрѣли зонтики
133

и шляпки и воздушно колебались бѣлые листки про­
грамма Постепенно увеличивая ходъ и пробѣгая
вдоль трибуны, Изумрудъ чувствовалъ, какъ тысяча
глазъ неотступно провожала его, и онъ ясно понималъ,
что эти глаза ждутъ отъ него быстрыхъ движеній,
полнаго напряженія силъ, могучаго біенія сердца, —
и это пониманіе сообщало его мускуламъ счастливую
легкость и кокетливую сжатость. Бѣлый знакомый
жеребецъ, на которомъ сидѣлъ верхомъ мальчикъ,
скакалъ укороченнымъ галопомъ рядомъ, справа.
Ровной, размѣренной рысью, чуть­чуть наклоняясь
тѣломъ влѣво, Изумрудъ описалъ крутой заворотъ и
сталъ подходить къ столбу съ краснымъ кругомъ.
На ипподромѣ коротко ударили въ колоколъ. Апгли­
чанинъ едва замѣтно поправился на сидѣньѣ, и руки
его вдругъ окрѣпли. «Теперь иди, но береги силы.
Еще рано» — понялъ Изумрудъ, и въ знакъ того, что
понялъ, обернулъ на секунду назадъ и опять поста­
вилъ прямо свои тонкія, чуткія уши. Бѣлый жеребецъ
ровно скакалъ сбоку, немного позади, Изумрудъ слы­
шалъ у себя около холки его свѣжее равномѣрное
дыханіе.
Красный столбъ остался позади, еще одинъ крутой
поворотъ, дорожка выпрямляется, вторая трибуна,
приближаясь, чернѣетъ и пестрѣетъ издали гудящей
толпой и быстро растетъ съ каждымъ шагомъ. «Еще!»
позволяетъ наѣздникъ, — «еще, еще!» — Изумрудъ не­
много горячится и хочетъ сразу напрячь всѣ свои
силы въ бѣгѣ. Можно ли? — думаетъ онъ. — «Нѣтъ,
еще рано, не волнуйся», — отвѣчаютъ, успокаивая, вол­
шебныя руки. — «Потомъ».
Оба жеребца проходятъ призовые столбы секунда
въ секунду, но съ противоположныхъ сторонъ діаметра,
соединяющаго обѣ трибуны. Легкое сопротивление
туго натянутой нитки и быстрый разрывъ ея на мгно­
веніе заставляютъ Изумруда запрясть ушами, но оцъ
тотчасъ же забываетъ объ этомъ, весь поглощенный
вниманіемъ къ чудеснымъ рукамъ. «Еще немного! Не
134

горячиться! итти ровно!» — приказьтваетъ наѣздникъ.
Черная, колеблющаяся трубуна проплываетъ мимо.
Еще нѣсколько десятковъ саженъ, и всѣ четверо —
Изумрудъ, бѣлый жеребчикъ, англичанинъ и маль­
чикъ­поддужный, припавшій, стоя на короткихъ стре­
менахъ, къ лошадиной гривѣ, счастливо слаживаются
въ одно плотное, быстро несущееся тѣло, одухотво­
ренное одной волей, одной красотой мощныхъ дви­
женій, однимъ ритмомъ, звучащимъ, какъ музыка.
Та­та­та­та! — ровно и мѣрно выбиваетъ нотами Изум­
рудъ. Тра­та, тра­та! — коротко и рѣзко двоить под­
дужный. Еще одинъ поворотъ, и бѣжитъ навстрѣчу
вторая трибуна. «Я прибавлю?» — спрашиваетъ Изум­
рудъ. «Да, — отвѣчаютъ руки — но спокойно».
Вторая трибуна проносится назадъ мимо глазъ.
Люди кричать что­то. Это развлекаетъ Изумруда, онъ
горячится, теряетъ ощущеніе возжей и, на секунду
выбившись изъ общаго, находившагося такта, дѣлаетъ
четыре капризныхъ скачка съ правой ноги. Но возжи
тотчасъ же становятся жесткими и, раздирая ему ротъ,
скручиваютъ шею внизъ и ворочаютъ голову направо.
Теперь уже неловко скакать съ правой ноги, Изумрудъ
сердится и хочетъ перемѣнить ногу, но иаѣздникъ,
поймавъ этотъ моментъ, повелительно и спокойно
ставитъ лошадь на рысь. Трибуна осталась далеко
позади, Изумрудъ опять входитъ въ тактъ, и руки
снова дѣлаются дружественно­мягкими. Изумрудъ чув­
ствуетъ свою вину и хочетъ усилить вдвое рысь.
«Нѣтъ, нѣтъ, еще рано», — добродушно замѣчаетъ
наѣздпикъ. — «Мы успѣемъ это поправить».
Такъ они проходятъ въ отличномъ согласіи безъ
сбоевъ еще кругъ и половину. Но и вороной сегодня
въ великолѣпномъ порядкѣ. Въ то время, когда Изум­
рудъ разладился, онъ успѣлъ бросить его на шесть
длинъ лошадинаго тѣла, но теперь Изумрудъ пабираетъ
потерянное и у предпослѣдпяго столба оказывается
на три съ четвертью секунды впереди. «Теперь можно,
иди!» — прнказываетъ наѣздникъ. Изумрудъ прижи­
135

ліаетъ уши и бросаетъ всего одинъ быстрый взглядъ
назадъ. Лицо англичанина все горитъ острыліъ, рѣши­
тельнымъ, прицѣливающимся выраженіемъ, бритыя
губы сморщились нетерпѣливой гримасой и обнажаютъ
желтые, болыліе, крѣпко стиснутые зубы. «Давай все,
что можно!» — приказывають возжи въ высоко подня­
тыхъ рукахъ. — «Еще, еще»! И англичанинъ вдругъ кри­
читъ громкимъ вибрирующимъ голосомъ, повышаю­
щимся какъ звукъ сирены:
— О­э­э­э­эй!

— Вотъ, вотъ, вогь, вотъ!.. пронзительно и звонко
въ тактъ бѣгу кричитъ мальчишка­поддужный.
Теперь чувство темпа достигаетъ самой высшей
напряженности и держится на какомъ­то тонкомъ
волоскѣ, вотъ­вотъ готовомъ порваться. Та­та­та­та!
ровно отпечатываютъ по землѣ ноги Изумруда. Трра­
трра­трра! Слышится впереди галопъ бѣлаго жеребца,
увлекающаго за собой Изумруда. Въ тактъ бѣгу ко­
леблются гибкія оглобли, и въ тактъ галопу подымается
и опускается на сѣдлѣ мальчикъ, почти лежащій па
шеѣ у лошади.
Воздухъ, бѣгущій навстрѣчу, свиститъ въ ушахъ
и щекочетъ ноздри, изъ которыхъ паръ бьетъ частыми
большими струями. Дышать труднѣе и кожѣ стано­
вится жарко. Изумрудъ обѣгаетъ послѣдній заворотъ,
наклоняясь во внутрь его всѣмъ тѣломъ. Трибуна
вырастаетъ, какъ живая, и отъ нея навстрѣчу летитъ
тысячеголосый ревъ, который пугаетъ, волнуетъ и
радуетъ Изумруда. У него не хватаетъ больше рыси,
и онъ уже хочетъ скакать, но эти удивительныя руки
позади, и умоляютъ, и приказывають, и успокаиваютъ:
«Милый, не скачи! Только не скачи!.. Вотъ такъ, вотъ
такъ, вотъ такъ». И Изумрудъ, проносясь стремительно
мимо столба, разрываетъ контрольную нитку, даже не
замѣтя этого. Крики, смѣхъ, апплодисмепты водопа­
домъ низвергаются съ трибуны. Бѣлые листки афишъ,
зонтики, палки, шляпы кружатся и мелькаютъ между
движущимися лицами и руками. Англичанинъ мягко
136

бросаегь возжи. «Кончено. Спасибо, милый!» — гово­
рить Изумруду это движеніе, и онъ, съ трудокъ сдер­
живая инерцію бѣга, переходить въ шагъ. Въ этотъ
моментъ вороной жеребецъ только­только подходить
къ своему столбу на противуположной сторонѣ, семью
секундами позже.
Англичанинъ, съ трудомъ подымая затекшія ноги,
тяжело спрыгиваетъ съ американки и, снявъ бархат­
ное сидѣнье, идеть съ нимъ на вѣсы. Подбѣжавшіе
конюхи покрывають горячую спину Изумруда попо­
ной и уводять на дворъ. Вслѣдъ имъ несется гулъ
человѣческой толпы и длинный звонокъ изъ членской
бесѣдки. Легкая желтоватая пѣна падаетъ съ морды
лошади на землю и на руки конюховъ.
Черезъ несколько минуть Изумруда, уже распря­
женнаго, приводятъ опять къ трибунѣ. Высокій чело­
вѣкъ въ длинномъ пальто и новой блестящей шляпѣ,
котораго Изумрудъ часто видить у себя въ конюшнѣ,
треплеть его по шеѣ и суетъ ему на ладони въ ротъ
кусокъ сахару. Англичанинъ стоить туть же, въ толпѣ,
и улыбается, морщась и скаля длинные зубы. Съ
Изумруда снимають попону и устанавливаютъ его
передъ ящикомъ на трехъ ногахъ, покрытымъ черной
матеріей, подъ которую прячется и что­то тамъ дѣ­
лаетъ господи нъ въ сѣромъ.
Но вотъ.люди свергаются съ трибунъ черной раз­
сыпающейся массой. Они тѣсно обступають лошадь
со всѣхъ сторонъ и кричать, и машутъ руками, накло­
няя близко другъ къ другу красныя, разгоряченныя
лица съ блестящими глазами. Они чѣмъ­то недовольны,
гычутъ пальцами въ ноги, въ голову и въ бока Изум­
руду, взъерошивають шерсть на лѣвой сторонѣ крупа,
тамъ, гдѣ стоить тавро, и опять кричать всѣ разомъ.
«Поддѣльная лошадь, фальшивый рысакъ, обманъ,
мошенничество, деньги назадъ!» — слышитъ Изумрудъ
и не понимаеть этихъ словъ и безпокойно шевелить
ушами. «О чемъ они?» — думаеть онъ съ удивле­
піемъ. — «Вѣдь я такъ хорошо бѣжа:іъ!» И на мгно­
137 •

веніе ему бросается въ глаза лицо англичанина. Всегда
такое спокойное, слегка насмѣшливое и твердое, оно
теперь пылаеть гнѣвомъ. И вдругъ англичанинъ кри­
читъ что­то высокимъ гортаннымъ голосомъ, взмахи­
ваетъ быстро рукой, и звукъ пощечины сухо разры­
ваетъ общій гомонъ.
VI.
Изумруда отвели домой, черезъ три часа дали ему
овса, а вечеромъ, когда его поили у колодца, онъ
видѣлъ, какъ изъ­за забора подымалась желтая боль­
шая луна, внушавшая ему темный ужасъ.
А потомъ пошли скучные дни.
Ни на прикидки, ни на проминки, ни на бѣга его
не водили больше. Но ежедневно приходили незна­
комые люди, — много людей, и для нихъ выводили
Изумруда на дворъ, гдѣ они разсматривали и ощупы­
вали его на всѣ лады, лазили ему въ ротъ, скребли
его шерсть пемзой и все кричали другъ на друга.
Потомъ онъ помнилъ, какъ его однажды позднимъ
вечеромъ вывели изъ конюшни и долго вели по длин­
нымъ, каменнымъ, пустыннымъ улицамъ, мимо домовъ
съ освѣщенными окнами. Затѣмъ вокзалъ, темный
трясущійся вагонъ, утомленіе и дрожь въ ногахъ отъ
дальняго переѣзда, свистки паровозовъ, грохотъ рельсъ,
удушливый запахъ дыма, скучный свѣтъ качающагося
фонаря. На одной станціи его выгрузили изъ вагона
и долго вели незнакомой дорогой, среди просторныхъ,
голыхъ осеппихъ полей, мимо деревень, пока не при­
вели въ незнакомую конюшню и не заперли отдельно,
вдали отъ другихъ лошадей.
Сначала онъ еще вспоминалъ о бѣгахъ, о своемъ
англичанинѣ, о Васькѣ, о Назарѣ и объ Онѣгинѣ и
часто видѣлъ ихъ во снѣ, но съ теченіемъ времени
позабылъ обо всемъ. Его отъ кого­то прятали, и все
его молодое, прекрасное тѣло томилось, тосковало и
133

опускалось отъ бездѣйствія. То и дѣло подъѣзжали
новые, незнакомые люди и снова толклись вокругъ
Изумруда, щупали и теребили его и сердито брани­
лись между собою.
Иногда случайно Изумрудъ видѣлъ сквозь отво­
ренную дверь другихъ лошадей, ходившихъ и бѣгав­
шихъ на волѣ, и тогда онъ кричалъ имъ, негодуя и
жалуясь. Но тотчасъ же закрывали дверь, и опять
скучно и одиноко тянулось время.
Главнымъ въ этой конюшнѣ былъ большеголовый
заспанный человѣкъ съ маленькими черными глазками
и тоненькими черными усами на жирномъ лицѣ. Онъ
казался совсѣмъ равнодушнымъ къ Изумруду, но тотъ
чувствовалъ къ нему непонятный ужасъ.
И вотъ однажды, раннимъ утромъ, когда всѣ ко­
нюхи спали, этотъ человѣкъ тихонько, безъ малѣй­
шаго шума, на цыпочкахъ вошелъ къ Изумруду, самъ
засыпалъ ему овесъ въ ясли и ушелъ. Изумрудъ не­
много удивился этому, но покорно сталъ ѣсть. Овесъ
былъ сладокъ, слегка горьковатъ и ѣдокъ на вкусъ.
«Странно, — подумалъ Изумрудъ, — я никогда не про­
бовалъ такого овса».
И вдругъ онъ почувствовалъ легкую рѣзь въ жи­
вотѣ. Она пришла, потомъ прекратилась и опять при­
шла сильнѣе прежняго и увеличивалась съ каждой
минутой. Наконецъ, боль стала нестерпимой. Изум­
рудъ глухо застоналъ. Огненныя колеса завертѣлись
передъ его глазами, отъ внезапной слабости все его
тѣло стало мокрымъ и дряблымъ, ноги задрожали,
подогнулись, и жеребенокъ грохнулся на полъ. Онъ
еще пробовалъ подняться, но могъ вставать только
на однѣ передпія ноги и опять валился на бокъ. Гудя­
щій вихрь закружился у него въ головѣ; проплылъ
аигличанинъ, скаля по­лошадиному длинные зубы,
Онѣгинъ пробѣжалъ мимо, выпятя свой верблюжій
кадыкъ и громко ржа. Какая­то сила несла Изумруда
безпощадно и стремительно глубоко внизъ, въ темную
и холодную яму. Онъ уже не могъ шевелиться, и отъ
страшной боли въ животѣ стоиалъ съ натугой.
13Э

страшной боли въ животѣ стоналъ съ натугой.
Судороги вдругъ свели его ноги и шею и выгнули
спину. Вся кожа на лошади задрожала мелко и быстро
и покрылась остро пахнувшей пѣной.
Желтый движущійся свѣтъ фонаря на мигъ рѣз­
нулъ ему глаза и потухъ вмѣсгЬ съ угасшимъ зрѣ­
ніемъ. Ухо его еще уловило грубый человѣческій окрикъ,
но онъ уже не почувствовалъ, какъ его толкнули въ
бокъ каблукомъ. Потомъ все исчезло — навсегда,

140

А.СЕРАФИ МОВИЧІЭ

ПЕСКИ
PA3CKA3D

0­ч?ѵЭ (Зчъ­'Э бчі»^а 6W9 G^*tSd <3
<3ЧЧ<»­
<»­//Э ©ч.»4^Э ©ч*!*^© ©Vit
©Vitьь/Q gv^t^yg

I.
Онъ былъ старъ, такъ же старъ, какъ мельница, у
которой крыша съѣхала на сторону и растрепанно на­
хлобучилась почернѣлой соломой.
Не мелькала бѣлая пѣна, не неслась съ шумомъ
и грохотомъ вода, а чуть сверкала тоненькая жилка
въ желобѣ, стоявшемъ надъ землей на столбикахъ,
и лѣниво, задумчиво­медленно поворачивалось старое
ослизлое, почериѣлое колесо, набирая, какъ въ чашки,
въ медленно подставляющіяся коробки сонно журча­
щую воду, боясь уронить лишнюю каплю драгоцѣн­
ной влаги, такъ скупо просачивающейся у подножія
песчанаго бугра, пробивавшагося желтизной сквозь
зелень тополей и вётелъ.
Онъ былъ старъ и, прикрывъ ладонью глаза, сле­
зяшіеся красными вѣками, глядѣлъ на тихое, сонное
сверканіе, внимательно ища, не каплетъ ли гдѣ. Но
бѣлый съ нѣжію пробивающейся травкой песокъ
подъ желобомъ былъ дѣйствительно чисть и сухъ, и
взапуски бѣгали съ огромными бревнами муравьи.
Сквозь дремотную тишину, сквозь листву склонив­
шихся вётелъ слабо звенѣла выливающаяся вода.
Ея тихій звопъ, не умирающій ни днемъ, ни ночью,
дремотно пропитывалъ прозрачный, свѣтлѣющій сон­
ной улыбкой водухъ, полный запаховъ чобора, медвя­
ныхъ травъ, сухого горячаго песку.
Звенѣла, качаясь въ тѣпи столбиками, мошкара. И
иногда, казалось, звеиитъ сама тишина, звенятъ горя­
чія полуденпыя краски, бѣлизна лепестковъ, голубыя
вкрапленныя пятнышки незабудокъ, густая листва.
нз

11 чтобы не нарушать эту звенящую тишину, даже
голубей не было, и ихъ шумныя ватаги не носились
сизой сверкающей толпой.
Помолыциковъ бывало мало. Стоить, поднявъ
оглобли къ голубѣвшему сквозь вѣтви небу, возъ, въ
тѣни его храпитъ корявый мужиченко. Лошадь рас­
пряженная покачивается, преодолѣвая дремоту, и въ
углахъ полузакрытыхъ глазъ сосутъ хоботками нетре­
вожимыя мухи.
Старикъ идетъ высокій, немного погнувшійся, съ
косичками кругомъ голаго въ точечкахъ черепа, съ
бѣлой бородой не то отъ муки, не то отъ старости.
Въ амбарѣ не грохочутъ жернова, не стучать на
перебой деревянные кулаки, а тихонько по­стариковски
шуршитъ единственный камень, и скупо, едва замѣт­
ной струйкой сыплется мука. Посыплется, посыплется
и задумается, и въ напрасномъ ожиданіи стоить рази­
нутый коробъ. Сонно и тихо садится мучная пыль, и
снова, бѣлѣя и дрожа, колеблется тоненькая жалкая
струйка,
Одинъ мѣшокъ мелютъ по недѣлѣ, и рѣдко кто
заглядываетъ на мельницу. Да и дороги сюда плохи—
по лѣсу торчать пни, коряги, корни и сваленныя де­
ревья, да валежникъ громоздится.
Старикъ подходить къ возу, скребетъ высохшій
сіяющій, какъ и все здѣсь, черепъ и говорить:
— Спишь?., ну спи, спи...
Мужиченко храпитъ. Лошадь подымаетъ вѣки,
отъ которыхъ немного сторонятся мухи, глядитъ,
моргая добрыми влажными глазами, и начинаетъ же­
вать вяло и сонно, и опять задремываетъ, покачиваясь
съ торчащимъ въ губахъ клокомъ.
Старикъ похаживаетъ.
На мельницѣ нечего дѣлать. Казалось, съ незапа­
мятныхъ временъ сама собою звенитъ вода, само
собою медленно, тихо, іѣниво вращалось обомшѣлое
колесо, сами собою пестрѣютъ и пахнуть цвѣты, зеле­
нѣютъ ветлы, желтѣютъ надвинувшіеся пески. Развѣ
144

когда соберется старый, возьметъ востроносый ыоло­
токъ и, полегоньку тюкая, станетъ наковывать стер­
шійся жерновъ.
Не любилъ дѣдъ уходить съ мельницы, потому
что до большой рѣки тянулся лѣсъ, перепутанный
хмелемъ, заваленный свалившимися деревьями, хмурый
и нелюдимый.
Но въ ту сторону, гдѣ было свѣтло и просторно,
гдѣ желтѣли пески, дѣдъ часто выходилъ. Выберется
на песчаный бугоръ, сядетъ, подставить голую голову
горячему солнцу и сидитъ. У ногъ — короткая полу­
денная тѣнь, а вдаль — нескончаемо и необозримо,
сколько глазъ хватаетъ, пески.
Вѣтра нѣтъ, воздухъ неподвиженъ, прозраченъ и
чисть, но песокъ звучить страннымъ, едва уловимымъ
звукомъ, заунывно и грустно. Зыбучій и тонкій, онъ
даже при безвѣтріи сыплется съ перегнувшихся греб­
ней и звучить.
Смотритъ старикъ и на самомъ горизонтѣ мрѣетъ
желтое сверканіе. Люди живутъ, какъ за мореліъ, за
раскинувшимися песчаными пространствами.
А вѣдь еще на дѣдовой памяти версты за четыре
стоялъ хуторъ, подымались къ небу журавли колоде­
зей, зеленѣли сады, тянулся лѣсъ съ полянами, съ
серебряными лѣсными озерами. На полянахъ косили
сочную траву, въ озерахъ ставили мерёжи.
Размякъ старикъ подъ солнышкомъ, сидитъ. Знойно
волнуется марево, призрачно струится горячій гори­
зонтъ, неуловимо таетъ.
Старикъ зѣваетъ, крестить заросшій косматый
ротъ. .
II.
Среди усьтпительнаго звона воды, среди ттттттитты,
дремотно превозмогающей себя, однажды прорву чаль
живой веселый звонкій голосъ.
145

Старикъ всегда рано вставалъ, и сегодня поднялся,
•іуть еще тронулись по пескамъ розоватые отблески.
Обошелъ мельницу, посидѣлъ на бугрѣ, сварилъ въ
печуркѣ подъ старой вербой кулешъ и стоялъ, не то
о чемъ­то думая, не то вспоминая, подъ тепло при­
грѣвающимъ сквозь вѣтви солнцемъ.
И тогда донесся этотъ голосъ, звоыкій женскій
голосъ. Старикъ приложилъ козырькомъ руку къ
глазамъ и повернулся къ лѣсу.
Изъ лѣсу криво выползала черная корявая отъ
давно засохшей грязи дорога, и корни изуродовашю
торчали по ней, но никого не было. А изъ лѣсу опять
донеслось звонко и весело:
— Но, нно­о... заснулъ...
Скрипѣли колеса, фыркала лошадь.
Въ просвѣтѣ кустовъ двигалось живое рыжее и
возлѣ мелькало бѣлое. На поворотѣ выставилась кла­
няющаяся въ дугѣ лошадиная голова, оглобли, покачи­
вающаяся, прыгающая всѣми колесами по корнямъ
повозка, а сзади, осторожно ступая по колкимъ ссох­
шимся комьямъ босыми ногами, шла дѣвка съ киу­
томъ.
Она была крѣпкая, рябая, съ веселыми глазами, и
бѣлый платочекъ сбился на шею.
— Здорово, дѣдушка.
— Добраго здоровья, касатка.
— Вотъ помели­ка намъ пшенички.
— Ну­къ чтожъ.
Дѣвка взялась за углы мѣшка, какъ за уши, но
дѣдъ, вдругъ пріосанившійся, отстранилъ ее:
— Куды... надорвешься еще.
Она навалила ему на спину, и онъ, согнувшись,
держась поверхъ плечей за мѣшокъ и напряженно
слѣдя, чтобъ не подогнулись дрожавшія ноги, бодро
направился къ амбару, а сзади подмывающе разсыпался
весело­звонкій смѣхъ:
— Гляди, переломишься!..
И до того чуждо и неожиданно ворвался этотъ
146

смѣхъ ізъ звенящую тишину и покой, что словно сду­
нуло лѣнивую сонливость, и долго еще звучало въ
листвѣ, подъ свѣсившейся крышей, за ветлами у жел­
тѣющихъ песковъ, и радостно смѣялись золотистыя
узорчато­сквозившія солнечныя чуть шевелящіяся по
песку пятна.
— Ты откеда же, касатка? — говорилъ дѣдъ, засы­
павъ пшеницу и опять подходя къ повозкѣ.
А она весело и проворно разнуздывала лошадь.
— Гдѣ бы у тебя лошадь напоить? вишь воды­то
у тебя, куры всю выпили.
И, опять нарушая привычный строй, ярко затре­
петалъ смѣхъ. Она выплеснула остатки воды изъ ведра.
Съ добрыхъ мягкихъ пожевывающихъ губъ лошади
капали капли.
Старикъ подвигалъ бровями.
— Босоногая.
И опять непривычно звонко раздалось подъ вет­
лами:
— Ну да, а то какъ же! вонъ по лѣсу шла, чисто
всѣ ноги исколола. За двадцать­то пять цѣлковыхъ
въ годъ не дюже наобуваешься. Съ Шевыриыа хутора
я, у Ивана Поснаго батрачкой.
— Лиходѣй.
— Тамъ ужъ лиходѣй!
— Проценщикъ.
— Съ голоду всѣхъ рабочихъ поморилъ.
— То­то ты съ голодухи раздобрѣла, — и дѣдъ
весело хлопнулъ ее по крутой и крѣпкой спинѣ.
А она уже забралась въ повозку и сворачивала
лошадь, дергая вожжей.
— Что же такъ... не погостевала.
— Заругаютъ, тамъ озорные, ироды. Когда сме­
лешь­то?
— Экая, и погладить не далась... Пріѣзжай что­ль
къ празднику, смелю.
А уже колеса скрипѣли въ лѣсу, и изъ чащи раз­
давался звонкій голосъ:
147

10'

— Нно­о, идолъ, куда лѣзешь? опять на корягу!..
И потомъ донеслось:
— Дѣдушка, а дѣдушка, какъ бы мнѣ Сучій ерикъ
объѣхать? кабы не завязнуть опять...
Долго ходилъ безъ толку старикъ, останавливался
и все теръ лысину, стараясь что­то припомнить:
— А?., ишь ты!
Звенѣла вода, звенѣли полуденныя краски, звенѣла
привычная дремотно­сонная тишина, а дѣдъ ничего
не слышалъ, и все одно стояло передъ глазами.
Вышелъ на бугоръ, но и пески не радовали, непо­
движно лежали разморенные, и неуловимой дрожью
струился зной.
А ночью кто­то не давалъ спать. Выйдегь дѣдъ
изъ избы, темно, только синеватыя точки свѣтляковъ.
Изъ лѣсу укаетъ выпь, да вдругъ заплачетъ жалобой
филинъ тоненько и, всхлипывая, какъ плачутъ малень­
кія обиженныя дѣти.
— А?., ишь ты!..
Звенитъ вода, звенитъ вода и наполняетъ темное
и неподвижное молчаніе чѣмъ­то инымъ, полнымъ
иного значенія смысла, и дѣдъ не можетъ разобраться,
скребетъ лысину:
— А?., скажи на милость!..
Онъ идетъ въ избу, ложится, засыпаетъ, но кто­то
чуткій и безпокойный снова будить, и онъ опять
выходить.
Все то же, и надъ песками стоить молчаніе и тьма.
Но для старика неожиданно чуждо это молчаніе, и
недвижимая сухая, горячая темнота уже не полна
тусклыми расплывчатыми или ясными и отчетливыми
передъ самыми глазами подробностями былого, спя­
щими хуторами, звонкими пѣснями дѣвокъ, драками
и пьянствомъ парней, надрывающей работой, праздни­
ками,—тихо, пусто, глухо, и старикъ широко смотритъ
невидящими въ темнотѣ очами, и вдругъ... видитъ,
видитъ угрюмую пустоту и молчаніе. Видитъ и пони­
маеть безпокойство ожиданія, чтобъ звонко раздался
148

веселый крикъ, затрепеталъ яркій смѣхъ и паполнилъ
бы пустоту и молчаніе одиночества.
— Искушеніе, прости Господи!.. — и угрюмо пле­
тется въ избу, долго ворочается на соломѣ, пока не
начинаютъ отчетливѣе проступать вѣточки и листья и
смутно­неясныя очертаиія нахохлившейся крыши.
III.
Къ празднику пріѣхала дѣвка.
Опять въ солнечный сквозящій между вѣтвями
день послышался скрипъ колесъ въ лѣсу и звонкій
голосъ. Онъ странно и рѣзко нарушилъ лѣсную тишину,
и старикъ весело подвйгалъ бровями:
— Пріѣхала... ишь ты!
— А я, дѣдушка, насилу вылѣзла, опять, идолъ,
въ трясину врюхался... — и на поворотѣ добродушно
помахиваетъ добрая рыжая лошадиная морда, и надъ
повозкой бѣлѣетъ платочекъ, — смололъ, что ли?
— Смололъ, смололъ... слѣзай, напой лошадку, по­
гостюй.
Лошадь пьетъ, задумчиво роняя чистая капли.
Иволга недалеко въ лѣсу, какъ на флейтѣ, выдѣлы­
ваетъ хитрую фіоритуру.
— Ну, что же, распрягу, пущай рыжикъ отдохнетъ,
да и я стомгілась, парко.
Онъ глядитъ на черный загаръ исхудавшихъ втя­
нувшихся щекъ, на потемнѣвшіе, сдѣлавшіеся боль­
шими отъ синевы вокругъ глаза.
— Подалась ты, касатка.
— Заѣздили, проклятые, вотъ до чего, мочи нѣту!..
ни днемъ, ни ночью покою не знаешь... хоть бы кор­
мили, какъ слѣдуетъ, все впроголодь... Эту недѣлю
на косовицѣ, чисто руки отвалились; а воротишься
домой, стряпать на всю артель...
Но голосъ у нея попрежнему звонкій и веселый,
и живые глаза на рябомъ исхудаломъ лицѣ, какъ
149

будто она разсказываетъ не о непосшіыюмъ, изпуряго­
щемъ трудѣ, а о чемъ­то веселомъ и радостіюічъ.
Старикъ вытаскиваетъ и ставитъ позеленѣвшій
самоваръ. Самоваръ ставится раза три, четыре въ годъ
по самымъ торжественнымъ случаямъ.
Они сидятъ подъ старой ветлой. Гостепріимно и
ласково шумитъ труба. Чуть шевелятся солнечныя
пятна. Гостья пьетъ девятую чашку, вытираетъ лыо­
щійся по раскраснѣвшемуся лицу потъ, опрокиды­
ваетъ вверхъ дномъ и кладетъ сверху огрызокъ сахару.
Но старикъ неотступно упрашиваетъ, и она снова
наливаетъ, и снова льется потъ по красному распарен­
ному лицу.
— Такъ­тося, касатка, скажемъ у иныхъ­протчихъ
плотины рветъ, а то и мельницы сноситъ, а у меня
стоитъ, какъ у Христа за пазухой, бѣжитъ себѣ вода
по желобку тихимъ манеромъ, хочь тебѣ весна, хочь
лѣто, хочь зима, все одно, потому вода родниковая,
одинаково не боится тамъ суши, али морозовъ. Ну
въ годъ мало­мало, бѣдно­бѣдно, а мѣръ сто зарабо­
тает^ а то и полтораста, вотъ какъ передъ Госпо­
домъ. Что жъ мнѣ, сыть, одѣтъ, обутъ.
— Да, это дѣйствительно очень даже хорошо, ежели
она рвать не можетъ, потому и плотины у васъ нѣтъ
никакой, — и она громко откусываеть сахаръ, — ну
только скучно у васъ тутъ, песокъ да лѣсъ и болѣ
ничего, человѣка не увидишь.
— Какъ скучно? по какоіѵіу случаю скука?
Старикъ заволновался и высоко поднялъ сѣдыя
изломанныя брови.
— Какая скука, ежели при деньгахъ... съ деньгами,
милая, не скучно, съ деньгами, милая, вездѣ весело. И
помольщики завсегда бываютъ, не тотъ, такъ другой
пріѣдетъ. Пріѣдутъ и все разскажутъ и про деревню,
а то и въ городу, какъ дѣла идутъ, все тебѣ выло­
жить, какъ на ладопкѣ.
— У моего дяденьки на рѣчкѣ мельница стояла,
такъ энто...
150

— Скучно!., нѣтъ, вотъ скучно, какъ брюхо пустое,
скучно, какъ животъ подведетъ съ голодухи... Вотъ
погляжу я, ни въ тебѣ, ни на тебѣ, ноги всѣ поло­
пались...
— А то не полопаются! ажъ кровь... и по отавѣ,
и по лѣсу, и по грязи все босикомъ.
— Какой такой есть человѣкъ, ежли у него за
душой ломаннаго гроша нѣтъ, а? а много ли ты зара­
ботаешь батрачкой... И вѣкъ свой нищенкой прожи­
вешь... неправда что ль?., кто тебя замужъ возьметъ...
Съ ней въ первый разъ такъ говорили. Тихая лас­
ковость солнечнаго дня и узорно­кружевныя тихо ше­
велящіяся по песку и травѣ тѣни, покойная задумчи­
вость и смутный звонъ воды, и участливыя дѣдовы
слова, все ласково заглядывало въ душу.
Она вздохнула, широко вытерла потное лицо и въ
послѣдній разъ рѣшительно опрокинула чашку.
— Спасибо, дѣдушка.
И вдругъ засмѣялась:
— Эхъ живи, не робѣй, хлѣба нѣтъ, до звѣзды
говѣй, рубашка черна, вывороти, носи!., ну, прощай,
дѣдушка, надо ѣхать, и такъ заругаютъ. Сбрешу, скажу,
не успѣлъ смолоть, такъ дожидалась.
И когда она по­мужски уперлась ногой въ хомутъ,
заматывая супбнь, дѣдъ подошелъ и, придерживаясь
рукой за дугу, проговорилъ:
— А?., что я скажу тебѣ!.. дѣвка ты добрая, по­
корливая, выходи ты за меня замужъ.
Стало тихо. Звенѣла вода. Два свѣтлые, два огром­
ные глаза глядѣли на него.
— Ты подумай, — торопливо и волнуясь старался
дѣдъ, — ты подумай, что ты есть? а?., а сколько моего
вѣку осталось, а?., съ твое ужъ не жить мнѣ, а помру,
все твое, мельница вся, вотъ какъ есть, духовное сдѣ­
лаю, будешь барыня, помѣщица...
А она все глядѣла на него круглыми глазами и
вдругъ расхохоталась звонко и полмывающе.
И все время, пока скрипѣли колеса, слышно было,
151

какъ кто­то покатывался со смѣху въ лѣсу, пока
смолкло. Потомъ далеко, далеко изъ­за деревьевъ, изъ­
за вѣтвей, изъ­за листвы долетѣла пѣсня. Пѣлъ оди­
нокій женскій голосъ то грустно и смутно, то задорно
и весело. И когда терялся въ лѣсной гущѣ, снова
звепѣла вода, снова задумчиво­лѣнивая тишина, снова
безмолвію­звучащія краски цвѣтовъ, листьевъ, колеб­
лющихся насѣкомыхъ, и опять доплываетъ смутный,
ослабленный одинокій и зовущій голосъ женщины.
Цѣлый день слонялся дѣдъ и теръ лысину.
— А?., скажи на милость!..
IV.
Каждый разъ, когда она пріѣзжала съ пшеницей
или за мукой, были одни и тѣ же рѣчи: «дура, своего
счастья не видишь... мельница не грошикъ каждый
день зарабатывает^ каждый день кормить... все — твое...
моего вѣку не долго хватитъ, годъ, два, а тамъ сама
себѣ госпожа, упустишь, будешь локти кусать»...
Она смѣялась или сердилась, потомъ перестала
смѣяться и слушала. А разъ сказала:
— Инъ быть по твоему... что ужъ... пойду за тебя...
только духовное передъ вѣнцомъ безпремѣпио сдѣлай...
Но когда былъ мужемъ, заломила руки, стиснула
зубы и съ отврашепіемъ закрыла глаза.
— Гнилой... землей отъ тебя воняетъ, — злобно
блестя глазами, бросала она.
— Ну­къ что жъ... глаза­то у тебя не на затылкѣ
были, какъ сватался...
Она цѣликомъ ушла въ хозяйство, жадно отдаваясь
прелести новизны имѣть свое, распоряжаться своимъ.
Завела птицу, купила двухъ поросятъ. Подняла страш­
ный бунтъ съ дѣдомъ, чтобъ перекрылъ мельницу. И
какъ тотъ ни отбивался, а вынуждепъ былъ покрыть
новой соломой, и мельница кокетливо и весело жел­
тѣла на солнцѣ новой крышей.
152

Мельница вдругъ раздвинулась до громадныхъ раз­
мѣровъ, и тихо ворочалось колесо, и стояла она одна,
заслонивъ чернотой своего силуэта лѣсъ, пески, прош­
лую жизнь.
Утромъ, когда открывала глаза, и изъ росистаго
лѣса неслись на перебой тысячи птичьихъ голосовъ,
первое что бросалось, это — новая отливающая на
солнцѣ крыша. И когда засыпала, послѣдними смутно
расплывающимися очертаніями темно тонуло медленное
колесо.
Перемѣиилось у дѣда.
Лѣниво­дремотная тишина заполнилась новыми
суетливо­молодыми хозяйственными звуками. Клок­
тали куры, визжали подростающіе поросята, звонко
ругалась молодайка съ помольщиками.
Она цѣликомъ была поглощена налаживавшимся
хозяйствомъ, боясь упустить лишній день, лишнюю
минуту. И дни, суетливые, полные заботы, шли одина­
ковые, похожіе другъ на друга такъ же медленно и
неотвратимо, какъ неотвратимо­медленно ворочалось
старое колесо.
V.
Заскучалъ порѣдѣвшій лѣсъ, и далеко сквозятъ
облетѣвшія деревья. Все полиняло, потемнѣло, точно
пришелъ кто­то одинокій въ темную скучную покра­
пывавшую ночь, стеръ яркія краски и звуки, и съ
тѣхъ поръ ждетъ чего­то холодное непривѣтливо­
прислушивающееся молчаніе.
Дни короткіе, и хозяйка, торопливо мелькая спи­
цами, все время сидитъ у окна и вяжетъ чулки на зиму.
А въ окно тупо глядитъ темный силуэтъ мельницы.
Нескончаемо сбѣгаютъ съ сверкающихъ спицъ
проворныя петли, нескончаемо теряясь, бѣгутъ мысли,
и тихонько, какъ монотонное журчаніе, льетса грустная
пѣсня, поющая не о томъ, о чемъ говорятъ слова.
153

— Ой, да­а­а дѣ­ѣ­воиь­ка­а... дѣ­ѣ­ѣ­вонь­ка­а!.. —
выговариваютъ губы.
«... а на правой на рученькѣ родимое да пят­
нышко...»— поетъ сердце, — «родимое да пятнышко...
а волосики свѣтлые, какъ ленъ­ленокъ, и назоветъ
его попъ­батюшка Ванюшкой»...
— ... отда­а­а­ва­а­ли дѣв­ку­у да за не ми­и­ла­а
дру­уж­ка­а...
«... и протянетъ Ванюшечка рученьки къ мамушкѣ
...обовьетъ его мамушка»...
— ... за не ми­и­ла­а дру­ужка­а да за ст­а­ра дѣ­ѣ­
да­а...
«... мамунюшка!.. батюнюшка!.. засмѣется маму­
нюшка, засмѣется батюнюшка, батюнюшка, кудрявый
мужъ­муженекъ»...
И звенятъ слезы, и блестятъ счастливые глаза, а
за стѣной ходить, дѣдъ и резонится съ помолыцикомъ.
— Я те сказывалъ къ субботѣ, къ субботѣ бы и
пріѣзжалъ...... ежели воды ее нѣту, ну нѣту, могу я
ее родить?..
А за окномъ бьется тоской и жалобой, тихой зве­
нящей слезами мечтой о счастьѣ, о кудрявомъ моло­
домъ мужѣ, о маиьчикѣ Ванюшѣ, протягивающемъ
пухлыя рученки, о крохотной дочкѣ, въ косу которой
вплетаетъ красную ленту, и бѣгутъ слова пѣсни, и
бѣгутъ съ тонко­сверкающихъ, какъ вода, спицъ то­
ропливыя петли.
Зимою, когда серебрился лѣсъ и искрились пески,
по ночамъ приходили волки и выли жалобно и по­
долгу. Тихонько журчала вода подъ тонкой ледяной
корочкой. А иногда начииалъ падать снѣгъ большими
тяжелыми хлопьями и кружился, и вѣтеръ вылъ въ
трубѣ и подъ окнами. Тогда рано ложились, и ни о
чемъ не хотелось думать и мечтать.
Но вмѣстѣ съ весной опять приходила тоска по
миломъ, кудрявомъ, далекомъ, незнаемомъ, по Ванюшѣ,
по маленькой дѣвочкѣ съ красной лентой въ косичкѣ.
154

VI.
Коротокъ и чутокъ стариковскій сонъ.
Проснется, послушаетъ: тихо дышитъ молодая жена,
тихо дышитъ лѣсная глушь. Опять заснетъ, и. опять
кто­то: «старикъ, а старикъ»!.. Снова подымется, вый­
детъ: звенитъ вода, молчать деревья, кто­то ворочается
черно, неуклюже, огромнымъ клубкомъ.
Только бы не ушла потихоньку, — уйдетъ, не во­
ротится.
И онъ боязливо и подозрительно присматривается
къ помолыцикамъ, которые остаются ночевать.
— Миляга, ты бы ѣхалъ домой... дома­то сподруч­
нѣй ночевать... вишь у меня и сѣпа нѣту, а то волки
заглянуть, какъ разъ зарѣжутъ лошадь, безъ сарая­
то, вишь, поставить некуда...
Въ лунныя ночи старикъ почти совсѣмъ не спить.
Проснется, — тихо, не слышно дыханія. Выйдеть изъ
избы.
Между вѣтвями струится бѣлый раздробленный
свѣть, сквозя невѣрными голубоватыми пятнами. При­
зрачно глядятъ облитые цвѣты. Листва — странно бѣ­
лая, и отъ мельницы сплошь густая горбатая тѣнь. Въ
жолобѣ вспыхиваютъ фосфорическіе блестки, и мед­
ленно, и мрачно, покрытое тѣныо, чудовищно воро­
чается колесо.
Звенитъ вода, звенитъ призрачнымъ голубовато­
прозрачнымъ звономъ. И старикъ, какъ колдунъ, хо­
дить въ заколдованномъ царствѣ.
— Скажи на милость, куда дѣлась, а?
Пески узко и воровски желтѣютъ по лѣсу тонкими,
неподвижно пробирающимися, языками. Но и самая
неподвижность ихъ таить неотвратимое постоянное
движеніе вглубь, въ самое сердце насторожившагося,
чутко и боязливо примолкшаго лѣса.
Заглядываетъ во всѣ укромные уголки, въ амбаръ,
между тополями, вездѣ одинаково перепутаны пятна
свѣта и тѣни, вездѣ молчаливо и пусто.
155

Выбирается. Деревья рѣдѣготъ. Песокъ все гуще
скрипитъ подъ ногами, и открывается смутно­неясный
просторъ, полный неуловимой мертвой жизни.
На бугрѣ въ лунномъ свѣтѣ склонившаяся жен­
ская фигура.
Стари къ останавливается, наклоняетъ голову. Въ
чутко зыблющемся голубоватомъ сіяніи загадочный
далекій и тутъ же звучашій голосъ:
— Подъ Ивана Купала дѣвки вѣнки по водѣ пус­
каютъ... въ четвертомъ годѣ я плела, а оігѵ пото­
нулъ... А въ Шевырииѣ нонѣ ярмонка... парни кося­
ками табунятся, а дѣвки сѣмячки лускаютъ, орѣхи
грызутъ... То­то смѣху... возьмутся за руки... а вече­
ромъ представленіе...
Зыбится голубоватое сіяніе, и на краю родятся и
пропадаютъ неуловимыя марева.
— ...Обезьяна даже, то­то смѣху, чисто человѣкъ,
а вечеромъ на деревнѣ хороводъ... далеко слыщно...
Молчаніе, и не разберешь, долго или коротко. И
въ него крикливо врывается злой бабій голосъ:
— Сдохнешь, ни дня тутъ не останусь. Продамъ
али посажу арендателя и ффью!..
Она свиститъ грубо по­мужски, и на старика бле­
стятъ сѣрые злые глаза.
Старикъ двигаетъ заросшимъ волосатымъ ртомъ.
Онъ подался, постарѣлъ. Не слышитъ или пропускаетъ
мимо ушей ея слова и шамшитъ, двигая волосами
вокругъ рта и глядя слезящимися глазами на пески:
— Да­а... все занесло... а тоже весело, какъ моло­
дой былъ... Нашъ хуторъ вонъ за энтимъ бугромъ
стоялъ, а за хуторомъ садъ, а за садомъ поле... Собе­
ремся, бывало, за садомъ, водки наберемъ, пряниковъ,
дѣвокъ сберемъ, тоже хороводы водили. А у отца
лошади были — звѣри. Заложимъ лошадей, дѣвокъ по
хутору катаемъ. А за энтими кучугурами озеро было,
большое лѣсное озеро было, свѣ­тлое... острогой хо­
рошо рыбу били... по осени...
Долго шевелить круглымъ волосатымъ ртомъ.
156

— Богато жили, ста три овецъ, рогатаго скота
водили, а бабы на шеѣ серебряный монеты носили.
И онъ все шевелить и шамкаетъ круглымъ воло­
сатымъ ртомъ.
Зыбится голубоватое сіяніе, родятся, таютъ мйрева,
бродятъ отары овецъ, блестятъ лѣспыя озера, звя­
каютъ на шеѣ у бабъ цѣлковики; бѣлѣютъ хаты, и
крыши мерещутся на смутно неясномъ небѣ...
Нѣтъ, это—песчаные бугры, и бѣло подъ луннымъ
свѣтомъ.
Тополя темнѣютъ, остро протянувшіеся и непо­
движные...
Нѣтъ, это — узко протянулись тѣни отъ бугровъ,
длинныя и мертвыя.
Она кладетъ голову на руки, ставить локти на
колѣни и тоже глядитъ, вытянувъ шею, и видить за
краемъ, гдѣ маячатъ марева, видить ярмарку въ Ше­
выринѣ, смѣхъ, шутки... жаркая ласка... крѣпко и грубо
обнимающія руки... кудрявая голова...
Ея голосъ, чужой и далекій, звучить возлѣ:
— Какъ кладбище... ни­ичего тебѣ!.. все бѣло!..
VII.
Казалось, все было недавно: недавно скрипѣли въ
лѣсу колеса, недавно плыла по лѣсу женская пѣсня,
недавно...
Но иногда старикъ говорилъ, гулко стуча ногой
по дереву:
— Во... и это надо срубить!..
И тогда она широко глядѣла испуганными глазами:
безлистныя вѣтки сухо и сѣро рисовались безплодныя
по голубому небу, и обнаженные корни обломанно
торчали изъ разсыпчатаго песка.
А когда вышла за старика, часто сиживала тутъ въ
густой тѣпи, и сочные листья шептались надъ ней,
сиживала на мягкой шелковисто­зеленѣвшей травѣ
И вставалъ ужасъ уходящаго времени.
157

Уже много такихъ деревьевъ съ тѣхъ поръ пору­
би: , и все больше рѣдѣлъ лѣсъ. Песокъ незримо,
но неустанно и неотвратимо вползалъ. Онъ невинно
пробирался тоненькими незамѣтными извилинами и
язычками, пробирался между кустами, между корнями,
межъ травъ и цвѣтовъ, глядь, а уже посохли корни,
поникли цвѣты, пропала трава, улетѣли птицы, и пе­
чально стоять обнаженныя деревья.
И опять забывалось, уходили въ тѣнь живыхъ
деревьевъ, лежали на зеленѣющей травѣ, въ листвѣ
гомозились и шныряли неугомонныя птицы, уходили
годы.
Иногда хозяйкѣ казалось, дѣдъ умретъ черезъ день,
черезъ недѣлю, много черезъ мѣсяцъ. И она чутко
прислушивалась къ его дыханію, приглядывалась къ
замедленнымъ движеніямъ, къ трясущейся головѣ,
рукамъ.
А крыша понемногу темнѣла, солома взъерошилась
и стала обвисать. Только вода звенѣла попрежнему
тихимъ, задумчивымъ, дремотно­лѣнивымъ звономъ.
И всѣ когда­то новые неожиданно и весело вор­
вавшіеся хозяйственные звуки — куриный разговоръ,
гоготанье гусей, хрюканье, звонкій голосъ молодой
хозяйки, все потускнѣло, понемногу всосалось, раство­
рилось въ лѣниво­дремотномъ, неумирающемъ звонѣ.
Какъ будто не было ни людей, ни животныхъ,
ни суеты, ни заботъ, а не мигая глядѣла одна мель­
ница почернѣлой нахохлившейся соломой, ворочалось
колесо, да тихо звенѣла вода.
VIII.
Какъ бы напоминая, что время уходить безплодно
и безъ возврата, приходили мутные дни безъ солнца,
безъ красокъ, безъ линій.
Все погасало, контуры тонули, и до самаго неба
вставали крутившіеся пески. Полные отчаянія ходили
158

они косыми столбами, заслоняя воздухъ, солнце, синія
дали.
И казалось, уже не будетъ веселаго дня, радости,
смѣха, звонкихъ молодыхъ голосовъ. Въ мутномъ
колебаніи — неотвратимое, слѣпое уныніе.
Угрюмо ползетъ тоска.
Мельница, люди, ветлы, хозяйство кажутся малень­
кими, ничтожными.
Въ такіе дни хозяйка злобно и тоскливо кричитъ:
— Что ты?., ну куда ты?!, развѣ отъ тебя что бу­
детъ! — съ тобой хоть вѣкъ лежи, ничего не нале­
жишь... хочь приведи мнѣ мужика, да чтобы дѣти
были... старый чортъ!..
Онъ растерянно огрызается, моргаегъ и улыбается:
— Ты ничего... ты... этта... ты погодь трошки...
оно можетъ еще...
Поднимаетъ брови, ласкаетъ трясущимися руками,
а она опять слышитъ земляной гнилой запахъ старости:
— У­у, ты, старый кобель, будь ты проклятъ, вопю­
чій чортъ, чтобъ ты издохъ... не околѣетъ древесина
старая...
Она бьется въ судорожныхъ безнадежныхъ рыда­
ніяхъ.
Старикъ жалко и растерянно топчется. Потомъ
насупливаетъ сѣдыя брови и говорить скрипучимъ
голосомъ:
— Я те уважилъ, а ты что?., что ты была? а?.,
сколько моего вѣку осталось? все твое... а теперича я
вотъ порву завѣщаніе, вотъ тебѣ... издыхай съ голоду!..
— И издохну... и ненужна мнѣ твоя мельница.,
уйду!..
Рыданія глуше, тише.
А утромъ изъ­за улегшихся песковъ опять покойно
встаетъ солнце и глядитъ длинными золотыми тѣнями,
и тихонько гогочутъ гуси, и угрюмо сосредоточенно
ворочается черное колесо, глядитъ мельница постоян­
нымъ все однимъ и тѣмъ же таящимъ остановившимся
взглядомъ.
159

IX.
Словно далекое воспоминаніе, по лѣсу трепещутъ
молодые здоровые голоса, смѣхъ, шутки.
На поворотѣ выворачивается одна подвода, за ней
другая, возлѣ идутъ парень и дѣвка.
Они смѣются, толкаютъ другъ друга, лица свер­
каютъ весело и радостно. Какъ будто нѣтъ почернѣ­
лой мельницы, нѣтъ засыхающаго лѣса, нѣтъ старыхъ
мужей, тоски, безнадежнаго ожиданія. Въ каждомъ
движеніи, въ незначительномъ словѣ, безпрерывно
сверкающемъ безпричинномъ смѣхѣ, который неудер­
жимо все заполняетъ кругомъ, они дѣлаютъ дѣло моло­
дости, особенное дѣло рвущейся безпричинной радости.
Хозяйка смотритъ хмуро и недружелюбно.
— Ну будетъ вамъ жеребиться­то!
— А тебѣ, старая сукновалка, завидно?
Лицо багровѣетъ, какъ отъ удара кыутомъ, и крики
и брань визгливо и злобно разносятся по лѣсу:
— Бездѣльники, шаландаются тутъ... хи­хи­хи, да
ха­ха­ха... васъ за дѣломъ послали, а вы женихаетесь...
мѣста не нашли... вотъ не велю молоть пшеницу,
поѣдете, не солоно хлебавши, хозяева­то не поблаго­
дарятъ...
Но крики, визгъ и брань не заглушаютъ холода и
ужаса поднявшейся тоски.
«Старая... старая... старая!..»
Въ этотъ день все валилось изъ рукъ, и старику
прохода не было отъ ругани.
Старая!
Да, да, старая...
И она прислушалась къ своему погрубѣвшему го­
лосу. И она почувствовала свое отяжелѣвшее тѣло. И
это же говорило маленькое зеркальце.
Медленно день за днемъ, морщина за морщиной,
сѣдой волосъ за сѣдымъ и... старость, нѣтъ молодости,
нѣть счастья, ласки, нѣтъ дѣтскаго крика...
160

— O­o­o­o!..
Она выла, била посуду, бросала въ дѣда горшки.
Потомъ притихла и глядѣла на него, не сморгнувъ.
— Али ошалѣла?
Не моргнувъ бровью, не шевельнувъ мускуломъ,
глядѣла она. А онъ ходилъ добрый, старый, съ трясу­
щейся головой, какъ ходятъ люди, стоящіе одной
ногой въ могилѣ. Но вѣдь онъ такой, сколько она
его помнить.
Это было трудно, это было сначала мучительно
трудно и страшно. У нея тряслись руки, разсыпалось
и ничего не выходило.
Но когда въ первый разъ дѣдъ выпилъ, ничего
не замѣчая, она было бросилась къ нему съ остано­
вившимися отъ ужаса глазами и, дергая, заплетаю­
щимся языкомъ шептала:
— Выплюнь... выплюнь...
Потомъ привыкла и аккуратно подсыпала, помогая,
каждый день.
Старикъ хирѣлъ, еле таскалъ ноги, по скрипѣлъ,
какъ старое дерево, и тянулось время.
Умеръ онъ неожиданно.
X.
Когда на вечерней зарѣ порозовѣли пески, хозяйка
стала звать мужа вечерять.
— Старикъ, а старикъ?
Голосъ ея глотало тяжелое спокойное молчаніе.
Даже въ лѣсу съ отдаленно багровѣвшими верхуш­
ками не отзывалось обычное эхо.
— Ста­арикъ!
Звенитъ вода...
Хозяйка заглянула въ амбары, въ избу, выпустила
насѣдку съ цыплятами, подперла дверь, чтобъ не влѣзлп
ібі

іі

свиньи, и прошла къ бугру, — старикъ лежалъ спиной
кверху, уткнувшись сѣдой бородой и запустивъ стар­
ческіе костлявые пальцы въ золотистый разсыпчатый
песокъ.
Заголосила во весь голосъ, и причитанія крикливо
бились надъ мертвецомъ, но уже въ нѣсколькихъ
шагахъ надъ тяжелыми неподвижно­мертвыми песками
стояло молчаніе.
— Да на кого ты меня спокидаешь!.. да родимень­
кій ты мой!., да кормилецъ ты мой ненаглядный... да
куда же я теперь сиротинушка!..
И надъ лежавшимъ съ виднѣвшейся изъ­подъ
шеи сѣдой бородой и голымъ похолодѣвшимъ чере­
помъ склонялась и припадала женщина съ выбивав­
шимися сѣдыми косичками, съ обрюзглымъ въ морщи­
нахъ и слезахъ лицомъ, охваченная тоской и жалостью
къ человѣку, съ которымъ сжилась и привыкла.
XI.
Казалось, ничто не измѣнилось. Медлительно­за­
думчиво, занятое только своимъ, ворочалось черное
мокрое колесо, съ тонкимъ журчаніемъ звеняще сли­
валась вода, и мертво, ничего не обѣщая, глядѣла
мельница, нахохлившись почернѣлой соломой.
Когда старуха вернулась съ годовой заупокойной
панихиды, сѣла на набившійся у стѣны песокъ и
всплакнула. Но плакала не о старикѣ, а вдругъ вспом­
нила, какъ скучно, незамѣтно прошла жизнь, скоро и
ей помирать, и радости она не видала. Да и къ ста­
рику въ концѣ­концовъ привыкла, и было теперь пусто
и одиноко въ порѣдѣвшемъ сухостойномъ лѣсу.
Мельница попрежнему глядѣла на нее слѣпо, тя­
жело, не спуская мертваго глаза. А жить надо, надо
вставать утромъ, возиться, кормить птицу, засыпать
въ жерновъ, резониться съ помольщиками,
Искала арендатора, но никто не шелъ въ глушь,
да и ее уже не тянуло въ Шевырино, на ярмарку, въ
162

балаганъ на представленіе. Хороводы тамъ водили
дѣвки, которыхъ она не знала, и который еще не ро­
дились, когда она сама была дѣвкой.
Наняла работника.
Онъ пришелъ угрюмый въ плохой одежѣ и гля­
дѣлъ исподлобья. Спалъ въ амбарѣ надъ день и
ночь жужжащимъ жерновомъ, а когда пришла осень,
перебрался въ теплыя сѣни избы. Хозяйка держала
его въ строгости, и онъ работалъ, не покладаючи рукъ,
сумрачный, молчаливый, никогда не подымающій глазъ.
Только разъ поднялъ глаза и сказалъ:
■— Хозяйка, давай расчетъ.
— А что?
—■ Пойду я.
■— Да куда жъ ты пойдешь?
— Пойду, надоть мѣста поискать, можетъ, въ го­
роду... можетъ, заработаю да въ деревню, — и, отвер­
нувшись, глядѣлъ на заворачивавшую въ лѣсъ коря­
вую дорогу.
— Ванюша, — проговорила хозяйка, и въ голосѣ
ея дрогнула нѣжность; прежде она всегда кричала на
него: Ванька, — Ванюшка, куда же "ты уходишь, али
плохо у меня?
— Плохо не плохо, а уйду.
— А ты останься, я те жалованья набавлю.
— Надоѣло.
Ночью она къ нему пришла, но онъ ругался скверно
и цинично и прогналъ.
— Сволочь... старая каряга... пойди ты къ...
А она кормила его сладко, одѣла, заботилась.
Всегда у него была водка, и онъ куражился надъ
старухой. Потомъ остепенился, сталъ съ ней жить, но
она не отдала мельницы по запродажной, какъ обѣ­
щала, а только сдѣлала на него духовное.
Онъ сразу почувствовалъ себя хозяиномъ, и чер­
ное, мрачное колесо запестрѣло, мелькая свѣже теса­
ными заплатами. И снова весело и обновленно гля­
дѣла крыша золотистой, ровно подстриженной соломой.
163

ц*

XII.
Изъ­за ветелъ, сквозь листву и кусты шиповника,
неслись ухарскіе пьяные вскрики, звонъ, хохотъ и
пѣсни.
— Гой... вью!., жги!., говори!..
Несся тяжелый топотъ кованныхъ сапогъ и кри­
кливые бабьи взвизги, и странно и нестройно вяза­
лось пьяное веселье съ узорчато­колышащимися по
травѣ задумчивыми пятнами, съ шепотомъ чуть колеб­
лющаго верхушками лѣса.
Но когда тишина на минуту перехватывала пьяный
гамъ, слышно было, какъ звенѣла вода, и мутно, не
спуская тяжелаго взгляда, смотрѣла мельница, и мед­
ленно ворочалось колесо.
Снова вскрики, смѣхъ, шуточная брань, заплетаю­
щіяся пѣсни, тяжело и неровно выбиваемый топотъ
гасили тишину, звенящія краски и нагло, растрепанно
и пьяно царили среди задумчивости лѣсного покоя.
Съ узенькими сіяющими щелочками, съ потнымъ
счастливо ­ краснымъ, неудержимо разъѣзжающимся
лицомъ, съ выбившимися изъ­подъ повойника сѣдыми
косичками хозяйка, сидя передъ разостланной подъ
вербой скатертью съ закусками и держа сверкающую
колеблющейся водкой рюмку, выводила пронзительно
высокими, какъ надрывающаяся отъ визгу свинья,
голосомъ:
і

И пи­ить бу­демъ,
И гу­улять бу­демъ...
— ...И гу­улять бу­демъ!.. глухо, точно изъ­под7^
земли, безнадежно крутя потной растрепанной пьяной
головой, поддавалъ сосѣдъ:
— ... а сме­ерть при­детъ,
По­ми­рать бу­удемъ!...
164

— поддерживаете, хозяинъ, сосредоточенно и злобно,
утаптывая не попадающими, куда нужно, ногами землю.
•— ...Уже до такой степени приставалъ... до такой,
степени приставалъ... — чечеткой трещитъ, покачивая
головой, краснощекая съ наивно ­ хитрыми бабьими
глазами молодуха, — а я что жъ ...я — ничего, я — не
гордая ...... они эти, который городскія­то, что они!..
подкрасится, подбѣлится, еще туда­сюда, а раздѣнь
ее, на ней нѣтъ ничего...
— ... по­ми­рать бу­демъ...
— ... бу­удемъ! — подтверждаетъ сосѣдъ.
— ... бу­удемъ!.. — доносится изъ лѣсу.
■— ... бу­удемъ!.. — заколачиваетъ тяжело хозяинъ.
— Угощайтесь, миленькіе, угощайтесь, то­то весело,
то­то хорошо!., милости просимъ, кушайте...... на нашъ
вѣкъ хватить, домъ — полная чаша, мельница­то без­
перечь день и ночь работаетъ... Хватить вѣдь, Вапю­
шенька, соколикъ ты мой ясный?
— Оччень даже... по­мми­рать бу­удемъ... — болѣз­
иенно перекосивъ ротъ, съ трудомъ справляется съ
языкомъ, — какъ сдохнешь, старая, перрво­па­перво
сапоги себѣ юхтовые... а?., кто говорить?., потому
на меня работаетъ... на хозяина... работника найму...
ххозяинъ, и больше ничего...
Когда сквозь проходящій угаръ похмѣлья снова
близко всталъ лѣсъ, мельница, повседневная работа,
хозяйка, хмуро и подозрительно озираясь, бросала на
ходу:
— Али соскучился по кралѣ по своей? думаешь,
ничего не вижу? все вижу, изломай тебя!
— Да ты что, съ ума спятила...
— Все вижу.
— Тю!.. въ лѣсу живемъ, какъ волки, голоса чело­
вѣческаго не слыхать...
— Не слыхать, а что ты все ходишь да оглядаешься.
— Тьфу тты, будь ты проклята!., отъ старости ей
уже представляться стало... Что ты меня мучаешь!
Что­то, чего не было прежде, пришло и стало. По
165

дозрителыюе и неуловимое оно таилось за деревьями,
на мельницѣ, чудилось въ хатѣ, на полянѣ, въ звукѣ
голоса, въ самыхъ незначительныхъ словахъ и выра­
женіяхъ.
И хозяйка говорила, когда садились обѣдать:
— Дай­ка мнѣ твой кусокъ.
— Да я тебѣ отрѣзалъ.
— Ну­къ что же, на, возьми мой.
Если парень долго завозится около мельницы или
въ разговорахъ съ помольщиками, никогда она первая
не начинала ѣсть или пить чай.
— Ванюша, ѣшь, что ли, стынетъ.
— Заразъ, ѣшь сама.
— Да что я... ѣшь ты.
Завязывалась ругань, и по лѣсу метался визгливый
бабій голосъ, переплетаясь съ грубой бранью работ­
ника.
По ночамъ къ ней приходилъ дѣдъ. Придетъ не­
замѣтно и беззвучно станетъ возлѣ въ темнотѣ, бѣлѣя
спокойнымъ лицомъ и бородой. А иногда лежитъ
ничкомъ, уткнувшись бородой и цѣпко запустивъ
скрюченные пальцы въ золотистый песокъ.
Ей не было страшно, потому что въ его фигурѣ,
въ его лицѣ не было укора. Совѣсть ея давно зажила,
и онъ не будилъ ея.
Но въ этомъ спокойствіи, въ этой невозмутимости
ничего не подозрѣвающаго лица стояло:
— И съ тобой то же!..
Со стономъ скрипѣла зубами во снѣ, просыпалась
на зарѣ, вся облитая холоднымъ потомъ, и глядѣла,
не спуская глазъ, глядѣла съ ненавистью на здоровое,
молодое, крѣпкое лицо парня, который громко храпѣлъ,
откинувъ сильную руку и раскрывъ ротъ.
И она подымалась, какъ кошка, съ зелеными по­
кошачьи блестѣвшими глазами, и съ кошачьими осто­
рожно­мягкими ухватками, не спуская глазъ со спя­
щаго, кралась въ уголъ и лапала подъ лавкой руками.
Ей съ дрожью мучительно хотѣлось поднять и опу­
166

стить остро­сверкающій топоръ поперекъ этого чер­
нѣющаго рта.
Онъ просыпался и съ недоумѣніемъ смотрѣлъ на
ея дико впившіеся въ него глаза.
— Что воззрилась? али золотой сдѣлался?
— Задушу своими руками... кишки выпущу... знаю,
что замыслилъ, давно запримѣтила...
День наполнялся криками, бранью, угрозами, рев­
нивыми попреками. Онъ билъ ее безпощадно съ той
особенной жестокой сладострастностью, съ какой
бьютъ только женщинъ.
Избитая, изуродованная, она лежала по цѣлымъ
недѣлямъ, но какъ только подымалась, только въ состо­
яніи была шевелить опухшими губами, злобно шипѣла:
— Приготовился ужъ... съ кралей своей... небось
тутъ же дожидается,... хлебни, хлебни каши­то спер­
воначалу... небось, успѣлъ подсыпать...
Чѣмъ больше онъ ее билъ, тѣмъ злѣе, въѣдли­
вѣе впивалась она, какъ клещъ, въ его душу тысячами
подозрѣній, попрековъ, жалобъ.
Попрежнему свѣтило солнце, колебались золотыя
пятна, желтѣли пески, звенѣла вода, пѣли пѣвучую
музыку яркія краски дня, но, все заслоняя и погашая,
стоялъ удушливый туманъ, и люди задыхались.
XIII.
Иванъ надѣлъ свои опорки, надѣлъ мытую рубаху,
кафтанъ и сталъ туго подпоясываться.
Вошла хозяйка и заголосила:
— Ахъ ты — босякъ, ахъ ты — паскуда, опять къ
своей крал... — и осѣклась.
Что­то спокойное, полное внутренняго мира лежало
на его лицѣ, съ котораго сбѣжала жестокость и озло­
бленіе послѣднихъ годовъ.
— Ты куда же, Иванушка?­— проговорила хозяйка,
чувствуя, какъ щемяще­тоскливо упало сердце.
167

Иванъ затянулъ поясъ, поддѣлъ конецъ, взялъ суму
и шапку, повернулся къ образу и сталъ креститься и
низко кланяться.
— Прощай, хозяюшка, не поминай лихомъ. Пойду.
Не жить намъ, вишь, какъ мы обижаемъ другъ дружку.
Онъ низко поклонился ей; вскинулъ сумку на плечо
и вышелъ.
Она кинулась, хватаясь за рукава, висла, тащилась
за нимъ, рыдая.
— Да на кого же ты меня, сиротинушку, споки­
даешь?!... да касатикъ ты мой ненаглядный — али я тебѣ
опостылѣла?... али не угодила чѣмъ?... Ванюшечка,
вернись, все — твое, вѣдь мнѣ росинки маковой ненадо...
— Нѣтъ, матка, не жить намъ.
Онъ выпросталъ руку и пошелъ.
Она заскочила напередъ и, вся трясясь, съ передер­
гивающимся судорогой лицомъ, брызжа слюной, кри­
чала срывающимся отъ злобы голосомъ:
— Такъ издыхай, бродяга бездомная, издыхай съ
голоду посередь дороги, и чтобы тебѣ всѣ православные
плевали въ паскудную морду... чтобы ты надъ плетнями
съ голоду7 опухъ, нищая калѣка!...
И захлебываясь отъ дрожащаго нетерпѣливаго же­
ланія скорѣе выговориться, прокричала:
— Завѣщаніе порву... издыхай!
Онъ пріостановился, обернулся къ мельницѣ и
злобно плюнулъ:
— Чтобы она провалилась тебѣ, окаянная!... душу
всю вымотала.
На заворотѣ уходившей въ лѣсъ корявой дороги
опять нагнала, повисла на шеѣ и беззвучно билась въ
рыданіяхъ.
— Ванюшечка, вѣдь радости не знала на свѣтѣ и
росинки. Самъ знаешь, молодость съ старымъ провела,
дѣтокъ не было... теперь ты у меня одинъ...
Ему стало жаль этой женщины. Онъ остановился.
— Воротись, слова поперекъ не скажу...
Освободился и быстро пошелъ по дорогѣ, и долго
168

было видно въ умирающемъ, далеко сквозившемъ лѣсу,
какъ твердо и упрямо шелъ человѣкъ, не оглядываясь,
и долго видно было, какъ билась головой женщина о
разсыпчатый нѣжно сквозившій въ травѣ песокъ. Тем­
ная мельница равнодушно и мертво глядѣла на обоихъ,
медленно ворочалось колесо.
XIV.
Тоскливо, одиноко потянулись для хозяйки дни,
мѣсяцы. Свѣтъ не милъ. Куда бы ни пошла, что бъ
ни дѣлала, все напоминало объ Иванѣ.
Много передумала и во всемъ себя винила. Если бъ
воротился, по иному пошла бы жизнь, ласковая, тихая,
сердечная.
Съ тоской глядѣла, какъ все глубже и глубже шли
въ лѣсъ пески неумолимо, какъ старость.
Тайная надежда, что вернется, неугасимо жила въ
сердцѣ и пугала ужасомъ несбыточности.
Мельница, лѣсъ, уже и не запомнитъ старуха, въ
который это разъ, побѣлѣли снѣгомъ. Не вставали
на дыбы прихваченные морозомъ пески и недвижимо
дожидались тепла и сухихъ вѣтровъ.
Когда вьюги улеглись, и снѣгъ, нагибая вѣтви, лежалъ
тяжелыми пластами, а холодная зимняя луна еще не
всходила, кто­то стѵкнѵлъ въ окно.
— А?
Можетъ быть, лопнуло отъ мороза бревно, или сва­
лился съ крыши мерзлый комъ.
Она прижала лицо къ морозному стеклу, загоражи­
ваясь рукой отъ свѣта. Сквозь бѣлесую муть траурно
проступалъ силуэтъ .мельницы. Когда присмотрѣлась,
не то маячила, темнѣя, фигура человѣка, не то дерево
ложилось на окно тѣнью.
Сердце забилось смутнымъ предчувствіемъ, и она
тревожно спросила:
— Да кто тамъ?
— Пусти.
169

Придерживая, боязливо пріоткрыла дверь, и внося
клубы морознаго пара, шагнулъ иззябшій человѣкъ въ
лохмотьяхъ съ угрюмымъ, исхудалымъ, измучеыыымъ
лицомъ.
— Ванюша!
Такъ и кинулась. То плакала, то смѣялась, а онъ
угрюмо глядѣлъ въ полъ между колѣнами.
— Мельница­то какъ стояла, такъ и стоить.
— Какъ же, Ванюшечка, на насъ, родименькій, на
насъ съ тобой работаетъ... теперь заживемъ съ тобой...
— Не спалилъ никто добрый человѣкъ.
— Что ты, что ты, Ванюшка, что ты; кормилица она
наша, хозяева вѣдь мы съ тобой...
За дымящимся самоваромъ въ уютной теплой гор­
ницѣ разсказывалъ обычную рабочую бродяжью по­
вѣсть. Работалъ, какъ волъ, чтобы скопить, уѣхать въ
деревню, обзавестись семьей, хозяйствомъ, но въ про­
межуткахъ между работой, когда слонялся по эконо­
міямъ, предлагая руки, все проѣдалъ.
— Вб!... — онъ поднялъ руку, — пальца не было, —
оторвало на машинѣ, три недѣли провалялся.
Озлобленно глядѣли измученные глаза.
Первые дни хозяйка не знала, чѣмъ накормить, куда
посадить гостя и, не отрываясь, глядѣла ему въ глаза.
А по ночамъ опять сталъ приходить старикъ. Не­
подвижно лежалъ ничкомъ, и мерещилась, бѣлѣя, бо­
рода, какъ бѣлесая муть въ окнахъ. Во всей доброй
старческой фигурѣ не было и намека на укоръ, и было
столько добродушія, было столько дѣтской довѣрчи­
вости, что она вся тряслась, когда просыпалась, и пы­
тливо глядѣла въ глаза сожителю.
— Кабы заглянуть тебѣ въ душу... что у тебя тамъ,—
съ тоской говорила она и съ злобно­перекошеннымъ
лицомъ, вся трясясь, шипѣла:
— Семейство свое захотѣлъ завесть... я ненужна
стала, одна мельница нужна, доходы, а меня можно
спровадить... у­у, злодѣй!... у­у, убивецъ!... чтобъ ты
издохъ... выгоню, издохнешь подъ тыномъ...
170

И снова попреки, не засыпаюшія подозрѣнія, снова
душу раздирающіе крики избиваемой женщины, и все
одинъ и тотъ же, ничего не говорящій мертвый взглядъ
вещей. И подъ этимъ тупымъ и тяжелымъ взоромъ,
полнымъ мертвой власти, люди были маленькіе и ни­
чтожные.
Проходили дни, недѣли, мѣсяцы, годы, создавая
страшную привычку жизни.
Снова ходъ времени чувствовался лишь потому,
что то тамъ, то тугь зеленое развѣсистое когда­то, шеп­
тавшееся живыми листьями дерево теперь стояло не­
подвижное, мертво подымая къ небу сухія ломкія
вѣтви. Да пески ровно, неотразимо, спокойно раз­
сѣлялись въ лѣсу.
Въ рѣдкія минуты, когда хозяйка уѣзжала по дѣламъ,
звенѣла вода, въ лѣсу турлыкали по сухимъ вѣтвямъ
горлицы и ворковали дикіе голуби, Иванъ выходилъ
на песчаный бугоръ, садился, бралъ въ руки голову и
думалъ.
Думалъ, что будто онъ на большой дорогѣ въ па­
лящій зной ходить по экономіямъ, и нѣтъ наёмки, и
нѣтъ росинки въ пересохшемъ рту. Забылъ и думать
о хозяйствѣ, о семьѣ. И будто кругомъ ничего нѣтъ,
стоить только мельница, черная, насупленная. И будто
пухнетъ она. Уже съ ворота сдѣлались двери, выше
дерева мелькаетъ огромное колесо, и подъ самыя подъ
сѣрыя облака поднялась разсѣвшаяся крыша. И куда
ни глянетъ, вездѣ чернѣетъ мельница.
Глядь...
Онъ открываетъ глаза, встряхиваетъ головой, свѣ­
тить солнце, звенитъ вода, позади сквозь деревья чер­
нѣетъ мельница.
— Ишь ты, задремалъ. Пойти поглядѣть засыпку.
Подымается и идетъ работать.
Ворочается хозяйка, и опять и лѣсъ, и звенящая
вода, и воркующіе голуби заслоняются криками, бранью,
визгливой злобой.
171

XV.
Задумался РІванъ. Мало сталъ ѣсть, слова отъ него
не добьешься, пересталъ бить хозяйку. Главное—пере­
сталъ бить, и это больше всего ее тревожило. По цѣлымъ
ночамъ не спала, держала всегда хлѣбъ и припасы подъ
замкомъ и зорко слѣдила, чтобы не подсыпалъ чего
за обѣдомъ.
— Ну, чего молчишь? чего молчишь, кровопивецъ!...
Раннимъ утромъ, когда никого не было изъ помоль­
щиковъ на мельницѣ, Иванъ пошелъ въ амбаръ, по­
рылся, что­то взялъ, и суровый и угрюмый подошелъ
вплотную.
— Пойдемъ.
— Это еще куда?... да чтобъ ты здохъ, чтобъ тебя
лихоманка затрясла, холера скрючила... чтобъ ты...
Онъ сбилъ кулакомъ, схватилъ за косу и поволокъ.
Старуха судорожно хваталась за вѣтки, за кусты,
за траву, за песокъ, и стоялъ ревъ, какъ будто рѣзалн
скотину.
Но когда мельница осталась позади, и кругомъ
безучастно обступилъ лѣсъ, молча и равнодушно гло­
тая въ вѣтвяхъ полные предсмертнаго ужаса крики,
старуха поднялась на ноги и проговорила, трясясь, какъ
листъ.
— Иванушка, родименькій, куда ты меня ведешь?
— Ну иди, иди...
И они шли мимо высыхающихъ озеръ, мимо поляпъ,
бѣлѣвшихъ пескомъ. И когда вошли въ заросли, за­
путанныя дикимъ хмѣлемъ, сказалъ:
— Становись на колѣнки, молись Богу.
Въ опущенной рукѣ тяжело поблескивалъ топоръ.
Она повалилась, хватаясь и обнимая ноги.
— Родименькій, не губи ты свою и мою душу...
дай ты мнѣ наглядѣться на свѣтъ Божій...
А онъ спокойно и холодно:
— Намучился... нѣтъ моей мочи... дня не вижу...
172

все одно тупикъ мнѣ... не выбраться... а тебѣ сдыхать
давно пора, старая карга...
— Ванюшка, не дастъ Богъ тебѣ счастья... попомни
ты мое слово...
Она ползала, хватаясь за него въ предсмертномъ
ужасѣ. А онъ отступилъ на шагъ:
— Ну старуха, не хочешь молиться, что ль?... такъ и
такъ отправишься...
И, отставивъ ногу, отмахнулся топоромъ.
Она завизжала, но не визгомъ ужаса, а звѣринымъ
крикомъ захлебывающейся, рвущейся злобы:
— Духовное­то... духовное­то я... порвала!!...
Онъ застылъ сь занесеннымъ топоромъ, а она ка­
талась въ истерически­злорадномъ хохотѣ, судорожно
впиваясь въ землю, и пѣна пузырилась на сведенныхъ
губахъ.
— ... порвала!... порвала!... порвала!...
II лѣсъ, хмуро обнимая со всѣхъ сторонъ, насмѣ­
шливо и глухо повторялъ страшное слово.
— ... порвала... порвала!...
На сухой вѣткѣ кланялась ворона:
— Потерялъ... потерялъ... потерялъ!...
Выронить топоръ, пошелъ шатаясь, держа обѣ­
ими руками голову. А надъ нимъ стояло бурое
небо, бурый воздухъ, потопувшій въ мутно­бурой мглѣ
лѣсъ. Песокъ поднялся до самаго неба, и ходили на­
клонившись, мѣняясь неясными очертаніями, косые
столбы, теряясь гигантскими головами въ мутно клу­
бящихся облакахъ.
Куда ни глянешь, было все то же, и не было нро­
свѣта, и не было предѣловъ отчаянію.
XVI.
Время шло не дожидаясь, какъ будто ничего осо­
беннаго не произошло. Хозяйка возилась съ птицей,
резонилась съ помольщиками, отбирала мѣру, Иванъ
засыпалъ, наковывалъ камень, чинилъ поломки.
173

— Вотъ чего, хозяйка, ежли завѣщаніе опять не на­
пишешь, уйду, не изъ чего миѣ тутъ жить, вотъ тебѣ
послѣдній сказъ.
— Пойдемъ къ попу. У него лежало завѣщаніе, у
него опять напишу.
Пошли.
Попъ вышелъ на крылечко и сумрачно смотрѣлъ на
обоихъ.
— Батюшка, до вашей милости...
— Вы чего же это, — не слушая, заговорилъ попъ,—
чего же это не вѣнчаетесь. Что же это по­басурмански?
души­то свои въ геену готовите? стыдно тебѣ, старая,
эдакъ я и причастія не дамъ, говѣть будешь.
— Батюшка, да куда тутъ выходить­то, — хозяйка
заплакала, — вѣдь смертнымъ боемъ опъ меня бьетъ,
мѣста живого нѣту. А недѣлю назадъ чего задумалъ:
завелъ въ лѣсъ и хотѣлъ зарубить, вотъ какъ передъ
Истиннымъ. И теперь, которое завѣщаніе лежитъ у
васъ на него, пусть лежитъ, ну только если меня уби­
той найдутъ, али помру, онъ меня, стало быть, извелъ,
такъ и знайте, хоть пускай рѣжутъ мертвую...
Иванъ попятился. Холодный потъ покрылъ лицо.
— Такъ завѣщаніе цѣло было!...
Въ головѣ звенѣло, и онъ не слышалъ, о чемъ го­
ворили.
— Э­э, да ты вонъ куда глядишь? каторги захо­
тѣлъ? Ну, вотъ чего: покосъ скоро, такъ приходи не­
дѣльки на двѣ причту скосить на церковной землѣ...
вмѣсто эпитеміи тебѣбудетъ, грѣхъ будешь отмаливать...
да смотри, приходи, а то и полиціи можно... тово...
А ты, старая, духовное лучше бы на церковь перепи­
сала, да, а то грѣхъ этакъ­то...
Мертвая петля захлестнула. Уйти не хватило силы,
да и отъ работы тяжелой отвыкъ, на мельницѣ стоялъ
нспрекращающійся содомъ безъ отдыху и сроку. Хозяй­
ка не переставала кричать: убійца, арестантъ, каторж­
никъ, а онъ билъ ее съ остервенѣніемъ.
174

XVII.
Вечерялъ ли съ хозяйкой на потухающей зарѣ, го­
ворилъ ли съ помольщиками, засыпалъ ли ночью,
всегда стоялъ возлѣ кто­то третій. Иванъ поднималъ
глаза, и всегда одинъ и тотъ же вырисовывался чер­
нѣющій силуэтъ мельницы.
Въ жужжаньѣ жернова, въ переливающемся звонѣ
колеса слышалась мѣрная рѣчь. Кто­то неустанно и
днемъ и ночью говорилъ безъ умолку.
Останавливался, наклонялъ голову, прислушивался.
Чудилось длительно, монотонно:
— ... о­го­го­о­о... га­га­а­а­у­у... го­го­о...
Своеобразный, особенный, никому непонятный
языкъ, но съ человѣчьими мыслями. И, какъ проносящій­
ся надъ рѣкою осенній туманъ, мысли эти неясно, разор­
ванно, мѣняясь и тая, неуловимыми очертаніями смут­
но складывались въ:
— ... ты — мой... ты — мой... не уйдешь... ты — мой...
не уйдешь... ты — мо­о­ой!...
Къ этому лѣниво ворочающемуся колесу, къ этому
черному, угрюмому срубу съ нависшей соломой, къ
мѣрно звучащей водѣ, къ жернову, неутомимо веду­
щему всегда однообразную рѣчь, но съ разнообразнымъ
таинственнымъ содержаніемъ, Иванъ научился отно­
ситься, какъ къ живому:
— Чего долго не идешь вечерять?
— Мельница, вишь, не пускаетъ.
Или:
— Колесо ноньче осерчало, трошки руку въ плечѣ
не выдернуло.
Или:
— Но и развеселился ноньче жерновъ: такъ и пля­
шетъ, такъ и пляшетъ, муку не успѣваешь отгребать.
Когда уставали отъ ссоръ, драки и ругани, начи­
налось бражничанье, попойка и разгулъ. Пріѣзжали
175

изъ хуторовъ, пили помольщики, и дымъ шелъ коро­
МЫСЛОМЪ.

Когда Иванъ напивался, его боялись. Съ красными,
какъ мясо, глазами дико глядѣлъ изъ­подъ насуплен­
ныхъ бровей, лохматый, съ разорваннымъ воротомъ.
То плакаль, обнимая голову, пьяными слезами.
— Головушка ты моя бѣдная, пропала ты за гро­
ши къ, ни за понюхъ табаку. Что я видѣлъ на бѣломъ
свѣтѣ? Жизни не видалъ, радости не видалъ, одинъ
песокъ сыпучій жисть мою засыпаетъ... А ты прок­
лятая!...
Тяжело и долго глядѣлъ на мельницу, и видъ, все
такой же черный, спокойный, покосившійся, такой, ка­
кой, должно быть, былъ и при старикѣ, и при его
отцѣ, и невозмутимо ворочающееся обомшѣлое коле­
со зажигали непотухающую злобу.
— Проклятая!
Схватываетъ топоръ, съ бѣшенствомъ рубитъ. То­
иоръ глухо по самый обухъ съ размаху вбѣгаетъ въ по­
чернѣлое дерево, разметывая щепу. Съ трескомъ рас­
калываются и срываются съ петель двери.
Хозяйка отчаянно воетъ:
— Вяжите, вяжите его, изверга!., пропало добро!.,
вяжите его!..
Щепа летитъ во всѣ стороны, и срубъ уродливо
разѣваетъ ротъ.
— Не подступайся... уббью!..
Тяжелая сталь глубже и глубже входить въ живое
черное мясо, и съ визгомъ наслажденія разъ за разомъ
всаживаетъ съ багровымъ отъ натуги лицомъ чело­
вѣкъ. Вотъ, вотъ рухнетъ, и на весь лѣсъ загогочетъ
вольный человѣкъ:
— Го­го­го­го­о­о!..
— Вяжите его!., вяжите его!., бейте въ мою голову!.,
ой, батюшки, убиваетъ!..
— Го­го­го... га­га­га!..
Прибѣжали гости, помольщики, но къ Ивану, въ
рукахъ котораго свистѣлъ топоръ, страшно было
176

подступиться. Съ трудомъ выбили топоръ колоыъ,
сбили съ ногь, навалились, стянули назадъ руки, и,
озлобленно дыша, отволокли подъ вербы.
На другой день, только зорька протянулась надъ
песками, Иванъ взялся за топоръ и усердно цѣлый
день задѣлывалъ порубленныя мѣста и сколачивалъ
новыя двери.
Недолго пережили они другъ друга и умерли въ
небольшой промежутокъ, измученные, усталые, но при­
выкшіе и примирившіеся съ постылой жизнью.
И когда ихъ везли надрогахъ, мельница, полуразва­
лившаяся, со свѣсившимися космами почернѣлой соломы
глядѣла на гробъ тѣмъ же безстрастно­мутнымъ ни­
чего не говорящимъ взглядомъ. Ослизлое, обомшѣлое
колесо угрюмо ворочалось медленно и равнодушно.
Неотвратимо надвигались пески.
Долго глядѣли изъ песка полузанесенные почер­
нѣлые обломки мельницы. Наконецъ, и ихъ сравняло.
Песчаный просторъ надвинулся къ самой рѣкѣ.
И въ лунныя ночи маячили марева, бѣлѣли хаты,
тянулись тополя, звякали у бабъ цѣлковики, и сквозь
звенящую тишину, и сквозь звенящія слезы чудилось:
«а на правой на рученькѣ родимое да пятнышко...»
Марева таяли, и бѣлѣли пески, недвижимые, мерт­
вые, да тѣни, чернѣя, тянулись отъ бугровъ.

177

№■

VN"

сти/ѵ\ I
s.

АЬАОІШ
ГЁОРГР
ЧУЛКОВЪ

:::%

Ж­
■^t.*.fv­T«

*
* *

Въ этотъ сѣрый лѣтній вечеръ,
Возлѣ бѣднаго жилья
По тебѣ томится вѣтеръ,
Черноокая моя!
Ты въ какихъ степяхъ гуляла,
Дожидалась до звѣзды,
Не дождавшись, обнимала
Прутья ивы у воды?
Разлюбилъ тебя и бросилъ,
Знаю — взялъ чего хотѣлъ...
Бросилъ — вскинулъ пару веселъ,
Уплывая, не запѣлъ...
Долго­ль пѣсни заунывной
Ты надъ берегомъ ждала?
И какой рѣкѣ разливной
Душу­ бурю предала?
Алеіссандръ Блокъ.

181

ДѢВУШКѢ.
Ты передъ нимъ, что стебель гибкій.
Онъ предъ тобой, что лютый звѣрь.
Не соблазняй его улыбкой.
Молчи, когда стучится въ дверь.
А если онъ ворвется силой,
За дверью стань и стереги:
Успѣешь — въ горницѣ не милой
Сухія стѣны подожги.
А если близокъ часъ позорный,
Ты повернись лицомъ къ углу,
Свяжи узломъ платокъ свой черный
И въ черный узелъ спрячь иглу.
И пусть игла твоя вонзится
Въ ладони грубыя, когда
Въ его рукахъ ты будешь биться,
Крича отъ боли и стыда.
И пусть въ утарѣ страсти грубой
Онъ не почуетъ сгоряча
Твои оттиснутые зубы
Глубокимъ шрамомъ вдоль плеча.
Александръ Блокъ,

182

ЗОЛОТАЯ НОЧЬ.
На паузкахъ — иодъ стражей — трое сутокъ
Въ огнѣ тогда мы плыли ночь и день.
И взоръ былъ ясенъ нашъ, и слухъ былъ чутокъ...
И ночи золотой простерлась сѣнь
Надъ влагою рѣки, какъ сонъ невѣрноіі,
И странная обвѣяла насъ лѣнь.
Плѣненные мечтою суевѣрной,
Мы пали на кормѣ, въ бреду, молясь.
И было радостно и больно. Мѣрно
Купались чайки въ золотѣ; кружась,
Чертили высь стилетами­крылами.
Струилась Лена, чуть во мглѣ дымясь.
На ружья тяжко темными руками
Солдаты оперлись, потупя взоръ,
Суровыми не смѣя голосами
Нежданно заглушить безумный хоръ:
И пѣли мы о радостной свободѣ;
И эхо намъ — среди пустынныхъ горъ —
Напѣвомъ вторило. И о народѣ
Звучала пѣснь среди живой тайги —
Какъ бы укоръ глухонѣмой природѣ.
183

И отъ руля багряные круги
Дрожали на водѣ. Порой вѣтрила —
Казалось — ропщутъ: «Юность! Береги
Любовь на­вѣкъ. И не страшна могила,
Кто радугу надеждъ зажегъ мечтой.
Пусть жизнь твоя мучительно постыла,
Но рая въ чудѣ отъ очей не скрой!»
И внятны были ропоты­совѣты,
И голосовъ свободныхъ ладный строй.
Прибрежныхъ елей высились скелеты,
Съ багрянцемъ страннымъ на слѣпомъ челѣ;
И камень на рѣкѣ, полуодѣтый
Травою красной, тихо спалъ во мглѣ;
И пахло влагою невнятно­жгучей;
И въ этотъ часъ вся жизнь въ добрѣ и злѣ
Казалась намъ лишь сказкою пѣвучей.
Нашъ кормчій спалъ. Мы плыли безъ руля.
Намъ угрожали каменныя кручи.
Манила насъ таежная земля.
Не страшенъ былъ и стонъ водоворота;
Мы плыли, пѣли, жизнь и смерть хваля.
И въ быстринѣ не тронула забота
Влюбленныхъ, юныхъ, радостныхъ сердецъ.
И только крикнулъ кто­то: «Эй! Работай!»
И тотчасъ мы вспѣненный багрянецъ
Разсѣкли веслами, встрѣчая волны. —
Упругихъ веселъ тонущій конецъ
Такъ радостно вздымать! — И тайны полный
Вращался здѣсь слѣпой водоворотъ,
И въ бурѣ гибли дерзостные челны;
184

Здѣсь въ адъ безумный былъ опасный входъ,
Но миновавъ могилу темной бездны,
Забыли мы угрюмый водометъ, —
И грезился лишь отблескъ стѣиъ желѣзныхъ,
Тѣснившихъ насъ во мглѣ со всѣхъ сторонъ,
Съ упорствомъ яростнымъ, но безполезнымъ.
И золотая ночь низводить сонъ
И ворожить надъ бѣлыми струями,
Гдѣ ключъ любви судьбою схороненъ.
На палубѣ неслышными шагами
Вновь ходить часовой. И снова даль
Янтарно мрѣеть влажными слоями.
Но, чу! Вновь слышно пѣсню... О, не та­ль,
Что ранѣ надъ рѣкой въ лучахъ звенѣла?
Нѣтъ, томная и тайная печаль
Иную пѣсню въ новомъ солнцѣ пѣла.
И былъ невидимъ въ небѣ стройный хоръ —
Клиръ ангеловъ любовнаго придѣла...
На берегу привалъ и тихій споръ;
Солдаты бродятъ межъ камней прибрежныхъ;
Трещить и тлѣетъ блѣдный нашъ костеръ
И въ заводи съ усердіемъ прилежнымъ
Мы ловимъ рыбу. Прянули орлы,
Кружатъ надъ .нами — горды и мятежны.
Звучать въ ночи суровой кандалы,
Напомнивъ намъ о сумракѣ неволи,
И нарушають сонъ багряной мглы.
И я — покорный жизненной юдоли —
Брожу, тружусь и съ братьями пою
Объ осіянной солнцемъ вольной воли.
185

Но кто­то посѣтилъ тропу мою,
И неслучайно слышу я напѣвы
На небѣ, въ солнцѣ, въ солнечномъ раю:
Знакомый голосъ Полунощной Дѣвы.
Она! Она!—Тобою, Дѣва, пьянъ.
Въ душѣ моей любви желанной сѣвы
Лелѣю тайно. Такъ любви дурманъ
Туманилъ сердце. Мимо проходила
Въ печали Дѣва. Ликъ былъ осіянъ
Любовью новой. Странная манила
Ея улыбка. Траурный нарядъ
Плѣнялъ меня. На зыбкія перила
Ея рука легла, — и я былъ радъ
Коснуться ихъ — почтительный и страстный —
Съ любовію вдыхая ароматъ
Ея руки, прекраснѣйшей и властной...
А золотая ночь, творя обрядъ,
Лила опять рукою безучастной
Изъ урны золотой любовный ядъ.
Гесргій Чулкоаъ.

1Е6

ОЕДОРТЭ СОДОГУБЪ

ТВОРИМАЯ
ЛЕГЕНАА
ПЕРВАЯ ЧАСТО РОМАНА

НАВІЗИ HAPD?

•"^'■^'^/"St/" 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ.
Беру кусокъ жизни, грубой и бѣдной, и творю изі
него сладостную легенду, ибо я — поэтъ. Коснѣй во
тьмѣ, тусклая, бытовая, или бушуй яростныыъ пояса­
ромъ,—надъ тобою, жизнь, я, поэтъ, воздвигну тво­
римую мною легенду объ очаровательном!, и пре­
красномъ.
Съ чего начну? Въ спутанной зависимости событій
случайно всякое начало.
Но лучше начать съ того, что и въ переживаніяхъ ,
земныхъ прекрасно, или хотя бы только красиво и
пріятно.
Прекрасны тбло, молодость, веселость въ чело­
вѣкѣ, — вода, свѣтъ, лѣто въ природѣ.
И вотъ было лѣто, былъ свѣтлый, знойный пол­
день, и на рѣку Скородень падали тяжелые взоры
шіаменнаго Змія. Вода, свѣтъ и лѣто сіяли и радова­
лись, сіяли солнцемъ и просторомъ, радовались одному
вѣтру, вѣющему изъ страны далекой, многимъ пти­
цамъ, и двумъ обнаженнымъ дѣвамъ.
Елисавета и Елена купались въ рѣкѣ Скородени.
И солнце, и вода были веселы, потому что двѣ дѣвы
были прекрасны, и были наги. И обѣимъ дѣвушкамъ
было весело, прохладно, и хотѣлось двигаться, и смѣять­
ся, и болтать, и шутить. И говорить.
Мѣсто, гдѣ онѣ купались, примыкало къ обшир­
ному, старому саду ихъ усадьбы. И, можетъ быть, имъ
было особенно пріятно купаться въ этой рѣкѣ по­
тому, что онѣ чувствовали себя госпожами этихъ
189

быстротекущихъ водъ и песчаной почвы подъ ихъ
ногами. И опѣ плавали и смѣялись въ этой рѣкѣ съ
увѣренностыо и свободою прирожденныхъ владѣтель­
ницъ и госпоясъ...
Никто не знаетъ предѣловъ своего господства, —
но блаженны утверждающіе свое обладаніе, свою
власть.
Онѣ плавали вдоль и поперекъ рѣки, состязаясь
одна съ другою въ искусствѣ плавать и нырять. Ихъ
тѣла, погруженныя въ воду, представляли восхити­
тельное зрѣлище для того, кто смотрѣлъ бы на нихъ
изъ сада, со скамейки на высокомъ берегу. Въ тѣ­
лесно­желтомъ жемчугѣ ихъ тѣлъ тонули розовые
тоны. Но розы побѣждали на ихъ лицахъ и на тѣхъ
частяхъ тѣла, которыя бывали часто открыты.
Берегъ противъ усадьбы былъ отлогій. Росли кой­
гдѣ кусты, за ними далеко простирались нивы, и на
краю земли и неба виднѣлись далекія избы подго­
родной деревни. Крестьянскіе мальчики проходили
порою по берегу. Они не смотрѣли на купающихся
барышень.
Гимназистъ, пришедшій издалека, съ другого конца
города, сидѣлъ на корточкахъ за кустами. Называлъ
себя телятиной: не захватилъ фотографическаго аппа­
рата. Но, утѣшая себя, думалъ:
— Завтра непремѣнно возьму.
Поспѣшно глянулъ на часы, — замѣтить, въ какое
именно время дѣвицы выходятъ купаться.
Онъ зналъ дѣвицъ, бывалъ въ ихъ домѣ у своего
товарища, ихъ родственника. Теперь младшая, Елена,
нравилась ему больше: пухленькая, веселенькая, бѣ­
ленькая, румяненькая, ручки и ножки маленькія. Въ
старшей, Елисаветѣ, ему не нравились руки и ноги,
болынія, красныя. И лицо очень красное. Очень за­
горѣла. И вся очень большая. Стройная, этого нельзя
отнять.
Около года прошло съ той поры, какъ въ городѣ
Скородожѣ поселился отставной приватъ­доцентъ, хп­
190

микъ, Георгій Сергѣевичъ Триродовъ. О неліъ въ
нашемъ городѣ съ первыхъ же дней говорили много.
И больше несочувственно. Неудивительно, что и двѣ
розово­желтыя черноволосыя дѣвушки въ водѣ гово­
рили о немъ же. Плескались водой, подымали ногами
жемчужныя и алмазныя брызги и говорили:
— Какъ все это неясно! — сказала младшая сестра,
Елена. — Никому неизвѣстно, откуда его состояніе, и
что онъ тамъ дѣлаетъ въ своемъ домѣ, и зачѣмъ ему
эта дѣтская колонія. Слухи какіе­то ходятъ. Неясно—
право.
Эти Еленины слова напомнили Елисаветѣ статью,
которую она читала на­дняхъ въ московскомъ фило­
софскомъ журналѣ. У нея была хорошая память. Она
сказала, припоминая:
— Въ нашемъ мірѣ не можетъ воцариться разумъ,
не можетъ быть устранено все неясное.
Она хотѣла припоминать дальше, но вспомнила
вдругъ, что для Елены это не будетъ занимательно
Вздохнула. Замолчала. Елена взглянула на нее съ вы­
раженіемъ привычнаго любованія и преклоненія и
сказала:
— Когда такъ свѣтло, хочется, чтобы и все было
ясно, какъ здѣсь, вокругъ насъ.
— А здѣсь развѣ ясно? — возразила Елисавета. —
Солнце слѣпитъ глаза, вода горитъ и блещетъ, и въ
этомъ бѣшено­яркомъ мірѣ мы даже не знаемъ, нѣтъ
ли въ двухъ шагахъ отъ насъ кого­нибудь, кто за
нами подсматриваетъ.
Сестры въ это время стояли, отдыхая, по грудь
въ водѣ, у лугового берега Скородени. Гимназисгь
на корточкахъ за кустомъ услышалъ Елисаветины
слова. Похолодѣлъ отъ смущенія и на четверенькахъ
пустился межъ кустами отъ рѣки. Забрался въ рожь.
Засѣлъ на межѣ. Притворился, что отдыхаетъ. Что и
не знаетъ, гдѣ рѣка. Но никто не замѣчалъ его. Словно
и не было.
И пошелъ домой съ неяснымъ чувствомъ разоча­
191

роваыія, обиды, недоумѣнія. Почему­то особенно
обидно было думать, что для двухъ купалыцицъ онъ
былъ только предполагаемою возможностью, тѣмъ,
чего на самомъ дѣлѣ не было.
Все на свѣтѣ кончается. Кончилось и купанье се­
стеръ. Какъ­то вдругъ. Надоѣло. Похолодѣли. Вышли
обѣ сразу, и не сговариваясь, изъ отрадно­прохлад­
ной, глубинной воды. На землю. Въ воздухъ, на зем­
ное подножіе неба. Къ жаркимъ лобзаніямъ тяжело
и медленно вздымающагося Змія.
Постояли, нѣжась Зміевыми лобзаніями. Вошли въ
закрытую купальню, гдѣ были оставлены ихъ одежды.
Одѣлись.
Елисаветинъ нарядъ былъ очень простъ. Платье,
сшитое туникою, безъ рукавовъ, не совсѣмъ длинное,
зеленовато­желтаго цвѣта. Простая соломенная шляпа.
Елисавета почти всегда носила желтыя платья.
Любила желтый, цвѣтъ, курослѣпъ и золото. Гово­
рила, что носить желтое, чтобы не казаться слишкомъ
красною. Но любила желтый цвѣтъ просто, искренно
и безкорыстно. Желтый цвѣтъ радовалъ Елисавету.
, Очень далекое, до­сознательное воспоминаніе. Словно
изъ иной жизни, прежней.
Тяжелая, черная Елисаветина коса была плотно и
красиво положена вокругъ головы. Сзади коса была
высоко поднята. Открывала сильно загорѣлую, стройно­
поставленную шею. Тонкая кожа, ровная, эластичная.
Красивая голова, но съ излишне выраженнымъ пре­
обладаніемъ волевой и интеллектуальной жизни надъ
эмоціональною. Узкій подбородокъ. Странно прямой
и длинный разрѣзъ губъ. Глаза синіе. Веселые, когда
и губы не улыбаются. И веселый, и задумчивый, и
нѣжный взглядъ. На этомъ лицѣ казались нео;ки­
данно­странными яркій румянецъ и сильный загаръ.
Елисавета ждала, когда одѣнется Елена, и медленно
ходила по песчаному берегу. Всматривалась въ одно­
образныя дали. Мелкія, теплыя песчинки ласково
грѣли похолодѣвшія въ водѣ, нагія стопы.
192

Елена одѣвалась не торопясь. Такъ нравилось, ка­
залось такимъ украшающкыъ все, что надѣнетъ. Любо­
валась розовыми рефлексами на своей кожѣ. Наряд­
ное и легкое платье изъ свѣтло­розовой, почти бѣлой,
ткани. Широкій розовый шелковый поясъ, замкну­
тый сзади перламутрового пряжкою. Розово­сѣрые
чулки. Легкіе бѣлые башмаки съ темно­розовымъ бан­
томъ. Соломенная шляпа со свѣтло­розовыми лентами,
подбитая желтовато­розовымъ атласомъ.
Наконецъ, одѣлась. Поднялись по отлогой дорожкѣ
вверхъ отъ берега.
Недолго пробыли дома. Только зашли, — поспо­
рили, по привычкѣ, мимоходомъ съ братьями и ушли.
Гулять. Туда, куда влекло любопытство.
Онѣ же и любили дѣлать продолжительный про­
гулки пѣшкомъ. Нѣсколько разъ проходили раньше
ліимо дома и усадьбы Георгія Триродова, — человѣка,
котораго еще не видѣли, но который уже занималъ
ихъ воображеніе. Сегодня захотѣлось опять итти въ
ту сторону. И постараться заглянуть, увидѣть что­
нибудь.
Прошли версты двѣ лѣсомъ. Тихо говорили о раз­
номъ. Слегка волновались. Любопытство часто вол­
нуетъ.
Любовались лѣсомъ. Извилистая лѣсная дорожка
съ двумя телѣжными колеями открывала на каждомъ
поворотѣ живописные виды.
Наконецъ, выбранная ими дорожка привела къ
оврагу. Его заросшіе кустами и жесткою травою склоны
были дики и красивы. Изъ глубины доносился слад­
гай и теплый запахъ донника, и виднѣлись тамъ,
внизу, его бѣлыя метелки.
Надъ оврагомъ висѣлъ узенькій мостикъ, подпер­
тый снизу тонкими кольями. За мостикомъ тянулась
вправо и влѣво невысокая изгородь, и въ ней, прямо
противъ мостика, видна была калитка.
Перешли мостикъ. Придерживались за его тонкія
березовыя перильца. Потрогали калитку, Заперта, По­
193

и

смотрѣли одна на другую. Елисавета, досадливо крас­
нѣя, сказала:
—• Надо вернуться.
— Да, вотъ и всѣ говорить, что туда не попасть, —
сказала Елена, — что надо черезъ изгородь перелѣзать,
да и то не перелѣзть почему­то. Странно, какіе же
тамъ у нихъ секреты.
Въ кустахъ у изгороди послышался тихій шорохъ.
Вѣтки раздвинулись. Тихо подбѣжалъ блѣдный маль­
чикъ. Быстро глянулъ на сестеръ ясными, но слиш­
комъ спокойными, словно неживыми глазами.
Елисаветѣ показался страннымъ складъ его блѣд­
ныхъ губъ. Какое­то неподвижно­скорбное выраженіе
въ уголкахъ рта.
Открылъ калитку. Кажется, сказалъ что­то. Но
такъ тихо, что сестры не разслышали. Или это легкій
вѣтеръ прошумѣлъ въ упругихъ вѣткахъ?
Мальчикъ скрылся за кустами. Такъ быстро, словно
его и не было. Такъ быстро, что сестры не успѣли и
удивиться. И сказать спасибо. Точно сама калитка
распахнулась. Или одна изъ сестеръ толкнула ее, не
замѣчая.
Постояли въ нерѣшительности. Непонятное сму­
щеніе на короткое мгновепіе охватило обѣихъ. И раз­
сѣялось.
Любопытство поднялось опять. Сестры вошли.
— Какъ же онъ открылъ? — спросила Елена.
Елисавета молча и скоро шла впередъ. Ей было
радостно, что попали. И уже не хотѣла думать о
блѣдномъ мальчикѣ. Забыла. Только гдѣ­то, въ не­
ясномъ полѣ сознанія, тускло мерцалъ бѣлый и стран­
ный ликъ.
Быль все такой же лѣсъ, какъ и до калитки.
Такой же задумчивый, и высокій, и разобщающій съ
небомъ, чарующій своими тайнами. Но здѣсь онъ
казался побѣждепнымъ человѣческою дѣятельною
жизнью.
Гдѣ­то недалеко слышались голоса, крики, смѣхъ.
194

Кое­гдѣ попадались оставленныя игры. Тропинки вы­
ходили иногда на усыпанныя пескомъ широкія до­
рожки.
Сестры быстро шли по извилистой тропинкѣ въ
ту сторону, откуда сильнѣе звучали дѣтскіе голоса,
вскрики, смѣхи и взвизги. Потомъ все это много­
образіе звуковъ стянулось и растворилось въ звонкомъ
и сладкомъ пѣніи.
Наконецъ, передъ сестрами открылась небольшая
прогалина овальной формы. Высокія сосны обстали
вокругъ этой лужайки такъ ровно, какъ стройныя
колонны великолѣпной залы. И надъ нею небесная
синева была особенно яркою, чистою и торжественною.
На прогалинѣ было много дѣтей. Разнаго возраста.
Въ различныхъ мѣстахъ сидѣли и лежали, по­оди­
ночкѣ, по два, по три. Въ серединѣ десятка три маль­
чиковъ и дѣвочекъ пѣли. Ихъ пѣніемъ управляла
высокая и стройная дѣвушка съ сильнымъ, звучнымъ
голосомъ, роскошными золотистыми косами и сѣрыми,
веселыми глазами.
Всѣ, и дѣти, и наставницы ихъ, — которыхъ видно
было три или четыре, — одѣты были одинаково. Со­
всѣмъ просто. Простая одежда ихъ казалась красивою.
На нихъ пріятно было смотрѣть. Можетъ быть, по­
тому, что ихъ одежда открывала дѣятелыіые члены
тѣла, руки и ноги. Не закутывала.
Одежда должна защищать, а не закрывать, — одѣ­
вать, а не окутывать.
Свѣтло­синія рубашечки безъ рукавовъ. Синія и
красныя шапочки. На мальчикахъ — коротенькіе синіе
панталоны, на дѣвочкахъ и учительницахъ — красныя
юбочки. Ноги у всѣхъ голыя. Синія и красныя пятна
шапочекъ и одеждъ красиво выдѣляли свѣтлые тоны
лицъ, рукъ и ногъ. И было весело, и казалось, подъ
этою высокою и ясною лазурью, такимъ праздничнымъ
и чистымъ это обиліе яркихъ и свѣтлыхъ тоновъ и
смѣло­открытаго тѣла.
Нѣсколько дѣтей, изъ тѣхъ, которыя не пѣли, по­
195

IS*

дошли къ сестрамъ и смотрѣли на нихъ, ласково и
довѣрчиво улыбаясь.
— Можно посидѣть, — сказалъ мальчуганъ съ очень
синими глазами, — вотъ скамеечка.
— Спасибо, миленькій, — сказала Елисавета.
Сестры сѣли. Дѣтямъ хотелось говорить. Одна
маленькая дѣвочка сказала:
— А я сейчасъ бѣлочку видѣла. На елкѣ сидѣла.
А я какъ крикнула! а она какъ побѣжитъ!
И другія начали разсказывать. И спрашивать.
Перестали пѣть. Разбѣжались играть. Золотоволосая
учительница подошла къ сестрамъ.
— Вы изъ города? — спросила она. — Вамъ у насъ
нравится?
— Да, у васъ хорошо, — сказала Елисавета. — У
насъ рядомъ усадьбы. Мы — Рамѣевы. Я — Елисавета.
А это моя сестра, Елена.
Золотоволосая дѣвица покраснѣла. Словно засты­
диласъ передъ богатыми барышнями. Быстро окинула
глазами простой Елисаветинъ нарядъ. Утѣшилась..
Улыбнулась.
— Ну, и я вамъ скажу свое имя, если хотите, —
сказала она.
— Пожалуйста, — откликнулась Елена.
— Я — Надежда Вѣщезерова, — сказала дѣвушка.
Внимательно посмотрѣла на сестеръ.
Елисавета подумала, что она слышала эту фамилію.
Въ городѣ. Разсказывали. Не помнила, что. Почему­то­
не сказала объ этомъ Надеждѣ. Моячетъ быть, слышала
какую­то тяжелую исторію.
Это случалось иногда съ Елисаветою, — боязнь
спрашивать о нрошломъ. Кто знаетъ, сколько темнаго
кроется за ясною улыбкою, изъ какой тьмы возникло
цвѣтеніе, внезапно обрадовавшее взоръ обманчивою
красотою, красотою невѣрныхъ земныхъ переживаній.
— Легко нашли насъ? — спрашивала золотоволосая
Надежда, ласково и лукаво улыбаясь. — Къ намъ не
такъ­то просто попасть, — пояснила она.
196

Елисавета сказала:
— Намъ открылъ калитку бѣлый мальчикъ. II такъ
быстро убѣжалъ, что мы не успѣли и поблагодарить.
Такой блѣдный и тихій.
Надежда вдругъ перестала улыбаться.
— Да, это — не здѣшній, — съ запинкою сказала
она. — Они тамъ живутъ, у Триродова. Ихъ несколько.
Не хотите ли позавтракать съ нами? — спросила она,
быстро оборвавъ прежнюю свою рѣчь.
Елисаветѣ показалось, что Надежда хочетъ пере­
мѣнить разговоръ.
— Мы здѣсь живемъ весь день, и ѣдимъ, и учимся,
и играемъ, все здѣсь, — говорила Надежда. — Люди
строили города, чтобы уйти отъ звѣря. Сами озвѣрѣли.
Одичали.
Горькія ноты зазвучали въ ея голосѣ. Отзвуки пере­
житаго? Или чутко воспринятое чуясое? Говорила:
— Мы идемъ изъ города въ лѣсъ. Отъ звѣря, отъ
одичанія въ городахъ. Надо убить звѣря. Волки, ли­
сицы, коршуны, — хищные, жестокіе. Надо убить.
— Какъ же убить звѣря, который отростилъ себѣ
желѣзные и стальные когти и угнѣздился въ горо­
дахъ? — спросила Елисавета. — Онъ самъ убиваетъ, и
не видно конца его злодѣйствамъ.
Надежда нахмурила брови, стиснула руки и упрямо
повторяла:
— Мы его убьемъ, убьемъ!
Сестры не отказались отъ угощенія. Ихъ напоили
и накормили.
Онѣ пробыли здѣсь болѣе часа; весело разговари­
вали съ дѣтьми и съ учительницами. Дѣти были милы
и довѣрчивы. Учительницы, простая и милыя, какъ
дѣти, и такія же, какъ дѣти, веселыя, казались безпеч­
ными и отдыхающими. Но онѣ были постоянно за­
няты. И все успѣвали замѣтить, что требовало ихъ
вниманія. Впрочемъ, многое дѣти затѣвали и исполняли
сами, пользуясь какою­то организаціею, которая для
сестеръ осталась еще неизвѣстною.
197 •

,

Здѣсь съ игрою смѣшивалось учеиіе, — и одна изъ
учительницъ пригласила сестеръ послушать то, что
она называла своимъ урокомъ. Сестры слушали ст>
удовольствіемъ живую бесѣду по поводу сегодняшнихъ
дѣтскихъ наблюденій въ лѣсу.
Дѣти сидѣли, лежали, какъ попало. Приходили,
уходили. Бѣгали, играли. Были еще учительницы, при­
шедшія откуда­то изъ глубины лѣса, — и дѣти то
уходили въ лѣсъ, то приходили оттуда все иныя.
Учительница, которую слушали сестры, вдругъ
быстро убѣжала куда­то. И дѣти за нею. За темною
зеленью деревьевъ мелькали красныя шапочки, за­
горѣлыя руки и ноги учительницы и дѣтей.
Сестры остались опять однѣ. Уже никто не обра­
щалъ на нихъ особаго вниманія. Онѣ, видимо, никого
не стѣсняли, никому не мѣшали.
— Пора уходить, — сказала Елена.
Елисавета встала.
— Что жъ, пойдемъ, — сказала она. — Съ ними очень
интересно и легко, но не все жъ тутъ сидѣть.
Уходъ сестеръ былъ замѣченъ. Маленькая кучка
ребятишекъ подбѣжала къ нимъ.
— Мы васъ проводимъ, а то вы заблудитесь, — ве­
село кричали дѣти.
Когда сестры подошли къ выходу, Елисаветѣ по­
казалось, что кто­то смотритъ на нее, таясь и дивясь.
Она съ недоумѣніемъ, страннымъ и тягостнымъ, огля­
дѣлась по сторонамъ.
За изгородью, за кустами таились два мальчика.
Такіе же, какъ будто бы, какъ и всѣ здѣшніе. Но
очень бѣлые. Словно поцѣлуи злого Дракона, катяща­
гося въ жаркомъ небѣ, не обжигали ихъ нѣжной
кожи.
Они смотрѣли неподвижно, внимательно. Ихъ
взглядъ смутилъ Елисавету.
— Какіе странные! — шепнула она Еленѣ.
Елена глянула по направленію Елисаветина взора
— Уродцы, — равнодушно сказала она.
198

Въ это время дѣти, смѣясь и толкаясь, побѣжали
пазадъ. Съ сестрами остался одинъ мальчикъ. Онъ
открылъ калитку и ждалъ, когда сестры выйдутъ, чтобы
опять закрыть ее.
— Кто это? — тихо спросила у него Елисавета, лег­
кимъ движеніемъ головы показывая ему на кусты, за
которыми таились бѣлые мальчики.
Веселый мальчуганъ поглядѣлъ по направленію ея
взгляда. Перевелъ глазами на нее. Сказалъ:
— Тамъ никого ыѣтъ.
И въ самомъ дѣлѣ, уже никого не видно было въ
кустахъ.
— И всѣ ваши тутъ? — спросила Елисавета.
Веселый, черноглазый мальчикъ внимательно по­
смотрѣлъ на нее. Слегка н? хмурился. Опустилъ глаза.
Подумалъ и опять глянулъ на сестеръ, внимательно и .
печально. Сказалъ:
— Тамъ, въ главномъ домѣ, у Георгія Сергѣевича,
есть еще тихіе мальчики. Они съ нами не бываютъ.
Они — тихіе. Не играютъ. Они были больные. Можетъ
быть, еще не поправились? Я не знаю. Только они
ОТДЕЛЬНО.

Онъ говорилъ это медленно и задумчиво, словно
дивясь, что тамъ, въ домѣ хозяина, есть иные, тихіе,
мальчики, которые не приходятъ играть. Вдругъ весело
тряхнулъ головою, словно отгоняя отъ себя недолжныя
мысли. Снялъ свою шапочку. Крикнулъ весело и
ласково:
— Счастливаго пути, милыя сестрицы!
Поклонился. Убѣжалъ.
II никого не было около сестеръ.
Передъ ними открылась тихая долина, и виденъ
былъ вдали домъ Триродова.

199

ГЛАВА ВТОРАЯ.
Сестры пошли дальше, къ дому Триродова. Иередъ
ними, за кустами, притаясь, шелъ мальчикъ въ бѣлой
одеждѣ, словно показывалъ имъ дорогу.
Было тихо. Высоко, заслоняясь отъ людей темно­
лиловыми щитами, стоялъ пламенный Драконъ. Смо­
трѣлъ горячо и злобно изъ­за обманчнвыхъ, зыбкихъ
щитовъ. Разливалъ яркій свѣтъ. Томилъ, и хотѣлъ,
чтобы ему радовались. Чтобы ему слагали гимны. Хо­
тѣлъ царить. И казалось, что онъ недвиженъ, что ни­
когда не захочетъ итти на покой. Но уже багровая
усталость начинала клонить его къ западу. II онъ
свирѣпѣлъ, и поцѣлуи его были знойны, и бѣшеный
взоръ его багряно туманилъ дѣвичьи взоры.
Искали дѣвичьи взоры, искали домъ Триродова.
Домъ Триродова стоялъ на городской окраинѣ. Не
тамъ, гдѣ дымныя и грязныя фабричныя слободы, а
совсѣмъ на противоположной сторонѣ, по рѣкѣ Ско­
родени, выше города Скородожа.
Этотъ домъ съ усадьбою занималъ обширный око­
лотокъ, обнесенный каменного стѣного. Одна сторона
усадьбы выходила на рѣку, другая — къ городу,
остальныя — въ поле и въ лѣсъ.
Домъ стоялъ въ серединѣ стараго сада. Изъ­за ка­
меинаго высокаго забора виднѣлись только вершины
деревьевъ, и между ними, высоко, двѣ башенки надъ
домомъ, одна нѣсколько выше другой. И казалось, что
кто­то смотритъ съ этой башни на подходящихъ
сестеръ.
200

О домѣ шла дурная молва. Еще съ того времени,
когда онъ принадлежалъ другому владѣльцу. Гово­
рили, что домъ населенъ привидѣніями и выходцами'
изъ могилъ. Была тропинка у дома съ задней стороны
усадьбы, которая вела черезъ лѣсъ на Крутицкое клад­
бище. Въ городѣ дорожку эту называли Навьею тропою,
и по ней боялись ходить даже и днемъ. О ней склады­
вались легенды. Мѣстная интеллигенція старалась ихъ
разрушить. Тщетно.
Самую усадьбу иногда называли Навьимъ дворомъ.
Иные разсказывали, что своими глазами видѣли
на воротахъ загадочную надпись: «Вошли трое, вы­
шли двое». Но теперь этой надписи не было. Видны
были только надъ воротами легко изсѣченныя цифры,
одна подъ другою: наверху з, потомъ 2, внизу і.
Всѣ злые слухи и отговариванія не помѣшали
Георгію Сергѣевичу Триродову купить домъ. Передѣ­
лалъ его. А потомъ и поселился въ немъ, послѣ того,
какъ его сравнительно недолгая учебная служба была
грубо прервана.
Долго перестраивали и передѣлывали домъ. Изъ­за
высокихъ стѣнъ не видно было, что тамъ дѣлалось.
И это возбуждало любопытство горожанъ. И злые
толки.
Работники были не здѣшніе, привезенные откуда­то
издалека. Они не понимали нашей рѣчи. Рѣдко пока­
зывались на улицахъ. Имѣли угрюмый видъ. Особенно
потому, что были смуглы и малорослы.
— Злые, черные, — говорили въ городѣ, — ножики
съ собой носятъ, а въ Ыавьемъ дворѣ подземные ходы
роютъ. Самъ бритый, какъ нѣмецъ, и землекоповъ
изчужа выписалъ.
За каменною стѣною, въ саду, было тихо. Въ этотъ
часъ Кирша былъ свободенъ. Но онъ не могъ играть, —
не игралось.
Маленькій Кирша — сынъ Триродова. Смуглъій,
худенькій. Слишкомъ подвижное лицо. Безпокойные
черные глаза. Одѣтъ, какъ мальчики въ лѣсу.
201

Не игралось. Былъ сегодня неспокоенъ. Такъ быю
жутко. Чувствовалъ себя такъ, словно кто­то неви­
димый его тянетъ, зоветъ неслышнымъ шепотомъ.
Чего­то требуетъ, — чего?
И кто это подходить? Зачѣмъ? другъ или врагъ?
Кто­то чужой. И странно близкій...
Въ ту минуту, когда сестры вышли отъ дѣтей въ
лѣсу, Кирша былъ особенно взволпованъ.
Онъ увидѣлъ въ дальнемъ углу сада мальчика въ
бѣлой одеждѣ. Побѣжалъ къ нему. Заговорили тихо.
Потомъ Кирша пошелъ къ отцу.
Георгій Сергѣевичъ Триродовъ былъ дома. Одинъ.
Лежалъ>іа низкомъ ложѣ. Читалъ романъ Уайльда.
Сначала увлекся. Потомъ думалъ, что сильно задумано,
слабо сдѣлано.
Триродову было лѣтъ сорокъ. Коротко остри­
женные волосы, бритое лицо, — это очень молодило.
Только поближе присмотрясь, могли замѣтить много
сѣдыхъ волосъ, морщины на лицѣ около глазъ, на
лбу. Тонкій, стройный. Лицо блѣдное. Широкій лобъ
казался очень болынимъ, — эффектъ узкаго подбо­
родка, худыхъ щекъ и лысины.
Комната, гдѣ читалъ Триродовъ, его кабинетъ,
большая, свѣтлая и простая. Стѣны заставлены откры­
тыми книжными шкапами.
Въ одной стѣнѣ противъ оконъ между шкапами
оставалось узкое, человѣку стать, мѣсто. Казалось
почему­то, что тамъ есть дверь, скрытая подъ
обоями.
По серединѣ комнаты столъ, очень большой. На
немъ книги, бумаги. И еще несколько странныхъ
предметовъ, — призмы изъ неизвѣстнаго матеріала.
Тяжелыя, плотныя, темно ­ краснаго цвѣта, съ баг­
ровыми, синими, сѣрыми и черными пятнами и про­
жилками.
Полъ бѣлый, некрашеный, зеркально­ровный. На
полу, около того ложа, гдѣ читалъ Триродовъ, лежало
нѣсколько книгъ.
202

Кирша стукнулъ въ дверь. Вошелъ тихій, маленькій,
взволнованный. Триродовъ глянулъ на него тревожно.
Кирша сказалъ:
— Двѣ барышни тамъ, въ лѣсу. Такія любопытныя.
По нашей колоши ходили. Теперь имъ хочется сюда
попасть. Походить, посмотрѣть.
Триродовъ медленно заложилъ страницу романа
блѣдно­зеленою лентою съ легко­намѣченнымъ узо­
ромъ. Положилъ книгу рядомъ съ собою. Взялъ
Киршу за руку, притянулъ къ себѣ. Внимательно по­
смотрѣлъ на него, слегка щурясь. Тихо сказалъ:
— Опять тихихъ мальчиковъ выспрашивалъ.
Кирша покраснѣлъ, но стоялъ прямо и спокойно.
Триродовъ продолжалъ упрекать.
— Сколько разъ я говорилъ тебѣ, что это не хо­
рошо. И для тебя худо и для нихъ.
— Имъ все равно.
— Почемъ ты знаешь?
Кирша дернулъ плечомъ и сказалъ упрямо:
— Зачѣмъ же они здѣсь? На что они намъ?
Триродовъ отвернулся. Всталъ порывисто. Подо­
шелъ къ окну. Мрачно смотрѣлъ въ садъ.
Словно что­то взвѣшивалось въ сознаніи. Все еще
не рѣшенное.
Кирша тихонько подошелъ, такъ тихо ступая по
полу загорѣлыми, стройными ногами, съ широкими
стопами, высокимъ подъемомъ и длинными, красиво
и свободно развернутыми пальцами. Тронулъ отца за
плечо, тихо положилъ на плечо загорѣлую руку.
Тихо сказалъ:
— Ты же вѣдь знаешь, миленькій, что я это дѣлаю
рѣдко. Когда ужъ очень надо. А сегодня очень я без­
покоился. Ужъ я такъ и зналъ, что будетъ что­то.
— Что будетъ?—спросилъ отецъ.
— Да ужъ я чувствую, — сказалъ Кирша прося­
щимъ голосомъ, — что надо тебѣ пустить ихъ къ намъ.
Любопытныхъ­то этихъ барышенъ.
Триродовъ посмотрѣлъ на сына очень внимательно.
203

Улыбнулся. Радостно? Жестоко? Кирша,' не улыбаясь,
говорилъ:
— Старшая хорошая. Чѣмъ­то похожа на маму. Да
и другая тоже ничего, милая.
— Зачѣмъ же онѣ ходятъ? — опять спросилъ Три­
родовъ. — Подождали бы, пока ихъ старшіе сюда при­
ведутъ.
Кирша улыбнулся. Потомъ вздохнулъ легонько.
Сказалъ раздумчиво, пожимая плечиками:
— Женщины всѣ любопытны. Что съ ними подѣ­
лаешь!
— А мама къ намъ не придетъ?
— Ахъ, пусть бы пришла, хоть на минуточку!
— Что же намъ дѣлать съ этими дѣвицами? —
спросилъ Триродовъ.
— Пригласи ихъ, покажи имъ домъ.
— И тихихъ мальчиковъ?
— Тихимъ мальчикамъ тоже понравилась старшая.
— А кто онѣ, эти дѣвицы?
— Да это наши сосѣдки, Рамѣевы.
Триродовъ подумалъ.
— Да, понятно, имъ любопытно, — сказалъ онъ.
Нахмурился. Подошелъ къ столу. Взялъ въ руки одну
изъ темныхъ призмъ. Слегка приподнялъ, — тяжелая,—
осторожно поставилъ на мѣсто. — Сказалъ Киршѣ:
— Иди же, встрѣть ихъ и проведи сюда.
Кирша спросилъ:
— Черезъ двери или гротомъ?
— Да, приведи ихъ темнымъ ходомъ, подъ землею.
Кирша вышелъ.
Триродовъ остался одинъ. Открылъ ящикъ пись­
меннаго стола. Вынулъ флаконъ странной формы зе­
ленаго стекла съ темною жидкостью. Посмотрѣлъ въ
сторону потайной двери.
Въ ту же минуту она открылась. Тихо и плавно.
Вошелъ мальчикъ, блѣдный, тихій. Посмотрѣлъ иа
Триродова покойными глазами. Тихими, невинными,
но понимающими.
204

Триродовъ подошелъ къ нему. Хотѣлъ сказать,
упрекъ зрѣлъ на языкѣ. Но не могъ сказать упрека.
Жалость и нѣжіюсть приникли къ его губамъ.
Молча далъ мальчику флаконъ странной формы.
Мальчикъ тихо вышелъ.
Сестры вошли въ перелѣсокъ. Повороты дорогъ
закружили ихъ. Вдругъ пропали изъ виду башенки
стараго дома. И все вокругъ показалось незнакомымъ.
— Да мы заблудились, — весело сказала Елена.
— Какъ­нибудь выйдемъ, — сказала Елисавета. —
Куда­нибудь выйдемъ.
Въ это время навстрѣчу имъ изъ кустовъ вышелъ
Кирша. Маленькій, загорѣлый, красивый. Черныя,
сросшіяся брови. Безъ шапки. Дикій видъ лѣсного зоя.
— Миленькій, откуда ты?— спросила Елисавета.
Кирша смотрѣлъ на сестеръ внимательно, прямымъ
и невиннымъ взглядомъ. Сказалъ:
— Я — Кирша Триродовъ. Идите прямо 1 по этой
дорожкѣ, — вотъ и попадете, куда вамъ надо. Идите
за мною.
Повернулся, пошелъ. Сестры шли за нимъ.
Узкая дорожка. Высокія деревья. Кое­гдѣ цвѣты, —
мелкіе, бѣлые, пахучіе. Отъ цвѣтовъ ли пахнетъ?
Странный, пряный запахъ.
Сестрамъ стало весело и томно. Шли. Кирша молча
шеЛъ передъ сестрами.
Дорога окончилась. Передъ сестрами возвышался
холмъ, заросшій перепутанною, некрасивою травою.
Въ холмѣ — ржавая дверь, — словно тамъ хранится
что­то.
Кирша пошарилъ въ кармапѣ. Вынулъ ключъ..
Открылъ дверь. Непріятно заскрипѣла. Зѣвнула холо­
домъ, сыростью, страхомъ.
Сталъ виденъ далекій, темный ходъ.
Кирша нажалъ какое­то около двери мѣсто. Тем­
ный ходъ освѣтился, словно въ немъ зажглись элек­
трическія лампочки. Но лампъ не было видно.
Сестры вошли въ гротъ.
205

Свѣтъ лился отовсюду. Но, какъ ни шли сестры,
источниковъ свѣта не могли замѣтить. Казалось, свѣ­
тились самыя стѣны. Очень равномѣрно разливался
свѣтъ. Нигдѣ не видно было ни яркихъ рефлексовъ,
ни тѣневыхъ пятенъ.
Сестры шли.
Теперь онѣ были однѣ. Дверь со скрипомъ запер­
лась. Кирша убѣжалъ впередъ. Сестры скоро пере­
стали его видѣть. Корридоръ былъ извилистъ. Почему­
то не могли итти скоро. Какая­то тяжесть сковывала
ноги.
Казалось почему­то, что этотъ ходъ идетъ глубоко
подъ землею. Онъ слегка склонялся. И . шли такъ
долго.
Было сыро и жарко.
И все жарче становилось. Странно пахло. Тоскли­
вый, чуждый ароматъ. И все душистѣе, и все томнѣе.
Отъ этого запаха слегка кружилась голова, и сердце
сладко и больно замирало.
Какъ долго итти! И все медленнѣе движутся ноги.
Каменный такъ жестокъ полъ.
— Какъ трудно итти, — шептала Елисавета, — какъ
жестко!
— Какія жесткія плиты, — жаловалась Елена, — мнѣ
кажется, я износила здѣсь мои башмаки, и моимъ
ногамъ холодно.
Такъ долго шли! Съ такимъ усиліемъ влеклись въ
душіюмъ, сыромъ подземельи. И казалось, что цѣлый
вѣкъ прошелъ, что конца не будетъ.
Все итти, ип'и, подземнымъ, узкимъ, извилистымъ
ходомъ. Невѣдомо куда.
И свѣтъ меркнетъ. Въ глазахъ туманъ. Темнѣетъ...
И нѣтъ конца.
Жестокій путь!
И вдругъ — оконченъ темный, трудный ' путь!
Передъ сестрами — открытая дверь. И въ нее льется
бѣлый, слитный и торжественный свѣтъ, — радость
освобожденія.
206

Сестры вошли въ громадную оранжерею. Жили
тамъ странныя, чудовищно­зеленыя и могучія растенія.
Было очень влажно и душно.
Стеклянныя сгЬны въ желѣзномъ переплетѣ про­
ггускали много свѣта. Свѣгь казался слишкомъ яркимъ.
Безпощадно яркимъ. Такъ все металось въ глаза.
Елена посмотрѣла на свои башмаки. Они казались
ей сѣрыми, изношенными.
Но яркій свѣтъ отвлекъ ея взоры. Засмотрѣлась.
Забыла о своемъ.
Стеклянное, зеленовато­голубое небо оранжереи
искрилось и горѣло. Лютый Змій радовался стеклян­
ному плѣну земныхъ воздыханій. Онъ бѣшено цѣло­
валъ свои любимыя, ядовитыя травы.
— Здѣсь еще страшнѣе, чѣмъ въ подземельи, —
сказала Елисавета, — выйдемъ отсюда поскорѣе.
— Нѣтъ, здѣсь хорошо, — со счастливой улыбкой
сказала Елена, любуясь алыми и багряными цвѣтами,
распустившимися въ кругломъ бассейнѣ.
Но Елисавета быстро шла къ выходу въ садъ.
Елена догоняла ее и ворчала:
— Куда бѣжишь? Здѣсь скамеечки есть, посидѣть
можно.
Елисавета и Елена вышли въ садъ.
Триродовъ встрѣтилъ ихъ на дорояскѣ у оранже­
реи. Сказалъ просто и рѣшительно:
— Васъ интересуетъ этотъ домъ и его хозяинъ. Вотъ
— я, и, если хотите, я покажу вамъ часть моихъ владѣній.
Елена покраснѣла. Елисавета спокойно наклонила
голову и сказала:
— Да, мы — любопытныя дѣвочки. Этотъ домъ при­
надлежалъ нашему родственнику. Но онъ стоялъ за­
брошенный. Говорятъ, здѣсь много перемѣнъ.
— Да, много перемѣнъ, — тихо сказалъ Триро­
довъ. — Но главное осталось, какъ было.
— Всѣхъ удивляетъ,— продолясала Елисавета,—что
вы рѣшились здѣсь поселиться. Васъ не остановила
репутація этого дома.
207

Триродовъ повелъ сестеръ, показывая имъ садъ и
домъ.
Разговоръ шелъ легко и свободно. Первое сму­
щеніе сестеръ скоро прошло. Имъ легко было съ Три­
родовымъ. Дружески спокойный тонъ Триродова
сломалъ неловкость въ думахъ сестеръ.
Онѣ шли, смотрѣли. А вокругъ нихъ, близкая — и
далекая, таилась иная жизнь.
Иногда слышалась музыка, — меланхолическое роко­
таніе струнъ, тихія жалобы флейты. Иногда чей­то
свирѣльный голосъ заводилъ нѣжную и тихую пѣсню.
На одной лужайкѣ, въ густой тѣни старыхъ де­
ревьевъ, закрытые отъ грубаго, пламеннаго Змія отрад­
ною тьмою листвы, въ тихомъ хороводѣ кружились
мальчики въ бѣлыхъ одеждахъ.
Сестры подошли, — мальчики разбѣжались. Такъ
тихо убѣжали. Едва колыхнули, задѣвши, вѣтки. Исчез­
ли. Точно ихъ и не было.
Сестры шли. Слушали Триродова. Любовались
садомъ, — его деревьями, лужайками, прудами, остров­
ками, тихо­журчащими фонтанами, живописными бесѣд­
ками, многоцвѣтною радостью цвѣтущихъ куртинъ.
Сестры чувствовали странную, томную усталость.
Но имъ было весело. Радостно, что попали въ этотъ
замкнутый домъ. Какъ­то по­школьнически весело,
что вошли сюда съ нарушеніемъ общепринятыхъ пра­
вилъ хорошаго общества.
Вошли въ одну комнату.
— Какая странная комната! — воскликнула Елена.
— Магическая, — съ улыбкою сказалъ Триродовъ.
Странная комната. Все въ ней было неправильно:
потолокъ покатый, полъ вогнутый, углы круглые, на
стѣнахъ непонятныя картины и неизвѣстныя начер­
танія. Въ одномъ углу большой, темный, плоскій пред­
метъ въ рѣзной рамѣ чернаго дерева.
— Зеркало, въ которое интересно смотрѣть, — ска­
залъ Триродовъ. — Только надо зайти туда, въ тре­
угольнику къ стѣнѣ, — къ углу.
203

Сестры зашли. Глянули въ зеркало. Въ зеркалѣ
отразились два старыя, морщинистый лица.
Елена закричала отъ страха. Елисавета поблѣднѣла.
Обернулась къ сестрѣ. Улыбнулась.
— Не бойся,—сказала она.—Это какой­то фокусъ.
Елена посмотрѣла на нее и въ ужасѣ закричала:
— Ты совсѣхДіъ старая стала! Волосы сѣдые. Какой
ужасъ!
Она бросилась изъ­за зеркала, крича въ страхѣ:
— Что это такое? что это?
Елисавета вышла за нею. Она не понимала случи­
вшагося. Волновалась. Старалась скрыть свое смущеніе.
Триродовъ смотрѣлъ на нихъ просто и спокойно.
Онъ открылъ шкапъ, вдѣланный въ стѣну.
— Успокойтесь, — сказалъ онъ Еленѣ, — выпейте
этой воды, которую я вамъ дамъ.
Подалъ ей стакаиъ съ безцвѣтною, какъ вода, жид­
костью. Елена посиѣшно выпила. Вкусъ кисло­слад­
кой воды. И вдругъ ей стало весело. Выпила и Ели­
савета. Елена бросилась къ зеркалу.
— Я опять молодая! — закричала она звонко.
Выбѣжала. Обняла Елисавету.
— И ты, Елисавета, помолодѣла.
Буйная веселость охватила обѣихъ сестеръ. Онѣ
схватились за руки и принялись плясать, кружась по
комнатѣ. И вдругъ стало стыдно. Остановились. Не
знали, куда глядѣть. Засмѣялись смущенно.
Елисавета сказала:
— Какія мы глупыя! Вамъ смѣшно и досадно гля­
дѣть на насъ, да?
Триродовъ ласково улыбнулся.
— Такое свойство этого мѣста, — сказалъ онъ. —
Ужасъ и восторгъ живутъ здѣсь вмѣстѣ.
Много интересныхъ вещей видѣли въ домѣ. Пред­
меты искусства и культа. Вещи, говорящія о далекихъ
странахъ. И о вѣкахъ сѣдой древности. Гравюры
страннаго и волнующаго характера. Многоцвѣтные
209

14

камни, бирюза, жемчугъ. Кумиры, безобразные, смѣш­
ные и ужасные. Изображенія Божественнаго Отрока,—
какъ многіе его рисовали, но только одно лицо пора­
зило Елисавету...
Елену забавляли вещи, похожія на игрушки. Много
есть вещей, которыми можно играть. Можно играть!
Такъ много видѣли, — казалось, прошелъ цѣлый
вѣкъ. Но на самомъ дѣлѣ сестры пробыли здѣсь
только два часа. Не умѣемъ измѣрять временъ. Иной
часъ — вѣкъ, иной часъ — мигъ, а мы уравняли.
— Какъ, только два часа! —сказала Елена. —Да это
страшно много. Пора домой. Къ обѣду.
— А нельзя опоздать? — спросилъ Триродовъ.
— Какъ можно!
Елисавета объяснила:
— Часъ обѣда у насъ строго соблюдается.
— Васъ довезутъ.
Поблагодарили. Надо уходить. Сразу почувствовали
усталость. И печаль.
Простились съ Триродовымъ. Молча пошли. Маль­
чикъ въ бѣлой одеждѣ шелъ передъ ними въ саду,
показывая дорогу.
Опять вошли въ тотъ же подземный ходъ. Уви­
дѣли мягкое ложе. РІ вдругъ почувствовали такую
слабость, что шага не сдѣлать.
— Сядемъ, — сказала Елена.
— Да, отвѣтила Елисавета, — я тоже устала.
Какъ странно! Какое утомленіе!
Сѣли. Елисавета говорила тихо:
— Здѣсь — неживой падаетъ на насъ свѣтъ изъ
неизвѣстнаго источника, и онъ страшенъ,— но теперь
мнѣ еще страшнѣе грозный ликъ чудовища, горящаго
и не сгорающаго надъ нами.
— Милое солнце, — прошептала Елена.
— Оно погаснетъ,—говорила Елисавета,—оно погас­
нетъ, неправедное свѣтило, и въ глубинѣ земныхъ пере­
' ходовъ люди, освобожденные отъ опаляющаго Змія и
отъ убивающаго холода, вознесутъ новую, мудрую жизнь.
210

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
Сестры едва успѣли переодѣться къ обѣду.
Усталыя и разсѣянныя, вышли въ столовую. Тамъ
уже ихъ ждали, —­отецъ, землевладѣлецъ Рамѣевъ, и
Матовы, студентъ Петръ Дмитріевичъ, и гимназистъ
Миша, сыновья двоюродыаго брата Рамѣева, нынѣ
умершаго, которому принадлежала прежде усадьба
Триродова.
Сестры мало говорили. Промолчали и о томъ, гдѣ
были сегодня, и что видѣли. А прежде были откро­
венныя, любили поговорить, разсказать.
Петръ Матовъ, высокій, худощавый, блѣдный
юноша съ горящими глазами, съ видомъ человѣка,
собирающагося поступить въ пророческую школу, ка­
зался озабоченнымъ и раздраженнымъ. Его нервность
почему­то отражалась, — неувѣренными улыбками и
неловкими движеніями, — на Мишѣ. Мальчикъ упи­
танный, съ розовыми щеками, быстроглазый, веселый,
но, очевидно, слишкомъ впечатлительный. Теперь без­
причинная, повидимому, въ краяхъ его улыбающагося
рта трепетала легкая дрожь.
Рамѣевъ, невысокій, плотный старикъ со спокой­
ными манерами хорошо воспитаннаго и уравновѣшен­
наго человѣка, не давая замѣтить, что ждалъ дочерей,
неторопливо занялъ свое мѣсто за обѣденнымъ сто­
ломъ, сдвинутымъ теперь и казавшимся маленькимъ
посреди просторной столовой изъ темнаго рѣзного
дуба. Miss Гаррисонъ невозмутимо принялась разли­
вать супъ, — полная, спокойная, съ сѣдѣющими воло­
211

н»

сами дама, олицетвореніе благополучнаго, хозяйствен­
наго дома.
Рамѣевъ замѣтилъ, что дочери устали. Смутное
опасеніе поднялось въ немъ. Быстро погасить въ себѣ
легкое пламя неудовольствія. Ласково улыбнулся до­
черямъ. Тихо, словно осторожно намекая на что­то,
сказалъ:
— Далеконько вы, мои милыя, заходите.
И послѣ недолгаго молчанія, — недолгаго, но по­
чему­то неловкаго, — смягчая тайный смыслъ своихъ
словъ и разрѣшая легкое замѣшательство дѣвицъ,
прибавилъ:
— Я замѣчаю, что вы нѣсколько забросили ѣзду
верхомъ.
Потомъ обратился къ старшему изъ братьевъ:
— Ну, что новаго въ городѣ слышно, Петя?
Сестрамъ было почему­то неловко. Постарались
принять участіе въ разговорѣ.
Это было въ тѣ дни, когда кровавый бѣсъ убій­
' ства носился надъ нашею родиною, — и страшныя
дѣла его бросали ненависть, раздоръ и вражду въ
нѣдра мирныхъ семействъ. Молодежь въ этомъ домѣ,
какъ и вездѣ, часто говорила и спорила о томъ, что
свершалось, о томъ, чему еще надлежало быть. Спо­
рили, были несогласны. Дружба съ дѣтства и хорошее
воспитаніе рядили въ мягкія формы идейныя проти­
ворѣчія. Но случалось, что споръ доходилъ до рѣз­
костей.
Отвѣчая Рамѣеву, Петръ сталъ разсказывать о ра­
бочихъ волненіяхъ, о подготовлявшихся забастовкахъ.
Раздраженіе слышалось въ его словахъ. Онъ былъ
• одинъ изъ тѣхъ, кто волновался вопросами рели­
гіозно­философскаго сознанія. Онъ думалъ, что ми­
стическая жизнь человѣческихъ единеній должна быть
завершена въ блистательныхъ и увлекающихъ фор­
, махъ цезаропапизма. Онъ думалъ, что любилъ сво­
боду, — Христову, — но бурныя движенія пробуждаю­
щегося были ему ненавистны. Обольстилъ его царя­
212

щій, огненный Змій, свирѣпый и мстительный Адо­
наи, — обольстилъ его соблазнами торжествующей гар­
моніи, золотою свирѣлыо Аполлона.
— Новости ужасныя, — говорилъ Петръ, — гото­ »
вится общая забастовка. Говорятъ, что завтра всѣ за­
воды въ городѣ остановятся.
Миша горячо сказалъ:
— Забастов каДигго теперь единственное средство
чего­нибудь добиться.
— Да, вотъ вы, въ вашей гимназіи, чего добились
вашими забастовками? — насмѣшливо спросилъ Петръ.
— Добьемся, — досадливо сказалъ Миша. — И глав­
ное, пусть они позлятся.
Неожиданно засмѣялся, совсѣмъ по­дѣтски, ве­
село и звонко. Вскрикнулъ съ восторгомъ:
— Если бы вы видѣли, какая физіономія бываетъ
у директора во всѣхъ такихъ случаяхъ!
Голосъ у него былъ нѣжный и звенящій, и такъ
звучалъ кротко и ласково, точно онъ разсказывалъ о
блаженномъ и невинномъ, объ ангельской непорочной
игрѣ у порога райскихъ обителей. Слова забастовка,
обструкція звучали въ его устахъ, какъ названія
рѣдкихъ и сладкихъ лакомствъ.
Весело стало. Вдругъ захотѣлось сошкольничать.
Звонко затянулъ было:
— Вставай, поднимайся...
Но сконфузился, оборвался, замолчалъ, покраснѣлъ.
Сестры засмѣялись. Петръ смотрѣлъ угрюмо, Рамѣевъ
ласково улыбнулся, miss Гаррисонъ, дѣлая видъ, что
не замѣчаетъ безпорядочной выходки, спокойно взя­
лась за грушу электрическаго звонка, подвѣшеыную
къ висбвшей надъ столомъ люстрѣ, — перемѣнить
блюдо.
Обѣдъ длился обычнымъ порядкомъ. Споръ раз­
горался. Безпорядочно перебрасывался съ предмета
на предметъ. Говорятъ, что такова русская манера
спорить. Можетъ быть, это всемірная манера людей,
когда они говорятъ о томъ, что ихъ очень волнуетъ.
213

Чтобы спорить систематично, надо выбрать сначала
предсѣдателя. Свободный разговоръ всегда мечется.
Петръ пылко восклицалъ:
— Самодержавіе пролетаріата почему же лучше того
самодержавія, которое уже есть? И что это за вар­
варскіе, дикіе лозунги! «Кто не съ нами, тоть нашъ
врагъ! Кто хозяинъ, съ мѣста прочь, оставь нашъ
пиръ!»
— О нашемъ пирѣ пока еще рано говорить, —
сдержаннымъ тономъ возразила Елена.
— Вы знаете ли, къ чему мы стремимся? — продол­
жалъ Петръ. — Надвигается пугачевщина, будетъ такая
раскачка, какой Россія еще никогда не переживала.
Дѣло не въ томъ, что говорятъ или дѣлаютъ тамъ
или здѣсь госиода, которымъ кажется, что они тво­
рятъ исторію. Дѣло въ столкновеніи двухъ классовъ,
двухъ интересовъ, двухъ культуръ, двухъ міропони­
маній, двухъ моралей. Не бѣда, что рухнеть истори­
ческій строй, который вы осуждаете, — туда ему и до­
рога. Но что его замѣнитъ? Кто хватается за вѣнецъ
господства? Идетъ Хамъ, и грозить пожрать нашу
культуру. .
Елисавета сказала укоризненно:
— Что за слово — хамъ!
Петръ усмѣхнулся нервно и досадливо. Спро­
силъ:
— Не нравится?
— Не нравится, — спокойно сказала Елисавета.
Съ привычнымъ подчиненіемъ мыслямъ и на­
строеніямъ старшей сестры, Елена сказала:
— Грубое слово. Осадокъ безсильнаго крѣпостни­
чества въ немъ.
— И мнѣ не нравится, — сказалъ Рамѣевъ. — Меня
коробить отъ этой реставраціи Мережковскаго.
— Однако, нынче это слово — довольно литератур­
ное, — съ неопредѣленною улыбкою сказалъ Петръ. —
Да и какъ ни назвать, дѣло не въ словѣ. Мы воочію
на безчисленныхъ примѣрахъ видимъ, что идетъ ду­
ги

ховный босякъ, которому на все... который ко всему
свирѣпо­равнодушенъ, который неисправимо дикъ,
озлобленъ и пьянъ на ыѣсколько поколѣній впередъ.
И онъ все повалить, — науку, искусство, все... Вотъ
типичный хамъ, — этоть нашъ Щемиловъ, которому
ты, Елисавета, такъ симпатизируешь. Фамильярный
молодчикъ, благообразный Смердяковъ.
Петръ пристально смотрѣлъ на Елисавету. Она ска­
зала спокойно:
— Я нахожу, что ты къ нему несправедливъ. Онъ —
хорошій.
Обѣдъ кончился. Рады были. Разговоръ раздра­
жалъ. Даже невозмутимая miss Гаррисонъ нѣсколько
поспѣшнѣе всегдашняго поднялась съ мѣста.
Рамѣевъ, какъ всегда, ушелъ къ себѣ, — часъ за­
снуть. Молодые люди пошли въ садъ.
Миша и Елена побѣжали внизъ, къ рѣкѣ. Такъ
захотѣлось беззаботно бѣжать другъ за другомъ и
смѣяться.
— Елисавета! — позвалъ Петръ.
Голосъ его нервно дрогнулъ. Елисавета останови­
лась. Старая липа быстро бросила на нее густую тѣнь.
Елисавета вопросительно поглядѣла на Петра. Поло­
жила руки на грудь, — вдругъ отъ чего­то забилось
сердце. И обнаженныя, такъ стройны были руки.
Прекрасныя руки, — обаяніе власти, — о, если бы вне­
запный порывъ страсти кинулъ ихъ на его плечи!
— Могу я сказать тебѣ, Елисавета, нѣсколько
словъ? — спросилъ Петръ.
Слегка покраснѣла. Склонила голову.
— Сядемъ гдѣ­нибудь, — тихо сказала она.
Пошла по дорогѣ къ бесѣдкѣ надъ обрывомъ.
Петръ молча шелъ за нею.
Поднялись по отлогимъ ступенямъ. Елисавета сѣла,
уронила руки на низкую ограду открытой бесѣдки.
Холмйстыя дали широкой панорамой легли передъ
нею, — видь съ дѣтства знакомый и неизмѣнно­соеди­
неыный съ привычнымъ, сладостнымъ волненіемъ. И
215

уже не всматривалась въ отдѣльные предметы, — какъ
музыка, разливалась передъ нею природа въ неисто­
щимости переливныхъ красокъ и успокоенныхъ зву­
ковъ.
Петръ стоялъ передъ нею и смотрѣлъ на ея пре­
красное лицо. Склоняющійся Змій лобзалъ озаренное
лицо Елисаветы, — пронизанная свѣтомъ ликовала рас­
цвѣтающая плоть.
Молчали. Такъ долго. Обоимъ было томительно
неловко. Петръ нервно поламывалъ вѣтки березъ,
растущихъ около бесѣдки.
Елисавета спросила:
— Что ты хочешь мнѣ сказать?
Холодная отчужденность, почти' враждебность, по­
слышались въ звукѣ ея голоса. Такъ сказалась вну­
тренняя тревога. Почувствовала это. Улыбнулась лас­
ково и робко.
— Что сказать! — тихо и нерѣшительно началъ
Петръ.—То же, что и всегда: Елисавета, —я люблю тебя.
Елисавета покраснѣла. Глаза ея сверкнули и потухли.
Встала. Заговорила, волнуясь:
— Петръ, зачѣмъ ты опять напрасно мучишь себя
и меня? Мы такъ съ тобою близки съ дѣтства, — но
мы такъ расходимся. У насъ разныя дороги, мы по
иному думаемъ, иному вѣруемъ. Твой богъ чуждъ и
ненавистенъ мнѣ.
Петръ слушалъ ее съ выраженіемъ страстнаго не­
терпѣнія и досады. Елисавета хотѣла продолжать, но
онъ заговорилъ:
— Ахъ, къ чему это... эти слова! Елисавета, забудь
въ эту минуту о нашихъ разногласіяхъ. Они такъ ни­
чтожны. Или нѣтъ, пусть они значительны. Но я хочу
сказать, что политика и это все, что насъ раздѣляетъ,
это все только легкая накипь, мгновенная пѣна на
широкомъ просторѣ нашей жизни. Въ любви — вѣчная
правда, въ сладостной влюбленности — откровеніе
вѣчной правды. Кто не живетъ въ любви, кто не стре­
мится къ единенію съ любимымъ, тотъ мертвъ.
216

— Я люблю народъ, свободу, — тихо сказала Елиса­
вета, — моя влюбленность — возстаніе.
Петръ, не слушая ея, продолжалъ:
— Ты знаешь, что я люблю тебя. Я люблю тебя
давно. Вся душа моя, какъ свѣтомъ, пронизана лю­
бовью къ тебѣ. Я ревную тебя, — и не стыжусь сказать
тебѣ объ этомъ, — я ревную тебя ко всѣмъ, къ этому
блузнику, съ которымъ ты злоумышляла бы, если бы
у него хватило ума и смѣлости быть заговорщикомъ,—
къ этимъ полу­мыслямъ, которыми ты обольстилась,
чтобы не любить меня.
И опять тихо сказала Елисавета:
— Ты укоряешь меня за то, что мнѣ дорого, упре­
каешь меня за лучшую меня, хочешь, чтобы я стала
иною. Ты не меня любишь, — тебя соблазняетъ пре­
красный звѣрь, мое молодое тѣло съ улыбками и
ласками...
И опять, не дослушавъ ея, страстно заговорилъ
Петръ:
— Елисавета, милая, полюби меня. Ты никого еще,
конечно, не любишь. Нѣтъ, не любишь? Ты не успѣла
влюбить себя, сковать свою душу. Ты свободна, какъ
первая невѣста человѣка, ты прекрасна, какъ его по­
слѣдняя жена. Ты созрѣла для любви, — для моей
любви, — ты жаждешь поцѣлуевъ и объятій, ты
дрожишь отъ страсти, какъ я, — о, Елисавета, полюби'
полюби меня!
— Какъ я могу! — сказала Елисавета.
— Елисавета, любовь — заповѣдь! — воскликнулъ
Петръ. — Надо хотѣть полюбить. Только пойми, какъ
я тебя люблю, — и уже ты меня полюбишь. Моя любовь
должна зажечь въ тебѣ отвѣтную любовь.
— Другъ мой, ты не любишь ничего изъ того, что
мое, — возразила Елисавета, — ты не любишь меня. Я
не вѣрю, — прости, — не понимаю твоей любви.
Петръ мрачно нахмурился. Угрюмо сказалъ:
— Ты обольщена лживымъ, пустымъ словомъ,—
свобода. Надъ смысломъ его ты никогда не думала.
217

•— Я мало еще о чемъ успѣла думать, — спокойно
возразила Елисавета. — Но чувство свободы мнѣ ближе
всего. Я не сумѣю передать его тебѣ словами, — я
знаю, что на землѣ мы скованы желѣзными узами не­
обходимости и причинъ, — но стихія моей души —
свобода, пламенная стихія, и въ ея огнѣ сгораютъ
цѣпи земныхъ зависимостей. Я знаю, что мы, люди,
на землѣ всегда будемъ слабы, бѣдны, одиноки, — но
когда мы пройдемъ черезъ очищающее пламя великаго
костра, намъ откроется новая земля и новое небо, — и
въ великомъ и свооодномъ единеніи мы утвердимъ
нашу послѣднюю свободу. Все это я говорю сбивчиво,
плохо, — я не умѣю сказать ясно того, что знаю, — но
оставимъ, пожалуйста, оставимъ этотъ разговоръ.
Елисавета поспѣшно вышла изъ бесѣдки. Петръ
медленно пошелъ за нею. Лицо его было печально, и
глаза его ярко горѣли, — но слова не рождались, —
безсильная поникла мысль.
Вдругъ онъ встрепенулся. Поднялъ голову. Улыб­
нулся. Догналъ Елисавету.
— Ты любишь меня, Елисавета, — сказалъ онъ увѣ­
ренно и радостно, — ты любишь меня, хотя и не хочешь
сказать этого. Ты говоришь неправду, когда увѣряешь,
что не понимаешь моей любви. Ты знаешь мою лю­
бовь, ты вѣришь въ нее, — скажи, развѣ можно по­
вѣрить въ то, что тебя любятъ, и не полюбить?
Елисавета остановилась. Глаза ея зажглись странною
радостью.
— Еще разъ говорю, — сказала она спокойно и рѣ­
шительно, — ты любишь не меня,— ты любишь первую
невѣсту. А я ухожу отъ тебя.
Стоялъ одинъ, безсильный, блѣдный, тусклый. Смо­
трѣлъ за нею.
Между кустами колыхалось солнечно­желтое платье
на матовомъ небѣ догоравшей зари. Елисавета уходила
отъ узко пылающихъ огней старозавѣтной жизни къ
великимъ прелыценіямъ и соблазнамъ, къ буйному
дерзновенно возникающаго...
218

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.
Петръ и Елисавета сошли внизъ, къ рѣкѣ, —
туда, гдѣ была пристань для лодокъ. Двѣ лодки каза­
лись покачивающимися въ водѣ, — хотя было созсѣмъ
тихо, и вода была гладкая и зеркальная.
Поодаль, за кустами, виднѣлся парусиновый верхъ
купальни.
Всѣ сошлись и сѣли на скамейкѣ, на площадкѣ
въ полугорѣ, гдѣ дорожка къ пристани изламывалась.
Видъ открывался на всю излучину рѣки.
Миша и Елена набѣгались. Раскраснѣлись.
Опять завязался нескончаемый споръ.
Вода была тихая и гладкая. Миша выбиралъ плос­
кія каменныя плитки и бросалъ ихъ вдаль, чтобы
они, касаясь воды, отскакивали. По привычкѣ. Споръ
его волновалъ. Руки дрожали. Камешки плохо рико­
шетировали. Онъ старался скрыть это.
Елисавета сказала:
— Миша, кто лучше бросить, — на пятачекъ.
Стали играть. Миша проигрывалъ.
И нескончаемый продолжался споръ...
Изъ­за изгиба берега показалась лодка.
Петръ сказалъ досадливо:
* — Господинъ Щемиловъ опять припожаловалъ, —
нашъ сознательный рабочій, россійскій соціалъ­демо­
кратъ.
Елисавета улыбалась. Спорила съ ласковымъ уко­
ромъ:
— За что ты такъ его не любишь?
219

— Нѣтъ, ты мнѣ скажи, — воскликнулъ Иетръ, —
почему эта партія россійская, а не русская? Зачѣмъ
такая высокопарность?
— Россійская, конечно, а не только русская, т.­е.
въ нее можетъ войти не только русскій, но и латыіпъ,
и арыянинъ, и всякій гражданинъ Россіи. Мнѣ ка­
жется, это очень понятно.
— А мнѣ непонятно, — упрямо сказалъ ГІетръ. —
Я вижу въ этомъ балагань.
Лодка приблизилась. Въ ней сидѣли двое. На вес­
лахъ — Алексѣй Макаровичъ Щемиловъ, молодой
рабочій, слесарь. Въ синей блузѣ и мягкой сѣрой
шляпѣ. Невысоки, худощавый, съ ироническимъ скла­
домъ губъ.
Елисавета была знакома со Щемиловымъ съ прошлой
осени. Тогда же она сошлась и съ нѣкоторыми другими
«сознательными рабочими» и соціалъ­демократами.
Причалилъ къ пристани. Ловко выпрыгнулъ изъ
лодки.
— Пролетарію всѣхъ странъ мое почтеніе, — на­
смѣшливо сказалъ Петръ.
Щемиловъ спокойно отвѣтилъ:
— Господину студенту нижайшее.
Поздоровался со всѣми.
— Вашу собственность вамъ прикатилъ, — сказалъ
онъ, — едва ее у меня не сперли. Наши слободскіе о
священномъ правѣ собственности имѣютъ свои особыя
понятія.
Петръ закипалъ досадою. Самый видъ молодого
блузника раздражалъ его.
— По вашимъ понятіямъ, — сказалъ онъ, — свя­
щенны не права, а грубое овладѣніе.
Щемиловъ свистнулъ.
— Таково, батенька, и есть происхожденіе собствен­
ности, — сказалъ онъ, — грубо завладѣлъ да и баста.
Блаженны обладающіе.
— Это вы откуда же нахватались? — иронически
спросилъ Петръ.
220

— Крупицы мудрости падаютъ и къ намъ отъ
стола богатыхъ, ими мы по малости и питаемся.
Въ лодкѣ оставался еще одинъ молодой человѣкъ,
тоже, повидимому, рабочій. Это былъ робкій на видъ,
худой, молчаливый юноша, съ горящими глазами. Си­
дѣлъ, держась за тесемки руля, и опасливо погляды­
валъ на берегъ.
Щемиловъ глянулъ на него насмѣшливо и любовно,
и позвалъ его:
— Ползи сюда, Кириллъ, не бойся, — здѣсь все
народъ собрался весьма благодушный и до нашего
брата охочій.
Петръ сердито промычалъ что­то. Миша улыбался.
Кириллъ неловко вылѣзъ, неловко сталъ на пескѣ,
понуривъ голову и разставизъ ноги, и, чтобы скрыть
неловкость, сталъ кобяниться. Петру было досадно.
Онъ сказалъ, стараясь говорить любезно:
— Сядьте, пожалуйста.
— Сиженъ, — отвѣтилъ Кириллъ искусственнымъ
басомъ.
Продолжая кобяниться, сѣлъ на край скамьи и
чуть не упалъ. Растопырилъ руки, мазнулъ Елисавету,
разсердился на себя, покраснѣлъ, сѣлъ подальше отъ
края, и сказалъ:
— Сидѣлъ два мѣсяца, административно.
— За что же? — спросилъ Петръ.
Кириллъ поежился. Сказалъ неловко и угрюмо:
— У насъ на этотъ счетъ просто,—чуть что, сей­
часъ самыя смертоносный мѣры.
Тѣмъ временемъ Щемиловъ тихо сказалъ Елиса­
ветѣ:
— Славный паренекъ. Съ вами, товарищъ, хочетъ
познакомиться.
Елисавета молча наклонила голову. Улыбнулась
привѣтливо Кириллу. Пожала ему руку. Онъ расцвѣлъ.
Пришелъ Рамѣевъ. Поздоровался съ гостями лю­
безно и холодно. Было впечатлѣніе корректности,
можетъ быть, и ненужной.
221

Разговоръ продолжался. Нѣсколько неловко.
Сиыіе глаза Елисаветы нѣжно и задумчиво смо­
трѣли на раздраженнаго Петра и на холодно­враждеб­
наго ему Щемилова.
Петръ сказалъ:
— Господинъ Щемиловъ, не пожелаете ли вы
объяснить мнѣ, почему идетъ рѣчь о самодержавіи
пролетариата? Что же, вы, значить, признаете само­
державіе, только хотите его перенести въ другой центръ?
Щемиловъ просто и спокойно отвѣтилъ:
— Вы, господа собственники, намъ ничего не хо­
тите дать, ни золотника власти и обладанія, ну, такъ
приходится брать силой.
— Такъ, — насмѣшливо сказалъ Петръ.
Щемиловъ продолжалъ такъ лее спокойно:
— А силою не резонъ брать мало. Да и нельзя, —
отнимать станете, оставь хоть маленькую вамъ зацѣпку.
Поневолѣ надо брать все. Потомъ разберемся полю­
' бовно, когда грызню покончимъ.
— Волчья хватка? — досадливо срывающимся голо­
сомъ спросилъ Петръ.
— Ваши ученики.
— Чьи же именно наши?
— А вотъ этихъ, что раньше считались даровьши
полиціймейстерами, — столпы полицейскаго государ­
ства, господа дворяне.
— А ваши ближайшія цѣли?—спокойно спросилъ
Рамѣевъ.
— Ближайшія или дальнѣйшія,—что тамъ! У насъ
цѣль одна: передача орудій производства производи­
телями
— А земля? — звепящимъ выкрикомъ спросилъ
Петръ.
— И землю разематриваемъ, какъ орудіе про­
изводства.
— Вы воображаете, что земли безконечно много
въ Россіи?
— Не безконечно, ну, а все же достаточно,
222

— По десяти, по сту десятинъ на душу? — издѣ­
вающимся голосомъ выкрикивалъ Петръ. — Такъ, что
ли? Втолковали это мужикамъ, они и волнуются.
Щемиловъ опять посвнсталъ.
— Ерунда, почтеннѣйшій,— мужикъ не столь глупъ.
А, впрочемъ, что мѣшало противной сторонѣ втолко­
вывать ему правильныя мысли?
— Противную сторону не защищаю, но всего этого ,
революціоннаго разврата переварить не могу.
— Разврата?
Щемиловъ нахмурился. Бросилъ рѣзко:
— Не нравится вамъ, вижу, все это движеніе. Запи­
саться бы вамъ въ общество активной борьбы съ
революціей. Значекъ дадутъ.
Петръ сердито топнулъ и ушелъ.
Рамѣевъ спокойно посмотрѣлъ вслѣдъ ему. Ска­
залъ Щемилову:
— Петръ слишкомъ любитъ культуру, чтобы цѣнить
свободу. Вы слишкомъ настаиваете на вашемъ клас­
совомъ интересѣ, и потому свобода васъ не такъ •
манить. Но мы, русскіе конституціоналисты, на себѣ
вынесемъ борьбу за свободу.
Щемиловъ слушалъ его, стараясь сдержать ирони­
ческую усмѣшку. Сказалъ:
— Мы съ вами не сойдемся. Вамъ надо моціонъ
на вольномъ воздухѣ дѣлать, а намъ еще жрать хо­
чется. Вамъ — политическая реформа лакома, намъ —
соціальная. Однако, намъ съ вами пока по пути ­­до
воротъ.
— Чего же вы хотите? — спросилъ Рамѣевъ.
— Бури,—коротко отвѣтилъ Щемиловъ.—Воздухъ
очистить.
— Мы не хотимъ революціи,— сказалъ Рамѣевъ,—
а вы ее, повидимому, не боитесь.
— Что революція! — спокойно возразилъ Щеми­
ловъ. — У насъ революція затяжная. Съ Петра Але­
ксѣича началась. У насъ всякій дуракъ норовить
черезъ законъ переплюнуть.
223

— Меня ужасаетъ все это,—убійства, убійства безъ
конца, — тихо сказалъ Рамѣевъ.
— Да, вамъ нужна складная, карманная свобода.
— Да, не анархія. Мы — только конституціоналисты.
— Длинный титулъ! — усмѣхаясь, сказалъ Щеми­
ловъ.
Рамѣевъ, съ нескрываемымъ желаніемъ прекратить
разговоръ, всталъ. Улыбаясь, протянулъ руку Щеми­
лову. Сказалъ:
— Долженъ васъ оставить.
Ушелъ.
Миша пошелъ было за нимъ. Потомъ раздумалъ.
Побѣжалъ къ рѣкѣ.
Около купальни досталъ свою удочку и влѣзъ въ
■ ' воду по колѣна.
Давно уже онъ привыкъ убѣгать къ рѣчкѣ, когда
печали или радости волновали его, или надо было
подумать хорошенько о чемъ­нибудь. Онъ былъ маль­
чикъ застѣнчивый и самолюбивый и любилъ быть
одинъ со своими мыслями и мечтами. Холодъ воды,
струящейся около ногъ, его успокаивалъ и отгонялъ
всю злость. И съ голыми ногами онъ становился крот­
кимъ.
За нимъ пришла и Елена. Стояла на берегу и
молча смотрѣла на воду. Почему­то было грустно и
хотѣлось плакать.
Вода въ рѣкѣ тихо и успокоенно плескалась. Глад­
кая вся поверхность. Такъ и шла...
Елисавета, съ легкимъ неудовольствіемъ глянула
на Щемилова. Спросила:
— Зачѣмъ вы такъ рѣзки, Алексѣй?
— А вамъ не нравится, товарищъ? — отвѣтилъ во­
просомъ Щемиловъ.
— Нѣтъ, не нравится.
Щемиловъ помолчалъ, призадумался. Сказалъ:
— Слишкомъ широкая бездна между нами и ва­
шимъ братомъ. Трудно сговориться. Ихъ интересъ —
лѣпить пирамиду изъ людей; нашъ "интересъ — пира­
224

миду эту самую по землѣ ровнымъ слоемъ разсыпать.
Они боятся, что плоско будетъ, вершинъ не станетъ,
а мы думаемъ, что дышать вольнѣе будетъ, гнета .
не станетъ. И вотъ, такъ затянулись узлы, что
приходится ихъ развязывать зубами. Такъ­то, Ели­
завета.
Она досадливо поправила:
— Елисавета. Сколько разъ я вамъ говорила.
Щемиловъ усмѣхнулся:
— Барскія затѣи, товарищъ Елисавета, — а впро­
чемъ въ этомъ ваша воля, хоть и трудно выговари­
вать. По нашему, Лизавета.
Помолчали. Заговорили съ Кирилломъ.
Кириллъ жаловался на свои неудачи, на полицей­
скихъ, сыщиковъ, патріотовъ.
Нудныя жалобы.
Былъ арестованъ.
Лишился мѣста.
Видно, настрадался.
Голодный блескъ въ глазахъ.
—■ Отъ полиціи мнѣ много пришлось потерпѣть, —
жаловался Кириллъ. — Да и свои...
Помолчалъ.
— У насъ на заводѣ на каждомъ шагу унизитель­
ное обращеніе, полицейскіе пріемы. Одни обыски чего
стоять.
Опять помолчалъ.
— Въ душу залѣзаютъ. Частный разговоръ. Ни
передъ чѣмъ не останавливаются, — жаловался опять.
Казался не совсѣмъ нормальнымъ.
Употреблялъ въ разговорѣ преимущественно пре­
увеличенныя выраженія, и очень неловкія.
Все это было трогательно, но отъ частаго повто­
ренія казалось истертымъ, и жалость была словно
вытоптана, а самъ Кириллъ казался матеріаломъ, тѣмъ,
настроеніе котораго должно быть использовано въ
интересахъ политическаго момента.
Щемиловъ сказалъ:
225

15

— Черносотенцы организуются. Очень этимъ гос­
подинъ Жербеневъ занять, — нашъ истинно­русскій
человѣкъ.
— И Кербахъ съ нимъ, — тоже патріотъ, — ска­
залъ Кириллъ.
— Самый вредный человѣкъ въ нашемъ городѣ —
Жербеневъ. Вотъ гадина опасная, — презрительно ска­
залъ Щемиловъ.
— Я его убью, — пылко сказалъ Кириллъ.
— Ну, это мы подождемъ, — дѣловито возразилъ
Щемиловъ. — Убійство не показуется. Мы отвергаемъ
въ данный моментъ терроръ.
Елисавета сказала:
— Чтобы убить человѣка, надо вѣрнть, что одинъ
человѣкъ существенно лучше или хуже другого, отли­
чается отъ него не случайно, не соціалыю, а мисти­
чески. Т.­е. убійство утверждаетъ неравенство и осно­
ванную на неравенствѣ государственность.
Щемиловъ сказалъ:
— Мы къ вамъ, Елисавета, отчасти и по дѣлу.
— Говорите, какое дѣло, — спокойно сказала Ели­
савета.
— На дняхъ пріѣдутъ изъ Рубани товарищи, по­
говорить и все такое. Да это вы уже знаете.
— Знаю.
«
—• По этому самому случаю хотимъ устроить здѣсь
неподалечку массовку для городского фабричнаго люда.
Такъ вотъ, надо вамъ, Елисавета, выступить, иаконецъ,
въ качествѣ оратора.
— Чѣмъ же я могу быть полезна? — спросила Ели­
савета.
— Вы, Елисавета, хорошо излагаете. У васъ голосъ
подходящій, и рѣчь льется безъ запинки, и вы умѣете
говорить очень просто и попятно. Вамъ не говорить
на собраніяхъ — грѣхъ.
— Надо кадетамъ носъ утереть, — басомъ сказалъ
Кириллъ.
— Вы извините, товарищъ Елисавета, — сказалъ
226

*

Щемиловъ, — Кириллъ, можетъ быть, и не знаетъ,
что вашъ отецъ — кадегь. При томъ же онъ по про­
стотѣ.
Кириллъ покраснѣлъ.
— Я мало знаю, — застѣнчиво сказала Елисавета. —
И какъ и что я стану говорить?
— Достаточно знаете, — увѣренно сказалъ Щеми­
ловъ. — Больше насъ съ Кирилломъ. Вы правильная,
Елисавета. Все у васъ точно и чисто выходить.
— Что же я скажу?
— Изобразите общую картину положенія рабочихъ
въ лапахъ капитала, и какъ самъ капиталъ на себя
куетъ молоть, заставляя рабочихъ сорганизоваться.
Елисавета, краснѣя, молча наклонила голову.
— Ну, значить, по рукамъ, товарищъ? — спросилъ
Щемиловъ.
Елисавета засмѣялась.
— По рукамъ, товарищъ! — весело сказала она.
Было весело слышать это серьезно и простодушно
произносимой слово товарищъ.

227

15»

ГЛАВА ПЯТАЯ.
Ночь пришла, — милая, тихая. Чары навѣяла, скуч­
ный шумъ жизни обвила легкимъ дымомъ забвенія.
Луна тихо встала въ небѣ, ясная, спокойная. Словно
больная. Но такая свѣтлая, — и вся замкнутая въ
своемъ сіяніи, для себя свѣтлая. Она глядѣла на землю,
и не разсѣивала тумана, — точно себѣ одной взяла всю
ясность и всю прозрачность догорѣвшей зари.
Тишина разлилась по землѣ, по водѣ, обняла каж­
дое дерево, каждый кустъ, каждую въ полѣ былинку.
Успокоенное настроеніе овладѣло Елисаветою. Стало
такъ странно, что спорили, и стояли другъ противъ
друга, какъ враги.
И отчего не любить? не отдаваться? не покориться
чужимъ желаніямъ? его желаніямъ? моимъ желаніямъ?
Зачѣмъ шумъ споровъ, и яркія слова о борьбѣ,
объ интересахъ? Яркія, но такія далекія...
Всѣ въ домѣ, казалось, были утомлены. Зноемъ?
споромъ? тайною грустью, клонящею ко сну? къ успо­.
коенію?
Сестры ушли спать несколько раньше обычнаго.
Усталость клонила ихъ. Усталость, — и томная печаль.
Спальни сестеръ были рядомъ. Между ихъ спаль­
нями была всегда открытая, широкая дверь. Слышали
одна другую, — и ровное дыханіе спящей сестры дѣ­
лало живымъ страшный міръ ночи и сна.
Елисавета и Елена не долго разговаривали. Разо­
шлись скоро.
228

Елисавета раздѣлась. Подошла къ зеркалу. Зажгла
свѣчу. Залюбовалась собою въ холодномъ, мертвомъ,
равнодушномъ стеклѣ.
Были жемчужны лунные отсвѣты на лиліяхъ ея
стройнаго тѣла.
Трепетны были бѣлыя, дѣвственныя груди, увѣн­
чанныя двумя рубинами.
Такое плотское, страстное тѣло, пламенѣющее, тре­
пещущее, странно бѣлое въ успокоенныхъ свѣтахъ
неживой луны!
Слегка изогнутыя линіи живота и ногъ были чет­
ки и тонки. Кожа, натянутая на колѣняхъ, намекала
на таящуюся подъ нею упругую энергію.
И такъ упруги и энергичны были изгибы голеней
и стоив,
г
Пламенѣла всѣмъ тѣломъ, словно огонь пронизалъ
всю сладкую, всю чувствующую плоть.
»
Хотѣла, хотѣла приникнуть, прильнуть, обнять.
Если бы онъ пришелъ!
Только днемъ говорить онъ ей звенящія мертво
слова любви, — разжигаемый поцѣлуями кромѣшнаго
Змія.
О, если бы онъ пришелъ ночью! Къ тайно пламе­
нѣющему, великому Огню расцвѣтающей Плоти.
Любить ли онъ? .
Любовію ли онъ любить, послѣднею и единою, по­
бѣждающею вѣчнымъ дыханіемъ небесной Афродиты?
Гдѣ любовь, тамъ и великое должно быть дерзно­
веніе. Развѣ любовь — сладкая, кроткая и послушная?
Развѣ она не пламенная? Роковая, она беретъ, когда
хочетъ, и не ждетъ.
Мечты кипѣли. Такія н етерпѣливыя, жадныя мечты
Если бы онъ пришелъ, — онъ былъ бы юный богъ.
Но онъ только человѣкъ, поникшій передъ своимъ
богомъ, — маленькій рабъ мелкаго демона.
Онъ не пришелъ. Не посмѣлъ, не догадался.
Темною обвѣялъ досадою сладкое кипѣніе Елиса­
ветиной страсти.
229

Глядя на свое дивное въ зеркалѣ изображеніе, иа­
смѣшливо думала Елисавета:
— Можетъ быть, онъ молится? Слабые и надмен­
ные, — какъ они молятся? Имъ надо поучать и востор­
гаться, — передѣлать религію, и быть первыми въ но­
вой сектѣ.
И дрогнула вдрутъ, словно холодъ приникъ, нако­
иецъ, къ ея голому тѣлу.
Елисавета поспѣшно завернулась въ легкое одѣяло.
Не хотѣлось спать. Желаніе томило, — не знала, чего
хотѣла. Итти? ждать?
Вышла на балконъ.
Ночная приникла свѣжесть къ нагимъ колѣнамъ.
Долго стояла, — и такія теплыя были и влажный
доски балкона подъ голыми стопами.
Смотрѣла въ отуманенную полуясность дремлющаго
луною сада.
Вспоминались подробности сегодняшней прогулки,
и все, что видѣли въ домѣ Триродова, — такъ ярко
вспоминались, почти съ живостью галлюцинащи.
Потомъ дремота подкралась, охватила.
И не помнила Елисавета, какъ очутилась въ постели.
Словно принесъ незримый, и уложилъ, и убаю­
калъ.
Заснула.
Но такъ тревоженъ и томенъ былъ сонъ, — кош­
марныя обстали видѣнія.
Все тѣлеснѣе, все яснѣе становились видѣнія.
Возникла пыльная комната. Такой душный въ ней
воздухъ, такъ на грудь мучительно давитъ.
По стѣнамъ шкапы сь книгами. На столахъ —
книжки, все новенькія, тоненькія, въ яркихъ облож­
.кахъ. Заглавія почему­то страшныя и тяжелыя.
Пришелъ студентъ. Длинный. Тощій. Длинноволо­
сый. И всѣ волосы совсѣмъ прямые. Лицо угрюмое.
Сѣрое. На глазахъ очки. Шепнулъ:
— Спрячьте.
Положилъ на столъ связку книжекъ и брошюръ.
230

Кто­то сзади Елисаветы протянулъ руку и взялъ
книжки. Сунулъ ихъ подъ столъ.
Пришла курсистка. Странно похожая на студента,
но совсѣмъ иная. Коротенькая. Толстая. Краснощекая.
Стриженая. Веселая. Въ пенсне.
Принесла связку книгъ. Говорить тихо:
— Спрячьте.
Елисавета прячетъ книги въ шкапъ, — и боится
чего­то.
Приходили студенты, рабочіе, барышни, гимназисты,
юнкера, чиновники, приказчики, — и каждый положить
на столъ пачку книгъ, шепнетъ:
— Спрячьте.
И скрывается.
И прячеть Елисавета, — въ ящики стола, въ
шкапы, подъ столы, подъ диваны, за двери, въ печку.
А книги на столѣ все растутъ, — и все неотвязнѣе
шопотъ:
— Спрячьте.
И некуда прятать, — а все несутъ, несутъ, несутъ.
Книги вездѣ. Книги давятъ...
Съ чувствомъ тоскливой тяжести въ груди Елиса­
вета проснулась.
Чье­то лицо наклонилось надъ нею.
Покрывало соскользнуло съ ея прекраснаго тѣла.
Елена шептала что­то.
Соннымъ голосомъ Елисавета сказала:
— Я тебя разбудила.
— Ты такъ вскрикнула, — сказала Елена.
— Такая глупость приснилась...
Опять заснула. И опять тотъ же складъ. Такъ мно­
го книгъ, — даже подоконники завалены, и свѣтъ едва
проникаетъ, тусклый и пыльный.
Зловѣщая тишина.
За прилавкомъ, рядомъ съ нею, студентъ и два по­ '
дростка. Стоять странно прямо. Блѣдны. Чего­то ждутъ.
Вдругъ дверь отворилась безшумно. Входятъ, стуча
сапогами, рослые люди. Полицейскій. Другой. Сыщикъ
231

? въ золотыхъ очкахъ. Дворникъ. Другой. Мужикъ­
I Городовой. Мужикъ. Дворникъ.
Идутъ, идутъ. Заполнили всю комнату. И все вхо­
; дятъ. Громадные, угрюмые, молчаливые.
Душно...
Проснулась.
Опять засыпала, и опять томилась кошмарными ви­
дѣніями, давящими грудь, и просыпалась снова.
Обыскиваютъ.
— Нелегашка! — говорить сыщикъ, и злобно смо­
рить на Елисавету, и кладетъ на столь книжку.
И растетъ на столѣ груда нелегальныхъ книгъ.
Ихъ мнутъ и треплютъ.
Полицейскій садится писать протоколъ. Описы­
ваетъ. Перо ползеть, — но бумага мала.
— Бумаги! — кричитъ приставь.
Листъ за листомъ.
Приставь издѣвается.
•
Грозить револьверомъ.
Проснулась.
Пришелъ учитель­пискунъ, маленькій, хрупкій.
Призываетъ къ вооруженному возстанію.
За нимъ другой, третій. Безъ конца, — вереницы
мирныхъ людей съ мятежными воплями.
Проснулась.
Опять сонь:
Площадь. Яркое солнце. Мужикъ стоить и горланить­

На его крикъ подходить другой мужикъ, третій, чет­
вертый... Медленно и неуклонно копится ревущая толпа.
Изъ толпы выдѣляется мужикъ со значкомъ, въ
бѣломъ передникѣ.
Подходить близко и, перекашивая ротъ, кричитъ
неистово:
— За Рассею, какъ Егорій повсл­Ьваггъ. Истреблю!
Наваливается.
232

Проснулась.
Опять снится что­то страшное. Снится страшное,
темное. Ничего еще не видно, и не понять, и только
страхъ разливается въ черной мглѣ.
И въ черной мглѣ темныя сгущаются фигуры, и
тьма слегка проясняется, и зловѣще­сѣрымъ становится
воздухъ.
Снится дворъ, узкій, обставленный высокими стѣ­
нами съ окнами за частыми рѣшетками.
Сердце внятно шепчетъ:
— Тюрьма. Тюремный дворъ.
Изъ узкой двери на мглистый дворъ холоднымъ,
раннимъ утромъ выводятъ арестаитовъ.
Идутъ гуськомъ, — солдатъ, арестантъ, солдатъ,
арестанть, солдатъ... Безъ конца.
Гулко идутъ поперекъ двора.
Въ стѣнѣ калитка.
Скрипитъ. Отворяется.
Выходятъ.
И уже Елисавета за стѣною. Видигь плоское, без­
граничное, тало­снѣжное поле.
Рядъ висѣлицъ на полѣ, — безконечиый рядъ ухо­
дящихъ въ даль висѣлицъ.
Идутъ. Все ближе.
Будутъ вѣшать.
Какъ случилось, не помнила, — но идетъ въ ряду
и она. Передъ нею — солдатъ, а еще впереди солдата —
мальчикъ.
Мальчикъ къ ней спиной. Но узнала, — Миша. Ужа­
сомъ скованъ языкъ, — кричать бы, — не крикнешь.
Ужасомъ скованы ноги, — бѣжать бы, — не двинутся.
Ужасомъ скованы руки, — отнять бы, — висятъ без­
сильно.
Вѣшаютъ впереди. И мимо повѣшенныхъ ндутъ
арестанты къ слѣдующимъ висѣлицамъ.
Вѣшаютъ Мишу.
Срывается.
Вѣшаютъ опять.
233

Срывается.
Вѣшаютъ безъ конца, — и онъ каждый разъ сры­
вается.
Видно чье­то свирѣпое лицо, и сѣдая щетина под­
стриженныхъ усовъ.
Слышенъ злобный крикъ:
— Добить.
Выстрѣлъ, — незвучный, тупой ударъ. Мальчикъ па­
даетъ и мечется по землѣ.
Опять выстрѣлъ.
Мальчикъ мечется.
Выстрѣлы все чаще, — а онъ все живъ.
Проснулась. Совсѣмъ проснулась.
Больно и радостно бьется сердце.
Да это же — только сонъ.
Только сонъ!
Ликующая радость...
По золотымъ стрѣламъ еще тихаго и кроткаго дра­
кона, падавшимъ такъ мягко и наклонно, было видно,
что еще­ очень рано.
Гдѣ­то далеко слышался зовъ рога и мычаніе ко­
ровъ.
Стѣны спальни слабо розовѣли.
Окна свѣтились по утреннему, первоначальным^
прельщающимъ свѣтомъ, — день въ окнахъ говорилъ,
что онъ сложится по новому, по хорошему.
И была влажность, вѣющая въ открытое окно, и
раннее чириканіе птицъ, — и вѣчная радость утренней
природы.
Было слышно, что и Елена проснулась.
Такъ, — возникъ новый день, буйный и радостный.
А ночныя видѣнія?
О, мы, умирающіе, тонущіе въ предутреннемъ туманѣ!
Хриплымъ шопотомъ говорящіе наше послѣднее,
наше страшное:
— Прощай!

234

ГЛАВА ШЕСТАЯ.
Плохо выспались. Елисавета истомлена кошмарами,
Елена часто просыпалась и приходила къ ней.
Было сладкое и яркое головокруженіе разрѣзан­
наго драконовыми серпами сна.
Въ головѣ* бѣжали яркія воспоминанія нестройною
и пестрою вереницею. Вспоминались подробности вче­
рашняго посѣщенія.
Еще томное одолѣвало обѣихъ смущеніе, — точно
стыдъ. Но сегодня сестры понемногу одолѣли его.
Оставаясь наединѣ, разговаривали о томъ, что ви­
дѣли въ дому у Триродова и въ его колоніи.
Странная нападала на сестеръ забывчивость.
Понемногу забывалась обстановка. Подробности
тонули. Разговаривая, ошибались. Поправляли одна
другую.
Точно, сонъ былъ. Да и то, — явь или сонъ. И гдѣ
граните ^
Сладкій сонъ, горькій ли сонъ, — о, жизнь, бы­
стрымъ видѣніемъ проносящаяся!
Прошло три дня. Опять стоялъ тихій, ясный день, —
и опять небесный драконъ улыбался своею злою, бе­
зумно­ярою улыбкою.
Покачиваясь, отсчитывалъ багровыя секунды и пла­
менныя минуты, и ронялъ съ еле­слышнымъ гуломъ
на землю свинцово­тяжелые, но прозрачные часы.
II было три часа дня, — только что миновали самыя
знойныя, . ядовнто­липкія змѣиныя минуты.
Кончился завтракъ.
235

Рамѣевы и Матовы были дома.
Опять былъ дологъ, ыестроенъ и горячъ спорь
Елисаветы съ Петромъ, и попрежнему безнадеженъ.
И разошлись, взволнованные и тоскующіе, смут­
нымъ безпокойствомъ истомивъ уравновѣшенность
miss Гаррисонъ.
Сестры остались однѣ. Вышли на нижній балконъ.
Сидѣли молча. Притворялись, что читаютъ.
Чего­то ждали. Ожиданіемъ ускорялся подымающій
грудь стукъ сердецъ.
Елисавета уронила книгу на колѣни и, вдругъ на­
рушивъ знойное молчаніе, сказала:
— Мнѣ кажется, онъ сегодня къ намъ пріѣдетъ.
Повѣялъ вѣтеръ, дрогнули гибкія вѣтки, какая­то
пташка загомозилась — и казалось, что тоскующій садъ
обрадовался торопливо промчавшимся словамъ, рѣз­
вымъ, звонкимъ.
— Кто? — спросила Елена.
И вдругъ покраснѣла отъ неискренности вопроса.
Знала же, кто.
Елисавета улыбнулась, глянула на нее. Сказала:
— Триродовъ, конечно.
Удивилась вопросу, — и своему удивленію. Тихо
молвила:
— Странно, что мы его ждемъ.
— Но онъ, кажется, обѣщалъ пріѣхать, — нерѣши­
тельно сказала Елена.
— Да, онъ что­то говорилъ тамъ, у этого страннаі о
зеркала.
— Это было раньше.
— Да, и въ самомъ дѣлѣ.
— Ты все путаешь. Не понимаю, какъ можно такъ
скоро забыть.
— Да ты и сама путаешь не мало.
— Я почему­то чувствовала большую усталость.
Мягкій шумъ колесъ по песку приближался быстро
и плавно...
Къ дому по березовой аллеѣ, медленно, останавли­
236

ваясь уже, катился легкій шараоапъ, влекомый лошадью
въ англійской упряжкѣ.
Сестры встали. Такъ были взволнованы. Но на
дицахъ были привычно­любезныя улыбки, и руки не
дрожали.
Это былъ Триродовъ. Отдалъ вожжи Киршѣ.
Кирша отъѣхалъ.
Первая встрѣча была странно­неловкою.
Смущеніе сестеръ пробивалось подъ любезно­пу­
стыми фразами.
Прошли въ гостиную.
Рамѣевъ вышелъ, привѣтствуя гостя, и оба брата
Матовы.
Взаимные привѣты, — знакомство, — незначащія рѣ­
чи, — все, какъ у всѣхъ и всегда.
Петръ былъ враждебно неловокъ. Говорилъ отры­
висто и съ явной неохотой.
Миша смотрѣлъ любопытными глазами. Ему Три­
родовъ понравился, — такъ былъ пріятенъ, и Миша
раньше о немъ слышалъ нѣчто, обязывающее къ хо­
рошему отношенію.
Разговоръ струился, быстрый и вѣжливый. О томъ,
что сестры были у Триродова, не сказано было ни слова.
Рамѣевъ сказалъ:
— Мы много о васъ слышали. Рады васъ видѣть.
Триродовъ улыбался. Насмѣшливо?
Елисавета спросила:
— Вамъ кажется, что слова объ удовольствіи ви­
дѣть — только фраза.
Какъ­то рѣзко прозвучали эти слова. Замѣтила, —
испуганно покраснѣла.
Рамѣевъ глянулъ на нее съ удивленіемъ. Триро­
довъ сказалъ:
— Нѣтъ, я этого не думаю. Есть радость встрѣчъ.
— Такъ по привычкѣ говорятъ, принято, — тихо
сказалъ Петръ.
Триродовъ съ улыбкой глянулъ на него и обра­
тился къ Рамѣевѵ.
237

•

— Говорю это совершенно искренно, — я радъ, что
познакомился съ вами. Я живу очень уединенно, и
потому тѣмъ болѣе радъ счастливому случаю, — тому,
что дѣло привело меня къ вамъ.
— Дѣло? — съ удивленіемъ спросилъ Рамѣевъ.
— О, только два слова, предварительно. Хочу рас­
ширить свое хозяйство.
— Вы купили лучшую половину ГІросяиыхъ По­
лянъ.
—■ Она мнѣ немного мала. Купилъ бы и осталь­
ное, — для моей колоши.
— Это — часть Петра и Миши. Не хотѣлось бы
продавать остальное.
— Что касается меня, — сказалъ Петръ, — я бы съ
удовольствіемъ продалъ. Пока «товарищи» не ото­
брали даромъ.
Миша молчалъ, но видно было, что ему противна
и непріятна мысль о продажѣ родной земли. И каза­
лось, что онъ сейчасъ заплачетъ.
Рамѣевъ сказалъ:
— По моему, продавать не надо.
И обрадовался Миша. Благодарно глянулъ па него.
Рамѣевъ продолжалъ:
— Я лучше укажу вамъ другой участокъ. Онъ то­
же продается и будетъ вамъ, можетъ быть, удобенъ.
Триродовъ поблагодарилъ.
Разговоръ перешелъ на его учебное заведеніе. Ра­
мѣевъ сказалъ:
— По этой школѣ вамъ приходится нмѣть дѣло
съ директоромъ народныхъ училищъ. Какъ вы съ
нимъ ладите?
Триродовъ презрительно усмѣхнулся.
— Да никакъ, — сказалъ онъ.
— Тяжелый человѣкъ этотъ господинъ съ дамскимъ
голосомъ, — сказалъ Рамѣевъ. — Холодный карьеристъ.
Онъ вамъ постарается повредить.
Триродовъ спокойно отвѣтилъ:
— Я привыкъ. Мы всѣ къ этому привыкли.
238

— Могутъ закрыть школу, — насмѣшливо и рѣзко
сказалъ Петръ.
— Могутъ и не закрыть, — возразилъ Триродовъ.
— Ну, а если? — настаивалъ Петръ.
— Будемъ надѣяться на лучшее,—сказалъ Рамѣевъ.
Елисавета ласково взглянула на отца.
Триродовъ спокойно говорилъ:
— Можно закрыть школу, но довольно трудно
помѣшать людямъ жить на землѣ и вести хозяйство.
Если школа станетъ не только школою, но и образо­
вательнымъ хозяйствомъ, то она съ успѣхомъ замѣ­
нить крупныя хозяйства землевладѣльцевъ.
— Ну, это — утопія, — досадливо сказалъ Петръ.
— Осуществимъ утопію, — такъ же спокойно воз­
разилъ Триродовъ.
— А для начала разоримъ то, что есть?
— Почему?
— «Товарищескій» раздѣлъ чужой зеділи на даров­
щинку поведетъ къ страшному паденію культуры и
пауки.
— Не понимаю этой боязни за науку и культуру.
И та, и другая достаточно сильны, и обѣ за себя
постоять.
— Однако, культурные памятники разрушаются
довольно охотно тѣмъ хамомъ, который идетъ намъ
на замѣну.
— Культурные памятники не у насъ однихъ поги­
баютъ. Конечно, это печально, и надо принять мѣры.
Но страданія народа такъ велики... Цѣна человѣческой
жизни больше цѣны культурныхъ памятниковъ.
И такъ разговоръ быстро, по русской привычкѣ,
перешелъ на общія темы. Говорилъ больше Триро­
довъ. Спокойно и увѣренно. Его слушали съ боль­
шимъ вниманіемъ.
Изо всѣхъ иятерыхъ только одинъ Петръ не былъ
увлеченъ гостемъ.
Враждебное чувство къ Триродову все болѣе му­
чило его.
239

Онъ посматривалъ на Триродова съ подозрѣніеиъ
и ненавистью. Его раздражалъ увѣренный тонъ Три­
родова, его «учительная» манера говорить. Весь разго­
воръ Петра съ Триродовымъ былъ рядомъ колкостей,
и даже явныхъ грубостей. Рамѣевъ съ плохо скры­
ваемой досадой посматривалъ на Петра, но Триродовъ
словно не замѣчалъ его выходокъ и былъ спокоенъ,
простъ и любезенъ.
И подъ конецъ Петръ принужденъ былъ смириться
и оставить рѣзкій тонъ. Тогда онъ замолчалъ. И сразу
же послѣ того, какъ Триродовъ простился, Петръ
ушелъ куда­то, очевидно избѣгая разговора о гостѣ.

240

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.
День былъ жаркій, душный, безвѣтренный. Без­
сильно распластался подъ злыми очами­стрѣлами сви­
рѣпаго Дракона.
Кое­кто изъ горожанъ искалъ прохлады на по­
плавкѣ, — такъ называли въ томъ городѣ буфетъ на
пароходной пристани. И на этомъ поплавкѣ, подъ
полотняиымъ навѣсомъ, было не такъ знойно, и отъ
воды ьѣяло порывами прохладою.
Петръ и Миша были въ городѣ,—что­то покупали.
Зашли на поплавокъ и они, — выпить лимонаду.
Только что пришелъ пароходъ, снизу, изъ боль­
шой рѣки, отъ торговыхъ городовъ. Разгружался, —
дальше, выше, рѣка становилась мелка, пароходы не
ходятъ. На поплавкѣ стало на короткое время суетливо и
шумно. Кое­гдѣ за столиками сидѣло нѣсколько горо­
жанъ и пріѣзжихъ, — чиновники, помѣщики. Пили
пиво. Бесѣдовали. Громко, но мирно. Кричали по
деревенской привычкѣ. И потому слышно было, что
многіе разговоры, такъ или иначе, касались политиче­
скихъ темъ.
За однимъ столикомъ разговаривали двое, согласно,
а все­таки яростно. Это были отставной прокуроръ
* Кербахъ, и Жербеневъ, крупный землевладѣлецъ, дво­
9 рянинъ. Оба — патріоты, члены союза русскаго народа.
Рѣчи обоихъ были громки и пылки. Слышались
странныя слова: — измѣна — крамола — перевѣшать —
истребить — драть.
241

II!

Николай Ильичъ Кербахъ былъ человѣкъ малепь­
каго роста, худенькій, хилый. На бритомъ лицѣ длин­
ные, обвислые усы казались демонстративно выращен­
ными, — такое было на лицѣ неожиданно свирѣпое
выраженіе.
Онъ сидѣлъ, небрежно развалясь, покачиваясь на
стулѣ. Его широкій вестонъ сидѣлъ мѣшкомъ, пестрый
жилетъ былъ разстегнутъ, галстухъ веревочкой мо­
тался полуразвязанный. Вообще, видъ человѣка, не
желающаго стѣсняться.
Передъ нимъ вертѣлся сынъ, мальчишка лѣтъ
восьми, слюнявый, чернозубый, съ отвислою карминно­
красною нижнею губой.
Отставной подполковникъ Андрей Лаврентьевичъ
Жербеыевъ, длинный, натянутый, важный, сидѣлъ
прямо и неподвижно, какъ будто его пригвоздили, и
строго посматризалъ вокругъ. Китель съ погонами
поперекъ, совсѣмъ застегнутый, сидѣлъ на немъ, какъ
на бронзовомъ идолѣ.
— Во всемъ, скажу, родители виноваты,—все тѣмъ
же свирѣпымъ голосомъ, какъ и раньше, продолжалъ
Кербахъ. — Надо съ дѣтства внушать. Вотъ мои.
И онъ крикнулъ сыну ненужно громко, — хотя
сынъ егозилъ на стулѣ рядомъ съ отцомъ:
— Сергѣй!
— Сто? — откликнулся шепелявый и слюнявый
мальчишка.
— Встань передо мной и отвѣчай,—приказалъ отецъ.
Мальчишка сползъ со стула, вытянулся молодце­
вато передъ отцомъ, опять спросилъ:
— Сто?
И оглядѣлъ быстрымъ и хитрымъ взглядомъ си­
дѣвшихъ за сосѣдними столиками.
— Что надо дѣлать съ врагами Царя и Отечества?—
спросилъ его Кербахъ.
— Ихъ надо истреблять! — бойко отвѣтилъ маль­
чишка.
— А потомъ?
242

— А потомъ смрадные трупы подлыхъ враговъ
отечества бросать на помойку.
Кербахъ и Жербеневъ радостно хохотали.
«, — Вотъ ужъ именно, падаль поганая, — хриплымъ
голосомъ сказалъ Жербеневъ.
Рядомъ съ ними, за сосѣдній столикъ, сѣлъ и спро­
силъ себѣ бутылку пива неизвѣстный никому чело­
вѣкъ, средняго роста и среднихъ лѣтъ, въ довольно
изношенномъ платьѣ, дородный, вѣрнѣе обрюзглый,
съ маленькими, сверкающими глазами.
Его оглядѣли мелькомъ. Новое лицо, — посматри­
вали недружелюбно. Словно предполагая человѣка
противныхъ взглядовъ, усиливали пылкость своихъ
рѣчей. Говорили о крамольникахъ, о матушкѣ Россіи,
называли имена здѣшнихъ неблагонадежныхъ, загово­
рили о Трнродовѣ.
И новый человѣкъ долго присматривался къ собе­
сѣдникамъ. Это было очень замѣтно, и не нрави­
лось имъ.
Очевидно было, что имя Триродова, которое стало
часто повторяться въ разговорѣ Кербаха и Жербе­
нева, возбудило большое вниманіе новаго человѣка.
Даже волненіе. Уставился на собесѣдниковъ такъ, что
тѣ замѣтили. Переглянулись досадливо.
Наконецъ, незнакомецъ вмѣшался въ ихъ разго­
воръ.
— Извините, — сказалъ онъ, — позвольте спросить,
изволите вы упоминать господина Триродова, если я
не ошибаюсь?
— Вы, милостивый государь, — началъ Кербахъ.
Новый человѣкъ тотчасъ же вскочилъ. Принялся
кланяться.
— Простите великодушно мое невѣжливое любо­
пытство. Я — Островъ. Артистъ, трагикъ. Изволили
слышать?
— Первый разъ, — угрюмо сказалъ Кербахъ.
■— Никогда не слышалъ, — сказалъ Жербеневъ.
Незнакомецъ пріятно улыбнулся, словно услышалъ
243

16*

похвалу, и, не обнаруживая ни малѣйшаго смущенія,
продолжалъ:
— Какъ­же­съ, во многихъ городахъ игралъ. Про­
ѣздомъ здѣсь. Ѣду по своимъ дѣламъ въ Рубапскую
губернію. И вотъ сейчасъ вы изволили упомянуть
одну фамилію, очень мнѣ знакомую.
Кербахъ и Жербеиевъ переглянулись. Дурныя мысли
о Триродовѣ опять зароились въ ихъ головахъ.
Островъ продолжалъ:
— Я не подозрѣвалъ, что Триродовъ живетъ здѣсь.
Онъ мой давнишній и близкій знакомый. Пріятели,
можно сказать.
— Такъ­съ, — строго сказалъ Жербеневъ, неодо­
брительно посматривая на Острова.
Что­то въ тонѣ голоса и въ манерахъ Острова скоро
вооружило противъ него собесѣдниковъ. Несомнѣнно,
что взоръ его былъ нахаленъ. Во всемъ его поведеніи
и словахъ было что­то раздражающее, дерзкое. Но
нельзя было придраться. Слова были корректны въ
достаточной мѣрѣ.
— Мы уже несколько лѣтъ не встрѣчались, —гово­
рюсь Островъ. — Ну, и какъ же онъ здѣсь живетъ?
— Да, господинъ Триродовъ, повидимому, богатъ,—
неохотно сказалъ Кербахъ.
— Богатъ? Очень это пріятно. Богатство это самое
у господина Триродова не весьма давняго происхо­
жденія. Это мнѣ доподлинно извѣстно. Недавняго­съ
происхожденія, — повторилъ Островъ, хитро подми­
гивая.
— И не весьма чистаго? — спросилъ Кербахъ.
Подмигнулъ Жербеневу. Тотъ крякнулъ и насу­
пился.
Островъ сторожко глянулъ на Кербаха.
— Почему вы такъ полагаете? — спросилъ онъ. —
Нѣтъ­съ, этого я бы не сказалъ. Вполнѣ чисто... Вотъ
ужъ именно можно сказать, что чисто, — повторилъ
онъ съ особеннымъ выраженіемъ.
Миша съ любопытствомъ смотрѣлъ на разговари­
244

вающихъ. Хотѣлось услышать что­то о Триродовѣ.
Но Петръ поспѣшно расплатился и всталъ.
Кербахъ задержалъ его.
— Вотъ пріятель вашего пріятеля Триродова, —
сказалъ онъ.
— Я еще не успѣлъ подружиться съ Триродо­
вымъ, — рѣзко отвѣтилъ Петръ, — да и не собираюсь,
а что до его пріятелей, такъ у каждаго бываютъ болѣе
или менѣе странныя знакомства.
И ушелъ війѣстѣ съ Мишей.
Островъ ухмыляясь посмотрѣлъ вслѣдъ за нимъ.
Сказалъ:
— Серьезный молодой человѣкъ.
— Ихъ съ братомъ земельку изволилъ пріобрѣсти
господинъ Триродовъ, — пояснилъ Кербахъ.
Непріязнь Петра Матова къ Триродову коренилась
въ томъ, повидимому, случайномъ обстоятельствѣ,
что Триродовъ купилъ домъ и землю Матова­отца.
Просяныя Поляны принадлежали Матову­отцу и
его двоюродному брату, Рамѣеву. Триродовъ купилъ
половину имѣнія, примыкающую къ городскому
дому.
Многіе въ городѣ Скородожѣ хорошо еще помнили
Дмитрія Александровича Матова, бывшаго владѣльца
Просяныхъ Полянъ, и отца Петра и Михаила Мато­
выхъ. Онъ былъ одинъ срокъ членомъ уѣздной земской
управы. Второй разъ его не выбрали. Онъ не сумѣлъ
скрыть своихъ отношеній и своихъ дѣлъ, — и репу­
тація его погибла, хотя дѣло обошлось безъ скандала:
времена еще были тихія.
Во время своей земской службы онъ болѣе часто,
чѣмъ надо, бывалъ у губернатора.
Во время его земсКой службы предсѣдатель зем­
ской управы по чьему­то доносу былъ высланъ адми­
нистративнымъ порядкомъ въ Олонецкую губернію.
О Матовѣ ходили темные слухи. При вторичныхъ
245

выборахъ нѣсколько голосовъ было за него подано,—
но мало. Уже онъ не попалъ въ земскую управу.
Денежный дѣла Дмитрія Александровича Матова
были плохи. Ему не разъ случалось прокутиться и
остаться безъ гроша.
Белъ жизнь разсѣянную, кутилъ, скитался по свѣту.
Смѣлый, своевольный, необузданный, жилъ только въ
свое удовольствіе.
Вдругъ неизвѣстно откуда опять появлялись сред­
ства, и опять онъ кутилъ, веселился, велъ разгульную
жизнь.
Имѣніе было заложено и перезаложено. Отиошеиія
къ крестьянамъ установились ужасныя. Черезполосица
и придирчивость Матова вели къ постоя шіымъ ссорамъ.
Тянулась обычная тяжелая канитель. Потравы. Загонъ
скота. Поджоги. Тюрьма.
Просяныя Поляны были замѣчательны тѣмъ, что
постоянно переходили отъ богатства и расточитель­
ности въ полосу полнаго безденежья и оскудѣнья.
Это было оттого, что Матовъ счастливо получилъ
нѣсколько наслѣдствъ. Получить, и проживетъ. Потомъ
опять.
Говорили, что не только счастіе везло ему, — гово­
рили о поддѣланныхъ завѣщапіяхъ, задушенныхъ
теткахъ, отравленныхъ дѣтяхъ... Какія­то темныя аван­
тюры то обогащали, то разоряли Матова... Азартная,
не всегда чистая игра...
Въ дни оскудѣпія затѣйливыя постройки не ремон­
тировались. Скотъ убывалъ. Хлѣбъ продавали спѣшно
и дешево. Рабочіе не могли добиться уплаты зажитыхъ
денегъ. Лѣсъ за безцѣпокъ продавался на срубъ. Зато
въ веселые дни, послѣ смерти какого­нибудь родствен­
ника, въ имѣніи все оживало. Являлись артели плот­
■ никовъ, каменщиковъ, кровельщиковъ, маляровъ. Бы­
стро осуществлялись фантастическія затви. Деньги
тратились щедро, безъ расчета.
Дмитрію Александровичу Матову было уже болѣе
сорока лѣтъ, и за плечами его тяготело много темныхъ
246

и безумныхъ дѣяній, когда онъ женился. Это было
неожиданно для всѣхъ и даже, кажется, для него самого.
Молодая дѣвица съ хорошимъ состоя піемъ и съ
темпымъ прошлымъ. Говорили, что она была любов­
ницей высокаго лица. Надоѣла. Кажется, поссорилась.
Но сохранила связи и пріобрѣла капиталъ.
Она была бы очень красива, если бы странное
пятно, каісь будто отъ обжога, на лѣвой щекѣ не
безобразило ее. Это пятно бросалось въ глаза и совер­
шенно заслоняло всѣ красоты ея лица.
Между супругами скоро возникла жестокая вражда.
Никто не зналъ изъ­за чего. Сплетничали такъ: онъ
обманулся въ своихъ ожиданіяхъ; она узнала о его
любовницахъ, кутежахъ, темныхъ слухахъ про наслѣд­
ства.
Ссоры учащались. Часто Матовъ уѣзжалъ. Всегда
внезапно.
Однажды забралъ все цѣнное и скрылся. Жепѣ
оставилъ заложенное имѣніе, долги и двухъ сыно­
вей. Какъ въ воду канулъ. Сначала доходили кое­
какіе слухи. Говорили, что видѣли его, кто въ Одессѣ,
кто въ Мапчжуріи. Потомъ и слуховъ о немъ не было.
Пришло неожиданно извѣстіе о его погибели въ
дальнемъ южномъ городѣ. Причины смерти остались
нераскрытыми. Даже тѣло его не было найдено.
Выяснилось только, что его заманили письмомъ въ
пустой, необитаемый домъ, — и тамъ слѣды его были
потеряны. Пятна крови и признаки борьбы были един­
ственными указаніями на совершившееся убійство.
Вдова Матова скоро умерла отъ случайной острой
болѣзни. Сыновья остались въ домѣ Рамѣева, ихъ
опекуна.
— Агитаторъ и крамолыіикъ, — рѣзко сказалъ Жер­
беневъ.
Островъ улыбался и говорилъ:
— А все таки я долженъ заступиться за моего прі­
247

ятеля. Пѣтъ ли здѣсь, — извините, — патріотической
клеветы? Изъ самыхъ, конечно, благородиыхъ побу­
ждений?
— Клеветами не занимаюсь, — сухо сказалъ Жер­
беневъ.
— Извините. Однако, не смѣю задерживать. Очень
благодаренъ за любезную бесѣду и за иптереспыя свѣ­
дѣнія.
Островъ ушелъ.
Говорили о немъ.
— Какая у него наружность! совершенно звѣрскій
взглядъ.
— Да, субъектъ! Не желалъ я бы съ ниыъ встрѣ­
титься гдѣ нибудь въ лѣсу.
— Хороши пріятели у нашего поэта и магистра
химіиі

248

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.
Елисавета и Елена опять шли по тропиыкѣ близъ
дороги между Просяными Полями и имѣніемъ Ра­
мѣева.
Радовало сестеръ, что все тихо вокругъ и пустын­
но, и шумная людская жизнь казалась такою далекою
отъ этихъ мѣстъ. Такою далекою, что въ нѣкій мечта­
тельный рай претворялась земная долина, и райскою
рощею являлся наивно­веселый лѣсъ бѣдной и грѣш­
ной земли.
Такою далекою казалась жизнь со всѣми ея услов­
ностями, ея приличіями и модами, со всѣмъ ея суетли­
вымъ бытомъ, такою далекою, что радостно захотѣлось
отрѣшиться отъ того, что свойственно хотя бы такой
вотъ барышнѣ, какъ Елена. И Еленѣ захотѣлось на­
дѣть такой же простой нарядъ, какъ у Елисаветы, и
по мягкой итти землѣ обнаженными стопами.
И одѣлась такъ же, какъ Елисавета, и шла, весе­
лая дѣтскою невинною радостью простой непорочной
жизни.
Одѣты одинаково. Короткое платье простого по­
кроя съ высоко поднятымъ поясомъ и перекрещен­
ными на груди запашными полами. Очень короткіе
рукава. Косынка вмѣсто шляпы.
И такъ стало замѣтно, что сестры очень похожи
одна на другую.
Шли все дальше, веселыми и влюбленными всмат­
риваясь глазами въ полузамкнутыя дали долинъ,
лѣсовъ и перелѣсковъ. Простодушная влюбленность
въ эту природу владѣла ими.
249

Сладкая, нѣжная влюбленность! Она зачиналась въ
Елисаветѣ и ждала для себя только объединяющего
предмета, лика, чтобы поставить его въ пересѣченіи
всѣхъ земныхъ и иебесныхъ путей, и поклониться ему.
Сладкая, нѣжная влюбленность! Она бродила и въ
Еленѣ вешнимъ дѣвическимъ хмелемъ.
И уже была влюблена Елена. Не въ кого­нибудь,
а вообще. Какъ влюбленъ воздухъ по веснѣ, радостно
цѣлующій всѣхъ. Какъ влюблены струи потока, по­
корно лобзаюшія розовыя колѣпи отроковъ и дѣвъ.
Струи этой маленькой рѣчки, впадающей въ Скоро­
день, которая извивалась въ зелепыхъ берегахъ передъ
сестрами.
Мостъ былъ далекъ. Перешли рѣчку въ бродъ.
Такъ сладко плеснули холодныя струйки подъ
колѣнки.
Полюбовались на ежи зеленыхъ сползпей, обросшіе
травой.
И еще долго оставалось въ похолодѣвшихъ ногахъ
ощущеніе влюблепныхъ лобзаній...
Какъ влюбляются эти струнки во всякую красоту,
которая въ нихъ окунется, такъ влюблялась Елена во
все милое, что представало ея очамъ. Чаще всего ея
влюбленность направлялась на Петра. Его любовь къ
Елисаветѣ сладко ранила Елену.
И вотъ были около Триродовской колоши.
Спустились въ оврагъ, поднялись, открыли калит­
ку, — вошли.
Скоро передъ ними открылось озеро.
Плавали дѣти и учительницы. Такая веселая была
въ веселой и звучной водѣ нагота загорѣлыхъ тѣлъ.
И брызги, и смѣхъ, и крики!
Узнали Надежду.
Дѣти и учительницы выходили на берегъ, бѣгали
по песку нагія.
Голыя, загорѣлыя, но все же на зелени бѣлыя ноги
были, какъ вырастающія изъ земли стволики бере­
зокъ.
260

Сестеръ увидѣли, окружили ихъ буйною радостью
нагихъ, влажныхъ, и прекрасныхъ тѣлъ. Й закружили
въ неистовомъ хороводѣ.
И такими чуждыми и ненужными вдругъ показа­
лись вдругъ сброшенпыя на берегъ одежды и шляпы.
Грубыя ткани, грубое плетеиіе! Милое, вѣчное тѣло!
Потомъ сестры узнали, что здѣсь чаще бываютъ
нагими, чѣмъ въ одеждѣ.
— Усыпить звѣря и разбудить человѣка, вотъ для
чего здѣсь наша нагота,—сказала опечаленная Надежда.
И смуглая, черноволосая, горящая восторгомъ,
Марія говорила:
— Мы совлекли обувь съ ногъ, и къ родной при­
никли землѣ. И совлекли одежду, и къ роднымъ при­
никли стихіямъ, и нашли въ себѣ человѣка, только
человѣка, — пи грубаго звѣря, ни разсчетливаго горожа­
нина, — только плотью и любовью живущаго человѣка.
Такою законною, необходимою и неизбѣжною
являлась здѣсь нагота прекрасныхъ и юныхъ тѣлъ,
что такъ неохотно потомъ надѣта была измятая одежда.
Но еще долго сестры кружились нагія, и входили
въ воду, и лежали нагія на травѣ въ тѣии. Такъ прі­
ятно было чувствовать красоту, гибкость и ловкость
своихъ тѣлъ въ этомъ окруженіи тѣлъ нагихъ, силь­
ныхъ и строй ныхъ.
Сестры знакомились съ учительницами.
Для наблюдателыіаго взгляда Елисаветы эти обна­
женныя и веселыя дѣвушки легко различались на два
типа. Однѣ были восторженныя, другія лицемѣрныя.
Восторженпыя воспитательницы Триродовской ко­
лоши съ вакхическимъ упоеніемъ отдавались жизни,
брошенной въ объятія непорочной природы, ревностно
исполняли весь обрядъ, установленный въ колоніи,
радостно совлекали съ себя стыдъ и страхъ, подни­
мали труды, подвергались лишеніямъ, и смѣялись, и
пламенѣли, и страстною томилися жаждою подвига и
любви, — жаждою, которую не утолить водамъ этой
бѣдной земли.
251

И были въ ихъ чтіслѣ опечаленная Надежда, и
горящая восторгомъ Марія.
И были тамъ лицемѣрпыя дѣвушки, который про­
дали свое время и поступились своими привычками,
склонностями и приличностями за деньги. Онѣ при­
творялись, что любятъ дѣтей, простую жизнь и тѣлес­
ную красоту. Притворяться имъ было не трудно, потому
что другія были имъ вѣриыми образцами.
Сегодня сестеръ провели и въ зданія колоніи.
Показали все, что успѣли показать въ одинъ часъ:
вещи, сдѣланныя дѣтьми, книги и картины, — пред­
меты, принадлежащіе тому или другому изъ дѣтей.
Показали садъ съ фруктовыми деревьями, съ гря­
дами и клумбами, съ пчелинымъ гудѣньемъ, медвянымъ
запахомъ цвѣтовъ и нѣжыою мягкостью густыхъ
травъ.
Но уже торопились сестры.
Ушли.
Хотѣли итти домой, но какъ­то запутались въ
дорожкахъ, и вышли къ дому Триродова.
И увидѣла Елисавета иадъ бѣлою стѣною высокія
башенки дома, и вспомнила некрасивое и немолодое
лицо Триродова, и сладкая влюбленность, какъ острое
опьянѣніе, жутко охватила ее.
Вдругъ подошли такъ близко къ самой усадьбѣ
Триродова.
Итти бы домой. Нѣтъ, остановились подъ бѣлою
стѣноіо, у тяжелыхъ запертыхъ воротъ.
Калитка была пріоткрыта. Кто­то тихій и бѣлый
смотрѣлъ въ ея отверстіе зовущимъ взглядомъ.
Сестры нерѣшительно переглянулись. Вошли, — и
попали прямо въ садъ.
У входа встрѣтили старуху Еликониду. Она сидѣла
на скамьѣ, близъ калитки, и говорила что­то нетороп­
ливо и невнятно. И не видно было, кто ее слушалъ.
Можетъ быть сама съ собой говорила старая. ­
252

Старая Еликонида прежде няньчила Киршу. Теперь
она исполняла обязанности ключницы и экономки.
Она всегда была угрюма, и въ разговорахъ съ людьми
не любила тратить лишнихъ словъ.
Сестры попытались было поговорить съ нею, спро­
сили ее кое о чемъ. Но не удалось. Старуха смотрѣла
мимо, и бормотала въ отвѣтъ на всѣ вопросы:
— Я знаю, что знаю... Я видѣла, что видѣла.
И подошли тихіе мальчики. Подъ тѣныо старыхъ
деревьевъ стояли они неподвижно, какъ мертвые.
Смотрѣли на сестеръ безвыразительнымъ, прямымъ
взоромъ.
И жутко стало сестрамъ. Поспѣшили уйти.
И вслѣдъ имъ слышалось угрюмое бормотаніе
Еликониды:
— Я видѣла, что видѣла...
И тихимъ, тихимъ смѣхомъ засмѣялись дѣти, —
словно зашелестѣла, осыпаясь, листва по осени.
Тихо шли сестры домой.
Теперь они вспомнили дорогу, и не сбивались.
Уже вечерѣло.
Сестры торопились. Влажная и теплая липла къ
ногамъ земля.
И уже сестры были недалеко отъ своего дома, какъ
вдругъ въ лѣсу встрѣтили Острова.
Казалось, что онъ ходить и высматриваегъ что­то.
Завидѣвъ сестеръ, онъ метнулся въ сторону, постоялъ
за деревьями, и вдругъ быстро и неожиданно подошелъ.
Такъ неожиданно, что Елена вздрогнула, а Ели­
савета нахмурила бровн.
Островъ поклонился съ насмѣшливою вѣжливостью
и заговорилъ:
— Могу я васъ спросить кое о чемъ, прелестныя
дѣвицы?
Елисавета спокойно поглядѣла на него, неторопливо
сказала:
253

— Спросите.
Елена пугливо молчала.
— Гуляете? — опять спросилъ Островъ.
И опять отвѣтила Елисавета короткимъ:
— Да.
И опять молчала Елена.
Островъ сказалъ полувопросительно:
— Близко здѣсь домъ господина Триродова, если
не ошибаюсь.
— Да, близко. Вотъ по той дорогѣ, откуда мы
пришли, — сказала Елена.
Островъ прищурился, подмигнулъ ей нахально и
сказалъ:
— Благодаримъ покорно. А вы сами кто же будете?
— Можетъ быть, вамъ не очень необходимо знать
это? — полувопросомъ отвѣтила Елисавета.
Островъ захохоталъ.
— Не то, что необходимо, а очень любопытно.
Сестры шли торопливо, но онъ не отставалъ. Было
что­то пугающее въ его навязчивости.
— Такъ вотъ, милыя дѣвицы, — продолжалъ
Островъ, — вы, повидимому, здѣшнія, такъ ужъ доз­
вольте васъ поспрошать, что вы знаете о господине
Триродовѣ, которымъ я весьма интересуюсь.
Елена засмѣялась. Можетъ быть, нѣсколько при­
творно. Чтобы скрыть смущеніе и боязнь.
— Мы, можетъ быть, и не здѣшнія, — сказала она.
Островъ засвисталъ.
— Едва ли! — крикнулъ онъ, — не изъ Москвы же
вы сюда припожаловали босыми ножками.
Елисавета сказала:
— Мы не можемъ сообщить вамъ ничего инте­
реснаго. Вы бы къ нему сами обратились, — это было
бы правшіыіѣе.
Островъ опять захохоталъ саркастически. Восклик­
нулъ:
— Правильно, что и говорить, прелестная босо­
ножка. А если онъ самъ очень занять, а?
254

Сестры молчали.
— А вы не изъ его ли колоніи? — спрашивалъ
Островъ. — Если не ошибаюсь, вы — тамошнія учи­
тельницы? Занятно тамъ жить?
— Нѣтъ,—сказала Елисавета,—мы не учительницы.
— Жаль­съ. А я бы могъ поразсказать кое­что о
господи нѣ Триродовѣ.
Внимательно посмотрѣлъ на сестеръ. Онѣ молчали.
Онъ продолжалъ:
— Я таки пособралъ кое­какія свѣдѣнія. Любо­
пытныя вещи разсказываютъ. Очень­съ любопытныя...
И откуда у него деньги?.. Много подозрительнаго.
— Кому подозрительно? — спросила Елеиа. — И
намъ­то что за дѣло?
— Что за дѣло вамъ­то, милыя красавицы?— пере­
спросилъ Островъ.—Имѣю основательное подозрѣніе,
что вы знакомы съ господиномъ Триродовымъ, а
потому надѣюсь, что вы мнѣ о немъ поразскажете.
— Лучше не надѣйтесь, — сказала Елисавета.
— Развѣ?— развязнымътономъ возразилъ Островъ.—
А я его знаю давненько. Въ былые годы живали
вмѣстѣ, пивали, кучивали. И вдругъ потерялъ я его
изъ виду. И вдругъ опять нашелъ. Вотъ и любопыт­
ствую. Друзья­съ!
— Послушайте, — сказала Елисавета, — намъ не хо­
чется съ вами разговаривать. Вы бы шли, куда вамъ
надо. Мы не знаемъ ничего любопытнаго для васъ. И
не скажемъ.
Островъ, нахально ухмыляясь, сказалъ:
— Вотъ какъ! Ну, это вы, прелестная дѣвица, на­
прасно. А ежели я вдругъ свистну, а?
— Зачѣмъ? — съ удивленіемъ спросила Елисавета.
— Зачѣмъ­съ? А, можеть быть, дожидаются и на
свистъ выдуть.
— Такъ что же? — спросила Елисавета.
Островъ помолчалъ и сказалъ потомъ, стараясь
придать своему голосу пугающую внушительность:
— Попросятъ честью разсказать побольше подроб­
255

мостей о томъ, что господинъ Триродовъ дѣлаеть за
своими оградами.
— Глупости!
— А, впрочемъ, я только шучу, — сказалъ Островъ,
мѣняя тонъ.
Онъ прислушивался. Кто­то шелъ навстрѣчу. Сестры
узнали Петра. Быстро пошли къ нему.
По ихъ торопливости и смущенію Петръ понялъ,
что этотъ идущій за сестрами человѣкъ иепріятенъ
имъ. Вспомнилъ, гдѣ его видѣлъ. Нахмурился. Спро­
силъ:
— Кто это?
— Человѣкъ очень любопытный, — сказала Елиса­
вета съ улыбкой, — почему­то вздумалъ, что мы раз­
■ скажемъ ему много интереснаго о Триродовѣ.
Островъ приподнялъ шляпу. Сказалъ:
— Имѣлъ честь васъ видѣть на поплавкѣ.
— Ну, такъ что же? — рѣзко спросилъ Петръ.
— Такъ­съ, имѣю честь напомнить.
— А здѣсь вы зачѣмъ?
— Имѣлъ удовольствіе встрѣтить этихъ прелест­
ныхъ дѣвицъ...
Петръ рѣзко перебилъ его:
— А теперь оставьте этихъ дѣвицъ, моихъ сестеръ,
и идите прочь отсюда.
— Почему же я не могъ обратиться къ этимъ бла­
городнымъ дѣвицамъ съ вѣжливымъ вопросомъ и съ
интереснымъ разсказомъ? — спросилъ Островъ.
Петръ не отвѣтилъ. Обратился къ сестрамъ:
— И вы, дѣвочки, — охота вамъ вступать въ бесѣду
со всякимъ бродягою.
На лицѣ Острова изобразилось горькое выраженіе.
Можетъ быть, это была только искусная игра. Но
очень искусная, — Петръ смутился. Островъ спросилъ:
— Бродяга? А что значить бродяга?
— Что значить бродяга? — повторилъ Петръ въ
замѣшательствѣ, — странный вопросъ.
— Ну, да, вы изволили употребить это слово, а я
256

интересуюсь, въ какомъ смыслѣ вы era теперь упо­
требляете.
Петръ, чувствуя досаду на то, что вопросъ его
смущаетъ, рѣзко сказалъ:
— Бродяга — это вотъ тотъ, кто шатается безъ
крова и безъ денегъ и пристаетъ къ порядочныыъ
людямъ вмѣсто того, чтобы заняться дѣломъ.
— Благодарю за разъясненіе, — сказалъ съ покло­
номъ Островъ, — денегъ у меня, точно, не много, а
скитаться мнѣ приходится, — такая ужъ моя про­
фессія.
— Какая ваша профессія? — спросилъ Петръ.
Островъ съ достоинствомъ поклонился и сказалъ:
— Актеръ­съ.
— Сомнѣваюсь, — рѣзко отвѣтилъ Петръ. — Вы
больше на сыщика похожи.
— Ошибаетесь, — смущенно сказалъ Остовъ.
Петръ отвернулся отъ него.
— Пойдемте скорѣе домой, — сказалъ онъ сестрамъ.

257

17

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.
Опять вечерѣло.
Островъ приближался къ воротамъ усадьбы Три­
родова. Его лицо выдавало сильное волненіе. Теперь
еще яснѣе, чѣмъ днемъ, видно было, что онъ помять
жизнью. И что надѣется на что­то, идя къ Триро­
дову.
Прежде, чѣмъ рѣшиться позвонить у воротъ, про­
шелъ вдоль всей длинной каменной стѣны, отдѣлявшей
усадьбу Триродова. Внимательно осмотрѣлъ. Но уви­
дѣлъ все же мало. Только высокая каменная стѣна,
отъ берега до берега.
Было уже совсѣмъ темно, когда Островъ остано­
вился наконецъ у главныхъ воротъ. Полустертыя
цифры и старыя геральдическія эмблемы только мгно­
венно и неглубоко задѣли его вниманіе.
Уже онъ взялся за мѣдную ручку отъ звонка.
Осторожно, словно по привычкѣ передумывать въ по­
слѣднюю минуту. И вдругъ вздрогнулъ.
Кто­то за его спиною сказалъ тихо, но очень
внятно:
— Не здѣсь.
Звонкій дѣтскій голосъ.
Островъ оглянулся по сторонамъ, робко и сто­
рожко, слегка сгибаясь и втягивая голову въ плечи.
Поодаль тихо стоялъ и внимательно смотрѣлъ на
его мальчикъ въ бѣлой одеждѣ, синеглазый и блѣд­
ный.
— Здѣсь не услышать. Ушли, — говорилъ онъ.
258

— Куда же итти? — грубымъ голосомъ спросилъ
Островъ.
Мальчикъ показалъ рукою влѣво, — плавный, не­
торопливый жесть.
— Тамъ, у калитки позвоните.
Убѣжалъ, быстро и тихо. Точно его и не было.
Островъ пошелъ въ ту сторону, куда показывалъ
мальчикъ.
Увидѣлъ калитку, высокую, узкую. Рядомъ, въ де­
ревянноліъ темномъ ободкѣ бѣлѣла кнопка электри­
ческаго звонка.
Островъ позвонилъ. Прислушался. Гдѣ­то продре­
безжалъ торопливо и отчетливо рѣзкій звонъ коло­
кольчика.
Островъ ждалъ.
Напрасно.
Позвонилъ еще разъ.
Тихо было за дверью.
— Долго ли ждать? — проворчалъ Островъ.
Крикнулъ:
— Эй вы, тамъ!
Какой­то неясный звукъ дрогнулъ во влажномъ
воздухѣ, словно хихикнулъ кто­то.
Островъ хватился за мѣдную тягу калитки. Калитка
легко и беззвучно открылась наружу. Островъ вошелъ.
Такъ же сторожко осмотрѣлся. Нарочно оставилъ
калитку открытою.
Онъ очутился на маленькомъ дворикѣ, обнесен­
номъ съ боковъ невысокими стѣнками. Позади его
съ металлическимъ звяканіемъ захлопнулась калитка.
Самъ ли онъ поспѣшно захлопнулъ ее? — не пом­
нилъ. Торопился дальше. Но недолго прошелъ, — ка­
кой­нибудь десятокъ шаговъ. Передъ нимъ была
стѣна вдвое выше боковыхъ, въ ней — массивная ду­
бовая дзерь, и сбоку двери ярко бѣлѣла пуговка отъ
электрическаго звонка.
Островъ опять позвонилъ.
Пуговка отъ звонка была на ощупь очень холод­
259

17*

ная, — точно ледяная. Такая холодная, что острое ощу­
щеніе холода прошло по всему тѣлу Острова.
Надъ дверью, высоко, — круглое окно. Какъ чей­то
внимательный глазъ, неподвижный, тусклый, но зоркій.
Долго ли Острову пришлось тамъ стоять и ждать,
онъ какъ­то не могъ дать себѣ отчета, Было странное
ощущеніе, что онъ застылъ и вышелъ изъ тѣснаго
времени. Показалось, что цѣлыя сутки пронеслись
надъ нимъ, какъ одна минута. Лучи яркаго свѣта
упали на его лицо, и погасли.
Островъ подумалъ, что это кто­то бросилъ на его
лицо слишкомъ яркій свѣтъ изъ фонаря черезъ окошко
надъ дверью, — такой яркій, что глазамъ больно стало.
Онъ досадливо отвернулся. Ему не хотѣлось, чтобы
его узнали раньше, чѣмъ онъ войдетъ. Потому и ири­
шелъ вечеромъ, когда темно.
Но, очевидно, уже его узнали. Дверь распахнулась,
опять такъ же безшумно. Онъ вошелъ.
Узкій короткій корридоръ въ толстой стѣнѣ, и по­
томъ второй дворъ. На дворѣ никого не было. Дверь
за Островымъ безшумно затворилась.
— Сколько же тутъ дворовъ будетъ, въ этой чер­
товой трущобѣ? — сердито проворчалъ Островъ.
Узкая плитяная дорожка тянулась передъ нимъ.
Она была освѣщена лампою, горѣвшею вдали. Реф­
лекторъ этой лампы былъ направленъ прямо на Ос­
трова, такъ что онъ могъ видѣть только подъ своими
•іогами ярко освѣщенныя, сѣрыя, гладкія плиты. По
обѣ стороны отъ дорожки было совсѣмъ темно. И не
понять было, — стѣпа ли тамъ, деревья ли.
Острову не оставалось ничего иного, какъ только
итти прямо впередъ. Но онъ все же потоптался, по­
шарилъ вокругъ, и убѣдился, что по краямъ дорожки
росли колючіе кусты, насаженные очень густо. Каза­
лось, что за ними была еще изгородь.
— Фокусы, — ворчалъ Островъ.
Медленно подвигался впередъ. Ощущалъ неясный,
и все возрастающій страхъ.
260

Рѣшился быть на­сторожѣ. Опустилъ лѣвую руку
въ карманъ своихъ пылыіыхъ и лоснящихся на ко­
лѣняхъ брюкъ. Ыащупалъ тамъ жесткое тѣло револь­
вера. Переложилъ его въ правый карманъ.
На порогѣ дома встрѣтилъ его Триродовъ.
Лицо Триродова ничего не выражало, кромѣ ясно
отпечатлѣннаго на немъ усилія ничего не выразить.
Онъ сказалъ холодно и непривѣтливо:
— Не ждалъ васъ видѣть.
— Да, а вотъ я все­таки пришелъ, — сказалъ Ос­
тровъ. — Хотите, не хотите, а принимайте... дорогого
гостя.
Въ голосѣ его звучалъ насмѣшливый вызовъ. Глаза
глядѣли съ преувеличенною наглостью. Триродовъ
слегка сдвинулъ брови. Глянулъ прямо въ глаза Ос­
трова, — забѣгали по сторонамъ.
— Войдите, — сказалъ Триродовъ. — Отчего вы не
написали мнѣ раньше, что хотите меня видѣть?
— А откуда же мнѣ было знать, что вы здѣсь? —
грубо пробормоталъ Островъ.
— Однако, узнали, — съ досадливой усмѣшкой ска­
залъ Триродовъ.
— Случайно узналъ, сегодня утромъ, на пароход­
ной пристани. Былъ разговоръ... Впрочемъ, вамъ это
не интересно знать.
Ухмыльнулся съ намекающимъ выраженіемъ. Три­
родовъ сказалъ:
— Войдите же. Идите за мною.
Пошли вверхъ по лѣстницѣ, узкой, очень пологой,
съ широкими и невысокими ступенями и частыми
поворотами въ разныя стороны, подъ разными углами,
съ длинными площадками между маршей, — и на каж­
дую площадку выходила какая­нибудь запертая плотно
дверь.
Ясный и неподвижный былъ свѣтъ. Холодная ве­
селость и злость, неподвижная, полускрытая иронія
были въ блескѣ раскаленныхъ до бѣла проволочекъ,
изогнутыхъ въ стеклянныхъ грушахъ.
261

— Да и нѣтъ, — вотъ нашъ свѣтъ и отвѣтъ, — го­
ворилъ ихъ неподвижный блескъ.
Кто­то легкій и осторожный шелъ сзади очень
тихо. Слышалось легкое щелканье выключателей, —
пройденные повороты погружались во мракъ.
Наконецъ лѣстница кончилась.
Длиннымъ корридоромъ прошли въ обширную,
мрачную комнату. Буфетъ у стѣны, столъ по серединѣ,
по стѣнамъ поставцы съ рѣзною посудою, — это были
примѣты столовой.
— Это вы правильно, — проворчалъ Островъ. —
Накормить не мѣшаетъ.
Свѣтъ распредѣлялся странно, — половина комнаты
и половина стола были въ тѣпи.
Два мальчика въ бѣлыхъ одеждахъ подали на
столъ.
Островъ подмигивалъ нагло. Но они смотрѣли
такъ спокойно, и такъ просто ушли. Триродовъ помѣ­
стился въ темной части комнаты. Островъ сѣлъ у
стола.
Триродовъ спросилъ:
— Что же вамъ отъ меня надо?
— Вопросъ дѣловой, — отвѣтилъ Островъ, хрипло
смѣясь, — очень дѣловой. Не столько любезный, сколь­
ко дѣловой. Что надо? Прежде всего, пріятно мнѣ
васъ увидвть. Все же, въ нѣкоторомъ родѣ, узы свя­
зываютъ, дѣтство и прочее.
— Очень радъ, — сухо сказалъ Триродовъ.
— Сомнѣваюсь. Ну­съ, и затѣмъ, почтеннѣйшій,
мнѣ еще кое­что надо. Именно вотъ вы угадали, что
надо. Всегда были психологомъ.
— Чего же?
— Сами не догадаетесь?
— Нѣтъ.
— Тогда, нечего дѣлать, скажу вамъ прямо, мпѣ
надо денегъ, — сказалъ Островъ.
Засмѣялся хрипло, ненатурально. Налилъ себѣ
вина. Выпилъ его жадно. Пробормоталъ:
262

— Хорошее вино.
— Всѣмъ надо денегъ, — холодно отвѣтилъ Три­
родовъ. — Гдѣ же вы хотите ихъ достать?
Островъ завертѣлся на стулѣ. Хихикая, пожимаясь,
потирая руки, онъ говорилъ:
— А вотъ къ вамъ пришелъ. У васъ, видно, де­
негъ много, у меня мало. Выводъ, какъ пишугъ въ
газетахъ, напрашивается самъ собою.
— Такъ. А если я не дамъ? — спросилъ Триродовъ.
Островъ пронзительно свистнулъ, и нагло глянулъ
на Триродова.
— Ну, почтеннѣйшій, — сказалъ онъ грубо, — я раз­
считываю, что вы не позволите себѣ такой самооче­
видной глупости.
— Почему? — спросилъ Триродовъ, усмѣхаясь.
— Почему?—переспросилъ Островъ.—Мнѣ кажется,
причины вамъ такъ же хорошо извѣстны, какъ и мнѣ,
если еще не лучше, — и о нихъ нѣтъ нужды распростра­
няться.
— Л вамъ ничего не долженъ, — тихо сказалъ
Триродовъ. — И не понимаю, зачѣмъ бы я сталъ давать
деньги. Все равно, вы истратите ихъ безъ толку, — про­
кутите, можетъ быть.
— А вы тратите съ болынимъ толкомъ? — язви­
тельно улыбаясь, спросилъ Островъ.
— Если и не съ толкомъ, то съ расчетомъ. Впро­
чемъ, я готовъ вамъ помочь. Только прямо скажу,
что свободныхъ денегъ у меня очень мало, да если бы
и были, я вамъ все равно много не далъ бы.
Островъ хрипло и коротко засмѣялся. Сказалъ рѣ­
шительно:
— Мало мнѣ ни къчему. Мнѣ надо много. Впрочемъ,
можетъ быть, это по вашему будетъ мало.
— Сколько? — отрывисто спросилъ Триродовъ.
— Двадцать тысячъ.
— Столько не дамъ, — рѣшительно сказалъ Триро­
довъ. — Да и не могу.
Островъ наклонился къ Триродову, и шепнулъ.
263

— Донесу.
— Такъ что­жъ? — спокойно возразилъ Триродовъ.
­­ Плохо будетъ.
— Едва ли.
— Уголовщинка, любезнѣйшій, да еще какая! —
угрожающимъ голосомъ говорилъ Островъ.
— Ваша, голубчикъ, — такъ же спокойно возражалъ
Триродовъ.
— Да и ваша тоже.
— Въ каторгу захотѣли?
— Выкручусь, а васъ влопаго.
— Вы очень заблуждаетесь. Я — въ безопасности.
Островъ, казалось, наглѣлъ съ каждою минутою.
Свистнулъ. Сказалъ издѣвающимся тономъ:
— Скажите, пожалуйста! Точно и не убивали?
— Я? Нѣтъ, я не убивалъ.
— А кто же?
— Никто.
— Какъ?
— Онъ живъ.
— Ерунда!
Островъ засмѣялся, хрипло, громко и нагло. Но
казался оторопѣвшимъ.
— Своими глазами видѣлъ.
— Мало ли что вы видѣли!
— А эти призмочки, которыя вы изволили сфабри­
ковать? Говорятъ, онѣ и теперь стоять на столѣ въ
вашемъ кабинетѣ.
— Стоять, — сухо сказалъ Триродовъ.
— Сохраняете?
­Да.
— Да говорятъ, что и настоящее ваше не слиш­
комъ­то чисто, — сказалъ Островъ.
­Да?
— Да­съ. Въ вашей­то колоніи—первое дѣло,—кра­
мола, второе дѣло—развратъ, а третье дѣло—жестокость.
Триродовъ нахмурился. Строго глянулъ па Острова.
Спросилъ пренебрежительно:
264

— Букетъ клеветъ уже успѣли собрать?
— Собралъ­съ. Клеветъ ли, нѣтъ ли, не знаю. А
только на васъ похоже.
— Что?
— Садизмъ­то этотъ самый. Припоминаете? Мопь
бы напомнить кой­какіе факты изъ поры юныхъ лѣтъ.
— Вы сами знаете, что говорите вздоръ, — спокойно
возразилъ Триродовъ.
— Говорить, что все это повторяется въ тиши
вашего убѣжища.
— Если все это и такъ, то вы изъ этого не можете
извлечь никакой пользы, — тихо сказалъ Триродовъ.
Триродовъ смотрѣлъ спокойно. Казалось, что онъ
далекъ. Голосъ его звучалъ спокойно и глухо.
Островъ крикнулъ запальчиво:
— Вы не воображайте, что я попался въ западню.
— Я ничего не воображаю.
— Если я отсюда не выду, то у меня уже загото­
влено кое­что такое, что пошлеть васъ на каторгу.
— Пустяки, — спокойно сказалъ Триродовъ, — я
этого не боюсь.
— Напрасно.
— Что же вы можете мнѣ сдѣлать? — спокойно спро­
силъ Триродовъ. — Въ крайнемъ случаѣ, я эмигрирую.
Островъ злобно захохоталъ.
— Нарядитесь въ мантію политическаго выходца? —
злобно воскликнулъ онъ. — Напрасно. Наша полиція,
освѣдомленная благомыслящими людьми, оіъ нихъ же
первый есмь азъ, — но только первый, замѣтьте! — до­
станетъ вездѣ. Найдутъ. Выдадутъ.
— Оттуда не выдадутъ.
— Куда же вы собрались? Или это вашъ секреть.
— Нисколько не секреть. Это — мѣсто вѣрное, и
тамъ вы меня не достанете,
— Что же это за мѣсто?
— Луна, — спокойно и просто отвѣтилъ Три­
родовъ.
Островъ захохоталъ.
265

■ • И притомъ луна, созданная мною. Она стоить
передъ моими окнами и готова принять меня.
Островъ въ бѣшенствѣ вскочилъ съ мѣста. Топалъ
ногами. Кричалъ:
— Вы вздумали издѣваться надо мною! Напрасно!
Меня вашими глупыми сказками не проведете. Про­
винціальныхъ дурочекъ надувайте этими фантасма­
горіями. Я — старый воробей.
Триродовъ спокойно сказалъ ему:
— Напрасно вы бѣснуетесь. Я вамъ помогу.
— Мнѣ подачекъ не надо.
— Да я вамъ денегъ дамъ, пожалуй. Но съ условіемъ.
— Какое еще условіе? — со сдержаннаю яростью
спросилъ Островъ.
— Вы уѣдете, — очень далеко, — и навсегда.
— Ну, это еще надо подумать.
— Совѣтую не долго думать.
;— Не долго?
— Въ вашемъ распоряжении недѣля. Сегодня у.
насъ среда, — такъ вотъ.
— Сегодня вторникъ.
— Нѣтъ, среда.
Островъ почувствовалъ страхъ. Онъ испытывалъ
ощущеніе взятаго въ чужую власть. Тоска томила его.
Лицо Триродова исказилось жестокой усмѣшкой.
Онъ сказалъ тихо:
— Ваша цѣнность такова, что я убилъ бы васъ
совсѣмъ спокойно, какъ змѣю. Но я усталъ и отъ чу­
жихъ убійствъ.
— Моя цѣнность? — хрипло и нелѣпо бормоталъ
Островъ.
— Какая ваша цѣна? Наемный убійца, шпіонъ, пре­
датель.
— Однако, васъ не предалъ пока, — упавшимъ го­
лосомъ сказалъ Островъ.
— Не выгодно, только потому. А второе, не смѣете.
— Чего же вы хотите? Какое ваше условіе? — тихо
спросилъ Островъ. — Куда мнѣ надо ѣхать? .
;

266

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.
Триродовъ оставилъ въ Рамѣевѣ очень пріятное
впечатлѣніе. Къ личной, — всегда безотчетной, — сим­
патіи примѣшивалась въ Рамѣевѣ почему­то возник­
шая въ немъ увѣренность въ конституціонно­демо­
кратическихъ убѣжденіяхъ Триродова.
Рамѣевъ поспѣшилъ отдать Триродову визитъ.
Былъ у него вмѣстѣ съ Петромъ. Не хотѣлось Петру
ѣхать къ Триродову, но все же онъ не рѣшился отка­
заться. По дорогѣ хмурился, но въ домѣ Триродова
старался быть очень вѣжливымъ. Старался, — и при­
нужденность была въ его вѣжливости.
Очень скоро Миша подружился съ Киршею, по­
знакомился съ другими мальчиками.
Между Рамѣевыми и Триродовымъ завязывалось
близкое знакомство.
Настолько близкое, конечно, насколько это позво­
ляла нелюдимость Триродова, его любовь къ уединен­
ной жизни.
Случилось однажды, что Триродовъ съ Киршею
былъ у Рамѣевыхъ, замедлилъ и остался обѣдать.
Къ обѣду сошлось еще нѣсколько человѣкъ, изъ
близкихъ къ Рамѣеву и къ молодымъ людямъ. По­
старше были ка­деты, помоложе — считали себя эсъ­
деками и эсъ­эрами.
Сначала говорили много, волнуясь и споря, по по­
воду новости, принесенной однимъ изъ.молодыхъ го­
стей, учителемъ городского училища Воронкомъ, с.­р.
Сегодня днемъ близъ своего дома былъ убить
267

полиціймейстеръ. Убійцы, — ихъ было двое, — скры­
лись.
Триродовъ не принималъ почти никакого участія
въ разговорѣ.
Елисавета смотрѣла на него тревожно, и желтый
ивѣтъ ея платья казался цвѣтомъ печали.
Было очень замѣтно для всѣхъ, что Триродовъ
задумчивъ и мраченъ. Какъ будто его томила тайная
какая­то забота. Въ началѣ обѣда оиъ дѣлалъ замѣт­
ныя усилія надъ собою, чтобы одолѣть разсѣянность
и волненіе.
И наконецъ на него обратилось общее вниманіе.
Особенно послѣ нѣсколькихъ отвѣтовъ невпопадъ на
вопросы одной изъ дѣвицъ.
Триродовъ замѣтилъ, что на него смотрятъ. Ему
стало неловко, и досадно на себя. И это досадливое
чувство помогло ему одолѣть разсѣянность и смуще­
ніе.
Онъ сталъ оживленнѣе. Точно стряхнулъ съ себя
какой­то гнетъ.
Вдругъ разговорился.
И голубою радостью поголубѣли глубокіе взоры
Елисаветиныхъ глазъ.
— Если бы не было этой дикой ломки при Петрѣ, —
говорилъ Петръ.
Триродовъ слегка насмѣшливо улыбался.
— Ошибка? — спросилъ онъ. — Неправда ли? Но
ужъ если искать въ русской исторіи ошибокъ, то ые'
проще ли искать ихъ еще раньше.
— Гдѣ же? при сотвореніи міра? — насмѣшливо
спросилъ Петръ.
Триродовъ усмѣхнулся. Сказалъ сдержанно:
— При сотвореніи міра, конечно, это что и гово­
рить. Но не заходя такъ далеко, для насъ достаточно
остановиться хоть на монгольскомъ псріодѣ.
— Однако, вы далеконько взяли, — сказалъ Ра­
мѣевъ.
— Историческая ошибка была въ томъ, — сказалъ
268

Триродовъ, — что Россія не сплотилась тогда съ та­
тарами.
— Мало у насъ татарщины!
— Оттого и много, что не сплотились.
— Какъ же это было сдѣлать?
— Надо было имѣть смыслъ основать Монголо­
русскую имперію.
— И мы были бы магометанами?
— Нѣтъ, зачѣмъ. Борисъ Годуновъ былъ же хри­
стіаниномъ. Да и не въ этомъ дѣло. Все равно, мы и
католики западной Европы смотрѣли другъ на друга,
какъ на еретиковъ.
— А тогда какъ на насъ смотрѣли бы?
— Что же, тогда наша имперія была бы всемірною.
— Насъ причисляли бы къ желтой расѣ.
— Желтая раса считалась бы благороднѣйшею, и
желтый цвѣтъ кожи казался бы весьма элегантнымъ.
— Вы развиваете какой­то странный... монгольскій
парадоксъ.
— Все равно же на насъ теперь и смотрятъ въ
Европѣ, почти какъ на монголовъ. На расу, очень
смѣшанную съ монгольскими элементами. Говорятъ:
поскоблить русскаго — откроете татарина.
— Какая же была бы польза, если бы и скоблить
насъ не надо было, чтобы обнаружить татарина?
— Тогда бы, какъ ни смотри, не было бы силы
для презрѣнія съ отгѣнкомъ превосходства.
Завязался споръ. Продолжался, и когда вышли
изъ­за стола.
Петръ Матовъ во время всего обѣда былъ сильно
не въ духѣ. Едва находилъ, что говорить со своею
сосѣдкою, молодою дѣвицею, черноглазою, черново­
лосою, красивою с.­д.
И прекрасная с.­д. все чаще стала обращаться къ
сидѣвшему рядомъ съ нею по другую сторону свя­
щеннику. Онъ примыкалъ къ к.­д., и все же былъ
ближе къ ней по убѣжденіямъ, чѣмъ октябристъ
Матовъ.
269

Петру не нравилось, что Елисавста не обращаетъ
на него вниманія, а смотритъ на Триродова и слу­
шаетъ Триродова. Почему­то было ему досадно и то,
что Елена иногда подолгу останавливала свой разнѣ­
жениый взоръ тоже на Триродовѣ.
И въ Петрѣ все возрастало жуткое желаніе наго­
ворить непріятностен Триродову.
«Вѣдь онъ же гость», подумалъ было онъ, сдер­
живая себя, но въ ту же минуту почувствовалъ, что
не можетъ удержаться, что долженъ какъ­нибудь, чѣмъ
бы то ни было, смутить самоувѣренность Триродова.
Петръ подошелъ къ Триродову и, покачиваясь
передъ нимъ на своихъ длшшыхъ и тонкихъ ногахъ,
сказалъ топомъ, враждебность котораго почти не ста­
рался скрыть:
— На дняхъ на пристани какой­то проходимецъ
разспрашивалъ о васъ. Кербахъ и Жербеневъ пили
пиво и говорили глупости, а онъ подсѣлъ къ нимъ
и очень вами интересовался.
— Лестно, — неохотно сказалъ Триродовъ.
— Ну не знаю. По­моему, пріятнаго мало. Наруж­
ность очень подозрительная. Какой­то оборванецъ.
Увѣрялъ, что вы съ нимъ старые друзья. Замѣчатель­
ный нахалъ.
Триродовъ улыбнулся.
Елисавета тревожно сказала:
— Его же мы встрѣтили на дняхъ около вашего дома.
— Мѣсто довольно уединенное, — неопредѣлешю
сказалъ Триродовъ.
Петръ описалъ его наружность.
— Это актеръ Островъ, — сказалъ Триродовъ.
Елисавета сказала:
— Онъ, кажется, все бродилъ здѣсь по сосѣдству.
Выспрашивалъ и высматривалъ. Это меня безпокоитъ.
Все ли у васъ благополучно?
— Очевидно, шпикъ,—презрительно сказала моло­
дая с.­д.
— Вы думаете? — спросилъ Триродовъ, не выра­
270

жая, однако, ни малѣйшаго удивлепія.— Молсетъ быть.
Не знаю. Я не видѣлъ его уже лѣтъ пять.
— Вы его хорошо знаете, тогда извините, — нѣ­
сколько натянуто сказала с.­д.
— Я не знаю его теперяшняго положепія, — ска­
залъ Триродовъ. — Все можетъ быть.
— Можно ли ручаться за всѣ случайныя знаком­
ства! — сказалъ Радіѣевъ.
Триродовъ спросилъ Петра:
— Что же онъ говорилъ обо мнѣ?
Петръ сказалъ, усмѣхаясь саркастически:
— Ну, говорилъ то онъ мало. Больше выспраши­
валъ. Говорилъ, что вы его хорошо знаете. Внрочемъ,
я скоро ушелъ.
Триродовъ говорилъ тихо:
— Да, я его знаю давно. Можетъ быть, и не до­
статочно хорошо, но знаю. У меня были съ нимъ
кое­какія сношенія.
— И онъ у васъ былъ вчера?—спросила Елисавета.
Триродовъ отвѣчалъ:
— Онъ заходилъ ко мнѣ поздно вечеромъ. Вчера.
Очень поздно. Не знаю, почему онъ выбралъ такой
поздній часъ. Просилъ помочь. Требованія его были
довольно велики. Я далъ ему, что могъ. Онъ отпра­
вился дальше.
Все это было сказано отрывисто и нехотя.
Ни у кого не стало охоты продолжать разговоръ
объ этомъ.
Въ это время совершенно неожиданно вмѣшался
въ разговоръ Кирша. Онъ подошелъ къ отцу, и ска­
залъ тихимъ, но очень впятнымъ голосомъ:
— Онъ нарочно пришелъ такъ поздно, когда я
спалъ, чтобы я его не видѣлъ. Но я его помню. Когда
еще я былъ совсѣмъ маленькій, онъ мнѣ показывалъ
страшные фокусы. Спряталъ мальчика въ сгѣііу, и не
хотѣлъ вынуть. Я плакалъ.
Съ удивлеиіемъ смотрѣли на Киршу. Перегляды­
вались. Улыбались.
271

Триродовъ спокойно сказалъ:
— Ты это во снѣ видѣлъ, Кирша. Мальчики въ
его возрастѣ любятъ фаытастическія сказки,—нродол­
жалъ онъ, обращаясь опять къ взрослымъ. — Да и
мы, — мы любимъ утопіи. Читаемъ Уэльса. Самая
жизнь, которую мы теперь творимъ, представляется
сочетаніемъ элементовъ реальнаго бытія съ элементами
фантастическими и утопическими. Возьмите, напри­
мѣръ, хотя бы это дѣло...
Такъ прервалъ Триродовъ разговоръ объ Островѣ,
и перевелъ его на другой вопросъ, изъ числа волно­
вавшихъ въ то время все общество.
Скоро простился и уѣхалъ.
За нимъ поднялись и другіе.
Гости уѣхали. Хозяева остались одни. И сразу
почувствовали въ себѣ осадокъ досады и враждеб­
ности.
Рамѣевъ ворчалъ:
— Послушай, Петя, такъ, брать, нельзя. Это же
негостепріимно. Ты все время такъ смотрѣлъ на Три­
родова, точно собирался послать его ко всѣмъ чер­
тямъ.
Петръ отвѣтилъ со сдержанною упрямостью.
— Вотъ именно ко всѣмъ чертямъ. Вы, дядя, уга­
дали мое настроеніе.
Рамѣевъ смотрѣлъ на него съ недоумѣніемъ. Спро­
силъ:
— Да за что же, мой другъ?
— За что? — пылко, давая волю своему раздраже­
шю, заговорилъ Петръ. — Да что онъ такое? Шарла­
танъ? Мечтатель? Колдунъ? Не знается ли онъ съ
нечистою силою? Какъ вамъ кажется? Или ужъ это
не самъ ли чертъ въ человѣческомъ образѣ? Не чер­
ный, а сѣрый, Анчушка безпятый, сѣрый, плоскій
чертъ?
— Ну полно, Петя, что ты говоришь? —досадливо
сказалъ Рамѣевъ.
Елисавета улыбалась невѣрною улыбкою покорной
272

ироніи, золотою и опечаленною, и желтая въ ея чер­
ныхъ волосахъ грустила и томилась роза. И широко
раскрыты были удивленные глаза Елены.
Петръ продолжалъ:
— Да подумайте сами, дядя, оглянитесь кругомъ, —
вѣдь онъ же совсѣмъ околдовалъ нашихъ дѣвочекъ.
— Если и околдовалъ, — сказала, весело улыбаясь,
Елена, — то меня только немножечко.
Елисавета покраснѣла. Но сказала спокойно:
— Да, любопытно слушать. И не заткнуть же уши.
— Вотъ видите, она сознается! — сердито восклик­
нулъ Петръ.
— Въ чемъ?—съ удивленіемъ спросила Елисавета.
— Изъ­за этого холоднаго, тщеславнаго эгоиста
ты всѣхъ готова забыть, — горячо говорилъ Петръ.
— Не замѣтила ни его тщеславія, ни его эгоизма, —
холодно сказала Елисавета. — Удивляюсь, когда ты
успѣлъ такъ хорошо, — или такъ худо, — съ нимъ по­
знакомиться.
Петръ продолжалъ сердито:
— Вся эта его жалкая и вздорная болтовня —
только изъ желанія порисоваться.
Елисавета съ непривычною рѣзкостью сказала:
— Петя, ты ему завидуешь.
И сейчасъ же почувствовала свою грубость. Ска­
зала краснѣя:
— Извини меня, пожалуйста, Петя, лю ты такъ
жестоко нападаешь, что получается впечатлѣніе какого­
то личнаго раздраженія.
— Завидую? Чему? — горячо возразилъ Петръ. —
Скажи мнѣ, что онъ сдѣлалъ полезнаго? Вотъ онъ
напечаталъ нѣ сколько разсказцевъ, книгу стиховъ, —
но назови мнѣ хоть одно изъ его сочішеній, въ сти­
хахъ ли, въ прозѣ ль, гдѣ была бы хоть капля худо­
жественнаго или общественнаго смысла.
— Его стихи, — начала было Елисавета.
Петръ перебилъ ее:
— Ты мнѣ скажи, гдѣ его талантъ? Чѣмъ онъ
і

273

извѣстснъ? Кто его зііаетъ? Все, что онъ ішшетъ,
только кажется поэзіей. Перекрестись, и увидишь, что
все это книжно, вымучено, сухо. Бездарное дьяволь­
ское навожденіе.
— Ну ужъ это ты напрасно, нельзя же такъ отри­
цать, — примирительно сказалъ Рамѣевъ.
■— Ну, даже допустимъ, что тамъ есть кое­что не
очень плохое, — продолжалъ Петръ. — Въ наше время
кто же не сумѣетъ слѣпить звонкихъ стишковъ! Но
все­таки, что я долженъ въ немъ уважать? Плѣшивая,
смѣшная, подслѣповатая фигура, человѣкъ съ проти­
вуестественными наклонностями, — и Елисавета нахо­
дить его красавцемъ.
— Никогда не говорила про его красоту, съ чего
ты взялъ! — съ удивленіемъ сказала Елисавета. — II
наклонности какія­то! Откуда это? Городскія сплетни?
Елисавета покраснѣла и нахмурилась. Ея синіе
глаза странными зажглись зеленоватыми огоньками.
Петръ гнѣвно вышелъ изъ комнаты.
— Чѣмъ онъ такъ раздраженъ? — съ удивленіемъ
спросилъ Рамѣевъ.
Елисавета потупилась. Съ дѣтскою застѣнчивостыо
сказала:
— Не знаю.
Стыдливо улыбнулась робкому тону своихъ словъ.
Почувствовала себя дѣвочкою, которая скрываетъ.
Преодолѣвая стыдъ, сказала:
— Онъ — ревнивый.

274

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.
Триродовъ любилъ быть одинъ. Праздникомъ ему
было уединеніе и молчаніе.
Такъ значительны казались ему одинокія его пере­
живанія. И такая сладкая была влюбленность въ мечту.
Кто­то приходилъ, что­то являлось. Не то во снѣ, не
то на яву были дивныя явленія. Явленія... Они сожи­
гали тоску...
Тоска была привычнымъ состояніемъ Триродова.
Только въ писаніи стиховъ и прозы зналъ онъ само­
забвеніе, — удивительное состояніе, когда время сви­
вается и сгораетъ. Писалъ много, — печаталъ мало.
Извѣсшость его была очень ограничена, — мало кто
читалъ его стихи и прозу, изъ читателей мало было
признававшихъ его талантъ.
Его сочиненія, — новеллы и лирическіе стихи, — не
отличались ни особою непонятностью, ни особыми де­
кадентскими вычурами. Но они носили на себѣ печать
чего­то несомнѣнно­страннаго и болѣзненнаго. Надо
было имѣть особый строгой души, чтобы любить эту
простую съ виду, но столь пглную поэзію.
Для иныхъ, знавшихъ его, казалась странною его
неизвѣстность. Казалось, что способности его были
достаточны для того, чтобы привлечь къ нему внима­
ніе толпы. Но онъ несколько презиралъ людей,—
275

IS*

слишкомъ, можетъ быть, увѣреішый въ своей геніаль­
ности, — и никогда не сдѣлалъ движенія, чтобы имъ
угодить или понравиться.
Печатать его почти нигдѣ не печатали.
Да и вообще съ людьми сходился онъ рѣдко и не­
охотно. Ему тяжело было смотрѣть съ невольною про­
ницательностью во мглу ихъ темныхъ и тяжелыхъ душъ.
Только съ женою ему было легко. Влюбленность
роднить души. Но его жена умерла несколько лѣтъ
назадъ.
Она умерла, когда Киршѣ было уже лѣтъ шесть.
Кирша помнилъ ее, — не могъ забыть, все вспоминалъ.
Смерть жены Триродовъ почему­то ставилъ въ связь
съ рожденіемъ сына. Хотя очевидной связи не было, —
умерла отъ случайной болѣзни. Триродовъ думалъ:
«Она родила, и потому должна была умереть. Жить
только невиннымъ».
Умерла... Но всегда ждалъ ее. Думалъ съ отрадою:
«Придетъ. Не обманетъ. Дастъ знакъ. Уведетъ за
собою».
И жизнь становилась легкою, какъ зыблемое видѣ­
ніе сладкаго сна.
Любилъ смотрѣть на портреты жены. На стѣнѣ его
кабинета висѣлъ портретъ, написанный въ Лондонѣ.
Было много фотографическихъ ея изображеній. Иныя
были сняты въ фотографіяхъ, иныя — имъ самимъ...
Сладко было мечтать, мечтая любоваться изобра­
женіями прекраснаго лица и милаго тѣла...

Былъ опять одішъ. Вспоминалъ, — мечталъ о прош­
ломъ. О ней...
Кошмары томили...
И нарушено было уединеніе вторженіемъ сует­
ливой внѣшней жизни, и внѣшней, холодно­чувствен­
ной любви.
Пришла женщина, съ которою у Триродова была
276

съ прошлаго года связь, странная, нетребовательная
какъ­то ни съ чего взявшаяся и никуда не ведущая.
Учительница здѣшпей женской гимназіи, Екатерина
Ни колаевнаАлкипа. Тихая, холодная, спокойная. Волосы
темно­рыжіе. Лицо тонкое, матово­блѣдное, съ боль­
шимъ ртомъ и неожиданно­яркими губами. Какъ будто
вся тѣлесность и красочность лица въ эту влилась вне­
запную яркость губъ, такую грѣшную, такую жуткую.
Она была замужемъ, но разошлась съ мужемъ.
У нея былъ сынъ, жилъ при ней. Она была с.­д. и
работала въ организаціи.
И съ Триродовымъ она познакомилась изъ­за пар­
тійныхъ дѣлъ.
Пришла. Начала, какъ всегда:
— Я къ вамъ по дѣлу.
Глубокимъ и спокойнымъ взглядомъ смотрѣлъ на
нее Триродовъ, отвѣчая ей обычныя слова, обычный
совершая обрядъ любезнаго гостепріимства. И слегка
волнуясь отъ скрытыхъ желаній, говорила Алкина о
«дѣлѣ».
Еще раньше было условлено, что партійный аги­
таторъ, котораго ждали для предположенной массовки,
остановится въ домѣ Триродова: это считалось самымъ
безопаснымъ мѣстомъ.
Сегодня Алкина сообщила, что агитатора ждутъ
къ вечеру. Надо было провести его въ домъ Триро­
дова и сдѣлать это такъ, чтобы въ городѣ объ этомъ
не знали.
Условились, гдѣ для него будетъ открыть бходъ,
и Триродовъ вышелъ сдѣлать необходимыя распоря­
женія.
Пріятное ощущеніе творимой тайны наполняло его
радостью.
Когда онъ вернулся, Алкина стояла у стола и пе­
релистывала какую­то новую книгу. Руки ея слегка
дрожали.
Посмотрѣла на него ожидающимъ взглядомъ. Каза­
лось, что хочетъ сказать что­то значительное и нѣж­
277

ное. И голосомъ взволнованно­звучнымъ заговорила
опять о дѣлѣ. Разсказывала новое въ городѣ, въ гим­
назіи, въ организаціи. О конфискаціи мѣстной газеты.
О высылкахъ изъ города по распоряженію полиціи.
О броженіи на фабрикѣ. Многое знала.
— Кто изъ здѣшнихъ будетъ говорить? — спросилъ
Триродовъ.
— Бодѣевъ, изъ гимназіи, — отвѣтила Алкина.
— Я не люблю, что онъ пищитъ, — сказалъ Три­
родовъ.
Алкина робко улыбнулась.
— Но онъ — хорошій партійный работникъ, — ска­
зала она, — это надо цѣнить.
— Вы знаете, я не очень партійный, — отвѣтилъ
Триродовъ.
— Однако...
— Да, это надо, конечно.
Алкина помолчала. Вздрогнула. Встала. И вдругъ
перестала волноваться. И на ея блѣдпомь лицѣ, каза­
лось, живы были только губы, яркія, медленно говоря­
щія.
' Спросила спокойно:
— Георгій Сергѣевичъ, вы меня приласкаете?
Триродовъ улыбнулся. Онъ сидѣлъ спокойно въ
креслѣ, смотрѣлъ на нее прямо и спокойно, и немно­
го замедлилъ отвѣтомъ. И Алкина спросила опять съ
печальною и кроткою покорностью:
— Можетъ быть, вамъ некогда? или не хочется?
— Нѣтъ, Катя, я радъ вамъ, — спокойно отвѣтилъ
Триродовъ. — Тамъ будетъ вамъ удобно, — сказалъ
онъ, показывая глазами на открытую дверь въ ма­
ленькую сосѣдшою комнату, изъ которой уже не было
другого выхода.
— Если позволите, я лучше здѣсь раздѣнусь, —
сказала Алкина, слегка краснѣя. — Мнѣ радостно, что­
бы вы на меня долго смотрѣли.
— Вамъ помочь, Катя? — спросилъ Триродовъ.
— Немножко, — тихо сказала Алкина.
278

Триродовъ помогъ ей разстегнуть сзади крючки у
ея юбки. Алкина сѣла на стулъ, наклонилась и при­
нялась разстегивать пуговки башмаковъ. Триродовъ
наклонился къ ея ыогамъ.
— Не надо, — сказала Алкина, — башмаки у меня
въ пыли.
— Въ той комнатѣ есть вода, — сказалъ Триродовъ.
Быстро снялъ ея башмаки и чулки.
Алкина, медленно и съ удовольствіемъ переступая
освобожденными отъ сжатій обуви ногами по полу,
подошла къ двери наружу и заперла ее на ключъ.
Сказала:
— Вы же знаете, у меня только одна радость.
Проворно и ловко раздѣлась. Нагая, стала передъ
Триродовымъ. Подняла руки, — и была вся длинная,
гибкая, какъ бѣлая змѣя. Сжала скрестивъ пальцы
вытянутыхъ вверхъ рукъ и потянулась всѣмъ тѣломъ,'
такая стройная и гибкая, что казалось, вотъ­вотъ
совьется бѣлымъ кольцомъ.
Потомъ опустила руки, стала, спокойная и холод­
ная, и сказала:
— Прежде всего, посмотрите на меня. Я еще не
очень постарѣла? не совсѣмъ увяла?
— Катя, вы прекрасны, какъ всегда, — тихо ска­
залъ Триродовъ, любуясь ею.
— Правда? — недовѣрчиво спросила Алкина. —
Измятое одеждою тѣло, и отъ времени увядающая
кожа, какъ можетъ это тѣло быть прекраснымъ?
Триродовъ говорилъ:
— Вы — такая стройная и гибкая. Линіи вашего
тѣла нѣсколько вытянуты въ длину, но онѣ совер­
шенно чисты. Кто захочетъ измѣрить васъ мѣрою,
тотъ не найдетъ ошибокъ въ пропорціяхъ вашего
тѣла.
— Хорошо, липіи, — опять недовѣрчиво сказала
Алкина, внимательно разсматривая свое тѣло. — Но
нвѣтъ... Вы какъ­то говорили, что у русскихъ часто
бываетъ непріятный цвѣтъ кожи, особенно у смуг­
279

лыхъ. И когда я смотрю на бѣлизну моего тѣла, она
мнѣ напоминаетъ гипсъ, и я плачу оттого, что я такъ
некрасива.
— Нѣтъ, Катя, бѣлизна вашего тѣла — не гипсъ.
Это — мраморъ, слегка розовый. Это молоко, влитое
въ алый хрустальный сосудъ. Это — горный снѣгъ,
озаренный догорающею зарею. Это — бѣлая мечта,
пронизанная розовымъ желаніемъ.
Она улыбнулась радостно. Слегка покраснѣла.
Спросила:
— Сегодня вы опять сдѣлаете съ меня сколько­
нибудь* снимковъ, да? Иначе я буду плакать о томъ,
что я такая некрасивая, такая худая, что вы не хотите
вспомнить иногда о моемъ лицѣ и о моемъ тѣлѣ.
— Да, — сказалъ Триродовъ, — у меня есть нѣ­
сколько приготовленныхъ пластинокъ.
Алкина засмѣялась радостно. Сказала:
— Сначала поцѣлуйте меня.
Нагнулась, почти упала въ объятья Триродова.
Поцѣлуи казались невинными, тихими. Какъ сестра
цѣловала брата. Такая нѣжная и упругая подъ его
руками была ея кожа.
И прильнула къ нему покорнымъ, отдающимся
движеніемъ.
Перенесъ ее къ мягкому, широкому ложу. Покор­
ная и тихая лежала въ его рукахъ и смотрѣла прямо
въ его глаза простымъ и невиннымъ взглядомъ.
Когда сладкія и глубокія прошли минуты, и уста­
лая пришла стыдливость, Алкина лежала неподвижно,
съ полузакрытыми глазами. И вдругъ сказала:
— Я все хотѣла васъ спросить, и какъ­то не рѣ­
шалась. Вы меня не презираете? Можетъ быть, вы счи­
таете меня очень безстыдною?
Она повернула къ нему голову и испуганными,
стыдливыми глазами смотрѣла на него. И онъ отвѣ­
тилъ ей съ обычною своею рѣшительностью:
— Нѣтъ, Катя.
Помолчалъ. Сказалъ:
280

— Часто стыдъ только для того и нуженъ, чтобы
преодолѣть его.
Алкина опять легла спокойно, нѣжась нагая подъ
его взорами, какъ подъ лучами высокаго Змія. Сказала:
— На массовкѣ будетъ говорить товарищъ Елиса­
вета. Первый ея опытъ. Интересно.
Улыбнулась.
­Щ — Она тоже въ партіи?
— Недавно. Она — красивая, — сказала Алкина.
Спокойно смотрѣла вверхъ. Триродовъ молчалъ.
Алкина засмѣялась тихо. Сказала:
— Я читала недавно кое­что о садизмѣ и мазохиз­
мѣ. Это, должно быть, можетъ увлечь. Мой мужъ
такой былъ корректный. Злой и вѣжливый. Не билъ
меня, — что же, не даромъ же онъ интеллигентный
человѣкъ, — и даже не говорилъ очень грубыхъ словъ. 1
t Хоть бы дурой когда назвалъ. Теперь мнѣ кажется,
что я не ушла бы отъ него, если бы наши ссоры не
протекали такъ тихо, если бы онъ меня билъ, таскалъ
за косы, хлесталъ бы чѣмъ нибудь.
— Сладко? — спросилъ Триродовъ.
— Такая прѣсная жизнь, — продолжала Алкина. —
Крутишься въ сѣтяхъ маленькихъ непріятностей. За­
выть бы, завизжать бы отъ тоски, отъ горя, отъ боли
нестерпимой.
Сказала эти слова съ непривычною ей страстностью,
и затихла. И заговорила уже опять спокойнымъ и
ровнымъ голосомъ — — — — — — — — —
Триродовъ молчалъ. Алкина подождала немного,
и опять заговорила:
— Заставьте меня сдѣлать что­нибудь, чѣмъ­нибудь
забавить васъ. Что хотите. Хотите, я спляшу передъ
вами? Хотите, я вымою сейчасъ этотъ полъ? Или вы­
мою ваши ноги и выпью эту воду, какъ раба, покор­
ная господину?
— Не хочу, Катя, — спокойно отвѣтилъ Триро­
довъ. — Зачѣмъ это вамъ надо?
281

Но онъ зыалъ, зачѣмъ.
Алкина взглянула на него быстрымъ взглядомъ.
Улыбнулась, и сказала:
— Точно дѣломъ занимаемся. Скучно же такъ,
безъ всякихъ фіоритуръ.
— Чего же вы хотите? — спросилъ Триродовъ.
— То, что мы дѣлаемъ, въ сущности очень добро­
дѣтельно, — говорила Алкина­. — Меня бы порадовалъ
хотя бы самый легкій налетъ извращенности.
Изгибаясь змѣиными движеніями, она забилась на
широкомъ ложѣ.
Триродовъ сказалъ спокойно:
— Если вы хотите боли, — что же, кто не лю­
бить мгновенныхъ болей бичующихъ, тотъ не умѣетъ
жить. Боль, какъ и голодъ, близятъ насъ къ смерти,
и въ этомъ ихъ истина. Голодъ ужасенъ, но кто не
проголодается, тому скученъ обѣдъ. Ужасна и боль,
но безъ нея скучна безоблачность жизни... Боль нужна
уже потому, что она экстатична...
Алкина опустилась на колѣни у ногъ Триродова,
прижалась къ нему и сказала:
— Теперь у меня одна мечта, одна мечта, — лежать
передъ вами, связанной такъ, чтобы не пошевелиться,
и чтобы падали ударъ за ударомъ на голое тѣло съ
нестерпимою болью, и вопить во весь голосъ въ эк­
стазѣ невыносимой муки...
Вечеромъ пришла къ нему Надежда Вѣщезерова.
Ей надо было сказать ему что­то о школѣ.
Вечерѣло. На ея бѣлой одеждѣ алѣли закатные
свѣты. Обнаженный руки и ноги были обвѣяны зноемъ
и влагою. Вышитая на ея сорочкѣ дрожала на ея груди
зеленая змѣйка.
Смятенно­тоскливое лицо ея было непріятпо Три­
родову.
Разговоръ о дѣлѣ былъ недологъ. Она встала, по
не уходила.
282

— Что еще случилось? — спросилъ Триродовъ.
Она вздрогнула. Робко отвѣтила:
— Нѣтъ, ничего особеннаго.
Вздохнула. Испугалась своего вздоха. Постаралась
казаться спокойною.
Триродовъ нахмурился. Внимательно смотрѣлъ на
стоявшую передъ нимъ прямо и тихо Надежду, на ея
спокойно опущенныя руки, на загорѣлость ея лица,
рукъ и ногъ.
Видѣлъ ея мысли, — видѣлъ весь немудрый строй
ея души.
Робкая, бѣдная мольба билась въ ея душѣ, томи­
лась въ ея тоскливыхъ, голубыхъ, какъ невинные
цвѣты, глазахъ. О жизни, о маленькомъ братѣ, о чемъ­
то погубленномъ.
Не уходила. Триродовъ сказалъ:
— Ты еще хочешь что­то сказать мнѣ? Сядь, го­
вори.
Надежда покраснѣла. Продолжала стоять. Поту­
пилась. Шепнула:
— Я бы хотѣла увидѣть Гришу. Если можно. Я
уже давно не видѣла его.
Триродовъ подумалъ. Не рѣшился отказать. Такъ
жалко стало. Сказалъ:
— Какъ хочешь. Только не волнуй его.
Посмотрѣлъ на потайную дверь. Нажалъ въ столѣ
какую­то кнопку.
Было тихо. Ждали. Надежда, стоя все такъ же
прямо, съ тревояшымъ ожиданіемъ смотрѣла на тай­
ную дверь.
И вдругъ изъ незамѣтной въ стѣнѣ двери вышелъ
тихій мальчикъ, очень похожій на Надежду.
— Гриша! — негромко крикнула Надежда.
Бросилась къ нему. Ласкала. Цѣловала. Онъ стоялъ
спокойно. Отдавался ея ласкамъ. Глядѣлъ, — не гля­
дѣлъ.
Содрогаясь отъ неяснаго, холоднаго страха, На­
дежда говорила:
233

— Какія у тебя холодныя руки, миленькій мой?
Какія холодыыя щеки! Тебѣ холодно, ненаглядный мой!
— Нѣтъ, — спокойно сказалъ Гриша.
Плакала. Такъ больно, такъ жалобно. Звенѣлъ ти­
хій плачъ. Безотвѣтный.

284

ГЛАВА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Опять склонялся день къ вечеру. И снова Триро­
довъ былъ одинъ, томимый всегдашнею тоскою.
Голова кружилась. Полудремотное было состояніе,
какъ предчувствіе кошмара. Полусны, полуиллюзіи
полны были впечатлѣніями дня, жгучими мечтами,
жестокими.
Кирша пришелъ къ отцу, молчаливый, какъ всегда.
Только что стемнѣло. На высотѣ около города
горѣлъ огонь. Шалили городскіе мальчишки. Зажгли
костеръ. Бросали головни кверху, — и точно ракеты
взвивались горящія головни въ синемъ ночномъ воз­
духѣ. И радовали, и печалили красивые взлеты огня
въ темнотѣ.
Кирша стоялъ у окна. Темными и печальными
смотрѣлъ глазами на далекіе огни Ивановой ночи.
Молчалъ.
Триродовъ подошелъ къ нему. Кирша слегка по­
вернулся къ отцу, и тихо сказалъ:
— Эта ночь будетъ страшная.
Триродовъ такъ же тихо отвѣтилъ:
— Не будетъ ничего страшнаго, Кирша, не бойся.
Лягъ спать поскорѣе, милый, пора спать.
Точно не слушая его, Кирша говорилъ:
— Мертвецы встанутъ сейчасъ изъ могилъ.
И отвѣчая ему, сказалъ Триродовъ.
— Мертвецы уже встаютъ изъ могилъ^
Странное удивленіе слабо шевельнулось въ немъ,
зачѣмъ онъ говорить объ этомъ? Или такъ настоя­
тельно желаніе вопрошающаго?
285

И тихо­тихо, не то спрашивая, не то разсказывая,
говорилъ Кирша:
— Мертвецы пойдутъ по Навьей тропѣ, мертвецы
скажутъ навьи слова.
И опять, словно чужою побуждаемый волею, отвѣ­
тилъ ему Триродовъ:
— Мертвецы уже встали, уже они идутъ по Навьей
тропѣ въ Навій градъ, уже они говорягь навьи слова
о навьихъ дѣлахъ.
И спросилъ Кирша:
— Ты пойдешь?
Триродовъ помолчалъ. Тихо сказалъ:
— Пойду.
— И я пойду съ тобою, — рѣшительно сказалъ
Кирша.
— Не ходи, милый Кирша, — ласково сказалъ Три­
родовъ.
Но Кирша настойчиво повторялъ:
— Эту ночь я проведу съ тобою, тамъ, у Навьей
тропы, насмотрюсь, наслушаюсь, погляжу въ мертвые
глаза.
Триродовъ сказалъ строго:
— Я не хочу брать тебя съ собою, — тебѣ надо
остаться здѣсь.
Кирша сказалъ просящимъ голосомъ:
— Можетъ быть, и мама пройдетъ.
Триродовъ помолчалъ. И потомъ сказалъ тихо:
— Иди.
Долгій и жуткій длился вечеръ. Ждали. И стало
совсѣмъ темно. Тогда пошли.
Проходили садомъ, мимо замкнутой, таинственной,
мерцающей своими стеклами оранжереи.
Тихіе мальчики еще не спали. Тихіе, качались они
въ саду на ка'іеляхъ. Тихо бряцали кольца качелей, тихо
скрипѣли доски. На качеляхъ, озаренные неживою
луною, ночною овѣянные прохладою, сидѣли, качались
тихонько. Напѣвали что­то. Ночь слушала ихъ тихую
пѣсенку, и лупа. Полная, такая ясная луна. Неживая.
286

Кирша спросилъ, понижая голосъ, чтобы они не
слышали:
— Отчего они не спять? Качаются на качеляхъ, —
ни внизу на землѣ, ни вверху на небѣ. Чего это они?
Триродовъ отвѣтилъ такъ же тихо:
— Въ эту ночь имъ нельзя спать. Они не смогутъ
спать, пока заря не заалѣется, не засмѣется. Имъ и
не надо спать. Они и днемъ могуть спать.
И опять спросилъ Кирша:
— Они пойдутъ съ нами? Они хотятъ итти, — тихо
сказалъ онъ,
— Нѣтъ, Кирша, они ничего не хотятъ, — сказалъ
Триродовъ.
И Кирша повторилъ грустно:
— Не хотятъ!
— Они не должны итти съ нами, если мы ихъ не
позовемъ, — сказалъ Триродовъ.
— Позовемъ? — радостно спросилъ Кирша.
— Позовемъ одного. Кого ты хочешь позвать?
Кирша подумалъ, припоминая. Сказалъ:
— Гришу.
— Позовемъ Гришу, — сказалъ Триродовъ.
Посмотрѣлъ на качели. Позвалъ:
— Гриша! . *>
Мальчикъ, похожій на опечаленную Надежду, тихо
спрыгнулъ съ качелей. Подошелъ, но не близко. Шелъ
сзади.
Остальные тихіе мальчики спокойно смотрѣли
вслѣдъ за нимъ. Качались. Пѣли. Какъ прежде.
Триродовъ открылъ калитку. Беззвучно открылась.
Вышелъ. И за нимъ Кирша. И внѣшняя передъ ними
стояла ночь, и темная, забытая чернѣла Навья тропа.
Дрогнулъ Кирша, — холодная подъ голыми ногами
отяжелѣла земля, холодный къ голымъ колѣнямъ
прильнулъ воздухъ, холодная полуоткрытую грудь
овѣяла влажная свѣжесть ночи. .
у'
Тихо спросилъ Триродовъ:
— Кирша, тебѣ не страшно?
287

Тихо шепнулъ Кирша:
— Нѣтъ.
Тихо шепнулъ, влажный вдыхая запахъ росы и
легкаго тумана.
Свѣтъ луны былъ сладкій и загадочный. Улыбалась
неживымъ ликомъ. Говорила:
— Было. Знаю. Что было, будетъ вновь. Что было,
будетъ не однажды.
Такая спокойная.
Ночь была тихая, ясная.
Шли долго, — Триродовъ и Кирша, и далеко сзади
тихій Гриша.
Наконецъ изъ­за тумана показалась невдали невысо­
кая, бѣлая кладбищенская стѣна. Легла поперекъ
другая дорога. Неширокая, она поблескивала при
лунѣ тусклыми, старыми булыжниками. Дорога жи­
выхъ и дорога мертвыхъ, — пересѣкались двѣ дороги,—
перекрестокъ у входа на кладбище. Въ полѣ около
перекрестка виднѣлось несколько бугровъ, — безкре­
стные могилы самоубійцъ и казненныхъ.
Все окрестъ томилось, очарованное тайною и стра­
хомъ.
Плоская равнина простиралась далеко, вся повитая
легкимъ туманомъ. Далекіе влѣво едва мелькали сквозь
туманъ городскіе огни, — и такимъ далекимъ, очерчен­
нымъ туманною межою, казался городъ, затаившій
въ себѣ ревниво отъ ночного поля шумы и голоса
жизни.
Старая вѣдьма, сѣдая, согбенная, прошла куда­то,
помахивая клюкою, спѣша и спотыкаясь. Бормотала
сердито:
— Не нашимъ духомъ пахнетъ, чужіе пришли.
Зачѣмъ чужіе пришли? Что тутъ надо чужимъ? Чего
они ищутъ? Найдуть, чего не хотятъ. Наши увидятъ,
на куски разорвутъ, на куски по всему полю раз­
несутъ.
Вдругъ что­то вокругъ зашуршало, завизжало то­
ненькими голосками, завозилось. Отъ перекрестка во
288

всѣ стороны мелкой пылью помчались несмѣтныя
полчища сѣрой нежити и нечисти. И бѣгство ихъ
было такъ стремительно, что всякую живую, не твер­
дую душу они увлекли бы за собой. И уже видно
было, какъ бѣжали въ ихъ толпѣ жалкія души ма­
ленькихъ людей.
— Скорѣе, скорѣе въ кругъ, — пугливо зашепталъ
Кирша, — они увлекутъ насъ, если мы не зачертимся.
Триродовъ поблѣднѣлъ. Улыбнулся. Тихо позвалъ:
— Приди, приди, тихій мальчикъ, очерти насъ
своею ночною палочкою.
И бѣлѣя сквозь легкій бѣлый туманъ, приблизился
тихій Гриша. Онъ сталъ передъ Триродовымъ, про­
тягивая ему тонкій жезлъ, длинный, серебристо­бѣлый.
И тихою улыбался улыбкою.
Триродовъ сказалъ:
— Вотъ этимъ жезломъ очертимся.
И взялъ жезлъ изъ Гришиныхъ рукъ. Гриша стоялъ
рядомъ съ нимъ. Стоялъ спокойный, бѣлый въ свѣтѣ
полной луны. Совсѣмъ неподвижно стоялъ, точно без­
дыханный, точно ангелъ на стражѣ.
Чертя жезломъ тонкій прахъ Навьей тропы, Три­
родовъ велъ кругъ. Гриша шепталъ:
— Черта въ черту, эта въ ту, сомкнись мой кругъ.
Вражья сила обступила мой кругъ. Смотритъ, нѣть ли
перерыва, нѣтъ ли перелома, — заберется живо, будетъ
въ кругѣ дома. Мой кругъ, ты не разрывайся подъ
навьею пятой. Вражья сила, оставайся за чертой.
Едва успѣли очертиться волшебною чертою, — и уже
началось прохожденіе мертвецовъ по Навьей тропѣ.
Мертвая толпа шла къ городу, повинуясь чьему­то
злому заклятію. Выходцы изъ могилъ шли въ ночной
тишинѣ, и слѣды по дорогѣ за ними ложились, легкіе,
странные, едва различные. Слышались тихія рѣчи,
мертвыя слова.
Въ прохожденіи мертвыхъ нельзя было замѣтить
никакого опредѣленнаго порядка. Шли какъ попалр.
И голоса сливались сначала въ общій гулъ, и только
289

IS

\
',

\

\

.

потомъ, прислушавшись, можно было различить отдѣль­
ныя слова и цѣлыя фразы.
— Будь самъ хорошъ, это главное...
— Помилуйте, это — такой разврату безнравствен­
ность...
— Вѣрую...
— Сытъ, одѣтъ, обугъ, — чего же больше...
— Грѣховъ у меня немного.
Всѣ проходившіе сначала сливались въ одну мглисто­
сѣрую толпу. Потомъ, присмотрѣвшись, можно было
различить и отдѣльныхъ мертвецовъ.
Шелъ дворянинъ въ фуражкѣ съ краснымъ око­
лышемъ и говорилъ спокойно и отчетливо:
— Священное право собственности должно быть
неприкосновенно. Мы и наши предки строили рус­
скую землю.
Рядомъ съ нимъ шелъ другой такой­же. Говорилъ:
— Мой девизъ — самодержавіе, православіе и народ­
ность. Мой символъ вѣры, — вѣрую въ единую спаси­
тельную крѣпкую власть.
Попъ въ черной ризѣ махалъ кадиломъ и оралъ
теноркомъ:
— Всякая душа властемъ предержащимъ да пови­
нуется. Рука дающаго не оскудѣетъ.
Шелъ умственный мужикъ, бормоча:
— Мы все знаемъ, да молчимъ покуда. Съ незнайки
взыску меньше. Только на ротокъ не накинешь платокъ.
Мертвые солдаты прошли вмѣстѣ. Они горланили
непристойныя пѣсни. Ихъ лица были сѣро­краснаго
цвѣта. Отъ нихъ воняло потомъ, гнилью, махоркой и
водкой.
— Я положилъ свой животъ за вѣру, царя и оте­
чество, — съ болынимъ удовольствіемъ говорилъ мо­
лодцеватый полковникъ.
Шелъ тощій человѣкъ съ іезуитскимъ лицомъ и
звонкимъ голосомъ выкрикивалъ:
— Россія для русскихъ.
Толстый купецъ повторялъ:
290

— Не надуешь, не продашь. Можно и шубу вывер­
нуть. За свой грошъ, — вездѣ хорошъ.
Женщина рябая и суровая говорила:
— Ты меня бей, ежели я твоя баба, а такого за­
кона нѣтъ, — отъ живой жены съ дѣвкой связаться.
Мужикъ шелъ съ нею, грязный и вопючій, молчалъ
и икалъ.
Прошелъ опять дворянинъ свирѣпаго вида, толстый,
большой, взъерошенный. Вопилъ:
— Вѣшать! Пороть!
Триродовъ сказалъ:
— Кирша, не бойся, это мертвыя слова.
Кирша молча кивнулъ головою.
Барыня и служанка шли и переругивались.
— Не уравнялъ Богъ лѣсу. Я — бѣлая кость, ты —
черная кость. Я дворянка, ты — мужичка.
— Ты хоть и барыня, а дрянь.
— Дрянь, да изъ дворянь.
Очень близко къ волшебной чертѣ, видимо, ста­
раясь выдѣлиться изъ общей среды, прошли изящно­
одѣтая дама и молодой человѣкъ изъ породы пшю­
товъ. Они еще недавно были похоронены, и отъ нихъ
4 пахло свѣжею мертвечиною. Дама кокетливо поджи­
мала полуистлѣвшія губы и жаловалась хриплымъ и
скрипучимъ голоскомъ:
— Заставили итти со всѣми, съ этими хамами.
Можно бы пустить ыасъ отдѣльно отъ простого народа.
Пшютъ вдругъ жалобно запищалъ:
— Посюшьте, вы, мужикъ, не толкайтесь. Какой
грязный мужикъ!
Мужикъ, видно, только­что вскочилъ изъ могилы, —
едва разбудили, — и еще не могъ опомниться и по­
нять свое положеніе. Весь растрепанный, лохматый.
Глаза мутные. Бранныя, непристойныя слова летѣли
изъ его мертвыхъ устъ. Онъ ругался, зачѣмъ его
лотревожили. Восклицалъ:
— По какому праву? Я лежу, никого не касаюсь,
вдругъ на! иди! Какія такія новыя права, — покойни­
291

10

ковъ тревожить! Ежели я не хочу? Только до своей
земли добрался, — анъ, гонять.
Продолжая ругаться, качаясь, пяля глаза, мужикъ
лѣзъ прямо на Триродова. Въ немъ онъ слѣпо чуялъ
чужого и враждебнаго, и хотѣлъ истребить его. Кирша
задрожалъ и поблѣднѣлъ. Въ страхѣ прижался къ
ОТЦу. ТИХІЙ МаЛЬЧИКЪ рЯДОМЪ СЪ НИМИ СТОЯЛЪ СПОКОЙНО'

и печально. Какъ ангелъ на стражѣ.
Мужикъ наткнулся на зачарованную черту. Боль и
ужасъ пронизали его. Воззрился мертвыми глазами,—
и тотчасъ же опустилъ ихъ, не стерпѣвъ живого
взора. Повалился въ ноги за чертою. Просилъ прощенія.
— Иди! — сказалъ Триродовъ.
Мужикъ вскочилъ и побѣжалъ прочь. Остановясь
въ нѣсколькихъ шагахъ, скверно изругался и побѣ­
жалъ дальше.
Шли два мальчика. Тощіе. Зеленыя лица. Тихіе.
Бѣдная одеженка. Опорки на босыхъ ногахъ шмуры­
гали.
Одинъ говорилъ:
— Понимаешь, мучили, тиранили. Убѣжалъ, — вер­
нули. Силъ моихъ не стало. Пошелъ на чердакъ, уда­
вился. Не знаю, что мнѣ теперь за это будетъ.
Другой зеленый мальчикъ отвѣчалъ:
— А меня прямо запороли солеными розгами. Мое
дѣло чистое, я — мученикъ.
— Да, тебѣ­то хорошо,—завистливо говорилъ пер­
вый мальчуганъ, — тебѣ золотой вѣнчикъ дадутъ, а
вотъ я­то какъ буду?
— Я за тебя попрошу ангеловъ­архангеловъ, херу­
вимовъ и купидоновъ,—ты мнѣ только свое имя, фа­
милію и адресъ скажи.
— Грѣхъ­то очень большой, а я Митька Осипа­
тровъ изъ Нижней Колотиловки.
— Ты не бойся, — говорилъ засѣченный маль­
чикъ,—какъ только меня наверхъ въ горницы пустятъ,
я прямо Богородицѣ въ ноги бухну, буду въ ногахъ
валяться, пока тебя не простятъ.
292

— Да ужъ сдѣлай божескую милость.
Такой блѣдный стоялъ Кирша. Глаза горѣли. Весь
дрожалъ. Повторялъ:
— Мама, приди! Мама, приди!
И въ мертвой толпѣ свѣтлое возникло видѣніе, — и
Кирша затрепеталъ отъ радости. Киршина мама прохо­
дила мимо. Милая, бѣлая, нѣжная. Подняла тихіе взоры
на милыхъ, — но не одолѣла роковой черты. Шепнула:
— Приду.
Кирша въ тихомъ восторгѣ стоялъ неподвижно.
И глаза его горѣли, какъ очи тихаго ангела, стоящаго
на стражѣ.
И опять чужая и мертвая хлынула толпа. Прохо­
дилъ губернаторъ. Вся его фигура дышала властью и
величіемъ. Еще не вполнѣ опомнясь, онъ бормоталъ:
— Русскій народъ долженъ вѣрить русскому губер­
натору. —Дорогу русскому губернатору! — Не потерплю.
Не дозволю! — Меня не запугаете. — Что­съ? Кормить
голодающихъ!
И при этихъ словахъ словно очнулся. Оглядѣлся.
Говорилъ съ болынимъ удивленіемъ, пожимая плечами:
— Какой странный безпорядокъ? Какъ я попалъ
въ эту толпу? Гдѣ же полиція?
И вдругъ возопилъ:
■— Казаки!
На крикъ губернатора примчался откуда­то отрядъ
казаковъ. Они казались пьяными и свирѣпыми. Про­
мчались мимо Триродова и дѣтей, не замѣчая ихъ.
Свирѣпо махали нагайками. Смѣшались мертвые въ
нестройную толпу, тѣснимые казачьими конями. И зло­
раднымъ смѣхомъ отвѣчали на удары нагаекъ по
мертвымъ тѣламъ...
Сѣдая вѣдьма сѣла на придорожный камень, смо­
трѣла на нихъ, и заливалась гнуснымъ, скрипучимъ
хохотомъ.

293

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
Елисавета одѣлась мальчикомъ. Любила такъ одѣ­
ваться,—такъ скучна однолинейность нашей жизни,—
хоть переодѣваніемъ обмануть бы ограниченность
нашей природы. Въ этой одеждѣ она казалась высо­
кимъ подросткомъ лѣтъ четырнадцати. Надѣла бѣлую
матросску съ синимъ воротникомъ. Синія короткія
панталоны, выше колѣнъ обнажившія ея прекрасныя,
стройныя, загорѣлыя ноги. Надѣла шапочку, взяла
удочку, пошла на рѣку.
Тихо было и ясно у рѣки. Сидѣла на прибрежномъ
камнѣ, опустивъ ноги въ воду, и слѣдила за поплавкомъ.
Показалась лодка. Елисавета всмотрѣлась. Узнала,—
подъѣзжалъ въ лодкѣ Щемиловъ.
— Паренекъ!—окликнулъ онъ,—авось, ты здѣшній,
такъ скажи, милый...
И остановился, потому что Елисавета засмѣялась.
— Да никакъ это — товарищъ Елисавета?
— Не узнали, товарищъ? — съ веселымъ смѣхомъ
спросила Елисавета, подходя къ пристани, куда Щеми­
ловъ уже причаливалъ свою лодку.
— Признаться, сразу не узналъ, — сказалъ Щеми­
ловъ, пожимая крѣпко руку Елисаветы.—А я за вами
пріѣхалъ. Сегодня къ ночи массовка собирается.
— Развѣ сегодня? — спросила Елисавета.
Похолодѣла отъ волненія и смущенія,—вспомнила,
что обѣщала сегодня говорить.
— Сегодня, — сказалъ Щемиловъ. — Авось, вы не
раздумали, а? говорить­то?
294

— Я думала, завтра. Подождите. Захвачу узелокъ
съ платьемъ и башмаками. У васъ переодѣнусь.
­— Ладно.
Щемиловъ ждалъ, сидя въ лодкѣ. Посвистывалъ.
Елисавета скоро вышла. Ловко вскочила въ лодку.
ГВхать надо было черезъ весь городъ. Съ берега никто
не узнавалъ Елисавету въ ея мальчишескомъ нарядѣ.
Домъ Щемилова стоялъ на окраинѣ города, — хи­
барка среди огорода. Съ рѣки надо было подняться
по крутому берегу.
Въ домѣ никого еще не было.
Елисавета взяла книгу журнала, которая лежала
на столѣ, и спросила:
— Скажите, товарищъ, какъ вамъ нравятся эти стихи?
Щемиловъ посмотрѣлъ. Книга была раскрыта на
той страницѣ, гдѣ были стихи Триродова. Усмѣхнулся.
Сказалъ:
— Да что сказать? Его стихи революціоннаго со­
держанія — ничего себѣ. Впрочемъ, такіе стихи нынче
всѣ пишутъ. Ну, а прочія его сочиненія не про насъ
писаны. Барскія сладости, не для нашей радости!
— Давно я у васъ не была, — сказала Елисавета, —
какъ у васъ все не прибрано!
— Хозяйки нѣтъ, — сконфуженно сказалъ Щеми­
ловъ.
Елисавета принялась прибирать, чистить, мыть.
Двигалась проворно и ловко.
Щемиловъ любовался ея стройными ногами; такъ
красиво двигались на икрахъ мускулы подъ загорѣ­
лою кожею. Сказалъ голосомъ, звонкимъ отъ радост­
наго восторга:
— Какая вы стройная, Елисавета! Какъ статуя! Я
никогда не видѣлъ такихъ рукъ и такихъ ногъ.
Елисавета засмѣялась. Сказала:
— Мнѣ право, стыдно, товарищъ Алексѣй. Вы
меня хвалите въ глаза, точно хорошенькую вещичку.
Щемиловъ вдругъ покраснѣлъ и смутился, что
было такъ неожиданно, такъ противорѣчило его всег­
295

дашней самоувѣренности. Задышалъ тяжело. Сказалъ,
смущенно запинаясь:
— Товарищъ Елисавета, вы — славный человѣкъ.
Вы не обижайтесь на мои слова, я васъ люблю. Я знаю,
что для васъ соціальное неравенство — вздоръ, а вы
знаете, что для меня деньги ваши­— ерунда. Если бы
я былъ вамъ не противенъ...
Елисавета стояла передъ нимъ, спокойная и
грустная.
— Простите, товарищъ Алексѣй, — тихо сказала
она,—вы правы о моихъ взглядахъ, но люблю я дру­
гого.
Сама не знала, какъ сорвались съ ея губъ эти
странныя ей самой слова. Люблю другого! Такъ не­
ожиданно выдалась внѣшними словами тайна сердца.
А любить ли онъ?
Оба они были смущены. Но Щемиловъ геройски
одолѣлт> свое смущеніе.
— Простите, Елисавета, и забудьте. Я недогадливъ.
Далъ маху. Не думалъ, что вы его полюбите. Вы на
меня не сердитесь. И не презирайте...
— Полно, Алексѣй, вы знаете, какъ я васъ ува­
жаю,— ласково сказала Елисавета. — Мы друзья, дайте
вашу руку.
Онъ крѣпко, товарищескимъ пожатіемъ, сжалъ ея
руку, потомъ наклонился и поцѣловалъ ее. Елисавета
придвинулась къ Щемилову и поцѣловала его въ
губы поцѣлуемъ спокойнымъ, невиннымъ и сладкимъ,
какъ сестра цѣлуетъ брата.
Потомъ она захватила свой узелокъ и вышла въ
сѣни пройти переодѣться въ тотъ чуланчикъ, гдѣ въ
скрытомъ подъ поломъ сундукѣ хранилась литера­
тура. Въ сѣняхъ она встрѣтила Кирилла. Онъ только
что вошелъ, съ огорода, и, по своей привычкѣ, поту­
пясь, спросилъ, не глядя ей въ лицо:
— Паренекъ, а товарищъ Алексѣй дома?
— Дома, — сказала Елисавета, — войдите, товарищъ
Кириллъ.
296

Кириллъ услышалъ знакомый голосъ, поднялъ
глаза, увидѣлъ сложенный на головѣ паренька косы,
и удивился. Потомъ узналъ Елисавету и очень скон­
фузился. Елисавета скрылась въ дверь чулана, а Ки­
риллъ долго еще топтался въ сѣняхъ, пыхтѣлъ и
шарилъ, въ смущеніи не находя двери въ комнату.
Стали приходить и другіе: учителя, Бодѣевъ, изъ
гимназіи, и Воронокъ, изъ городского училища, —
пріѣзжій агитаторъ, — и съ нимъ Алкина.
Елисавета вышла, одѣтая въ простое темносѣрое
платье.
— Ну, пора, — сказалъ Щемиловъ.
Всѣ вышли и сѣли въ лодку. Іэхали молча, слегка
волнуясь. Былъ спокоенъ только одинъ пріѣзжій.
ГІривыкъ. Посматривалъ равнодушно по сторонамъ
изъ­подъ очковъ близорукими глазахми, курилъ папи­
роску за папироской и разсказывалъ кое­какія новости.
Онъ былъ молодой, высокій, съ тощимъ лицомъ и
впалою грудью. Волосы длинные, прямые, каштано­
ваго цвѣта. Жидкая бородка. Шапка блиномъ, поры­
жѣлая на солнцѣ.
Когда вышли изъ лодки около лѣса, гдѣ назначено
было собраться, уже вечерѣло. Отъ берега надо было
пройти по лѣсу съ полверсты.
Вечерній сумракъ томился подъ вѣчными сводами
лѣса. Шуршалъ и шелестѣлъ еле внятными шумами
и шорохами, — жуткими шопотами таящихся и краду­
щихся.
Собирались на широкой полянѣ среди высокаго,
густого лѣса. Уже луна стояла высоко на небѣ, и чер­
ныя тѣни деревьевъ покрывали половину поляны.
Деревья стояли такія тихія и задумчивыя, словно они
хотѣли вслушаться въ слова этихъ людей, которые
сходились къ ихъ подножіямъ.
Да нѣтъ, вовсе не хотѣли вслушаться, — у нихъ была
своя жизнь, и до людей имъ не было никакого дѣла.
И не было имъ ни радости, ни печали оттого, что
такъ много въ ихъ черной тѣни собралось юныхъ
297

дѣвушекъ, сладко влюбившихся въ мечту освобожде­
нія, и среди нихъ влюбленная сладко Елисавета.
Влюбленная въ мечту освобожденія, мечтѣ осво­
божденія создавшая храмъ юной страсти, съ мечтою
освобожденія связавшая образъ въ таинственыомъ
домѣ живущаго человѣка. Сладко влюбленная, жутко
взволнованная внезапнымъ признаніемъ своей любви
къ нему, острыми и сладкими словами, — люблю дру­
гого.
Въ черной тѣни деревьевъ красивые мелькали
огоньки папиросъ и трубокъ. Запахъ табака вливался
въ свѣжесть ночной прохлады и придавалъ ей слад­
кую пряность. И пряно звучали въ ночной тишинѣ
молодые, задорные голоса. ,
И людямъ не было никакого дѣла до внятныхъ
въ тишинѣ голосовъ лѣсной тайны. Люди были, какъ
дома,—сидѣли, ходили, встрѣчались другъ съ другомъ,
разговаривали. Иногда, если подымался шумный го­
воръ, слышались остерегающіе окрики распорядителей.
И тогда начинали говорить тише.
Здѣсь было сотни три разнаго люда,—рабочіе, уча­
щаяся молодежь, молодые евреи, очень много дѣвицъ.
Всѣ молодые евреи и еврейки города были здѣсь.
Они волновались больше всѣхъ, и рѣчь ихъ чаще
всего переходила въ страстный гвалтъ. Такъ много
ждали, такъ страстно надѣялись! Такъ больно влюб­
лены были въ мечту освобожденія!
Были здѣсь и учительницы изъ колоніи Триро­
дова: опечаленная Надежда, горящая восторгомъ Марія,
и еще нѣсколько.
Были гимназисты и гимназистки. Старались дер­
жаться развязно. Чтобы видно было, что они уже не
въ первый разъ.
Были студенты и курсистки.
Такъ радостно взволнованы были юные! Такъ вол­
новались всѣ собравшіеся! Такъ сладко были взволно­
ваны мечтою освобожденія, такъ нѣжно и страстно
были въ нее влюблены!
298

И не одно здѣсь было юное сердце, въ которомъ
дѣвственная страсть сочеталась съ мечтою освобожде­
нія, и въ восторгѣ освобожденія пламенѣла пламенѣя
юная, жаркая любовь, — освобожденіе и любовь, воз­
станіе и жертва, вино и кровь, — сладостная мистерія
любви жаждущей и отдающейся! И не одни ­загора­
лись очи, увидѣвъ милый образъ, и не одни шептали
уста:
— И онъ здѣсь!
— И она здѣсь!
И въ тѣни за поляной, гдѣ не видятъ нескромные
взоры, нетерпѣливыя уста въ робкій и быстрый сли­
лись поцѣлуй. И отпрянули другъ отъ друга:
— Мы не опоздали, товарищъ?
— Нѣтъ, товарищъ Наталья, еще не опоздали.
Сказано сладкое имя.
— Пойдемте, однако, туда, товарищъ Валентинъ.
Сладкое сказано имя.
Къ Елисаветѣ подошелъ человѣкъ въ картузѣ,
косовороткѣ черной и въ высокихъ сапогахъ, съ чер­
ной бородкой и усами,—лицо незнакомое и знакомое,
и почему­то волнующее. Окликнулъ:
— Елисавета, вы меня не узнали?
Узнала, узнала по голосу. Вспыхнула, засмѣялась.
— Только по голосу узнала. Борода, усы, — со­
всѣмъ не узнать.
— Приклеены.
Разговаривали. За своей спиной Триродовъ слы­
шалъ шопотъ:
— Это — товарищъ Елисавета Рамѣева. У насъ въ
городѣ она считается первою красавицею.
Триродова почему­то обрадовали эти слова. И
обрадовало, что Елисавета ихъ слышала и краснѣла
такъ, что и въ мглистомъ свѣтѣ луны это было замѣтно.
Затесались сюда и сыщики, и былъ даже одинъ
провокаторъ. Никто изъ собравшихся, кромѣ этихъ
субъектовъ, не зналъ, что полиціи извѣстно о массовкѣ,
и что лѣсъ будетъ скоро оцѣпленъ казаками.
299

Пока, до начала массовки, шли разговоры. Сходи­
лись группами. Здѣшніе агитаторы заводили разговоры
съ непартійными рабочими. Къ пріѣзжему агитатору
подводили наиболѣе интересныхъ для дѣла людей.
Раздался громкій голосъ Щемилова:
•— Товарищи, внимаыіе. Предлагаю выбрать предсѣ­
дателемъ товарища Абрама.
— Согласны, согласны, — послышались отовсюду
сдержанные голоса.
И товарищъ Абрамъ занялъ свое мѣсто на высо­
комъ пнѣ срубленнаго дерева.
Начались рѣчи.
Елисавета волновалась. Пока не дошла до нея оче­
редь говорить. Было жутко и страшно, что услышитъ
ее Триродовъ.
Доносились гордыя слова:
— Свобода!
Бодрящіе лозунги:
— Пролетаріи...
— Въ борьбѣ...
Смѣлыя указанія:
— Стачка... забастовка. . бойкотъ... обструкція.
Была и рѣчь провокатора.
Раздался чей­то звонкій голосъ:
— Товарищи, это — провокаторъ.
Поднялось смятеніе. Провокаторъ кричалъ что­то,
оправдываясь. Его выталкивали.
Другой возгласъ:
— Товарищи, да здѣсь и шпики есть. Вотъ я держу
одного подозрительнаго субъекта.
Волненіе. Голоса:
— Привязать къ дереву, чтобы не могъ донести.
Держать до конца массовки.
Потомъ говорилъ Щемиловъ, потомъ пріѣзжій
агитаторъ.
И все возрастало волненіе Елисаветы. Но когда
предсѣдатель сказалъ:
— Товарищъ Елисавета, слово принадлежитъ вамъ.
зоо

Елисавета вдругъ стала спокойною. Взошла на вы­
сокій пень, служившій трибуною. Заговорила. Ровный
и глубокій голосъ ея разносился далеко. И кто­то
откликался въ лѣсу, — проказы неугомоннаго зоя. И
слушалъ кто­то милый и близкій, — слушали милые и
близкіе товарищи. И смотрѣли сотни внимательныхъ
глазъ, и милые, дружескіе взоры, словно скрещенныя
подъ щитомъ копья, держали ее высоко, высоко въ
чистой атмосферѣ восторга.
Короткимъ сномъ промчались сладкія минуты во­
сторга. И кончила, сошла въ толпу, встрѣченная при­
вѣтливыми словами и крѣпкими пожатіями руки, —охъ,
какими крѣпкими, — ой, иногда слишкомъ крѣпкими.
—■ Ой, товарищъ, сломаете. Какой вы сильный!
И радостно улыбается.
— Извините, товарищъ, руки у меня пожестче
вашихъ.
И ему забавно.
Кончились рѣчи. Запѣли. Откликался лѣсъ гордымъ
и смѣлымъ словамъ, пѣснямъ освобожденія.
И вдругъ оборвалась пѣсня, смутный гулъ пробѣ­
жалъ по толпѣ. Кто­то крикнулъ:
— Казаки!
Кто­то крикнулъ:
— Удирайте, товарищи!
Кто­то побѣжалъ. Кто­то говорилъ:
— Товарищи, спокойствіе!

Казаки прятались въ лѣсу, версты за двѣ до мѣста
массовки.
Многіе изъ нихъ успѣли изрядно выпить. Были
неосторожны. Сидя вокругъ костровъ, затянули весе­
лую пѣсню, очень громкую и не очень приличную.
Но офицеры велѣли молчать. Пришлось послушаться.
Прибѣжалъ суетливый шпіонъ. Что­то шепталъ
полковнику. Скоро послышалась команда.
301

Казаки проворно сѣли па коней. Уѣхали. Оставили
полупотухшій костеръ. Сухой валежникъ и трава
долго тлѣли. Начинался лѣсной пояиръ.
— Что это? — спросила Елисавета.
Отвѣтилъ кто­то быстрымъ полушопотомъ:
— Слышь, казаки. Пронюхали, черти. Гдѣ они? Не
знать, куда и бѣжать.
— Казаки отъ города, — говорилъ кто­то. — Ухо­
дить не иначе, какъ на Опалнху.
Послышались возгласы распорядителей:
— Товарищи, спокойнѣе. Расходитесь быстрѣе. Не
начинайте столкновенія. Дорога на Дубки свободна.
Совсѣмъ близко отъ Елисаветы изъ­за деревьевъ
показались лошадиныя морды, кроткія и тупыя, съ
видящимъинепонимающимъ взоромъ добрыхъглазъ,—
и надъ ними людскія лица, съ огненнымъ сверка­
ніемъ глазъ.
Толпа молодежи бросилась бѣжать, увлекая за со­
бою и Елисавету. Ее охватило чувство тупого недо­
умѣнія. Думала:
«Что бѣжать, — догонять, загонять, куда имъ надо».
Но не было силъ остановиться.
Бѣжали.
Но впереди показался еще отрядъ казаковъ. Въ
толпѣ поднялись вопли и визги. Побѣжали во всѣ
стороны. Казаки широкою цѣпыо разсыпались вездѣ
кругомъ.
Многіе успѣли вырваться изъ этого круга, — иные
съ окровавленными лицами и изорванными одеждами.
Другихъ стали тѣснить въ суживающійся кругъ ка­
зацкихъ лошадей.
И тогда стало понятно, что казаки сгоняютъ толпу
къ серединѣ поляны. Тѣ только, кто успѣлъ вырваться
нзъ ихъ круга въ самомъ началѣ, имѣли надежду
убѣжать. Потомъ кругъ все болѣе суживался.
Около сотни собравшихся оказались внутри круга.
302

Ихъ погнали въ городъ, грубо подстегивая отстаю­
щихъ нагайками.
Вдали раздалось нѣсколько выстрѣловъ. Началъ
провокаторъ, — онъ выстрѣлилъ въ небо. Это раздра­
жило казаковъ, — стали стрѣлять въ бѣгущихъ.
Елисавета и съ нею Алкина благополучно выскольз­
нули изъ перваго круга. Но вездѣ вокругъ слышались
окрики казаковъ. Онѣ остановились, прижимаясь къ
старому дубу. Не знали, куда итти.
Триродовъ подошелъ къ нимъ.
— Бѣгите же, — сказалъ онъ, — опасно стоять.
— Некуда, — спокойно сказала Елисавета.
И, какъ эхо, такъ же спокойно повторила Алкина:
— Некуда.
— Идите за мною, — сказалъ Триродовъ, — кажется,
я сумѣю найти мѣсто безопасное.
— Гдѣ пріѣзжій? — спросила Алкина.
— Не jryManre объ этомъ, — нетерпѣливо сказалъ
Триродовъ, — о немъ прежде всего позаботились. Онъ
теперь въ безопасности. Идите же.
Пошелъ увѣренно сквозь кустарникъ, и онѣ за
нимъ.
Внѣ цѣпи, снаружи, обшаривая лѣсъ, во всѣхъ
направленіяхъ шныряли казачьи патрули.
Изъ­за куста передъ бѣгущими внезапно выросла
фигура казака. Ударилъ Елисавету нагайкой, но она
извернулась на бѣгу, и ослабленный ударъ легкою
болью скользнулъ вдоль ея тѣла. Казакъ нагнулся,
схватилъ Елисавету и повлекъ ее за собою. Елисавета
вскрикнула отъ боли.
Триродовъ выхватилъ револьверъ и выстрѣлилъ,
почти не цѣлясь. Казакъ вскрикнулъ и выпустилъ
Елисавету. Всѣ трое побѣжали прочь, продираясь
сквозь колючіе кусты.
Дорогу имъ пересѣкалъ глубокій оврагъ.
— Ну вотъ, — сказалъ Триродовъ, — здѣсь мы почти
въ безопасности.
Спустились,— почти скатились, — на дно оврага,
зоз

царапая руки и лицо, обрывая на себѣ одежду, — не­
когда было разбирать дорогу.
Въ одномъ изъ береговъ оврага, недалеко отъ его
дна, нашли промытое дождями и закрытое кустарни­
комъ углубленіе, и тамъ затаились.
— Потомъ пройдемъ къ берегу, — сказалъ тихо
Триродовъ, — здѣсь близко рѣка.
И опять молчали.
Вдругъ сверху послышался трескъ ломаемыхъ ку­
стовъ, ■— револьверный выстрѣлъ, — крики. Въ темнотѣ
обозначилась бѣгущая фигура.
— Кириллъ! — позвала Елисавета негромкимъ шо­
потомъ, — бѣгите сюда.
Кириллъ услышалъ. Метнулся сквозь кусты въ ту
сторону, гдѣ прятались. Близко, близко отъ Елиса­
веты широко открылись его глаза, — усталые, злые.
Очень громкій и очень близкій раздался выстрѣлъ.
Кириллъ шатнулся и, грузно ломая вѣтки кустовъ,
повалился навзничь.
Сверху быстро, точно сваливаясь, бѣжалъ спѣшен­
ный казакъ. Такъ близко пробѣжалъ, что задѣтая
нмъ вѣтка ударила по плечу Алкину. Но Алкина не
шевельнулась. Стояла блѣдная, тонкая, спокойная,
плотно прижавшись къ почти отвѣсной стѣнѣ про­
моины.
Казакъ нагнулся къ Кириллу. Повозился надъ нимъ.
Выпрямился. Пробормсталъ:
— Эге, не дышить. Эхъ, ты, парнюга!
Повернулся, чтобы лѣзть наверхъ. Чуткій, чье­то
ѵслышалъ дыханіе. Всмотрѣлся. Увидѣлъ. Крикнулъ:
— Эге!
— Молчи! — послышался повелительный голосъ
Триродова.
И острый, непреклонный взоръ Триродова прико­
валъ къ себѣ глаза казака. Стоялъ блѣдный, очаро­
ванный змѣинымъ, немигающимъ взглядомъ, и слу­
шалъ мѣрно падающія слова:
— Слушай и сдѣлаы, что скажу. Возьми убитаго,
304

положи себѣ на плечи, вынеси его наверхъ и отдай
его людямъ. Забудь, что видѣлъ здѣсь насъ троихъ.
Иди.
Казакъ повиновался. И съ тяжелою ношею на
плечахъ полѣзъ наверхъ, ничего не думая, ничего не
помня, смутный, блѣдный, похожій на мертваго.
Когда затихъ шорохъ раздвигаемыхъ кустовъ,
Триродовъ сказалъ:
— Теперь надо осторожно пробраться по оврагу
къ рѣкѣ. Рѣка, вы знаете, дѣлаетъ излучину, вогну­
тую къ городу, — мы выйдемъ почти противъ моей
усадьбы. Какъ­нибудь переберемся черезъ рѣку.
Осторожно, медленно пробирались въ густой за­
росли на днѣ оврага. Темнымъ путемъ шли, Триро­
довъ и съ нимъ двѣ, его случайная и его роковая,
двумя ему посланныя Мойрами, Айсою и Ананке.
И влажны стали кусты, и повѣяло отъ рѣки про­
хладою. Тогда Алкина приблизилась къ Триродову,
и шептала ему:
— Если вамъ радостно, что она васъ любить, ска­
жите мнѣ, — и я порадуюсь вашей радости.
Триродовъ крѣпко пожалъ ея руку.
Передъ ними тихая, тусклая лежала рѣка. За нею
ждали ихъ труды и опасности жизни, творимой меч­
тою освобожденія.
Вотъ поднимается туманъ надъ рѣкою, подъ луною
ворожащею и холодною, — вотъ туманною фатою фан­
тазіи облечется докучный міръ обычности, и за туман­
ною фатою неясными встанетъ очертаыіями жизнь
творимая и несбыточная.

305

20

Рисунки художника Е. Е. Лансере „Голодъ" по
техническимъ причинамъ не могли войти въ
настоящій альманахъ и будутъ помѣщены въ
слѣдующемъ альманахѣ.
Вторая часть романа „Навьи чары" Ѳедора
Сологуба — „Капли крови" будетъ помѣщена въ
слѣдующемъ альманахѣ.
Титульная страница и надписи исполнены
художникомъ В. Чемберсомъ.
Третій выпускъ „Художественна™ Альманаха"
печатанъ въ типографіи Министерства Путей
Сообщенія (Товарищества И. Н. Кушнеревъ и К0),
С.­Петербургъ, Фонтанка, 117.

ИЗД. .гШИПОВНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

ЛИТЕРА ТУРНО­ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ АЛЬМАНАХИ.
ПРИНИМАЮТЪ УЧДСТІЕ:
писатели: леонидъ андреевъ, гл. дрцыбашевъ, шаломъ ашь, к. баль­

МОНТЪ, А. БЛОКЪ, В. БРЮСОВЪ, ИВ. БУНИНЪ, В. ВЕРЕСАЕВЪ, КНУТЪ ГАМСУНЪ,
Г. ГАУПТМАНЪ, С. ГОРОДЕЦКІЙ, с. Елпатьевскій, БОР. ЗАЙЦЕВЪ, М. КРИНИЦКІЙ,

а. купринъ, м. метерлинкъ, о. мирбо, в. муйжель, с.найденовъ, а.серафи­
мовичъ, с. сергбевъ­ценскій, ѳедоръ сологубъ, а. стриндбергъ, н. теле­
шевъ, е. чириковъ, г. чулковъ, с. юшкевичъ, анатоль франсъ и др.

художники: б. анисфельдъ, и. билибинъ, александръ бенуа, л. бакстъ,
а. гдушъ, т. т. гейне, г. а. гольдштвйнъ, 3. гржебинъ, ю. дицъ, м. добу­

жинскій,
е.

в.

лансере,

замираііло,

в.

миліоти,

д.
а.

кардовскій,

остроумова,

н

к.

кольвитцъ, б. кустодіевъ,
ю. ръпин ь. к. сомовъ,

рерихь,

стейнленъ, б. съровъ, в. чемберсъ, с. чехонинъ и др.

ц1.на каждаго альманаха 1 рубль, въ переплета 1 р. 25 коп.

307

20*

ИЗД. «ПШПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

ЛИТЕРА ТУРНО­ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ АЛЬМАНАХИ.

КНИГА ПЕРВАЯ.
і.
А. СЕРАФИМОВИЧЪ. У ОБРЫВА.— А. КУПРИНЪ. БРЕДЪ.—
С. СЕРРЬЕВЪ­ЦЕНСКІЙ. ЛѢСНАЯ ТОПЬ. — Н. ГАРИНЪ.
КОГДА­ТО... — БОР. ЗАЙЦЕВЪ. ПОЛКОВНИКЪ РОЗОВЪ.
II.
ГОРОДЪ: В. БРЮСОВЪ. Городъ. (стихотвореніе).
М. ДОБУЖИНСК1Й. Городъ. Будни. Праздникъ. (рисунки).
Л. БАКСТЪ. Улица, (рисунокъ). Н. РЕРИХЪ. Городъ. (ри­
сунокъ).
III.
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. ЖИЗНЬ ЧЕЛОВѢКА.

КНИГА ВТОРАЯ.
і.
В. МУЙЖЕЛЬ. Пока... — А. КОИРАНСКІЙ. Холодъ. —
И. БУНИНЪ. У истока дней. — БОР. ЗАЙЦЕВЪ. Май.
II.
стихи.
ИВ. БУНИНЪ. Петровъ день. Проводы. Геймдаль. Александръ
въ Египтѣ.
СЕРГ. ГОРОДЕЦКІЙ. Русь. Веснянка.
АЛ. БЛОКЪ. Н. Н. Волоховой. Легенда.
III.
АЛЕКСАНДРЪ БЕНУА. „Смерть" 6 рис.
IV.
СЕНТЪ ЖОРЖЪ ДЕ­БУЭЛЬЕ. Король везъ вѣнца.

Разрѣшенный автпоромг персводъ съ франц. Зин. Венировой и
В. Бинштока.

308

ИЗД. сШИПОБНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

ЛИТЕРА ТУРНО­ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ АЛЬМАНАХИ.

КНИГА ТРЕТЬЯ.
і.
Леонидъ Андреевъ. Тьма. — Ив. Бунинъ. Астма. —Бор.
Зайцевъ. Сестра.—А. Купринъ. Изумрудъ. —А. Серафи­
мовичъ. Пески.
II.
Ал. Блокъ. Стихи.

Г. Чулковъ. Золотая ночь. (Стихи).
III.

Ѳедоръ Сологубъ. Творимая легенда. Романъ.

Въ ближайшихъ книгахъ литературно­художе­
ственныхъ альманаховъ будутъ помѣщены:
А. Купринъ. Суламиѳь. — М. Метерлинкъ. Синяя птица
(съ рисунками Б. Анисфельда). — Бор. Зайцевъ. Агра­
фена. — Ѳедоръ Сологубъ. Навьи чары. Романъ. —
Е. Лансере. Голодъ (рисунки). — Леонидъ Андреевъ.
Проклятіе звѣря. — А. Купринъ. Городъ. — В. Брюсовъ.
Городъ. — М. Клингеръ, К. Кольвитцъ, М. Добужинскій.
Городъ. (Рисунки). — С. Юшкевичъ. Леонъ Дрей. Ро­
манъ. ■— Стейлненъ. Трудъ и капиталъ. (Рисунки). —
С. Сергѣевъ­Ценскій. Береговое. — ШаломъАшъ. Сабатай
Цви. — А. Купринъ. Нищіе. — Леонидъ Андреевъ. Наву­
ходоносоръ. — Б. Анисфельдъ. Сны. (Рисунки). — А. Га­
ленъ. Любовь (рисунки).

309

ИЗД. аШШЮВНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

СБорншиі

ФИНЛЯНДІЯ.
Захаріасъ Тоиѳліусъ.
Алексисъ Кпви.
Карлъ А. Тавастшѳрна.
Шэваринта.
Юхо Рейоненъ.
Юханни Ахо.
Теуво Паккала. ■
Хейкки Куппияѳнъ.
Арвидъ Крнефельтъ
и др.

Густавъ Впдъ.
Отто Рунгъ.
Карипъ Михаэлисъ.
Якобъ Кнудсеиъ.
Мартинъ Андерсенъ —
Нексё.
Іог. Іепсенъ.
Христенсенъ и др.

Гапсъ Оярудъ.
Сигурдъ Матпсѳнъ н др.

ШВЕЦІЯ.
К. Л. Альмквистъ
Фредерика Времеръ.
Августъ Стриндбергъ.
Торъ Гедбергъ.
Густавъ афъ Гѳйер­
НОРВЕГІЯ.
станъ.
Ыагдалепа Торезенъ.
Вернеръ ф. Гѳйден­
Іопасъ Ли.
стамъ.
ДАНІЯ.
Арне Гарборгъ.
Оскаръ Левертинъ.
Алѳксандѳръ Кьѳлландъ. Ола Гансонъ.
Адаѵъ Элѳншлегеръ.
Сигбьёрнъ Обстфельдеръ . Перъ Галльстрёмъ.
Гольгеръ Драхманъ.
Габріель Финне.
Сёреиъ Киркегоръ.
Вильг. Экелундъ.
Вильгельмъ Крагъ.
I. П. ЯЕОбсеиъ.
Свенъ Лидманъ.
Софусъ Шандорфъ.
Томасъ Крагъ.
Яльмаръ Сѳдербергъ.
Эрикъ Ли.
Гуняаръ Гейбергъ.
А. ф. Клиикострёнъ.
Густавъ Ульмаиъ.
Геирикъ Ііонтоппиданъ. Кнутъ Гаисуиъ.
Гансъ Э. Киякъ.
К.Т.Оссіанъ­Нильсопъ.
Германъ Бапгъ.
Рагнгильдъ Іольсенъ.
Артуръ Мёллеръ.
Іоганъ Іеллерупъ.
Софусъ Орсъ.
Сигурдъ Сивертцъ.
Карлъ Ларсѳнъ.
Хрнстіанъ Кросъ.
Викторъ Бикстрёмъ.
Аиалія Скрамъ.
Карлъ Нерупъ.
Гуго Эборгъ и др.
Кнѵдъ Іортё.
310

ИЗД. «ПШПОВНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17,

СѢВЕРНЫЕ СБОРНИКИ.
КНИГА ПЕРВАЯ.
Іенсъ Петеръ Якобсенъ. Могенсъ (пер. А. Остро­
горской). Пусть розы здѣсь цвѣтутъ (пер. А. Блока). —
Зельма Лагерлёфъ. Семь смертныхъ грѣховъ (пер.
С. Городецкаго). — Авгуетъ Стриндбергъ. Преступникъ
(пер. С. Городецкаго). — Германъ Бангъ. Четыре бѣса.
Ея Высочество (пер. Ѳедора Сологуба). — Оскаръ Ле
вертинъ. Зельма Лагерлёфъ (статья). Теодоръ Вольфъ.
Іенсъ Петеръ Якобсенъ (статья).
Цѣна книги 1 рубль.

КНИГА ВТОРАЯ и ТРЕТЬЯ.
Кнутъ Гамеунъ. Мистеріи. Пер. А. Острогорской.
Ола Гансонъ. Sensitiva amorosa. Пер. Ю. Балтру­
шайтиса. А. Купринъ. О Кнутѣ Гамсунѣ. Цѣна 1 p.
50 коп.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.
Выйдетъ въ

декабрѣ 1907 года.

Іенсъ Петеръ Якобсенъ. Нильсъ Люне. Романъ.
Пер. Ѳедора Сологуба. Гаральдъ Гефдингъ. Потомокъ
Гамлета (статья о Киркегорѣ). Серенъ Киркегоръ.
Афоризмы. Цѣна 1 рубль.

311

ИЗД. «ШЕПОВВЖЬ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

СОБРАНІЕ

СОЧИНЕНІЙ

КНУТА ГАМСУНА
при ближайшемъ участш:]

К. Бальмонта, Ю. Балтрушайтиса и С. Полякова.
въ одиннадцати томахъ.
Съ портретомъ автора и критике» ­ біографическимъ
очеркомъ. Переводы исключительно съ норвежскаго.
Томъ
„
„
„
„
„
„
„

I.
II.
III.
IV.
V.
VI.
VII.
VIII.
IX.
X.
XI.

Духовная жизнь совр. Америки. Голодъ.
Мистеріи.
Редакторъ Люнге.
Новь. Панъ.
У вратъ Царства. Драма жизни. Вечерняя заря.
Сіеста. Викторія.
Мункенъ Вендгь.
Въ сказочной странѣ. Чаща.
Царица Тамара. Дикій хоръ.
Мечтатель. Воинствующая жизнь.
Подъ осенними звѣздами.

Печатается и въ скоромъ времени поступитъ въ продажу
томъ VI. Содержаніе: Сіеста. Перев. С. Полякова.—
Викторія. Перев. К. Бальмонта.

312

ИЗД. «ШШІОВНШСЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

„ТЕАТРЪ"

Ю. Словацкій. Корціанъ. Не р. В. Высоцкаго.
С. Рафаловичъ. Отвергнутый Донъ­Жуанъ. 111; на въ переплетѣ 60 коп.
Франкъ Вѳдекиндъ. Томъ I. Гидалли. Пер. В. Иасилевскаго. Музыка. Пер.
3. Венгѳровой. Цѣна 1 p. 20 к.
Тоиъ II. Лулу: а) Вамішръ. Пер. Вс. Мейерхольда; Ь) Ящикъ Пандоры.
Пер. Гиберманъ. Цѣна 1 р. 25 к.
Франкъ Ведекинлъ. Пробуждеігіе весны. Пер. нодъ редакд. Ѳедора Сологуба.
Цѣна въ переплетѣ 75 к. (разошлось).
С. Найденовъ. Хорошенькая. Коыедія. Обложка И. Бпллбнна. Цѣна 60 к.
С. Сергѣевъ­Цѳнскій. Сиорть. Пьеса. Цѣна 75 к.
Ал. Блокъ. Три пьесы; Балаганчикъ. Король на площади. Незнакомка. Ц 1 р.
Л. Сулержицкій. Художественный театръ и А. Чеховъ (готовится къ
печати).
Леонидъ Андреѳвъ. Жизнь чѳловѣка.

313

ИЗД. «ШИПОВНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

«ТЕАТРЪ»
(КНИГА О НОВОМЪ ТЕАТРѢ).
СОДЕРЖАЩЕ.
А. Луначарскій. Театръ и Соціализмъ.
Е. Аничковъ. Традиція и стилизація.
А. Горнфельдъ. Дузе, Вагнеръ, Станиславский.
Ал. Бенуа. Бесѣда о балетѣ.
Be. Мейерхольдъ. Театръ (къ исторіи и техникѣ).
Ѳедоръ Сологубъ. Театръ одной воли.
Георгій Чулковъ. Принципы театра будущаго.
С. Рафаловичъ. Эволюція театра.
Валерій Брюсовъ. Реализмъ и условность на сценѣ.
Андрей Бѣлый. Театръ и современная драма.
Цѣна 2 рубля.

314

ИЗД. «ШЕПОБННКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

­

■

АЛЕКСАНДРЪ

БЕНУА.

ФРАНЦИСКО ГОЙА.
Съ 4° репродукціями изъ «Proverbios», «Caprichos»,
«Desastros della Guerra» и др.
Обложка и украшенія М. Добужинскаго.
Цѣна въ переплетѣ 2 рубля.

315

НЗД. «ПШОВНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

ОБРИ БЕРДСЛЕИ.
65 рисунковъ, избранныхъ по указанію К. Сомова. Цѣна въ
переплетѣ 1 р. 50 к.

готовятся къ печати:
ВРУБЕЛЬ. Т. ГЕЙНЕ.
КАЛО.
ФЕДОТОВЪ. АКСЕЛЬ ГАЛЕНЪ. К. МЕНЬЕ. В. ГОГАРТЪ.

ГОТОВЯТСЯ КЪ ПЕЧАТИ

НАРОДНЫЙ картины
ВЪ КРАСКАХЪ.

цѣна 2, 3, 5 и 10 коп.

316

ИЗД. «ШШІОВНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.
Открытия письма .на соціально­политическія темы въ исполненіи
художникоэъ „Simplicissimus'a" и „Жупела."

(1'ис. Bp'jno ІІлуль).
Депутація просптъ насдѣдцаго принца прнилть излщпыя искусства иодъ свое
высокое покровительство.

СЮЖЕТЫ.

1. Двѣ власти. 2. Религіозноервеаіѳ. 3. Великодушный хоэягшъ. 4. Вт. цирк­і.
Б. На распутьи. 6. Депутація. 7. Червь— Толпа— Народъ. 8. Рѣшеніѳ сощальиаго
вопроса. 9. Кошиаръ капитализма. 10 Казиь. 11. Поздней осенью. 12. „Властители
земли". Вильгѳльиъ И. 13. „Властители земли". Рузвѳльтъ. 14. „Властители земля".
Негус­ 15­ Скаака. 16. Кивокъ свыше. 17. Соціальная политика. 18. Обществѳв­
нал нравственность. 19. Благородное воспитаиіѳ. 20 Весна. 21 . Къ закону о ст»ч­
кахъ. 22. Въ большомъ городѣ. 23. „Пожалуйста, милепькій чорть"... 24. Фи­
лосоаѴъ. 25. Человѣвгь со нку.­омъ. 26. Стачка. 27. Подштанники либерала. 28. Llpo­
щаніѳ. 29. ііослѣ выборовъ. 30. Непонятые. 31. Реакція. 32. „Послушайте, хо­
яяинъ"„. S3. Искусное управленіѳ. 34. Нодраздѣіенів. 33. Бремя власти. 30.
Умѣрѳнность. 37. Въ ломбардъ. 38. Властелинъ. 39. Иатернаціоналъное средство
противъ „рвволюціонеровъ". 40. Сверхъ человѣкъ. 41. Наследный приицъ.

Цѣна красочныхъ— 5 коп. шт.

Цѣна однотонныхъ—3 коп. шт.

317

ИЗД. «ПШПОВНИКЪ». СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

А. Купринъ. Разсказы. Томъ II.
Поединокъ. Съ улицы. (3­е изданіе).
A. Купринъ. Разсказы. Томъ IV.
Гамбринусъ. Прапорщикъ армейскій. Какъ я быль
актеромъ. На глухарей. Сентиментальный романъ.
Черный туманъ. Тостъ. Счастье.
Бор. Зайцевъ. Разсказы.
Волки. Мгла. Тихія зори. Священникъ Кронидъ.
Хлѣбъ, Люди и Земля. Деревня. Миѳъ. Черные вѣтры.
Завтра. (2­ое изданіе). Цѣна 50 коп.
С. Сергѣевъ­Ценекій. Разсказы. Томъ I.
Тундра. Умру я скоро. Москва. Взмахъ крыльевъ.
Дифтеритъ. Бредъ. Уголокъ. Вѣрю. Скука. Поляна.
Погостъ. Ц. 1 р.
С. Сергѣевъ­Ценекій. Разсказы. Томъ II.
Снѣжное поле. Мертвецкая. Кукушка. Гроза. Ясный
день. Проталина. Ожиданіе. Пьяный Курганъ. Отъ
трехъ бортовъ. Безстѣнное. Цѣна 1 p.
B. Муйзкель. Разсказы. Томъ I.
Мужичья смерть. Въ кухнѣ. Солдаты. Аренда. Бабья
жизнь. Ц. 1 р.
Маркъ Криницкій. Разсказы. Томъ I. (Печатается).
К. Ковальекій. Разсказы. Томъ I.
Въ лѣсу. Соборный колоколъ. Только шагъі Воръ.
Смѣхъ и плачъ. Первый валъ. Весна. Полуночное
солнце. Человѣкъ, который... Тоска по родинѣ. Ц. 1 р.
Ѳедоръ Сологубъ. Мелкій бѣсъ. Романъ. Цѣна 1 р. 75 к.
Ѳедоръ Сологубъ. Книга разлукъ.
Они были дѣти. Въ толпѣ. Голодный блескъ. Кон­
ный стражникъ. Ц. і р. (Печатается).

318

ИЗД. «ПШПОВНИКЪ». СПБ., Б. КОНЮШЕННАЯ 17.

НІоломъ Ашъ. Разсказы. Томъ I. (Печатается).
ПІаломъ Ашъ. Городокъ. Поэма изъ еврейской
жизни въ Польшѣ! Единственный разрѣ­
шенный авторомъ переводъ съ еврейскаго.
Цѣна 75 к.
Октавъ Мирбо. 638 — 38 (Путешествие въ автомо­
билѣ). Единственный разрѣшенный авторомъ
переводъ съ рукописи для издат. „Шипов­
никъ". (3. Венгеровой и Л. Бинштока). Цѣна
1 р. 25 к.
Анатоль Франсъ. Разсказы Жака Турнедо. Един­
ственный разрѣшенный авторомъ переводъ
съ рукописи для издательства „Шиповникъ"
(Н. Минскаго). (Печатается).
К. Бальмонтъ. «Птицы въ воздухѣ". Книга стиховъ.
Цѣна 2 руб.
ЕЗ. Тарасовъ. Земныя дали. Вторая книга стиховъ.
Цѣна 60 коп.
Байронъ. Каинъ. Переводъ Ив. Бунина. Обложка
В. Чемберса. Цѣна въ переплетѣ 1 р. 50 к.

319

ИЗД. «ШШІОВНШГЬ. СПБ. Б. КОНЮШЕННАЯ 17.
К. Марксъ. Къ критикѣ политической экономіи. Съ предисл.
К. Каутскаго. Переводъ со 2­го нѣмецкаго изд. и предисл.
къ русск. изд. П. П. Румянцева. Цѣна 90 к.
А. Луначарскій. Религія и соціализмъ. (Печатается).

БИБЛІОТЕКА РЕВОЛЮЦЮННАГО СИНДИКАЛИЗМА.
Гюберъ Лягарделль. Революционный синдикализмъ. Автори­
зированный переводъ съ рукописи. Ц. 40 к.
А. Лабріола. Реформизмъ и синдикализмъ (Реформизмъ и соці­
альная революція). Съ пред. автора къ русск. изд. Перев.
съ итальянок., подъ ред. и съ послѣсловіемъ А. Луначар­
скаго. Цѣна 1 р.
Г. Чупковъ. Анархическія идеи въ драмахъ Ибсена. Ц. 30 к.

ПОЛИТИЧЕСКИ? ПАМФЛЕТЫ.
А. Луначарскій. Три кадета. Цѣна 40 коп.
А. Амфитеатровъ и Е. Аничковъ. I. Побѣдоносцевъ, какъ
общественный дѣятель. II. Побѣдоносцевъ и православная
церковь. Цѣна 50 к.
А. Амфитеатровъ. Современныя сказки. Цѣна 55 к.
А. Луначарскій. Пять фарсовъ для любит. Цѣна 40 к.
Ѳ. Сологуб ъ. Политическія сказочки. (Разошлось).
Парвусъ. По тюрьмамъ во время революціи. Ц. 75 к.
Н. Троцкій. Туда и обратно. 1. Вмѣсто предисловія. 2. Отъ
Петербурга до Березова. 3. Совѣтъ Рабочихъ Депутатовъ
по этапамъ. 4. Мой побѣгъ — 800 верстъ на оленяхъ.
Цѣна 60 коп.
На складѣ издательства имѣется:

ССЫЛЬНЫМЪ и ЗАКЛЮЧЕННЫМИ

Сборникъ.
Леонидъ Андреевъ. Елеазаръ.— М. Арцыбашевъ. Подпрапор­
щикъ Гололобовъ.— В. Вересаевъ. Издали. — Н. Гаринъ. Ре­
векка.— А. Купринъ. Какъ я былъ актеромъ.— В. Муйжель.
Кошмаръ. Стихотворенія: С. Верхоянцевъ. —А. Лукьяновъ. —
П. Я. (Л. Мельшинъ).— В. Н. Фигнеръ.—А. Серафимовичъ.
На морѣ. — Танъ. Христосъ на землѣ. — Н. Тимковскій. Аква­
ріумъ. —Е. Чириковъ. Облава.— С. Юшкевичъ. Новый пророкъ.
Цѣна 1 рубль.

Тип. М. II. С. (Т­ва И. Н. Ктшвхрвиъ я К"), Фонтанна, 117.

!*£&

шиповниигь

f